Автор: Крестовскій В.В.  

Теги: рассказы   русская литература   художественная литература   собрание сочинений  

Год: 1899

Похожие

Собрание анекдотовъ изъ жизни государей, князей, министровъ, полководцевъ, генераловъ, ученыхъ, философовъ, писателей, художниковъ, композиторовъ, артистовъ и другихъ замечательных лицъ

Историческая хрестоматія. Сборникъ историческихъ рассказовъ русскихъ писателей

Толковый словарь живого великорусскаго языка. Томъ 4. С-V

Лопари и самоеды столичныхъ нашихъ тундръ

Текст 
                    СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ

ВСЕВОЛОДА ВЛАДИМІРОВИЧА

КРЕСТОВСКАГО
ТОМЪ II
ПЕТЕРБУРГСКІЯ:
ЧАСТИ

ТРУЩОВЫ

V—VI.

ОЧЕРКНИ РАЗСКАЗЫ:
Погибшее,

но милое созданіе.

— Пчельникъ (изъ забытыхъ тетрадей).—

Бѣсенокъ. — Сфинксъ. — Не первый и не послѣдній I, II и III части.—
Петербургскіе типы. — Петербургскіе золотопромышленники. — Фотографи­
ческія карточки петербургской жизни.

подъ

редакціей

Ю. Л. ЕЛЬЦА

САНКТПЕТЕРБУРГЪ
ИЗДАНІЕ^ ТОВАРИЩЕСТВА „ОБЩЕСТВЕННАЯ ПОЛЬЗА“


Типографія Товарищества „Общественная Польза“, Б. Подъяч.,^& 39.


Оглавленіе второго тома
ПЕТЕРБУРГСКІЯ ТРУЩОБЫ.

1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
12.
13.
14.
15.
16.
17.
18.
19.
20.
21.
22.
23.
24.
25.
26.
27.
28.
29.
30.
31.
32.
33.
34.
35.
36.
37.
38.
39.
40.
41.

42.
43.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ.

Голодные и холодные.

Падшія.

стр.
Петербургская трихина................................... 347
Въ чужихъ людяхъ......................................... 351
Маленькое обстоятельство, имѣвшее боль
шія послѣдствія....................................... 356
Первое начало большихъ послѣдствій.... 358
Въ больницѣ... .....................
360
Послѣдній расчетъ съ господами Шиммельпфенигами........................................................ 366
Голодный человѣкъ......................................... 369
Ночлежники въ пустой баркѣ....................... 374
Встрѣча за ранней обѣдней........................... 383
Ударъ не по чести, но по карману.......... 386
Княгини изыскиваетъ средства..................... 392
Морденко очнулся.....................
394
Лисій хвостъ..................................................... 397
Безсонница................................ ’...................... у 400
Каинскія муки..................................................... 402
Какъ ломалось княжеское самолюбіе.404
«Нынѣ отпущаеши, Владыко!..*.................. 407
Похороны Гульки.............. ................................ 410
Совѣсть заговорила.... ........................
411
Клиномъ сошлось.Г........................................... 413
Опять надъ прорубью.... ........................... 415
Малинникъ......................................................... 419
Крыса/.......................................................... .. 425
Капельникъ.......................................................... 428
Чуха........................................................................ 432
Малинникскій самосудъ... ...............................436
Сибирка................................................................ 440
Новая встрѣча съ отцомъ............................... 442
Клятва.................................................................... 445
Смерть Морденки........ .......................................447
Передъ гробомъ................ . ........................... 449
Разладъ съ самимъ собою ........................... 451
Мышеловка строится...................................... 453
Дѣло двинулось....................................................457
«Ликуй нынѣ и веселися, Сіоне!»..........
460
«Не принимаютъ!»..............................................462
Новое горе и новые грезы............................... 466
Вяземская лавра..................................................467
Обитатели Вяземской лавры....................... 474
Ночлежныя.................. .................... ’................ 479
Что казалось странною случайностью для
Маши и для Чухи.......................................... 483
Свадьба идіотовъ............................................... 485
Клоповникъ ТаіГровскаго переулка........... 491

стр.
Благодушные фарисеи....................................... 495
Птичій ареопагъ въ полномъ блескѣ........ 498
Діаны о Фрпнахъ............................................. 507
Тьма египетская......................................
512
Первая пансіонерка......................
515
Птицы разочаровываются въ Машѣ и
Маша въ птицахъ........................
519
7. Ѳомушка измышляетъ..................................... 320
8. Тьма египетская расточилась...................... 320
9. «Божья да подзаборная».................................. 525
10. Кто былъ графъ Каллашъ............................. 526
11. Кто была Чуха........ .....................
531
12. Какимъ образомъ княжна Анна сдѣла­
лась Чухою................................................... 533
13. Начало того,-что узнается изъ слѣдующихъ
главъ романа ......................
537
14. Бѣдный но честный майоръ, многочис­
леннымъ семействомъ обремененный .... 537
15. Голь, Шмоль, Ноль и К”.............................. 543
16. Всѣ углы заняты......................
549
17. Швея...............................................
551
18. За Рубиконъ ........................................................553
19. Царь отъ міра сего ..............
556
20. Панихида по прежнему имени..................... 557
21. Веселый домъ.........................
559
22. Промежъ четырехъ глазъ................................. 563
23. Лисьи рѣчи, да волчьи зубы........................... 563
24. Лотерея................................................................. 566
25..............................................
568
26. Жертва вечерняя............................................. 568
1.
2.
3.
4.
5.
6.

Коему ж до по дѣломъ его.
27. Фотографическая карточка............................... 568
28. Вольная иташка начинаетъ пѣть подъ чу­
жую дудку....................................
570
29. Рыцари зеленагополя...........................
573
30. Интимный вечеръбаронессы............................576
31. Пауки и мухи.................................
574
32. Проектъ общества петербургскихъ золо­
топромышленниковъ......................................... 581
33. Рыба идетъ въ вершу..................................... 582
34. Золотой песокъ.................................................. 584
35. Двѣ непріятности иодно утѣшеніе...... 587
36. Неожиданное объясненіе и еще болѣе не­
ожиданный для гамена исходъ его ...... 588


стр.
37. Свадьба стараго князя................................... 590
38. Все, что накипѣло въ двадцать три
года............................................................... 592
39 Чуха довѣдалась, кто еядочь..........................596
40. Послѣднее бревно долой съдороги............ 599
41 Чахотка.............................................
600
42. Передъ концомъ................................................ 601
43. Исповѣдь....................
603
44. Смерть Маши...................................................... 604
45. Потѣшные проводы....................................... 606
46. Идѣже нѣсть болѣзнь, ни печаль, ни
воздыханіе............................. ........................... 607

стр.
47. Какъ иногда можно ловко пользоватся
современными обстоятельствами................ 609
48. За ту и за другую............................................ 614
49. Результаты признаній Зелевькова............ 616
50. Сонъ на яву...................................................... 617
51. Что было съ Бероевой................................. 619
52. Полюбовный расчетъ.............................. . 622
54. Точно ди коемуждо воздалось по дѣломъ
его............................................................................ 628
55. На Вл а димірку................................................. 629
56. Въ морѣ..............................
632

ПОГИБШЕЕ, НО МИЛОЕ СОЗДАНІЕ.Разсказъ.(Посвященіе Н. И. Уривкову).
ПЧЕЛЬНИКЪ. (Изъ забытыхъ тетрадей) ....

.^632

645

БѢСЕНОКЪ. Повѣсть..........................................................................................................................661
СФИНКСЪ.......................................................................... ...... .....................................................690
НЕ ПЕРВЫЙ И НЕ ПОСЛѢДНІЙ. Недоконченныя записки студента. Часть первая. 710
Часть вторая..................................................................................
733
Часть третья............................................................................................
............................. 754

ПЕТЕРБУРГСКІЕ ТИПЫ. Очерки.
1.
2.
3
4.
5.

стр.
Петя Виляевъ...................................................... 761
Богданъ Сіовычъ............................................. 763
Гнилушница съ Чернышевамоста......... .. 767
Кухарка съ гильдейскагодвора..................... 770
Извозчикъ Ванька............................................. 772

6.
7.
8.
9.

стр.
Лихачи................................................... t............ 777
Букинистъ.... ....................................................780
Швейка.....................................
784
Эмансипированная барывя....... . .................. 788

ПЕТЕРБУРГСКІЕ ЗОЛОТОПРОМЫШЛЕННИКИ Очерки.
стр.
1. Покойная квартира съ мебелью и при­
слугой ....
794
2 Вѣроломный капитанъ
или - женитьба
Млекопитаева.... ........................................... 797
3. Дачи, какъ поприще золотопромышлен­
ной дѣятельности.......................................... 800
4. Законное беззаконіе...................................... 803

стр
5. Пачка писемъ и брильянтовый пер­
стень.................................................................. 806
6. М-Пе Gaillard. (Обыденный очеркъ)...... 813
7. Ужинъ съ литераторами, (Очеркъ изъ
похожденій петербургскихъ золотопро­
мышленниковъ)............................................... 821

ФОТОГРАФИЧЕСКІЯ КАРТОЧКИ ПЕТЕРБУРГСКОЙ ЖИЗНИ
Очерки.
стр.
Петербургскіе вечера................................. . 826
Radix jalappae. (Совершенно сентимен­
тальное приключеніе).. ........................... 836
3. Рыбари-аматеры........................................ .. 845

1.
2.

4.
5.
6.
7.

стр.»
Два вечера на дачѣ............................................84»
Любовь дворовыхъ.............................................. 852
На гауптвахтѣ.....................
857
Вѣчный дежурный........................................... 859


— 347 —

ЧАСТЬ ПЯТАЯ.
ГОЛОДНЫЕ И ХОЛОДНЫЕ.
L
Петербургская трихина.
— Благослови Господи на новую жизнь, да
на добрую дорогу! перекрестилась Маша Повѣтина, выходя подъ-вечеръ, съ узелкомъ въ
рукахъ, за ворота богатаго дома, гдѣ оставляла
столько любви, воспоминаній и столько тяже­
лаго разочарованія—послѣ того, какъ была бро­
шена молодымъ Шадурскимъ (читатель знаетъ
уже, что это совпадало со временемъ маскарад­
наго приключенія его съ Бероевой), и послѣ
продажи съ молотка ея мебели и всего иму­
щества.
Банька-извозчикъ шажкомъ довезъ скудныя
Машины вещи до Сухарнаго моста, гдѣ ея быв­
шая горничная, Дуня, поутру сговорила ей мѣ­
сто, за четыре рубля въ мѣсяцъ «съ горячимъ
отъ хозяевъ», и теперь провожала Машу на это
мѣсто, чтобы окончательно тамъ устроить ее.
Новая жизнь открылась передъ Машей, и
эту новую жизнь предстояло ей начать въ семьѣ
особаго свойства, цвѣта и запаха.
Эта петербургско-нѣмецкая семья соста­
вляетъ совершенно особый, замкнутый въ са­
момъ себѣ и на столько своехарактерный эле­
ментъ, что о немъ стоитъ немножко побесѣ­
довать.
Карлъ Ивановичъ Шиммельпфенигъ былъ
санктъ-петербургскій нѣмецъ. Его достопочтен­
ный покойный папенька, Иванъ Карловичъ
Шиммельпфенигъ, былъ нѣмцемъ лифляндскимъ
изъ города Риги и добродѣтельно содержалъ
аптеку. Когда возлюбленный сынъ его, Карлъ,
получилъ дипломъ, удостовѣрявшій всѣхъ и каж­
даго, что онъ добропорядочно окончилъ курсъ
ученія, при поведеніи отлично-благонравномъ,—
папенька его, Иванъ Карловичъ Шиммельпфе­
нигъ, написалъ въ Петербургъ умилительное
письмо къ старому своему товарищу, дѣйстви­
тельному статскому совѣтнику Адаму Адамови­
чу Хундскейзеру, прося Пристроить къ мѣстеч­
ку своего сына, который и былъ отправленъ въ
Петербургъ при этомъ самомъ письмѣ. Адамъ
Адамовичъ Хундскейзеръ съ радостью опредѣ­
лилъ подъ свое вѣдомство юнаго Карла—и юный
Карлъ сразу же понялъ, что онъ крѣпокъ и
лленъ высокимъ покровительствомъ Адама Ада­
мовича, и немедленно поспѣшилъ составить себѣ
кодексъ необходимыхъ житейскихъ правилъ, что­
бы слѣдовать имъ неизмѣнно до конца своей
СОі:іП"ПІЕ КРЕСТОВСКАГО.

т.

II.

жизни. Юный Карлъ сказалъ себѣ: «умѣрен­
ность и аккуратность суть первыя добродѣтели,
и если къ нимъ присоединить еще строгую ис­
полнительность, то это будутъ три граціи древ­
нихъ». Сказавъ себѣ такой «максимъ», онъ сдѣ­
лался умѣренъ, аккуратенъ и пунктуально ис­
полнителенъ до тошноты, до омерзительности--и тѣмъ самымъ обрѣлъ фортуну своей жизни,
ибо неизмѣнно пользовался покровительствомъ и
высокимъ мнѣніемъ о себѣ своихъ нѣмцевъ-начальниковъ.
Впрочемъ, покровительствомъ Адама Адамо­
вича Хундскейзера, онъ пользовался отчасти и
по иной, посторонней причинѣ. Хотя Пегг Хундс­
кейзеръ былъ женатъ и имѣлъ семейство—какъ
подобаетъ всякому чиновнику-нѣмцу, въ каче­
ствѣ насадителя нѣмецкаго элемента на русской
землѣ, однако, это не мѣшало ему имѣть на сто­
ронѣ нѣкоторую слабость. Адамъ Адамовичъ
былъ немножко эпикуреецъ. Эта слабость доста­
точно уже устарѣла для Адама Адамовича, ибо
извѣстно, что чѣмъ старѣе становится эпикуре­
ецъ-смертный, тѣмъ болѣе начинаетъ онъ пи­
тать алчность къ юности, къ молодой свѣжанинѣ. Но Адамъ Адамовичъ былъ нѣмецъ, и пото­
му содержать одновременно двѣ слабости—каза­
лось ему превышающимъ его экономію. Поэтому
надлежало, какъ ни на есть, раздѣлаться со
старой слабостью. Думалъ, думалъ Адамъ Ада­
мовичъ, какъ бы все это устроить ему — и ни­
чего лучше не придумалъ, какъ выдать эту сла­
бость замужъ. За кого ее выдать? Естественно,
за человѣка, который, происходя изъ нѣмецкой
же расы, былъ-бы по службѣ благоугоденъ ему,
какъ нѣмецъ и какъ отлично-исполнительный
чиновникъ. Женитьбу на своей слабости Адамъ
Адамовичъ Хундскейзеръ считалъ для подобнаго
нѣмецкаго смертнаго, въ нѣкоторомъ родѣ, на*
градою, — наградою не въ счетъ крестовъ, чи­
новъ, денегъ и всяческихъ отличій, ибо этой
наградой тѣмъ паче пріобрѣталось его высокое
покровительство. Для этой цѣли онъ избралъ сы­
на своего стараго товарища — и такимъ обра­
зомъ, въ одинъ прекрасный вечеръ, имѣлъ слу­
чай отъ души поздравить юнаго Карла Шиммельпфенига со вступленіемъ въ законный бракъ
со своей слабостью, на которую, между прочимъ,
въ глубинѣ своего сердца питалъ надежды та­
кого рода, что она, при случаѣ, не откажется
продолжать съ нпмъ прежнія отношенія и по вы­
ходѣ замужъ, радп большихъ удобствъ своего
супруга и свопхъ собственныхъ, при дальнѣй23


— 348 —

шей супружеской жизни. Такимъ образомъ, сла­
бость перемѣнила свое прежнее званіе на имя
титулярной совѣтницы ЛуизыАндреевныШиммельпфенигъ и, повидимому, была совершенно
довольна и счастлива, равно какъ и юный Карлъ
тоже былъ доволенъ и счастливъ, ибо понималъ,
что вступленіе въ супружество со слабостью его
превосходительства, патрона и благодѣтеля, до­
ставляетъ ему новую силу и крѣпость.
Нужды нѣтъ, что Луиза была старѣе его три­
надцатью годами—онъ все-таки былъ доволенъ
и счастливъ, и съ первыхъ шаговъ своихъ на
супружескомъ поприщѣ попалъ подъ башмакъ
этой нѣмецки-прелестной особы.
Поканѣмецки-прелестная особа была еще «въ
порѣ»—превосходительный ловеласъ и покрови­
тель оказывалъ ей время-отъ-времени знаки свое­
го сердечнаго благоволенія—въ силу старой при­
вычки. Для его экономіи это не составляло теперь
расчета, ибо за благосклонность госпожи Шиммельпфенигъ онъ платилъ благосклонностью же
господину Шиммельпфенигу, и супруги не оста­
вались въ накладѣ, такъ какъ благосклонность
Адама Адамовича Хундскейзера выражалась въ
прибавкахъ жалованья, въ экстренныхъ выда­
чахъ, въ наградахъ, въ повышеніи чинами, въ
орденкѣ и, наконецъ, въ личномъ, дружелюб­
номъ расположеніи самого патрона и покрови­
теля.
Карлъ Ивановичъ Шиммельпфенигъшелъвъ
гору, ибо его, что называется, тянулъ за воло­
сы, всѣми легкими и нелегкими, все тотъ же не­
измѣнный патронъ и покровитель. Но нельзя
сказать, чтобы Адамъ Адамовичъ Хундскейзеръ
поступалъ такимъ образомъ исключительно ради
отношеній своихъ къ супругѣ своего подчинен­
наго. — нѣтъ, Адамъ Адамовичъ, кромѣ этого,
былъ добрый нѣмецкій патріотъ, и потому тя­
нулъ въ гору Карла Ивановича по высшему
принципу, какъ нѣмецъ нѣмца— изъ чувства
Нравственнаго родства и національности.
И Карлъ Ивановичъ отмѣнно-хорошо умѣлъ
чувствовать это: онъ зналъ, куда идетъ; онъ вѣ­
далъ, что дойти до цѣли можно ему только этимъ
путемъ; онъ понималъ, что въ путешествіи по
русской іерархической лѣстницѣ младшій нѣмец­
кій человѣкъ долженъ крѣпко, и всѣми завися­
щими средствами, держаться за вицъ-мундирныя фалды старшаго нѣмецкаго человѣка, дабы
и за его собственныя фалды могли потомъ дер­
жаться другіе младшіе нѣмецкіе люди, когда
онъ, Карлъ Ивановичъ, въ свою очередь, самъ
содѣлается большимъ нѣмецкимъ человѣкомъ.
Карлъ Ивановичъ, какъ доброкачественный под­
чиненный, радушно и разумно снисходилъ къ от­
ношеніямъ патрона и своей Луизы Андреевны,
ибо зналъ, что ■ все это онъ самъ наверстаетъ,
.что впослѣдствіи онъ самъ будетъ находиться въ
точно такихъ же отношеніяхъ къ какой-нибудь
Миннѣ-Ѳедоровнѣ пли Маргаритѣ Францовнѣ и
тянуть за волосы въ гору ея супруга. Такова

сила вещей и, стало быть, уразумѣвъ ее однаж ­
ды, ему не о чемъ уже было печалиться. Карлы
Ивановичи, вообще, тѣмъ и счастливы въ жиз­
ни, что у нихъ крѣпкіе, выносливые лбы и за­
тылки, хотя эта крѣпость отнюдь не препят­
ствуетъ развитію задорно-щепетильнаго, самообожательнаго нѣмецкаго гонора и кичливости въ
отношеніи русскаго человѣка.
Карлъ Ивановичъ Шиммельпфснигъ—санктъпетербургско-русскій чиновникъ и нѣмецкій па­
тріотъ, въ самомъ кристальномъ значеніи этого
слова. Онъ, такъ сказать, одинъ изъ піонеровъ
германской народности въ Россіи. Посмотрите
вы на него въ разныхъ фазахъ общественной
дѣятельности: на службѣ, въ клубѣ, въ семей­
ствѣ, въ домашнемъ обиходѣ—вездѣ и во всемъ
онъ прежде всего истинный нѣмецъ — и въ
большихъ вещахъ и въ самыхъ послѣднихъ ме­
лочахъ, онъ все тотъ же, неизмѣнно вѣрный са­
мому себѣ Карлъ Ивановичъ.
Не будемъ говорить о великомъ; возьмемъ
однѣ мелочи, ибо изъ мелочей слагается обыден­
ная жизнь человѣческая и, по преимуществу,
жизнь Карловъ Ивановпчсй.
Карлъ Ивановичъ —непремѣнно членъ клу­
ба; но какого клуба? — санктъ-петербургскаго
танцовальнаго собранія, именуемаго по-русски
шустеръ-клубомъ. И ни въ какомъ иномъ клубѣ
онъ не захотѣлъ бы быть членомъ. Тутъ у него
издавна уже существуютъ свои интимныя нрав­
ственныя связи и симпатіи. Карлъ Ивановичъ,
несмотря на всѣ блага земныя, изливаемыя на
него щедрою рукою фортуны, очень аккуратенъ
и расчетливъ. Этсг Качестізо не покидаетъ его
нигдѣ, ибо оно присуще ему по натурѣ. Карлъ
Ивановичъ соображаетъ, что ему нужно, напри­
мѣръ, бѣлье, сапоги, платье п тому подобное.
Какъ поступаетъ въ этомъ случай Карлъ Ива­
новичъ?—Онъ знаетъ, что въ числѣ его клуб­
ныхъ сочленовъ, съ коими онъ садится по ве­
черамъ за преферансъ, находятся: нѣмецкій
сапожный мастеръ Herr Мюллеръ, нѣмецкій
портной Herr Іогансонъ, нѣмецкій магазинщикъ
бѣлья Гроссманъ,—и Карлъ Ивановичъ, въ от­
ношеніи этихъ господъ, пользуется свопми ин­
тимными связями и симпатіями, зная, что тутъ
онъ пріобрѣтетъ все необходимое, что-называется, и дешево и сердито, — а въ то же время
поддержка своей національности является.
Поэтому, платье онъ Заказываетъ не иначе,
какъ нѣмцу-портному, сапоги—нѣмцу-сапожнику, бѣлье—нѣмецкому магазину, въ полномъ
убѣжденіи, что способствуетъ развитію націо■ калькой нѣмецкой промышленности. Онъ даже—
мелочь изъ мелочей — стричься и бриться хо­
дитъ не иначе, какъ къ «нѣмецкому парикма­
херу», на Большой Мѣщанской.
Нельзя сказать, чтобы Карлъ Ивановичъ
былъ чуждъ эстетическихъ наслажденій: из­
рѣдка онъ посѣщаетъ нѣмецкій театръ (но толь­
ко нѣмецкій) и объясняетъ супругѣ своей до-


— 34J -

стоинства нѣкоторыхъ актеровъ и пьесъ, изъ
которыхъ особенно нравятся ему тѣ, которыя
хоть немножко, хоть самую чуточку проявляютъ
въ себѣ нѣмецки-патріотическую закваску. Но
если что сдѣлалось, въ послѣднее время, пред­
метомъ живѣйшей ненависти Карла Ивановича,
то это русская журналистика, съ тѣхъ поръ,
какъ она стала заниматься остзейскимъ «вопро­
сомъ». Имени Каткова юнъ равнодушно слы­
шать не можетъ,—за то боготворитъ император­
ско-россійскаго надворнаго совѣтника и герман­
скаго піонера г-на фонъ-Мейера, будучи всегда
самымъ усерднымъ читателемъ его академически-россійскихъ нѣмецкихъ «Санктъ-петербург­
скихъ Вѣдомостей».
— Что они пишутъ! Боже-мой, чтб пишутъ
эти вандалы! восклицаетъ онъ, диспутируя по
поводу нападокъ русской журналистики.—Нѣм­
цы!.. А что они будутъ дѣлать безъ нѣмцевъ?
Кто далъ Россіи просвѣщеніе, администрацію и
цгвилизацію? Кто взялъ преимущество интел­
лигенціи въ высшемъ ученомъ собраніи рус­
скомъ?—нѣмецкіе ученые мужи! Кто въ Россіи
лучшій чиновникъ? — нѣмецъ! Кто лучшій ко­
мандиръ? —тотъ же нѣмецъ! Кто педагогъ? —
опять-таки нѣмецъ! Кто капиталистъ, банкиръ,
негоціантъ, агрономъ, и врачъ, и механикъ?—
нѣмецъ! Кто, наконецъ, лучшій, честный реме­
сленникъ, сапожникъ, булочникъ?—нѣмецъ! Все
нѣмецъ, нѣмецъ и нѣмецъ! Все—мы! заключа­
етъ онъ съ гордымъ достоинствомъ, и вслѣдъ за
тѣмъ, не. безъ горечи присовокупляетъ:—а они
кричатъ! они, они-то кричатъ ещеі Какая не­
благодарная нація!
.
Въ маленькихъ чинахъ Карлъ Ивановичъ
былъ довольно скроменъ относительно своихъ
русскихъ антипатій; по съ постепеннымъ по­
вышеніемъ въ оныхъ, онъ постепенно выска­
зывался,— такъ что, достигнувъ до статскаго
совѣтника, почти уже не скрываетъ своего
презрѣнія, а когда достигнетъ до дѣйстви­
тельнаго статскаго, то тогда, можно надѣять­
ся, совсѣмъ уже проявитъ всю глубину его.
Кто-то замѣтилъ ёму однажды, что какъ же,
молъ, это—и презираете, и служите въ одно и
то же время? Это, молъ, маленькая несообраз­
ность выходитъ. Карлъ Ивановичъ смѣрилъ
дерзновеннаго своимъ пятикласснымъ, статско­
совѣтничьимъ взглядомъ, и, вѣроятно, чувст­
вуя, что чинъ «дѣйствительнаго» весьма уже
недалекъ отъ него, съ великимъ достоинствомъ
отчетливо возразилъ:
— Я служу не отечеству, но моему импе­
ратору! Я люблю русское правительство; но я
презираю русскую свинью.
Вообще названія варваровъ, вандаловъ и
скиѳовъ суть обыкновенныя клички, которыми
удостаиваетъ насъ, грѣшныхъ, Карлъ Ивано­
вичъ въ своемъ интимномъ нѣмецкомъ обще­
ствѣ; но, какъ высшая степень въ порядкѣ
этихъ кличекъ, у него является энергическое

выраженіе «русская свинья», коимъ онъ остает­
ся безпримѣрно доволенъ.
— Наша служба — это есть наша высшая
миссія, замѣтилъ онъ тому же дерзновенному,
который осмѣлился выразить мысль, о несообраз­
ности презрѣнія и службы:—мы, нѣмцы, мы же­
лаемъ пріобщить вашу Россію къ циклу циви­
лизованныхъ государствъ Европы. Это — наша
миссія!
Такъ понимаетъ Карлъ Ивановичъ задачу
своего служебнаго поприща.
Но не одною только службою ограничивается
циклъ цивилизаторской миссіи Карла Иванови­
ча—нѣтъ! онъ во всѣ отрасли жизни своей бро­
саетъ оѣмена этой миссіи. Извѣстно, что гдѣ
соберутся два или три нѣмца, тамъ тотчасъ же
созидается у нихъ Bund и Verein—непремѣнно
Verein, безъ Ѵѳгеіп’а тутъ никакъ не обойдет­
ся; только этотъ Verein, при всей своей торже­
ственности, бываетъ у нихъ всегда безобиднѣй­
шаго буколическаго свойства, и чѣмъ невиннѣе,
тѣмъ торжественнѣе. По свойству и качеству
этихъ ферейновъ, всѣ нѣмцы подраздѣляются
на нѣмцевъ поющихъ, нѣмцевъ танцующихъ,
нѣмцевъ гимнастирующихъ и нѣмцевъ стрѣ­
ляющихъ, или, лучше сказать воинствующихъ.
Поэтому, уже само собою разумѣется, что и пе­
тербургскій нѣмецъ никакъ не могъ обойтись
безъ ферейна: «нѣмецъ бо есть и ничто же нѣ­
мецкое не чуждо ему». Въ Петербургѣ прежде
всего образовался ферейнъ изъ нѣмцевъ тан­
цующихъ, затѣмъ уже пошли нѣмцы поющіе, ко­
торые образовали новый ферейнъ, извѣстный
подъ именемъ Парголовскаго Liedertafel. Впро­
чемъ, между этими двумя категоріями нѣтъ ни
малѣйшаго антагонизма: тѣ же самые нѣмцы,
которые поютъ, тѣ же и танцуютъ, и наоборотъ.
Воинствующій нѣмецъ въ Петербургѣ недавно
еще началъ вырабатываться; но по тѣмъ задат­
камъ, которые онъ предъявляетъ въ послѣднемъ
отношеніи, можно предсказать, что это будетъ
наимилѣйшій нѣмецъ. Дабы изобразить сіи за­
датки, необходимо напередъ изобразить, какъ
онъ селится на лѣто по невскимъ болотамъ, что
называется «на дачѣ». Хотя у него и не сфор­
мулированъ собственно дачный ферейнъ, тѣмъ
не менѣе онъ чуется, онъ самъ собою рождает­
ся, будучи присущъ петербургско-нѣмецкой на­
турѣ; однимъ словомъ, не существуя de jure,
онъ существуетъ de facto. Нѣмецъ занятой, нѣ­
мецъ дѣловой выѣзжаетъ на дачу по преимуще­
ству въ Новую и Старую деревни, кои давно уже
приняли характеръ чисто-нѣмецкой колоніи;
нѣмецъ же сибаритствующій, почіющій на буко­
лическихъ лаврахъ своего благосостоянія, пере­
бирается не иначе, какъ въ Парголово. Первое
Парголово—это въ нѣкоторомъ^родѣ нѣмецкое
Эльдорадо, земля обѣтованная, и тутъ-то—Боже
мой,—.что за раздолье для буколическихъ на­
клонностей, что за благодатная почва для пою­
щихъ и пляшущихъ ферейновъ! Тутъ-то вотъ й


— 3"C —

проявляется въ великолѣпномъ зародышѣ бу­
дущій фруктъ воинствующаго ферейна. Пред­
ставьте себѣ нѣмецкихъ людей, свѣтлоокихъ
юношей, солидныхъ мужей и даже сѣдовласыхъ
старцевъ, которые подъ вечеръ, часовъ около
шести, сбираются всѣ вкупѣ на какой-нибудь
близъ лежащій лугъ, строятся во фронтъ по ран­
жиру и, справа по отдѣленіямъ, начинаютъ мар­
шировать самымъ усерднымъ, добросовѣстнымъ
и серьёзнѣйшимъ образомъ, до того серьёзнымъ,
какъ можетъ быть серьезенъ только нѣмецъ. И
сколько тутъ почтенныхъ отцовъ семейства,
сколько солиднѣйшихъ надворныхъ и коллеж­
скихъ совѣтниковъ! Одинъ отецъ семейства при­
цѣпляетъ на палку фуляровый носовой платокъ
и гордо маршируетъ впереди — это знаменоно­
сецъ. Два титулярныхъ совѣтника, одинъ кол­
лежскій ассесоръ, три булочника и два прови­
зора идутъ впереди знаменщика, и, приставивъ
кулаки къ губамъ, стараются подражать звукамъ
валторны и тромбона, а съ ними человѣкъ во­
семь дѣлаютъ преуморительныя эволюціи рука­
ми передъ своимъ животомъ и трещатъ языкомъ
своимъ: «бромъ! бромъ! тррр-бромъ! » эти играютъ
роль барабанщиковъ. И вотъ, такимъ образомъ,
происходитъ нѣмецкій парадъ, послѣ котораго
парголовскіе воины церемоніальнымъ маршемъ
расходятся въ нѣдра семействъ своихъ, и всѣ
при этомъ необыкновенно серьезны, довольны и
счастливы.
Обращаюсь преимущественно къ тебѣ, мой
иногородный читатель; мнѣ такъ и кажется, что,
прочтя это мѣсто, ты недовѣрчиво улыбаешься
и произносишь: «эка сочиняетъ!» Ей-Богу, нѣтъ!
клянусь тебѣ, не сочиняю, клянусь тебѣ—прав­
да, во-очію видѣнная мною при постороннихъ
свидѣтеляхъ!
Карлъ Ивановичъ Шиммельпфенигъ—.какъ
вообще всякій петербургскій нѣмецъ его катего­
ріи — когда находился въ меньшихъ чинахъ и
принужденъ былъ ежедневно пребывать въ мѣ­
стѣ служенія своего, то жилъ лѣтомъ въ Новой
деревнѣ; когда же ранги его возвысились, а слу­
жебный постъ дозволилъ сибаритствовать, онъ
сталъ нанимать дачу въ Парголовѣ. Карлъ Ива­
новичъ—необходимый членъ парголовскаго ліідертафеля, хотя голосъ его, въ сущности, напо­
минаетъ только овечье блеянье; Карлъ Ивано­
вичъ точно также, не взирая на свой рангъ, по­
стоянно принимаетъ участіе и въ буколическоспартанскомъ игрищѣ, гдѣ обыкновенно марши­
руетъ—палка на плечо — въ качествѣ офицера.
Вы думаете, Карлъ Ивановичъ играетъ въ сол­
даты просто потому, что поиграть ему хочется?
Нѣтъ, ошибаетесь! Карлъ Ивановичъ слишкомъ
торжественно и серьезно относится къ дѣлу ве­
чернихъ парголовскихъ парадовъ: онъ прези­
раетъ въ нихъ высшій принципъ; сколь ни ка­
жется это наивно и даже невѣроятно для такого
серьезнаго практическаго по службѣ человѣка,
оцъ способствуетъ въ этихъ парадахъ великой

идеѣ нѣмецко - національнаго единства. Карлы
Ивановичи спроста не поступаютъ. Онъ во имя
этой идеи и поетъ, и пляшетъ, и маршируетъ,
купно съ нѣмецкими собратами въ Парголовѣ
лѣтомъ обитаетъ. Такимъ образомъ, относитель­
но буколики и всяческихъ ферейновъ, петер­
бургскаго нѣмца вообще можно опредѣлить такъ:
петербургскій нѣмецъ есть нѣмецъ дачно-поюще-вопіюще-танцующе-воинствующій. И это
опредѣленіе будетъ вполнѣ вѣрное, съ коимъ
согласится всякій, хоть немножко знающій пе­
тербургскаго нѣмца.
Карлъ Ивановичъ необыкновенно любитъ бу­
колику и торжественную представительность;
въ весьма недавнее время, ради этой торже­
ственной представительности, онъ даже на­
рочно бралъ отпускъ и ѣздилъ въ Германію,
дабы принять личное участіе въ какомъ-то
празднествѣ гимнастовъ или пѣвцомъ, причемъ
своей особой изображалъ представителя нашей
deutsche Russland, и даже въ торжественной
процессіи этого празднества передъ нимъ, въ
числѣ представителей прочихъ національно­
стей, несли знамя, на коемъ большими бук­
вами была изображена та же самая Russland.
Карлъ Ивановичъ, при этомъ случаѣ, съ огром­
нымъ патріотическимъ паѳосомъ краснорѣчиво
ораторствовалъ высокопочтенному собранію о
великомъ значеніи россійско-піонерской миссіи
русскихъ нѣмцевъуотносительно великой идеи
общѳгерманскаго единства, чѣмъ и возбудилъ
величайшій восторгъ высокопочтеннаго собра­
нія: въ честь его было выпито 1.874 кружки
баварскаго пива, двадцать- -восемь разъ кри­
чали ему «виватъ» и даже торжественно про­
печатали въ газетахъ.
Съ этого благодатнаго п велпкаго дня, Карлъ
Ивановичъ вполнѣ уже чувствуетъ себя героемъ.
Но это только одна сторона его характера,
которая, касаясь сфаръ общественныхъ или
умозрительныхъ рисуетъ въ Карлѣ Иванови­
чѣ, такъ сказать, человѣка публичнаго^ Есть
у Карла Ивановича и другая сторона, которая
прячется отъ постороннихъ взоровъ, Которая
доступна только самому Карлу Ивановичу, его
супругѣ и его кухаркѣ—это сторона халатная,
домашняя, семейная, и съ этой-то послѣдней
стороны характеръ Карла Ивановича про­
являетъ весьма скаредныя свойства, такъ что
опредѣлить, въ домашнемъ отношеніи, можно
такъ: Карлъ Ивановичъ есть нѣмецъ халатносантиментально-пивопьюще-скаредный.
Непрестанно памятуя, что умѣренность и
аккуратность суть двѣ первыя добродѣтели
нѣмца - бюрократа (онъ не любилъ называть
себя «чиновникомъ», а всегда говорилъ: «мы,
бюрократія»), Карлъ Ивановичъ и въ домаш­
ній свой обиходъ вноситъ тѣ же самыя двѣ
добродѣтели. Каждая домашняя надобность,
каждая физическая потребность была у него
строго расчислена и строго разграничена, для


— 351

каждой опредѣлялся особый бюджетъ, свыше
котораго не могла быть передержана ни еди­
ная копейка. Все было подъ счетомъ, всему
велся особенный реестръ, ежемѣсячно повѣ­
ряемый, и въ этомъ отношеніи Карлъ Ивано­
вичъ Шиммельпфенпгъ, нашелъ себѣ-ревностноусердную и вѣрную помощницу въ супругѣ
своей, Луизѣ Андреевнѣ, которая аккуратною
скаредностью далеко превосходила Карла Ива­
новича. Въ этомъ отношеніи Луиза Андреевна
была истая нѣмка. Будь на ея мѣстѣ францу­
женка, въ то время, когда Луиза Андреевна
была еще молода и состояла подъ непосред­
ственнымъ покровительствомъ «штатскаго ге­
нерала» Хундскейзера,—француженка съ про­
жорливою жадностью глотала бы деньги, тряпкп, яства и питія, обирала бы трехъ-четы­
рехъ Хундскейзеровъ разомъ и, не задумы­
ваясь надъ будущимъ, сорила бы своимъ легко­
пріобрѣтаемымъ благосостояніемъ на всѣ че­
тыре стороны, пока суровая старость, вмѣстѣ
съ суровой бѣдностью, не подстерегли бы ее
изъ-за угла. Луиза же Андреевна, какъ истая
нѣмка, была во время оно воздушно-задумчиво­
сантиментальна и обирала одного только Хундскейзера—на столько, на сколько вообще воз­
можно обирать разсчетливаго нѣмца; но и то
обирала она его съ чувствомъ, съ толкомъ, съ
разстановкой—понемножку да исподволь, от­
кладывая и прикапливая для будущаго, что
называется, на черный денёкъ. И драгоцѣн­
ныя качества ея молодости не покидаютъ Луи­
зу Андреевну и на склонѣ дней ея: какъ тогда,
такъ и теперь —Луиза Андреевна очень сан­
тиментальна и очень скаредна.
Нельзя сказать, чтобы въ обоихъ супругахъ
не было наклонности къ житейскому комфор­
ту; но эти наклонностиуони болЬе чѣмъ строго
соразмѣряютъ ço служебнымъ положеніемъ Кар­
ла Ивановича. > Когда Кардъ Ивановичъ былъ
еще въ небольшихъ чинахъ—супруги доволь­
ствовались тремя- комнатами, двумя нѣмецкивкусными блюдами ^‘ййдомъ и одною нѣмец­
кою прислугою, въ образѣ кухарки; они доволь­
ствовались этимъ, умѣряя свои желанія; за то,
пользуясь покровительствомъ Herr Хундскей­
зера, непрестанно откладывали излишекъ до­
статковъ своихъ на будущее время. Когда
КарлЪ Ивановичъ получилъ болѣе самостоя­
тельное и выгодное мѣсто да чинъ статскаго
совѣтника, — онъ переселился къ Сухарному
мосту (гдѣ квартиры дешевле), нанялъ пять
комнатъ, за столомъ ѣстъ уже четыре блюда
и восчувствовалъ надобность въ двухъ слу­
жанкахъ: въ кухаркѣ и горничной. Когда же
Карлъ Ивановичъ получитъ еще болѣе выгод­
ное мѣсто, купно съ чиномъ дѣйствительнаго
статскаго (а онъ его получитъ неизбѣжно!), то
будетъ жить въ семи комнатахъ, ѣсть пять
блюдъ, и кромѣ двухъ служанокъ, держать еще
нѣмца-лакея. Такимъ образомъ, можно сказать,

что съ возвышеніемъ на бюрократическомъ по­
прищѣ служебной карьеры — возвышается й
жизненный комфортъ Карла Ивановича.
Но для кого же копитъ Карлъ Ивановичъ
и его супруга?—Дѣтей имъ Богъ не удѣлилъ:
значитъ, некому оставить по непосредственно­
преемственному наслѣдству. Родственниковъ
близкихъ, которыхъ бы они сердечно любили,
у нихъ тоже нѣтъ; стало быть, для кого и
для чего же они откладываютъ? — Для того,
что ужь у нихъ натура такая, для того, что
это сидитъ во плоти, въ крови и въ костяхъ
обоихъ супруговъ. Иного отвѣта нѣтъ, да оче­
видно, и быть не можетъ.
Хотя Карлу Ивановичу и его супругѣ пред­
назначено сыграть слишкомъ кратковременную
и ничтожную роль въ настоящемъ повѣствова­
ніи, тѣмъ не менѣе, авторъ никакъ не могъ
удержаться, чтобы не побесѣдовать съ читате­
лемъ о Карлѣ Ивановичѣ, въ этомъ краткомъ и
бѣгломъ очеркѣ. Ибо, говоря о Петербургѣ,
нельзя не сказать и о мѣстной трихинѣ, творя­
щей вѣчное, непрерывное нашествіе на наши
вѣси и дебри изъ своей спеціальной «Trichinenland», ибо наша санктъ-петербургская трихита
не такого рода мелкое явленіе, которое мсжиа
бы было пройти безъ вниманія.
Этими-то причинами авторъ и намѣренъ изви­
нить передъ читателемъ отступленіе отъ пря­
мого разсказа.

П.
Въ чужихъ людяхъ.
Маша, вмѣстѣ съ Дуней, явилась къ Карлу
Ивановичу Шиммельпфенигу. Прежде чѣмъ со­
благоволить лично объясниться съ нанимаемой
дѣвушкой, почтенные господа Шиммельпфенпги
заставили ждать ее на кухнѣ съ добрыхъ пол­
часа: Карлъ Ивановичъ вообще необыкновенно
любитъ заставлять кого бы то ни было (исклю­
чая друзей и начальниковъ) дожидать себя, —
ибо Карлъ Ивановичъ, по примѣру своихъ же
начальниковъ, убѣжденъ, что подобное ожиданіе
придаетъ ему въ постороннихъ глазахъ много
вѣсу и значенія. Когда ему докладывали, что
такой-то или такая-то явилась съ просьбой по
дѣлу—онъ даже съ большимъ самодовольствіемъ,
отчетливо и громко произносилъ: «пусть обо­
ждетъ», хотя бы самъ, въ это самое время, просто-на-просто, считалъ воробьевъ на сосѣдней
крышѣ. И какъ педантически-строгій форма­
листъ, Карлъ Ивановичъ, соображаясь съ ран­
гомъ и положеніемъ просителя, градировалъ свои
фразы насчетъ ожиданья, въ слѣдующемъ по­
рядкѣ: а) проси обождать, Ъ) можетъ обождать,
с) пусть обождетъ и наконецъ d) — просто-на­
просто употреблялъ, въ неопредѣленномъ видѣ,
повелительно «ждать!» Съ этимъ послѣднимъ
отцесся онъ и къ своей нѣмкѣ-кухаркѣ, когда
та<йявила ему о прибытіи Маши Повѣтиной.


— 352» —

— Ждать! воскликнулъ Карлъ Ивановичъ
изъ-за широкаго листа санктъ-петербургскихъ
академическихъ нѣмецкихъ вѣдомостей — и
только черезъ полчаса соблаговолилъ призвать
къ себѣ Машу.
— Ты русская? былъ первый вопросъ, обра­
щенный обоими супругами къ нанимаемой дѣ­
вушкѣ.
— Русская.
— А ты не лѣнтяйка?
— Кажется, нѣтъ.
— То-то, «кажется!»... Надо тебѣ знать, что
мы лѣности вашей не терпимъ, и за каждый
часъ, употребленный на лѣность, я строго буду
взыскивать: вычитать изъ жалованья.
То есть, какъ это на лѣность? застѣнчиво
спросила Маша, на понявъ, что именно слѣдуетъ
разумѣть подъ часами, употребленными на лѣ­
ность.
— Это значитъ, пояснилъ господинъ Шиммельпфенигъ:—что если тебѣ дадутъ какуюнибудь работу, или пошлютъ куда-нибудь, и при
этомъ скажутъ, что ты обязана исполнить къ
такому-то сроку, а ты не исполнишь, проспишь,
позабудешь—за все это вычетъ.
— Но, позвольте... попыталась Маша пере­
бить его.
— Вычетъ!., за все вычетъ, не слушая воз­
раженія, продолжалъ Карлъ Ивановичъ:—пото­
му что я тебя нанимаю служить' мн^, и притомъ'
требую, чтобы мнѣ аккуратно служили—потому,
за все то время, которое противъ нашего жела­
нія или позволенія ты самовольно употребишь
на праздность—я буду вычитать.
— Но вѣдь мнѣ надобно же и отдохнуть
когда-нибудь, возразила дѣвушка.
•— Для отдыха мы тебѣ дадимъ весьма до­
статочно времени; но вычитать я буду за нера­
дивость и за неаккуратность. Напримѣръ: тебя
отпустятъ со двора на два часа; ты пробудешь
три—за часъ я сдѣлаю вычетъ. Не вычистишь
ты мнѣ къ утру платье и сапоги, не подметешь
п нё уберешь аккуратно всѣ комнаты — опятьтаки сдѣлаю вычетъ. Понимаешь?
— Понимаю вполнѣ.
— Ну, теперь насчетъ обязанностей, про­
должалъ пунктуальный Карлъ Ивановичъ: —
штопать, чинить, иногда сшить что-нибудь для
барыни, иногда выстирать, выгладить ей ворот­
нички или мнѣ манишки, или что-нибудь такое;
платье чистить, барыню одѣвать, голову чесать
ей; ну, затѣмъ полы подметать — а иногда, no­
ti череди съ кухаркой, и вымыть ихъ, ну... и про­
чее. Однимъ словомъ—понимаешь ты—вся до­
машняя работа. Кромѣ того — у насъ бываютъ
порядочные люди, поэтому я требую, чтобы ты
была всегда опрятно и прилично одѣта. Вотъ
мои условія. Согласна ты? вопросилъ наконецъ
господинъ Шиммельпфенигъ.
Машѣ, конечно, больше ничего и не оса»а-

лось, какъ только согласиться на всѣ условія
господъ Шиммельпфениговъ.
— Лизхенъ! обратился Карлъ Ивановичъ къ
своей супругѣ: — сдай ей счетомъ, по запискѣ,
всѣ вещи, которыя должны находиться у нея
на рукахъ, да прибавь, что за каждую утрачен­
ную, разбитую или испорченную вещь—мы вы­
читать будемъ изъ ея жалованья.
Но Лизхенъ прибавила бы это сама по себѣ,
безъ напоминаній своего супруга. Она сдала
своей вновь опредѣлившейся горничной ваксу,
сапожныя щетки и метелку — для «барина»;
сдала блюдечки, чашки, стаканы и чайныя по­
лотенца, сдала свои юбки, манишки и платья,
указала ключи отъ шкафовъ, гдѣ вся эта ру­
хлядь хранилась — и Маша собственноручно
должна была отмѣчать въ реестрѣ—въ какомъ
количествѣ и какія именно вещи приняты ею.
— Ну, ужь скареды иродскіе, прости, Госпо­
ди! говорила Машѣ ея бывшая горничная Дуня,
когда та вышла проводить ее въ сѣни:—знала
бы—ни за что не посовѣтовала бы вамъ идти
къ нимъ.
— Да что-жь, они по своему правы: каждому
свое добро дорого, возразила Маша.
— Эхъ, да ужь больно по-жидовски какъ-то
выводитъ у нихъ все это! презрительно скри­
вила Дуня свои губы, и прибавила въ видѣ утѣ­
шенія:—ужь вы, Марья Петровна, поживите у
нпхъ, голубушка, такъ только, самую малость,
пока что... А я вамъ, авось, другое мѣсто добу­
ду!.. Постараюсь!
— Нѣтъ, Дуня^ спа^яфу Къ чему другое?
отклонилась Маша отъ .Ж^йдложенія:—все
равно, гдѣ ни служить; я^вѣдб пе боіось рабо­
ты—сама же захотѣла ея; ну, и буду работать.
Честно буду работать, такъ и здѣсь будетъ сно­
сно... Проживу какъ-нибудь—Богъ не оставитъ!
Прощай, Дуня!
И двѣ дѣвушки тепло простились между со­
бою братскимъ поцѣлуемъ и горячей слезкой,
въ которой у каждой изъ нихъ, быть можетъ,
скрывалась своя доля подавляемой горечи и
боли душевной. — Что-то это за новая жизнь?
Какъ-то все это будетъ, да чѣмъ-то все это
кончится?..

Маша хотѣла работы—она ретиво принялась
за нее, не смущаясь многими трудностями не­
привычнаго для нея дѣла: и, однако, все-таки
дико и странно какъ-то показалось ей это новое
положеніе, въ чужомъ домѣ, съ чужими людьми,
гдѣ все, положительно все, было ей чужое,—и
это чужое съ полнымъ правомъ распоряжалось,
по своему произволу, ея временемъ, ея волей,
ея работой. Она должна была безпрекословно
подчиняться любой прихоти и каждому капризу
этихъ чужихъ, совсѣмъ постороннихъ ей людей,
которые, такъ или иначе, но часто на ней са­
мой изливали свое неудовольствіе—и эти изъ­
явленія надо было принимать молча, сносить


— 35.3 —

терпѣливо, потому что отъ каприза этихъ лю­
дей, болѣе или менѣе, зависѣло самое существо­
ваніе молодой дѣвушки: откажи они ей сегодня
отъ мѣста — она сегодня же не будетъ знать,
куда ей дѣться, какъ быть, гдѣ пріютиться, что
начать дѣлать? Потому что она не знала той
жизни, и не пріобрѣла. еще того опыта, кото­
рымъ научаютъ долгая нужда, да горе съ голо­
домъ и холодомъ. То есть, пожалуй, она и знала,
что есть на свѣтѣ жизнь въ родѣ той, которую
она, не вѣдая еще, что творитъ, вела одно время
съ молодымъ Шадурскимъ, но... тамъ у нея бы­
ла любовь, для которой она все забывала, все
прощала и все переносила безропотно; а для
новой, подобной жизни, у нея нѣтъ, да и не
могло уже быть любви — натура Маши была
слишкомъ чиста и непорочна еще, и потому эта
жизнь, полная горькаго разгула, и въ то же вре­
мя горькой безпомощности, также пугала ее
своимъ ужасомъ и развратомъ: пока еще она
чувствовала къ ней только одно отвращеніе и
презрѣніе.
«Нѣтъ!., лучше я не знаю что, лучше камни
ворочать, лучшл въ каторгу идти, только не
это!.. Только|^Кго!» съ^ужасомъ повторяла она
самой себѣ, Ж^Іывъ глаза рукою — словно бы
защищалась отъ тѣхъ ужасовъ, какіе рисовали
въ ея воображеніи смутные призраки этой без­
надежной жизни.
Прежняя любовь—прежнее чувство было еще
не изжито: оно, непрошенное и незванное—то и
дѣло—врывалось порою въ душу дѣвушки, отрав­
ляя все существо ея горечью самыхъ свѣтлыхъ
воспоминаній’ и тяжестью темнаго разочаро­
ванья. Маша не могла еще сомадать сама съ
собою, она еще не въ состояніи стала преодолѣть
въ себѣ остатки своего чувства къ молодому
князю, хотя и старалась всѣми силами достичь
этого: она думала передѣлать себя, хотѣла за­
ставить себя разлюбить и позабыть его—и не
могла заставить.
— Пустое! все это дурь во мнѣ бродитъ, все
это блажь одна, блажь и только! твердила она
себѣ порою:—я должна бросить все это; буду
работать—какъ можно больше и усерднѣе ра­
ботать, чтобы некогда было даже думать о про­
шломъ; работать цѣлые дни такъ, чтобы къ
ночи до того устать, измориться, чтобы только
спать, и спать; а тамъ — опять ,за работу, и
опять измориться: усталость отобьетъ охоту ду­
мать, работа, какъ ни хитри, а возьметъ свое!
И Маша работала—работала такъ, что даже
господа Шиммельпфениги не могли сказать
дурного слова.
Чѣмъ больше, порою, подступала ей къ серд­
цу горечь неугомонныхъ воспоминаній и оскор­
бленной любви, тѣмъ пуще принималась она за
работу. Она работала упорно, сосредоточенно,
даже съ какимъ-то тайнымъ суровымъ озлобленіемъ, и въ эти минуты нарочно сама выбирала
какое-нибудь дѣло потяжелѣе. Не въ очередь

мыла полы, чему нѣмка-кухарка была необык­
новенно рада, штопала чулки господина Шпммельпфенига, чинила юбки и воротнички госпо­
жи Шиммельпфенигъ, до того, что на всѣхъ
пальцахъ заусениц:’ понакалывала себѣ игол­
кой, печи топила, бѣгала по двадцати разъ въ
день въ мелочную лавку, въ булочную, въ кол­
басную, въ пивную, и когда, несмотря на все
это, у нея, въ теченіе дня, оставалось еще до­
вольно свободнаго времени—Маша выискивала
себѣ новую работу.
— Сударыня, у васъ нынче три сорочки и
пять юбокъ грязныхъ лежатъ—позвольте, я ихъ
выстираю, говорила она иногда, въ этихъ слу­
чаяхъ, госпожѣ Шиммельпфенигъ — и Луиза
Андреевна немедленно соглашалась, даже была
рада этому изъ экономическихъ видовъ: по край­
ней мѣрѣ, домашними средствами обойдется
дѣло—прачкѣ платить не надо—Маша даромъ
выстираетъ, накрахмалитъ и выгладитъ. И
вскорѣ таковой образъ дѣйствія со стороны
Маши дошелъ до того, что госпожа Шиммель­
пфенигъ совсѣмъ почти перестала пользоваться
вольнонаемной прачкой, и какъ бы чувствуя
за собою полное и законное право, свалила
почти всю стирку на однѣ Мйшипы рукп.
И молодая дѣвушка исполняла все это безпрекословно, какъ будто оно и въ самомъ дѣлѣ
должно быть такъ, а не иначе. Она спускалась
въ подвалъ, въ темную, холодную прачешную,
разводила, съ помощью дворниковъ, большой
огонь, кипятила воду въ чугункѣ, и въ быстро
нагрѣтой, сырой, прѣлой атмосферѣ, въ которой
густой паръ ходилъ клубами и туманомъ, при­
нималась надъ большимъ деревяннымъ чаномъ
за тяжелую стирку хозяйскаго бѣлья. Въ окон­
ныя щели холодъ идетъ, дверь кто-нибудь вхо­
дя или уходя растворитъ—и въ низкосводный,
закопченый подвалъ такъ и пахнётъ со двора
цронпзающимъ вѣтромъ, такъ и обдастъ имъ
все тѣло—что за нужда! приналяжетъ Маша
на свою работу, и опять станетъ жарко. Двѣтри прачки стираютъ тутъ же. Обычно-желтыя,
заморенныя лица пхъ раскраснѣлись отъ упор­
ной работы, растрепанные волосы выбиваются
изъ-подъ головнаго платка и космами липнутъ
къ мокрому лбу, на которомъ крупными капля­
ми уже четвертый потъ проступаетъ. У одной
изъ нихъ тутъ же грудной ребенокъ, въ пла­
тяной корзинкѣ, пищитъ; мать поставила его
неподалеку отъ печи, чтобы потеплѣе было, по­
тому, дома у нея въ квартирѣ холодъ: сама на
работѣ, стало быть и печка понапрасну нето­
плена. Слышитъ мать жалобный, 'голодный
пискъ своего ребенка и, вся мокрая, усталая,
разбитая, бѣжитъ отъ дымящагося чана къ
платяной корзинкѣ и, склонившись надъ нею
на колѣни, наскоро кормитъ грудью младенца.
Другая—молоденькая, быстроглазая, въ это же
самое время, визгливымъ тоненькимъ голосомъ
нѣвцю поетъ — поетъ и стираетъ, а досужій


— 354 —

дворникъ, который только-что притащилъ сюда взглядомъ перекинуться—и она какъ-то вся
и съ громомъ свалилъ у печи новую вязанку ушла въ себя какъ улитка въ свою раковину,
обледенѣлыхъ полѣньевъ —г облапливаетъ ее герметически закупорилась и преобразилась въ
сзади всею пятернею и балагурливо заигры­ какую-то рабочую машину, тѣмъ упорнѣе при­
ваетъ. Быстроглазая прачка лукаво ухмы­ нимаясь за свой трудъ, чѣмъ больнѣе начинало
ляется—и вдругъ ему прямо въ рожу летитъ подступать къ ея сердцу ея молодое горе.
цѣлая пригореть мыльной воды и обдаетъ все­
Это была непосредственная, совсѣмъ про­
го брызгами. Дворникъ ругательски ругается, стая, неизломанная натура. Полюбила она ТТТябыстроглазая звонко хохочетъ, ребенокъ пп- дурскаго безотчетно: сама не зная и не пони­
щитъ и плачетъ; а Маша все стираетъ да мая, какъ и за что,—а просто, потому что по­
моетъ—словно бы не видитъ и не слышитъ любилось. Поэтому-то ея чувство было въ выс­
ничего—упорно, сосредоточенно склонилась въ шей степени искренно и глубоко. Она сама
три погибели надъ своимъ чаномъ, мускулы даже не подозрѣвала всей глубины его. Это
рукъ ея то и дѣло напрягаются. И движутся было свѣтлое, беззаботное, беззавѣтное и свѣ­
эти руки непрерывно, словно два поршня или жее чувство дѣвочки. Послѣдній ударъ самаго
рычага въ паровой машинѣ; всю спину и пояс­ тяжкаго разочарованія сдѣлалъ изъ дѣвочки
ницу ей уже давнымъ - давно разломило; ла­ женщину. И это была женщина любящая и
дони и пальцы разбухли до опухоли отъ дви­ оскорбленная. Тотъ же самый ударъ, который
женія въ горячей водѣ—къ завтрашнему утру произвелъ въ ней этотъ переворотъ—осмыслилъ
они потрескаются на морозѣ, какъ пойдетъ она и ея характеръ: онъ придалъ ему именно ту
полоскать бѣлье на рѣку, къ завтрашнему утру замкнутую внутри себя сосредоточенность, ко­
на нихъ волдыри накипятъ и мозоли позаско- торая отличала Машу среди ея новой жизни у
рузнутъ—нужды нѣтъ! Маша стираетъ себѣ, господъ Шиммельпфениговъ.
не обращая- ни на что вниманія, потому, вѣдь
Эта чета и жизнь въ ихъ домѣ были ей поло­
по своей по вольной охотѣ взялась она за эту жительно противны. Луиза Андрена уже нѣ­
работу—никто ее, кромѣ собственнаго сердца, сколько лѣтъ назадъ утратила послѣдніе по­
не нудилъ на эту каторгу. Пойдетъ она завтра блеклые цвѣты своей третьей молодости и при­
на плотъ полоскать въ холодной водѣ свою влекательности. Для супруга, который былъ на
стирку, простоитъ на рѣзкомъ вѣтру часа два, тринадцать лѣтъ юнѣе своей драгоцѣнной по­
простоитъ подъ дождемъ или снѣгомъ; потомъ ловины, тоже ужь наступилъ періодъ почтенной
возьметъ всѣ эти обледенѣлыя рубахи, юбки зрѣлости, о чемъ свидѣтельствовали и самый
да кофты и на чердакѣ развѣситъ ихъ сушить­ чинъ его, и извѣстная крупность занимаемаго
ся на протянутыхъ веревкахъ. Къ этой всей имъ мѣста. Карлъ Ивановичъ начиналъ уже
работѣ Маша еще съ дѣтства приглядѣлась, дѣлаться большимїгн’&йеЦКинь- Человѣкомъ. Въ
какъ жила въ Колтовской, у своихъ стариковъ: лицѣ и во всей фигурѣ его, по этому случаю,
у нихъ тогда во дворѣ, въ маленькомъ флиге- необходимо появилась пріятная округлость, и
лечкѣ, тоже прачка одна квартиришку снимала экспрессія этого лица постоянно носила харак­
и* все этакъ-то стирала, да мыла; въ тѣ поры теръ гордаго и блаженнаго самодовольства.
Маша, иногда, отъ нечего дѣлать, пригляды­ Карлъ Ивановичъ вступалъ въ тотъ возрастъ,
валась къ ея работѣ, а теперь нежданно-нега­ когда, по неизбѣжному почти, закону, онъ дол­
данно пришлось ей и къ дѣлу примѣнить свою женъ былъ, въ ущербъ законной супругѣ, вос­
приглядку. Снаровки только большой у нея не чувствовать беззаконную слабость къ какой-ни­
было—занятіе не совсѣмъ-то привычное — за­ будь Миннѣ Францовнѣ и, по примѣру своего
патрона Хундскейзера, тянуть въ гору ея нѣ­
то ретивости много.
Работаетъ такъ-то Маша и думаетъ въ мецкаго супруга. Луиза Андреевна очень хо­
этомъ суровомъ трудѣ утолить свое неугомон­ рошо понимала и чувствовала неизбѣжность та­
ное сердце, позабыть свою кручину. А сердце кого пассажа со стороны своего благовѣрнаго.
межъ тѣмъ неустанно работаетъ надъ этой са­ Но, увы!—въ настоящей Луизѣ Андреевнѣ не
мой кручиной, и тихо щемитъ, завываетъ оно, осталось и тѣни отъ прежней, которая была
и въ угрюмо сдвинутыхъ бровяхъ молодой дѣ­ когда-то сладостью штатскаго генерала Хундс­
вушки сказывается печать далеко невеселой кейзера. На сколько округлялся супругъ ея,
на столько же сама она худѣла и дурнѣла.
мысли.
Въ чужихъ людяхъ, на мѣстѣ, гдѣ она те­ Луиза Андреевна чувствовала, что фонды ея
перь жила, ей все казалось противнымъ, су­ давнымъ-давно уже упали, а между тѣмъ, же­
химъ, на всемъ у этихъ людей лежалъ оттѣ­ ланіе быть молодою осталось и—странное дѣ­
нокъ какого-то черстваго безсердечія. Маша, ло!—на склонѣ дней своихъ она страстно, рев­
болѣе чѣмъ когда-либо, чувствовала себя оди­ ниво, ожесточенно привязалась къ своему су­
нокою—совсѣмъ, безконечно, безгранично оди­ пругу—грѣхъ, въ оные годы съ ней неслучав­
нокою: ни -вблизи, ни вдали не было у нея шійся. И эта страстная привязанность служила
человѣка, которому бы можно было раскрыть источникомъ множества непріятностей, отрав­
свою душу, слово перемолвить, ласковымъ^ лявшихъ мирный покой ихъ супружеской жизни.


— 355 —

Зачастую, когда супругъ находился на служ •
бѣ, или вообще внѣ дома, Луизу Андреевну на ■
чинали мучить разныя подозрѣнія; она была
внѣ себя: то принималась сантиментально взды­
хать и плакать, воображая въ себѣ покинутую
жертвьд мученицу, то вдругъ ни съ того ни съ
сего придерется къ прислугѣ и давай на ней
всЮквою желчь вымещать. Пилитъ-пилптъ, бы­
вало, по цѣлымъ часамъ изъ-за какихъ-нибудь
грошовыхъ расчетовъ, хотя бы изъ-за того, что
говядина на четверть копейки вздорожала, или,
что воротничокъ ея шемизетки дурно выгла­
женъ, или пыль въ одномъ уголкѣ залы нехоро­
шо подметена, или просто наконецъ такъ-себѣ,
безо всякой достаточной причины и очевиднаго
повода. Но чѣмъ болѣе подходило время къ обѣ­
денному часу, тѣмъ сильнѣй становилась ажи­
тація отставной Лурлеи. Съ нервическимъ по­
дергиваніемъ губъ, безпрестанно взглядывала
она на стѣнные часы, тревожно шмыгала по
всѣмъ комнатамъ, подлетала ко всѣмъ окнамъ—
не видать ли возвращающагося Карла Ивано­
вича?—и если свыше обычно-обѣденнаго срока
проходило какъ нибудь десять-пятнадцать ми­
нутъ, а въ прихожей не раздавался мужнинъ
звонокъ—Луиза Андреевна начинала неистов­
ствовать, потрошить Ggpn тощія косицы, поры­
жѣвшія и вылѣзшію0Я№р&ѳни, и вскорѣ дѣло
доходило до полнаго истерическаго припадка.
Лурлея желала быть молодою и экономною: она
ревниво мучилась отъ воображаемыхъ измѣнъ
Карла Ивановича и мучительно злилась при
мысли, что эти измѣны, быть можетъ, сопря­
жены даже съ тратою, денегъ—потому что вѣдк
тратился же и на нее самое когда-то штатскій
генералъ Хундскейзеръ. Но какъ ослѣпляла ее
ревностьі Какъ ошибалась на этотъ послѣдній
счетъ она въ своемъ расчетливомъ и эконом­
номъ супругѣ! Карлъ Ивановичъ дѣйствительно
начиналъ подумывать о заведеніи слабости; но
разсчитывалъ, какъ бы получше основать эту
слабость на строго-экономическомъ принципѣ.
И вотъ, среди подобныхъ-то бѣснованій, появ­
лялся супругъ, а съ его появленіемъ возрожда­
лась буря% Луиза Андреевна укоряла его въ
невѣрности, въ черной неблагодарности къ
ней—къ ней, которая составила все счастье
и значеніе его жизни, которая отдаетъ ему все
свое сердце, которая, наконецъ, такъ экономна,
что до послѣдней тряпки заботится о его благо­
состояніи, а онъ, какъ какой-нибудь пшицбубе,
безчестно тратитъ трудовыя деньги на какую
нибудь подлую .тварь. Супругъ хмурился и мол­
чалъ, молчалъ и слушалъ: его отчасти лимфа­
тическая, благоразумная Kaltblütigkeit не измѣ­
няла ему ни въ какихъ пассажахъ его жизни,
исключая случаевъ національно-нѣмецкаго не­
годованія по поводу Katkoff und alle diese rus­
sische Schweine. Вслѣдъ за этой бурей, слѣ­
довала перемѣна декораціи: супруга сантимен­
тально бросалась къ нему съ объятіями, про­

сила прощенія у своего pudiche Pupehen,
объявляла, что она сама все прощаетъ ему и
забываетъ, съ тѣмъ только, чтобы онъ забылъ свою незаконную слабость, не тратилъ на нее
денегъ и аккуратно являлся бы къ обѣду; за­
ставляла его клясться въ вѣчной любви и вѣр­
ности, сантиментально и со слезами рисовала
возможную картину того буколическаго счастія,
если бы онъ вѣчно оставался въ ея хозяй­
ственныхъ объятіяхъ, въ донѣ своего дома, и
въ заключеніе принималась лобзать его отвра­
тительно-страстными поцѣлуями, сама повто­
ряла клятвы вѣчной Himmels-Liebe, и нако­
нецъ увлекала за столъ, на которомъ давнымъ
давно уже стылъ поданный кухаркою Milch­
suppe или габерсупъ mit рѣпа. Старая кра­
савица сумасшествовала: она сТрастЖ^юбила
и страстно скаредничала. Но зато хЫйь вку­
сенъ казался ей послѣ таковой бури этотъ нѣ­
мецкій габерсупъ съ рѣпой! Бури отнюдь не
препятствовали ея доброму аппетиту, если да­
же не поощряли его еще болѣе.
Однако, съ нѣкотораго времени стала замѣ­
чать Луиза Андреевна, что ея благовѣрный
какъ будто поглядываетъ на Машу масляно­
сладкими взорами. Карлъ Ивановичъ дѣйстви­
тельно началъ поглядывать на нее этимъ са­
мымъ образомъ—и таковое обстоятельство не­
медленно же послужило обильнымъ источни­
комъ новыхъ бурь и огорченіи. Чуть, бывало,
выйдетъ тотъ за чѣмъ-нибудь въ кухню—глядь,
супруга ужь тутъ какъ тутъ, и стоитъ въ две­
ряхъ и сверкаетъ на обоихъ своимъ кошачьимъ
взглядомъ.
— Was wollen sie hier, Karl Iwanitz? раз­
драженно-рѣзкой и подозрительной нотой раз­
дается ея ревнивый голосъ.
Карлъ Ивановичъ конфузится и не знаетъ,
что ему отвѣтить на столь неожиданный во­
просъ, при столь неожиданномъ появленіи.
Супруга повелительно увлекаетъ его въ ком­
наты, и начинается трагедія.
Почти съ перваго же появленія Маши въ
этомъ миломъ семействѣ, Луиза Андреевна
стала уже косо и подозрительно посматривать
на нее: она предчувствовала масляно-сладкіе
взоры своего супруга, и когда ея предчувствія
стали оправдываться, то вся эта старческая
злость и ревность окапошилась на голову Ма­
ши вмѣстѣ съ Карломъ Ивановичемъ. Старая
нѣмка выискивала всевозможные предлоги,
чтобы только придраться къ Машѣ и излить
свое негодованіе. Ревность нашептывала ей.
что надо бы вымести вонъ изъ дому этотт
опасный соблазнъ, надо бы поскорѣй отказатт
Машѣ отъ мѣста, прогнать ее со скандаломъ;
а экономическая скаредность, въ то же самое
время, громко предъявляла свои особые рас­
четы и резоны: Маша такая хорошая горнич­
ная, такая усердная работница, Маша нако­
нецъ добровольно и безвозмездно взяла на себя


— 356 —

почти всю домашнюю стирку, поэтому прачкѣ
платить не надо — одна статья необходимаго
расхода уничтожается, пять, шесть лишнихъ
рублей ежемѣсячно въ карманѣ остаются. Какъ
тутъ прогнать такую благодать? И Луиза Ан­
дреевна мучилась, терзаемая ревностью и ска­
редностью, изъ которыхъ одна не могла пере­
силить другую.
Маша очень хорошо все это видѣла и пони­
мала, такъ что, всмотрѣвшись да вдумавшись
во все это, жить у господъ Шиммельпфениговъ стало ужь вконецъ ей отвратительно;
но... она никого и ничего почти не знала въ
этомъ городѣ, не знала почти той мутной жиз­
ни, которая кипитъ въ этомъ лабиринтѣ, но и
не зная, межъ тѣмъ пугалась ея призрака: она
боялась темнаго, неопредѣленнаго существова­
нія. Отойти, оставить это мѣсто—хорошо. Но
потомъ-то что же станешь дѣлать? Куда пой­
дешь, къ кому обратишься? чѣмъ существовать-то будешь? Тутъ, у этихъ Шиммельпфениговъ, какъ ни гнусно, какъ ни противно, да
все же есть хоть какое-нибудь опредѣленное
положеніе, есть обезпеченный уголъ и кусокъ
хлѣба, заработанный хоть тяжелымъ да чест­
нымъ трудомъ; а тамъ-то что ждетъ тебя? —
«Нѣтъ, ужь лучше терпѣть да жить какъ ни
на есть, пока терпится, да пока счастливый
случай не пошлетъ какого-нибудь исхода! » рѣ­
шила съ собою молодая дѣвушка — и безро­
потно покорилась своей незавидной долѣ.

ПІ.
Маленькое обстоятельство, имѣвшее
большія послѣдствія.
Прошло около мѣсяца съ тѣхъ поръ, какъ
Маша опредѣлилась на мѣсто, и въ это время
случилось одно, вовсе ничтожное само по себѣ
обстоятельство, которое, однакожь, подобно мно­
гимъ ничтожнымъ обстоятельствамъ, имѣло свои
большія послѣдствія.
■Госпожѣ ІПиммельпфенигъ вздумалось од­
нажды отправить Машу къ своей портнихѣ,
съ какимъ-то шелковымъ платьемъ,, подлежав­
шимъ различнымъ передѣлкамъ.
Отправилась Маша. А наканунѣ передъ
этимъ она долго полоскала бѣлье на плоту, и
продуло ее порядкомъ, такъ что съ вечера еще
она почувствовала легкій ознобъ и было ей все
время не по себѣ какъ-то. Путь предстоялъ
немалый—къ Симеоновскому мосту. Надо бы­
ло, между прочимъ, идти нѣсколько времени и
по Невскому, и по Караванной, гдѣ жила Ма­
ша въ счастливые дни своей любви къ Шадурскому. Ей въ первый разъ еще послѣ житья
на мѣстѣ приходилось теперь побывать на Нев­
скомъ. Людная улица навела ее на многія вос­
поминанія, которыя усилились еще тѣмъ, что
на самомъ почти поворотѣ въ Караванную она

столкнулась съ бѣлогубымъ юношей - офицери­
комъ, который, въ качествѣ пріятеля Шадурскаго, часто бывалъ у нея во время òho и
даже сильно ухаживалъ за нею. Бѣлогубый
офицерикъ изумленно пріостановился на ми­
нутку и тотчасъ же прошелъ мимо. Очевидно,
онъ узналъ Машу, но какъ же ему признаться
въ этомъ теперь, когда онъ встрѣчаетъ ее въ
убогомъ бурнусишкѣ, съ бѣлымъ узломъ въ го­
лыхъ рукахъ? Маша сильно смѣшалась при
этой встрѣчѣ и быстро пошагала далѣе; однако,
была рада, что все это прошло такимъ обра­
зомъ. Но встрѣча съ бѣлогубымъ и потомъ пу­
тешествіе мимо подъѣзда и воротъ того самаго
дома, гдѣ .она жила, вдругъ навѣяли на нее
столько щемящихъ воспоминаній, пахнули на
сердце такимъ горькимъ чувствомъ и затѣмъ
мгновенное воспоминаніе о Колтовской да о
своихъ старикахъ опять встало передъ ней
такимъ колючимъ и тяжелымъ упрекомъ, что
на глаза бѣдняги проступили на морозѣ самыя
жгучія слезы. Она шла и плакала, а самое
нервная лихорадка трясла. И встрѣчные люди,
съ удивленіемъ оглядывались, что, вотъ-де,
идетъ хорошенькая дѣвушка въ какомъ-то жал­
комъ костюмишкѣ, а слезы по щекамъ такъ п
катятся, а она, межъ тѣмъ, идетъ себѣ и не
думаетъ вытирать свои глаза, и словно бы
этихъ слезъ своихъ совсѣмъ даже не чув­
ствуетъ.
Пришла Маша къ портнихѣ съ заплакан­
ными, но, впрочемъ, уже сухими глазами. Па
лѣстницѣ оправилась и вытерла свои слезы.
Толкуетъ она порззмхѣ; что госпожа Шиммельпфенигъ прислала ее съ работой, разска­
зываетъ, какъ и что нужно передѣлать въ
принесенномъ платьѣ, а въ это самое время
выходитъ изъ-за драпрп гостья, которая си­
дѣла у портнихи въ смежной комнатѣ, и съ
изумленнымъ недоумѣніемъ уставилась глазами
на Машу.
Эта послѣдняя мелькомъ взглянула на во­
шедшую и прямо, глазъ въ глазъ, поймала ея
удивленный взглядъ. Она сразу узнала въ
ней одну изъ мастерицъ того магазина, гдѣ
во время оно шила себѣ наряды, и вспомнила,
что эта самая мастерица даже къ ней на квар­
тиру не однажды приходила примѣрять ей
платья. Узнавши ее, Маша на минуту сно*ва
смутилась и вспыхнула.
«Экая я глупая! внутренно упрекнула она
себя въ тотъ же самый мигъ: — чего же я
краснѣю? Или мнѣ стыдно своего положенія?
Какой вздоръ!»—И она смѣло взглянула опять
въ глаза вошедшей женщинѣ. .
Та нерѣшительно улыбнулась и еще нерѣ­
шительнѣе поклонилась ей. Маша отвѣтила от­
крытой, привѣтливой улыбкой и отдала по­
клонъ уже безъ малѣйшей застѣнчивости.
— А вы узнали меня? совершенно просто и
прямо спросила она.


— 357 —

— Д...да... узнала... немножко смущенно за­
икнулась мастерица—только... вы... такая пе­
ремѣна...
— Что дѣлать! въ жизни всякое бываетъ,
усмѣхнулась Маша.
— Н-да... продолжала въ томъ же родѣ ста­
рая знакомка:—я вотъ съ мѣсяцъ назадъ была
какъ-то у мадамъ Арманъ — помните, она тоже
одно время шила на васъ?...
— Какъ же, помню. И вотъ именно съ мѣ­
сяцъ назадъ я даже работы у нея просила.
— Да, она мнѣ передавала это.
— А передавала, какимъ наглымъ образомъ
она отказала мнѣ въ этой работѣ, и какъ издѣ­
валась въ глаза надъ перемѣною моего положе­
нія? съ горечью возразила Маша.
— Богъ съ ней! вздохнула модистка: — ма­
дамъ Арманъ не совсѣмъ-то хорошая женщина.
— Впрочемъ, я и безъ ея помощи нашла се­
бѣ работу: я нынче въ горничныхъ живу, сооб­
щила Маша, со свойственною ей простотою.
Модистка опять вскинула на нее изумленные
взоры.
— Васъ это удивляетъ? снисходительно
улыбнулась молодая дѣвушка.
— Очень... тѣмъ болѣе, что князь Шадурскіп... какъ же это онъ такъ допустилъ!... Это
вѣдь ужъ безсовѣстно!
Во время ихъ разговора, хозяйку вызвали за­
чѣмъ-то въ мастерскую; Маша осталась съ гла­
зу на глазъ съ мастерицей.
— Богъ съ нимъ, онъ нехорошо поступилъ
со мной, махнула она рукою.
— А я слышала, что его пріятели васъ обви­
няютъ.
г~"
. —Меня?! изумилась Маша:—меня?! Да за
что же?
— Конечно, не всякому слуху вѣрь, гово­
ритъ пословица, и мало ли что люди болтаютъ,
продолжала мастерица, которую такъ и тянуло
за язычекъ сообщить при семъ удобномъ слу­
чаѣ, чт0 именно болтаютъ, а въ то же время, по
добротѣ сердечной, хотѣлось и нѣсколько по­
легче отнестись къ своему сооощенію: — гово­
рятъ, будто тутъ причиною одинъ молодой чело­
вѣкъ, чиновникъ что ли какой-то.
— Какой чиновникъ?!
— Не знаю... болтаютъ вѣдь они только и
больше ничего!... будто князь узналъ, что вы
обманывали его...
Маша въ негодованіи только плечами пере­
дернула.
*
— Какая низость!... какіе мерзавцы! съ презрѣніемъ прошептала она черезъ минуту.
— Но все же князь, хоть бы изъ самолюбія,
не долженъ былъ поступить съ вами, такимъ
образомъ, замѣтила мастерица: —• что бы ему
стоило хоть какъ-нибудь обезпечить васъ!
— Обезпечить?! Да развѣ я-то взяла бы отъ
него какое-нибудь обезпеченіе, послѣ того, какъ
онъ меня бросилъ?

— А вы слыхали, какая съ нимъ исторія
случилась?
— Когда?
— Да тоже вотъ съ мѣсяцъ тому назадъ.
— Ничего не слыхала.
— Какъ же!... Помилуйте, многіе говорятъ
про это... Я тоже слышала—у мадамъ Арманъ,
баронесса Дункельтъ разсказывала. Ужасъ, ка­
кая исторія!
Машѣ больно было слышать дурное слово
про того, кого она такъ много любила; ей бы
не хотѣлось ровно ничего слышать про него—
ни дурнаго, ни хорошаго; она старалась увѣ­
рять себя, что онъ не существуетъ для нея,
что онъ навсегда выброшенъ изъ ея сердца, а
между тѣмъ это сердце дрожало теперь при
одномъ звукѣ завѣтнаго имени, и несмотря
на кажущееся нехотѣнье слушать про него
что-либо, она не могла преодолѣть въ себѣ
другаго тайнаго и болѣе искренняго желанія:
ее невольно такъ и подмывало узнать еще.
одну новую вѣсть, услыхать хоть что-нибудь
про любимаго человѣка—только пусть бы это
«что-нибудь» было хорошее и благородное!
Маша молчала и выжидательно смотрѣла на
собесѣдницу: она не рѣшалась спросить ее, въ
чемъ заключается эта исторія, потому что ста­
ралась обмануть даже самое себя, боясь себѣ
же признаться въ затаенномъ и настоящемъ
своемъ желаніи.
— Какъ же, какъ же! Ужасъ, какая страш­
ная исторія! продолжала словоохотливая масте­
рица:— представьте себѣ, вѣдь его, говорятъ,
чуть было не зарѣзали! '
— Какъ?! съ испуганнымъ стономъ, неволь­
но вырвалось изъ груди Маши.
— Да, говорятъ. — Вотъ, баронесса Дун­
кельтъ говорила, а мнѣ сама мадамъ Арманъ
разсказывала. Говорятъ такимъ образомъ, буд­
то у него были длинные амуры съ одной ба­
рыней... замужняя дама, сказываютъ. Это-то
онъ, мой голубчикъ, значитъ, въ то самое вре­
мя, какъ съ вами жилъ, и съ этою, съ за­
мужнею, тоже интригу велъ; связь у нихъ, го­
ворятъ была. Обманывалъ, стало быть, двухъ
разомъ: и васъ, и ее. Ну, да впрочемъ, они
вѣдь и всѣ такіе, эти господа мужчинки!
При этихъ словахъ, Маша бѣлѣе полотна
поблѣднѣла: обманывалъ... онъ все время обманываяць.. онъ не любилъ ее.—Вся кровь какъ
будто Остыла въ ней. Она до сихъ поръ ду­
мала, что онъ только разлюбилъ ее, но обма­
нывать... обманывать съ самаго начала, имѣя
другую любовницу... Стало быть, онъ только
пошутилъ-себѣ съ нею, стало быть, онъ никог­
да и не любилъ ее — онъ только бездушно
шутилъ и бездушно обманывалъ—притворялся,
что любитъ... Это было сверхъ ожиданій Ма­
ши, это она не могла ни допустить въ немъ,
ни даже представить себѣ. Разлюбить онъ
могъ — что-жь дѣлать: любви насильно не


— 35

удержишь, коли опа прошла; но съ самаго
начала притворяться и вести обманъ — это
уже подло. Послѣдніе остатки прежняго ку­
мира въ сердив Маши съ этой минуты были
уже въ прахъ разбиты. И эта неожиданная
мысль такъ ее поразила, что она, не давая
себѣ отчета, не взвѣшивая разсудкомъ сооб­
щенія своей собесѣдницы, чуткимъ сердцемъ
почувствовала только весь страшный смыслъ
и уничтожающій холодъ словъ ея.
— Представьте себѣ, продолжала межъ тѣмъ
модистка:—встрѣтился онъ съ нею въ маска­
радѣ и поѣхали вмѣстѣ ужинать въ ресторанъ,
въ отдѣльную комнату, а тамъ она его очень
опасно ранила. Говорятъ, будто изъ ревности—
почемъ знать, можетъ быть, даже къ вамъ
приревновала.
Мастерица передавала Машѣ одинъ изъ
многочисленныхъ варіантовъ происшествія съ
Бероевой, которые въ разнорѣчивыхъ слухахъ
ходили тогда по городу.
— По онъ-то, онъ-то хорошъ гусь, нечего
сказать! попыталась-было она прогуляться на
счетъ Шадурскаго, какъ вдругъ Маша оста­
новила ее рѣшительнымъ движеніемъ руки.
— Довольно... не говорите мнѣ больше о
.немъ... черезъ силу промолвила она надрываю­
щимся голосомъ: видно было, что рыданія
начинаютъ душить ее — и быстрыми шагами
она тотчасъ же удалилась изъ магазина.
«Обманывалъ... онъ только обманывалъ ме­
ня», смутно мелкало облачко какого-то созна­
нія въ головѣ Маши—а межъ тѣмъ, сама она
шла, почти безотчетно, по направленію къ на­
бережной Невы, туда, гдѣ красовался аристо­
кратическій домъ князей Шадурскихъ.
И вотъ она уже у самаго дома, она зано­
ситъ ногу на гранитную ступеньку боковаго
подъѣзда, который велъ въ отдѣльную квар­
тиру молодаго князя; она съ рѣшительнымъ
трепетомъ, съ боязнью ожиданія берется за
фучку звонка.—«Онъ раненъ», проходитъ въ
головѣ Маши другое смутное облачко, навѣян­
ное голосомъ все еще неостывшей живучей
■любви къ разбитому кумиру: «опасно раненъ...
быть можетъ, умретъ, и не увидишь его боль­
ше. Я пойду къ нему... я увижу его... въ по­
слѣдній разъ хоть взгляну на него!»
Но рука бѣдняги безсильно и тихо опускает­
ся отъ ручки двернаго звонка:
«Нѣтъ, зачѣмъ же!... Не надо... не надо...
вѣдь онъ не любилъ, никогда не любилъ ме­
ня—вѣдь онъ только обманывалъ...»
И Маша идетъ далѣе.
Идетъ она далѣе, вдоль гранитной набереж­
ной бѣлой застывшей Невы, идетъ безъ цѣли,
безъ мысли, сама не вѣдая куда, не вѣдая
зачѣмъ и почему, идетъ потому, что нельзя
не идти, потому что ноги несутъ ее, все даль­
ше и дальше. Лицо ея пылаетъ — ей жарко,
ей душно; у нея горло судорожно сжимается

внутри отъ рыданій, которыя не могутъ вы­
рваться наружу и разрѣшиться спасительными
слезами. Вѣтеръ со всѣхъ сторонъ поддуваетъ
ея плохой бурнусишко—пусть его дуетъ! пусть
охлаждаетъ это пылающее лицо, эту горячую
голову; вѣдь ей, бѣднягѣ, такъ жарко, такъ
душно, такъ тѣсно среди этого простора ши­
рокой ледяной равнины, которая открывается
справа, среди этого морознаго дня и холодна­
го сѣвернаго вѣтра... А что-то теперь госпожа
ІПиммельпфенигъ подѣлываетъ?

IV.
Первое начало большихъ послѣдствій.
Госпожа ІПиммельпфенигъ негодовала. Она
отправила въ должность своего Карла Ивано­
вича въ двѣнадцатомъ часу; она отправила
Машу къ модисткѣ въ первомъ; теперь уже
половина пятаго—ровно полчаса прошло сверхъ
обычно-обѣденнаго срока—и нѣтъ ни того, ни
другой. Что это значитъ? Почему ихъ нѣтъ?
Ужь не встрѣтились ли они вмѣстѣ гдѣ-нибудь?
Ужь не заранѣе ли это условлено между ними?
Тѣмъ болѣе, что нынче Карлъ Ивановичъ
долженъ получить мѣсячное жалованье.
' Госпожа ІПиммельпфенигъ бѣгала по комна­
тамъ, вздыхала и плакала, плакала и грызла
носовой платокъ; но, вдругъ опомнившись, что
послѣднее вовсе не экономно, принялась по­
трошить свои косицы. Время уходитъ. Кухарка
ропщетъ и жалуется, что картофельный супъ
совсѣмъ уже передшйѣяъ-'ншереварилсщ Луиза
Андреевна негодуетъ, что приходится, въ ожи­
даніи мужа, лишнія дрова палить, и уже раз­
считываетъ, сколько нужно будетъ вычесть изъ
жалованья Маши за просроченное время, и по
этому случаю злобственно радуется, что хоть
чѣмъ-нибудь отомститъ ей за свои подозрѣнія,
какъ вдругъ раздается звонокъ и появляется
Карлъ Ивановичъ, и отъ Карла Ивановича—
о, ужасъ!—отдаетъ виннымъ букетомъ шампан­
скаго. Луиза Андреевна съ визгомъ падаетъ
въ обморокъ; Карлъ Ивановичъ бросается по­
могать ей, онъ въ отчаяніи, но сантименталь­
ный обморокъ проходитъ очень скоро и начи­
нается трагедія. Карлъ Ивановичъ не сму­
щается ею; онъ выдержалъ первый шквалъ съ
обычнымъ равнодушіемъ, вынулъ изъ кармана
полновѣсную пачку ассигнацій—жалованье бы^о въ наличности сполна, и это обстоятельство
нѣсколько утѣшило сердечную бурю Луизы
Андреевны. Но букетъ? отчего отъ Карла Ива­
новича такъ непозволительно отдаетъ букетомъ
шампанскаго? отчего онъ самъ въ нѣсколько
ненормальномъ состояніи. Положимъ, хотя это
и прилично-ненормальное состояніе, какъ по­
добаетъ его солиднымъ лѣтамъ и солидному
рангу; но все оно ненормальное! Карлъ Иваэовичъ трогательно объясняетъ, что сегодня


— 359' —

онъ былъ неожиданно приглашенъ на завтракъ
къ своему старому сотоварищу, человѣку рав­
наго съ нимъ чина и положенія въ обществѣ,
н влюбленная Луиза Андреевна успокоивается,
кидаясь къ нему съ объятіями, съ мольбами
о прощеніи, съ заботами о томъ, не нужно ли
ему гофманскихъ или мятныхъ капель; но
Карлъ Ивановичъ на сей разъ солгалъ передъ
своей супругой. Онъ дѣйствительно былъ на
завтракѣ, только не у товарища равнаго съ
нимъ ранга и положенія, а у одного изъ сво­
ихъ подчиненныхъ, у Herr фонъ-Биттервассера, обладателя очень хорошенькой и очень
пухленькой Минны Францовны, который,
прозрѣвъ тайныя чувства начальника къ сво­
ей законной половинѣ, самъ позаботился, въ
виду будущихъ благополучій, о счастливомъ
ихъ соединеніи, и поэтому пригласилъ патрона
на завтракъ. Счастливое соединеніе сердецъ
Карла Ивановича съ Минной Францовной по­
камѣстъ предстояло еще въ будущемъ, и увы!
влюбленная Луиза Андреевна на сей разъ
была жестоко обманута, повѣривъ словамъ вѣ­
роломнаго супруга! Тѣмъ не менѣе, она повѣ­
рила, она съ большимъ аппетитомъ кушала
Kartoffel-Suppe и Rippenspeer mit Rosinen
und Mandeln и сладостныя Pfannkuchen, — a
часовая стрѣлка показывала уже половину
седьмаго.
Маша до сихъ поръ не являлася^
Госпожа Шиммельпфенигъ рѣшительно те­
рялась и негодовала отъ столь дерзко-продол­
жительнаго отсутствія своей прислуги; госпо­
динъ же Шиммельпфенигъ, сообразивъ, что
для исполненія возложеннаго на нее порученія
было болѣе чѣмъ достаточно двухъ съ полови­
ной часовъ, очень хладнокровно сказалъ, что
надо будетъ сдѣлать ей вычетъ изъ жалованья,
и прпнялся разсчитывать, сколько именно гро­
шей, со всею строгою справедливостью, необ­
ходимо будетъ ему вычесть, какъ вдругъ нѣм­
ка-кухарка объявила, что Маша возвратилась,
только какая-то странная—на себя непохожа.
Господа Шиммельпфениги приказали по­
звать ее.
Черезъ силу двигая ноги, вошла къ нимъ
молодая дѣвушка—блѣдная, истомленная, съ
яркимъ, лихорадочнымъ взоромъ, и останови­
лась въ дверяхъ, придерживаясь слабою рукою
за притолоку.
— Это что значитъ?... Гдѣ это изволила
быть? сдержанно-строго спросилъ Карлъ Ива­
новичъ, мѣряя ее тѣмъ взоромъ, которымъ
иногда въ нужныхъ случаяхъ имѣлъ обыкно­
веніе мѣрить своихъ маленькихъ подчиненныхъ.
Карлъ Ивановичъ въ высшей степени обладалъ
умѣньемъ напускать на себя эту нѣмецки-начальственную ледяную строгость, и никакъ не
могъ удержаться, чтобы внутренно не любо­
ваться на самого себя въ эти минуты, особли­
во же, когда замѣчалъ, что этотъ взглядъ и

манера производятъ свое достодолжно-внуши­
тельное впечатлѣніе.
Но Маша, казалось, будто и не замѣтила
того холода, которымъ предполагалъ обдать ее
Карлъ Ивановичъ; по крайней-мѣрѣ, ни его
тонъ, ни его взоры не произвели на нее ника­
кого видимаго эффекта.
— Гдѣ ты была? возвысивъ голосъ на нѣ­
сколько строгихъ нотъ, воскликнули разомъ
обое господъ Шиммельпфениговъ.
— Я... я больна совсѣмъ... извините меня...
съ усиліемъ проговорила дѣвушка.
— Снесла ты платье?
— Снесла...
— Такъ гдѣ же ты шаталась столько вре­
мени?
Маша ничего не отвѣтила на это. Она и
сама хорошенько не знала, что съ нею дѣла­
лось и гдѣ, въ самомъ дѣлѣ, прошаталась
столько часовъ. Нѣмая кручина, обуявшая ея
душу, безсознательно вела ее куда-то — безъ ’
цѣли, безъ мысли; организмъ ея просто тре­
бовалъ движенія: ему нужно было уходиться,
умаяться, чтобы сбросить съ себя то возбу­
жденное состояніе, въ какомъ находился онъ
съ той самой минуты, какъ, подавляемая тя­
жестью глухихъ рыданій, выбѣжала Маша изъ
магазина. Угомонилась и опомнилась она на
одной изъ тѣхъ гранитныхъ, полукруглыхъ
скамеечекъ, которыя помѣщаются позади вы­
сокихъ фонарей на Николаевскомъ мосту.
Смутнымъ, тяжелымъ взоромъ оглядѣлась
она вокругъ. Мимо снуютъ пѣшеходы, ваньки,
экипажи, омнибусц; въ концѣ моста краснова­
то-яркій свѣтъ заливаетъ сверху, изъ купола,
мозаическій огромный образъ въ черной, мра­
морной часовнѣ; а прямо — и передъ нею, и
позади ея — темно-сѣрая равнина застывшей
Невы представляется какимъ-то непроницаемо­
мутнымъ, безразличнымъ пространствомъ, ко­
торое далеко по краямъ замыкается безконеч­
ными рядами зажженнаго газа, и эти ряды
свѣтлыхъ, мигающихъ точекъ, цѣпью охватив­
шихъ темную равнину, только увеличивали
собою контрастъ мрака и свѣта, и казались
какими-то фантастическими, одушевленными
существами.
Маша съ трудомъ поднялась съ гранитной
скамейки; слабыя и усталыя ноги ея тряслись,
поясницу ломило, во всѣхъ мускулахъ ощу­
щалась глухая боль, словно бы они палками были
избиты, голову разломило и была вся она въ
огнѣ, тогда какъ тѣло внутренній ознобъ про­
нималъ. Совершенно больная, съ усиліемъ до­
плелась она кое-какъ до дому, гдѣ встрѣтило
ее справедливое негодованіе господъ Шиммель­
пфениговъ.
— Такъ гдѣ же ты шаталась, спрашиваю тебя?
настойчиво повторилъ Карлъ Ивановичъ, озада­
ченный тѣмъ, что ни тонъ его голоса, ни взглядъ
его глазъ не производятъ своего впечатлѣнія.


- Q û __

— Я больна... позвольте мнѣ лечь... я едка
на ногахъ стою, тихо проговорила Маша.
Супруги переглянулись, какъ-бы вопрошая
другъ-друга, что имъ предпринять въ настоя­
щемъ случаѣ.
— Она пьяна! домекнулась госпожа Шим­
мельпфенигъ.
Господинъ Шиммельпфенигъ потянулъ вверхъ
носомъ и издалъ такое мычаніе, которое обо­
значало, что онъ только теперь догадался, въ
чемъ настоящее дѣло.
— Хорошо, голубушка!.. Теперь ступай, а
завтра мы поговоримъ съ тобою, сказалъ онъ
угрозливымъ тономъ: — за все отвѣтитъ твое
жалованье. Ступай!
Маша удалилась, шатаясь отъ слабости: но
вдругъ Карлъ Ивановичъ съ ужасомъ уви­
дѣлъ, что физіономія Луизы Андреевны снова
вытянулась и изображаетъ крайнюю степень
душевнаго потрясенія.
— А!., теперь я понимаю!., задыхалась она
шипящимъ голосомъ: — эта тварь пьяна, вы
пьяны—теперь я все понимаю!.. Да, это былъ
завтракъ у товарища!.. Да, это былъ завтракъ,
презрѣнный человѣкъ!..
И Карлъ Ивановичъ снова долженъ былъ
выдержать самый величественный штормъ.
Луиза Андреевна требовала немедленно уда­
ленія развратной твари, оскорблявшей однимъ
своимъ присутствіемъ ея честный и высоко­
нравственный домъ.
— Пусть идетъ, куда хочетъ! пусть ночу­
етъ хоть на улицѣ, только не здѣсь! неистов­
ствовала она, хлопая дверьми и бѣгая по
всѣмъ комнатамъ: — вонъ! вонъ сію же мину­
ту! Я въ моемъ домѣ разврата не потерплю!
Дворника сюда! доворнпка! Пусть вышвыр­
нутъ эту мерзкую тварь!
Кухарка позвала дворника.
Не обращая вниманія на. неистовства го­
спожи Шиммельпфенигъ, Маша попросила на­
нять ей извозчика и свезти въ больницу.
Карлъ Ивановичъ, по давней привычкѣ
своей кѣ подобнымъ демонстраціямъ любящей
супруги, сидѣлъ у себя въ кабинетѣ и съ при­
мѣрнымъ хладнокровіемъ, для виду, держалъ
передъ собою листъ санктъ-петербургской нѣ­
мецкой газеты доктора Мейера, тогда какъ
фантазія его обрѣталась далече отъ этихъ пе­
чатныхъ строчекъ и соблазнительно рисовала
пухленькія привлекательности Минны Францовны Биттервассеръ.
Дворникъ нанялъ извозчика и привелъ со­
сѣдняго свободнаго подчаска, который долженъ
былъ отвезти и сдать больную по назначенію.
Manía HácKopo собралась, крѣпко закуталась
въ платокъ, накинула бурнусишко и захватила
съ собою свой видъ да три рубля — един­
ственныя деньги, оставшіяся у нея, за кой-ка­
кими расходами, еще отъ прежней жизни, по­
слѣ распродажи съ аукціона всего ея имуще­

ства. Полицейскій подъ руку свелъ ее съ лѣ­
стницы и усѣлся рядомъ въ извозчичьи сани;
а госпожа Шиммельпфенигъ въ это самое вре­
мя уже металась на своей постели, въ разди­
рательномъ припадкѣ нетерпки.

V.

Въ больницѣ.
Извозчик’ъ дотащился до подъѣзда одной изъ
ближайшихъ больницъ. Подчасокъ пошелъ из­
вѣстить о привезенной больной; но въ ту жь
минуту вернулся вмѣстѣ со швейцаромъ, кото­
рый рѣшительно объявилъ, что мѣстъ у нихъ
въ больницѣ нѣту.
— Да какъ же это, почтенный, возразилъ
ему солдатъ:—такъ-таки ни одной кровати?
— Такъ-таки и ни одной.
— Да вѣдь запасныя, чай, должны же
быть?
— Мало-ли что должны! Сказано: нѣту,—
ну, и нѣту!
— Эко дьявольское дѣло! Это, стало быть,
мнѣ теперь снова придется тащить ее въ дру­
гу больницу!..
— Ну, и тащи!
— Да, тащи! Чорта ли мнѣ возиться съ
нею... Я брошу, дѣлайте, какъ знаете! Мнѣ
что!
— Да вѣдь ужь не примемъ; тоись ни-ни,
Боже избави!
— Слышь ты, везти тебя, что-ли, въ дру­
гую куда, али—тутотки-бросить? а? отнесся
подчасокъ къ Машѣ.
— Въ другую, простонала та.
— Въ другую... Да мнѣ что же, говорю,
валандаться-то съ тобою! Время только те­
рять, право такъ! ужь ты лучше сама, какъ
знаешь... Чай, я не родня тебѣ, чтобы дарма
хлопоты пріймать.
— Я заплачу, слабо отвѣтила Маша.
— Ну, инъ развѣ такъ! Эй, почтенный! Вы
ужь коли не хотите взять ее, такъ выдайте
намъ, по крайности, отказной листъ.
— Какіе тамъ тебѣ еще листы! Писать
листъ, такъ надо и освидѣтельствовать, а у насъ
дежурный только-что започивалъ да не при­
казывалъ будить. Ладно, и безъ отказнаго уѣ­
дете!
И швейцаръ, ежась отъ холоду, скрылся за
стеклянною дверью.
Ы! штобъ васъ!., проворчалъ подчасокъ и
приказалъ ѣхать въ другую больницу.
Въ другой та же самая исторія.
— Кроватей не имѣется; поѣзжайте въ Nскую.
— Да мы сейчасъ только оттуда,
— Покажи отказной!
— Да не дали тамъ отказнаго. Дайте хоть
вы-то!


— 361 —

— А намъ что! Вези ее хоть въ полицію.
— Ну, что ты, и въ самомъ-дѣлѣ! Не пья­
ная вѣдь, а какъ есть хворый человѣкъ. Да
дайте же, что ли, прости вы экіе, отказнойто, а нѣтъ, я точно, въ полицію отвезу, да
тамъ всю штуку и брякну. Вѣдайтесь тогда!..
— Нашелъ, дурень, страхъ какой! За это
бы тебя въ зйшей отседова! Ну, да инъ ладно
ужь: тащи въ пріемный — тамъ освидѣтель­
ствуютъ и пропишутъ. Маша должна была
сойти съ извозчика. Дежурный докторъ осмо­
трѣлъ ее въ пріемномъ покоѣ и подписалъ от­
казной листъ, съ которымъ надо было ѣхать
въ третью больницу.
Въ третьей оказались свободныя кровати,
но... надо было ждать на улицѣ: швейцаръ не
пускалъ въ пріемную.
— Пошто не впустить! Не на морозѣ же
намъ тутъ зябнуть! протестовалъ подчасокъ.
— Нельзя, потому — не порядокъ! величе­
ственно возразилъ ливрейный швейцаръ.
— Да поколева же дожидаться?
— Дежурнаго нѣту: безъ дежурнаго нельзя.
— Такъ хоть фершела кликни, пущай хоть
онъ ее приметъ.
— Обожди маленько—сейчасъ придетъ, на
фатеру побѣжалъ къ себѣ чуточку; сейчасъ
вернется.
Швейцаръ ушелъ, словно бы его долгъ былъ
уже исполненъ. Маша забилась съ головой
подъ дырявую полость, чтобы вѣтеръ не такъ
поддувалъ, и сидѣла, скорчившись да съежась,
на днѣ санокъ, и слышала оттуда, какъ энер­
гически чертыхался полицейскій подчасокъ,
топчась на одномъ мѣстѣ, да какъ нылъ недо­
вольный извозчикъ, что лошаденка у него, по­
читай, совсѣмъ заморилась, а ты еще стой
тутъ занапрасну — сколькихъ сѣдоковъ упустилъ-то. И каждый изъ нихъ былъ правъ по
своему.
Прошло около получасу, пока, наконецъ, явил­
ся. фельдшеръ и милостиво соизволилъ допу­
стить больную до пріемнаго покоя.
— Жди, пока докторъ придетъ, отнесся къ
ней фельдшеръ и указалъ на деревянную скамью,
на которой уже находились въ полулежачемъ
положеніи двѣ больныя: старуха, вся обмотан­
ная какимъ-то грязнымъ и ветхимъ тряпьемъ
и сидѣвшая безъ движенія, приникнувъ къ стѣ­
нѣ головою, да лѣтъ пятнадцати дѣвочка, ко­
торая стонала и металась въ горячечной то­
скѣ. Обѣ были чрезвычайно трудны, обѣимъ
требовалась настоятельная и скорая помощь—
и обѣ межъ тѣмъ уже около часу дожидались,
на жесткой скамьѣ пріемнаго покоя.
Маша въ изнеможеніи опустилась между ними.
— Дай же, что-ль извозчику заплатить—не
даромъ же каталъ тебя, обратился къ ней во­
шедшій подчасокъ.
Та порылась у себя въ карманѣ и подала
ему единственную свою трехрублевку.

— Э, надо будетъ пойдти размѣнять, сооб­
щилъ солдатъ, раздумчиво глядя на ассигна­
цію:— сдачу получишь; я. отдамъ тамъ, кому
слѣдствуетъ.
Но отдалъ ли онъ кому, получилъ ли кто отъ
него — неизвѣстно, потому что Маша не доби­
лась потомъ на этотъ счетъ никакого толку—
такъ и канули куда-то ея послѣднія деньги.
Пріемный покой глядѣлъ какъ-то мрачно п
непривѣтливо. Маятникъ на стѣнѣ монотонно
тукалъ, да скрипѣло гусиное перо подъ рукою
фельдшера, строчившаго что-то въ углу за чер­
нымъ столомъ. Одинокая свѣча, горѣвшая пе­
редъ нимъ, весьма тускло освѣщала эту комна­
ту, а хриплое дыханіе старухи да надрывающіе
душу стоны горячечной дѣвочки сообщали этой
комнатѣ уныніе невыносимое. Но фельдшеръ,,
давнымъ-давно уже закаленный и окаменѣлый
среди явленій подобнаго рода, казалось, будто и
не слыхалъ ни этихъ стоновъ, ни хрипоты. Онъ
продолжалъ-себѣ строчить самымъ равнодуш­
нымъ и спокойнымъ образомъ, словно бы здѣсь
не было ни одного живаго существа. Пописалъпописалъ малую толику и вышелъ изъ комнаты.
Трое больныхъ остались одни, предоставленные
самимъ себѣ и всеблагому Провидѣнію. Прошло
болѣе получаса, пока возвратился фельдшеръ, къ
которому черезъ силу обратилась Маша, прося
позвать доктора.
— Ну, подождешь, невелика бѣда! какое важ­
ное кушанье! И почище тебя да ждутъ, слу­
чается! возразилъ на это фельдшеръ и безцере­
монно, громкимъ голосомъ, крикнулъ въ откры­
тую дверь:—Севрюгинъ! ходилъ ты, чортъ, за
дежурнымъ?
— Ходилъ! лѣниво махнувъ рукою, отвѣтилъ
служитель.
— Что же онъ?
— Да все тамъ, у главнаго въ карты дуется.
Сказалъ: пущай ожидаютъ.
— Сходи, что-ль, еще разъ.
— Чего тамъ «сходи»! — Ругаться вѣдь бу­
детъ... Бѣгать-то только попусту двадцать
разъ — чего имъ и въ самъ-дѣлѣ! И обождутъ,
невелика бѣда!
Дѣвочка пуще принялась стонать и метаться.
Фелыперъ, заложивъ руки въ карманы и по­
свистывая что-то себѣ подъ носъ, подошелъ къ
ней фланерской походкой, постоялъ, поглядѣлъ
и, не безъ писарской граціи, круто повернув­
шись на каблукахъ, пошелъ-себѣ похаживать
изъ угла въ уголъ по комнатѣ.
— Ишь, тоже, дьяволы!.. Христа-ради, какъ
нищихъ какихъ, принимаешь ихъ въ больницу,
поваркивалъ онъ сквозь зубы, да ходу, съ не­
удовольствіемъ косясь на трехъ женщинъ:—а
онѣ еще претензіи свои заявляютъ! Гдѣ бы на­
чальство за милость благодарить, а онѣ еще—
на-ко-ся! — претензіи!.. И черезъ пять минутъ
снова удалился куда-то изъ пріемнаго покоя.
Прошло еще добрыхъ полчаса, въ теченіе


— 362 —

которыхъ глухая тишина нарушалась только ту­
каньемъ тяжелаго маятника и стономъ дѣвоч­
ки; старушечьяго хрипѣнья уже не было слыш­
но. Сперва .еще, время отъ времени, старуха
эта конвульсивно-слабо подергивалась плечамп,
а теперь сидѣла уже совсѣмъ безъ малѣйшаго
движенія, только голова отъ стѣны отдѣлилась
п на грудь повисла.
— Доктора!.. Бога-ради, доктора; простонала
Маша, едва фельдшеръ снова показался въ две­
ряхъ.
— Эко зелье какое! чего пищишь-то,огрызся
онъ на нее, проходя къ своему столу: — будь и
за то благодарна, что въ пріемный покой впу­
стилъ, а то бы и до сихъ поръ у подъѣзда на
дворѣ дожидалась. Молчи, знай! Придетъ тебѣ
докторъ, когда время будетъ.
И черезъ нѣсколько времени дежурный док­
торъ дѣйствительно появился въ комнатѣ, весь­
ма аппетитно зѣвая передъ сномъ грядущимъ.
Прежде всего подошелъ онъ къ старухѣ, ко­
торая помѣщалась ближе всѣхъ отъ двери.
— Ну, ти что? спросилъ онъ, съ сильнымъ
нѣмецкимъ акцентомъ.
Та не отвѣчала и не двигалась.
— Ну, атфичай, что ти? повторилъ онъ, толк­
нувъ ее рукою.
Старуха отъ этого движенія покачнулась и
тихо навалилась на Машу. Эта быстро отодви­
нулась въ какомъ-то инстинктивномъ испугѣ;
вслѣдъ затѣмъ старуха и совсѣмъ уже брякну­
лась головой объ скамейку.
— Дай свѣча! приказалъ докторъ, и при свѣ­
тѣ, приподнялъ пальцемъ закрытый глазъ ея.
— Зашемъ мертви принималъ? зашемъ? съ
неудовольствіемъ накинулся онъ на фельдшера.
' — Да она еще живая была, ваше благородіе,
оправдывался этотъ: — она, должно полагать,
недавно еще. Я и то не хотѣлъ принять ее, по­
тому говорю: все равно помирающій человѣкъ, а
онъ—мужчина какой-то—выбросилъ ее изъ са­
ней, а самъ ускакалъ... Я невиноватъ-съ. Док­
торъ ограничился тѣмъ, что сказалъ ему дурака
и распорядился отнести труцъ въ мертвецкую,
да на завтра вскрытіе назначить, и подошелъ
къ дѣвочкѣ, которая металась въ полнѣйшемъ
безпамятствѣ. Заглянувъ ей въ синее лицо и
пощупавъ пульсъ, онъ только весьма лакониче­
ски проговорилъ: «тифъ» и обратился къ Машѣ.
Та кое-какъ передала ему, что чувствовала.
— Туди же! распорядился докторъ и напра­
вился въ свою дежурную комнату, гдѣ его жда­
ли сладкія объятія Морфея.

Одна пзъ прислужницъ, въ тиковомъ платьѣ,
повела наверхъ Машу, поддерживая ее подъ
руку, а другая, вмѣстѣ съ фельдшеромъ, пово­
локла туда же тифозную дѣвочку. Они именно
волокли ее, немножко въ томъ родѣ, какъ обык­
новенно полицейскіе волокутъ пьяныхъ. Дѣ­

вочка металась и стонала, а безсильныя ноги
ея колотились о ступени каменной лѣстницы.
Въ палатѣ, гдѣ предназначено было лежать
двумъ вновь поступившимъ больнымъ, стояли
двѣ свободныя койки. Одна изъ нихъ опроста­
лась потому, что утромъ выписалась изъ боль­
ницы выздоровѣвшая паціентка; другая—пото­
му, что часа четыре тому назадъ на ней умерла
женщина, страдавшая сильными обжогами по
всему тѣлу, полученными ею во время ночного
пожара въ своей квартирѣ. Гной и пасока изъ
ея ранъ текли на постельное бѣлье и просачи­
вались сквозь него на скудный тюфякъ, несмо­
тря на клеёнчатыя подстилки, которыя до того
были ветхи, что почти совсѣмъ пооблупливались
и попроривались. Бѣлье послѣ покойницы еще
не было снято—и эту самую кровать предстоя­
ло теперь занять Машѣ, которая пришла въ не­
малый ужасъ, когда прислужница отвернула до
половины вытершееся отъ времени байковое
одѣяло.
— Какъ!., на это лечь?! невольно воскликну­
ла Маша.
— А что жъ такое? хладнокровно возразила
сидѣлка:—почему не лечь!
— Да вѣдь тутъ гной!..
— Ахъ, да! гной-то!—ну, такъ что жь? Бѣлье
сейчасъ перемѣнимъ. Это не бѣда!
— Да вы хоть бы тюфякъ перемѣнили, всту­
пилась одна изъ больныхъ съ сосѣдней койки:—
какъ же, послѣ мертваго человѣка, такъ прямо
и ложиться на то же мѣсто! Господи помилуй,
что это вы дѣлаете!
— Ты чего тамътНЗежн, звд& колл Богъ
убилъ! огрызнулась на нее слуисавка.
— Нѣтъ, ужь какъ хочешь, мать моя, а этого
нельзя! продолжала больная:—эдакъ-то у васъ
и безъ смерти смерть. Запасные, чай, есть тю­
фяки-то?..
— Да, стану я еще бѣгать по ночамъ къ
чорту на куличку! Потомъ перемѣнятъ.
Нѣкоторыя изъ больныхъ подняли довольно
громкій ропотъ, услышавъ который, прибѣжала
надзирательница, поспѣшившая устроить себѣ
начальственно-грозную физіономію.
— Што за шумъ? Это што такой? Тиши! рас­
порядилась она, притопнувъ ногою. Надзира­
тельница тоже была нѣмка. А нѣмецкій эле­
ментъ, сколько извѣстно, есть элементъ преобла­
дающій, какъ въ администраціи петербургскихъ
больницъ, такъ и между петербургскими вра­
чами.
Служанка пожаловалась ей на больную, осмѣ­
лившуюся протестовать противъ тюфяка.
— А!.. Бунтъ!.. Карашо!.. Вотъ я будійтъ
завтра главни докторъ жаловаться!.. Я вамъ
дамъ бунтъ!.. Карашо!.. карашо же! грозилась
нѣмка, мотая головой и расхаживая по комнатѣ.
Пока всѣ были заняты этой сценой, служан­
ка, раздѣвавшая почти безчувственную дѣвочку,
обшарила ея карманы и, нащупавъ на носовомъ


— 363 —

платкѣ маленькій узелокъ, въ которомъ были
завязаны двѣ-три серебряныя монетки, поспѣш­
но сунула его къ себѣ въ карманъ, озираючись,
чтобы кто-либо не подмѣтилъ ея ловкой эволюціи.
Нѣсколько больныхъ, между тѣмъ, продолжа­
ли свои громкія жалобы, стараясь обратить вни­
маніе надзирательницы на зараженный тюфякъ
изъ-подъ покойницы.
— Чт0 насъ главнымъ стращать! говорили
онѣ: мы сами будемъ жаловаться, какъ попечи­
тели пріѣдутъ; сами все имъ разскажемъ.
Нѣмка походила-походила, подумала-подумала и сообразила, что, въ самомъ дѣлѣ, лучше
будетъ приказать, чтобы принесли Машѣ свѣ­
жій тюфякъ.
— О, штобъ васъ!.. Дьяволы! со злобою ворча
про себя, отправилась служанка исправлять ея
приказаніе, ибо ей лѣнь было идти въ больнич­
ный цейхгаузъ и тащить наверхъ свѣжія вещи.
Съ невольно-непріятнымъ чувствомъ легла
Маша, въ постель, зная, что на этомъ самомъ
мѣстѣ, на этой самой кровати, за четыре часа
до нея, умерла въ страшныхъ мученіяхъ жен­
щина. «А завтра еще кто-нибудь умретъ», ду­
малось ей въ лихорадочномъ жару: «а тамъ, мо­
жетъ быть, и я... Да, и я!., и я!»... И пронимала
ее дрожь при этой мрачной мысли, потому что
и самая обстановка больничной палаты какъ
нельзя болѣе способствовала усиленію подобнаго
настроенія.
Теплый и тяжелый воздухъ, насыщенный
больными испареніями и запахомъ разныхъ ма­
зей, въ разныхъ углахъ — то удушливый ка­
шель, то глухіе страдальческіе стоны трудно­
больныхъ; брезжущій слабый свѣтъ отъ един­
ственной сальной свѣчи, вставленной въ воду,
которою наполненъ длинный цилиндръ жестя­
ного подсвѣчника, стоящаго на полу у печки и
весьма напоминающаго собою тѣ подсвѣчники,
что обыкновенно ставятъ надъ покойниками;
длинные халаты словно саваны, болтающіеся на
тощихъ фигурахъ, тихо бродящихъ по комнатѣ,
въ родѣ какихъ-то тѣней; шопотливый говоръ
выздоравливающихъ и громкая перебранка
двухъ пьяноватыхъ служительницъ, которую
изъ сосѣдняго корридора гулкое эхо разноситъ
по смежнымъ комнатамъ—вотъ какою съ пер­
ваго раза представилась эта больничная палата
грустнымъ глазамъ заболѣвшей Маши. Нельзя
сказать, чтобы впечатлѣніе, навѣянное такой
обстановкой, заключало въ себѣ что-либо свѣт­
лое и успокоительное.
Никто не почелъ нужнымъ освѣдомиться у
Маши, ѣла ли она чт0 сегодня, не надобно ли
ей чего; никто и перваго медицинскаго пособія
не далъ ей въ первые часы поступленія ея подъ
филантропическую кровлю общественной боль­
ницы. Да и кому было думать объ этомъ? Де­
журный врачъ, заигравшійся въ карты у своего
начальника, слишкомъ хотѣлъ спать, для того,
чтобы ломать голову надъ изысканіемъ какихъСОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО.

Т. И.

либо пособій; дежурному фельдшеру съ надзира­
тельницей что за дѣло безъ доктора думать о
такихъ вещахъ, тѣмъ болѣе, когда онъ объ­
явилъ, что хочетъ спать и просилъ не безпо­
коить себя—желаніе, которое необходимо надо
исполнить, потому что онъ состоитъ въ слиш­
комъ пріятельскихъ, дружелюбныхъ отношені­
яхъ съ главнымъ докторомъ. Да зачѣмъ эти пер­
выя пособія, если—все равно—завтра утромъ
вновь-прибывшихъ больныхъ осмотритъ палат­
ный ординаторъ? Кому предназначено умереть,
тотъ умретъ и съ медицинскими пособіями точно
такъ же, какъ и безъ оныхъ; а кому предназна­
чено выздоровѣть—тому обождать до утра вовсе
неважное дѣло. Такъ разсуждаютъ относительно
этого дѣла нѣкоторые господа, заинтересован­
ные въ немъ непосредственнымъ образомъ, и
нельзя не согласиться, что подобное разсужде­
ніе имѣетъ на своей сторонѣ много фаталисти­
ческой основательности. Ночь провела Маша
неспокойно, и отъ болѣзни, и съ непривычки
спать въ людной комнатѣ, подъ аккомпанементъ
кашля, храпѣнья и стоновъ. Подъ утро, толькочто забылась она нѣсколько болѣе спокойнымъ
сномъ, какъ вдругъ въ восьмомъ часу утра была
разбужена топаньемъ разныхъ шмыгавшихъ
ногъ, стукомъщюловыхъ щетокъ, громкимъ го­
воромъ прислужницъ и нѣкоторыхъ больныхъ,
но болѣе всего непріятно подѣйствовалъ на нее
холодъ, рѣзкій, сырой, почти уличный холодъ,
который проникалъ къ ней подъ плохенькую
байку.
Маша раскрыла глаза и оглядѣлась. Двѣ слу­
жанки размашисто мели полъ и подняли цѣлый
столбъ пыли; мимо дверей два служителя про­
несли на носилкахъ длинный, таинственно-чер­
ный ящикъ по корридору, гдѣ по-вчерашнему
же была слышна перебранка—вѣрно спорщицы
и до сихъ поръ еще не успѣли покончить свои
счеты—а въ раскрытую форточку клубами ва­
лилъ сырой воздухъ, отчего многія больныя
тщетно кутались въ байку, забиваясь подъ нее
съ головою, и тряслись, щелкая зубами.
Маша чувствовала, что ей сильно ломить го­
лову, съ трудомъ поднялась она, чтобы отъ хо^
лоду прикрыть себя поверхъ одѣяла своими
больничнымъ халатомъ, какъ вдругъ подошла
къ ней сидѣлка и, выдернувъ халатъ, положила
его на прежнее мѣсто.
— Мнѣ холодно, съ недоумѣніемъ отнеслась
къ ней Маша.
— Все равно, только этого нельзя, рѣши­
тельно возразила сидѣлка.
— Да мнѣ холодно... я покрыться хочу...
— Не велѣно халатами покрываться: док­
тора запрещаютъ. Это не порядокъ, на это одѣ­
яла есть...
— Ахъ, Боже мой! Ну, такъ хоть форточку
заприте!..
— Какъ можно запереть, когда только-что
открыли? Пусть хоть съ десять минутъ побу24


— 364 —

детъ. Вы думаете, съ вами легко тутъ дышатьто? Съ насъ тоже начальство требуетъ, чтобы
воздухъ свѣжій былъ — очищать, да провѣтри­
вать приказано.
И—хочешь не хочешь—а пришлось дрогнуть
подъ байкой.
Въ девять часовъ пришелъ ординаторъ, осмо­
трѣлъ Машу и нашелъ, что у нея сильная про­
студа. Осмотрѣлъ онъ и дѣвочку, причемъ со­
общилъ фельдшеру, чтобы на ея доскѣ помѣ­
стилъ «Typhus».
— Господинъ ординаторъ, вступилась при
этихъ словахъ ея сосѣдка, старуха-чиновница,
которая лежала тутъ по недостатку мѣста на
«благородномъ» отдѣленіи:—какъ же это... извините-съ... вѣдь тутъ у насъ не тифозная палата-съ.
Ординаторъ смѣрилъ ее удивленнымъ взгля­
домъ:
— Ну, такъ что жь, что не тифозная?
— А какъ же это тифозную положили?
— А зачѣмъ ее, въ самомъ дѣлѣ, положили
сюда?...
— Мѣстъ больше нѣтъ, ваше благородіе! тутъ
свободная койка была.
— Могли бы койку въ тифозную перенести,
снова вмѣшалась старушка.
*
— Это не ваше дѣло, холодно и строго замѣ­
тилъ ей ординаторъ.
— Извините-съ, мой батюшка, продолжала
чиновница: — только, что же это будетъ, коли
отъ нея да мы заразимся?
— Ну, Заразитесь, такъ будутъ лечить, а не
въ свое дѣло прошу не мѣшаться, радикально
порѣшилъ ординаторъ и пошелъ по порядку
осматривать остальныхъ женщинъ своей палаты.
Къ десяти часамъ ждали обычнаго визита со
стороны главнаго доктора, который имѣлъ обык­
новеніе, въ видѣ служебнаго долга, прогуляться
но всѣмъ палатамъ и затѣмъ торопился уѣхать
къ своимъ пятирублевымъ паціентамъ. По слу­
чаю этой предстоящей прогулки, по всему боль­
ничному зданію, ради парада и приличія, обиль­
но начадили ароматической смолкой, отъ дыма
которой больныя, одержимыя удушливымъ каш­
лемъ, закашляли еще сильнѣе.
Нѣмка-надзирательница торопилась придать
комнатамъ отмѣнно-лоснящійся, парадный видъ.
Если случались пустыя кровати, то она само­
лично взбивала подушки и покрывала ихъ чи­
стыми тканьевыми одѣялами, дабы постели имѣ­
ли пышный и мягкій видъ, на случай, если бы
вдругъ пожаловалъ кто-нибудь изъ почетныхъ
посѣтителей, что однакоже отнюдь не препят­
ствовало нижнимъ наволочкамъ и простынямъ
оставаться грязными, байкамъ — вытертыми, а
тюфякамъ—слежалыми до крайняго отощенія.
Такъ точно и посуда оловянная сіяла наружной
чистотой, которая не распространялась на ея
внутренность, причемъ любопытный могъ бы

замѣтить на днѣ этихъ сіяющихъ кружекъ цѣ­
лый слой застарѣлаго густаго бураго осадка отъ
различныхъ питій и лекарствъ, потребляемыхъ
больными. Кружки только терлись и чистились
снаружи, а мыть пхъ внутри — было бы слиш­
комъ много труда для прислуги и для вниманія
надзирательницы, которыя смотрѣли на это дѣло
съ философской точки зрѣнія: больные, молъ,
больше все изъ простаго званія, къ чистотѣ не
пріобыкли — имъ-де, все равно, потому, все это
въ одну и ту же утробу идетъ. За то относитель­
но наружной стороны больницы и нѣмецкій док­
торъ, и нѣмецкая надзирательница постоянно
удостаивались великихъ похвалъ и благоволеній
со стороны важныхъ почетныхъ посѣтителей.
Опасенія старушки-чиновницы сбылись: нѣ­
которыя дѣйствительно заразились тифомъ, а
нѣкоторыя, заразившись, благополучно успѣли
и къ праотцамъ отправиться. Но судьбѣ почемуто угодно было уберечь Машу отъ этой спокой­
ной доли. Простуду ея, соединенную съ легкой
горячкой, успѣли все-таки захватить вб-время,
не давъ развиться болѣзни до полнаго совер­
шенства. Молодая и здоровая натура ея взялатаки свое, такъ что черезъ полторы недѣли Ма­
ша стала уже поправляться.
Но тяжки, порою, бывали для нея дни и ночи
во время ея болѣзни — тяжки именно тѣмъ, что
она поневолѣ должна была быть свидѣтельни­
цею самыхъ безотрадныхъ, самыхъ трагиче­
скихъ сценъ въ этой грустной бол ьничной жизни.
Нечего уже говорить о томъ, какъ пныя го­
лодныя выздоравливающія женщины жадно, въ
перебой 'другъ-дружкѣ^-накидывались на обѣ­
денныя порціи овсянки и мутной, и жидкой, без­
масленой кашицы, какъ плутовали съ этими
порціями, утаскивая и пряча подъ кровать лиш­
нюю тарелку бурды, отчего всегда кто-нибудь
долженъ былъ оставаться безъ обѣда, или какъ
воровались эти порціи у трудно-больныхъ да у
тѣхъ, кто имѣлъ маленькую оплошность соснуть
въ обѣденный часъ. Нечего долго разсказывать
и о томъ, какъ заболтавшаяся или отлучившая­
ся прислужница, позабывъ и просрочивъ время,
когда больной нужно было дать лекарство, пре­
спокойно выливала въ песочницу оставшуюся
ложку, чтобы на глазъ — лекарства оставалось
въ нужную мѣру, или какъ иная сострадатель­
ная сестра милосердія, изъ молоденькихъ, смо­
тритъ порою гораздо болѣе на красиваго фельд­
шера, чѣмъ на больныхъ, подлежащихъ ея бди­
тельному милосердію. Все это — обстоятельства
слишкомъ обыденныя и слишкомъ мелочныя въ
больничной жизни. Есть въ этой жизни обстоя­
тельства—положимъ—хотя и столь же обыден­
ныя, но за то нѣсколько болѣе крупнаго свойства.
Безъ ужаса и содроганія не могла Маша
вспомнить двухъ сценъ, разыгравшихся въ те­
ченіе однихъ сутокъ.
Больничная формалистика разрѣшаетъ род­
нымъ и знакомымъ свиданія съ больными толь-


— 365 —

ко въ опредѣленные ' часы дня: по окончаніи
обѣда до пяти часовъ по-полудни.
Однажды въ палату вбѣжала блѣдная, очень
бѣдно одѣтая женщина, съ крупными слезами
на испуганномъ лицѣ, и тревожными взорами
спѣшно стала искать по койкамъ ту, о которой
болѣло ея сердце, и вдругъ съ. тихимъ воплемъ
стремительно кинулась къ тифозной дѣвочкѣ.
Это была ея мать. Только сегодня узнала она
про болѣзнь своей дочери, которая была отдана
ею въ ученье къ содержательницѣ бѣлошвейнаго
магазина, тогда какъ сама она жила на мѣстѣ
въ кухаркахъ; только сегодня сказалп ей, что
дѣвочка отправлена въ больницу, когда она, ни­
чего не зная, случайно зашла въ магазинъ про­
вѣдать ее. Мать тотчасъ же кинулась въ боль­
ницу — не впускаютъ, потому, опредѣленное
время посѣщеній еще не настало. Она плакала,
умоляла, совала швейцару въ руку свои послѣд­
ніе гроши—а все-таки должна была болѣе часу
ждать у подъѣзда, мучимая тоской сомнѣнія и
ожиданія. Съ рыданіемъ приникла она къ го­
ловѣ своей дочери и долго-долго не могла отъ
нея оторваться, нѣжно нашептывая ей добрыя,
ласковыя материнскія слова; но дѣвочка ничего
не слышала: она, какъ пластъ, лежала въ пол­
номъ безпамятствѣ—и только грудь ея медленно
и высоко вздымалась подъ труднымъ дыханіемъ.
Въ эти минуты мать инстинктивно почуяла, что
ея дѣтище домучивается свои послѣдніе часы.
Она и не замѣтила, какъ пролетѣлъ срокъ, опре­
дѣленный для свиданій, и съ испуганнымъ не­
доумѣніемъ покосилась на сидѣлку, когда та по­
дошла къ ней съ извѣщеніемъ, что пора кон­
чить. Она, казалось, даже не разобрала, не'по­
няла этихъ словъ и продолжала шептать нѣж­
ныя слова надъ головкой умирающей дѣвочки.
Сидѣлка, межъ тѣмъ, видя, что слова ея не
имѣли успѣха, позвала надзирательницу. Эта
строго приказала матери удалиться.
— Уйти?... Какъ’... зачѣмъ?... Отъ Машут­
ки уйти? Да она помираетъ.:. Куда жь я пой­
ду... бормотала растерявшаяся женщина, не зная
на кого ей глядѣть — на нѣмку ли, которая ей
приказывала, или на дочь, къ которой рвалось
ея сердце, ея мысль, а вслѣдъ за ними и взоры
невольно тянулись.
— Эти беспарядокъ! Эти нельзя! Пять ча­
совъ уже билъ! настаивала нѣмка.
— Милыя мои!... да вѣдь я никому не мѣ­
шаю... я вѣдь тихо... Позвольте остаться: поми­
раетъ вѣдь—совсѣмъ помираетъ... Господь вамъ
за меня пошлетъ!.. Позвольте, милыя! шопотомъ
умоляла мать.
Но надзирательница настаивала на томъ, что
никакъ не можно допустить такого безпорядка
и что если юна не уйдетъ сама, то ее выведутъ.
Женщина не слушала этихъ резоновъ и съ ти­
хими слезами, любовно цѣловала синеватый лобъ
умирающей.

Двѣ сильныя служанки подхватили убитую
горемъ мать и оттащили ее отъ постели.
Та было вырвалась отъ нихъ и съ воплемъ
кинулась къ дочери, но ее успѣли подхватить
во-время и повлекли изъ комнаты. Силясь обер­
нуться, чтобы впослѣдніе взглянуть на своего
ребенка, эта женщина громко рыдала и посы­
лала торопливою рукою благословенія умираю­
щей дѣвочкѣ. Ее свели съ лѣстницы, но подъ
сводами все еще раздавались рыданья и вопли,
а такъ какъ это вполнѣ уже нарушало всякій
порядокъ, то ее, за таковую продерзость, кажет­
ся отправили въ полицію.
Больныя возмущались и роптали; но что зна­
читъ ропотъ какой-нибудь горсти больныхъ и ни­
щихъ женщинъ, кому онъ нуженъ, и кто его
услышитъ! И вправѣ ли, наконецъ, были онѣ,
призрѣнныя общественнымъ филантропиче­
скимъ учрежденіемъ, вправѣ ли были онѣ роп­
тать и возмущаться тамъ, гдѣ въ подобномъ по­
ступкѣ проявилось торжество установленнаго
порядка?
Къ ночи страданія тифозной дѣвочки усили­
лись: она пуще стала метаться по постели, по­
тому что уже начиналась послѣдняя борьба
жизни со смертью—подступалъ періодъ агоніи,
и вмѣстѣ съ тѣмъ изъ устъ ея вырывались жа­
лобные хриплые крики:
— Ой, жжетъ!... ой, горитъ!... ой, душно
мнѣ!... Ахъ, дайте воды!... воды наппться!...
Христа ради, воды — печетъ меня, печетъ!
стонала и металась больная; но на ея пред­
смертныя мольбы ни надзирательница, ни при­
служницы не сочли нужнымъ обратить хоть
какое-нибудь вниманіе.
Между тѣмъ, эти крики надрывали душу и
драли слухъ больныхъ женщинъ, одна изъ ко­
торыхъ поднялась съ постели, чтобы напоить
умирающую.
— Ты куда! окликнула ее служанка, пре­
спокойно сидѣвшая въ углу, сложа руки:—не
тронь ее!
— Да вѣдь слушать — смерть! проситъ-то
какъ! Аль не слышишь?
— Мало ли чего проситъ!... Ты думаешь,
она и въ самомъ-дѣлѣ хочетъ пить?—Это такъ
только, бредъ одинъ. Помираетъ, вишь, такъ
вотъ и бредитъ отъ этого, пояснила служан­
ка, и, какъ ни въ чемъ не бывало — стала
подстилать себѣ на полу у печки ночное ло­
же, составленное изъ больничныхъ халатовъ.
Давно уже пробило двѣнадцать часовъ, а
хриплые стоны дѣвочки все еще продолжались.
Въ палатѣ давно уже наступила ночная ти­
шина, но нѣкоторыя изъ больныхъ не спали:
лежа по своимъ койкамъ, онѣ по-нѳволѣ долж­
ны были слышать эти безпомощныя мольбы
и тщетные вопли, которые, между прочимъ,
мѣшали сладко уснуть служанкѣ, явившейся
на свой постъ немножко подъ-хмѣлькомъ.
— О, штобъ тебѣ, лѣшему, околѣть скорѣй,


— 363 —

проворчала она, сердито поднявшись съ по­
лу—и, подойдя къ постели умирающей, выдер­
нула у нея изъ-подъ головы подушку, кото­
рую преспокойно положила на свое собствен­
ное мѣсто.
— Бога въ тебѣ нѣтъ!... Зачѣмъ подушку
выдернула?... Отъ умирающаго-то человѣка!...
каинское вы сѣмя, что вы дѣлаете!? въ ужасѣ
возмутилась сосѣдка тифозной дѣвочки.
— А зачѣмъ ей подушка? огрызнулась слу­
жанка—все равно помирать-то, что на одной,
что на двухъ! Можетъ, такъ-то еще поскорѣй
отойдетъ. Эка пискунья! Покою цѣлую ночь
нѣту съ проклятой! Ну, да! Какъ же, какъ
же! пищи, пищи! бормотала она про себя, снова
укладываясь на свое ложе:—пищи! Такъ вотъ
я и встала сейчасъ для тебя! Дожидайся!
— Ой, жжетъ!... Ой, горитъ!... Матушка,
родная моя, горитъ, горитъ нууро мое... во­
дицы!... раздавались межъ тѣмъ стоны несчаст­
ной дѣвочки, и раздавались непрерывно до
четвертаго часа ночи, пока наконецъ не по­
рвался этотъ голосъ, замѣнись послѣднимъ гор­
таннымъ хрипѣньемъ, но и то вскорѣ смолк­
ло—и конвульсивныя движенія прекратились:
дѣвочка лежала спокойно, неподвижно, и ши­
роко-раскрытые глаза тускло, безжизненно гля­
дѣли теперь на спящую сосѣдку. Подъ утро,
съ первымъ брезжущимъ разсвѣтомъ, сосѣдка
проснулась, случайно взглянула на раскрытые
глаза покойницы и, повинуясь безотчетному
движенію, сперва было-вздрогнула и отшатну­
лась, но тотчасъ же перекрестилась набожно
и покрыла простынею лицо мертвой дѣвочки.
Прислужница, межъ тѣмъ, спала пьяно-без­
мятежнымъ сномъ.
Въ семь часовъ утра явились двое рабочихъ,
изъ солдатъ, и принесли съ собою черный,
обитый клеенкою ящикъ, въ родѣ тѣхъ длин­
ныхъ картонокъ, куда кладутъ дамскія платья.
Маша видѣла, какъ сняли они покойницу съ
кровати, и слышала, какъ брякнулись ея пятки
и какъ стукнулся затылокъ объ дно деревян­
наго ящика, и какъ захлопнулась на немъ
крышка.
Одной свободной койкой стало больше въ
больницѣ, и одной страдалицей меньше на
землѣ, койка ждала новой кандидатки на тотъ
свѣтъ—но зрѣлище смерти, столь обычное въ
больницахъ, даже и изъ больныхъ-то мало на
кого сдѣлало впечатлѣніе. Одна только Маша
долго не могла забыть его и долго возмуща­
лась душа ея при вспоминаніи о томъ безсер­
дечіи, съ какими относятся больничная адми­
нистрація и больничная филантропія къ этимъ
жалкимъ существамъ, которыя имѣли несчастіе
лопасть подъ ея благое попеченіе.
Да, эта безсердечность обращенія становится
по истинѣ изумительною. Воѣ тѣ больничныя
сцены, которыя вкратцѣ набросаны нами, вся
Процедура пріема въ больницу и прочія милыя

вещи—все это можно было бы отнести къ области
смѣлой фантазіи, мало того: все это можно
было бы счесть за дерзкую клевету, если бы
не существовало на свѣтѣ слишкомъ много
свидѣтелей, которымъ, по собственному опыту,
приходилось видѣть вещи еще болѣе горькаго
свойства и которые своимъ голосомъ могутъ
подтвердить справедливость разсказаннаго.
Этотъ нѣмецки-татарскій педантизмъ и эта
отвратительно-грубая прислуга, въ которую
нанимаются за ничтожную плату весьма сомни­
тельныя личности— болѣе добросовѣстныя за
столь скудную плату не берутъ на себя такую
отвѣтственность и весьма тяжелый трудъ боль­
ничнаго ухода—все это въ совокупности со­
ставляетъ разгадку тѣхъ причинъ, по которымъ
народъ нашъ избѣгаетъ леченія въ больницахъ,
предпочитая валяться и умирать въ своихъ
гнилыхъ, промозглыхъ отъ сырости, голодныхъ
и холодныхъ трущобахъ. Это фактъ слишкомъ
общеизвѣстный и слишкомъ печальный. За то,
сколь благоденственно и тепло живется на свѣ­
тѣ разнымъ больничнымъ начальствамъ! За
то, какая внѣшняя чистота, лоскъ и порядокъ
господствуютъ въ нашпхъ больницахъ! За то, съ
какимъ идиллическимъ, бараньимъ самодоволь­
ствіемъ бьются сердца почетныхъ филантроповъ-посѣтителей, видящихъ только этотъ на­
ружный лоскъ и офиціальный порядокъ! За то,
наконецъ, эти прекрасныя, обширныя зданія,
съ громкими надписями на своихъ фронто­
нахъ—какая великолѣпная для глазъ вывѣска
нашей гуманности и общественной филантро­
піи, надъ которою,-впрочимътіэбществу не дано
ни малѣйшаго контроля, но на которую, тѣмъ
не менѣе, съ бѣднѣйшаго рабочаго населенія
нашей столицы взимается особенный налогъ
въ видѣ больничнаго сбора—налогъ, за право
издыхать подобно паршивой собакѣ, отъ рав­
нодушія и безсердечія, скрытно гнѣздящихся
подъ этими громкими филантропическими вы­
вѣсками.

VI.

Послѣдній расчетъ съ господами Шиммельпфенигами.
Машу выпустили изъ больницы. Куда идти?
Конечно, на старое мѣсто, къ Шиммельпфенигамъ, гдѣ оставались кой-какія вещишкп
ея да жалованье за прожитое время.
«Оставаться у нихъ, или нѣтъ?» думала
себѣ Маша, у которой, кромѣ Шиммельпфениговъ, не предвидѣлось впереди никакого прію­
та: «ну, конечно, оставаться, если... если...
оставятъ!»
Ей было горько и оскорбительно на самое
себя, принявши такое рѣшеніе: самолюбіе и
гордость человѣческаго достоинства, столь мно­
го |и неправо оскорбляемаго въ этомъ домѣ.


— 367 —

предъявляли свой протестъ противъ ея рѣше­
нія; голодъ же и холодъ съ перспективой тем­
ной неизвѣстности въ будущемъ, заставляли
ея разсудокъ и физическую природу, поневолѣ,
подчиняться пока избранному рѣшенію.—Она
явилась къ Шиммельпфенигамъ.
Тамъ уже, на ея мѣстѣ, вертѣлась новая
горничная изъ нѣмецкой расы, далеко непри­
влекательная собою, о чемъ весьма тщательно
и преимущественно позаботилась Луиза Андре­
евна при выборѣ — во избѣжаніе, на будущее
время, какихъ-либо соблазновъ съ этой сторо­
ны для Карла Ивановича. Ее взяли на мѣсто
во время болѣзни Маши.
— А, явилась, голубушка! встрѣтила по­
слѣднюю госпожа ІПиммельпфенигъ, когда та
предстала предъ ея кошачьи очи: — что на­
добно?
— Я хотѣла бы знать... какъ насчетъ
мѣста? смущенно выговорила Маша, досадуя
на самое себя за необходимость этого объ­
ясненія:—на время ли взяли новую служанку,
пли совсѣмъ?
— Отъ мѣста прочь! коротко и сухо порѣ­
шила Луиза Андреевна.
— Но у меня за вами еще жалованье есть.
— Надо вычетъ... безъ вычетъ не можни.
Вотъ, Карлъ Ивановичъ придетъ, онъ сдѣлайтъ.
Пришлось подождать Карла Ивановича, ко­
торый часа черезъ полтора явился — самодо­
вольный и розовый: дѣла его по службѣ были
отмѣнно хороши, дѣла по части сердца тоже
устроились—онъ уже могъ назвать себя сча­
стливымъ обладателемъ пухленькой Минны
Францовны, причемъ бумажникъ его не тер­
пѣлъ нималѣйшаго экономическаго отощанія.
Снова призвали къ себѣ Машу господа Шиммельпфенпгп. Опп пріуготовились упорно раз­
считываться съ нею, упорно отстаивать каж­
дую копейку, если бы только оттянуть ее
представилась хоть какая-нибудь возможность.
Карлъ Ивановичъ держалъ въ рукахъ запис­
ную тетрадку ' и реестры вещей, принятыхъ
Машей, при поступленіи.
— Тебѣ было сдано все по счету—ты это,
конечно, помнишь? отнесся къ ней господинъ
ІПиммельпфенигъ.
Маша сдѣлала утвердительный знакъ го­
ловою.
— При сдачѣ вещей новой горничной, нѣ­
которыхъ на лицо не оказалось. Гдѣ онѣ?
Маша вспыхнула и закусила губы отъ не­
годованія. Неужели же ее еще и въ воров­
ствѣ подозрѣваютъ? Этого только не доставало!
— Я, кажется, ушла отъ васъ въ больни­
цу не тайкомъ, а при людяхъ, отвѣчала она,
сдерживая свое чувство: — унести съ собою
мнѣ было нечего, да и некуда.
— Я этого не знаю, и потому объ этомъ
не говорю, уклончиво возразилъ Карлъ Ива­

новичъ:—я знаю только то, что по этому ре­
естру ты приняла вещи, а теперь нѣкоторыхъ
нѣтъ. Гдѣ онѣ?
— Какія же это вещи? спросила Маша.
— Нѣтъ одного чайнаго полотенца, одного
блюдечка и одного стакана; одну пару моихъ
носковъ тоже нигдѣ отыскать не могли.
— Кухонни полотенци одно тоже нѣтъ, по­
спѣшила ввернуть словечко Луиза Андреевна.
— Это до меня не касается; кухонныхъ
вещей я не принимала; спрашивайте съ ку­
харки.
— Эти всё равно! эти все равно! заспорила
хозяйка, которой, во что бы то ни стало, хо­
тѣлось заодно наверстать на Машѣ всѣ свои
потери. Но строго-справедливый хозяинъ оста­
новилъ ея излишне-экономическій порывъ.
— Такъ ты не знаешь, гдѣ эти вещи? спро­
силъ онъ бывшую служанку.
— При мнѣ, сколько помнится, все было
цѣло; а чт0 пропало безъ меня, за то я не
могу отвѣчать.
— Ты- должна была сдать по реестру, при
удаленіи въ больницу, возразилъ Карлъ Ива­
новичъ: — ты этого не сдѣлала тогда, а мы,
при сдачѣ новой горничной, не нашли этихъ
вещей. Значитъ, кто же отвѣчаетъ за нихъ?
Я, что ли? или Луиза Андреевна? или Гос­
подь-Богъ, наконецъ? Ты принимала, ты и отвѣ­
тить должна!
Машѣ становились противны всѣ эти дово­
ды, вся эта жидовская казуистика и потому,
лишь бы поскорѣе избавиться отъ объясненій,
'она коротко и презрительно отвѣтила.
— Я не знаю. Вычитайте съ меня, дѣлай­
те что хотите—мнѣ все равно.
— Нельзя ли почтительнѣе! строго возвы­
силъ голосъ щекотливо - обидчивѣе Шиммельпфенигъ и, съ карандашомъ въ рукахъ, при­
нялся за вычетъ:
— Чайное полотенце — тридцать копеекъ;
блюдечко и стаканъ тоже тридцать: по пяти­
алтынному штука; носки мои—пятьдесятъ ко­
пеекъ; итого—рубль десять. Да ты помнишь,
матушка, въ послѣдній день ты прогуляла
безъ позволенья съ часу до половины осьмаго—
итого шесть съ половиною часовъ; въ мѣсяцъ
тебѣ приходится четыре рубля; значитъ, въ
день около четырнадцати копеекъ; за шесть
съ половиной часовъ я вычитаю съ тебя да­
же нѣсколько менѣе, чѣмъ бы слѣдовало: я
вычитаю только пять копеекъ. Да кромѣ того
въ нашей квартирѣ стояли твои собственныя
вещи, въ то время, какъ ты лежала въ боль­
ницѣ. Согласись сама, что даромъ держать и
беречь ихъ у себя, когда ты не служишь намъ,
мы вѣдь не обязаны. Твои вещи все-таки
стѣсняли насъ: новой горничной некуда было
поставить свопхъ — мы должны были отвести
имъ особое мѣсто, а этого мы также не обя­
заны дѣлать. Поэтому, за сбереженіе и за по-


— 368 —

стой твоихъ вещей, мы вычитаемъ съ тебя
полтинникъ—итого, въ общей сложности, рубль
шестьдесятъ-пять копеекъ серебромъ. ОстальÈbie, два рубля тридцать-пять можешь полу­
чить вмѣстѣ съ паспортомъ, и убирайся себѣ
съ Богомъ.
Эта наглая, копеечная скаредность, которая
съ видомъ полной законности запускаетъ руку
въ дырявый карманъ нищаго, до того пора­
зила Машу, что нѣсколько времени она ни
слова не могла вымолвить, и только съ чув­
ствомъ презрительнаго удивленія глядѣла пря­
мо въ глаза господамъ Шиммель пфенигамъ.
«И это люди! и это христіане, которые такъ
благочестиво ходятъ каждое воскресенье въ
свою церковь!» думалось ей въ ту минуту.
— Ну, что-жь ты стоишь еще! возвысилъ го­
лосъ Карлъ Ивановичъ, вручивъ ей остальныя
деньги: — расчетъ получила сполна и ступай!
Маша собралась съ духомъ.
— Спасибо вамъ! проговорила она съ стран­
ной улыбкой: — не знаю, какъ вы мной, а я
вами совершенно довольна. Такъ это мое жа­
лованье?... оно все тутъ?—ну, хорошо... а
остальное ужь пусть вамъ на гробъ остается!
Пригодится, какъ умирать ' станете... Пусть
ужь это отъ меня вамъ будетъ на послѣдній
часъ!.. Прощайте!
— Вонъ, дерзкая! вонъ, тварь! въ полицію
тебя! вскочили съ мѣста оба ШпммеЛьпфенига
разомъ:—чтобы и духу твоего сейчасъ же не
было въ нашемъ домѣ! Вонъ!
Маша улыбнулась въ послѣдній разъ и не­
торопливо вышла изъ комнаты.
Придя въ кухню, она не сдержала себя и
разразилась слезами.
— Вышвырнуть ея вещи на дворъ! чтобы
ни минуты здѣсь не оставались! шумѣли въ
комнатахъ раздраженные возгласы Шиммѳльпфениговъ.
Надо было уходить изъ этой квартиры—но
куда же уходить, куда и какъ тащить за со­
бою вещи, хоть и скудныя: всего-то одинъ
узелъ да тюфякъ съ подушкой; но все же и
ихъ не взвалишь себѣ на спину, не зная, куда
идти и гдѣ пріютиться?
Кухарка и новая горничная господъ Шиммельпфениговъ сжалились надъ Машей и ея
слезами: онѣ предложили ей—потихоньку отъ
хозяевъ, вынести ея вещи, пока до времени, на
чердакъ господскій. Маша и за то была благо­
дарна.
Надо было еще расплатиться ей съ приказчи­
комъ изъ мелочной лавочки, гдѣ она, живя у
Шиммельпфениговъ, время отъ времени заби­
рала себѣ въ долгъ кой-какія мелочи на разныя
житейскія необходимости. Предстояло отдать
ему, не много не мало,—всего рубль восемь гри­
венъ; и расквитавшись съ этимъ долгомъ, Маша
вышла на улицу съ пятьюдесятью-пятью ко­
пейками въ карманѣ.

На эти пятьдесятъ-пять копеекъ ей пред­
стояло кормиться, укрывать отъ вліянія стихій
въ какомъ-нибудь углѣ свое бренное тѣло, пред­
стояло, однимъ словомъ, жить. А сколько вре­
мени жить и долго ли проживешь на эту сумму,
и какъ все это кончится? — темнб и одному
только Богу извѣстно.
Но все же у нея была кой-какая надежда.—
Она прямо отправилась на Васильевскій островъ,
гдѣ жила на мѣстѣ у полковницы ея бывшая гор­
ничная, Дуня. Къ счастію, Маша знала адресъ.
Дуня не оставитъ ее, пріютитъ, посовѣтуетъ
что-нибудь, поможетъ, придумаетъ, пріищетъ
какое ни на есть занятіе—словомъ, не вся еще
надежда на честную жизнь потеряна для нея и
не все же одни только Шиммельпфениги оби­
таютъ на свѣтѣ!
Поплелась пѣшкомъ на Васильевскій островъ
Отыскала домъ. Спрашиваетъ у дворника, гдѣ
тутъ полковница Иванова живетъ?
— Полковница Иванова? да она ужь дёнъ
восемь, какъ во Псковъ уѣхала.
— А дѣвушка, что въ горничныхъ у ней жи­
ла, Дуня?
— Дуняшка-то? А съ нею же; она, значитъ,
и Дуняшку съ собой увезла.
На долго уѣхали?
— А Христосъ ихъ знаетъ! Фатеру, какъ
есть, совсѣмъ, сдали и уѣхали.
«Вотъ тебѣ, бабушка, и Юрьевъ день!» поду­
мала Маша съ какою-то трагически - злобной
ироніей надъ собою.
Поблагодарила дворника за сообщеніе и по­
шла вдоль по панезЕ.
Куда пошла—й сама не знала.
Все равно, куда бы ни идти, вездѣ—одно и
то же. Лучше не будетъ.
На дворѣ уже вечерѣло. Цѣлый день съ
крышъ обильная вода лилась. По улицамъ гни­
лая оттепель мутную кашицу по жидкимъ лу­
жамъ наквасила, а съ неба какая-то неопредѣ­
ленная скверность сѣялась; но къ вечеру стало
все больше и больше подмораживать. Гнило, хо­
лодно и сыро. Кабы снова въ больницу теперь!
Жаль, что не дольше длилась болѣзнь; жаль,
что тамъ не издохла — теперь, все равно, на
улицѣ дохнуть придется. Это хуже, потому тамъ
тюфякъ есть и печка топится. И нужно же быть
этой молодости; нужно же было, чтобы судьба
надѣлила здоровымъ организмомъ!—живучъ и
выносливъ, проклятый! Экая злоба безсильная,
безплодная закипается въ груди! Что это за
злоба? на кого она? на себя, на людей, на судь­
бу, на жизнь, на весь міръ Божій? Богъ вѣсть,
на кого—это все равно: ни людямъ, ни жизни,
ни судьбѣ нѣтъ до нея никакого дѣла. Они—
сами по себѣ, ты—сама по себѣ. Чего жь тебѣ
еще надо?
Но злоба эта вспыхнула на одно только мгно­
венье и затихла, затерялась какъ-то: Маша не­
способна была злиться. Ея безсознательно-злоб-


— 369

ная вспышка тотчасъ же и исчезла, безъ слѣда,
безъ результата, потому что Маша была слиш­
комъ доброе и кроткое существо, способное
только терпѣть и страдать почти однимъ лишь
пассивнымъ страданіемъ. Минутная злоба вспы­
хнула въ ней на столько, на сколько могла она
вспыхнуть въ этомъ слабомъ, кроткомъ и терпя­
щемъ существѣ. Она сама себѣ не дала въ ней
отчета; не знала, какъ эта злоба пришла къ ней
и какъ отлетѣла, а на мѣсто этого чувства по­
явилась удручающая, тихая скорбь — скорбь
безъ просвѣту, безъ исходу и безъ малѣйшей на­
дежды.
Идетъ Маша по длинному-дл иниону проспек­
ту. У колодъ извозчики съ саешникомъ балагу­
рятъ, градской стражъ благодушествуетъ. По
прутьямъ деревьевъ, въ безконечно-тянущихся
палисадникахъ, вѣтеръ безплатный концертъ
въ пользу бѣдныхъ задаетъ; впрочемъ, про­
ѣзжающія кареты, громыхая по камнямъ съ
ухаба на ухабъ, заглушаютъ порой своимъ са­
модовольнымъ дребезгомъ пѣвучія ноты и рула­
ды этого сердобольнаго вѣтра: «ты, вотъ, молъ,
братецъ, вой себѣ сколько хочешь, а намъ пле­
вать! за нашими стеклами тепло и удобно: ты—
стихія несмысленная, а мы изящное произведе­
ніе комфорта, искусства и цивилизаціи; и, стало
быть, между нами нѣтъ, ничего общаго, и, стало
быть, мы п слушать твоихъ концертовъ не же­
лаемъ!»—Такъ громыхаютъ кареты, а вѣтеръ
знай-себѣ напѣваетъ свою пѣсню да качаетъ въ
тактъ головы деревьевъ: «слушайте, молъ, меня
и наслаждайтеся! Я, молъ, теперь потѣшаю васъ,
какъ потѣшалъ-было вашихъ отцовъ, и дѣдовъ,
п прадѣдовъ! Слушайте и наслаждайтеся!» <
Маша идетъ и старается крѣпче закутаться
въ свой платокъ, и запахиваетъ полы бурнусишка, потому: въ самомъ дѣлѣ, очень ужъ не­
пріятно пронизываетъ холодная сырость.
А на встрѣчу ей парадныя похороны тянут­
ся—богатаго покойника везутъ. Впереди ѣдутъ
жандармы; нанятые люди, въ траурныхъ ко­
стюмахъ, несутъ размалеванные гербы и въ фо­
наряхъ свѣчи возженныя; чиновники какого-то
вѣдомства на малиновыхъ бархатныхъ подуш­
кахъ различныя регаліи на показъ выста­
вляютъ и съ примѣрно-похвальнымъ самоотвер­
женіемъ мѣсятъ ногами жидкую кашицу по се­
рединѣ улицы — собственно только ради этого
обстоятельства; а за ними, на высокихъ дро­
гахъ, подъ пышнымъ балдахиномъ, самъ по­
койникъ изволитъ слѣдовать; за покойникомъ—
длпнный-предлинный рядъ каретъ и экипажей.
Зрѣлище величественно - трогательное и уми­
ляющее душу.
«Вѣдь вотъ, умираютъ же люди, умираютъ
же!» думаетъ Маша, провожая глазами коле­
сницу: «зачѣмъ же ты, а не я! Зачѣмъ, зачѣмъ
не я!? Ты, можетъ, жить хотѣлъ и умеръ—а я
и хотѣла бы умереть, да живу!.. Вотъ и все-то
этакъ на свѣтѣ»...

И Маша отчаянно-тоскливыми глазами про­
вожаетъ этотъ кортежъ, и идетъ себѣ дальше,
ДсіДЪіііѲа • •
Черезъ Николаевскій мостъ перешла и мимо
Пушкинскихъ бань идетъ. Къ банямъ три ка­
реты подъѣхали; у кучеровъ ла шапкахъ спе­
реди красный розанъ торчитъ а у лошадей въ
гривы малиновые банты вплетены—это, зна­
читъ, купеческую невѣсту привезли въ баню
париться. Пьяновато - красная толстуха-сваха
пространно разсѣлась квашнею въ первой ка­
ретѣ и, хлопая передъ носомъ невѣсты въ свои
жирныя ладоши, визгливо-сиплымъ голосомъ ве­
личанье какое-то голоситъ, а изъ оконъ двухъ
остальныхъ каретъ — невѣстины подруги вы­
глядываютъ.
Экіе глупые контрасты, словно перегородки
ставитъ жизнь на каждомъ шагу прохожему че­
ловѣку! Когда ты веселъ и доволенъ жизнію,
ты прохфщшь мимо, даже не замѣчая ихъ; но
когда тебя, какъ муху налету, сожметъ лапа
жизни—каждое такое случайное явленіе начи­
наетъ получать въ твоихъ глазахъ какой-то
особенный смыслъ и какъ будто роковое зна­
ченіе.
Машѣ почему-то еще кручиннѣе сдѣлалось,
и все на свѣтѣ стало ей такъ темно и Холодно
въ эту минуту, что она съ невольнымъ ужасомъ
закрыла глаза, стараясь ничего не видѣть, не
слышать, и зашагала дальше.
— Господи! да неужто же нѣтъ мнѣ честна­
го исхода! съ ужасомъ воскликнула она, послѣ
долгихъ думъ и размышленій—и въ отчаяніи
заломала свои безпомощныя руки.
Вотъ когда только почувствовала она себя
вполнѣ одинокой. Она одна—совершенно одна,
среди сотенъ тысячъ людей громаднаго города
и, быть можетъ, ни одинъ человѣкъ изъ этой
массы даже и не догадывается про ея положе­
ніе, и ни одному изъ нихъ нѣтъ до нея никако­
го дѣла.

VII.

Голодный человѣкъ.
Среди этой массы людей, въ центрѣ этого
же самаго города, былъ и еще одинъ человѣкъ,
который чувствовалъ себя такимъ же одино­
кимъ, безсильнымъ и безпомощнымъ.
Это былъ человѣкъ голодный.
Онъ былъ голоденъ уже вторые сутки.
Вчера его выпустили изъ тюрьмы. Вчера онъ
не успѣлъ поѣсть, потому что его слишкомъ ра­
но—за два часа до тюремнаго обѣда—вытре­
бовали къ слѣдственному приставу, отпустив­
шему его на поруки. Вчера ему отъ радости и
ѣсть не хотѣлось: онъ не подумалъ, онъ и со­
всѣмъ даже позабылъ о пищѣ, потому что всѣмъ
существомъ своимъ отдался одному Великому,
всепоглощающему, всезабывающему и всепро-


- 370 -

щающему чувству человѣческой свободы. Вчера
онъ радовался ri горячо любилъ весь міръ, и
даже самой тюрьмѣ простилъ всѣ вытерпѣнныя
въ ней свои невзгоды, все то зло и кручину,
которыя она ежедневно приносила ему въ те­
ченіе болѣе чѣмъ цѣлаго мѣсяца. Онъ благо­
словлялъ свою волю, пока не почувствовалъ
усталости и голода. Усталость и голодъ заста­
вили его тотчасъ же ощутить свое полное оди­
ночество, безсиліе, безпріютность. Мы оставили
его передъ окнами блестящаго бакалейнаго ма­
газина, тогда голодъ сжималъ его скулы и су­
дорожно поводилъ мускулы щекъ.. Но тутъ
онъ вспомнилъ, что не вся еще надежда про­
пала: онъ вспомнилъ про того самаго товари­
ща своего по рисовальной школѣ, у котораго,
мѣсяца два назадъ, взялъ на подержаніе аль­
бомъ фотографій, въ тотъ же день заложенный
Морденкѣ вмѣстѣ съ жилеткою Грѣчки, и столь
неожиданно послужившій одною изъ куликъ въ
небываломъ покушеніи на отцовскую жизнь.
Вересовъ надѣялся, по-старому, найти у
этого товарища временный пріютъ и скудный
кусокъ хлѣба. Но квартирная хозяйка встрѣ­
тила его недовольною рожею и объявила, что
она такихъ шаромыжниковъ, которые за квар­
тиру не платятъ, держать у себя не намѣрена,
п потому давно уже согнала этого товарища,
а куда переѣхалъ онъ—про то неизвѣстна—
справьтесь, молъ, у дворника. Но дворникъ,
словно на бѣду, оказался пьянъ, и на всѣ раз­
спросы Вересова только глазами похлопывалъ,
отбояриваясь тѣмъ, что мы-де не знаемъ, да
мы-де не помнимъ, да какой-такой это жилецъ
былъ, да тутъ-де мало ли жильцовъ-то съ тѣхъ
поръ перебывало; домъ немаленькій—про всѣхъ
не упомнишь, а домовыя книги въ конторѣ у
управляющаго заперты, а самъ управляющій
на Сергіевской живетъ, и сюда только време­
немъ на два на три часа въ день, заѣзжаетъ.
Такъ и не добился Вересовъ никакого толку.
Плюнулъ съ досадой и, озлобленный, пошелъ
прочь отъ громаднаго дома.
«Что же ты, другъ сердечный, будешь дѣ­
лать теперь?» задалъ онъ самому себѣ трудно­
разрѣшимый вопросъ — и не далъ никакого
отвѣта.
Цѣлую ночь прошатался онъ по улицамъ, и
во все это время часа на три только присѣлъ
на одной изъ гранитныхъ скамеекъ, выдаю­
щихся полукругомъ въ Неву, которыя попа­
даются вдоль Гагаринской, Дворцовой и Англій­
ской набережныхъ.
Онъ не зналъ, что дѣлать съ собою, не по­
думалъ даже, на что ему слѣдуетъ теперь рѣ­
шиться—онъ, словно самою жизнью, дорожилъ
однимъ только чувствомъ—своею свободой. Хо­
тя минутно и пожалѣлъ, голодный, о тюрем­
ныхъ щахъ - сѣрякахъ, о тюремной жесткой
койкѣ; но эта вспышка горькаго сожалѣнія
была однимъ лишь минутнымъ слѣдствіемъ

отчаянія. Голодному человѣку все-таки въ выс­
шей степени дорога была его свобода.
Прошла тяжелая ночь, прошли утро и пол­
день— и снова наступилъ холодный вечеръ.
И вотъ опять, какъ вчера, стоитъ онъ на вѣтру,
передъ окнами роскошнаго бакалейнаго мага­
зина, жадно любуясь на заморскія и отечествен­
ныя вкусности—а голодъ еще пуще сжимаетъ
его скулы и судорожно поводитъ личные мус­
кулы. Аппетитъ у Вересова дѣйствительно могъ
назваться волчьимъ, который природа какъ буд­
то нарочно посылаетъ человѣку тогда именно,
когда нѣтъ ни средствъ, ни даже надежды уто­
лить его.
«Украсть бы, что ли», думалъ Вересовъ, за­
глядывая сквозь зеркальное стекло во внутрь
магазина: «вѣдь стоитъ только взойти туда и
спросить чего-нибудь... А пока они станутъ отрѣ­
зывать да отвѣшивать—тутъ и украсть... Или
нѣтъ, лучше подождать, когда народу тамъ боль­
ше наберется—покупателей этихъ: тутъ при­
казчики въ суетѣ будутъ»...
«Экая гадость лѣзетъ въ голову!» сплюнулъ
Вересовъ густую, голодную слюну: «что это я,
однако!.. Мысли-то какія подлыя... Украсть... А
что жь станешь дѣлать — не околѣвать же съ
голоду!»
«Нѣтъ, лучше попытать другое! » рѣшилъ онъ
черезъ минуту: «да что жь другое-то?.. Христаради просить, что ли?.. Одно только это и оста­
лось!»...
Подумалъ-подумалъ, переминаясь съ ноги на
ногу, въ крайней нерѣшительности и—хочешь,
не хочешь—пришелъ^къ'поблѣдяему заключе­
нію, что если не воровать, то дѣйствительно одно
только и остается—милостыню просить, и къ
первому же прохожему робко протянулъ за по­
даяніемъ свою з ізяблую руку.
Закутанный въ шубу прохожій даже и не
взглянулъ на просящаго.
Тотъ быстро отдернулъ протянутую ладонь и
вспыхнулъ отъ стыда за càMyro мысль просить
милостыню и отъ негодованія на свою неудачу,
на это холодное невниманіе прохожаго въ шубѣ.
— Сытъ, каналья! лѣнь распахнуться на хо­
лоду да руку въ карманъ опустить! съ ненави­
стью проворчалъ онъ, скрипя голодными зубами,
и медленно отошелъ шаговъ десять въ сторону.
Но неугомонный желудокъ сжимался и настой­
чиво предъявлялъ свои требованія. Подъ влія­
ніемъ этого физіологическаго позыва, Вересовъ
опять рѣшился протянуть свою руку.
«Ну, это неудача, это одинъ какой-нибудь по­
пался», утѣшалъ онъ себя мысленно: «первый
не въ счетъ. Не всѣ же такіе, не можетъ- быть,
чтобы и всѣ такіе были; вѣдь подастъ же хоть
кто-нибудь: вѣдь есть же человѣческая душа;
вѣдь былъ же и самъ кто-нибудь изъ нихъ го­
лоденъ».
Прошелъ второй—и ничего; третій—и ничего;
четвертый, пятый, шестой—и все-таки ничего’


— 371 —

Вересовъ готовъ былъ зарыдать отъ злости п
голода.
Идетъ какая-то старушенція въ капорѣ.
— Христа-ради!.. простоналъ голодный, про­
тянувъ къ ней руку.
Старушенція сперва какъ будто испугалась
п отскочила въ сторону, увидѣвъ передъ собою
внезапно-подошедшаго и обратившагося къ ней
человѣка; но потомъ торопливо порылась въ кар­
манѣ и еще торопливѣе подала ему денежку.
Вересовъ съ горькой, пронпческой усмѣшкой
поглядѣлъ на свою развернутую ладонь и на
мѣдную монетку.
«Денежка»... подумалъ онъ: «денежка... даже
менѣе гроша... На это въ самой жалкой лавчон­
кѣ даже ржаного кусочка не отрѣжутъ».
«А можетъ, еще кто-нибудь подастъ денеж­
ку—вотъ и грошъ будетъ», продолжалъ онъ ду­
мать съ надеждой на кусокъ хлѣба, и снова на­
чалъ просить подаянія.
И снова прошелъ прохожій — и ничего; про­
шелъ другой, третій, цѣлый десятокъ прошелъ,
двадцать, тридцать — и хоть бы, взглянулъ-то
кто-нибудь: все мимо, и мимо.
«Нѣтъ, украсть лучше!... украсть вѣрнѣе бу­
детъ!» рѣшилъ онъ наконецъ, и опять подошелъ
къ окну бакалейнаго магазина. Сквозь стекло
видно—стоятъ три-четыре.покупателя.
«Васъ-то мнѣ только и нужно!.. Теперь са­
мое время!» и онъ смѣло переступилъ порогъ
газина.
Приличныя ярославскія бородки, въ чистыхъ
полотняныхъ фартукахъ, суетились около поку­
пателей и, повидимому, всѣ были заняты. Вере­
совъ стоялъ въ недоумѣніи, не зная, какъ и -къ
кому обратиться, и что спросить. Онъ почувство­
валъ величайшее смущеніе, а глаза между тѣмъ
разбѣгались на тысячу предметовъ—но какъ на­
рочно попадались все неподходящія вещи: бан­
ки съ какими-то соями, сиропы, консервы съ
фруктами—а онъ искалъ какой-нибудь колбасы
пли сыру.
«Гдѣ же они, гдѣ же? вѣдь, кажись, тутъ
имъ гдѣ-нибудь надо быть!» думалъ онъ, рас­
терянный и смущенный, тщетно перебѣгая
глазами отъ одного предмета къ другому; «и какъ
это я давеча проглядѣлъ!.. Надо было раньше
хорошенько высмотрѣть мѣсто! О, проклятые!»
— Вамъ чт0 надо? громко п безъ особенной
церемоніи подошелъ къ нему приказчикъ, подо­
зрительно оглядывая его жалкую фигуру и пло­
хое пальтишко.
— Мнѣ... мнѣ...
Вересовъ чувствовалъ, что голосъ у него за­
стрялъ какъ-то въ горлѣ, сдавленный мокротой
и сухостью во рту, такъ что урядно было изда­
вать звуки и выговаривать слова.
— Мнѣ... фунтъ сыру отрѣжьте, проговорилъ
оиъ наконецъ.
— Голландскаго, ал и швейцарскаго?
— Швейцарскаго, пожалуй.

— Сейчасъ будетъ готовъ.
И приказчикъ побѣжалъ въ другое отдѣленіе
за сыромъ.
«О, чортъ возьми! я не туда попалъ!.. Надо
было въ то отдѣленіе пройти!» съ досадой поду­
малъ Вересовъ, и вдругъ—золотая надежда!—
онъ увидалъ въ двухъ шагахъ отъ себя кольцо
колбасы, тщательно завернутой въ тончайшій
листъ серебрившейся фольги.
«Ее!., ее-то и тащить!» мелькнуло въ его го­
ловѣ: «Скорѣй тащить, пока не замѣчаютъ!»
Онъ пытливо и тревожно поглядѣлъ во всѣ
стороны, быстро обернулся на приказчиковъ и
покупателей:—«хорошо!., не видятъ! »—и робко
протянулъ къ завѣтному куску свою дрожащую
РУКУНо... страшное дѣло!., кровь прихлынула къ
головѣ, и въ глазахъ замутило. Воръ! съ презри­
тельнымъ укоромъ и даже насмѣшливо шепнулъ
ему какой-то внутренній, тайный голосъ, и онъ
торопливо отдернулъ свою руку.
А голодъ не дремлетъ. Напротивъ, при видѣ
колбасы, еще сильнѣе разыгрывается.
«Да, воръ! голодный воръ!» поперечилъ онъ
въ отвѣтъ этому насмѣшливому и укоряющему
голосу: «что же это я? чего я испугался? Мину­
та— и все кончено! Упустилъ минуту—и про­
пало... Скорѣй! скорѣй!..»
И снова рука протянута къ колбасѣ, а гла­
за, не глядя на нее, слѣдятъ за малѣйшимъ
движеніемъ остальныхъ людей, находящихся въ
лавкѣ. Вотъ уже пальцы до нея коснулись — а
сердце стукаетъ и колотится, и во рту что - то
горькое, липкое... Проклятая рука! дрожитъ, тресется!.. Чувствуешь его концами пальцевъ, а
поймать не можешь, словно бы этотъ кусокъ за­
чарованъ, словно бы онъ ускользаетъ изъ-подъ
руки. Что. за дьявольщина!.. А!.. Наконецъ-то!..
Вотъ онъ!.. Вотъ онъ уже въ рукѣ!.. Скорѣй его
прятать! Скорѣе! Да гдѣ же этотъ карманъ?!
«Гдѣ же онъ, съ самомъ дѣлѣ?.. Затерялся,
или чортъ шутитъ надо мною!?» думаетъ Вере­
совъ, шаря у себя по пальтишку и отъ волненія
да отъ дрожи никакъ не успѣвая нащупать кар­
манъ свой. Вотъ, кажись, какъ будто и чув­
ствуешь его, а рука не попадаетъ: не можетъ,
положительно не можетъ попасть въ него.
Тяжела бываетъ человѣку первая кража!
А между тѣмъ показывается приказчикъ съ
кускомъ сыру на листѣ бумаги.
«Попался!» съ отчаяніемъ думаетъ голодный:
«всему конецъ! — Попался!.. Скрутятъ руки...
полиція... тюрьма!.. Воръ... мазурикъ... А срамъто, позоръ-то какой!.. Господи!..»
Приказчикъ подошелъ къ нему въ эту самую
минуту—и колбаса, какъ была, такъ и осталась
въ рукѣ.
— Что, вамъ, можетъ, эту колбасу желатель­
но? съ ухмылкой обращается онъ къ Вересову,
еще подозрительнѣй прежняго оглядывая его на­
ружность.


— 372 —

«А!., есть спасете!» мелькнуло вѣ сознаніи
неудачнаго вора, который за мигъ передъ этимъ
почти былъ готовъ лишиться чувствъ или во
всемъ признаться.
— Да... я хотѣлъ бы... пробормоталъ онъ въ
смущеніи: — а что цѣна ей?
— Цѣна рупь двадцать-пять копеекъ, равно­
душно отвѣчалъ приказчикъ, не спуская съ него
глазъ.
— Охъ, нѣтъ, это больно дорого! еще смущен­
нѣе пробормоталъ Вересовъ и положилъ колбасу
на прежнее мѣсто. Онъ былъ необыкновенно
радъ въ эту минуту, что наконецъ-то успѣлъ
положить ее—радъ потому, что нравственное
чувство, шептавшее ему «вор»/», хоть немножко
успокоилось, затихло.
— Н-да-съ, этта точно, что дорого—всякой
вещіи своя цѣна-съ! усмѣхнулся ярославецъ:—
а вотъ-съ, за фунтикъ сыру прикажите получить
сорокъ-пять кипеѳчекъ серебрицомъ-съ!
Вересова, какъ обухомъ по лбу ошарашило.
Онъ забылъ и не сообразилъ, что ему предстоитъ
еще это милое положеніе. Окончательно расте­
рявшись, стоялъ онъ передъ приказчикомъ и без­
смысленно хлопалъ на него глазами. Тотъ повто­
рилъ свое требованіе: «сорокъ-пять-съ кипеекъ!»
Вересовъ вздрогнулъ, и какъ-бы очнулся.
— Деньги... Ахъ, да! деньги! пробормоталъ
онъ и полѣзъ шарить по своимъ карманамъ:—
деньги... сейчасъ-сейчасъ!., сорокъ-пять вы го­
ворите?.. Сію минуту-съ... Ахъ, Боже мой, да
гдѣ же это они!?.. Что же это значитъ?..
Онъ перекладывалъ руку изъ одного кармана
въ другой, а изъ этого въ прежній—переклады­
валъ, шарилъ и бормоталъ себѣ подъ носъ—и
съ каждымъ мигомъ, съ каждымъ словомъ сму­
щеніе его все росло и росло, потому что яросла­
вецъ, словно бы грозный призракъ, неотступно
стоялъ передъ нимъ съ кускомъ сыру и неотводно слѣдилъ за малѣйшимъ его .движеніемъ, съ
самой ехидной, насмѣшливой улыбкой. Осталь­
ные приказчики и нѣсколько покупателей тоже
обратили на нихъ свое вниманіе, и съ празднымъ
любопытствомъ наблюдали за этой интересной
сценой. Вересовъ не видѣлъ, но чувствовалъ на
себѣ ихъ взоры.
— У васъ кармашки-то, видно, съ дырой —
съ изъянцемъ? замѣтилъ ярославецъ, не скрывая
самой наглой, самой обидной ироніи.
— А?., что вы говорите?.. Съ дырой?.. Нѣтъ,
но представьте себѣ!.. Что же это значитъ?.. Вотъ
положенье-то!.. Вѣдь я деньги-то вѣрно дома за­
былъ!.. Ахъ, батюшки! бормоталъ Вересовъ, не
зная, куда дѣваться отъ стыда и не смѣя глазъ
поднять:—ну, такъ и есть, вѣрно дома... Извини­
те, пожалуйста...
— То-то, что дома!.. А еще колбасу торгуешь...
Ахъ ты мазура-мазура оголтѣлая! Стащить хо­
тѣлъ! Въ полицію бы тебя, каналью!.. Проваливай-ко вонъ! Проваливай! Много васъ тутъ та­
кихъ-то шатается!.. Взашей вашего брата!

И онъ, безъ церемоніи, толкая въ шею п въ
плечи, перевернулъ его раза два и вышвыр­
нулъ за дверь магазина.
Снова очутился Вересовъ на улицѣ. Минутъ
пять онъ не могъ опомниться и придти въ себя.
Жгучее чувство стыда, сознаніе позора, пере­
несеннаго при постороннихъ людяхъ, сознаніе
людскаго безсердечія, досада и злость, и го­
лодная тоска—все это наплыло на него разомъ
и душило, душило подъ собою.
«Оскорбили, надругались и вытолкали въ
шею—за что? За то, что думалъ украсть? да
развѣ я укралъ? Нѣтъ, за то, что я голоденъ,
за то, что мнѣ жрать нечего, а они сыты... за
то, что я хотѣлъ украсть безъ права, а оші
обкрадываютъ съ правомъ... Честная торговля...
по праву сытаго... По праву подлости... О, под­
лость—это великое право! Самое сильное право!..
Нѣтъ сильнѣе его!» думалъ Вересовъ, словно
пьяный, шагая по улицѣ, съ сжатыми кула­
ками и скулами.
Но какъ ни горько и больно было у него
на душѣ, а голодъ пересиливалъ всякое нрав­
ственное чувство. Видитъ онъ, на углу саеч­
никъ- стоитъ, и около его лотка два извозчика
печеными яйцами лакомятся.
Съ великою завистью и даже ненавистью
какъ-то оглядѣлъ ихъ Вересовъ и въ раздумьѣ
остановился не-подалеку. Онъ нацѣливался,
нельзя ли какъ-нибудь стащить съ лотка сайку.
«Ужь теперь-то я буду смѣлѣе! не такимъ ду
ракомъ, какъ сейчасъ»... думаетъ онъ, и коситъ
на лотокъ: TÒ поближе къ нему подойдетъ, то
остановится—но яѣТъТ.~ѣсе ещѳ не выпадаетъ
ему удобная минута!
— Поглядь-ко, пйря, что это малый все тутотки вертится; часомъ, гляди, може и стащить
что гораздъ, замѣтилъ саечнику одинъ изъ
извозчиковъ, указывая пальцемъ на Вересова,
подходцы и взгляды котораго дѣйствительно
заключали въ себѣ нѣчто подозрительное.
— Намеднись, вечеромъ, у меня тоже дѣвчонка одна—махонькая совсѣмъ—калачъ былостащила, отозвался саечникъ:—только отвер­
нулся, а она и стащила; тоже вотъ такъ-то все
вокругъ да около шнырила. Ну, вотъ-этта, ста­
щила и бѣжать! Я за ней! Нагналъ да сгре­
балъ подъ себя, и ну—колушматить: «знай,
молъ, напредки, какъ чужое добро воровать!
воруй, молъ, свое, коли охота есть!» Ну, и
наклалъ же я ей по загривку! Такъ что жь
бы ты думалъ, паря?—Сама кричитъ, а сама
калачъ шамкаетъ, такъ изо рту и не выпущаетъ
его! Бѣда, какой нонѣ народъ мазурикъ сталъ!
А вѣдь махонькая—отъ земли, почитай, не
ВИДНО.
* ф
Вересовъ, который стоялъ не болѣе какъ въ
трехъ-четырехъ шагахъ, слышалъ весь разго­
воръ этотъ.
— Эхъ, братъ, Иванъ Осипычъ, плохо тебѣ
приходится! покачалъ онъ головой съ какою-то


— 373 —

грустной ироніей надъ самимъ собою:—вотъ и
дождался! Еще и украсть не успѣлъ, а ужь
люди добрые за мазурика считаютъ!.. Голоднаго-то—за мазурика!.. А все потому-^зачѣмъ
голоденъ! Не надо голоднымъ быть—нехорошо!..
За мазурика!.. Видно, и въ самомъ дѣлѣ, что
голодный, чт0 воръ—одна собака. Воръ—стало
быть, человѣкъ голодный»...
Въ вту минуту размышленія его были пре­
рваны вечернимъ звономъ колоколовъ. На завтра
люди праздника какого-то ждутъ, поэтому се­
годня по церквамъ всенощныя служатъ.
— А!., вотъ она въ чемъ штука! воскликнулъ
Вересовъ, озаренный новою мыслію, и напра­
вился къ церкви. Онъ сталъ на паперти, гдѣ
уже находились два ряда привилегированныхъ
нищихъ, придверныхъ завсегдатаевъ этого
храма.
— Подвинься, бабушка, просительски обра­
тился онъ къ одной старушонкѣ, стоявшей
между другими, недалеко отъ входа.
— Куды те двигаться, батюшко? Это мое
мѣсто; я на своемъ мѣстѣ стою, возразила ста­
рушонка съ сознаніемъ всей законности соб­
ственнаго права.
Вересовъ не сталъ распространяться, и по­
мѣстился подлѣ нея, у колонны. Для этого онъ
долженъ быть потѣснить нѣсколько двухъ со­
сѣдокъ.
Старушонки сильно возроптали.
— ПІтой-то, матушки моп! затараторили
онѣ:—мало мѣста въ церкви, что ли?—Про­
ходи въ церковь, батюшко; здѣсь те негоже
стоять—здѣсь вѣдь нищенскія стбйла!
— Мнѣ и здѣсь хорошо! возразилъ Вере­
совъ:—вѣдь я тебя не трогаю—такъ чего; жъ
тебѣ? Все равно, гдѣ ни стать!
Старушонки долго еще поваркивали себѣ
подъ носъ, но пока, до времени, не подымали
новыхъ протестовъ противъ пришлеца.
Изъ церкви между тѣмъ вышли двѣ женщи­
ны и стали одѣлять кой-кого изъ нищей братьи.
«Можетъ, еще полушка будетъ... а можетъ,
копейка!» ободрился Вересовъ и, вмѣстѣ съ
другими, протянулъ свою руку, въ которую,
однако, ничего не попало. Зато, едва сердо­
больныя прихожанки сошли съ паперти, какъ
на него накинулись и старушонки, и старичье,
и весь почти кагалъ придверныхъ завсегдатаевъ.
— Да ты милостыню просить? Да ты зво­
нить тоже вздумалъ? Да ты кто такой? Да
откудова народился? Платилъ ты за свое мѣсто?
платилъ ты, что ли, что лапу-то протягиваешь?
Кто тебя ставилъ сюда? кому ты платилъ за
стойло?
— Какъ, кому, зачѣмъ платить? Чего вы
прете на меня? огрызался Вересовъ, отпихиваясь
отъ наступавшихъ калѣкъ и старушонокъ.
— Э, братъ! Это не панель: здѣсь мѣста
заручоныя; здѣсь, братъ, каждое стойло опла­
чено!.. Да чего тутъ толковать?!—Въ шею его!

въ шею!.. Балбень экой—парень—а туды *же
звонить пришелъ! Староста, да ты чего же
ждешь? своёхъ забижать.. позволяешь“'’—Тури
его, тури съ паперти!
И мѣстный нищенскій староста, повинуясь
голосу артели, тычкомъ спустилъ Вересова съ
гранитныхъ ступеней.
— Господи! и на милостыню откупъ!.. И на
милосердіе продажа! воскликнулъ онъ съ го­
речью и отчаяніемъ:—да и чего жь тебѣ ждать?..
Какъ будто ты не зналъ этого!—И онъ вспо­
мнилъ, что сидючи въ тюрьмѣ, слыхалъ однажды
отъ арестанта, будто въ нѣкоторыхъ церквахъ
причтъ и прислуга отдаютъ нищимъ на откупъ
и какъ-бы съ торговъ всѣ мѣста на паперти,
причемъ стойло, ближайшее къ двери, цѣнится
дороже, а дальнѣйшее—дешевле, и будто цѣна
за лучшее доходитъ даже до полутораста руб­
лей въ годъ. Но, во всякомъ случаѣ, это вос­
поминаніе было для него теперь вполнѣ без­
плодно, и развѣ только подбавило желчи къ его
отчаянному положенію. Голодъ становился все
сильнѣе и сильнѣе.
— Господи! зачѣмъ я вышелъ изъ тюрьмы!
Къ чему было рваться-то на эту волю прокля*тую! Что мнѣ въ ней! Зачѣмъ она мнѣ?—Чтобъ
околѣть съ голоду, да холоду! Воля хороша сы­
тому, а голодному воля—смерть!
И ему уже вспало на мысль—кинуться на
перваго встрѣчнаго, избить его, изгрызть зу­
бами, исцарапагь когтями—въ кровь изуродо­
вать, чтобы сорвать на комъ-нибудь свое зло,
но—главное—чтобы его за это схватили и
отвели въ тюрьму.
«Въ тюрьму... Нѣтъ, братъ, въ тюрьму не
отведутъ, а вотъ въ часть—ну, это точно, въ
часть-то посадятъ, въ сибирку швырнутъ, и
ѣсть... ѣсть-то все-таки не дадутъ до завтраш­
няго дня!.. До полудня все-таки ни крохи во
рту не будетъ... и никто не дастъ!.. Никто!»
Вотъ идетъ прохожій какой-то.
Кинуться на него, что ли? Ограбить—тогда
и тюрьма будетъ!—«Тюрьма... сидѣть въ тюрь­
мѣ... Нѣтъ! это скверная штука!»
И Вересовъ остановился въ ту самую ми­
нуту, какъ ужь готовился-было дикимъ звѣ­
ремъ броситься на человѣка.
Какъ тамъ ни разсуждай, а въ тюрьмѣ—
даже и для голодной паріи есть что-то скверное,
смрадное, удушающее—словомъ, есть всѣ эти
свойства и аттрибуты неволи. Оно только на
видъ, и то лишь въ минуту ропота и озлобле­
нія, можетъ показаться, будто и ничего, будто
тюрьма лучше воли — но, видно ужь такъ чело­
вѣкъ устроенъ, что нѣтъ того каторяідика, ко­
торый не предпочелъ бы душному острогу всѣхъ
ужасовъ голодной, да за то вольной смерти въ
бурятской степи, да въ лѣсахъ бугровъ Ябло­
новыхъ.
И Вересовъ почти инстинктивно остановился
въ своемъ намѣреніи передъ мыслью о новой


— 374 —

неволѣ, передъ повтореніемъ всего того, что
уже было извѣдано имъ въ Тюремномъ замкѣ.
«Можно украсть и не попасться, и много
разъ не попасться—вѣдь не всѣ же попа­
даются», думалъ онъ, продолжая шагать по
тротуару: «а ужь если суждено околѣвать—
такъ лучше же околѣть, гдѣ самъ захочешь и
какъ захочешь!»
И онъ идетъ, а самъ какъ-то вглядчиво
всматривается во всѣ стороны тротуара, словно
бы ищетъ чего, и не находитъ.
Дѣйствительно, Вересовъ искалъ.
Онъ искалъ и думалъ нелѣпыя думы и
строилъ нелѣпыя надежды:
«Вѣдь вотъ, можетъ, судьба пошлетъ на мою
долю! Чѣмъ по сторонамъ-то глазѣть—лучше
гляди себѣ подъ ноги. Вдругъ я найду чтонибудь!.. Хоть гривенникъ какой-нибудь, хоть
пятакъ!.. Вѣдь случается, что и находятъ же
люди! На пятакъ вѣдь отпустятъ изъ лавочки
хлѣба—два фунта отпустятъ—два фунта!.. Гла­
зѣлъ бы по сторонамъ—и можетъ быть, про­
шелъ бы мимо, а теперь... можетъ, найдется
что-нибудь. А что если... Господи!., что, если
я вдругъ цѣлый бумажникъ найду! Что, если
я вдругъ тысячу, три тысячи, десять тысячъ’
найду?!. Вѣдь возможно! Вѣдь бываютъ же и
такіе случаи!.. Надо только искать, искать!
Повнимательнѣй, позбрче!»
И Вересовъ ищетъ. Вересовъ пристально,
во всѣ концы, разглядываетъ плиты тротуара
и окрайны мостовой, но... ничего не находитъ.
Вотъ, виднѣется стоптанная бумажка—онъ съ
стремительной жадностью кидается на нее, какъ
котъ на добычу—кидается съ ужасной боязнью,
чтобы кто-нибудь другой однимъ мгновеньемъ
не предупредилъ его, не выхватилъ бы изъподъ руки—о, если бы выхватилъ, онъ тутъ
же, можетъ быть, задушилъ бы его?
И вотъ, бумажка уже въ его рукѣ. Дрожа­
щими пальцами развертываетъ онъ ее самымъ
тщательнымъ, самымъ осторожнымъ образомъ,
вглядывается при свѣтѣ фонаря, «можетъ быть,
ассигнація; можетъ быть, рублевая или синяя...
или красная», ёкаетъ и шепчетъ ему сердце—
нѣтъ! это просто грязная бумажка! И Вересовъ
съ остервенѣніемъ швыряетъ ее въ сторону, и
нарочно еще пуще затаптываетъ въ грязь своимъ
каблукомъ—словно бы эта бумажка лично вино­
вата въ его разочарованіи, словно бы не самъ
онъ создалъ себѣ свою мечтательную надежду, а
она, именно она подстроила нарочно всю эту
насмѣшливую, скверную штуку.
«Туда же: денегъ, глупецъ, захотѣлъ!» бор­
моталъ онъ сквозь зубы, судорожно сжатые отъ
голода и злости: «какъ будто онѣ нарочно для
тебя такъ и валяются по улицамъ!.. Какъ будто
у тебя нѣтъ денегъ! Вѣдь есть! есть!—Вотъ,
цѣлая денежка! Христіанская добродѣтель дала
тебѣ ее... милосердіе подало... шутка ли сказать:
денежка... денежка!»

И онъ, еще остервененнѣй прежняго и съ
отвращеніемъ далеко швырнулъ отъ себя мѣд­
ную монетку, словно бы не она, а какая-нибудь
скользкая, холодная гадина нечаянно попала ему
въ руку.
Швырнулъ, и пошелъ далѣе.
Но чортъ знаетъ, какъ ѣсть хочется!
Всѣ тѣ ощущенія, которыя пережилъ онъ въ
теченіе этихъ двухъ дней — въ общей суммѣ
своей слились въ одно какое-то озлобленно-тя­
гостное чувство, и это чувство еще усиливалось
суровымъ голодомъ. Оно подымало въ груди ры­
данія — и Вересовъ не сдержался: отъ голоду
сталъ онъ плакать; но это были не женственныя
и не ребячьи слезы — это былъ какой-то невыносимо-надсйживающій душу, тихій, сдержан­
ный и въ то-же время отчаянный вой голоднаго
пса. Именно вой—другаго названія нѣтъ этому
глухому, хриплому звуку. Онъ шелъ, шатаючись
отъ сильной усталости, а слезы ручьемъ текли
по щекамъ и изъ глотки вырывались эти сип­
лые, собачьи вопли.
Прохожіе оглядывались на него и принимали
за пьянаго.
Но онъ шелъ, ни на кого и ни на что не обра­
щая вниманія, не видя, не слыша, не чувствуя
ничего—кромѣ тяжести въ груди, мало-по-малу
разрѣшавшейся рыданьями, кромѣ лихорадоч­
наго озноба и до тошноты мутящаго голода.
Когда эти слезы облегчили его нѣсколько, онъ
опомнился и оглядѣлся; оглядѣвшись же, уви­
дѣлъ, что стоитъ на гранитной набережной Фон­
танки, близъ Обуховскаго проспекта, что ведетъ
къ ней отъ Сѣнной^площадй. Тутъ только по­
чувствовалъ онъ сильную усталость: отъ продол- жптельной ходьбы разломило поясницу п раз­
маяло ноги, такъ что показалось ему, будто
дальше онъ ужь и не въ состояніи двигаться.
Пока его злоба и отчаяніе не разрѣшились сле­
зами, они придавали ему какія-то напряженныя
силы, они помогали не замѣчать этой тяжелой
усталости; но вылились накипѣвшія слезы, об­
легчилась грудь, утолилась на время злоба — и
Вересовъ вдругъ ослабѣлъ, изнемогъ и ему силь­
но-сильно захотѣлося спать — гдѣ бы то ни бы­
ло, и какъ ни попало, но лишь бы прилечь и
успокоиться. Голодный сонъ такъ и морилъ его.
«Гдѣ же я опять ночь проведу, однако?.. Вѣдь
никуда не пустятъ!..» предстала передъ нимъ
безпокойная, ужасающая мысль — и онъ съ то­
скою сталъ озираться во всѣ стороны—но нигдѣ
нѣтъ угла, чтобы хоть какъ-нибудь пріютиться:
все открыто, все на свѣту, на юру, на проходѣ.
Нечего дѣлать, еле передвигая ноги, при­
шлось идти далѣе, вдоль по набережной.
А! вотъ наконецъ спасенье!

ДНП.
Ночлежники въ пустой баркѣ.
Гранитными ступеньками ведетъ къ рѣкѣ
леденѣлый спускъ. Почти у самаго этого сну-


— 375 —

ска зазимовала пустая, брошенная и полуразва­
лившаяся барка. Съ носу она была почти уже
разобрана, такъ что изъ-подо льда торчали
вверхъ одни только ребра, а обшивочныя доски
кто-то поотдиралъ уже на свозъ, къ дровяному
двору: тамъ изъ нихъ приготовятъ убогое топли­
во, на скудную потребу петербургскаго «чер­
наго» люда.
Но корма этой барки была еще совершенно
цѣла, и каюта подъ нею сохранилась въ полной
неприкосновенности. Спасибо судьбѣ! — она по­
сылаетъ какой ни-на-есть пріютъ, гдѣ можно,
по крайней мѣрѣ, если не отъ морозу, то хоть,
отъ вѣтру нѣсколько укрыться; да все же за че­
тырьмя досчатыми стѣнами и морозъ не такъто донимать будетъ.
Вересовъ осторожно сошелъ по скользкимъ
ступенямъ и очутился внутри покинутой барки.
Маленькая дверца, ведущая въ каюту, полу­
открыта и слегка поскрипываетъ отъ вѣтру. Онъ
робко взялся за нея'рукою и ступилъ за порогъ
барочной конурки.
Но едва успѣлъ сдѣлать шагъ, какъ изнутри
раздалось сердитое рычанье.
Испуганный Вересовъ отшатнулся назадъ и
осторожно сталъ прислушиваться: рычанье за­
молкло, но черезъ минуту послышался тихій и
жалобный щенячій визгъ.
'
«Это собака ощенилась... такая же бездомная,
какъ, и я», подумалъ онъ и, успокоенной, снова
переступилъ порогъ каюты.
Рычанье въ темнотѣ раздалось еще сердитѣе,
но онъ не смутился и остался на мѣстѣ.
«Нѣтъ, ужь теперь-то не выйду!» твердо р;Ь
ралъ онъ самъ съ собою: «коли тебѣ есть мѣсто,
f такъ я мнѣ будетъ!»
Собака не унималась.
— Цыцъ, проклятая!.. Цыцъ! зарычалъ на
нее Вересовъ, топнувъ ногою—и собака стихла,
не то бы отъ страху, не то-бъ отъ собачьяго не­
доумѣнія.
Бездомный ощупью пробрался въ противопо­
ложный уголъ, чтобы не обезпокоить ощенив­
шейся суки, и сѣлъ въ углу.
По усталому лицу его тпхо- прошла улыбка
наслажденія: слава тебѣ, Господи! наконецъ-то
присѣсть удалось, послѣ столькихъ часовъ ходь­
бы и утомленія! Онъ чувствовалъ, какъ по оде­
ревенѣлымъ членамъ разливается тихое ощу­
щеніе спокойствія. Глаза невольно смыкаются,
долитъ дремота, но сквозь ея тонкій туманъ
слышитъ онъ въ противоположномъ углу шо­
рохъ, сопровождаемый щенячьимъ визгомъ. Су­
ка поднялась со своего мѣста и, осторожно по­
дойдя къ затихшему сосѣду, пытливо стала об­
нюхивать его.
«Что, если ее приласкать?» подумалъ онъ:
«можетъ, добрѣе станетъ... Авось тогда можно
будетъ подлѣ нея улечься — рядомъ — все
же теплѣе будетъ».
И онъ, зацыокавъ губами, какъ обыкновенно

это дѣлается, когда хотятъ приманить собаку,
ласково сталъ гладить рукою ея кудластую го­
лову. Инстинктъ-ли подсказалъ животному, что
подлѣ него находится не злое существо, или дру­
гая тому была причина—только собака не изъ­
явила болѣе неудовольствія и безпрепятственно
позволила гладить свою голову. Снова послы­
шался жалобный визгъ щенятъ — и сука по­
спѣшно удалилась къ своимъ дѣтенышамъ. Ве­
ресовъ, осторожно ощупывая передъ собою ба­
рочную настилку, поползъ вслѣдъ за нею: онъ хо­
тѣлъ улечься рядомъ. И вдругъ рука его на­
брела на старую, брошенную рогожу. Это была
находка, которая его очень обрадовала. Ужь онъ
совсѣмъ было подползалъ къ логовищу собаки,
но та выказала самое рѣшительное намѣреніе
сопротивляться. Она встрѣтила его злымъ и
грознымъ рычаньемъ, не подпуская къ своимъ
щенятамъ, такъ что Вересову по-неволѣ при­
шлось вернуться и лечь на прежнее мѣсто. Онъ
покрылся найденной рогожей, только легъ не
совсѣмъ-то ловко, потому — подъ бокъ что-то
жесткое кололо. Ощупавши, Вересовъ убѣдился,
что это была обглоданная кость.
«Попытать бы, не осталось ли на ней чего
нибудь?» пришла ему въ голову мысль, вызван­
ная голодомъ; но вслѣдъ за ней взяло верхъ
чувство брезгливаго отвращенія: «фуй, га­
дость!... глодать собачью кость!» Но голодъ
былъ слишкомъ силенъ и съ каждымъ часомъ
становился все больше. Для человѣка сытаго,
здороваго и въ теплѣ живущаго, да обладаю­
щаго кой-какимъ запасомъ крови и жиру —
пожалуй, что и немногаго стоитъ перетерпѣть
двухсуточный голодъ: особеннаго ущерба здо­
ровью въ этомъ случаѣ можетъ и не оказаться.
Но совсѣмъ другое дѣло человѣкъ хилый, ху­
досочный, какимъ всегда былъ Вересовъ—че­
ловѣкъ, просидѣвшій мѣсяцъ въ тюрьмѣ, на
скудной, непитательной арестантской похлеб­
кѣ, человѣкъ, наконецъ, со вчерашняго утра
промаявшійся, ходючи, безъ цѣли, по городу,
на сыромъ вѣтру да на вечернемъ морозѣ,
усталый, измученный и неимѣвшій во рту ни
единой крошки.—Тутъ ужь нѣтъ ничего му­
дренаго, если такому голодному человѣку, прп
окончательной невозможности хоть чѣмъ-ни­
будь насытить себя, придетъ вдругъ въ голову
странная мысль позаимствоваться у собаки ея
обглоданной костью.
Вересовъ понюхалъ свою находку: сырымъ
мясомъ попахиваетъ: вѣрно, какъ-нибудь, со­
бака ее на Сѣнной съ мяснаго ларя стащила
и унесла въ свое логовище, въ то время, какъ
торговка затараторила съ сосѣдками. По Сѣн­
ной—извѣстно дѣло—шныритъ очень много го­
лодныхъ собакъ, охотящихся такимъ спосо­
бомъ.
«Попробовать, или нѣтъ?» колебался Вере­
совъ между волчьимъ голодомъ и человѣче­
скимъ чувствомъ брезгливости. Эта мысль, воз­


— 376 —

буждаемая сильнымъ аппетитомъ, на время
даже дремоту его совсѣмъ разогнала. «А по­
чему же нѣтъ?» мыслилъ онъ далѣе.—«Чѣмъ
я теперь лучше собаки? Какая разница между
этою сукою и мною? Ей даже, можетъ быть,
лучше моего, потому что она вѣрно меньше
меня голодна. Такая же безпріютница, какъ
и я — свела же вотъ судьба вмѣстѣ!... А мо­
жетъ быть, и ее когда-нибудь у конуры на
цѣпи держали; можетъ, и щецъ хозяйскихъ
давали каждое утро... А потомъ спустили по­
чему-нибудь съ цѣпи и со двора согнали...
Вотъ и мается собака, и бродитъ себѣ... А
можетъ быть, и съ самаго дня рожденія бро­
дитъ по улицамъ безпріютнпцей, пока фурман­
щики не пришибутъ. — И то можетъ быть.
Такъ какая же разница между мной и ею?
Чѣмъ я лучше?... Почему мнѣ не стать гло­
дать ея кости? Съ голоду и человѣчину жрутъ!..
О, чортъ возьми! тутъ нечего думать, когда
голодъ давитъ! Авось, какъ погложешь, такъ
меньше донимать станетъ».
И онъ, преодолѣвая послѣдній, уже слабый
остатокъ отвращенія, вгрызся въ нее зубами.
Но едва лишь почуяли эти голодные зубы
ничтожный намекъ животной пищи, какъ на­
стала для нихъ самая жадная и яростная ра­
бота. Брёзгливость и Отвращеніе тутъ уже сра­
зу исчезли.
Съ остервенѣніемъ грызъ п глодалъ онъ эту
кость, скоблилъ ее зубами, стараясь высосать
изъ нея хоть какія-нибудь питательныя ча­
стицы; раза два замерзлый и твердый хрящъ
на зубахъ его хрустнулъ—и Вересовъ поторо­
пился проглотить его съ величайшею жадно­
стію; но, вслѣдъ затѣмъ, всѣ остальныя уси­
лія его выгрызть и высосать что-либо еще изъ
этой кости остались вполнѣ безуспѣшны. Со­
бака, -на этотъ счетъ, уже давно предупре­
дила его.
Съ отчаяніемъ и глухою злобою застоналъ
онъ, сильно швырнувши въ уголъ собачій огры­
зокъ. Десны его ныли и свербѣли и были въ
кровь изодраны отъ этихъ тщетныхъ усилій.
Но едва успѣлъ попасть въ желудокъ ку­
сокъ замерзлаго хряща, какъ голодъ вдругъ
началъ мучить съ невыносимой, ужасающей
силой. До этой минуты еще кое-какъ можно
было терпѣть его; теперь же мученія мгно­
венно превзошли всякую мѣру. Окровавлен­
ныя и надсаженныя десны сжимались, зубы
скрипѣли и ожесточенно требовали своей есте­
ственной работы; густая и какъ-будто горько­
ватая слюна сочилась во рту—и Вересовъ,
въ забытьи, ухвативъ въ зубы край рогожи,
которою былъ покрытъ, вырывалъ изъ нея
мочалки, сосалъ ихъ, грызъ и пережевывалъ,
но проглотить не могъ: онѣ жестко и сухо
останавливались въ горлѣ п дальше не шли,
а только кололи и щекоталп тамъ. Съ уси­
ліемъ откашлянулъ Вересовъ пережеванный

комокъ мочалки и выбѣжалъ, какъ одурѣлый,
изъ своей каюты. Онъ бросился на снѣгъ и
жадно сталъ глотать его, горсть за горстью.
Онъ отламывалъ отъ барочныхъ реберъ только
что настывшія ледяныя сосульки—и онѣ бы­
стро хрустѣли на его голодныхъ зубахъ. Снѣгъ
и ледъ обманчиво утолили нѣсколько его го­
лодъ—по крайней мѣрѣ онъ былъ не до та­
кой уже страшной степени невыносимъ и бо­
лѣзненъ: работа желудку, хоть какая ни на
есть, все-таки была задана. Вересовъ съ тру­
домъ вернулся въ каюту, изнеможенный, по­
валился на свое мѣсто и сразу заснулъ тяже­
лымъ, крѣпкимъ, почти до обморока безчув­
ственнымъ сномъ. Да это, и въ самомъ дѣлѣ,
скорѣе былъ обморокъ, нежели усыпленіе.
Положеніе Маши почти совершенно походило
на положеніе Вересова. Одинъ былъ выпущенъ
изъ тюрьмы, другая—изъ больницы. Оба впол­
нѣ безпріютны, безпомощны и беззащитны. Оба
скитались Богъ вѣсть гдѣ и какъ, Богъ вѣсть
по какимъ улицамъ, безъ цѣли и назначенія,
потому что надо идти, потому что негдѣ—рѣши­
тельно негдѣ отдохнуть и успокоиться. Только
одинъ сначала встрѣтилъ свою вольную волю
широкой, свѣтлой и радостной улыбкой, полный
счастія и братской любви ко всему міру, съ ко­
торымъ жаждалъ подѣлиться этимъ счастьемъ
и этой волей, пока не одолѣли усталость да го­
лодъ; другая же, послѣ больницы, вышла на
свѣтъ съ горкимъ раздумьемъ, а потомъ скита­
лась съ чувствомъ безсильной и отчаянной
тоски.
____
Судьба или случай привела ее къ Фонтанкѣ,
неподалеку отъ Обуховскаго моста и точно такъ,
же, какъ и Вересовъ, она въ тяжеломъ раздумьи, усталая, остановилась на набережной и,
лицомъ къ рѣкѣ, облокотилась на гранитную рѣ­
шетку.
«Нѣтъ, такъ жить нельзя... невозможно!»
шептала она, глядя на застывшую воду: «чѣмъ
такъ-то маяться, лучше сразу покончить... Ми­
нута - и конецъ! И конецъ—всему конецъ!.. Да
вотъ и искать-то долго нечего: вода подъ ру­
кою! Сойти внизъ—и въ первую же прорубь...»
И съ этою мыслью, она на минуту забылась,
какъ бы уставши думать и разсуждать о чемълибо.
«Такъ что же? Такъ, иль не такъ?» очну­
лась Маша черезъ нѣсколько времени, быстро
поднявъ свою голову: «такъ, иль не такъ?.. Э,
да что тутъ думать!—благослови, Господи!»
И, спѣшно перекрестившись, она рѣшитель­
нымъ шагомъ пошла къ ближайшему спуску.
Оглядѣлась, и видитъ: по той сторонѣ рѣки по­
луразрушенная барка зимуетъ, а по этой—ша­
гахъ въ двадцати, къ серединѣ замерзлаго про­
тока, двѣ елочки надъ прорубью покосились.
Маша тихо и осторожно подошла къ этимъ
елочкамъ, словно бы къ чему-то неизвѣстному и
таинственному. Минутная рѣшимость начала


— 379 —

пріютиться», подумала вслѣдъ затѣмъ Маша.
Обстоялась она нѣсколько времени, п чувствуетъ,
что въ каютѣ не такъ холодно, какъ на улицѣ
и, особенно, какъ среди Фонтанки, да и вѣтеръ
не продуваетъ, и какъ будто спокойнѣе, чѣмъ
не вѣсть-гдѣ по городу шататься. Она, почти до
изнеможенія, чувствовала страшную усталость,
при которой, послѣ полнаго сознанія о недо­
статкѣ рѣшимости на самоубійство, ее пугала
мысль безпріютнаго шатанія по улицамъ, вплоть
до разсвѣта, — гдѣ ни сѣсть, ни простоять сколь­
ко бы самой хотѣлось, на одномъ и томъ же
мѣстѣ, нѣтъ никакой возможности: придутъ и
сдвинутъ, а не то люди вокругъ соберутся, ста­
нутъ удивленно глазѣть на тебя, да допытывать,
зачѣмъ стоишь, молъ, такъ долго, да какъ да
почему, да отчего именно съ мѣста не дви­
гаешься?
«Чѣмъ тамъ шататься, такъ лучше здѣсь от­
дохнуть», рѣшила Маша, выискивая себѣ мѣсто,
въ противоположномъ углу отъ Вересова: «не
выгонитъ же онъ меня отсюда... А и выгонитъ,
такъ все-таки, хоть сколько-нибудь отдохнуть
успѣю... Да зачѣмъ ему гнать! — вѣдь барка
столько же и моя, сколько и его: барка общая».
И, успокоенная такимъ рѣшеніемъ, дѣвушка
плотнѣе закутала голову и грудь своимъ широ­
кимъ платкомъ, покрѣпче запахнула бурнусишко
и сѣла, прижавшись къ стѣнѣ, въ темный уголъ.
Вскорѣ и ее охватилъ не то что сонъ, а ка­
кое-то легкое, тонкое забытье — скорѣе даже
оцѣпенѣнье, при которомъ, какъ будто и спишь,
и въ то же время смутно окружающую дѣйстви­
тельность слышишь.

Былъ первый часъ въ началѣ, когда про­
снулся Вересовъ отъ холоду, который началъ
пробирать его члены. Спалъ онъ около трехъ ча­
совъ, и этотъ сонъ, не подкрѣпляя, только хуже
еще разломилъ ему все тѣло. Открывши глаза,
онъ замѣтилъ въ каютѣ какой-то зеленоватый
полусвѣтъ, допускавшій различать, хотя и смут­
но, окружающіе предметы. По небу носились
клочками бѣловатыя тучки, разорванныя вѣт­
ромъ изъ одной сплошной массы, покрывавшей
горизонтъ уже нѣсколько сутокъ. Въ вышинѣ
стояла полная луна, и нѣсколько зеленовато-се­
ребристыхъ лучей ея пробились въ два бароч­
ныхъ оконца и, двумя туманными полосами, кос­
венно пронизывали темноту каютки. Одна изъ
этихъ полосъ западала въ противоположный
уголъ и неровными пятнами ложилась на лицо
п, мѣстами, на скорчившуюся фигурку Маши.
Вересовъ началъ вглядываться и съ полупспугомъ, съ полу-изумленіемъ замѣтилъ сперва
чье-то лицо, тускло озаренное луною, а потомъ
и всю эту фигурку. Подумалъ было онъ, будто
это все во снѣ ему грезится; но тутъ же убѣдил­
ся, что не спптъ, п что дѣйствительно въ томъ
углу есть кто-то.
— Кто тутъ? громко окликнулъ Вересовъ.
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО,

т. и.

Дѣвушка вздрогнула, раскрыла глаза и при­
стально стала смотрѣть на своего соночлежника,
но съ мѣста не двигалась. — Кто тутъ? еще громче и съ нѣкоторымъ
безпокойствомъ повторилъ послѣдній, подымаясь
на ноги.
Маша робко встала и торопливо направилась
къ дверкѣ, какъ вдругъ тотъ ухватилъ ее за ру­
кавъ и пристально сталъ всматриваться въ лицо.
— Я уйду... я сейчасъ уйду... прошептала
Маша, испуганная его неожиданнымъ прикосно­
веніемъ.
— Да я не гоню... Развѣ я гоню тебя? возра­
зилъ Вересовъ:—я только спросилъ, кто ты?
Дѣвушка, безъ отвѣта, опустила голову: она
не знала уйти-ли ей, или остаться—и пока, въ
нерѣшительности, стояла на одномъ мѣстѣ.
— Ты одна была здѣсь? спросилъ Вересовъ,
который боялся, чтобы какой-нибудь новый оби­
татель покинутой барки не выжилъ его изъ это­
го логовища. ’
— Одна, прошептала смущенная дѣвушка.
— Зачѣмъ ты здѣсь была?
Отвѣта нс послѣдовало.
— Что тебѣ здѣсь надо было? Зачѣмъ ты
была здѣсь? повторилъ все еще опасавшійся без­
домникъ, которому не хотѣлось разставаться съ
послѣднимъ своимъ убѣжищемъ.
— Да когда дѣваться больше некуда... Надо
же куда-нибудь! возразила дѣвушка.
Вересовъ успокоился.
— Такъ ты... все равно, какъ и я... Обоимъ
намъ некуда, проговорилъ онъ кротко, опуская
ея рукавъ: — оставайся... Куда жь цдтп-то?..
Зла—я тебѣ никакого не сдѣлаю... Оставайся
себѣ—мѣста хватитъ...
Маша еще съ минутку постояла раздумчиво
и вернулась на прежнее мѣсто. Вересовъ тоже
улегся подлѣ собаки, и долго, изъ своей темно­
ты, смотрѣлъ на дѣвушку пристальными гла­
зами. Она попрежнему свернулась въ комочекъ,
скорчилась, закутавшись въ бурнусишко, и си­
дѣла въ углу, плотнѣе прижавшись къ промерз­
лой стѣнкѣ.
Оба молчали, и это молчаніе длилось довольно
долго. Слышно было только ихъ дыханіе, да по­
рою слабыя щенячьи взвизгиванья. А Вересовъ
все еще не спускалъ съ нея взоровъ. Холодъ
пробиралъ Машу, забирался въ ноги и въ локти,
а оттуда вдоль спины, по лопаткамъ. Она нер­
вически вздрогнула и, встрепенувшись, зябко
потянула въ себя воздухъ, сквозь сжатые зубы.
— Тебѣ холодно? спросилъ вдругъ Вересовъ,
глядѣвшій на нее въ эту минуту.
— Холодно... отвѣтила дрожащая Маша.
— Хм... Что станешь дѣлать!.. Вотъ, подо­
жди до утра: къ заутренѣ зазвонятъ—пойдемъ,
пожалуй, въ церковь, тамъ печки къ тому вре­
мени истопятся: можно согрѣться.*
И онъ опять замолкъ, продолжая глядѣть на
озябшую дѣвушку. Онъ раздумывалъ что-то. бо-


380 —

рясь между состраданіемъ къ такой же, какъ и
самъ, несчастной, и эгоистическимъ поползнове­
ніемъ не уступать ей жалкія выгоды своего по­
ложенія. Наконецъ первое превозмогло:
— Ступай, пожалуй, сюда: здѣсь теплѣе—у
меня рогожка есть, предложилъ онъ:—лягъ вотъ
тутъ, прикройся.
— А ты-то какъ же? отозвалась Маша, въ
нерѣшительности принять его предложеніе.
— Я ужъ вдосталь лежалъ... Мнѣ ничего!..
А мы по-перемѣнкѣ будемъ... Холодъ-то какой,
проклятый!
— Н... нѣтъ ничего... я и здѣсь буду—у ме­
ня платокъ есть, отказалась она.
— Ну, какъ знаешь! поспѣшилъ закончить
Вересовъ, будучи радъ, что можно, по старому,
остаться подъ рогожей.
Прошло еще минутъ съ десять, въ теченіе
которыхъ онъ ужь снова было-началъ слегка
забываться дремотой, какъ вдругъ услыхалъ,
что зубы сосѣдки бьютъ лихорадочную дробь
отъ холода. Его и самого порядкомъ-таки зно­
било.
— Экъ вѣдь ты какая! началъ онъ съ до­
садливымъ укоромъ:—зовешь тебя, а ты не хо­
чешь!.. А сама вонъ—зубами щелкаетъ!.. Сту­
пай, говорю, ко мнѣ! Ложись подлѣ! такъ-то
вмѣстѣ теплѣе будетъ... Мнѣ вѣдь тоже холодно!
Вѣдь вонъ, собака—грѣетъ же щенятъ подъ со­
бою... Этакъ больше тепла будетъ идти.
Дѣву unía подумала съ минутку; но холодъ пре­
одолѣлъ. Она поднялась изъ угла и перешла къ
сосѣду.
И легли они рядомъ, покрывшись дырявой
рогожей.
Холодъ сблизилъ этихъ двухъ человѣкъ, ко­
торые совсѣмъ не знали другъ друга, даже о
физіономіяхъ одинъ другаго не умѣли составить
себѣ понятія, потому что едва-едва лишь могли
различать ихъ при слабомъ свѣтѣ двухъ туск­
лыхъ полосокъ лунныхъ лучей, проникавшихъ
порой сквозь оконца въ ихъ темное и холодное
логовище. Они походили скорѣй на два какія-то
животныя существа, въ сознаніи которыхъ ле­
жалъ теперь одинъ только инстинктъ — защи­
тить себя отъ холоду.
И они крѣпко-крѣпко прижались другъ къ
дружкѣ, обнялись руками, охватили ногами одинъ
другаго, забившись съ головой подъ тощую ро­
гожку, и старались въ общемъ дыханіи отогрѣть
свои лица, свою грудь и шею. Тутъ уже было
позабыто всякое различіе половъ; имъ и въ го­
лову не пришло совсѣмъ, что одинъ—мужчина,
другая—женщина. До Того-ли имъ теперь было?
Эти крѣпкія объятія являлись у нихъ неволь­
нымъ, какъ-бы инстинктивнымъ слѣдствіемъ то­
го, что холодъ черезчуръ уже пронималъ, что
являлось чисто-эгоистическое желаніе предо­
хранить себя отъ морозу, а достичь этого удоб­
нѣе можно было лишь только прижавшись, какъ
можно крѣпче, одинъ къ другому и дышать,

дышать, дышать, чтобы хоть сколько-нибудь
согрѣть холодный воздухъ подъ рогожею. Тутъ
было одно только обоюдное ощущеніе—ощу­
щеніе холода, и одно только обоюдное живот­
ное желаніе—желаніе согрѣться.
Между тѣмъ голодъ, который во время сна
нѣсколько поутихъ - было, проснулся теперь
снова и сталъ еще мучительнѣй, чѣмъ прежде.
Вересовъ чувствовалъ въ желудкѣ какую-то
сжимающую, судорожную боль, отъ которой по­
дымалась въ груди тошнота, а во рту—густая
голодная слюна накипала. Онъ не выдержалъ
этихъ страданій и началъ стонать, и въ злоб­
номъ отчаяніи до крови кусалъ свои руки и
ногти.
Маша тревожно подняла голову.
— Что ты?.. Что съ тобой?., безпокойно
спросила она шопотомъ.
— Я ѣсть хочу!.. Я голоденъ! съ истери­
ческимъ, рыдающимъ воплемъ простоналъ Ве­
ресовъ, судорожно корчась и ворочаясь на
своемъ мѣстѣ.
— Нѣтъ!.. Это невыносимо!.. Я голову раз­
мозжу себѣ! внезапно и стремительно вскочилъ
онъ, внѣ себя отъ отчаянія и злобной тоски.
Маша въ испугѣ поднялась тоже.
— Пусти!., оттолкнулъ ее Вересовъ:—пусти,
или я задушу тебя!
Та отшатнулась и глядѣла на него изъ угла,
въ недоумѣніи и страхѣ.
Голодный человѣкъ, скрежеща зубами, уда­
рился затылкомъ объ стѣну. И, вслѣдъ за­
тѣмъ, она слышала, какъ нѣсколько разъ по­
вторился глухо-бухой и короткій звукъ, ко­
торый издавала стѣна отъ ударовъ объ нее че­
ловѣческаго затылка—только и было слышно,
что этотъ странный стукъ да скрежетъ зу­
бовный.
Маша бросилась-было къ нему, но въ это самое
время, съ рыданіями и стономъ, изнеможенный,
онъ рухнулъ на полъ, катаясь по немъ отъ судо­
рожныхъ сжатій желудка.
Вересовъ былъ человѣкъ нервный, слабый, не­
умѣвшій владѣть собою и легко поддающійся
высшей степени отчаянія, ибо подобныя натуры
вообще способны больше, сильнѣе чувствовать
каждое ощущеніе и даже сильно преувеличи­
вать его въ своемъ сознаніи. А въ эту минуту
отчаяніе и боль отъ голода, соединенныя съ
мыслью о полной безъисходности, о томъ, что и
завтра, и послѣ-завтра предстоитъ все то же
самое, вывели его изъ послѣдняго терпѣнія.
— О чемъ ты?... Чтб съ тобой? повторила
Маша, приблизясь къ нему и опустясь надъ
нимъ на колѣни.
Первое движеніе ея, при видѣ этого неистов­
ства, было—бѣжать отсюда; но въ ту жь минуту
человѣческое состраданіе, сочувствіе и понима­
ніе подобнаго отчаянія, остановили ее. Несмотря
на собственный страхъ и горе, она осталась и
даже поспѣшила къ нему на помощь.


— 381 —

— Ты голоденъ—Боже мой! такъ вѣдь можно
se купить хлѣба! убѣждала она.
— Купить!?
Вересовъ приподнялся на локтѣ.
— Купить?!.. Купить?!.. А!., такъ ты еще
смѣяться надо мною!!
Онъ сильно схватилъ ее за руку.
— « Да нѣтъ же, у меня деньги есть! восклик­
нула Маша, не зная что ей дѣлать и куда дѣ­
ваться, и какъ вырваться отъ этого бѣшенаго,
и въ то же время болѣя о немъ и желая помочь
ему.
— Деньги!?.. Ты не лжешь?.. У тебя деньги
есть?—Давай ихъ сюда!.. Давай!..
И онъ быстро поднялся съ полу. Неожидан­
ная надежда утолить свой нестерпимый голодъ
мгновенно придала ему новыя силы.
Маша торопливо опустила руку въ карманъ,
достала оттуда нѣсколько мѣдяковъ—на сколь­
ко горсть захватила, и сунула ихъ въ ладонь
дрожащаго Вересова, который въ ту жь минуту
опрометью бросился вонъ изъ барки.
Дѣвушка вздохнула нѣсколько свободнѣй.
«Уйти бы скорѣй отсюда!» было первое дви­
женіе Маши, какъ только она осталась одна,
переставъ прислушиваться къ удалявшимся
шагамъ Вересова, которые наконецъ затихли,
когда онъ поднялся на.набережную.
И она вышла изъ своей берлоги, но чуть по­
казалась только за дверкукакъ вдругъ ее охва­
тило холоднымъ порывомъ вѣтра и снова всю
проняло до самыхъ костей. По набережной туск­
ло мигали фонари и до разсвѣта было еще не­
близко.
«Куда жь идти?., гдѣ тамъ шататься?.. Ужь
лучше здѣсь до утра переждать... Теперь—одна
вѣдь», подумала она и снова спряталась въ каю­
ту, забившись, какъ прежде, подъ рогожу.
Она думала объ этомъ несчастномъ, голод­
номъ человѣкѣ, вспоминала послѣднія мгновенья
его отчаяннаго неистовства и съ ужасомъ пред­
ставляла себѣ, что не сегодня — завтра и ей
предстоитъ то же самое. Только теперь она вспо­
мнила, что съ самаго утра тоже ничего въ ротъ
не брала, и при этой мысли какъ-то вдругъ по­
чувствовала нѣкоторый позывъ на пищу. Она
была голодна, только голодъ ея до этой минуты
не давалъ себя чувствовать, задавленный мно­
жествомъ другихъ тяжелыхъ ощущеній. И лишь
тогда, когда живой примѣръ соночлежника пред­
ставилъ ей это чувство со страшными его по­
слѣдствіями, она вспомнила про голодъ свой соб­
ственный—и ей захотѣлось ѣсть, захотѣлось
согрѣться чѣмъ-нибудь теплымъ—выпить чаю
стаканъ. Но—удовлетворить этому позыву не
было никакой возможности.
Маша вздумала удостовѣриться, сколько у
нея денегъ осталось—и рука ея въ карманѣ
ощутпла одну только мѣдную пятикопеечную
монету. «Стало быть, я полтинникъ ему дала»,
сообразпла она, и ей стало досадно и жалко, за­

чѣмъ такъ много: «о себѣ не подумала; Богъвѣсть, кому отдала послѣднія деньги—а теперь
сама-то что станешь дѣлать?»
Прошло около получаса времени, съ тѣхъ
поръ какъ ушелъ Вересовъ изъ барки.
Маша, въ тупомъ оцѣпенѣніи, рѣшилась тер­
пѣливо дожидаться разсвѣта, какъ вдругъ скрип­
нула дверка и раздался его голосъ:
— Ты здѣсь еще?
— Здѣсь, испуганно отвѣтила дѣвушка.
— Спасибо за хлѣбъ!.. Я ѣсть тебѣ принесъ;
хочешь ѣсть?
И онъ вынулъ изъ-за пазухи три пеклеван­
ныхъ хлѣба, разрѣзанныхъ на половину, и въ
каждомъ изъ нихъ торчало по куску заржавой
ветчины.
Маша хотѣла ужь было-приняться за эту
закуску, какъ снова Вересовъ остановилъ ее:
— Ты постой, ты выпей прежде; я и водки съ
собою принесъ, сказалъ онъ, вынимая изъ кар­
мана косушку.
— Я не могу... не пью я, возразила-было
дѣвушка.
— А ты выпей, говорю тебѣ! настойчиво
перебилъ Вересовъ: — вѣдь зазябла совсѣмъ!
Какъ выпьешь, отогрѣешься.
Онъ сколупнулъ пробку и подалъ ей посу­
дину.
Машѣ и ѣсть хотѣлось, и въ то-же время
жажда томила ее, такъ что она сразу хватила
три-четыре крупныхъ глотка и закашлялась. Ей
еще впервые приходилось пить водку, какъ во­
ду— доселѣ же она имѣла о вкусѣ ея самое
смутное понятіе. Почувствовала, -какъ ..зажгло
внутри, въ озяблой груди и желудкѣ, ка£$ легкое
и пріятное тепло внезапно пошло переливаться
по всѣмъ суставамъ—и съ жадностью при­
нялась за свой пеклеванникъ.
Вересовъ проглотилъ остатки, и тоже при­
нялся за жеванье. Ни разу еще въ жизни своей
не жевалъ онъ съ такой волчьей жадностью и
не глоталъ куска съ такимъ наслажденіемъ,
какъ въ эту минуту, работая надъ сухой и
ржавой ветчиною, въ своей темной и холод­
ной берлогѣ.

Получивши отъ Маши полтину, онъ не по­
шелъ, а побѣжалъ, превозмогая боль и тяжесть
въ ногахъ, по Обуховскому проспекту, къ Сѣн­
ной площади. Тюрьма поейужила-таки ему къ
пріобрѣтенію кой-какой опытности. Въ тюрьмѣ
узналъ онъ, что на Сѣнной существуютъ койкакія заведенія, гдѣ неофиціальнымъ образомъ
производится торговля и въ ночную пору: въ
окнахъ горятъ огни, а входная дверь вплот­
ную приперта: но стоитъ лишь постучаться, и
она гостепріимно отворится. Въ тюрьмѣ же
узналъ онъ, что на Сѣнной, позади гауптвахты,
близъ Спасскаго переулка, существуетъ одно
изъ подобныхъ заведеній, называемое «Малин­
никомъ» . Оно было наиболѣе знакомо ему по


— 382 —

многочисленнымъ разсказамъ; отыскать же хо­
рошо извѣстные по тѣмъ же тюремнымъ раз­
сказамъ примѣты его—было вовсе нетрудно,
особенно когда проводникомъ человѣку служитъ
нестерпимый двухсуточный голодъ. Онъ по­
стучался у двери, но тутъ же замѣтилъ, что
она не затворена, а только приперта для виду,
дернулъ ее со всею энергіей и взбѣжалъ по
лѣстницѣ въ буфетную комнату. Пока ему до­
ставали спрошенный шкаликъ водки,—не раз­
бирая, накинулся онъ на первый попавшійся
кусокъ, выставленный за буфетной стойкой, и
остервенѣло сталъ жамкать краюху черстваго
пирога, чѣмъ вызвалъ даже удивленіе со сто­
роны буфетчика, привыкшаго вообще ничему
почти не удивляться, вслѣдствіе непрестаннаго
пребыванія своего въ этомъ заведеніи. '
— Экъ тебя, какъ хрястаешь! видно, го­
лодъ не тетка! замѣтилъ онъ, выливая въ
стаканчикъ водку.
Вересовъ, ничего не отвѣчая, залпомъ про­
глотилъ ее и снова накинулся на слѣдующій
кусокъ пирога, какъ вдругъ буфетчикъ схва­
тилъ его за руку:
— Буде, малецъ! не шали! Ты прежде деньги
вынь, да положь на стойку! предложилъ онъ:—
а то, можетъ, въ карманѣ-то у тебя шишка
еловая, а ты на-ширманй налопаться наровишь?—Это не модель-дѣло!
Вересовъ высыпалъ на столъ всѣ захвачен­
ные съ собою мѣдяки и распорядился, чтобы
ему приготовили косушку водки, да четыре
пеклеванника съ ветчиною.
вот.ъ, въ обрѣзъ, какъ есть, полтина
. и будешь; а деньги-то есть еще, алъ всѣ? во­
просилъ буфетчикъ.
- ’ — Всѣ тутъ! прожевалъ голодный, снова
протягивая къ пирогу свою руку.
— Всѣ, такъ не трошь чинёнаго, аль ужь
одного пеклеванника не бери, а то не хватитъ:
не отпущу^ предупредилъ буфетчикъ, и Вере­
совъ съ жадною быстротою сообразилъ, что
пеклеванный хлѣбъ будетъ побольше и поувѣ­
систѣй, чѣм,ъ кусокъ пирога, и потому, сколь
ни хотѣлось ѣсть, рѣшился переждать минутку.
Но какимъ небеснымъ благодѣяніемъ пока­
залась ему прѣло-теплая и пропитанная вся­
кою мерзоедъю атмосфера этого отвратитель­
наго пріюта! Пока ему готовили закуску, онъ
топтался , на мѣстѣ, размахивая руками, тёръ
ладони и въ то же время дожевывалъ свой пи­
рогъ, стараясь поскорѣй отогрѣться въ комнат­
номъ теплѣ; и не успѣлъ еще буфетчикъ при­
готовить ему первый пеклеванникъ и положить
въ него кусокъ ветчины, какъ онъ уже вы­
хватилъ у него изъ-подъ руки то и другое и
снова прйнялся съ необыкновенною быстротою
теребить зубами это яство.
Отвратителенъ и печаленъ видъ жрущаго та­
кимъ образомъ человѣка, но неизмѣримо отвра­

тительнѣй и печальнѣе безвыходный человѣ­
ческій голодъ.
Вересову не хотѣлось уходить отсюда, потому
что хотѣлось подольше попользоваться тепломъ,
за которое особой платы не полагалось; но онъ
вспомнилъ, что тамъ, въ баркѣ, быть можетъ,
ожидаетъ его прихода другое голодное и озяб­
лое существо.
«Если не вернуться, такъ вѣдь это... вѣдь
это, стало быть, я ограбилъ ее» подумалъ онъ:
«а можетъ, она мнѣ послѣднюю копейку отдала...
можетъ, завтра, сама она, изъ-за меня, будетъ
такъ же мучиться—вѣдь безпріютная!»
«Эхъ, нехорошо!., надо вернуться!» рѣшилъ
онъ напослѣдокъ, и только съ минуты на минуту
медлилъ уходить, чтобы хоть сколько-нибудь
еще обогрѣться. •
Не далѣе, какъ за какихъ-нибудь четверть
часа передъ этимъ, когда онъ испытывалъ мучи­
тельное, до отчаянія и звѣрства доводящее чув­
ство голода, ему казалось ни-пб-чемъ не только
что ограбить, но даже и убить себѣ подобнаго
человѣка; да онъ, весьма легко можетъ статься,
и убилъ бы Машу, въ порывѣ своего изсту*
плеція, принявъ за насмѣшку ея слова о хлѣбѣ,
который можно купить, еслибъ она не поспѣ­
шила отдать ему свои деньги. Теперь же, когда
первый кусокъ хлѣба далъ ему первое утоле­
ніе — въ животномъ, которое мы называемъ че­
ловѣкомъ, пробудилась и его дѣйствительно че­
ловѣческая сторона: онъ вспомнилъ о другомъ
своемъ голодающемъ й холодающемъ собратѣ.
Запихавъ въ карманъ посудину водки да за
пазуху три остальйые пеклеванника, онъ, полу­
нехотя—потому что приходилось наконецъ раз­
ставаться съ тепломъ — кое-какъ обогрѣтый и
кое-какъ утоленный, побѣжалъ обратно въ ба­
рочную берлогу, питая въ душѣ сладкую наде­
жду на половину оставшейся въ запасѣ пищи.
Голодная собака, услыхавъ чавканье и за­
пахъ съѣдомаго, поднялась съ мѣста и прибли­
зилась къ Вересову.
— Что, и ты, небойсь, хочешь? проговорилъ
онъ, думая подѣлиться съ нею и въ то же вре­
мя эгоистически не рѣшаясь разстаться со сво­
имъ кускомъ.
Собака въ темнотѣ обнюхивала его лицо и
пеклеванникъ.
— Вижу, что хочешь, вижу! продолжалъ онъ
со вздохомъ, отламывая добрую половину хлѣ­
ба:—и ветчинки, небось, также хочешь? Ну, на
и ветчинки! Потрескай и ты заодно ужь! Спа­
сибо, не выгнала отъ себя! Это за то тебѣ, гово­
рилъ онъ, ласково теребя ея морду.
Собака, почувствовавъ на зубахъ своихъ пи­
щу, тотчасъ же отошла въ свой уголъ и, поло­
живъ кусокъ между лапъ, уплела его съ быстро­
той, не хуже Вересова.
— Ну, вотъ, опять ты просишь! заговорилъ
онъ, только что успѣвъ подѣлиться съ Машей


— 383 -

Маша приподнялась со своего мѣста и, проти­
послѣднимъ изъ принесенныхъ пеклеванниковъ,
когда собака снова подошла къ нему и, тихо рая глаза, съ изумленіемъ оглядывала всю окру­
жающую обстановку: крѣпкій сонъ отшибъ у нея
виляя хвостомъ, стала визжать и обнюхивать.
— Ну, ужь такъ и быть! Há тебѣ еще, толь­ на время память съ сознаніемъ своего положе­
ко чуръ! не просить больше, потому—послѣдній! нія, и только совсѣмъ ужь очнувшись, она живо
«казалъ онъ, сунувъ ей въ пасть половину сво­ вспомнила—гдѣ она, и что съ нею было.
— Надо выйти .отсюда, пока не совсѣмъ
ей порціи.
Маша и отъ себя удѣлила половину.
еще разсвѣло, замѣтилъ Вересовъ:—къ ночи, мо­
И затѣмъ снова улеглись они подъ рогожку, жетъ, придется опять сюда же вернутся, такъ
закутавшись—одинъ въ свое пальтишко, другая лучше—поосторожнѣй быть; а то какъ станетъ
въ бурнусишко, снова крѣпко переплелись ру­ свѣтло, пожалуй, полицейскіе замѣтятъ да пере­
ками и плотно прижались другъ къ дружкѣ, въ хватятъ, въ части насидишься.
Для Маши было теперь совершенно все рав­
надеждѣ, ради обоюднаго тепла, провести та­
кимъ образомъ остатокъ ночи, пока не заблаго­ но: въ части-ли сидѣть, въ тюрьмѣ-ли, или по
бѣлу-свѣту шататься; но Вересовъ, отвѣдавшій
вѣстятъ къ заутренѣ.
Водка согрѣла и сразу одурманила Машу: го­ уже, чт0 такое неволя, зналъ цѣну своей свобо­
лова ея кружилась, глаза смыкались подъ обая­ дѣ. Ему за ничто казалось потерять ее вчера,
ніемъ какого-то тяжело и въ то же время слад­ когда изнывалъ отъ голода, но теперь, пока го­
ко наплывающаго сна — и черезъ двѣ-три ми­ лодъ успѣлъ угомониться на время—онъ доро­
нуты она крѣпко заснула, забывъ и свои не­ жилъ этой вольной волей, онъ ревниво берегъ ее.
На Спасской Сѣнной колокольнѣ гудѣлъ еще
взгоды, и свое настоящее, и свое прошедшее—
заснула тѣмъ сномъ, какомъ только можетъ благовѣстъ, когда двое безпріютныхъ спѣшно
спать изнемогшій отъ утомленія, но—слава Бо­ шагали по площади, направляясь къ церкви.
гу—сытый и немного пьяный человѣкъ, въ свои Передъ мѣстными образами теплились лампады
и звучно раздавался фистуловый тенорокъ
молодые, крѣпкіе силой и выносливые годы.
Заснулъ и Вересовъ, какъ убитый, почти дьячка, гнавшаго, словно на почтовыхъ, свое
одновременно со своей незнакомой, но сроднив­ чтеніе. Двѣ-три сердобольныя старушонки, въ
черныхъ капорахъ, неизбѣжныя посѣтительни­
шейся въ общей долѣ соночлежницей.
fr.. цы какой бы то ни было церковной службы,
размѣстились уже по разнымъ уголкамъ храма,
IX.
со своими обычно сокрушенными воздыханія­
ми—о чемъ? про то онѣ п сами едва-ли знаютъ:
Встрѣча за ранней обѣдней.
можетъ—отъ умиленія, а можетъ—и отъ пояс­
Въ воздухѣ уже посѣрѣло и отволгло — при­ ничной боли. Появился тоже и согбенный под­
знакъ разсвѣта и начинающейся съ нимъ отте­ слѣповатый старикашка, на своемъ вѣчномъ
пели—когда проснулся Вересовъ.
;
мѣстѣ, близъ входныхъ дверей—тоже неизмѣн­
- «Слава Богу, кажись, таять начинаетъ —не ная принадлежность каждой приходской церкви.
такъ холодно будетъ шататься», подумалъ онъ, Старикашка, въ теченіе своихъ многолѣтнихъ
выглянувъ за дверку.
стояній, давнымъ-давно уже успѣлъ на-слухъ
Маша еще спала, свернувшись въ комочекъ: заучить въ своей хилой памяти всевозможныя
видно было, что холодъ и сквозь сонъ по-немно- службы и, медленно крестясь, непремѣнно бор­
гу все-таки пробирает^ ее. Вересовъ бережно мочетъ вполголоса, вслѣдъ за читальщикомъ,
покрылъ ее рогожей и, помѣстясь подлѣ, загля­ каждый псаломъ и каждую молитву; а случится
нулъ въ лицо. Но пока еще нельзя ему было пѣніе—онъ непремѣнно подпѣваетъ своимъ раз­
уловить ея черты, а замѣтилъ только, что лицо битымъ старческимъ голосомъ, и вѣчно не въ
вто, кажись, молодое.
тонъ подпѣваетъ, но всегда наровитъ затянуть
Черезъ нѣсколько времени раздался первый прежде дьячковъ. Старушки, проходя мимо, не­
ударъ благовѣста, котораго такъ ждалъ и кото­ премѣнно поклоняются ему съ жалостливой улыб­
рому обрадовался теперь Вересовъ: этотъ звонъ кой, и онъ имъ тоже поклонится, степенно и
несетъ ему надежду на тепло въ теченіе цѣлыхъ важно. Онъ постоянно первымъ приходитъ и
двухъ съ половиной часовъ, пока будутъ длиться послѣднимъ выходитъ изъ церкви. Безъ этихъ
заутреня и ранняя обѣдня.—Цѣлые два съ по­ неизмѣнно-присутствующихъ и самыхъ усерд­
ловиной часа онъ проживетъ у вытопленной ныхъ молельщиковъ не обходится ни единая
церковной печки, цѣлые два съ половиной часа служба ни въ единой приходской церкви: стари­
есть возможность отогрѣваться! Понять вполнѣ чокъ съ фальшивымъ пѣніемъ и три старушон­
всю радость и наслажденіе этой надежды можетъ ки съ воздыханіями составляютъ почти един­
одинъ только назябшійся вволю, наголодавшійся ственныхъ посѣтителей заутрень и вечерень не
вдосталь и совсѣмъ безпріютный человѣкъ.
взирая ни на какое время дня и ночи, ни на
— Вставай, пора уже! тихо дотронулся онъ какую погоду, ломающую подчасъ ихъ древнія
до спящей дѣвушки:—пойдемъ грѣться; къ за­ кости.
Бездомники помѣстились у самой печки: Beутренѣ заблаговѣстили.


— 384 —

ресовъ стоялъ прижавшись къ ней спиной, ко­
торая больно ужь зазнобилась у него Во время
ночи; а Маша тутъ же опустилась и сѣла на ко­
лѣни, прислонясь щекой къ теплой печи — и
обоимъ имъ стало теперь хорошо — на сколько
можетъ быть хорошо зазяблымъ людямъ въ
подобномъ положеній — оба про все пока поза­
были, и только грѣлись и грѣлись...
«А давно ужь я не была въ церкви», подума­
ла дѣвушка, блуждая взоромъ по слабо освѣщен­
ному храму—тамъ, гдѣ темный иконостасъ ухо­
дилъ въ сѣровато-разсвѣтную мглу купола, гдѣ
красноватыми звѣздочками тускло мигали лам­
пады, Постепенно становясь тѣмъ блѣднѣе, чѣмъ
больше проступало утро. Она переходила взо­
ромъ отъ предмета къ предмету, прислушивалась
къ скуднымъ звукамъ двухъ дьячковъ, къ этимъ
съ дѣтства знакомымъ напѣвамъ, къ тихому го­
лосу священника, долетавшему изъ алтаря, сло­
вно не вѣсть-откуда—какъ будто съ воздушной
высоты какой-то—и невольно вспомнилось Ма­
шѣ ея тихое, свѣтлое, спокойное дѣтство, этотъ
сѣренькій домикъ съ садикомъ въ Колтовской,
эта чистенькая комнатка въ мезонинѣ, въ окна
которой заглядывали, вмѣстѣ съ утреннимъ
солнцемъ, вѣтви медово-душистой черемухи и
смолистыхъ березъ, а внизу лиловая сирень
благоухала; вспомнила она и эти безконечно­
добрыя, честныя лица своихъ стариковъ, на ко­
торыхъ было написано столько любви и любо­
ванья ею—молоденькой дѣвочкой, для которой
они всю свою жизнь посвятили; но тутъ же
вспомнился до трагизма грустный, хотя и обы­
денный конецъ этихъ стариковъ.— «Одна, съ
тоски—въ могилѣ, двугой—въ сумасшедшемъ
домѣ», чернымъ облакомъ пронеслось въ голо­
вѣ Маши: «и ты, одна только ты причиной
всему этому!»...
Тяжело было такое сознаніе ей, обвинявшей
во всемъ одну только себя и никого больще;
тяжело было ей вспомнить всѣ эти безвѣстно
тихія, отрадныя картины своего дѣтства, сво­
его чистаго дѣвичества—и все это, словно бы
нарочно, такъ ясно, такъ отчетливо предста­
вилось ей въ эту минуту, въ этомъ сѣрова­
томъ полусвѣтѣ храма, по которому индѣ лег­
кими струйками ходили синеватыя облачка
пахучаго ладону и тихо раздавались церков­
ные напѣвы, бѣдные мелодіей, не совсѣмъ
стройные, но почему-то такъ и напоминающіе
свѣтлое дѣтство.
«Да, давно-давно не была я въ церкви», сноВа подумала Маша: «съ тѣхъ поръ и не была,
какъ изъ Колтовской увезли... А и тепѳрь-то!—
не молитва, а только холодъ загналъ!»
И Маша почувствовала, будто что-то похожее
на укоръ кольнуло ее въ сердце. И ей захотѣ­
лось воротить свое- счастливое, безпечное дѣт­
ство, съ его чистымъ смѣхомъ и чистыми молит­
вами; такъ сильно захотѣлось молиться и пла­
кать—много молиться и много плакать...

И она молилась и плакала.
Она молилась и плакала, а Вересовъ стоялъ
надъ нею, съ-боку, и глядѣлъ на это дѣтски кра­
сивое лицо, вдохновенное молитвой и слезами—
глядѣлъ искоса и не смѣло, чтобы взоромъ сво­
имъ, какъ-нибудь невзначай, не смутить ея
слезъ, не нарушить ея молитву — и это лице
только теперь вполнѣ разглядѣлъ онъ: въ ту
минуту оно показалось ему столь дѣвственно­
чистымъ, столь многострадающимъ и ангельскппрекраснымъ, что онъ въ какомъ-то невольномъ
благоговѣніи отступилъ на шагъ отъ прежняго
мѣста, словно бы не дерзалъ приблизиться и
стоять рядомъ съ тою, для которой была еще
возможна и доступна такая чистая молитва.
Онъ невольно глядѣлъ на нее въ какомъ-те
почтительно-благоговѣйномъ удивленіи: онъ ни­
когда еще въ своей жизни не видѣлъ, чтобы
люди могли такъ молиться.
«Кто она?» думалось ему въ эту минуту.
«Кто она?., голодная, безпріютная... ночь — въ
баркѣ... У нея никого нѣтъ, стало быть, — ни­
кого въ цѣломъ свѣтѣ!.. Никого!»
И это слово повѣяло на него какимъ-то ужа­
сающимъ, гробовымъ холодомъ.
«Кабы былъ кто, развѣ ее пустили бы такъ?..
Она—честная... Да, честная душа, а иначе не
молилась бы такъ... и въ баркѣ не ночевала бы».
«И такъ-таки одна—совсѣмъ одна... Ни отца,
ни матери... ни сестры, ни подруги... Всѣ отсту­
пились, или всѣ перемерли?»...
«А она, должно быть, не изъ простыхъ», про­
должалъ Вересовъ строить свои предположенія,
искоса взглядывай на лицо молящейся; «должно
быть такъ, потому—это по лицу сейчасъ видно:
у простыхъ не бываетъ такихъ тонкихъ линій—
такой нѣжности не бываетъ... Она головку той
статуйки напоминаетъ мнѣ... Лѣпилъ-было я, да
не вылѣпилъ!.. Вотъ бы съ нея вылѣпить!..»
«Да... И движенья-то у нея все какія-то
особенныя: просто, а хорошо... Настоящая,
значитъ, грація есть. “
«Да, это вѣрно: она не изъ простыхъ», рѣ­
шилъ онъ, наконецъ, вполнѣ убѣждаясь въ
своемъ предположеніи. «Странное дѣлі?.. Какъ
же это она такъ?., въ баркѣ... голодная... За­
чѣмъ это? Почему? Кто у нея отецъ и мать?..
Что же это они—живы? умерли?.. Боже мой!
горя-то, горя у нея сколько!.. Ахъ, ты не­
счастная моя, несчастная!.. Что-то изъ тебя
выйдетъ теперь!—Да, это вѣрно: у нея никого
нѣтъ!» заключилъ Вересовъ, съ какою-то ще­
мящею болью въ душѣ — и вдругъ лицо его
исказилось оттѣнкомъ суровой и злобной мысли.
«Ау тебя?.. У тебя-то у самого, есть что-ли
отецъ или мать?.. Есть они?.. Гдѣ? Покажи
на нихъ!»
«Отецъ... Какъ же, отецъ-то есть—да развѣ
это отецъ тебѣ?»
«Вѣрно и у этой тоже самое»,
Но вдругъ, въ ту же минуту, Вересовъ вздрог-


— 385 —

нулъ и отшатнулся назадъ: случайно отвратя
глаза въ другую сторону, онъ увидѣлъ своего
отца.
Но—странно!—старикъ Морденко явился въ
церковь не по всегдашнему, не въ ободранномъ
халатишкѣ, подпоясанный дырявымъ фуляромъ,
не въ томъ обычномъ костюмѣ, въ которомъ
украдучись пробирался онъ обыкновенно, въ ве­
черней темнотѣ, на паперть Сѣннаго Спаса, что­
бы двуручничать промежъ нищей братьи—нѣтъ:
теперь на старомъ скрягѣ-ростовщикѣ былъ на­
дѣтъ его лучшій долгополый, темносиній сюр­
тукъ, въ который облекался онъ только въ са­
мыхъ экстраординарныхъ случаяхъ, на плечахъ
висѣла новая ильковая шуба, въ рукѣ—шапка
соболья—и то и другое, очевидно, изъ заложен­
ныхъ, но невыкупленныхъ вещей—и на желто­
вато-сухомъ, старчески-выцвѣтшемъ лицѣ на­
писано торжество необычайное: стеклянный, не­
подвижный взоръ его какъ-то пріободрился и
блеститъ, какъ блестятъ иногда въ каминѣ со­
всѣмъ уже потухающіе уголья: сейчасъ вотъ,
молъ, огонь умретъ, застынетъ, а послѣдняя
искорка тѣмъ-то и свѣтлѣе, тѣмъ-то и ярче ка­
жется, въ окружающей темнотѣ. На сморщен­
но-сжатыхъ и тонкихъ губахъ его такъ и про­
скальзывала необыкновенно самодовольная, гор­
до торжествующая и счастливая улыбка; во
всѣхъ движеніяхъ такъ и кидалась въ глаза
какая-то возбужденность, энергія, живость; сло­
вомъ—Морденко совсѣмъ не походилъ на себя,
на тотъ угрюмый и какъ-бы полуживой скелетъ,
обтянутый пергаментно-желтой кожей, какимъ
всѣ уже давнымъ-давно привыкли видѣть его.
Въ жизни этого старика, очевидно, совершилась
какая-то необычайная метаморфоза: онъ весь
преобразился, онъ весь сіялъ, торжествовалъ,
стряхнувъ съ себя прежняго, затхлаго и вет­
хаго, залежавшагося Морденку — теперь ужь
онъ былъ и тотъ, да не тотъ Морденко, а какъ
фудто обновленный, помолодѣлый, счастливый,
удовлетворившійся ц потому торжествующій.
Свѣчной староста и Церковные прислужники,
приѣыкшіе уже въ теченіе столькихъ лѣтъ ви­
дѣть его на своей паперти въ его быломъ, угрю­
момъ и поношенномъ образѣ, немало удивились,
замѣтя столь необыкновенную перемѣну—осо­
бенно же дивился староста, къ которому, войдя
въ церковь и торжественно положивъ три зем­
ныхъ поклона съ осѣненьемъ себя широкимъ,
медлительнымъ крестомъ, прежде всего подо­
шелъ Морденко.
— Добраго утра, почтеннѣйшій! Съ праздни­
комъ! обратился онъ къ старостѣ, забывая, что
теперь не время для такихъ привѣтствій и что
благочестивые люди привѣтствуютъ другъ дру­
га не за. обѣдней, а послѣ нея: — позвольте-ка
мнѣ четыре полтинныхъ свѣчи, продолжалъ
онъ,—четыре полтинныхъ: Спасу и Пречистой,
празднику и всѣмъ святымъ.
Староста, удивленный столь необычно щед­

рой для извѣстнаго скряги церковною жертвою,
поглядѣлъ на него съ изумленіемъ, однако же
ничего не промолвилъ и положилъ передъ нимъ
четыре большихъ свѣчи.
Морденко вынулъ трехрублевую бумажку и
попросилъ сдачи мѣдными: — нищую братью
одѣлить желаю.
Пока староста набиралъ ему мѣдяковъ, ста­
рикъ не утерпѣлъ, чтобы не попробовать на
ладони вѣсъ четырехъ свѣчей: точно ли, молъ,
онѣ полтинныя?
Получилъ въ сдачѣ цѣлую грудку разнокали­
берныхъ мѣдяковъ и опять-таки не утерпѣлъ:
весьма тщательно пересчиталъ всю сумму.
— Почтеннѣйшій! кажись, вы ошиблись на
грошикъ... гроша не хватаетъ?
Многолѣтняя привычная скаредность и тутъ
таки немножко просочилась.
— Нѣтъ, кажись, вѣрно—позвольте перечту,
возразилъ староста, и перечелъ. Дѣйствительно,
его счетъ оказался вѣрнымъ. Морденко слегка'
сконфузился, улыбнулся и извинился тѣмъ, что
ему такъ показалось: отъ старости глазами
плохъ сталъ.
— Такъ вотъ, перешлите, какъ сказано, про­
должалъ онъ, съ поклономъ вручая старостѣ ку­
пленныя свѣчи: — да вотъ что еще, почтеннѣй­
шій: попросите тамъ кого либо, чтобы заявили
батюшкѣ, что я желаю молебенъ пѣть... благо­
дарственный молебенъ—такъ пускай ужь они
послѣ обѣдни отпоютъ мнѣ его.
— Что это вы такъ, нынѣ... торжествуете?
съ благодушно-сановитой улыбкой замѣтилъ ему
бородатый староста, который, созерцая такое
необычно - странное явленіе, никакъ не могъ
воздержаться, чтобы хоть немножко не удовле­
творить своей любознательности насчетъ мета­
морфозы стараго скряги.
— Да, почтеннѣйшій мой, да! торжествуй!
отвѣтствовалъ Морденко съ радостно-самодо­
вольнымъ дрожаніемъ въ голосѣ:—торжествую!
потому что Вседержитель справедливъ... О,
справедливъ Онъ!., справедливъ... Послалъ мнѣ
благое свое споспѣшеніе, на враги же побѣду п
одолѣніе послалъ!.. Слава долготерпѣнію Его,
слава!..
И Морденко поспѣшно полѣзъ въ задній кар­
манъ сюртука за фуляровымъ платкомъ и,
отвернувшись, смахнулъ имъ выкатившуюся на
глаза свои слезку.
Затѣмъ отошелъ онъ къ сторонкѣ и, упавъ
на колѣни, молился долго, бія себя въ груді» и
поматывая дрожащей головою.
Вересовъ видѣлъ его и всю предыдущую
сцену, слышалъ почти всѣ слова его—и захо­
тѣлось ему уйти поскорѣе изъ церкви, чтобы не
встрѣтиться съ нимъ больше—благо, пока еще
старикъ не замѣтилъ его; но... трудно было съ
теплой печной разстаться, да и потомъ невзна­
чай взгляцулъ на молящуюся Машу—и почемуто невольно вдругъ захотѣлось ему остаться


— 386 —

подлѣ нея, не отходпть отъ нея, быть какъ мож­
но дольше вмѣстѣ съ нею—нужды нѣтъ, что
встрѣтится съ отцомъ!—Что-жь изъ этого?—
Пускай встрѣчается! Пускай онъ видитъ да лю­
буется, до чего самъ же довелъ своего сына!
«Да полно, сынъ ли я ему еще!» думаетъ Вере­
совъ: «неужели отецъ, родной отецъ могъ бы
быть такимъ къ своему сыну? Неправда! Пріе­
мышъ я ему и только, а пріемыша—что жа­
лѣть? не кровь вѣдь!»
И онъ опять погрузился въ свои невеселыя
думы, время-отъ-времени взглядывая на тихо­
плачущую дѣвушку.
Отошла служба, отпѣли и заказанный Морденкой молебенъ. Немногочисленные молель­
щики вышли изъ церкви, пошелъ и Морденко
за ними, но, проходя мимо печи, вдругъ оста­
новился, недоумѣлый и пораженный: онъ неча­
янно столкнулся взорами со своимъ сыномъ—и
въ первое мгновенье какъ будто обожгла ста­
рика эта неожиданная встрѣча; но тотчасъ же
посуровѣло его желтое лицо, словно бы вдругъ
оно деревяннымъ сдѣлалось—и ни одинъ му­
скулъ не дрогнулъ на немъ, когда онъ съ этимъ
неподвижно-осуровѣвшимъ лицомъ, повидимому
спокойно и твердо, прошелъ мимо сына, пока­
зывая видъ, будто совсѣмъ и не замѣчаетъ его.
Вересовъ выдержалъ на себѣ его стеклян­
ный, холодный взглядъ и, не потупя въ землю
взоровъ, безъ смущенія, проводилъ ими старика
до самаго выхода.
Маша кончила свою молитву. Глаза ея были
еще влажны, но грудь уже дышала спокойнѣе
и легче. Нѣсколько времени она оставалась въ
нрѳжнемъ положеніи, безсильно опустя на ко­
лѣни сложенныя руки и прислонясь головою къ
печи, какъ-бы утомленная, въ какомъ-то релиЦрзно - сладкомъ забытьи: вѣяніе молитвы не
тагѣло еще отлетѣть отъ нея.
Но вотъ она очнулась и оглядѣлась вокругъ:
все пусто уже, никого нѣтъ—одинъ только Ве­
ресовъ стоитъ рядомъ и смотритъ... смотритъ
на нее такими грустными, тихими и добрыми
глазами. Маша поднялась съ цола, кротко улыб­
нулась ему и, прошептавъ: «до свиданья», тихо
и спокойно удалилась изъ церкви.
Вересовъ хотѣлъ-было что-то сказать ей, но
почему-то замедлился такъ смущенно и нерѣ­
шительно, затѣмъ постоялъ, еще съ минутку въ
самомъ тупомъ раздумьѣ, и тоже пошелъ на
улицу.
Куда?—неизвѣстно! Все по старому, по вче­
рашнему. Впереди предстоитъ еще цѣлый день
безцѣльныхъ шатаній по улицамъ, голоду, хо­
лоду, изнеможенья и отчаянія.
А день только еще начинается;..
Такимъ образомъ, судьба свела и на нѣсколь­
ко часовъ сблизила, и вновь развела и вновь за­
теряла одно для другого эти два существа—
жалкій и грустный плодъ самодовольно сытаго
распутства этихъ высокорожденныхъ князей

ІПадурскнхъ, которые, развратничая и подли­
чая, подъ надежнымъ прикрытіемъ своихъ гер­
бовыхъ щитовъ, конечно, и не помышляютъ о
томъ, что какому нибудь незаконному ихъ сыну
Ивану Вересову придется когда нибудь красть
отъ голоду, а незаконной дочери, быть можетъ,
продавать себя, чтобы не околѣть въ холодной
баркѣ. Добродѣтельно жуируя жизнью, некогда
думать о такихъ ничтожныхъ вещахъ, и тѣмъ
болѣе, что разъ швырнувъ сколько нибудь де­
негъ какому ни попало воспитателю—лишь бы
съ рукъ долой!—эти отцы и матери остаются
уже въ полномъ убѣжденіи, что они искупили
свою маленькую шалость, что они правы передъ
этими незаконными дѣтьми, что больше и тре­
бовать отъ нихъ ничего нельзя, что эти дѣти
могутъ даже и не знать, кто именно потрудился
ихъ на свѣтъ произвести, И ЧТ0 съ ними ни
случись потомъ въ жизни — это уже не наше
дѣло, а намъ—намъ можно вновь развратничать
и дѣлать подлости, соблюдая свой нѣжный ро­
дительскій долгъ лишь по отношенію къ своимъ
дѣтямъ законнымъ — прямымъ наслѣдникамъ
нашего герба, состоянія и распутства.

X.
Ударъ не по чести, ио по карману.
Молодой князь Шадурскій сбирался за гра­
ницу, якобы для пзлеченія отъ опасныхъ ранъ—
поэтому, конечно, ему нужны были деньги.
Старый князь Шадурскій проигрался у баро­
нессы фонъ-Деринрь -^чюэтому -ему безотлага­
тельно нужны были деньги.
Княгиня Татьяна Львовна Шадурская обѣ­
щала своему другу Карозпчу заплатить одинъ
его маленькій долгъ; княгиня, во что бы то ни
стало, должна была исполнить свое обѣщаніе,
подъ опасеніемъ иначе лишиться его дружбы—
поэтому ей, точно такъ же какъ мужу и сын]$|
необходимо нужны были деньги.
И ни у того, ни у другаго, ни у третьей—де­
негъ въ наличности не было.
Единственная надежда—какъ и всегда, въ
подобныхъ случаяхъ—оставалась на Хлѣбонасущенскаго. «У поповича есть деньги», думалъ
про себя каждый изъ трехъ членовъ сіятельнаго
семейства: «онъ либо изъ своихъ дастъ, либо
откуда нибудь подъ вексель достанетъ».
Поэтому они уже дважды посылали за попови­
чемъ, но того все дома не было. Наконецъ, вече­
ромъ онъ явился, и явился съ физіономіей, хра­
нившей солидно-важную опечаленность, словно
бы обладатель ея сбирался извѣстить о чьей ни­
будь родственно близкой кончинѣ.
Онъ вошелъ своей кошачьей, МЯГКОЙ походоч­
кой, но вошелъ молча, безъ улыбочки, даже ви­
сочковъ не приглаживая, и поклонился съ выра­
женіемъ сдержанной, но глубокой огорченностп.
Наконецъ-то вы, мой милый, пришли! вое-


— 387

кликнула княгиня, съ родственно-дружествен­
нымъ упрекомъ. Когда Шадурскіе чувствовали
необходимость въ Хлѣбонасущенскомъ, а тѣмъ
паче въ деньгахъ, они всегда принимали съ нимъ
этотъ, по ихъ мнѣнію, «подкупающій», родствен­
но-дружественный тонъ.
— Prenez place! граціознымъ движеніемъ ру­
ки указалъ ему на кресло старый гаменъ, за­
бывая, что Поліевктъ по-французски не смыс­
литъ, и въ то же время не забылъ полюбоваться
въ зеркало, сквозь одноглазку, на свой пестрый
галстучекъ и откидные воротнички à l’énfant.
— Ну, что почтамтскіе пѣвчіе? что ваши ры­
женькія шведочки подѣлываютъ? фамильярно
опрпвѣтствовалъ его молодой Шадурскій, зная,
что сіи два предмета составляютъ сердечную сла­
бость Хлѣбонасущенскаго, и потому разсчиты­
вая, въ нѣкоторомъ родѣ, польстить ему своимъ
вопросомъ. О шведочкахъ же постоянно освѣдо­
млялся онъ еще и въ качествѣ записного кавале­
риста. Но Поліевктъ Харлампіевичъ на всѣ эти
любезности отвѣчалъ только поклошіми, отнюдь
не измѣняя сдержанно-огорченно^ и постному
выраженію своей физіономіи.
«Чувствуетъ, вѣрно, старый плутъ, къ чему
клонится дѣло! » подумала съ досадой княгиня;
однакоже выразить свою досаду она почла непо­
литичнымъ, а напротивъ того—изобразила са­
мую пріятную, самую привѣтливую улыбку и не­
обыкновенно мягко предложила ему расположить­
ся въ креслѣ, поближе къ ней, потому что надо
потолковать о дѣлѣ.
Но Хлѣбонасущенскій и тутъ не внялъ ея
сладкому призыву и въ креслѣ не расположился,
а ограничился тѣмъ, что подвинулъ нѣсколько
стулъ и сѣлъ на него, самымъ почтительнымъ
образомъ, не прикасаясь даже къ спинкѣ. ■
Увы! такое начало не могло предвѣщать сія­
тельному семейству никакого благопріятнаго ис­
хода; поэтому всѣхъ троихъ незамѣтно, однакожъ
очень нехорошо, передернуло.
— Что угодно приказать вамъ ƒ безлично про­
говорилъ Хлѣбонасущенскій, съ сдержаннымъ
вздохомъ и взорами, до полу опущенными.
«Ну, ужь вѣрно какую нибудь каверзу подве­
детъ, каналья!» помыслилъ молодой Шадурскій,
и всѣ трое въ одинъ голосъ обратились къ управ­
ляющему:
— Денегъ, милѣйшій Поліевктъ Харламшевпчъ! денегъ надо! Добывайте денегъ намъ! До
зарѣзу нужно! Необходимо, голубчикъ! крайне!
Понимаете ли, крайне необходимо!
Хлѣбонасущенскій паче того опостнилъ физіо­
номію, и хотя бы слово въ отвѣтъ! Только еще
ниже потупилъ въ землю свои взоры.
— Что жъ вы молчите, милый вы нашъ? выру­
чайте! Жі знаете, мы вѣдь отдадимъ! снова заго­
ворили Шадурскіе.
Поліевктъ немножко откашлялся и началъ
тихо, осторожно, внятно, словно бы какую лек­
цію или проповѣдь.

— Вашимъ сіятельствамъ не-безьпВЦ!стно,
началъ онъ, съ новымъ вздохомъ:—что за по
слѣднее время наши дѣла сильно разстроились*
за прошлый и за нынѣшній годъ мы должны были
сдѣлать нѣсколько новыхъ займовъ; доходы съ
имѣній очень и очень скудны при этомъ нынѣш­
немъ переходномъ состояніи; опять же дѣло съ
этою госпожею... съ Бероевой, тоже немало по­
глотило всяческихъ издержекъ,—я даже изъ сво­
ихъ собственныхъ, изъ послѣднихъ денегъ при­
нужденъ былъ расходоваться ga него. Все это,
конечно, извѣстно вашимъ сіятельствамъ.
При имени Бероевой,’молодой Шадурскій ста­
рался неопредѣленно смотрѣть куда-то въ сторо­
ну, а княгиня очень усердно, однако не безъ гра­
ціи, расправляла кончиками изящныхъ пальцевъ
пушистую ангорскую бахраму своей легкой на­
кидки, причемъ взоры ея были вполнѣ поглощены
этимъ занятіемъ. И мать и сынъ, при напомина­
ніи имъ этого имени и этого дѣла, какъ будто не­
вольно чувствовали какое-то неопредѣленное
смущеніе: имъ было не совсѣмъ-то ловко. Одинъ
только гаменъ базмятежно поигрывалъ своимъ
стеклышкомъ, любуясь на лакированный носокъ
своей прекрасной ботинки, да Поліевктъ Хлѣ­
бонасущенскій сохранялъ вполнѣ невозмутимую
степенность, словно бы ни на волосъ не чув­
ствовалъ за собою ничего такого, что бы могло
шевельнуть или поскребсти его совѣсть.
— Такъ вотъ-съ, изволите ли видѣть, про­
должалъ онъ съ неизмѣннымъ при началѣ вздо­
хомъ;—въ приходѣ состоитъ у насъ очень мало,
почти сущая ничтожность, тогда какъ расходы
за послѣдніе два года становятся все пуще и
пуще, даже съ каждымъ почти мѣсяцемъ BcdR
возвышаются. Мы никогда не тратили такъ
много, какъ въ это время. Имѣнія-съ и домъ,,
какъ извѣстно вашимъ сіятельствамъ, давнымм
давно заложены и перезаложены. Стало быжР
что же-съ? Мы вѣдь кое-какъ, слава Создателю^
перебивались еще старымъ кредитомъ; нынѣ же,
къ несчастію, нашъ кредитъ... Сколь мнѣ ни
прискорбно, я долженъ объявить это... Я не смѣю
утаить отъ вашихъ сіятельствъ!.. Нынѣ кредитъ
нашъ лопнулъ... то-есть такъ-таки совсѣмъ, какъ
быть надо, лопнулъ-съ!
Хлѣбонасущенскій сокрушенно вздохнулъ,
воздѣлъ очи горѣ, сложилъ свои руки и пощел­
калъ пальцемъ о палецъ.
Шадурскіе сидѣли, какъ громомъ пораженные,
не вымолвя ни слова, и только пожирали его сво­
ими тревожно-недоумѣвающими взорами. Даже
гаменъ забылъ свое стеклышко и лакированный
кончпкъ ботинки.
— А теперь, еще на дняхъ, намъ нужно въ
опекунскій совѣтъ вносить, и намъ нечѣмъ вне­
сти—буквально: нечѣмъ-съ'. съ удареніемъ вздох­
нулъ Поліевктъ, пожавъ плечами и выразитель­
но шевельнувъ свои брови.
— Кредиту нѣтъ?! Какъ! Помилуйте! Да что
же вы-то думали? чего же вы-то ждали! Это ваша


— 388 —

заботЫ^акпвуллсь на него всѣ трое Шадурскихъ. — Кредиту нѣтъ! какъ нѣтъ? почему
нѣтъ? да гдѣ же онъ?—Вѣдь былъ же кредитъ!
былъ же онъ? Что жь это значитъ?—Это вы, вы
виноваты! Это все ваши опущенія, ваша неради­
вость! Такъ-то вы насъ любите! Такъ-то вы намъ
преданы!
Хлѣбонасущенскій со смиреніемъ выдержалъ
этотъ напоръ семейной бури и, давъ ему поуспо­
коиться, изобразилъ на лицѣ своемъ самую горь­
кую усмѣшку, съ оттѣнкомъ мученически-христіанскаго всепрощенія.
— Не думалъ я, началъ онъ растроганнымъ
голосомъ:—да-съ!.. не думалъ я, чтобы, за всю
мою усердно-вѣрную и многолѣтнюю службу,
могъ удостоиться отъ вашихъ сіятельствъ, отъ
обожаемаго мною семейства, столь несправедли■ыхъ, незаслуженныхъ укоровъ!.. Я христі­
анинъ, сердце мое чисто предъ Господомъ: Го­
сподь зритъ вся моя внутренняя (Хлѣбонасущен­
скій, говоря это, былъ торжественно-чувствите­
ленъ п растроганно-огорченъ.) Господь—судія
неумытный! ^виноватъ?.. Afow упущенія?.. Моя
нерадивость?.. Я вашъ кредитъ подорвалъ? Да
вѣдь у меня у самого кровныхъ моихъ денегъ
до осьми тысячъ coqjqhÆ за . вашимъ семействомъ-съ! И я никакого документа, никакого
формальнаго обезпеченія не имѣю! Ну, такъ ста­
точное ли дѣло, какъ будучи въ существованіи
своемъ зависимъ отъ вашего благосостоянія—
статочное ли, говорю, дѣло, чтобы я самъ сталъ
нерадѣть, упущенія дѣлать и тѣмъ паче подры­
вать кредитъ вашъ? Вы теряете—значитъ, и я
теряю; судьба наша общая-съ!
* — Нѣтъ, ваше сіятельство!.. Нѣтъ! заклю­
чалъ онъ съ особенной силой выраженія: — не
. ждалъ я, истинно могу сказать, не ждалъ я отъ
др съ, при старости лѣтъ мойхъ, такого укора!
1^^) меня сильно-съ огорчаетъ!., Это... это бла­
годарность за всю мою службу! .
И Хлѣбонасущенскій, отвернувшись въ сто­
рону, какъ бы отъ преизбытка чувствъ своихъ,
■нервно вынулъ платокъ~й*поднесъ его къ лицу—
можетъ быть для того, чтобы отереть набѣжав­
шую слезу, а можетъ и просто, чтобы смахнуть
остатокъ табачной понюшки съ кончика своего
носа.
— Но, позвольте! энергически вмѣшалась
Татьяна Львовна, смыслившая болѣе мужа и
сына въ своихъ семеино-финансовыхъ дѣ­
лахъ!—вы невиноваты?—Такъ кто же виноватъ?
Отчего вы заранѣе не предупреждали насъ, что
все это такъ плохо?. Мы бы могли поостеречься,
принять свои мѣры, ну, наконецъ... наконецъ
даже сократить свои расходы, уѣхать отсюда!
Зачѣмъ же вы молчали?
Поліевктъ неторопливо поднялся съ мѣста, съ
такимъ видомъ, который изобличалъ въ немъ на­
мѣреніе поразить сіятельное-семейство самымъ
неожиданнымъ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, самымъ
сильнымъ и неотразимымъ ударомъ. Онъ чув­

ствовалъ свою силу, сознавалъ, что останется
правъ, и какъ будто нарочно приберегалъ къ
концу этотъ милый сюрпризецъ.
— Я молчалъ! укоризненно закивалъ ойъ го ­
ловою съ тою же горькой усмѣшкой въ лпцѣ и
голосѣ:—я молчалъ!.. Нѣтъ-съ, ваше сіятель­
ство! Не угодно ли будетъ вспомнить вамъ, что
еще два года тому назадъ, по пріѣздѣ вашемъ
изъ-за границы, я предупреждалъ васъ! Я пре­
дупреждалъ, что Морденко скупаетъ по-немногу
векселя ихъ сіятельства князя Дмитрія Плато­
новича, одновременно съ тѣмъ-съ также ску­
паетъ и документы князя Владиміра Дмитріевп
ча, а равно и ваши-съ, ваше сіятельство! Я тог­
да же имѣлъ честь доложить объ этомъ.
— Ну, такъ что же! съ ■неудовольствіемъ
вмѣшался старый гаменъ:—вѣдь я васъ посы­
лалъ тогда къ этому Морденкѣ! Вы какой отвѣтъ
привезли мнѣ?—Вы сказали, что онъ нарочно,
изъ чувства признательности, скупаетъ мои век­
селя, помня добро мое. Что онъ не хочетъ, что­
бы меня тревожили мои кредиторы! Такъ, или
нѣтъ?
< •
— Такъ-съ, ваше сіятельство! Все это совер­
шенно справедливо; но вспомните также и то,
что я тогда же предупреждалъ васъ: «эй, не до­
вѣряйтесь, ваше сіятельство! обманываетъ! те­
нёта плететъ! »—Что, не говорилъ я вамъ тогда
этого? не говорилъ? А вы мнѣ что отвѣчали на
это: «это, молъ, братецъ не твоего ума дѣло; у
насъ, молъ, точно есть старые счеты, и я, молъ,
очень признателенъ, что онъ чувствуетъ это».
Вотъ она и вышла—eró признательность. Прав­
да и то, что Мордевке-щѣлые два года, послѣ
этого, не тревожилъ вашихъ сіятельствъ; однако
же векселя-то все-таки продолжалъ скупать се­
бѣ потихоньку да исподволь. А я что дѣлалъ?—
а я, нѣтъ-нѣтъ, да время отъ времени и напо­
минаю объ этомъ вашему сіятельству, какъ толь­
ко дойдутъ до меня какіе бы то ни было, хоть
самые пустячные слухи: «такъ и такъ, молъ,
ваше сіятельство, не вышло бы изъ этого какой
опасности!» Стало быть, что же-съ? Я преду­
преждалъ! я бдилъ! я провидѣлъ! А вы что мнѣ
изволили каждый разъ отвѣчать на это? Потрудятесь-ко вспомнить теперь, ваше сіятельство!
Вы мнѣ отвѣчали, что я этого не понимаю, что
«Морденко скупаетъ векселя, однако же не тре­
вожитъ,—стало быть онъ чувствуетъ свою вину
какую-то (какую?—о томъ я неизвѣстенъ), стало
быть онъ хочетъ загладить ее, исправить свое
поведеніе!» Я очень сожалѣю, что вы, напере­
коръ мнѣ, могли быть такъ довѣрчивы. Ваша
бдительность была усыплена его коварственной
бездѣйственностью въ теченіе двухъ лѣтъ. Но я
все-таки вамъ напоминалъ, и неоднократно на­
поминалъ,—только голосъ мой не былъ принятъ
въ должное вниманіе; а теперича, выходитъ, я
одинъ виноватъ во всемъ! Гдѣ же справедли­
вость, ваше сіятельство, гдѣ же справедли­
вость-то?!


— 369 —

Шадурскіе дали кончить Поліевкту его, про­
должительный и столь патетическій монологъ,
и только тогда, когда онъ выложилъ передъ
ними всѣ свои доводы, княгиня Татьяна Львов­
на рѣшилась предложить ему вопросъ о томъ,
какой смыслъ и значеніе имѣютъ слова его о
Морденкѣ, при чемъ тутъ этотъ Морденко, и
какую роль играетъ онъ во всемъ этомъ?
— Морденко-съ? А вотъ какую роль! неторопясь, но многозначительно отвѣтствовалъ
управляющій: — Морденко исподволь скупалъ
векселя ихъ сіятельства, князя Дмитрія Платоныча. Скупалъ онъ ихъ исподволь, незамѣт­
но, въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ-съ; и такъ
какъ, по обременительности для насъ много­
значительныхъ долговъ нашихъ, кредитъ нашъ
давненько-таки началъ ужь падать, и чѣмъ
дальше, тѣмъ все больше, то у многихъ кре­
диторовъ, конечно, явилось сомнѣніе въ воз­
можности получить сполна всю сумму. Ну-съ,
а при семъ вамъ, конечно, извѣстно и то, что
зачастую занимая наличными деньгами, при­
мѣрно тысячу рублей, документѣ выдавались
на двѣ, и даже случалось на три тысячи, ког­
да нужда въ деньгахъ бывала такая, что вотъ
тутъ ты ихъ сейчасъ вынь, да и положи. Ста­
ло быть, что же-съ? На все на это была не
моя, а опять-таки ваша собственная воля-съ,
и не мое личное это достояніе. Я только и
могъ совѣтовать и представлять свои резоны,
которые не всегда бывалп приняты во внима­
ніе. И, стало быть, что же я-то теперича при
всемъ при этомъ-съ? Извольте вы сами разсу­
дить, по всей строжайшей справедливости! Мррденко же, между прочимъ, воспользовался ослаб­
леніемъ нашего кредита и скупалъ по ничтож­
ной цѣнѣ; особенно же вотъ — опрометчивые
вексельки-то, гдѣ за тысячу иной разъ мы по
три писали; а потомъ, co-временемъ, и того
еще дешевле они ему доставались, потому: заи­
модавцы, видя такое ослабленіе кредита ва­
шихъ сіятельствъ, радехоньки бывали рубль
за полтину сбывать. Онъ этимъ и пользовался:
гдѣ полтину, а гдѣ и по двадцати копѣекъ за
рубль платилъ, такъ что, во-первыхъ, доку­
менты наши доставались ему исподволь, не дѣ­
лая ущерба его капиталу, а во-вторыхъ, почти
за ничтожную сумму; и онъ, стало быть, ни­
сколько не въ накладѣ. Я вамъ всегда гово­
рилъ: «опасайтесь, ваше сіятельство, этого
Морденку!»
— Ну, и что же изъ этого слѣдуетъ? Что
вы такъ распространяетесь? Къ чему .ведете
это все?—Скорѣе къ дѣлу! нетерпѣливо и до­
садливо перебили его Шадурскіе—мать и сынъ.
— Дѣло не замедлитъ-съ, спокойно возра­
зилъ Хлѣбонасущенскій—къ дѣлу-то я это и
веду-съ! Изволите ли видѣть, ваше сіятельство,
дѣло въ томъ, что Морденко въ общей слож­
ности скупилъ нашихъ документовъ на стодвадцать-пять тысячъ серебромъ—а это, при

существующемъ казённомъ долгѣ, да при осталь­
ныхъ нашихъ долгахъ, положительно превы­
шаетъ стоимость нашего имущества. Еслиікбы
могли еще уплатить теперь хотя казенные ¿ре­
цепты въ опекунскій совѣтъ, то какъ ‘нибудь
можно бы было проволочить дѣло, но теперь—
все, рѣшительно все уже лопнуло!
— Ну, такъ что-жь, что скупилъ! спокойно
замѣтилъ слабый на сообразительность гаменъ:—
вѣдь онъ не желаетъ тѣснить меня! О чемъ
же, вы почтеннѣйшій, такъ много безпокоитесь?
Умѣрьтесь, говорю вамъ: les affaires ne vont
pas encore si mal, comme vous croyez.
Хлѣбонасущенскій поглядѣлъ на неіЪ съ
грустно и даже презрительно сострадающей
улыбкой.
*
— «Не желаетъ»!.. Ваше сіятельство, такътаки и полагаете, что «не желаетъ?»—Ну-съ,
а я вамъ скажу, что каждый почти изъ куп­
ленныхъ векселей былъ уже предварительно
протестованъ прежнимъ владѣльцемъ, а нынѣ
Морденко—нежелающій-то вашъ—представилъ
ихъ въ совокупности ко взысканію!.. На стодвадцать-пять тысячъ рублей серебромъ-съ!
Вотъ оно "'n «не желаетъ!»
Извѣстіе это имѣло дѣйствіе бомбы, внезап­
но упавшей сквозь потолокъ: княгиня такъ и
окаменѣла на мѣстѣ; князь-гаменъ, вскидываю­
щій въ это самое мгновенье свое стеклышко,
такъ и застылъ съ нимъ на полу-пути къ своему
глазу; а князь-кавалеристъ, какъ ошпаренный,
вскочилъ съ кресла и неподвижно глядѣлъ на
Хлѣбонасущенскаго.
Ударъ по карману для сіятельнаго семейства
былъ даже гораздо чувствительнѣе ударовъ по
фамильной части.
Одинъ только Поліевктъ оставался въ эту ми^
нуту грустно-торжественно-спокоенъ и созеи
цалъ какимъ-то разслабленнымъ взоромъ, n^fll
ремѣнно, каждаго изъ трехъ своихъ собесѣдйбковъ. И онъ могъ быть спокоенъ, онъ имѣлъ пол­
ное право вкушать блаженное безмятежіе, ибо его
собственный капиталецъ, тысьченокъ до стц,
сколоченный болѣе чѣмъ за двадцать лѣтъ почти
безконтрольнаго управленія дѣлами ШадурскгіХъ, былъ цѣлъ й хранился въ надежныхъ
государственныхъ учрежденіяхъ; а если и те­
рялъ онъ теперь за Шадурскими тысячъ до
осьми, то все-таки, сравнительно, это была не­
значительная лепта, на которую вдовица-Хлѣбонасущенскій могъ, пожалуй, и рукою мах­
нуть—у него оставался очень, да и очень круг­
ленькій капиталецъ для того, чтобы отойти на
полный покой, жить бариномъ въ свое удоволь­
ствіе и даже, для отданія общественнаго долга,
быть членомъ «благороднаго собранія».
— Что-жь это теперь!..тюрьма?., разореніе?..
Боже мой! проговорила, наконецъ, княгиня, по­
давленная своимъ ужасомъ.
— Воля судебъ, ваше сіятельство! воля судебъ-съ! сокрушенно пожалъ плечами Хлѣбона-


— 390 —

сущенскій:—что-жь дѣлать! Нагъ родился, нагъ
и въ землю отыдешь. Смиреніе — вотъ совѣтъ,
который предлагаетъ премудрый!
— Убирайтесь вы къ чорту съ вашимъ пре­
мудрымъ! запальчиво закричалъ князь Влади­
міръ, съ ожесточеніемъ принимаясь шагать по
комнатѣ.
Поліевктъ проводилъ его глазами съ выраже­
ніемъ нѣкотораго изумленія, но спокойствію сво­
ему не измѣнилъ не мало.
— Вы- люди молодые-съ, ваше сіятельство,
скромно замѣтилъ онъ на эту запальчивую вы­
ходку:—вамъ оно приличествуетъ, энергія эта;
а мы, убѣжденные опытомъ, такъ сказать,—мы
это понимаемъ глубже-съ!
— Что-жь теперь будетъ, мой милый? хлопая
глазами, спросилъ его старецъ.
— Кромѣ неблагопріятностей, ничего хоро­
шаго быть не можетъ, ваше сіятельство!.. Ни­
чего хорошаго!.. За нами есть еще кой-какіе поря­
дочные документишки, кромѣ Морденки, и въ
другихъ, постороннихъ рукахъ. Эти же креди­
торы, какъ только провѣдаютъ, что подано ко
взысканію, конечно, поторопятся сдѣлать тоже
самое. На недвижимость казна секвестръ нало­
житъ, а движимость съ молотка пойдетъ,—такъ
что мы, значитъ, и самаго дома этого, фамиль­
наго достоянія предковъ своихъ, должны будемъ
лишиться!
Хлѣбонасущенскій говорилъ все это грустно­
сокрушеннымъ тономъ, п говорилъ не иначе,
какъ въ первомъ лицѣ: мы и наше, дабы изъ­
явить передъ злополучнымъ семействомъ всю бли­
зость ихъ горя къ его собственному сердцу, дабы
показать имъ, что ихъ радости были когда-то и
его радостями, а нынѣ пхъ невзгода есть и его
іневзгода, при коей онъ самъ, на старости лѣтъ,
дрчно такъ же лишается всѣхъ средствъ къ суВктвованію.

—- Но я спокоенъ!., я спокоенъ! съ смирен­
нымъ достоинствомъ вздохнулъ онъ черезъ ми­
нуту:—я мужественно подставляю выю своей
судьбѣ: рази меня! я спокоенъ! Я приму ударъ!
— Чортъ-возьми! Онъ спокоенъ! горячился
молодой Шадурскій, забывъ всякую мѣру и при­
личіе:—онъ спокоенъ!.. Я думаю, можно быть спо­
койнымъ, двадцать лѣтъ набивая свои карманы!
— Voldemar! au nom du ciel, tais-toi; под­
няла на него княгиня свои молящіе взоры.
— Оскорбленіе ваше не могу почесть для
себя таковымъ! замѣтилъ ему Поліевктъ Харлампіевпчъ, съ великимъ достоинствомъ, хотя
самъ побагровѣлъ отъ гнѣва: — Вседержитель
зритъ мое сердце! Но, дабы не подвергнуться
еще какой-либо подобной вспышкѣ; я удаляюсь!
И Хл'ѣбонасущенскій, холодно и сухо покло­
нившись общимъ поклономъ, съ достоинствомъ
вышелъ изъ комнаты, несмотря на то, что кня­
гиня со старымъ гаменомъ кричали ему вдо­
гонку:

— Поліевктъ Харлампіевичъ, куда вы? мой
милый! останьтесь! Полноте!
Но милый незаблагоразсудилъ вернуться. При
настоящемъ оборотѣ дѣлъ, онъ безнаказанно
могъ и личное достоинство свое проявить передъ
тѣми, которые заставляли его столько лѣтъ вы­
носить всяческіе щелчки, и мелкаго, и крупнаго
свойства, безпрепятственно наносимые его само­
любію и благоразумно имъ терпимые ради брен­
ныхъ выгодъ, которыхъ, повидимому, впредь
уже не предстояло; стало быть, теперь и поло­
маться можно было во всю свою волю.
— Что ты надѣлалъ! Что ты надѣлалъ! Ну,
можно ли это! Вѣдь онъ намъ нуженъ еще, съ
досадой укорила княгиня своего сына, который
въ отвѣтъ ей, только рукой нетерпѣливо мах­
нулъ и продолжалъ ходить по комнатѣ.
Гаменъ глубоко погрузился въ свое кресло и
сидѣлъ какъ-то желчно задумавшись. Казалось,
этотъ нежданный ударъ по карману пробудилъ
въ немъ нѣчто похожее на серьезное сознаніе,
на какую-то тревожно-желчпую мысль.
Княгиня, Чувствовавшая внутреннюю потреб­
ность сорвать—сорвать на комъ-нибудь—хотя
часть своей горечи и накипѣвшей досады, съ
нескрываемой ненавистью и презрѣніемъ огля­
дѣла своего жалкаго гамена.
— Вотъ до чего вы довели насъ, съ вашей
безумной расточительностью! заговорила она къ
нему, съ дрожаніемъ истерическихъ слезъ въ
напряженномъ голосѣ.
Гаменъ, не безъ основанія, удивленно взгля­
нулъ на нее сквозь свою одноглазку.
— Да! да! съ сиІоВПіродблжала взволнован­
ная княгиня:—вашей безпечности, вашей рас­
точительности мы должны быть обязаны тѣмъ,
что остаемся теперь нищпмп! Вы испортили всю
карьеру вашего сына! Вы одни причиной этому!
Что вы смотрите на меня? Что вы молчите,
достойный отецъ!?
— Ну, въ этомъ, пожалуй, и мы съ вами
ему помогали! буркнулъ сквозь зубы молодой
Шадурскій, въ то время какъ старый не спус­
калъ лорнета со своей супруги.
Княгиня вздрогнула, словно ужаленная, вски­
нувъ глаза на своего сына; однако предпочла
оставить *безъ возраженія его мало-церемонное
замѣчаніе и снова, еще съ пущимъ раздраже­
ніемъ, обратилась къ злосчастному гамену:
— Да! вы одни всему причиной! Вы по­
мните, какъ вы поступили съ Морденкой! Не
будь той сцены—ничего бы этого не было!
Татьяна Львовна, подавленная своею новою
невзгодою, подъ ея горячимъ и ужасающимъ
впечатлѣніемъ, неблагоразумно дошла даже до
нѣкотораго цинизма своихъ воспоминаній,—
тѣхъ воспоминаній, которыя всю жизнь она
тщетно старалась забыть, заглушить въ глу­
бинѣ своего сердца. Въ эту минуту, въ намекѣ,
понятномъ только ея мужу, невольно прорва­
лось у ней, сквозь кору свѣтской и очень сдер-


— 391 —

жанной женщины, ея непосредственная, непод­
крашенная натура.
Гамѳну показалось оно уже слишкомъ. Онъ
поднялся съ креселъ и остановился передъ
супругой.
— Такъ по вашему я долженъ былъ молчать!
я долженъ былъ терпѣть весь скандалъ вашей
связи! Нѣтъ-съ, покорно благодарю! (онъ ко­
ротко поклонился). Въ этомъ не меня, а себя
вините! Все это — достойный плодъ вашего
поведенья!
Молодой князекъ, шагавшій доселѣ изъ угла
въ уголъ, вдругъ обернулся на полпути, по
направленію къ своимъ родителямъ, остано­
вился на мѣстѣ и чутко насторожилъ уши.
Родители мгновенно прикусили язычки. Они
спохватились, что зашли уже слишкомъ дале­
ко въ обоюдныхъ укоризненныхъ воспомина­
ніяхъ, такъ что даже не обратили вниманія:
на присутствіе третьяго лица; они ясно уви­
дѣли, что вконецъ забылись теперь подъ
вліяніемъ горечи и злобы, причиненной имъ
неожиданнымъ ударомъ по карману. Но... не­
благоразумный шагъ, въ присутствіи сына,
былъ уже сдѣланъ, и поправить его не оста­
лось никакой возможности. Оба разомъ осѣклись
и очень сконфузились.
— Какъ! такъ Тутъ ещё есть и таинствен­
ный романъ какой-то! прищурясь на нихъ, про­
тянулъ молодой Шадурскій, которому, съ са­
маго ранняго дѣтства, не особенно было зна­
комо уваженіе къ отцу и матери, и который
съ того-же самаго возраста очень хорошо ви­
дѣлъ п понималъ разныя посторонне-интимныя
отношенія батюшки и матушки. А въ данную
минуту, подъ вліяніемъ досады и озлобленія,
чувство приличной деликатности было слиш­
комъ безсильно, чтобы удержать его отъ этого
откровенно - циническаго замѣчанія.
Княгиня побагровѣла и потупилась низконизко, не смѣя поднять глазъ на сына. Вну­
три у нея все кипѣло; истерическія слезы го­
товы были хлынуть изъ глазъ. Гаменъ тоже
пребывалъ въ глубокомъ молчаніи и растерян­
ный, какъ мокрая курица, кося куда-то въ
сторону, болталъ, по обыкновенію, своей но­
гой п стеклышкомъ.
— Вотъ, однако, новость!.. А я этого и не
подозрѣвалъ! съ преднамѣреннымъ хладнокро­
віемъ продолжалъ межъ тѣмъ юный Шадур­
скій: онъ тоже, кажись, былъ радъ ухватиться
за этотъ кончикъ, чтобы сорвать на комъ-ни­
будь и свою собственную злобу: благо—подхо­
дящій случай наклевывается.
— Уйди вонъ отсюда! тебѣ не мѣсто здѣсь!
строго возвысила къ нему голосъ княгиня, не
поднявъ однако своихъ взоровъ. Съ каждымъ
мгновеніемъ она терялась и раздражалась все
болѣе. Эта выработанная, аристократическипрпличная сдержанность совсѣмъ уже готова

была покинуть ее въ столь экстраординарную
минуту.
— Ха!... нагло усмѣхнулся ей князь Вла­
диміръ:—да вы, я вижу, принимаете меня за
младенца невиннаго? Жаль: немножко поздно!
— Я тебѣ говорю, уйди отсюда! усилилась
проговорить ему княгиня надсаженнымъ гор­
таннымъ звукомъ, отъ слезъ, подступившихъ
къ горлу и уже готовыхъ хлынуть. Она чув­
ствовала, что ея волненіе и злоба, еще черезъ
минуту подобной пытки, перейдутъ уже въ чи­
стое бѣшенство.
— Нѣтъ, зачѣмъ же? Я могу и зд ѣсь остать­
ся! спокойно возразилъ сынокъ, играя съ ма­
тушкой, словно кошка съ мышкой:—вѣдь мы,
если не ошибаюсь, сводимъ теперь семейные
итоги? Почему же и старый счетъ не вспо­
мнить?
Татьяна Львовна съ нервной стремитель­
ностью вскочила съ мѣста и, вся внѣ себя,
раздраженно бросила въ гамена свой скомкан­
ный носовой платокъ; а гаменъ въ эту минуту
все еще болталъ ногою и стеклышкомъ. Къ
сыну почему-то княгиня не дерзнула отнестись
съ подобной демонстраціей, вмѣстѣ съ кото­
рой, не скрывая уже всей глубины самаго
пренебрежительнаго презрѣнія и нервнаго бѣ­
шенства, она проговорила мужу:
— Oh! vieux bonnet! и, съ рыданіемъ, бы­
стро исчезла изъ комнаты.
Платокъ попалъ по назначенію и скатился
на болтающуюся ногу гамена, котораго сей не­
ожиданный пассажъ привелъ въ немалое изу­
мленіе и злобственно вывелъ изъ терпѣнія.--Гаменъ почувствовалъ себя оскорбленнымъ.
— Oh! sapristi!... Это... Это уже слишкомъ!
взволнованно сошвырнулъ онъ съ ноги пла­
токъ княгини и, раздраженнымъ пѣтушкомъ!
руки въ карманы, всталъ и прошелся по iw
натѣ.
~
Князю Владиміру вся эта сцена, повиди­
мому, доставила злорадное удовольствіе.
— Что, досталось? оскалившись, поддраз­
нилъ онъ своего батюшку: —Хлѣбонасущенскій говоритъ, что какой-то премудрый сми­
ренію учитъ...
Гаменъ молчалъ, продолжая взволнованно
мѣрить щагами пространство комната.
— Такъ какой же это романъ? Разскажитека! злорадно подстрекалъ его межъ тѣмъ князь
Владиміръ.
— Романъ? остановился тотъ передъ сы­
номъ — и въ глазахъ его засверкало чувства
оскорбленія и злости къ своей отсутствующей
супругѣ.—Это чувство, въ данную минуту, пе­
ресиливало всѣ остальныя и заставило умол­
кнуть ту малую долю сообразительности и раз­
судка, которую оставила ему судьба на ста­
рость.
— Ты хочешь знать романъ твоей матуш
ки? повторилъ онъ съ возрастающимъ раздра


— 392 —

женіемъ:—изволь, отчего же!—Она была лю­
бовницей Морденки, а можетъ быть, и братецъ
твой гдѣ-нибудь щеголяетъ по свѣту, если
только живъ! Вотъ тебѣ романъ! Что, нравится!
И, съ этими словами, старикъ вышелъ изъ
комнаты, громко хлопнувъ за собою дверью.
Князь Владиміръ остался одинъ.
Порывъ злобно цинической насмѣшливости,
охватившей его за минуту до этого* исчезъ съ
уходомъ отца. Злобы своей нимало не утолилъ
онъ, несмотря Да то, что радъ былъ сорвать ее
вначалѣ на комъ бы то ни было. И хотя ни люб­
ви, ни уваженія давнымъ давно уже не питалъ
онъ къ этому отцу и къ этой матери—не потому,
чтобы считалъ ихъ недостойными такого чувства,
это было бы ужь черезчуръ высоко для князя
Владиміра — а просто потому, что не случилось
его какъ-то съ самаго ранняго дѣтства; хотя
зналъ онъ и вѣдалъ всѣ ихъ шаловливыя и мало
пристойныя старости дѣлишки, однако малень­
кія детали той исторіи съ Морденкой, о которой
сцерва не то, что узналъ онъ, но могъ только
догадываться изъ неосторожнаго намека, сдѣ­
ланнаго гаменомъ своей женѣ, произвели на него
вдругъ какое-то скверное впечатлѣніе. Ему стало
скверно даже и отъ того тона, какимъ гаменъ
передалъ эти детали. Онъ понуро сидѣлъ теперь
верхомъ на мягкомъ стулѣ, облокотясь на его
спинку, и съ мрачной озлобленностью безпо­
щадно грызъ своп образцово-прекрасные ног­
ти. — А если ужь до ногтей коснулось, до тѣхъ
самыхъ ногтей, которые такъ рачительно воспи­
тывалъ и холилъ князь Шадурскій—стало быть
дѣло выходило ужь очень и очень плохо. Забы­
тые ногти были принесены въ жертву ощуще­
нію мрачной, но безсильной злобы, при одной
.ужасающей мысли о томъ, что ему предстоитъ
разореніе, что черезъ какой-нибудь мѣсяцъ,
Ч^ого два, онъ останется круглымъ нищимъ,
j
средствъ къ самому скромному существо­
ванію, съ коимъ никакъ-бы не могъ примирить­
ся, безъ возможности продолжать карьеру въ
свѣтѣ и въ одномъ изъ самыхъ лучшихъ, са­
мыхъ блестящихъ полковъ. За границу удрать
нельзя: не выпустятъ, если уже векселя пред­
ставлены. Придется выйти въ отставку; а вый­
дешь въ отставку — стало быть въ долговую
тюрьму посадятъ.
— Срамъ... позоръ... нищета! скрипѣлъ зу­
бами Шадурскій,’тогда какъ ногти его такки
щелкали подъ этими зубами:—придется удрать...
Но куда удерешь?.. Въ армію перейти бы,
что-ли?.. Да чѣмъ жпть-то станешь?.. Женить­
ся?.. На содержаніе идти... къ какой-нибудь
старухѣ или купчихѣ?.. Это бы можно, да не подъищешь сразу, а тутъ тебя пока до содержа­
нія — въ грязи затопчутъ, въ долговой тюрьмѣ
сгноятъ... О, проклятые! изъ - за ихъ подлыхъ
романовъ, я, только я одинъ терпѣть долженъ!..
За что? за что же? я-то чѣмъ виноватъ тутъ?..
Имъ—другое дѣло! имъ—подѣломъ! не вяжпсь

съ хамами! не развратничай! Но я-то! я-то при
чемъ же тутъ?!...
Послѣднія мысли у князя Владиміра относи­
лись непосредственно къ батюшкѣ съ матуш­
кой, и онъ при этомъ совершенно искренно
Склоненъ былъ думать, что всему злу они одни
только причиной, а онъ — неповинная жертва.
Свой собственный развратъ и личная мерзость
даже и въ голову не могли придти юному кня­
зю: онъ ихъ не только не сознавалъ разумно,
но даже се чувствовалъ; причемъ жизнь, подоб­
ная той, какую онъ велъ почти съ четырнадцати­
лѣтняго возраста, почиталась имъ явленіемъ
вполнѣ законнымъ, необходимымъ и самымъ есте­
ственнымъ,- потому—всѣ такъ живутъ, потому—
нельзя иначе. Они—родители, должны были поза­
ботиться о немъ, о своемъ сынѣ, если ужь имъ за­
благоразсудилось произвести его на свѣтъ: они
■не должны были мотать и развратничать до по­
слѣдней минуты, чтобы доставить ему полныя
средства жить прилично. Не испорть они своего
состоянія, своего кредита—ему было бы хоро­
шо; а теперь онъ—жертва! невольная, неповин­
ная жертва!—И князь Владиміръ не скупился
на грызку ногтей и самыя энергическія пожела­
нія гамену съ отживающей ех-красавицей.
Что же, однако, дѣлать? чтб дѣлать мнѣ?
тщетно ломалъ и ерошилъ онъ свою безсильную
голову: одно остается только—пулю въ лобъ!
Но послѣдняя мысль пришла ему такъ-себѣ,
съ вѣтру, совершенно внѣшнимъ образомъ, от­
нюдь невызванная настоятельной, нравствен­
ной необходимостью, и поэтому онъ выразилъ
ее только такъ, чтоназывается—съ плеча, бо­
лѣе для одной красивой фразы; въ дѣйствитель­
ности же мёлочно-жизнелюбивый князь Влади­
міръ совершенно не былъ способенъ на само­
убійство: силёнки и твердости не хватало.
И такимъ образомъ, долго еще сидѣлъ онъ,
погруженный въ безотрадныя думы, вотще не­
годуя на обстоятельства, столь нежданно и,
вмѣстѣ съ тѣмъ, столь рѣшительно хлопнувшія
по карману все это блестящее и почтенное се­
мейство.

XI.

Княгиня изыскиваетъ средства.
Всѣ члены этого семейства уединились — по­
тому что тошно имъ было вмѣстѣ: каждый, въ
свою очередь, служилъ явнымъ и живымъ упре­
комъ двумъ остальнымъ; и кто былъ, въ самомъ
дѣлѣ, виноватъ изъ нихъ, кто былъ лучше? '■—
рѣшить весьма затруднительно и даже невоз­
можно, такъ что остается только .сказать одно:
всѣ трое были лучше.
Княгиня съ истерическимъ рыданіемъ убѣ­
жала въ свою спальню и заперлась. Она броси­
лась на подушку и вырыдала первые порывы
злобы и скоропостижнаго горя. Затѣмъ—затѣмъ


— 393 —

она нашла, что время ужь и успокоиться, при­
няла двадцать лавровишневыхъ капель, погля­
дѣлась въ зеркало и, конечно, не могла не со­
знаться, что истерическій припадокъ смялъ ея
прическу и испортилъ тонкій слой изящныхъ
бѣлилъ съ румянами. Но, въ эту критическую
минуту, некогда было думать о красотѣ своей
физіономіи. Для княгини предстояла теперь бо­
лѣе настоятельная дума о томъ, какимъ обра­
зомъ вывернуться изъ безвыходнаго положенія;
и надо отдать справедливость: изъ всѣхъ чле­
новъ этого семейства, она одна только обладала
тою практическою энергичностью, которая, въ
самыхъ запутанныхъ и тяжкихъ обстоятель­
ствахъ жизни, не совсѣмъ-то падаетъ духомъ
и до послѣдней минуты старается искать себѣ
выхода. Словомъ сказать, княгиня Татьяна
Львовна была и энергичнѣе, да пожалуй и го­
раздо умнѣе своего сына и супруга, сложен­
ныхъ вмѣстѣ.
Долго ходила она быстрой, безпокойной по­
ходкой по своей комнатѣ, въ то самое время
какъ гаменъ и кавалеристъ, окончательно обез­
силенные и павшіе духомъ, предавались тщет­
ному и безвыходному унынію въ разныхъ углахъ
своего дома. Наконецъ Татьяна Львовна взгля­
нула на часы—было около половины девятаго—
и, выйдя изъ своего добровольнаго заточенія,
приказала позвать къ себѣ Хлѣбонасущенскаго.
Поліъьктъ, къ удивленію ея, сказался больеымъ и не пожаловалъ.
— Ob, quelle canaille! съ ожесточеніемъ вос­
кликнула княгиня; однакоже, не взирая на это
вырвавшееся отъ чистаго сердца восклицаніе,
сѣла къ письменно^ столику и написала :прелюбезнѣйшую записку ^къ своему милому ц род­
ному Поліевкту Харлампіевичу, прося его не­
медленно придти къ ней—лично къ ней одной,
для необходимыхъ переговоровъ о дѣлѣ, съ глазу
на глазъ, безъ присутствія какого бы то ни было
третьяго лица.
Записка, хочѳшь-не-хочешь, просила слиш­
комъ мягко и убѣдительно. Поліевктъ помор­
щился, почесалъ въ затылкѣ, чертыхнулся по­
рядкомъ, однако же, нечего дѣлать, натянулъ
свой синій фракъ и спустился къ матушкѣ-княгпнѣ.
— Чт0 угодно приказать вашему сіятельству?
въ холодно-почтительномъ согбеніи остановился
опъ въ дверяхъ.
— Ахъ, другъ мой, родной вы мой!.. Полно­
те! Вы все еще сердитесь? Простите, забудьте!
Этотъ негодный сорванецъ и меня оскорбилъ—
хуже, клянусь вамъ, хуже даже, чѣмъ васъ
оскорбилъ! обратилась къ нему княгиня, пови-.
димому съ самымъ дружественнымъ порывомъ,
гведя его подъ руку (чего никогда еще не слу­
чалось) въ свою комнату и усадивъ подлѣ себя
па диванѣ.
— Я послала за вами; мнѣ болѣе не къ кому
обратиться! продолжала она съ грустнымъ энту­

зіазмомъ:— вы всегда были самымъ близкимъ
другомъ нашего дома, мы васъ такъ любимъ и
вы вѣдь всегда же находили средства выручать
насъ въ... трудныя минуты! Дорогой вы мой!
Придумайте что-нибудь! пожалѣйте вы хоть ме­
ня—вѣдь тутъ все убивается: имя, честь, со­
стояніе! Боже мой!.. Я не перенесу такого уда­
ра!.. Это страшно, страшно!.. Выручайте насъ!
Хлѣбонасущенскій, въ отвѣтъ на ея порывъ,
только плечами пожалъ.
— Что жь я могу, ваше сіятельство? Я слабъ
и ничтоженъ! пробормоталъ онъ съ грустнымъ
смиреномудріемъ:—капиталовъ—видитъ Созда­
тель мой—не имѣю никакихъ, если и есть пу­
стячная тысьченка-другая, то вѣдь это капля
въ морѣ. Каплею же пламени не утушишь. А
лучше ужь, я такъ полагаю, приберечь ее на
черный день, дабы хотя капля могла утолить
жажду въ пустынѣ. Когда уже все погибнетъ,
то я, памятуя всѣ милости ваши, охотно подѣ­
люсь тогда своей каплей съ вашимъ сіятель­
ствомъ.
Хлѣбонасущенскій нарочно поспѣшалъ раз­
мазывать эти сладостныя рѣчи, въ то^ъ чаяніи,
чтобы предупредить княгиню, еслибы она взду­
мала попросить у него взаймы и чтобы въ вы­
ставленныхъ ей соображеніяхъ, относительно
малой капли, имѣть достаточный поводъ къ бла­
гоприличному отказу.
— Э, Боже мой, да вѣдь я не о томъ! пере­
била княгиня: — благодарю васъ, мой родной, но
вѣдь я вовсе не о томъ прошу васъ. Вы найди­
те мнѣ средства задержать какъ-нибудь искъ
этого Морденки. вотъ о чемъ прошу я!
— А какъ его задержишь, ваше сіятельство:
Альшйскря лавина или какая-нибудь Ніагара
тамъ, что-ли — неудержимы, и одинъ только.
Зиждитель можетъ удержать ихъ. Но чтб же
слабый человѣкъ-то можетъ въ этомъ случаѣ?/?
Княгинѣ такъ и хотѣлось выгнать отъ себя
эту великую дрянь—она ненавидѣла и презира­
ла его въ эту минуту, презирала въ тысячу
разъ болѣе обыкновеннаго и... все-таки, по-неволѣ изображала на липѣ своемъ самую друже­
ственную, даже родственно-любящую улыбку.
— Вы видѣлись уже съ этимъ негодяемъ^
спросила она.
— Съ которымъ-съ это? недоумѣвая, сдви­
нулъ на бочекъ свою голову Хлѣбонасущенскій.
— Ну, съ этимъ... какъ его?., съ Морден­
ной! .
— Нѣтъ-съ еще, не успѣлъ. Я только ны­
нѣшнимъ утромъ получилъ форменное извѣще­
ніе о его искѣ, все это такъ внезапно произо­
шло, никто и не ожидалъ, а я тѣмъ паче. Да-съ.
только нынѣшнимъ утромъ, и все не рѣшался
доложить вашимъ сіятельствамъ: духу не хва­
тало, потому—ударъ-съ вѣдь это, очень чувстви­
тельный и неотразимый ударъ-съ! :
т- Вотъ что, я думаю, надо намъ сдѣлать!
нашлась княгиня послѣ двухминутнаго молча-


— 394 —

ливаго размышленья:—поѣзжайте вы къ этому
Морденкѣ, упросите его повременить хоть на
недѣлю. Когда срокъ опекунскому совѣту?
— Да черезъ восемь деньковъ-съ, ваше сія­
тельство; недалеко-съ!
— Черезъ восемь?—ну, это я успѣю обдѣ­
лать еще! Я достану! Во что бы то ни стало, а
достану — брильянты, картины, бронзы, фар­
форъ заложу, все заложу, а достану! Проценты
внесемъ! энергически разсуждала княгиня: —
только вы-то, Бога-ради, поѣзжайте! употребите
все ваше краснорѣчіе, весь умъ, только пусть
онъ согласится обождать одну недѣлю; а вы
вѣдь, тамъ, со всѣми этими чиновниками зна­
комы, они для васъ сдѣлаютъ, пріостановятъ
искъ. Ну, въ крайнемъ случаѣ, даже дайте имъ
что нибудь, я отдамъ вамъ потомъ.
— Все оно такъ-съ, ваше сіятельство; да толь­
ко что же изъ того выйдетъ благопріятнаго-съ?
уклончиво возразилъ управляющій.
— Ахъ, Боже мои! какъ что?! нетерпѣливо
поднялась княгиня;—лишь бы казенные про­
центы были уплачены, а тамъ я найду случай,
я поѣду; буду просить, къ генералъ-губернатору
поѣду, къ шефу жандармовъ поѣду, у меня свя­
зи есть. Неужели ужь и для меня-то не сдѣ­
лаютъ? Для кого же и дѣлать послѣ этого!?.. Я...
наконецъ... наконецъ, я даже выше пойду!
Хлѣбонасущенскій, съ унылымъ вздохомъ,
сомнительно покачивалъ головою.
— Тщетная надежда, ваше сіятельство! Мечтаніе-съ!.. одно только мечтаніе-съ праздное и
больше ничего-съ! Ни шефы-съ, ни губернаторы-съ тутъ не вступятся: потому — дѣло оно
чистое-съ!
— Но, Богъ мой! если я васъ прршу! Не­
ужели и этого вы для меня не сдѣлаете! Поѣз­
жайте, умоляю васъ!
-И княгиня, съ крѣпкимъ, убѣдительнымъ по­
нятіемъ, граціозно протянула ему обѣ руки—
чёсть,которую отъ нея еще впервые въ своей
жизни дождался Хлѣбонасущенскій.'
— Хорошо-съ, я—пожалуй—съѣзжу завтра
по-утру,- согласился онъ.
— Не завтра! нѣтъ, сегодня! стремительно
перебила Татьяна Львовна, не отнимая сво­
ихъ рукъ:—сейчасъ же, сію минуту поѣзжай­
те и упросите его!
— Извольте-съ, готовъ, памятуя все ваше
добро ко мнѣ и все расположеніе; но... если не
согласится? тогда что? усомнился скептиче­
скій Поліевктъ.
\ — Не согласится?
\*нягиня серьезно и рѣшительно задумалась.
. -А Не согласится.;, тогда... что же тогда?.,
тогда мы самого князя пошлемъ! воскликнула
она, озаренная новою мыслью:—я уговорю, я
заставлю его, онъ завтра же самъ поѣдетъ!
Он ь долженъ это сдѣлать! Онъ лично будетъ
просить его!.. Можете даже, въ случаѣ надоб­
ности, сами предложить ему свиданіе съ кня­

земъ. А теперь, другъ мой! поѣзжайте, поѣз­
жайте, не теряя ни одной минуты, и приве­
зите отвѣтъ! Какъ бы ни было поздно—я буду
ждать. Господь благослови васъ! До свиданія?
И княгиня до порога своей половины лично
проводила Хлѣбонасущенскаго — особая честь,
точно такъ же невиданная имъ въ этомъ домѣ
до нынѣшняго дня.
Поліевктъ Харлампіевичъ болѣе чѣмъ когда
либо чувствовалъ теперь свою силу и торже­
ствовалъ, сознавая, что эта гордая и кровная
барыня — въ минуту нужды такъ подленько
пресмыкается передъ нимъ, кровнымъ семи­
нарскимъ плебеемъ.
А кровная барыня, проклиная межъ тѣмъ
въ душѣ своего управляющаго, и именно проклиная-то не за что иное, какъ за это же са­
мое ’ пресмыканье свое, за то, что онъ своимъ
упрямствомъ дерзнулъ довести ее до такого
лицемѣрнаго униженья, тогда какъ она при­
выкла только приказывать ему въ видѣ вѣж­
ливой просьбы — воротилась въ свою спальню
и, пройдя оттуда въ извѣстную уже читателю
изящную молельню, горячо стала молиться, съ
колѣнопреклоненіемъ и земными поклонами,
объ успѣшномъ окончаніи миссіи раба Божьяго
Поліевкта.

XII.

Мордепко очнулся.
Покушеніе Грѣчки на жизнь Морденки про­
извело на старика -самое рѣшительное вліяніе.
«А что, если вдругъ, не сегодня—завтра тебя
изъ-за угла хватятъ, пришибутъ какъ собаку?»
подумалъ онъ въ ужасѣ, когда остался одинъ,
послѣ ареста Грѣчки и Вересова, произведен­
наго въ его собственной квартирѣ:—«разъ не
удалось — въ другой ворвутся; сюда же вор­
вутся и укокошатъ!.. Да и кромѣ того, ста­
рость, слабость, хворость, того гляди, и самъ
умрешь... Пошлетъ Богъ по душу, а ты съ
чѣмъ предстанешь предъ Судію-то? Съ чѣмъ,
окаянный?.. Со слезами, да съ проклятіями
людскими!.. А зачѣмъ они тебѣ? Что Судіѣто скажешь, какой отвѣтъ дашь?.. Да, да,
помрешь, пожалуй и не успѣешь... не успѣ­
ешь выполнить того, что задумалъ... Всѣ уси­
лія прахомъ пойдутъ, и врагъ мой не уни­
женъ будетъ, въ довольствѣ останется. Нѣтъ,
братъ, не дамъ я тебѣ довольства!.. Теперь,
пожалуй, что и пора. Пора!.. Скорѣе, надо ра­
ботать Это дѣло... низложить его... Скорѣе, а
то умрешь... умрешь и не кончишь!.. Не кон­
чишь!—А изъ-за чего же ты всю жизнь свою
бился! зачѣмъ униженіе принималъ, отказывалъ
себѣ въ пищѣ, въ теплѣ, во всемъ отказы­
валъ—зачѣмъ? Изъ-за чего ты нищенствовалъ,
скаредничалъ, да столько людскихъ слезъ, да
крови на голову свою пріялъ?.. И все это пра­


— 395 —

хомъ?—Нѣтъ, не быть тому такъ! Не пойдетъ
оно прахомъ! Долго я ждалъ, долго готовился,
а теперь—пора!.. Пора!.. Дѣло хорошее: и со­
стояніе свое разомъ пріумножу, и врага тѣмъ
самымъ низложу... Грѣшно оно по писанію-то,
потому—«любите враги ваши»—ну, да ништо:
покаемся. Часовню Богу поставлю, колокольню
поставлю, пожалуй; а не то и цѣлую церковь
можно соорудить. Вотъ оно богоугодное-то и
будетъ!.. Душѣ своей ко спасенью. Опять же
и часть достатковъ своихъ, кромѣ того, послѣ
смерти на богоугодное же пожертвую: вдови­
цамъ и сирымъ отдамъ, часть въ обители мо­
настырскія вкладами запишу, на поминъ ду­
ши — пускай ихъ всѣ молятся о упокое­
ніи раба Іосифа!.. Господь милосердъ, Онъ
пріемлетъ раскаивающагося грѣшника, блуд­
ницу не отвергаетъ, и меня не отвергнетъ.
Низложу врага, старость покойную обрѣту, а
тамъ ужь, всѣмъ остаткомъ дней моихъ, Го­
споду Богу пожертвую на богоугодное... храмъ
сооружу... И Господь помилуетъ—милосердъ и
многомилостивъ Онъ!.. А теперь пора!»
Морденко испытывалъ холодный, трепетный
ужасъ при мысли, что онъ не успѣетъ при­
вести въ исполненіе свою месть, насладиться
ея плодами; что вся цѣль, вся задача жизни
его, черезъ преждевременную-смерть обратятся
въ ничто и, такимъ образомъ, до смёрти не
успѣетъ онъ богоугоднымъ дѣломъ обрѣсти
себѣ райскія двери. Какъ-то странно и дико
мѣшались въ этомъ человѣкѣ суевѣрно-мисти­
ческій страхъ, религіозная вѣра и чисто зем­
ная, почти животненная жажда мщенія, съ
которою онъ не могъ разстаться, ибо, вопервыхъ, черезъ эту месть необыкновенно ВЫ­
ГОДНО й разомъ пріумножалъ онъ свое состоя­
ніе—для чего собственно и съ- какою цѣлью
пріумножать его, скряга не разсуждалъ, такъ
какъ и самъ того разсудкомъ не вѣдалъ — а
во-вторыхъ, еще потому не могъ онъ разстать­
ся съ этой жаждой, что она стала для него
чисто-органическою потребностью, ибо сжился
и слился съ нею воедино, въ теченіе .долгихъ
лѣтъ лелѣя ее и мечтая о томъ блаженномъ,
часѣ, когда наконецъ она вполнѣ утолится,
когда жизненный подвигъ его увѣнчается пол­
нымъ успѣхомъ; онъ жилъ, и мыслилъ, и ды­
шалъ только этой надеждой, отбросивъ все
остальное,—она стала для него idée fixe, до­
вела почти до помѣшательства, скрытаго, за­
таеннаго, ибо онъ никому, ни разу въ своей
жизни, не заикнулся объ этой мысли. И вдругъ
она не исполнена! Отказаться отъ нея, зна­
чило бы отказаться отъ самого себя, похѣрить
весь долгій путь свой жизни, умереть; да онъ
бы и умеръ, если бы его лишили этой един­
ственно живой и отрадной ему мысли.
Это была натура кремневая и закаленная,
энергическая и страстная, злопамятная и въ
высшей степени самолюбивая — тѣмъ особенСОЧПНЕНІЕ К'ЕСТОВСКАГО.

T. II

нымъ самолюбіемъ, которое знакомо сильнымъ
людямъ, вышедшимъ изъ грязи, изъ круглаго
ничтожества и пробившимъ себѣ дорогу до сте­
пеней высшей знаменитости. Русская исторія,
особенно прошлаго вѣка, богата именно подоб­
ными личностями. Это же самое самолюбіе, толь­
ко нѣсколько низшей пробы, свойственно лю­
дямъ, которые, подобно Морденкѣ, будучи по
праву поставлены въ самыя неблагопріятныя
соціальныя условія, будучи по праву рожденія
не болѣе какъ крѣпостными холопами своего
помѣщика, возвышаются барскими милостями и
барскимъ довѣріемъ до степени личнаго камер­
динера, потомъ дворецкаго, потомъ управляю­
щаго, сколачиваютъ всѣми нелегкими капита­
лецъ, мечтаютъ объ выкупѣ на волю, о припи­
скѣ въ купеческое сословіе, о почетномъ гра­
жданствѣ, о женитьбѣ на штабъ-офицерской до­
чери и, наконецъ, о полномъ панибратствѣ съ
господами, которые сами будутъ къ нимъ прі­
ѣзжать и сами кланяться. Поставь судьба это­
го самаго Морденку въ иныя, болѣе благопрі­
ятныя условія, да отними отъ него эту узкость
ума, дай она его натурѣ болѣе широты, и, какъ
знать, при такой-то силѣ воли и при такомъ
крѣпкомъ самолюбіи, быть можетъ, изъ него вы­
шелъ бы какой-нибудь Меньшиковъ, Потемкинъ,
Безбородко, Сперанскій. Но теперь онъ—не бо­
лѣе какъ грязный на видъ скряга, темный мѣщанинишко и злостный ростовщикъ Морденко.
Въ былое время, онъ черезчуръ уже много воз­
мечталъ о себѣ, видя расположеніе самого кня­
зя, видя раболѣпство многочисленной дворни
предъ своей особой, видя наконецъ себя тай­
нымъ избранникомъ самой княгини, молодой,
красавицы и блестящей великосвѣтской женщи­
ны. Трудно, чтобы все это вконецъ не вскру­
жило человѣку голову; трудно, чтобы все это но
питало самолюбія, развивая его втайнѣ до не­
помѣрныхъ размѣровъ. И вдругъ пощечина—и
ею все похѣрено! Самолюбіе ожесточилось, а въ
этомъ-то ожесточенномъ самолюбіи и крылось
его непримиримое оскорбленіе, его неизгладимая
злопамятность, потому что тутъ уже человѣкъ
боролся и мстилъ за всю лучшую, какъ онъ по­
нималъ ее, сторону своей жизни, разбитую, уни­
чтоженную, за свои лучшія надежды и самолю­
бивыя мечты. И вотъ та почва, гдѣ сформиро­
вался тотъ Морденко, котораго въ данную ми­
нуту встрѣчаетъ читатель въ нашемъ разсказѣ.
Какъ же, послѣ всего этого, возможно было
ему отказаться отъ единственной своей завѣт­
ной мысли?
Доводящій до ужаса страхъ преждевременной,
и тѣмъ паче скоропостижной смерти, возбужден­
ный столь неожиданнымъ покушеніемъ Грѣчки,
заставилъ теперь старика мгновенно очнуться
и придалъ ему новую энеогію въ достиженіи
своей цѣли.
Онъ тутъ же пересчиталъ всѣ свои капиталы,
пересчиталъ. всѣ векселя князя Шадурскаго,
26


— 396 —

его жены и сына, скупленные имъ въ разное
время, въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ и по весьма
различнымъ цѣнамъ, скупленные по большей
части очень выгодно,—и тутъ овладѣло имъ нѣ­
которое уныніе: онъ зналъ состояніе Шадурскихъ, тайно и неуклонно слѣдилъ за его посте­
пеннымъ паденіемъ въ теченіе долгаго време­
ни—и теперь увидѣлъ ясно, что все-таки этихъ
бумажекъ будетъ еще невполнѣ достаточно, что­
бы вконецъ разорить своего врага. «Все-та­
ки останется еще на кусокъ хлѣба! » съ горечью
подумалъ онъ въ своемъ ожесточенномъ уныніи:
«а надо, чтобы не было этого куска, чтобы ни­
чего не было, чтобы я—я самъ кормилъ ихъ въ
долговомъ отдѣленіи.—Вотъ чего надобно! »
И послѣ этого онъ, черезъ всевозможныхъ
маклеровъ, съ неутомимой энергіей началъ наво­
дить справки, у кого еще имѣются векселя Шадурскихъ, 'ѣздилъ, хлопоталъ, торопился скупать
ихъ въ свои руки, выторговывалъ за рубль пол­
тину, а гдѣ и меньше—и многочисленные кре­
диторы княжескаго семейства, питавшіе весьма
слабую надежду на обратное и полное полученіе
своихъ капиталовъ, почти всѣ были радехоньки,
что подыскивается такой покупатель, у котораго
можно хоть что-нибудь выручить наличными
деньгами, въ-замѣнъ призрачно-мечтательныхъ
упованій на падающій съ каждымъ годомъ кре­
дитъ Шадурскихъ. И нельзя сказать, чтобы
Морденко особенно жалѣлъ своихъ денегъ на
это предпріятіе. Хотя онъ каждый разъ жидов­
ски начиналъ торговаться съ продавцемъ, однако-же, въ крайнемъ случаѣ, встрѣчая иногда не­
податливое упорство, выкладывалъ сполна всю
требуемую сумму и радостно пріобщалъ новую
бумажку къ довольно уже полновѣсной пачкѣ
скупленныхъ документовъ.
И вотъ, въ этой пачкѣ оказалось ихъ теперь,
Вмѣстѣ съ прежними, на сто-двадцать-пять ты­
сячъ серебромъ. Правда, Морденко убилъ на эту
Скупку значительную часть своего состоянія,
но, тѣмъ не менѣе, онъ былъ доволенъ и радъ—
онъ торжествовалъ въ эти счастливыя минуты,
потому—зналъ, что все затраченное скоро вернет­
ся назадъ, и вернется въ большомъ преизбыткѣ.
Въ первые годы, когда Морденко только что
началъ заниматься ростовщичьими сдѣлками,
онъ еще не былъ скрягою: деньги, сами по се­
бѣ, въ то время не служили еще для него цѣлью,
а только средствомъ, единственнымъ средствомъ
къ достиженію иной завѣтной цѣли. Въ то вре­
мя онъ переломилъ свой характеръ,—такъ ска­
зать, заставилъ самого себя сдѣлаться скрягой;
а теперь, когда минуло съ тѣхъ поръ двадцатьдва года, когда подошла и насѣла на него суро­
вая старость, скряжничество, отъ долгаго упраж­
ненія, незамѣтно въѣлось въ его натуру до того,
что сдѣлалось наконецъ самою сущностью этой
натуры, въ которой, кромѣ такого качества, да
еще старой завѣтной цѣли, ничего ужь больше
и не осталось.

. И вотъ, эта цѣль почти ужь достигнута.
«Сто-двадцать-пять тысячъ», подумалъ ста­
рикъ, весь дрожа отъ радости, при мысли, что
наконецъ-то настаетъ желанный часъ, въ кото­
рый ударитъ его мщеніе: «сто-двадцать-пять
тысячъ—этого будетъ довольно, вполнѣ доволь­
но, чтобы скосить ею; потому—тутъ сейчасъ
же, вмѣстѣ со мной, и другіе кредиторы при­
хлопнутъ».
Морденко отлично зналъ состояніе Шадур­
скихъ, которое лѣтъ за тридцать, дѣйствитель­
но, было огромнымъ и блистальнымъ состоя­
ніемъ. Но постоянныя и непроизводительныя
траты, безалаберные долги, обезпечиваемые
еще болѣе безалаберными векселями, ловкій
исподвольный грабежъ Хлѣбонасущенскаго с^
братіей и иныя подобныя причины, разстрои­
ли вконецъ это состояніе, которое по сей
день продолжало еще кое-какъ держаться од­
нимъ лишь миражнымъ отблескомъ прежняго
величія. Теперь это была форма безъ содер­
жанія, или почти безъ содержанія, роль ко­
тораго пока еще замѣнялъ все болѣе и болѣе
колеблющійся кредитъ; такъ что стоило толь­
ко Морденкѣ разомъ подать ко взысканію на
сто тысячъ, и весь миражъ мгновенно бы
исчезъ; состояніе разомъ бы лопнуло, даже и
безъ помощи исковъ остальныхъ кредиторовъ.
Одинъ Морденко могъ легко проглотить его,
пустя Шадурскихъ по міру круглыми нищими
или навѣки сгноя ихъ въ «долговомъ отдѣ­
леніи».
«Да!., вотъ онѣ, эти бумажки!» думалъ онъ,
сжимая въ рукѣ- -свовгпгояновѣсную пачку:
«вся жизнь на нихъ пошла... вся жизнь!.,
много слезъ, много крови... проклятій много..,»
Онъ закрылъ глаза—п въ его памяти въ
его воображеніи невольно прошло нѣсколько
тяжкихъ сценъ и образовъ, которые, время
отъ времени, умножаясь одни другими, врѣ­
зались въ эту память и теперь такъ ярко
вызвались и оживились воображеніемъ. Одни вы­
зывали другіе, другіе—третьи и такъ далѣе,
и такъ глубже, цѣлой вереницей, въ которой
одинъ образъ тонулъ за другимъ, заслонялся
третьимъ, и снова вынырялъ, и снова улету­
чивался. Одни представлялись ярче, живѣе;
другіе лишь блѣднымъ и тусклымъ намекомъ,
очеркомъ; но всѣ были равно тягостны для
души, всѣ глядѣли на старика какимъ-то од­
нимъ великимъ вопіющимъ укоромъ. Закрывъ
глаза, онъ жутко закачалъ головою — и дро­
жащія губы его смутно зашептали:
— Охъ, какъ много, много ихъ!.. Много!.
Ну, да за то жъ...
И, не досказавъ до конца свою мысль, онъ
съ энергической силой вытянулся во весь
ростъ, судорожно сжалъ свои губы — и на жел­
то-сухомъ, блѣдно-мертвенномъ лицѣ его отра­
зилось величайшее торжество и полное удо­
влетвореніе.


— 397 —

Онъ немедленно же всѣ эти векселя подалъ свой фонарь такъ, чтобы лучи его ударяли
прямо на входящаго, тогда какъ самъ оста­
вался во мракѣ. Такимъ- образомъ, онъ при­
готовился къ встрѣчѣ.
* ХІП.
Вошелъ Хлѣбонасущенскій, но, не рѣшаясь
ни двинуться впередъ, ни отступить назадъ
.
» & Лисій хвостъ.
ине различая еще хозяина,въ недоумѣніи огля­
Остъ Захаровичъ Морденко собирался уже дывалъ весьма слабо освещенную комнату.
Морденко узналъ его.
на покой, такъ какъ старая кукушка его про­
куковала девять часовъ вечера и ея хрипло­
— Что вамъ угодно? неожиданно и не сому звуку успѣлъ. уа|е отвѣтить точно такимъ всѣмъ-то привѣтливо спросилъ онъ, подымаясь
же кукованьемъ старый попугай, который въ изъ-за раздѣлявшаго ихъ стола.
Поліевктъ, неразсчитавшій такого приступа,
теченіе нѣсколькихъ лѣтъ, кажись, ни разу
не упустилъ случая покуковать вмѣстѣ съ даже вздрогнулъ немного, и съ смущенной
улыбкой пролепеталъ:
часами.
— Отъ князя Шадурскаго... Хлѣбонасущен­
— О-охъ, проскрипѣлъ старикъ, съ усиліемъ
поднимаясь со своего стараго, высокоспиннаго скій— управляющій ихъ сіятельства... Имѣю
кресла:—запираться пора. Христина! запирай честь съ господиномъ Морденкой...?
у себя дверь на болты:—время спать!
— Да, я Морденко. Что же вамъ нужно-то?
— Я присланъ отъ князя...
«На болты, на болты! время спать, спать...
— Гм... А князю что нужно?
Попкѣ спать!» болталъ попугай, карабкаясь
— Да вотъ, насчетъ вашего взысканія...
на свое кольцо. Безносый голубь также гото­
вился на сонъ грядущій и, сидя на голланд­
— Что-жь такое взысканіе?... Взысканіе
ской печи, похлопывалъ своими крыльями, от­ идетъ своимъ законнымъ путемъ: пусть его
чего каждый разъ подымалось тамъ цѣлое об­ сіятельство обращается куда слѣдуетъ, а я-то
лако давно-несметенной пыли.
что же при этомъ?!
-т- Такъ-съ... Но все же желательно было
Въ это время кто-то изъ сѣней дернулъ
дверной звонокъ.
бы переговорить...
-— О чемъ же намъ переговаривать?—Сю­
— Алчущіе и жаждущіе! покачалъ головой
Морденко:—нѣтъ, ужь будетъ!., будетъ съ ме­ жета не вижу... никакого сюжета.
— Сюжетъ тотъ-съ, что князь никакъ не
ня!.. Больше въ закладъ ничего принимать не
стану... Довольно!
предвидѣлъ, не ожидалъ...
— Гм... «Не ожидалъ!...» Долженъ былъ
— Откажи тамъ, Христина! закричалъ онъ
старой чухонкѣ: — не принимаю, молъ! -Да ожидать, коли векселя подписывалъ: ни на
дверь, гляди, не отпирай; черезъ дверь раз­ вѣтеръ же они подписываются!
— Такъ-съ... Но вы даже не предупредили
говаривай.
Вмѣстѣ съ этими словами, старикъ вышелъ ихъ о своемъ намѣреніи.
— А зачѣмъ бы это я сталъ предупре­
въ прихожую и рядомъ съ кухаркой остано­
вился, прислушиваясь подъ дверью.
ждать?—Причины къ тому не нахожу никакой.
— Кто тамъ? освѣдомилась чухонка.
Онъ вѣдь и безъ меня, полагаю, предупре­
— Господина Морденку...
жденъ уже законнымъ путемъ?
— Да кто тамъ? Назовись!..
— Все это совершенно справедливо - съ;
— Отъ князя ПІадурскаго... управляющій... однако, года два назадъ, когда я имѣлъ сви­
по дѣлу.
даніе съ вами еще по поводу скупки доку­
При этомъ имени Морденко встрепенулся и ментовъ, вы объявили, что взыскивать не на­
весь даже просіялъ какъ-то.
мѣрены.
«Ага! видно, круто пришлось голубчику!»
— Я и не взыскивалъ тогда.
подумалъ онъ съ тѣмъ злорадно-торжествую­
— Вы говорили, что производите эту скуп­
щимъ самодовольствіемъ, которое за послѣдніе ку изъ благихъ намѣреній, изъ расположенія
дни каждый разъ появлялось у него при мы­ къ его сіятельству.
сли о давимомъ врагѣ. Онъ шопотомъ, торопли­
— Такъ точно, изъ расположенія. Вотъ я
во промолвилъ Христинѣ:
теперь и докажу мое расположеніе.
— Впусти, впусти его!... Только подожди
Хлѣбонасущенскій затруднился, въ какомъ
минутку: дай мнѣ уйти сперва.
смыслѣ, по-настоящему, слѣдуетъ ему принять
И, съ тревожно, заходившимъ сердцемъ, бы­ послѣднюю фразу.
стро зашлепалъ онъ туфлями въ смежную гор­
— Однако, я не вижу расположенія, если
ницу, захіфтилъ въ обѣ руки по большому уже взысканіе пошло, замѣтилъ онъ.
ключу—предосторожность на случай защиты,
— Гм... усмѣхнулся Морденко:—если князь
постоянно принимаемая имъ со дня послѣд­ мое тогдашнее расположеніе принялъ -не въ
няго покушенія, и, спрятавъ ихъ подъ своей аллегорическомъ смыслѣ, то, я вижу, онъ весь­
порыжѣлой шелковой мантильей, поставилъ ма подобрѣлъ съ тѣхъ поръ, какъ мы не виКО ВЗЫСКАНІЮ.


— 398 —

дались. Своихъ денегъ, государь мой, никто
даромъ кидать въ воду не станетъ; а я за
бумажки ихъ сіятельства своими кровными
платилъ'... Ну-съ, такъ вамъ больше отъ меня
ничего не нужно?
— Нѣтъ, я присланъ съ предложеніемъ,
чтобы вы повременили дней восемь: вамъ бу­
детъ заплачено сполна.
— Кто это заплатитъ?
— Какъ кто?—Конечно, самъ князь.—Кто
же другой еще?
— Нѣтъ, князь не заплатитъ, спокойно воз­
разилъ Морденко со стойкой увѣренностью пол­
наго убѣжденія.
— Какъ не. заплатитъ!... Намъ только сум­
мы наши нужно собрать.
— Никакихъ суммъ у васъ, окромѣ дол­
говъ, нѣту. Что вы мнѣ пустяки говорите.
Развѣ я не знаю!...
— Позвольте-съ, господинъ Морденко: если
я вамъ говорю, стало быть, мы имѣемъ свои
расчеты.
— Расчеты-то вы, можетъ быть, и имѣете,
да вѣдь и я свои расчеты тоже имѣю. А.де­
негъ все-таки у васъ нѣтъ, развѣ Господь съ
небеси пошлетъ—ну, тогда и представляйте
ихъ въ закономъ установленное мѣсто, а я
ужь—получу оттуда: обо мнѣ не безпокойтесь!
— Но, все-таки,’ князь проситъ васъ, чтобы
вы были такъ добры, пріостановить на малый
срокъ ваше взысканіе.
— Не пріостановлю-съ. Разъ уже подано,
пускай идетъ своимъ путемъ. Заплатите всю
сумму сполна и взысканію конецъ.
— Но вѣдь князь... самъ князь проситъ васг!
— Самъ князь проситъ меня!... Скажите,
какая честь!... проситъ... Ну, передайте ему,
что я благодарю за честь, но исполнить прось­
бы все-таки не могу.—Такъ и скажите! А те­
перь, полагаю, вамъ ужь больше ничего отъ
меня не нужно? ’
Хлѣбонасущенскій видѣлъ, что старикъ весь­
ма явно выпроваживаетъ его изъ своей квар­
тиры, но ему не хотѣлось уѣзжать, не увезя
съ собою хотя малѣйшей тѣни какой-нибудь
надежды для княгини Татьяны Львовны.
«Чортъ ихъ знаетъ, можетъ быть еще ихъ
дѣла и къ лучшему какъ-нибудь обернутся;
можетъ, сынъ на шиншѣевскихъ деньгахъ
женится», поразмысливалъ. всесторонній По­
ліевктъ:— все можетъ быть — чѣмъ чортъ нс
шутитъ! Такъ мнѣ выгодъ своего-то положе­
нія упускать не слѣдуетъ».
Вслѣдствіе такихъ соображеній, онъ медлилъ
уходомъ, межъ тѣмъ какъ Морденко въ ожи­
даніи отвѣта на свой вопросъ, не сводилъ съ
него недовольныхъ и сухо-строгихъ глазъ, какъ
будто слѣдя за малѣйшимъ его движеніемъ.
Поліевктъ, ощущая на себѣ эти неотводные
глаза, чувствовалъ нѣкоторую неловкость, одна­
ко же, преодолѣвъ ее, посѣменилъ на мѣстѣ,

откашлялся съ улыбочкой и очень мягкимъ
голосомъ обратился къ собесѣднику:
— Послушайте, господинъ Морденко, все
же, какъ бы то ни было, а не мѣшало бы пе­
реговорить объ этомъ дѣлѣ.
— Излишне-съ! сухо поклонился старикъ,
причемъ нечаянно распахнулись полы его наки­
нутой на плечи мантильи, обнаружа подъ собою
два ключа въ скрещенныхъ рукахъ Морденки.
— Нѣтъ, но все же... вѣдь князь—не ктонибудь, продолжалъ Поліевктъ мягко-лисьимъ
убѣдительнымъ тономъ: — вѣдь это особа-съ,
человѣкъ со связями, вліятельный-съ! А вѣдь
и то сказать, пословица-то говорится: не знаешь,
гдѣ найдешь, гдѣ потеряешь.
— Я ничего не потеряю! положительно пе­
ребилъ Осипъ Захаровичъ:—мое дѣло чистое.
Можетъ быть, его сіятельству угодно будетъ
оспаривать подлинность его документовъ, такъ
изъ этого ничего не произойдетъ; себя только
пуще замараютъ: дѣло чистое-съ, я зналъ, что
покупалъ. Ни одна бумажка не прошла безъ
самой строгой и точной провѣрки: всъ, какъ
есть, по формѣ, въ маклерскихъ книгахъ по­
мѣчены. Нѣтъ-съ, это напрасно! Совсѣмъ на­
прасно, тутъ ужь ничего не подѣлаешь!
Да я не о томъ-съ, возразилъ Хлѣбона­
сущенскій:—а я собственно насчетъ того, что
какъ же это вдругъ, такая особа... почтенная...
извѣстная... и вдругъ—такое дѣло!... Тутъ-съ
уже... такъ-сказать... принципъ страдаетъ...
— Что это значитъ «принципъ»—такъ, ка­
жись, вы изволили сказать?... Что это такое?—
Я, извините-съ, Немножко въ толкъ себѣ nè
взялъ.
— Это... принципъ... это — начало... Всѣми
уважаемое семейство, принадлежащее къ выс­
шему сословііосъ... ко всѣми уважаемому со­
словію... и вдругъ—вы, ничему не внемля, по­
даете на насъ ко взысканію, разомъ на та­
кую сумму... это можетъ компрометировать.
— Кого компрометировать? прищурился Мор­
денко.
— Да все семейство-съ! Какъ же не ком­
прометація, ежели вы, помпмо частнаго согла­
шенія съ семействомъ, такъ-таки прямо ко
взысканію подаете! Оглашаете, такъ сказать—
публичность вводите.
— Что-жь, это поучительно! ехидно усмѣх­
нулся Осипъ Захаровичъ.
— Поучительнаго не нахожу, сухо и обид­
чиво возразилъ Поліевктъ Харламігіевичъ; но,
вслѣдъ за симъ, сейчасъ же поспѣшилъ при­
дать всю прежнюю мягкость своему тоиу: —
нѣтъ-съ, господинъ Морденко! Право, частное
соглашеніе и для васъ, и для насъ было бы
лучше!—повѣрьте, TàKBÎ Потому—фы бы усло­
вились, назначили бы сроки—и въ пять-шесть
лѣтъ долгъ былъ бы погашенъ со всѣми про­
центами даже, какіе могли бы тамъ еще и
впредь причесться.


— 399 —

Хлѣбонасущенскій закинулъ удочку насчетъ
процентовъ, въ томъ чаяніи, что поддѣнетъ на
нее скрягу-ростовщика; онъ говорилъ все это,
Hé имѣя однако даже блѣднаго понятія о бы­
лыхъ отношеніяхъ князей Шадурскихъ къ
этому человѣку, говорилъ, надѣясь, что посред­
ствомъ такого маневра успѣетъ, во-первыхъ,
дней на восемь затянуть дѣло, а тамъ, быть
можетъ, при удачномъ опутываньи, еще лѣтъ
на пять оттянуть минуту гибели для кня­
жескихъ дѣлъ. Но этотъ паукъ попалъ не на
ту муху.
— Ни въ какіе сроки вы мнѣ не запла­
тите, говорю вамъ! нетерпѣливо перебилъ его
Морденко: — ужь вы лучше съ этими предло­
женіями подъѣзжайте къ другимъ, а не ко
мнѣ. И нечего стало быть намъ ни словъ, нп
времени тратить понапрасну. Прощайте-съ, я
спать хочу.
— Но нѣтъ/ послушайте, почтеннѣйшій!
рѣшился Поліевктъ еще на одну попытку: —
что бы вамъ, и въ самомъ дѣлѣ, повидаться
бы да переговорить лично съ самцмъ княземъ?
Поѣзж^е-ко завтра прямо къ цЦгу! Я устрою
такъ, что онъ васъ приметъ безъ всякихъ око­
личностей. Да и самъ онъ, пожалуй, не прочь
бы повидаться съ вами. Ноѣзжайте-ко, право!
Хлѣбонасущенскій понималъ, что единствен­
ная надежда на мало-мальски блац^іріятный
исходъ заключается въ личномъ свиданіи Морденки съ Шадурскимъ—сама Татьяна Львовна
сказала, что въ случаѣ крайности, придется
послать къ нему князя—но пріѣздъ его къ ро­
стовщику Поліевктъ считалъ уже самою край­
нею и рѣшительно послѣднею мѣрою; поэтому
онъ все-таки предварительно попытался-было
сохранить тотъ наружный декорумъ, который,
по его разумѣнію, соотвѣтствуетъ важности и
значенію княжескаго имени, обстановки и со­
ціальнаго положенія. Онъ думалъ, что для дѣла
сначала достаточно будетъ, если ростовщикъ и
самъ пожалуетъ къ князю, а не князь къ нему;
онъ старался приэтомъ дать ему замѣтить, что
вѣдь князь не кто-нибудь, что и то ужь доста­
точная честь оказываётся бывшему холопу, если
его лично приглашаютъ къ бывшему его барину,
что дѣла Шадурскихъ вовсе не такъ плохи,
какъ это можетъ казаться, что, наконецъ, и са­
мая уплата далеко не невозможна, послѣ новыхъ
условій при личномъ свиданіи.
Поліевктъ все еще не совсѣмъ-таки терялъ
надежду хоть какъ-нибудь обойти стараго скря­
гу; но онъ рѣшительно ошибся.
Въ отвѣтъ на послѣднее предложеніе, Мор­
денко шага на два откинулся назадъ, вперилъ
въ своего гостя изумленный взоръ и очень
выразительно захохоталъ.
«Ха, ха,•ха, ха»! саркастически сухо и раз­
дѣльно раздался по комнатѣ его деревянный,
какъ-бы нарочно дѣланный хохотъ.
«Ха, ха, ха, ха»! вслѣдъ за нимъ отклик­

нулся изъ клѣтки хриплый голосъ передраз­
нивающаго попугая.
Морденко покосился туда съ видимымъ удо­
вольствіемъ и указалъ рукою на клѣтку.
— Вотъ—глупая птица—попугай, сказалъ
онъ Хлѣбонасущенскому:—совсѣмъ глупая пти­
ца, а и та понимаетъ, сколь это смѣшно, сколь
недостойно было бы съ мо§й стороны ѣхать къ
его сіятельству!.. Ха, ха, ха!.. Поѣхать!.. За­
чѣмъ я поѣду! зачѣмъ? для чего? съ какой ста­
ти? Нѣтъ, государь мой, не вижу я къ тому
никакой причины.—На извозчика только по­
напрасну истратишься, либо подметки зада­
ромъ изшарыгаешь! Это пускай ужь баре ка­
таются да прогулки дѣлаютъ, а нашему брату
на извозчиковъ проѣзжаться не приходится: не
по карману, судырь, не по карману. Такъ-то-съ!
Хлѣбонасущенскій, понимая, что удочка лоп­
нула, стоялъ, какъ въ воду опущенный, а Мор­
денко съ ехиднымъ самодовольствіемъ прошел­
ся по комнатѣ.
— Если его сіятельству нужно видѣть меня,
заговорилъ онъ съ разстановкой:—то квартира
моя извѣстна; можетъ и ко мнѣ пріѣхать; а само­
му мнѣ дѣлать визиты—не приходится; не по
чину, батюшка, не по чину-съ! Всякъ свер­
чокъ знай свой шестокъ, говоритъ пословица,
и я очень хорошо это понимаю.
— Вы хотите, чтобы князь самъ къ вамъ
пріѣхалъ? встрепенулся Хлѣбонасущенскій:—
хорошо, я передамъ ему ваше желаніе; можетъ
быть, онъ и согласится.
Морденко съ неудовольствіемъ остановился
противъ него и нахмурился.
— Я, милостивый государь мой. вовсе это­
го не желаю, отрѣзалъ онъ съ прежней отче­
канкой: — до его согласія мнѣ нѣтъ никакого
дѣла, потому я вовсе и не приглашаю его, а
говорю только, если у человѣка есть до меня
дѣло, то не я къ нему, а онъ къ мнѣ можетъ
пожаловать. Вотъ и все-съ. А особенной чести
въ княжескомъ посѣщеніи я для себя не усма­
триваю: намъ вѣдь съ барами компанію не во­
дить—мы люди мелкіе-съ, маленькіе, темные...
Такъ-то-съ!
— Нѣтъ, вы не такъ меня поняли! поспѣ­
шилъ поправиться Хлѣбонасущенскій:—князю
нужно видѣться съ вами—отчего-жь ему и не
пріѣхать! Онъ, я увѣренъ, съ удовольствіемъ
поѣдетъ къ вамъ.
— Это какъ ему угодно! пожалъ плечами
Морденко:—коли буду дома, конечно изъ квар­
тиры не выгоню; если застанетъ меня, то уви­
дитъ, а не застанетъ—и вторично пріѣдетъ,
буде нужда есть такая.
— Онъ къ вамъ, я думаю завтра будетъ^ по­
яснилъ Поліевктъ Харлампіевичъ.
— Завтра, такъ завтра! — Мнѣ это рѣши­
тельно все единственно; особенно ждать не
стану.
— Часовъ этакъ около двухъ, сдавался все


— 400 —

<юлѣе п болѣе Хлѣбонасущенскій:— для васъ
это не составитъ особеннаго неудобства?
— А право не знаю, какъ вамъ сказать...
буду дома такъ приму! Скрываться мнѣ отъ
него нёчего! Пущай его пріѣзжаетъ, коли охо­
та есть.
— Хорошо-съ, такъ въ два часа онъ бу­
детъ у васъ.
— Будетъ, такъ будетъ! это его дѣло.
— Но вы согласны ожидать его?
— Если, особенныхъ занятій не представит­
ся, отчего же? можно и обождать.
Морденко, въ сущности, отъ всей глубины
души своей, и всей жаждой, всѣмъ хотѣньемъ
сердца своего, желалъ этого посѣщенія. Смут­
ная, но злобно-отрадная мысль о немъ мель­
кала передъ старикомъ и прежде еще, въ за­
вѣтныхъ мечтахъ о томъ, какъ онъ сокрушитъ
врага своего и какъ этотъ, когда-то гордый врагъ,
станетъ ползать и унижаться передъ своимъ быв­
шимъ холопомъ. Смутная мысль о посѣщеніи
Шадурскаго, о свиданіи съ нимъ, гдѣ онъ вы­
скажетъ этому барину все, что такъ хотѣлось
ему высказать, гдѣ онъ «вдосталь накуражит­
ся» надъ униженнымъ врагомъ—мысль эта, го­
воримъ мы, была вѣнцомъ всѣхъ мыслей Морденкп о мщеніи, вѣнцомъ всего мщенія, вѣн­
цомъ всей жизни -его—и вдругъ, теперь, этотъ
врагъ самъ подаетъ надежду на ея осуществле­
ніе! Морденко трепеталъ отъ злобной радости
при этой надеждѣ; но, тѣмъ не менѣе считалъ
нужнымъ поломаться, и это ломанье доставляло
ему теперь истинное наслажденіе: онъ уже тор­
жествовалъ въ самой возможности выказать пе­
редъ посредникомъ своего врага все равнодуш­
ное (на видъ) пренебреженіе къ этому врагу.
Въ эту минуту страстно-ненавидящая душа
его предвкушала уже то наслажденіе, то бла­
женство, которое предстоитъ ей завтра, при лич­
номъ, давно мечтанномъ свиданіи съ унижен­
нымъ врагомъ, когда можно будетъ уже во всю
свою волю покуражиться и поломаться надъ
нимъ. Морденко былъ счастливъ уже одною
возможностью, однимъ ожиданіемъ, съ трудомъ
выдерживая свой сухой и холодно-равнодуш­
ный видъ.
Хлѣбонасущенскій еще разъ заявилъ о по­
сѣщеніи Шадурскаго въ два часа и любезно
откланялся. Когда же заперлась за нимъ дверь,
Морденко, какъ безумный, съ радостью хлопая
въ ладоши и хохоча своимъ хриплымъ, дере­
вянно-скрипучимъ смѣхомъ, вбѣжалъ въ свою
комнату.

денки, какъ, время отъ времени, онъ начиналъ
бормотать самъ съ собою, издавалъ какія-то
странныя восклицанія, принимался громко хо­
хотать—и этому хохоту часто вторилъ попу­
гай, къ которому, въ такомъ случаѣ, старый
хозяинъ его обращался со словами:
«Чтб, попка, дождались?.. Дождались, мой
дуракъ, дождались!»
И снова начиналъ хохотать, потирая свов
руки.
Чухонка, слыша все это, не шутя подумы­
вала, ужь не рехнулся ли старикъ, недобрымъ
часомъ.
Морденко всю ночь почти глазъ не смыкалъ,
ворочался на постели, вскакивалъ, снова при­
нимался ходить и бормотать, снова ложился и
ворочался, для того чтобы черезъ нѣсколько
времени опять вскочить и расхаживать. То
напряженное состояніе, въ которомъ онъ теперь
находился, далеко отгоняло его сонъ. Старикъ
былъ почти счастливъ: онъ ждалъ завтраш­
няго дня, мечталъ и думалъ о предстоящемъ
свиданіи, какъ, можетъ быть, думаетъ и мечтаетъ
только влюблвйный юноша о первомъ свиданіи,
назначенномъ ему любимой женщиной. Ему
почти въ-явѣ воображалось, какъ войдетъ Ша­
дурскій, какъ онъ встрѣтитъ этого барина, какъ
будетъ держать себя относительно его, что
станетъ говорить ему, и чтб Шадурскій бу­
детъ отвѣчать на его рѣчи; фантазія рисовала
ему и фигуру стараго князя, и выраженіе его
физіономіи. Онъ начиналъ говорить то, что
давно уже мечталъ высказать,—даже покраси­
вѣе и повыразительнѣешшравлялъ иныя изъ
своихъ выраженій, и самъ сейчасъ-жѳ сочи­
нялъ и формулировалъ словами и даже цѣлыми
фразами предполагаемыя отвѣты Шадурскаго
на свои рѣчи. Морденко уничтожалъ его въ
своемъ воображеніи, видѣлъ его ползающимъ у
своихъ ногъ, вымаливающимъ прощенія, по­
щады, и злобно наслаждался этими воздушными
замками. Онъ былъ почти счастливъ, потому
что совсѣмъ счастливымъ могъ быть только
завтра, когда наконецъ исполнится то, о чемъ
теперь такъ лихорадочно-страстно мечтаетъ.
Сознаніе своего торжества, нетерпѣливое ожи­
даніе и эти мечты, столь щедро питающія те­
перь застарѣлую ненависть, въ виду скораго и
полнаго ея удовлетворенія—все это, совокуп­
ленное вмѣстѣ, заставило его вдвойнѣ пережи­
вать свою жизнь, оживило, ободрило и омоло­
дило его тою напряженною энергичностью, ко­
торая чѣмъ сильнѣе въ данную минуту, тѣмъ
болѣе разрушаетъ организмъ потомъ. Такая уси­
ленная дѣятельность, такая напряженная жиз­
XIV.
ненность живетъ въ старикѣ недолго и живетъ ■
на счетъ всѣхъ скудныхъ силъ разрушающа­
Безсонница.
гося организма.
•
Улегшаяся въ кухнѣ Христина долго еще
Наконецъ онъ заснулъ; но сонъ его былъ
слышала, какъ по смежнымъ комнатамъ раз­ лихорадочно неровенъ и чутокъ болѣе обык­
давалось шлепанье больничныхъ туфель Мор­ новеннаго. Тѣ же самые воздушные замки, ко-


— 401 —

торые онъ строилъ на-яву, преслѣдовали его и
во снѣ. Морденко часто просыпался и, наконецъ
когда кукушка его прохрипѣла пять, рѣшитель­
но и бодро вскочилъ со своей жесткой постели.
Вскорѣ послышался благовѣстъ, призывающій
къ заутрени.
— Ага, ударилъ уже, батюшка мой, ударилъ—
православныхъ призываешь! съ улыбающимся
лицомъ проговорилъ, прислушиваясь, Морден­
ко:—Вонмемъ, вонмемъ тебѣ!.. Первѣе всего
теперь—Содѣтеля возблагодарить, потому—Онъ
это все... охъ, одинъ только Онъ!..
— Въ оный часъ и тебѣ пробьетъ мѣдь зве­
нящая... какъ-то торжественно, съ оттѣнкомъ
угрозы и грусти глухо проговорилъ старикъ, под­
нявъ указательный перстъ, послѣ минутнаго
раздумья. О комъ онъ это подумалъ? къ кому
относилось его полу-библейское рѣченіе—къ се­
бѣ ли, къ врагу ли своему?—неизвѣстно; только
постоявъ послѣ этого еще съ минуту, погружен­
ный въ серьезное раздумье, онъ вытянулся, вы­
соко поднявъ свою голову и снова улыбнулся
торжествующей улыбкой.
«Здравствуй, Морденко», закричалъ ему на­
встрѣчу пріученный попугай, имѣвшій старое
обыкновеніе просыпаться, какъ только заслы­
шитъ на разсвѣтѣ шлепанье хозяйскихъ туфель.
— Здравствуйте, ваше превосходительство!
здравствуйте! привѣтливо откликнулся старикъ,
вдругъ почему-то почтившій сегодня своего
стараго пріятеля титуломъ превосходительства.
«Разорились мы съ тобой, Морденко», по­
вторилъ непосредственно за симъ попугай свою
обычную фразу.
Морденко, вмѣсто того, чтобы отвѣтить по
обыкновенію: «разорились! попочка, вконецъ
разорились» — цмокнулъ губами и щелканулъ
пальцами, какъ-бы желая выразить этимъ: «анъ
врешь, братъ, ошибаешься!»
— Нѣтъ, птица моя, не разорились, а обрѣ­
ли сокровище превыше Кира и Соломона-царя,
говорилъ онъ въ томъ грустно-торжественномъ
тонѣ, настроенномъ отчасти на торжественный
ладъ.—Да, птица моя, да!.. Плотію бѣденъ—
духомъ богатъ...
«Плотію бѣденъ—духомъ богатъ», раздум­
чиво кивая головою повторялъ онъ, ходючи по
комнатѣ. Разбудилъ свою чухонку и хотѣлъ ужь
было отдать ей приказаніе насчетъ самовару,
да вспомнилъ, что доброму христіанину не по­
добаетъ, сбираясь къ обѣднѣ, пищу вкушать,
и отложилъ свое необдуманное намѣреніе.
— Нынче ужь цѣлебныхъ травъ пить не ста­
ну, а чайкомъ потѣшу себя. Нынче можно дать
себѣ этакое разрѣшеніе, потому — день-то таі^ой у меня нынче.
И старикъ самодовольно потиралъ свои ко­
стлявыя руки.
— Вотъ, отъ обѣдни пойду—чайку куплю, и
сахарцу, п булочекъ... Теперь ужь не для чего
мнѣ жалѣть!.. Все ужь исполненб!.. можно по­

тѣшить себя, можно!.. А друзьямъ своимъ тоже
пиршество задамъ; непремѣнно!., непремѣнно!..
Попка, Гулька! слышите? ••
И глаза его радостно смѣялись отъ одного
лишь предвкушенія тѣхъ скромныхъ лакомствъ
и удовольствій, которыя, мечтая, готовилъ себѣ
старикъ въ лучшій день своей жизни.
Онъ чистёнько умылся, причесался, пригла­
дился, пробормоталъ свои утреннія молитвы,
усиливая и протягивая звукъ голоса на каж­
домъ первомъ словѣ каждой молитвенной фразы
и скороговорнымъ полушопотомъ глотая осталь­
ныя слова; медленно крестился и медленно
клалъ большіе поклоны, касаясь каждый разъ
при этомъ д0 полу правою рукою,—и засимъ,
исполнивъ этотъ долгъ, снова погрузился въ
сладкую мечтательность и опять заходилъ по
комнатѣ, время отъ времени улыбаясь все той
же торжествующей улыбкой.
Въ такой-то забывчивости, онъ почти маши­
нально напялилъ на себя свой ветхій, дырявый
халатишко, служившій для вечернихъ и ран­
нихъ утреннихъ шатаній на церковную па­
перть, какъ вдругъ опомнился,, оглядѣлъ съ
улыбкой изумленія заплатанныя пёлы этого ко­
стюма и, покачавъ головою, торопливо снялъ съ
себя и повѣсилъ на гвоздикъ свое убогое ру­
бище.
— Нѣтъ, старикъ, этотъ образъ отнынѣ ужь
не подобаетъ, сказалъ онъ самому себѣ:—отны­
нѣ ужь можно пристойно одѣваться... Пускай
всѣ видятъ, пускай всѣ знаютъ, что ты врага
низложилъ... Такъ ли, попочка?., а?.. Теперь
ужь нёчего жалѣть—вѣдь правда?
Попугай усердно захватывалъ своимъ клю­
вомъ прутья желѣзной клѣтки, карабкаясь по
нимъ цѣпкими лапами. Морденко, какъ пріяте­
лю, шутливо кивнулъ ему издали головою, лу­
каво прищурилъ при этомъ старческій глазъ и
принялся очень тщательно сметать метёлкой
каждую пылинку со своего длиннополаго сюр­
тука, много уже лѣтъ соблюдаемаго въ отмѣн­
номъ порядкѣ и раченіи и служившаго старику
лучшимъ параднымъ костюмомъ.
Онъ съ видимымъ удовольствіемъ облекся въ
это лучшее свое платье и прошелъ въ заднюю
комнату, извѣстную у него подъ именемъ «мо­
лельной», гдѣ хранились подъ замками и за желѣз­
ными болтами вещи, принятыя въ закладъ.
Долго переглядывалъ онъ тамъ разныя мѣхо­
выя одѣянія и наконецъ выбралъ ильковую шу­
бу и соболью шапку, которыя показались ему
лучше всѣхъ остальныхъ.
— Н-да! вотъ, заложилъ по веснѣ молодецъ...
заложилъ и не выкупилъ, разсуждалъ онъ, при­
мѣряя на себѣ эти вещи, и разсуждалъ какъ бы
съ нѣкоторымъ оттѣнкомъ своеобразнаго сожа­
лѣнія и сочувствія къ невыкупившему молод­
цу:—цу, что-жь теперь станешь дѣлать!.. Про­
срочилъ... Тогда вотъ—грѣхъ такой случился—
не пожелалъ я повременить на процентахъ, а


— 402 —

теперь, я и радъ бы отдать—да гдѣ-жь оты­
щешь тебя, молодца-то?.. Поди-і:о, ужь и рукой
давно махнулъ... Ну, и поневолѣ за собой оста­
вилъ... Теперича, значитъ—мои... А ты, поди­
ка, кровопійцемъ честишь старика, грабите­
лемъ... О, Господи!.. Прости и помилуй насъ
грѣшныхъ.
И Морденко, крестясь, подъ вліяніемъ рели­
гіозно-грустнаго чувства, побрелъ къ обѣднѣ,
не забывъ предварительно нйкрѣпко замкнуть
всѣ комнаты и самую квартиру, въ которой
подъ обычнымъ арестомъ осталась чухонка
Христина, а ключи, какъ и всегда, опустилъ въ
свой глубокій и вмѣстительный карманъ.
Онъ съ необыкновеннымъ удовольствіемъ
ощущалъ на своихъ плечахъ легкую, теплую и
красивую шубу, ему пріятно было запахивать
на себѣ ея широкія полы и думать при этомъ,
что кончены уже для него навсегда путешествія
въ рубищѣ, что ужь больше не къ чему ему сту­
дить свое дряхлое, хотя и закаленное во мно­
гихъ невзгодахъ тѣло, что настало наконецъ
время, когда онъ можетъ побаловать себя нѣ­
сколько, на закатѣ дней своей жизни.
И Морденку, словно ребенка, тѣшили эти
мысли.

XV.

I
Каинскія муки.
г •’
— Ну, мои друзья! у васъ нынче пиръ! Я
вамъ пиръ задаю!.! Радуйтесь вмѣстѣ со мною!..
Съ кѣмъ же мнѣ и порадоваться - то больше!..
Попка!.. Гулька!., говорилъ Морденко, возвра­
тясь отъ обѣдни и неся въ обѣихъ рукахъ боль­
шой бумажный тюрикъ, гдѣ помѣщались только
что сдѣланныя имъ закупки.
— Христина! ставь скорѣй самоваръ! будемъ
чай пить!.. Съ сахаромъ!.. Съ сладкими булка­
ми!.. съ сухарями!..
Чухонка, не зная, что и подумать о хозяинѣ,
только оглядѣла его недоумѣлымъ взоромъ да
руками развела,—однакоже, не выразивъ сло­
вами своего немалаго изумленія, со вздохомъ
принялась копошиться около заплѣсневѣлаго
самовара.
Морденко съ великимъ наслажденіемъ при­
кусывалъ сладкія сдобныя булки, захлебывая
ихъ глотками сладкаго и душистаго чая; а когда
началъ третій стаканъ, то, послѣ краткаго ко­
лебанія, даже и кухарку свою угостилъ, чему та
опять-таки необычайно изумилась.
Послѣ этого, старикъ задалъ балтазарово
пиршество и своимъ друзьямъ-любимцамъ: без­
носому голубю была предоставлена цѣлая чашка
съ намоченнымъ въ чаю мякишемъ сладкой
булки, а старому попугаю, кромѣ этого яства,
Морденко предложилъ цѣлые десять грецкихъ
орѣховъ изъ купленнаго фунта и цѣлую марме­
ладину; остальное было припрятано «на послѣ».

Осипъ Захаровичъ съ видимой любовью и забо­
той разбивалъ скорлупу, очищалъ шелуху и по
кусочкамъ подносилъ орѣховое ядро къ лапѣ
своего любимца, каждый разъ повторяя при
этомъ:
— Примите, ваше превосходительство!.. Ку­
шайте, ваше превосходительство.
Сегодня былъ первый день, въкоторый Мор­
денко почему-то произвелъ въ генеральскій
чинъ своего красно-зеленаго друга.
И красно-зеленый другъ видимо наслаждался
подносимымъ ему лакомствомъ, какъ, въ свою
очередь, безносый Гулька наслаждался приго­
товленнымъ для него мѣсивомъ. Точно такъ же
наслаждалась и чухонка Христина, давно уже
непарившая нутро свое чаемъ (цѣлебныхъ
травъ она недолюбливала), да еще такимъ хо­
рошимъ. А о самомъ виновникѣ всѣхъ этихъ
наслажденій нечего ужь и говорить: онъ болѣе
всѣхъ, и притомъ навѣрное въ первый разъ въ
своей жизни, наслаждался предвкушеніемъ гря­
дущаго тріумфа, послѣ побѣды своей надъ кня­
земъ Шадурскимъ.
Чѣмъ ближе подходило время къ двумъ ча­
самъ^—тѣмъ длиннѣе казалось оно старику и
тѣмъ все болѣе усиливалось въ немъ волненіе
ожиданія. Онъ каждыя пять минутъ высовы­
валъ въ форточку свою лысую голову, чтобы засмотрѣть внутри двора—не идетъ ли тамъ его
врагъ, или по крайней-мѣрѣ Хлѣбонасущенскій.
Онъ то-и-дѣло подходилъ къ выходной двери и
чутко прислушивался—не слыхать ли шаговъ
на лѣстницѣ. Онъ былъ_івердо и непреклонно
увѣренъ, что Шадурскій явится сегодня необ­
ходимо, неизбѣжно какъ день послѣ ночи — до
такой степени уже, въ теченіе этого времени,
успѣла всосаться въ него ласкающая мысль о
посѣщеніи князя.
Когда стрѣлка подходила наконецъ къ двумъ
часамъ, старикъ дрожалъ какъ въ лихорадкѣ.
Это старчески-страстное нетерпѣніе до послѣд­
ней глубины взбудоражило его много-подавлен­
ную и долго-сдержанную' натуру.
Но вотъ пробило два—Морденко съ полчаса
уже не отходитъ отъ форточки, высунувъ въ
нее, на помѣху сырости да вѣтру, с5ою голову,
даже продрогъ отъ холоду—а все-таки смот­
ритъ и отойти не можетъ, потому что крѣпко
боится: — ну, какъ вдругъ они постучатся да
войдутъ, а ты и къ встрѣчѣ приготовиться не
успѣешь?! Онъ представляетъ себѣ эту встрѣчу
чѣмъ-то совсѣмъ особеннымъ и необычайнымъ.
Немудрено: онъ такъ долго лелѣялъ скрытыя
мысли объ этой желанной минутѣ.
Вотъ уже четверть третьяго, а Шадурскаго
все еще нѣтъ, и не видать, и не слыхать даже,
чтобы къ воротамъ кто-нибудь подъѣхалъ.
Сильное безпокойство начало овладѣвать Морденкой.
— Ну, какъ онъ не пріѣдетъ... совсѣмъ не
пріѣдетъ... не захочетъ пріѣхать?.. Ну, какъ


— 403 —

онъ вдругъ деньги пришлетъ... какимъ нпбудь
чудомъ Господнимъ пришлетъ? Боже мой, что-жь
это тогда?.. Все пропало? все?.. Нѣтъ, это
вздоръ, денегъ прислать ему неоткуда, онъ
долженъ пріѣхать, не смѣетъ не пріѣхать, а
иначе...
И глаза Морденки злобно сверкаютъ изъ-подъ
нависшихъ бровей, а черствый и костистый ку­
лакъ сжимается все судорожнѣе и сильнѣе.
Въ прихожей позвонили.
— Э, чортъ возьми!., какъ же это я прогля­
дѣлъ! встрепенулся Осипъ Захаровичъ, придя
въ большое смущеніе отъ того, что встрѣча за­
хватываетъ его врасплохъ. Только что хотѣлъ-было отдать чухонкѣ инструкціи насчетъ
пріема, какъ та ужь и дверь поторопилась отво­
рить. Морденкѣ и досадно, а вмѣстѣ съ тѣмъ
и отъ сердца-то отлегаетъ: это не Шадурскій,
а какой-то алчущій и жаждущій пришелъ.
— Отказать ему! закладовъ не принимаю
сегодня! совсѣмъ не принимаю! ничего не при­
нимаю больше! досадливо распорядился старикъ
и погрузился въ новыя думы и предположенія:
— А ну, какъ онъ боленъ?.. Ну, какъ онъ
вдругъ умретъ?., или умеръ?.. Господи!.. Госпо­
ди!.. Не накажи ты меня!.. Что-жь это такое!?.
Нѣтъ, этого быть не можетъ!.. Не можетъ!., не
можетъ!., не мо-жетъ!.. Какъ же это—такъ все
вдругъ и процало, такъ и погибло?.. Ни за
грошъ, ни за плевокъ!.. Господи, вразуми Ты
его! молится и бормочетъ про себя Морденко:—
направь его на путь сей! Не дай Ты ему на­
глыя смерти, донеси его цѣла, здрава и невре­
дима! Господи! услыши меня!..
И изъ напряженныхъ глазъ старика эта
нервная, полупомѣшанная молитва выжимаетъ
тощую слёзку.
Онъ на мгновеніе отводитъ отъ домовыхъ во­
ротъ свои взоры, взглядываетъ на стѣнную ку­
кушку— и каждый такой взглядъ несетъ ему
новое, усиливающееся безпокойство и подба­
вляетъ новую каплю горечи въ его сердцѣ.
Стрѣлка показываетъ двадцать-пять минутъ
третьяго—а желаннаго гостя все еще нѣтъ. Ку­
кушка прохрипѣла половину, попугай тоже по­
вторилъ вслѣдъ за нею: «ку-ку»! а безпокойство
старика ростетъ и ростетъ. Онъ уже увѣренъ,
что Шадурскій не будетъ, что онъ, пожалуй,
умеръ скоропостижно отъ удара при извѣстіи о
постигшемъ его несчастій—и сердце Морденки
щемитъ, надрывается тоской и злобой.
— Все пропало!.. Все!.. Ничего не будетъ,
ничего не исполнится!.. Все напрасно было!
Вся жизнь ни къ чорту!.. О, Господи, векую
испыту ешп!..
—, А, знаю! знаю! Это за грѣхи мои такъ!
Это Онъ мнѣ воздаяніе посылаетъ! О, я знаю,
Онъ ему, можетъ, наглую смерть послалъ, чтобы
я теперь казнился и мучился! Все отдамъ, Го­
споди! все имѣніе нищимъ раздамъ, только при­
неси Ты его, врага моего!..

Три четверти третьяго—не ѣдетъ.
— Умеръ... шепчутъ сухія старческія гу­
бы:—умеръ, мнѣ въ наказаніе и въ укоръ...
умеръ... иначе быть не можетъ!
И Морденко, подъ гнетомъ этой мысли, раз­
давленный, уничтоженный, обезсиленный, опу стя
какъ плети свои длинныя узловатыя руки, въ
отчаяніи отходитъ отъ окощка, ёле волоча ноги,
опускается въ свое кресло и сидитъ, какъ уби­
тый, понуря голову, закрывъ глаза. Эта вне­
запно пришедшая мысль о возможности скоро­
постижной смерти князя вслѣдствіе удара, о
смерти, нарочно посланной Богомъ въ наказаніе
ему, Морденкѣ, за всѣ его лихія дѣла, приняла
въ его возбужденномъ мозгу всю, такъ-сказать,
осязаемую достовѣрность совершившагося факта.
Старикъ былъ сильно суевѣренъ. Эта усилен­
ная дѣятельность за послѣднее время, сознаніе
близости того часа, въ который должно свер­
шиться давно-задуманное мщеніе, эти страст7
ныя, лихорадочныя мечты со вчерашняго ве­
чера, безсонница, и наконецъ эта еще болѣе
страстная лихорадка ожиданія, сначала радост­
наго и полнаго блестящихъ надеждъ, а потомъ
тщетнаго до злобы, до отчаянія—все это въ со­
вокупности отняло у Морденки способность спо­
койно и трезво отнестись къ своему положенію
въ столь рѣшительную роковую минуту его жизни.
Мысль о смерти Шадурскаго (иначе—какъ же бы
онъ не явился!) неотступно стала передъ нимъ,
и онъ, какъ помѣшанный, безъ логики, безъ по­
слѣдовательности, не разсуждая, отдался ей
вполнѣ, подъ наплывомъ религіозно-суевѣрнаго
чувства о высшемъ возмездіи.
Если Морденко много и много понадѣлалъ лю­
дямъ зла въ своей жизни, то эти минуты муче­
ній и отчаянія, какія переживалъ онъ теперь,
быть можетъ многое могли бы искупить-ему.
Быстрые и рѣзкіе переходы отъ одного ощу­
щенія къ другому, совершенно противополож­
ному, далеко не невозможны въ подобныя ми­
нуты самаго напряженнаго, взбудораженнаго со­
стоянія нервовъ у человѣка, всю жизнь свою до
самозабвенія посвятившаго одной исключитель­
ной идеѣ, одной исключительной страсти.
Морденко былъ жалокъ и раздавленъ. На­
прасно попугай кричалъ ему: «разорились мы
съ тобой, Морденко»—старикъ не отвѣчалъ, ибо
подъ наплывомъ своихъ думъ и ощущеній даже
не замѣчалъ криковъ красно-зеленаго друга. Онъ
уже не ждалъ теперь Шадурскаго, хотя часовая
стрѣлка даже и до трехъ не дошла. Отчаяніе на­
ступило для него быстро и рѣшительно, и тѣмъ
быстрѣе, чѣмъ сильнѣй была предварительная
радость, страстная надежда и гордое ожиданье.
Опять позвонили въ прихожей, и этотъ зво­
нокъ произвелъ на старика дѣйствіе галваническаго тока: онъ мгновенно вспрыгнулъ съ мѣста,
оживленный, взбудораженный и даже не-мало
перепуганный его внезапностью. Но это опятьтаки кто-то изъ алчущихъ и жаждущихъ


— 404 —

явился—и тѣмъ сильнѣе, отъ новаго разочаро­
ванія, давятъ Морденку отчаяніе и злость. А
подобнымъ звонкамъ, послѣ этого, суждено было
повторяться еще дважды, одинъ почти вслѣдъ
за другимъ, и возвѣщали они все тотъ же при­
ходъ алчущихъ и жаждущихъ. Было время,
когда такіе звонки сильно радовали и утѣшали
одинокаго старика, а теперь онъ ихъ ненавистно
проклинаетъ, теперь онъ считаетъ ихъ чѣмъ-то
дьявольски-дразнящимъ, какой-то злобной на­
смѣшкой нечистой силы,’злобной ироніей судьбы
надъ его положеніемъ—и послѣ каждаго такого
звонка въ немъ еще сильнѣе выростаетъ эта
странная увѣренность въ предполагаемой смерти
Шадурскаго: каждая лишняя минута какъ будто
еще болѣе удостовѣряетъ его въ этомъ.
«Чтб въ томъ, что векселя представлены!
Коли онъ умеръ—все пошло прахомъ!.. Ужь
теперь и смыслу, и значенія того это дѣло не
будетъ имѣть!.. Наполовину не будетъ!., совсѣмъ
не будетъ!» горько думалъ Морденко, въ отчая­
ніи опустивъ голову на руки, упертыя локтями
въ колѣнки, выдавшіяся острымъ угломъ; ду­
малъ—и много, много, хотя и безсильно, злоб­
ствовалъ. Эта злоба поминутно кидала его въ
нервно-конвульсивную дрожь.
Христина копошилась у себя въ кухнѣ, попу­
гаи кричалъ и свистѣлъ, а безносый голубь, ко­
торому вѣроятно наскучило сидѣть на печкѣ, въ
своемъ обычномъ, давно насиженномъ мѣстѣ,
вспорхнувъ оттуда, раза два тяжело покружился
зигзагами по комнатѣ и, по привычкѣ, сѣлъ на
плечо хозяина, похлопывая по немъ крыльями.
Это неожиданное, постороннее прикосновеніе
заставило испуганно вздрогнуть забывшагося въ
въ своемъ отчаяніи старика — и вдругъ, подъ
вліяніемъ охватившей его злобы, онъ, не давая
себѣ отчета въ своихъ побужденіяхъ и поступ­
кахъ, мгновенно и яростно хватилъ за шею без­
носаго голубя, который въ это мгновеніе, воркуя
тѣкъ ласково, вытягивалъ ее и по привычкѣ
прижимался безобразной головой къ щекѣ хо­
зяина. Схвативъ эту шею, Морденко судорожно
и крѣпко сжалъ ее на нѣсколько мгновеній въ
рукѣ, и съ силою швырнулъ отъ себя голубя въ
противоположный уголъ. Птица съ размаху
ударилась объ стѣну, шлепнулась на полъ, и,
подрыгавъ съ минуту ногами, да затрепетавъ
крыльями, осталась на мѣстѣ—уже безъ малѣй­
шихъ признаковъ жизни.
Морденко какъ сидѣлъ, такъ и остался—даже
вниманія не обративъ на это обстоятельство.
Одинъ только попугай, замѣтивъ вѣроятно, что
съ Гулькой свершаются какіе-то выходящіе изъ
ряду, необычайные пассажи, машинально крик­
нулъ раза два: «безносый!» и снова сталъ себѣ
карабкаться по желѣзнымъ прутьямъ.
Вдругъ въ это самое время по двору загромы­
хала карета.
Морденко, словно ужаленный внезапно, быстро
вскочилъ и бросился къ окну.

Карета подъѣхала къ его флигелю. Такъ, не
осталось никакого сомнѣнія—это онъ, это Ша­
дурскій.
Осипъ Захаровичъ затрепеталъ и обтеръ ла­
донью холодный потъ, проступившій на лбу.
Вотъ когда наступила она, эта роковая, рѣ­
шительная минута.
Но она совсѣмъ не была минутой необузданно­
радостнаго порыва: ни р ѣзкимъ движеніемъ, ни
внезапнымъ крикомъ, ни широкой улыбкой—ни­
чѣмъ подобнымъ не выразилъ Морденко своего
душевнаго состоянія, въ которомъ произошелъ
теперь опять таки новый, рѣшительный и, при­
томъ, вполнѣ мгновенный переломъ. Старикъ не
обрадовался — онъ только очувствовался, при­
шелъ въ себя: стукъ подъѣхавшаго экипажа
вернулъ его отъ отчаянія и мистически-суевѣрныхъ грезъ къ прямой дѣйствительности, къ
мысли объ осуществляемомъ мщеніи.
Онъ сразу и вполнѣ овладѣлъ собою: теперь
это былъ уже всегдашній, обыденный Морденко,
наружность котораго оставалась черствой, холод­
ной, и, повидимому, спокойной, тогда какъ вну­
три его все-таки пробѣгала нервная дрожь и
сердце время-отъ-времени сжималось болѣз­
ненно, тревожно и радостно. Онъ еще разъ за­
глянулъ въ окно. Изъ кареты выпрыгнулъ Хлѣбонасущенскій и подъ-руку помогъ сойти на
землю старому князю, котораго такимъ же обра­
зомъ взвелъ и на лѣстницу.
Христина!.. Сюда идутъ... Спроси, кто
такіе и приди доложить мнѣ!—безъ докладу не
впускай... Да какъ^пойдешь докладывать—две­
рей ко мнѣ въ комнату не затворяй! Слышишь?
на-скоро распорядился Морденко и поторопился
удалиться въ свою спальню, притворивъ за со­
бою двери. Отъ исполненія этого распоряженія
зависѣлъ нѣкоторый эффектъ, заранѣе ужь обду­
манный.
Затѣмъ старикъ притаился у двери и чутко
сталъ прислушиваться.
Раздался звонокъ, снова заставившій его
вздрогнуть. Въ прихожую вошли князь и управ­
ляющій.
— Мнѣ прикажете съ вамп остаться? тпхо
спросилъ послѣдній. Князь задумчиво поморщилея.
— Н-нѣтъ, вы лучше, мой милый, тамъ
внизу... или въ каретѣ обождите меня... Я одинъ
объяснюсь... это лучше будетъ.
Дмитрій Платоновичъ предчувствовалъ, что
въ разговорѣ его съ Морденкой могутъ быть, по­
жалуй, затронуты такого рода обстоятельства,
при которыхъ немало могло бы его коробить и
смущать присутствіе третьяго лица.
XVI.

Какъ ломалось княжеское самолюбіе.
Когда, вчерашній день вечеромъ Хлѣбонасу­
щенскій давалъ Морденкѣ обѣщаніе за Шадур-


— 405 —

скаго, онъ и самъ не былъ хорошо увѣренъ, со­
гласится ли тотъ ѣхать къ Осипу Захаровичу;
рѣшился же дать это обѣщаніе, основываясь на
словахъ Татьяны Львовны, которая прямо вы­
разила мысль о необходимости, въ крайнемъ слу­
чаѣ, личныхъ, непосредственныхъ объясненій.
А уѣзжая отъ Морденки, Поліевктъ и самъ при­
шелъ къ убѣжденію, что если и личное свиданіе
не успѣетъ принести ожидаемыхъ результатовъ,
то ихъ уже ничто не принесетъ, такъ что съ той
самой минуты все дѣло нужно считать потерян­
нымъ.—Эту мысль онъ высказалъ и княгинѣ,
нетерпѣливо ожидавшей его возвращенія.
— Я такъ и знала! съ горечью проговорила
Татьяна Львовна:—я такъ и знала! Пусть самъ
князь завтра ѣдетъ.
— Согласятся ли?., съ скромнымъ сомнѣніемъ
замѣтилъ управляющій.
— Долженъ ѣхать! настойчиво произнесла
княгиня, и отпуская отъ себя Хлѣбонасущенскаго, поручила ему немедленно пригласить къ
ней стараго князя.
Разслабленный гаменъ вошелъ не то что мок­
рой курицей, а скорѣе мокрымъ пѣтухомъ, по­
тому что въ немъ не успѣла еще остыть нѣко­
торая доля гнѣва противъ своей супруги.
— Вы завтра въ два часа лично будете у
Морденки, твердо начала‘княгйня тономъ, недо­
пускавшимъ противорѣчій:—вы должны просить
его, чтобіі онъ далъ намъ отсрочку. Вы это по­
нимаете?
Князь въ великомъ недоумѣніи глядѣлъ на
нее сквозь свое стеклышко.
— Повторяю вамъ: вы должны упроситъ его
объ отсрочкѣ, или иначе—насъ ждутъ круглая
ниіпета и позоръ черезъ нѣсколько дней. Что ЦЫ
на меня такъ смотрите? кажется, я говорю ясно.
— Я?!., къ Морденкѣ!?.. Да кто изъ насъ съ
ума сошелъ—вы, или я?
Князю, дѣйствительно, могло показаться
страннымъ и дикимъ предложеніе супруги. Онъ
былъ столь необычайно изумленъ, что даже его
стеклышко выпало изъ выпученнаго глаза.
— Да! да! Бы, и къ Морденкѣ! Понимаете?
усиленно ударяя на словѣ, подтвердила ему
Татьяна Львовна.
— Можете ѣхать сами! съиронизировалъ Шадурскій, пожавъ плечами и коротко поклонившись.
— О, въ этомъ не сомнѣвайтесь! съ твердо­
стью и достоинствомъ перебила жена: — когда
будетъ нужно, я, конечно, поѣду. Но теперь это
пока еще не требуется: теперь Морденко согла­
шается васъ видѣть!
— Я не поѣду.
— Почему?
Послѣдній вопросъ очень затруднилъ стараго
князя.
— Почему?., почему?.. Да какъ, Боже мой,
почему!.. Я — и вдругъ къ Морденкѣ!.. Да вы
вспомните, кто я и кто Морденко!..
— Морденко—человѣкъ, отъ котораго зави­

ситъ погубить насъ завтра же, пустить насъ ни­
щими, опозорить.—Вотъ кто Морденко!..
— Я поѣду унижаться къ хаму, котораго я
какъ собаку вышвырнулъ изъ дому! я поѣду къ
вашему... къ вашему...
— Къ моему... Ну, что-жь, къ моему?—До­
говаривайте! прищурилась на него княгиня и
вдругъ сама договорила съ такой цинической
откровенностью, отъ которой даже и князя не­
множко назадъ отшатнуло.
— Къ моему любовнику? медленно и спо­
койно произнесла она:—это, что-ли, хотите вы
сказать?—о, мой жалкій князь! Вспомните,
сколькимъ изъ моихъ любовниковъ вы такъ
любезно пожимали руки, къ сколькимъ изъ нихъ
ѣздили съ визитами. Даже у иныхъ и денегъ
взаймы иной разъ перехватывали! Вспомнитека лучше это! Отчего же вы тогда не возму­
щались? Полноте! перестаньте драпироваться!
смѣшно! Кого вы думаете обмануть!?
Княгиня потому высказывала все это съ та­
кимъ наглымъ цинизмомъ, что пользовалась
теперь удобнымъ tête-à-tête; но иначе выска­
зать она и не могла, потому что отъ сердца
вырвалось ея жесткое слово, — а въ этомъ
сердцѣ много й много ужь накипѣло. Ее
оскорбляло и возмущало то, что этотъ пре­
зрѣнный (даже и въ ея глазахъ) человѣчишко,
котораго она видѣла и понимала насквозь, осмѣ­
ливается вдругъ разыгрывать изъ себя геропчески-добродѣтельнаго мужа и благороднаго
человѣка. Ей злобно захотѣлось сразу оса­
дить его, указавъ ему настоящее его мѣсто,
■давъ ему уразумѣть, что онъ такое въ сущ­
ности; ей захотѣлось разомъ высказать ему
все то презрѣніе, которое она питала къ нему
въ эту минуту болѣе, чѣмъ когда-либо—и по­
тому, подъ вліяніемъ такого порыва, Татьяна
Львовна даже п не подумала остановиться
передъ откровеннымъ цинизмомъ своихъ желч­
ныхъ выраженій.
Князь до того смѣшался неожиданнымъ обо­
ротомъ разговора, что рѣшительно не нашелся,
какъ и чт0 отвѣтить ей на это.
— Слушайте! рѣшительно приступила къ
нему супруга:—у меня есть свои планы, какъ
устроить наши дѣла—нёчего вамъ объяснять
ихъ теперь—надо только, чтобы Морденко со­
гласился отсрочить взысканіе; Хлѣбонасущен­
скій говорилъ съ нимъ и думаетъ, что, можетъ
быть, онъ согласится, если его упросить. Мор­
денко по-своему -самолюбивъ — поѣзжайте къ
нему и просите, это пока единственное сред­
ство — унижайтесь, если нужно унижаться!
Что ужь тутъ думать о своемъ достоинствѣ,
если не-сегодня-завтра оно будетъ только уве­
личивать нашъ позоръ! Униженіе не] Богъзнаетъ какъ велико, потому что о немъ никто
не узнаетъ: вы будете съ глазу на глазъ объ­
ясняться съ Морденкой. Завтра, въ два часа,
онъ ждетъ васъ. Теперь вы понимаете меня?


— 406 —

— Я не поѣду къ Морденкѣ, съ воловьимъ
упрямствомъ процѣдилъ сквозь зубы Шадурскій.
— Ну, такъ будете нищимъ! Что до меня—
такъ мнѣ все равно: сегодня у насъ все идетъ
съ молотка—сегодня же я иду въ монастырь
и запираюсь отъ свѣта!
Княгиня немножко фантазировала, высказы­
вая эти мысли: ей было вовсе не все равно,
и она очень хорошо знала, что уйти въ мо­
настырь не удастся потому, что Морденко и
ее точно такъ-же упрячетъ въ долговую тюрь­
му; предполагаемое же отшельничество пусти­
ла въ ходъ, какъ эффектъ, которымъ сильнѣе
можно подѣйствовать на мужа.
Но эффектъ не произвелъ никакого очевид­
наго дѣйствія.
— Повторяю вамъ, мнѣ все равно, убѣди­
тельно продолжала ех-красавица: — я о себѣ
не Думаю; но я въ отчаяніи за сына — мнѣ
смертельно жаль нашего несчастнаго Влади­
міра! Подумайте: что его ожидаетъ! Если не
ради себя, то ради родного сына вы обязаны
эзх) сдѣлать.
- —- Да кто же мнѣ поручится, что Морден­
ко согласится на отсрочку? Развѣ вы имѣете
какія нибудь положительныя данныя для это­
го? возразилъ разслабленный гаменъ, все еще
продолжая упрямиться.
— Я имѣю одну вѣроятность... но я на­
дѣюсь... Поліевктъ тоже надѣется. Это, нако­
нецъ, послѣднее средство! болѣе ничего не
остается; хватайтесь за бритву, но не тоните
же какъ камень!
— Ну, если онъ и дастъ отсрочку, тогда
что?
— Тогда... тогда—я знаю, что дѣлать: то­
гда пускай Владиміръ женится на Дарьѣ Шиншѣевой. Она поручится, долгъ пойдетъ на раз­
срочку. Однимъ словомъ—тамъ ужь мое дѣло!
Наступила минута молчанія. Княгиня жда­
ла; князь въ глупомъ раздумьи расхаживалъ
по комнатѣ, слегка поколачивая на ходу ка­
блукомъ о каблукъ.
— Ну, что-жь, наконецъ, вы надумались?..
Поѣдете вы? нетерпѣливо вздохнувъ возвысила
голосъ Татьяна Львовна.
Дмитрій Платоновичъ нёхотя покачалъ го­
ловой, не рѣшаясь покачать рѣшительно и
смѣло.
Княгиню взорвало.
— Ну, такъ подите же ии вонъ отсюда!..
Оставьте меня! '¡рѣзко п раздраженно про­
говорила она, вся вспыхнувъ и засверкавъ на
него глазами.
Гаменъ какъ-то глупо ухмыльнулся и вы­
шелъ, пСдобно мокрой курицѣ—положеніе, наи­
болѣе свойственное ему въ такихъ обстоятель­
ствахъ.
Ех-красавица въ злобномъ изнеможеніи бро­
силась въ кресло, досадливо запустивъ въ

пряди волосъ свои трепещущіе, тонкіе пальцы,
и надолго осталась въ такомъ положеніи.
Она страдала. Передъ нею рисовался весь
ужасъ грядущей нищеты и тѣхъ оживленныхъ
толковъ, какіе пойдутъ повсюду рядомъ съ
разореніемъ, ужасъ того равнодушнаго и фаль­
шиваго, но тѣмъ не менѣе оскорбительнаго
участія къ ихъ положенію, того позора, тяж­
каго для самолюбія, который будетъ отселѣ
сопровождать ихъ разорившееся и падшее
величіе. Это было черезчуръ ужь жестоко для
избалованной судьбою женщины. И что хуже
всего—она очень хорошо понимала, что шан­
сы на успѣхъ личныхъ переговоровъ съ Морденкой имѣютъ только фиктивное или, по край­
ней мѣрѣ, слишкомъ шаткое значеніе, что въ
дѣйствительности эти шансы пока еще—нуль.
И все-таки за нихъ, и только за нихъ, можно
было теперь ухватиться. Этимъ фиктивнымъ
шансамъ нужно пожертвовать аристократиче­
скою гордостью, достоинствомъ, человѣческимъ
самолюбіемъ,
принять униженіе,
горькій
стыдъ—и все-таки княгиня рѣшалась на всѣ
эти жертвы, ибо не по ея силамъ приходилась
иная, простѣйшая жертва: отказавшись на
вѣкъ отъ всего прошлаго, вступить въ трудную
колею безвѣстной, темной, скудной достатками
жизни.
Княгиня рѣшила — во что бы то ни стало
уломать своего мужа на свиданіе съ Морденкой, и поэтому рано утромъ послала за Хлѣ ,
бонасущенскимъ.
Многихъ усилій и доводовъ нужно было
Поліевкту и Татьянѣ Львовнѣ, чтобы уломать :
несговорчиваго гамѳна. Цѣлое утро убили они
по пустому—гаменъ не поддавался, да и въ
самомъ дѣлѣ, каково было ему ѣхать къ Мор­
денкѣ! Сколько самыхъ щекотливыхъ, тонкихъ
и болѣзненныхъ струнъ долженъ онъ былъ за­
ставить замолчать въ своемъ сердцѣ — а онѣ,
между тѣмъ, какъ нарочно, не умолкаютъ, а
звучатъ все больше и сильнѣе, такъ что ни­
чѣмъ не заглушишь ихъ.
Начйло Морденкиной мести, невѣдомо ему
самому, наступило для Шадурскихъ именно съ
той самой минуты, когда княгиня Татьяна
Львовна рѣшила необходимость личнаго съ
нимъ свиданья, въ жертву коему долженство­
валъ принести себя разслабленный гаменъ.
Долго съ нимъ ничего не могли подѣлать:
княгиня принимала то рѣшительный и требо­
вательный, то нѣжный, дружескій тонъ; По­
ліевктъ пускалъ въ ходъ свои болѣе или ме­
нѣе убѣдительные аргументы; наконецъ, по­
слали за княземъ Владиміромъ, съ тѣмъ, чтобы
и онъ присоединилъ къ нимъ свои просьбы п
доводы. Князь Владиміръ порѣшилъ этотъ во­
просъ очень просто:
— Ѣхать къ Морденкѣ? воскликнулъ онъ:-Боже-мой; да отчего же не ѣхать! Самолюбіе?—
Э, полноте! Спрячьте въ карманъ ваше само-


— 407 —

любіе! Выньте его напоказъ тогда, когда въ
карманахъ деньги будутъ, а теперь—въ кар­
манъ! Позору боитесь? — Такъ Ѣѣдь гораздо
больше позору будетъ, когда въ тюрьму ся­
демъ: тогда всѣ будутъ знать, а тутъ вашъ
позоръ одинъ только Морденко увидитъ—ну, и
пускай его! Предпочтите маленькій—большому!
Старому гамену какъ будто не по сердцу
пришлась мораль его единороднаго сына: онъ
пораздумался надъ его доводами, а этой ми­
нутой ловко успѣлъ воспользоваться Хлѣбона­
сущенскій. Послѣдній въ такихъ мрачныхъ и
живыхъ краскахъ изобразилъ близкое будущее
княжескаго семейства, что княгиня сочла нуж­
нымъ даже пролить нѣсколько слезъ, а стараго
князя не на шутку передернуло. Князь же
Владиміръ выразилъ ту мысль, что не спасти
отъ позора и гибели свое имя и свое семей­
ство—есть дѣло нечестное. Хлѣбонасущенскій
и тутъ не упустилъ воспользоваться подходя­
щею мыслью, и съ широковѣщательной убѣди­
тельностью принялся развивать новый аргу­
ментъ юной отрасли дома Шадурскихъ. Онъ
сталъ перебирать клавиши долга гражданскаго
и семейнаго, изобразилъ всю великость само­
отверженнаго подвига, когда отецъ семейства,
ради спасенія дѣтей, родового наслѣдія и
родоваго герба, такъ- сказать,- подъемлетъ на
рамена свои тяжкій трудъ, презирая личное
свое самолюбіе, но храня самолюбіе высшее,
самолюбіе принципа и прочее, и прочее; за
симъ перешелъ къ ужасу и безднѣ тѣхъ тол­
ковъ, сплетень, пересудовъ, которые подымутся
, въ обществѣ вмѣстѣ съ паденіемъ — и долго
ораторствовалъ на самую чувствительную для
Шадурскихъ тему рокового: что скажут?,?
Всѣ эти убѣжденія, настоянія, просьбы и до­
воды произвели, наконецъ, такого рода безоб­
разный сумбуръ въ злосчастной головѣ раз­
слабленнаго гамена, что онъ потерялъ всѣ ни­
ти своихъ мыслей, что называется, сбился съ
панталыку и — усталый, измученный приста­
ваньями, паче же всего устрашенный яркой
картиной безвыходнаго будущаго и безобраз­
ныхъ толковъ общества, которыя развилъ пе­
редъ нимъ широковѣщательный Поліевктъ—
махнулъ, наконецъ, рукою и далъ свое согласіе.
Но недешево, въ самомъ дѣлѣ, далось ему
это согласіе: онъ долженъ былъ многое при­
нести ему въ жертву.
Между тѣмъ съ этими уламываньями про­
шелъ срокъ, назначенный вчера Хлѣбонасущенскимъ, который опасался теперь, что Мор­
денко не станетъ дожидаться. Надо было то­
ропиться, и потому Поліевктъ уже на дорогѣ
только принялся основательно внушать князю,
какъ и о чемъ надлежитъ просить старика.
Но князь, уломанный однажды и уразумѣвшій
печальную суть грядущей развязки, самъ те­
перь очень хорошо понималъ, какого рода объ­
ясненіе предстоитъ ему.

Княгиня, во все время его отсутствія, пре­
бывала въ своей молельной и горячо молилась
объ успѣшномъ окончаніи дѣла.
XVII.

„Нынѣ отпущаеши, Владыко!..“
— Вамъ кого? Хозяина? освѣдомилась Хри­
стина, впустивъ въ переднюю обоихъ пріѣхав­
шихъ:—какъ сказать-то объ васъ?
— Шадурскій, князь Шадурскій, вразуми­
тельно передалъ ей Поліевктъ Харлампіевичъ.
Чухонка неторопливо ушла въ смежную ком­
нату и доложила какъ было приказано.
— Кто такой? поморщась и словно бы не
разслышавъ сразу, переспросилъ Морденко,
и нарочно такимъ голосомъ, чтобы въ прихо­
жей могли его слышать.
Та повторила фамилію.
— Шадурскій? Пускай подождетъ тамъ!..
Попроси подождать.
И Морденко неторопливо зашлепалъ туфля­
ми по своей спальной. Это былъ первый эффектъ
которымъ онъ предполагалъ встрѣтить своего
врага—и эффектъ удался какъ нельзя лучше.
Князь слышалъ отъ слова до слова—и поба­
гровѣлъ: его передернуло отъ столь неожидан­
наго пріема; тѣмъ не менѣе сталъ снимать
шубу, которую Хлѣбонасущенскій помогъ ему
повѣсить на гвоздикъ, вслѣдъ затѣмъ самъ
немедленно же удалился на лѣстницу.
Дмитрій Платоновичъ вступилъ въ комнату,
служившую пріемной. Въ носъ его непріятно
шибанулъ затхлый запахъ кладовой, наполнен­
ной гніющею рухлядью—запахъ, неисходно цар­
ствовавшій въ берлогѣ стараго скряги. Но впе­
чатлѣніе вышло еще непріятнѣе, когда пріѣхав­
шій осмотрѣлся: пыль, паутина, убожество, бью­
щее на каждомъ шагу, закоптѣлыя печь и стѣны
съ потолкомъ, тусклыя окна, подернувшіяся ра­
дужнымъ налётомъ, полѣнья, сложенныя у печи,
попугай въ углу и мертвый, безносый голубь—'
все это показалось Шадурскому чѣмъ-то дикимъ,
почти ужасающимъ и наводящимъ тоскливое
уныніе. Онъ не зналъ, куда дѣться, куда обер­
нуться и только изумленно перебѣгалъ глазами
отъ одного предмета къ другому. Ему уже ста­
новилось неловко: онъ все одинъ, все ждетъ, а
Морденко не выходитъ. Онъ былъ пораженъ, по­
тому что ожидалъ не такой обстановки и не та­
кой встрѣчи.
А Морденко, межъ тѣмъ, нарочно медлилъ вы­
ходить и копошился въ своей спальнѣ, чтобы по­
дольше заставить подождать Шадурскаго.
«4tò, ваше сіятельство? просить пріѣхали?—
Ну, такъ и постойте-ка тамъ у меня просите­
лемъ!» злобно ухмылялся онъ: «когда-то вы меня
по часамъ заставляли ожидать, & теперь я васъ...
А теперь я васъ!.. Такъ-то-съ!.. Слава долготер­
пѣнію твоему, слава'..»


— 40S —

Наконецъ, вдосталь насладившись этимъ
эффектомъ, Осипъ Захаровичъ рѣшилъ, что
лора приступать ко второму акту своей ко­
медіи.
Шадурскій прождалъ уже болѣе десяти ми­
нутъ и начиналъ терять терпѣніе, находясь въ
самомъ затруднительномъ положеніи, потому что
рѣшительно не зналъ, какъ ему быть теперь:
ждать ли дольше, уйти ли отсюда, пли рѣшить­
ся на болѣе настойчивый вызовъ къ себѣ хозяи­
на этой берлоги? — какъ вдругъ неторопливо,
спокойно растворилась дверь и въ ней вырисо­
валась суровая фигура сухощаваго старика.
Онъ шелъ прямо наШадурскаго, тихо, спокой­
но, склонивъ немного на бокъ свою голову и неотводно вперивъ въ него стеклянные глаза. Ни
одинъ мускулъ лица его не дрогнулъ—это лицо
отлилось въ выраженіе совершенно холоднаго,
сухого и нѣсколько суроваго спокойствія.
Дмитрій Платоновичъ оторопѣлъ и немножко
попятился.
— Чѣмъ могу служить? спокойно произнесъ
Морденко свою обычную фразу и обычнымъ же
глухимъ, безвыразительнымъ голосомъ, остано­
вись въ двухъ шагахъ отъ заклятаго врага.
— Я... я пріѣхалъ по дѣлу о взысканіи, смѣ­
шался Шадурскій, чувствуя на себѣ магнети­
зацію этихъ неподвижно-стеклянныхъ взоровъ.
— Ну-съ? тѣмъ же тономъ понукнулъ Мор­
денко.
— Вы скупили всѣ наши векселя и предста­
вили ихъ...
— Скупилъ и представилъ.
— Но вѣдь это губитъ насъ...
— Губитъ, вполнѣ согласился и даже подтвер­
дилъ Осипъ Захаровичъ.
— Но, вспомните, вы же сами прежде гово­
рили моему управляющему, что не желаете дѣ­
лать мнѣ зла, что вы все это скупали съ доброю
для меня цѣлью...
— А вы этому вѣрили?
— Да, я этому вѣрилъ.
— Сожалѣю. Что же вамъ собственно теперьто угодно?
— Я... пріѣхалъ... просить васъ...
— Просить?! удивленно перебилъ Морденко.
Въ комнатѣ стояло два стула; но онъ ни самъ
не садился, ни гостю своему не предлагалъ. Объ­
ясненіе шло другъ передъ другомъ стоя.
— Итакъ, вы пожаловали «просить», про­
должалъ Осипъ Захаровичъ:—а какого бы рода
могла быть эта просьба, позвольте полюбопыт­
ствовать?
— Просьба... Для васъ вѣдь не составитъ
большаго расчета повременить нѣсколько вре­
мени со взысканіемъ?
— Ни малѣйшаго-съ. Это для меня все равно.
— Ну, вотъ видите ли! А для насъ это огром­
ный расчетъ...
— И это весьма вѣроятно.
— Потому что въ это время, если бы вы толь­

ко пріостановили искъ, мы бы могли обернуться,
мы бы заплатили вамъ.
— Нѣтъ-съ, вы мнѣ не заплатите, ваше сія­
тельство, потому—вамъ нечѣмъ платить.
— Ну, если ужь вы такъ увѣрены, что я не
могу вамъ заплатить, такъ зачѣмъ, же вы жмете
меня, зачѣмъ ко взысканію представляете? Что
же вамъ собственно надо?.. Я не понимаю!..
— Поймете тогда-съ, когда будете помѣщать­
ся въ 1-й ротѣ Измайловскаго полка. — Тогда
пойметѳ-съ! Вы не извольте безпокоиться: тамъ
отмѣнно содержатъ, помѣщеніе приличное-съ, в
я по гробъ жизни своей самымъ аккуратнымъ
образомъ буду выплачивать кормовыя деньги, по
расчету, на все семейство ваше-съ.
— Вы издѣваетесь надо мною! вспыхнулъ
Шадурскій.
— Ни мало, ваше сіятельство, ни мало-съ.
Для чего мнѣ издѣваться? Я говорю TÒ, что есть,
и что будетъ.
— Такъ тюрьма для насъ—это ваше послѣд­
нее слово?
— Послѣднее, ваше сіятельство, послѣднее-съ.
Будьте на этотъ счетъ покойны. И... ежели
Богъ пошлетъ предѣлъ днямъ моимъ, то...
Морденко на мгновенье замедлился, какъ-бы
.йодъ наитіемъ внезапной новой мысли
— Да-съ, такъ вотъ—ежели Господь по шлетъ
предѣлъ днямъ моимъ, продолжалъ онъ, съ спо­
койною твердостью:—то послѣ меня останется
мой наслѣдникъ... сынъ мой... мой и ея сіятель­
ства, княгини Татьяны Львовны—Иванъ Вере­
совъ... Вы не тревожьтесь: онъ не знаетъ, кто
его мать... Такъгвотъ=съ,"въ случаѣ моей кон­
чины, мой наслѣдникъ, по моему завѣщанію, ста­
нетъ вносить кормовыя за ваше семейство-съ...
Послѣдняя мысль пришла Морденкѣ нечаян­
но—онъ высказалъ ее собственно затѣмъ лишь,
чтобы сильнѣе бить, и бить на каждомъ шагу
Шадурскаго. Старикъ торжествовалъ и насла­
ждался величайшимъ торжествомъ и наслажде­
ніемъ, но чувствовалъ все это втайнѣ, сдержан­
но, не прорываясь наружу ни единымъ движе­
ніемъ, ни единымъ лучомъ своего взгляда.
— Но, Боже мой! Вѣдь тутъ честь, вѣдь тутъ
пмя страдаетъ! Сынъ мой гибнетъ! Онъ ни въ •
чемъ не виноватъ! въ отчаяніи воскликнулъ Ша­
дурскій и, непрошенный, опустился на стулъ.
— Ахъ, извините, ваше сіятельство, я и не
предложилъ вамъ сѣсть! съ легкой ироніей по­
клонился Морденко;—не осмѣлился, право, не
осмѣлился, потому—гдѣ же вамъ, послѣ вашихъ- 1
то мебелей, да на такое убожество вдругъ са­
диться. Извините-съ!
И, вмѣстѣ съ этими словами, онъ самъ усѣлся
на другой трехногій стулъ, оставшійся свобод-,
нымъ.
— Вы изволили сказать: «честь страдаетъ,
имя страдаетъ», продолжалъ спокойно Осипъ За­
харовичъ:—да-съ, это точно ваша правда; точно,
страдаютъ они—да вѣдь что же съ этимъ дѣлать?


— 409 —
Весьма жаль, и только. Вы подумайте, ваше сія­
тельство, какъ страдали моя честь и мое имя! Да
вотъ перенесъ же, и Богъ не оставилъ меня.
А вѣдь какъ моя-то честь страдала! Вѣдь и у
меня были свои надежды, ваше сіятельство, п
свои мѳчтанія-съ были; вѣдь и я думалъ скоро­
тать жизнь человѣкомъ-съ. А меня всего этого
лишили, изъ меня волка хищнаго сдѣлали. Вотъ
что-съ! Вся жизнь моя послѣ того навыворотъ
пошла, со всей карьерой, со всѣми надеждами
долженъ былъ разстаться. А все оттого, что честь
пострадала. Да-съ!
— Но... Бога-ради!.. Отсрочьте намъ... повре­
мените... вѣдь вы, говорю вамъ, душите насъ!
Дайте намъ поправиться—мы съ радостью отда­
димъ вамъ! стремительно поднялся Шадурскій.
— Я не желаю, чтобы вы мнѣ отдавали: я и
самъ возьму то, что мнѣ слѣдуетъ! отрицательно
покачалъ головой Осипъ Захаровичъ:—попра­
виться... отсрочить... Понимаете ли, чего вы отъ
меня требуете нынѣ, ваше сіятельство? Вы же­
лаете, чтобы я отказался отъ своего сердца-съ!
Да вѣдь я для моего сердца все—понимаете ли,
есе забылъ, всѣмъ пренебрегъ въ моей жизни,
всѣмъ пожертвовалъ для моей мысли. Я не ѣлъ,
не пилъ, въ холоду весь вѣкъ зябнулъ, я у ни­
щихъ гроши изъ кармана воровалъ, двуручничалъ по папертямъ, а вы хотите, чтобы я вамъ
простилъ, чтобы я отъ самого себя отрекся!
Онъ всталъ со своего мѣста, и въ волненіи про­
шелся по комнатѣ.
— Нѣтъ-съ, ваше сіятельство!.. Я вамъ скажу-съ, тяжело это было: начинать пить кровь сво­
его ближняго—куды какъ тяжело... Не приведи
Господи!.. Ну, а какъ началъ, такъ что жь ужь
останавливаться!.. Сдѣлалъ я тогда объявленіе
черезъ полицейскую газету—и нужно же быть
судьбѣ-то!—Первый закладъ... Приходитъ ко
мнѣ молодая персона:—«Бога ради», говоритъ,
«тутъ все мое сокровище... не дайте съ голоду
помереть». Жаль мнѣ ее стало, хотѣлъ ужь безъ
закладу помощь на хлѣбъ насущный оказать, да
про ваше сіятельство вспомнилъ—и не оказалъ...
А съ тѣхъ поръ ужь и пошло... и пошло!.. А пер­
сона-то была и вамъ не безъизвѣстная: княжна
Чечевпнская-съ, Анна.
При этомъ имени Шадурскій вздрогнулъ и
измѣнился въ лицѣ.
— Да-съ, она самая, продолжалъ Морденко,
не спуская съ него глазъ:—мнѣ и про вашъ
амуръ досконально было извѣстно, потому, какъ
сами же ихъ сіятельство, княгиня Татьяна
Львовна, супруга-съ ваша, передавали мнѣ про
то, въ тѣ поры, какъ онѣ меня къ себѣ прибли­
зить изволили. Такъ мнѣ, изволите видѣть, это
все-съ извѣстно. Вотъ-съ она, и вещичка-то эта,
продолжалъ Морденко, вынувъ у себя изъ-за во­
рота рубахи золотую цѣпочку съ крестомъ, п
поднося ее Шадурскому:—я сохранилъ ее... п
всегда храню... какъ памятникъ... начало моего
сердца-съ.

Морденко умолкъ и продолжалъ тяжело и ме­
дленно шагать по комнатѣ. Шадурскій стоялъ,
какъ пришибленный и, наконецъ, словно очнув­
шись, рѣшительно подошелъ къ своему против­
нику.
— Ну! промолвилъ онъ съ тяжко-сорвавшимся вздохомъ:—забудемъ все прошлое... простимъ
другъ другу... Если виноватъ—каюсь!.. Вотъ
вамъ рука моя!
И онъ стремительно протянулъ ему обѣ ла­
дони. Это, по era разумѣнію, была уже самая
крайняя, послѣдняя мѣра, до которой могло уни­
зиться его самолюбіе, его достоинство, ради спа­
сенія себя и своего состоянія. Князь Шадурскій
просплъ прощенія у Осипа Морденки! Но Осипъ
Морденко отчасти изумленно отступилъ шага на
два назадъ и, съ явнымъ пренебреженіемъ къ
Шадурскому, заложилъ за спину свои руки, чтобъ
тотъ не успѣлъ какъ нибудь поймать ихъ.
Князь, какъ стоялъ, такъ и остался съ про­
тянутыми ладонями, въ крайне-глупомъ, нелов­
комъ и смущенномъ положеніи.
— Вы не хотите... пробормоталъ онъ, вѣро­
ятно и самъ себѣ не давая отчета въ томъ, что
именно, и зачѣмъ, и для чего бормочетъ.
Въ эту минуту Морденко вдругъ взглянулъ
на него съ какимъ-то волчьимъ выраженіемъ въ
глазахъ.
— Какъ, ваше сіятельство!.. Забыть... Про­
стить! почти прошипѣлъ онъ, пожирая его этимъ
волчьимъ взглядомъ, тогда какъ посинѣлыя
губы его точили слюну и трепетали отъ лихо­
радочно-нервнаго волненья. Теперь его вдругъ,
мгновенно какъ-то, сдавила вся изстари-накипѣвшая злоба.
— Забыть! говорилъ онъ:—забыть!.. Нѣтъ-съ,
горитъ, ваше сіятельство, горитъ! До сихъ поръ
горитъ!..
И, произнося эти слова, онъ съ злораднымъ
наслажденіемъ указывалъ пальцемъ на свою
щеку—ту самую, на которой, двадцать-два года
тому назадъ, запечатлѣлась полновѣсная поще­
чина князя Шадурскаго.
— Вы мнѣ руку теперь предлагаете... ту самую
руку... ха, ха, ха, ваше сіятельство... Нѣтъ-съ, не
осквернюсь я вашею рукою, не осквернюсь!..
Вы это потому, что я васъ въ бараній рогъ со­
гнулъ?.. Напрасно-съ! Ни забыть, ни простить,
ни мириться я не могу — потому, горитъ—го­
ритъ—говорю вамъ, ваше сіятельство, до сихъ
поръ горитъ!
Дмитрій Платоновичъ стоялъ смущенный,
опѣшенный, желая лучше провалиться сквозь
землю, чѣмъ стоять теперь передъ этимъ чело­
вѣкомъ, слышать его голосъ, испытывать на себѣ
дѣйствіе его волчьяго взгляда и повпмать каж­
дое его слово, которое каленымъ углемъ ложится
на душу. Князь былъ раздавленъ и безсильно
взбѣшенъ.
— Ну, теперь, полагаю, наши разговоры кон­
чены! сказалъ ему Морденко:—передайте мое


— 410 —

глубочайшее почтеніе супругѣ вашей—ихъ сія­
тельству, княгинѣ Татьянѣ Львовнѣ. Скажите,
что Осипъ Захаровъ, молъ, по гробъ жизни своей,
не забылъ васъ; а затѣмъ—прощайте, ваше
сіятельство. Наши разговоры кончены вполнѣ.
И Морденко поклонился низкимъ, глубокимъ
п почтительнымъ поклономъ.
— Мерзавецъ! со всею силой презрѣнія, но—
увы! въ совершенно безсильной ярости проши­
пѣлъ ему въ лицо выведенный изъ послѣдняго
терпѣнія Шадурскій и, весь трясясь и шатаясь
на ходу, словно угорѣлый, поплелся къ выход­
ной двери.
— Христина! закричалъ во слѣдъ ему Осипъ
Захаровичъ: — помоги его сіятельству надѣть
шубу и проводи съ лѣстницы, его сіятельство
очень слабъ и взволнованъ.
И какъ только захлопнулась за княземъ дверь,
онъ бросился къ форточкѣ и жадно ждалъ,
когда тотъ выйдетъ на дворъ къ ожидавшей
его каретѣ. Шадурскій вышелъ весь блѣдный,
дрожащій отъ ярости и почти совершенно боль­
ной. Испуганный Хлѣбонасущенскій въ каретѣ
принялъ его на руки, почти готоваго лишить­
ся чувствъ—и Морденко за всѣмъ этимъ слѣ­
дилъ теперь своими волчьими глазами и тихо
улыбался.
А когда., съѣхала со двора княжеская ка­
рета, старикъ тихо удалился въ свою спаль­
ную, на ключъ замкнулъ за собою дверь и,
опустясь передъ образомъ на колѣни, со сле­
зой въ глазахъ и съ восторженно-воздѣтыми
горѣ руками, прошепталъ задыхающимся голо­
сомъ:
— Нынѣ отпущаеіпи, Владыко!., яко видѣста 0чи моя... Нынѣ... Нынѣ отпущаеіпи
раба Твоего...
XVIII.

Похороны Гульки.
Старикъ не радовался — онъ былъ просто
удовлетворенъ теперь вполнѣ, какъ можетъ быть
только удовлетворенъ много, долго и страстно
желавшій человѣкъ. Это новое чувство—чув­
ство безграничнаго нравственнаго удовлетворе­
нія, охватило его какимъ-то спокойствіемъ.
Онъ могъ, и дѣйствительно имѣлъ теперь
неотъемлемое право сказать: нынѣ отпущаеши.
Вышелъ Осипъ Захаровичъ изъ своей спаль­
ной, и вдругъ глаза его случайно упали на
распластанныя крылья убитаго голубя. Онъ
вздрогнулъ и онѣмѣлъ, чувствуя въ то же
время, какъ жидкіе остатки волосъ его взды­
маются. отъ ужаса.
Только теперь вспомнилъ онъ про своего
друга, вспомнилъ что-то, совершенное въ ми­
нуту изступленно-дикаго, отчаяннаго порыва,
вспомнилъ, что это что-то сдѣлалъ онъ—о«й
самъ— и въ сознаніи старика шевельнулась

ужасная мысль «я убилъ его... Друга убилъ,
когда онъ ласкался... беззащитную тварь... чи­
стую птицу Господню... Каинъ Авеля убилъ...
Каинъ Авеля!»
И онъ, страшась подойти къ своему голубю,
не осмѣливаясь прикоснуться къ нему^-въ ка­
комъ-то паническомъ страхѣ выбѣжалъ изъ
комнаты въ свою спальню и снова замкнулся
тамъ, словно бы боялся теперь птичьяго трупа
и попугая, живого свидѣтеля совершеннаго пре­
ступленія, и самыхъ стѣнъ, оконъ, мебели, и
самого себя наконецъ: онъ какъ будто отъ са­
мого себя хотѣлъ убѣжать и запереться куда-то.
Забившись съ головой подъ одѣяло, онъ дол­
го трясся лихорадочнымъ ознобомъ, скорчасъ
у себя на постели. Страшно было на свѣтъ
взглянуть, страшно прислушаться къ какимъ
бы то ни было звукамъ—и каждый предметъ
невольно пугалъ его; каждый предметъ пред­
ставлялся какимъ-то безмолвнымъ, но страш­
нымъ укоромъ.
— Не къ добру... не къ добру! кручинно
шепталъ Морденко:—и въ такой-то день... въ
такую минуту!.. Грѣшникъ ты окаянный!., убій­
ца!^ чистую тварь Господню!.. Боже, Господи!...
не, къ добру... Это—самому мнѣ смерть пред­
рекаетъ...
И отъ этой мысли захолодило въ его груди.
Весь остатокъ дня пролежалъ онъ, не вста­
вая, мучимый раскаяніемъ, угрызеніями со­
вѣсти и страхомъ близкой смерти, предзнаме­
нованіе которой почему-то суевѣрно мерещилось
ему въ смерти голубя.
«Да, теперь умру, а дѣло недокончено», ду­
малъ онъ нѣсколько позднѣе: «недокончено—
и все прахомъ!., все прахомъ!»
И вдругъ онъ вспомнилъ, что, уходя, Ша­
дурскій злобно и презрительно сказалъ ему
«мерзавца». Тогда, въ первую минуту, подъ
обаяніемъ своего великаго торжества, онъ какъто пустилъ мимо ушей это жестокое слово; но
теперь, когда оно . случайно вспомнилось ему
среди хаоса его нравственныхъ терзаній, Осипъ
Захаровичъ нашелъ его весьма вѣскимъ. Те­
перь это слово всю кровь къ головѣ ему бро­
сило.
— А!., «мерзавецъ?» прошепталъ онъ: —
такъ тебѣ еще мало? Такъ ты еще все-такп
смѣешь голову противъ меня подымать?.. Я
тебя растоптать и растереть ногою могу, а ты
мнѣ «мерзавца!..» А теперь... Господи!., те­
перь умрешь и дѣло не кончишь... врагъ тор­
жествовать будетъ!
— Такъ нѣтъ же! нѣтъ! вскочилъ старикъ
съ кровати: — не будетъ тебѣ торжества! Не
будетъ!.. Нс даромъ я на тебя жизнь потра­
тилъ!.. Допеку! уничтожу!., въ могилѣ буду, а
все-таки уничтожу... «Мерзавца» — мнѣ, мнѣ
«мерзавца!..» хе, хе!.. Посмотримъ, когда такъ'
У меня пока еще сынъ есть... Онъ! онъ пу­
скай отомститъ!.. Коли не я. такъ онъ докон-


— 411 -

читъ! Что взяли, ваше сіятельство?.. Хе, хе-е!..
Что взяли!? Не вывернетесь! Нѣ-ѣ-тъ!
Только позднимъ вечеромъ Морденко сталъ
какъ будто нѣсколько спокойнѣе, то-есть на
столько спокойнѣе, что рѣшился наконецъ вы­
глянуть въ смежную комнату изъ своего доб­
рохотнаго заточенія.
Больно щемило его за сердце, когда подо­
шелъ онъ къ убитому другу и сталъ глядѣть
на него. Слеза на рѣсницѣ показалась. Онъ
стоялъ и думалъ, какъ быть теперь съ этимъ
убіеннымъ другомъ? Выбросить его въ яму,
какъ падаль?—Боже сохрани! Какъ это можно!...
У себя держать, чучелу сдѣлать? — Нѣтъ!
грустно, тяжело будетъ это: вѣчный укоръ пе­
редъ глазами, вѣчное напоминаніе...
Наконецъ похороны были придуманы.
Прежде всего старикъ жарко растопилъ свою
печь, и когда она горячо уже пылала — под­
нялъ съ полу голубя.
Долго смотрѣлъ онъ на его безжизненное
тѣло, блѣдный и угрюмый, съ застывшею на
рѣсницѣ слезою, наконецъ медленно поднесъ
его къ губамъ, и тихо, и долго сталъ цѣловатьсизоперую шею и безклювую голову.
— Прости ты мнѣ!... прости ты мнѣ, Божія
птица! съ глубокимъ и горькимъ вздохомъ про­
шепталъ Осипъ Захаровичъ,- кивая удручен­
ною своею головою.
И, вслѣдъ затѣмъ опустясь передъ печью
на колѣни, онъ метнулъ въ самый пылъ ея
смертные останки своего друга, и какъ стоялъ,
такъ и остался, на колѣняхъ до тѣхъ поръ,
пока не сгорѣлъ голубь. Лицо его было мрачно,
неподвижно ¿ мертвенно, глаза — устремлены
въ» яркое пламя, а сухіе губы непрестанно
бормотали все какія-то молитвы. — И странно
было бы впдѣть эти, какъ-то машинально ше­
велящіяся губы на совершенно безжизненномъ
и неподвижномъ во всѣхъ остальныхъ своихъ
мускулахъ лицѣ. Время-отъ-времени Морден­
ко, не переставая бормотать молитвы, подкла­
дывалъ въ печку одно или два полѣна и про­
должалъ это дѣлать до тѣхъ поръ, пока на­
конецъ не испепелились самыя кости его вѣ­
роломно-убіеннаго друга. Онъ замаливалъ те­
перь свой тяжкій грѣхъ, совершенный въ ми­
нутномъ изступленіи. И это дѣйствительно была
для него огромная потеря, онъ дѣйствительно
убилъ своего друга—убилъ существо, которое
самъ выкормилъ, взростплъ и такъ долго хо­
лилъ, съ которымъ дѣлилъ тѣ рѣдкія изъ
своихъ мднутъ, когда прояснялось его угрю­
мое чело—существо, которое, вмѣстѣ съ по­
пугаемъ, онъ любилъ болѣе всѣхъ существъ
на землѣ, къ которому дѣйствительно питалъ
единственно теплое и живое чувство.
II этпмъ убійствомъ онъ опять-таки обязанъ
своему заклятому врагу—да, одному ему только,
одному .ему! — зачѣмъ онъ медлилъ? зачѣмъ
опоздалъ?—Пріѣзжай онъ во-время въ назнаСОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО’

Т. ІГ.

ченную пору—Гулька остался бы живъ и вмѣстѣ
бы теперь дѣлили свою радость. А теперь п
радость не въ радость, теперь она не радость,
а каинская мука, вѣчное угрызеніе!.. И ему-то
простить теперь! Его-то, врага-то своего да не
доконать? Нѣтъ, теперь-то и доконать его!..
И его, и жену' его, и весь его родъ и племя!
Пускай родной сынъ доконаетъ, коли самъ не
успѣю! Пускай же узнаютъ они это!
И вотъ въ такихъ-то странныхъ, хаотиче­
скихъ и тревожныхъ думахъ провелъ Морденко
цѣлую ночь. На разсвѣтѣ онѣ какъ-то осѣлись
въ немъ и тихо, ровно, непрестанно заныли
въ измученной душѣ, какъ безконечно завы­
ваетъ иногда у человѣка долго-болѣдый зубъ:
сначала его шибко дергало, щемило и рвало,
а теперь онъ ровно и постоянно ноетъ и ноетъ,
не умолкая и не усиливая этого ощущенія. Эти
ровно ноющія думы и ощущенія вытекали у
него изъ троякаго источника: то была злоба
на Шадурскаго за «мерзавца», то было угры*
зеніе совѣсти за убійство голубя и, наконецъ,
суевѣрный страхъ близкой смерти, предречен­
ной смертью безклюваго друга, страхъ паче
всего за то, что мщеніе останется недовершен­
нымъ и врагъ восторжествуетъ.
Съ послѣдней мыслью никоимъ образомъ не
могъ помириться Морденко: она возмущала все
существо его.

XIX.

Совѣсть заговорила.
Межъ тѣмъ организмъ старика, пережившій
въ столь короткое время столь много самыхъ
сильныхъ и самыхъ разнообразныхъ впечатлѣ­
ній, не выдержалъ. Такая исключительная,
сильная страсть нелегко дается и молодой, здо­
ровой натурѣ, а хилому и. дряхлому Морденкѣ
нанесла она рѣшительный и послѣдній ударъ^.
Взглянувъ на него, можно было съ достовѣр­
ностью сказать, что дни его уже сочтены. На
другое утро онъ былъ уже очень слабъ и не­
дуженъ, и этотъ старческій упадокъ силъ про­
изошелъ въ немъ необыкновенно быстро за
одну ночь, въ теченіе нѣсколькихъ часовъ, и
тѣмъ-то сильнѣй и быстрѣй шелъ этотъ упа­
докъ теперь, чѣмъ болѣе усиленной и напря­
женной жизнью жилъ Морденко наканунѣ. А
напряженная-то жизнь началась для него еще
гораздо за мѣсяцъ впередъ, съ того самаго
дня, какъ было сдѣлано покушеніе Грѣчки, съ
той самой минуты, какъ нашелъ на него рѣ­
шительный страхъ смерти, которая не допу­
ститъ свершиться старой, завѣтной мысли; и
до послѣднихъ часовъ эта двойная, усиленная
лихорадочная жизнь шла все crescendo, дости­
гая наконецъ до самыхъ потрясающихъ и одно
другому противоположныхъ ощущеній за послѣд­
ніе сутки.
27


— 412 —

Вчерашній день Морденко, основываясь на
вообразившемся ему предзнаменованіи, только
суевѣрно думалъ о близости смертнаго часа; се­
годня же утромъ дѣйствительно уже почувство­
валъ и созналъ грядущую близость его. Онъ былъ
жалокъ; онъ чувствовалъ себя полнымъ неудо­
влетворенной ненависти и, въ то же время, со­
всѣмъ безсильнымъ, убитымъ, обманутымъ своею
судьбою.
Въ минуту этихъ терзаній, когда онъ, одинъна-одинъ со своей злобой, страхомъ и совѣстію,
лежалъ, замкнутый въ своей убогой спальной,
ему кручинно вспало на мысль про своего отвер­
женнаго сына—про Ивана Вересова. Припомни­
лись ему все дѣтство и юность этого сына, вся
та черствая, сухая суровость, какою вѣчно на­
дѣлялъ онъ его въ своемъ обращеніи, взамѣнъ
теплой отцовской ласки—и почувствовалъ себя
старикъ несовсѣмъ-то правымъ передъ собствен­
ной совѣстію.—«Ну, мать я ненавидѣлъ», ду­
малъ онъ: «такъ вѣдь это мать... А онъ-то чѣмъ
виноватъ?.. Тѣмъ, что на свѣтъ отъ нея родился?
Такъ вѣдь я-жь его и на свѣтъ-то родилъ!»—И
Морденко съ горечью долженъ былъ сознаться,
что всю жизнь свою заходилъ черезчуръ уже
далеко въ своей ничего неразличающеи, слѣпой
ненависти. Вспомнилось ему, что никакой под­
держки ни разу не оказалъ онъ своему сыну,
предоставя его самому себѣ—живи, молъ, какъ
знаешь, на свои собственные гроши; а затѣмъ
совѣсть подсказала и то, что онъ, отецъ, даже
обокралъ родного сына, затаивъ въ свою пользу
значительнѣйшую часть той суммы, которую
двадцать-два года назадъ его мать переслала
Морденкѣ на воспитаніе Ивана. Все это встало
теперь передъ его совѣстью тяжелымъ упре­
комъ.—Въ старикѣ заговорила нѣкоторая доля
его давно-заглохшей человѣческой, сердечной
Стороны: на рубежѣ расплаты со своею жизнью
въ немъ начиналъ просыпаться отецъ. И вспо­
мнилъ онъ, разбирая отношенія свои къ этому
юношѣ, что Вересовъ никогда, ни единымъ уко­
ромъ, ни единымъ жесткимъ словомъ не про­
явилъ передъ нимъ своего законнаго протеста:
всегда онъ былъ тихъ, и кротокъ, и почтите­
ленъ.—«За что же, за что же это такъ?» за­
давалъ онъ себѣ теперь укоризненный вопросъ,
отъ котораго еще жутче становилось на сердцѣ.
«Но вѣдь онъ же виноватъ передо мною! онъ
па отца святотатственную руку вознести по­
мыслилъ!» вильнулъ онъ вдругъ въ оправда­
ніе передъ собственною совѣстью, ибо совѣсть
эта, по своей человѣческой сущности, настой­
чиво требовала, искала въ чемъ-нибудь и хотя
какихъ нибудь оправданій—и не могла найти
ни одного удовлетворительнаго. Но вильнулъ
и опѣшилъ—потому что та же самая совѣсть
напоминала, что самъ же онъ, Морденко, изъ
одной слѣпой злобы, упорно взводилъ на сына
обвиненіе въ этомъ покушеніи, основываясь на
однихъ нелѣпыхъ подозрѣніяхъ, на «яснови­

дѣніи», на томъ только, что ему такъ каза­
лось. Онъ былъ золъ и перепуганъ тогда, онъ
еще всецѣло отдавался своей слѣпой ненависти,
перенося ее отъ матери на сына; но теперь...—
«Вѣдь Иванъ-то невиненъ; вѣдь злодѣй пови­
нился чистосердечно, разсказалъ все дѣло, и
какъ опуталъ-то его, неповиннаго», думалъ и
корилъ себя Осипъ Захаровичъ: — «вѣдь и
слѣдственный приставъ досконально знаетъ
это, меня призывалъ и объявилъ мнѣ, а я...
я отъ родного дѣтища отказался... И во-очію
зналъ, что оно неповинно, а отказался... Охъ, го­
ре, горе тебѣ, человѣче... Горе на конечный твой
часъ... а часъ-то этотъ, яко тать въ нощи...
«И гдѣ-то теперь онъ, несчастный, ски­
тается?.. безъ крова, безъ пріюта, безъ хлѣба...
И все ты—одинъ ты виноватъ, да злоба твоя
неисходная...
«Вотъ, вчера въ церкви стоялъ и въ глаза
тебѣ глядѣлъ прямо, несмущенно... была бы не­
чиста совѣсть, не сталъ бы такъ-то глядѣть...
Вѣдь вонъ—злодѣй-то тотъ, какъ привели его
передъ меня, да заставили разсказать, какъ
все дѣло было, такъ вѣдь куды-какъ жутко
сдѣлалось!., и коробило-то его, и говорить-то
трудно было—а еще злодѣй, закоснѣлый зло­
дѣй!.. А этотъ нѣтъ, этотъ прямо и откровенно
смотрѣлъ... А ты, окаянный, мимо прошелъ,
мимо дѣтища единокровнаго, словно бы чужой
и незнакомый... ты его погибать оставилъ, да
еще добро бы въ тюрьмѣ, а то въ церкви...
А онъ въ церковь-то Божію зачѣмъ пришелъ?..
Молиться пришелъ!.. Можетъ, еще за тебя же,,
за лютаго, молилсяЬ----- •—..
И старикъ горько заплакалъ. Туго и тяжело
выжимались изъ глазъ его скудныя, изсякшія,
старческія слезы, но тѣмъ-то и жутче, тѣмъ-то
и горьче и больнѣе были онѣ. Въ немъ живо
и вполнѣ уже заговорило теперь отцовское чув­
ство: старый кремень раскаялся.
И захотѣлось ему, во что бы то ни стало,
видѣть своего сына, прижать его къ своей
груди—можетъ быть, въ первый разъ въ своей
жизни—приголубить, приласкать его, выпросить
у него прощеніе себѣ, загладить всѣ свои бы­
лыя напраслины и жосткіе несправедливости
относительно его—и захотѣлось тѣмъ сильнѣй
и неотступнее, чѣмъ болѣе чувствовалъ онъ
свою немочь и слабость, близкую къ гробовой
доскѣ. Но какъ его видѣть? гдѣ отыскать его?
Старикъ долго ломалъ себѣ голову надъ
этимъ вопросомъ и, наконецъ, къ величайшей
своей радости, отыскалъ подходящее разрѣшеніе.
Онъ дотащился до своего стола, досталъ чет­
вертушку сѣрой бумаги, закорузлое гусиное пе­
ро, воткнутое въ запдѣсневѣлую баночку съ
чернилами, и съ трудомъ началъ писать дро­
жащей и слабой рукой:
«Милостивый государь,
«Господинъ слѣдственный приставъ!
Господь вразумилъ меня и помогъ убѣдиться,


— 413 —

что сынъ мои Иванъ Вересовъ противъ меня
невиненъ. Желаю примириться съ нимъ и со
своею совѣстью, но гдѣ нынѣ находится сынъ
мой—о томъ неизвѣстенъ. Вы отпускали его
на поруки, и онъ долженъ сообщить вамъ о
мѣстѣ своего жительства. Ради Господа и Бога,
прошу васъ увѣдомить меня немедля, гдѣ онъ
находится. Торопитесь, ибо старъ я и неду­
женъ—и часъ мой въ руцѣ Создателя. Еще
прошу, какъ во Христѣ брата моего, не отка­
жите сами пожаловать ко мнѣ завтрашняго
числа послѣ занятій вашихъ, дабы я могъ при
васъ и при священникѣ составить и скрѣпить
свое духовное завѣщаніе. Болѣе мнѣ не къ
кому обратиться. Вы брали участіе въ сынѣ
моемъ, надѣюсь, что вы не откажете свидѣтель­
ствующему вамъ, милостивый государь, нижай­
шее свое почтеніе Іосифу Захарову Морденкѣ».
Онъ запечаталъ и черезъ свою Христину
тотчасъ же отправилъ письмо по назначенію,
строго наказывая и. моля ее немедленно иточно исполнить его порученіе.
Послѣ этого снова сталъ онъ писать начерно
свое завѣщаніе:
«Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, Жи­
воначальныя, Единосущныя и Нераздѣльныя
Троицы. Аминь.
«Находясь въ полной памяти и здравомъ
умѣ, завѣщаю и отдаю въ полную собствен­
ность, по смерти моей, все достояніе мое, за­
ключающееся: а) въ векселяхъ на князей Ша­
дурскихъ, нынѣ представленныхъ ко взыска­
нію, и Ъ) въ кредитныхъ бумагахъ и билетахъ
(слѣдуютъ перечень и нумера), пріемному сыну
моему Ивану Осипову Вересову; с) пять ; ты­
сячъ рублей серебромъ по монастырям^» на
поминъ души, для вѣчнаго поминовенія; d)' вещи
же, всѣ какія есть и коимъ прилагаются при
семъ росписи, распродать и деньги раздать не­
имущимъ, на поминовеніе души».
Таковъ былъ проектъ духовнаго завѣщанія
Морденки, написавъ который, онъ, отъ усилій
механическаго труда, ослабѣлъ еще болѣе и
едва уже могъ дотащиться до своей кровати.
Но за то духъ его сталъ теперь свѣтлѣй и
спокойнѣе. Его подкрѣпили сознаніе исполнен­
наго долга и примиренная сама^ съ собою со­
вѣсть. Однакоже, вмѣстѣ съ наступившимъ про­
свѣтлѣніемъ, не могла-таки заснуть и угомо­
ниться старинная злоба. Это было чувство, какъбы внѣ его стоящее и парящее надъ нимъ всею
своею мощью; съ нимъ однимъ только никогда
и нигдѣ не могъ управиться старикъ, потому
что оно, отъ слишкомъ долгаго упражненія, пе­
решло у него, наконецъ, чисто уже въ родъ какогото вѣчно-присущаго .ему помѣшательства.
И теперь, когда отъ больнаго сердца и головы
его отлетѣли всѣ остальныя, тревожившія ихъ
мысли и заботы, чувство старой злобы снова про­
ступило на первый планъ и даже у дверп гроба
заняло свое обычное мѣсто.

Мысля о смерти и чувствуя близость ея, онъ
все-таки продолжалъ думать о мщеніи.
«Примирюсь съ сыномъ,—онъ будетъ продол­
жать!» злорадно проносилось въ головѣ Морден­
ки: «я скажу ему, что съ тѣмъ только и все до­
стояніе ему оставляю, чтобы онъ продолжалъ.
Скажу, что это единственное условіе... Обѣща­
ніе, клятву возьму... А про мать ничего не скажу:
не надо про мать говорить, ничего не надо! ни-ни!
Боже сохрани! Пускай такъ и не узнаетъ, кто
его мать... А то неравно какъ узнаетъ, можетъ
быть жалость возьметъ, можетъ—проститъ имъ,
не исполнитъ... Пускай не знаетъ жалости!..
Пускай до конца ведетъ!.. Что, ваше сіятель­
ство! теперь посмотрю, какъ вы восторже­
ствуете!.. Тутъ вамъ и пощечина, тутъ вамъ
и «мерзавецъ!»
И съ этихъ поръ умирающій старикъ только
ждалъ-нѳдождался той желанной минуты, когда,
наконецъ, онъ во-очію увидитъ своего сына.

XX.

Блиномъ сошлось.
Надъ Петербургомъ висѣло прбмзглое, сѣрое
и какое-то отвблглое утро: нельзя сказать, чтобы
было холодно; напротивъ^ -съ крышъ и изъ дож­
девыхъ трубъ точилась капёль, но въ воздухѣ
стояло что-то тяжело-сѣрое, моросящее, и съ моря
дулъ порывами тотъ гнилой вѣтеръ, который
всегда приноситъ съ собою распутицу и слякоть.
Этимъ утромъ начинался для Маши второй
день ея бездомныхъ, голодныхъ и холодныхъ
скитаній; для Вересова онъ уже былъ третьимъ.
Оба вышли изъ церкви Сѣннаго Спаса, обо­
грѣтые гостепріимной церковной печью, и съ
паперти повернули одинъ направо, другая на­
лѣво, и затерялись въ хлопотливой утренней
толпѣ. Почему тотъ и другая взяли такое на­
правленіе, того и сами они не могли-бъ опре­
дѣлить: имъ, по вчерашнему, было рѣшительно
все равно, куда ни идти—потому что ни цѣли,
ни задачи впереди не предвидѣлось.
Вересовъ пока еще былъ сытъ, и въ теченіе
двухъ сутокъ успѣлъ уже какъ-то обтерпѣться
въ своемъ положеніи; онъ и толкался теперь
межъ народа безъ злобы и боли, навѣваемыхъ
вчера ужасною и голодною мыслью о безвыход­
номъ положеніи. Онъ какъ-то даже старался не
думать о томъ, что предстоитъ впереди — не
далѣе, какъ черезъ нѣсколько часовъ — когда
опять стемнѣетъ надъ городомъ, когда опять
начнетъ подмораживать къ ночи и снова взду­
маетъ крутить и мутить въ желудкѣ проснувшій­
ся голодъ.
— Однако, что-жь такъ-то шататься! надо
же и дѣла какого поискать, рѣшилъ онъ послѣ
часу безплоднаго хожденья по улицамъ, — надо
торопиться, а то... Господи! что, если опять при­
детъ такой же голодъ!.. Надо торопиться, надо
торопиться, пока до голода...


— 414 —
И онъ съ тоскливой озабоченностію оглядѣл­
ся во всѣ стороны.—Откуда искать спасенія?
кто выручитъ? кто дастъ работу?
Но день, какъ на зло, былъ праздничный, и
работы по этому случаю не могло предстоять
нималѣйшей. Только по кабакамъ да харчев­
нямъ слышны были гамъ, да пѣсни, да крики.
Но вонъ, на углу, у кабака, стоитъ толпа, че­
ловѣкъ до двадцати, поденыциковъ-носилыциковъ—больше всего отставные солдаты.
«Нанимаетъ же ихъ кто-нибудь», помыслилъ
Вересовъ: «пойду къ нимъ, постою вмѣстѣ —
авось, и меня кто-нибудь найметъ».
Пошелъ и примазался къ малёнько-подгулявшей кучкѣ, и сталъ между двухъ отставныхъ
«гарнадеровъ». Тамъ шли свои разговоры и
свои споры съ расчетами да перекорами; но это
не помѣшало имъ, однако, вскорѣ обратить вни­
маніе на затесавшагося въ ихъ толпу пришлаго
человѣка.
— Что, малый, надо-ть? безцеремонно обра­
тился къ нему близъ-стоявшій высокій гарнадеръ.
Вересовъ нѣсколько смутился, но все-таки
успѣлъ проговорить ему:
— Такъ... самъ по себѣ... А вы, вѣрно носиль­
щики?
— Мы-то?.. Мы — носильщики. А чтб тебѣ?
— Да я, вотъ, тоже... хотѣлъ бы въ эту ра­
боту... Можетъ, найметъ кто-нибудь.
— Кого?., тебя-то?—Xa-xa!.. Да нешто ты
гожъ въ эфту работу? Силенка-то гдѣ? — Тебя
вѣдь однимъ плевкомъ пополамъ перешибить —
и готово! Куда тебѣ въ нашу работу!
— Нѣтъ, я могу, попытался-было отстоять
себя Вересовъ.
— Ну, коли можешь, это твое дѣло; ищи себѣ.
— Я вотъ и постою.
— Ну, и стой, буде охота твоя такая. Стой
хоть до завтрева—никто не найметъ.
• — Отчего не найметъ?
— Отчего!.. Первымъ дѣломъ оттого, что
праздникъ; кто-жь въ праздникъ нанимаетъ?
— А для чего же вы-то стоите?
— Мы-то? А мы для-того, что мы выпить
пришли; мы ужь тутъ, у эфтаго. кабака, завсягды и стоимъ; и какъ теперь, значитъ, вы­
пили, ну и галдимъ промежъ себя; извѣстно —
проклажаемся, потому — праздникъ. А второе
дѣло, у насъ артель, и окромя артельныхъ ни­
кому постороннему эфтаго дѣла мы не уступимъ;
а ты поди — тягайся съ артелью, коли хоть!
Супротивъ артели ничего не подѣлаешь.
— Ну, возьмите меня въ свою артель, пред­
ложилъ Вересовъ.
— А какой съ тебя прокъ артели? возразилъ
кавалеръ:—силёнки-то у тебя на грошъ, а самъ,
гляди, проѣшь въ день на два пятака. Такъ чтб
съ тебя толку? А ты—я тебѣ вотъ что скажу—
ты коли хошь, ступай завтра на галанску бир­
жу, да тамъ попщп—може л возьмутъ.

— Гдѣ взять! возразилъ другой товарищъ:—
тамъ вѣдь тоже дюжбй человѣкъ требуется, по­
тому—тамъ работа еще потяжельче націей бу­
детъ; опять же и то, найдетъ этта ихняго брата
туда кажинное утро человѣкъ сотъ пять, а отбе­
рутъ изъ нихъ въ работу два ста—а прочіе до­
лой—але-маршъ\ такъ-то!.. Вотъ ты и поди
тутъ! А ты лучше другой какой работишки по­
искалъ бы, обратился онъ къ Вересову—такой
бы работишки, которая тебѣ поснаровистѣй бы­
ла бы, чтобы силёнку не нудить; вотъ примѣ­
ромъ бы, хошь по лакейской части. Видъ-то
какой есть при себѣ, аль никакого не имѣетцы?
— Видъ-то?.. Вересовъ нѣсколько смутился:—
видъ-то... какъ же! Видъ у меня есть!
— Покажь его, безцѣльно полюбопытство­
валъ кавалеръ.
Вересовъ не совсѣмъ-то охотно вытащилъ
изъ кармана билетъ, выданный ему слѣдова­
телемъ при отпускѣ на поруки.
• Кавалеръ развернулъ и по складамъ сталъ
разбирать его.
— Эге, братъ! да это у тебя видъ-то волчій!
проговорилъ онъ, подозрительно оглядывая молодогц- человѣка:—а еще къ намъ въ артель
просятся: «работы хочу! мѣста какого! »-Кто-жь
тебя; съ волчьимъ-то видомъ на мѣсто возьметъ,
аль въ .работу какую?—Никакъ этого невозмож­
но, потому—сичасъ какъ на этотъ самый видъ
посмотритъ, такъ сразу и впдптъ, что ты есть
подозрительный человѣкъ. Ишь ты вѣдь, гусь
какой! Изъ тюрьмы на поруки отпущенъ, а самъ
мѣста ищетъ! И сичасъ кажинный хозяинъ опа­
саться тебя должбнЫ почемъ и знаю, можетъ,
ты меня обворуешь, аль еще чего хуже?—и
шабашъ, значитъ; проваливай-себѣ съ Богомъ!
Нѣтъ, братъ, прибавилъ онъ рѣшительнымъ
тономъ, возвращая Вересову его билетъ: — съ
волчьимъ видомъ ни въ какую работу тебя не
возьмутъ, окромя мазурничьей. Мазурить—вотъ
это смѣло можешь; а что все протчее—ни-ни! .
Грустно и понуро отошелъ отъ этой кучки
Вересовъ. Онъ чувствовалъ, что въ словахъ
кавалера заключалась горькая правда, что и
точно никто, изъ простой предосторожности, не
рѣшится взять къ себѣ на мѣсто человѣка, от­
пущеннаго нц, время изъ тюрьмы по уголовному
дѣлу. Поди, доказывай ему, что ты невиненъ,
что самый отпускъ на поруки удостовѣряетъ
уже нѣсколько въ этомъ, что ты взятъ по лож­
ному обвиненію, по однимъ только подозрѣні­
ямъ!—«Все это такъ, уклончиво скажетъ каж­
дый наниматель:—да все же безъ этого было бы
спокойнѣе какъ-то... а теперь все какъ-будто
сомнительно». И наниматель по-своему, по­
жалуй, будетъ и правъ: тюрьма—плохая реко­
мендація человѣку. Стало быть, въ концѣ кон­
цовъ, что же остается, если ты не имѣлъ до
тюрьмы прочной осѣдлости и хоть какой-нибудь,
но все-таки прочной собственности и прочнаго
занятія? — Остаются только два исхода: лпбо


— 415 —

великодушно умирай съ голоду; либо, коли не
желаешь смерти, то — волей-неволей — воруй,
для поддержки своего бреннаго существованія.
Это фактъ. И притомъ это фактъ, который
весьма легко провѣрить и убѣдиться въ его без­
пощадной справедливости. Загляните въ тюрьму,
скажите, чтобы вамъ указали на нѣсколькихъ
изъ арестантовъ, которые попадаются въ эту
тюрьму не въ первый уже разъ (а такихъ очень
и очень много), и затѣмъ, узнавъ ихъ имена и
нумера дѣлъ, справьтесь въ мѣстахъ, гдѣ та­
ковыя производятся — и вы послѣдовательно
дойдете до первоначальнаго дѣла каждаго изъ
этихъ подсудимыхъ. Но это процедура слиш­
комъ длинная. Возьмите путь кратчайшій: спро­
сите у любаго опытнаго слѣдователя, и — какъ
въ первомъ, такъ и въ послѣднемъ случаѣ—вы
получите отвѣтъ такого рода:
Человѣкъ честный, неиспорченный, сдѣлалъ
проступокъ или, по случайному стеченію об­
стоятельствъ, подозрѣвается въ проступкѣ, за
который, въ томъ п другомъ случаѣ, ему отво­
дится мѣсто въ заключеніи, въ тюрьмѣ.
Въ тюрьмѣ, или вообще гдѣ бы то ни было въ
заключеніи, онъ сидитъ извѣстное, по большей
части довольно продолжительное время, въ са­
момъ неразборчивомъ сбродномъ обществѣ во­
ровъ, мошенниковъ, негодяевъ, такъ или иначе
(иногда самымъ косвеннымъ и незамѣтнымъ
образомъ) вліяющихъ на его нравственность.
Почему бы то ни было (какъ это часто у насъ
случается) человѣкъ этотъ отпускается на по­
руки. Чаще всего онъ и самъ ищетъ этого,
потому что въ тюрьмѣ не сладко сидѣть. Цри
отпускѣ на поруки (а что такое наши при-ічастные и при-тюремные поручители за три рубля—
читатель уже знаетъ), ему выдается временное
свидѣтельство, которое на спеціальномъ argot
нашихъ мошенниковъ называется волчьимъ
видомъ. Наименованіе весьма мѣткое, весьма
•характерное.—Волчій'.—Да, дѣйствительно это
волчій видъ, и человѣкъ, его имѣющій, по всей
справедливости уподобляется волку. Его опа­
саются, его подозрѣваютъ, ему нѣтъ мѣста ни
въ одной честной артели, ему нѣтъ работы ни
у одного нанимателя, ни у одного хозяина, по­
тому что онъ—человѣкъ неизвѣстный;—Богъ
его знаетъ, какой такой онъ человѣкъ, времен­
ный билетъ служитъ ему крайне-сомнительной
рекомендаціей. И вотъ, каждый начинаетъ по­
дозрительно озираться на него, какъ на хищ­
наго волка, и какъ хищнаго же волка его го­
нятъ отъ стада, гдѣ нѣтъ ему мѣста. А же­
лудокъ, межъ тѣмъ, предъявляетъ свои за­
конныя требованія — п вслѣдствіе такого об­
стоятельства, человѣкъ отъ голоду еще того
пуще уподобляется волку. Ну, волкъ, такъ
волкъ! что-жь ему остается?
Либо повѣситься, утопиться, буде онъ чело­
вѣкъ съ твердымъ закаломъ честной нравствен­
ности.

Либо поступить по-волчьи: украсть, похитить,
зарѣзать ягненка своими волчьими зубами.
Ergo: или умри, не существуй, или дѣлайся
преступникомъ.
Чаще всего онъ дѣлается послѣднимъ и, какъ
быть надо, опять попадаетъ въ тюрьму. И вотъ,
такимъ образомъ, попадая въ нее впервые
(иногда только случайно), честнымъ, неиспор­
ченнымъ человѣкомъ, со всѣми данными полез­
наго для общества члена, онъ вторично по­
падаетъ въ нее уже сознательнымъ преступ­
никомъ по нуждѣ, по необходимости, а изъ
этого вторичнаго заключенія уже выходитъ со­
всѣмъ готовымъ, вполнѣ сформированнымъ кан­
дидатомъ на Владимірскую дорогу, въ сибир­
скую каторгу. Тюрьма выработала изъ него не­
годяя—честный человѣкъ, полезный членъ об­
щества погибъ въ немъ навсегда и безвозвратно.
Этотъ неотразимый и несчетно - повторяю­
щійся фактъ составляетъ главную болячку на­
шихъ заключеній, нравственно - умерщвляю­
щихъ человѣка и служащихъ, по нашимъ боль­
шимъ промышленнымъ городамъ, однимъ изъ
средствъ, способствующихъ развитію пролета­
ріата и преступленія.
Результаты оказываются слишкомъ горест­
ными, слишкомъ наносящими ущербъ обще­
ству, для того чтобы можно было оставить ихъ
безъ самаго горячаго вниманія и безъ ради­
кальной помощи. Никакіе паліативи не помо­
гутъ этому злу.
XXI.

Опять надъ прорубью.
Маша пробиралась по тротуару Сѣнной пло­
щади, позади торговыхъ навѣсовъ. Тутъ уже
начиналъ скучиваться праздничный людъ-гу­
лёна. Отставной инвалидъ, у дверей кабака,
продавалъ на грошъ и‘ на копейку картузики
нюхательнаго зеленчуку, приговаривая каждый
разъ при этомъ, съ малороссійскимъ оттѣнкомъ:
«купыть, господа! добра табйка! хранцузька,
подъ названьемъ «самъ-панъ-тре»! А подлѣ
инвалида разсѣлась на своемъ товарѣ баба-кар­
тофельница: вывезла она сюда дѣтскую телѣжку,
нагруженную двумя чугуні; йми съ варенымъ
картофелемъ, и сидитъ на этихъ чугункахъ, то и
дѣло выкрикивая пронзительнымъ голосишкой:
«теплаго товару, господа! картошки вареныей,
съ подъ себя, съ подъ себя, господа! Теплая!»
А за нею, далѣе, въ разноголосомъ говорѣ при­
бывающихъ кучекъ дребезжитъ козломъ речи­
тативъ пирожника. Тутъ же нѣсколько подполь­
ныхъ обитателей успѣли уже и инаго рода торгъ
завести: продаютъ они «съ рукъ» — одинъ жи­
летку, другой штаны, третій сапожонки, и прода­
ютъ ихъ «за сущую бездѣлицу, ради праздника,
лишь бы только на выпивку хватило». Вотъ, по­
явилась своего рода ходячая рулетка, извѣстная


— 416 —

подъ именемъ фортунки, а далѣе составился
стоячій кружокъ, съ цѣлью переметнуться въ
орлянку. И всѣ эти праздничные гулёны сто­
ятъ тутъ, въ нѣкоторомъ родѣ сибаритствуя;
глазѣютъ себѣ на народъ самымъ безучастнымъ,
равнодушнымъ образомъ, да галдятъ промежъ
себя свои разговоры. Но нельзя сказать, чтобы
между этими группами особенно кидались въ
глаза яркіе цвѣта праздничныхъ нарядовъ;
главный колоритъ ихъ составляетъ все-таки
пестрящая сѣрота лохмотьевъ и грязь убоже­
ства, потому что сюда, на эту 'закрытую тор­
говыми навѣсами площадку, повысыпалъ по
преимуществу безпардонный людъ Вяземской
лавры да Дѳробертьевскаго дома—высыпалъ
справить, какъ ни на есть, утро своего празд­
ника, передъ Полторацкимъ кабакомъ, то-есть
постоять, поглазѣть, погалдѣть да выпить ма­
лую толику на послѣдній грошъ — «чтобы по­
пусту въ карманѣ не залеживался».
Маша проходила по тротуару мимо этихъ
группъ, и вдругъ глаза ея случайно упали на
вывѣску, прибитую надъ спускомъ въ подваль­
ный этажъ, гдѣ она прочла слова: «сесная
лавка».—Это былъ одинъ изъ перекусочныхъ
подваловъ, съ которымъ мы уже знакомили
однажды читателя.
«Тутъ вѣрно дешево», подумала Маша,
вспомнивъ при этомъ о послѣднемъ оставшем­
ся у нея пятакѣ: «когда захочется поѣсть,
надо будетъ сюда зайти. Только... чтб-то бу­
детъ завтра, если сегодня все за-разъ про­
ѣшь?»
Но это завтра, Въ данную минуту, поче­
му-то не представилось ей поражающе всѣмъ
своимъ ужасомъ. Маша, сама себѣ не давая
вѣрнаго отчета, казалось, какъ будто чего-то
ждала, чего-то надѣялась, думала въ чемъ-то
найти исходъ. Но это именно было одно лишь
что-то, какая-то смутная, безпричинная и
безразличная надежда, которая мгновеньями
можетъ закрадываться въ человѣка, въ то вре­
мя, какъ онъ успѣлъ кое-какъ обогрѣться п
насытиться. Эта надежда, въ подобныхъ слу­
чаяхъ, есть слѣдствіе чисто-физіологическихъ
причинъ: организмъ успѣлъ удовлетворить сво­
имъ законнымъ, жизненнымъ требованіямъ —
человѣку и кажется міръ не въ столь мрачномъ
свѣтѣ, хочется думать, будто еще можно жить.
Но если бы Маша захотѣла строго задать себѣ
вопросъ: какое именно это что-то, отъ кото­
раго она ждетъ исхода! — Богъ-вѣсть, можетъ
быть она, въ послѣдней степени отчаянія тутъ
же рѣшилась бы размозжить себѣ голову о пер­
вый попавшійся камень.
Но... жизнь или судьба подсовываетъ чело­
вѣку такіе задаваемые имъ самому себѣ во­
просы не тогда, какъ онъ сколько-нибудь сытъ
и обогрѣтъ, а именно въ тѣ роковыя минуты,
когда онъ голоденъ и безъисходенъ.
, Нечего пересказывать, во всей подробности,

какъ провела Маша второй день своего ски­
тальчества. Грѣться она заходила въ пассажъ,
отдыхать отъ ходьбы—въ католическую цер­
ковь, гдѣ можно спокойно сѣсть на любую изъ
скамеекъ, стоящихъ двумя длинными рядами.
Часовъ около восьми вечера она почувство­
вала голодъ, ощупала свой пятакъ—и вспо­
мнила про перекусочный подвалъ, замѣченный
ею на Сѣнной площади.
Молодая дѣвушка туда и отправилась.
— Барышня!.. Вы куда это изволите?.. Мо­
жетъ, намъ по пути... Позвольте проводить!
съ наскбку окликнулъ ее на Невскомъ какойто франтъ, приказчичьей наружности, подле­
тая къ ней съ боку и весь изогнувшись ходя­
чимъ фертомъ.
Первымъ движеніемъ дѣвушки былъ испугъ.
Она вздрогнула отъ такой неожиданности.
— Что же вы молчите-съ? Али языка сво­
его лишимшись? позвольте-съ къ вамъ съ на­
шимъ почтеніемъ! продолжалъ, между тѣмъ,
ходячій фертъ.
«Вотъ онъ—путь!» мгновенно мелькнуло въ
головѣ Маши: «и легко, и выгодно... Легко?..
Нѣтъ! Боже меня избави!»
И она съ ужасомъ быстро метнулась въ сто­
рону отъ обязательнаго франта.

Изъ незатворенной дверп перекусочнаго под­
вала валилъ на улицу паръ, которымъ густо
была пропитана атмосфера этой берлоги, вслѣд­
ствіе духоты и дыханія многихъ людей, раз­
ноголосый говоръ которыхъ гулко вырывался
оттуда, вмѣстѣ съ клубами papa.
Маша спустилась по скользкой лѣсенкѣ и
въ нерѣшительности остановилась въ дверяхъ:
ей сразу же кинулась въ глаза мрачно закоп­
тѣлая внутренность этого подполья подъ ка­
менными сводами, озареннаго, вмѣсто свѣчей,
яркимъ пламенемъ топящейся русской печи—
внутренность, наполненная какимъ-тр наро­
домъ, который скучился тамъ въ различныхъ
группахъ, отличавшихся своими лохмотьями и
убожествомъ. Маша хотѣла ужь было податься
назадъ, чтобы уйти отъ этого зрѣлища, не­
вольно наводившаго на нее робость, но запахъ
жареной трески подстрекнулъ ея голодъ, а въ
это время позади ея раздался сиплый, гортан­
ный женскій голосъ и чья-то рука безцеремон­
но подала впередъ ея плечо.
— Проходи, что ли, краля! Чего въ дверяхъ-то фуфыришься!
Маша ступила въ подвалъ и, обернувшись
на толкнувшую ее женщину, увидѣла за собою
высокую безобразную старуху, которая прошла
мимо и сѣла къ одному столишкѣ, гдѣ еще
оставалось два незанятыхъ мѣста.
Голодъ заставилъ молодую дѣвушку послѣ­
довать ея примѣру и она поспѣшила занять
подлѣ нея послѣднее пространство скамейки,
оставшееся свободнымъ,


— 417 —
Старуха закопошилась въ карманѣ и высы­
пала на столъ нѣсколько копеекъ.
— На полторы копейки щей, забормотала
она вслухъ сама съ собою, откладывая на ла­
донь мѣдяки:—на полторы, стало быть, щей...
или гороху?.. Горохъ сытнѣе... да на полторы
хлѣба... стало быть, три копейки... да три на
ночлегъ... Вотъ тебѣ и всѣ шесть... А больше
и нѣту! прибавила она, какъ то странно улы­
баясь и взглянувъ на Машу, словно относила
свою рѣчь не то бы къ ней, не то бы просто
на воздухъ.
Но, бросивъ на дѣвушку этотъ случайный
взглядъ, она вдругъ какъ-то чутко насторо­
жила голову и со вглядчивымъ вниманіемъ за­
медлила на ея лицѣ свои взоры.
Можно бы было подумать, что это лицо на­
помнило ей что-либо знакомое своими мягкими
чертами.
Маша сидѣла, подперши рукою голову, и ни­
чего не замѣчала.
— Покарауль-ка, милая, мое мѣсто, снова
дотронулась до нея старуха: — я пойду пока,
принесу себѣ поѣсть, а то и не углядишь какъ
займутъ—придется стоя...
Маша, не глядя на нее, согласилась кив­
комъ головы, а старуха, удаляясь, опять огля­
дѣла ее довольно пристальномъ взглядомъ.—
Какъ будто что-то смутно-знакомое напомнили
ей черты Маши, и эти черты словно бы тя­
нули къ себѣ ея сердце чѣмъ-то теплымъ, лю­
бовнымъ и какъ бы родственнымъ, такъ что
старуха съ перваго взгляда почувствовала нѣ­
что въ родѣ инстинктивной симпатіи къ этой
дѣвушкѣ. Ей хотѣлось глядѣть на нее, заго­
ворить съ нею, чтобы глядючи—воскресать
передъ собою какой-то знакомый образъ бы­
лаго...
— Ты тоже ѣсть пришла? спросила она ее,
снова усѣвшись на мѣсто съ принесенной краю­
хой хлѣба и грязной посудиной какого-то мут­
наго варева.
__
Та подвердила ея вопросъ.
— Такъ чего жь ты ждешь? возразила со­
сѣдка:—здѣсь вѣдь не трактиръ—не подадутъ.
Здѣсь самому надо схлопотать себѣ.
— Да я не знаю, какъ это тутъ... у кого
спросить—не разберешь ничего.
— А вонъ у повара, у кочегарагто этого...
у него и спрашивай. Ты вѣрно впервые еще?
— Да, я въ первый разъ...
— То-то и видно.. Хочешь, пожалуй я тебѣ
добуду? предложила старуха:—давай деньги—
я схожу.
— Э, да ты на цѣлый пятакъ! улыбнулась
она, когда Маша подала ей монету:—хочешь
такъ: похлебаемъ вмѣстѣ моей лапши, а я на
три копейки возьму порцію трески да на двѣ хлѣ­
ба—и тоже давай вмѣстѣ ѣстъ?
Дѣвушка согласилась и по-братски раздѣлила
убогую трапезу съ трущобной паріей. Но одинъ

только сильный голодъ заставлялъ ее глотать
эти снѣди. Мутная лапша отзывалась какимъто щелокомъ и мыльною водою, а отъ немытой
трески сильно отдавало ей одной свойствен­
нымъ запахомъ. Что же касается до старухи,
то она ѣла съ видимымъ аппетитомъ: для нея
эти яства давнымъ давно ужь стали дѣломъ
совсѣмъ привычнымъ.
Обѣ онѣ уже доѣдали остатки своей трески,
когда къ старухѣ каракатицей подошла ни­
зенькая, очень бѣлобрысая и очень рябая жен­
щина, тоже довольно преклонныхъ лѣтъ, и
остановилась передъ ней, съ пьяноватымъ
ухарствомъ избоченясь своею красной, морщи­
нистой рукою.
— Ты что, Чуха, въ Таировъ *) теперь,
али на пришпѳхтъ? спросила подошедшая у Ма­
шиной сосѣдки.
— Не знаю, раздумчиво отвѣтила эта.
— А я на Фонталку... удить пойду... мо­
жетъ и наклюнется какой нибудь карасикъ.
Пойдемъ-ка?—веселѣе вмѣстѣ.
— Н... не знаю, раздумчиво повторила Чуха.
— Чего «не знаю!» али копейкой лишней
заручилась?
— Какая ужь тамъ копейка! Только на
ночлегъ и осталось, а то все проѣдено.
—• Ну, вотъ то-то и есть! Пойдемъ, говорю!
— Пожалуй, нехотя согласилась старуха:—
только чуръ!—ты нынче къ мосту ступай, а я
по набережной около Вяземскаго.
— Ишь ты, выбираетъ тоже гдѣ газу нѣтъ,
чтобы потемнѣе было!.. Небось, рыло-то всетаки разглядятъ... Ну, да ладно, будь хоть по
твоему! махнула въ заключеніе бѣлобрысая’ и
за руку вытащила изъ-за стола свою товарку.
— Прощай, милая; спасибо тебѣ! Привѣт­
ливо поклонилась Машѣ старуха, увлекаемая
своею подругой.
Этотъ мимолетный разговоръ двухъ парій
произвелъ на дѣвушку какое-то странное, ди­
кое впечатлѣніе. О чемъ онѣ сговаривались—
она не могла дать себѣ яснаго и полнаго от­
чета, только чуяла въ ихъ намѣреніяхъ чтото нехорошее, неестественное, вынуждаемое
тяжкимъ гнетомъ всепоглощающей нужды и
лихой привычки. Ей стало безотчетно тяжело
отъ этой мысли—тяжело за жизнь, за людей,
за этихъ двухъ жалкихъ женщинъ, такъ что
она поспѣшила поскорѣй выбраться на свѣжій
воздухъ изъ удушливой атмосферы перекусочнаго подвала, и когда заворачивала на Обу­
ховскій проспектъ, то замѣтила на углу, у
Полторацкаго кабака, тѣхъ самыхъ двухъ жен­
щинъ, переговаривавшихъ съ какимъ-то лох­
мотникомъ.
Невольное внутреннее движеніе заставило
*) Таировскій переулокъ, гдѣ находится весьма
знаменитый въ трущобномъ мірѣ домъ Дероберти, почти сплошь населенный подобными паріями
женскаго пола.


— 413 -

Машу отвернуться отъ этой группы; но та ста­
руха, которую звали Чухою, при свѣтѣ газо­
ваго рожка, замѣтила прошедшую мимо дѣ­
вушку и, черезъ нѣсколько времени, тихонько
побрела вслѣдъ за нею, пока не догнала ее
подруга, переругнувшаяся напослѣдокъ со
встрѣчнымъ лохмотникомъ.
Былъ девятый часъ въ-началѣ, и ночь сгу­
стилась надъ городомъ такая же, каковъ былъ
и разсвѣтъ: оттепель и слякоть. Но это не
печалило Машу—напротивъ, она была скорѣе
довольна, потому—все-таки ночь пройдетъ теп­
лѣе для тѣла, плохо прикрытаго бурнусикомъ:
меньше знобить и донимать станетъ ночной хо­
лодъ. Она держала теперь путь ко вчерашне­
му своему ночлегу, къ той пустой баркѣ, гдѣ
надѣялась встрѣтить опять неизвѣстнаго, но
породнившагося въ общей долѣ сотоварища.
Робко озираючись, спустилась она на ледъ
и несмѣлою рукою взялась за скрипучую двер­
ку барочной каюты. Но изнутри, едва былъ
переступленъ порогъ, раздалось такое рѣши­
тельное и злобное рычанье щенной суки, что
войти туда или даже оставаться въ две­
ряхъ—становилось весьма небезопаснымъ. Се­
годня собака была гораздо голоднѣе, и потому
гораздо злѣе вчерашняго. Она уже поднялась
съ мѣста и, рыча и осклабясь, выжидала толь­
ко удобный мигъ, чтобы со всею злостью го­
лодной матки кинуться на возмутителя покоя
своего логовища.
Маша не рискнула остаться и, поспѣшно
притворивъ дверь, начала прислушиваться за
нею—не слыхать ли въ каютѣ присутствія
ея вчерашняго соночлежника; она даже раза
два слабо окликнула: есть ли кто въ баркѣ?—
Но на этотъ окликъ не послѣдовало никакого
отвѣта, кромѣ тревожно-сердитаго рычанья.
Ясно, что товарища нѣтъ, что онъ еще не
возвращался. Что же дѣлать? Войти туда, что
ли? Собака бросится. И добро бы загрызла на
смерть, а то вѣдь нѣтъ: искусаетъ только, да
послѣднее платьишко изорветъ—значитъ, вхо­
дить не къ чему, не расчетъ. Ждать его?—
Да гдѣ станешь ждать-то? Опять піататься по
улицамъ?—Нѣтъ, ужь будетъ шататься! Уста­
лость беретъ свое. Надо присѣсть гдѣ-нибудь.
И Маша опустилась на обрубокъ барочнаго
ребра, сторонясь кое-какъ отъ широкихъ лужъ
которыя повсюду въ изобиліи распустила по­
лусуточная оттепель.
И въ эту минуту горьче и сильнѣе, чѣмъ
когда либо, охватило ее мутящее отчаяніе.
«Сегодня такъ, и завтра такъ... и все-то, все
то это будетъ одно и то же!.. Нѣтъ, пора кон­
чить! рѣшительно пора!» съ минутной твер­
достью и рѣшимостью помыслила Маша, быстро
поднявшись съ обрубка, и направилась къ тому
мѣсту, гдѣ торчали двѣ елочки.
И вотъ, по вчерашнему, у ногъ ея зловѣще
зачернѣлся темный кружокъ проруби — и по

вчерашнему невольно скользнула въ умѣ мысль:
«а грѣхъ!., самоубійство...»
— Нѣтъ! Это вздоръ!.. Нечего обманывать
себя! Нечего трусить! почти въ полный го­
лосъ произнесла она съ нервнымъ движеніемъ,
словно бы хотѣла стряхнуть съ себя непро­
шенную мысль о грѣховности предстоящаго
послѣдняго шага:—грѣхъ!.. Чтб же мнѣ дѣлатьі
что дѣлать мнѣ больше?—Господи! научи ме­
ня! Господи, прости Ты меня! Прости мнѣ это
самоубійство.
И она съ истерическимъ, глухимъ рыданьемъ
упала на колѣни у самаго края проруби, су­
дорожно и крѣпко сложивъ свои руки, устремя
отчаянно-молящіе взоры въ непроницаемую
глубь чернаго и полнаго моросящей изморози
петербургскаго неба.
Въ эту минуту она уже твердо рѣшилась
утопиться, и только молилась о прощеніи сво­
его грѣха безумно-горячею, послѣднею молит­
вою.
Молптва кончена. Дѣвушка неторопливо, но
твердо поднялась съ колѣнъ и поглядѣла вдаль
съ тѣмъ холоднымъ спокойствіемъ, которое въ
ту минуту служило полнымъ выраженіемъ ея не­
преклонной рѣшимости. Этимъ долгимъ, острымъ
и' спокойнымъ взглядомъ вдаль, казалось, буд­
то хотѣла она распроститься навѣки съ поки­
даемымъ міромъ, съ этимъ суровымъ городомъ,
который когда-то давалъ ей столько тихихъ,
безмятежныхъ радостей и потомъ сразу разбилъ
ея существованіе. Въ душѣ ея не было ни злобы,
ни ненависти, ей даже_некого^было прощать и
некому послать послѣднее проклятіе—потому
что она умѣла только любить, и не умѣла и
не могла ненавидѣть. На ея долю въ послѣд­
нія мгновенья осталась только горячая молит­
ва за свою бѣдную, разбитую и одиноко-погибающую душу.
— Ну, прощай Маша, сказала она сама се­
бѣ, вздохнувъ изъ глубины души какимъ-то
легкимъ и отраднымъ вздохомъ;—Боже мой,
прости меня, безумную, прости меня!.. Про­
щай, Маша!.. Пора!.. Господи, благослови!
Нога ея уже скользнула въ воду, какъ вдругъ
чья-то посторонняя рука съ силой отбросила ее
въ сторону.
Маша испуганно вскрикнула и остановилась
въ неподвижномъ изумленіи.
Передъ нею стояла Чуха.
Но какъ все это произошло, и что такое съ
нею случилось, и кто стоялъ противъ нея —
дѣвушка не могла еще дать себѣ отчета: она
не успѣла придти въ себя и ровно ничего не
понимала.
Старуха подошла къ ней и кротко взяла ее
за руку.
— Бѣдная ты моя, бѣдная!.. Что это ты
задумала!.. Опомнись! съ тихой и кроткой уко­
ризной заговорила она!—Господи! минутой бы
позже... не подоспѣй я—и все бы было кончено.


•— 419 —
— Оставь!.. Пусти меня! нервно выдернула
Маша свою руку:—чего тебѣ отъ меня надо?..
— Не пущу! рѣшительно возразила жен­
щина, поспѣшно и съ силой ухвативъ ее снова
за руку:—не пущу!.. Опомнись, что ты это дѣ­
лаешь!?
— Уйди, говорю, отсюда! настойчиво и рѣз­
ко сдвинула Маша бровп:—что тебѣ за дѣло
до меня? Вѣдь ты не знаешь меня? Вѣдь ты
чужая мнѣ! Кто тебя проситъ мѣшаться?!
— Кто?.. Богъ и совѣсть, строго прогово­
рила старуха, глядя ей прямо въ глаза:—ты
хотѣла топиться... Я видѣла... я слѣдила... я
все видѣла... Я не пущу тебя, а если станешь
вырываться—буду кричать, позову на помощь...
Маша поняла окончательную невозможность
исполнить въ эту минуту свое намѣреніе, и въ
безсильномъ отчаяніи, нѣмая и убитая, тихо
опустила голову и руки.
Старуха отвела ее въ сторону, подальше
отъ проруби.
— У тебя горе... большое горе, прошептала
она съ теплымъ участіемъ.
— И горе, и отчаяніе—дѣваться больше
некуда! не глядя на нее молвила Маша—и
изъ глазъ ея медленно полились тихія, глу­
бокія слезы. И эти слезы были вѣстникомъ
благодатнаго нравственнаго перелома: она вне­
запно встрѣтила сочувствіе и участіе тамъ, гдѣ
уже ничего больше не надѣялась встрѣтить.
— Эхъ, милая! глубоко вздохнула старуха:—
кабы люди съ горя все топились, да рѣзались,
такъ и половины людей не жило бы на свѣтѣ.
Маша, безъ отвѣта на эти слова, стояла
склонившись къ плечу своей спасительницы и
все плакала тѣми же тихими, благодатными
слезами!
— Да! вотъ такъ-то и. я когда-то, грустно
закачавъ головою, продолжала старуха:—и я
когда-то*тоже стояла надъ водою. Да ничего:
обтерпѣлась, обкоптѣлась (въ голосѣ ея дрог­
нула тонкая, горько-ироническая струнка)—
и живу себѣ до сихъ поръ, какъ видишь. Оно
только сначала съ непривычки кажется, будто
и невѣсть-какъ страшно... А потомъ ничего—•
можно!.. Живутъ же люди. Ты думаешь, только
и горя, что у одйбй тебя?—Нѣтъ, милая, мно­
го есть горя у бѣлаго свѣта... всякаго горя—
не одно твое!—да живемъ вотъ, пока смерть
не взяла...
Маша слушала эти тихія, исполненныя теп­
лоты и грустной, затаенной-горькой ироніи рѣ­
чи, въ звукѣ которыхъ ей слышались сердеч­
ность и участіе къ ней, къ постороннему, оди­
нокому существу — и эта искренняя теплота
невольно сказала ея сердцу, что не все еще'
клиномъ сошлось въ этой жизни, что какъ бы
то ни было, а еще можно жить на свѣтѣ, пока
Богъ самъ не даетъ тебѣ желанной смерти—
п на ея вѣрующую, религіозную и впечатли­
тельную натуру повѣяло ужасомъ отъ мысли,

что она, вопреки высшей судьбѣ, задумала
своевольно покончить съ собственной жизнью.
Бѣдную дѣвушку пронялъ-лихорадочный тре­
петъ.
— Холодно тебѣ?—Пойдемъ, обогрѣю! какъто вдругъ повеселѣвъ, участливо предложила
Чуха, беря ее подъ руку.
— Куда? отозвалась Маша.
— Да ужь молчи.—Въ теплое мѣсто сведу.
Тамъ хоть и очень скверно, съ непривычки—
да все-жь таки люди; а мнѣ лишь бы отсюда-то
увести тебя поскорѣе.
— Ну, видно и въ самомъ дѣлѣ не судьба
мнѣ еще умирать! Да будетъ Его святая воля!..
Пойдемъ!.. Веди меня куда хочешь! рѣшитель­
но и просто сказала Маша, съ тихимъ вздохомъ,
въ которомъ вылилась вся ея кроткая, голуби­
ная покорность своей судьбѣ и той волѣ, кото­
рая такъ неожиданно удержала ее отъ насиль­
ственной и страшной смерти.
XXII.

Малинникъ.
На Сѣнной площади, позади гауптвахты, меж­
ду Коннымъ и Спасскимъ переулками, есть домъ
подъ № 3. На видъ онъ достаточно старъ и по­
строенъ если не въ прошломъ столѣтіи, то ни­
какъ не позднѣе первыхъ годовъ настоящаго.
Трех-этажный корпусъ его въ восемь оконъ по
фасаду, съ высокой, почернѣлой крышей, на ко­
торой, словно три удивленные глаза, торчатъ
три слуховыя окна, имѣетъ довольно первобыт­
ный и весьма неуклюжій видъ. Между этимъ
и сосѣднимъ домомъ идетъ родъ маленькаго
глухаго переулченка, который выводитъ къ во­
ротамъ обоихъ домовъ: одни лѣвѣе, другія пря­
мо. Если вы войдете въ тѣ, что лѣвѣе—ваше­
му взору предстанетъ грязный дворъ, со всѣхъ
четырехъ сторонъ окруженный каменными фли­
гелями, по всѣмъ этажамъ которыхъ, съ наруж­
ной стороны, подѣланы сплошныя галлереики,
называемыя въ петербургскомъ просторѣчіи
«галдареями» *). Эти «галдарейки» являютъ
собою необыкновенное удобство сообщенія по
всему дому, изъ любого пункта котораго вы, съ
помощію «галдареекъ», тотчасъ же проберетесь
въ любой этажъ, въ любую квартиру, и выбере­
тесь куда вамъ угодно. Такимъ образомъ, эти
оригинальные пути сообщенія придавали всему
Въ настоящее время уничтожены, благодаря
нѣкоторымъ мѣрамъ мѣстной полиціи и комитета
общественнаго здравія, и вообще весь домъ съ
1864 года наружно нѣсколько реставрировался,
но внутренняя сущностч во многомъ еще осталась
почти та же самая. Мы описываемъ весьма недав­
нее прошлое, которое во многихъ чертахъ и под­
робностяхъ своихъ едва ли даже перестало быть
настоящимъ; по крайней мѣрѣ, значеніе этого
дома для темнаго трущобнаго люда остается
неизмѣнно все тѣмъ-же.


— 420 —
дому какой-то сквозной характеръ, какъ нельзя
удобнѣе принаровленный къ укрытію всяческихъ
темныхъ дѣлъ и темныхъ личнѳстей. Казенно­
желтая наружность этого дома вдоволь понатерпѣлась отъ петербургскихъ дождей и лѣт­
ней пыли, такъ что приняла наконецъ грязно­
сѣрый цвѣтъ и украсилась огромными пятнами
сырости, сквозь отлупившуюся штукатурку ко­
торыхъ проглядывали промозглые, бурые кир­
пичи. Такая наружность, при неуклюжести об­
щей постройки, съ этимъ грязнѣйшимъ изъ гряз­
нѣйшихъ узенькимъ глухимъ переулченкой, при­
давала всему зданію какой-то непріятный, тя­
желый и мрачный характеръ. Оно такъ и смо­
трѣло подозрительнымъ притономъ. Мутныя,
грязныя стекла давнымъ давно подернулись
сизовато-радужнымъ налётомъ, и по крайнеймѣрѣ одна треть этихъ оконныхъ стеколъ были
повышиблены, иныя прикрыты доской, иныя
заткнуты грязной подушкой или какимъ-то
тряпьемъ, иныя залѣплены бумагой, или, на­
конецъ, просто представляли свободный про­
токъ уличному воздуху въ душныя сѣренькія
квартирки.
Этотъ самый домъ и есть знаменитый Малин­
никъ.
Подъ спеціальнымъ именемъ Малинника онъ
извѣстенъ всей Сѣнной площади съ мѣстами
окрестъ-лежащими, и всему Петербургу, имѣю­
щему хотя нѣкоторое понятіе о своихъ петер­
бургскихъ трущобахъ. Малинникъ—это есть его
главное, общее названіе, что, однако же, не мѣ­
шаетъ ему носить еще другое, частное, но не­
сравненно менѣе распространенное имя Садка.
Почему же домъ этотъ называется Малин­
никъ или Садокъ?
И то и другое имя дано въ ироническомъ
смыслѣ и представляетъ собою необыкновенно­
мѣткое характеристичное произведеніе мѣстнаго,
чисто-народнаго юмора. Нижній этажъ этого дома
занятъ мелочной лавкой, двумя лабазами, и—
конечно—кабакомъ. Въ этомъ кабакѣ за стой­
кою помѣщияась Одна особа—распорядительни­
ца, извѣстная подъ кличкой «ея превосходи­
тельства» или «енаральской дочки» — и она,
дѣйствительно, была законная генеральская
дочь, въ концѣ концовъ предпочевщая всѣмъ
благамъ міра сего теплое мѣсто за кабацкою стой­
кою. Средній этажъ фасаднаго наружнаго фли­
геля сполна занятъ трактирнымъ заведеніемъ,
надъ внѣшнимъ входомъ коего виситъ почернѣ­
лая вывѣска съ надписью, лаконически-гласящею: «заведеніе».
Однажды я полюбопытствовалъ узнать у одно­
го своего трущобнаго пріятеля, почему этотъ
трактиръ не имѣетъ какого нибудь особеннаго
имени, въ родѣ Синопа, Полтавы, Китая, а по
вывѣскѣ знаменуетъ себя просто заведеніемъ?
(Неофиціально онъ, наравнѣ съ цѣлымъ домомъ,
носитъ названіе Малинника).
— Да на что ему еще имя? отвѣтствовалъ

пріятель: — ему, окромя только какъ «заведе­
ніе», никакого иного имени и не нужно, потому,
какъ ежели заведешь туда подходящаго гостя,
такъ ужь самъ себя онъ не выведетъ.
И я вполнѣ согласился съ конечной основа­
тельностью этого, нѣсколько каламбурнаго за­
мѣчанія.
Верхній этажъ надъ трактиромъ и три осталь­
ные надворные флигеля—все это раздѣленное
на четырнадцать квартиръ, занято тринадцатью
притонами самаго мрачнаго, ужасающаго раз­
врата. Смрадъ, удушливая прѣлость, отсутствіе
свѣта и убійственная сырость наполняютъ этп
норы, особенно же одну изъ нихъ, расположен­
ную въ темномъ углу двора, въ подвалѣ, подъ
низкими почернѣлыми сводами; зеленая плѣсень,
бурые грибы и водянистые потеки, повидимому,
препятствуютъ всякой возможности жить чело­
вѣку въ этой норѣ, а между тѣмъ—въ ней по
ночамъ гнѣздится не одинъ десятокъ бродячаго
народу, который заводятъ сюда развратъ и не­
просыпное пьянство. И каждая изъ подобныхъ
норъ непремѣнно вмѣщаетъ въ себѣ еще по-нѣскольку закоулочныхъ каморокъ, отдѣленныхъ
одна отъ другой тонкими, деревянными перего­
родками. Убогая кровать или двѣ доски, поло­
женныя на двѣ бревенчатыя плахи и кое-какъ
прикрытыя грязнымъ лохмотьемъ, составляютъ
всю мебель этихъ каморокъ, изъ коихъ каждая
занимаетъ не болѣе двухъ, или двухъ съ поло­
виною аршинъ пространства, и каждая при этомъ
оплачивается непремѣнно семью рублями мѣсяч­
ной платы. Тутъ ^же__царсівуетъ полнѣйшая
темнота, подъ покровомъ кбторой кроются грязь
и миріады всяческихъ насѣкомыхъ. Случись въ
этомъ домѣ пожаръ—весь Малинникъ въ нѣ­
сколько мгновеній сдѣлается вѣрнѣйшею жер­
твою самаго ужаснаго пламени. Тутъ уже едва
ли что спасется, потому что это множество долго­
стоялыхъ и ссохшихся деревянныхъ клѣтушекъ
представляетъ самый удобный матеріалъ для
огня, который живо пойдетъ катать изъ одной
темной и тѣсной квартиришки во всѣ остальныя.
Гниль и промозглость давнымъ-давно ужь проѣли
стѣны и балки Малинника, такъ что въ 1864 году
въ домѣ этомъ произошелъ случай траги-комичѳскаго свойства. Въ одной изъ заднихъ комнатъ
малинникскаго трактира шелъ неистовый то­
потъ и плясъ, какъ вдругъ полъ этой комнаты
рушится и проваливается прямо въ обиталище
кабацкой генеральши. По счастію, ни ея превос­
ходительства, ни кого-либо изъ постороннихъ,
на тотъ часъ не было въ жильѣ, которому пред­
сталъ сей неожиданный сюрпризъ, и все дѣло
окончилось только нѣсколькими паденьями да
ушибами. И вотъ въ этихъ-то норахъ и дере­
вянныхъ клѣтушкахъ гнѣздятся отъ восьмиде­
сяти-девяти до сотни самыхъ жалкихъ, отвер­
женныхъ существъ, отдавшихся убійственному
разврату. Этп-то притоны, съ населяющими ихі
паріями, и послужили причиной тому, что весь


— 421 —

домъ, невѣсть еще съ коихъ поръ, названъ Сад­ чувствомъ изумленія, но безъ робости, безъ
отвращенья. Ею овладѣло какое-то странное
комъ или Малинникомъ.
равнодушіе, находящее на человѣка, безраз­
По узенькому, вонючему переулченку, въ тем­ дѣльно и слѣпо отдавшагося на волю судьбы,
нотѣ, пробирались вдоль стѣнки двѣ женщины. послѣ многаго горя, борьбы и отчаянья. Она
Одна была Чуха, другая—Маша. У подворотной рѣшилась жить и, какъ бы то ни было, пере­
калитки возсѣдалъ дворникъ, завернутый въ носить, перетерпливать жизнь, какова бы она ни
очень хорошій бараній тулупъ, и остановилъ показалась. Хотя и вполнѣ равнодушно, однако,
не безъ довѣрія шла теперь Маша за своей спа­
двухъ новыхъ пришелицъ.
— Куда вамъ? освѣдомился онъ безъ осо­ сительницей, и въ душу ея заглянуло чувство
какой-то невольной симпатіи къ этой безобраз­
бенной мягкости.
— Тутъ вотъ... въ трактиръ... къ дѣвушкѣ ной старухѣ, съ той самой минуты, какъ встрѣти­
ла въ ней столько нежданной теплоты и участія
къ одной... къ знакомой, отвѣтила старуха.
къ своему положенію. Маша по натурѣ своей
— Вы бродячія?
была существо слабое, гибкое, нуждавшееся вт
— Бродячія...
хорошей и честной любви человѣческой: она
— Давай за впускъ!
— Да нѣтъ ничего... послѣ отдамъ... И за всегда чувствовала нравственную необходимость
себя, и за нее отдамъ... Повѣрь!—не первый въ любящей поддержкѣ, въ болѣе крѣпкой
же день мнѣ съ тобой водиться, убѣждала рукѣ, которая бы вела и руководила ею въ
жизни. Одинокая, въ безъисходномъ положеніи,
женщина.
Дворникъ вглядѣлся въ ея физіономію.
незнакомая съ жизнью и предоставленная са­
— Э-э! да это ты, братъ, Чуха!.. Сразу- мой себѣ, исключительно своей собственной
то въ потьмахъ и не призналъ... Только все волѣ—дѣвушка терялась, пугалась этой не­
же за входъ-то съ обѣихъ хоть семитку по­ извѣстной ей жизни, и отъ кажущейся безъдай—безъ того нельзя.
исходности впадала въ отчаяніе, разрѣшеніе ко­
— Что жь ты чортъ! Ты съ гостей, съ муж­ торому думала найти въ одной только смерти.
чинъ бери сламу, а съ нашей сестры грѣшно; Это было свойство ея молодости и неопытности
намъ откуда взять!
------ — слѣдствіе первоначальной беззаботно-тихой и
— Я и съ бродячихъ нонѣ беру. Безъ того мирно-безвѣстной жизни въ родномъ гнѣздѣ,
впуску нѣтъ; а съ гостей не канька, а по подъ теплымъ крыломъ любящихъ ее стариковъ
трёшкѣ да по пискалику 1).
Повѣтиныхъ. Добрыя и честныя начала, по­
— Ну, повѣрѣ въ долгъ, дьяволъ! Отдамъ, сѣянныя ими, крѣпко вкоренились въ ея мо­
лодой душѣ—она хотѣла жить честно, хотѣла
какъ выручу.
— Въ долгъ?., развѣ ужь по знакомству, этого до послѣдней минуты, до того мгновенія,
для Чухи за грѣхи! Только гляди: буде не пока посторонняя рука не отстранила ее отъ
отдашь семитки за двухъ—не приходи въ дру^ шага въ темную прорубь Фонтанки, потому—
горядь: шею накостыляю!
иначе чтб бы ее удержало отъ выгоднаго пред­
И дворникъ растворилъ имъ калитку.
ложенія домоваго хозяина, явившагося къ ней
— Вотъ мѣсто-то! выгоднѣй чиновничьяго! съ своими услугами послѣ аукціона въ ея квар­
обратилась Чуха къ своей спутницѣ, вступая тирѣ? Что бы удержало ее и сегодня вечеромъ
въ низкую и совсѣмъ темную подворотню: — отъ предложенія уличнаго гуляки?—Теперь же,
это онъ по вечерамъ, да по ночамъ съ каж­ вмѣстѣ съ рѣшимостью жить, вмѣстѣ съ сло­
даго входящаго беретъ, потому—такой ужь у вами: «да будетъ Его святая воля», ею овла­
здѣшнихъ дворниковъ порядокъ. У него въ дѣло полное равнодушіе къ этой жизни—рав­
банкѣ, говорятъ, за десять тысячъ лежитъ— нодушіе оттого, что она слишкомъ ужь стала
за выходъ только старому дворнику тысячу страдать. Что бы ни случилось послѣ этого,
заплатилъ, чтобы попасть на его мѣсто. А Машѣ казалось уже все равно: «пусть будетъ,
сборы-то вѣдь все только что грошамъ!
какъ будетъ! а будетъ такъ, какъ Богъ захо­
Во всѣхъ окнахъ этого двора свѣтился огонь; четъ», сказала она сама себѣ, л довѣрчиво
во многихъ изъ нихъ мелькали человѣческіе шла за своей спасительницей, однако же все
облики, и доносился сверху какой-то смѣшан­ еще тая въ душѣ смутную надежду на чест­
ный гулъ, разобрать и опредѣлить который ный исходъ своего дальнѣйшаго существо­
было весьма затруднительно.
ванія.
Спутницы поднялись по темной, отврати­
Поднявшись по темной лѣстницѣ во второй
тельной лѣстницѣ въ средній этажъ, черезъ этажъ, обѣ спутницы очутились въ кухнѣ «за­
внутренній, надворный и, такъ называемый, веденія». Огромные мѣдные котлы съ кипят­
«невоскресный» ходъ заведенія. Чуха вела комъ да горькій чадъ жарящагося масла и
подъ руку Машу, которая шла только съ однимъ густой паръ столбомъ—съ перваго шагу встрѣ­
тили Машу въ этомъ до крайности странномъ
*) Канъка, каника—копейка, трешка—три копей­ для нея мѣстѣ. Но это было только слабое на­
чало ощущеній, ждавшихъ ее впереди.
ки, пискаликъ—пятакъ.


— 422 —
Изъ смежныхъ комнатъ вырвался сюда ка­
кой-то смѣшанный гулъ. Чухарастворила дверь—
и взорамъ Маши предстала высокая, обширная
зала, биткомъ набитая всякимъ народомъ. Все
это странное сборище сидѣло, лежало, ходило,
толклось на мѣстѣ—двигалось, какъ движутся
плотныя людскія толпы, двигалось въ какомъто туманѣ, въ какомъ-то отвратительномъ-смрадномъ чаду, который густыми клубами носился
въ этой удушливой атмосферѣ и цѣлыми слоями
неподвижно стоялъ вверху у потолка. Это былъ
смѣшанный чадъ зловоннаго табачища, крѣп­
чайшей махорки и обильный паръ людскаго ды­
ханія, заражавшій воздухъ уже отъ одного при­
сутствія столькихъ человѣкъ, для которыхъ была
слишкомъ тѣсна эта просторная зала. Свѣжаго
человѣка оно ошибало до зелени въ глазахъ, до
дурноты и головокруженія. Смотришь, и въ пер­
вую минуту ничего не различаешь. Слышенъ
только глухой гулъ и говоръ нѣсколькихъ со­
тенъ голосовъ, сквозь который то тамъ, то сямъ
раздается визгъ, или плачъ, крѣпкій ухарскій
возгласъ и взрывы самаго разнороднаго хохоту,
то вдругъ пьяный или болѣзненный стонъ, то
визгливая ругань, вой и вопли,—а изъ даль­
нихъ комнатъ, въ это же самое время, урывками
доносится бренчанье торбана, топотъ неистовой
пляски, и разухабистые, нестройные звуки пѣс­
ни, которую орутъ нѣсколько сипло-пьяныхъ
голосовъ—и невозможно опредѣлить, кто и гдѣ,
и какъ, и какіе именно издаетъ звуки—все это
мѣшается межъ собою въ дикой дисгармоніи,
сливаясь въ одинъ общій и глухой гулъ, кото­
рый, кажется, будто стоитъ въ самомъ воздухѣ
этого мѣста, будто это гудитъ самый воздухъ
или самыя стѣны.—Это Малинникъ гудитъ.—
Вы поражены, ошеломлены, одурманены, ви­
дите одни только густыя, волнистыя облака
смраднаго чаду да слышите эти дикіе звуки;
но вотъ глаза начинаютъ нѣсколько привы­
кать—и малогпо-малу различаешь людей, сло­
няющихся въ этомъ чаду, видишь отдѣльныя
группы, отдѣльныя личности. Солдаты, сермя­
ги, чуйки и пальтишки, лохмотья и женщины—
множество женщинъ — въ иной вечеръ число
ихъ доходитъ даже до двухсотъ—женщины вся­
каго возраста, отъ шестидесяти до десяти и де­
вяти лѣтъ включительно. Осматриваешься да­
лѣе—дикій вертепъ замыкается почернѣлыми,
закоптѣвшими стѣнами, и вся зала слабо освѣ­
щена мутнымъ, красноватымъ свѣтомъ един­
ственной коптильной лампы безъ стекляннаго
колпака, которая' неровно льетъ свои лучи
сверху внизъ, немилосердно коптя потолокъ и
распространяя смрадъ этой копоти и перегорѣ­
лаго масла. Въ разбитое оконное стекло валитъ
съ улицы паръ, но онъ вполнѣ безсиленъ, что­
бы освѣжить хотя, сколько нибудь угарно-прѣ­
лый воздухъ этой берлоги. Такъ и кажется, что
попалъ на какой-то отвратительно фантастиче­
скій шабашъ вѣдьмъ и всякой чертовщины. У

стѣнъ кое-какъ лѣпятся убогіе маленькіе сто­
лишки, покрытые мокрымъ и грязнымъ тря­
пьемъ, играющимъ роль салфетокъ: тутъ цар­
ство водки съ пивомъ и перепрѣлаго чая съ не­
хитрыми произведеніями мѣстнаго кулинарнаго
искусства. Вдругъ на васъ падаетъ сверху нѣ­
сколько тепловатыхъ капель — вы ощущаете
на лицѣ какіе-то влажные потеки, подымаете
голову и, если глаза отмѣнно хороши, можете
сквозь чадную дымку различить, что въ этомъ
вертепѣ весь потолокъ, словно въ банѣ, усѣянъ
висячими крупными каплями, осадками этого
прѣлаго пара людскихъ дыханій. Дѣлаете нѣ­
сколько шаговъ — новая неожиданность: нога
вдругъ попала въ широкую щель грязнаго-прегрязнаго и насквозь прогнившаго пола, да и за­
стряла тамъ столь плотно, что нужно нѣкоторое
усиліе, дабы освободить ее оттуда. Но это ни­
чего: на подобное обстоятельство не обращается
вниманія со стороны привычныхъ посѣтителей,
которые тутъ же и свой неистовый плясъ устраи­
ваютъ, отчего не рѣдко, во время лихаго тре­
пака, каблукъ танцора оставляетъ вдавленный
слѣдъ на давно-промозгломъ деревѣ.
И, Боже мой, какого только тутъ нѣтъ наро­
да! Прежде всего, со стороны пола вепрекра­
снаго, вамъ кинутся въ глаза подгулявшіе пред­
ставители всевозможныхъ родовъ оружія и ко­
мандъ, расположенныхъ въ Петербургѣ и его
ближайшихъ окрестностяхъ. Но это, по своимъ
частямъ, самый плохой, ненадежный народъ,
потому — хорошій солдатъ сюда не пойдетъ, а
идетъ лишь пьяница да мошенникъ, нерѣдко
даже грабящій бтйзъ Сѣнной, объ темную ноч­
ную пору. Вотъ и нѣсколько деревенскихъ сер­
мягъ, искусившихся соблазнами Малинника и
явившихся разгуляться по-своему, «во вся».
Къ этимъ больше примазываются мѣстные ма­
стеровые въ затрапезныхъ халатахъ, наровяпце войти съ сермягами въ короткое пріятель­
ство и «на ширмака» попить, да погулять на
ихъ зарабочіе сермяжные гроши. Вотъ голь и
лохмотья нищей братіи да безпардонныхъ пьяницъ-пропоицъ; вицъ-мундиръ, либо красный во­
ротникъ небритаго оборвыша-чиновника, да вы­
гнаннаго офицера, которые «свою амбицію на­
блюдаютъ», и.по этому случаю все стараются
держаться поближе къ синимъ чуйкамъ, въ родѣ
загулявшихъ до послѣдняго безобразія артель­
щиковъ, которые, въ свою очередь, взираютъ на
нихъ съ нескрываемымъ насмѣшливымъ пре­
зрѣньемъ, и все ублажаютъ: «покажи ты намъ,
братецъ, какой ни на есть фортель, а мы тебѣ
за это пару пива предоставимъ».
Но главную публику мужской половины чело­
вѣческаго рода—публику, задающую тутъ «фор­
су» и чувствующую себя въ этомъ злачномъ
мѣстѣ словно рыба въ водяномъ просторѣ, со­
ставляютъ мошенники средней руки и, по пре­
имуществу, мазурики послѣдняго низшаго раз­
ряда. Это наиболѣе сильная, наиболѣе кутящая


— 423 —
п потому наиболѣе уважаемая публика Малин­
ника, коей тутъ всегда и услужливый почетъ и
готовое мѣсто—мѣсто теплое, насиженное, укры­
тое и укромное. Они здѣсь уже полные господа,
гордые своимъ достоинствомъ рыцари, опасные
остальнымъ—силою кулаковъ своей коалиціи и
силою своего суда и расправы. Тутъ они удоб­
нѣе всего сбываютъ «темный товаръ», тутъ
идутъ у нихъ важныя совѣщанія, обсуживаются
въ маленькихъ кружкахъ проекты и планы на
какой-нибудь предстоящій выгодный клей 9>
критикуются и подвергаются общей похвалѣ или
общему порицанію дѣла выгорѣвшія и невыго­
рѣвшія, то-естъ удачныя и неудачныя; но глав­
ное, появляется сюда этотъ народъ затѣмъ, что­
бы угарно пропить и проюрдонить *2) выручен­
ный сламъ, въ кругу пріятелей и пріятельницъ.
Малинникъ—это, въ нѣкоторомъ родѣ глав­
ный и общій клубъ петербургскихъ мазуриковъ,
центральное мѣсто ихъ сборищъ, представляю­
щее для таковой цѣли всевозможныя удобства,
особенно же имѣвшее ихъ до уничтоженія «галдареекъ».
Но вотъ, между неизмѣнными членами-за­
всегдатаями, выдаются нѣсколько личностей,
которыхъ можно назвать членами непремѣн­
ными, имѣющими личную выгоду отъ непремѣн­
ности своего пребыванія въ Малинникѣ. Между
ними наиболѣе пустили здѣсь корни два про­
мышленника, называемые «маркитантами»:
одинъ ходитъ по всѣмъ комнатамъ съ плетен­
кой, наполненной булками; другой со всякою
дрянью, въ родѣ пряниковъ, рожковъ, марме­
ладу и яблокъ, предлагая, по преимуществу
женщинамъ, разныя свои «фруктовыя удоволь­
ствія». Подобные маркитанты составляютъ при­
надлежность почти всѣхъ трактировъ и харче­
венъ на Сѣнной площади, особенно же чаепійственныхъ заведеній. Рядомъ съ маркитантомъ
слоняется изъ угла въ уголъ продавецъ пись­
менныхъ принадлежностей, съ тетрадкой почто­
вой бумаги, сургучемъ и карандашами. Но те­
традка и карандаши только наружный пред­
логъ, а сушдость заключается въ маклачествѣ
«насчетъ картинокъ», то-есть фальшивыхъ
видовъ. Продавецъ письменныхъ принадлежно­
стей—необходимый членъ компаніи, занимаю­
щейся фабрикаціей картинокъ, которая по сво­
имъ частямъ весьма многообразна: кромѣ вы­
дѣлки совсѣмъ новыхъ фальшивыхъ паспортовъ
и плакатовъ, что называется бирка съ моло­
точка, существуетъ еще продажа видовъ на­
стоящихъ, неподдѣльныхъ — и вотъ, для прі­
обрѣтенія и сбыта таковыхъ особенно усерд­
ствуетъ продавецъ письменныхъ принадлежно­
стей, который служитъ сводчикомъ и посредни­
комъ между потребителями и производителями.
Обыкновенно, какой нибудь отставной канце­
*) Клчй—въ смыслѣ воровскаго дѣла.
2) Прокутить, промотать.

лярскій чинушечка, пропоица-офицеришко, без­
срочны^ либо отставной солдатъ и прочія по­
добныя личности, владѣющія безсрочными ви­
дами на жительство, въ родѣ аттестатовъ да
указовъ объ отставкѣ, полученными и пропи­
санными на жительствѣ здѣсь же въ Петербур­
гѣ, продаютъ свои подлинные документы какомунибудь бѣглому, безпаспортному бродягѣ, кото­
рый, пріобрѣтая себѣ званіе чиновника, офице­
ра или чего-нибудь въ этомъ родѣ, удираетъ по­
дальше изъ Петербурга, а прежній владѣлецъ
документа подаетъ въ управу благочинія явоч­
ное прошеніе объ утратѣ своего вида, получаетъ
вскорѣ засвидѣтельствованную копію—и новый
документъ готовъ, до новой продажи и новаго
заявленія о его потерѣ. Бываютъ между ними
господа, которые разъ по пятнадцати теряютъ
свои виды и продолжаютъ эту профессію до
конца своего поприща. Часто покупаетъ у нихъ
виды и компанія, занимающаяся спеціально
«картинками», чтобы изъ своихъ рукъ уже
перепродавать нуждающимся—и вотъ таковыето продавцы письменныхъ принадлежностей
служатъ посредниками между тѣми и другими
и третьими.
Тутъ же неизмѣнно трутся въ Малинникѣ и
барышники-перекупщики краденыхъ вещей, и
сборщики на построеніе храмовъ, съ книжками,
пріобрѣтенными, за скрѣпою надлежащихъ цер­
ковныхъ печатей, изъ самой Вяземской лавры,
и наконецъ, ради общаго увеселенія публики—
находятся двое артистовъ, наши старые зна­
комцы, Мосей Маркычъ и Иванъ Родивонычъ,
которые дѣлятъ свою артистическую дѣятель­
ность между Малинникомъ и «Утѣшительной»;
однако, эти только поютъ да играютъ, и ни до
чего инаго не касаются; призваніе ихъ—увесе­
леніе почтенной публики.
Но если чт0 производитъ на душу невыно­
симо тягостное впечатлѣніе, то это женщины,
гнѣздящіяся въ малинникскомъ «заведеніи».
Хотите вы видѣть поучительную и наводя­
щую на множество печальнѣйшихъ размышле­
ній судьбу и послѣднюю степень нравственнаго
паденія женщины—ступайте сюда и смотрите!
Нечего съ содроганіемъ отвертываться и закры­
вать глаза!—Это нагие, это продуктъ нашего
общества, эти отверженныя женщины всецѣло
принадлежатъ тебѣ, наше общество, и тебѣ же
обязаны своимъ положеніемъ, возмущающимъ
всяку душу живую!—Такъ смотри же на нихъ
и поучайся, если можешь, но не клейми своимъ
презрѣніемъ, не кляни проклятіемъ отверженія,
потому что на это, по совѣсти, ты не имѣешь
законнаго права.—Я покажу тебѣ сначала луч­
шую, наиболѣе обезпеченную часть этихъ парій.
Вотъ — онѣ проходятъ передъ нами, вотъ
онѣ—сидятъ «съ компаніей» у грязныхъ сто­
лишекъ, неистово размазанныя бѣлилами и ру­
мянами, въ грязноватыхъ ситцевыхъ платьиш­
кахъ. Онѣ менѣе сыты чѣмъ пьяны, но все-таки


— 424 —
кое-какъ сыты; пьяны же постоянно, съ утра
до ночи, и съ ночи до утра. Ихъ нарочно вы­
пускаютъ въ это «заведеніе» мегеры-тётеньки,
содержательницы тѣхъ тринадцати вертеповъ,
которые входятъ въ исключительный составъ
этого дома и гдѣ каждая изъ этихъ женщинъ,
закупленная и завербованная въ полное крѣ­
постничество названными мегерами, платитъ
такой мегерѣ семь рублей въ мѣсяцъ за гнусно­
грязную, двухъ-аршинную конуру. Ихъ выпу­
скаютъ сюда нарочно, подневольно, потому что
тётиньки заключаютъ на этотъ счетъ особую
конвенцію съ трактиромъ. Эти жалкія женщи­
ны—хочешь не хочешь — обязаны заманивать
въ ловушку трактирнаго посѣтителя, подбивать
его какъ можно болѣе пропиваться, чтобы по­
томъ мегеры-тётеньки, уже въ своихъ собствен­
ныхъ берлогахъ, могли спокойно грабить до по­
слѣдней нитки безчувственно-пьянаго и вытал­
кивать на улицу съ помощью своихъ приспѣш­
никовъ и сильныхъ дворницкихъ кулаковъ. Не­
радивую женщину тётенька подвергаетъ истя­
заніямъ, бьетъ чѣмъ ни попало, чаще же всего
пускаетъ въ ходъ кочерги и ухваты, день-день­
ской грызетъ поѣдомъ, моритъ голодомъ и оттого
зачастую бываетъ, что женщина сбѣжитъ куданибудь, пропадетъ безъ вѣсти и, случается,
ищетъ спасенія или въ Фонтанкѣ, или въ петлѣ,
потому что кромѣ петли да Фонтанки изъ Ма­
линника врядъ-ли отыщется какой-либо другой
исходъ, болѣе сноснаго свойства.
И дѣйствительно, если бы вамъ пришлось
пройтись по берлогамъ этого дома, вы легко
услыхали бы повѣствованія о самыхъ траги­
ческихъ происшествіяхъ, которыя вдобавокъ
разскажутся вамъ самымъ спокойнымъ, без­
участно-равнодушнымъ образомъ: въ одной
квартирѣ женщина повѣсилась, удавилась; въ
другой ножомъ зарѣзали женщину, а тамъ—
въ дракѣ убили; отъ каждаго темнаго закоулка,
сдается вамъ, будто такъ и пахнетъ кровью,
отъ каждаго угла такъ и вѣетъ смертью и пре­
ступленіемъ. И это не гипербола, это—фактъ,
неоднократно засвидѣтельствованный полицей­
ской газетой, въ дневникѣ городскихъ приклю­
ченій.
Посмотрите вы на эти лица: иныя изъ нихъ
не утратили еще слѣдовъ безвременно увядшей
молодости; но какая болѣзненность, какая измозженность и нравственная скотская отупѣлость
ярко написаны на нихъ! Порокъ и развратъ на­
вѣки уже наложили свои неизгладимыя клейма
на эти лица, дышавшія, быть можетъ, не болѣё
какъ за годъ, за два, еще всею свѣжестью моло­
дости и здоровья. Въ этомъ развратѣ кроется
главный источникъ чахотокъ, сухотокъ спин­
наго мозга, идіотическаго, скотскаго отупѣнія
и той страшной болѣзни, которая, будучи не­
измѣннымъ спутникомъ грязнаго разврата, на
всю жизнь заражаетъ тѣло и убиваетъ душу.
И при всемъ этомъ, никогда—ни сна въ на­

стоящую мѣру, ни покою вдосталь, ни здоровой
пищи, и вѣчное пьянство, пьянство и пьянство.
И вотъ, отсюда-то, какъ изъ главнаго цен­
тральнаго депо, тайная зараза ползетъ и обиль­
ными потоками разливается по городу, въ его
низменной, чернорабочей и солдатской средѣ,
изъ города идетъ далѣе, посредствомъ постоян­
наго прилива и отлива того же самаго черно­
рабочаго и солдатскаго люда, забирается въ
села, въ крестьянскія избы — и зачастую бы­
ваетъ, что цѣлыя деревни оказываются зара­
женными. Гибнетъ честная, здоровая семья,
гибнутъ въ массахъ молодыя рабочія силы,
рождаются хилыя, больныя, золотушныя дѣти.
Дальнѣйпгія-то послѣдствія, стало быть, ока­
зываются слишкомъ серьезной и печальной
важности.
Вы видѣли теперь, до чего доходитъ паденіе
женщины, но не думайте, однако, чтобы это была
уже послѣдняя степень его—нѣтъ, мы вамъ по­
казали еще лучшую, такъ-сказать, показную
часть малинникскихъ женщинъ, то-есть все то,
что волей-неволей обитаетъ у хозяекъ въ этомъ
же самомъ домѣ и, стало быть, кое-какъ обез­
печено, на сколько вообще можетъ обезпечить
всякое рабство; но есть еще одна грань, стоя­
щая за ними, и эта грань, дѣйствительно, бу­
детъ уже послѣднею, до какой только можетъ
дойти паденіе человѣческое.
Малинникскія посѣтительницы дѣлятся на
«тутошнихъ» и «бродячихъ». Взгляните же
теперь, что такое эта «бродячая», которая
служитъ выраженіемъ послѣдней грани паденія.
Вотъ они, эти тоВцё^безобразные, болѣзнен­
ные призраки женщинъ, напоминающіе скорѣе
какихъ-то гномовъ соннаго кошмара, чѣмъ жен­
щину, Богомъ созданную! Вглядитесь ближе:
изсохшее, измозженное развратомъ тѣло нагло
выставляется наружу сквозь огромныя дыры и
прорѣхи разнаго тряпья и лохмотьевъ, насквозь
пропитанныхъ всяческой грязью и напоминаю­
щихъ какое-то подобіе одежды, но какой—опре­
дѣлить невозможно; и это дырявое лохмотье, разъ
попавши на плечи паріи разврата, остается на
нихъ безпремѣнно уже до полнаго истлѣнія.
Нагло, цинично выставляется въ прорѣхахъ это
измозженное, отощалое тѣло, часто покрытое
струпьями многоразличныхъ язвъ, закорузлое
подъ пластами всевозможной грязи и нечисто­
ты, потому что эти паріи спятъ гдѣ ни попало
и какъ ни попало, часто валяясь въ ужасаю­
щей грязи дворовъ Вяземскаго дома. Онѣ дро­
жатъ и корчатся отъ холода, потому что зача­
стую одинъ и тотъ же костюмъ безсмѣнно слу­
житъ имъ и зимою и лѣтомъ, и одинъ лишь го­
степріимный Малинникъ служитъ имъ мѣстомъ
спасенія: сюда онѣ забѣгаютъ грѣться со смут­
ной надеждой на жалкую добычу. Съ какимъ
волчьимъ выраженіемъ блуждаютъ ихъ впалые
глаза, обрамленные большими темными под­
глазьями! Какая алчная, тревожная жадность


— 425 —

написана на этихъ лицахъ, обезображенныхъ
болѣзнью, прыщами, синяками и шрамами отъ
многихъ побоевъ! Немудрено: онѣ вѣчно го­
лодны, онѣ не могутъ поручиться, будутъ ли
ѣсть что нибудь завтра и послѣзавтра, если
судьба послала имъ скудный кусокъ хлѣба се­
годня. Онѣ живутъ развратомъ, удовлетворяя
страстямъ послѣднихъ парій между нищими и
голышами-пропоицами, на которыхъ съ презри­
тельнымъ омерзѣніемъ взираютъ даже женщины,
живущія въ тринадцати вертепахъ Малинника.
II даже у этихъ-то парій онѣ вынуждены чуть ли
не Христа-ради вымаливать себѣ долю вниманія,
отъ которой зависитъ ихъ горькій кусокъ хлѣба.
Заработаны три копейки въ сутки—онѣ могутъ
прожить до завтрашняго дня, заработанъ пя­
такъ— онѣ уже счастливы, а если рѣдко-рѣдко
перепадетъ имъ въ руки какой-нибудь гривен­
никъ или пятиалтынный—онѣ пьяны—и славаБогу, потому что во хмѣлю хоть на часъ поза­
бывается весь ужасъ ихъ обыденнаго положенія.
А какъ часто даже и не за грошъ торгуютъ онѣ
собою, а просто за то только, чтобы ихъ хоть
какъ нпбудь накормпли; и укрываетъ ихъ не
каморка въ квартирѣ, а какой-нибудь послѣдній
закоулокъ грязнаго двора, темная лѣстница, чер­
дакъ или заброшенные подвалы. Есть между ними
женщины молодыя, даже очень и очень еще моло­
дыя, но знаменательное большинство этого по­
слѣдняго разряда составляютъ старухи, искалѣ­
ченныя, изнуренныя, обезображенныя болѣзнью,
которыхъ за негодностью п старостью вышвырну­
ли изъ послѣднихъ вертеповъ Малинника и пусти­
ли на всѣ четыре стороны—и вотъ большая часть
изъ нихъ пріютились, кто въ Вяземскомъ довгЁ, а
кто на-супротивъ его, въ Деробертіевскомъ до­
мѣ, извѣстномъ подъ именемъ «Клоповника»,
гдѣ онѣ, дѣйствительно, подобно клопамъ, за­
бились во всевозможныя темныя, тѣсныя щели,
и только ночью рѣшаются выползать изъ этихъ
щелей.
Но не всегда паденіе для этихъ женщинъ
идетъ съ ихъ взрослыхъ годовъ, и да не пока­
жется кому-либо невѣроятнымъ, если я скажу,
что для иныхъ изъ этихъ несчастныхъ оно на­
чинается чуть ли не съ самой колыбели. Забул­
дыжная и развратная бродяга-мать рожаетъ въ
какой-нибудь изъ этихъ трущобъ дѣвочку; но съ
рожденіемъ дитяти для нея отнюдь не прекра­
щается прежній образъ жизни; дитя всюду при
ней ростетъ въ атмосферѣ кабаковъ и прито­
новъ разврата, ежеминутно окруженное сце­
нами самаго циническаго, а иногда и трагич­
наго свойства, и кромѣ этой жизни — ничего
болѣе не видитъ, ничего не знаетъ; все осталь­
ное для нея чуждо, кромѣ окружающей мерзо­
сти, всасываемой съ молокомъ матери—и дитя
сживается, сливается во-едпно съ этою мерзо­
стью—здѣсь отъ него ничего нѣтъ скрытаго,
все наружу, все наголо—и эта мерзость ста­
новится его мыслью, его духомъ, его плотью и

кровью. Случается, что мать попадаетъ либо въ
тюрьму, либо въ больницу, а отсюда зачастую
на кладбище—и вотъ, ребенокъ-дѣвочка бро­
шена на произволъ случая, остается одна-одинёхонька на всемъ бѣломъ свѣтѣ, иногда не,
зная, ни—кто ея мать, ни—куда она дѣва­
лась, ни—сколько самой ей лѣтъ, ни даже —
какъ зовутъ ее: добрые люди, все-равно, дадутъ
какую-нибудь свою собственную кличку; о Богѣ,
о религіи ни малѣйшаго даже намека на понятіе,
да и кто здѣсь внушитъ ей все это! Дѣтскія уста
ея лепечутъ, между множествомъ самыхъ цини­
ческихъ словъ и ругательствъ, одну только
фразу, при подходящемъ случаѣ; фраза эта:
«подайте, Христа-ради!» Но какой нравствен­
ный смыслъ заключается въ этомъ Христаради—нечего и спрашивать: она знаетъ слово
только по частой наслышкѣ отъ другихъ, не
сознавая его внутренняго смысла и значенія.
Она знаетъ, что есть на Сѣнной церковь Спаса,
и что церковь эта существуетъ затѣмъ, чтобы
стоять тамъ на паперти и протягивать за по­
даяніемъ руку, пока не запримѣтилъ полицей­
скій хожалый, отъ котораго чуткая и шустрая
дѣвочка задаетъ тотчасъ же юркаго стрекача,
чтобы, затерявшись въ толпѣ, снова просить
милостыню въ какомъ-нибудь другомъ мѣстѣ.
И проситъ она такимъ образомъ до того ран­
няго возраста, послѣ котораго вступаетъ въ но­
вый фазисъ своего существованія—начинаетъ
жить развратомъ, торгуя своимъ дѣтскимъ, бо­
лѣзненно-хилымъ тѣломъ, а къ этой жизни
(иногда впрочемъ и раньше еще) присоеди­
няется новое ремесло, заключающееся въ мел­
комъ воровствѣ, которому никогда не прочь об­
учить подходящаго человѣка, и особенно ребенка,
наши малинникскіѳ спеціалисты, потому что ре­
бята служатъ имъ добрыми помощникамп. А
исходъ изъ всего этого—тотъ же самый, что и
ея матери: либо тюрьма, либо преждевременное
кладбище, да и слава-Богу, если смерть подо­
спѣетъ на выручку отъ подобнаго существованія!
И эти дѣти толкутся тутъ же, въ смрадной
залѣ Малинника, и, наравнѣ со взрослыми,
ищутъ своей добычи.
XXIII.

Крыса.
Вонъ, между ними, одна, небольшаго роста,
очень худощавая на видъ дѣвочка; лѣтъ ей мо­
жетъ быть около тринадцати, но во всей ея ма­
ленькой, болѣзненной фигуркѣ сказывается уже
нѣчто старческое, немощное, нѣчто отжившее
даже не живя. Какое-то ситцевое лохмотьишко,
грязное, оборванное и штопанное-перештопанное, кое-какъ прикрываетъ ея худенькое тѣльце;
сбоку вырванъ, очевидно въ дракѣ, значитель­
ный клокъ этого лохмотья и волочится по полу,
а подолъ обтрепался до послѣдней возможности


— 426 —

и драными космами оьется по голымъ голенямъ;
сверху у рукава—большая прорѣха и сквозь нее
выставляется наружу блѣдное костлявое пле­
чико; вбротъ разорванъ п разстегнутъ, такъ что
позволяетъ видѣть часть плоской, болѣзненно
впалой дѣтской груди; спутанные и Богъ-вѣсть
откогда нерасчесанные, темно-каштановые во­
лосы липнутъ къ влажному лбу и спадаютъ слабо­
вьющимися недлинными космами на плечи, еще
болѣе выдавая худобу вытянутой шеи; а лицо—
Боже мой, на него и взглянуть невозможно безъ
сжимающаго душу состраданія! Лицо это въ
очертаніяхъ своихъ носитъ слѣды нѣкоторой
красоты; но какая голодная алчность свѣтится
въ этихъ лихорадочно-горящихъ запалыхъ гла­
захъ, обведенныхъ темными, синеватыми кру­
гами— явный признакъ неестественнаго исто­
щенія; какимъ наглымъ, вызывающимъ безстыд­
ствомъ подернуты углы этихъ сжатыхъ и сухо­
воспаленныхъ дѣтскихъ губокъ; какой слѣдъ
безпутныхъ дней и ночей легъ на этихъ выдав­
шихся скулахъ, на этихъ впалыхъ щекахъ, и
сколько, наконецъ, безпощадной озлобленно­
сти— озлобленности вполнѣ ненормальной не
естественной въ столь раннемъ возрастѣ—ска­
зывается въ общемъ выраженіи всей ея физіо­
номіи! И здѣсь уже развратъ успѣлъ наложить
свое неизгладимое клеймо на это дѣтское личико,
которое можно бы было назвать прекраснымъ,
если бы не это выраженіе. И это дитя цинично
сидитъ на колѣняхъ какого-то огромнаго, дю­
жаго атлета, куря предложенную имъ трубку
кисловато-горькой, крѣпчайшей махорки, и зал­
помъ, стаканъ за стаканомъ, съ небольшими
промежутками, пьетъ его водку.
Эта дѣвочка—дитя Малинника и Вяземскаго
дома. Тамъ она ростетъ, тамъ и родилась—отъ
кого? неизвѣстно; и какъ успѣла дорости до этого
возраста—тоже одинъ только Богъ святой знаетъ.
.Ни разу въ жизни еще не встрѣтила она мате­
ринской ласки*, ни разу въ жизни не видала ни
отъ кого изъ постороннихъ людей добраго слова,
привѣтливаго взгляда, и только холодала да го­
лодала до послѣдней минуты своей жизни. Это
было какое-то отверженное и всѣмъ ненавистное
существо. Съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ только
стала она себя помнить, ее вездѣ« и повсюду
встрѣчали однѣ только щедро и съ избыткомъ
сыпавшіяся колотушки. Колотушки да брань,
пренебреженіе да общій посмѣхъ являлись ея
обыденнымъ удѣломъ—и билъ ее всякій, кто
и когда, бывало, захочетъ. Особенно не люби­
ли ее женщины, и имъ доставляло истинное
удовольствіе дразнить ее, щипать, дергать за
волосья и колоть булавками. Это подъ-часъ
была ихъ пьяная потѣха, доходившая до сво­
его апогея особенно въ тѣ минуты, когда, при­
веденная въ кошачью ярость, дѣвочка, безъ
слезъ, со стиснутыми скрежещущими зубами,
со сверкающими кровавой злобой взорами, ди­
кой кошкой, съ визгомъ начинала кидаться на

первую попавшуюся изъ своихъ мучительницъ,
вскакивала ей на плечи, цѣпко обхватывала
ножонками и старалась укусить да исцарапать
лицо своими острыми ногтями. Это былъ какойто звѣренышъ, да ее и звали по звѣриному:
кто-то, гдѣ-то и когда-то назвалъ ее Крысой—
такъ она Крысой и пошла на всю жизнь свою
и, должно полагать, эта кличка была присвоена
ей еще въ раннемъ дѣтствѣ, такъ-какъ ни­
кому изъ трущобныхъ обитателей не было
извѣстно ея настоящее имя. Въ ней уже не
осталось ничего дѣтскаго, ничего такого, что
бы хотя мало-мальски нравственно напомина­
ло ея полъ п возрастъ — ни одного кроткаго
взгляда, ни одного нѣжнаго движенія — одно
только вѣчно хмурое недовольство и одичалая
нервная озлобленность. Съ языка ея срывались
только звуки площадныхъ ругательствъ, наг­
лыхъ пѣсенъ да циническія рѣчи наглаго раз­
гула. Странное и почти невозможное, немыс­
лимое существованіе! да оно и казалось бы
вполнѣ невозможнымъ, если бы, къ прискорбію,
не довелось во-очію видѣть и наблюдать его.
Никогда не замѣчалъ я слезъ на глазахъ
этой дѣвочки, хотя она была очень нервна. И
эта болѣзненная нервность поминутно прояв­
лялась у нея въ странныхъ, порывистыхъ и
быстрыхъ движеніяхъ, въ гримасахъ и подер­
гиваньяхъ вялаго, поблекшаго лица. Она каш­
ляла кровью и страдала падучей болѣзнью.
Часто, бывало, послѣ того, когда задирчивые
щипки съ тумаками да поддразнивающее при­
ставанье приводило ее въ изступленное остер­
венѣніе, съ нею ^вдругъ—дѣлался припадокъ.
Несчастная падала на полъ, съ клокбчащей
пѣной у рта, и начинало ее бить и коробить.
Тогда ея лицо накрывали какой-нибудь тря­
пицей и оставляли въ покоѣ до тѣхъ поръ,
пока нервный припадокъ не переходилъ въ
состояніе изнуреннаго, обморочнаго сна.
Я никогда не забуду одной маленькой, со­
всѣмъ ничтожной сценки, въ которой отчасти
самому мнѣ довелось быть дѣйствующимъ ли­
цомъ и которая съ тѣхъ самыхъ поръ болѣз­
ненно врѣзалась въ мою память.
Это было часу въ первомъ ночи. Захожу я
въ малинникское «заведеніе» съ однимъ изъ
моихъ тогдашнихъ трущобныхъ пріятелей. Спро­
сили мы себѣ по порціи селянки и усѣлись
къ одному свободному столишкѣ. Подлѣ этогоже самаго стола, съ другого конца, сидѣла Кры­
са. Я зналъ, что она Крыса и видѣлъ ее здѣсь
неоднократно, но знакомъ съ ней не былъ и
ни въ какіе разговоры доселѣ вступать мнѣ
съ нею не доводилось. Подали намъ по ми­
сочкѣ жидкой бурды, носившей имя селянки;
но ѣсть мнѣ нисколько* не хотѣлось, а спро­
силъ я этого яства только «ради компаніи»;
да оно, признаться, нѣсколько и мудрено ѣсть
произведенія малинникской кухни, при всей
окружающей обстановкѣ и атмосферѣ; развѣ


— 427 —

ужь надо быть для этого очень голоднымъ, или
по крайней мѣрѣ, имѣть неприхотливый, не­
разборчивый вкусъ и большую привычку.
Въ то самое время, какъ собесѣдникъ мой
съ видимымъ аппетитомъ уплеталъ свою пор­
цію, я замѣтилъ, что Крыса, со своего мѣста,
искоса кидаетъ на него, и особенно въ его мис­
ку, нетерпѣливые алчные взоры, то и дѣло
нервно поводя мускулами своихъ щекъ. Оче­
видно, Крыса была голодна, вѣрно потому, что
на сей день ей не довелось ничего заработать
себѣ на насущный кусокъ хлѣба.
— Хочешь ѣсть? неожиданно спросилъ я
дѣвочку: но она даже и вниманія не обратила
на мой вопросъ, повидимому никакъ не пред­
полагая, что онъ могъ именно къ ней отно­
ситься.
Я снова, и притомъ яснѣе, повторилъ его.
Крысу нервно передернуло и она съ величай­
шимъ изумленіемъ, молча, повела на меня сво­
ими глазами.
Молчаніе.
гч
Пришлось въ третій разъ повторить"4 то же
самое предложеніе.
— ѣсть? недоумѣло проговорила она.
— Ну, да, ѣсть!.. Мнѣ сдается, словно бы
тебѣ очень хочется.
— А хоть бы и хотѣлось,- тебѣ-то что?
Видно было, что Крыса подозрѣваетъ во мнѣ
намѣреніе дразнить и издѣваться. Голосъ ея
сипѣлъ п дыханіе было хриплое, короткое, пе­
рерывчатое.
— А коли хочешь, такъ ѣшь вотъ, сказалъ
я И подвинулъ къ ней свою миску: но дѣвоч­
ка не рѣшалась до нея дотронуться, несмотря
на свое смертельное желаніе, и все продолжа­
ла глядѣть на меня недовѣрчивыми, изумлен­
ными глазами. Ей было непривычно, а потому
дико и странно слушать такое предложеніе,
дѣлаемое не въ шутку.
— Да ты это какъ? спросила она наконецъ,
послѣ значительнаго колебанья:—ты какъ это?
на смѣхъ ведешь, или въ-заправду?
— Чего тутъ на смѣхъ? просто ѣсть не хо­
чется.
Крыса еще разъ поглядѣла, колеблясь, за­
тѣмъ — недовѣрчиво протянула руку и робко
подвинула къ себѣ мою порцію. Еще робче
сдѣлала она первый глотокъ и, несмотря на
сильный аппетитъ, пріостановилась на минуту
и глянула на меня искоса, изПодлобья, желая
повѣрнѣй удостовѣриться, не намѣренъ ли я
тотчасъ же выкинуть надъ ней какую-нибудь
скверную штуку. Такъ точно, съ такими же
пріемами и почти съ такимъ же выраженіемъ,
берутъ голодныя, бездомныя и запуганныя со­
баки кусокъ пищи, брошенный рукою близко­
стоящаго, незнакомаго имъ человѣка. Еще дватри такихъ движенія, два-три такихъ взгляда—
и Крыса, наконецъ, удостовѣрилась, что я сквер­
ной шутки надъ ней выкидывать, кажись, не
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. Т. U

намѣренъ. И, Боже мой, съ какой жадностью,
съ какой голодной быстротой въ тотъ- же мигъ
принялась она пожирать., эту селянку! Мнѣ
казалось, и вѣроятно не безъ основанія, что
она нарочно ѣстъ съ такой быстротой, торо­
пясь поскорѣй очистить миску, изъ боязни,
чтобы я, ради злостной штуки, не отнялъ бы
вдругъ отъ нея пищи. Было жалко и больно гля­
дѣть на это несчастное созданье. Миска очень
скоро оказалась пустою; но Крыса далеко еще
не насытилась.
— Хочешь еще чего-нибудь? обратился я къ
ней:—коли хочешь, такъ скажи—я закажу тебѣ.
— Битка хочу, отрывисто и не глядя на ме­
ня отвѣтилъ ребенокъ.
Пока тамъ готовили битокъ, я захотѣлъ по­
ближе разсмотрѣть этого дикаго звѣрька.
— Какъ тебя зовутъ? спросилъ я, къ новому
ея удивленію, лишь бы завязать разговоръ.
— Зовутъ? повторила она:—крысой зовутъ.
— Нѣтъ, это, стало быть, тебя только драз­
нятъ Крысой, а имя... есть же у тебя имя какое?
— Имя—имя есть.
— Какое-жь?
— Да Крыса же, говорятъ тебѣ!
Очевидно, она даже не знала своего имени
или, быть можетъ, съ дѣтства забыла его.
— А мать у тебя есть? продолжалъ я.
— Какъ это мать?.. Какая мать?
— Ну, какъ обыкновенно бываетъ.
Крыса поглядѣла на меня пристальнымъ и
совсѣмъ недоумѣлымъ взглядомъ. Ей казался
дикимъ и страннымъ этотъ естественный во­
просъ, потому что доселѣ едва ли ей кто пред­
лагалъ его.
— Можетъ, есть... не знаю... не слыхала, за­
думчиво проговорила она, послѣ нѣкотораго раз­
мышленія.
Но въ то же время, показалось мнѣ, будто въ
этомъ лицѣ появилось что-то тихо-грустное, за­
думчиво-тоскливое, однимъ словомъ, что-то че­
ловѣческое; какъ будто слово «мать», показав­
шееся ей сначала дикимъ, инстинктивно хвати­
ло ее за какую-то чуткую струнку души и про­
будило минутный оттѣнокъ новаго сознанія: слов­
но бы ей стало жалко и больно, что она никогда
не знала своей матери, не знала что такое
матъ.
— А сколько тебѣ лѣтъ-то, спросилъ я.
— Да кто-жь его знаетъ, сколько!?. Развѣ я
считала! вырвалось у нея съ нервно-досадли­
вымъ раздраженіемъ: — чего ты присталъ ко
мнѣ... Эка, чертомелитъ, лѣпгій!
Вѣроятно, среди охватившаго ее новаго чув­
ства и сознанія, ее болѣзненно раздражилъ этотъ
вопросъ, естественно соединявшійся съ мыслью
о прожитыхъ годахъ, о началѣ ея существоваг
нія, о днѣ рожденія и, стало быть, опять-таки
о матери—и ни о томъ, ни о другомъ, ни о
третьемъ она не имѣла понятія. Казалось, Кры­
са была бы рада, если бы что-нибудь постороннее
28


— 428 —

хоть бы новый вопросъ въ другомъ тонѣ—от­
влекло ее отъ этого чувства и мысли.
Вокругъ худощавой шейки ея обвивалось
убогое украшеніе — алая бархатная ленточка,
которая своею свѣжестью сильно рознилась со
всею остальною внѣшностью Крысы.
— Ишь ты, еще и бархатку нацѣпила, за­
мѣтилъ мой собесѣдникъ, ткнувъ на нее паль­
цемъ:—откуда у тебя бархатка-то? Кто далъ?
— Украла, совершенно просто, естественно
и нисколько не стѣсняясь отвѣтила Крыса:—
на Сѣнной у лоскутницы стырила! похвали­
лась она, очень нагло улыбаясь, и съ новою
жадностью принялась за принесенный битокъ.
Когда же и это яство было истреблено, дѣвочка\выждала съ минутку и, поднявшись, обра­
тилась ко мнѣ съ необыкновенно наглымъ, ци­
ничнымъ выраженіемъ физіономіи.
— Ну, идемъ, что ли? вызывающимъ то­
номъ предложила она.
— Куда?., зачѣмъ? удивился я въ свою оче­
редь.—Я никуда не пойду... ступай, куда те­
бѣ надо.
Крыса остановилась въ величайшемъ недо­
умѣніи и поглядѣла на меня долгимъ, изу­
мленнымъ взоромъ.
— Какъ! такъ ты это, стало быть, даромъ
кормилъ меня? какъ-то странно протянула она,
продолжая оглядывать.
— А то какъ же еще?
— Хм... Нѣтъ, въ-заправду даромъ.
— Да я-жь тебѣ говорю.'
— Дуракъ! отрывисто, съ пренебрежитель­
нымъ презрѣніемъ буркнула Крыса и быстро
удалилась отъ нашего столишка.
Жалкое существо! Она даже не могла и пред­
ставить себѣ возможности, чтобы кто-либо рѣ­
шился, безъ задней мысли, безъ преднамѣренной
цѣли, накормить ее! Можетъ ли быть что либо
горыпе подобнаго сознанія? — У меня невольно
сжалось сердце за этого ребенка, за эту жизнь.—
«Пошли тебѣ, Господи, поскорѣе смерть!» по­
думалось мнѣ въ ту минуту—и, кажется, что
Крыса дѣйствительно умерла; по крайней мѣ­
рѣ, въ послѣднее время я не встрѣчалъ ее боль­
ше ни въ одной трущобѣ, и у кого ни спраши­
валъ—никто не могъ мнѣ сообщить о ней ни­
какого отвѣта. Даже п память печезла объ этой
дѣвочкѣ.
XXIV.

Капельникъ.
Хотите вы видѣть парію парій? — Это капельникъ. Это—нѣчто такое, передъ чѣмъ да­
же Крыса и «бродячія» Сѣнной площади могутъ
показаться существами, неутратившими чело­
вѣческаго достоинства и гордости. Если бы клас­
сической памяти Діогенъ могъ какими-нибудь
судьбами заглянуть со свопмъ фонаремъ въ Ма­

линникъ и увидалъ-бы тутъ капельника, то,
несмотря на множество внѣшнихъ признаковъ,
обличающихъ въ немъ новѣйшій видъ стараго
идеала, циникъ положительно затруднился бы
опредѣлить, что это такое, и едва-ли бы у него
хватило рѣшимости сказать: «се человѣкъ!»
Нѣсколько выше чѣмъ средняго роста, съ
изогнутымъ, отъ разслабленія, позвоночнымъ
столбомъ, чтб всегда придаетъ видъ сутуловато­
сти, плѣшивый и дрябло-тощій—человѣкъ этотъ
казался дряхлымъ старикомъ, тогда какъ на са­
момъ дѣлѣ ему было немного за-тридцать. При­
пухлыя вѣки его красноватыхъ, поблек пшхъ
глазъ придавали всей физіономіи апатичеекпсонное выраженіе, посинѣлыя губы углами свѣ­
сились къ-низу и вѣчно слюнявились, а самъ онъ
весь трясся, постоянно, не переставая—вслѣд­
ствіе страстной наклоннобти и привычки къ
пьянству. Чѣмъ прикрывалъ онъ изсохшую на­
готу свою—и сказать затруднительно: нѣчто въ
родѣ женской рубахи служило ему единствен­
нымъ безперемѣннымъ костюмомъ во всякомъ
положеніи и во всякое время года, такъ что даже
и на обычныхъ малинникскихъ завсегдатаевъ
откровенный видъ капельника производилъ сво­
его рода шокирующее впечатлѣніе.
, — Ты бы хошь грѣшное тѣло чѣмъ-нибудь
прикрылъ, свинья ты эдакая, нечѣмъ промежъ лю­
дей такъ-то слоны слонять!—Срамъ вѣдь, безсты­
жія твои бѣльма! укоризненно замѣчали ему подъчасъ и мужчины и женщины, въ отвѣтъ на что
онъ въ полъ-оборота къ нимъ дѣлалъ руками и
физіономіей отвратительно смѣшную гримасу, и
съ глупой, почти "идіотической улыбкой, начнналъ'издавать шипящіе и рычащіе звуки, удачно
подражая хриплому лаю комнатной собачонки
или фырканью ощетинившагося кота. Но это бы­
вало съ нимъ въ минуты—не то чтобы весело­
сти, а нѣкоторой бодрости духа — весьма впро­
чемъ рѣдкой и, въ сущности своей, очень ни­
чтожной. Въ обыкновенномъ же состояніи,
встрѣчая подобныя замѣчанія, капельппкъ толь­
ко озирался искоса, съ тупой и приниженно­
пугливой робостью, подобно блудливой, забитой
и трусливой собачонкѣ. Въ эти минуты, по обык­
новенію, трясясь всѣмъ тѣломъ, онъ корчился п
ежился, и старался поскорѣй забиться въ какой
нибудь темный уголъ, гдѣ бы на него менѣе
обращали вниманія. Есть на крайнихъ низшихъ
граняхъ жизни такого рода положенія, когда
униженный, падшій человѣкъ, даже по безотчет­
нымъ внѣшнимъ своимъ проявленіямъ, въ родѣ
взглядовъ, поступи и вообще движеній, весьма
близко начинаетъ походить на безсловесное жи­
вотное, и именно на тѣхъ изъ животныхъ, кото­
рыя наиболѣе чувствуютъ надъ собою тяготѣю­
щую руку человѣка; въ такого рода положеніяхъ
есть сходство съ приниженной, поджатой поход­
кой нелюбимой, отколоченной собаки, со взгля­
домъ нещадно избиваемой ломовой лошади. Тя­
готѣющая рука людей, въ этомъ случаѣ, совср-


— 429 —

шепно равняетъ человѣка и животное, а судьба,
сблизивъ ихъ нравственное положеніе, постара­
лась сблпзить и внѣшнія проявленія инстинк­
товъ и воли.
Кромѣ обычной клички «капельникъ», люди
пренебрежительно зовутъ иногда этого человѣка
Стёпкой, и самъ себя онъ Стёпкой называетъ—
развѣ только въ минуты уничиженнаго шутов­
ства, на потѣху, людей, измѣняя иногда это имя
на болѣе .нѣжное и ласкательное «Стёпинька».
— Прикажите Стёпинькѣ представить какую
нибудь кіятру, сударики! говоритъ онъ съ ужим­
ками и пригибаньями, робко подкрадываясь къ
какой-нибудь гуляющей компаніи.
Стёпинька въ Малинникѣ играетъ шутовскую
роль общаго посмѣшища.
— Представляй, пожалуй! соглашается ктонибудь изъ пьющихъ состольниковъ.
Капельникъ ухнетъ какимъ-то нечеловѣче­
скимъ голосомъ и перекувырнется. Это назы­
вается «кіятра». Компанія хохочетъ.
— А ну-ко, валяй собаку!.. Собаку валяй, су­
чій сынъ! поощряютъ его пирующіе.
Капельникъ, идіотски улыбаясь, съ ужимкой
кланяется имъ не головой, какъ обыкновенно,
а какъ-то особенно, всѣмъ тѣломъ, сгибая впе­
редъ колѣнки; затѣмъ становится на четверень­
ки и, хрипло рыча и лая, лѣзетъ подъ столъ.
— Что это, братцы, за собака забралась къ
намъ? Откудова это? говоритъ одинъ изъ чле­
новъ сидящей вокругъ стола компаніи—надо бы
выгнать ее! Эй, ты! Жучка! Діянка! Пшлавонъ.
И Стёпиньку при этихъ словалъ пинйютъ но­
гою, а Стёпинька рычитъ и огрызается.
— Не трошь ее, надо лаской сперва, остана­
вливаетъ другой состольникъ и, опустивъ руку
подъ столъ, начинаетъ поглаживать лысуіб го­
лову капельника, потрепывать его щеки, приго­
варивая:—«славная собачка! она у насъ важ­
ный песъ! вѣрная собака!»—И Стёпинька, изо­
бражая, какъ юлитъ и визжитъ собака радост­
нымъ голосомъ, начинаетъ со всеусердіемъ ли­
зать языкомъ руку и ноги ласкающаго. Въ ком­
паніи раздается новый взрывъ хохота. Подни­
мается третій собесѣдникъ и, взявъ корочку
хлѣба, выманиваетъ ею изъ-подъ стола человѣка-собаку.
— Ну! Служь!.. Служи!.. Служи, Жучка! обра­
щается онъ къ капельнику, а тотъ ужь свое дѣло
знаетъ: съ четверенекъ подымается на корточки
и рукамъ своимъ придаетъ положеніе переднихъ
лапъ служащей собачонки. Голова его сильно за­
кинута назадъ, для того, чтобы съ кончика
носа не могъ свалиться положенный на него ку­
сочекъ хлѣба.
— Азъ, буки, вѣди, глаголь, добро — ЕСТЫ
восклицаетъ шутникъ—и, прп послѣднемъ зву­
кѣ, Стёпинька дѣлаетъ головой быстрое движе­
ніе, отъ котораго кусочекъ летитъ кверху, а
онъ въ это время съ удивительной ловкоствю
схватываетъ его на-лету зубами и проглаты­

ваетъ съ видимымъ наслажденіемъ—потому что
Стёпинька постоянно голоденъ.
Этотъ фокусъ повторяется обыкновенно по
нѣсколько разъ къ-ряду, и капельникъ очень лю­
битъ его, ибо такимъ образомъ въ желудокъ его
все же таки перепадаетъ лишній комокъ пищи.
Но вотъ, компаніи надоѣло любоваться на по­
втореніе одного и того же, она желаетъ еще ка­
кимъ-нибудь инымъ способомъ распотѣшиться
надъ собакой, и потому капельника снова заго­
няютъ подъ столъ—и снова раздается оттуда
лай да рычанье.
— Э, да какая она злая!.. Цыцъ, ты, лѣшій!
Молчать!—И Стёпинька вмѣстѣ съ этимъ по­
лучаетъ чувствительный пинокъ сапогомъ въ
физіономію; но онъ уже вошелъ въ свою роль п
потому, въ отвѣтъ на пинокъ, взвизгнувъ по-со­
бачьи, какъ приличествуетъ обстоятельству,
старается поймать эту ногу и жамкнуть ее зу­
бами. Непосредственно вслѣдъ за послѣднимъ
пассажемъ, при новомъ взрывѣ дружнаго хохо­
та, на капельника сыплется градъ нещадныхъ
ударовъ: его пинаютъ ногами’ но чемъ ни попа­
ло, такъ что и бокамъ, и спинѣ, и лицу достает­
ся вволю. А капельникъ—знай-только взвизги­
ваетъ отъ боли, да рычитъ и лаетъ, тщетно
хватая зубами уже кого ни попало. Это, если
угодно, пожалуй, можетъ служить ему един­
ственнымъ утѣшеніемъ въ подобной роли. А то,
случается и такъ, что кто-нибудь сдѣлаетъ видъ,
будто хочетъ погладить, приласкать его, а самъ,
гляди, всей пятерней цапнетъ за скудный оста­
токъ слабыхъ волосенковъ и давай таскать его
подъ столомъ во всѣ стороны, такъ что только
черепъ объ ножки колотится.
— Стой, братцы! да никакъ она бѣшеная!
восклицаетъ кто-нибудь изъ любующейся пуб­
лики. И это обыкновенно служитъ послѣднимъ
актомъ представленія, финаломъ quasi-собачьей
комедіи.
— Бѣшеная?! какъ-бы съ испугомъ подхва­
тываетъ остальная компанія: — бѣшеная!..
Сталъ-быть, коли такъ, она безпремѣнно должна
воды бояться?
— Воды!.. Воды давай!.. Лей на нее воду!
Лей живѣе! Плесни-ко въ самое рыло, раздаются
крики въ публикѣ, сопровождаемые,самымъ ве­
селымъ хохотомъ—и капельника обдаютъ мут­
ною чайною водою изъ полоскательной чашки, а
коли очень ужь расходятся, что называется, «во
вся широты» своей натуры, то льютъ и изъ
большаго чайника, и пиво изъ недопитыхъ ста­
кановъ.
— Сударики! не лейте! не лейте пива-то!
словно бы очнувшись, кричитъ жалобнымъ голо­
сомъ избитый и ошпаренный Стёпинька, и, вмѣ­
стѣ съ этимъ голоднымъ крикомъ, можно замѣ­
тить, какая сильная алчба и жадность страсти
звучитъ въ нотахъ его голоса и отражается въ
глазахъ.
— Не лейте по-пусту! Дайте лучше мнѣ — я


— 430 —

выпью! Не лейте, Христа-ради! ужь лучше ки­
пяточкомъ! Кипяточкомъ, сударики! молитъ онъ,
выползая на четверенькахъ изъ-подъ стола и
стараясь удержать руки съ поднятыми стака­
нами.
Компанія, въ награду «за утѣшеніе», велико­
душно жертвуетъ Стёпинькѣ стаканъ пива.
— На! лакай-себѣ, псира! говоритъ ему обык­
новенно одинъ изъ сочленовъ, поднося напи­
токъ, но чуть только Стёпинька протянулъ къ
нему руку—въ стаканъ попадаетъ плевокъ под­
носителя. Въ компаніи новый хохотъ. Капель­
никъ въ смущеніи смотритъ унылыми глазами
на всю эту араву, но... горькая страсть преодо­
лѣла слабую долю отвращенія: трепещущими ру­
ками хватается онъ за полный стаканъ и съ жад­
ностью цѣдитъ его сквозь зубы въ засосъ, чтобы
посредствомъ такого способа хоть немножко бо­
лѣе продлить свое отравленное наслажденіе.
— Что же, сударики, за кіятру-то!.. Ученой
собачкѣ на крупку... на. овсяночку! несмѣло
произноситъ онъ дрожащимъ голосомъ, минуту
спустя, весь согнувшись, и съ униженно-умиль­
нымъ, вымаливающимъ видомъ протягивая ком­
паніи закорузлую горстку.
— Э-э! да ужь ты, братъ Стёпка, больно
тово... зазнался! Ишь ты, чего еще выдумалъ—
на крупку! возражаетъ компанія: — будетъ съ
тебя и того, что пивкомъ угостили!
— Ахъ, сударики-съ мои, сударики! со вздо­
хомъ въ минорномъ тонѣ качаетъ головой Стё­
пинька:—такъ вѣдь это, по милости по вашей,
выпивка была—ну, собачка и полакала!.. А
вѣдь собачкѣ тоже и кушать надо... ей вѣдь и
кушать хочется... Такъ ужь прикажите хоть
косточку... собачкѣ-то... косточку!
— Ну, инъ быть по твоему! Служь!.. Проси!..
Только чуръ!—жрать по-собачьему!
И капельникъ вновь начинаетъ входить въ
едва лишь оставленную роль, по-прежнему ста­
новится на корточки, въ позитуру служащей со­
баки, а въ это время на одну тарелку сгребаютъ
ему со всѣхъ остальныхъ различные объѣдки
и ставятъ на полъ, непремѣнно примолвивъ:
«пиль!»
Стёпинька, на четверенькахъ, съ жадностью
принимается пожирать это нелѣпое мѣсиво и въ
заключеніе, совершенно по-собачьи, до-чиста
вылизываетъ языкомъ всю тарелку.
Но вообще, роль собаки является еще самою
сносною изъ репертуара несчастнаго капельника. Пьяная и дикая арава заставляетъ его
иногда и не такія штуки продѣлывать.
— Можешь ли ты хоша бы, примѣрно, ми­
ноги принять? вызываетъ его какой-нибудь
подгулявшій жоржъ.
— Могу! даже и не думая соглашается Стё­
пинька.
— А сколько, примѣрно, ты вытерпишь?
— Сколько потребуется,—на это у Стёпиньки своя цѣна стоитъ—значитъ, по такцыи.

— А какъ цѣна?
— Съ вашей милости, сударикъ мой, недорого-съ: по копеечкѣ за пятокъ.
— Много! бери за десятокъ копейку.
— Хе-хе!.. Себѣ дороже отбитъ! ей Богу-съ
дороже.
— Да что тебѣ ná спину-то скупиться!—То­
варъ свой, некупленный!
— Какъ же-съ можно! все-жь таки оно—спи­
на!.. вѣдь больно, сударикъ мой, очинно больно...
— Ну, хочешь—бери полторы копейки за де­
сятокъ! больше не дамъ! рѣшительно произно­
ситъ жоржъ—и для Стёпиньки начинается нрав­
ственная борьба: нѣсколько копеекъ представ­
ляютъ ему великій соблазнъ, въ жертву которо­
му онъ рѣшается наконецъ принести свою спину.
Тогда свивается крѣпкій и тонкій жгутъ, мазу­
рикъ кладетъ на полъ нѣсколько мѣдяковъ, а
капельникъ становится опять-таки на четве­
реньки и круто выгибаетъ свою хилую, больную
спину. Начинается нещадная мѣрная лупка, съ
медленнымъ счетомъ при каждомъ ударѣ.
— Ассъ!.. два... три!., четыре!., пять! словно
ружейные темпы, отсчитываетъ въ полный го­
лосъ капельникъ, и послѣ каждыхъ двадцати
ударовъ акуратно откладываетъ изъ кучки въ
свой карманъ по три копейки. Лицо его поси­
нѣло и выражаетъ жестокое страданье, зубы су­
дорожно стиснуты, изъ воспаленныхъ глазъ ка­
паютъ на полъ крупныя слезы, а онъ межъ тѣмъ
стоически переноситъ свою пытку, усиливаясь
вытерпѣть возможно большее число ударовъ,
чтобы заработать побольше, грошей.
Нелегко доставались капельнику его скудныя,
тяжелыя деньги! Нелегко потому, что иногда, въ
самыя крайнія, критическія минуты своей жиз­
ни, когда ему, что-называется, все нутрб выво­
рачивало отъ нестерпимаго, болѣзненнаго алка­
нія выпивки, онъ рѣшался предлагать на пари
всякому охотнику подержать на ладони горячіе
уголья.—И нельзя сказать, чтобы не находилось
охотниковъ полюбопытствовать, какъ это Стё­
пинька за нѣсколько копеекъ будетъ жечь свои
руки.
Но онъ, весьма спокойно, окруженный любо­
пытными зрителями, отправлялся въ кухню, и
тамъ-то, къ общему удовольствію, дрыгая и кор­
чась отъ боли всѣмъ тѣломъ, держалъ около ми­
нуты горсточку угольевъ на своей ладони и по­
лучалъ за то условную плату — около двадцати
или тридцати копеекъ. Нужды нѣтъ, что на ла­
доняхъ накипали пузыри — вскорѣ у него руки
ужь до того огрубѣли и закорузли, что имъ почти
ни-по-чемъ стала и эта операція: за то сколько
водки-то, водки могъ выпить Стёпинька на эту
сумму! — Водочнымъ наслажденіемъ утолялись
всѣ его раны.
Случалось иногда (впрочемъ весьма рѣдко),
что любители, послѣ подобныхъ кіятровъ, чув­
ствовали охоту полюбоваться, не въ счетъ або­
немента, еще новой сценой, и для этого не да-


— 431 —

вали ему ни условленныхъ денегъ, ни своихъ
объѣдковъ, ни своихъ оппвковъ. — Тогда Стёпинька искренно и глубоко оскорблялся. Тогда
шелъ онъ подальше отъ ненавистныхъ ему глазъ
малинникской публики, робко и уничиженно за­
бивался на какой-нибудь стулъ, въ самый тем­
ный уголъ, кручинно и тяжело опустивъ на руки
свою горемычную голову — и по омраченному,
угрюмому лицу его въ молчаніи текли горькія,
тихія слезы.
О чемъ тогда плакалъ шутъ малинникскихъ
парій? Съ досады ли отъ своей неудачи? О не­
удовлетворенномъ ли голодѣ и жаждѣ водки? О
своей ли сладкой, но обманутой мечтѣ и на­
деждѣ на эту водку, или о своемъ погибшемъ,
поруганномъ и раздавленномъ достоинствѣ чело­
вѣческомъ?—О чемъ онъ такъ горько и тихо
плакалъ—Богъ-вѣсть—быть можетъ, и о томъ,
и о другомъ, и... быть можетъ, даже и о послѣд­
немъ.
«Господи!.. Господи! что-жь это такое!.. Жизнь
ты моя, жизнь!» нечаянно подслушалъ я, одна­
жды, шопотомъ сорвавшійся у него вопль, въ
одно изъ такихъ ѣдко-отчаянныхъ мгновеній.
Кто онъ, изъ какихъ онъ, откуда взялся и
какъ дошелъ до такихъ степеней—никто не
зналъ, да никто и не интересовался. Самъ же
капельникъ никогда объ этомъ не говорилъ ни
слова. Однажды, въ удобную минуту, я попы­
тался было навести съ нимъ разговоръ на эту
тему, но онъ только рукою махнулъ, да скорчивъ
уморительную рожу, съ ужимками и присѣданьемъ,
подергивая колѣнками, предложилъ мнѣ лучше
какую-нибудь кіятру поглядѣть. Больше ужь
нечего было и пытаться! Одно только можно
предположить съ наибольшею долею вѣроятности:
довела его до этого положенія отчаянная, неодо­
лимая, болѣзненно - мучительная страсть къ
пьянству и бездѣлью, ибо повидимому—ему не
была знакома, не скажу уже привычка, но даже
способность или потребность къ какой бы то ни
было работѣ и труду. Но главное, все-таки —
пьянство. Вѣрно, и въ прежнее время, по при­
сущей ему слабохарактерности, онъ позволялъ
какимъ-нибудь товарищамъ безнаказанно потѣ­
шаться надъ своей личностью; можетъ быть,
даже въ дѣтствѣ, среди своей семьи, которая,
пожалуй, могла и не быть для него вполнѣ своею,
ему точно также приходилось выносить пассив­
ную роль забитаго посмѣшища, такъ что потомъ,
вслѣдствіе всѣхъ этихъ весьма возможныхъ при­
чинъ, переходъ къ публичному и самому уни­
женному шутовству не былъ для него особенно
рѣзокъ и оскорбителенъ. Онъ не успѣлъ ине умѣлъ
выработать себѣ нималѣйшей самостоятельности
въ жизни. Можетъ показаться страннымъ, какъ
при такой страсти къ пьянству, этотъ человѣкъ
не нашелъ себѣ болѣе выгоднаго и легкаго сред­
ства для добыванія денегъ, водки и хлѣба? Какъ
.онъ не сдѣлался нищимъ, или воромъ, или
наконецъ даже грабителемъ-убійцей? — Когда

нибудь онъ вѣроятно и былъ-таки нищимъ, но
почему не нищенствуетъ теперь, объ этомъ ска­
жется ниже. Для того же, чтобы сдѣлаться гра­
бителемъ-убійцей, необходимо нужны извѣстнаго
рода энергія) рѣшительность, воля и характеръ,
нужно до извѣстной степени убѣжденіе въ соб­
ственной силѣ и сознаніе личной самостоятель­
ности—и ровно ни одного изъ этихъ качествъ
не было отпущено природой жалкому капельни­
ку. Что же касается воровства, которое, послѣ
нищенства, дѣйствительно представляло бы наи­
болѣе подходящій и легчайшій способъ, то, мнѣ
казалось, отъ этого удерживало его нѣчто дру­
гое: быть можетъ, душѣ этой паріи когда-то были
доступны иные инстинкты и чувства, чѣмъ гѣ,
какіе можетъ выработать въ человѣкѣ малинникская среда, буде она охватитъ его, какъ на­
примѣръ Крысу, со дня рожденія. Быть можетъ,
когда нибудь ему было знакомо нѣчто другое—
болѣе хорошее, болѣе честное,—да бѣда!—все
это заставила умолкнуть передъ собою прокля­
тая похоть на водку!.. И не потому ли, что сердцу
его нѣкогда было доступно это что-то хорошее и
честное, онъ не хотѣлъ и избѣгалъ вспоминать
о своемъ прошломъ? Не потому ли не сдѣлался
онъ и воромъ, а предпочелъ ужь лучше, съ ущер­
бомъ для собственныхъ боковъ, быть шутомъсобакой малинникскихъ парій?
День свой безвыходно проводилъ онъ въ Ма­
линникѣ, и хотя пользовался тутъ всеобщимъ и
величайшимъ презрѣніемъ, но отсюда его не гна­
ли, ради шутовскаго образа, доставлявшаго столь­
ко утѣхи многочисленнымъ посѣтителямъ. И
капельникъ крѣпко дорожилъ Малинникомъ, по­
тому, тутъ ему было тепло и являлась возмож­
ность сколько-нибудь поѣсть и выпить. Внима­
тельно высматриваетъ онъ изъ своего угла, за
какими столами и что именно пьютъ да ѣдятъ
различные гости, и чуть удалятся они отъ сво­
его мѣста, покончивъ яства и питія—капель­
никъ, озираючись, съ робостью, почти подкра­
дывается къ столу и досасываетъ изъ стаканчи­
ковъ капли водки, доглатываетъ пивные опивки
доѣдаетъ огрызки хлѣба, да со всѣхъ тарелокъ
оставшіеся куски. Этимъ только онъ и питался,
и потому снискалъ общее прозваніе капельника.
Но потомъ добылъ онъ себѣ черепокъ битаго
горшка съ уцѣлѣвшимъ донышкомъ, да банку
изъ-подъ помады. Въ эту банку сливалъ онъ по
каплямъ, за-разъ, всевозможные опивки водокъ,
настоекъ, меду и пива—затѣмъ, чтобы можно
было дѣлать болѣе значительный глотокъ; а въ
черепокъ сметалъ съ опроставшихся столовъ
объѣдки и крошки.
Въ Малинникѣ вообще господствуетъ своего
рода безцеремонный коммунизмъ, да и не въ
одномъ лишь Малинникѣ, а во всѣхъ трущобахъ
низшаго разряда. Существуютъ тамъ особенныя
личности, пользующіяся нѣкоторыми мелочны­
ми удобствами трактирнаго засѣданія, съ помо­
щію самой наглой безцеремонности. Это—попро­


— 432 —

шайки на затяжку, на стаканъ пива, на чашку
чая. Сидитъ, напримѣръ, у стола какой-нибудь
человѣкъ, куритъ сквернѣйшую папиросу и пьетъ
мутное пиво! Попрошайка подходитъ къ нему—и
нужды нѣтъ, что совсѣмъ незнакомъ съ нимъ
и вовсе не знаетъ кто онъ и даже видитъ-то
впервые—обращается за позволеньемъ хлеб­
нуть изъ стакана и затянуться табакомъ, а
самъ, не дожидаясь отказа и даже, повидимо­
му, совершенно не предполагая и возможности
его, беретъ одною рукою стаканъ, а другою
вытягиваетъ изъ губъ папироску. Отпиваетъ,
сколько захочетъ, покуритъ себѣ и, какъ ни
въ чемъ не бывало, ставитъ стаканъ на преж­
нее мѣсто, папироску тычетъ въ ротъ преж­
няго курильщика и, обыкновенно сплюнувъ
сквозь зубы въ сторону, отходитъ отъ него,
даже не буркнувъ: спасибо. И на попрошайку
никто не обижается; напротивъ, всѣ находятъ
это столь естественнымъ, обычнымъ и закон­
нымъ, что ежели какой-либо посѣтитель, изъ
новыхъ и непривычныхъ, покажетъ ему чув­
ство брезгливости, или вздумаетъ какъ-нибудь
выразить свое неудовольствіе на такую безце­
ремонность, то рискуетъ быть побитымъ. По­
прошайка иногда не прочь завязать исторію,
а малинникская завсегдйтошь никогда не прочь
оказать его кулакамъ союзъ и поддержку сво­
ими кулаками, особенно же если при этомъ
представляется еще возможность задать, среди
азарта и драки, нѣкоторую рекогносцировку
карманамъ избиваемаго. Но коммунизмъ этого
рода былъ совершенно чуждъ для Стёпиньки,
ибо Стёпинька до такой степени былъ прини­
женъ, что даже не осмѣливался и помыслить
о подобномъ проявленіи своей личности.
На улицу ему показаться было невозможно,
потому—костюмъ не позволялъ, да и на обувь
ни малѣйшаго намека не оказывалось, такъ что
и зиму и лѣто онъ щеголялъ босикомъ. По
этой же причинѣ и милостыни просить не отва­
живался, ибо, не говоря уже о попрошайствѣ,
полиція тотчасъ же забрала бы его за одну
лишь непозволительную наружность, а Стё­
пинька очень боялся полиціи, потому что ни
законныхъ, ни незаконныхъ видовъ при себѣ не
имѣлъ и, стало быть, рисковалъ, съ появле­
ніемъ въ уличную публику, весьма непривле­
кательной перспективой. И вотъ такимъ обра­
зомъ этотъ человѣкъ всю жизнь свою прово­
дилъ, не выходя изъ одного дома.
Одна изъ квартирныхъ хозяекъ, какъ-то
разъ, сжалившись надъ положеніемъ Стёпинь­
ки, дала ему пріютъ въ своей темной и тѣсной
кухнѣ. Стёпинькѣ болѣе негдѣ было помѣстить­
ся, какъ только подъ диваномъ (на диванѣ же
обитала какая-то женщина), но онъ и этому
пріюту былъ необыкновенно радъ, и постоян­
но, съ искреннимъ чувствомъ, называлъ свою
хозяйку благодѣтельницею. Полѣно замѣняло
ему подушку, а въ подстилкѣ съ покрышкой

капельникъ не находилъ ни малѣйшей нужды:
бока его давнымъ-давно привыкли и къ по­
боямъ, и къ жесткому полу. Но для того, чтобы
не4 занималъ Стёпинька ужь такъ-таки совсѣмъ
за-даромъ своего ночнаго мѣста подъ кухон­
нымъ диваномъ, то сердобольная хозяйка вмѣ­
нила ему въ обязанность отпирать и затво­
рять дверь за ея гостями—значитъ, Стёпинька
и сномъ покойнымъ не пользовался.
И вотъ, такимъ образомъ, драная рубаха,
изъ милости подаренная ему какой-то малпнникской женщиной, черепокъ съ помадной
банкой, подобранные самимъ владѣльцемъ изъ
грязной кучи, да подголовное полѣно—сполна
составляли всю наличную собственность Стё­
пиньки, такъ что если кто и имѣлъ бы наибо­
лѣе неоспоримое право сказать про себя: «omnia
mea mecum porto» — то это, безъ сомнѣнія,
малинникскій капельникъ.
XXV.

Чуха.
Старуха помѣстилась съ Машей у столика, въ
углу задней комнаты, гдѣ вообще было нѣсколь­
ко просторнѣе и даже чище, если только понятіе
о чистотѣ на сколько-нибудь можетъ быть вооб­
ще примѣнимо къ Малиннику. Коптильная лам­
па, совершенно подобная той, что озаряетъ пер­
вую залу, и здѣсь точно такъ-же кидала свер­
ху мутнокрасноватый отблескъ на лица и стѣны,
сохранившія кое-какъ слѣды желтой краски п
украшенныя почернѣлыми^масляными карти­
нами, изъ коихъ одна изображала жертвоприно­
шеніе Исаака, и двѣ другія—портретъ Петра I
и какого-то архіерея.
Чуха, совершенно спокойно усѣвшись на
своемъ стулѣ, съ безразличнымъ и равнодуш­
нымъ вниманіемъ принялась осматривать и на­
блюдать присутствующихъ, а Маша воспользо­
валась этимъ самымъ временемъ, чтобы получ­
ше и поближе разглядѣть свою спасительницу.
Наружность и выраженіе лица этой женщины
производили на нее какое-то странное и совсѣмъ
новое впечатлѣніе.
Это была старуха пятидесяти лѣтъ, но на видъ
казалась еще гораздо старше—свойство, общее
почти всѣмъ обитателямъ трущобъ, которыхъ
преждевременно и сильно старитъ самый родъ
безшабашной и горькой ихъ жизни. Она была
высока ростомъ, и даже теперь можно было за­
мѣтить, что этотъ станъ отличался когда-то за­
мѣчательной красотой и стройностью. Прѣлая
духота малинникской атмосферы заставила ее
сбросить съ себя сильно и пестро-заплатанную
кацавейку—и Маша съ удивленіемъ замѣтила,
что на старухѣ надѣто грязное кисейное плать­
ишко съ значительно-открытой грудью, что на­
зывается, декольте. Ей невольно бросилась въ
глаза страшная худоба ея костлявыхъ плечъ и


— 433 —

выдавшіяся ключицы; казалось, будто это си­
дѣлъ скелетъ, обтянутый пергаментной кожей.
Съ лица она была тоже весьма худощава, такъ
что это лицо могло-бы даже показаться отврати­
тельнымъ, если бы въ немъ не проскальзывало
порою выраженіе чего-то мягкаго, человѣческаго
да не мелькалъ бы иногда оттѣнокъ какого - то
подавленно-скрытаго и глубокаго страданья —
въ этомъ лицѣ сказывалось присутствіе мысли
л чувства. Но первый и, притомъ, бѣгло-поверх­
ностный взглядъ на него производилъ весьма
невыгодное впечатлѣніе. Представьте себѣ жен­
скую головку, вконецъ обезображенную равратомъ, съ двумя жидкими и тощими косицами,
которыя были переплетены съ какими-то лен­
точками и двумя крысиными хвостиками болта­
лись позади ушей, не достигая даже до плечъ;
голову съ значительной лысиной по-серединѣ
темени, на мѣстѣ женскаго пробора, съ морщи­
нистымъ лбомъ, подъ которымъ, словно два ка­
леные угля, горѣли два черные глаза; эти глаза
глубоко и грустно глядѣли изъ своихъ впадинъ,
окруженные сухими, воспаленными вѣками и бу­
роватыми подглазьями; во рту торчало только
два-три зуба—остальные были искрошены скор­
бутомъ, й дряблая, морщинистая кожа на этомъ
лицѣ, несмотря на его худобу, казалась, мѣста­
ми, припухшей и имѣла какой-то странный бо­
лѣзненный цвѣтъ, словно бы подъ нею зрѣлъ и
наливался изъ-желта-зеленоватый нарывъ. И это
свойство ея выдавалось тѣмъ рѣзче, чѣмъ бо­
лѣе старуха старалась прикрыть его, обмазывая
лицо свое толстымъ слоемъ бѣлилъ и румянъ:
послѣдними для нея служила свекла, а роль пер­
выхъ исполнялъ, кажись, просто-напросто мѣлъ
или крахмалъ, разведенный водою. Самодѣль­
ныя бѣлила Ч^хи неровными и густыми пласта­
ми слоились на лбу, на щекахъ и подбородкѣ,
оставляя прочія части лица въ ихъ естествен­
номъ видѣ. Но, несмотря на все это поражающее
безобразіе, въ старухѣ не потухла живая Божія
искра: ея глаза иногда горѣли доброй теплотой
и тихимъ горемъ; улыбка губъ ея не утрачива­
ла порою мягкой привѣтливости, и общее выра­
женіе этого лица, когда долго и пристально вгля­
дѣться въ него — казалось одушевлено такою
кроткою покорностью своей судьбѣ, осмыслено
такимъ лучомъ человѣческой любви и, вмѣстѣ
съ тѣмъ, столь глубокимъ горемъ, неисходнымъ,
безпредѣльнымъ страданіемъ, что вы невольно
забывали яркое клеймо безобразія, наложенное
долгимъ и самымъ ужасающимъ развратомъ, а
впдѣли въ этомъ лицѣ одну лишь его лучшую,
осмысленную, нравственно-человѣческую сторо­
ну. И по ея сохранившимся еще глазамъ, и по
очерку этихъ губъ, особенно во время улыбки,
можно было предположить, что когда-то она бы­
ла замѣчательно хороша собою...
Такова-то была эта женщина, окрещенная въ
трущобномъ мірѣ дикою кличкой Чухи, и если
вы усвоили въ своемъ воображеніи намѣченныя

нами черты, то вы вполнѣ съ нею познакоми­
лись: это будетъ ея полный, живой портретъ.
Таковою показалась она теперь и Машѣ. Дѣ­
вушка долго вглядывалась въ это лицо — п въ
душѣ ея вставало чувство новое и странное для
нея своею двойственностью. Она видѣла ея
внѣшнее безобразіе, чуткимъ инстинктомъ уга­
дывая въ немъ именно безобразіе разврата, но
не испытывала при этомъ ни малѣйшаго оттал­
кивающаго отвращенія; только сердце ея ныло,
болѣло и щемило отъ жалости и состраданія къ
Чухѣ, и не столько за безобразіе, за этотъ внѣш­
ній признакъ разврата, сколько за самый раз­
вратъ ея. «Можетъ, она дошла до него той же
самой дорогой, на которой и я стою», съ уча­
стіемъ и снисхожденіемъ помыслила дѣвушка!
«можетъ быть... почемъ знать!—можетъ быть и
мнѣ предстоитъ то же самое!» И отъ этой мы­
сли ее всю передернуло холодомъ. Но улавли­
вая порою во взорѣ и улыбкѣ старухи то особен­
ное выраженіе, которое такъ отличало ее отъ
наглыхъ и скотски - безсмысленныхъ, приши­
бленныхъ физіономій множества другихъ здѣшнихѣ жейщинъ, Маша невольно начинала чув­
ствовать къ ней самую теплую симпатію, испы­
тывала задушевное желанье подѣлиться съ нею
своимъ сердцемъ, облегчить на ея груди свое
неисходное горе, вылить передъ нею все свое
оскорбленное, поруганное чувство, такъ невни­
мательно и грубо оттолкнутое любимымъ чело­
вѣкомъ; словно бы что-то свое, близкое, родное
влекло ее къ этой женщинѣ, подъ добрымъ и
ласковымъ обаяніемъ ея мимолетно-теплаго п
грустнаго взора — и Машѣ какъ-то невольно
чувствовалось, что въ ея одинокой, зазноблен­
ной жизненнымъ холодомъ душѣ все ростетъ
и ростетъ безпредѣльное довѣріе къ этому су­
ществу, погрязшему въ мрачной тинѣ. Она
инстинктивно почуяла въ немъ родную, теплую
душу. Ей показалось, будто съ этой самой ми­
нуты она уже не совсѣмъ одинока въ мірѣ,
будто нашлась чья-то другая воля и сердце,
которыя поддержатъ и согрѣютъ ее на этомъ
жизненномъ распутьи—и ей захотѣлось не раз­
ставаться, какъ можно дольше не разставаться,
со своей случайной спасительницей. Но опятьтаки и то, что разъ уже сказавъ себѣ: «да
будетъ Его святая воля» и, вмѣстѣ съ этимъ
словомъ, слѣпо отдавшись судьбѣ—куда ни вы­
несетъ! ей было покамѣстъ нё на что больше
рѣшаться и ничего не оставалось, какъ толь­
ко держаться около Чухи, пока случайная
судьба или жизнь не подставятъ неожиданно
какого-либо иного исхода.
— Mon Dieu, comme je veux boire!.. Com­
me je veux boire!., et comme j’ai faim! Maispersonne ne m’a donné nul copek aujourd’hui!
съ какимъ-то жгуче-отчаяннымъ и вакхически
растерзаннымъ видомъ подошла вдругъ къ Чу­
хѣ какая-то молодая еще женщина, тоскливо
заломивъ свои руки.


— 434 —
Чуха отвѣтила ей только печальнымъ пожа­
тіемъ плечъ и быстро глянула на Машу. Эту,
казалось, необычайно поразили звуки француз­
скаго языка, услышанные въ Малинникѣ.
Вакханка молча постояла еще съ минутку,
съ озабоченной тоской озираясь во всѣ сторо­
ны, и со вздохомъ пощла-себѣ искать дальнѣй­
шихъ приключеній.
— Что, милая дѣвушка, тебя, кажись, уди­
вило? съ тихой улыбкой обратилась къ Машѣ
ея спутница.
— Да... французская фраза... здѣсь... Я не
ожидала, смущенно прошептала она.
— Мало-ль чего ты тутъ не ожидаешь еще!
съ горько иронической грустью покачала го­
ловой старуха:—а между тѣмъ, мудренаго ни­
чего нѣтъ: тутъ не одна она, тутъ на Сѣнной
и много такихъ-то есть... много ихъ!..
— Что жь это значитъ?., француженка?
прошептала пораженная дѣвушка.
— Нѣтъ, русская... дворянка... все такъ же
грустно возразила Чуха. — Это вотъ что зна­
читъ, если хочешь знать, продолжала она: —
случается, что дѣвушка этого «порядочнаго»
круга собьется съ истиннаго пути—несчастіе,
обстоятельства, обманъ—всякое вѣдь бываетъ
въ жизни! И ерли ужь она попала на эту до­
рогу, вернуться почти невозможно: затягиваетъ!
словно тина какая засосетъ тебя! Ну, а стыдъ
и гордость-то не всегда вѣдь сразу убьешь,
и становится ей совѣстно встрѣчаться въ «пансіонѣ-то» съ людьми прежняго круга: на зна­
комыхъ, пожалуй, можетъ натолкнуться; поэто­
му она въ видныхъ пансіонахъ и сама не
остается, а спускается куда-нибудь пониже,
гдѣ народъ блыкйется попроще. Да вотъ бѣ­
да—и это у нихъ у всѣхъ почти общее — со
стыда, да съ горя начинаютъ пить, и сильно
пьютъ онѣ, привыкаютъ къ пьянству, а за
пьянство сперва бьютъ, а потомъ выгоняютъ,
перепродаютъ въ другія руки; и вотъ, такимито судьбами дѣвушка спускается все ниже
да ниже и доходитъ наконецъ до Сѣнной. Тутъ
ужь изъ прежнихъ-то ни съ кѣмъ она не ри­
скуетъ встрѣтиться, да и за пьянство здѣсь
не взыскиваютъ — ну, на Сѣнной онѣ всѣ и
кончаютъ, на Сѣнной-то особенно ихъ и отъищешь. Такъ-то, милая дѣвушка! закончила
Чуха, вздохнувъ тихо, но невыразимо тяжело.
Маша слушала и глядѣла на нее въ неволь­
номъ ужасѣ: послѣ этого разсказа, ей еще
сильнѣе стало казаться, что и ее ждетъ та же
роковая судьба.
Чуха тревожно угадала ея мысли.
— Я тебѣ вотъ что скажу,, начала она„ ви­
димо торопясь успокоить волненіе дѣвушки:—
ты съ нами не оставайся. Тутъ тебѣ не мѣ­
сто: тутъ тебя вѣрная погибель ждетъ. А ты
только первое время пережди у меня, пока
тебѣ кромѣ Фонтанки дѣваться некуда—а тамъ
я ужь какъ бы то ни было раздобудусь день­

жонками хоть маленькими, дамъ тебѣ... въ
зйймы, прибавила она въ скобкахъ, съ доброй,
хорошей улыбкой:—отдашь когда разбогатѣешь;
ты мѣста себѣ поищи какого, а съ нами оста­
ваться... Нѣтъ, не допущу я до такого грѣ­
ха! Не на это я тебя отъ проруби оттащила!
Ты вотъ смотри на меня, поднялась Чуха съ
мѣста:—что, какова я?.. А вѣдь когда-то тоже
была хороша — женщина была... Да только
это—именно когда-то было... А теперь-то...
Чуха, и только!
И старуха, съ ѣдко-горькой улыбкой, отча­
янно махнула рукой.
— Охъ, давно бы я бросила все это, тихо
продолжала она спустя нѣсколько времени;—
противно, гадко оно... Пора иначе пристроиться...
Хотѣлось бы хоть селедками на Сѣнной торго­
вать, хоть гнилушницей промышлять, апельси­
нами да яблоками! Кажется, ужь на что не
велика торговля, а возможности нѣтъ... Нѣтъ,
да и только... Десяти-двѣнадцати рублишекъ не
могу сколотить на обзаведеніе!—Повѣришь ли
ты этому? И вотъ, хочешь-не-хочешь — а поневолѣ, продолжай каторгу да позоръ...
Старуха замолкла и угрюмо понурилась, отдав­
шись какой-то безпросвѣтной думѣ; а между
тѣмъ, въ этой комнатѣ, подъ звуки торбана п
гнусаваго пѣнія Ивана Родивоныча, составилась
осьмипарная кадриль. Танцовали исключительно
однѣ только женщины, подъ куплетцы чего-то
въ родѣ «чижика»; мужчины же оставались зри­
телями. Но какъ танцовалась эта кадриль! Каж­
дый изъ читателей, конечно, имѣетъ болѣе или
менѣе приблизит ельноетіонятіе о томъ, какимъ
наглымъ и циническимъ образомъ отплясывает­
ся этотъ танецъ у различныхъ Ефремовыхъ,
Марцинкевичей и Гебгардъ, которому придано
здѣсь все дикое россійское безобразіе и у кото­
раго вполнѣ отняты французская грація и изя­
щество. Казалось бы, чего же послѣ этого долж­
но ожидать отъ Малинника?—А между тѣмъ,
представьте себѣ самую крайнюю противополож­
ность! Кадриль, танцуемая въ Малинникѣ, въ
этомъ вертепѣ крайняго разврата и безобразія,
отличается образцовою скромностью и прили­
чіемъ, такъ что хоть бы впору любому пансіону
«благородныхъ дѣвицъ». И—какъ знать!—быть
можетъ, въ средѣ этихъ восьми паръ, найдется и
не одна женщина, у которой вполнѣ разорваны
всякія связи съ прежнею жизнью иного общества,
и для которой эта скромность и приличіе въ тан­
цахъ составляютъ теперь уже единственную
сладкую иллюзію, напоминающую ей это безвоз­
вратно-погибшее прошлое.—Вѣдь кромѣ скром­
ности въ танцахъ, для нея уже не существуетъ
болѣе ни въ чемъ остальномъ никакой скром­
ности — рѣшительно ничего, напоминающаго
нравственный идеалъ женщины.
— У тебя есть еще деньги, или ужь ничего
больше не осталось? тихо спросила Чуха у Маши
во время этой кадрили.


— 435 —

— Нѣтъ, я послѣднія проѣла... нѣсколько сму­
щенно отвѣтила ей Маша.
— Ну, и у меня всего-на-всего три копейки...
на ночлегъ обѣимъ—не хватитъ... надо бы какъ
нибудь добыть... Я добуду, раздумчиво прогово­
рила старуха и стала кого-то отыскивать гла­
зами.
Вскорѣ она замѣтила слонявшагося у столовъ
капельника и отошла съ нимъ въ сторону.
— Слушай, голубчикъ Стёпинька, что я тебѣ
скажу, начала она ему вкрадчивымъ голосомъ:—
хочешь добыть деньгу?
Капельникъ, вмѣсто отвѣта, только крякнулъ
съ ужимкой да языкомъ прищелкнулъ.
— Въ той комнатѣ, кажись, море разливан­
ное? продолжала женщина:—кто это тамъ такъ
шибко?
— Летучій, Лука... новѣйшій сламъ юрдонитъ1).
— Стало быть, при деньгахъ?
— Въ большихъ деньгахъ!.. Сотельную бу­
мажку самъ сейчасъ видѣлъ.
— Ну, если его потѣшить теперь, такъ онъ
расщедрится! съ живостью и надеждой подхва­
тила Чуха:—а мы съ тобой подѣлимся. Хочешь,
что ли?
— Да ничего не выканючишь—надругатель­
ство развѣ какое, а больше ничего! съ унылымъ
вздохомъ возразилъ Стёпинька.
— Ужь тамъ мое дѣло! удостовѣрила его ста­
руха:—ужь тамъ я знаю какъ!.. А ты теперь по­
дойди только къ нему да попроси хорошенько,
чтобы позволилъ для себя поплясать... Скажи
ему: Чуха, молъ, вмѣстѣ со мною желаетъ.
— Ладно, я пойду... Для чего не пойти?! Со­
гласился капельникъ и направился въ большую
залу, гдѣ дымъ и чадъ стоялъ коромысломъ и
тѣснилось видимо-невидимо всякаго народу.
Тамъ, на самомъ видномъ мѣстѣ, окруженный
достойной компаніей своихъ приспѣшниковъ,
возсѣдалъ и безобразничалъ во вся тяжкія Лука
Лукичъ Летучій, тотъ знаменитый и уже нѣ­
сколько извѣстный читателю герой, который въ
отдѣльномъ нумерѣ «Утѣшительной», съ пол­
тора мѣсяца назадъ, собственноручно задушилъ
дворника Селифана Ковалева. Нынче Летучій
yrápno прокучивалъ выгодный сламъ съ больша­
го воровскаго дѣла—направо и налѣво, безъ тол­
ку, соря своими деньгами.
Какое-то внутреннее чувство больно укорилобыло Чуху за ея рѣшимость прибѣгнуть къ до­
бычѣ нечистыхъ денегъ отъ такого человѣка,
но... дѣваться больше было некуда, жаль бросить
Машу, жаль оставить ее безъ ночлега, безъ прі­
юта, когда она—того и гляди—опять, пожалуй,
вздумаетъ съ отчаянія идти на Фонтанку. Ста­
руха не могла сама себѣ дать отчета, какъ и по­
чему, но только сердцемъ своимъ чуяла, будто
что-то инстинктивное тепло привязываетъ ее къ
<) ; Добычу прогуливаетъ.

спасенной ею дѣвушкѣ, и для нея-то она рѣши­
лась на послѣднее средство.
— Э! что тутъ думать! съ твердой рѣшимостью
помыслила она:—вѣдь не впервой кувыркаться
изъ-за куска хлѣба.
И черезъ минуту, по мановенію Летучаго, пе­
редъ его столомъ расчистился кружокъ, тѣсно
обрамленный досужими зрителями. Скромная ка­
дриль была прервана, потому что Лука потребо­
валъ къ себѣ музыкантовъ, а еще черезъ минуту
говоръ толпы покрывался уже гнусавымъ тенор­
комъ Ивана Родивоныча, которому, по обыкнове­
нію, вторилъ пьяненькій басокъ Мосея Маркыча,
подъ аккомпанементъ звенящихъ ложекъ и тор­
бана.
Какъ у насъ Чуха—красотка—
По всему тѣлу чесотка—
Очень хороша!
Ахъ! очень хороша!

раздавалось по залѣ отвратительное пѣніе, кото­
рое подхватывали иные голоса изъ хохочащей '
толпы—и безобразная Чуха, ставши въ позитуру
противъ безобразнаго Стёпиньки и высоко под­
нявъ юбку затрепаннаго кисейнаго платьишка,
лихо отхватывала трепака. Эти два внѣшнія без­
образія, соединенныя въ откровенно-цинической
пляскѣ, во вкусѣ Луки Летучаго, являли собой
до-нёльзя отвратительную картину. И хорошо,
что не видѣла ее Маша, которая осталась, въ
ожиданіи скрывшейся Чухи, на прежнемъ мѣстѣ
и боялась удалиться съ него, потому что, въ
отсутствіи ея, испытывала крайнее безпокойство
и смущеніе.
Чухъ!.. Чухъ!.. Чухъ!
Ни молодокъ, ни старухъ!

размахивая руками и валяя то кувыркомъ, то въ
присядку, мычалъ расходившійся Стёпинька,
тогда какъ многіе изъ зрителей громко отбивали
въ ладоши Тактъ, а самъ Лука, схватившись за
животики, надрывался отъ неудержимаго смѣху
и дико взвизгивалъ по-временамъ:
— Ухъ-ти!.. Жарь его!.. Валяй!.. Поддавай
пару!.. Лихо!..
И черезъ нѣсколько мгновеній все это смѣша­
лось въ такой безобразный лай, гамъ и свистъ, и
топанье, и хохотъ, что стѣны дрожали и за лю­
дей становилось страшно. Послѣ прерванной
скромной кадрили, весь этотъ безобразный тре­
пакъ и всѣ эти неистовые вопли скучившихся
зрителей, по истинѣ являлись живою сценой изъ
шабаша на Лысой горѣ, переполненной всякою
адскою сволочью.
Трепакъ съ каждымъ мгновеніемъ разгарался все живѣй и быстрѣй; Мосей Маркычъ все
болѣе и болѣе учащалъ тактъ, до того, что стру­
ны его торбана звенѣли ужь безъ всякаго толку—
тутъ, откуда ни возьмись, на помощь къ нему
явилась какая-то посторонняя гармоника, виз­
жавшая не въ тонъ—и танецъ длился до тѣхъ
поръ, пока запыхавшаяся плясунья, выбившись


— 436 —

изъ силъ, не повалилась на полъ. Послѣднее
обстоятельство наиболѣе всего развеселило зри­
телей, но въ душѣ Чухи было мрачно: она ду­
мала: «что, если все это было по-напрасну, что
если Лука не дастъ ни гроша!»—но Лука Лету­
чій запустилъ уже руку въ карманъ и, выгребавъ
оттуда горсть мелкой монеты да двѣ-три ском­
канныя ассигнаціи, швырнулъ ихъ на полъ пе­
редъ собою. Въ тотъ же мигъ, передніе изъ кучи
зрителей жадно кинулись ловить деньги, пред­
назначавшіяся танцорамъ и, дѣйствительно, за­
хватили бблыпую часть. Поднялась свалка и
драка, но Чуха успѣла-таки проворно схватить
серебряный двугривенный и юрко улизнула изъ
схватки, которая теперь чуть ли не болѣе пляски
потѣшала Луку Летучаго.
— Лука Лукичъ—моей матери сынъ—нонпчѳ гуляетъ! Знай, молъ, насъ народъ до самыхъ
трухмальныхъ воротъ! кричалъ онъ, вскарабкав­
шись на столъ и кидая оттуда новую горсть въ
самую середину свалки:—потому, мы нониче и въ
Италіи, и далѣе, и въ Парижѣ, и ближе бывали!
— Пойдемъ теперь отсюда... спать пойдемъ,
едва переводя духъ сказала Чуха, вернувшись
къ Машѣ, которая все это время, слыша визгъ
и гвалтъ, наполнявшій большую залу, не смѣла
подняться съ мѣста и только все пуще робѣла,
тщетно отыскивая глазами свою старуху.
XXVI.

Малипникскій самосудъ.
— Гей, ребята!.. Мазурикъ!.. Мазурика пой­
мали! мазурика!.. Держи его, держи-и! раздались
вдругъ въ эту самую минуту нѣсколько гром­
кихъ голосовъ въ большой залѣ—и въ комнату
вбѣжалъ, растерянный и блѣдный съ перепугу,
молодой человѣкъ, за которымъ гнался малинникскій хлѣбный маркитантъ и нѣсколько лич­
ностей, ошалѣлыхъ отъ пьянаго разгула.
Маша глянула на вбѣжавшаго и сразу узна­
ла его.
То былъ Вересовъ.
Но изъ этой комнаты ему уже больше некуда
было бѣжать; тутъ же его и схватили.
— Ахъ ты, мазурикъ! вопивъ маркитантъ,
хвативъ одною рукою за воюютъ Вересова и,
въ то-же время, не выпуская изъ другой свою
булочную корзину:—ахъ ты, воришка!.. Глядикось. почтенные, булку у меня стянулъ!.. Я
только-что отвернулся, а онъ и стянулъ! Ахъ ты...
И полился цѣлый мутный потокъ бранныхъ
восклицаній и безконечныя повторенія о булкѣ.
У Вересова дѣйствительно изъ-за пазухи тор­
чала краюшка бѣлаго хлѣба, которую онъ при­
крывалъ рукою, не то бы въ намѣреніи при­
прятать, не то готовясь защищать ее, буде
отнимать начнутъ. Самъ же вконецъ поте­
рялся и безсмысленно глядѣлъ на всѣхъ бѣг­
лымъ, испуганнымъ взоромъ.

— Мазурика, мазурика поймали! пошелъ бы­
стрый говоръ по всей малинникской толпѣ, ко­
торая съ этимъ извѣстіемъ, по большей части,
хлынула въ желтую комнату, гдѣ маркитантъ
со своими охочими приспѣшниками, вопя о бул­
кѣ, держали Вересова, который, впрочемъ, и
не думалъ вырываться отъ нихъ.
Маша рѣшилась ждать, чѣмъ это кончится:
она чуяла, что ему грозитъ что-то нехорошее.
— Надо его выручить... надо его выручить!
быстро шепнула она Чухѣ и, схвативъ ее подъ
руку, старалась протискаться поближе къ Вере­
сову: но сдѣлать это было нѣсколько мудрено
за плотно-скучившейся и все болѣе прибывав­
шей толпою. Однако-же дѣвушка не теряла
надежды и рѣшительно, хотя и по-немногу,
грудью и ч плечомъ подавалась впередъ.
— Мазурика поймали?.. Гдѣ онъ? гдѣ, зна­
читъ, эфтотъ соколикъ? Покажьте вы мнѣ его!
говорилъ Лука Летучій съ развалистой и гор­
до-самодовольной важностью, входя вслѣдъ за
другими.
— Здѣсь, батюшка Лука Лукичъ!.. Здѣсятки, вотъ онъ! вопилъ маркитантъ:—обокралъ
меня!.. Теперича—штука ли! кажинпая булка
вѣдь не даромъ достается, кажинная трёшку *),
значитъ,, стоитъ, а онъ, подлецъ, накось тебѣ!..
а?.. Ахъ, ты...
— Ашмалашъ ему, ашмалашъ! 2) Обыскать
его, коли онъ мазурикъ! надо во всемъ пункту
эту самую соблюсти, чтобы, значитъ, было оно
по закону... безъ закону ни-ни! авторитетно по­
далъ свой голосъ Летучій.
И едва успѣлъ-онь йодатъ свой голосъ, какъ
уже два человѣка изъ его же шайки, съ необык­
новенною ловкостью и снаровкоп принялись
шарить по карманамъ Вересова и ощупывать
всего, съ головы до ногъ. Прежде всего была
торжественно вынута изъ-за пазухи его—трех­
копеечная булка.
— Ге-ге-е! вонъ оно что! смѣховнымъ ревомъ
пронеслось по толпѣ.
і
Затѣмъ, одинъ изъ обыскивавшихъ вынулъ
пзъ кармана старый, потертый и замасленный
бумажникъ
— Эй, вы! Публика почтенная! Чей лопатопшикъ?3) Не признаетъ ли кто? Можетъ,
тоже стыренное4), воскликнулъ нашедшій, вы­
соко, во всевидѣніе поднявъ надъ головою бу­
мажникъ.
— Ахъ-ти! да никакъ, братъ, мой!.. Э-э!?..
И взаправду, мой! Ну, такъ и есть: у меня
подтырилъ! вмѣшался, пробравшись сквозь тол­
пу, какой-то человѣченко, съ виду прямой жоржъ
и, пошаривъ для пущаго удостовѣренія въ кар­
манахъ и за голенищемъ, принялся разгляды­
вать находку.
*)
3)
а)
*)

Трешка—три копейки.
Ашмалашъ — ощупка.
Бумажникъ.
Украденное.


— 437 —
— Мой, мой! вотъ и наши ребята сичасъ при­
знаютъ, что мой, говорилъ онъ, развертывая бу­
мажникъ, и вдругъ скорчилъ притворно-испу­
ганную и пораженную рожу.
— Батюшки! голубчики!.. Отцы родные! жа­
лобно возопилъ человѣченко, отчаянно хлопнувъ
объ полы руками:—вѣдь у меня тамъ двадцать
Рублевъ денегъ было, а теперь — ни xepá! все
выкралъ! все выкралъ, подлецъ! расплатиться
за буфетомъ теперича, какъ есть—ну, нечѣмъ да
и только! Благодѣтели! какъ же это?.. За что же
это?.. Господи! батюшка! Микола Чудотворецъ!
Святители вы мои! Караулъ!.. Кара-у-улъ!!..
— Не горлопань! сурово осадилъ его Лету­
чій, легонько давнувъ за плечо, отчего человѣченку вдругъ болѣзненно скорчило. Тѣмъ не
менѣе, онъ не преминулъ воспользоваться удоб­
ною минутою, чтобы, подъ шумокъ, опустить въ
свой карманъ вещь, вовсе ему непринадле­
жавшую.
Вересовъ, дѣйствительно, укралъ и бумаж­
никъ, и булку. Прошатавшись весь день безъ
пріюта, ища какой ни на есть работишки и ни­
гдѣ не находя ея, онъ къ вечеру снова почув­
ствовалъ голодъ. Подобное существованіе вко­
нецъ уже ожесточило его, и онъ рѣшился
украсть—не по вчерашнему, а дѣйствительно,
взаправду и во что бы то. ни стало украсть,
что ни попадетъ подъ руку, на насущный ку­
сокъ хлѣба. Вересовъ видѣлъ вчера, что въ Ма­
линникѣ собирается множество народу, бываетъ
много пьяныхъ — «авось въ этакой толпѣ сой­
детъ! авось не замѣтятъ!» подумалъ онъ и рѣ­
шился отправиться прямо сюда, благо дорога
ужь знакома. Вошелъ, послонялся нѣкоторое
время по комнатамъ, оглядѣлся и видитъ, что
у одного столишка, опустя голову на руки, оди­
ноко дремлетъ захмѣлѣвшій матросикъ, а передъ
нимъ лежитъ бумажникъ. Вересовъ присѣлъ къ
тому же столу—морякъ не просыпается. Тогда,
улучивъ минутку, когда никто не обращалъ осо­
баго вниманія въ ихъ сторону, онъ съ величай­
шею робостью потянулъ къ себѣ чужую вещь.
Матросъ и тутъ не проснулся. Вересовъ быстро
опустилъ бумажникъ въ карманъ и тихо уда­
лился въ другую комнату. Дрожа отъ волненія
съ невольно и назойливо навязывающейся мыс­
лію, что его сейчасъ захватятъ и обличатъ, раз­
вернулъ онъ этотъ бумажникъ — пусто; загля­
нулъ во всѣ отдѣленія его — и кромѣ какой-то
засаленной, исписанной бумажонки да двухъ
папиросъ, ничего не нашелъ, и въ злобномъ
отчаяніи, безсильно опустилъ свои руки.
«Нѣтъ, я все же припрячу его; не сегодня,
такъ завтра кому нибудь продамъ — копейки
три или пять дадутъ за него», рѣшилъ онъ,
снова пряча въ карманъ свое пріобрѣтеніе. А
въ это время въ большой залѣ происходила
свалка, затѣянная по милости щедротъ разгу­
лявшагося Летучаго. Вересовъ бросился-было
туда, и вдругъ видитъ, что маркитантъ, поза­

бывъ про висѣвшую у него на рукѣ корзинку,
все свое вниманіе устремилъ на эту свалку.
При видѣ хлѣба и при надеждѣ добыть его съ
помощью кражи, аппетитъ Вересова вдругъ разъигрался гораздо сильнѣе, чѣмъ за минуту до
этого, такъ что онъ, ни мало не медля, под­
крался къ маркитанту и запустилъ руку въ
корзинку. Вотъ—булка уже схвачена, но, то­
ропясь выдернуть свою руку, онъ неловко за­
цѣпилъ и дернулъ эту корзинку—маркитантъ
живо обернулся на него и замѣтилъ кражу. Ве­
ресовъ ударился въ сторону, на ходу запихивая
булку къ себѣ за пазуху.
— Мазурикъ! крикнулъ тотъ, поспѣшая за
нимъ въ догонку — и отъ этого слова молодой
человѣкъ мгновенно сталъ бѣлѣе полотна, рас­
терялся и бросился бѣжать куда попало.
А что было вслѣдъ затѣмъ — читатель уже
знаетъ.
— Рожа-то его что-то мнѣ незнакома, про­
бурчалъ Летучій, подойдя къ Вересову и вгля­
дываясь въ лицо: — ребятки! обернулся онъ къ
толпѣ:—не признаетъ ли кто молодца? Хоровод­
ный онъ отколь нибудь, аль съ вѣтру?
— Не надо быть, чтобы хороводный! Кабы
хороводный, мы бы знали, кто нибудь да узналъ
бы безпремѣнно, отозвались изъ толпы нѣсколько
записныхъ Жоржей *)•
— Такъ, стало быть, съ вѣтру? снова обер­
нулся Летучій.
— Съ вѣтру!.. На особняка, значитъ, ходитъ,
подтвердили жоржи.
— Ну, коли такъ, надо оправосудить его! по­
рѣшилъ Лука и обратился къ помертвѣлому Ве­
ресову:
— Такъ ты, собачій сынъ, мазурить сюда
явился? Такъ ты это наше обчество осквер­
нять? Честное заведеніе порочить?.. А?.. .Ре­
бята! какъ скажете: поиграть. ему маленечко
на скрипкѣ, чтобъ напредки половчѣе былъ?
ась?
— Задай ему хорошую концерту! задай!..
Пущай практика будетъ! согласились окру­
жающіе. Все же прочее, что наполняло эту
комнату, оставалось безучастнымъ и равно­
душнымъ зрителемъ, и только у одной Маши,
какъ у пойманной въ руку касатки, захваты­
вало и ёкало сЦртшко отъ страху за Вере­
сова да отъ негодованія на эту бездушную
толпу.
— Придержите-ка его, ребятки! тихо распо­
рядился Летучій, кивнувъ двумъ обыскивав­
шимъ молодцамъ изъ своей шайки, а самъ
весьма медленно, внушительно и съ торже­
ствующимъ самодовольствомъ, видимо красуясь
передъ толпою, сталъ засучивать свои рукава.
Въ это же самое время двое другихъ молод­
*) Хороводный—принадлежащій къ какой-нибудь
изъ извѣстныхъ мошенническихъ ассоціацій; съ
вѣтру — пришлый невѣдомо откуда и занимаю­
щійся воровствомъ въ одиночку.


— 438 —

цовъ засучили и Вересову рукава выше локтей
и вытянули впередъ худощавыя руки, приведя
ихъ въ прямое, горизонтальное положеніе. Онъ
весь дрожалъ, дыша тяжело и медленно, и дико
озирался во всѣ стороны, какъ бы ища спа­
сенья.
Неторопливо подошелъ къ нему Летучій, съ
той подлой улыбкой, которая обличала ясно всю
его безпощадность. Спокойно глянулъ онъ на
Вересова, и обѣими руками, то-есть собственно
двумя только пальцами каждой — большимъ и
указательнымъ—взялъ его за руки, повыше ки­
стей, въ томъ мѣстѣ, гдѣ приходятся восемь ко­
сточекъ запястья, и именно со стороны боль­
шого пальца и мизинца. Въ то-же самое мгно­
венье, сильно нажавъ эти косточки запястья,
Летучій началъ мѣрно передвигать своими паль­
цами, отнюдь не отрывая ихъ отъ рукъ своей
жертвы.
Вересовъ поблѣднѣлъ еще болѣе, лицо его
исказилось и изъ груди вырвался глухой стонъ.
Эта игра на скрипкѣ представляетъ одну изъ
самыхъ невыносимыхъ пытокъ. Острой боли
собственно при этомъ нѣтъ ни малѣйшей, но пе­
ребираніе хрустящихъ косточекъ производитъ
такое тяжелое и въ высшей степени непріятно­
нервное ощущеніе, что человѣкъ' даже съ са­
мыми грубыми нервами—едва-ли болѣе двухъ
минутъ въ состояніи будетъ спокойно вынести
эту пытку, послѣдствіемъ которой, при извѣст­
ной продолжительности манипуляцій, явится
сперва изступленіе, а потомъ обморокъ. Гово­
рятъ, что бывали примѣры, когда эта пытка
доводила и до эпилепсическаго состоянія. Му­
дренаго, впрочемъ, ничего нѣтъ. Невыносимое
нервное ощущеніе можно еще хотя нѣсколько
уменьшить, если крѣпко сжать кулакъ, къ чему
инстинктивно и прибѣгнулъ въ эту минуту Ве­
ресовъ; но Лука Летучій отмѣнно зналъ эту
штуку.
-— А ну-ко, живчика ему поддерни! мигнулъ
онъ своимъ приспѣшникамъ, державшимъ моло­
дого человѣка, и тѣ, въ сію же минуту, концомъ
большаго пальца начали снизу толкать его въ
сочлененіе локтевой кости, гдѣ находится, такъ
называемая въ просторѣчіи, жилка живчикъ, отъ
мгновеннаго и достаточно сильнаго прикоснове­
нія къ которой по всей рукѣ тотчасъ же побѣ­
гутъ нестерпимые мураши.
Приспѣшники Летучаго не заставили повто­
рять себѣ приказаніе .и весьма усердно приня­
лись поддергивать живчика Вересову, отчего
пальцы его въ тотъ же мигъ разогнулись и по
обѣимъ рукамъ пошли конвульсивныя движенія.
Эти пальцы, если можно такъ выразиться, судо­
рожно прыгали, при каждомъ толчкѣ въ жив­
чикъ.
— Воруй — не воруй, а будь ловокъ, приго­
варивалъ, пытая, насмѣшливо - поучительнымъ
тономъ Летучій: — напредки помни да не попа­
дайся, чтобы и себя не срамить, да и насъ, до­

брыхъ людей, въ камфузъ не вдавать. Воруй по­
ловчѣе, буде Богъ тебѣ далъ на то дарованье такое,
для тово и пальчики тебѣ теперь разминаются.
А не будешь ловокъ—будешь битъ отъ началь­
ства. Вотъ тебѣ и притча во языцѣхъ—отъ пи­
санія слово сказано; а ты, какъ есть ты младой
человѣкъ, такъ ты поучайся, да заруби себѣ на
носу, что это, молъ, учитъ тебя уму-разуму Лука
Лукичъ—моей матери сынъ—по прозванію Ле­
тучій — человѣкъ кипучій. Что, братъ, каково?
Складно?—Затѣмъ и складно, чтобы въ память
принялъ.
Вересовъ сначала только зубами скрежеталъ,
но потомъ не выдержалъ и сталъ стонать и по­
рываться изъ рукъ своихъ мучителей.
— Э-э! любезный человѣкъ!.. Потерпи, по­
терпи малость самую! Это ничего, это очинно
даже пріятно, издѣвался Лука, не переставая
мучпть.
Вдругъ въ эту самую минуту, съ яростнымъ
крикомъ, пробралась сквозь толпу Маша и стре­
мительно кинулась къ Летучему, крѣпко схва­
тивъ его за руку. Щеки ея пылали, грудь вы­
соко подымалась отъ труднаго дыханія, волосы
взбились въ безпорядкѣ отъ тѣхъ усилій, кото-'
рыя употребила она, чтобы пробиться сквозь гу­
стую толпу, и смѣлые глаза метали злобныя
искры. Въ эту минуту она была замѣчательно
хороша собою: гнѣвъ и волненіе придали ей со­
всѣмъ новый, небывалый еще оттѣнокъ востор­
женной энергіи и рѣшительной воли, такъ что
даже самъ Летучій, остановивъ пытку, перенесъ
на нее свои изумленные взоры, въ которыхъ на­
чинало уже заиокривзТБСя дикое животненноѳ
сластолюбіе.
— Оставь его!.. Оставь, или я задушу тебя!
сцѣпивъ своп зубы и задыхаясь прошипѣла дѣ­
вушка.
— Ну, нѣтъ, задушпть-то ты меня не заду­
шишь, спокойно возразилъ Летучій, пожирая ее
пьяными глазами:—для эфтого у вашей сестры
руки изъ рѣпы кроены, капустой подстеганы! А
вотъ, поколѣва живу, отродясь не видалъ еще,
чтобы баба ко мнѣ эдакъ-то подлетѣла! Вотъ, что
правда, то правда! Ай да звѣрь-дѣвка! Право,
звѣрь!.. Люблю такихъ!.. Одначежь ты отселена
отчаливай, потому, неравно второпяхъ зашибу,
прибавилъ онъ ей, снова обращаясь къ Вере­
сову съ прежнимъ намѣреніемъ.
— Не тронь! съ силою вырвался отчаянный
крикъ изъ груди Маши: — клянусь, задушу!
Слышишь!
И она съ неестественной, нервной и невѣ­
домо откуда вдругъ появившейся у нея силой,
опять схватила его за руки. Глаза ея грозно и
зловѣще сверкали изъ-подъ сдвинутыхъ бровей.
— Ай, да и что-жь это за дѣвка! въ какомъто звѣрообразномъ довольствѣ воскликнулъ Лу­
ка, любуясь дикой красотой дѣвушки: — любо
мнѣ это, да и только!.. Слышь ты, звѣрь-дѣвка,
вотъ бы мнѣ такую полюбовницу!—лихо!


— 439 —

— Палачъ!., съ ненавистнымъ презрѣніемъ
бросила ему въ лицо свое слово Маша.
Летучій вздрогнулъ и хмуро насупился.
— Палачъ? повторилъ онъ медленно и ти­
хо:—ну, нѣтъ, братъ-дѣвка, это ты врешь!.. Не
говори ты мнѣ, никогда не говори ты мнѣ та­
кого слова! Слышишь?.. Палачемъ Луку Лету­
чаго не обзывай!
Лука зналъ, что рано ли—поздно ли, онъ по­
падется въ палачовскія лапы, и по естествен­
ной ненависти къ нимъ, свойственной всей бра­
тіи, считалъ это слово, примѣненное къ самому
себѣ, большимъ оскорбленіемъ, жестокой обидой
я тяжелымъ укоромъ. Оно его словно ножомъ
рѣзнуло по сердцу, сказанное съ такой презри­
тельной прямотой, въ глазахъ огромной толпы,
значительную часть которой человѣческій по­
ступокъ Маши заставилъ вдругъ человѣче­
скими глазами взглянуть на это дѣло.
Но самолюбіе Луки Летучаго не позволяло
ему оставить Вересова вслѣдствіе одного только
слова и энергической воли какой-то шальной
дѣвчонки: «пожалуй подумаютъ, что испугал­
ся», и въ то же время онъ чувствовалъ, что
послѣ «палача» негодится мучить мальчонку.
Лукѣ нужно было съ достоинствомъ выйти изъ
этого положенія, и потому онъ тотчасъ же смѣт­
ливо придумалъ исходъ, который могъ поль­
стить и его самолюбію, и его сластолюбивымъ
инстинктамъ.
— Такъ вашему здоровью стало быть желательно-съ, чтобы я его оставилъ? съ заигрываю­
щей улыбкой обратился онъ къ Машѣ.
— Ты его не тронешь больше! твердо и рѣ­
шительно проговорила она.
>
— Не трону, коли на стачку пойдешь. Поцалуй, дѣвка, Луку Летучаго, тогда—вотъ Фебѣ
Богъ! не трону. И онъ, выжидая поцѣлуя, сталъ
передъ ней, избоченясь.
Маша отвѣтила однимъ лишь презритель­
нымъ взглядомъ.
— Не хочешь? медленно проговорилъ мучи­
тель, сдвигая свои брови; положеніе станови­
лось для него еще болѣе затруднительнымъ:—
не хочешь? Ну, такъ ужь не пеняй! Держите-тка
его, братцы.
И онъ снова взялъ руки Вересова.
Маша дикой кошкой бросилась на него, но
Летучій однимъ легкимъ движеніемъ локтя от­
бросилъ ее въ сторону, такъ что она ужь ра­
зомъ поняла всю невозможность мѣряться съ
этою силой.
Лука держалъ руки своей жертвы, но по­
чему-то медлилъ приступать къ новой пыткѣ,
а положеніе Вересова, межъ тѣмъ, становилось
все болѣе и болѣе критическимъ.
Несчастный бросилъ на Машу долгій, невы­
разимо-страдающій и молящій взглядъ, послѣ
котораго тотчасъ же раздался его крикъ.—Ле­
тучій началъ свое дѣло.
Дѣвушка уловила этотъ взглядъ, столь много

говорящій и, заслышавъ новый вопль, съ отча­
янной тоской оглянулась вокругъ себя, почти
готовая упасть безъ чувствъ отъ потрясенія—
и вдругъ—не успѣлъ еще замереть голосъ Ве­
ресова—какъ она уже стремительно бросилась
къ Летучему и, закрывъ глаза, чтобы преодо­
лѣть отвращеніе, громко поцѣловала его.
Тотъ, какъ звѣрь, охватилъ ее своими лапами
и сталъ покрывать поцѣлуями все лицо безчув­
ственной Маши.
Чуха подоспѣла на помощь. Съ ругатель­
ствами и крикомъ старая волчиха принялась
отбивать отъ него дѣвушку, и Лука Летучій че­
резъ минуту опомнился: онъ хоть и былъ шибко
хмѣленъ, однакожь увидѣлъ и понялъ, что дѣло
дошло до обморока.
— Тьфу!.. это я словно мертвеца цѣловалъ!
ажно похолодѣла! пробурчалъ онъ себѣ подъносъ, и передавъ Машу съ рукъ на руки Чухѣ,
мигнулъ своимъ приспѣшникамъ:
— Отпустите мальца! Будетъ съ него!
Вересовъ былъ оставленъ.
Съ помощью двухъ женщинъ, старуха ута­
щила дѣвушку отъ постороннихъ глазъ, въ ма­
ленькій темный чуланъ, за перегородку, куда
обыкновенно сваливаютъ въ Малинникѣ мебель,
пострадавшую, до окончательной негодности,
среди ночныхъ оргій. Тамъ ее раза два вспры­
снули водой, потерли грудь да виски — и дѣ­
вушка очнулась.
— Гдѣ онъ?., спросила она, подымаясь на
ноги:—гдѣ онъ?.. Пустите меня къ нему—они
снова станутъ мучить его...
Чуха начала-былб уговаривать и успокоивать
ее, но Маша ничего не хотѣла слушать и поры­
валась изъ чулана. Пришлось отвести ее въ
прежнюю комнату.
Вересовъ, оставленный Летучимъ, а вмѣстѣ
съ тѣмъ и всей остальной толпой, долго еще не
могъ придти въ себя и стоялъ на прежнемъ мѣ­
стѣ, ошеломленный всѣмъ случившимся, не
зная, куда йзъ этой комнаты направиться къ
выходу и, въ то же время, страшась сдѣлать
шагъ, изъ опасенія подвергнуться опять ка­
кимъ-нибудь новымъ мученіямъ.
— Пойдемъ отсюда... Бога-ради, пойдемъ
скорѣе! стремительно проговорила Маша, подве­
денная къ нему Чухой, и, безъ сопротивленія
взявъ руку молодого человѣка, повела его вслѣдъ
за собою.
— Вотъ дѣвка, такъ дѣвка! Молодецъ дѣвка!.,
одобрительно замѣчали нѣкоторыя личности, ко­
гда Маша, вмѣстѣ съ Чухою и Вересовымъ, про­
ходила малинникскія комнаты.
А въ это время, въ большой залѣ, опять уже
вокругъ Летучаго кучилась большая толпа, и
опять бренчалъ торбанъ, и звенѣли ложки, и
пѣвцы отхватывали «величальную» въ честь
этого героя:
Ахъ, и кто жѳ тароватъ у насьї
Тароватъ да свѣтъ Лука Лукичъ!


— 440 —
Онъ со гривенки на гривенку ступалъ,
Онъ полтиною вороты припиралъ.
По пяти рублевъ въ окошечко кидалъ.

И онъ рѣшительно шелъ къ возврату въ
прежнее, но теперь уже добровольное заточеніе,
послѣ двухъ съ половиною сутокъ голодной
И Лука Летучій, при этихъ послѣднихъ сло­ свободы.
вахъ величальной пѣсни, снова швырнулъ въ
толпу направо и налѣво двѣ горсти серебряной
XXVII.
мелочи и мѣдяковъ, а самъ, поднявшись съ мѣ­
ста, началъ съ сановитой повадкою, и подто­
Сибирка.
пывая, и помахивая развернутымъ фуляровымъ
— Веди меня въ часть, обратился Вересовъ
платкомъ, плясовымъ ходомъ похаживать по
кругу, и вдругъ лихо таркнулъ, вмѣстѣ съ пѣв­ къ дремавшему на углу городовому, перейдя
нѣкоторыя улицы, за которыми уже начинался
цами:
Ахъ, вы, Сашки, канашки мои!
районъ той части, гдѣ производилось о немъ
Ррразмѣняйте-д‘мнѣ бумажки мои,
слѣдственное дѣло.
Вы бумажки мнѣ новенькія-да
— Куда-а? изумился съ просонья блюститель.
Двадцати-пятирублевенькія!
— Въ часть!., въ сибирку! съ раздраженной
И при этомъ снова нѣсколько скомканныхъ настойчивостью повторилъ бездомникъ.
— Проходи, проходи себѣ съ Богомъ, прія­
ассигнацій полетѣло въ толпу, гдѣ давно уже
піла, изъ-за этихъ грошей, великая свалка п тель, нёчѣ пустяки-то болтать... Время ночное.
— Мнѣ некуда идти, у меня нѣтъ ни дома,
дрпка«
ни пристанища—понимаешь ли ты?.. Веди же
Трое малинникскихъ бѣглецовъ вышли на меня въ часть, говорятъ тебѣ!
— Ну, проваливай, братъ, проваливай!.. Что
площадь, откуда было слышно, какъ гудѣлъ п
неистовствовалъ весь этотъ Малинникъ.
вамъ часть-богадѣльня, что ли? За что я тебя
Чуха бережно поддерживала трепещущую поведу, коли ты безчинства никакого не сдѣ­
Машу, которую теперь благодѣтельно освѣжила лалъ?.. Ты сдѣлай безчинство какое, такъ я
и придала новой бодрости струя свѣжаго воздуха. тебя отправлю съ дворникомъ въ кварталъ, а
— Спасибо... это второй разъ... второй разъ безъ того за что же? Ну, хмѣленъ маленько—
вы меня выручили... спасли... безсвязно прого­ ну, это ничего: иди, знай, своей дорогой; а мнѣ
ворилъ ей глубоко-потрясенный Вересовъ, удёр- со своего поста тоже нельзя отлучиться—не­
живая въ груди тяжелое рыданье:—я... никогда, равно, начальство...
никогда не забуду... Спасибо!
И блюститель послаще да покрѣпче завер­
Маша протянула ему руку и они, молча, про­ нулся въ свою дежурную шубу, въ надеждѣ
стились однимъ крѣпкимъ, дрячимъ пожатіемъ. опять подремать -етгЧасочекъ.
— Хорошо, что ты привела меня сюда. Я
Вересовъ не двигался съ мѣста. «Безчин­
рада... съ чувствомъ промолвила дѣвушка сво­ ство»... думалъ онъ: «даже и сюда-то не пу­
ей спутницѣ, когда онѣ однѣ переходили пло­ стятъ тебя просто, потому что тебѣ дѣваться не­
щадь по направленію къ Вяземскому дому?
куда!.. Надо сперва безчинство какое сдѣлать,
— Да, безъ тебя-то онъ пожалуй-бы такъ либо околѣть на улицѣ съ голоду да холоду—
не отдѣлался, съ тяжелымъ вздохомъ и мрач­ тогда сволокутъ, тогда примутъ!.. Господи, что
нымъ лицомъ проговорила старуха: — они бы же это будетъ!»
— Чего же ты стоишь? обратился къ нему
.его, пожалуй, и на смерть забили.
— Há-смерть? съ удивленнымъ ужасомъ, меясду тѣмъ городовой:—хочется въ часть те­
бѣ?—пу, и ступай самъ! дорога, чай, знакомая.
широко раскрыла Маша свои глаза.
— На смерть, подтвердила спутница: — въ А отсюдова отчаливай по-добру по-здорову!
Бездомникъ дѣйствительно рѣшился самъ
нашихъ хорошихъ мѣстахъ это случается:
убьютъ невзначай человѣка, въ дракѣ тамъ идти въ часть и объявить себя бѣглымъ изъ
что-ль, или какъ; нахлобучатъ на мертваго тюрьмы преступникомъ, въ надеждѣ, что послѣ
шапку, да словно пьянаго и потащатъ вдвоемъ такого заявленія ему не откажутъ въ пріютѣ.
пли втроемъ, подъ руки, къ Фонтанкѣ, а тамъ Не безъ нѣкотораго труда, однакоже, удалось
внизу у спуска и въ воду—поминай, какъ зва­ ему добиться, чтобы впустили въ дежурную ко­
мнату, гдѣ на жестчайшемъ кожаномъ диванѣ
ли! Они на это молодцы у насъ.
спалъ дежурный офицеръ. Бѣглый преступ­
Вересовъ остался одинъ на распутьи.
— Нѣтъ, воля хороша сытымъ... голодному никъ, являющійся самъ объявить о себѣ, пока­
воля—смерть, рѣшилъ онъ самъ собою:—тюрь­ зался ему явленіемъ почти сверхъ-ѳстественма лучше... лучше, чѣмъ такая воля!.. Пойду нымъ и весьма курьезнымъ. Приказалъ, для
къ слѣдственному, сейчасъ же пойду — чего порядку, обыскать его. причемъ, конечно, былъ
тутъ ждать еще?—попрошусь снова въ Литов­ найденъ временной билетъ, выданный слѣд­
скій замокъ... Пока, въ части, въ арестантской, ственнымъ приставомъ.
— Какой же ты, чортъ тебя дери, бѣглый,
дадутъ ночлегъ, а можетъ... можетъ п хлѣба
тамъ себѣ выпрошу...
если ты на поруки отпущенъ? изумленно и


441

строго спросилъ его дежурный: — что-жь ты
задаромъ-то начальство безпокоишь?., а?..
Вересовъ сталъ опасаться, что и тутъ, по­
жалуй, сорвется дѣло, что и отсюда выгонятъ.
— Я голоденъ... я третьи сутки шатаюсь
по улицамъ, безъ хлѣба, безъ пріюта, заго­
ворилъ онъ голосомъ, дрожащимъ отъ волнепенія и отчаянія:—не откажите мнѣ... сжаль­
тесь!.. дайте мнѣ мѣсто въ арестантской си­
биркѣ, хоть до утра... утромъ я въ тюрьму...
да еще... Христа-радп... хоть кусокъ хлѣба!
— Да ты, должно, пьянъ, каналья? усо­
мнился дежурный.
— Я голоденъ... съ горечью повторилъ Ве­
ресовъ.
— Вѣрно, пьянъ... не можетъ быть, чтобъ
пе пьянъ... Подойди-ка сюда!
Тотъ подошелъ.
— Ближе подойди!.. Совсѣмъ подойди ко
мнѣ.
И ближе подошелъ, и совсѣмъ подошелъ.
— А ну-ко, дохни на меня!
И дежурный чутко подставилъ свой носъ
подъ самый ротъ Вересова.
— Ну, дыхай же, бестія!.. Еще! Сильнѣе!
Тотъ исполнилъ и зто.
— Хм... кажись трезвъ, животное!.. Хм!..
Такъ ты въ самомъ дѣлѣ не пьянъ?
.— Вы видите.
— Вижу! Вижу, что вы, мерзавцы, только
начальство по пустякамъ тревожите!.. Сна ли­
шаете!.. Изъ-за васъ мучиться тутъ!.. Тащи
его, каналью, въ общую! промолвилъ онъ, обра­
щаясь къ полицейскому солдату:—утромъ, ужо
разберутъ!
Половина жестокаго груза упала съ плечъ
Вересова. Онъ радостно пошелъ рядомъ съ сол­
датомъ, взявшимъ его за шиворотъ.
—- Голубчикъ!.. Коли вѣруешь въ Бога...
дай мнѣ... Христа-радп, дай мнѣ поѣсть чегонибудь... хоть корку хлѣба! со слезами умо­
лялъ онъ солдата, на пути къ общей арестант­
ской. Тотъ сжалился и принесъ ему туда краю­
ху ржанаго солдатскаго хлѣба, щедро посы­
панную солью.
Въ сибиркѣ, отличавшейся особеннымъ про­
сторомъ, было скучено до шестидесяти чело­
вѣкъ всяческаго народу. Сидѣлые подслѣд­
ственные арестанты, въ казенныхъ сѣрыхъ
пиджакахъ, являли себя, въ нѣкоторомъ родѣ,
аристократами этого мѣста и потому занимали
всѣ лучшія мѣста на нарахъ; остальная же пу­
блика, забранная или подобранная на улицахъ
въ теченіе однихъ сутокъ, довольствовалась
чѣмъ Богъ пошлетъ п по большей части ва­
лялась въ-растяжку по отвратительно-грязно­
му полу, въ безчувственно-пьяномъ образѣ.
Тутъ былъ народъ съ весьма различныхъ сту­
пеней общественной лѣстницы: и лакеишко съ
раскроенной щекой, и оборванный солдатъ, и
купецъ въ хорошей лисьей шубѣ, съ котораго

сидѣлые арестанты преспокойно стащили въ
свою пользу новые сапоги, отнюдь не стѣсняясь
присутствіемъ столькихъ постороннихъ людей;
тутъ же валялся чиновникъ, весь мокрый и
перепачканный уличной грязью, съ оторванной
фалдой вицъ-мундира; и личность, напоминаю­
щая своей черной хламидой странствующаго
пнока, и сѣряки-мужики, и карманнпки-жоржи, и нѣкій иностранецъ, французъ, безъ вся­
кихъ признаковъ панталонъ, и нѣмецкіе под­
мастерья вмѣстѣ съ подмастерьями россійски­
ми, и наконецъ—моемо съ гигантскими уса­
ми и съ краснымъ околышемъ да кокардой на
замасленной фуражкѣ, изъ разряда тѣхъ, ко­
торые останавливаютъ васъ на улицѣ, непре­
мѣнно французской фразой, и просятъ на про­
питаніе жены-вдовы съ семерыми дѣтьми малъмала меньше. Иные изъ нихъ были окровав­
лены, избиты, расшиблены, а большая часть
грязны и оборваны—слѣды отчаянныхъ дракъ
и уличнаго валянья. И все это храпѣло, сто­
нало во снѣ, бредило, ругалось, хрипло каш­
ляло, а 'въ одномъ углу раздавались пьяногорькій неумолчный плачъ и вздохи съ безко­
нечнымъ причитаньемъ: «за что жь онъ мнѣ
рожу расквасилъ?.. Нѣтъ, ты мнѣ скажи, за
что онъ меня растворожилъ всего?.. Можетъ
ли онъ?.. Никакъ онъ этого не можетъ... и я
могу... п онъ, значитъ, не можетъ... Нѣтъ,
ты мнѣ скажи, за что» и т. д.
Замѣчательно, что у русскаго человѣка, въ
сивушно-пьяномъ образѣ, всѣ его мысли глав­
нѣйшимъ образомъ и почти постоянно сосре­
доточиваются и пугаются около одного пред­
ставленья о томъ что онъ можетъ, и чего
не можетъ, а также и о томъ, что могутъ и
чего не могутъ другіе. Это почти общая, ха­
рактеристическая черта
Сидѣлые арестанты, по преимуществу Жор­
жи среДнято и низшаго разрядовъ, ходили отъ
одного безчувственнаго или соннаго человѣка къ
другому, и, задавъ ему ашмалашъ 9, безце­
ремонно вытягивали изъ кармана въ свою
пользу все, что попадется на руку: вязаный
шарфъ, носовой платокъ, чулки или сапожон­
ки, одёженку, какая случится, а иногда и ко­
шелекъ, либо портъ-сигаръ, если таковые по­
забыла отобрать и припрятать до утра поли­
цейская власть въ дежурной комнатѣ; особен­
но же любятъ жоржи шейные кресты да обру­
чальныя и иныя кольца, буде случатся под­
ходящія: золотыя либо серебряныя. Все это къ
шести-семи часамъ утра, черезъ какого-нибудь
пріятеля-солдатика, потайнымъ образомъ сбы­
вается за предѣлы части и—ищи вѣтру въ
полѣ.
Вотъ втолкнули въ сибирку совсѣмъ-пьяиаго человѣка: ни ногъ не волочитъ, ни языкомъ
не шевелитъ. Но чуть захлопнулась ' дверь,
9 Ощупку.


— 442 —

'іуть удалились полицейскіе—пьяный человѣкъ
вскакиваетъ на ноги, какъ ни въ чемъ не бы­
вало и, совершенно трезвый, пробирается по
комнатѣ, все наклоняясь и ища кого-то. Вотъ
отыскалъ спящаго мальчонку, легъ съ нимъ
рядомъ и разбудилъ.
— Что, братъ, обмишулился! потѣешь?! *) съ
укоризной и сочувствіемъ шепчетъ онъ маль­
чонкѣ;
Тотъ кручинно и досадливо чешетъ за ухомъ.
— Яманъ а) твое дѣло, продолжаетъ мнимо­
пьяный—на духу у кармана, поди-кось, все
какъ было вызвонилъ? 3)
— Вызвонилъ, со вздохомъ подтверждаетъ
малый.
— Ну, вотъ то-то и есть, неумѣлышъ ты
эдакій! Записали стало быть въ актъ. Какъ
записали, не помнишь?
— Да такъ и такъ, что въ церкви, молъ,
бымши, руку запустилъ въ карманъ, къ томуто чорту—самъ же ты мнѣ показалъ его!—
а что чортъ поймалъ за руку: съ платкомъ
поймалъ. Такъ и записали.
— А ты сознался?
— А я сознался.
— Дура!.. Ну, да ништо! Завтра, какъ по­
ведутъ къ ключаю 4), смотри—говори, что и
знать, молъ, ничего не знаю, что стоялъ да
молился, а онъ вдругъ за руку, молъ, ухватилъ
меня, а что въ актѣ карманъ записалъ, того
не знаю и мнѣ читано не было—мало-ль чего
тамъ не пропишутъ; а станутъ спрашивать,
бываешь ли на духу да у причастія, говори:
бываю, молъ, каждогодно; "Рбдовъ тебѣ—шест­
надцать; работать ходишь поденно на голланску биржу. Главное стой на томъ, что про
кражу знать, ничего не знаю, вѣдать не вѣ­
даю—и баста! На томъ тебя и отпустятъ.
И, сговорившись такимъ образомъ, учитель
укладывается спать съ ученикомъ, чтобы на
утро опять повторить ему всѣ свои наставле­
нія ’).
9 Обмишулиться—тоже, что и облопаться, вва­
литься, то-есть: попасться въ воровствѣ: Потѣть—
сидѣть въ части.
9 Яманъ—плохо,, нехорошо, дрянь-дѣло.
8) На допросѣ у квартальнаго надзирателя вы­
болталъ.
9 -Ключай, клюй—<слѣдственный приставъ.
•5) Особаго рода уловка Является обычнымъ
способомъ петербургскихъ мошенниковъ для вы­
ручки своихъ юныхъ товарищей и учениковъ,
попавшихся на воровствѣ и угодившихъ въ аре­
стантскую частнаго дома. Въ то время, какъ жу­
ликъ (ученикъ), дѣйствовавшій въ толпѣ, подъ
руководствомъ маза (учителя), попался благодаря
своей’неловкости, менторъ зорко слѣдитъ за нимъ
не подавая однако ни малѣйшаго подозрѣнія, буд­
то между ними можетъ быть какое-либо сообщ­
ничество. Мазъ первый же начинаетъ' кричать,
что мазурика поймали, и волнуется, и негодуетъ
на то, что много развелось такихъ негодяевъ,
прибавляя, какъ вполнѣ честный и добропоря­
дочный человѣкъ, что по-дѣломъ вору и мука,

Вересовъ, кое-какъ утоливъ свой голодъ
краюхою хлѣба, съ жадностью напился воды изъ
общаго ушата и, полный тяжелой усталости и
изнеможенія, повалился на потъ, гдѣ, не взирая
на миріады жалящихъ насѣкомыхъ, заснулъ,
какъ убитый, радуясь возможности спать не въ
холодной баркѣ и со сладкой надеждой на новое
переселеніе въ одну изъ татебныхъ камеръ Ли­
товскаго замка.
XXVIII.

Новая встрѣча съ отцомъ.
Утромъ, когда наконецъ, дошла до него
очередь предстать для спроса и разбора предъ
свѣтлыя очи частнаго пристава, онъ чистосер­
дечно объяснилъ свое печальное положеніе и
просилъ препроводить его въ слѣдственное от­
дѣленіе, гдѣ надѣялся вымолить себѣ отправку
въ тюрьму.
Слѣдователь крайне изумился, выслушавъ
его просьбу.
и какъ хорошо, что его поймали. Онъ обыкновен­
но съ энергической жестикуляціей, съ жаромъ,
начинаетъ краснорѣчиво и выразительно повѣ­
ствовать о томъ, какъ все происшедшее случи­
лось на его глазахъ, какъ онъ былъ свидѣтелемъ
всему и даже первый закричалъ „держите вора“—
только схватить, вишь, не удалось, потому, боль­
но прытокъ... Повѣствователя обыкновенно окру­
жаетъ досужая толпа, въ которой, въ это же са­
мое время, приспѣшники маза благополучно по­
воровываютъ подъ аккомпанементъ краснорѣчи­
ваго повѣствованія. Одинъ изъ приспѣшниковъжоржей, между-тѣмъ какъ только полиція успѣла
схватить юнаго жулитса?~тотчасъ же отдѣляется
отъ толпы и зорко слѣдитъ издали, куда пове­
дутъ его. Ведутъ обыкновенно въ кварталъ, а по­
томъ въ часть. Узнавъ такимъ образомъ о мѣстѣ
пребыванія ученика, менторъ испиваетъ „для
духа“, то-есть для запаху, для букета косушку
водки—и вечеромъ, изображая изъ себя безчув­
ственно-пьянаго, валится на тротуаръ гдѣ-нибудь
по близости частнаго дома. Его подбираютъ—и
въ общую арестантскую, пока проспится. Ночью,
сойдясь съ ученикомъ, мазъ очень подробно и
всесторонне научаетъ его, что именно слѣдуетъ
показывать на всѣ вопросы частнаго или слѣд­
ственнаго пристава, какъ отпереться отъ первич­
наго показанія, если таковое было уже неосто­
рожно дано и пр. Жуликъ неуклонно слѣдуетъ,
на другое утро лекціи своего ментора, а менторъ
въ качествѣ взятаго за пьянство, отработываетъ
въ части казенную работу, въ родѣ мытья по­
ловъ въ арестантскихъ, пилки дровъ и качанья
воды, въ теченіе трехъ сутокъ, по истеченіи ко­
торыхъ и выпускается на свободу, то-есть отсы­
лается для этого выпуска въ ту часть, въ кототорой показалъ себя проживающимъ. Мальчонкажуликъ заперся въ своемъ вороствѣ; уликъ поло­
жительныхъ, неопровержимыхъ противъ него, по
большей части, не находится, и поэтому онъ
отпрашивается на поруки, показывая, что его
можетъ взять на свое поручительство родствен­
никъ. Этимъ же родственникомъ обыкновенно
является мазъ-учитель, черезъ день или два по­
слѣ освобожденія отъ собственнаго ареста за пьян­
ство. Этотъ способъ — обыкновенно самый упо­
требительный между всѣми петербургскими мо­
шенниками, въ подобныхъ обстоятельствахъ.


— 443 —

— Нѣтъ, обратно въ тюрьму я васъ не от­
правлю, возразилъ онъ ему съ улыбкой, — а
пойдемте-ка лучше ко мнѣ на квартиру: мнѣ
надо съ вами переговоритъ о весьма важномъ
дѣлѣ.
И онъ прошелъ съ нимъ по корридору въ
свою квартиру, помѣщавшуюся тутъ же.
— Вашъ отецъ убѣдился, наконецъ, въ ва­
шей невинности. Вотъ прочтите это, сказалъ
ему слѣдователь, и подалъ письмо Морденки.
Вересовъ сразу узналъ руку старика, про­
бѣжалъ его строки—и глазамъ своимъ не по­
вѣрилъ. Со вниманіемъ, вдумчиво, прочелъ еще
разъ—и пришелъ въ величайшее изумленіе!
Какъ! этотъ человѣкъ, который нѣсколько дней
тому назадъ отказался взять его на свое по­
ручительство, который сожалѣлъ, что сынъ его
въ сущности оказывается невиненъ, который
еще не далѣе, какъ вчерашнимъ утромъ такъ
безсердечно, съ такой черствой сухостью от­
вернулся и прошелъ мимо него въ церкви—те­
перь вдругъ почувствовалъ невинность своего
сына и такъ тоскливо проситъ въ письмѣ уви­
дѣть его! 4tò все это значитъ? Какъ и чѣмъ
объяснить столь внезапную перемѣну—Вересо­
ву все это казалось похожимъ на какую-то стран­
ную грезу. ’
— Я самъ только сейчасъ получилъ это
письмо—женщина принесла его, пояснилъ ему
слѣдователь.—Отправляйтесь теперь прямо къ
старику, прибавилъ онъ: — вы видите, какъ
онъ торопится видѣть васъ. Скажите ему, что
подъ-вечеръ я буду у него сегодня же непре­
мѣнно.
Вересовъ отправился, не будучи въ силахъ
вполнѣ уяснить себѣ перемѣну въ чувствахъ
отца. Теперь, болѣе, чѣмъ когда либо, онъ не
питалъ къ этому человѣку ни малѣйшей зло­
бы, хотя и много поводовъ представлялось бы
для нея въ теченіе его жизни. Единственное
чувство, которое жило въ душѣ Ивана Вере­
сова къ его отцу, было грустное и горькое со­
знаніе, что отецъ жестоко неправъ передъ нимъ;
но теперь даже и оно исчезло: одно лишь доб­
рое желаніе старика видѣть его, заочно про­
тянутая ему рука, сознаніе близости конеч­
наго часа—все это вполнѣ уже примирило съ
нимъ незлобивую, добрую душу забитаго и на­
страдавшагося молодого человѣка. Онъ торо­
пился теперь къ отцу съ тѣмъ христіанскимъ
безкорыстнымъ чувствомъ, которое спѣшитъ на
призывъ заклятаго врага, чтобы принести ему
полное прощеніе и забвеніе всѣхъ обидъ, пе­
редъ его смертнымъ часомъ—а этого человѣка
могъ ли онъ назвать заклятымъ врагомъ сво­
имъ, чувствуя въ немъ все-таки своего отца,
и особенно послѣ того, какъ тотъ первый за­
очно протягиваетъ ему руку примиренія?
На душѣ молодого человѣка было теперь
тихо, свѣтло, но безконечно грустно. Чувство,
похожее на это, бываетъ иногда разлито въ
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. Т. П.

самой природѣ, въ послѣдніе ясные дни глу­
бокой осени. Онъ сознавалъ себя вполнѣ и без­
укоризненно правымъ въ отношеніи старика;
онъ сознавалъ, что до послѣдней минуты мо­
жетъ прямо и честно смотрѣть ему въ глаза,
и заботился только объ одномъ, чтобы пред­
стоящая встрѣча не была особенно тяжела и
смутительна для нравственнаго чувства его отца,
если только тотъ вполнѣ искренно примирился
съ нимъ. Онъ далъ себѣ обѣщанье ни словомъ,
ни взглядомъ, ни намекомъ не напоминать ему
о своемъ горькомъ положеніи, о своихъ не­
счастіяхъ, чтобы это не могло колючимъ уко­
ромъ отозваться въ душѣ Морденки. Если ему
суждено скоро умереть, Вересовъ хотѣлъ сво­
имъ присутствіемъ, своимъ теплымъ попѳчеченіемъ и ласковымъ ухаживаньемъ облегчить
и усладить его послѣднія минуты. Въ сирот­
ствующей одинокой душѣ молодого человѣка
была слишкомъ сильна и велика потребность
въ отцовской или материнской ласкѣ и добромъ
словѣ, которыхъ онъ не зналъ съ самой ми­
нуты своего появленія на свѣтъ Божій, и по­
тому-то, надѣясь облегчить собою послѣднія
минуты Морденки, онъ въ то же время, съ
весьма понятнымъ и законнымъ эгоизмомъ, ле­
лѣялъ въ себѣ мысль и надежду на взаимную
отцовскую ласку, которая своимъ тихимъ вѣя­
ніемъ облегчила бы его собственную наболѣлую
душу, заставивъ хоть на время позабыть всѣ
столь много и несправедливо пережитыя имъ
страданія.
Въ такомъ-то настроеніи онъ переступилъ
порогъ Морденкиной квартиры.
Старикъ и безъ того всегда былъ желтъ и
блѣденъ, а тутъ, при этомъ внезапномъ по­
явленіи сына, поблѣднѣлъ еще болѣе, до смерт­
ной синевы, и задрожалъ всѣмъ тѣломъ отъ
величайшаго волненія. Онъ съ усиліемъ под­
нялся съ постели, пошелъ на встрѣчу, п
вдругъ—изнеможенно бросился ему на шею.
Послышалось удушливо-тихое и хриплое стар­
ческое рыданье; на глазахъ появились слезы,
а костлявыя руки крѣпко сжимали въ объ­
ятіяхъ сына, и сухія, холодныя губы какъ-то
судорожно приникли въ поцѣлуѣ къ сыновнему
лбу и долго-долго не отрывались.
Эта безмолвная сцена длилась нѣсколько ми­
нутъ, къ немалому удивленію чухонки Хри­
стины, выглядывавшей въ щель непритворенной двери. Но ни отецъ, ни сынъ не замѣчали
посторонняго свидѣтеля. У обоихъ скопилось
на душѣ столько чувства—и горькаго и отрад­
наго въ одно и то-же время, — что оба ощу­
щали и понимали огромную трудность и даже
невозможность нарушить словомъ безмолвіе этой
встрѣчи.
— Ваня... Ванюша... прости ты меня...
прости старика... шопотомъ началъ, наконецъ,
первый Морденко, съ объятіями, склоняясь ли­
цомъ къ груди взволнованнаго Вересова и не
29


— 444 —

«кѣя поднять глазъ, потому—совѣсть пока еще
боялась встрѣтиться съ его открытымъ и честжымъ взоромъ, боялась прочесть на этомъ
лицѣ слѣды горя, униженія и несчастій, пере­
несенныхъ этимъ человѣкомъ. Едва еще только
вошелъ онъ—Морденко, уже по первому взгля­
ду, увидѣлъ, какъ много измѣнилось его лицо,
какъ жалка и убита вся его фигура—и этотъ
видъ, мгновеннымъ и колючимъ укоромъ, прон­
зилъ очнувшееся отцовское сердце.
— Прости,., прости мнѣ, Ваничка... голуб­
чикъ мой, сынъ мой... родное ты мое! продол­
жалъ старикъ все тѣмъ же надрывающимся
отъ слезъ шопотомъ:—виноватъ я... много ви­
новатъ... а ты прости... отца... отца прости!.,
забудемъ другъ другу... все забудемъ!.. Коли
ты простишь—и Богъ проститъ меня!.. Неуже­
ли ты... Ваня! неужели ты ненавидишь меня?!
Неужели... О, Господи!..
Вересовъ со слезами кинулся къ его ногамъ
н покрывалъ поцѣлуями дрожащія, похолодѣлыя руки.
При видѣ этого искренняго, сердечнаго дви­
женія, на лицѣ старика тихо просіяла любя­
щая улыбка. Онъ нагнулся къ своему сыну и
цѣловалъ его голову, и трепещущей рукою гла­
дилъ его волосы, и все шепталъ:
— Милый... милый мой... родной мой... сынъ
мой... не проклинаетъ., простилъ... простилъ
старика...
Когда прошелъ этотъ первый горячій по­
рывъ свиданія, и Морденко нѣсколько поуспо­
коился, онъ не могъ не замѣтить злосчастнаго,
тощаго костюмишки, облекавшаго молодого че­
ловѣка, и его болѣзненно-изнуреннаго, голод­
наго лица.
— Встань, Ваня, встань, Ванюша! ласково
твердилъ онъ, подымая его съ колѣнъ: — я
радъ., ну, я радъ! — наконецъ-то это... нако­
нецъ-то мы съ тобой свидѣлись... Привелъ
Господь—не до конца еще прогнѣвался... Ты,
Ваня... это-то платьишко твое — tobo... надо
бы—тово... другое; переодѣться надобно... По­
стой, погоди, я дамъ тебѣ—я все дамъ тебѣ...
Вотъ, сейчасъ... сейчасъ!
И онъ, очень слабой, болѣзненно-шаткой,
но торопливой походкой, заковылялъ въ свою
«молельную», порылся тамъ нѣсколько времени,
и съ торжествующимъ видомъ вынесъ оттуда
чистое бѣлье да пару хорошаго платья.
— Прикинь-ко это на себя, голубчикъ!.. Въ
пору ли будетъ? а то, й другое можно—у меня
есть...
Вересовъ съ радостью переодѣлся въ свѣжее
бѣлье и обмѣнилъ свое изношенное, загрязнив­
шееся платьишко. Новый костюмъ пришелся
почти въ пору.
— Въ баньку бы сходить теперь, продол­
жалъ Морденко:—сходи-ко, попарь, братъ, свои
косточки... Э, да нѣтъ! это послѣ... послѣ пой­
дешь, ужо, вечеромъ, а теперь не отпущу...

теперь со мною побудь, наглядѣться, нагово­
риться хочу.
И старикъ съ улыбкой оглядывалъ своего
сына. Эти новыя ощущенія успѣли нѣсколько
пріободрить его на время: въ желтомъ лицѣ его
даже легкій румянецъ появился, и тусклые
глаза вдругъ заблистали жизнью; но — увы! на­
сильственно вызванной, и потому неестествен­
ной, фальшивой бодрости, при общемъ раз­
слабленіи обезсиленнаго организма, суждено
было продолжаться весьма короткій срокъ: бу­
дучи слѣдствіемъ новаго и столь сильнаго по­
трясающаго напряженія, она вскорѣ могла толь­
ко еще усилить собою на нѣсколько градусовъ
общую болѣзненную слабость Морденки.
— Ты, братъ Ваня, у меня молодецъ бу­
дешь... молодецъ хоть куда! говорилъ онъ, лю­
буясь:—погоди, дай только сроку, а ты попра­
вишься... Э! да что жь это я-то! и не домекнулся!—прости ты меня! спохватился вдругъ
Осипъ Захаровичъ, ударивъ себя по лбу: —
вѣдь ты, навѣрное, ѣсть хочешь!
Вересовъ, дѣйствительно, былъ голоденъ, и
потому немедленно подтвердилъ отцовское пред­
положеніе.
— Христина:., а, Христина?! Гдѣ ты, ду­
рища, закопошилась тамъ! затревожился снова
старикъ:—наставь самоваръ поскорѣе!.. Чаю
завари!.. Да нѣтъ, это все не то!.. Há, вотъ
тебѣ деньги—на, пять рублей!—бѣги скорѣе
въ трактиръ, закажи тамъ всего, чего знаешь—
только живѣе! Супу закажи, котлетъ, жаркаго
тамъ какого, что-ли, да пироговъ... Вина возь­
ми бутылку, краснагог-въ- рубль—понимаешь
ли?.. Да смотри, чтобъ на сдачѣ тебя не на­
дули, вѣрнѣе считай; а то вѣчно не донесешь
копейки, вѣчно въ недочетѣ; придется потомъ
хоть самому бѣжать да повѣрять... Лучше
счетъ спроси—пускай тебѣ тамъ счетъ напи­
шутъ... Да только, гляди, чтобъ не прибавили
на счетѣ-то!—я вѣдь повѣрю потбмъ! Да живѣе
ты, лѣшій!
Но Христина и безъ того ужь металась по
кухнѣ, хватаясь то за самоваръ, то за чай­
никъ да за тарелки, то отыскивала запропа­
стившуюся кацавейку, и совсѣмъ потеряла го­
лову, рѣшительно недоумѣвая, что бы это та­
кое могло вдругъ случиться съ ея хозяиномъ,
и что это вообще за странности дѣятся съ нимъ
вотъ уже третьи сутки? Наконецъ, отыскала
кацавейку, напялила кое-какъ на одинъ ру­
кавъ и торопливо пустилась бѣжать съ лѣст­
ницы.
— Деньги-то! деньги, гляди, не потеряй еще!
Боже тебя избави! крикнулъ ей вдогонку
Морденко, и снова заторопился къ сыну, что­
бы снова любоваться на него роднымъ, оте­
ческимъ любованьемъ и радованьемъ.
Никогда еще трактирное кушанье не каза­
лось отощавшему Вересову такъ вкуснымъ, ■ и
давно ужь не ѣлъ онъ такъ сладко и вволю;


— 445 —

а старикъ все время былъ самъ не свой: то
садился въ кресло противъ сына, то вдругъ
принимался похаживать вокругъ него, улы­
баясь и потирая руки и любуясь, загляды­
валъ на него съ разныхъ сторонъ. — Такъ
точно заглядываетъ и любуется на какую-ни­
будь любезную вещь человѣкъ, желавшій долго
и страстно пріобрѣсти ее и, наконецъ, испол­
нившій свое завѣтное желаніе.
Обильный и вкусный столъ значительно под­
крѣпилъ силы Вересова, а стаканъ-другой давно
непитаго имъ вина подѣйствовалъ нѣсколько
на голову, такъ что его стало клонить ко сну.
Старикъ убѣдилъ его лечь на свою кровать,
и даже для того, чтобы мягче было лежать ему,
приказалъ Христинѣ подостлать на тюфякъ
двѣ енотовыя шубы, которыя съ болѣзненнымъ
усиліемъ самъ вытащилъ теперь изъ своей мо­
лельной.—Кромѣ себя, Осипъ Захаровичъ ни­
кому и никогда не позволялъ входить въ эту
послѣднюю комнату. Вересовъ скоро заснулъ
съ тѣмъ чувствомъ нѣги, возбуждаемой уста­
лостью, которое очень хорошо . знакомо чело­
вѣку, долгое время спавшему кое-какъ, не­
удобно и жестко, когда вдругъ онъ успокоится
и отрадно почувствуетъ себя на свѣжей и
мягкой постели.
Старикъ, ходючи на ципочкахъ, завѣсилъ
клѣтку попугая, чтобы тотъ не тревожилъ сна
своимъ пронзительнымъ крикомъ и свистомъ, а
самъ осторожно опустился въ свое кресло, боясь
кашлянуть и пошевельнуться неловко, и при­
нялся глядѣть въ сонное лицо сына.
Новое и столь сильное волненіе, которое опятьтаки довелось ему вынести въ это утро—волне­
ніе, соединенное съ такимъ потрясеніемъ, съ та­
кимъ сильнымъ чувствомъ, окончательно уже
разстроило и разслабило больнаго старика. Онъ
чувствовалъ себя весьма дурно, а самъ межъ
тѣмъ все-таки сидѣлъ въ своемъ креслѣ и при­
стально смотрѣлъ на спящаго.—Лицо его живо
напоминало Морденкѣ знакомыя черты матери—
и эти черты невольно будили застарѣлую нена­
висть, бередя ее, словно наболѣлую рану. Но въ
эту минуту онъ уже не переносилъ, какъ бывало,
свое злобное чувство на неповиннаго въ немъ
сына: въ старикѣ для этого слишкомъ сильно и
горячо проснулся теперь отецъ — но тѣмъ не
менѣе онъ ненавидѣлъ мать, и видъ напоминаю­
щаго ее лица только усиливалъ его злобу.
«Онъ—онъ, Иванъ мой дополнитъ», злорадно
мыслилъ старикъ, глядючи на Вересова:—«не я,
такъ онъ докончитъ мое дѣло... Какъ проснется,
надо будетъ говорить съ нимъ... надо сказать
ему... клятву взять съ него...»
— О, Господи, что жь это, какъ мнѣ дурно!
тихо прошепталъ онъ, болѣзненно метнувшись
на своемъ креслѣ:—слабость какая-то... жаръ...
то жаръ, то ознобъ... лихорадка это, что ли...
Охъ, какъ не хорошо!.. Подкрѣпи меня, Боже
мой!.. А поговорить надо... посерьезнѣе! заклю­

чилъ онъ, все-таки въ концѣ концовъ возвра­
щаясь къ прежней завѣтной мысли.
И подъ вліяніемъ ея лпцо старика приняло
свой обычный оттѣнокъ сухой, желчно-сосредо­
точенной угрюмости, такъ что когда Вересовъ
проснулся, то не безъ внутренняго безпокойства
замѣтилъ эту рѣзкую перемѣну, которая такъ
живо напомнйііа ему прежнее время.
Не подавая еще о себѣ голоса, онъ въ пол­
глаза внимательно и тревожно поглядѣлъ на
Морденку: голова старика безсильно опустилась
на грудь, кулаки былц какъ-то судорожно сжаты,
и сидѣлъ онъ совсѣмъ неподвижно, словно нѣмое
изваянье, а нависшія брови угрюмо сдвинулись,
насупились, и поблеклые глаза были неподвижно
устремлены на полъ въ одну точку; но, при всемъ
томъ, въ этомъ непривѣтномъ, черство-омертвѣ­
ломъ лицѣ сказывалось явное присутствіе тяже­
лой и злобно-мрачной думы, которая словно бы
застыла въ немъ. Это былъ прежній, обычный,
но уже изнеможенный и больной Осппъ Мор­
денко.

XXIX.

Клятва.
Наконецъ Вересовъ кашлянулъ и потянулся.
— Ты проснулся уже? слабымъ голосомъ во­
просилъ его старикъ, тогда какъ самого его, отъ
этого кашля, словно бы очнуло изъ-подъ тяже­
лаго забытья.
Молодой человѣкъ, протирая глаза, поднялся
съ постели.
Прошла минута молчанія, въ теченіе которой
Осипъ Захаровичъ казался погруженнымъ въ
свою прежнюю думу.
— Иванъ! позвалъ онъ наконецъ сына тѣмъ
серьезнымъ, сосредоточеннымъ и даже отчасти
строгимъ тономъ, который могъ предвѣщать ка­
кое-то рѣшительное объясненіе:—Иванъ! Поди
сюда!.. Сядь поближе—мнѣ надо поговорить съ
тобой.
Вересовъ приблизился къ Морденкѣ, ощущая
въ душѣ тревожное волненіе нѣсколько-болѣз­
неннаго, сжимающаго въ груди ожиданія.
Старикъ, отчасти тоскливо и не безъ тревоги,
собрался съ мыслями и началъ слабымъ, обез­
силеннымъ голосомъ, которому однако же ста­
рался придать всю возможную теперь твердость
и рѣшительность.
— Видно, мнѣ ужь недолго осталось, началъ
онъ со вздохомъ:—чувствую я это... совсѣмъ уже
слабъ и недуженъ—что ни часъ, то все тяжелѣе
да хуже становится... Охъ!.. Видно, Все держи-,
телькъ Себѣ призываетъ... Ты одинъ останешься
послѣ меня—одинъ, голубчикъ... Одинъ на всемъ
свѣтѣ... сиротою. Я былъ гордъ и злобенъ... много
согрѣшилъ противъ тебя... Ну, покаяньемъ очи­
щуся, да и ты... ты вѣдь простилъ меня!.. Но—ви­
дитъ Богъ—теперь я люблю тебя... Я и прежде,
можетъ, любилъ тебя, да вотъ — видишь ли...


— 446 —

было такое дѣло... Охъ, и сказать-то какъ — не
знаю!.. Враговъ я, Ваня, имѣю — заклятыхъ
враговъ; они меня злобили, а я... подъ-часъ, не­
разумно эдакъ-то на тебѣ вымещалъ всю злобу
мою. Ну, что жь дѣлать!—каюсь!—слабъ и грѣ­
ховенъ... Сердца своего сдержать не умѣлъ... И
по гробъ жизни не съумѣю, не могу я этого...
Ты, голубчикъ, можетъ, и не понймаешь, а оно
такъ. Ну, вотъ видишь ли, остается послѣ меня
много всякаго добра... всякаго—и денегъ, и ве­
щей... Все тебѣ оставлю, никому кромѣ тебя;
только... только есть у меня векселя одни—они
уже представлены ко взысканію, на сто-двад­
цать-пять тысячъ серебромъ... Эти векселя на
имя князей Шадурскихъ... Слышишь ли—Шадурскихъ\—Это враги мои, заклятые враги и въ
сей, и въ будущей жизни... Они и твои враги...
Они намъ много-много, Ваня, зла понадѣлали...
Я не могу простить имъ; не прощай и ты!.. Это
тебѣ мой послѣдній отцовскій завѣтъ!.. Помни!..
И Боже тебя избави — простить имъ: — Про­
кляну!.. въ гробу прокляну!.. Кости мои пере­
вернутся! Слышишь ли?
И, говоря это, воодушевившійся и дрожащій
старикъ строго стучалъ своимъ пальцемъ объ
ручку кресла—и рѣзко-сухой костистый звукъ
его пальца какимъ-то безпощаднымъ, гробовымъ
молоткомъ отдавался въ душѣ Вересова, кото­
рый внимательно и кручинно выслушивалъ
теперь его прерывающіяся рѣчи, въ тяжеломъ
волненіи потупивъ голову.
— Боже тебя избави прекратить мой искъ!
тѣмъ же строгимъ, внушительнымъ тономъ про­
должалъ Морденко: — ты доведешь дѣло до
конца!.. Коли въ тюрьму сядутъ — не выпу­
скай! не сжалься, гляди! Они постараются
обойти да оплести тебя, а ты—простая ду­
ша—пожалуй, и поддашься. — Боже тебя со­
храни отъ этого! Боже сохрани! Плати за нихъ
до конца кормовыя деньги, сгной ихъ въ тюрьмѣ,
а не выпускай!.. Я тебѣ съ тѣмъ только и все
добро мое оставляю... Только съ этимъ усло­
віемъ... Слышишь?..
— Что жь они вамъ сдѣлали? тихо и несмѣло
спросилъ Вересовъ, подъ гнетомъ своего тяже­
лаго волненія; которое еще значительно усилили
послѣднія рѣчи Морденки.
— Что сдѣлали?! сверкнулъ глазами Осипъ
Захаровичъ и, поднявшись съ кресла, выпря­
мился во весь ростъ:—что сдѣлали?! — Звѣря
изъ человѣка сдѣлали! Чести насъ лийшли,
всего лишили! Вся жизнь изъ-за нихъ прахомъ
пошла!.. Изъ-за нихъ, что я однихъ проклятій
да слезъ людскихъ на свою голову принялъ!
Изъ-за нихъ я грѣшникомъ великимъ передъ
Богомъ сталъ, кровопійцемъ человѣческимъ!
Изъ-за нихъ! все изъ-за нихъ!.. Ненавидь же
и ты ихъ, все равно какъ я вотъ ненавижу...
Вѣрно ужь хорошо намъ отъ нихъ пришлось,
коли и передъ смертью не прощаю!
.— Ты думаешь, я и всю жизнь такой вотъ

былъ?., продолжалъ онъ:—нѣтъ, Ваня, я до­
брый былъ... я, можетъ, хорошимъ человѣкомъ
былъ-бы, кабы не они... Молодъ былъ тоже
когда-то... надежды свои были, мечтанья раз­
ныя... Полагалъ тоже честнымъ порядкомъ
жизнь свою устроить, а они всего этого лишили
меня, звѣря сдѣлали, Авеля въ Каина пере­
родили. Вотъ они что!.. Такъ TàKb имъ и про­
стить все это?... Такъ и простить?!.. Нѣтъ, Боже
тебя избави! Боже избави!
Ослабѣвшій старикъ почти повалился на
кресло и, черезъ нѣсколько времени, съ уси­
ліемъ протянувъ къ Вересову руку, слабо, но
рѣшительно спросилъ его:
— Обѣщаешь ли ты мнѣ?
Вересовъ сидѣлъ въ глубокомъ раздумьѣ, не
подымая головы. Онъ видѣлъ, что старику слиш­
комъ больно и тяжело говорить объ этомъ пред­
метѣ, для того, чтобы заставлять его входить
въ новыя подробности, и въ то же время чув­
ствовалъ, что если ужь въ душѣ человѣка, даже
и въ предсмертныя минуты, возможно присут­
ствіе подобной ненависти, то вѣрно ужь эта не­
нависть глубоко небезпричинна и имѣетъ самыя
законныя права на свое существованіе. Слова
старика почти ничего иѳ. пояснили ему въ этой
ненависти и въ ея исторіи, но онъ живо чуялъ
въ нихъ самую глубокую искренность и созна­
валъ, что если такъ кроваво былъ оскорбленъ
его отецъ, заклинавшій его объ отмщеніи, то
въ правѣ ли былъ сынъ отвергнуть его послѣд­
ній завѣтъ, его предсмертную просьбу?
Морденко, между тѣмъ, въ ожиданіи отвѣта,
съ тревожною тескокГзаметался на креслѣ.—
Въ умѣ его родилась ужасная мысль: что, если
сынъ не дастъ ему требуемаго обѣщанья?! —
Въ эту минуту онъ готовъ былъ снова возне­
навидѣть его всѣми силами своей души—воз­
ненавидѣть это «барское отродье».
— Иванъ!., не томи меня!.. Отвѣчай скорѣе:
да, или нѣтъ? строго и тоскливо продолжалъ онъ,
не отымая выжидательно-протянутой руки: —
охъ, да дай же ты мнѣ хоть умереть спокойно!
Вересовъ рѣшительно поднялъ голову, твердо
промолвилъ: «да!» и крѣпко пожалъ отцовскую
руку.
— Поклянися мнѣ! быстро заговорилъ ста­
рикъ:— образъ сними со сгЬны!.. или нѣтъ!.,
постой... вотъ крестъ мой—поцѣлуй его—тогда
повѣрю... тогда успокоюсь я.
И онъ трепетной рукой вынулъ изъ-за па­
зухи натѣльный крестикъ, и въ самомъ томи­
тельномъ ожиданіи, трижды перекрестясь, под­
несъ его къ губамъ Вересова.
Этотъ наклонился и благоговѣйно поцѣло­
валъ отцовскую святыню.
Морденко крѣпко прижалъ къ груди своего
сына, на лобъ котораго горячо капнули двѣ его
крупныя слезы и, долгимъ поцѣлуемъ приль­
нувъ къ этому лбу, проговорилъ наконецъ съ
радостнымъ и облегченнымъ вздохомъ:


— 447 —
— Спасибо, Ваня!., милый!.. Теперь—я умру
Но въ душѣ его смутно мелькнулъ при
этомъ чистый образъ дѣвушки, которая моли­
спокойно... Господи, благослови тебя!
лась и плакала... такъ горько и горячо моли­
лась и плакала въ большомъ и сумрачномъ
XXX.
храмѣ, опустивъ на колѣнп свои блѣдныя, тон­
кія руки; образъ дѣвушки, съ отвращеніемъ,
Смерть Морденки.
но такъ великодушно давшей свой чистый,
Въ тотъ же день вечеромъ пришли: слѣд­ святой поцѣлуй этому грязному и пьяному ВО­
ственный приставъ, священникъ и майоръ РУ—среди безобразной малинникской оргіи.
Спица—Петръ Кузьмичъ—тотъ самый, кото­
И сердце молодого человѣка тихо заныло и сжа­
рый бралъ къ себѣ на воспитаніе сбродныхъ дѣ­ лось кручиннымъ, но сладостнымъ трепетомъ.
тей, отдавая ихъ напрокатъ нищей братіи и у
«Кто она, и гдѣ-то она теперь?» думалось
котораго, между прочимъ, во время оно, воспи­ Вересову, межъ тѣмъ какъ въ воображеніи
тывался и Иванъ Вересовъ. За священникомъ, смутно проносился этотъ образъ: — «неужели
который былъ духовникомъ Морденки, и за Спи­ же такъ мы и затерялись другъ для друга на
цей, котораго Морденко считалъ единственнымъ вѣки? Неужели намъ не суждено еще встрѣ­
своимъ добрымъ знакомымъ, посылалъ онъ се­ титься?.. Бѣдная! что-то съ нею дѣлается?..
годня свою Христину. При этихъ свидѣтеляхъ Сама, сама гибнетъ, а меня два раза спасла...
было составлено, подписано и скрѣплено сви­ два раза... Не будь ея, не было бы и меня
дѣтельскимъ рукоприкладствомъ духовное за­ теперь, или, можетъ быть, былъ бы воръ, убій­
ца, преступникъ... Нѣтъ, я не дамъ ей погиб­
вѣщаніе Морденки
нуть—я отыщу, я найду ее!.. Теперь за мною
Вересову все это казалось какою-то болѣзнен­ очередь спасти ее... А какъ знать: можетъ быть,
ной грезой, бредомъ или соннымъ кошмаромъ. и для меня еще будетъ когда-нибудь тихое,
Какіе быстрые, какіе рѣзкіе переходы! То онъ— хорошее счастье».
нелюбимый, отверженный сынъ, обвиняемый въ
Всѣ эти контрасты и думы вставали въ го­
преступленіи тюремный арестантъ, бездомникъ ловѣ молодого человѣка, когда онъ печально и
голодный, воръ отъ голоду; то вдругъ льется чутко проводилъ безсонную^ ночь надъ изго­
на него щедрый потокъ отцовской ласки, той ловьемъ старика Морденкй;
А старику Морденкѣ стало очень и очень
ласки, которой столь долго алкала его сирот­
ствовавшая душа, но о которой онъ и мечтать- ужь плохо. Этотъ желѣзный и энергическій ха­
то не осмѣливался, а теперь она есть, и вся рактеръ выдержалъ себя до конца. Какъ ни
безраздѣльно принадлежитъ ему. Вчера еще донимали его слабость и болѣзнь, однако онъ
нищій, вчера еще и голодъ и холодъ — сего­ все-жь-таки собиралъ всю волю, всѣ усилія,
дня въ теплѣ, и въ холѣ, и наканунѣ получе­ чтобы бодриться и перемогать себя до той ми­
нія огромнаго богатства. Вчера—эта страшная нуты, въ которую покончилъ всѣ свои расче­
ночь въ пустой баркѣ, рядомъ со щенною -Су­ ты и распоряженія. Теперь уже онъ зналъ,
кой, и эта ужасная ночь въ Малинникѣ; се­ что сынъ при немъ, что послѣднія мгновенья
годня странная клятва, вынужденная умираю­ его жизни не будутъ черство и холодно оди­
щимъ отцомъ. Отверженіе и ласка, ненависть ноки, что закроетъ ему глаза все-жь-таки
и любовь, безпріютное нищенство и огромное родная рука; теперь онъ зналъ, что самая за­
богатство—и все, это такъ странно, такъ бы­ вѣтная мысль и желаніе его обезпечены: съ
стро и неожиданно смѣненное одно другимъ, сына взята клятва, завѣщаніе написано и
смѣненное въ ту самую минуту, когда онъ, оформлено, духовникъ исповѣдала и прича­
какъ благодатнаго и единственнаго спасенія, стилъ его, былыя прегрѣшенья искуплены этою
искалъ для себя тюрьмы—все это могло пока­ послѣднею исповѣдью и тѣми вкладами на мо­
заться ему какимъ-то невѣроятнымъ фантасти­ настыри и даяньями на сирыхъ и вдовицъ,
ческимъ сномъ. Но не было въ душѣ его мѣ­ ради вѣчнаго поминовенія души раба Божія
ста скрытной радости, затаенному ликованью; Іосифа—исполнено все, что повелѣвали испол­
Вересовъ, напротивъ того, былъ только гру­ нить совѣсть и неугомонная ненависть—стало
стно-спокоенъ.
быть, можно умереть спокойно.
— «Богатство», думалъ онъ: «богатство...
Онъ крѣпился до той самой минуты, пока
На что мнѣ оно?.. Что же я стану дѣлать съ сознаніе не сказало ему: «ну, теперь уже все
нимъ—одинъ-одинехонекъ на свѣтѣ... Одинъ, сдѣлано!»—и вмѣстѣ съ этимъ сознаніемъ пе­
совсѣмъ одинъ!.. Отецъ—умираетъ... мать—гдѣ ремогавшій себя организмъ ослабѣлъ уже окон­
она, эта мать? Кто она?—никогда ни единаго чательно. И тѣмъ сильнѣй, тѣмъ прогрессив­
слова про нее не сказано!.. Ни брата, ни се­ нѣе шло теперь это общее разслабленіе и хво­
стры, ни близкаго родного человѣка, кромѣ рость, чѣмъ напряженнѣе и энергичнѣе были
отца, да и тотъ умираетъ!., и тотъ на минуту всѣ предшествовавшія раздраженія.
лишь былъ мнѣ отцемъ... Любить некого!.. Кого
У старика открылась сильнѣйшая, безпо­
мнѣ любить!..»
щадная нервная горячка.


— 448 —

Онъ впалъ въ безпамятство и пластомъ ле­
жалъ на своей постели, а воспаленную голову
его безобразно и безпорядочно посѣщали раз­
ныя видѣнья, смѣняясь одни другими—и боль­
ной широко раскрывалъ свои безжизненные
глаза и бредилъ.
Вересовъ послалъ за докторомъ. — Докторъ
явился, осмотрѣлъ больного и только пожалъ
плечами, выражая этимъ полную безполезность
какой бы то ни было помощи. Медицинѣ тутъ
уже ничего не оставалось дѣлать: нервная
горячка въ изнуренномъ, дряхломъ организмѣ
быстро развилась до крайнихъ своихъ предѣ­
ловъ. Это была жертва, уже обреченная вѣр­
ной могилѣ.
Морденко лежалъ тихо, съ трудомъ дыша
хриплымъ, перерывчатымъ дыханьемъ. То
вдругъ начиналъ страшно стонать, когда его
воспаленную голову пугало какое-нибудь ужас­
ное видѣнье, то вдругъ хохотъ раздавался
среди ночной тишины:
— Хе, хе, хе-хе-е!.. Ваше сіятельство! бор­
моталъ старикъ, искривляя лицо свое злорад­
ной гримасой:—что взяли? хе-хѳ-е!.. Вотъ-те
и «мерзавецъ»... Боже тебя избави!.. Боже избави!.. будь ты проклятъ! Проклятъ! Про­
клятъ!.. Образъ сними! образъ сними!.. «Мерэавецъл.о-’Хлясть!.. Хлясть!.. Вонъ, животное!..
Хе, хе, хе-хе-е!.. Нынѣ отпущаеши... Нынѣ...
Всѣ эти отрывочныя, безсвязныя слова на­
водили ужасъ на Вересова и мутили тоской
его наболѣвшую душу.
Такъ прошло двое сутокъ. Передъ разсвѣ­
томъ третьяго дня, для больнаго наступилъ
уже періодъ агоніи.
Вдругъ онъ съ невѣроятнымъ усиліемъ, на
локтяхъ приподнялся на своей подушкѣ, крѣп­
ко схватилъ за руку Вересова и устремилъ на
него дикій, ненавистный, трепещущій взглядъ.
— Здѣсь была мать твоя... здѣсь была она...
сейчасъ... я ее видѣлъ, забормоталъ онъ не сво­
имъ голосомъ: — зачѣмъ ты впустилъ ее? —
Гдѣ она?.. Куда ушла она?.. Убей!.. Убей ихъ?..
всѣхъ убей! Слышишь?
И съ этимъ хрипѣньемъ, вмѣсто словъ вы­
рывавшимся изъ его груди, старикъ упалъ
на подушку, а черезъ полчаса Вересовъ уже
сидѣлъ надъ его длиннымъ-длиннымъ, вытя­
нувшимся трупомъ.
«Мать... послѣднее слово про мою мать бы­
ло», думалъ онъ, глядя на отца: «но кто же
это мать моя? гдѣ она—жива ли, умерла ль?
И что тутъ за тайна во всемъ этомъ кроет­
ся!... Про кого это онъ говоритъ мнѣ: «убей!»—
про нее ли, или... Онъ сказалъ: ихъ\ «убей
ихъ! всѣхъ убей».—Кого это ихъ!.. Что это,
безсмысленный ли, помѣшанный бредъ умира­
ющаго, или все та же старая, ненависть?.. И
изъ-за чего, наконецъ, такая непримиримая
ненависть, такая злоба!»
Всѣ эти думы и вопросы копошились въ умѣ

молодого человѣка, который глядѣлъ въ непо­
движное лицо покойника, словно бы хотѣлъ
допытаться онъ него послѣдняго отвѣтнаго
слова—но лицо это являло теперь собою ка­
кую-то неразрѣшимую загадку—и Вересову ка­
залось, будто его тайну старикъ унесъ вмѣстѣ
съ собою, будто вмѣстѣ съ нимъ и она умерла
для него навѣки.
«И вотъ, опять одинъ — одинъ на всемъ
Божьемъ свѣтѣ!» тоскливо сжималось его серд­
це! «ужь теперь никого не осталось... Госпо­
ди! И нужно же было подразнить человѣка на
нѣсколько мгновеній отцовской теплой лаской,
поманить его безконечной любовью—и вдругъ
черезъ нѣсколько часовъ отнять все это снова
и безвозвратно!.. Зачѣмъ?—затѣмъ развѣ, что­
бы теперь еще больнѣе почувствовать одино­
чество да холодъ!.. Экая злая иронія во всемъ
этомъ кроется!.. Господи! неужели же это всю
жизнь свою придется такъ-то промаяться —
все одному да одному... неужели же такътаки ужь и ни одной теплой души не встрѣ­
тишь!..
«Мать!.. О, если бы мнѣ теперь мать!.. Никогда-то я про нее не слыхалъ ни одного
слова!—У тебя никогда не было матери, вспо­
мнились ему вдругъ суровыя слова старика
изъ воспоминаній своего бѣднаго дѣтства. —
Отчего же у других^ у всѣхъ есть матери?—
То другіе, а то ты! У другихъ есть, а у
тебя не было. Отчего же такъ?—Молчать!!
черство звучитъ въ ушахъ его грозный голосъ,
при воспоминаніи о которомъ Вересовъ даже
и въ эту минуту__в8дрѳунулъ и со страхомъ
покосился на мертвеца.
«Мать... О, да! если бы мнѣ теперь мою
мать!.. Если бы только зналъ кто она, гдѣ
она,—я бы любилъ ее, я бы все ей Отдалъ—
всю жизнь свою! Всю жизнь за ласковое сло­
во, за теплый взглядъ!»
Горе человѣку, незнающему женской хоро­
шей любви; но безконечно горшее горе — ни­
когда незнавшему материнской ласки.
Вересова начинало невыносимо угнетать его
круглое сиротство, его замкнутое въ самомъ
себѣ одиночество.
Онъ могъ еще кое-какъ переносить его до
той минуты, пока въ первый разъ своей жиз­
ни не узналъ, что такое искреннее отцовское
чувство. Но отвѣдавъ его столь мало и остав­
шись опять сиротою — онъ уже чувствовалъ
нравственный голодъ и жажду по немъ; оно
раздразнило его, такъ что теперь уже для него
сдѣлалось неодолимою потребностью родное,
теплое сочувствіе, близкая, родная душа, съ
которой ОНЪ і могъ бы отдохнуть и пріютиться
подъ ея любящей сѣнью, уйти, укрыться въ
нее отъ своего одиночества и суроваго холода
жизни.
И этой души у него не было, и тѣмъ-то
сильнѣе онъ алкалъ ея.


— 449 —

Правда, мелькалъ передъ нимъ въ какомъто призрачно-туманномъ отдаленіи образъ мо­
лящейся дѣвушки; но это покамѣстъ еще было
нѣчто далекое, нѣчто призрачное, скорѣе меч­
та и греза, чѣмъ дѣйствительность; а душа
его межъ тѣмъ требовала для себя болѣе за­
коннаго и роднаго: требовала матери.
Онъ снова пристально взглянулъ въ лицо
покойника — и вдругъ по членамъ его пробѣ­
жалъ невольный трепетъ: изъ-подъ полуот­
крытыхъ вѣкъ старика безжизненно глядѣли
Ma него два тусклые,* мертвые глаза.
. Вересову почему-то сдѣлалось страшно. Не­
смѣлою рукою онъ попытался-было смежить
;эти вѣки, преодолѣвая въ себѣ свое невольное
! чувство; но едва лишь его пальцы успѣвали
'закрыть ихъ, какъ они снова тихо приподни­
мались одна за другою. — Трупъ не успѣлъ
еще охладѣть мертвой окоченѣлостью.
V Поддавшись разъ этому ощущенію инстин­
ктивнаго страха жизни къ смерти, молодой че­
ловѣкъ почувствовалъ и непріятный холодъ
Легкаго ужаса, и нѣкоторую боязнь оставаться
долѣе одпнъ на одинъ съ этимъ тускло-глядящпмъ мертвецомъ. Онъ разбудилъ и позвалъ
къ себѣ Христину.
Старая чухонка съ тупымъ недоумѣніемъ
поглядѣла на покойника, да его глаза, и, сама
смеживъ еще разъ его вѣки, положила на каж­
дую изъ нихъ по мѣдной тяжелой гривнѣ и
оставила ихъ такимъ образомъ на лицѣ старика,
чтобы онѣ своею тяжестью придерживали вѣки
въ ихъ закрытомъ положеніи, пока уже окон­
чательно не захолонетъ трупъ.
— Это нехорошо... Охъ, какъ нехорошо! со
вздохомъ прошептала она, покачавъ головою.
— Чтб нехорошо? безразлично спросилъ ее
Вересовъ.
— А что глаза-то у него смотрѣли... Это, го­
ворятъ, онъ высматривалъ, кого бы взять за со­
бою... безпремѣнно кто-нибудь да еще умретъ—
пзъ родныхъ умретъ... Это нехорошо. — При­
мѣта такая.
Вересовъ улыбнулся какой-то странной улыб­
кой и покосился на'Морденку.
Тотъ лежалъ такъ же неподвижно-покойно,
какъ и за минуту, только лицо его приняло те­
перь непріятный и странный видъ: эти двѣ
мѣдныя гривны глядѣли словно два глаза —
большіе, черные и круглые.
Христина—съ головой покрыла весь трупъ
чистою простынею и, опустясь передъ нимъ на
колѣни и сложивъ пальцы рукъ своихъ, за­
бормотала по своему какую-то молитву.
Это происходило на разсвѣтѣ, Я утромъ, около
девяти часовъ, уже успѣли явиться въ квар­
тиру Морденки двое гробовщиковъ, которые,
словно какимъ-то собачьимъ нюхомъ, всегда
чуютъ покойника — подходящій для себя то­
варъ. — Они сняли съ него мѣрку для гроба,
сторговались относительно всѣхъ траурныхъ

принадлежностей и, въ заключеніе, прислали
двухъ какихъ-то бабъ — творить обрядъ обмы­
ванья, да старика-читальщика въ длиннополомъ
сюртукѣ, съ круглыми совиными очками въ
мѣдной оправѣ, и съ закапанной воскомъ тяже­
лой Псалтирью.
XXXI.

Передъ гробомъ.
На другой день, часу въ седьмомъ вечера, по
двору загромыхала карета и остановилась у лѣст­
ницы, по которой обиталъ покойный ростов­
щикъ. Но Вересовъ ни мало не обратилъ вни­
манія на ея стукъ, потому что онъ слишкомъ
глубоко погрузился все въ однѣ и тѣ же неот­
ступныя думы и сидѣлъ въ какомъ-то одурманен­
номъ забытьи, подъ монотонный голосъ пса­
ломщика.
— Вамъ вѣрно насчетъ закладовъ? — Не
принимаетъ... совсѣмъ ужь нынче не принимаетъ
больше, послышался въ прихожей глуповатогрустный голосъ Христины, отворившей кому-то
входную дверь—но въ эту самую минуту Иванъ
Вересовъ былъ неожиданно пораженъ появле­
ніемъ лица, совершенно ему неизвѣстнаго.
Въ комнату вошла высокая и необыкновенно
элегантная дама, казавшаяся нѣсколько моложе
своихъ преклонныхъ лѣтъ и одѣтая съ боль­
шимъ вкусомъ въ черное шелковое платье.
Это была княгиня Татьяна Львовна Шадурская.
Она вошла и, отступивъ назадъ, останови­
лась въ дверяхъ, испуганно-пораженная неожи­
данностью картины, представшей ея взорамъ.
Въ комнатѣ господствовалъ непріятно-смѣ­
шанный запахъ: припахивало ладономъ, квар­
тирной сыростью, трупомъ и свѣжимъ сосно­
вымъ гробомъ. Сопровождаемая до порога Хлѣбонасущенскимъ, который возвратился домой
ожидать ее, княгиня не могла замѣтить въ тем­
ныхъ сѣняхъ гробовую крышку, прислоненную
въ самый темный уголъ, и потому все, что уви­
дѣла она здѣсь, представилось для нея вполнѣ
внезапно и неожиданно.
Окна, вмѣсто сторъ, были завѣшаны бѣлыми
простынями, и вся мебель, за исключеніемъ
двухъ стульевъ, вынесена; даже красно-зеле­
ный другъ покойника принужденъ былъ уда­
литься въ смежный покой, гдѣ все время оста­
вался во тьмѣ, ибо клѣтка его весьма тщательно
завѣсилась покрываломъ, дабы онъ не кричалъ
и не болталъ, по обыкновенію, раздражаемый
дневнымъ свѣтомъ, чтб было бы вполнѣ не­
прилично, при современныхъ обстоятельствахъ.
Тѣмъ не менѣе, красно-зеленый другъ, при­
слушиваясь все время къ совершенно новымъ
для него монотонно-тягучим'Ь звукамъ псалом­
щика, не утерпѣлъ, чтобы раза два не крик­
нуть пзъ своего темнаго заточенія: «разорились
мы съ тобой, Морденко! вконецъ разорились!»


— 450 —
По срединѣ пустой комнаты, наискось, воз­
вышался тремя ступенями черный катафалкъ,
а на немъ бархатный темно-фіолетовый гробъ
съ золотыми кистями и позументами, пышно
покрытый блестящимъ парчевымъ покровомъ,
который широкими складками обильно спускался
до полу. Четыре восковыя свѣчи, въ высокихъ
повитыхъ крепомъ подсвѣчникахъ, заливали
всю комнату потоками мутно-красноватаго свѣ­
та и, пуская вверхъ къ потолку тонкія струи
черной копоти, щедро озаряли изжелта-восковое, изсохшее лицо покойника, съ его глубоко
запавшими глазами, съ сурово вытянутымъ за­
остреннымъ носомъ и торчащей бѣлою щетин­
кой на негладко-выбритомъ остромъ подбородкѣ
и надъ вдавленно-сжатой почернѣлой губой. На
разглаженномъ смертью челѣ его неровно сколь­
зилъ и лоснилъ блескъ этого мутно-краснова­
таго свѣта. А тамъ, нѣсколько дальше, вид­
нѣются изъ-за него круглыя совиныя очки на
совершенно апатической, безстрастной физіоно­
міи старика-читальщика,—мѣрно и глухо зву­
читъ по душной комнатѣ его тягучій голосъ; а
еще дальше, въ углу—молодой человѣкъ, въ
нѣмой и неподвижной тоскѣ опустившійся на
стулъ, облокотясь рукой на его спинку и без­
сильно сложивъ на нее свою отяжелѣвшую
голову.
Вотъ что увидѣла княгиня, когда, внезапно
войдя въ эту комнату, вдругъ подалась назадъ
и неподвижно остановилась подъ неожиданнымъ
и сильно бьющимъ впечатлѣніемъ.—To-ли на­
дѣялась она встрѣтить!..
«Это онъ!» — мгновенно сверкнуло въ ея со­
зданіи при первомъ взглядѣ въ непокрытое еще
кисеею лицо покойника: «онъ умеръ—значитъ,
есть надежда: искъ пріостановится». И нельзя
сказать, чтобы эта сверкнувшая мысль была для
нея непріятна. Но, успокоившись въ главной
своей заботѣ, княгиня все еще оставалась въ
тяжкой нерѣшительности; «уйти ли тотчасъ, или
остаться немного?.. Уйти—неловко... здѣсь все
же есть люди,—надобно остаться».
Передъ нею лежалъ трупъ человѣка, быв­
шаго когда-то ей очень близкимъ: она все же,
на сколько могла и умѣла—любила его—и онъ
ее любилъ когда-то. Онъ даже въ то время былъ
вѣдь единственнымъ существомъ, оказавшимъ
ей, оскорбленной и покинутой мужемъ—свое
простое, искреннее сочувствіе. Княгиня вспо­
мнила это. Плавно «шурша и свистя шлейфомъ
своего шелковаго платья, ступила она впередъ
нѣсколько шаговъ, тихо опустилась передъ ка­
тафалкомъ на колѣни и, поклонясь до земли,
около минуты оставалась неподвижною въ этомъ
склоненномъ положеніи.
Богъ-вѣсть, 4TÒ въ эти мгновенья творилось
въ душѣ княгини; но когда поднялась она съ
колѣнъ, троекратно осѣняя себя благоговѣйномедленнымъ крестнымъ знаменіемъ — на длин­
ныхъ рѣсницахъ ея томныхъ и когда-то столь

божественно-прекрасныхъ глазъ, двумя жемчу­
жинами дрожали двѣ крупныя слезинки.
Были-ль то слезы о своемъ прошломъ, или
слезы сожалѣнія объ этомъ нѣкогда люби­
момъ человѣкѣ; сказалось ли въ нихъ раскаяніе
во многомъ, или материнская дума о сынѣ —
тайномъ сынѣ ея и этого покойника—отвержен­
номъ, затерянномъ для нея и даже давно поза­
бытомъ?—Богъ-вѣсть, но только эти двѣ сле­
зинки сказали собою, что въ данную минуту
княгиня искренно чувствовала себя и дѣйстви­
тельно была—женщиной и только женщиной. '
Она иногда могла еще быть ею на мгно­
венья, но—только на мгновенья, и то лишь
подъ сильнымъ вліяніемъ какого-нибудь неис­
коверканнаго, хорошаго чувства человѣческаго.
Вересова очнуло изъ его забытья это вне­
запное, странное появленіе совсѣмъ незнако­
мой ему женщины: оно изумило его и прервало
длинную нить кручинныхъ мыслей и того чув ­
ства, знакомаго лишь со вчерашняго дня, ко­
торое такъ много жаждало близкой и родственносочувствующей души, среди вновь обуявшаго
неисходнаго одиночества пустоты и холода.
Вмѣстѣ съ изумленіемъ, не успѣвъ еще ничего
сообразить и не умѣя дать себѣ отчета, чтб это
за особа и зачѣмъ она здѣсь—.молодой чело­
вѣкъ почувствовалъ даже какое-то внутреннобезпокойное волненіе. Онъ поднялся со стула п
недоумѣвая неподвижно и выжидательно слѣ­
дилъ глазами за каждымъ движеніемъ этой
женщины, которая, межъ тѣмъ,. тихо и грустно
вздохнувъ изъ глубины души, отерла тончай­
шимъ и слегка ароматнБГйъ~батистомъ свои сле­
зы и оглянулась вокругъ себя въ нѣсколько
смущенномъ затрудненіи, словно бы искала ка­
кого-нибудь исхода, изъ своего положенія, послѣ
молитвы надъ гробомъ, въ совершенно новомъ
и незнакомомъ для нея мѣстѣ.
Вересовъ приблизился къ ней почтительно п
тихо, но съ невольнымъ выраженіемъ вопроса
въ лицѣ.
— Когда онъ умеръ? почти шопотомъ обра­
тилась къ нему Татьяна Львовна.
— Вчера на разсвѣтѣ, около пятаго часа,
столь же тихо отвѣтилъ молодой человѣкъ: —
вы, вѣроятно, знали покойнаго? прибавилъ онъ
послѣ колебательной минуты молчанія.
— Да, я его хорошо знала... когда-то... тя­
жело и грустно вздохнула она.
— Извините... позвольте узнать, съ кѣмъ я
имѣю честь... отчасти смущенно пробормоталъ
Вересовъ, почтительно склоняя корпусъ.
— Княгиня Шадурская—было ему спокой­
нымъ и тихимъ отвѣтомъ.
Онъ слегка вздрогнулъ и выпрямился, гля­
нувъ на нее холодно-удивленнымъ и присталь­
нымъ взглядомъ, который снова привелъ ее въ
смущеніе.
— Княгиня Шадурская?! медленно и едва
внятно проговорилъ онъ.


— 451

Та подтвердила легкимъ склоненіемъ головы,
п, въ свою очередь пристально хотя и смущен­
но взглянувъ на молодого человѣка, спросила:
— А вы?
— Я—я сынъ покойнаго.
Княгиня глянула еще пристальнѣй и съ от­
тѣнкомъ какой-то внутренней тревоги.
— Ваше имя? быстро прошептала она.
— Иванъ Вересовъ... я его сынъ... побоч­
ный, съ нѣкоторымъ затрудненіемъ, но впро­
чемъ достаточно твердо отвѣтилъ онъ, и не безъ
внутренняго удивленія замѣтилъ въ тотъ же
самый мигъ, какъ лицо княгини вдругъ озари­
лось какимъ-то необыкновеннымъ выраженіемъ:
тутъ, казалось ему, скрестились между собою и
изумленіе, и испугъ, и радость, и даже что-то
теплое, какая-то необъяснимая нѣжность.
Она все такъ-же пристально продолжала
вглядываться въ его черты.
— А ваша... ваша... мать?., развѣ вы не
знаете ее? чуть слышно и даже съ какимъ-то
трепетнымъ замираніемъ въ голосѣ, спросила
княгиня, спустя минуту перваго волненья и
тревоги.
Вересовъ угрюмо опустился и грустно пожалъ
плечами.
— Не знаю. Я никогда не слыхалъ про нее
ни единаго слова: отецъ скрывалъ отъ меня.
На глаза княгини навернулись новыя слезы,
к въ ту-же минуту она протянула ему руки
свои.
— Мы близки другъ другу! съ ясной и нѣж­
ной улыбкой тихаго восторга, трепетно прошеп­
тали ея губы:—да, мы близки другъ другу.
я—я ваша мать.
;
Вересовъ вздрогнулъ и невольно отступалъ
назадъ, ошеломленный звукомъ этого голоса.
Въ его сердце ударило что-то острое, сильное,
роковое, и вся кровь мгновенно прихлынула къ
груди.
— Я ваша мать! повторила княгпня тѣмъ же
тономъ, къ которому примѣшалось теперь нѣ­
сколько смущенной тоскливости, при видѣ этого
шезапнаго движенія Со стороны молодого чело­
чка.
— Мать!., воскликнулшшъ, пожпрая ее взораъд и словно бы еще Н^рѣря глазамъ свопаъ.—Мать... моя... моя мать! все слабѣй и сла­
бѣй обрывался его голосъ, и вдругъ—съ рыда?
ніемъ онъ бросился къ ея ногамъ, покрывая
слезами и поцѣлуями эти блѣдныя, трепещущія
руки.
И нѣсколько минутъ кряду, въ тишинѣ, за­
литой мутнымъ свѣтомъ комнаты, передъ вы­
соко стоящимъ гробомъ, раздавались только во­
сторженные звуки взаимныхъ поцѣлуевъ, не­
удержимыя рыданья да безучастно-монотонный,
старческій голосъ псаломщика.

XXXII.

Разладъ съ самимъ собою.
Пришли попы и пѣли панихиду, на которую,
какъ ужь это обыкновенно водится въ такихъ
случаяхъ, доброхотно пожаловали непрошенныя
и даже совсѣмъ незнакомыя двѣ-три сосѣдки,
жилицы того же самаго дома. И жалуютъ онѣ
обыкновенно не столько ради молитвы по усоп­
шемъ, сколько ради новой темы для разговоровъ
да воздыхательныхъ сердобольствій и философ­
скихъ размышленій, въ родѣ того, что «вотъ
жисть-то наша!., жилъ-жплъ человѣкъ, да и по­
меръ, и всѣ-то помремъ тоже, всѣ тамъ бу­
демъ». Эти обиходныя особы обыкновенно ни­
какъ не могутъ удержаться, чтобы не бухнуть
на колѣни, съ земными поклонами, и не источить
нѣсколькихъ слезъ, когда запоютъ «со святыми
упокой»;—отъ этого ужь онѣ никакъ не воздержутъ себя—«потому, очпнно ужь жалосливо и’
даже, можно Сказать, въ большую очинно чув­
ствительность возводитъ».
Княгиня Шадурская тоже выстояла панихиду, рядомъ съ Вересовымъ, и послѣ того про­
была еще около часу. Они удалились вдвоемъ
въ смежную горницу. Тятьяна Львовна съ груст­
нымъ любопытствомъ оглядывала жилище по­
койника и всю его убогую обстановку. Около
часу длилось ихъ свиданіе, наполняемое ежеми­
нутными ласками матери и разспросами про по­
койнаго, да про житье-бытье Вересова — и въ
этихъ ласкахъ, и въ этйхъ разспросахъ сказы­
валось столько участія къ нему, столько матеской любви и радости при видѣ найденнаго сын^
что тотъ почувствовалъ въ себѣ возможность
безграничной сыновней любви къ этой женщинѣ.
Въ ней онъ нашелъ то, чего искалъ и чего такъ
алкала сиротствующая душа его—нашелъ мать,
которая съ первой минуты оказала себя ма­
терью, доброю, нѣжною, любящею, тогда какъ
отецъ только въ послѣдніе часы сталъ для него
отцомъ, будучи до этого всю свою жизнь однимъ
лишь суровымъ, черствымъ деспотомъ, доводив­
шимъ свою сухость въ отношеніи сына даже до
какой-то холодной ненависти. И этотъ разитель­
ный контрастъ невольно, самъ собою, пришелъ
теперь въ голову молодому человѣку.
— И онъ никогда, ни полуслова не говорила,
тебѣ про меня? молвила Татьяна Львовна.
— Никогда. Если я его спрашивалъ, такъ онъ
приходилъ даже въ ярость какую-то.
— Боже мой, Боже мой!.. Какая ненависть!
со скорбью прошептала она:—и за что?.. Чѣмъ
я тутъ была виновата! Я, которая любила его...
И вдругъ скрыть отъ сына, что у него даже
была когда-либо мать... поселять въ немъ нена­
висть...
— Онъ ненавидѣлъ весь родъ Шадурскихъ,
отозвался Вересовъ:—онъ ненавидѣлъ все, чтб
могло лишь напоминать это имя.


— 452 —

— За что! съ жаромъ перебила княгиня.
— Не знаю. Передъ смертью онъ какъ-то
глухо отзывался объ этомъ. Говорилъ, что князья
Шадурскіе лишили насъ чести, что всѣ невзгоды
его изъ-за нихъ пошли. Да!.. И онъ... онъ завѣ­
щалъ мнѣ... отомстить... онъ взялъ съ меня
клятву.
Молодому человѣку было жестоко трудно про­
изнести эти слова. Тайный внутренній голосъ
говорилъ ему, что уже самое свиданіе его съ
этой женщиной есть преступленіе клятвы, дан­
ной умирающему отцу, котораго даже трупъ
еще не зарытъ въ землю; но въ то же время—
онъ столь неожиданно нашелъ свою мать, и къ
этой матери порывисто кинуло его самое святое
чувство. Могъ ли онъ ее ненавидѣть, когда его
такъ и тянуло облегчить на ея груди свою за­
знобленную душу; когда ея ласки и участіе
такъ тихо и любовно глядѣли, и исцѣляли, и
освѣжали его?.. Онъ чувствовалъ, что тутъ уже
нѣтъ силъ не преступить данную клятву — и
эта разрозненная двойственность чувствъ и
помысловъ, въ ту минуту, была для него невы­
носимо-мучительна, ставя человѣка въ невоз­
можное положеніе.
— Клятву!.. Отомстить! въ ужасѣ прогово­
рила княгиня, широко раскрывъ свои большіе
глаза:—отомстить... чтобы сынъ мстилъ родной
матери... Боже!., нѣтъ, это невозможно!..
Вересовъ понуро сидѣлъ, закрывъ лицо рука­
ми, облокоченными на колѣни. Онъ много стра­
далъ въ эту минуту.
— А! я знаю, какая это месть, продолжала
Татьяна Львовна:—это все дѣло о нашихъ век­
селяхъ...
— Да, тутъ есть какіе-то векселя... но что
это за дѣло, я еще не знаю... Мнѣ не до того
теперь было!.. Я ничего не знаю! съ нервнымъ
нетерпѣніемъ заговорилъ Вересовъ:—послѣ... въ
другой разъ мы будемъ говорить объ этомъ...
Только не теперь... теперь мнѣ такъ тяжело,
такъ тяжело!.. Господи!
И онъ опять, въ отчаянномъ изнеможеніи,
опустилъ на руки свою голову.
— Бѣдное, бѣдное дитя мое! съ грустнымъ
чувствомъ прижала княгиня эту голову къ своей
взволнованной груди и надолго осталась въ та­
комъ безмолвномъ положеніи.
Кукушка прохрипѣла восемь. Татьяна Львов­
на поднялась и, вмѣстѣ съ сыномъ, вышла въ
комнату, гдѣ стоялъ покойникъ. Поклонясь еще
разъ тѣлу, она медленно поднялась на высокія
ступени катафалка и остановилась, глядя на
строгій ликъ усопшаго. Потомъ нагнулась къ
его лбу—и живыя, теплыя губы ея ощутили не­
пріятный, мертвенный холодъ прикосновенія
къ трупу. По членамъ ея пробѣжала нервная
дрожь, и вся въ какомъ-то экзальтированномъ
напряженіи, съ глазами, полными слезъ, княги­
ня обернулась къ Вересову, не сходя со ступень
катафалка.

— Видитъ Богъ, виновата ли я! сказала она
полнымъ голосомъ, въ которомъ дрожало ры­
данье.—Онъ ненавидѣлъ меня... Напрасно!...
Онъ могъ ненавидѣть моего мужа—да! но... не
меня... Я не хотѣла зла ему.—Прости его Богъ
за это!
И, произнося эти слова, княгиня по своему
была искренна и права: она, дѣйствительно,
оставалась глубоко убѣждена, что лично не при­
чинила никакого зла Морденкѣ и не желала зла
ему. Когда-то она любила его, до извѣстнаго
столкновенія съ мужемъ; быть можетъ, и про­
должала бы любить дольше, если бы онъ иначе
съумѣлъ поставить себя въ этомъ столкновеніи,
если бы онъ явилъ себя достойнымъ ея любви, и
если-бъ его униженно-трусливое поведеніе не
вызвало бы въ ней разомъ презрительнаго со­
жалѣнія и горькаго разочарованія въ томъ чело­
вѣкѣ, котораго она, совершенно призрачно, ме­
чтала «возвысить до себя», а онъ вдругъ ока­
зался смиреннымъ холопомъ и трусомъ, вмѣсто
того, чтобы гордо и смѣло, одинъ на одинъ, въ
тотъ же мигъ, защитить своею грудью, своею
сплою—и ее, и собственное чувство.—Такъ ду­
мала и тогда и теперь княгиня Татьяна Львов­
на и—сообразно со своимъ соціальнымъ поло­
женіемъ въ свѣтѣ—находила себя исполнившею
до конца своп долгъ относительно этого человѣ­
ка, тайно пославъ ему значительную сумму на
воспитаніе ихъ общаго сына, на котораго она
считала себя лишенною иныхъ, болѣе закон­
ныхъ правъ, потому что, сообразно условіямъ
своей жизни и положенія, не могла явно при­
знать его своимъ ребенкомъ/
Вересовъ, простясь до завтрашняго утра,
проводилъ ее до кареты, и съ почтительной сы­
новней любовью, въ послѣдній разъ поцѣловалъ
ѲЯ руку.
Онъ былъ какъ-то мучительно и тоскливо
счастливъ, и тѣмъ-то тяжелѣе становилось ему,
послѣ этихъ проводовъ, вернуться къ мертвому
отцу и снова оставаться одному съ этимъ по­
койникомъ. Внутренній голосъ нашептывалъ
ему, что онъ виноватъ предъ нимъ, что онъ не
исполнилъ его единственнаго завѣта, о коте
ромъ тотъ такъ страшно и тоскливо молилъ -і
заклиналъ его передъ смертью: — «будь па­
клятъ, если ты простишь имъ!» зловѣще отда­
вался теперь въ его сердцѣ этотъ хриплый, нада
рванный голосъ — и Вересовъ какъ будто чув­
ствовалъ уже надъ собою тяготѣнье отцовскаго
проклятья: ему тяжело и трудно было дышать
и страшно взглянуть на гробъ и на рѣзко вы­
дающійся изъ него мертвый профиль лица; какъ
будто со всѣхъ сторонъ его давили и душили
весь этотъ воздухъ, и низкій потолокъ, и голыя
стѣны, и самое чтеніе Псалтири — какъ будто
все это злобно-сурово смѣялось надъ нимъ, ко­
рило и проклинало.
И въ то-же самое время въ груди его дрожала
сознаніе такого счастія, такой радости, при од­


— 453 —

ной мысли, что у него есть теперь мать, есть
дружеское, любящее сердце, о которыхъ онъ и
мѳчтать-то не осмѣливался. И въ теченіе столь­
кихъ лѣтъ самая легкая мысль о матери встрѣ­
чала гнетъ со стороны отца, который безжало­
стно давилъ всякое ея проявленіе. «Онъ скры­
валъ и пряталъ ее отъ меня», думалъ Вере­
совъ:—«онъ хотѣлъ, чтобы мы не знали и не­
навидѣли другъ друга; а когда умеръ — скры­
вать уже для него было невозможно: она сама
первая пришла сюда, и она ни въ чемъ не ви­
новата предъ нимъ—развѣ этого не видно было
изъ ея словъ? развѣ она не сказала этихъ словъ
надъ гробомъ? А онъ—онъ такъ ненавидѣлъ
ее... За что же? за что же все это?» — И ему
горько и больно становилось на душѣ за эту
женщину, которая, по его мнѣнію, столь неправо
была оскорблена покойникомъ.—«Онъ и меня
ненавидѣлъ — да, ненавидѣлъ, потому только
что я ея сынъ», продолжалъ думать Вересовъ:
«кто же правъ, кто виноватъ изъ нихъ? И не
жестоко ли онъ заблуждался всю свою жизнь!
Не было ли, наконецъ, это своего рода помѣ­
шательство? Вѣдь онъ, надо сознаться, иной
разъ спльно-таки походилъ на помѣшаннаго.
Можетъ быть, все это только ему грезилось, и
больная фантазія создала всю эту непримири­
мую ненависть? Нѣтъ, она вѣдь впрочемъ ска­
зала, что мужа ея онъ могъ ненавидѣть, но
не ее; значитъ, причина ненависти есть. Я
узнаю ее. Но кто же правъ, и кто виноватъ
пзъ нихъ?» задавалъ онъ вопросы своему
сердцу—и сердце невольно склонялось къ оправ­
данію матери, къ оправданію той, которая съ
перваго разу явила себя такой доброй, сочув­
ственной, тогда какъ другой и умиралъ-то въ
бреду съ проклятіемъ, да и всю жизнь свою
преслѣдовалъ и ненавидѣлъ единственнаго сына.
Вересовъ былъ счастливъ и несчастливъ въ
одно и то же время. Теперь ужь онъ не чув­
ствовалъ себя такимъ одинокимъ сиротою; серд­
це его было полно любовью, но въ этомъ же
самомъ сердцѣ неумолчно раздавался голосъ:
«будь проклятъ». И эта двойственность мысли
и чувства раздирала ему душу.
И вотъ, черной тучей наплыло на него но­
вое сомнѣніе.
«Что именно такъ внезапно убѣдило отца
въ моей невинности? Отчего онъ вдруъ пере­
сталъ думать, что я покушался на его жизнь,
когда еще нѣсколько дней назадъ такъ упор­
но стоялъ на противномъ? Точно ди онъ по­
чувствовалъ угрызеніе совѣсти противъ меня?
Точно ли онъ раскаялся, не было ли тутъ
чего-нибудь другого, какой-нибудь посторон­
ней цѣли?
«Быть можетъ, онъ почувствовалъ, что смерть
ужь близка, а онъ еще не отомстилъ. Не меня
ли онъ хотѣлъ сдѣлать продолжателемъ своего
■мщенія и не для этого ли только онъ примирил­
ся со мною? Да! это такъ, это правда! Онъ вѣдь

сказалъ мнѣ: «я тебѣ оставлю все, но только
ты долженъ мстить». Съ тѣмъ только и наслѣд­
никомъ своимъ сдѣлалъ, для того и клятву съ
меня взялъ, для того и скрывалъ имя моей ма­
тери. Теперь я все понимаю: онъ никогда не
любилъ меня, а понадобился ему я только по
необходимости. Можетъ быть, онъ думалъ, что
мщеніе его будетъ вдвое горыпе, если сынъ ста­
нетъ мстить родной матери. Онъ обманулъ ме­
ня. Какая ужасная мысль!.. Господи! да нѣтъ,
это быть не можетъ!.. Я, наконецъ, съ ума схо­
жу... Что это со мной?!»
И онъ въ отчаяніи схватился обѣими руками
за свою голову. Оставаться долѣе въ этой ком­
натѣ и въ этой атмосферѣ было невозможно:
Вересовъ чувствовалъ, какъ будто ему не хва­
таетъ воздуха для дыханья, какъ будто съ каж­
дымъ глоткомъ—его становится все меньше, а
голова горитъ и кровь приливаетъ къ вискамъ,
и въ глазахъ все какъ-то мѣщается и туск­
нѣетъ, всѣ предметы начинаютъ терять свои
естественныя очертанія и сливаются въ какіято неопредѣленныя глыбы; даже самая эта ко­
мната, несмотря на яркое свое освѣщеніе, все
болѣе и болѣе становится какою-то тусклою—
словно бы уходитъ отъ него куда-то вдаль...
Еще нѣсколько минутъ подобнаго состоянія—и
Вересовъ навѣрное упалъ бы въ обморокъ; но
тутъ онъ рѣшился наконецъ преодолѣть себя и,
быстро одѣвшись, вышелъ на улицу.
Свѣжій воздухъ подѣйствовалъ успокоитель­
но, однако же далеко еще не разсѣялъ всѣхъ
этихъ думъ и двойственности ощущеній.

XXXIII.

Мышеловка строится.
Княгиня уѣхала сильно взволнованная.
Печальная необходимость побудила ее пред­
принять личное свиданіе съ Морденкой, и это
уже было самымъ послѣднимъ, рѣшительнымъ
средствомъ, для поддержки своего свѣтскаго
положенія. Хлѣбонасущенскій, надо отдать ему
справедливость, «подмазывалъ», на сколько
хватало средствъ (а онъ на «собственныя»
средства, ради чужого дѣла, былъ-такп тугенекъ), «подмазывалъ» во всѣхъ скрипучихъ
мѣстахъ, для того чтобы иску Морденки воз­
можно-большее время не было дано никакого
ходу. Но — успѣху его подмазываній вредили
два обстоятельства: личная и притомъ давниш­
няя вражда его съ главнымъ «дѣлягой»—се­
кретаремъ, отъ котораго, первѣе всего, зави­
сѣло дать иску немедленный ходъ или спустить
его на проволочки. Это было одно обстоятель­
ство изъ 'чпсла скверныхъ; а второе заключа­
лось въ томъ, что Морденко, предвидя подма­
зыванья Хлѣбонасущенскаго, не поскупился и
со своей стороны на таковыя, въ виду самой
крайней необходимости упрятать поскорѣе Ша-


— 454 —

дурскихъ; и подмазыванія стараго скряги были
несравненно гуще, особенно же щедро смазалъ
онъ «дѣлягу», коему даже спеціально поручилъ
веденіе иска, за что и была между ними пись­
менно обусловлена извѣстная процентная плата.
Вслѣдствіе таковыхъ обстоятельствъ, дѣло, уже
безъ малѣйшихъ оттяжекъ и проволочекъ, было
весьма быстро двинуто впередъ. А тутъ еще
опекунскій совѣтъ со своими процентами—того
и гляди, на всю недвижимость опеку нало­
жатъ—словомъ сказать, положеніе выходило до
крайности скверное. Хлѣбонасущенскій, видя,
что дѣло совсѣмъ не клеится, опустилъ крылья
и сталъ заботиться о княжескихъ интересахъ
только на словахъ, при разговорѣ съ ними, а на
дѣлѣ предпочелъ заняться интересами исклю­
чительно своими, личными. Княгиня рѣшила
ѣхать къ Морденкѣ, просить, умолять его и...
сказать ли ужь всю правду?—разсчитывала да­
же употребить въ дѣло нѣкоторое кокетство—
послѣдніе осенніе цвѣты своего увяданія... Она
думала, что вѣдь любилъ же ее Морденко—
такъ почемъ знать — быть можетъ слезами,
просьбами, напоминаніемъ’ былой любви она и
успѣетъ расшевелить въ немъ если не искорку,
то хотя теплое воспоминаніе былого чувства.
Она думала оправдаться передъ нимъ, даже
изобрѣла въ умѣ своемъ весьма удачный, по ея
мнѣнію, планъ оправданія, изобрѣла цѣлую под­
ходящую исторію — и все это ради умягченія
сердца стараго скряги. Но княгиня совсѣмътаки не имѣла ни малѣйшаго понятія о томъ,
что такое Осипъ Захаровичъ Морденко. Между
прошлымъ и настоящимъ не даромъ протекли
двадцать-два года разстоянія.
Такъ или иначе, Татьяна Львовна надѣя­
лась на нѣкоторый успѣхъ и вдругъ, вмѣсто
живаго Морденки, застала только трупъ его.
Хотя этотъ трупъ уже самъ по себѣ давалъ на­
дежды ей на пріостановку иска, однакоже, са­
мая смерть весьма сильно поразила ее своей не­
ожиданностью, и особенно внезапностью мрач­
но-печальнаго зрѣлища. Княгиня, забывъ все
остальное, отдалась этому впечатлѣнію, и на
нѣкоторое время сила впечатлѣнія заставила ее
сдѣлаться исключительно женщиной. Точно
также, матерью и женщиной была она и во все
время свиданія съ Вересовымъ, чему помогло
все то-же самое впечатлѣніе, отъ котораго она
не могла освободиться весь вечеръ и всю ночь.
Успокоенная въ главномъ своемъ опасеніи и
заботѣ насчетъ иска, которыя доселѣ пересили­
вали въ ней все остальное, она могла устранить
отъ себя эту докучную мысль и тѣмъ цѣльнѣе
отдаться своимъ новымъ впечатлѣніямъ и чув­
ствамъ. Нервы ея были сильно раздражены и
разстроены, такъ что домой пріѣхала она почти
больная.
— Ну, что? съ нетерпѣливымъ любопыт­
ствомъ встрѣтилъ ее Поліевктъ Харлампіевичъ
по возвращеніи.

— Онъ умеръ, безразлично отвѣтила княги­
ня, проходя на свою половину.
— Умеръ!!?
И фигура Поліевкта весьма наглядно изобра­
зила собою знакъ удивленія, пришибленный
сверху знакомъ вопросительнымъ.
— Умеръ!!? Морденко умеръ!!.. Чтб за дья­
вольщина!.. Какъ? Когда? Почему умеръ? бор­
моталъ онъ самъ съ собою, хлопая глазами и,
поводя нюхающимъ носомъ, словно бы хотѣлъ
допроситься отвѣта у княжескихъ стѣнъ и ме­
бели.—Вотъ ужь именно не вѣете ни дня, ни
часу... Фю-фю-фю-ю!.. Тэкъ-съ? Что же теперь
это будетъ?
И для вящшаго проясненія сообразительно­
сти, равно какъ и всѣхъ мыслительныхъ спо­
собностей, отправилъ въ носъ большую понюш­
ку французскаго табаку и, заложивъ руки въ
карманы брюкъ, неторопливо прошелся по ко­
мнатѣ.
— Что жь это ея-то сіятельство удалилась?
Странно, право!.. Тутъ надо обсудить да по­
размыслить, а онѣ — въ будуаръ... Чудны-бо
суть дѣла Твоя! раздумывалъ, ходючи, Хлѣбо­
насущенскій:— а вѣдь это, пожалуй, хорошо,
что умеръ, а буде нѣтъ законныхъ наслѣдни­
ковъ, то и прекрасно... Тэкъ-съ... и прекрасно!..
Дѣла-то, значитъ, могутъ еще взять благопріят­
ный оборотъ; надо, стало быть, опять погорячѣе
приняться; нечего сидѣть, спустя рукавишки!
Эдакъ вѣдь чѣмъ чортъ-то не шутитъ? а тутъ,
ежели опять для ихъ сіятельствъ вожделѣнная
теплота потечетъ, то какъ бы мнѣ своего не
упустить... Можно-будетъ-вѳгрѣться.
И Поліевктъ попросилъ Чер’езъ камеристку
немедленнаго свиданія съ ея сіятельствомъ, но
ея сіятельство выслала, ему сказать, что она
разстроена и принять его сегодня не можетъ.
Поліевктъ Харлампіевичъ снова изобразилъ
собою знакъ удивленія, заі*ѣмъ досадливо плю­
нулъ и удалился во-свояси.’

Княгиня нѣсколько разъ принималась пла­
кать, не то, чтобы очень, а такъ себѣ, слегка,
потому—впечатлѣніе все еще продолжало быть
довольно сильнымъ. Раздѣвшись, она прошла
по обыкновенію въ свою молельную и, послѣ
молитвъ вечернихъ, прочитала заупокойныя, а
къ именамъ близкихъ ей людей, которыя имѣла
привычку поминать въ своихъ молитвахъ, на
сей разъ сопричла и имя раба Божія Іоанна.
Исполнивъ этотъ долгъ, Татьяна Львовна
приняла значительную дозу успокоительныхъ
сонныхъ капель и вскорѣ заснула сномъ безмя­
тежнымъ, который унесъ съ собою всѣ ея чув­
ства и впечатлѣнія, внезапно вызванныя ны­
нѣшнимъ вечеромъ.
На утро княгиня проснулась уже всегдашнею
княгиней; а такъ какъ вчерашній день она ле­
гла довольно рано, то и пробужденіе было ран­
нее, даже, къ удивленію самой себя, довольно


— 455

бодрое и влекущее къ хорошему расположенію
духа. Поэтому Татьяна Львовна совершенно
спокойно принялась съ разныхъ сторонъ обду­
мывать свое положеніе въ связи со вчерашними
приключеніями, и это могла она дѣлать тѣмъ
удобнѣе, что, не вставая еще съ постели, пре­
давалась самому сладкому утреннему far-niente.
А положеніе, во всякомъ случаѣ, стоило того,
чтобы о немъ подумать, и подумать хорошенько.
Смерть Морденки могла на время затянуть
искъ; но главная Суть не въ затяжкѣ, а въ со­
вершенномъ прекращеніи его, въ обратномъ по­
лученіи всѣхъ своихъ векселей. И это можно
обдѣлать теперь весьма удобно. Этотъ молодой
человѣкъ остается единственнымъ наслѣдни­
комъ. Отъ его воли зависитъ кончить или про­
должать дѣло. Онъ обязанъ какой-то нелѣпой
клятвой вести его до конца; но онъ тогда не по­
дозрѣвалъ еще, что эта клятва вынуждается у
него противъ родной матери; а узнавши это
разъ, достанетъ ли у него духу мстить. И кому
же мстить?—-Той женщинѣ, которая, несмотря
на свое общественное положеніе, сама назвала
ему себя его матерью. И за что мстить?—За ея
ласку, за ея нѣжную любовь, которую она пока­
зала ему вчера, съ перваго слова (немножко
подъ вліяніемъ разстроенныхъ нервъ и, глав­
ное, подъ необыкновеннымъ ^впечатлѣніемъ—
позволитъ себѣ авторъ замѣтить въ скобкахъ,
уже отъ себя лично). И неужели же послѣ того,
какъ этотъ молодой человѣкъ самъ показалъ ей
столько порывисто-теплой и почтительной люб­
ви, послѣ его слезъ и душевныхъ изліяній, у
него подымется рука на родную мать, особенно
когда онъ узнаетъ еще цЬлую исторію, изъ Ко­
торой увидитъ, что мать его совершенно права
и передъ нимъ, и передъ отцомъ, что отецъ, же­
стоко заблуждался въ своей ненависти?—Нѣтъ,
не можетъ этого быть! Положительно не можетъ
быть—онъ никогда не рѣшится на такой вар­
варскій, безчеловѣчный шагъ. А для большаго
убѣжденія можно будетъ какъ-нибудь предва­
рительно и кстати подать ему мысль, что отецъ
его всю зКизнь былъ не совсѣмъ въ своемъ умѣ,
отчасти помѣшанъ, такъ что и самъ потомъ
дойдетъ до мысли, что вынужденная клятва, да
и вся его месть семейству Шадурскихъ, была
не что иное, какъ слѣдствіе умопомѣшатель­
ства. А если мать—родная, любящая мать, ста­
нетъ просить, умолять спасти ее—онъ навѣр­
ное исполнитъ. Да нѣтъ, онъ и безъ этого самъ
возвратитъ векселя, нужно только продолжать
съ нимъ видѣться и оставаться столь же нѣж­
ной и любящей.
Расчетъ былъ вѣренъ и показывалъ, на
сколько спокойная нѣга утренняго кейфа бла­
готворно дѣйствовала на сообразительность
опытной и, по-своему, умной женщины.
А въ сущности, чт0 такое былъ для нея
этотъ Вересовъ, и могла-ль она питать къ
нему какое-нибудь прочное, серьезное чувство,

внѣ разстройства нарвъ и раздражающихъ впе­
чатлѣній? Она, которая въ теченіе двадцати­
двухъ лѣтъ почти забыла р самомъ существо«
ваніи его, не вѣдая, живъ ли онъ, умеръ ли;
она, едва ли видавшая его одну минуту въ
ночь появленія на свѣтъ, и только вчерашній
день проведшая вмѣстѣ около полутора часа—
что могла она чувствовать къ этому человѣку?
Что могло быть общаго между ними, и какія
крѣпкія, неразрывныя симпатіи могли бы ее
приковать къ нему?
«Хм... это мой сынъ... Я видѣла вчера своего
сына—какъ все это странно, однако!.. И не­
ужели это точно мой сынъ?» думала княгиня,
заложивъ подъ голову свои алебастрово-блѣд­
ныя, хорошо выточенныя руки и слегка улы­
баясь самой спокойной, чтобъ не сказать равно­
душной, улыбкою:—«хм... да, это мой сынъ...
Иванъ Вересовъ... Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, не­
обыкновенно странный случай... La main de la
Providence!.. Olii, c’est la main de la Provi­
dence, qui m’indique le chemin du salut!.. A
онъ, кажется, хорошій и скромный молодой че­
ловѣкъ... Черезчуръ мѣшковатъ только... рѣз­
кость какая-то въ немъ—конечно, дурное вос­
питаніе виновато... отецъ никакого воспитанія
не далъ... Это жаль. А впрочемъ, въ немъ ни-,
сколько не видна порода... Странно!.. Положи­
тельно нисколько!—И это мой сынъ!.. Вѣрно,
весь въ отца пошелъ, а иначе это непонятно.
Однако, всѳ-жь-таки надо обласкать его...»
Такъ спокойно думала и мечтала княгиня
разные пустяки—доказательство, что всѣ болѣе
серьезныя вещи и планы были уже обдуманы
ею; а между тѣмъ, часы пробили десять.
«Однако, мнѣ надо непремѣнно видѣть его
сегодня — обѣщала вѣдь!» рѣшила Татьяна
Львовна: «да, и этимъ никакъ не должно
теперь манкировать. Но гдѣ его лучше уви­
дѣть— дома или на кладбищѣ? Надо бы на
кладбище ѣхать... Это очень непріятно, да не­
чего дѣлать!»
И по лицу ея пробѣжала тѣнь неудоволь­
ствія: она предвидѣла новое разстройство нервъ
отъ предстоящаго зрѣлища гробовъ и клад­
бищенскихъ сценъ; но, дѣлать нечего: практи­
ческіе соображенія и расчеты требуютъ этой
поѣздки, и княгиня, приказавъ закладывать ка­
рету, поспѣшно стала одѣваться.
Вересовъ хоронилъ Морденку вполнѣ при­
лично и даже съ нѣкоторой роскошью; было
трое поповъ съ дьякономъ и причтомъ и хоръ
полковыхъ пѣвчихъ, въ парадныхъ кафтанахъ
съ позументами. Четверка лошадей, въ новыхъ
траурныхъ попонахъ, тащила погребальныя дро­
ги, за которыми шелъ только онъ да Христина,
пожелавшая отдать послѣдній долгъ бывшему
хозяину, а Петръ Кузьмичъ Спица со своей
супругой возсѣдалъ въ каретѣ, нарочно наня­
той Вересовымъ, ради этого случая. Эти двое
провожатыхъ, съ одинокой каретой позади, со-


— 456 —

ставляли весь кортежъ ромыхъ и знакомыхъ,
и тѣмъ-то страннѣе кидалісь въ глаза прохо­
жимъ нѣкоторая пышность похоронной обста­
новки, при этомъ скудномъ числѣ провожаю­
щихъ.
Послѣ благовѣста къ достойной, въ церкви по­
явилась княгиня Татьяна Львовна, въ скром­
номъ, но очень изящномъ траурномъ нарядѣ.
Глаза ея были нѣсколько красны—частію отъ
вчерашнихъ слезъ, а частію отъ сегодняшняго
вѣтра, залетавшаго въ открытое окно кареты.
Она очень скромно держалась въ сторонѣ, у
стѣнки, и часто опускалась на колѣни, избѣгая все
время взглядовъ на сосѣдніе гробы, чтобы не раз­
дражать себѣ еще болѣе нервы. Когда началось
отпѣваніе, княгиня заранѣе ужь приготовила
и вынула изъ кармана батистовый платокъ и
флаконъ спирту. Платокъ очень часто былъ под­
носимъ къ глазамъ, а спиртъ къ кончику носа.
Впрочемъ, отъ разстройства нервъ ей-таки неудалось уберечься, потому что, когда подъ цер­
ковными сводами стройно раздались могильно­
мрачные аккорды «надгробнаго рыданья» и «со
святыми упокой»—Татьяна Львовна не выдер­
жала и тихо, прилично зарыдала: на ея душу
хорошія музыкальныя вещи всегда дѣлали свое
впечатлѣніе, а тутъ, пожалуй, слезы были и
очень кстати, потому что Вересовъ изъ нихъ
все-жь таки легко могъ заключить, на сколько
она любила покойнаго. Княгиня плакала и въ
ту минуту, когда приблизилась дать усопшему
поцѣлуй послѣдняго прощанья. Впрочемъ, она
только низко наклонилась къ вѣнчику, облегав­
шему поперекъ его лобъ, и сдѣлала видъ, будто
цѣлуетъ, но въ сущности не поцѣловала, потому
что очень помнила вчерашнее ощущеніе холода,
которое и послѣ прикосновенія нѣсколько вре­
мени оставалось еще на губахъ ея, да и при
Шгь же отъ мертваго такъ непріятно несло
теперь гнилой мертвечиной, почему и ощуща­
лась для нея самая настоятельная потребность
въ спиртномъ флаконѣ. Но справедливость тре­
буетъ сказать, что роль княгини была испол­
нена безукоризненно-прекрасно. Она сдѣлала
все, что могла сдѣлать — по совѣсти и даже
противъ нея.
Когда гробъ понесли къ могилѣ, Вересовъ
почтительно велъ ее подъ руку, а когда земля,
отъ земли взятая, землѣ предалася, то-есть nòпросту сказать, когда могилу совсѣмъ уже за­
копали, Татьяна Львовна предложила Вересову
довезти его домой въ своей каретѣ. Онъ про­
стился со Спицами, поблагодарилъ ихъ за до­
брую память о покойникѣ и поѣхалъ вмѣстѣ съ
княгиней.
Пол-дороги было сдѣлано въ угрюмомъ мол­
чаніи, какъ съ той, такъ и съ другой стороны.
Молодой человѣкъ понуро весь сосредоточился
въ какой-то тяжелой думѣ, а княгиня нѣсколько
разъ украдкой и искоса взглядывала на его
лицо, наблюдая за его впечатлѣніями, пока, на­

конецъ, нѣжно взяла его небрежно-опущенную
руку.
— О чемъ же ты?.. Тебѣ грустно? съ крот­
кимъ участіемъ спросила она.
Тотъ безнадежно какъ-то махнулъ рукою.
— Ну, полно! продолжала Шадурская то­
номъ, исполненнымъ материнской нѣжности:—
отъ смерти ужь не вырвешь... Не воротишь!..
Тяжело тебѣ, но все же не такъ, какъ если бы
ты былъ одинъ—одинъ совершенно! Ты не со­
всѣмъ сирота еще: вѣдь тёперь я съ тобою.’.,
мать... мы .будемъ видѣться... Да, мой другъ?
Будемъ?
Молодой человѣкъ, вмѣсто отвѣтныхъ словъ,
взглянулъ на нее взоромъ безпредѣльной, во­
сторженной благодарности.
Въ этихъ словахъ для него заключался цѣ­
лый рай свѣта, надежды и сыновней любви.
Онъ чувствовалъ, какъ полнѣе становится его
существованіе.
— Да, мнѣ тяжело! проговорилъ онъ, нако­
нецъ, съ глубокимъ вздохомъ: — но... надо же
вѣдь говорить правду — съ отцомъ я еще по­
терялъ немного: я во всю мою жизнь не видалъ
отъ него любви: только, вотъ, послѣдніе дни...
да и то Богъ-вѣсть, любилъ ли бы онъ меня,
если-бъ остался живъ!.. Нѣтъ, продолжалъ онъ,
минуту спустя: — я только вчерашнимъ вече­
ромъ узналъ немного счастія... я узналъ, что
такое мать...
Княгиня улыбнулась небесною улыбкой и
любовно поцѣловала въ лобъ молодого человѣка.
— Такъ о чемъ же, дитя мое, о чемъ такъ
мрачно задумыватьсяТТіѣЖно утѣшила она, не
выпуская его руки.
— О, задумываться есть о чемъ! промол­
вилъ онъ, глубоко потупивъ взоры:—меня му­
читъ эта странная клятва, которую онъ выну­
дилъ.
— Боже мой! но что это за клятва, разскажи
ты мнѣ? горячо подхватила княгиня;—и Ве­
ресовъ подробно разсказалъ ей все, чему былъ
свидѣтелемъ въ послѣдніе дни Морденки; раз­
сказалъ ей про свое безпросвѣтное дѣтство, про
безпричинное обвиненіе отца и внезапное при­
миреніе, про свою тюрьму и бездомныя скита­
нія и, наконецъ, передалъ всѣ тѣ чувства и
сомнѣнія, которыя волновали его со вчераш­
няго вечера.
Княгиня слушала и по-врѳменамъ утирала
набѣгавшія слезинки. Благо, нервы ужь были
разстроены, такъ вызывать эту женскую влагу
становилось довольно легко: нужно было только
немножко подъяривать себя въ этомъ настрое­
ніи—и все шло превосходно.
Карета межъ тѣмъ давно ужь подъѣхала къ
опустѣлому жилищу Морденки, и Вересовъ про­
должалъ свои разсказы, уже сидя съ матерью
одинъ на одинъ въ пропахшихъ ладовомъ ком­
натахъ.
— Боже мой! какъ онъ заблуждался!.. Какъ


— 457 —

онъ жестоко заблуждался въ этой ненависти!
воскликнула, всплеснувъ руками, княгиня, по
выслушаніи всѣхъ Вересовскихъ разсказовъ:—
нѣтъ, я должна снять съ себя это пятно! го­
рячо и гордо продолжала она:—ты мой сынъ,
и я не хочу, чтобы ты могъ хоть одну минуту
сомнѣваться въ твоей матери! Я разскажу тебѣ
все—все, какъ было! Суди, виновата ли я!
И она послѣдовательно принялась повѣство­
вать ему исторію своего выхода замужъ, объяс­
нила, что такое въ сущности ея мужъ, князь
Шадурскій. Потомъ пошла исторія ея одиноче­
ства, оскорбленія и забвенія мужемъ, исторія ея
отверженной имъ любви и романъ съ княжною
Анной Чечевинской. Вересовъ внимательно слу­
шалъ разсказъ о похожденіяхъ супруга, и его
честному сердцу становилось больно, и были гад­
ки, противны ему эти поступки, и чувствовалъ
онъ къ нему злобу и презрѣніе за свою обижен­
ную мать. Потомъ дошла княгиня и до своего
собственнаго романа съ Морденкой, разсказала,
что именно влекло ее къ нему, и чт0 заставило
полюбить его; разсказала даже въ подробности
столкновеніе съ ея мужемъ, не забыла и двухъ
пощочинъ—и доселѣ разсказъ ея отличался пол­
ной правдивостію, которая потомъ уже стала
мѣшаться съ элементомъ фантазіи, придуманной
поутру, ради вящшаго убѣжденія Вересова въ
полной своей невинности относительно Морден­
ки. Такъ, напримѣръ, истинный разсказъ о ро­
жденіи Вересова и объ отсылкѣ значительной сум­
мы на его воспитаніе сопровождался фантазіей
о томъ, какъ княгиня претерпѣвала тысячи тиранствъ отъ своего ужаснаго мужа; какъ она
хотѣла разорвать съ ними всѣ связи, бросить
его и уйти къ Морденкѣ, чтобы вмѣстѣ съ нимъ
навсегда удалиться отъ свѣта, но Морденко, д^мая, что она столь же виновата въ его оскорбле­
ніи, какъ и ея мужъ, не хотѣлъ внимать ника­
кимъ оправданіямъ и выгналъ ее отъ себя, чуть
ли не съ позоромъ; какъ она писала къ нему мно­
жество писемъ и ни на одно не получила отвѣта,
какъ она жаждала узнать, гдѣ находится ея сынъ,
чтобы взять и воспитывать его самой, но отъ нея
это было скрыто, и вскорѣ послѣ этого деспотъмужъ насильно увезъ ее за границу и держалъ
тамъ въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ. А между тѣмъ
Морденко задумалъ свое мщеніе. Разсказъ Тать­
яны Львовны былъ веденъ мастерски въ его по­
дробностяхъ и обличалъ въ ней большое присут­
ствіе такта, своеобразной логики и живаго из­
обрѣтенія. Конечно, при этомъ не было недостат­
ка и въ приличномъ количествѣ тлхихъ, умѣрен­
ныхъ слезъ, такъ что все это въ совокупности
произвело на Вересова достодолжно-силйное впе­
чатлѣніе. Онъ теперь глубоко страдалъ душою
за всѣ страданія своей матери, и Богъ-вѣсть, на
что бы только не рѣшился ради нея въ эту ми­
нуту! Въ то мгновеніе онъ любилъ Це безпре­
дѣльно.
— Но... какъ я ни думала обо всемъ этомъ,

въ заключеніе пожала плечами Татьяна Львов­
на:—мнѣ постоянно казалось, что твой отець
былъ немного помѣшанъ... Я и прежде, еще до
нашего разрыва, замѣчала въ немъ иногда койкакія странныя вспышки... Да, онъ былъ помѣ­
шанъ— иначе я никакъ не умѣю объяснить себѣ
эту безпричинную злобу противъ меня, этотъ по­
ступокъ со мною, когда онъ выгналъ меня, ког­
да онъ скрылъ отъ меня моего ребенка... да и
наконецъ, его обращеніе съ тобою—что это та­
кое, если не помѣшательство?!.. Бѣдный онъ(
бѣдный!.. Какъ мнѣ жаль его!..
Вересовъ слушалъ ее съ глубокимъ, сосре­
доточеннымъ вниманіемъ. Его необыкновенно
поразило совпаденіе ея мысли о помѣшатель­
ствѣ Морденки съ его собственною, вчерашнею
мыслію; а разсказъ о его странныхъ поступ­
кахъ и, наконецъ, цѣлая жизнь его, во мно­
гомъ отличавшаяся необъяснимой странностію,
какъ нельзя болѣе осязательно подтверждала
это предположеніе. И онъ высказалъ это кня­
гинѣ.
Нѣсколько времени послѣ того говорили они
все на ту же тему и объ этомъ же предметѣ,
пока, наконецъ, не настала минута разстава­
нія. Татьяна Львовна обѣщала пріѣзжать къ
нему часто, и попреимуществу вечерами, чтобы
ему не такъ тоскливо казалось одиночество въ
опустѣлой квартирѣ. Добродушный Вересовъ
былъ въ восторгѣ и не находилъ словъ бла­
годарить ее за такую любовь и участіе.
А княгиня сѣла въ свою карету, хотя и съ
разстроенными нервами, но какъ нельзя болѣе
довольная собою: теперь она знала все, что
ей нужно было §нать для того, чтобы вѣрнѣе
дѣйствовать, и уже нимало не сомнѣвалась въ
совершенномъ успѣхѣ.
И сколько новыхъ, блестящихъ плановъ и
предположеній радужно заиграло въ ея головѣ
при мысли объ уничтоженіи долговъ и возста­
новленномъ кредитѣ.
«А, право, онъ очень добрый и милый маль­
чикъ», думала она, подъѣзжая къ своему до­
му: — «только ужасно невоспитанъ, такъ что
даже отчасти непріятно глядѣть на бѣдняж­
ку... Какъ это жаль, право!»
Но—этимъ приговоромъ о добротѣ и невос­
питанности только и ограничивались всѣ думы
и заботы княгини, лично, о ея побочномъ
сынѣ.

XXXIV.

Дѣло двинулось.
. Дѣляга-секретарь, который дѣйствовалъ во
вредъ Хлѣбонасущенскому, со смертію Морден­
ки, очутился, въ нѣкоторомъ родѣ, на невѣдо­
момъ распутіи. Въ пользу кого станетъ теперь
вести онъ это дѣло? гдѣ наслѣдники, и под­
твердятъ ли они условіе, заключенное съ нимъ


— 458 —
покойникомъ? Какъ вдругъ па это распутіе по­
является Поліевктъ Харлампіевичъ съ досто­
должной подмазкой, прося о пріостановкѣ иска,
за смертію истца, пока не выяснится, кто суть
его прямые наслѣдники. Пришлось ему, ко­
нечно, подмазать и другія колеса орудующей
симъ производствомъ машины, и — дѣло съ
Божьей помощью, застряло въ какомъ-то за­
холустьѣ, подъ чьимъ-то зеленымъ сукномъ,
или въ чьемъ-то портфелѣ.
Княгиня между тѣмъ очень часто, почти че­
резъ день, посѣщала Вересова и проводила съ
нимъ вечера. Хотя эти посѣщенія, а еще бо­
лѣе—бесѣды, начинали уже сильно утомлять
ее, тѣмъ не менѣе, нужно было выдерживать
роль нѣжной, любящей матери и друга-утѣшителя. Другой на мѣстѣ Вересова, быть можетъ,
и замѣтилъ бы -нѣкоторую искусственность и
принужденную натянутость этой роли, кото­
рыя иногда прорывались-таки мѣстами, но Ве­
ресовъ былъ слишкомъ добродушно-довѣрчивъ
и въ особенности слишкомъ слѣпо жаждалъ
любящаго материнскаго сердца, для того, чтобы
замѣчать что либо подобное. Княгиня спросила
его однажды, хлопочетъ ли онъ объ утвержде­
ніи его въ правахъ наслѣдства. Тотъ отвѣтилъ,
что не начиналъ еще, да и не знаетъ, какъ за
это приняться. Тогда Татьяна Львовна предло­
жила ему услуги опытнаго ходатая, который об­
дѣлаетъ все очень скоро, не вводя Вересова ни
въ какія хлопоты. Вересовъ охотно согласился—
и Поліевктъ Харлампіевичъ Хлѣбонасущенскій
весьма энергично принялся обдѣлывать утвер­
жденіе Вересова.
Недѣли черезъ четыре оно состоялось, благо­
даря его усиленному содѣйствію, по обыкнове­
нію необошедшемуся безъ достодолжныхъ под­
мазокъ—«для наибыстрѣйшаго хода всей меха­
ники».
Вересовъ очутился богачомъ; но эта перемѣна
нисколько его не порадовала и не измѣнила.
Время, со смерти отца до настоящей минуты,
было для него временемъ жестокаго страданья,
отъ котораго забывался онъ на часъ, на два
тогда лишь, какъ пріѣзжала къ нему княгиня.
За то каждый разъ, съ удаленіемъ ея, эти муки
становились еще жутче, еще сильнѣе: онъ глубже
начиналъ чувствовать и свою любовь къ ней,
и свое клятвопреступленіе передъ покойнымъ
отцомъ. Теперь уже онъ пользовался всѣми пра­
вами утвержденнаго наслѣдника — стало быть,
нужно было, наконецъ, исполнить главную волю
отца, и онъ чувствовалъ, что нѣтъ силъ испол­
нить ее. «Боже мой! неужели — неужели я рѣ­
шусь губить мать свою! И такую-то мать!» не­
однократно задавалъ онъ самому себѣ мучитель­
ный вопросъ, на который сердце его каждый
разъ отвѣчало—нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ!—А клятва?
а предсмертная мольба отца? И на эти возраже­
нія, представляемыя памятью недавно-прошедпіаго, не было отвѣта, но тѣмъ-то и хуже, тѣмъ-

то и невыносимѣе было для молодого человѣка.
А княгиня Шадурская, за все это время—хоть
бы одно слово, хоть бы какой-нибудь намекъ
ему объ этомъ долгѣ! Она казалась только нѣж­
ной матерью, она, повидимому, предала полному
прощенію и забвенію всѣ «несправедливости»
Морденки, а объ исковомъ дѣлѣ даже и не за­
икалась, словно бы его и не было. Такое поведе­
ніе, съ ея стороны, еще усиливало тревожное
состояніе Вересова.
Однажды утромъ къ нему является дѣлягасекретарь и объясняетъ, что, узнавъ объ утвер­
жденіи за нимъ наслѣдства, пришелъ узнать и
о дальнѣйшихъ намѣреніяхъ его относительно
иска, такъ какъ Морденко заключилъ съ нимъ,
дѣлягой, особыя условія, коими предоставилъ
право хожденія по этому дѣлу; а потому желаю,
молъ, знать, въ какомъ отношеніи имѣю нахо­
диться къ нему на будущее время?
Это посѣщеніе яаконецъ-то очнуло Вересова;
онъ понялъ, что такъ или иначе надо кончить.
О дѣлѣ не было пока еще составлено у него
яснаго понятія; поэтому прежде всего захотѣ­
лось ему узнать, что это за векселя, по скольку
ихъ приходится на каждаго изъ Шадурскихъ п
на какія суммы.—Дѣляга все это ему обдѣлалъ,
и на другое утро сообщилъ самыя обстоятель­
ныя свѣдѣнія, изъ которыхъ Вересовъ увидѣлъ,
что главнѣйшая часть всего долга падаетъ на
долю стараго князя.
Дѣляга, межъ тѣмъ, настаивалъ на рѣшитель­
номъ отвѣтѣ.
— Пока еще никакого. Мнѣ надо подумать,
отвѣчалъ ему Вересовъ?^-завтра утромъ вы
узнаете отвѣтъ... Во всякомъ случаѣ, будьте
покойны: вы получите за ваши хлопоты.
И это послѣднее обѣщаніе, дѣйствительно, нѣ­
сколько способствовало къ успокоенію дѣляги.
— Что же мнѣ теперь дѣлать! Что дѣлать
мнѣ! въ отчаяніи ломая свои руки, ходилъ мо­
лодой человѣкъ по комнатѣ, когда снова остался
одинъ.—Я долженъ мстить... матери — за что?
за то, что она любила моего отца, за то, что
меня любитъ! Я далъ клятву... Господи! да
зналъ ли я, что я дѣлалъ и противъ кого давалъ
ее!.. Онъ отъ меня скрылъ, онъ не сказалъ мнѣ
всей правды, не сказалъ, что я долженъ по­
клясться мстить родной матери. — Да, да, да!
Онъ обманулъ меня! Обманулъ!.. Да если и самъ
онъ еще заблуждался? Если онъ ненавидѣлъ мою
мать—не ту, которая существуетъ въ дѣйстви­
тельности, а ту, которую создала его собственная
фантазія, больное разстроенное воображеніе?..
Если... если точно онъ былъ помѣшанъ? а я те­
перь доЯкѳнъ исполнить его больную волю, гу­
бить мать—добрую, неповинную... Вѣдь она же
любила его—развѣ я не видалъ этого, когда
стояла она надъ гробомъ; развѣ тутъ-то не ска­
залось ея чувство, развѣ оно не высказывается
на мнѣ самомъ, въ ея любви ко мнѣ?.. Нѣтъ, не
подымется у меня рука мстить этой женщинѣ—


— <59 —
мститъ Богъ вѣетъ за что\ мстить невииоватой!.. А ѳслиіенъ и былъ убѣжденъ, что
она никогда не любила его, то я теперь на дѣлѣ
вижу совсѣмъ другое — я знаю больше, чѣмъ
зналъ онъ самъ, быть можетъ: онъ не предста­
вилъ мнѣ ни единаго доказательнаго факта про­
тивъ нея—а она успѣла уже дать доказатель­
ства своей любви.—Кто же правъ во всемъ этомъ!
Боже мой, кто же правъ и кто виноватъ изъ
нихъ.
И опять-такп внутреннее чувство невольно
какъ-то подшепнуло ему, что она невиновата.
«Онъ могъ ненавидѣть моего мужа, но не
меня», сказала она надъ гробомъ, продолжалъ
думать и анализировать Вересовъ:—«да! стало
быть, мужа онъ имѣлъ право ненавидѣть, и она
сама не отвергаетъ этого... Значитъ — значитъ,
въ отношеніи ея мужа я долженъ исполнить
отцовскій завѣтъ... ему, но не. ей обязанъ я
мстить, если ужь надо мстить, если ужь дана
такая клятва! »
И Вересовъ, найдя себѣ такой исходъ, не­
медленно же написалъ дѣлягѣ-секретерю, что
онъ уполномочиваетъ его вести искъ по вексе­
лямъ князя Дмитрія Платоновича Шадурскаго,
оставя Въ бездѣйствіи векселя княгини и ея
сына Владиміра.
Это уклончиво придуманная комбинація нѣ­
сколько успокоила Вересова;-' но — говоря по
правдѣ—онъ, принимая такое рѣшеніе, желалъ
лишь обмануть самого себя, вильнулъ передъ
собственной совѣстью и угодилъ только тому
побужденію, которое въ подобныхъ обстоятель­
ствахъ вынуждаетъ мягкаго сердцемъ, но слабаго
волей человѣка дѣйствовать такъ, чтобы, по псь
словицѣ, была и Богу свѣчка, и чорту кочерга.
Онъ чувствовалъ полнѣйшую яравственцую
невозможность дѣлать зло своей матери и' въ
то же время, не хотѣлъ нарушить данную клятву.
Чтб же ему оставалось болѣе, какъ не ухва­
титься за такое уклончивое, слабохарактерное
рѣшеніе, благо ужь исходъ этотъ подвернулся
подъ руку?
Дѣляга-секретарь крайне изумился такому
рѣшенію, тѣмъ не менѣе помогъ Вересову^ не­
медленно оформить его и горячо принялся за
дѣло, имѣя въ виду повторенное обѣщаніе услов­
наго вознагражденія.
Прошло около недѣли, въ-теченіе которой по­
вѣренный Вересова работалъ весьма успѣшно,
такъ что имущество стараго князя, безъ вся­
кихъ уже проволочекъ, было назначено къ опи­
си. Княгиня, черезъ Поліевкта, очень хорошо
знала всѣ эти обстоятельства, то-есть, что Ве­
ресовъ остановилъ искъ по векселямъ ея и
сына. Она просила только своего фактотума
до .времени не заикаться объ этомъ ни мужу,
ни сыну, и когда фактотумъ, пытливо озирая
ее своими глазками, полюбопытствовалъ узнать,
какіе планы имѣетъ въ виду ея сіятельство,
поступая такимъ образомъ—то ея сіятельство,
СОЧППЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. T. II.

А

дружески пожавъ ему обѣ руки, Отвѣтила съ
немножко хитростной, но вполнѣ довольной,
улыбкой:
— Ужь только молчите, „мой милый, да дѣ­
лайте безпрекословно все то^.что я вамъ ска­
жу, а за счастливый исходъ и для насъ, и
для васъ—я вамъ ручаюсь. Тамъ ужь это мое
дѣло!
Поліевктъ только плечами пожалъ да скло­
нилъ на бочокъ свою голову, въ знакъ полнаго
и покорнаго согласія.
Княгиня, межъ тѣмъ, зная всѣ эти обстоя­
тельства, все-таки три вечера, въ теченіе не­
дѣли, провела у Вересова; была нѣжна по
обыкновенію и ни малѣйшаго виду не подавала
о томъ, что ей извѣстны его мѣропріятія.
Но, на сколько прежде посѣщенія ея облег­
чали молодого человѣка, заставляя его хоть
на часъ забывать свое горе, на столько же те­
перь они вносили въ его душу горькое, болѣз­
ненно-ноющее чувство: онъ становился задум­
чивъ, печаленъ, озабоченъ; его мутило созна-’
ніе того, что дѣло мщенія уже начато, и на­
чато имъ самимъ, а мать, межъ тѣмъ еще не
знаетъ про это, и не хватаетъ ни силъ, нп
рѣшимости прямо сказать ей, потому — пони­
малъ онъ, что хотя покойникъ и имѣлъ право
ненавидѣть и мстить собственно князю, но—
каково бы ни было мщеніе, наносящее рѣши­
тельный матеріальный ущербъ мужу, Оно не
могло не касаться и жены; хотя бы самымъ
косвеннымъ образомъ,—тѣмъ не менѣе и она
вмѣстѣ съ нимъ терпѣла. Поэтому теперь уже
каждое нѣжное слово, каждая ласка этой ма­
тери, калёнымъ углемъ ложилась на сердце
сына: онъ чувствовалъ, что съ той минуты,
какъ начатъ имъ искъ, совѣсть его "не совсѣмъто чиста и спокойна передъ нею; а высказать
ей прямо въ глаза—духу нѣтъ, и чортъ-знаетъ,
что за странная, самому непонятная сила не­
вольно удерживаетъ отъ этого’ шага, удержи­
ваетъ въ ту минуту, когда рѣшительное слово
уже почти готово ворваться съ языка,
Вересовъ, быть Можетъ, и не понималъ, но
инстинктомъ чуялъ, что удерживаютъ отъ это­
го— добрый взглядъ и добрая ласка матери,
на которые она не скупилась во время ихъ.
свиданій — удерживаетъ боязнь поразить <
сердце новою вѣстью, нанести ей душевую
огорченіе. И все это ставило его въ крайне­
неловкое, запутанное и невыносимое положе­
ніе. Онъ проклиналъ свою судьбу, свое богат­
ство, ’ нисколько ему немилое, свое каторж­
ное положеніе—ш все-таки сознавалъ всю без­
смысленную, безхарактерную бездоходность
изъ этой путаницы, въ которую, почти помимо
собственной воли, бросили его обстоятельства.
Татьяна же Львовна очень хорошо умѣла
каждый разъ подмѣчать на его лицѣ слѣ­
ды жестокой нравственной борьбьґ п печаль­
ныхъ мученій, очень вѣрно догадывалась о
зо


— 460 —

настоящей причинѣ этого внутренняго состоя­
нія, которое онъ тщетно старался скрыть отъ
ея глаза, и—все-таки дѣлала себя любящей
матерью, участливо разспрашивала о причинахъ
растерянности, на что конечно не получала
отвѣта и продолжала, попрежнему, дарить
ему свои посѣщенія, безпощадно усиливая
этимъ нравственную пытку своего сына.

XXXV.

„Ликуй нынѣ и веселися, СіонеІа.
Былъ восьмой часъ вечера. Иванъ Вересовъ
сидѣлъ у себя дома и ждалъ княгиню, кото­
рая обѣщала быть сегодня непремѣнно. Стран­
ное чувство наполняло душу молодого чело­
вѣка: ему и хотѣлось и не хотѣлось видѣть
ее, онъ и желалъ и тоскливо боялся новой
встрѣчи съ матерью; боялся потому, что зналъ
какимъ растопленнымъ свинцомъ опять станутъ
ложиться ему на душу ея материнскія ласки и
заботливые разспросы. А въ то же время такъ
хотѣлось и этихъ ласкъ, и этого участія!
Позвонили въ прихожей, и на этотъ звонокъ
Вересовъ самъ бросился отворять двери, но,
къ удивленію своему, встрѣтилъ не княгиню.
Въ комнату вошелъ, съ прилично-грустнымъ
и скромно-степеннымъ видомъ, Поліевктъ Хар­
лампіевичъ.
— Я къ вамъ по дѣлу... отъ ея сіятельства,
княгини ПІадурской, началъ онъ съ обычной
сдержанностью, когда хозяинъ усадилъ его въ
старое кресло покойника Морденки.
У Вересова ёкнуло и упало сердце.
— Княгиня сегодня только узнала, что по
векселямъ ея и ея сына Владиміра, искъ оста­
новленъ, продолжалъ Хлѣбонасущенскій:—это
ее очень удивфо... но... она благодаритъ васъ
за ваше великодушіе...
При этихъ безразлично-сказанныхъ словахъ,
молодой человѣкъ снова почувствовалъ, какъ
его ударило что-то колючимъ и горькимъ упре­
комъ; въ особенности фраза «ваше великоду­
шіе» казалась ему невыносимой.
— Но княгиня не хочетъ, чтобы за ней
пропадалъ даже самый пустячный долгъ ея,
а не то-что эдакая-то сумма, говорилъ По­
ліевктъ: — она заплатитъ вамъ все сполна, и
за себя, *и за сына, и за стараго князя, толь­
ко Бога-ради!.. повремените еще съ вашимъ
искомъ!.. Она умоляетъ васъ объ этомъ! Вы
еще молодой человѣкъ, сердце ваше доступно
жалости, вы въ состояніи понять такое поло­
женіе!.. Повремените!.. Разомъ, конечно, отдать
вамъ она не въ состояніи; но частями, въ те­
ченіе трехъ-четырехъ лѣтъ, долгъ будетъ упла­
ченъ. Вы вѣдь почти единственный кредиторъ
княжескаго семейства, стало быть всегда остае­
тесь въ св'оемъ правѣ, можете начинать искъ
когда вамъ заблагоразсудится, и все-таки

имѣете всѣ шансы на полученіе своихъ денегъ.
Да и вотъ что-съ скажу я вамъ: частями-то по раз­
срочкѣ, вы получите все сполна, тогда какъ
продажа съ аукціона едва-ли и третью часть
вамъ выручитъ. Теперь, въ настоящую мину­
ту, надо говорить откровенно, вы губите насъ,
губите навѣки все княжеское семейство... по­
чтенное, всѣми уважаемое семейство!.. Богаради, повремените, согласитесь на полюбовную
сдѣлку, на разсрочку! Княгиня, сама княгиня
умоляетъ васъ!.. Она бы даже сама пріѣхала
просить васъ, но это обстоятельство столь мно­
го поразило ее, что оца совершенно больна,
разстроена и лежитъ въ постели.
Вересовъ необычайно поблѣднѣлъ при по­
слѣднемъ извѣстіи.
— Больна! проговорилъ онъ слабымъ голо­
сомъ, отдаваясь глухому и тяжелому волненію.
Хлѣбонасущенскій отвѣтилъ только грустноглубокимъ, сострадающимъ вздохомъ, да голо­
вою покачалъ печально.
— Это ее убило... совсѣмъ убило! словно бы
про себя прошепталъ онъ, опустивъ свои взо­
ры;—но... видно, такъ ужь угодно Богу: да
будетъ Его всемогущая воля!.. Она, хоть и боль­
ная, собрала впнршои цѣнныя вещи: карти­
ны, кружева, фамильные брильянты и сереб­
ро—ея собственное приданое; все это хочетъ
завтра же пустить въ продажу, чтобы быть
въ состояніи уплатить хотя бы малую толику
своего долга. Печальное- положеніе, молодой
человѣкъ, очень печальное!..
Вересовъ, межъ тѣмъ, рѣшительно и быстро
поднялся со своего мѣста.
— Пріѣзжайте жглшѣ завтра въ четыре
часа, непремѣнно прізжайтеі Если бы меня еще
не было дома, такъ ждите; но только Богаради, будьте у меня завтра!.. А теперь... я
васъ попрошу..» оставьте меня. Извините, но... я
не могу дольше объясняться сегодня, быстро и
взволнованно проговорилъ онъ, подавая По­
ліевкту руку — и Поліевктъ удалился съ но­
вымъ печальнымъ вздохомъ.
На другой день, къ началѣ пятаго часа,
Вересовъ, запыхавшись, вбѣжалъ въ свою квар­
тиру, гдѣ ужь въ это время ожидалъ его Хлѣ­
бонасущенскій.
— Везите меня къ княгинѣ! сказалъ онъ
здороваясь.
— Какъ?., куда... Къ княгинѣ? повторилъ
Поліевктъ, озадаченный внезапностью такого
предложенія.
— Ну, да, да! къ княгинѣ!.. Мнѣ надо ее
видѣть... Она'олень больна? Скажите, не скры­
вайте отъ меня, очень больна?., да?..
Тотъ не безъ замѣтнаго удивленія погля­
дѣлъ на молодого человѣка, видя въ немъ та­
кое сильное волненіе, но не понимая причины.
— Да, она больна, проговорилъ онъ съ раз­
становкой, наблюдая его:—теперь ей нѣсколько


— 461 —
лучше, но...- все еще больна... разстроена... ле­
житъ; вѣдь это страшно убило ее!
— Ну, такъ ѣдемъ! ѣдемъ сію же минуту!
торопилъ его Вересовъ.
— Но позвольте, какъ же это... не преду­
предивши.
— О, Боже мой, что тамъ предупреждать
еще!.. Предупредите, какъ пріѣдемъ! Но только
скорѣй! Бога-ради скорѣе! Говорю вамъ, мнѣ
необходимо видѣть ее!
Поліевктъ раздумывалъ съ минутку, въ
теченіе которой Вересовъ, блѣдный и взволно­
ванный до нервической дрожи, нетерпѣливо
шагалъ по комнатѣ.
— Ну, что же наконецъ! досадливо оста­
новился онъ передъ Хлѣбонасущенскимъ.
— Пожалуй, ѣдемте! согласился тотъ со
вздохомъ, пожавъ своими плечиками.
Пріѣхали. Поліевктъ Харлампіевичъ побѣ­
жалъ предупредить Татьяну Львовну, а Вере­
совъ остался ждать въ одной изъ блестящихъ
гостиныхъ княжескаго дома, гдѣ ослѣпительно
ошибло его взоры невиданное еще имъ доселѣ
изящество и богатство роскошной обстановки.
«Боже мой, а я-то принимаю ее у себя въ
этой грязной берлогѣ!» подумалъ онъ, неволь­
но вспомнивъ гнилую квартирушку своего
отца! «и неужели же все это великолѣпіе —
одинъ призракъ, голое ничто, которое покой­
никъ могъ въ минуту развѣять этой пачкой
бумажекъ! »
На половинѣ Татьяны Львовны, межъ тѣмъ,
поднялась нѣкоторая суета, которая однако не
могла достигнуть ни до взора, ни до слуха
ея побочнаго сына. Хлѣбонасущенскій наско­
ро передалъ ей, что привезъ кредитора, кото­
рый настойчиво требовалъ видѣть ее лично; и
разспрашивалъ, очень ли она нездорова, по­
этому ужь, значитъ, надо оправдать его слова
и казаться больною. Княгиню очень встрево­
жилъ этотъ внезапный пріѣздъ сына, заста­
влявшій ожидать чего-то особеннаго, необыкно­
веннаго, и, конечно, вызвалъ извѣстную сте­
пень нервнаго потрясенія и волненія, что бы­
ло въ сущности даже весьма кстати въ дан­
ную минуту. Быстро удалилась она въ свой
будуаръ, распорядилась спустить сторы, дабы
устроить въ комнатѣ синеватый полусвѣтъ, ко­
торый имѣлъ свойство придавать лицу оттѣ­
нокъ интересной блѣдности, и наконецъ по­
спѣшила, вмѣсто снятаго платья, накинуть на
себя легкую блузу и легла на диванъ, окру­
женная прошивными батистовыми подушками.
— Ахъ, Боже мой, чуть было не забыла!
Чепчикъ, чепчикъ ночной подай мнѣ скорѣе!
Да поставь на столикъ лавровишневыя капли
и баночку спирту! Да скорѣе ты, говорю те­
бѣ! нетерпѣливо понукала и торопила она свою
камеристку.
— Ну, теперь, кажется, все ужь готово.
Поди, пускай тамъ скажутъ управляющему,

что онъ можетъ войти, распорядилась напо­
слѣдокъ Татьяна Львовна, вполнѣ уже приго­
товленная къ надлежащему свиданію съ сы­
номъ.
— Извините, но... я желалъ бы остаться
одинъ съ ея сіятельствомъ, обернулся Вере­
совъ на Хлѣбонасущенскаго въ дверяхъ бу­
дуара.
Тотъ хотѣлъ-было слѣдовать непосредствен­
но за нимъ и въ самый будуаръ, чтобы быть
свидѣтелемъ интереснаго свиданья; но, встрѣтя
въ упоръ такое заявленіе, сдѣланное вслухъ
при самой княгинѣ, «Лисій хвостъ» только
слегка поперхнулся и по-неволѣ осадилъ на­
задъ.
Вересовъ плотно приперъ за собою дверь, и
прямо изъ свѣтлой комнаты вступя въ буду­
аръ, гдѣ таинственно царилъ синеватый по­
лусумракъ, не могъ еще разглядѣть съ пер­
ваго взгляду, гдѣ его мать.
— Я здѣсь... подала слабый голосъ княги­
ня, видя затрудненіе вошедшаго. .
— Матушка!.. Бога-ради... прости!., прости­
те меня! воскликнулъ онъ, кидаясь въ ея сто­
рону.
Та сдѣлала усиліе, чтобы приподняться на
подушкахъ, и еще слабѣе, печальнымъ тономъ
промолвила:
— Въ чемъ?., за что?..
— Я виноватъ... я скрылъ... это дѣло... Гос­
поди! что за адское положеніе! безъ связи бор­
моталъ взволнованный Вересовъ, то судорожно
сжимая протянутую ему руку, то приникая къ
ней губами и заглядывая тревожнымъ взоромъ
въ лицо матери...
— Матушка!., милая, добрая моя!.. Вы боль­
ны, вы убиты... Это—я, я одинъ виноватъ во
всемъ!.. Боже мой!..
— Зачѣмъ ты скрылъ отъ меня?., зачѣмъ
ты не сказалъ мнѣ прямо?
— Да! я сдѣлалъ мерзость!., подлую мер­
зость!—Но... у меня—клянусь вамъ!—силъ не
хватало высказать.
— Подлую мерзость? съ грустнымъ вздо­
хомъ отрицательно покачала головою княги­
ня:—нѣтъ, мой другъ... тутъ подлаго ничего
нѣтъ, ты исполняешь только данную клятву.
— Я не исполню такую клятву! съ жаромъ
воскликнулъ Вересовъ:—я много думалъ теперь
объ этомъ—я былъ обманутъ!.. Я не подозрѣ­
валъ, противъ кого вынуждена у меня эта
клятва!—я не исполню ее!
Татьяна Львовна поглядѣла на него долгимъ
и пристальнымъ взглядомъ.
— Нѣтъ, я не хочу этого, печально молви­
ла она:—чтобы ты потомъ всю жизнь изъ-за
меня переносилъ терзанія совѣсти... Нѣтъ, мой
другъ! дѣлай ужь то, что тебѣ было завѣща­
но! Но... только не губи насъ разомъ!—Вотъ
о чемъ я бы стала умолять тебя. Мы тебѣ
все отдадимъ частями... Я уже распорядилась,
*


собрала всѣ свои лучшія вещи... Я продамъ
все, все!—Я заплачу—только не доводи насъ
до этого позорнаго скандала... до описи.—Бога-ради!.. Это моя единственная просьба! Мы,
все равно, и потомъ останемся почти нищими,
когда этотъ долгъ будетъ уплаченъ... Цѣль
покойника все равно вѣдь будетъ достигнута...
Но не съ позоромъ?.. Не съ позоромъ, умоляю
тебя!.. Сдѣлай это ради... ради матери твоей!
И княгиня заключила слезами свою стран­
ную тираду.
— О, да не мучь же ты меня!.. Вѣдь это
хуже всякой пытки, наконецъ! вскрикнулъ Ве­
ресовъ, вскочивъ со своего мѣста.—Я не хочу
вамъ зла! Я никого не хочу дѣлать несча­
стнымъ — пусть ужь лучше одинъ буду му­
читься, а не другіе... не мать моя!.. Иску
больше нѣтъ никакого. — Вотъ всѣ векселя,
какіе только были у моего отца! Вотъ они!
И, вынувъ изъ кармана полновѣсную пачку,
онъ, съ лихорадочной энергіей величайшаго
волненія, надорвалъ ее на половину и бросилъ
на маленькій столикъ княгини.
Та даже вскрикнула отъ неожиданности и
сильнаго изумленія. Она, несмотря на свои
надежды, все-жъ-таки не ожидала на этотъ
разъ окончанія столь полнаго и столь быстраго.
— Что ты сдѣлалъ!., что ты сдѣлалъ, не­
счастный ты мой! воскликнула она, хватая
его за руки: — зачѣмъ?!.. Развѣ я тебѣ объ
этомъ говорила!..
— Не вы, а совѣсть... любовь моя... серд­
це мое—вотъ что мнѣ говорило! порывисто и
трудно дыша, глухо прошепталъ Вересовъ,
закрывъ лицо руками.
Княгиня заплакала, и на этотъ разъ, кажись,
уже искренно. Этимъ мгновеньемъ на нее опять
нашло мимолетное непосредственное чувство ма­
тери, сказалась женская душа. Прильнувъ къ
головѣ сына и положивъ ее на свою грудь, она
плакала и долго-долго цѣловала ее, ласкаючи.
— Ваня! милый мой! дитя мое! вѣдь ты бу­
дешь потбмъ, можетъ быть, раскаяваться, лю­
бовно шептала она ему:—вѣдь это одинъ толь­
ко порывъ, честный, великодушный, благород­
ный порывъ но... я боюсь за тебя!
’ — Въ чемъ? рѣшительно поднялъ онъ голо­
ву:—въ томъ, что я далъ клятву?.. Ну, пусть
буду проклятъ... лишь бы пшне страдала... Ма­
тушка! люби меня! люби меня!—Вѣдь у меня
никого, никого больше нѣтъ въ цѣломъ свѣтѣ...
Люби меня—и мнѣ ничего больше не надо!.. Не
покинь меня! родная моя!
Княгиня съ нѣкоторой торжественностью по­
ложила руку на его голову.
— Если тебя проклялъ твой безумный, по­
мѣшанный отецъ, сказала она твердымъ, но, въ
затаенно-глубокой сущности своей, искусно­
аффектированнымъ голосомъ:—то мать благо­
словляетъ тебя!.. Пусть это благословленіе сни­
метъ его проклятіе!.. Вѣдь онъ, говорю тебѣ,

онъ страшно—страшно заблуждался всю жизнь
свою!.. Прости его Богъ за это!
■ Такой оборотъ дѣла благотворно подѣйство­
валъ на Вересова: онъ почувствовалъ, какъ на
душѣ его стало легче, свѣтлѣй и шире, словно
бы грузъ тяжелый скатился съ него въ это
мгновенье.
Нѣсколько времени сидѣлъ онъ еще у мате­
ри, которая обѣщала быть у него, какъ только
въ состояніи будетъ выѣхать (кататься — она
могла бы, въ сущности, выѣхать хоть сію ми­
нуту), и затѣмъ удалился подъ обаяніемъ того
же мирнаго, успокоеннаго чувства.
— Князь дома? спросила княгиня Хлѣбонасущенскаго, выйдя въ другія комнаты, по ухо­
дѣ Вересова.
— Никакъ нѣтъ, ваше сіятельство.
— А Владиміръ?
— Тоже уѣхавши куда-то.
— Передайте имъ, какъ вернутся, что у кня­
зей Шадурскихъ, кромѣ казеннаго, болѣе нѣтъ
долговъ, сказала она съ самодовольно-радост ­
нымъ видомъ и подала Поліевкту надорванную
пачку.
— Пересчитайте, все ли сполна?
И сама повернулась изъ комнаты.
Тотъ такъ и осовѣлъ, увидѣвъ у себя на ру­
кахъ поданныя ему бумажки.
— Господи! да точно ли это они? восклицалъ
онъ, пересматривая векселя одинъ за другимъ, по
порядку.—Они!.. Они самые!.. Они, мои любез­
ные, драгоцѣнные! Всѣ, какъ есть, на сто-двад­
цать-пять тысячъ серебрецомъ-съ!.. Важно!..
Что-жь это теперь?^=Кредитъ... капиталы... все­
общее просвѣтлѣніе! размышлялъ онъ самъ съ
собою;—ликуй нынѣ и веселися, Сіоне!.. Вотътѳ и Морденко! Вотъ-те и гроза его!.. Пхе-е!..
Однако же козырь-баба! Ей-Богу, козырь! Какъ
она ловко да скоро обошла мальчонку!., хитро­
вато подмигивалъ да подсмѣивался себѣ Полі­
евктъ Харлампіевичъ:—Хи, хи, хи!.. Ай-да па­
тронесса моя! ай-да козырь-баба! Отмѣнно важно!
Отмѣнно!.. Ликуй нынѣ и веселися, Сіорэ!
И Поліевктъ, восторженно потирая свои руки
да широко ухмыляясь, чуть не въ припрыжку
удалился въ княжескую контору.

ХХХѴТ.
„Не принимаютъ !“
Хотя и вернулся Вересовъ домой подъ свѣт­
лымъ, успокоительнымъ впечатлѣніемъ, однако
же, на этотъ разъ, квартира покойнаго отца, бо­
лѣе чѣмъ когда либо, показалась ему мрачнѣй п
непривѣтнѣй. Словно бы каждый уголъ, каждый
стулъ, каждое пятно на стѣнѣ глядѣли на него
безмолвнымъ и потому безпощаднымъ укоромъ
за дерзко-нарушенную клятву. А этотъ попугай,
которой, по долгой привычкѣ, не совсѣмъ еще


— 463 —

разучился крякать: разорились мы съ тобой,
Морденко! наводилъ теперь своей фразой родъ
какого-то ужаса па молодого человѣка; казалось
будто это не просто безсмысленная болтовня
безсмысленной птицы, а нѣчто иное... будто эти
слова умышленно относятся къ какому-то не­
зримому существу, которое тѣмъ не менѣе при­
сутствуетъ здѣсь, въ этой самой комнатѣ, и вотъ
вотъ сейчасъ скажетъ ему въ отвѣтъ, знакомымъ
глухимъ голосомъ: разорились, попочка, вко­
нецъ разорились! и грозно потребуетъ отчета...
Каждый скрипъ половицы или двери, каждое
хрипѣнье часовой кукушки, казалось, звучали
чѣмъ-то зловѣщимъ, пророчили нехорошее, не­
доброе что-то.
Вересову стало невыносимо и душно въ этомъ
мрачномъ мѣстѣ. Онъ сказалъ Христинѣ, что не
придетъ ночевать домой, и тотчасъ же удалился
съ намѣреніемъ найти новую квартиру и пока
взять себѣ хоть нумеръ въ первой попавшейся
гостиницѣ.
На другой день чистая, свѣтленькая квар­
тирка была нанята и къ вечеру уже скромно
меблирована. Вересовъ торопился исполнить все
это какъ можно скорѣе, чтобы разомъ покончить
со старымъ обиталищемъ, наводившимъ столь
болѣзненное впечатлѣніе. Мебель, кукушка и
попугай съ клѣткой были предложены въ полную
собственность майору Спицѣ/который весьма
охотно принялъ нежданный подарокъ, надѣясь
за мебелишку все-жь таки выручить кое-что
подъ Толкучимъ.
— А попугайчика ужь я на память о другѣ
оставлю, заявилъ онъ на прощанье.
Въ новой квартирѣ какъ-то легче жилось,
легче дышалось, веселѣе, спокойнѣе думалось.
Она была такая уютная, свѣтлая, смотрѣла* на
тебя со всѣхъ сторонъ такими свѣжими обоями,
бѣлыми дверями, и чистыми большими окнами;
потолокъ, далеко не такой низкій, какъ въ преж­
ней квартирѣ, не давилъ собою — воздуху было
довольно—и Вересовъ могъ бы про себя сказать,
что онъ вполнѣ доваленъ, если-бъ къ его свѣтло­
му и спокойному чувству не примѣшивалось
отчасти какой-то тихой грусти. — Это была
грусть по отцѣ, сожалѣніе о столькихъ печаль­
ныхъ заблужденіяхъ его печальной жизни: —
зачѣмъ онъ такъ заблуждался!.. И Господи!
какъ бы все хорошо, и тихо, и любовно было бы,
если-бы не это!..» Но—дѣло конченное и похо­
роненное—не вернешь! — И молодой человѣкъ
сталъ думать, какъ пріѣдетъ къ нему его мать,
какое впечатлѣніе сдѣлаетъ на нее эта новая
обстановка, какое участіе приметъ она во всемъ
этомъ новомъ житьѣ-бытьѣ его, и онъ тотчасъже увѣдомилъ ее по городской почтѣ о перемѣ­
нѣ своей квартиры.
Княгиня послѣ этого пріѣхала къ нему дня
черезъ три, но первымъ словомъ объявила, что
сейчасъ лишь узнала объ этой перемѣнѣ, въ
прежнемъ домѣ, куда первоначально пріѣхала.

— А письмо, которое я послалъ вамъ? вос­
кликнулъ Вересовъ.
— Какое письмо? — Никакого не получала!
Княгиня сказала неправду: она получила
письмо, но это полученіе было ей весьма не­
пріятно, во-первыхъ потому, что сынъ называлъ
ее въ немъ такъ-таки прямо матерью, а во-вто­
рыхъ, она взглянула на него какъ на нѣкото­
рую уже притязательность со стороны Вересова
на ея особу; ей показалось, какъ будто это пись­
мо только начало, какъ будто онъ требуетъ ея
посѣщеній и, пожалуй, цѣлую жизнь станетъ
требовать; будто это ее связываетъ, будто онъ
своимъ поступкомъ съ векселями поставляетъ
ее въ какія-то обязательныя отношенія къ себѣ.
«Обязательныя отношенія!» думала Татьяна
Львовна:—«но развѣ все это произошло такъ не
по моему собственному плану? развѣ не я сама
заранѣе все это обдумала и повела дѣло такимъ
образомъ?.. Обязательныя отношенія! — Нѣтъ,
это уже слишкомъ! это наконецъ скучно!»
И ей захотѣлось на первомъ же письмѣ
прекратить всякую дальнѣйшую корреспон­
денцію; поэтому, изъявивъ свое удивленіе по
поводу неполучки, княгиня пораздумала съ
минуту и сказала, что письма не всегда мо­
гутъ доходить къ ней, что они могутъ, какънибудь, вслѣдствіе неумѣлости швейцара й ла­
кеевъ, перемѣшаться и попасть въ руки мужа
или сына, которые и не подозрѣваютъ объ
этихъ свиданіяхъ, что ее сильно безпокоитъ
пропажа посланнаго письма и потому ея со­
вѣтъ—на будущее время не писать вовсе, а
ужь лучше она сама будетъ увѣдомлять, ко­
гда понадобится.
Вересовъ слушалъ ее, подавляемый горькимъ
сознаніемъ, что онъ родную мать свою не мо­
жетъ явно, въ глаза другимъ, назвать своею
матерью, что долженъ видѣться съ нею толь­
ко украдучись, словно бы въ этомъ крылось
какое нехорошее дѣло, что мать сама прину­
ждена скрывать отъ всѣхъ, что у нея есть
сынъ, не смѣетъ признаться въ этомъ:
— Господи! что за безобразіе!, И зачѣмъ
все это такъ устроилось на свѣтѣ, такимъ гнус­
нымъ образомъ! И зачѣмъ тотъ сынъ имѣетъ
на нее всѣ права и можетъ открыто и честно
гордиться ею, а я—столько же родной и близ­
кій ей—я всего, всего лишенъ и, словно воръ
какой, могу только въ потьмахъ, украдкой, по­
тайно поцѣловать материнскую руку!..
Прошло еще недѣль около двухъ. Княгиня
считала свой планъ и свою миссію окончен­
ными. Они и дѣйствительно были окончены съ
той самой минуты, какъ рука Вересова надо­
рвала пачку векселей, но приличіе и требова­
ніе извѣстнаго рода округленности всего это­
го дѣла требовали еще на нѣкоторое время
продолженія материнскихъ посѣщеній, безъ че­
го оно вышло бы ужь черезчуръ шероховатымъ.
По правдѣ говоря, Татьянѣ Львовнѣ болѣе уже


— 464 —
рѣшительно нечего было дѣлать у Вересова;
посѣщенія ея становились разъ-отъ-разу все
рѣже'И короче; продолжительная роль нѣжной
матери начинала ужь быть весьма-таки не
подъ-силу; общихъ интересовъ съ нимъ она
никакихъ и ни въ чемъ не усматривала и
даже не находилась, о чемъ и говорить-то съ
нимъ во время своихъ визитовъ. Все это было
для нея дѣйствительно очень скучно, обреме­
нительно, такъ что каждый разъ она садилась
теперь въ карету съ маленькимъ чувствомъ
досады и неудовольствія, а уѣзжала съ раз­
строенными, раздраженными нервами и еще
съ большей досадой. Надо быть нѣжной, хоть
изрѣдка приласкать, поцѣловать его и дѣлать
все это безъ всякаго искренняго побужденія,
тогда какъ отъ него такъ и несетъ абсолют­
нымъ плебеемъ, и нѣтъ ни малѣйшей надеж­
ды выработать изъ него что-нибудь болѣе при­
личное и болѣе изящное, а онъ еще вдоба­
вокъ, такъ любитъ эти ласки, такъ телячьи-ра­
достно ждетъ этихъ материнскихъ поцѣлуевъ—
наклонность, тоже, должно быть, весьма пле­
бейская. Все это, въ совокупности, только все
больше и больше раздражало нервы Татьяны
Львовны, чувствовавшей, какъ съ каждымъ ра­
зомъ усиливается ея натянутое, принужденное
положеніе.
А Вересовъ?—
Вересовъ тоже началъ не столько умомъ,
сколько инстинктомъ ощущать ея охлажденіе.
Наконецъ домекнулся, какъ все увеличивают­
ся промежутки между ея свиданіями, и какъ
самыя свиданія становятся подъ разными пред­
логами все короче, тогда какъ прежде—этихъ
предлоговъ не существовало. И при этомъ со­
знаніи у него мучительно сжалось сердце; но
онъ поспѣшилъ убаюкать себя и обвинить во
всемъ свою мнительность.
«И что это въ голову мнѣ все ползетъ!» до­
садливо думалъ онъ: «что это я все сочиняю
себѣ!.. Это все оттого, что мнѣ хочется Богъвѣсть какой-то невозможной любви. Судьба изба­
ловала тебя, дала тебѣ все, что могла дать,
а ты, какъ жадный жидъ—все больше да боль­
ше!.. Это все призраки, все моя мнительность,
глупая, ни на чемъ неоснованная!»
Но—хотя такими разсужденіями онъ и успокоивалъ себя на время, посѣщенія княгини не
становилось оттого чаще и материнскія ласки
нѣжнѣе.
Княгиня, однако, была слишкомъ чувстви­
тельная женщина, слишкомъ хорошо думала
о себѣ и слишкомъ была убѣждена въ своихъ
истинно - прекрасныхъ качествахъ души, для
того, чтобы высказать самой себѣ, передъ соб­
ственной совѣстью, съ такой цинической наг­
лостью, настоящія причины ея охлажденія и
скупости на дальнѣйшія свиданія съ сыномъ,
съ какою высказали ихъ мы, отъ собственна­
го лица, для пущаго уразумѣнія читателя.

Поводы княгини—такъ, какъ они представля­
лись ея глазамъ—были неизмѣримо мягче, де­
ликатнѣй и благороднѣй. Даже, можно сказать,
это были возвышенные поводы и оправдыва­
лись вполнѣ самой настоятельной необходи­
мостью.
Она оставалась убѣждена, что любитъ сво­
его тайнаго сына, хотя разница обществен­
ныхъ положеній и сдѣлала то, что между ни­
ми нѣтъ и не можетъ быть ничего общаго,
исключая взаимнаго чувства. Таково было ея
главное убѣжденіе. Но... кромѣ этой любви,
въ сердцѣ ея есть еще и другая, имѣющая
болѣе законныя и даже священныя основанія—
любовь къ своему явному сыну. Съ этой по­
слѣдней сопряженъ великій долгъ семействен­
ности, ддма и рода, а съ этимъ долгомъ не­
разрывно идетъ общественное положеніе, ко­
торое она обязана прежде всего поддерживать
на соотвѣтственной высотѣ. О томъ, что у нея
есть сынъ, котораго зовутъ Иванъ Вересовъ,
никто не знаетъ, кромѣ мужа да самого этого
сына, и она не имѣетъ права дарить ему свою
любовь въ ущербъ сына Владиміра, у котора­
го есть имя, есть положеніе, карьера и кото­
рый остается единственною отраслью Шадур­
скихъ для продолженія славнаго рода. Имя его
должно быть чисто, незапятнано. А что, если
вдругъ узнаютъ про ея таинственныя посѣ­
щенія? Если узнаютъ, что у нея есть живой
плодъ такой связи, память о которой надо
скрывать, и скрывать какъ можно тщательнѣй,
зарывать ее подъ землю? Что, если объ этомъ
стоустая молва пойдетъ?—а она можетъ пойти,
если посѣщенія -будуТъЩродолжаться: какъ-ни­
будь, отъ кого-нибудь узнается; можетъ, онъ
самъ проговорится, и тогда—тогда... страшно
и подумать!.. Что, наконецъ, если объ томъ
узнаетъ Владиміръ? Какъ онъ взглянетъ на
свою мать, и гдѣ будетъ послѣ этого мѣсто его
уваженію къ ней? — Нѣтъ, какъ ни думай, а
дальнѣйшія посѣщенія придется если не со­
всѣмъ кончить, то сдѣлать ихъ очень рѣдкими.
«Конечно, я люблю его», размышляла
Татьяна Львовна, «онъ такой добрый маль­
чикъ у него такое хорошее сердце, и если ему
случится въ жизни какая-нибудь нужда во
мнѣ—я все ему сдѣлаю, я помогу... но продол­
жать настоящія отношенія мнѣ запрещаетъ
долгъ. Надо измѣнить ихъ. Какъ это ни тяж­
ко, какъ это ни больно моему сердцу—нечего
дѣлать—надо покориться! »
И княгиня покорилась.
Прошло еще недѣли двѣ. Она со-дня-надень думала еще однажды посѣтить Вересова,
чтобы не обрывать ужь такъ-таки сразу, и
все откладывала; все случалось такъ, что что-ни­
будь непремѣнно каждый разъ помѣшаетъ ей.
А время шло, и чѣмъ больше шло оно, тѣмъ
уже самое свиданіе представлялось все затруд­
нительнѣе, неловче—какъ вдругъ однажды до •


кладываютъ ей, что проситъ позволенія видѣть
ее нѣкто Вересовъ. Княгиня даже испугалась.
Ей представилась вся странность, вся видимая
безпричинность—на посторонніе глаза даже вся
невозможность этого свиданія въ ея домѣ;—
да кромѣ того, придется объяснять ему про­
должительность перерыва своихъ посѣщеній,
изобрѣтать причины, а какъ тутъ объяснишь
и изобрѣтешь все это при такой внезапности!—
и княгиня послала сказать ему, что принять
никакъ не можетъ.
— Что-жь она, нездорова? спросилъ внизу
весь поблѣднѣвшій Вересовъ.
— Не знаю... Можетъ быть и нездоровы,
холодно отвѣтствовалъ лаврейный лакей.
— Когда ее можно видѣть?
— Да какъ это сказать?.. Почти всегда...
Всегда можно видѣть; а ежели вамъ по дѣлу,
такъ вы обратитесь въ контору—тамъ управ­
ляющій.
Вересовъ повернулся и вышелъ съ щемя­
щею болью въ душѣ.
Смутное предчувствіе глухо нашептывало
ему что-то нехорошее, а онъ разсудкомъ хотѣлъ
увѣрить себя, что это либо слуги переврали его
фамилію, либо его мать нездорова.
Иначе онъ рѣшительно не хотѣлъ понимать,
что все это значитъ.
«Хоть бы узнать-то, больна ли она», поду­
малъ онъ и, перейдя на тротуаръ набережной,
сталъ глядѣть въ княжескія окна да отмѣривать
шагами мимо дома разстояніе шаговъ въ полто­
раста. Но окна ничего ему не сказали; и сколь­
ко ни ходилъ онъ по набережной, ожидая, что,
можетъ, выйдетъ кто-нибудь изъ прислуги, у
котораго можно будетъ узнать—ничего изъ это­
го не вышло. Но вотъ — изъ-подъ воротъ вы­
ѣхала карета-, съ парою сѣрыхъ, щегольской
рысью и съ неменѣѳ щегольскимъ грохотомъ
прокатилась вдоль улицы саженей пятьдесятъ,
сдѣлала заворотъ и подъѣхала къ крыльцу кня­
жескаго дома. Лошади били копытами о мосто­
вую, а бородачъ-кучеръ, съ истинно-олимпій­
скимъ достоинствомъ, съ высоты своихъ козелъ
взиралъ внизъ на весь Божій людъ мимо идущій.
— Эта карета самого князя? спросилъ его
подошедшій Вересовъ.
Олимпіецъ сначала оглядѣлъ его внизъ съ
надлежащимъ спокойствіемъ и не сразу удо­
стоилъ отвѣта.
— Ея сіятельства, сказалъ онъ послѣ минут­
наго оглядыванія, и когда произносилъ это сло­
во, то уже глядѣлъ не на вопрошавшаго, а кудато въ сторону.
— Она сама поѣдетъ куда-нибудь? попытал­
ся тотъ предложить еще одинъ вопросъ олим­
пійцу.
— Сама, было ему столь же неторопливымъ
отвѣтомъ.
«А! стало быть не больна?» подумалъ Вере­
совъ!—«отчего-жь, если такъ, она не пустила

меня къ себѣ?.. Неужели?.. Нѣтъ, нѣтъ! Какой
вздоръ! Какія мерзости лѣзутъ въ мою глупую
башку!.. Отчего!—Ну, просто оттого, что нель­
зя было почему-нибудь, помѣшало что-нибудь,
мало-ль чего не случится! Но я все-таки увижу
ее, хоть и слова сказать не придется, да за то
глазами погляжу! Вотъ, какъ станетъ садиться
въ карету, тутъ и погляжу».
Такъ успокоивалъ себя Вересовъ, а сердце
межъ тѣмъ, почему-то, все такъ безпокойно ко­
лотилось.
Но вотъ, наконецъ, и дождался.
Растворилась стеклянная дверь параднаго
подъѣзда, изъ нея поспѣшно выбѣжалъ вы­
ѣздной лакей въ княжеской ливреѣ и поторо­
пился отпереть дверцу экипажа, около которой
и сталъ въ автоматически-почтительномъ ожи­
даніи; затѣмъ показалась княгиня Шадурская,
въ нарядѣ для прогулки, почтительно сопрово­
ждаемая ливрейникомъ комнатнымъ.
Вересовъ стоялъ въ двухъ шагахъ и глядѣлъ
на нее во всѣ глаза. Взоръ княгини случайно
скользнулъ по немъ и словно обжегся, потому что’
тотчасъ же быстро вильнулъ въ другую сторону.
Сдѣланъ былъ видъ, будто его не замѣчаютъ.
Но если обжегся на Вересовѣ взоръ его матери,
то этотъ же самый взоръ хуже ножа рѣзнулъ
его сердце. Не помня самъ, что дѣлаетъ, онъ
безотчетно побѣжалъ вслѣдъ за каретой, словно
бы хотѣлъ ухватить ее за колеса и остановить
на ходу. Хотѣлъ крикнуть что-то, но звукъ не
вылеталъ изъ груди, въ которой накоплялось те­
перь одно только судорожное рыданье. Въ горлѣ
спиралось дыханіе, а онъ все бѣжалъ и бѣжалъ
за каретой, которая во всю рысачью прыть, съ
каждымъ шагомъ, уносилась отъ него все даль­
ше и дальше, и бѣжалъ до тѣхъ поръ, пока ко­
лѣни не подкосились, пока не запнулся за улич­
ный булыжникъ, такъ что пришлось остановить­
ся и ужь только тоскливыми глазами упорно
выслѣживать удаляющійся экипажъ, который
уже далеко-далеко мелькалъ между другими.
Вересовъ все еще не хотѣлъ вѣрить.—«Не
можетъ этого быть!» убѣждалъ онъ самого себя
на другой день утромъ: — «она могла не замѣ­
тить меня или не узнать, вѣрно торопилась куданибудь. Но это... Это подло думать такимъ обра­
зомъ! И что я за гадкое животное, если въ мою
голову могутъ закрадываться подобныя мысли!»
— Пойду сегодня! сегодня ужь навѣрно при­
метъ, рѣшилъ онъ въ заключеніе:—а чтобы ла­
кеи фамилію какъ-нибудь не переврали, запи­
шу-ка лучше на бумажкѣ—словно бы визитная
карточка будетъ.
И онъ отправился съ новою надеждой.
— Дома княгиня?
— Нѣту дома, уѣхали съ визитами.
— А скоро будетъ?
— Часа въ четыре.
Ушелъ и опять принялся ходить по пабереж-


----

ной. Былъ только третій часъ въ началѣ, и онъ
рѣшился ходить хоть до вечера, чтобы не про­
пустить кареты. Около четырехъ часовъ княже­
скій экипажъ подкатилъ къ подъѣзду и изъ него
вышла Татьяна Львовна, въ сопровожденіи моло­
дого .кавалерійскаго офицера.
«Это—мой братъ», догадочно ёкнуло сердце
у Вересова, и, Выждавъ минутъ около десяти,
онъ вторично вступилъ сегодня въ парадныя сѣ­
ни княжескаго дома и послалъ наверхъ свою
импровизированную карточку.
— Ея сіятельство очень извиняются — онѣ
никакъ не могутъ принять васъ сегодня.
Таковъ былъ отвѣтъ, полученный имъ отъ ла­
кея. Добродушный безумецъ все еще не хотѣлъ
увѣриться въ истинѣ и баюкалъ себя, вопреки
самой яркой очевидности. Онъ выждалъ сутки и
послалъ письмо, на которое не получилъ от­
вѣта. Выждалъ вторые, и послалъ новое, напи­
санное слезами и кровью, такъ, какъ только мо­
жетъ писать смертельно-тоскующая душа сына,
жаждущаго возвратить себѣ любовь матери.
И опять-таки нѣтъ отвѣта.
Тогда уже онъ рѣшился на послѣднее сред­
ство: рѣшился еще разъ идти къ своей матери.
Но швейцаръ даже и докладывать не послалъ,
а просто, безъ всякой церемоніи, ставши въ две­
ряхъ всей массой своего плотнаго, отъѣвшагося
тѣла, отвѣтилъ съ весьма рѣшительнымъ лако­
низмомъ:
— Не принимаютъ!

хххѵп.
Новое горе и новыя грезы.
Тогда въ его душу закралось страшное и са­
мое адское сомнѣнье.
«А что, если она не мать мнѣ? Если все это
была одна только ловкая выдумка, хитрая интри­
га, разыгранная комедія, чтобы поискуснѣе вы­
манить отъ меня векселя покойнаго отца?» при­
шла Вересову роковая мысль, отъ которой онъ
пбчувствовалъ, какъ волоса его поднялись ды­
бомъ, какъ упало и захолонуло сердце и какъ
смертельно-тоскливый ужасъ подступилъ и ме­
дленно пошелъ по всѣмъ членамъ и суставамъ
его подкосившагося и трепещущаго тѣла.
«Развѣ мать—родная мать въ состояніи была
бы поступить такимъ образомъ? развѣ у нея хва­
тило бы безсердечія отвѣтить такъ на самую го­
рячую, безпредѣльную любовь родного сына?»
вставали передъ нимъ, одинъ за другимъ, роко­
вые, ужасные вопросы, на которые и сердце, и
разумъ давали одинъ только твердый и катего­
рическій отзывъ: «нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ!»
И вспомнились ему тутъ предсмертныя слова
Морденки: «Они постараются обойти да оплести
тебя, а ты—простая душа—пожалуй, и поддашь­
ся».—И Вересовъ ясно теперь увидѣлъ, что со­
вершилось полное и торжественное оправданіе
этого предсмертнаго пророчества.

А вслѣдъ за этими, въ ушахъ его, яснѣе, чѣмъ
когда либо, какъ будто зазвучали теперь другія
слова, «будь ты проклятъ, если простишь имъ!»
и это страшное «проклятъ» огненными и желѣз­
но-острыми буквами вонзилось въ его мозгъ, и
расплавленной мѣдью, капля за каплей, падало
на душу и насквозь прожигало весь составъ
его.—Положеніе безъисходное, трагическое, съ
которымъ едва-ли что можетъ сравниться. На
короткій срокъ узнать, чтб такое материнская
ласка, слѣпо увѣровать въ материнское чувство,
съ восторженной радостью извѣдать, чтб такое
чистая, святая сыновняя любовь и, наконецъ,
принести во имя матери и во имя этой любви
самую страшную жертву, стоившую мучительной
борьбы, перешагнувшей черезъ отцовскій завѣтъ
и собственную клятву—и вдругъ убѣдиться, что
все это было не болѣе, какъ ловкій обманъ, что
у него нѣтъ матери, а вмѣсто нея была какая-то
искусная интригантка, разыгравшая ей роль.—
Это было такое ужасное сознаніе, послѣ котораго,
казалось бы, ничего уже больше не остается въ
жизни, и нѣтъ съ этой жизнью ни въ чемъ при­
миренія.
Но въ этой же самой жизни съ нимъвстрѣтплось дважды одно существо, которое дважды
спасло его.
Можетъ быть, для него еще стоило жить.
Вересовъ схватилъ себѣ горячку. Христина
кинулась къ сосѣдямъ, тѣ приняли участіе въ
молодомъ одинокомъ человѣкѣ, привели хоро­
шаго, извѣстнаго доктора, и тотъ его спасъ. Мо­
лодой. выносливый организмъ перенесъ и эту
страшную болѣзнь. Вересовъ сталъ поправлять­
ся и черезъ семь недѣль-жігъ. уже выходить на
свѣтъ Божій.
Кончилась горячка, а вмѣстѣ съ нею утихъ п
первый пылъ его душевнаго состоянія, взбудора­
женнаго всѣми предшествовавшими обстоятель­
ствами. Теперь онъ постоянно уже сталъ тихо­
задумчивъ и глубоко, сосредоточенно грустенъ,—
п въ тайнѣ этихъ сосредоточенныхъ думъ и гру­
сти надумалъ, какъ ему быть и поступать въ его
дальнѣйшей жизни. Онъ не считалъ себя болѣе
вправѣ тратить на себя деньги, оставленныя ему
покойнымъ отцомъ.
«Эти деньги нажиты людскою бѣдностью да
нуждой, людскими слезами да страданьемъ», ду­
малъ онъ:—«Богъ съ ними, мнѣ не надо ихъ,
я имъ дамъ лучшее назначеніе; пускай черезъ
меня ими пользуется тотъ, кто нуждается, кто
голъ и голоденъ. Онѣ взяты у голодныхъ—надо
и возвратить ихъ голоднымъ. А я не хочу, я не
смѣю пользоваться ими—я уже потому не смѣю,
что не исполнилъ единственнаго отцовскаго за­
вѣта.
Такъ думалъ и такъ рѣшилъ Иванъ Вересовъ.
Онъ съузилъ и ограничилъ до послѣдней воз­
можной степени всѣ свои житейскія потребности.
Онъ отказывалъ себѣ въ малѣйшей прихоти, за­
то не пропускалъ мимо себя ни одного истинно­


— 467 —
голоднаго бѣдняка безъ того, чтобы не дать ему
значительно-щедрую подачку. И послѣ каждой
такой подачки, послѣ каждаго взноса на какоенибудь честное, хорошее дѣло, на школу, на сти­
пендію бѣдняку-студенту, на пріютъ или бога­
дѣльню, чувствовалъ, что какъ будто немножко
легче становится на душѣ, какъ будто каждый
разъ съ нея спадаетъ частичка невыносимо-тя­
желаго груза.
А между тѣмъ его теплое и открытое для чест­
ной любви сердце не могло жить безъ этой чест­
ной любви. Онъ порою все болѣе и болѣе начи­
налъ чувствовать, что въ немъ таится какой-то
знакомый образъ—образъ дѣвушки, которая мо­
лилась и плакала, которая дважды спасла его.
— Я найду, я отыщу ее! сказалъ самъ себѣ
Вересовъ:—я успокою, отогрѣю ее... Отыщу гдѣ
бы то ни было и приведу сюда, и будетъ она
жить здѣсь въ тиши да въ мирѣ, полной хозяй­
кой; чтобы не было у нея больше ни одной за­
боты въ жизни, ни единой темной минуты, чтобы
былъ одинъ только свѣтъ да улыбка, да хорошая
радость... А самъ буду служить ей, буду молить­
ся на нее, беречь и охранять—всю жизнь ей от­
дамъ, лишь бы она была счастлива!
И онъ отвелъ для нея двѣ лучшія и удобнѣй­
шія комнаты въ своей квартирѣ, обставилъ ихъ
съ такимъ комфортомъ и такъ изящно; накупилъ
вдосталь цвѣтовъ и птицъ, и двѣ-три хорошія
картины, и мягкіе ковры; и приходилъ сюда си­
дѣть, по цѣлымъ часамъ, запершись наединѣ въ
этихъ комнатахъ, и все мечталъ, какъ онъ отъпщетъ эту дѣвушку, какъ приведетъ ее сюда, въ
этотъ маленькій, теплый, свѣтлый и уютный рай,
какъ скажетъ ей, что это—все ея, что она здѣсь
полная хозяйка, и какъ она будетъ любоваться'
на все на это—любоваться и радоваться, и отды­
хать душою и тѣломъ отъ суровыхъ несчастій
своей голодной и холодной жизни. И Боже со­
храни, чтобы, при такихъ мечтахъ, когда либо
забрела ему въ голову нечистая мысль потребо­
вать отъ нея какой либо взаимности за свое чув­
ство!—Нѣтъ, это чувство онъ думалъ ревниво
схоронить въ своей душѣ отъ всѣхъ, и даже отъ
нея—и отъ нея-то даже больше и глубже еще,
чѣмъ отъ кого бы то ни было, чтобы ничто не
могло оскорбить ее, чтобы и не подумала она,
будто вся эта обстановка дана ей взамѣнъ ея
взаимности.
Нѣтъ, Вересовъ думалъ совершенно прямо и
просто сказать ей: «мы оба были нищіе, оба
спали въ баркѣ подъ одной рогожей; ты накор­
мила и спасла меня—и мнѣ нечѣмъ было благо­
дарить тебя. Теперь я богатъ—у меня всего есть
вдосталь—пускай же ты отъ этихъ поръ ни въ
чемъ больше не нуждаешься; пользуйся всѣмъ,
чѣмъ хочешь, живи здѣсь у меня, и живи, какъ
хочешь, и дѣлай, что знаешь!»
Каждый день почти онъ прибавлялъ къ милой
обстановкѣ этихъ двухъ комнатъ какую-нибудь
новую бездѣлицу, какую-нибудь хорошенькую

вещицу, съ восторгомъ приносилъ ее домой, ста­
вилъ на предполагаемое мѣсто, приглядывался,
перестанавливалъ на другое и снова пригляды­
вался и любовался, пока не находилъ для нея
настоящаго помѣщенія, на которомъ она болѣе
выигрывала, и все мечталъ при этомъ, какъ эта
новая вещица понравится ей, какъ она будетъ
любоваться и играть ею. Покупалъ за-частую
какую-нибудь хорошую книжку и думалъ, что
это для нея, что она будетъ читать ее, и многія
другія будетъ читать, изъ тѣхъ, что накуплены
имъ для нея въ послѣднее время. И эти покуп­
ки, и эти ни для кого невѣдомыя занятія и меч­
ты его въ двухъ комнатахъ служили для него
источникомъ самыхъ чистыхъ и высокихъ на­
слажденій. Она рисовалась ему высшимъ идеа­
ломъ всего добраго, умнаго, честнаго и хороша­
го, да иною она и быть не могла. И иначе, какъ
съ этимъ священно-чистымъ ореоломъ, онъ и
представить себѣ не могъ невѣдомую и затерян­
ную дѣвушку.
Но зато какой рѣзкій контрастъ съ этими дву­
мя комнатами являла собою маленькая комнат­
ка Вересова! Здѣсь все глядѣло какъ-то строго,
бѣдно и сурово, такъ что скорѣй она напоминала
скромную келью отшельника, чѣмъ жилище мо­
лодого человѣка. Онъ усердно принялся за жи­
вопись и лѣпку, мечтая усиленнымъ трудомъ
дойти до извѣстности этими двумя искусствами,
собственными руками доставлять себѣ скромныя
средства къ жизни. Все, чтб покамѣстъ прихолось ему, скрѣпя сердце и съ укорами совѣсти,
истрачивать на себя самого изъ наслѣдствен­
наго капитала, онъ аккуратно записывалъ, съ
твердымъ убѣжденіемъ возвратить все это въ
тотъ же капиталъ потомъ, впослѣдствіи, изъ
собственныхъ зарабочихъ денегъ, отнюдь не
считая своими деньги покойнаго Морденки.
И между тѣмъ, одновременно съ устройствомъ
изящнаго помѣщенія для будущей хозяйки, онъ
всѣми средствами принялся за трудные поиски
Маши по всему Петербургу.

ХХХѴІП.

Вяземская лавра *)•
4-го квартала бывшей 3-й Адмиралтейской
нынѣ Спасской части, числится домъ князя Вя­
земскаго. Это собственно не домъ, а цѣлые три­
надцать домовъ, сгруппировавшіеся на весьма
обширномъ пространствѣ и раздѣленные разны­
ми закоулками и проходными и непроходными
глухими дворами. Всѣ тринадцать флигелей
9 Въ средѣ пролетаріевъ, воровъ и мошен­
никовъ, населяющихъ окрестности Сѣнной пло­
щади, домъ князя Вяземскаго извѣстенъ подъ
шуточнымъ названіемъ Вяземской лавры. Мы
удерживаемъ это названіе, какъ характеристиче­
ское имя, данное тѣмъ слоемъ общества, о кото­
ромъ наиболѣе придется намъ говорить, при опи­
саніи Вяземскаго дома.


— 468 —

имѣютъ между собою сообщеніе, такъ что состав­
ляютъ какъ-бы одно нераздѣленное цѣлое.
Если вы пойдете по правой набережной Фон­
танки, направляясь отъ Семеновскаго моста къ
Обуховскому, то на правой же, сторонѣ непре­
мѣнно замѣтите домъ изящной архитектуры во
вкусѣ барбкъ. Онъ красноватаго цвѣта; карни­
зы и окна украшены лѣпною работой; крытый
подъѣздъ съ двумя большими фонарями, съ
бронзовыми скобками и зеркальными стеклами,
ведетъ во внутренность этого изящнаго дома.
Большія зеркальныя же стекла въ дубовыхъ
рамахъ украшаютъ всѣ окна. Въ одномъ изъ
нихъ торчитъ чучело попугая, въ другомъ, на
третьемъ этажѣ, виднѣются два изящные мра­
морные кувшинчика.
Въ какую пору дня ни довелось бы вамъ
идти мимо, вы никогда не замѣтите за этими
зеркальными стеклами ни малѣйшаго признака
Жизни: вамъ никогда не мелькнетъ оттуда
обликъ человѣческой фигуры. Въ какую бы по­
ру вечера и ночи ни бросили вы взглядъ на
эти окна, вамъ никогда не придется замѣтить
въ нихъ освѣщенія: все глухо и пусто, словно
бы домъ этотъ вымеръ. Одно только крайнее къ
сторонѣ Обуховскаго моста окно нижняго этажа
составляетъ исключеніе. Въ немъ виднѣются
бѣлыя занавѣски да листья какихъ-то расте­
ній, и объ вечернюю пору брезжется иногда ого­
нечекъ. Тутъ живетъ единственный обитатель
пустого дома—швейцаръ.
Если бы, какими-нибудь судьбами, вамъ уда­
лось переступить порогъ этого изящнаго на
видъ, пустого дома—странное и нѣсколько жут­
кое чувство закралось бы въ душу. Вы увидали
бы богатыя сѣни, съ колоннами и статуями.
Налѣво — дверь къ швейцару; направо — въ
изящный кабинетъ, ненарушимую тишину ко­
тораго охраняютъ четыре человѣческія фигуры,
поставленныя по сторонамъ входной двери и
напротивъ, по бокамъ камина. Неподвижныя
фигуры эти облечены въ полные, тяжелые ры­
царскіе доспѣхи и держатъ въ чешуйчато-сталь­
ныхъ рукахъ огромные средневѣковые мечи и
алебарды. Налѣво, завѣшенная драпировкой
дверь ведетъ въ темную комнату, съ заколочен­
ными окнами, которыя пропускаютъ въ щели
свои двѣ-три полоски слабаго свѣта и, при по­
мощи его, глазъ можетъ разглядѣть на свѣтѣ
женскую фигуру — картину хорошаго письма.
Отсюда—новая дверь выводитъ въ ванну, гдѣ
винтообразная лѣстница поднимается въ сред­
ній этажъ, а около нея устроенъ темный потай­
ной ходъ въ зимній садъ и подъ внутреннія
ворота, куда спускается онъ высокими ступе­
нями.
Вернитесь опять въ парадныя сѣни, бросьте
взглядъ наверхъ передъ собою, гдѣ представит­
ся вамъ легкая, роскошная и широкая лѣстни­
ца, которая прямо приведетъ къ довольно об­
ширному зимнему саду. Этотъ садъ—высокая,

во всѣ три этажа, зала, съ двухъ сторонъ обиль­
но залитая дневнымъ свѣтомъ. Легкія, узенькія
воздушныя лѣстницы и галлерейки вьются по
разнымъ направленіямъ, опоясываютъ ее со
всѣхъ сторонъ и ведутъ въ средній и верхній
этажи, откуда смѣло выдаются сюда легкіе бал­
кончики, крытыя ложи съ дорогими хрустально­
узорчатыми стеклами. Но все это уже прихо­
дитъ въ ветхость, и съ каждымъ днемъ все
больше да больше подтачивается временемъ,
такъ что ходить по всѣмъ этимъ лѣстницамъ
вполнѣ твердой, самоувѣренной поступью мо­
жетъ быть и не совсѣмъ безопаснымъ: вы ясно
чувствуете, какъ онѣ мѣстами трещатъ и под­
даются подъ вашею ступнею. Направо отъ вхо­
да съ парадной лѣстницы—рядъ бѣломрамор­
ныхъ колонокъ и каріатидъ, подъ которыми,
внизу, сквозитъ почтенной работы каменная
рѣшетка съ выточенными изъ камня же мел­
кими украшеніями и гербами, и эта рѣшетка
маскируетъ собою темный потайной ходъ изъ
ванны. По бѣлымъ стѣнамъ разбросаны тамъ и
сямъ лѣпныя консоли, на которыхъ нѣкогда по­
мѣщались вазоны съ округлопрядающимъ внизъ
каскадомъ дорогихъ растеній. Во многихъ мѣ­
стахъ этихъ стѣнъ доселѣ еще грустно висятъ
и спускаются съ вышины сухіе, длинные стебли
ползучихъ, вьющихся ліанъ, павоевъ, плюща и
винограда, кудрявые и рѣзвые побѣги которыхъ
когда-то сплошь покрывали эти стѣны обильно
листвою и цвѣтами. Тутъ красовался цѣлый
лѣсъ драгоцѣнныхъ тропическихъ деревьевъ,
блистали роскошныя клумбы рѣдкостныхъ цвѣ­
товъ—и до сихъ поръ еще можно видѣть облом­
ки обрамлявшихъ, ^эти-клумбы бордюровъ изъ
цѣлаго дуба, рѣшетчато - выточеннаго искус­
нымъ художественнымъ рѣзцомъ въ видѣ ви­
ноградныхъ гроздій, листьевъ и сучьевъ. По­
срединѣ мозаичнаго пола вдѣланъ мраморный
бассейнъ, гдѣ когда-то били прохладные фон­
таны и отражались, вмѣстѣ съ обильной, разно­
образной зеленью, въ большихъ зеркалахъ, ко­
торыя теперь, съ каждымъ годомъ, все больше
тускнѣютъ и портятся—лѣтомъ отъ пыли, зи­
мою отъ сырости.
Поднимитесь три-четыре ступени—и вы изъ
сада, съ одной стороны очутитесь въ полусумрачной бильярдной, стѣны, полъ и потолокъ
которой сплошь подѣланы изъ рѣзнаго дуба.
Отсюда—новая обширная комната, съ закры­
тыми окнами на улицу. Она вся завалена раз­
нымъ хламомъ, и рядомъ же съ этимъ хламомъ
валяются предметы самой изысканной роскоши.
На полу, кое-какъ сброшена богатѣйшая кол­
лекція древняго оружія. Тутъ спокойно ржа­
вѣютъ себѣ панцыри, шлемы, чешуйчатыя ру­
кавицы; стоитъ въ углу большая группа самыхъ
разнообразныхъ копій, алебардъ, бердышей и
кистеней-головоломокъ съ игольчатыми, ежевидными чугунными шарами на стальныхъ цѣ­
пяхъ; а на полу—нѣсколько десятковъ различ-


— 469 —

ныхъ мечей, между которыми особенно обра­
щаетъ на себя вниманіе одинъ экземпляръ,
клинкомъ которому служитъ длинный носъ пи­
лы-рыбы и который навѣрно пришелся бы по
рукѣ Ильѣ Муромцу. У противоположной стѣ­
ны, рядомъ съ нагроможденной роскошной ме­
белью, прислонены нѣсколько большихъ, полуто­
расаженныхъ картинъ новой, но весьма хоро­
шей работы, которыми, какъ слышно, предпо­
лагалось украсить въ видѣ обоевъ стѣны боль­
шой концертной и театральной залы. Тутъ же
валяются и недоконченныя половинки дверей,
оъ самой тонкой, изящной лѣпной работой и
позолотою. И на все на это, уже нѣсколько лѣтъ,
садптся, слой за слоемъ, обильная пыль и грязь,
такъ что и прикоснуться боязно.
Вернувшись опять въ зимній садъ и подняв­
шись ПО) лѣсенкѣ направо, за мраморныя колонки
и каріатиды, вы очутитесь передъ большимъ
зеркаломъ, которое служитъ дверью, потайнымъ
образомъ ведущею въ роскошную и уютную би­
бліотеку, гдѣ вся отдѣлка, при удивительной
роскоши, дышетъ самымъ строгимъ стилемъ.
Большія стекла, прозрачно расписанныя пё­
стрыми арабесками, пейзажиками и гербами,
маскируютъ собою вйдъ на отвратительный
Полторацкій переулокъ и наполняютъ весь
этотъ тихій пріютъ таинственнымъ и ровнымъ
полусвѣтомъ, такъ и располагающимъ васъ къ
уединенію и серьезному спокойствію, потреб­
нымъ для занятія чтеніемъ. Въ среднемъ окнѣ
возвышается на пьедесталѣ высокая мраморная
урна, очень тонкой и, кажется, очень старой
работы. Въ простѣнкахъ—массивные дубовые
Шкафы, которыми сплошь занята вся стѣна,
обращенная къ саду, гдѣ одна отодвижная пеловпнка служитъ потайною дверью, ведущею
въ этотъ садъ. Шкафы эти наполнены книгами,
большей частію старой печати, на нѣмецкомъ,
латинскомъ, итальянскомъ, французскомъ и
иныхъ языкахъ, въ старинныхъ, корешковыхъ
прочныхъ переплетахъ, между которыми зна­
чительную долю занимаютъ пожелтѣлые перга­
ментные—и все это богатство, покрытое обиль­
ной пылью и паутиной, преимущественно отно­
сится къ литературамъ восемнадцатаго и сем­
надцатаго столѣтій. Очевидно, оно составляетъ
старое фамильное достояніе.
Послѣ библіотеки, ваше вниманіе непремѣн­
но остановилось бы на двухъ парадныхъ го­
стиныхъ. Обѣ они обиты штофомъ. Одна голу­
бая, почти вполнѣ отдѣланная; по стѣнамъ ея,
какъ принадлежность обоевъ, расположены ме­
дальоны съ прекрасной акварельной живописью
цвѣтовъ и растеній. Другая необыкновенно
эффектна. Представьте себѣ комнату, блещущую
бѣломраморными стѣнами, широкій нижній кар­
низъ которыхъ, отороченный позолотой, обитъ
нѣжной пунцовой матеріей. Бѣломраморная арка
съ колоннами раздѣляетъ эту комнату на двѣ
половины, и бъ боковыхъ пролетахъ арки

устроены помѣщенія для цвѣтовъ, которые, въ
данный моментъ, дополняются однимъ вообра­
женіемъ. Но тутъ же, въ этой самой гостиной,
какъ и во всемъ домѣ, вы видите начатую и не­
довершенную работу: полъ -представляетъ пе­
чальную картину разрушенія, которая особенно
ярко выдается въ большой залѣ, гдѣ предпола­
гался домашній театръ; рядомъ съ начатой ве­
ликолѣпной отдѣлкой стѣнъ, гдѣ должны были
сочетаться между собою мозаика, скульптура
и живопись, вы видите кучи мусору, подполь­
ныя балки, кирпичи и всякій хламъ. Прой­
дите далѣе, и вамъ представятся уже поло­
жительныя развалины.—То будетъ начатая и
неконченная каменная постройка надъ Полто­
рацкимъ переулкомъ, возвышающаяся надъ
пролетомъ второй арки этого герэулка. Эти
развалины—пріютъ голубей, воробьевъ и лету­
чихъ мышей; послѣднія съ наступленіемъ сумерокъ начинаютъ здѣсь свою оживленную
дѣятельность.
Затѣмъ, при дальнѣйшемъ осмотрѣ, вы по­
знакомились бы съ цѣлымъ лабиринтомъ ко­
мнатъ, корридоровъ, уютныхъ закоулочковъ,
гдѣ непривычному человѣку весьма легко за­
блудиться и потеряться; вы увидѣли бы, что
все это приноравливалось для жизни одного
богатаго семейства на самую широкую барскую
ногу, и все это представляетъ теперь одно
только разрушающееся запустѣніе. Тутъ, на
каждомъ шагу, обратитъ на себя ваше вни­
маніе—то какая-нибудь ваза, позабытая въ
какомъ-нибудь углу; то хорошаго, стараго
письма картина, брошенная на полу, на по­
печеніе судьбы и мышей; то древней средне­
вѣковой работы цѣльныя дубовыя двери съ
рельефно-вырѣзанными украшеніями, предста­
вляющими библейскіе сюжеты жертвоприно­
шенія Исаака и пророка Илію въ пустынѣ
съ кормильцемъ - ворономъ. И чѣмъ дальше
стали бы вы бродить по этому пустому дому,
тѣмъ больше охватывало бы вашу душу чув­
ство жуткаго унынія. Шаги и голосъ раздают­
ся пустынно - звучно, словно бы эти стѣны
пугаются и шаговъ, и голоса, нарушившихъ
внезапно ихъ забвенный покой. Вы видите
повсюду самую изысканную роскошь, предпо­
лагавшую создать изъ внутренности этого до­
ма нѣчто въ родѣ старинныхъ итальянскихъ
палаццо, и видите ее рядомъ съ мусоромъ,
гнилью и разрушеніемъ. Вы видите, что тутъ
были убиты цѣлыя сотни тысячъ, и убиты
даромъ, по-напрасну. Вездѣ пауки заткали
свои сѣти; повсюду грязная пыль насѣла цѣ­
лыми пластами: дотронься до чего-нибудь—
напустишь ея цѣлое облако. Птицы свободно
залетаютъ въ разбитыя стекла и ютятся себѣ
въ непогоду по разнымъ закоулкамъ карни­
зовъ; дождь и снѣгъ проникаютъ сюда тѣми
же путями, такъ что зимою, по разнымъ ко­
мнатамъ, сквозь течи въ окнахъ и крышахъ.


— 470 —

fl особенно на мраморномъ полу сада, насты­
ваютъ его цѣлыя заледенѣлыя груды, а на­
верху торчатъ, словно сталактиты, разнообраз­
ныя ледяныя сосульки.
Вѣтеръ свободно гуляетъ по ' всѣмъ этимъ
обширным! комнатамъ съ тихо-унылымъ воемъ
и свистомъ, такъ что темными ночами кажет­
ся, будто этотъ пустой домъ населенъ неви­
димыми духами и всяческой чертовщиной, ко­
торая тутъ и воетъ; и пляшетъ, и пѣсни поетъ.
Въ одной изъ залъ спокойно гніетъ себѣ трупъ
растерзаннаго голубя, и по всему дому порскаютъ
одичалыя кошки, ведущія неукротимую войну
съ залетною птицей, мышами да крысами, ко­
торыя водятся тутъ въ почтенномъ изобиліи.
На всемъ, однимъ словомъ, лежитъ печальная
тѣнь забвенія, роскоши, грязи и разрушенья.
Этотъ домъ у мѣстныхъ жителей называется
«Фонтйлочнымъ домомъ».
При взглядѣ на « Фонта лочный домъ» снаруружи, вы бы никакъ не подумали, судя по отдѣ­
ланному фасаду, что задняя половина его пред­
ставляетъ самыя печальныя развалины. А меж­
ду тѣмъ, стоитъ только заглянуть подъ ворота,
въ пролетѣ которыхъ прибита казенная голубая
доска съ надписью «Полторацкій переулокъ»,
чтобы увидѣть въ разстояніи тридцати шаговъ,
уже въ самомъ переулкѣ, вторую арку, надъ ко­
торой возвышается, въ нѣсколько этажей, мрач­
наго вида развалина, съ заколоченными окнами,
сложенная изъ потемнѣлаго, бураго кирпича.
Стоитъ она тутъ вполнѣ безполезно и обитаема
однѣми только птицами, да летучею мышью.
Налѣво за этою аркой, по Полторацкому же
переулку, пойдетъ мимо небольшаго «Контор­
скаго флигеля» длинное двухъ-этажное небѣ­
леное строеніе, извѣстное здѣсь подъ именемъ
«Корзиночнаго флигеля», гдѣ по преимуществу
обитаютъ мирные корзинщики, снабжающіе сво­
ими издѣліями чуть ли не пол-Петербурга. Та
часть Корзиночнаго флигеля, которая выходитъ
къ Полторацкому переулку, въ средѣ Вяземскихъ
обитателей извѣстна болѣе подъ именемъ «Ни­
канорихи». Названіе, на первый взглядъ, весьма
странное, но мы сейчасъ объяснимъ его. Въ ниж­
немъ этажѣ Никанорихи находится кабакъ, ко­
торый содержитъ еще не старая и на иной глазъ
довольно смазливая псковитянка, Пелагея Никаноровна. • Сама она помѣщается надъ каба­
комъ, содержа въ своей квартирѣ и воровской
ночлежный пріютъ. Пелагея Никаноровна и
сама достопримѣчательна въ качествѣ мошен­
ницы. Въ сундукахъ да въ подпольяхъ у нея
была однажды найдена полиціею весьма значи­
тельная нокража, которая по суду не повела ее
въ страны сибирскія только потому, что у Пе­
лагеи Никаноровны карманъ изрядно-таки тол­
стенекъ. Эта ЙелагеяНиканоррвна у вяземцевъ
извѣстна подъ именемъ Никанорихи, отчего и

/
часть флигеля, занимаемая ею, получила то же
названіе.
Корзиночный флигель тянется параллельно
съ Фонтанкой въ направленіи къ Обуховскому
проспекту. На видъ, это — длинное, небѣленое
зданіе,фасадная часть котораго позади флигеля
«Конторскаго» выходитъ на такъ-называемый
«Пустой дворъ». Пустой дворъ — не что иное,
какъ пустырь, со всѣхъ сторонъ обрамленный
стѣнами. Онъ довольно обширенъ для того, чтобы
смотрѣть совершеннымъ пустыремъ, по которому
мѣстами пошла дикая, сорная пбросль, а потому
к называется «Пустымъ». Стѣны, обрамляющія
его, совершенно глухія, за исключеніемъ Кор­
зиночнаго флигеля, въ которомъ есть окна. Въ
прежнее время 1), отличительною чертою этого
двора была громадная гора всяческихъ нечистотъ,
вровень съ крышею «Тряпичнаго флигеля», при­
мыкающаго къ нему справа. Все это, въ тече­
ніе многихъ и многихъ лѣтъ, сваливалось сюда
сквозь маленькое оконце, одиноко пробитое почти
подъ самой крышей названнаго флигеля, такъ
что, начиная съ ранней весны вплоть до крѣп­
кихъ заморозковъ, въ густой атмосферѣ этого
двора стояла неисходная зараза ƒ).
Въ двухъ-трехъ мѣстахъ Корзиночнаго фли­
геля, дефилируютъ узенькіе проходные корри­
дорчики, которые ведутъ въ новый дворъ, нахо­
дящійся позади этого флигеля и называеый дво­
ромъ «Порожнимъ». Порожній, точно также,
представляетъ замкнутое со всѣхъ сторонъ вы­
сокими стѣнами пространство, значительно мень­
шихъ размѣровъ, сравнительно съ Пустымъ. Съ
одной стороны его, въ видѣ невысокой колонна­
ды, идутъ два длинныефядакйрпичныхъ устоевъ,
возведенныхъ для какой-то постройки, которой
не суждено было осуществиться. На Порожнемъ
же дворѣ помѣщается й знаменитый у вязем­
цевъ «Козелъ». Роль козла играетъ здѣсь пу­
стая квартира въ нижнемъ этажѣ, съ окнами
безъ рамъ и стеколъ, съ дверями безъ плинту­
совъ и деревянныхъ створовъ съ разломанной рус­
ской печью и поломъ безъ досокъ. Квартира
однажды была отдѣлана и готовилась въ сдачу
подъ жилье, какъ вдругъ, въ одну темную ночь,
забралось въ нее нѣсколько вяземцевъ, разло­
мало и повытаскало все, что только можно было
стащить. Дерево пошло на растопки, а желѣз­
ныя скобки, задвижки и тому подобныя вещи за
гроши сбыты въ желѣзнрія лавки. Съ тѣхъ поръ
квартира уже не возобновлялась и отошла
*) Года три назадъ.
3) Настояніями комитета общественнаго здравія
и мѣстной полиціи, нынѣшняго 1866 года, этотъ
дворъ очищенъ, вспаханъ, засѣянъ овсомъ и кле­
веромъ, а съ одной стороны его, за конторою,
разбитъ небольшой садикъ. Мѣра эта вполнѣ
благодѣтельна для Вяземскаго дома, гдѣ до на­
стоящаго времени, на огромномъ пространствѣ,
надъ которымъ неисходно стояли густые міазмы,
не было ни одного деревца, ни одного кустика и
даже трава-то попадалась индѣ, какъ рѣдкость


— 471 —
подъ иныя хозяйственныя надобности. А имен­
но: если кто изъ обитателей, тринадцати домовъ
сдѣлаетъ какое-нибудь незначительное буйство,
то дворники, не доводя о томъ до полиціи, та­
щатъ виновнаго въ пустую квартиру и тамъ
производятъ собственноручную расправу. Ивяземцы вообще очень одобряютъ таковой само­
судъ, сами даже помогаютъ ему, ибо они сами
не жалуютъ полиціи, частей, сибирокъ и квар­
таловъ. А вслѣдствіе подобныхъ расправъ, экзе­
куціонная квартира и получила у нихъ наиме­
нованіе Козла.
За Козломъ находится небольшое, отгорожен­
ное пространство, въ видѣ отдѣльнаго дворика*,
гдѣ помѣщалось гусаУшое заведеніе. ГусачныхФ
заведеній въ Вяземской лаврѣ было два; теперь
же осталось только одно, на противоположномъ
концѣ, у Сѣнной площади. Но знаете ли вы, что
такое гусачное заведеніе?—Вамъ, конечно, не­
однократно, если даже не ежедневно, доводится
встрѣчать на углахъ нѣкоторыхъ площадей и
улицъ, а большего частію при въѣздахъ на мосты,
тѣ грязноватые лотки, на которыхъ продаются
печенки, рубцы да студень и тому подобныя за­
куски.—Все /это. приготовляется въ гусачныхъ
заведеніяхъ? Но’какъ пріуготовляется! Если бы
нервы ваши въ состояніи были вынести убій­
ственную вонь, то, войдя въ отгороженный дво­
рикъ,, устданный прогнившими и пропитанными
кровью дисками, вы бы увидѣли прежде всего
нѣсколько огромныхъ чановъ. Одни изъ нихъ
наполнены кровью, другіе бычачьими внутрентюстя’-^і,- изъ третьихъ торчатъ бычачьи головы,
въ ч^ертыхъ — груда ногъ и хвостовъ. НѣсЕ&лѣко работниковъ, въ перепачканной и зако/рузлой одеждѣ, трудятся надъ этими чанами^
сортируютъ внутренности, рубятъ топорами го­
ловы и кости и таскаютъ все это въ стряпную.
Тутъ же, на желѣзныхъ крюкахъ, вбитыхъ въ
кирпичную стѣну, висятъ нѣсколько бычачьихъ
тушъ, съ которыхъ стекаетъ кровь въ одно
общее длинное корыто.
Въ настоящее время, когда одно изъ этихъ
заведеній уничтожено, по причинѣ крайняго не­
ряшества, на промозглой стѣнѣ его видна еще,
по прошествіи трехъ лѣтъ, все та же кровь,
столь въѣвшаяся въ кирпичъ и такъ крѣпко за­
пекшаяся, что ее не смыли ни снѣга, ни дожди
петербургскіе, ни людскія усилія.
На досчатой настилкѣ .дворика стоятъ огром­
ныя лужи крови и валяются ненужныя внутрен­
ности, рядомъ съ которыми, тутъ же, на навозѣ,
лежатъ и пригодныя, въ видѣ ногъ, языковъ,
гусаковъ, хвостовъ и прочаго.
Нѣсколько голодныхъ, полуодичалыхъ собакъ,
словно шакалы, понуро лакомятся непригодною
въ дѣло пищею, тычутъ заалѣвшія морды въ
кровавыя лужи, лакаютъ оттуда языкомъ и ве­
дутъ войну съ кошками, являющимися съ тою
же цѣлію. А по ногамъ, откуда ни возьмись и
неизвѣстно съ какою цѣлію, наползаетъ сюда

цѣлое воинство крысъ, въ изобиліи плодящихся
по окрестности. Лѣтомъ, особенно въ знойные
дни, тутъ кишатъ миріады большихъ, зеленыхъ
и сѣровато-желтыхъ мухъ, такъ что въ воздухѣ
стоитъ такое жужжанье, какъ словно бы сюда
слетѣлось множество пчелиныхъ роёвъ.
Съ одного конца этого дворика, словно темный
зѣвъ, изъ котораго валитъ зловонный паръ, смо­
тритъ на васъ низенькій входъ въ стряпную,
куда надо спуститься двѣ-три ступени. Тутъ,
въ совершенной темнотѣ и копоти, кипятъ огром­
ные чугунные котлы съ бычачьими внутренно­
стями. Изъ-подъ полу прокрадывается красный
свѣтъ пламени, скрытаго подъ нимъ въ большой
и низенькой печи; но эти лучи только мѣстами
освѣщаютъ чернаго повара, а вся остальная
внутренность низко-сводной стряпной остается
въ глубокомъ мракѣ. Паръ стоитъ непроницае­
мымъ, густымъ туманомъ; жара и духота убій­
ственныя, и по всему этому невыносимая вонь,
съ которой могутъ сравниться’ только нѣсколько
десятковъ зараженныхъ труповъ.
Тутъ-то и приготавливаются эти закуски, въ
составъ которыхъ, какъ разсказываютъ люди,
называющіе себя очевидцами, входили иногда,
на ряду съ бычачьими, внутренности и лоша­
диныя и даже собачьи, а о мелкой животинѣ,
въ родѣ какой-нибудь крысы, попавшейся въ
чанъ и изрубленной случайно, нечего ужь в
разсказывать.
Кромѣ гусачныхъ заведеній, въ Вяземской
лаврѣ имѣется еще нѣсколько куреней. Въ
1863 г. число ихъ доходило до семи. Они по­
мѣщаются въ подвальномъ этажѣ такъ назы­
ваемаго «Ново-Полторацкаго» или «Стекольча­
таго» флигеля», о которомъ рѣчь еще впере­
ди. Каждый, изъ этихъ куреней представляетъ
низко-сводный подвалъ, около трехъ квадрат­
ныхъ саженей пространствомъ. Большая рус­
ская печь занимаетъ болѣе четверти всего по­
мѣщенія, которое въ остальныхъ своихъ ча­
стяхъ болѣе чѣмъ на половину занято боль­
шими столами, гдѣ приготовляется тѣсто для
пироговъ, калачей и саекъ; а кромѣ этихъ сто­
ловъ, конечное пространство комнаты загро­
мождено еще посудой да разной рухлядью.
Тѣснота такая, что повернуться негдѣ, а ду­
хота, нёисходно царствующая въ куренѣ, отъ
неперестающей топиться печи, доходитъ до
того, что человѣку со свѣжаго воздуха стано­
вится дурно, и нельзя дышать свободно. Семь
или восемь хлѣбопековъ посмѣнно возятся то
у печи, то у столовъ, а къ вечеру сюда же
набивается головъ до двадцати народу, кото­
рый въ теченіе дня бродилъ по Сѣнной и ея
окрестностямъ, продавая куренныя печенья.
Лѣтомъ же, когда народу этого значительно
прибываетъ, число куренныхъ обитателей до­
ходитъ до тридцати й даже до тридцати-пятп
человѣкъ. Все это, какъ попало, спитъ въ
этой комнатѣ, валяясь на порожнихъ столахъ


472 —

и подъ ними, либо же уходятъ въ сѣни и на
дворъ, на прохладу; а въ это время очередная
смѣна работаетъ у раскаленной печи запасъ
пироговъ и булокъ, который разойдется па раз­
свѣтѣ, какъ только проглянетъ утро и про­
снется обитатель трущобъ Сѣнной площади.
Вообще, въ Вяземской лаврѣ помѣщается
очень много различныхъ промышленныхъ за­
веденій. Не говоря уже о кабакахъ и пивныхъ,
и о рестораціи Сухаревкѣ, отъ которой и са­
мый флигель, занимаемый ею, называется тѣмъ
же именемъ и которая уже давно описана въ
настоящемъ повѣствованіи — тутъ находятся
большая кузница, отдѣльный «Столярный# фли­
гель и общественныя бани, которыя особенно
замѣчательны были патріархальностью своихъ
обычаевъ: въ лѣтнее время любители обоего
пола нераздѣльно мылись на дворѣ, а зимою
выбѣгали сюда же поваляться въ снѣгу, отнюдь
не смущаясь посторонними взорами людей ми­
моидущихъ *)• Въ отдѣльныхъ же, такъ назы­
ваемыхъ «семейныхъ» баняхъ, два первые ну­
мера отличаются даже значительной роскошью,
особенно если вспомнить, что онѣ принадле­
жатъ Вяземскому дому. Тутъ и мраморныя
ванны, и ковры, и драпри и мягкая комфор­
табельная мебель. И все это служитъ, по боль­
шей части, къ удовольствію средней руки мо­
шенниковъ, когда имъ удастся зашибить вы­
годную добычу. При этомъ нельзя не замѣтить,
что въ этихъ нумерныхъ баняхъ весьма не­
рѣдки случаи скоропостижной смерти — какъ
говорятъ, отъ удара и опоя спиртными на­
питками.
О Конторскомъ флигелѣ собственно нечего
говорить, кромѣ того, что это небольшой, отдѣль­
но стоящій каменный домикъ, который содер­
жится несравненно опрятнѣе всѣхъ остальныхъ
и въ которомъ помѣщается контора? и живетъ
управляющій.
Гораздо интереснѣе сосѣдній съ нимъ—фли­
гель Тряпичный. Этотъ точно также представ­
ляетъ отдѣльный длинный, двухъ-этажный домъ
съ отдѣльнымъ внутреннимъ дворомъ. Здѣсь
испоконъ-вѣку жили тряпичники—тѣ самые, корыхъ, съ большимъ вмѣстительнымъ мѣшкомъ
за плечами, вамъ неоднократно доводилось
встрѣчать на грязныхъ заднихъ дворахъ, воору­
женными клюкою съ насаженнымъ на конецъ ея
острымъ желѣзнымъ крючкомъ. Тутъ находил­
ся болѣе двадцати лѣтъ сряду одинъ изъ са­
мыхъ главныхъ притоновъ этой оригинальной
промышленности которая, на первый поверхно­
стный взглядъ кажется только несовсѣмъ чисто­
плотной, а въ сущности далеко не невинна.

Впрочемъ, объ этомъ послѣ. Узенькія, темныя
лѣстнички, безъ перилъ, въ родѣ тѣхъ, по ка­
кимъ взбираются на колокольни, ведутъ васъ въ
квартиры Тряпичнаго флигеля. Только для того,
чтобы достичь этихъ лѣстницъ, нужно сперва
перейти дворъ, во всѣхъ углахъ котораго кра­
суются цѣлыя горы грязныхъ тряпокъ, лохмоть­
евъ, бумажекъ, костей, иодойвъ и тысячи тому
подобныхъ предметовъ, которые по всему горо­
ду выбрасываются, за ненужностію, въ ямы
заднихъ дворовъ. Эти горы—трофеи тряпичной
промышленности. Въ одномъ мѣстѣ, поперекъ
двора протянуто нѣсколько веревокъ и на нихъ
развѣшены для просушки цѣлые ряды такихъ
же пестрыхъ тряпицъ: онѣ продадутся потомъ,
какъ отборныя перваго сорта. Переходить тря­
пичный дворъ оказывалось весьма затрудни­
тельно: въ теченіе болѣе чѣмъ двадцати лѣтъ
онъ ни разу не чистился, ни разу не подметался.
Представьте же себѣ, что это . такое тамъ было!
Лѣтомъ онъ являлся какой-то зловонной тряси­
ной, въ которую по-щиколку уходила нога; зи­
мою же тамъ образовывалась сплошная ледяная
кора бураго цвѣта. Чуть только начнется отте­
пель, какъ со всѣхъ концовъ и унтовъ гнилого,
пробрюзгшаго дома начинала стекаться сюда
мутная, грязная вода, которая подъ утро при
новомъ морозцѣ подбавляла новый ледяной слой
къ прежней бурой корѣ—и вотъ, къ веснѣ, изо
всего этого образовывалось такое болото, по ко­
торому въ-пору ходить было только въ охотничь­
ихъ сапожищахъ. И этотъ дворъ, вмѣснѣ съ его
грудами тряпья, между прочимъ служилъ мѣ­
стомъ ночлега для разныхъ бездомникові осо­
бенно же для «бродашкъэ женщинъ. Дѣлаясь
это обыкновенно такъ, что залѣзетъ человѣкъ въ
это тряпье, забьется подальше, по возможности,
въ самую глубь тряпичной груды, чтобы потеп­
лѣе было, да и спитъ до разсвѣта. Когда же
этотъ дворъ принялися наконецъ расчищать, то,
прежде чѣмъ добраться до мостовой, нужно было
снять затвердѣлую кору, толщиною гораздо болѣе
аршина, такъ что самая расчистка представляла
собою весьма трудную работу *). Но вотъ, вы пре­
одолѣли трудности двора, преодолѣли узенькую и
совсѣмъ темную лѣстницу и очутились въ одной
изъ квартиръ тряпичной артели. Квартира эта
является вамъ въ видѣ узкой, низенькой и длин­
ной, оконъ въ семь, залы, гдѣ нары перемѣша­
ны съ кроватями, а посрединѣ—большой длин­
ный столъ, служащій трапезой. Грязь и удушье,
и въ то же время проявленіе своего рода эсте­
тизма: на потолкѣ, Богъ-вѣсть какъ и для чего,
подвѣшена поломанная люстра, а по стѣнамъ,

1) Весною нынѣшняго года, мѣстная полиція,
*) Въ настоящее время для этихѣ любителей признавая домъ опаснымъ въ настоящемъ его
устроено во дворѣ особое помѣщеніе, отгорожен­ видѣ для жилья, и дворъ, вслѣдствіе испареній
ное, заборомъ, дабы „не вводить въ соблазнъ“ отъ его нечистотъ, положительно вреднымъ для
прохожихъ, какъ поясняетъ банный сидѣлецъ. здоровья, настояла, чтобы тряпичники изъ Вя­
Такой же заборъ отгораживаетъ теперь и муж­ земскаго дома выѣхали за городъ. Послѣ этого
ское одѣленіе отъ женскаго.
была сдѣлана очистка самаго двора.


— 473 —

въ видѣ украшенія, всякая всячина: половина
чьей-то оборванной t фотографической карточки,
крышка отъ кондитерской коробки изъ-подъ
конфектъ, въ золотою надписью Rabon, заржавая подкова, отбитая ручка гипсовой статуэтки,
оборвыши картинокъ изъ «Иллюстраціи», объ­
явленіе о воздушномъ полетѣ Берга съ изобра­
женіемъ шара, запачканная въ грязи гирлян­
дочка искусственныхъ цвѣтовъ, золотая конфектная бумажка, донышко пуховой шляпы—и
множество подобной, ни къ чему непригодной
дряни. Все это прибито или прилѣплено къ стѣ­
нѣ съ помощью хлѣбнаго мякиша, все это имѣетъ
назначеніе украшать артельную квартиру и,
стало быть, служитъ проявленіемъ своеобраз­
наго эстетическаго чувства тряпичниковъ, и все
это было въ разное время подобрано изъ кучи
дряннаго сора при сортировкѣ.
Противъ Тряпичнаго флигеля тянется вдоль
Полторацкаго переулка главное гнѣздо Вязем­
ской лавры, трущоба трущобъ петербургскихъ:
это — такъ называемый «Стекольчатый» или
« Ново-полторацкій » флигель.
Если вы заглянете съ набережной Фонтанки
въ ворота «Фонталочнаго дома», вамъ, подъ
двумя арками, откроется длинная перспектива
узенькаго переулочка. По немъ вѣчно снуетъ
народъ-обитатель лавры и Сѣнной площади.
Справа, во всю глубину этой перспективы, тя­
нется темный, покосившійся и погнившій за­
боръ, отдѣляющій дворы Вяземскаго отъ об­
ширныхъ дворовъ генеральши Яковлевой. Слѣва
же идетъ Стекольчатый флигель. Это—Полто­
рацкій переулокъ, по которому, бывало, даже и
днемъ ходить небезопасно, — о вечерѣ нечего
ужь и говорить. Да даже и теперь, при значи­
тельно усиленномъ полицейскомъ бдѣніи и над­
зорѣ, нельзя вполнѣ поручиться, если вы пойде­
те одинъ-одинешенекъ, чтобы съ вами не случи­
лось чего-нибудь очень непріятнаго. А года два
тому назадъ, очутиться вдругъ безъ шапки, или
даже безъ шубы, да вдобавокъ съ прилично-оше­
ломляющимъ подзатыльникомъ—не было ничего
мудренаго. Здѣсь на каждомъ шагу ноголомныя
рытвины, вбоины, ухабы, вывороченные камни,
грязь, лужи, дѣлающія проѣздъ почти невозмож­
нымъ. Зимою же настываютъ такіе бугры и
скаты льду, что пройти переулкомъ, не посколь­
знувшись и не шлепнувшись разъ десятокъ,
могъ бы развѣ очень ловкій эквилибристъ.
Со стороны Полторацкаго, Стекольчатый или
Ново-полторацкій флигель представляетъ длин­
ное, трехъ-этажное зданіе, грязно-желтаго ка­
зарменнаго вида. Окна нижняго, подвальнаго
этажа по большей части выбиты, кое-гдѣ заго­
рожены чѣмъ ни попало, а преимущественно
ничѣмъ, и стоятъ себѣ безъ стеколъ, безъ пере­
плетовъ и даже случается, вовсе безъ рамъ. Онѣ
приходятся очень низко надъ землею, такъ что
въ зимнее время, когда случится обильная отте­
пель, мутные потоки уличной грязи и воды сво­

бодно стекаютъ съ оледенѣлыхъ бугровъ въ жи­
лыя помѣщенія подваловъ. Эти помѣщенія по­
хожи болѣе на хлѣвы, чѣмъ на людское жилье,
и нѣкоторая часть. изъ нихъ остается пустою,
служа только потайнымъ ночнымъ пріютомъ для
безпаспортныхъ бездомниковъ, у которыхъ нѣтъ
ни гроша, чтобы добыть себѣ мѣсто въ ночлеж­
ныхъ квартирахъ. Въ самой серединѣ этого
флигеля помѣщается дрянная и тѣсная мелоч­
ная лавчонка, за съемъ которой, какъ слышно,
хозяинъ платитъ сто десять рублей серебромъ
въ мѣсяцъ. Изъ этой цифры можно судить, на
сколько здѣсь потребляется его нехитрыхъ то­
варовъ и какую огромную выгоду должна при­
носить ему грошовая торговля въ одномъ толь­
ко Стекольчатомъ флигелѣ.
По фасаду на Полторацкій переулокъ, этотъ
домъ представляетъ мало интереснаго: мрачная,
запущенная и какая - то пустынно - казенная
внѣшность, битыя стекла, голыя рамы, плѣсень
да отлупившаяся штукатурка, и только. Въ не­
сравненно болѣе живописномъ видѣ является,
эта трущоба, если посмотрѣть на ея задній
фасъ съ той стороны, гдѣ она тянется
насупротивъ Тряпичнаго флигеля. Тутъ вы
увидите двухъ-ярусную галлерею. Длинный рядъ
ея полукруглыхъ арокъ уходитъ вдаль и тя­
нется во всю длину этого флигеля,,, прерываясь
только въ центрѣ маленькимъ выступомъ ка­
менной пристройки, которая до Torojysce про
брюзгла, что цементъ почти не держитъ кир­
пичей, отчего самая стѣна какъ-то выпяти­
лась наружу, дала нѣсколько трещинъ и гро­
зитъ паденіемъ. Въ предупрежденіе послѣд­
няго печальнаго обстоятельства, было при­
думано весьма остроумное средство: подпереть
ее снизу досками и бревенчатыми распорками.
Подперли, и ничего: покамѣстъ стоитъ себѣ,
слава Богу. Эта двухъ-этажная галлерея имѣетъ
весьма оригинальный видъ. Внизу, между ароч­
ными устоями, нагромождено всякаго хламу:
тутъ и бочки, и кучи досокъ, и полозья, и ко­
леса, и ящики какіе-то, и чего-чего только
нѣту! Верхній же ярусъ представляетъ широ­
кія, круглыя окна, въ пролетахъ арокъ, гдѣ
пестрятъ разноцвѣтныя лохмотья, вывѣшен­
ныя на воздухъ. Эти-то окна, со стеклами въ
частыхъ и словно бы парниковыхъ перепле­
тахъ, и послужили причиною того, что Новополторацкій флигель названъ здѣсь «Стеколь­
чатымъ». Переплеты рамъ и стекла, играющія
на отсвѣтъ всѣми переливами радуги, конечно,
на половину поломаны и повыбиты; изъ нихъ
торчатъ и высовываются всевозможныя людскія
головы: женщины, дѣти—всѣ возрасты и полы.
По корридору видно, какъ бродитъ и снуетъ
взадъ и впередъ множество разныхъ людей—
и пьяные, и лохмотники, и голодные, иные
чуть ли не въ полномъ костюмѣ Адама. «Бро­
дячія» женщины затѣваютъ перебранки, и гу­
ляя по тому же корридору въ самомъ безцѳ-


— 474 —
ремонно-развращенномъ видѣ, задираютъ про­
хожій людъ. Тутъ вамъ бросается въ глаза
непрерывное людское движеніе, слышны смѣ­
шанный гулъ человѣческаго говора, дѣтскій
плачъ, женское тараторство, возгласы продав­
цовъ по части съѣдомаго и носимаго, мужская
ругань и безшабашная пѣсня. Словомъ вы чу­
ете, что тутъ жизнь трущобная кипитъ, и ки­
питъ въ полномъ, обычномъ, ежедневномъ сво­
емъ разгарѣ.

XXXIX.

Обитатели Вяземской лавры.
Домъ Вяземскаго—сквознякъ. Онъ выходитъ
тремя главными воротами на Фонтанку, на
Обуховскій проспектъ и на Сѣнную площадь.
Если мы говоримъ домъ, то въ данномъ слу­
чаѣ разумѣемъ подъ этимъ именемъ всѣ три­
надцать флигелей. Населеніе его дѣлится на
осѣдлое и кочевое. Къ первому принадлежатъ
квартирные съемщики, прописанные здѣсь на
постоянномъ жительствѣ; ко второму—большая
часть ихъ жильцовъ и такъ-называемые ночлежншйй, которые ежесуточно перекочевываютъ
съ одной квартиры на другую. Такимъ обра­
зомъ, общее число обитателей Вяземскаго' до­
ма, во вЛй совокупности ихъ, простирается до
10,000 душъ, являя собою населеніе, которое
пришлось бы въ пору1 любому уѣздному городку
обычно-средней руки.
Мы нисколько не погрѣшимъ противъ исти­
ны сели скажемъ, что домъ князя Вяземскаго
служитъ из-вѣчнымъ и главнымъ пріютомъ все­
возможныхъ и разнородныхъ пролетаріевъ Пе­
тербурга, большей части голодныхъ людей этого
города.
Намъ скажутъ, что по офиціальнымъ свѣ­
дѣніямъ онъ считается въ числѣ самыхъ не­
благонадежныхъ, ибо заселенъ мошенниками,
ворами, безпаспортными бродягами и тому по­
добнымъ народомъ, существованіе котораго не
признается удобнымъ въ благоустроенномъ го­
родѣ. фто совершенно справедливо, какъ отно­
сительно заселенія, такъ и относительно его
неудобства; но вѣдь въ томъ-то и дѣло, что не
однѣ только порочныя склонности сами по себѣ
дѣлаютъ изъ людей воровъ ц негодяевъ, а прежде
всего, и притомъ главнѣйшимъ образомъ, все
тотъ же голодъ да холодъ, все та же каторжная
невозможность, при всѣхъ усиліяхъ, жить чест­
ною жизнью, тогда какъ жить все-таки хо­
чется, пока смертный часъ не пришелъ. Голодъ
и нищета граничатъ съ преступленіемъ. Но
этого мало: нищета и пролетаріатъ суть сами
по себѣ преступленіе цѣлаго общества, винов­
наго въ такомъ строѣ своей общественной жи­
зни, который можетъ порождать эти горькія
явленія. И если общество терпитъ отъ нищеты
и пролетаріата—оно въ сущности несетъ толь­

ко вполнѣ заслуженную кару за свое собствен­
ное совокупное преступленіе. Жаловаться и
винить кромѣ самихъ себя' рѣшительно некого:
пролетаріатъ—преступленіе общества. Кто бы
ни доказывалъ въ великомъ самообольщеніи,
что въ Россіи нѣтъ этого явленія, что оно даже
невозможно у насъ, что оно всецѣло принадле­
житъ одной только западной Европѣ—мы ска­
жемъ ему: неправда! У насъ пока, слава Бо­
гу, нѣтъ, да вѣроятно и не будетъ пролетаріата
почвеннаго, безземельнаго, но есть въ значи­
тельныхъ размѣрахъ пролетаріатъ городской,
чуть-ли не самый жалкій изъ всѣхъ явленій
этого рода и представляющій собою сильный
контингентъ остроговъ, арестантскихъ ротъ, си­
бирской каторги и поселеній. Говорю смѣло, го­
ворю по опыту, по многочисленнымъ и много­
кратнымъ наблюденіямъ, что большая часть
воровъ, мошенниковъ, бродягъ—не что иное,
какъ невольныя жертвы соціальныхъ усло­
вій. Ты, мой читатель, могъ это видѣть на
наглядномъ примѣрѣ Ивана Вересова. Мы не
оправдываемъ воровства и мошенничества; мы
не желаемъ доказывать, что подобный промы­
селъ законенъ въ общемъ итогѣ соціальной
жизни; но мы указываемъ на настоящія при­
чины зла, и потому вовсе не хотимъ отно­
ситься съ извѣстнаго рода сантиментальностью къ голодому и холодному пролетарію, а
показываемъ его и его жизнь такъ, каковы они
суть на самомъ дѣлѣ, со всѣмъ ихъ горемъ, ни­
щетой, развратомъ и порокомъ, со всѣмъ ихъ
физическимъ и нравственнымъ безобразіемъ.
Если это описаніе успѣетъ возбудить въ чита­
телѣ ужасъ и омераеяготсъ подобной обстановкѣ
и существованію, то оно же вѣроятно успѣетъ
одновременно вызвать въ немъ и разумное
человѣческое участіе къ падшему человѣку безъ
всякихъ съ нашей стороны сантиментальныхъ
подыгрываній подъ его сердечность и притвор­
наго причитанья да вытья о сочувствіи. Если
ты человѣкъ, то сочувствіе явится въ тебѣ само
собою, не взирая на отвратительную обстановку
этой жизни, не взирая на отталкивающія нрав­
ственныя стороны этой жизни, которыхъ нечего
прятать ни приходить отъ нихъ въ карающее
негодованіе. Прятать и сглаживать не слѣдуетъ,
потому что—чѣмъ онѣ будутъ ярче и виднѣе,
тѣмъ болѣе узнйется самая жизнь и самые эти
люди, и стало быть, тѣмъ скорѣе и настоятель­
нѣе можно будетъ подумать о томъ, какъ изба­
вить человѣка отъ подобныхъ соціальныхъ
условій и отъ подобной жизни. Негодовать же
и особенно негододрть карательно, и вовсе ужь
не слѣдуетъ потому, что прежде, чѣмъ негодо­
вать и карать, нужно хорошо изслѣдовать пер­
вичныя побудительныя причины, хорошо знать
мотивы такой жизни, исполненной всякой мер­
зости, порока и преступленія. Люди прежде
чѣмъ быть скверными, бываютъ голодными.
Тѣ же, которыхъ скверность является сама по


— 475 —
себѣ, прежде голода и не побуждаемая особенны­
ми тяжелыми условіями жизни, составляютъ не­
нормальную сторону человѣчества, явленіе пе­
чальное и какъ-бы болѣзненное.
Итакъ, поведемъ теперь рѣчь объ обитате­
ляхъ Вяземской лавры.
Не станемъ говорить о корзинщикахъ, сто­
лярахъ, кузнецахъ, гусачникахъ и куренщи­
кахъ. Это все народъ при дѣлѣ, народъ, имѣю­
щій постоянную работу, опредѣленныя занятія
и болѣе или менѣе осѣдлость, такъ что жи­
ветъ ли онъ въ Вяземскомъ домѣ или въ дру­
гомъ какомъ мѣстѣ— это*не составитъ рѣши­
тельно никакой характерной разницы. Гораздо
интереснѣе остальные обитатели, составляющіе
громадное большинство мѣстнаго населенія.
Чуть только забрезжется на небѣ утро, чуть
заголосятъ предразсвѣтные пѣтелк, между че­
тырьмя и пятью часами по-полуночи — въ Вя­
земской лаврѣ начинается движеніе. Она про­
сыпается. И вотъ, вскорѣ изъ воротъ ея на
Обуховскомъ проспектѣ начинаютъ высыпать
рабочіе артели каменщиковъ, землекоповъ и
плотниковъ, которые, перекрестясь на всѣ че­
тыре стороны, отправляются-себѣ гурьбами къ
своему рабочему дѣлу. Вообще надо замѣтить,
что населеніе этого дома какъ-то само собою
спеціализировалось на отдѣльныя группы, са­
мымъ простымъ и естественнымъ образомъ. Сто­
ляры заняли отдѣльный «Столярный» флигель,
корзинщики и тряпичники — точно также; ку­
ренщики съ пирожниками поселились въ под­
вальномъ этажѣ Ново-полторацкаго дома, верх­
ній, третій этажъ котораго служитъ постоян­
нымъ приваломъ для рабочихъ артелей, особен­
но же занятъ онъ хорошимъ, честнымъ и весь­
ма трудолюбивымъ народомъ, приходящимъ
сюда на заработки изъ Витебской губерніи.
Средній же этажъ, то-есть стекольчатая галле­
рея — служитъ неизмѣннымъ притономъ мазу­
риковъ, безпаспортныхъ и всевозможныхъ бро­
дягъ, которые также сгруппировались и еще въ
одномъ особенномъ флигелѣ крайней ветхости,
называемомъ «надъ четвертными», въ силу
того, что жилья этихъ корпорацій помѣщаются
тутъ надъ четвертными банями.
Вскорѣ за рабочими артелями, изъ тѣхъ же
воротъ, на Обуховскомъ проспектѣ показывают­
ся пирожники и калачники со своимъ товаромъ,
которые, точно также перекрестясь на четыре
конца, разсыпаются по Сѣнной площади и бли­
жайшимъ окрестностямъ. Одновременно съ ни­
ми расползлись по тѣмъ же мѣстамъ и лотки съ
гусаками да печонкой и прочими закусками. На
Сѣнной въ это время начинается уже первое
утреннее движеніе: скрипятъ возы съ сѣномъ и
телѣги со всякою живностью да овощью изъ
подгородныхъ деревень; труситъ рысцою бѣло­
волосый чухна въ таратайкѣ, наполненной ка­
душками масла да боченками молока; и трясо­
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. T. II.

гузки-охтянки спѣшатъ со сливками, и право­
славный телятникъ флегматически везетъ на
продажу полную телѣгу своего живаго, но въ
замбръ-заморённаго товару, который стукается
безнадежно-свѣшенными головами о телѣжные
бока и колёса.
Но вотъ раздается первый ударъ благовѣст­
наго колокола. Къ заутренѣ звонятъ.—Весь на­
родъ, находящійся въ эту минуту на площади,
снимаетъ шапки и крестится; а въ это самое
время изъ Вяземской лавры стороною ползутъ
разные Касьянчики-старчики и Слюняи, Ѳомушки и Макридушки, слѣпыши и хромыщи,
сухоруки и язвленники—словомъ, разная нищая
братія, къ которой присоединяются ходебщики
на мнимое построеніе храмовъ. Первый ударъ коколокола—это ихъ часъ, начало ихъ дневной дѣя­
тельности, которая, почти безъ исключенія, для
всего этого люда, начинается, прежде поборовъ
на паперти, непремѣннымъ визитбмъ въ кабакъ,
успѣвшій уже растворить свои • гостепріимныя
двери. Тутъ совершается нищею братьею над­
лежащее подкрѣпленіе — «потому, дѣло наше
бродячее да стоячее, больше все на юру, на
вѣтру, да на дождикѣ, съ головой непокрытыей —самое холодное дѣло, прости, ГосцодиІ»
Почти тотчасъ же, вслѣдъ за нищими, торо­
пливой и озабоченной походкой шмыгаютъ изъ
лаврскихъ воротъ барышники-перекупщики—
такъ-называемые маклаки, и вмѣстѣ съ ними
выходятъ на промыселъ тряпичники, которые
высыпаютъ на улицу не артелью, какъ плотни­
ки и каменщики, а идутъ вразбросъ, по два,
по три, либо въ одиночку. Первые, то-есть ма­
клаки, раскидываются по Фонтанкѣ, отъ Анич­
кина до Измайловскаго моста, по Садовой ули­
цѣ отъ Чернышева переулка до Никольскаго
рынка и затѣмъ—по Чернышеву до Лиговки,
у Глазова кабака. На всѣхъ этихъ пунктахъ
они ловятъ ночныхъ мазуриковъ и скупаютъ у
нихъ «темный товаръ». Прохожаго народу въ
это время на улицахъ не особенно много, по­
этому ничто не препятствуетъ имъ вести эту
куплю и продажу на открытомъ, вольномъ воз­
духѣ. Барышники-маклаки вообще сильно не
жалуютъ тряпичниковъ, которыхъ ругательно
обзываютъ они «вонью, помойниками, крюками,
подзаборниками и падалью». Тѣ, въ свою оче­
редь, огрызаются и титулуютъ маклаковъ «пор­
точными маклаками». Таковая непріязнь проис­
ходитъ отъ взаимной и притомъ весьма сильной
конкуренціи, преимущество которой остается
на сторонѣ тряпичниковъ, такъ-какъ они дѣй­
ствуютъ хотя и въ-одиночку, повидимому, но
въ сущности на артельномъ началѣ, тогда какъ
маклаки занимаются своимъ ремеслом'® исклю­
чительно порознь и одинъ съ другимъ, изъ
своей братіи, общихъ дѣлъ не заводятъ. Тря­
пичники, спеціальность которыхъ заключается
въ собираніи по всевозможнымъ дворамъ и за­
коулкамъ брошенныхъ за негодностью тряпокъ
31


— 476 —

и костей, да въ скупкѣ стараго платья, са' потъ и бутылокъ съ банками, принадлежатъ, въ
сущности своей, къ разряду воровъ-перекупщиковъ. Воръ-перекупщикъ не совсѣмъ-таки то
же самое, что барышникъ-перекупщикъ. Послѣд­
ній только съ выгодою для себя надуваетъ ма­
зуриковъ, а первые и надуваютъ, и заказы­
ваютъ воровства, по ихъ личному указанію, и са­
ми при удобномъ случаѣ изрядно-таки поворовы­
ваютъ. Главная же суть заключается однако въ
перекупѣ темнаго товару—и въ маломъ, и въ
весьма большомъ количествѣ. Хотя они и жи­
вутъ артелями, но никогда почти не соста­
вляютъ артелей самостоятельныхъ, а ходятъ «отъ
хозяина». Тряпичные хозяева держатъ артели
либо при себѣ, либо же нанимаютъ для нихъ въ
разныхъ концахъ города особыя помѣщенія,
подъ надзоромъ своихъ приказчиковъ, которые
иногда состоятъ даже въ долѣ со своими хо­
зяевами; хозяева же, почти всѣ безъ исключе­
нія, владѣютъ въ городѣ собственными благо­
пріобрѣтенными домами, что составляетъ не­
обыкновенное удобство для избраннаго ими про­
мысла; они устраиваютъ при своихъ домахъ
особиц огромные сараи для склада товара и
держатъ ихъ подъ надежными запорами, да
кромѣ того имѣютъ еще укромные подвалы,
подполья и разные тайники, гдѣ хранится у
нихъ товаръ темнаго свойства. За извѣстную
плату, каждый хозяинъ-тряпичникъ состав­
ляетъ свою собственную артель, а иногда даже
и по двѣ, и по три. Въ артели эти идутъ му­
жики и мальчишки, по большей части одного съ
нимъ уѣзда и деревни, такъ что они оказывают­
ся съ хозяиномъ своимъ либо односельчане, ли­
бо близкіе сосѣди. Хозяинъ—бывшій мужикъ и
точно такой же заурядный тряпичникъ, при
маломальской разживѣ, приписывается въ ку­
печескую гильдію и, по большей части, перемѣ­
няетъ костюмъ и смотритъ шибко-зажиточнымъ,
почтеннымъ гражданиномъ.
Проснувшись ранѣе пяти часовъ утра, артель
тряпичниковъ, вся вкупѣ, садится обѣдать, и
датѣмъ каждый изъ работниковъ получаетъ отъ
увѣреннаго приказчика, либо отъ самого хозяй­
ка, отъ десяти до двадцати-пяти рублей сереб­
ромъ на день, и,- съ мѣшкомъ за плечами, раз­
сыпаются они во всѣ концы города. По нѣсколь­
ку разъ въ день заходятъ въ разные условлен­
ные кабаки и харчевни, гдѣ сходятся за стойкой
или за чайнымъ столомъ съ извѣстными имъ ма­
зуриками, причемъ наличный темный товаръ
исчезаетъ въ мѣшкахъ тряпичниковъ, а часть
выданной на дневной расходъ суммы перехо­
дитъ въ карманъ жоржа. Въ прежніе годы, во­
дилось
что пока одна часть тряпичной
артели бродила съ клюкою у сорныхъ ямъ, дру­
гая кочевала изъ двора во дворъ съ козлиными
возгласами: «стараго платья продать!» или гну­
сила «бутылки-штофъ! банки-штофъ!» Но съ
тѣхъ поръ, какъ этотъ родъ торговли оказался

офиціально воспрещеннымъ, они скитаются по
дворамъ уже молча. И это послужило къ ихъ
же выгодѣ, такъ-какъ теперь они чаще преж­
няго слоняются по чернымъ лѣстницамъ раз­
ныхъ домовъ и заглядываютъ въ квартиры, осо­
бенно гдѣ дверь неплотно притворена. Безъ со­
мнѣнія, многимъ случалось натыкаться въ своей
кухнѣ на такое неожиданное посѣщеніе, когда
вдругъ осторожно и тихо пріотворится выход­
ная дверь и въ нее просунется пронырливая фи­
зіономія съ вопросомъ, нѣтъ ли костей или тря­
покъ продажныхъ, стараго платья, бутылокъ,
банокъ, штофовъ продажныхъ?—Можете быть
вполнѣ увѣрены, что этотъ вопросъ—не болѣе,
какъ одинъ только благовидный предлогъ со сто­
роны тряпичнаго артельца, и предлагается имъ
потому лишь, что онъ имѣлъ несчастіе застать
въ кухнѣ людей. А если бы такого обстоятель­
ства не случилось, то вы навѣрное не досчита­
лись бы какихъ-нибудь вещей, въ родѣ серебря­
ной ложки, мѣдной посуды или столоваго бѣлья.
Они заодно ужь не даютъ спуску и домашней
птицѣ, которой мигомъ свертываютъ голову—п
въ мѣшокъ, а потомъ въ курятную лавку. За­
частую, высматривая этимъ способомъ располо­
женіе квартиры и подходящихъ вещей, особенно
когда прислуга согласится продать перекупщи­
ку кости да банки со старымъ тряпьемъ—про­
мышленникъ отправляется немедленно въ усло­
вленную харчевню и тамъ подговариваетъ «на
клей» знакомыхъ Жоржей, которымъ тутъ же,
за парой чая, вручаетъ и денежный задатокъ
на предстоящее дѣло. Когда такимъ образомъ
обусловлена значитедьная-кража, артелецъ не­
медленно даетъ знать о ней своему хозяину, а
тотъ уже выбираетъ изъ артели самыхъ ловкихъ
людей, которые на надежныхъ извозчикахъ ожи­
даютъ ночью за угломъ улицы, гдѣ должна про­
изойти кража. Получивъ отъ исполнителей на­
ворованное добро и наскоро разсчитавшись съ
ними, причемъ всегда бываетъ не безъ грѣха въ
расчетѣ, они мчатся къ хозяину, гдѣ все это
благопріобрѣтенное имущество сейчасъ же исче­
заетъ въ тайникахъ и подпольяхъ.
Каждый изъ артельцевъ непремѣнно надѣется
въ свой чередъ сдѣлаться приказчикомъ, а по­
томъ и самостоятельнымъ хозяиномъ, который
въ свое время былъ такимъ же, какъ и онъ,
простымъ тряпичникомъ въ чьей-нибудь артели.
Собираніе тряпья да бумажекъ хотя и прино­
ситъ свои выгоды, но эта часть промысла со­
ставляетъ только офиціально-наружный, благо­
видный предлогъ. Главная же суть—въ тайни­
кахъ и подпольяхъ да въ темномъ товарѣ. Но
эта главная суть, конечно, сохраняется въ глу­
бокой тайнѣ отъ всѣхъ, кому о томъ знать не
слѣдуетъ, и поэтому многимъ кажется весьма
удивительнымъ то обстоятельство, что черезъ
какія-нибудь десять-пятнадцать лѣтъ, тряпич­
ные хозяева покупаютъ себѣ каменные дома,
строятъ ихъ одинъ за другимъ, даже застраи­


— 477 —
ваютъ, по нѣскольку флигелей, весьма обшир­
ныя пространства, способствуя такимъ образомъ
къ вящшему преукрашенію города; затѣмъ прі­
обрѣтаютъ титулы почетныхъ гражданъ, стано­
вятся почтенными, всеобщеуважаемыми людьми
и даже, случается подъ-часъ, занимаютъ различ­
ныя должности на поприщѣ городскаго обще­
ственнаго служенія.
Почти одновременно съ тряпичниками, выхо­
дятъ на дневной промыселъ и мазурики. Въ это
время одни изъ нихъ только что выходятъ на
работу, другіе же только что возвращаются къ
отдыху. Послѣдніе принадлежатъ къ разряду
ночниковъ, поэтому ихъ уже очень зорко вы­
сматриваютъ и ловятъ барышники-перекупщики,
въ надеждѣ выгодно поживиться отъ голоднаго
и трезваго жоржа тѣмъ темнымъ товаромъ, ко­
торый тотъ успѣлъ пріобрѣсти въ теченіе ночи.
Какъ входящіе въ лавру, такъ и выходящіе изъ
оной мазурики относятся къ ворамъ средняго и
преимущественно низшаго разряда. Это корпо­
рація, точно такъ же, какъ и прочія сословія госу­
дарства, имѣетъ свою аристократію и свой плебсъ.
Два послѣднихъ разряда формируются изъ по­
донковъ общества, изъ накипи всѣхъ сословій,
за нѣкоторымъ исключеніемъ дворянъ (и то да­
леко необщимъ), которые наровятъ всегда дер­
жаться перваго, высшаго разряда. Въ послѣд­
нихъ же двухъ вы найдете мелюзгу изъ чинов­
ничьяго міра и канцелярскихъ служителей, ис­
ключенныхъ изъ службы; точно такихъ же офи­
церишекъ, пьяненькихъ купеческихъ сынковъ
да приказчиковъ, выгнанныхъ за нечистую руку,
безсрочныхъ или бѣглыхъ и ни къ чему непри­
годныхъ солдатъ, лакеевъ, кучеровъ, дворниковъ, кабачныхъ сидѣльцевъ, чиновничьихъ Дѣ­
тей, которыя, по гнусной бѣдности родителей, не
могли быть пристроены къ грамотѣ и дѣлу. На­
конецъ, вы отыщете тутъ мѣщанъ и крестьянъ,
прибывшихъ въ Петербургъ на заработки, но
По несчастнымъ обстоятельствомъ ненашедшихъ
себѣ во-время работы, и такимъ образомъ стали
они, ради насущной необходимости,поворовывать,
а вскорѣ, отъ пьянства да тунеядства, получили
уже полное отвращеніе къ честному труду.—И
вотъ вамъ из-вѣчный контингентъ, изъ котора­
го формируются многочисленныя корпораціи
мелкихъ петербургскихъ мошенниковъ.
Крестьяне, попавшіе въ число мазуриковъ
третьяго разряда, составляютъ иногда цѣлыя
артели для коллективнаго промысла. Вотъ чѣмъ,
по преимуществу, занимаются эти артели: въ
числѣ тридцати, сорока, иногда и болѣе человѣкъ
являются они къ какому-нибудь подрядчику на­
ниматься въ работу. Самое возможное для этого
время, конечно, весна и лѣто. Но прежде чѣмъ
придти наниматься, воровская артель идетъ въ
какой-нибудь изъ спеціальныхъ мазурничьихъ
кабаковъ, въ родѣ бывшаго «Полторацкаго»,
бывшей «Широкой лѣстницы», пли въ «Конько­
ву моленну », въ« Телячій », въ« Ивановскій », Либо

«Зелененькій», и тамъ запасаются поддѣльными
плакатами. Съ этими новыми «бирками съ модоточка» артель приходитъ къ подрядчику и на­
нимается въ работу. Торгъ слаженъ, причемъ
каждый изъ артельцевъ получаетъ въ задатокъ
отъ десяти до двадцати-пяти рублей, а для вѣр­
ности они оставляютъ подрядчику свои фальши­
вые виды, что называется у нихъ на байковомъ
argot задалатъ бирки. И вотъ, получивъ зада­
точныя деньги, артель запасается въ кабакѣ но­
выми плакатами и точно такимъ-же порядкомъ
отправляется къ другому подрядчику, за дру­
гимъ къ третьему и т. д., отчего, конечно, про­
исходитъ естественное недовѣріе и подрывъ дѣй­
ствительно честнымъ артелямъ рабочихъ, кото­
рыя вслѣдствіе этого гораздо труднѣе находятъ
себѣ довѣріе и работу.
Мошенники средней руки, точно такъ же, какъ
и мошенники высшаго разряда, непремѣнно
имѣютъ по нѣскольку квартиръ. Самое бѣдное—
двѣ, и одна изъ нихъ, по большей части, обрѣ­
тается въ какой-нибудь трущобѣ Сѣнной пло­
щади. Одна берется на имя самого мошенника,
другая же—на имя жены или дамы его сердца.
Это дѣлается для болѣе удобнаго укрыватель­
ства, на случай полицейскихъ поисковъ. Днемъ
ихъ никогда не отыщешь ни на одной изъ квар­
тиръ, которыя имъ нужны только для ночлеговъ.
Мошенники же низшаго разряда довольствуются
перекочевками изъ одной «ночлежной» въ дру­
гую, и обитаютъ исключительно въ самыхъ тем­
ныхъ трущобахъ, въ родѣ Вяземской лавры,
около которой постоянно встрѣтишь ихъ въ часы
ранняго утра. Одни, какъ мы уже говорили, вы­
ходятъ на дневной промыселъ, другіе—возвра­
щаются съ ночного. А одновременно съ ними
показываются изъ тѣхъ-жѳ воротъ толпы въ
тридцать, въ пятьдесятъ и болѣе человѣкъ обо­
рваннаго, испитого и голоднаго народу. Одна тол­
па выходитъ вслѣдъ за другой, съ небольшими
промежутками, и всѣ онѣ направляются по одно?
му пути, къ одной общей цѣли. Путь этотъ—на
Васильевскій островъ, цѣль эта—голландская
биржа. Съ ранняго утра вся площадка позади
университета передъ^ биржевыми пакгаузами
наполняется массою громко гблчащаго обо­
рваннаго народа, который пришелъ сюда искать
тяжелой, чисто-каторжной работы за скудную
поденную плату. Рукъ тутъ предлагается мно­
жество, но изъ множества биржевые дрягили
выбираютъ сотню-другую, а все остальное
остается не при чемъ. Эта толпа состоитъ изъ
окончательныхъ пролетаріевъ. Работникъ, по­
терявшій мѣсто, мужикъ, вышедшій изъ боль­
ницы, безпріютный заштатный чиновникъ,без­
срочный солдатъ—все это стекается въ одну
и ту же толпу, на извѣстную площадку. Не
удастся получить работу день, не удастся дру­
гой, не удастся третій и четвертый—а на пя­
тый голодный и оборванный человѣкъ, по не­
обходимости, высматриваетъ уже, нѣтъ ли чего


— 478 подходящаго, ЧТ0 бы можно было подтибрить.
Голодъ служитъ ему теперь первымъ совѣтчи­
комъ и учителемъ на воровство, а тамъ уже—
идетъ дорога торная и легкая, послѣ перваго
труднаго и тяжелаго шага.
Около девяти часовъ утра, въ воротахъ Вя­
земской лавры начинаютъ показываться мѣст­
ные аристократы. Это чиновники, живущіе
здѣсь «по угламъ» въ ночлежныхъ притонахъ.
Есть между ними холостые, есть и женатые.
И тѣ и другіе, въ своемъ чиновничьемъ мірѣ,
принадлежатъ къ разряду самыхъ жалкихъ
чиновничьихъ парій! Но пусть они тамъ будутъ
паріями,—за то они являются аристократами
въ Вяземской лаврѣ. Да и какъ же не ари­
стократія?—Они могутъ пить кофе съ цико­
ріемъ. Пить кофе съ цикоріемъ тамъ, гдѣ
подчасъ большинству просто нечего ѣсть. Это
уже является великимъ и чисто-аристократиче­
скимъ преимуществомъ.
Въ четыре часа по-полудни они появляются
въ перекусочныхъ подвалахъ и обѣдаютъ. Одинъ
чиновникъ, весьма пожилой вдовецъ, прихо­
дилъ сюда обѣдать съ пятью маленькими дѣть­
ми, которыя жили съ нимъ вмѣстѣ, въ одномъ
углу ночлежной квартиры Вяземскаго дома.
Онъ обѣдалъ скуднѣе остальныхъ своихъ со­
братій, потому что у него было кромѣ своего
собственнаго, еще пять маленькихъ желуд­
ковъ, и эти послѣдніе желудки отличались
большою прожорливостью. Надо было насы­
щать ихъ въ ущербъ самому себѣ. Кто имѣлъ
жену и одного ребенка, тотъ обѣдалъ бо­
гаче вдовца съ пятью ребятами. Кто имѣлъ
одну только жену безъ ребятъ, тотъ могъ на­
сыщать себя болѣе и лучше имѣющаго жену
и ребенка. Кто не имѣлъ ни того ни другого,
тотъ былъ самымъ счастливымъ человѣкомъ,
ибо питалъ только свой собственный желудокъ,
не Цомышляя о другихъ, и, стало быть, могъ
даже допускать кое-какія излишества и убогую
роскошь въ убогой пищѣ перекусочнаго подвала.
Съ пяти часовъ по-полудни начинается при­
ливъ обитателей лавры. Вышедшіе по-утру по­
слѣдними, возвращаются теперь первыми. За
ними, послѣ вечерень и всенощныхъ, появ­
ляются нищіе. За нищими торговцы и тряпич­
ники. За этими—усталыя на работѣ артели ка­
менщиковъ, землекоповъ, плотниковъ и по­
денщики. Наконецъ, приходятъ барышникиперекупщики и мазурики. ’ Послѣ этихъ, когда
вовсе ужь станетъ темно на дворѣ, у воротъ
появляются совсѣмъ уже голодные, бездомные
люди и голодныя бродячія женщины.ѴИ тѣ и
другія ищутъ удобнаго случая проскользнуть
незамѣтно въ ворота Вяземской лавры, чтобы
дворники не запримѣтили. Если это имъ удастся,
то они забираются на чердаки, въ нежилые под­
валы, пли закапываются въ груду разнаго
тряпья, бумажекъ и костей, на безконечно­
грязномъ и топкомъ дворѣ Тряпичнаго фли­

геля. Всякому хочется отыскать и захватить
себѣ какой-нибудь уголокъ, гдѣ бы можно было
укрыться на ночь до ранняго разсвѣта.
И вотъ наступаетъ, наконецъ, эта вожде­
лѣнная ночь; но и она не можетъ назваться
вполнѣ покойной для голоднаго бездомника, да
и каждый почти изъ лаврскихъ обитателей
точно такъ же не можетъ почитать ее покой­
ной для собственной особы.
Причина итого безпокойства—ежеминутное
ожиданіе ночной полицейской облавы. Это—
своего рода охота на людей, которыхъ не под­
стрѣливаютъ и не травятъ борзыми собаками,
но забираютъ въ сибирки, дабы очищать го­
родскую атмосферу отъ бродягъ, безпаспорт­
ныхъ скитальцевъ и иногда отъ мошенниковъ.
Въ глухую полночь, когда вся Вяземская
лавра, повидимому, предалась уже отдохнове­
нію и покою, всѣ входы и выходы ея оцѣпляют­
ся полицейскими патрулями. Ни войти, ни
выйти нѣтъ уже никому ни малѣйшей возмож­
ности. И эта оцѣнка совершается въ глубокой
тишинѣ. Три входа Стекольчатаго или Новополторацкаго флигеля, который служитъ глав­
нымъ пунктомъ облавы, точно такъ же зани­
маются полицейскимъ карауломъ. Когда все
это исполнено—караулы размѣщены по надле­
жащимъ мѣстамъ—тогда начинается и самая
охота. Полицейская власть, подкрѣпленная нѣ­
сколькими вооруженными людьми, начинаетъ
обходить ночлежныя квартиры.
— Долой съ наръ!.. Вставай!.. Гдѣ хозяинъ?..
Паспорты сюда! распоряжается какой-нибудь
рослый дѣтина стг-мѣдното бляхою на груди,
пока лицо, производящее облаву, остается въ
дверяхъ квартиры. И вотъ, черезъ минуту все
населеніе ночлежной уже повскакало на ноги.
Смущенный хозяинъ или хозяйка тащитъ изъ
своей каморки всѣ наличные виды своихъ оби­
тателей. Двое городовыхъ становятся по бо­
камъ главнаго прохода, одинъ противъ дру­
гого, въ двухъ шагахъ передъ полицейскимъ
чиновникомъ—и начинается провѣрочная пере­
кличка. У кого законный видъ не подлежитъ
сомнѣнію, того пропускаютъ мимо двухъ горо­
довыхъ въ другую половину ночлежной ко­
мнаты; у кого же наличнаго вида не имѣется,
или усмотрѣна въ немъ фальшь—того отсы­
лаютъ въ сѣни, подъ присмотръ особаго ка­
раула, который, по окончаніи всей облавы,
уводитъ подъ арестъ длинную вереницу без­
паспортныхъ и подозрительныхъ людей.
Но у лаврскихъ обитателей развито необык­
новенное чутье: они чуютъ полицію. Поэтому
они очень часто предупреждаютъ ее. Первый,
кто имѣетъ возможность почуять и предупре­
дить, это—знаменитая Никанориха. Изъ оконъ
ея, особенно лѣтними ночами, очень хороше
видно всякаго, проходящаго къ Стекольчатому
флигелю и по Полторацкому переулку. У Никанорихи даже и въ глухую полночь окна


— 479 —

всегда освѣщены. Чуть примѣтятъ изъ этихъ
оконъ, что полиція прошла въ Стекольчатый,
какъ вдругъ огонь немедленно потухаетъ, и
это служитъ сигналомъ для крайней квартиры
Стекольчатаго, гдѣ на крытой галлереѣ всегда
есть ночлежники. Колъ скоро послѣдніе замѣ­
тили, что свѣтъ у Никанорихи потухъ не въ
обычную пору, значитъ—полиція уже поды­
мается по лѣстницѣ. Тотчасъ же осторожный
стукъ въ дверь крайней квартиры даетъ знать
о приближеніи опасности. Изъ первой квар­
тиры стучатъ въ стѣну второй, изъ второй—
въ стѣну третьей, и такъ далѣе, по всему
среднему этажу Стекольчатаго флигеля.
Эта минута—минута паники и общаго пере­
полоха.
Чуть послышится стукъ послѣдовательныхъ
ударовъ изъ стѣны въ стѣну, какъ по всѣмъ
квартирамъ подымается безшумное смятенье
и идетъ глухой, шопотливый, тревожный гулъ.
Весь народъ, который можетъ предвидѣть для
себя явную опасность въ полицейскомъ посѣ­
щеніи, ищетъ благополучнаго исхода, хочетъ
спастись. Прячутся куда и какъ попало. За­
биваются по нѣскольку человѣкъ въ большую
русскую печь, зарываются въ разный хламъ
подъ нарами, залѣзаютъ въ квасныя п капустяныя бочки, въ мучные мѣшки, лежащіе въ
складочныхъ подвалахъ куреней, и лежатъ въ
этихъ мѣшкахъ пластами одинъ на другомъ,
на верхнихъ полкахъ и на верхнихъ рядахъ
этихъ мѣшковъ. Иные бѣгутъ въ ретирадныя
мѣста и кидаются въ клоаки; иные держатся
внутри этихъ клоакъ, уцѣпившись пальцами
за доски верхней настилки, и висятъ подъ
ними всѣмъ тѣломъ на воздухѣ, въ самомъ
напряженномъ и отчаянномъ .положеніи, но за­
то невидимые для ищущаго глаза. Иные, на­
конецъ, рѣшаются и на болѣе отчаянное сред­
ство: распахивается окно—и хорошо если оно
приходится близъ дождевой трубы, по кото­
рой можно спуститься въ Полторацкій пере­
улокъ и черезъ заборъ удрать на сосѣдніе
дворы генеральши Яковлевой. Если же этого
удобства не оказывается, то перепуганные лю­
ди, просто-на-просто, рѣшаются выскакивать
изъ оконъ, и съ высоты втораго этажа кидают­
ся прямо на улицу. Если упалъ удачно, тоесть съ сильнымъ ушибомъ, но безъ перелома
кости, то есть надежда улизнуть черезъ заборъ;
если же неудачно, то, нечего дѣлать, оставайся
жертвой полиціи, которая, впрочемъ, рѣдко про­
пускаетъ эти побѣги, такъ какъ ей очень хо­
рошо извѣстны всѣ уловки вяземцевъ и она
безпощадно отыскиваетъ бѣглецовъ и въ боч­
кахъ, и въ мѣшкахъ, и въ клоакахъ, и вдоль
Полторацкаго переулка, такъ что, въ сущности,
побѣгъ остается почти всегда вполнѣ тщетной
попыткой, и одна только безграничная страсть
къ волѣ-вольной, самохраненіе да слѣпая на­
дежда на авось заставляетъ людей выкиды­

вать всѣ эти безразсудныя, отчаянныя salto
mortale.
Но вотъ, кончается полицейская облава—и
обычная жизнь Вяземской лавры, какъ ни въ
чемъ не бывало, вступаетъ въ свои прежнія
права. Та же мутная рѣка течетъ своимъ преж­
нимъ теченіемъ.

XL.
Ночлежныя.
Маша не знала, куда ведетъ ее Чуха. Все
равно, куда бы ни идти, лишь бы поскорѣй за­
быться, успокоиться. Люди и жизнь, и обста­
новка этихъ людей и этой жизни—це ужасали
дѣвушку въ данную минуту. Ей было скверно
и досадно вспомнить про Летучаго — она бы
разорвала и уничтожила его за часъ тому-на­
задъ, если бы только были силы. Теперь же—
сердце Маши могло удѣлить на долю этого
человѣка одно лишь злобное презрѣнье. До
всего же остального, казалось, ей не было ни­
какого дѣла. Ей было все равно. Хотѣлось толь­
ко сна и покою—прежде всего сна и покою.
— Куда мы идемъ? спросила она свою спут­
ницу.
— Спать.
— О, наконецъ-то!.. Слава тебѣ, Господи!
И она еще охотнѣе пошла за старухой.
Чуха вела ее вонюче-грязными и топкими
дворами Вяземской лавры къ Стекольчатому
флигелю.—И вотъ, словно черная часть при­
няла ихъ подъ свои своды темная лѣстница,
ведущая на стеклянную галлерею. Подыматься
по влажно-скользкимъ ступенямъ было очень
трудно, такъ что, ухватясь одною рукою за
Чуху, Маша другою придерживалась за стѣн­
ку и, при всей осторожности, все-таки на каж­
домъ шагу рисковала оступиться, поскользнуть­
ся и опрокинуться внизъ. Наверху былъ слы­
шенъ какой-то гулъ: лавра угомонялась, но
еще не заснула. Идутъ по корридору; вдругъ
обѣ оступились, запнувшись за что-то лежащее
поперекъ дороги.
— Кой дьяволъ тутъ по людямъ шагаетъ!
послышался съ полу сонный, недовольный и
притомъ пьяноватый голосъ.
— А ты подберись къ сторонкѣ, чѣмъ на
пути лежать! резонно возразила Чуха, за что
немедленно получила отъ потревоженнаго без­
домника пинокъ ногою.
Наткнулись онѣ, такимъ образомъ, еще на
нѣсколько человѣкъ, пока добрались до того
нумера, который снимала одна солдатка, зна­
комая Чухѣ. На галлереѣ спало много народу,
мужчинъ и женщинъ. Эти люди и зимой и
лѣтомъ укрываются тутъ, за недостаткомъ мѣ­
ста въ ночлежныхъ, и, въ случаѣ облавы, слу­
жатъ первыми жертвами полицейскихъочищеній.
Вошли въ темныя сѣни, за которыми впереди
были слышны многіе голоса. Старуха въ потом-


— 480 —
кахъ нащупала дверь и толкнула ее. Незапер­
тая дверь распахнулась, и изъ нея густымъ ту­
маномъ повалилъ прѣлый, удушливый, кисло­
вато-махорочный паръ, которымъ до одури обда­
ло непривычную Машу.
Обѣ спутницы переступили порогъ.
— Ай, Чухъ — песій духъ! наше вамъ! съ
пальцемъ девять, сипло опривѣтствовалъ во­
шедшую старуху одинъ изъ обитателей ночлеж­
ной, сидѣвшій въ кружкѣ, гдѣ шла игра въ ко­
сточки.
— Съ огурцомъ одиннадцать! кивнулъ другой
изъ той же компаніи.
— Съ рѣдькой пятнадцать! подхватилъ третій.
И всѣ трое засмѣялись собственнымъ остро­
тамъ.
Чуха, не отвѣчая на эти шуточки, прямо про­
шла за перегородку въ хозяйкинъ уголъ, пошеп­
талась минутку съ солдаткой, и та указала ей
на одно мѣсто на верхней нарѣ, оставшееся
еще незанятымъ.
Маша оглядѣлась вокругъ съ немалымъ изу­
мленіемъ.
Квартира эта состояла изъ одной комнаты
въ два маленькія окошка. Комната была очень
невелика, не болѣе шести квадратныхъ саже­
ней, съ низкимъ, закоптѣлымъ потолкомъ, по
которому въ изобиліи гуляли клопы, а пауки
заткали свои паутины по всѣмъ возможнымъ
угламъ и закоулкамъ. Одна часть этой квар­
тиры была занята русской печью, гдѣ кишмякишѣла, копошилась и шуршала цѣлая армія
таракановъ. Стѣны сплошь иллюминовались
мазками раздавленныхъ пальцемъ клоповъ, по­
тёками грибчатой сырости, отлупившейся шту­
катуркой и какими-то пятнами неизвѣстнаго
происхожденія. Смрадъ, грязь и неисходное
убожество—вотъ слова, которыми можно оха­
рактеризовать это несчастное убѣжище. По
всѣмъ стѣнамъ, и даже по серединѣ комнаты,
были понадѣланы нары. Надъ нижнимъ яру­
сомъ наръ, въ полутора-аршинномъ разстоя­
ніи, шелъ второй, средній ярусъ. Надъ сред­
нимъ, еще въ полуторѣ-аршина, верхній, по­
чти уже подъ самымъ потолкомъ. Все это бы­
ло сплошь унизано выставившимися наружу
пятками и подошвами человѣческихъ ногъ.
Кое-гдѣ торчали головы или свѣсившаяся
рука. Подъ нарами, на грязномъ полу, среди
всяческаго хламу и сору, точно также валя­
лось десятка два людей. Кому случилось опо­
здать и не найти себѣ мѣста ни на полу, ни
на одномъ изъ трехъ ярусовъ, тотъ забирался
на подоконникъ и спалъ-себѣ сидя, либо са­
дился скорчившись у двери, у печки, у одного
свободнаго края досчатой перегородки, отдѣ­
лявшей хозяйкину конуру, въ которой, кромѣ
ея самой, обитало еще шесть душъ постоян­
ныхъ, мѣсячныхъ постояльцевъ. Это былъ
почти нищій заштатный чиновникъ, вдовецъ
съ пятью малыми ребятишками, изъ которыхъ

послѣднему не было еще и году. Во всей
квартирѣ скопилось человѣкъ до шестнадцати
разнаго народа. Все это валялось на голыхъ
доскахъ, подостлавъ себѣ въ-головы какую-ни­
будь одежишку съ сапоженками. Но и то, рѣ­
шались на такую подстилку только тѣ, кото­
рые надѣялись на чуткость своего сна. Кто
же зналъ, что ему всегда спится крѣпко,
тотъ уже не раздѣвался и даже шапки съ
головы не скидалъ, потому, по опыту былъ
твердо увѣренъ, что во снѣ кто-нибудь съ нимъ
«пошалитъ», такъ что на утро непремѣнно
не досчитаешься какой-нибудь принадлежности
костюма. Между этимъ народомъ перетасовались всѣ возрасты человѣческой жизни. Тутъ
были и старики, и грудныя дѣти, здоровые
парни, мужики и дряхлыя старухи, мальчиш­
ки и дѣвчонки, женщины и молодыя дѣвушки,
иныя еще невинныя, иныя уже съ дѣтства
развратныя, иныя беременныя и голодныя,
другія—больныя и пьяныя. Все это лежало
въ-повалку и вперемешку другъ съ другомъ
какъ попало и гдѣ пришлось, откровенно, без­
застѣнчиво; и тутъ же, на глазахъ у всѣхъ
этихъ людей, совершались въ разныхъ мѣстахъ
самыя зазорныя сцены. Это была какая-то
человѣческая псарня, вонючій сарай, въ кото­
рый ночные фурманщики загоняютъ захвачен­
ныхъ на улицѣ, въ бродячемъ состояніи, раз­
ношерстныхъ и разнородныхъ собакъ.—Дру­
гаго сравненія нѣтъ и быть не можетъ.
Внизу, подъ нарами, точно такъ же впе­
ремешку съ мужчинами, валялись грязныя по­
лунагія женщиньк-Ведрэг одной служили изго­
ловьемъ для другой, другой для третьей, и такъ
далѣе. Тутъ было взаимное одолженіе.
Вдругъ Маша замѣтила, что у ея ногъ чтото копошится. Это что-то корчилось и ёжи­
лось на ничтожномъ пространствѣ пола, кото­
рое оставалось еще свободнымъ. Это жалкое
существо было пьяно, мокро, грязно и окрова­
влено; на половину лысая голова была вскло­
чена. Грязное существо запускало въ эту па­
клю свои окровавленные пальцы, и вытаски­
вало цѣлыя пряди вырванныхъ волосьевъ,
хрипло завывая о томъ, что «зачѣмъ его такъ
больно таскали за волосное правленіе!» Какоето растерзанное, мокрое рубище едва-едва коегдѣ прикрывало обильно-перепачканное улич­
ною грязью, нагое, истощенное тѣло. По обез­
ображенному лицу текли слезы, потеки грязи
и кровь. Грязное существо было безжалостно,
безпощадно избито и пьяно хныкало, приправ­
ляя это хныканье самою циническою руганью
и угрозами кому-то.
Маша съ ужасомъ глядѣла на это жалкое
подобіе человѣка, и наконецъ, по его словамъ,
замѣтила съ колючею болью въ сердцѣ, что
это была женщина... Она, избитая, исколочен­
ная гдѣ-то на дворѣ, притащилась сюда искать
себѣ, Христа-ради, ночлега.


481 —
— Я бы въ кучу пошла, на тряпичный,
хныкала она сама съ собою: — да боюсь —
убьетъ... совсѣмъ убьетъ, разбойникъ!.. Мерзлую-бъ собаку ему въ глотку, чтобъ она
тамъ лаяла, таяла, скребла, жрала да его ма­
тери дѣтей берегла! Чтобъ ему, подлецу...
Ахъ!.. Ахъ, дѣвушки-подруженьки!.. Ва-вава-ва!..
И начинается новый неистовый вой, а во­
кругъ нея, на полу, давно ужь образовалась
лужица крови; но на такое обстоятельство ни­
кто не обращаетъ ни малѣйшаго вниманія, и
одну только квартирную хозяйку оно смущаетъ
нѣсколько съ той стороны, что неровенъ часъ,
нагрянетъ ночью облава, увидятъ кровь да из­
битую женщину, пойдутъ разспросы: что, молъ,
за женщина, да гдѣ ея видъ — а дьяволъ ее
вѣдаетъ, кто она такова! Поди-ка, еще изъ-за
нея да самоё потянутъ. Опростаться-бъ отъ
нея лучше, пока до грѣха! — И въ силу та­
кихъ соображеній, хозяйка стала выталкивать
ее изъ квартиры. Но женщина нейдетъ и все
продолжаетъ бормотать, что пошла бы она въ
кучу на Тряпичный, да убьетъ шельмецъ-разшельма онъ разбойницкая.
Солдатка, недолго думая, кликнула двухъ
подозрительнаго вида молодцовъ изъ кучки,
гдѣ шла игра въ корточки, и, всѣ втроемъ, за во­
лосы вытащили несчастную на галлерею, не
взирая на ея отчаяпые мольбы и крики.
Невыразимо тяжко было Машѣ глядѣть на
всѣ эти безобразія, и не особенно утѣшитель­
ную картину представило ей съ первой встрѣ­
чи это новое мѣсто, гдѣ она чаяла найти се­
бѣ сонъ и успокоеніе. Ей хотѣлось бѣжать—
но куда бѣжать изъ этого лабиринта, въ ко­
торомъ и днемъ-то потеряешься, который пу­
галъ ее на каждомъ шагу своимъ мракомъ и
людьми, его населяющими, и представлялся ей
теперь какой-то черной, зловѣщей неизвѣст­
ностью. Куда побѣжишь — одна-одинешенька?
какъ цайдешь дорогу, гдѣ отыщешь выходы,
у кого спросишь пути? — Пойдешь одна — а
тамъ, быть можетъ, на первомъ же шагу оби­
дятъ тебя, изобьютъ, ограбятъ, изнасилуютъ и
бросятъ среди темной ночи одну, поруганную,
безпомощную...
Она съ ужасомъ п тоской взглянула на свою
спутницу, словно бы ждала ея слова, ея со­
вѣта, словно бы вся предавалась въ ея волю.
Странное дѣло: эта безобразная старуха бы­
ла единственное существо среди трущобнаго
міра, къ которому Маша въ ту минуту не
чувствовала боязни, и почему-то, почти без­
сознательно, инстинктивно вѣрила въ эту женщйну: она ее не обманетъ, она ей не сдѣлаетъ
зла, она съумѣетъ защитить бе въ случаѣ на­
добности.—И вся дрожа, взволнованная и пе­
репуганная—Маша довѣрчиво прижалась къ
своей спутницѣ.
Та, — какъ-будто предугадывала все, чтб

должна была чувствовать въ тотъ мигъ эта
дѣвушка.
Лицо ея стало мрачно и тревожно-печально,
какъ только замѣтила она, какое впечатлѣніе
сдѣлала на Машу вся эта ночлежная кварти­
ра и эта пьяная окровавленная женщина, и
вся сцена, разыгравшаяся надъ нею. Для нея
самой все это было дѣло давно-привычное,
заурядное; #но тревожилась она за свою спут­
ницу. Быть можетъ, въ глубинѣ души все
сильно возмутило Чуху; быть можетъ, ей бы
и хотѣлось вступиться за женщину, вытащен­
ную за волосы, но — увы! — Чуха побоялась
гнѣва хозяйки. Она не хотѣла вести Машу въ
другія ночлежныя, съ хозяевами которыхъ са­
ма не была хорошо знакома. Тутъ, въ этой
самой квартирѣ, былъ ея постоянный ночлегъ,
тутъ было для нея болѣе спокойно и -болѣе
безопасно: все же есть-таки, на всякій слу­
чай, хоть нѣсколько знакомыхъ людей. А
разсерди она хозяйку своимъ' непрошеннымъ
заступничествомъ—та, безъ малѣйшей цере­
моніи, выгонитъ сейчасъ же и ее вмѣстѣ съ
Машей, ибо квартирные хозяева въ трущоб­
номъ мірѣ вообще крайне-деспотично относят­
ся къ своимъ постояльцамъ; а тутъ, при та­
комъ оборотѣ дѣла, и двое расходившихся мо­
лодцовъ, пожалуй, еще поусердствуютъ своими
кулаками. Долгая жизнь въ трущобахъ и горь­
кій трущобный опытъ давно уже научили Чуху
быть въ иныхъ случаяхъ черство-разсудитель­
ной и эгоистпчески-осторожной.
Почувствовавъ взглядъ и движеніе прижав­
шейся къ ней Маши, старуха поторопилась
отвѣтить ей ободряющимъ, успокоительнымъ
взоромъ и прошептала:
— Не бойся... ничего не бойся: пока ты со
мною—никто не тронетъ.
— Пойдемъ отсюда... Пойдемъ куда-нибудь
въ другое мѣсто, тихо просила ее дѣвушка.
Та только пожала плечами.
— Некуда, милая... Пойми ты, некуда
больше идти; здѣсь еще нѣсколько лучше, спо­
койнѣе, чѣмъ у другихъ... Перетерпи ужь хоть
одну-то ночь!.. Ну, куда ты пойдешь?—Гово­
рю тебѣ: некуда, некуда! убѣждала ее стару­
ха, глядя въ ея глаза хорошимъ и честнымъ
взоромъ.
Маша, потупясь, раздумала съ минуту, и
вдругъ, быстро поднявъ голову, нѣсколько
странно улыбнулась.
— А впрочемъ... живутъ же вотъ люди!
проговорила она, окинувъ глазами комнату:—
чѣмъ я лучше ихъ?.. Пустяки, нечего приве­
редничать! И здѣсь хорошо будетъ!
«Между чѣмъ выбирать-то мнѣ?» горько
подумалось ей: «не изъ чего? хуже вѣдь ужь
не будетъ, да и лучшаго теперь нигдѣ не
отыщешь!»
И вмѣстѣ съ этой мыслью, она снова все­
цѣло отдалась своему спокойному равнодушію


— 482 —’
относительно всего, что бы ни ожидало ее
въ дальнѣйшей жизни.
— Спасибо, хозяйка приберегла мнѣ сегод­
ня мое мѣсто... потѣснимся какъ нибудь, авось
на (Обѣихъ хватитъ, говорила Чуха, помогая
Машѣ вскарабкаться на третій ярусъ наръ,
куда надо было взбираться по плохой, при­
ставленной лѣстничкѣ.
Тамъ, подъ самымъ потолкомъ, стаяла страш­
ная духота, замѣтная здѣсь несравненно болѣе
чѣмъ внизу. Это было неудобство третьяго
яруса, на которомъ за мѣсто въ аршинъ ши­
рины платится въ ночь двѣ копейки съ че­
ловѣка. Средній и нижній ярусы ходятъ уже
въ три копейки. Это своего рода аристократи­
ческій бель-этажъ ночлежной. За то мѣстй на
полу подъ нарами, то же самое, что этажъ
подвальный—стоятъ въ цѣнѣ, равной съ верх­
нимъ ярусомъ, а иногда, при обиліи ночлеж­
никовъ, понижаются (конечно, не иначе какъ
съ торгу ночлежника съ хозяиномъ) даже и
до одной копейки. На двухъ нижнихъ яру­
сахъ можно еще сѣсть на занятомъ мѣстѣ;
подъ потолкомъ же и на полу этого сдѣлать
нельзя: тамъ можно только лежать, и забирать­
ся въ эти мѣста нужно ползкомъ на животѣ,,
подобно пресмыкающемуся ‘)- Такимъ же са­
мымъ способомъ вползли туда и Маша съ Чу­
хою. Послѣдняя сняла съ себя кацавейку и
устроила изъ нея для обѣихъ головную под­
стилку. Это уже почитается здѣсь большимъ
удобствомъ, ибо мѣшокъ, набитый соломой,
омѣсто подушки, да кое-какая подстилка подъ
спину—служатъ уже признакомъ не удобства,
а комфортабельной роскоши.
По всей ночлежной раздавался многозвуч­
ный богатырскій храпъ. За перегородкой не­
умолчно' пищалъ больной ребенокъ, и слышно
было, какъ усталый, измученный вдовый отецъ
его, кряхтя и охая, самъ качаетъ люльку, тя­
гучій скрипъ которой аккомпанировалъ этому
писку и этому храпу. Въ углу все еще дли­
лась игра въ косточки, допивался полуштофъ
водки и раздавались громкіе споры по поводу
дѣлежки выигранныхъ денегъ. Дверь ночлеж­
ной не запиралась, и время-отъ-времени въ
нее входилъ какой-нибудь новый посѣтитель
пли посѣтительница; но видя что всѣ мѣста
на нарахъ уже заняты, ютился-себѣ, гдѣ по­
пало, въ сидячемъ положеніи, навалясь тя9 Въ настоящее время, послѣ неоднократныхъ
настояній комитета общественнаго здравія и мѣст­
ной полиціи, верхній и средній ярусы въ боль­
шей части ночлежныхъ квартиръ уже уничтоже­
ны и для каждой квартиры положено опредѣлен­
ное число постояльцевъ, сообразно съ гигіениче­
скими условіями и ея вмѣстительностью; но такъ
какъ точный и еженощный контроль надъ испол­
неніемъ этой мѣры не всегда равно возможенъ,
то правило это почти не соблюдается хозяевами.
Вредъ для здоровья громадный: тутъ главный
источникъ всяческихъ заразъ и болѣзней, пора­
жающихъ чернорабочее населеніе Петербурга.

жело на сосѣда, и это обстоятельство обык­
новенно служило поводомъ къ ругани изъ-за
мѣста между ночлежниками, потревоженными
новымъ постояльцемъ ')•
Среди всего этого довольно трудно было за­
снуть, но Машу одолѣвала такая сильная уста­
лость—и моральная, и физическая—что она
черезъ минуту спала уже глубокимъ сномъ,
пріютясь надъ потолкомъ рядомъ съ Чухою.
Около пяти часовъ утра ее разбудилъ не­
обыкновенный шумъ, говоръ, споры и поми­
нутное хлопанье двери — странное смѣшеніе
звуковъ, которые вмѣстѣ съ дѣтскимъ плачемъ
и хриійщсиъ кашлемъ проснувшихся пьяницъ
наполняли теперь ночлежную.
Маша раскрыла глаза: подлѣ нея съ одной
стороны Лежала Чуха, съ другой было уже
пусто на нѣсколько мѣстъ къ-ряду. На дру­
гомъ концѣ верхняго яруса нѣсколько чело­
вѣкъ, легши на животъ, ползкомъ спускались
внизъ, нащупывая ногами подставленную лѣст­
ницу.
Свободное пространство на верхней нарѣ
позволило Машѣ ползкомъ же передвинуться
въ такое положеніе, въ которомъ,она могла
видѣть,- чтб происходитъ внрзу. ■ » удивилъ
этотъ шумъ и движе^Я^^ахотѣлось узнать
причину.
Она видѣла, какъ из^-иодъ нижней нары,
словно пауки или черви,’ выползали существа,
носившія признаки образа человѣческаго. Но
это именно были только признаки его, а са­
мый образъ скрывадся подтгвсклоченными кос­
мами, подъ синяками, пріобрѣтенными во вче­
рашнихъ дракахъ, подъ грязью и пылью, ко­
торою слишкомъ- изобилуютъ мѣста подъ нара­
ми. Выползали рубища п лохмотья’ выползали
обнаженные члены человѣческаго тѣла. Все
это немилосердно чесалось, скреблось, потяги­
валось и громко зѣвало, крестя свои широко
распахнувшіеся рты. По комнатѣ толклось
много разнаго народу. Иные, кто желалъ быть
почистоплотнѣе, раздѣвались вконецъ, вы­
ходили на галлерею и тамъ вытрясали свое
платье отъ пыли и насѣкомыхъ; иные же, не
выходя, совершали свой туалетъ—мужчины и
женщины рядомъ. Каждый былъ занятъ толь­
ко собою, не обращая на другихъ никакого
вниманія. Нѣсколько ребятъ ревмя-ревѣли,
Богъ-вѣсть съ чего, а раздосадованныя матки
*) Года три-четыре тому назадъ, квартирные
хозяева обыкновенно не спрашивали паспортовъ
отъ своихъ случайныхъ, одноночныхъ постояль­
цевъ, но теперь частыя облавы заставили ихъ
ради предосторожности отбирать на ночь отъ
каждаго его видъ. Фальшивый г онъ, или нѣтъ—
на это хозяинъ не смотритъ: былъ бы видъ, для
очистки собственной совѣсти передъ полиціей. Но
достигаетъ ли такая мѣра какихъ-нибудь поло­
жительныхъ результатовъ—это вопросъ сомни­
тельнаго свойства.


— 483 —

отшлепывали ихъ за такое занятіе, а тѣмъ
еще усиливали ребячій концертъ. Квартирная
хозяйка пронзительно-тараторливымъ и какимъто утинымъ голосомъ крупно считалась съ кѣмъто изъ ночлежниковъ. Дѣло шло о недостачѣ одно­
го гроша. Эта почтенная дама стояла въ две­
ряхъ, держась за желѣзную скобку, а близъ
нея неотлучно находились два вчерашніе мо­
лодца, ея обычные нахлѣбники, которые, на
случай надобности, играли здѣсь роль мордо­
бійцъ и мздовоздателей. Это было обычное
утреннее время, когда ночлежники Вяземской
лавры разстаются съ объятіями Морфея и сво­
ихъ случайныхъ сосѣдокъ-Дульциней. .Это былъ
часъ, въ который для вяземцевъ начинается
ихъ день и работа. Квартирная хозяйка, дверь
которой вчерашнимъ вечеромъ столь гостепріим­
но была отверста для каждаго входящаго, се­
годня утромъ скаредно стоитъ у этой самой
теперь уже замкнутой двери и поочередно
пропускаетъ въ нее своихъ ночлежниковъ, но
пропускаетъ не ранѣе, когда лишь почувствуетъ
на своей ладони достодолжную за ночлегъ трёш­
ку пли семитку. Если же трешки или семит­
ки на лицо не оказывается, то подымается
немедленно шторъ—и съ виновнаго, въ пользу
хозяйки, сталкиваются сапоженки или чтонибудь «лишнее» іЖУЧодежпшкп. А буде сапоженокъ нѣтъ, и вмѣсто одежи на плечахъ
болтается убогое дырявое рубище, такъ что
содрать рѣшительно уже нечего, то въ этомъ
случаѣ хозяйка удовольствуется тѣмъ, что
двое приспѣшниковъ ея намнутъ порядкомъ
бока да накладутъ по шеѣ такому неисправ­
ному субъекту и торжественно вытолкаютъ етб
за дверь, чтобы напредки ужь не показывался.
И вся эта кутерьма и толкотня соверша­
лась при слабомъ свѣтѣ наступающаго блѣд­
наго утра.
Вдовый чиновникъ, въ качествѣ постояннаго
жильца и грамотнаго человѣка, выдавалъ за
перегородкой, при мутномъ огнѣ сальнаго огар­
ка, плакаты и виды тѣмъ изъ ночлежниковъ,
у кого таковые имѣлись въ наличности и были
вчера вечеромъ, для порядку, вручены хозяй­
кѣ на сохраненіе.
Когда же наконецъ расплатились и вышли
всѣ тѣ, кому это было нужно, дверь распах­
нулась настежь и осталась въ такомъ поло­
женіи, ибо сгущенная и до-нельзя спертая
атмосфера ночлежной требовала немедленнаго
очищенія. Тамъ угрюмо царила злѣйшая за­
раза. Въ открытую дверь повалили сѣдые клу­
бы холоднаго воздуха, и этимъ же путемъ
можно было видѣть часть того, что въ данную
минуту происходило на галлереѣ.
Тамъ—среди грязнѣйшихъ лужъ, гдѣ еще
валялись нѣкоторые изъ тѣхъ непроспавшихся
бездомниковъ, что ищутъ себѣ ночного прію­
та по дворамъ да на этой галлереѣ—стояли
двѣ молоденькія дѣвушки передъ дымящими­

ся котлами. Одна продавала похлебку, дру
гая—вареный картофель, а рядомъ помѣщались пирожникъ,. сбитенщикъ и саечникъ.
Эту группу тѣсно обступала толпа разношер­
стнаго народу, который только-что повысы­
палъ сюда изъ ночлежныхъ и голодно жралъ
всѣ эти снѣди.
Среда общаго гула и говора, то и дѣло раз­
давались возгласы продавцевъ: «кому картош­
ки! похлебочки!.. Пироги горячи, горячи изъ
печи! Сбитень московскій, сахарный-медовый,
на скусъ бѣдовый, съ перцемъ, съ сердцемъ,
съ нашимъ удовольствіемъ»! Все это покупа­
лось на-расхватъ и пожиралось торопливо, на­
ходу, причемъ иногда впопыхахъ да въ сует­
ливой толкотнѣ иной кусокъ падалъ на полъ,
и къ нему тотчасъ же протягивался провор­
ный десятокъ голодныхъ, но безсребренныхъ
рукъ, и подымался при этомъ новый взрывъ
гаму, ругани, споровъ, чтб за-частую вершалось и добрыми зуботычинами. '
Тутъ уже на первый планъ выступалъ одинъ
только голодъ.
Хозяйка пересчитала всю выручку и зато­
пила печь. Комната наполнилась ѣдкимъ ды­
момъ.
Обычный день Вяземской лавры начался
обычнымъ своимъ порядкомъ.

XLI.

Что казалось странною случайностью для
Маши и для Чухи.
Къ десяти часамъ утра въ ночлежной оста­
лось очень немного народу. Все, что населяло
ее ночью, разбрелось по разнымъ концамъ го­
рода, съ тѣмъ, чтобы къ вечеру опять вернуть­
ся въ домъ Вяземскаго. Изъ тѣхъ же, кото­
рые остались, двое были хворыхъ и лежали
на нарахъ; кучка игроковъ въ Косточки зна­
чительно умалилась, но все-таки наступившее
утро вызвало продолженіе игры: въ этомъ углу
то и дѣло звякали крупные мѣдяки и разда­
вались крупныя ругательства, сопровождавшія
споры изъ-за расчетовъ. Чиновникъ, обитавшій
за перегородкой, удалился по своимъ дѣламъ,
а оставшіяся дѣти разбрелись конючить на
улицахъ христэдэадное подаянье, за исключе­
ніемъ старшей девяти-лѣтней дѣвочки, и то
потому, что на рукахъ ея оставался больной ре­
бенокъ, котораго, за неимѣніемъ матери, вскар­
мливали на соскѣ. Непрестанный тоскливо-боль­
ной плачъ и визгъ наполнялъ собою комнату.
Сестренка нянчила младенца какъ могла: но­
сила на рукахъ, баюкала, совала въ ротъ гряз­
ную соску и наконецъ озлобленно выбилась
изъ силъ, видя совершенную тщетность всѣхъ
своихъ терпѣливыхъ страданій.
Маша не могла равнодушно переносить эту
сцену. Крикъ ребенка и видъ измучившейся'


— 484 —

дѣвочки томили ей душу. Она взяла у нея
дитя къ себѣ на руки и стала баюкать его.
Дѣвочка, воспользовавшись этимъ малень­
кимъ одолженіемъ, тотчасъ же дала стрекача
на улицу: ее тоже одолѣвало понятное желенье заработать лишній христарадный грошъ,
на который можно купить нѣсколько паточ­
ныхъ леденцовъ въ мелочной лавочкѣ. Дитя,,
безъ сорочки и пеленокъ, было голякомъ за­
вернуто въ какое-то грязное, дырявое лох­
мотье, изъ котораго клоками торчала слежав­
шаяся вата.
— Экой несчастный ребенокъ! съ участіемъ
и какъ-то жутко проговорила Маша, глядя на
малютку. Она безуспѣшно укачивала его на
рукахъ: ребенокъ стоналъ и не бралъ соски.
—? Бываетъ и хуже, замѣтила Чуха тономъ,
повидимому, равнодушнымъ; но чуткое сердце
молодой дѣвушки подмѣтило въ немъ, что это
было равнодушіе глубокаго и притомъ заста­
рѣлаго отчаянья. Она съ удивленіемъ вопро­
сительно взглянула на старуху.
— Да, бываетъ и хуже, повторила та, какъто сдержанно вздохнувши изъ глубины груди
и безразлично отведя взоръ куда-то въ сто­
рону.
— To-есть, какъ же это?... Хуже-то ужь
едва-ли: нищета и болѣзнь... И сказать-то оно
не можетъ, что у него болитъ, замѣтила Маша.
— Ты, милая, спрашиваешь, какъ это хуже?
возразила Чуха, съ желчно-грустной улыбкой:—
у этого все-таки есть отецъ, да сестренка: до­
глядятъ когда надобно, а есть, у которыхъ
ни отца, ни матери, ни добраго человѣка... ростетъ-себѣ, какъ былина на битой дорогѣ...
Есть такіе, что ни въ жизнь не увидятъ и
не узнаютъ отца съ матерью... Этимъ-то хуже.
Маша немножко, раздумалась надъ слова­
ми старухи.
— Я сама изъ такихъ, проговорила нако­
нецъ она тихо и какъ бы сама съ собою:—только
меня-то добрые люди подняли на ноги, а отца
съ матерью тоже не знавала.
Чуха поглядѣла на нее съ пристальнымъ
вниманіемъ.
— Да ты изъ какихъ? спросила она.
— А право, и сама не знаю! пожала пле­
чами дѣвушка:—по паспорту—изъ здѣшнихъ
мѣщанъ.
#
Да взглянуть-то на тебя — ты, кажись,
не похожа, чтобы изъ грубой работы? замѣти­
ла старуха, окинувъ ее новымъ взглядомъ, ко­
торымъ она дѣлала какъ бы провѣрку для
подтвержденія себѣ своего мнѣнія.
Маша, въ отвѣтъ на это, только улыбну­
лась нѣсколько-страннымъ, загадочнымъ обра­
зомъ.
— Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, мнѣ такъ кажет­
ся, проговорила Чуха.
— А мнѣ кажется, что ты не совсѣмъ-то по­
хожа на здѣшнихъ, въ свою очередь замѣтила

ей дѣвушка.—Ей-Богу, правда! подтвердила
она съ довѣрчиво-открытой искренностью: —
мнѣ вотъ тоже кажется, что ты и сама... не
простая.
— Хм... можетъ быть... отвѣтила старуха съ
точно такой же странной, загадочной улыбкой:—
здѣсь вѣдь всякія есть между нашей сестрою.
Да я не про то говорю, кто изъ дворянъ, кто
изъ мѣщанъ, а взглянуть, напримѣръ на тебя,
такъ видно, что живала ты хорошею жизнью,
иныхъ людей видала... Это ужь всегда на чело­
вѣкѣ слѣдъ какой-то остается—его не скроешь.
— Видала я всякихъ! горько вздохнула Ма­
ша:—были на моемъ вѣку и хорошіе, честные
люди, а были такіе, съ которыми... не приведи
Богъ никому столкнуться въ жизни.
Слово за словомъ, разговоръ тянулся^ этомъ
направленіи и все становился теплѣе да откро­
веннѣе. Душа молодой дѣвушки слишкомъ была
переполнена всякимъ горемъ, и это горе она
поневолѣ принуждена была до сихъ поръ глухо
таить въ себѣ, не имѣя близкаго, сочувствен­
наго сердца, передъ которымъ могла бы открыть
все, что такъ -давило и глодало ее, и тѣмъ хотя
нѣсколько облегчить себя. Сердце ».быЛО слиш­
комъ молодо, и натура слишкомъ Окна для то­
го, чтобы могла она удовлетвориться страда­
ніемъ скрытымъ, молчалюымъ и гордымъ этою
/Молчаливостью. Еп хотѣлось облегченія, хотѣ­
лось добраго участія и поддержки. Ихъ искала
ея душа инстинктивно, потому что въ этомъ
облегченіи п поддержкѣ она обрѣла бы себѣ хоть
немного новыхъ силъ и твердости для дальнѣй­
шаго существованіщ—лодердутаго для нея та­
кой черной непроницаемостью. И теперь эта
отрадная минута наступила.
Въ Чухѣ она, съ перваго почти мгновенья,
сердцемъ учуяла хорошаго, добраго и честнаго
человѣка. Съ этой женщиной, казалось ей,
можно говорить по душѣ: она не продастъ, не
насмѣется, не оттолкнетъ тебя, она пойметъ
все твое горе—пойметъ, быть можетъ, по соб­
ственному опыту. И Маша, мало-по-малу, раз­
сказала ей свою жизнь въ Колтовской у Повѣтиныхъ, съ ея свѣтлыми воспоминаніями;
разсказала то странное и непонятное ей самой
участіе въ ея судьбѣ, которое принимала за­
гадочная генеральша фонъ-Шпильце; откро­
венно передала, какъ гнусно, какимъ подлымъ
обманомъ распорядилась она ея неопытностью,
какъ бросила ее въ руки любовника, и какъ
наконецъ поступилъ съ нею этотъ любовникъ.
Въ голосѣ ея дрожали слезы и негодованіе.
Чуха слушала съ возрастающимъ вниманьемъ
и участіемъ.
— Какъ зовутъ этого подлеца? спросила
она съ чувствомъ глубокаго презрѣнія.
Маша потупилась. При этомъ словѣ, кото­
рое съ такой безпощадностью заклеймило лю­
бимаго человѣка, ей стало больно выдать на
позоръ его имя:—воспоминаніе любви все еще


— 485 —

нѳ заглохло, не зачерствѣло въ ея сердцѣ. Ей
было больно, и въ то же время она ненавидѣ­
ла, она точно такъ же презирала его.
— Зачѣмъ скрывать! съ горечью продол­
жала межъ тѣмъ старуха:—если публично объ­
являютъ карманнаго вора, такъ неужели этотъ
заслуживаетъ, чтобы его скрывали изъ дели­
катности?—Вздоръ... Если подлецъ—пусть вся­
кій знаетъ, что подлецъ, молъ! Развѣ онъ
лучше?
Маша вся вспыхнула яркимъ румянцемъ и
все-таки длила свое молчаніе!
Чуха участливо заглянула въ ея глаза и
кротко взяла ея руку.
— Ты, видно, все еще любишь его? тихо
проговорила она!
Маша вздрогнула, словно бы испугалась этого
слова.
— Я!?., я люблю его?:. О нѣтъ, нѣтъ! Боже
меня избави! быстро и энергично заговорила
она:—нѣтъ, князь Шадурскій не стоитъ любви
честной женщины!
При этомъ имени, Чуха, уже въ свою оче­
редь, вздрогнул® измѣнилась въ лицѣ.
— Шадурскій?;. князь Шадурскій?!.. Какъ
его зовутъ?.. Какъ зовутъ его?.. Имя? быстрымъ
шопотомъ и въ сильной тревогѣ заговорила
она, крѣпко сжавъ Машину-руку.
Дѣвушка глядѣла на нее съ великимъ изумле­
ніемъ!
— Владиміръ, было ея едва слышнымъ отвѣ­
томъ.
— Владиміръ? подхватила Чуха, широко
раскрывъ свои черные и въ ту минуту свер­
кавшіе глаза:—Владиміръ, говоришь ты?—Да
ужь не Дмитріевичъ ли, по батюшкѣ? добавила
она "чсъ злорадно-саркастической улыбкой въ
лицѣ и голосѣ.
— Да, Владиміръ Дмитріевичъ.
— А*.. Такъ это, значитъ, сынъ, да, сынъ...
раздумчиво, медленно и словно бы сама съ со­
бою проговорила пораженная Чуха, глядя не­
опредѣленно въ землю.
Съ минуту длилось молчаніе. Затѣмъ она
тихо поднялась съ мѣста, медленно выпрями­
лась подъ глубокимъ вздохомъ, п стала передъ
Машей, неотводно глядя на нее своими груст­
ными глазами, тогда какъ ƒ самой на губахъ
мелькала какая-то иронически странная и нерв­
ная улыбка.
— Наша судьба похожа заговорила она: —
со мною отець тоже сдѣлалъ... отецъ его —
князь Дмитрій Платоновичъ Шадурскій... Это
у нихъ, должно быть, родовое... Сынокъ-то,
стало быть, не изъ роду, а въ родъ пошелъ...
Оно такъ и слѣдуетъ: «c’est le principe!» при­
бавила она съ глубочайшимъ презрѣніемъ п
великою ненавистью.—Но... ты все-таки сча­
стливѣе меня! вырвался у нея горькій и тя­
желый вздохъ*.—у тебя хоть ребенка не было,
а я отъ него дочь имѣла—и эту дочь они отъ

меня украли... Понимаешь ли ты: отъ матери
дочъ украли!.. Запрятали, скрыли ее куда-то...
Можетъ быть... можетъ быть даже... [убили...
отравили ее.—Отъ нихъ всего жди! Отъ нихъ
всего хватитъ!
Старуха злобно махнула рукой и, торопливо
отвернувшись отъ Маши, быстро зашагала'’по
комнатѣ въ своихъ грязныхъ кисейныхъ лох­
мотьяхъ, которыя развѣвались въ стороны отъ
этой быстрой ходьбы. Маша молча слѣдила
за нею глазами и видѣла, какъ она нервно
закусываетъ свою губу, стараясь глотать тя­
желыя слезы, которыя то и дѣло навертыва­
лись на рѣсницы большими жгучими каплями.
Обѣ молчали. Одна баюкала больного ре­
бенка, другая продолжала шагать между на­
рами—и обѣимъ казалось про себя необыкно­
венно-странною эта случайность, это совпаде­
ніе обстоятельствъ и именъ, отца съ сыномъ,
съигравшихъ такую сходственную роль въ
жизни той и другой женщины; и наконецъ еще"
болѣе страннымъ казалось это сходство ихъ
общей судьбы, которая, въ концѣ концовъ,
свела обѣихъ въ ночлежной дома Вяземскаго.
Гора съ горой не сойдется, человѣкъ съ человѣ­
комъ—случается.
XLII.

Свадьба идіотовъ.
Кому изъ петербургскихъ жителей не дово­
дилось встрѣчать на улицахъ ручную повозку,
на которой спереди утверждена плохенькая
шарманка, а сзади, въ самой повозочкѣ, помѣ­
щается разслабленно-согбенная человѣческая
фигура. Эту фигуру,' купно съ шарманкой, раз­
возятъ nò-городу эксплуататоры человѣческаго
убожества. Если вы петербуржецъ, то ваше
вниманіе вѣроятно не одинъ разъ было при­
влечено странной физіономіей человѣка, вози­
маго въ повозочкѣ. Толстыя, отвислыя губы,
черные, большіе глаза совершенно безсмыслен­
наго выраженія и болѣзненная блѣдность лица
придаютъ этому несчастному какой-то непріят­
ный и отталкивающе-суровый видъ. При взгля­
дѣ на него, вамъ покажется, что онъ боленъ,
животненно чувствененъ, скотски глупъ и чер­
товски золъ. Таково впечатлѣніе отъ этого
лица. Но вы жестоко ошибетесь, если взду­
маете поддаться своему впечатлѣнію. Ничего
этого нѣтъ. Онъ просто глубоко и глубоко не­
счастенъ— несчастенъ до безпредѣльной сте­
пени сожалѣнія. Онъ идіотъ. Есть въ человѣ­
ческомъ обществѣ неповинные выродки, на ко­
торыхъ, кажется, природа будто нарочно вы­
местила всю свою злобу—насмѣшливую, пора­
жающую, безпощадную. Создавая такого вы­
родка, она какъ-будто хотѣла сказать человѣку:
«ты считаешь себя безсмертнымъ, разумнымъ
духомъ, всесильнымъ царемъ моимъ, ты под­


— 486 —
чиняешь своей волѣ мои стихійныя силы; а я
межъ тѣмъ на этомъ выродкѣ показываю тебѣ,
что въ моей власти создать тебя несчастнѣе
всякаго животнаго, такъ что любое четверо­
ногое, пожалуй, покажется, сравнительно съ
этимъ вородкомъ, идеаломъ души, ума и раз­
витія, а этотъ выродокъ—человѣкъ, единопри­
родный братъ твой, а ты самъ, со всѣмъ тво­
имъ разумомъ, ты тоже не избавленъ отъ воз­
можности произвести на свѣтъ подобнаго же
выродка, — потому что это моя тайна^ мало
того: это—мой капризъ!» Тотъ несчастный, о
которомъ мы теперь говоримъ, является имен­
но однимъ изъ тѣхъ субъектовъ, на которыхъ
природа, въ своей насмѣшливой забавѣ, излила
полную чашу творческой злобы. Къ полнѣй­
шему убожеству нравственному и уродству ум­
ственному, въ этомъ несчастномъ присоеди­
нилось еще вдобавокъ убожество и уродство
внѣшнее, физическое. Это второй экземпляръ
Квазимодо, но экземпляръ, лишенный всей си­
лы, души, ума и сердца своего первообраза.
Природа отпустила ему очень ничтожныйростъ,
несоразмѣрно большую голову, длинныя, без­
сильныя руки и почти совсѣмъ отняла ноги:
онъ ходитъ съ величайшимъ трудомъ; а бо­
лѣзнь сдѣлала его разслабленно-согбеннымъ, су­
туловатымъ и какъ бы горбатымъ. Когда везутъ
его въ шарманочной повозочкѣ, руки его болтают­
ся какъ плети, а голова машинально мотается и
раскачивается въ стороны, словно у гипсоваго
кролика. Казалось бы для этого существа воз­
моженъ одинъ только пріютъ и одно жизнен­
ное назначеніе: богоугодный домъ, больница
умалишенныхъ, а между тѣмъ люди нашли
возможность утилизировать даже и высшую сте­
пень человѣческаго убожества и уродства: они
выставляютъ его напоказъ, они возбуждаютъ
имъ чувство состраданія, въ пользу собствен­
наго кармана, и хотя это чувство выражаетъ
себя не болѣе какъ грошами да копейками,
тѣмъ не менѣе изъ грошей получается въ еже­
годномъ результатѣ довольно кругленькая сум­
ма,' такъ что шарманочный идіотъ составляетъ
для этихъ эксплуататоровъ прибыльную статью
кочевой, уличной промышленности. Какъ слыш­
но, несчастнаго иногда перепродаютъ изъ однѣхъ
рукъ въ другія; и это очень можетъ быть, по­
тому что его не всегда развозятъ по городу
однѣ и тѣ же лица. И если оно такъ, то идіотъ
перепродается вмѣстѣ съ шарманкой и пово­
зочкой, составляя необходимую принадлежность
этихъ вещей. Иногда его возятъ женщины,
иногда мужчины, смотря по тому, кто имъ
пользуется. Лѣтомъ вы его увидите въ неизмѣн­
ной синей блузѣ, а зимою въ какомъ-то ва­
точномъ отребьѣ. И возятъ его что-то очень
ужь съ давняго времени: лѣтъ около пятнад­
цати, если не гораздо больше, и будутъ возить
вѣроятно до самой смерти. Несмотря ни на суро­
вые розкдественскіе морозы, ни наіюльскій зной—

вы равно увидите его, въ качествѣ неизмѣн­
ной поклажи, все въ той же самой повозочкѣ,
съ тою же шарманкой, съ тою же мотающейся
головой, безсильными, длинными руками и
злобно-безсмысленнымъ взоромъ. Обитаетъ онъ
тамъ, гдѣ вздумаетъ поселиться его облада­
тель; ѣстъ то, что ему дадутъ, и тогда, когда
дадутъ; а если попадется подъ руку тряпка,
подошва, кусокъ глины, мочалка, или что-ни­
будь подобное — онъ и то немедленно несетъ
въ ротъ и усердно принимается дѣйствовать
зубами. Это скорѣе какой-то сказочный гномикъ,
чѣмъ человѣкъ—гномикъ, воочію путешествую­
щій по петербургскимъ улицамъ и дающій о
себѣ знать хриплыми звуками разбитой шар­
манки.
Въ то время, къ которому относятся обстоя­
тельства нашего повѣствованья, идіотъ при­
надлежалъ какой-то пожилой женщинѣ нѣмец­
каго происхожденія. У нея былъ мужъ или
сожитель, тоже нѣмецъ, — пропойца самаго
отчаяннаго свойства. Какъ наступало утро,
такъ отправлялся онъ въ кабакъ, изъ кабака
перепархивалъ въ полпивную, изъ полппвной
снова въ кабакъ, и снова въ полпивную — и
такъ далѣе, до самаго вечера. А жена въ это
время шаталась по всѣмъ концамъ города,
возя своего идіота и играя на шарманкѣ. Мужъ
почиталъ нужнымъ сопровождать ее только въ
экстренныхъ случаяхъ, когда, напримѣръ, бы­
ваютъ гулянки подъ балаганами объ Масляной
и Святой, или на знаменитый Кулербергъ подъ
Иванову ночь, въ Екатерингофъ 1-го мая, на
Елагинъ 22-го іюля; во все же остальное время
жена шаталась одна, а мужъ'перепархивалъ изъ
кабака въ полпивную. Вечеромъ возвращалась
она съ выручкой, иногда въ ¿Йлтора — два
рубля. Мужъ требовалъ отъ нея денегъ, жена
не давала, онъ ее билъ и отнималъ всю вы­
ручку, которая переходила немедленн* же въ
кассу кабачника. Жена наконецъ разсудила, что
чѣмъ быть битой, такъ лучше самой пьянство­
вать. Мужъ ее сталъ бить и въ этомъ случаѣ;
зачѣмъ, молъ, одна пропиваешь всю выручку.
Тогда они стали пропивать ее вмѣстѣ: вече­
ромъ: по приходѣ домой, она оставляла шар­
манку съ идіотомъ въ квартирѣ, а сама отпра­
влялась съ мужемъ въ кабакъ. Хотя и при
такомъ оборотѣ дѣла сожитель находилъ иног­
да нужнымъ упражнять на женѣ своп кула­
ки, но житье ихъ вообще пошло ладнѣе, со­
гласнѣе: все, что выработывала она одна, про­
пивалось вдвоемъ. Идіотъ служилъ единствен­
нымъ, исключительнымъ рессурсомъ и под­
держкою ихъ жизни, то-есть ихъ пьянства. Въ
то время, о которомъ мы говоримъ, эта достой­
ная чета со своимъ кормильцемъ и поильцемъ
.проживала въ Вяземскомъ домѣ. Она снима­
ла подъ себя одинъ чуланъ у квартирной хо­
зяйки, той самой, у которой и Чуха имѣла
свой пріютъ подъ потолкомъ, на верхней на-


— 487 —

рѣ. При нѣкоторыхъ квартирахъ Ново-полторапкаго флигеля, вы можете замѣтить, въ лѣвой
стѣнѣ темныхъ сѣней, низенькія двери. Эти
двери ведутъ въ особыя каморки пли чуланы,
предназначавшіеся подъ складъ разной домаш­
ней рухляди, но вмѣсто того служащіе квар­
тирами. Хотя они, за исключеніемъ единствен­
ной двери, совершенно глухи и темны, ибо
вовсе не имѣютъ оконъ; хотя и воздухъ тамъ
отвратителенъ, однакоже и для этихъ берлогъ
находятся свои обитатели. Въ иныхъ изъ та­
кихъ чулановъ ночуетъ отъ восьми до десяти
человѣкъ пришлаго, бродячаго народу, въ иныхъ
же обитаютъ и постоянные, мѣсячные съем­
щики. Къ числу послѣднихъ принадлежала и
пьяная чета обладателей шарманочнаго идіота.
Они всѣ втроемъ, вмѣстѣ съ повозочкой и шар­
манкой, помѣщались въ тѣсномъ, узкомъ и со­
вершенно темномъ чуланѣ
*
за который плати­
ли хозяйкѣ полтора рубля серебромъ ежемѣ­
сячно. Но имъ свѣту и не требовалось, такъ
какъ чуланъ оказывался необходимъ только
для однихъ ночлеговъ. Возвратясь вечеромъ
домой, нѣмка вынимала изъ повозочки своего
пдіота п втаскивала ее на плечахъ по скольз­
кой лѣстницѣ въ чуланъ, а потомъ возвраща­
лась за нимъ и в§ла его подъ руку. Обратный
процессъ повторялся утромъ. Пьяный мужъ,
ко времени возвращенья, всегда ужь поджи­
далъ ее на стекольчатой галлереѣ. Они сажа­
ли идіота въ угрлъ своего чулана, пихнувъ
ему въ руки кусокъ хлѣба или какой-нибудь
съѣдомой дряни и, заперевъ его въ совершен­
ной темнотѣ, сами удалялись пьянствовать.
Иногда подбирала ихъ на улицѣ полиція и за
пьянственный образъ или за драчливое буй­
ство спроваживала въ часть. Идіотъ сидѣлъ
въ заперти, гЛка наконецъ не начиналъ чув­
ствовать голодъ, и тогда изъ замкнутаго чула­
на раздавалось его унылое мычанье. Гово­
рить —онъ ничего не говорилъ, а всѣ свои
ощущенія изъявлялъ только мычаньемъ, похо­
жимъ на телячье; когда же чувствовалъ при­
ливъ гнѣва, то обыкновенно урчалъ, въ томъ
родѣ, какъ урчатъ расходившіеся, на крышѣ
коты-соперники, когда они, облизываясь и ме­
дленно поводя напряженно-изогнутыми хвоста­
ми, сторонятся и косятъ другъ на друга.
Въ то же самое время и въ томъ же са­
момъ стекольчатомъ флигелѣ Вяземскаго дома
судьба устроила пребываніе и еще одного по­
добнаго же существа. Читатель мелькомъ уже
видѣлъ его однажды, когда, показывая ему кор­
порацію нищихъ, пріютившихся на паперти
Сѣннаго Спаса, мы показали, между прочимъ,
въ одномъ изъ темныхъ угловъ притвора вы­
сокую, сухощавую старуху, съ клокомъ чер­
ныхъ съ сѣдиною волосъ, который выбивался
на ея лицо пзъ-подъ головнаго платка съ вы­
тянутымъ, длиннымъ носомъ и впалыми гла­
зами, жадно высматривающими свою добычу.

Эта старуха, вмѣсто младенца, для привлече­
нія людского состраданія, держала у себя на
рукахъ старуху же — безобразную карлицуидіотку. Если читатель помнитъ—идіотка эта
была очень мала ростомъ и страшно худо­
щава, такъ что казалась какимъ-то уродли­
вымъ скелѳтикомъ въ кожѣ. Тупые бѣльмаглаза на выкатѣ отличались у нея подвиж­
ностью, какъ у обезьяны, при чемъ она еще,
къ довершенію сходства, безцрестанно мигала
вѣками. Въ этихъ глупыхъ глазахъ сказыва­
лось какое-то вѣчное выраженіе безсмысленнаго
испуга,’ и такое выраженіе выдавалось тѣмъ
рельефнѣе, что за каждымъ взглядомъ ея не­
премѣнно слѣдовало какое-нибудь трусливо-по­
рывистое движеніе, какая-нибудь приниженная
ужимка. Сѣдые волосы ея путались космамп и
безпорядочно набѣгали на лицо. Идіотка спѣш­
но хватала концы этимъ космъ и тащила ихъ
въ ротъ, принимаясь немедленно за торопли­
вое жеванье. Житье у старухи-нищей было ей
совсѣмъ ужь не-красно, такъ что даже шар­
маночный идіотъ, сравнительно, пользовался
все-жь таки нѣсколько болѣе сносными усло­
віями существованія. Нищая, у которой нахо­
дилась она на попеченіи, была очень жадное,
мрачное и желчное животное. Она ненавидѣла
это существо, которое ради собственной же вы­
годы какъ младенца таскала у себя на ру­
кахъ, скудно завернутое въ грязные лохмотья.
Когда нищая эта была голодна или раздра­
жена чѣмъ нибудь, или когда выручка оказы­
валась у нея плохою, она всю свою злость изли­
вала на идіоткѣ. Она ее била и ругала. Руга­
ни идіотка не понимала, но побои чувствовала
и, быть можетъ, вслѣдствіе ихъ-то у нея и
образовался этотъ трусливый, вѣчно-испуган­
ный видъ. Попечительница ея была особа жад­
ная и прожорливая, поэтому она еще и не
всегда-то кормила въ мѣру предметъ своей
эксплуатаціи, а кидала ему одни только объѣд­
ки свои. А между тѣмъ этотъ предметъ слу­
жилъ немалымъ поводомъ къ зависти товарокъ
нищей старухи:—«Это не то, что съ малоденцомъ звонить» *), говорили онѣ: — «гдѣ съ малоденцомъ-то грошъ наконючишь, она со сво­
ей диковиной копейку подберетъ, потому, ей
кажиный за самую эту диковину скорѣе на­
шего сотворитъ!» Поэтому товарки ее сильно
недолюбливали и рады-радешеньки бывали, ко­
ли удастся подстроить ей какуюгнибудь па­
кость, такъ что нищая-старуха держалась еще
въ средѣ нищенствующей братіп благодаря
только мужчинамъ и особенно старостѣ Слюняю, съ которымъ, собственно ради этого об­
стоятельства, принуждена была дѣлиться иног­
да нѣкоторой частью своей выручки.
На сколько идіотка была подвижна, на столь*) На мѣстномъ нищенскомъ argot звонить—про
сить милостыню.


— 488 —
ко шарманочный идіотъ отличался своей апа­
тичной неподвижностью. У одной лицо было
безсмысленно-испуганно, у другого безсмыслен­
но-мрачно и зло. Одна была уже совсѣмъ ста­
руха—другой только вступалъ въ періодъ пол­
ной зрѣлости — если только слово «зрѣлость»
примѣнимо относительно идіота. Ему можно было
дать лѣтъ около тридцати. Все это составляло
въ нихъ качества противоположныя, отличныя
другъ отъ друга, а за симъ—во всемъ осталь­
номъ они пользовались почти безусловнымъ
сходствомъ. У обоихъ всѣ инстинкты были раз­
виты въ весьма слабой степени. Они не умѣли
сами одѣться; не умѣли защитить себя отъ опас­
ности, отъ непогоды, отъ голодной собаки—кото­
рая порой дерзала вырывать у нихъ изъ рукъ
кусокъ пищи—не понимая необходимости ѣсть
своевременно и выбирать для ѣды подходящія
къ своей натурѣ вещества, тогда какъ эти ин­
стинктивныя свойства находимъ мы весьма раз­
витыми у очень многихъ изъ безсловесныхъ жи­
вотныхъ. Они, напротивъ, рады были жевать и
жрать хоть цѣлые сутки, лишь бы нашелся под­
ходящій для этого матеріалъ. Оба весьма охотно
пили помои, лакали изъ грязныхъ лужицъ, если
ихъ оставляли на свободѣ, среди какого-нибудь
изъ дворовъ Вяземскаго дома, гдѣ имъ всего
удобнѣе можно было отыскивать для жранья
всякую дрянь, которая попадалась подъ руку.
Трава, коренья, табакъ, земля, свѣчное сало,
мочала, глина, солома, подошва или тряпка—
все это служило имъ обильнымъ матеріаломъ
для ихъ прожорливаго аппетита. Грубая животненная натура проявлялась въ этихъ двухъ
жалчайшихъ существахъ во всей наготѣ и сра­
мотѣ своего безобразія, причемъ, къ доверше­
нію уже всѣхъ скотскихъ свойствъ, оба они от­
личались непомѣрнымъ любострастіемъ, кото­
рое противоестественно проявлялось въ каждомъ
изъ нихъ, словно у обезьяны, одиночно поса­
женной въ клѣтку. Казалось, природа не могла
уже создать никакого наиболѣе совершеннаго
идеала для наибольшаго оскорбленія и униже­
нія человѣка со стороны его нравственныхъ и
духовныхъ качествъ—она создала идіота—идіота-самца и идіотку-самку, а судьба, словно бы
въ помощь ей, вздумала иронизировать, и какъ
бы нарочно бросила обоихъ въ одну и ту же
среду, свела въ одномъ и томъ же притонѣ че­
ловѣческаго паденія, нищеты, безобразія п по- '
рока.

Въ тотъ самый вечеръ, когда Чуха при­
вела Машу изъ Малинника въ ночлежныя
Вяземскаго дома, нѣмка-шарманщица и нищаястаруха, съ ихъ идіотами, воротились домой
почти одновременно со своихъ промысловъ.
— Дурни!.. Дурни Бога нашего!.. Обѣхъ
волокутъ! Гляди-ко-ся, паря!.. Инда смѣхотина тебѣ всѣ кишки сопретъ, какъ поглядишь
этта! говорилъ одинъ изъ мздовоздателей и мор­

добійцъ Солдаткиной квартиры, указывая сво­
ему товарищу на пару идіотовъ, которыхъ въ
это время мимо тащили за руки ихъ облада­
тельницы, направляясь по стекольчатой гал­
лереѣ къ своимъ логовищамъ.
— Отчего это они не говорятъ, а только все
это, значитъ, по телячьему, да по кошачьему?
отозвался товарищъ.
— Такой имъ, надо полагать теперича, пре­
дѣлъ положонъ.
— Планида такая показана?...
— Это точно что; отъ самого, тоись, на
свѣтъ спорожденья.
— Ишь ты!.. Премудрость, право!
— Премудрость.
— И выходитъ одно слово, что глупые они
есть люди.
— А что, братъ, началъ опять первый:—
я такъ на эфтотъ счетъ полагаю, что тепери­
ча порознь имъ жить очинно выходитъ скучно.
— Никакой пріятности нѣту. Что ему безъ
бабы, чтб ей безъ мужика; а копченый про
копченое п на мысляхъ завсегда уже держитъ;
такъ и они вотъ.
— Что, ежели бы ихъ теперича да повѣн­
чать?
— Хе, хе, хе! А что-жь? Ничего, можно?
— Попъ не окрутитъ.
— А для чего попъ? Мы и безъ попа, са­
ми повершимъ всѣ дѣла! А и потѣха же это,
теперпча, ежелп бы повѣнчать ихъ!.. Ей-Богу,
потѣха!.. Смѣховъ-то сколько было бы!
— А и въ самомъ дѣлѣ! Дава-ка-ся, повѣн­
чаемъ!
------- ---— Можно.
— Сватьевъ засылать надо. Кого сватьями
пошлемъ?
— Къ нѣмкѣ, замѣсто свата, %олштофъ пой­
детъ; а къ халдѣ-то къ этой, сватьей гривну
предоставимъ—обѣ склеятся! х).
*
— Гдѣ склеиться! Волка Ноги, братъ, кор­
мятъ, а у нихъ энти дурни, ровно-что струментъ у майстроваго человѣка.—Теперича Май­
стровой человѣкъ безъ струменту ни къ чему
не гожъ—такъ и они. Сломайся теперича у
майстроваго человѣка струментъ — ну и при­
чемъ онъ, выходитъ? Одно слово, что не при
чемъ; и значитъ, кажинный Майстровой чело­
вѣкъ допрежъ всего свой струментъ соблюдать
должонъ. Такъ-ли?
— Такъ-то оно такъ, да вѣдъ и полщтофъ
тоже вѣдь денегъ стоитъ.
— Чего ей денегъ, коли она на своемъ дурнѣ
и безъ того кажинный день безпремѣнно на
полштофъ выручаетъ.
— А выручаетъ—и пущай ее!.. Свадьбу всетаки можно обварганить. Коли честью не со­
гласна, и силой отберемъ: поди тамъ, судися съ
нами!
*) Склеиться—согласиться.


— 489 —

— А я такъ полагаю, что это дѣло, пожалуй,
похѣрить надо, потому—плевка нестоющее.
— Зачѣмъ хѣрить? вотъ еще!.. Жпвешь-живешь, инда скука тебя пройметъ. Любопытно,
какъ они это промежъ собой... И коли ежели те­
перича дѣти отъ нихъ пойдутъ—могутъ ли дѣти
пойти?
— Безпремѣнно могутъ.
— И такія же будутъ?
— Ровно такія-жь.
— Ну, и шабашъ! Стало быть, свадьба!.. Ты,
братъ, вотъ что: ты за посаженаго будь и те­
перича ступай нашпхъ ребятъ оповѣстить, что
такъ и такъ, пожалуйте, молъ, на свадьбу, и
кому угодно, тотъ давай въ-складчину хоть по
трешкѣ, чтобы, значитъ, не даромъ кіятру гля­
дѣть,—даромъ, молъ, не допущается; а какъ
складчина выгоритъ, сейчасъ это купимъ ведро
водки; кто при деньгахъ, того подпоимъ, а за­
тѣмъ въ косточки, аль въ карты затянемъ—ну,
и значитъ, выгрузку карманамъ задавай! По­
пилъ теперича?
— Ишь вѣдь!.. Голова, братъ, ты, какъ я по­
гляжу!.. Клевую штуку придумалъ! Свадьба,
стало быть, пойдетъ только на подмазку, а главnoe—ширманамъ чистка ’).
— Вѣрно!.. Это слово твое — самая центра!
Ты, значитъ, за посаженаго, а я хоть за попа
стану—п повѣнчаемъ.
— Лады, баринъ, лады! Это дѣло ходитъ!
— Ну, и значитъ мѣшкать нечего — ступай
гостей собирать.
Сговорились и принялись дѣйствовать.
Солдаткины мздовоздатели и мордобійцы, по
промыслу своей жизни, принадлежали къ мазу­
рикамъ; спеціальность ихъ составляла игра въ
карты и кости. Это были шулера, подвизавшіеся
среди трущобныхъ отребьевъ. Штука съ идіо­
тами экспромтомъ придумалась ими сколько для
ихъ собственнной потѣхи, столько же п для соб­
ственныхъ барышей. Оба они никогда, не упу­
скали никакихъ шутокъ, изъ которыхъ могли
извлечь себѣ какую-либо выгоду; поэтому оба
весьма усердно изобрѣтали подобныя штуки.
На другой день, къ восьми часамъ вечера, въ
солдаткпну квартиру набралось изрядное коли­
чество народу. Тутъ все были большею частію
приглашенные на предстоящую свадьбу.
Солдатка получала иногда отъ своихъ мздо­
воздателей кой-какіе деньжишки при «тырбанкѣ сламу», часто сама принимала нѣкоторое уча­
стіе въ Ихъ шуткахъ, и потому въ данномъ слу­
чаѣ не препятствовала сборищу приглашенныхъ:
она нюхомъ чуяла, что въ ея карманъ перепа­
дутъ нынче кой-какія лишнія деньги, если за­
тѣянная штука удастся благополучно.
Чуха не покидала Машу. Онѣ весь день про­
вели вмѣстѣ, не выходя изъ ночлежной.
Стояла мерзкая холодная погода, при кото­
*) Чистка карманамъ.

рой, какъ говорится, добрый хозяинъ и собаку
на дворъ не выгонитъ, поэтому—понятное дѣ­
ло—обѣимъ имъ, вдосталь наскитавшимся и на­
холодавшимся безъ крова и пищи, не хотѣлось
разставаться хоть и съ грязнымъ, .да за то теп­
лымъ угломъ. Чуха давно уже научилась давать
цѣну теплу, Маша—только топерь; но обѣ равно
дорожилп имъ.
Подъ вечеръ начались нехитрыя приготовле­
нія къ предстоящей свадьбѣ. Одну пару, распо­
ложенную посерединѣ комнаты, своротили на
сторону, чтобы простору больше было. На мѣсто
ея поставили маленькій столишко и покрыли его
узенькимъ полотенцемъ съ краснымъ узорочь­
емъ по краямъ. На столишкѣ воздвигли, въ видѣ
мавзолея, бутыль водки въ плетушкѣ, а. по бо­
камъ, на самомъ полотенцѣ, поставили двѣ та­
релки какихъ-то нехитрыхъ закусокъ.
— Тетка! ты мнѣ дай свою шемягу ‘) ковро­
вую, обратился къ хозяйкѣ одинъ изъ учредите­
лей предстоящаго торжества:—шемяга у насъ
замѣсто ризы пойдетъ — потому, никакъ безъ
ризы вѣнчать невозможно.
— Что и попъ, коли ризы нѣтъ! усмѣхнулась
солдатка и достала изъ сундука широкій, боль­
шой платокъ съ бахрамой и пестрыми разво­
дами.
— А гдѣ жь посте ІЮ молодымъ построимъ?
домекнулся другой учредитель.
— На первой парѣ, супротивъ дверей, что­
бы всѣмъ видно было, присовѣтовалъ това­
рищъ— и солдатка вытащила откуда-то зата­
сканную рогожку, долженствовавшую играть
роль постели. Рогожку положили на избранное
мѣсто.
. Собиравшіеся гости перекидывались острота­
ми и веселыми замѣчаніями насчетъ всѣхъ
этихъ приготовленій; но болѣе всего взоры ихъ
клонило на заманчивую бутыль, возвышавгііуюся среди маленькаго столишки. Всѣ эти господа,
повидимому, чувствовали себя въ ожиданіи чегото курьезнаго и смѣшнаго. Всѣ были очень ве­
село настроены, а наиболѣе смышленые и дош­
лые догадывались, что дѣло тутъ не съ-проста,
что бутыль не даромъ возвышается мавзолеемъ,
и что двое мордобійцъ ужь навѣрное имѣютъ въ
виду устроить какую ни на есть ловушку на­
счетъ карманной очистки. Эти дошлые помал­
чивали, переглядывались порою многозначитель­
ными взглядами, и только-знай ухмылялисьсебѣ, наблюдая всѣ пріуготовленія.
Между тѣмъ, около девятаго часа воротилась
нѣмка-шарманщица. Ей напрямки былъ пред­
ложенъ полштофъ водки, съ тѣмъ чтобы она
отдала на одинъ часъ своего идіота, а сама по­
играла бы въ это время на шарманкѣ. Нѣмка,
неуспѣвшая еще напиться, вздумала-было заар­
тачиться, но пьяный мужъ, въ впду такого со­
блазна, какимъ представлялся ему даровой пол*) ПІемяіа—платокъ.


— 490

штофъ, пригрозилъ ей побоямщ показалъ два
мощныхъ кулака—и идіотъ былъ отданъ, а вла­
дѣтельница его, послѣ такой угрозы, безпреко­
словно согласилась вертѣть ручку шарманки.
Начало было сдѣлано скоро и вполнѣ успѣш­
но;—оставалось только добыть теперь идіотку.
Вскорѣ на стекольчатой галлереѣ показалась и
длинная, сухощавая фигура старухи-нищей, со
своею обычною ношей. Нищая, на сей разъ, ка­
залась очень суровою и злою. Сидѣвшая у нея
на рукахъ идіотка вздумала-было потащить себѣ
въ ротъ бахромку ея головнаго платка, и полу­
чила за это затрещину.
— Пузырится! замѣтилъ одинъ учредитель
другому, намекая на гнѣвъ старухи-нищей.
— То и на руку! возразилъ другой: — зна­
читъ, выручка плоха; можетъ, ни к&ньки не
скенитъ *), а тутъ ей жирмашникъ*2) въ зубы—
и шабашъ!
— Предположеніе послѣдняго оказалось вѣр­
нымъ. Старуха дѣйствительно была голодна и
трезва, поэтому и не отказалась отъ предложе­
нія двухъ учредителей свадьбы, только выгово­
рила себѣ, вмѣсто гривенника, пятиалтынный.
Тѣ согласились и получили идіотку.
Компанія зрителей, приглашенныхъ на свадь­
бу, была почти вся уже на лицо. Тамъ случи­
лось человѣкъ тридцать народу, между кото­
рымъ виднѣлись физіономіи разныхъ Жоржей,
торчалъ костыль хроменькаго, выставлялся
красный носъ косоглазаго Слюняя, нищен­
скаго старосты, вертѣлась монашеская ряска
ходебщика на построеніе храмовъ; нѣсколько
женскихъ юбокъ шмыгали между нарами и юр­
кали за перегородку шушукаться съ квартир­
ной хозяйкой. Нѣсколько мѣстныхъ аристокра­
товъ изъ чиновниковъ тоже присутствовали въ
числѣ гостей. На нихъ-то главнѣйшимъ обра­
зомъ и мѣтили учредители свадьбы, имѣя въ ви­
ду затянуть ихъ потомъ помаленьку въ игру.
Для этого они успѣли уже угостить ихъ водоч­
кой. Чиновники были очень веселы и держались
отдѣльной групкой. Имъ оказывалось предпо­
чтительное вниманіе со стороны мордобійцъ и
мздовоздателей, и чиновники показывали видъ,
что умѣютъ чувствовать и понимать таковое
предпочтеніе. Нѣмка съ супругомъ и шарман­
кой находились тутъ же и успѣли уже угостить­
ся изъ предложеннаго имъ полштофа, а идіотъ,
которому дали сосать говяжью кость, озирался
на всѣхъ съ весьма тревожнымъ видомъ: онъ не
привыкъ видѣть себя въ эту пору среди такого
большого общества, такъ какъ въ этотъ часъ
находился обыкновенно подъ замкомъ, во тьмѣ
кромѣшной своего чулана. Это сборище людей,
изъ которыхъ многіе обращали на него предпо­
чтительное вниманіе, дотрогиваясь до него,
словно до диковинной вещи, руками и пальцами,
‘) Ни копейки нѣтъ.
2) Гривенникъ.

очевидно, безпокоило идіота, повергая его въ
тревожное состояніе духа. Шарманщица замѣ­
чая это, время отъ времени, ободрительно по­
глаживала его по головѣ, въ томъ родѣ, какъ
обыкновенно поглаживаютъ барсуковъ, лисенятъ
и медвѣжатъ тѣ деревенскіе парнишки, что по­
казываютъ иногда по дворамъ «чудного звѣря
звѣрьского».
Среди всей этой компаніи были только два
лица, относившіяся вполнѣ безучастно ко всему
происходящему передъ ихъ глазами. Это были
Чуха и Маша. Дѣвушка смотрѣла на это сбори­
ще, на эти приготовленія совершенно безраз­
личнымъ взоромъ, какъ на нѣчто совсѣмъ посто­
роннее, не касающееся до нея нимало. Она
не понимала, что такое и зачѣмъ, съ какою
цѣлью все это творится. На душѣ у нея было
еще слишкомъ много своего собственнаго горя
и невзгодъ, такъ нто погруженная въ свой вну­
тренній міръ, она почти и не видѣла, не замѣ­
чала, что дѣлается вокругъ. Въ ту минуту Ма­
ша, въ глубинѣ души, была искренно рада од­
ному только обстоятельству, что не шатается
безъ цѣли по улицамъ голодною безпріютнпцсй,
что находится наконецъ подъ теплой кровлей,
рука объ руку съ существомъ, которому она до­
вѣрилась и которое успѣла уже искренно полю­
бить среди своего сиротскаго одиночества:
— Готово! вскричалъ одинъ изъ учредителей,
внося на рукахъ карлицу-идіотку, которую только-что добылъ отъ нищей на стекольчатой гал­
лереѣ. Вслѣдъ за нимъ изъ дверей показался
и рѣзкій профиль высокой, сухощавой ста­
рухи.
_-----------— Музыка! Играй!.. Встрѣчай молодую!
распоряжался онъ, пробираясь сквозь толпу
со своей ношей.
Шарманщица завертѣла ручку. Раздались
сиплые, свистящіе и хрипящіе звуки какогото марша. Пьяный нѣмецъ билъ тактъ нога­
ми и ладонями, и вдругъ пустился марширо­
вать по комнатѣ, начальственно махая рукою
и выкрикивая:
— Патальонъ! Стой - равняйсь!.. направо
маршъ!—Але!.. Але-маршъ! Дирекціони вперотъ!.. Урра-а!..
Публика осталась очень довольна началомъ
комедіи и нетерпѣливо ждала продолженія.
— Молодыхъ на переднее мѣсто! подъ бо­
говъ подъ боговъ сажай ихъ, съ почетомъ!
И двухъ идіотовъ посадили рядомъ на одну
нару. Самецъ, тяжело и медленно дыша, ози­
рался по сторонамъ дико и подозрительно, а сам­
ка сосредоточенно погрузилась въ торопливое
жеванье сѣдой космы своихъ собственныхъ во­
лосъ.
— Теперь батька оболакаться пойдетъ, а
вы, публика почтенная, жди, да молодыхъ не
задирай: пущай не пужаются.
Одинъ изъ затѣйниковъ свадьбы ушелъ за
перегородку и вышелъ оттуда въ распущен-


— 491 —
номъ ковровомъ платкѣ, который онъ обвязалъ
двумя концами вокругъ своей шеи, сотворивъ
себѣ такимъ образомъ нѣкоторое подобіе ризы.
Одобрительный хохотъ зрителей встрѣтилъ
появленіе его въ втомъ нарядѣ.
Двухъ идіотовъ поставили по серединѣ ко­
мнаты, передъ столомъ, на которомъ возвыша­
лась бутыль.
— А что же брачущіеся-то безъ свѣчей?
компетентно замѣтила монашеская ряска хо­
дебщика:—подобаетъ дать имъ въ руку свѣщи
возженныя! Потому, безъ свѣщей возженныхъ
и бракъ не въ бракъ.
— Хозяйка! дай имъ по сальному огарку!
предложилъ кто-то изъ зрителей.
— Ишь ты, чего еще вздумалъ!.. По саль­
ному!.. Они сало-то сожрутъ, а за свѣчку, по­
ди—чай, тоже деньги платимъ, отгрызнулась
солдатка:—и безъ свѣчей повѣнчаются!
— Безъ свѣчей, говорятъ тебѣ, никакъ не­
возможно!
— Ну, ладно! пущай за-мѣсто свѣчки что
другое возьмутъ.
— Да чего тамъ! Дать нешто одному ухватъ,
а другому кочергу—вотъ и свѣчи имъ будутъ!
Мысль эта встрѣтила полное одобреніе, какъ
со стороны публики, такъ и со стороны самихъ
затѣйниковъ. Дали одному" ухватъ, а другой
кочергу и снова подвели къ столику.
Игравшій роль вѣнчателя налилъ изъ бу­
тылки полный стаканъ, и обернувшись съ нимъ
лицомъ къ идіотамъ, заговорилъ наг-распѣвъ:
Вѣнчаются кулики
На болотѣ на рѣки,
Яко масленники.
Ни съ бобами,
Ни съ горохомъ,
А съ картофелью.

\

Вслѣдъ за этимъ, онъ залпомъ выпилъ на­
литый стаканъ и, скомандовавъ шарманщицѣ,
чтобъ она «дула развеселую», взялъ-было за
руки идіотовъ...
Публика хохотала и еще тѣснѣе понадвинулась къ мѣсту дѣйствія, сплотившись въ тѣс­
ный кружокъ.
Идіоты, испуганные этимъ неумолчнымъ хо­
хотомъ и этимъ вниманіемъ, которое въ дан­
ную минуту было устремлено исключительно
на нихъ, стали озираться еще диче и нако­
нецъ оба задрожали всѣмъ тѣломъ. Когда же
снова раздались звуки шарманки и вѣнчатѳль
вздумалъ взять ихъ за руки, перепуганные
и раздраженные самецъ и самка, побросавъ
ухватъ и кочергу, мгновенно порскнули въ раз­
ныя стороны..
Хохотъ сдѣлался еще громче, еще веселѣе;
многихъ уже кололо въ подреберья.
Оба затѣйника принялись ловить брачущихся, а тѣ, видя новую напасть, забились—
одинъ подъ нары, другая въ уголъ около печи.
Самца достать было нѣсколько трудно: онъ,
СОЧИНЕШЯ КРЕСТОВСКАГО. Т. ц.

какъ раздраженный котъ, урчалъ н шипѣлъ
оттуда, выказывая самыя враждебныя намѣ­
ренія относительно своего ловца. Самка же, бо­
лѣе беззащитная, сильно тряслась всѣмъ тѣ­
ломъ и такъ корчилась да ежилась, словно-бы
хотѣла уйти спиною въ самую стѣну. Поймать
ее не составляло никакого труда, и потому,
когда приспѣшникъ вѣнчателя, ловившаго идіо­
та, подступилъ къ идіоткѣ, та, видя себя въ
крайней уже опасности, присѣла на корточки
и вдругъ пронзительно и долго завизжала, тѣмъ
самымъ звукомъ, какъ визжитъ иногда заяцъ,
когда его уже доспѣла гончая собака.
У Маши не хватило силъ выносить далѣе
эту сцену. Заткнувъ уши, съ мутящимъ чув­
ствомъ въ душѣ, она опрометью кинулась къ
дверямъ и выбѣжала вонъ изъ ночлежной квар­
тиры, въ которой раздавались смѣшанные зву­
ки хохота, шарманки и заячьяго визга. Она
бѣжала вдоль по галлереѣ, бѣжала безотчетно,,
не зная—куда и зачѣмъ:—ей только хотѣлося
вонъ, поскорѣе вонъ изъ этого вертепа, изъ
этой тлетворной заразы.
За нею поспѣшала старая Чуха, но Маша
не видала ее. Чуха кликала дѣвушку nef име­
ни—та не слыхала ее. Наконецъ старухѣ уда­
лось догнать ее въ концѣ корридора, уже у
самой лѣстницы, и схватить ее за руку. Маша
только теперь словно очнулась немного. Она
въ отчаяніи схватилась обѣими руками за го­
лову и съ внутреннимъ усиліемъ прошептала:
— Вонъ, вонъ отсюда!., скорѣе вонъ!.. Силъ
моихъ нѣту!..
Старуха сама была потрясена, а видъ этой
несчастной дѣвушки еще увеличилъ ея тревож­
ное, смутное состояніе. Она молча взяла Машу
подъ руку, бережно свела ее съ лѣстницы и
повела вонъ изъ Вяземскаго дома.
Описывать далѣе импровизированную свадьбу
идіотовъ нѣтъ ни малѣйшей возможности для пе­
чатнаго слова. Довольно сказать одно, что затѣя
наконецъ удалась двумъ мордобійцамъ Солдат­
киной квартиры. Идіоты были повѣнчаны; пу­
блика, наслаждавшаяся отвратительнымъ зрѣ­
лищемъ, хохотала подъ звуки шарманки, и ра­
зошлась, необыкновенно довольная спектаклемъ.
Наконецъ, та часть этой публики, на которую
устроители идіотской свадьбы имѣли свои рас­
четы, достаточно напоена и обыграна въ карты
и кости. Безобразная оргія и игра длились до
самаго утра, послѣ чего обыгранные и пьяные
игроки были вытолканы въ-зашей, а барыши
раздѣлены между солдаткой и двумя ея при­
спѣшниками.
ХЫІІ.

Клоповникъ Таировскаго переулка.
Низенькая комнатка въ два окна, оклеен­
ная шпалерами, освѣщалась лампой, повѣшен32


— 492 —
ной на стѣну. Комнатка была перегорожена
досчатою перегородкой, недоходившеи до по­
толка, и раздѣлялась на пять или на шесть
узецькихъ, тѣсныхъ й темныхъ клѣтушекъ. Оба
низкія, маленькія окошка до половины закры­
вались бѣлой и красной шторкой на вздерж­
кахъ, дабы съ улицы не было видно, что тво­
рится внутри, такъ какъ эта комнатка помѣ­
щалась въ нижнемъ этажѣ огромнаго каменнаго
дома и окнами выходила на Таировскій пере­
улокъ, что выводитъ съ Сѣнной на Садовую.
На стѣнахъ этой комнатки висѣли двѣ-три
раскрашенныя литографіи, изъ коихъ одна изо­
бражала какую-то торжественную церемонію,
а двѣ остальныя—сантиментальныя сцены ка­
валера съ дамою. Къ одной стѣнѣ приткнулись
убогія, допотопныя клавикорды, къ которымъ
страшно было прикоснуться—до того они дре­
безжали и шатались на непрочныхъ ножкахъ.
Клавикорды навѣрное отжили Маѳусаиловъ
вѣкъ, въ Чемъ можно было вполнѣ удостовѣ­
риться, взглянувъ на пожелтѣлыя, истершія­
ся клавиши; и все-таки, несмотря на свое инва­
лидное долголѣтіе, инструментъ продолжалъ каж­
дый вечеръ и каждую ночь добросовѣстно отбы­
вать свою музыкальную службу. За клавикорда­
ми возсѣдала растрепанная, рябая, пожилыхъ
лѣтъ особа, въ весьма большомъ дезабилье и съ
грустной сантиментальностью аккомпанировала
своему пьяновато - сиплому, разбитому голосу
весьма чувствительный романсъ, причемъ ей
никакъ не удавалось выговаривать чисто букву
с, вмѣсто которой все выходило у нея шепе­
лявое ш.
Я тиха, шкромна, уединенна,
Цѣльный день сижу анна,
И сижу амнакнавенно
'У камина блипіь окна,

выводила дѣвица свои чувствительныя ноты,
причемъ на словѣ «у камина» взвизгивала во
весь полный голосъ. На слѣдующемъ куплетѣ,
подъ ту же самую музыку и подъ тотъ же мо­
тивъ, у нея выходилъ уже новый «романѳцъ»:
Гушаръ на шаблю опирался,
На долго шъ милой ражлучался,
Прости крашавица слезами,
Амуръ все клятвы наши пишитъ
Штрѣлою на водѣ въ водѣ.

Дѣвица вздыхала и пѣла, пѣла и вздыхала,
а по комнатѣ въ это самое время бродили, съ
перевальцемъ, еще три или четыре подобныя
же дѣвицы, изъ коихъ одна кушала луковку, а
другая курила махорчатую папироску, тогдакакъ двѣ остальныя поднимали промежъ себя
звонкую, тараторливую перебранку.
— Ну, признавайся! Слукавилась? слукавилась? наступала одна и голосомъ и руками.
— Чего признавайся! отмахивалась дру­
гая:—развѣ ты мнѣ духовный отецъ аль по­
слѣдній конецъ?
— Пущай глаза мои лопнутъ!

-г— Не бойсь, не лопнутъ!
— Нѣтъ, лопнутъ! лопнутъ!.. Аты—никогда
ты меня непорочь, потому—я хорошая дѣвушка,
а ты подъ присягу поди!
— Пойду ли я присягать! Нешто я дешевле
тебя?
— Желтую бъ заплатку тебѣ на спипу, коли
такъ, да за городъ?
— Сама, сама была запрещена въ столицѣ!
— Эхъ ты, ноздря! съ величайшимъ презрѣ­
ніемъ брякнула наконецъ одна изъ спорщицъ,
и это слово, какъ фитиль, приложенный къ по­
роху, произвело взрывъ: обѣ кинулись въ-цѣпкп,
поднялась драка, полетѣли клочья.
— А!.. Наше вамъ! четыре здоровья, пята
легкость! раздался вдругъ звонкій, веселый го­
лосъ—и въ распахнувшихся дверяхъ показа­
лась представительная фигура Луки Летучаго.
Важная лупка! Инда перье летитъ! Ка­
тай, марухи! ‘) Лупи, котята! Жарче! возгла­
шалъ Лука, вступая въ комнату.—Зашто ломка
идетъ? обратился онъ къ особѣ, жевавшей лу­
ковицу.
— Да ужь у нихъ дѣло такое, примѣромъ, что
у той петельки, а у той крючечки—а засте­
гнуться не могутъ; вотъ и драка схватилась.
— Ну, и пущай ихъ, коли развлеченье та­
кое!—Оно не стольки чувствительно, скольки
занимательно. А ты мнѣ, мадамъ, «Муфточку»
взыграй—очинно ужь люба мнѣ эта самая ваша
пѣсня, отнесся гость къ музыкантшѣ:—«Муф­
точку», значитъ, да двѣ пары пивка выставьте,
потому—благодушествуемъ.
И онъ швырнулъ на столъ желтенькую асси­
гнацію.
— Ну, марухи, одначе же будетъ вймъ драть
ся! Не мѣшать мнѣ пѣсню слушать!
Марухи все-таки дрались, и потому Лука на­
шелъ себя вынужденнымъ взять за-шиворотъ
одну, взять за-шиворотъ другую, приподнята
обѣихъ на воздухъ, слегка потрясти, покачать
и со смѣхомъ поставить на земь другъ противъ
дружки.
— На всякъ день, на всякъ часъ помни, что
ты есть баба, внушительно обратился онъ къ
той и другой, выразивъ почему-то въ словѣ «ба­
ба» великое свое презрѣнье, такъ что тѣмъ оно
даже и обиднымъ показалось:
— Да я-то — баба; съ какой хоть стороны
поверни, все буду баба! раззадорилась марушка,
войдя въ азартъ уже противъ Летучаго и поза­
бывъ свою антагонистку:—а ты...
— Что, небось, дуренъ, скажешь?
— Самъ знаешь, каково крбенъ да шитъ.
— А что жь?—Ничего: дуренъ да фигу­
ренъ—въ потемкахъ хорошъ.
— Хорошъ, кабы не пархатный!
— Чево-о-съ?.. Можешь ли ты, насѣкомое
ты эдакое, можешь ли ты мнѣ такое слово ска*) Маруха, марушка—женщина.


— 493 —

зать? Никакъ того моя душа не потерпитъ, и
какъ есть я купецъ...
— Купецъ изъ рабочаго дома! перебила ма­
рушка.
— А по твоему—кто?
— По моему — бубновый тузъ въ канда­
лахъ—вотъ кто по моему!
— Хм... Тэкъ-съ!.. Пожалуй хоть я и тузъ,
да только козырный, бахвалился Лука, избоченясь и разставляя ноги:—а ты—той же масти
дама, а тузъ даму бьетъ.
И въ подтвержденіе этой теоріи, онъ совер­
шенно спокойно однимъ ударомъ упражнилъ
надъ нею свою руку.
Та съ визгомъ опрокинулась навзничь, а Лу­
ка, словно ни въ чемъ не бывало, подалъ встре­
вожившейся музыкантшѣ трехрублевую бумажку
и сѣлъ на стулъ у окошка.
— Отдай это ей, мадамъ на пластырь, да
убери ее куда подалѣ, потому — не по сердцу
мнѣ такая концерта, пояснилъ онъ музыкантшѣ,
принимаясь за пиво:—да накажи ты ей, пущай
мнѣ спасибо скажетъ, потому, говорю тебѣ—бла­
годушествуемъ!.. Я нониче добрый, совсѣмъ до­
брый,— право!
И отвернувшись къ окну, онъ раскрылъ фор­
точку, объявивъ, что больщъжарко ему, и маши­
нально сталъ глядѣть въ нее на улицу.
Вскорѣ на панели остановились двѣ женскія
фигуры. Онѣ разговаривали, и можно было слы­
шать голоса.
— Куда жь ты? куда? заботливо и тоскливо
раздавался голосъ, очевидно, старухи.
— Все'равно... куда глаза глядятъ, отвѣчалъ
ему голосъ молодой, но полный отчаянія. /
— Да вѣдь... милая, подумай!., вѣдь пропа­
дешь!
— И лучше! одинъ конецъ!.. Мнѣ тамъ не переносно—не могу я этого!., не могу!..
Послышалось тихое, судорожное рыданье^
сквозь которое прорывались отрывистыя слова'
дѣвушки, припавшей къ плечу старухи.
— Прощай... Нѳйди за мной... непди дальше...
я одна... одна я пойду... Прощай... Спасибо тебѣ...
Пусти меня!..
Лука Летучій вглядывался, вслушивался —
и вдругъ его рожа освѣтилась плотоядно-чув­
ственной улыбкой.
— Зге!... да это звѣрь-дѣвка вчерашняя!..
Она—она и есть! пробурчалъ онъ себѣ подъносъ, напряженнѣе устремивъ взоръ на фигуру
дѣвушки:—ну, вчера въ Малинникѣ изъ рукъ
упорхнула лебедка—сегодня не уйдешь!., не
уйдешр!..
И съ этой мыслью онъ быстро выбѣжалъ на
улицу.'
Раздался испуганный крикъ двухъ женскихъ
голосовъ—и, менѣе чѣмъ черезъ минуту, Лету­
чій, словно ошалѣлый, опять вбѣжалъ въ ком­
нату, облапивши въ охабку молодую дѣвушку,

которая отчаянно кричала и тщетно билась изъ
его крѣпкихъ рукъ..
Это была Маша.
Потрясенная и возмущенная вконецъ сце­
ною свадьбы идіотовъ, которая только-что разъигралась передъ ея глазами, онъ чувствовала,
что рѣшительно не можетъ уже ни мицуты до­
лѣе оставаться въ этомъ дикомъ и страшномъ
мірѣ, въ смрадно зараженной средѣ этихъ без­
образныхъ людей. Ее душила эта растлѣнная
атмосфера порока и разврата, она задыхалась въ
ней; она мгновенно раскаялась теперь, что вче­
ра не хватило рѣшимости броситься въ прорубь
л разомъ покончить съ собой навѣки. Она теперь
хотѣла бѣжать, бѣжать и бѣжать—безъ оглядки,
безъ цѣли, съ одной только мыслью—забѣжать
туда, гдѣ нѣтъ и слѣда человѣческаго, чтобы ни­
когда, никогда не досягнулъ больше до слуха ниединый звукъ человѣческій, чтобы не коснулись
ума и памяти ни единая мысль, ни одно напоми­
наніе объ этой жизни, объ этихъ людяхъ. Вну­
три ея все - рѣшительно все было потрясено,
оскорблено, разбито. Ей стало до мучительнаго
ужаса страшно и холодно не за себя, цо за жизнь,
за человѣка страшно и до злобы оскорбительно
за самого Бога, въ безконечную благость-Котораго она такъ привыкла вѣровать, за Бога, до­
пустившаго возможность подобной жизни и со­
здавшаго подобнаго человѣка.
И вдругъ—нежданная встрѣча съ Летучимъ,
въ тотъ самый моментъ, когда ей думалось, что
она уже ушла и покончила съ тѣмъ, что такъ
безконечно возмутило ее.
Лука Летучій уже третьи сутки гулялъ и пилъ
самымъ безпардоннѣйшимъ образомъ. Онъ прогу­
ливалъ выгодную поживу своего послѣдняго и
весьма выгоднаго воровскаго дѣла. Этотъ чело­
вѣкъ жилъ только для себя, и не умѣлъ, и не
могъ отказать себѣ въ чемъ бы то ни было, если
btigLono разъ забрело ему на умъ илі^запало въ
■К Эти дни онъ обрѣтался въ какомъ-то угаріЯИиаду, который, неослабно поддерживался
сильМЙгь количествомъ спирту. Это была заматерѣлая^яакаленная и какая-то слоновья нату­
ра! Взбудораженные и воспаленные инстинкты
его расходились теперь до того, что ни въ чемъ
не знали предѣла. Въ необузданной чувствен­
ности своей онъ дошелъ до безсмысленнаго звѣр­
ства, и со вчерашняго вечера, въ теченіе по­
слѣднихъ сутокъ, къ нему неоднократно возвра­
щалось воспоминаніе о вчерашней звѣрь-дѣвкѣ,
дерзнувшей выступить передъ нимъ въ защиту
какого-то мальчонки. Ея поступокъ показался
любымъ его сердцу: такая неожиданная дерзость
пришлась ему по душѣ, а ея поцѣлуй, это при­
косновеніе ея губъ, и потомъ столь близкое при­
косновеніе къ ея тѣлу взбудорожили его сладо­
страстіе. Этотъ волкъ сталъ мечтать объ этомъ
ягненкѣ и точилъ на него свои зубы. Въ теченіе
всего дня онъ неоднократно съ досадой воскли­
цалъ себѣ: «эхъ жаль: упустилъ незашто дѣв-

»


— 494 —
ку!.. Вотъ, кабы такую въ полюбовницы!» —И
эта мысль донимала его. Вдругъ—судьба, слов­
но бы нарочно, даетъ ему опять возможность
овладѣть звѣремъ-дѣвкой—и на сей разъ онъ
уже не упустилъ случая.
— Замыкай дверь! замыкай дверь! чуть не
задыхаясь говорилъ онъ музыкантшѣ, сцѣпивъ
свои зубы и весь дрожа отъ волненія: — все
отдамъ, бери все, что есть, только двери замкни,
чтобы ни единой души не вошло!
Всѣ женщины, бывшія въ комнатѣ, стояли
истуканами, изумленныя, перепуганныя, недо­
умѣвая, что все это значитъ: А между тѣмъ на
улицѣ раздавались отчаянные вопли Чухи, призывшей караулъ на помощь.
Пьяный Лука, вконецъ опьяненный еще
дикою страстью, уже рѣшительно не помнилъ,
гдѣ онъ и что онъ дѣлаетъ. Бросивъ на полъ
почти безчувственную дѣвушку, онъ кинулся КЪ
двери и трепещущими руками старался замк­
нуть ее на ключъ. Музыкантша, кое-какъ при­
шедшая въ себя, съ криками пустилась за нимъ,
попрепятствовать ему въ этомъ намѣреніи —
Лука отшвырнулъ ее въ сторону, какъ щепку.
Остальныя женщины разбѣжались и въ страхѣ
попрятались по своимъ конурамъ. А крики Чухи
не умолкали. Она тщетно ломилась въ ту же
дверь изъ сѣней: Летучій крѣпко ухватился за
мѣдную ручку.
Маша почувствовала, что нѣтъ почти уже
никакого исхода, что она во власти этого звѣря
и вдругъ, инстинктивно вскочивъ съ полу, кину­
лась къ окну, схватила стулъ и съ-размаху при­
нялась вышибать имъ раму. Стекла задребезжа­
ли и мелкими звеньями посыпались на улицу.
Летучій, какъ кошка, бросился къ ней отъ
двери, которую такъ и не удалось ему замкнуть;
и быстро ухватилъ сзади руки дѣвушки.
Въ ту минуту Чуха ворвалась въ комнайк^
подъ окйбмъ, гдѣ уже успѣла столпитьсшИИ
прохожаго народу, вдругъ пронзительь^^ИВг
ся призывный свистокъ полицейскагсуЯВг*
Слѣдомъ за Чухою появился хожОрк двор­
ники и нѣсколько любопытныхъ, jfr
Музыкантша съ воемъ указала на Летучаго.
Его^схватилп и скрутили локти назадъ. Сила этого
человѣка уступила силѣ восьми дюжихъ рукъ.
Увидя себя связаннымъ, Лука громко вздох­
нулъ, какъ-бы отъ сильной усталости, оглядѣл­
ся вокругъ, тряхнулъ головою и спросилъ чегонибудь испить. Испить ему не дали.
Чуха сволокла обезсиленную Машу на диванъ
и принялась суетиться около нея, не зная, какъ
и чѣмъ унять ея глухія, тяжелыя рыданья, а му­
зыкантша, вмѣстѣ съ остальными подругами
своими, которыя теперь уже смѣло повыскаки­
вали изъ конурокъ, взапуски и въ-перебой объ­
ясняли, съ воемъ и плачемъ, свое великое горе,
разсказывая безъ толку всю исторію, случившую­
ся за минуту.
— Эта дѣвушка, миленькіе, обидѣла меня!

пьяно кричала музыкантша, ударяя себя въ
грудь и указывая на лежащую Машу: — я не
какая-нибудь, у меня комната шпалерками окле­
ена, а она, подлая, у меня окно вышибла, шкандалу мнѣ надѣлала, штулъ хорошій поломала, я
за штулъ въ рынкѣ шама тоже рубъ-цалковый
платила!.. Не прошшу я такую обиду при моемъ
бѣдномъ званіи!.. Я хорошая дѣвуска, милень­
кіе, я хорошая!.. Я не-приглашала ее къ такомъ
тѣлошложенію!..
Появились еще двое городовыхъ, потревожен­
ные свисткомъ своего товарища.
— Ишь, фараоново войско! не безъ ироніи
пробурчалъ себѣ сквозь зубы Лука Летучій.
— Ты откелева? Ты здѣшняя? обратился
одинъ изъ блюстителей къ Машѣ, которая едва
лишь успѣла немного опомнитьсд.
— Нѣтъ, отвѣтила за нее Чуха.
— Какъ звать тебя?
Маша назвалась.
— Гдѣ живешь?
Отвѣта на вопросъ не послѣдовало.
— Ну, сталъ-быть изъ бродячихъ! порѣшилъ
блюститель. — Видъ твой при себѣ? Подай-ко
видъ сюда!
Маша торопливо опустила руку въ карманъ
и вдругъ остолбенѣла: она не нашла тамъ пас­
порта. Стала искать во всѣхъ карманахъ—ни­
гдѣ не находится. Она и не знала, какъ былъ
украденъ въ ночлежной ея видъ, во время сна,
ея сосѣдомъ по мѣсту на общей нарѣ.
— А впрочемъ, тамъ ужо въ конторѣ разбе­
рутъ, замѣтилъ допросчикъ:—нечего толковать!
Маршъ за мною въ кварталъ! Всѣ маршъ! Ре­
бята, ведите-ко! Забирай всѣхъ, ' сколько ни
есть—ужо разберутъ.
— Ну-у!.. Замололо! свиснулъ Летучій съ зна­
чительной долею смѣшливаго ухарства:—мнѣ
ято?—мнѣ это ровно, что ничего! — одно слово:
тілевать вамъ въ тетрадь! попотѣемъ денекъ да
и выпрыгнемъ. Свои люди, сочтемся—не въ-первой вѣдь! Ведите меня, воины пожтенные!
— Ишь ты, тигра звѣринская! плакалась на
него удрученная музыкантша, отправляясь въ
кучкѣ по общему назначенію:—ты его считай
за апостола, а онъ тебѣ хуже кобеля пестрова!
— Ну, ты, насѣкомое, молчать! цыцнулъ на
нее Летучій и, проходя уже по тротуару мимо
толпы любопытныхъ зрителей, бахвалясь гарк­
нулъ имъ во все горло:
— Эй, вы, баря!.. Ґляди-ко-сь, много ли ва­
шихъ крестьянъ мимо насъ ходитъ!?. Ась?
И пошелъ себѣ напѣвая:
Тыря, тыра перетыра!
Ты марушья заколдыра!
Тыра земко стремитъ,
А карманъ ему гразитъ,
Дядинъ домикъ сулитъ,
Сулитъ кряковки да
Бриты маковки!
Ай-да, ну да два
Ходи улица моя!


— 495 —

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ.
ПАДШІЯ.
I.
Благодушные фарисеи.
Благодушные фарисеи—птицы совсѣмъ осо­
баго полета. Это птицы домовитыя, онѣ не
любятъ свѣта, онѣ ищутъ тьмы, танственности, уединенія. Поэтому субъекты, принадле­
жащіе къ досточтимому обществу благодуш­
ныхъ фарисеевъ, избѣгаютъ градскаго центра
и мѣстъ къ нему прилегающихъ, ибо сіи мѣ­
ста, по преимуществу, отличаются свѣтомъ и
людностью. Онѣ, напротивъ, избираютъ для
жительства своего городскія окраины, въ родѣ
«подъ Смольнаго», глухой Петербургской, Ко­
ломны за Козьимъ болотомъ, Аптекарскаго
острова, по близости какой-нибудь рѣченки
Карповки.
Въ этой послѣдней мѣстности фарисейская
птица устраивается обыкновенно такимъ об­
разомъ:
Избираетъ она гнѣздомъ своимъ старую да­
чу — либо благопріобрѣтенную, либо родовое
свое наслѣдіе отъ отцовъ и дѣдовъ — послѣд­
нее даже чаще перваго—поселяется въ этой
дачѣ со чады и домочадцы, и со всѣмъ хозяй­
ственнымъ полупомѣщичьимъ обиходомъ; "жи­
ветъ тамъ безвыѣздно лѣто и зиму, и убѣ­
ждена, что живетъ «по-барски». «Жить по­
барски»—это идеалъ птичьей жизни, къ кото­
рому она вся стремится; но только-эта «жизнь
по-барски» понимается здѣсь весьма скромно,
совершенно не такъ, какъ понимается она въ
какомъ-нибудь палаццо Сергіевской улицы и
Англійской набережной. Барская жизнь домо­
витой птицы нѣсколько приближается къ бы­
лой жизни помѣщиковъ средней руки, то-есть
душъ въ триста, въ шестьсотъ; и дѣйствитель­
но, обыденныя подробности птичьей жизни,
по характеру своему, напоминаютъ нѣчто па­
тріархальное, что весьма плохо вяжется съ
тѣмъ представленіемъ, которое возникаетъ въ
нашей головѣ при словѣ «Петербургъ». Какой
въ самомъ дѣлѣ, диссонансъ: Петербургъ и
паріархальность! Но седьмой фіалъ гнѣва не
совсѣмъ еще излился надъ этимъ городомъ, и,
надо полагать, что ничему другому, какъ толь­
ко этому обстоятельству можно еще приписать
существованіе въ Петербургѣ нѣкоторой па­
тріархальности по закоулкамъ Аптекарскаго,
подъ-Смольнаго и Козьяго бодота.
• Держитъ обыкновенно домовитая птица ши­

рокія, вмѣстительныя дрожки на низкихъ рес­
сорахъ и рыженькаго или буланаго, поджараго
пузатенькаго и куцаго меринка. Меринокъ этотъ
лошадь добродѣтельная и смирная; труситъсебѣ по-маленьку, степенною рысцою—и знать
больше ничего не хочетъ. Правитъ имъ все­
гда кучеренко неказистаго вида, который у
птицы успѣлъ уже выжить лѣтъ двадцать, съ
хвостикомъ, да все на томъ же «мѣстѣ» и
помереть собирается. Сидитъ онъ на козлахъ
кренделькомъ, въ неуклюжей старосвѣтской
поярковой шляпѣ, образцы которой можно еще
встрѣтить по кой-какимъ захолустьямъ нашего
обширнаго отечества, у какого-нибудь заси­
дѣвшаго до плѣсени на .одномъ и томъ же мѣ­
стѣ городничаго, у какого-нибудь засѣдателя,
или въ губернскомъ городѣ у старика-доктора
изъ нѣмцевъ.
Вотъ, такой-то пузатенькій, поджарый ме­
ринокъ, которому весьма привольно обитать
на Аптекарскомъ островѣ, на птичьемъ кормѣ,
имѣетъ почти исключительной обязанностью
своею совершать въ развалистыхъ дрожкахъ
экскурсіи «въ городъ», въ тѣхъ рѣдкихъ слу­
чаяхъ, когда птицѣ-мужу или птицѣ-женѣ
представляется надобность съѣздить или по
дѣламъ какимъ либо, или въ Гостиный дворъ
за хозяйственными и иными закупками. Этотъ
меринокъ съ развалистыми дрожками и этотъ
беззубый кучеръ въ старосвѣтской, засѣдательсйпй пояркѣ, составляютъ первые и неизмѣнщвЙИтрибуты птичьяго житья «по-барски».
кромѣ двухъ главнѣйшихъ атрибутовъ,
вы всегда найдете у петербургской птицы, въ
ея захолустномъ обиталищѣ, домашній квасъ,
домашняго‘печенія булку-папушникъ, домаш­
нее варенье, домашнія настойки (иногда отъ
сорока-восьми недуговъ) и грибки съ огурца­
ми домашняго же соленья. Хотя всѣ эти пред­
меты гораздо легче и удобнѣе, безъ всякихъ
хлопотъ, можно добыть въ любомъ фруктовомъ
и бакалейномъ магазинѣ, но домовитая птица
непремѣнно желаетъ, чтобы все это было не
иначе, какъ только домашнее: она любитъ,
чтобы это было домашнимъ, она любитъ са­
мый процессъ варенья, соленья, настаиванья
и сбереженья на зиму, ибо всѣ эти предметы,
наряду съ пузатенькимъ меринкомъ, состав­
ляютъ аттрибуты птичьяго житья «по-барски».
Безъ этого птица и жить не можетъ.
Не всѣ птицы, конечно, живутъ по дачнымъ
захолустьямъ. Бблыпая часть изъ нихъ, к^къ


— 496 —
уже сказано, лѣпятся въ захолустьяхъ город­
скихъ, въ родѣ подъ-Смольнаго, подъ-Невскаго и Козьяго болота, гдѣ онѣ обитаютъ по
преимуществу въ своихъ собственныхъ родо­
выхъ или благопріобрѣтенныхъ домикахъ. И
замѣчательно вотъ что: насколько дачныя оби­
талища являются; преимущественно, родовымъ,
унаслѣдованнымъ достояніемъ, настолько же
городскія составляютъ имущество благопріобрѣ­
тенное, большею частью купленное на женино
имя, изъ скромнаго капитальца, сколоченнаго
по-маленьку, во время служебнаго поприща
мужа. Птицы имѣютъ пристрастіе къ домикамъ
деревяннымъ, или на каменномъ фундаментѣ,
съ мезониномъ и садикомъ — непремѣнно съ
мезониномъ и садикомъ, приноравливая къ се­
му, по патріархальнымъ свойствамъ натуры
своей, и настойки съ огурцами, и кургузаго
меринка. Значитъ — думаютъ-себѣ, что тоже
живутъ «по-барски». Онѣ всѣ безъ исключе­
нія очень любятъ свои захолустья съ ихъ бли­
жайшимъ околодкомъ; онѣ привязаны къ нимъ
душевно, ибо въ теченіе долгой жизни своей
какъ-то органически срослись съ почвой окру­
жающей мѣстности и всегда, съ нѣкоторымъ
умиленіемъ даже, говорятъ не иначе, какъ «у
насъ подъ Смольнымъ, у насъ на Аптекарскомъ,
у насъ на Козьемъ». Всѣ эти Козьи болота,
подъ-Нѳвскіе и Аптекарскіе — онѣ уже при­
выкли считать чѣмъ-то своимъ, прирожденно­
собственнымъ, нераздѣльно - слитымъ съ ихъ
существововяніемъ.
Но не думайте, чтобы въ характерѣ жизни
домовитыхъ птицъ было что-либо общее съ
жизнью той среды, представителями которой
у насъ являлись старички Повѣтины въ бу­
колической Колтовской. Нѣтъ, Повѣтины —
люди такъ-себѣ, мелкая сошка, совсѣмъ про­
стые, хорошіе люди, живутъ-себѣ скромно,
безвѣстно, богобоязненно, по пословицѣ «день
да ночь—сутки прочь—къ смерти ближея^тіе
тронь, молъ, только ты насъ, а ужь мы-то
тебя никакъ не тронемъ. Словомъ сказать,
живутъ, какъ Богъ послалъ, беззатѣйно да по­
маленьку. Въ птичьемъ же обществѣ есть свои
стремленія, свои цѣли, свои интересы, своя
борьба, и побѣды и невзгоды, свои политиче­
скіе вопросы и волненія, даже — даже своя
пропаганда.
Птицы почти исключительно принадлежатъ
къ дворянскому сословію, да и не просто къ
дворянскому, а къ столбовому, и сами себя,
при случаѣ, очень любятъ заявлять «столбовы­
ми». У нихъ есть свои традиціи, и каждая
изъ птицъ можетъ похвалиться какимъ-нибудь
своимъ ¡дѣдушкой или дядюшкой, который «въ
свое время на всю губернію былъ баринъ».
Но... отъ широкой жизни этйхъ дѣдушекъ и
дядюшекъ, нынѣшнимъ старикамъ - племянни­
камъ и старушкамъ-внучкамъ остались очень
скудные обрѣзки, въ родѣ псковской или нов­

городской усадьбы душъ въ двѣсти или, чаще
всего, въ родѣ старинной барской дачи, а не
то—домика съ мезониномъ и садикомъ. Пти­
цы очень любятъ хвалиться своимъ родствомъ,
въ которомъ непремѣнно состоитъ какая-ни­
будь никому невѣдомая княгиня ПодхалимъЗакорюкова или крязь Почечуй-Чухломинскій.
И это все будутъ князья и княгини очень
древніе, что называется «Рюриковичи», до та­
кой степени древніе, что про нихъ даже ни­
кто ужь и не знаетъ, и не помнитъ, но тѣмъ
не менѣе они есть, или были и состоятъ въ
родствѣ съ домовитыми птицами, и домовитыя
птицы считаютъ ихъ людьми—въ свое время
очень вѣскими.
Но столько же, сколько своимъ родствомъ
съ княгиней Подхалимъ-Закорюковой и кня­
земъ Иваномъ Почечуемъ—домовитыя птицы
любятъ хвалиться при случаѣ и своимъ корот­
кимъ знакомствомъ съ различными пред­
ставителями нынѣ сіяющихъ барскихъ фа­
милій. Нужды нѣтъ, что эти представителп
иногда успѣли уже давнымъ - давно позабыть
о самомъ существованіи какой-либо птицы
и даже не вспомнятъ имени ея, если начать
имъ припоминать и растолковывать—домови­
тыя птицы все-таки хвалятся этими quasi знакомствами, и это приноситъ имъ истинное
удовольствіе. Если кому нпбудь случится упо­
мянуть случайно имя какого либо изъ этихъ
современно блистающихъ представителей, пти­
ца никакъ не утерпитъ^ _чтобы не умаслить
при этомъ лицо свое улыбкой, довольствомъ
сіяющей, и не промолвить тономъ, въ кото­
ромъ будетъ сквозить оттѣнокъ даже нѣкото­
рой пріятельской фамильярности, смѣшанной,
впрочемъ, съ чувствомъ подобающей почти­
тельности: «А!.. Князь Илья Семеновичъ!.,
скажетъ птица:—какъ же, какъ же! Старые
сослуживцы!.. Пріятелями были!» или! «Э, ба­
тенька, что вы мнѣ говорите про графа Андрея!..
Ужь мнѣ ли не знать его! Однокашники! На
одной скамейкѣ сидѣли, вмѣстѣ на кулачки
дирались, вмѣстѣ и посѣкали насъ!» пли на­
конецъ «когда я воспитывалась въ Смольномъ,
мы съ княгиней Аглаей ужь какія подруги
были!.. Она теперь, какъ встрѣтитъ меня, все
вспоминаетъ: а помнишь, ma chère, кофейныхъ?
а помнишь, mon ange, нашу maman?.. Такая,
право, милочка эта княгиня Аглая!.. Все къ
себѣ зоветъ, да вотъ — никакъ не соберуся!»
И при этомъ необходимо слѣдуетъ полный
вздохъ умиленія и довольства. И птицы сча­
стливы, что имъ удалось намекнуть или при­
плести кстати и не кстати о своемъ аристо­
кратическомъ знакомствѣ. Онѣ, всѣ безъ
исключенія, необыкновенно интересуются знать,
чт0 дѣлается въ кругу этихъ современно бли­
стающихъ представителей, о чемъ они гово­
рятъ, чѣмъ занимаются, кто за кого дочку
выдалъ или сына женилъ, какая жена съ му­


—'497 —

жемъ разошлась и отчего это произошло, и
кто и съ кѣмъ находится въ контрѣ; и при
этомъ обнаруживается у нихъ полное и самое
подробное знаніе восходящаго родства и свойCTBà этихъ знаменитостей и самое твердое
знаніе всѣхъ безъ исключенія именъ и отчествъ
ихъ, такъ что если промежъ ними, напримѣръ,
говорится: «князь Владиміръ Андреичъ, или
графиня Дарья Савельевна», то каждый ужь
очень хорошо знаетъ, о какомъ именно князѣ
Владимірѣ Андреевичѣ и о какой графинѣ
Дарьѣ Савельевнѣ идетъ дѣло. И всѣ прини­
маютъ участіе въ этомъ разговорѣ, и сердцу
каждаго оказываются весьма близки и князь
Владиміръ Андреевичъ, и графиня Дарья Са­
вельевна; а тѣ, между прочимъ, даже и не
подозрѣваютъ, что есть на свѣтѣ совсѣмъ по­
сторонніе люди, которые такъ живо, con amore,
интересуются ихъ особами и ихъ дѣлами. Но
какъ тутъ не интересоваться, если сплетни и
разсказы изъ высшаго свѣта составляютъ'пи­
щу и одну изъ любимѣйшихъ темъ домови­
тыхъ птицъ, при каждой почти ихъ встрѣчѣ,
при каждомъ птичьемъ собраніи!
Птицы, однако, не любятъ сходиться съ но­
выми личностями. Онѣ предпочитаютъ вращать­
ся въ тѣсномъ и замкнутомъ кружкѣ своего
птичьяго общества, члены коего всѣ связаны
другъ съ другомъ самою интимною привязан­
ностью—и постороннему человѣку, чтб назы­
вается «человѣку съ вѣтра» нѣтъ почти ни­
какой возможности проникнуть въ ихъ закол­
дованный кругъ — развѣ ужь кто-нибудь изъ
довѣренныхъ птичьихъ членовъ, за строгимъ
своимъ ручательствомъ въ достодолжной1 до­
брокачественности рекомендуемаго . субъекта,
возьмется ввести его въ птичье общество, и
тогда уже новая личность остается на отвѣт­
ственности своего поручителя. Для этого надо,
такъ-сказать, пройти нѣсколько мытарствъ и
искусовъ.
— Евдокія Петровна! Савелій Никаноровичъ! говоритъ какой-нибудь членъ птичьяго
общества:—къ вамъ въ домъ желаетъ быть
представленнымъ господинъ Триждыотреченскій. Позволите вы это?.. Онъ уже давно ищетъ
этой чести.
Евдокія Петровна и Савелій Никаноровичъ дѣ­
лаютъ мину кислаго и недовѣрчиваго свойства.
— А кто такой этотъ Триждыотреченскій?
мямлятъ они сквозь зубы.
— Триждыотреченскій?.. Мм... Онъ, сколько
мнѣ кажется, очень достойный и благонамѣ­
ренный человѣкъ, замѣчаетъ адвокатъ ново­
вводимаго члена.
— А какой чинъ на немъ?
— Титулярный совѣтникъ: въ капитанскомъ
рангѣ.
Евдокія Петровна и Савелій Никаноровичъ
вторично дѣлаютъ мину отчасти-кислаго свой­
ства.

— А гдѣ служитъ? продолжаютъ они.
— Въ N-N-скомъ департаментѣ столоначаль­
никомъ.
— Хм... А какъ начальство атестуетъ его.
— Начальство ничего... чиновникъ доброка­
чественный.
— То-то!.. Нынче поди-ка, поищи ихъ доброкачествепныхъ-то!.. Все вольнодумство да
непочтительность! съ прискорбіемъ размыш­
ляютъ супруги.
— Н-да-съ!.. Времена!.. Что называется
tempora et mores, какъ сказалъ философъ...
все «прогрессъ» этотъ! съ грустно-презрительно-снисходительной улыбкой вздыхаетъ въ от­
вѣтъ на это размышленіе адвокатъ господина
Триждыотреченскаго.
— А достаточно ли скроменъ онъ? продол­
жаютъ между тѣмъ супруги.
— О, да! онъ очень скроменъ и почтите­
ленъ.
— Не пьетъ ли, не дебоширствуетъ-ли, да
на сторонѣ не держитъ ли чего?
— Боже сохрани и избави! Какъ это можно.
— То-то... Нынче времена-то какія!.. А сколь­
ко лѣтъ ему?
— Ему-то?—да тридцать-дѳвятый пошелъ
недавно.
— Только всего-то тридцать девятый еще?
восклицаютъ съ нѣкоторымъ недовѣріемъ и
даже съ безпокойнымъ опасеніемъ супруги. —
Молодой такой человѣкъ... Не опасно ли?..
Вѣдь они нынче знаете-ли, какіе, эти моло­
дые-то люди!—богоотступники, красные!.. Пра-.
во, я и не знала, что онъ такой молодой...
Ужь знакомить ли вамъ его, полно?.. Что какъ
онъ красный? Вѣдь этакъ позоръ на весь домъ
нашъ ляжетъ тогда.
— Нѣтъ, ужь за это ручаюсь! ужь красно­
ты въ немъ нѣтъ ни малѣйшей!
— Такъ-то такъ, да. молодъ-то ужь онъ
больно: это насъ паче всего смущаетъ.
Евдокіи Петровнѣ и Савелію Никаноровичу
сорокъ лѣтъ казались еще молодостью. Это,
впрочемъ, нисколько неудивительно, такъ-какъ
имъ обоимъ, въ общей сложности, было около
ста-тридцати съ маленькимъ хвостикомъ.
— А богобоязненъ ли онъ? продолжаютъ они
допрашивать съ неуменыпающимся безпокой­
ствомъ и заботливостью.
— О, да! богобоязненъ. Четырежды въ годъ
постится.
— Къ старшимъ почтителенъ ли?
— Я ужь докладывалъ, что вполнѣ удовле­
творяетъ.
— Ну, то-то! А не пересмѣшникъ ли онъ?—
Къ намъ вотъ тоже какъ-то одинъ затесался,
да потомъ осмѣялъ въ газетѣ.
— Ой, нѣтъ, нѣтъ!.. Боже сохрани!.. Боже
сохрани и помилуй! отмахивается и крестомъ
и пестомъ адвокатъ Триждыотреченскаго.
— Не знакомъ ли съ кѣмъ изъ сочините-


— 49*.' -

лей, изъ литераторовъ нынѣшнихъ, изъ кашлйтыхъ-то этихъ окаянныхъ, прости, Господи!
— Ой, что вы!.. Помилуйте, какъ это воз­
можно!.. Развѣ| я-то—я-то развѣ рѣшился бы
тогда? Нѣтъ-съ, онъ — полагаю—изъ нашихъ,
вполнѣ изъ нашихъ!
— То-то!.. Это вѣдь все поджигатели... Ну, а’
образъ мыслей его? и что читаетъ онъ? выборъ
чтенія.
— Образъ мыслей—можете судить—самый
отмѣнный, вполнѣ благонамѣренный, а читаетъ...
На полкѣ видѣлъ я у него творенія Державина
и прочихъ классиковъ россійскихъ, богословскія
сочиненія, Домашнюю Бесѣду, Странникъ Ива­
на Выжигина, ну, и иныя творенія;—нѣтъ-съ,
ужь что до этого, то книги все достойныя и
благонамѣренныя; за это поручиться могу.
— То-то; чтобъ журналовъ-то этихъ нынѣш­
нихъ не читалъ! Да откудова онъ? съ универ­
ситета, что-ли?
— Ой, нѣтъ! Какъ можно! Онъ изъ духовной
семинаріи.
— Да нынче и изъ семинаріи-то какіе-то все
выходятъ—отщепенцы!.. Ни въ кого вѣры нель­
зя имѣть. Ну, да ужь пожалуй, привозите его,
знакомьте; только смотрите, пусть ужь онъ остает­
ся на вашей отвѣтственности. Ежели что,
оборони-Богъ, случится—вы отвѣчаете—такъ
ужь мы и всѣмъ нашимъ заявимъ! рѣшаютъ на­
конецъ супруги—и господинъ Триждыотреченскій получаетъ позволеніе быть представлен­
нымъ въ домъ къ Евдокіи Петровнѣ и Савелію
Ииканоровичу.
Въ первую же пятницу онъ облекается во
фрачную пару и, вмѣстѣ съ члёномъ-поручителемъ, отправляется къ чорту на кулички, въ
какой-нибудь «подъ-Смольный», или за Козье
болото.
— Нынче особенно интересный вечеръ, не
упуститъ случая птица-поручитель внушитель­
но замѣтить своему protégé: — нынче будетъ
тамъ блаженный Ѳомушка о своихъ хожденіяхъ
разсказывать. Всѣ наши будутъ...
. — Который это блаженный Ѳомушка? вопро­
шаетъ неофитъ:—кто онъ таковъ?
— Ай-ай! какъ же вы это такъ—не знаете
Ѳомушку-то! съ упречнымъ качаньемъ головы
замѣчаетъ поручитель:—Ѳомушку, я полагаю,
всѣ знаютъ!—Это странникъ, блаженный... Онъ
юродствуетъ даже; а вы знаете, какъ въ нашъ
растлѣнный-то вѣкъ мало истинныхъ юродивыхъ
случается. Да! замѣчаетъ онъ со вздохомъ сокру­
шенія:—оскудѣваетъ милость Божія, оскудѣ­
ваетъ!.. А на Ѳомушкѣ даже особая благодать
почіетъ: онъ даръ предвидѣнія имѣетъ; съ нимъ
даже чудеса бывали.
«— А кто еще тамъ будетъ? спрашиваетъ
Триждыотреченскій, спѣша новымъ вопросомъ
сгладить впечатлѣніе, произведенное’ на птицу
его невѣжествомъ касательно Ѳомушки.
— Да тамъ много бываетъ—всѣ . наши: Мая­

чокъ-Никифоръ Степановичъ—отмѣнно умный
человѣкъ, диспутантъ отличный; Пѣтѳлополнощенскій почтеннѣйшій — этого ужь конечно
знаете, слыхали; ну, князь Балбонъ - Балбонинъ—тоже мыслитель замѣчательный, и даже
юродственному житію Ѳомушки подражать стре­
мится.
— Это который? гусаръ-то бывшій? переби­
ваетъ новопосвящаемый.
— Онъ самый. Позналъ тщету міра сего и въ
созерцаніе мыслительности обратился. Ну, по­
томъ, актриса Лицедѣева тоже бываетъ тамъ,
и нынче, полагаю, навѣрное будетъ. Князь
Длиннохвостовъ — черепословъ и спиритистъ
извѣстный. Ну, иногда тоже княгиня ДолговоПетровская навѣщаетъ; правда, рѣдко доволь­
но, но все-таки навѣщаетъ иногда; и графъ Сол­
дафонъ-Единороговъ тоже завернетъ изрѣдка—
на языкъ очень рѣзокъ; никого и ничего не опа­
сается. Да, однимъ словомъ, общество все впол­
нѣ достойное, и это—я вамъ скажу—большую
они вамъ честь дѣлаютъ своимъ приглашеніемъ.
Ужь я на васъ полагаюсь, и такъ какъ вы еще
неофитъ, то на мою отвѣтственность допущены
туда.
Между тѣмъ экипажъ подъѣзжаетъ къ дому
Савелія Никаноровича и Евдокіи Петровны—
и господинъ Триждыотреченскій вступаетъ въ
сіе элевзинское обиталище.
Птица-поручитель рекомендуетъ его Евдокіи
Петровнѣ и Савелію Ииканоровичу, которые от­
вѣчаютъ неофиту церемонными поклонами, при­
совокупляя надежду, чтпл)иъ, вѣроятно, опра­
вдаетъ рекомендацію птицы-поручителя.
II.

Птичій ареопагъ въ полномъ блескѣ.
Войдемъ и мы туда вмѣстѣ съ ними, съ тѣмъ
однако, чтобы ужь тутъ сейчасъ же разстаться
и съ господиномъ Триждыотреченскимъ, и съ
птицей-поручителемъ, такъ какъ мы занялись
ими собственно для того, чтобы изобразить са­
мый процессъ вступленія въ птичье общество,
послѣ чего въ нихъ уже ни малѣйшей надобно­
сти не оказывается.
Мы въ довольно просторной залѣ, освѣщенной
по стѣнамъ старинными масляными лампами—
тѣми древними лампами, въ видѣ жестяныхъ кра­
шеныхъ колчаковъ съ позолоченными стрѣлами,
какія нынѣ становятся уже чрезвычайною рѣд­
костью. Мебель вся тоже старинная, если и не
временъ очаковскихъ, то навѣрное первыхъ го­
довъ нашего столѣтія; краснодеревная, съ высо­
кими сплошь деревянными спинками, жесткая и
неудобная. Въ одномъ углу наугольный диванъ.
Передъ нимъ массивный овальный столъ, а око­
ло стола—полукругомъ размѣщаются кресла. За
креслами—полукругомъ же стулья, что являло
собою нѣчто необыкновенное, заставлявшее пред-


— 499 —

полагать, что тутъ готовится, вѣроятно, какоенибудь засѣданіе или чтеніе. Въ пользу послѣд­
няго предположенія говорили: двѣ свѣчи подъ
абажуромъ на столѣ, бронзовый колокольчикъ,
графинъ воды, стаканъ и сосудъ съ толченымъ
сахаромъ, на особомъ подносѣ. Въ противополож­
номъ углу сдѣлано было нѣкоторое возвышеніе,
покрытое краснымъ сукномъ, а на возвышеніи
стояли табуретъ и позлащенная арфа—инстру­
ментъ псалмопѣвца.
Гостей было много: все больше старцы—либо
въ костюмахъ, напоминавшихъ стариковскимъ
покроемъ десятые и двадцатые годы нашего
столѣтія, либо въ форменныхъ вицъ-мундирахъ,
съ надлежащими регаліями и безпорочіями.
Все это чинно сидѣло, чинно прохаживалось
п еще чиннѣе въ-полголоса разговаривало.
Дамы въ гостиной помѣщались отдѣльно.
Тамъ были все какія-то постныя физіономіи, въ
родѣ выжатаго, высохшаго и зацвѣтшаго плѣ­
сенью лимона. Одѣты онѣ были въ чепцахъ и
темныхъ платьяхъ и закутаны въ старинныя
шали, лимоннаго же или чернаго цвѣта. Между
ними ярко выдавалась актриса Лицедѣева, раз­
одѣтая въ великолѣпное, шумящее, черное, шел­
ковое платье—belle-femme, въ полномъ смыслѣ
этого слова — лѣтъ, начинающихъ уже стано­
виться преклонными, то-есть сорока съ хвости­
комъ, и съ физіономіею, которая ясно изоблича­
ла, что обладательница ея, хотя къ небесно-бо­
жественному приникаетъ, но и отъ грѣховно-зем­
наго укрыться плотію своей неизможетъ. Одна­
ко, по всему замѣтно было, что въ домѣ семъ
госпожа Лицедѣева—гостья почтенная.
Г
Въ качествѣ непремѣннаго кошмара, гутъ же
находилась и одна сочинительница, преклон­
ныхъ лѣтъ, дѣвица Разбитая, которая гдѣ бы она
ни была всегда прицѣливается, залпомъ, за
одинъ присѣстъ прочесть благосклоннымъ слу­
шателямъ свой добродѣтельно-морально-фило­
софическій романъ, для чего всегда возитъ съ
собой въ увѣсистомъ сверткѣ толстѣйшую руко­
пись. А пока, въ ожиданіи удобной для чтенія
минуты, дѣвица Разбитая перебѣгаетъ отъ одно­
го птичьяго члена къ другому, отъ другого къ
третьему и т. д., и все жалуется, что ни одна
редакція не хочетъ печатать ея романъ, и все
спрашиваетъ совѣта: какъ бы вы полагали, куда
бы еще отдать ей свое произведеніе, и гдѣ бы
могли напечатать его. Когда же дѣвица Разби­
тая успѣетъ уже всѣмъ нажаловаться и со всѣми
насовѣтываться, то непремѣнно начинаетъ вда­
ваться въ отвлеченныя и метафизическія темы.
Сладко и скромно подсѣдаетъ она кълактрисѣ
Лицедѣевой, и еще сладостнѣе, идеально защу­
ривая глазки, вкрадчиво-тихимъ, любезнымъ го­
лосомъ проситъ разрѣшить ей вопросъ: какъ
она, Лпцедѣева, полагаетъ — что такое душа?
или что есть жизнь? или: что есть прекрасное
и чѣмъ отличается оно отъ непрекраснаго? или,
наконецъ, какъ она. Лицедѣева, думаетъ: «кто

изъ этихъ современныхъ писателей лучше пи­
шетъ: Тургеневъ, или Гончаровъ? и у кого изт
нихъ лучше и тоньче... э-э.;. какъ это назы­
вается»!.. Дѣвица Разбитая ищетъ подходящаго
слова и найти не можетъ; а актриса Лицедѣева,
подобно оракулу, по возможности, старается
кратко, на точно удовлетворить каждому изъ во­
просовъ дѣвицы-сочипител ьн ицьт Разбитой.
Находилось въ этомъ обществѣ также и нѣ­
сколько молодыхъ людей; но это были молодые
люди съ какими-то блинчато-плоскими, тарелоч­
но-тупыми физіономіями, какіе-то загнанные и
запуганные. Они скромно лѣпились по стѣнамъ,
не дерзая свободно ходить, свободно разговари­
вать и даже кашляли-то въ руку и отверты­
ваясь,—при чемъ непремѣнно конфузились вдо­
бавокъ, словно учинили какой проступокъ или
даже нѣчто непристойное. Эти молодые люди
скромно сидѣли, по разнымъ уголкамъ, на кон­
чикѣ стула, и по большей части созерцательно,
молчали, похлопывая оловянными бѣльмами; а
при прохожденіи мимо нихъ кого-либо изъ «стар­
шихъ»—тотчасъ же почтительно подымались съ
мѣста, словно желая предупредительно уступить
его, и вытягивались чуть не въ струнку, чтобы,
по уходѣ сихъ «старшихъ», снова сѣсть и снова
созерцательно помалчивать.
Главныхъ свѣтилъ мудрости, составляющихъ
ареопагъ гостиной Евдокіи Петровны, еще не
было, но ихъ ждали съ минуты на минуту, ибо
въ нынѣшній вечеръ назначено было собраніе
экстраординарное, цѣль котораго узнается свое­
временно. Одинъ только князь Длиннохвостовъ
засѣдалъ въ гостиной, на диванѣ между дамами,
и повѣствовалъ о Сведенборгѣ, о Месмерѣ и о
спиритизмѣ, основанномъ на верченіи столовъ.
Относительно послѣдняго предмета, онъ нахо­
дилъ себѣ яраго противника въ одномъ изъ важ­
нѣйшихъ совиныхъ членовъ, въ Пѣтелополнощенскомъ, который громилъ и его, и Юма, п
Кардека всѣми громами своего краснорѣчія, под­
крѣпленнаго тяжелою артиллеріею различныхъ
текстовъ, и провидѣлъ въ этомъ спиритизмѣ все­
свѣтно-революціонное, зажигательное значеніе,
почитая его за одинъ изъ несомнѣнныхъ при­
знаковъ того, что антихристъ уже народился.
Но — пока этотъ витія не появился еще на
птичьемъ небосклонѣ, князь Длиннохвостовъ сво­
бодно могъ распространяться о своемъ люби­
момъ предметѣ и убѣждалъ дамъ повертѣть неМН0Г0 кругленькій столикъ — до появленія Пѣтелополнощенскаго. Охотницы нашлись сразу:
дѣвица - сочинительница идеально - мистически
сосредоточилась съ карандашомъ, въ рукѣ надъ
листомъ бумаги (князь Длиннохвостовъ сказалъ
ей, что она медіумъ), и въ ожиданіи таинствен­
ныхъ духовъ, которые незримо должны явиться
и начертать ея рукою на бумагѣ загробныя тай­
ны, дѣвица Разбитая даже и про свой добродѣ­
тельно - морально - философическій романъ поза­
была. — фактъ, почти невѣроятнаго свойства.


500 —
Подъ стать преклонной дѣвицѣ Разбитой, три
выжатые лимона, въ лимонныхъ шаляхъ, усѣ­
лись вокругъ маленькаго столика, и, устроивъ
своими пальцами «магнетическую цѣпъ», съ сер­
дечнымъ замираніемъ ожидали, когда наконецъ
духи начнутъ стучать и вертѣть ихъ круглень­
кій столикъ. Сторонницы Пѣтелополнбщенскаго
отчасти хмурились, называя князя Длиннохвостова деистомъ и вольнодумцемъ, и предпочита­
ли слушать замѣчательнаго и притомъ юрод­
ственнаго мыслителя, князя Балбонъ-Балбонина, который тутъ же помѣщался на низковатомъ
табуретѣ, противъ отдѣльнаго полукружія сво­
ихъ слушательницъ, и на чистѣйшемъ, образ­
цовомъ парижскомъ жаргонѣ витійствовалъ о
православіи, о знаменіяхъ и чудесахъ, поминут­
но вставляя во французскую рѣчь свою обиль­
ные славянскіе тексты, коими она уснащалась
и подкрѣплялась. Часть дамъ наслаждалась кня­
земъ Длиннохвостовымъ, а часть—княземъ Болбонъ-Балбониньімъ—и всѣ съ равно-усерднымъ
и глубоко-уважительнымъ вниманіемъ.
Хозяинъ элевзинскаго обиталища, штатскій,
давно отставленный за негодностью генераликъ,
Савелій Никаноровичъ, маленькій, жиденькій и
вертлявый человѣкъ, неизмѣнно украшенный
всѣми своими регаліями, хлопотливо вертѣлся
здѣсь и тамъ, вездѣ и нигдѣ, и все такъ добро­
душно старался сказать каждому своему гостю
что-нибудь пріятное, какой-нибудь комплиментъ
и сладкую любезность. Супруга же его, напро­
тивъ, держала себя съ плавнымъ достоинствомъ:
въ молодости своей она живала въ ЦарскомъСелѣ при своей двоюродной фреилинѣ-теткѣ и
очень хорошо помнила дворъ императрицы Ма­
ріи Ѳедоровны. У нея проглядывало вездѣ и во
всемъ этикетно-чопорное, натянутое и выдѣланно-плавное достоинство. Это была высокая,
очень худощавая старуха, съ надвинутыми отъ
висковъ на лобъ сѣдыми коками въ видѣ локо­
новъ-колбасокъ; при гостяхъ всегда не иначе,
какъ декольте и со шлейфомъ, безъ кринолина.
Она любезностей никому не говорила и только
церемонно улыбалась, съ весьма идеальнымъ и
религіознымъ оттѣнкомъ въ выраженіи глазъ и
всей своей давно-поблекшей физіономіи. Эта чета
являла изъ себя до наивности добродушныхъ лю­
дей, воображавшихъ о себѣ впрочемъ очень мно­
гое, считавшихъ себя чѣмъ-то весьма важнымъ,
весьма значительнымъ, серьезнымъ, и приписы­
вавшихъ себѣ огромное вліяніе на дѣла міра
сего. Они безусловно вѣровали въ различныхъ
Ѳомушекъ-блаженныхъ, душевно чтили разныхъ
Макридушекъ-странницъ и чистосердечно по­
клонялись московскому пророку и странновѣща’
телю Ивану Яковлевичу. Радушный и хлѣбо­
сольный домъ ихъ служилъ постояннымъ при­
тономъ для всевозможныхъ юродивыхъ и стран­
ницъ, для какого-нибудь странствующаго мо­
нашка съ Аѳонскихъ горъ, явившагося въ
Россію за доброхотными даяніями, и вообще

для всѣхъ подобныхъ особъ, иже не сѣютъ,
не жнутъ, но въ житницы собираютъ и, аки
птицы небесныя, сыты бываютъ. Тутъ для
нихъ была полная лафй, при чемъ многіе до
крайности злоупотребляли гостепріимствомъ Са­
велія Никаноровича. Прирожденное добродушіе
и душеспасительныя стремленія заставляли обо­
ихъ супруговъ относиться вполнѣ безразлично
и къ истиннымъ представителямъ религіи, и къ
самозванцамъ - мошенникамъ, принявшимъ на
себя какой-либо религіозный оттѣнокъ. Въ ро­
манѣ этомъ авторъ уже неоднократно выводилъ
на сцену всяческихъ мошенниковъ, по всѣмъ
почти отраслямъ и спеціальностямъ этой про­
мышленности; но галлерея представителей тем­
наго искусства была бы далеко неполна, если
бы онъ упустилъ изъ виду мошенниковъ, спеку­
лирующихъ на счетъ религіознаго чувства добро­
душныхъ и довѣрчивыхъ людей. Принимая на
себя образъ самозванныхъ монаховъ, странни­
ковъ и юродивыхъ, обчищаютъ они людскіе кар­
маны чуть ли не съ большимъ успѣхомъ, чѣмъ
всѣ другіе собраты по широкому искусству. Гнус­
ныя продѣлки этихъ господъ доходятъ зача­
стую до возмутительнаго кощунства, и хорошо
еще, что между истинными представителями ре­
лигіи есть слишкомъ-достаточное количество лю­
дей, вполнѣ достойныхъ всякаго уваженія, ко­
торымъ Иногда удается обличать кощунствен­
ныя плутни и просвѣщать свѣтомъ истины -лю­
дей добрыхъ и вѣрующихъ, но черезчуръ уже
довѣрчивыхъ, и потому под дающихся на одура­
ченье. Одна изъ подобныхъ мошеннически-кощунственныхъ продѣлокъ послужитъ предме­
томъ нашего дальнѣйшаго разсказа.
Вечеръ шелъ довольно вяло и монотонно,
между столоверченіемъ и французскимъ разглагольствіемъ о догматахъ православія, какъ
вдругъ — въ прихожей раздался очень громкій
звонокъ, за который чья-то сильная рука дерну­
ла подъ-рядъ три раза.
Савелій Никаноровичъ торопливо и озабочен­
но побѣжалъ въ переднюю—и гости засуетились.
Между ними пошелъ тотъ шопотливый гулъ, ко­
торый потаенно пробѣгаетъ въ толпѣ, когда въ
ней ожидаютъ входа необыкновенно-важнаго и
только-что пріѣхавшаго лица.
Такой же гулъ и теперь ходилъ отъ залы до
кухни и отъ кухни обратно до залы.
— Пріѣхалъ! пріѣхалъ! сообщили съ радостью
и важностью другъ другу гости.
— Кто пріѣхалъ?
— Онъ\.. оуъ пріѣхалъ! Удостоилъ!.. Почтилъ!..
Самъ поѣхалъ и еще кого-то привезъ съ собою!
Дверь въ залу торжественно распахнулась—
и въ собраніе, стуча сапожищами и широко раз­
махивая красными лапищами, вступилъ Ѳомушка-блаженный. Рыжая бородища — клоками, и
рыжіе, кудластые и отъ рожденья нечесанные
волосы такъ и кинулись въ глаза всѣмъ и каж­
дому на этой мясисто-красной и лупоглазой фи­


— 501 —
зіономіи. На коренастомъ Ѳомушкѣ, по обыкно­
венію, была надѣта черная, оборванная, пере­
пачканная и забрызганная грязью хламида, на
манеръ монашеской ряски, перетянутая въ та­
ліи широкимъ стальнымъ обручемъ, а на ма­
кушкѣ красовалась, нѣсколько сбитая на сторону,
порыжѣлая бархатная скуфейка. Божій чело­
вѣкъ, въ это время, почему-то казался нечисто­
плотнѣй и неопрятнѣй, чѣмъ когда либо, такъ
что самое платье его на два, на три шага во­
кругъ издавало весьма непріятный запахъ, ко­
торымъ всегда почти отличаются неопрятнѣй­
шіе и грязнѣйшіе нищіе. Все это являлось въ
немъ, въ данную минуту, необходимыми атрибу­
тами его- юродственнаго образа, благодаря кото­
рому онъ почитался въ этомъ домѣ и въ этомъ
обществѣ чуть ли не святымъ Божьимъ угодни­
комъ, такъ какъ его рекомендовала сама кня­
гиня Настасья Ильинишна Долгово-Петровская,
покровительница Божьяго человѣка, вскорѣ послѣ
того, какъ она опредѣлила его на спокойные
хлѣба одной изъ богадѣленъ.
Ѳомушка шелъ бойко, чувствуя, что онъ тутъ
полный и незыблемый авторитетъ.
Въ двухъ шагахъ за нимъ, частой походоч­
кой, сѣменила кривошейка въ черномъ, люстри­
новомъ платьѣ полумонашескаго покроя, съ чер­
нымъ же платкомъ на головѣ, и съ видомъ до
безконечностп лпцемѣрно-смиреннымъ. Вся она
была какой-то ходячій вздохъ всескорбнаго со­
крушенія, и ходила не прямо, не простой, обык­
новенной походкой, а какъ-то все бочкомъ, бочкбмъ — отчего кривошейность ея кидалась въ
глаза еще болѣе. На видъ ей было лѣтъ трйдцать-пять, или подъ-сорокъ.
— Здравствуйте! Всѣ здравствуйте! не заго­
ворилъ, а какъ-то громко и отрывисто залаялъ
Ѳомушка, остановясь посреди залы.—А гдѣ у
васъ Богъ-то тутъ?—Не вижу что-то, съ улицыто пришодши.
Хозяйка почтительно указала ему на образъ,
висѣвшій въ углу!
Ѳомушка бацъ прямо на колѣни и, съ наглымъ,
совсѣмъ ужь беззастѣнчивымъ лицемѣріемъ,—
положилъ три земные поклона. Кривошейка, по­
зади его, послѣдовала этому примѣру, но только
еще съ бблыпимъ лицемѣріемъ.
— Еще разъ здравствуйте! Всѣ здравствуй­
те! вторично пролаялъ блаженный, поднявшись
съ колѣнъ и отвѣсивъ собранію глубокій по­
клонъ.
— Ну, а хозяева теперь гдѣ? спросилъ
онъ:—давайте мнѣ хозяевъ сюда!
Евдокія Петровна и Савелій Никаноровичъ
съ почтительнымъ согбеніемъ предстали предъ
лицо Ѳомушки.
— А! вотъ вы гдѣ!.. А я-то у молясь .и незапримѣтилъ васъ, говорилъ онъ, въ разговорѣ
своемъ налегая на букву о.—Ну, здравствуй­
те! Поцѣлуемся!

И хозяева троекратно поцѣловались съ гряз­
нымъ Ѳомушкой.
Евдокія Петровна измѣняла обычной сухо­
ватой чопорности и церемонности своей толь­
ко въ отношеніи самыхъ важныхъ и отитулованныхъ знакомыхъ, да въ отношеніи раз­
ныхъ юродивыхъ Ѳомушекъ, странствующихъ
монашковъ и Макридушекъ. Съ этими она
становилась и мила, и привѣтлива, и даже
очень услужлива.
— А я къ вамъ не одинъ благодати при­
несъ, заговорилъ Ѳома послѣ цѣлованія, ука­
зывая на кривошейку:—а вотъ и ее прихва­
тилъ съ собою. Вотъ она вамъ—Макрида-странница! Вмѣстѣ, вдвоемъ нынѣ подвизаемся.
Макрида со смиреніемъ поклонилась очень
низкимъ поклономъ.
— Ну, поцѣлуйтеся! протекторски поощрялъ
Ѳомушка.
И хозяева облобызались троекратно и съ.
Макридой-странницей.
— А что, Игнатычъ не бывалъ еще? спро­
силъ Ѳомушка, оглядывая гостей, въ то вре­
мя, какъ наиболѣе усердные изъ нихъ (и осо­
бенно изъ лимонныхъ дамъ) подходили къ не­
му съ наиглубочайшимъ почтеніемъ — иныя
даже, по усердію своему, и къ ручкѣ.
— Нѣтъ, не жаловалъ еще, а надо быть—
скоро будетъ, съ неизмѣннымъ почтеніемъ до­
кладывала хозяйка.
— А что, чайку бы испить; побаловаться
малость хотца, предложилъ безцеремонный
Ѳомка.
И въ залѣ тотчасъ же появился древній ла­
кей, изъ доморощенныхъ, ибо у всѣхъ почти
домовитыхъ птицъ прислуга по преимуществу
отличается древностью и доморощенностью. Ла­
кей несъ на подносѣ большое количество ста­
кановъ съ чаемъ. За нимъ слѣдовала сморщен­
ная горничная дѣвица, съ лоткомъ сладкихъ
печеній и ломтями домашней булки.
— Ты мнѣ, мать, какъ налила-то? поди,
чай, съ сахаромъ? спросилъ Ѳомушка у хозяй­
ки, беря съ подноса стаканъ.
— Съ сахаромъ, Ѳомушка, съ сахаромъ.
— Ну, такъ я її пить не буду! порѣшилъ
онъ, опрокидывая на блюдцо полный стаканъ
и заливъ чаемъ лощеный полъ, вмѣстѣ со
своей грязной хламидой: — онъ вѣдь скором­
ный: изъ собачьихъ костей вытравляется. А
ты мнѣ, мать, медку пожалуй-ка, такъ я изопью
стаканчикъ. Да слышь ты, крикнулъ онъ во­
слѣдъ удалявшейся хозяйкѣ:—я вашихъ этихъ
печеньевъ да финтифлюхъ не больно-то жалую;
а ты мнѣ, по-христіанскому, подай сайку —
гривенную; разрѣжь ее пополамъ, да икорки
паисной положь въ середку-то; да поболѣ —
икорки-то! Больно ужь люблю я этта чай съ
икоркой лакать!
И къ услугамъ Ѳомушки тотчасъ же явились
медъ и сайка съ икоркой.


— 502 —
Жадно погрузилъ онъ въ медовницу свой
указательный палецъ и, зацѣпивъ на него
клокъ густого меду, понесъ въ ротъ и тща­
тельно обсосалъ. Потомъ грязные ногти свои
вонзилъ въ икру, разодралъ сайку и запихалъ
все это за щеки, запивая горячимъ чаемъ,
такъ что трудно было представить себѣ, куда
и какъ это возможно сразу запихать такое
количество пищи. Ѳомушка не ѣлъ, а жралъ—
и гости съ глубокимъ благоговѣніемъ взирали
на всѣ эти его эволюціи.
Чай обносили «по чинамъ»: сначала несли
къ старшимъ, чѣмъ либо отитулованнымъ го­
стямъ, людямъ почетнымъ, а потомъ къ неоти­
тулованнымъ, то-есть второстепеннымъ и, на­
конецъ, къ скромнымъ молодымъ людямъ, лѣ­
пившимся у стѣнъ и въ уголкахъ, на кончикахъ
стульевъ. Отъ этого происходило то, что древ­
ній лакей, со слѣдовавшею за нимъ сморщен­
ною дѣвицею, какъ угорѣлые метались изъ
угла въ уголъ по залѣ, отыскивая старшихъ
и опасаясь, какъ бы не подать, по ошибкѣ,
какому-нибудь младшему ранѣе старшаго. Та­
кой грѣхъ обыкновенно случался съ неофита­
ми, которые на первый разъ не вполнѣ еще
ознакомливались съ обычаями , и уставами
птичьяго гнѣзда. Трется неофитъ по большей
части около своего патрона-поручителя, словно
ютится подъ крылышкомъ его, а патронъ, ко­
нечно, состоитъ въ числѣ «старшихъ». Па­
тронъ взялъ стаканъ, ц, вслѣдъ за нимъ и
кліентъ тянетъ туда же свою руку. Но древ­
ній лакей, чутьемъ угадывающій градаціи
птичьихъ членовъ, быстро выдергиваетъ у не­
го изъ-подъ руки подносъ, круто повертывается
и идетъ въ другую сторону, а сморщенная горпичная-дѣвица бросаетъ очень свирѣпый
взглядъ на дерзновеннаго неофита. При этомъ
патронъ непремѣнно съ укоризной замѣчаетъ
ему въ-полголоса, что онъ сдѣлалъ промахъ,
и хорошо еще, что хозяйка этого не видала, а
то сочла бы вольнодумцемъ и, пожалуй, могла
бы совсѣмъ не дать чаю—ибо молодые люди
въ семъ домѣ, за такіе промахи съ чаемъ, въ
наказаніе, очень часто остаются и безъ онаго.
Когда лакей, въ числѣ старшихъ, подошелъ
съ подносомъ къ Макридѣ-странницѣ — она,
лицемѣрно скромничая, сдѣлала руками и го­
ловой отрицательный жестъ и заговорила слад­
ко-пѣвучимъ голосомъ:
— Нѣтъ, Божій человѣкъ, нѣтъ старичекъ
миленькій, мнѣ послѣдней! послѣдней мнѣ!
— Ей послѣдней поднеси! громко пояснилъ
Ѳомушка:—она у насъ со смиреніемъ!
— Вы съ чѣмъ? съ медкомъ тоже прика­
жете? вопросила ее угодливая хозяйка.
— Нѣтъ, мать моя, мнѣ съ мермеладцемъ,
съ мермеладцемъ мнѣ,‘ ежели милость будетъ.
Я съ мермеладцемъ люблю! распѣвала Макрида, корча смиренныя рожи.
Въ это время на горизонтѣ появились два

новыхъ свѣтила: Пѣтелополнощенскій, вошед­
шій необыкновенно гордой походкой, п Ники­
форъ Степановичъ Маячковъ, ходившій, на­
противъ, болѣе съ мягкимъ смиренномудріемъ.
При появленіи перваго, занятія спирити­
змомъ тотчасъ-же торопливо прекратились.
— А!.. Игнатычъ! другъ! закричалъ, увидя
вошедшихъ, Ѳомушка и заегозилъ на своемъ
мѣстѣ:—да и ты тутъ, Никиша! Оба-два вмѣ­
стѣ!.. Друзіе мои, облобызаемся!..
И Ѳомушка, не обтирая своихъ засален­
ныхъ медомъ и икрою губъ и усищъ съ бо­
родищею, троекратно и звонко облобызался,
«со обниманіемъ», съ каждымъ изъ новопри­
бывшихъ. Но нельзя сказать, чтобы гордо-по­
ступному Пѣтелополноіценскому особенно нра­
вилось это цѣлованіе. Никита же, какъ чело­
вѣкъ чистаго сердца, принялъ его съ радостью
и благоговѣніемъ.
— Ѳомушка нынче про странствія свои
разсказывать будетъ! шопотомъ проносилось
между гостями — и всѣ повысыпали въ залу
слушать медоточиваго Ѳомушку.
— Блаженный! ты намъ нынѣ про хожденіе
свое къ Аѳону повѣствовать хотѣлъ, обратил­
ся къ нему хозяинъ.—Мы ждемъ твоего по­
вѣствованія...
— А, да! про Аѳонстіи обители! отозвался
Ѳомушка, встряхнувъ кудластыми волосами и
тотчасъ же сталъ ломаться: — да что, друже
мой, не больно-то я охочъ нынѣ разсказывать!
— Ахъ, Ѳомушка!.. Пожалуйста, Ѳомушка!..
Про Аѳонскія... Нельзяг^Ли ужь какъ-нибудь?
ублажали его нѣкоторые изъ гостей, и особенно
дамы.
— Нѣ! нѣ! не хочу!.. Въ другорядь! въ
другорядь какъ-нибудь, а нонѣ не хочу! за­
махалъ на нихъ ручищами своими Ѳомушка:—
и не лѣзьте, не приставайте! Чего это, и въ
самъ-дЬлѣ, привязалися ко мнѣ, словно псицы
какія... Подите вонъ!.. Сказано:—не хочу! А
вотъ ѣсть — хочу! — Хозяйка! присовокупилъ
онъ: — вели-ка мнѣ еще медку да сайку съ
икрой подать!.. А разсказывать не стану.
— Ахъ, какъ жаль! истинно жаль! блажен­
ный разсказывать не хочетъ!.. Не желаетъ!
съ грустью и сокрушеніемъ говорили между
собою гости, отходя отъ Ѳомушки и покачи­
вая головами.
— Да ты хоть разскажи господамъ мило­
стивымъ, какъ тебя бѣси эфіопстіи купать-то
водили, вмѣшалась странница.
— Ты чего еще голчишь!.. Молчать! закри­
чалъ, притопнувъ на нее, Ѳомушка—и стран­
ница, оторопѣвъ, прикусила язычекъ свой.
Оказалось, что блаженнаго ублажить на раз­
сказы нѣтъ никакой возможности.
Однакожъ, не прошло и пяти минутъ, какъ
Ѳомушка, " словно подъ какимъ-то наитіемъ,
вдругъ возвысилъ свой голосъ.
— И приступиша ко мнѣ бѣси, началъ онъ


— 503 —
громко, широко-вѣщательно и съ удивительной
самоувѣренностью, такъ что при первыхъ зву­
кахъ его рѣчи всѣ гости, съ благоговѣніемъ,
на цыпочкахъ обступили блаженнаго.—И при­
ступити ко мнѣ бѣси. Семь бѣсовъ—по числу
звѣрину. Одинъ старшій Сатанаилъ, и шесть
младшихъ, сподручники. А я въ та-поры спа­
сался: тридесять денъ и тридесять нощей гладенъ былъ, и въ банѣ не парился—съ годъ,
какъ не парился, и не мылся, потому—чисто­
ты не люблю: въ ней же бо есть блудъ и
предѣлъ спасенью. Не пецытеся о тѣлесѣхъ,
сказано.
Вздохъ съ икотой со стороны Ѳомушки,
вздохъ съ прискорбіемъ со стороны Макридушки, и вздохъ съ умиленнымъ вниманіемъ
со стороны нѣкоторыхъ слушателей, особенно
женскаго пола.
— И говоритъ мнѣ бѣсъ: «Ѳомушка, при­
ставлю я тебѣ жену нѣкую, зракомъ зѣло до­
бру, и будешь ты у меня первый человѣкъ
Адамій, и царемъ эѳіопскимъ наречешься, какъ
одно тому слово—надъ всѣми князьями князь
и надъ всѣми королями король, и будутъ те­
бѣ герцоги всякіе ноги мыть, да воду ту
пить». Я говорю: «пошелъ вонъ! потому какъ
ты чортъ—и я съ тобой не.могу!» А онъ мнѣ
■речетъ: «Хочешь, въ рѣкѣ тебя выкупаю? Вотъ
мы, говоритъ, жеребцовъ заводскихъ поведемъ
купать—и тебя съ ними!» И подхватили меня
тутъ шесть бѣсовъ младшіихъ съ эфіопомъ
Сатанаиломъ и потащили купать. И взмолил­
ся я тутъ слезно ко Господу, да не искупаютъ
меня въ рѣкѣ.................................................
.
Новый вздохъ съ икоткой со стороны Ѳо­
мушки, при чемъ былъ перекрещенъ его рѳтъ—
«для того, чтобы врагъ человѣческій не вле­
тѣлъ черезъ уста во утробу», пояснилъ онъ
гостямъ, которые отъ умиленія только голова­
ми покачивали.
— Такъ вотъ како чудо было! торжествен­
но заключилъ блаженный, окидывая быстрыми
глазами присутствующихъ: — и какъ я, зна­
читъ, Божіимъ соизволеніемъ, по вѣрѣ своей
многоей, спасенье пріялъ! А что этихъ вся­
кихъ соблазновъ мнѣ было, какъ то-есть,
врагъ мою плоть смущалъ—больше все во об­
разѣ женскомъ, ну, и опять же насчетъ яствія
и питія—то и нѣсть тому исчисленія, и толь­
ко одна вѣра моя соблюла меня чиста—вѣра,
да о грѣхахъ сокрушеніе. А соблазны-то на­
шему брату бываютъ многіе!
Третья икота со вздохомъ, а гости все слу­
шаютъ да слушаютъ съ глубокимъ благоговѣй­
нымъ вниманіемъ, и нѣкоторыя лимонныя да­
мы даже слезы источаютъ. Актриса же Лицедѣева сидитъ—не шелохнется, и глаза глубоко
опустила—потому, вѣроятно—чувствуетъ, что
и ее, немощную, на этотъ счетъ исконный
врагъ потайно многими соблазнами одолѣваетъ.

Гости остались, по большей части, глубоко
поражены этимъ послѣднимъ чудомъ—а лимон­
ныя дамы еще сильнѣй источали слезы умиленія.
Они совершенно искренно вѣрили этимъ раз­
сказамъ и преисполнялись чувствомъ священ­
наго благоговѣнія къ такимъ избранникамъ, какъ
Ѳомушка-блаженный и Макрида-странница.
Прошла одна минута молчаливаго раздумья.
Макрида, пользуясь ею, вынула изъ-за пазухи
книжку въ черномъ клеенчатомъ переплетѣ и
тихо, но торжественно поднялась со своего мѣста.
— Благочестивые милостивцы! начала она
переливаться пѣвучимъ голосомъ:—пожертвуй­
те доброхотнымъ даяніемъ на преукрашеніо
храмовъ и обителей Божіихъ!.. Было мнѣ видѣ­
ніе:—святитель во снѣ явился. Слезно плакалъ
онъ, батюшка, и заказалъ мнѣ, чтобы я, по усер­
дію своему, черезъ доброхотныхъ дателевъ, пре­
столъ ему, Костромской губерніи Чуриловскаго
погоста, въ деревнѣ Сивые-Жохи безпремѣнно
поставила.—«А я—говоритъ—и за тебя, раба
Макрида, и за нихъ, за дателевъ-то, передъ Гос­
подомъ умолитель грѣхамъ вашимъ буду».—
Такъ вотъ—не будетъ ли милость ваша, госпо­
да мои высокій, по усердію своему пожертвовать
мнѣ что-либо?
Гости съ готовностію взялись за свои карма­
ны, и ассигнаціи ихъ обильно исчезали за чер­
нымъ клеенчатымъ переплетомъ Макридиной
книжки.
Макрида выдерживала роль и строила лицо
строгое, съ очами, долу потупленными. Но Ѳо­
мушка выдерживалъ съ трудомъ: плотоядная
улыбка, при видѣ столькихъ ассигнацій, неволь но просачивалась на его рожу, и жадными гла­
зами онъ неустанно, неотводно слѣдилъ за Макридой, какъ бы опасаясь, чтобы она его не на­
дула. Однѣ только добрыя домовитыя птицы ни­
чего не видѣли, ничего не подозрѣвали и, во
имя небывалыхъ чудесъ, позволяли обчищать
съ такой беззастѣнчивой наглостью свои широ­
кіе карманы.
Вскорѣ появились еще два новыя лица —
одно почти вслѣдъ за другимъ. Это были: отецъпротопопъ Іоаннъ Герундіевъ и, съ одного изъ
кладбищенскихъ приходовъ, отецъ Иринархъ
Отлукавскій. Послѣдній вступилъ въ залу мину­
тами тремя позже перваго, и потому они при­
вѣтствовали здѣсь другъ друга взаимно-трое­
кратнымъ лобызаніемъ, пожимая одинъ друго­
му обѣ руки: правую—правой, лѣвую—лѣвой.
— Ну, чт0, какъ слышно! Говорятъ тифоз­
ная эпидемія свирѣпствуетъ? спросилъ отецъ
Іоаннъ отца Иринарха, плавно поглаживая
свою бороду.
Вообще, отецъ Іоаннъ отличался плавностью
и мягкостью своей рѣчи, своихъ движеній и
всего своего наружнаго характера. Отецъ же
Иринархъ былъ болѣе рѣзокъ и въ улыбкѣ, по­
рою, нѣсколько саркастиченъ.
— Да! мретъ народъ, мретъ, подтвердилъ


— 504 —
отцу Іоанну отецъ Иринархъ, расправляя съ
затылка на обѣ стороны лица свои волосы:—
и шибко мретъ, но... все больше чернорабочій...
все чернорабочій...
— А я такъ полагаю, что никакой тутъ эпи­
деміи нѣтъ, а все это одна только выдумка гос­
подъ медиковъ; потому, гдѣ же тутъ эпидеміи,
ежели вотъ ужь четвертыя сутки ни къ кому—
а ни-ни то-есть ни къ кому, въ буквальной
точности, не позвали ни псповѣдывать, ни от­
пѣвать—какая же тутъ эпидемія, я васъ спра­
шиваю,
— Нѣтъ-съ, я вамъ доложу, что мретъ на­
родъ, весьма настаивалъ отецъ Отлукавскій: —
но только не изъ достаточныхъ, не изъ зажи­
точныхъ классовъ, а все это мертвецъ, доложу
вамъ—чернорабочій.
— Ну, что-жь дѣлать!—Божья воля, Божья
воля! развелъ руками отецъ Герундіевъ, и оба
съ сожалѣніемъ вздохнули—оба хорошо пони­
мали другъ друга, оба другъ другъ не любили, (
и оба другъ другу сладко улыбались и, по за­
вѣту, лобызались при встрѣчѣ.
— Что’ есть жизнь? нѣтъ, вы мнѣ разрѣши­
те сейчасъ же воцросъ: что есть жизнь? словно
піявка, присосалась межъ тѣмъ дѣвица-писа­
тельница къ князю-спириту и черепослову.
— «Жизнь! что ты?—Садъ заглохшій», ска­
залъ мудрецъ, сударыня, отбояривался чере­
пословъ:—и вопросъ этотъ весьма труденъ, я
не могу разрѣшить его сразу.
— Ну, такъ вотъ что: я даю вамъ недѣлю
сроку; въ слѣдующую пятницу, когда мы опять
здѣсь встрѣтимся, вы мнѣ должны привезти
разрѣшеніе моей проблемы.
А пока она задавала свои вопросы, успѣлъ
прибыть и еще одинъ гость изъ самыхъ по­
чтенныхъ. Это былъ графъ Солдафонъ-Едино­
роговъ, который являлъ изъ себя гладко-вы­
бритую фигуру высокаго, плотнаго старика,
зВучно и крѣпко опиравшагося на черную пал­
ку, при вѣчномъ стараніи придать нѣчто орли­
ное своей закинутой назадъ физіономіи. Онъ,
въ качествѣ бывшаго воина, постоянно носилъ
на-глухо застегнуый фракъ, украшенный бле­
стящими регаліями, и высокій, черный галстухъ
старовоеннаго покроя, который вполнѣ скры­
валъ подъ собою малѣйшіе признаки бѣлья и
твердо подпиралъ обѣ графскія щеки. Старикъ
придавалъ необыкновенный вѣсъ и значеніе
своимъ визитамъ, и потому посѣщенія его къ
Савелію Никаноровичу были весьма нечасты,
такъ какъ онъ старался всегда выбирать тѣ
вечера, присутствовать на которыхъ изъявляла
желаніе и княгиня Настасья Ильинишна: онъ
питалъ къ ней большое почтеніе, считалъ себя
вполнѣ равнымъ ей, и поэтому полагалъ, что
ужь если оказывать честь своимъ посѣщеніемъ,
то оказывать ее одновременно съ княгиней
Долгово-Петровской, что выходило всегда какъто блистательнѣй и оставляло свое впечатлѣ­

ніе. Графъ Солдафонъ-Единороговъ принадле­
жалъ къ числу «огорченныхъ», недовольныхъ со­
временнымъ ходомъ событій русской жизни и,
при каждомъ удобномъ случаѣ, громко заяв­
лялъ свой негодующій протестъ. Его называ­
ли «либераломъ съ другого конца».
Первое, что почелъ онъ нужнымъ сообщить
хозяевамъ, съ достоинствомъ раскланиваясь съ
ними, было извѣстіе, что княгиня Настасья
Ильинишна непремѣнно хотѣла быть у нихъ
сегодня. Хотя хозяева знали объ этомъ и безъ
него, однако онъ думалъ все-таки доставить имъ
большое удовольствіе сообщеніемъ, услышан­
нымъ изъ его собственныхъ устъ, а черезъ какіянибудь пять минутъ, въ отдѣльномъ кружкѣ са­
мыхъ солидныхъ и достойныхъ гостей Савелія
Никаноровича, авторитетно раздавался уже его
голосъ, въ которомъ даже и не чуткое ухо ясно
могло бы разслушать огорченное раздраженіе.
— Нѣтъ, вы скажите, куда мы идемъ, го­
ворилъ графъ Солдафонъ-Единороговъ:—куда
мы идемъ, я васъ спрашиваю! И что изъ этого
выйдетъ? ха-ха-ха!..
Хохотъ графа раздавался весьма умѣренно,
съ большимъ достоинствомъ и отчетливой раз­
дѣльностію въ звукѣ «ха, ха».
Кружокъ слушателей глубокомысленно по­
жималъ плечами, качалъ головами и произно­
силъ безнадежно.
— Гм!..
— Вчера я встрѣчаю князя Петра Петро­
вича, возвысивъ голосъ, не безъ горечи продол­
жалъ графъ:—этсьБорь-ннаѳтъ что за старикъ!
Что съ нимъ сдѣлалось! Радикалъ^ чистѣйшій
радикалъ!—Ну, и прочелъ же я ему мою отпо­
вѣдь! И что жъ?—улыбается. «Вы, графъ, го­
воритъ, озлоблены». Еще бы не озлобленъ! Я
думаю!
А черезъ десять мпнутъ, въ новомъ кружкѣ
такихъ же почтенныхъ и «вліятельныхъ» го­
стей, раздавался тотъ же самый голосъ графа,
только значительно уже пониженный, до степе­
ни необыкновенно важной и какъ-бы испуган­
ной таинственности.
— Куда мы идемъ? Что мы дѣлаемъ, я васъ
спрашиваю! Кѣмъ мы окружены? Э-эхъ... Вста­
ли бы отцы изъ гроба, да кабы поглядѣли... Не­
чего сказать,, пріятный сюрпризъ увидали-бы!..
Есть на что полюбоваться! и удивиться есть
чему!
— Да! уныло шамкнулъ генералъ Дитятинъ,
грустно поматывая своей трясущейся головой,
на которой, по срединѣ темени, какъ у ка­
кой-то птицы, торчалъ мизерный клокъ жидень­
кихъ волосёнковъ.—Были когда-то и мы нуж­
ны, .спрашивали когдагто и нашего мнѣнія, ну­
ждались и въ нашей помощи... А теперь похѣри­
ли разомъ, да и баста! Убирайся, молъ, вонъ!.,
не нуженъ!..
— Обидно, ваше превосходительство, обидно!
со слезкой въ красненькихъ глазкахъ, замѣтилъ


— 505 ему на это сморчкообразный генералъ Кануперскій.
— Да-съ! мы, ваше превосходительство, Ма­
гомета укрощали, мы, ваше превосходительство,
венгра укрощали, шамкалъ генералъ Дитятинъ:—а теперь мы не нужны!..
— Обидно, ваше превосходительство, обид­
но! снова вздохнулъ сморчкообразный генералъ
Кануперскій.
— Skro все ничего! пускай ихъ! утѣшилъ
графъ Солдафонъ-Единороговъ;—самъ я, поло­
жимъ, сторонюсь; я сторонюсь и созерцаю про
себя. Я все вижу, предусматриваю! Наша роль,
господа... Вотъ, погодите! Наша роль.................
Въ прихожей раздался новый звонокъ.
Хозяева, какъ бы инстинктивно чуя, что зво­
нокъ этотъ возвѣщаетъ не простого гостя, то­
ропливо бросились въ переднюю, откуда въ
ту-жь минуту послышались ихъ голоса, захле­
бывающіеся отъ радости и умиленія:
— Ваше сіятельство! княгиня Настасья
Ильинишна! Матушка! жданная гостья! Мило­
сти просимъ!.. Милости просимъ!..
Приговаривая такимъ образомъ, они ублажительно кланялись ей льстивыми поклонами,
пока ея древній ливрейный лакей, съ помощью
такого же древняго лакея и .сморщенной дѣви­
цы, находящихся въ услуженіи Савелія Никаноровича, освобождали ея сіятельство изъ-подъ
богатой лисьей шубы, сматывали съ шеи мѣхо­
вые хвосты, стягивали теплыя перчатки и ста­
скивали большіе бархатные сапоги на бѣличьей
подкладкѣ. Пока производились надъ княгиней
Долгово-Петровской всѣ эти операціи, она си­
дѣла на стулѣ, въ какомъ-то разслабленномъ,
изнеможенномъ состояніи, и охала, какъ бы
отъ сильной усталости.
Она имѣла обыкновеніе повсюду вывозить съ
собою престарѣлую дѣвицу, компаньонку, и двухъ
воспитанницъ, которыхъ выбирала по-очереди
изъ числа десяти, проживающихъ у нея на хлѣ­
бахъ изъ христіанскаго милосердія. Компаньон­
ка, высохшая и злая, напоминала видомъ сво­
имъ египетскій обелискъ и какъ-разъ подходила
подъ стать лимоннымъ дамамъ, наполнявшимъ
гостиную Савелія Никаноровича. Двѣ юныя
воспитанницы обѣщали въ будущемъ сдѣлать­
ся точно такими же. Онѣ всѣ втроемъ почти­
тельно стояли передъ Настасьей Ильинишной.
Одна держала ея ридикюль, у другой находился
маленькій аптечный ящичекъ, въ которомъ по­
мѣщались лавровишневыя капли, мятныя ле­
пешки, нашатырный спиртъ и какіе-то порош­
ки да пилюльки, испоконъ-вѣка неизвѣстно
для чего глотаемыя княгиней. Третья же дер­
жала на рукахъ двухъ злющихъ-презлющпхъ
мосекъ, ввѣренныхъ ея попеченію и взросшихъ
точно Такъ-же, какъ и дѣвицы, на воспитаніи
сердобольной княгини. Этихъ престарѣлыхъ и
злющихъ мосекъ она каждый разъ привозила въ
гости къ собаченкамъ Евдокіи Петровны. Евдокія

Петровна и многіе изъ ея гостей, особенно же
ломонныя дамы, съ умильнымъ усердіемъ зани­
мались моськами княгини, ласкали ихъ, подно­
сили кусочки сахарцу и сладкіе крендельки.
Сморщенная дѣвица-горничная, по заведенному
уже разъ - навсегда положенію, готовила для
каждой изъ нихъ по полному блюдцу мѣсива,
составленнаго изъ булочнаго мякиша и сливокъ.
Однимъ словомъ, княгининыхъ мосекъ убла­
жали не менѣе самой княгини Настасьи Ильи­
нишны, ухаживая за ними точно такъ-же, какъ
и за нею, ибо моськи были ея первою, сердеч­
ною слабостью на склонѣ ея добродѣтельныхъ
дней. И моськи, словно чувствовали и созна­
вали: онѣ, по причинѣ своей дряхлости, чуть ли
не ежеминутно оставляли послѣ себя непріят­
ные слѣды по всѣмъ комнатамъ, причемъ На­
стасья Ильинишна каждый разъ, качая головой
и обращаясь къ моськѣ, виновной въ такой не­
приличности, укоризненно замѣчала ей:
— Ахъ, какая мерзкая!
А Евдокія Петровна, вмѣстѣ съ лимонными
дамами, улыбаясь на это замѣчаніе до крайно­
сти милой улыбкой, возражала княгинѣ какимъто поощрительно-успокоительнымъ тбномъ:
— Mais non, madame ]а princesse, ils sont
si beaux, si jolis, ces petits chiens! Это ничего,
право же ничего!
Моськи Настасьи Ильинишны, въ качествѣ
гостей, вели себя совсѣмъ ужь невѣжливо въ
отношеніи собачонокъ-хозяевъ. Онѣ, нисколько
не соблюдая правилъ общежитія и житейской
мудрости, поминутно грызлись съ собаченками
Евдокіи Петровны, отчего по всѣмъ комнатамъ
поднимался нестерпимый визгъ, вой и рычанье.
Наиболѣе усердныя изъ лимонныхъ дамъ тот­
часъ же бросались разнимать грызню, причемъ
Евдокія Петровна зачастую собственноручно
чинила расправу надъ своими собственными
собаченками, награждая ихъ то шлепкомъ, то
дерганіемъ за уши, хотя и знала въ то же вре­
мя очень хорошо, что онѣ невинны, что зачин­
щики ссоры суть моськи княгини, и что тако­
вая расправа, по всѣмъ законамъ справедливо­
сти, должна бы была пасть на ихъ задирчивыя
головы; но... моськи княгини, межъ тѣмъ, отъ
нея же самой получали новый кусочекъ сахар­
цу, переходили съ рукъ на руки лимоннымъ дат
мамъ и были награждаемы отъ нихъ глаженіемъ
по шерсти, съ присовокупленіемъ множества са­
мыхъ ласкательныхъ, милыхъ эпитетовъ и да­
же нѣжныхъ поцѣлуевъ въ морду. И все это
только потому, что онѣ имѣли счастіе быть
моськами княгини.
Съ ея сіятельства стаскивали еще сапоги и
разматывали хвосты, а уже во всемъ домѣ не
было того мизернаго существованьица, которому
не сдѣлалось бы извѣстно, что сама ^княгиня
Настасья Ильинишна изволили пожаловать. Го­
сти сочли нужнымъ, въ ожиданіи ей появленія,
пріободриться и просвѣтлѣть свѣтозарными


— 506 -

улыбками, чтобы каждый волосокъ, каждая
морщинка—мало того—каждая складка одежды
исполнились почтительной радости при встрѣчѣ
съ особой ея сіятельства. На лицѣ Ѳомушкиблаженнаго немедленно появилась глупая, идіот­
ская улыбка. Макрида еще съ пущимъ благо­
честіемъ потупила долу свои взоры и плотнѣе
запахнулась на груди чернымъ платкомъ, что
было исполнено ею съ такимъ видомъ, который
явно изобличалъ всю глубину ея смиренства и
скромности. Графъ Солдафонъ-Единороговъ са­
модовольно и горделиво упёръ въ галстухъ свой
подбородокъ, глянувъ вокругъ себя яснымъ со­
коломъ, хотя и походилъ болѣе на коршуна.
Пѣтелополнощенскій поправилъ жабо и обтя­
нулъ жилетку. Никита Маячбкъ, съ своей сто­
роны, ограничился только тѣмъ, что глубокомы­
сленно и смиренномудро кашлянулъ въ руку,
а дѣвица-сочинительница Разбитая, которая до
этой минуты терзала его разрѣшеніемъ фило­
софской задачи: «что есть высокое и чѣмъ оно
разнится отъ глубокаго?» теперь вдругъ загово­
рила ему торопливымъ шопотомъ, какъ онъ ду­
маетъ и какъ посовѣтуетъ, не можетъ ли кня­
гиня Настасья Ильинишна устроить дѣло такъ,
чтобы ея добродѣтельно-философическій романъ
сдѣлался извѣстнымъ............................?
Никита съ тихимъ вздохомъ отвѣтствовалъ:
— Она все можетъ...
Многія изъ лимонныхъ дамъ, при первой вѣ­
сти о пріѣздѣ Долгово-Петровской, никакъ не
воздержались, чтобы не повскакивать съ мѣстъ
и не повысыпать всѣмъ гуртомъ въ залу—на
встрѣчу сіятельной гостьѣ. Одна только актриса
Лицедѣева осталась въ гостиной на канапе,
хотя и ее, то и дѣло, подкалывало иголочка­
ми—вскочить и отправиться туда же вслѣдъ
за другими; но ради выдержки собственнаго до­
стоинства, актриса Лицедѣева принудила себя
остаться на мѣстѣ и продолжать разговоръ о
какомъ-то догматѣ съ княземъ Балбонъ-Балбонинымъ, помѣщавшимся противъ нея на ни­
зенькомъ табуретѣ, съ котораго однако онъ,
при извѣстіи о пріѣздѣ княгини, какъ бы. не­
взначай, предпочелъ подняться и, поигрывая
ключикомъ своихъ часовъ, продолжалъ уже стоя
разговоръ свой съ актрисою,—впрочемъ про­
должалъ его, напустивъ на себя видъ нѣкото­
рой независимости.
Наконецъ наступилъ ожидаемый моментъ по­
явленія Долгово-Петровской.
Она вступила въ залу въ сопровожденіи по­
чтительныхъ хозяевъ. За хозяевами слѣдовала
изсохшая компаньонка съ ридикюлемъ; за этимъ
ходячимъ египетскимъ обелискомъ ковыляла
уточкой воспитанница, державшая на рукахъ
двухъ мосекъ, а хвостъ всего шествія замыкал­
ся дѣвицею, которая завѣдывала аптечкой.
При видѣ княгини, уже всѣ безъ исключенія
поднялись съ мѣстъ.
— Матушка!.. Сіятельство! среди всеобщаго

молчанія залаялъ вдругъ Ѳомушка, направ­
ляясь мелкими шагами къ княгинѣ, причемъ
онъ изогнулся всѣмъ корпусомъ впередъ и про­
тянулъ обѣ горсти, словно желалъ подойти подъ
ея благословеніе.—Узорѣшительница!.. Màraца-утица — всѣмъ цыпкамъ курица! говорилъ
онъ, смачно цѣлуя ея руку, обтянутую лайко­
вой перчаткой. — Дайко-се и другую ручку
Божьему дурачку!.. Божій дурачекъ за тебя
умолителъ, а по' молитвѣ Ѳомкиной и, піирина
тебѣ посылается! Поздоровѣла матка, шибко
поздоровѣла! Ишь, какъ тебя разнесло! Словно
бы ситникъ раздобрѣмши! А все Дураковой мо­
литвою! Ты у меня, матка, сила!.. Сила Силовна!—Вотъ кака сила!.. Улю-лю-лю! Величитъ
душа моя Господа!.. Величитъ душа моя Гос­
пода!..
Княгиня снисходительно улыбнулась на при­
вѣтствіе блаженнаго и показала видъ, будто бы
это черезчуръ громкое изъявленіе публичной
благодарности къ ея особѣ — нѣсколько сму­
щаетъ въ ней чувство христіанской скромности,
которая повелѣваетъ творить добро втайнѣ,
чтобы шуйца не вѣдала о десницѣ. Но это былъ
только видъ, а въ душѣ-то Настасья Ильиниш­
на, по обыкновенію, осталась очень довольна
такимъ громкимъ заявленіемъ.
Хозяева, при семъ удобномъ случаѣ, предста­
вили ей и Макриду-странницу — въ качествѣ
особы, подвизающейся вмѣстѣ съ Ѳомушкой на
поприщѣ юродства. Макрида, тотчасъ же наки­
нувъ на себя высокую степень смиренства, ка­
кая только могла бытъ присуща ея лицемѣрію,
облобызала бахромку дорогой шали, спускав­
шейся съ плечъ княгини, и послѣ этого почемуто сочла нужнымъ вздохнуть и отереть у себя
набѣжавшую слезинку.
Отдавъ гостямъ общій и довольно церемон­
ный поклонъ, Настасья Ильинишна направи­
лась прямо въ гостиную, гдѣ и была помѣщена
на самомъ почетномъ мѣстѣ древняго дивана.
Нечего и говорить, конечно, что эта гостиная
немедленно же наполнилась народомъ, изъ ко­
его тѣ гости, которые пользовались почетомъ и
авторитетомъ, заняли кругъ мѣстъ, ближай­
шихъ къ этому солнцу въ юбкѣ, озарившему со­
бою скромное обиталище Савелія Никаноровича. Съ одной стороны княгини помѣстилась
Евдокія Петровна, въ качествѣ хозяйки дома;
съ другой графъ Солдафонъ-Единороговъ. За­
тѣмъ слѣдовалъ отецъ-протоіерей Іоаннъ Ге­
рундіевъ, отецъ Иринархъ Отлукавскій, гордопоступный Пѣтелополнощенскій и генералъ
Дитятинъ. Актриса Лицедѣева, конечно, ото­
шла теперь на второй планъ, но, тѣмъ не ме­
нѣе, сохраняла свое достоинство и все-таки
осталась на диванѣ въ качествѣ уважаемой
гостьи. Что же касается до лимонныхъ дамъ,
то эти, будучи на столько смиренны, чтобы не
тесаться въ высшій ареопагъ, засѣвшій во­
кругъ Настасьи Ильинишны, избрали себѣ бо-


— 507 —
лѣе скромную роль: однѣ изъ нихъ молча вни­
мали тому, о чемъ говорилось въ средѣ арео­
пага, другія возжались съ египетскимъ обели­
скомъ, который, въ качествѣ княгининой ком­
паньонки, имѣлъ въ ихъ глазахъ громадное
значеніе и силу; а третьи ограничивались еще
болѣе скромною ролью, и вмѣстѣ съ двумя
воспитанницами занимались ухаживаніемъ за
двумя моськами. Княгиня скромно и какъ бы
невзначай между разговоромъ, успѣвала кстати
ввертывать мимолетныя сообщенія о сотворен­
ныхъ ею благодѣяніяхъ въ теченіе послѣдней
недѣли: того-то она въ богадѣльню помѣстила,
тому-то мѣсто выхлопотала, за того-то просила
князя такого-то и генералъ-губернатора, во
вторникъ посѣтила тюрьму, въ среду явилась
нежданнымъ геніемъ-благотворителемъ семей­
ству, стоявшему на краю погибели, въ чет­
вергъ присутствовала на торжественномъ актѣ
дѣтскаго пріюта, въ пятницу засѣдала въ осо­
бомъ собраніи филантропическаго комитета, и
т. д.; словомъ, не проходило дня и часу, что­
бы княгиня не успѣла кого-либо облагодѣтель­
ствовать, или сотворить инаго добраго дѣла.
— Ваше сіятельство,' вотъ у меня есть одно
знакомое мнѣ семейство, очень злосчастное се­
мейство, нуждается въ помощи. Не соблаго­
волите ли принять въ немъ участіе? почти­
тельно осмѣливается доложить княгинѣ ктонибудь изъ гостей, улучивъ для этого удобную
минуту—и княгиня, получа такое сообщеніе,
немедленно же обращалась къ своему обелиску,
приказывала ему достать изъ ридикюля ро­
скошную записную книжку, и собственноручно
вносила въ нее адресъ злополучнаго семейства.
Это записываніе, равно какъ и самое выслу­
шиваніе разсказа о бѣдствіяхъ, сопровождалось
у нея непремѣнными вздохами христіанскаго
сокрушенія и сердобольнаго сочувствія къ ближ­
нимъ.
Теперь ужь въ гостиной Савелія Никаноровича говорила почти исключительно одна
княгиня Настасья Ильинишна. Остальные до­
вольствовались почтительнымъ вниманіемъ къ
ея разсказамъ, которые иногда только преры­
вались у нея внезапнымъ восклицаніемъ, обра­
щеннымъ къ одной изъ двухъ мосекъ: «ахъ
мерзкая! опять она, опять!..» да время отъ вре­
мени сопровождала эти повѣствованія Макрида-странница своимъ смиреннымъ вздохомъ,
или Ѳомушка безцеремонной икоткой. Однако,
сіе не ¿мѣнялось ему въ особое неприличіе,
потому—человѣкъ онъ Божій, юродственный,
и все сіе производитъ не по своему хотѣнію.

своихъ членовъ. Собрались они въ этотъ вечеръ
не спроста, и каждый гость Савелія Никаноровича, отправляясь къ нему на край города,
зналъ очень хорошо, что нынѣ предстоитъ об­
сужденіе, а можетъ быть и окончательное рѣ­
шеніе весьма важнаго дѣла. Это былъ цѣлый
проектъ, сущность котораго читатель узнаетъ
нѣсколько ниже. Иниціатива проекта принадле­
жала актрисѣ Лицедѣевой, которая сообщила о
немъ Евдокіи Петровнѣ, а эта доложила въ
удобную минуту Настасьѣ Ильинишнѣ—и На­
стасья Ильинишна приняла его подъ свое по­
кровительство. Мысль проекта заключала въ
себѣ начало одного дѣйствительно хорошаго дѣ­
ла, дѣла гуманнаго, честнаго, христіанскаго, ко­
торому для того, чтобы оно стало на ноги и
пошло какъ слѣдуетъ, надлежало только дать
настоящее, истинное направленіе. Въ способѣ
исполненія этой мысли и во всемъ направле­
ніи дѣла главнѣйшимъ образомъ и заключа­
лась его суть, то-есть та существенная поль­
за, которую оно могло бы принести. Но—увы!
въ томъ-то и бѣда, что мысли и желанія у
нихъ сами по себѣ необыкновенно высоки и
безукоризненно прекрасны, а способъ проведе­
нія этихъ мыслей въ жизнь отличается не­
обыкновенной дикостью и бываетъ способенъ
убить въ самомъ зародышѣ каждое хорошее
дѣло, которое попадаетъ къ нимъ въ руки.
Княгиня Настасья Ильинишна потому лишь
приняла подъ свое покровительство проектъ
Лицедѣевой, что въ немъ явилась новая пища
для тщеславія, вплеталась новая благоуханная
лилія въ пышный вѣнокъ ея дѣлъ христіан­
скаго милосердія, о которыхъ каждый изъ ея
многочисленныхъ доброжелателей и поклонни­
ковъ могъ на всѣхъ перекресткахъ трубить
въ громкія трубы и кричать по всему городу,
по всѣмъ весямъ и дебрямъ, умиленно про­
славляя ангельски-добродѣтельное сердце кня­
гини Настасьи Ильинишны. А еоли бы пред­
стоящее дѣло вплетало въ ея пышный вѣнокъ
не благоуханную лилію, очевидною красотою ко­
торой всякій желающій можетъ вдосталь лю­
боваться, а какіе-нибудь тайно скрытые, не­
замѣтные для глазъ окружающаго міра тер­
новые шипы,—то княгиня Настасья Ильиниш­
на—увы!—едва ли бы вызвалась взять подъ
свое высокое покровительство проектъ актрисы
Лицедѣевой.
Еще до прибытія ея сіятельства, нѣкоторые
гости, изъ числа посвященныхъ въ это дѣло,
шушукались о немъ между собою, а теперь, ког­
да ея сіятельство успѣла уже выложить полный
коробъ своихъ добрыхъ дѣяній и выпить чашку
чаю, весь ареопагъ безмолвно находился въ ожи­
III.
даніи начала совѣщаній. Хотя этого ожиданія и
никто не высказывалъ, но оно начало уже томи­
Діани о Фринахъ.
тельно чувствоваться въ самомъ воздухѣ этой
Теперь уже ареопагъ находился въ совер­ гостиной. Поэтому Савелій Никаноровичъ, по­
шенномъ блескѣ и въ полномъ собраніи всѣхъ чтительно подойдя къ дивану, на которомъ воз3
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. T- U.


— 508 —
сѣдала княгиня, наклонился къ ней съ улыбкою
и тихо спросилъ, не позволитъ ли она присту­
пить къ обсужденію проекта... Княгиня охотно
изъявила свое милостивое согласіе. Тогда Саве­
лій Никаноровичъ кивнулъ смиренномудрому
Никитѣ Маячку, игравшему въ этомъ обществѣ
нѣчто въ родѣ роли секретаря. Никита неме­
дленно же удалился въ залу, откуда тотчасъ
раздался его громкій звонокъ, призывавшій
гостей ко вниманію. Всѣ направились въ
эту залу и, по чинамъ и достоинству, заняли
«присвоенныя» мѣста на креслахъ и стульяхъ,
разставленныхъ тѣснымъ полукругомъ противъ
допотопнаго дивана, передъ столомъ, на кото­
ромъ стояли свѣчи подъ абажуромъ, колоколь­
чикъ, мелкій сахаръ и графинъ съ водою. Ак­
триса Лицедѣева, которой надлежало передъ ли­
цомъ собранія изложить мысль своего проекта,
помѣстилась на диванѣ рядомъ съ княгиней,
игравшей неизмѣнную роль почетной предсѣда­
тельницы. Послѣ минутнаго двиганья стульевъ,
кашлянья и усаживанья, водворилась наконецъ
совершенная тишина, и засѣданіе открылось
рѣчью актрисы Лицедѣевой.
— Съ помощью Всевышняго, начала она съ
томнымъ вздохомъ, поднявъ къ потолку взоръ
свой: — меня осѣнила мысль, которая долгое
время не давала мнѣ покоя. Внутренній голосъ
шепталъ мнѣ: «иди и исполняй!» Я долго обду­
мывала, и вотъ—плодомъ моихъ размышленій
явился этотъ маленькій трудъ — проектъ, кото­
рый мы теперь обсудимъ и дополнимъ общимъ
нашимъ собраніемъ. Прежде всего я должна
принести благодарность ея сіятельству, княгинѣ
Настасьѣ Ильинишнѣ (Настасья Ильинишна
скромно улыбнулась и потупила голову). Чув­
ствительное сердце княгини открыто для каж­
даго добраго дѣла. Это, я надѣюсь, ни для кого не
тайна. Каждый изъ насъ можетъ подтвердить это
Цѣлыми десятками примѣровъ (Настасья Ильи­
нишна улыбнулась еще скромнѣй и еще ниже
потупила голову, показывая видъ, будто чувству
ея христіанской скромности становится очень
неловко. Оно бы, можетъ, и было такъ въ сущ­
ности, еслибъ на губахъ ея не мелькала легчай­
шая тѣнь улыбки самодовольствія).
Актриса Лицедѣева говорила свою рѣчь нѣ­
сколько театральнымъ тономъ. Она успѣла уже
заранѣе хорошенько приготовиться къ ней, и
даже сама прорепетировала ее дважды передъ
зеркаломъ, запершись наединѣ въ своемъ буду­
арѣ—какъ репетировала обыкновенно каждую
роль своего сценическаго репертуара. Этотъ
театральный тонъ пробивался^ нея и въ жизни,
почти на каждомъ шагу:—въ манерахъ, въ по­
ходкѣ, въ движеніи рукъ, во вскидываніи глазъ
и, больше всего, въ поклонѣ. Въ настоящую-жѳ
минуту онъ былъ преисполненъ театральной
аффектаціи, что могло зависѣть и отъ высокости
самаго сюжета.
— Я имѣю въ виду говорить о тѣхъ несчаст­

ныхъ женщинахъ, которыхъ принято называть...
падшими (на словѣ «падшими» актриса Лице­
дѣева видимо замялась, сконфузилась и покра­
снѣла). Женщины добродѣтельныя, мнѣ кажет­
ся, могутъ взять подъ свое покровительство дѣ­
тей порока. И Христосъ не отвергалъ блудни­
цу (новый конфузъ со стороны актрисы Лице­
дѣевой, по причинѣ циническаго слова «блудни­
ца»). Не возмущалась лп, господа, ваша душа
видомъ этихъ несчастныхъ созданій, когда вы
случайно встрѣчали ихъ на улицѣ? Я надѣюсь,
что никто изъ насъ не могъ смотрѣть па нихъ
безъ содроганья. Онѣ хотя и падшія, но все-таки
женщины, все-таки наши во Христѣ сестры.
Священная обязанность женщинъ добродѣтель­
ныхъ—протянуть погибшему созданію руку по­
мощи и вырвать его изъ когтей порока.
— Ахъ, какъ хорошо говоритъ! умилительно
перешептывались нѣкоторыя изъ лимонныхъ
дамъ, закатывая глаза отъ восторга.
— Краснорѣчиво! прошамкалъ генералъ Днтятинъ.
Княгиня же Настасья Ильинпшна ничего не
выразила словомъ, за то при каждой фразѣ без­
молвно поддакивала въ тактъ головою. Да и ак­
триса Лицедѣева, казалось, просто захлебыва­
лась въ пучинѣ сознанія собственной добродѣте­
ли, которая родила въ ней такую высокую
мысль. Добродѣтель фонтаномъ брызгала изъ
каждаго ея слова, изъ каждаго взгляда и вздо­
ха, даже испарялась въ видѣ тонкаго эѳира изъ
каждой поры актрисы Лицедѣевой.
— Но вотъ является вопросъ, продолжала
она, возвысивъ голосъ и обводя взоромъ собра­
ніе,—является вопросъ: какимъ образомъ жен­
щина добродѣтельная можетъ протянуть руку
дочери порока? Конечно, наше общественное
положеніе воспрещаетъ самимъ намъ спускать­
ся въ вертепы порока, чтобы отыскивать тамъ
заблудшихъ овецъ. Это было бы съ нашей сто­
роны уже слишкомъ великой жертвой, которой
я даже не осмѣливаюсь и предложить. Въ этомъ
случаѣ намъ помогутъ господа ’нашп членымужчины. Имъ несравненно удобнѣе чѣмъ намъ
находить дѣтей порока. Мы же примемъ на се­
бя исправленіе и перевоспитаніе тѣхъ несчаст­
ныхъ, которымъ судьба дозволитъ прпдтп къ намъ
для направленія на путь добродѣтели. Мы со­
вмѣстно съ членами-мужчинами должны жертво­
вать въ общее дѣло излишекъ отъ достатка на­
шего, устраивать въ пользу его благородные
спектакли, концерты, балы и лотереи. Конечно,
ея сіятельство княгиня Настасья Ильинишна
не откажется, по общему, единогласному выбо­
ру, принять на себя трудъ представительницы
и почетной предсѣдательницы нашего новаго
общества. Лепта вдовпцы иногда бываетъ
угоднѣе Богу, чѣмъ цѣлые сто талантовъ.
Наша почтенная хозяйка вмѣстѣ съ почтен­
нымъ хозяиномъ рѣшились уже безвозмезд­
но пожертвовать своимъ отдѣльнымъ надвор-


— 509
нымъ флигелемъ для устройства въ немъ убѣ­
жища. Это будетъ нѣчто въ родѣ монастыря, гдѣ
будутъ помѣщаться кающіяся женщины. Мы
начертаемъ строгій уставъ ихъ жизни и занятія;
онѣ будутъ работать и молиться, молиться и ра­
ботать, а мы возьмемъ на себя задачу говорить
имъ о безднахъ порока, вселять къ нему отвра­
щеніе и внушать правила добродѣтели. И если
въ которой либо изъ нихъ замѣтимъ явные при­
знаки исправленія, то такую должно будетъ вы­
пускать на волю изъ нашего заведенія, прі­
искать ей мѣсто или доставить работу. Но толь­
ко, я полагаю, что ранѣе двухъ-годичнаго срока
(по крайней мѣрѣ двухъ-годичнаго), ни одна изъ
нихъ не должна покинуть убѣжище. Это время
ей будетъ служить искусомъ и неизмѣннымъ
срокомъ покаянія, потому что прежде, чѣмъ ду­
мать о жизни земной, тѣлесной, надо подумать и
о жизни загробной. Вотъ, господа, въ главнѣй­
шихъ чертахъ мысль моего проекта. Передаю
вамъ ее на общее обсужденіе.
Актриса Лицедѣева торжественно замолкла
и, опустивъ глаза, съ какимъ-то покорственнымъ видомъ нагнула голову, словно сама она
признавала эту голову повинною и отдавала ее
обществу—судить, карать или миловать.
Въ залѣ царствовало молчаніе. Только иной
сосѣдъ съ сосѣдомъ одобрительно перемигивал­
ся и шопотомъ произносилъ: «Хорошо!.. Высо­
кая мысль!.. Краснорѣчиво изложено!» или чтонибудь въ этомъ родѣ.
Отецъ Иринархъ Отлукавскій приподнялся
съ креселъ, съ видимымъ намѣреніемъ въ чемъто сіптюттпропять. Всѣ взоры ожидательно вски­
нулись на него. Госпожа Лицедѣева даже вымѣ­
ряла его глазами, словно это былъ ея. врагъ,
противникъ на кровавомъ поединкѣ. Въ птичь­
емъ обществѣ всѣмъ было хорошо извѣстно, что
отецъ Иринархъ отличается въ спорахъ боль­
шимъ умѣньемъ діалектически пользоваться
слабыми сторонами противника. Хотя онъ и
былъ членомъ этого общества, однакоже многіе
не долюбливали его за такое свойство, и за-глаза
выражались о немъ, что это, молъ, «изъ но­
выхъ». Но отецъ Иринархъ, на сей разъ, про­
тивъ общихъ ожиданій, не ввернулъ никакой
казуистической загвоздки, а Только очень ре­
зонно и вполнѣ логично замѣтилъ, что зачѣмъ
же, молъ, непремѣнно выдерживать на искусѣ
аккуратно двадцать - четыре мѣсяца? Если,
молъ, исправленіе послѣдуетъ ранѣе этого сро­
ка, тойнѢтъ никакихъ причинъ понапрасну
держать женщину въ пріютѣ, лишая тѣмъ ка­
кихъ-нибудь новыхъ кандидатокъ возможности
скорѣйшаго исправленія.
Цѣлый хоръ голосовъ возсталъ противъ
отца Иринарха. Какія данныя выставляли эти
голоса въ защиту двухъ-тодичнаго срока—по­
нять было невозможно. Одной только госпожѣ
Лицедѣевой удалось наконецъ перекричать
хоръ своихъ защитниковъ и съ жаромъ возра­

зить своему оппоненту, что для спасенія души
и для снисканія прощенія на небесахъ необ­
ходимъ по крайней мѣрѣ двадцати-четырехмѣсячный срокъ.
Княгиня Настасья Ильинишна безусловно
согласилась съ ея мнѣніемъ, и этимъ согла­
сіемъ былъ уже положенъ крайній, окончатель­
ный предѣлъ всякому спору. Переходъ за Ру­
биконъ съ этой минуты сдѣлался невозможенъ,
такъ что отцу Иринарху осталось только’слег­
ка улыбнуться и безмолвно усѣсться на преж­
нее мѣсто.
Но нѣкоторые изъ птичьихъ членовъ оказа­
лись постойче и поупрямѣе его. Спорили
кружками, въ два-три человѣка, о разныхъ
частностяхъ проекта, и болѣе о нѣкоторыхъ
словахъ, чѣмъ о самой мысли. Во всѣхъ кон­
цахъ залы поднялся многорѣчивый говоръ, въ
которомъ ничего нельзя было разобрать, и
только Ѳомушка съ Макридой ни въ чемъ не
принимали участія. Послѣднюю давненько-таки
стало клонить ко сну, такъ что, сидючи въ
креслахъ, она частенько клевала носомъ и,
чтобы вконецъ не заснуть, меланхолически
вертѣла падецъ вокругъ пальца. Ѳомка же,
просто-на-просто, хотѣлъ жрать и все никакъ
не могъ улучить удобную минуту, чтобы спро­
сить себѣ у хозяйки новый стаканъ чаю съ
медкомъ и гривенную сайку съ икоркой. На­
конецъ Савелій Никаноровичъ, усмотрѣвъ вѣ­
роятно, что спорамъ конца не будетъ, такъ
что въ нынѣшній вечеръ и ни до какихъ ре­
зультатовъ не добьешься, кивнулъ Маячку, что­
бы тотъ призвалъ общество къ порядку. Раз­
дался звонокъ и началось новое передвиганье
стульевъ, сморканье, откашливанье и усажи­
ванье.
— Я прошу слова, господа! воскликнулъ Са­
велій Никаноровичъ:—я прошу слова! Мы всѣ
говорили довольно; мы всѣ—люди во тьмѣ хо­
дящіе; живемъ нашей суетной, житейской му­
дростью и житейскими помыслами, а вотъ между
нами—простой Божій человѣкъ (при этомъ онъ
указалъ на Ѳомушку). Его сердце откровенно
предъ Господомъ. Господь любитъ такихъ, какъ
онъ, и открываетъ имъ свои велѣнія. Испросимъ
лучше его совѣта: что онъ намъ скажетъ, такъ
тому и быть! Его мудрость не наша; онъ и самъ,
можетъ, не знаетъ, что онъ намъ скажетъ; но
мудрость вселяется въ него свыше.
Это предложеніе необыкновенно понравилось
всѣмъ и каждому.
— Ахъ, да, да! Ѳомушка! заговорили лимон­
ныя дамы:—онъ намъ скажетъ; онъ вѣдь Вѣщій
человѣкъ—вотъ какъ въ Москвѣ тоже Иванъ
Яковлевичъ, удивительно говоритъ, такъ что
сначала многое не понимаешь; совсѣмъ, кажись,
смыслу нѣтъ—анъ есть! и потомъ, гляди, сбу­
дется, непремѣнно все сбудется, что ни ска­
жетъ!
— Да, это такъ, это лучше всего. Пусть онъ


— 510 —
намъ разрѣшитъ. Къ Ѳомушкѣ! къ Ѳомушкѣ го­
ворили члены, со всѣхъ сторонъ обступая бла­
женнаго.
— Блаженный! разрѣши намъ наши суе­
мудрыя шатанія; повѣдай намъ свое слово!
обратился къ нему Савелій Никаноровичъ.
— А гдѣ-ко-ся тутъ хозяйка? вмѣсто всякаго
отвѣта залаялъ Ѳомка:—подайте мнѣ ее сюда
на златыимъ блюди, красную мою малину-ягоду!
Слышишь ты, Божья раба, мірская боярыня!
ублажи-ка дурака еще чаишкой, малость самую,
да сотвори милость Христову; подай еще одну
сайку гривенную съ икоркой, тогда дуракъ тебѣ
и слово свое скажетъ! А теперь у дурака брюхо
нудитъ, коловоротомъ вертитъ нутрѣ. Вишь ты,
ѣсть оно больно проситъ, ажно пишшитъ!
Пока Ѳомкѣ готовили чай да сайку, Савелій
Никаноровичъ старался втолковать ему понят­
ными выраженіями сущность проекта госпожи
Лицедѣевой. Ѳомка слушалъ и понималъ, но для
виду продолжалъ безсмысленно хлопать глазами.
Когда же принесли ему чай, то прежде, чѣмъ
разрѣшать общественныя сомнѣнія, онъ началъ
жрать, и жрать не просто, а съ фокусами: передъ
каждымъ глоткомъ—троекратно крестилъ дымя­
щійся пápoмъ стаканъ, и на каждый комокъ
разрываемой когтями сайки тоже накладывалъ
печать крестнаго знаменія, бормоча про себя
вполголоса:
— Бѣси-эѳіопы содомстіи, изыдите! Тьфутьфу-тьфу!.. Аминь!
Сжамкалъ Ѳомушка сайку, вылакалъ чаю
стаканъ, а добрыя домовитыя птицы все стоятъ
вокругъ него да ждутъ вѣщаго слова. Но слово
не изрекается.
Успокоительно сложивъ на чревѣ персты свои,
онъ только икнулъ отъ преизбытка душевнаго
и, съ закрытыми глазами, истомно произнесъ:
— Фуй, прости Господи!., объядохся, опихся
и осовѣхъ... Осовѣхъ, окаянный!.. Простите,
отцы и братія,, иже кого въ соблазнъ возвелъ
похотѣньемъ своимъ блудныимъ! Пишши этой
самой набилъ въ мамонъ отъ пупа до мкковки!
И дѣйствительно, отъ жранья въ нынѣшній
вечеръ его расперло и вспучило до полной осовѣлости. А члены все ждали вѣщаго слова, и
наконецъ дождались. Безсмысленно глядя во­
кругъ себя и похлопывая лупоглазыми бѣльмами,
блаженный забормоталъ какія-то отрывочныя
фразы, по которымъ можно было предположить,
что онъ погрузился въ полное самозабвеніе.
— Душа его съ Богомъ бесѣдуетъ, умильно­
назидательнымъ тономъ замѣтила Макрида,
отнесясь къ одной изъ своихъ сосѣдокъ.
— Вода возліянія, козелъ отпущенія, жертва
ревнованія............................................................свѣ­
тильникъ седьмисвѣщный—всіѳ мѣдное море...
всіё мѣдное море.
— Бесѣдуетъ, съ Богомъ бесѣдуетъ... шопо­
томъ внушала Макрида сосѣдкѣ.
Гости стояли, слушали разинувъ рты и, ровно

ничего не понимая, переглядывались другъ съ
другомъ недоумѣвающими взорами, а нѣкоторыя
изъ болѣе робкихъ и скромныхъ лимонныхъ
дамъ даже какой-то страхъ восчувствовали—
очень ужь дивнымъ казалось имъ откровеніе, во
очію проявившееся въ Ѳомушкѣ. Савелій Ника­
норовичъ немножко начиналъ чувствовать, что
онъ, въ нѣкоторомъ родѣ, далъ маху, предложивъ
достопочтенному собранію обратиться къ мудро­
му совѣту блаженнаго. Ѳомушка между тѣмъ
продолжалъ, не обращая ни на кого вниманія:
— Старецъ нѣкій вниде во врачебницу и
рече ему врачъ: векую потребу вошелъ еси сѣмо
отъ овймо? И отвѣща ему старецъ: имѣши ли
быліе, врачующее грѣхи? И рече ему врачъ:
аще восхощеши, покажу ти его.
Все общество сомкнулось еще плотнѣе и
отдало Ѳомушкѣ полное свое вниманіе. Птицы
начинали прозрѣвать нѣчто похожее на человѣ­
ческій смыслъ въ вѣщаніяхъ юродиваго, а онъ
между тѣмъ разглагольствовалъ далѣе:
— Возьми корень нищеты духовныя, на немъ
же вѣтви молитвенныя процвѣтаютъ цвѣтомъ
смиренія, изсуши его постомъ и воздержаніемъ,
изотри терпѣливымъ безмолвіемъ, просѣй сквозь
сито чистой совѣсти, всыпь въ котёлъ послуша­
нія, налей водою слезною и подпали теплотою
сердечною. Тогда убо возжется огнь молитвы.
Подмѣшай былія благодаренія, и довольно ува­
ривши смиреномудріемъ, влей на блюдо разсу­
жденія; остудивши же зѣло братолюбіемъ, часто
прикладывай на раны сердечныя, и тако уврачуеши душу свою отъ ^множества грѣховъ.
Этотъ духовный рецептъ, самъ по себѣ, безъ
сомнѣнія былъ прекрасенъ, но ни Савелій Ни­
каноровичъ, ни все остальное общество не ви­
дѣло еще въ немъ прямаго разрѣшенія предло­
женной задачи.
— А что же, блаженный, насчетъ дѣла-то?
Ты вотъ намъ насчетъ нашего дѣла скажи, что
Богъ тебѣ на разумъ положитъ. Мы хотимъ
знать твое мнѣніе, чистаго духомъ, простого
Божьяго человѣка! настойчиво ублажалъ его хо­
зяинъ.
Ѳомка ясно понялъ, что тутъ, какъ видно,
ничѣмъ не отвертишься, и потому махнулъ на
удалую.
— Ты это все насчетъ чего же присталъ-то
ко мнѣ? Ишь вѣдь присталъ, словно къ ягодицѣ
банный листъ, и въ сам-дѣлѣ: Ты все этта на­
счетъ женска пола, одно слово, про дѣвокъ?..
Такъ я тебѣ, милый человѣкъ, одно скажу: ни­
какого тутъ исправленія нѣту, а сдѣлай вы всѣ,
сколько васъ ни есть, складчину. Первымъ дѣ­
ломъ—купите соли пудъ, да дворнику велите
ушата съ три воды натаскать. Соль-то эту въ
водѣ размѣшайте, чтобы вода, значитъ, соленая
была, и не такъ, чтобы слегка, а оченно, значитъ,
соленая,—чтобы она, значитъ, плоть разъѣдала.
И тогда ступайте всѣ въ лѣсъ, да нарѣжьте лозановъ жиденькихъ, березовыхъ, а либо ивушку-


— oil —
лозу, одно слово—тонкаго прутья. Ну, и пущай
лозаны въ той-то самой соленой водѣ завсегды
у вась и мокнутъ. Вотъ тебѣ мое вѣрное слово.
— Это для чего же, блаженный? съ какою
цѣлью? вопросилъ хозяинъ.
— А для того, друже мой, чтобы пороть дѣвокъ-ту лозанами. Лозанами ихъ! Чехвости знай
каждодневно, и въ утреню, и въ вечерню, да п
баста! Потому, окромя какъ лозановъ—никакого
такого средствія, ну и исправленія тутъ нѣтъ:
больно ужь люты онѣ, подлыя! Токмо отъ лозы
единой и проймешь, чтобы Бога восчувствовали.
Вотъ тебѣ и сказъ! А болѣ и не моги вопросить!
Ничего не скажу тебѣ болѣ!..
И Ѳомушка опять погрузился въ созерцатель­
ное молчаніе.
Справедливость требуетъ замѣтить, къ чести
большинства птичьяго ареопага, что откровеніе
блаженнаго произвело странное и даже невы­
годное впечатлѣніе, хотя и нашлось нѣсколько
усердствователей, которые отнеслись къ нему
одобрительно.
— А что жь? это онъ, и въ самомъ дѣлѣ,
правду сказалъ, замѣчали эти послѣдніе:—вѣдь
не самъ же отъ себя онъ выдумалъ! Онъ даже
очень глубоко это сказалъ; потому, сперва далъ
духовный совѣтъ для души, къ уврачеванію грѣ­
ховъ, а потомъ и для исправленія тѣлеснаго. И
это совсѣмъ ужь напрасно отвергаетъ большин­
ство. Совсѣмъ напрасно! По настоящему, совѣтъ
его слѣдуетъ принять въ соображеніе.
И такъ, смѣлый биль, предложенный Ѳомушкой-блаженнымъ, не прошелъ. Зато прошелъ
другой, предложенный, съ неменьшей геніаль­
ностью, графомъ Солдафонъ-Единороговымъ.
Этотъ послѣдній биль возникъ въ средѣ члецовъмужчинъ по поводу того пункта изъ проекта
госпожи Лпцедѣевой, который, относясь непо­
средственно къ нимъ, предоставлялъ на ихъ
долю отыскиваніе падшихъ женщинъ.
— Это непрактично, говорилъ графъ:—я,
напримѣръ, при моихъ лѣтахъ и при моемъ
санѣ, вѣдь не пойду Богъ знаетъ куда, да и
никто не пойдетъ, потому что это оскорбляетъ
и достоинство и нравственность.
— Такъ какъ же тогда мы будемъ отыски­
вать этихъ несчастныхъ? горячо вступилась
актриса Лицедѣева, поддержанная самою кня­
гиней Настасьей Ильинишной.
— Очень просто-съ, возразилъ ей Солдафонъ:-^при посредствѣ мѣстной полиціи.
— Tro-есть, какъ же это? не удержались отъ
восклицанія многіе изъ членовъ.
— Опять-таки, очень просто-съ. Полиція
вѣдь забираетъ же ихъ иногда за дурное пове­
деніе? Ну, вотъ, когда заберутъ нѣсколькихъ,
пускай и представятъ къ намъ. На это можно
выхлопотать разрѣшеніе.
— Осмѣлюсь замѣтить вашему сіятельству,
что, стало быть, это выходитъ наспльствомъ

брать? опять-таки не безъ нѣкотораго злорадства
замѣтилъ Иринархъ Отлукавскій.
Но графъ Солдафонъ не., смутился.
— Такъ точно, ваше преподобіе! Иного сред­
ства я не нахожу. Дѣтей, напримѣръ, заста­
вляютъ же учиться насильно; строптивыхъ мы
укрощаемъ розгами; солдата я самъ пріучалъ
къ службѣ шомполомъ да палкой... И-и! Боже
мой! да, наконецъ, насъ самихъ посѣкали
въ дѣтствѣ! И спасибо! Слава-Богу, не пропали
въ жизни. Такъ точно нужно дѣйствовать и
. въ этомъ случаѣ; по крайней мѣрѣ, скорѣе всего
приведется къ цѣли, а цѣль наша, полагаю,
прекрасная, нравственная цѣль!
И графъ умолкъ, съ сознаніемъ полной непо­
грѣшимости своихъ аргументовъ.
Мысль его объ обращеніи падшихъ при со­
дѣйствіи мѣстной полиціи была принята, какъ
вполнѣ раціональная; ею серьезно думали вос­
пользоваться, и только Настасья Ильинишна
выразила сомнѣніе и несогласіе свое къ послѣд­
нему изъ аргументовъ графа, на которомъ онъ
вполнѣ сходился съ Ѳомушкой-блаженнымъ.
Наконецъ проектъ госпожи Лицедѣевой коекакъ былъ обсужденъ, дополненъ и благосклонно
принятъ обществомъ. Оставалось только присту­
пить къ дѣлу, то-есть къ выполненію. Краеуголь­
нымъ камнемъ этого выполненія, по мнѣнію
Лицедѣевой и самой княгини Долгово-Петров­
ской, долженъ былъ явиться первоначальный
фондъ, основанный по доброхотной и посильной
складчинѣ всѣхъ членовъ. Первый примѣръ
щедрости показала сама княгиня, которая на
подписномъ листѣ выставила сумму въ 500 руб­
лей серебромъ. Что касается до Савелія Никаноровича и Евдокіи Петровны, то эти, дѣйстви­
тельно добрые и по-своему очень хорошіе люди,
еще раньше княгини, безвозмездно пожертвовали
для дѣла цѣлымъ отдѣльнымъ флигелемъ своего
дома. При этомъ, впрочемъ, авторъ долженъ за­
мѣтить, что самолюбію Евдокіи Петровны немало
льстило почетное званіе директрисы убѣжища,
на которое она сильно разсчитывала.
Но увы! большая половина наличныхъ чле­
новъ оказалась сильно-таки скупенькой въ
своихъ доброхотныхъ даяніяхъ. Впрочемъ, для
исторической полноты событія, авторъ необхо­
димо долженъ добавить, что эта самая поло­
вина, не далѣе какъ въ нынѣшній же вечеръ,
съ несравненно-большею охотой и щедростью
дѣлала свои вклады въ черную кружку Макриды-странницы, ибо въ этихъ послѣднихъ вкла­
дахъ усматривала ближайшую и наиболѣе су­
щественную пользу для спасенія души.
— Оно, конечно, дѣло очень хорошее и доб­
рое, мыслила эта половина птичьихъ членовъ
насчетъ проекта госпожи Лицедѣевой:—но тутъ
все-таки дѣло земное, а тамъ уже прямо дѣло
небесное — потому: на построеніе храма сби­
раетъ.
Когда подписной листъ оказался наполненъ


— 512 —
фамиліями вкладчиковъ, и первое засѣданіе
объявлено закрытымъ, дѣвица-сочинительница
Разбитая не вытерпѣла и обратилась къ Евдо­
кіи Петровнѣ съ назойливою просьбою—пред­
ложить гостямъ выслушать одну маленькую
главку изъ ея добродѣтельно-морально-фило­
софскаго романа.
Началось очень скучное чтеніе, во время
котораго Евдокія Петровна тихо взошла на
возвышеніе, покрытое краснымъ сукномъ, гдѣ
стояла передъ табуретомъ ея позлащенная арфа,
и пока дѣвица Разбитая читала «съ оттѣнка­
ми» и декламаціей—Евдокія Петровна, устре­
мивъ глаза въ потолокъ и придавъ своей сѣ­
докудрой физіономіи выраженіе восторженно­
вдохновенной меланхоліи, въ блуждающей за­
думчивости, медленно и тихо бряцала перстами
по струнамъ арфы.
Такимъ образомъ чтеніе дѣвицы Разбитой
походило на театральный монологъ подъ сур­
динку. Гости весьма томились навязаннымъ
имъ развлеченіемъ, напряженно стягивали рты
и мускулы щекъ, удерживая широко-наплывшую зѣвоту; а болѣе слабые изъ нихъ и со­
всѣмъ уже не выдержали... По залѣ, вмѣстѣ
съ дѣвицей Разбитой и меланхолической мело­
діей Евдокіи Петровны, раздавалось тихое и
мѣрное носовое сопѣніе. Десятка полтора го­
стей, убаюканныхъ этими звуками, безмятежно
спали блаженнымъ сномъ невинности.
И Богъ вѣсть, сколько бы времени длилось
еще чтеніе маленькой главки добродѣтельнонравственно-философскаго романа, если бы вне­
запно не прервала его безцеремонно-громкая
икотка Ѳомушки.
— Хозяйка! вскрикнулъ онъ, ерзая на креслѣ
и поворачиваясь всѣмъ туловищемъ къ Евдо­
кіи Петровнѣ: — а гдѣ у васъ тутъ выдти?
Велит-ко-сь проводить меня. Больно ужь я
спать захотѣлъ. Да пущай мнѣ тамъ, въ бу­
фетной на лежанкѣ, постелю бы настлали. —
Сонъ сморилъ совсѣмъ. И вамъ пора по до­
мамъ, во Христѣ братики! съ глупой улыбкой
подпѣлъ онъ себѣ въ заключеніе:
Всѣ домой-да, всѣ домой,
А я домой не пойду,
Ай, люди, не пойду!
Сударики, не пойду
Ай ду-ду, ду-ду, ду-ду!

И это было единственное умное слово, безъ
особеннаго умыслу оброненное Ѳомушкой въ
теченіе вечера, такъ что всѣ члены птичьяго
ареопага, въ глубинѣ сердецъ своихъ, восчув­
ствовали къ блаженному величайшую благо­
дарность за это самое слово. Онъ, словно
израильтянъ отъ плѣненія египетскаго, извелъ
ихъ отъ плѣненія дѣвицы-сочинительницы Раз­
битой, смѣло перешагнувъ неисходныя морскія
пучины ея добродѣтельно-морально-философи ­
ческаго романа.
— Простите, отцы и братія, еже соблу-

дихъ, окаянный, словомъ, дѣломъ, помышле­
ніемъ! бухнулся вдругъ на колѣни блаженный,
кланяясь въ ноги всему обществу:—отпустите
мнѣ не блазно на сонъ грядущій!
И послѣ новаго земного поклона, онъ тихо
удалился изъ комнаты, напѣвая себѣ подъносъ:
— На рѣкахъ Вавилонскихъ, тамо сѣдохомъ и плакахомъ.

IV.

Тьма египетская.
Въ гостепріимномъ домѣ Савелія Никаноровича Ѳомкѣ была полная лафа. Здѣсь онъ до­
стигалъ уже до апогея своего подвижническаго
юродства. Здѣсь его безъ обиняковъ призна­
вали чистымъ, святымъ Божіимъ человѣкомъ,
вѣрили всѣмъ откровеніямъ и каждому его
слову, ухаживали за нимъ «какъ за писанной
торбой», почитая такое ухаживанье дѣломъ
богоугоднымъ и, стало-быть, душеспаситель­
нымъ. Кормили его на убой, поили фрукто­
вымъ квасомъ, водянками, пивкомъ и домаш­
ней наливкою; сажали рядомъ съ собою за
столъ, нисколько не брезгая его грязью и
вонью, которая также причислялась ими къ
непремѣннымъ атрибутамъ его юродственной
святости. Никогда еще фортуна не улыбалась
Ѳомушкѣ такою широкою улыбкой, какъ съ
тѣхъ поръ, когда онъ имѣлъ счастіе обратить
на себя высокое вниманіе и покровительство
княгини Настасьи Ильинишны. До этого вре­
мени или—вѣрнѣе—до тюрьмы, высшій кругъ
его знакомства и дѣятельности составляло мел­
кое купечество да мѣщанство, а теперь Ѳомка
въ баре попалъ. Лимонныя дамы наперерывъ
старались залучить къ себѣ Ѳомку, почитая
его самымъ дорогимъ гостемъ, и бывали истин­
но счастливы, если онъ удостоивалъ которую
либо изъ нихъ своимъ посѣщеніемъ — и все
это только потому, что сама княгиня Настасья
Ильинишна изволила ему покровительствовать.
Во всемъ птичьемъ ареопагѣ было только
три человѣка, которые, по своему уму и жи­
тейской опытности, сразу раскусили, что та­
кое въ сущности этотъ блаженный Ѳомушка;
но каждый изъ трехъ раскусилъ его порознь,
въ глубинѣ собственнаго сердца, и каждый по­
челъ за лучшее—держать на этотъ счетъ языкъ
за зубами. Эти трое раскусившихъ бзди отцы
Иринархъ съ Іоанномъ, да гордо-поступный
Пѣтелополнбщенскій.
Отецъ Иринархъ, съ первой же встрѣчи, уст­
ремилъ на Ѳомку проницательно - пытливый
взглядъ, минутъ съ десять послушалъ его раз­
глагольствія и безошибочно узналъ птицу по
полету.
— Вы бы съ нимъ, матушка Евдокія Пе­
тровна, тово-съ... какъ-нибудь поосторожнѣе,


— 513 —

предварилъ онъ тогда же гостепріимную хо­
зяйку:—потому, изволите видѣть, случается и
такъ, что эти Христа-ради юродивые, не по
чему иному, какъ собственно по одной своей
забывчивости, зачастую и серебряныя ложки
въ карманъ таскаютъ. Такъ чтобы какъ ни­
будь тово... грѣха такого не случилось бы и
съ вами...
— Ай!.’ Ахъ!.. Отецъ Иринархъ! Что вы!
да какъ вы! всплеснула руками Евдокія Пет­
ровна, возмущенная столь клеветнической не­
справедливостью.—Ѳомушка!.. Чтобы Ѳомушка
рѣшился!., да нѣтъ... да вы вспомните: сама
княгиня Настасья Ильинишна... Ну, стала ли
бы Настасья-то Ильинишна ему покровитель­
ствовать? Ахъ, нѣтъ, нѣтъ! перестаньте! я и
слушать не хочу! Это—божеской жизни чело­
вѣкъ. Сколько онъ одной несправедливости-то
отъ злыхъ людей претерпѣлъ въ жизни, если­
бы вы только послушали! Нѣтъ, это святая
душа!., святая душа!
Такимъ образомъ предупредительный под­
ходъ отца Иринарха былъ отпарированъ. Ему
не вѣрили, потому что знали его наклонность
смотрѣть на вещи немножко съ темной, скеп­
тической стороны, и почитали священникомъ
«изъ новыхъ». Отецъ Иринархъ не находилъ
нужнымъ ссориться съ Евдокіей Петровной
изъ-за какого-нибудь Ѳомки-блаженнаго, и по­
этому молчаливо выносилъ его присутствіе. Но
на душу благочестивой женщины всегда про­
изводила нѣсколько непріятное впечатлѣніе эта
ехидственная улыбка, которая неизмѣнно по­
являлась каждый разъ на устахъ отца Ири­
нарха, какъ только Ѳома начиналъ свои ши­
роковѣщательныя разглагольствія.
Отецъ Іоаннъ Герундіевъ, какъ человѣкъ
плавный и поэтому политичный, не подалъ даже
и виду относительно своихъ выводовъ насчетъ
юродиваго. Пѣтелополнощенскій же, въ кото­
ромъ блаженный слишкомъ задѣвалъ чувство
брезгливости, показывалъ видъ, • что дружески
любитъ и истинно уважаетъ сего человѣка,
потому что человѣкъ сей пользуется фаворомъ
княгини Настасьи Ильинишны. А гордо-иоступныи Пѣтелополнощенскій былъ великій прак­
тикъ вообще во всѣхъ дѣлахъ, какъ отъ міра,
такъ и не отъ міра сего.
Однимъ словомъ, въ домѣ Савелія Никаноровича Ѳомушкѣ привольно жилось, сладко жра­
лось и мягко спалось, и въ силу таковыхъ
причину онъ облюбилъ этотъ гостепріимный
порогъ, за который перешагнувъ однажды, не
хотѣлъ уже скоро разстаться съ такимъ мѣ­
стомъ злачнымъ и прохладнымъ.
Онъ почти совсѣмъ поселился у Савелія Ни­
каноров ича, забывъ даже свою богадѣльню. Да
и какъ было не держаться этого дома?—Ходи
себѣ, куда знаешь и куда хочешь, во всякое
время дня и ночи; исчезай на нѣсколько су­
токъ и опять возвращайся туда, гдѣ тебя ра­

душно ожидаетъ ласковый привѣтъ, и теплая,
мягкая постель на лежанкѣ, и вкусный обѣдъ,
и квасокъ фруктовый, и добрая чарка налив­
ки. Идешь куда хочешь, и’ никто не спраши­
ваетъ у тебя отчета: гдѣ былъ, зачѣмъ исче­
залъ и что сотворилъ за все это время. Ти­
тулъ юродиваго дурачка и Божьяго человѣка
застраховалъ Ѳомушку въ этомъ домѣ и во
всемъ этомъ обществѣ относительно какихъ бы
то ни было сомнѣній насчетъ его поведенія
и нравственности: «онъ, молъ, въ своихъ
поступкахъ не воленъ; что Богъ ему положитъ
на душу, то онъ и дѣлаетъ». Таково было мнѣ­
ніе о Ѳомушкѣ, и оно-то болѣе всего благопріят­
ствовало его закулиснымъ похожденіямъ.
Ѳомка разсчитывалъ надолго вести подоб­
ный родъ жизни въ гнѣздѣ птичьей пары,
и поэтому справедливо соразмыслилъ, что ему
необходимо нужно заручиться въ свою пользу
прочными симпатіями этой пары. Какъ зару­
читься ими?—Ѳомка подумалъ, и выдумалъ.
Замѣтилъ онъ въ обоихъ старичкахъ силь­
ную, и притомъ безразличную, слабость къ пред­
метамъ священнаго поклоненія. Замѣтилъ так­
же и ихъ необычайную любовь къ разсказамъ о
разныхъ странствіяхъ, да хожденіяхъ къ свя­
тымъ мѣстамъ, да о чудесахъ, случавшихся и
съ нимъ самимъ, и съ иными богоугодниками.
Во всемъ, что хотя на милліонную долю каса­
лось религіи, разсудокъ ихъ пасовалъ, а сердце
преисполнялось безграничною вѣрою. Конечно,
въ христіанскомъ смыслѣ, это была черта высо­
кая, но, на бѣду, столь старательное устраненіе
логики заставляло ихъ относиться совершенно
одинаковымъ образомъ и къ самымъ высокимъ
догматамъ христіанства, пкъ наглымъ бреднямъ
мошенника Ѳомки. Различія между тѣмъ и дру­
гимъ они не полагали, и достаточно было бла­
женному каждой разсказанной имъ нелѣпости
придать какой-нибудь религіозный оттѣнокъ для
того, чтобы они безусловно увѣровали въ эту
нелѣпость, несмотря на все ея очевидное безоб­
разіе. Такъ, напримѣръ, однажды онъ разсказалъ
имъ, какимъ образомъ приходилъ къ нему во
градѣ Смирно-Ливанскіемъ ангелъ Ѳіотирской
церкви и повѣдалъ рабу своему Ѳомѣ, что Ду­
раковы ноги его подобны Халколивану.
— А вотъ, братія моя возлюбленная, гово­
рилъ онъ имъ въ другой разъ:—какъ былъ я въ
Юрусалимѣ-градѣ, такъ сподобился тамъ, ока­
янный, зрѣти пупъ земли, и поперекъ этого пу­
па красный крестъ тамъ положенъ. И этотъ са­
мый пупъ оченно хорошо противу брюха помо­
гаетъ человѣку. Коли ежели вспучитъ, али со­
претъ тебѣ брюхо, алибо когда этой грыжей ну­
дишься, такъ только ничего что навались брю­
хомъ на этотъ самый пупъ, и только приснарови, чтобы твой-то пупъ человѣчій пришелся
какъ разъ супротивъ пупа земнаго—пупъ ná
пупъ, зпачитъ, и сейчасъ у тебя брюхо переста­
нетъ. У меня у самого, прибавлялъ Ѳомушка


— 514 —
ради пущаго удостовѣренія:—вотъ какъ истиннцйХристосъ-Богъ на небеси!—тую же въ се­
кунду прошло брюхо; только-что навалился пу­
помъ, а оно и прошло: сейчасъ, значитъ, этта,
благодать снизойшла на меня. И отъ той поры,
какъ ежели сопретъ меня, сейчасъ я больше
ничего, что только про пупъ земной вспамятуюсебѣ—а брюхо мое ужь и знаетъ. Какъ вспамятую, такъ' оно и перестанетъ;—потому, земнаго
пупа боится, и никакъ ему супротивъ его идти
невозможно.
Старички слушали, и послухомъ чистосердеч­
но вѣрили, сожалѣя только объ одномъ, что па­
ломники наши опустили столь важный фактъ
въ описаніи своихъ путешествій ко святымъ
мѣстамъ, и таковое опущеніе поставлялось ими
въ непростительную вину почтеннымъ авто­
рамъ.
Однажды Ѳомушка, вмѣстѣ съ Макридой про­
падалъ сутокъ- около четырехъ. Хозяева, давно
привыкшіе къ подобнымъ отлучкамъ, не обра­
тили на это обстоятельство особеннаго вниманія.
За то ихъ крайне удивилъ священно-важный и
таинственный видъ, который принялъ на себя
Ѳомка, вмѣстѣ съ своею сподручницей, по воз­
вращеніи въ гостепріимное гнѣздо Савелія Никаноровича. Вернулись они вечеромъ, и на пред­
ложеніе испить чайку, отвѣтили, что ни ѣсть,
ни пить ничего не станутъ, потому что весь
этотъ день—великій постъ содержатъ, и всю
ночь простоятъ на молитвѣ.
— Что же такъ? По какой причинѣ? освѣдо­
мился хозяинъ, встревоженный такою экстра­
ординарностью.
— А вотъ погодь до утра, друже мой! Утромъ
все тебѣ объявлю: и скажу теперя только одно,
друже мой милый, что домъ твой отнынѣ бу­
детъ вмѣстилище великія благодати.
Любопытная хозяйка приступила-было къ
обоимъ странникамъ съ разспросами о столь за­
гадочномъ предвѣщаніи; но Ѳомушка круто от­
рѣзалъ, что узнаешь, молъ, завтра, а нынѣ
нѣтъ тебѣ на то знатье мово разрѣшенья!
Тотчасъ же послѣ этого онъ заперся на ключъ
въ буфетной, гдѣ обыкновенно почивалъ на
жаркой лежанкѣ, а Макридушка замкнула за
собою на задвижку дверь въ гардеробной хозяй­
ки, отданной въ ея пользованіе. И тотъ и дру­
гая затеплили по восковой свѣчѣ—и добродуш­
ные старички, заинтригованные такимъ зага­
дочнымъ поведеніемъ своихъ гостей, неодно­
кратно подходя на ципочкахъ къ той и другой
двери, могли явственно разслушать и тамъ и
здѣсь какое-то молитвенное бормотанье.
На утро Ѳомушка, съ тою же таинствен­
ностью, позвалъ къ себѣ въ буфетную—обоихъ
старичковъ и Макриду-странницу.
— Ну, христолюбцы мои милосердливые! за­
говорилъ онъ, трижды перекрестясь на об­
разъ.—Обѣщалъ я вамъ благодати, и прикатила

она—благодать-то. Еще со вчерасева прита­
щилъ я ее съ собою. Великая у меня есть со­
кровища, и николи я съ нею не желалъ разлу­
читься... Ну, да ужь такъ и быть!—жертвую
для васъ, за ваше ублаженье. Странныхъ лю­
дей не брезгаете—за то вамъ и жертвую! При­
тащилъ я съ собою эту самую сокровищу отъ
святыхъ горъ синайскихъ. Шелъ я черезъ эти
самыя горы синайскія во Святую землю съ од­
нимъ монашкомъ. Былъ онъ такой изъ себя
старичокъ праведный, и шли мы только двое;
проходили пустыню великію, и скрючила его
тутъ трясовица съ огневицею. Видитъ онъ, что
конешный часъ ему приблизился, а вси друзи и
ближніе далече отъ него cTáina. Cпoвѣдáлcя
онъ мнѣ на свой конешный часъ и отдалъ при­
томъ эту самую сокровищу, а самъ завѣтъ поло­
жилъ, чтобы хранить мнѣ сокровищу вѣрно,
алибо отдать ее въ надежныя руки. Какъ
взялъ съ меня этотъ самый обѣтъ, такъ и пре­
ставился, и пошелъ отъ него тогда тиміанъ
блаауханія по всей по пустынѣ.
/— Какое же это сокровище? затаивъ дыха­
ніе, несмѣло вопросили старики.
Ѳомушка поднялся съ тѣмъ медленнымъ спо­
койствіемъ, которое изобличаетъ въ человѣкѣ
сознаніе необыкновенной важности его поступ­
ка, и неторопливо развязалъ узлы цвѣтнаго
ситцеваго платка, откуда вынулъ нѣчто, завер­
нутое въ старой парчевой лоскутъ, тщательно
перевязанный тесемкою. Отъ лоскута разлился
по комнатѣ легкій запахъ ладону и розоваго
масла.
Та же неторопливЭя важность сопровождала
и развязываніе тесемки.
Савелій Никаноровичъ и его супруга взирали
на все это въ какомъ-то благоговѣйномъ, тре­
петномъ ожиданіи—и вдругъ передъ изумлен­
ными очами ихъ появилась небольшая склянка, наполненная какою-то маслянистою массою
совершенно чернаго цвѣта...............

Черная склянка была тщательно закупоре­
на пробкою, и поверхъ пробки .туго обтянута во­
ловьимъ пузыремъ.
Савелій Никаноровичъ протянулъ было къ
ней руку, съ намѣреніемъ полюбоваться, какъ
вдругъ Ѳомушка-блаженный остановилъ его на
пол-дорогѣ, поспѣшно отстранивъ его локтемъ,
съ какимъ-то опасливымъ испугомъ.
— Не прикасайтеся! не припасайтеся! заго­
ворилъ онъ торопливо: — говорю вамъ, это —
тьма египетская. Она теперь заключённа есть
во скляницу, а ежели—Боже избави—разбить
этую скляницу, алибо откупорить—она сейчасъ
же и расточится! по всей землѣ расточится! и
свѣту ужь ни-чуточки не будетъ и всп мы бу­
демъ тогды во тьмѣ-ходящіе!............................

Ѳомушка вертѣлъ въ рукахъ и склянку, и
кость передъ глазами пораженныхъ стариковъ,


— 515 —
которые уже не смѣли прикоснуться ни къ тому,
ни къ другому предмету.
— Такъ вотъ, друже мой, какою сокровищей
я тебѣ жертвую! Сохрани ты ее въ-цѣлѣ — и
тогды въ дому своемъ спасенъ будеши! настав­
лялъ Ѳомка Савелія Никаноровича.—Да только,
слышь ты, никому нн-гугу про это дѣло, а блюди
ты его въ-тайнѣ: знай молчокъ, допрежь всего

...................... и тогды будетъ тебѣ всякая бла­
годать отъ Вышняго.
Послѣ такого многознаменательнаго преди­
словія, заключенная тьма египетская была бла­
гоговѣйно положена руками самого Ѳомушки въ
фамильный кіотъ Евдокіи Петровны, наполнен­
ный образами . ...................................................
. . . и съ той самой минуты авторитетъ Ѳо­
мушки возвысился въ глазахъ птичьей пары, по
крайней мѣрѣ, на сто процентовъ. Теперь уже
этому коту стало не житье, а въ полномъ смыс­
лѣ слова—широкая масляница. Ублажали его
какъ только могли, съ восторгомъ лобызая за
этотъ великодушный подарокъ, и въ свою оче­
редь отдарили нѣсколькими красными ассигна­
ціями.

V.
Первая пансіонерка.
Время шло межъ тѣмъ своимъ чередомъ. По­
ка юродивый да странница привитали-себѣ въ
тепломъ птичьемъ гнѣздѣ, успѣло кое-какъ ула­
диться и дѣло, затѣянное по иниціативѣ госпо­
жи Лицедѣевой.
Впереди—этому дѣлу предстояла еще длин­
ная перспектива всяческой офиціальной проце­
дуры съ разсмотрѣніемъ да разрѣшеніемъ про­
екта, что, конечно, требовало довольно долгаго
времени. А княгиня Долгово-Петровская межъ
тѣмъ желала какъ можно скорѣе узрѣть плоды
новой филантропической затѣи и усладить ими из­
балованный вкусъ своего тщеславнаго честолю­
бія. Поэтому на одномъ изъ послѣдующихъ сбо­
рищъ большинство членовъ рѣшило: не дожи­
даясь офиціальнаго разрѣшенія, приступить къ
дѣлу, по-маленьку путемъ негласнымъ. — И
Боже мой, что за самодовольная гордость сіяла
на лицѣ княгини, когда на долю ея выпала
честь—представить первую паціентку въ нрав­
ственную лечебницу актрисы Лицедѣевой.
Случилось это самымъ обыкновеннымъ и не­
сложнымъ образомъ.
Въ качествѣ присяжной филантропки, взду­
малось однажды ея сіятельству посѣтить нѣко­
торыя мѣста заключенія. Вспомнилось ей, что
давно уже не посѣщала она арестантскія каме­
ры при съѣзжихъ домахъ полицейскихъ. Какъ
вздумала, такъ на другой день и поѣхала.
Пріѣзжаетъ въ одну изъ частей. Вступаетъ
въ общую женскую камеру—и среди разспро­

совъ о томъ, хорошо ли содержатъ, да какова
пища, взоръ ея случайно упалъ на одну очень
молоденькую и хорошенькую арестантку. На
взволнованномъ лицѣ молодой дѣвушки было
написано столько горя и страданія, на рѣсни­
цахъ виднѣлся еще невысохшій слѣдъ обиль­
ныхъ слезъ, и во всей гибкой и хрупкой фи­
гуркѣ ея сказывалось такое безпомощное от­
чаянье, что княгиня невольно остановила на
ней свое вниманіе.
— Ты, милая, за что? неожиданно обрати­
лись она къ этой дѣвушкѣ.
Та вздрогнула и смутилась.
Вмѣсто отвѣта, на рѣсницахъ ея показались
новыя слезы.
— Ты, милая, не плачь, а отвѣчай, если
тебя спрашиваютъ. Я вѣдь тебѣ не слѣдствен­
ный приставъ—я желаю знать ваши нужды и
облегчить вашу печаль, говорила межъ тѣмъ
княгиня какимъ-то деревяннымъ тономъ выдѣ­
ланной кротости и сочувствія. Въ этомъ тонѣ,казалось, будто звучитъ иная струна, звукъ
которой долженъ бы былъ въ своей сущности
выразиться такимъ образомъ: «вы, молъ—
дряни, порочный сбродъ и грязныя отрепья,
должны чувствовать и цѣнить, что я—я кня­
гиня Долгово-Петровская, снисхожу до васъ и
принимаю въ васъ такое близкое участіе, по­
тому что я хорошая христіанка и желаю от­
личаться добрымъ, чувствительнымъ сердцемъ».
Но и тутъ, вмѣсто отвѣта на ея изъясне­
ніе, со стороны молоденькой арестантки про­
рвались одни только рыданья, которыя она
тщетно силилась задержать въ груди своей.
Настасья Ильинишна, по обыкновенію, пере­
вела взоры на сопровождавшее ее начальство,
ища въ немъ достодолжнаго объясненія этимъ
рыданіямъ, и потому въ ея взорахъ выражался
теперь обычный въ подобныхъ обстоятель­
ствахъ знакъ вопросительный.
Сопровождавшее начальство объяснило ея
сіятельству, что молодая арестантка взята вче­
рашняго числа, вечеромъ, въ одномъ изъ раз­
вратныхъ притоновъ Таировскаго переулка, за
учиненное ею буйство съ намѣреніемъ выши­
бить стуломъ оконную раму, при чемъ законна­
го вида у нея не оказалось, а показываетъ-де,
что видъ ея украденъ въ ночлежной Вяземскаго
дома, и при семъ называетъ себя—быть можетъ
и облыжно — санктпетербургской мѣщанкой,
Марьей Петровой Повѣтиной.
«А! вотъ и прекрасный случай!» тотчасъ же
мелькнуло въ головѣ княгини:—«молодое пад­
шее существо... Надо его направить на путь
истинный... Прекрасно! Вотъ уже и есть одна
пансіонерка въ нашемъ убѣжищѣ».
И вмѣстѣ съ этою мыслью, авторитетная кня­
гиня не замедлила заявить полицейскому на­
чальству, что пока идетъ слѣдотвіе, да будутъ
наводиться справки, точно лп эта дѣвушка та,
за которую себя выдаетъ — опа, княгиня Па-


— 516 —
стасья Ильинишна, желаетъ взять ее отсюда не­
медленно—подъ свое поручительство.
Маша, внѣ себя отъ восторга, бросилась къ
ногамъ своей избавительницы и, внезапно схва­
тивъ ея руку, покрыла горячими поцѣлуями.
А вмѣстѣ съ нею, къ тѣмъ же ногамъ припа­
ла и другая женщина—безобразная, оборванная
старуха—и, не дерзая даже прикоснуться къ
краю княгининой одежды, съ молитвенно-сло­
женными руками, съ глазами полными слезъ и
радостной улыбкой на губахъ, быстро заговори­
ла взволнованнымъ голосомъ:
— Не оставьте!., спасите!., спасите ее!.. Она
пока еще честная... честная дѣвушка... Пока
еще есть время... пока еще можно спасти... Ей
нехорошо быть съ нами — пропадетъ! погиб­
нетъ!.. Ради Господа Бога... Изъ христіанскаго
милосердія—уведите ее отсюда!.. Отъ насъ отъ
всѣхъ уведите!..
Чувствительная княгиня даже прослезилась—
и по этому поводу, въ затхлой атмосферѣ аре­
стантской камеры разлился тонкій, едва слыш­
ный букетъ духовъ, которыми былъ спрыснутъ
ея кружевной батистовый платокъ.
Эти двѣ женщины, стоящія передъ ней на ко­
лѣняхъ, въ присутствіи многочисленныхъ зри­
телей, этотъ восторженный порывъ благодарно­
сти, стремительно сорвавшійся у молодой дѣ­
вушки, и эта мольба безобразной старухи—про­
лили отрадный елей въ глубину мягкаго сердца
княгини.
— Полно, милая;—зачѣмъ благодарить ме­
ня?—незачѣмъ, незачѣмъ! говорила она Машѣ,
показывая видъ, будто хочетъ выдернуть изъподъ ея поцѣлуевъ свою руку; однакоже не вы­
дернула ее совсѣмъ: ей не хотѣлось сразу пре­
кратить такую картинную сцену: сердце ея жа­
ждало еще нѣсколькихъ капель елея, и когда
почувствовало оно, что эти капли уже пролились,
тогда княгиня собственноручно подняла съ ко­
лѣнъ молодую дѣвушку и прцвѣтлщзо кивнула
головою старухѣ.
Удаляясь изъ камеры, вполнѣ счастливая и
даже растроганная совершеннымъ благодѣяні­
емъ, ея сіятельство распорядилась, чтобы поли­
цейское начальство сегодня же переслало къ
ней молодую арестантку.
Спустя около часу послѣ отъѣзда филантропки,
полицейскій солдатъ позвалъ Машу изъ камеры.
Чуха взяла обѣ ея руки и крѣпко ихъ сжала.
— Ну, дѣвушка, прощай! вырвалось у нея,
съ глубокимъ вздохомъ, привѣтное, теплое сло­
во:—сама не знаю за что, а полюбила я тебя
крѣпко—словно родную дочь полюбила... Скоро
это сдѣлалось; кажись бы, недолго и пожили мы
съ тобою, а вотъ поди жь ты—разставаться тя­
жело... И знаю, что вѣрно ужь хорошо тебѣ тамъ
будетъ, а самой тяжело почему-то...
На красновато-припухлыхъ глазахъ ея наки­
пѣли ѣдкія слезы. Чуха торопливо смахнула ихъ
рукою.

— Ну, да Господь съ тобою, голубка моя!
Тебѣ одна дорога, а мнѣ другая. Дай тебѣ Богъ,
если не счастья... такъ хоть покою!.. Спасибо,
нашлась еще добрая душа—вырвала изъ омута...
Прощай, моя дѣвочка, прощай!..
И онѣ крѣпко обнялись и крѣпко поцѣлова­
лись послѣднимъ и такимъ тихимъ, такимъ крот­
кимъ поцѣлуемъ, какимъ, быть можетъ, родная
мать цѣлуетъ иногда свое дитя, добромъ отпу­
ская его на трудную житейскую дорогу.
Полицейскій солдатъ «доставилъ въ точно­
сти» освобожденную дѣвушку къ княгинѣ На­
стасьѣ Ильинишнѣ.
Княгиня Настасья Ильинишна, не считая
болѣе нужнымъ удостоить Машу своего лице­
зрѣнія, продиктовала своему египетскому обе­
лиску очень чувствительную записку, адресо­
ванную на имя Евдокіи Петровны. Въ запискѣ
этой, изложенной—конечно—по-французски и
даже не безъ краснорѣчія, изъяснялась исторія
давешняго путешествія въ при-частную аре­
стантскую, гдѣ княгиня, «среди самыхъ ужас­
ныхъ монстровъ порока и преступленія» отъискала «юное, но—увы!—уже падшее существо,
которое вопіетъ о спасеніи» и т. д.
Эта записка была вручена ѣздовому княги­
ни, которому, вдобавокъ, черезъ египетскаго
обелиска было поручено передать Евдокіи Пет­
ровнѣ, что ея сіятельство княгиня Настасья
Ильинишна приказали-де кланяться вашему
превосходительству и посылаютъ-де вашей ми­
лости дѣвушку, при запискѣ.—И ѣздовой повелъ
Машу къ новому ея назначенію.
Помѣстили ее въ отдѣльный надворный фли­
гелекъ, а для вящшаго наблюденія за нею, пе­
реселили туда же, въ видѣ приставницы, и Макриду-странницу.
Этотъ ходячій вздохъ всескорбящаго сокру­
шенія съ первой же минуты началъ читать ей
нравственныя сентенціи о томъ, что на томъ
свѣтѣ потаскушамъ—бѣда! что заготовлены
тамъ для пхней сестры огни сѣрно-горючіе и
мѣдныя трубы, которыя черти станутъ сквозь
все нутро пропущать окаяннымъ грѣшницамъ,
и сквозь тѣ самыя трубы вливать въ нутро смо­
лу кипучую, такъ что по всѣмъ тѣлесамъ очен­
но большіе волдыри да обжоги пойдутъ. Маша
слушала и словно не слыхала. Ни трубы со смо­
лою кипучею, ни огни сѣрно-горючіе, ни волды­
ри съ обжогами не производили на ея душу достоложно-спасительнаго воздѣйствія, и посему
на слѣдующее утро смиренномудрая Макрида,
явясь къ Евдокіи Петровнѣ съ негласнымъ до­
кладомъ о поведеніи пансіонерки, объявила съ
неудовольствіемъ, что ничего ты съ нею, матуш­
ка моя, не подѣлаешь, потому — несократимое
сердце имѣетъ и духъ строптивости.
— Я, матушка, говорю ей: молись, дурища,
да ефитинью наложи на себя постомъ и покло­
нами, да первымъ дѣломъ проси Создателя на­
шего батюшку: «духъ же цѣломудрія, смирен-


— 517 —

номудрія даждь ми!» Хотѣла-было сказать и
про духъ терпѣнія и любви, да подумала-себѣ,
что этого уже не слѣдъ, про любовь-то—потому
матушка, этая самая любовь — всему злу что
ни есть первая причина. И долблю я ей этта
все такимъ блаароднымъ манеромъ, по великатности моей, а она—что жъ бы вы вздумали? —
молчитъ, псовка экая! молчитъ и бровью не ше­
лохнетъ, словно и не къ ней говорится. Какъ
объ стѣну горохъ, матушка, какъ объ стѣну го­
рохъ!.. Одно слово, сударыня, вашіе преасходигельство, закаменѣніе сердца и больше ничего-съ!
Евдокія Петровна слушала, съ глазу на глазъ,
неутѣшительный докладъ Макриды-странницы,
и въ большомъ неудовольствіи сокрушенно ка­
чала своими сѣдокудрыми коками.
Часа три спустя послѣ этого негласнаго до­
клада, пріѣхала и Настасья Ильинишна, нароч­
но по поводу пансіонерки.
Послѣдовалъ, конечно, обширный и украшен­
ный многими подробностями разсказъ объ аре­
стантской камерѣ, съ ея монстрами порока и
преступленія,* о молодой, но уже падшей душѣ,
и о прочихъ дѣяніяхъ по части филантропіи.
— Ну, а что? какъ?.. Замѣтны ли уже въ
ней какіе нибудь слѣды исправленія? освѣдо­
милась наконецъ она, послѣ всѣхъ своихъ раз­
сказовъ.
Евдокія Петровна передала ей неутѣшитель­
ный результатъ Макридиныхъ наблюденій.
Княгиню это весьма огорчило; она уже впол­
нѣ расположила себя къ немедленному пожина­
нію плодовъ исправленія.
— Надо сообщить объ этфмъ madame Лицедѣевой. Пускай-ка еще и она побесѣдуетъ, съ
нею, замѣтила хозяйка.
— Одной Лпцедѣевой мало, компетентно воз­
разила высокочтимая гостья:—надо, чтобы всѣ
мы приняли въ этомъ самое горячее участіе; на­
до назначить Очередь, чтобы каждый изъ на­
шихъ членовъ являлся по-очереди въ пріютъ и
старался внушить ей правила нравственности;
надо устроить такъ, чтобъ это было въ родѣ
лекцій, чтобы даже заранѣе каждый приго­
товлялся насчетъ своей темы—тогда это вый­
детъ хорошо... въ этомъ я увѣрена.
Евдокія Петровна, конечно, безусловно со­
гласилась съ мнѣніемъ княгини, остальные
члены тоже—и вотъ такимъ образомъ нача­
лись для Маши ежедневныя душеспаситель­
ныя бесѣды.
Вскорѣ въ пріютъ поступила, почти также,
какъ и Маша, еще другая пансіонерка, а че­
резъ нѣсколько времени и третья; но, увы!
необходимо должно сознаться, что искусъ, на­
лагаемый на исправляемыхъ паціентокъ, былъ
для нихъ только однимъ искушеніемъ. Елей­
ный бальзамъ, о которомъ столь мечтала го­
спожа Лицедѣева, какъ-то плохо вливался въ
ихъ души.

Дѣло выходило совсѣмъ какимъ-то мертво­
рожденнымъ плодомъ, благодаря все тѣмъ же
непризваннымъ благодѣтелямъ и филантро­
памъ;—какъ-бы въ совершенный контрастъ съ
однимъ изъ подобныхъ же — но только глас­
ныхъ пріютовъ, который и по сей день про­
цвѣтаетъ въ Петербургѣ, принося истинную
пользу кающимся Магдалинамъ — потому что
принципы, положенные въ основаніе его дѣя­
тельности, принадлежатъ людямъ, разумно взяв­
шимся за дѣло, и отличаются духомъ истин­
ной гуманности и христіанской любви.
За каждымъ словомъ, взглядомъ, движеніемъ
этихъ паціентовъ наблюдалъ вѣрный Аргусъ,
въ лицѣ Макриды-странницы, которая каждо­
дневно, раннимъ утромъ, являлась къ матуш­
кѣ ея преасходительству, съ неизмѣннымъ не­
гласнымъ докладомъ о суточномъ результатѣ
своихъ наблюденій. Будили ихъ рано и тот­
часъ же заставляли молиться... Кормили пло­
хо, дважды въ сутки, и давали пищу постнуювъ умѣренномъ количествѣ. Это дѣлалось попринципу—ибо обильная и притомъ скоромная
пища будитъ въ человѣкѣ неподходящіе въ
данномъ случаѣ инстинкты. Такимъ образомъ,
паціентки всегда чувствовали себя нѣсколько
въ проголодь, что называется—на-легкѣ. По­
слѣ эпитимпческихъ поклоновъ, приносили имъ
сбитню и тотчасъ же сажали за работу, кото­
рая состояла въ шитьѣ и вязаньи. Работы
всегда было вдосталь, такъ какъ у каждаго
почти изъ членовъ, и особенно у дамъ, постоян­
но находился какой-нибудь заказъ. Въ этомъ
отношеніи преимущественно отличалась актри­
са Лицедѣева, для которой вѣчно шились и
вышивались гладью то сорочки, то шемизетки,
то рукавчики и прочая дребедень дамскаго туа­
лета, коимъ такъ щеголяла эта особа. Выручае­
мыя довольно скромныя деньги шли въ пріют­
скую кассу на увеличеніе средствъ существо­
ванія. Во время этой работы обыкновенно по­
являлся кто нибудь изъ членовъ — читать мо­
ральныя назиданія, на поприщѣ которыхъ осо­
беннымъ искусствомъ и краснорѣчіемъ отли­
чалась все та же незамѣнимая госпожа Ли­
цедѣева. Назиданія раздѣлялись на общія и
одиночныя. Первыя преподавались всѣмъ тремъ
паціенткамъ вкупѣ, вторыя же каждой отдѣль­
но, съ глазу на глазъ, и эти послѣднія харак­
теризовались особливою своею назойливостью.
Онѣ-то имъ и надоѣдали по преимуществу.
Нѣкоторые изъ птичьихъ членовъ отличались
такою любовью къ этимъ бесѣдамъ, что за­
частую являлись съ ними даже и не въ оче­
редь, и тогда случалось вмѣсто двухъ нази­
даній обыденныхъ—общаго и одиночнаго, вы­
носить еще и экстраординарныя, стало быть,
въ двойной пропорціи. Все это были слова,
слова и слова, очень чинныя, очень чопорныя,
очень сухія и очень скучныя, въ которыхъ--увы’—зачастую шибко била въ носъ и фари-


— 518 —

сейская закваска. Вечеромъ опять собирались
паціентки на общую эпитимью съ земными по­
клонами—и день, почти минута въ минуту
распредѣленный на извѣстныя занятія, нако­
нецъ кончался для утомленныхъ и полуголод­
ныхъ дѣвушекъ, чтобы на-завтра начаться
точно такимъ же монотоннымъ порядкомъ.
Сначала очень по дущѣ пришлась Машѣ эта
тихая, однообразная жизнь въ петербургскомъ
захолустьѣ, почти на городской окраинѣ. Она
такъ искала теперь уединенія и спокойствія—
прежде всего и болѣе всего спокойствія, полнаго,
ненарушимаго, скрашеннаго скромнымъ и при­
лежнымъ трудомъ. Ей такъ хотѣлось отдохнуть
наконецъ душою въ какомъ нибудь безвѣстномъ
уголкѣ, уйти отъ жизни и отъ міра, забыться
послѣ всѣхъ тяжелыхъ треволненій, выпавшихъ
на ея долю. Она отъ полной благодарностью ду­
ши благословляла свою спасительницу—эту доб­
рую, трижды-добрую княгиню Настатью Ильи­
нишну. Она съ наслажденіемъ думала, что на­
конецъ-то нашла себѣ тихую пристань и горячо
благодарила за нее Бога.
Но... вскорѣ въ это тихое, спокойное суще­
ствованіе стали впиваться разные мелкіе шипы
и колючки, которые, тѣмъ не менѣе, давали себя
знать ей очень чувствительнымъ образомъ. Пер­
вое, что подмѣтило ея чуткое на правду сердце,
было фарисейское лицемѣріе, проглядывавшее
въ скучныхъ и сухихъ поученіяхъ нѣкоторыхъ
изъ назидателей. Ее возмутила ханжеская не­
искренность. Неискренности, притворства—по­
ложительно не выносила душа этой дѣвушки.
Она слишкомъ живо чувствовала бладодѣяніе,
сдѣланное ей княгиней Долгово-Петроѣской, и
потому первымъ движеніемъ ея, при возник­
шемъ подозрѣніи, былъ жесткій упрекъ, сдѣ­
ланный самой себѣ за свое сомнѣніе. Маша, что
называется, затыкала себѣ уши, закрывала гла­
за, отводила въ сторону умъ свой, чтобы уни­
чтожить, искоренить въ себѣ закравшееся созна­
ніе о фарисействѣ иныхъ назиданій. Всѣ свои
сомнѣнія старалась она приписать своей соб­
ственной подозрительной мнительности, фанта­
зіи, настроенной въ мрачную озлобленную сторо­
ну; увѣряла себя, что въ дѣйствительности ничего
этого нѣтъ, что все это ей только такъ кажется;
упрекала себя въ горькой неблагодарности; но—
время шло все впередъ, а вмѣстѣ съ нимъ ро­
сла и очевидность лицемѣрія разныхъ госпожъ
Лицедѣѳвыхъ и господъ Пѣтелополнощенскихъ.
Маша закрывала себѣ глаза—дѣйствительность
шла наперекоръ и насильно раскрывала ихъ.
Въ этомъ была ея нравственная пытка. Она на­
конецъ поняла, что эти три несчастныя паціент­
ки только затѣмъ почти и содержатся здѣсь,
чтобы служить обильнымъ предметомъ эксплуа­
таціи для своеобразнаго, эгоистическаго тще­
славія разныхъ господъ, прикидывающихся до­
бросердными святошами; что для нихъ важна
не сущность дѣла, а его внѣшняя, показная

сторона, которая только подаетъ этимъ госпо­
дамъ отличный поводъ покрасоваться передъ
собою и свѣтомъ—собственною добродѣтелью,
перлами и адамантами собственной мелконь­
кой душонки, даетъ возможность самоуслажде­
нія собственнымъ краснорѣчіемъ. И какъ ни
старалась она отыскать въ этихъ назиданіяхъ
теплое, душевное слово, истинно-христіанское,
человѣческое побужденіе—разсудокъ убѣждалъ,
что все это одна только сушь да глушь, гдѣ ни
одинъ звукъ, ни единая мысль не пронизываетъ
огнемъ все сердце, не прошибаетъ честную слезу
на глаза человѣка, жаждущаго духовной помощи,
сочувствія и утѣшенія.
«Господи! да кто же кого надуваетъ здѣсь,
наконецъ?» съ горечью думалось ей неоднажды
среди такихъ грустныхъ размышленій.
Болѣе всего невыносимымъ казалось то, что
ей насильно навязываютъ нравственное паде­
ніе, будто бы вовлекшее въ глубокій развратъ
ея душу, отъ котораго теперь издечиваютъ ее
черствыми назиданіями. Это ее оскорбляло. Она
не чувствовала себя ни падшей, ни развратной.
Она чувствовала себя только обманутой злыми
людьми, безчеловѣчно обманутой тѣмъ человѣ­
комъ, котораго она такъ просто и такъ много
любила.
Она просила у нихъ честнаго исхода и чест­
ной работы ради куска насущнаго хлѣба, а ей
назойливо пилятъ о ея развратѣ и паденіи, о
Богѣ, наказующемъ подобную жизнь, о велико­
сти добраго дѣла тѣхъ особъ, которыя взяли на
себя тяжелый, богоугодный-трудъ извлечь ее
изъ бездны порока, о благодарности къ этимъ
добросерднымъ осббамъ—и твердятъ это еже­
дневно, по-нѣсколько часовъ, не желая даже и
слушать ея возраженій, ея оправданій. Это ее
подъ-часъ выводило изъ терпѣнія, такъ что
бѣдная дѣвушка не шутя ничинала уже считать
сумасшедшими — либо себя, либо своихъ над­
зирателей.
Тихая, покойная жизнь, которой такъ обра­
довалась она на первыхъ порахъ, теперь ей по­
ложительно опротивѣла, что называется—осто­
чертѣла. Маша начала сознавать, что долго вы­
нести этого невозможно: никакого терпѣнія не
хватитъ.
Эта внутренняя накипь пробивалась у нея
иногда наружу, а добродѣтельные назидатели
приписывали такія проявленія исключительно,
одной лишь ея закоснѣлости, строптивости и
страшно-порочнымъ инстинктамъ. Поэтому они
смотрѣли на нее весьма неблагосклонно, прилага­
ли усиленныя старанія о возвращеніи «заблуд­
шей овцы» на путь истинный, «изсушали ее—цо
рецепту Ѳомушки—постомъ и воздержаніемъ»,—
и жизнь въ пріютѣ, вслѣдствіе всѣхъ этихъ
причинъ, была для «заблудшей овцы» вдесятеро
горыпе и невыносимѣе, чѣмъ двумъ остальнымъ
ея товаркамъ. Ее не любили—и она сама нпко-


— 519 —
го не любила тутъ. Она была совершенно оди­
нока въ казематѣ этой инквизиціи.
Вскорѣ одно обстоятельство еще болѣе усили­
ло ея непереносное существованіе.
VI.

Птицы разочаровываются въ Машѣ и Маша
въ птицахъ.
Вздумалось и блаженному порадѣть на общее
благо:—тоже захотѣлъ читать нравоученія тремъ
паціенткамъ.
— Ты, матка, дозволь и мнѣ, дураку, поучить-то ихъ, говорилъ онъ Евдокіи Петровнѣ...
Евдокія Петровна посовѣтовалась съ мужемъ—
и обоимъ имъ очень понравилось предложеніе Ѳомушки. Поѣхали они доложить о немъ Настасьѣ
Ильинишнѣ, и Настасьѣ Ильинишнѣ понрави­
лось. Порѣшили на томъ, что и въ самомъ дѣлѣ,
если его сердце угодно Господу, который во
уста его влагаетъ свои велѣнія, то ужь, конечно,
никто изъ самыхъ умныхъ и краснорѣчивыхъ
членовъ не воздѣйствуетъ на души падшихъ
женщинъ столь благодѣтельно, какъ блаженный
Ѳомушка.
Такимъ образомъ разрѣшеніе было дано, а
Ѳомкѣ только того и нужно, потому умыселъ дру­
гой тутъ былъ у него, и заключался этотъ умы­
селъ въ слѣдующемъ: навѣдывался онъ иногда
въ надворный флигелекъ къ Макридѣ, объясняя
притомъ каждый разъ хозяевамъ, что иду, молъ,
побесѣдовать духовне со странницей. Навѣды­
ваясь такимъ образомъ, приглядѣлъ онъ однаж­
ды тамъ спасаемую Машу.
«Важная дѣвица!» подумалъ про себя Ѳомка и
даже языкомъ прищелкнулъ отъ-удовольствія.
— Прдь-ка, лебедка, ко мнѣ............................
. . . привѣтно поманилъ онъ ее рукою!
Это было еще на первыхъ порахъ вступленія
молодой дѣвушки въ пріютъ кающихся. Хотя
первое инстинктивное впечатлѣніе, при видѣ
блаженнаго, и произвело на Машу какое-то не­
понятное, отталкивающее дѣйствіе, однако при­
сутствіе его въ этомъ мѣстѣ и эта монашеская
ряска, да вообще вся его святошеская внѣш­
ность—волей-неволей, заставляли ее покориться
изъявленному имъ желанію, которое еще вдо­
бавокъ, было такъ невинно.
Она приблизилась.
Ѳомушка забормоталъ про себя какую-то ерун­
ду.................................... довольно безцеремоннымъ
образомъ тыча ее тремя сложенными перстами и
въ лобъ, и въ грудь, и въ плечи.
Пока та недоумѣвала, съ какой стати про­
изводятся надъ нею всѣ эти странныя эволю­
ціи, Ѳомка, недолго думая, прямо чмокъ ее въ
губы.
Маша вскрикнула и отшатнулась. Блажен­
ный—за нею..............................................................
какъ вдругъ накинулась на него ревнивая

Макрида. Очень ужь вскипятила ей сердце за­
зорная наглость ея благопріятеля. Изругала она
его, какъ только душа пожелала, и даже пообѣ­
щалась «пожалиться» на него самой Евдокіи
Петровнѣ; однако же не пожаловалась, потому
что подрывать авторитетъ блаженнаго въ гла­
захъ птицъ вовсе не входило въ ея расчеты.
На первый разъ она ограничилась тѣмъ, что
вытолкала его въ зѣшеи. Но Ѳомушка не унял­
ся. «Важная дѣвица» почему-то приглянулась
ему, скуки ради.
«Погодь же ты, я-тѳ доведу до точки!» по­
мыслилъ онъ относительно Маши: «чего и въ самдѣлѣ? живешь-живешь себѣ на свѣту, жрешьжрешь всякую пишшу... Макрида — провались
она въ тартарары!—по горло опостылѣла... ни­
какой тебѣ занятности нѣту, никакого удовольства не вздумаешь. А тутъ такія три королевины
подъ бокомъ»...
Изъ этого размышленія читатель можетъ усмо­
трѣть, что нашъ юродствующій Ѳомка тоже не
лишенъ былъ отцасти и ловеласовской самоувѣ­
ренности. Надо полагать, что теплое привольное
житье, да жирный, довольственный кусокъ и на
него произвели свое воздѣйствіе. Одна бѣда—Ма­
крида каждый разъ гоняетъ въ зашей, чуть толь­
ко изъявитъ онъ намѣреніе приблизиться къ ка­
кой-либо изъ трехъ паціентокъ.
— А вотъ я жь те понадую, шельмину дочку!
я те подведу такую штуку, что только руками
разведешь, а не пикнешь! рѣшилъ Ѳома самъ съ
собою—и точно: понадулъ, и штуку подвелъ от­
мѣнную.
Волчпх^й глянула на него Макрида, когда
сама Евдокія Петровна впервые ввела его въ
пріютъ — читать назидательныя нотаціи. Но...
какъ ни чесался у нея язычокъ, а ничего не по­
дѣлаешь: должна была держать его за зубами,
ибо чувствовала, что съ подрывомъ Ѳомушки и
ей самой не удержаться; потому — и выдастъ и
продастъ, окаянный.
Ѳомушка оказался очень усерднымъ назида­
телемъ, и паціентки, за исключеніемъ Маши,
оставались имъ очень довольны. При назида­
ніяхъ общихъ, онъ имъ прочитывалъ что-ни­
будь изъ духовныхъ писаній, во избѣжаніе при­
думыванія собственныхъ своихъ темъ; за то ча­
сы назиданій одиночныхъ проводились довольно
весело. О нравственныхъ бесѣдахъ не было тутъ
и помпну. Ѳомка просто-Há-npocTO балагурилъ съ
той и другой поочередно, чему каждая была очень
рада, потому что его занятное и малоцеремон­
ное балагурство служило имъ единственнымъ
развлеченіемъ среди ихъ монотонной жизни.
Вскорѣ Ѳомушка, благодаря своимъ назида­
ніямъ, увидѣлъ себя чѣмъ-то въ родѣ турецкаго
паши въ пріютѣ кающихся, который такимъ об­
разомъ былъ обращенъ имъ въ своеобразное подо­
біе гарема. Макрида играла роль первой су­
пруги, а двое остальныхъ состояли веселыми
одалисками.


— 520 —
Макрида страшно ревновала благопріятеля ко
всѣмъ тремъ вмѣстѣ, и къ каждой порознь, но
болѣе изъявила это чувство относительно Маши,
которая была и лучше всѣхъ и моложе.
Хуже всякой пытки сдѣлались для бѣдной дѣ­
вушки одиночныя наставленія назойливаго Ѳо­
мушки. Она чувствовала къ нему и страхъ,
и отвращеніе, а между тѣмъ надо было покорять•ся. Наконецъ, стало не въ моготу. Маша пожа­
ловалась Евдокіи Петровнѣ, разсказавъ какого
рода назиданія дѣлаетъ ей Ѳомушка. Евдокія
Петровна поразилась и возмутилась ея разска­
зомъ, но рѣшительно не хотѣла вѣрить, чтобы
«этотъ праведникъ» могъ быть способенъ на та­
кое дѣло. Вмѣстѣ съ Савельемъ Никаноровичемъ,
немедленно произвела она слѣдствіе, поставивъ
предъ свои очи Макриду съ двумя паціентками—
и тѣ, конечно, дали ей самые благопріятные от­
зывы о святомъ Божіемъ человѣкѣ, изображая
его перломъ кротости, смиренства и цѣломудрія.
Одна говорила такъ хоть и противу сердца, но по
своекорыстному расчету, а другія — и по рас­
чету, и по сердцу.
”—; Нѣтъ, ваше преасхадительство, перели­
валась при этомъ въ минорныхъ тонахъ Ма­
крида:—я человѣкъ ужь преклонный, мнѣ те­
перь вашей милости солгать, а часъ смерти
моей близится; и я вѣдь тоже о страшномъ
судилищѣ должна помышленье соблюдать-то!
Ничего я такого зазорнаго за Ѳомой не замѣ­
чала, да и онѣ вотъ обѣ—указала она на па­
ціентокъ:—дѣвушки кроткія, богобоязныя—хо­
рошія дѣвушки, ваше преасхадительство! онѣ
солгать не дадутъ, извольте сами снросить у
нихъ. А что у Машки у этой — доподлинно
могу доложить — карахтеръ распреподлѣющій!
Все то это звѣремъ на тебя взираетъ, словеч­
ка въ кротости не скажетъ тебѣ; одно слово—
ивбрывало-мученигсъ, а не дѣвушка! Стропти­
вость это у нея какая-то, да непокорство ана­
фемское! Видно, все по гулящей жисти тоска
беретъ. Стало быть, матушка, развращенностьто эта тянетъ-таки ее къ діяволу—такъ, что
и сладу нѣтъ!
Евдокія Петровна сдѣлала Машѣ очную
ставку съ обвиненнымъ и свидѣтелями. Тѣ, въ
совокупности, конечно, высказались противъ
нея. Ѳомка даже палъ на колѣни и сталъ
клясться: да отсохнетъ языкъ у него и да
лопнетъ утроба, буде когда помыслилъ что ни­
будь неподобное; увѣрялъ, крестяся, что онъ
съ-измальства блюдетъ за собой чистоту голу­
биную, и, въ удостовѣреніе своихъ клятвъ, даже
образъ со стѣны снимать хотѣлъ.
Евдокія Петровна не допустила его до этого
послѣдняго аргумента: она и безъ того уже
вполнѣ ему вѣрила.
Что ни говорила'Маша, какъ ни доказывала
правдивость своей жалобы, ей не дали вѣры,
п въ концѣ концовъ — вся эта исторія была

приписана ея испорченности и строптивому,
неуживчивому характеру.
Съ этпхъ поръ житье молодой дѣвушки
вконецъ уже стало скверно, Макрида наушвичала на нее, Ѳомка .докучалъ своею назойли­
востію, товарки не сближались, находя, что
имъ съ нею не рука. Евдокія Петровна, а
вслѣдъ за нею и остальные члены-назидатели,
сдѣлались съ нею очень сухи и аттестовали
вздорною, строптивою и—увы!—неизлечимою.
Маша рѣшилась—во что бы то ни стало и
какимъ бы то ни было путемъ — избавиться
отъ этой жизни и, если не уйдти, то хоть по­
тайно бѣжать изъ пріюта.
Вся эта ложь и ханжеское фарисейство до­
вели ее до того, что ей наконецъ сдѣлался
противнымъ путь подобнаго спасенія. Она от­
крыто созналась, что какая-нибудь развратная
Чуха неизмѣримо выше, чище и честнѣе всего
этого лицемѣрящаго безобразія.
VII.

Ѳомушка измышляетъ.....
Какъ ни счастливо разыгралось для Ѳо­
мушки слѣдствіе по поводу Машиной жалобы,
онъ все-таки пришелъ къ заключенію, что не
мѣшало бы снова поднять на недосягаемую
высоту авторитетъ своей святости въ глазахъ
хозяевъ. Тьма египетская была уже принесена
имъ въ жертву, ради этой цѣли. Она и сослужила-таки ему свою добрую службу. И все бы
шло какъ не надо-лучшв, -кабы не эта исто­
рійка.
— Лядъ ихъ знаетъ, хоша и вѣруютъ, а
все оно можетъ опосля энтого и сумленіе когда
найдти, совершенно резонно разсуждалъ онъ
однажды со своей вѣрной и ревнивой приспѣш­
ницей:—гляди, часомъ, чтобы дрянь-дѣло не
вышло... Надо бы милосливцевъ-то этихъ опять
подтянуть на уздечку, да эдакъ бы хорошохонько подтянуть, чтобы снова того... всякое
даяніе-благо перепало бы. Что, братъ Макрень,
такъ ли, аль не такъ разсузвдать я изволю?
— Это что говорить!.. Да чѣмъ подтянешь-то?
— Чѣмъ?.. А ужь про то наше знатье! .

VIII.

Тьма египетская расточилась.
На утро, сморщенная горничная-дѣвица под­
нялась въ мезонинъ — будить свою барыню.
Разбудила обычнымъ порядкомъ, пожелавъ ей,
съ поцѣлуемъ ручки, добраго утра и сообщивъ,
что погода нынче, слава-Богу, хорошая — ни
снѣгу, ни слякоти нѣту.
- -


— 521 —
Потомъ подошла къ окошку, подняла стору,
да такъ и ахнула, п руками всплеснула.
— Что съ тобой, Ксошка?
— Господи!.. Боже мой... Сударыня, милень­
кая!.. Ваше превосходительство!.. Да что-жь это
такое?—Изволите сами взглянуть.
Сударыня вздѣла на ноги туфли и спѣшно
вскочила съ постели. Изъ-за двойныхъ стеколъ
смотрѣлъ на нее темный ликъ.
— Образъ!.. Чудо!.. Явленное чудо!.. Саве­
лій Никаноровичъ! Сюда! сюда!.. Эй, люди!..
Людей сюда! Всѣ сюда бѣгите!.. Скорѣе! Ско­
рѣе! кричала Евдокія Петровна, бѣгая въ рас­
терянномъ видѣ по комнатѣ п кидаясь то къ
окну, то къ сморщенной дѣвицѣ, которая го­
нялась за нею съ утреннимъ шлафрокомъ, ста­
раясь уловить удобный моментъ, чтобы наки­
нуть его на плечи старушки.
Прибѣжали люди. Прибѣжалъ съ намылен­
ной щекою Савелій Никаноровичъ.
И было тутъ изумленіе неисчерпаемое и
даже страхъ велій.
— Образъ!., батюшки!.. Да какъ онъ сюда
попалъ?.. Какой образъ? чей образъ? откуда онъ?
Вопросовъ, догадокъ и самыхъ разнообраз­
ныхъ предположеній была цѣлая бездна.
Всѣ бѣгали, какъ ошалѣлые, по всему дому,
снизу вверхъ и сверху внизъ; глядѣли на ликъ,
безмолвно и строго смотрѣвшій на нихъ изъза стекла; глядѣли недоумѣвая другъ на дру­
га, крестились, восклицали, йхали, изумлялись,
страшились и радовались.
Прибѣжала изъ флигелька и Макрида-странница, которой уже успѣли сообщить о необы­
чайномъ явленіи; какъ прибѣжала, такъ
сразу—бухъ передъ окномъ на колѣни и давай
выбивать несчетные поклоны.
— Матушка! Вашіе преасхадительство! во­
піяла она, кланяясь образу, п въ то же время
простирая руки, и вертясь на колѣняхъ во всѣ
стороны, и обращаясь ко всѣмъ присутствую­
щимъ:— Евдокея Петровна!.. Вѣдь это чудо!
Божеское чудо!.. Господь милостію своею по­
сѣтилъ!.. Домъ твой блаадатью взыскалъ, род­
ная ты моя!.. И какъ чудно: — ну, какъ бы
рукѣ-то человѣческой встащить да поставить
его нй-ко-ся куда?—ну, добро бы еще внизу-—
мудренаго бы тутъ не было, а то съ улицы,
да на мезонинѣ!—ну, вотъ видимо, какъ окро­
мѣ Господа, никому невозможно!.. Явленіе*
мать моя, явленіе!..
Всѣ слушали Макриду, качая изумленными
головами.
— Вотъ оно! помните ли, голубчики мои!
быстро вскочила она съ колѣнъ:—Антонидкѣто видѣніе сонное было — ликъ-то являлся?
Вотъ онъ, ликъ-то и есть! Вотъ онъ — свя­
щенство священное!., какъ сказалъ тогды, что
и седмицы не минетъ, такъ и исполнилось!
Помните ли, батюшки-голубчики? Еще и Ѳомка-дуракъ то же предсказывалъ!

Всѣ присутствовавшіе, дѣйствительно, очень
живо припомнили и то, и другое предвѣщаніе.
Теперь уже для нихъ не оставалось ни малѣй­
шаго сомнѣнія, что образъ этотъ—свыше явлен­
ный, и что именно не на что иное, какъ толь­
ко на него указывали оба предреченія.
Живо разнеслась по всему сосѣдству вѣсть
о благодатной милости, посѣтившей домъ Саве­
лія Никаноровича. На улицѣ немедленно же
столпилась кучка мѣстныхъ обывателей и гла­
зѣла на чудо, во-очію всѣхъ прислоненное .къ
оконному стеклу. Шли весьма разнообразные
толки и заключенія. Иные изъ любопытныхъ
проникали даже въ самую спальню Евдокіи
Петровны, чтобы видѣть не только изнанку,
но и самый ликъ явленной иконы. Всѣ по­
здравляли хозяевъ съ Божьею милостію. Смор­
щенная дѣвица-горничная, по крайней мѣрѣ
въ сотый разъ, повѣствовала всѣмъ и каждому,
какъ пришла опа будить барыню и обычно по­
желать ей добраго утра, какъ подняла стору и
всплеснула руками, и такъ далѣе—всѣ послѣ­
довавшія слова и событія этого утра.
Евдокія Петровна тотчасъ же разослала въ
разные концы города почти всѣхъ своихъ лю­
дей. Одному наказывала бѣжать къ отцу-про^
топопу, чтобы скорѣе шелъ молебенъ пѣть,
другому — на кладбище къ отцу Иринарху;
третьему—велѣла скакать на извозчикѣ—опо­
вѣстить княгиню Настасью Ильинишну, госпо­
жу Лицедѣеву, Пѣтелополнощенскаго, Маячкй
и другихъ, къ кому поспѣетъ и кого самъ
вспомнитъ.
Пока эти гонцы пустились облетать городъ,
Савелій Никаноровичъ порѣшилъ внести образъ
въ комнату и поставить его въ кіотѣ на са­
мое почетное мѣсто.
Ta-же самая лѣстница опять была вытащена
изъ-подъ навѣса и пошла въ дѣло.
*
Одинъ изъ уличныхъ зрителей охотой вы­
звался взлѣзть ц достать образъ, на что и по­
лучилъ немедленное согласіе. — Въ этакихъ
экстраординарныхъ обстоятельствахъ, каждый,
по неизмѣннымъ свойствамъ человѣческой при­
роды, непремѣнно стремится самъ сдѣлаться
дѣйствующимъ лицомъ, чтобы потомъ, при раз­
сказахъ, имѣть поводъ и право хоть куда-ни­
будь ввернуть въ дѣло собственное я.—Саве­
лій Никаноровичъ самолично принялъ образъ
изъ рукъ въ руки отъ охотника, и съ непо­
крытою головою, благоговѣйно понесъ его въ
домъ свой и поставилъ на уготованное мѣсто,
рядомъ съ египетской тьмою и костью Козьмы
и Дамьяна. '
Всѣ присутствовавшіе опять-таки были не, сказйнно поражены сильнымъ ароматомъ розы,
исходившимъ отъ образа, и тотъ ароматъ уже
«окончательно убѣдилъ ихъ въ чудесномъ про­
исхожденіи иконы.
Пришелъ отецъ-протоповъ Іоаннъ Герун­
діевъ съ причетникомъ. Дьякона не захватилъ


— 522 —

онъ съ собою, потому что тотъ въ это время
служилъ обѣдню съ очереднымъ священникомъ.
Начались новые ахи и разсказы да объ­
ясненія.
— Вы, матушка, ваше превосходительство,
конечно, пожелаете украсить этимъ образомъ
свой приходъ? мягко выразился отецъ Герун­
діевъ.
Евдокія Петровна, напротивъ, думала-было
оставить его у себя въ домѣ; но отецъ Іоаннъ
успѣлъ наконецъ убѣдить ее, что благодать,
посѣтившая ее, не отыдетъ, если образъ бу­
детъ поставленъ и во храмѣ, гдѣ ему самое
приличное мѣсто, и гдѣ всѣ безъ исключенія
могутъ поклоняться ему, тогда какъ въ част­
номъ домѣ поклоненіе это не каждому можетъ
быть доступно, а что всѣ и безъ того будутъ
извѣстны, гдѣ, и какъ, и у кого явился образъ,
и что можно даже напечатать и издать бро­
шюру обо всемъ этомъ происшествіи
Убѣжденная такими доводами, Евдокія Пе­
тровна склонилась на предложеніе отца Іоанна,
такъ что когда, въ числѣ прочихъ званныхъ
и избранныхъ, появился отецъ Иринархъ, то
это уже было у нихъ дѣло вполнѣ рѣшенное.
Разсказъ о чудесномъ явленіи былъ выслу­
шанъ отцомъ Иринархомъ съ нѣкоторымъ ске­
птицизмомъ, а сообщеніе Савелія Никаноровича о послѣднемъ намѣреніи отца-протопопа—
встрѣтило въ новоприбывшемъ обычную его за­
гадочную ухмылку и острый, проницательный
взглядъ, брошенный исподтишка все Па того
же отца протопопа — и этимъ догадчивымъ и
пытливымъ взглядомъ отецъ Иринархъ, каза­
лось, проникъ во вся внутренняя отца Іоанна
и прочелъ тамъ вся его сокровенная, такъ что
того даже нѣсколько покоробило.
— Антонида предсказала... хм... и опять-та­
ки Ѳомушка! помыслилъ вслухъ самъ съ со­
бою Отлукавскій:—а гдѣ же этотъ Ѳомушка?
Не видать его что-то...
— Съ вечерѣ ушелъ куда-то, и не бывалъ
еще доселѣ.
— Хм... Такъ съ вечера, говорите вы?.. А
образъ-то въ ночь явился?
— Въ ночь, батюшка, въ ночь! И въ такомъ
мѣстѣ, гдѣ рука человѣческая...
— Знаю, знаю, матушка! Но не въ томъ это
дѣло. А вотъ желательно бы на образъ-то взгля­
нуть; позвольте показать мнѣ его.
Повели наверхъ отца Иринарха, куда про­
тянулась за нимъ и длинная вереница прибыв­
шихъ знакомыхъ.
Отецъ Герундіевъ тоже поднялся вмѣстѣ съ
другими.
— Такъ это-то онъ и есть! проговорилъ
Иринархъ, разсматривая стоявшій въ кіотѣ
образъ:—охъ, да какой же темный.
— Древность, батюшка, древность! замѣтилъ
Савелій Никаноровичъ.
— А можетъ, и копоть, ваше превосходи­

тельство, можетъ—и копоть, развелъ руками
Отлукавскій.
— Какая же копоть! Это видно, что древ­
ность, возразилъ ему Герундіевъ, съ оттѣнкомъ
нѣсколько-злобнаго неудовольствія на его со­
мнѣніе.
— Древность? А вотъ мы это сейчасъ по­
глядимъ!
Макрида стояла, вся блѣдная, съ нѣкоторымъ
безпокойствомъ въ блуждающемъ взорѣ и ста­
ралась прятаться за спины многочисленныхъ
свидѣтелей.
— Позвольте попросить у васъ чистое полотенечко да тепленькой водицы немножко, обра­
тился Иринархъ къ хозяйкѣ:—да не безпокой­
тесь сами, ваше превосходительство! Пускай
вотъ... хоть Макрида сбѣгаетъ—она вѣдь у васъ
свой человѣкъ въ домѣ.
Макрида спустилась внизъ, а вмѣстѣ съ нею,
по усердію своему, за тѣмъ же дѣломъ, сбѣжала
и сморщенная горничная.
Принесли отцу Иринарху и полотѳнечко и
водички. Макрида передъ нимъ держала въ ру­
кахъ и то и другое. Сталъ онъ тереть мокрымъ
кончикомъ съ одного края иконы—и этотъ край
понемногу началъ свѣтлѣть, обозначая блестя­
щій золотомъ фонъ, а на полотенце обильно на­
сѣла вдругъ черная грязь.
И полотенце, и образъ отецъ Иринархъ, съ
нѣкоторой торжественностью, показалъ, отцу
Іоанну и всѣмъ присутствующимъ.
— Докладывалъ вамъ, что не древность, а
копоть—копоть и есть! А образокъ-то, какъ вид­
но, новенькій.
— - ------ Это было первое, но еще маленькое разоча­
рованіе для созерцателей явленнаго чуда.
Отецъ Иринархъ самолично направился къ
кіоту и поставилъ икону на ея мѣсто.
— А это, матушка, что за баночка у васъ
тутъ поставлена.
— Ахъ, это тьма — намъ Ѳомушка пода­
рилъ... спасибо ему, голубчику!
— Тьма-а?.. Какая тьма? Гдѣ эта тьма-то?
— А тутъ же вотъ, въ кіотѣ хранится.
Отецъ Иринархъ мелькомъ поглядѣлъ на
Евдокію Петровну взоромъ того внутренняго
безпокойства, которымъ смотрятъ на людей,
впервые оказывающихъ признаки умственнаго
разстройства.
— То-есть, позвольте... Этого я признаться
сказать... извините, ваше превосходительство!—
не совсѣмъ-то понимаю: какъ это тьму пода­
рилъ?.. Какая же это тьма?
— Египетская, подсказала сморщенная дѣ­
вица вмѣсто своей барыни, которая молча гля­
дѣла на Иринарха, • будучи приведена его ске­
птическими словами въ нѣкоторое недоумѣніе
относительно Ѳомушкиной непогрѣшимости. Но,
покамѣстъ, она еще не могла взять въ толкъ,
чего это хочетъ отъ нея отецъ Иринархъ, п
чего онъ такъ добивается...


— 523 —
— Что такое?.. Тьма египетская?.. Да гдѣ-жь
она?—Покажите мнѣ ее? настаивалъ межъ тѣмъ
священникъ, обращаясь то къ хозяину съ хо­
зяйкой, то къ горничной дѣвицѣ и ко всѣмъ при­
сутствовавшимъ, между которыми нѣкоторымъ
поумнѣе—точно такъ же показалось довольно
страннымъ курьезное открытіе египетской тьмы.
Горничная, въ отвѣтъ отцу Иринарху, указа­
ла на склянку съ черною маслянистою массой
Тотъ изъявилъ немедленное намѣреніе вскрыть
ее и поглядѣть, что тамъ такое.
— Батюшка!.. Бога-ради!.. Нѣтъ, нѣтъ, не от­
крывайте! стремительно приступила къ нему Ев­
докія Петровна.
— Отчего же такъ?..
— Невозможно! невозможно!.. Онъ запре­
тилъ! И прикасаться запретилъ!
— Кто это онъ? Все Ѳомушка же бла­
женный?
— Онъ, онъ запретилъ строго-нй-строго!
Оставьте ужь лучше, оставьте!
— Нѣтъ, ужь позвольте полюбопытствовать,
матушка!
— Да, говорю же вамъ, невозможно!
— Напротивъ, весьма легко.—Отчего не не­
возможно?
— Расточится!
— Что расточится?
— Тьма!—сейчасъ же расточится; только
открыть сосудъ—она и расточится по всей зе­
млѣ, и всѣ тогда будемъ во тьмѣ ходящими—
такъ и онъ намъ наказывалъ!
— Не тогда, а нынѣ, матушка — извините
меня—во тьмѣ вы ходите! наставительнымъ,
пастырскимъ тономъ возразилъ ей отецъ Ири­
нархъ:—и отъ всего сердца моего желаю, про­
должалъ онъ, вскрывая банку,—чтобы поско­
рѣе озарилъ васъ свѣтъ истины. Извольте,
матушка; ваша тьма—не расточается... Ви­
дите? а межъ тѣмъ, откупорена—и не расто­
чается!
Отецъ Иринархъ, вертя въ рукахъ соломо­
новъ сосудъ, показывалъ его всѣмъ присут­
ствующимъ.
— Что жь это такое?.. Боже мой, что жь
это такое? въ недоумѣломъ смятеньи шептала,
опустя руки, пораженная старушка:—не расто­
чается... И въ самомъ дѣлѣ, не расточается...
Что жь это такое?
— А то, что вашъ Ѳомка—мошенникъ...
— Господи помилуй! да что это вы гово­
рите, отецъ Иринархъ?.. Мошенникъ... тьма—
не тьма... Да что жь оно такое, наконецъ?
— Оно-то?
Отецъ Иринархъ поднесъ откупоренную
склянку къ кончику своего носа.
— Вакса-съ, ваше превосходительство, вак­
са! очень доброкачественная и—должно пола­
гать, по запаху и глянцовитости—-брюлевскаго
производства.
Едва ли бы какое-нибудь дѣйствительно­
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. Т. II.

сверхъестественное явленіе могло произвести на
добрыхъ птицъ . такое сильное впечатлѣніе,
какъ это ' простое .слово «вакса», сказанное
отцомъ Иринархомъ съ такой самоувѣрен­
ностью, которая недопускала нималѣйшей ошиб­
ки. Оно въ одинъ мигъ разбило ихъ долгую и
глубокую вѣру въ Ѳомушекъ, Макридушекъ и
во всю странно-юродствующую братію.
Отецъ Иринархъ не выдержалъ и засмѣял­
ся горькимъ смѣхомъ сожалѣнія, который по­
чему-то не особенно понравился отцу Іоанну,
такъ что тотъ даже рѣшился замѣтить, ни къ
кому впрочемъ не относясь лично со своимъ
замѣчаніемъ, что все это скорѣе печально,
чѣмъ смѣшно.
— Истинная ваша правда! И чѣмъ смѣш­
нѣе, тѣмъ печальнѣе, отпарировалъ Отлукавскій.—Такъ это все Ѳомушкины подарки? И
насчетъ образа онъ предреченіе дѣлалъ?.. Хм!..
А вы, отецъ Іоаннъ, не наведя даже само­
нужнѣйшихъ справокъ, ужь и въ свой приходъ
возжелали поставить его? — Жаль, поторопи­
лись немного! саркастически замѣтилъ онъ съ
ехидственной улыбкой.
Отецъ Іоаннъ сильно сконфузился и, ни­
чего не отвѣтя, только руками развелъ, а самъ,
межъ тѣмъ, исподтишка бросилъ на Иринарха
взоръ, исполненный непримиримой ненависти:
отецъ Иринархъ, заодно ужь, разрушилъ и его
сладкія надежды...
Макрида стояла ни жива, ни мертва, и вся
тряслась, какъ въ лихорадкѣ.
Дѣло, благодаря Отлукавскому, приняло обо­
ротъ очень серьезный.
— Подобнаго кощунства надъ религіей до­
пустить нельзя-съ! громко сказалъ онъ рѣши­
тельнымъ тономъ, и принялся допрашивать
Макриду.
— Я человѣкъ преклонный—мое дѣло сто­
рона! Ничего не знаю, ничего не вѣдаю! раз­
ливаясь въ притворныхъ слезахъ, отнѣкива­
лась смущенная странница, а сама все дро­
жала, словно листъ осиновый.
Позвали Антониду, которая ничего еще не
знала о печальномъ для нея оборотѣ дѣла и
предстала предъ очи всего собранія, съ пол­
ной готовностью разсказывать и подтверждать
свое сонное видѣнье.
— Разскажи-ка, милая, какъ тебя Ѳома
училъ сны чудные разсказывать? съ-онику
обратился къ ней Отлукавскій.
— Какіе сны? смутилась и поблѣднѣла дѣ­
вушка.
— А хоть бы такіе, какой ты видѣла на
прошлой недѣлѣ?
— Я ничего не видѣла; ничего не знаю.
— Ну, а мы уже все знаемъ. Такъ разскажи-ко свой сонъ, не конфузься’
Антонида бухнулась въ ноги.
— Виновата! простите!.. Всему Ѳомка училъ!
34’


— 524 —
а сама я ничего не дѣлала, ничего и знать
не знаю, и вѣдать не вѣдаю! плакала она. не
подымаясь съ полу.
Въ это время доложили, что пришелъ мѣст­
ный надзиратель съ письмоводителемъ — со­
ставлять законный актъ о явленномъ образѣ,
про который и до него дошла немедленно сто­
устая молва. Теперь ему приходилось писать
актъ хоть и о томъ же все образѣ, но только
совсѣмъ съ другой стороны.
Признаніемъ Антониды Ѳомка былъ уличенъ
заочно. И это уличеніе послужило великимъ
ударомъ, какъ для Савелія Никаноровича, такъ
и для Евдокіи Петровны. Разочарованіе бы­
лое полное, горькое и постыдное.
— Сказывалъ я вамъ, матушка, давно уже
сказывалъ—поберегаться этого Ѳомушки, по­
тому— мошенникъ! говорилъ отецъ Отлукавскій:—а вы не пожелали меня послушать—
вотъ, и вышло по моему. Я давно это видѣлъ,
да только молчалъ, потому—мое дѣло сторона
опять же, и вамъ мои слова были непріятны.
— Ахъ! Боже мой!.. Ѳомушка, Ѳомушка!..
Кто бы это могъ предвидѣть!.. Кто бы это
могъ подумать?.. Человѣкъ такой святости...
Господи! да что-жь это такое? всхлипывала, вся
въ слезахъ, Евдокія Петровна, для которой,
въ самомъ дѣлѣ, было тяжко такое разочаро­
ваніе въ своемъ любимцѣ.
Наконецъ появился и этотъ любимецъ, ни­
чего еще не подозрѣвая—появился съ отрад­
ной и полной увѣренностью, что его встрѣ­
тятъ съ распростертыми объятіями и что теперь-то польются на него всяческія щедроты
и ублаженья.
Каково же было разочарованіе! Обличитель
Отлукавскій, сознавшаяся Антонида и мѣстный
квартальный надзиратель... Такой оборотъ дѣла
поразилъ его, какъ громовая стрѣла среди чиста­
го солнечнаго неба. Онъ, почему-то, пріучилъ
себя, въ данномъ случаѣ, ожидать всего, но толь­
ко никакъ не такого исхода: онъ къ нему совсѣмъ
не приготовился, поэтому вконецъ растерялся
при первомъ прямомъ вопросѣ отца Иринарха.
Но явныхъ, неопровержимыхъ уликъ относи­
тельно образа не было—и Ѳомушка, конечно,
заперся. Пошло обычное «знать не знаю, вѣдать
не вѣдаю»; но, на бѣду его, на лицо была тьма
египетская, относительно которой никакое за­
пирательство было уже невозможно. Свидѣтели
утверждали единогласно, что принесли ее—Ѳом­
ка и Макрида. Полицейская власть составила
надлежащій актъ и объявила того и другую, да
заодно ужь и Антониду—арестованными.
Ѳома долгое время стоялъ сложа руки и опу­
стивъ голову, совершенно безучастный ко всему
его окружавшему и сосредоточенно погруженный
въ какую-то тяжелую думу. Блѣдная странница
растерянно дрожала, Антонида горько всхлипы­
вала.

Наконецъ, имъ было приказано отправляться
въ часть, подъ прикрытіемъ двухъ хожалыхъ.
Ѳомка только въ эту минуту словно очнулся
изъ своего забытья.
— Да! съ широкимъ вздохомъ промолвилъ
онъ громкимъ голосомъ, въ которомъ слышалось
внутреннее волненіе—сорвался карасикъ! Всето мнѣ, все-бы съ рукъ сходило, все—какъ съ
гуся вода было, а на экомъ дѣлѣ—прру!.-. Вотъ
оно, Богъ-то!.. Не попустилъ!.. За себя—грѣ­
хомъ попуталъ! Не шути, значитъ, Макаръ, коль
до шапки не досталъ!.. Прощайте, други любез­
ные, да не поминайте лихомъ, коль добромъ, нё
за что!.. Идемъ, Макрень!.. Махай, Антонидка!
И троица эта удалилась подъ надежнымъ при­
крытіемъ.
Всѣ были какъ-то сконфужены; всѣ торопи­
лись проститься съ хозяевами и скорѣй убрать­
ся изъ этого дома. Первый подалъ примѣръ
отецъ протопопъ Іоаннъ Герундіевъ.
— А что?.. Вашъ-то—съ носомъ! ехидственно шепнулъ отецъ Иринархъ, наклонясь къ уху
причетника, на что со стороны того послѣдова­
ло только скромное и какъ бы невинное гамканье
въ руку.
Такъ покончилась совершенно невозможная,
но, увы! совершенно правдивая исторія явлен­
наго образа и тьмы египетской.

Теперь, для полноты очерка изъ жизни и дѣя­
ній домовитыхъ птицъ, автору остается только
сообщить вкратцѣ дальнѣйшую судьбу пріюта
кающихся грѣшницъ.
Прошло около мѣсяца-ео дня, въ который разъигралось только-что разсказанное событіе. Са­
велій Никаноровичъ съ Евдокіей Петровной,
поневолѣ, оказались прикосновенными къ дѣлу.
Ихъ не особенно, впрочемъ, тревожили слѣд­
ственными разспросами, которые, еще вдоба­
вокъ, чинились имъ на дому. И вотъ, при одномъ
изъ такихъ посѣщеній слѣдственнаго пристава,
было имъ сообщено, что Антонида оказалась бе­
ременною, и чистосердечно выставила причиною
своего положенія все того же Ѳомку блаженнаго,
присовокупляя при семъ обстоятельный раз­
сказъ о родѣ негласной жизни кающихся грѣш­
ницъ въ спасительномъ пріютѣ. Скандалъ въ
ареопагѣ произошелъ безпримѣрный. И кость, и
тьма—все это казалось ничтожнымъ въ сравне­
ніи съ этимъ послѣднимъ скандаломъ. На-скоро
собрали послѣ этого общій совѣтъ, на которомъ
опредѣлили: кассировать немедленно дѣла прі­
юта, такъ какъ основался онъ негласно, ибо еще
и доселѣ офиціальнаго разрѣшенія на него не
послѣдовало, а послѣ происшедшаго скандала—
ужь неловко и хлопотать о немъ. Рѣшили и за­
крыли, а за покрытіемъ всѣхъ расходовъ, остав­
шуюся ничтожную сумму раздѣлили, по тридца­
ти рублей, между Машей и другою ея товаркой,
да и пустили обѣихъ съ Богомъ на всѣ четыре
стороны.


— 525 —
IX.

«Божья до подзаборная».
На набережной Фонтанки, въ недальнемъ
разстояніи отъ Семеновскаго моста, столпилась
небольшая кучка народа.
Всякая подобнаго рода уличная кучка
имѣетъ неизмѣнное свойство — прибывать съ
каждой минутой все больше и больше, пока блю­
стители градского порядка и спокойствія не убе­
рутъ изъ среды ея предметъ, возбудившій досу­
жее любопытство прохожихъ. Такъ точно было
я въ этомъ случаѣ. Блюстителей пока еще на
мѣстѣ не оказалось, и потому кучка благополуч­
но росла да росла себѣ. На сей разъ предметомъ
любопытства служила пьяная женщина.
Это была оборванная, безобразная старуха;
короче сказать — это была Чуха. Она пьяно
всхлипывала и пьяно ухмылялась сквозь слезы;
а изъ кучи окружающихъ наблюдателей то и
цѣло вылетали остроты, шуточки и разныя за­
мѣчанія.
— Слышь, баба, какъ те зовутъ? дергая за
платье, докучалъ ей какой-то вертлявый мѣщанинишко въ чуйкѣ—на видъ, тоже весьма пья­
новатенькій:—пьяный твой образъ! что жь ты
молчишь?.. Какъ те зовутъ, спрашиваютъ тебя?
— Зовутъ зовуткой—кузькиной дудкой! обро­
нилъ мимоходомъ свое словцо продавецъ повареной груши—и за такую остроту удостоился
въ кучкѣ одобрительнаго смѣха.
А Чуха все себѣ ухмыляется да всхлипы­
ваетъ.
— Ну, братъ, отетеревѣла совсѣмъ! махнувъ
на нее рукою, замѣтилъ маклакъ-перекупщикъ,
изъ отставныхъ солдатиковъ.
— До тишины допилась, поддакнулъ ему мѣщанинишко: — совсѣмъ до тишины! Да слышь,
ты, баба, гдѣ жь ты живешь? продолжалъ онъ
теребить за рукавъ пьяную.—Ты объявись мнѣ
насчетъ твово мѣстожительства, такъ я, по та­
кой ужь добротѣ своей, домой тебя провожу, не­
чѣмъ въ фарталъ-то заберутъ. Что-жь молчишьто? Гдѣ живешь, говорю-те?
— Противъ неба на землѣ, голубчики, про­
тивъ неба на землѣ! съ ухмылкой отвѣчала Чуха,
разслабленно прищуривъ глаза и глядя на окру­
жавшихъ ее совершенно безразличнымъ и какъбы ровно ничего непонимающимъ взоромъ.
— Да и всѣ на землѣ мы валандаемся, а ты
скажи, куда сволочить тебя-то? настаивала верт­
лявая чуйка.
— Въ часть... въ часть ведите меня, тихо
заговорила Чуха какимъ-то разслабленно-нѣж­
нымъ и безсвязнымъ голосомъ, обращаясь ко
всѣмъ въ совокупности:—въ часть, моя голуб­
чики! кромѣ какъ въ часть—никуда не желаю!
— Да ты чья такая? Откелева? ась?
— Божья, миленькіе; Божья да подзаборная.
Безобразная Чуха—надо отдать ей полную

справедливость — въ пьяномъ образѣ была
вконецъ отвратительна.
Въ это время къ досужей кучкѣ присоединил­
ся еще одинъ новый зритель; потому что она за­
городила ему дорогу.
Онъ шелъ себѣ прогулочнымъ шагомъ, съ ви­
домъ фланера, которому рѣшительно нечего дѣ­
лать, и поэтому нѣтъ ничего мудренаго, что ску­
чившіеся люди, вмѣстѣ съ пьяной Чухой, мимо­
ходомъ остановили на себѣ его праздное вни­
манье.
Онъ одинъ, изъ всей этой кучки, отличался и
безукоризненнымъ изяществомъ, и джентльмен­
ски представительнымъ видомъ.
Это было лицо уже знакомое читателю, кото­
рое онъ знаетъ подъ именемъ венгерскаго графа
Николая Каллаша. Графъ возвращался пѣшкомъ
отъ своего пріятеля и сподвижника, Сергѣя Анто­
новича Коврова, и совершенно случайнымъ обра­
зомъ наткнулся на уличную сцену.
— Слышь, ты, баба, говорятъ те—домой сво- .
локу! настаивалъ межъ тѣмъ сердобольный мѣщанинишко:—ты мнѣ только больше ничего, что
объявись насчетъ мѣстожительства, да, глав­
ное, какъ звать тебя?
— Княжною звать меня, княжною, бормоталъ
голосъ пьяной женщины,
— Ха-ха-ха! пронеслось по толпѣ:—слышь,
робя—княжной велитъ звать себя! Вотъ такъ
княжна! по полету видна!
— Съ самаго, значитъ, съ Тьмутараканьева
княжества—это вѣрно! скрѣпилъ своимъ бой­
кимъ словомъ маклакъ-перекупщикъ.
— А ты чт0 думаешь? Нѣтъ, ты скажи мнѣ,
ты что себѣ думаешь? — Княжна! — Извѣстно
княжна, задорливо вступила съ нимъ въ дис­
путъ пьяная старуха, размашисто жестикули­
руя руками.
Венгерскому графу это обстоятельство нача­
ло казаться довольно курьезнымъ, такъ что онъ
рѣшился продраться сквозь толпу и стать по­
ближе къ диспутанткѣ.
— Ия тожь само говорю, что княжна, подъускивалъ перекупщикъ, показывая видъ, будто
самъ вполнѣ соглашается съ нею и хочетъ отбо­
яриться отъ спора: — одно слово, княжна съподлежалаго рожна, аль съ попова задворка!
— Къ ней, надо быть, и гостье-то все граф­
ское, да княжеское ѣздитъ — все-то это колъ,
да перетика! опять ввернула слово поваре­
ная груша.
— Ты, баба, не мели мелевомъ, а насчетъ
имя-званія объявись, потому — имя-званіе си­
часъ первымъ самымъ дѣломъ! не обращая вни­
манія на перекрестныя остроты, дернулъ Чуху
назойливый мѣщанинишко.
— Чего-то званіе, хлопнулъ его по плечу пе­
рекупщикъ:—пиши, коли-хошь, княжна, молъ,
Косушкина, да и вся недолга!
— Ань врешь, не косушкина, а Чечевинская!
Княжна Анна Яковлевна Чечевинская! войдя


— 526 —

въ окончательный задоръ и съ сильной жести­
куляціей взъѣлась на него пьяная женщина,
вконецъ задѣтая за живое всѣмъ этимъ гра­
домъ остротъ и дружнаго хохота:—н-да, вотъ,
что взялъ? продолжала она, показывая ему ку­
киши: не Косушкина, а Чечевинская!.. Княжпа
Анна Чечевинская!.. А ты, на-ко вотъ, выкуси!
Услыша звукъ этого имени, графъ Николай
Каллашъ измѣнился въ лицѣ. Онъ поблѣднѣлъ
мгновенно, и, сильнымъ натискомъ плеча окон­
чательно ужь продравшись къ пьяной старухѣ,
дрожащими пальцами коснулся ея руки.
Та вскинулась на него взоромъ; нѣсколько
времени пытливо и, какъ бы припоминая чтото, оглядывала всю его фигуру—и вдругъ при­
знала его.
На пьяненькомъ лицѣ ея показалась улыбка
удовольствія.
— А!.. Чудной гость!., чудной гость! замолола
коснѣющимъ языкомъ старуха, не спуская съ
него глазъ:—а наши дѣвушки и доселѣ вспоми­
наютъ угощенія твои! ей-Богу такъ! Что ходитьто пересталъ къ намъ на Сѣнную? Дай-ко
мнѣ на косушечку!.. Я нынче хмѣльная — я
ужь хватила немножко, да хочется еще... за твое
здоровье! Я вѣдь это съ горя, ей-Богу съ горя!
И изъ припухлыхъ глазъ ея потекли новыя
пьяныя слезы.
— Хорошо, я дамъ... только ѣдемъ со мною!
сейчасъ ѣдемъ! мимоходомъ буркнулъ ей графъ,
торопливо выводя ее изъ кучки, которая осталась
необычайно изумлена столь внезапнымъ оборо­
томъ дѣла.
— А мнѣ все равно... вези, куда хочешь!.. Въ
часть, такъ въ часть, въ кабакѣ, такъ въ ка­
бакъ—я. поѣду, я всюду поѣду! поѣду! мнѣ все
равно! бормотала Чуха, позволяя ему вести себя
безъ малѣйшаго сопротивленія.
Въ ту жь минуту кликнулъ онъ дремавшаго
неподалеку ваньку и довезъ на немъ хмѣльную
старуху до извозчичьихъ каретъ, которыя обык­
новенно стоятъ на биржѣ у Семеновскаго моста.
Нанятый экипажъ вскорѣ прикатилъ ихъ обо­
ихъ къ подъѣзду небольшаго, но изящнаго дома,
занимаемаго венгерскимъ графомъ.
X.

Кто былъ графъ Каллашъ.
— Я это, милой мой, говорю тебѣ—съ горя!..
Ей Богу же съ горя!.. Ты не думай, что я ста­
рая... что я пьяная, да развратная, а и у меня
тоже можетъ быть свое горе! медленно молола
языкомъ Чуха, смахивая грязною рукою набѣ­
гавшія слезы:—я сирота... совсѣмъ сирота, безпріютница... Нашла себѣ-было хорошую дѣвуш­
ку— ты не думай, нѣтъ — честная, хорошая!..
Божусь тебѣі.і какъ дочку полюбила ее... а ее
увели отъ меня вчера... изъ части увели... Ей,
конечно, теперь хорошо тамъ будетъ... и сама

знаю, что хорошо, а разстаться трудно мнѣ бы­
ло... больно ужь полюбила, говорю тебѣ!.. Пусто
теперь мнѣ .какъ-то безъ нея, тоска беретъ...
Ну, а я и тово... хватила съ горя!., тоску залить...
я и хватила!... А ты не осуди... не смѣйся...
надъ жалкимъ человѣкомъ и грѣхъ, и стыдъ
смѣяться... Зачѣмъ?.. Слышишь ли, голубчикъ,
зачѣмъ ты привезъ меня сюда?.. Мнѣ бы въ
часть, или въ кабакъ, а ты вонъ куда!.. Зачѣмъ,
говорю, зачѣмъ?
— А вотъ, затѣмъ, чтобы ты проспалась хо­
рошенько, а потомъ мы поведемъ съ тобою раз­
говоры.
— Какіе съ Чухой разговоры!.. Да и куда я
тутъ лягу... Я вѣдь грязная, пьяная — видишь,
какова... ау тебя мебель—вонъ какая хорошая...
Мнѣ, мой милый, не мѣсто здѣсь... Ты пусти ме­
ня—ужь я лучше... какъ нибудь сама... въ часть
пойду.
Графъ съ трудомъ наконецъ убѣдилъ хмѣль­
ную женщину остаться и лечь соснуть на ши­
рокомъ, покойномъ диванѣ.
Та, какъ повалилась, такъ черезъ минуту и
захрапѣла.
Онъ спустилъ гардины и, притворивъ двери,
вышелъ въ другую комнату, а самъ, казалось,
былъ такъ встревоженъ, хмуро-задумчивъ и
сильно озабоченъ какою-то мыслью. Нетерпѣніе
проглядывало въ каждомъ его взорѣ, въ каждомъ
движеньи—и графъ неоднократно, осторожными
шагами подходилъ къ двери, за которою спала
пьяная старуха, заглядывалъ въ щель и при­
слушивался; чѣмъ дольше проходило время,
тѣмъ сильнѣе отражайосьвъ немъ безпокойно то­
скливое нетерпѣнье.
Но, чтобъ разъяснить причины этого настрое­
нія, мы должны начать разсказъ нашъ издале­
ка—за двадцать-два года назадъ.
Въ 1838 г.—если не забылъ еще читатель—
княжну Анну Яковлевну Чечевинскую постигла
несчастье, обыкновенно называемое въ свѣтѣ
большимъ скандаломъ. Она родила дочь и испы­
тала всю великую мѣру подлости того человѣка,
котораго беззавѣтно полюбила всей своей чест­
ной любовью.
Намъ приходится теперь отчасти напомнить
читателю нѣкоторыя изъ обстоятельствъ, со­
провождавшихъ это печальное приключеніе.
Неожиданная вѣсть о родахъ дочери, какъ
громомъ поразила старую княгиню Чечевин­
скую, нанеся безпощадный ударъ ея фамильной
гордости...
Благодаря язычкамъ семейства Шипониныхъ,
и въ особенности тремъ сестрицамъ, извѣстнымъ
подъ именемъ «трехъ перезрѣлыхъ грацій»—
скандаль необыкновенно быстро распространился
въ средѣ большаго свѣта. Старуха Чечевинская,
послѣ сразившаго ее извѣстія, уже не видѣла
болѣе дочери. Она ее прокляла и не совсѣмътаки законнымъ образомъ лишила въ наслѣд­


— 527 —
ствѣ даже и той части, которая должна бы была
достаться на ея долю изъ имѣнія покойнаго
отца. Ареопагъ непогрѣшимыхъ судей-Діанъ,
собравшійся у постели княгини Татьяны Львов­
ны ІПадурской, которая, за нѣсколько дней пе­
редъ тѣмъ, сама преждевременно и тайно ждала
сына—Ивана Вересова—безапелляціонно рѣ­
шилъ общимъ своимъ приговоромъ—на вѣки под­
вергнуть остракизму опозорившую себя княжну
Анну. Быть можетъ читатель помнитъ еще, какъ
встрѣтила ее Татьяна Львовна, эта великодуш­
ная Діана, когда несчастная мать, жаждая
узнать судьбу своего подкинутаго ребенка и
безполезно обращаясь поэтому нѣсколько разъ
съ письмами къ ея мужу — своему любовнику,
и даже къ самой княгинѣ — явилась наконецъ
къ ней лично, умоляя отдать ей дочь или, по
крайней мѣрѣ, сказать, гдѣ она находится.
Сказать ей этого княгиня не могла, потому что
и сама не знала. Дѣло помимо нея было устроено
самимъ Шадурскимъ съ помощью знаменитой
генеральши фонъ-Шпильце. Съ проклятіемъ и
неисходнымъ горемъ въ душѣ, со слезами, ду­
шившими грудь, вышла отъ нея княжна Анна,
не вѣдая, куда пойдетъ теперь, и что дальше
станетъ съ собою дѣлать.
Въ настоящее время, читатель встрѣчаетъ ее
уже въ образѣ грязной, развратной Чухи, а ка­
кими судьбами дошла она до этого образа—мы
разскажемъ нѣсколько ниже.
Теперь же намъ необходимо напомнить, что
послѣ княгини Чечевинской, единственнымъ на­
слѣдникомъ ея состоянія, больше двухъ третей
котораго было украдено горничной Наташей съ
литографскимъ ученикомъ Владиславомъ Бодлевскимъ—остался молодой сынъ ея, князь Ни­
колай.
Покойница давно уже чувствовала къ дочери
полнѣйшее равнодушіе, которое потбмъ перешло
у нея даже въ родъ какой-то затаенной анти­
патіи, возраставшей тѣмъ болѣе, чѣмъ сильнѣе
становилась къ ней безграничная привязанность
пьяницы-отца. И чѣмъ сильнѣе было это тайное,
непріязненное чувство къ дочери, тѣмъ горячѣе
становилась ея слѣпая любовь къ сыну, съ ко­
торымъ княгиня уѣхала въ Петербургъ, послѣ
разъѣзда съ мужемъ, оставившимъ при себѣ
дочку.—Въ теченіе цѣлыхъ восьми лѣтъ, по­
слѣдовавшихъ за этимъ разъѣздомъ, до самой
смерти князя Якова, ея привязанность къ сыну
росла и росла, такъ что, несмотря даже на ме­
лочную и огромную скупость, княгиня за-частую
давала ему болѣе или менѣе круглые куши,
сверхъ положеннаго содержанія, и смотрѣла
сквозь пальцы на его поведеніе и образъ жизни.
Да, впрочемъ, иначе она и не могла смотрѣть
на него. Все, что ни дѣлалъ, все что ни гово­
рилъ юный князекъ—въ ея глазахъ было без­
укоризненно-прекраснымъ. Но сынъ далеко не
платилъ матери той же монетой и чувствовалъ
къ ней полнѣйшее равнодушіе. Впрочемъ, маль­

чишка былъ на-столько хитеръ, что всегда очень
ловко умѣлъ поддѣлаться къ старухѣ, прикиды­
ваясь передъ нею въ высшей степени любя­
щимъ и почтительнымъ сыномъ. Княгиня впол­
нѣ удовлетворялась этимъ, потому что вообще
очень высоко цѣнила всякое внѣшнее проявле­
ніе любви и почтительности къ своей особѣ.
Молодой князекъ, еще съ шестнадцатилѣтнято
возраста успѣлъ завоевать себѣ нѣкоторую долю
самостоятельности, которая прежде всего про­
явилась въ томъ, что онъ настоялъ у матери
объ удаленіи своего гувернёра—затѣмъ, занялъ
въ ея домѣ совершенно отдѣльную квартиру,
завелъ свой собственный, отдѣльный штатъ при­
слуги, а потомъ и своихъ отдѣльныхъ лошадей,
являлся къ матери ежедневно въ урочные ча­
сы, съ неизмѣннымъ выраженіемъ своего по­
чтенія, а все остальное время дня и ночи ры­
скалъ по городу, вращаясь въ кругу добрыхъ
пріятелей, содержанокъ и танцовщицъ, наѣдалъ
и напивалъ въ кредитъ по всѣмъ лучшимъ ре­
сторанамъ и возвращался домой только затѣмъ,
чтобы выспаться или переодѣться.
Вскорѣ, конечно, содержаніе изъ сверхштат­
ныхъ суммъ, выдаваемыхъ ему матерью, оказа­
лось весьма недостаточнымъ. Пришлось прибѣ­
гать къ займамъ, познакомиться съ разными
ростовщиками и ростовщицами и, будучи еще
несбверщеннолѣтнимъ, давать на себя векселя
сто-на-сто, въ счетъ будущихъ благъ отъ гря­
дущаго наслѣдства. Желаніе скорѣйшей смерти
скупой матери вскорѣ сдѣлалось для него за­
вѣтнымъ, хотя покамѣстъ онъ и не рѣшался
еще высказывать его вслухъ. Впрочемъ, вы­
прашивая у ростовщика въ долгъ денегъ и под­
писывая векселя, молодой князекъ не упускалъ
почти каждый разъ удостовѣрить заимодавца,
какъ бы для большаго успокоенія, что мать его
очень слаба здоровьемъ и едва ли протянетъ
болѣе года, а много двухъ. Неожиданная смерть
ея—въ первую минуту его поразила, а во вто­
рую—втайнѣ весьма-таки порадовала. Въ эпо­
ху этой смерти, ему было восемнадцать лѣтъ.—
До полнаго совершеннолѣтія, съ которымъ при­
детъ неограниченное право на безотчетное поль­
зованіе унаслѣдованнымъ состояніемъ, остава­
лись еще впереди три проклятые года. Но пер­
вое же разочарованіе послѣдовало для князя не­
посредственно по возвращеніи съ кладбища, ког­
да онъ, запершись въ комнатѣ матери, вскрылъ
ея завѣтную шкатулку, гдѣ оказалось въ доку­
ментахъ, билетахъ и наличныхъ деньгахъ толь­
ко полтораста тысячъ. Князекъ разсчитывалъ
найти тамъ гораздо больше, не подозрѣвая, что
двѣсти сорокъ-четыре тысячи благополучно
украдены, подъ руку княжны Анны, горнич­
ною Наташей, а уличающая записка—за три
часа до смерти проглочена гордо-самолюбивой
старухой, недопустившёй для свѣта возможно­
сти сказать, что ея дочь, будучи развратной,
вдобавокъ еще оказалась и воровкой.


— 528 —
Изъ оставшихся полутораста тысячъ, пять­
десятъ тысячъ были положены на имя его, а
сто принадлежали покойницѣ. По расчетамъ
князя Николая, этой ничтожной суммы, за
уплатою нѣкоторыхъ долговъ, едва ли бы хва­
тило ему года на три. Впрочемъ, онъ надѣял­
ся на опеку, которая, по его соображеніямъ,
въ теченіе трехъ лѣтъ* не допуститъ до растра­
ты состоянія—стало быть, заимодавцы должны
будутъ ждать, и, въ расчетѣ на будущія льго­
ты, не закрывать ему кредита. За то, по про­
шествіи срока опеки долговъ у него оказалось
больше, чѣмъ на двѣсти тысячъ.
Съ нервическою дрожью холоднаго ужаса уви­
дѣлъ князь подступающую нищету. Приходи­
лось проститься навѣки съ прежней безалабер­
ной, безшабашно-роскошной жизнью, со всѣми
пріятелями, рысаками и танцовщицами со всѣмъ
этимъ комфортомъ, къ которому такъ избалован­
но привыкъ онъ. Разстаться со всѣмъ этимъ для
князя было невозможно, немыслимо. Что станетъ
онъ дѣлать, чѣмъ будетъ жить?—Трудомъ? Да
къ какому же труду онъ способенъ? Какое
трудовое дѣло могъ бы онъ взять на себя?—
Умный, но пустой мальчишка какъ нельзя луч­
ше понималъ, что на этомъ пути ему нѣтъ ни­
какого спасенія, и что выбирать ему приходи­
лось одно изъ двухъ: либо пулю въ лобъ или
петлю,—либо же, во что бы то ни стало, какимъ
бы то ни было способомъ, жить прежней жизнью.
Для того, чтобы избрать первое средство, онъ
былъ слишкомъ еще молодъ и слишкомъ заман­
чиво ему жизнь улыбалась, слишкомъ много су­
лила Она ему впереди радостей и наслажденіи;
и такъ вѣрилъѵонъ въ ея улыбки и посулы,
и такъ, надѣялся-на нихъ, и такъ ему жить
хотѣлось, и такъ жадно любилъ онъ эти
наслажденія! Князь избралъ второе средство,
и нимало не задумался надъ дальнѣйшимъ
путемъ, которымъ отнынѣ предстояло ему идти
для удовлетворенія своей жажды жизни и на­
слажденій. Воспитаніе и жизнь сдѣлали его пу­
стымъ. Природа дала ему умъ, довольно рѣши­
тельный, энергичный, самообладающій харак­
теръ и значительную даровитость. Онъ, почти
не учась, былъ отличнымъ рисовальщикомъ и
отличнымъ музыкантомъ; кромѣ того, отличался
искусствомъ смѣлаго наѣздника, хорошаго стрѣл­
ка и ловкаго фехтовальщика. Была у него и еще
одна спеціальность, заключавшаяся преимуще­
ственно въ бѣглости и проворствѣ рукъ: онъ
изумлялъ своими фокусами съ колодой картъ, и
и за выучку этимъ фокусамъ, въ свое время,
переплатилъ довольно-таки денегъ разнымъ
профессорамъ магіи, чревовѣщанія и проч. Но
все, чѣмъ такъ щедро надѣлила его природа,
осталось въ немъ въ своемъ первобытномъ са­
мородковомъ видѣ. Князь не приложилъ ни ма­
лѣйшаго старанія, чтобы развить наукой свои
способности къ музыкѣ и живописи. За то, боль­
шія и неутомимыя старанія были приложены

имъ къ выѣздкѣ лошадей, да къ владѣнію пи­
столетомъ, рапирой и карточными фокусами.
Жизнь и воспитаніе направили въ весьма дур­
ную сторону нѣкоторые изъ его инстинктовъ:
поэтому-то князь и не задумался надъ сред­
ствами, когда печальныя обстоятельства лицомъ
къ лицу поставили его съ грозной проблемой
«быть или не быть». Для него всѣ средства ока­
зались хороши, лишь бы только вели къ вожде
лѣнной цѣли.
Еще въ годы своего несовершеннолѣтія по­
пался онъ въ добрую передѣлку къ нѣкоей ком­
паніи шулеровъ петербургскихъ и заплатилътаки ей свою, далеко-непосильную дань. Теперь
же явился онъ прямо къ главному воротилѣ этой
достойной компаніи и предложилъ ему свои то
варищецкія услуги. Немедленно же былъ про
изведенъ достодолжный экзаменъ надъ колодою
картъ. Это испытаніе привело въ полный во­
сторгъ главнаго воротилу. Онъ бросился на шеюкъ князю Чечевинскому, трижды облобызалъ его и
компетентно выразилъ свое мнѣніе, что если
призаняться еще этимъ дѣломъ мѣсяца съ два,
то новый членъ компаніи, относительно совер­
шенства и чистоты замысловатыхъ вольтовъ,
достигнетъ полнаго идеала, не оставляя желать
ничего уже лучшаго. Сотрудникъ съ такимъ
обширнымъ знакомствомъ, съ такою обстанов­
кою, съ аристократическимъ именемъ и положе­
ніемъ въ свѣтѣ, былъ чистымъ кладомъ для
честной компаніи, которая и руками и ногами
приняла его въ нѣдра своихъ братскихъ объятій.
Князь Николай Чечевинскій сдѣлался шуле­
ромъ. Но пословица говоритъ: «и на старуху
бываетъ проруха;»—такъ и на шулеровъ нахо­
дятъ иногда невзгоды.
Случилось однажды такое обстоятельство.
На петербургскомъ небосклонѣ появился въ
тотъ зимній сезонъ одинъ отставной гусаръ, ре­
комендовавшій себя помѣщикомъ двухъ тысячъ
душъ Симбирской, Саратовской и Пензенской гу­
берній—господинъ изящный, ловкій; представи­
тельный въ полномъ смыслѣ этого слова, кото­
рый самымъ блистательнымъ образомъ показы­
вался вездѣ и повсюду, занялъ цѣлый рядъ ве­
ликолѣпныхъ комнатъ въ одной изъ лучшихъ
гостиницъ и задавалъ вечера' и обѣды.

Честная компанія задумала его «оболванить»
и натравила всѣ свои помыслы на его карманы.
Она шибко стала ухаживать за пріѣзжимъ ба­
риномъ. Князю Чечевинскому нетрудно было
сойтись съ нимъ на короткую ногу. Они сдѣла­
лись пріятелями, стали на ты, показывались
вездѣ вмѣстѣ, вдвоемъ, и на перебой другъ другу
ухаживали за одной изъ первыхъ солистокъ то­
гдашней балетной сцены, что, впрочемъ, нисколь­
ко не нарушало ихъ дружелюбныхъ отношеній.
Князь познакомилъ экс-гусара съ нѣкоторыми
изъ самыхъ дошлыхъ членовъ своей тайной
компаніи, и члены эти, конечно, не упускали


— 529 —
случая упитывать себя обѣдами и ужинами въ толкомъ, и подъ-конецъ заявилъ себя порядочно-таки охмѣлѣвшимъ.
отелѣ радушнаго Амфитріона.
Въ одинъ изъ такихъ вечеровъ, когда необхо­
Князь, какъ хозяинъ, заложилъ банкъ, пустя
димые члены названной компаніи благодуше­ въ него, ради генеральнаго сраженія, большую
ствовали въ гостиной симбирскаго помѣщика, часть общей компанейской суммы. Хмѣльной
князь очень ловко завелъ разговоръ объ игрѣ, гусаръ, менѣе чѣмъ въ десять минутъ, спустилъ
и вдругъ, экспромптомъ, предложилъ заложить, порядочный кушикъ; но вдругъ правив еЁу фан­
отъ нечего дѣлать, въ штосъ или въ ландскнехтъ тазія пристать къ князю съ неотступной »осьнебольшой кушикъ.
бой—уступить ему мѣсто банкомета.
— Нѣтъ, ужь коли играть, возразилъ ему гу­
— Смерть хочется пометать! мычаЛъ оны со­
саръ: — такъ, въ качествѣ хозяина, право зало­ всѣмъ пьянымъ голосомъ—пусти меня, я зало­
жить банкъ принадлежитъ мнѣ. Я хотя и давно жу!.. Убери свои деньги... Все равно, завтра,
не играю, домолвилъ онъ съ кисловатенькой если хочешь, мечи ты у меня, а сегодня ужь
ужимкой:—да ужь куда ни шло!., пожалуй, и не мнѣ у тебя позволь... Ну, вотъ пришла фанта­
прочь тряхнуть полковой стариной.
зія... Вѣдь я самодуръ, мой другъ... русскій са­
Вслѣдъ затѣмъ, сейчасъ же былъ раскинутъ модуръ, коренная натура!..
ломберный сталъ. Амфитріонъ пошелъ въ каби­
Члены переглянулись. Видятъ, что добрякъ
нетъ и вынесъ оттуда полновѣсную пачку бан­ почти лыка не вяжетъ и думаютъ себѣ: все
ковыхъ билетовъ.
равно, не такъ, такъ иначе дѣло обдѣлать можно.
— Назначайте сами, господа, сумму банка, я
Пустилъ его князь на свое мѣсто. Деньги
остались на столѣ. У гусара чуть колода изъ
въ вашемъ распоряженіи.
Князь на первый разъ очень скромно пред­ рукъ не валится. Далъ онъ имъ сразу три доб­
рыя карты, на четвертой взялъ себѣ маленькій
ложилъ ему заложить тысячу рублей.
Любезный хозяинъ согласился безпрекословно. кушикъ, затѣмъ далъ опять нѣсколько сряду,
Завязалась игра — чистая, съ перемѣннымъ новъ концѣ таліи нахлопнулъ—и банкъ его
счастьемъ. Гусаръ проигрывалъ очень любезно, значительно увеличился. Въ три-четыре таліи
выигрывалъ очень равнодушно, такъ что своимъ почти весь кушъ, приготовленный компаніей
поведеніемъ въ игрѣ вконецъ-очаровалъ чле­ для генеральнаго сраженія, перешелъ къ невя­
жущему лыка гусару.
новъ компаніи.
На первый разъ дѣло этимъ и ограничилось.
У честной братіи вытянулись физіономіи... но
Черезъ нѣсколько дней повторился подобный гусаръ былъ такъ добродушно пьянъ, такъ нѣ­
же вечеръ и та же игра. Гусаръ металъ банкъ женъ и любовенъ съ ними, и, въ концѣ концовъ,
и очень любезно проигралъ компаніи болѣе трехъ неожиданно забастовалъ, положа въ карманъ вы­
тысячъ. И опять наступилъ вечеръ, и опять игранную сумму, которая, съ избыткомъ возна­
проигралъ онъ тысячи за четыре, проигралъ и не градила его за всѣ предыдущіе проигрыши, и
поморщился.
передалъ карты князю—продолжать, буде ему
Компанія, возвращаясь отъ него, была въ угодно, а самъ удалился къ камину и задремалъ
восторгѣ и оставалась въ полномъ убѣжденіи, на покойной кушеткѣ.
что нашла для себя въ симбирскомъ помѣщикѣ
Игра для виду продолжалась еще нѣсколько
Язоново золотое руно. Она рѣшилась дать гене­ времени, съ очень незначительнымъ уже ку­
ральное сраженіе, пустить въ ходъ всю свою шемъ; но хмѣльной гусаръ даже и не дождался
армію, всю свою тактику и стратегію, и куда ни ея окончанія и, сказавшись нездоровымъ, бла­
шло—рискнуть почти всѣмъ своимъ сборнымъ гополучно уѣхалъ домой.
компанейскимъ капиталомъ.
Компанія осталась въ великомъ недоумѣніи—
Князь Чечевинскій сдѣлалъ вечеръ у себя, и
послѣ роскошнаго* ужина, за которымъ не было считать ли ей это дѣломъ слѣпаго случая, или
недостатка въ обильныхъ возліяніяхъ, предло­ ловкой продѣлкой болѣе дошлаго шулера?
Большинство склонялось на сторону перваго
жилъ играть. Возліяній на долю симбирскаго по­
мѣщика пришлось очень много. Почти каждый предположенія, соображая то огромное количе­
изъ членовъ достойной компаніи, порознь, изби­ ство вина, которое пришлось на долю гусара, и
вая ему свои дружественныя чувства, любовь и всѣ вообще положили: не откладывая въ долгій
симпатію, предлагалъ выпить на брудершафтъ, ящикъ, съ завтрашняго же вечера исправить
затѣмъ шелъ тостъ въ честь только-что заклю­ свой промахъ и наверстатъ съ процентами утра­
ченной неразрывной дружбы — и иные тосты, ченныя деньги.
на какіе лишь могло хватать остроумія всѣхъ
На слѣдующее утро, князь Чечевинскій ле­
наличныхъ членовъ. Экс-гусару приходилось жалъ еще въ постели, какъ отъ джентльменапить съ каждымъ въ отдѣльности, такъ что на гусара была получена имъ самая дружеская за­
его желудокъ досталось болѣе значительное ко­ писка, въ которой онъ самъ безмѣрно удивлялся
личество вина, чѣмъ на всю остальную братію. своему вчерашнему слѣпому счастью, «такъ, что
Гость, какъ истый джентльменъ, пилъ не отка­ даже самому совѣстно становится за свой выиг­
зываясь, пилъ артистически, съ чувствомъ и рышъ», и потому-де приглашаетъ онъ всѣхъ


— 530 —

своихъ вчерашнихъ друзей отыграться у него
сегодня вечеромъ.
На нынѣшній разъ гусару пришлось повто­
рить даже съ избыткомъ все количество вче­
рашнихъ возліяній, прежде чѣмъ успѣла соста­
виться игра. Князь Чечевинскій напомнилъ ему
вчерашнее его обѣщаніе уступить мѣсто банко­
мета. Тотъ, конечно, не поперечилъ. Князь сталъ
метать. Гусаръ, полудремля, усѣлся противъ
него, а тотъ, воспользовавшись подходящей
удобной минутой, взялъ да и передернулъ.
— Атанде! остановилъ внезапно хозяинъ и,
къ неописанному удивленію гостей, проговорилъ
это слово трезвымъ голосомъ и съ совершенно
трезвымъ видомъ:—позвольте-ка мнѣ вашу ко­
лоду!
Тотъ — хочешь не хочешь — передалъ ему
карты.
— Теперь подойдите сюда, предложилъ ему
гусаръ, вдругъ измѣняя дружеское ты на офи­
ціально-сухое вы.
Князь подошелъ.
— Станьте здѣсь, подлѣ меня, справа. А вы
хоть, напримѣръ, примолвилъ онъ, обращаясь
къ главному воротилѣ:—становитесь съ другой
стороны. Да и всѣ вы вообще, господа, станьте
и смотрите.
Тѣ, до крайности конфузясь и изумляясь,
почти безпрекословно исполнили требованіе хо­
зяина, высказанное такимъ рѣшительнымъ без­
апелляціоннымъ тономъ.
Хозяинъ перекинулъ три-четыре карты, и
вдругъ остановился, окинувши всѣхъ прямымъ
твердымъ взглядомъ.
— Видѣли? спросилъ онъ, обращаясь къ
всѣмъ безлично.
— Что такое? недоумѣло откликнулись нѣ­
сколько голосовъ.
— Какъ «что?» извѣстное дѣло, передержку!
Спрашиваю васъ, видѣли, или нѣтъ?
— Нѣтъ не видали.
— Ну, такъ смотрите еще—да повниматель­
нѣе смотрите!
И опять перекинулъ двѣ карты.
' — Видѣли?
— Ровно ничего! подернули тѣ плечами. —
Да полно, что за мистификація! Никакой тутъ
передержки нѣтъ! заговорили они всѣмъ хо­
ромъ.
— Какъ «нѣтъ», если я говорю, что пере­
дернулъ! возвысивъ голосъ, возразилъ гусаръ
даже нѣсколько оскорбленнымъ тономъ.—Смо­
трите пристальнѣе—я прокину еще... Замѣтили?
Тѣ только отрицательно пожали плечами.
— Ну, такъ вотъ какъ передергиваютъ по­
рядочные люди! съ торжествующимъ видомъ
сказалъ онъ, поднявшись съ мѣста, бросилъ на
столъ колоду и загребъ въ карманъ весь банкъ.
— Сначала поучитесь, господа, чтобы играть
со мною, а пока вы годитесь только на подка­
ретную игру съ кучерами да съ лакеями. То,

что я вамъ показалъ, я называю «мертвымъ
вольтомъ». Подите-ка, попытайтесь достичь до
него! А комедія, разыгранная нами, называется
«коса на камень, или дока на доку нашелъ».—
Теперь прощайте и подите вонъ отсюда; я ст
вами не хочу имѣть никакого дѣла. Эй! Чело­
вѣкъ!.. подай всѣмъ этимъ господамъ шляпы в
шубы!
И, откланявшись общимъ поклономъ, экс-гу­
саръ неторопливой, спокойной и твердой поход­
кой удалился изъ комнаты.
Урокъ былъ данъ великолѣпный и слишкомъ
чувствительный: ловкіе шулера наскочили на
шулера еще болѣе ловкаго. Всѣ укоры и прокля­
тія компаніи всецѣло обрушились теперь на го­
лову злосчастнаго князя Чечевинскаго. Воротило
назвалъ его подлецомъ и предателемъ Іудой.
Онъ настоятельно утверждалъ, что князь былъ
заодно съ экс-гусаромъ, что все это было дѣломъ
ихъ обоюднаго заговора для общаго раздѣла ба­
рышей—и остальные члены вполнѣ раздѣляли
убѣжденія своего воротилы. Князь съ позоромъ
былъ изгнанъ изъ компаніи.
Хотя послѣдующія обстоятельства наглядно
показали имъ жестокость ихъ ошибки относи­
тельно своего сочлена, но—увы! показали слиш­
комъ уже поздно, когда все было потеряно для
несчастнаго князя.
Потерпѣвъ столь жестокое пораженіе и увидя
себя вполнѣ одинокимъ, безъ всякой поддержки
со стороны товарищей, князь Николай не могъ
уже добывать себѣ средствъ къ жизни игрою.
Онъ въ крайности рѣшился на другіе ресурсы:
устроилъ нѣсколько мпшбннйяебкихъ продѣлокъ,
надѣлалъ нѣсколько фальшивыхъ векселей и
перепродалъ ихъ въ разныя руки. Продѣлка
открылась очень скоро—и князь Николай Че­
чевинскій очутился въ Тюремномъ замкѣ. Вы­
путаться не было никакой возможности. Всѣ
самыя очевидныя .улики явились на лицо—и
финалъ его широкой петербургской жизни за­
вершился длинной Владимірской дорогой.
Князь отбылъ четырехлѣтній срокъ сибирской
каторги, послѣ котораго его перевели на посе­
леніе.
Вмѣстѣ съ этой послѣдней, перемѣной своего
сибирскаго существованія, ловкій и умный че­
ловѣкъ не потерялся. Къ тому же и жизнь и
несчастія закалили его душу и придали много
стодкости его натурѣ, а уму много горькаго
опыта. Онъ какъ-бы выросъ нравственно, обо­
дрился, окрѣпъ своимъ духомъ и снова принялся
за дѣло.
Удалось ему сойтись съ однимъ весьма зна­
чительнымъ золотопромышленникомъ и, при по­
мощи своего ума и ловкости, вкрасться въ его
довѣріе—какъ это и зачастую случается въ Си­
бири. Черезъ два года подначальной, не совсѣмъ
еще самостоятельной службы на пріискахъ, хо­
зяинъ поручилъ ему завѣдываніе дѣлами. Князь
велъ дѣла очень ловко, честно и аккуратно до


— 531 —

послѣдней степени, такъ что эти качества, испы­
танныя въ теченіе послѣдующаго почти пяти­
лѣтняго срока, удесятерили довѣріе къ нему
патрона. Онъ сдѣлался положительно его правою
рукою, такъ что на время отлучекъ самого золо­
топромышленника въ Москву и въ Петербургъ
вполнѣ замѣнялъ его особу, являясь по довѣрен­
ности почти полноправнымъ его представите­
лемъ. Онъ получалъ хорошее жалованье и, на­
конецъ, въ видѣ награды, ему было дано четверть
пая.
Аристократическій петербургскій джентль­
менъ не утратилъ и послѣ сибирской каторги
своего салоннаго блеску. Онъ сдѣлался положи­
тельно идеаломъ всѣхъ мѣстныхъ дамъ и заду­
шевнымъ пріятелемъ властей предержащихъ.
На бывшаго мошенника они смотрѣли теперь
какъ на человѣка идеально-честнаго. При всѣхъ
этихъ условіяхъ, князю не стоило почти ни ма­
лѣйшаго труда воспользоваться правомъ долгихъ,
самостоятельныхъ и почти своевольныхъ отлу­
чекъ въ разные концы сибирскаго края, куда
призывали его дѣла, довѣренныя патрономъ. На
рукахъ его часто оставались очень большія суммы
денегъ, относительно которыхъ, въ теченіе пяти
лѣтъ, идеальная честность князя проявлялась
въ полномъ блескѣ. /
Но, въ одинъ прекрасный.день, къ общему и
несказанному удивленію, оказалось, что князь
куда-то пропалъ, а куда—рѣшительно неизвѣ­
стно!—пропалъ съ поддѣльнымъ паспортомъ и
бумагами, будто бы какого-то служащаго чинов­
ника или офицера, съ подорожной по казенной
надобности, и, вдобавокъ, не забылъ захватить
съ собою нѣсколько слитковъ золота и семьДесятъ-двѣ тысячи рублей серебромъ. Благопо­
лучно удалось ему миновать сибирскія дебри и
вѣси и очутиться, съ видомъ уполномоченнаго
купеческаго повѣреннаго, на американскомъ
суднѣ, которое съ Охотскаго порта столь же
благополучно доставило его въ Соединенные
Штаты.
Нѣсколько лѣтъ провелъ онъ—то въ НьюІоркѣ, то въ Ричмондѣ, то въ иныхъ городахъ
великой республики, занимаясь торговыми опе­
раціями, а подчасъ и аферами ловкаго, но не
совсѣмъ чистаго свойства, пока наконецъ не
возбудилъ противъ себя нѣкоторыхъ подозрѣній.
Пришлось удирать снова.
Отъ Азіи выручила его Америка, отъ Аме­
рики—старая Европа, гдѣ, скитаясь изъ края
въ край и занимаясь все тѣмъ же темнымъ дѣ­
ломъ, онъ столкнулся наконецъ въ Гамбургѣ
съ Сергѣемъ Антоновичемъ Ковровымъ. Птицы
видны по полету, а это были птицы одного по­
лета, такъ что догадаться о спеціальной про­
фессіи другъ друга, а затѣмъ стакнуться и по­
дать одинъ другому руки на общее дѣйствова­
ніе—было имъ нетрудно.
И вотъ, въ 1858 году, вскорѣ по пріѣздѣ изъза границы въ Россію баронессы фонъ-Дерингъ

и ея друга, прикатившаго подъ именемъ Влади­
слава Карозича—на арену петербургской жизни
неожиданно появился, никому неизвѣстный, но
тѣмъ не менѣе богатый, представительный и
всѣхъ очаровавшій собою туристъ, съ которымъ
Петербургъ познакомился теперь подъ именемъ
венгерскаго графа Николая Каллаша.

XI.

Кто была Чуха.
Надѣемся, каждому будетъ теперь понятно
то нетерпѣливое и жуткое волненіе, которое
испытывалъ этотъ человѣкъ, пока старая Чуха
отдыхала въ смежной комнатѣ.
«Неужели же—Боже мой!., неужели это сестра
моя?» буравилъ его мозгъ неотступный вопросъ,
на который отчасти мелочное тщеславное само­
любіе настойчиво отвѣчало: «нѣтъ, не можетъ
этого быть!»—«Но имя?.. Какимъ образомъ этой
пьяной, развратной женщинѣ можетъ быть извѣ­
стно имя княжны Анны Яковлевны Чечевинской, которая уже двадцать-два года какъ сошла
со свѣтской сцены, скрылась невѣдомо куда?»
«А если и не она моя сестра», думалъ Каллашъ: «то во всякомъ случаѣ она должна знать
ее: а если она ее знаетъ—стало быть, и моя
сестра такая же».
Въ этой послѣдней мысли, пришедшей ему
въ соединеніи съ яркимъ образомъ Чухи, было
для него нѣчто страшно-сжимающее душу тою
отчаянною болью, которая всегда засаднѣетъ
въ ней въ ужасныя минуты, когда мы видимъ,
какъ умираетъ близкое намъ существо, а у насъ
нѣтъ ни силы, ни возможности поддержать въ
немъ потухающую искру жизни. Бываютъ мгно­
венья, когда въ душѣ падшаго человѣка, вдругъ
ни съ того, ни съ сего, закопошится какой-то
червякъ, засосетъ, загложетъ, забезпокоится...
Этотъ червякъ, въ подобныя мгновенья, какъ
будто высасываетъ всю дрянь, весь гной, всю
накипь изъ души человѣческой, какъ будто онъ
очищаетъ ее, возвращая къ той счастливой,
почти дѣтской порѣ, когда еще она была чиста и
человѣчна. Этотъ червякъ называется совѣстью.
Онъ копошится иногда и въ душѣ самаго зако­
ренѣлаго злодѣя. Если же его внутри тамъ нѣтъ
и никогда не существовало—это значитъ, вы
видите передъ собою животное, ни зйчто, ни
прочто проклятое судьбою.
Давно уже не сосало и не глодало въ душѣ
графа Каллаша такъ сильно и такъ много, какъ
теперь, потому—быть можетъ еще первый разъ
въ жизни кольнулъ его горькій упрекъ совѣсти
за родную сестру. Онъ вспомнилъ, что нехорошо
поступилъ съ ней когда-то. Если бы не онъ—
почемъ знать, быть можетъ она и не дошла бы
до такого паденія... Ни одного слова не было
замолвлено имъ за нее передъ матерью, тогда
какъ при ея ослѣпленной и безграничной любви


— 532 —
къ нему, одного умоляющаго взгляда съ его сто­
роны, быть можетъ было бы достаточно, чтобы
нѣсколько измѣнилось суровое рѣшеніе старухи.
Конечно, она не согласилась бы имѣть ничего
общаго съ своею дочерью, но отъ него зависѣло
сдѣлать такъ, чтобы по крайней мѣрѣ ей была
отдана законная часть ей изъ отцовскаго наслѣд­
ства. Эта часть могла бы ей скоротать вѣкъ въ
какой-нибудь глуши — здѣсь ли, за-границей
ли—но скоротать его мирно и честно. Онъ этого
не сдѣлалъ, онъ ограбилъ сестру—и вотъ теперьто впервые прошибло его нѣчто похожее на рас­
каяніе, Впервые налегла на грудь какая-то
глухая злоба—злоба и на покойную мать, и на
себя самого, а болѣе на того негодяя, который
былъ первою причиною несчастнаго паденія
сестры. Кто этотъ негодяй,—князь Николай
Чечевинскій не вѣдалъ, какъ и всѣ остальные,
кромѣ самой княжны Анны. Хотя давно уже
обстоятельства заставили его покинуть свое ро­
довое старинное имя, которое носилъ онъ до
ссылки въ Сибирь, однакоже это имя, внезапно
услышанное теперь изъ устъ пьяной и безобраз­
ной развратницы, которая публично присвоивала
его себѣ—какъ-то жестоко, какъ-то нехорошо и
смутительно захлестнуло въ немъ щекотливое
чувство прирожденно-гордаго аристократиче­
скаго достоинства. Ни его ухо, ни его умъ, ни
его чувство рѣшительно не выносили того, что
это древнее и почтенное имя было брошено на
позоръ передъ уличной толпой. Забывая, что
самъ когда-то своими преступными продѣлками
публично нанесъ позорную пощечину этому са­
мому имени, князь Николай Чечевинскій, среди
обуявшихъ его горькихъ думъ и ощущеній, не
могъ удержаться, чтобы въ его душу не врыва­
лось чувство озлобленія даже и противъ сестры,
противъ этой несчастной пьяной старухи:
«Зачѣмъ, зачѣмъ она назвала себя передъ
этою .толпою?» долбило все одно и то же въ его
головѣ, и тѣмъ-то настоятельнѣе хотѣлось ему
разрѣшить всѣ свои сомнѣнія, и тѣмъ-то нетер­
пѣливѣе ждалось, скоро ли проснется и вытрез­
вится .эта женщина. Онъ почти поминутно под­
ходилъ къ двери и прислушивался, заглядывая
въ замочную скважину, пока наконецъ нетер­
пѣніе его разрѣшилось.
За. дверью явственно послышался шорохъ
движеній и хриплый старушечій кашель.
Долѣе не могъ уже терпѣть Каллашъ и какъто порывисто вошелъ въ смежную комнату. Онъ
пристально остановился противъ своей гостьи.
Чуха вскочила съ дивана—и въ то же мгно­
веніе оба сильно смутились. Оба чувствовали
какую-то странную, томительную неловкость
другъ передъ другомъ.
«Какъ приступить? съ чего начать съ нею?»
смѣшался на мгновеніе графъ, но тутъ же
почти преодолѣлъ себя.—Къ нему воротились
обычная твердость и самообладаніе.
— Ты—княжна Чечевинская? твердымъ го­

лосомъ задалъ онъ ей вопросъ, неотводно глядя
въ упоръ на смущенную женщину.
Та смутилась еще болѣе и глубоко потупила
взоры. Видно было, что ей очень тяжело отвѣ­
чать ему.
— Нѣтъ, прошептала наконецъ она, отрица­
тельно покачавъ головою: —это не мое имя.
Меня Чухою зовутъ.
—Когда я встрѣтилъ тебя, пьяную, на ули­
цѣ, спокойно и ровно продолжалъ графъ ис­
пытывая ее глазами:—ты, въ виду всѣхъ, на­
звала себя княжною Анной Яковлевной Чечевинской.
— Я... Ну, что жь такое?., я солгала, было
ему чуть слышнымъ отвѣтомъ.
— Стало быть, ты знаешь ее, если назвалась
ея именемъ?
— Н... не знаю!., не знаю... ничего не знаю!..
шептала Чуха, не глядя на него и продолжая
отрицательно качать головою.
— Откуда извѣстно тебѣ это имя? настаи­
валъ графъ.
— Имя?.. А такъ, слыхала...
— Ты? когда? отъ кого слыхала?
— Не знаю... не помню... отъ людей слы­
хала...
— Отъ какихъ людей?
— О, Господи! да кто же ихъ знаетъ!.. Мало
ли людей на свѣтѣ! теряясь, воскликнула Чуха,
которую видимо терзали всѣ эти вопросы.
Графъ осторожно и кротко взялъ ея руку и,
не спуская съ нея глазъ, проговорилъ вполнѣ
увѣреннымъ тономъ:
— Ты говоришь ^неправду. Ты—княжна Че­
чевинская.
— Ну, а еслибъ и такъ? нетерпѣливо сорва­
лось у Чухи:—еслибъ и такъ—тебѣ-то что за
дѣло?
Графъ замолчалъ. Въ лицѣ его замѣтно было
сильное волненіе.
— Брату всегда есть дѣло до его сестры,
взволнованно и тихо сказалъ онъ ей наконецъ
голосомъ, полнымъ участія.
Чуха вскинулась на него изумленными гла­
зами и отступила шага на два.
— Брату!., прошептала она, пожирая его
взорами.
— Да, брату!., князю Николаю Чечевинскому.
Ошеломленная Чуха глядѣла и молчала.
Она не могла еще придти въ себя отъ этого
страннаго, неожиданнаго слова.
Тотъ снова приблизился къ ней и хотѣлъ
было взять за руку, какъ вдругъ Чуха от­
дернула ее и еще больше подалась назадъ.
На губахъ ея мелькнула горькая, колючая
улыбка.
— Моему брату, проговорила наконецъ она
съ иронической горечью и затаенною злобой—
не было до меня дѣла въ теченіе двадцати­
двухъ лѣтъ—какое же дѣло можетъ быть теперь?..


— 533 —

Теперь уже поздно!., теперь мнѣ не надо ни
брата, ни его участія!
Графъ Каллашъ, въ тяжеломъ и смущенномъ
волненіи, медленно прошелся по комнатѣ. Лицо
его было блѣднѣе обыкновеннаго, во взорѣ го­
рѣла томительная тоска.
— Гм!., въ теченіе двадцати-двухъ лѣтъ!.,
проговорилъ онъ какъ бы самъ съ собою: — а
если въ теченіе этихъ двадцати-двухъ лѣтъ онъ
успѣлъ вынести позоръ, тюрьму, сибирскую ка­
торгу, и потомъ скитаніе Богъ знаетъ гдѣ, да­
леко, въ Америкѣ, подъ чужимъ именемъ... Если
и теперь даже, самъ себѣ онъ не осмѣливается
признаваться, что онъ князь Николай Чечевинскій?—Что-жь тутъ говорить, было ли или не
было ему дѣла?
Пораженная Чуха слѣдила за нимъ и слу­
хомъ и взорами, пока тотъ не остановился на­
конецъ передъ нею.
— Послушай, сестра, началъ опъ тихо и, на­
сколько могъ, спокойно;—двадцать-два года тому
назадъ я поступилъ противъ тебя подло. Я былъ
тогда большимъ негодяемъ. Теперь, я, быть мо­
жетъ, нѣсколько лучше, но... все-таки и теперь
я негодяй! Да вѣдь находятъ же и на мер­
завцевъ минуты человѣческаго сознанія, ми­
нуты раскаянія?.. Я раскаиваюсь не въ на­
стоящемъ, но въ прошломъ, въ томъ, что сдѣ­
лалъ я противъ тебя двадцать-два года назадъ.
Прости меня, если можешь простить! Если ты
несчастна, то столько же несчастенъ и я...
Быть можетъ, насъ равно побила жизнь... Пра­
во, сестра, это вѣрно, это такъ! Мнѣ кажет­
ся, мы можемъ подать другъ другу руки. Про­
сти меня!
Чуха все еще глядѣла на него; но въ этомъ
взорѣ все болѣе и болѣе сглаживался оттѣнокъ
прежней суровой ироніи и злобы, уступая мѣ­
сто чему-то теплому, мягкому, болѣзненно-стра­
дающему и родному.—Это былъ взоръ всепро­
щенія. Съ рѣсницъ ея скатилось нѣсколько
крупныхъ слезинокъ.
Графъ стоялъ передъ нею въ томительномъ
ожиданіи.
Чуха вздохнула полнымъ, освобождающимся
изъ-подъ гнета вздохомъ и молча протянула
ему руку.

XII.

Какимъ образомъ княжна Анна сдѣлалась
Чухою.
Глава эта будетъ вовсе недлинна и не­
обильна подробностями. Въ силу этого обстоя­
тельства, авторъ тѣмъ болѣе охотно предла­
гаетъ читателю прослѣдить вмѣстѣ съ нимъ
судьбу столь давно покинутой нами княжны
Анны Чечевинской.

Съ моря дулъ порывистый, гнилой вѣтеръ,
который хлесталъ одежду прохожихъ, засѣвая

ихъ лица мелко-моросящею дождевою нняью. и
пробѣгалъ по крышамъ съ завывающими прон­
зительными порывами. Туманъ и дождливая хо­
лодная изморозь густо наполняли воздухъ, въ
которомъ царствовала мгла, и тяжесть. Надъ
всѣмъ городомъ стояла и спала тоска неисход­
ная. На улицахъ было темно и уныло отъ мгли­
стаго тумана. Фонари, по весеннему положе­
нію, не зажигались.
Нева плескала волнами своими въ гранитъ
набережной. За рѣкою крѣпостные куранты у
Петра и Павла, съ безъисходною тоскою, ме­
дленно играли: «Коль славенъ нашъ Господь» и
пробили девять. По пустынной набережной
шибко шла противъ вѣтра высокая, стройная
женщина, .закутанная въ черную шаль, и шла,
казалось, безъ всякой опредѣленной цѣли, безъ
всякаго пути.
— Кажись, недурна, процѣдплъ сквозь зубы
безпутный шатунъ-гуляка и подумалъ съ ми­
нуту, повернулся и пошелъ въ догонку за мо­
лодой женщиной, темный очеркъ которой, съ
каждымъ шагомъ, все болѣе и болѣе терялся
въ холодномъ и моросящемъ туманѣ петер­
бургской ночи.
Эта ночь была въ серединѣ мая 1838 года.
Эта молодая женщина была княжна Анна
Чечевинская.
Она съ проклятіемъ только-что покинула по­
рогъ княгини Шадурской.
Въ груди ея кипѣли злоба и ненависть не­
примиримая, безпощадная, и словно невскія
волны, ходуномъ ходили глухія рыданія, ко­
торыя, однако, ни воплемъ, ни слезою не вы­
давались наружу. Ей хотѣлось бы мстить—
мстить и этой строгой лицемѣрной Діанѣ, и
всему этому «большому свѣту», съ которымъ
теперь уже были порваны всѣ связи и который
съ этой минуты она страстно презирала и
страстно ненавидѣла. — Мстить!.. Но кйкъ и
чѣмъ же мстить этому гордому своимъ ка­
жущимся достоинствомъ обществу? Чѣмъ же
мстить ей, бѣдной, несчастной, одинокой, опо­
зоренной и всѣми отвергнутой? Какая месть
могла быть ей доступна, если съ этого самаго
вечера она, можетъ, на всю свою остальную
жизнь становилась въ разрядъ «голодныхъ
и холодныхъ»?
— Барышня! А барышня? позвольте васъ
проводить? въ-догонку послышался въ эту ми­
нуту голосъ безпутнаго гуляки, который шелъ
за ней по пятамъ.
Анна испуганно вздрогнула и съ гордымъ
достоинствомъ остановилась, чтобы пропустить
его мимо себя.
Но шатунъ не благоразсудилъ миновать ее
и тоже остановился рядомъ.
— Вечеръ, знаете ли, холодный—все равно
какъ въ Александринкѣ этотъ куплетецъ поется’
«Вмѣсто краснаго-то лѣта, здѣсь зеленая зи­
ма».— Это истинная правда! разсыпался онъ


— 534 —

передь^нею, стараясь быть ловкимъ и любез­
нымъ. — Одной идти скучно и даже очень
притомъ не безопасно, а по холодку-то и конь­
ячку бы хватить не мѣшало... пойдемте-ка подъ
ручку!
Княжна круто отвернулась отъ него и по­
шла такъ быстро, что чуть не бѣжала.
Гуляка не отставалъ ни на шагъ и назойли­
во шелъ рядомъ.
— Какія вы строгія-съ! спѣсивыя-съ! даже
очень, долженъ сказать, гордянки-съ! Вамъ
благородный человѣкъ дѣлаетъ деликатное свое
предложеніе, а вы и не удостаиваете, словно
герцогиня пли княгиня какая...
«А! вотъ она, месть!» мгновенно сверкнула
въ головѣ Анны сумасшедшая, взбалмошная
мысль. « Они горды; они прячутъ и скрываютъ
свои гнусненькіе скандалы. Такъ я же буду
имъ живымъ, всеобщимъ и ходячимъ сканда­
ломъ! Скандалъ, такъ ужь скандалъ до конца!
На полпути нечего останавливаться! Пускай
же коробитъ ихъ гордое чувство хоть тотъ
фактъ, что княжна Чечевинская, особа, при­
надлежавшая ихъ кругу—позорная женщина.
Пускай же краснѣютъ они хотя за этотъ ти­
тулъ! Кромѣ этого—у меня имъ нѣтъ, къ со­
жалѣнію, 'никакого мщенія, а я хочу—да я
хочу мстить, мстить и мстить пмъ!.. Впрочемъ
и это будетъ хорошо.
И съ такою мыслью, въ какомъ-то нерв­
но-лихорадочномъ самозабвеніи и почти въ су­
масшедшемъ порывѣ, задерживая въ груди не
то рыданія, не то истерическій смѣхъ, княж­
на Анна отчаянно махнула рукою и тотчасъ
же подала ее безпутному гулякѣ.
Порывъ прошелъ очень скоро, но—увы! про­
шелъ уже тогда, какъ несчастная дѣвушка
вступила на скользкую колею паденія.
Со стыдомъ и презрѣніемъ къ себѣ, съ от­
чаяніемъ и жгучею болью въ душѣ, покинула
она поутру логовище безпутнаго гуляки.
На прощанье онъ сунулъ ей въ руку ском­
канную ассигнацію. Анну словно что ужалило;
какъ скользкую поганую гадину съ содрога­
ніемъ и омерзеніемъ она тотчасъ же далеко
швырнула отъ себя полученныя деньги и,
оскорбленная до глубины души, внѣ себя сбѣ­
жала съ лѣстницы на улицу.
Ей больше некуда было идти, какъ только
въ Свѣчной переулокъ, въ тотъ сѣренькій до­
микъ, у воротъ котораго висѣла черная вы­
вѣска съ надписью Hebamme, Извѣщавшая объ
обиталищѣ востроносенькой, чистоплотной нѣм­
ки-акушерки, дававшей до вчерашняго дня тай­
ный пріютъ молодой роженицѣ. Нѣмка приня­
ла ее теперь це то чтобы радушно, не то
чтобы сухо. Она была очень недостаточна, раз­
считывала каждую копейку.- Княжна рѣши­
тельно объявила, что ей пока больше некуда
дѣваться, умоляла пріютить ее еще на нѣ­

сколько дней, пока подыщется како^-нпбудь
исходъ изъ этого неопредѣленнаго пфвженія.
и обѣщала непремѣнно заплатить за свое житье.
Нѣмка согласилась. Анна прожила у нея еще
недѣль около трехъ, ложась и вставая каждые
сутки съ ужасающей мыслью о томъ, что-то
будетъ дальше, какъ и чѣмъ-то она распла­
тится за столъ и квартиру. Нѣмка молчала,
но видимо тужилась. Ее крайне стѣсняло без­
возмездное присутствіе лишняго посторонняго
человѣка; княжна занимала отдѣльную комна­
ту, а въ этой комнатѣ зачастую оказывалась
для нѣмки настоятельная необходимость, такъ
какъ нерѣдко случались родильницы, являв­
шіяся къ ней на квартиру для разрѣшенія отъ
бремени. Такое положеніе тяготило кнджну
Анну, быть можетъ вдесятеро болѣе, чѣмъ ея
хозяйку, которая, наконецъ, высказала ей свое
крайнее стѣсненіе. Анна рѣшилась заплатить
ей за прошлое время и думала снести къ ро­
стовщику послѣднюю, оставшуюся у нея завѣт­
ную вещицу. Это былъ массивный работы зо­
лотой крестикъ на такой же цѣпочкѣ—благо­
словеніе ея отца. Случайно подвернувшаяся подъ
руку полицейская газета, испещренная всяче­
скими объявленіями, указала ей на нѣсколько
крупныхъ строкъ, гласившихъ, что въ Сред­
ней Мѣщанской улицѣ, домъ такой-то, въ квар­
тирѣ № 24, ссужаются деньги, отъ восьми ча­
совъ утра до двѣнадцати ночи, подъ залогъ
золотыхъ, серебряныхъ и иныхъ вещей. Это
было объявленіе Осипа Захаровича Морденки.
только-что вступившаго на поприще благодѣ­
телей рода человѣческаго/
Вырученные отъ него двадцать-пять руб­
лей княжна Анна немедленно же отдала аку­
шеркѣ и, въ смутномъ ожиданіи какого-то ис­
хода, снова осталась безъ гроша. Она исхо­
дила конторы одной и другой и третьей газеты,
съ намѣреніемъ публиковаться о желаніи своемъ
вступить въ гувернантки, но нигдѣ безъ де­
негъ не приняли отъ нея объявленія. Попро­
сить у нѣмки взаймы часть отданныхъ де­
негъ, ей было крайне совѣстно. Она не рѣша­
лась на это, считая, что та уже и безъ того
сдѣлала для нея много разныхъ одолженій.
Однажды, пересѣкая Морскую улицу вдоль
Невскаго проспекта (это именно было въ день
посѣщенія трехъ газетныхъ конторъ), она близъ
англійскаго магазина столкнулась лицомъ къ
лицу съ тремя дамами большаго свѣта, выхо­
дившими изъ щегольской коляски.
Еще столь недавно эти самыя три дамы были
съ нею въ такихъ хорошихъ, почти пріятель­
скихъ отношеніяхъ, а одна изъ нихъ, по поло­
женію своему стоявшая ниже двухъ осталь­
ныхъ и допускавшаяся въ ихъ общество толь­
ко въ качествѣ задушевной институтской по­
други, не была надѣлена никакими блестящими
титулами, и поэтому относилась всегда къ
княжнѣ Чечевинской даже нѣсколько заиски­


— 535 —
вающимъ образомъ. Теперь эти три Діаны про­
шли мимо, не узнавая княжны Анны, и
вдобавокъ совершенно^спокойно окинули ее съ
ногъ до головы равнодушнымъ взоромъ такого
леденящаго и оскорбительнаго холода, отъ ко­
тораго сжалось и какъ будто перевернулось въ
груди сердце несчастной дѣвушки.
И снова почувствовала она тяжелое оскор­
бленіе, и снова закипѣла въ груди ея злоба и
ненависть, и презрѣніе—и столь же ярко, какъ
въ первую минуту, вспыхнула въ ней опять
жажда прежняго мщенія.
До болѣзненности раздраженная этой встрѣ­
чей, она быстро шла по направленію къ адми­
ралтейскому бульвару, и очутившись на немъ,
безсильно опустилась на зеленую скамейку,
будучи уже не вмоготу подавлена безконеч­
нымъ наплывомъ всѣхъ этихъ думъ и ощу­
щеній.
Она не помнила, да и не замѣтила, сколько
времени просидѣла на этой скамейкѣ. Когда же,
наконецъ, очнулась нѣсколько и оглядѣлась во­
кругъ—на дворѣ уже вечерѣло, а рядомъ съ
не*), на другомъ концѣ скамейки, равнодушно
позѣвывая и болтая ногами, сидѣла какая-то
аляповато одѣтая дѣвица изъ породы ночныхъ
бабочекъ.
Пробужденіе изъ этого оцѣпенѣлаго забытья
осталось въ душѣ Чечевинскои чѣмъ-то невы­
разимо горькимъ, кручинно жуткимъ и колю­
чимъ—и Богъ вѣсть почему стало ей такъ боль­
но, такъ тоскливо и грустно, что по щекамъ ея
несдержанно покатились слезы. Но это были
слезы мрачныя, злыя, тяжелыя, которыя не об­
легчали души, а только еще усиливали ея оскор­
бленную озлобленность.
Эти рѣзко-обозначенныя и сурово'Сдвинутыя
брови, этотъ угрюмый взоръ и слезы, катившія­
ся тихо одна за другою произвели нѣсколько
странное впечатлѣніе на аляповатую ночную
бабочку. Раза три покосила она въ сторону
Анны и, наконецъ, подвинулась ближе.
— Слышьте, что это вы такъ плачете?
Анна хотѣла было уже рѣзко отвѣтить: «а
вамъ что задѣло?»—но, вскинувъ глаза, увидѣ­
ла такую глуповато - добрую физіономію, что
на рѣзкость не хватило духу. Княжна почти
чутьемъ поняла, что этотъ вопросъ вызвало ско­
рѣе участіе, чѣмъ безразличное любопытство.
— Скверно жить... Со злости плачу... отры­
висто обронила она слово, глядя далеко въ сто­
рону.
— Это бываетъ... поддержала бабочка: — со
мной тоже вотъ, какъ станетъ на что - нибудь
обидно, такъ я сейчасъ выпью—и ничего — по­
легчаетъ!
— Какъ это выпью? пристально вслушалась
Анна.
— А такъ, обыкновенно, рюмки три-четыре
вина простого... Когда сама, когда и кавалеры,
случается, угощаютъ.

— Да вѣдь скверно!
ж
— Скверно-то скверно; зато потомъ хорошо:
все позабудешь!
— Не знаю... не пивала... -молвила въ раздумьи княжна.
— А вы попробуйте—причудесно!
— Гм... Въ другой разъ какъ-нибудь, со
вздохомъ улыбнулась она бабочкѣ: — теперь не
на что—денегъ нѣту.
Прошло нѣсколькѳ минутъ полнаго мол­
чанья.
Анна, подперевъ ладонями подбородокъ, со­
средоточенно погрузилась въ свои непросвѣт­
ныя думы. Въ сердцѣ все еще бушевала и су­
дорожно грызла его оскорбленная злоба и не­
нависть.
Ночная бабочка продолжала апатично болтать
ногою и повременамъ искоса взглядывала на
свою сосѣдку.
— Послушайте, наконецъ заговорила она,
снова обратившись къ Аннѣ:—хотите, выпьем­
те вмѣстѣ?
— Денегъ нѣту, безразлично отвѣтила та, не
измѣняя позы и глядя все въ то же неопредѣлен­
ное, далекое пространство.
— Это ничего, возразила бабочка:—я васъ
угощу; будемте знакомы.. Я и сама нёпрочь бы
выпить теперь: люблю я это!..
Княжна не давала ни положительнаго, ни
отрицательнаго отвѣта и сидѣла попрежнему.
— Потомъ какъ нибудь сочтемся: ну, вы ме­
ня тоже угостите когда, продолжала аляповатая
особа.—Вы изъ какихъ? повернула она вдругъ
неожиданнымъ вопросомъ.
Анна чутко подумала, улыбнулась про себя
едва замѣтной горькой улыбкой и спокойно от­
вѣтила:
— Я-то?.. Да какъ вамъ сказать?.. Пожалуй,
изъ такихъ же, какъ и вы.
— Нѣтъ, въ сам-дѣлѣ?
— Да я же вамъ говорю!
— А!.. Ну, вотъ и прекрасно!., будемте зна­
комы. Вы гдѣ живете?
— Нигдѣ!
— Какъ же это нигдѣ? развѣ можно безъ фатеры? изумилась бабочка во всю свою глуповато­
широкую, добродушную физіономію. — Я вотъ у
хозяйки живу, словоохотливо продолжала она:—
насъ тамъ три дѣвицы живетъ, по двадцати­
пяти рублей на мѣсяцъ платимъ: тутъ и фатера, и кушанье, и стирка, и горячее, а остальныя
деньги, что добудешь—на себя уже. Такъ, какъ
же это вы, миленькая, безъ фатеры?
— Да такъ же вотъ, какъ видите!
— Хотите идти къ нашей хозяйкѣ жить? У
нея еще есть одна комнатка слабодная; Луиза
тамъ жила, только теперь она уѣхамши съ офи­
церомъ однимъ—во Псковъ увезъ съ собою;
такъ комнатку-то хозяйка вамъ уступитъ. Хо­
тите, въ сам-дѣлѣ?
Анна закрылась руками въ мучительно тя-


— 536 —
желой нравственной борьбѣ. Въ эту минуту,
казалось, она дѣлала послѣднее усиліе надъ со­
бою: она ломала себя... наконецъ переломила.
— Хочу! было ея твердымъ, рѣшительнымъ
отвѣтомъ.
— Ну, и причудесно! подхватила бабочка:—
вмѣстѣ будемъ жить, подругами будемъ... Давай­
те завсегда подъ-ручку по Невскому ходить.
— Давайте! согласилась Анна, прикрывая
выдѣланно безпечной улыбкой то глухое отчая­
ніе и злобу, которыя клокотали въ ея груди и
были готовы прорваться наружу раздиратель­
нымъ воплемъ. Но—она уже рѣшилась; она уже
переломила и похоронила себя. Теперь хотѣлось
ей только поразгульнѣе справить надъ собою
собственную тризну, панихиду съ поминками
надъ прежней княжной Анной Яковлевной Чечевинской.
— А ужь какъ хозяйка-то мнѣ будетъ благо­
дарна, что я ей новую жилицу предоставила!
довольственно-улыбаясь продолжала межъ тѣмъ
бабочка: — теперь на радостяхъ такихъ, пожа­
луй, что съ мѣсяцъ подождетъ на мнѣ долгу—
должна, я, видите, ей за житье; пристаетъ все;,
ну, и кофію не стала давать... А теперь ничего,
помиримся!
Анна снова усѣлась въ озлобленно-мрачномъ
раздумьи и, не слушая болтовню своей новой
товарки, погрузилась въ свои собственныя глу­
хія думы.
— Послушайте, наконецъ прервала она ее
неожиданнымъ словомъ:—вы хотѣли угостить
меня... Угостите-ка!—Я отдамъ вамъ потомъ...
Я хочу быть пьяной!
Въ этихъ словахъ ея прозвучала безнадежная
рѣшимость мертваго отчаянія. Глухая тоска по­
буждала скорѣе залить неисходное горе; а чув­
ство оскорбленной злобы и мстительной ненави­
сти подмывало скорѣе увидѣть самой свое соб­
ственное паденье.
И въ тотъ же самый вечеръ она жадно, съ
какимъ-то колючепронзающимъ наслажденіемъ
исполнила и то, и другое...

Княжна Анна стала развратной женщиной.
Что дѣлалось въ глубинѣ ея разбитой душитого никто и никогда не вѣдалъ. Нравственно,
какъ и прежде, это было честное, но глубоко ис­
калѣченное, оскорбленное и озлобленное суще­
ство. Фактически—это была развратница по ре­
меслу, которая съ какимъ-то самодовольствіемъ,
съ какимъ-то мстительнымъ горькимъ насла­
жденіемъ выставляла на показъ свое паденіе и
не скрывала своего настоящаго имени и проис­
хожденія.
Она теперь вѣчно стала чувствовать себя со­
всѣмъ одинокою; любить было некого и нечего,
привязаться не къ чему, и она, мало-по-малу,
вконецъ привязалась къ вину. 'A въ сердцѣ
ея, наряду съ ненавистью й продолжающимся
мщеніемъ, неугасимо теплилось единственное

теплое чувство. Это было чувство матери. Заоч­
но привязалась она какою-то страстною привя­
занностію къ своему ребенку, къ своей дочери,
съ которою ее разлучили. Это была привязан­
ность къ своей свѣтлой, отрадной мечтѣ; и вѣч­
нымъ нескончаемымъ укоромъ самой себѣ по­
ставила она теперь свое рѣшеніе подкинуть ре­
бенка къ порогу Шадурскихъ, гдѣ такъ сладко
надѣялась когда-то видѣть свое дитя, хоть из­
дали слѣдить, какъ оно растетъ, развивается, и
знать его жизнь, его судьбу въ этомъ домѣ. Она
теперь любила повременамъ баловать себя не­
сбыточною мечтою о томъ, что когда-нибудь она
узнаетъ, гдѣ именно и у кого находится ея дочь,
отыщетъ ее во что бы то ни стало, вырветъ ее
изъ чужихъ рукъ, возьметъ къ себѣ и все­
цѣло отдастся своему дитяти, начнетъ жить
только для него и только однимъ этимъ чув­
ствомъ. Чѣмъ радужнѣе были эти мечты и
чѣмъ довѣрчивѣе она имъ отдавалась, тѣмъ
быстрѣе наступало для нея горькое разочаро­
ваніе, тѣмъ ярче выступала передъ ея раз­
судкомъ вся несбыточность этой мечты п на­
дежды, и тѣмъ-то сильнѣе послѣ подобныхъ
минутъ закипала въ душѣ ея ненависть и жаж­
да непримиримой, безпощадной мести. Тоска
подступала адская — и ничего болѣе не оста­
валось, какъ только скорѣе топить ее въ хмѣ­
лю и забываться въ развратѣ. И во всю свою
жизнь она не могла отрѣшиться ни отъ
этой мечты и надежды, ни отъ этой тоск­
ливой ненависти. И когда, какими бы то
ни было судьбами доходили до нея слухи о
томъ стыдѣ и скандалѣу который порождало въ
большомъ свѣтѣ ея поведеніе, княжна Анна
предавалась дьявольски злобной радости и еще
наглѣе начинала выставлять на позоръ свое
титулованное имя. Она сама такъ ревностно
заботилась о возможно-большемъ распростране­
ніи по городу собственнаго позора и не упуска­
ла ни малѣйшаго случая заявить, что первою
причиною его былъ князь Дмитрій Платоновичъ
Шадурскій.
Года черезъ два подобной жизни у эксплуа­
тировавшей ея хозяйки, княжна Анна по горло
запуталась въ долгахъ. Она задолжала уже
сотни четыре этой госпожѣ, которая, увидѣвъ
ее у себя въ полной кабалѣ, стала помыкать
ею, какъ тряпкой, обижать и притѣснять вся­
ческими способами.
Вскорѣ, на выручку ей подоспѣла новая
сердобольница, изъ разряда подобныхъ же го­
спожъ, которая приняла на себя долгъ княжны
и перевела ее къ себѣ\ на новое жилье. Анна
очутилась въ новой и еще болѣе тяжкой ка­
балѣ. Каждый день, каждая недѣля, каждый
мѣсяцъ, запутывали ее все больше да сильнѣе,
пока наконецъ не сдѣлалась она вещью, пол­
ной крѣпостной собственностью своей хозяйки.
А время шло-себѣ да шло п безпощадно смы­
вало всю свѣжесть и красоту ея... Не успѣло


— 537 —
крови, и безпощадно оскорбило гордость и до­
стоинство прирожденнаго аристократизма.
«Какъ!.. Ее, княжну Анну, его родную се­
стру и дочь князя Якова Чечевинскаго, эти
мерзавцы довели своими поступками до позор­
ной жизни публичной женщины, до пьянства,
до безобразія и нищеты... Этого простить имъ
невозможно! Это требуетъ мщенія!» безвоз­
вратно рѣшилъ графъ самъ съ собою—и это
рѣшеніе было для него тѣмъ болѣе неизмѣнно,
что онъ самъ, въ глубинѣ души своей, чувство­
валъ себя сильно виноватымъ передъ сестрою.
Но укорливую досаду на самого себя онъ
пристегнулъ къ своей злобѣ на главнаго ви­
новника сестрина позора и несчастія, и потому
рѣшился отплатить вдвойнѣ и во что бы то
ни стало. У графа не хватило мужества откры­
той совѣсти для того, чтобы признать себя ви­
новатымъ наравнѣ съ Шадурскимъ, не только
передъ сестрой, но даже и передъ самимъ со­
бою. Вообще, немногіе изъ людей могутъ быть
способны на рѣшимость открытаго и тяжкаго
обвиненія собственной личности, и графъ Ни­
колай Каллашъ былъ не изъ ихъ числа. Онъ
былъ бы скорѣе склоненъ извинять себя, смо­
трѣть сквозь пальцы на собственный скверный
поступокъ и какъ бы не замѣчать его. Но
тѣмъ-то и сильнѣе проявлялась въ немъ склон­
ность утягчить вину другого — вину Шадур­
скаго, и мстить ему сугубо.
— Ты не вернешься больше на Сѣнную,
рѣшительнымъ тономъ сказалъ онъ княжнѣ
Аннѣ:—ты останешься здѣсь, у меня. Пока
до времени надо будетъ скрывать тебя; но...
Ты все еще не раздумала мстить ему? Ты хо­
чешь этого?
— Еще бы нѣтъ! сверкнувъ глазами, энер­
гично вскочила съ мѣста старуха:—только...
Бога ради, дочь!.. Мнѣ бы дочь мою найти!..
Или хоть бы узнать, гдѣ она похоронена, если
они уморили ее...
Чуха тяжело и горько заплакала.
— Ну, чт0 будетъ, то будетъ... Вотъ тебѣ
рука моя! Если мстить, такъ ужь вмѣстѣ! И...
такъ, или иначе, но ты должна быть, ты бу­
дешь княгиней Шадурской\
XIII.
И онъ съ открытой рѣшимостью протянулъ
Начало того, что узнается изъ слѣдую* ей правую руку.
щихъ главъ романа.
XIV.
Разсказъ о жизни и приключеніяхъ сестры
былъ выслушанъ графомъ Каллашемъ съ силь­ Бѣдный, но честный майоръ, многочислен
нымъ, но сдержаннымъ волненіемъ. Крутое не­
нымъ семействомъ обремененный.
годованіе не однажды закипало въ его груди
и передергивало личные мускулы.
Опять я веду тебя, мой читатель, въ мѣста,
Хотя всю жизнь, до этой минуты, онъ былъ уже намъ знакомыя, въ самый центръ много­
совершенно равнодушенъ къ своей сестрѣ, и суетнаго города Петербурга, въ улицу, назы­
даже не зналъ, существуетъ ли она* на свѣтѣ; ваемую Средней Мѣщанской, въ тотъ некази­
но встрѣча съ нею въ образѣ пьяной Чухи и стый, закоптѣлый домъ, грязно-желтаго цвѣта,
ея разсказъ о своей жизни—все это разбудило гдѣ всегда неисходно пахло жестяною полудою
въ немъ чувство родственности, инстинктъ и слышался непрерывный стукъ слесарей да

пролетѣть и трехъ лѣтъ, какъ прежнюю княж­
ну Анну никто уже не могъ узнать по наруж­
ности, да и она-то сама себя не узнавала. И
чѣмъ больше убывали красота и свѣжесть,
тѣмъ ниже и ниже спускалась Анна, съ ужа­
сающей, роковой постепенностью переходя изъ
рукъ въ руки отъ одной хозяйки къ другой,
пока наконецъ послѣдняя не согласилась уже
держать ее долѣе у себя, за негодностью пу­
стила на всѣ четыре стороны. Княжна уви­
дѣла себя круглою нищей, безпріютницей, боль­
ной и безобразной. Лѣта тоже миновали—под­
ступалъ уже возрастъ преклонный. Впереди
оставалась только Сѣнная площадь, да боль­
ница, да Митрофаніевское кладбище.
Здѣсь, на Сѣнной, она перестала уже бра­
вировать именемъ княжны Чечевинской: про­
клятая жизнь да тяжелые годы вконецъ умая­
ли, уходили ее.—Было уже не до того. Ктото окрестилъ ее безобразною кличкою Чу­
хи—такъ она съ тѣхъ поръ и пошла Чухою.
Княжна съ невыразимою горечью увидѣла на­
конецъ, что жизнь ея потрачена напрасно, что
она сама убила ее, добровольно, со злости,
избравъ себѣ путь публичнаго позора, что по­
зоръ этотъ все-таки, въ концѣ концовъ, не
привелъ къ желанной цѣли: месть оказалась без­
сильной и недоступной, такъ какъ тѣ, кому
она думала мстить своимъ позоромъ, давнымъдавно позабыли даже и о существованіи ея.
Послѣ такого разочарованія наступилъ періодъ
полнѣйшей и глубокой апатіи, въ которомъ
нравственная жизнь проявлялась однимъ только
неугасаемымъ чувствомъ какой-то призрачной,
тоскливой любви къ дочери. Даже злоба ея по­
угомонилась, и только одна любовь осталась
прочной и неизмѣнной. Въ трезвомъ видѣ Чуха
обыкновенно была сдержанна, нѣсколько угрю­
ма и постоянно сосредоточена въ себѣ, за то
во хмѣлю нерѣдко пробивались у нея преж­
няя злоба и прежнія бравады именемъ княжны
Чечевинской.
Въ одну изъ подобныхъ минутъ на нее слу­
чайно натолкнулся графъ Каллашъ.


— 538 —
кострюльщиковъ—словомъ, я веду тебя въ домъ,
гдѣ обитало много нашихъ знакомцевъ. Тамъ
жилъ, вплоть до самой смерти, Осипъ Заха­
ровичъ Морденко; тамъ же обиталъ и един­
ственный его благопріятель, Петръ Кузьмичъ
Спица, называвшій себя не иначе, какъ «бѣд­
нымъ, но честнымъ майоромъ», и по той же
самой лѣстницѣ, дверь противъ двери съ Пет­
ромъ Кузьмичемъ, помѣщалась тайная агентша
знаменитой генеральши фонъ-Шпильце, Але­
ксандра Пахомовна Пряхина, извѣстная всѣмъ
и каждому болѣе подъ именемъ Сашеньки-ма­
тушки.
Осипъ Захаровичъ Морденко навѣки ото­
шелъ уже къ праотцамъ, и поэтому не онъ
будетъ составлять предметъ дальнѣйшаго по­
вѣствованія, а его благопріятель Спица и со­
сѣдка этого благопріятеля, Сашенька-матушка.
Мы такъ давно уже не выводили на сцену
бѣднаго, но честнаго майора, что нѣтъ ничего
мудренаго, если читатель въ теченіе этого раз­
сказа успѣлъ и позабыть его фигурку, зате­
рявшуюся въ длинной галлереѣ мелькавшихъ
передъ его глазами именъ, лицъ и прочаго.
Это былъ невысокаго роста, плотный старичонко, носившій сѣрую военную шинель и солдатски-скроенную фуражку съ кокардой, «для
того, чтобы всѣ знали и видѣли, что я—бла­
городный человѣкъ», пояснялъ онъ въ надле­
жащихъ случаяхъ: «и чтобы каналья-солдатъ
дисциплину не забывалъ». Петръ Кузьмичъ
любилъ, когда встрѣчные солдаты отдавали
ему честь, снимая шапки. Вся фигура этого
старичонки необыкновенно оживлялась чув­
ствомъ амбиціи и самодовольства, которыя
вполнѣ гармонировали между собою, высказы­
ваясь особенно ярко въ его надменныхъ сви­
ныхъ глазкахъ и въ щеточкахъ-усахъ, вѣчно
нафабренныхъ и закрученныхъ кверху. Го­
лосъ у него былъ баритонъ, съ пріятньціъ
хрипомъ, такой, какой обыкновенно бывалъ у
ротныхъ командировъ, когда они съ недосыпу
послѣ вчерашняго перепоя являлись раннимъ
утромъ передъ выстроенную во фронтъ свою
роту. Майоръ подчасъ очень любилъ вспоми­
нать былое время, которое называлъ «лихимъ»,
и при этихъ разсказахъ всегда старался дер­
жать себя съ наибольшею молодцоватостью,
закручивалъ кверху щетинку усовъ и пово­
дилъ глазками съ сокольей искоркой, которая
переходила у него въ капельку маслица, если
дѣло начинало касаться разныхъ полечекъ,
жидовочекъ, хохлушекъ и татарочекъ. Майоръ
уже болѣе двадцатипяти лѣтъ позналъ слад­
кія узы Гименея. Какія причины побудили
его оставить карьеру чиновъ и отличій—онъ
не упоминалъ, да и притомъ это случилось
такъ уже давно, что никто его объ этомъ и не
спрашивалъ. Всѣ знали только, что онъ бѣд­
ный, но честный майоръ, многочисленнымъ
семействомъ обремененный. Дѣйствительно, се­

мейство его было весьма многочисленно, ибо
состояло изъ членовъ кровныхъ и пріемныхъ,
а опредѣленныхъ средств! къ жизни въ томъ
смыслѣ, какъ обыкновенно понимаются «опре­
дѣленныя средства», майоръ не имѣлъ: пен­
сіи не получалъ онъ ни откуда, имѣнія ни
родового, ни благопріобрѣтеннаго за нимъ не
числилось, и частной службой, которая давала
бы ему жалованье, тоже не пользовался, сло­
вомъ сказать—нп откуда никакихъ опредѣ­
ленныхъ рессурсовъ; а между тѣмъ майоръ
жилъ, содержалъ многочисленное семейство и
даже находилъ возможность кой-когда откла­
дывать копейку на черный денекъ. Квартиру
держалъ онъ по состоянію своему довольно
обширную, состоявшую изъ семи комнатъ, и
никогда почти не было у него задержекъ въ
платежѣ хозяину; при всемъ томъ профессію,
дававшую майору возможность существованія,
нельзя было называть мазурнически-темной.
Да и онъ бы самъ въ высшей степени амби­
ціозно оскорбился, если бы кому нибудь при­
шла фантазія усомниться въ доброкачествен­
ности его доходовъ.
— Я моему императору майоръ! Я—штабъофицеръ россійской службы! Христолюбивое
россійское воинство идетъ цо пути чести, и я,
майоръ, Петръ Кузьминъ сынъ Спица, съ
этого пути никогда не соступлю-съ! любилъ
иногда говаривать майоръ за стаканомъ прія­
тельскаго пунша, причемъ непремѣнно энер­
гически ударялъ себя кулакомъ въ грудь для
пущей убѣдительности.
Какія же, однако, -были средства майора,
и что за профессію избралъ онъ себѣ въ во­
доворотѣ петербургской жизни? Средства, ко­
нечно, зависѣли отъ профессіи, а профессія
эта сама по себѣ является на столько курьез­
ною, что мы попросимъ читателя остановить
на ней вниманіе.
Если бы вы какими нибудь судьбами по­
пали въ квартиру майора, васъ непремѣнно
поразила бы многочисленность ея обитателей,
и въ особенности обиліе дѣтскихъ голосовъ.
Три комнаты сдавались майоромъ подъ жиль­
цовъ, которыхъ впускалъ онъ къ себѣ за по­
мѣсячную плату. У воротъ грязно-желтаго до­
ма неизмѣнно болталась плохо приклеенная
жеванымъ хлѣбнымъ мякишемъ бумажка, на
которой каждый мимоидущій, въ случаѣ на­
добности, могъ прочесть, что «въ домѣ семъ
отдаются углы и комнаты, спросить майора
Спицу».
Петръ Кузьмичъ предпочиталъ жильцовъ, за­
нимающихъ именно углы, а не комнаты. На та­
ковое предпочтеніе у него имѣлись надлежащіе
резоны, дочерпнутые имъ изъ многолѣтняго
опыта.
— Одинъ ли человѣкъ занимаетъ тебѣ ком­
нату, или пять человѣкъ, это мнѣ — все-един­
ственно, говаривалъ онъ. поясняя свое предпс-


— 539 —
чтеніе угловымъ жильцамъ: — потому чт0 съ
одного жильца взять мнѣ двадцать рублей, чт5
съ четырехъ по пяти, итогъ будетъ одинаковый.
А только, если одинъ у тебя снимаетъ, да заво­
лочить плату, гляди, за мѣсяцъ, а не то и за
два—вотъ ты тутъ поди-ка, да потягайся съ
нимъ, пока отдастъ! А иной разъ ничего и не
подѣлаешь: возьметъ да и съѣдетъ, или живетъ
не платя. Получи-ка съ него! Въ полицію жало­
ваться, такъ больше подметокъ изшарыгаешь,
ходючи по кварталамъ. Да и что съ него взйть?
Иной разъ и полиція спасуетъ, какъ навяжется
этакая галите-фратерните и либерте. А впу­
щу я въ комнату пять человѣкъ, примѣромъ,
хотя будь они тѣ же самые Голь, Шмоль, Ноль
и Компанія — мнѣ все-таки менѣе шансовъ
остаться въ накладѣ. Не заплатитъ одинъ, не за­
платитъ другой, положимъ; а трое заплатятъ —
все же таки десять-пятнадцать цѣлковыхъ у
тебя есть въ карманѣ. Плохого жильца сейчасъ
же и вытуришь, а хорошій остается. На мѣсто
плохаго новый поступитъ, а коли и новый плохъ
окажется, сейчасъ и его на первый же мѣсяцъ
опять-таки туришь. Ну, а хорошихъ попридер­
жишь, всякое имъ благоволеніе окажешь, кофей­
комъ когда угостишь. Хорошій жилецъ и чув­
ствуетъ тебѣ это, и старается быть аккуратнымъ.
Ну, а изъ плохихъ, этта вытуришь одного, вы­
туришь и другого, и третьему накладешь по
шапкѣ; а четвертый, глядишь, и хорошимъ ока­
жется. Потому—пословица не даромъ же гово­
ритъ, что свѣтъ не безъ добрыхъ людей, и на
нашъ пай добродѣтельныя души окажутся!
Такимъ образомъ углы трехъ комнатъ служи­
ли для майора Спицы однимъ изъ постоянныхъ
его рессурсовъ. Другой рессурсъ — сколько ни
страннымъ это покажется—составляли дѣти.
Ребятъ у майора было очень много, и помѣ­
щались они въ двухъ комнатахъ. Майоръ и его
супруга отличались большою плодовитостью,
словно надъ ними благодатно сбывалась древняя
заповѣдь—плодиться, размножаться и населять
землю. Рѣдкій годъ проходилъ безъ того, чтобы
въ семействѣ его не оказалось приращенія —и
бѣдный, но честный майоръ не сѣтовалъ, подоб­
но другимъ голякамъ, на судьбу свою, а напро­
тивъ того, каждый разъ искренно благодарилъ
Содѣтеля своего милостиваго за видимое благо­
воленіе къ его дому.
Петръ Кузьмичъ не довольствовался когортой
собственныхъ ребятъ, и поэтому бралъ къ себѣ
на воспитаніе еще ребятъ постороннихъ. Въ по­
слѣднемъ случаѣ онъ избѣгалъ только брать ихъ
отъ такихъ родителей, которые, отдавая младен­
ца въ чужія руки, все-таки желаютъ сами слѣ­
дить за воспитаніемъ и заботливо навѣщаютъ,
время отъ времени, плодъ своего рожденія. Онъ,
напротивъ, подыскивалъ вездѣ, гдѣ могъ, без­
шабашныхъ матерей такого рода, которыя, про­
изведя на свѣтъ младенца, ищутъ только слу­
чая, какъ бы отъ него поскорѣе отдѣлаться разъ
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. Т. II.

на всегда. Въ Петербургѣ на этотъ сортъ мате­
рей никогда нѣтъ особеннаго недостатка, и по­
тому воспитанники составляли чистый кладъ для
предпріимчиваго майора.
Ребенокъ, принесенный однажды подъ госте­
пріимную кровлю Спицы, становился уже его пол­
ною собственностью, которою онъ могъ распо­
лагать по своему произволу. Петръ Кузьмичъ
не пренебрегалъ и новорожденными, но болѣе
старался подыскивать себѣ младенцевъ уже го­
довалыхъ, или около этого возраста, и такимъ
образомъ у него воспитывалось постоянно до де­
сятка, а иногда и болѣе — младенцевъ. Вмѣстѣ
со своей супругой, онъ сортировалъ ихъ съ боль­
шою тщательностью, отбиралъ здоровыхъ отъ
нездоровыхъ и въ особенности красивыхъ отъ
некрасивыхъ, ибо подобнаго разбора требовала
самая профессія майора и майорши.
Каждое утро, въ началѣ седьмого часа, пе­
редъ ранними обѣднями, прихожая майора Спи­
цы начинала наполняться разнымъ бабьёмъ въ
обтрепанныхъ нищенскихъ лохмотьяхъ.
Петръ Кузьмичъ выходилъ къ нимъ съ ви­
домъ ротнаго юпитера и хрипло-веселымъ голо­
сомъ привѣтствовалъ сбродную братію.
— Здорово, ребята!
— Много лѣтъ здравствовать! отвѣтствовалъ
хоръ бабенокъ.
— Что, небось, за товаромъ приперли?
— Вѣстимое дѣло! инакъ пошто къ тебѣ пой­
дешь, коли не за товарцемъ. Отпусти-ка маладенцевъ-ту!
— Можно, ребята, можно. Ей! Домна Родивоновна! кричалъ онъ черезъ дверь своей супру­
гѣ:—готовы ли дѣтки?
— Въ минуту будутъ готовы! сею секунтою!—
Вотъ, только молокомъ попоить, отвѣтствовалъ
изъ дѣтской комнаты рѣзкій голосъ его благовѣр­
ной сожительницы.
— Петра Кузьмичъ! надоѣдливо нищен­
скимъ, просительскимъ тономъ приступала обык­
новенно къ нему въ -это время какая нибудь
бабенка:—нельзя ли мнѣ ужь язвленничка отпу­
стить нониче, а то у всѣхъ, что за прошлые ра­
зы давалъ, лицо-то больно чистое; а на чистомъ
лицѣ, самъ знаешь, много ли наконючишь!.. Вонъ
Слюняевы-те бабы, изъ Малковскаго переулка,
какъ потравили ребятъ, такъ не въ - примѣръ
больше теперь выручаютъ; а у васъ лица на
маладенцахъ чистыя, такъ намъ-то оно супро­
тивъ малковскихъ и не вольготно выходитъ.
— Ну, вотъ! какъ же! стану я для твоего
рыла младенцевъ портить!.. Мнѣ каждый мла­
денецъ и потомъ еще, на подросткахъ пригодит­
ся! хорохорился Петръ Кузьмичъ, передразни­
вая просительницу.
— Да ты мнѣ дай котораго съ сыпц0ю, что
бы, значитъ, сыпца ему личико пупырьемъ по­
обсипала. Нечто у тебя нѣтъ въ золотухѣ-то?
Поди, чай, вдосталь!..
— А хотя и есть, да не про вашу честь, отгры-

35


— 540 —
зался майоръ.—Ты, поди-ка, все за тотъ же дву­
гривенникъ наровишь золотушнаго взять, а я
за двугривенникъ не уступлю. Давай тридцать
копеекъ прокату—ну, такъ и быть, отпущу под­
ходящаго!
— Эва-на тебѣ ужь и тридцать! Ты, голова,
говори дѣло, а не жми!.. Вѣдь ужь мы у тебя
завсягдышніе съемщики, уступку-то намъ можно
бы сдѣлать: а то—на-ко-ся вонъ, тридцать ло­
мишь! Ну, гдѣ же тебѣ тридцать!.. Самимъ, по­
честь, ничего на хлѣбушки сиротскіе не станет­
ся... А ты не жми—ты говори толкомъ.
— Чего тебѣ толкомъ? По товару и цѣна!
Всякій товаръ, извѣстно, въ своей цѣнѣ стоитъ.
Хочешь гладкаго, бери какъ и всегда, по та­
ксѣ—ни спуску, ни надбавки съ двадцати ко­
пеекъ не будетъ; а за пупырчатаго—вре-ешь!
— Да я-бъ те, пожалуй, и тридцать дала,
кабы горлодера былъ, а то вѣдь вбнъ, онаменись съ Ѳеклушки тоже, небось, два пятиал­
тынника слупилъ—да еще самъ Христомъ-Богомъ божился, что и сыпной и горлодера хо­
рошій, а ево за всю обѣдню и голосу не чуть
было. Хошь бы разъ тебѣ крикнулъ! то и знай,
что въ грудь уткнумшись, дрыхнетъ себѣ,, да
и баста!
— Чего, дрыхнетъ? Вѣдь я-жь говорилъ тог­
да Ѳеклушкѣ, чтобъ она его пощипывала ма­
ленько, а не то—нѣтъ-нѣтъ, да легонько бу­
лавкой ткни—тйкъ загорланитъ, что пречу­
десно!
— Нѣ-ѣтъ, ефто все не то! оппонировала
бабенка.—Гдѣ тамъ еще булавкой, али щип­
комъ! Нашей сестрѣ впору тутъ только руку
протягивать. Пока ты его ткешь, а подаянная
копейка, гляди, и мимо ладошекъ пропорхнула!
Намъ это дѣло не рука. Намъ надо, чтобы
маладенецъ самъ-по-себЬ оралъ. Поди, чай, не
объ четырехъ рукахъ, а объ двухъ ходимъ...
Такъ что жь, говори, что-ль, цѣну по-божески!
Четвертакъ—ужь куда ни шло—дамъ, а то и
маладенца не надо!
Такимъ образомъ, каждое утро въ прихожей
майора происходили торги и переторжки, по­
вторяясь въ теченіе многихъ уже лѣтъ все съ
однѣми и тѣми же варіяціями. Дѣло кончалось
обыкновенно тѣмъ, что майоръ получалъ поло­
вину цѣны въ задатокъ, а Домна Родіоновна
выносила для каждой нанимательницы младен­
ца за младенцемъ, тщательно обернутыхъ въ
разное дырявое тряпье, причемъ неизмѣнно
слѣдовалъ наказъ беречь ребятъ, кормить ихъ,
да покрѣпче закутывать, чтобы не простуди­
лись.
Послѣ вечерень нищенки опять появлялись
въ той же прихожей, сдавали съ рукъ на руки
свой живой товаръ и вручали за него осталь­
ную половину платы.
Такъ промышлялъ бѣдный, но честный май­
оръ, по преимуществу съ тѣми сбродными мла­
денцами, которыхъ^, удавалось ему подбирать

къ себѣ на воспитаніе. Своихъ собственныхъ
дѣтей онъ не любилъ пускать на этотъ промы­
селъ, потому что былъ отецъ нѣжный и ча­
долюбивый. Эксплуатація этихъ послѣднихъ на­
чиналась не ранѣе, какъ съ трехлѣтняго воз­
раста.
Я полагаю, почти всѣмъ извѣстно, что у мно­
гихъ изъ нашихъ камелій проявляется иногда
страстишка—казаться въ публикѣ «порядоч­
ными» женщинами. Многія изъ нихъ очень лю­
бятъ проѣхаться по Невскому проспекту, пофигурировать лѣтомъ въ Павловскѣ или на
Елагинской стрѣлкѣ, ведя за руку прелестноразодѣтаго, какъ куклу, ребенка.
Дѣти, къ которыми показываются обыкно­
венно такія камеліи, всегда похожи на малень­
кихъ ангельчиковъ и, конечно, въ силу такого
сходства, отличаются большою миловидностію.
Спекуляція, производимая Петромъ Кузьми­
чомъ надъ собственными дѣтьми, касалась имен­
но этого чувства камелій, желающихъ казаться
матерями.
Самъ Петръ Кузьмичъ въ житейскихъ по­
требностяхъ своихъ былъ очень невзыскате­
ленъ, не чувствовалъ нималѣйшей потребности
въ излишней перемѣнѣ своихъ костюмовъ и
ограничивался старымъ халатикомъ, жениной
кацавейкой да отставнымъ военнымъ сюрту­
комъ. Благовѣрная половина его точно также
въ домашнемъ обиходѣ своемъ болЬе походила
на чумичку, хотя въ шкафахъ ея и хранились
весьма хорошіе костюмы—про особенный слу­
чай. Но, будучи невзыскательными къ своей
собственной наружности^они очень заботились
о наружности дѣтей, мыли, чистили ихъ, за­
вивали волосы въ мелкія букли и имѣли для
нихъ весьма большой и разнообразный выборъ
щегольскихъ костюмчиковъ.
Пріѣзжаетъ, напримѣръ, къ Петру Кузьми­
чу какая-нибудь изъ камелій. Ее, конечно, при­
нимаютъ очень вѣжливо «въ залѣ», роль 'ко­
торой играла одна «чистая» комната изъ чи­
сла ОСТаЛЬНЫХЪ Семи, КОТОрЫЯ МОГЛИ, СЪ ПОЛ;

ною справедливостью, назваться грязными. !
— Честь имѣю кланяться, сударыня, начи­
налъ обыкновенно Петръ Кузьмичъ, съ лов­
костью военнаго человѣка выходя къ посѣти­
тельницѣ.—Чѣмъ прикйжете служить?
— Мнѣ нуженъ ребенокъ, поясняла камелія,
хотя Петръ Кузьмичъ и безъ этого поясненія
отлично зналъ уже, чего ей нужно.
— Такъ-съ...ребенокъ-съ...Очень хорошо-съ!
коротко кланялся майоръ:—а позвольте узнать,
мужескаго или женскаго пола?
— Я бы хотѣла мальчика.
— Такъ-съ... мальчика... Очень хорошо-съ
Можно и мальчика. А въ какомъ возрастѣ же*
лательно вамъ?—Примѣрно, эдакъ, трехъ, че­
тырехъ, пяти лѣтъ?
— Лѣтъ четырехъ—пожалуй.
— Очень хорошо-съ. Имѣется и такой. À


— 541 —
позвольте узнать... насчетъ костюмчика? Вамъ
въ какомъ костюмчикѣ желательно бы полу­
чить: въ русскомъ, въ іпотланскОмъ или
фантастикѣ)
— Это все равно... Впрочемъ, дайте, пожа­
луй, въ шотландскомъ.
— Очень хорошо-съ. Можно и эдакъ... А
на много ли времени потребуется?
— Что это?
— Ребеночекъ-съ. На какіе то-есть часы:
утромъ или вечеромъ, и на сколько времени?
— Да такъ... часовъ съ шести вечера, до
десйти... можетъ быть, немного позже.
— Ужь стало быть такъ, положимъ, до
одиннадцати. Вѣроятно, по островамъ намѣрены
кататься?
— Да, я на пуантъ поѣду!
— Такъ-съ. Этотъ пуантъ—самое отличное
мѣсто..! э-э... что называется, аристократикъ.
Мальчишечку-то ужь потрудитесь вечеромъ
сами доставить.
— Хорошо, я завезу. А что это будетъ
стоить?
— Недорого-съ," очень недорого-съ. Свою
собственную цѣну беру.
— Однако, какую же?
— Да всего только пять рублей—пять руб­
лей серебромъ-съ.
— Ой, что вы! помилуйте! какъ это не до­
рого? Напротивъ, это ужасно дорого?
— Нѣтъ-съ, какъ можно!., настоящая цѣна-съ пять рубіей. Да вѣдь вы подумайте,
вѣдь я вамъ за пять-то рублей какого маль­
чонку отпускаю!—Прелесть, что за мальчонка!
Изъ себя-то выглядитъ такимъ амурчикомъ,
да еще какъ въ шатланскомъ костюмчикѣ,
такъ просто—ангельчикъ! Кто ни встрѣтитъ
на улицѣ, сейчасъ скажетъ: «ахъ, какое пре­
лестное дитя!» Однажды — я вамъ доложу —
этого самого мальчонку отпущалъ я Луизѣ Ѳе­
доровнѣ; такъ имъ очень даже хорошіе кава­
леры изволили выразить, что дитя это, почи­
тай, аристократическаго происхожденія; и всѣ
въ очень большомъ восторгѣ отъ него оста­
лись, потому — мальчикъ бойкій-съ и, можно
сказать, даже остроумный. Такъ вотъ, извольте
разсудить, какого я вамъ ребенка отпущаю.
А не то, извольте лучше сами поглядѣть—на
выборъ: какой понравится, такого и берите.—
Ей! Домна Родивоновна! суетливо кричалъ онъ
въ дверь къ своей супругѣ:—сгоните-ка сюда
нашу армію! Вотъ — мадамъ на нихъ полю­
боваться желаютъ!
И вслѣдъ затѣмъ, торопливо удалившись
изъ комнаты, Петръ Кузьмичъ лично произво­
дилъ смотръ дѣтямъ: тому утретъ носъ, тому
волосенки пригладитъ, третьему рубашонку
обдернетъ, четвертому велитъ перемѣнить чул­
ки, а пятому наставительно примолвитъ, чтобы
не глядѣлъ букой, изподлобья, а больше бы
старался улыбаться—и вотъ, минуты черезъ

двѣ, армія готова и выводится на смотръ ка­
меліи подъ предводительствомъ самого полко­
водца-отца.
— Вотъ-съ, мадамъ, извольте поглядѣть
сами, какіе малюточки! — Какъ на подборъ!
истинно могу сказать, какъ на подборъ!—Ну,
поросята, по ранжиру стройся! справа—дѣвоч­
ки, слѣва — мальчики! шутливо начальствен­
нымъ тономъ обращался онъ къ когортѣ дѣ­
тей.—Выбирайте, мадамъ!—тутъ и блондины,
и брюнеты, и шацтреты, и всякое есть. То­
варъ лицомъ отпущаю, чтобы вы никакого су­
мнѣнія противъ меня не имѣли.
Сударыня бѣглымъ взоромъ осматриваетъ
когорту и останавливается на подходящемъ
для себя мальчикѣ.
-,
— Такъ этого самого прикажете?. . - Очень
хорбшо-съ. Я вамъ доложу—отмѣнный маль­
чикъ! Лицомъ въ грязь не ударитъ, ни себя,
ни -васъ не сконфузитъ. Хоть съ генеральски­
ми дѣтьми поводиться, такъ и тѣмъ на ногу
себѣ наступить не позволитъ, потому, я пер­
вымъ дѣломъ наблюдаю, чтобы въ моихъ дѣ­
тяхъ эта благородная амбиція была; какъ самъ
я, сударыня, моему императору майоръ, въ
штабъ-офицерскомъ рангѣ числюсь, такъ ужь и
желаю вполнѣ, чтобы мои дѣти достоинство
родительскаго званія соблюдали. Въ этомъ ужь
вы, мадамъ, будьте благонадежны.
— Ей! вы! поросячья армія! маршъ по зим­
нимъ квартирамъ! вскрикивалъ майоръ на свою
когорту, которая опрометью бросалась изъ ком­
наты.—А ты, миленькій, примолвилъ онъ, гла­
дя по головкѣ избраннаго ребенка:—ступай къ
мамашѣ, скажи, пускай она тебя- умоетъ и
причешетъ. Ты съ госпожою кататься иоѣдешь.
Да смотри, будь умница. Госпожа тебѣ кон­
фетку дастъ, бомбошку купитъ. Ну, бѣги же
скорѣй!.. Домна Родивоновна! слѣдовалъ непо­
средственно за симъ обычный возгласъ въ
дверь къ супругѣ:—снарядите Мишу поскорѣе!
Достаньте шитланскій костюмъ въ полномъ
приборѣ, да вышлите-ка мнѣ его сюда—можетъ,
госпожа пожелаетъ предварительно поглядѣть
на него... и вообще, представьте нѣкоторый
ассортиментъ, потому, ежели неравно другое
что имъ понравится, такъ чтобы можно было
выборъ сдѣлать.
Камелія осматривала костюмы, дѣлала вы­
боръ, но въ концѣ концовъ все-таки остава­
лась при своемъ убѣжденіи, что пять рублей
за два, за три часа катанья—цѣна слишкомъ
несообразная.
— Вѣдь вы же гораздо дешевле отпускали,
настаивала онъ передъ майоромъ: — моя по­
друга одна, въ прошлое лѣто, отъ васъ по­
стоянно за три цѣлковыхъ получала, а нын­
че вдругъ пять!
— Ахъ, сударыня, вѣрьте истинному Богу!
убѣдительно божился Петръ Кузьмичъ:—какъ
передъ Нимъ, такъ и передъ вами, по всей


— 542 —
правдѣ, какъ честный офицеръ, говорю вамъ,
меньше этой цѣны никакъ невозможно! Точно-съ,
отпущалъ я прежде, когда-то, и по три руб­
ля; да времена-то другія пришли, извольте-ка
сами разсудить. Во'-первыхъ, сдѣлать такой
разнообразный ассортиментъ костюмчиковъ —
пошить-то ихъ чего-нибудь да стоитъ! Опять
же, каждый костюмчикъ своевременно ремонту
требуетъ. Ребенокъ носитъ его, ну, а костюм­
чикъ трется, пачкается, въ ветхость прихо­
дитъ, необходимо нуженъ ремонтъ. А бѣльецо-съ?—а сапожонки? а чулчонки? все это,
мадамъ, примите-ка въ расчетъ, чего оно
стоить! Да вотъ-съ тоже, доложу вамъ, на
прошлой недѣлѣ такимъ же манеромъ, какъ вы
вотъ, пріѣзжаетъ ко мнѣ Верта Ивановна и
требуетъ мальчонку, Колиньку— изволили за­
мѣтить—бѣлокуренькій такой, съ краю стоялъ?
Брала ребенка вечеромъ на два часа, съ семи
до девяти-съ, а за мѣсто того, представила въ
пятомъ часу утра. Костюмчикъ-то былъ ле­
гонькій; на островахъ мальчонку и продуло,
такъ что даже простуду хватилъ; да кромѣ
того повезли они его съ кавалерами своими
къ Излеру... А тѣ, за ужиномъ, возьми мнѣ
мальчонку да и обкорми, да пьянымъ напои-съ!.. Пріѣхалъ домой — животикъ болитъ,
самъ на ногахъ не держится и цѣлую недѣлю
въ постелькѣ пролежалъ. Доктора пришлось
приглашать да лекарство выписывать изъ апте­
ки, а доктору-то за визитъ заплати, и лекар­
ства тоже вѣдь даромъ не отпущаютъ. Такъ
вотъ-съ, изволите разсудить, во что это мнѣ
стало! Какъ честный офицеръ, говорю вамъ,
ей-Богу-съ, больше десяти рублей самому обошлося!—одинъ только убытокъ! Чѣмъ этакимъто неблагодарнымъ манеромъ поступать, такъ
лучше мнѣ и никакой платы не надо. Чорта ли
мнѣ въ ихъ пяти рубляхъ! Я вѣдь также, су­
дарыня, отецъ, и сердце родительское имѣю.
Мнѣ своего ребенка жаль; у меня о своемъ
ребенкѣ тоже вѣдь сердце болитъ и скорбѣетъ!—Такъ вотъ, въ этакомъ расчетѣ, извольте-ко принять въ соображеніе, могу ли я вамъ
дешевле пяти рублей отпустить!
Послѣ этихъ аргументовъ, камелія, по боль­
шей части, сдавалась на условія майора и вру­
чала ему деньги впередъ, безъ чего майоръ
никогда не отдавалъ на прокатъ своего ребен­
ка, заботливо прося при этомъ поберечь маль­
чонку, въ случаѣ холода—укутывать въ плэдъ,
а у Излера за ужиномъ не обкармливать, а
тѣмъ-паче—виномъ не опаивать.
— А быть можетъ, сударыня, кромѣ того
не пожелаете ли имѣть при себѣ и благород­
ную пожилую особу? любезно предлагалъ майоръ
своей нанимательницѣ:—если угодно, такъ я
могу вамъ доставить очень солидную и даже
очень комильфортную даму, съ которой нигдѣ
не стыдно вамъ показаться. Она можетъ и те­
теньку и маменьку вамъ замѣнить, и все-жь-таки

съ благородной пожилой особой гораздо при­
личнѣе.
Иногда камелія соглашалась и на послѣд­
нее предложеніе. Тогда Петръ Кузьмичъ при­
казывалъ своей Домнѣ Родивоновнѣ поскорѣе
мыться и чесаться. Черезъ полчаса, его до­
стойная половина изъ чумички преображалась
въ очень нарядную, «благородную, пожилую
особу», и въ этомъ видѣ сопровождала каме­
лію, куда лишь той было угодно.
Сбродные воспитанники майора, большею
частію, умирали, не достигнувъ пяти-шестилѣтняго возраста. Оно и не мудрено, если
принять въ соображеніе ежедневное пребы­
ваніе ихъ на рукахъ у нищенокъ подъ до­
ждемъ и вѣтромъ, подъ зимней стужей и осен­
ней сырой слякотью. Но майоръ не печалился
много объ этомъ, ибо вполнѣ былъ увѣренъ,
что на его пай всегда найдется достаточное
количество новыхъ, при небольшомъ только
стараніи и хлопотахъ съ его стороны, а иногда
даже и безъ оныхъ. И таковая • увѣренность
майора постоянно оправдывалась. Когда же
оставшіеся въ живыхъ его сбродные воспи­
танники, закалившись въ такой суровой спар­
танской школѣ первоначальнаго воспитанія,
достигали восьми или девятилѣтняго возраста,
майоръ находилъ уже неудобнымъ отдавать
ихъ на прокатъ нищимъ или камеліямъ (сво­
ихъ собственныхъ онъ нищимъ никогда не
отдавалъ, изъ сбродныхъ же ѣздили съ каме­
ліями только наиболѣе красивые). Къ этому
времени для нихъщмѣлась въ запасѣ уже но­
вая профессія. Онъ отпускалъ ихъ гулять по
городу, преимущественно въ районѣ гости­
наго двора, съ какою-нибудь дестью почтовой
бумаги и пачкой конвертовъ, либо съ каран­
дашами и перьями на рукахъ, либо съ гро­
шовыми книжечками духовно-нравственнаго со­
держанія, и внушалъ этимъ питомцамъ, чтобы
они какъ можно назойливѣе предлагали свой
товаръ прилично одѣтымъ прохожимъ. Хотя
выручка съ такого промысла и не могла на­
зваться прибыльною, тѣмъ не менѣе, съ по­
мощью, ея содержаніе этихъ дѣтей почти ни­
чего не стоило майору, который иногда, буде
наклюнется подходящій случай, небезвыгодно
перепродавалъ воспитанниковъ своихъ и бро­
дячимъ комедіантамъ, а тѣ ломали .имъ члены
и суставы, препарируя изъ нихъ очень лов­
кихъ уличныхъ акробатовъ.
Все это такъ творилось относительно маль­
чиковъ, и тѣхъ изъ дѣвочекъ, которыя не отли­
чались особенною миловидностью. Хорошень­
кихъ ожидала иная участь. Майоръ отдавалъ
ихъ въ пансіонъ, гдѣ находились онѣ наряду
съ его собственными дочерями, до шестнад­
цатилѣтняго возраста.
И самъ майоръ, и его супруга Домна Ро­
діоновна не даромъ-таки пптали дружелюбныя
чувства къ сосѣдкѣ своей, Сашенькѣ-матушкѣ.


— 543 —
Съ помощью этой свахи имъ иногда отлично
удавалось продавать своихъ хорошенькихъ вос­
питанницъ разнымъ любителямъ человѣческой
свѣжанины, и даже устроивать ихъ дальнѣй­
шую судьбу, опредѣляя иногда на небезвыгод­
ное содержаніе къ какому-нибудь купцу или
солидному старичку-селадону.
Въ послѣднемъ случаѣ, они совершенно
искренно, и при томъ даже съ гордостью по­
читали себя истинными благодѣтелями про­
данной дѣвушки и внушали ей, что она обя­
зана это чувствовать и денно-ночно благодарить
ихъ въ сердцѣ своемъ.
Мы уже сказали, что Петръ Кузьмичъ былъ
отецъ нѣжный и чадолюбивый. Поэтому соб­
ственныхъ своихъ дочерей онъ отнюдь не го­
товилъ къ подобной же карьерѣ, и всегда меч­
талъ выдать ихъ замужъ «самымъ честнымъ
образомъ». Одна только старшая его дочка
пошла по пути воспитанницъ; но родитель ея,
съ величайшимъ сердечнымъ сокрушеніемъ,
потому лишь рѣшился на такой шагъ, что
предложеніе со стороны покупателя казалось
черезчуръ уже выгоднымъ 'для того, чтобы
можно было его отринуть.
Такимъ-то вотъ образомъ эта ловкая, свое­
образная профессія, которую мы со всею откро­
венностью раскрыли передъ читателемъ, помо­
гла ему въ теченіе двадцати лѣтъ составить очень
и очень-таки кругленькій капиталецъ. Май­
оръ составилъ его съ благою, даже «благород­
ною» цѣлью. Онъ готовилъ приданое къ замуже­
ству Спицамъ женскаго пола, и нѣкоторое по­
смертной наслѣдіе Спицамъ мужескаго пола, по­
тому что, опять-таки повторяемъ, былъ отецъ,
въ полномъ смыслѣ слова, нѣжный и чадолю­
бивый.

XV.

Голь_, Шмоль, Ноль и К0.
Изъ числа семи комнатъ майорской квар­
тиры, три отдавались подъ жильцовъ. Эти
жильцы, въ общей сложности своей, и состав­
ляли именно то. что Петръ Кузьмичъ, весьма
характерно, окрестилъ своеобразнымъ назва­
ніемъ «Голь, Шмоль, Ноль и К0».
Двѣ комнаты ходили углами, и такъ какъ
майоръ’ Спица постоянно весьма заботился о
нравственности, то и жильцовъ своихъ дѣлилъ
на двѣ Половины: мужскую и женскую. Впро­
чемъ, будетъ гораздо вѣрнѣе, если мы скажемъ,
что онъ только старался дѣлить, неуклонно
признавая благотворность такого раздѣленія
въ принципѣ. На практикѣ же случалось иног­
да и такъ, что вдругъ, напримѣръ, въ мужской
комнатѣ оказывается свободнымъ одинъ уголъ,
тогда какъ въ женской все сполна занято, а
тутъ, какъ нарочно, подвертывается нанима­
тельница—не упускать же ее ради отвлечен­

наго принципа!—и въ этомъ случаѣ, майоръ
очень охотно предлагалъ ей занять свободный
мужской уголъ, убѣждая, что его жильцы-муж­
чины—народъ вообще очень смирный, скромный
и богобоязненный, а для пущаго удобства—обѣ­
щалъ приладить ширмочки. Охотницы на такое
предложеніе иногда наклевывались, а иногда и
нѣтъ. Въ первомъ случаѣ выигрывалъ майор­
скій карманъ, во второмъ — майорская нрав­
ственность.
Въ тотъ моментъ, въ которой застаетъ Пе­
тра Кузьмича послѣдовательное теченіе нашего
разсказа, козлища-мужчины были совершенно
отдѣлены отъ овецъ-женщинъ. Мы хотимъ по­
казать читателю и тѣхъ и другихъ, тѣмъ бо­
лѣе, что между козлищами онъ отыщетъ двухъ
своихъ старыхъ знакомцевъ.
Въ одномъ углу намъ встрѣчается здѣсь ка­
питанъ Закурдайло—«по рожденію благород­
ный человѣкъ, по убѣжденіямъ «киникъ», а
рядомъ съ нимъ желтоволосый старичонко,
съ неподвижными рыбьими глазами, «отпѣтый,
да не похороненный», Пахомъ Борисовичъ
Пряхинъ. При старости лѣтъ своихъ, достой­
ный родитель Сашеньки - матушки возжелалъ
находиться близъ своей достойной дочери. Въ
свою собственную квартиру она его не пусти­
ла—«потому, папенька очень часто въ недели­
катномъ видѣ бываетъ». Но Пахомъ Борисо­
вичъ былъ очень радъ и скромному уголку по
сосѣдству съ. нею, ибо здѣсь для него все-таки
гораздо болѣе, чѣмъ живучи въ другой какой
улицѣ, было возможности выпрашивать у нея
гривеннички на баньку, и парить кишочки чайкомъ-грѣшнымъ.
Остальные два угла занимались личностями,
игравшими пассивную и какъ бы адъютант­
скую роль при Закурдайлѣ и Пряхинѣ. То были:
какой-то вихлявый, прогорѣвшій мѣщанинишко, нѣкогда торговавшій на ларѣ подъ Толку­
чимъ, да разстрига-дьяконъ, который самъ сесебѣ, въ видѣ собственнаго девиза, давалъ ат­
тестацію такого рода: «всегде трезвъ, до дня
поднесёньева». А такъ какъ поднесеньѳвы дни
случались у него едва ли не ежесуточно, то
разстрига, естественно, всегда обрѣтался во
образѣ пьянственномъ.
Вообще, на четырехъ квадратныхъ саже­
няхъ этой комнаты сошелся все народъ теп­
лый, козыри одной засаленной колоды.
Капитанъ 'Закурдайло имѣлъ никогда непо­
кидавшее его свойство вносить повсюду свой
собственный цвѣтъ и запахъ. Можно сказать,
онъ давалъ иниціативу и колоритъ всему по­
чтенному сборищу четырехъ угловъ. Запахъ
табаку и какой-то затхлой кислятины неисход­
но царствовалъ въ воздухѣ этой комнаты. На
полу, на столѣ, на подоконникахъ, на крова­
тяхъ, на стульяхъ, словомъ—вездѣ и повсюду
была изобильно разсыпана табачная зола. Койгдѣ стояли рядышкомъ роспптыя осьмушки, ко-


— 544 —
сушки, полуштофы й пивныя бутылки. Черепокъ
съ ваксой и сапожной щеткой, валялся , обокъ съ
съ глубокою тарелкой, въ которой благоухала кис­
лая капуста, принесенная изъ мелочной ла-,
вочки ради поводочныхъ закусокъ. Офицерская
шинель поверхъ грязной и рваной сорочки, да
шестиструнная гитара оставались и теперь,
какъ въ оны дни, неизмѣнными спутниками
жизни капитана-киника, а на Пахомѣ Борисо­
вичѣ Пряхинѣ зрѣлась и доселѣ все та же
коричневая камлотовая шинелишка да коти­
ковая шапчонка, въ которыхъ онъ уже болѣе
пятнадцати лѣтъ,совершалъ свои ежедневныя
прогулки около съѣзжихъ домовъ, для строенія
просьбъ и кляузъ, наемнаго свидѣтельства во
чью бы то ни было пользу, и взятія кого бы
го ни было на свои поруки.
Всѣ четверо обитателей этой комнаты спло­
тились въ одно нераздѣльное цѣлое. Они со­
ставили себѣ общую ассоціацію, ради довольно
курьёзнаго промысла. Капитанъ Закурдайло
продалъ или, лучше сказать, пропилъ домиш­
ко въ Колтовской, доставшійся ему въ наслѣд­
ство послѣ смерти старухи Повѣтиной, и пропилъ
его вскорѣ По полученіи. Обладаніе имъ онъ по­
читалъ йзлишнимъ комфортомъ и суетой, ибо все
еще Питалъ блаженное намѣреніе идти въ мо­
нахи; но дѣло выходило какъ-то такъ, что на­
мѣреніе это изо - дня - въ - день откладывалось
въ длинный ящикъ. Въ одномъ изъ кабаковъ
сошелся онъ съ отпѣтымъ, да не похоронен­
нымъ Пряхинымъ, и тотъ, видя въ капитанѣ
какъ нельзя болѣе подходящаго для себя че­
ловѣка, предложилъ ему совмѣстное дѣйствова­
ніе въ одномъ небезвыгодномъ промыслѣ. Во­
обще, Пахомъ Борисовичъ, надо отдать ему
полную справедливость, отличался большимъ
остроуміемъ насчетъ изобрѣтенія промысловъ
невинныхъ, но выгодныхъ.
Случилось такъ, что на второй или третій
день ихъ знакомства, встрѣтились .они въ ка­
бакѣ, носившемъ, ради приличія, названіе «во­
дочнаго магазина», гдѣ, въ ихъ присутствіи,
была побита и съ позоромъ изгнана въ три­
шеи какая-то небритая личность въ чинов­
ничьемъ вицъ-мундирѣ.
— А?., каково вамъ это покажется!? благо­
роднаго человѣка бьютъ, благороднаго человѣ­
ка изгоняютъ! прискорбно помахивая головою,
обратился Пряхинъ къ Закурдайлѣ:—Боже мой,
Боже мой!., благороднаго человѣка обижаютъ—
и благодродный человѣкъ за себя вступиться
не можетъ!
— Ну, нѣтъ-съ, атайде Липранди! меня бы
не обидѣли! многозначительно передвинувъ пле­
чами, возразилъ капитанъ,чпричемъ не безъ са­
модовольствія отвернулъ обшлагъ рукава и убѣ­
дительно показавъ свой массивный, жилистый
кулакъ:—не хотятъ ли чего послаще, хотя бы
вотъ этого? Пускай-ка бы сунулись! Жевузан-

npuì месъю, жевузанпри\ Муа—санъ перъ s
санъ пюдеръ! Жевузанпри-съ!.. Пожалуйте!
— Да-съ, вы человѣкъ, съ физикой, согласил­
ся Пряхинъ:—вамъ оно легко. А я, напримѣръ,
человѣкъ съ механикой, хотя тѣлеснаго сложе­
нія съизмадьства лишенъ, однако, доложу вамъ;
эта самая механика, дважды въ моей жизни,
очень много меня выручила. Учинилъ мнѣ,
этта,, изволите видѣть, нѣкоторый дворянинъ
непріятное касательство—то-есть, върожу-съ...
а я, не будь глупъ, тотчасъ же свидѣтелей—
благо подъ рукой свидѣтели-то случились—да
въ кварталъ его! Ну, и радъ-радёхонекъ дворянчикъ-то былъ, что красненькой отдѣлался.
А въ другой разъ, при таковомъ же казусѣ, да­
же и три синенькія слуцилъ. Это все можно-съ,
надо только механику знать! съ авторитетцог
дошлой и бывалой хдтрецой закончилъ отпѣтый,
да непохороненный»
Капитану Закурдайлѣ очень понравилась ме­
ханика его знакомца, такъ что, выразивъ ему
полное свое одобреніе, онъ даже присовокупилъ,
что и самъ бы не прочь, при случаѣ воспользо­
ваться ею,
— А зачѣмъ же дѣло стало? находчиво под­
хватилъ старичокъ:—я вамъ доложу-съ, у меня
на этотъ счетъ отмѣнная идея проектирована!
Можно бы, этакъ, составить маленькое общество,
человѣка въ три-четыре, неболѣе, да и ходитьсебѣ въ своей компаніи по разнымъ публичнымъ
мѣстамъ, на гулянья, въ театръ и прочее. При
случаѣ, ловкимъ манеромъ, какъ бы этакъ не­
взначай, затѣять исторійку можно: даму благо­
родную толкнуть,- что—ли, или на мозоль кому
наступить, или плюнуть на благородную персо­
ну: плевалъ, дескать, въ сторону, а плевокъ hq
нечаянности попалъ въ неподобное мѣсто, яко­
бы то-есть вѣтромъ отнесло. Всеконечно, при
такомъ казусѣ, амбиціозный человѣкъ свою обид­
чивость покажетъ, а ты не уступай. Слово за
слово, слово за слово—ну, и хвать тебя въ ро­
жу! Это очень часто бываетъ, и притомъ, очень
легко-съ. Вотъ и исторія. А тутъ сейчасъ и бла­
городные свидѣтели, изъ своихъ-то, подвернутся: такъ и такъ, молъ, сами видѣлиj какъ ни
за что ни про что бѣднаго, благороднаго человѣва оскорбили. Тому бы, примѣрно оказать, гу­
лять хочется въ веселой публикѣ, à тутъ его,
замѣсто того, въ.кварталъ потащутъ; за безче­
стіе, по закону, долженъ будетъ штрафъ пла­
тить, а не то, на мировую, полюбовной сдѣлкой
пойдетъ. Тѣмъ, или инымъ путемъ, для компа­
ніи все-таки выгода; и дивидендъ въ законномъ
раздѣлѣ, потому—что такое рожа? Я васъ спра­
шиваю: чт0 такое есть рожа?—въ сущности пустякъ-съ. Дорогачесть, а не рожа! Въ законѣ уста­
новленъ .штрафъ за что?—«за без-чес-ті-е-съ».
Стало быть,. коли рожу бьютъ, то законъ опре­
дѣляетъ плату за честь, а не за рожу, ибо
рожа, сама по себѣ—тьфу! А по чести-то и день­
ги у тебя въ карманѣ! Такъ-то-съ!


— 545 —
Проектъ отпѣтаго да непохороненнаго какъ
разъ пришелся по сердцу капитану Закурдайлѣ. Онъ съ энтузіазмомъ одобрилъ его мысль и
немедленно предложилъ себя въ члены будущей
ассоціаціи, такъ что, благодаря его энергіи, сча­
стливая мысль Пахома Борисовича была приве­
дена въ исполненіе скорѣе даже, чѣмъ тотъ пред­
полагалъ. Подходящихъ членовъ подобрать бы­
ло нетрудно. Борисычъ представилъ вихляваго
мѣщанинишку, а Закурдайло—разстригу-дьякона, съ которымъ возжался еще и прежде, ибо
оба они любили порхать по кабакамъ и увесе­
лять кабацкую публику концертнымъ пѣніемъ.
Капитанъ тянулъ баритона, а разстрига спу­
скалъ октаву — и кабацкая публика находила,
что дуэты ихъ выходятъ весьма чувствительны.
Общество сформировалось и открыло кругъ
своей дѣятельности. Ни одно загородное гулянье,
ни одна иллюминація, ни одинъ парадъ гвардей­
скихъ войскъ и праздничный выходъ изъ цер­
кви не проходили для него даромъ. Кто-нибудь
изъ четырехъ членовъ непремѣнно изловчался
подставить подъ вѣскую руку свою физіономію,
трое привязывались въ качествѣ свидѣтелей и
затѣвали непріятную исторію, по большей ча­
сти кончавшуюся мировой сдѣлкой, въ резуль­
татѣ которой оказывалась синенькая или крас­
ненькая бумажка съ неизбѣжнымъ пьянствен­
нымъ загуломъ.
Почти невѣроятно, чтобы могъ существовать
такой странный способъ добыванія денегъ, а
между тѣмъ онъ существуетъ, и капитанъ За­
курдайло чуть ли не до нашихъ дней является
почтеннымъ представителемъ этого промысла.
— Плюнутъ тебѣ въ рожу—ну, что-жь та­
кое! Эка бѣда! Далеко ли за платкомъ сходить?
Вынь да оботрись, и вся недолга! Рожа—тьфу!
Своя вѣдь она, некупленная, а штрафъ за
безчестіе, это—жевузанпри! Это нѣчто существенное-съ! Же сюи аншанте шакъ фуа,
когда мнѣ, эдакъ, заѣдутъ въ рождественскую
часть. Ты только, другъ любезный, влѣпи мнѣ
эдакое произведеніе нѣмецкой булочной, то-есть,
по православному, по нашему, плюху-съ, а
ужь тамъ—же се муа мэмъ, какъ внушать тебѣ
достодолжное почтеніе къ капитанскому рангу!
Такова была мораль капитана Закурдайлы, и|
всѣ члены ассоціаціи раздѣляли ее безусловно.

Вторую комнату, какъ мы уже сказали, за­
нимали женщины. Тамъ обитала какая-то ста­
рушенція, изъ породы салопницъ, промыш­
лявшая насчетъ христарадныхъ подаяній
по церковнымъ папертямъ и ходившая , въ
первыхъ числахъ каждаго мѣсяца къ какой-то
благодѣтельницѣ, получать свою скудную пен­
сію. Между жильцами майорской квартиры
существовало прочное убѣжденіе, что стару­
шенція не такъ бѣдна, какъ прикидывается,
и что въ сберегательной кассѣ у нея лежитъ
не одна-таки сотняга.

Второю жидицею состояла пожилая вдовачиновниЦа, которая дѣлала папиросныя гиль­
зы и клеила аптечныя коробочки, доставляя
себѣ этимъ занятіемъ убогій уголъ и дневное
пропитаніе.
Обѣ старухи вѣчно ворчали и ссорились
другъ съ дружкой, Словно бы все не могли
подѣлить чего-то межъ собою, но на такой раз­
ладъ никто не обращалъ вниманія, такъ какъ
распри ихъ прекращались сами собою ровно
два раза въ сутки. И та и другая страстно
любили пить кофе, и сколь бы ни ретива была
ихъ ссора, передъ кофеемъ непремѣнно насту­
палъ миръ. Онѣ Любили почему-то пить его
непремѣнно вмѣстѣ. Но чуть лишь оказывался
роспитымъ усладительный напитокъ—воркотня
и ругань, ни съ того ни съ сего, поднималась
снова, для того чтобы нестерпимо надоѣдать
третьей злосчастной обитательницѣ этой тру­
щобы.
То была молодая дѣвушка, лѣтъ двадцати- •
трехъ, очень бѣдная и очень скромная швея.
Она была замѣчательно некрасива собою —
причина, по которой до сихъ поръ еще не
нашлось у нея ни одного обожателя. Но швея
знала свой недостатокъ и нисколько не пре­
тендовала на отсутствіе поклонниковъ. Она
работала почти съ утра до ночи, и съ ночи
до утра, билась какъ рыба объ ледъ, и добы­
вала себѣ скудные гроши, лишь бы только за­
платить за уголъ да быть сытой и кое-какъ
одѣтой; на большее она ужь и не разсчитыва­
ла, да и мечтать не хотѣла. Непосильная ра­
бота изжелтила ея лицо, а безсонныя ночи
наложили на него глубокія, темныя подглазья.
То было существованіе, достойное всякой жа­
лости, которому и молодость не въ молодость
и жизнь не въ жизнь давалась. Ни звонкаго
смѣху, ни веселой улыбки, ни беззаботной
пѣсни, ни свѣтлой затаенной мечты — ничего
не было у этой дѣвушки. Взамѣнъ всѣхъ
этихъ скудныхъ благъ, которыя красятъ собою
каждую молодость, судьба удѣлила на ея долю
только одно усердное корпѣнье надъ работой,
да и работа, вдобавокъ, оказывалась подчасътаки шибко неблагодарной. Она была бѣло­
швейка и брала заказьі изъ магазиновъ, гдѣ
за каждую штуку платили ей отъ тридцати
до семидесяти-пяти копеекъ. Иныя изъ швеекъ
кое-какъ, съ грѣхомъ пополамъ, откапливаютъ
себѣ по-маленьку часть заработка, мечтая со­
временемъ составить капиталишко въ двѣ-три
сотни рублишекъ, чтобы выдти съ ними замужъ
за какого-нибудь писарька или лакея, но Ксёша (ее звали Ксёшей) и этого не дѣлала. Не
было у нея ни брата, ни родни, ни доброй
подруги, и только въ какомъ-то уѣздномъ го­
родишкѣ проживала старуха-мать съ семей­
ствомъ малъ-мала-меныпе, для которой работ­
ница-дочка ежемѣсячно посылала весь остатокъ
своего скуднаго заработка. Чувствовала ди она


— 546 —
себя несчастной, или нѣтъ—про то никто не
вѣдалъ, такъ какъ никто никогда не слыхалъ
отъ нея ни малѣйшей жалобы на свою недо­
лю. Это было существо доброе, сосредоточен­
но-замкнутое въ самомъ себѣ и вполнѣ одино­
кое. Ее скорѣе бы можно было назвать рабо­
чей машиной, чѣмъ двадцати трехъ-лѣтнею
дѣвушкой.
Таковъ былъ комплектъ женской берлоги.
Четвертый уголъ оставался незанятымъ и
гостепріимно ждалъ себѣ новую жилицу.
Третью комнату занималъ старикъ-нѣмецъ
съ двумя дочерьми. Она была меньше двухъ
остальныхъ и ходила за десять рублей въ мѣ­
сяцъ. Ситцевая занавѣска дѣлила ее на двѣ
половины. Въ задней помѣщались двѣ дѣвуш­
ки съ убогимъ хламомъ своихъ юбокъ, платьи­
шекъ и подбитыхъ вѣтромъ бурнусишекъ; а
въ передней, за бумажными ширмами, юти­
лась кровать старика-отца. Тутъ царствовали
нѣмецкая чистота и порядокъ, представляя
самый разительный контрастъ съ двумя только-что описанными берлогами, но... гнетущая
бѣдность и, словно ржа разъѣдающая, нищета
выглядывали изъ каждаго угла этой комнаты,
несмотря на всю ея аккуратность, чистоту и
опрятность. У одной стѣны помѣщались разби­
тые древніе клавикорды, на которыхъ въ от­
личномъ порядкѣ громоздились тетради испи­
санной нотной бумаги, а ббокъ съ клавикор­
дами, вдоль ситцевой занавѣски, прислонился
маленькій диванчикъ со столомъ, покрытымъ
чистой салфеткой. На стѣнѣ висѣли скрипка,
да какая-то старая нѣмецкая гравюра духов­
наго содержанія, и литографированные портре­
ты Моцарта, Бетховена и Глюка; а на стѣнѣ
противоположной,* близъ окна, гдѣ стоялъ ма­
ленькій рабочій столикъ съ письменными при­
надлежностями, красовалась подъ стекломъ—
очень тщательно, съ каллиграфическимъ ис­
кусствомъ выведенная надпись: ora et labora.
Каллиграфическое произведеніе это было встав­
лено въ рамочку, оклеенную золотымъ бордю­
ромъ, который позволялъ предполагать, что эта
рамочка, ровно какъ и каллиграфія суть про­
изведенія рукъ самого хозяина этой чистень­
кой комнатки. На окнѣ, за кисейными зана­
вѣсками, стоялъ горшокъ пахучаго геранія, а
надъ нимъ висѣла простенькая клѣтка съ го­
лосистой канарейкой.
Таковъ былъ внѣшній видъ скромной ком­
наты, въ которой, какъ мы сказали уже, по­
мѣщались трое обитателей. Глава населяющаго
ее семейства назывался Германъ Типпнеръ.
Это былъ высокій, худощавый нѣмецъ, съ ли­
цомъ безконечно честнымъ и благочестивымъ.
Рѣденькая борода и такіе же усы, да вьющіеся
назадъ волосы, давали ему наружность арти­
ста былыхъ временъ. Окунувшаяся фигура его
всегда казалась нѣсколько согнутой, какъ бы

подавшейся впередъ отъ непосильной ноши, и
Богъ-вѣсть, согнули-ль его такъ лѣта, или
многолѣтнее горе. Онъ былъ человѣкъ очень
тихій и кроткій. Старческій голосъ его дышалъ
задушевною мягкостью, и въ выразительныхъ
глазахъ свѣтились доброта неизмѣримая и грусть
безконечная, особенно въ тѣ минуты, когда
онъ разговаривалъ со своими дочерьми.
Германъ Типпнеръ вдовѣлъ уже лѣтъ три­
надцать, и въ теченіе этого времени, каждый
годъ, въ день смерти своей доброй жены, не­
измѣнно посѣщалъ ея {одинокую могилу, прі­
ютившуюся, съ бѣлымъ крестомъ подъ двумя
тощими березками, на нѣмецкомъ Смоленскомъ
кладбищѣ. На этой могилѣ старикъ просиживалъ
по нѣсколько часовъ, погруженный въ глубокую
благочестивую задумчивость да въ воспоминанія
о прошломъ, которыя, вѣроятно, были для него
самыми свѣтлыми и грустно-отрадными. Все
счастье и радость его жизни заключались въ
двухъ дочеряхъ. Старшую, восемнадцатилѣт­
нюю дѣвушку, гибкую и томную блондинку,
вполнѣ нѣмецкую красавицу, звали Луизой, а
младшая, четырнадцатилѣтняя Христина, была
еще почти ребенокъ, но ребенокъ съ искрой,
которая особенно ярко сверкала въ ея живыхъ
карихъ глазкахъ, и это сверканіе сопровожда­
лось всегда игриво-граціозной ухваткой дви­
женій, напоминавшихъ молодую кошечку. Ста­
рикъ не чаялъ души въ обѣихъ. Старшая на­
поминала Герману Типпнеру его самого, въ
былые юные годы, а въ младшую, казалось,
перевоплотилась душа ея покойной матери.
Христина еще до сихъ поръ ходила по сосѣд­
ству, въ маленькую нѣмецкую школу, и ста­
рикъ съ большою тщательностью наблюдалъ
за успѣхами ея ученія.
*
Луиза заработывала кой-какія скудныя день­
жонки переписываніемъ нотъ и нѣмецкихъ ру­
кописей, которыя иногда добывалъ для яея при­
ходскій пасторъ.
Если бы можно было кому, въ прямомъ и
самомъ лучшемъ смыслѣ, дать имя хорошихъ
дѣвушекъ, то это именно дочерямъ Германа
Типпнера. По крайней-мѣрѣ, самъ Германъ
Типпнеръ думалъ не иначе, какъ такимъ об­
разомъ. Онъ ревниво заботился, сначала объ
ихъ воспитаніи, объ ихъ ученіи, а впослѣдствіи
о томъ, чтобы сдѣлать изъ нихъ хорошихъ и
честныхъ людей.
— Ваша мать была добрая и честная жен­
щина, неоднажды ' говаривалъ имъ старикъ,
лаская у своей груди и ту и другую:—она лю­
била и васъ, и меня, да и весь Божій міръ
она любила, всѣхъ людей любила... Ни объ комъ
я не слыхалъ отъ нея дурного слова... Она
умѣла любить и прощать. Будьте и вы, мои
дѣтки, такія, какъ она. Я хочу, чтобы вы бы­
ли добрыми и честными.
Дѣйствительно, мысль сдѣлать изъ обѣихъ
дѣвушекъ добрыхъ и честныхъ женщинъ, бы-


— 547 ла его завѣтною мечтою, его любимою надеж­
дою. Одно только смущало старика: чувство­
валъ онъ, что годы берутъ свое, что дряхлость
и слабостъ не дремлютъ и ведутъ за собою
скорую смерть. И порою обдавало его холод­
нымъ ужасомъ при мысли, что послѣ этой не­
умолимой смерти его дѣти останутся одни-одинешеньки на всемъ бѣломъ свѣтѣ, безъ родной
дуіпи, безъ добраго совѣта, безъ средствъ и
поддержекъ на жизненномъ распутіи. Въ такія
мпнуты старикъ начиналъ молиться—и смут­
ная надежда на что-то хорошее, вмѣстѣ съ
теплой вѣрой въ то, что- Богъ не попуститъ
пхъ свернуться съ честнаго пути, опять на
нѣсколько времени живительно поселялась въ
его сердцѣ.
Жизнь Германа Типпнера могла назваться
разбитой. Отъ колыбельныхъ до послѣднихъ
дней своихъ, онъ пресмыкался въ бѣдности.
Былъ у него тутъ же, въ Петербургѣ, одинъ
близкій и очень богатый родственникъ, него­
ціантъ, обладавшій на Васильевскомъ острову
огромнымъ домомъ, и даже носившій съ Гер­
маномъ одну и ту же фамилію; но богатый не
хотѣлъ знать бѣднаго, именно потому, что тотъ
бѣденъ, а Германъ Типпнеръ былъ настолько
гордъ и самолюбивъ, что никогда не позволялъ
себѣ обратиться къ нему -за помощью. Всѣ
надежды на судьбу дочерей, послѣ своей смер­
ти, возлагалъ онъ на пастора, на имя котораго
приготовилъ даже посмертное письмо, гдѣ вы­
сказывалъ молящую • надежду на то, что его
Луиза и Христина не будутъ покинуты и что
пасторъ, во имя христіанскаго милосердія, при-,
строитъ ихъ къ какому-нибудь мѣсту, къ ка­
кому-нибудь честному труду и занятію.
*Мы сказали, что жизнь этого старика мо­
гла назваться разбитой, и разбила ее не одна
только неисходная бѣдность. Онъ былъ музы­
кантъ и страстно, до обожанія, любилъ свое
искусство, которому посвятилъ себя чуть-ли не
съ дѣтства, и занимался имъ усидчиво, добро­
совѣстно, какъ только можетъ заниматься ис­
тый нѣмецъ; но злая мачиха-судьба и тутъ
стала ему поперекъ дороги. Чуть-что не само­
учкой овладѣлъ онъ двумя инструментами,
фортепьяно и скрипкою, основательно прошелъ
всю музыкальную теорію, контра-пунктъ и ге­
нералъ-басъ, когда на восемнадцатомъ году
отъ-роду впервые посѣтило его творческое вдох­
новеніе. Онъ написалъ сонату, обработалъ ее
отчетливо до послѣдней степени и, не чуя подъ
собою ногъ отъ восторга, понесъ свое дѣтище
къ музыкальному издателю. Музыкальный из­
датель принялъ его холодно, почти даже сухо,
замѣтивъ, что первые труды молодыхъ компо­
зиторовъ почти всегда ни къ чорту не годятся,
и обѣщалъ какъ-нибудь на-досугѣ просмотрѣть
его работу, а самому композитору наказалъ
понавѣдаться недѣли черезъ три за отвѣтомъ.
Изо-дня-въ-день нетерпѣливо ждалъ Гер­

манъ окончанія назначеннаго срока, и ровно
черезъ три недѣли предсталъ предъ своего
судію. Судія напрямикъ объявилъ, что пьеса
плоха до послѣдней крайности, что въ ней
видна только мелкая кропотливость, и нѣтъ
ни на грошъ того, чтб зовется вдохно­
веніемъ, талантомъ, и въ заключеніе посовѣ­
товалъ прйзаняться лучше какимъ-нибудь дру­
гимъ, болѣе полезнымъ дѣломъ, чѣмъ нанизы­
вать ноты подобнаго вздору.
Разочарованіе было ужасное. Юный нѣмецъ,
еле волоча ноги, поплелся домой, съ глухимъ
рыданіемъ въ груди, путаницей въ головѣ и
отчаяніемъ въ сердцѣ. Мечты и надежды его
впервые были разбиты. Но прошла недѣля,
прошла другая—и отчаяніе нс одолѣло его до
конца. Молодость и вѣра въ свои силы взялитаки свое. Надежда опять вернулась къ не­
му—и Типпнеръ принялся работать надъ со­
бою еще пуще прежняго.
Кой-какъ перебиваясь ничтожными уроками
да фортепьяннымъ брянчаніемъ на чиновничь­
ихъ вечеринкахъ, просуществовалъ онъ три
года, а самъ въ это время все работалъ да
работалъ, изучая творенія великихъ компози­
торовъ и часто подавляя въ себѣ свое соб­
ственное вдохновеніе.
Наконецъ-таки натура не выдержала, и
Германъ Типпнеръ сталъ снова творить. Но п
второе его дѣтище постигла та же самая участь.
У двухъ-трехъ издателей онъ встрѣтилъ пол­
ный отказъ. Посовѣтоваться было не съ кѣмъ.
Самъ онъ по натурѣ своей былъ на столько
робокъ и скроменъ, что не дерзнулъ ни разу
явиться за покровительствомъ къ какой-нибудь
изъ мѣстныхъ музыкальныхъ знаменитостей, а
присяжныхъ издателей—самолюбіе его не поз­
воляло ему считать истинными цѣнителями.
Продолжая жить съ помощью уроковъ и вечериночнаго таперства, онъ все-таки писалъ,
когда чувствовалъ приливъ вдохновенія, и за­
нимался этимъ дѣломъ упорно, настойчиво,
отстраняя отъ себя всякую возможность со­
мнѣнія въ своемъ талантѣ и силахъ. Писалъ
онъ и сонаты, и опереты, для которыхъ самъ
сочинялъ слова, создалъ даже три ораторіи и
нѣсколько мессъ; пробовалъ себя и на поль­
кахъ, и йа кадриляхъ; выходили изъ-подъ пера
его и ретивыя мазурки и фантастическіе валь­
сы, но... увы! всему этому никогда.не сужде­
но было увидѣть свѣтъ Божій. Напечатать
все-таки не удавалось ни одной вещицы — и
груда. музыкальныхъ произведеній Германа
Типпнера, въ отличномъ порядкѣ, спокойно
лежала-себѣ на его рабочей этажеркѣ, достав­
ляя ему время отъ времени самое невинное
удовольствіе пересматривать тетрадь за тет­
радью и считать ихъ отъ opus 1—чуть ли не
до безконечности.
Такъ это дѣло продолжалось и до сихъ поръ.
Германъ Типпнеръ Втайнѣ былъ озлобленъ


— 548
противъ всѣхъ, безъ исключенія, музыкаль­
ныхъ издателей, въ глубинѣ души своей счи­
талъ себя непризнаннымъ талантомъ — и та­
кое его убѣжденіе чуть-ли не было дѣйстви­
тельно справедливымъ. Онъ настойчиво про­
должалъ вѣровать въ силу своего таланта, п
время отъ времени все творилъ и творилъ,
потому что въ этомъ творчествѣ была его нрав­
ственная жизнь, его духовная потребность.
Уже давно отказался онъ отъ мысли повѣдать
свѣту плоды своего генія. Надежда славы ка­
залась приманчивой только до тѣхъ поръ, пока
въ груди кипѣла молодость и жажда жизни.
Но отлетѣло и то и другое, а съ этимъ отле­
томъ угасло и желаніе извѣстности. Теперь
уже Германъ Типпнеръ творилъ для себя—и
только для себя одного. Ему не нужно было
ни похвалъ, ни одобреній, ибо въ сущности
нужно было только какъ-нибудь изливать боль
своего сердца.
Это былъ поэтъ въ душѣ—поэтъ по всей
своей натурѣ. Часто бывало, подъ вечеръ,
проснувшись отъ послѣобѣденнаго сна, когда
на дворѣ давно уже сгущались сумерки, а
фрейленъ Луиза изъ экономіи не зажигала
свѣчу, Германъ Типпнеръ снималъ со стѣны
свою скрипку и, усѣвшись въ уголокъ диван­
чика, начиналъ фантазировать. Струны подъ
его смычкомъ то ныли и плакалп скорбно, то
разражались рокотаніемъ страсти и перели­
вами игриваго смѣха, то дрожали вздохомъ
безконечной грусти, и любви, и нѣги, и раз­
ливались въ тоскѣ безпредѣльной, какъ степь
туманная, и глубокой, какъ море, то, наконецъ,
звучали какими-то — если можно такъ вы­
разиться — готическо-мистическими святыми
аккордами религіознаго гимна.
Двѣ дѣвушки, затаивъ дыханіе и уютно при­
жавшись другъ къ дружкѣ, чуткимъ сердцемъ
ловили эти звуки, сидя тоже въ какомъ-ни­
будь уголочкѣ.
А сумерки все гуще и темнѣе заглядывали
въ окно и разливали таинственный мракъ по
комнатѣ... И нужды нѣтъ старику, что за стѣ­
ной идетъ перебранка двухъ старухъ-жиличекъ,
а съ другой стороны раздается дѣтскій визгъ
и пѣсня пьянаго Закурдайлы.
. Онъ игралъ-себѣ, погруженный въ полное
и отрадное самозабвеніе, игралъ пока игралось,
пока душа его просила звуковъ, пока она до­
сыта не упивалась ими.
Тогда старикъ съ глубокимъ вздохомъ остав­
лялъ свою скрипку и вѣшалъ ее на обычное
мѣсто. Луиза зажигала свѣчку, внезапный
свѣтъ которой, послѣ густыхъ потёмокъ, не­
пріятно рѣзалъ глаза, какъ будто возвращая
ихъ къ печальной дѣйствительности изъ только-что покинутаго міра грезъ и фантазій. Ста­
рикъ торопливо натягивалъ свой старенькій
потертый сюртукъ, тихо цѣловалъ въ лобъ
своихъ дочерей и уходилъ изъ дому какой-то

грустный, отчасти смущенный и словно бы не­
довольный чѣмъ-то.
И такъ, уже въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ,
уходилъ онъ каждый вечеръ—уходилъ даже и
тогда, когда чувствовалъ себя нѣсколько не­
здоровымъ, и никакія просьбы дочерей не могли
удержать его дома. Онъ перемогался насколь­
ко хватало силъ, и все-таки шелъ куда-то,
возвращаясь домой уже къ пяти часамъ утра,
и каждый разъ приносилъ въ карманѣ пять­
десятъ копеекъ серебромъ, которыя поутру
вручались Луизѣ на дневные расходы по хо­
зяйству.
Иногда приносилъ онъ и нѣсколько больше,
даже около рубля, но никогда не меньше пол­
тинника. Куда именно исчезаетъ старикъ каж­
дый вечеръ и гдѣ проводитъ большую поло­
вину ночи—того никто не вѣдалъ: онъ отъ
всѣхъ скрывалъ это очень тщательно, а отъ
дочерей своихъ даже болѣе, чѣмъ отъ коголибо; и если дѣлались ему когда вопросы на­
счетъ этихъ исчезновеній, онъ, по возможности
кратче, старался отдѣлаться немногословнымъ
объясненіемъ, что ходитъ, молъ, играть на
фортепіано по разнымъ вечеринкамъ. Но мно­
гіе весьма основательно сомнѣвались въ спра­
ведливости такого объясненія и, строя разныя
догадки, иногда попадали и на дѣйствительно
вѣрныя предположенія.
Музыкальные уроки, которые давалъ Типп­
неръ, еще и въ молодости его не отличались
изобиліемъ, а подъ старость и вовсе прекра­
тились, такъ какъ въ Петербургѣ фортепіан­
ными учителями,, л безъ- Германа Типпнера,
хоть огородъ городи; да и на вечериночноѳ
тапёрство развелось очень много конкурентовъ,
которые были моложе и, стало быть, несрав­
ненно выносливѣе его. Гоняться за тѣмъ и
другимъ стало уже старику не подъ-силу. При­
шлось оставить и учительство, и хожденіе по
вечеринкамъ. Надо было подумать о чемъ ни­
будь болѣе прочномъ, въ родѣ постояннаго
мѣста, чт0 давало бы извѣстныя опредѣлен­
ныя средства къ жизни. Старикъ долго искалъ
и, наконецъ, нашелъ подходящее.
Съ этихъ-то поръ и начались его ежевечер­
нія исчезновенія.
Онъ порядился съ одною толстою содержа­
тельницею одного веселаго дома въ Фонарномъ
переулкѣ, за пятьдесятъ копеекъ въ ночь,
бренчать кадрили, польки и вальсы, ради уве­
селенія ея многочисленныхъ посѣтителей. Та­
кимъ образомъ у него были пятнадцать руб.лей въ мѣсяцъ вѣрнаго обезпеченія. Но, при
платѣ двухъ третей этой суммы за квартиру,
конечно, остальные пять рублей оказывались
далеко недостаточными на всѣ прочія житей­
скія потребности. Германъ Типпнеръ и тутъ
ухитрился. Въ началѣ каждаго вечера, садясь
за инструментъ въ залѣ веселаго дома, онъ
клалъ на развернутый нотный листъ нѣсколь-


— 549 —
ко серебряной мелочи, а иногда даже и руб­
левую бумажку—словно бы эти деньги поло­
жили ему посѣтители, за его труды. Малень­
кая хитрость часто приносила удовлетвори­
тельные результаты, потому что иные пода­
вались на эту невинную удочку, и тогда, къ
слѣдующему утру, въ карманѣ старика-тапера
оказывалось нѣсколькими копейками болѣе по­
ложенной платы. Его дочери могли разсчиты­
вать на лишнее блюдо за обѣдомъ.
Онъ исполнялъ свою обязанность усердно и
добросовѣстно, потому что ничего не умѣлъ
исполнять ицаче. Пятьдесятъ копеекъ еже­
нощно доставались ему усталостью, отекомъ
мускуловъ, рукъ и ломотой пальцевъ, доходив­
шей подъ утро почти до онѣмѣнія! Но старикъ
помнили, что онъ зарабатываетъ кусокъ хлѣба
для дочерей, и старался увѣрить себя, что это
все ничего, цто это ему дѣло привычное. А
старость и дряхлость брали-таки свое, годъотъ-году больше: играть въ теченіе восьмидевятй часовъ, играть ночью становилось уже
куда какъ трудно! Но Германъ Типішеръ вспо­
миналъ дочерей, покойно спящихъ теперь за
старенькой ситцевой занавѣской, и—бодрился.
Его любили почти всѣ молодыя обитатель­
ницы веселаго дома, потому что онъ былъ та­
кой тихій, кроткій н ласковый съ ними, и
такой добрый, что никогда не отказывалъ имъ
сыграть то, что его просили. Да и Германъ
Типпнеръ тоже любилъ пхъ. Въ антрактахъ
между брянчаньемъ кадрилей и полекъ, когда
сидѣлъ , онъ, бывало, за инструментомъ откинув­
шись на спинку своего стула и глядѣлъ на мелькав­
шихъ передъ нимъ разряженныхъ дѣвушекъ—
въ глазахъ его свѣтилось столько тихой грусти,
столько добраго, христіанскаго состраданія и со­
чувствія къ нимъ, что этотъ взглядъ порою не
могъ остаться незамѣченъ и непонятъ ими.
Если кто-нибудь изъ посѣтителей грубо обращал­
ся съ какою-нибудь дѣвушкой, Гермацъ Типп­
неръ, сдерживая въ себѣ закипавшее негодо­
ваніе, съ твердой смѣлостью подходилъ къ нему и,
стараясь не обидѣть, но тѣмъ не менѣе открыто
и рѣшительно заявлялъ, что обижать бѣдную
дѣвушку не хорошо, не честно, что у нея нѣтъ
тутъ ни отца, ни брата и вступиться за цее не­
кому. Такое донкіхотство старика-тапера, боль­
шею частью, встрѣчало въ отпоръ себѣ обидныя
дерзости и насмѣшки, за которыя онъ платилъ
однимъ только гордо-презрительнымъ взглядомъ
и шелъ на двое мѣсто, ибо, въ силу условія съ
толстой хозяйкой, лишенъ былъ права заводить
какія бы то ни было непріятныя исторіи съ
посѣтителями, за что уже и получалъ .отъ нея
неоднократные' выговоры; но—все-таки никакъ
порою не могъ воздержаться отъ своихъ донки­
хотскихъ порывовъ, потому что натура его не­
переносно возмущалась всякимъ оскорбленіемъ,
наносимымъ всякому беззащитному существу,
а тѣмъ болѣе женщинѣ, и одна только боязнь

лишиться вѣрнаго куска хлѣба для своихъ до­
черей заставляла его безмолвствовать на дерзо­
сти и оскорбленія, наносимыя ему лично. Оби­
тательницы, веселаго дома никогда не потѣша­
лись надъ нимъ и не дѣлали ему непріятностей:
онъ умѣлъ себя поставить съ ними , такъ, что
онѣ его любили и даже нѣсколько уважали. Но
какою острою тоской ущемлялось его сердце
каждый разъ, когда въ веселомъ домѣ появля­
лась какая нибудь новая, молодая и еще свѣ­
жая пансіонерка!—«Боже мой, Боже мой!» за­
вывала тогда его душа: «что, если... если и мой
дочери... Послѣ моей смерти... нужда, молодость,
неопытность, голодъ... «Что, если и онѣ»!.. Изъ
глазъ его готовы были течь горькія слезы, а
тутъ надо было разыгрывать веселые канканы
да польки.
? ,
XVI.

Всѣ углы заняты.
Мы сказали уже,. что въ женской берлогѣ
майора Спицы одинъ уголъ,, остававшійся сво­
боднымъ, ждалъ новой жйлицы.,
Когда послѣ скандала, случившагося въ убѣ­
жищѣ кающихся грѣшницъ, Маша очутилась
опять на волѣ, съ тридцатью рублями въ кар­
манѣ, она болѣе свѣтлыми глазами взглянула на
міръ Божій. Тридцать рублей были’ для нея те­
перь очень большія деньги.
— Ты куда думаешь? спросила ее пріютская
товарка, раздѣлявшая съ нею въ.данную мину­
ту одинаковую участь.
— А, право, не знаю. Все это такъ неожи­
данно... не сообразила пока еще, пожала плечат
ми Маша: — думаю работать... Комнату или
уголъ какой надо будетъ отыскать.
— Хе-хе! Толкуй про ольховую дудку—я те­
бѣ буду говорить про березоруюі нагло усмѣх­
нулась ей товарка.—Думаешь, такъ-то и прожи­
вешь одной работой?
' ;
— Какъ не прожить! возразила Маша: —
много-ли одной-то мнѣ надо?
, <’
, — Ни много, ни мало, а ѣсть-ппть захочешь;
тѣло грѣшное прикрышки какой попроситъ; а
какая работа твоя будетъ?
•— Мало-ли какая!—шить стану...
— А еще что?
— Ну, вотъ, шить... Чего жъ еще больше?
■— Эхъ, кума, въ Саксоніи ты, видно, небы­
вала. Все-то оно ладно сложено, да не про.насъ
писано. Не бойсь, братъ, вдобавокъ къ работ
тѣ и Невскаго пришпекту прихватить прцдётг
ся—это ужь не безъ того!'
‘
— Ну, что, ворона ты, каркаешь! поморщи­
лась на нее дѣвушка.—По твоему ужь честно
и прожить нельзя?
.
— Э,. дѣвушка, что и честь, коли , нечего
ѣсть. Честью сыта не будешь.
‘
,
— Честью не буду, а работой буду.


— 550 —
— Какова работа.—Работа работѣ рознь. А
впрочемъ, что жь, я ничего. Поди, попытайся!
— И попытаюсь.
— Ну, а куда же ты теперь-то?
— Да говорю тебѣ, не знаю еще!
— Вотъ то-то оно и есть! Хочешь, пойдемъ
вмѣстѣ, поищемъ за-одно фатеру? А не то, све­
ду-ка я тебя лучше къ одной знакомой моей,
Пряхиной, Александрѣ Пахомовнѣ.—Она тебѣ
все что хочешь, и фатеру, и работу отыщетъ.
Ну, конешное дѣло, придется поблагодарить ее
рублишкой-другимъ—а то она все это можетъ,
говорю тебѣ.
— Пожалуй, я не прочь — подумавъ, согла­
силась Маша.
Этотъ разговоръ происходилъ въ надворномъ
флигелѣ Савелія Никаноровича, почти тотчасъ
послѣ того, какъ обѣ спасавшіяся дѣвушки по­
лучили на руки положенную имъ сумму. Неме­
для почти ни минуты, собрались онѣ и отправи­
лась въ Среднюю Мѣщанскую.
Сашенька-матушка встрѣтила обѣихъ доволь­
но радушно. Одна была ей уже старая знаком­
ка, другая же—оказалась настолько молода и
хороша собою, что ловкая агентша генеральши
фонъ-Шпильце, ради собственныхъ дальновид­
ныхъ цѣлей, и не позволила бы себѣ сдѣлать ей
иной пріемъ, высшая вѣжливость котораго за­
ключалась въ томъ, что она не пожалѣла даже
заварить для нихъ кофе.
Раза два или три удалось Машѣ подмѣтить
пристально-пытливые взгляды, которые, время
отъ времени, кидала на нее Александра Пахомовна.
— Что это, гляжу я на васъ, и все-то мнѣ
сдается, словно-бы я васъ когда-то видѣла, ска­
зала она наконецъ своей новой знакомкѣ.
— Хм!... можетъ быть, усмѣхнулась Маша.
— Нѣтъ, право, словно бы видѣла, гдѣ-то....
Лицо ваше очинно мнѣ знакомо... Да постойтека, постойте! приложивъ руку ко лбу, стала при­
поминать Сашенька-матушка:—чуть ли я не у
генеральши васъ видѣла... Генеральшу фонъШпильце—знаете?
Маша вспыхнула, и даже невольно какъ-то
сконфузилась.
— Да, знаю, процѣдила она сквозь зубы.
— Ну, такъ и есть! Она васъ молодому кня­
зю Шадурскому сосватала—такъ-ли я говорю?
Маша потупилась и не знала что отвѣчать.
— Ахъ, молодая барышня, какія вы конфуз­
ливыя!... А вы со мною по простотѣ — я чело­
вѣкъ открытый. Ну, да вотъ точно: чѣмъ боль­
ше гляжу на васъ, тѣмъ больше вспоминаю.
Вѣдь сосватала она васъ? Чего скрывать-то!
Вѣдь правда?
— Да, къ несчастію, правда, съ глубокимъ
вздохомъ сожалѣнія прошептала дѣвушка.
— Фю-ю! нагло присвиснула агентша:—есть
о чемъ сокрушаться! Чего тутъ? — Не одинъ,
такъ другой, не другой, такъ третій! Было бы

болото, а черти найдутся, пословица-то го­
ворится.
Машѣ стало неловко, отчасти даже скверно,
и вообще, какъ-то не по себѣ послѣ этихъ без­
церемонныхъ словъ.
— Мнѣ не надо ни одного, ни другого, ни
третьяго, промолвила она, безразлично глядя въ
сторону.—Довольно!... Будетъ ужь съ меня бро­
дить этой дорогой!
— Вишь ты, въ честности соблюдать себя же­
лаетъ, съ благодушной издѣвкой подцыкнула,
мигнувъ на нее, бывшая товарка:—хочетъ бѣлье
тамъ да платья, что-ли, шить, да съ того, слышь
ты, и жить себѣ думаетъ. Ха-ха-ха!... вотъ про­
стота-то простецкая! Слышь ты, съ этого и
жить, съ работы-то!
Александра Пахомовна пристально посмо­
трѣла на Машу испытующимъ взглядомъ, по ко­
торому можно было замѣтить, что въ головѣ ея
возникаютъ различные планы и соображенія.
— Что жь! медленно проговорила она, зажи­
гая въ зубахъ папироску!—и это дѣло хорошее.
Коли есть добрая воля — зачѣмъ не жить? Я
даже, съ своей стороны, оченно этимъ довольна,
а коли хотите, могу и работу пріискать вамъ. У
меня есть знакомство въ разныхъ хорошихъ
домахъ: у полковницы Потлажанъ, напримѣръ,
у полковницы Крючкиной — вотъ сиклитарша
Цыхина тоже — мужъ въ синатѣ служитъ—все
очинно благородныя дамы, и отъ нихъ даже
очинно хорошіе заказы бываютъ.
— Да, вотъ это другое дѣло, согласилась Ма­
ша:—и если вы мнѣ въ этомъ поможете, скажу
вамъ большое спасибо
Сашенька-матушка обѣщала помочь непре­
мѣнно, и дѣйствительно, съ большой охотой по­
усердствовала обѣимъ. Одну пристроила къ ея
прежнимъ, до-пріютскимъ занятіямъ, а другую,
за неимѣніемъ угла у себя самой, помѣстила
напротивъ, дверь въ дверь, въ женскую берлогу
майора Спицы, гдѣ и заняла Маша единствен­
ный свободный уголокъ.
У нея не было ни мебели, ни кровати, ни тю­
фяка, ни подушки, но предупредительный майоръ
поспѣшилъ заявить, что ничего этого не тре­
буется, такъ какъ у него можно получить квар­
тиру со столомъ и постелью, за что, конечно,
взимается особая, хотя очень скромная плата.
— Пять рубликовъ вы мнѣ заплатите за
уголокъ, высчитывалъ онъ по пальцамъ своей
новой жилицѣ: три рублика пойдутъ за кроват­
ку съ тюфячкомъ и подушкой, да семь рубли­
ковъ на харчи. Горячее ужь, конечно, ваше—
мои только обѣды и фрыштыки. Итого, значитъ,
пятнадцать рубликовъ. Деньги, конечно, впе­
редъ, за каждый мѣсяцъ—ужь у меня, извините,
такое правило. Но это, доложу вамъ, дешевле
пареной рѣпы-съ! коротко поклонясь, объяснил!
онъ въ заключеніе.
Маша по обыкновенію своей кроткой, подат­
ливой натуры и тутъ не заспорила! Да впро­


— 551 —
чемъ, въ самомъ дѣлѣ, и спорить было не о
чемъ.
Майоръ, благодаря Сашенькѣ-матушкѣ, взялъ
съ новой жилицы безобидную цѣну, что, впро­
чемъ, произошло по особой причинѣ, такъ какъ
Сашенька-матушка, прежде чѣмъ рекомендо­
вать ее въ жилицы, непреминула забѣжать на
минутку въ майорскую спальню, и тамъ се­
кретно пошушукаться о чемъ-то съ обоими
супругами.
И вотъ зажила Маша въ обществѣ двухъ
ворчливыхъ старухъ, да работящей швейки.

хѵп.
Швея.
Александра Пахомовна Пряхина явилась не­
прошенной, но очень усердной благодѣтельни­
цей и заботницей для молодой дѣвушки. Она
такъ заботилась о всѣхъ ея нуждахъ,, и даже
старалась доставить ей кой-какія удовольствія,
что Маша рѣшительно не знала, что и поду­
мать, мирясь на томъ отрадномъ убѣжденіи,
что вотъ, молъ, есть еще на свѣтѣ истинно до­
брыя, безкорыстно хорошія души. Дня не про­
ходи^ безъ того, чтобы не забѣжала Пахомов­
на къ Машѣ съ приглашеніемъ покалякать за
чашкой кофе, и во время этихъ кофейныхъ ка­
ляканій, она мало-по-малу вступила въ роль
какой-то протектриссы надъ нею, такъ что Ма­
ша, послѣ Первыхъ друхъ недѣль, почти и са­
ма не замѣтила, какъ, по гибкости своей нату­
ры, совершенно поддалась этому непрошенно­
му протекторству и вліянію. Александра Па­
хомовна какимъ-то зоркимъ окомъ всегда по­
чему-то умѣла очень предупредительно угады­
вать всѣ ея нужды и потребности. Замѣтила
она, что на плечахъ у Маши всего только и есть
одно платьишко, да одна смѣна бѣлья, да еще
плохенькій бурнусикъ съ поношеннымъ ковро­
вымъ платкомъ, и очень любезно предложила
справить ей всѣ необходимыя вещи на соб­
ственный счетъ, съ тѣмъ, что деньги будутъ
отданы, когда она доставитъ ей обѣщанную
работу.
Но дни проходили за днями, а работа все
какъ-то не наклёвывалась. Ни полковница Потлажанъ, ни секретарша Цыхина не представ­
ляли заказовъ, на которые была такъ щедра въ
своихъ посулахъ Сашенька-матушка. Впрочемъ,
она ободряла дѣвушку, поддерживая въ ней
надежду на скорое полученіе работы.
Маша не любила ходить неряхой, а Пряхи­
на всѣ посулы свои насчетъ полковницы и се­
кретарши умѣла всегда облечь такою правдо­
подобностью и очевиднымъ вѣроятіемъ, что
молодая дѣвушка не находила никакихъ причинъ
отказаться отъ одолженій своей новой патро­
нессы. Появились на ней и два-три новыя плать­
ица, и нѣсколько перемѣнъ бѣлья, и скромная,

но хорошенькая шляпка, съ нарядными полу­
сапожками—словомъ, Маша стала одѣта, «какъ
и всѣ»—чистенько и очень прилично. Это ее
немножко занимало, какъ й каждую молодую
дѣвушку, тѣмъ болѣе, что справляя себѣ всѣ
эти вещи, она надѣялась заплатить за нихъ
своею трудовою копейкою. Сашенька-матушка,
надо отдать ей полную справедливость, умѣла
очень ловко обморочить ее надеждою будущихъ
заказовъ и собственной своей добротой.
Она даже и въ театръ раза два сводила ее
съ собою, сводила конечно не въ литерную ложу,
какъ нѣкогда генеральша фонъ-Шпильце, а въ
балконъ—попроще и подешевле. И это нѣсколь­
ко развлекло бѣдную дѣвушку отъ всѣхъ ея тя­
желыхъ думъ и ощущеній, которыя слишкомъ
тяжеловѣсною массою непосильно налегали на
нее уже нѣсколько мѣсяцевъ сряду. Ей просто
хотѣлось отдохнуть, забыться, развлечься не­
множко, стряхнуть съ себя грузъ, наваленный
жизнью, и разсѣять кошмаръ, давившій грудь
и голову. Это была просто необходимая нрав­
ственная потребность нравственно усталаго че­
ловѣка, и она, словно опіумомъ одурманенная,
подъ вліяніемъ Александры Пахомовны, да по
призыву своей молодости, поддалась беззавѣтно
этому нравственному влеченью къ покою и раз­
сѣянію, не подозрѣвая, что тутъ-то для нея и
готовится новая паутина.
Почти и не замѣтила она, какъ и куда ушли
у нея по мелочамъ остальные пятнадцать руб­
лей и ушли очень скоро. Менѣе чѣмъ въ мѣ­
сяцъ денегъ не осталось ни копейки, а тутъ
надо опять за квартиру платить. Сашенькаматушка очень любезно предложила ей занято
пока у себя. Маша согласилась и сквиталась
такимъ образомъ съ майоромъ Спицей, а работы
все нѣтъ да нѣтъ, и Сашенька-матушка, знайсебѣ, остается при прежнихъ разнообразныхъ
посулахъ.
Наконецъ такое поведеніе этой патронессы
нѣсколько озадачило Машу,
«Тутъ что-нибудь да не такъ», подумала она,
и рѣшилась искать себѣ занятій изъ другого
источника.
Подходящимъ источникомъ въ этомъ случаѣ
показалась ей молчаливая швейка Ксёша, къ
которой она и обратилась съ просьбой, не возь­
мется ли та порекомендовать ее въ какой-ни­
будь магазинъ для швейнаго дѣла.
— Ну, ужь, право, не знаю, какъ вамъ ска­
зать, нахмуривъ брови, отвѣтила Ксёша на ея
вопросъ:—я сама рада-радехонька, коли и себѣ-то достану лишнюю работишку; вѣрьте-Богуг
и на себя-то выручки, почесть, ни на эстолько-вотъ не хватаетъ. А впрочемъ, можетъ быть:
поспрошаю у кого-нибудь, авось и отыщется.
Результатъ, съ первыхъ же словъ, обѣщалъ
быть мало надежнымъ, а въ душу Маши межъ
тѣмъ стали закрадываться разныя черныя думы,
которыя еще усилились въ ней послѣ того, какъ


— 552 —
Александра Пахомовна позвала ее однажды на
чашку кофе, да промежъ посторонняго разго­
вора стала вдругъ мяться, говорить о трудныхъ
временахъ, о стѣсненномъ своемъ положеніи, и
намекать на то, что всѣ люди, молъ, смерт­
ные, и мало-ли что можетъ случиться; что кро­
мѣ смерти, и неблагодарность въ людяхъ боль­
шая бываетъ, такъ что забываютъ они даже
и то хорошее, что имъ сдѣлано въ трудныя
минуты.
Маша сначала не поняла, куда именно она
клонитъ, зато тѣмъ неожиданнѣй поразило ее
внезапное заключеніе Пахомовны, къ которо­
му разомъ перешла она послѣ всѣхъ этихъ пре­
людій. А заключеніе состояло въ томъ, что по­
дала она Машѣ маленькій счетецъ забраннымъ
у нея деньгамъ на вещи и квартиру, по кото­
рому дѣвушка оказалась'ей должна девяностошесть рублей и сколько-то копеекъ. Машу про­
шибъ холодный потъ отъ этой ужасной цифры;
однако, признавая справедливость Сашеньки­
ной претензіи, она безпрекословно выдала ей
на себя росписку, въ которую та не забыла
включить и достодолжные порядочные проценты.
По неопытности Маша и не замѣтила Даже,
что въ роспискѣ не былъ обозначенъ срокъ
платежа, что давало Пряхиной возможность са­
мымъ законнѣйшимъ образомъ требовать съ нея
уплаты въ каждый часъ, когда лишь то за­
благоразсудится.
Но въ это самое время, судьба, словно бы
издѣваясь надъ несчастной дѣвушкой, дозво­
лила мелькнуть передъ нею слабому лучу на­
дежды на возможность мало-мальски сноснаго
исхода и этотъ лучъ мелькнулъ и исчезъ.
Ксёша дала ей случайную работу.
Маша, при своемъ кругломъ безденежьи, рада-радехонька была и тѣмъ двумъ-тремъ руб­
лишкамъ, которые, благодаря работѣ, перешли
на ея долю. Молчаливой швеѣ удалось откудато взять очень большой заказъ; но одна она
никакъ не могла съ нимъ управиться, и пото­
му приняла въ помощницы свою угольную со­
сѣдку, платя ей уже отъ себя. Однако, на бѣду
той и другой, почти при самомъ началѣ этой
работы, Ксёшу постигло величайшее несчастіе.
Сколь ничтожной ни покажется инымъ причи­
на, породившая его, тѣмъ не менѣе оно было
несчастіемъ величайшимъ и, къ сожалѣнію,
неособенно рѣдкимъ между подобными ей тру­
женицами.
По нечаянности, во время шитья заколола
она себѣ иголкой большой палецъ правой руки.
На утро сдѣлалась на пальцѣ опухоль, которая
къ слѣдующему вечеру усилилась вмѣстѣ съ
болью, такъ что уже лишила швею всякой воз­
можности работать. Прошло еще двое сутокъ,
а опухоль не спадаетъ. Ксёша стала лечиться
кой-какими домашними средствами; но средства
эти не помогли: палецъ оставался все въ томъ
же положеніи—ни лучше, ни хуже.

Швейное дѣло было не особенно привыч­
нымъ занятіемъ для Маши, потому работа и не
могла поспѣвать у нея съ такой быстротою,
съ какой выходила изъ-подъ золотыхъ рукъ
Ксёши. Заказчикъ, видя, что бѣлье его не по­
спѣло къ сроку, явился лично въ Спицыну бер­
логу, раскричался и разбранился, не желая
слушать никакихъ резоновъ, заплатилъ деньги
за то, что уже было сдѣлано, а остальное взялъ
недошитымъ и недокроеннымъ назадъ.
Изъ этой ничтожной платы болѣе двухъ тре­
тей достались на долю Маши.
Ксёша увидѣла наконецъ ясно, что если
болѣзнь пальца будетъ продолжаться такимъ
образомъ, то въ самое короткое время ей при­
дется остаться безъ дѣла и, стало-быть, безъ
хлѣба. Не видя никакого облегченія своей опу­
холи, она рѣшилась отправиться въ больницу.
Въ больницу, однако, ее не приняли, сказавъ,
что болѣзнь ея слишкомъ ничтожна. Она пошла
въ другую, и получила тотъ же самый отвѣтъ.
Съ озлобленной горечью вернулась она домой,
и почти на послѣднія деньги принесла съ со­
бою изъ мелочной лавочки стаканъ уксусу, да
выпросила у Пахома Борисовича большую ще­
поть нюхательнаго табаку. Смѣшавъ одно съ
другимъ, Ксёша залпомъ проглотила стаканъ
и, едва успѣвъ проговорить: «теперь примутъ,
теперь уже не откажутъ!» закашлялась убій­
ственнымъ, удушающимъ кашлемъ. Почти не­
медленно открылся у нея припадокъ сильной
рвоты, а черезъ часъ полицейскій подчасокъ
по-неволѣ уже привезъ_а сдалъ въ больницу
почти безчувственную дѣвушку.
Маша чувствовала себя много обязанною
этой дѣвушкѣ, и потому часто навѣщала ее въ
больницѣ, убѣдивъ даже принять отъ нея въ
займы половину той суммы, которая пришлась
на ея долю за шитье бѣлья. Но Ксёшѣ не
суждено было возвратить ей долгъ. У нея от­
крылась скоротечная чахотка, и черезъ два
съ небольшимъ мѣсяца, судьба покончила надъ
ней свою трагическую развязку.
Отъ случайнаго укола пальца сдѣлалась ног­
тоѣда, которую врачи-филантропы не сочли та­
кой серьезной болѣзнью, чтобы ради ея удѣ­
лить какой-нибудь швеѣ свободную койку въ
больничномъ помѣщеніи, не подозрѣвая того,
что въ этой койкѣ для нея заключается вопросъ
хлѣба, то-есть, другими словами, вопросъ жи­
зни или смерти. Не приняли изъ-за пустой бо­
лѣзни—она хватила стаканъ уксусу съ таба­
комъ, и получила чахотку. Тогда ее помѣстили
въ филантропическую больницу для того, что­
бы свезти оттуда на Волковское кладбище...
Сколь ни мелокъ и ни ничтоженъ самъ по
себѣ этотъ фактъ въ ряду болѣе крупныхъ
житейскихъ явленіи,, трагическая сторона его
отъ этого не становится менѣе ужасной. А это
именно фактъ, который мы передали кратко,
потому что и безъ большихъ подробностей для


— 553 —
каждаго ясна его возмущающая безотрад­
ность.
Но Машѣ не довелось уже видѣть смерть и
похороны своей угольной сосѣдки, такъ какъ
ее самоё въ это время постигла уже судьба не
болѣе отраднаго свойства.
ХѴШ.

За Рубиконъ.
Едва лишь успѣлъ истечь для нея второй
мѣсяцъ житья въ Спицыной берлогѣ, какъ Дом­
на Родіоновна, купно съ своимъ супругомъ, по­
требовала немедленной платы за третій. Ма­
ша отдала имъ свои послѣдніе четыре рубля, и
Христомъ-Богомъ просила подождать скольконибудь остальные одиннадцать. Спицы скорчили
кислыя гримасы и, ссылаясь на тяжелыя свои
обстоятельства, согласились — ужь такъ и
быть!—отсрочить ей на одну недѣльку.
Сашенька-матушка въ это время, казалось, ча­
ще прежняго стала забѣгать къ своимъ сосѣдямъ
и дольше шушукаться съ ними, по секрету, въ
ихъ спальнѣ.
Въ одну изъ такихъ забѣжекъ, Домна Родіо­
новна кликнула туда же и Машу. Недѣльная
отсрочка къ этому времени ужа прошла. Какойто чуткій ударъ въ сердце—почти предчувствіе
подало Машѣ вѣсть о томъ, что въ этомъ при­
зывѣ заключается для нея нѣчто роковое.
— Съ вами, миленькая моя, Александра
Пахомовна говорить желаютъ, начала ей Дом­
на Родіоновна:—онѣ имѣютъ для васъ въ виду
очень лестное предложеніе.
•
Маша инстинктивно почуяла, къ чему кло­
нитъ это начало. Она внутренно скрѣпилась,
оправилась и рѣшилась устойчиво ждать, что
будетъ дальше...
— Да что жь, подхватила Пахомовна, пу­
ская вверхъ колечки табачнаго дыма, — Ма­
шенька очинно хорошо и сама знаетъ, что я къ
ней завсегда съ самымъ душевнымъ моимъ
расположеніемъ... Слава Тебѣ, Господп, даже и
деньгами вспомоществованье оказывала. Ни ру­
башенки, ни платьишка на хребтѣ не было, все
сама ей справила, по добротѣ своей, да по хри­
стіанству, потому — дѣвушка она хорошая, и
какъ я ее понимаю, такъ она даже завсегда
благодарность ' ко мнѣ за все добро мое чув­
ствуетъ.
— Н-да-съ! прищелкнулъ языкомъ и подми­
гнулъ глазомъ майоръ, потирая свои загреби­
стыя руки.—Чѣмъ по угламъ-то жить, такъ
лучше въ атласахъ, да въ бархатахъ погули­
вать! Разными деликатесами будете питаться,
да амбре свое соблюдать. Вы вотъ тамъ сидите-себѣ, а за васъ добрые люди распинаются—
хлопочутъ, да вотъ, и прекрасное дѣльце вамъ
устроили: карася на удочку поймали, а вамъ
теперь только взять, да съ удочки снять, да на

сковородкѣ изжарить, да въ малиновый ротикъ
снесть. Ха-ха-ха!... Такъ-то-съ, жиличка моя
милая, такъ-то-съ!..: Вы вотъ тамъ и не знаете,
а мы вамъ женишка подыскали.
— Какъ женишка? удивленно откликнулась
Маша.
— Ну, хоть и не совсѣмъ женишка, а
знаете... эдакъ... въ родѣ того. Тѣхъ же щей,
да жиже влей, чтобы гуще вышло. Хе-хе!... По­
нимаете ли эту аллегорію, али не понимаете?
— До аллегорій я не охотница, улыбнулась
дѣвушка:—говорите яснѣе.
— Что ты, мать моя, сиротой-то казанской
прикидываешься! вступилась Сашенька-матуш­
ка.—Ужь кажется и то жуютъ да въ ротъ кла­
дутъ, а она, вишь ты—невинность цѣломудрен­
ная—и проглотить не сумѣетъ! Ну, да что
тамъ толковать! Разскажу тебѣ прямо: хочешь
идти на содержаніе?—Отмѣннаго купца тебѣ
подыскала. Ужь такъ только для тебя его и
приберегала, по любви моей, значитъ, чтобы
ласку ты мою не забывала.
Маша поблѣднѣла и досадливо сжала свои
ровные зубы.
— Что жь молчишь-то? Аль съ радости и
языка лишилась? Говори, желаешь или нѣтъ,
мазнула ее сваха пальцемъ подъ подбородокъ.
— Нѣтъ, ужь попробовала я разъ этого со­
держанія, сдержанно и тихо отвѣтила Маша. —
Будетъ съ меня! Да и что я вамъ? Какой съ ме­
ня вамъ толкъ? У васъ вѣдь, Александра Па­
хомовна, и другая на мое мѣсто найдется, а меня
ужь оставьте; мнѣ и такъ хорошо.
— Что фордыбачишь-то! ну, что фордыба­
чишь, говорю тебѣ! Смѣхъ просто слушать! Хо­
рошо ей! Ну, что тутъ хорошаго? Хозяева-вонъ
Христа-ради только на фатерѣ держутъ, да изъ
жалости кормятъ еще пока, а они вѣдь не бо­
гачи какіе, имъ всякая копейка въ счетъ.—Ну,
покормятъ, да и перестанутъ: что-жь даромъ-то
держать тебя! А какъ съ квартиры сгонятъ, куда
сунешься?
— Найду куда!—Свѣтъ не безъ добрыхъ лю­
дей, махнула рукою дѣвушка.
— Да, поди-ка, поищи ихъ нынче, добрыхъто! Вотъ тебѣ добрые люди! указала Пахомовна
на Спицъ и на себя: — даютъ тебѣ добрый со­
вѣтъ, а ты носъ фуфыришь. Ну, скажи мнѣ на
милость, къ лицу-ли тебѣ эдакіе финты финтить?
Что ты, въ сам-дѣлѣ, генеральская дочка, чтоли?—Такая-же мѣщанка, какъ и продчія. Я вотъ
хоша и чиновничья дочь, авсе-жьвъ свое время
не гнушалась. Ума въ тебѣ, Машка, нѣту! пра­
вильно тебѣ говорю, что разсудка ни на капельку!
— Ну, ужь какой есть, да свой, буркнула
сквозь зубы дѣвушка, похмуро насупивъ брови.
— Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты!... Скажите
пожалуйста, какая листократка! Тотъ-то оно и
видно, что свой, на чужой-То счетъ живучи, дар­
моѣдкой непрошенной.
— Что-жь вы меня моимъ угломъ попрекаете?


554 —
гордо вспыхнула дѣвушка.—Я пожалуй и очищу
его, если потребуютъ.
— Тэ-тэ-тэ! «Очищу»!... Нѣтъ, ты сперва
деньги заплати за него, а потомъ очищай-ка.
— Продамъ что ни на есть, а все-таки заплачу,
возразила Маша.
— Что-жь ты продашь-то?... Ну, что прода­
вать тебѣ? Платьишки да юбчонки твои—такъ
и тѣ-то на мои деньги справила. Ты думаешь,
я такъ тебѣ и прощу? Нѣтъ, дѣвка, у меня вѣдь
росписка твоя; встребую, все до единой копейки
встребую! Нешто мнѣ упускать свое?—Я чело­
вѣкъ неимущій!
. — Заработаю—отдамъ; ваши деньги не про­
падутъ за мною.
— Чѣмъ заработать?... Ну, что блажныя слова
по-пустякамъ тараторить! Гдѣ ты заработаешь?...
— Въ Рабочій домъ пойду...
— Ха-ха-ха! скажите пожалуйста!... Да нѣтъ,
куды тебѣ въ Рабочій—тебѣ, при твоемъ, раз­
судкѣ, въ пору бы только въ Желтый сѣсть!
Слышьте, люди добрые, въ Рабочій-то домъ!...
Три года будетъ работать, да и то не вырабо­
таетъ, а я жди. Нѣтъ, адье мусьё! Слава Богу,
своего ума еще не потеряла.
— Все, что вы изволите насчетъ Рабочаго
дома думать, вмѣшался Петръ Кузьмичъ:—такъ
это одна химера-съ, и больше ничего. Въ Рабо­
чій домъ, по нынѣшнему времени, въ пору только
за наказаніе принимать, а не то что охотниковъ;
и для штрафованныхъ иной разъ мѣста недо­
стаетъ. Это ужь мнѣ досконально извѣстно.
— Да чего вы, въ самомъ дѣлѣ, ввернула
словцо Домна Родіоновна.—И почище насъ, да
живутъ содержанками, и еще Господа-Бога сла­
вословятъ. Иная бьётся какъ рыба объ ледъ,
ищетъ пристроиться, да найти-то не можетъ, а
вамъ сама фортуна въ руки ползетъ, а вы на
попятный! Это ужь не резонтъ! Да вотъ, къ при­
мѣру сказать, моя же собственная дочка — не
хуже васъ будетъ, на всю стать образованная
барышня, и по-французски можетъ, потому-какъ
въ пансіонѣ обучалась, и папинька ёйньгй—вы
сами знаете — майоръ, въ штабъ-офицерскомъ
рангѣ состоитъ—а вотъ, живетъ же себѣ, славаБогу, на содержаніи и не конфузится!
— Нѣтъ, ужь, кажется, лучше съ мосту да въ
воду, чѣмъ на такую-то жизнь! закачавъ голо­
вою, закрыла глаза свои Маша, словно бы отъ
внутренняго ужаса, который вызвало въ ней
одно лишь представленіе предполагаемой жизни.
— Что-о? — прищурилась на нее Пахомовна: — съ мосту да въ воду?... топиться?...
Нѣтъ, дѣвка, погоди! эдакихъ поступковъ че­
стные люди не поступаютъ. Ты сначала долгъ
мнѣ заплати, а потомъ, пожалуй, топись себѣ
хоть съ Литейнаго, хоть съ Дворцоваго, а не то
и на Николаевскій поди.—Печалиться не ста­
немъ, коля ты есть дура такая.
Долго еще убѣждали они Машу и лаской, и
угрозой, но ничего не могли подѣлать. Честная

натура ея устояла на этотъ разъ противъ угрозъ
и противъ обольщеній. Она все еще ждала себѣ
какого нибудь исхода. Съ этой минуты ее оскор­
бляло и возмущало все въ людяхъ, начиная съ
ихъ честнаго предложенія и того тона, которымъ
они говорили съ нею, и кончая ихъ взглядами—
мало того: кончая самою необходимостью ды­
шать съ ними однимъ воздухомъ, а это именно
была необходимость самая печальная. Это было
рабство, изъ-подъ котораго въ данный моментъ
не было никакихъ силъ вырваться. Она задол­
жала по горло и считала себя вконецъ уже
отданной въ ихъ руки. Но все-таки душа рва­
лась къ освобожденію. Хуже всего въ ея поло­
женіи было то, что рѣшительно ни къ какой ро­
ботѣ, кромѣ шитья да развѣ еще службы въ ка­
чествѣ горничной дѣвушки, она сама не созн і
вала себя способной.
Пошла опять бѣготня по магазинамъ, и та
первый день бѣготня неудачная.
Обратилась къ дворнику, не знаетъ ли тої .
какого нибудь мѣста въ горничныя. Оказалось
что знаетъ. Маша радостно встрепенулась обо­
дренною душой, и пошла по его указанію. Мѣ­
сто оказалось только-что за часъ передъ нею
уже занятымъ. Судьба и жизнь словно бы на­
рочно ставили ей на каждомъ шагу капканы да
барьеры. Эти неудачи начали уже озлоблять ее,
и чѣмъ больше ихъ накоплялось, тѣмъ сильнѣе
шло озлобленіе. Наконецъ, слава Богу, въ одномъ
изъ магазиновъ была найдена работа. Маша по­
просила въ задатокъ денегъ, но ей отказали
Работа была спѣшная, которую велѣно кончиті
въ двое сутокъ, а какъ^е кончишь, коли и свѣчи
то не на что купить, не говоря ужь о ниткѣ да
иголкѣ. Она снесла къ ростовщику одно изъ сво­
ихъ платьевъ, и получила пять цѣлковыхъ, изъ
которыхъ три отдала Спицамъ, а на два купила
себѣ матеріалу.
Но какую бурю подняла противъ нея Але­
ксандра Пахомовна, когда узнала, что та осмѣ­
лилась заложить платье, пошитое на ея, Похомовнины, деньги! Безъ дальнихъ церемоній, она
отняла у нея всѣ остальныя вещи, доказывая
очень крикливо, что и по самому закону государ­
скому они должны принадлежать ей, потому что
деньги за нихъ не заплачены.
Сашенька-матушка нашла себя въ правѣ даже
зачесть эти вещи въ счетъ процентовъ, слѣдуе­
мыхъ ей съ Маши.
Долго дѣвушка выносила все это молча, почти
съ нечеловѣческимъ терпѣніемъ, а душа ея межъ
тѣмъ все болѣе и болѣе переполнялась злобой, и
это ужь не была какая-нибудь опредѣленная
злоба, на ту или другую личность — нѣтъ, въ
этомъ чувствѣ соединилось теперь для нея озло­
бленіе на все: и на людей, и на судьбу, и на
жизнь, да даже и самоё-то себя не выключай
она изъ этого общаго разряда.
Заказъ тѣмъ не менѣе былъ готовъ къ назна­
ченному сроку. Маша получила два рубля, и обѣ­


- 555 —
щаніе новой работы—черезъ недѣлю. Комплектѣ
мастерицъ въ магазинѣ былъ уже полонъ, такъчто содержательница его должна была отказать
Машѣ въ пріемѣ ее на свои хлѣба для постоян­
ной работы. Она могла давать ей только работу
экстренную, въ случаѣ изобильнаго скопленія
заказовъ, да и то отдавала на свой страхъ,
потому что личность Маши была ей вполнѣ
неизвѣстна. Возможность полученія постояннаго
мѣста мелькала для нея одною только надеждою
въ будущемъ, а настоящее между тѣмъ ста­
новилось все сквернѣе и сквернѣе. Спицы на­
стоятельно требовали платы, а такъ какъ Ма­
ша не могла удовлетворять ихъ требованію,
то они принялись за стѣснительныя мѣры, изъ
которыхъ одна состояла въ томъ, что ей не
дали обѣдать. Дѣвушка чуть не на послѣдній
гривенникъ купила въ лавкѣ хлѣба да ветчи­
ны, и кое-какъ, съ грѣхомъ пополамъ, оказа­
лась сытой. А на-завтра опять таки нѣтъ обѣ­
да, да ужь и денегъ нѣтъ. Попыталась схо­
дить въ магазинъ и попросить тамъ скольконибудь въ счетъ будущей работы. Содержатель­
ница отказала, выразивъ полную готовность
платить ей немедленно по исполненіи заказа,
но никогда впередъ, чтб радикально нарушало
бы разъ-навсегда принятое ею правило. Когда
же Маша разсказала свое милое положеніе,
модистка, сжалившись, ущедрилась рублевой бу­
мажкой. Эти деньги дѣвушка разсчитывала про­
держать возможно долыпеѳ время; но когда
увидѣла Домна Родіоновна, что она опять при­
несла себѣ хлѣба съ ветчиной, Машѣ неме­
дленно же была выведена ею длинная исторія,
основной смыслъ которой заключался въ томъ,
что небось, на жранье добываешь денегъ, а
платить за квартиру нѣтъ—и дѣвушка,/лишь
бы покончить поскорѣе эту новую непріятность,
рѣшилась отдать пока ей въ счетъ пятьдесятъ
копеекъ, что составляло, послѣ покупки съѣст­
ныхъ припасовъ, больше половины оставшейся
у нея суммы.
Прошла недѣля, а новой работы она не по­
лучила. Модистка сказала, что надо будетъ
обождать еще денька два или три, и эти-то
два-три денька вконецъ уже порѣшили судь­
бу Маши.
Снова просить въ счетъ будущей работы—
она не рѣшалась. Удержало ее отъ этого ка­
кое-то странное самолюбіе, за которое она са­
ма горько пеняла себѣ, называя его глупымъ
и неумѣстнымъ; а все-таки, хотя и пеняла, да
не попросила, несмотря на то, что денегъ уже
не было ни гроша. Пришлось проголодать цѣ­
лый день. Подъ вечеръ накинула на себя пла­
токъ и вышла на улицу. Горько и больно ста­
ло ей при сознаніи о необходимости протянуть
теперь руку за христараднымъ подаяніемъ.—
Но вотъ идетъ на встрѣчу благодушнаго и со­
лиднаго вида почтенный старичекъ, и кажись
изъ достаточныхъ.
САЧННЕНГЯ КРЕСТОВСКАГО. Т. Ц.

— Христа ради, остановила его Маша ти­
химъ и сильно дрожащимъ голосомъ.
Тотъ вглядѣлся изумленнымъ взоромъ въ ея
наружность, и въ особенности въ ея пригожее
личико.
— Хе-хе-хе!... нѣтъ, это штучки, это не то!...
Хочешь, пойдемъ со мною?—Гостиница, вонъ,
напротивъ. Я человѣкъ щедрый, не-прочь по­
мочь хорошенькой...
Маша плюнула и пошла отъ него. Она бы­
стро взбѣжала по лѣстницѣ въ свою конуру.
Больше уже ей не хотѣлось просить милосты­
ню. А дома ожидалъ новый сюрпризъ. Домна
Родіоновна сняла тюфякъ съ ея кровати, ска­
завъ, что ей самой онъ теперь понадобился.
Маша не возражала и улеглась на голыя дос­
ки, заложивъ руки подъ голову. Отчаяніе и
злость душили ее, но на рѣсницахъ не пока­
зывалась ни одна облегчающая слезинка.—« У то­
питься, или внизъ головой броситься съ лѣст­
ницы?» опять пришла ей старая, знакомая
мысль; но вспомнивъ, что на ней лежитъ еще
долгъ этой ненавистной Пряхиной, которую
какъ тамъ ни презирай, а деньги все-таки на­
до отдать, потому что брала ихъ и обѣщала
честнымъ словомъ возвратить при первой воз­
можности.—«Пока не будешь квитъ со всѣми—
рѣшатъ съ собою не честно», сказала сама се­
бѣ Маша: «да и вопросъ, что еще подлѣе;
убить себя, или продать себя?»
«Одно другого стоитъ», отвѣчалъ ей разсу­
докъ.
Угбльныя сосѣдки ея давно уже легли на
покой и сладко захрапѣли на своихъ крова­
тяхъ. За стѣною тоже раздавался могучимъ
дуэтомъ богатырскій храпъ Закурдайлы, и но­
совой присвистъ разстриги-дьякона, а изъ дѣт­
ской доносился пискъ проснувшагося ребенка.
Маша не спала. Сонъ далеко забѣжалъ в
запрятался отъ нея въ эту длинную ночь. Она
лежала навзничь на голыхъ доскахъ своей
кровати и злобно смотрѣла въ темноту.
«Господи! Если-бъ ужь не проснуться боль­
ше на завтрашнее утро! Если бы лечь да и
покончить вотъ такъ-то на вѣки! Если бы смерть
пришла!
«Ха-ха! злобно усмѣхнулась она сама съ
собою:—то-то бы всполошились хозяева! то-то
проклинать бы стали мое мертвое тѣло!—«Ишь,
вѣдь, подлая», скажутъ, «жила — не платила,
и издохла, какъ собака, хлопотъ да расходовъ
надѣлавши. Поди-ка теперь, тягайся съ нею,
да хорони на свой счетъ».
«Ахъ! когда бы не встать, когда бы не про­
снуться больше!»—сорвался у нея вздохъ ка­
кого-то страстнаго, порывистаго исканія смер­
ти, но смерти своей, невольной, естественной.
Смерть не приходила; не приходилъ и сопъ,
а на дворѣ уже брезжилось утро, и желудокъ
начинало спазматически поводить отъ голоду.
Когда же наконецъ проснулись двѣ-три со­

36


— 556 —
сѣдки и по. всей квартирѣ началось утреннее
движеніе, Маша вскочила съ своихъ досокъ,
вся истомленная и разбитая до страшной ло­
моты во всѣхъ членахъ, и спѣшно пошла къ
Александрѣ Пахомовнѣ.
— Я согласна, сказала она ей, съ какоюто злобной рѣшимостью: — вы хотѣли меня
пристроить;—ну, вотъ я вамъ вся, какъ есть!
Берите меня, пристраивайте куда хотите!
— Да, вотъ какъ же! такъ онъ тебя и сталъ
дожидаться! Поди, чай другую ужь нашелъ!
Вѣдь вашей сестрой здѣсь хоть поле засѣвай!
съ неменьшей злобой возразила Пахомовна:—
было бы не привередничать тогда, какъ пред­
лагала, а теперь уже, мать моя, поздно. И
близокъ локоть, да не укусишь! Я-то дура, въ
томъ моемъ расчетѣ на тебя, даже завѣрное
обѣщала ему, и честное слово дала, а вышло,
что понадула. Что жь ты теперь пришла ко мнѣ,
когда онъ изъ-за тебя, изъ-за паскуды, изру­
галъ меня, что ни самыми послѣдними слова­
ми, которыми не подобаетъ, да въ три-шеи
вытолкалъ изъ своей фатеры! Теперь мнѣ и
глазъ къ нему показать нельзя. Куда мнѣ
тебя теперь пристраивать. Нешто въ публич­
ный домъ?—Одно только и осталось!
— Ну, въ публичный, такъ въ публичный!
я п на это согласна... Мнѣ все равно теперь!
съ угрюмымъ отчаяніемъ рѣшительно махнула
Маша рукою.
— Да ты это не врешь? подозрительно
смѣрила ее глазами Пряхина: — ты, можетъ,
это въ надсмѣшку надо мною?
— Не вру... Говорю тебѣ—согласна! отры­
висто молвила дѣвушка глухимъ, надсаженнымъ
голосомъ.
Сашенька-матушка ласково усмѣхнулася.
Если бы скверный паукъ могъ улыбаться, то
навѣрное онъ улыбался бы только этой улыб­
кой въ тотъ моментъ, когда накидывается на
давно-поджидаемую и вконецъ уже опутан­
ную мушку.
— И давно бы такъ! фамильярно хлопнула
она по плечу Машу: — молодецъ, дѣвка! что
дѣло, то дѣло! По крайности, будешь жить во
всякихъ роскошахъ, да и мои девяносто шесть
рублей не пропадутъ.
— О, ужь ихъ-то я прежде всего отдамъ!
презрительно окосила на нее дѣвушка свои
взоры.
— Да ты, дура, не злись, и не гляди такъто на меня. Мнѣ на твою-то злость ровно
что наплевать, нагло подставила ей свою ро­
жу Пахомовна:—да и денегъ-то не торопись
отдавать. Не бойся, не съ тебя получу: хозяй­
ка заплатитъ. Ты вотъ, подлая, хоть и злишь­
ся, а я—вѣдь ей-Богу, добродѣтель—а не баба!
Все думаешь только, какъ бы какое добро че­
ловѣку сдѣлать, а человѣкъ, гляди, за это
добро укусить тебя наровитъ. Видно, на томъ
только свѣтѣ и дождешься правды да награ­

ды!.. Ну, да что толковать за даромъ! Хочешь,
что ли, кофейку? такъ садись, пей со мною, а
дѣло твое обварганю сегодня же.
XIX.

Царь отъ міра сего.
Есть въ мірѣ царь—незримый, неслышимый,
но чувствуемый, царь грозный, какъ едва-ли
былъ грозенъ кто изъ владыкъ земныхъ. Царь
этотъ старъ; годы его считаютъ не десятками
и не сотнями; годы его — тысячелѣтія. Онъ
столь же старъ, сколь старо то, чт0 зовутъ
цивилизаціею человѣческою. Есть преданіе,
что народился онъ въ ту самую ночь, какъ
люди, дотолѣ дикіе, выйдя изъ лѣсовъ сво­
ихъ, сошлись всѣ вкупѣ, и положили крае­
угольный камень перваго человѣческаго горо­
да. Ростъ этого дитяти подвигался впередъ,
соразмѣрно съ тѣмъ, какъ двигалась впередъ
и первая цивилизація отъ первыхъ своихъ за­
родышей. Чѣмъ больше укрѣплялась и усили­
валась она, тѣмъ равномѣрно росла крѣпость,
и мощь, и злоба этого дитяти. И съ тѣхъ поръ,
чѣмъ дряхлѣе становился міръ, чѣмъ древнѣе
и совершеннѣе цивилизація, тѣмъ злѣе этотъ
грозный владыко, тѣмъ лютѣй и грознѣй про­
стираетъ надъ міромъ онъ свою власть, яко
тать въ нощи приходящую. Онъ злой, тира­
ническій деспотъ, и трудно отъ него укрыться
и спастись. Годы только усиливаютъ его злоб­
ную грозу и лютость. Царство его—отъ міра
сего, и предѣлу царства^—нѣсть конца. Оно—
весь міръ, вся вселенная. И если есть еще
гдѣ-нибудь на земномъ шарѣ незавоеванные
имъ уголки, то это развѣ тамъ, на полюсахъ,
гдѣ вѣчная смерть да стужа—стужа да море,
море да снѣгъ, гдѣ жизнь сказывается только
въ грохотѣ холодныхъ волнъ, да въ ужасаю­
щемъ трескѣ ломающихся ледяныхъ громадъ,
которыя ежечасно мѣняютъ свои грандіозные,
фантастическіе образы. Словомъ, незавоеван­
ные углы лежатъ только тамъ, гдѣ царствуетъ
другой, еще болѣе древній владыко міра—ца­
рица Смерть, куда не ступила еще доселѣ но­
га человѣческая и куда ей невозможно ступить,
зан0—то свыше положенный предѣлъ, его же
непрейдеши.............................................................
Чертоги свои ставитъ царь по всѣмъ горо­
дамъ міра, но паче всего облюбилъ онъ самыя
обширныя гнѣзда цивилизаціи человѣческой,
къ которымъ какъ къ главнымъ центрамъ со
всѣхъ концовъ стремятся многолюдныя толпы
искателей хлѣба, жизни, приключеній. Центры
эти зовутъ большими городами, и на нихъ-то
съ особою силою давитъ проклятый гнётъ ру­
ки этого грознаго владыки.


— 557 —
Будетъ ли конецъ его царствію—невѣдомо.
Та же самая цивилизація ведетъ съ нимъ вѣко­
вую упорную борьбу, а межъ тѣмъ порфира
грознаго царя все-таки всевластно простирается
надъ міромъ. Эта порфира соткана изъ гнойной
язвы и ужасныхъ болѣзней. Царь этотъ—деспотъ
коварный, который умѣетъ быть то мелкимъ и
темнымъ, то грандіознымъ и блестящимъ, стре­
мясь на весь міръ накинуть петлю своего раб­
ства. И эта петля захлестнулась уже крѣпко.
Онъ гибокъ, какъ змѣй, и льстивъ, какъ змѣй
же, соблазнившій праматерь Еву. Девятнадцать
вѣковъ тому назадъ, когда тиранія его дошла
уже до послѣднихъ предѣловъ, противъ него со­
ставленъ былъ великій заговоръ—разразилась
великая революція. Эта революція была—хри­
стіанство. Оно свергло его съ престола, но не
свело на эшафотъ. Царь остался живъ, и снова
исподволь вступилъ въ борьбу за свое могуще­
ство—и снова захватилъ всю силу и власть свою

Онъ гордъ и надмененъ, и гнусно-пресмыкающъ
въ одно и то же время. Онъ подлъ и мерзокъ,
какъ сама мерзость запустѣнія. Его царствен­
ныя прерогативы—порокъ, преступленіе и раб­
ство—рабство самое мелкое, но чуть-ли не са­
мое подлое и ужасное изъ всѣхъ р.абствъ, когдалибо существовавшихъ на землѣ. Это—склизкость
жабы, ненасытная прожорливость гіены и аку­
лы, смрадъ вонючаго трупа, который смердитъ
еще отвратительнѣе оттого, что часто бываетъ
обильно спрыснутъ благоухающею амброю. Его
дѣти—Болѣзнь и Нечестіе. Іуда тоже былъ его
порожденіемъ, и самъ онъ сынъ ужасной матери:
отецъ его — Дьяволъ, мать — Нищета. Имя
ему—Развратъ

XX.

Панихида по прежнему имени.
Саціенька-матушка живо обварганила дѣло
Маши, такъ что утро послѣ-слѣдующаго дня за­
стало дѣвушку уже въ новомъ положеніи, въ
маленькой комнаткѣ объ одномъ окнѣ, подъ
красной шторой. Комнатка отдѣлялась тонкою
перегородкою отъ другой, подобной же, и доста­
точно будетъ описать одну изъ нихъ, чтобы по­
знакомиться со всѣми.
Вдоль стѣны прислонилась широкая кровать,
которая заняла собою болѣе половины этой тѣс­
новатой горенки. Противъ кровати, по другой
сторонѣ—простой комодикъ, а на комодикѣ—
еще болѣе простой, нехптрой работы туалетъ съ
небольшимъ зеркаломъ, и если прибавить къ
этому два плетеные стула, то меблировка ком­
натки будетъ вполнѣ уже описана, такъ что мы
можемъ смѣло перейти къ изображенію эстети­
ческой части ея убранства.
Тутъ встрѣчаютъ насъ какіе-нибудь сѣрень­
кіе, дешевые обои, съ дешевенькими литографі­

ями по стѣнамъ. Эти литографіи стоютъ того,
чтобы нѣсколько остановить на нихъ вниманіе,
такъ какъ онѣ составляютъ общую и характер­
ную принадлежность каждой почти подобной
комнатки въ Петербургѣ. Литографіи непремѣн­
но раскрашены, и представляютъ два сорта сю­
жетовъ—игривые и сентиментальные; съ силь­
нымъ однако преобладаніемъ послѣдняго элемен­
та. Къ игривымъ сюжетамъ относятся, во-пер­
выхъ, изображенія какихъ-нибудь безцеремон­
но-обнаженныхъ женщинъ, съ надписью: «Ку­
панье, Das Frauenbad»; во-вторыхъ, изображе­
нія парижскихъ красавицъ, въ будуарной обста­
новкѣ, съ извѣстной всѣмъ стереотипной под­
писью: « Les Lionnes de Paris».
Вторая категорія картинокъ, отличающихся
сентиментальнымъ, и даже-идпллически-сентиментальнымъ характеромъ, постоянно изобра­
жаетъ какой-нибудь нѣжный поцѣлуй напудрен­
наго и по-бараньи улыбающагося кавалера съ
напудренной, розовой, и тоже улыбающеюся по
овечьи дамой, поцѣлуй непремѣнно подъ сѣнію
древесъ, межъ розовыхъ кустовъ; или же видите
вы ослино-грустнаго кавалера съ грустной да­
мой, пожимающихъ другъ другу руки и о чемъто очень тоскующихъ. Въ первомъ случаѣ под­
пись гласитъ: « Весеннее утро, Fríihlingsmorgen»;
во-второмъ «Осенній вечеръ, Herbstabend».
Засимъ, какъ бы ни варіировались всѣ картинки
и изображенія, украшающія стѣнки подобныхъ
каморокъ, они въ общемъ характерѣ своемъ не­
премѣнно будутъ подходить къ двумъ означен­
нымъ категоріямъ.
Послѣ украшеній настѣночныхъ,. слѣдуютъ
украшенія туалетныя: скромная баночка помады
съ надписью: « Lubin à Paris», и еще болѣе скром­
ный флакончикъ дешевыхъ духовъ, картинка,
отлѣпленная съ конфектной бумажки, да заси­
женная мухами старая бонбоньерка, каленкоровый розанъ въ горшечкѣ, купленный подъ вер­
бами, да какая-нибудь фотографическая кар­
точка завѣтнаго друга сердца. Этимъ другомъ
обыкновенно является либо стереотипная лич­
ность, сильно смахивающая на галантнаго ку­
печескаго молодца-приказчика, либо какой-ни­
будь господчикъ въ армейской униформѣ съ
эполетами. Если бы вздумалось кому, въ разго­
ворчивый часъ да подъ добрую руку, пораз­
спросить любую изъ обладательницъ такихъ
портретиковъ, какую, молъ, роль играла изо­
браженная на нихъ личность въ ея жизни—
тотъ непремѣнно услышалъ бы пошловато-сен­
тиментальную исторію, съ очень обыденнымъ
концомъ. И всѣ эти исторіи, которыя можно
услышать цѣлыми тысячами (только пожелай!),
какъ два близнеца, какъ двѣ бубновыя двойки,
походятъ одна на другую, словно всѣ онѣ при­
гнаны по одной мѣркѣ, сколочены на одной и
той же колодкѣ. Если къ пошловато-сентимен­
тальной исторіи примѣшивается элементъ рома­
ническій, то, въ большей части случаевъ, неизмѣн-


— 558 —
нимъ героемъ является Личность въ армейской
униформѣ, и—сколько могъ замѣтить наблюдав­
шій авторъ—въ Петербургѣ эту роль разыгры­
ваютъ казацкіе юнкера. Не знаю, на сколько оно
справедливо, по крайней мѣрѣ обладательницы
подобныхъ портретовъ почему-то указываютъ на
этотъ родъ воинства. Романическій элементъ
пошловато-сентиментальной исторіи обыкновен­
но весьма немногосложенъ и заключается въ
томъ, что прежде жила, молъ, «при сваехъ роди­
теляхъ», а душка-офицеръ сманилъ «отъ роди­
телевъ», увезъ въ Петербургъ и «оказался из­
мѣнщикомъ», то-есть бросилъ. Если же исторія
романическимъ элементомъ не отличается, то въ
ней всегда фигурируетъ купецъ.—Купецъ и тёгенька-продавщица. Особы нѣмецкаго и еврей­
скаго происхожденія, по большей части, ника­
кихъ подобныхъ приключеній не разсказываютъ,
такъ что исторіи эти составляютъ почти исклю­
чительную и ужь во всякомъ случаѣ никакъ не­
отъемлемую принадлежность особъ происхожде­
нія россійскаго; особы же еврейскія и нѣмецкія
прэсто-на-просто объявляютъ, что ихъ привезла
какая-нибудь мадамъ-хозяйка aus Riga, или aus
Reval.
Итакъ, Маша сдѣлалась обитательницей только-что описанной каморки.
Теперь она была уже сыта и казалась спо­
койною. Непримиримая злоба ея какъ-то утихо­
мирилась и забилась куда-то далеко, въ самый
сокровенный уголокъ сердца, гдѣ и спряталась,
но не заснула, а только сдѣлалась невидимой.
Но тѣмъ-т;о еще сильнѣе стала теперь она со­
сать и разрушительно подтачивать грудь моло­
дой дѣвушки.
Проснулась Маша рано, когда еще никто не
просыпался въ этомъ домѣ.
Былъ часъ девятый утра.
Она старалась не думать о своемъ положеніи,
да ей и не хотѣлось думать. Со вчерашняго дня
она считала свой жизненный путь уже пройден­
нымъ, карьеру конченной, и какъ бы справила
сама по -себѣ панихиду. Исходъ изъ этого поло­
женія ей уже не былъ виденъ. Да и на* что тутъ
исходъ, если душой ея овладѣло полное равно­
душіе и къ себѣ, и къ жизни—равнодушіе,
впрочемъ, смѣшанное въ самой затаенной глу­
бинѣ своей съ безпощадною озлобленностью на
весь міръ Божій. Она боролась до послѣдней воз­
можности, боролась сильно и много, и когда уви­
дѣла, что борьба окончательно невозможна—ей
уже ничего больше не осталось, какъ только
сознать себя побѣжденной и покориться своей
участи.
Въ десятомъ часу утра зашевелились людскія
существа по разнымъ угламъ этого дома. Послы­
шались рѣзкіе, крикливые и заспанно-осипшіе
голоса. Въ одномъ концѣ раздавался глухой ка­
шель, въ другомъ—напѣвъ «фолишоновъ». Ве­
селый домъ просыпался.

Вскорѣ мимо Машиной дверп протопали то­
ропливо-тяжелые шаги кухарки, сопровождав­
шіеся дребезжаніемъ блюдечекъ и чашекъ, а
минутъ десять спустя Машу кликнули въ залу
пить кофе.
Тамъ, на первомъ мѣстѣ, возсѣдала толстая
хозяйка, которую всѣ обитательницы веселаго
дома звали не иначе, какъ «тетенькой» или
«мадамой», а напротивъ ея, съ другого конца,
помѣщалась не менѣе толстая ключница-эконом­
ка, и эту послѣднюю, съ неменьшимъ почтеніемъ,
именовали Каролиной Ивановной.
Маша застала уже въ сборѣ почти всѣхъ оби­
тательницъ 'веселаго дома. Это были женщины,
только - что съ постели, встрепанныя, нечесан­
ныя, съ пухомъ въ волосахъ, съ припухло-за­
спанными глазами, иныя съ отекшими лицами,
желтыя, блѣдныя отъ истощенія, съ полу стер­
шимися пятнами вчерашнихъ бѣлилъ и румянъ,
иныя въ юбкахъ и кофтахъ, иныя безъ кофтъ,
и ни одной почти въ платьѣ. Крѣпкій запахъ ци­
корнаго кофею мѣшался съ дымомъ папиросъ и
сигарныхъ окурковъ. Тѣ же самые звуки «фолпшона», рѣзкихъ голосовъ и какой-то перебранки,
которые слышала Маша изъ своей комнаты, раз­
давались теперь въ залѣ, въ той же силѣ и въ
томъ же самомъ направленіи.
Маша оглядѣла комнату, оклеенную яркокрасными обоями крупнаго рисунка, изъ тѣхъ,
какіе спеціально приготовляются для трактир­
ныхъ заведеній. Въ простѣнкахъ висѣли зерка­
ла, а на окнахъ тяжелые подзоры съ кисейными
занавѣсками и зеленыя каленкоровыя шторы,
ярко расписанныя букетами цвѣтовъ и изобра­
женіями какихъ-то пейзажей. Съ потолка спу­
скалась ламповая люстра. Вдоль стѣнъ располо­
жились кожаные измятые диваны и такіе же
стулья, а въ одномъ концѣ протянулся длинный
рояль. Складной обѣденный столъ вносился сюда
только по утрамъ для кофе, да въ три часа для
общаго большого кормленія, послѣ чего опять за­
прятывался въ темный чуланчикъ.
Вся эта обстановка произвела на Машу какоето брезгливое впечатлѣніе, котораго она не за­
мѣчала въ себѣ даже и въ Малинникѣ, даже и
въ ночлежной Вяземскаго дома, быть можетъ
оттого, что обстановка тѣхъ мѣстъ являлась для
нея чѣмъ-то выходящимъ вонъ изъ ряду, чѣмъто ужасающимъ, и потому поразительнымъ, а
здѣсь, напротивъ того, все было такъ обыденно,
такъ пошло, что, по всей справедливости, толь­
ко и могло вызвать одно лишь это чувство брезг­
ливости.
— Ничего! свыкнется, слюбится, горько улыб­
нулась про себя дѣвушка, какъ вдругъ, въ ту
самую минуту къ ней обратилась толстая хо­
зяйка.
— Какъ тебя зовутъ? Марьей, кажется, во­
просительно прищурилась она на новую свою
пансіонерку.
Та утвердительно клвнула ей головою.


— 559 —
— Хм... Надо будетъ перемѣнить имя.
— Зачѣмъ? для чего? удивилась Маша.
— Такъ, ужь обыкновеніе такое. Это вездѣ
такъ: Марья—нехорошее имя, мужицкое.
— Да у насъ ужь у есть одна Маша, под­
хватила экономка: — двумъ нерезонно быть въ
одномъ домѣ. Мы и то ужь не Машей, а Мери
ее называемъ. Все какъ-то лучше выходитъ.
— Какое же мнѣ имя, я право, не знаю! по­
жала плечами дѣвушка.
— Надо выбрать, какое ни на есть изъ ино­
странныхъ, предложила хозяйка! — вотъ, на­
примѣръ, Кунигунда очень хорошее имя.—Я
и сама когда-то Кунигундой была... Розалія,
тоже недурное... Маргарита... а ужь лучше
всѣхъ Мальвина или Викторія. Которое хо­
чешь? спросила она Машу.
— Какое назначите, мнѣ все равно, опять
пожала та плечами.
— Да ты по-французски умѣешь? вмѣшалась
экономка: — parle wu francçès? спросила она
съ сильнымъ нѣмецкимъ акцентомъ.
— У чили когда-то... говорить могу, пожалуй...
— Ну, такъ надо будетъ за французияку
выдавать, посовѣтовалась Каролина съ мадамой.
— Das ist wahr; so hab’ich inir’s auch ge­
dacht, согласилась мадамъ.—Такъ вотъ и пре­
красно, снова обратилась она къ Машѣ:—ты
будешь называться Мальвиной. При гостяхъ
старайся все больше по-французски... Нравит­
ся тебѣ это имя.
— Пожалуй, равнодушно отвѣчала дѣвушка,
и съ горечью подумала: «Вотъ, и отъ самой себя
пришлось отречься... Даже и имя-то старое похоронить... Ну, прощай, Маша, вѣчная тебѣ
память».
XXI.

Веселый домъ.
Да не смущается читатель въ своемъ чув­
ствѣ благопристойности оттого, что авторъ вве­
детъ его теперь въ домъ отверженныхъ и пад­
шихъ, который на офиціальномъ языкѣ назы­
вается домомъ терпимости.
Не ради одного лишь удовольствія—показы­
вать безцѣльно-циническія картины—водилъ я
тебя, мой читатель, по разнымъ вертепамъ че­
ловѣческой нищеты и порока. Удовольствія въ
этомъ, полагаю, нѣтъ ни мало; и не особенно
пріятна обязанность писателя, взявшаго на
себя роль путеводителя по всѣмъ этимъ трущо­
бамъ. Быть можетъ, я и не взялся бы за нее,
если бы не побуждала къ тому нѣкоторая надеж­
да на долю возможной пользы, которую, по-на­
стоящему, должно бы принести обществу болѣе
близкое знакомство съ его собственными сокры­
тыми язвами и злокачественными наростами.
Иначе, это было бы никуда неведущее, безцѣль­
ное искусство для искусства.

Но, взявшись однажды за дѣло, хотѣлось бы
показать его такъ, какъ самъ во-очію видѣлъ и
понялъ, и показать въ наготѣ, наиболѣе воз­
можной.
Нужды нѣтъ, что изображеніе это цинично.
Да странно было бы, если-бъ кто-либо вздумалъ
претендовать на приличное изящество такого
изображенія. Надо помнить одно, это—гангрена
нашего общества; а видъ гангренозной язвы не
можетъ быть привлекателенъ и эстетиченъ. Но
кто жь не согласится, что если зараженъ какойлибо членъ организма и если нужно лечить его,
ради пользы общаго здоровья, то прежде чѣмъ
помогать и лечить, необходимо распознать родъ
болѣзни, ознакомиться съ самымъ видомъ и ха­
рактеромъ ея? Мы не беремся врачевать: это
уже внѣ нашихъ силъ, и средствъ, и возмож-,
ности. Обстоятельства дали намъ только воз­
можность узнать нѣкоторыя изъ язвъ обще­
ственнаго организма и— единственно лишь въ
силу высказанныхъ побужденій рѣшились мы
раскрыть и показать ихъ тѣмъ, которые не ви­
дѣли и не вѣдали, или напомнить о нихъ тѣмъ,
которые хотя и видѣли, и вѣдали, но равно­
душно шли себѣ мимо. Это—почти главная
цѣль нашего романа. Иначе не зачѣмъ было бы
и писать его.
Въ длинномъ рядѣ эпизодовъ нашего повѣ­
ствованія проходило передъ глазами читателя
много лицъ изъ извѣстнаго легіона «отвержен­
ныхъ» и «несчастныхъ». Тутъ были: и воръ и
мошенникъ, и преступникъ, заключенный въ
тюрьмѣ, и тружѳнникъ-работникъ, и пролета­
рій-нищій—словомъ, длинная галлерея «голод­
ныхъ и холодныхъ».
Теперь я введу тебя читатель, въ вертепъ
«падшихъ».
Вглядись поближе, попристальнѣй въ этихъ
женщинъ; ознакомься, насколько возможно, съ
условіями ихъ существованія, съ ихъ соціаль­
нымъ положеніемъ въ ряду всѣхъ остальныхъ
слоевъ общества.—Тогда узнаешь ты, гдѣ имен­
но коренится у насъ самое ужасное, безпощад­
ное и растлѣвающее рабство, доводящее жен­
щину до полнаго уничтоженія личности во всѣхъ
ея человѣческихъ правахъ и проявленіяхъ, до
полнаго оскотиненія, которое уже граничитъ
почти съ идіотствомъ. Это рабство хотя и не
освящено закономъ, но существуетъ изъ-подъ
ночи, въ темногЬ, отданное частному произ­
волу, въ руки грязныхъ эксплоататоровъ жи­
вого человѣческаго мяса.
1
Въ отношеніи падшей женщины самый за­
конъ становится въ какое-то ■ двусмысленное
положеніе: офиціально онъ не утверждаетъ
разврата, но допускаетъ, терпитъ его, въ
смыслѣ неизбѣжнаго зла, уступая существенно
необходимымъ требованіямъ огромныхъ массъ
населенія. Утвердить законъ его не можетъ,
во имя охраняемаго имъ принципа обществен­
ной нравственности. Искоренить его точно


— 560 —

также не можетъ, ибо патентованный развратъ,
какъ мы сказали, есть необходимое зло боль­
шихъ центровъ человѣческой жизни и дѣя­
тельности—зло самой цивилизаціи, въ ея со­
временномъ положеніи. Плоха и некрѣпка
семья—и потому развратъ великъ и силенъ.
Когда-нибудь, современемъ, оно измѣнится.
Это ненормальность, это болѣзнь, и потому
это должно измѣниться, а пока законъ всетаки стоитъ въ какомъ-то обоюдуостромъ и
двусмысленномъ положеніи относительно пад­
шихъ, не давая разврату своей санкціи, чего,
повторяемъ, онъ и не можетъ дать, но допу­
ская и, исподволь, изъ-подъ руки регулируя
его. Регуляція, случается, часто не достигаетъ
цѣли, остается безсильной, не прошибая тем­
наго произвола эксплуататоровъ, творящагося
въ келейной темнотѣ гнусныхъ притоновъ; и
отъ этого въ жизни падшей женщины, въ ея
ничѣмъ необезпеченномъ, негарантированномъ
существованіи, происходитъ нестерпимый раз­
ладъ и тысячи неурядицъ, результатомъ ко­
торыхъ является животненное рабство, какъ
нравственное, такъ и физическое, во всѣхъ
почти условіяхъ ея соціальнаго положенія. Еще
и еще разъ повторяемъ: это должно кончиться,
во имя правъ личности, во имя души и сво­
боды, во имя человѣка, созданнаго по образу
и подобію Божьему.
— У тебя только и есть эти эти два плать­
ишка? отнеслась хозяйка къ Машѣ, прика­
завъ показать ей весь ея наличный гардеробъ.
— Только и есть, подтвердила дѣвушка.
— Ну, этого нельзя! Мои барышни чисто
ходятъ и противъ другихъ такія щеголихи,
что нигдѣ не стыдно. Надо и тебѣ сдѣлать
такой же гардеробъ.
— Не изъ чего пока, усмѣхнулась Маша.
— Не твоя забота: сама сдѣлаю все, что
надо.
И черезъ два дня послѣ этого, она вручила
Машѣ дорогое шелковое и еще болѣе дорогое
бархатное платья, бархатный бурнусъ и золо­
тыя сережки.
До появленія этихъ предметовъ, и сама «ма­
дамъ», и экономка обращались съ нею очень
кротко и дружелюбно: онѣ словно гладили ее
по головкѣ и ласково исподволь заманивали
въ свои загребистые когти. Та довѣрчиво под­
давалась. Но манера и тонъ обращенія измѣ­
нились тотчасъ же, какъ только хозяйкѣ уда­
лось получить отъ нея формальную росписку
въ четырехъ сотняхъ рубляхъ, потраченныхъ
на покупку нарядовъ. Въ документъ этотъ
былъ, кромѣ того, вписанъ и прежній Машинъ
долгъ Александрѣ Пахомовнѣ. Это — обыкно­
венная система всѣхъ подобныхъ мадамъ и
тетенекъ, чтобы сразу закабалить къ себѣ въ
полное крѣпостничество каждую новую и еще
неопытную пансіонерку. Онѣ почти всегда по­

ставляютъ условіемъ sine qua поп пріобрѣтенье
разнаго тряпья—«чтобы въ людяхъ не стыдно
было»—непремѣнно навязываются дѣлать на
свой счетъ, и потомъ за каждую вещь выстав­
ляютъ тройныя цѣны. Если дѣвушка не хо­
четъ подписать росписку, акулы-тетеньки ста­
раются выманить у нея согласіе на подпись
лаской и разными масляными обѣщаніями,
убѣждая, что и всѣ, молъ, такъ дѣлаютъ, что
ей не стать быть хуже другихъ, и что самый
долгъ ровно ничего не значитъ, потому что
отдавать его придется исподволь, по малень­
кимъ частямъ, хоть въ теченіе нѣсколькихъ
лѣтъ. Дѣвушка соглашается—и тогда уже она
въ капканѣ. Въ тѣхъ же рѣдкихъ случаяхъ,
когда эта метода не удается, ее принуждаютъ
къ подписи насиліемъ. Жаловаться, хотя бы
и было кому — въ большей части случаевъ
оказывается совершенно безполезнымъ, ибо у
тетеньки съ разными подходящими господами
давнымъ-давно заведены, что называется, своп
печки-лавочки, на основаніи шибко дѣйствую­
щей пословицы «рука руку моетъ». Автори­
тетъ тетеньки въ глазахъ этихъ господъ не­
измѣримо выше и важнѣе авторитета племян­
ницы. Тетенька можетъ обвинить ее прямо въ
неповиновеніи, въ дерзости, въ своеволіи — и
вслѣдствіе такого голословнаго обвиненія, ча­
сто подтверждаемаго холопкой-ключницей п
нѣкоторыми изъ такихъ же холопокъ-племянницъ, которыя находятъ выгоднымъ подслу­
живаться тетенькѣ—обвиненная, безъ дальнихъ
разсужденій, попадаетъ прямо-таки въ рабочій
домъ, а въ прежнеег'ібтя и очень недавнее
еще время, въ придачу къ рабочему дому,
шли, бывало, и розги.
Только съ 1861 года положеніе подобныхъ
женщинъ сдѣлалось чуточку сноснѣе. Но снос­
ность эта отчасти гарантирована имъ только
въ принципѣ; de facto же царствуетъ, по-преж­
нему, все тотъ же произволъ тетенекъ.
Съ первыхъ часовъ пребыванія въ веселомъ
домѣ, Маша стала приглядываться къ окру­
жающей ее жизни, и въ особенности къ тѣмъ
несчастнымъ, съ которыми отъ этихъ поръ
приходилось ей дѣлить одинаковую участь.
Между послѣдними довольно ярко выдава­
лись двѣ категоріи.
Къ первой принадлежали существа, уже нѣ­
сколько лѣтъ вступившія на эту дорогу, и по­
тому утратившія все, что мы привыкли разу­
мѣть подъ понятіемъ женщина. Это — самки
какой-то идіотической породы животныхъ, самки
забитыя, заплеванныя, и — даже не разврат­
ныя. Ихъ нельзя назвать развратными, потому
что тотъ характеръ, которымъ проявляется въ
нихъ этотъ элементъ, носитъ на себѣ нѣчто
цинически-скотское, идіотскп-безлпчное и апатически-гадкое. Это не развратъ, а ремесло,
подчасъ даже само себя несознающее. Жен­
щины названной категоріи—существа вполнѣ


— 561 —
безличныя, безхарактерныя, лишенныя всякой
самостоятельности, всякой личной воли и вся­
каго пониманія какой-нибудь иной стороны
жизни, кромѣ узкой своей профессіи, да и ту-то
онп не понимаютъ, ибо смотрятъ на себя (тоесть, опять-таки смотрятъ на столько, на сколь­
ко онѣ способны смотрѣть), какъ на вещи, отъ
перваго дня своего рожденія предназначенныя
самою природою къ отправленію извѣстнаго
промысла. Онѣ не въ состояніи даже и пред­
ставить себѣ, могло ли бы существовать для
нпхъ въ мірѣ какое-нибудь иное назначеніе,
кромѣ жизни подъ покровительствомъ тетеньки,
иной законъ, кромѣ ея безграничнаго произ­
вола, такъ что кажется сомнительнымъ даже,
чувствуютъ ли онѣ какой-нибудь гнетъ этихъ
тетенекъ, или же ровно ничего не чувствуютъ,
кромѣ инстинктовъ сна да аппетита. Мутная
среда, въ которой онѣ вращаются, кажется
имъ вполнѣ естественной, нормальной и словно
какъ разъ для нихъ по мѣркѣ созданной.
Вотъ что вырабатываютъ изъ женщинъ нѣ­
сколько лѣтъ жизни въ веселомъ домѣ.
Это абсолютное скотское рабство — един­
ственный логическій продуктъ тѣхъ соціаль­
ныхъ условій, которыми окована жизнь падшей
женщины въ когтяхъ акулы-тетеньки. Тутъ
уже не ищите ничего человѣческаго и бросьте
всякую химерическую надежду на возможность
поворота къ иному пути, на возвратъ къ лучшему.
Но если женщины этой категоріи, возмущая
въ васъ всѣ человѣческія струны сердца, воз­
буждаютъ одно только сожалѣніе къ себѣ, то
вторая категорія необходимо вызываетъ и со­
страданіе, и сочувствіе.
Странное дѣло — однако же несомнѣннымъ
фактомъ является то обстоятельство, что къ
этой второй категоріи принадлежатъ исключи­
тельно дѣвушки происхожденія русскаго. Не­
смотря на весь цинизмъ своего бытія, на всю
глубокую грязь своего паденія, онѣ еще не утра­
тили въ душѣ своей нѣсколькихъ искорокъ
чего-то человѣческаго, даже чего-то женствен­
наго. Эта человѣчность и женственность про­
является у нпхъ именно въ способности лю­
бить. Хотя это чувство высказывается вполнѣ
своеобразно, но пока оно не угасло въ душѣ,
надежда на возвратъ къ лучшему еще не поте­
ряна. Онѣ, точно такъ же какъ и первыя, по
большей части—существа слабыя, безхарактер­
ныя, но добрыя какою-то беззавѣтною, дѣтскою
добротою. Въ натурѣ ихъ есть нѣчто собачье.
Попробуй посторонній человѣкъ обидѣть такую
женщину словомъ или дѣломъ, она сумѣетъ
отгрызнуться или подыметъ такой гамъ и вой
на весь домъ, что хоть святыхъ выноси.—Тутъ
будетъ вволю и злости, и слезъ, и ругани. Но
пусть самымъ оскорбительнымъ образомъ оби­
дитъ ее тотъ, кого она любитъ и кого назы­
ваетъ своимъ душенькой—она перенесетъ все,
даже самые жестокіе побои, и перенесетъ съ

безропотной покорностью привязчивой собаки,
Для душеньки въ ея душѣ существуетъ одно
только чувство, одно побужденіе, которое мы
называемъ всепрощеніемъ. У каждой почти дѣ­
вушки этой послѣдней категоріи необходимо
есть свой собственный душенька. Къ самому
роду своей жизни относится она почти всегда
индиферентно, понимая его какъ ремесло, ино­
гда очень тяжелое и печальное, которому отдав­
шись однажды, уже надо покоряться всегда, ибо
оно даетъ возможность къ существованію, и
стало быть—ничего тутъ больше не подѣлаешь.
Эти женщины умѣютъ какъ-то отдѣлить въ
себѣ внутреннюю, нравственную сторону своей
женственности отъ внѣшняго рода жизни. За­
частую встрѣчаешь въ нихъ странную двой­
ственность; въ одномъ и томъ же существѣ
соединяются: женщина въ хорошемъ смыслѣ
этого слова, и публичная развратница. Шесть
дней въ недѣлю ведетъ она свой подневольно
разгульный образъ жизни, питаясь нравственно'
и мечтая о тѣхъ пяти-шести часахъ дня седь­
мого, которые останутся въ ея полномъ распо­
ряженіи, и которые она незамедлитъ отдать
своему душенькѣ. Каждая женщина извѣстнаго
промысла, на нѣсколько часовъ, пользуется пра­
вомъ безотчетной отлучки одинъ разъ въ не­
дѣлю изъ дома своей содержательницы. Это со­
ставляетъ для нея истинный праздникъ, потому
что тутъ ощущается хотя ничтожный, хотя
обманчивый призракъ воли и самостоятельно­
сти. Посидѣть въ квартирѣ у душеньки, на­
питься съ нимъ чаю или проѣхаться на паро­
ходѣ на какое-нибудь загородное гулянье сред­
ней руки—это истинное наслажденіе для такой
дѣвушки. Она забираетъ съ собою всѣ скудныя
деньжонки, которыя успѣла сколотить въ те­
ченіе недѣли, чтобы отдать ихъ въ полное рас­
поряженіе друга своего сердца; между тѣмъ
въ роль такого друга зачастую попадаетъ боль­
шой руки негодяй, который обращаетъ безза­
вѣтное чувство дѣвушки въ предметъ постоян­
ной эксплуатаціи. Иногда онъ систематически
обираетъ у нея еженедѣльно всѣ ея скудные
гроши, и та отдаетъ ихъ безропотно, даже бы­
ваетъ рада, что могла сдѣлать пріятное сво­
ему душенькѣ; а если случится иной разъ, что
она не принесетъ почему-нибудь денегъ—ду-*
шенька, безъ дальнихъ церемоній, возьметъ да
и прибьетъ ее, и вытуритъ отъ себя въ шею.
Дѣвушка огорчена, обижена, дѣвушка плачетъ,
а черезъ нѣсколько дней, глядишь, проситъ
грамотную подругу написать письмо «своему
злодѣю», въ которомъ выпрашиваетъ у него
прощенія, и въ слѣдующіе свободные часы
опять-таки является къ нему, но только уже
не иначе, какъ съ деньгами въ карманѣ. Чѣмъ
объясните вы себѣ такое поведеніе, какъ не
самою настоятельною потребностью любви, по­
требностью хорошаго человѣческаго чувства,
которое само по себѣ составляетъ потребность


— 562 —
хорошей женской натуры? И эта любовь, при
всей странной своеобразности, есть любовь до­
вольно-таки сильная, способная доходить до
жертвы послѣднимъ кускомъ и послѣдней ко­
пейкой, до полнаго самоотверженія. Кто знаетъ
этихъ жалкихъ, но хорошихъ женщинъ, тотъ
знаетъ очень хорошо, что мы отнюдь не впа­
даемъ въ идеализацію, говоря о нихъ такимъ
образомъ. Но среда мало-по-малу заѣдаетъ ихъ
вконецъ. Человѣческія стороны сердца годъотъ-году притупляются все больше и больше,
и вотъ, глядишь, черезъ нѣсколько лѣтъ, дѣ­
вушка, когда-то добрая и любящая, переро­
ждается въ безсмысленное, забитое животное.
Но можно сказать вполнѣ утвердительно, что
ни для той, ни для другой категоріи, развратъ
самъ по себѣ никогда не является цѣлью; онъ
только средство—для однѣхъ къ веселой, без­
заботной жизни и къ полнѣйшему апатичному
бездѣлью; для другихъ же — горькій кусокъ
хлѣба, ибо часто, продавая себя, дѣвушка под­
держиваетъ существованіе цѣлой семьи, кор­
митъ какую-нибудь разбитую параличомъ ста­
руху-мать или отца, или воспитываетъ мало­
лѣтнихъ сестеръ да братьевъ. Но мало кто изъ
постороннихъ людей знаетъ про это, такъ какъ
ни одна изъ нихъ не любитъ признаваться въ
причинахъ, побудившихъ ее ступить на тяже­
лое поприще. Онѣ всѣ какъ будто стыдятся
признанія въ гнусной бѣдности своего семей­
ства, и если ужь выставляютъ какую-нибудь
причину паденія, то скорѣе рѣшаются накле­
пать на самихъ себя, говоря, что такъ имъ
лучше живется, чѣмъ сказать горькую правду.
Маша молчала, не высказываясь никому про
то, что творится внутри ея сердца, а между
тѣмъ жизнь въ этой средѣ съ каждымъ днемъ
все болѣе давила на нее своимъ гнетомъ. Ей
сдѣлалась противна каждая минута ихъ общаго
существованія. Каждое утро она съ какою-то
тоскою, доходящею до тошноты, томилась ожи­
даніемъ этой противной, безобразной ночи,
когда необходимо будетъ выставить себя на
показъ. Но если ночь казалась страшной, то
день былъ просто противно-гадокъ. Эти постоянно-бродящія передъ глазами растрепан­
ныя, немытыя, полуодѣтыя фигуры, съ какоюто истасканною истомой и апатіей во всѣхъ
своихъ движеніяхъ, съ безсмысленными гла­
зами и съ такою же, вѣчно безсмысленною,
вѣчно циническою, наглою рѣчью; это собачье
валянье ихъ по всѣмъ диванамъ и кроватямъ
съ папироснымъ окуркомъ въ зубахъ, междо­
усобная брань да ругань, да счеты, подъ акком­
панементъ громкой протяжной зѣвоты и ка­
кой-нибудь пошлой пѣсенки—все это казалось
ей столь противнымъ, что просто на свѣтъ
глядѣть не хотѣлось. Неисходная, тупая тоска
и гнетущая скука, въ теченіе цѣлаго дня, не­
подвижно стояли, казалось, въ самомъ воздухѣ
веселаго дома. Ни одного живого движенія,

ни одного живого слова. Одна только пошлость
безмѣрная, да истощеніе гнилой апатіи. Это
не жизнь, а прозябаніе, въ которомъ нѣтъ ни
вчера, ни сегодня, ни завтра, нѣтъ никакихъ
интересовъ, никакихъ надеждъ и радостей, сло­
вомъ ничего — такъ-таки рѣшительно ничего
нѣтъ, кромѣ названной уже апатіи до пошло­
сти, съ давящею надъ ними безмѣрною пусто­
тою. Безобразный, полусонный день и безобраз­
ная, безсонная ночь, среди циническихъ оргій.
Существованіе этихъ женщинъ казалось Машѣ
похожимъ на существованіе околѣвающихъ по­
лусонныхъ мухъ, вяло ползающихъ осенью меж­
ду стеклами двойной рамы. И эта скучная
жизнь порою разнообразилась только какою-ни­
будь тиранической выходкой деспотки-тетень­
ки, которая всегда находила себя въ правѣ
приступать къ собственноручной расправѣ съ
неугодившей ей дѣвушкой, посредствомъ поще­
чины или ухвата. Тогда подымался въ домѣ
визгъ и вой—и голосъ тетеньки, словно кря­
канье цѣлаго утинаго стада, всевластно проно­
сился изъ конца въ конецъ по всѣмъ комна­
тамъ. Экономка состояла при ней главною на­
ушницей, и довольно было шепнуть ей какуюнибудь сплетню про какое-нибудь неосторожно
сказанное, рѣзкое слово насчетъ тетеньки, что­
бы тетенька пустила въ ходъ свои руки, без­
наказанно колотя этихъ несчастныхъ по Ще­
камъ, и, въ видѣ особаго наказанія, выдержи­
вая виновную по нѣсколько часовъ подъ зам­
комъ, въ темномъ, холодномъ чуланчикѣ. И
такое поведеніе казалось всѣмъ на столько за­
коннымъ и естествеяпЫмъ, и па столько всѣ
къ нему успѣли уже привыкнуть, что тетенька
рѣшительно ни съ чьей стороны не встрѣчала
себѣ даже малѣйшаго протеста. Это было со­
вершенно въ порядкѣ вещей, потому что «такъ
вездѣ водится».
Одна только Маша, по непривычкѣ къ но­
вости своего положенія, испытавъ однажды на
себѣ тяжесть хозяйкиной руки, вздумала-было
отвѣтить ей тѣмъ же и поплатилась жестоко
за свой невоздержный порывъ. Тетенька, вмѣ­
стѣ съ экономкою, избили ее въ четыре руки,
и когда дѣвушка хотѣла бѣжать отъ нихъ, то
была удержана силой. Ей представили соб­
ственную ея росписку въ четырехъ-стахъ ру­
бляхъ: «заплати—и хоть на всѣ четыре сто­
роны!» Три четверти заработываемыхъ ею де­
негъ тетенька по праву брала себѣ; остальною
четвертью Маша уплачивала свой долгъ; но
акула умѣла какимъ-то ловкимъ манеромъ под­
водить итоги такъ, что та всегда оставалась
ей должна не менѣе первоначальной суммы. И
Маша наконецъ поняла, что эта злосчастная
росписка есть несокрушимый узаконенный актъ
ея вѣчнаго рабства, кабала на ея личность.
Она поняла, наконецъ, что отсюда уже не вы­
рвешься, что исхода нѣтъ никакого — и... на
всѣхъ и все махнула рукою.


— 563 —
У нея еще раньше этого времени начала
побаливать грудь; но дѣвушка не обращала на
это никакого вниманія, пока наконецъ, послѣ
одной безсонной ночи, откашлянувшись въ пла­
токъ, замѣтила на немъ алые слѣды свѣжей
крови.
— А!., чахотка! Наконецъ-то!.. Слава тебѣ,
Господи! съ радостью перекрестилась она. Это
была ея первая и самая искренная радость
въ веселомъ домѣ.
Она рѣшилась скрывать и молчать о своей
болѣзни.
XXII.

Промежъ четырехъ глазъ.
Въ тотъ вечеръ, когда толстая хозяйка въ
первый разъ самолично вывела разодѣтую и
декольтированную Машу въ освѣщенную залу,
гдѣ уже блыкались изъ угла въ уголъ столь
же декольтированныя и разодѣтыя обитатель­
ницы веселаго дома, дѣвушка неожиданно сму­
тилась и страшно сконфузилась.
Глаза ея нечаянно встрѣтились вдругъ съ
другими глазами, тихими, честными, которые
грустно и кротко смотрѣли на нее пзъ-за рояль­
наго пюпитра...
И вдругъ въ этихъ старческихъ глазахъ
сверкнуло изумленіе, какъ словно бы они при­
знали въ только-что введенной дѣвушкѣ нѣчто
знакомое.
Это были глаза Германа Типпнера.
— Ach!.. Armes Kind! Und du auch hier!..
Noch ein neuer Tod! съ крушащею болью Гвъ
сердцѣ прошепталъ старикъ, не сводя изумлен­
ныхъ глазъ со смущенно-поникшей Машиной
головки.
Они оба тотчасъ же узнали другъ друга.
Машѣ было стыдно передъ старикомъ—ста­
рику неловко передъ Машей.
Она чутко домекнулась, что это грустно изу­
мленное выраженіе во взглядѣ тапёра отно­
сится именно къ ней; а тотъ, въ свою очередь,
точно’такъ же понялъ, что конфузливое сму­
щеніе дѣвушки отчасти вызвано нежданною
встрѣчею съ его глазами! Поэтому оба они въ
теченіе цѣлаго вечера старались какъ-то не
замѣчать другъ друга.
И тотчасъ же мягкую душу Типпнера на­
чали разбирать разныя смущающія сомнѣнія—
какъ-бы, молъ, черезъ болтовню этой Маши,
не дошелъ отъ кого-нибудь до его дочерей
слухъ о томъ, что онъ, Типпнеръ, зарабаты­
ваетъ имъ кусокъ хлѣба ремесломъ тапера въ
веселомъ домѣ. Онъ это такъ тщательно скры­
валъ, такъ сердечно хотѣлось ему, чтобы до­
чери никогда не узнали о самомъ поприщѣ его
ремесла. Потомъ стали смущать и еще болѣе
горькія думы, когда вспомнилось, что эта са­
мая Маша жила въ Спицыномъ углу такою

скромною, честною дѣвушкой. Онъ зналъ, какъ
упорно и настойчиво искала она себѣ работы,
какъ цѣлыя ночи проводила надъ шитьемъ
заказаннаго бѣлья, какъ, не далѣе нѣсколькихъ
сутокъ до этого вечера, отказалась отъ выгод­
наго предложенія Сашеньки-матушки (Домна
Родіоновна обо всемъ болтала вслухъ въ сво­
ей квартирѣ, не стѣсняясь ничьимъ присут­
ствіемъ), и гдѣ же вдругъ очутилась эта са­
мая Маша!..—И промелькнули въ головѣ ста­
рика два яркіе образа его собственныхъ доче­
рей, промелькнули разодѣтые и декольтирован­
ные точно такъ же, какъ и эта Маша, и въ
этой самой освѣщенной залѣ—и онъ, какъ ди­
кая лошадь, тряхнулъ своею сѣдокудрою гри­
вою, словно хотѣлъ отогнать эту черную, не­
прошенную мысль, которая желѣзнымъ молот­
комъ стиснула его сердце.
— Это все сосѣдка!.. Alles diese Piiachina!
das ist alles ihr Werk, безошибочно угадалъ
старикъ, невольно какъ-то ощущая въ душѣ’
омерзѣніе и презрительную ненависть къ этой
женщинѣ.
И съ тѣхъ поръ каждый вечеръ и каждую
ночь встрѣчался онъ съ Машей въ этой залѣ;
но ни тотъ, ни другая не рѣшались подойти
другъ къ другу и перекинуться словомъ. Обо­
имъ казалось оно почему-то неловкимъ, хотя
Маша и понимала какимъ-то инстинктомъ, что
если кто и можетъ во всемъ веселомъ домѣ
отнестись къ ней на сколько-нибудь сочув­
ственно, то развѣ одинъ только тапёръ Гер­
манъ Типпнеръ. Оно такъ и было въ сущно­
сти, а между тѣмъ оба продолжали чуждаться
другъ друга, какъ будто два совершенно посто­
ронніе, незнакомые человѣка.
XXIII.

Лисьи рѣчи; да волчьи зубн.
Спустя два-три мѣсяца, стали замѣчать оби­
татели веселаго дома, что старому тапёру деньото-дня становится не по себѣ, что кряхтитъ
старикъ и силится перемочь какой-то недугъ,
донимающій его дряхлое тѣло. И какъ-то
странно, въ самомъ дѣлѣ, было видѣть эту вы­
сокую, худощавую фигуру, съ блѣднымъ болѣз­
неннымъ лицомъ, среди залы веселаго дома, за
рояльнымъ пюпитромъ. Теперь уже, въ минуты
антрактовъ,4 старикъ не откидывался на спинку
стула и не глядѣлъ, сложивъ на груди руки,
своимъ добрымъ и грустно тихимъ взоромъ на
мелькавшія передъ его глазами пары. Теперь
онъ какъ-то ежился яг корчился отъ лихорадоч­
ной дрожи, которую старался по возможности
скрыть передъ посторонними глазами, и въ
изнеможеніи опускалъ на грудь свою голову съ
безсильно закрытыми вѣками. На этомъ лицѣ
были написаны болѣзнь и внутреннее страда­
ніе. Когда подходили къ нему съ изъявленіемъ


— 564 —
желанія польки или кадрили, старикъ, очнувшись
отъ забытья, болѣзненно вздрагивалъ—и худо­
щаво-длинными, дрожащими и холодными паль­
цами начиналъ разыгрывать веселЬій танецъ.
А цодъ утро придетъ, бывало, Типпнеръ до­
мой и, боясь скрипнуть дверью, чтобы не раз­
будить дочерей, на ципочкахъ прокрадывается
въ свою комнату. Тихо раздѣнется себѣ и ля­
жетъ, и лихорадочно дрогнетъ подъ тощенькой
байкой, задерживая невольно - вырывавшіеся
стоны, лишь бы не потревожить сна дѣвушекъ
и, главное, лишь бы не догадались онѣ о его
болѣзни.
Но недугъ отца не скрылся отъ проница­
тельныхъ взглядовъ дочерей. Луиза ясно ви­
дѣла, что съ нимъ въ послѣднее время творится
что-то нехорошее, и, наконецъ, убѣдила его
своими неотступными просьбами—сходить вмѣ­
стѣ съ нею къ доктору за совѣтомъ. Докторъ
спросилъ о родѣ его жизни. Луиза не скрыла,
что онъ очень мало имѣетъ сна и покоя, уходя
каждую ночь играть на фортепіано, причемъ
старикъ поспѣшилъ добавить: «то есть на балы
и на вечеринки къ чиновникамъ». Сынъ Эску­
лапа нашелъ, что болѣзнь его является именно
слѣдствіемъ такого рода жизни, и назначивъ
какое-то лекарство, предписалъ, главнѣйшимъ
образомъ, покой и правильную жизнь, совѣтуя
хоть на время оставить игру по вечеринкамъ.
— tíy, это онъ вретъ! съ неудовольствіемъ
пробурчалъ старикъ, выйдя съ дочерью изъ
докторской квартиры: — преувеличиваетъ все!
Es ist noch nicht so schlimm. Просто — про­
студился немножко... Это пройдетъ, а безсон­
ныя ночи мнѣ въ привычку!;—Nicht das ist die
Ursache!
И въ тотъ же самый вечеръ, несмотря на
слезную просьбу дочерей, онъ снова ушелъ въ
веселый домъ, потому что иначе—на завтраш­
ній день пришлось бы сидѣть безъ дровъ и безъ
обѣда.
Германъ Типпнеръ въ глубинѣ души своей
вполнѣ соглашался съ докторомъ, но видѣлъ
всю трагически-роковую невозможность испол­
нить данное ему предписаніе, ибо, въ его про­
мыслѣ, на первый планъ выступалъ все тотъ
же проклятый вопросъ хлѣба для трехъ голод­
ныхъ желудковъ.
Въ этотъ вечеръ Луиза, тщательно укутавъ
шею старика гаруснымъ шарфомъ, съ горькими
слезами на глазахъ проводила его до двери.
Сашенька-матушка, сидѣвшая въ это время у
Домны Родіоновны, замѣтила слезы дѣвушки.
— Мамзель Луиза, о чемъ вы это? участливо
загородила она ей дорогу, ставши въ дверяхъ,
когда та возвращалась изъ кухни въ свою ком­
нату.
— Ахъ, ужь не спрашивайте! утирая глаза,
кручинно проговорила дѣвушка: — опять ушелъ
вотъ!.. Докторъ запретилъ... совсѣмъ боленъ
вѣдь... Ни слезы, ни просьбы не удержали!...

Пряхина, съ сожалѣніемъ поцмокавъ язы­
комъ, сочувственно покачала головою.
— Да скажите вы мнѣ на милость, куда же
это онъ все ходитъ-то? спросила она: — вѣдь
каждый вечеръ въ-акуратъ не бываетъ дома.
— Играетъ; деньги зарабатываетъ. Да, Гос­
поди! я бы... я не знаю, на что бы рѣшилась,
лишь бы только избавить его отъ этого! съ силь­
нымъ душевнымъ порывомъ прорыдала Луи­
за.—Вѣдь у меня все сердце за него выбо­
лѣло!.. Вѣдь онъ никакихъ резоновъ слышать
не хочетъ!
— Ну, полно, милая вы моя, но плачьте!
нѣжно дотронулась до ея Плеча Пахомовна: —
слезами горю не поможешь; а надо бы, въ самъдѣлѣ, взяться за умъ вамъ, да подумать хоро­
шенько, нельзя ли старику облегченье какое
сдѣлать? Вѣдь и въ самъ-дѣлѣ, дряхлый онъ
человѣкъ, и безъ того не сегодня-завтра гля­
ди, помретъ, а эдакая жисть ничего-что окромя
одной болѣзни не прибавитъ. Вамъ бы, голу­
бушка, какъ есть вы хорошая дочка, понѣжить
да походить бы его старость, а то что, и въ
самъ-дѣлѣ! — мается, мается бѣднякъ, словно
батракъ какой. Вѣдь онъ—родитель очень до
васъ нѣжный, и человѣкъ-то, въ-заправду, хо­
рошій. Пожалѣть-то его дочерямъ бы и Богъ
велѣлъ.
Эти рѣчи тысячью острыхъ булавокъ кололи
сердце молодой дѣвушки. Она чувствовала прав­
дивый укоръ въ словахъ Пахомовны, которая
только, казалось, будто брешетъ себѣ словно
невзначай, по простотѣ да по добротѣ сердеч­
ной, сдуру.
------ Дѣвушка сѣла на стулъ и продолжала тихо
плакать.
— Послушайте, опять-таки дотронулась до
ея плеча Сашенька-матушка:—нечего плакатьто задаромъ! Пойдемте-ка лучше ко мнѣ, я васъ
чайкомъ попою, да потолкуемъ-ка. — Авось
вдвоемъ что-нибудь и придумаемъ! Право такъ!
Ужь положитесь на меня—я человѣкъ хорошій,
и одну только жалость въ вамъ чувствую. Я
вѣдь все понимаю, каково оно вамъ легко. Я
хоть и посторонній человѣкъ, а у меня, знаете
ли, вчужѣ сердце болитъ, такъ вамъ-то оно и
подавно.
Удрученная своею печалью, дѣвушка подда­
лась на эту лисью доброту и сочувствіе, и по­
шла пить чай къ Пахомовнѣ.
Долго говорила Сашенька-матушка на эту
самую тему, и чѣмъ дольше лился потокъ ея
сочувственныхъ рѣчей, тѣмъ больше терзали
эти рѣчи сердце Луизы.
— Бог-е мой, да что же дѣлать тутъ! — вос­
кликнула она наконецъ, кручинно заломавъ свои
пальцы:—если бы я только могла помочь, спа­
сти его!.. Я вотъ переписываю и ноты, и руко­
писи, да все это такъ ничтожно.—Много ли за­
работаешь на этомъ!—а тутъ ѣсть вѣдь нечего!
Если бы кто-нибудь помогъ мнѣ найти такую


' — 565 —
работу, которая дала бы хоть тридцать рублей
въ мѣсяцъ—о, Господи! да я была бы самая
счастливая на свѣтѣ! Милая, голубушка, Але­
ксандра Пахомовна! стремительно бросилась она
къ Сашенькѣ-матушкѣ: — присовѣтуйте, помо­
гите мнѣ—вы такая добрая!
— Ахъ, мамзель Луиза, объ этомъ дѣлѣ тол­
ковать—такъ ужь надо толковать прямо! Что
тутъ попусту отводпть глаза себѣ въ сторону!
Какъ ужь ты тамъ отводи—не отводи, а дѣло
дрянь выходитъ. Ты больше отводишь, а оно
себѣ все хуже да хуже. Такъ ли я говорю?
Та со вздохомъ печально покачала головою,
чувствуя горькую истину послѣдняго замѣ­
чанія.
— Шутка ли сказать, найти работу на трид­
цать рублей! продолжала межъ тѣмъ Пахомовпа.—Такихъ работъ у насъ здѣсь, почесть, и
не водится. Знаю вѣдь ужь я свѣтъ-то этотъ
анаеемскій, знаю отлично:—слава те Господи,
поблыкйлась вдосталь по міру—всего-то нагля­
дѣлась да наглоталась въ-волю! Такъ ужь въ
этомъ вы мнѣ, голубушка, повѣрьте; морочить
васъ задаромъ не стану, а какъ собственно
любя васъ да жалѣючи, такъ и говорю вамъ по
правдѣ по истинной. Бывала я и въ генераль­
скихъ и въ графскихъ даже домахъ, и допод­
линно могу вамъ доложить—никогда вы такой
подходящей работы не отыщете.—Да и ка­
кая работа! Шить станете—ну, при особливой
удачѣ, пятнадцать-двадцать цѣлковыхъ, под­
линно, нашьешь себѣ въ мѣсяцъ. Въ гувер­
нантки пойдти—такъ даже очинно благородныя
дѣвицы и генеральскія дочки даже по десяти
да по пятнадцати рублей на мѣсяцъ ходятъ, 4а окромя этого, и работы нѣтъ никакой.
Развивая далѣе эту тему и уснащая ее убѣдптельно поучительными примѣрами, Сашень­
ка-матушка систематически довела несчастную
Луизу до сознанія полной безъисходности своего
положенія. Достичь этого было тѣмъ болѣе легко,
что дѣвушка и безъ того уже находилась въ
экзальтированно-горестномъ состояніи, которое
помогло ей съ большею живостью и впечатли­
тельностью принимать всѣ слова и доводы ея
собесѣдницы.
— Ужь сколькихъ-то я этихъ благородныхъ
дѣвицъ знавала! вспоминая, качала головою
Александра Пахомовна:—вотъ что въ губернанткахъ-то живутъ. У которой сестренки да бра­
тишки сидятъ на шеѣ, у которой отецъ пьян­
чужка несообразный, у которой семейство благо­
родное въ нищетѣ содержится. Бьется, бьется
она, бѣдняга, какъ рыба объ ледъ, и все—гля­
ди — изъ-подъ бѣды выбиться не можетъ...
Ну, побьется таково-то, да и махнетъ рукою:
«была—не была! пропадай, молъ, моя моло­
дость! Что, молъ, тутъ соблюдать себя, коли
жрать нечего! » — Да такъ-то вотъ и не одна,
черезъ эфто самое, на содержаніе попадаетъ, а
иная и совсѣмъ потаскушкой становится.

— Господи, да чт0-жь это такое! всплеснувъ
руками, откинулась на спинку дивана дѣвушка.
— А то, моя милая, что нужда скачетъ,
нужда пляшетъ, нужда пѣсенки поетъ. Да и
что-жь тутъ такое? Диви бы не соблюла она
себя изъ-за роскошевъ какихъ, дивц бы изъ-за
того только, чтобы въ бархатахъ шататься—ну,
тогда бы оно точно-что и отъ Бога грѣхъ, и отъ
людей стыдно. А коли ты изъ нужды пошла на
экое дѣло, чтобы семейству своему помочь, такъ
это, милая дѣвушка, скажу я тебѣ, даже доброе
дѣло, потому, и въ законѣ такъ сказано, что
помогать неимущимъ одна суть добродѣтель. Въ
этомъ дурного нѣтъ, это и Богъ проститъ, да п
люди не осудятъ. Да нечѣмъ тутъ и соблюдать
себя, коли ужь говорить по правдѣ! Ну, добро
была бы ты богачиха да листократка какая,
графская или княжеская что ли тамъ дочка,
тогда другой резонтъ; а нашей сестрѣ помыш­
лять объ эфтимъ—одна только лишняя обуза.
Чѣмъ даромъ-то въ дѣвкахъ сидѣть, да моло­
дость свою губить занапрасно, такъ лучше же
капиталъ какой ни на есть предоставить себѣ,
да и семейству помощь оказать. А подвернется
хорошій человѣкъ, коли ежели полюбитъ, такъ
и безъ того возьметъ. По настоящему-то намъ,
голякамъ, и думать объ эфтакихъ роскошахъ не
къ рылу.
Резоны Сашеньки-матушки постепенно дѣ­
лали свое дѣло. Исподволь, почти незамѣтно
для самой себя, поддавалась имъ Луиза, ибо
аргументъ насущнаго хлѣба есть самый убѣди­
тельный изъ всѣхъ аргументовъ въ мірѣ. Въ
два-три часа подобныхъ разговоровъ, Сашенькѣ-матушкѣ удалось наконецъ очень ловко под­
дѣть неопытную дѣвушку на особую удочку, у
которой роль червячка играло чувство любвп и
самопожертвованія радп больного и дряхлаго
отца, чтобы доставить ему надежное средство
къ облегченію трудныхъ и болѣзненныхъ дней
его старости.
«Мнѣ нечѣмъ больше помочь ему», думала
Луиза: «у меня ничего нѣтъ кромѣ моей моло­
дости. Онъ пойметъ меня, онъ проститъ меня—
я вымолю себѣ прощеніе!»
И... экзальтированная дѣвушка сдалась; мало
того: Сашенька-матушка подвела дѣло такъ, что
она сама даже просила помочь ей въ этомъ дѣлѣ.
Та, напередъ затруднительно помявшись да по­
ломавшись, что какъ, молъ, я! да могу ли я! да
вы, молъ, пожалуй, пенять на меня станете,—
изъявила, наконецъ, великодушное согласіе къ
содѣйствію въ дѣлѣ. Эта акула давно уже по­
мышляла объ этой добычѣ, и только выслѣжи­
вала,'съ какой стороны вѣрнѣе схватить ее зу­
бами. А зубы ея ужь не первый мѣсяцъ точи­
лись на молодую, красивую Луизу. Она предви­
дѣла, что тутъ можно сорвать порядочный кушпкъ въ пользу собственнаго кармана, и по­
тому выслѣживала, наблюдала ее исподволь,
долго и незамѣтно, пока не убѣдилась, что под-


— 566 —
дѣть эту дѣвушку можно только на одну лишь
извѣстную удочку. Послѣ этого Сашенька-ма­
тушка рѣшилась выжидать удобнаго подходя­
щаго случая, чтобы Луиза клюнула ловко под­
ставленнаго ей червячка—и случай, къ затаен­
ной и великой радости Сашеньки, представился
пменно въ этотъ вечеръ.
XXIV.

Лотерея......................
Въ веселыхъ домахъ петербургскихъ про­
исходитъ иногда торжество совсѣмъ особаго
рода. Бываетъ оно совершенно случайно, одна­
жды въ нѣсколько лѣтъ, такъ какъ случаи, по­
дающіе къ нему поводъ, выдаются весьма рѣдко
и почитаются вполнѣ исключительными. Тѣмъ
не менѣе, самое торжество сохраняется въ пре­
даніяхъ веселыхъ домовъ и, въ подходящихъ
казусахъ, оно изъ преданій всецѣло перено­
сится въ дѣйствительность. Словно о какомъ-то
праздникѣ мечтаютъ о такихъ торжествахъ
акулы-тетушки и ихъ вѣрные фактотумы Са­
шеньки-матушки. «Сюжетъ» подобнаго торже­
ства составляетъ молодая, непорочная дѣвушка.
Особы, подобныя Сашенькѣ-матушкѣ, хотя и не
играютъ въ торжествѣ непосредственной, видной
всѣмъ и каждому роли, тѣмъ не менѣе онѣ поль­
зуются, наряду съ тетеньками, значительной
долей плодовъ его, ибо сквозь ихъ руки идетъ
доставка самаго «сюжета» и главнаго матеріала,
фигурирующаго на первомъ планѣ такого празд­
ника.
Едва лишь удастся тетенькѣ захватить въ
свои лапы дѣвушку, она приступаетъ къ само­
дѣльной фабрикаціи особаго рода билетиковъ.
Занумерованные билетики имѣютъ назначеніе
служить входной маркой на торжественный
праздникъ. Недѣли за двѣ, а иногда за три до
вожделѣннаго дня, тетенька вмѣстѣ съ эконом’ кой старается распихать возможно большее ко­
личество марокъ наиболѣе близкимъ знакомымъ
изъ своихъ привычныхъ посѣтителей. Эти, въ
свою очередь, совершенно доброхотно помо­
гаютъ ей, навязывая полученные билеты раз­
нымъ своимъ пріятелямъ, а тѣ своимъ и т. д.
Все это производится, конечно, негласнымъ и
конфиденціальнымъ порядкомъ. Главнѣйшимъ
же образомъ, тетенька всегда старается дѣй­
ствовать самолично, ибо въ этомъ заключается
ея прямой интересъ, такъ какъ входныя марки
раздаются не безвозмездно: для каждой изъ
нихъ, по усмотрѣнію тетеньки, назначается осо­
бая цѣна, смотря по средствамъ получателя,
отъ десяти до двадцатипяти рублей серебромъ,
причемъ тетенька, конечно, прилагаетъ всѣ свои
старанія для того, чтобы выторговать себѣ воз­
можно большую сумму. И ни одна изъ старожи­
локъ этой категоріи не запомнитъ еще случая,
чтобы оказался недостатокъ въ любителяхъ по­
добныхъ лотерей.

Молодую дѣвушку, которую предназначили
играть на подобномъ торжествѣ роль жертвы,
тщательно скрываютъ отъ всѣхъ постороннихъ
глазъ, и зачастую не дозволяютъ даже никакого
сообщенія съ будущими ея товарками. Совер­
шенно изолированная отъ нихъ, она живетъ въ
особой квартирѣ тетеньки, подъ личнымъ ея при­
смотромъ. Во всѣхъ прихотяхъ ей стараются
угодить самымъ предупредительнымъ образомъ,
нашиваютъ разнаго наряднаго тряпья, дарятъ
золотыя бездѣлушки и коробки конфектъ, отнюдь
не давая раздуматься надъ своимъ положеніемъ,
изъ боязни выпустить изъ рукъ столь драгоцѣн­
ную добычу. Въ эти приготовительные дни пред­
упредительная, нѣжная ласковость тетеньки,
въ отношеніи будущей дебютантки, несравнима
ни съ чѣмъ. Три родныя матери, слитыя воеди­
но, казалось, не могли бы быть лучше и любов­
нѣе. Дѣвушку постоянно держатъ въ какомъ-то
чаду и разсѣеваютъ всѣми способами, лишь бы
не давать ей грустить и задумываться. Тысячи
самыхъ разнообразныхъ, ловкихъ аргументовъ
и убѣжденій пускаются въ ходъ для того, чтобы
укрѣпить ее въ однажды уже принятомъ рѣше­
ніи, которое зачастую, со стороны дѣвушки, было
не болѣе, какъ взбалмошнымъ сумасбродствомъ,
горячкой минутнаго увлеченія, или минутной,
необдуманной вѣтреностью. Будущая веселая
жизнь изображается ей въ самыхъ привлекатель­
ныхъ, ярко-золотистыхъ и розово-радужныхъ
краскахъ, а лотерейные билетики межъ тѣмъ въ
это самое время все больше и успѣшнѣе распус­
каются исподволь по рукамъ любителей.
Но вотъ, билеты сполна ужь распроданы,
день назначенъ, и тетенькѣ остается только
обдумать одинъ, уже послѣдній, но самый лов­
кій пассажъ. Ей надобно, во что бы ни стало,
выманить у молодой дѣвушки формальную рос­
писку, которая съ двойнымъ, если даже не съ
тройнымъ избыткомъ, гарантируетъ деньги, по­
траченныя на ея наряды. Коль скоро документъ
подписанъ и дѣвушка признала свой долгъ —
мертвая петля уже затянута.

Къ такому-то вотъ торжеству готовились въ
извѣстномъ уже намъ веселомъ домѣ.
Съ девяти часовъ вечера освѣщенная зала
начала наполняться любителями.
Явился и Германъ Типпнеръ—по обыкнове­
нію, съ чернаго хода. Ключница Каролина по­
спѣшила выбѣжать къ нему на встрѣчу, съ при­
казаніемъ отъ хозяйки, не показываться до вре­
мени въ залѣ, а обождать, пока позовутъ, въ ея,
Каролининой комнатѣ. Это было сдѣлано изъ
предосторожности, на всякій случай, дабы таперь, неожиданно увидѣвъ здѣсь свою, еще не­
винную дочь, не вздумалъ учинить скандалъ,
который, пожалуй, могъ бы разстроить планы
тетушки, заставивъ ее раздать обратно полу­
ченныя уже деньги, еслп бы розыгрышъ не со­
стоялся. Взять же на этотъ вечеръ гдѣ нпбудь


— 567
другого тапера она не заблагоразсудила, потому
что новому пришлось бы заплатить, сравнитель­
но, бблыпую сумму, а тетеньки-акулы, особенно
нѣмецкой расы, всѣ вообще отличаются самою
скаредной бережливостью. «Лишь бы лотерею-то
разыграть, да выигрышъ предоставить», думала
содержательница веселаго дома: «а тамъ пускай
его подымаетъ какой угодно скандалъ: дѣло-то
будетъ ужь сдѣлано—прошлаго не вернешь, да
если и по закону тягаться, такъ ничего не возь­
метъ, потому—рука руку моетъ».
Такимъ образомъ необходимая предосторож­
ность была исполнена. Германъ Типпнеръ, ни­
когда не принимавшій участія въ интересахъ
веселаго дома, еще съ недѣлю назадъ слышалъ,
что здѣсь готовится извѣстнаго рода праздникъ,
но, по обыкновенію, съ прискорбіемъ подумавъ
про себя объ участи еще одной новой жертвы,
въ-явѣ не подалъ, что-называется, ни гласа, ни
воздыханія, такъ какъ считалъ это дѣломъ, до
него лично вовсе не относящимся. Поэтому и
теперь, встрѣтя извѣщеніе Каролины Иванов­
ны, онъ безусловно подчинился ея рѣшенію,
полагая, что вѣрно это почему-нибудь такъ
надо, и не задалъ себѣ труда подумать—почему
и для чего именно надо?
Дней за пять до этого роковаго вечера, Луиза
первый разъ въ жизни обманула его, сказавъ,
что отправляется въ Кронштадтъ, погостить къ
своей теткѣ. Германъ Типпнеръ повѣрилъ ей
безусловно, такъ какъ въ Кронштадтѣ дѣйстви­
тельно обитала сестра его покойной жены, у ко­
торой иногда гащивали его дочери.
Все это время дѣвушка находилась подъ не­
посредственнымъ вліяніемъ Александры ПахОмовны, которая неустанно продолжала оплеталъ
ее самымъ ловкимъ образомъ, поддерживая въ
ней экзальтированное состояніе. По ея-то на­
ущенію Луиза и на обманъ рѣшилась; но, вмѣсто
Кронштадта, очутилась она у тетеньки изъ Фо­
нарнаго переулка. Эта сулила ей золотыя горы
въ весьма близкомъ будущемъ, а та мечтала про
себя лишь о томъ, что, съ помощью тетенькиныхъ золотыхъ горъ, наконецъ-то, слава Богу,
покончатся всѣ нищенскія лишенія, недостатки
и печали ея семейства.

Пока собирались званые гости, , въ спальной
комнатѣ самой тетеньки происходила грустная
сцена...
Двѣ нарядныя дѣвушки, изъ числа будущихъ
товарокъ Луизы, одѣвали ее, словно невѣсту къ
вѣнцу. Тутъ же торчала и сама тетенька вмѣстѣ
съ Александрой Пахомовной, которая, сжигая
папироску за папироской, непереставала утѣ­
шать и ободрять смущенную дѣвушку.
Луизѣ было лихорадочно жутко.
Ее наряжали въ бѣлое кисейное платье и при­
калывали къ черезчуръ открытому лифу живую,
бѣлую розу, а въ душѣ ея въ это время боро­
лись и страхъ, и стыдъ, и сомнѣніе, и смутная

дума о темномъ будущемъ. Но всѣ эти тревож­
ныя ощущенія смолкали передъ твердою рѣши­
мостью принести себя въ жертву ради блага
отца и сестры Христины.
«Пускай ужь я буду такая!» думала дѣвушка:
«за то, авось, ей помогу остаться честной...
Лишь бы у меня были средства—она не про­
падетъ: не дамъ погибнуть! Если мнѣ не уда­
лось, такъ пусть хоть она будетъ чистымъ, хо­
рошимъ утѣшеніемъ отцу».
И при этихъ думахъ на глаза ея навертыва­
лись слезы. А тетенька замѣчала на это, что
плакать не годится: «Фуй!.. глаза будутъ крас­
ные, всѣ кавалеры скажутъ, что плакала. Это,
молъ, нехорошо; надо радоваться, а не плакать».
Но при такихъ утѣшеніяхъ раздраженная дѣ­
вушка чувствовала только охоту нещадно вцѣ­
питься когтями въ ея мясисто-толстую физіо­
номію.
Раздался легкій стукъ въ запертую дверь и
послышался голосъ ключницы, которая извѣ­
щала, что скоро уже десять часовъ и гости почти
всѣ уже собрались.
— Ну, пора и отправляться! съ пошлой, са­
модовольной улыбкой вздохнула тетенька.
У смертельно-поблѣднѣвшей Луизы подкоси­
лись ноги!
— Воды!., послышался ея стонущій, страдаю­
щій шопотъ, вмѣстѣ съ которымъ въ изнеможе­
ніи безсильно опустилась она на стулъ, и изъ
груди ея вырвалось короткое, порывисто-сдер­
жанное рыданье—вырвалось и заглохло... Че­
резъ минуту не было и слѣдовъ его.
Тетенька морщилась: ей не нравились эти
сцены. Пахомовна утѣшала, говоря, что все,
молъ, это пустяки; хорошаго, молъ, дѣла нечего
бояться, и совѣтовала не мѣшкать, а выходить
скорѣе въ залу, и кончать все разомъ.
— Нѣтъ, постойте... Бога-ради... оставьте
меня одну... на одну только минуту! съ какимъто внезапнымъ порывомъ обратилась къ нимъ
дѣвушка:—я сейчасъ... сейчасъ приду къ вамъ!..
Хозяйка нахмурилась еще больше, но Пахо­
мовна успокоительно мигнула ей глазомъ, и
всѣ вышли изъ комнаты, причемъ тетенька не
преминула приставить глазъ къ щели неплотно
затворенной двери, дабы наблюдать, что ста­
нетъ дѣлать оставшаяся наединѣ дѣвушка.
Луиза, послѣ нѣкотораго раздумчиваго коле­
банія, подошла къ окну, сквозь стекла котораго
виднѣлось темно-синее звѣздное небо и, опустясь
на колѣни, стала молиться. Молитва эта была
непродолжительна, но послѣ нея дѣвушка вы­
шла йзъ комнаты уже совершенно спокойной к
твердой поступью.
Черезъ минуту въ освѣщенную и многолюд­
ную залу, изъ дверей темнаго корридора, выка­
тилась самодовольно - торжествующая и даже
отчасти горделивая фигура рамой мадамъ-те­
теньки, за которою двѣ дѣвушки ввели за руки
бѣлую Луизу. Ключница Каролина Ивановна


— 568
замыкала своею особою это торжественное
шествіе.
По залѣ пронесся гулъ говора, восклицаній
и замѣчаній весьма нецеремоннаго, циническаго
свойства.
Почувствовавъ себя среди этой толпы един­
ственною точкой всеобщаго любопытства, на ко­
торую въ эту минуту было устремлено столько
наглыхъ и внимательныхъ глазъ, Лупза поблѣд­
нѣла и смутилась почти до обморока. Ей захо­
тѣлось умереть въ эту минуту; захотѣлось
вдругъ, мгновенно исчезнуть — не знать, не
слышать, не видѣть, не чувствовать ничего;
захотѣлось, чтобы не было свѣта этихъ про­
клятыхъ лампъ, которыя озаряютъ ея лицо,
ея обнаженныя плечи, грудь и руки, ея ве­
ликій стыдъ, позоръ и смущеніе; чтобы вдругъ
объяла всѣхъ и вся непроницаемая тьма и
глухота, чтобы либо она, либо все окружаю­
щее перестало вдругъ существовать въ то же
самое мгновенье.
Каролина принесла и поставила на столъ двѣ
хрустальныя вазы, наполненныя свернутыми въ
трубочки билетиками.............................................

XXV.

XXVI.

Жертва вечерняя.

вдругъ — словно безжизненный трупъ, безъ
чувствъ грохнулся затылкомъ на полъ.
Раздался отчаянный женскій вопль—и въ то
же мгновенье, вырвавшись изъ лапъ своего
обладателя, Луиза бросилась къ отцу и поникла
на грудь его.
Почтеннѣйшая публика никакъ не ожидала
такого оборота обстоятельствъ. Болѣе благора­
зумные и болѣе трусливые, предвидя скверную
исторію, съ полицейскимъ вмѣшательствомъ,
торопились взяться за шапки п поскорѣе рети­
ровались изъ веселаго дома. Болѣе любопытные
и болѣе пьяные, столпившись вокругъ безчув­
ственнаго старика и безчувственной дѣвушки,
рѣшились ждать конца курьезной исторіи.
— Въ больницу!., скорѣе въ больницу его!.
Вонъ отсюда!.. Дворниковъ! дворниковъ зовите!.,
метались изъ угла въ уголъ экономка съ тетень­
кой.
Явились дворники и потащили старика изъ
залы.
Очнувшаяся дѣвушка встрепенулась и, быст­
ро вскочивъ съ колѣнъ, въ безпамятствѣ погна­
лась вслѣдъ за ними.
Но ее вб-время успѣли схватить сильныя руки
экономки.
—' Пустите!., пустите меня!.. Отецъ мой!..
Боже!.. Господи!.. Пустите, говорю! вопила и
металась она въ безпамятствѣ, стремительно
вырываясь изъ лапъ Каролины, на помощь ко­
торой подоспѣла и сама тетенька.
Двумъ противъ одной бороться было не труд­
но, и Луизу насильно увлекли во внутреннія
комнаты, откуда еще мучительнѣе, еще отчаян­
нѣе раздавались ея безумные крики. Наконецъ,
внѣ себя отъ ярости, она стала кусаться и ца­
рапать ихъ ногтями.
— Ach! du gemeines Thier! гнѣвно вскричала
тетенька:—ты драться еще!., кусаться! — Da
hast du, da hast du!
И, вслѣдъ за этимъ, отчетливо раздались
хлясткіе звуки нѣсколькихъ полновѣсныхъ по­
щечинъ.
Росписка Луизы лежала уже въ карманѣ те­
теньки, и потому ей незачѣмъ было прикиды­
ваться теперь кроткой и нѣжной. Она вступила
въ свои настоящія законныя права надъ лич­
ностью закабаленной дѣвушки.
— Жертва!.. Вотъ она—жертва вечерняя!..
пьяно промычалъ неизвѣстный остроумецъ, на­
хлобучивая на глаза помятую въ суматохѣ шля­
пу и—руки въ карманы—шатаясь, пошелъ изъ
•веселаго дома.

А звуки фортепіано межъ тѣмъ не умолкали.
Отецъ, не вѣдая самъ, что творитъ, торже­
ственнымъ маршемъ встрѣчалъ и привѣтство­
валъ позоръ своей дочери.
Но вдругъ эти громкіе звуки неожиданно
порвались на половинѣ такта и умолкли.
Взоры тапера нечаянно упали на приволочен­
ную дѣвушку.
Это былъ ударъ молніи. Онъ оглушилъ и ослѣ­
пилъ его. Старикъ не вѣрилъ глазамъ своимъ—
но нѣтъ, это не сонъ, это все въ-явѣ совер­
шается, это точно она стоитъ—она, его Луиза,
его дочь родная.
При неожиданномъ перерывѣ звуковъ, всѣ
головы съ невольнымъ любопытствомъ обрати­
лись въ сторону тапера. Всѣ видѣли, какъ мгно­
венно искривилось его лицо какимъ-то страш­ КОЕМУЖДО ПО ДѢЛОМЪ ЕГО.
нымъ конвульсивнымъ движеніемъ; какъ съ
XXVII.
онѣмѣло-раскрытымъ ртомъ и расширившимися
неподвижными глазами, медленно поднялся онъ
Фотографическая карточка.
со стула; какъ протянулъ онъ по направленію
— Боже мой, да это она... она! изумленно
къ дѣвушкѣ свою измозженную, трепетную руку;
какъ силился вымолвить какое-то слово и прошептала княжна Анна, склонившись надъ


— 569 —
роскошнымъ альбомомъ своего брата и присталь­
но вглядываясь въ фотографическую акварель­
ную карточку замѣчательно - красивой женщи­
ны. — Братъ, поди сюда! Бога-ради, кто это
такая?
— Баронесса фонъ-Дерингъ, отвѣтилъ Каллашъ, мелькомъ взглянувъ на карточку.—Чѣмъ
она тебя такъ заинтересовала?
— Странное, почти невозможное сходство!
пожала плечами сестра:—я вотъ и черезъ двад­
цать лѣтъ—какъ будто сейчасъ вижу эти черты,
эти глаза и брови... Да нѣтъ, неужели бываютъ
на свѣтѣ такіе двойники? Ты знаешь, на кого
она похожа?
— А Богъ ее знаетъ... Сама на себя, полагаю.
— Нѣтъ, у нея былъ или есть двойникъ; это
я знаю навѣрное. Ты помнишь у нашей матери
мою горничную, Наташу?
— Наташу? проговорилъ графъ, и, словно
припоминая, сдвинулъ свои брови.
— Да, горничную Наташу. Такая высокая,
бѣлолицая дѣвушка... Густая каштановая коса
у нея была—прелесть, что за коса!.. И вотъ
точно такое же гордое выраженіе губъ... глаза
проницательные и умные... эти сросшіяся бро­
ви... да—однимъ словомъ — живой оригиналъ
этой карточки!
— А-а! медленно и тихо проговорилъ графъ,
проводя по лбу ладонью:—точно, теперь я вспо­
мнилъ. Кажись, вѣдь она исчезла куда-то, со­
всѣмъ неожиданно?
И онъ нагнулся надъ карточкой баронессы.
— А вѣдь точно: ты права. ’Какъ смотрю те­
перь, да припоминаю—дѣйствительно, большое
сходство!
— Да ты вглядись поближе! съ одушевле­
ніемъ настаивала сестра:—это совсѣмъ живая
Наташа! Конечно, тутъ она гораздо зрѣлѣе,
женщина въ полной силѣ. Сколько лѣтъ теперь
этой баронессѣ?
— Да лѣтъ подъ сорокъ будетъ; но этого поч­
ти совсѣмъ незамѣтно, и на лицо ты никакъ не
дашь ей болѣе тридцати-двухъ.
— Ну, вотъ!—И той, какъ разъ, было бы
подъ сорокъ.
— Лѣта-то одинаковыя, согласился Чечевинскій.
— Да!., грустно вздохнула Анна: — вотъ,
двадцать два года прошло съ тѣхъ поръ; а
встрѣться она мнѣ лицомъ къ лицу—я бы, ка­
жется, сразу узнала. Да скажи мнѣ, пожалуй­
ста, кто она такая?
— Баронесса-то? А какъ бы тебѣ это ска­
зать?.. личность довольно темная. Скиталась
лѣтъ двадцать за-границеп, да два года здѣсь
вотъ живетъ. Въ свѣтѣ выдаетъ себя за ино­
странку, а со мною не церемонится, и я знаю, что
она отлично говоритъ по-русски. Для свѣта она
замужемъ, да только съ мужемъ будто бы не жи­
ветъ, а живетъ съ другомъ сердца, и выдаетъ
его въ обществѣ за своего родного брата. А въ

будущемъ даже небольшой скандалилъ ожидаетъ
ее: беременна отъ нареченнаго братца; впро­
чемъ, теперь пока еще въ самомъ началѣ.
— Кто же этотъ братецъ! любопытно спро­
сила княжна.
— А чортъ его знаетъ!—Тоже изъ темнень­
кихъ; полячекъ какой-то. Да вотъ, Сержъ Ков­
ровъ его хорошо знаетъ; онъ мнѣ какъ-то даже
исторію ихъ отчасти разсказывалъ: пріѣхалъ
сюда съ фальшивымъ паспортомъ, подъ именемъ
Владислава Карозича, а настоящее имя—Кази­
миръ Бодлевскій.
— Казимиръ... Бодлевскій... прищуря глаза,
припоминала Чечевинская:—да не былъ ли онъ
когда-то литографомъ, или граверомъ — что-то
въ родѣ этого?
— Помнится, сказывалъ Ковровъ, что былъ.
Онъ и теперь отлично гравируетъ.
— Былъ?! Ну, такъ, это такъ и есть! быст­
рымъ движеніемъ поднялась Анна съ мѣста:—
это она... это Наташа! Мнѣ она еще въ то время
сказывала, что у нея есть женихъ, польскій
шляхтичъ, Бодлевскій... И звали его, какъ по­
мнится, Казимиромъ. Она у меня часто, бывало,
по секрету къ нему отпрашивалась; говорила,
что онъ работаетъ въ какой-то литографіи, и
все упрашивала, чтобы я уговаривала мать
отпустить ее на волю и выдать за него замужъ.
Этимъ нечаяннымъ открытіемъ сказалось для
графа весьма многое. Обстоятельства, до сихъ
поръ казавшіяся мелкими и ничтожными, вдругъ
получили теперь въ его глазахъ особенный
смыслъ и свѣтъ, который почти безошибочно
позволилъ угадать главную суть истины. Те­
перь припомнилъ графъ все, чтб нѣкогда было
разсказано ему Ковровымъ о первомъ знаком­
ствѣ его съ Бодлевскимъ въ то время, какъ онъ
засталъ молодого шляхтича въ «квартирѣ» зна­
менитыхъ Ершей, среди плутовской компаніи,
снабдившей его двумя фальшивыми видами,
мужскимъ и женскимъ; вспомнилъ, что Наташа
исчезла какъ разъ передъ смертью старой Чечевинской, вспомнилъ и про то, какъ, воротясь съ кладбища, послѣ похоронъ старухи,
онъ жестоко обманулся въ своихъ ожиданіяхъ,
найдя въ ея завѣтной шкатулкѣ сумму, значи­
тельно меньшую противъ той цифры, какую
самъ всегда предполагалъ, по нѣкоторымъ осно­
ваніямъ—и передъ нимъ, почти съ полной вѣ­
роятностью, предстало соображеніе, что вне­
запное исчезновеніе горничной было сопряжено
съ кражей денегъ его матери, и особенно се­
стриныхъ именныхъ билетовъ, и что все это
было не что иное, какъ дѣло рукъ Наташп и
ея любовника.
«Ничего! авось и этп соображенія пригодят­
ся къ дѣлу», успокоительно подумалъ Каллашъ,
обдумывая свои будущія намѣренія и планы:
«попытаемъ, пощупаемъ—авось, окажется, что
и правда! Надо только половчѣе, да поосторож­
нѣе держать себя, а тамъ ужь все въ моихъ


— 57U —
рукахъ, chère madame la baronne.—Мы изъ тить? спокойно и даже ласково подошла къ ней
Анна.
васъ совьемъ себѣ веревочку!»
— Я васъ не знаю... Кто вы такая? съ
усиленнымъ
напряженіемъ почти прошептала
ХХѴШ.
баронесса, застигнутая совершенно врасплохъ.
— Мудренаго нѣтъ: я такъ измѣнилась, ска­
Вольная пташка начинаетъ пѣть подъ
зала Анна: — а вотъ тьг все такая же, какъ
чужую дудку.
прежде—почти никакой перемѣны!
— Madame la baronne von-Döring! почти­
Наташа мало-по-малу начинала приходить въ
тельно доложилъ графу его французъ-камер­ себя.
динеръ.
— Я васъ не понимаю, холодно сдвинула опа
Братъ съ сестрой многозначительно пере­ свои брови.
глянулись.
— За то я тебя хорошо поняла.
— Легка на поминѣ, улыбнулся Каллашъ.
— Позвольте, княжна, перебплъ ее Кал­
— Если она—я по голосу узнаю, прошепта­ лашъ:—довѣрьте мнѣ объясниться съ баронес­
ла Анна.—Остаться ли, или уйти мнѣ?
сой: мы съ нею болѣе близко знакомы; а васъ—
— Пока оставайся:—сцена будетъ любо­ пока, извините, я попрошу на время удалиться
пытная. Faites entrer! кивнулъ онъ лакею.
изъ этой комнаты.
Черезъ минуту послышались въ смежной
И онъ почтительно проводилъ сестру до мас­
комнатѣ быстрые, легкіе шаги н свистящій сивной дубовой двери, которая плотно захлоп­
шорохъ шелковаго платья.
нулась за нею.
— Здравствуйте, графъ!.. Я къ вамъ на ми­
— Чтб это значитъ? съ негодованіемъ под­
нуту... Нарочно поспѣшила заѣхать. Сама, сама нялась баронесса, сверкнувъ на графа свопмп
заѣхала—оцѣните-ка это! Владиславу некогда, сѣрыми глазами изъ-подъ сдвинутыхъ широ­
а дѣло экстренное; хотѣлось поскорѣй увѣдо­ кихъ бровей!
мить!.. Ну-съ, мы можемъ всѣ себя поздравить:
— Случай! не безъ ироніи пожавъ плечами
судьба п счастье рѣшительно за насъ! скоро­ улыбнулся Каллашъ.
говоркой пролепетала баронесса фонъ-Дерингъ,
— Что за случай?—Говорите яснѣе!
быстро влетая въ кабинетъ графа.
— Бывшая барышня узнала свою бывшую
— Въ чемъ дѣло? что за новости? пошелъ горничную—и только.
ей на встрѣчу хозяинъ.
— Какимъ образомъ находится у васъ эта
— Вы знаете, у Шадурскихъ нѣтъ болѣе женщина? Кто она такая?
— Я ужь вамъ_оказалъ: княжна Анна Яков­
долга! Сынъ этого покойнаго ростовщика —
какъ его?.. Морденко, что ли—такъ, кажется?— левна Чечевинская. А какимъ образомъ она у
помните, который тогда скупилъ всѣ ихъ ве­ меня находится, это тоже случай, и довольно
кселя?—такъ вотъ его-то сынъ теперь возвра­ курьезный.
тилъ княгинѣ всѣ документы, на сто двадцать— Это не можетъ быть! воскликнула баро­
пять тысячъ. Она сама сказала объ этомъ мо­ несса.
ему Владиславу. Кредитъ ихъ снова поднялся,
— Отчего же не можетъ? И мертвые, гово­
и надѣюсь, вы понимаете, что это для насъ рятъ, иногда воскресаютъ изъ гроба, а княжна
самая горячая минута. — Боже сохрани, упу­ еще пока жива! Да скажите пожалуйста, отче­
стить ее! Надо придумать планъ, какъ бы луч­ го же не могло бы быть, напримѣръ, хоть такъ
вотъ: горничная княжны Анны Чечевинской,
ше воспользоваться.
Баронесса вдругъ осѣклась на половинѣ фра­ Наташа, бросила ее на произволъ судьбы, у
зы и сильно смутилась, замѣтивъ присутствіе повивальной бабки, воспользовалась довѣріемъ и
болѣзнью старой княгини Чечевинской для то­
посторонней женщины.
— Виноватъ!.. Я не предупредилъ васъ, съ го, чтобы съ помощью своего любовника, Кази­
легкой улыбкой, пожавъ плечами, поклонился мира Бодлевскаго, выкрдсть изъ ея шкатулки
графъ Каллашъ:—княжна Анна Яковлевна Че­ деньги и билеты—замѣтьте, баронесса — имен­
чевинская, отчетливо и внятно продолжалъ онъ, ные билеты княжны Анны. Развѣ не могло
указывая рукою на безобразную Чуху.—Вы, ба­ быть также, что этотъ самый литографъ Брдронесса, теперь, конечно, никакъ бы не узнали лескій добылъ въ Ершахъ фальшивые паспорты
для себя и для своей любовницы, да и бѣжалъ
ее; не правда ли?
— За то я сразу узнала Наташу, не спу­ вмѣстѣ съ нею за-границу, и развѣ эта самая
горничная, двадцать лѣтъ спустя, не могла вер­
ская съ нея глазъ, спокойно сказала Анна.
Баронесса мгновенно сдѣлалась бѣлѣе полот­ нуться въ Россію подъ именемъ баронессы фонъна п слабѣющей рукою поспѣшила ухватиться Дерингъ?—Мудренаго въ этомъ, согласитесь
сами, нѣтъ ничего. Зачѣмъ скрываться? Мнѣ
за спинку тяжелаго кресла.
Каллашъ съ величайшей предупредительно­ вѣдь все извѣстно!
— Что же изъ этого слѣдуетъ? съ надмен
стью поспѣшилъ помочь ей усѣсться.
— Ты, Наташа, не ожидала меня встрѣ­ ною презрительностью усмѣхнулась опа.


571 —

— Слѣдовать можетъ многое, многозначи­
тельно, но спокойно молвилъ ей Каллашъ:—
покамѣстъ слѣдуетъ только то, что мнѣ все—
повторяю вамъ, все извѣстно.
— Гдѣ же факты? спросила баронесса.
— Факты? Гм!., усмѣхнулся Николай Чече­
винскій:—если потребуется, найдутся, пожалуй,
и факты. Повѣрьте, милая баронесса, что не
имѣя въ рукахъ юридически-доказательныхъ
фактовъ, я не сталъ бы съ вами и говорить
объ этомъ.
Каллашъ прилгнулъ, но прилгнулъ правдопо­
добно до послѣдней степени.
Баронесса снова смутилась и поблѣднѣла.
— Гдѣ же эти факты? дайте мнѣ ихъ въ
руки, проговорила наконецъ она, послѣ долга­
го молчанія.
— О!.. Это уже слишкомъ!.. Съумѣйте взять
ихъ сами, снова усмѣхнулся графъ своею преж­
ней улыбкой:—вѣдь факты обыкновенно пред­
являетъ обвиненному судъ; а съ васъ, право,
достаточно и того, что вы знаете теперь
о существованіи этихъ фактовъ, знаете что
они у меня. Хотите—вѣрьте, хотите — нѣтъ:
я ни увѣрять, ни разувѣрять васъ не стану.
— Это значитъ, что я у васъ въ рукахъ?
проговорила она медленно, поднявъ на него про­
ницательные взоры.
— Да; это значитъ, что вы у меня въ ру­
кахъ, увѣренно и спокойно отвѣтствовалъ графъ
Каллашъ.
— Но вы забываете, что сами вы — то же,
что и я, что и мой любовникъ.
— То-есть, вы хотите сказать, что я Гтакой же мошенникъ, какъ и вы съ Бодлевскимъ?—Ну, что-жь, вы правы: мы всѣ одного
поля ягоды—кромѣ нея! (онъ указалъ по на­
правленію къ дубовой двери). Она — честная
и, благодаря многимъ, несчастная женщина; а
мы—мы всѣ негодяи, и я первый изъ ихъ чи­
сла; въ этомъ вы совершенно правы. Хотите,
чтобы я былъ у васъ въ рукахъ—постарайтесь
найти противъ меня уличающіе факты: тогда
мы сквитаемся!
— Вы, стало быть, становитесь моимъ вра­
гомъ?
— Я?.. Напротивъ, я васъ союзникъ, и са­
мый вѣрный, самый надежный союзникъ! Намъ
нѣтъ выгоды быть врагами. Повѣрьте мнѣ, ба­
ронесса! (слово «баронесса» онъ произнесъ те­
перь съ какою-то чуть замѣтною ироническою
ноткою въ голосѣ). Повѣрьте мнѣ—я вамъ го­
ворю это совершенно искренно и прямо:—я
вашъ союзникъ, да и цѣли наши почти общія;
значитъ, скрываться вамъ передо мною нече­
го: вы видите, что я зйаю все; да и живая
улика на лицо: сама княжна Чечевинская. Но даю
вамъ слово, что ни вамъ, ни Казимиру Бодлевскому она не сдѣлаетъ зла, да и вы сами долж­
ны хорошо знать это. Скажите, вѣдь она люби­
СОЧ1ІНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. T. II.

ла васъ? вѣдь она была всегда очень хорошей и
доброй дѣвушкой?
—Н-да, согласилась баронесса:—по правдѣ
сказать, мнѣ было нѣсколько жаль тогда посту­
пить съ нею такимъ образомъ.
— Вы знаете, конечно и то, что ея лю­
бовникъ былъ Дмитрій Платоновичъ Шадур­
скій?
— Да, и это я знала, подтвердила Наташа.
— Ну, такъ знайте же и то, что онъ гнусно
поступилъ съ нею. Ей и до сихъ поръ еще хо­
чется мстить ему. Клянусь вамъ, мнѣ стало
безконечно жаль ее, когда услышалъ я весь
этотъ разсказъ. Онъ возмутилъ всю мою душу!
Изъ сочувствія, изъ состраданія, я самъ не
прочь помочь ей въ мести. Помогите и вы!—
Вамъ оно легче даже, чѣмъ мнѣ. Вы вѣдь тоже
когда-то были неправы передъ нею. Хотите те­
перь искупить прошлое?—давайте дѣйствовать
вмѣстѣ! Оно тѣмъ болѣе кстати, что результ
таты нашего содѣйствія могутъ быть для насъ
весьма выгодны. Вѣдь вы сами же говорите,
что дѣла Шадурскихъ поправились.
— Хм... Великодушіе изъ расчета! насмѣш­
ливо усмѣхнулась-Наташа.
— Рыба ищетъ гдѣ глубже, человѣкъ—гдѣ
лучше! невозмутимо сказалъ Каллашъ!—да вѣдь
и мы съ вами не годимся въ герои героической
поэмы... Безкорыстіе и прочее—все это хоро­
шо въ романахъ, а въ практической жизни мы
оказываемъ помощь ближнему только тогда,
когда можемъ черезъ это оказать ее самимъ се­
бѣ. Такова моя философская мораль, и иной я
не понимаю.
— Однако, гдѣ вы нашли эту женщину? и
съ какой стати принимаете вывъ ней такое уча­
стіе? не слушая его, перебила баронесса.
— Отыскалъ я ее въ одномъ изъ самыхъ
гнусныхъ притоновъ Сѣнной площади, а при­
нимаю участіе—какъ вамъ сказать!., да про­
сто потому, что жаль ее стало. Вѣдь нашелъто я ее пьяною, безобразною, голодной, обо­
рванной—ну, и вытащилъ изъ омута. Но, по­
вторяю вамъ, главное дѣло не въ ней; она
тутъ вещь почти посторонняя. А хочется вамп,
знать, затѣмъ она у меня?—ну, это капризъ
мой и только! Я вѣдь вообще склоненъ къ
эксцентрическимъ выходкамъ, а это показа­
лось мнѣ довольно курьезнымъ.—Вотъ вамъ и
объясненіе!
Но баронесса не приняла за чистую монету
словъ своего собесѣдника, хотя и показала съ
виду, что вѣритъ ему вполнѣ. Душу ея терзали
разныя сомнѣнія. Непріятнѣе всего было созна­
ніе, что какой-то слѣпой случай отдалъ ея
прошлое въ руки графу, и хуже всего въ этомъ
сознаніи являлась неизвѣстность — на сколько
именно она, баронесса, находится въ его ру­
кахъ. Графъ никогда не отличался особенной
спмпатісй къ Бодлевскому, хотя они и “принад­
лежали къ одной шайкѣ, и эта тайная не­

37


— 572 —
пріязнь начинала теперь безпокоить Наташу.
Она ясно поняла, что необходимость по-неволѣ
заставляетъ ее быть въ ладахъ съ этимъ че­
ловѣкомъ, и даже отчасти подчиняться его во­
лѣ, пока не измышленъ какой-нибудь исходъ,
который помогъ бы ей сдѣлать графа вполнѣ
для нея безопаснымъ.
— Такъ вы говорите, что дѣло Шадурскихъ
поправилось? весело началъ графъ, закуривъ
сигару: — точно ли это правда? Откуда вы
знаете?
— Изъ самаго достовѣрнаго источника. По­
вторяю вамъ, сама объявила Владиславу сего­
дня утромъ.
: — А вы его не ревнуете къ ней? усмѣхнулся
Каллашъ.
— Ревновать къ денежной шкатулкѣ!
— Ну, а онъ васъ не. приревнуетъ къ ста­
рому Шадурскому!
Наташа только засмѣялась въ отвѣтъ.
— Ну, а къ молодому?
— Владиславъ такъ практиченъ, что не ста­
нетъ ревновать меня къ кому бы то ни было.
— Скажите, вы его сильно любите?
— Любила когда-то.
— Ну, а теперь?
— Теперь... теперь мы выгодны другъ другу.
— Однако, вѣдь вы—беременны отъ него.
— А вамъ что за дѣло?
— Дѣло вы увидите послѣ. Вѣрно ужь есть
дѣло, коли спрашиваю.
— Ну, положимъ, хоть и* такъ!—печальный
случай и только.
— А какъ давно вы беременны?
— Въ самомъ началѣ... Да откуда вы это
знаете! съ нетерпѣливой досадой п.одернувъ бро­
вями, промолвила баронесса.
— Вашъ же Владиславъ поспѣшилъ сооб­
щить отрадную новость, усмѣхнулся Калдашъ:—онъ очень досадуетъ; да оно и понятно;
потому—въ самомъ дѣлѣ, для нашихъ компа­
нейскихъ операцій ваше критическое положеніе
не совсѣмъ-то удобно. Придется вѣдь вамъ
уѣхать мѣсяца черезъ два, а тутъ, какъ нарочно,
въ это время самыя горячія дѣла подоспѣютъ. И
вѣдь это, какъ хотите, а въ нѣкоторомъ ро­
дѣ—скандалъ, беременность-то ваша!
— To-есть, какъ скандалъ?
— Какъ?! очень просто! по пословицѣ—ши­
ла въ мѣшкѣ не утаишь. Вѣдь Карозичъ слы­
ветъ въ обществѣ подъ именемъ вашего родного
брата. А какъ вы полагаете, кого станутъ
называть вашимъ любовникомъ? Вѣдь ужь и те­
перь кое-гдѣ смутно поговариваютъ, что это—
сомнительный братецъ, а когда будущій фруктъ
окажется на лицо—тогда вамъ придется только
кланяться и благодарить за поздравленія; то­
гда никого не разувѣришь!
Баронесса задумалась.
— Нечего дѣлать, придется уѣхать, прогово­
рила она, какъ бы сама съ собою.

— Отъѣздъ вашъ испортитъ дѣла компаніи,
возразилъ Каллашъ.
— Да... Ну, что-жь съ этимъ дѣлать!
— Что дѣлать?—Извлечь посильную выгоду
изъ своего критическаго положенія.
— To-есть, какъ же это? Я не понимаю...
— Очень просто. Вѣдь у будущаго ребенка
долженъ быть какой-нибудь отецъ: а старикъ
Шадурскій до сихъ поръ продолжаетъ безна­
дежно таять передъ вами. Что вамъ стоитъ увѣ­
рить стараго, самолюбиваго дурака — въ чемъ
бы то ни было, въ чемъ вы только пожелаете?!
Вамъ оно будетъ такъ же легко, какъ мнѣ пу­
стить дымъ изъ этой сигары. Ребенка заставимъ
усыновить и дать ему княжеское имя. Пред­
ставьте, вашъ сынъ вдругъ—князь Шадурскій!..
ха-ха-ха!.. Неправда ли, звучно? А денегъ-то,
денегъ-то сколько! Можно будетъ устроить такъ,
что старый дурень все состояніе свое запишетъ
на васъ, да на ребенка.
— Вы опять говорите вздоръ, перебила баро­
несса:—во-первыхъ, княгиня ІЛадурская еще
здравствуетъ на свѣтѣ, а во-вторыхъ, ни она,
ни ея сынъ никогда не позволятъ усыновить
посторонняго ребенка...
— Что касается до сына, перебилъ въ свою
очередь графъ, — то въ этомъ положитесь на
меня: я ужь его обработаю такъ, что не пик­
нетъ. А что касается до матушки, то ея сіятель­
ство можетъ весьма легко и скончаться.
— Ну, она, кажется, еще не думаетъ кон­
чаться.
— Тѣмъ хуже для неят потому что, по писа­
нію, «не вѣдаете ни дня, ни часу». Не думаетъ,
но можетъ. Хотите пари?
— Полноте, графъ, мнѣ некогда шутить! Я
къ вамъ заѣхала за дѣломъ.
— Да я и не шучу, а говорю наисерьезнѣй­
шимъ образомъ! Обоихъ Шадурскихъ надобно
обработать—ну, и обработаемъ! Сынка предо­
ставьте мнѣ, а сами берите батюшку.—Дѣлежка
выйдетъ полюбовная и безобидная. А насчетъ
будущаго усыновленія, повѣрьте, я возьмусь
обдѣлать...
— Въ расчетѣ на будущую смерть княгини?
съ улыбкой шутливой недовѣрчивости легко
отнеслась къ его словамъ баронесса.
— Именно, въ этомъ самомъ расчетѣ, серьез­
но подтвердилъ Каллашъ.
— Все это прекрасно, продолжала она съ
прежней легкостью:—но вы, мой милый графъ,
забыли одно маленькое обстоятельство.
— Какое это?
— А то именно, что въ жизни и смерти, гово­
рятъ, будто одинъ только Богъ воленъ.
— Да, что касается до жизни, я съ вами не
спорю; но въ смерти, кромѣ Бога, бываетъ ино­
гда воленъ и докторъ Катцель. Неужели вы за­
были нашего общаго пріятеля?
Баронесса посмотрѣла на него долго, при­
стально и очень серьезно.


— 573 —
— Н-да... это, пожалуй, похоже на дѣло...
медленно проговорила она, не спуская съ него
взора.—Но все-таки я въ этомъ не вижу еще
мести князю Шадурскому, продолжала она съ
чуть замѣтной хитростью, помолчавъ съ мину­
ту:—а вѣдь вы, кажется, намѣревались помо­
гать въ мщеніи княжнѣ Чечевинской?
— О, что касается до этого, то вы ужь не
безпокойтесь! легко и небрежно махнулъ ру­
кою графъ Каллашъ: —она свое еще успѣетъ
взять! Вы, напримѣръ, моя милая баронесса,
поможете ей въ этомъ мщеніи хотя бы тѣмъ, что
оберете какъ липку Шадурскаго, а ужь тогда
настанетъ и ея очередь! Тамъ ужь пойдетъ ея
личное дѣло, и до насъ съ вами оно не касается.
А проектъ вѣдь хорошій и обѣщаетъ большую
выгоду!—Не правда ли?
— Согласна! съ довольной улыбкой кивнула
головой Наташа.
— И дѣйствовать тоже согласны? многозна­
чительно и пытливо прищурился на нее Чечевинскій.
— И дѣйствовать согласна!
— Ну, и прекрасно! Такъ по рукамъ, моя ба­
ронесса?
— По рукамъ, мой графъ! А пока—прощай­
те, да не забудьте: завтрашній вечеръ у меня
игра; будемъ обработывать обоихъ Шадурскихъ.
Николай Чечевинскій многозначительно по­
жалъ ей руку, низко поклонился и проводилъ до
передней.
XXIX.

Рыцари зеленаго поля.
Знакома ли тебѣ, мой читатель, драгоцѣйная
коллекція шулеровъ петербургскихъ, которые
между собою называются «повелителями ка­
призной фортуны на зеленомъ полѣ», въ чемъ
легко можно замѣтить нѣкоторую претензію на
восточную изобразительность и цвѣтистость
языка? Если ты петербуржецъ, то нѣтъ ничего
мудренаго, что въ свое время пришлось и тебѣ
побывать у нихъ въ передѣлкѣ. Быть можетъ,
однако, фортуна оказалась на столько къ тебѣ
милостива, что не попустила тебя достичь до
очищенія, и карманъ ^гвой остался цѣлъ, здравъ
и невредимъ, посреди раскинутыхъ ему сѣтей.
Въ такомъ случаѣ ты, вѣроятно, неоднажды
слышалъ имена всѣхъ этихъ Ковровыхъ, Польгаевскихъ, Бодлевскихъ, Ружницкихъ, Арлувскихъ, Лицкевичей, Матвеевичей, МазуръМазуркевпчей, Яйцыновъ, Іюльковыхъ, Гундарополо, Вихры-Нарви, Савастиновыхъ, Ще­
дрыхъ, Гребешковыхъ, и иныхъ. Боже мой
что за почтенная и разнообразная коллекція!
Субъекты, ее составляющіе, не всегда бываютъ
знакомы между собою. Но это не мѣшаетъ ка­
кому-нибудь Полыпевскому совершенно неожи­
данно явиться, напримѣръ, хоть къ незнако­

мому ему Яйцыну и съ-онику сообщить ему,
что провѣдалъ-де онъ, Польщевскій, о прибы­
тіи въ Петербургъ какого тамъ ни на есть
денежнаго человѣка; такъ не угодно ли, молъ,
вамъ обработать его вмѣстѣ со мною? «Вы
будете дѣлать, я подставлю, а барыши по­
поламъ». И Яйцынъ охотно протягиваетъ руку
согласія незнакомому съ нимъ Полыпевскому,
и затѣмъ обоюдно болванятъ пріѣзжаго.
Раздѣляются шулера петербургскіе на Нѣ­
сколько компаній, которыя, по преимуществу,
подвизаются на поприщѣ разныхъ клубовъ.
Ружницкій съ братією отмежевалъ себѣ клубъ
купеческій, Батмановъ съ Эчканомъ—англій­
скій. Щедрый предпочитаетъ «благорошку», а
Яйцына «съ кобельками» найдете вы въ «молодцовскомъ». Они же ежелѣтно шатаются и
«на минерашкахъ». Каждая изъ такихъ пар­
тій непремѣнно имѣетъ своего коновода и во­
ротилу. Каждый коноводъ избираетъ себѣ, въ
качествѣ неизмѣннаго адъютанта, какогонибудь второстепеннаго шулерка, который бѣ­
гаетъ при немъ вѣрнымъ и признательнымъ
кобелькомъ, отличаясь нюхомъ гончей ищейки.
Первые являются Кречинскими, вторые—Рао
плюевыми.
Если, при несчастномъ оборотѣ дѣлъ, про­
изойдетъ потасовка, и благородное шулерское
тѣло почувствуетъ прикосновеніе тяжелыхъ
шандаловъ, то Кречинскіе всегда почти нахо­
дятъ благовидный предлогъ увернуться изъподъ расправы и подставить бока своихъ вѣр­
ныхъ Расплюевыхъ.
Расплюевы нашего времени не всегда бы­
ваютъ грязнецами. Они очень часто одѣваются
у Шармера и Жорже (разумѣй, въ кредитъ),
имѣютъ «порядочныя привычки», стараются
покрасивѣе устроить свою физіономію, дабы
черезъ то попасть на содержаніе къ какойнибудь поблекшей Мессалинѣ нашихъ дней, и
поэтому, въ случаѣ кой-какихъ слѣдовъ шан­
далобитія, не раскрываютъ, съ похвальной
откровенностью, сущую истину насчетъ бокса
образованной націи и просвѣщенныхъ море­
плавателей, а оправдываются тѣМъ, что дра­
лись, молъ, на дуэли «за оскорбленіе чести».
. Коноводъ иногда спускаетъ своихъ кобель­
ковъ, то-есть дѣлаетъ заговоръ съ какпмънибудь изъ шулеровъ постороннихъ, а тотъ п
обыгрываетъ кобелька, въ случаѣ, если у него
завелась лишняя копейка. Это у нихъ назы­
вается «спустить». Здѣсь идетъ въ ходъ и
волосокъ и скользокъ, и иные хитроумные фо­
кусы.
Не всѣ шулера занимаются спеціально кар­
тами. Поле ихъ дѣйствій весьма обширно и
разнообразно. Иные спеціально посвятили себя
фабрикаціи карточныхъ колодъ,краповъ, скользковъ, волосковъ на потребу шулерскую, за что
получаютъ скромное, но приличное вознагра­
жденіе. Иные подводятъ подъ шулеровъ, и для


— 574 —
этого рыщутъ по Петербургу, ищу чи подхо­
дящихъ болванчиковъ, пижоновъ, и стараются
заводить самое обширное знакомство. Иные
даютъ подъ игру приличное помѣщеніе съ не­
обходимой представительной обстановкой, для
чего держатъ отличную квартиру и отличнаго
повара. Мечутъ же карты, передергиваютъ и
всякіе иные фокусы употребляютъ только глав­
ные и самые искусные престидижитаторы, ко­
торые поэтому спеціально называются «дергачамп».
Большинство шулеровъ, какъ петербург­
скихъ, такъ и вообще россійскихъ, суть по­
ляки. Формируются они преимущественно изъ
отставныхъ офицеровъ кавалерійскихъ, что,
впрочемъ, совершенно понятно, если, вспо­
мнить ремонтерскую жизнь и похожденія на
нашихъ ярмаркахъ, гдѣ за-частую, спустивъ
шулерамъ казенныя деньги, ремонтеръ, .во
избѣжаніе солдатской шапки, самъ становится
шулеромъ, то-есть "на первый разъ подводчи­
комъ, присоединяясь къ членамъ облупившей
его компаніи, которая въ этихъ случаяхъ все­
гда почти оказываетъ великодушный пріемъ
такому неофиту. Поэтому большинство рыца­
рей зеленаго поля, при всей своей щеголевато­
партикулярной внѣшности, сохраняетъ какуюто отставную военную складку; да даже боль­
шая часть и изъ тѣхъ-то, которые никогда
не бывали въ военной службѣ, не шагая да­
лѣе чина коллежскаго регистратора или нахо­
дясь въ еще болѣе почетномъ званіи недорос­
лей изъ дворянъ, при случаѣ импровизированно
именуютъ себя кавказскими капитанами и по­
ручиками.
Однако нельзя сказать, чтобы наши шулера,
отдаваясь карточному дѣлу, пренебрегали дру­
гими отраслями темной промышленности. Въ
подходящихъ случаяхъ они не откажутся нп
отъ какого уголовнаго дѣла, начиная съ под­
логовъ и фальшивыхъ векселей н кончая даже
убійствомъ, лишь бы оно было искусно обстав­
лено и безопасно исполнено. Большая часть
изъ нихъ, при ярой наклонности къ комфор­
табельной, широкой и дон-жуанской жизни,
по натурѣ своей—мелкіе трусы, которые не
пойдутъ открытой силой на открытый грабежъ,
какъ часто ходитъ голодный голякъ; но зато
болѣе безопаснымъ и болѣе тонкимъ воров­
ствомъ-мошенничествомъ занимаются они очень
выгодно и съ великимъ для себя удовольствіемъ.
Если въ голодномъ ворѣ и грубомъ разбой­
никѣ пробуждается иногда человѣческая со­
вѣсть, то едва-ли что-нибудь подобное шевель­
нется въ душѣ мошенника элегантнаго. Правда,
попадаются и между ними иногда блестящія
исключенія, но эти исключенія весьма неча­
стыя, которыя поэтому не могутъ идти въ об­
щую характеристику цѣлой фаланги воришекъ
и воровъ «благородныхъ». Какой-нибудь членъ
Малинника и обитатель дома Вяземскаго дѣ­

лаетъ преступленіе потому, что ему жрать не­
чего: элегантный же денди шулерской компаніи
производитъ тысячу преступныхъ пакостей и
мерзостей для того, чтобы быть въ избран­
номъ обществѣ, одѣваться у Шармера, ѣсть у
Дюссо и Донона, имѣть кресло въ балетѣ и
французскомъ театрѣ, кататься на рысакахъ и
содержать роскошную любовницу, на которую
онъ разоряется и которая часто вертитъ имъ,
какъ ей угодно—на всѣ стороны, и держитъ
въ рукахъ словно тряпку, награждая иногда,
въ минуты женскаго каприза и раздраженія,
даже и полновѣсными пощечинами.
Первыхъ, то-есть членовъ Малинника и оби­
тателей дома Вяземскаго, въ прежнія времена,
бывало, пороли плетьми, уродовали «клеймовыми тройцами», гноили въ острогахъ и ссылали
на поселеніе да въ каторги сибирскія. Вторые
же и до нашихъ дней счастливо благоден­
ствуютъ среди«порядочнаго» общества—и цѣлая
масса «порядочныхъ» людей не стыдится съ
удовольствіемъ пожимать имъ руки, даже иног­
да чуть-что не гордится такимъ милымъ зна­
комствомъ, хотя очень хорошо знаетъ, что та­
кой-то Польшевскій, Бодлевскій или армяшка
Вихры-Нарви—отъявленный негодяй, мошен­
никъ, шулеръ и, въ довершеніе всего—камелія
во фракѣ.
Многіе удивляются, какими судьбами шулера
умѣютъ составлять себѣ обширный и необыкно­
венно-разнообразный кругъ знакомства. Пере­
берите вы коллекцію визитныхъ карточекъ на
столѣ любого изъ этихъ рыцарей зеленаго по­
ля, и вниманіе ваше непремѣнно будетъ оста­
новлено на этомъ обиліи именъ—очень извѣст­
ныхъ по всѣмъ сферамъ общественной жизни и
дѣятельности. Тутъ и купецъ-негоціантъ, и вѣс­
кій бюрократъ-чиновникъ, и артистъ, и афе­
ристъ, но болѣе- всего кинутся вамъ въ глаза
титулованныя фамиліи разныхъ аристократовъ,
аристократиковъ, генераловъ и генераликовъ,
и вообще имена люда, болѣе или менѣе крупнаго.
Эти карточки нарочно раскидываются на са­
момъ видномъ мѣстѣ кабинета или гостиной, для
того, чтобы—нѣтъ-нѣтъ, да ипривлечь на нихъ
вниманіе новичка-посѣтителя: вишь, молъ, ка­
кіе съ нимъ все тузы, да важныя, да извѣст­
ныя личности знакомство родятъ!—Это дѣлает­
ся, конечно, для пусканія пыли въ глаза. Каж­
дый шулеръ имѣетъ особенную способность зна­
комиться со всѣми и каждымъ; достаточно
ему встрѣтиться раза два въ обществѣ съ ка­
кимъ-нибудь титулованнымъ господиномъ и быть
ему хоть случайно отрекомендованнымъ, для то­
го, чтобы карточка послѣдняго невзначай очу­
тилась съ загнутымъ уголкомъ на столѣ рыца­
ря. Онъ ее добудетъ какими ни на есть судь­
бами: или черезъ лакея, пли самъ украдетъ
при случаѣ, хоть бы въ томъ самомъ домѣ, гдѣ
былъ представленъ титулованной особѣ. Шуле­
ра необыкновенно падки до всякихъ извѣстно-


— 575 —
стей и знаменитостей, но вящую слабость пхъ
сердца составляютъ именно знакомства титуло­
ванныя, ибо каждый шулеръ стремится явить
себя человѣкомъ, принадлежащимъ если не къ
высшему, то, по крайней мѣрѣ, къ комильфотно­
порядочному кругу общества. Да имъ иначе и
невозможно, потому что обыгрывать по мелочи
какихъ-нибудь щелкоперовъ — игра даже и
свѣчъ-то не будетъ стоитъ; а тутъ вѣдь дѣло
бьетъ на почтенные и круглые куши. Впрочемъ,
бывалый петербуржецъ не особенно-то часто по­
падается на шулерскую удочку, потому что въ
Петербургѣ слухомъ земля полнится, и вся эта
честная братія болѣе или менѣе извѣстна каж­
дому, если не въ лицо, то по наслышкѣ. Оттого-то братія и охотится по преимуществу за
людьми пріѣзжими, у которыхъ деньга въ кар­
манѣ позвякиваетъ.
Какъ свести знакомство съ пріѣзжимъ? Вотъ
вопросъ, который необходимо становится на пер­
вомъ планѣ у каждаго шулера.
Ради этой цѣли, каждая шулерская компанія
непремѣнно держитъ на жалованьи своихъ соб­
ственныхъ агентовъ между прислугою всѣхъ,
безъ исключенія, лучшихъ отелей города. Агентъ
всегда съумѣетъ во-время предупредить своихъ
патроновъ насчетъ дичинки новаго прилета.
Если, напримѣръ, пріѣзжій вздумаетъ послать
себѣ за билетомъ въ театръ, посланный непре­
мѣнно возьметъ два кресла рядомъ, изъ коихъ
одно немедленно же передастъ по назначенію—
въ руки какого-нибудь изъ членовъ компаніи, а
другое—вручаетъ пріѣзжему постояльцу. Слу­
чайное сосѣдство по мѣсту въ театрѣ—служитъ
уже совершенно достаточнымъ предлогомъ для
того, чтобы завязать знакомство, и коль скоро
оно сдѣлано,—за дальнѣйшимъ остановки не бу­
детъ.
Таковъ наиболѣе употребительный пріемъ для
схожденій съ дичинкой, и особеннымъ искус­
ствомъ отличается на семъ поприщѣ шулеръ
Полыпевскій.
Этотъ полячокъ съ Волыни былъ сначала
мальчикомъ въ цирюльнѣ, а потомъ лакеемъ у
нѣкоего актера Вольскаго, причемъ и самъ онъ
подвизался иногда на сценѣ въ безсловесныхъ
роляхъ, пока не нашелъ возможности жениться,
для того, чтобы обобрать и обобравши бросить
свою супругу, ради нѣкой купчихи, которая,
въ свою очередь, ради его, обобрала и бросила
своего мужа, удравъ съ нимъ, Полыпевскимъ,
въ Петербургъ. Тутъ, конечно, постигла ее
участь весьма печальная, но... зато полячокъ
съ Волыни пошелъ, что называется, въ ходъ
и въ гору.
Долгое время бѣгалъ онъ кобелькомъ въ
роляхъ Расплюева, пока, наконецъ, фортуна
рѣшилась вполнѣ уже повернуть къ нему свои
прелести, такъ что въ данную минуту вы его
можете встрѣтить въ отличномъ экипажѣ, на
отличныхъ рысакахъ, въ костюмѣ, вышедшемъ

изъ мастерской Жоржб или Шармера, съ пол­
новѣснымъ бумажникомъ въ карманѣ и, увы!—
со слѣдами еще болѣе полновѣсныхъ пощечинъ
на физіономіи.
Этотъ баринъ—пролаза въ полномъ смыслѣ
слова—пріобрѣлъ отлйчную снаровку подхода
къ людямъ, ум'ѣя польстить всѣмъ и каждому,
и зная, гдѣ нужно прикинуться гордымъ дво­
ряниномъ, а гдѣ уничиженно падацъ до ногъ.
Вооруженный своею истинно мѣднолобою на­
глостью, онъ постоянно завербовывалъ множе­
ство дичины для своихъ патроновъ. Не стѣ­
сняясь, звонилъ у дверей всѣхъ лицъ, о кото­
рыхъ лишь удавалось ему прослышать, что
они имѣютъ деньги и ведутъ большую игру,
и пріемы его въ этомъ случаѣ отличались
большимъ разнообразіемъ: то явится вдругъ
подъ видомъ богатаго пана-помѣщика, у кото­
раго имѣется здѣсь въ сенатѣ процессъ, то
въ видѣ богатаго же пана, занятаго коммер­
ческими операціями, и такимъ-то вотъ обра­
зомъ, не будучи слишкомъ разборчивъ въ тонѣ
оказаннаго ему пріема, умѣлъ онъ втереться
всюду и втереться вездѣ, гдѣ только это
было нужно, по соображеніямъ его патрона.
Съ помощью подобныхъ Полыпевскихъ шу­
лера вообще сводятъ очень многія изъ своихъ
обширныхъ знакомствъ, и коль скоро знаком­
ство съ дичинкой сдѣлано, выступаетъ у нпхъ
на сцену второй вопросъ—вопросъ хотя и
столь же важный, но уже менѣе трудный’
какими судьбами и на какую именно удочку
поддѣть предстоящую жертву? ,
Для этой цѣли, компанія весьма тонко и
зорко слѣдитъ за психическимъ настроеніемъ
и склонностями атакуемаго. Если замѣтитъ
она въ немъ человѣка, склоннаго къ серьёз­
нымъ практическимъ цѣлямъ и занятіямъ—
на сцену тотчасъ же вступаютъ весьма ловкіе
финансисты, умные прожектёры, члены раз­
ныхъ акціонерныхъ обществъ и компаній, ко­
торые, такъ или иначе, съумѣютъ въ подхо­
дящую минуту обработать ловкое дѣло. Является
ли дичинка тѣмъ, что называется «Сердечки­
нымъ»—на сцену дѣйствія, немедленно же,
вступаютъ прекрасныя умныя, ловкія жен­
щины, которыя еще хитрѣе всякихъ афери­
стовъ и прожектеровъ съумѣютъ оболванить
милаго пижона. Поэтому, каждая шулерская
компанія непремѣнно старается завербовать
въ число своихъ членовъ одну, двухъ, а
иногда и трехъ подходящихъ женщинъ. Если
же новопріѣзжій питаетъ сердечную слабость
къ хорошему обществу и къ титулованнымъ
именамъ, то кто-нибудь изъ членовъ шулер­
ской компаніи, отличающійся изящной обста­
новкой своей квартиры, задаетъ обѣдъ илп
вечеръ, и непремѣнно постарается созвать на
него возможно-большее число своихъ комиль­
фотныхъ и титулованныхъ знакомцевъ, кото­
рые и не подозрѣваютъ, что обречены играть


— 576 —
здѣсь роль болвановъ и чучелъ, ради приманки
тщеславнаго самолюбія. Буде же ихъ почемулибо на лицо не окажется, то въ такомъ слу­
чаѣ и титулованныя визитныя карточки иногда
не безъ успѣха дѣлаютъ свое дѣло.
Такимъ образомъ, весь кругъ общества, со­
бирающагося въ шулерскомъ домѣ, дѣлится на
три категоріи. Къ первой принадлежатъ дѣльцы,
то есть самъ хозяинъ п его компанейскіе под­
ручники; ко второй—обстановка, которую со­
ставляютъ люди, хотя и неиграющіе въ карты,
но, благодаря своей извѣстности или свѣтскому
положенію, могущіе отличнѣйшимъ образомъ
служить мошенническимъ цѣлямъ, часто даже
и не подозрѣвая объ этомъ. Кто составляетъ
третью категорію — полагаемъ — угадать не­
трудно. Это именно дичинка, составляющая
собою главную цѣль и предметъ завѣтнѣйшихъ
мечтаній, - -заботъ и желаній шулерствующей
братіи.

XXX.

Интимный вечеръ баронессы.
Баронесса фонъ-Дёрингъ каждую среду за­
давала soirees intimes. Она не любила сопер­
ницъ, и потому дамы на эти вечера не при­
глашались. Интимный кружокъ баронессы со­
ставляли члены индустріальной компаніи и тѣ
пижоны изъ міра бюрократіи, финансовъ и
аристократіи, на которыхъ компанія устремила
свои виды. Впрочемъ, неоднократно случалось,
что число посѣтителей этихъ интимныхъ вечеровъ^доходило человѣкъ др пятидесяти, а
иногда^ и больше.
Баронесса страстно любила азартную игру
и всегда съ увлеченіемъ подходила къ зеле­
ному полю. Но такъ какъ это дѣлалось гласно,
во-очію всѣхъ присутствующихъ, то послѣдніе
не могли не замѣчать, что счастіе рѣшительно
отворачивается отъ баронессы. На поприщѣ
зеленаго поля ей никогда почти не везло;
зато везло либо Коврову, либо Каллашу, либо
Карозичу, съ тѣмъ однако маленькимъ оттѣн­
комъ, что послѣднему рѣже и менѣе первыхъ
двухъ.
Такимъ образомъ, каждую среду, извѣстная
сумма переходила изъ кармана баронессы въ
бумажникъ котораго нибудь сочлена, затѣмъ,
чтобы на другое утро снова возвратиться по
прежней принадлежности. Такое поведеніе вы­
зывалось особою хитроватою уловкой, которая
била на тотъ расчетъ, что дичинка и обста­
новка, посѣщавшіе интимные вечера баронессы
и за-частую приплачивавшія за эти посѣщенія
изъ собственнаго кармана, отклонялись отъ
возможности явнаго подозрѣнія въ томъ, что
домъ прелестной баронессы—ни болѣе, ни менѣе,
какъ элегантная шулерская трущоба. Всѣ счи­
тали ее женщиною—прежде всего, конечно,

безусловно-прелестной, потомъ—независимой п
богатой, далѣе немножко эксцентричной и ори­
гинальной и, наконецъ уже, пылкой, страстной
и способной къ увлеченію сильными ощуще­
ніями. Цѣлымъ рядомъ подобныхъ качествъ
весьма удобно объяснялась и страсть къ игрѣ,
отъ которой баронесса не отставала, несмотря
на явное и постоянное несчастіе въ картахъ.
Члены ея компаніи дѣйствовали по заранЬе
составленному и строго обдуманному 'плану.
Они далеко не каждый разъ пускали въ ходъ
замысловато тайныя пружины и махинаціи
своего спеціальнаго искусства. Если не пред­
ставлялось охоты на слишкомъ крупную дичь,
игра шла чисто и честно. При этомъ компанія
могла быть въ убыткѣ тысячъ около двухъ,
иногда трехъ, но ¿такой убытокъ не составлялъ
для нея никакой важности и никакого почти
ущерба, такъ какъ жертвы маленькаго компа­
нейскаго проигрыша всегда сторицею возна­
граждались при большой облавѣ на краснаго
звѣря. Случалось иногда, что этотъ искусный
маневръ честной й чистой игры длился недѣль
до пяти, до шести сряду, такъ что «мелкотй»,
выигравшая компанейскія деньги, благодаря
рму, постоянно оставалась въ полномъ убѣ­
жденіи, что она играетъ въ домѣ честномъ п
порядочномъ, и, естественнымъ образомъ, рас­
пространяла такое убѣжденіе по всему городу.
Зато, когда подвертывался наконецъ красный
звѣрь, компанія пускала въ ходъ всѣ свои
силы, всю ловкость темнаго искусства—и нѣ­
сколько часовъ вознаграждали ее съ величай­
шимъ избыткомъ за цѣлый мѣсяцъ безукориз­
ненно-честнаго поведенія на зеленомъ полѣ.
Наступалъ часъ двѣнадцатый ночи.
Квартира баронессы была ярко освѣщена,
но, за спущенными толстыми драпри, съ ули­
цы не видать было этого свѣта, хотя у подъ­
ѣзда и стояло нѣсколько экипажей.
Рядомъ съ изящной гостиной помѣщалась
не менѣе изящно отдѣланпая комната, пред­
назначенная спеціально для игры, и потому
носившая у членовъ компаніи спеціальное на­
званіе комнаты инфернальной. Тамъ помѣщал­
ся большой столъ, обтянутый зеленымъ сук­
номъ, а посрединѣ стола навалена куча ассиг­
націй, изъ которыхъ каждая была перегнута
пополамъ, вверхъ рубашкой, чтобы ни на секунду
невозможно было затрудниться въ опредѣленіи
ея стоимости. По бокамъ этой кучки возвы­
шались двѣ грудки золота, передъ которыми
возсѣдалъ Сергѣй Антоновичъ Ковровъ и съ
хладнокровіемъ истиннаго джентльмена отчет­
ливо металъ банкъ.
Какое гомерическое, юпитеровское спокой­
ствіе разлито во всѣхъ чертахъ его лица! Чтб
за милая, безпечная самоувѣренность, что за
благородная невозмутимость въ его улыбкѣ, въ
его взорахъ! Какая грація, какое изящество
во всей позѣ и въ особенности въ рукѣ, ме-


— 577 —
чущей карты! Руки Сергѣя Антоновича, по­
истинѣ, достойны изумленія. Онѣ почти по­
стоянно обтянуты у него свѣжими перчатками,
которыя снимаются въ экстренныхъ случаяхъ,
когда надобно обѣдать, или написать какуюнибудь записку, или сѣсть за карты. Да зато
же и нѣжность этихъ рукъ доходитъ до жен­
ственности, зато и осязаніе въ кончикахъ паль­
цевъ развито до изумительной степени, такъ
что едва ли сравнится съ нимъ осязаніе лю­
бого изъ слѣпорожденныхъ. Это пальцы лов­
кіе, гибкіе, проворные, каждое движеніе кото­
рыхъ облечено тою неуловимою, плавною и
спокойною граціею, которая всегда почти слу­
житъ необходимымъ признакомъ дергача выс­
шей школы. Эти пальцы украшены множе­
ствомъ колецъ, на которыхъ сверкаютъ бриль­
янты и иные драгоцѣнные камни. И не да­
ромъ щеголяетъ ими Сергѣй Антоновичъ! —
Этотъ искристый, блескъ и это радужное свер­
каніе особенно ярко мечутся въ глаза окру­
жающимъ понтерамъ. Въ то время, какъ воз­
сѣдаетъ Сергѣй Антоновичъ на креслѣ банко­
мета, они, что называется, отводятъ глаза,
ибо необыкновенно удачно маскируютъ тѣ дви­
женія, которыя, по расчетамъ банкомета, не­
премѣнно должны быть маскированы; они по­
чти невольно отвлекаютъ вниманіе отъ паль­
цевъ, коля и рѣжа зрачки своимъ искристымъ
блескомъ, а этого-то только и нужно Сергѣю
Антоновичу!
Вокругъ стола толпилось человѣкъ тридцать
понтеровъ. Иные изъ нихъ сидѣли, но боль­
шая часть играла стоя, съ непокойнымъ яй­
цомъ, лихорадочно горящими взорами и неров­
нымъ тяжелымъ дыханіемъ. Одни были блѣд­
ны, другіе багровы, и всѣ съ напряженіемъ
страсти слѣдили за выпадающими картами.
Было, впрочемъ, нѣсколько и такихъ, которые
вполнѣ владѣли собою, отличаясь невозмути­
мымъ хладнокровіемъ и слегка отшучиваясь
при выигрышѣ, равно какъ и при проигрышѣ.
Но такія счастливыя натуры всегда соста­
вляютъ меньшинство за каждою крупною игрою.
Въ инфернальной комнатѣ царствовала ти­
шина. Разговоровъ совсѣмъ почти не было;
только иногда слышалось какое-нибудь замѣ­
чаніе, шопотомъ или вполголоса обращенное
сосѣдомъ къ сосѣду, и раздавался короткій,
сухой высвистъ сброшенной карты, да шелестъ
ассигнацій, да звонъ червонцевъ, совершаю­
щихъ круговое движеніе по столу—изъ банка
къ понтерамъ, и отъ понтеровъ обратно въ
банкъ.
Въ этотъ вечеръ обработывались оба князя
Шадурскіе, и въ особенности юная отрасль
сего дома, то есть князь Владиміръ. Оба они
сидѣли противъ Сержа Коврова, а между ними
помѣщалась баронесса фонъ-Дерингъ, которая
понтировала заодно съ ними, въ одной общей
долѣ. Князь-гаменъ таялъ, какъ масло на ско­

вородѣ и, старчески трясясь, облизывался,
словно маленькій пёсикъ въ виду лакомаго
кусочка; а князь-кавалеристъ сидѣлъ съ пы­
лающимъ лицомъ и такими же взорами. Оба
увлекались въ одно и то же время игрой и
баронессой.
Ловкая Наташа подвергала ихъ самой страш­
ной пыткѣ, какая только можетъ существо­
вать, во время азартной игры, для человѣка,
неснабженнаго отъ природы рыбьей кровью и
невозмутимо холодной натурой. Кровь била въ
голову и юношѣ, и старцу; оба не помнили,
что творятъ, не различали даже выпадающихъ
картъ и ' спускали кушъ за кушемъ.
Наташа пустила въ ходъ самое безпощад­
ное и мало-церемонное кокетство. Время отъ
времени она исподволь и незамѣтно для осталь­
ныхъ метала то на того, то на другого раздражительно-соблазняющіе взоры, полные хмѣль­
ной страсти, истомы и нѣги. Маленькая ножка
ея то и дѣло касалась подъ столомъ сосѣд­
ней ноги то батюшки, то сына; а рука, по­
рою, какъ будто невзначай, скользила по ко­
лѣну того или другого, сталкивалась тамъ съ
другою сосѣднею рукою и встрѣчала ее нерв­
нымъ пожатіемъ. Баронесса казалась экзальти­
рованной, какъ никогда еще. Оба Шадурскіе
находили ее упоительно прекрасною, не подо­
зрѣвая что та пускаетъ въ ходъ одну изъ обыч­
ныхъ продѣлокъ хорошенькихъ шулерихъ, до­
ставляющихъ себѣ, съ помощью этихъ средствъ,
самыя вѣрныя и иногда самыя обильныя вы­
годы. Дѣлается это обыкновенно въ расчетѣ
на то, что каждый изъ понтеровъ занятъ въ это
время по преимуществу самимъ собою и соб­
ственными картами, причемъ, конечно, некогда
уже обращать ему вниманіе на тайныя под­
стольныя продѣлки хорошенькой шулерихи, ко­
торая, разумѣется, ведетъ ихъ, по долговремен­
ной опытной привычкѣ, съ необыкновенно-искус­
ной ловкостью, и ужь навѣрное съумѣетъ скрыть
свои маневры не только отъ всѣхъ посторон­
нихъ, но даже и отъ двухъ своихъ сосѣдей,
дабы лѣвому и въ голову не могло придти, что
подобная же продѣлка совершается съ правымъ.
Въ Петербургѣ, полагаю, очень многимъ из­
вѣстно, какъ въ зимній сезонъ 1864 года, на
точнб такую же удочку попался нѣкоторьй
князь, имени котораго назвать здѣсь нѣтъ ни­
какой необходимости. Шулеръ, принадлежащій
по положенію своему чуть-что не къ сливкамъ
нашего высшаго общества, одинъ на одинъ, у
себя въ. домѣ, обыгралъ этого князя въ то время,
какъ молодая и прекрасная подручница—жена
его, съ необыкновенною ловкостью помогала
своему благовѣрному, пуская въ ходъ маневры
баронессы фонъ-Дерингъ.

• Графъ Каллашъ съ трудомъ оттащилъ отъ
игорнаго стола маленькаго доктора Катцеля,
который, подперевъ обоими кулаками свои на­


— Ö78 —
лившіеся кровью виски, лихорадочно слѣдилъ за
игрою.
— Дѣло, другъ мой, докторъ, дѣло, говорилъ
графъ, увлекая его изъ инфернальной комнаты
въ гостиную, гдѣ на ту пору ни души не было:—
надо толковать серьезно и рѣшительно. — По­
этому—вотъ вамъ отличная сигара—рекомен­
дую! началъ онъ, усѣвшись рядомъ съ докто­
ромъ въ одномъ изъ самыхъ уютныхъ угловъ
комнаты, на самомъ уютномъ патэ.—Не знаете
ли вы, кто докторъ княгини ПІадурской.
— Знаю только, что я не лечу ее, пожалъ
плечами Катцель.
— Ну, такъ надо, чтобы лечили. Вы должны
занять у нея мѣсто постояннаго домашняго
доктора.
— Если меня пригласятъ—отчего же.
— Васъ пригласятъ навѣрное; это ужь обдѣ­
лаетъ Карозичъ. Но... только, вы должны бу­
дете лечить въ другую сторону.
— То-есть? усмѣхнулся Катцель притворно
недоумѣвающимъ вопросомъ.
— То-есть, врачи обыкновенно лечатъ за­
тѣмъ, чтобы люди выздоравливали и жили, а вы
должны будете лечить такъ, чтобы паціентка
исподволь хворала и умерла.
— А, понимаю, многозначительно процѣдилъ
сквозь зубы Катцель:—а для чего это нужно?
— Для общихъ выгодъ нашей компаніи.
— А мое вознагражденіе?
— Обыкновенная доля въ общемъ барышѣ.
— Этого мало. Вы слишкомъ эгоисты, госпо­
да. Въ васъ нѣтъ ни совѣсти, ни справедливо­
сти, ни человѣколюбія. Вы задумываете дѣло и
безопасно пожинаете богатые плоды его; а я—
чернорабочій, я долженъ искусно осуществить
вашу идею, долженъ употребить мои способно­
сти, мой трудъ, мои научныя знанія. Я стано­
влюся отравителемъ, убійцей, рискуя за это ка­
торжной работой и вѣчной потерей моего добраго
имени—и вы хотите послѣ всего этого, чтобы я,
на ряду со всѣми вами, воспользовался только
обычной долей дѣлежки!.. Да за какого же ду­
рака вы меня считаете!—Мнѣ эта обычная доля
и безъ того бы досталась.
Каллашъ спокойно выслушалъ всю эту ти­
раду, которая была высказана съ необыкновен­
нымъ энтузіазмомъ, хотя и тише чѣмъ вполго­
лоса, и, взявъ руку доктора, улыбнулся ему
своею невозмутимо спокойною улыбкою.
— Я люблю васъ, докторъ, за вашу прямую
откровенность, началъ онъ.
— Нѣтъ, милый другъ, тутъ не откровен­
ность, а деньги, перебилъ Катцель: — не было
бы денегъ, не было-бъ и откровенности. Я вѣдь
жидъ, такъ во мнѣ оно понятно!
— Да я не спорю... Сколько вы хотите?—да­
вайте торговаться, согласился Каллашъ.
— Условія весьма скромныя. Кромѣ обычной
доли, десять процентовъ съ общаго барыша;
половина впередъ, до начала дѣла.

— Вы знаете, что у насъ нѣтъ теперь та­
кихъ средствъ:—половину дать вамъ мы не мо­
жемъ, горячо вступился Каллашъ.
— Ну, буду еще разъ великодушнымъ! Да­
вайте треть впередъ!
— Докторъ, вы поступаете не по-товарище­
ски...
— Зато «по-человѣчески», иронизировалъ
Катцель.
— Да вѣдь трети невозможно отдѣлить намъ,
потому что еще неизвѣстна сумма выгоды, убѣ­
ждалъ его собесѣдникъ.
— Тогда предоставьте мнѣ самому назначить
ее. Нѣтъ у васъ денегъ—и это ничего!—Пусть
каждый изъ васъ дастъ мнѣ вексель, однимъ
словомъ вѣрное обезпеченіе, и я къ вашимъ
услугамъ. Вы въ этомъ дѣлѣ барчуки, а я ба­
тракъ. Шансы, господа, неровные.
— Это мы вамъ сдѣлаемъ, успокоительно
удостовѣрилъ его наконецъ Каллашъ.
— Сдѣлаете — ну, значитъ, и я вамъ тоже
сдѣлаю это, закончилъ докторъ, и оба удали­
лись изъ комнаты, вполнѣ довольные другъ дру­
гомъ.

Ужинали на маленькихъ отдѣльныхъ столи­
кахъ. Баронесса подала руку старику Шадур­
скому и повела его къ столу, на которомъ стояло
только два прибора.
Дмитрій Платоновичъ остался въ сильномъ
проигрышѣ, но этотъ матеріальный ущербъ
былъ теперь трынъ-трава ему!—Онъ всецѣло
находился подъ обаяніемъ баронессы и ея не­
давнихъ подстольныхъ руко-и-ногопожатій. За
все время его неизмѣннаго ' поклонничества
этой прелестной женщинѣ, она сегодня впер­
вые только простерла до такой степени свою
ласковость къ старому селадону. Князь про­
должалъ безмѣрно таять и побѣдоносно востор
гался въ глубинѣ души своей, что наконецъ
то его неизмѣнная страсть, обаяніе его души
и наружности произвели на неприступную ба­
ронессу свое воздѣйствіе. Въ памяти разслаб­
леннаго гамена были еще живы и очень ярки
тѣ побѣды, которыя онъ одерживалъ въ преж­
нія времена и на которыя считалъ себя способ­
нымъ даже и теперь. Онъ былъ искренно убѣ­
жденъ, чтоо стается все прежнимъ, все такимъ же
добрымъ, красивымъ и побѣдоноснымъ Шадурскимъ. Самолюбіе никакъ не допускало мысли
о старчествѣ и льстило себя полною увѣрен­
ностью, что онъ можетъ одерживать блестящія
побѣды.
— Я пью за вашу руку и... за вашу ножку,
чокнувшись съ баронессой, проговорилъ онъ
вполголоса, съ многозначительной разстановкой,
намекая этою фразою на давишнія подстольныя
эволюціи.
— Повѣса! кокетливо и мило прищурилась
въ отвѣтъ ему хозяйка.
— Съ вами кто не сдѣлается повѣсой! за-


— 579 —
хлебнулся разслабленный князь, словно бы
обливая лицо своей собесѣдницы старческимъ
маслицемъ своихъ сладострастно-посоловѣлыхъ
глазъ.
Нѣсколько времени длилось молчаніе. Ша­
дурскій любовался своей собесѣдницей. Ната­
ша чувствовала это и безпрепятственно поз­
воляла.
— Послушайте, князь, начала она наконецъ,
безъ дальнихъ обиняковъ: — свободны вы зав­
трашній вечеръ?
— Какъ и всегда, поспѣшилъ удостовѣрить
князь съ любезной покорностью, пригнувъ нѣ­
сколько свою голову, въ знакъ того, что онъ
готовъ отдаться въ полное распоряженіе своей
очаровательнпцы.
— Хотите провести его со мною? весело
предложила баронесса й даже многозначитель­
но и не безъ пикантности прищурилась на
КНЯЗЯ.
Того словно бы огорошилъ такой неожидан­
ный и быстрый оборотъ дѣла, такъ что, вко­
нецъ уже захлебываясь, онъ только и могъ
произнесть:
— Вмѣстѣ... вечеръ...
— Да, вдвоемъ, пояснила баронесса:—я хочу
этого—слышите ли, хочу!
— Ce que . emme vêut,T)ieu le veut, съ истин­
но-джентльменской покорностью склонился Ша­
дурскій.'
— Будьте въ девять часовъ... Васъ встрѣ­
титъ моя камеристка, а я ужь буду ждать, за­
ключила она полушутя, полусерьезно, такъ что
трудно бы было, догадаться, что это такое: на­
значеніе ли дѣлового свиданія, или просто ми­
лый капризъ женщины и притомъ доброй" хо­
рошей знакомой, или же, наконецъ многообѣ­
щающій призывъ сердца?
Разслабленный гаменъ несокрушимо былъ
увѣренъ въ послѣднемъ. И — слѣдующій ве­
черъ дѣйствительно доказалъ ему, что онъ не
ошибся.
Баронесса ловко-таки умѣла притворяться.—
Да и трудно ли было провести старика, поглу­
пѣвшаго отъ лѣтъ и распутства.
XXXI.

Пауки и мухи.
Казимиру Бодлевскому очень понравился
смѣлый планъ графа Каллаша. Все болѣе блек­
нущая княгиня Шадурская была для него
тяжелымъ бременемъ, которое онъ сносилъ
терпѣливо и покорно потому лишь, что бремя
это искупало себя весьма хорошимъ денежнымъ
вознагражденіемъ. Но какъ ни хорошо оно бы­
ло, а все же перспектива—почти навѣрнякъ
и притомъ вконецъ обобрать стараго дурня,
избавясь притомъ отъ тяжелой обязанности
старушечьяго друга—казалась весьма пріятной
и сильно заманчивой.

«Стоитъ ли вытягивать по мелочамъ, если
можно вытянуть сразу и окончательно», совер­
шенно справедливо мыслилъ самъ съ собою
Бодлевскій. Ревновать Наташу къ кому бы то
ни было—онъ и въ помышленіи никогда не
имѣлъ, предпочитая гораздо лучше, какъ прак­
тикъ, пользоваться при случаѣ сочными пло­
дами ея благосклонности къ постороннимъ ли­
цамъ. Онъ зналъ по неоднократному опыту,
что Наташа умѣетъ вести эти дѣла ловко,
тайно, такъ что никогда не допускала своихъ
эротическихъ продѣлокъ до скандальной оглас­
ки, и потому былъ совершенно спокоенъ, смо­
трѣлъ на это дѣло, какъ говорится, глазами
философа, разсуждая такъ, что мы, дескать,
любимъ другъ друга, а обоюдныя измѣны на­
ши не суть измѣны, потому что оба мы знаемъ
про нихъ, а главное потому, что эти измѣны,
кромѣ обоюдной пользы и удовольствія, ничего
намъ не приносятъ.
Если бы Наташа бросила его совершенно,
избравъ себѣ иного друга сердца, съ которымъ
бы стала дѣлиться плодами своихъ темныхъ,
но прибыльныхъ похожденій, тогда другое дѣ­
ло! Тогда Бодлевскій почелъ бы это полнѣй­
шей и гнуснѣйшей измѣной съ ея стороны.
Наташа въ сущности являлась глубоко пра­
вою, когда говорила, что они просто полезны
другъ другу, и больше ничего. Это были ско­
рѣе два темные товарища, два компаньона,
чѣмъ любовникъ съ любовницей; послѣднее же,
въ силу привычки и старыхъ отношеній, шло
только въ придачу къ первому. И при всемъ
этомъ, Бодлевскій очень утѣшался тѣмъ курьез­
нымъ обстоятельствомъ, что вдругъ его бу­
дущій сынъ или будущая дочка окажутся осо­
бами титулованными, съ громкимъ княжескимъ
именемъ Шадурскихъ.
Наташа постоянно являлась необходимѣй­
шимъ членомъ Ковровской ассоціаціи. Это было
золото, а не сообщница. Всѣ члены очень хо­
рошо понимали, что ея неумѣстная беремен­
ность, хотя бы и косвеннымъ образомъ, одна­
ко же значительно можетъ повредить прогрес­
сивно-успѣшному ходу ихъ шулерскихъ опе­
рацій. Главное достоинство Наташи, какъ
члена ассоціаціи, заключалось въ томъ, что,
будучи женщиной, все-таки недурно и незави­
симо поставленной въ свѣтѣ, она доселѣ поль­
зовалась безукоризненной репутаціей. Относи­
лись о ней только какъ о женщинѣ немножко
эксцентричной, немножко вольнодумной, стоя­
щее выше нѣкоторыхъ свѣтскихъ предразсуд­
ковъ, но никого не могли приписать ей въ
явные любовники. И вотъ, такое-то положеніе,
въ связи съ тою обаятельностью, которою все­
гда такъ изящно умѣла окружать себя эта
женщина, служили для компаніи самымъ на­
дежнымъ ручательствомъ въ успѣшныхъ дѣй­
ствіяхъ Наташи на пользу общую. Всѣ безъ
исключенія относились къ ней, какъ къ жен-


— 580 —
Щинѣ въ высшей степени порядочной, уважа­
ли ее и ухаживали за нею, считая за великое
удовольствіе угодить ея прихотямъ и, при
случаѣ, проиграть весьма изрядный кушикъ.
Но съ дальнѣйшей беременностью, этотъ пра­
вильный ходъ компанейскихъ дѣлъ долженъ
нарушиться, такъ какъ баронессѣ необходимо
нужно будетъ на время удалиться изъ обще­
ства, а удаленіе ея повлечетъ за собою непре­
мѣнный ущербъ въ барышахъ и выгодахъ ма­
теріальныхъ. Въ виду такихъ соображеній,
графъ Каллашъ и предложилъ компаніи свой
остроумный проектъ насчетъ семейства Шадурскихъ. Это ловкое дѣло, если только оно
удастся, съ избыткомъ вознаградитъ всю ком­
панію за нѣсколко убыточныхъ мѣсяцевъ, ко­
торые пройдутъ въ отсутствіи баронессы. И
компанія, и самъ Бодлевскій аппробовали мысль
своего сочлена, найдя ее хотя и смѣлою, и
даже дерзкою, но въ сущности отмѣнно при­
быльною.
Согласіе было получено, а къ этому только и
стремился Николай Чѳчевинскій для своихъ соб­
ственныхъ, затаенныхъ цѣлей.
Княгиня Татьяна Львовна Шадурская стра­
дала нервами уже не первый десятокъ лѣтъ.
Часто бывала она застигаема врасплохъ му­
чительными мигренями, отъ которыхъ ее ле­
чили и не вылечивали.
Въ одну изъ подходящихъ минутъ Бодлев­
скій посовѣтовалъ ей перемѣнить доктора и
порекомендовалъ Herr Катцеля, про медицин­
скую дѣятельность котораго за границей раз­
сказывалъ онъ теперь чуть не чудеса.
Княгиня, безусловно вѣрившая въ друга
своего сердца, почти безъ малѣйшихъ колебаній
согласилась на его предложеніе, и маленькій
Катцель занялъ мѣсто ея домашняго доктора.
Прежнему было отказано подъ первымъ по­
павшимся и довольно немудрымъ предлогомъ,
въ родѣ предстоящей въ скоромъ времени
поѣздки за границу.
Herr Катцель исподволь, осторожно присту­
пилъ къ леченію «въ другую стирону». Съ
перваго же осмотра своей новой паціентки, онъ
рѣшительно объявилъ, что здѣшній климатъ
навѣрное убьетъ ее, что онъ, зная немножко
свои силы и свою науку, надѣется непремѣн­
но вылечить ее, и только поэтому счелъ нуж­
нымъ высказать, что болѣзнь ея нѣсколько
серьезнѣе, чѣмъ предполагалось доселѣ. Онъ
совѣтовалъ ѣхать на югъ, въ Швейцарію, про­
жить тамъ года два не выѣзжая, и правильно
корреспондпровать ему оттуда о ходѣ болѣзни
и .теченія, наблюденіе за которыми обѣщалъ
препоручить своему хорошему другу и това­
рищу, находящемуся тамъ на мѣстѣ.
Прошло не болѣе мѣсяца, какъ принялся
онъ за свое леченіе, а княгиня уже стала за­
мѣтно хирѣть, слабѣть и разрушаться. Кат­

цель настаивалъ на одномъ—ѣхать какъ мож­
но скорѣе за границу. Татьяна Львовна собра­
лась довольно скоро и отправилась въ сопро­
вожденіи своего эскулапа, который непремѣн­
но хотѣлъ лично проводить ее до самой гра­
ницы.
Уѣхала Татьяна Львовна, печальная отъ вре­
менной разлуки съ Карозичемъ, который далъ
слово прибыть къ ней непремѣнно черезъ два три мѣсяца.
На прощанье въ Варшавѣ, докторъ Катцель
успѣлъ наконецъ, послѣ нѣсколькпхъ подгото­
вительныхъ медикаментовъ, дать ей одинъ ма­
ленькій пріемъ такого лекарства, которое уже
неизбѣжно вливало съ собою въ организмъ
княгини постепенно - медленную, но вѣрную
смерть, и эта смерть должна была послѣдо­
вать, по расчетамъ доктора, мѣсяца черезъ
два, не болѣе.
А въ это самое время обоихъ Шадурскихъ—
старца и юношу—незамѣтно, однакоже прочно,
опутывала со всѣхъ сторонъ паутина честной
компаніи.
Старецъ ходилъ совсѣмъ безъ ума отъ ба­
ронессы, и весь подчинился ея волѣ. Не на­
ходилось той жертвы, которую бы онъ не въ
состояніи былъ принести ей; не было того не­
лѣпаго каприза, котораго онъ не постарался бы
тотчасъ исполнить, съ предупредительностью
впервые-очарованнаго юноши. Разслабленный
гаменъ, съ зачатками разжиженія мозга, нылъ
и таялъ, и гадко дрожалъ у ея ногъ, и былъ
влюбленъ до непозволительности. Онъ забылъ
и всѣхъ и вся, и въ грязновато-сластолюби­
вомъ умишкѣ своемъ помышлялъ лишь о томъ,
какъ бы лишній разъ добиться Наташиной бла­
госклонности, передъ которой — увы! почти
постоянно пасовала его старчески-фалыпивая
возбужденность.
Однажды, наконецъ, баронесса, съ притворно
восторженными слезами на глазахъ, сообщила
ему, что она готовится быть матерью, и что
онъ—ея милый, ея прекрасный, ея возлюблен­
ный—отецъ этого будущаго ребенка. •
Князь чуть не прыгалъ отъ восторга, нюнилъ
и слюнявилъ и падалъ передъ нею на колѣни,
съкоторыхънебезъ труда подымался съ помощью
Наташи, и—то и дѣло—несчетными поцѣлуями
покрывалъ ея руки. Сознаніе, что онъ еще муж­
чина, и даже вполнѣ можетъ быть отцомъ, !ка
кою-то пѣтушиною гордостью питало его само­
любіе. Князь чуть съ ума не сходилъ, и по се­
крету хвастался подъ-часъ своимъ старымъ прі­
ятелямъ, которые втихомолку безпощадно надъ
нимъ посмѣивались.
Князь Николай Чечевинскій все это видѣлъ,
за всѣмъ слѣдилъ издали и наслаждался... Судь­
ба, казалось, какъ нельзя болѣе содѣйствовала
ему въ его тайныхъ, никому невѣдомыхъ намѣ­
реніяхъ.
— Итакъ, со старымъ—идетъ какъ по рель­


3Ö1

— Оно такъ кажется, да вѣдь и смѣлыя
самъ! рѣшилъ онъ однажды самъ съ собою:—те­
перь остается только получше спустить молодого. мысли не валяются на улицѣ, а приходятъ вдох­
И онъ принялся за подготовку рельсовъ для новеніемъ. Это — то, что называется «даръ
небесъ», мой другъ.
этого послѣдняго спуска.
— Ау тебя было такое вдохновеніе? улыб­
* XXXII.
нулся Сергѣй Антоновичъ, съ немножко ирони­
Проектъ «общества петербургскихъ золо­ ческимъ оттѣнкомъ пріятельскаго скептицизма.
— Ау меня было такое вдохновеніе! впадая
то промышленниковъ».
въ его тонъ, отвѣтилъ импровизированный вен­
Геніальный проектъ предстоящаго спуска герецъ.
— И твоя муза..
вполнѣ уже созрѣлъ въ изобрѣтательной головѣ
— По счету десятая, на перебой подхватилъ
Николая Чечевинскаго. Нуженъ былъ только
надежный и ловкій помощникъ; а кто же могъ графъ!—и зовутъ ее Индустрія.
— Это общая наша муза.
быть надежнѣе и ловче, какъ не Сергѣй Анто­
— А моя въ особенности. Но дѣло не въ
новичъ Ковровъ? И вотъ, мы застаемъ теперь
этихъ двухъ друзей въ великолѣпномъ кабине­ ней, а въ ея пророческихъ вѣщаніяхъ...
— Ну, любезный графъ, ты пожалуйста, безъ
тѣ перваго, съ глазу на глазъ между собою, за
хрустальными рюмками тонкаго рейнвейна, съ высокаго слога! Рейнвейнъ, какъ видно, заво­
сигарами въ зубахъ, послѣ только-что кончен­ дитъ тебя въ туманную Германію. Говори-ка
проще, въ чемъ дѣло?
наго завтрака.
— А, дѣло въ томъ, что надо основать «ком­
Предметомъ разговора были Шадурскіе, ко­
торые вообще, со времени внезапной поправки панію петербургскихъ золотопромышленниковъ»
ихъ обстоятельствъ, представляли собою для и найти золотые пріиски даже и тамъ, гдѣ почва
всей Ковровской компаніи необыкновенно бога­ геологическимъ свойствомъ вовсе неспособна
тый сюжетъ, необходимо требовавшій достойной производить золото; надо сдѣлать ее производи­
тельною.—Вотъ задача! Россійскіе законы, подъ
обработки.
— Брать на карты — c’est trop misère, et страхомъ уголовнаго суда и наказанія, строжай­
surtout c’est si banal, говорилъ графъ Кал- ше запрещаютъ гражданамъ Россійской импе­
лашъ; — способъ слишкомъ обыденный, да и ріи, а также и иностранцамъ, куплю и продажу
скучный.—По правдѣ сказать, мнѣ эти карты благородныхъ металловъ въ первобытномъ и,
давнымъ-давно ужь надоѣли! Да и притомъ, такъ-сказать, сыромъ ихъ вид^о-есть въ слит­
время—капиталъ, а съ какой стати убивать нѣ­ кахъ, въ самородкахъ и въ песНк Если бы, на­
сколько недѣль, а можетъ и мѣсяцевъ на то, что примѣръ, ты у меня купилъ золото шлиховое,
весьма легко обдѣлать въ нѣсколько дней?
въ невоздѣланномъ видѣ, то-есть по-просту зо­
Ковровъ безусловно соглашался съ таковымъ лотой песокъ, то мы, по закону, оба подверглись
взглядомъ на дѣло, только въ видѣ возраженія бы пріятной прогулкѣ въ страны зауральскія,
поставилъ вопросъ: если не карты, то какъ и и намъ предоставили бы удовольствіе на мѣстѣ
на что же еще можно взять?
добывать собственноручно благородные метал­
— А вотъ, въ томъ-то и дѣло, какъ и на что! лы. Оно, конечно, дѣло полезное, но для насъодушевился Каллашъ:—я объ этомъ думалъ не­ то не совсѣмъ удобное...
— Комфорту мало, замѣтилъ Сергѣй Анто­
мало, и, кажется, выдумалъ нѣчто положитель­
ное. Проблема вотъ въ чемъ: надо изобрѣсти та­ новичъ, шутливо скорчивъ кислую гримасу.
кую штуку, чтобы самъ сатана пришелъ въ не­
— Ну, вотъ, въ томъ-то и сила! доброволь­
доумѣніе, да только руками развелъ, чтобы весь ныхъ охотниковъ на такое удовольствіе не отъадъ улыбнулся намъ и сдѣлалъ книксъ съ воз­ ищешь, а на этой-то оси и вертится весь мой
душнымъ поцѣлуемъ. Да чего тамъ адъ! Адъ— проектъ, вся золотоносная система.. Предвари­
пустяки, а чтобы весь ареопагъ высшихъ чле­ тельно надо тебѣ знать, что золотой песокъ въ
новъ лондонской «Семьи» просилъ бы у насъ массѣ своей нисколько не отличается хотя бы
честп быть почетными членами этого почтен­ отъ мѣднаго припоя: по виду, припой совсѣмъ
наго общества. Вотъ что надобно!
похожъ на зерна золотого песку. Ну, и представь
— Задача недурная, лѣниво процѣдилъ Ков­ себѣ теперь, что мы тайнымъ образомъ про­
ровъ, сжимая въ зубахъ сигару;—но слишкомъ даемъ, подъ видомъ золотого песку, чистѣйшій
широко задумана.
мѣдный припой, а у насъ охотно его покупаютъ,
— Это еще не все! остановплъ его графъ:— потому что мы будемъ продавать десятью или
ты выслушай! Задача моя требуетъ вотъ чего: двѣнадцатью процентами дешевле противъ ка­
надо изобрѣсти кунштикъ, который соединялъ зенной стоимости. Покупщикъ, конечно, незабы въ себѣ два драгоцѣнныя достоинства: пер­ медлитъ убѣдиться, что его великолѣпнѣйшимъ
вое—быструю и огромную выгоду, а второе — образомъ надули. Но, спрашивается, пойдетъ
полнѣйшую безопасность.
ли онъ жаловаться и доказывать на насъ, зная,
— Ну! условія довольное трудно выполняе­ что и ему, вмѣстѣ съ нами, за эту покупку не­
мыя, сомнительно замѣтилъ Сержъ.
минуемо предстоитъ Владимірская дорога?


— 582 —
— Самъ себѣ кто же врагъ? согласился Сержъ,
начавшій теперь уже съ живѣйшимъ вниманіемъ
прислушиваться къ словамъ своего собесѣдни­
ка:—только, какъ же ты надувать-то будешь?
— А объ этомъ узнаешь своевременно. Глав­
ное въ томъ, что проблема разрѣшена самымъ
положительнымъ образомъ: быстрый барышъ, и
полная безопасность. Мы съ тобою, кажется,
недурные сердцевѣды, и потому можемъ быть
вполнѣ увѣрены, что покупщиковъ на этотъ то­
варъ всегда будетъ довольно, и, для перваго
раза, я предлагаю тебѣ сдѣлать опытъ на моло­
домъ князѣ Шадурскомъ. А какимъ образомъ
поддѣть его на такую штуку, уже это мое дѣ­
ло—потомъ сообщу. Но какъ тебѣ нравится са­
мая мысль моего проекта?
— Остроумно! съ веселымъ энтузіазмомъ
истиннаго увлеченія пожалъ ему руку Ковровъ.
— За правду спасибо! чокнулся съ нимъ
Каллашъ:—остроумно—это лучшая похвала, ко­
торую я могъ отъ тебя ждать. Выпьемъ же за
благоденствіе моего проекта!

XXXIII.

Рыба идетъ въ вершу.
Дня черезъ три послѣ этого разговора, князь
Владиміръ Дмитріевичъ Шадурскій обѣдалъ у
Сергѣя Антоновича Коврова.
Еще сегоднялжтромъ получилъ онъ записку
отъ послѣдняго!; въ которой бравый Сержъ,
жалуясь на приключившееся ему нездоровье,
просилъ князя пріѣхать къ нему поболтать за
обѣдомъ.
Князь исполнилъ его просьбу и, явившись
къ назначенному времени, засталъ у него
одного графа Каллаша.
Между прочею болтовнею мимоходомъ со­
общилъ онъ, что вчерашняго дня получено у
Нихъ въ домѣ письмо отъ княгини Татьяны
Львовны, въ которомъ та извѣщаетъ, что здо­
ровье ея становится все плоше,' и что поэтому
чуть-ли не придется ему ѣхать къ ней въ
Швейцарію.
При послѣдкомъ сообщеніи, Каллашъ, мель­
комъ и почти незамѣтно, но весьма многозна­
чительно переглянулся съ Ковровымъ.
Перебѣгая съ предмета на предметъ, разго­
воръ серьезно установился наконецъ на ту­
гихъ временахъ относительно русскихъ фи­
нансовъ. Сергѣй Антоновичъ, по его выраже­
нію, «доходилъ до корня», жалуясь «на пер­
вичную причину зла», и очень либерально
сваливая всю вину на правительство, которое
будто бы не даетъ никакого ходу нашей золо­
топромышленности, стѣсняя .до послѣдней сте­
пени этотъ важнѣйшій промыселъ, налагая на
промышленниковъ весьма трудныя обязатель­
ства относительно свободной торговли добы­
ваемымъ металломъ и подвергая исключитель­

ный сбытъ его въ казну тысячѣ такихъ фор­
мальностей, которыя необходимо служатъ источ­
никомъ разныхъ злоупотребленій.
— Да вотъ вамъ, на что ужь лучше! у
меня и фактъ подъ рукою, скрѣпилъ онъ въ
заключеніе всѣ свои аргументаціи:—есть тутъ
у меня знакомый человѣкъ, одинъ изъ довѣ­
ренныхъ приказчиковъ по золотопромышленной
части (при этомъ Сергѣй Антоновичъ назвалъ
фамилію одного изъ извѣстнѣйшихъ нашихъ
золотопромышленниковъ). Онъ теперь въ Пе­
тербургѣ. Ну-съ, и вотъ—нѣсколько дней тому
назадъ является вдругъ ко мнѣ, и какъ будто
озабоченный чѣмъ-то. А у меня, еще въ преж­
нее время, разныя дѣлишкп съ нимъ бывали.
И что-жь бы вы думали!—дѣлаетъ мнѣ вдругъ
предложеніе, по секрету, конечно: не помогу
ли я сбыть ему золотой песокъ? А надо вамъ
знать, что эти повѣренные и приказчики еже­
годно провозятъ въ Россію по нѣсколько пу­
довъ золотого песку, добытаго... ну, ужь извѣ­
стно!—обыкновеннымъ приказчичьимъ спосо­
бомъ, и сбываютъ его контрабанднымъ обра­
зомъ въ частныя руки. Для покупателя дѣло
оно необыкновенно выгодное, потому что тутъ
вы пріобрѣтаете по цѣнѣ, несравненно болѣе
дешевой противъ правительственной нормы.
Поэтому охотниковъ находится много. Да чего
же вамъ лучше!—нѣсколько первыхъ ювели­
ровъ (при этомъ опять названы были три-че­
тыре извѣстныхъ фирмы) никогда не прене­
брегаютъ такой контрабандой, а въ прошлое
лѣто одинъ банкирскій домъ въ Берлинѣ прі­
обрѣлъ черезъ здѣшняго агента своего даже
до двухъ съ половиной пудовъ золота. Такъ
вотъ теперь-то, этотъ самый приказчикъ—знакомый-то мой — и ищетъ случая сбыть свой
товарецъ. А провезти-то ему удалось, какъ
говоритъ, около пуда, если не больше. Я вамъ
привожу это какъ примѣръ, какъ фактъ тѣхъ
послѣдствій, которыя необходимо вытекаютъ
изъ стѣснительной системы нашего прави­
тельства.
Шадурскій вообще мало смыслилъ въ серьез­
ныхъ дѣлахъ, а въ финансовыхъ операціяхъ
и тѣмъ болѣе оставался круглымъ невѣждою.
Поэтому Сергѣю Антоновичу было весьма легко
и удобно, напустивъ на себя извѣстный тонь
солидной серьезности дѣлового человѣка, Мирочить его такими вздорными рѣчами. Князь,
изъ приличія и для собственнаго достоинства
подлаживаясь подъ его тонъ, тоже дѣлалъ
серьезную физіономію, и, какъ-бы раздѣляя
вполнѣ мнѣнія своего собесѣдника, поддаки­
валъ ему самымъ солиднымъ образомъ. Одна­
ко во всемъ этомъ разговорѣ онъ очень хорошо
усвоилъ себѣ то понятіе, что при случаѣ можно
пріобрѣсти золото гораздо дешевле и, стало
быть, выгоднѣе, чѣмъ продаетъ его государ­
ственный банкъ. А Коврову съ -Кал лашемъ
того-то и нужно было, главнѣйшимъ образомъ


583 —
чтобы юный князекъ, на первый разъ, прі­
обрѣлъ себѣ именно эти свѣдѣнія.
— Самъ я, конечно, этими дѣлами не за­
нимаюсь, отчасти небрежно продолжалъ Ков­
ровъ:—и потому не могъ дать этому барину ни­
когда дѣльнаго совѣта. Но если бы кому нибудь,
напримѣръ, пришлось ѣхать за границу, тотъ
смѣло бы могъ рискнуть на такую операцію, по­
тому что она дала бы весьма и весьма хорошіе
барыши.
— То-есть, какъ же это? спросилъ Шадур­
скій.
— А очень просто. Вы покупаетъ товаръ
здѣсь, на мѣстѣ, какъ я уже сказалъ, гораздо
ниже казенной нормы. Стало-быть, на первомъ
же шагу дѣлаете уже очень выгодный оборотъ.
Затѣмъ вы-уѣзжаете вмѣстѣ съ товаромъ за
границу, а тамъ, чуть-только поднялся курсъ
на золото, вы въ первомъ же банкирскомъ домѣ
вободно можете сбыть по соотвѣтственной цѣ*{ѣ, и я таки знаю примѣръ, что повѣренный
банкирскаго дома (въ этомъ мѣстѣ опять послѣ­
довало упоминаніе извѣстнаго въ Петербургѣ
^мени), полтора года тому назадъ зашибъ себѣ
!>тимъ самымъ способомъ славную копейку! Да
вотъ какъ: купилъ онъ песку на сорокъ тысячъ,
а черезъ полтора мѣсяца сбылъ его въ Гамбургѣ
за шестьдесятъ. Какъ хотите, но пятьдесятъ
процентовъ на капиталъ въ полтора мѣсяца,
оно чего-нибудь да стоитъ!
— Ахъ, чортъ возьми! да это въ самомъ дѣлѣ
превыгодный оборотъ! съ живостью вскочилъ
съ своего мѣста Шадурскій: — вотъ бы мнѣ
кстати!—Я-бъ его отлично спустилъ въ Же­
невѣ, или въ Парижѣ, домолвилъ онъ шутли­
вымъ тономъ.
— А чтб жь вы думаете?—конечно! подхва­
тилъ Сергѣй Антоновичъ, въ противополож­
ность ему, самымъ серьезнымъ образомъ: — вы
ли, другой ли кто—во всякомъ случаѣ остались
бы въ большомъ барышѣ. Потому, — этому ба­
рину нужно ѣхать обратно въ Сибирь, заживать­
ся некогда, обычный покупщикъ его въ отсут­
ствіи, къ незнакомому человѣку съ такимъ пред­
ложеніемъ обратиться несовсѣмъ-то безопасно,
такъ что ему, бѣднягѣ, приходится теперь хоть
назадъ везти свое золото. Да онъ радъ-радехонекъ будетъ сбыть его даже нѣсколькими про­
центами ниже обычной контрабандной цѣны. Я
готовъ держать какое угодно пари, что покупа­
тель остался бы въ выигрышѣ вѣрныхъ пять­
десятъ процентовъ—и вы замѣтьте—въ какойнибудь мѣсяцъ, а много два!—Еслибы мнѣ лиш­
нія деньги, да подходящій случай—такой какъ
теперь—божусь вамъ, господа, непремѣнно со­
блазнился бы; нарочно бы даже отправился за
границу для сбыта!
— Дѣло очевидное, вполнѣ согласился Каллашъ.
— Еще-гбъ тебѣ не очевидное! Рѣдкое дѣло!
Никакая операція въ настоящее время не мо­

жетъ дать больше. Золото стоитъ по курсу до­
вольно высоко, да есть въ виду шансы, что по­
дымется еще выше — стало быть, расчетъ вѣр­
ный, только бы деньги, говорю тебѣ, а купитьто—купилъ бы непремѣнно!
— А чтб вы думаете—вѣдь въ самомъ дѣлѣ
соблазнительно?! вопросительно остановился пе­
редъ нимъ Шадурскій, скрестя на груди свои
руки.
Этою фразой онъ какъ будто вызывалъ Ков­
рова на поощрительный отвѣтъ, потому что въ
головѣ его взбудоражилась уже мысль о пріоб­
рѣтеніи контрабанднаго товара. Князекъ по­
нималъ, что это дѣло весьма выгодное, а отъ
выгоды онъ чувствовалъ себя никогда не прочь,
и по примѣрной вихлявости своихъ нравствен­
ныхъ принциповъ, даже вовсе не задумался
надъ тѣмъ, насколько будетъ честно подобное
пріобрѣтеніе. Да онъ даже и не понималъ, что
бы могло быть въ немъ предосудительнаго. Въ.
головѣ его засѣлъ еще съ дѣтства втолкован­
ный, весьма узкій и ограниченный кодексъ
нравственныхъ понятій о честности. Князь,
напримѣръ, зналъ, что не отдать карточный
долгъ—нечестно, украсть платокъ изъ карма­
на—нечестно, убить человѣка изъ-за угла—
тоже нечестно; но взять, напримѣръ, взаймы и
не отдать—отчасти дозволительно; оклеве­
тать мужа въ глазахъ жены, за которой
ухаживаешь — совсѣмъ позволительно, равно
какъ и пустить на вѣтеръ имя женщины, вы­
ставивъ ее, при случаѣ, своею или чужою лю­
бовницей; съинтриговать иногда по службѣ про­
тивъ пріятеля и дружески подставить ему но­
гу, при случаѣ—тоже считалось дѣломъ допу­
стимымъ, ибо могло быть оправдано разными об­
стоятельствами. Что же касается до купли кон­
трабанднаго товара, то въ этомъ юный князь
не видѣлъ нималѣйшей предосудительности, по­
тому что вѣдь приходилось же ему покупать
контрабандныя сигары и провозить съ собою изъза границы, ради тогдашняго модно-либеральна­
го шика, контрабандныя изданія русской загра­
ничной печати. А матушка его, однажды, даже
самолично съиграла роль контрабанды, прота­
щивъ черезъ таможню цѣлый ворохъ брюссель­
скихъ кружевъ, тщательно обмотанныхъ вокругъ
ея собственнаго тѣла. Стало быть—нравствен­
ное чувство князя не находило съ своей сторо­
ны никакихъ возраженій противъ покупки золо­
того песку, тѣмъ паче, что эту послѣднюю по­
купку можно почти тотчасъ же сбыть съ огром­
ной выгодой, а заманчивость выгоды сильно-таки
въ эту минуту подмывала рискнуть на пріобрѣ­
теніе запретнаго товара.
— Н-да, въ самомъ дѣлѣ, очень и очень
таки соблазнительно! продолжалъ онъ, стоя въ
въ прежней позѣ передъ Сергѣемъ Антонови­
чемъ и не сводя съ него того же вопросительна­
го взгляда.
— Еще бы нѣтъ! съ улыбкой подмигивая гла­


— 584
зомъ, прицмокнулъ Ковровъ: - - горячее дѣло,
кабы только деньги!
— А я бы не прочь—ей Богу, не прочь! удо­
стовѣрилъ Шадурскій—познакомьте меня съ
этимъ приказчикомъ.
— Васъ-то?., м-м.. пожалуй, какъ бы не-хотя,
небрежно замялся Ковровъ:—если хотите—от­
чего же... Ради нашихъ добрыхъ отношеній, я
не прочь доставить вамъ случай увидаться съ
нимъ, а тамъ ужь дѣлайте сами: онъ при васъ
произведетъ пробу, вы увидите достоинство зо­
лота—стало быть, дѣло будетъ на чистоту. Толь­
ко предупреждаю васъ: во-первыхъ, если хотите
купить, то покупайте скорѣе, потому что долго
ему ждать некогда—онъ и то ужь, говорю вамъ,
сильно зажился въ Петербургѣ, а во-вторыхъ,
держите это въ большомъ секретѣ, потому что
неосторожнымъ словомъ вы можете повредить
ему, да и въ случаѣ покупки тоже помалчи­
вайте, а иначе и вамъ могутъ быть непріят­
ности.
— Ну, ужь это само собою разумѣется! Дѣ­
ло понятное, согласился Владиміръ Дмитріе­
вичъ:—деньги у меня теперь могутъ быть ско­
ро, поѣздка за-границу на носу: не сегодня—
завтра, пожалуй, уѣду; поэтому неблагоразумно
было бы упустить такой прекрасный случай. И
такъ по рукамъ? протянулъ онъ свою ладонь
Коврову.
— То-есть, въ чемъ это по рукамъ? пріоста­
новился осторожный Сергѣй Антоновичъ:—я
вѣдь здѣсь человѣкъ посторонній, и согласитесь
cher prince, никакъ не могу дать вамъ слова за
моего знакомаго.
• — Да я не объ этомъ, возразилъ Шадур­
скій:—я только прошу васъ, познакомьте меня
съ нимъ, однимъ словомъ—сведите насъ, ну, и
того... шепните ему при случаѣ, что я не прочь
пріобрѣсть его песокъ. Вы сдѣлаете мнѣ боль­
шое одолженіе.
— О, это одолженіе совсѣмъ иного рода! Это
я всегда могу; тѣмъ болѣе, что мы съ вами та­
кіе добрые и хорошіе знакомые. Отчего жь и не
сдѣлать для васъ такихъ пустяковъ!—Что ка­
сается рекомендаціи, можете смѣло на нее раз­
считывать.
И они пріятельски пожали другъ другу руки.
— Ха-ха-ха! самъ лѣзетъ въ вершу! самодо­
вольно потирая руки, хохоталъ Сергѣй Антоно­
вичъ по уходѣ ПІадурскаго:—согласись, любез­
ный графъ, что у меня есть-таки дипломатиче­
скія способности?
— Кто же въ нихъ отказывалъ Сергѣю Анто­
новичу Коврову! весело и, повидимому, совер­
шенно искренно польстилъ ему Каллашъ.
— Но я не думалъ, чтобы онъ такъ скоро
поддался.
— А я, напротивъ, былъ почти увѣренъ. Вѣдь
это перепелъ, который на дудочку самъ лѣзетъ
въ сѣти. Во всякомъ случаѣ, кажется, можно
себя поздравить, заключилъ графъ, который—

себѣ на умѣ—еще заранѣе рѣшилъ не прини­
мать почти ни малѣйшаго участія въ извѣстномъ
разговорѣ Коврова съ княземъ и держаться все
время совсѣмъ постороннимъ и ни къ чему не
причастнымъ человѣкомъ. Такое поведеніе онъ
признавалъ необходимо-нужнымъ для своихъ
собственныхъ тайныхъ расчетовъ и цѣлей.

XXXIV.

Золотой песокъ.
И Каллашъ, и Ковровъ были слишкомъ осто­
рожны для того, чтобы принять непосредствен­
ное личное участіе въ самой сдѣлкѣ съ золѵ ым ь
пескомъ. По общему правилу мошенникоі выс­
шей школы, Кречинскіе всегда должны оста­
ваться въ сторонѣ, не сходя съ пьедест : а сво­
ей безукоризненности, а дѣло вмѣсто н л> обя­
заны. варганить Расплюевы.
Однимъ изъ Расплюевыхъ, состоя чихъ прі;Сержѣ Ковровѣ былъ нѣкто панъ Эскрокеівичъ—личность темная, наружно гряз поватекпкая, и потому допускавшаяся къ благородному
Сержу не иначе, какъ съ чернаго хода, черезъо
кухню, да и то въ такое лишь время, когда въ
квартирѣ не было никого посторонняго.
Эскрокевичъ былъ дѣляга на всѣ руки, п осо­
бенно отличался на поприщѣ фокусовъ. Часы,
табакерки, портъ-сигары, серебряныя ложки,
даже большіе бронзовые прѳсъ-папье получа­
ли вдругъ способность мгновенно исчезать
вѣсть куда подъ его руками, и вслѣдъ затѣмъ
столь же мгновенно, невѣсть откуда, появляться
на прежнемъ мѣстѣ. Эта, столь драгоцѣнная въ
темномъ дѣлѣ способность была пріобрѣтена па­
номъ Эскрокевичемъ еще въ юные годы, ког­
да разъѣзжалъ онъ по подьскимъ ярмаркамъ
и потѣшалъ въ балаганахъ почтеннѣйшую пуб­
лику жраньемъ горящей смолы п испусканіемъ
изъ утробы своей цѣлаго вороха лентъ и бума­
жекъ.
Панъ Эскрокевичъ былъ неизмѣнный золотой
человѣкъ и въ томъ еще отношеніи, что могъ
принимать на себя какія угодно роли, преобра­
жаться въ какую угодно личность, мѣняя соот­
вѣтственно и самый характеръ, и тонъ, и мане­
ры, причемъ у него высказывалась большая ак­
терская способность.
Ему-то и предстояло сыграть теперь роль си­
бирскаго приказчика.
Прошло не болѣе двухъ сутокъ со времени
послѣдней бесѣды.
Князь Шадурскій только-что успѣлъ про­
снуться по утру, какъ человѣкъ доложилъ ему,
что его дожидается какой-то господинъ Вальяжниковъ.
Князь набросилъ халатъ и вышелъ въ гости­
ную, гдѣ передъ нимъ предстала довольно пре­
зентабельная, хотя и весьма пестро одѣтая фи­
гура пана Эскрокевича.


— э85 —
— Позвольте имѣть честь представиться, на­
чалъ онъ, раскланиваясь съ княземъ:—Иванъ
Ивановъ Вальяжниковъ. Сергѣй Антоновичъ,
господинъ Ковровъ, были столь любезны, что
сообщили мнѣ объ извѣстномъ вашемъ намѣререніи... этта..! насчетъ песочку. Такъ, ежели
ваше сіятельство не раздумали, я съ удоволь­
ствіемъ готовъ продать вамъ.
— А, очень пріятно! весело улыбнулся Ша­
дурскій и указалъ на кресло.
— Чтобы не мѣшкать по пустому, продол­
жалъ Эскрокевичъ: — позвольте мнѣ просить
васъ къ себѣ. Я стою въ гостиницѣ; тамъ вы
можете видѣть товаръ; сдѣлайте пробу, и коли
понравится — я буду очень счастливъ, если
успѣю угодить вашему сіятельству.
Князь Владиміръ немедленно же одѣлся,
приказалъ заложить карету и отправился вмѣ­
стѣ съ импровизированнымъ Вальяжниковымъ.
Пріѣхали къ одной пзъ довольно сквернень­
кихъ гостиницъ и вошли въ довольно сквер­
ненькій нумеръ.
— Вотъ-съ и моя убогая хата! Вѣдь я
здѣсь, такъ сказать, на походѣ... Покорнѣйше
прошу садиться! егозилъ передъ Шадурскимъ
панъ Эскрокевичъ. — Не теряя драгоцѣннаго
времени, быть можетъ, ваше сіятельство же­
лаете полюбопытствовать на мой товаръ?—
Такъ вотъ-съ—я охотно могу показать вамъ.
И онъ вытащилъ изъ-подъ кровати боль­
шой чемоданъ, внутри котораго помѣщалось
штукъ до пяти разной величины полотняныхъ
мѣшечковъ, туго наполненныхъ и крѣпко за­
вязанныхъ.
— Вотъ-съ, это все онъ и есть—онъ самый-съ, нашъ сибирскій песочекъ-съ, любезно
улыбаясь и полукланяясь, жестомъ руки ука­
зывалъ Эскрокевичъ на чемоданъ, словно бы
рекомендуя его Шадурскому.
— Не угодно ли вашему сіятельству само­
лично выбрать любой изъ этихъ мѣшковъ и
сдѣлать пробу? Я нарочно предлагаю вамъ это,
чтобы вы были въ полной безопасности на­
счетъ дѣла. Лучше всего, коли сами увидите,
что дѣло чистое, безо всякой фальши. — Лю­
бой выбирайте!
Шадурскій вынулъ одинъ изъ мѣшечковъ,
я когда панъ Эскрокевичъ развязалъ его, гла­
замъ юнаго князя представилась масса мелкихъ
металлическихъ зеренъ, на которую онъ взи­
ралъ не безъ внутренняго удовольствія.
— Какъ же вы будете дѣлать пробу? спро­
силъ онъ:—вѣдь тутъ ни паяльной трубки, ни
пробирныхъ брусочковъ нѣтъ?
— О, будьте покойны, ваше сіятельство! все,
что потребуется—все найдется! — и трубочки
паяльныя, и азотная кислотка-съ, да даже
децимальные вѣсы—такъ и тѣ незабыты, по­
тому, наше дѣло такое, .что неравно подыщется покупатель, такъ чтобы лишнихъ людей не
безпокоить и въ дѣло не посвящать, мы за­

всегда уже имѣемъ при себѣ всѣ • необходи­
мые предметы.—Вотъ только угольковъ-то нѣ­
ту... Ну, да все равно, сейчасъ прикажу при­
нести.
И, высунувшись въ дверь, онъ отдалъ корридорному приказаніе, а тотъ черезъ минуту
уже принесъ на тарелкѣ три четыре угля.
— Вотъ и прекрасно! Теперь, стало быть,
все готово, потирая ладони, возгласилъ по
уходѣ человѣка панъ Эскрокевичъ, и для пущей
предосторожности, замкнулъ на ключъ двери.
— Берите любой уголекъ, ваше сіятельство,
а впрочемъ, чтобы не пачкать вамъ пальчи­
ки, позвольте-ка, лучше я самъ возьму, а вы
насыпьте на него щепотку песку, лебезилъ онъ
передъ княземъ:—ужь вы извините, что я за­
ставляю васъ все это самолично продѣлать по­
тому, оно, повѣрьте, не отъ какого нибудь не­
вѣжества съ моей стороны, а собственно не
для чего инаго, какъ чтобы ваше сіятельство
были вполнѣ благонадежны, что здѣсь ника­
кого подвоха и быть не можетъ.
Говоря это, онъ досталъ всѣ необходимые
приборы и зажегъ свѣчу.
Пошла въ ходъ паяльная трубка. Вальяж­
никовъ производилъ опытъ, а Шадурскій вни­
мательно слѣдилъ за каждымъ его движеніемъ.
Уголь накалился до бѣла; песокъ распла­
вился и исчезъ, а на мѣстѣ его, когда жаръ
нѣсколько остынулъ, п когдаимпровпзированный
химикъ поднесъ уголекъ Шадурскому, Влади­
міръ Дмитріевичъ увидѣвъ маленькій королекъ
золота, засѣвшій въ зйЙюй трещинѣ, которую
весьма легко могъ дать уголь во время нака­
ливанья.
— Снимите, ваше сіятельство, этотъ королекъ-съ, и положите его, для пущей сохран­
ности, въ свой бумажникъ, говорилъ Эскроке­
вичъ:—пожалуй, хоть въ бумажку заверните;
да п мѣшечекъ-то съ золотомъ держите при
себѣ, чтобы въ васъ ужь никакого сумленія не
было, потому, я этого никакъ не желаю.
Шадурскій охотно исполнилъ и это послѣд­
нее предложеніе.
— Теперь, ваше сіятельство, я бы желалъ
чтобы вы опять же таки самолично изволили
выбрать второй мѣшечекъ: мы тѣмъ же самымъ
порядкомъ сдѣлаемъ еще два-три опыта.
Князь и на это согласился.
Эскрокевичъ подалъ ему новый уголекъ для
насыпки песку, и опять принялся за паяль­
ную трубку. И опять исчезъ мѣдный припой,
а въ трещинѣ появился новый королекъ, зо­
лота.
— Ну-съ, полагаю, и этихъ двухъ опытовъ
будетъ довольно. Какъ вы на этотъ счетъ из­
волите думать, ваше сіятельство? вопросилъ
мнимый Вальяжниковъ.
— Да чегб тамъ еще?—дѣло очевидное, со­
гласился князь.
— А коли -очевидное, такъ мы его сейчасъ


— 586 —
сдѣлаемъ еще очевиднѣе. Вотъ-съ вамъ и про­
бирный брусочекъ, а вотъ вамъ и азотная ки­
слота. На брусочкѣ попытайте-ка эти два ко­
ролька, такъ сказать, практически, а азотной
кислотой, химически. А коли хотите и пуще
того убѣдиться, такъ мы сдѣлаемъ вотъ что...
Какое именно количество золота угодно вамъ
пріобрѣсти?
•
— Да чѣмъ больше, тѣмъ лучше. Я готовъ
хоть всѣ эти мѣшки купить.
— Очинно вами благодаренъ,—потому—это
для меня самое подходящее, слегка поклонил­
ся Эскрокевичъ: — и какъ ежели, есть на то
ваша готовность, то я ужь покорнѣйше попро­
шу васъ: каждый мѣшечекъ взять, посмотрѣть,
и завязамши самолично, припечатать собствен­
ною вашего сіятельства печатью. Потомъ вы
возьмете одинъ королекъ, и мы вмѣстѣ отпра­
вимся къ лучшему изъ столичныхъ ювелировъ.
Пусть онъ намъ опредѣлитъ достоинство этого
золота, тогда дѣло будетъ въ акуратѣ: и для
васъ и для меня безобидно, потому—безъ вся­
кой фальши и безо всякаго сумленья.
Князь былъ очарованъ честностью и откры­
тымъ образомъ дѣйствій Вальяжникова.
Поѣхали къ одному изъ извѣстнѣйшихъ юве­
лировъ. Этотъ при нихъ же сдѣлалъ опытъ,
II объявилъ, что золото химически чисто безъ
всякой примѣси, стало быть, высшаго достоин­
ства.
.. По возвращеніи въ гостиницу, панъ Эскро­
кевичъ свѣсилъ мѣщки, въ которыхъ оказа­
лось пудъ и восемь фунтовъ. Три фунта по­
шли на скидку, за вѣсъ самыхъ мѣшковъ, и,
такимъ образомъ, чистаго золота, по этому рас­
чету, должно было оставаться пудъ и пять
фунтовъ.
*— Почемъ же вы хотите за фунтъ? спросилъ
его Шадурскій.
— Цѣна безобидная, ваше сіятельство, по­
жалъ плечами сибирякъ:—потому, какъ я про­
даю изъ одной только моей крайности, что безъотмѣнно нужно уѣзжать въ Сибирь—очинно
ужь зажился здѣсь въ Питерѣ—а не сбымши
этого товара, никакъ невозможно уѣхать. По­
лагаю, казенная цѣна вамъ небезъизвѣстна?
/Y я согласенъ хоша на двѣсти Рублевъ съ
фунта. Меньше этого ни одной копейкой не
могу—и то вѣдь чуть не па сто рублей скид­
ки даю!
;— Ну, хорошо! согласился Шадурскій:—
стало быть... это... прищурился и замямлилъ
онъ соображая: —: по двѣсти рублей фунтъ...
нудъ и пять фунтовъ...
— Это придется ровно девять тысячъ, ва­
ше сіятельство. Такъ-таки ровнехонько де­
вять, предупредительно подхватилъ Эскрокевпчъ.
Князь, не затягивая дѣла, выдалъ ассиг­
новку и, захвативъ чемоданъ съ завѣтными
мѣшками, отправился вмѣстѣ съ сибирскимъ

приказчикомъ въ домъ своего батюшки, гдѣ
Поліевктъ Харлампіевичъ Хлѣбонасущенскій,
уступая настоятельнымъ требованіямъ князя
Владиміра, хотя и неохотно, однако же неме­
дленно выдалъ девять тысячъ, въ полученіи
которыхъ тутъ же и расписался красноярскій
мѣщанинъ, Иванъ Ивановъ, сынъ Вальяжнпковъ.
Князь былъ въ восторгѣ отъ своей покуп­
ки; впрочемъ, исключая Коврова, никому не
проболтался о ней ни единымъ словомъ.
Сергѣй Антоновичъ далъ ему добрый дру­
жескій совѣтъ, не дѣлая лишнихъ проволочекъ
и мѣшкотни, уѣзжать поскорѣе за границу, такъ
какъ, по биржевымъ свѣдѣніямъ, курсъ на зо­
лото въ данную минуту стоитъ довольно вы­
соко, и стало быть, упустить благопріятный
случаи для выгоднѣйшаго сбыта было бы въ
высшей степени непрактично.
Князь, дѣйствительно, не медля взялъ за­
граничный паспортъ, упряталъ понадежнѣе да
посекретнѣе свое пріобрѣтеніе и благополучно
отправился за границу, объявивъ, что уѣз­
жаетъ къ матери, здоровье которой необходимо
требуетъ его присутствія.

Чечевинскій, Ковровъ и Эскрокевичъ полю­
бовно раздѣлили между собою столь легко прі­
обрѣтенныя деньги. Успѣхъ поваго предпрія­
тія, на первый разъ, оказался блистательнымъ,
потому всѣ трое чувствовали себя необыкновен­
но въ духѣ, и Сергѣй Антоновичъ съ величай-'
шимъ удовольствіемъ отдалъ полную справед­
ливость отмѣнпому острѳумію и научнымъ свѣ­
дѣніямъ своего друга, графа Каллаша.
Вся штука состояла въ томъ, что мѣдный
припой, весьма походящій своимъ наружнымъ
видомъ на золотой песокъ, отъ сильнаго накали­
ванія, съ помощью паяльной трубки, разлагается
на цинкъ и мѣдь. Цинкъ сгораетъ вполнѣ, а
мѣдь совершенно чернѣетъ, и потому скрывается
на углѣ. Въ самомъ же углѣ предварительно
врѣзывается простымъ перочиннымъ ножичкомъ
небольшое углубленіе, имѣющее видъ трещины,
куда вкладывается королекъ чистаго золота, по­
верхность котораго, приходящаяся не болѣе
какъ на полъ-линіи ниже общей поверхности
самой трещины, затирается угольнымъ порош­
комъ, смѣшаннымъ съ воскомъ.
Поэтому, стало быть, «химику», производя­
щему опытъ, остается только' хорошенько из­
учить заранѣе видъ самого угля, и особенно то
мѣсто, гдѣ находится трещина, для того, чтобы
безошибочно выбрать его между десяткомъ дру­
гихъ углей, и чтобы въ концѣ КОНЦОВЪ ОПЫТЪ
далъ блистательные результаты.
На первый случай, панъ Эскрокевичъ прі­
уготовилъ всѣ четыре угля, принесенные корридорнымъ слугою. Онъ нарочно избралъ вре­
меннымъ мѣстомъ своего пребыванія одну изъ
очень хорошо знакомыхъ ему темныхъ гости­


— 587 —
ницъ, въ связи съ хозяиномъ которой и преж­
де еще обдѣлывалъ теплыя дѣлишки. Само со­
бою разумѣется, что корридорный былъ ему
«свой человѣкъ», которому заранѣе сдались на
руки отмѣнно-сфабрикованные угли.
Такимъ образомъ было основано знаменитое
л до нашпхъ дней общество петербургскихъ
золотопромышленниковъ, которые, съ легкой
руки князя Владиміра Дмитріевича Шадурскаго, производили, да и доселѣ еще производятъ
свои золотопромышленныя операціи, съ вели­
чайшимъ успѣхомъ расширяя кругъ своей дѣя­
тельности не только на провинціи, но даже и
на иностранныя государства.

XXXV.
Двѣ непріятности и одно утѣшеніе.
Не прошло и трехъ недѣль съ отъѣзда кня­
зя Владиміра, какъ старый гаменъ былъ пора­
женъ ужасною вѣстью, случайно вычитанною
имъ изъ одной французской газеты, гдѣ во все­
общее свѣдѣніе публиковалось, что одинъ путе­
шественникъ, нѣкто князь Владиміръ Шадур­
скій, пойманъ на весьма некрасивой мошенни­
ческой продѣлкѣ, которая заключалась въ томъ,
что онъ предложилъ одному банкирскому дому
купить у него цѣлый пудъ золотого песку, ока­
завшагося по немедленному разслѣдованію про­
стымъ припоемъ. «Хотя изъ обстоятельствъ
слѣдственнаго дѣла—извѣщала эта газета—
кажется можно придти къ заключенію, что и
Шадурскій былъ жертвою ловкаго обмана—
такъ, по крайней мѣрѣ, самъ онъ показьтваетъ, однако же намѣреніе его. сдѣлать въ
свою очередь продажу, воспрещаемую закономъ,
ясно показываетъ въ немъ мошенническій, не­
добросовѣстный образъ дѣйствій. Въ настоящее
время князь арестованъ и вскорѣ имѣетъ быть
подвергнутъ суду присяжныхъ».
Извѣстіе это, въ первую минуту, нанесло кня­
зю сильный ударъ, и только одна нѣжная ласка
да теплыя заботы и утѣшенія баронессы фонъ-Дериигъ заставили его забыть въ ея объятіяхъ
всю горечь этого сквернаго обстоятельства.
День-ото-дня, старикъ все болѣе и болѣе под­
падалъ подъ обаятельную власть этой женщи­
ны. Онъ рѣшительно становился слабъ разсуд­
комъ, вслѣдствіе странной, ненормальной стра­
сти, которую иногда мы можемъ во-очію наблю­
дать, какъ печальное явленіе, въ весьма мно­
гихъ старцахъ нашеговремени. Онъ утратилъ всю
самостоятельность своей личной воли, смотрѣлъ
на все глазами баронессы, думалъ ея мыслями,
говорилъ ея словами, только, разумѣется, это
были не тѣ мысли и слова, которыя составляли
настоящую, внутренно-сокровенную суть этой
женщины. И если вниманіе и ласки ея такъ удач­
но помогли князю забыть, впечатлѣніе, произве­
денное на него заграничнымъ безчестіемъ родного
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. Т. II.

сына, то, благодаря этимъ самымъ ласкамъ и
своей старческой влюбленности—внезапная те­
леграмма, возвѣщавшая смерть княгинпТатьяны
Львовны, была встрѣчена имъ почти равно­
душно. Въ душѣ его уже давнымъ-давно не
оставалось ни искорки чувства къ этой жен­
щинѣ, что, впрочемъ, читатель отлично могъ
уже видѣть изъ самаго начала нашего повѣст­
вованія; и поэтому ея смерть могла только изу­
мить его, какъ совсѣмъ неожиданное событіе.
На совмѣстное сожительство въ теченіе дол­
гихъ лѣтъ побуждалъ пхъ одинъ только долгъ
свѣтскихъ приличій. Поэтому и теперь, ради
тѣхъ же самыхъ приличій, старый князь облек­
ся въ трауръ, то есть замѣнилъ свои модные
галстухи и панталоны чернымъ цвѣтомъ, и на­
дѣлъ печальный крепъ на пуховую шляпу.
Поліевктъ Харлампіевичъ, немедленно1 • по
полученіи телеграммы, былъ отправленъ имъ
заграницу—хоронить покойную княгиню. Онъ
долженъ былъ привезти въ Петербургъ ея тѣло,
и, двѣ недѣли спустя, гробъ Татьяны Львовны,
съ надлежащею помпой, былъ встрѣченъ на при­
стани парохода и преданъ землѣ на кладбищѣ
Александро-Невской Лавры, гдѣ цѣлая группа
изящныхъ памятниковъ возвѣщала прохожимъ
о мѣстѣ упокоенія князей Шадурскихъ щреяк
нихъ, восходящихъ поколѣній. Князь держалъ
себя на этихъ похоронахъ вполнѣ прилично,
то-есть былъ умѣренно грустенъ, и въ тотъ же
вечеръ инкогнито отправился утѣшать эту умѣ­
ренную грусть въ интимной будуарной бесѣдѣ
съ. баронессой фонъ-Дерингъ.
Между тѣмъ вскорѣ пришло новое извѣстіе и
о томъ, что князь Владиміръ Шадурскій, ѣаг
намѣреніе совершить мошеннически-незаконную продажу, приговоренъ судомъ къ извѣст­
ной пенѣ и тюремному заключенію на нѣсколько
мѣсяцевъ.
Блистательная карьера юнаго кавалериста
была испорчена: его исключили изъ службы.
Но... все то же неизмѣнно-теплое участіе ба­
ронессы опять-таки помогло старому князю
легко перенести и эту послѣднюю непріятность.
Подъ вліяніемъ своего чувства, онъ становился
все болѣе и болѣе эгоистомъ, такъ что теперь
его уже не трогало ничто, исключая того, что
непосредственно касалось баронессы и его соб
ственной страсти. Онъ сдѣлался даже какъ-то
нравственно неряшливымъ относительно суда
и мнѣній того избраннаго общества, которому
подчинялся всю свою жизнь, и въ своемъ стар­
ческомъ ослѣпленіи ничего не зналъ, ничего не
видѣлъ и не слышалъ, что творилось вокругъ
него, не замѣчая, сколько странныхъ улыбокъ
и заочныхъ осужденій вызываетъ его непозволи­
тельное по годамъ поведеніе. Теперь ему дѣй­
ствительно все стало трынъ-трава, лишь бы
только она— несравненцая баронесса—не пе­
реставала ворковать ему ласковыя рѣчи, метать
на него порою страстные взоры, и хотя нѳ-

38


— 588 —
множко, хотя изрѣдка снисходительно дарить
своею драгоцѣнною ласкою.
А между тѣмъ дѣла его, день-ото-дня, прихо­
дили все въ большее разстройство. Онъ не счи­
талъ и не замѣчалъ, сколько денегъ, потрачен­
ныхъ на драгоцѣнные подарки и отданныхъ,
какъ-бы заимообразно, переходили изъ его кня­
жеской конторской кассы въ карманы очарова­
тельной акулы.
Компанія благоденствовала и ликовала, глядя
на эти полновѣсные результаты, которые при­
носила ей ловкая интрига Наташи. А Поліевктъ
Харлампіевичъ Хлѣбонасущенскій, съ своей
стороны усматривая, что «свѣтило невозвратно
уже склоняется къ своему закату, нисходитъ,
такъ сказать, отъ зенита къ надиру»—тоже не
желалъ упускать благопріятнаго случая и «неупустительно» наполнялъ свои собственные кар­
маны остатками княжескаго благосостоянія.
А время шло, да шло себѣ, и незамѣтно при­
вело баронессу фонъ-Дерингъ къ шестому мѣ­
сяцу ея беременности.
Далѣе уже невозможно было маскироваться.
Никакой корсетъ и кринолинъ не въ состояніи
ужё были скрывать сущности дѣла, и поэтому
благоразуміе требовало своевременной ретирады
изъгНетербурга. Для свѣта—баронесса объявила
свой отъѣздъ, и Владиславъ Карозичъ, въ ка­
чествѣ ея родного брата, при случаѣ заявлялъ
всѣмъ и каждому, что сестра его уже уѣхала,
Há время, заграницу.
Между тѣмъ баронесса не уѣзжала. Для виду,
она перешла только на другую квартиру, нанятудьи меблированную княземъ, и рѣшилась до
конца своей болѣзни жить совершенной затвор­
ницей, никуда не показывалась изъ своего оби­
талища, и, ради моціону, выѣзжала только по
вечерамъ, да и то большею частію въ закры­
томъ экипажѣ.
Теперь уже разслабленный гаменъ торчалъ у
нея чуть-что не цѣлыми днями, и Наташа поневолѣ должна была благосклонно выносить его
присутствіе, ибо въ это-то самое время и намѣ­
ревалась вконецъ уже обобрать своего пла­
меннаго поклонника.
XXXVI.

Неожиданное объясненіе и еще болѣе
неожиданный для гамена исходъ его.
Баронесса родила мальчика. Старый князь
пришелъ-было немножко въ недоумѣніе отъ нѣ­
которой преждевременности родовъ, но совокуп­
ныя усилія акушерки, доктора Катцеля и отча­
сти самой роженицы съ полнымъ успѣхомъ убѣ­
дили его наконецъ, что преждевременные
роды — явленіе довольно обыкновенное, и въ
данномъ случаѣ вызвались во-первыхъ, нрав­
ственнымъ потрясеніемъ, во-вторыхъ, просту­
дою. Нравственное потрясеніе, какъ увѣрила

его баронесса, заключалось въ неожиданномъ
письмѣ ея мужа, гдѣ онъ извѣщалъ о Намѣреніи
своемъ пріѣхать въ Петербургъ — стало-быть,
можно судить, какое впечатлѣніе долженство­
вало вызвать это обстоятельство въ ней—жен­
щинѣ, столь сильно увлеченной другимъ, столь
много любящей этого другого. Вторая же при­
чина, которая, въ связи съ нравственнымъ по­
трясеніемъ, вызвала преждевременные роды—
по объясненію доктора и акушерки—была не
что иное, какъ простая простуда ногъ: баро­
несса неосторожно вздумала пройтись пѣш­
комъ, вечеромъ, въ сырую и вѣтряную погоду.
Князь безконечно и очень горько упрекалъ себя
передъ нею за свою оплошность, за то, что не­
досмотрѣлъ и допустилъ ее, даже и «въ свое
отсутствіе», сдѣлать такую неосторожность.
Утѣшился онъ только тогда, когда Herr Катцель увѣрилъ его, что родильница внѣ всякой
опасности и ребенокъ, недоношенный безъ ма­
лаго три недѣли, точно также совершенно здравъ
и невредимъ и подаетъ самыя положительныя
надежды на дальнѣйшую прочность своего здо­
ровья.
Чему хочется вѣрить, тому вѣришь такъ
охотно!—И потому Дмитрій Платоновичъ Ша­
дурскій убѣдился вполнѣ опытными доводами
врача и акушерки, а убѣдившись однажды, онъ
уже просто купался въ восторгѣ, отъ гордаго
сознанія, что не только можетъ быть отцомъ, но
и есть уже отецъ на самомъ дѣлѣ. Онъ приго­
товилъ въ подарокъ дорогую, изящную шка­
тулку, въ которой баронесса должна была найти
двадцать-пять тысячъ- -банковыми билетами.
Князь дарилъ ей это для ребенка; и хотя Хлѣбо­
насущенскій сильно-таки крякнулъ, когда полу­
чилъ внезапное требованіе на такую сумму,
тѣмъ не менѣе выдалъ ее, безнадежно махнувъ
рукою: «несись, молъ, утлая ладья, куда бро­
саетъ тебя рокъ; скоро отъ тебя и щепъ не
останется, а мнѣ все равно: я уже въ мирной
пристани и благоразумно подберу твои остатки!»
На другой день послѣ родовъ старому князю
доложили, что его необходимо желаетъ видѣть
по дѣлу, графъ Николай Каллашъ.
Шадурскій приказалъ просить его въ свой
кабинетъ.
Венгерскій магнатъ вошелъ съ весьма серьез­
нымъ, озабоченнымъ видомъ, который ясно изо­
бличалъ, что привело его сюда дѣло важнаго
свойства.
— Я пріѣхалъ къ вашему сіятельству, на­
чалъ онъ джентльменски - офиціальнымъ то­
номъ—цо порученію моего близкаго друга—
брата-баронессы фонъ-Дерингъ, господина Карозича, который далъ мнѣ полномочіе для объ­
ясненія съ вами.
Старый гаменъ сильно-таки смутился отъ та­
кого непредвидѣннаго начала и растерянно
объявилъ, что онъ готовъ выслушать.
— Ваше сіятельство, конечно, должны пред-


— 589 —
видѣть, что намъ предстоитъ разговоръ вполнѣ
откровенный, продолжалъ почти тѣмъ же то­
номъ Каллашъ, послѣ своего приступа:—госпо­
дину Карозичу вполнѣ сдѣлались извѣстны от­
ношенія ваши къ его сестрѣ. Онъ догадывался
о нихъ еще гораздо ранѣе, но... я полагаю, вы
оцѣните то чувство деликатности, которое за­
ставило его молчать до сихъ поръ, когда уже
появились полныя послѣдствія вашихъ отно­
шеній.
Князь Шадурскій, молча и сидя, слегка на­
гнулся корпусомъ, въ короткомъ полупоклонѣ.
— Господинъ Карозичъ желалъ бы знать
ваши намѣренія относительно этого ребенка,
продолжалъ графъ:—въ какія отношенія намѣ­
рены вы стать къ нему?
— То есть... кйкъ въ какія отношенія, воз­
разилъ гаменъ, не-вполнѣ еще оправясь отъ
своего смущенія:—я готовъ сдѣлать все, что
могу...
— Мнѣ остается только отъ лица господина
Карозича искренно благодарить васъ за такую
готовность; но господинъ Карозичъ, конечно,
пожелаетъ знать болѣе опредѣлительнымъ обра­
зомъ, въ чемъ именно она заключается?
Старый князь замялся. Онъ не зналъ и не
сообразилъ еще, что ему отвѣтить на столь по­
ложительный вопросъ.
— Я... я, право, не знаю, какъ вамъ это ска­
зать... я обдумаю, затруднительно пожалъ онъ
плечами.
— Въ такомъ случаѣ, обдумаемъ вмѣстѣ.
Умъ — хорошо, два—лучше, говоритъ ваша
русская пословица.
— Я уже кое-что сдѣлалъ, мало-по-малу
оправлялся Шадурскій:—это, конечно, немно­
го... 4TÒ могъ, въ первую минуту... но я сдѣлаю
гораздо больше.
— То-есть, что же именно?—Ваше сіятель­
ство должны извинить меня за такіе настойчи­
вые вопросы, НО... ВЫ понимаете...
— О, да, конечно! подхватилъ гаменъ:—я
охотно готовъ объяснить вамъ!.. Долгъ отца...
я это понимаю... и потому... на первый разъ
я уже обезпечилъ участь моего ребенка двад­
цатью-пятью тысячами рублей.
— Хм... это конечно такъ, но... раздумчиво
замялся Каллашъ:—но... не находите ли вы,
что подобнаго рода отношеніе къ ребенку лю­
бимой женщины будетъ весьма оскорбительно
для его матери? Это можно очень удобно и
даже съ большимъ для себя достоинствомъ
сдѣлать для какой-нибудь танцовщицы, для
содержанки; но не думаю, чтобы можно было
съ тѣмъ же достоинствомъ поступить такимъ
образомъ относительно баронессы фонъ-Дерингъ. Баронесса не содержанка; баронесса
полюбила васъ искренно и безъ расчета — да
Боже мой! кому же лучше и знать про это,
какъ не вамъ сампмъ!
— О, да, да!., о, да!., я знаю, знаю!., за­

лепеталъ князь, снова приходя въ свою масля­
ную восторженность.
— Вамъ извѣстно свѣтское положеніе ба­
ронессы; стало-быть, вы можете оцѣнить и ту
жертву, какую она приносила для васъ, под­
давшись и своему, и вашему увлеченью.
Эти слова мягкимъ елеемъ ложились на ло­
веласовское самолюбіе старца; они ласкали его
ухо и льстили тщеславной гордости: князь ося­
зательно могъ убѣдиться теперь, что не только
онъ самъ, но и другіе считаютъ его романи­
ческимъ героемъ-побѣдителемъ неприступнаго
сердца прекрасной свѣтской женщины.
— Вамъ извѣстно, что она замужемъ, про­
должалъ графъ:—и до связи съ вами, свѣт­
ская молва ни на кого не могла указать
какъ на ея любовника; поведеніе ея было без­
укоризненно, и тѣмъ-то серьезнѣе должны
быть теперь ваши обязательства относительно
вашего ребенка.
— Но что же мнѣ сдѣлать?—Научите меня;—
я заранѣе на все согласенъ для этой жен­
щины! воскликнулъ Шадурскій, протянувъ го­
стю обѣ руки, какъ-бы въ знакъ полной своей
готовности:—я теперь вдовецъ; я готовъ на­
чать бракоразводное дѣло и... даже жениться
на ней! Я на все готовъ!
— О, конечно, это было бы самое лучшее,
что только могли бы вы сдѣлать; но... къ со­
жалѣнію, баронесса католичка, ея мужъ тоже
католикъ; а вы знаете, какъ у нихъ трудно
даются разводы! Да и потомъ, согласится ли
еще баронъ?—это вопросъ! а я сильно сомнѣ­
ваюсь въ его согласіи.... Напротивъ, сколько
мнѣ извѣстно отъ Карозича, — онъ, кажется,
хочетъ даже пріѣхать къ женѣ, въ Россію.
— Я слыхалъ... слыхалъ уже объ этомъ!..
Что же дѣлать, въ такомъ случаѣ! пожималъ
плечами Шадурскій:—я, право, теряюсь... все
это такъ затруднительно...
— Хотите вы знать завѣтное желаніе ба­
ронессы? рѣшительно поднялся графъ Каллашъ:—сама она едва-ли когда рѣшится вы­
сказать вамъ это: но я знаю, что исполненіемъ
ея желанія—вы на вѣки привязали бы къ себѣ
сердце этой женщины.—Хотите, говорю, знать
его?—баронесса фонъ-Дерингъ желаетъ, чтобы
сынъ князя Шадурскаго носилъ имя своего
отца и пользовался всѣми правами законнаго
сына.
Старый гаменъ, въ недоумѣніи, только и
могъ сдѣлать, что выпучить на графа глаза
свои.
— Если вамъ дорого самое сердечное же­
ланіе любимой женщины, съ серьезнымъ до­
стоинствомъ, горячо и благородно говорилъ Кал­
лашъ:—если вы оцѣнили ея безкорыстную лю­
бовь и всѣ тѣ жертвы, которыя она принесла
для васъ — вы усыновите законнымъ путемъ
вашего сына. Она вѣдь для себя ничего не
хочетъ отъ васъ, кромѣ теплаго чувства—она


— 590 —
проситъ объ этомъ за вашего же собственнаго
ребенка! Будьте же, князь, великодушны! будь­
те благородны отн осительно этой чудной жен­
щины!
— О!., всегда и во всемъ! горячо воскли­
кнулъ Шадурскій съ неподдѣльнымъ увлечеченіемъ:—я такъ счастливъ... она дала мнѣ
столько блаженныхъ минутъ... Увѣрьте ее и
ея брата, что я все—все готовъ сдѣлать!.. Я
такъ люблю ее!.. Ахъ, если-бъ вы знали, чтб
это за чувство—любовь! Если-бъ вы знали!:.
Николай Чечевинскій усиленно хмурилъ
брови и кусалъ свои губы, чтобы не прыснуть
смѣхомъ въ лицо разслабленному ловеласу.
Дѣйствительно, безобразно влюбленный, чув­
ственный старичонко былъ крайне жалокъ и
крайне смѣшонъ въ эту минуту.
— Но скажите, продолжалъ онъ, раздумав­
шись самъ съ собою: — какимъ же образомъ
это сдѣлать — насчетъ усыновленія? Вѣдь я
вдовецъ; покойная княгиня умерла уже нѣ­
сколько мѣсяцевъ, а ребенокъ только-что ро­
дился... Мой сынъ Владиміръ, наконецъ, бу­
детъ протестовать противъ этого. Какъ тутъ
быть мнѣ? Научите меня, мой добрый графъ!..
Я теряюсь... я тутъ исхода не вижу.
— Исходъ есть, и очень удачный исходъ!
увѣренно возразилъ ему Чечевинскій: — если
вы захотите довѣриться мнѣ — я, уважая въ
васъ ваше чувство и уважая баронессу, найду
исходъ, и помогу вамъ въ этомъ дѣлѣ!
Шадурскій съ горячей благодарностью по­
жалъ ему обѣ руки.
— Лѣтъ пять тому назадъ, въ Варшавѣ,
извѣстная графиня Лайдомирская, нашлась въ
точно такомъ же положеніи, говорилъ ему,
межъ тѣмъ, графъ Каллашъ: — и любовникъ
усыновилъ ея ребенка.
— Но какъ же? нетерпѣливо перервалъ его
Дмитрій Платоновичъ.
— Онъ женился.
— На комъ?.. На Лайдомирской же?
— Нѣтъ, она была уже замужемъ. Онъ же­
нился на первой попавшейся умирающей жен­
щинѣ. Вѣнчаніе происходило у ея смертнаго
одра, и черезъ трое сутокъ она умерла, а дѣло
объ усыновленіи пошло законнымъ путемъ и
ребенка усыновили.
— На первой попавшейся женщинѣ... въ
великомъ раздумьи и, словно бы самъ съ со­
бою, медленно молвилъ Шадурскій.
■— Да, на первой попавшейся и—главное,
замѣтьте—на умирающей женщинѣ, много­
значительно пояснилъ ему графъ Каллашъ.
— На умирающей... все въ томъ же недоумѣломъ раздумьи продолжалъ Дмитрій Пла­
тоновичъ.
— Да, и не иначе, какъ только на умираю­
щей, на безнадежно больной, которая непре­
мѣнно умерла бы черезъ нѣсколько сутокъ; тогда
вы будете имѣть полное законное право хода­

тайствовать объ усыновленіи; вы конечно, пока­
жете при этомъ, что ребенокъ—отъ вашей но­
вой законной жены; свидѣтели, въ случаѣ на­
добности, тоже найдутся.
— Да, да... разумѣется... разумѣется... отъ
новой законной... и свидѣтели тоже, говорилъ
князь подъ наплывомъ все того же раздумья.
— Она умретъ, и вы снова будете свободны,
разжовывалъ ему Каллашъ.
— Да, да... умретъ, а я свободенъ... это такъ,
это хорошо... я буду свободенъ.
— Итакъ, если вы согласны, то положитесь
во всемъ на меня: я берусь устроить вамъ это
дѣло; вы не будете знать почти никакихъ хло­
потъ при этомъ. Теперь, князь, я жду только
вашего рѣшенія.
Шадурскій словно-бъ очнулся.
— Рѣшенія? проговорилъ онъ, подымаясь съ
мѣста:—да... я почти согласенъ... Но вотъ...
хочу только увидѣть мою баронессу... Я вамъ
дамъ сегодня же рѣшительный отвѣтъ... Я вамъ
такъ благодаренъ, такъ благодаренъ за ваше
участіе!.. Я только увижусь съ нею... Сегодня
вечеромъ, въ восемь часовъ, я жду васъ—мы
переговоримъ окончательно.
«Эге, да ты, гусь, не такъ еще глупъ, какъ
о тебѣ привыкли думать!» съ внутренней со­
кровенной улыбкой подумалъ про себя Николай
Чечевинскій и откланялся князю совершенно
покойный и довольный собою, ибо зналъ и былъ
увѣренъ, что ничто такъ не подвинетъ стараго
гамена рѣшиться, очертя голову, на предложен­
ное ему сумасбродство, какъ одинъ часъ интим­
ной бесѣды съ Наѣашѳй, которая стояла слиш­
комъ заинтересованной участницей этой комедіи,
понимая ее, впрочемъ, исключительно только въ
смыслѣ необыкновенно выгодной и оригиналь­
ной плутовской продѣлки.
XXXVII.

Свадьба стараго князя.
Ровно въ восемь часовъ вечера Николай Че­
чевинскій получилъ полное согласіе князя. Раз­
слабленный гаменъ чуть не хныкалъ передъ
нимъ отъ преизбытка душевнаго, разсказывая,
какъ она встрѣтила предложеніе объ усынов­
леніи «нашего» ребенка, какія слезы благодар­
ности и восторга заблистали при этомъ на ея
глазахъ, какъ она его любитъ и прочее, что
уже венгерскій графъ имѣлъ случай выслушать
сегодняшнимъ утромъ.
— Я весь въ вашей власти—дѣлайте, устраи­
вайте—я на все согласенъ... Она, она этого же­
лаетъ—ну, и достаточно! говорилъ Шадурскій,
мышинымъ жеребчикомъ расхаживая по ком­
натѣ: — только не иначе, какъ на умирающей,
не иначе! прибавлялъ онъ торопливо и озабо­
ченно: — хорошо, есдп бы можно было найти
une pauvre personne de la noblesse... Вы пони-


— І)У I
маете, хоть и умретъ, а все же... mesalliance...
Лучше, когда бы бѣдную дворянку...
— Будьте покойны, князь: мы съ Карозичемъ постараемся сдѣлать для васъ именно то,
чего вы такъ желаете, удостовѣрилъ его Че­
чевинскій.
— Но гдѣ же достать такую точно женщину,
какая намъ нужна?
— Положитесь на меня: я съумѣю добыть
себѣ надежныхъ людей, которые выищутъ.
Самъ, наконецъ, буду осторожно пытать у на­
шихъ филантропокъ—имъ вѣдь извѣстны мно­
гія изъ такихъ несчастныхъ, а это, повѣрьте,
самый кратчайшій путь для нашихъ поисковъ.
— Но... согласится ли больная вѣнчаться
наканунѣ смерти?
«Ты положительно бываешь порою менѣе
глупъ, чѣмъ думаютъ!» снова подумалъ про
него Каллашъ, и вслухъ поспѣшилъ успокоить
гамена насчетъ его послѣдняго сомнѣнья.
— Если мы ея семейству, ея роднымъ пред­
ложимъ приличное вознагражденіе, тысячи въ
три или въ пять, сказалъ онъ: — то повѣрьте,
кромѣ полнаго согласія ничего не встрѣтимъ!
— Да, да... это такъ... это справедливо, со­
гласился гаменъ въ заключеніе.

Прошло еще три дня, которые онъ почти
съ-подрядъ проводилъ у баронессы, а та неуклон­
но вела свою мастерскую агитацію, продолжала
поддерживать въ немъ это старчески-экзальтированное состояніе и не давая раздумываться
надъ самимъ собою и своимъ рѣшеніемъ, пото­
му что она порою все-таки нѣсколько опасалась,
чтобы маленькая капля разсудка не взяла какънибудь верхъ надъ внушеннымъ извнѣ сума­
сбродствомъ. Но до разсудка и до раздумья ли
было князю, когда онъ видѣлъ передъ собою
обаявшую его женщину, старчески любуясь ро­
скошью ея формъ и слушая мастерскія увѣ­
ренья въ ея чувствѣ, тая подъ ея ласковымъ
взглядомъ и отъ любовнаго пожатія руки—могъли онъ тутъ думать о чемъ-нибудь, кромѣ без­
условнаго угожденія малѣйшему ея капризу!
'''Старцы вообще дорого платятся за свою чув­
ственнолюбовную блажь—это ихъ общая доля.
Каждое утро являлся теперь онъ къ ней съ
какимъ нпбудь драгоцѣннымъ колье, діадемой
или браслетами, и каждая изъ этихъ бездѣлицъ
стоила по нѣсколько сотенъ, а за колье дано было
даже двѣ тысячи. Баронесса встрѣчала его при­
ношенія мило-укоризненнымъ взглядомъ, и не
хотѣла принимать ихъ, говоря, что ей ничего,
ничего, кромѣ любви и дружбы, не надо; но князь
очень любезно заставлялъ ее примѣрять приве­
зенную вещь, говоря, что это все — его свадеб­
ные подарки. И баронесса уступала его неот­
ступнымъ мольбамъ и настояньямъ. Она рѣши­
лась до тѣхъ поръ держать его у себя на при­
вязи, пока не выжметъ изъ него послѣдняго
сока.
____

На утро четвертаго дня явился къ нему Кал­
лашъ.
— Ну, все уже готово! возвѣстилъ онъ даже
нѣсколько торжественнымъ тономъ: — священ­
никъ и свидѣтели ждутъ васъ, ѣдемте, не
медля!
Князь торопливо облекся въ черный фракъ и
бѣлый галстухъ, и отправился вмѣстѣ съ гра­
фомъ, въ его каретѣ.
— А деньги... Я забылъ деньги — вѣдь надо
будетъ, вѣроятно, заплатить обѣщанное возна­
гражденіе роднымъ? спохватился онъ на дорогѣ.
— Не безпокойтесь: все уже сдѣлано, и обо­
шлось дешевле, чішъ мы предполагали, возразилъ
Чечевинскій: — мы съ вами сочтемся потомъ,
послѣ вѣнчанья.
Князь успокоился и отъ души благодарилъ
своего спутника за такое теплое, дружеское
участіе.
Пріѣхали на Пески, въ Дегтярную улицу—и
экипажъ вкатился во дворъ убогаго деревяннаго
домпшки. Въ этомъ домишкѣ нанималъ мезо­
нинъ извѣстный уже читателю панъ Эскроке­
вичъ, въ квартирѣ котораго и помѣстилась со
вчерашняго вечера умирающая невѣста.
Поднялись по узкой и темноватой лѣстницѣ.
На встрѣчу вышелъ хозяинъ и встрѣтилъ ихъ
молчаливымъ поклономъ, съ печально - скром­
нымъ выраженіемъ лица, каковое и подобало
такому экстраординарному обстоятельству.
Въ низенькой, косоватой комнатѣ съ узень­
кимъ оконцемъ, стояла кровать, а подлѣ нея
высокое старое кресло и столикъ съ лекарствен­
ными склянками. Опрятная бѣдность выгляды­
вала изъ каждаго угла и сказывалась въ этихъ
голыхъ, выбѣленныхъ стѣнахъ, въ этихъ трехъ
кривоногихъ стульчикахъ. На кровати, лицомъ
къ стѣнѣ, лежала покрытая одѣяломъ женщина,
изъ-подъ котораго по-временамъ тяжело разда­
вался ея глухой, болѣзненный кашель, каждый
разъ сопровождаемый двумя-тремя короткими
и сдержанно-тихими стонами.
Въ этой комнатѣ пріѣхавшіе застали уже
Сергѣя Антоновича Коврова, еще какихъ - то
двухъ господъ, незнакомыхъ Шадурскому, и
священника съ причетникомъ. Все уже было
готово къ вѣнчанію, не исключая и церковной
записи.
При входѣ Шадурскаго, всѣ встали и отдали
молчаливый поклонъ. Вообще, въ этой комнатѣ
царствовало то уныло-тяжелое молчаніе, какое
всегда бываетъ при одрѣ умирающаго. Вся
обстановка предстоящей сцены походила скорѣе
на готовящійся обрядъ соборованья и чтенія
отходной надъ тяжко-больнымъ человѣкомъ,
чѣмъ на свѣтлое вѣнчанье.
— Мѣшкать некогда: она очень плоха, шеп­
нулъ Каллашъ Дмитрію Платоновичу.
Четыре свидѣтеля, между которыми находи­
лись и двѣ незнакомыя Шадурскому личности,
расписались въ книгѣ.


— 592 —
Больную, окончательно - слабую женщину
осторожно подняли съ постели и, обложивъ по­
душками, усадили въ высокое кресло.
Старый князь сталъ подлѣ нея съ правой сто­
роны—и начался обрядъ вѣнчанія.
Очень естественное и понятное любопытство
подстрекало жениха заглянуть въ лицо невѣсты,
но голова ея все время была такъ низко и без­
сильно опущена на грудь, что ему удалось толь­
ко подмѣтить, будто новая его супруга, кажись,
стара и почти безобразна.
«Впрочемъ, быть можетъ, это отъ болѣзни»,
подумалъ гаменъ, и затѣмъ, вполнѣ безучастно,
почти машинально, безъ малѣйшей мысли, безъ
малѣйшаго чувства относился ко всему дальнѣй­
шему обряду. Голову его вдругъ посѣтилъ на­
плывъ такой ко всему равнодушной, безразлич­
ной пустоты, что князь почти не понималъ, что
именно съ нимъ и вокругъ него совершается. По
крайней мѣрѣ, онъ не старался дать себѣ въ
этомъ ни малѣйшаго отчета и только желалъ,
какъ бы все поскорѣе кончилось, чтобы поскорѣе
уѣхать къ баронесс#.
Священникъ, снявъ ризу, обернулся къ по­
вѣнчаннымъ, и тихо сказалъ:
— Поздравляю. Слыхалъ, что дѣтки есть?
обратился онъ уже въ частности къ обвѣнчан­
ному Шадурскому.
— Да, есть, коротко отвѣтилъ смѣшавшійся
князь.
— Для дѣтей-то и женились, чтобы имя дать,
въ полушопотѣ пояснилъ батюшкѣ Сергѣй Анто­
новичъ.
— Что жь, дѣло похвальное... похвальное!..
Доброе дѣло никогда не поздно, вздохнулъ ба­
тюшка и, пожелавъ князю всякаго благополучія,
скромно откланялся и удалился вмѣстѣ съ при­
четникомъ.
Новобрачную съ тою же осторожностью опять
перенесли въ постель и покрыли одѣяломъ.
— Ну, теперь намъ здѣсь больше нечего
дѣлать, нагнулся графъ къ уху Шадурскаго и
тихо вышелъ съ нимъ изъ комнаты.
XXXVIII.

Все, что накипѣло въ двадцать-три года.
На другой день послѣ своей странной свадь­
бы, князь Шадурскій сидѣлъ за туалетнымъ
столомъ, въ отличнѣйшемъ расположеніи духа.
Онъ только-что получилъ отъ баронессы фонъДерингъ раздушенную записочку, въ которой та
приказывала ему немедленно пріѣхать, потому
что ей безъ него скучно. Князь успѣлъ уже вы­
полоскать ротъ и вставить четыре великолѣп­
ные поддѣльные зуба. Домашній куаферъ под­
вилъ ему скудные остатки волосъ. Достаточное
количество пудры и легкій румянецъ лежали
уже на княжеской физіономіи, и брови, изъ ко­

торыхъ только-что былъ выдернутъ сѣдой и
какъ-то вкось торчавшій волосокъ, отлично
подвелись въ струнку, скрѣпленныя особаго ро­
да краской, которую создало, именно ради этой
потребы, остроуміе парижскихъ куаферовъ.
Часовая стрѣлка показывала четверть второ­
го. Князь былъ почти уже готовъ, то есть доста­
точно сфабрикованъ и раскрашенъ. Онъ раз­
мышлялъ теперь надъ предметомъ весьма важ­
наго и глубокомысленнаго свойства: умъ его
работалъ надъ рѣшеніемъ вопроса, какого бы
цвѣта лучше выбрать себѣ галстухъ, причемъ
его сіятельство успѣлъ смѣнить ихъ штуки че­
тыре, не будучи ни однимъ доволенъ, какъ вдругъ
въ уборную его явился лакей, съ видомъ край­
не-растеряннымъ и съ выраженіемъ полнѣйша­
го недоумѣнія на своей барско-лакейской физіо­
номіи.
Князь увидѣлъ его въ зеркалѣ, и, не оборачи­
вая къ нему головы, а только глядя на отраже­
ніе его фигуры, нетерпѣливо спросилъ, съ оттѣн­
комъ нервнаго раздраженія въ голосѣ:
— Зачѣмъ ты, братецъ, приходишь, когда
тебя не спрашиваютъ? Что тебѣ тутъ надобно?
Его сіятельство не терпѣлъ, чтобы кто нибудь,
кромѣ камердинера, - присутствовалъ при его
туалетѣ и становился, такимъ образомъ, свидѣ­
телемъ реставрацій.
— Ваше сіятельство... смущенно доложилъ
почтительный лакей: — васъ изволитъ спраши­
вать... дама.
— Дама? Какая дама?.. Кто? отъ кого?., за­
чѣмъ?..
Лакей затруднительно отмалчивался.
— Какая дама, я тебя спрашиваю? Ты узналъ
ея имя?
— Такъ точно, ваше сіятельство.
— Такъ что же ты молчишь?
— Швейцаръ сказывалъ доложить вашему
сіятельству, что васъ изволитъ спрашивать...
княгиня Шадурская.
Положеніе князя въ эту минуту только и
можно сравнить съ такимъ эксцентричнымъ ка­
зусомъ, какъ если бы вдругъ на человѣка, со­
всѣмъ неожиданно и моментально, нахлопнули
большой и темный колпакъ, въ родѣ того, какъ
мы накрываемъ горящую свѣчу мѣднымъ га­
сильникомъ. Онъ такъ и остался на мѣстѣ при­
шибенный, озадаченный и, подобно свѣчѣ, по­
гашенный неожиданными словами собственнаго
лакея. Въ головѣ его вертѣлись, кружились и
смутно мелькали какія-то жуткія мысли, отно­
сившіяся къ этому обстоятельству.
«Княгиня Шадурская?.. Кто такая княгиня
Шадурская?.. Свадьба... умирающая женщина...
Кто такая эта умирающая женщина?., безобраз­
ная, старая... Женатъ... самъ не знаю на комъ...
Вчера умирающая, сегодня вдругъ здѣсь... Что
это такое?.. Боже мой, что это такое?.. Что со
мной дѣлается?.. Не понимаю, ровно ничего не
понимаю!!».


— 593 —
її точно, разсудокъ князя рѣшительно отка­
зался теперь понимать все случившееся.
Не успѣлъ еще онъ дать опредѣлительный
отвѣтъ—принять ли, отказать ли, какъ дверь
его уборной неожиданно отворилась, и въ ком­
нату вошла незнакомая женщина, въ сопрово­
жденіи графа Каллаша.
Шадурскій почти машинально привсталъ съ
кресла.
Камердинеръ самъ-по-себѣ догадался уда­
литься и оказалъ этимъ немалую услугу своему
барину, потому что при немъ положеніе барина
было бы еще конфузнѣе и неловче.
— Что вамъ угодно, сударыня? невнятно про­
бормоталъ гаменъ.
Это была единственная фраза, на которую
нашелся онъ въ данную минуту.
Женщина странно усмѣхнулась.
— Мнѣ угодно объясниться съ моимъ мужемъ,
княземъ Дмитріемъ Платоновичемъ Шадурскимъ, произнесла она твердымъ и спокойнымъ
голосомъ.
— Но... но... я вѣдь женился на умирающей?.,
съ видомъ недоумѣвающаго вопроса и даже нѣ­
сколько обиженно повернулъ онъ голову къ сто­
явшему у дверей графу.
— Да, вчера я могла быть умирающей, под­
хватила женщина въ отвѣтъ на его обращеніе:—
но сегодня я воскресла. Воскресила меня свадь­
ба съ вашимъ сіятельствомъ. Вы вчера не успѣ­
ли или не хотѣли поздравить меня съ этимъ
счастіемъ. Сегодня я поздравляю насъ обоихъ.
— Ноя, право, не понимаю, почему вы здѣсь?
зачѣмъ вы здѣсь? что вамъ отъ меня угодно?
Смущенный князь бормоталъ первыя попав­
шіяся фразы, какія попали на языкъ. Это было
обыкновенное его положеніе въ самыя экстрен­
ныя, критическія минуты жизни.
— Отвѣчу на всѣ ваши три вопроса, усмѣх­
нулась женщина.—Почему я здѣсь?—Полагаю,
по праву законной вашей супруги. Зачѣмъ я
здѣсь?—Для необходимыхъ объясненій съ ва­
шимъ сіятельствомъ; а что мнѣ угодно, это вы
узнаете очень скоро, черезъ нѣсколько минутъ...
— Но я васъ не знаю совсѣмъ!
— Неужели?., многозначительно протянула
она все съ тою же саркастически-странною улыб­
кою, едва сдерживая въ себѣ судорожно - нерви­
ческій смѣхъ:—зато я васъ хорошо знаю! Жаль,
если память измѣнила вамъ. Но вглядитесь въ
меня попристальнѣе: быть можетъ, вы узнаете
старую свою знакомую.
— Какуюзнакомую?... Никакихъ у меня нѣтъ
такихъ знакомыхъ... Я не понимаю, что все это
значитъ...
— Не безпокойтесь, ваше сіятельство, пой­
мете скорѣе, чѣмъ вамъ кажется. Повторяю
вамъ, вглядитесь въ меня попристальнѣе. —
Я не вѣрю, чтобъ вы не узнали свою старую
и слишкомъ-короткую знакомую.
— Не знаю, сухо пожалъ онъ плечами.

— Вспомните свое время, за двадцать-три
года назадъ. Вспомните-ка 1838 годъ, и тогда,
быть можетъ, узнаете и поймете!.
— Не знаю-съ, повторилъ онъ съ прежнимъ
отрицательнымъ пожатіемъ плечъ:—не знаю
и не помню!... И что это за мистификація!...
— Еще разъ жалѣю вашу память. Впро­
чемъ, что тутъ долго толковать! Передъ вами
стоитъ женщина... ci-devant, княжна Анна
Чѳчевинская. Полагаю, этимъ все для васъ
сказано.
Князя словно обухомъ шибануло по лбу. Онъ
такъ и опрокинулся на спинку своего кресла,
пристально и прямо уставя смущенный и не­
доумѣвающій взглядъ въ лицо стоявшей передъ
нимъ женщины.
— Что-жь, вы все-таки не узнаете меня?
Впрочемъ, оно нѣсколько и мудрено узнать-то.
Вѣдь двадцать-три года не даромъ прошли...
для меня по крайней мѣрѣ.
— Я полагаю... Вы извините меня... Но, я
полагаю, что третье лицо (онъ вскинулъ глаза
на Каллаша) будетъ совершено лишнимъ при
нашемъ объясненіи.
— О, нѣтъ! быстро И энергично подхватила
Анна;—напротивъ, я хочу, я требую, чтобы
именно при этомъ объясненіи было посторон­
нее лицо. Я слишкомъ хорошо знаю ваше сія­
тельство, для того, чтобы чувствовать необхо­
димость въ третьемъ лицѣ при объясненіяхъ
съ вами. Я знаю, что липптій свидѣтель ва­
шихъ словъ и поступковъ будетъ слишкомъ
тяжелъ для васъ: но именно поэтому-то я и
привела его, поэтому-то онъ и необходимъ мнѣ.
Князь потупилъ голову и не возразилъ ни
слова.
Положеніе его было изъ рукъ вонъ мерзко.
И въ самомъ дѣлѣ, быть неожиданно засти­
гнутымъ подобнымъ скандаломъ въ ту самую
минуту, когда съ такимъ наслажденіемъ и ро­
зовыми мечтами примѣряешь розовый галсту­
чекъ,—должно быть очень тяжело для чело­
вѣка. Князь просто желалъ сгинуть, перестать
быть въ эту минуту.
— Итакъ, сведемъ теперь наши старые
счеты, продолжала Анна, не спуская съ него
своихъ безпощадно - презрительныхъ и убій­
ственно-холодныхъ глазъ, въ которыхъ свѣти­
лась какая-то ледяная ненависть.—Я начну
немного издалека. Первымъ счастьемъ моей
безкорыстной любви я была вамъ обязана: мо­
имъ первымъ и послѣднимъ ребенкомъ тоже;
моимъ паденіемъ и позоромъ, проклятіемъ ма­
тери, всеобщимъ презрѣніемъ—тоже. Благо­
дарю васъ за это, князь Дмитрій Платоновичъ!
Вы поступили честно и великодушно, опозорив­
ши дѣвушку, передъ которой было потрачено
вами столько клятвъ и увѣреній. Вы испуга­
лись сдѣланной вами мерзости, вы струсили,
благородный рыцарь безъ страха и упрека! Но
въ этомъ я васъ не виню.—Въ этомъ я сама


— 594 —
виновата: у меня были глаза и разсудокъ, я
должна была видѣть, что вы такое. Я про­
глядѣла—ну, и наказана... Но вотъ чего ни­
когда не прощу я вамъ: понадѣясь на вашу
порядочность, я подкинула къ вамъ нашу дочь.
Я была увѣрена, что вы оставите ее рости въ
вашемъ домѣ. Вы этого не захотѣли. Вы скры­
ли куда-то моего несчастнаго ребенка. И ког­
да я, понявши васъ, хотѣла взять его обратно,
мнѣ его не отдали. Я писала нѣсколько пи­
семъ, умоляла васъ, ползала на колѣняхъ пе­
редъ вашею женою, и... мнѣ все-таки не ска­
зали, гдѣ мой ребенокъ; меня выгнали изъ
этого дома, какъ паршивую собаку. Я не пре­
тендую на это: вы бы могли, пожалуй, даже
и выгнать меня, но не иначе, какъ отдавъ мнѣ
прежде моего ребенка. Вы этого не сдѣлали,
вы предпочли скрыть, украсть отъ матери ея
родное дитя, не знаю, для какихъ уже цѣлей,
быть можетъ—все изъ той же похвальной тру­
сости, и этимъ самымъ вы погубили меня уже
окончательно. Когда ваша супруга, мѣнявшая
своихъ любовниковъ, словно старыя перчатки,
разыграла передо мною роль цѣломудренной
римской матроны, когда она съ убійственнымъ
безсердечіемъ выгнала меня изъ этого самаго
дома, вы знаете ли, князь, что было со мною!
Научившись презирать и ненавидѣть васъ и
ваше общество, которое стало моимъ судьею,
не имѣя на это никакого права, и втоптало
меня въ грязь, я захотѣла отомстить за себя:
ужь коли позоръ, такъ позоръ широкій, полный!
По моему такъ! И я захотѣла сдѣлать свой
позоръ публичнымъ, гласнымъ, такъ, чтобы на
меня весь городъ пальцами указывалъ; я за­
хотѣла сдѣлаться живымъ скандаломъ этого
общества... Знаете ли, чѣмъ я сдѣлалась? Не
пикируйтесь: я сейчасъ оскорблю вашъ дели­
катный слухъ очень циническимъ словомъ. Я
сдѣлалась публичной дѣвкой. Княжна Анна
Чечевинская—публичная дѣвка! Ха-ха-ха-ха!
не правда-ли, громко? Этимъ я вамъ обязана.
Благодарю васъ за это! Но этого мало: я стала
пьяницей; я цѣлыми косушками научилась
дуть скверную водку; меня неоднажды полиція
подбирала пьяную на панели; меня содержа­
тельницы мои по щекамъ лупили: отъ «напитку»,
видите ли, отучали, и за то благодарю васъ
тоже! Мало того: въ нѣсколько лѣтъ я дошла
до Сѣнной площади. Я продавалась по три ко­
пейки. Моими потребителями были пьяные сол­
даты, грязные нищіе, воры и мошенники, и
вся подобная сволочь. Я сама сдѣлалась сво­
лочью! Благодарю васъ за это! Взгляните на
меня: та ли я, что была прежде? Сохранилась
ли хоть единая черта?—А вѣдь и я тоже была
когда-то хороша собою!.. Да, хороша! Вы сами
говорили мнѣ это, вы сами клялись мнѣ въ
этомъ!.. А теперь!., теперь-то!—Теперь я Чуха!
Не правда ли, очень гармоническое имя?—
Чуха!—Меня и по сей день вся Сѣнная знаетъ

подъ этой кличкой. Да вы полюбуйтесь на
меня, ваше сіятельство! Полюбуйтесь!—Болѣзнь
изъѣла мои ноздри, цынга скрошила зубы,
плѣшь на Головѣ расползлась... А что я вы­
терпѣла голоДу да холоду, что перенесла вся­
ческихъ униженій и побоевъ, пощечинъ и ку­
лаковъ—о, если бы только могли это знать мои
высокіе судьи! если бы только могли они пред­
ставить себѣ это! Благодарю, благодарю васъ
за все—за все благодарю васъ, князь Дмитрій
Платоновичъ!
Анна умолкла на минуту, чтобы сдержать
свое порывистое волненье.
— А вѣдь если-бъ мнѣ отдали мою дочь, съ
глубоко-скорбнымъ вздохомъ тихо заговорила
она снова—и въ голосѣ ея задрожали горькія,
мучительныя слезы:—о, если бы она была въ
то время со мною—клянусь вамъ, я бы не
пала такъ низко! Я бы все позабыла, все про­
стила бы вамъ! Я осталась бы честной жен­
щиной! Способны ли вы понять это слово
честная женщина!—Нѣтъ, надо быть Чухою:
надо пройти все то, что я прошла, для того,
чтобы постичь да почувствовать его значеніе.
Ева пожалѣла о раѣ, когда уже въ него en
не было доступа.—Будь у меня дочь, я бы
тогда стала работать, въ поденщицы пошла
бы, но—повторяю вамъ—осталась бы честной
женщиной: я стала бы жить для нея.—У меня
ея не было—я стала жить для мщенія. И спа­
сибо Господу Богу! Онъ помогъ мнѣ достичь
моей цѣли. Вотъ вамъ, ваше сіятельство, моя
задушевная исповѣдь!__
Червякъ, раздавленный и растертый ногою—
вотъ положеніе стараго князя, въ какомъ онъ
почувствовалъ себя послѣ словъ своей новой
супруги.
И вы думаете, я давно была публичной жен­
щиной? продолжала она съ какимъ-то равноду­
шіемъ во взглядѣ и улыбкѣ—нѣтъ, князь, почтичто вчера. Я и сегодня такая. Я и не переста­
вала быть такою—все та же самая Чуха съ
Сѣнной площади. Я вышла за васъ замужъ—
зачѣмъ бы вы думали?—Затѣмъ, чтобы только
отомстить вамъ?—Напрасно! Игра слишкомъ
мелка, даже и свѣчъ-то не стоило-бы! Я не
отрицаю: и месть отчасти входила въ моп рас­
четы.—Вѣдь пріятно наказать подобнаго ры­
царя за свой позоръ и безчестіе, наказать хоть
тѣмъ, что увидѣть его женатымъ на опозорен­
ной. И знайте, ваше сіятельство: я сегодня
опять уйду на Сѣнную, но уйду уже съ именемъ
вашей жены. Теперь уже не Чуха, а княгиня
Анна Яковлевна Шадурская будетъ торговать
собою для разныхъ воровъ и нищихъ, будетъ
валяться пьяная по панелямъ; и когда меня горо­
довые станутъ отводить въ часть, я буду орать
на всю улицу: «не троньте княгиню Шадурскую!» когда меня въ арестантской сибиркѣ
будутъ спрашивать, кто я такая, я буду отвѣ­
чать: «законная супруга его сіятельства, князя


— 595 —

Дмитрія Платоновича Шадурскаго». Я буду во­
лочить теперь по грязи это самое имя, неприко­
сновенностью котораго вы такъ дорожили когда
то: Вспомните-ка, въ тридцать восьмомъ году,
изъ-за чего вы виляли передо мною? изъ-за чего
бросили меня на произволъ судьбы? изъ-за чего
такъ щепетильно отстраняли отъ себя всякую
возможность подозрѣнія въ томъ, что вы мой
любовникъ? Изъ-за чего все какъ не изъ-за
одной только трусости, чтобы на ваше по­
чтенное имя не легло маленькое пятнышко! Вы
трусили, потому что не знали, какъ отнесется
къ вамъ мнѣніе вашего свѣта, признаетъ ли за
вами репутацію благороднаго Донъ-Жуана, или
назоветъ подлецомъ. Вы оставляете себѣ на
долю всякую подлость, всякую мерзость, лишь
бы только все было шито да крыто, лишь
бы въ глазахъ общества ваше имя осталось не­
прикосновеннымъ, лишь бы не сдѣлаться вамъ
предметомъ толковъ. Ну, такъ знайте же: отны­
нѣ я постараюсь сдѣлать вашу фамилію именно
этимъ предметомъ. Вы обо мнѣ услышите въ
весьма скоромъ времени!
Шадурскій, блѣдный, какъ тотъ полотняный
платокъ, что нервически крутилъ онъ между
пальцами, сидѣлъ, обезсиленно погрузясь въ
свое кресло и не смѣя поднять глазъ на эту
женщину, которая изъ его жертвы стала теперь
его судьей и палачомъ. Онъ словно выслуши­
валъ свой смертный приговоръ. Но, послѣ за­
ключительныхъ словъ княгини Анны, глаза его
медленно поднялись на нее съ какимъ-то при­
шибленнымъ, униженно-молящимъ выраженіемъ,
и трепещущими Тубами смутно прошепталъ
онъ:
— Это уже слишкомъ... это жестоко... /
— Га! вы опять трусите! усмѣхнулась она
ему самой сухой, безсердечной улыбкой.—А сдѣ­
лать то, что вы со мною сдѣлали, отнять у ма­
тери послѣднюю радость, послѣднее утѣшеніе
ея жизни, украсть мою дочь—это не слишкомъ?
Это по вашему не жестоко? Попробуйте-ка у
суки отнять ея щенка: она васъ цапнетъ за
руку. Ну вотъ, и я васъ цапнула! Я долго
ждала этого, и наконецъ дождалась. Вы испу­
гались? Вамъ больно?... Ну что-жь, хотите пой­
демъ на сдѣлку! Я вамъ задамъ теперь только
одинъ вопросъ, по уже рѣшительный и послѣд­
ній. Отвѣчайте мнѣ, не кривя душою: гдѣ моя
дочь? Если вы не желаете, чтобы я вездѣ и по­
всюду позорила ваше громкое имя, такъ вы мнѣ
скажете, гдѣ она и что съ ней. Вы либо отдади­
те мнѣ ее живую, либо укажете ея могилу. Это
для васъ единственное средство избавиться отъ
позора. Въ противномъ случаѣ, сегодня же, че­
резъ какіе нибудь пол-часа, я буду валяться пья­
ная,на улицѣ, подлѣ вашего дома. Хотите?—Изъ
этого самаго окна вы можете увидѣть тогда,
какъ княгиня Шадурская, ваша жена, станетъ
потѣшать толпу своимъ «развращеннымъ ви­
домъ» и какъ заберетъ ее полиція. Клянусь

вамъ моею дочерью, живою или мертвою, что я
не задумаюсь исполнить это! Итакъ, ваше сія­
тельство, гдѣ моя дочь?
Князь молчалъ, не подымая глазъ.
Анна межъ тѣмъ ожидала отвѣта, которымъ
онъ медлилъ, и каждая секунда такого молчанія
отражалась на лицѣ матери—тоской, и стра­
хомъ, и безнадежностью. Въ глубинѣ души сво­
ей она опасалась, чтобы отвѣтъ его не былъ
отрицательнымъ, опасалась того, что онъ, пожа­
луй, и самъ не знаетъ теперь, гдѣ ея дочь.
Оно такъ и было.
Послѣ минуты тяжелой, молчаливой нерѣши­
тельности, Шадурскій наконецъ отрицательно
покачалъ головою и пожалъ плечами.
— Не знаю... Ничего не могу вамъ отвѣтить...
Мнѣ и самому неизвѣстно—ни гдѣ она, ни что
съ ней, пробормоталъ онъ все еще не смѣя под­
нять свои взоры.
Анну словно вѣтромъ слегка шатнуло въ сто­
рону, такъ что она поспѣшила ухватиться ру­
кою за спинку тяжелаго кресла.
Казалось, этими послѣдними словами были
убиты й похоронены всѣ ея надежды.
Сизиѳъ съ такимъ неимовѣрнымъ трудомъ и
усиліемъ докатилъ свой громадный камень поч­
ти уже до самой вершины горы, и камень вдругъ,
однимъ мгновеніемъ, скатился въ пропасть, ска­
тился на самомъ рубежѣ полнаго торжества и
спокойнаго, счастливаго отдыха.
На блѣдную, убитую Анну почти моментально
наплыло непросвѣтною тучею безъисходно-угрю­
мое отчаяніе.
— Но вы вѣдь должны-жѳ знать, какъ имен­
но распорядились вы съ этой дѣвочкой двадцатьтри года назадъ? послышался за нею голосъ
графа Каллаша.—Вы должны знать, куда дѣва­
ли ее, въ чьи руки была она отдана?
Анна встрепенулась и какъ будто воскресла.
Въ ея взорахъ снова загорѣлись нетерпѣливое
ожиданіе и надежда.
— Я сдѣлалъ все, что могъ—по совѣсти! от­
вѣтилъ Шадурскій: я отдалъ ее одной моей зна­
комой, отдалъ и деньги на ея воспитаніе, нѣ­
сколько тысячъ...
— Назовите имя этой знакомой. Здѣсь ли
она? жива ли она? почти перебила его Анна.
— Да, она здѣсь... Генеральша фонъШпильце.
— Фонъ-Шпильце? подхватилъ Каллашъ: —
я ее знаю! отъ нея добьемся толку! Было лп ей
извѣстно, что эта дѣвочка—ваша дочь?
— Нѣтъ, я это скрылъ. Я выдалъ ее за не­
извѣстнаго подкидыша.
— И послѣ этого вы ни разу не поинтересо­
вались узнать о судьбѣ ея?
— Я... я вскорѣ уѣхалъ тогда за границу, на
долгое время.
— Ну, а потомъ, по возвращеніи?
Князь ничего не отвѣтилъ.
— To-есть, говоря по правдѣ, продолжалъ


-- 596 —

Николай Чечевинскій:—вы, отдавая этого ре­
бенка именно въ руки извѣстной фонъ-Шпильце, обезпечили его нѣсколькими тысячами вѣ­
роятно затѣмъ, чтобы потомъ ужь и не знать
и никогда не слыхать о немъ ни слова.
— Я считалъ мою обязанность исполненной,
уклончиво замѣтилъ Шадурскій.
— Стало быть, мое предположеніе спра­
ведливо?
Тотъ, вмѣсто словеснаго отвѣта, только голо­
вою поникъ, какъ-бы въ знакъ печальнаго, но
полнаго согласія.
— Ну, такъ вотъ что, рѣшительно присту­
пила къ нему княгиня Анна:—вы должны сей­
часъ же, вмѣстѣ съ нами, ѣхать къ этой фонъШпильце, и во что бы то ни стало потребуйте
отъ нея отчета. Она должна сказать намъ, гдѣ
моя дочь.
Князь сидѣлъ, погруженный въ какія-то раз­
мышленія и ни единымъ жестомъ не выразилъ
ни согласія, ни отрицанія.
— Вы слышали, князь, мое послѣднее сло­
во? возвысила голосъ Анна.—Выбирайте меж­
ду однимъ изъ двухъ: либо я исполню свою
угрозу, либо вы поѣдете со мной и добьетесь
мнѣ положительнаго отвѣта. Угодно вамъ ѣхать,
или не угодно?
— Да, да, я поѣду, словно приходя въ себя,
поспѣшилъ отвѣтить Шадурскій, и торопливо
поднялся съ мѣста.
XXXIX.

Чуха довѣдалась, кто ея дочь.
Достопочтенная генеральша принимала ка­
кой-то секретный докладъ своей агентши Пря­
хиной, когда доложили ей, что ее изволятъ спра­
шивать старый князь Шадурскій и графъ Кал­
лашъ, и что вмѣстѣ съ ними пріѣхала какая-то
старуха.
Генеральша сначала хотѣла-было выслушать
докладъ Сашеньки-матушки, и для этого прика­
зала лакею просить своихъ посѣтителей немного
обождать; но тотчасъ же сообразила, что такой
экстраординарный визитъ, вѣроятно, имѣетъ ка­
кую-нибудь важную цѣль, и потому, прервавъ
докладъ Пряхиной и велѣвъ ей дожидаться, са­
ма немедленно вышла къ посѣтителямъ.
Старый гаменъ все еще былъ настолько ра­
стерянъ и разстроенъ, что не зналъ, какъ при­
ступить къ дѣлу и съ чего начать разговоръ со
своей старинной пріятельницей.
На подмогу къ нему выступилъ Николай Че­
чевинскій.
— Двадцать-три года тому, началъ онъ, по
обыкновенію на французскомъ языкѣ, ибо въ об­
ществѣ, въ качествѣ истаго иностранца, не изъ­
яснялся иначе: — двадцать-три года назадъ,
князь поручилъ вамъ пристроить въ надежныя

руки дѣвочку - подкидыша. Теперь нѣкоторыя
обстоятельства побуждаютъ его узнать, кому
именно была она отдана. Надѣюсь, вы можете
сообщить это.
Генеральша, повидимому, никакъ не ожидала,
что совокупный визитъ этихъ трехъ особъ сдѣ­
ланъ ей для того, чтобы предложить подобный
вопросъ. Но, озадачившись не болѣе какъ на ми­
нутку, она тотчасъ же совершенно овладѣла со­
бою и заговорила вполнѣ покойно и самоувѣ­
ренно.
— Ахъ, какъ же, какъ же! Я помнійтъ гарашо cette petite fille Maschinka! Она y меня
била въ добры руки, in einer guten und from­
men Familie.
— Вы будете столь любезны указать намъ
это семейство, предложилъ Чечевпнскій.
— Oh, s’il vous plait, monsieur! на Петер­
бургски сторона, auf Koltowskoy, bei einem
tschinownik, Peter Semionitsch Powietin.
— Она и теперь тамъ находится? спросила
Анна.
— Oh, non, madame, то я еще въ позапрош­
лой зимѣ забрала ее. Pendant quelque temps
elle était ici, avec moi.
— A теперь она гдѣ? съ видимымъ нетерпѣ­
ніемъ продолжала разспрашивать Анна.
Генеральша замялась. По всему замѣтно бы­
ло, что на послѣдній вопросъ ей трудно дать
отвѣтъ прямого и положительнаго свойства.
— Я право незнай, рѣшительно пожала она
плечами: — Maschinka уже взрослы дѣвицъ,
schon, majorenne; ich hab’nicht für sie zu ver­
antworten.
Послѣдняя фраза показалась Аннѣ чѣмъ-то
зловѣщимъ.
— Но все-таки вы можете знать, гдѣ именно
она находится, и что съ нею? вмѣшался графъ
Каллашъ: — и повѣрьте, что васъ, во всякомъ
случаѣ, съумѣютъ поблагодарить за ваши забо­
ты о воспитаніи этого ребенка.
— О, да, да! вы можете разсчитывать, под­
хватилъ разслабленный гаменъ: —да, даже и я...
Я непремѣнно буду благодарить васъ... Вѣдь вы
меня знаете, моя милая Амалія Потаповна.
— Oh! ми стары знакоміи! улыбнулась гене­
ральша, и на нѣсколько времени замолкла, от­
давшись какимъ-то сомнѣніямъ.
Въ это мгновеніе въ ней происходила борьба
между природной, неодолимой алчностью къ
деньгамъ, которыя, въ видѣ благодарности, были
ей только-что посулены, и между неловкостью
сообщить о томъ, какъ постаралась она при­
строить эту дѣвочку въ любовницы его же соб­
ственному сыну— «хоть и подкидышъ, а всетаки немножко неловко—для сына-то». А по
правдѣ-то говоря, генеральша только для того
и воспитывала эту дѣвушку такъ заботливо,
чтобы, при случаѣ, повыгоднѣе продать ее кому
нибудь на содержаніе. Первымъ случаемъ для
этого подвернулся Владиміръ Шадурскій—ста-


— 597 —

ло быть, что же мѣшало тутъ генеральшѣ со­
блюсти свою выгоду?
Но много и много разъ доводилось ей въ жизни
отмѣнно выпутываться изъ положеній несрав­
ненно болѣе худшихъ, выходя совсѣмъ сухой
изъ воды, и потому, въ данномъ случаѣ, она не­
долго колебалась. Естественная жадность побѣ­
дила маленькую неловкость.
— Ви, кажется, бероте участье въ моя Машинька? съ любезной, заискивающей улыбкой
обратилась она къ Аннѣ:—-Peut être, madame,
vous êtes une parente?
— Нѣтъ, но видите ли въ чемъ дѣло, вмѣ­
шался Чечевинскій, предупреждая отвѣтъ се­
стры:—мать этой дѣвушки уже умерла пять мѣ­
сяцевъ тому назадъ. Она почти всѣ эти двадцать
лѣтъ прожила за границею, тамъ и скончалась.
Моя родственница (онъ указалъ на Анну) была
къ ней очень близка. Покойница, за нѣсколько
дней до смерти, призналась ей, что у нея оста­
лась въ Россіи дочь, подкинутая князю Шадурскому. Она взяла съ нея клятву отыскать эту
дѣвочку и оставила ей даже нѣкоторый капи­
талъ, часть котораго нарочно отложила для того,
чтобы вознаградить тѣхъ, кто принималъ уча­
стіе въ воспитаніи этой дѣвочки. Моя родствен­
ница недавно пріѣхала въ Россію за тѣмъ, чтобъ
исполнить данное обѣщаніе....
^онъ-Шпильцѳ опять пришла въ нѣкоторое
замѣшательство.
— Sans doute, c’est une noble personne, la
mère de cette fille? спросила она разомъ и Каллаша и Анну, поведя на обоихъ глазами.
— Да, но это, впрочемъ, постороннее, замѣ­
тилъ венгерскій графъ.
¡
Амалія Потаповна вздохнула, пожавъ плечами.
Положеніе ея было затруднительно. Не хотѣ­
лось упустить возможности полученія предвиди­
мыхъ денегъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, она не знала,
что сталось съ Машей, послѣ того какъ та разо­
шлась съ Шадурскимъ. Она подыскивала въ
умѣ своемъ, какъ бы не упустить своей выгоды
и въ то же время половчѣе выпутаться изъ за­
труднительнаго положенія.
Совмѣстить и то и другое было весьма нелег­
ко, если даже не невозможно.
Генеральша подумала, раскинула умомъ и
такъ и этакъ,—но видитъ, что дѣло не выго­
раетъ.
— C’est bien dommage, cher comte, mais...
(она снова вздохнула и пожала плечами). Ich
selbst weiss ja nicht, was aus ihr geworden ist.
Я утеряла ее изъ моихъ видовъ.
— Но вѣдь вы же сами сказали, что она
нѣсколько времени жила у васъ, возразила
Анна.
Генеральша съ внутреннимъ сожалѣніемъ
сообразила теперь, что слишкомъ поторопилась
дать имъ кой-какія положительныя свѣдѣнія.
Она крѣпко досадовала на самое себя, но сдѣ­
ланнаго уже не было возможности поправить.

— Да, Машинька жила при меня, съ от­
тѣнкомъ какого-то прискорбнаго сожалѣнія по­
тирала она свои руки:—но я не могу отвѣчать
за нее, она ужь взросла... у нашъ вѣкъ такое
своевольстви...
— Стало быть, она, вѣроятно, ушла отъ
васъ? спросилъ Николай Чечевинскій.
— Hélas! mon cher comte! покорствѳнно
разведя руками вздохнула фонъ-Шпильце.
— Куда же именно? Къ кому?..
— Oh! Тутъ цѣлый исторій!., c’est une oc­
casion... ganz romanhaft!.. Я-жь ничево, ничево не примѣчалъ, всэ было встроено мимо
моей Person. Ich selber hab's zu spät erfahren.
Она имѣла авантуры... До меня ѣздилъ князь
Шадурскій... votre fils, mon prince, въ скоб­
кахъ обратилась она къ гамену.—Elle а été
amoureuse... comme une chate! aber ich habe
nichts bemerkt. Какъ они тамъ сдѣлались—
не знай, только авантура та была скончона
на томъ, что она избѣжала одъ мене и жила
съ княземъ, pendant quelques mois, comme
une femme entretenue. Потомъ онъ ее бро­
силъ—et voilà tout! Больше я ничево незнай.
Эти слова произвели какое-то громовое дѣй­
ствіе на Шадурскаго и Анну.
Тотъ впервые почувствовалъ, что судьба какъ
будто начинаетъ карать его за что-то. Его дочь—
любовница его сына! Сколько ни былъ онъ скло­
ненъ въ душѣ своей относиться легко и небреж­
но ко многимъ вещамъ, которыя для честнаго
человѣка составляютъ нѣчто въ родѣ святыни,
однако же душа его отказалась переварить это
послѣднее обстоятельство. Оно потрясло и воз­
мутило ее всю до глубины. Но противъ кого
именно возмутился князь — въ томъ онъ не
далъ себѣ отчета. Правдивѣе всего было воз­
мутиться противъ самого себя.
Но если онъ почувствовалъ себя несчаст­
нымъ, то Анна была чуть ли не вдесятеро
несчастливѣе его. У нея въ эту минуту под­
косились ноги, и вся блѣдная, почти вко­
нецъ обезиленная, опрокинулась она на спинку
своего кресла.
Этими словами для нея все уже было сказа­
но. Они совершенно случайно озарили ей то,
чего доселѣ никакъ не могъ предположить ея
разсудокъ. Имя «Машенька», неоднократно
упомянутое генеральшей, и фактъ, что эта Ма­
шенька была любовницей князя Владиміра
Шадурскаго, въ одинъ мигъ напомнили ей
встрѣчу въ перекусочномъ подвалѣ, потомъ
встрѣчу надъ прорубью, отъ которой оттащила
она молодую дѣвушку, и столкновеніе съ во­
ромъ Летучимъ въ Малинникѣ, и цѣлыя сут­
ки, проведенные вмѣстѣ въ ночлежной Вя­
земскаго дома, гдѣ эта дѣвушка разсказала ей
всю свою исторію. Все это, словно какимъ-то
яркимъ, чудодѣйственнымъ и всепроникаю­
щимъ свѣтомъ мгновенно озарилось теперь пе­
редъ глазами матери.


— 598 —

«Такъ это была моя дочь!» словно молнія,
пронзила роковая мысль взбудораженный мозгъ
Анны.
Въ глазахъ ея зарябило, затуманилось, на
грудь налегло что-то тяжелое и мутящее, голо­
ва и руки безсильно опустились, и Анна упа­
да безъ чувствъ.
Поднялась суматоха.
Озадаченная и перепуганная генеральша
заметалась во всѣ стороны, то кричала людей,
воды, спирту, то вдругъ кидалась къ колоколь­
чику и начинала вызванивать свою прислугу.
Люди не замедлили сбѣжаться, и пока двѣ
генеральскія горничныя ухаживали вмѣстѣ съ
Кал^ашемъ за безчувственной Анной, въ ком­
нату осторожно-быстрой походочкой влетѣла
Сашенька-матушка, воспользовавшись минутой
общей суматохи.
Ловкая агентка, подобно своей высокой па­
тронессѣ, имѣла претензію знать по возмож­
ности наибольшее число фактовъ и дѣяній,
творящихся на бѣломъ свѣтѣ. Это, между про­
чимъ, была одна изъ промышленныхъ отрас­
лей ея существованія, и, въ силу такой пре­
тензіи, Сашенька-матушка не упускала ни од­
ного удобнаго случая, чтобы, оставшись при
подходящихъ обстоятельствахъ наединѣ, не
приложить къ замочной скважинѣ своего уха
или глаза.
Такъ точно было поступлено и въ данную
минуту, во время всего объясненія ея патро­
нессы.
На цыпочкахъ подойдя къ двери смежной
комнаты, въ которой до пріѣзда трехъ не­
жданныхъ посѣтителей, происходила ея се­
кретная аудіенція съ генеральшей, Сашенькаматушка пустила въ дѣло сперва глазъ, а по­
томъ и ухо. Она изъ чистой, но не всегда
безкорыстной любви къ искусству, прошпіонила весь разговоръ своей патронессы.
— Ваше превосходительство!., а, ваше пре­
восходительство!.. шопотомъ отзывала она ее въ
сторону: — потрудитесь на два словечка... на
два словечка.
Амалія Потаповна сердито махнула ей ру­
кою: не до тебя, молъ, убирайся!
— Ахъ, ваше превосходительство! очинно
нужное... По ихнему же дѣлу, мотнула она
головой на группу, суетившуюся вокругъ Ан­
ны;—только два словечка, ваше превосходи­
тельство, а что въ большомъ антиреси—такъ
ужь навѣрно будете, то есть, въ пребольшу­
щимъ антиреси!
Генеральша поддалась на эти заманчивыя
слова и торопливо отошла съ Сашенькой въ
другой конецъ комнаты.
— Мнѣ доподлинно извѣстно, гдѣ и какъ
находится эта самая дѣвица, торопливымъ то­
номъ заговорила Пряхина: — потому, какъ
сколько разовъ у васъ ее видѣмшп, очинно
хорошо запомнила я всю ея физаномію даже.

И опять же опосля всего эфтаго, она моихъ
рукъ не минула, потому, какъ я самолично
пристроила ее къ своему мѣсту, такъ ужь вы,
ваше превосходительство/ сполна положитесь
на меня. Я то-есть сполна могу ее предоста­
вить, коли онѣ посулятъ вамъ хорошую на­
граду. А ужь вы, сударыня, при такой моей
вѣрности, свою-то слугу, конечно, не забудете,
и коли будетъ ваша милость такая, положить
на мою долю сотняжки двѣ, такъ ужь я все
это дѣло просто въ одинъ секундъ могу вамъ
исполнить.
Генеральша такъ хорошо знала свою агент­
шу, что ни на минуту не усомнилась въ без­
условной вѣрности ея заявленій.
Между тѣмъ Анну привели въ чувство;
но прошло еще нѣсколько минутъ, пока она
могла вполнѣ опомниться и придти въ себя.
— Теперь я знаю все! всю правду! не такъ,
какъ вы ее разсказываете, но такъ, какъ она
была! пересиливая свою слабость обратилась
она къ генеральшѣ такимъ тономъ, въ кото­
ромъ ясно звучали ненависть и презрѣніе:—вы
меня не обманете! Вы сами подставили, сами
продали ее!
— Фуй!.. madame, за кого вы мене бероте?.. Мой мужъ генэралъ былъ... je suis une
noble personne, madame!.. Я не могу зани­
маться на такой дѣла! съ оскорбленнымъ До­
стоинствомъ возвысила голосъ фонъ-Шпильце:—aber ich fühle mich nicht beleidigt, по­
тому, ви теперъ въ такомъ положеній; ich ver­
gebt ihnen gerne. Я прошу, выслушайтъ мене!
Я могу отшинь, бтшйнь помогать вамъ на
это дѣло. Avant tout calmez-vous, madame,
calmez-vous. Я имѣю одна Person, которы
знайтъ, ou est à présent cette Machinka.
Она можитъ всэ открывайтъ вамъ, всэ откры­
вайте
Лучъ надежды снова пробился въ омрачен­
ную душу Анны. Она съ жаднымъ внима­
ніемъ прислушивалась къ словамъ Амаліп ІІотаповны.
— Кто это знаетъ? Гдѣ эта особа? говори­
те скорѣе! нетерпѣливо перебила она генераль­
шу:—если вы знаете, зачѣмъ вы не говорили
мнѣ раньше? къ чему вы отнѣкивались?
— Bitte, nur kein Verhör, Madame, nur
kein Verhör! замѣтила генеральша, съ соблю­
деніемъ полнаго достоинства своей личности:—
если я говору, alors... das ist richtig. Хотійтъ,
вэрьти, хотійтъ—пьетъ!
— Бога-ради! порывисто заговорила Анна:—
я всѣмъ пожертвую, я отдамъ все, что могу,
только найдите вы мнѣ ее!
— Ça, dépend, madame, ça dépend... отъ эта
Person. Elle vous offrira avec grand plaisir
en cette affaire, если ви заплайтитъ ей rapòши деньга.
— Вы не лжете? серьезно спросилъ ее Кал­
лашъ.


— 599 —
— Sans grossierté, monsieur! Sie vergessen,
dass ich eine Dama bin, гордо оскорбилась
Амалія Потаповна: — я завсэгда говорійтъ
правда, je ne suis pas une menteuse, monsieur!
jamais! jamais de ma vie!
— Ну, хорошо, перебилъ ее Каллашъ:—
тысяча извиненій, тысяча извиненій вамъ, толь­
ко поскорѣе къ дѣлу! Вы можете опредѣлить
сумму, какую нужно будетъ дать этой Особѣ?
— Tausend Rubel, довольно быстро и са­
мымъ опредѣлительнымъ образомъ положила
форъ-Шпильце.
— Х-м... Это похоже немножко на грабежъ,
съ усмѣшкой проворчалъ себѣ подъ носъ вен­
герскій графъ, и настоятельнымъ, почти пове­
лѣвающимъ тономъ обратился къ Шадурскому,
который чуть не совсѣмъ ошалѣлъ отъ тако­
го страннаго сцѣпленія всѣхъ этихъ обстоя­
тельствъ, разыгравшихся надъ -нимъ въ тече­
ніе двухъ-трехъ сутокъ!
— Вы слышали, князь, слова генеральши?
вы поняли ихъ?
Гаменъ утвердительно кивнулъ головою.
— Стало быть, вы заплатите ей требуемыя
деньги. Потрудитесь приготовить ихъ.
— Ich glaube doch das ist eher die Sache die­
ser Dame, жестомъ руки указала фонъ-Шпильце на Анну, какъ бы вступясь за своего ста­
риннаго пріятеля.
— Ну, я полагаю, вамъ все равно, съ кого
бы ни получать деньги, лишь бы только по­
лучать ихъ, сухо и безапелляціонно возразилъ
ей Каллашъ, который, надо отдать ему спра­
ведливость, отмѣнно понималъ, съ кѣмъ имѣетъ
дѣло, ибо для ея превосходительства вся суть,
дѣйствительно, заключалась, только въ томъ,
чтобы какимъ ни-на-есть путемъ зашибить
лишнюю деньгу, ради которой исключительно
и работала она на многообразныхъ и много­
трудныхъ поприщахъ своего житейскаго коло­
вращенія.
—Ну? eh bien, cela m’est égal! безцеремонно,
съ совсѣмъ уже открытою наглостью порѣшила
она махнувъ рукою: — если ви хотійтъ, вотъ
мои кондиціи! Ich habe schon gesagt.
— Итакъ, князь, потрудитесь приготовить
тысячу рублей, чтобы не оттягивать надолго
этого дѣла, снова обратился Чечевинскій къ
гамену:—вы, мадамъ Шпильце, къ какому вре­
мени можете устроить это? Срокъ, по возмож­
ности, назначайте намъ короче.
— М-м... дня два, помяла губами генераль­
ша.—А, впрочемъ, je vous donnerai ma répon­
se peut être aujourd’hui, я буду прислать до
васъ эту Person.
— Стало быть, князь, вы потрудитесь рас­
порядиться, чтобы къ сегодняшнему вечеру
были готовы деньги, непремѣнно къ сегодняш­
нему! порѣшилъ Николай Чечевинскій, и вско­
рѣ затѣмъ всѣ трое удалились, вполнѣ обна­
деженные Амаліей Потаповной.

Ни Каллашъ съ нею, ни она съ нимъ
взаимно не церемонились: оба вполнѣ знали
одинъ про другого, что такое каждый изъ
нихъ, и оба могли отлично разумѣть другъ
друга. А изъ этого разумѣнія, вслѣдствіе мно­
гократныхъ житейскихъ опытовъ, само собою
вытекало и послѣдующее, которое заключалось
въ томъ, что въ межъ-обоюдныхъ сношеніяхъ
съ людьми подобнаго закала откровенная ци­
ничная наглость скорѣе и ближе всего приво­
дитъ къ положительнымъ результатамъ.

XL.

Послѣднее бревно долой съ дороги.
Въ тотъ же день, вечеромъ, часу въ двѣнад­
цатомъ, у дверей графа Каллаша раздался
робкій звонокъ.
— Васъ спрашиваетъ та женщина, которую
вы видѣли у генеральши фонъ-Шпильце, доло­
жилъ ему камердинеръ.
— А-га! наконецъ-то! вскочилъ съ мѣста
Каллашъ:—зовите ее сюда! Зовите скорѣе!
Анна въ нетерпѣніи пошла къ ней на встрѣчу.
Вошла Сашенька-матушка, съ обычною сво­
ею неконфузностью, и подала Чечевинскому
свернутую записочку Амаліи Потаповны, въ
которой та извѣщала, на сквернѣйшемъ и
ломаномъ французскомъ діалектѣ, что буде
графу, вмѣстѣ съ княземъ Шадурскимъ, угод­
но заплатить подательницѣ этого письма услов­
ленное вознагражденіе, то подательница неме­
дленно же можетъ указать мѣстопребываніе отъискиваемой дѣвушки.
Графъ велѣлъ Пахомовнѣ дожидаться и не­
медленно поскакалъ къ Шадурскому.
Не прошло и часа, какъ онъ торопливо успѣлъ
уже вернуться назадъ, добывъ отъ стараго гамена банковый билетъ въ тысячу рублей сере­
бромъ. Собственныхъ своихъ денегъ графъ не
хотѣлъ затрачивать безъ самой послѣдней не­
обходимости. «Если можешь воспользоваться
чужимъ, то для чего жертвовать своимъ соб­
ственнымъ?» было его постояннымъ и неизмѣн­
нымъ девизомъ, который онъ, на ряду со всѣми
членами своей компаніи, примѣнялъ ко всѣмъ
подходящимъ случаямъ жизни.
— Деньги со мною—вотъ онѣ! показалъ онъ
билетъ Сашенькѣ-матущкѣ:—но ты получишь
ихъ не раньше, какъ покажешь мнѣ эту дѣ­
вушку.
— Извините-съ, судырь, одначе-жь, при
всемъ моемъ желаніи, я этого никакъ не могу!
церемонно присѣдая, откланивалась ему Пря­
хина:—а ежели вы мнѣ дадите въ задатокъ
хоть половину, я готова съ великимъ моимъ
удовольствіемъ, потому, какъ вы увидите при
дѣлѣ всю мою вѣрность, такъ даже, я такъ по­
лагаю, что и свыше этихъ денегъ, можетъ быть,
еще въ знакъ вознагражденія что-нибудь поло­
жите мнѣ—вотъ какія мои мысли!


— 600 —
Чечевинскій не сталъ разговаривать, и изъ
собственнаго бумажника отсчиталъ ей пятьсотъ
рублей мелкими ассигнаціями.
У Сашеньки-матушки разжигались и разбѣ­
гались глаза, при видѣ столь полновѣсныхъ
пачекъ.
— Я, милостивый государь, снова загово­
рила она:—очинно, значитъ, желаю отличиться
передъ вами, и хотѣла бы лучше всего показать
вамъ эту самую дѣвицу у себя на фатерѣ, по­
тому, какъ фатера моя вполнѣ благородная;
одначе-жь, нцкакъ въ томъ не успѣла, для того,
что дѣвица эта, извольте видѣть, очинно теперь
занемогши, такъ-что даже съ постели не встаетъ.
А вы ужь извините меня, какъ ежели, при всемъ
вашемъ благородствѣ, придется вамъ проѣхать
со мной въ ея мѣсто, хотя это оченно даже боль­
шая низкость, и, какъ я понимаю, такъ для
благороднаго человѣка, можно сказать, даже
конфузно и грязно это самое мѣсто.
— Гдѣ же она находится? въ нетерпѣливомъ
волненіи спросила Анна.
— Она, сударыня, изволите ли видѣть, съ
мягкосердной улыбкой немножко замялась Са­
шенька-матушка:— она у своей мадамы жи­
ветъ, въ такомъ, значитъ, домѣ, что можно ска­
зать, самый непотребный; и такъ какъ при ея
болѣзни оченно трудна она, такъ ужь если же­
лательно вамъ видѣть, намъ нужно будетъ про­
ѣхать къ этой самой мадамѣ. Ужь вы меня на
томъ извините, а только иначе никакъ невоз­
можно.
Анна мигомъ накинула на себя бурнусъ и
шляпку и всѣ втроемъ отправились по указа­
нію Сашеньки-матушки.
XLI.

Чахотка.
Мы покинули Машу въ одну изъ самыхъ тя­
желыхъ минутъ ея жизни, которая однако, при
новомъ ея положеніи въ веселомъ домѣ, чуть
ли не показалась ей самою отрадною и давножѳланною. Это именно была та минута, когда,
отхаркнувъ комокъ алой крови, она ясно уви­
дѣла, что въ груди ея поселилась смертельная
болѣзнь, и обрадовалась ей, какъ желанному и
единственному исходу.
Въ ту ночь, какъ стояла она надъ прорубью,
посреди Фонтанки, у нея не хватило рѣшимости
добровольно лишить себя жизни, несмотря на
вде страстное желаніе покончить съ собою.
Удерживалъ отъ этого страхъ грѣха и есте­
ственный инстинктъ самохраненія. Тѣмъ не
менѣе, она хотѣла смерти, лишь бы эта смерть
пришла сама собою, ненасильственно.
Закравшаяся къ ней чахотка служила пря­
мымъ и самымъ надежнымъ путемъ къ этой
цѣли.
Вотъ почему обрадовалась Маша; вотъ по­

чему рѣшила молчать про свое открытіе, скры­
вать до послѣдней возможности свою болѣзнь,
часто подавляя въ себѣ невольно - прорывав­
шійся сухой, подозрительный кашель.
«Теперь уже недолго», нерѣдко думала она,
оставаясь наединѣ сама съ собою, въ своей ма­
ленькой клѣтушкѣ: «въ мои годы чахотка не
тянется долго. Того и гляди, какъ разъ заду­
шитъ! Только... лишь бы не подмѣтили, лишь
бы не стали лечить, а то, пожалуй, еще на годъ
лишній, если не на два задержатъ. Два года
такихъ мученій, такой жизни—нѣтъ, это уже
слишкомъ! не въ-моготу! ужь больно устала я...
Ахъ, когда бы скорѣе она кончала со мною!..»
И этотъ сердечный порывъ, это исканіе
смерти было въ ней вполнѣ искренно, потому
что жизнь противѣла и съ каждымъ днемъ ста­
новилась не подъ силу все больше и больше.
Эти ночныя оргіи съ каждымъ днемъ все боль­
ше и быстрѣе подтачивали ея жизненныя силы.
Чахотка—странная, капризная болѣзнь. Мо­
лодая женщина, къ которой закралась она въ
грудь, часто начинаетъ даже хорошѣть какоюто странною, болѣзненно-обаятельною красотою.
Этотъ яркій, пятнистый румянецъ, эти глаза,
лихорадочно-горящіе какимъ-то жемчужнымъ
блескомъ, это воспаленное и, порою, словно
окрыленное страстью дыханіе, заставляли при­
вычныхъ посѣтителей веселаго дома обращать
на Машу предпочтительное вниманіе, которое
все ближе и ближе сводило ее къ могилѣ.
Теперь она, дѣйствительно, была хороша со­
бою, но не такъ, какъ прежде. Года полтора
назадъ она вся дышала прелестью и благоуха­
ніемъ первой молодости. Если нозволено мнѣ
будетъ употребить старое сравненіе, я смѣло
сказалъ бы, что тогда это былъ первый весен­
ній цвѣтокъ, на который пала первая весенняя
роса всею своей живительной, созидающей свѣ­
жестью. Въ то время она еще развивалась въ
чистую, прелестную дѣвушку. Теперь же это
была женщина, вдосталь хлебнувшая отъ жиз­
ненной чаши, познавшая и сласть, и горечь ея,
женщина больная, увядающая, но прекрас­
ная—и прекрасная - то ничѣмъ инымъ, какъ
только этимъ обаяніемъ болѣзни и увяданія.
Это было обаяніе молодой смерти.
Если вамъ когда нибудь приходилось видѣть
молодыхъ чахоточныхъ женщинъ, вы не могли
не подмѣтить въ нихъ какой-то особенной пре­
лести, которая чаруетъ васъ, мучительно боль­
но хватая за сердце. Вы любуетесь ею, какъ
послѣднею пышною астрою, оставшеюся на по­
слѣдней изъ поблеклыхъ и убитыхъ осеннимъ
морозомъ куртинъ вашего сада. Все вокругъ
нея увяло, все умерло. Она одна еще только
живетъ послѣдними днями своей жизни и ме­
дленно осыпается, медленно умираетъ. Она
одна только напоминаетъ вамъ минувшую пре­
лесть роскошнаго лѣта, и вы знаете, что прой­
детъ еще нѣсколько дней—и ея не станетъ.


— 601 Но, отъ этого самаго сознанія, послѣдній цвѣ­
токъ, оставшійся на вашей куртинѣ, стано­
вится вамъ еще милѣе, такъ что хочется лю­
боваться и любоваться на него, и беречь, и хо­
лить его. Но вы знаете, что все напрасно, что
эта пѣсня спѣта, что эта жизнь вконецъ на­
дорвана и только доживаетъ свои послѣднія
вспышки. Смерть уже идетъ неотразимо, безпо­
щадно, и эта самая смерть подходила къ Машѣ
быстрыми и вѣрными шагами.
А Маша, межъ тѣмъ, молчала.
И ключница Каролина, и сама мадамъ-тетка
замѣчали, что съ нею дѣлается нѣчто неладное;
и онѣ знали, что именно дѣлается, потому что
пмъ уже неоднократно доводилось наблюдать
подобную же болѣзнь, во всемъ ея развитіи, на
многихъ изъ своихъ закабаленныхъ дѣвушекъ;
но ни та, ни другая не обращали докторскаго
вниманія на Машину чахотку, и даже были
рады молчанію дѣвушки. Она представляла
для нихъ слишкомъ выгодный товаръ, на кото­
рый все еще продолжался непрерывный за­
просъ потребителей. До того времени, пока при­
дется по необходимости лишиться этого товара,
имъ хотѣлось выжать изъ Маши, въ пользу соб­
ственнаго кармана, послѣднія капли ея моло­
дости и силы, чтобы бросить ее потомъ, какъ
ненужную истасканную тряпку*
И онѣ достигли своей цѣли.

XLII.

Передъ концомъ.
Маша почувствовала себя вдругъ очень сла­
бою. Болѣзнь какъ будто нарочно соразмѣряла
и замедляла шаги свои, для того, чтобы силь­
нѣе и уже окончательно пристукнуть ее сразу.
Наканунѣ того, когда ей стало совсѣмъ уже
плохо, она вынесла цѣлую бурю, которою раз­
разилась надъ нею тетенька за неповиновеніе
ея волѣ. Въ послѣднее время Маша сдѣлалась
очень раздражительна и даже зла. Повинуясь
дѣйствію своего нервнаго каприза, а можетъ
быть и по чувству чрезмѣрной болѣзненной сла­
бости, она въ теченіе цѣлаго вечера ни разу не
захотѣла продаться, и на всѣ предложенія отвѣ­
чала сухимъ и рѣзкимъ отказомъ. Каролина не
замедлила донести объ этомъ тетенькѣ. Тетень­
ка увидѣла въ такомъ капризѣ пансіонерки
явный ущербъ своему карману, и потому, при­
звавъ къ себѣ Машу, съ крикомъ стала требо­
вать отъ нея немедленнаго исполненія прямыхъ
обязанностей и грозить, въ противномъ случаѣ,
взысканіемъ по векселю и рабочимъ домомъ.
Маша въ отвѣтъ желчно предоставила ей
полное право на то и другое—хоть сію же
мунуту.
Это казалось тетенькѣ уже слишкомъ. Такую
дерзость она не могла простить, и потому пу­
стила въ ходъ обычныя пощечины.

Взбѣшенная дѣвушка, съ пѣною у рта, кину­
лась на свою мучительницу, отъ которой черезъ
минуту ее оттащили уже въ безчувственномъ
состояніи.
Эта гнусная исторія ускорила развязку бо­
лѣзни.
У Маши въ такомъ количествѣ хлынула гор­
ломъ кровь, что на утро въ рукомойной плошкѣ
стояло ея, по крайней мѣрѣ, чашки съ четыре,
если не больше. Дѣвушка почти инстинктивно
почувствовала, что приходитъ конецъ. Ей уже
трудно было подняться съ постели; однако, пе­
ресиливъ себя, дотащилась она кое-какъ до
двери и замкнула ее на задвижку. Ей не хо­
тѣлось, чтобы кто-нибудь могъ войти въ ея
комнату, и въ особенности Каролина или ма­
дамъ-тетенька. Въ это мгновеніе болѣе, чѣмъ
когда либо, сдѣлался ей ненавистно-противенъ
видъ всѣхъ этихъ физіономій. Хотѣлось, пока
еще есть сознаніе, оставаться одной совер­
шенно, умереть никѣмъ невидимой и неслыши­
мой, подобно собакѣ, которая, чуя смерть, за­
бивается въ самый удаленный и темный уголъ
какого-нибудь задняго двора йли подвала.
Каролина раза два подходила и стучала въ
двери. Маша отвѣчала, что у нея сильно бблитъ голова, и просила, чтобы ее оставили въ
покоѣ. Звали ее къ «фрыштыку» и къ обѣду,
но ни къ тому, ни къ другому она не вышла,
отговариваясь все тою же головною болью.
Тетенька и Каролина рѣшили, что это не что
иное, какъ все тотъ же капризъ и прямое
слѣдствіе вчерашняго происшествія, и потому
положили — пока до времени оставить ее въ
покоѣ.
— Не хочетъ жрать—и не надо! проголо­
дается—умнѣе будетъ.
Таково было ихъ рѣшеніе, которымъ онѣ, и
сами того не вѣдая, какъ нельзя болѣе угодили
умирающей.
Порою судорожный кашель до удушья под­
ступалъ къ ея горлу. Нѣсколько платковъ и
полотенецъ были уже обильно перепачканы
кровью.
«Какая алая», думала про себя Маша съ ка­
кимъ-то удивленнымъ любопытствомъ, широко
устремляя горящіе глаза на эти кровавыя пят­
на: «какъ много ея сегодня!.. Это не даромъ;
это хорошо! Чѣмъ больше ея выходитъ, тѣмъ
все меньше во мнѣ жизни остается... Это хо­
рошо; стало-быть, уже очень недолго».
И въ сердцѣ у нея не шевельнулось ни ма­
лѣйшей грусти, ни малѣйшаго сожалѣнія, при
мысли объ удаленіи отъ этой жизни. Въ немъ
жила одна только безотносительная горечь ко
всѣмъ п всему на свѣтѣ. Она не радовалась
теперь своей наступающей смерти, а встрѣчала
ее просто и равнодушно. Такое отношеніе къ
собственной близкой кончинѣ нельзя даже на­
звать спокойнымъ. Спокойствіе можетъ быть
только тамъ, гдѣ есть примиреніе. Здѣсь же


— 602 —
была одна только озлобленная горечь, и потому
ожиданіе смерти облеклось у Маши полнымъ
и холоднымъ равнодушіемъ. Порою, безъ вся­
кой мысли, безъ всякаго опредѣленнаго чув­
ства, блуждала она глазами по стѣнамъ своей
комнаты, и съ этихъ стѣнъ, какъ-то розовоrjtyno глядѣли на нее раскрашенныя литогра­
фіи, изображавшія Frühlingsmorgen и Herbstsabend; то вдругъ съ туалета совался въ глаза
вербный каленкоровый розанъ, полинялый и
запыленный—и не было во всей этой комнатѣ
ни одного предмета, ни единой вещицы, кото­
рая хотя бы сколько нибудь утѣшила взоры и
сердце, напомня хоть одну свѣтлую минуту
изъ прошлаго. Все вокругъ было такъ мрачно,
грязно, пошло и подло. До слуха умирающей
безсвязно доносились изъ смежныхъ комнатъ
звуки обычной перебранки, обычные разговоры,
возгласы и куплетцы. Мимо двери, по корри­
дору шмыгали и топали разные шаги... Весе­
лый домъ жилъ своею обычною дневною жизнью,
не чая, что въ одной изъ его каморокъ въ
эти самыя минуты совершается борьба молодой
жизни съ безвременной смертью.
, Порою Маша впадала въ какое-то опьянен­
ное забытье. Грудь ея горѣла летучимъ огнемъ,
словно внутри ея пробѣгали раскаленныя змѣй­
ки. Голова тяжелѣла и словно вся чугуномъ
наливалась. Тогда сами собою замыкались вѣки,
и. наплывало на нее лихорадочное забытье, ко­
торое длилось то нѣсколько минутъ, то болѣе
часу.
Очнулась Маша изъ такого забытья, рас­
крыла свои большіе глаза и смутно повела
ими пО комнатѣ. На дворѣ уже начинало смер­
каться. Тусклый полумракъ обливалъ собою
стѣны, сливая въ нѣчто неопредѣленное всѣ
окружающіе предметы. Все было тихо, грустно,
тоскливо, все дышало полнымъ, всѣми покину­
тымъ, всѣми забытымъ и безъ-исходнымъ оди­
ночествомъ.
Дѣвушка попыталась приподняться—не тутъто было. Дѣло становилось совсѣмъ уже плохо.
Силъ больше не было.
Она прислушалась: за тонкой перегородкой,
подъ самымъ ухомъ, будто что-то копошится.
Слышенъ какой-то шопотъ двухъ голосовъ,
звукъ поцѣлуя. Ей какъ будто и ле хочется
слышать того, что тамъ, за стѣною; но, осла­
бѣлая, лежитъ она совершенно неподвижно, и
все-таки невольно, нехотя слышитъ. Тамъ —
жизнь въ полномъ разгарѣ, со всей ея пош­
лостью и циническимъ наслажденіемъ, а здѣсь—
человѣкъ тихо кончается, и одно отъ другого
отдѣляетъ лишь тонкая, дюймовая доска пе­
регородки.
А сумеречная мгла все темнѣе, все гуще
затопляетъ комнату; и съ этою темнотою какъ
будто еще явственнѣе становятся застѣноч­
ные звуки, и шорохъ, и поцѣлуи... Но вотъ,
черезъ нѣсколько времени, захлопнулась со­

всѣмъ сосѣдняя дверь, шелестнули крахмаль­
ныя юбки, чьи-то удаляющіеся шаги раздались
по корридору — и снова все наглухо умолкло
за стѣною.
Очевидно, тамъ никого больше не было.
— Эй! сударыня! что же ты лежишь-то, п
голоса не даешь? раздался вдругъ, вмѣстѣ со
стукомъ въ Машину дверь, хрипливо-рѣзкій
голосъ тетеньки:—всѣ дѣвушки давнымъ-давно
здѣсь одѣты, въ залу повыходили, а ты про­
хлаждаешься! Скажите, пожалуйста, какая ко­
ролева нидерландская! Вставай-ка!
Маша не отвѣчала.
Нетерпѣливый стукъ тетеньки раздался
сильнѣе.
— А! ты еще комедію играть у меня!.. Отво­
ряй скорѣе!
Маша опять не откликнулась.
Тетенька сильными ударами стала потря­
сать тонкую дверь и кликнула къ себѣ на по­
мощь Каролину.
Плохо привинченная задвижка подалась и
отскочила.
Но каково было изумленіе и испугъ этихъ
двухъ особъ, когда онѣ увидѣли кровавые
платки и полотенца, и бѣлую плошку, въ ко­
торой плавали сукровица Н черныя свернув­
шіяся печенки.
— Schneller nach dem Arzt!.. Nach dem
Arzt! засуетилась мадамъ, кидаясь въ разныя
стороны—то въ двери, то изъ дверей, и къ
Машѣ, и къ Каролинѣ.
Съ перваго переполоха, при видѣ крови, ей
показалось даже, будто' дѣвушка зарѣзалась.
Но тутъ, уже убѣдившись, что она еще и жива,
и непорѣзана, тетенька за-одно ужь излила
на нее весь потокъ своей досады за тотъ
испугъ и безпокойство, которое причинило ей
внезапное предположеніе о рѣзаньи.
Тѣмъ не менѣе, относительно тетеньки дѣло
выходило неладное. Она предвидѣла, что къ
ней непремѣнно прицѣпятся: какъ, молъ, за­
пустила до такой степени болѣзнь своей пан­
сіонерки, не сдѣлавъ о томъ надлежащаго за­
явленія—а какое тутъ заявленіе, коли Маша
чуть не до послѣдней минуты доставляла ей
значительныя выгоды!—и поэтому, въ виду
прицѣпки, тетенька уже разсчитывала, что,
гляди, рублей двадцать-пять или тридцать,
коли не больше, непремѣнно ухнутъ куда слѣ­
дуетъ изъ ея толстаго кармана. Всѣ эти сѣ­
тующія, досадливыя соображенія высказывались
вслухъ и какъ, бы въ непосредственный укоръ
пансіонеркѣ.
Маша слушала и словно не слыхала; по край­
ней мѣрѣ, впечатлѣніе тетенькиныхъ словъ ни
единымъ движеніемъ не отражалось на ея лицѣ.
• — Въ больницу отправить поскорѣе! порѣшила
межъ тѣмъ тетенька:—еще околѣетъ—поди, возись
тутъ съ нею! на три дня убытковъ надѣлаетъ!
Mädchen, lauf eine schnell nach dem Iswost


— 603
schik! Да дворника позвать—пусть свезетъ въ
больницу. Ступайте сюда! помогите мнѣ одѣть ее!
И она уже насильно подняла Машу съ по­
душекъ, и съ помощью двухъ дѣвушекъ стала
натягивать на нее капотъ да окутывать плат­
комъ голову, какъ вдругъ прибѣжала кухарка,
и объявила, что ее спрашиваетъ Александра
Пахомовна Пряхина, которая ждетъ въ ея
квартирѣ «по самоважнѣйшему дѣлу», чтобы
шли, молъ, не медля ни одной секунды.
Пахомовна явилась сюда ради извѣстныхъ
уже читателю сдѣлокъ насчетъ Маши.
Выслушавъ ея предложеніе, тетенька вко­
нецъ уже растерялась и раздосадовалась.
— Ach, mein Geld! mein Geld! Du mein
grosser Gott! Was fange ich jetzt an? Четы­
реста рублей пропадать должны!
Хотя Пахомовна не менѣе Самой тетеньки
опѣшила передъ извѣстіемъ о тяжкой болѣзни
Маши, однако же не растерялась. Въ минуту,
шевельнувъ мозгами, она нашлась какъ обер­
нуться въ этомъ положеніи, да за-одно уже
придумала утѣшеніе и для огорченной тетень­
ки. Она сообщила, что господа, которые при­
нимаютъ въ Машѣ такое близкое участіе —
люди весьма богатые, и коли, молъ, присту­
пить къ нимъ съ убѣдительными просьбами,
такъ они не постоятъ за платежомъ. Затѣмъ
Пахомовна поразмыслила, что теперь лучше
всего будетъ взять карету и перевезти боль­
ную къ себѣ на квартиру. Этимъ пассажемъ
она разсчитывала сдѣлать болѣе приличнымъ
первое свиданіе Маши, совершенно справед­
ливо находя не совсѣмъ удобнымъ и умѣстнымъ
представить ее въ нѣдрахъ веселаго дома,
какъ его патентованную обитательницу! ,
Тетенька, по старой дружбѣ, ничего не воз­
разила на ея предложеніе, и даже сама рас­
порядилась послать за каретой, въ томъ рас­
четѣ, что «коли умретъ, такъ хоть не у меня
въ квартирѣ». Но къ счастію для умирающей
явился докторъ, котораго, благодаря тоже сча­
стливой случайности, нашли на ту пору дома.
Оказывать какую ни-на-есть помощь было
уже поздно; развѣ только оставалось дать ей
умереть спокойно. Поэтому отвозить ее въ боль­
ницу или къ Пахомовнѣ онъ запретилъ на­
отрѣзъ, объяви, что больная можетъ умереть
на дорогѣ, даже не доѣхавъ до мѣста, потому
что безпокойство отъ тряской ѣзды и рѣзкая
перемѣна воздуха, пожалуй, довершатъ дѣло
чахотки.
Пахомовна—хочешь не хочешь—рѣшилась
про себя на послѣднее средство, лишь бы
только не выпустить изъ рукъ того вознагра­
жденія, которое она выговорила себѣ у гене­
ральши, и сломя голову поскакала на извозчикѣ
къ своей патронессѣ, а оттуда, съ ея запиской,
къ графу Каллашу.
А тетенька, межъ тѣмъ, не стѣсняясь при­
сутствіемъ умирающей, громко изливала передъ
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. Т. П.

докторомъ свои горькія сѣтованія на то, что
вся эта болѣзнь приключилась такъ внезапно и
что теперь, въ случаѣ смерти, придется нару­
шить весь ходъ обычной жизни веселаго дома,
а это грозитъ убытками — такъ ужь нельзя ли
поэтому хоть какъ нибудь сбыть дѣвушку, лщпь
бы только съ рукъ долой.
Тотъ запретилъ безусловно — и злосчастная
тетенька съ сердечнымъ сокрушеніемъ при­
нуждена была наконецъ подчиниться его волѣ.
Маша тихо повернула къ нему лицо, и тѣмъ
хриплымъ, надсаженнымъ голосомъ, который
образуется у чахоточныхъ въ послѣднемъ гра­
дусѣ болѣзни, прошептала съ умоляющимъ ви­
домъ:
— Священника!., не оставьте... не откажите.
Васъ они не посмѣютъ не послушать... Прика­
жите имъ послать за священникомъ!
И докторъ настоялъ, чтобы желаніе умираю­
щей немедленно было исполнено.

XLI1I.

Исповѣдь.
Веселый домъ, по всей справедливости, могъ
носить эпитетъ- веселаго, ибо въ немъ помѣща­
лись три веселыя мадамы-тетеньки, которыя
содержали три веселыя квартиры, и въ каждой
изъ этихъ квартиръ еженочно раздавались зву­
ки клавикордъ, буйные возгласы, и топотъ, и
шарканье нѣсколькихъ десятковъ ногъ, отпля­
сывавшихъ польки да канканы. Одна изъ весе­
лыхъ квартиръ, этажемъ выше, помѣщалась
надъ другою. Въ верхней шла буйная оргія;
въ нижней досадливо ворчала да ругалась хо­
зяйка и умирала Маша.
Священникъ, приведенный къ ней черезъ
задній, черный ходъ, сидѣлъ надъ ея изго­
ловьемъ.
Дверь заперта. Кромѣ умирающей да испо­
вѣдника, въ комнатѣ никого нѣтъ. Свѣча оза­
ряетъ благоговѣйно-потухающее, синевато-блѣд­
ное лицо дѣвушки и, съ боку надъ нимъ,—
какъ лунь сѣдую бороду и мягкія пряди се­
ребрящихся старческихъ волосъ. Тихій и доб­
рый полушопотъ раздается надъ ухомъ боль­
ной, а на-верху, въ это самое время, сквозь
потолокъ, слышенъ гамъ и топотъ—возня идетъ
какая-то, плясъ кружится, лаетъ разбитое, дре­
безжащее фортепіано—и подъ аккомпанементъ
этихъ дикихъ, смѣшанныхъ звуковъ, Маша
въ послѣдній разъ передъ смертью раскры­
ваетъ передъ кроткимъ, благодушнымъ ста­
рикомъ всю свою наболѣлую, многоскорбную
душу— Я грѣшница... грѣшница, хрипло шеп­
четъ она, тяжело переводя духъ почти послѣ
каждаго слова:—я озлоблена на все, на всѣхъ...
Я два раза топиться хотѣла... Когда узнала,
что у меня чахотка—я обрадовалась... и скры-

39


— 604 —

вала болѣзнь... нарочно убивала себя жизнью,
развратомъ, чтобы скорѣе покончить... тер­
пѣть—у меня силъ не хватило... Я роптала,
я проклинала... Умереть мнѣ хотѣлось... поско­
рѣе умереть... Вотъ, умираю теперь... Горько...
тяжело... Такъ ненавистно мнѣ все это!.. Такъ
зла я на все, и теперь вотъ зла... Трудно,
нехорошо вѣдь это, умереть съ такимъ чув­
ствомъ, а что же дѣлать! Нѣтъ у меня дру­
гого!.. Батюшка!., батюшка!... если можно...
если еще есть возможность — успокойте мою
душу... хоть въ смертный часъ... хоть на нѣ­
сколько минутъ, но... примирите меня съ
жизнью—она мерзка, все еще ненавистна мнѣ
она!.. Что мнѣ дѣлать... что мнѣ дѣлать!..
Это вѣдь грѣхъ—умирать въ такой злобѣ!..
На рѣсницахъ ея заискрились крупныя слезы
и тихо, капля за каплей, покатились по глубокозапавшимъ щекамъ, которыя горѣли теперь
пятнистымъ, яркимъ румянцемъ.
— Дитя мое! съ глубокимъ вздохомъ, минуту
спустя послышался въ отвѣтъ ей сострадающій,
сочувствующій голосъ старца:—не съ жизнью—
я помирю тебя съ тобой... помирю тебя съ Бо­
гомъ, а съ жизнью... поздно, да и не къ чему
ужь мириться!.. Пусть мириться съ ней живу­
щій—тому эта сдѣлка нужна еще, а тебѣ... твоя
жизнь прожита! Не мириться — нѣтъ, но про­
стить... Если можешь, то прости ей! Прости все
зло и горе, которое она дала тебѣ и... будемъ
думать и говорить о Богѣ.
И теплая, кроткая бесѣда ихъ длилась еще
нѣсколько времени, и когда наконецъ старикъ,
въ послѣдній разъ благословя умирающую, уда­
лился изъ ея комнаты, на успокоенномъ лицѣ ея
свѣтилась ужь ясно-тихая, кротко - покорная
улыбка, которая вся была—всепрощеніе.
XLIV.

Смерть Маши.
Не прошло и получаса по уходѣ священника,
какъ Маша ясно разслышала шорохъ платьевъ,
шелестъ шаговъ и шопотливые голоса за своей
дверью.
Черезъ минуту дверь эта тихо пріотворилась,
и въ комнату осторожно вошла старуха, которая,
затаивъ дыханье и сдерживая внутреннее вол­
неніе, остановилась подлѣ умирающей, устре­
мивши на нее тревожно-внимательные взоры.
Дѣвушка быстро и широко раскрыла глаза,
изумленно вскинувъ ихъ на вошедшую.
Она была удивлена нежданнымъ появленіемъ
незнакомой женщины и нѣсколько времени все
такъ пристально вглядывалась въ черты ея...
Ни та, ни другая въ первую минуту не пода­
ли голаса.
— Чуха! вскрикнула наконецъ Маша, тщет­
но дѣлая усиліе приподняться на локтѣ.
Та вздрогнула при звукѣ голоса, который про­
изнесъ это имя.

Если въ душѣ Анны и могли еще до послѣд­
ней минуты копошиться какія-нибудь сомнѣнія,
то слово «Чуха», произнесенное умирающей,
сразу разоблачило несчастной Матери, что ея
дочь—именно та самая дѣвушка, которую она
нѣкогда оттащила отъ проруби.
Но какъ измѣнились ея черты!—Смерть уже
начала накладывать на нихъ свою печать.—И
однако, вглядѣвшись въ это изможденное страда­
ніемъ лицо, Анна узнала прежнюю Машу.
— Чуха! уже гораздо слабѣе повторила дѣ­
вушка, не сводя изумленныхъ глазъ со старухи.
— Маша... Маша... дочь моя!
Это были единственыя слова, которыя могла
произнести Анна, задыхаясь отъ волненія и
подступающихъ слезъ. Она склонилась надъ
дочерью и, обнявъ ея плечи, покрывала поцѣ­
луями все лицо ея.<
— Дочь моя, дочь... Маша... милая... Нако­
нецъ-то я нашла тебя... Вѣдь я тебѣ мать...
родная мать, шептала она, прерывая слова свои
нѣжными, тихими поцѣлуями.
— Мать!.. Моя мать! воскликнула дѣвушка,
и вдругъ поднялась и сѣла на постели, обнявъ
•руками шею старухи.
Въ эту минуту у нея вдругъ явились энергія,
жизнь и какія-то напряженныя силы.—Послѣд­
няя яркая вспышка погасающей лампады.
— Мать моя! говорила она, пожирая востор­
женно-радостными глазами лицо Анны! — такъ
ты моя мать?.. О, для чего же такъ поздно!..
Зачѣмъ теперь, а не тогда!.. А вѣдьмы сердцемъ
чуяли другъ друга!.. Любили, не знаючи... По­
мнишь?
— Помню, помню, дитя мое... все помню!
какъ-то жутко шептала Анна, и въ звукахъ ея
голоса слышалась радость, отравленная какоюто жгучею горечью отчаянія.
— Гдѣ жъ отецъ мой?.. Кто мой отецъ? вне­
запно спросила дѣвушка.
Старуха не отвѣтила.
— Матушка! Я спрашиваю про отца моего!..
Та продолжала молчать и только головою по­
никла, мрачно и злобно сведя свои брови.
Маша еще разъ пристально взглянула на неѳ
и ужь болѣе не повторила вопроса. Руки ея ослаб­
ли, тихо упали съ плечъ матери, и она вдругъ
опрокинулась на подушки, почти мгновенно воз­
вратясь къ прежнему безсилію.
Это молчаніе сказало ей все.
Въ памяти живо и ярко воскресли тѣ слова
Чухи, которыя сказала она ей въ вяземской
ночлежной про стараго князя Шадурскаго, про
то, какъ отъ нея родную дочку скрыли, про то,
какъ поступилъ съ нею этотъ Шадурскій. Машѣ
вдругъ захотѣлось ничего бы не знать, потому
что воспоминаніе невольно нарисовало ей при
этомъ образъ ея собственнаго любовника, ко­
торый былъ законнымъ сыномъ ея незаконнаго
отца.


— 605 —
Это сознаніе повѣяло ужасомъ на бѣдную дѣ­
вушку.
Чистая, свѣтлая радость внезапнаго открытія
родной матери мгновенно была омрачена откры­
тіемъ родного отца.
Проклятая жизнь и тутъ отравила ей чуть
ли не единственную свѣтлую, хорошую минуту.
— Матушка, матушка! смутно прошептала
она:—какія мы съ тобой несчастныя!.. За что...
за что все это?
Это было послѣднее потрясеніе, послѣднее
сильное чувство, послѣдній и самый тяжкій
ударъ, котораго не могъ уже выдержать пере­
ломленный, исковерканный болѣзнью организмъ
дѣвушки. Съ этой самой минуты смерть шла
на нее уже быстрыми, разсчитанными шагами.
Больная сильно мучилась. Въ груди ея что-то
хрипѣло съ какимъ-то высвистомъ, про который
народъ говоритъ, что «пѣвуны поютъ»—хрипѣ­
ло и переливалось какимъ-то глухимъ клоко­
таньемъ. Приступы удушливаго кашля стано­
вились все чаще и сильнѣе. Порой начинала
она метаться и стонать отъ жгучей боли въ гру­
ди, порой впадала въ тяжкое лихорадочное за­
бытье и черезъ нѣсколько минутъ вздрагивала,
очнувшись, и приходила въ себя, и все болѣе
слабѣющимъ голосомъ, съ такою тяжкой моль­
бою, простирала къ матери свои худощавыя руки:
— Матушка.. Матушка!.. Гдѣ ты, милая
моя?.. Гдѣ ты?
— Я здѣсь, здѣсь, внятно отвѣчала ей Анна,
у которой сердце раздиралось и обливалось
кровью при видѣ этихъ предсмертныхъ мученій.
— Гдѣ ты?.. Я плохо вижу тебя... въ глазахъ
темно становится...
— Здѣсь я, дитя мое, здѣсь вотъ, надъ то­
бою!.. Я держу твои руки — развѣ ты не слы­
шишь?
— Слышу., теперь чувствую... Будь здѣсь.,
не отходи отъ меня...
И прижавъ къ себѣ руку матери, она черезъ
минуту впадала въ новое забытье. И, нѣсколько
времени спустя, опять широко раскрывались ея
потухающіе глаза, и опять, вмѣстѣ съ грудными
пѣвунами, слышался нѣжный молящій шопотъ:
— Матушка!.. Милая!.. Будь со мною... бли­
же... ближе ко мнѣ... Цѣлуй меня, ласкай меня...
обними меня, родная моя... Такъ обними, чтобы
ячувствовала... крѣпче, больше... Поцѣлуй еще!.,
еще разъ!.. Ты любишь меня?., любишь?..
Анна сжимала ее въ своихъ объятіяхъ и по­
крывала тихими, долгими поцѣлуями все лицо
ея, на которое капали горючія, крупныя слезы.
Маша вдругъ вздрогнула и, проворнымъ дви­
женіемъ, цѣпко схватила руку старухи.
— Матушка... мнѣ холодно... пальцы коче­
нѣютъ... холодѣютъ ноги, руки... Согрѣй меня!..
Это она... Да, это она!.. Это смерть моя идетъ...
О, Господи!.. Пощади! Удержи ее, Боже мой!..
Матушка! теперь ты со мною — мнѣ бы жить
хотѣлось...

И она горько-горько заплакала—въ послѣдній
разъ своей жизни, оъ которою теперь стало
вдругъ такъ мучительно-тяжко разстаться.
— Матушка!.. Пока еще я помню себя—бла­
гослови меня... Простись со мною... Обмануться
нельзя—я. чувствую, что ужь недолго... Пере­
крести меня!..
Анна благоговѣйно стала осѣнять ее крест­
нымъ знаменіемъ и тихо шептала молитву...
— Молись... громче молись... внятнѣе, что­
бы я слышала... Дай мнѣ твою руку... прошеп­
тала умирающая—и это уже были ея послѣднія
слова. Она крѣпко, почти съ судорожнымъ дви­
женіемъ прижала хладѣющими пальцами мате­
ринскую руку къ своей груди, и, не отпуская
ее, впала черезъ минуту въ безпамятство.
Началась предсмертная агонія.
Хрипящая грудь вздымалась высоко подъ
тяжелымъ и нервно-медленнымъ дыханіемъ,
словно силилась вдохнуть въ себя побольше
воздуха. По-времецамъ, по всему тѣлу на мгно­
венье пробѣгало какое-то судорожное трепетанье.
По-временамъ, широко раскрывались глаза—но
это уже были глаза почти безжизненные, тупые,
въ которыхъ не свѣтилось ни малѣйшаго отблѳка мысли или страданія, и вскорѣ зрачки ихъ
совсѣмъ остановились, получа тотъ непріятный,
отталкивающій взглядъ, который бываетъ у
мертвеца. Одна только грудь чуть замѣтно коле­
балась еще подъ труднымъ дыханіемъ—и коче­
нѣющая рука все еще крѣпко держала прижатую
къ груди руку Анны—и Анна чувствовала, какъ
эти тонкіе, длинные пальцы постепенно цѣпе­
нѣютъ и холодѣютъ — все больше, больше и
больше.
Надъ городомъ пронесся густой гулъ перваго
благовѣста къ заутрени. — На широкой дву­
спальной кровати, которая была нѣмою свидѣ­
тельницею столькихъ развратныхъ ночей весе­
лаго дома, въ эту ночь лежалъ теперь вытянув­
шійся, холодный трупъ «развратной» дѣвушки.
А рядомъ съ нею, за тонкой перегородкой, въ
сосѣдней комнаткѣ злобствовала и плакалась на
свою печальную судьбу мадамъ-тетенька, и раз­
давались оттуда ея недовольные, нюнящіе воз­
гласы:
— Da bin ich nun um meine vier-hundert
Rubel gebracht! Шутка сказать!.. Кто же мнѣ
теперь долгъ за нее заплатитъ.. Я-то, несчаст­
ная, чѣмъ виновата!.. Я-то за что терплю тутъ!..
Сколько убытковъ теперь... Никогда шкандалу
такого не бывало, чтобы въ моемъ домѣ дѣвуш­
ка вдругъ померла... Говорила вѣдь, что надо
въ больницу отправить!.. Тягайся теперь съ по­
лиціей!.. Oh, du mein grosser Gott!
Николай Чечевинскій, все время ожидавшій
въ одной изъ сосѣднихъ комнатъ, утѣшилъ ве­
ликое горе тетеньки обѣщаніемъ уплаты по век­
селю. Тетенька успокоилась и принялась хлопо­
тать по части обмыванія и первыхъ приготовлен
пій къ выносу покойницы въ залу.


— 606 —
Всѣ обитательницы веселаго дома, безъ цѣли,
съ тупымъ, полуиспуганнымъ недоумѣніемъ
слонялись изъ угла въ уголъ по всѣмъ комна­
тамъ, какія-то растерянныя, ошеломленныя,
пришибленныя этою внезапною смертью своей
товарки; а наверху все еще раздавались веселые
звуки разбитыхъ клавикордъ, и потолокъ дро­
жалъ отъ неистоваго топанья и кутерьмы забу­
беннаго канкана.

XLV.

Потѣшные проводы.
Какъ-то страшно и пугливо озирались обита­
тельницы веселаго дома на свою парадную
пунцовую залу, посреди которой, на черномъ ка­
тафалкѣ, стоялъ бѣлый глазетовый гробъ. Въ
комнатахъ пахло ладономъ—запахъ еще болѣе
странный среди веселаго дома. Эти стѣны, гдѣ
раздавалось столько хохоту, циническихъ куплетцевъ и возгласовъ, столько гаму и топанья
неистовыхъ танцевъ, оглашались теперь тихимъ,
тягучимъ голосомъ псаломщика; вмѣсто люстры
горѣли три высокія восковыя свѣчи, и зрѣлище
этой суровой смерти, столь исключительное для
веселаго дома, поражало и даже какъ-будто пу­
гало его обитательницъ. Онѣ старались не по­
казываться въ залу, а если ужь необходимость
заставляла проходить мимо, то онѣ проходили
торопливыми шагами, боясь бросить мимолетный
взглядъ на свою мертвую товарку и стараясь
поскорѣй удалиться изъ комнаты. Быть можетъ,
для многихъ изъ нихъ, у которыхъ не совсѣмъ
еще закоченѣли человѣческая мысль и сердце,
эта нежданная смерть, свершившаяся, что на­
зывается, у всѣхъ на глазахъ, послужила пе­
чальнымъ и суровымъ поученіемъ. Быть можетъ,
не одну изъ нихъ заставила она оглянуться на
прошлое и съ ужасомъ подумать о будущемъ.
Княгиня Анна почти ни на минуту не поки­
дала своей мертвой дочки. Ей не удалось похо­
дить ее живую, поэтому она холила ее мертвую.
Сама такъ гладко, расчесала ей шелковистые
волосы, сама нарядила въ бѣлое кисейное платье
и убрала гирляндою живыхъ цвѣтовъ. Она какъ
будто любовалась на этотъ милый и дорогой ея
сердцу трупъ—любовалась съ колючею жутко­
стью глубокаго, неисходнаго горя.
Часто всходила она на катафалкъ, затѣмъ,
чтобы поправить покровъ или получше уложить
какую нибудь складку одежды, и каждый разъ
надолго припадала губами къ холодному челу,
на которое, капля за каплей, упадали ея горячія
слезы.
Тетенька слезно просила не оставлять долго
покойницу въ нѣдрахъ веселаго дома, потому
что странное присутствіе здѣсь мертваго тѣла,
нарушая весь ходъ веселой жизни, сильно-таки
бпло ее цо карману. И точно: вечеромъ TÒ и дѣло
раздавался', у входной двери съ «васистдасомъ»,

громкій звонокъ за звонкомъ, и случайные по­
сѣтители, которыхъ сегодня отказались впу­
стить, оставались до крайности удивлены этимъ,
несвойственнымъ мѣсту, запахомъ ладона, и оза­
даченно уходили прочь. Мысль о томъ, что тутъ
лежитъ покойница, которую многіе изъ нихъ фи­
зически близко знавали, производила непріятное,
скверное впечатлѣніе. Всесторонне сообрази­
тельная тетенька опасалась, что оно можетъ,
пожалуй, на-время отвадить отъ ея пріюта нѣ­
которыхъ изъ привычныхъ посѣтителей.
Два раза въ день приходилъ священникъ пѣть
панихиду—и стѣны пунцовой залы оглашались
заунывными звуками, которые были слышны
чуть ли не цѣлому дому и повергали тетеньку
въ неописанное смущеніе и досаду, все по по­
воду тѣхъ же самыхъ опасеній, ради чего она
снова приступила къ Аннѣ съ просьбами не за­
держивать у нея въ квартирѣ покойника.
Чуха съ Сѣнной площади болѣе чѣмъ кто
либо могла понять всю своеобразную основатель­
ность ея резоновъ. Поэтому, черезъ двое непол­
ныхъ сутокъ, часу въ десятомъ утра, покойница
была вывезена на кладбище.
Странное и даже вполнѣ курьезное зрѣлище
представлялъ этотъ погребальный кортежъ гла­
замъ прохожаго люда. За траурными дрогами,
которымъ предшествовали четыре факельщика
съ весьма комически-нахлобученными шляпами,
шла одна только Анна, ничего не видя и* не
слыша вокругъ себя, вся погруженная въ свое
неисходное, глухое горе. Подлѣ ея никого, не
было: Николай Чечевинскій уѣхалъ впередъ на
кладбище распорядйтьсш наечетъ похоронъ.
За Анной тянулся рядъ извозчичьихъ дро­
жекъ, и на каждыхъ дрожкахъ возсѣдало по
парѣ веселыхъ дѣвицъ—прежнихъ товарокъ по­
койницы. Одна изъ нихъ, ради столь экстрен­
наго случая даже напилась пьяна, и поэтому
находилась въ умильномъ расположеніи духа.
Тщетно, для равновѣсія, поддерживала ее за
талію подруга, уговаривая все время не сканда­
лить и сидѣть смирно—хмѣльная дѣвушка не
слушала, и, задравъ ноги на крылья извозчи­
чьей пролетки, знай себѣ размахиваетъ руками,
да обращается къ прохожимъ съ какими-то без­
связными возгласами, улыбками и замѣчаніями.
То вдругъ принималась она плакать и поминать
добрымъ словомъ покойницу, которую всегда,
молъ, любила, потому, хорошая была дѣвушка,
то вдругъ начинала распѣвать въ честь ея по­
хоронный маршъ, но спьяну это ей никакъ не
удавалось—и маршъ похоронный выходилъ все
болѣе похожимъ на маршъ персидскій; какъ ужь
тамъ она ни бьется, какъ ни старается, чтобы
вышелъ похоронный, а онъ подлецъ, словно на­
рочно и какъ-то невольно, самъ собою все на
персидскій сбивается—и хмѣльная дѣвушка
очень сердилась на это независящее отъ нея
обстоятельство.
Рядъ этихъ провожающихъ парочекъ замы-


— 607 палея дрожками, на которыхъ, во всю ширину,
одиноко возсѣдала бухлою квашнею сама ма­
дамъ-тетенька.
Прохожіе на минуту останавливались, съ удив­
леніемъ оглядывая такой странный кортэжъ, и у
многихъ изъ нихъ эти курьезные проводы не­
вольно вызывали веселую улыбку.
Въ кладбищенской церкви поставили Машу
въ одномъ изъ боковыхъ предѣловъ, на особомъ
катафалкѣ. Рядомъ стояло еще нѣсколько по­
койниковъ, которые дожидались отпѣванья по
окончаніи обѣдни.

XL VI.

Идѣже нѣсть бцолѣзнь, пи печаль, ни воз­
дыханіе.
Однообразно и грустно протекла жизнь Вере­
сова. Почти все, что любилъ и о чемъ такъ меч­
талъ онъ, было разбито. Но страшнѣе всего ка­
залось то послѣднее убѣжденіе, что женщина,
которую онъ такъ восторженно, любовно назы­
валъ своею матерью, въ сущности оказалась
только ловкою интриганткой, разыгравшей съ
нимъ плутовскую комедію. И разсудокъ, и серд­
це его отказывались вѣрить, чтобы мать могла
быть способна на такой поступокъ. Видя себя
столь нагло обманутымъ и вспоминая пророче­
ское слово умирающаго отца, молодой человѣкъ
почти ни на мпнуту не переставалъ тревожиться
въ глубинѣ своей совѣсти. Ему все казалось, что
онъ чуетъ надъ собою холодный гнетъ отцов­
скаго проклятія, что это проклятіе всегда иъ
немъ и при немъ, нигдѣ не разлучно, вѣчно при­
суще ему, что оно живетъ даже въ самой атмо­
сферѣ, охватывающей его тѣло; и о чемъ бы ни
думалъ онъ, что бы ни дѣлалъ онъ, куда бы ни
пошелъ—это роковое «будь проклятъ» словно
адская свпнцово-мрачная туча всегда и вездѣ
неотступно плыветъ надъ его головою. Эта
мысль и это чувство стало въ немъ, наконецъ,
полною маніей. Впрочемъ, ему почему-то вѣри­
лось, что душа его успокоится—но только тогда,
когда онъ найдетъ себѣ единственное утѣшеніе,
оставшееся длянего въ жизни. Этимъ утѣшеніемъ
была мысль—и даже не мысль, а скорѣе одна
только туманно-призрачная поэтическая мечта
с голодной и холодной бѣлокурой дѣвушкѣ, ко­
торая молилась и плакала въ сумрачномъ храмѣ,
которая провела съ нимъ студеную ночь въ по­
кинутой баркѣ и накормила его на свои послѣд­
ніе гроши, и вырвала его въ Малинникѣ изъ
увѣсистыхъ лапъ Летучаго. Этотъ святой образъ,
словно тонкій лучъ далекой звѣзды, одинъ
только доходилъ до его сердца, пробиваясь
сквозь мрачную тучу тяготѣющей надъ нимъ
мысли о проклятіи. Вся окружающая жизнь да­
вила его—и онъ искалъ вездѣ и повсюду сво­
его единственнаго утѣшенія, искалъ тѣмъ упор­
нѣе и жаднѣе, что слишкомъ уже усталъ жить,

слишкомъ избитъ былъ жизнью и слишкомъ много,
наконецъ, вся душа его алкала хоть какого-ни­
будь покоя.
Разъ навсегда задавшись идеей, что онъ не
въ правѣ пользоваться наслѣдственнымъ состо­
яніемъ, которое нажито на счетъ людскихъ слезъ
да нищеты, Вересовъ отказывалъ самому себѣ
почти во всемъ необходимомъ и, по-прежнему,
продолжалъ существовать чуть ли не круглымъ
нищимъ. Попрежнему кошелекъ его всегда былъ
открытъ для каждаго голяка, для каждаго доб­
раго, честнаго дѣла. Въ этихъ случаяхъ онъ
сыпалъ деньги не жалѣючи, и это опять-таки
была потребность его души: послѣ каждой такой
щедрой жертвы онъ чувствовалъ, что тамъ, вну­
три его, становится какъ будто нѣсколько легче
и свѣтлѣе.
Двѣ комнаты, отведенныя и роскошно убран­
ныя имъ для Маши, которая должна была всту­
пить въ нихъ полною хозяйкою, продолжали по­
полняться разными украшеніями и всевозмож­
ными аттрибутами роскоши и комфорта. Но попрежнему не дерзалъ онъ даже и подумать, что­
бы когда нибудь могъ своекорыстно вступить съ
нею въ какія бы то ни было отношенія, исклю­
чая честной и вполйѣ братской дружбы. Онъ
какъ былъ, такъ и остался на всю жизнь не­
исправимымъ идеалистомъ.
Поэтому поиски его за Машей почти непре­
рывно продолжались по всему городу. Но какъ
было найти ее, не вѣдая, ни кто она, ни что
она, никакъ ея имя, и зная положительно только
одно, что это—существо голодное, безпріютное,
доведенное нуждою даже до барочныхъ ночле­
говъ. Искалъ онъ ее вездѣ и повсюду, неодно­
кратно возвращаясь въ темный міръ Сѣнной;
шатался и по Малиннику, и Клоповнику и по
Вяземскому дому, и по всевозможнымъ верте­
памъ пьянства и разврата, наполняющимъ
окраины этой площади. Ни надежда, ни энер­
гія не покидали его въ этихъ поискахъ. Но
увы!—поиски всегда кончались не только безъ
успѣха, но даже безъ легкаго призрака надежды
на него. Съ кѣмъ ни заводилъ онъ разговора—
никто не вѣдалъ про ту дѣвушку, даже никто не
понималъ, чего именно добивается Вересовъ.
Вздумалъ-было разыскать Чуху, прозвища ко­
торой точно также не вѣдалъ, хотя выразительно
безобразная физіономія ея съ нѣсколькихъ мгно­
веній навсегда и глубоко врѣзалась въ его па­
мять, но и Чухи уже не было въ трущобномъ
мірѣ. Княжна Анна въ это время тайно и почтп
безвыходно проживала у своего брата, Николая
Чечевинскаго.
И все-таки надежда не покидала Вересова,
зачастую достигая даже до полной наивности:
чуть ли не каждый разъ, выходя на улицу, онъ
ждалъ, что авось-либо судьба приведетъ его, наг
конецъ, къ случайной встрѣчѣ съ желанной
дѣвушкой. Поэтому, за-частую онъ зорко огля­
дывалъ почтп каждую встрѣчную женщину, и


— 608 —
нерѣдко казалось ему, какъ будто вонъ-тамъ
впереди, всего лишь въ нѣсколькихъ шагахъ,
мелькаетъ нѣчто въ родѣ знакомаго образа—и
онъ ускорялъ шаги, почти бѣжалъ въ-догонку—
для того чтобы, подойдя ближе, тотчасъ же раз­
очароваться... Сколько ни смотрѣлъ, сколько ни
разыскивалъ Вересовъ—пока еще ни въ одной
женщинѣ не призналъ онъ ни своей безобразной
старухи, ни своей бѣлокурой дѣвушки.
А неотступная мысль объ отцовскомъ про­
клятіи, межъ тѣмъ, все больше и больше тяго­
тѣла надъ его разсудкомъ. Порою казалось ему
даже, будто оно-то самое, это проклятіе, и ло­
жится бревномъ поперекъ каждаго шага его
жизни, будто оно-то и препятствуетъ ему отъискать въ жизни дѣйствительной дѣвушку, взле­
лѣянную его грезами, потому что смыслъ этого
проклятія не хочетъ и не позволяетъ, чтобы онъ
когда-нибудь и гдѣ-нибудь нашелъ, наконецъ,
себѣ какое бы то ни было утѣшеніе и забвеніе.
И вотъ, среди подобнаго состоянія души,
Вересовъ сталъ находить себѣ одно только ма­
лое утѣшеніе въ томъ, чтобы посѣщать какъ
можно чаще могилу своего отца, служить по
немъ литіи да панихиды да вынимать заупо­
койныя частицы. Онъ былъ всегда очень ре­
лигіозенъ, а теперь это настроеніе возрасло въ
немъ даже до чего-то мистически суевѣрнаго.
Онъ поставилъ себѣ въ непремѣнный долгъ
раза два въ недѣлю посѣщать могилу отца.
Знакомыхъ у него почти не было, развлече­
ній—тоже никакихъ, кромѣ книгъ, да лѣпной
скульптурной работы. И тѣ люди, которымъ
хоть сколько-нибудь доводилось соприкасаться
съ нимъ въ жизни, пришли, наконецъ, къ за­
ключенію, что онъ какъ будто не совсѣмъ-то
въ своемъ разсудкѣ и называли его меланхо­
ликомъ, каковымъ Вересовъ и былъ на самомъ
дѣлѣ.
Добрая судьба, однако же, не захотѣла быть
къ нему совсѣмъ ужь безжалостной. Она все
же позволила найти, наконецъ, то, на что
потрачено было столько долгихъ и тщетныхъ
исканій. Онъ увидѣлъ за-разъ и Чуху и Машу.
Вернувшись съ могилы отца въ клабищенскую церковь, прислонился онъ къ одному
уголку въ боковомъ притворѣ, ожидая конца
общаго отпѣванія, чтобы заказать себѣ отдѣль­
ную панихиду.
Въ это время глаза его случайно упали на
княгиню Анну, которая безмолвно и неподвиж­
но, словно нѣмая статуя, стояла у гробоваго
изголовья своей дочери.
Вересовъ такъ хорошо помнилъ эти черты,
что узналъ ихъ сразу.
Онъ подступилъ къ гробу и заглянулъ въ
лицо покойницы. Измѣненное болѣзнью и
смертью, оно все-таки сохранило еще отпеча­
токъ чего-то прежняго, знакомаго. Впрочемъ,
Вересовъ не столько узналъ, сколько угадалъ
инстинктомъ своею желанную дѣвушку. Онъ

долго смотрѣлъ въ это мертвое лицо и, нако­
нецъ, благоговѣйно до земли поклонился гробу.
. «Что жь, о чемъ горевать? .Надѣялся неда­
ромъ:—все-жь-таки нашелъ я* тебя»... поду­
малъ онъ съ какою-то удрученно - безсильною
горечью: «теперь не къ одному, а къ двумъ
покойникамъ стану ходить въ гости. И то утѣ­
шеніе!»
Когда вынесли Машу изъ церкви на моги­
лу, Вересовъ робко послѣдовалъ за провожав­
шими и глядѣлъ издали, какъ опустили ее въ
землю, какъ зарывали гробъ, какъ мало-по-малу
удалились оттуда люди, какъ послѣ всѣхъ ушла
убитая старуха, которую поддерживалъ подъ
руку красивый свѣтскій баринъ, и когда уже
скрылась изъ виду эта послѣдняя пара—онъ
тихо подошелъ къ могилѣ и, кручинно под­
першись руками, присѣлъ на свѣжую земляную
насыпь.
Теперь, подъ землею, всѣми покинутая —
эта дѣвушка была уже полною его собствен­
ностью. Онъ безпрепятственно могъ сидѣть
на ея могилѣ и думать о ней свою горькую думу.
Съ этихъ поръ часто, почти ежедневно, сталъ
Иванъ Вересовъ приходить къ ней въ гости.
Онъ жилъ какою-то своеобразною, совсѣмъ
особенною жизнью, которую создали ему фан­
тазія и суевѣрное чувство. На могилѣ, часто
казалось ему, будто слышитъ онъ Машу въ
этомъ топотѣ весеннихъ листьевъ, будто чуетъ
въ тепломъ солнечномъ лучѣ ея теплое дыха­
ніе, въ шорохѣ зеленой травы — шелестъ ея
легкой походки; а^дуновеніе вѣтра—это было
вѣяніе ея воздушныхъ крыльевъ, какъ будто
она рѣяла надъ своею могилой и, кружась и
играя, носилась вокругъ него легкою тѣнью.
И часто бѣдняку чудилось, будто въ-явѣ онъ
видитъ ея призракъ, который вотъ-вотъ сей­
часъ мелькнулъ за смежными кустами и скрыл­
ся тамъ вонъ, въ отдаленіи, за группой пла­
кучихъ березъ — и Вересовъ былъ убѣжденъ,
и вѣрилъ чистосердечно и глубоко, что она
естъ, что она существуетъ и присутствуетъ
съ нимъ неразлучно и нераздѣльно, рука объ
руку, какъ съ другомъ и братомъ, и витаетъ
подлѣ него свѣтлымъ призракомъ, который на
землѣ только и доступенъ одному лишь его
провидящему взору. Это было почти уже полное
сумасшествіе, но тихое, кроткое и такое груст­
но-отрадное, что минуты подобныхъ грезъ
стали, наконецъ, для Вересова желанными и
лучшими минутами изъ всей его жизни.
Часто на этой могилѣ встрѣчался онъ съ
Анной; но каждый разъ робко и торопливо
поднимался съ мѣста и шелъ себѣ бродить по
кладбищу, какъ только завидитъ, бывало, ея
приближающуюся фигуру. И бродилъ онъ та­
кимъ образомъ все время, пока та оставалась
у дочери, выслѣживая издали, скори-ли она
уйдетъ—и чуть лишь Анна удалялась, бѣднякъ
опять возвращался на свое мѣсто.


— 609
Та, наконецъ, не могла не замѣтить этого
страннаго гостя своей покойницы. Она видѣла
его безконечно^рустное, симпатичное лицо, а
женскій инститтъ подсказалъ ей въ немъ не­
злого человѣка. Еще не зная, кто онъ таковъ,
Анна уже втайнѣ расположилась къ нему серд­
цемъ за эту, пока непонятную для нея, вѣр­
ность одной и той же могилѣ. И захотѣлось
ей, наконецъ, узнать и допытаться, что это
за человѣкъ, и зачѣмъ съ такимъ постоян­
ствомъ и такъ грустно сидитъ онъ всегда на
этомъ мѣстѣ, почтительно удаляясь при ея по­
явленіи, и какое именно побужденіе приводитъ
его сюда почти ежедневно.
Однажды онъ до того уже погрузился въ
свои грезы, что и не замѣтилъ, какъ подошла
къ нему княгиня Анна, и только тогда очнул­
ся и пришелъ въ себя, когда та дотронулась
тихо до его плеча.
Они заговорили. Ни той, ни другому нечего
было скрываться другъ передъ другомъ, потому
что оба слишкомъ были просты и честны, и
на душѣ у обоихъ лежала одна и та же любовь,
тяготѣло одно и то же горе. Слово за слово,
ихъ откровенный разговоръ мало-по-малу до­
шелъ, наконецъ, до того, что оба открыли
другъ другу, какія чувства и побужденія сво­
дятъ ихъ на этой могилѣ.. Вересовъ, между
прочимъ, упомянулъ Аннѣ и про извѣстную
сцену въ Малинникѣ, и послѣ этого разсказа
Чуха вспомнила и признала его. Общая кру­
чина по общей потерѣ обоюдно слила ихъ
души въ одну довѣрчивую теплую струю — и
съ перваго же разу сдѣлала добрыми друзьями.
Съ тѣхъ поръ каждый день проводили, они
вмѣстѣ по нѣсколько часовъ, на кладбищѣ.
Но однажды, посѣтивъ могилу своей дочери,
княгиня Анна не нашла тамъ Вересова. Уди­
вленная такимъ обстоятельствомъ—потому что
молодой человѣкъ постоянно являлся раньше
ея—она на этотъ разъ напрасно прождала сво­
его новаго друга., Онъ не явился. По возвра­
щеніи же домой, 'къ своему брату, старуха не­
сказанно была поражена, прочтя письмо, по­
лученное въ ея отсутствіе:
«Въ государственномъ банкѣ—говорилось въ
этомъ письмѣ—на ваше имя положено двад­
цать пять тысячъ серебромъ. Простите мнѣ мой
самовольный поступокъ и во имя вашей покой­
ной дочери не откажитесь отъ этихъ денегъ
Я желаю, чтобы вы поставили надъ нею хо­
рошій памятникъ и сами наняли себѣ домъ
недалеко отъ кладбища (это всегда было и ва­
шимъ желаніемъ), чтобы чаще быть съ нею.
Эта сумма обезпечитъ васъ до конца жизни.
Не покидайте могилы вашей дочери; навѣщайеѳ чаще и чаще, и молитесь какъ за нее, такъ
и за вашего покойнаго друга,
«Ивана Вересова».
А черезъ сутки полицейская газета въ «Днев­
никѣ приключеній» заявила, что такой-то ча­

сти, такого-то квартала, въ домѣ подъ № та­
кимъ-то, въ ночь на такое-то число сего мѣ­
сяца, застрѣлился санктпетербургскій мѣща­
нинъ, Иванъ Осиповъ Вересовъ.
Все достояніе отца своего, за нѣсколько дней
до смерти, онъ раздѣлилъ по разнымъ благо­
творительнымъ учрежденіямъ« большую часть
пожертвовалъ на школы, да на дѣтскіе пріюты.
Мебель и всѣ вещи двухъ Машиныхъ комнатъ
были распроданы, а вырученная сумма пошла,
какъ и прочія деньги, на доброе дѣло. Самъ
же онъ умеръ такимъ голымъ нищимъ, какимъ
прожилъ и всю свою жизнь, такъ что полиція
должна была хоронить его на казенный счетъ.
На седьмой верстѣ отъ Петербурга, близъ
царскосельской желѣзной дороги, находится
одно странное кладбище, которое офиціально
называется «показаннымъ мѣстомъ».
На этомъ «показанномъ мѣстѣ» зарываютъ
дохлую падаль и хоронятъ самоубійцъ. Бога­
тые баре часто погребаютъ тутъ и своихъ
любимыхъ коней и собакъ. Надъ бренными
останками нѣкоторыхъ изъ послѣднихъ вы мо­
жете видѣть даже мавзолеи съ приличными
эпитафіями. Надъ самоубійцами же мавзолеевъ
не полагается. Одинъ только скромный буго­
рокъ земляной насыпи, безъ креста и камня,
безмолвно свидѣтельствуетъ вамъ о чемъ-то,
зарытомъ тутъ—можетъ быть о человѣкѣ, а
можетъ и о какой-нибудь дохлятинѣ.
Для исторической полноты мы могли бы при­
бавить, что нѣкогда на этомъ самомъ «пока­
занномъ мѣстѣ» была погребена дивная ле­
вретка Лэсли, любимая собачка покойной кня­
гини Татьяны Львовны Шадурской, по кото­
рой она долго плакала и которой воздвигла
даже приличный мавзолей. А въ нѣсколькихъ
саженяхъ отъ этого самаго мавзолея, плѣши­
вый бугорокъ скрылъ подъ собою прострѣлен­
ное тѣло ея сына, Ивана Вересова. Надъ нимъ
никто не поставилъ мавзолея и никто не за­
плакалъ, потому что никому не было дѣла ни
до его жизни, ни до его смерти. Одна только
безобразная Чуха съ благодарностью вспоми­
нала имя раба Божія Іоанна, и въ теплой мо­
литвѣ просила Господа о безмятежномъ упокое­
ніи души его тамъ, идеже нѣсть ни болѣзнь,
ни печаль, ни воздыханіе, но жизнь безкоНв 4HSLH*

XLVII.
Какъ иногда можно ловко пользоваться
современными обстоятельствами.
1861 годъ былъ уже въ исходѣ. Послѣдніе
мѣсяцы его ознаменовались студентскими без­
порядками. Почти одновременно съ ними, въ
разныхъ мѣстахъ нашего обширнаго отечества
проявилась тайная революціонная пропаганда.
Во всѣхъ кружкахъ, во всѣхъ гостиныхъ


— 6J0 —
только и толковали объ этой пропагандѣ. На
устахъ у всѣхъ и каждаго то и дѣло вертѣлись
слова: «Великороссъ», «Молодая Россія»... Вре­
мя казалось тревожнымъ. Всѣ напряженно
ожидали чего-то. Чего именно? — едва-ли бы
кто могъ опредѣлить положительнымъ словомъ.
Сдѣлано было нѣсколько обысковъ и арестовъ,
которые повторялись довольно часто.
Но что подумаетъ мой читатель, если я ска­
жу, что фактомъ этихъ арестовъ очень ловко
задумалъ воспользоваться нашъ старый знако­
мый, Иванъ Ивановичъ Зеленьковъ? Онъ со­
ставилъ себѣ подходящую компанію изъ пяти
членовъ, въ числѣ которыхъ находился и дру­
гой нашъ знакомецъ, Лука Летучій. Мысль
Ивана Ивановича оказалась довольно остро­
умна и какъ нельзя болѣе принаровлена ко
времени. Въ чемъ заключалась его хитрая вы­
думка—читатель увидитъ изъ нижеслѣдующа­
го разсказа.
Пріѣхалъ въ Петербургъ нѣкто господинъ
Бѣлкинъ, молодой и довольно богатый помѣ­
щикъ одной изъ нашихъ среднихъ, сердце­
винныхъ губерній. Человѣкъ онъ былъ доста­
точный, женился мѣсяца два тому назадъ и
вознамѣрился весело провести съ молодой же­
ной зимній сезонъ въ Петербургѣ. Хотя этотъ
годъ былъ для помѣщиковъ однимъ изъ са­
мыхъ притужныхъ, тѣмъ не менѣе Бѣлкину
хотѣлось пожить въ полное свое удовольствіе,
потому что деньгй у него на сей разъ води­
лась: кромѣ своего собственнаго состоянія при­
шелся ему и за женою довольно круглый кушикъ. Въ Петербургѣ давно онъ не бывалъ,
отъ столичныхъ порядковъ успѣлъ поотвыкнуть,
а межъ тѣмъ смутное тогдашнее время и его
занимало, точно такъ же, какъ всѣхъ
и каждаго; къ тому же онъ порою не прочь
былъ изобразить пзъ себя либеральнаго пропріэтера, и любилъ «отдавать справедливость
«Колоколу».
По пріѣздѣ въ Петербургъ, подыскалъ онъ
себѣ очень приличную квартиру, которая на
время передавалась со всею мебелью, по слу­
чаю отъѣзда за границу настоящихъ хозяевъ.
Бѣлкинъ устроился себѣ очень комфортабельно,
завелъ хорошаго повара, приличнаго лакея съ
бѣлымъ галстухомъ и филейными перчатками,
подрядилъ помѣсячно приличный экипажъ, або­
нировался на ложу въ итальянской оперѣ, и
зажилъ со своею супругою «въ полное свое
удовольствіе».
Однажды, возвратясь съ нею пзъ театра,
господинъ Бѣлкинъ по-англійски накушался
чаю и отошелъ къ своему мирному, безмятеж­
ному сну, вполнѣ довольный

нокъ. Господинъ Бѣлкинъ даже и сквозь сонъто не слышалъ его, потому что започивалъ
уже очень крѣпко и сладостно. Однако, вско­
рѣ послѣ этого звонка, въ сильную прокра­
лась горничная и тихо разбудила его объявляя,
съ испуганнымъ и какимъ-то растеряннымъ
видомъ, что въ залѣ дожидаются его какіе-то
военные господа, чуть ли не полицейскіе, ко­
торые требовали, чтобы онъ немедленно былъ
разбуженъ и поднятъ съ постели.
Екнуло-таки сердчишко у господина Бѣл­
кина. Хотя никакихъ такихъ дѣлъ и провин­
ностей за собою онъ не чувствовалъ; но время
было смутное, обыски и аресты довольно ча­
сты,—чѣмъ чортъ не шутитъ, и «какъ знать,
чего не знаешь!.. Можетъ быть, и ты, другъ
любезный, могъ показаться чѣмъ нибудь по­
дозрительнымъ, а можетъ быть на тебя кто
нибудь изъ старыхъ провинціальныхъ враговъ
ловкій доносецъ съумѣлъ состряпать»... Жутко
вспомнилось тутъ господину Бѣлкину и свое
собственное модно-красивое либеральничанье,
и это—чортъ бы его дралъ! —«отдаваніе спра­
ведливости» «Колоколу». Вспомнилось, что на
дняхъ даже нѣкто показывалъ ему, въ одной
очень порядочной гостиной, затасканный ли­
стокъ «Великоросса», который онъ прочелъ
тутъ же собственными глазами, и даже пу­
стился по поводу его въ очень либеральное
сужденіе, кое въ чемъ не соглашаясь и коечто одобряя.
Струсилъ сердечный въ эту критическую
минуту, струсилъ отъ шиворота до пятокъ, и—
охъ, какъ пожалѣлъ-е своемъ красивомъ ли­
берализмѣ, и тысячу разъ послалъ ко всѣмъ
чертямъ всѣ эти «Колоколѣ», «Великороссы»,
и прочее и прочее.
Весь блѣдный, растерянный, лихорадочно
щелкая зубами барабанную дробь, торопливо
напялилъ онъ на себя халатъ, и на ципочкахъ вышелъ изъ спальной, въ страхѣ, какъ
бы еще не потревожить спящую подругу сча­
стливыхъ дней своихъ.
Скверно, чортъ возьмп! совсѣмъ-таки сквер­
но! Въ залѣ передъ нпмъ во-очію предстали
четыре голубые мундира.
У господина Бѣлкина душа окончательно
переселилась въ пятки.
— Вы господинъ Бѣлкинъ? очень вѣжливо
отнесся къ нему одинъ изъ голубыхъ мунди­
ровъ.
Если бы мой читатель былъ на мѣстѣ сего
счастливаго, но въ данную минуту злосчастнаго
помѣщика, то въ вопросившемъ субъектѣ онъ
навѣрное узналъ бы Ивана Ивановича Зеленькова; но господинъ Бѣлкинъ въ то. время
не имѣлъ еще удовольствія знать его, и по­
самъ собой,
этому очень смущенно, трепеща и заикаясь,
Своимъ обѣдомъ и женой.
произнесъ:
—: Такъ точно... къ вашимъ услугамъ...
Вдругъ, часу въ третьемъ ночи, у парадной
— Извините-съ, продолжалъ допросчикъ:-Двери его квартиры раздается громкій зво­


— 611 —
такая непріятная обязанность; но что же дѣ­
лать? Долгъ службы повелѣваетъ! мы имѣемъ
предписаніе произвести у васъ обыскъ.
И насчетъ |*гого... вопросныхъ, значитъ,
пунктовъ, угрюмо пробасилъ Летучій.
— Да-съ, подхватилъ. Иванъ Ивановичъ:—
и насчетъ вопросныхъ пунктовъ. Вы, то есть,
изволите видѣть, письменно объясните мнѣ,
кто вы таковы и ваше званіе, состояніе и
прочее. Опять же насчетъ исповѣди и свя­
таго причащенія... все это какъ водится. Ну,
и чѣмъ занимаетесь, и зачѣмъ въ Петербургъ
пожаловали и какія ваши знакомства.
Господинъ Зеленьковъ говорилъ бойко и раз­
вязно. Онъ чувствовалъ себя въ своей сферѣ,
потому что въ этомъ отношеніи уже давно
была пріобрѣтена имъ нѣкоторая практическая
снаровка, такъ какъ во время оно доводилось
иногда ему, въ качествѣ сыщика, присутство­
вать при подобныхъ казусахъ. Въ другую пору
онъ, быть можетъ, и поусомнился бы взять
на себя такую рискованную роль, но тутъ оно
было ко времени, и поэтому-то Зеленьковъ со­
вершенно справедливо умозаключилъ, что ка­
зусъ, который во всякое другое время могъ
бы показаться вполнѣ экстраординарнымъ, те­
перь, при исключительныхъ обстоятельствахъ,
минуты, на много и много уже долженъ поте­
рять характеръ экстраординарности, становясь
какъ-бы временно-обыденнымъ. Расчетъ былъ
вѣренъ, обыски и аресты были еще новою но­
винкой, такъ что на иного могли, пожалуй,
нагнать не малую панику; Бѣлкинъ—человѣкъ
новопріѣзжій, всѣхъ формальныхъ порядковъ
незнающій—стало быть, обработать его можно
отличнѣйшимъ образомъ.
Такъ и случилось.
Выслушавъ заявленіе господина Зѳленькова,
сердцевинный помѣщикъ вконецъ уже упалъ
духомъ.
«Святители мои!.. Господи, Боже правед­
ный!» жутко подумалось ему: «чуть-ли не ле­
житъ тамъ гдѣ-то въ письменномъ столѣ ка­
кой-то завалящій нумеришко «Колокола»!.. По­
мяни, Господи, царя Давида и всю кротость
его! Пропала теперь моя головушка»!..
— Вы, пожалуйста, успокойтесь. Мы ни­
какой непріятности вамъ не сдѣлаемъ, преду­
предительно ухаживалъ за нимъ господинъ Зе­
леньковъ, отмыкая ключикомъ довольно кра­
сивый портфель, въ которомъ очень удобно
помѣщалась у него вся походная канцелярія.
Тутъ же были на-готовѣ и бумага, и малень­
кая чернильница съ пружинкой, и карандаши,
и стальныя перья, такъ что господину Бѣл­
кину даже не. нужно было безпокоить себя и
нѣсколькими шагами, чтобы пройти въ каби­
нетъ для употребленія въ дѣло своей собствен­
ной письменной принадлежности.
Иванъ Ивановичъ, не выходя изъ залы,
очень любезно разложилъ передъ нпмъ на сто­

лѣ портфель, обмокнулъ въ чернила перо и,
вмѣстѣ съ чистымъ листомъ бумаги, подалі»
его господину Бѣлкину.
— Вы должны будете письменно дать свои
показанія, пояснилъ онъ, садясь рядомъ:—вре­
мя, ночное-съ; всеконечно со сна потревожили?.!
Это ужь какъ водится, а намъ вовсе нежела­
тельно долго задерживать васъ. Вы этого ни­
какъ не думайте-съ. Такъ ужь для того, чтобы
дѣло. короче было, и поскорѣй бы намъ съ
вами, значитъ, кончить, вы ужь потрудитесь
вотъ имъ (онъ указалъ на Летучаго) вручить
ключи отъ вашего бюра-съ и отъ письменнаго
столика, а буде есть какія шкатулки съ пись­
менными документами, такъ и отъ шкатулокъ
тоже.
Господинъ Бѣлкинъ направился въ каби­
нетъ за ключами и чувствовалъ, какъ на ходу
подгибаются у него колѣни.
Черезъ минуту онъ положилъ ключи передъ
Зеленьковымъ.
— Ну-съ, теперь все очень прекрасно, мол­
вилъ Иванъ Ивановичъ, указывая ему мѣсто
рядомъ съ собою.—Не угодно ли вамъ отпи­
сываться, а вы, господинъ поручикъ (началь­
ственный взглядъ на Летучаго), извольте по­
лучить ключи и отправьтесь, вмѣстѣ съ господиномъ прапорщикомъ, въ ихній кабинетъ, да
кончайте поскорѣе, чтобы не тревожить долго
господина Бѣлкина. Мы ужь и то — извините!
любезно обратился онъ къ послѣднему: — соб­
ственно по долгу службы нашей, очень невѣжливы
къ вамъ... потревожили ночью... Ну, да что-жь
дѣлать! Вина не наша... Извольте писать.
И господинъ Бѣлкинъ нетвердою рукою сталъ
отписываться на разные вопросы Ивана Ивано­
вича Зеленькова. Онъ изложилъ уже, кто онъ
таковъ, и сколько лѣтъ ему отъ - роду, и какого
вѣроисповѣданія, и бываетъ ли на исповѣди и
у святаго причащенія, женатъ или холостъ, и
кто такова жена его, и есть ли за нимъ или за
женою недвижимая собственность, и какія у него
средства къ жизни, и чѣмъ онъ занимается, и
каковъ кругъ его знакомства, и, наконецъ, какія
мысли насчетъ политики держитъ. Иванъ Ива­
новичъ предлагалъ вопросъ за вопросомъ весьма
пунктуально, подъ нумеромъ первымъ, вторымъ,
и т. д., а господинъ Бѣлкинъ очень обстоятель­
но объяснялъ на бумагѣ все, что требовалось.
Только относительно послѣдняго пункта не пре­
минулъ заявить себя большимъ и примѣрно-бла­
гонамѣреннымъ патріотомъ.
А сердчишко его межъ тѣмъ екаетъ да екаетъ,
и въ головѣ все вертится жуткая мысль о томъ,
что забился тамъ гдѣ-то, въ какомъ-то ящикѣ,
этотъ проклятый нумеришко «Колокола», и что
вотъ-вотъ сейчасъ они его отыщутъ и вытащатъ
на свѣтъ Божій, и скажутъ, молъ: «А!.. Земляни­
ка! А подать сюда Землянику! » — И уже мере­
щится господину Бѣлкину, что везутъ его, раба
Божьяго, за широкую Неву рѣку, и что наела-


— 6]
ждается онъ прелюдіями старинныхъ курантовъ
у Петра и Павла... И запало ему на мысль, въ
эту критическую минуту—какъ ни на есть уми­
лостивить офиціальное сердце господина офи­
цера, преклонить его на жалость къ молодости
и неопытности, и ради сего сдобрить это офи­
ціальное сердцу нѣкоторымъ бальзамнымъ
елеемъ.
«Авось поддастся!., авозь возьметъ!» нашеп­
тываетъ ему свое собственное екающее сердчиш­
ко: «авось помилуетъ меня мой ангелъ храни­
тель! Рискну-ка!».
И точно: взялъ—да и рискнулъ.
— Господинъ капитанъ, робко и смущенно
заговорилъ онъ очень жалостливымъ тономъ:—
позвольте поговорить съ вами откровенно, по
простотѣ, не какъ съ капитаномъ, а какъ чело­
вѣкъ съ человѣкомъ.
— Слушаю-съ, опустивъ глаза, коротко по­
клонился Иванъ Ивановичъ.
— Я одинъ сынъ у матери, продолжалъ зло­
счастный помѣщикъ, чая разжалобить вѣжлива­
го, но все-таки суроваго капитана:—она у меня
больная старушка... Это ее убьетъ... Жену мою
тоже убьетъ. Я всего только третій мѣсяцъ же­
натъ, жизнью еще не успѣлъ насладиться, мо­
лодъ и неопытенъ—что дѣлать! А вѣдь у меня
можетъ еще быть семейство... Я могу еще долгъ
гражданина исполнить и быть полезнымъ моему
отечеству.;. Я даже, скажу вамъ—между нами,
уже готовлюсь быть отцомъ семейства. И
вдругъ такое печальное обстоятельство...
— Помилуйте, что же тутъ печальнаго? успо­
коительно возразилъ Зеленьковъ: — съ кѣмъ
этого не бываетъ? Да даже у меня самого можетъ
быть обыскъ... Ну, и очень радъ! Сдѣлайте одол­
женіе! Пожалуйте!—Всѣ мы, такъ-сказать, подъ
Богомъ ходимъ, поэтому печали тутъ никакой
нѣтъ, если совершенно чисты. Чистъ я передъ
Богомъ и начальствомъ — стало-быть, чего же
опасаться? И у васъ еще, къ тому же, можетъ
быть, не окажется ровно ничего подозритель­
наго.
«Да! толкуй, не окажется!» думалъ про-себя
сердцевинный помѣщикъ: «нѣтъ, ужь что ни го­
вори, а,' найдутъ, голубчики, непремѣнно най­
дутъ, не то что въ письменномъ столѣ—со дна
моря достанутъ! Того и гляди, сейчасъ вотъ вы­
несутъ, да спросятъ: а это что у васъ такое?
какъ, молъ, зачѣмъ и почему? Что тогда ты
будешь отвѣчать имъ, какъ объявятъ тебѣ:
извольте одѣваться; вы, молъ, арестованы...
Ужь лучше рискнуть поскорѣе!»
Господинъ Бѣлкинъ, растерявшійся до потери
сообразительности, пришелъ къ заключенію, что
дѣлать больше нечего, какъ только покаяться и
сказать всю правду.—Авось, поддастся на елей
его сердце!
— Я уже съ вами буду говорить, какъ съ
отцомъ духовнымъ! съ покаяннымъ вздохомъ
началъ онъ снова:—вотъ видите ли... не помню

я хорошенько, а кажись, есть гдѣ-то у меня за­
валящій нумеришко «Колокола». Не помню, ктото изъ пріятелей принесъ, да оставилъ; и все я
хотѣлъ сжечь его, все хотѣлъ сжечь, да какъ-то
нёкогда было, позабывалъ все.
Иванъ Ивановичъ, при этомъ извѣщеніи,
скорчилъ очень строгую и даже сурово-кара­
тельную физіономію. •
— Ну-съ? многозначительно процѣдилъ онъ
сквозь зубы.
— Вы сами, господинъ капитанъ, можетъ
быть, имѣете семейство, жалостливо покачивалъ
головою помѣщикъ:—войдите въ мое положеніе!
Вы сами, можетъ быть, и сынъ и отецъ, и, мо­
жетъ быть, когда-нибудь тоже увлекались ду­
хомъ времени... Не поставьте мнѣ въ вину этого
паршиваго нумеришка! Я не сочувствую, ейБогу, не сочувствую! Я васъ буду благодарить
за это! (Слово «благодарить» было подчеркнуто
многозначительнымъ удареніемъ). Позвольте
мнѣ вамъ предложить что-нибудь на память отъ
себя... Это, конечно, между нами—сколько вамъ
угодно? говорите, не стѣсняясь!
Иванъ Ивановичъ тотчасъ же почелъ своимъ
священнымъ долгомъ благородно оскорбиться и
осуровѣть еще пуще прежняго.
— Чтб? шевельнулъ онъ бровями: — чтб вы
изволили выразить? Взятки?... Да знаете ли, что
я васъ за это упеку туда, куда Макаръ телятъ
не гонялъ?... Нѣтъ-съ, милостивый государь,
мы взятокъ не беремъ, потому, наша служба
паче всего благородства требуетъ! И какъ вы
смѣли сказать мнѣ это?
— Извините-съ,-Бота-ради,изітците! ловилъ
его руку умоляющій помѣщикъ.
Теперь уже изъ пятокъ душа его пересели ■
лась въ кончики ножныхъ пальцевъ.
— Простите меня, господинъ капитанъ! Ви­
дитъ Богъ, я не желалъ оскорбить... я собствен­
но по молодости и по неопытности, по добротѣ
сердечной...
Умоляетъ его такимъ образомъ господинъ
Бѣлкинъ, а самъ думаетъ: «Ну, любезный
другъ, вконецъ пропало твое дѣло! Теперь уже
баста! Наслушаешься вдосталь концертовъ, что
разыгрываютъ старые куранты!...»
— Да-съ, это нехорошо, нехорошо, милости­
вый государь, внушительно замѣчалъ межъ
тѣмъ Иванъ Ивановичъ:—въ другое время я
бы васъ за это знаете ли какъ!... Но, только,
собственно по вашей молодости прощаю вамъ
на первый разъ. A-то бы я—ни-ни... Боже васъ
сохрани, избавь и помилуй!
— Готово!... Все уже сдѣлано! раздался го­
лосъ Летучаго, который, вмѣстѣ съ мнимымъ
прапорщикомъ, показался въ залѣ, неся въ ру­
кахъ какія-то письма и бумажонки.
— Это мы возьмемъ съ собой, пояснилъ
Иванъ Ивановичъ, пряча ихъ въ портфель:—а
когда надобность минетъ, вы все сполна полу­
чите обратно.


— 613 —
И вслѣдъ за этимъ всѣ поднялись съ мѣстъ.
— Не смѣемъ дольше безпокоить, съ преж­
нею любезностью поклонился Зѳленьковъ: —
очень жаль, что'потревожили. Покорнѣйше про­
шу ужь извинить насъ на этомъ. Но впрочемъ,
вы будьте вполнѣ покойны, потому, я такъ пола­
гаю, что важнаго тутъ ничего и быть не можетъ—
одна только, значитъ, формальность. Все это
токмо для одной безопасности дѣлается. Про­
щайте, милостивый государь, прощайте! гово­
рилъ онъ, ретируясь къ двери: — желаю вамъ
покойной ночи и пріятныхъ сновидѣній!
И черезъ минуту всѣхъ этихъ господъ уже
не было въ квартирѣ.
Господинъ Бѣлкинъ вернулся въ залу, да
такъ и остался на мѣстѣ, словно столбнякъ на
него нашелъ. Въ головѣ творился какой-то сум­
буръ. Скверныя мысли ползли одна за другой,
и Богъ вѣсть, сколько бы времени простоялъ
онъ такомъ положеніи, если бы вдругъ на поро­
гѣ не показалась горничная.
— Баринъ! а гдѣ же часы-то ваши! Вече­
ромъ, помнится, въ кабинетѣ на столѣ вы ихъ
оставили, а теперь ихъ нѣтъ.
— Какъ нѣтъ? Что ты врешь, дура!
— Извольте сами посмотрѣть. Я весь столъ
оглядѣла... и перстня тоже нѣту!
Господинъ Бѣлкинъ направился въ кабинетъ,
глянулъ на столъ: точно, ни часовъ, ни золо­
того перстня не оказывается.
«Что за притча!» подумалось ему: «куда бы
могли они запропаститься?» А самъ очень хо­
рошо помнитъ, что съ вечера оставилъ ихъ на
этомъ самомъ, обычномъ для нихъ мѣстѣ. «Ужь
не сунули-ль эти господа, по нечаянности, въ
ящикъ?...»
— Хвать—анъ въ ящикѣ не оказывается ни
этихъ вещей, ни серебрянаго порт-сигара, ко­
торый тоже навѣрно туда былъ положенъ.
Онъ—къ бюро, посмотрѣть, цѣлы ли деньги...
— Господи, да что же это такое?
На восемь тысячъ банковыхъ билетовъ какъ
не бывало! Даже какая мелочь лежала, такъ и
ту забрали.
— Тѣлохранители вы наши! въ слезномъ от­
чаяніи всплеснулъ руками господинъ Бѣлкинъ:—
ей! люди! живѣе! фракъ, бѣлье! одѣваться!...
Извозчика!... ряди къ оберъ-полиціймейстеру!
И черезъ часъ уже весь анекдотъ этотъ былъ
сообщенъ имъ дежурному чиновнику въ оберъполиціймейстерской канцеляріи.
Тотчасъ же началось слѣдствіе и розыски по
горячимъ слѣдамъ.
Прежде всего хватились за дворника и при­
слугу. Дворникъ обязанъ былъ знать, что ника­
кой обыскъ, безъ присутствія мѣстной полицей­
ской власти, не можетъ быть допущенъ, и хотя
отбояривался незнаніемъ, да почтительнымъ
страхомъ, внушеннымъ-дѳ офицерами, однако­
же ему не такъ-то легко повѣрили. Посадили
раба Божьяго въ секретную, да еще присовоку­

пили при этомъ, что найдутся ли, нѣтъ ли мо­
шенники, а онъ во всякомъ случаѣ въ отвѣтѣ,
потому—дворникъ старый и на мѣстахъ живалый—стало быть, не можетъ отговариваться
незнаніемъ постановленій, прямо касающихся
до его обязанностей.
Видитъ дворникъ, что одному за все дѣло
претерпѣть придется—а за что тутъ терпѣть
одному, коли работали всѣ вмѣстѣ? Его, что-называется, захороводили въ дѣло, посулили чуть
ли не половину добычи, онъ же имъ и подробныя
свѣдѣнія о Бѣлкинѣ сообщилъ, да онъ же те­
перь и отдуваться за всѣхъ долженъ, тогда какъ
остальные гуляютъ-себѣ на волѣ и пользуются
обильными плодами его подвода.
— Нѣтъ, ребята, шалите! попридержись
манѳнько! рѣшилъ съ досады дворникъ, да при
первомъ же допросѣ и брякнулъ всю правду.—
«Ужь коли терпѣть, такъ всѣмъ заодно, не-чѣмъ
одному-то задаромъ!»
И такимъ образомъ добрались до главнаго
воротилы остроумнаго обыска. Иванъ Иванычъ
Зеленьковъ, который только-что успѣлъ обзаве­
стись пріятными брючками, форсистыми фрач­
ками и шикознымъ«пальтомъ», долженъ былъ—
увы! очутиться въ Литовскомъ замкѣ, подъ су­
домъ и слѣдствіемъ. Улики всѣ были противъ
него, потому что, при обыскѣ въ его квартирѣ,
оказались часть извѣстныхъ по нумерамъ биле­
товъ Бѣлкина и полный жандармскій костюмъ
съ эполетами капитанскаго ранга. Часть биле­
товъ, съ такимъ же костюмомъ, отыскалась п
въ мѣстѣ жительства возлюбленной Луки Лету­
чаго. Бѣлкинъ на очной ставкѣ сразу при­
зналъ и того и другого. Какъ тутъ ни запи­
райся, а противъ такихъ очевидныхъ уликъ
ничего не подѣлаешь—и судебное рѣшеніе не
могло оттянуться въ долгій ящикъ.
Иванъ Ивановичъ предвидѣлъ эту неизбѣж­
ную близость. Трусливое сердчщпко его сжима­
лось отъ страха и трепета. Напуганная фанта­
зія, какъ и въ био время, стала ярко разрисо­
вывать ему торжественную прогулку на фор­
тункѣ къ Смольному затылкомъ, съ эффектнымъ
спектаклемъ на эшафотѣ — и почти ни одной
ночи не проходило безъ того, чтобы несчастному
Зѳленькову не пригрезился страшный Кирюш­
ка, который растягиваетъ на кобылѣ его тѣло
бѣлое, привязываетъ крѣпкими ремнями рукиноги его, примѣряетъ на рукѣ плеть ременную,
и свистко поигрываетъ ею въ воздухѣ, разминая
свою палачевскую руку, да все принаравливаясь
къ жгутищу, чтобы оно ловчѣе пробирало. И
слышитъ Иванъ Иванычъ, какъ собачій сынъ
Кирюшка молодцовато прошелся по эшафоту,
и зычнымъ покрикомъ подаетъ ему вѣсть: «Беррегись! ожгу!» И замираетъ, и рвется на Части
слабое сердчишко Ивана Иваныча, и въ ужасѣ
просыпается онъ, и начинаетъ креститься на
всѣ стороны, и молитъ Бога, отвести отъ его
спины эту бѣду неминучую.


— 614 —
Совсѣмъ исхудалъ даже бѣдняга отъ своей
кручинной, занозистой думы. Не страшитъ его
нимало самый процессъ прогулки на Конную
площадь, ни всенародная выставка на черномъ
эшафотѣ, на позоръ всему люду доброму, а
пуще всего страшитъ эта проклятая плеть ре­
менная, и отъ нёя-то думаетъ увернуться Иванъ
Ивановичъ.
А въ тюрьмѣ уже носятся положительныя
свѣдѣнія, что, можетъ, всего-то черезъ нѣсколько
мѣсяцевъ, по всей Россіи отмѣнятъ навѣки на­
казаніе тѣлесное, такъ что уже ни за какую про­
винность, ниже за самое святотатство съ душе­
губствомъ, не станутъ полосовать плетьми
спину человѣческую. И ждутъ не дождутся аре­
станты этого благодатнаго времени, и молятъ
Бога, чтобы поскорѣе принесъ имъ государскій
указъ этотъ праздникъ свѣтлый.
Въ тюрьмѣ необыкновенно быстро распростра­
няются всѣ новости административныя и зако­
нодательныя; все, что хоть сколько-нибудь ка­
сается арестанта, его жизни и его судьбы, съ
величайшимъ участіемъ и живымъ интересомъ
принимается и комментируется за этими крѣп­
кими каменными стѣнами. Это ихъ насущные
и сердечные вопросы. Нѣсколько мѣсяцевъ—
если даже не гораздо болѣе года—которые пред­
шествовали обнародыванію указа объ отмѣнѣ
тѣлесныхъ наказаній, были въ средѣ заключен­
никовъ самымъ горячимъ временемъ. Тутъ ихъ
интересовала каждая малѣйшая новость, касав­
шаяся до этого указа и долетавшая къ нимъ
при посредствѣ чрез-рѣшоточныхъ тюремныхъ
свиданій. Почти каждая недѣля приносила имъ
нѣчто новое, и эти отрадные слухи все болѣе и
болѣе облекались въ достовѣрность несомнѣнно­
грядущаго факта.
Ивану Ивановичу только и мечталось о томъ,
какъ бы дотянуть свое тюремное пребываніе до
этого благодатнаго времени, какъ бы отсрочить
судебный приговоръ до обнародованія указа.
Средство было въ его рукахъ, и средство это
представляло общую и обычную систему всѣхъ
уголовныхъ арестантовъ, которою они пользова­
лись въ прежнія времена, дабы отсрочить себѣ
страшное наказаніе. Система эта извѣстна. Чуть
увидитъ, бывало, арестантъ, что дѣло его при­
ходитъ къ концу, и что, стало быть, наступаетъ
страшный день расправы, онъ шелъ и откры­
валъ про себя какое нибудь новое, еще неизвѣст­
ное властямъ преступленіе, часто даже взводя
голый поклёпъ на собственную свою голову. По
этому новому, добровольному открытію возни­
кало новое слѣдствіе—и старое рѣшеніе откла­
дывалось, для того, чтобы послѣдовать потомъ
уже по совокупности преступленій. Кончалось
новое слѣдствіе, арестантъ объявлялъ себя ви­
новнымъ въ третьемъ преступленіи и наводилъ
на его слѣды. Послѣ третьяго слѣдовало четвер­
тое, и такъ далѣе—дѣло затягивалось на нѣ­
сколько лѣтъ, а когда уже больше нечего было

открыть, ни клепать на себя, арестантъ рѣшался
тутъ же, въ тюрьмѣ, на какой-нибудь уголовный
проступокъ, въ родѣ того, чтобы взять да пора­
нить ножомъ, или зашибить до смерти ни въ
чемъ неповиннаго товарища, броситься на при­
ставника, или наровитъ сорвать эполеты офи­
церу, оскорбить смотрителя, или вообще сдѣлать
что-нибудь такое, за что опять подвергли бы его
новому суду и слѣдствію. На такія насильствен­
ныя преступленія и поклёпы на собственную
личность побуждало единственно лишь чувство
страха передъ Кирюшкиной плетью.
Иванъ Ивановичъ Зеленьковъ ждалъ указа,
какъ манны небесной. Для избѣжанія плетей и
для оттяжки времени, ему оставалось одно только
средство: въ постепенномъ порядкѣ объявлять
о прежнихъ своихъ преступленіяхъ. Такъ онъ
и дѣлалъ, и дошелъ наконецъ до самаго глав­
наго, которое заключалось въ участіи по дѣлу
Бероева, то-есть собственно въ томъ, какимъ
способомъ онъ опуталъ этого послѣдняго, черезъ
подброску на печь извѣстныхъ вещей и докумен­
товъ. Въ прямыхъ интересахъ Ивана Ивано­
вича было—какъ можно болѣе запутать и ослож­
нить свое дѣло, приплети къ нему возможно­
большее количество прикосновеннаго народа.—
Чѣмъ сложнѣе будетъ слѣдствіе, тѣмъ дольше
проволочится время, а тамъ — дастъ Богъ и во­
жделѣнный указъ подоспѣетъ. Онъ заявилъ чисто­
сердечно, что по наущенію Александры Пахо­
мовой Пряхиной, вмѣстѣ съ коею онъ, Зелень­
ковъ, состоялъ тайнымъ агентомъ у генеральши
фонъ-Шпильце, вызванъ былъ онъ, во-первыхъ,
на задушеніе дворника Селифана Ковалева; вовторыхъ, на тайную подброску въ квартиру Бе­
роева литографскаго камня, пакета съ какимито неизвѣстными ему бумагами, и двухъ пол­
ныхъ экземпляровъ заграничной газеты «Коло­
колъ» за первое полугодіе 1859 года; причемъ
присовокупилъ, что Пряхина всѣ наущенія п
подстрекательства свои дѣлала по приказанію
самой генеральши фонъ-Шпильце, о чемъ тогда
же ему и объявила.
Показаніе это было такъ важно, что невоз­
можно было оставить его безъ вниманія, тѣмъ
болѣе, что неповинная жертва этихъ темныхъ
происковъ все еще томилась въ крѣпостномъ
казематѣ. Показаніе Зеленькова немедленно же
было объявлено тѣмъ, кому о томъ вѣдать над­
лежало, и вслѣдъ за этимъ закипѣло новое и са­
мое горячее слѣдствіе.
Прежде всего нужно было схватиться за Са­
шеньку-матушку.
XL Vili.

За ту u за другую.
Тапёръ Германъ Тпппнеръ около четырехъ
мѣсяцевъ провалялся въ больницѣ, и, за все это
время его въ особенности смущало и озадачи-


— 615 —
вало то, что ни одна пзъ дочерей ни-разу не при­
шла навѣстить его. Старикъ мучился неизвѣст­
ностью, чтб сталось съ ними, какая судьба по­
стигла обѣихъ въ эти четыре мѣсяца его отсут­
ствія. Наконецъ кое-какъ его подняли на ноги
и выпустили на свѣтъ Божій.
Онъ вышелъ изъ-подъ больничнаго крова съ
твердою рѣшимостью и надеждой—во чтб бы то
ни стало, вырвать свою Луизу изъ когтей тё­
теньки. Но, вмѣстѣ съ этой надеждой, пока
шелъ онъ домой, сердце его еще пуще прежняго
засосала все та же мучительная неизвѣстность
о судьбѣ дочерей, и особенно младшей, Христи­
ны. Германъ Типпнеръ мало разсчитывалъ на
христіански-безкорыстное милосердіе Спицъ, от­
лично зная, что они не станутъ даромъ кормить
и держать на квартирѣ лишняго человѣка. Тѣмъ
не менѣе, пока еще судьба этой дѣвочки оста­
валась ему неизвѣстна, онъ лучпіе бы хотѣлъ
вѣрить, что майорская чета воспользовалась
всѣмъ его наличнымъ имуществомъ, въ замѣнъ
куска хлѣба да полутора-аршиннаго простран­
ства на постельную подстилку въ какомъ-ни­
будь углу, для его Христины.
Но каковъ же былъ ударъ ему, когда, вернув­
шись въ знакомую квартиру, онъ не нашелъ
гамъ второй своей дочери!
Самая комната была уже занята новыми жиль­
цами.
И нужно же было, чтобы на ту самую пору
Домна Родивоновна ругательски разругалась съ
Сашенькой-матушкой изъ-за какихъ-то углей
для самовара! Подобные пассажи случались не
рѣдко между этими двумя достойными особами.
Но какъ быстро и коротко зачиналась ссора,
гакъ скоро наступало и примиреніе. По проществіи какихъ-нибудь двухъ-трехъ сутокъ, при
первой задушевной встрѣчѣ на лѣстницѣ или
въ мелочной лавочкѣ, старыя пріятельницы про­
щали другъ дружкѣ обоюдныя обиды и запивали
свое примиреніе кофеишкомъ грѣшнымъ. Тѣмъ
не менѣе, пока продолжался разрывъ, не было
той пакости и мерзости, которую одна про дру­
гую не постыдились бы разгласить самымъ про­
страннымъ образомъ, причемъ одна другой не­
премѣнно старалась поусердствовать такъ,чтобы
и нёбу, и загривку жарко было.
Когда Германъ Типпнеръ, взволнованный му­
чительнымъ страхомъ ожиданія и неизвѣстно­
сти, задалъ Домнѣ Родивоновнѣ рѣшительный
вопросъ, куда дѣвалась его дочь Христина—
майорша брякнула ему сразу, что Пряхина
перетащила ее къ себѣ—потому, не поважйть
же имъ задаромъ лишній ротъ у себя на квар­
тирѣ—и что недѣль около четырехъ дѣвушка
проживала у нея, пока, наконецъ, однажды Са­
шенька-матушка не напоила ее дб-пьяна, и въ
этомъ видѣ свела съ однимъ временно-пріѣз­
жимъ евреемъ-купцомъ, съ котораго сорвалатаки порядочный кушикъ, отнесенный ею въ
сберегательную кассу.

— Даромъ что сама свиньею живетъ, а у
самой, поди-ка, порядкомъ-таки принакоплено!
завистно-злобственно заключила майорша свое
обличительное повѣствованіе.
Потомъ добавила она, что дѣвушка очень
много и долго плакала, не знала, какъ пока­
заться на глаза старику отцу, ' и что еврейкупецъ, которому она очень понравилась, чутьли не насильно увезъ ее съ собой въ Динабургъ.
Ни слова не сказалъ на это" Германъ Тип­
пнеръ, только судорожно сжалъ кулаки свои.
Въ старомъ сердцѣ его словно что-то порва­
лось въ эту минуту, а въ головѣ мгновенно
родилась и созрѣла непреклонная, рѣшитель­
ная мысль. Объ одномъ только спросилъ онъ
у Домны Родивоновны, и спросилъ, повидимому,
совершенно спокойно: куда дѣвала она его
вещи? Та отвѣчала, что всѣ онѣ вынесены на
чёрдакъ, потому что надо было очистить подъ
новыхъ жильцовъ комнату. Германъ Типпнеръ
спросилъ у нея чердачный ключъ и немедленно
отправился къ своему домашнему скарбу. Тамъ,
между разною рухлядью, отыскалъ онъ неболь­
шой топорикъ съ желѣзнымъ топорищемъ, очень
удобный для колотья сахару, и, схоронивъ его
за голенище, тотчасъ же спустился внизъ и по­
стучался въ дверь Пахомовны.
Отворивъ очень спокойно, та вдругъ отсту­
пила въ сильномъ смущеніи, совсѣмъ неожи­
данно увидя передъ собою фигуру стараго та­
пёра.
— Мнѣ нужно объясниться съ вами, ска­
залъ онъ прямо проходя изъ передней въ ком­
нату.
Сашенька-матушка по-неволѣ послѣдовала за
нимъ.
Германъ Типпнеръ осмотрѣлся и сѣлъ на
стулъ, подлѣ самой двери, имѣя въ виду, въ
случаѣ чего-нибудь, преградить ей всякій путь
къ отступленію.
— Что вамъ угодно? Я васъ, почитай что,
не знаю, и съ вами никакихъ дѣловъ не хочу
имѣть! заговорила Пряхина, быстро оправляясь
отъ своего смущенія и принимая обычный, на­
глый тонъ.
— А вотъ сейчасъ, сейчасъ... подождите,
отвѣчалъ ей Типпнеръ, совершенно просто—и,
повидимому, съ невозмутимымъ спокойствіемъ
полѣзъ къ себѣ въ голенище.
Вдругъ онъ быстро поднялся съ своего мѣста.
Въ старческихъ взорахъ его засверкала не­
навистная злоба, и въ то же самое мгновеніе то­
поръ сверкнулъ въ воздухѣ надъ головой Па­
хомовны.
— Это за Луизу!.. Это за Христину!., про­
скрипѣлъ онъ спершимся отъ злобы голосомъ,
нанеся ей послѣдовательно, одинъ за другимъ,
два сильные удара въ голову.
По второму удару Пряхина рухнулась на
полъ.


— 616 —
Изъ двухъ глубокихъ ранъ, раздробившихъ
черепъ, хлынула кровь.
На топорѣ остались частицы мозга.
Германъ Типпнеръ швырнулъ топоръ въ уголъ
и, выйдя изъ ея квартиры, постучался у Спици­
ной двери.
Ему отворили.
— Зовите дворника! первымъ словомъ объ­
явилъ истерически-задыхавшійся Типпнеръ, и въ
изнеможеніи опрокинулся на первый попавшійся
стулъ:—пусть ведутъ меня въ часть.. . въ тюрьму...
я убилъ ее...
— Какъ?.. Кто? Кого? Что такое? ошелом­
ленно поднялся вдругъ гамъ въ майорской квар­
тирѣ.
— Ее... волчиху... чтобы не рѣзала больше
ягнятъ!., проговорилъ Германъ съ какимъ-то
трепетно-страннымъ, сверканіемъ въ глазахъ и
дрожью въ голосѣ, которыя обличали если не
помѣшательство, то сильнѣйшее нервное потря­
сенье.

XLIX.

Результаты признаній Зеленькова.
Слѣдствіе по важному показанію, данному на
себя Зеленьковымъ, встрѣтило на первомъ же
шагу огромное препятствіе. Когда судебный
слѣдователь вызвалъ къ себѣ по мѣсту житель­
ства Александру Пряхину, мѣстная полиція
отнеслась, что почти наканунѣ вызова она убита
мѣщаниномъ Германомъ Типпнеромъ. Зеленьковъ очевидно не могъ ни предвидѣть, ни знать
заранѣе этого убійства, ибо, судя по времени,
показаніе его было дано еще при жизни покой­
ницы.
Оставалось приняться за добродѣтельную ге­
неральшу. Но тутъ, при первомъ же допросѣ и
очномъ сводѣ ея съ Зеленьковымъ, для слѣдо­
вателя опять возникъ довольно важный камень
преткновенія. Амалія Потаповна показала, что
никогда и ни по какому дѣлу, ни въ какія лич­
ныя или посредственныя сношенія съ Зеленько­
вымъ она не входила, и все свидѣтельство его
противу себя считаетъ извѣтомъ.
Зеленьковъ какъ ни вертѣлся, однакожъ не
могъ противопоставить ей никакихъ юридиче­
скихъ доказательствъ противнаго, потому что
дѣйствительно, въ непосредственно личныя от­
ношенія съ генеральшей онъ не вступалъ. До­
вѣреннымъ посредникомъ ея во всѣхъ дѣлиш­
кахъ являлась Пряхина, нынѣ уже покойница.
Стало быть, ни болѣе точнаго подтвержденія, ни
окончательнаго отрицанія показаній Ивана Ива­
новича ждать уже было неоткуда. Оставался
одинъ только шаткій пунктъ, на которомъ слѣ­
дователи думали поймать въ ловушку хитроум­
ную генеральшу. Но... на то она и была хитро­
умной, чтобы не попадаться ни въ какія ло­
вушки. А капканъ для нея устроенъ былъ слѣ­
дующимъ образомъ:

Къ слѣдствію былъ позванъ, втайнѣ отъ ге­
неральши, вездѣсущій и всевѣдущій Дрангъ, у
котораго спросили, на основаніи какихъ фак­
товъ сдѣлалъ онъ извѣстное заявленіе о Берое­
вѣ, послѣдствіемъ котораго явился обыскъ и
арестъ послѣдняго.
Эмилій Люціановичъ, нимало не смутясь,
отвѣтствовалъ, что свѣдѣнія о Бероевѣ были
переданы ему, для извѣстнаго сообщенія, непо­
средственно самою генеральшею фонъ-Шпильце.
Послѣ этого ему немедленно дали очную
ставку съ Амаліей Потаповной, которая, даже
не задумавшись, признала полную справедли­
вость показанія вездѣсущаго.
— А вы какимъ образомъ могли знать, что
Бероевъ членъ тайнаго общества и что у него
въ квартирѣ находятся извѣстные и достаточно
уличающіе его предметы? внезапно обратился
къ ней слѣдователь, думая врасплохъ на­
крыть на этомъ Амалію Потаповну.
Та съ полнымъ спокойствіемъ и увѣрен­
ностью отвѣтствовала, что ей донесла объ этомъ
та же самая покойная Пряхина, съ давнишнихъ
поръ состоявшая при ней, частнымъ образомъ,
секретной агентшей. Какими же судьбами это
дѣдо извѣстно было Пряхиной—она, Шпильце,
не знаетъ и никогда ее о томъ не спрашивала;
при чемъ еще присовокупила, что весьма мо­
жетъ быть, покойница, передавая ей свѣдѣнія
о Бероевѣ, имѣла при этомъ какіе-нибудь соб­
ственные расчеты, и если дѣйствовала со­
вмѣстно съ Зеленьковымъ изъ какихъ-нибудь
своекорыстныхъ видовъ и цѣлей, то въ этомъ
случаѣ злоупотребила только-ея именемъ, безъ
ея генеральскаго вѣдома, не имѣя на таковое
злоупотребленіе нималѣйшаго права. А въ чемъ
именно заключались поводы, цѣли и расчеты
Пряхиной, ей совершенно неизвѣстно, однако
же полагаетъ, что тутъ, вѣроятно, имѣлось въ
виду какое-нибудь своекорыстіе.
Подняли для пересмотра сданное въ архивъ
дѣло Бероевой, изъ коего, послѣ всесторонняго
отреченія генеральши, слѣдователи могли пред­
положить только какое-нибудь отношеніе между
Пряхиной и молодымъ княземъ Шадурскимъ,
который, быть можетъ, непосредственно могъ
вліять подкупомъ на дѣйствія и поступки Але­
ксандры Пахомовны.
Но и въ этомъ случаѣ они встрѣтили новый
камень преткновенія. Бероева, какъ оказалось
по справкамъ, умерла. Юнаго Шадурскаго не
было въ Россіи. Въ то время онъ находился за
границею, подъ судомъ за умышленную продажу
фальшиваго золота.
Рѣшеніе, послѣдовавшее по дѣлу, возникшему
изъ добровольнаго показанія Зеленькова, при
посредствѣ нѣкоторыхъ достаточно сильныхъ
происковъ и подмазокъ со стороны генеральши,
состоялось въ слѣдующемъ родѣ: на Ивана Ива­
новича, какъ на главнаго и добровольно сознав­
шагося виновника, падала самая тяжелая доля


— 617 —
законной кары; за симъ, по причинѣ смерти
главной сообщницы его, Пряхиной, все дѣло
признано лишеннымъ безусловной юридической
доказательности, а посему вышереченную гене­
ральшу Амалію фонъ-Шпильце надлежало отъ
суда и слѣдствія освободить, оставя впрочемъ въ
сильномъ подозрѣніи.
Такимъ образомъ, этой достопочтенной особѣ
удалось-таки увильнуть отъ длинной Владимір­
ской дороги.
Единственный, но самый отрадный резуль­
татъ, который дало это дѣло, заключался въ
томъ, что полная невинность Бероева обнару­
жилась сама собою, послѣ чего онъ былъ не­
медленно, съ величайшими извиненіями, осво­
божденъ изъ-подъ ареста.

L.
Сонъ на яву.
Едва грудь Бероева вздохнула воздухомъ
воли, онъ, земли не чуя подъ собою, тотчасъ же
пустился въ Литовскій замокъ, узнать чтб ста­
лось съ его женою.
Въ тюремной канцеляріи навели по книгамъ
справки и объявили ему, что послѣ произнесе­
нія надъ нею публичнаго приговора на Конной
площади, она скоропостижно скончалась и похо­
ронена у Митрофанія.
Онъ побѣлѣлъ, какъ смерть, и, зашатавшись,
опрокинулся безъ чувствъ на подоконникъ,
близъ котораго стоялъ въ ту минуту.
Невеселое привѣтствіе подготовила ему сво­
бода, для первой встрѣчи съ нею.
Нѣсколько холодныхъ вспрысковъ въ лйцо
возвратили ему сознаніе; нѣсколько глотковъ
воды помогли, если не успокоиться, то, по крайней-мѣрѣ, хоть сколько-нибудь сдержать себя
внѣшнимъ образомъ.
Узнавъ, въ какомъ разрядѣ обыкновенно по­
гребаютъ арестантовъ, онъ тотчасъ побрелъ на
кладбище.
Хотѣлось отыскать могилу жены—и не вѣри­
лось въ возможность этой находки.
Въ карманѣ его было всего на всего пять-шесть
рублишекъ—единственныя и послѣднія деньги,
оставшіяся отъ казематнаго заключенія.
, Нанялъ онъ плохого ваньку и притащился
къ Митрофанію.
Одинъ изъ могильщиковъ, за гривенникъ начайнаго посула, провелъ его въ послѣдній разрядъ
кладбища.
— Если бы мнѣ могъ кто-нибудь указать тутъ
могилу, молвилъ ему Бероевъ:—не вспомнишь
ли ты, или кто-нибудь изъ твоихъ товарищей...
арестантка... Бероева... въ прошломъ августѣ
мѣсяцѣ...
— Да эфто все тамъ, въ кладбищенской кон­
торѣ, значитъ, въ книгѣ прописано, пояснилъ
ему могильщикъ:—а только гдѣ-жь ево таперь
узнаешь!

— Я бы дорого заплатилъ за то... Я бы ни­
чего не пожалѣлъ, если только возможно!
— Нѣтъ, сударь, эфто дѣло нужно оставить!
безнадежно махнулъ тотъ рукою:—съ прошлаго
августа, говорите вы; а нынѣ у Бога-то май
стоитъ; сталъ-быть, почесть, десять мѣсяцевъ
минуло; а съ тѣхъ-то поръ сколько ихъ тутъ
захоронено—сила! Тутъ вѣдь не токма что одно­
го тюремнаго, а и всякаго, значитъ, покойника
спущаютъ, который изъ потрошбныхъ, больше
все въ общую кладутъ, гробъ подлѣ гроба. Гдѣ
же тутъ его отыщешь! Кабы еще крестъ—ну,
тутъ иное дѣло; а то, говорите,
креста-то
нѣту?
— И креста нѣту... понуро вымолвилъ .уби­
тый Бероевъ.
— Ну, значитъ, и шабашъ тому дѣлу! заклю­
чилъ могильщикъ:—тутъ гдѣ-нибудь она, мот­
нулъ онъ окрестъ головою:—въ эфтихъ самыхъ
мѣстахъ должно ей находиться; а больше и
пскать нечего.
— Ну, и за то, братъ, спасибо! На вотъ
тебѣ! сунулъ ему въ руку Бероевъ условленный
посулъ: — можешь уйти теперь... я и одинъ
останусь.
Могильщикъ слегка приподнялъ съ головы
картузъ и удалился, вполнѣ довольный своею
«на-водкой».
Бероевъ остался одинъ межъ убогихъ кре­
стовъ и могильныхъ холмиковъ.
На душѣ у него былъ мракъ безпросвѣтный,
мракъ не отчаянія, не горя, но мракъ апатіи
пригнетенной, придушенной горемъ. Однако,
минутами, грудь его схватывали тяжелые при*
ливы какой-то рыдающей, судорожной злобы:
онъ хотѣлъ летѣть и тотчасъ же своими руками
передушить виновниковъ мученичества его
жены; съ волчьей лютостью перегрызть имъ
глотки—всѣмъ, до единаго; насладиться музы­
кой ихъ отчаянныхъ воплей, ихъ предсмертной
хрипотой; налюбоваться всласть, до неудержи­
маго хохоту, ихъ подлымъ страхомъ и ужасомъ
передъ этимъ алкающимъ волкомъ, конвульсив­
ной пляской и дерганьемъ ихъ мускуловъ и фи­
зіономій, когда начнетъ ихъ сводить и корчить
предсмертная судорога подъ его впившимися
въ ихъ гнусное тѣло когтями и зубами. Онъ
хотѣлъ мстить, мстить и мстить.
Но это чувство налетало только мгновеніями.
Сколько ни велика была его сила, однако же
оно не могло затмить тѣхъ двухъ чистыхъ и
свѣтлыхъ головокъ, кудрявый, улыбающійся
образъ которыхъ непрестанно жилъ въ его
сердцѣ, рисовался въ его воображеніи; это злоб­
ное чувство не могло заглушить воспоминанія
о тѣхъ дѣтски-горькихъ, рыдающихъ вопляхъ,
о томъ голосѣ, какимъ были сказаны слова:
«папа!—голубчикъ! не уходи отъ насъ! остань­
ся съ нами!»—послѣднія слова, слышанныя
имъ изъ двухъ дѣтскихъ устъ, въ ту страш­
ную НОЧЬ; когда его взяли...


618 —
И порывъ рыдающей злобы смолкалъ передъ
порывомъ рыдающей любви. Онъ твердо начи­
налъ сознавать, что надо жить для нихъ, для
этихъ двухъ сиротъ, лишенныхъ матери, надо
выростить ихъ, сдѣлать честными людьми, пе­
редать имъ честное имя.
И буря въ немъ утихала, снова уступая
мѣсто пришибленной апатіи.
И тихо начиналъ онъ бродить между моги­
лами, кидая окрестъ себя смутные взгляды,
словно искалъ, и самъ не зная, чего именно
ищетъ.
«Тутъ гдѣ нибудь она! въ эфтихъ самыхъ
мѣстахъ должно ей находиться», какъ будто
все еще доселѣ раздавались въ его ушахъ
слова могильщика.
— «Да, гдѣ нибудь тутъ!» думалъ Бероевъ:
«можетъ быть, вонъ она.... можетъ быть, я на
ней стою теперь... Слышишь ли ты меня, моя
Юлія»!...
И онъ продолжалъ бродить по указанному
пространству, останавливаясь надъ безкрестными бугорками и плѣшинами — и въ душѣ
его поселилась странная мысль и странное
убѣжденіе, которымъ онъ поддался съ отрад­
ной, утѣшительной безотчетностью. Ему каза­
лось, будто внутренній голосъ, инстинктъ, пред­
чувствіе непремѣнно укажетъ ему могилу жены.
Онъ почти полупомѣшанно хотѣлъ этого—и не
находилъ.
«Тутъ гдѣ нибудь она... въ эфтихъ самыхъ
мѣстахъ должно ей находиться».—«Да, въ
этихъ мѣстахъ... но неужели же это утѣшеніе?..
Неужели же такъ-таки ужь навѣки она для
меня потеряна?.. Тутъ гдѣ нибудь... тутъ...
Ну, все равно!—Пусть будетъ вотъ хоть эта! »
странно рѣшилъ онъ, самъ съ собою, остано­
вись подлѣ одной безкрестной, одинокой мо­
гилы.
И тихо опустился онъ передъ ней на ко­
лѣни и повергся ницъ на могильную насыпь,
усталый, разбитый, истерзанный, жарко обни­
мая ее руками и безумно цѣлуя землю, кото­
рая впивала въ себя его мучительныя слезы.
Душа изныла, истосковалась и нестерпимо
запросила хоть какого-нибудь облегчающаго
исхода.
Бероевъ нашелъ его въ порывѣ этихъ слезъ,
объятій и поцѣлуевъ, которыми надѣлялъ онъ
чью-то одинокую, безвѣстную могилу. Болѣз­
ненно настроенная фантазія подсказала, ему,
что подъ этою насыпью лежитъ его жена—и
онъ восторженно, безотчетно повѣрилъ голосу
фантазіи: ему такъ жадно хотѣлось хоть чему
нибудь вѣрить.
Долго длился этотъ порывъ, и когда нако­
нецъ весь онъ вырыдался—наступило тихое,
благодатное успокоеніе.
Бероевъ полуприлегъ на траву, сложивъ на
край могилы свою удрученную голову и глу­
боко задумался.

Весеннее солнце било въ него теплыми, радостно-трепѳтавшими лучами. Въ сочной, на­
ливающейся зеленою жизнью травѣ будто слы­
шался шопотъ и шорохъ какой-то: тамъ суетли­
во копошилось, бѣгало, ползало, летало, пры­
гало и цѣплялось за тончайшія былинки мно­
гое множество разной мошки, жучковъ, пауч­
ковъ и всего этого насѣкомаго люда, который
живетъ и дышетъ, пока его грѣетъ солнечный
лучъ. По зеленому полю желтѣли махровыя,
росисто-свѣжія головки одуванчиковъ, надъ ко­
торыми носилось тонкое жужжанье, рѣяли зо­
лотистыя пчелы. Изъ рощи порою тянуло смо­
листымъ запахомъ молодой, изъ-желта-свѣтлозеленой березы; то вдругъ пахнетъ откуда-то,
съ легкимъ попутнымъ вѣтеркомъ, миндаль­
нымъ ароматомъ цвѣтущей рябины. Въ воздухѣ
пахнетъ землею — тѣмъ нѣсколько прѣлымъ,
сыроватымъ запахомъ, который издаетъ по
по веснѣ земля, набирающаяся могучей жи­
зненной силы. И стояла въ этомъ воздухѣ
какая-то звучащая, весенняя тишина. Съ ого­
родовъ доносились женскіе голоса и заливча­
тая пѣсня, а въ кладбищенской рощѣ перели­
валась'звонкая перекличка иволги, зябликовъ,
пѣночекъ и малиновокъ.
Хорошо было на кладбищѣ. Казалось, будто
каждая могила улыбается и шепчетъ что-то
бѣлому свѣту про свою жизнь подземную—
словно и тамъ, подъ нею, тоже весна насту­
пила. Бероевъ совсѣмъ отдался своимъ грёзистымъ думамъ и мечтаніямъ. Вспоминалась ему
жена, которая улыбалась и ему, и дѣтямъ сво­
ими тихими и добрыми," честными глазами;
вспоминались и кудрявыя головки дѣтей, и то
свѣтлое время, когда они только-что начинали
щебетать свои дѣтскія, несмолкаемыя рѣчи,
а слабый языкъ никакъ еще не могъ спра­
виться со словомъ и лепеталъ такія потѣшныя
созвучія. Вспоминались ему тутъ всѣ эти
особенныя слова ихъ собственнаго сочиненія,
которыми окрестили они разные предметы сво­
ей дѣтской жизни. И стало жутко и отрадно
Há сердцѣ отъ всѣхъ этихъ воспоминаній... Вее
это было такъ мирно, такъ хорошо, и все это
уже минуло безвозвратно... Тихіе и добрые гла­
за сомкнулись навѣки; голодный червь уже
давнымъ-давно повыглодалъ ихъ—теперь на
ихъ мѣстѣ зіяютъ тамъ, подъ землею, двѣ ко­
стяныя впадины, и этимъ впадинамъ никогда,
никогда не улыбнуться тою свѣтлою, честною,
безгранично-любящею улыбкою, какою улыба­
лись нѣкогда глаза до обожанія любимой женщины.
Въ этихъ грезахъ, глубоко-ушедшихъ въ
душу, Бероевъ и не замѣтилъ, какъ подсту­
пилъ вечеръ.
Ярко-румяное солнце стояло уже низко надъ
землею и кидало полосы золотисто-розоваго
свѣта по кладбищу, вдоль котораго потянулись
длинныя тѣни крестовъ, казавшихся теперь


— 619
тоже какими-то розоватыми. Съ высей тепла­
го неба долетали еще на землю послѣднія
разсыпчатыя трели жаворонковъ, допѣвавшихъ
свои предвечернія пѣсни. Всѣ другія птицы
почти совсѣмъ уже умолкли; зато въ рощѣ
защелкалъ гдѣ-то соловей, и это было робкое
еще начало бойкихъ ночныхъ переливовъ, а
въ воздухѣ какъ будто гуще, чѣмъ днемъ, за­
пахли бѣлесоватыя кисти цвѣтковъ рябины.
Бероевъ всталъ и потянулся. На душѣ его
было теперь грустно и тихо. Онъ оглядѣлся
вокругъ, и, до земли поклонившись могилѣ—
словно бы прощался съ нею — всталъ и побрелъ-себѣ по тропинкѣ.
Онъ уже шелъ по одной изъ тѣхъ аллей, чтб
прорѣзываютъ кладбищенскую рощу, какъ
вдругъ на лицѣ его заигралъ испугъ и недо­
умѣніе, которое отлилось и застыло наконецъ
въ выраженіе паническаго ужаса.
Онъ попятился нѣсколько шаговъ и оста­
новился какъ вкопанный, не имѣя ни силъ,
ни воли, чтобы двинуться дальше, и не буду­
чи въ состояніи оторвать глазъ своихъ отъ по- *
разившаго его предмета.
Въ нѣсколькихъ саженяхъ передъ нимъ, ли­
цомъ къ лицу, шла женщина въ очень скром­
номъ, простенькомъ платьѣ темнаго цвѣта.
Большой платокъ покрывалъ- ея голову и спу­
скался на плечи. Яркіе лучи золотистаго за­
ката, дробясь между стволами деревъ, зеленью
вѣтвей и намогильными памятниками, сѣтью
переплетались и путались на дорожкѣ, и об­
ливали свѣтомъ спокойное п грустное лици
женщины, шедшей на встрѣчу Бероеву.
«Боже мой!.. Боже, да что-жь это?» сверкйуло
въ головѣ его: «или мнѣ чудится... сплю я,
или съ-ума схожу... Она!.. Она... но этого быть
не можетъ!»
Женщина случайно подняла голову, и, замѣтя его пораженную ужасомъ фигуру, остано­
вилась и взглянула ему въ лицо. И вдругъ,
словно лучезарная молнія пробѣжала по ея
чертамъ. Онѣ оживились испугомъ и недоумѣ­
ніемъ; но въ тотъ же мигъ засверкалъ въ нихъ
восторгъ радости и счастья.
Легкій крикъ вырвался, изъ ея груди — и,
простирая впередъ свои руки, она стремитель­
но пошла къ Бероеву.
Тотъ опять попятился невольно и, въ оле­
денѣломъ ужасѣ, схватился за свою голову.
— Егоръ!., да ты ли это?.. Что съ тобою?..
Не бойся! Я не призракъ, я вѣдь жива!..
Вѣдь вотъ—я же цѣлую, я обнимаю тебя!
Чувствуешь меня?.. Вѣдь это я!—я, твоя же­
на, твоя Юлія!.. Меня считаютъ умершей, но
я жива!.. Я съ тобою!.. О, да опомнись же!
Приди въ себя!.. Мой милый! Счастье мое!..
Это были не слова, не звуки, но райскій
восторгъ, который ключемъ билъ и рвался,
изъ мгновенно переполненной груди. Она тре­
петно обнимала и цѣловала его, а онъ, весь
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. Т. П.

блѣдный, сраженный изумленіемъ .ужаса и
убѣжденный, что съ нимъ свершается нѣчто
свѳрхъ-естественное, что разсудокъ покидаетъ
его, стоялъ и глядѣлъ истуканомъ, не дерзая
прикоснуться къ ней. Онъ видѣлъ и не вѣ­
рилъ, чувствовалъ прикосновеніе къ себѣ и
смутно думалъ, что это страшная. галлюци­
нація.
— Боже! пощади... пощади... спаси мой раз­
судокъ! едва могъ онъ наконецъ шевельнуть
губами.
Но нѣтъ, это не призракъ, не сонъ—видѣ­
ніе не исчезаетъ...
Въ ушахъ его раздается знакомый голосъ,
на него восторженно глядятъ все тѣ же доб­
рые глаза, наполненные теперь слезами сча­
стія. Онъ ощущаетъ знакомое пожатіе руки,
знакомые поцѣлуи и объятія—нѣтъ, это не
сонъ, этовъ-явь она—какъ есть, милая его Юлія!
И онъ, какъ Ѳома невѣрный, ощупалъ лицо
ея руками, и вдругъ упалъ къ ея ногамъ, внѣ
себя обнимая ея колѣни, цѣлуя руки и ноги,
и не будучи въ состояніи вымолвить ни едина­
го слова отъ этого опьяненно-окрыляющаго
наплыва какого-то дикаго, необузданно-востор­
женнаго счастья.
LI.

Что было съ Бероевой.
Давно мы покинули Юлію Николаевну Бе­
роеву. Читатель доселѣ оставался въ полномъ
невѣдѣніи, чтб сталось съ нею, послѣ того,
какъ докторъ Катцѳль съ увѣренностью про­
изнесъ надъ ея изголовьемъ отрадное слово:
спасена!
И онъ дѣйствительно возвратилъ ей жизнь
и, мало-по-малу, съ величайшей заботливостью
возстановлялъ ея утраченныя силы.
Хотя эта женщина и .представляла теперь
весьма интересный для него субъектъ въ на­
учномъ отношеніи, однако же всей тщатель­
ности ухода, вниманія и попеченій была она
обязана, главнѣйшимъ образомъ, Сергѣю Анто­
новичу Коврову.
Въ этомъ человѣкѣ являлась какая-то стран­
ная, психически-загадочная натура. Положи­
тельно можно сказать, что это былъ герой въ
своемъ, исключительномъ родѣ, и герой даже
въ хорошемъ смыслѣ этого слова. Обожатель
всякаго риска, страстный поклонникъ силь­
ныхъ ощущеній и женщинъ, для которыхъ
часто позабывалъ все на свѣтѣ, Ковровъ былъ
отъявленнымъ мошенникомъ, но — отнюдь не
негодяемъ. Въ томъ, что изъ него , выработался
мошенникъ, виновато было дурно-направлен­
ное воспитаніе и привычка барствовать да по­
велѣвать, при отсутствіи средствъ къ тому и
другому. Все это было у него въ дѣтствѣ и
всего этого лишился онъ со смертью отца, при

40


— 620 первой юности. Надо было съ бою взять себѣ
'отъ жизни и то, и другое. Природа дала ему
страстную жажду жизни, дала размашистую
¿широкую натуру, пылкое сердце, гибкій умъ
и энергическую волю. Онъ на первыхъ же по­
рахъ проигрался и, ради поправленія обстоя­
тельствъ, дабы избѣжать солдатской шапки,
самъ учинился шулеромъ, а отъ шулерства
къ остальнымъ родамъ мошенничества скачокъ
уже очень и очень не труденъ. Но, при всемъ
своемъ дурномъ направленіи, онъ какими-то
непостижимыми судьбами успѣлъ сохранить въ
себѣ природную теплоту сердца и отзывчивость
чувства.
Никогда не задумываясь обобрать ловкимъ
образомъ кого, бы то ни было, онъ въ то же
время нерѣдко способенъ былъ дѣлиться, чуть
не послѣднимъ рублемъ, если случалось про­
вѣдать про дѣйствительно крайнюю нужду че­
ловѣка, даже мало ему знакомаго. — «Самъ
хлѣбъ жуешь-—и другимъ жевать давай», го­
варивалъ онъ постоянно. Порывы этой добро­
ты и какого-то своеобразнаго рыцарства нале­
тали на него порою какими-то шквалами—и,
въ минуту одного изъ подобныхъ шкваловъ,
судьба случайно дозволила ему спасти Берое­
ву, которую отчасти онъ знавалъ и прежде.
Ему вообразилось и вздумалось что съ этой са­
мой минуты забота о дальнѣйшей судьбѣ спа­
сенной имъ женщины должна лечь на него
чѣмъ-то въ родѣ нравственнаго долга, до тѣхъ
поръ, пока случаю угодно будетъ оставить ее
на его попеченіи. И—надо отдать справедли­
вость—онъ ни на шагъ не отступилъ отъ этой
добровольно-взятой на себя обязанности. Вотъ и
подите, разсуждайте послѣ этого, чтб такое ду­
ша иного мошенника! Мы нарочно сказали
иного, разумѣя подъ этимъ, конечно, далеко не
каждаго-, но... все-таки между субъектами этой
темной породы встрѣчаются иногда странныя
загадочныя натуры, вполнѣ достойныя стать
интересной проблемой и для мыслителя, и для
психолога, и вотъ одною-то изъ подобныхъ,
нелегко-разрѣшимыхъ проблемъ является Сер­
гѣй Антоновичъ.
Бероева была спасена, хотя послѣдователь­
ное возстановленіе жизненныхъ силъ ея шло
довольно туго и медленно. Докторъ Катцель,
однако же, не даромъ-таки далъ Коврову свое
слово приложить всѣ старанія, чтобы поднять
ее на ноги. И точно, въ теченіе нѣсколькихъ
недѣль, все его время и вниманіе исключитель­
но дѣлились между паціенткой и фабрикой тем­
ныхъ бумажекъ.
Прошло мѣсяца четыре или около пяти. Юлія
Николаевна совсѣмъ уже поправилась, и вмѣ­
стѣ съ этимъ передъ нею всталъ трудно-раз­
рѣшимый вопросъ весьма странной сущно­
сти—вопросъ, что дѣлать, какъ жить и какъ
быть ей далѣе? — Рѣшенная уголовная пре­
ступница, арестантка, отмѣченная по тюрем­

нымъ книгамъ въ числѣ умершихъ — въ дан­
ную минуту она была круглое ничто. Пока­
заться въ прежнее общество невозможно, да и
не къ чему: необходимость и чувство самохра­
ненія требовали возможно большаго скрыва­
тельства и тщательнаго инкогнито. Ей даже
казалось рискомъ появиться на городскихъ
улицахъ. Подать вѣсть роднымъ въ Москву—
трудно, да и небезопасно. А между тѣмъ надо
же создать себѣ какое нибудь положеніе въ
жизни, надо бытъ чѣмъ нибудъ, коль скоро ты
уже есть живъ человѣкъ, а чѣмъ именно быть
ей, она не знала, да и не могла и не умѣла
сама по себѣ создать или даже представить
для себя какое ни на есть опредѣленное по­
ложеніе. Дѣйствительная жизнь, поставившая
передъ нею этотъ неизбѣжный, роковой во­
просъ, требовала, такъ или иначе, теперь или
потбмъ, разрѣшенія заданной задачи, а какъ
разрѣшить ее?—Бероева стала втупикъ, среди
обуявшихъ ее сомнѣній.
Доктора Катцеля она боялась и не довѣряла
ему. Будучи нѣсколько благодарна за возвращеніе
ея къ жизни—въ душѣ она все-таки не могла за­
быть, что нѣкогда этотъ же самый Катцель слу­
жилъ пособникомъ генеральши фонъ-Шпильце,
что и онъ, вмѣстѣ съ тою, былъ однимъ изъ ея
губителей. Одинъ только Ковровъ успѣлъ сни­
скать себѣ ея довѣріе и симпатію. Ей казалось,
что съ нимъ можно быть откровенной и, поэтому,
только одному ему она рѣшилась передать свои
сомнѣнія, прося присовѣтовать и рѣшить за
нее—какъ ей быть и чтб дѣлать. Ente съ первыхъ
дней ея спасенія, -Ковровъ принесъ положи­
тельныя свѣдѣнія, что Егоръ Бероевъ живъ и
здоровъ, и что его заключеніе не можетъ про­
должаться долго. Первое—было дѣйствительно
точнымъ извѣстіемъ, которое разными путями
удалось добыть ему; второе же присочинилъ самъ
Сергѣй Антоновичъ, ради того, чтобы поддер­
жать надежду, бодрость и нравственныя силы
Юліи Николаевны. И это дѣйствительно не­
много оживляло ее. Главная суть обмана заклю­
чалась въ томъ, что онъ пробуждалъ въ ней
желаніе житъ, выздоравливать, поправляться.
При одномъ подходящемъ случаѣ, когда Ков­
ровъ долженъ былъ* на нѣсколько дней уѣхать
въ Москву, онъ привезъ ей оттуда извѣстіе о
ея дѣтяхъ, находившихся у тетки. Осторожный
Сержъ не поѣхалъ къ ней лично, но успѣлъ
стороною, кстати и какъ-бы невзначай вызвать
и выспросить все, чтб ему было нужно. Юлія
Николаевна узнала чрезъ него, что оба ребенка
ея живы и здоровы, и ходятъ въ школу, что
имъ хорошо у тетки, которая заботится о нихъ,
какъ мать родная, ц все груститъ по мнимой
покойницѣ. Ковровъ съумѣлъ утѣшить больную
женщину, поднявъ ея энергію и возбудивъ BI
ней желаніе жить, потому что успѣлъ поселить
въ ней надежду на сносное окончаніе всѣхъ
печальныхъ обстоятельствъ ея жизни.


— 621 —
А время Шло межъ тѣмъ, и Юлія Николаевна,
мало-по-малу поправилась. Чѣмъ крѣпче и здо­
ровѣй становилась ояа, тѣмъ болѣе поселялась
въ ея любящемъ сердцѣ тоска по мужѣ и дѣ­
тямъ. Казалось, будто это несносное время раз­
луки тянется съ мучительною медленностью и
никогда не кончится. Ковровъ продолжалъ под­
держивать въ ней энергію и надежду, привозя,
время отъ времени, кой-какія извѣстія о мужѣ.
Изъ разныхъ источниковъ удалось ему узнать
нѣкоторыя свѣдѣнія о его дѣлѣ, и эти свѣдѣнія
поселили въ немъ маленькую надежду на благо­
получный исходъ для ареста. Надежда, смутная
въ немъ самомъ, была передана имъ Юліи Ни­
колаевнѣ въ самыхъ положительныхъ краскахъ
несомнѣнной достовѣрности; онъ зналъ, что ни­
чѣмъ инымъ, какъ только этою искусно-выдер­
жанною ложью могла быть поддержана и освѣ­
жена ея бодрость и энергія. Дѣйствуя такимъ
образомъ, онъ подчинялся своему почти безот­
четному желанію спасти и воскресить во чтб
бы то ни стало эту женщину.
— Вѣдь не поведутъ же вашего мужа на ви­
сѣлицу! неоднажды говорилъ онъ Бероевой:—
вѣдь яшвъ-то онъ останется во всякомъ случаѣ!
Ну, положимъ, при самомъ крайнемъ, печаль­
номъ исходѣ, сошлютъ его—у васъ есть дѣти,
вы заберете ихъ съ собою и, черезъ нѣсколько
времени, пріѣдете къ нему. Я это вамъ устрою:
снабжу васъ такимъ хорошимъ паспортомъ, что
никакая управа благочинія въ цѣломъ мірѣ не
усомнится въ его подлинности. Будете вы
называться какой-нибудь Марьей Карповой и
жить въ качествѣ няньки при дѣтяхъ—все эд?о
еще, славу-Богу, возможно! и проживете!всѣ
вмѣстѣ до конца жизни. Что-жь дѣлать!
изъ
самаго худшаго нужно выбирать менѣе худшее.
А я берусь устроить все это и даю вамъ въ томъ
мое честное слово. Видите ли, Юлія Нико­
лаевна, прибавлялъ онъ при этомъ:—я хотя и
мошенникъ, то-есть отъявленный мошенникъ,
а все же немножко честный человѣкъ и сердца
немножко имѣю—такъ вы меня и понимайте, моя
милая!
И каждый разъ, послѣ подобнаго разговора,
надежда оживала въ сердцѣ Бероевой.
Когда же настало для нея роковое время
сомнѣній и когда она передала ихъ Коврову,
прося совѣта и поддержки, Ковровъ отвѣчалъ,
что ничего нельзя предпринять, пока не рѣшено
дѣло ея мужа, и что, по окончаніи этого дѣла,
будутъ найдены средства, какимъ образомъ со­
единить ея разрозненное семейство, а до этого
времени—нечего дѣлать—надо ждать терпѣливо
и смирнехонько, втайнѣ проживать въ загород­
ной избѣ хлыстовки Устиньи Самсоновны. Бе­
роева подчинилась его рѣшенію. Она знала,
чтб такое Ковровъ и его компанія.—Не узнать
этого было невозможно, проживая на самой
фабрикѣ темныхъ бумажекъ. Въ прежнее время,
Юлія Николаевна, быть можетъ, отвернулась бы

отъ людей этого сорта; теперь же... теперь въ
этихъ мошенникахъ она видѣла своихъ спаси­
телей и единственныхъ людей, которые отнес­
лись къ ней сочувственно, по-человѣчески, послѣ
того, какъ слѣпой судъ несправедливо покаралъ
ее. Собственное несчастіе и особенно жизнь тю­
ремной заключенницы Литовскаго замка при­
несли ей ту пользу, что заставили на дѣлѣ во­
очію узнать, что такое падпгій человѣкъ, и на­
учили смотрѣть на него болѣе снисходительно,
глубже вглядываться въ неуловимо-тайные из­
гибы его души, чѣмъ это дѣлается обыкновенно
всѣми нами среди эгоистической обстановки
нашей собственной жизни. Ближайшее сопри­
косновеніе съ тюремными заключенницами по­
казало ей, что человѣкъ, называемый преступ­
никомъ, не всегда бываетъ безусловно дурнымъ,
негоднымъ человѣкомъ. А она, къ. тому же,
была еще ожесточена: люди, офиціально слыву­
щіе подъ именемъ честныхъ и добропоря­
дочныхъ, пользующіеся всѣмъ покровитель­
ствомъ закона и данными имъ привилегіями,
сдѣлали столько чернаго зла и ей, и ея мужу!
И это ожесточенное состояніе, да еще при
испытанномъ убѣжденьи, что безукоризненно­
честный, неповинный человѣкъ все-таки не
избавленъ иногда отъ публичнаго прикованія
къ позорному столбу—по-неволѣ заставило ее
мягче и человѣчнѣе относиться къ патентован­
ному мошеннику, въ которомъ она увидѣла
столько явнаго и безкорыстнаго сочувствія къ
себѣ. Она сознавала въ себѣ женщину честную,
пострадавшую ни за что, ни про что, и пони­
мала, что въ теперешнемъ ея положеніи надо
либо навѣки отказаться отъ дѣтей и мужа и тот­
часъ же умереть, либо самой вступить въ мошен­
ническую сдѣлку — принять фальшивый пас­
портъ, чтобы скоротать остатокъ жизни подъ
чужпмъ именемъ, вмѣстѣ со своимъ семей­
ствомъ. Выдать себя законной власти — зна­
читъ, необходимо надо выдать головою и тѣхъ
людей, которые безкорыстно спасли ее, а могла-ль
она сдѣлать это по совѣсти, могла-ль заплатить
измѣной и неблагодарностью тѣмъ, у кого встрѣ­
тила столько теплаго сочувствія? И сердце, и
разсудокъ, и наконецъ самая необходимость—
все говорило ей, что надо становиться на ихъ
сторону, а иначе ничего не подѣлаешь, если
хочешь остаться честной и чистой передъ соб­
ственной совѣстью. Кабы еще можно было со­
знавать за собою хоть какую-нибудь дѣйстви­
тельную вину передъ закономъ, а то и этого не
было! Относительно міра ея преслѣдователей, у
нея осталось одно только ожесточеніе да созна­
ніе неправонанесеннаго ей оскорбленія и без­
честья. Послѣ всего этого,' что же еще остава­
лось ей дѣлать?—Положеніе странное, натяну­
тое и почти невозможное, а между тѣмъ оно
есть, оно чувствуется ею теперь на каждомъ
шагу ея жизни, и кто же, по совѣсти, виноватъто въ немъ?


— 622 —
Среди такихъ думъ и чувствъ, и сомнѣній,
протекала печальная жизнь Бероевой. Она нигдѣ
не показывалась и только передъ вечеромъ вы­
ходила иногда подышать свѣжимъ воздухомъ.
Любимымъ мѣстомъ ея уединенныхъ прогулокъ
сдѣлалось сосѣднее кладбище. Оно, по крайней
мѣрѣ, гармонировало съ ея тяжелымъ и груст­
нымъ настроеніемъ. И< вотъ, весною, когда про­
шло уже почти десять мѣсяцевъ подобной жизни
въ огородной избѣ хлыстовской матушки, Бе­
роева неожиданно встрѣтилась съ мужемъ.
Что это было за свиданіе, и что перечувствовалось ими, того передать невозможно. Да такія
сцены и не описываются: онѣ могутъ иногда
только переживаться людьми, могутъ, пожалуй,
до нѣкоторой степени, хотя и очень слабо вооб­
разиться постороннимъ человѣкомъ; но описать
ихъ, какъ слѣдуетъ, едва-ли сможетъ перо про­
стого разсказчика, тѣмъ болѣе, что авторъ и не
мастеръ изображать яркія минуты безпредѣль­
наго человѣческаго счастія. Его удѣлъ—сколько
самому ему кажется—изображеніе человѣческаго
горя, нищеты и страданія: такія стороны жизни
не-вѣ-примѣръ легче—быть можетъ, оттого, что
онѣ чаще встрѣчаются въ дѣйствительности и
что къ нимъ успѣшнѣе можно приглядѣться.
Миновали минуты перваго безумнаго вос­
торга встрѣчи. Бероевъ, подъ руку съ женою,
повернулъ назадъ въ глубь кладбища и пошелъ
по тропинкѣ. Хотѣлось вволю наговориться на­
единѣ другъ съ другомъ, наглядѣться вдосталь
на милыя, завѣтныя черты. А эти черты—охъ,
какъ измѣнились!... У обоихъ легли по лицу глу­
бокія, рѣзкія морщины — слѣдъ неисходнаго
страданья, и въ волосахъ замѣтно-таки серебри­
лись сѣдоватыя нити. Теперь едва-ли бы кто
сказалъ, взглянувъ на Бероеву, что это была по­
разительная красавица:—несчастье да горе—
все унесли съ собою!... Но мужу ея все-таки были
милы и дороги эти ненаглядныя черты, эта
кроткая улыбка, эти глаза, въ которыхъ теперь
свѣтилось столько любви и счастія. Одна минута
вознаградила обоихъ за долгіе мѣсяцы мученій.
Они медленно шли между могилами, облитые
румянымъ закатомъ. По лицу скользили легкія
тѣни вѣтвей и листьевъ. Сочная высокая трава
хлесталась по ногамъ—и оба были такъ счаст­
ливы, такъ довольны этимъ полнымъ, безлюд­
нымъ уединеніемъ, гдѣ никто не обращалъ на
нихъ вниманія, гдѣ нёкому, да и незачѣмъ было
ни подглядывать, ни подслушивать... Бероева
разсказывала мужу исторію своихъ страданій и
жизни въ хлыстовской избѣ, на попеченіи Ков­
рова.
— Что жь мы будемъ дѣлать теперь! Какъ
быть намъ, куда дѣваться — рѣшай! говорила
она, вся отдаваясь на его волю своими довѣрчи­
выми глазами.
Тотъ на минуту серьезно задумался.
— Бѣжать отсюда! скорѣе бѣжать, куда ни

попало, и бѣжать навсегда, навѣки! вымолвилъ
онъ наконецъ съ какою-то нервической злобой:—
здѣсь нѣтъ намъ свободнаго мѣста! здѣсь ни
жить, ни дышать невозможно!
-— Бѣжать... задумчиво повторила Бероева:—
но какъ, куда бѣжать-то?
— Туда, гдѣ ужь насъ не достанутъ и не
узнаютъ—въ Америку, въ Соединенные Штаты!
Заберемъ дѣтей, распродадимъ послѣднія крохи,
сгоношимъ сколько возможно деньжонокъ; Ков­
ровъ, ты говоришь, добудетъ тебѣ видъ на чу­
жое имя, и—вонъ изъ Россіи!... Тамъ мы не
пропадемъ! Тамъ нужны рабочія силы, а у
меня—слава тебѣ Господи! пока еще есть и го­
лова и руки! Проживемъ какъ нибудь и... по­
чемъ знать, можетъ еще и намъ съ тобою улыб­
нется какое-нибудь счастіе. Вѣдь мы же вотъ
счастливы хоть въ эту минуту; а тамъ съ нами
дѣти будутъ, тамъ ужь никто никогда не разлу­
читъ насъ!... Только скорѣе, какъ можно скорѣе
вонъ отсюда!
Это было его послѣднее рѣшенье и, не медля
ни единаго дня, Бероевъ дѣятельно сталъ хло­
потать объ отъѣздѣ.

LIL

Полюбовный расчетъ.
Всѣ обстоятельства, послѣдовавшія за же­
нитьбой стараго Шадурскаго, сбили его съ по­
слѣдняго толку и произвели на голову такое
сильное впечатлѣніе, что вихлявый гаменъ не
выдержалъ и сошелъ съ ума. “
Родственники со стороны покойной княгини
приняли его на свое попеченіе и вступились
за скудные остатки огромнаго нѣкогда со­
стоянія: на эти остатки наложена была опека
и—золотое руно баронесси^|онъ-Дёрингъ пе­
рестало существовать длячэя всепоглощающаго
кармана.
Графъ Каллашъ, межъ тѣмъ, потребовалъ вы­
дачи ему условленной въ началѣ всего дѣла по­
ловины изъ общей суммы барыша, а сумма эта
оказалась на столько значительна, что ни Бод­
левскій, ни баронесса, въ рукахъ которой она и
находилась, не чувствовали ни малѣйшаго же­
ланія дѣлиться такимъ жирнымъ кушемъ, пред­
почитая оставить его исключительно на своп
собственный пай. Поэтому они положили между
собою, просто на просто, спуститъ любезнаго
компаньона, и когда тотъ потребовалъ при­
читающихся ему денегъ, баронесса приняла
крайне удивленный видъ и возразила, что
дате не понимаетъ, о какихъ деньгахъ гово­
рить онъ.
— О тѣхъ, которыя вы должны заплатить
мнѣ по условію, пояснилъ Каллашъ.
— А развѣ мы съ вами заключали какоенибудь условіе? У васъ есть документы?
— У меня иные документы есть, многозна-


— 623 —
читѳльно подтвердилъ графъ:—только не знаю,
на сколько они будутъ вамъ пріятны.
— Ну, полно, cher comte! Что за счеты!
Вѣдь вы очень хорошо сами знаете, что у меня
лишней копейки нѣтъ.
— А сколько вы перетянули у Шадурскаго
за послѣднее время?
— Я?.! У Шадурскаго!.. Я васъ не пони­
маю! Что я перетянула? О чемъ вы говори­
те!.. Ей-ей, вы изумляете меня; я не понимаю
даже, въ чемъ дѣло!.. Полноте, графъ, что за
шутки!.. Мистификаціи хороши только въ ма­
скарадѣ.
— Ну, такъ я васъ заставлю снять маску!
тихо, но крайне многозначительно замѣтилъ Ни­
колай Чечевинскій.
— Меня?.! Маску?.. Ха, ха, ха!.. Вы ста­
новитесь забавны!
— Пожалуй, и на. это согласенъ: отчего же
вамъ и надо мною не позабавиться немножко?
Только не мѣшаетъ помнить иногда, что гіга
bien, qui rira le dernier. Я вотъ тоже намѣ­
ренъ забавляться... Я, напримѣръ, пущу въ
ходъ по всему городу исторію о литографскомъ
ученикѣ Казимірѣ Бодлевскомъ и его любовни­
цѣ, т. е. о горничной княжны Чечевинской, На­
тальѣ Павловой, исторію о билетахъ, украден­
ныхъ этою горничною, Натальей, изъ шкатул­
ки старой княгини Чечевинской, а если пона­
добится,— у меня, можетъ, и доказательства
нѣкоторыя найдутся, да п сама княжна Чече­
винская жива еще.—Вы, баронесса, помните—
нѣсколько мѣсяцевъ назадъ—вашу встрѣчу у
меня въ квартирѣ съ княжною Анной? — Те­
перь пока прощайте, сухо поклонился онъ:'—
наши разговоры кончены; впрочемъ, вы скоро
улышите, какъ стану я забавляться.
Озадаченная баронесса не успѣла еще возра­
зить ему ни слова, какъ тотъ уже быстро и рѣ­
шительно удалился изъ комнаты. Черезъ мину­
ту въ передней за нимъ громко захлопнулась
выходная дверь...
Баронесса домекнулась теперь, что, повер­
нувъ дѣло столь круто, она осталась въ про­
игрышѣ. Бодлевскій' отъ злости и . досадливаго
опасенія кусалъ себѣ губы. Эта чета видѣла
ясно, что она въ рукахъ графа Каллаша и—
«кто его знаетъ, можетъ у него и есть какія до­
казательства», мыслилъ каждый изъ нихъ: «во
всякомъ случаѣ, имя будетъ скомпрометировано
въ обществѣ—а тамъ, пожалуй, и власть до­
берется».
И той, и другому было непереносно положе­
ніе такой зависимости отъ человѣка, который—
какъ знать! быть можетъ, имѣетъ въ рукахъ
данныя погубить обоихъ. Положимъ, что и са­
мого его можно въ то же самое время сгубить
передъ закономъ, да имъ-то двумъ легче ли отъ
этого? — Они-то все-таки сами не останутся
правы. Застращать его—ничѣмъ не застра­
щаешь, потому, голова такого сорта, что, въ

случаѣ надобности, не призадумается сама себ-t
свернуть шею, а ужь такъ ли или иначе, на
своемъ поставитъ.
Для баронессы и Бодлевскаго было рѣшено
теперь только одно: во что бы. то ни стало,, вы­
путаться изъ этого положенія, выйти изъ-подъ
зависимости сильнаго противника.
— А какъ это исполнить?
Бодлевскій долго ходилъ по комнатѣ, закусы­
вая губы, и обдумывалъ, какой-то планъ рѣши­
тельнаго свойства.
— Надо сдѣлать такъ, говорилъ онъ, остано­
вись на .минуту передъ баронессой: — чтобы
разъ-навсегда избавиться отъ этого барина...
Онъ, дѣйствительно, не безопасенъ, а предосто­
рожность да предусмотрительность никогда не
мѣшаютъ... Надо избавиться!.. Приготовь день­
ги, Наташа—нужно отдать ему.
— Какъ!.. Отдать деньги! всплеснула руками
баронесса:—да развѣ это избавитъ насъ отъ за­
висимости!.. Развѣ мы можемъ быть покойный.
Вѣдь это только до перваго новаго случая, до
первой кости!..
— Которая будетъ, и послѣднею! прервалъ
Бодлевскій.—Положимъ, деньги мы ему отда­
димъ сегодня, но развѣ это значитъ, что мы
ихъ совсѣмъ, навсегда отдаемъ ему? Ничуть
не бывало: онѣ сегодня же опять будутъ у ме­
ня въ карманѣ! Посовѣтуемся-ка хорошенько!
съ дружеской лаской дотронулся онъ до ея пле­
ча, уютно помѣщаясь у ея ногъ на развалисто­
покатой кушеткѣ.
Результатомъ этого совѣта бы^а маленькая
записочка, на имя Каллаша.
«Любезный графъ—говорилось въ ней:—я
сдѣлала сегодня относительно васъ непрости­
тельную глупость. Стыжусь за нее и желаю какъ
можно скорѣе примириться съ вами. Мы всегда
были добрыми друзьями; поэтому — забудемъ
маленькую размолвку, тѣмъ болѣе, что обоюд­
ный миръ для насъ гораздо выгоднѣе ссоры.
Пріѣзжайте сегодня вечеромъ получить слѣдуе­
мыя вамъ деньги и миролюбиво протянуть руку
душевно-преданной вамъ
фонъ-Д».
Каллашъ пріѣхалъ около десяти часовъ вече­
ра и изъ рукъ-въ-руки получилъ отъ Бодлевска­
го полновѣсную пачку векселей и процентныхъ
бумагъ,—все, что причиталось, по общимъ со­
ображеніямъ, на его долю. Баронесса была очень
любезна и оставила его пить чай. О давиш­
ней размолвкѣ не было и помину, и .взаимныя
отношенія, повидимому, отличались всегдаш­
нею ненатянутостью. Бодлевскій все строилъ
планы и предположенія, на кого бы теперь пмъ
довести совокупныя атаки, и весело передавалъ
графу разные смѣлые проекты. Графъ тозде
былъ очень веселъ, и доволенъ—во-первыхъ,
полновѣсною пачкой, которую ощущалъ теперь
въ своемъ карманѣ, а во-вторыхъ тѣмъ, что вся
эта размолвка окончилась такъ скоро и мпроліи-


— 624
биво. Омъ съ видимымъ удовольствіемъ покури­
валъ себѣ сигару, запивая ее, время отъ време­
ни, глотками душистаго чая. Веселая болтовня
шла очень оживленно, не прерываясь ни на ми­
нуту. По какому-то поводу вдругъ заговорили о
клубахъ.
— Ахъ, кстати! подхватилъ при этомъ Бодлевскій:—я, кажется, нынѣшнимъ лѣтомъ буду
членомъ яхтъ-клуба! Рекомендую новое поприще!
Они пусть упражняются себѣ на водѣ, а мы бу­
демъ на зеленомъ полѣ; впрочемъ, для виду, я
себѣ тоже хорошенькую шлюпку завелъ: по слу­
чаю недавно досталась очень дешево. Хотите,
когда нибудь отправимся, поглядимъ ее? какъ
бы мимоходомъ, предложилъ онъ Каллашу:—
она у меня недалеко—тутъ же на Фонтанкѣ, у
Симеона, на садкѣ держится.
— Ахъ, вотъ и прекрасно! Вечеръ такой
чудный, тепло, хорошо! подала голосъ баро­
несса, распахивая окно:—что дома-то сидѣть!..
Поѣдемте, и въ самомъ дѣлѣ, кататься!.. Мнѣ,
съ твоихъ словъ, вдругъ пришла фантазія
проѣхаться въ лодкѣ; заодно и шлюпку по­
пробуемъ. Хотите, графъ? любезно предложила
она Каллашу.
Тотъ согласился немедленно, признавъ фан­
тазію баронессы отличной выдумкой, и вскорѣ
всѣ втроемъ отправились гулянкой къ Сименовскому мосту.

LIL

Подземные каналы въ Петербургѣ.

— Славная ночь становится! тихо прогово­
рилъ онъ, какъ бы самъ съ собою, закидывая
голову въ синее небо: — поѣхать бы теперь на
взморье, на тоню, да такъ и промаяться до раз­
свѣта... Ей-Богу, хорошо!
— Поэзія! съ легкой ироніей улыбнулся Бодлевскій.
— А что жь, вы станете доказывать, что нѣтъ
ея?—Вотъ хоть теперь бы, въ этотъ часъ, по
серединѣ Невы—Господи! да развѣ это не хо­
рошо?
— Хм... конечно, поэзія, да еще съ особен­
нымъ петербургскимъ запахомъ, въ томъ же
тонѣ возражалъ панъ Казимиръ, не показывая
нималой наклонности къ сантиментальнымъ
мечтаніямъ.
— Да! и въ Петербургѣ есть она, продолжалъ
Каллашъ, не смущаясь прозаическимъ настрое­
ніемъ своего оппонента:—помню я, еще чуть ли
не съ дѣтства, одни стихи... И мнѣ они не­
вольно приходятъ на мысль, каждый разъ
вотъ въ подобныя ночи... Такъ вотъ и вылился
въ нихъ весь этотъ городъ! Баронесса! мягко
заглянулъ онъ вдругъ въ лицо своей сосѣд­
ки:—не будете ли вы почутче да поотзывчи­
вѣе этого тюленя? Я сегодня—и самъ не
знаю—совсѣмъ въ особенномъ настроеніи,—
все ваша фантазія виновата: зачѣмъ кататься
поѣхали. Спойте намъ пѣсню! У васъ вѣдь
славный контральто.
— Не до пѣсенъ, мой милый графъ; не
расположена я сегодня, шутливо отвѣти­
ла Наташа, мелькомъ бросивъ исподлобья
на пана Казимира- какой-то многозначитель­
ный и только имъ обоимъ понятный взглядъ:—
говорите лучше ваши стихи — я стану слу­
шать.
— Стихи... Да, это, говорю вамъ, хорошіе,
больные стихи; и, должно быть, они сложились
въ точно такую же бѣлую ночь... Хотите—слу­
шайте! согласился онъ и, помолчавъ съ минуту,
какъ бы припоминая строфы, началъ задумчиво
и тихо:

Надъ городомъ только-что стала бѣлая весен­
няя ночь. Половина неба охвачена была отбле­
скомъ заката и серебристымъ пурпуромъ отра­
жалась въ гладкой неподвижной Невѣ, по кото­
рой тамъ и сямъ мелькали ялики и шныряли
легкіе пароходы. Въ воздухѣ не чуть было нималѣйшаго вѣтерка, такъ что вымпелй висѣли
безъ малѣйшаго движенія, а гулъ городской ѣзды,
вмѣстѣ съ топотомъ копытъ о досчатую на­
стилку мостовъ, отчетливо разносился по глади
широкой рѣки. Въ синей высотѣ прорѣзйлся
Да, я люблю его, громадный, гордый градъ,
изъ-за дымчатаго облачка блѣдно-золотистый
Но не за то, за что другіе;
серпъ мѣсяца и слегка заискрилъ своимъ бле­
Не зданія его, не пышный блескъ палатъ
скомъ длинный столбъ вдоль воднаго простран­
И не граниты вѣковые
ства. Откуда-то съ зеленѣющихъ острововъ до­
Я въ немъ люблю... о, нѣтъ! скорбящею душой
Я прозрѣваю въ немъ иное —
носились урывками звуки духовой музыки. Воз­
Его страданіе подъ ледяной корой,
духъ дышалъ млѣющимъ тепломъ и какою-то
Его страданіе больное.
весенней чуткостью.
Пусть почву шаткую онъ заковалъ въ гранитъ,
Шлюпка Бодлевскаго вышла изъ Фонтанки и
И защитилъ ее отъ моря,
И пусть сурово онъ въ самомъ себѣ таитъ
плыла вдоль по теченію Большой Невы, къ Ни­
Волненья радости и горя,
колаевскому мосту.
И пусть его рѣка къ стопамъ его несетъ
Панъ Казимиръ справлялся за гребца и,
И роскоши, и нѣги дани —
полушутя, легко напиралъ на весла; Наташа,
На нихъ отпечатлѣвъ тяжелый слѣдъ заботъ.
Людскаго пота и страданій.
въ круглой соломенной гарибальдинкѣ, кото­
рая необыкновенно шла къ ея выразительно­
— Недурно! равнодушно процѣдила сквозь
смѣлой физіономіи, сидѣла на рулѣ, а графъ
Каллашъ помѣщался подлѣ нея и лѣниво ку­ зубы баронесса, слѣдя за всѣми движеніями
лица увлекающагося графа и, въ то же время,
рилъ сигару.


— 625 —
исподволь да исподтишка переметываясь взгля­
дами съ паномъ Казимиромъ.
— «Недурно!» съ легкой досадой возразилъ
ей Каллашъ: — «недурно!»—да развѣ это на­
стоящее слово? Развѣ можетъ быть только
недурно то, что далось слезами, и .болью, и
желчью?.. Эхъ, баронесса!... Да нѣтъ, вы по­
слушайте!
И онъ снова началъ декламировать, и его
стихамъ отвѣчали равномѣрные взмахи веселъ,
съ которыхъ звонко летѣли серебристые брызги,
а лодка шла да шла себѣ далѣе, вдоль по те­
ченію, и приближалась уже къ Николаевскому
мосту.
Бодлевскій оглянулся назадъ и незамѣтно
мигнулъ Наташѣ.
Та слегка повернула руль и направила ходъ
какъ-разъ подъ крайнюю арку моста, съ ко­
торой впадаетъ онъ въ Благовѣщенскую улицу.
А графъ, межъ тѣмъ, ничего не замѣчая,
досказывалъ свое любимое стихотвореніе:
И пусть горятъ свѣтло огни его палатъ,
Пусть слышны въ нихъ веселья звуки:
Обманъ, одинъ обманъ! Они не заглушатъ
Безумно-страшныхъ стоновъ муки!
Страданія одни привыкъ я подмѣчать,
Въ окнѣ-ль съ богатою гардиной,
Иль въ темномъ уголку,—вездѣ его печать.
Страданье уровень единый!
И въ тѣ часы, когда на городъ гордый мой
Ложится ночь безъ тьмы и тѣни,
Когда прозрачно все—мелькаетъ предо мной
Рой отвратительныхъ видѣній...
Пусть ночь ясна какъ день, пусть тихо все
вокругъ,
Пусть все прозрачно и спокойно:
Въ покоѣ томъ затихъ на время злой недугъ,
И то прозрачность язвы гнойной.

— Вьг кончили? слегка, но очень граціозно
зѣвнувъ, равнодушно спросила баронесса, и
при этомъ улыбнулась, чтобы немножко смаслить* ему впечатлѣніе зѣвоты.
— Кончилъ! коротко отвѣтилъ графъ, и не
безъ маленькой досады швырнулъ въ воду
окурокъ потухшей сигары.
— Чьи это стихи?
— Аполлона Григорьева.
— Vraiment, c’est joli! опять улыбнулась
баронесса.—А вы любите, графъ, маленькія
сильныя ощущенія? спросила она внезапно.
— Я люблю всякія; но предпочитаю боль­
шія, крупныя.
— Ну, я вамъ сейчасъ доставлю малень­
кое, хотя на меня оно всегда дѣйствуетъ съ
нѣкоторой силой. Вы же, кстати, настроены
сегодня такъ поэтически; а то, что я вамъ
покажу — cela va être bien fantastique.
— Что же это такое? въ свою очередь равно­
душно спросилъ Каллашъ.
— А вотъ сейчасъ увидите. Вы знаете, что
въ Петербургѣ есть подземные тоннели?
— Въ Петербургѣ? съ недовѣрчивымъ удив­
леніемъ переспросилъ графъ.

— Да, въ Петербургѣ! Цѣлые подземные ка­
налы, наполненные водою, и по нимъ свобод­
но могутъ ходить лодки—я сама прогулива­
лась тамъ нѣсколько разъ. Не правда ли, это
пахнетъ чѣмъ-то новымъ, совсѣмъ не петер­
бургскимъ?
— Н-да... признаюсь, я кромѣ пассажнаго
тоннеля, не подозрѣвалъ здѣсь никакихъ, улыб­
нулся заинтересованный Каллашъ:—да гдѣ жь
это они?—Покажите, пожалуйста!
— А вотъ, въ нѣсколькихъ саженяхъ—сей­
часъ подъѣдемъ.
Шлюпка вступила подъ крайній, ближайшій
къ набережной мостовый пролетъ, гдѣ было уже
гораздо сумрачнѣе, чѣмъ на рѣкѣ, и тутъ-то,
налѣво, въ гранитной набережной, разглядѣлъ
Каллашъ полукруглую арку, совершенно скры­
тую снаружи подъ мостовымъ спускомъ.
Тамъ, въ глубинѣ подъ нею, было темно и
глухо.
— Вы це боитесь? съ задирчиво-вызывающей
интонаціей улыбнулась Наташа.
— Если прикажете, буду бояться, отшутился
графъ.
— Хотите проѣхаться?
— Съ удовольствіемъ.
— Только это вѣдь небезопасно: тамъ, гово­
рятъ перевозчики, очень часто скрываются нев­
скіе пираты
— Въ такому случаѣ, мы выдержимъ съ
ними морское сраженіе.—Это крайне интересно!
— Интересно? мило-кокетливо протянула
баронесса:—да вы, я вижу, совсѣмъ не трусътаки.
— Немножко нѣтъ. •
— Табань, Казимиръ! заворачивай въ арку.
И шлюпка круто врѣзалась въ воду канала.
Это было устье тоннеля. Проходя подъ Бла­
говѣщенской улицей, онъ начинается какъ-разъ
противъ Конногвардейскаго бульвара, подъ тѣмъ
угломъ Крюкова канала, о-бокъ съ которымъ
находятся извѣстныя Пушкинскія бани. Другой
подземный водяной путь беретъ начало свое
отъ этого же мѣста и проходитъ подъ самымъ
Конногвардейскимъ бульваромъ, пересѣкая Се­
натскую площадь и вливаясь, какъ говорятъ,
въ открытый каналъ внутри Адмиралтейства.
Одна вѣтвь, довольно впрочемъ узкая, отдѣ­
ляется отъ него подъ угломъ Адмиралтейскаго
бульвара и идетъ подъ нимъ параллельно фасаду
зданія Синода и Сената, вливаясь въ Неву близъ
бывшаго Исаакіевскаго моста.
Трехъ , нашихъ путниковъ объяла совершен­
ная тьма. На другомъ концѣ канала, вдали чутьчуть свѣтлѣлась только, въ видѣ мутно-туман­
наго пятна, выходная арка на Крюковъ кат
налъ. Все вокругъ было тихо и глухо. Вода
слегка плескалась въ каменные бока подземнаго
свода и какъ-то особенно-мелодически падала
звонкими, сбѣгающими каплями съ поднятых!
и неработающихъ веселъ. За то тамъ» надъ го-


— 626 —
ловою, на поверхности земли—словно грохотъ,
шумъ свирѣпой бури раздавался, словно клоко­
тала тамъ сильнѣйшая гроза. Еще за двѣ — за
три минуты, на серединѣ рѣки все было такъ ти­
хо и покойно, а здѣсь едва лишь успѣла шлюпка
въѣхать подъ эти мрачные своды, какъ вдругъ
зарокотали глухіе, но грозные и непрерывные
раскаты грома, такъ что казалось, будто са­
мые своды тоннеля содрогаются отъ этихъ рас­
катовъ.
— Чортъ-возьми, да это въ самомъ дѣлѣ
недурно! воскликнулъ графъ съ видимымъ удо­
вольствіе^:—и встрѣча съ пиратами хороша
при такой обстановкѣ! Только жаль, что ни
зги не видно.
— Зажгите спичку;—у васъ есть съ собой?
предложила баронесса.
— Есть маленькій запасецъ, и еще воско­
выя вдобавокъ.
Графъ добылъ огня — и подземелье озари­
лось слабымъ-красноватымъ свѣтомъ.
Это былъ крытый полукруглымъ сводомъ
каналъ, широкій настолько, что одна лодка
свободно могла держаться по серединѣ, съ рас­
пущенными веслами. Черная, безпросвѣтная
вода была тиха и чуть-чуть журчала около
киля въ носовой части, да слабо плескалась и
била въ каменныя стѣнки. Надъ- головою тя­
нулся широкій сводъ, съ котораго сахаристо­
бѣлыми сосульками торчали книзу хрупкіе ста­
лактиты. Мѣстами съ этого свода пообрывались
кирпичи, вслѣдствіе безпрестаннаго сотрясенія
почвы, колеблемой ѣздою экипаЖей.И порою, ко­
гда гулъ громовыхъ раскатовъ становился осо­
бенно рѣзокъ, раздаваясь непосредственно надъ
головою, вдругъ откуда нибудь обрывался кусокъ
известки или кирпича и шумно булькалъ въ
тихую, черную воду. Мѣстами вдругъ, то спра­
ва, то слѣва, попадались выложенные кирпичемъ подземные корридоры, вышиною почти
въ средній ростъ человѣка; но тамъ было тем­
но и мглисто, такъ что видно было только,
какъ уходятъ они куда-то вдаль, а что тамъ
въ нихъ такое — разглядѣть изъ-подъ этой
мглы уже не было возможности. Это были сточ­
ные проводы. Ночныя бабочки, мохнатые бомбиксы, мотыльки, длинноногіе комарики и мел­
кая мошка кружились и вились вокругъ пашихъ
путниковъ, привлеченные внезапнымъ свѣтомъ
восковой спички. Летучая мышь, откуда ни возмись, тревожно черкнула крыломъ своимъ въ
воздухѣ, мимо трехъ головъ, и пропала гдѣ-то
тамъ назади, въ темномъ пространствѣ.
Освѣщая себѣ такимъ образомъ подземный
путь, шлюпка дошла почти до половины тон­

неля.
Одна изъ спичекъ догорѣла до конца. Кал­
лашъ выбросилъ ее въ воду и сталъ вынимать
изъ коробочки новую.
Въ это самое мгновенье, онъ почувствовалъ,
какъ что-то сильно треснуло его по головѣ, и

едва успѣлъ вскрикнуть — раздался новый
ударъ, повалившій его безъ чувствъ на днище
лодки.
Панъ Казимиръ съ необыкновенною быстро­
тою и ловкостью хватилъ его два раза весломъ
по темени.
— Гдѣ деньги?.. Разстегивай его!.. Выни­
май живѣе бумаги... Онѣ въ карйанѣ! взвол­
нованнымъ шопотомъ приказывалъ онъ баро­
нессѣ, и та не заставила повторить себѣ при­
казанія.
Мигомъ рванувъ съ разстежекъ легкое паль­
то графа, запустила она руку въ боковой кар­
манъ его сюртука и проворно вытащила оттуда
полновѣсную пачку.
— Здѣсь!., нашла уже! въ минуту послѣдо­
валъ ея откликъ.
— Теперь за бортъ его!., перетянись лѣвѣе,
а то лодка неравно опрокинется.,
И Казимиръ Бодлевскій перевѣсилъ за пра­
вый бортъ сначала голову и туловище графа,
а потомъ его ноги — и тѣло въ то-жь мгновенье
грузно и глухо бухнулось въ воду.
Все это было совершено въ непроницаемой
тьмѣ подземнаго канала.
— Теперь на весла—и живѣе вонъ отсюда!
И лодка быстро стала удаляться отъ мѣста
преступленія.
Холодъ воды вмигъ охватилъ всѣ члены гра­
фа—и заставилъ его очнуться. Инстинктивно,
изъ чувства самосохраненія, взмахнулъ онъ по
водѣ руками и поплылъ.
Впереди былъ слышенъ шлеекъ удалявшихся
веселъ.
Онъ попытался крикнуть — но слабый го­
лосъ глухо ударился въ подземные своды и
зймеръ. Одно только эхо отдало его въ дру­
гомъ концѣ тоннеля какимъ-то неясно-дикимъ
отзвукомъ.
Не понимая, чтб съ нимъ случилось, оиь про­
должалъ призывать къ себѣ на помощь и что
есть силы работалъ руками и ногами, стараясь
доплыть до лодки—но плескъ веселъ слышался
все тише и дальше...
А платье Каллаша, межъ тѣмъ, все боль­
ше и больше напитывалось водою. Онъ чув­
ствовалъ, какъ съ каждымъ мгновеньемъ уве­
личивается на немъ тяжесть одежды, какъ эта
тяжесть начинаетъ тянуть его ко дну и какъ—
что ни взмахъ, то больше слабѣютъ физиче­
скія силы.
По лицу его текло что-то теплое, липкое; го­
лова трещала отъ боли; изъ раскроенной раны
струилась кровь.
Онъ попытался крикнуть еще одинъ, послѣд­
ній разъ голосомъ предсмертной, отчаянной
мольбы.
Никто не слыхалъ его подъ землею.
Шумъ веселъ уже затихъ — шлюпка благо­
получно выбралась изъ канала.


— 627 —
Каллашъ остался одинъ.
А надъ головой его, межъ тѣмъ, гремѣли гул­
кіе громовые раскаты... Тамъ кипѣла своеобыч­
ная жизнь; надъ нимъ проѣзжали люди, и никто
изъ нихъ не вѣдалъ, что въ двухъ-трехъ саже­
няхъ подъ землею, въ этомъ самомъ мѣстѣ, чело­
вѣкъ борется съ мучительной, страшной смертью.
Инстинктивно старался онъ держаться къ
краю канала, ближе къ стѣнѣ—и вотъ, нако­
нецъ, почувствовалъ ее рукою. Съ величай­
шимъ трудомъ сталъ нащупывать, нельзя ли
за что ухватиться. Вдругъ—о радость! подъ ла­
донь попался узенькій выступъ кирпича.
Кое-какъ зацѣпившись за него пальцами, Кал­
лашъ напрягалъ свои послѣднія силы, чтобы
удержаться нѣсколько времени въ такомъ поло­
женіи: ему необходимъ былъ хотя самый корот­
кій отдыхъ.
А платье, съ каждой секундой, все болѣе
бухнетъ отъ воды и тянетъ ко дну.
Что тутъ дѣлать?
Чѣмъ дольше станешь держаться на паль­
цахъ за выступъ камня, тѣмъ больше затяже­
лѣетъ одежда. Эту тяжесть особенно чувство­
вали ноги: вода, залившаяся въ сапоги, словно
свинцовыми гирями пригнетала ихъ книзу.
Оставаться въ такомъ положеніи невозможно
ни одной секунды долѣе: судорога сводитъ на­
пряженные пальцы. Надо собрать послѣднюю
энергію, послѣднія силы, и во что бы то ни стало
доплыть до перваго бокового корридора; тамъ,
авось, можно будетъ стать на ноги.
И онъ поплылъ съ новою рѣшимостью, ста­
раясь время-отъ-времени нащупывать стѣну—
не попадется ли тамъ подъ руку уголъ сточнаго
провода.
Слава Богу;—наконецъ-то и онъ попался!..
Теперь уже есть надежда на спасеніе.
Графъ уперся руками въ ту и другую сто­
рону узкаго корридора и кое-какъ, съ неимовѣр­
ными усиліями, выкарабкивался изъ воды, по­
чувствовавъ наконецъ подъ собою почву.
«Кажись, у меня кровь», мелькнула ему пер­
вая мысль—и, приложивъ руку къ головѣ, онъ
убѣдился въ справедливости своего предполо­
женія; прикосновеніе пальцевъ произвело жгу­
чую бередящую боль раны.
Тотчасъ же досталъ онъ изъ кармана носовой
платокъ и крѣпко перевязалъ имъ голову.
Отдохнувъ минутъ пять, весь больной, изне­
моженно-разбитый, и все болѣе ослабѣвая отъ
потери крови и нестерпимой боли, побрелъ онъ
ощупью въ глубь корридора, мѣся ногами илкую
зловонную массу всякой нёчпсти, скопившейся
въ сточной трубѣ.
И казалось ему, будто уже долго бредетъ
онъ тамъ, чуть не задыхаясь отъ недостатка
свѣжаго воздуха, какъ вдругъ впереди едваедва посвѣтлѣло. Этотъ странный свѣтъ, оче­
видно, проникалъ сюда сверху.
Каллашъ поднялъ толову и разглядѣлъ надъ

собою пять небольшихъ дыръ, просверленныхъ
въ гранитной плитѣ, для того, чтобы черезъ
нихъ протекали сюда уличные стоки.
Сквозь эти дыры увидѣлъ онъ блѣдно-золоти­
стый серпъ мѣсяца, высоко-высоко стоящій въ
небѣ и клочья дымчатыхъ облачковъ, которыя
плавно плыли по синевѣ, гдѣ одиноко, разроз­
ненно мигали скуднымъ свѣтомъ двѣ-три ма­
ленькія звѣздочки. Изъ этихъ пяти дыръ тя­
нуло надземнымъ воздухомъ, который освѣ­
жилъ слабѣющаго графа.
Онъ прислушался: на улицѣ, время-отъ-вре­
мени, громыхаютъ извозчичьи дрожки, и roiocà
слышны, и чьи-то шаги раздаются—то, мо­
жетъ быть, дворникъ изъ ближняго дома, а мо­
жетъ, запоздалый прохожій.
«Неужели же они не услышатъ и не пода­
дутъ помощи? Неужели отсюда не долетитъ
къ нимъ мой голосъ?»
И онъ громко крикнулъ вверхъ изъ своей
вонючей норы; но тамъ все было обычно тихо
и спокойно. Онъ крикнулъ еще и еще—и все
напрасно! Никто не слышитъ, никто ни обра­
щаетъ ни малѣйшаго вниманія, да и придетъ
ли кому въ голову, что человѣкъ гибнетъ подъ
землею, въ сточной трубѣ, и отчаянно взы-'
ваетъ оттуда о помощи?
И долго еще въ этомъ люкѣ ждалъ Нико­
лай Чечевинскій своего спасенія, напрасно
крича, во всю грудь, на сколько хватало мочи;
силы его слабѣли все болѣе, и голосъ, поэтому,
естественно, не могь тбыть особенно громокъ.
Какъ ни кричалъ онъ—его никто не услышалъ
на улицѣ, такъ что онъ наконецъ потерялъ
уже всякую надежду дождаться спасенія этимъ
путемъ. Приходилось разсчитывать не на людей,
а исключительно на крѣпость собственныхъ
мускуловъ, на энергію собственной воли—й
онъ пошелъ въ обратное странствіе.
Мокрая одеікда прилипала къ тѣлу, и ея
холодная сьірость вызывала лихорадОЧно-болѣзненный ознобъ. Спотыкаясь чуть не на каж-‘
домъ шагу и почти поминутно увязая въ илкой
массѣ, несчастный уже еле передвигалъ ноги.
Зловоніе мутило и не давало дышать. Сквозь
платокъ просачивалась кровь изъ раны, а го­
лова адски трещала.
Кое-какъ прошелъ онъ почти весь сточный
проводъ и успѣлъ сообразить, что до тоннеля
уже недалеко.
«Платье надо бросить; все, что ни есть на
себѣ—все надо здѣсь оставить; а то опять—
гляди, потянетъ ко дну», пришло ему на мысль
основательное соображеніе и онъ сталъ раздѣ­
ваться до-нага. И здѣсь-то вотъ, съ возвратомъ
полнаго сознанія, для него уже не осталось нималѣйшихъ сомнѣній въ томъ, что Бодлевскій
съ Наташей ограбили его самымъ предатель­
скимъ образомъ. Но о деньгахъ не жалѣлъ графъ
Каллашъ: ему теперь въ пору было выручать
только собственную шкуру.


— 628 —
Продолжая такимъ образомъ свой медленный
путь по темному корридору, онъ наконецъ не­
ожиданно оступился и ухнулъ головою въ воду
тоннеля.
Опять пошла работа руками и ногами.
Впереди тускло свѣтится выходъ, но до него
далеко еще, а силы все меньше да меньше.
Однако графъ напрягаетъ послѣднюю мощь
своихъ мускуловъ и все-таки плыветъ далѣе.
Это свѣтящееся пятно выходной арки служитъ
ему благодатнымъ, спасительнымъ маякомъ: ни­
чего не видя въ окружающихъ потемкахъ, онъ
держитъ путь прямехонько на этотъ свѣтъ, и
вотъ-вотъ уже близко—спасеніе почти въ ру­
кахъ—еще нѣсколько усиленныхъ взмаховъ—
и конецъ всѣмъ бѣдствіямъ! ,
Графъ напрягъ всѣ оставшіяся силы, взмах­
нулъ руками разъ, взмахнулъ другой и тре­
тій; но на четвертомъ снова сталъ ослабѣвать,
на пятомъ еще болѣе, а на шестой уже его не
хватило...
Руки окоченѣли и отказались двигаться. По­
вязка съ головы соскочила—изъ раны ручьемъ
хлынула горячая кровь; въ глазахъ помути­
лось, и онъ въ отчаяніи бросилъ гресть руками
и ногами. Тяжесть собственнаго тѣла потянула
его ко дну, въ какихъ-нибудь двухъ саженяхъ
отъ выходной арки.
На тихой поверхности черной воды тоннеля
забульбулькали пузыри и... послѣ нихъ, уже
не было на свѣтѣ нималѣйшихъ слѣдовъ вен­
герскаго графа.
Ужасная смерть его на вѣки осталась тай­
ной подземнаго канала.

LIV.
Точно ли коеиуждо воздалось по дѣломъ
его.
Скоро конецъ моему роману. Я прощаюсь со
всѣми моими героями. Столько времени жилъ
я съ ними одною жизнью; они стали мнѣ близки,
какъ нѣчто свое, родное. Я любилъ заглядывать
въ ихъ душу и подмѣчать тамъ всѣ сокровен­
ныя движенія и всѣ тайныя струны ихъ по­
ступковъ, честныхъ и безчестныхъ, добрыхъ и
злыхъ. Придется ли мнѣ встрѣтиться съ ними
еще когда-нибудь въ жизни или на страницахъ
какой-нибудь новой моей повѣсти—не знаю.
Быть можетъ—да, быть можетъ—нѣтъ. Но все
же, разставаясь съ ними, я не хочу оставить
ихъ безъ вниманія, и о нѣкоторыхъ скажу чи­
тателю послѣднее слово.
Казимиръ Бодлевскій, вмѣстѣ съ баронессой
фонъ-Дерингъ, недолго пожилъ въ Россіи. Послѣ
расправы съ графомъ Каллашемъ, случилась съ
нимъ одна маленькая исторія, которая имѣла
для этого рыжебородаго .джентльмена весьма пе­
чальныя послѣдствія.

Въ одномъ изъ клубовъ, его поймали на мо­
шеннической карточной продѣлкѣ, торжественно
дали по физіономіи и торжественно навсегда
исключптели изъ общества. Оставаться въ Пе­
тербургѣ было уже невозможно. Скандалъ сдѣ­
лался слишкомъ громокъ и заставилъ говорить
о себѣ во всѣхъ кружкахъ, такъ что Бодлевскому никуда и глазъ показать невозможно было.
Золотая жатва минула безвозвратно. Куда дѣ­
ваться, и что дѣлать? задался роковой вопросъ.
Въ Польшѣ начинались первыя волненія по­
слѣдняго повстанья.
— Туда, въ Варшаву! рѣшилъ пЬнъ Кази­
миръ вмѣстѣ со своею любовницей:—тамъ мы
найдемъ еще работу. Тамъ-то теперь и ловить
рыбу, въ мутной водѣ!
И черезъ нѣсколько дней оба они скрылись
изъ Петербурга.

Катцель тоже удралъ вслѣдъ за Бодлевскимъ,
тайкомъ захвативъ съ собою и большую часть
фабрики темныхъ бумажекъ: камни, краски, гра­
вировальныя доски—все это исчезло вмѣстѣ съ
маленькимъ докторомъ. Сержъ Ковровъ остался
одинъ; ассоціація разстроилась, но, къ сожа­
лѣнію, я не могу ничего повѣдать читателю о
дальнѣйшей судьбѣ капитана Сержа, такъ какъ
онъ и до нашихъ дней еще живетъ и дѣй­
ствуетъ въ Петербургѣ на своемъ избранномъ по­
прищѣ, и чѣмъ онъ кончитъ—мнѣ пока еще
неизвѣстно. Быть можетъ, успокоится на лав­
рахъ и заживетъ мирнымъ гражданиномъ; быть
можетъ, пойдетъ по Владиміркѣ колонизировать
страны сибирскія. Въ послѣднемъ случаѣ я
буду очень сожалѣть о немъ, потому что мнѣ
нравятся минутно-рыцарскіе, добрые порывы
души его.
О заграничной продѣлкѣ князя Владиміра
Шадурскаго молва большого свѣта забыла весь­
ма скоро. Подъ шумомъ разныхъ событій, не­
замѣтно вернулся онъ въ Россію въ весьма пло­
хихъ обстоятельствахъ. Батюшка его страдалъ
окончательно уже разжиженіемъ мозга, которое
разрѣшилось сумасшествіемъ. Онъ умеръ не­
давно, и смерть его ни на кого не произвела осо­
беннаго впечатлѣнія.
Единственная отрасль его почтенной фамиліи,
князь Владиміръ Шадурскій, въ настоящее
время наслаждается полнымъ благоденствіемъ.
И этому благоденствію помогло одно маленькое
обстоятельство.
Дочь золотопромышленника Шиншѣева, Дарья
Давыдовна, дѣвица весьма некрасивая собою,
какими-то судьбами оказалась вдругъ въ поло­
женіи такого рода, которое требуетъ немедлен­
наго прикрытія законнымъ бракомъ. Скандалез­
ная хроника темно повѣствовала, будто винов­
никомъ этого положенія былъ графъ Каллашъ,
и будто у Дарьи Давыдовны исчезли вдругъ ку­
да-то какіе-то фамильные брильянты на очень


— 629 —
изрядную сумму. Но это были темные слухи, не­
имѣвшіе никакихъ положительныхъ основаній,
которые поддерживались нѣкоторое время въ
обществѣ, благодаря внезапному исчезновенію
графа. Въ наличности же оставалось одно толь­
ко критическое положеніе некрасивой дѣвицы.
Князь Шадурскій, который, по возвращеніи
въ Россію, нашелъ свой финансовый кредитъ
въ крайне-плачевномъ состояніи, великодушно
предложилъ руку и сердце дочери господина
Шиншѣева, и она осчастливила его согласіемъ.
Теперь оба они наслаждаются жизнью, ни
въ чемъ не стѣсняя одинъ другого. У каждаго
есть въ домѣ своя особая половина, гдѣ они
безпрепятственно могутъ принимать своихъ
друзей, не вмѣшиваясь въ дѣла другъ друга,
и только соблюдая при этомъ весь декорумъ
свѣтскихъ приличій.
Князь Владиміръ сдѣлался теперь записнымъ
любителемъ балета и спорта. Онъ держитъ у
себя на содержаніи шесть паръ отличнѣйшихъ
лошадей и пару такихъ же танцовщицъ. Жизнь
его протекаетъ въ полномъ довольствіи самимъ
собою и своей судьбою.
Мы не сомнѣваемся, что, co-временемъ, онъ
достигнетъ почтенной и всѣми уважаемой ста­
рости, и будетъ имѣть счастье узрѣть закон­
ныхъ продолжателей своего родословнаго древа.
Болѣе сказать намъ о немъ нечего.

Почтенная генеральша Амалія Потаповна
фонъ-Шпильцѳ опочила отъ дѣлъ своихъ. Она
закрыла свою индустрію, весьма довольная
полновѣсными плодами многолѣтнихъ и мно­
гообразныхъ трудовъ, ѣстъ и спитъ непомѣр­
но много, а жирѣетъ еще больше прежняго.
Теперь, впрочемъ она сдѣлалась очень нрав­
ственна, и на словахъ преслѣдуетъ всякій по­
рокъ самымъ жестокимъ и безусловнымъ осу­
жденіемъ, совершенно искренно почитая себя
особой сердца благороднаго, помысловъ возвы­
шенныхъ и нравственности безукоризненной,
съ коими, будто, и весь вѣкъ свой прожила
неизмѣнно.

металлическими пуговками, все такъ же при­
глаживаетъ напередъ свои прилизанные височ­
ки, все такъ же сладостно улыбается, чув­
ствуя въ себѣ мужа, покойнаго духомъ и со­
вѣстью, и по-прежнему разъѣзжаетъ по городу
въ своихъ широкихъ докторскихъ дрожкахъ,
на парѣ бойкихъ, рыженькихъ шведочекъ. Онъ
большой патріотъ и охотникъ поговорить о ве­
личіи Россіи, и о томъ, что русскіе француза
и всякаго супостата всегда шапками закидать
могутъ; любитъ по-прежнему слушать почтамт­
скихъ пѣрчихъ и замѣчать на клиросѣ отдѣлъ
ные и пріятно-выдающіеся голоса, игнорируетъ
современное направленіе общества и литерату­
ры, и очень сожалѣетъ о томъ, что не про­
должается покойная «Сѣверная Пчелка».
Но вѣнецъ всѣхъ завѣтныхъ желаній его
вознесется надъ нимъ въ тотъ день, когда
онъ будетъ выбаллотированъ наконецъ въ чле­
ны благороднаго собранія, въ коемъ давно уже
записанъ кандидатомъ. И это обстоятельство,
вѣроятно, не замедлитъ случиться, ибо Полі­
евктъ Харлампіевичъ — человѣкъ почтенный,
рангомъ солидный, регаліей и безпорочіемъ
службы въ отличіе превознесенный, въ пре­
ферансъ «по маленькой» играющій, христіа­
нинъ добрый, и своему отечеству патріотъ бла­
гонамѣренный.
Старая Чуха грустно доживаетъ Свой без­
вѣстный, одинокій вѣкъ, неподалеку отъ од­
ного изъ городскихъ кладбищъ. Каждый день,
передъ мраморнымъ памятникомъ Маши, въ
извѣстные часы дня, виднѣется колѣнопре­
клоненная фигура молящейся старухи, одѣтой
очень скромно, всегда въ одно и то же не­
измѣнно-черное платье. Могила огорожена рѣшоткой, въ чертѣ которой находится еще одно
свободное мѣсто, и на этомъ мѣстѣ, не сего­
дня—завтра, уляжется на вѣчный покой дрях­
лая и немощная княгиня Анна.

Итакъ, читатель, вотъ тебѣ судьба нѣкото­
рыхъ моихъ героевъ. Но точно ли коемуждо
воздалось по дѣломъ его—объ этомъ доскажетъ
Поліевктъ Харлампіевичъ Хлѣбонасущенскій тебѣ слѣдующая глава.
тоже успокоился на лаврахъ, достигнувъ же­
ланнаго идеала. Есть у него въ Петербургѣ
ЕѴ.
два каменные домика, съ которыхъ получаетъ
онъ скромный доходецъ; есть и кругленькій
На Владимірку.
капиталецъ, въ сто-тридцать тысячъ, обращен­
Сумерки. Сѣдыя тучи, гонимыя сильнымъ
ный имъ въ билеты перваго внутренняго пя­
сѣвернымъ вѣтромъ, сплошь захлобучпли ве­
типроцентнаго займа.
За домомъ и хозяйствомъ его присматри» сеннее небо. Въ отсырѣломъ воздухѣ непріят­
ваеуъ среднихъ лѣтъ пухленькая экономка, ко­ ная р'ѣзкость. Мелкій холодный дождь перепа­
торая знаетъ, что «очень не забыта имъ въ даетъ полосами.
духовномъ завѣщаніи».
На станціи Николаевской желѣзной дороги
По, наслаждаясь вполнѣ жизнью, Поліевктъ замѣтно нѣкоторое движеніе—то готовится по­
Харлампіевичъ остался вѣренъ всѣмъ своимъ ѣздъ къ отбытію. Локомотивъ передвигается
старымъ привычкамъ и вкусамъ.
съ рельсовъ на рельсы, тяжело пышетъ густы­
Онъ носитъ все тотъ же синій фракъ съ ми клубами бѣлаго дыма, и словно какое-то


— 630 —
чудовище смотритъ издали своими двумя пе­
редними фонарями, которые, въ тусклой мглѣ
дождливыхъ сумерокъ, свѣтятъ, будто два ог­
ненные глаза.
На широкомъ станціонномъ дворѣ заслышал­
ся лязгъ многочисленныхъ цѣпей, и показалась
длинная партія ссыльныхъ, окруженныхъ со
всѣхъ сторонъ штыками.
Позади скрипѣли телѣги, съ пожитками аре­
стантовъ; на телѣгахъ, приткнувшись кое-какъ
и куда попало, сидѣли пересыльныя женщины,
дѣти и хворые.
і
Здѣсь было начало того пути, который пред­
стояло имъ отверстать до всепоглощающей матери-Сибири.
Въ этихъ мрачныхъ фигурахъ, съ нахлобу­
ченными на голову неуклюжими шапками, подъ
сѣрыми арестантскими армяками съ желтымъ
бубновымъ тузомъ на спинѣ, ты, мой чита­
тель, узналъ бы многихъ изъ своихъ знако­
мыхъ, съ которыми свелъ я тебя въ моемъ
длинномъ разсказѣ.
Вотъ, напримѣръ, старый жиганъ Дрожинъ.
Веселый и довольный собою, на шестомъ де­
сяткѣ, приступаетъ онъ теперь къ третьему
пѣшеходно-кандальному путешествію за бугры
уральскіе, за тайгу сибирскую, за степь бурят­
скую да за Яблоновые бугры—вплоть до горо­
да Нерчинскова.
— Намъ это ровно что ничего, одно слово—
на здоровье! говоритъ онъ товарищу, снимая
шапку и крестясь на небо:—благодареніе Господу-Богу, и начальству нашему милосливому!—Разсудило оно меня по всей правилѣ, и
я оченно доволенъ. Много на томъ благодар­
ствую! Малыя дѣти потѣшились, значитъ, сда­
ли Дрожина на Владиміровку — ну и пущай!
Дай имъ Господи всякаго здоровья и благопо­
лучія! Истинно, другъ любезный, говорю тебѣ
это! Я радъ. Къ старымъ знакомымъ на по­
бывку сбѣгаю... А только годка черезъ полто­
ра, коли Богъ грѣхамъ потерпитъ, удеру —
опять удеру безпремѣнно, потому, никакъ не
можетъ душа моя безъ эфтого—вотъ тебѣ какъ
передъ Истиннымъ!
Тутъ же, рядомъ съ нимъ, Фаликовъ, и Си­
зой, и сказочникъ Кузьма Облако, а вонъ вид­
нѣется за ними высокая, скромно - сановитая
фигура Акима Рамзи. Вся пересыльная партія
единогласно выбрала его своимъ артельнымъ
старостой.
Вонъ и Иванъ Ивановичъ Зѳленьковъ—увы!
разставшійся со своими брючками, фрачками
и жилеточками. Онъ совсѣмъ смалодушество­
валъ, упалъ духомъ, глядитъ уныло и трога­
тельно, и даже чуть не плачетъ, какъ подумаетъ,—придется пѣшедраломъ да еще въ же­
лѣзныхъ браслетахъ отмахать такой длинный
конецъ.
•— Хоша бы на подводу посадили... Этакъ
вѣдь совсѣмъ человѣку ногъ лишиться надоб­

но! грустно вздыхаетъ онъ про себя, подлажи­
вая къ поясу ножные кандалы, чтобы меньше
терлись объ щиколки.
Старый Германъ Типпнеръ несравненно бо­
лѣе Ивана Ивановича имѣлъ бы правъ попе­
чалиться на трудность предстоящаго путеше­
ствія, потому что его старыя ноги дѣйстви­
тельно были слабы, и, обремененныя тяжелы­
ми цѣпями, съ трудомъ передвигались, елееле поспѣвая за прочими. Но старый таперъ
ни единымъ звукомъ не выразилъ своей жало­
бы, и ни единый взглядъ его не сказалъ, что
творилось въ душѣ убійцы Сашеньки-матуш­
ки. Онъ, какъ всегда, былъ кротокъ, тихъ и
покоенъ, и въ этомъ спокойствіи его понуро­
склоненной головы можно было ясно угадать
грустную, но безропотную покорность своей
долѣ.
Вотъ и Лука Летучій, скованный вмѣстѣ
съ Ѳомкой блаженнымъ. А тамъ, между бабьемъ,
и Макридина лисья рожа виднѣется.
— Все по злобѣ да по хулѣ людской за вѣ­
ру Господнію страсти безвинно пріемлю, по­
ясняетъ она рядомъ стоящей товаркѣ, съ обыч­
нымъ своимъ вздохомъ всескорбяшаго сокру­
шенія:—потому, вѣра Божія въ людіехъ оску­
дѣла; постный-то человѣкъ глаза, вишь, колетъ
имъ, срамнецамъ скоромнымъ. На постномъ-то
человѣкѣ благодать почіетъ, а имъ, тиграмъ,
это и завидно. Хулу на постнаго человѣка
возвели, подъ претерпѣніе поставили.
И много тутъ было еще всякаго народа,
осужденнаго на каторгу да на поселеніе «за
разныя прорухи и- вины государскія», и весь
этотъ людъ Божій провожала разношерстная
толпа бабъ, мужчинъ и ребятишекъ. Въ этой
послѣдней толпѣ все были родные и знакомые
ссыльныхъ: у кого братъ, у кого сынъ, у кого
мужъ отправлялся. Всякому изъ нихъ дорого
было кинуть послѣдній взглядъ на близкаго
человѣка, сказать ему послѣднее прости въ этой
жизни.
Партія была вытянута на длинной платфор­
мѣ подъ дождемъ и вѣтромъ. Иныя ссыльныя
бабенки баюкали у груди кричащихъ ребяти­
шекъ. Слышался говоръ, многорѣчивый и са­
мый разнообразный—то вдругъ смѣхъ, да ве­
селый возгласъ, то горькое рыданье съ при­
читаньемъ, словно тутъ въ одно время и свадь­
бу справляютъ, и покойника отпѣваютъ.
Унтеръ-офицеръ дѣлалъ расчетъ арестан­
тамъ, отдѣляя по извѣстному числу людей для
каждаго вагона.
Раздался первый звонокъ.
Акимъ Рамзя снялъ свою шапку и зычнымъ
голосомъ выкрикнулъ на всю партію:
— Молитесь!
Все умолкло въ одно мгновенье. Головы об­
нажились. У чёлъ и плечъ замелькали руки,
творящія крестное знаменіе. Кто молился стоя,
кто клалъ земные поклоны. И въ этой тор-


631 —
«ественной тишинѣ раздавался одинъ только
рѣзкій лязгъ цѣпей, которыя бренчали при
каждомъ движеніи молящейся руки.
Казалось, это не люди, а цѣпи молились.
И вотъ снова раздался голосъ партіоннаго
старосты:
— Кому съ кѣмъ—прощайтесь, , да и маршъ
по вагонамъ! Не задерживай, братцы, не за­
держивай! Поживѣе!
И снова, еще тревожнѣе пошелъ гулъ мно­
горѣчиваго говора, возгласовъ и слезливыхъ
всхлипываній бабья. И тамъ, и здѣсь дрожали
женскія рыданья, и громко, дѣтскій плачъ раз­
давался.
— Ну, Матрешь, не плачь! Ты мнѣ только
дочурку-то выхоли... Прощай, Матрешь, про­
щай, голубка! слышался въ толпѣ надсаженный
голосъ какого-то арестантика, который нарочно
хотѣлъ придать ему веселую напряженность.
— Прощайте, поштенные! весело, размахи­
валъ свободною лапищей Ѳомка-блаженный:—
до свидѣнья, други и братія! Авось, дастъ
Богъ, опять когда-нибудь повидаемся, а не то
и за буграми встрѣнемся! Да это что! — Мы
не робѣемъ: опять пожалуемъ собирать на по­
строеніе косушки, да на шкалика-сооруженіе...
Ге^! Лука Летучій человѣкъ кипучій, валимъ
что-ли, въ вагонъ! Важнецъ-штука, эта чугун­
ная кобыла! ткнулъ онъ локтемъ въ локоть
своего кандальнаго сосѣда.
— Эхъ-ма! свиснулъ Летучій и, досадливо
сплюнувъ сквозь зубы слюну, лихо запѣлъ
себѣ:
Чики, брики, такъ и быть!
Нашихъ дѣвокъ не забыть!
Живы будемъ, не забудемъ,
А помремъ, съ собой возьмемъ.

А тамъ, въ вагонахъ, едва лишь тронулась
машина, раздалась забубенная, залихватская
арестантская пѣсня.
— Гей, запѣвало! Облачко! валяй! Про быч­
ка валяй! весело скомандовалъ Дрожинъ.
И Кузьма Облако, приложивъ ладонь къ уху,
затянулъ тоненькой, дрожащей и разливчатой^
фистулою:
Не по промысламъ заводы завели
По загуменью бычка провели.

И, вслѣдъ за этимъ, весь хоръ подхватилъ,
нестройными голосами:
На бычкѣ-то не бычачья шерсть—
На бычкѣ то зеленой кафтанъ,
Оболочка шелковая,
Рукавички барановыя—
За нихъ денежки недаденыя.
Ай, жги! жги! жги!
Поджигай! Поджигай!—
За нихъ денежки недаденыя.
Мы поѣдемъ во Китай-городъ гулять,
Мы закупимъ да на рубль шелку.
Да совьемъ-ко веревочку—
Не тонку-малу оборочку.
Мяснички наши похаживаютъ,
На бычка-бычка поглядываютъ:
Ужь чтожь это за бычатинка,
Молодая коровятинка—
Не печется, не жарится—
Только шкурка подымается.
Ай, жги! жги! жги!
Поджигай! Поджигай!—
Только шкурка подымается.

— Валяй, Облачко! Валяй, разсучій котъ,—
такъ, чтобъ все нутро выворачивало! чтобы
перцомъ жгло! ободрительно кричалъ Дрожинъ
въ какомъ-то своеобразномъ экстазѣ, возбу­
жденномъ звуками этой пѣсни, въ которой почти
цѣлый вагонъ принималъ живое участіе. Хоть
и нестройно выходило, да зато звуки выры­
вались прямо изъ сердца, щемящаго тоской
и злобой, которое отъ этого заныванья броса­
лось въ какую-то забубенно - лихую, жуткую
отчаянность. Не было водки, чтобы затопить
въ ней каторжное горе—и оно по-неволѣ топи­
лось въ каторжной пѣснѣ.
И снова раздался ухарскій фальцетъ Кузьмы
Облако:

ф Ударилъ второй звонокъ.
— Эй! на мѣста! на мѣста садись! Живѣй!
живѣе! раздался командирскій голосъ партіон­
наго начальник—и конвойные солдаты при­
нялись загонять арестантовъ по назначеннымъ
вагонамъ.
На платформѣ осталась одна только толпа
провожающихъ, грустная, нѣмая и рвущаяся
надсажденной душой туда, за эти досчатыя
стѣнки вагона, которыя, словно гробъ, на вѣки
Гдѣ ни взялся тутъ Кирюшкинъ-братъ ‘)
сокрыли теперь за собою тѣхъ, кто былъ род­
Онъ схватилъ ли трибушинки шматъ—
ственно дорогъ и милъ сердцамъ этихъ мате­
Завязали бычку руки назадъ,
рей п женъ, сестеръ и братьевъ, остающихся
Положили по-надъ лавкой лежать.
въ этой безмолвной толпѣ.
Ужь вы люди, вы люди мои, да
Вы людишки незадачливые,—
Третій звонокъ.
Ахъ, зачѣмъ вамъ было сказывати,
Машина пронзительно свиснула, вагоны дер­
Разговоры разговаривати!
нулись съ мѣста, затѣмъ локомотивъ тяжело
Ай, жги! жги! жги!
ухнулъ однимъ клубомъ густого пара — и
Поджигай! Поджигай!
Разговоры разговаривати!
поѣздъ тронулся.
Въ толпѣ провожающихъ опять раздалось
Такимъ-то первымъ привѣтомъ будущіе ка­
рыданье, молитвы и причитающіе возгласы.
Нѣсколько десятковъ рукъ поднялось въ воз­ торжники встрѣчали свою темную будущность.
духѣ, крестя и благословляя идущихъ въ да­
лекое странствованіе.
*) Палачъ.


— 632 —
LVL

Въ морѣ.
Въ Финскомъ заливѣ нырялъ по волнамъ
большой пассажирскій пароходъ. Онъ шелъ за
границу.
Въ небѣ играло теплое весеннее утро, бо­
рясь солнечными лучами съ цѣлымъ стадомъ
волнистыхъ облаковъ, которыя съ ночи сплош­
ною массою налегли надъ моремъ и не успѣли
еще разсѣяться.
На горизонтѣ, въ бѣлесоватомъ туманѣ, едва
голубѣла узкая и далеко протянувшаяся по­
лоска берега.
То была Россія.
Бероевъ по направленію къ ней протянулъ
свою руку.
— Видишь?., тихо сказалъ онъ женѣ:—
Смотри на нее, въ послѣдній разъ смотри...
Прощайся съ нею—вѣдь ужь мы ее больше
никогда, никогда не увидимъ.
И съ этой мыслью сердце его болѣзненно
сжалось и защемило. Онъ долго еще смотрѣлъ
на эту исчезающую полоску, пока, наконецъ,
она совсѣмъ не растаяла въ легкомъ морскомъ
туманѣ.
У ногъ его, на кормѣ, играли и весело во­
зились между собою двое ребятишекъ, не­
умолчно щебеча какія-то свои ребячьи рѣчи.
Жена сидѣла подлѣ, облокотись на бортъ па­

рохода, и глядѣла все въ то же пространство,
гдѣ недавно исчезла голубѣвшая полоска.
Выглянуло солнышко и ярко заиграло на
снастяхъ, на палубѣ, на лицахъ; окрасило зо­
лотистымъ отливомъ густые клубы облачно-бѣ­
лаго пароходнаго дыма, прихотливо-извивчато
заискрилось на изломахъ зеленоватыхъ волнъ
и яркимъ серебромъ сверкнуло, при взмахѣ,
на крыльяхъ двухъ-трехъ морскихъ чаекъ, заботливо-рѣявшихъ надъ водою.
Бероевъ любовно заглянулъ въ лицо своей
жены. Оно было тихо и грустно-задумчиво; а
глаза все еще внимательно устремлялись въ
ту же самую даль, и будто силились еще, въ
послѣдній разъ, уловить утонувшій за гори­
зонтомъ берегъ покинутой родины, которая
дала этой женщинѣ столько великаго горя,
и разлучаться съ которою — разлучаться на­
вѣки — было всежь-таки невольно и мучительно-жалко.
На глазахъ ея жемчужились двѣ крупныя
слезы.
Бероевъ взялъ ея руку и, глядя въ эти гла­
за, тихо и долго сжималъ ее добрымъ, роднымъ
пожатіемъ.
На душѣ у обоихъ пронеслось какое-то
облачко—жуткое сожалѣніе о покинутой, свѣт­
лая надежда на будущее...
Оба вздохнули о чемъ-то, оба улыбнулись
другъ другу—и въ этомъ взглядѣ ихъ свѣтился
теперь отблескъ покоя и мира, въ этой улыбкѣ
сказалось тихое счастіе.

Погибшее, но милое созданіе.
РАЗСКАЗЪ.
(Посвященіе Н. И. Урывкову).

I.
Кажется нѣтъ ничего въ мірѣ тоскливѣе и
скучнѣе петербургскихъ тротуаровъ подъ осен­
нюю или пѳредвесѳннюю пору. Въ сколь бы
веселомъ расположеніи ни вышли вы въ это
благодатное время на улицу, какъ бы нп было
свѣтло и благоуханно настроеніе вашихъ мыс­
лей и лирическихъ порывовъ и чувствованій—
эти несносные, сѣрые, мокрые тротуары не­
премѣнно убьютъ. все и нагонятъ на васъ то­
ску, хандру, сплинъ, скуку, или нѣчто въ родѣ
квинтъ-эссенціи изо всѣъ которымъ тщится
благородныхъ ощущеній, которымъ тщится

неустанно подвергать себя, въ подражаніе
«туманному Альбіону», все то, что удостоено
чести носить наименованіе петербургскаго фэшена.
Но для насъ, обыкновенныхъ смертныхъ«
выкроенныхъ рукою матери-натуры по обще­
принятому и обыденно-утвержденному образцу,
эта квинтъ-эссенція изъ тоски, хандры, спли­
на и скуки вовсе не имѣетъ того обаятельно­
привлекательнаго цвѣта и запаха, какимъ она
отличается у людей «особаго рожденія», и по­
этому мы, въ незатѣйливой простотѣ души
своей, искренно негодуемъ на петербургскіе
тротуары и нисколько не удивляемся тому,
что въ одинъ прескверный передвесениій день,


— 633 —
часовъ въ пять, по тротуару Фонтанки, между
Измайловскимъ и Калинкинскимъ мостами,
шагалъ угрюмый господинъ, облеченный въ фор­
менное пальто и студентскую фуражку, и ша­
галъ притомъ въ самомъ скверномъ, хандря­
щемъ расположеніи своего юно-ученаго духа.
Первая естественная, законная и неопро­
вержимая причина хандры, которой мы отно­
симъ полное и гуманное наше сочувствіе, нахо­
дилась въ прямой зависимости отъ слякотныхъ
тротуаровъ; вторая проистекала изъ другого
источника и имѣла въ основаніи своемъ нѣ­
которыя политико-экономическія и финансо­
выя соображенія и обстоятельства.
Дѣло въ томъ, что нашъ угрюмый, юно-уче­
ный другъ уже давно, съ самаго окончанія
своего скромнаго кухмистерскаго обѣда, т. е.
съ трехъ часовъ пополудни до означеннаго
выше часа, имѣлъ прискорбное неудовольствіе
измѣрять пространство мокрыхъ тротуаровъ и
считать многочисленныя ступени лѣстницъ, на
которыя ему приходилось взбираться; и весь
этотъ гимнастическій моціонъ, неоспоримо весь­
ма полезный для желудка, было присуждено
ему исполнять втунѣ, не достигая ни у одной
двери, изъ тѣхъ^ѣстницъ, на которыя онъ
избирался,' своей вбжделѣнной цѣли. А цѣль
мея^у тѣмъ была совершенно проста и законна:
нашъ 'йно-ученый другъ пригласилъ къ себѣ
на сегодняшній вечеръ нѣсколькихъ свопхъ
юныхъ и не менѣе- ученыхъ друзей, предпо­
лагая провести съ ними пріятно время за ста­
каномъ добраго пунша. Для этой цѣли конечно
нужны деньги. Нашъ юно-ученый другъ, не
думая долго, отправился въ тѣ дома, гдѣ онъ
имѣлъ большое неудовольствіе преподавать
разлшшыя науки различнымъ идіотикамѣ и
идіотищамъ отъ полутора-аршинной и до трехъаршинной мѣры включительно, и гдѣ ему были
должны за претерпѣваемую имъ педагогиче­
скую каторгу; Hf увы!., ни въ одномъ изъ этихъ
домовъ не удалось ему получить желаемое: то
«дома нѣтъ», то. «извините пожалуйста», то
«повремените пожалуйста», а въ результатѣ
изо всего этого въ кошелькѣ нашего друга ока­
зался нуль.
Согласитесь, что все это непріятно, даже и
очень непріятно — посѣтить по пустому нѣ­
сколько странъ многоквартальнаго города Пе­
тербурга, претерпѣвать въ своемъ путешествіи
усталость, мокроту, слякоть, холодъ и вдоба­
вокъ хандру, и вое это съ упоительною пер­
спективою возвратнаго пути на Васильевскій
островъ, по образу пѣшаго хожденія, а Тамъ—
предстоящая встрѣча, у себя на квартирѣ, до­
брыхъ пріятелей, званыхъ гостей, которые вѣ­
роятно ужь находятся въ сильномъ ожиданіи
согрѣвающаго, вдохновительнаго пунша. Очень
прискорбно, однако нечего дѣлать, надо идти...
Все это повергло нашего героя въ.неисчер­
паемую пучину задумчивости и грусти. Шелъ

онъ, какъ сказано уже, угрюмо понуривъ го­
лову и глядѣлъ... но всего затруднительнѣе
опредѣлить: куда онъ глядѣлъ или вообще куда
глядитъ пѣшеходъ въ подобномъ положеніи, на
мрачномъ петербургскомъ тротуарѣ; вѣрнѣе бу­
детъ, если мы скажемъ, что онъ никуда, такътаки ровно никуда не глядѣлъ. Тяжелый по­
летъ мрачныхъ «думъ его былъ направленъ на
суету и бренность, непрочность и перемѣнчи­
вость всего въ нашей земной юдоли», что такъ
согласовалось съ его настоящимъ положеніемъ;
отъ этого грустнаго предмета думы его пере­
летѣли на судьбу его собственной особы; не­
разлучная пріятельница этихъ думъ, фантазія,
постаралась изобразить всю картину его жизни
и положенія самыми мрачными красками, , мало-по-малу нашъ герой дошелъ до того іорестнаго сознанія, что онъ самый несчастный
человѣкъ въ мірѣ.
«Что я, ну что я такое?» грустно размышлялъ
онъ, обходя обширныя лужи и медленно покачи­
вая головою:—я самый-жалкій, самый несчаст
ный человѣкъ. Остадся я сиротою... матери л
отца не помню... никто не призрѣлъ, не прилас­
калъ, не полюбилъ меня въ жизни... Наука...
да вѣдь наука не мать, она не полюбитъ; ее по­
любишь, а она не полюбитъ... Вотъ я, съ утра
до ночи сижу надъ своими проклятыми матема­
тическими формулами, — а что съ того?., мнѣ
вѣдь не теплѣе, не отраднѣе... А ірѣ хотя бы
одно слово, одинъ взглядъ, одна улыбка!.. ‘ Съ
пріятелями развѣ покутишь, отведешь душу
ну, это такъ! да все же это не. то... Богъ ег
знаетъ, чего въ сущности хочется—и самъ не
знаю, а чувствую, что все это не то... Вотъ
такъ-то и жизнь скоротаешь, такъ-то и... Охъ'
извините-съ! вскрикнулъ вдругъ съ испугомъ
пріятель нашъ, углубленный въ свои элегиче­
скія размышленія, нечаянно натолкнувшись на
кого-то.
Поднялъ онъ глаза—и вдругъ остался въ по­
ложеніи «знака удивленія», таковымъ, каковымъ
изображаютъ его во всѣхъ грамматикахъ и іы
всѣхъ стиховныхъ посланіяхъ «къ ней!!!» и і. д.
Передъ нимъ стояла молоденькая-дѣвушка—
хороша, какъ Божій день,—стояла, ласково под­
нявъ свои выразительные, черные газельи глаз­
ки и улыбалась такою хорошею улыбкой, о ко­
торой именно мечталъ онъ въ своихъ элегиче­
скихъ размышленіяхъ. И эта улыбка участія,
улыбка ласки и привѣта, соединенная съ какимъто кроткимъ сожалѣніемъ, сочувствіемъ, отпоен?
лась именно къ нему.
З то
— Виноватъ, пробормоталъ онъ, совершс-исмѣшавшись и приподнимая козырекъ с.
студентской фуражки, а дѣвушка меж,дуї;'
ласково кивнувъ хорошенькою голо\л■: Лу!
немногосложное извиненіе, подоб'
/
леватое платьице съ полами м у
выставляя пзъ-подъ кра снаго. ¡ t. /
сами кринолина свою стройг


634 —
ку, изящно обутую въ лакированную галошу,
поверхъ прюнелевой ботинки, съ осторожной
бережливостью, граціозно стала переходить на
.другую сторону улицы.
■ Нашъ герой опять понурилъ голову и пошелъ
далѣе, но думы его ужь приняли менѣе угрюмый,
элегическій строй, а на губахъ замелькала даже
улыбка.
«Вишь-ты, какіе глазки! думалъ онъ, продол­
жая идти, вишь-ты! А какъ хорошо одѣта... Кто
бы это такая могла быть?., зачѣмъ она такъ улыб­
нулась? зачѣмъ она такъ,-поглядѣла на меня?..
Ну, что я для ней? вѣдь чужой, вѣдь совсѣмъ
чужой, вѣдь она не знаетъ меня, а улыбнулась!.,
а поглядѣла-то какъ! будто сестра поглядѣла,
будто бы ей жалко стало меня... Но кто же это,
кто же она?., какъ бы узнать?., пойду за нею!
рѣшилъ герой нашъ и, круто повернувшись въ
самой серединѣ лужи, куда онъ попалъ, совер­
шенно позабывъ о существованіи лужъ на пе­
тербургскихъ тротуарахъ, пошелъ скорыми ша­
гами въ обратную сторону. Но увы! тщетно то­
ропился онъ догнать мелькнувшую передъ нимъ
ножку, тщетно напрягалъ зрѣніе, стараясь раз­
глядѣть ее въ пасмурной, туманной дали, тщет­
но переходилъ нѣсколько разъ улицу: — хоро­
шенькая головка мелькнула какъ метеоръ и ужь
больше нигдѣ не показывалась...
Нашъ юно-ученый другъ наконецъ остано­
вился, постоялъ нѣсколько времени въ раздумья,
доглядѣлъ на окна сосѣднихъ домовъ и, повер­
нувшись, пошелъ-себѣ снова, однако же не столь
ужь торопливымъ шагомъ, по своему водянисто­
му пути, во-свояси, на Васильевскій островъ.
II.

Путь предстоялъ не малый, и потому герою
нашему было достаточно времени вновь пре­
даться размышленіямъ о хорошенькой головкѣ
и задавать себѣ головоломный вопросъ, кто бы
такая могла она быть? Но, для правдивости на­
шего повѣствованія, надо будетъ сказать, что
въ сѣтованіяхъ его на свою цесогрѣтую, одино­
кую, горемычную судьбу была-таки нѣкоторая
доля правды: на него дѣйствительно никто еще
пока не глядѣлъ такимъ ласковымъ, точно род­
нымъ, сострадательнымъ взглядомъ, никто не
улыбался привѣтливою, сочувственною улыбкой,
п потому взглядъ и улыбка этой дѣвушки не
шли у него изъ ума и всю дорогу мерещились
г10$шрестанно.
Bí.cHo вотъ ужь передъ нимъ и Седьмая линія,
^своимъ рынкомъ и куполами Андрея Первоц інаго, а вотъ и тотъ сѣрый домикъ мѣщанки
у которой онъ вмѣстѣ съ товариу,..граетъ квартиру, — двухъ-оконную
-{■^топленіемъ, водою, прислугой и
0)ѣ^ъ наконецъ и эта комната, съ
дыма, большою черною дослымп лтшекамп и книгами,

со сложеннымъ кое-какъ въ разныхъ углахъ
студентскимъ платьемъ, картонкой для тре­
уголки, старой сломанной шпагой, съ жесткимъ
клеенчатымъ диваномъ и нѣсколькими колче­
ногими стульями. Вотъ раздаются въ ней звон­
кіе молодые голоса и веселый, здоровый смѣхъ
собравшихся товарищей; вотъ наконецъ и онъ
самъ посреди этой комнаты и посреди своей мо­
лодежи. которая, въ ожиданіи пунша, забавляет­
ся—кто картами, кто рапирами, а кто и просто
лежаньемъ на диванѣ и двухъ кроватяхъ, да
пусканіемъ колецъ табачнаго дыма.
— А, хозяинъ дорогой!/ Вахлюковъ, здрав­
ствуй, голубчикъ! гдѣ пропадалъ? обратилась къ
нему вся компанія съ разспросами съ разныхъ
сторонъ.
Вахлюковъ ничего не отвѣчалъ на эти возгла­
сы и привѣтствія: онъ только сталъ посреди ком­
наты въ траги-комическую позу, скрестилъ на
груди руки, мрачно обвелъ глазами всю комна­
ту, еще того мрачнѣе покачалъ головою и, вне*
запно шваркнувъ о полъ свою намокшую фураж­
ку, проговорилъ:
— «Сорвалось!..»
—• Ха, ха, ха!.. Что съ тобой? что ты? или
ты уже созрѣлъ? раненько, братъ! послышалось
съ разныхъ сторонъ конаты.
— Созрѣлъ... не въ зрѣлости дѣло?
— А въ чемъ же?
— А въ томъ что «сорвалось!» — съ чѣмъ я
и имѣю честь поздравить мое благородное со­
браніе и объявить торжественно, что ни чаю, ни
пуншу въ виду не имѣется.
— Какъ такъ?-воскликнула вся компанія.
Студенты, лежавшіе на кроватяхъ, вскочили. .
— Очень просто: не отыскалъ причины всѣхъ
причинъ, главнаго рычага человѣческаго* суще­
ствованія, а еще измокъ и усталъ какъ собака.
— Только-то!..ха, ха, ха!., ну, это, дружище,
еще пустяки! это обстоятельство постороннее;
самая суть-то не въ томъ...
*
— А въ чемъ же?
— А въ томъ, что главное, чего нужно было,
это—компанія состоитъ вся на лицо?
— На лицо.
— Ergo, теперь остается рѣшить одно to be,
or not to be?—быть или не быть, пить или не
пить? вотъ въ чемъ вопросъ.
— Это какъ Аллахъ поможетъ!..
— Ну, это, братцы, въ сторону: Аллахъ
Аллахомъ, а дѣло дѣломъ! отозвался одинъ изъ
студентовъ, а я предлагаю вамъ, благородные
лорды и джентльмены, на обсужденіе билль слѣ­
дующаго рода: не благоугодно ли будетъ вамъ
отправиться пить чай къ Криницкому? у него,
сколько мнѣ извѣстно, всѣ принадлежности для
этого благороднаго занятія состоятъ въ надле­
жащей исправности. Идетъ, что ли?
— Браво! похвально! благодаримъ, синьоръ!
идетъ! отозвалась въ одинъ голосъ вся компанія,
причемъ мигомъ воспослѣдовалъ шапочный раз-


— 635 —
боръ, и всѣ студенты, вмѣстѣ съ хозяиномъ,
гурьбой отправились искать чаю у Криницкаго.
Но Криницкаго не оказалось дома.
— Куда-жь идти за чаемъ? былъ общій во­
просъ, предложенный въ сѣняхъ квартиры Кри­
ницкаго на общее обсужденіе.
— А! эврика, эврика! закричалъ Вахлюковъ,
махая руками, идемъ къ Ванецкому! хоть незва­
ный гость и хуже татарина, да онъ у насъ со­
ціалистъ и коммунистъ, такъ вотъ попробуемъ!
пускай-ко онъ прилагаетъ свои коммунистскія
теоріи къ дѣлу.
— Что толку, что онъ коммунистъ, когда чаюто у него почти никогда не бываетъ!..
Есть! я самъ третьяго дня у Савельича
въ университетѣ видѣлъ на его имя повѣстку.
— Ну, быть тому дѣлу! идетъ! былъ всеобщій
отвѣтъ, и вся компанія, со включеніемъ еще
двухъ новыхъ товарищей, пойманныхъ на
улицѣ, направила стопы свои къ Ванецкому, гдѣ
п нашла наконецъ пристанище діирно, мѣсто
злачно и прохладно, изобиліе и тепло, чай и са­
харъ, лимоны и коньякъ, да вдобавокъ еще
обширную кострюльку и двѣ студентскія шпаги
при помощи которыхъ состоялась вдругъ импро­
визированная жженка. И всѣ были довольны и
счастливы, и далеко-далеко за полночь, къ край­
нему соблазну сосѣдняго будочника, изъ квар­
тиры Ванецкаго, сквозь двойныя рамы, доно­
силось на улицу дружное:
Gaudeamus igitur
J u venes dum su mus!

ПІ.
Въ наше время въ университетѣ было два
шика; одинъ—подражающій гвардейскому офи­
церству, шикъ элегантный, аристократическій;
другой—неподражающій никому и ничему, ори­
гинальный, самобытный, независимый, шикъ
демократическій. Представители перваго—бога­
тые, изнѣженные, чистенькіе, красивенькіе
мальчики, всегда гладко причесанные, прили­
занные, одѣвающіеся у Брунста, въ бѣлыхъ жи­
летахъ, въ бѣлыхъ перчаткахъ, всегда при шпа­
гѣ, катающіеся на рысакахъ, кутящіе у Дюссо
и Бореля вмѣстѣ съ Бертами, Луизами и Армаи­
сами, и гуляющіе на Невскомъ съ кавалергар­
дами; представители другого—независимые отъ
папенекъ и маменекъ, бабушекъ и тетушекъ
люди, въ старыхъ сюртукахъ на распашку, въ
пестрыхъ галстухахъ съ отложными воротнич­
ками, въ пестрыхъ брюкахъ, перчатокъ по два
раза на день не мѣняющіе, шпагъ, какъ излиш­
нюю тяжесть, не таскающіе, а носящіе часто,
взамѣнъ того, дубовые крючки или большія су­
коватыя палки; физіономіи у нихъ украшаются
почти всѣми предназначенными мудрою приро­
дою украшеніями, часто безо всякаго вмѣшатель­
ства бритвы; у нихъ, какъ у Пушкинскаго Лен­
скаго,
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. Т. П

Всегда восторженная рѣчь
И кудри черныя до плечъ;

и кудри эти вьются въ поэтическомъ безпорядкѣ,
увѣнчанныя небрежно наброшенной старой, по­
мятой, но завѣтной студентской фуражкой,
Дюссо и Борелей они не посѣщаютъ, но посѣ­
щаютъ зато бильярдную Гейде; ихъ Берты,
Армаисы и Луизы—героини «Красной залы»
или скромныя швейки и модистки изъ разныхъ
второстепенныхъ магазиновъ, всегда милыя,
всегда свѣжія, всегда довольныя — и съ этими
модистками они счастливѣе всѣхъ смертныхъ
на землѣ. Данило Иванычъ Вахлюковъ являлся
представителемъ этого послѣдняго шика, съ
однимъ впрочемъ важнымъ исключеніемъ: сердце
его было свободно, и ни одна островская Дуль­
цинея не простирала туда своей кошачьей лап­
ки. Онъ былъ угрюмъ и неприступенъ на этотъ
счетъ. Наружностью отличался суровой, коре­
настой; на ходу немного гнулся впередъ и но­
силъ великолѣпные усы и большую бороду, къ
вящему соблазну начальства. Большую часть
своего времени проводилъ онъ съ книгою въ
одной и кускомъ мѣла въ другой рукѣ, передъ
большою черною доскою, за упорнымъ преслѣ­
дованіемъ всевозможныхъ формулъ и голово­
ломныхъ функцій; держалъ себя независимо ц
просто, былъ большой пріятель со старымъ,
почтеннымъ университетскимъ швейцаромъ,
Савельичемъ — личностью, которая пріобрѣла
классическое значеніе въ стѣнахъ универси­
тета, и который слылъ добрымъ малымъ, «душой-человѣкомъ» въ кругу своихъ товарищей.
Въ театръ ходилъ въ галерею, а обѣдать—къ
кухмистеру, но никогда не соблазнялся хоро­
шенькою прислужницею, Лотхенъ, не щипалъ
ее и не зашучивалъ съ нею. Разъ только, когда
товарищи за обѣдомъ вздумали было обратить
на нее его вниманіе, онъ угрюмо повернулъ
голову къ смазливенькой нѣмочкѣ, мрачно по­
смотрѣлъ на нее изъ-подлобья, проговорилъ
трагическимъ басомъ: «женщина!» и вслѣдъ
затѣмъ, махнувъ рукою, обратился къ своему
супу. Когда, бывало, наводили съ нимъ раз­
говоръ на хорошенькихъ швеекъ, что по боль­
шей части случалось, если кто-нибудь изъ то­
варищей заглядывалъ съ такой особой въ его
квартиру, онъ поворачивался къ доскѣ и, при­
нимаясь угрюмо тыкать въ нее мѣломъ, за
выводомъ какой-нибудь формулы, отвѣчалъ обык­
новенно со вздохомъ:
— Эхъ, братъ! куда ужь намъ съ немытымъ
рыломъ да въ калашньСй рядъ соваться!.. Это
не по нашей части! Вотъ формулу вывести или
на счетъ коньячку съ тобой пройдтись — это
изволь! могу! а то вдругъ выдумалъ: женщина!
Студентовъ-франтовъ онъ не то, чтобы не долюбливалъ, а такъ чувствовалъ къ нимъ пол­
нѣйшее равнодушіе. Если мимо его проходилъ
одинъ изъ такихъ господчиковъ, окидывая его
пестрый жилетъ, съ высоты своего барствен41


— 636 —
наго величія, олимпійски-презрительнымъ взгля­
домъ, и кто-нибудь изъ товарищей замѣчалъ
это, Вахлюковъ только съ незлобивою добро­
душною улыбкою отвѣчалъ на это: «муха» и
проходилъ себѣ далѣе.
Съ послѣдняго только вечера у Ванецкаго
его все занималъ вопросъ: кто бы могла это
быть та хорошенькая, головка, что встрѣти­
лась съ имъ у одного подъѣзда, и зачѣмъ по'лядѣла она на него такимъ добрымъ, привѣтіивымъ взглядомъ?
Подступала весна, наступили экзамены, но
ï во время тяжелыхъ, безсонныхъ ночей, когда
^томленная голова невольно закидывалась на
шинку кресла, въ ней подымался все тотъ же
иеотступный вопросъ и какъ-будто слегка ше­
велилъ его сердце...
IV.

Надъ Невою стояли ужь бѣлыя ночи, а въ
садахъ лиловая сирень зацвѣтала.
Экзамены въ университетѣ только что кон­
чились,—и привольно вздохнулъ Данило Ива­
нычъ. Выспался онъ, наконецъ, послѣ безсон­
ныхъ ночей: цѣлые полтора сутокъ спалъ; на­
конецъ проснулся, xopoùio пообѣдалъ у своего
кухмистера и вмѣстѣ со своимъ сожителемъ
йошелъ прохладиться за доброй бутылкой хо­
лоднаго пива въ одну знакомую Bier-Halle.
Цѣлый вечеръ потомъ лежалъ онъ у себя на
кровати съ пріятнымъ и самодовольнымъ созна­
ніемъ всей законности своего ничего-недѣлан'<я\
лежалъ, и только безотчетно-пріятно улыбаясь,
покуривалъ свою трубочку. Какъ человѣкъ со­
лидный, папиросъ онъ не курилъ, развѣ только
за необходимостью въ университетской куриль­
ной; къ порядочнымъ же сигарамъ почему-то
питалъ пренебреженіе и непримиримую вражду.
Лежалъ онъ одинъ; сожитель его ушелъ кудато въ гости.
А надъ городомъ вставала ужь между тѣмъ
теплая весенняя ночь.
Данилѣ Иванычу захотѣлось прогуляться:
хорошая ночь соблазнила. Облекшись въ свое
пальто и взявъ свою солидную суковатую палку,
совершенно почтеннаго и внушительнаго вида
и свойства, онъ поманилъ своего задушевнаго
пріятеля—кургузаго, безхвостаго бульдога, Іорика, и вышелъ съ нимъ на улицу.
Ночь стояла тихая, ясная, голубая...
Нева—какъ зеркало, даже легкая зыбь исчез­
ла, и въ ней со всею отчетливостью рисова­
лись опрокинутые контуры дугообразныхъ арокъ
моста и двухъ павильоновъ Адмиралтейства
съ ихъ повисшими флагами; а тамъ, дальше,
въ прозрачной дали, контуры массивныхъ двор­
цовъ и гранитной набережной... Съ другой
стороны легко уносился вверхъ золотой Петро­
павловскій шпицъ, и весь пейзажъ легкими,
теплыми абрисами уходилъ въ невозмутимо­

свѣтлую, розоватую даль. Неугасимая заря по­
дернула эту даль и эту гладкую воду розова­
тымъ отливомъ и слегка, нѣжно окрасила не­
движныя, прозрачныя облака, которой Высоко­
высоко застыли въ чуткомъ весениеііѣ возду­
хѣ... Ночная тишь стояла невозмутйМо и йи
одинъ яликъ, со звучнымъ плескомъ, Йе бо­
роздилъ сонной глади... Съ одной стороны, въ
воздухѣ пахло рѣкою, съ другой—тонкимъ аро­
матомъ тополя и сирени.
Богъ-вѣсіь отчего, только на героя нашего
напало тихое, примирительное раздумье, какаято Sehnsucht, какая-то отрадная, безотчетная и
успокоительная грусть...
Тихо шелъ онъ по гранитной набережной
Васильевскаго острова и незамѣтно свернулъ
въ одну изъ чистенькихъ линій. Умный песъ
его, понуря голову, съ гордымъ сознаніемъ
собственнаго достоинства, важно переступалъ
лапами, неотступно слѣдя за своимъ другомъ.
Но—чу!., вотъ прозвучалъ тихій аккордъ...
прозвучалъ и замеръ... Гдѣ онъ? откуда онъ?
Вотъ чистенькій, одноэтажный деревянный
домикъ: въ одномъ окнѣ тихій, ровный свѣтъ...
Окно открыто настежъ и его только на чет­
верть отъ подоконника не закрываетъ спущен­
ная стора... Вотъ—еще такой же аккордъ.»
А, это отсюда, это изъ этого окна!
Данило Иванычъ остановился:
— Фу, ты, чортъ!., что за дрянь бренчитъ
тамъ! подумалъ онъ про себя, скорчивъ на гу­
бахъ своихъ пренебрежительную мину. — И
играть-то порядочно не умѣетъ!.. Вальсъ ка­
кой-то глупѣйшій!..-------- - '
А между тѣмъ другъ нашъ безотчетно какъто подошелъ къ окну и заглянулъ туда.
Онъ вздрогнулъ и, какъ очарованный, при­
ковался къ своему мѣсту.
Передъ нимъ была изящно, но скромно убран­
ная комната. Небольшая лампа подъ молочно­
матовымъ колпакомъ полуосвѣщала ее ровнымъ
свѣтомъ. У стѣнки, на мягкомъ диванѣ, подло­
живъ подъ голову ручку, спала маленькая,
восхитительно-прелестная кудрявая дѣвочка
лѣтъ трехъ или четырехъ, не болѣе, легкое
кисейное платьице мягко подходило у нея къ
чудно выточенной шейкѣ и полуприкрывало
малютку-ножку, а сонная, розовенькая ручонка
не успѣла еще выпустить большую нарядную
куклу, которою, можетъ быть, за нѣсколько
минутъ она играла. У другой стѣны стояло
піанино и передъ нимъ вырисовывался чудный
профиль;—то была женщина, одѣтая вся въ
бѣлое, въ легкій, небрежно накинутый пе­
ньюаръ, а изъ-подъ блѣдныхъ, тонкихъ рукъ ея
бренчали эти звуки Страусовскаго вальса, ко­
торый такъ непріятно возмутилъ нашего юнаго
Друга.
Черты лица ея кинулись въ глаза притаив­
шемуся за окномъ студенту:—это были знако­
мыя черты. Онъ вспомнилъ—и весь задрожалъ


— 637 —
невольно... то были тѣ самые глаза, которые
взглянули на него когда-то такимъ роднымъ,
сострадательнымъ взглядомъ; то была та самая
ласкающая улыбка,—но Боже! какая разница
вдругъ показалась Вахлюкову: то была земля,
а это небо, какъ будто совсѣмъ другой міръ,
другая женщина... И звуки эти уже не каза­
лись ему пошленькимъ бренчаньемъ пошлень­
каго вальса—нѣтъ! онъ мигомъ, словно по ма­
новенію какого-то волшебнаго жезла, почуялъ
въ нихъ нѣчто другое... Ему показалось, что
вдругъ полились тихіе, звенящіе аккорды, по­
лились какъ юный, влюбленный плачъ, какъ
гармонія слезъ, чистыхъ, дѣвственныхъ, пер­
выхъ весеннихъ слезъ. Однимъ словомъ—Богъ
знаетъ, чт0 показалось. А между тѣмъ игра
была самая обыкновенная, да и вальсъ не изъ
Богъ-знаетъ какихъ...
— Кто же ты, кто ты? святая Цецилія?...
прошепталъ онъ невольно и самъ испугался
своего шопота: онъ боялся, что она — этотъ
^волшебный призракъ»—услышитъ, замѣтитъ
его и перестанетъ играть.
Тихо отошелъ онъ отъ своего мѣста и сѣлъ
на тумбу передъ окномъ, закрывъ глаза и подперевъ лицо свое руками. Вѣрный другъ его,
песъ Іорикъ, помѣстился на корточкахъ передъ
нимъ и, глубокомысленно спустя свою умную
морду, тоже слушалъ эту музыку.
Но вотъ, затихая и угасая постепенно, она
смолкла, а онъ все еще сидѣлъ, какъ очаро­
ванный, закрывъ лицо руками.
Наконецъ онъ очнулся, поднялъ глаза и уви­
дѣлъ тотъ самый добрый, родной, теплый и
сострадательный взглядъ, ту самую кроткую,
милую улыбку...
Она стояла у открытаго окна, вся въ бѣ­
ломъ, прислонясь къ косяку своимъ розовымъ
локтемъ и запустивъ тонкіе, прозрачные пальцы
въ густую прядь своихъ черныхъ волосъ, вся въ
какой-то истомѣ, словно усталая, и глядѣла на
него... Она, казалось, вспомнила его...
Въ эту самую минуту изъ-подъ руки ея , не­
ожиданно выскочила маленькая комнатная со­
баченка, и давай лаять съ края подоконника,
самымъ оскорбительнымъ и задорнымъ дономъ,
на солиднаго и почтеннаго Іорика,—томно она
дразнила его.
Видно, значеніе этого мизернаго тявканья
было черезчуръ уже оскорбительно для пса
такой благородной расы, какъ Іорикъ (вѣдь со­
баки имѣютъ свой языкъ); видно ужь это имѣло
такое значеніе, какъ если бы вдругъ какой-ни­
будь поджарый молокососъ вздумалъ ни съ того
ни съ сего задѣвать и дразнить своими оскорби­
тельными выходками особу чрезвычайно солид­
наго и достойнаго ранга? видно ужь это имѣло
такой смыслъ, говоримъ мы, потому что Іорикъ,
вдругъ выскочивъ съ своего мѣста, со злобой
оскорбленнаго песьяго достоинства бросился
на собаченку. Собаченка взвизгнула и опро­

метью юркнула въ глубину комнаты, разразясь
тамъ неистовымъ дискантовымъ лаемъ.
Молодая дѣвушка отскочила въ испугѣ отъ
окна, а Вахлюковъ бросился вслѣдъ за Іорикомъ съ криками: Іорикъ! шельма Іорикъ!
Цыцъ! Назадъ, Іорикъ! и старался поймать его
за уши.
Впрочемъ, съ помощію суковатой палки, Іо­
рикъ былъ тотчасъ же усмиренъ своимъ дру­
гомъ.
— Что это за сумасшедшій! съ бѣшеными
собаками ходитъ! послышался недовольный и
насмѣшливый голосокъ изъ комдаты.
Вахлюковъ смѣшался, сконфузился, но не
могъ удержаться, чтобы еще не бросить взгля­
да въ глубину комнаты. Этотъ взглядъ на лету
поймалъ тамъ милую, добрую, но насмѣшливую
улыбку. Вахлюкову хотѣлось хоть что-нибудь
сказать этой дѣвушкѣ, и потому, приподнявъ
свою фуражку, онъ очень любезно и развязно,
на сколько это позволяла ему его коренастая
наружность, проговорилъ ей:
— Сударыня, извините пожалуйста моего
Іорика: онъ глупая, но добрая собака,—я ужь
побилъ его!...
Въ отвѣтъ на это дѣвушка весело и непри­
нужденно засмѣялась, вѣроятно вспомнивъ тотъ
моментъ, когда герой нашъ тщетно старался
уловить уши и хвостъ своего друга, и мило
кивнула ему головкой.
Вахлюковъ еще разъ взглянулъ на нее. и въ
этомъ взглядѣ выразилась самая кроткая, но
восторженная благодарность... Онъ безотчетно
улыбнулся чему-то, поманилъ своего Іорика и
пошелъ себѣ далѣе.
Вскорѣ до него долетѣлъ звукъ захлопнутаго
окда.
И въ этихъ обоюдныхъ взглядахъ сказалось
ихъ первое, почти безмолвное знакомство.
V.
Нашъ юно-ученый другъ ушелъ совершенно
отуманенный, словно выпилъ онъ нѣсколько до­
брыхъ стакановъ студентской жженки; — и
долго метался онъ у себя по постели: ему было
душно, жарко, несносный комаръ какой-то
звенѣлъ надъ ухомъ; а когда наконецъ заснулъ,
все мерещились ему чей-то-взглядъ и улыбка и
какіе-то сладкіе звуки...
И напрасно старался онъ не думать о своей
«незнакомкѣ», напрасно старался какъ можно
угрюмѣе и усерднѣе тыкать мѣломъ въ свою
черную доску, напрасно принимался даже за ро­
манъ какой-то Поль-де-Кока, функціи съ Польдѳ-Кокомъ оказались рѣшительно въ самомъ
злостномъ заговорѣ противу него... А когда на­
стала новая ночь, онъ по вчерашнему взялъ
палку и кликнулъ за собою Іорика...
Сколько ни нашептывалъ ему математическій,
холодный разсудокъ, что онъ изволитъ дѣлать


— 638 —
великую чепуху, которую можетъ только дозво­
лить себѣ студентъ-филологъ, душою преданный
своему Анакреону, однако вскорѣ и разсудокъ
со своими ледяными доводами долженъ былъ
ретироваться... Влюбленные порывы нашего
друга сдерживалъ только сосѣдній дворникъ,
который стоялъ вблизи знакомаго сѣренькаго
домика съ эмблемою своей дворничьей власти—
толстою палицею съ желѣзнымъ наконечникомъ,
и стучалъ ею немилосердно, такъ что герой нашъ,
въ виду его, ужь ни коимъ образомъ не могъ
остановиться у завѣтнаго окошка, не рискуя
быть принятымъ съ его стороны за ночного ма­
зурика.
Но дворникъ наконецъ пересталъ стучать и,
завернувшись въ дублёнку, прикурнулъ у подъ­
ѣзда, а герой нашъ опять, по вчерашнему, усѣлся
на тумбу и ждалъ; но въ окнѣ никто не появ­
лялся.
Жутко стало ему, такъ жутко, что онъ и не
замѣтилъ, какъ набрели на него случайно нѣ­
сколько товарищей, любителей ночныхъ прогу­
локъ и похожденій, и подняли его на смѣхъ,
подозрѣвая, что онъ уже черезъ-чуръ перезрѣлъ.
Вахлюковъ оправился и пошелъ вмѣстѣ съ ними
во-свояси.
VI.
Знаете ли вы, что такое Тарасовъ садъ?
Имѣете ли вы понятіе объ этомъ мирномъ, скром­
номъ пріютѣ, выходящемъ наружною своей сто­
роною на набережную Фонтанки, близъ Измай­
ловскаго моста? О, если*вы не знаете Тарасова
сада, значитъ, не знаете единственнаго мѣста,
во всемъ Петербургѣ, не похожаго на весь
остальной Петербургъ! Здѣсь, подъ патріар­
хальною сѣнію его деревъ, основалъ свою лѣт­
нюю резиденцію не менѣе патріархальный шустеръ-клубъ, достопочтенный, маститый, акку­
ратный шустеръ-клубъ.
Это не Петербургъ,—вы только войдете туда,
какъ начинаете уже чувствовать, обонять, что
это не Петербургъ; это просто клочекъ земли,
выхваченный рукою какого-то добраго генія и
перенесенный сюда съ питательной, благо­
устроенной почвы чистоплотной, аккуратной Гер­
маніи; это—благодатное мѣсто, куда все наше
солидное, достопочтенное населеніе сыновъ Гер­
маніи удаляется in’s Grüne, подышать чистымъ
воздухомъ, выкурить дешевую, рижскую сигарку
и до неимовѣрности упитаться великолѣпнымъ
нѣмецкимъ пивомъ, — здѣсь добрая, патрі­
архальная Германія.
Войдемте туда,—это, право, стоитъ того!
У входа, первое, что замѣчаете вы, это блю­
стителя благочинія и градскаго порядка, кото­
рый впрочемъ не смѣетъ переступать за порогъ
заповѣданнаго для него эдема, ибо тамъ имѣется
ужь свой судъ и своя расправа: прибитая по­
всюду доска съ мудрою надписью: «кто сіе мѣсто

сквернитъ, платитъ три рубля серебромъ штра­
фа» достаточно оберегаетъ спокойствіе и не­
прикосновенность правъ посѣтителей и членовъ
лѣтняго шустеръ-клуба. Второе, что бросится
вамъ въ глаза при входѣ, послѣ представитель­
наго альгвазила, это начертанная на цвѣтной
бумагѣ афиша, гласящая что «такого-то числа
имѣетъ (ытъ данъ, въ пользу декоратора Фохста или какого-либо другого изъ членовъ-увеселителей клуба, большой музыкальный и уве­
селительный вечеръ съ четырьмя временами
года».—Ну, какъ не соблазниться этими заман­
чивыми и таинственными «четырьмя временами
года?» какъ не войти туда?—Входимъ, беремъ
билетъ, при чемъ получаемъ сдачу—особенную
ассигнацію клуба, съ которою до перваго буфета
рѣшительно не знаемъ куда дѣваться. Но стойте:
здѣсь на порогѣ васъ ожидаетъ маленькая не­
пріятность, нисколько впрочемъ не вредящая
общему удовольствію. Къ намъ подходитъ чело­
вѣкъ, раскланивается и съ чувствомъ сознанія
собственнаго права возглашаетъ.
— Пожалуйте палки!
— Это зачѣмъ?
— Такъ установлено. Могутъ быть безпо­
рядки.
— Да помилуйте, какъ же намъ быть безъ
палокъ? Мы люди мирные, — бить никого не
станемъ!
— А можетъ и станете—какъ знать! Пожа­
луйте палки!
Нечего дѣлать: отдаемъ наши палки и вхо­
димъ въ садъ.
Вотъ, прямо передъ нами аллея, большая,
широкая длинная аллея. Посмотрите, какая
перспектива открывается вамъ прямо передъ
глазами: длинный-длинный рядъ часто развѣ­
шанныхъ фонариковъ, цѣлыя вереницы крас­
ныхъ, желтыхъ, зеленыхъ и голубыхъ огней,
а тамъ, вдали, какое-то яркое освѣщеніе,—все
это въ мирномъ германскомъ вкусѣ, все это очень
мило. Вотъ ужь передъ вами замелькали разно­
родныя и разнокалиберныя пары; вотъ доно­
сятся къ вамъ звуки тромбона и рулады волторны, съ визгомъ сантиментальныхъ скрипокъ,
или звуки тирольскихъ цитершлѳгеровъ съ ори­
гинальнымъ іоканьемъ тирольскихъ пѣвцовъ.
Возьмемтесь подъ руки и отправимся по этой
аллеѣ.—Мы увѣрены, что тутъ намъ не при­
дется спросить, кого здѣсь хоронятъ?—И точно?
вотъ взгляните: передъ нами мелькаютъ разныя
щеголеватыя шляпки—и обыкновенныя, и мускетерики, и гарибальдинки, а подъ этими шляп­
ками улыбаются все молодыя, все свѣженькія,
розовенькія личики, и въ контрастъ къ нимъ,
кое-гдѣ, истощенныя, но наштукатуренныя...
намъ бы весьма не хотѣлось употребить выра­
женіе: рожи, однако, во имя правды и истори­
ческой достовѣрности—дѣлать нечего! Вотъ
проходитъ гусинымъ шагомъ цѣлое достопо­
чтенное германское семейстгю, носящее на себѣ


— G39 —
особый отпечатокъ патріархальности; шествіе
этой процессіальной колонны открывается шести
или семилѣтними отраслями этого плодовитаго
семейства, будущими членами шустеръ-клуба,
и въ возвышающейся прогрессіи братцевъ, се­
стрицъ, племянниковъ и племянницъ, родствен­
никовъ и родственницъ, дядюшекъ и тетушекъ
доходитъ до маститаго, достопочтеннаго главы се­
мейства и солидной подруги его счастливой жизни.
Вотъ питомцы молодого нѣмецкаго поколѣнія;
вотъ сыны Марса; вотъ наипопулярнѣйшіѳ
zwei штацки, drei флоцки, und ein мужикенъофициръ: и вся эта разнородная масса смѣется,
болтаетъ, напѣваетъ въ полголоса куплеты и
пребываетъ въ полномъ довольствѣ собою и
всѣмъ остальнымъ міромъ; изъ среды ея развѣ
вдругъ вырвется какое-нибудь восклицаніе,
какая нибудь фраза, въ родѣ: «а! Розалія!
здравствуйте, Розалія! хотите съ нами чай
пить?» а по большей части ничего разобрать
невозможно.
Но вотъ ужь мы и на главной площадкѣ, под­
лѣ террасы вокзала; здѣсь преимущественно про­
цвѣтаетъ и царствуетъ умѣренность и акку­
ратность, купно съ лѣнящимся пивомъ. Освѣ­
щеніе и иллюминація здѣсь достигаютъ до пес
plus ultra нѣмецкаго великолѣпія; тутъ же по­
мѣщаются и знаменитыя «четыре времени
года»,—но это—разочаруйтесь!—это просто че­
тыре декораціи съ намалеванными на нихъ полно­
грудными женами! А добрые нѣмцы убѣждены,
что это дѣйствительно «четыре времени года», и
подите, попробуйте разувѣрить ихъ! Загляните
направо отъ площадки—тутъ помѣщаются па­
латки парусинныя; въ палаткахъ столовыя. Вы
входите, и первое, что долетаетъ до слуха ва­
шего, это возгласъ: порцію раковъ!» Взгляните
въ одну сторону, и вашъ взоръ непремѣнно отъищетъ какого нибудь господина нѣмецкаго свой­
ства, наслаждающагося «порціей раковъ»;
взгляните въ другую сторону и посмотрите,
надъ чѣмъ работаютъ съ такимъ усердіемъ то­
ненькіе. пальчики этой хорошенькой жен­
щины? — надъ «порціей раковъ! » — дѣйстви­
тельно, раки въ шустеръ-клубѣ великолѣпны.
Но мы еще, можетъ быть, успѣемъ въ другой
разъ заглянуть въ столовую, а теперь перей­
демте на лѣвую сторону площадки: здѣсь кры­
тая галлерея, съ раскрытыми ломберными сто­
лами, за которыми «по маленькой» убиваютъ
свое время почтенные отцы семействъ и не­
премѣнные члены клуба. Тутъ же можете услы­
шать вы глухой, грозный звукъ: тррррррръ—
бромъ-трахъ!! и вслѣдъ за тѣмъ какой-нибудь
возгласъ «три простыхъ!» это Kegelbahn—но
мимо, мимо!
Вотъ, передъ нами слабо освѣщенная аллея:
здѣсь царствуетъ таинственный полумракъ съ
таинственнымъ Эротомъ. Вы ходите по ней и
вдругъ до сдуха вашего доносится: «Ach!»—
не русское «Ахъ!» и не французское «Ah!»—

а чистое, неподдѣльное, неподражаемое, само­
родное нѣмецкое «Ach,» для произношенія кото­
раго нужно особенное устройство гортани и ве­
ликое искусство; и вслѣдъ за этимъ «Ach»
услышите вы нескромный звукъ поцѣлуя, а
вслѣдъ за поцѣлуемъ, обидчивое: «so jung und
so gemein!» А вонъ тамъ, вдали, вы можете
различить, какъ двѣ или три счастливыя пары
выплясываютъ нѣчто, съ заманчивыми тѣло­
движеніями игриваго свойства, подъ отдаленные
звуки кадрили.—Но Боже сохрани, если замѣ­
титъ это кто-либо изъ высоконравственныхъ чле­
новъ шустеръ-клуба! Drei Rubel Strafe! und
fortjagen mit Scandal!—вотъ что грозитъ счаст­
ливымъ парамъ...
Но довольно о лѣтнемъ шустеръ-клубѣ и—да
проститъ намъ читатель за длинное отступленіе!
мы увлеклись шустеръ-клубомъ: сердцу нашему'
весьма достолюбезенъ сей клубъ, не по прин­
ципу своей буржуазности, но по своему смѣ­
шенію разнокалиберныхъ правъ и состояній,
ранговъ и отличій, по своей вѣчно веселой, вѣчно
довольной и счастливой толпѣ; а мы любимъ
веселую и счастливую толпу!
Сюда-то, подъ мирную, патріархальную сѣнь
деревъ Тарасова сада, уже давно каждую не­
дѣлю тянуло нашего юно-ученаго друга Вахлюкова; здѣсь-то онъ жаждалъ найти вожделѣн­
ное успокоеніе преслѣдовавшимъ его душевнымъ
треволненіямъ и горестнымъ чувствовані­
ямъ, посвященнымъ исключительно ей, ей од­
ной — его «таинственной незнакомкѣ». Онъ
все еще мучился своимъ неизмѣннымъ вопро. сомъ: кто она? и никакъ не могъ разрѣшить
этой сфинксовой загадки. Умиротворился онъ
только тѣмъ, что въ восторженныхъ разсказахъ
своихъ о ней товарищамъ, въ благоговѣйномъ
паѳосѣ именовалъ ее «Святой Цициліей, небес­
нымъ призракомъ» и т. п. Хотя должно со­
знаться, что все это весьма мало шло къ его
угрюмой солидности, коренастой внѣшности и
обычной положительности, мало согласовалось
съ обычнымъ тыканіемъ мѣла въ черную доску
и математическими формулами, однако все­
сильная любовь заставляла его пребывать въ
неустанномъ паѳосѣ лирическихъ восторговъ и
элегическихъ, байроновскихъ думъ и мечтаній.
Онъ помнилъ ту ночь, помнилъ ту бѣлую жен­
щину у раствореннаго окна —ѵ. она стала для
него какимъ-то чистымъ, дѣвственнымъ, свя­
тымъ идеаломъ, первымъ идоломъ, который
онъ создалъ въ своей жизни и которому пла­
менно поклонялся.
Тянуло же его къ Тарасову саду по ниже­
изложеннымъ причинамъ и обстоятельствамъ.
Хотѣлось ему вознаградить и себя, и друзей
своихъ за тотъ неудавпййся вечеръ съ пун­
шемъ, о которомъ повѣствовали мы въ началѣ
нашей незатѣйливой и немногосложной исто­
ріи. На эту пору «причина всѣхъ причинъ»
имѣлась въ наличности у него въ карманѣ;


— 640 —
а такъ какъ лѣтомъ проводить хорошій вечеръ
въ душной комнатѣ, значитъ терять половину
удовольствія, то Вахлюковъ и заблагоразсудилъ
за лучшее пригласить собранную имъ компа­
нію in’s Grüne, хотя бы въ нѣмецкій клубъ.
Сказано—сдѣлано. Но вообразите восторгъ и
изумленіе его, когда онъ увидѣлъ тамъ свой
завѣтный идеалъ, свою Цецилію!..
Ему показалось, какъ-будто вдругъ мельк­
нуло ея платье, ея шляпка—ну вотъ точьвъ-точь какъ-будто и она сама!.. Вглядывается!
точно она! Вахлюковъ, весь дрожа и зады­
хаясь, спѣшитъ за нею—и тутъ его ждетъ
новое изумленіе: она идетъ подъ руку съ его
знакомымъ, вольно-слушающимъ университета,
съ которымъ онъ въ аудиторіи сидитъ на од­
ной скамейкѣ, и которому, не болѣе какъ чет­
верть часа тому назадъ, здѣсь же въ Тарасо­
вомъ саду, прохаживаясь по этой самой аллеѣ,
восторженно повѣствовалъ о своемъ идеалѣ, о
томъ, что этотъ идеалъ не можетъ никакъ
иначе называться, какъ только Цециліей,
святою Цециліей, о томъ, что у нея дивные,
газельи, ну вотъ совершенно газельи глаза! и
даже при этомъ проимпровизировалъ стихъ:
И все глядѣли на меня
Глаза испуганной газели.

и при этомъ послѣднемъ стихѣ, не могъ удер­
жаться, чтобы до боли не стиснуть руку сво­
его знакомаго, такъ что тотъ, вскрикнувъ, дол­
женъ былъ отвѣтить ему, съ улыбкою, извѣст­
нымъ гоголевскимъ выраженіемъ, что Але­
ксандръ Македонскій конечно былъ великій
человѣкъ, но зачѣмъ же и т. д. Однако Ва­
хлюковъ не принялъ въ соображеніе Але­
ксандра Македонскаго и продолжалъ разска­
зывать ему съ поэтическимъ жаромъ и паѳо­
сомъ исторію своей любви и неожиданныхъ
встрѣчъ сг> нею; онъ въ послѣднее время во­
обще не могъ держать этого про себя и, словно
ребенокъ, который всѣмъ и каждому искренно
хвастается новою своею игрушкою, разсказы­
валъ о своемъ идеалѣ рѣшительно всякому
пріятелю и знакомому, кто только соглашался
выслушивать его изліянія.
Теперь же, завидѣвъ ее съ этимъ самымъ
господиномъ, Вахлюковъ, не помня себя отъ
волненія и радости, окольною аллейкою -за­
бѣжалъ впередъ и, весь блѣдный, весь дро­
жащій отъ счастія и ожиданія, остановился
на встрѣчу этой парѣ, въ нѣсколькихъ шагахъ
отъ нея.
— Что съ вами? спросилъ знакомый, поровнявшись съ нимъ и взглянувъ въ лицо ему изу­
мленнымъ взглядомъ.
— На два слова! глухо произнесъ Вахлю­
ковъ, дотронувшись до него рукою.
Господинъ выпустилъ свою даму и взялъ
подъ руку студента.

— Кто она?., задыхавшимся голосомъ и так­
же глухо спросилъ Вахлюковъ.
— То-есть, кто это «она»? спросилъ въ свою
очередь тотъ, притворяясь, будто не понялъ вопроса.
— Она... это она... пояснилъ студентъ, пыт­
ливо смотря ему въ глаза. *
— Что со мной-то ходила?
— Да, да!., это она, говорю вамъ!
— А!., такъ вотъ вашъ идеалъ!.. Это-то и
есть святая Цецилія! воскликнуть тотъ, съ
легкимъ, почти незамѣтнымъ оттѣнкомъ иро­
ніи. Скажите, какое странное стеченіе обстоя­
тельствъ!..
— А что?., почему такъ?., почему Стран­
ное? задыхаясь и дрожа, настойчиво спраши­
валъ Вахлюковъ:—ну, скажите же, Бога-ради,
кто она?
— Она-то?., да просто-на-просто моя ку­
зина, отвѣтилъ съ коварною улыбкою знако­
мый, корча серьезную мину, потому что боялся,
какъ-бы вдругъ не расхохотаться прямо въ
глаза Вахлюкову.
Но Вахлюковъ не замѣчалъ ничего. Вся
кровь ударила ему въ голову. Онъ стоялъ какъ
въ чаду, какъ въ туманѣ.
— Кузина!., проговорилъ онъ, не помця
самъ, что и о чемъ говоритъ, неужели кузина?..
И вы меня не мистифицируете?..
— Я-то? да съ какой же стати?.. Я вамъ го­
ворю, что это моя кузина... Хотите познако­
миться? Я васъ представлю ей... Пойдемте!
При этомъ Вахлюковъ не могъ удержать сво­
ей радости и бросился къ нему на шею.
Черезъ минуту ужь онъ ходилъ подлѣ нея,
слышалъ ея голосъ, смотрѣлъ въ ея свѣтлые,
газельи глазки, смотрѣлъ, чувствуя, что не мо­
жетъ оторвать отъ нея свои взоры и въ то же
время боялся смотрѣть долго. «Богъ ее знаетъ,
можетъ быть, это оскорбитъ ее», думалъ онъ,
стараясь быть развязнѣе, стараясь говорить и
какъ можно больше и дольше говорить съ нею;
но, и самъ не понимая, какъ и почему, только
не могъ онъ говорить много: слова какъ-то не
шли на языкъ, мыслительная и изобрѣтатель­
ная способности рѣшительно отказывались дѣй­
ствовать, да кромѣ того и задыхался онъ по­
чему-то такъ, что съ трудомъ могъ произносить
каждое слово; чувствовалъ только, что ему хо­
рошо, что ему больше ничего не нужно въ эту
минуту.
И съ тѣхъ поръ аккуратно сталъ онъ посѣ­
щать шустеръ - клубъ, въ надеждѣ еще разъ
встрѣтиться съ нею; но увы!., она не пока­
зывалась, а герой нашъ, въ каждой хорошень­
кой шляпенкѣ—съ затылка, непремѣнно ста­
рался предугадать ее.
Наконецъ это положеніе становилось для
него нестерпимымъ: онъ ужь терялся и не
зналъ, на что рѣшиться.


— 641 —
Однажды, съ нѣсколькими товарищами, си­
дѣлъ онъ въ столовой клуба, гдѣ было ужь не
мало сдѣлано ими возліяній въ честь бога ви­
нограда; сидѣлъ онъ за лучшимъ произведе­
ніемъ клубной кухни—«порціей раковъ»—и
вдругъ, какъ сумасшедшій, вскочилъ изъ-за
стола и опрометью бросился въ садъ.
Товарищи переглянулись, поняли въ чемъ
дѣло и отправились вслѣдъ за нимъ.
Невдалекѣ дѣйствительно промелькнула хо­
рошенькая головка и какой-то солидный го­
сподинъ.
Она, все такъ же щеголевато одѣтая, чрез­
вычайно благородно и скромно шла по аллейкѣ,
подъ руку съ какимъ-то господиномъ весьма
представительной наружности и, вдобавокъ,
украшеннымъ великолѣпными черными уса­
ми,—довольно пожилымъ, но виднымъ и чрез­
вычайно-красивымъ мужчиной. Одѣтъ онъ былъ
по модѣ и весьма солидно, но въ одеждѣ и во­
обще во всей наружности его нельзя было не
замѣтить особаго типа — отставнаго военнаго,
штабъ-офицерскаго ранга.
Трудно изобразить, что сдѣлалось тутъ съ
нашпмъ молодымъ другомъ.
Солидный господинъ представлялся ему не
иначе, какъ дядюшкой или батюшкой его иде­
ала; онъ даже положительно убѣдилъ себя, что
это ея батюшка, что это и быть иначе не мо­
жетъ, и потому вдругъ почувствовалъ въ глу­
бинѣ души своей неизмѣримую симпатію и са­
мое искреннее благорасположеніе къ ' этому со­
лидному родителю.
Достаточно будетъ, если мы скажемъ, что онъ
тѣнью ходилъ за молодой дѣвушкой, однако всетаки въ почтительномъ отдаленіи; ходилъ не­
отступно, такъ что даже солидный господинъ
два раза обернулся и весьма непріязненно иско­
са поглядѣлъ на него.
Наконецъ Вахлюковъ не выдержалъ, обо­
дрился и подошелъ къ этой парѣ.
— Здравствуйте, проговорилъ онъ, припод­
нявъ свою фуражку и обращая это привѣтствіе
ужь конечно никоимъ образомъ не къ солид­
ному пожилому господину.
Дѣвушка очень сконфузилась, смѣшалась и,
хотя робко, однако все же кивнула въ отвѣтъ
ему своею хорошенькою головкою.
Солидный господинъ свирѣпо взглянулъ на
Вахлюкова; но тотъ не замѣчалъ этого грознаго
взгляда и съ самою наивно-невиннѣйшею улыб­
кой продолжалъ обращаться къ его дамѣ:
— Давно вы видѣлись съ. вашимъ кузеномъ?
Какъ жаль, что я послѣ того раза, какъ вы гу­
ляли вмѣстѣ съ нимъ здѣсь, въ этомъ саду, не
видалъ его больше!.. Кузенъ вашъ прекрасный
молодой человѣкъ...
— Э-э-э... милостивый государь! я васъ по­
корнѣйше прошу оставить мою даму! угрюмымъ
и повелительнымъ тономъ произнесъ шедшій
съ нею подъ руку солидный господинъ.

— Ахъ, помилуйте! проговорилъ, напротивъ
того, чрезвычайно мягкимъ, сообщительнымъ и
ласковымъ тономъ Вахлюковъ,—мы съ вашею
дамой давно уже знакомы... Я познакомился
черезъ кузена ихъ... и мнѣ бы было весьма
пріятно познакомиться съ вами, такъ какъ вы
вѣроятно батюшка...
Господинъ между тѣмъ давно уже фыркалъ
такъ, какъ обыкновенно фыркаетъ оскорблен'
ное самолюбіе человѣка, которое выбрали ми­
шенью для явной насмѣшки, тѣмъ болѣе, что
вокругъ ихъ стала уже сходиться толпа, а
студенты, стоя въ одной тѣсной кучкѣ, для
того, чтобы въ случаѣ надобности оберегать
Вахлюкова, хохотали самымъ искреннѣйшимъ
образомъ.
— Милостивый государь! кричалъ солидный
господинъ, подступая къ Вахлюкову, я васъ
прошу повторить то, что вы сказали!
— Ахъ, помилуйте, съ большимъ удоволь­
ствіемъ, отвѣтилъ простосердечно Вахлюковъ,
вы совершенно напрасно сердитесь... Я вовсе
не съ цѣлью оскорблять... Я знакомъ съ ва­
шею дамой черезъ ея кузена, и мнѣ бы было
весьма пріятно...
— Чрезъ какого кузена? а? гдѣ это? какой
это кузенъ? завопилъ солидный господинъ,
приходя въ совершенно не солидную, ревни­
вую ярость. Такъ онъ знакомъ съ тобой?!..
Такъ ты его знаешь? Такъ вотъ куда пошло!..
А-а-а!.. хорошо же! продолжалъ онъ бѣситься,
обращаясь къ свой дамѣ, тогда какъ та стоя­
ла совершенно изумленная, безгласная и скон­
фуженная; а солидный господинъ все еще ры­
чалъ и рычалъ, вопилъ и вопилъ, мало-по-малу,
до визгливыхъ нотъ возвышая свой голосъ.
— Вы, милостивый государь, дадите мнѣ
отвѣтъ за это!.. Вы знаете ли, съ кѣмъ вы
говорите? Вы знаете ли, кто tâ обратился онъ
снова къ Вахлюкову.
— Не имѣю этого удовольствія знать,—по­
лагаю, что папенька,—но мнѣ было бы очень
пріятно...
— Вамъ было бы очень пріятно!.. А! очень
пріятно?!—хорошо! я вамъ покажу пріятность!..
Я вамъ покажу папеньку!.. Вы знаете ли, кто
я?—я моему императору полковникъ!
— Очень пріятно узнать!., рангъ достой­
ный; мнѣ весьма хотѣлось бы познакомиться,
и я вовсе не вижу причины такого гнѣва съ
вашей стороны... я, кажется, ничѣмъ...
— Мы съ вами, сударь, познакомимся за­
втра на пятнадцати шагахъ разстоянія! пере­
билъ его свирѣпый господинъ, и вслѣдъ за
тѣмъ непосредственно уже обратился къ своей
дамѣ: а вы, милостивая государыня, это что
себѣ выдумали?., обманывать? обманывать?! Я
васъ знать не хочу послѣ этого!.. Прощайте!..
И солидный господинъ, въ великомъ при­
падкѣ ревности и злости, круто повернувшись.,
скорыми шагами удалился.


— 642 —
Дѣвушка спѣшно бросилась за нимъ.
А-а-а! тэ-тэ-тэ-тэ! Милостивэйшій госудааръ! прозвучало въ это самое время надъ
ухомъ Вахлюкова, и звукъ этотъ, по своему
характеру, не могъ ни откуда иначе изойти,
какъ только изъ самой достопочтенной нѣмец­
кой гортани.
Вахлюковъ обернулся. — И точно: передъ
нимъ стоялъ грозный членъ-распорядитель
клуба.
— Ви произвотійтъ пѳспорятки! Sie machen
Scandal!—drei Rubel Strafe! гласилъ все тотъ
же побѣдоносный голосъ.
— Какой тамъ скандалъ?! за что тамъ drei
Rubel Strafe? сурово спросилъ Вахлюковъ, ко­
торому вовсе было не до скандалу.
— Ка-акъ! Еще «за шьто»? О, мольдой
шельвѣкъ!.. Ви осквернилъ сіе мэсто,—стиди­
тесь! Это можетъ допустить себѣ блюдный ко­
зелъ, негодній 0вецъ, но не штудентъ! но не
штудентъ! Dr di Rubel Strafe’...
И Вахлюковъ долженъ былъ заплатить drei
Rubel Strafe.
Такъ покончились его клубныя похожденія.

VII.
Ночь стояла тихая, ясная, голубая...
Городъ спалъ, какъ очарованный. Прозрач­
ныя, мягкія тѣни ложились на всемъ. На на­
бережной Васильевскаго острова все было без­
молвно и недвижно, даже далекій грохотъ ко­
лесъ не доносился. Одинъ только пѣшеходъ,
одинъ полуночникъ — Вахлюковъ тихо брелъ
по гранитному тротуару, мрачный, убитый,
тоскливый и словно измятый какъ-то. Жалко
и больно было глядѣть на него: товарищи со­
всѣмъ не узнавали его за послѣднее время...
Онъ уже не восторгался, никому не жало­
вался, и даже слова-то рѣдко отъ него можно
было добиться. Имъ овладѣла какая-то безъ­
исходная, отчаянная, сосредоточенная и мертвя­
щая тоска. Цѣлый день сидитъ, бывало, дома
и только ночью выйдетъ прогуляться.
Вотъ и теперь бредетъ онъ въ раздумьи,
разсѣянно, безъ всякой опредѣленной мысли
блуждая по сторонамъ глазами,— но Боже мой!..
что же это?.. Она!..
Да, она... точно, она, неподвижно стоитъ
вдалекѣ, облокотись руками на гранитныя пе­
рила, и, вся такая блѣдная, грустная, задум­
чивая, глядитъ на воду, вдоль по рѣкѣ.
У Вахлюкова упало и застыло, замирая,
сердце...
Онъ подошелъ неслышными шагами и тихо
остановился подлѣ нея.
Дѣвушка вздрогнула и оглянулась.
— Простите меня, едва слышно, съ уси­
ліемъ надъ собою проговорилъ Вахлюковъ, и
въ глухомъ, дрожащемъ голосѣ его послыша­
лась отчаянная мольба.

Она отшатнулась съ испугомъ и, не узнавъ
его, повернулась, чтобы уйдти.
— Простите же, простите меня! вырвалось
снова съ тяжкимъ, надорваннымъ стономъ изъ
груди бѣднаго студента.
Дѣвушка сдѣлала нѣсколько шаговъ.
— Остановитесь! Бога ради остановитесь!
вскричалъ онъ снова, подойдя къ ней, закли­
наю васъ всѣмъ... всѣмъ святымъ, завѣтнымъ...
матерью вашею, которая у васъ есть яли была,
которую вы любите,—не уходите!
Дѣвушка не оглядывалась и шла далѣе.
— О, Боже мой, Боже мой! въ отчаяніи гово­
рилъ Вахлюковъ, слѣдуя за нею. Смѣйтесь надо
мною, называйте меня глупцомъ, безумцемъ,
сумасшедшимъ—но только простите!
Она дѣйствительно приняла его за помѣ­
шаннаго и пошла еще шибче.
— Послушайте, проговорилъ онъ тихимъ,
но рѣшительнымъ голосомъ, если вы уйдете
отсюда—клянусь вамъ: я брошусь тотчасъ же
съ этихъ перилъ въ Неву.
Эти слова были сказаны такъ серьезно и
такимъ увѣреннымъ, рѣшительнымъ тономъ,
что нельзя было ни на минуту сомнѣваться въ
томъ, чтобы онъ замедлилъ привести тотчасъ
же въ исполненіе свое намѣреніе.
Дѣвушка остановилась и обернулась, взгля­
нувъ въ лицо преслѣдовавшаго ее студента.
Ахъ! это вы!., удивленно произнесла она
полудружескимъ, веселымъ тономъ, не будучи
въ состояніи удержать своего смѣха при воспо­
минаніи о старомъ. Да васъ не узнать совсѣмъ!
продолжала она, вы такъ сильно измѣнились...
— Да, я не такъ-то здоровъ... отвѣчалъ
дрожащимъ голосомъ и счастливый и несчаст­
ный въ одно и то же время Вахлюковъ...
— То-то я васъ не узнала! замѣтила дѣ­
вушка.—Ну, что вашъ Іорикъ? какъ здоровье
вашего Іорика? спросила она со своею милою,
полунасмѣшливою улыбкою.
— Благодарю васъ... Слава Богу, здоровъ!.,
отвѣчалъ Вахлюковъ, тоже улыбаясь сквозь
слезы. Спасибо, о, какое большое спасибо вамъ
отъ меня за то, что вы остались, что вы нс
ушли! продолжалъ онъ съ жаромъ, восторжен­
но схвативъ ея руку.
— Но что же вамъ нужно отъ меня? спро­
сила удивленная дѣвушка, глядя на него своимъ
кроткимъ, теплымъ взглядомъ и не отнимая у
него руки.
— Что нужно... Боже мой!... послушайте, я
люблю васъ! люблю до послѣдней степени бе­
зумія! простите меня, но это правда!.. Вспо­
мните еще до весны нашу первую встрѣчу,
вспомните ту ночь, когда вы увидѣли меня пзъ
окна, вспомните, какъ я тѣнью ходилъ за вамп
до послѣдняго времени!.. О, не гоните, не
гоните меня! Вѣрьте, въ жизнь никто не
улыбался мнѣ такъ, какъ вы улыбались, въ
жизнь никто не глядѣлъ на меня такими до-


— 643 —

брыми, святыми глазами, какъ вы два раза
поглядѣли!—Спасибо же вамъ за это!..
— Но что же я могу сдѣлать? прошептала
она въ смущеніи.
— Что сдѣлать?.. Пожалѣйте меня! едва
выговорилъ онъ и вдругъ зарыдалъ.
— Послушайте, мнѣ жаль васъ, проговорила
она голосомъ самаго теплаго сочувствія, самаго
братскаго участія,—я помню васъ., да, я помню
двѣ первыя наши встрѣчи: мнѣ лицо тогда ваше
понравилось—у васъ доброе лицо... Что вы лю­
бите меня, я тоже почти знала: я это видѣла...
помните ту ночь, съ Іорикомъ-то?.. Дане мучь­
тесь такъ!—вы сильно измѣнились... Знаете ли
что? быть можетъ я и полюблю васъ когданибудь: я чувствую это!., но не мучьте же себя...
Ну, что вы хотите?—я все для васъ сдѣлаю!
хотите, пойдемъ гулять, я буду говорить съ
вами, утѣшу, успокою, разсмѣшу васъ, продол­
жала она ласково шутливымъ тономъ, хотите
разсмѣшу? сейчасъ же разсмѣшу васъ! хотите
музыку слушать?
— Да, да! музыку!.. Звуковъ! дайте мнѣ зву­
ковъ! я давно не слыхалъ ихъ: говорилъ онъ,
не помня себя отъ восторга, вы только поз­
вольте мнѣ стать подъ окномъ и слушать,—я
большаго не прошу!
— Зачѣмъ же подъ окномъ? спросила она,
улыбаясь своей ласковой улыбкой, а ко мнѣ
развѣ не хотите? пойдемте ко мнѣ, нелюдимъ
вы эдакой! я вамъ сыграю, а потомъ ступайте
себѣ съ Богомъ домой... Пойдемте же скорѣе!
берите меня подъ руку!
И снова онъ слышалъ тѣ же самые тихіе
неопредѣленные аккорды, и снова стоялъ какъ
околдованный, неотводно глядя въ ея кроткіе
газельи глазки.—Онъ жилъ полною жизнью въ
эти минуты, онъ былъ счастливъ такъ, какъ
только можно быть счастливымъ человѣку.
— Ну, довольны вы теперь? не будете боль­
ше тосковать? спросила она, закрывая піанино;
смотрите же, не тоскуйте, а пока прощайте:
взгляните, ужь совсѣмъ разсвѣло...
— Неужели это въ послѣдній разъ? прого­
ворилъ онъ, словно очнувшись отъ какого-то
забытья.
— Видите, какой вы недовольный! замѣтила
она, кокетливо грозя ему своимъ тонкимъ,
блѣдно-розовымъ пальчикомъ: почемъ знать,
можетъ еще и не послѣдній...
— Значитъ, вы мнѣ позволите когда-нибудь
приходить сюда? спросилъ онъ, замирая отъ
ожиданія ея отвѣта.
— Теперь больше не позволю...
— Отчего?
— Я уѣзжаю завтра отсюда...
— Какъ!.. Уѣзжаете!?
— Да, къ матери... она мнѣ писала, просила...
мать очень больна... тихо проговорила бйа.
И Вахлюковъ залюбовался этою дѣвствен­

ною прелестію и чистотою ея отуманеннаго
мимолетною грустью лица.
— Ну, а когда пріѣдете, тогда какъ? спро­
силъ онъ, взявъ ее за руку.
— А когда пріѣду, тогда увидимся... встрѣ­
тимся какъ-нибудь,—авось вы опять на меня
натолкнетесь.
И они оба засмѣялись этой шуткѣ, при воспо­
минаніи о самой первой ихъ встрѣчѣ.
Вахлюковъ жарко прильнулъ губами къ про­
тянутой ему на прощанье рукѣ и ушелъ успо­
коенный, примиренный, и СЛОВНО ОбНОВЛбНными глазами взглянулъ на весь міръ Божій,
унося въ своемъ сердцѣ тихое счастье и ясный,
высокій идеалъ, женщины — какой? ужь онъ
теперь больше не спрашивалъ этого: она была
для него святая женщина, —ангелъ-примири­
тель его.

Vili.
Крѣпкій снѣгъ визжитъ подъ полозьями са­
ней ухарскаго троечника, и шибко несутся эти
биткомъ набитыя веселой молодежью сани за
городъ... Морозный иней сверкаетъ на сухихъ
вѣтвяхъ деревьевъ: кое-гдѣ межъ деревьями
звѣздочкою мелькаетъ одинокій, грустный ого­
некъ; но вотъ наконецъ показалась обширная
дача—домъ, построенный когда-то на большую
ногу, съ широкими барскими затѣями, — въ
окнахъ большой, яркій свѣтъ; передъ освѣ­
щеннымъ крыльцомъ множество троекъ, саней
и каретъ; на дворъ доносятся веселые звуки
музыки, гудитъ контрабасъ и заливаются
скрипки... Это пикникъ; даетъ его какая-нибудь
старѣющая грація, которая, не взирая на свои
«за-сорокъ», все-таки продолжаетъ еще про­
цвѣтать между извѣстнаго рода молодежью...
Вотъ, тройка подкатывается къ крыльцу — и
изъ саней выпрыгиваетъ цѣлая ватага сту­
дентовъ, вмѣстѣ съ нашимъ юно-ученымъ дру­
гомъ Данило Иванычемъ Вахлюковымъ, гурь­
бой входитъ въ прихожую, отдаетъ какой-то
кривоглазой нѣмкѣ свои билеты и весело вры­
вается въ залитую свѣтомъ залу; но, не глядя
ни на что, пропускаетъ ее мимо, направляя
стопы свои прямо къ вожделѣнному буфету:—
здѣсь уже есть нѣсколько знакомыхъ, нѣсколько
своихъ-, компанія, значитъ, большая — будетъ
весело!..
Наконецъ, съ избыткомъ обогрѣвшись въ ра­
душномъ буфетѣ, вся эта компанія направилась
въ залу. Тамъ было все въ полномъ разгарѣ:
музыка гремѣла, надрываясь и усердствуя что
было силъ и словно, споря съ громомъ и бряцаньемъ
полосовавшихъ паркетъ сабель, преимуществен­
но державшихъ дирекцію въ сторону буфета;
хорошенькія, нарядныя женщины, блистая
всѣмъ, чѣмъ только можно блистать, такъ в
мелькали по этому паркету—даже въ глазахъ
отъ нихъ рябило; канканъ, какъ жгучій ура­


— 644 —
ганъ, горячо и увлекательно носился въ нѣ­
сколькихъ отдѣленіяхъ этой большой, раздѣлен­
ной массивными колоннами залы; подлѣ нѣкото­
рыхъ удалыхъ паръ тѣснились цѣлыя толпы
распаленныхъ зрителей и изъ среды ихъ порою
вырывалось, вмѣстѣ съ апплодисментами, оглу­
шительное, отчаянное, «браво!» которое потря­
сало всѣ своды.
— Взгляните, господа, какая прелестная
женщина! сказалъ одинъ господинъ изъ компаніи
студентовъ, указывая глазами въ одну сторону
залы, это—рекомендую вамъ: будущій махровый
цвѣтокъ, а теперь пока еще кандидатка.
Вахлюковъ обратилъ глаза вслѣдъ за другими
и обомлѣлъ отъ какого-то страннаго, невырази­
маго ощущенія, которое словно громомъ порази­
ло его внезапно... Въ глазахъ у него помутилось,
колѣни затряслись и подогнулись, — онъ заша­
тался и готовъ былъ упасть, не вѣря глазамъ
своимъ, смутно думая, что это какой-то тяжелый,
невыносимый кошмаръ...
То была—ока, его святая Цецилія, его луч­
шій, чистѣйшій идеалъ...
Но какъ, зачѣмъ, отчего, почему она здѣсь?
кто-жь она наконецъ такая? снова мелькнуло въ
головѣ Вахлюкова.
И онъ подошелъ къ указавшему на нее госпо­
дину.
— Вы знаете эту женщину? дрожащимъ го­
лосомъ спросилъ онъ, взявъ его подъ руку,
— Я-то? еще бы!.. Мнѣ да не знать ихъ! —
Всѣхъ по пальцамъ перечту!.. Мы съ нею старые
.знакомые... А что?., нравится?.. Можете пригла­
сить ее ужинать, буде еще не занята...
У Вахлюкова страшно передернуло его лич­
ные мускулы при этихъ послѣднихъ словахъ.
— Кто она? глухо спросилъ онъ, подавляя въ
себѣ страшное внутреннее волненіе.
— Она-то?—да такая же, какъ и всѣ онѣ,
грѣшныя! отвѣчалъ шутя господинъ и вовсе не
замѣчая того, что дѣлалось съ Вахлюковымъ.
Была сначала скромной незабудкой, жила съ
какимъ-то пожилымъ господиномъ «ко любвѣъ...
обольстилъ ее, говорятъ, ну, а потомъ, какъ
водится, бросилъ... Es ist eine alte Geschichte!.,
a теперь кандидатка въ фіалки, а можетъ и въ
камеліи... Она замѣчательная женщина! продол­
жалъ объяснять господинъ Вахлюкову, меня
всегда поражалъ въ ней контрастъ этой дѣв­
ственной физіономіи съ развратомъ... Помните ли
вы извѣстный англійскій кипсекъ «Древне­
еврейскія женщины», вотъ истинный типъ ея
физіономіи: она какъ будто вышла оттуда... А
впрочемъ ее жаль, бѣдную!..
— Отчего жаль?
— Да оттого, что она была несчастна съ
этимъ старымъ ревнивцемъ — онъ ее мучилъ...
да наконецъ недавно и бросилъ... Но, эдакой
негодяй! и дочь свою бросилъ!., вѣдь кто бы
могъ подумать, что у нея дочь есть!.. Взгляни­

те, какъ она канканируетъ... бѣдняжка! это она
ужь такъ, съ отчаянія, съ горя...
— Но неужели же она развратна!? съ ужа­
сомъ спросилъ Вахлюковъ, не зная чѣмъ уто­
лить ту страшную внутреннюю боль, которая
грызла его душу.
— А что же ей больше дѣлать остается? воз­
разилъ господинъ, пожимая плечами, волей-не­
волей, а надо быть развратной.
— Да развѣ нѣтъ другого исхода!?
— Для нея-то!?.. Что, вы идеалистъ, что ли!?
Да какой же для нея исходъ! Честная жизнь,
скажете вы?—да вѣдь для «падшей» женщины
нужна поддержка для честной жизни, а гдѣ она?
куда ее примутъ, куда возьмутъ ее, да еще съ
ребенкомъ?.. Развѣ такъ называемыя порядоч­
ныя женщины протянутъ ей руку, помогутъ ей?..
— А отчего же нѣтъ?
— Полноте, что вы! Да вѣдь она «отвергну­
тая общественною нравственностію женщпна»—
вспомните это... Вѣдь развѣ только мы, грѣшные,
отшельцики камелій, можемъ посмотрѣть иными
глазами на такую дѣвушку, а вы, пожалуй, и въ
идеалъ возвести ее, — а свѣтъ развѣ такъ смо­
тритъ на это? Полноте, батюшка, ей нужно
быть развратной! заключилъ господинъ, отходя
отъ Вахлюкова.
Между тѣмъ въ канданѣ шло соло послѣдней
фигуры.
Вахлюковъ не могъ, чтобы еще разъ не взгля­
нуть на нее, на этотъ разбитый свой идеалъ, и
обернулся въ ея сторону.
Съ невольнымъ выраженіемъ въ лицѣ какой
то нравственной борьбы горькаго, щемйщаго
отчаянія, съ удалымъ увлеченіемъ, она, изви­
ваясь змѣею, легко и граціозно пригибалась по­
чти къ самому полу и вдругъ тигрицей отпря­
нула въ сторону, выпрямилась всѣмъ своимъ
стройно-гибкимъ молодымъ тѣломъ, и, однимъ
удалымъ движеніемъ откинувъ назадъ свои
станъ и гордо закинутую голову, дерзко застыла,
замерла на минуту въ воздухѣ, могучей, гордой,
повелѣвающей королевой...
Оглушительное «браво!» раздалось со всѣхъ
концовъ огромной залы.
Вахлюковъ въ изнеможеніи опустился на пер­
вый попавшійся стулъ...
Что дѣлалось съ нимъ въ эти минуты, труд­
но представить себѣ: онъ готовъ былъ сойтп
съ ума: все лучшее, святое и высокое, что толь­
ко создала себѣ душа его, было нагло попрано
въ одно мгновеніе; священный кумиръ, которо­
му поклонялся онъ, къ которому прикоснуться
считалъ себя недостойнымъ, теперь разбитъ,
загрязненъ, опозоренъ; самое лучшее чувство
его поругано—и кѣмъ же? самимъ же идеаломъ
его, продажной, развратной женщиной!
— Нѣтъ, это слишкомъ жестоко! простоналъ
онъ, я не вынесу этого!., я пойду къ ней... я
скажу ей... я ей выскажу все это, а потомъ —
хоть въ первую прорубу!.. Такъ эти глаза, эта


— 645 —
улыбка святая—все это было только личиной,
искусствомъ, которое прикрывало гнусный, без­
душный развратъ!.. Нѣтъ, это страшно, это не­
выносимо...
И онъ, шатаясь, весь блѣдный, весь разбитый,
всталъ со своего мѣста и пошелъ по залѣ.
Но въ залѣ уже ея не было. Тамъ, вмѣсто
нея, между прочими группами прохаживался
подъ руку съ какой-то женщиной солидный
господинъ, съ которымъ и она когда-то гуляла.
Вахлюковъ обыскалъ всѣ комнаты, но ея нигдѣ
не было. Наконецъ онъ узналъ, что она ужь
уѣхала. Услужливый пріятель, который сообщалъ
о ней свѣдѣнія, далъ ему ея адресъ. Она жила
все тамъ же, гдѣ и прежде.
«Я поѣду къ «ей, я ей выскажу все сейчасъ
же; пусть она знаетъ! а потомъ—пропадай все!»
рѣшилъ от» про себя и, накинувъ пальто, вы­
шелъ на дворъ и сѣлъ въ первыя попавшіяся
сани.
Дорога нисколько не охладила его, и чѣмъ
шибче мчались сани, чѣмъ ближе подходило
дѣло къ цѣли, тѣмъ мрачнѣе и отчаяннѣе ста­
новился онъ. Тяжелыя рыданія душили его
горло.
х

Но вотъ, наконецъ, и этотъ знакомый домикъ..
Вахлюковъ прошелъ черезъ калитку во дворъ,
очутился у знакомой двери и слегка толкнулъ ее;
она отворилась;—странно: какъ-будто ее запе­
реть позабыли... Сбросивъ пальто, онъ неслышна
вступилъ въ слѣдующую комнату — темно... по
по стѣнѣ пробивается полоска слабаго свѣта
сквозь полуотворенную дверь другой комнаты.
Съ замираніемъ сердца онъ тихо подошелъ къ
этой двери и вдругъ—словно замеръ отъ неожи­
даннаго изумленія...
Передъ нимъ была уютная комнатка, слабо
освѣщенная матовымъ ночникомъ... Тутъ стоитъ
небольшая низенькая кроватка: кисейный пологъ
отъ нея откинутъ; а надъ кроваткой, у изголовья,
любовно склонилась на колѣни она, его дѣв­
ственная, святая Цецилія, въ томъ самомъ ве­
ликолѣпномъ нарядѣ, въ которомъ развратно
блистала она за часъ передъ этимъ... И все, что
только создавало когда-либо чувство высокой,
святой материнской любви, отражалось теперь
въ этихъ кроткихъ, прекрасныхъ глазахъ, въ
этомъ восторженно-грустномъ лицѣ, на которомъ,
дрожа, блистали двѣ крупныя, горячія слезы...
>

1860.

-чо<В8Е>«=—

Пчельникъ.
(изъ ЗАБЫТЫХЪ ТЕТРАДЕЙ).

I.
Вьется, вьется лѣсная дорожка межъ кустовъ
шиповника и густыхъ орѣшинъ, межъ, порослей
черники и голубицы, межъ лѣсного вереска п
всякаго рода дикихъ цвѣтовъ: сбѣгаетъ она съ
пригорка въ лощинку, съ лощинки на пригорокъ;
то завернетъ въ такое мѣсто, гдѣ и продору нѣтъ,
гдѣ руками еле-еле разводишь сучья и бьющія
въ лицо кудрявыя, мягкія вѣтви, то вдругъ,
нежданно-негаданно, выскочитъ къ звонкой
рѣчкѣ, черезъ которую переберешься по камнямъ
съ помощью кой-какъ переброшенной гнуткой
жерди-перекладины, и выйдешь въ большой ста­
рый лѣсъ, гдѣ дубы, да клены, да березы, да койгдѣ дикая яблонь или вишня какъ-бы сторонятся
другъ за друга, и тихо шумятъ, и качаются —
качаются такъ важно, мѣрно, плавно, будто за­
маниваютъ прохожаго человѣка все дальше въ
эту прохладную глубину, въ эту непросвѣтную
глушь своего дико-привольнаго лѣсного міра.
А дорожка все вьется и вьется передъ •гобою
и, кажется, конца ей не будетъ! Но вотъ опа

вдругъ словно устала, словно ей прискучим
такъ рѣзво завиваться и ломать такіе неожи­
данные повороты—и она пошла себѣ тише и
глаже и прямѣе подъ широкимъ навѣсомъ кле­
новъ и дуба. Но не прошла такъ и полуверсты,
какъ, глядишь, опять завилась-завилась и побѣ­
жала самыми прихотливыми излучинами то къ
оврагу, то опять къ рѣчкѣ, то на глинистый
обрывъ, который мѣстами сверкаетъ на солнцѣ
ярко-желтыми выбоинами, то опять наткнется
На непродорноѳ мѣсто и вдругъ выведетъ тебя
на свѣтло-зеленую полянку — чистую, гладкую,
бархатную, которая со всѣхъ сторонъ, какъ
стѣною, окружена высокимъ лѣсомъ.
Только-что выйдешь на эту полянку — такъ
и повѣетъ на тебя особеннымъ ароматомъ,—
ароматомъ чистаго, теплаго меда, въ которомъ
чуется и запахъ липы, и запахъ гречихи, и вся­
каго лѣсного цвѣта. Прошелъ нѣсколько шаговъ^и ухо твое щекочетъ уже особенный тон­
кій' музыкальный звукъ, не похожій на звуки
лѣса: это пчелы жужжатъ и рѣютъ надъ чистой
полянкой. Тутъ, съ одного боку, прилѣпилась
|спвая изгоро^.пзъ цвѣтущаго боярышника, и


— 646 —
за нею, въ оградѣ, видны верхушки колодъ —
это пчельникъ, пасѣка.
Тутъ у меня и пасѣчникъ знакомый—дѣдко
Касьянъ, который доживаетъ себѣ въ лѣсу ше­
стой десятокъ. И мѣсто мнѣ знакомое, завѣтное,
насиженное. И все мнѣ тамъ какъ будто радо,
когда я приду туда: дѣдко Касьянъ радъ, и
встрѣчаетъ поклономъ съ добродушно-привѣт­
ной улыбкой; десятилѣтняя Мйлка, внучка его,
бѣжитъ на встрѣчу, — значитъ, тоже рада, по­
тому: знаетъ, что безъ баранокъ или безъ пря­
ника не приду я къ нимъ,—и самъ я, не знаю
чему, становлюсь радъ, и радъ такъ искренно,
свѣтло и безпредѣльно...
Вхожу, бывало, въ калитку— прямо въ ша­
лашъ къ дѣдкѣ Касьяну. У него на пчельникѣ
цѣлое хозяйство было; и хижина маленькая
выстроена, куда онъ пряталъ запасныя колоды,
корыты съ вырѣзанными сотами, вытопленный
ВОСКЪ и «весь свой струментъ». Въ хижинѣ
была отгорожена имъ для себя и отдѣльная
келья, куда былъ ходъ черезъ сѣнцы, на слу­
чай холодныхъ ночей и августовскихъ легкихъ
утренниковъ; только въ кельѣ дѣдко спать не
любилъ, а все больше на чистомъ воздухѣ—
подъ липой или въ шалашикѣ.
И цѣлый день, бывало, дѣдко мастеритъ себѣ
что-нибудь: ТО МЙТОШНИКЪ новый стругаетъ, или
скоблитъ да обчищаетъ прошлогоднія колоды и
прилаживаетъ къ нимъ внутри поперечныя
жердочки, то мастеритъ наличникъ изъ мелкой
волосяной сѣтки, то, присѣвъ на корточки, стря­
паетъ себѣ хлёбово, передъ шалашикомъ, на
таганчикѣ, то и дѣло мѣшая въ котелкѣ уполовни­
комъ и смакуя свою похлёбку. И все, бывало, ма­
стеритъ, мастеритъ такимъ манеромъ, потомъ
привстанетъ, разогнетъ спину, осмотрится и пой­
детъ неторопливымъ, озабоченнымъ шагомъ,
вдоль по пчельнику осматривать ульи: при­
гнется къ каждому, приложитъ ухо и слушаетъ,
какъ пчела работаетъ, какъ гудётъ внутри, и
ужь всегда вѣрно опредѣлитъ, когда быть дождю,
а когда вёдру, только приглянется къ пчелкѣ,
да посмотрѣвъ на небо, понюхаетъ вѣтру: съ
которой стороны, значитъ, дуетъ онъ,—и ни­
когда не ошибется.
Хорошо у него было на пчельникѣ!.. Тиши­
на, тепло, благодать такая, что невольно на­
водили на человѣка безпредѣльный и глубокій
миръ душевный... По всей загороди были на­
сажены имъ яблони, груши и вишни, насажены
еще въ ту пору, когда дѣдко Касьянъ и не
думалъ быть дѣдкой, а гулялъ-себѣ по воль­
ному свѣту дюжимъ, краснощекимъ парнемъ.
Теперь всѣ эти деревья почти ровесники дѣдкѣ
Касьяну—и, какъ широко и привольно разросслись они на просторѣ! И разрослись между ста­
рыми дуплистыми липами и клещамъ, между
березами и дубомъ, подъ которыми мирно стоятъсебѣ ульи уже нѣсколько дерятковъ лѣтъ.
Между ульями накопалъ дѣ^ж> кое-гдѣ кур­

тинки и грядки. На грядкахъ у него всякая
овощь для своего обихода, а по куртинкамъ
разсажены цвѣты, которые любитъ пчела. Тутъ
и бархатцы, и ноготки, и Иванъ да Марья, и
колокольчики, и цѣлыя полосы пестраго маку,
надъ которымъ уныло свѣшиваютъ свои пышно­
желтыя головки подсолнечники; а въ двухъ­
трехъ мѣстахъ возвышаются длинныя, тонкія
мальвы и кустики розъ, добытыя имъ изъ ка­
кого-то помѣщичьяго сада. Это у дѣдки какъбы парадное, красное мѣсто. Тутъ же у него
помѣщается и большой, расписанный улей —
«всѣмъ ульямъ глава»,—на которомъ намале­
ваны двѣ фигуры въ схимническихъ ризахъ и
въ вѣнчикахъ, а надъ ними охрой выведена по­
лукругомъ надпись: «Св. Засима и св. Савватій».
Дѣдко объяснилъ мнѣ, что это хранители и обе­
регатели пчелъ, и что ужь такъ ведется из­
стари, по обычаю.
Дѣдко либилъ ходить за своими цвѣтами, выхоливаетъ, выращиваетъ ихъ и самъ каждо­
дневно поливаетъ изъ небольшого ведерка. Не­
много подалѣ, за оградой, засѣяна у него цѣ­
лая полоса гречихи, — «потому, безъ липы да
безъ гречи, да безъ пахучаго цвѣта, и меду
не соберешь за лѣто», говаривалъ дѣдко, вы­
ходя полюбоваться на свое хозяйство.
Касьянъ—старикъ добрый и крѣпкій, хотя
ему подъ семьдесятъ лѣтъ. Росту онъ высо­
каго; ходитъ всегда важно, неторопливо, съ со­
знаніемъ собственнаго достоинства и всегда
нѣсколько озабоченно; на ходу слегка гнется
впередъ и говоритъ тихимъ и мягкимъ голо­
самъ, который невольно западаетъ въ душу.
Взглядъ его глубокихъ глазъ всегда тихъ и
ровенъ — это почти взглядъ ребенка;—на гу­
бахъ играетъ привѣтливая, добродушная и какъ
бы нѣсколько снисходительная улыбка; лицо
честное, открытое, и этой открытости не мало
способствуетъ широкая лысина, по окраинамъ
которой развѣваются жидкія пряди совершенно
сѣдыхъ и мягкихъ волосъ. Вся фигура его дышетъ какимъ-то безпорочнымъ добродушіемъ,
солидностью и внушаетъ къ себѣ чувство не­
вольной симпатіи и довѣрія. Я не могъ не ува­
жать дѣдки Касьяна, не могъ не привязаться
къ нему всей душой, и онъ также — самъ не
знаю почему—полюбилъ меня и охочъ бывалъ,
порою, покалякать со мною и о прошломъ, и о
своемъ ремеслѣ, и о всемъ, «что дѣлается на
Божьемъ свѣту».
II.

Дѣдко не одиноко дотягивалъ вѣкъ на своей
пасѣкѣ; съ нимъ жила его внучка, десятилѣт­
няя дѣвочка, которую онъ звалъ Малкой, т. ѳ.
Маланьей. Дѣвочка эта была нѣсколько стран­
ное, болѣзненное созданіе и почти близка къ
том/, что называютъ порченьемъ. Въ ея блѣд­
номъ, желтоватомъ личикѣ, на которое часто


— 647 —
въ безпорядкѣ падали печесанныя, вьющіяся
космы темнокаштановыхъ волосъ, и въ ея углуб­
ленно-задумчивыхъ, сѣроватыхъ глазахъ выра­
жалось что-то дикое, степное и тоскливое. Она
часто по цѣлымъ часамъ заглядывалась въ
даль, не видя и не слыша ничего окружающаго,
какъ будто подвержена была въ эти минуты
какой-то маніи, какому-то неотразимо преслѣ­
дующему ее стремленію,—и Богъ-вѣсть о чемъ
она тогда думала. Касьянъ, бывало, кличетъ,
кличетъ ее, да такъ и не докличется! Подой­
детъ, посмотритъ, да только головой покачаетъ
и отправится къ своему дѣлу: «ишь ты, молъ,
какая чудная дѣвочка! Ровно, спитъ и не
чуетъ; находитъ это на нее — ну, да не въ пер­
вой—отойдетъ!..» И дѣйствительно отходило.
Черезъ нѣсколько времени, глядишь, Малка
ужь и весела, и бѣгаетъ себѣ по пчельнику, и
смѣется. Все это на нее находило порывами и
совершенно неожиданно: то вотъ такая непод­
вижность и почти полупомѣшанная грусть, то
вдругъ бойкая веселость, рѣзвость и смѣхъ.
Бывало, Касьянъ спроситъ ее:
— Что съ тобою это было, Малка?
— Когда?
— Да вотъ недавно, какъ сидѣла-то все на
аолянкѣ?
— Не знаю... Ничего не было...
— Кажись думала о чемъ-то?
— Думала... отвѣтитъ почти безсознательно
дѣвочка.
— О чемъ же ты думала?
— Такъ, не знаю... Всего не упомнишь!..
И больше этого, бывало, отъ нея нечего не
добьешься, какъ тамъ ни спрашивай.
Помню я свое первое знакомство съ Малкой.
Это было весною. На дворѣ стояли, не помню,
послѣдніе ли апрѣльскіе или первые майскіе
дни. Я тогда только-что пріѣхалъ въ тѣ мѣста,
послѣ пятилѣткой разлуки съ ними, и какъ-то
разъ отправился къ своему старому знакомцу,
дѣдкѣ Касьяну, который когда-то меня, что
называется, на рукахъ носилъ, такъ какъ это
было въ то время, когда я еще только на ар­
шинъ отъ земли выдавался. Вдругъ среди яс­
наго вешняго дня, набѣжала дымчато-свинцо­
вая тучка, первая весенняя тучка, разрѣшив­
шаяся первымъ весеннимъ дождемъ, крупнымъ,
теплымъ, щедрымъ, благодатнымъ дождемъ,
который мигомъ вспрыснулъ всю лѣторосль, заставя ее развернуться еще пышнѣе и залшхнуть
еще смолистѣе.
Я съ Касьяномъ спрятался подъ навѣсъ его
шалаша и, сидя въ укрытомъ мѣстѣ, съ на­
слажденіемъ прислушивался къ жемчужному,
дробному шелесту капель, который производили
онѣ, ударяясь о свѣжую молодую листву. Вдругъ,
въ нѣсколькихъ шагахъ отъ насъ, за шала­
шикомъ, раздался тоненькій дѣтскій голосокъ,
который весело заливался на распѣвъ, какъ
колокольчикъ:

„Дождикъ, дождикъ припусти
Мы поѣдемъ во кусты,
Во Казань побывать,
Въ Астрахань погулять:
Поливай ты, дождь,
Да на бабину рожь,
Ты на дѣдову пшеницу,
Ты на дѣвкинъ ленъ
Поливай ведромъ“.

И дождикъ, словно въ отвѣтъ на это воззва­
ніе, дѣйствительно, припустилъ сильнѣе И' за­
барабанилъ еще чаще и громче по свѣжимъ
листьямъ; а вслѣдъ за этимъ тотчасъ же раз­
дался звонкій, радостный и такой же дробный
смѣхъ, вмѣстѣ съ хлопаньемъ въ ладоши.
— Кто это у тебя тамъ смѣется? спросилъ
я. Касьяна.
— А Малка, внучка моя, отвѣтилъ старикъ,
оборачиваясь въ ея сторону. Ишь ты, зали­
вается! прибавилъ онъ, кивнувъ туда головою,
съ любящею, доброю улыбкою: рада дождю... ии, то-ись, я тебѣ скажу, до смерти любитъ ве­
сенній дождикъ!
Не успѣлъ еще Касьянъ докончить эти слова, •
какъ въ шалашикъ вбѣжала Малка, вспрыснутая
съ головы до ногъ дождемъ, который лежалъ
крупными, свѣтло-жемчужными каплями и на
лицѣ, и въ волосахъ ея.
— Дѣдка! вскричала дѣвочка; — дождикъто, слышишь? — Послушный!.. Прппустилъ-токакъ!.. Приказала,—онъ и послушался!
— Ой-ли! отвѣтилъ въ тонъ ей Касьянъ,
старчески-добродушно любуясь на ея дѣтскую
радость.
Тутъ она въ углу примѣтила меня и смути­
лась, остановя на мнѣ, въ недоумѣніи, свой
пытливые глазенки.
— Что смотришь? обратился къ ней Кась­
янъ—незнакомый? Не бойся, онъ добрый.
Малкѣ было совершенно достаточно этихъ
словъ: она, точно, уже не боялась меня, не
стѣснялась мною и съ прежнимъ, безпечно-до­
вольнымъ смѣхомъ выбѣжала изъ шалаша.
Остановясь шагахъ въ пяти передъ нимъ,
она закинула назадъ свою голову и съ живѣй­
шимъ наслажденіемъ подставила подъ дождь
свѣжее личико, встрѣчая звонко-серебристымъ
игривымъ смѣхомъ каждую крупную каплю, ко­
торая тяжело шлепалась ей то въ глаза, то въ
уши или ноздри, то въ полу-открытый ротъ и,
щекоча горло и шею, вдоль по ней бІЙЙывалаеьна грудь и худощавыя плечи.
Когда дождь почти незамѣтно сталъ стихать»
Малка снова обратилась къ Касьяну:
— Дѣдка! смотри, сейчасъ послушается!
И, улыбнувшись изъ-подтишка, она запѣла
скороговоркой:
„Дождикъ, дождикъ перестань,
Мы поѣдемъ на Ирдань,
Богу молиться;
Христу поклониться;
Я, у Бога .сирота,


— 648 —
Отворяю ворота
Ключикомъ-замочкомъ,
Бѣлыимъ платочкомъ.“

Проговоривъ эти слова, она пытливо загля­
нула на небо, приглядываясь, точно ли прохо­
дитъ дождь, и когда замѣтила, что капли дѣй­
ствительно стали и рѣже, и мельче, тотчасъ
заговорила снова:
— А что, вишь, дѣдка: прошелъ, опять по­
слушался! Глянь-ко на дворъ,—хорошо таковото!.. Ёсю-то вѣдъ вымочило!..
— Слушай, я тебѣ загадку загадаю! неожи­
данно прибавила она, беззастѣнчиво относясь
прямо ко мнѣ: хочешь,—разгадывай:
„Крупно, дробно, зачастило,
Всію землю напоило.“

Что будетъ?
— Море, отвѣтилъ я, не подумавъ.
— Анъ не отгадалъ! бойко подхватила дѣ-.
вочка; дождикъ будетъ, а не море... Хочешь,
еще загадаю?
— Загадывай.
Ну, слушай:
„Лётитъ звѣрокъ
Черезъ Божій домокъ,
Самъ съ собой говоритъ:
Вотъ моя силка горитъ!“—

Что будетъ?
— Воскъ, взболтнулъ я.
— Воскъ?.. И такъ бы, да не такъ! возразила
Малка, видимо наслаждаясь моей неопытностью
и своимъ превосходствомъ: не воскъ будетъ! а
пчела да свѣча восковая, — вотъ что будетъ!
Ну, а теперь ты загадай мнѣ то-нибудь, заклю­
чила она, приготовясь разгадывать.
— Изволь, отвѣтилъ я, только вѣдь не разга­
даешь,—я задамъ трудную.
— Ну, загадывай, я посмотрю...
Я сталъ припоминать изъ того, чтб зналъ въ
дѣтствѣ, и наконецъ наудачу припомнилъ одну:
„Вокругъ тына
Повисла золота грива“.—

— Ну-ка, разгадывай, что будетъ? подстрек­
нулъ я, думая озадачить дѣвочку.
Но дѣвочка ни мало не озадачилась. Она
вскочила съ мѣста, выбѣжала изъ шалаша и,
сорвавъ съ тычины кудрявый, длинный зави­
токъ хмѣля, бросила его къ моимъ ногамъ.
— Вотъ что будетъ! отвѣтила она со смѣхомъ.
А еще хвастался, что трудная!
И съ этими словами побѣжала отъ насъ по
мокрой травѣ и скрылась гдѣ-то въ зелени, за
живою изгородью.
Таково было мое первое знакомство съ Мал­
кой.

III.
— Отчего она у тебя такая чудная? спросилъ
я какъ-то однажды у Касьяна въ то время, ко­

гда на Малку нашла ея полупомѣшанная непо­
движность и грусть.
— А Господь ее вѣдаетъ! съ глубокимъ вздо­
хомъ отвѣтилъ старикъ. Нешто въ отца... Отецъ
ёйный тоже былъ такой;—и-и, не приведи Гос­
поди, совсѣмъ блажной человѣкъ былъ.
— Да онъ тебѣ сынъ, что-ли приходился?
— Зять... На моей дочкѣ женатъ былъ. И
чуднбе это дѣло, право, я тебѣ скажу! началъ
Касьянъ, разохотившись на разговоръ и подви­
гаясь ко мнѣ поближе. Я вѣдь ужь вдовѣю дав­
но: лѣтось вотъ двадцатый годъ пошелъ... Ну,
дочка осталась — подросточекъ... (остальные
перемерли...) а тамъ, гляди, и невѣста. Замужъ
выдалъ. Не неволилъ, сама пошла;—сама захо­
тѣла, сама и пошла! Такъ-то! И всѣмъ бы, ка­
жись, счастье: дѣвка не изъ бѣднаго дома, све­
коръ тоже,—человѣкъ обстоятельный, чѣмъ бы
не жизнь? Да одно горе: муженекъ-то чуднѳнекъ
попался! Пить—не пилъ, и въ ротъ хмѣльного
не бралъ, а дома—въ обиходѣ-то во всемъ, хуже
пьянаго: приглядѣть ли за чѣмъ, обрядить ли
что,—на это его не спрашивай!
Бывало, вотъ такъ сидитъ въ избѣ полъ-су­
токъ, и слова отъ него не добьешься. Обѣдъ со­
берутъ—и до ложки не притронется. Ну, жена
ли тамъ, али батька станутъ говорить ему, а
ино и корить, такъ вѣдь что жь бы думалъ?—и
не слышитъ!.. Растолкаютъ его, «что ты, молъ,
Митряй, ровно ^женикъ какой! А онъ этта
вылупитъ на нихъ бѣльма, ровно и не пони­
маетъ ничего; поглядитъ да и пойдетъ изъ избы.
Ну, потомъ очувствуется—и ничего... за дѣло
примется, и пойдетъ это у него работа — любо­
дорого смотрѣть! А потомъ, глядишь, — опять
задурилъ мужикъ! Пропадетъ изъ избы, а
куда—и невѣдомо: поди, ищи-свищи его!
И въ парняхъ-то жилъ, такой, же бывалъ: то
онъ и въ хороводѣ первый, а то изъ-за печи ни
крестомъ, ни пестомъ не выгонишь. Бывало,
этто, пропадетъ въ лѣсу, йли-бо въ полѣ гдѣнибудь, и Богъ-вѣсть его, что онъ тамъ дѣ­
лаетъ!
Ну, а затѣмъ—какъ найдетъ на него: въ
разумѣ будетъ — всякую работу, сдѣлаетъ, а
найдетъ затменіе—и рукой махни!
Жена съ нимъ маялась, маялась да и Богу
душу отдала; а онъ то ужь и не разберу, съ
тоски, съ другого-ль чего, только вконецъ .про
дѣло забылъ; а пора стояла страдная, рабочая.
Стали на міру мужики толковать: чтб бы съ
нимъ такое сдѣлать, чтобъ на путь-то напра­
вить? Ну, порѣшили посѣчь манѳнько мужика.
Посѣкли; а онъ возьми да и уйди въ ту же
ночь! Такъ съ тѣхъ поръ и не видали. Слышали
только потомъ, будто на Волгу утёкъ; а другіе,
слышь ты, баяли, что въ скитахъ его видѣли.
Такъ и не чуть теперь, что съ нимъ такое сдѣ­
лалось. Можетъ, и померъ о сю-то пору!.. Вотъ,
Малка осталась; вся, какъ есть, въ отца... Взялъ
я ее къ себѣ, да съ тѣхъ поръ и живемъ вмѣ­


— 649 —
стѣ, пока Богъ по душу пошлетъ... А тамъ— незачѣмъ, только мѣсто дарма занимать, —
такъ-то!
авось добрые люди не бросятъ.
Наше вѣдь тоже дѣло трудное, продолжалъ
словоохотливый дѣдко Касьянъ: надо тоже знать,
IV.
когда, что и какъ сдѣлать, и все это надо раз­
...Утро. На небѣ яркое весеннее солнце и суждать по небесному. Вотъ, первымъ дѣломъ
бѣлыя, прозрачно-волнистыя облака, играющія въ апрѣлѣ мѣсяцѣ, какъ подойдетъ пятнадца­
по глубокой лазури.
тое число, такъ съ него и начнется наша работа.
Въ воздухѣ тишина наполненная звуками Тутъ ты слазь въ амшеникъ да перегляди ульи,
пчелъ и лѣса и птичьихъ голосовъ, которые да и вынимай ихъ вешнему солнышку на по­
■однако не нарушаютъ этой тишины, а только ей казъ; такая ужь и правила намъ заказана: «на
гармонируютъ, какъ-то усыпительно, сладко день святаго Пуда вынимай пчелъ изъ-подъ
дѣйствуя на нервы,—и невольно поддаешься спуда». А на семнадцатое число надоть раз­
ятой успокоительной истомѣ... Изъ лѣсу откуда- ставлять ихъ по пчельнику. А и это тоже дѣло
то тянетъ запахомъ черемухи, но такимъ силь­ не легкое. Тутъ надо тоже снаровку имѣть и
нымъ, что кажется, будто она здѣсь же, передъ опять же по небесному... Встань ты на утріе
глазами, будто ты сидишь подъ нею, а она тихо ранымъ-рано и гляди, отъ какой страны будетъ
качаетъ надъ тобою свои пахучія сережки. И солнце подыматься. Какъ увидишь его, такъ и
я обвожу глазами всю пасѣчную загородь, но зачинай разставлять ряды—и на югъ, и на во­
нигдѣ не могу отыскать любимое мое дерево: стокъ и на западъ; только гляди, приноравли­
его, повидимому, здѣсь и нс бывало.
вай, чтобы норка къ востёку приходилась, для
— Старикъ, отчего у тебя нѣтъ здѣсь чере­ того, что пчелѣ супротивъ солнышка надоть
мухи?
сидѣть; такъ ей и теплѣе, и вольготнѣе, и лѣ­
— Черемухи? откликается изъ-за своей ра­ томъ пригрѣвать ее больше будетъ... А колоды
боты Касьянъ: черемухи нѣтъ! Потому—на че­ тоже ставь не спроста, а напрежь всего, котора
ремуху, на дятлину и на медяницу зарокъ по­ новая, окури ее еловаго курушкой да вытри
ложенъ.
жгучею крапивой — вотъ тогда и дѣло будетъ
— Какой зарокъ?
ладно!..
— Великій... самимъ святымъ ’ Миколой,
Теперича лѣтомъ тоже, какъ тебѣ узнать, ко­
баютъ, положенъ... Вишь ты, больше всей твари торый день будетъ добрый для пчелы, а кото­
земной полюбилъ онъ пчелу, потому—пчела тварь рый недобрый? Вотъ ты и встань утромъ, пе­
трудолюбивая... Подошелъ эттаодновакъ улью и редъ разсвѣтомъ, и глянь на востёкъ и поню­
сталъ смотрѣть на ея работу. Любо ему стало, какъ хай вѣтру: коли небо чистое и вѣтерокъ тихій,
она тамъ внутрѣ словно камку тчетъ; думаетъ^ и тянетъ онъ тебѣ съ поля въ носъ гречихой,
«лучше, чѣмъ у меня на пресвѣтлой ризѣ!.. али-бо травами, ну, значитъ будетъ ладно, и
Семъ-ка, попытаю ея вѣрность!» — И послалъ пчела усердно станетъ брать медъ; а коли
пчелу пересчитать всѣ цвѣты земные, для того, холодно да хмуро, да дождь еще мороситъ,
что хотѣлъ знать, который цвѣтъ годенъ для такъ и дѣло не споро пойдетъ,—это она меньше
меду, а который для воску. Полетѣла пчела по любитъ: для ней напрежь всего нужно ясность
всей земли и оченно обрадовалась, когда впер­ да благодать, да тишь воздушная... А на Мавой увидала черемуху, дятлину и медяницу. Ду­ кавѣевъ надо заламывать соты въ ульяхъ и
маетъ: «про тебя, святой Микола, довольно бу­ къ Спасу на обжинкахъ, по завѣту, снеси въ
детъ и всего остальнаго цвѣту, а коли ты да церковь первый сотъ,—вотъ и будетъ ладно!
захочешь отнять отъ меня его, такъ я и безъ Съ Макавѣевъ безпремѣнно надо заламывать,
тебя найду запасъ свой: про меня и этихъ потому—пчела съ этого дня перестаетъ рабо­
трехъ цвѣтиковъ вдосталь хватитъ,—у нихъ тать, и буде не заломать соты, такъ сосѣднія
больше всѣхъ есть меду».—Ну, какъ надумала, пчелы, баютъ, весь медъ повытаскаютъ,—вотъ
такъ и сдѣлала. Прилетѣла къ Миколѣ и давай оно какъ!
пересчитывать цвѣты; всѣ перечла, а объ чере­
— А что, Касьянъ, кажись, въ околодкѣ
мухѣ, да объ дятлинѣ, да объ медяницѣ ни только ты одинъ и занимаешься пчельнымъ
гу-гу!.. Микола-то и спрашиваетъ: «всѣ ли ты, дѣломъ? спросилъ я.
пчела трудолюбивая, цвѣтики мнѣ перечла?»—
— Одинъ... съ нѣкоторою важностью отвѣ­
Всѣ, отче!—«Ну, а коли всѣ, говоритъ, таръ и тилъ Касьянъ, — потому не всякій къ этому
питайся ими, а которые позабыла, до тѣхъ и способенъ. На насъ, на пасѣчниковъ-то, и смо­
не дотрогивайся!.. Буде возьмешь’меду съ чере­ трятъ особливо: иные баютъ, что мы и съ не­
мухи — просидишь двѣнадцать дёнъ слѣпою; чистою силою за-одно.
буде съ дятлины—ни сама не наѣшься, ни въ
— Какъ такъ?
улей не принесешь; а возьмешь съ медяницы—
,— Да ужь такъ,—баютъ! Вотъ поди жь ты!..
тутъ тебѣ и смерть. Отъ этого пчела николи не
— Но вѣдь пчельное дѣло почитается Божь­
возьметъ тебѣ меду ни съ черемухи, ни съ дят­ имъ дѣломъ, возразилъ я.
лины, ни съ медяницы; такъ и сажать его тутъ
— Ну, объ этомъ розно говорятъ, не торо-


— 650 —
аливо замѣтилъ мнѣ Касьянъ: иные сказыва­
етъ, что будто оно водяного дѣло... Вотъ у
меня на Красномъ ульѣ Засима съ Савватіемъ
написаны, потому это ужь такъ по завѣту.—
А и Богъ Вѣсть, какъ по завѣту нужно! раз­
суждалъ онъ, входя въ нѣкоторый скептицизмъ.
Вѣдь па, завѣту же иные этотъ самый улей
обрекаютъ водяному — вотъ и суди ты тутъ:
.гг- ДІочему же водяному? продолжалъ я до­
пытывать.
— Потому, сказываютъ, что и пчелы отъ
водяного пошли. Вишь ты, какъ это все дѣло
сталось: былъ нѣкоторый злой чародѣй, кототый выкупилъ матку пчелиную отъ водяного
за тридцать знахарскихъ головъ и научилъ ее
жалить людей, а матка и всѣхъ остальныхъ
пчелъ научила.
— А къ водяному какъ же она попала?
— Къ водяному-то? а вотъ какъ: водяной,
сказываютъ, заѣздилъ пѣгую кобылу и сунулъ
ее въ трясину. Кобыла сгнила, а въ ней по­
заводились пчелы. Такъ-то и матка попалась
къ водяному. Ну, а злой чародѣй былъ рыбакъ
по рукомеслу своему, и закинулъ онъ однова не­
водъ въ болото да вмѣсто рыбы вытащилъ
улей съ пчелами,—ну, онѣ и пошли по всему
свѣту... Такъ-то вотъ, заключилъ мой дѣдко,
и баютъ, что пчела отъ водяного.
— А ты какъ полагаешь? спросилъ я.
— Я-то? Я такъ полагаю, что пчела заро­
дилась отъ Бога, какъ и вся видимая тварь
зёмная; значитъ, на то была ей у Бога своя
особливая причина. Потому и пчельное дѣло—
хорошое дѣло, доброе дѣло—это я знаю. А tò
все, что болтаютъ-то, такъ это пустяки!

Вдругъ невдалекѣ послышалась пѣсня:
„Исходила младенька всѣ луга и болоты,
Всѣ луга и болоты, всѣ сѣнные покосы...

И слышно было, что тихо-разливные звуки
ея вылетали изъ молодой дѣвичьей груди. Не
знаю, какъ на кого, а на меня всегда обая­
тельно дѣйствуютъ звуки подобной пѣсни, ко­
торая льется невѣдомо откуда, въ тепломъ
воздухѣ солнечнаго утра, среди свѣжаго, зеле­
наго лѣса. Съ этими звуками какъ будто шире,
полнѣй и мягче чувствуешь жизнь, такъ что
и на душѣ что-то шевельнется и просвѣтлѣетъ—
и станетъ она добрѣе обыкновеннаго. Такъ
было и въ эту минуту.
Малка вскочила и радостно побѣжала на го­
лосъ. Касьянъ тоже обратилъ на него внима­
ніе и, приложивъ щиткомъ руку ко лбу, сталъ
приглядываться въ ту сторону.
— Эге, да никакъ и Грунька идетъ! про­
молвилъ онъ, нѣсколко нараспѣвъ, видимо
довольный приходомъ новой гостьи.
— Какая Грунька? спросилъ я, вспомнивъ,

что слыхалъ нѣсколько разъ и отъ Касьяна п
отъ Малки это имя.
— А дѣвонька тутъ одна... съ села... Грунь­
кой зовутъ... сиротка, пояснилъ онъ мнѣ. Такъ
вотъ, по добрымъ людямъ слоняется, гдѣ прі­
ютъ дадутъ... Да только обиждаютъ ее на селѣ-то у насъ, ребятишки все больше—вѣстимо,
дѣло сиротское, заступиться подъ-часъ некому,
такъ отъ этого она все больше въ лѣсу, у ме­
ня привитаетъ.
— Чья же она? продолжалъ я разспрашивать
отъ-нечего-дѣлать.
— А невѣдомо чья... Мать, слышь ты, по­
бирушка была, нищенка, скиталась такъ себѣ
за кускомъ отъ села къ селу... Пришла въ
наше Упалово на ночлегъ, больно ужь хво­
рая (дѣло по зимѣ-то было) да ц померла. Ну,
дочка осталася; добрые люди и пріютили... То
у того, то у другого въ избѣ жила, — такъ и
выросла мірской дочкой...
Въ это время къ шалашику подошла моло­
дая дѣвушка, небольшого росту, лѣтъ шестнад­
цати, свѣжая, бѣлолицая, съ голубыми ясны­
ми глазами и вообще съ деревенски-красивой
головкой, съ которой спускались на спину за­
плетенные въ два жгута мягкіе, шелковистые
и бѣлые, какъ ленъ, волосы. Эти бѣлые воло­
сы особенно какъ-то ее красили.
Лицо ея сразу показалось мнѣ знакомымъ.
Я вспомнилъ, что недѣли съ полторы тому
назадъ успѣлъ даже, совершенно случайно, ока­
зать ей нѣкоторую услугу, когда, проходя по
селу, встрѣтилъ гурьбу парнишекъ, которые,
окруживъ Груньку со всѣхъ сторонъ, дразнили
ее криками: «у, у!., лешечиха, русалка!.. Грунь­
ка-дуранька!» и теребили безъ всякаго мило­
сердія, такъ что бѣднв®. запуганной и загнан­
ной дѣвушкѣ приходилось очень жутко. Мнѣ
какъ-то удалось припугнуть мальчишекъ и
освободить ее на этотъ разъ отъ ихъ преслѣ­
дованій.
Она узнала меня и молча поклонилась.
— Что, Груня, къ намъ? ласково спросилъ
ее дѣдко.
— Къ вамъ, отвѣтила она, застѣнчиво потупясь.
— Что долго не бывала? продолжалъ раз­
спрашивать пасѣчникъ.
— Такъ... прихворнулось маленько, такъ я
у тетки Аринки въ избѣ пролежала... Теперь
ничего—отстало, кажись.
— Хочешь поѣсть чего? предложилъ ей
Касьянъ,—коли хочешь, такъ Há тебѣ хлѣбуш­
ка, да вотъ... поди въ келью, достань тамъ
себѣ меду, буде есть охота; поѣшь пока, а я
тѣмъ часомъ огонь разложу да кашу заварю, —
вотъ и похлебаемъ ужо всѣ вмѣстѣ.
Дѣвушка, видимо, была голодна, и потому,
взявъ отъ Касьяна краюшку хлѣба, вмѣстѣ съ
Малкой вышла изъ шалашика и скрылась за
скрипнувшей дверцой дѣдкиной кельи.


— 651 —
V.
Я цѣлый день пробылъ у Касьяна. Мы п
обѣдали вчетверомъ на славу-сваренную имъ
кашицу съ саломъ. Малка еще болѣе повесе­
лѣла, какъ свидѣлась съ Груней, и все время
ластилась и жалась къ ней, и ни на шагъ
отъ нея не отходила. Эти два странныя, отчу­
жденныя отъ людской общины существа какъто особенно привязались другъ къ другу и
какъ будто инстинктивно понимали другъ дру­
га. Общая ли незавидная доля, или это отчу­
жденіе связало ихъ—не знаю, только жизнь
ихъ вдвоемъ казалась какъ будто полнѣе. Гру­
ня была на столько же страннное существо,
какъ и Малка, если только еще не болѣе. И
въ ней проглядывала та же нервность, кото­
рую, какъ мнѣ кажется, развиваетъ въ подоб­
ныхъ натурахъ не что иное, какъ то-же самое
отчужденіе отъ людей, сиротливость, постоянная
замкнутость въ себѣ и постоянное столкновеніе
лицомъ къ лицу съ жизнью глухой, безлюдной,
но красивой своею дикостью природы. Эти ПО­
ЛЯ, это озеро лѣсное съ излучистой рѣчкой и
наконецъ этотъ лѣсъ — сырой, прохладный,
темный и таинственно-заманчивый лѣсъ, насе­
ленный, силою суевѣрнаго ^воображенія, и лѣ­
шими, и водяными, и русалками,—лѣсъ, въ ко­
торомъ каждый крикъ ночной птицы, каждый
всплескъ ночной воды, каждый порывистый
гулъ ночного вѣтра наполняютъ робкую душѵ
неопредѣленнымъ, мистическимъ трепетомъ, и
жуткимъ, и сладко-обаятельнымъ въ то-жѳ вре­
мя,—невольно должны были оставить слѣды
своего вліянія на свѣжихъ, впечатлительныхъ
натурахъ этихъ двухъ дѣвочекъ. А тутъ еще
разсказы стараго дѣдки и цѣлый міръ преда­
ній и вѣрованій — замкнутый, поэтическій и,
такъ сказать, міръ не отъ міра сего, — все
это сдѣлало изъ шестнадцатилѣтнѳй Груни сво­
его рода маленькую колдунью — существо въ
высшей степени суевѣрное, чуткое къ природѣ,
страстное и проникнутое поэзіей этого міра
завѣтныхъ преданій и сказокъ, существо, ко­
торое и само-то скорѣе напоминало этотъ во­
ображаемый міръ, чѣмъ міръ деревенскаго быта.
Она была какъ-то особенно граціозна, но это
была какая-то своя, оригинальная, ни на что
не похожая грація и прелесть—прелесть дика­
го лѣсного существа... Стоило только вглядѣть­
ся въ нее поближе и попристальнѣе, чтобъ
невольно залюбоваться ею. Стоило только по­
слушать ея пѣсенъ или даже самаго звука
словъ, для того, чтобъ душевно привязаться
къ ней. Да и нельзя было не привязаться: мо­
лодость и свѣжая непочатая сила всегда возь­
мутъ свое. Я замѣтилъ еще одно въ этой дѣ­
вушкѣ: при первой встрѣчѣ, на селѣ, она мнѣ
показалась такою робкой, загнанной, что не­
вольно становилось жаль ее; а здѣсь, на пчель­
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. T. II.

никѣ, эта застѣнчивая робость и забитость, съ
каждымъ шагомъ, съ каждымъ словомъ исче­
зали въ ней все болѣе и болѣе, незамѣтно за­
мѣняясь природною живостью и довольствомъ.
Видно было, что здѣсь, среди лѣса, она своя,
родная, а тамъ — чужая всѣмъ и всему. Со
мной она также нисколько не стѣснялась, не
конфузилась и смотрѣла на меня, какъ на
«своего человѣка». Вѣроятно, въ этомъ случаѣ
примѣръ Касьяна и Малки много для нея
значилъ. Что же касается до меня, то я ска­
залъ уже, что не могъ не привязаться къ ней
какою-то незамѣтно-подступавшею, но неодо­
лимою привязанностью и не могъ не залюбо­
ваться ею такъ, что, кажется, и она-то сама
раза два замѣтила упорно обращенный на нее
взглядъ мой. Она меня не на шутку заняла
собою.
Помню я ту ночь, которая смѣнила этотъ
день нашей встрѣчи на пчельникѣ. Лѣсъ за­
молкъ и какъ будто понадвинулся на насъ со
всѣхъ сторонъ еще тѣснѣе своими таинствен­
но-безмолвными вѣтвями. Все было недвижно
и тихо, только въ ульяхъ чуть-чуть слышался
глухой гулъ роёвъ, гомонившихся къ ночи. На
кострѣг подъ сѣдоватымъ пепломъ, перебѣгаю­
щими змѣйками дотлѣвали уголья. Касьянъ
устраивалъ для насъ ночлегъ подъ липою; онъ
разостлалъ овчины, въ изголовье набросалъ
свѣжей травы и покрылъ ее полотнянымъ ря­
дномъ. Малка съ Груней улеглись въ шала­
шикѣ и дружно о чемъ-то шушукались между
собою. Наконецъ и мы улеглись...
Касьянъ вскорѣ заснулъ, а мнѣ еще спать
не хотѣлось, и сталъ я разсѣянно глядѣть
вверхъ на темное, голубое небо, сквозь мелкую
сѣтку липовыхъ листьевъ, густо нависшую
надъ нашей постелью. Въ эти минуты напря­
женное ухо какъ-то особенно-чутко, хоть и не­
хотя, прислушивается къ тому неясному шо­
роху, къ тѣмъ неопредѣленнымъ и долгимъ
звукамъ, которые мы называемъ звуками ночи.
А тутъ еще отъ прибрежныхъ кустовъ лѣсно­
го озера отчетливо доносилось щелканье со­
ловья, которому тамъ, гдѣ-то далеко-далеко
вторилъ другой соловей, а еще дальше, чуть
не на самомъ краю лѣса, третій,—и чѣмъ
дольше вслушиваешься, тѣмъ обаятельнѣе и
тѣмъ безконечнѣе кажутся эти переливы и
трели, эта разнообразная перекличка ночныхъ
соловьевъ.
Но... чу!.. Въ шалашикѣ тихій говоръ...
Тамъ еще не спятъ, тамъ все еще шушукаются
между собою. И среди этой тишины ясно до­
носятся до меня слова маленькой Малки:
— И-штой-то, дѣвонька, спать мнѣ мало
хочется... Разскажи что нибудь... про мертве­
цовъ разскажи!.. Больно ужь я люблю слушать,
какъ ты разсказываешь.
— Что жь тебѣ про мертвецовъ-то сказы­
вать? слышится голосъ Груни,

42


— 652 —
— Пострашнѣе что-нибудь, дѣвонька, по­
страшнѣе; смерть, люблю страшное! отзывается
тихій голосокъ Малки.
— Да что-то въ голову ничего нейдетъ...
ужь право и не знаю...
И голосъ Груни затихаетъ*
— Вона, слышь, какъ соловьи-то трещатъ!
говоритъ она снова. Слышь, слышь?.. Такъ и
разливаются!.. Вонъ еще... Вонъ еще одинъ...
И сколько ихъ тутъ,—сила!.. Вотъ соловушкото, хоть и малая птица, а знаетъ: когда май...
ужь больно хорошо это, дѣвонька!.. Люблю я
это, какъ засвищутъ они... Что сказки, — да­
вай лучше соловьевъ слушать!..
— Нѣтъ, Груня, соловьевъ еще успѣемъ
послушать—до зари еще далеко, а ты раз­
скажи мнѣ лучше! про мертвецовъ разскажи!
— Про мертвецовъ?... Что жь бы тебѣ та­
кое разсказать позанятнѣе?.. Ну, ладно, слу­
шай, начала Груня, слегка вздохнувъ, какъ
обыкновенно это дѣлается передъ началомъ
сказки. Вотъ, вишь ты, жилъ мужъ съ женою
и была промежду нихъ такая любовь да со­
вѣтъ, что всѣ сосѣди завидовали. Вотъ жена
родила мужу младенца да и померла. Встосковался мужъ. Да одному съ младенцемъ не
управиться: ни спеленать, ни убаюкать, ни­
чего-то самъ не съумѣетъ. Вотъ онъ и нанялъ
приглядывать за нимъ старушку одну. Толь­
ко—чудное дѣло! Замѣчаютъ они, что днемъ
ребенокъ ничего не ѣстъ и кричмя-кричитъ,
такъ что никакъ й не уймешь; а ночью спитъ
себѣ, да таково-то мирно да тихо, ровно бы
и въ избѣ нѣтъ его. «Что за причина? ду­
маетъ нянька, семъ-ка я не посплю ночку-то,
да погляжу—отчего бы это такъ было?» Ска­
зано, — сдѣлано. Не спитъ старушка; только
вдругъ, въ самую полночь, слышитъ она, ктото тихонько скрипнулъ дверью, еще того тише
подошелъ къ зыбкѣ—и ребенокъ вдругъ за­
тихъ... Слышно, ровно бы грудь сосетъ. На
другую ночь тоже, на третью тоже. Думала,
думала старуха, да и сказала про это мужику,
вдовцу-то. Что тутъ дѣлать! И порѣшили они,
чтобы поставить на ночь подъ горшокъ свѣчу,
да и посмотрѣть, кто это ходитъ къ младенцу.
Созвалъ онъ къ себѣ на эту ночь кой-кого изъ
родни, чтобъ не такъ страшно было, и стали
всѣ вмѣстѣ дожидаться. Вотъ, только въ пол­
ночь скрипнула дверь, кто-то подошелъ къ
люлькѣ — и ребенокъ вдругъ затихъ. Тутъ
старуха открыла свѣчу,—смотрятъ—а надъ
зыбкой-то покойница-мать,въ томъ платьѣ, какъ
ее схоронили, стоитъ на колѣнкахъ, наклони­
лась къ младенцу, а сама такъ жалостно гля­
дитъ на него; сама глядитъ, а сама слезки
ронитъ—такъ и каплютъ, такъ и каплютъ...
Стоитъ это надъ младенцемъ и кормитъ его
грудью.
— Вотъ только, какъ освѣтилась изба, такъ
покойница сейчасъ поднялась съ колѣнокъ.

впослѣдніе взглянула, еще того жалостнѣе, на
младенца и ушла себѣ потихоньку... Больше
и не приходила.
— Отчего же не приходила? спросила дѣ­
вочка.
— Да на утро младенца-то мертвымъ на­
шли; ну, такъ она больше и не приходила,
закончила Груня съ такимъ вздохомъ, какъ и
НсІЧЕІЛ£1»
Вскорѣ и говоръ въ шалашикѣ затихъ со­
вершенно, и гула въ ульяхъ уже не было
слышно,—и только одни неясные звуки ночи
да соловьиныя пѣсни царили въ тихомъ и
чутко-неподвижномъ воздухѣ. А мнѣ все не
спалось...
Наконецъ прошло, какъ мнѣ показалось, до­
вольно долгое время,—и я слегка сталъ за­
бываться.
Вдругъ невдалекѣ послышался шелестъ осто­
рожной походки...
Я приподнялъ вѣки и увидѣлъ Груню: она
тихо прошла въ калитку и скрылась за изго­
родью...
— Куда она пошла? подумалось мнѣ въ пер­
вую минуту,—и этотъ вопросъ тѣмъ тревож­
нѣе и неотступнѣе вставалъ передо мной, чѣмъ
больше пролетало время, а Груня все не воз­
вращалась. Я никакъ не ожидалъ, чтобы этотъ
вопросъ могъ на столько занять и обезпокоить
мою голову. Любопытство мое возрастало съ
каждой минутой—оно меня мучило и подстре­
кало— во чтб бы то ни стало добиться раз­
гадки. Мнѣ уже стали мерещиться: какая-то
любовь, какое-то тайное свиданіе въ лѣсу, въ
глухую ночь, какой-то парень, и съ парнемъ
Груня—и Богъ вѣсть, чего только не взбрело
мнѣ тогда на душу!
— Что-жь, думалось мнѣ въ эти минуты,
все это такъ просто, такъ естественно и такъ
возможно!.. Отчего же ей и не любить когонибудь, отчего и не пойти на свиданіе! А въ
то же время неясное чувство какой-то непо­
нятной ревности подступало къ моему сердцу,
будило даже нѣкоторую досаду и до-нельзя
разжигало любопытство.
Не будучи въ состояніи совладать съ собою,
я осторожно поднялся съ постели и, какъ воръ,
пугаясь и дрожа, прокрался вдоль пасѣки за
изгородь! мнѣ все почему-то казалось, что
Касьянъ непремѣнно проснется, подмѣтитъ меня
и проникнетъ мои мысли. Однако же онъ не
проснулся, и я благополучно выбрался за ка­
литку и очутился на лѣсной полянѣ. Тутъ
только мнѣ нѣсколько легче и свободнѣй вздохнулось. Я внимательно оглядѣлся вокругъ—но
на полянѣ Груни не было; по окраинамъ, между
кустами, тоже ничего не замѣтно... Идти,
искать ее?—но вѣдь это безуміе!.. Куда идти,
и гдѣ найдешь ее ночью, среди густого лѣса,
да и зачѣмъ тревожить ее? Какая цѣль иако-


— 653 —
яецъ, и какое право имѣю я искать ее? подума­
лось мнѣ, и я, махнувъ рукой на свою затѣю, уже
совершенно безцѣльно пошелъ межъ кустами,
куда глаза глядятъ, лишь ради того, чтобы
освѣжить нѣсколько свою горячую голову.
Густая трава цѣплялась за мои ноги, обда­
вая ихъ легкою росою, капли которой порою
скатывались съ гибкихъ вѣтокъ мнѣ на лицо,
когда я, проходя, задѣвалъ ихъ какъ-нибудь
плечомъ или рукою. И тогда, кой-гдѣ, разбужен­
ная шелестомъ и качаніемъ этой вѣтки лѣсная
птица, съ легкимъ испуганнымъ и короткимъ
выкрикомъ, перепархивала на новый сучекъ...
Вдругъ я вздрогнулъ и остановился, невольно
подавшись назадъ: передо мною, приникнувъ къ
травѣ, лежало что-то бѣлое. Вглядываюсь—Гру­
ня!.. Она, стоя на колѣняхъ, внимательно ша­
рила рукою по землѣ и искала чего-то.
Замѣтивъ меня, мигомъ подняла Груня го­
лову, изумленно вскинула на меня свои испу­
ганные глаза и торопливо прошептала: «чуръ
меня, чуръ»...
Я самъ испугался чуть ли еще не болѣе ея.
— Это ты, баринъ? съ усиліемъ прогово­
рила она наконецъ, узнавъ меня, но все еще
не довѣряя себѣ.
— Я, я... не бойся, Груня!..
— То-то!., а я было думала — лѣшій... Те­
перь имъ самая пора... Да что жъ ты бродишь
тутъ, что не спишь-то?
— Такъ... Голова что-то заболѣла, вышелъ
разгуляться.
Груня успокоилась совершенно и поднялась
съ колѣнъ, держа въ подолѣ сорочки пучки
какой-то травы.
Г
— Ты испугалась... ты боишься меня? Про­
говорилъ я, почувствовавъ, что все прежнее
волненіе мигомъ возвратилось ко мнѣ.
— Теперь не боюсь, беззастѣнчиво отвѣтила
дѣвушка, глядя мнѣ прямо вт> глаза. Чего мнѣ
тебя бояться?—ты добрый... а другихъ боюсь...
— Кого же другихъ?
— А тѣхъ-то, помнишь, на селѣ... Я оттого
и не люблю туда ходить, — тамъ все чужіе да
такіе злые все. А тебѣ—спасибо; я тебя полю­
била за то! проговорила Груня, совершенно наив­
но и искренно.
— А развѣ тебя часто обижаютъ? спросилъ я...
— Всегда!.. Я съ ними поладить не умѣю.
Никакъ не принаровишь, — все пристаютъ да
смѣются.
— И никто не вступится?
— Кому вступиться!., отца-матери нѣтъ —
такъ и заступы нѣтъ, развѣ вотъ дѣдко Касьянъ
когда, случаемъ,—а то некому... да вотъ ты еще
тогда,—я васъ и люблю за то, а тѣхъ не люблю!
проговорила она какъ-то отрывисто, какъ будто
это было для нея тяжелымъ воспоминаніемъ.
— Что же ты, Груня, дѣлаешь тутъ въ та­
кую пору? спросилъ я, садясь на свороченный*
грозою пень.

— Траву собираю, отвѣтила она, захвативъ
изъ подола горсть травы и показывая мнѣ.
— Какую траву? продолжалъ я разспраши­
вать, втайнѣ радуясь и этой встрѣчѣ, и возмож­
ности наединѣ поговорить съ нею.
— Сонъ-траву, нѣсколько таинственно прого­
ворила Груня.
— Зачѣмъ же?
— А рази ты не знаешь? возразила она съ
нѣкоторымъ изумленіемъ.
— Нѣтъ, не знаю.
— Коли не знаешь, такъ и говоритъ не слѣдъ
бы... Ну, да ты ужь больно полюбился мнѣ...
тебѣ-то ужь я, пожалуй, скажу. Это трава не
простая: ее надо собирать съ наговоромъ, по­
тому—она можетъ тебѣ и зло и добро предска­
зать, и въ любовь залучить можетъ. Положи ее
подъ подушку—и привидится тебѣ сонъ. Коли
быть счастью да любви — представится тебѣ
либо дѣвушка, либо парень; а коли быть худу да
бѣдѣ—смерть приснится.
— Ну, такъ дай же мнѣ этой травы, попро­
силъ я.
— А зачѣмъ тебѣ? возразила Груня, пытливо
засматривая мнѣ въ глаза.
— Испытать хочу.
— Да что тебѣ испытывать? Вѣдь жить тебѣ
не худо еще?
— Все равно; хочу попытать, полюблю ли.
— А нешто ты никого не любишь?
— Никого, отвѣтилъ я, тогда какъ сердце
шибко колотилось и замирало въ груди, и под­
сказывало, что оно готово полюбить ее, чаро­
дѣйку.
— Да безъ заговору полюбить нельзя, надо
прежде приворожить къ себѣ, возразила дѣвуш­
ка. Хочешь, я приворожу къ тебѣ кого-нибудь?
Я это умѣю и заговоръ такой знаю. Хочешь?
— Приворожи!
— Кого жъ тебѣ приворожить-то? молодувдову, али мужню жену, али красну дѣвицу?
Имя скажи!..
Я почувствовалъ, какъ у меня слегка духъ
захватило... Сказать или нѣтъ, думалось мнѣ.
— Ну, кого же, скажи, настаивала между
тѣмъ Груня.
— Тебя! отвѣтилъ я рѣшительно, хоть и
едва слышно.
Она недовѣрчиво взглянула на меня.
Въ это самое время въ лѣсу раздался звукъ,
до поразительности похожій на хохотъ чело­
вѣка—и лѣсное эхо дробно и гулко повторило
его по всѣмъ концамъ и замерло на озерѣ.
Мы оба вздрогнули.
— Что это? полуиспуганно проговорилъ я, не
сообразивъ причины звука, который былъ не
что иное, какъ крикъ филина,—и легкій тре­
петъ пробѣжалъ по моему тѣлу.
— Русалка! утвердительно отвѣтила Груня.
Да ты не бойся, продолжала она: со мной не
тронетъ! У меня зелье есть. Вотъ, видишь,


— 654 —
полынь да зоря;—только покажи ей, разомъ
и сгинетъ... На, тебѣ вѣточку!
И Груня, вынувъ изъ-за пазухи сильно-па­
хучую вѣтку зори, подала ее мнѣ съ какимъто наговоромъ.
— Коли ты увидишь когда русалку, про­
должала она таинственнымъ полушопотомъ,
такъ ты ее сейчасъ признаешь: она голая и
тѣло такое бѣлое да красивое, какого нѣтъ у
человѣка. Коли въ лѣсу, такъ она больше все
на кленѣ да на дубѣ качается; и такъ то­
скливо да страстно станетъ она глядѣть на
тебя, а ты не поддавайся: — защекочетъ.
Станетъ она еще загадывать тебѣ три Wгадки:'первая загадка «что растетъ безъ кор­
ня?» другая загадка «что бѣжитъ безъ повода?»
а третья «что цвѣтетъ безъ всякаго цвѣту?»—
такъ ты, гляди, не мѣшкай, а скорѣй отвѣ­
чай: камень, молъ, растетъ безъ корня, вода
бѣжитъ безъ повода, кочедыжникъ цвѣтетъ безъ
цвѣту! А не отвѣтишь—тутъ тебѣ и смерть!
Проговоривъ эти слова, Груня отошла отъ
меня на нѣсколько шаговъ и, опустясь на
колѣни, снова принялась искать свою траву.
— Такъ что-жь, Груня, ты не хочешь при­
ворожить меня? спросилъ я несмѣлымъ голосомъ.
Она мнѣ ничего не отвѣтила, только ниже
еще опустила свою голову и, насколько могъ
я различить въ полусвѣтѣ весенней ночи; ка­
жись, покраснѣла.
— Молчишь!., ну, такъ дай хоть травы мнѣ,
попросилъ я снова, я положу подъ подушку,
авось ты приснишься...
Дѣвушка опять ничего не отвѣтила и ста­
ралась показать, будто она внимательно занята
своимъ дѣломъ, тогда какъ нужной для нея
травы и близко здѣсь не было, а руки ея,
дрожа, едва только касались земли.
— Что-жь, Груня, ты и травы даже не хо­
чешь дать, а еще говорила, что любишь... ну,
Богъ съ тобою! проговорилъ я, подымаясь съ
мѣста...
Груня дала мнѣ пройти нѣсколько шаговъ
и потомъ быстро остановила меня.
— Вотъ тебѣ трава, только ступай себѣ съ
Богомъ... Ступай отсюда! торопливымъ полу­
шопотомъ сказала она и сунула мнѣ въ руку
пучечекъ травы.
Нечего дѣлать, пришлось удалиться. Груня
осталась на мѣстѣ въ какомъ-то странномъ
раздумьи и нерѣшительности. Я уходилъ ме­
дленнымъ шагомъ, не оглядываясь назадъ, на
свою колдунью; но не успѣлъ отойти и пяти­
десяти шаговъ, какъ вдругъ почувствовалъ, что
кто-то положилъ мнѣ руку на плечо. Обер­
нулся—Груня! Стоитъ прямо передо мной и
смѣлымъ взглядомъ смотритъ въ лицо, какъбудто испытать въ чемъ хочетъ.
— Ты не въ шутку говорилъ, чтобъ приворожпть-то? спросила она совершенно серьез­
нымъ и какъ-будто даже строгимъ голосомъ.

— Нѣтъ, не въ шутку...
— Смотри, чтобъ не каяться... ужь опосля
ничего не подѣлаешь, какъ сохнуть станешь...
Это вѣдь дѣло не съ пола-горя дѣлать. Это дѣло
страшное!..
— Знаю! отвѣтилъ я, любуясь своей моло­
дой колдуньей, которая въ ту минуту была какъто оригинально хороша, со своими полугруст­
ными, полустрастными глазами и распустив­
шимися двумя жгутами льняно-бѣлыхъ волосъ.
Я понялъ теперь, почему деревенскіе маль­
чишки дразнили ее «лѣшечихой-русалкой».
Опа дѣйствительно была на нее похожа:
— Ну, если знаешь, такъ изволь: я при­
ворожу тебя! сказала она съ полною вѣрою въ
силу своихъ заклинаній, и сказала такимъ го­
лосомъ, въ которомъ ясно послышалась вибра­
ція сдержанной страсти.
— Стань ты такъ, говорила она, поворачи­
вая меня лицомъ на западъ, да только не обора­
чивайся! Сама она стала за* мною, лицомъ къ
востоку, и тихимъ пошептомъ, но довольно
ясно, стала произносить свой заговоръ:
— Встану я, раба Аграфена, не перекре­
стясь, -пойду не благословясь изъ дверей въ
двери, изъ воротъ въ ворота. Выйду я во чист0-поле, въ сторону подвосточную, къ Окіянъморю кипучему. И стану я у моря кипучаго,
опояшуся зорькой небесною. Какъ на томъ на
морѣ-Окіянѣ лежитъ бѣлъ-горючъ камень Ала­
тырь, на камнѣ доска, подъ доскою тоска. Подымалася туча грозная со буйными со вѣтрами,
со снѣгами, со мятелицей нагоняла волны бѣло­
сѣрыя на камень Алатырь невѣдомый-незнаемый. Гой, ты туча грозная со буйными со вѣ­
трами! Ты умчи тоску изъ-подъ той доски! Ты
мечися, тоска, бросься-кинься во буйну голо­
вушку да къ моему милому, ты и въ тылъ ему,
и въ ликъ, и въ ясныя очи, и въ сахарныя
уста, ты въ ретиво сердце, въ его умъ и ра­
зумъ, въ его волю и хотѣнье и во все его тѣло
бѣлое, во всѣ семьдесятъ костей, во всѣ семь­
десятъ суставовъ. Чтобы думалъ онъ обо мнѣ,
рабѣ Аграфенѣ, думалъ—не задумалъ, спалъ
бы—не заспалъ, ѣлъ бы—не заѣлъ, пилъ бы—
не запилъ. Чтобы я была ему милѣе свѣту бѣ­
лаго, солнца пресвѣтлаго, луны Прескрасныя,
звѣзды поднебесныя, даже сна своего милѣе
по всякое время! И пущай ничѣмъ: ни йеромъ,
ни воздухомъ, ни бурею, ни водою слово мое
крѣпкое не отмыкается. Аминь.
Она кончила заклинанье. Голубые глаза ея
расширились и сверкали, щеки рдѣли, разго­
рѣвшаяся грудь дышала неровно и замѣтно
колебалась изъ-подъ сорочки, и сама она вся
дрожала какою-то нервною дрожью... О, какъ
была хороша она въ эту минуту!.. Я не вы­
терпѣлъ и бросился къ ней, съ намѣреніемъ
обнять и поцѣловать ее.
— Нѣтъ, нѣтъ... оставь... оставь... перери­
висто прошептала Груня, отстраняя мои руки:


— 655
ночи я начиналъ чувствовать то напряженное
лихорадочное состояніе, ту нервную дрожь в
томленье, которыя производятъ на человѣка
страстное ожиданіе наканунѣ осуществленія
его завѣтной надежды,—и каждую ночь я обма­
нывался!.. Терялъ сонъ и ждалъ, и прислуши­
вался, и мучился—мучился безконечно... Груня
условнаго знака не подавала и въ теченіе всего
этого времени ни на минуту почти не остава­
лась одна: то сидѣла съ Касьяномъ, то бро­
дила съ Малкой, и замѣтно избѣгала встрѣчи
съ моими взглядами. Что все это значило? я
не разгадалъ: видѣлъ только, что въ теченіе
всего этого времени она была какъ-то взволно­
вана и задумчива, какъ будто и рѣшалась, и
не рѣшалась на что-то... Замѣтя въ ней по­
добное состояніе, я ни взглядомъ, ни словомъ
не напомнилъ о той ночи и о томъ свиданіи
въ лѣсу. Но зато заговоръ ея, казалось, въ
полной силѣ оказалъ на мнѣ свое дѣйствіе: я
живо началъ ощущать на себѣ всѣ предречен­
ныя въ немъ послѣдствія.
Наконецъ, на пятые сутки, наступилъ ка­
нунъ Иванова дня.
Съ вечера Груня куда-то пропала и не по­
казывалась на пасѣкѣ. Меня наконецъ одолѣла
истомная, безъисходная тоска. Я дождался,
пока стемнѣло совершенно, и тоже ушелъ бро­
дить безъ цѣли, только бы размыкать эту кру­
чину.
Въ одной сторонѣ лѣса слышались смѣшан­
ный говоръ и пѣсни. Я пошелъ на звукъ и
вскорѣ выбрался къ берегу рѣчки, которая
извивалась въ овражистыхъ берегахъ, среди
лѣсу. Тутъ неожиданно, между деревьевъ, блес­
нулъ мнѣ въ глаза багровый свѣтъ яркаго по­
лымя, и не успѣлъ я пройти нѣсколько десят­
ковъ шаговъ, какъ передо мною развернулась
странная и фантастическая картина. На боль­
шое пространство, вдоль обоихъ береговъ рѣчки,
пылали яркіе костры, озаряя всю декорацію
сурово-нависшаго, темно-синяго лѣса крова­
вымъ заревомъ. Блестящія искры цѣлыми мил­
ліонами подымались вверхъ, кружились и уно­
сились вѣтромъ въ одну сторону, потухая тамъ
гдѣ-то, далеко-далеко. Вокругъ костровъ мель­
кали разнородныя группы людей: мужиковъ и
бабъ, дѣтей и стариковъ со старухами, и дѣ­
вушекъ въ свѣжихъ густыхъ вѣнкахъ, и пар­
ней въ праздничныхъ рубахахъ. И все это,
залитое отблесками огня, суетилось, толкалось,
бѣгало, перетасовывалось, сплеталось въ пест­
рые кружащіеся хороводы и напоминало ка­
кое-то адское сходбище.
Гулъ разноголоснаго говора, звонкіе взвизги
здороваго смѣха вмѣстѣ со свѣжими грудными
голосами развеселыхъ пѣсенъ, то лай, то дѣт­
скій плачъ и рѣзкіе звуки гармоники, потомъ
VI.
трескъ пылающаго хвороста и молодецкіе вы­
Прошло дня четыре, которые казались мнѣ свисты—все это сливалось во что-то хаотиче­
цѣлою вѣчностью. Съ наступленіемъ каждой ское, дикое, но беззавѣтно и страстно весе­

не теперь... теперь нельзя... И не смѣй ты ко
мнѣ подступаться!..
— Груня!., но выслушай...
— Нѣтъ, нѣтъ!—тогда все пропадетъ... не
надо... И не думай, покуда сама не скажу! про­
должала она, съ силою держа мои руки.
— Когда-жь ты скажешь?
— Послѣ, послѣ... Когда захочу, тогда и
скажу; когда надо будетъ...
— Груня, а мы будемъ видѣться? спросилъ
я, опуская освобожденныя ею руки.
— Будемъ, прошептала она, потупя голову
и еще болѣе закраснѣвшись.
— Какъ-же бы мнѣ знать, когда, въ какое
время? настаивалъ я.
— Вотъ, какъ и нынче, отвѣтила дѣвушка,
тѣмъ же стыдливымъ шопотомъ.
— Гдѣ же, Груня, гдѣ же?..
—г Здѣсь... въ лѣсу...
— А какъ же я узнаю, что ты здѣсь?.. Ты
бы ужь мнѣ знакъ какой-нибудь подавала,
предложилъ я, тихо'взявъ ее за руку.
— Ладно, согласилась она, подумавъ нѣко­
торое время: я умѣю на разные голоса: и овцой
заблею, и совою загукаю, и жеребенкомъ за­
ржу, и соловьемъ свистать стану,—всяко, какъ
хочешь; а не то, захохочу тебѣ, какъ русалка—
вотъ ты и знай, и приходи тогда! добавила она
мнѣ на ухо самымъ таинственнымъ шопотомъ.
— Отчего-жь ты мнѣ про русалку такъ тихо
сказала? спросилъ я, удивленный нѣсколько
этой таинственностью.
— Про русалку? переспросила Груня. А
неровенъ часъ, она услышитъ, тогда она вмѣсто
меня заведетъ тебя и шутку надъ тобою сшу­
титъ... Можетъ, она здѣсь гдѣ-нибудь на вѣткѣ
качается, а мы ее и не видимъ... Ты лучше,
про всякъ случай, бери съ собою полынь да
зорю, t тогда ничего—не тронетъ.
— Такъ приходить, Груня?
— Приходи, приходи... въ какой-то истомѣ
и какъ бы не-хотя проговорила она, стараясь
не глядѣть на меня; а теперь ты спать сту­
пай, а то дѣдка, пожалуй, проснется, да хва­
тится—а тебя-то и нѣтъ... Вонъ, вишь ты, ужь
и зоря занялася...
Зоря, дѣйствительно, забрезжилась уже на
побѣлѣвшемъ небѣ и слегка окрасила своимъ
свѣтомъ верхушки наиболѣе высокихъ деревьевъ.
Показались передразсвѣтныя облака, потянуло
передразсвѣтнымъ свѣжимъ вѣтеркомъ—и лѣсъ
чуть-чуть зашевелился и зашелестѣлъ пробу­
ждавшимися листами. То тамъ, то здѣсь слегка
защебетали птицы, чашечки цвѣтовъ стали раз­
вертываться и трава подыматься. Запйхнуло
утромъ. Я попрощался съ Груней и мы разо­
шлись въ разныя стороны.


— 656 —
лое... И въ этомъ всеобщемъ гамѣ и суетнѣ,
мелькали надъ кострами, одна за другою, пе­
репрыгивающія черезъ ивановскій царь-огонь фи­
гуры парней и дѣвокъ, которыя во время самаго
скачка мгновенно заливались яркимъ свѣтомъ, и
потомъ, такъ-же мгновенно, исчезали во мракѣ...
Кой-гдѣ, по травѣ, валялись роспитые и уже
разбитые полуштофы и уткнувшіеся носомъ
въ землю до-умертвія пьяные мужики; кой-гдѣ
бойкія молодицы на сковородахъ жарили яич­
ницу и заваривали кашу въ котелкахъ; а нѣ­
сколько подалѣ, подъ темными орѣховыми ку­
стами, то здѣсь, то тамъ, виднѣлись, на мгно­
венье освѣщенныя какъ нибудь случайно до­
летѣвшимъ сюда отблескомъ, притаившіяся па­
ры— и нескромное ухо могло бы подслушать
тамъ и страстный шопотъ, и сдержанный смѣхъ
и горячіе поцѣлуи.
Тутъ было народу съ двухъ-трехъ дере­
вень,— все это нахлынуло сюда, справлять
Ивана-Купала.

Я разсѣянно полюбовался на эту пеструю,
характерную картину и пошелъ-себѣ обратно
на пчельникъ. Тамъ Касьянъ приготовилъ уже
и себѣ и мнѣ постели, на обычномъ нашемъ
мѣстѣ — подъ липою. Ужинать мнѣ не хотѣ­
лось и мы улеглись тотчасъ же. Ни Малки,
ни Груни въ шалашикѣ не было. Я спросилъ
о нихъ Касьяна.
— А вѣрно загулялися тамъ, на народѣ,
сказалъ онъ, кивнувъ головою въ ту сторону,
гдѣ подымалось зарево, — да оно ништо: при­
дутъ, какъ спать захочется... пусть ихъ по­
гуляютъ, пока молоды!..
Темное небо высоко и легко висѣло надъ
нами, и по этому темному, синему небу, слов­
но кто-нибудь брызнулъ алмазными зернами,—
они такъ и играли въ немъ тысячами голу­
боватыхъ и блѣдно-зеленыхъ огней, то мигая
едва замѣтно, какъ бы въ умирающемъ тре­
петѣ своихъ тонкихъ лучей, то опять воскре­
сая съ новою силою... Млечный путь изъ кон­
ца въ конецъ Протянулся бѣловатыми пятна­
ми вдоль по глубинѣ этого свода, который то
тамъ, то здѣсь ярко разсѣкали фосфорическіе
огни падающихъ звѣздъ.
— Экъ, нонѣ маньякъ-то какъ разыграл­
ся!.. Ишь ты, сколько ихъ тутъ падаетъ, за­
мѣтилъ Касьянъ, въ растяжку лежа на спинѣ
и безпечно заложивъ подъ голову руки: про­
сто—сила!.. А все отчего?—Ивановская ночь,
значитъ!..
— Такъ что же отозвался я.
— А какъ же! возразилъ мнѣ дѣдко. Былъ
ты нонѣ на игрищѣ, тамъ-то?
/
— Былъ.
— Ну, а примѣтилъ... подъ орѣшинами?..
Теперича каждая дѣвка, коли побывала тамъ—
и звѣзда ея долой, такъ-таки прямо на дворъ
къ родимой матушкѣ; это вѣрно мое слово!..

Вотъ ты, небось, и не разумѣлъ этого, а оно
такъ! продолжалъ Касьянъ,—ты только умѣй по
небесному, такъ кажинная звѣзда докажетъ те­
бѣ, что ей предназначено... Вотъ я, не хва­
лясь молвить, по звѣздамъ все могу,—еще дѣдъ
покойникъ этой наукѣ обучилъ... Теперича,
вишь ты, дорога-то идетъ по небу, говорилъ
онъ, указывая на млечный путь—это Стано­
вити. По этому самому Становищу ходили та­
тары на Русь, прямо отъ желѣзныхъ горъ.
Тамъ однова бусурманка кормила дитю моло­
комъ, да онъ сосать-то не съумѣлъ, такъ вотъ
молоко и разлилось по небу. А вонъ тамъ,
подлѣ Становищъ-то,—Дѣвичьи зори. Три се­
стры такія были, такъ послѣ въ зорѣ оберну­
лись,—ходятъ теперича тамъ... А это Сожаръзвѣзда, указалъ Касьянъ на Медвѣдицу. Эта
самая Сожаръ-звѣзда помогаетъ охотникамъ
звѣря отыскивать: когда Сожары глядятъ на
землю, такъ и медвѣди бываютъ смирны и не
трогаютъ человѣка;—вотъ ты и выходи тогда
на медвѣдя. А вотъ эта,' что горитъ, словно
слезинка чистая таетъ, — это Чигирь-звѣзда,
продолжалъ объяснять мнѣ дѣдко, указывая
на Венеру. Когда Чигирь межъ востокомъ и
полднемъ, такъ ты ужь съ женкой не спи:
дѣти уродцами выйдутъ; а коли на полднѣ,
такъ въ баню не ходи и не купайся, а то пе­
реполохъ прилунится... и, просто смерть, какъ
изойдешь лихомъ!..
Въ это время въ лѣсу явственно, какъ жем­
чугъ просыпанный на серебряное блюдо, раз­
дался звонкій, перекатистый хохотъ.
Я вздрогнулъ и ^почувствовалъ, какъ вся
кровь мгновенно прихлынула къ головѣ, за­
стучала въ вискахъ и замутила зрачки зеле­
новатыми кругами.
— Съ нами крёстная сила! проговорилъ
Касьянъ, трижды перекрестившись.—Тфу ты,
дьявольское навожденье, сгинь да пропади!
Хохотъ раздался еще разъ, уже нѣколько
дальше, и гулкое эхо далеко прокатило его по
лѣсу...
Я поднялся съ постели.
— Куда ты, барешокъ? обозвалъ меня дѣдко.
— Хочу на полянку идти... здѣсь что-то не
спится: душно, — всю голову разломило, отвѣ­
тилъ я, придумывая благовидный предлогъ
удалиться. Тамъ будетъ попрохладнѣе... Хочу
на сѣнѣ полежать, авось засну...
— Да, сѣнцомъ хорошо таково-то попахи­
ваетъ, замѣтилъ онъ, съ наслажденіемъ внюхивая ароматическій воздухъ, тонко напитан­
ный запахомъ сѣна, скошеннаго имъ сегодня
поутру, на полянкѣ. Только ты не ходи туда:
не ладно это!
— А что такъ?
— Да нешто не слышалъ? — русалка!.. По
хохоту знаю! — такъ что жъ на свою-то голову
бѣды накликать!
— Меня не тронетъ!..


— 657 —
— Ой ли?
— Да ужь такъ!., у меня есть зелье, замѣтилъ
я многозначительно, срывая вѣтку зори.
— Ну, какъ знаешь; а лучше-бъ остаться:
луканька-то силенъ! съ зѣвотой заключилъ мой
дѣдко, переворачиваясь, на другой бокъ.

Съ замираніемъ сердца пошелъ я вдоль по
лѣсу, къ тому мѣсту, откуда, приблизительно,
послышался хохотъ. Я торопился, какъ можно
скорѣе, а между тѣмъ трудно было идти: ко­
лѣни такъ и подгибались отъ какой-то лихора­
дочно-страстной дрожи, — а тутъ еще эта не­
сносная густая и высокая трава то .и дѣло пу­
тала ноги.
Отойдя саженей двѣсти отъ пчельника, я по­
терялся и не зналъ, въ какую сторону идти, а
хохотъ, какъ на зло, не повторялся... Тоска му­
чительная и безпокойная сильно засосала мнѣ
грудь. Все такъ и казалось, будто мы разо­
шлись и не сойдемся, не встрѣтимся больше,
будто она прождетъ меня напрасно всю ночь
п ужь потомъ никогда не выдастся мнѣ тако­
го случая!.. И я, стоя на мѣстѣ, тоскливо огля­
дывался по сторонамъ, напряженно прислуши­
ваясь къ каждому шороху и съ отчаяніемъ ло­
мая себѣ руки. Но чу!., какъ будто голосъ...
Прислушиваюсь—точно, голосъ Груни!..
Стремительно ринулся я въ ту сторону, не
смотря на хлеставшіе въ лицо прутья и под­
вертывавшіеся подъ ноги пни и кочки. Я весь
превратился фь слухъ и старался только не по­
терять направленія звука. Но, слава Богу, онъ
все яснѣе и ближе; я даже могу различать сло­
ва пѣсни, и слышу, какъ поетъ она эту пѣсню—
.п слова ея почему-то невольно врѣзываются мнѣ
въ память:
„Глубока рѣка берега рвала;
Ужь я-ль, молода, по бережку шла,
Я по бережку шла, я цвѣты рвала;
Меня, молоду, въ рѣку сорвало,
А и внизъ понесло ко милу дружку“.

Еще минута—и я подлѣ Груни!..
Она сидѣла на крутоватомъ берегу рѣчки и
доканчивала пышно заплетенный купальскій вѣ­
нокъ.
При моемъ появленіи пѣсня оборвалась и
смолкла.
Опустился я -подлѣ нея на колѣни; но, не
знаю, отъ волненія-ли, отъ застѣнчивости-ли,
только ни она, ни я не могли прибрать словъ
и долгое время, молча, глядѣли другъ дружкѣ
въ глаза. Да, впрочемъ, тутъ словъ и не нужно
было!..
Ночь была обаятельна. Небо все такъ-же звѣзд­
но, только блѣдный мѣсяцъ, за часъ передъ
тѣмъ, въ синей мглѣ тускло горѣвшій на краю
горизонта кроваво-краснымъ и какъ-бы запы­
леннымъ свѣтомъ, прорѣзывался теперь изъ-за
верхушекъ деревьевъ и косвенно бросалъ своп
голубоватые лучи на сонныя воды глубокой рѣч­

ки, которыя на всемъ пространствѣ своемъ бы­
ли подернуты тускло-серебристымъ блескомъ съ
зеленовато-голубымъ отливомъ, отъ лунныхъ
лучей. Тамъ, вдали, по прибрежнымъ полян­
камъ раскинуты были конопляники, и тихій
вѣтерокъ доносилъ оттуда сильный, одуряющій
запахъ конопли. Воздухъ былъ полонъ тихихъ
и разнородныхъ звуковъ. Въ немъ слышались
и колокольцы бродящаго гдѣ-то табуна, и скрипъ
коростелей въ дальней лощинкѣ, и бой перепе­
ловъ во ржи на опушкѣ, и чуть-чуть долетав­
шій отзвукъ купальскихъ пѣсенъ, — и все это
мѣшалось съ щелканьемъ соловьевъ, допѣвав­
шихъ свои послѣднія вешнія ночи, и съ не­
умолкаемой, сухой трескотней кузнечиковъ...
Вокругъ насъ, по затѣненнымъ мѣстамъ, ярко
свѣтились движущимися точками свѣтлячки на
стебляхъ и листочкахъ—и все это дышало и
жило въ какомъ-то зачарованномъ снѣ.
— А я для тебя умылася купальскою росою,
чтобы мнѣ краше да здоровѣе быть, застѣнчи­
вымъ шопотомъ заговорила Груня. Что-жь, лю­
ба я тебѣ? стыдливо добавила она, перебирая
листики своего вѣнка.
— Да... отвѣтилъ я едва слышно.
— Что-жь, стосковался ты по мнѣ? тѣмъ же
тономъ опять спросила она.
— Стосковался, Груня... Охъ, какъ сто­
сковался!.. И зачѣмъ ты такъ долго меня му­
чила!..
— Нельзя было... я все передумывала... да
ужь больно ты любъ-то мнѣ!.. Жалко тебя
стало!..
— Груня, добрая, хорошая моя Груня, и за
что ты только полюбила меня?., говорилъ я,
въ восторгѣ сжимая ея руки. Вѣдь у васъ
сколько есть парней-то, они и лучше, и кра­
сивѣе, а ты меня выбрала...
— Что мнѣ парни!., я съ ними не якшаюсь,
со вздохомъ сказала Груня. Они пересмѣшники
только; опричь обиды ничего и нѣту... не лю­
бятъ меня, гонятъ... у нихъ свои есть дѣвушки,
а я тебя полюбила... все за то же... помнишь?..
Вотъ и вѣнокъ сплела, продолжала она взвол­
нованнымъ голосомъ, это не простой: купаль­
ской. Тутъ, вишь ты, ивановъ-цвѣтъ, травка
богородицкая, медвѣжье ушко да купаленка.
Вотъ, мы съ тобой по немъ загадывать ста­
немъ, а напрежъ того покумимся... я сегодня
именинница;—вѣдь нонѣ Аграфены-купальни­
цы!.. Ну, хочешь, что-ли, кумиться? предложила
она и вслѣдъ затѣмъ поставила передъ лицомъ
свой махровый вѣнокъ, такъ что обрамлен­
ное имъ свѣжее, бѣлое личико стало еще ми­
ловиднѣе.
— Покумимся, дружокъ, покумимся, чтобы
намъ съ тобой не браниться, — вѣчно дру­
житься! проговорила она истомно-задрожав­
шимъ голосомъ и нѣсколько нараспѣвъ, страст­
но протягивая ко мнѣ черезъ вѣнокъ свои алыя,
губки.


— 658 —
Я жарко прильнулъ къ этимъ губкамъ и
сталъ цѣловать ихъ долгимъ и горячечнымъ,
молодымъ поцѣлуемъ... не помню ужь, какъ йо­
гомъ вѣнокъ былъ ожерельемъ отброшенъ ей
на шею, и мы дружно, съ какимъ-то нѣмымъ
и истомно-замершимъ стономъ обвили другъ
друга руками, не отрывая обоюдно губъ, тре­
петавшихъ подъ первымъ нашимъ поцѣлуемъ.
Но, Богъ знаетъ почему, въ эту самую минуту
какъ-то болѣзненно стукнуло и сжалось мое
сердце.
— Что я это дѣлаю! съ укоромъ мелькнуло въ
головѣ, зачѣмъ я все это я дѣлаю?.. Вѣдь я не
вѣчно здѣсь, вѣдь я же долженъ буду ее бросить...
Что тогда?.. Взять отъ нея всё, и взамѣнъ при­
бавить только еще больше страданья,—это не­
честно!..
Руки мои готовы были отомкнуться отъ ея мо­
лодого, упругаго стана, но... поцѣлуй Груни че­
резчуръ уже жогъ, объятія ея были слишкомъ
горячи, искушеніе слишкомъ велико, такъ что
голова моя закружилась, внутри груди что-то
страшно зажгло, и я въ безпамятствѣ готовъ
былъ совсѣмъ уже отдаться этому соблазну, какъ
вдругъ—хрустнула сухая вѣтка подъ чьими-то
шагами, и тоненькій дѣтскій голосокъ, въ какихъ
нибудь двухъ-трехъ шагахъ отъ насъ, прогово­
рилъ русскимъ речитативомъ:
Иванушка, Иванушка, полетай за Волгу,
Тамъ тепленько, здѣсь холоденько!—

и показалась изъ-за вѣтвей маленькая Малка съ
вѣнкомъ на головѣ и шевелящимся свѣтлячкомъ
на ладони, къ которому и относилось проговорен­
ное ею присловье.
Мы вздрогнули и отшарахнулись другъ отъ
Друга.
— Что, испужалися? весело заговорила
Малка. А я шла было къ рѣчкѣ, загадать на. вѣ­
нокъ, да заслышала Грунинъ голосъ и пришла
сюда.
— Вотъ и мы тоже загадывать хотѣли, черезъ
силу отвѣтилъ я, чувствуя крайне неловкое по­
ложеніе
— Ну, такъ загадаемъ вмѣстѣ. Хочешь, дѣ­
вонька? — Пойдемъ! предложила Малка спу­
скаясь внизъ къ рѣчкѣ.
Мы съ Груней, молча послѣдовали за нею.
— Ноньчѳ вѣдь страшная ночь, продолжала
Малка, опускаясь съ вѣнкомъ на колѣни передъ
самою водою: нонче и деревья даже, сказывали,
переходятъ съ мѣстана мѣсто, гуляютъ по лѣсу и
другъ съ другомъ все говорятъ да говорятъ шеп­
чутся,—разговариваютъ, вишь, про себя; вотъ
дубъ особливо... только видѣть этого грѣшнымъ
нельзя, а праведники видятъ... Ну что-то Богъ
дастъ! проговорила она, опуская вѣнокъ на воду и
внимательно слѣдя за нимъ: коли потонетъ, горе
аль смерть, а коли уплыветъ такъ счастье...
Струйка подхватила его и тихо понесла вдаль.

Вдругъ онъ пошелъ медленнѣе, медленнѣе, оста­
новился и черезъ минуту канулъ на дно.
Малка вскрикнула и все продолжала напря­
женнымъ взоромъ глядѣть на то мѣсто, гдѣ по­
тонулъ вѣнокъ.
— Э, дѣвонька, не тужи! Это онъ не самъ
потонулъ, а вѣрно либо на корягу, либо на осоку
подводную наткнулся—вотъ и втянуло, съ теп­
лымъ участіемъ принялась утѣшать Груня. Ну,
теперь—мои! прибавила она, опустясь на колѣни
и наклоняясь надъ водою. Ну, мой завѣтный!.,
плыви вѣнокъ, да будь легокъ, сули хоть бѣду,
да только не утай, чему быть на роду.
Вѣнокъ тихо отплылъ отъ берега, тихо вы­
плылъ на середину рѣчки и остановился.
Груня притаила дыханье и съ трепетомъ вся
обратилась въ жадное зрѣніе.
Вдругъ вѣнокъ заколебался, закружился на
мѣстѣ и тихо, тихо пошелъ к0-дну.
Груня ничего не сказала и только, какъ под­
кошенный стебелекъ, опустилась на траву.
Прошла минута тяжелаго молчанія.
— Ну, видно не судьба!., чему быть—не ми­
нуть, грустно прошептала она и поднялась съ
мѣста.
-— Что-жь, дѣвонька, пойдемъ домой, предло­
жила со вздохомъ Малка, — дѣдко, поди, со­
скучился одинъ-то тамъ.
Но Груня не двигалась и стояла въ гнетущемъ
раздумьи.
Вдругъ, вдали, на какомъ-то деревѣ, закуко­
вала кукушка.
Дѣвушка мигомъ очнулась и скороговоркой
стала запрашивать-кукушку: — Кукушка, кукушка — горемычная душка!
сколько мнѣ вѣку, долго ли жить?
Кукушка не откликалась.
— Кукушка,, кукушка!—столько мнѣ вѣку?
тоскливо повторила Груня.
Опять молчаніе,
— Кукушечка, голубушка! простонала она съ
отчаяніемъ и слезами — да откликнись же,
долго-ль мнѣ жить-то?!
Кукушка закуковала снова и, кажись, безко­
нечное число разъ провѣщала свое ку-ку!
На лицѣ Груни просіяла улыбка. Видно было,
что словно камень тяжелый скатился съ ея
груди.
— Ну, теперь пойдемъ, пожалуй, домой! ве­
село предложила она и, взявъ меня за руку,
отрывисто шепнула на ухо:
— Ужо приходи... вмѣстѣ уйдемъ оттуда...
Мы отравились всѣ втроемъ къ нашему ноч­
легу, но едва отошли нѣсколько шаговъ, какъ
вдругъ Груня страшно вскрикнула и зашата­
лась.
Я держалъ ее за руку и почувствовалъ, какъ
эта рука разомъ похолодѣла. Заглянулъ въ
лицо,—оно заволоклось мгновенно-разлившейся
блѣдностью и исказилось конвульсивнымъ стра­
даньемъ.


— 659 —
— Нога!., нога... простонала она, прислоня­
ясь къ стволу большого дерева.
Мы взглянули ей на ногу и увидѣли, что во­
кругъ нея тесьмой обвилась небольшая чернобурая змѣйка, на которую вѣрно она какъ ви­
будь неосторожно наступила ногою. Изъ-подъ
змѣи просочилось уже на тѣло капли двѣ крови.
— Козюлька! съ ужасомъ вскрикнула довочка.
Въ воду! скорѣй кидайся въ воду, Грунька! а
не то—бѣда!..
Оторопѣвшая и словно ошалѣлая отъ боли, а
пуще отъ страха Груня, безсознательно какъто повинуясь возгласу Малки, съ разбѣгу и
стремглавъ бросилась съ крутого берега въ
воду.
Мы еще не успѣли и добѣжать до него, какъ
уже услышали громкій всплескъ водяныхъ брызговъ, далеко разлетѣвшихся по глади рѣки при
паденіи Груни. Добѣгаемъ, смотримъ — только
одни широкіе круги расплываются по поверхно­
сти и больше никакихъ признаковъ.
— Вѣрно нырнула, замѣтила про себя Малка.
Ждемъ. Прошла минута—нѣтъ.
Сердце мое застучало какимъ-то тревожнымъ,
недобрымъ предчувствіемъ.
Вдругъ на водѣ забульбулькали пузыри: сна­
чала показался одинъ, потомъ два, три, потомъ
больше и больше... наконецъ, и тѣ исчезли—и
прежняя тишина воцарилась на сонной рѣкѣ.
Я почувствовалъ ужасъ.
— Утонула!., вырвалось у меня изъ груди от­
чаяннымъ, дикимъ и надорваннымъ воплемъ—
и я ринулся было внизъ, къ водѣ; но не ус­
пѣлъ сдѣлать и трехъ шаговъ, какъ въ безпа­
мятствѣ повалился на землю, и только бѳзёознатѳльно, будто сквозь сонъ, кое-какъ разли­
чалъ крики и плачъ быстро удалявшейся
Малки.

Гурьба народу какъ стояла, такъ и замерла
на мѣстѣ, подъ впечатлѣніемъ этого послѣдняго
извѣстія. Только черезъ нѣсколько минутъ на­
чала она пошевеливаться, и въ ней кое-гдѣ
стали пробуждаться отдѣльные голоса:
— Ишь ты, омутъ. А какой тихой!
— Вѣстимо: въ тихомъ омутѣ черти водятся—
это ужь по писанію...
— Потому, тётка, значитъ, и втянуло...
— Господи, ты Сусе Христе! матушки мои,
родители мои, и штой-то это будетъ!..
— Бабы! не визжи!..
— Ну, ужь Ивановская ночка!., николи-то
она, братцы, безъ ключенья не обходится...
— Все лѣшечихи шалятъ!
— Вѣстимо, онѣ!., а то кто же?
— Да она и сама-ти была русалка, братцы,
Грушка-то;—право слово, русалка!—такъ и драз­
нили.
— Ой-ли?.. Ну, значитъ, къ своимъ пошла.
— Къ своимъ, къ своимъ! Эхъ, ты, рыло
свиное! туда же!..
— Чаво ругаешьси? Вѣстимо, къ своимъ:
онѣ-то ее и втянули!
— Лѣшій!..
— Ну, братцыи вы мои поштѳнные! пойдетъ
этта теперича потѣха, какъ становой-то на­
ѣдетъ—раскошеливай только, ребята, мошны!
Мертвое, значитъ, тѣло,—закоптѣло!
— Ха, ха, ха!.. Кто при чемъ, а Митроха
все при своемъ!..
— Эка, становой!.. А тѣло-то гдѣ?
— Ау чорта въ зубахъ!
— Ну, такъ ничего и не подѣлаешь! а буде
и выплыветъ, — на Шашйнькину мельницу и
подкинемъ; пущай его, лѣшій, раздѣлывается!
только чуръ, ребята, не выдавай!..
И т. д. и т. д.—до безконечности.
Все это звучало у меня въ ушахъ какъ-то
дико и безсознательно.
Я стоялъ, какъ угорѣлый, какъ въ чаду.
Передъ глазами, будто черныя тѣни, мелькали
и слонялись изъ стороны въ сторону люди, да
вырисовывалась безмолвная и глубокоскорбя­
щая фигура дѣдки Касьяна, который стоялъ
тутъ же и неподвижно глядѣлъ въ омутъ...
Мнѣ было невыносимо оставаться тамъ
дольше. Голова моя трещала и горѣла, холод­
ный потъ проступалъ на лбу, а грудь—слов­
но свинцомъ придавило, и я опрометью бро­
сился бѣжать оттуда къ дому, гдѣ жилъ въ это
лѣто, и ужь не помню, какъ добрался до сво­
ей комнаты, какъ бросился, рыдая, на постель
и какъ провелъ остальное время ночи. Знаю
только, что черезъ шесть недѣль послѣ этого я
еле-еле сталъ оправляться отъ страшнѣйшей
нервической горячки.

Когда я очнулся, то услышалъ приближав­
шіеся, многочисленные голоса. Звонче другихъ
раздавался отчаянный голосокъ Малки, которая
разсказывала, какъ было дѣло... Черезъ нѣ­
сколько минутъ весь берегъ покрылся гулящимъ
народомъ, который поспѣшилъ сюда къ намъ
на помощь. Тотчасъ же, при свѣтѣ горящихъ
головней, принялись за работу. Стали щупать
шестами дно: однако ничего не нащупали и дна
Hè достали... Два-три человѣка уже совсѣмъ
было раздѣлись и хотѣли нырять, какъ вдругъ
раздался голосъ Касьяна. Позванный кѣмъ-то,
онъ прибѣжалъ сюда растерянный, безъ шапки
и сермяги, со всклокоченными волосами и бо­
родою и съ выраженіемъ такого истиннаго и
глубокаго горя на лицѣ, какое я впервые еще
видѣлъ и за которое становилось страшно.
— Куда вы! закричалъ онъ глухимъ голо­
сомъ и весь дрожа отъ потрясенія. Куда вы!
VII.
сами утонете!.. Тутъ ужь никакая сила не по­
можетъ—это омутъ!..
Былъ уже сентябрь въ исходѣ, когда я впер­
Слова старика будто громомъ поразили всѣхъ. вые послѣ болѣзни пошелъ на пчельникъ дѣдки


— 660 —
Касьяна. На всемъ лѣсѣ лежалъ уже грустный
колоритъ умирающаго... Только одни воробьи,
перепархивая по обнаженнымъ прутьямъ, не­
сносно чирикали. Касьяна я нашелъ какимъ-то
вялымъ, опустившимся, обрюзгшимъ и болѣз­
неннымъ. Видно было, что въ теченіе нашей
разлуки его успѣло погнуть и убить какое-то
страшное горе.
— Что, дѣдко, каково живешь? спросилъ я.
— Плохо... плохо живу! Не съ чего хорошо-то жить! отвѣтилъ онъ хриплымъ, слабымъ
и надорваннымъ голосомъ. Вотъ пчельникъ
сдаю... а самъ уйду, и ходить сюда болѣе не
стану... брошу свое рукомесло.
— Кому же <сдаешь-то?
— А свому упаловскому барину... господамъ
своимъ... Они купить захотѣли...
— Зачѣмъ же ты бросаешь это дѣло?
— Не рука видно мнѣ съ нимъ... одному-то
скучно... Болѣзнь... Умирать пора, говорилъ
онъ, прерывая слова свои тяжелымъ, хриплымъ
дыханіемъ, которое съ трудомъ выходило изъ
его старческой груди.
— А гдѣ же Малка-то? спросилъ я.
Лицо старика передернуло, подбородокъ и
губы его затрепетали и онъ поспѣшилъ отвер­
нуться, чтобы скрыть выкатившуюся изъ по­
тухшихъ глазъ слезу.
— Малки нѣтъ... отвѣтилъ онъ глухимъ и
задрожавшимъ отъ внутреннихъ слезъ голосомъ.
— Гдѣ жъ она?
— Богъ-вѣсть...
— Какъ такъ!
— А ты не слыхалъ, нешто?.. Э, да и то:
гдѣ тебѣ было слышать!.. Самъ лежалъ хво­
рый... Вишь ты, какъ было дѣло, началъ Кась­
янъ, пересиливая свое внутреннее волненіе.
Какъ утонула этто Грунька, такъ слухъ о томъ
прошелъ и къ господамъ нашимъ. Пріѣхали
они сюда изъ любопытствія, поглядѣть, зна­
читъ, на омутъ; барыня-то сама съ книжкой
съ какой-то пріѣхала; держитъ книжку въ ру­
кахъ, а сама плачетъ... Чего бы, думаю, она
плачетъ? Груньки не знавала и не слыхала,
поди, до самой смерти ейной, а плачетъ! И
больно мнѣ это жалостно стало, думаю—добрая!
Она и опосля-то раза три пріѣзжала; сядетъ
съ книжкой надъ омутомъ, а сама, глядишь,
плачетъ... Подумаешь, съ чего бы это госпо­
дамъ тужить: спитъ она на пуховикахъ, ѣстъпьетъ во всю свою волю, а плачетъ — такая
право слезливая!.. Видно своего-то горя нѣтъ,
такъ, ради удовольствія, дай, думаетъ, о чу­
жомъ поплачу. Пріѣзжаетъ разъ она на пчель­
никъ и дѣвочка маленькая съ ней, дочка, зна­
читъ... Я къ тебѣ, говоритъ, старикъ, меду
попробовать. Милости просимъ, говорю, ма­
тушка-барыня! для чего не попробовать! А у
меня на ту пору Малка нездоровая лежала.
— Чья, говоритъ, старикъ, это дѣвочка? Хо­
рошенькая такая?

— Моя, говорю, сударыня, внучка...
— Съ чего жъ она больна-то?
— А Господь ее вѣдаетъ! хвораетъ съ той
самой ночи, какъ Грунька утонула. По ней
все тоскуетъ. Поди, чай, съ тоски-то и хвороба
напала.
— Ахъ, говоритъ, старичекъ, ей не резонтъ
здѣсь лежать; она тутъ не поправится; а я, го­
воритъ, ее къ себѣ возьму на излеченье; у насъ
и то, и сё, у насъ дохтура! Ужь какъ ты тамъ,
говоритъ, себѣ хочешь, а я ее возьму! Такъ и
взяла. Больно не хотѣлось Малкѣ ѣхать-то,
взревѣла дѣвонька, кинулась мнѣ на шею: не
хочу, говоритъ, безъ тебя, дѣдко, никуда не
хочу! А барыня-тО ей: полно, душенька, дѣд­
ко къ тебѣ приходить станетъ! И безпремѣн­
но заказала мнѣ приходить во дворъ каждо­
дневно.
Вотъ, поправилась Малка; .я хочу брать ее
къ себѣ на пасѣку,—не пущаютъ. Нѣтъ, гово­
рятъ, старичокъ поштенный, пусть она у насъ
останется, наша дочка къ ней такъ привяза­
лась, что мы ее къ тебѣ не отпустимъ: онѣ
играть тутъ вмѣстѣ будутъ и книжкѣ учиться
вмѣстѣ. Я—въ ноги! Взмолился, чтобы отпу­
стили, не разлучали бы дѣда съ внучкой. Ахъ,
какой ты глупый старичокъ, говоритъ барыня,
нешто мы разлучать тебя хотимъ? Мы хотимъ
внучкѣ твоей счастіе предоставить; она будетъ
грамотная, будетъ съ нашей дочкой воспиты­
ваться, въ однихъ платьяхъ ходить, за однимъ
столомъ кушать. Да на что жь, говорю, ма­
тушка-барынька, все это? Она мужичка — ей
это ни къ чему! Непгвоёго, говорить, это ра­
зума дѣло, старичокъ! Про то мы уже знаемъ,
мы ей и счастье предоставимъ! Ну, думаю,
ваша господская воля, творите, что знаете!
Одѣли они Малку въ нѣмецкое платье, зачеса­
ли ей головку, волосики обрѣзали—просто жа­
лость смотрѣть на нее безъ волосиковъ-то! ну,
и съ барышней вмѣстѣ за книжку посадили. А
какъ гости которы пріѣдутъ, сказывала мнѣ
Малка, такъ барыня сейчасъ позоветъ ее и
станетъ разсказывать гостямъ-то, какъ все дѣ­
ло было и какъ она ей счастіе предоставитъ; а
гости слушаютъ и хвалятъ. Житье Малкѣ было
у нихъ хорошее, да только больно ужь она по
пчельнику-то тосковала, и еще пуще стало на­
ходить на нее затменіе-то это; только бывало
и утѣхи, какъ я приду. Ну и меня барыня все­
гда обласкаетъ, чаю сама поднесетъ стакан­
чикъ, въ людской накормить велитъ; а Малку
въ людскую, либо на кухню не пущали—это
строго-на-строго заказано было, и со мной она
видѣлась только въ комнатахъ. Вотъ, только
недѣли съ двѣ тому назадъ поѣхалъ я въ городъ
медъ продавать: кажиную осень ѣзжаю; при­
шелъ съ Малкой проститься, а она, сердешная,
ухватилась мнѣ за щею ручонками—ну вотъ
просто не оторвешь; а сама плачетъ-разливается: возьми ее съ собою, либо не ѣзди! По­


— 661 —
дошла тутъ, какъ ее звать-то... губернаторша,
что ли, сказывала Малка, не помню... пристав­
лена надъ ними смотрѣть была... подошла и
что-то строго-престрого сказала ей-, я ужь не
разслышалъ. Еле-еле оттащили ее отъ меня; а
я сѣлъ на свою телѣгу, да и въ городъ.
Только что-же случилось? Въ перву ночь,
какъ уѣхалъ я, она убѣжала изъ дому, да за
мной!.. Какъ ужь удалось ей, и не сообразишь!
Вотъ и до сихъ поръ нѣтъ. Шашанькинскіе ре­
бята сказывали, что видѣли ее подъ утро; бѣ­
жала да спрашивала, сюда ли надо въ городъ
идти, да не проѣхалъ ли дѣдко? А больше и не
чуть про нее—ни слуху, ни духу... Ищутъ те­
перь и баря-то наши, да и земской; одначе вотъ
двѣ недѣли прошло, а ни. кои-то еще вѣсточки
не подали... Вѣрно гдѣ-нибудь въ буеракахъ и
Богу душеньку отдала, сердешная... ровно, какъ
отецъ, покончила... заключилъ старикъ, отирая
глаза рукавомъ рубахи.
VIII.

Прошло нѣсколько лѣтъ. Мнѣ опять при­
шлось побывать въ тѣхъ мѣстахъ, и опять я
отправился въ пчельникъ. Та же самая прихот­
ливо вьющаяся лѣсная дорожка привела меня
къ нему. Живая изгородь боярышника разро­
слась еще гуще; калитки и слѣдовъ не осталось;
одна только полуразрушенная келья дѣдки
Касьяна напомнила мнѣ о прошломъ. Гдѣ были
подѣланы у него куртины и дорожки, тамъ те­
перь густая трава да кусты, лопухъ да по­
лынь—и никакихъ признаковъ былого!.. Въ
одномъ только мѣстѣ нашелъ я расколотую ко­
лоду да за кельей валялся разбитый горшокъ, а
въ сѣнцахъ какая-то тряпица—и вотъ все, чтб
осталось отъ дѣдки Касьяна... Съ грустнымъ,
неизмѣримо грустнымъ чувствомъ вышелъ я
изъ пчельника и пошелъ вдоль по полянкѣ къ

тому мѣсту, гдѣ впервые встрѣтился съ Гру­
ней, въ то время, какъ сбирала она сонъ-траву,
а потомъ пробрался и къ тихому омуту. Здѣсь
я нашелъ двухъ парней, стерегшихъ конскій
табунъ, далеко разсыпавшійся по прибрежью.
— Гдѣ, ребята, Касьянова пасѣка теперь?
обратился я къ нимъ.
— Касьянова?., дѣдки Касьяна?—А въ го­
сподскомъ саду: туда перевели, отвѣтилъ одинъ
изъ парней!
— А самъ онъ гдѣ?
— Кто? Касьянъ-то? Да въ тотъ же годъ по­
меръ, какъ Малка ушла... внучка-то его.
— Развѣ ее не отыскали?
— Нѣтъ; гдѣ отыщешь?.. Такъ и пропала...
— А что, братъ, вмѣшался другой парешокъ, обращаясь къ первому, вѣдь этому всему
лѣшечиха причиной.
— Пожалуй, что такъ, согласился первый.
— Какая лѣшечиха? невольно дрогнувъ,
спросилъ я.
— А русалка, отвѣтили парни. Вотъ, недалечь отсюда утопилась... Это ея сестры, про­
клятыя, и Малку-то испортили... А что, паря,
сказываютъ, что Грунька-то и теперь выплы­
ваетъ по ночамъ, прибавилъ одинъ изъ нихъ.
Живая выплываетъ да и бѣгаетъ по лѣсу... Она
вѣдь, колдунья была; тетка Арина сказывала,
что своими глазами видѣла...
— Вретъ, замѣтилъ другой.
— Эва-на, вретъ!., сама колдунья—врать не
станетъ...
•
— А можетъ и вправду... Jb
— Вѣстимо! Она все теперь можетъ, пото­
му—дьяволъ!..
Мнѣ стало еще грустнѣе, еще безотраднѣе на
душѣ и я, махнувъ рукою, повернулся и быст­
рыми шагами пошелъ себѣ изъ лѣсу.
1862.

Бѣсенокъ.
ПОВЕСТЬ.

I
Ададуровъ—нѣсколько странный человѣкъ.
Онъ москвичъ. Лѣтъ ему теперь ужь за-тридцать; рода онъ стараго дворянскаго, темпе­
рамента сангвиническаго, кровью—помѣсь та­
тарскаго племени съ русскимъ, чтб уже впро­
чемъ и изъ фамиліи нѣсколько видно. Жен­
щинамъ онъ нравился необыкновенно: въ немъ

было нѣчто особенно - обаятельное для нихъ,
нѣчто такое, что необыкновенно ихъ влекло
къ нему; сознаніе собственной силы, а жен­
щины любятъ силу... Да и надо сказать прав­
ду, красивъ-то онъ былъ необыкновенно. Въ
узкомъ лбѣ и лѣниво-энергическихъ глазахъ
отпечатокъ восточнаго типа сохранился, но
сохранился онъ какъ-то аристократично, облагороженно, безъ тЬхъ грубо-чувственныхъ угловъ
и линій, которые непріятно бросаются въ глаза


— 662 —
человѣку мало-мальски знакомому съ эстети­
ческими условіями красоты человѣческой фи­
зіономіи. Онъ былъ высокъ ростомъ и брюнетъ,
а постоянная матовая блѣдность его лица при­
давала особенную цѣну и прелесть его воло­
самъ и великолѣпной курчавой бородѣ. Этотъ
Ададуровъ, какъ уже сказано, не малый чу­
дакъ въ своемъ родѣ—взбалмошный человѣкъ.
Кончилъ курсъ въ университетѣ и вдругъ, ни
съ того ни съ сего, пошелъ въ гусары: мен­
тикъ золотой понравился!.. А наѣздникъ онъ
отличный. Его, впрочемъ, нельзя назвать сорви-головой стараго времени, хотя это, въ
своемъ родѣ, и осколокъ блаженной памяти
Бурцовыхъ,—другое поколѣніе взяло-таки свое:
онъ и умнѣе и развитѣе своихъ предшествен­
никовъ; но подставить лобъ подъ пистолетъ и
не струсить, или полюбоваться блѣдностью
противника, въ то время, когда на него на­
водишь дуло и съ минуту держишь подъ пи­
столетомъ, тоже умѣлъ,—на это и теперь ма­
стеръ! Только опять-таки скажу: это не печоринство, а такъ, своего рода гусарство; Печо­
риныхъ онъ не любитъ и всегда очень злобно
трунитъ надъ ними. Эгоизма въ немъ нѣтъ,
кажись, ни на каплю: это безконечная добро­
та, иногда переходящая, какъ замѣчали, даже
во что-то бабье. Еще вотъ что замѣчали въ
немъ: съ нимъ невозможно хандрить или злить­
ся—онъ умѣетъ всякую хандру, всякую желчь
парализовать своею свѣтлою, добродушно-пря­
мою натурою,—съ нимъ легко и хорошо жи­
вется. Это человѣкъ жизни,—жизни вездѣ и по­
всюду, какъ-бы она ни проявлялась. Сколько
извѣстно изъ его былого, онъ умѣлъ любить, да
не по будничному, а всею страстью, всею энер­
гіею своей богатой натуры! да и наслаждаться
жизнью тоже умѣлъ, только—странное дѣло!—
это нисколько не ослабило, не растратило, не
измяло его—онъ оставался все такъ-же бодръ и
свѣжъ; ни нравственнаго, ни жизненнаго стар­
чества не было въ этомъ человѣкѣ! А нельзя
сказать, чтобы на его долю не выпадало раз­
ныхъ щелчковъ и отъ жизни и отъ судьбы,
только изо всего выходилъ онъ какъ-то юношески-бодръ и свѣтелъ. Столь обыкновенной въ
наше время надорванности нѣтъ въ немъ и
тѣни, потому что запасъ-то жизни и силъ больно
великъ. Готовый на всякое взбалмошное без­
разсудство, онъ однако же, въ иныхъ случаяхъ,
умѣлъ необыкновенно сдерживать себя... Голосъ
у него мягкій, нѣжный, чортъ знаетъ какой
пріятный, ЛЬЮЩІЙСЯ’ въ душу голосъ! Я любилъ
слушать этотъ голосъ, когда онъ говорилъ. Да
и пѣсни онъ пѣлъ хорошо, всякія пѣсни, любой
націи, гдѣ только побывать придется; лучше же
всего пѣлъ цыганскія пѣсни. Въ таборѣ—это
богъ цыганскій былъ, да и только! А въ деревнѣ
съ мужиками тоже поетъ и пляшетъ бывало;—
плясалъ великолѣпно! Въ деревнѣ у себя, бы­
вало, въ красной рубахѣ и плисовыхъ шарава-

рахъ ходилъ—и удивительно шла къ нему рус­
ская рубаха. Этотъ человѣкъ—артистъ по на*1
турѣ. Я мало встрѣчалъ людей съ такимъ само1
роднымъ, тонкимъ артистическимъ чутьемъ. Бы­
вало, съ перваго взгляда угадать и оцѣнить
картину хорошаго мастера—это его дѣло! онъ
не пойдетъ въ критическій анализъ, потому
что его у него и не было, но зато вѣрно уга­
даетъ хорошую мастерскую вещь. При всѣхъ
этихъ достоинствахъ, это была самая безалабер­
ная и самая благородная личность, какую я
только зналъ. 'Онъ былъ вдовецъ. Женился
весьма рано, какъ только надѣлъ корнетскій
ментикъ, на одной близкой своей родствен­
ницѣ,—красавица была. Нечего и говорить,
разумѣется, что женился романически: браку
противились, а онъ взялъ, да—не долго думая,
и увезъ ее! Только не долго съ женой-то по­
жилъ: умерла на четвертомъ году отъ родовъ;
и ребенокъ умеръ. Въ полку онъ, вскорѣ послѣ
этого, перессорился съ начальниками—не да­
валъ имъ спуску—и вышелъ въ отставку, въ
деревнѣ не сталъ жаловать властей придержащихъ, которыя его таки и побаивались; разъ
какъ-jo, поймавъ на взяткѣ станового, побилъ
его; наконецъ это все надоѣло ему,—взялъ,
махнулъ рукой, да и уѣхалъ скитаться за гра­
ницу. Въ этомъ человѣкѣ была какая-то хаоти­
ческая смѣсь самыхъ здравыхъ убѣжденій съ
какими-то дѣтскими предразсудками, матеріа­
лизма и отрицанія съ мистицизмомъ и эстетиче­
скими вѣрованіями, круглаго безвѣрія съ какимъ-то особеннымъ, своимъ собственнымъ
міромъ религіи и суевѣрія—и все это сливалось
въ немъ необыкновенно своеобразно и симпа­
тично. Наконецъ онъ вернулся въ Россію (это
было въ началѣ весны, лѣтъ пять или шесть
тому назадъ) и поѣхалъ въ Лущиловку, свою
родовую деревню.
II.

Юлія Осиповна Дельсаръ приходилась ему
какъ-то съ родни; кажется, двоюродною теткою
съ материнской стороны. Знавала она Ададурова еще съ тѣхъ поръ, когда онъ, девяти или
десятилѣтнимъ мальчикомъ, въ англійской кур­
точкѣ, бывало, бѣгалъ со своимъ старымъ дядь­
кой къ нимъ въ Заозерье, изъ отцовской Лущиловки, и каждый разъ объѣдался то вареньемъ,
то клубникою со сливками.
Лущиловка отъ Заозерья откинулась не болѣе
какъ на версту, по ложбинѣ рѣчки Стрѣлки, а
Стрѣлка такая славная рѣчка, такая быстрая,
свѣтлая и холодная: въ нее били два ключа подъ
Душмяниной горою, и дорога въ Заозерье вилась
все почти по ея крутоватому берегу, старымъ
березовымъ и лиственнымъ лѣсомъ.—Мѣсто хо­
рошее и привольное.
Юлія Осиповна была тогда еще полною, бѣло­
лицею дѣвушкою, съ большими голубыми глаза-


— 663 —
ми на выкатѣ и густою, тяжелою русою косою,—
точь-въ-точь портретъ ея матерд, помѣщавшійся
противъ портретабабушки Натальи Ильинишны,
матери ея мужа, въ робронахъ и въ пудрѣ, ко­
торый и до сихъ поръ еще виситъ въ ея гости­
ной, надъ диваномъ, рядомъ съ портретомъ дѣ­
душки, французскаго эмигранта и Екатеринин­
скаго полковника гвардіи.
Юлія Осиповна любила Ададурова, какъ и те­
перь еще любитъ. Это она постоянно закармли­
вала его вареньемъ и клубникою; да и теперь
еще каждый разъ почти, вѣроятно по старой па­
мяти, когда онъ пріѣзжаетъ въ Заозерье, она не­
премѣнно выставитъ цѣлый фронтъ тарелокъ и
блюдечекъ со всевозможными вареньями, и при нимается подчинять. Впрочемъ, тетушка подъ
старость и сама становится большой лакомкой.
Ей теперь лѣтъ подъ пятьдесятъ, но почти ниодного сѣдого волоса, и бодра она необыкновенно.
Сосѣдъ ихъ, отставной маіоръ Зоричевъ, гово­
ритъ, кавалерійски покручивая свой рыжій усъ,
будто бы въ нее еще и влюбиться можно. Она
становится славной старухой.
Замужъ вышла она за уланскаго ротмистра
Дельсара нѣсколько романически, по любви, жи­
ла мирно и счастливо, поѣздила съ нимъ по
Европѣ и, наконецъ, мирно схоронила его на по­
гостѣ заозерьевской церкви.
Дельсара лично Ададуровъ не зналъ: тетушка
вышла за него въ то время, когда его отвезли въ
Москву учиться. Слыхалъ только о немъ, что это
былъ честный, страстный и энергическій чело­
вѣкъ, разъ навсегда крѣпко полюбившій Юлію
Осиповну, и даже безъ одной семейной ссоры
прожившій съ ней до конца своей жизни.
Г"
Все семейство тетушки состояло изъ двухъ
дочерей да пожилой гувернантки, набожной, чи­
стоплотной и сухой англичанки, которая, кон­
чивъ обученіе старшей дочери, доучивала теперь
младшую.
Старшей, Полинѣ, было восемнадцать лѣтъ.
Она чрезвычайно напоминала мать свою, съ тою
только разницею, что та въ свое время была бой­
кою, веселою дѣвушкою, а на этой лежалъ отпе­
чатокъ нѣсколько мечтательной, спокойной гру­
сти. Что касается до ея внутреннихъ сторонъ,
то я не могу лучше очертить эту дѣвушку, какъ
четырьмя стихами Лермонтова:
Отъ дерзкаго взора
Въ ней страсти не вспыхнутъ пожаромъ;
Полюбитъ не скоро, —
Зато не разлюбитъ ужь даромъ!

Мнѣ всегда почему-то казалось, что въ жизни
ѳтой женщины когда-нибудь должна пройти
сильная и глубокая драма; на ея лицѣ какъ-то
невольно свѣтилось это предназначеніе.
Меньше# кузинѣ Ададурова—Женни, было
только четырнадцать лѣтъ; она ходила еще
въ коротенькихъ платьицахъ. Эта дѣвочка пред­
ставляла совершенный контрастъ со своею стар­

шею сострою. Черные, какъ вброново крыло, гу­
стые и нѣсколько вьющіеся волосы, которые ей
почти никогда не подстригали, такъ что они
двумя роскошными жгутами ложились вокругъ
ея смуглой, правильно выточенной головки; чутьчуть горбатый носъ и круглыя полураскрытыя губ­
ки, которыя позволяли видѣть ровные и бѣлые,
что морская пѣна, блестящіе зубы; большіе
агатовые глаза, искрившіеся южцымъ огнемъ
изъ-подъ длинной рѣсницы и тонкихъ полукру­
гомъ обведенныхъ бровей, которыя легкимъ пуш­
комъ сходились между собою—и въ этихъ ага­
товыхъ главахъ столько лукавства и кокетливой
приманки, столько дѣтски-наивной, но много­
обѣщающей страсти! Потомъ, необыкновенная
гибкость и подвижность стройнаго стана, при
небольшомъ ростѣ,—и вотъ вамъ почти и весь
портретъ моей маленькой Женни. Эта дѣвочка
была вся—жизнь, вся—вибрація жизни, вся—
энергія, вся—нервы, самые тонкіе, самые раз­
дражительные и граціозно-капризные нервы!
Вглядывались-ли вы когда-нибудь въ общій
типъ Мурильевскихъ женскихъ головокъ? Это
все лица овально съуженныя къ оконечности
подбородка, лица съ какимъ-то неуловимымъ,
коварно-страстнымъ кошачьимъ выраженіемъ;
я иначе не могу да и не знаю ближе опредѣлить
этого граціозно-хитраго типа; вглядитесь—и вы
увидите то-же самое. Такое-то коварно-кошачье
выраженіе никогда почти не сходило съ лица
этой дѣвочки;—это была самая милая, самая
граціозная изъ Мурильевскихъ кисокъ.
— Вся въ отца: вылитый отецъ! не разъ го­
варивала Юлія Осиповна, показывая на стѣн­
ной портретъ покойника Дельсара.
Это былъ порохъ, а не дѣвочка,—до такой
степени простиралась въ ней страстная вспыль­
чивость. Весь характеръ ея высказывался поры­
вами, совершенно неожиданными и подъ-часъ
даже эксцентричными.
Не понравились ей дроби: она сказала «не
стану учиться дробямъ! »—и не стала. Что ни
дѣлали съ ней, какъ нй стыдили, какъ ни до­
казывали, а она все-таки стояла на своемъ и ни
разу не взяла книгу въ руки; да потомъ какъ-то,
сама собой, безо всякаго принужденія и посто­
ронней помощи, вдругъ принялась за нихъ—и
менѣе чѣмъ въ недѣлю знала все превосходно.
Управляющій, не разобравъ хорошенько ка­
кого-то дѣла, хотѣлъ мужика посѣчь на сходкѣ.—
Она провѣдала объ этомъ, сама прибѣжала на
сходку, стала стыдить и корить мужиковъ, что
они товарища своего защитить не умѣютъ, что
ихъ бы дѣло силою не позволить управляющему
^распоряжаться такимъ образомъ, и наконецъ на­
стояла, чтобы управляющій тутъ-же, при всѣхъ,
просилъ у мужика прощенія—и управляющій
долженъ былъ исполнить ея волю.
Вдова-солдатка погорѣла въ сосѣдней де­
ревнѣ и осталась безъ ничего.—Женни собрала
всѣ свои деньги, скопленныя за цѣлый годъ,


— 664 —
всѣ свой платья и бѣлье, и ночью побѣжала за
три версты отдать все это погорѣвшей, а сама
осталась въ одномъ коротенькомъ платьицѣ.
Черезъ день хватились вещей, стали было разъискивать по дворнѣ,—Женни твердо объявила,
чтобы не искали понапрасну, что она знаетъ—
куда дѣвала ихъ; но какъ ни допытывали ее,
куда и какъ, и на что,—она не обмолвилась ни
однимъ словомъ: она знала, что вещи оставятъ
у погорѣвшей и даже прибавятъ ей еще на бѣд­
ность, но ни за что не хотѣла, чтобы домашніе
говорили о ея добромъ сердцѣ и т. д. Ей былобы невыносимо-противно и стыдно слушать эти
хвалебные толки. Послѣ ужь стороною дозна­
лись, куда были дѣты всѣ ея вещи;—Юлія
Осиповна прослезилась отъ умиленія, но миссъ
Нордсонъ настояла, чтобы за упрямство не
шить Женни новыхъ платьевъ—и Женни болѣе
трехъ мѣсяцевъ выходила въ единственномъ
своемъ ситцевомъ платьицѣ; да ужь зато и доставалось-же отъ нея, и на словахъ и на взгля­
дахъ, миссъ Нордсонъ за это!
Женни была очень бойкая и ѣдкая, даже подъчасъ злая дѣвочка и никому спуску не давала;
болѣе-же всѣхъ не долюбливалаона свою англи­
чанку, всегда вела войну съ нею и преумори­
тельно представляла ее въ смѣшномъ видѣ. Не
дай Богъ кому нибудь изъ сосѣдей выдумать
какую - нибудь сплетню: тотчасъ же выве­
детъ на чистую воду и ужь потомъ пойдетъ,
при каждомъ удобномъ случаѣ, пилить и ѣдко
колоть словами. И многіе изъ нихъ не шутя по­
баивались этой четырнадцатилѣтней дѣвочки. У
ней были свои враги, свои безотчетныя симпа­
тіи и безотчетныя антипатіи. Между тѣмъ я не
зналъ человѣка, который-бы не любилъ ее и, въ
особенности, не любовался ею. Это была люби­
мая дочка Юліи Осиповны и даже маленькій де­
спотъ въ своей семьѣ. Но деспотизмъ ея касал­
ся только ея самой и никому другому отъ него
не приходилось туго: Женни любила только ис­
полнять свои прихоти и капризы; она была ба­
лованное дитя. Въ домѣ всѣ, начиная отъ ма­
тери, вся дворня, до послѣдняго мужика, души
въ ней не чаяли. Да и она была какъ-то необхо­
дима для дома: безъ нея какъ-то пусто и дико
показалось бы въ Заозерьѣ. Маленькая, вѣчно
рѣзвая и веселая хохотушка, Женни стала ду­
шой этой тихой и доброй семьи,—и звонкое,
подъ-часъ ядовитое тараторство ея, пересыпан­
ное молодымъ, серебрянымъ смѣхомъ, почти не­
умолчно раздавалось то въ домѣ, то въ саду,
отъ ранняго утра до самой поздней ночи.

III.
Юлія Осиповна уже нѣсколько лѣтъ почти
безвыѣздно жила въ своемъ Заозерьѣ, а Ададуровъ съ тѣхъ поръ, какъ отвезли его въ Мо­
скву, и не заглядывалъ почти ни разу въ Лущиловку. Потомъ онъ уѣхалъ служить въ

полкъ, а отецъ его, по разнымъ дѣламъ, пересе­
лился въ Петербургъ, да тамъ и умеръ. Схо­
ронивъ его, онъ, какъ сказано уже, женился и
жену схоронилъ, а затѣмъ и отправился ски­
таться за границу; но какъ-то ни разу не при­
велось ему столкнуться тамъ съ Юліей Оси­
повной,—такъ-что, пріѣхавъ на лѣто въ свою
Лущиловку, онъ впервые свидѣлся съ ней
послѣ такой долгой разлуки. Слава Богу, эта
добрая женщина ни чуть не измѣнилась нра­
вомъ, и встрѣтила его—какъ самаго близкаго
родственника, даже по старой памяти и ты го­
ворить не перестала.
Пріѣхалъ онъ въ Лущиловку поздно утромъ,
а подъ вечеръ, къ чаю, въ тотъ же день, былъ
уже въ Заозерьѣ.
На галлереѣ у крыльца, за чайнымъ прибо­
ромъ, нашелъ онъ только Юлію Осиповну да
миссъ Нордсонъ; барышень не было дома: онѣ
еще съ послѣ-обѣда ушли куда-то въ лѣсъ
или въ поле на прогулку. Но не успѣла еще
Дельсаръ нарадоваться вдоволь пріѣзду племян­
ника и вдоволь поразспросить его обо всемъ, о
чемъ обыкновенно разспрашивается добродуш­
ною роднею , въ такихъ случаяхъ,—не успѣлъ
онъ еще и второго стакана чаю выпить, какъ
изъ саду выбѣжала хорошенькая смуглянка, въ
маленькой круглой шляпѣ со страусовымъ пе­
ромъ, и со звонкимъ смѣхомъ бросилась къ ма­
тери. За нею шла другая, красивая, бѣлолицая
дѣвушка,—вылитая Юлія-Осиповна въ ея преж­
ніе годы. Тетушка обоюдно рекомендовала ихъ.
Полина дружелюбно протянула Ададурову руку,
а маленькая Женни изумленно глядѣла на него
во всѣ глаза.
— Ну, что-жь ты, дикарка, глядишь на него
такъ? ласково проговорила, обращаясь къ ней,
тетушка, подойди къ нему... Ну, поцѣлуйся съ
нимъ, вѣдь онъ кузенъ твой...
Дѣвочка быстро подбѣжала къ Ададурову—
и онъ почувствовалъ на своихъ губахъ звон­
кій, веселый поцѣлуй упругихъ и свѣжихъ гу­
бокъ.
— Да вы съ бородой! защебетала она, еще
разъ оглядывая его своими большими агато­
выми глазками, а я васъ воображала совсѣмъ
другимъ!.. Мама всегда разсказывала про васъ,
какъ вы въ рубашечкѣ бѣгали къ ней ѣсть
варенье: я, глупая, такимъ васъ и представи­
ла себѣ.
И она засмѣялась своимъ звонкимъ, наив­
нымъ смѣхомъ.
Миссъ Нордсонъ сухо-назидательнымъ то­
номъ замѣтила ей вполголоса, что она «произ­
носитъ необдуманныя фразы, которыхъ благо­
воспитанная дѣвица не должна себѣ позволять»;
но Женни даже и вниманія не обратила на ея
слова, и съ аппетитомъ принялась за свой чай,
не переставая болтать о томъ, какъ на дорогѣ
онѣ встрѣтили Гунищева, и какъ Гунищевъ
еще издали, замѣтивъ ее, свернулъ въ сторону


- 665 —
свои дрожки, чтобы не попадаться ей на встрѣчу.
Этотъ Гунищевъ прошлымъ еще лѣтомъ вывелъ
какую-то сплетню, и Женни съ тѣхъ поръ не­
отступно преслѣдовала его самымъ милымъ и
самымъ ядовитѣйшимъ образомъ, такъ что онъ
часто конфузился и терялся въ ея присутствіи,
къ общему удовольствію.
Ададуровъ заглядѣлся на эту удивительно
хорошенькую дѣвочку. На видъ она казалась
годами двумя старше своихъ лѣтъ. Въ ней по­
стоянно прокрадывалось смѣшеніе самаго наив­
наго дѣтства съ нѣкоторою томно-страстною
граціею женщины, развитіе которой ужь начи­
нало выпуклѣй проступать подъ ея дѣтскимъ,
коротенькимъ платьемъ. Въ каждомъ словѣ, въ
каждомъ взглядѣ, въ каждомъ движеніи ея ска­
зывалась неиспорченная, самородная природа,
ото всего вѣяло широкимъ размахомъ и сво­
бодною развязностью степного простора и си­
лой привольной жизни.—Это была маленькая
дикарка, но что за прелестная, что за граціоз­
ная дикарка!
Миссъ Нордсонъ, вслушавшись въ ея раз­
сказъ о Гунищевѣ, педантичен;-'-нравственно
и также вполголоса проговорили приписную ци­
тату о томъ, что «надо уважать дршихъ насъ
лѣтами и не позволять себѣ насмѣшекъ чадр»
слабостями»; а потомъ, даже и не слядя на
еъоу^ѵде-яипѵ. замѣтила, что «б^гтбвоспитанная
дѣвица должна доркаться прямо, и не. облокачи­
ваться на спинку стула», на что Женнп, изъподъ руки, сдѣлала ей премилую и преуигерителъную гримаску и тотчасъ же сѣла такъ,
какъ и сама миссъ\ Нордсонъ, даже и строгую
мину ея скорчила, что необыкновенно шлоГкъ
ея живому личику. Юлія Осиповна, увидя/эту
гримаску, только головой снисходительно-оѣрого
покачала, но гувернантка не замѣчала продѣ­
локъ маленькой шалуньи.
Женни, кажись, замѣтила, что Ададуровъ лю­
буется ею, и потому раза два искоса бросила на
него прелукавый и прекокетливый взглядъ, въ
продолженіе чая.
Всѣ, исключая развѣ миссъ Нордсонъ, которая
продолжала держаться педантически - строго,
были необыкновенно веселы, Ададуровъ чутьли еще не веселѣе всѣхъ;—тадъ умѣла наэлек­
тризовать всѣхъ эта маленькая дикарка сво­
ею непринужденною, искренней веселостью и
смѣхомъ.
Въ этомъ серебряномъ смѣхѣ было нѣчто
особенное: когда она смѣялась, на \ушѣ у чело­
вѣка проходило такое чистое, радостно-щекот­
ное, совсѣмъ дѣтское чувство, 4TÒ и самому
какъ-то невольно хотѣлось смѣяться—^искренно,
безотчетно, тѣмъ наивнымъ и пріятнымъ смѣ­
хомъ, которымъ смѣется маленькое дитя, когда
добрая няня, играя, слегка щекочетъ ему нѣж­
ную грудку.
Съ перваго же вечера разстались онд совер­
шенными друзьями съ Полиной и, въ осббен пи-

сти, съ маленькою Женни, которая въ три-четы­
ре часа привыкла и освоилась со своимъ кузе­
номъ такъ, какъ будто-бы они были цѣлый вѣкъ
самыми близкими друзьями.
Всю дорогу въ ушахъ у него слышался ѳіотъ
звонкій, молодой смѣхъ, такъ что онъ не разъ и
самъ принимался хохотать, съ тѣмъ самымъ
ощущеніемъ въ груди, которое она возбуждала
въ немъ въ теченіе всего вечера.
И во всю ночь потомъ грезились ему хоро­
шенькая головка и лукаво-кокетливые глазки
его четырнадцатилѣтней кузины,
к

IV.
Ададуровъ познакомилсугкакъ-то съ Гуиищевымъ, тѣмъ самымъ, который, увидя въ нолѣ
маленькую Женни, оборотилъ въ сторону свои
дрожки. Это был* пожилой, мягкій, пухлый и
добрый человѣкъ, который впрочемъ и не могъ
быть злымъ, человѣкомъ: самодовольная мяг­
кость и цублость тѣла исключаютъ какъ-то
злость Въ натурѣ человѣка/ Еще и Серван­
тесъ вывелъ подобное же заключеніе объ одномъ
її л» своихъ героевъ; и у него толстота предпо­
лагала какъ слѣдствіе—доброту. Итакъ, Гуни­
щевъ былъ пухлый и добрый человѣкъ. Одинъ
только милый недостатокъ водился за нимъ:
болтунъ былъ ужасный. Если бы кому при­
шла охота или надобность узнать подроб­
ко біографію цѣлаго околодка—тотъ прямо обра­
щайся къ Гунищеву, который въ то же время
былъ добродушною ходячею газетою всѣхъ по­
литическихъ и неполитическихъ новостей.
Разъ, какъ-то, Ададуровъ разговорился съ
нимъ о Дельсарахъ и о Женни.
— Семейство хорошее, уважаемое семей­
ство, докторальнымъ тономъ разглагольство­
валъ Гунищевъ, вотъ только меныпая-то, мень­
шая!:.
— А что-жь меньшая? Спросилъ, подстрекая
его Ададуровъ.
— Егоза!—вездѣ поспѣла! все-то ей нужно,
до всего-то ей дѣло есть! — бѣсенокъ да и толь­
ко!.. Я думаю, это у ней ужь по крови, глубо­
комысленно присовокупилъ Гунищевъ.
— Какъ это по крови? продолжалъ подстре­
кать удивленный послѣднимъ замѣчаніемъ Ада­
дуровъ.
— Такъ, по крови; въ роду ужь такъ у
нихъ, значитъ!—понимаете?
— Понимаю, да въ кого жь ей такой уро­
диться?
— А въ Наталью-то Ильинишну... Развѣ
не слыхали вы ничего про Наталью Ильи­
нишну?
— Слыхалъ только, что она мать покойнаго
мужа Юліи Осиповны, а больше ничего.
— Э, батюшка! такъ мало же вы знаете!..
Хоть и родственникъ, а мало, мало знаете!..
Самую суть-то и не знаете...


— 666 —
— А развѣ есть что?..
Гунпщевъ только многозначительно мигнулъ
глазомъ и приподнятой бровью.
— Объ этомъ у насъ спросите, коли хоти­
те вѣдать что! съ сознаніемъ собственнаго достоивства и силы проговорилъ онъ. А ужь о
меньшой-то нечего и говорить; потому, по
кровн-съ...
— Да что же по крови? нетерпѣливо перебилъ
Ададуровъ, которому хотѣлось покороче узнать
исторію дома Дельсаровъ.
—' Гунищевъ, какъ диляетантъ своего дѣла,
любилъ возбуждать нетерпѣніе слушателя и за­
влекать Єїчд^мйддми маневрами.
— Да в^^чтго разсказывать! — вѣдь вы
родствонникъ^^й^пджалъ онъ ломаться, хотя
самого такъ п тянулЬм^ язычекъ мирно и до­
бродушно пройтись насчетъ ближняго и ис­
кренняго своего.
— Тѣмъ болѣе мнѣ интересно, возразилъ
Ададуровъ.
\
— А коли въ васъ родственен чувства
заговорятъ, тогда что? Родственное ^чувствосвященное чувство! — такъ насъ и въ; школѣ
учили... Это, конечно, останется между нами,
солидно-внушительнымъ тономъ предварПкь
Гунищевъ, которому долѣе терпѣть ужь было
не въ моготу; вы хотя и родственникъ, но умѣе­
те уважать семейныя тайны и чужды всякихъ
сплетень (здѣсь отъ нихъ житья нѣтъ)! Сплет­
ни и въ журналахъ всѣ писатели порицаютъ и
смѣются надъ этими.
— Ну, да, да! разумѣется!.. Такъ что же по
крови-то? нетерпѣливо перебилъ Ададуровъ.
— А по крови-то вотъ что-съ: когда Робеспье­
ры съ Дантонами да Маратами разными зада­
ли страху благородному французскому дворян­
ству, такъ оно, какъ учитъ насъ исторія, по­
шло на утёкъ, куда кто попалъ, больше все къ
нашей матушкѣ-Екатеринѣ: въ службу прямо
полковниками да бригадирами принимала. При­
шелъ къ ней и Нарцисъ Францовичъ Дельсаръ,—въ гвардію со знатнымъ чиномъ приня­
ли. Человѣкъ-то ужь онъ въ тѣ поры былъ
сыроватый: на обѣихъ рукахъ фонтанели
открывалъ, спинку свинымъ жиромъ пома­
зывалъ, но все еще любилъ помахаться, то есть,
по тогдашнему, поволочиться и амуромъ изобра­
жать себя.—Вѣкъ такой ужь былъ! А онъ хотя
былъ и скептикъ, и на Вольтерѣ старался вос­
питать себя—тогда у насъ при дворѣ такая
мода была на Вольтера—однако Робеспьеровъ
таки не долюбливалъ... По правдѣ сказать, любилъ-то онъ только Казанову — на мемуарахъ
Казановы съ измалѣтства воспитанъ былъ од­
нимъ добродѣтельнымъ аббатомъ—не мудрено,
что въ цвѣтущихъ лѣтахъ до фонтанелей и
свиного жира достигъ. Случился онъ въ Москвѣ,
и на ту пору размыслилъ, что одного жалованья
ея величества для его широкихъ потребностей
недостаточно; какъ размыслилъ онъ себѣ это,

такъ тотчасъ же и подлетѣлъ амуромъ возды­
хающимъ къ княжнѣ Курнаковой, а та что
еще! — пискленокъ по четырнадцатому году
была и только! Однако все ничего, все какъ и
быть должно, Венера купидонамъ свое покро­
вительство оказываетъ,—анъ подошло дѣло къ
развязкѣ—и увидѣлъ князь Курнаковъ, что Венера-та ужь черезчуръ протекцію свою про­
стерла: волей-неволей, а жениться эмигранту
надобно; ну, тому только того и хотѣлось! Такимъ
образомъ и стала княжна Наталья Ильинишна
мадамъ де-Дельсаръ и пошла блистать по Мо­
сквѣ. Окружали ее тамъ разныя игры, смѣхи,
лели, невинности, да купидоны, окружали до
тѣхъ поръ, пока кредитъ не подорвался, тоесть пока красоты тѣлесной чрезъ оспу не утра­
тила и деревню одну съ молотка не продали.
Тогда Дельсаръ образумился и увезъ супругу
въ послѣднее, оставшееся помѣстье: вотъ Мухалово-то, тринадцать верстъ отъ васъ, — те­
перь оно Чванковскаго. Тутъ пошелъ другой
періодъ. Домъ-то въ Мухаловѣ одноэтажный,
каменный, совсѣмъ просторный, барскій домъ—
и до сихъ поръ стоитъ еще. Тутъ сейчасъ,
какъ поселились, такъ и раздѣленіе языковъ
произошло: у тебя, значитъ, своя половина, а
л cív?. пе-eêgj; тогда на это мода была. Хорлйл. і^арыпшя была Наталья Ильинишна,
пока въ декадъ сидѣла, а какъ вышла за­
мужъ,—пошла прОікіжеіэчрезъ чпстіт
поле!.. Совсѣмъ развратилъ бабу муженекъ-то,
Казанова-то этотъ, а самъ все сырѣе да сы­
рѣе, мокрѣе да мокрѣе депо-ото-дня стано­
вится— СЛИЗНЯКОМЪ- сталъ ждкимъ-то, устрицей
промзглой, а не образомъ и Подобіемъ Божіимъ.
Въ деревнѣ-то, я ужь сказалъ, другой пе­
ріодъ исторіи пошелъ: завелъ онъ себѣ музыку
роговую, для услажденія чувствъ, и балетъ;
то-есть, не то, чтобы совсѣмъ балетъ, а нѣчто
въ родѣ того: деревенскія бабы и дѣвки должны
были изъ себя Граціи разныя и Таліи съ Мель­
поменами изображать и передъ бариномъ о-натюрель позы разныя щекотливыя принимать и
во фронтъ становиться. Это, конечно, къ усла­
жденію его служило. Ну, а коли удовольствіе
безвредное, такъ сказать, невинное, такъ отчего-жь и не допустить его! Послѣ ужь (отецъ
покойникъ разсказывалъ) онъ этимъ-то самымъ
граціямъ розгами себя сѣчь приказывалъ—ну,
а барскаго приказанія какъ же ослушаться!
Любилъ посѣчь себя: это въ немъ энергію воз­
буждало.
Вотъ, noia такимъ-то манеромъ у баріша на
его половинѣ рога трубятъ, да граціи пред­
ставляютъ, а самъ онъ персидскимъ шахомъ
возлежитъ между ними,—у барыни, у Натальито Ильинишны, на своей половинѣ другая ва­
вилонская башня строится. Принимаетъ она у
себя разныхъ фертиковъ, да помѣщиковъ, ко­
торые еще изъ молокососныхъ, и съ ними все
самаJJO себѣ минуэты танцуетъ. Только всковѣ


— 667 —
все это надоѣло ей, потому что на постой въ
деревню мушкетерская рота пришла и многимъ
мушкетерамъ она свое благоволеніе оказывала,
да вдобавокъ еще изъ столицы негра выписала
себѣ. Затѣмъ, когда рота ушла, Наталья Ильи­
нишна къ религіи неодолимое вожделѣніе по­
чувствовала и стала странниковъ и книжни­
ковъ принимать у себя. Изъ-за одного стран­
ника у ней даже съ земской полиціей дѣло
было. Кромѣ того, по монастырямъ стала ѣз­
дить и вклады большіе дѣлать... Монаха одного
духовнымъ отцомъ избрала себѣ* и аккуратно
каждый постъ посѣщала* его, а иногда и онъ
къ ней являлся. Вотъ ужь много худого про
нее ходило, а въ благочестіи нельзя отказать,
и никто не могъ отказать ей въ этомъ.
Только и самъ Дельсаръ-то подъ старость
на путь истинный хотѣлъ обратиться. Ужь какъ
ты тамъ Вольтера ни уважай, а умирать-то
все-таки надо. Вотъ, Казанова-то нашъ и стру­
силъ. Духовной жаждою взалкалъ, и такъ какъ
по близости католическаго патера не было, то
ѣздилъ къ нему изъ города протопопъ собор­
ный—христіанскія назиданія читать и благо­
честивою бесѣдою своею въ царствіе небесное
напутствовать. Бѣда, старикъ-то не все пони­
малъ изъ назиданій тѣхъ, да благо тутъ камер­
динеръ переводчикомъ случился,—такъ у нихъ
дѣло это и обходилось. Только плоть-то у него
все-таки къ немощамъ и црискорбіямъ своимъ
тянула, и потому граціи не переставали пред­
ставлять передъ нимъ. Бывало это, стоятъ онѣ
въ разныхъ заманчивыхъ позахъ, вдругъ уви­
дитъ кто нибудь, что протопоповъ, рыдванъ по
дорогѣ ѣдетъ — и пошла по дому катавасія!
Грацій всѣхъ помеломъ, горницу подметать и
ладономъ курить, да поскорѣй лампадку передъ
образомъ затепливать! Входитъ протопопъ.—
Ну, въ дому видимое благочестіе. Вотъ про­
топопъ и принимается читать назиданіе!—чѣмъ
больше, тѣмъ лучше, тѣмъ и денегъ больше
платилось ему. А затѣмъ, глядишь, на другой
день староста и наряжаетъ десятаго человѣка
изъ барщениковъ, да полдворни, да всѣхъ гра­
цій съ мельпоменами, барскіе грѣхи замаливать,
пока опять не потребуютъ на представленіе.
А барыня въ это самое время только и дѣло,
что благорасположеніе свое показывала: то ку­
черу, то повару, то пастуху, то лакею, то ма­
ленькому форрейтору, — всѣмъ, кому попало.
Наконецъ появился во дворѣ одинъ цыганъ;
собой говорятъ, красавецъ—барыня и располо­
жилась къ нему. Сшила ему венгерку съ позу­
ментами, сапоги сафьяные, и сама духами его
спрыскивала. Только цыганъ, на бѣду, пьяница
оказался: взялъ да и пропилъ все платье. Ба­
рыня сшила новое—онъ и то пропилъ! Что ни
сошьютъ, то—гляди, чрезъ день-два и пропьетъ;
такая ужъ натура была у человѣка. И вѣдь
нельзя сказать, чтобъ во дворѣ пить не давали
ему,—нѣтъ: пей душа, сколько хочешь! барыня
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. Т. II.

даже сама наказывала объ этомъ ключнику,
такъ нѣтъ же!.. Душа кабацкаго воздуха про­
сила, — значитъ, ужь такая пассія у него была.
Совсѣмъ оплелъ барыню цыганъ: стала, что ре­
бенокъ малый и во всемъ подчинялась ему, и
прекословить не смѣла. А онъ, шельмецъ, какія
штуки откалывалъ! Напримѣръ, бывало, возь­
метъ, зажжетъ баню со всѣхъ четырехъ концовъ,
а самъ вокругъ на господской тройкѣ и катается,
да еще парней насажаетъ пѣть пѣсни. И все
ему 'Это было, какъ съ гуся вода! Что, бывало,
не по немъ,—такъ сейчасъ и пойдетъ стращать
барыню: уйду, молъ. Ну, та и исполняетъ всѣ
его повелѣнія.
Такъ что-жь бы вы думали: прижила съ нимъ
сына. Мужъ хоть и зналъ, чей этотъ сынъ, од­
нако обрадовался несказанно, что благородная
отрасль дома Дельсаровъ не угасаетъ, и при­
зналъ его своимъ. По счастью, на четвертомъ
году отдали мальчика въ чужія руки, такъ что
онъ всѣхъ безобразій этихъ не зналъ. Самъ ста­
рый князь Курнаковъ пріѣхалъ и взялъ его: ду­
малъ, сердечный, что законнаго внука взялъ!
Какъ вѣдь воспитывалъ! Ну, и конечно, вышелъ
прокъ! Славный человѣкъ былъ покойникъ,
искренній мой пріятель, честный, благородный—
совсѣмъ бы княжеской крови! Вотъ ужь про кого
слова худого сказать нельзя! — и всѣ вѣдь лю­
били... Пріятель мой былъ, искренній пріятель!
заключилъ свой разсказъ разболтавшійся Гунищевъ.
Ададурову стало нѣсколько скверно на душѣ
отъ этихъ подробностей, .и онъ упрекнулъ себя
въ томъ, чрезъ свое бабье любопытство узналъ
совершенно непріятную для него семейную
тайну, за которую, впрочемъ, нельзя было пору­
читься: знаетъ ли ее не только что кто нибудь,
исключая всевѣдущаго Гунищева, но даже и
сама-то Юлія Осиповна Дельсаръ.
— Ну, а гдѣ же кровь-тр, кровь-то тутъ гдѣже? спросилт^нъ у Гунищева.
— Какъ тдѣ? отвѣчалъ тотъ, изумясь не
мало: здѣсь! гдѣ же быть ей больше? Вѣдь Женни
же дочка покойнаго Дельсара, а Дельсаръ сынъ
покойнаго цыгана — вотъ вамъ и кровь! Го­
ворятъ, княжна Наталья Ильинишна такая-жѳ
была по нраву въ молодости.
— Да кто же говоритъ-то? съ полуирониче­
ской улыбкой спросилъ Ададуровъ.
Гунищевъ нѣсколько смутился, потому, что
не могъ найтись сразу.
— Говорятъ... говорятъ, оскорбленнымъ то­
номъ возразилъ о«ъ, всѣ говорятъ!.. Ну, вотъ,
отецъ мой покойникъ говорилъ—чего-жь вамъ?...
И онъ успокоился на этомъ послѣднемъ аргу­
ментѣ.
*

V.
Въ Заозерьѣ бывалъ Ададуровъ каждый день,
то обѣдалъ, то пріѣзжалъ вечеромъ къ чаю, и
каждый разъ все болѣе и болѣе сходился съ се-

43


— 668 —
страми Дельсаръ на короткую ногу. Послѣ своей
долгой скитальческой жизни ему было такъ хоро­
шо, такъ успокоительно видѣть себя въ этомъ доб­
ромъ, радушномъ семействѣ. Молодая, вѣчно-сту­
денческая жизнь съ ея безразсудствами, съ ея го­
рячкой и увлеченіями безъ оглядки впередъ и
назадъ, успѣла уже потерять (конечно, на время),
въ его глазахъ свой первый обаятельный цвѣтъ
и запахъ: хотѣлось мирнаго затишья и покоя;—
и онъ пріѣхалъ въ Лущиловку съ такою глубо­
кою тихостью и гладкою ровностью на душѣ,
какія бываютъ у птицы развѣ послѣ долгой и
сильной бури, въ продолженіе которой ее успѣло
сильно помять вѣтромъ и побить крупнымъ, тя­
желымъ дождемъ. Было что то освѣжающее и
дѣтское въ этой потребности тишины и покоя,
когда, исключая его одного, ничего больше не
хочется человѣку.—А въ Заозерьѣ все какъ
нельзя болѣе располагало къ этому душевному
затишью.
Маленькая Женни интересовала Ададурова
своею нѣсколько эксцентрическою натурою, сво­
имъ своеобразнымъ взглядомъ и развитіемъ, не­
нормальнымъ въ ея дѣтскіе годы, интересовала,
какъ выдающійся изъ общаго круга фактъ, какъ
интересуютъ энтомолога жизнь и нравы новой,
неоткрытой еще никѣмъ букашки. Онъ болѣе
всего занялся этою маленькой дѣвочкой.
Начало особенно дружескихъ отношеній между
ними положилъ одинъ непредвидѣнный случай.
Свѣтлымъ весеннимъ днемъ бродилъ Ададуровъ по заозерьевскому саду, неподалеку отъ
Стрѣлки. Йдучи безъ цѣли по тѣнистой дорожкѣ,
онъ замѣтилъ на берегу свою кузину.
Женни сидѣла на травѣ, съ указкой въ ру кахъ, и преважно учила азбукѣ шестилѣтнюю
дворовую дѣвочку Ненилку. Только той было
вовсе не до букваря: живые зеленые глазенки
ея^тянулись къ великолѣпному букету водяныхъ
лилій, которыя разрослись у самаго плота. Она
указала на нихъ маленькой Женни. Женни
взглянула на букетъ и послала ее сорвать себѣ
нѣсколькр цвѣтковъ. Дѣвочка взбѣжала на плотъ
и, перегнувшись черезъ скользкій край его, про­
тянула къ лиліямъ свою худенькую рученку и
ужь схватила кончиками пальцевъ первый сте­
белекъ, только поймать не удалось ей, а цвѣтокъ,
словно нарочно, покачиваясь, такъ и подстре­
калъ сорвать свою восковую, бѣлую головку.
Дѣвочка, силясь дотянуться, перегнулась еще
болѣе и вдругъ, потерявъ равновѣсіе, упала въ
воду.
е
Женни не вскрикнула, только вся поблѣднѣла
мгновенно и тутъ же стремительно бросилась за
нею и исчезла подъ водою... Все это было дѣ­
ломъ менѣе, чѣмъ минуты.
Едва успѣлъ А да Дуровъ добѣжать до плота,
Женни уже выплыла, таща за собою Ненилку.
Онъ принялъ изъ рукъ ея дѣвочку и самой
помогъ вскарабкаться на плотъ. Кузина, пови­

димому, была совершенно спокойна и только
тогда перепугалась снова, когда увидѣла дѣ­
вочку безъ чувствъ. Они вдвоемъ перенесли
ее на траву, и черезъ нѣсколько времени Ненила очнулась, только съ перепугу стала силь­
но кричать и плакать.
У Женни отъ радости заблистали на гла­
захъ слезы, и она, гладя по головкѣ дѣвочку,
принялась уговаривать и утѣшать ее; однако,
та еще не унималась.
— Ну, полно-же, полно! перестань плакать
Ненилочка! перестань, голубушка! Прости ме­
ня, это я виновата, нѣжно говорила Женни,
вѣдь все прошло!.. Ну, не плачь же, я тебѣ
сахару дамъ; хочешь сахару? На, возьми себѣ,
продолжала она, вынувъ изъ кармана подмок­
шій кусочекъ.
Ребенокъ какъ только почувствовалъ во рту
у себя сладкое, тотчасъ же. унялся и успокоиваясь принялся грызть свой сахаръ.
— Ну, а вы-то теперь какъ же сами буде­
те? спросилъ Ададуровъ.
— Я-то? а такъ!
— Да вѣдь на васъ все платье мокро, воз­
разилъ; онъ.
Дѣвочка какъ-будто очнулась: она въ забо­
тахъ-о Ненилкѣ совершенно забыла про себя
и про то, что за минуту передъ этимъ побы­
вала въ рѣчной водѣ. Она взглянула на себя
и сконфузилась: ея хорошенькое платьице про­
мокло и слипшись обвисло вовсе некрасивы­
ми складками; съ полураспустившихся ^волосъ
ея текли водяныя капли. Она покраснѣла; въ
ней промелькнуло какое-то инстинктивное жен­
ское чувство, которое подсказало ей, что она
вовсе не изящна въ этомъ видѣ и для кузена
должна казаться очень смѣшною. «Онъ замѣ­
тилъ это; онъ сказалъ мнѣ; онъ будетъ, пожа­
луй, смѣяться», подумала она и, сконфузясь
еще болѣе, тщетно старалась какъ-нибудь рас­
править слипавшіяся мокрыя складки.
— Ступайте же скорѣе, переодѣньтесь, а
то пожалуй еще престудитесь, настаивалъ Ада­
дуровъ, ступайте, а я пока побуду съ Ненилой—и ей вѣдь надо будетъ переодѣться...
Женни смѣшалась окончательно и вся за­
рдѣлась, какъ маковъ цвѣтъ; она только ста­
ралась улыбнуться, какъ улыбается передъ учи­
телемъ провинившійся школьникъ, и пошла по
дорогѣ къ дому. Но почему-то скоро идти ей
не хотѣлось до тѣхъ поръ, пока Ададуровъ
могъ ее видѣть; ей все казалось, что онъ смо­
тритъ на нее и смѣется, а коли она побѣжитъ,
такъ будетъ еще смѣшнѣе. Но какъ только
дорожка свернула въ сторону, она пытливо
обернулась и, убѣдившись, что онъ ужь ее не
видитъ, пустилась бѣжать къ дому; тайкомъ
пробралась въ свою комнату и, мигомъ пере­
одѣвшись, какъ можно пококетливѣе, взглянула
на себя въ зеркало, ловко поправила приче­
ску и, увидавъ, что въ этомъ нарядѣ она очень


— 669 —
недурна, улыбнулась самодовольной улыбкой и
уже весело побѣжала къ кузену.
— Ну, бѣги, перемѣни скорѣе платье, обра­
тилась она къ Ненилкѣ, почему-то стараясь
обращаться преимущественно къ ней одной и
по возможности не глядѣть на кузена, хотя
въ то же время и старалась подмѣтить, смо­
тритъ ли на нее кузенъ и замѣтилъ ли онъ
ея изящный нарядъ.
— Нѣ-ѣтъ, мамка бить станетъ, захныкала
снова Ненилка.
— Бить станетъ... Какъ-же быть-то?.. Ну,
пойдемъ со мной: со мной не прибьетъ... Вы
какъ пойдете туда, прибавила она, взглянувъ
на Ададурова и кивнувъ головкой по напра­
вленію къ дому, такъ пожалуйста не говорите
ни слова, а то миссъ Нордсонъ, пожалуй, цѣ­
лую исторію подниметъ... И мамѣ ни слова не
говорите! мама обезпокоится, пожалуй еще въ
постель велитъ лечь, да малиной поить ста­
нетъ... Зачѣмъ тревожить ее по-напрасну...
Ададуровъ ушелъ изумленный. Онъ не ожи­
далъ найти въ этой дѣвочкѣ столько героизма
и самоотверженія, о которыхъ она даже и не
подозрѣвала и совершенно искренно считала
свой поступокъ дѣломъ совсѣмъ обыкновеннымъ,
только боялась, какъ-бы миссъ Нордсонъ исто­
рію не подняла.
— Эта дѣвочка изъ ряду вонъ! подумалъ
онъ, уходя по аллеѣ.
На другой день Женни встрѣтила его съ
крайне-озабоченнымъ видомъ.
— Что случилось? здороваясь спросилъ у
нея Ададуровъ.
— Не хорошо, съ затаенной скорбью от­
вѣтила кузина: Ненила съ перепугу серьезно
заболѣла... у ней, говорятъ, горячка... Боже
мой, Боже мой, вотъ что надѣлала я!..
— Ну, .успокойтесь, надо послать за докто­
ромъ... проговорилъ онъ въ утѣшеніе. А вы-то
чѣмъ же здѣсь виноваты?
— Какъ не виновата!.. Одна я, я виною
всему!.. Это у меня на душѣ лежитъ... Что,
какъ, не дай Богъ, умретъ она?.. Это на мнѣ
останется!.. Лучше бы я заболѣла—такъ вотъ
нѣтъ же! и болѣзнь не беретъ!..
— Гдѣ же теперь эта Ненила? помолчавъ
спросилъ Ададуровъ.
— У меня въ комнатѣ... Я упросила, что­
бы ее ко мнѣ перенесли: тамъ ей спокойнѣе...
Я сама хожу за нею...
Женни дѣйствительно ухаживала и присма­
тривала за больной дѣвочкой, какъ только бы
въ состояніи была ухаживать одна родная
мать... Ночью, когда всѣ уже улеглись она по­
тихоньку пробиралась къ ея постели и, тре­
вожно слѣдя за ея дыханіемъ, почти до раз­
свѣта не отходила отъ больной, предупреждая
малѣйшій стонъ, малѣйшее ея желаніе... Три
почти безсонныя ночи и самое ее довольнотаки изнурили, однако она съ твердостью вы­

держивала обязанность сидѣлки, упорно скры­
вая отъ постороннихъ взоровъ свою усталость.
— Зачѣмъ вы такъ надрываете себя? спро­
силъ ее Ададуровъ, которому одному только
открывала она свою тайну.
— А то кто-же за ней станетъ смотрѣть
по ночамъ, съ твердостью и убѣжденіемъ воз­
разила Женни. Это—мое дѣло: кабы не я, такъ
она бы была здорова.
— Вы вѣрно очень любите эту дѣвочку?
Она ваша фаворитка? спросилъ онъ.
Женни сдѣлала раздумчивую мину.
— Нѣтъ, не фаворитка, а любить—люблю;
за что-же мнѣ не любить ее? простосердечно
отвѣтила дѣвочка. Впрочемъ, теперь я ее бу­
ду особенно любить, прибавила она съ увле­
ченіемъ, вѣдь она изъ-за меня утонуть могла...
— Равно какъ и вы изъ-за нея, замѣтилъ
Ададуровъ.
— Я-то?.. О, нѣтъ, я не утону!.. Я и въ
огнѣ не горю, и въ водѣ не тону!—Я плавать
умѣю, весело отвѣтила Женни.
Она до того ухаживала за Ненилой, кото­
рая стала выздоравливать, что наконецъ и са­
ма слегла въ постель. Но и больная, Женни
все-таки не покидала эту дѣвочку и, когда чув­
ствовала себя легче, садилась къ ней на кро­
ватку и съ самымъ живымъ, съ самымъ свѣт­
лымъ, дѣтскимъ удовольствіемъ забавляла ее
картинками и мастерила ей куклы.
Ненила дѣйствительно стала ея фавориткой,
и она еще любовнѣе принялась учить ее аз­
букѣ.
Когда же дѣвочка выздоровѣла, а въ домѣ
никто и не заикнулся о случившемся, Женни
увидѣла, что Ададуровъ сохранилъ въ тайнѣ
все дѣло и за то очень привязалась къ нему.
Это помогло имъ сойтись безъ малѣйшаго
труда.

VI.
Полина принялась за какое-то большое и
трудное вышиванье шелками къ именинамъ
матери и потому, большею частью, сидѣла у
себя въ комнатѣ, а Женни предоставлялся
полный просторъ, послѣ уроковъ, бѣгать и гу­
лять со своимъ кузеномъ.
Миссъ Нордсонъ была даже отчасти весьма
довольна этимъ случаемъ, потому что онЪ из­
бавлялъ ее отъ докучной обязанности слѣдить
за рѣзвой шалуньей. Была довольна также и
тетушка, потому, во-первыхъ, что у нея не
отнималась такимъ образомъ собесѣдница, а вовторыхъ, и Женни была не одна; а по мнѣ­
нію тетушки, племянникъ могъ многому на­
учить и развить дочь. Но—увы! онъ не оправ­
далъ ея добрыхъ ожиданій!..
Правда, толковалъ-то онъ ей о многомъ и
серьезномъ, чего она еще не постигла и до
чего не доучилась,—и дѣвочка понимала его;


— 670 —
ее живо интересовали его разсказы и толки:
она съ жаднымъ вниманіемъ слѣдила за ними
своими большими, умными глазами, подчасъ
задавала очень остроумные и даже глубокіе
для четырнадцатилѣтней дѣвочки вопросы, спо­
рила очень бойко и съ убѣжденіемъ въ томъ,
что по-её казалось не такъ, и порою даже по­
ражала своими оригинальными и серьезными
взглядами на жизнь и на многіе предметы; но
въ то-же время, во всемъ этомъ проскальзыва­
ло удивительно-милое и наивное дѣтство, ко­
торое сливалось съ этою женственною серьез­
ностью какъ-то особенно своеобразно и въ выс­
шей степени гармонично.
Порывы этого дикаго характера между тѣмъ
высказывались вездѣ и во всемъ совершенно
неожиданно. Бывало, слушаетъ она Ададурова
съ совершенно-строгимъ и важно-спокойнымъ
вниманіемъ, и только-что войдетъ онъ «въ
паѳосъ», начнетъ говорить ей съ увлеченіемъ
и съ жаромъ, какъ она вдругъ сорветъ съ го­
ловы его шляпу, вспрыгнетъ легкой козочкой,
зальется своимъ серебрянымъ хохотомъ, и
побѣжитъ что есть духу по аллеѣ, — а онъ
стоитъ съ минуту на мѣстѣ, совершенно рас­
терянный, недоумѣвающій, въ самомъ смѣш­
номъ положеніи. Нѣтъ ничего неловче человѣ­
ку и нѣтъ ничего смѣшнѣе его, если вдругъ,
въ минуту горячаго паѳоса, прервутъ его не­
ожиданной выходкой. Постоитъ, постоитъ она
вдали, подразнитъ его немного и пойдетъ тихо
назадъ, отдавая ему шляпу, да только-что поровняется съ нимъ и протянетъ къ нему свою
руку, какъ вдругъ, передъ самымъ носомъ, не­
ожиданно изовьется змѣйкой, крикнетъ: «лови­
те меня!»—и онъ, словно ребенокъ, что есть
духу побѣжитъ за нею... Гоняется, гоняется
до упаду по широкому лугу, въ которомъ цѣп­
кая трава путаетъ ему ноги, а самъ такъ и
заливается тѣмъ ребяческимъ смѣхомъ, что
передавался отъ нея словно посредствомъ эле­
ктрическаго тока. Такъ и не догонитъ бывало!
— Знаете что! сказала она ему однажды, я
хочу читать!
—■ Зачѣмъ же дѣло стало? Вамъ бы надотаки призаняться этимъ; вѣдь вы почти ни­
чего не читаете.
— Ну, ужь вы сейчасъ съ наставленіями!..
«Не читаете», проговорила она, подражая его
манерѣ, а что читать-то? Миссъ Нордсонъ ни­
чего и читать-то не даетъ мнѣ!.. Я только и
знаю, что Робинзона для дѣтей, да еще эти
скучнѣйшіе Лучи со Звѣздочкой!..
— Да вѣдь у тетушки есть же разныя
книги?
— Мало-ли что есть, да миссъ Нордсонъ
не велѣла давать... Впрочемъ, я ужь все, чтб
было, давнымъ-давно потихоньку перечитала...
Я Вольтера читала! проговорила она съ тѣмъ
полутаинственнымъ видомъ и самодовольнымъ
оттѣнкомъ въ голосѣ, съ которыми обыкновен­

но говорятъ дѣти, желая дать почувствовать,
что они сами по себѣ знаютъ очень хорошо
то, что отъ нихъ скрываютъ и, какъ запрет­
ный плодъ, запрещаютъ знать имъ.
— Я много читала, продолжала она тара­
торить, я и «Отечественныя Записки,» и «Совре­
менникъ» за старые годы читала!—и все тап­
комъ, потихоньку. Только все это мало... Я
хочу больше, я хочу читать, читать и читать!..
Я хочу Жоржъ-Занда!
— Жоржъ-Занда? проговорилъ Ададуровъ
въ изумленіи, да вамъ еще рано Жоржъ-Зан­
да читать!..
— Это что значитъ: «рано?»—да мнѣ скоро
пятнадцать лѣтъ!.. Прабабушка моя, Наталья
Ильинишна, разсказываютъ, четырнадцати-то
лѣтъ замужъ вышла!.. Я хочу Жоржъ-Занда!
продолжала она. топнувъ своею маленькой
ножкой, у васъ есть онъ?
— Есть, только я, право, не знаю, какъ
же это безъ тетушки... Она сердиться ста­
нетъ...
Дѣвочка слегка окинула его презрительнымъ
взглядомъ.
— Такъ вы вотъ изъ какихъ! произнесла
она съ нѣкоторою дѣтскою раздражительностью
въ голосѣ; я васъ не знала еще до сихъ поръ!..
Хорошо! не надо мнѣ отъ васъ Жоржъ-Занда!
я и сама съумѣю достать себѣ! Только послѣ
этого я съ вами не другъ!.. Кончено!..
И она встала съ мѣста, намѣреваясь уйти
отъ него прочь.
— Женни! куда же вы? за что же! прогово­
рилъ онъ искренно-жалобнымъ голосомъ (ему
дѣйствительно было жалко и тяжело поссо­
риться съ этой маленькой дѣвочкой); но Женни
не слушала и упорно продолжала идти по аллеѣ.
— А чтб бы и въ самомъ дѣлѣ дать ей
Жоржъ-Занда? подумалъ Ададуровъ, вѣдь чи­
тала же она кое-что... Интересно бы поглядѣть,
какое дѣйствіе произведетъ онъ на ея пылкую
головку.
И онъ пошелъ вслѣдъ за нею.
Онъ не могъ еще дать себѣ отчета, зачѣмъ и
для чего, но самому ему втайнѣ, съ какою-то
неопредѣленною, лукавою мыслью хотѣлось дать,
непремѣнно дать ей Жоржъ-Занда. Несмотря
на свои приближающіеся тридцать лѣтъ, Ададу­
ровъ во многихъ случаяхъ оставался почти ре­
бенкомъ и дѣйствовалъ безотчетно и неосмотри­
тельно, какъ шестнадцатилѣтній мальчикъ. Эта
минута была одна изъ такихъ именно безотчет­
ныхъ юношескихъ вспышекъ, безъ оглядки на
вопросъ о послѣдствіяхъ.
— Женни, проговорилъ онъ, подойдя къ ней,
не сердитесь на меня... Я больше не буду—
Ей-Богу, не буду!.. Это я только такъ, я пошу­
тилъ... Простите меня!
Дѣвочка остановилась.
— А принесете Жоржъ-Занда? спросила она,
взглянувъ на него вопросительнымъ взглядомъ.


— 671 —
— Принесу! ей-Богу, принесу! И ЖоржъЗанда, и все, что хотите!..
— Ну, вотъ и давно бы такъ! За это я валъ
поцѣлую! защебетала она со смѣхомъ, испод­
тишка взглянувъ на кузена своимъ лукаво-ко­
кетливымъ, приманчивымъ взглядомъ; я вѣдь
знаю, вы любите, когда я цѣлую васъ!.. И за
каждую книгу хорошую стану цѣловать!.. Толь­
ко вы потихоньку носите, а то миссъ Нордсонъ
увидитъ и отниметъ... Надо такъ, чтобы никто
не видалъ... Вы сдѣлайте вотъ какъ: тамъ, надъ
Стрѣлкой, за садомъ, знаете, есть старая ива,—
вы въ дупло и кладите, а я ужь послѣ стану
брать оттуда... По рукамъ?
— По рукамъ! заключилъ Ададуровъ и на
слѣдующій день въ назначенное мѣсто принесъ
обѣщанную книгу.
Дѣвочка стала читать.
Онъ видѣлъ, какъ экзальтировано останавли­
валась она надъ особенно-горячими, поэтиче­
скими страницами, какъ она вдумывалась во
многое и старалась разъяснить себѣ непонят­
ныя доселѣ вещи; онъ видѣлъ, какъ постепенно,
съ каждымъ новымъ романомъ, открывался ея
изумленнымъ глазамъ новый, то фантастиче­
скій и блестящій, то еще невѣдомый дѣйстви­
тельный міръ, который охватывалъ ее всю
своимъ могучимъ, чарующимъ обаяніемъ... Она
глубоко понимала прочитанное,—это было ясно
по тѣмъ чрезвычайно-тонкимъ, хотя и наивнымъ
еще вопросамъ, которые она часто предлагала
ему. Эта дѣвочка видимо развивалась, вступая,
съ каждымъ новымъ днемъ, въ новую для нея
сферу жизни, поэзіи, идей и понятій. У нея не
было, разумѣется, никакой критической оцѣн­
ки; но взамѣнъ всего было то огромное, непо­
средственное и глубоко-тонкое чутье женщины,
которое безошибочно указывало ей на все вѣр­
ное жизни и чувству, на все безраздѣльно­
прекрасное.
И онъ не могъ не любоваться ею и не радо­
ваться за нее. Порою, впрочемъ, находило на
него раздумье; не грѣшноѳ-ли, дескать, дѣло
дѣлаю я, давая читать ей эти книги, тонко и
заманчиво открывая ей то, что для ея лѣтъ
должно бы быть, по общепринятому убѣжде­
нію, глубокой и непроницаемой тайной? Но ка­
кое-то лихорадочное, лукавое чувство, какое-то
эгоистическое самодовольство постоянно прого­
няло это раздумье и подстрекало довести разъ
уже начатое дѣло до конца.
«Да еще вопросъ: развращаю-ли я ее этимъ
или на истинный путь навожу?» думалось ему
въ подобныя минуты—и онъ, словно юноша,
постоянно старался всѣми доводами склониться
на сторону второго, оправдывая себя тѣмъ, что
я-де, какъ психологъ, слѣжу за развитіемъ и
измѣненіями этого исключительнаго характе­
ра.—Такъ, по крайней мѣрѣ, заставлялъ онъ
думать себя въ то время—и каждый разъ почти
приносилъ ей новыя книги.

Вскорѣ, совершенно незамѣтно и для него
самого, образовалась въ немъ какая-то неодо­
лимая потребность видѣть свою маленькую
Женни, быть подлѣ нея, говорить и болтать
съ нею неумолчно, смѣяться тѣмъ самымъ ще­
котно-радостнымъ смѣхомъ, какимъ и она еже­
минутно хохотала. Рѣдкій день, въ который
случалось Ададурову не побывать въ Заозерьѣ,
проходилъ для него какъ-то томительно-скучно
и раздражительно-несносно: а каждый разъ,
уѣзжая оттуда, онъ невольно уносилъ съ со­
бою свѣтлый образъ южно-хорошенькой головки
своей маленькой Женни Дѳльсаръ...

ѴП.
Разъ какъ-то Ададуровъ гулялъ съ нею въ
саду: она назвала его своимъ рыцаремъ и, вы­
нувъ изъ пряди черныхъ волосъ большую бѣ­
лую розу, приколола ее къ его соломенной шля­
пѣ. Ададуровъ привезъ эту розу домой и по­
ложилъ ее въ письменный столъ, но и самъ
не зналъ, зачѣмъ дѣлаетъ эту гимназическую
выходку... Подобныхъ случаевъ было нѣсколько
въ это время. Наконецъ-то одинъ изъ нихъ
помогъ ему разгадать, какъ нельзя болѣе ясно,
что съ нимъ дѣлалось.

Послѣ душнаго іюльскаго дня наступилъ
теплый, безвѣтренный вечеръ.
Ададуровъ пробирался изъ Лущиловки въ
Заозерье не обычною проселочной дорогой, а
узкою лѣсною тропинкой, такъ-что войти въ
домъ надо было ему не съ деревни, а задами
избъ, чрезъ господскій садъ, въ который можно
было попасть только перейдя плотину у мель­
ницы на Стрѣлкѣ.
Онъ уже былъ недалеко отъ плотины, какъ
вдругъ, противъ сада, заслышалъ на рѣкѣ ве­
селые всплески воды и звонкіе дѣвичьи голоса.
Тутъ овладѣло имъ, при всей нравственной
цѣломудренности его чистой натуры, далеко не
скромное желаніе, которое обыкновенно является
либо у слишкомъ еще молодыхъ юношей, либо
у слишкомъ дряхлыхъ, бодрящихся старика­
шекъ, и которое всего-бы менѣе должно было
придти въ голову человѣку его лѣтъ: подсмо­
трѣть незамѣтно молодыхъ купальщицъ. Онъ
сначала было отвернулся и хотѣлъ задуматься
о чемъ-нибудь постороннемъ, но потомъ какъто безотчетно позволилъ этому юно-старческому
желанію овладѣть собою.
Тихо прокравшись къ самому берегу, онъ
осторожно раздвинулъ густыя вѣтви плакучаго
ивняка и, жадными глазами, какъ молодой ко­
тенокъ надъ рѣзвою мышью, впился въ про­
тивоположный берегъ.
На берегу сидѣли двѣ дѣвушки, только еще
готовясь купаться, а другія три или четыре
плавали и стояли по грудь въ рѣкѣ, плеска­
лись по поверхности своими бѣлыми руками и


- 672
весело пускали звонкія, зернистыя брызги въ
лицо другъ дружкѣ... Это была преживописная
водная группа молодыхъ, бѣлокурыхъ русскихъ
дѣвушекъ, которыя своими громкими голосами,
звонкимъ хохотомъ, далеко разносившимся по
вечерней глади рѣки, и смѣлыми, непринужден­
ными движеніями, такъ и напоминали зелено­
кудрыхъ водяныхъ русалокъ, такъ и просились
подъ карандашъ!
Неподалеку отъ нихъ тихо стояла по колѣни
въ рѣкѣ маленькая Женни и смотрѣлась въ
воду...
Черныя, густыя косы ея, съ которыхъ сбѣ­
гали свѣтлыя росинки, расплетаясь, падали до
самыхъ колѣнъ и полоскались въ тихой и про­
зрачной струйкѣ. Заходящее солнце обдавало
матовымъ свѣтомъ ея полу-дѣтскія, округленноналивавшіяся формы, и вся фигура ея, строго
изящная и спокойная, отражалась, тихо колы­
хаясь, въ глади ровнаго стекла засыпавшей
рѣки... Она, казалось, любовалась собою.
Вдругъ, стремительно откинувъ назадъ свои
волосы, дѣвочка вытянула передъ собою строй­
ныя руки и прежде, чѣмъ онъ успѣлъ мигнуть
отъ этого неожиданнаго движенія, — словно
рыбка юркнула въ самую глубь и исчезла подъ
водою... Только легкіе круги расплылись по
поверхности.
Черезъ минуту она вынырнула и очутилась
уже на его сторонѣ, шагахъ въ десяти, если
еще не менѣе отъ него, выжала свою мокрую
косу и опять, словно лебедь, опустилась на
поверхность и, опрокинувшись на спину, не
шевеля ни однимъ членомъ, спокойно, какъ
маленькая наяда, отдалась ласково нѣжащимъ
ее серебрянымъ струйкамъ... Какая-то сладо­
страстная истома испытываемаго удовольствія
свѣтилась на этомъ молодомъ и красивомъ
лицѣ... Струйка принесла ее почти къ самому
берегу и она, чуть выдаваясь изъ воды своими
легкими формами, шагахъ въ двухъ или трехъ
проплыла мимо него, не замѣтивъ, что изъ-за
вѣтвей на нее жадно устремлены два горячіе
глаза.
Ададуровъ затаилъ дыханіе и старался дер­
жаться какъ 'Можно осторожнѣе, чтобы подъ
нимъ даже и вѣтка сухая не хрустнула. Какаято нервная, лихорадочная дрожь пробирала всѣ
его члены въ эту минуту. Онъ чувствовалъ,
какъ горятъ его щеки, какъ стучатъ виски и
глаза наливаются кровью. Онъ поскорѣе закрылъ
ихъ, чтобы ужь не глядѣть больше и успокоить
это неожиданное и странное волненіе, а когда
минуты черезъ двѣ открылъ ихъ снова, кузина
его была на томъ берегу, въ саду, и уже при­
вольно раскинулась на мягкой, ярко-зеленой,
шелковистой муравѣ.
Выйдя изъ-подъ вѣтвей ивняка, онъ неожи­
данно столкнулся лицомъ къ лицу, въ нѣсколь­
кихъ шагахъ, съ другимъ, такимъ-же какъ и
онъ. нескромнымъ наблюдателемъ. Это былъ

какой-то деревенскій мальчикъ, лѣтъ шестнад­
цати. При видѣ его, въ Ададуровѣ закопоши­
лось нѣкоторое неясное чувство, похожее на ре­
бяческую ревность.
— Ты что, негодный, здѣсь дѣлаешь? a?...
Какъ ты смѣешь смотрѣть туда? проговорилъ
онъ, какъ-будто имѣлъ на то какое-нибудь за­
конное право.
— А самъ-то ты, баринъ, пошто туды ла­
зилъ да глядѣлъ-то? возразилъ парень, оскаля
свои бѣлые зубы и глядя на него плутовскимъ
взоромъ.
Ададуровъ внутренно сконфузился и пошелъ
далѣе.
Въ саду, въ одной длинной и широкой аллеѣ,
догнала его Женни.
— Здравствуйте! проговорила она, хлопнувъ
его по плечу своей маленькой ручкой, а я толь­
ко сейчасъ купалась... Вода такая свѣжая, хо­
рошая!.. Прозябла даже. Надо согрѣться—да­
вайте вашу руку: побѣжимте вмѣстѣ!
И они, крѣпко схватясь за руки, пустились,
что есть духу, по аллеѣ; бѣжали долго и шиб­
ко;—Ададуровъ совсѣмъ не помнилъ себя отъ
какого-то опьяненія: прикосновеніе этой влаж­
ной, свѣжей ручки и впечатлѣніе недавней
сцены купанья произвели въ немъ сильный при­
ливъ крови къ головѣ,— онъ задыхался... На­
конецъ, ужь и сами не помня кйкъ, свернули они
на широкій лугъ, запутались въ густой травѣ,
Ададуровъ споткнулся—и маленькая Женни со
всего размаху, заливаясь смѣхомъ, въ изнемо­
женіи упала къ немуна грудь.
Онъ почувствовалъ на лицѣ у себя ея внезапно-распустившіѳся волосы и свѣжее прикос­
новеніе здоровой, упругой щечки къ своей пы­
лающей щекѣ и не могъ не поддаться искуше­
нію: крѣпко сжалъ ее въ объятіяхъ и, всю стра­
стно прижавъ къ своему тѣлу, прильнулъ дол­
гимъ, впивающимся поцѣлуемъ къ этой смуглой
щечкѣ, покрытой легкимъ персиковымъ пуш­
комъ.
Женни вдругъ, извивистой змѣйкой, выскольз­
нула изъ его рукъ и въ одинъ прыжокъ очути­
лась въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него.
— Это что значитъ! полусерьезнымъ, полу­
шутливымъ тономъ проговорила она, кокетливо
поправляя свою непослушную косу,—кто вамъ
далъ право цѣловать меня? Развѣ я вамъ поз­
волила?
Ададуровъ и безъ того ужь достаточно былъ
красенъ, но въ эту минуту чувствовалъ, какъ
долженъ былъ покраснѣть еще болѣе.
Женни замѣтила это и лукаво засмѣялась.
Боже мой, какъ въ этотъ мигъ похожа она
была на самаго хитраго, самаго коварнаго и
соблазнительнаго бѣсенка.
— Да, ѳй-Богу-же, невозможно было удер­
жаться, чтобъ не поцѣловать! заговорилъ онъ,
оправляясь отъ перваго смущенія: ну, кто-жь


— 673 —

вамъ велѣлъ быть такой свѣжей, такой хоро­
шенькой дѣвочкой!.. Вылитый бѣсенокъ!..
— Бѣсенокъ?.. Ха, ха, ха!.. Это хорошо! вы
угадали!.. А вѣдь я точно бѣсенокъ!..
— И самый злой, самый лукавый и прехоро­
шенькій бѣсенокъ!
— А хороша? спросила она, совершенно
естественно ставъ въ самую непринужденную
и граціозную позу и кокетливо дразня его слегка
прищуреннымъ, южнымъ глазкомъ.
— Хороша! восторженно вскрикнулъ Ададу­
ровъ, не сводя съ нея жаднаго взора и любуясь
этой свѣжей, смуглой головкой.
— То-то-же! проговорила она, подходя къ не­
му,—ну, будетъ съ васъ! и этого еще не стоите,
дерзкій! Оправьтесь да давайте вашу руку! До­
ма-то къ чаю давнымъ-давно ждутъ...
И они спокойно и скромно пошли по аллеѣ;
но, должно признаться, Ададуровъ чувствовалъ
въ тѣлѣ лихорадочно-пріятную и безпокойную
дрожь отъ прикосновенія локтя къ локтю своей
маленькой кузины.
И съ той поры эту самую дрожь невольно
чувствовалъ онъ каждый разъ, когда, во время
ихъ прогулокъ, одинъ на одинъ шелъ съ нею
подъ руку.
Ададуровъ въ ту-же минуту, какъ только
пришелъ нѣсколько въ себя, увидѣлъ ясно, какъ
дважды-два—четыре, что онъ влюбленъ, влюб­
ленъ какъ щестнадцатилѣтній мальчишка—и въ
кого-же?.. Въ этого бѣсенка, въ это дитя, четыр­
надцатилѣтнюю дѣвочку!
По дорогѣ домой сталъ онъ поглубже вгляды­
ваться въ это странное чувство и увидѣлъ<что
начало его заронилось въ немъ давно, невѣдомо
и для него самого, чуть-ли еще не съ первой
встрѣчи... «Такъ вотъ для чего, подумалось ему,
толковалъ я постоянно съ нею и украдкою при­
носилъ ей романы Жоржъ-Занда!..»

VIII.
Не знаю, замѣтила-ли Женни то, что постоян­
но дѣлалось съ Ададуровымъ или нѣтъ, только
она по-временамъ мучила его немилосердно: то
была наивна и проста, какъ десятилѣтнее дитя,
то становилась серьезной дѣвушкой, то вводила
его въ такой-же соблазнъ, какъ и въ послѣдній
разъ, и потомъ хохотала надъ нимъ; да нельзя
было и не хохотать-то, потому что онъ дѣйстви­
тельно былъ очень смѣшонъ въ подобныя ми­
нуты, а она, какъ умненькая дѣвочка, не моглаже не видѣть всего комизма его безмолвнаго по­
ложенія; то становилась она нѣжна и откровен­
на съ нимъ, какъ съ лучшимъ и единственнымъ
своимъ другомъ, то вдругъ ни съ того, ни съ
сего, надувала губки и обдавала его самымъ на­
смѣшливымъ, самымъ ядовитымъ холодомъ сво­
ихъ словъ и пріемовъ — даже руки иногда не
протягивала. О, въ эти минуты она дѣлалась рѣ­
шительно его маленькимъ тираномъ! А онъ дол­

женъ былъ еще казаться совершенно спокой­
нымъ и равнодушнымъ, стараться заговаривать
и зашучивать съ нею, чтобы не подать посто­
роннимъ и виду о томъ, чт0 дѣлалось внутри
его въ эти глупо-влюбленныя минуты...

Однажды въ Заозерье пріѣхали гости: какойто сосѣдъ-папенька съ маменькой, племянни­
чекъ-юнкеръ пѣхотный, да три дочки, полныя
деревенскія барышни. Тетушка и кузины были
непрерывно заняты цѣлый вечеръ; даже без­
молвная миссъ Нордсонъ любезно поддерживала
общій разговоръ. На долю Ададурова достался
пѣхотный юнкеръ, неистово затягивавшійся
крѣпкой папироской и цѣлый вечеръ морившій
его пошловатенькими разсказиками объ офицер­
скихъ интрижкахъ и своихъ собственныхъ «.лю­
бовныхъ» похожденіяхъ, начиная почти каждый
общеизвѣстный старинный анекдотъ съ неизмѣн­
ной фразы: «у насъ въ полку» и т. д.
Было ужь очень поздно. Гости плотно наужинались и стали прощаться; съ ними вмѣстѣ
сталъ прощаться и Ададуровъ.
Когда онъ подошелъ къ Женни, дѣвочка
крѣпко стиснула ему руку и проговорила едва
слышною скороговоркой:
— Мнѣ нужно васъ видѣть... Черезъ пол­
часа, въ саду...
Ададуровъ вышелъ на крыльцо совершенно
озадаченный.
Гости усѣлись въ свою помѣстительную ко­
ляску; пѣхотный юнкеръ, надвинувъ ухарски
на бѳкрень свою шапочку, взобрался на козлы,
и экипажъ тронулся со двора.
Ададуровъ взялъ за поводъ своего Рѣзваго и
пошелъ по дорогѣ домой.
Отойдя саженъ сто, когда экипажъ совершен­
но ужь скрылся въ темнотѣ августовской ночи,
онъ повернулъ назадъ, мимо дома, обогнулъ
рѣшотку сада, дошелъ до плотины и, привязавъ
къ столбику за поводъ коня, перелѣзъ черезъ
плетень, прямо въ орѣховые кусты.
Боже, сколько нелѣпыхъ, ребяческихъ мыс­
лей, предположеній и грезъ лѣзло въ его чутьчто не тридцатилѣтнюю голову!..
— Она сама назначила мнѣ свиданье, дума­
лось ему въ то время, когда онъ тихо ходилъ по
отдаленнымъ, глухимъ дорожкамъ; значитъ, эта
дѣвочка тоже любитъ меня... Значитъ романы
не-прошли-таки даромъ!—я достигъ своего!..
Она сама отдается мнѣ... Значитъ... Фу, что за
чепуха!., она кузина-же мнѣ!.. А что-жь, вѣдь
она мнѣ въ третьемъ колѣнѣ приходится: черезъ
годъ, даже менѣе, я жениться могу на ней... Я
скажу-ей это!.. Нѣтъ, гдѣ уже мнѣ жениться!
Я, пожалуй, и не гожусь для нея; ей не такого
мужа надо! Ей надо либо Ѳетюка, по выраже­
нію Гоголя, тряпку, добряка-бабу, котораго бы
она подъ башмакомъ держала и водила постоян­
но за носъ, либо человѣка, который бы былъ го­
раздо умнѣе ея (а она очень, очень умна, хоть.


— 674 —
и наивна!), да мало того, чтобъ умнѣе, а го­
раздо энергичнѣе; да ужь и сила воли нужна
тутъ гигантская, чтобы сломить волю этого бѣ­
сенка! Въ первомъ случаѣ она и Манонъ Леско,
и Маргариту Готье заткнетъ за поясъ, а во
второмъ—это будетъ идеалъ честнѣйшей, доб­
рѣйшей и любящей женщины, которая соста­
витъ счастіе всей жизни человѣка, — средняго
тутъ быть не можетъ!.. А я—ни то, ни другое...
Нѣтъ, ужь куда мнѣ! я не гожусь для нея... А
все-таки я влюбленъ въ эту дѣвочку!..
Въ саду было тихо и темно. Воздухъ не ко­
лыхался ипкхнулъ зрѣющимъ яблокомъ...
Вдругъ въ этой тишинѣ послышался легкій
кашель Женни.
Ададуровъ тоже кашлянулъ въ отвѣтъ и,
пройдя шаговъ двадцать, встрѣтился съ нею.
— Ну, вотъ merci за то, что не обманули!
вполголоса проговорила она, подавая ему руку,
которую тотъ крѣпко и горячо стиснулъ.
— Ой, что вы такъ больно жмете! вскрикнула
она, перестаньте!.. Мнѣ нужно сказать вамъ
что-то... я хочу попросить васъ...
И она схватила его подъ руку.
Ознобъ и жаръ били его въ одно и то-же вре­
мя. Колѣни тряслись какъ въ самой сильной
страсти, голова искрилась и туманилась, какъ
послѣ доброй дюжины бокаловъ шампанскаго, и
онъ давалъ себѣ мысленно какія-то нелѣпыя
обѣщанія сдѣлать для нея все, .рѣшиться на все,
даже умереть за нее, своего идола!
— Что вы такъ дрожите? наивно спросила
она, идя съ нимъ подъ руку: у васъ не лихорадка-ли?.. Однако, время! надо скорѣе сказать вамъ
все, а то, пожалуй, меня хватятся...
— Говорите... едва слышно проговорилъ онъ
дрожащимъ, пересохшимъ голосомъ, и уже на­
вострилъ уши, готовясь принять ея признаніе
ц тутъ-же зацѣловать на мѣстѣ.
— Слушайте! начала Женни самымъ серьез­
нымъ тономъ, слушайте: чрезъ полторы недѣли
мое рожденье, мнѣ пойдетъ уже шестнадцатый
годъ...
Богъ-вѣсть отчего, только Ададурову стало
досадно за это вовсе неожиданное начало.
— А теперь вамъ только четырнадцать?
нѣсколько желчно спросилъ онъ.
— Мнѣ? пятнадцатый!., защебетала она съ
достоинствомъ, то-есть, пятнадцать, потомучто чрезъ полторы недѣли, даже меньше еще,
пойдетъ шестнадцатый...
Замѣчательно, что всѣ подростающія дѣти
всегда почти прибавляютъ себѣ годъ и даже
два, а если говорятъ правду, то никогда не
скажутъ просто тринадцать или четырнадцать,
но всегда съ нѣкоторымъ достоинствомъ: че­
тырнадцатый или пятнадцатый. Это почти
общая черта.
— Ну, такъ слушайте-жь! продолжала, ла­
стясь къ нему, Женни; мнѣ хотятъ шить но­
вое платье, но миссъ Нордсонъ настаиваетъ,

чтобы сдѣлать короткое... Говоритъ, будто мнѣ
неприлично еще носить длинное.—Слава Богу,
вѣдь я ужь не маленькая!..
И въ задрожавшемъ голоскѣ его маленькой
кузины пробивалась сдержанная, досадно-огор­
ченная слезка.
— Голубчикъ, ангельчикъ кузенъ! защебе­
тала она снова, еще болѣе ластясь: попросите
маму, уговорите ее, докажите, миленькій, что
я болыпая-же наконецъ, что мнѣ нельзя бо­
лѣе носить коротенькихъ платьевъ... Она васъ
послушаетъ... Это все проклятая миссъ Норд­
сонъ подучиваетъ ее! я знаю: это она мститъ
мнѣ—ну, хорошо же! постой ты!.. И я отомщу
тоже!.. Такъ вы, миленькій, попросите? Мы
вмѣстѣ станемъ просить; а я васъ поцѣлую
за это.
Ададуровъ совершенно разочаровался,—го­
рячка его мигомъ прошла: передъ нимъ стояло
совершенное дитя. Въ первую минуту ему стало
досадно и онъ хотѣлъ ужь было побѣсить свою
кузину, сказавъ ей, что она, дѣйствительно, не
доросла еще до длиннаго платья и что коро­
тенькая юбочка ей гораздо болѣе къ лицу, но
потомъ сдѣлалось ему только смѣшно на самого
себя и на свою собственную слѣпоту и глу­
пость.
— Ну, хорошо, проговорилъ онъ ужь совер­
шенно спокойно, будемъ просить, только съ усло­
віемъ: одинъ поцѣлуй въ задатокъ!
— Въ задатокъ?.. О, ужь это будетъ слиш­
комъ много!.. Считайте задаткомъ тотъ, на лугу...
помните, безъ спросу_ А то вы имъ и цѣну по­
теряете, проговорила кокетливо, отходя отъ
него, Женни: сперва вы сдѣлайте, а потомъ ужь
цѣлуйте!
И опять въ ея жестахъ, въ ея глазахъ, въ то­
нѣ голоса и во всей фигурѣ ея вдругъ прорисо­
валась женщина, самая кокетливая, самая со­
блазнительная,—ребенка не осталось и тѣни.
— Ну, прощайте, я спать хочу! заговорила
она, а вы, какъ пріѣдете домой, такъ хининъ
примите: лихорадка пройдетъ!
И, торопливо пожавъ его руку, Женни про­
ворно скрылась въ темнотѣ узкой дорожки.

IX.
На другой день погода испортилась. Дулъ хо­
лодный сѣверный вѣтеръ и шелъ мелкій не­
пріятный дождь.
Ададуровъ чувствовалъ себя не такъ-то здо­
ровымъ, вѣроятно потому, что, возвращаясь
вчерашнею ночью, продрогъ отъ подымавшагося
съ рѣки густого тумана. Кромѣ того, еще съ
утра явился къ нему староста, по разнымъ хо­
зяйственнымъ дѣламъ и ревизскимъ сказкамъ,
такъ что онъ никоимъ образомъ не могъ по­
ѣхать въ Заозерье и на нынѣшній день исполнить
обѣщаніе, данное Женни.
На другой день, проводивъ отъ себя, послѣ


— 675 —
обѣда, одного сосѣдняго помѣщика, который за­
брелъ къ нему съ охоты, онъ пѣшкомъ отпра­
вился къ Дельсарамъ.
Погода на этотъ разъ еще съ утра стала пре­
красная.
Но Юлію Осиповну засталъ онъ въ нѣкото­
рой тревогѣ. Миссъ Нордсонъ сидѣла, тоже на­
супивъ свои тощія брови и съ неудовольствіемъ
сжавъ черствыя губы. Тетушка прямо обрати­
лась къ нему съ вопросомъ: не видалъ-ли онъ
Женни?
— А что такое? спросилъ въ свою очередь
Ададуровъ, не понимая хорошенько, въ чемъ
дѣло.
— Да какъ-жѳ, мой батюшка, помилуй! заго­
ворила она, стараясь свой тонъ сдѣлать серди­
тымъ и недовольнымъ, хотя черезъ него не­
вольно проступали мягкость и доброта сердеч­
ная,—она не умѣла сердиться.—На что это по­
хоже! Негодная дѣвчонка убѣжала изъ дому? съ
утра еще убѣжала!.. Положимъ, что это ничего:
не въ первый разъ, да все-таки безпокойство!..
Вѣдь она у насъ омежная, съ придурью: пожа­
луй, еще бѣды какой надѣлаетъ...
— Да зачѣмъ-же она убѣжала?
— А вотъ поди ты! Пристала вчера: сшей
ты ей длинное платье! да вотъ, миссъ Нордсонъ
не хочетъ; оно и правда, куда еще ребенку да
длинныя платья?.. А она въ слезы, да въ ка­
призы! Миссъ Нордсонъ ее и заперла въ свою
комнату, да сегодня на цѣлый день задала
англійскіе діалоги; такъ вотъ, поди ты, убѣжала
негодница!..
— Только-то? Ну, это еще не бѣда!.. А почему-жь бы ей и не сшить, коли она проситъ?
Вѣдь кузинѣ скоро шестнадцатый годъ, оца ужь
не такая маленькая дѣвочка... Вотъ, Натальято Ильинишна въ ея годы ужь и замужъ вышла...
Порадуйте ее къ рожденію! сшейте, голубушка
Юлія Осиповна! что-же?
— Сшейте, мама, и въ самомъ дѣлѣ! подхва­
тила еще отъ себя Полина.
Миссъ Нордсонъ только болѣе насупилась и
не проронила ни слова...
При мысли о радости дочери и о сюпризѣ ко
дню ея рожденія, на лицѣ Юліи Осиповны про­
ступила свѣтлая добродушная улыбка...
—г Сшить-то, пожалуй, отчего не сшить, толь­
ко вотъ не ворочается, негодная, а я безъ нея
по вечерамъ просто и чаю не могу пить!.. Ужь
я и людей-то разослала искать ее, и сами выхо­
дили, кликали—такъ нѣтъ! не откликается, упря­
мая! И знаю, что недалеко сидитъ-себѣ гдѣ-ни­
будь спрятавшись, да все же безпокойство!.. А
все эти діалоги виноваты!
Въ этотъ день Ададуровъ простился ранѣе
обыкновеннаго и отправился домой.

былъ сухъ и тепелъ. Вокругъ стрекотало мно­
жество кузнечиковъ, и ночныя пчелки жужжали.
Лѣсъ какъ-бы застывалъ засыпая, и только по­
рой по высокимъ вершинамъ его пробѣгалъ не­
ровный гулъ улегавшагося вѣтра. Вдругъ, вда­
лекѣ передъ нимъ, послышался легкій серебря­
ный голосъ пѣсни:
Ивушка-ль ты ивушка, зеленая моя,
Что-же ты, ивушка, не зелено стоишь...

И опять все смолкло...
Онъ сталъ прислушиваться и пошелъ въ ту
сторону, откуда послышалась пѣсня, какъ вдругъ
минуты черезъ три тотъ же голосъ съ силой про­
декламировалъ:
Про иву, про иву зеленую спой,
Про иву сестры Дездемоны!

И вслѣдъ за тѣмъ раздался звонкій, перека­
тистый хохотъ, точь-въ-точь хохотъ русалки—
и лѣсное эхо гулко повторило его между недвиж­
ными стволами...
Черезъ нѣсколько минутъ Ададуровъ подо­
шелъ къ самому высокому и крутому мѣсту бе­
рега Стрѣлки, въ которомъ она особенно была
быстра и глубока, и тамъ, между прибрежными
кустами, увидѣлъ легкое бѣлое платьице Женни.
Она стояла съ распущенными волосами, котерые густою волною ложились по ея обнажен­
нымъ плечамъ и полуприкрывали закругляв­
шіяся груди. На головѣ ея былъ кокетливо-не­
брежно наброшенъ пышный вѣнокъ изъ желтыхъ
кувшинокъ, бѣлыхъ водяныхъ лилій и свѣтлозеленой осоки; ланцето-видные, длинные листья
молодой ивы спускались ей съ вѣнка до поло­
вины щекъ и необыкновенно изящно украшали
эту тонкую и правильно выточенную головку.
Ададуровъ остановился въ изумленіи и не­
вольно залюбовался ею.
Она увидѣла его издали въ эту минуту.
— Похожа?., окликнула его Женни, слегка
кивнувъ ему головой: я—Офелія... Я хочу быть
Офеліей!., повторила она.
— Нѣтъ, не похожа, отвѣчалъ Ададуровъ съ
улыбкой, не похожа, хотя и очень хороша!..
Дѣвочка опять захохотала хохотомъ русалки,
сквозь который онъ разслышалъ вопросъ.
— Отчего?
— Я всегда представлялъ себѣ Офелію бѣло­
курой, блѣдной, отвѣчалъ Ададуровъ: а вы ско­
рѣе похожи такъ на Зингареллу.
— А, Консуелло!.. вскрикнула она экзальти­
рованнымъ голосомъ:
Consuello de mi alma!..

Нѣтъ, я не хочу быть сегодня Зингареллой!..
Я Офелія... Проклятые черные волосы! зачѣмъ
у меня черные волосы! самымъ искреннимъ обра­
зомъ проговорпла она, приближаясь къ АдадуУже смерклось, когда онъ шелъ лѣсной до­ рову. Впрочемъ, они только теперь, на воздухѣ
рогой, по крутоватому берегу Стрѣлки. Вечеръ черные, а въ водѣ они у меня такіе шѳлкови-


— 676 —

стые, такіе зеленые!.. Вѣдь вы меня не знаете...
Вы думаете, кто я?
— Моя маленькая кузина Женни, отвѣчалъ
Ададурбвъ, не зная еще, что подумать о ея по­
слѣднихъ словахъ.
— Xa, xa, xa! кузина Женни! Я Ундина, я
русалка!.. Вонъ, видишь ту старую сосну!.. Тамъ
зарытъ кладъ, огромный кладъ—и клятва на­
ложена. .. Зарылъ его казакъ Скула, разбойникъ...
Онъ меня утопилъ и самъ утопился... Онъ те­
перь водяной, такой смирный да ласковый!.. У
насъ хорошо тамъ... Пойдемъ къ намъ! вскри­
чала она, и, сильно схвативъ его за руку,
однимъ стремительнымъ порывомъ пустилась
внизъ съ крутизны, увлекая и его за собою.
— Женни! закричалъ онъ, стараясь другою
рукою ухватиться за первый попавшійся сукъ,
Женни! Богъ съ вами! Опомнитесь, что вы!..
Она остановилась.
— А! боитесь!.. Трусъ! съ презрѣніемъ заго­
ворила она совершенно дикимъ голосомъ, ха,
ха ха!..
Трусъ!.. Ну, такъ я-жь одна пойду!
И вдругъ, выпустивъ его руку, дѣвочка со
всего разбѣгу ринулась внизъ.
У Ададурова духъ захватило отъ страху,
смѣшаннаго съ какимъ-то неизъяснимымъ чув­
ствомъ безразсуднаго наслажденія: ему самому
захотѣлось вдругъ ринуться туда-же за нею...
Не помня себя онъ стремглавъ пустился вслѣдъ
за Женни и ужь Богъ-вѣсть какъ, благодаря
только счастливому случаю, успѣлъ схватить ее
у самой воды.
Дѣвочка обернулась къ нему и, поглядѣвъ
прямо въ глаза своимъ свѣтлымъ, веселымъ
взоромъ, засмѣялась, какъ рѣзвый ребенокъ.
— Ага!., заговорила она, поддразнивая его,
испугались?., что, признайтесь?.. Вѣдь не на
шутку испугались?.. Я вѣдь знала, что вы
скоро должны мимо пройти... Что вы подумали?
вѣрно, что я съума сошла, помѣшалась?.. Хо­
рошо обманула я? а?.. Вы не сердитесь?
— Нѣтъ, не сержусь, и обманули вы хо­
рошо, промолвилъ Ададуровъ, не выпуская ее
изъ рукъ, — только зачѣмъ вы убѣжали изъ
Дому?
— А что? спросила она, поглядѣвъ на него
ясными глазами.
— Да какъ что! тамъ въ домѣ безпокойство...
Мама безпокоится, васъ ищутъ...
— Знаю, что ищутъ! я и видѣла это! я
видѣла, какъ нашъ Демьянъ прошелъ мимо,
да взяла и притаилась въ кустѣ—пусть ихъ
ищутъ!
— Ну, такъ пойдемте теперь со мною.
— Нѣтъ, не пойду!.. Не пойду до тѣхъ
поръ, пока эта несносная миссъ Нордсонъ не
перестанетъ тиранить меня!.. Я не хочу боль­
ше учиться!..
И она истерически залилась нервными, обиль­
ными слезами.

Ададуровъ далъ успокоиться этому истери­
ческому припадку, столь обыкновенному впро­
чемъ въ ея переходные годы и, зачерпнувъ
въ ладонь холодной воды, вспрыснулъ ей лицо,
чтобы поскорѣе привести въ себя и освѣжить
немного.
Черезъ нѣсколько времени эта внезапная
истерика прошла и она успокоилась.
— Ну, полноте, перестаньте плакать, заго­
ворилъ Ададуровъ, миссъ Нордсонъ не будетъ
больше; ей-Богу, не будетъ! Мама ей замѣтила
сегодня... А я вамъ новость скажу...
Какую?
И живые глазенки дѣвочки заблистали любо­
пытствомъ.
— Вамъ къ рожденію шьютъ длинное платье;
я выпросилъ у мамы.
— Платье!? радостно вскрикнула она, вско­
чивъ на ноги, и это вы правду говорите? О,
какой-же вы добрый, какой-же вы милый!
И она бросилась къ нему на шею, покрывая
губы, щеки, глаза и все лицо безчисленными,
звонкими поцѣлуями.
Въ день своего рожденія Женни поѣхала въ
церковь въ новомъ и длинномъ платьѣ.

X.

Въ тѣхъ мѣстахъ часто кочуютъ цыгане. Сто­
рона-то тамъ степная, привольная, рѣки судо­
ходныя, города и села торговые, ярмарки хоро­
шія бываютъ, пріѣзжаютъ купчики и въ изоби­
ліи почерпаются кавалерійскіе ремонтеры. По
этимъ-то причинамъ цыгане и держатся болѣе
около городовъ, промышляютъ коневодствомъ и
пѣсни «для господъ» поютъ въ своихъ подго­
родныхъ таборахъ. Но въ сентябрѣ, когда ярмар­
ки въ той сторонѣ прекращаются, заглядываютъ
они иногда и въ такую глушь, какъ окрестности
Лущиловки или Заозерья. Завернулъ туда и на
этотъ разъ одинъ большой и хорошій таборъ.
Расположился онъ на полѣ, не болѣе какъ въ
верстѣ разстоянія отъ деревни ДельСаръ, и
каждый день, бывало, являются къ ней во дворъ
оборванныя цыганки съ грудными цыганятами
за плечами и со своею вѣчно-неизмѣнною фразою:
«позволь харрошая, долговѣчная, желанная ба­
рыня, ручку: прыкажи — погадаю... Дай тебѣ
Господи—Троица пресвятая всяка частья! По­
дай сыганкѣ капеечку!» И Юлія Осиповна всегда
подавала копеечку и подставляла свою щедрую
руку для гаданья. У нея цыганъ никогда не
гнали со двора. Раза два, вечеромъ, собрались
они даже во дворъ пѣть пѣсни. Съ ними каждый
день приходила одна дѣвушка, Стеша, худоща­
вая, мускулистая, но прехитрая, бойкая и пре­
хорошенькая.
Съ этою Стешей въ особенности сошлась и
подружилась маленькая Женни.
Каждый разъ оставляла она ей отъ стола самые


— 677 —
лакомые куски и потихоньку проводила въ свою
комнату, запиралась съ ней на ключъ и долго­
долго толковала съ хорошенькой цыганкой. Мно­
го ея хорошенькихъ воротничковъ, ленточекъ,
оборокъ, шелковыхъ платочковъ и тому подоб­
ной мелочи перешло въ руки Стеши. Она славно
переняла у нея цыганскія пѣсни и часто пѣла
ихъ вмѣстѣ съ нею.
Разъ какъ-то миссъ Нордсонъ и Ададуровъ
сидѣли въ саду на террасѣ, а неподалеку, въ
густыхъ кустахъ, слышалась тихая болтовня
Женни и Стеши.
— Ступай ты къ намъ жить, говорилъ пріят­
ный гортанный голосъ цыганки, у насъ лучше,
чѣмъ у васъ; у насъ таково-то хорошо это...
— А что? отозвалась Женни.
— Да такъ!., потому — воля!.. Красный пла­
токъ носить будешь, пѣсни пѣть въ таборѣ ста­
нешь... Умѣешь пѣсни-то пѣть?
— Умѣю.
— Ну, вотъ и дѣло!.. Купцы пріѣзжать ста­
нутъ...
— Такъ что-же?
— Дарятъ... и деньгамъ дарятъ тоже... Сто
ассигнацый высыпить нашей сестрѣ сиганочкѣ!..
Венгерку плясать со мною станешь, а не то, мол­
даванку: «скулаче, скулачѳ во мнэ не домнэ!..»
А какъ на городъ поѣдемъ, такъ тамъ-то хоро­
шо... Ухъ, каково хорошо мнѣ въ городѣ!.. Тамъто такой чевалэ чаворо былъ — красна чарэста
носитъ!.. Тамъ у меня душенька былъ...
— Какъ это душенька? спросила непонимав­
шая хорошенько этого слова Женни.
— А такъ!.. Любовникъ!.. Такой хорошій гу­
сарикъ—красна чарэста носитъ!.. Ой-ой^ой, ка­
кой хорошій!.. Дарилъ меня... вотъ и красная
шаль дарилъ... Право, дѣвушка, ступай къ намъ!
и у тебя любовникъ будетъ!.. Ужь я достану
тебѣ такого хорошаго барпна... гусарика доста­
ну!.. право!.. Дарить станетъ!..
У Ададурова похолодѣло на душѣ и болѣзнен­
но сжалось и застучало сердце отъ этой наив­
ной болтовни. Боязливо и болѣзненно-пытли­
вымъ взглядомъ поглядѣлъ онъ на гувернантку.
Миссъ Нордсонъ, все время вслушивавшаяся въ
этотъ разговоръ, побагровѣла словно ракъ варе­
ный, вскочила съ мѣста и, кликнувъ за собою
Женни, побѣжала къ Юліи Осиповнѣ.
Черезъ полчаса Стешу спровадили со двора, и
цыганъ уже больше не подпускали даже и къ во­
ротамъ; а Женни, послѣ самаго строгаго выго­
вора со стороны миссъ Нордсонъ, засадили за
англійскіе діалоги.
Цыганъ-жѳ послали настращать тѣмъ, что
если они тотчасъ же не уберутся .отсюда, то
пріѣдетъ къ нимъ становой — и таборъ черезъ
нѣсколько часовъ выѣхалъ.

однимъ своимъ сосѣдямъ. Женни чрезвычайно
хотѣлось быть тамъ, но миссъ Нордсонъ насто­
яла, чтобы въ наказаніе не брать ее въ гости,
а оставить дома, взаперти, учить заданные
уроки. Юлія Осиповна, хотя и съ прискор?
біемъ, однако согласилась на педагогическіе
доводы почтенной миссъ Нордсонъ. И передъ
отъѣздомъ гувернантка, шумя своимъ черныЙь
шелковымъ платьемъ, съ особенной торжествен­
ностью щелкнула ключомъ, отворяя двёрЙвъ
комнату своей виновной воспитанницы, и ещѳ
съ большею торжественностью вступила туда.
— Миссъ Женни, обратилась она къ своей
арестанткѣ, на англійскомъ языкѣ: ваше се­
мейство ѣдетъ сейчасъ въ гости, гдѣ проведетъ
пріятно свой вечеръ, но вы, за вашъ строптивый
нравъ и вашу гибельную легкомысленность, не
должны принять участіе въ общемъ семейномъ
удовольствіи и раздѣлить съ нимъ остатокъ
сегодняшняго дня;—въ наказаніе, вы остаетесь
дома одна въ этой комнатѣ. Вы не выйдете
отсюда: я беру ключъ съ собою. Будьте спо­
койны, учите заданный вамъ урокъ, который
я строго буду спрашивать завтра, и когда вы­
учитесь, лучше всего усерднѣе помолитесь Богу
и постарайтесь наединѣ глубже поразмыслить
о вашихъ легкомысленныхъ поступкахъ, чтобы
исправиться на будущее время, чтобы не огор­
чать больше столь любящую васъ матушку.
Я уѣзжаю. Вникните въ мои слова. Прощайте.
Миссъ Нордсонъ произнесла весь этотъ спичъ
съ необыкновенною торжественностью, затѣмъ—
круто повернулась и вышла изъ комнаты,
весьма огорченная тѣмъ, что Женни не при­
няла ея наставленій съ подобающею крото­
стью, а напротивъ того, отворотясь съ насмѣш­
ливой улыбкой, разсѣянно глядѣла въ садъ.
Вновь щелкнулъ замокъ въ запираемой двери,
и черезъ минуту Женни услышала стукъ отъ­
ѣзжающаго экипажа.
Здѣсь она уже больше не выдержала: стреми­
тельно бросилась на постель и рыдая залилась
обильными слезами, такими слезами, какими
плачутъ только дѣвочки въ четырнадцать или
пятнадцать лѣтъ.
Плакала она долго и много.
— А, такъ вотъ какъ! думала она, такъ
вотъ на что обречена я!.. Я должна страдать...
Она ненавидитъ меня, она подкопалась подъ
мама, забрала ее въ руки и весь домъ забрала
въ руки... Она тутъ командуетъ надо всѣми—
она вооружила противъ меня мама: мамй не лю­
битъ, ненавидитъ... да, ненавидитъ меня!., бѣд­
ная я, несчастная... что я имъ сдѣдалала?.. Они
теперь веселятся,, они забыли обо мнѣ, они оста­
вили меня дома, заперли. Они хотятъ сжить меня
со свѣту—что-жь, сживайте!., ужь не долго оста?
лось... Они меня въ подземелье запрутъ, ста­
XI.
нутъ морить голодомъ...
Въ этотъ вечеръ все семейство Дельсаровъ,
И Женни серьезно воображала себѣ какоевмѣстѣ съ Ададуровымъ, сбиралось въ гости къ то мрачное подземелье, , куда ее бросили и обре-


— 678 —
кли на смерть, и гдѣ по ночамъ ходятъ при­
видѣнія. И чѣмъ болѣе рисовала она себѣ раз­
ныя страшныя и мрачныя картины, тѣмъ болѣе
рыдала, и рыдала, до удушья, до стѣсненія въ
груди.
— Вотъ, думала она, у меня ужь болитъ
грудь... Я отъ этихъ несчастій, отъ этихъ слезъ
больна; я себѣ страшную болѣзнь наплачу!.,
(какую болѣзнь она не знала, только ей каза­
лось, что это непремѣнно будетъ страшная
болѣзнь и что она умретъ). Умру, умру, про­
должала она слезно мечтать, одна умру—и
никто не будетъ при моей смерти, никто мнѣ
глаза не закроетъ, никто не вспомянетъ, не по­
жалѣетъ меня... Кому жалѣть? никто не любитъ
меня!.. Боже, вѣдь это страшно: умереть въ мои
лѣта и не быть любимой, не испытать: что
такое любовь... За что я такая несчастная?
меня вѣрно прокляли... Я пойду въ монастырь...
одѣнусь вся въ черное... вся буду блѣдная, у
меня разовьется чахотка.—Да я ужь и теперь
кашляю... Въ монастырь!—я буду замаливать
ихъ грѣхи,—я прощаю ихъ все... Но уйти въ
монастырь, отказаться отъ свѣта, отъ любви...
Нѣтъ, я жить хочу, я любить хочу!.. Счастливая
Стеша! она на волѣ, она любитъ... Она бѣдна,
но счастлива... а меня уморятъ здѣсь. Но развѣ
я не могу быть счастлива? За что я буду тер­
пѣть? Я хочу воли... Я уйду отсюда! Уйду!..
И она стремительно вскочила съ постели и
стала ходить по комнатѣ...
«Къ цыганкамъ, къ Стешѣ!» мелькнуло у
ней въ головѣ— и она тутъ же стала рисовать
себѣ яркими красками цыганъ и ихъ таборъ,
невольно руководствуясь въ этомъ случаѣ пуш­
кинской поэмой, надумала себѣ, что у нея есть
вѣрный, неизмѣнный другъ—Стеша, что она
будетъ разсказывать ей исторію своихъ несча­
стій и передастъ ей всѣ свои завѣтныя тайны;
что она будетъ Земфирой, такъ и назовется
Земфирой, или—нѣтъ, лучше -Зингареллой или
Эсмеральдой — нѣтъ, Земфира лучше! а Аль­
бертъ? а Алеко?.. Алеко найдется!.. Она
найдетъ тамъ свое счастіе!..
— Кончено! ухожу! воскликнула она и стала
торопливо надѣвать свою круглую шляпку, по­
томъ подошла къ кровати и сняла со стѣны
маленькій образокъ, подаренный ей матерью,
прильнула къ нему губами, при этомъ разу­
мѣется снова заплакала и опустила его къ себѣ
подъ корсетъ.
— Пусть онъ напоминаетъ мнѣ о матери,
которую я любила и которая... Она не окончила
фразы и горько зарыдала.
— Кажется, все? проговорила она, окидывая
глазами комнату п кокетливо повязывая на
себя шейный шарфикъ; ахъ нѣтъ, позабыла!.,
впрочемъ, нужны-ли деньги?.. Нѣтъ, денегъ
не нужно!.. Но надо же мнѣ будетъ жить тамъ,
надо внести что нибудь за себя въ таборъ; вѣдь

тамъ всѣ вѣроятно что-нибудь вносятъ?.. Нѣтъ,
надо будетъ взять деньги...
И она достала изъ комода скопленные ею
тридцать рублей и положила ихъ въ карманъ
своего платья. «Какъ же мнѣ; идти-ли пѣшкомъ
или ѣхать? подумала она снова, «идти далеко...
лучше ѣхать... но у меня коротенькое платье—не
хорошо будетъ на лошади ѣхать въ коротень­
комъ платьѣ... кабы амазонка... Ахъ, Боже мой,
амазонка-то въ шкапу, а ключъ отъ шкапа у
этой миссъ проклятой... Лучше надѣну свое
длинное платье! Какое-жь бы только? кисейное?
сѣренькое? Нѣтъ, лучше надѣну черное! черное
лучше!.. Ахъ, славу Богу, еще не убрали, оно
тутъ!..»
И Женни мигомъ переодѣлась въ свое длин­
ное черное платье, кокетливо оглядѣла себя въ
зеркало и, растворивъ окно, тихо, украдкой
оглядываясь, какъ бы не подмѣтилъ кто, пере­
лѣзла черезъ него въ садъ...
— Прощай, мой домъ, прощай, моя комната,
гдѣ я столько страдала, прощай, мой садъ, про­
щай, все! подумала она, грустно качая головою,
и при этомъ снова всплакнула.
Пробравшись на конюшню, она приказала
осѣдлать себѣ свою верховую лошадь, чтб было
исполнено черезъ какія нибудь пять минутъ,
бойко вскочила на сѣдло (она была довольно
хорошая наѣздница) и поспѣшно поскакала за
околицу деревни.
— Но гдѣ же таборъ? куда ѣхать? мелькну­
ло у ней въ головѣ; она въ нерѣшительности
остановила лошадь.Въ это время проходилъ
мимо мужикъ, къ которому она обратилась съ
вопросомъ. Оказалось, что таборъ перекоче­
валъ въ Станищи. Женни повернула на станищевскую дорогу и поскакала. Она уже не шутя
воображала себя героиней и безпокоилась толь­
ко объ одномъ: не отдувается-ли ея длинное
платье и походитъ-ли оно хотя сколько нибудь
на амазонку и достаточно-ли наконецъ при­
крываетъ собою ноги. Убѣдясь, что все это въ
исправности, она успокоилась совершенно.
До Станищъ было верстъ съ десять пути, а
когда она выѣхала изъ дому, уже начинало
темнѣть. Между тѣмъ свѣжій воздухъ и моці­
онъ скачки совершенно разогнали ея мрачное,
элегическое настроеніе духа; а мечта о томъ,
что она теперь бѣглянка и въ нѣкоторомъ родѣ
героиня какого-то романа (какого — она въ
точности не знала, да и старалась сама передъ
собою избѣгать этого вопроса), развеселила ее
совершенно. Мало-по-малу свѣтлая беззаботная
улыбка заиграла на ея свѣжемъ личикѣ, рас­
краснѣвшемся отъ недавнихъ слезъ, и она ужь
примирительно и спокойно глядѣла на весь Бо­
жій міръ. У ней въ головѣ ужь теперь зарои­
лись совсѣмъ другія думы, которымъ почтен­
ная миссъ Нордсонъ приписывала эпитетъ
«леъкомыс генныхъ»—и она ужь искренно хохо­
тала, воображая себѣ комическій ужасъ миссъ


— 679 —
Нордсонъ, когда та, пріѣхавъ домой, торже­
ственно войдетъ въ ея комнату и вдругъ—увы!
не найдетъ тамъ своей арестантки. Ей теперь
хотѣлось только насолить миссъ Нордсонъ и
доказать ей, что она ужь большая, что съ ней
нельзя поступать, какъ съ ребенкомъ, что у
нея ужь теперь своя воля. О матери она тоже
много не заботилась, зная, что та привыкла
къ такимъ побѣгамъ изъ окна, которые возоб­
новлялись почти каждый разъ, когда миссъ
Нордсонъ запирала ее на ключъ, и которые
всегда оканчивались благополучно. Женни бро­
салась къ матери, ласкала, цѣловала ее—да
на томъ все и покапчивалось.
Теперь ужь ей вовсе не хотѣлось покидать
родного дома и оставаться въ цыганскомъ та­
борѣ, она даже думала черезъ часъ или два
возвратиться домой, да кромѣ того въ ея го­
ловкѣ мелькала еще и другая лукавая мысль:
она-дѳ бѣглянка, значитъ, за нею будетъ по­
гоня; въ погоню не пошлютъ же какого нибудь
лакея или кучера, а поѣдетъ... ну, и такъ
далѣе!.. Все это, однимъ словомъ, будетъ пре­
красно, романически, а главное, она докажетъ,
что уже большая, и своей гувернанткѣ насо­
литъ порядкомъ. Женни была совершенно ве­
села, довольна и счастлива. Ей безотчетно хо­
тѣлось воли, простору, жизни раздольной, хо­
тѣлось счастія, смѣху, пѣть, плясать—однимъ
словомъ, чего нибудь необыкновеннаго, что бы
выходило изъ обыденнаго круга жизни, чтб бы
ее заняло, увлекло, вдохновило: таборъ рисо­
вался ей именно этимъ заманчивымъ, увлека­
тельнымъ призракомъ, и она, вся оживленная^
вся счастливая, съ отуманенной, вскруженной
головкой влетѣла, на своемъ скакунѣ, въ цы­
ганское становище.
Въ это время прошло едва-ли еще и полтора
часа, какъ таборъ расположился на новомъ
мѣстѣ. Иные еще сидѣли у костровъ и пожи­
рали какую-то неопредѣленнаго цвѣта и весь­
ма непривлекательнаго запаха бурду, иные ко­
пошились у своихъ телѣгъ и прилаживали шат­
ры и навѣсы, иные уже спали, прикрывшись
кое-какими лохмотьями, и спали гдѣ попало:
подъ кибиткой, подъ кустомъ у потухающихъ
угольевъ; а иные сидѣли еще въ тѣсныхъ го­
ворливыхъ кружкахъ;—безпріютная, беззабот­
ная нищета ярко выдавалась наружу. Два ка­
кіе-то цыгана надували кобылу, клоча ей осо­
беннымъ способомъ шерсть, чтобы казалась
потолще, и старались какъ можно побольше
отпаивать ее водою, чтобы ту поскорѣе раз­
дуло, а на завтра какой нибудь станищевскій
мужичокъ, прельщенный ея дородствомъ, пе­
рекупилъ бы ее для крестьянскаго обихода.
Таборъ сильно - таки всполошился, когда
Женни неожиданно влетѣла туда на своей ло­
шади. Нѣсколько дѣтей принялись даже кри­
чать съ перепугу. Толпа мигомъ обступила ее
и глядѣла полуиспуганными, полуизумленными

глазами. Женни ужь чуть-было не растеря­
лась, но тутъ, къ счастью, бросились ей въ
глаза нѣсколько знакомыхъ лицъ, и между про­
чими Стеша, которая тотчасъ же весело под­
бѣжала къ заозерьевской барышнѣ.
— Здравствуй, Стеша! а я къ вамъ, въ та­
боръ! вскрикнула Женни, къ которой, при ви­
дѣ знакомыхъ лицъ, мигомъ воротилась вся
прежняя удаль.
— Къ намъ? что такъ?..
— Такъ, съ тобой повидаться захотѣла!..
— Ну, вотъ и ладно, дѣвушка! я тебѣ гово­
рила, у насъ лучше!.*.
— Знаю, что лучше!.. Я хочу пѣсенъ; что
вы не поете? пойте!.. Ступай плясать, Стеша!.,
говорила она, соскочивъ съ лошади и мѣ­
шаясь съ толпой цыганъ, которые гурьбой об­
ступили ее.
«Гой ты, желанная, тароватая, хорошая ба­
рышня», раздавались пронзительные женскіе
голоса съ разныхъ сторонъ толпы, «подай цы­
ганкѣ копеечку!.. Дай моему маленькому груд­
ному!.. вѣчно молить Богу станетъ... Купи,
барышня, курицу!., хорошая курица—съ яй­
цомъ!.. за свою цѣну отдамъ! Подари плато­
чекъ... Прикажи, погадаю!.. Дай тебѣ, Господи,
всяку угоду!..» и т. д. Женни захватила въ
горсть нѣсколько мелочи, которая была у нея
въ карманѣ—толпа съ жадностью кинулась къ
ней—и въ одну секунду въ рукѣ у нея ничего
не осталось.
4 — Ну, что же пѣсни?.. Я хочу пѣсенъ, пѣ­
сенъ! слышите ли, пѣсенъ?.. говорила оживлен­
ная новостью дикой картины Женни.
— А что подаришь за пѣсню? спросилъ у
нея старый цыганъ, таборскій староста. Мы
небогаты-человѣкъ, за пѣсни деньга беремъ...
Хорошія пѣсни пѣть станемъ...
Женни подала ему нѣсколько ассигнацій.
Толпа снова, съ крикомъ и гамомъ, броси­
лась къ ней и чуть было не сшибла съ ногъ;
но староста крикнулъ—и все это мигомъ от­
скочило и проворно стало собираться въ кру­
жокъ, а самъ онъ, съ какимъ-то длиннымъ
кіемъ, пошелъ будить остальныхъ пѣвцовъ, без­
церемонно толкая ихъ въ бокъ и куда попало
этимъ орудіемъ.
— Гой, ты, вставай, чертенята!., гости прі­
ѣхали! понукалъ онъ старухъ и парней, продол­
жая работать своимъ кіемъ, и черезъ нѣсколь­
ко минутъ хоръ былъ уже въ полномъ сборѣ;
тараторство и гвалтъ поднялись еще сильнѣе;
костры затрещали и запылали ярче; брякнула
гитара, — вдругъ все смолкло—и чуткій воз­
духъ дрогнулъ подъ первыми звуками цыган­
ской пѣсни.
Женни слушала, слушала эти переливы то­
скливо-страстныхъ звуковъ, среди багровыхъ
костровъ, подъ темнымъ сумракомъ звѣздной
осенней ночи, при тихомъ плескѣ озера, вбли­
зи таинственно глядѣвшаго сосноваго лѣса—•


— 680 —
гдѣ все было такъ чудно, такъ неясно, такъ
заманчиво-пугливо—и въ душѣ ея вѣяло чѣмъто инымъ, какимъ-то особеннымъ призрачнымъ
міромъ; чуяла она, что въ груди у ней встаетъ,
бродитъ и подымается что-то; что-то доселѣ
неизвѣданное, тоскливое, страстное и въ то же
время таинственно - грандіозное встаетъ, ростетъ и наконецъ охватываетъ ее всю какимъто чарующимъ, магическимъ обаяніемъ... Ды­
ханіе захватывало, на глаза пробивалась вос­
торженная слезка — и хорошо ей было среди
этихъ дикарей!.. Она вся отдалась своему вос­
торгу, своему искреннему »веселью... Раздались
звуки иного мотива—толпа разодвинулась—и
Стеша, со своею шалью, въ мигъ очутилась
въ серединѣ полукруга, гордо подняла огнен­
ные глаза, тихо, но страстно, вызывающимъ
взоромъ, обвела толпу и вскинула шалью надъ
головою... Она плясала.
Только—чу!.. Женни стала прислушиваться:
послышался звукъ экипажа, ближе и ближе,
слышнѣе и слышнѣе. Вотъ, залаяли собаки и
бросились въ ту сторону. Женни обернулась—
и вдругъ увидала знакомые дрожки: они оста­
новились въ таборѣ. Вглядывается—дамской
шляпки невидать на дрожкахъ, а видна только
одна хорошо знакомая соломенная шляпа. И
Женни вдругъ встрепенулась, сердце ея заби­
лось такъ радостно, какъ-будто для него испол­
нилось смутное, но самое завѣтное желанье, ли­
цо озарилось свѣтлой торжествующею улыбкой,
и она, вырвавъ у первой же цыганки яркую
пуйцовую шаль, стремительно бросилась къ
Стешѣ, въ середину полукруга...
— Пойте, пойте!., не переставать!., пойте,
закричала она задыхающимся отъ волненія го­
лосомъ—и хоръ еще сильнѣе и дружнѣе гря­
нулъ свою разгульную пѣсню...

XII.
Между тѣмъ, вотъ что происходило въ За­
озерьѣ. Юлія Осиповна, которую втайнѣ весь­
ма огорчало отсутствіе любимой дочери, почув­
ствовала себя дурно въ гостяхъ. Въ сущности
дѣло было въ томъ, что ей хотѣлось увидать
поскорѣе Женни, которая, думала она, вѣрно
тамъ плачетъ, да скучаетъ и сидитъ, бѣдняж­
ка, безъ чаю. Она въ глубинѣ души даже
была недовольна строгостью гувернантки, но
высказать ей это тоже колебалась, потому что
миссъ Нордсонъ, въ подобныхъ обстоятель­
ствахъ, обыкновенно приводила ей разные не­
оспоримые педагогическіе доводы, послѣ чего
считала своимъ непремѣннымъ долгомъ надуть
на нѣкоторое время губы. Пріѣзжаютъ онѣ
домой, съ часъ спустя послѣ побѣга Женни;
Юлія Осиповна приказываетъ распорядиться
насчетъ чая, собственно для запертой Женни;
миссъ Нордсонъ торжественно вступаетъ въ
ея комнату и возвращается оттуда къ край­

ней степени гнѣва и недоумѣнія. Оказывается,
чТо Женни пропала. Какъ, что, куда? стали
разыскивать, допытываться—и по словамъ ко­
нюха оказывается, что барышня приказали
осѣдлать свою лошадь и, выѣхавъ за околицу,
изволили повернуть на станищевскую дорогу.
Юлія Осиповна такъ и ахнула, а миссъ
Нордсонъ изобразила изъ себя олицетворенную
фигуру ужаса и удивленія. Для нихъ почти уже
не было сомнѣнія, что она ушла къ цыганамъ.
Ададуровъ почувствовалъ, какъ упало въ немъ
сердце; на умѣ у него невольно прошла смутно­
тяжелая и недобрая мысль. Онъ разузналъ, на
•какое мѣсто перекочевалъ таборъ, и тотчасъ
же отправился туда.
Наступила уже осенняя ночь, когда онъ
ѣхалъ по дорогѣ въ Станищи.
Дорога шла степью. Полный мѣсяцъ сере­
бромъ ложился по неогляднымъ полянамъ. Пе­
редъ глазами разстилался голубоватый свѣтъ
замороженной дали, въ которомъ мелькало нѣ­
сколько огоньковъ.
Черезъ полчаса тускло обозначилось темное
Станищевское озеро и надъ нимъ, съ той сто­
роны, нѣсколько яркихъ костровъ, багровый
свѣтъ которыхъ огненными языками спускался
въ глубь темносиней, подернутой легкими па­
рами воды, и индѣ мѣшался съ длинною поло­
сою луны, покрывавшей вдали все пространство
озера блѣдно-золотистою, сѣтчатою тканью. Отъ
костровъ, съ того берега, необыкновенно ясно
доносилась, въ чуткомъ ночномъ воздухѣ, разливистая хоровая пѣсня: Тэ зэлэндуба, тэ зэлэнэнька,
Тэ зэлэнэнька, тэ дубровэнька!

Ададуровъ обогнулъ одинъ конецъ озера и
подъѣхалъ къ табору.
Чуткое затишье ночного воздуха, тихій плескъ
воды и шелестъ прибрежнаго лѣса, багровый пе­
ребѣгающій свѣтъ, то мелькавшій по ярко-оза­
реннымъ выразительнымъ лицамъ, оттѣняя ихъ
выдающимися, рѣзкими чертами, то перелетав­
шій на бѣлое изодранное полотно навѣсовъ и
тихо наклонившіяся угрюмыя вѣтви сосенъ,
запахъ дыма, собачій лай, гулъ и говоръ,
смѣшивавшіеся съ хоровою пѣснью, подъ акком­
панементъ взвизгиванія, присвистовъ и буб­
на,— все это составляло дикую, широко-раз­
гульную и фантастическую картину.
Всю дорогу тяжелая и недобрая мысль, съ вос­
поминаніемъ послѣднихъ словъ Стеши, мельк­
нувшая у Ададурова въ первую минуту, не
покидала его; хотя онъ и всѣми силами старал­
ся отогнать ее отъ себя, какъ недостойную ни
его, ни Женни, однако зловѣщее предположе­
ніе порою невольно брало верхъ и овладѣвало
имъ;—тутъ онъ, можетъ быть въ первый разъ,
упрекнулъ себя за романы... Онъ мучился; въ
груди у него что-то болѣзненно сосало и ныло,
а по временамъ проступало то чувство злобы,


— 681 —
іо уныніе; однако онъ гордо, самоувѣренно,
спокойнымъ и неторопливымъ шагомъ, какъ
полный господинъ, вошелъ въ таборъ. Пѣсня
не прерывалась. Только нѣсколько пожилыхъ
цыганъ, да двѣ или три старухи подошли къ
нему съ безпокойнымъ, подозрительно-лукавымъ
видомъ и торопливыми поклонами. Хотя одна
изъ нихъ приступила уже съ предложеніемъ:
«ой, ты желанный, скарбастый, гадястый ба­
ринъ, прикажи повеличать-то тебя!» а другой
цыганъ лукаво сталъ приставать: «купи, ба­
ринъ, кобылу!—хорошая кобыла! дешево от­
дамъ; себѣ дороже стоитъ! дай пять цѣлковыхъ—
рубъ диньгамъ, да два куля овса!—будешь
доволенъ!»—однако ночное путешествіе по та­
бору, въ особенности съ его цѣлью, было таки
не безопасно: ночка-то осенняя, да и озеро глу­
бокое кстати.
Онъ подошелъ поближе къ хору—и, Боже
мой!.. Тамъ, между самыми живописными груп­
пами, — съ которыхъ, просто, бери и рисуй,—
въ образовавшемся широкомъ, притоптанномъ
полукругѣ, подъ дикій, знойно-разгульный и
больно щемящій сердце своими завывающими
звуками мотивъ цыганской венгерки,—плясала,
вмѣстѣ со Стешей, его маленькая кузина... Да
вѣдь какъ плясала!.. Дико, сладострастно, ра­
стрепавъ по плечамъ кудри и трепеща всѣми
членами тою лихорадочною дрожью, которая
проявляется только у истыхъ цыганокъ, на
вольномъ просторѣ, подъ звуки ихъ родной вен­
герки... То млѣла, какъ бы замирала подъ скорбно-занывающіѳ стоны, то вдругъ, извиваясь
змѣею, дико бросалась въ сторону, взвивая
надъ головою ярко-пунцовую шаль, и дрожа
уносилась въ неистовомъ вихрѣ одуряющей пляс­
ки; когда брали верхъ весело-страстныя, пере­
катныя басовыя ноты,—только локти сверкали,
да большіе черные глаза метали лихорадочныя
искры!..
Вотъ когда всего ярче, всего рельефнѣе ска­
зался въ ней соблазнительный бѣсенокъ! Это
была истая, огненная цыганка, безотчетно­
сладострастная женщина...
Тутъ-то, казалось, была ея жизнь, ея настоя­
щая сфера!
А изъ-подъ шатровъ, изъ полукруга и изъ-за
кустовъ выглядывали смуглыя лица молодыхъ
цыганъ, и при блескѣ костровъ было видно,
какъ сверкаютъ ихъ страстные глаза, глядя на
эту лихорадочную пляску... Въ особенности не­
хорошо поразилъ Ададурова лукавый и через­
чуръ уже страстный взглядъ одного красиваго
дюжаго дѣтины, который, съ широкой улыбкой,
оскаля свои ярко-бѣлые, большіе зубы и ухар­
ски избочась, молодцомъ стоялъ на видномъ
мѣстѣ полукруга и слишкомъ фамильярно по­
глядывалъ на его кузину. Тутъ опять въ умѣ
-его промелькнуло что-то недоброе и на ми­
нуту защемило сердце. Онъ инстинктивно
сжалъ кулаки — другого оружія съ нимъ не

было; а душа почему-то невбльно чуяла своего
личнаго врага въ этомъ молодомъ цыганѣ.
И въ то же время Ададуровъ стоялъ нѣмой,
пораженный, околдованный и словно приросъ
къ своему мѣсту... Духъ захватывало отъ ка­
кого-то нервнаго наслажденія, такая-же лихо­
радочная дрожь пробила всѣ члены; не могъ онъ
ни вскрикнуть, ни подойти къ ней, ни позвать
ее—да и было бы грѣшно разорвать цѣпь этой
сказочно-поэтической пляски!..
Онъ весь дрожалъ, а глаза его горѣли такимъ
страннымъ, то тоскливо-больнымъ, то востор­
женнымъ блескомъ.
Весь приливъ страсти и любви, который было
затихалъ понемногу, вдругъ поднялся, мгновен­
но выросъ въ его сердцѣ и душилъ его... Это
была женщина!
Во рту у него пересохло; чтобы утишить вол­
неніе и утолить жажду, онъ спросилъ себѣ ковшъ
воды, напился и пришелъ въ себя.
Наконецъ она кончила при единодушномъ,
восторженно - дикомъ крикѣ и плескахъ толпы,
а онъ все еще стоялъ, подъ обаяніемъ какогото дурмана.
Въ это время проскользнули мимо него двѣ
легкія, темныя женскія фигуры, въ которыхъ
по голосу онъ узналъ Стешу и Женни.
Ададуровъ подошелъ къ нимъ.
Стеша сначала вздрогнула, увидавъ передъ
собою чужого человѣка, но Женни тотчасъ же
бросилась къ нему.
— Что, какова?.. Хороша?., гордо-самодоволь­
нымъ голосомъ вскричала она, порывисто схва­
тивъ его за руку; хороша?., что?.. Вотъ, когда я
Гитана или Эсмеральда — все, что хотите! я
цыганка!..
— Васъ не разберешь, что вы такое! вы—
все! отвѣчалъ Ададуровъ, подавляя волненіе:
только зачѣмъ-же вы здѣсь, безумная жен­
щина?
— Ага! женщина!., теперь я у васъ женщи­
на, а не дѣвчонка, не дитя!.. А, вы меня еще
увидите!..
— Теперь вы ребенокъ, потому что вамъ хо­
чется быть женщиной, возразилъ онъ, стараясь
менторски и .спокойно улыбнуться, при этой
внезапно мелькнувшей вспышкѣ наивнаго дѣт­
ства: однако, послушайте, Женни, вѣдь и домой
ужь пора бы...
— Зачѣмъ пора? возразила удивленная
Стеша.
— Домой? проговорила кузина, которая
увлеклась въ самомъ дѣлѣ и была рада, что мо­
жетъ порисоваться передъ кузеномъ,—я не пой­
ду сейчасъ домой!.. Здѣсь лучше, чѣмъ дома...
Я здѣсь останусь!
— А мама?
— Ну, приду когда-нибудь!.. Скажите, что я
здѣсь...
— Да вѣдь мама больна, она совсѣмъ уби­
та—и вамъ не жалко!


— 682 — Больна!..
И она съ безпокойствомъ, пытливо посмотрѣ­
ла ему въ глаза.
— Нѣтъ, это вы такъ говорите/.. Я приду
къ мама... Я послѣ приду... сегодня... Я
знаю, это вы неправду говорите, васъ миссъ
Нордсонъ научила, это вы только такъ... Про­
щайте!
— Куда-же вы? спросилъ онъ, схвативъ ея
руки и не выпуская ихъ.
— Къ нашимъ, въ таборъ... Плясать хочу!
— Я не пущу васъ.
Женни вся вспыхнула; глазки ея гнѣвно за­
сверкали.
— Что!?.. Не пустите? проговорила она
дрогнувшимъ голосомъ: я посмотрю, какъ вы
меня не пустите... Гей!!..
Стеша повторила ея призывный крикъ:
— Геи! Скенденду!.. малю скэри!.. ромалэ!.. ’).
Таборъ всполошился.
Ададуровъ свистнулъ своему Егору, кото­
рый подлетѣлъ въ ту-же минуту, затѣмъ си­
лою схватилъ свою Женни, усадилъ ее въ
дрожки, — «пошелъ!» и пара шибко ринулась
съ мѣста.
— Держи!.. Тененту греэстэ!.. а), раздалось
за нимъ нѣсколько молодыхъ голосовъ — и
дюжій, красивый дѣтина, вскочивъ въ дрожки,
ухватился одною рукой за крыло, а другою схва­
тилъ Женни; три или четыре другихъ парня,
окруженные толпою полунагихъ, кричащихъ
мальчишекъ, держались за рессоры. Хоть ста­
роста и бѣжалъ ужь за ними со своимъ
кіемъ, однако дѣло могло быть плохо: Ада­
дуровъ развернулся и на отмашь хватилъ
дюжаго дѣтину въ голову,—тотъ рухнулся на­
земь.
— Пошелъ, закричалъ онъ снова—и Егоръ
припустилъ еще шибче.
— Я отомщу вамъ!., прошептала задыхаю­
щимся голосомъ Женни и гордо отъ него отвер­
нулась.
А между тѣмъ она, злясь, любовалась имъ
въ ту минуту. Любовалась, какъ женщина: ее
чаровала воля и сила этого человѣка! Два или
три камня, пущенные изъ табора, счастливо
летѣли надъ пинги.
— Эй, сестрица! послышался въ догонку го­
лосъ Стеши.
Женни вздрогнула и мигомъ чуть-было не
выпрыгнула изъ дрожекъ. Ададуровъ насилу
удержалъ ее.
Она надула губки и всю дорогу, какъ онъ ни
заговаривалъ съ нею, не проронила ни слова,
только еще оглядывалась назадъ, — на скры­
вавшійся таборъ.

Л Собирайся, староста, старики.

’) Держите коней.

XIII.

Юлія Осиповна отъ этой неизвѣстности отно­
сительно своей дочери и отъ множества са­
мыхъ тревожныхъ предположеній, дѣйствитель­
но, заболѣла. Какъ только Ададуровъ уѣхалъ
на поиски, съ нею сдѣлалось дурно и она
слегла. Болѣе часа уже Полина, миссъ Норд­
сонъ и горничныя суетились около нея, расти­
рали ей виски одеколономъ, давали нюхать
спиртъ и заставляли принимать успокоитель­
ныя капли.
Миссъ Нордсонъ все время была въ мрачно­
сосредоточенной тревогѣ; восклицала: «Ah, mon­
strios!» сомнительно пожимала плечами, во­
просительно подымала брови и сжимала без­
кровныя губы, съ рѣшительнымъ и недоумѣ­
вающимъ видомъ складывала на груди руки
и цѣлый остатокъ вечера читала библію, какъбы отмаливая неблагочестивый поступокъ сво­
ей ученицы. То вдругъ вскакивала съ мѣста
и, начиная шагать по комнатамъ, восклицала
сама себѣ, что Женни теперь ужь погибшая,
погибшая дѣвушка, что ужь ей теперь ничего
не остается въ жизни, что за нее надо только молиться и поскорѣе посылать «за русскій
пасторъ», для назидательныхъ увѣщеваній и
отческихъ молитвъ, а что она, миссъ Норд­
сонъ, съ горечью умываетъ руки и отказы­
вается отъ этого погибшаго созданія, только
будетъ за нее возносить свои молитвы къ
Богу — и англичанка снова принималась за
свою библію.
Все это еще болѣе разстраивало Юлію Оси­
повну.
— Привезъ вамъ бѣглянку! закричалъ Ада­
дуровъ, подъѣзжая къ крыльцу, на которомъ
уже стояли — со свѣчею въ рукахъ миссъ
Нордсонъ и встревоженная Полина, и за этотъ
возгласъ получилъ отъ Женни ухъ-какой уко­
ризненный и, въ то-же время, презрительный
взглядъ!
Миссъ Нордсонъ хотѣла было произвести
приличную обстоятельству семейную сцену, а
Полина только ахала да головою качала.
— Погибшая, погибшая женщина! Боже
мой, Боже мой! Скорѣй, скорѣй за русскій па­
сторъ! восклицала какъ-бы про себя гувер­
нантка, приходя въ благочестивый ужасъ!
Миссъ Женни Дельсаръ, не угодно-ли вамъ
отправиться къ вашей матери, прибавила она,
обращаясь къ бѣглянкѣ и торжественно схва­
тивъ ее за руку: полюбуйтесь на нее—вы ея
убійца!..
Женни мгновенно поблѣднѣла какъ полотно
при этихъ послѣднихъ словахъ и, гордо отдер­
нувъ отъ англичанки свою руку, прошла въ
комнату матери... Тоскливое чувство сперло ей
горло и она задыхаясь подошла къ ея постели.
Увидя мать свою почти безъ чувствъ, съ по-


— 683 —
вязанной головой и въ слезахъ, дѣвочка вскрик­
нула, зарыдала и стремительно бросилась къ
ней, какъ-бы стараясь ее разбудить своими
объятіями.
Юлія Осиповна обрадовалась, какъ только
можетъ обрадоваться мать, увидя ее передъ со­
бою. Восклицаньямъ, поцѣлуямъ, слезамъ и лег­
кимъ, нѣжнымъ укорамъ не было конца. Женни
все это время была въ сильномъ потрясеннонервическомъ состояніи.
Миссъ Нордсонъ успѣла уже вступить въ
свою педагогическую роль, и къ этимъ слезамъ,
упрекамъ и восклицаніямъ присоединила также
и свой методическій голосъ. Она громко изъяв­
ляла свое непремѣнное намѣреніе снять съ
Женни башмаки, отнять всю теплую одежду,
назавтра оставить безъ обѣда и посадить подъ
самый крѣпкій и бдительный присмотръ на
хлѣбъ и на воду, а на ночь наглухо заколачи­
вать ставни и дверь запирать на ключъ въ ея
комнатѣ.
Между тѣмъ, новое потрясеніе, отъ радости
при видѣ найденной дочери, еще болѣе осла­
било Юлію Осиповну. — Она, казалось, разболѣ­
лась не на шутку. Женни тоскливо, едва удер­
живая слезы, съ напряженнымъ вниманіемъ
слѣдила за больною матерью, не отходя отъ
нея ни на минуту, припадала лицомъ къ ея
слабой рукѣ, которую не выпускала, и всевоз­
можными нѣжными и любовными словами ста­
ралась успокоить ее. Какъ ни упрашивала ее
Юлія Осиповна идти къ себѣ и ложиться, Женни
не отходила и со слезами просила позволить
ей остаться. Наконецъ подъ утро, когда Юлія
Осиповна заснула, дѣвочку отнесли въ ея крйнату. У нея открылось сильное нервное раз­
стройство. Она скоро заснула тревожнымъ сцбмъ,
въ продолженіе котораго открылся жаръ и бредъ!
Женни металась, стонала и произносила какіято отрывистыя слова; можно было разслушать,
что она упоминаетъ имя кузена, Стеши и все
проситъ о чемъ-то мать, тревожно и тоскливо
проситъ, какъ-будто прощенія, то какъ-будто
утѣшаетъ, молится, то начинаетъ на кого-то
сердиться...
Она пролежала два дня.
По прошествіи болѣзни, миссъ Нордсонъ
хотѣла было привести въ исполненіе предпо­
ложенное ею наказаніе, но Ададурову удалось
убѣдить ее, что всякая крутая мѣра тутъ ни­
чего не поможетъ и только озлобитъ дѣвочку,
а что лучше оставить дѣло такъ, безъ послѣд­
ствій и обращаться съ нею по старому.
Миссъ Нордсонъ съ сокрушеннымъ сердцемъ
должна была согласиться, — Женни дѣйстви­
тельно угомонилась, только все время была
грустна немного да на кузена дула свои хоро­
шенькія губки, однако очень обрадовалась
втайнѣ, когда узнала, что его стараніями во­
ротили изъ табора оставленнаго тамъ ея ска­
куна.
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. T. II.

XIV.
Прошло недѣль около двухъ со дня этого
побѣга. Женни все еще дула на Ададурова губы,
не говорила съ нимъ ни слова и ограничива­
лась только безмолвными, сухими поклонами при
встрѣчѣ и прощаньи.
Странно сказать, но она его мучила своею
холодностью. Онъ даже подчасъ укорялъ себя
за то, что взялъ ее изъ табора. Эта ночь и эта
знойная пляска не выходили у него изъ головы.
Искалъ онъ хотя малѣйшаго случая, чтобы
сказать ей какое-нибудь одно слово, а она каж­
дый разъ отворачивалась отъ него и даже
взглядовъ избѣгала. Онъ былъ влюбленъ въ
свою кузину.
Наконецъ-то случай представился.
Это было въ послѣднихъ ужь числахъ сен­
тября.
Женни, укутавъ свою головку и плечи въ
большую турецкую шаль, стояла въ саду, обло­
котись на перила террасы, и разсѣянно смо­
трѣла на багровое вечернее небо...
А по цебу, зорями, съ жалобнымъ мелоди­
ческимъ крикомъ, летѣли длинныя вереницы?
перелетныхъ птицъ, направляясь къ югу...
Ададуровъ долго и безмолвно стоялъ почти
подлѣ нея; но она, казалось, не замѣтила его
или не хотѣла замѣтить.
Наконецъ-то рѣшился онъ прямо подойти и
заговорить съ нею.
— Однако я и не зналъ, Женни, что вы такой
маленькій злецъ... ну, простите меня! За чт*—
вы на меня сердитесь? началъ онъ, стараясь
заговаривать какъ бы шутя, но невольно дрогнув­
шій голосъ измѣнилъ ему.
Она быстро повернула свою озаренную лу­
чами головку и бѣгло смѣрила его вопроситель­
нымъ взглядомъ.
— Женни! повторилъ Ададуровъ: вѣдь я
скоро ужь ѣду—неужели же мы съ вами раз­
станемся въ ссорѣ?.. За что же вы на меня
сердитесь?
— Вы слишкомъ ужь много на себя берете,
проговорила она, слегка саркастическимъ то­
номъ; на васъ сердиться? хм!., весьма оши­
баетесь!.. Нѣтъ, кузенъ, я на васъ и не подумала
даже сердиться, прибавила она равнодушно.
— Однако же вы сухи со мною, вы не го­
ворите со мною!
— Намъ больше не о чемъ говорить съ вами,
произнесла совершенно спокойно Женни.
— Не о чемъ!.. Да вѣдь было же о чемъ до
этой проклятой ночи! вскричалъ онъ съ чув­
ствомъ какой-то ребяческой досады и сожа­
лѣнія.
— Мало ли что было! возразила кувина, и
я было, глупая, думала, что вы мой друг^...
— Женни, но что же мнѣ дѣлать! помилуйте,
разсудите сами!..
Ж

41


— 684 —
— Разумѣется, продолжала она самымъ без­
жалостнымъ образомъ и вовсе не слушая его:
разумѣется, вамъ хотѣлось сдѣлать пріятное
для миссъ Нордсонъ — я васъ и не обвиняю за
это... Жаль мнѣ только самое себя: видите ли,
я считала васъ за хорошаго чел..., за добраго
друга. Ну, что-жь дѣлать, впередъ наука! Только
вѣдь и вы знаете меня; неужели вы думаете,
что я, если бы только сама захотѣла, не ушла
бы отсюда?.. Повѣрьте, что тысячу разъ ужь
успѣла бы уйти, да такъ, что вы со всѣми
вашими ухарскими парами и Егорами не нашли
бы и не догнали бы меня!
— Но вѣдь, вы вспомните, убѣжали тогда
ночью; MaMà перепугалась, она просила меня...
— Хм!., однако же, послушайте, продолжала
она: неужели же я не люблю мам&? Ну, развѣ
бы я осталась въ таборѣ?—Я и сама не знаю,
зачѣмъ тогда я сдѣлала это; просто такъ!—
Мнѣ просто захотѣлось простору, захотѣлось
попѣть, поплясать во всю свою волю... хотѣлось
Стешу повидать, а вы...
Она не договорила и ужь было повернулась,
въ намѣреніи уйдти.
Ададуровъ остановилъ ее и, самъ не помня
себя:
— Женни забудьте же это!., ну простите меня!
прошепталъ онъ, схвативъ ея нѣжныя руки,
которыя она деликатно старалась высвободить:
будемте снова друзьями.
Дѣвочка отрицательно покачала головой.
— Я ужь сказала разъ, что не сержусь на
васъ, проговорила она тѣмъ тономъ, который
ясно показывалъ, что пора уже кончить. Но
Ададуровъ не угомонился еще: передъ нимъ
стояла и говорила не пятнадцатилѣтняя Женни,
а Женни-женщина, холодная, приманчивая и не­
умолимая, которая, казалось, знала, что онъ
влюбленъ въ нее, и съ тактомъ, съ послѣдова­
тельностью и съ наслажденіемъ мучила его. Онъ
дѣйствительно страдалъ, какъ шестнадцатилѣтній студентъ, котораго любимая женщинакокетка наказываетъ за непростительно-ребя­
ческій промахъ.
— Женни! проговорилъ онъ непритворно-от­
чаяннымъ образомъ: да не мучьте же меня
больше!.. Скажите же мнѣ наконецъ, что вы
такое: дѣвочка или жевщина?!.. Вѣдь я люблю
васъ... Поймите вы, въ васъ никто еще не былъ
влюбленъ:—влюбленъ, влюбленъ въ васъ, по­
нимаете ли вы!..
Женни вздрогнула съ какимъ-то едва слыш­
нымъ, вырвавшимся изъ глубины души, полу­
радостнымъ, полуиспуганнымъ звукомъ и заша­
талась. Первое движеніе, сдѣланное ею, былъ
безсознательный порывъ къ Ададурову, который
она тотчасъ же сдержала и, облокотясь на
перила, судорожно закрыла лицо своими затрепе­
тавшими руками. Все это было менѣе чѣмъ
минуту, но и въ это короткое время можно
было видѣть на ея лицѣ переливы тѣхъ движеній,

которыя боролись въ ея молодой душѣ. Про­
блескъ радости и довѣрчиваго счастья съ пер­
вымъ сдержаннымъ порывомъ затмился болѣе
сильнымъ проблескомъ сознанія своей власти
и силы надъ этимъ человѣкомъ, которыя дава­
лись ей сами собою въ эту минуту. Вдругъ, какъ
будто вспомнила она что-то,—и обычная гра­
ціозно-коварная кошачья улыбка бѣсенка
остановилась на этомъ взволнованномъ лицѣ.
Остановилась и застыла. Видно было, -что въ
эту минуту сдѣлано ею страшное усиліе надъ
собою, но усиліе вслѣдствіе инстинктивнаго
сознанія своей женской силы надъ влюблен­
нымъ. Она въ мигъ задумала что-то...
Оторвавъ отъ лица свои руки, дѣвочка по­
глядѣла на него съ минуту изумленными гла­
зами, потомъ вдругъ залилась своимъ дѣтскимъ,
серебрянымъ смѣхомъ, вскочила съ мѣста и
опрометью бросилась въ комнаты.
— Ха, ха, ха!., щебетала она: миссъ Норд­
сонъ, прошу васъ внимательнѣе смотрѣть за
вашей ученицей, снять башмаки съ меня и запе­
реть на ключъ, подъ карауломъ: мнѣ грозитъ
похищеніе!.. MaMà, душечка мама, слышишь
ли, въ меня влюблены! Нашъ солидный кузенъ
влюбленъ; увезти, пожалуй, собирается; онъ стра­
даетъ! ха, ха, ха!.. Проситъ сказать ему, что
я такое: женщина или дѣвочка?.. Ей Богу влю­
бленъ,—самъ признавался, сейчасъ трогатель­
ное объясненіе было!.. А вы мнѣ еще и длин­
наго платья не хотѣли сшить!..
Въ первую минуту Ададурова словно обухомъ
по головѣ ударило отъ этого неожиданнаго взры­
ва. Онъ покраснѣлъ, какъ ракъ, отъ стыда и
неловкости и до крови закусилъ себѣ губу, какъбудто этимъ движеніемъ инстинктивно хотѣлъбыло остановить- потокъ ея смѣха и словъ; но
потомъ, мигомъ сознавъ то неловкое положеніе,
въ которое поставило бы его продолжавшееся
смущеніе, онъ всѣмъ остаткомъ силы воли по­
давилъ его внутри себя и, съ улыбающимся
лицомъ, развязно и непринужденно вошелъ въ
комнату вслѣдъ за кузиной, самымъ спокойнымъ
образомъ, хотя Богъ-знаетъ что стоило ему это
видимое спокойствіе.
Юлія Осиповна, взглянувъ на него, тотчасъ
же поняла, что это не болѣе, какъ шутка; а
миссъ Нордсонъ, изобразивъ предварительно на
лицѣ своемъ олицетворенную нравственную
строгость и скромность, сухо замѣтила непере­
стававшей хохотать Женни, что она произноситъ
непристойныя для благовоспитанной дѣвицы
слова. Кузина же, съ своей стороны, увидавъ,
что выходка ея наружно не произвела ожидае­
маго дѣйствія, какъ-то осѣклась, хотя и про­
должала въ теченіе цѣлаго вечера возвращаться
къ предмету своего смѣха.
Ададуровъ былъ спасенъ. Его такъ и подмы­
вало уѣхать поскорѣе домой; однако необходимо
было нужно досидѣть до конца и даже защу­
чивать съ этимъ бѣсенкомъ. Славу Богу, что


— 685 —
юна еще вновь не вздумала надуть на него
губки: такъ ему, разумѣется, гораздо легче было
разыгрывать свою роль.
Наконецъ онъ сталъ прощаться.
— Прощайте, мой влюбленный рыцарь, про­
говорила Женни, въ первый разъ послѣ двухъ
недѣль подавая ему руку; вы, однако, хорошо
владѣете собой...
Хотя Ададуровъ все время шутилъ и казал­
ся спокойнымъ, однако прощаясь, она замѣтила
легкую дрожь въ протянутой ей рукѣ.
— Это за таборъ, тихо проговорила она,
исподтишка улыбнувшись самой коварной
улыбкой.

Уѣзжая домой', Ададуровъ кусалъ себѣ губы,
грызъ ногти и ломалъ свои пальцы, дѣлая са­
мыя уморительныя нервныя гримасы лицомъ
отъ стыда и томительной неловкости въ голо­
вѣ и въ сердцѣ... Только-что вспомнитъ ея
фразу: «проситъ сказать ему, что я такое: жен­
щина или дѣвочка», иль одно изъ своихъ соб-’
ственныхъ словъ, такъ тотчасъ и передернетъ
его личные мускулы и кольнетъ въ самое серд­
це—и крѣпче заломитъ онъ себѣ несчастный
и ни въ чемъ неповинный палецъ.
Дорога съ версту показалась ему Богъ-знаетъ
какою длинною. Онъ. горѣлъ отъ стыда и искрен­
нѣйшимъ образомъ посылалъ себѣ горькаго ду­
рака, чуть что не со слезами безсознательно,
и судорожно колотя себя кулакомъ по колѣну.
Огорченное его самолюбіе вопіяло противу той
ребяческой глупости, которая допустила его
увлечься и влюбиться въ четырнадцатилѣтняго
ребе нка.
На другой день, проснувшись довольно позд­
нимъ утромъ (ночь онъ не могъ заснуть: са­
молюбіе не давало), онъ самымъ искреннѣй­
шимъ образомъ хохоталъ надъ собою: болѣзнь
его, повидимому, излечилась.
XV.
Какъ только Ададуровъ уѣхалъ, Женни тотопливо простилась съ матерью и сестрою, ми­
моходомъ присѣла англичанкѣ и поспѣшила въ
свою комнату. Едва успѣла она дойти туда,
съ нею сдѣлался нервный пароксизмъ; дѣвоч­
ка бросилась на свою постель и залилась сле­
зами. Она тоже разыгрывала нелегкую роль въ
'Теченіе послѣдняго вечера, и это притворство
было ужь ей не по силамъ: чувство просило
исхода. Въ первый разъ ей пришлось выслу­
шать отъ мужчины признаніе — въ первый
разъ сознательно почувствовала она въ себѣ
женщину—это чувство было полно гордаго са­
мосознанія: она льстило и забавляло ее втайнѣ,
забавляло, какъ забавляетъ ребенка красивая,
давно ожидаемая игрушка, съ которою онъ на
первыхъ порахъ не разстается ни днемъ, ни
ночью, и кладетъ съ собою въ свою малень­

кую постельку и даже во снѣ все грезитъ ею.
Первое слово любви, впервые и прямо услышан­
ное молоденькой дѣвушкой, всегда имѣетъ на
нее страшное, неотразимое и нервное вліяніе,
а Женни къ тому-жь еще начиталась много
хорошихъ романовъ...
Она безсознательно и сама того не зная и
не догадываясь, быть можетъ, любила Ададурова—не оттого-ль она такъ и мучила его?..
Про него же что-то смутно и темно еще и
прежде подсказывало ей, что онъ съ нею не
то, что съ другими; но это были однѣ только
смутныя догадки и намеки, которые можно
было объяснять и такъ и иначе, до тѣхъ поръ,
пока она самъ прямо не сказалъ ей, что лю­
битъ ее.
Здѣсь передъ нею всталъ страшный и тя­
желый упрекъ за послѣднюю ея выходку про­
тивъ него — она только теперь ясно сознала
ее,—и бѣдная дѣвочка, плача, упрекая и зляся на самое себя, мучилась не на шутку. Она
вставала съ постели и быстро принималась
ходить по комнатѣ, заламывая себѣ руки отъ
того щемящаго и ноющаго чувства упрека, ко­
торое грызло ея молодую душу.
На столикѣ у нея стоялъ букетъ изъ послѣд­
нихъ яркихъ астръ, и она, машинально взявъ
его въ руки, мяла и обрывала махровые ле­
пестки... Ей все казалось, что Ададуровъ не
проститъ ей этого поступка, что онъ ужь теперь
будетъ не тотъ, что прежде—и Женни испуга­
лась этой мысли... ей показалось страшнымъ
потерять душу этого человѣка, и она, бросясь
на колѣни, какъ чистое дитя наивно и просто­
душно стала молиться Богу, прося Его, чтобы
кузенъ простилъ ее и не сердился больше, а
былъ бы съ нею по-старому... Это была, въ одно
и то же время, скорбь и тревога женщины и на­
ивно капризная тоска ребенка. Она даже стала
загадывать, сердится ли кузенъ или нѣтъ, и
для этого выбрала обыкновенный дѣтскій спо­
собъ: закрывъ глаза, трижды сводила указатель­
ные пальцы—когда пальцы не сходились, тоска
сильнѣе брала ее, и дѣвочка снова начинала за­
гадывать и молиться; наконецъ вышло, что не
сердится—и она обрадовалась этому, какъ дитя.
И въ фантастической головкѣ ея зароилась
бездна горячихъ, увлекательныхъ плановъ и со­
ображеній,—такъ что она ужь воображала себя
то блистательной, то стройной героиней какогото многолѣтняго романа. А въ эти грезы порою
врывалась ея отчетливая тоска, возвращая ее
къ дѣйствительности—и Женни снова начина­
ла мучить себя упреками, злостью и слезами.
Утромъ, кода вышла она къ чаю, Юлія Оси­
повна въ испугѣ всплеснула руками, взглянувъ
на ея лицо,—такъ оно было болѣзненно и
блѣдно.
— Что съ тобой, Женничка! что ты? вос­
кликнула она, тревожно оглядывая свою дочку.
Не больна ли ты?..


— 686 —
— Нѣтъ, а что?
— Да на тебѣ лица нѣтъ, просто!.. Это вчера
простудилась, вѣрно, на балконѣ-то стоючи...
Женни взглянула въ зеркало — и сама уди­
вилась: ее поразила эта матовая блѣдность,
впалость щекъ и синіе круги подъ глазами. Она
отговорилась тѣмъ, что дурно провела ночь.
Миссъ Нордсонъ замѣтила на это, что по вече­
рамъ ей вредно пить крѣпкій чай, который сна
лишаетъ. Женни не противорѣчила.
Ададуровъ долженъ былъ пріѣхать къ обѣду.
Все это время Женни провела въ лихора­
дочномъ состояніи духа. Ее мучилъ вопросъ,
какъ онъ встрѣтится съ нею. Чувствовала она
необходимую потребность видѣть его, объяс­
ниться, поговорить съ нимъ по душѣ, загла­
дить вчерашнее и быть снова добрыми друзья­
ми, а между тѣмъ, когда раздался стукъ подъ­
ѣхавшихъ дрожекъ, она поспѣшно ушла въ
свой комнату и сильно смутилась: ей было
стыдно, совѣстно и неловко показаться ему на
глаза... Женни раздумывала ужь, какъ бы не
пойти обѣдать и весь день не показываться
въ комнатахъ, какъ вдругъ у дверей послы­
шался голосъ человѣка: «пожалуйте кушать!»
Женни встрепенулась и поблѣднѣла еще бо­
лѣе... Она не нашлась, какъ ей быть и ма­
шинально вышла изъ своей комнаты. Сердце
ея тревожно стучало. Въ немъ боролись страхъ,
и стыдъ, и желаніе увидѣть кузена, и вмѣстѣ
съ тѣмъ надежда, что онъ не перемѣнится и
будетъ какъ прежде.
Бѣдная дѣвочка ошиблась.
Сердце сразу упало въ ней. Кузенъ былъ
ласковъ, привѣтливъ и на посторонніе глаза,
казалось, не измѣнился нисколько; но Женни
инстинктивно почувствовала, что ужь это не
та задушевная, любовная простота, почувство­
вала, что кузенъ сталъ только кузеномъ, са­
мымъ милымъ, самымъ родственнымъ — но и
больше ничего... Прошлое, казалось, минуло
совершенно.
Женни едва досидѣла до конца стола и уби­
тая ушла въ свою комнату. Она и хотѣла бы
заговорить съ нимъ, и не смѣла приблизиться
къ нему. Тихо подошла она къ окошку и (}тала глядѣть въ осыпавшійся садъ, а изъ глазъ,
одна за другою, неудержно капали тихія, круп­
ныя слезы — первыя слезы женщины... Она
увидѣла, что потеряла любовь перваго человѣ­
ка, который почувствовалъ къ ней, къ дѣвочкѣ,
это чувство, и потеряла по своей собственной
винѣ, сама оттолкнула его... Ей казалось, что
ужь нѣтъ больше надежды на возвратъ про­
шлаго, и потому-то еще отчаяннѣе, еще му­
чительнѣе ухватилась она за безплодное со­
жалѣніе объ этой потерѣ, и за упреки самой себѣ.
Это потрясло ее сильно: вечеромъ она слег­
ла въ постель, и хотя дня черезъ два встала,
однако домашніе и потомъ ясно видѣли пере­
мѣну, совершившуюся въ ней.

Спустя дня четыре Ададуровъ уѣхалъ изъ
Лущиловки.
XVI.

Нечего и говорить, что уѣхалъ Ададуровъ
въ Петербургъ, совершенно отрезвленный.
Сохранилось одно воспомининіе о хорошенькой
смуглой головкѣ бѣсенка и соединении съ нимъ
добродушный смѣхъ надъ своею собственною
глупостью, которая негаданно закралась въ
голову совсѣмъ уже умирившагося почти трид­
цатилѣтнаго человѣка. Въ Петербургѣ, среди
иной жизни и иныхъ занятій, онъ даже идумать-то вскорѣ позабылъ о Заозерьѣ и своей
маленькой кузинѣ.
На слѣдующую осень собирался онъ снова
за границу, года на два — на три, а весною
поѣхалъ снова въ деревню, въ Лущиловку.
Опять и тетушка, и Полина, и миссъ Норд­
сонъ, у которой и букольки завивались по про­
шлогоднему—все, какъ и прежде, все по ста­
рому. Одна только Женни нѣсколько измѣни­
лась, да и то подмѣтилъ онъ ужь позже.
Опять сталъ онъ каждый день ѣздить въ За­
озерье, ѣсть разныя варенья и спѣлую клуб­
нику со сливками, опять гулялъ съ маленькою
Женни и романы иногда приносилъ ей, по-ста­
рому, въ дупло дряхлой ивы — но о старомъ
въ душѣ у него, повидимому, и помину не
было: оно мелькнуло минутнымъ, ребяческимъ
увлеченіемъ. Богъ вѣсть, постарѣлъ ли онъ за
этотъ годъ, или что, — только ни прежнихъ
волненій, ни лихорадки болѣе не появлялось:
Женни, повидимому, стала для него хорошень­
кимъ, умнымъ ребенкомъ, а онъ для нея са­
мымъ родственнымъ кузеномъ.
Зато»' не -.разъ, на ихъ уединенныхъ про­
гулках^, когда она шла съ нимъ подъ-руку,
онъ подмѣчалъ у ней въ рукѣ ту же самую
дрожь, которую она такъ наивно замѣтила въ
немъ прошлаго года; зато живые глаза ея по­
рою то заволакивались какою-то туманно-том­
ною влагою, то горѣли тѣмъ самымъ огнемъ,
какимъ гбрѣли они въ ту ночь, кцвда она въ
таборѣ, съ пунцовою шалью, такъ дияі и стра­
стно изнывала въ цыганской венгеркѣ; зато
въ рѣчахъ и серебристомъ смѣхѣ ея кой-когда
прорывались грустныя, щемящія нотки и слова
оставались какъ-то недоговоренныя, порванныя;
зато въ нарядѣ ея, въ длинномъ кисейномъ
платьицѣ, въ ботинкѣ, какой-нибудь ленточкѣ,
проявлялось уже сознательное кокетство-, она
какъ будто кому-то хотѣла понравиться; зато,
наконецъ подъ корсетомъ этого длиннаго платья
пѳрекатно колыхалась молодая, ужь сформиро­
вавшаяся грудь, а походка сдѣлалась еще гра­
ціознѣе, и какъ-то лѣнивѣе и истомнѣе... Во­
обще, она стала какъ-то удивительно сосредо­
точена, подъ-часъ молчалива, какъ будто она
борется съ собою или таитъ что-то — въ ней
незамѣтно сказывалась сильная натура, кото-


— 687 —
рую не легко было сломить... И во всѣхъ этихъ,
почти незамѣтныхъ мелочахъ проглядывало
что-то особенное, чего прежде не было.'
Ададуровъ ясно видѣлъ все это въ своей
маленькой кузинѣ, и порою его какъ будто
что-то кольнетъ подъ сердце, какъ будто вну­
три тамъ зашевелится что-то, похожее на про­
шлое чувство; но каждый разъ при этомъ не­
вольно приходила ему на память прошлаго
послѣдняя сцена, и онъ душилъ въ себѣ это
что-то, заставлявшее крѣпче биться его
сердце, душилъ каждый разъ и какъ будто
боялся, какъ будто считалъ нечестнымъ, не­
добрымъ вызывать его въ себѣ снова. Какоето самолюбивое, я не скажу, ослѣпленіе, но
самообманъ, поддѣлка подъ ослѣпленіе—чему,
разумѣется, виною прошлогодняя послѣдняя
сцена и послѣдовавшая за тѣмъ для Ададурова ночь—заставляли его считать Женни не
болѣе, какъ дѣвочкой, милымъ ребенкомъ, на
котораго не должно было ни минуты сердить­
ся, но зато и ни на минуту не выходить изъ
предѣловъ отношеній взрослаго, тридцатилѣт­
няго человѣка къ пятнадцатилѣтней дѣвочкѣ.
XVII.

Разъ, какъ-то утромъ, Ададуровъ сидѣлъ у
окна залы и вдругъ услышалъ на улицѣ отча­
янный конскій топотъ. Онъ"взглянулъ въ окно
и увидѣлъ Сокола, того самаго молодого жереб­
чика, котораго прошлымъ годомъ купилъ онъ на
ярмаркѣ для Женни. — Бѣшеный Соколъ, заку­
сивъ удила, несся мимо дома во всю свою прыть,
не разбирая ни рва, ни бревенъ, ни камней; а
на немъ—легкой амазонкой, съ пылающимъ ли­
цомъ, едва держалась Женни и все время неми­
лосердно разжигала его тонкимъ хлыстомъ./
Поровнявшись съ окномъ Ададурова, она ему
привѣтливо кивнула головой. Онъ съ безпокой­
ствомъ выбѣжалъ на улицу.
По счастію недалеко случился тутъ его Егоръ.
Увидѣвъ бѣшеную лошадь, онъ, растопыря
руки, сталъ ей поперекъ дороги. Но Соколъ, замѣтя передъ собою неожиданную преграду,
вдругъ взвился на дыбы и въ одинъ скачекъ
повернулъ назадъ.
Женни усидѣла и продолжала хлестать.
Ададуровъ хотѣлъ было схватить его за уди­
ла, но конь снова взвился и снова сдѣлалъ са­
мый отчаянный вольтъ.
Женни чуть было не руІйулась нЬземь.
Наконецъ, вмѣстѣ съ Егоромъ, ему удалось
схватить лошадь и помочь Женни сойти съ нея.
— Ну, слава Богу, что счастливо обошлось!
проговорилъ онъ, успокоиваясь.
— Чего, слава Богу!.. Глупая лошадь: даже
и сбросить-то порядочно не умѣетъ!., отвѣчала
она съ досадой.
— Что это съ вами, Женни? въ удивленіи за­
говорилъ Ададуровъ: да вѣдь вы могли себѣ го­
лову сломать, убиться!

— Знаю. Къ сожалѣнію, не сломала, про­
молвила она совершенно спокойно.
Ададуровъ только плечами пожалъ, Женни
самодовольно улыбнулась.
— Отчего это она у васъ взбѣсилась? спро­
силъ онъ.
— А я стала хлестать ее, отвѣчала наивно
кузина.
— Да для чего же все это?..
— А такъ! для того, чтобы вы видѣли! гордо
и рѣшительно съ какою-то затаенною мыслію
проговорила она, окинувъ его своимъ яснымъ
взглядомъ.
Онъ снова пожалъ плечами, и здѣсь-то снова
шевельнулось въ душѣ его прежнее чувство, ко­
торое не хотѣлось-бы задушить въ настоящую
минуту, да и трудно бы было сдѣлать это; и онъ
не задушилъ, но глубоко скрылъ, запряталъ его
куда-то въ свою душу, откуда оно тайно сосало,
и щекотало, и грызло его, и завывало въ немъ
тихою струною. «Да что-жь ты, наконецъ: жен­
щина или дитя?» снова мелькнуло у него въ
умѣ—и въ первый разъ еще, съ прошлаго года,
эта мысль не передернула его личные мускулы
и не вызвала ироническую улыбку надъ самимъ
собой.
— Однако, коли ужь такая моя судьба, что
не удалось сломать себѣ шею, продолжала Женни
со смѣхомъ, такъ пойдемте къ вамъ,—я отдох­
нуть хочу.
И она съ дѣтскимъ любопытствомъ цѣлый
часъ разсматривала у него разныя бездѣлушки
въ кабинетѣ, болтала, хохотала безъ умолку,
впрочемъ, съ какимъ-то нервнымъ, принужден­
нымъ напряженіемъ, и аккомпанировала себѣ на
фортепіано цыганскія пѣсни. Когда она грустно
затянула:
Вспомни, вспомни, моя хорошая,
Нашу прежнюю любовь,
Какъ мы съ тобой, моя хорошая,
Погуливали!
Погуливали...
Осеннія темныя ночи
Просиживали!
Просиживали...
Забавныя тайныя рѣчи
Говаривали,

такъ Ададуровъ замѣтилъ въ ея глазахъ круп­
ныя слезы, и вслѣдъ затѣмъ поглядѣла она на
него такимъ долгимъ, прожигающимъ взглядомъ
истой цыганки, отъ котораго его бросило въ
дрожь.
— Нѣтъ, Женни, проговорилъ онъ въ волне­
ніи, не здѣсь бы, не съ нами вамъ жить,—вотъ
ваша жизнь, ваша постоянная сфера!., помню
венгерку!
— Бѣсенокъ! что и говорить! разгульно
вскрикнула Женни, встряхнувъ головою, уда­
лымъ и въ то-же время горько-отчаяннымъ го­
лосомъ, словно оторвала что отъ сердца и мах­
нула рукой.
Долго боролся. Ададуровъ съ проснувшимся


— 638 —
въ немъ старымъ чувствомъ, которое, впрочемъ,
никогда и не умирало, а только затихло и принакрылось новыми слоями другихъ, болѣе обы­
денныхъ ощущеній или болѣе занимавшихъ его
въ теченіе зимы интересовъ. Долго не зналъ
онъ какъ быть и наконецъ задушилъ его снова:
по крайней мѣрѣ самому-то ему показалось,
будто оно задушено; онъ все еще сомнѣвался,
все еще не вѣрилъ въ эту дѣвочку, не вѣрилъ
въ Женни—женщину...
И на время Ададуровъ, казалось, успокоился
совершенно.

XVIII.

26-го сентября пріѣхалъ онъ проститься съ
Юліей Осиповной. На завтра должно было ему
выѣхать въ Петербургъ, а потомъ отправиться
за границу. Въ этотъ послѣдній день пріѣхалъ
онъ въ Заозерье еще съ утра, обѣдалъ тамъ и
досидѣлъ до вечера.
Выдалась минута, когда они съ Женни оста­
лись вдвоемъ.
На дворѣ, какъ и въ прошломъ году, свѣтилъ
багровый вечеръ. Закатъ солнца обѣщалъ вѣ­
теръ на завтра. Женни, какъ и въ прошломъ
году, стояла вмѣстѣ съ Ададуровымъ, облокотясь
на перила террасы, и провожала глазами вере­
ницы дикихъ гусей и лебедей, съ крикомъ ле­
тѣвшихъ подъ облаками къ югу.
— Къ цыганамъ летятъ... проговорила она за­
думчиво.
А передъ террасой, на лугу, въ это время
пронзительный осенній вѣтеръ со свистомъ под­
нималъ поблеклые сухіе листья и густой вере­
ницей трепетно кружилъ ихъ въ холодномъ воз­
духѣ.
— Какъ странно кружатся эти листья, раз­
сѣянно замѣтила Женни, — она вообще цѣлый
день была разсѣянна и озабочена чѣмъ-то, —
точно Дантовы влюбленныя души въ аду... Пой­
демте въ садъ! неожиданно прибавила она, сходя
со ступенекъ.
Они нѣсколько времени молча ходили по до­
рожкамъ.
Въ этой молодой дѣвушкѣ полускрытно про­
глядывала въ это время какая-то неодолимая
страстная истома, грудь высоко подымалась,
глаза чуть соловѣли, походка вдругъ изъ томно­
лѣнивой дѣлалась энергической; и какъ будто
хотѣлось сказать ей что-то, вотъ такъ и жгло,
такъ и тянуло высказать что-то, но она мол­
чала...
— Однако, мнѣ бы пора ужь и домой, замѣ­
тилъ Ададуровъ, взглянувъ на часы, тамъ надо
еще кое-какія распоряженія сдѣлать.
— Такъ вы рѣшительно завтра утромъ ѣдете?
съ усиліемъ спросила его Женни, вздрогнувъ,
какъ будто только сейчасъ узнала это.
— Въ восемь часовъ.
— Значитъ, это послѣдній день?

— Послѣдній... и часъ послѣдній тоже, про­
говорилъ онъ, идя съ нею подъ руку. Три года,
а можетъ быть еще и больше, не увидимся мы
съ вами... Я постарѣю, а вы выростете, еще
больше похорошѣете, влюбитесь и замужъ вый­
дете къ тому времени... Пожалуй, перемѣнитесь:
свѣтркою дамою станете и примете меня самымъ
солидно-чопорнѣйшимъ образомъ, когда я пріѣду
къ вамъ съ визитомъ.
Женни слушала его съ грустью, смѣшанной
съ досадой, и въ нетерпѣніи, нервически рвала
свой батистовый платокъ.
— Вы думаете? тихо проговорила она ме­
дленно подымая на него свои большіе, грустные
глаза, между тѣмъ какъ въ голосѣ ея дрогнула
сдержанная слезка—и въ этомъ «вы думаете»,
казалось, было высказано все, что только могла
она высказать въ эту минуту. Но Ададуровъ
какъ будто не замѣтилъ этого.
— О, повѣрьте, еще какъ выйдете-то! съ
дружеской ироніей проговорилъ онъ.
— И вамъ не грѣшно такъ смѣяться надо
мною?!.. Впрочемъ, я и сама когда-то такъ по­
смѣялась... Видно, наши роли перемѣнились...
Ну, такъ знайте же! рѣшительно сказала она,
остановясь посреди дорожки и схвативъ его за
руку, и по лицу ея было видно, что ей дорого
стоитъ ея рѣшимость, знайте же: я вамъ скажу
тоже, что вы мнѣ когда-то сказали: я люблю
васъ... я влюблена... Какъ это случилось, и сама
не знаю!.. Зиму-то я всю о васъ продумала... А
теперь, я знаю, вы ужь больше не любите меня...
Она сдѣлала порывистое движеніе, и въ это
самое время изъ кармана ея фартука нечаянно
выпали англійскіе діалоги.
Ададуровъ стоялъ совершенно пораженный и
растерянный отъ этого неожиданнаго призна­
нія—онъ даже не могъ еще хорошенько сообра­
зиться съ мыслями, какъ быть. Въ крайнемъ
смущеніи онъ только поднялъ ей книгу.
Женни приняла это за жестокую насмѣшку
надъ собою. Она только въ глаза поглядѣла ему
укоризненно и тихо выпустила руку.
— Сама виновата! съ глухимъ сарказмомъ
надъ собою прошептала она, медленно отходя
отъ Ададурова—и, закрывъ руками свое поблѣд­
нѣвшее личико, пошла себѣ въ глубь садовой
дорожки, роняя тихія слезы...
Въ Ададуровѣ мгновенно совершился какойто внутренній переворотъ, на которые вообще
была болѣе всего способна его полуазіатская на*
тура. Какъ это сдѣлалось, онъ и самъ не вѣдалъ;
только овладѣвшее имъ недоумѣніе вдругъ было
задавлено негаданно-прихлынувшимъ прили­
вомъ всей притаившейся старой страсти и любви.
Одно слово, одна тихая слеза этой женщины
возродили его снова: онъ бросился вслѣдъ за
нею и, задыхаясь отъ взволновавшейся страсти,
внезапно схватилъ ее сзади и сталъ крѣпко об­
нимать, цѣлуя ее въ упругія, свѣжія губки.
Въ бѣсенкѣ прежде всего проснулся бѣсенокъ:


— 689 —
она хотЬла новою холодностію и ядомъ отвѣтить
ему теперь за поднятые англійскіе діалоги, да
силъ не хватило устоять противъ своей пылкой
натуры, и она восторженно бросилась къ нему
на шею...
— Пойдемъ, пойдемъ отсюда! пойдемъ къ
матери! шептала она, прижимаясь къ нему,
пусть она знаетъ, пусть она рада будетъ!.. Она
будетъ рада, говорю тебѣ!.. Пойдемъ же!.. И
лицо ея озарила дѣтски-свѣтлая, святая улыб­
ка.—Бѣсенокъ исчезъ въ эту минуту, исчезъ
передъ обаятельной силой чистаго, оцѣненнаго,
и потому счастливаго чувства, душа рвалась на­
ружу и просила полнаго, широкаго сочувствія,
просила подѣлиться со всѣмъ міромъ своимъ
впервые найденнымъ счастіемъ—и она шептала
все: «пойдемъ, пойдемъ, скажемъ матери — она
рада будетъ!»
Ададуровъ взявъ ее за плечи, поглядѣлъ въ
ея чистые, полные радостныхъ слезъ глаза и
встрѣтился съ ея кроткимъ, довѣрчивымъ,
дѣтски-счастливымъ взоромъ. Съ минуту они
глядѣли такъ въ лицо другъ другу. Наконецъ,
Женни засмѣялась своимъ прежнимъ, вызы­
вающимъ смѣхомъ, котораго не могъ равно­
душно слышать Ададуровъ и засмѣялся также.
Они крѣпко обнялись другъ съ другомъ и,
словно дѣти, радостно побѣжали къ матери.
Миссъ Нордсонъ, замѣтивъ ихъ съ терра­
сы, пуритански назидательно вытянула свои
черствыя губы и ужь хотѣла было выразить
мысль, что «благовоспитанной дѣвицѣ» и т. д.,
но Женни кротко и примирительно взглянула
ей въ лицо и прошла съ Ададуровымъ дальше.

Менѣе чѣмъ черезъ полтора мѣсяца была
ихъ свадьба. Теперь они четвертый годъ' за
границей.

XIX.
На дняхъ, какъ-то собрались у Гунищева
нѣсколько сосѣдей-помѣщиковъ. Собрались они
по случаю недавняго возвращенія его изъ-за
границы. Тутъ же былъ и священникъ, три
года тому назадъ вѣнчавшій Ададурова съ
Женни. Гунищеву вдругъ захотѣлось, подъ
старость лѣтъ, на людей посмотрѣть и себя
показать. Увлекся добрякъ всеобщимъ пото­
комъ и снарядился за границу. Побывалъ и
въ Англіи, и во Франціи, и даже въ Италію
заглянулъ. Въ Лондонѣ понравился ему какойто необычайный музыкальный инструментъ на
всемірной выставкѣ, въ Парижѣ — Людовикъ
Наполеонъ и Bal Mabile, которому онъ отда­
валъ предпочтеніе передъ всѣми остальными
диковинками, и который онъ, по всеобщей по­
мѣщичьей слабости къ презржельно-уменыпительнымъ именамъ, окрестилъ по просту «мабилькой», все равно, какъ Ивана—Ванькой,
Марью—Машкой и т. п. Въ Италіи же болѣе
всего понравились ему померанцы.

, — А изъ нашихъ, изъ знакомыхъ встрѣчали
вы кого-нибудь? опросилъ его одинъ худоща­
вый помѣщикъ.
— Какъ же, встрѣчалъ! Да вотъ Ададурсвыхъ дважды встрѣчалъ! отозвался Гунищевъ.
Славный онъ человѣкъ! продолжалъ онъ увле­
каясь, совсѣмъ душа-человѣкъ! радъ былъ
встрѣтиться со мною... У насъ тамъ свои по­
хожденія въ мабилькѣ были!..
Послѣднее обстоятельство Гунищевъ при­
лгалъ, что называется «для красоты слога»,
и остался очень доволенъ.
— Мабилька—это первое мѣсто въ свѣтѣ!
продолжалъ онъ, увлекшись снова, русскихъ—
пропасть! Даже англійскія миледи и русскія
барыни пріѣзжаютъ смотрѣть, какъ гризеточки
канканъ тебѣ танцуютъ... Мнѣ даже самого
Шикара показывали! съ гордостью присово­
купилъ Гунищевъ.
— Это кто же, что за особа? вопросилъ
его, ударяя на букву о, священникъ.
— Нѣтъ, батюшка, не то! Шикаръ не про­
стой человѣкъ: отъ него слово шикъ по всему
свѣту пошло, самодовольно и съ видомъ авто­
ритета отвѣтилъ Гунищевъ, который вообще,
по возвращеніи изъ-за границы, сталъ развяз­
нѣе и вольнодумнѣе.—Тамъ я и супругу Ада­
дурова видалъ, продолжалъ онъ: тоже пріѣз­
жала канканчикъ смотрѣть.
— Ну, ужь развѣ мужъ-то пуститъ ее?
скептически возразилъ худощавый помѣщикъ.
— А почему же не пустить? Тамъ и кня­
гини, и миледи, и виконтесы бываютъ—она
съ мужемъ пріѣзжала, — а должно быть лихо
танцуетъ канканъ, вѣдь она преловкая.
Худощавый господинъ опять усомнился.
— Я и въ Италіи послѣ встрѣтился съ
ними, продолжалъ Гунищевъ; ну, Италія страна
и всѣми поэтами воспѣтая, страна любви, ноч­
ныхъ серенадъ и тому подобнаго, какъ вы
сами знаете. Вообще, климатъ ея благотворно
дѣйствуетъ на нашихъ барынь: спасибо, что
я вдовецъ!
— А что-жь, развѣ она слушала серенады
и испытывала на себѣ благотворныя дѣйствія
итальянскаго климата? облизываясь спросилъ
одинъ юный господинъ, имѣвшій сильную пре­
тензію считать себя донъ-Жуаномъ.
— Нѣтъ, батюшка, тутъ пожалуй, что и
не испытаешь, возразилъ худощавый скептикъ;
тутъ, кажись, нашла коса на камень: это
господинъ, сколько я его знаю, не такого сор­
та;—у него шапка-то желѣзная, да рукавичка
ежовая: сломитъ!
— Ну, это еще бабушка на-двоѳ говорила,
замѣтилъ третій посѣтитель, до сихъ поръ мало
принимавшій участія въ разговорѣ, я вѣдь и
самъ знаю его тоже: у него въ характерѣ
есть что-то бабье, а съ этимъ качествомъ бѣда,
при такой супругѣ, какъ у него—тутъ уже


— 690 —
плохо дѣло; коли въ мужѣ да на волосъ мень­
ше энергіи—пиши пропало!..
— А что, они пріѣдутъ сюда? спросилъ
юный quasi-донъ-Жуанъ, масляно прищуривая
глазки.
— Какъ же, пріѣдутъ; даже очень скоро, я
думаю, отвѣтилъ Гунищевъ»
— Не можете ли вы тогда познакомить
меня?
— Отчего же, пожалуй!.. У Ададурова ве­
ликолѣпные кухенрѳйтѳры—самъ пробовалъ,
могу сказать!
Донъ-Жуанъ осѣкся и не проронилъ болѣе
ни слова.

— Нѣтъ, госпожа Ададурова примѣрная су­
пруга; я знаю ихъ, я самъ повѣнчалъ ихъ!
замѣтилъ священникъ, все время внимательно
вслушивавшійся въ этотъ разговоръ.
— Объ этомъ-бы надо спросить у разсказ­
чика нашего: онъ видѣлъ ихъ! предложилъ
кто-то изъ посѣтителей.
Подали закуску.
Разсказчикъ не отвѣчалъ ни слова; онъ толь­
ко слегка пожалъ плечами и иронически про­
пустилъ въ себя рюмку водки...

1Є60.

Сфинксъ.
Въ прошломъ году нанялъ я себѣ на лѣто
у колонистовъ небольшой чистенькій домикъ
въ одной изъ окрестностей Петербурга. Мѣсто
было хорошее, живописное и—чего мнѣ больше
всего хотѣлось—совершенно уединенное, а въ
то же время и отъ города не далеко. Мнѣ
было удобно: уютъ, просторъ и теплое лѣто,—
чего же болѣе?.. Въ городъ я ѣздилъ довольно
рѣдко; зато ко мнѣ почти постоянно пріѣзжа­
ли оттуда добрые пріятели. Манилъ ихъ сюда
чистый воздухъ, такъ влажно напитанный гу­
стымъ, смолистымъ ароматомъ хвойнаго лѣса;
въ этомъ воздухѣ легко и привольно дышалось.
Манило широкое, кристально-свѣтлое озеро, до
того свѣтлое и прозрачное, что, отъѣхавъ на
лодкѣ саженей сто отъ берега, бывало, если
наклонить черезъ бортъ толову, такъ сквозь
воду можно было разглядѣть ровное дно, все
нйкрѣпко устланное мелкимъ бѣлымъ пескомъ;
вода въ немъ всегда стояла свѣжая, для ку­
панья мягкая и бодрая,—славно было купать­
ся! Не мало также манило ко мнѣ добрыхъ
пріятелей и густое, вкусное молоко, которое
удобно доставалось у колонистовъ во всякое
время дня и ночи, да, вдобавокъ еще ко
всему этому, для любителей всегда представля­
лась возможность вдоволь поохотиться за лѣсной
и болотной дичью. Итакъ, вслѣдствіе всѣхъ этихъ
удобствъ, мое уединеніе было не совсѣмъ-таки
одиноко.
Я забрался въ это «затишье» только ради
здоровья: мнѣ надо было лечиться — дышать
смолистымъ воздухомъ, пить парное МОЛОКО и
бродить по песчанымъ, лѣсистымъ горамъ и
обрывамъ. Я очень люблю это послѣднее за­
нятіе: бредешь-себѣ потихоньку, куда глаза
глядятъ, бредешь, вполнѣ располагая свопмъ

временемъ, карабкаешься черезъ камнп по
узкимъ нагорнымъ тропинкамъ, нечаянно за­
цѣпляя ногами то густую траву, то цѣпкій
кустарникъ, то вдругъ спотыкаясь о крѣпкіе,
бурые корни сосенъ, которые не всасываются
въ глубину земли, а только какъ бы ползутъ
надъ каменистой почвой. На душѣ такъ свѣтло
и спокойно, какъ будто она улыбается чемуто, и самъ, глядишь, незамѣтно начинаешь
улыбаться... А на ярко-голубомъ небѣ солнце
такъ и горитъ, такъ и жжетъ, и сушитъ своими
почти отвѣсными лучами запыленную траву на
припёкахъ, а въ лѣсу ничего—прохладно: толь­
ко смолистый воздухъ, растопленный этимъ
горячимъ солнцемъ, становится еще гуще и
пахучѣй и порою мѣшается то съ сыроватымъ
запахомъ грибовъ, то съ тонкимъ, спиртуознымъ
запахомъ муравейника. Легкій, баюкающій ухо
гулъ неровно пробирается по верхушкамъ вы­
сокихъ деревьевъ. Птица лѣсная изрѣдка пере­
кликается другъ съ другомъ, и перекликается
такимъ тонкимъ, сладкимъ высвистомъ, будто
истомленнымъ, изнѣженнымъ отъ этого тепла
благодатнаго; а ты все бредешь да бредешьсебѣ дальше, и что ни шагъ, то новая красивая
группа деревьевъ, камней и кустарника, то но­
вое и вѣчно разнообразное освѣщеніе, въ кото­
ромъ каждый малѣйшій полутонъ солнечнаго
свѣта, заслоненнаго сѣткой переплетенныхъ вѣт­
вей, какъ-то особенно милъ и картиненъ; что
ни поворотъ, то новый пейзажъ, на который по­
любовался съ минуту и опять побрелъ-себѣ даль­
ше. И мысль,
глаза спокойно и равнодушно
переходятъ отъ предмета къ предмету, и на
душѣ, незамѣтно подступая, разливается тихо­
радостное, а подконецъ какъ будто слегка уто­
мленное довольство. И забредешь бывало такъ,


— 691 —
совершенно незамѣтно, верстъ за шесть, за семь
отъ своей дачи; а тамъ отдохнешь себѣ вволю
гдѣ нибудь въ густой и прохладной тѣни, п
опять побрелъ, только уже не впередъ, а обрат­
но, къ дому, и непремѣнно новымъ путемъ,
новыми мѣстами.
Въ этихъ прогулкахъ особенно любилъ я по­
сѣщать .одно мѣсто, на разстояніи пяти или ше­
сти верстъ отъ моего домика. Тропинка къ нему
вилась горами и лѣсомъ, который на вершинѣ
одного обрыва вдругъ прекращался, смѣняясь
молодымъ березнякомъ и осинникомъ, обильно
кудрявившимъ собою весь глинистый скатъ въ
небольшую и ярко-зеленую луговую долину. Хо­
рошъ и картиненъ былъ видъ на эту долину съ
высоты обрыва! — Взглянешь, направо, тамъ
искрится и голубѣетъ большое зеркальное озеро,
такъ щедро окаймленное пушистымъ ивнякомъ
и свѣтло-зеленою высокою осокою; а за озеромъ
тонкими очертаніями вырисовываются въ яс­
номъ воздухѣ снова лѣсистыя возвышенности,
чуть-чуть подернутыя легкимъ синеватымъ ту­
маномъ. Взглянешь налѣво, тамъ, на пригоркѣ,
пріютилась небольшая, чистенькая деревенька,
которая словно потонула въ волнахъ кудрявой
зелени, пестрѣющей издали всѣми своими оттѣн­
ками, начиная съ темно-синеватаго отлива елей,
до свѣтло-зеленаго цвѣта березы и клена. А за
этою деревушкою, изъ-за густо - разросшагося
парка, вырѣзываются ярко-бѣлыя колонны ста­
рой барской дачи, какъ видно, построенной ког­
да-то на большую широкую ногу. Но теперь эта
дача пуста: окна наглухо заколочены ставнями,
дорожки парка заростають травою, и нѣтъ въ ней
никакого признака жилья. Посреди этой неболь­
шой долины одиноко возвышается купа высокихъ
деревьевъ, довольно близко растущихъ одно' отъ
другого и крѣпко переплетенныхъ между собою
вѣтвями. Въ этомъ благодатномъ мѣстѣ всегда
стоитъ прохладная тѣнь и тпшина, а отъ земли
разливается мягко-тепловатая сырость, которая
какъ-то невольно располагаетъ къ нѣгѣ и от­
дыху. Всѣ роды окрестной растительности, ка­
залось, сошлись и соединились тутъ вмѣстѣ: бе­
резы и клены просовывали вѣтви между отро­
говъ сосенъ и елей; плакучая ива роскошно раз­
вѣшивала свою шапку густой бесѣдкой надъ
кустами шиповника и дикой малины; молодая,
граціозная рябинка упиралась и будто облока­
чивалась на стальной стволъ трепещущей оси­
ны,—и всѣ эти вѣтви, стволы и сучья перепле­
тались зацѣпками молодыхъ побѣговъ хмѣля п
бѣлаго павоя, которые разростались и вились
тутъ сами собою, безъ всякой помощи отъ руки
человѣческой. Войдешь, бывало, туда и вдругъ—
такъ и обдастъ тебя ароматомъ свѣжей, спѣлой
земляники, которая особенно добила эту засло­
ненную отъ солнца почву. (Условьи также при­
летали сюда каждую весну. Малиновки, чижики
и пѣночки гнѣздились каждое лѣто въ этпхъ
темныхъ и уединенныхъ вѣтвяхъ.—Хорошо

тамъ было! — ия любилъ это тихое мѣсто. Но
болѣе всего меня занимало вотъ что: въ самой
серединѣ этой природной бесѣдки (я не приду­
маю ісакъ лучше назвать эту великолѣпную
группу сросшихся деревьевъ) возвышался не­
большой холмикъ, весь густо поросшій сочной
травой и земляникой, и видомъ своимъ похожій
не то на забытую дерновую скамейку, не то на
засохшую могилу.

Помнится, какъ-то разъ вхожу я туда въ са­
мый жаркій полдень и неожиданно застаю тамъ
маленькую крестьянскую дѣвочку-босоножку,
лѣтъ семи, съ небольшой миской земляники
въ рукахъ. Она не ожидала этого прихода и
потому, при первомъ шелестѣ моихъ шаговъ,
тихо вздрогнула и, молча остановивъ на мнѣ
свои полуиспуганные голубые глазенки, хотѣла-было ужь удалиться, но 4 ласково остано­
вилъ ее.
— Продаешь землянику-то? спросилъ я.
— Продаю... робко отвѣтила дѣвочка, то­
ропливо завязывая въ желтоватый, клѣтчатый
платокъ свою ношу, какъ бы боясь, что мо­
жетъ, я — лихой человѣкъ и отниму ее по­
жалуй.
— А что стоитъ? спросилъ я ее снова.
Дѣвочка помолчала, поглядѣла сперва на ме­
ня, потомъ на свою миску, какъ бы соображая
что она стоитъ и что я могу дать за нее, и не­
смѣло проговорила:
— Восемь копѣекъ стоитъ.
Я вынулъ изъ кармана двугривенный—един­
ственную мелочь, какая только была со мною—
и отдалъ ее дѣвочкѣ.
Та какъ-то недовѣрчиво поглядѣла на сере­
бряную монету и, передавъ мнѣ свой товаръ,
повернулась, чтобы уйти.
— Постой! куда же ты? проговорилъ я
вслѣдъ ей: а миска-то, а платокъ-то что-же?—
Погоди, пока опростается!
Она обернулась.
— Такъ тебѣ не надо миски? помолчавъ не­
много, спросила меня.
— Конечно, не надо, отвѣтилъ я.
— Такъ ты мнѣ это за землянику далъ? какъто вдумчиво продолжала она, внимательно раз­
глядывая деньги.
— За землянику.
— Ну, такъ ладно: я подожду, сказала она и,
подойдя совершенно спокойно, сѣла подлѣ меня
на холмикъ, но уже, какъ показалось мнѣ, не
обращая вниманія и неопредѣленно глядя себѣ,
Богъ вѣсть, куда-то.
— Хочешь земляники? спросилъ я ее, выби­
рая крупныя, сочныя ягоды.
Ее, казалось, не мало изумилъ и озадачилъ
этотъ неожиданный вопросъ.
— Ну, что же ты не отвѣчаешь? продолжалъ
я, подвигая къ ней миску.
— Да вѣдь ты же купилъ... какъ же это?..


— 692 —
съ недоумѣніемъ проговорила она, глядя на ме­ ды, что тутъ есть какая-то легенда, я раза
два пытался-было хоть что нибудь провѣдать
ня во всѣ свои большіе, голубые глаза.
— Такъ что-жь, что купилъ,—мнѣ одному не о ней, однако же ровно ничего не узналъ.—
На томъ и успокоился. Только мѣсто это съ
съѣсть, много... ѣшь, коли хочешь!...
Дѣвочка подумала, и какъ бы сообразила все своей забытой могилой, послѣ встрѣчи моей съ
сказанное мною, потомъ взглянула мнѣ въ лицо, крестьянской дѣвочкой, облеклось для меня
словно желая удостовѣриться, спроста ли я или какою-то «романическою таинственностью» и
съ хитростью говорю ей все это, и наконецъ от­ стало какъ-то еще милѣе, — что дѣлать! ужь
вѣтила:
таково свойство моего характера и вообра­
— Ну, ладно... буду ѣсть...
женія!
И мы вмѣстѣ принялись истреблять земля­
нику.
Мѣсяцъ, можетъ быть, спустя послѣ этого,
— Что это за мѣсто? спросилъ я ее, кив­ поѣхалъ я, не помню зачѣмъ-то, въ городъ.
нувъ при этомъ головой и глазами такъ, какъ Иду-себѣ по Невскому проспекту, и толькообыкновенно дѣлаютъ это люди, когда желаютъ что поднялся было на ступеньки подъѣзда къ
на что-нибудь указать.
одному книжному магазину, какъ вдругъ слы­
Дѣвочку видимо затруднилъ мой послѣдній шу за собою, кто-то окликнулъ меня по име­
вопросъ.
ни. Обертываюсь назадъ: — Боже мой! Ната­
•т— Это-то?., лѣниво отвѣтила она, поднося ровъ, вы ли?!..
ко рту горсть земляники и точно такъ-же, какъ и
— Какъ видите!
я, кивнувъ впередъ головой и глазами.
И мы тотчасъ же обнялись, и искренно по­
— Ну, да.
жали другъ другу руки.
— Здѣшнее.—Ишь ты, ягодникъ цѣлый!
— Давно-ли вы здѣсь? спросилъ я.
— Да чье оно?
:— Четвертый день, какъ съ парохода.
— А кто его знаетъ!.. Дѣвки по землянику
— Только?.. А давненько-таки мы съ вами
ходятъ...
не видались: лѣтъ около пяти, пожалуй!.. Гдѣ
— А это тутъ что же такое устроено? про­ же вы были? въ Италіи?
должалъ я спрашивать, раза два прихлопнувъ
— 'Да вездѣ, а больше всего во Флоренціи.
ладонью по холмику: скамейку дерновую долж­
— Ну, теперь, значитъ, надолго вы къ намъ?
но быть дѣлали, что ли?
— Не думаю... Недѣли три, впрочемъ, про­
— Нѣтъ, не скамейку...
буду: устрою дѣла кой-какія, да и опять махну
— А что же такое?
за границу... Ну, слава тебѣ Господи! приба­
— Могила.
вилъ онъ, привѣтливо смотря мнѣ въ глаза и
— А!.. Чья-же могила?
крѣпко пожимая руки: хоть одну-то живую
— Не знаю... Господская, сказываютъ, при­ душу встрѣтилъ!.. Вѣрите ли, продолжалъ онъ,
бавила она послѣ короткаго молчанія. Мы сю­ вотъ уже четвертый день въ Петербургѣ—
да по ягоду ходимъ.—Ишь ты: хорошая, круп­ и хоть бы одного знакомаго нашелъ, ровнё­
ная ягода! замѣтила она, «нагнувшись къ зе­ хонько ни души! Точно въ чужой городъ прі­
млѣ и сорвавъ вѣточку земляники, которую и ѣхалъ. Поразъѣхались, какъ въ воду канули!..
поднесла ко мнѣ съ послѣдними словами, какъ Вотъ и брожу одинъ, какъ видите. Скука не­
будто на-показъ.
выносимая и жара такая же!
— И не боитесь? продолжалъ я разспраши­
— Знаете ли что, предложилъ я ему, вѣдь
вать.
вы ничѣмъ особенно не заняты, поѣдемте-ка
Дѣвочка снова подумала, и снова помолчала. ко мнѣ на дачу; я живу одинъ-одинешенекъ;
— Нѣтъ, не боимся, отвѣтила она. Про­ а тутъ, быть можетъ, и изъ общихъ знакомыхъ
шлымъ лѣтомъ ребята пужали: сказывали, что кто нибудь завернетъ ко мнѣ: увидитесь, по­
нехорошеѳ-дѳ, заклятое мѣсто, да мы ничего, толкуете. Мы нѣсколько дней проживемъ от­
ходимъ! Перекрестишься и войдешь — ну, и лично!—Хотите? Кстати, вотъ и коляска из­
возчичья ѣдетъ, мы ее тотчасъ и наймемъ.
ничего, не тронетъ!..
Натаровъ согласился немедленно; мы взяли
А! такъ вотъ оно что! подумалъ я себѣ, зна­
читъ тутъ и легенда какая-то есть!— И мнѣ экипажъ, заѣхали" только на минутку къ нему
захотѣлось узнать эту легенду.
въ нумеръ отеля и отправились ко мнѣ на
— Что-же еще разсказываютъ про могилу? дачу.
Владиміръ Натаровъ, мой давнишній добрый
спросилъ я дѣвочку.
— Разсказываютъ... промолвила она не со- знакомый, былъ молодой человѣкъ лѣтъ двад­
цати семи, симпатичной наружности и харак­
всѣмъ-то увѣреннымъ тономъ.
тера. Познакомься я съ нимъ чуть ли еще
— Что же такое, именно?
— И... не знаю... Надо-быть мамка знаетъ, не на университетской скамейкѣ и всегда зналъ
его за чрезвычайно общительнаго, милаго и
вѣрно... али тятька... а я не знаю.
Такъ я и не добился отъ нея ничего боль­ умнаго человѣка. Природа, какъ казалось, лѣше. Но тѣмъ не менѣе, вообразивъ себѣ однаж-^ила изъ него что-то^ замѣчательное, далеко


— 693 —
выходящее вонъ изъ ряда, да вдругъ, видно
работа надоѣла ей, или такъ, подшутить захо­
тѣлось,—и она, махнувъ рукою, выпустила его
на свѣтъ Божій какимъ-то недолѣпленнымъ,
неоконченнымъ, такъ что великаго и замѣча­
тельнаго изъ него ничего не вышло, тогда какъ
задатки вполнѣ артистическаго темперамента
глубоко лежали въ его нервной и впечатлитель­
ной натурѣ. Натаровъ былъ артистъ, и артистъ
самый разнобразный, человѣкъ жизни и съ глу­
бокою вѣрою въ жизнь, въ науку и искусство.
Но, при всемъ этомъ, его далеко нельзя было
назвать диллетантомъ; диллетантизма въ немъ
не было ни сколько, — нѣтъ, напротивъ, тутъ
было настоящее, вѣрное пониманіе и любовь
къ дѣлу, хотя и это пониманіе, и эта любовь
пришлись ему какъ-то легко, безъ труда, какъбудто сами дались въ руки. Онъ славно игралъ
на фортепіано и на скрипкѣ, да игралъ не вир­
туозничая, «не мудрствуя лукаво», а съ тол­
комъ и простымъ, неподдѣльнымъ чувствомъ.
Пріятный и чистый теноръ его не однажды
хваталъ всѣхъ насъ за сердце.—Онъ, казалось,
жилъ и страдалъ и переживалъ страданія въ
это время,—и насъ заставлялъ страдать и жить
вмѣстѣ съ собою. Карандашъ у него былъ бой­
кій, хорошій карандашъ и съ художническими
замашками. Его каррикатуры блистали остро­
уміемъ; его акварельныя и масляныя работы
отличались мыслью и мягкимъ, жизненнымъ
колоритомъ; его стихи наконецъ (онъ и стихи
писалъ) были живы, граціозны, и, помнится, мы
не однажды повторяли изъ нихъ многія стро­
фы,—такъ они сами-собою и ложились въ па­
мять! Когда онъ намъ читалъ монологи Га­
млета, — мы увлекались его простою и глубо­
ко правдивою декламаціею: онъ вѣрно и тонко
понималъ Гамлета! Давалъ ли онъ вамъ отрывокъ
изъ Грибоѣдова, изъ «Ревизора», или свою соб­
ственную, гдѣ нибудь подслушанную сцену,—
мы хохотали до-упаду, и этотъ хохотъ непри­
нужденно и искренно вызывался его разсказомъ
и мимикой. А, между тѣмъ, въ публичныхъ кон­
цертахъ Натаровъ не игралъ и не пѣлъ, каррикатуръ не издавалъ, картинъ и акварелей не вы­
ставлялъ на художественныя выставки, стиховъ
не печаталъ, на домашнихъ театрахъ не дебю­
тировалъ, и вообще не мечталъ о себѣ много. И
мы всѣ, да и онъ самъ, очень хорошо понимали,
что ко всѣмъ этимъ артистическимъ свойствамъ
какъ-будто недостаетъ чего-то, чтобъ изъ него
вышло что-нибудь оконченное. — «Крыльевъ
нѣтъ, генія нѣтъ, нѣтъ этого общаго, верховнаго
синтеза, чортъ возьми!» часто повторялъ онъ
самъ, и простодушно звалъ себя «недодѣлан­
нымъ». Всѣ проявленія его хорошей натуры
ограничивались у него только небольшимъ круж­
комъ добрыхъ знакомыхъ, которые однако на
пьедесталъ его не возносили и не захваливали,
а любили себѣ попросту, какъ только можно лю­
бить добраго товарища,—человѣка простого и

безъ всякихъ заносчивыхъ претензій. Такимъ
я зналъ его прежде, до отъѣзда за границу, та­
кимъ оказался онъ и теперь.
И Натаровъ, и я любили бродить по полямъ
и лѣсамъ, безъ всякой цѣли, захвативъ съ со­
бою развѣ, про всякій случай, охотничье ружье,
да лягавую собаку. Двое сутокъ прошло у насъ
незамѣтно. На третій день, подъ вечеръ, мы, по
обыкновенію, собирались гулять; закурили си­
гары и, разговаривая всю дорогу безъ-умолку,
брели себѣ помаленьку, куда глаза глядятъ.
Пройдя версты двѣ отъ дому, я какъ-то неза­
мѣтно и совершенно безсознательно свернулъ
на узкую лѣсную тропинку, къ моему любимому
мѣсту. Часа черезъ полтора очутились мы у
обрыва. Вся долина внизу и вся окрестность за
нею неподвижно лежали, нѣжно облитыя, золо­
тисто-розовымъ свѣтомъ заходящаго солнца...
— Взгляните-ка, Натаровъ, какой славный
видъ отсюда! проговорилъ я, выводя его на от­
крытое мѣсто. Вы, какъ артистъ, должны оцѣ­
нить его...
При первомъ взглядѣ, брошенномъ на окрест­
ность, мнѣ показалось, что онъ слегка вздро­
гнулъ, подъ тайнымъ впечатлѣніемъ какого-то
внезапно прихлынувшаго чувства, которое слег­
ка отразилось у него и на лицѣ. Я, впрочемъ,
ни мало не медля, приписалъ это очень есте­
ственной чуткости артиста.
— Да, видъ хорошъ... проговорилъ онъ, какъ
бы безсознательно, и все еще не выходя изъподъ обаянія охватившихъ его впечатлѣній.
Мы стали спускаться въ долину.
Минутъ черезъ пятнадцать привелъ я его къ
своей любимой купѣ деревьевъ, и мы вошли подъ
ея густую, прохладную тѣнь. Затаенная мысль,
мелькнувшая у Натарова въ первую минуту, и
до сихъ поръ еще не покидала его лица.
— Гмъ!... Какое странное стеченіе обстоя­
тельствъ... какъ-то про себя проговорилъ онъ
въ полголоса, окинувъ быстрымъ взглядомъ всю
бесѣдку и вдругъ какъ-то загадочно улыбнув­
шись.
— Что такое? не безъ любопытства спро­
силъ я.
— Нѣтъ... такъ... ничего... словно нехотя
отвѣтилъ Натаровъ, погруженный въ свою мысль,
тогда какъ загадочная улыбка все еще тихо
играла на его губахъ.
Онъ сѣлъ подлѣ меня на холмикъ.
— А знаете ли вы, вѣдь это, кажется мнѣ.
могила, сказалъ я, прерывая минутное мол­
чанье.
— Да, отвѣтилъ онъ, утвердительно кивнувъ
головою, какъ будто и самъ безъ меня давнымъдавно зналъ уже это.
— Тутъ даже, можетъ быть, и легенда есть
какая-нибудь, промолвилъ я, втайнѣ заинтере­
сованный его загадочной улыбкой и отвѣтомъ.
— Да, есть легенда, возразилъ онъ все тѣмъ
же спокойно утвердительнымъ тономъ, даже ска-


— 694 —
Мнѣ тогда только-что пошелъ двадцать тре­
тій годъ; университетскій курсъ былъ оконченъ;
впереди виднѣлась какая-то широкая и свѣтлая
жизнь, а какая именно, я объ этомъ не думалъ;
чувствовалъ только, что должна быть непре­
мѣнно широкая и свѣтлая. Силъ было много, а
грезъ и надеждъ еще больше. Въ эти годы кому
не хочется любить?.. Ну, вотъ и я тоже жаж­
далъ какой-то особенной, эксцентрической люб­
ви; но, признаюсь, вовсе не въ Піиллеровскомъ
родѣ,—нѣтъ, сердцу хотѣлось чего-то другого,
душа упорно стремилась къ иному идеалу!..
Шекспиръ всегда былъ моимъ богомъ; я бредилъ
Шекспиромъ и даже нѣкоторое время чистосер­
дечно считалъ себя Гамлетомъ. Впрочемъ, кто
же изъ нашего поколѣнія и не считалъ себя имъ?
Самая жизнь какъ-то невольно вырабатывала у
насъ этотъ типъ, что однако же нисколько не
мѣшало мнѣ и не быть имь въ сущности. Тѣмъ
не менѣе, повторяю, я бредилъ Шекспиромъ и
искалъ въ жизни Шекспировскихъ идеаловъ,
Шекспировскихъженщинъ. Я упорно обольщалъ
себя радужно-дѣтской надеждой встрѣтиться
наконецъ съ Юліей, съ Офеліей, съ Титаніой
или съ Дездемоной.
Но увы! санктъ-петербургская почва не ро­
дитъ ни Дездемонъ, ни Офелій, она способна
производить на свѣтъ только капусту, бруснику,
кислосладкихъ нѣмокъ, сдобныхъ купчихъ да
прѣсныхъ барышенъ, которыя вовсе ужь не под­
ходятъ къ Шекспировскимъ идеаламъ и, по при­
чинѣ своей прирожденной плоскости и безцвѣт­
ной пошлости, не могутъ даже идти въ парал­
лель и съ его комическими общечеловѣческими
типами... И знаете ли, какъ ни глупо, а вѣдь
я страдалъ, искренно страдалъ отъ этого!... А
между тѣмъ хотѣлось,—охъ, какъ хотѣлось лю­
бить; но любить было некого!.. Влюбляться же
безпрестанно и кое-какъ во всякую встрѣчную
юбку я не хотѣлъ: нравственное чувство рѣши­
тельно не поддавалось на это. Я какъ-то строго,
даже аскетически смотрѣлъ на отношенія къ
женщинѣ; я уважалъ, мало того—-свято чтилъ
любовь и эти отношенія. Мнѣ всегда хотѣлось,
ужь если полюбить, такъ полюбить разомъ, всею
душою, всею жизнью, и полюбить такую жен­
щину, которой бы было не жалко отдать свѣжую,
непочатую силу, растрачивать которую по мело­
чамъ я считалъ преступленіемъ даже противъ
своей собственной совѣсти. Душа сжималась при
одной мысли, что послѣ придется, пожалуй, съ
презрѣніемъ помянуть весь этотъ «жаръ души,
растраченной въ пустынѣ» и въ то же время
крѣпко пожалѣть о немъ.—И я упорно сторо­
нился отъ всякаго мимолетнаго, мелкаго чув­
ства. Можетъ быть, покажется даже страннымъ,
что я, въ мои годы, съ моею горячею кровью,
съ моею нервною, впечатлительною натурою,
I.
смотрѣлъ на любовь такимъ исключительнымъ
Я любилъ только одинъ разъ.. Эго было въ п, если угодно, головнымъ взглядомъ вполнѣ
зрѣлаго человѣка,—а между тѣмъ это было такъ;
18... году.

жу вамъ болѣе: я самъ былъ отчасти дѣйствую­
щимъ лицомъ этой легенды.
— Вы?! можетъ ли быть?!, невольно восклик­
нулъ я, уставивъ въ него недоумѣвающіе глаза,
Вотъ не ожидалъ-то! Разскажите, Бога ради!...
Признаться, я давно заинтересованъ этой мо­
гилой...
— Пожалуй, если хотите... Придемъ домой,
такъ разскажу на сонъ грядущій.
— А теперь? Разсказывайте теперь если
можно!
— Нѣтъ, не могу... Мнѣ не совсѣмъ-то лег­
ко это сдѣлать: надо собраться съ духомъ, воз­
разилъ Натаровъ, грустно и глубоко вздохнувъ.
И вотъ какое, въ самомъ дѣлѣ, странное сте­
ченіе обстоятельствъ, прибавилъ онъ все съ тою
же улыбкой: за недѣлю до отъѣзда я былъ на
этой самой могилѣ, и теперь, черезъ недѣлю, по
пріѣздѣ—я опять на ней же... И совершенно не­
ожиданно!.. Погодите: дома я разскажу вамъ,
поспѣшилъ онъ заключить, точно боялся, чтобы
я не сталъ его разспрашивать.
Но дома застали мы трехъ нашихъ пріятелей;
послѣ ужина, я нагнулся къ Натарову и въ пол­
голоса спросилъ его на ухо:
— А легенда?
— Нѣтъ, погодите... какъ бы нехотя и тоже
въ полголоса отвѣтилъ онъ, замѣтно тяготясь
этимъ вопросомъ; знаете ли, есть такія отно­
шенія, про которыя неловко какъ-то говорить
самому, да еще самому про себя же... Передъ
однимъ еще человѣкомъ, въ хорошій часъ, по­
жалуй, оно и можно, а передъ нѣсколькими...
языкъ какъ-то не ворочается, право... Впрочемъ,
вы утѣшьтесь, прибавилъ онъ: я всю эту исто­
рію правдиво записалъ за границей въ видѣ раз­
сказа... Я вамъ пришлю его: онъ со мною...
И точно, дней черезъ двѣнадцать я получилъ
отъ Натарова небольшую тетрадку при слѣдую­
щемъ письмѣ:
«Очень сожалѣю, что не могу проститься съ
вами лично. Непредвиденныя обстоятельства за­
ставляютъ меня немедленно ѣхать къ себѣ въ
деревню, а оттуда, устроивъ окончательно свои
дѣла, я отправляюсь за границу. Въ Петербургъ
не заѣду, а хочу прямо пробраться въ гнуснѣй­
шую моему сердцу Вѣну, потомъ черезъ Тріестъ
въ Venezia la bella... Если вздумаете побывать
во Флоренціи, такъ вотъ вамъ адресъ.
«При помощи его, вы непремѣнно столкне­
тесь съ душевно-любящимъ васъ Владиміромъ
Натаровымъ.
«Жму вашу руку и посылаю обѣщанный раз­
сказъ, который и оставляю въ полное ваше рас­
поряженіе: дѣлайте съ нимъ, что хотите».
Я воспользовался даннымъ мнѣ правомъ и
теперь представляю его читателямъ.


— 695 — ‘
и признаюсь, до такого сознанія дошелъ я чисто
посредствомъ головы, посредствомъ разсудоч­
наго убѣжденія.
Итакъ, я бредилъ Шекспировскими идеалами.
Но—«ужь коли судьба твоя въ Юттѳлевѣ, а не
въ Рамбовѣ, какъ замѣтилъ мнѣ одинъ паре­
некъ, такъ ты хоть головой бейся въ Рамбовъ,
а все-таки приколесишь въ Юттелево!»—Такъ
и со мной: искалъ я идеаловъ и жаждалъ высо­
кой любви, а любовь сама собою подкралась ко
мнѣ незамѣтно, съ той стороны, откуда я менѣе
всего ожидалъ ее,—именно съ Юттелева, а не
съ Рамбова. Дѣло было вотъ какъ:
Часу въ девятомъ утра я возвращался домой
съ берега сосѣдняго озера, куда я ходилъ съ
альбомомъ въ рукахъ, набрасывать эскизъ одно­
го пейзажа и подмѣтить его особенно оригиналь­
ное утреннее освѣщеніе. Впереди занятій не
предстояло никакихъ, торопиться было некуда,
и потому я подвигался впередъ довольно ме­
дленно, глазѣя по сторонамъ вполнѣ-равнодушнымъ взоромъ и присѣдая отдыхать почти-что
подъ каждымъ деревомъ, развѣсистымъ и густо­
тѣнистымъ, корни котораго мягко застилались
пушистымъ, свѣжимъ мхомъ, такъ и манившимъ
прилечь на него, словно на перину.
Утро было великолѣпное. Солнце било въ
землю тонко-золотистыми, яркими, но пока еще
не горячими лучами! Высокая трава и тонкіе
стебли полевыхъ цвѣтовъ блистали алмазными
искрами щедро разсыпанной росы. Жаворонокъ
высоко взвивался въ блѣдно-голубое, безконечно­
прозрачное небо, и легкій вѣтерокъ съ-налету
доносилъ до земли его щекочущую трель.
Хорошо было въ воздухѣ и хорошо на душѣ;
Я проходилъ по влажно-бархатному, иззелена-золотистому лугу, то и дѣло путаясь ногами
въ высокой шелковистой травѣ и безпрестанно
спугивая легкихъ луговыхъ бабочекъ и красно­
крылыхъ кузнецовъ, которые, съ сухимъ зву­
комъ своихъ трещетокъ, перепрыгивали изъподъ ноги впередъ и въ стороны на новыя бы­
линки.
Проходя совершенно разсѣянно этимъ мѣ­
стомъ, я замѣтилъ шагахъ въ десяти отъ себя,
въ высокой травѣ, женскую фигуру. Она, одѣ­
тая въ легкую бѣлую блузу, лежала на спинѣ,
закинувъ за голову свои стройно и тонко очер­
ченныя, блѣдно-розовыя руки, небрежно играя
зубами тонкимъ стебелькомъ какого-то злака.
Большіе черные, совершенно черные глаза ея,
слегка прищурясь, были устремлены въ глубину
неба, съ какимъ-то особеннымъ выраженіемъ.
Мнѣ случалось подмѣчать это выраженіе у дѣ­
тей, когда они, лежа точно такъ же, смотрятъ
въ голубое, солнечное небо.
Шагахъ въ пяти прошелъ я мимо нея, но она
нисколько не смутилась, ни на Іоту даже не из­
мѣнила свое граціозно-лѣнивое положеніе и
только равнодушно встрѣтила и медленно про­
водила меня глазами. Ей какъ будто до меня
•

никакого дѣла не было; и все равно будь ли тутъ
на моемъ мѣстѣ кузнечикъ, воробей или корова,
она бы и жъ нимъ отнеслась точно такъ же. И
стальной, медленный взоръ ея, заволокнутый,
какъ сталь подъ дыханіемъ, легкою влагою утрен­
ней нѣги, точно такъ-же скользнулъ бы и по
всякому встрѣчному предмету, какъ и по моей
собственной особѣ. Это мнѣ понравилось; я
вообще люблю все нѣсколько оригинальное.
Сдѣлавъ видъ, какъ будто и мнѣ тоже все
равно, есть ли тутъ кто-нибудь, я, не измѣняя
шага, прошелъ-себѣ далѣе, въ орѣховые кусты
встрѣчнаго лѣса.
Пропавъ за этими кустами, я снова прилегъ
въ холодокъ, подъ свѣжею листвою. Но не про­
шло и десяти минутъ, какъ въ шопотѣ листьевъ
послышался шелестъ легкой походки: между зе­
ленью мелькнуло бѣлое платье и показалась мнѣ
«незнакомка». На головѣ ея слегка былъ наки­
нутъ бѣлый тюлевый вуаль; густая, смятая отъ
лежанья коса тяжело падала на нѣжно-блѣдную
шею, а влажный взоръ все съ тѣмъ же неопре­
дѣленнымъ, загадочнымъ выраженіемъ уходилъ
впередъ, но куда,—опредѣлить было невозмож­
но. Эти глаза, казалось, никуда не глядѣли.
Она прошла мимо того куста, изъ-за котораго
незамѣтно слѣдили за ней два мои глаза, про­
шла небрежной, неторопливой походкой, изрѣд­
ка отмахиваясь отъ большихъ желтыхъ мухъ и
липкой мошки тонкой вѣткой молодой березы.
Въ этой женщинѣ было что-то неизъяснимо­
обаятельное.—Это я почувствовалъ сразу, по­
тому что, при первомъ шелестѣ ея шаговъ, мое
сердце застучало сильнѣе.
Не знаю, какъ кто, а я вѣрую въ роковыя
встрѣчи.—Эта встрѣча была для меня роковою.

Идти незамѣтно за нею, поглядѣть куда она
пойдетъ, сослѣдить ее, узнать, кто она и гдѣ жи­
ветъ?—мнѣ и въ голову не приходило ни въ пер­
вую минуту, ни въ послѣдующія. Къ чему мнѣ
было все это? И не все ли равно, кто она и гдѣ
находится? Съ меня довольно и того, что она
была здѣсь, прошла здѣсь мимо, что я видѣлъ
ее, что наконецъ и она меня тоже видѣла, тамъ,
на лугу. Чего жъ мнѣ еще? Мнѣ было легко, хо­
рошо и привольно лежать, подъ шумомъ вѣтра
и листьевъ, въ тѣни прозрачной и свѣтло-зеле­
ной орѣшины, улыбаться такъ дѣтски-безпечно
и безсознательно Богъ-вѣсть чему-то, слушать
лѣнивымъ ухомъ усыпляющее жужжаніе пчелъ
и отдаваться новому впечатлѣнію нечаянной
встрѣчи, воскрешая въ душѣ, съ поразительною
ясностью и отчетливостью, легкій, граціозный и
нѣсколько загадочный образъ...

■II.
Прошло дня три послѣ этой встрѣчи. Я опять
былъ на озерѣ съ моимъ альбомомъ, и опять
возвращался оттуда, только уже не утромъ, а въ
самый жгучій, душный полдень.


— 696 —
Пйрило. Неподвижный, сгущенный воздухъ
весь подернулся какою-то иглисто-золотистою
мглою. Даль исчезла въ бѣловатомъ, туманѣ.
Вихри столбами подымались по пыльной дорогѣ,
вились, кружились и уносились куда-то... Трава
никла и будто просила пить, увядая отъ жажды.
Зной тяжко давилъ истомленную землю.
Проходя открытымъ мѣстомъ, по берегу ручья,
который, несмотря на удушающій жаръ полу­
дня, катился довольно рѣзво, я опять увидѣлъ
свою «незнакомку». Она была не одна: подлѣ
нея стояла маленькая, кудрявая дѣвочка, лѣтъ
трехъ-четырехъ, не больше. Видно было, что
малютка очень истомлена зноемъ и мучится отъ
жажды: она такъ внимательно и съ такою жад­
ностью слѣдила глазами за своей спутницей, ко­
торая, припавъ на колѣна къ ручью и заслонивъ
неприкрытую голову большимъ листомъ лопуха
вмѣсто зонтика, другою рукою старалась за­
черпнуть воды въ подобный же листъ, сверну­
тый въ видѣ черпальца. Бѣдняжкѣ это никакъ
не удавалось: лопухъ не сдерживалъ зачерпну­
тую воду, перегибался, развертывался,—и она
опять выливалась въ ручей. Приникнуть же къ
нему ртомъ, чтобы напиться^ также не было ни­
какой возможности: бережокъ по крайней мѣрѣ
на полѣ-аршина отвѣсно выдвигался изъ воды,
такъ что если бы пришлось перегнуться къ
струѣ, то упереться руками было бы некуда. А
между тѣмъ дѣвочка, своимъ безмолвнымъ и
пристальнымъ взоромъ, настоятельно просила
воды, такъ что даже становилось жаль
бѣдняжку. Молодая женщина теряла терпѣніе
и выбивалась изъ силъ; видно было, что ее и
самое мучатъ и жаръ и жажда, а между тѣмъ
она одна ничего не могла сдѣлать, и только
перепачкала сырою землею и зеленью травы
свое платье.
Въ это самое время я проходилъ мимо.
Она приподняла голову и посмотрѣла на меня
такимъ взглядомъ, который ясно просилъ моей
маленькой услуги.
Я остановился, вырвалъ изъ альбома крѣпкій
и толстый листокъ, сдѣлалъ изъ него ковшичекъ
по тому самому способу, какъ мальчики масте­
рятъ себѣ бумажныя, треугольныя шляпы, и,
весьма легко и удобно зачерпнувъ туда воды,
подалъ его дѣвочкѣ. Ребенокъ съ жадностью при­
нялся глотать воду. Его молодой менторъ погля­
дѣлъ на меня признательнымъ взглядомъ, и
легкимъ наклоненіемъ головы поблагодарилъ за
услугу. Дѣвочка напилась и съ просвѣтленнымъ
успокоеннымъ личикомъ сѣла на траву.
— Зачерпните, пожалуйста, и мнѣ, сказала
молодая женщина, — и при звукахъ этого бар­
хатнаго голоса, сердце опять во мнѣ екнуло и
застучало ускореннымъ біеніемъ.
На этотъ разъ она привѣтливо поблагодарила
меня улыбкой и словами, и тотчасъ же обрати­
лась къ своей дѣвочкѣ.
— Ну, пойдемъ, Лила, домой пора.

Дѣвочка поглядѣла на нее кроткимъ и прося­
щимъ взглядомъ.
— Я не могу идти... я устала... проговорила
она серебристымъ, но слабымъ голосомъ.
Молодая женщина нагнулась и взяла ее на
руки.
Но идти надо было по самому припеку; а
при этой гнетущей жарѣ такая ноша была ей
не подъ силу.
— Вамъ будетъ тяжело, рѣшился прогово­
рить я, подходя къ ней: вы и безъ того уже уто­
млены:—позвольте лучше мнѣ взять ее къ себѣ
на руки, я донесу ее...
Она взглянула на меня своимъ неопредѣлен­
нымъ взглядомъ.
— А вашъ альбомъ... куда же вы съ нимъ?
проговорила она, внутренно сдаваясь на мое
предложеніе, но затрудняясь еще сразу при­
нять его.
— Мы помѣняемся съ вами ношами, поспѣ­
шилъ я возразить; вы передайте мнѣ свою, а
я васъ попрошу донести альбомъ мой.
— Благодарю васъ... Хорошо, давайте, согла­
силась она и передала мнѣ съ рукъ на руки
свою кудрявую дѣвочку.
Мы пошли рядомъ. Спутница моя не выпу­
скала изъ руки стебель лопуха, которымъ защи­
щалась отъ солнца.
— Я люблю бродить по пустырямъ, загово­
рила она спустя нѣсколько времени, и почти
каждое утро брожу много и долго. А сегодня
Лила напросилась, да вотъ и устала бѣдняжка.
Мы съ ней залежались въ лѣсу и не замѣтили,
какъ подошелъ полдень.
Дѣвочка между тѣмъ тихо дремала, присло­
нясь щекой къ моему плечу.
Я шелъ молча и искоса любовался свой спут­
ницей. Меня теперь уже начиналъ интересо­
вать вопросъ, кто она? Въ ней было что-то за­
гадочное. При самомъ внимательномъ взглядѣ
на нее, трудно было опредѣлить: женщина ли
это, или дѣвушка? На видъ ей казалось года
двадцать два, двадцать три или около того. Ея
нѣсколько сосредоточенный видъ, ея довольно
высокій ростъ и прямой, гибкій станъ, не стя­
нутый никакими шнуровками, никакими корсе­
тами, носили на себѣ печать чистой породы.
Правильное и нѣсколько съ южнымъ оттѣнкомъ
лицо ея, обрамленное густыми, цвѣта воронова
крыла, волосами, ея прозрачно-блѣдныя, нѣжно­
тонкія руки и высоко-поднятая въ подъемѣ,
стройная и изящная нога вырисовывались уди­
вительно-гармоничными и только для худож­
ника вполнѣ понятными линіями. Въ поступи,
въ движеніяхъ, въ голосѣ, въ манерѣ ея —
однимъ словомъ, во всемъ какъ-то невольно ска­
зывалась порода. И вмѣстѣ съ тѣмъ, въ этой
женщинѣ, повторяю, было что-то странное, чтото загадочное, что проявлялось у нея, порою, и
въ улыбкѣ, и въ выраженіи лица, и въ особев


— 697 —
ности въ глазахъ... О, никогда не забуду я этихъ
дивныхъ, чарующихъ глазъ!
— Вы художникъ? спросила она, разгляды­
вая, по пути, мой альбомъ.
— Отчасти... Впрочемъ, только для себя и
для короткихъ пріятелей, отвѣтилъ я.
— У васъ очень симпатичный карандашъ:—
говорю вамъ безъ всякой любезности, продолжа­
ла она, внимательно разглядывая каждый ри­
сунокъ.
Разговоръ у насъ то начинался, то преры­
вался вдругъ, какъ это вообще бываетъ между
незнакомыми людьми и вертѣлся, по большей
части, около самыхъ обыденныхъ вещей и явле­
ній. Но надо сказать, что въ ней нисколько не
замѣтилъ я этой натянутости, принужденности,
которая непремѣнно является у всѣхъ почти,
при первой встрѣчѣ и первомъ знакомствѣ. Она
держала себя совершенно просто и естественно,
какъ будто подлѣ нея шелъ самый близкій до­
машній человѣкъ, съ которымъ нечего церемо­
ниться, или даже вовсе никого не было. Если
подвертывался ей какой-либо вопросъ или замѣ­
чаніе, — она дѣлала его; но не потому, чтобы
нужно было «казаться любезной», или поддер­
живать разговоръ со мною,—нѣтъ а просто по­
тому, что пришло на умъ; а коли пришло на
умъ, такъ отчего-жь и не высказаться? Я увѣ­
ренъ, что если бы не было меня, она говорила
бы точно также и то же самое съ своею дѣвоч­
кой. Если же на умъ ничего не приходило, она,
нисколько не стѣсняясь, шла себѣ довольно дол­
гое время совершенно молча,—и мнѣ нисколько
не было тяжело это молчаніе, напротивъ я чув­
ствовалъ себя совершенно спокойно и развязно.
Въ этой женщинѣ, казалось, все говорило: я ни­
чего не требую ни отъ кого въ мірѣ, я нйкого
не стѣсняю и не тягощу—и не хочу, чтобы мной
кто-либо тяготился. Я не замѣчаю никого и не
хочу, чтобы меня замѣчалъ кто либо. Сошелся
со мной человѣкъ—хорошо, не сошелся — тоже
хорошо; и мнѣ и .ему ни теплѣй, ни холоднѣй
отъ этого! Но нельзя сказать, чтобы во всемъ
этомъ выражался черствый эгоизмъ; нѣтъ, это,
напротивъ, была какая-то замкнутость человѣка,
сильно приглядѣвшагося къ жизни и много по­
страдавшаго въ ней. Эта черта въ ней не от­
талкивала, а вызывала сочувствіе, и, признаюсь,
сильно-таки мнѣ нравилась: мнѣ все какъ будто
хотѣлось протянуть ей руку.
Между тѣмъ мы подошли къ калиткѣ боль­
шого парка.
— Вотъ мы и дома, Лпла! замѣтила моло­
дая женщина, растворяя дверцу. Лила! про­
снись: мы пришли уже!
Я спустилъ дѣвочку на землю и хотѣлъ уже
было раскланяться, но моя спутница предупре­
дила это движеніе:
— Войдите, сказала она, все съ такою же
неизъяснимо-милою простотою, не выпуская изъ

рукъ моего альбома, позвольте мнѣ хоть зна­
комствомъ поблагодарить васъ за услугу.
И вслѣдъ за этимъ я пожалъ искренно-протянутую мнѣ руку.
Пройдя нѣсколько аллей, мы вышли къ ста­
рой барской дачѣ, съ большими бѣлыми колон­
нами, бельведеромъ и красивой террасой, уста­
вленной цвѣтами и спускавшейся на площадку
сада. По этой самой террасѣ поднялись мы
наверхъ—и я очутился въ прохладномъ, мяг­
комъ полу-свѣтѣ небольшой гостиной, убран­
ной съ большимъ вкусомъ цвѣтами и покой­
ною мебелью и носившей на себѣ всѣ признаки
утонченно-изящнаго комфорта.
— Я попрошу васъ на пять минутъ остаться
однимъ; мнѣ надо переодѣться: видите, какъ я
вся перепачкалась! замѣтила молодая женщина,
оглядывая свое платье. Вы, пожалуйста, не
стѣсняйтесь, прибавила она: садитесь, курите,
дѣлайте что хотите;—я въ мигъ буду готова.
И она проворно вышла изъ комнаты.
Я закурилъ папиросу и принялся огляды­
вать комнату. По стѣнамъ висѣло нѣсколько
картинъ замѣчательно хорошей работы; на
кругломъ столѣ лежала рабочая корзинка съ
какимъ-то женскимъ рукодѣльемъ, кое-какія
книжки современныхъ журналовъ и до поло­
вины разрѣзанный англійскій новый романъ.
Изъ всего этого я могъ вывести заключеніе,
что моя настоящая хозяйка—женщина не пу­
стая, женщина, можетъ быть, съ сердцемъ, п
достаточно образована. Это меня какъ-то дѣт­
ски порадовало.
— Ну, вотъ и я! проговорила она, быстро
входя въ комнату, и вдругъ обратилась ко мнѣ
съ внезапнымъ вопросомъ:
— Хотите завтракать?
Вопросъ этотъ предложенъ былъ такъ про­
сто, такъ искренно и радушно, что отказаться
было невозможно.
— Пожалуй, отвѣтилъ я съ нескрываемымъ
удовольствіемъ.
— Ну, такъ позавтракаемте вмѣстѣ съ
нами.—Пойдемте въ столовую, предложила моя
новая хозяйка, сдѣлавъ пригласительный жестъ.
Ахъ, да!.. Какая я, право, разсѣянная! вос­
кликнула она на ходу, внезапно приложивъ
концы пальцевъ себѣ ко лбу и покачавъ голо­
вою. Приглашаю къ себѣ гостя, а гость еще
и не знаетъ: у' кого онъ!.. Рекомендуюсь, про­
должала она, съ легкимъ поклономъ не голо­
вою, а всѣмъ корпусомъ, и съ милой, любез­
ной улыбкой: княжна Анна Ларіоновна 3***.
Я тоже поклонился и назвалъ себя.
— А это, прибавила она, входя въ столо­
вую и указавъ рукою на кудрявую дѣвочку,
это моя дочь, Лила.
При послѣднихъ ея словахъ по мнѣ внезапно
пробѣжало какое-то странное чувство; мнѣ пока­
залось даже, какъ-будто я внутренно вздрог­
нулъ,—такъ неожиданно и странно поразило мое


— 698 —

ухо это сочетаніе словъ: «княжна и дочь».—
«Не ослышался ли я? не почудилось ли мнѣ?..
Нѣтъ, точно; она сказала «княжна».—Стран­
но!»... Эти мысли, какъ молнія, мгновенно про­
бѣжали въ моей головѣ, при самомъ затаен­
номъ внутреннемъ смущещи, которое дѣйстви­
тельно было только внутреннее'. — наружно я
остался совершенно приличенъ. Впрочемъ, отъ
проницательнаго взора княжны едва ли оно
сокрылось, несмотря на всю свою микроско­
пичность; по крайней мѣрѣ, мнѣ показалось
изъ ея мимолетнаго, бѣглаго взора, что она
какъ-то особенно улыбнулась. И эту улыбку,
и этотъ взглядъ можно было объяснить себѣ
такими словами: «что? озадаченъ, братъ? —
Ничего: вѣдь я никого не боюсь, — мнѣ все
равно!»
Мы сѣли завтракать. Столъ былъ сервиро­
ванъ просто, но изящно. Два лакея, въ чи­
стыхъ бѣлыхъ перчаткахъ и галстухахъ и въ
щегольскихъ черныхъ фракахъ, совершенно
молча и съ достоинствомъ прислуживали намъ.
За стуломъ маленькой Лилы появилась благо­
образная старушка, очень почтеннаго вида, въ
чепцѣ и темнокоричневомъ платьѣ, которую
дѣвочка звала няней, а моя хозяйка Маврой
Игнатьевной. Старушка же къ этой послѣдней
относилась по временамъ съ болѣе фамильяр­
нымъ именемъ «княжны».—Видно было, что
она почтенное и давно живущее въ домѣ лицо.
А что касается до причины моего недавняго
внутренняго смущенія, то слово: «княжна»,
услышанное мною изъ устъ Мавры Игнатьевны,
только окончательно подтвердило мнѣ; что я
не ошибся и не ослышался.
«Но что же это такое? думалось мнѣ: «княж­
на»... дочь... ея собственная дочь... Нѣтъ, не
можетъ быть!.. Однако она похожа на нее,—..
Не младшая ли это сестра ея, или племян­
ница, или что-нибудь въ этомъ родѣ? Это вѣ­
роятнѣе всего. Должно быть, такъ!.. А княжна
вѣрно по привычкѣ или такъ, шутя, называетъ
ее своею дочерью. Но, какъ по всему замѣтно,
здѣсь въ домѣ, исключая ее, никого нѣтъ боль­
ше,—она хозяйка, она полная госпожа тутъ!
Странно, загадочно, и вмѣстѣ съ тѣмъ очень
оригинально!» Подобныя-то мысли преслѣдо­
вали меня неотвязно въ теченіе всего завтрака,
пока наконецъ мы встали изъ-за стола.

-іі
таніе, но которая дается отъ природы, исклю­
чительно сама-собою, существамъ отмѣченнымъ
судьбою, существамъ, на счастливую долю
которыхъ по преимуществу выпадаетъ завид­
ное предназначеніе быть—женщиной. И она
была такъ женственно-развита! Я боялся-было
употребить даже это послѣднее слово: всѣмъ
намъ извѣстно, что такое наши, такъ назы­
ваемыя, развитыя женщины!.. Я боялся было
оскорбить это исключительное, оригинальное
существо эпитетомъ, ставящимъ его въ баналь­
ную шеренгу, заурядъ со многими прочими; но—
дѣлать нечего! другого не существуетъ — к я
оговорюсь, по крайней мѣрѣ хоть тѣмъ, чіи
употребляю выбранный мною эпитетъ въ его
лучшемъ, прямомъ и человѣчномъ значеніи. Да,
это была женщина особаго складу, особаго за­
калу, не похожая ни на кого и не подражающая
никому,—гордая, странная и вполнѣ независи­
мая! Я съ удивленіемъ глядѣлъ на нее—я былъ
очарованъ ею. И замѣчательно вотъ что: съ пер­
вой минуты почувствовалъ я себя совершенно
свободнымъ, совершенно не стянутымъ, не стѣ­
сненнымъ ею ни на вершокъ, и сидѣлъ съ ней
рядомъ, въ теченіе двухъ часовъ, какъ бы самъ
съ собою. Съ родною сестрою—и съ тою, кажется,
надо бы было больше стѣсняться и церемо­
ниться, чѣмъ въ присутствіи этой женщины!
Она, своимъ незамѣтнымъ вліяніемъ, своею
симпатичной натурой, или, лучше сказать,
сама—всею собою какъ-то умѣла повсюду во­
дворять простоту и естественность взаимныхъ
отношеній и прогонять всякій извѣстнаго рода
стѣснительный этикетъ, всякую натянутость.
«Да, эта женщина умѣетъ не мѣшать жить лю­
дямъ! подумалъ я себѣ; да умѣетъ заставить
и людей, въ свою очередь, тоже и ей не мѣ­
шать!»
Мы съ нею проговорили все время ПОЧТИ Ht
переставая,—и обоимъ намъ говорилось легко и
свободно. Когда я сталъ прощаться, она протя­
нула мнѣ руку и пригласила къ себѣ. Я обѣщэлся.
— Я здѣсь одна совершенно, замѣтила она:
у меня никто не бываетъ. Приходите, когда
вздумается;—посидимъ, поболтаемъ... Я вамъ
всегда рада; а когда буду не рада, такъ скажу.
Я поблагодарилъ за эту откровенность, еще
разъ пожалъ ея руку и ушелъ, задавленный во
всемъ существѣ своемъ наплывомъ множества
мыслей и ощущеній, самыхъ разнохарактерныхъ
и многообразныхъ, озадаченный этою загадоч
костью моей новой знакомки и очарованный ея
обаятельной, оригинальной прелестью.

Я пробылъ у княжны часа два, и долженъ
сознаться, что съ подобной женщиной мнѣ
приводилось сталкиваться только первый разъ
въ жизни, и этому первому, какъ видно, су­
ждено было быть и послѣднимъ: другого по­
добнаго существа я не встрѣчалъ, да увѣренъ,
III.
что и не встрѣчу больше! Это была женщина
Я былъ влюбленъ въ нее. Я полюбилъ ее
симпатичная до послѣдней степени, изящная—
до послѣдняго своего волоса, граціозная—тою сразу,—съ первой минуты, съ перваго ея слова.
И это чувство не подкрадывалось незамѣтно,
особенною граціею, которой не даетъ никакое
общество, никакая выдержка, никакое воспи- не тлѣло маленькой искоркой, которая разго-


ik

рается постепенно;—нѣтъ, это была страсть,
охватившая меня мгновенно всею силою своего
огня; страсть, проникающая до мозга костей—
и сладкая, и мучительная. Я вышелъ отъ нея,
уже любя ее всею душою, всѣмъ составомъ
своимъ;—да такую женщину и нельзя было по­
любить иначе! Ей надо было сразу или отдать
все или ничего,—средняго тутъ и быть не могло.
Подобныя натуры могутъ однимъ взглядомъ
своимъ, однимъ движеніемъ брови, — либо изъ
закоренѣлаго негодяя сдѣлать идеалъ добродѣ­
тели, либо заставлять самаго добраго, самаго
мягкаго человѣка мгновенно рѣшиться на
отчаянно-страшное преступленіе.
Странное дѣло: я искалъ, я ждалъ подобнаго
чувства, а между тѣмъ, когда оно само неждан­
но и негаданно прихлынуло ко мнѣ всею своею
могучею силою, я оробѣлъ какъ-то и смѣшался,
смутился внутренно передъ самимъ собою въ
первое же мгновеніе яснаго сознанія этого чув­
ства. Подобное смущеніе всегда ощущаетъ мо­
лодой охотникъ, въ первый разъ отъ-роду выхо­
дящій на медвѣдя и вдругъ неожиданно сталки­
вающійся въ дремучемъ лѣсу, одинъ на одинъ,
съ этимъ давно-желаннымъ гостемъ. Сравненіе
для женщинъ и любви, конечно, совсѣмъ ужь не
граціозное, зато положительно вѣрное. Да я и
самъ не знаю почему, только смѣшался и оро­
бѣлъ. «Ужь не бросйть-ли, не вернуться-ли,
полно, вспять?.. Вѣдь страшно!» А сердце, какъ
барабанъ, било тревогу и говорило: «впередъ,
впередъ! ты нашелъ то, что тебѣ нужно, чего
ты искалъ! Посмотри, какая тутъ заманчивая,
даже нѣсколько фантастическая обстановка;
посмотри, какая это чудная, раздражительно­
завлекательная женщина! Ну, такъ впередъ же,
впередъ, и безъ оглядки! Да назадъ ужь и воз­
врата нѣтъ для тебя:—это невозможно, объ этомъ
нечего и думать напрасно! »
— А, чортъ возьми! впередъ, такъ впередъ!
рѣшилъ я наконецъ, махнувъ рукою: эту можно
любить... Нѣтъ ее нужно любить: другой вѣдь
такой уже не сыщешь! А когда человѣка кру­
титъ и затягиваетъ омутъ, такъ тутъ нечего
барахтаться руками и вопить о спасеніи: не
спасутъ! тутъ нужно отдаться ему и только по­
скорѣй захлебываться: тутъ ужь никакая сила
не спасетъ и не поможетъ!
И я далъ полный, широкій разгулъ и волю
своему новому чувству.
Дня черезъ четыре послѣ перваго визита, я,
съ какимъ-то новымъ и невольнымъ трепетомъ
и замираніемъ сердца, снова явился къ ней.
Она меня встрѣтила по обыкновенію, или,
лучше сказать, по своему: непринужденно и въ
высшей степени просто, какъ встрѣчаютъ са­
маго короткаго человѣка и какъ у насъ никто
не встрѣчаетъ не только постороннихъ, но даже
часто очень близкихъ людей. Только одинъ
взглядъ ея, сосредоточенно-равнодушный и отча­
сти дерзко-проницательный, какъ бы говорилъ
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. T, U

мнѣ невольно: «а я ужь было думала, что тыне
хочешь больше бывать у меня. Ну, пришелъ,
такъ пришелъ! Спасибо и за это!»
Чѣмъ болѣе глядѣлъ я на нее, чѣмъ болѣе
всматривался въ эти глаза, стальные и ост­
рые, въ это лицо, въ которомъ чуть-чуть про­
свѣчивало сквозь холодную оболочку что-то то­
скливо-страстное, тѣмъ болѣе убѣждался, что
это женщина странная, непонятная, но обая­
тельная всею мощью обаянія ядовитой змѣи,
которая однимъ взглядомъ притягиваетъ къ
себѣ робкаго кролика... А я былъ совсѣмъ-таки кроликъ передъ этою прекрасною змѣею!
Подобно прошлому разу, мнѣ было и хоро­
шо, и сердечно тепло, и уютно подлѣ нея;—
я былъ какъ дома, какъ бы самъ съ собою,
но въ то же время чувствовалъ въ душѣ, что
она меня держитъ подъ своимъ обаяніемъ,
держитъ и не выпускаетъ, можетъ и сама то­
го вовсе не замѣчая, не подозрѣвая и не же­
лая даже. Я чувствовалъ внутри себя посто­
янно какую-їо 'томительную и сладко щемя­
щую робость, которая часто бываетъ знакома
ребенку въ минуты ожиданія чего-то новаго,
неизвѣстнаго, что рано или поздно должно
представиться и поразить его. Это отчасти
было похоже на мучительно - безпокойное и
страстное ожиданіе развязки фантастической
Гофманской сказки, ожиданіе, приводящее въ
напряженное и даже, порою, въ лихорадочное
состояніе всѣ ваши нервы.
Въ этотъ разъ мы говорили съ нею о мно­
гомъ. И вотъ какую еще характерную черту
подмѣтилъ я въ этой женщинѣ: это была одна
изъ тѣхъ натуръ, которыя, вовсе того и не
желая, невольно заставляютъ человѣка выска­
зываться передъ собою,—все равно, какъ хо­
рошая и свѣтлая погода настраиваетъ Иногда
на хорошій и свѣтлый ладъ. Вы, напримѣръ,
сидите вмѣстѣ съ этою женщиной, а душу ва­
шу такъ и подмываетъ неодолимое желаніе
выболтать ей искренно всего себя, какъ есть
человѣкъ передъ своимъ внутреннимъ міромъ.
И вѣдь не то, чтобы она подала къ этому
какой-либо поводъ, подстрекнула бы, вызвала
бы на откровенность,—нѣтъ, ни чуть не бы­
вало: ей нѣтъ никакой цѣли, никакого желанія
вывѣдать вашу душу, — ей совершенно все
равно, чт0 у васъ тамъ на душѣ, это для нея
совершенно постороннее дѣло; а между тѣмъ
вы высказываетесь невольно, вы опять разъигрываетѳ ту же роль слабаго кролика, который
самъ ползетъ въ пасть ядовитой змѣи. Она слу­
шаетъ васъ,—она любуется вами, вашею искрен­
ностью, вашимъ ребячествомъ любуется. Выска­
зывайтесь передъ нею смѣло, вы ничего не по­
теряете, вы не будете раскаяваться въ этомъ:
вамъ только легче, свободнѣе станетъ. Вѣдь вы­
сказывали же люди передъ мраморной статуей,
прекраснымъ воплощеніемъ прекраснаго боже­
ства, свои завѣныя молитвы, думы и надежды,—

45


- 700 —
ц божество принимало эти молитвы, надежды и
думы, но не платило смертному взаимной откро­
венностью. И смертный очень хорошо понималъ
это: онъ и не претендовалъ на откровенность,—
онъ только молился. Такъ и княжна: я, Богъ
вѣсть почему и по какимъ побужденіямъ, вы­
сказывался передъ нею всей душой своей, а она
ни полслова не заикнулась про себя; да я и былъ
совершенно увѣренъ, что не только я, но и ни­
какая сила не заставитъ ее высказаться ни пе­
редъ кѣмъ въ мірѣ. Она могла слушать, могла
чувствовать, могла цѣнить наконецъ эту откро­
венность, но — только не платить за нее откро­
венностью же про свой внутренній, нравствен­
ный міръ: онъ только ей одной и былъ извѣстенъ.
Я ей высказалъ свою любимую мечту о по­
ѣздкѣ за границу, которая до ли; на была осуще­
ствиться въ концѣ того лѣта, — и княжна слу­
шала меня съ участіемъ, даже передала кое-что
изъ своихъ собственныхъ впечатлѣній загранич­
ной жизни: она пробыла тамъ около года. Когда
я съ жаромъ говорилъ ей о тѣхъ мечтахъ, стре­
мленіяхъ и надеждахъ, которыя четыре-пять
лѣтъ тому назадъ, съ перваго просыпу послѣ
долгой спячки, были для всѣхъ насъ столь до­
роги, столь новы и которыя уже теперь — увы!
стали не болѣе какъ рутинными и ходячими
современными фразами, — ея мысль и сердце
дышали вѣрой въ эти надежды и сочувстіемъкъ
этимъ юношескимъ стремленіямъ, чтб ясно от­
ражалось и на ея прекрасномъ лицѣ. Зашелъ
даже разговоръ о чувствѣ, — «о любви». Я, не
безъ пристойной рисовки и конечно съ искрен­
нимъ жаромъ, высказалъ ей мой пуританскистрогій взглядъ на чувство и отношенія къ жен­
щинѣ. (Сердце у меня билось въ ту минуту
какъ-то особенно порывисто и нервно). Она меня
слушала съ сочувствіемъ и не то съ легкимъ
удивленіемъ, не то съ чуть замѣтной ирониче­
ской улыбкой. Ей—будто нравились эти мысли;
а мнѣ какъ-то невольно чувствовалось, что ка­
жусь ей мальчикомъ, ребенкомъ, но милымъ и
неиспорченнымъ ребенкомъ, — и это мнѣ было
пріятно.
Послѣ проведеннаго такимъ образомъ вечера,
мы разстались уже искренними друзьями — не
на словахъ, а на сердцѣ. Она не повторяла мнѣ
приглашенія; она вообще никогда и ничего не по­
вторяла въ жизни: хочешь—ладно, не хочешь,—
все равно! Но я понялъ ясно, что приглашеніе,
сдѣланное ею мнѣ въ прошлый разъ, не было
словами на вѣтеръ, простою формою вѣжливости;
она всегда говорила искренно и прямо. И я
сталъ приходить къ ней довольно часто.
Разъ отъ разу, мы становились болѣе дружны
тою доброю, простою дружбою, которая дѣлаетъ
людей людьми, дѣлаетъ человѣка добрѣе, теп­
лѣе и искреннѣе. А любовь во мнѣ, межъ тѣмъ,
все крѣпла и засѣдала глубже и затаеннѣе. Ме­
ня уже неотступно тянуло къ княжнѣ самое не­

одолимое желаніе, но я молчалъ, я объ этомъ
чувствѣ не заикался ни слова, стараясь (хоть и
не всегда успѣшно) не высказывать ни малѣй­
шаго проявленія его: я боялся, и самъ не знаю
почему, потерять ея дружбу. Мнѣ какъ бы ин­
стинктъ какой-то подсказывалъ это. Въ княжнѣ
же не замѣчалъ я ни малѣйшей перемѣны: она
была ровна, какъ всегда, какъ и въ первый день
нашего знакомства. Въ этой женщинѣ, казалось,
всѣ мнѣнія и убѣжденія, всѣ чувства и симпа-Л
тій, всѣ отношенія къ людямъ и окружающей
обстановкѣ устанавливались въ душѣ разомъ,
съ перваго взгляда: какъ и чѣмъ показался ей
человѣкъ, какъ она разъ стала держать себя въ
отношеніи его, такъ уже и продолжала неизмѣн­
но. То же самое и въ отношеніи меня: симпатія
ея легла ко мнѣ съ перваго разу, и держать эту
симпатію постоянно въ одномъ и томъ же градусѣ
зависѣло уже исключительно отъ меня самого.
Но, надо признаться, я какъ-то слѣпо сознавалъ
ея загадочное и совершенно для меня непонят­
ное нравственное превосходство надо мною; я
чувствовалъ, какъ будто она выше и зрѣлѣе ме­
ня. Сила была на ея сторонѣ: я какъ-то неволь­
но стремился подчиниться ей нравственно, какъто невольно чувствовалъ себя еще мальчикомъ
передъ этой женщиной. И она, казалось, въ
глубинѣ души замѣтила и сознала это, хотя на­
ружно и виду никогда не подала мнѣ въ этомъ
превосходствѣ.
Я всѣми силами старался не выдать ей сво­
его чувства, но... въ двадцать два года, видно,
плохо скрывается любовь!.. Инна Илларіоновна,
сколько я могу предполагать, должно быть по­
няла давнымъ-давно, въ чемъ тутъ кроется на­
стоящее дѣло: проклятая краска въ лицѣ выда­
вала меня! И какъ я злился самъ на себя за
эту лишнюю краску! Я не могъ переносить, по­
рою, ея пристальнаго взгляда. Онъ обжигалъ
меня, заставлялъ вздрагивать и кидалъ въ жаръ
и въ смущеніе. А у нея къ тому-жь была еще
эта убійственно-обаятельная манера стрѣлять
глазами: сидитъ, бывало, совершенно спокойно,
глубоко потупя ихъ въ землю, такъ что длин­
ныя, черныя рѣсницы отчетливо вырисовы­
ваются на блѣдно-матовой, оливково-смугловатой
щекѣ, да вдругъ неожиданно вскинетъ на васъ,
и такъ-таки прямо въ глаза, свой пронзающій
взоръ и разомъ обожжетъ васъ до самой глуби­
ны сердца этимъ, какъ молнія, неотразимымъ
взоромъ. Ну, какъ тутъ не вздрогнуть, какъ
тутъ не смутиться и какъ тутъ самой безкров­
ной, холодной щекѣ не зардѣться мгновенно
лихорадочно-нервнымъ жаромъ! О, Боже мой,
что это за глаза, что это за чарующіе глаза
у этой женщины, и что она могла дѣлать эти­
ми глазами! Это были глаза сфинкса. Вглядывались-ли вы когда нибудь въ лица этихъ за­
гадочныхъ изваяній, этихъ полу-львицъ, полу­
женщинъ и подмѣчали-ль въ нихъ то гордое,
спокойное и, вмѣстѣ съ тѣмъ, тоскливо-страст


— 701 —
ное выраженіе, съ которымъ неподвижные
глаза ихъ вѣчно упорно и загадочно устремле­
ны въ нѣмую таинственную даль? Таково бы­
ло по большей части выраженіе глазъ княжны
Инны. Я помню ее, когда она лежала, одна­
жды, на травѣ, упираясь въ землю локтями
скрещенныхъ на груди рукъ, и въ этомъ по­
ложеніи, приподнявъ весь бюстъ и чуть отки­
нувъ назадъ свою голову, неподвижно и за­
думчиво нѣсколько минутъ смотрѣла въ даль;
тутъ я въ первый разъ замѣтилъ въ ея лицѣ
и глазахъ разительное сходство съ лицомъ и
глазами сфинкса. Это были стальные глаза,—
я не умѣю лучше опредѣлить ихъ, — глаза,
сверкавшіе блескомъ стали, порой холодные
какъ сталь, и даже производящіе на васъ дѣй­
ствіе неотразимо вонзающейся въ васъ острой
стали. Вѣчно спокойные и нѣсколько гордые,
они дышали подъ-часъ сдавленнымъ внутри
страданіемъ и тихою, тоскливою, какъ будто
куда-то зовущею страстью. Они и нѣжили и
убивали вмѣстѣ. Въ нихъ было страшно мно­
го магнетизма, много таинственной и манящей
загадочности, было что-то львиное: и львиная
гордость, и львиное коварство. Въ одномъ толь­
ко измѣняли они себѣ: это тогда, когда она
смотрѣла на свою маленькую Лилу и ласкала ее.
Тутъ у ней являлось теплое, мягкое и грустно-ласкающее выраженіе. Въ эти минуты, въ
ея взорахъ мнѣ даже случалось уловлять какъбудто живое материнское чувство; но убѣгала
отъ нея Лила—и взоръ княжны тотчасъ же
принималъ свой обычный оттѣнокъ. Да, повто­
ряю, это были обаятельные глаза сфинкса.
Да и вся-то она сама являлась для меня
какимъ-то сфинксомъ, какою-то неразрѣшимой,
таинственной загадкой.

IV.
Страсть моя уже достигла высшихъ предѣ­
ловъ. Я начиналъ терять сонъ. Нравъ мой,
прежде всегда постоянный и легкій, сдѣлался
вдругъ крайне неровенъ: то желченъ и раздра­
жителенъ, то угрюмъ и меланхоличенъ, то
вдругъ, ни съ того, ни съ сего, рѣзокъ, общи­
теленъ или нѣженъ. Слѣдствіемъ всего этого
было, конечно, страшное разстройство нервовъ.
Положеніе мое, не шутя, становилось такого
рода, что въ ближайшей перспективѣ мнѣ весь­
ма легко и удобно могли предстоять или ча­
хотка, или сумасшедшій домъ. Эта отчаянная
безумная любовь настолько же совмѣщала въ
себѣ физическую страсть, насколько и мораль­
ную. Говорю теперь положительно, что на двѣ
подобныя страсти въ жизни не хватитъ чело­
вѣка, а многихъ и на одну-то, пожалуй, не
хватило-бы. Ужаснѣе всего было то, что даже
и высказаться-то никому не могъ я,—никого
подлѣ меня не было; все это нужно было та­
ить въ глубинѣ души, не проронивъ ни одно­

го слова, ни одной жалобы хоть бы на свою
то собственную глупость. А признаться во всемъ
княжнѣ я не хотѣлъ, даже и не думалъ, и не
мечталъ объ этомъ. И каждый разъ, когда
обжигала она меня своимъ взоромъ, я вну­
тренно бѣсился, злился на нее и проклиналъ
своего сфинкса. Порой она казалась мнѣ ка­
кимъ-то дьяволомъ,—я не шутя готовъ былъ
повѣрить старымъ сказкамъ, и къ этому соблаз­
нительному дьяволу тянуло меня неотступно.
Былъ часъ первый ночи. Весь садъ давно ужь
закутался въ прозрачный полумракъ и тихо шеп­
тался тѣмъ особеннымъ, таинственнымъ шопо­
томъ лѣтней ночи, который такъ тонко щекочетъ
и нѣсколько пугливо раздражаетъ нервы.
Княжна, съ ногъ до головы закутанная въ
большой кашемировый пледъ, сидѣла на сту­
пенькахъ обставленной цвѣтами террасы. Я
близъ нея ходилъ взадъ и впередъ по площадкѣ.
Намъ какъ-то не говорилось въ этотъ вечеръ.
Она была спокойна и ровна, какъ обыкновенно,
и только изрѣдка—казалось мнѣ— какъ будто
вдумывалась во что-то. Такъ прошло около часу.
Наконецъ она окликнула меня.
— Натаровъ, сказала она своимъ обычнымъ,
неторопливымъ и спокойнымъ тономъ, вовсе и
не глядя на меня, подите сюда, сядьте тутъ,
подлѣ меня. Я хочу говорить съ вами.
Я подошелъ и сѣлъ на каменную ступеньку.
Княжна взглянула мнѣ прямо въ лицо, какъ
будто испытывала меня въ чемъ-то. Я, по обык­
новенію, смутился отъ ея пристальнаго взгляда,
но на этотъ разъ даже болѣе, чѣмъ всегда. Про­
шла минута молчанія. Я лихорадочно ждалъ,
что будетъ и не начиналъ разговора.
— А вѣдь вы любите меня, Натаровъ, про­
говорила она, наконецъ, такимъ тономъ и съ
такой чуть замѣтной улыбкой, которые рѣши­
тельно поставили меня втупикъ.
Эти слова сказаны были не то такъ-себѣ, про­
сто, какъ пустая фраза въ минуту, когда не о
чемъ говорить, не то многозначительно на столь­
ко, что заставляли подозрѣвать въ себѣ особен­
ный и, въ данный момёнтъ—роковой для меня
смыслъ. Кйкъ взглянуть на эту фразу, я рѣши­
тельно не зналъ. Вѣчная загадочность этой жен­
щины, загадочность во всемъ и тутъ просту­
пала у ней въ полной мѣрѣ! Однако слова ея
заставили меня вздрогнуть, потому что чутко
ударили въ самое сердце: я инстинктивно по­
чувствовалъ, что между нами должно выдти сей­
часъ что-нибудь рѣшительное, роковое; но на
всякій случай счелъ за лучшее принять сказан­
ное ею, какъ пустую, незначущую фразу.
— Конечно, люблю, полушутливо отвѣтилъ
я, стараясь произнести свой отвѣтъ самымъ
обыкновеннымъ, самымъ недогадливымъ обра­
зомъ; мнѣ не за что не любить васъ...
Княжна снова взглянула на меня еще пытли­
вѣе прежняго.


— 702 —

— Я знаю это, замѣтила она, слегка кивнувъ
головою, только вы не то говорите... И на минуту
княжна задумалась...
— Послушайте, Натаровъ, намъ нечего съ
вами играть въ слова, продолжала она послѣ
новой короткой паузы,—вѣдь вы влюблены въ
меня?
Меня всего кинуло въ жаръ. Сердце замерло,
какъ-будто что подкатило подъ него... Я чув­
ствовалъ, что не могу выговорить ни одного
слова, языкъ отнимался, и потому только я ки­
нулъ прямо въ глаза ей недоумѣвающій и во­
просительный взглядъ...
Но княжна не смутилась.
— Мнѣ жаль васъ, проговорила она тихо,
обоимъ обычнымъ, загадочнымъ тономъ.
Тутъ ужь я не выдержалъ и вспылилъ.
— Благодарю васъ, княжна, за участіе, на­
чалъ я сухо и видимо раздраженнымъ голосомъ,
быстро подымаясь съ своего мѣста; только, мнѣ
кажется, я вамъ не подалъ ровно никакого по­
вода жалѣть меня. Какое вамъ дѣло до того,
влюбленъ ли я въ васъ? — вѣдь я не докучаю
вамъ моею любовью, я не выставляю ее вамъ
напоказъ, я вамъ ни разу не заикнулся про
нее;—слѣдственно, что же вамъ и жалѣть меня?
Мы были съ вами друзья,—ну, такъ и оста­
немся ими.
Въ отвѣтъ на эти запальчивыя слова княжна
только улыбнулась, какъ улыбаются взрослые
люди на смѣшную выходку ребенка. Каждый ея
взглядъ, каждая такая улыбка бѣсили меня до
послѣдней степени.
Прошло еще нѣсколько минутъ въ полномъ
молчаніи. Я зашагалъ-было по террасѣ, но вско­
рѣ потомъ остановился у пирамиды цвѣтовъ и
почему-то, совершенно безсознательно, сталъ
считать лепестки гортензіи. Княжна все время
не измѣняла своего положенія и сидѣла все
точно такъ же, какъ и прежде, какъ-будто меж­
ду нами вовсе и не было этой маленькой раз­
молвки.
— Вы успокоились? раздался вдругъ совсѣмъ
неожиданно ея мягкій, бархатный, контральто­
вый голосъ.
— Совершенно! отвѣтилъ я, весь внутренно
дрожа отъ лихорадочнаго волненія.
— Ну, такъ ступайте и садитесь сюда, про­
должала она не обертываясь.
Я потерялъ, наконецъ, послѣднее терпѣніе.
И злость, и страсть самая жгучая, и досада, и
любовь боролись и кипѣли во мнѣ—всѣ разомъ,
и, вдобавокъ ко всему этому, я совершенно те­
рялся: я не понималъ этой женщины. «А, была
не была! выскажусь разомъ!» мелькнуло у меня
въ головѣ,—и я твердо и рѣшительно подошелъ
къ ней.
— Послушайте, княжна, началъ я дрогнув­
шимъ голосомъ, я васъ рѣшительно не пони­
маю... Зачѣмъ вы меня спрашиваете объ этомъ?
Вѣдь вамъ это совершенно все равно! Развѣ за­

тѣмъ, чтобы посмѣяться надо мною или пому­
чить меня?—Но вѣдь это безчеловѣчно! да я
вамъ и не подалъ пока еще повода смѣяться!..
Если вы хотите знать,—я люблю васъ. Говорю
вамъ Теперь это прямо. Но знайте: я никогда
не мечталъ открыться вамъ въ этой страсти,
потому что боялся нарушить наши добрыя отно­
шенія. Вѣдь вы не будете любить меня, такъ
зачѣмъ же вамъ и спрашивать?
Она взяла меня за руку.
— Да, я вижу, вы точно не понимаете меня,
какъ давно уже видѣла, что вы меня любите...
Ну, авось когда-нибудь поймете! начала княж­
на, не выпуская руки моей и какъ бы стараясь
этимъ успокоить меня. Вотъ, видите ли, Ната­
ровъ, я потому-то и пожалѣла васъ, что давно
уже увидала, какъ вы меня любите. Я знаю,
это ваша первая любовь;—вы мнѣ сами когдато высказывали свой взглядъ на это чувство.—
За что-же вы-то сами хотите загубить его, засу­
шить его. такъ, даромъ? Будь вы постарше или
поиспорченнѣе, смотрите вы иными глазами на
эти отношенія, нѣсколько легче, какъ смотрятъ
у насъ почти всѣ, я бы не заговорила тогда съ
вами объ этомъ, а теперь, повторяю вамъ, мнѣ
жаль васъ, мнѣ жаль этого свѣжаго чувства, ко­
торое вы сами намѣрены загубить и растра­
тить.
Я слушалъ ее съ самымъ напряженнымъ
вниманіемъ, но все-таки рѣшительно не могъ
объяснить себѣ, чтб все это значитъ. Голову
мою начинало жать и давить, словно стянутымъ
обручемъ.
— Ну... такъ что-же?.. рѣшился наконецъ
съ трудомъ проговорить я.
— Что-же? повторила княжна, неопредѣлен­
но устремляя въ даль свои глаза, — любите
меня, не скрываясь больше. Вы любите слиш­
комъ просто и искренно, слишкомъ честно, для
того, чтобы погибать этому чувству. Любите
меня полною любовью; пусть у васъ останется
хоть одно свѣтлое воспоминаніе! Вы теперь
пока еще не знаете того горькаго чувства, съ
которымъ вспоминаетъ человѣкъ свою неудав­
шуюся или отравленную любовь. Не знайте же
его и совсѣмъ, а любите просто, пока любится.
Вы мнѣ не однажды и потомъ скажете спа­
сибо...
Я съ восторгомъ пригнулся къ ея рукѣ и по­
цѣловалъ ее.
— Ну, такъ выслушайте-жѳ меня, продол­
жала Инна Илларіоновна: женой вашей я не
буду, а любовницей... пожалуй... Что вы вздро­
гнули? чтб вы такъ странно смотрите на меня?
обратилась она ко мнѣ съ этимъ неожиданнымъ
вопросомъ, вдругъ перебивъ самое себя.—Не­
ужели же вы пугаетесь откровеннаго слова? Не­
ужели же вамъ надо высказывать то же самое,
только маскируя въ благовоспитанную форму
свою мысль? Полноте, Натаровъ, намъ нечего
играть въ жмурки. Да и передъ кѣмъ рисо-


— 703 —

ваться? Повторяю вамъ еще разъ: мнѣ жаль
васъ, и потому я хочу дать вамъ нѣсколько
счастливыхъ минутъ въ жизни.
И, не дослушавъ даже ея послѣднихъ словъ,
я, съ глухимъ крикомъ радости, не сдерживая
рыданія, накопившіяся въ груди за все долгое
время борьбы и мученій, восторженно бросился
къ ея ногамъ; жадно цѣловалъ эти ноги, весь
трепеща, обвивалъ ея колѣни и, какъ сума­
сшедшій, упоенно вглядывался въ ея привѣт­
ливые глаза. Я обезумѣлъ отъ этого вдругъ
нахлынувшаго счастья; я не помнилъ, чтб уже
потомъ было со мною... Да и теперь, по про­
шествіи четырехъ лѣтъ, и эта минута, и эта
ночь, и эта женщина — наконецъ представ­
ляются мнѣ какой-то томительно-сладкой,
упоенной грезой, какой-то восторженной и
фантастической сказкой!

V.
Болѣе мѣсяца я прожилъ полною любовію,
полнымъ счастіемъ, - счастіемъ, которое про­
неслось какой-то яркой грезой, переполненной
и дѣтски-безпечной радостью, и мучительнымъ
наслажденіемъ, и безпредѣльною страстью, и
послѣ котораго человѣку, казалось бы, больше
ущь нечего просить и ожидать отъ жизни,
отдавшей ему въ избыткѣ и разомъ все, что
только могла она дать хорошаго и добраго на
его долю. А все-таки я не понималъ этой жен­
щины; она для меня оставалась тою же за­
гадкой, какъ и въ первый день нашего зна­
комства. Любила-ль сама она? Этотъ вопросъ
и до сихъ поръ остается для меня нерѣшен­
нымъ. Я боюсь сказать п да, не могу сказать
и нѣтъ. Порою я готовъ вѣрить, что любила,
а порою—мнѣ кажется, что она только сжа­
лилась надъ бѣднымъ мальчикомъ, понявъ, что
эта страсть для меня роковая, съ которою шу­
тить нельзя. Да, она глядѣла на меня, какъ
па мальчика, какъ на ребенка; даже часто
ласкала меня вмѣстѣ съ маленькой Лилой, и
ласки дѣлила намъ поровну, какъ мать, ста­
раясь не обидѣть ни того, ни другого. И въ
это время въ глазахъ ея свѣтилось то мягкое,
любящее, материнское чувство, для котораго
она измѣняла своему обычному выраженію.
Каждая моя попытка разгадать эту женщину
оставалась тщетной. Каждый разъ, когда я
взглядомъ или словомъ хотѣлъ было вызвать
ее на чистосердечный разговоръ про ея вну­
тренній міръ или про ея прошлое, въ отпоръ
себѣ встрѣчалъ я постоянно одинъ и тотъ же
холодный, стальной взглядъ (и никогда ни
одного слова!), который, казалось, ясно и рѣ­
шительно говорилъ мнѣ: «если ты осмѣлишься
хоть слово сказать еще, хоть взглядъ одинъ
бросить пытливый,—между мной и тобой все
кончено навѣки!» И я замолкалъ невольно: а
.по ея яйцу въ то же время разливался легкій

оттѣнокъ давящей, гдѣ-то далеко, въ самой
глуби сердца, грусти и ѣдкой горечи какихъто воспоминаній.
VI.
Но наконецъ-таки все то, что такъ томило
столь долгое время, перестало быть для меня
загадкой.
Однажды Инна Илларіоновна (это было уже
къ концу лѣта) неожиданно спросила меня:
— Когда вы ѣдете?
— Куда? спросилъ въ свою очередь и я, не­
мало изумленный ея вопросомъ и вовсе не сооб­
разившись съ нимъ.
— За границу.
— За границу?!. Боже мои, да я и позабылъ
совершенно объ этой поѣздкѣ! Я не поѣду за
границу.
— Отчего? Вѣдь это была ваша всегдаш­
няя любимая мечта? настаивала между тѣмъ
КПЯЭКНЗг.
— Она, пожалуй, и останется такою... Когда
нибудь и поѣду, быть можетъ...
— Нѣтъ, ты хотѣлъ ѣхать въ концѣ этого
лѣта; ты самъ говорилъ мнѣ.
— Тогда хотѣлъ, теперь не хочу.
— Ты капризный ребенокъ. Тебѣ нужно
ѣхать.
— Отчего нужно?
— Оттого, что разъ было такъ сказано. Это
было рѣшено, слѣдовательно надо исполнить.
Я только плечами пожалъ. Что это значило?
какой смыслъ имѣлъ весь этотъ разговоръ?—
для меня опять-таки было загадкой.
— Ты странная женщина! наконецъ прого­
ворилъ я. Да развѣ я могу уѣхать?
— Долженъ.
И это короткое «долженъ» было сказано такъ,
что не допускало нималѣйшихъ возраженій, нималѣйшаго противорѣчія себѣ. Я чувствовалъ,
что долженъ былъ подчиниться ея волѣ, потому
что эта женщина постоянно брала какой-то
нравственный верхъ надо мною, и я инстин­
ктивно сознавалъ ея могучую нравственнную
силу, ея желѣзный характеръ и волю, ея исклю­
чительное вліяніе и превосходство.
Она настояла на моемъ отъѣздѣ.
Въ послѣднихъ числахъ августа я собрался
въ городъ хлопотать о заграничномъ паспортѣ.
Часамъ къ восьми вечера лошади были готовы,
и я хотѣлъ уже садиться, какъ вдругъ подаютъ
мнѣ записку. Развертываю,—рука княжны: «Я
жду васъ, сегодня къ ужину», было написано
тамъ, и кромѣ этихъ словъ ничего болѣе не
значилось.
Я велѣлъ извозчику быть готовым!» къ часу
ночи, а самъ, спустя часа полтора, отправился
къ княжнѣ.
Она была необыкновенно оживлена въ этотъ


— 704 —
вечеръ. Какая-то особенная, игривая, живая
страстность искрилась во всѣхъ ея словахъ и
движеніяхъ, придавая имъ еще болѣе граціи и
изящества. Умъ такъ и сверкалъ веселостью и
остроуміемъ; глаза горѣли увлеченіемъ и нѣгой
беззавѣтно переживаемой жизни; улыбка самая
безпечная не сходила съ губъ, изъ которыхъ
искренно вырывался порою дѣтски-беззаботный
и веселый смѣхъ. Въ этотъ вечеръ она была
вся—страсть, вся—самое одушевленное увле­
ченіе. Я никогда еще не видалъ ее такою. Она
поразила меня всѣмъ этимъ, какъ совершенно
неожиданною новостью, такъ что за ужиномъ я
ей высказалъ свое удивленіе, и тутъ показа­
лось мнѣ, что княжна слегка тревожно вздро­
гнула и мгновенно поблѣднѣла. Но, въ тотъ же
мигъ переломивъ себя, она стала еще бойче,
еще увлекательнѣе говорить и смѣяться. Я
налилъ бокалъ и поднесъ уже къ губамъ, чтобы
выпить за ея здоровье, какъ вдругъ она остано­
вила мою руку.
— Мое здоровье? проговорила она, вдругъ из­
мѣняя беззаботно-веселый тонъ, какимъ гово­
рила за минуту, на свой всегдашній и совер­
шенно серьезный: нѣтъ, не надо... Не надо пить
за мое здоровье!
— Почему? настойчиво замѣтилъ я, не опу­
ская бокала.
— Я не хочу. Ты не выпьешь этотъ бокалъ
за мое здоровье... Дай мнѣ его: лучше я выпью
за твое здоровье! проговорила княжна, отнимая
отъ меня вино. Да что ты смотришь на меня?
продолжала она, замѣтивъ мой пытливо-недоумѣ­
вающій взглядъ, который всегда вызывали у
меня ея загадочные поступки и движенія,—
я, вѣрно, кажусь теперь странною?..
— Да не только теперь, а и прежде очень
часто! отвѣтилъ я, рѣшаясь наконецъ добиться
своей разгадки.
— Почему же? возразила весело княжна, въ
первый разъ не остановивъ меня своимъ роко­
вымъ взглядомъ. Это меня и удивило и обо­
дрило.
— Потому, что я не могу постичь тебя, отвѣ­
тилъ я, потому, что ты вѣчно являешься для
меня какою-то загадкой, надъ разрѣшеніемъ
которой какъ я ни бьюсь, все-таки ничего не
получаю... Ты вся, какъ есть, какой-то фанта­
стическій сфинксъ. Ты совершенно исключи­
тельное явленіе въ нашемъ обществѣ, да и
поставлѳна-то ты также въ совершенно исклю­
чительное положеніе. Вѣдь какъ ни странно это
для меня самого, а я долженъ сознаться, что,
при всей короткости нашей, ты съ своимъ вну­
треннимъ міромъ и съ своимъ прошлымъ недо­
ступна и загадочна для меня столько же, сколько
и для всѣхъ остальныхъ людей. Что-жь ты такое
наконецъ? Скажи мнѣ, Бога ради!
Княжна какъ-то странно улыбнулась: частью
сухо, частью саркастически. ,
— Вы наговорили слишкомъ много книжныхъ

фразъ, Натаровъ, изъ которыхъ я ни одной не
беру на себя, замѣтила она совершенно равно­
душно. Вы меня не понимаете, а я между тѣмъ
совершенно простая, обыкновенная женщина.
Вы еще,—простите за откровенность,—слиш­
комъ юны, вы не жили еще, оттого я и кажусь
вамъ странною.
Она замолкала на минуту и, пристально взгля­
нувъ на меня, протянула мнѣ свою тонко выто­
ченную, розовато-блѣдную руку.
— Ты не сердись на меня, другъ мой, про­
должала она, я хочу тебя только разубѣдить
въ томъ, что я вовсе не загадка. Я вѣдь давно
уже поняла, что ты порываешься заглянуть въ
мою душу; ну, такъ и быть! я тебѣ разскажу
мое прошлое—въ первый разъ въ моей жизни...
промолвила она, нервно улыбнувшись и задум­
чиво покачавъ головою. Слушай, начну по по­
рядку свою біографію.

VII.
:— Я родилась въ 18... году, на югѣ Россіи.
Мать моя сильно мучилась: надо было жертво­
вать либо жизнью ребенка, либо ея собственною
жизнью. Она, вопреки всѣмъ настояніямъ и
и мольбамъ отца, твердо рѣшилась на послѣднее
и умерла родами. Это была женщина замѣча­
тельной красоты и замѣчательной силы харак­
тера.
Отецъ пережилъ ее только годомъ, и я оста­
лась однолѣтнимъ ребенкомъ на рукахъ моей
бабки, его матери.
Эта бабка была закоренѣлая барыня, да еще
московская барыня. Полу-сумасшедшая, сухая,
желчная старушонка, самодурная — злая и
взбалмошная до послѣдней степени, ханжа,
женщина помѣшанная на ханжеской нрав­
ственности болѣе даже, чѣмъ на своемъ родѣ
и княжескомъ достоинствѣ. Можешь легко пред­
ставить себѣ, въ какомъ миломъ домѣ должна
была рости я и воспитываться!
Меня держали постоянно взаперти и страхѣ
Божіемъ. Ко мнѣ приставлены были три гувер­
нантки: француженка, нѣмка и англичанка, кото­
рымъ строго-на-строго приказано было внушать
мнѣ, что я не простая смертная, а княжна, и
потому должна держать себя гордо и быть нрав­
ственною. Объ этомъ княжескомъ титулѣ и
особенно объ этой нравственности было мнѣ
натолковано столько, что еще съ десятилѣтняго
возраста и то, и другое стало мнѣ противно до­
нельзя. Ради той-же нравственности, учителей
мужескаго пола, исключая стараго духовника,
ко мнѣ недопускалось. Вмѣсто ихъ бабка выпи­
сывала изъ-за границы учительницъ преклон­
ныхъ лѣтъ, которыя должны были обучать меня
всѣмъ наукамъ.
Я росла почти никого не видя, исключая
моихъ гувернантокъ да старой няни Мавры
Игнатьевны.—Она у меня была любимый чело­


— 705
вѣкъ, вмѣсто матери родной; съ ней только я
и душу отводила, и надо тебѣ сказать, что Мавра
Игнатьевна даже и у бабушки пользовалась
очень большимъ и почтеннымъ авторитетомъ,
больше даже учительницъ и гувернантокъ. Ба­
бушка ей, на мое особенное счастье, довѣрила
главный надзоръ за мною, и кабы не Мавра
Игнатьевна, я бы рѣшительно отупѣла и за­
чахла въ этомъ дикомъ домѣ; она одна только
и была тамъ живая человѣческая душа. Да и
любила она меня какъ дочь свою. Подругъ у
меня не было. Бабушка проводила всѣ дни въ
постѣ и въ считаніи денегъ, да въ спаситель­
ныхъ бесѣдахъ съ монахинями, и жила совер­
шенно закрыто въ своемъ огромномъ, мрачномъ
домѣ. Только два раза: въ новый годъ, да въ
ея именины отворялись двери главнаго подъ­
ѣзда. Въ эти два дня являлись къ ней съ по­
чтеніемъ разные дальніе родственники (близ­
кихъ, кромѣ меня, у нея не было), да разные
черепки стараго вѣка, съ шитыми воротниками
и въ орденахъ. Впрочемъ, визиты ихъ были не
долги, потому что бабушка, по скупости, обѣ­
дать не оставляла, а впослѣдствіи они и совсѣмъ
прекратились, такъ какъ она объявила себя
молчальницей и уже совершенно отказалась отъ
свѣта: скупость заѣла!
Когда мнѣ минуло семнадцать лѣтъ, учитель­
ницы и гувернантки были отпущены, а я ввѣ­
рена въ окончательный надзоръ Мавры Игна­
тьевны. Вывезти меня въ свѣтъ или пріискать
партію бабка и не подумала: во-первыхъ, рас­
ходы большіе, а во-вторыхъ—большіе хлопоты.
Она меня вовсе и не предназначала для свѣта;
завѣтное желаніе ея было, чтобы я осталась
дѣвушкой и шла бы въ монастырь. Впрочемъ,
будучи занята своими деньгами и постниче­
ствомъ, она почти совершенно не входила въ
мое положеніе и въ мои дѣла. Мы какъ-то мало
были знакомы другъ съ другомъ. Она жила
сама по себѣ, а я—сама по себѣ, и даже тай­
комъ отъ нея могла пользоваться волей, могла
хоть для прогулки выходить изъ дому въ тѣ
часы, когда она спала.
Я почему-то рано развилась и' морально, и
физически. А такъ какъ вся окружающая меня
обстановка была мнѣ противна, то не мудрено,
что я всѣми силами стремилась освободиться
изъ-подъ этого гнета, хоть какъ-нибудь, хоть
куда-нибудь, только бы вырваться въ иную,
новую сферу! Не мудрено также, чтб, питая
антипатію ко всему втолкованному мнѣ, я, какъ
натура живая, со всею горячностью бросилась
въ другую крайность и воспитала въ себѣ идеи,
совершенно противоположныя тѣмъ, которыя
мнѣ сухо и такъ надоѣдливо жужжали въ уши
эти ходячіе мертвецы.
Каждую весну мы переѣзжали сюда, на эту
дачу. Бабка жила наверху, а я съ Маврой
Игнатьевной помѣщались внизу; и видались мы
съ бабкой только по два раза въ день; поутру,

когда я приходила поздравить ее съ добрымъ
утромъ и приложиться къ ея рукѣ, и потомъ
за обѣдомъ. Впрочемъ, обѣдала я съ нею всю
ея постную кутерьму только такъ, для виду:
Мавра Игнатьевна всегда приготовляла мнѣ
внизу другой—скоромный обѣдъ. И бабка всегда
отзывалась съ большою похвалой о томъ, что
я принимаю мало пищи, — «значитъ о духѣ
много помышляешь», говорила она: а въ сущ­
ности была рада, что черезъ это меньше ку­
шанья выходитъ. Во все время обѣда она обык­
новенно читала поперемѣнно то мнѣ, то своимъ
собаченкамъ наставленія; предназначенныя мнѣ
нисколько не отличались отъ собачьихъ, потому
что она о нашей общей нравственности пеклась
совершенно равномѣрно. Этихъ собаченокъ,
точно такъ-же какъ и меня, держали строго вза­
перти и вполнѣ на барской ногѣ. Я помню,
когда одной изъ нихъ удалось какъ-то случайно
на трое сутокъ пропасть изъ дому безъ вѣсти,—
бабка моя всѣ эти трое сутокъ плакала и болѣла
душою о дурномъ поведеніи и испорченной
нравственности своей собаченки; а когда та
наконецъ возвратилась, такъ она, во-первыхъ,
наказала ее розгами, а во-вторыхъ, собственно­
ручно всю исколола булавкой, для примѣра,
при всѣхъ остальныхъ моськахъ; а послѣ этого
тотчасъ же прогнала ее, за нечистоту, и не хотѣла
болѣе видѣть.—Такъ и умерла, не простивши.
Въ семнадцать лѣтъ я въ первый разъ полю­
била. Мы жили тогда здѣсь, на дачѣ. Весна бы­
ла такъ хороша, а я была такъ глупа! И обѣ
вмѣстѣ мы были такъ горячи и такъ страстны.
Какъ же тутъ было не влюбиться! И знаешь
ли, полюбила я какъ-то странно, не такъ, какъ
всѣ у насъ любятъ, а совершенно наоборотъ:
сперва кровью, а потомъ душою. Онъ былъ та­
кой интересный мужчина! гдѣ ужь тутъ было
думать о его нравственныхъ качествахъ! Да и
могла ли я о нихъ думать? Въ то время я еще
судила людей такъ: красивъ собою — значитъ,
долженъ быть и добръ, и благороденъ, и вели­
кодушенъ; а дуренъ—такъ скверный человѣкъ.
Вотъ тебѣ и весь мой тогдашній взглядъ на
людскую нравственность! Увидѣла я его въ пер­
вый разъ, когда шла вмѣстѣ съ няней въ ку­
пальню. Онъ мнѣ сразу понравился. Да и какъ
было не понравиться! Вѣдь я лица-то мужска­
го порядочнаго не видала никогда; а онъ былъ
такъ красивъ, такъ изященъ, такъ интересенъ!
Послѣ этого очень часто встрѣчала я его на
своихъ прогулкахъ, и при каждой встрѣчѣ
непремѣнно вспыхивала и не могла оторвать
отъ него глазъ. Онъ, конечно, замѣтилъ это, и
вскорѣ такимъ образомъ между нами завяза­
лось нѣмое знакомство. Казалось, мы очень хо­
рошо понимали другъ-друга. Раза два я его
встрѣтила на одной изъ самыхъ отдаленныхъ
и глухихъ аллей нашего парка. Онъ впервые
поклонился мнѣ; я, не помня себя отъ восторга,
отвѣтила ему тоже поклономъ; но ни у него,


— 706 —
ни у меня не хватило рѣшимости ни съ того,
ни съ сего начать разговоръ.
Наконецъ я рѣшилась быть смѣлѣе и добить­
ся своего... Я и тогда, какъ теперь, постоянно
носила на рукѣ старинный золотой браслетъ,—
это родовая память моей матери. Однажды шла
я по аллеѣ и завидѣла вдалекѣ его. Немного
нужно было времени для того, чтобы разстег­
нуть запонку браслета и оставить его на ру­
кѣ незастегнутымъ... Пройдя мимо его, я сдѣ­
лала маленькое движеніе, отъ котораго браслетъ
упалъ на дорожку. Я будто бы не замѣтила, и
прошла дальше. Онъ поднялъ его и отдалъ мнѣ.
Этого было достаточно для насъ обоихъ, чтобы
вступить въ разговоръ. И какъ бы ты думалъ,
что я, безумная, сдѣлала?..—Не прошло и полу­
часу, какъ я прямо и открыто сказала ему, что
люблю его...
Господи! если вспомнить, что только со мною
дѣлалось!.. Я вся была въ какомъ-то востор­
женномъ, упоенномъ экстазѣ, лихорадка била
меня, страсть такъ и прорывалась наружу, го­
лова закружилась до безпамятства. Я не по­
мнила ни себя, ни всего окружающаго и, ка­
жись, если бы кто посторонній, если бы даже
сама бабка моя показалась тутъ въ эту ми­
нуту, я не призадумалась бы убить ее на
мѣстѣ.
Мы условились видѣться съ нимъ ежеднев­
но,—и видѣлись, все тутъ же, въ этомъ самомъ
паркѣ. Я часто ночью выскакивала изъ окош­
ка моей спальни прямо въ садъ и шла къ нему;
онъ ожидалъ меня тамъ постоянно. Такъ про­
шло болѣе полутора мѣсяца. Мнѣ удалось об­
мануть всѣхъ. Отъ одного только проницатель­
наго взора ■ няни не скрылось настоящее дѣло.
Она сначала испугалась, потомъ поплакала, а
потомъ помирилась съ этимъ и стала меня при­
крывать.
Между тѣмъ онъ началъ настаивать, чтобы
я, подъ какимъ бы то ни было предлогомъ, вве­
ла его въ домъ къ бабушкѣ. Я знала, что это не­
возможно, и потому раскрыла ему всѣ причины,
по которымъ бабка моя никогда не согласится
принять его, а тѣмъ болѣе выдать за него меня:
онъ былъ человѣкъ безъ громкаго титула, вопервыхъ; а во-вторыхъ, для нея было совер­
шенно немыслимо разстаться хоть съ частью
своихъ денегъ, которыя нужно было отдать мнѣ
на приданое. Во всякомъ случаѣ, для того, что­
бы выйти замужъ, приходилось ждать ея
смерти. А надо еще сказать, что отецъ мой,
самъ по себѣ, не имѣлъ ровно ничего, а все со­
держанье получалъ отъ нея, такъ что своего-то
и я ровно ничего не имѣла.
Между тѣмъ миновало лѣто. Бабушка пере­
ѣхала въ городъ—и мы поневолѣ должны были
видѣться рѣже. Только на какіе-нибудь полча­
са удавалось мнѣ иногда уходить къ нему подъ
прикрытіемъ няни. Чѣмъ все это кончится, къ
чему поведетъ все это?—я не задавала себѣ

труда подумать; а, закрывъ глаза, что называет­
ся, отдалась теченію и беззавѣтно переживала
свою молодую жизнь. Между тѣмъ послѣдствія
этого увлеченія день-ото-дня становились яснѣе.
Я скрывалась, пока могла, но наконецъ скры­
ваться ужь не стало никакой возможности. Баб­
ка обо всемъ догадалась и все узнала. Полусума­
сшедшая ханжа и совсѣмъ помѣшалась. Вмѣ­
сто того, чтобы замять все дѣло, предотвратить
скандалъ, какъ это обыкновенно дѣлается у
людей ея круга, — она, ужаснувшись за опозо­
ренную нравственность, безъ дальнихъ разго­
воровъ сказала, что лишаетъ меня наслѣдства,
прокляла меня, запретила называться именемъ
княжны 3*** и, къ довершенію всего, выгна­
ла вонъ изъ дому, вмѣстѣ съ Маврой Игнатьев­
ной.
Первымъ дѣломъ, не выходя еще изъ бабки­
на дома, я написала къ нему письмо, гдѣ по­
дробно разсказала все, что случилось со мною, а
сама, вмѣстѣ съ няней, перебралась къ ея пле­
мянницѣ— больше некуда было дѣваться. Но
прошелъ день, прошелъ другой, а на письмо мое
нѣтъ отвѣта. Я пошла къ нему сама,—говорятъ:
нѣтъ дома; я хочу подождать, — меня не впу­
скаютъ. Тутъ ужь я увидѣла ясно, что тотъ, кого
я считала и честнымъ, и великодушнымъ, оказы­
вается подлецомъ, который мечталъ жениться
на мнѣ изъ-за моего богатства; а какъ скоро на
богатство не осталось никакой надежды, онъ
нагло отъ меня отвернулся. Положеніе мое было
безвыходно. 4tò оставалось мнѣ дѣлать? Впереди
бѣдность и бѣдность,.—самая. безнадежная бѣд­
ность! Няня пошла на мѣсто, а я съ Лизой, пле­
мянницей ея (она была вольная), помѣстились
кое-какъ въ одной бѣдной комнаткѣ. Комнатка
эта находилась въ четвертомъ этажѣ, почти на
самомъ чердакѣ большого дома, на Выборгской.
Она была и тѣсна, и сыра, и холодна; бывало,
дровъ нѣтъ ни полѣна, такъ мы на копейку ку­
пимъ въ лавочкѣ угольевъ, поставимъ самоваръ
и отогрѣваемся кое-какъ его паромъ; руки око­
ченѣютъ за работой, мы ихъ къ самовару—ну,
и ничего, отойдутъ немного, такъ что хоть игол­
ку можно держать! Лиза шила бѣлье и платья
на разные магазины. Она достала работу и мнѣ,
да кромѣ того няня еще помогала кое-какимп
деньжонками отъ себя — и такимъ образомъ мнѣ
предстояло прожить цѣлую жизнь! А тутъ еще
я родила дочь—Лилу... Нужда и лишенія сдѣ­
лались еще суровѣе, еще невыносимѣе, исходу
не было никакого,—такъ что мною овладѣло са­
мое черное отчаяніе. Жизнь меня . обманула на
самомъ первомъ шагу; когда я радостно протя­
нула ей руку — она оскорбительно насмѣялась
надо мною. Я знаю, ты скажешь, надо было бы
бороться, да бороться-то было не съ чѣмъ и не изъ
чего! бороться можно только тогда, когда есть
еще у человѣка хоть какая-нибудь надежда или
завѣтная мечта, а у меня ни того, ни другого
не было. Все, что можно было сдѣлать на моемъ


707 —
мѣстѣ, это—пережить свою полосу; я и пере­
жила ее, какъ видишь. Но, зато, какъ глубоко
возненавидѣла я все и всѣхъ, начиная съ са­
мой себя!.. Я ужь была всему чужда въ жизни,
исключая Лилы,—такою я и осталась! Мнѣ по­
стоянно, съ какимъ-то восторгомъ и наслажде­
ніемъ, съ адскимъ наслажденіемъ, приходила
мысль наложить на себя руки: но страхъ за
дочь, которую я бросаю на нищенство и поги­
бель, каждый разъ останавливалъ меня. «Рано,
подожду еще, думала я; сначала поставлю на
ноги дочь, пристрою ее хоть въ пріютъ какойнибудь, гдѣ бы ей былъ вѣрный кусокъ хлѣба,
а потомъ ужь и покончу!» И эта мысль была
моею завѣтнѣйшею мечтою, моей отрадой, и какъ
знать, быть можетъ, ей-то я и обязана тѣмъ,
что пережила это тяжелое время. Я отказывала
себѣ въ послѣднемъ кускѣ черстваго хлѣба и
все копила по грошамъ, только бы скопить чтонибудь для Лилы, затѣмъ, чтобы похлопотать за
нее гдѣ нужно, при отдачѣ въ пріютъ, чтобы
мнѣ было возможно поскорѣе умереть. Эта мысль
сдѣлалась наконецъ почти моей маніей. И такъ
прошли цѣлые два года!.. Наконецъ бабка, ни­
когда не помышлявшая о смертномъ часѣ, вдругъ
умерла скоропостижно; не успѣвъ оставить ду­
ховнаго завѣщанія, — и я дѣлаюсь полной ея
наслѣдницей и, полною гѳспожею, снова всту­
паю въ этотъ самый домъ. Шашки перемѣша­
лись. Все, что бросало въ меня каменья, что
клеймило меня именемъ позорной женщины п
нагло презирало меня, теперь прикусило языки.
Нѣсколько великосвѣтскихъ господъ, какъ
ни въ чемъ не бывало, вздумали явиться-ко
мнѣ съ визитомъ, и каждый конечно съ arrière
pensée насчетъ моей руки: богатство вѣдь у
нихъ все прикрываетъ! Пожелали даже сбли­
зиться со мной и нѣсколько великосвѣтскихъ
дамъ; даже и онъ прислалъ оправдательное пись­
мо; но мои двери были заперты рѣшительно для
всѣхъ. Я всегда ненавидѣла ихъ, я всегда пре­
зирала ихъ всѣхъ, сколько ихъ ни есть, и мнѣ
любо и весело быть у нихъ вѣчнымъ бѣльмомъ
на глазу. Они, послѣ своей неудачной попытки
сойтись, скандализируются мною, я—живая по­
щечина имъ всѣмъ, ихъ фамильной, незапятнаной гордости, а я хохочу надъ ними, и это до­
ставляетъ мнѣ пока еще капельку удовольствія.
Теперь, слава Богу, живу вполнѣ независимо
отъ всѣхъ ихъ условій и мелочныхъ предраз­
судковъ, на зло, крайнюю зависть и злословіе
своихъ великосвѣтскихъ сверстницъ.
Ну, дальше разсказывать нечего!.. Вскорѣ
послѣ этого я уѣхала за границу, пробыла тамъ
годъ, а нынче сошлась съ тобою. Ты мой вто­
рой и послѣдній любовникъ... Теперь ты видишь,
что я вовсе не загадочная, а только оскорблен­
ная женщипа.
Вотъ тебѣ вся моя исповѣдь.

Vili.

Я остался глубоко пораженъ разсказомъ княж­
ны. Меня изумила желѣзная воля и сила этой
женщины, которая такъ твердо перенесла столь­
ко ужасныхъ ударовъ и осталась жить. Я ей
высказалъ это.
— Жить!., проговорила она задумчиво, да
развѣ можно было тогда умереть?..
— Да, можно, отвѣтилъ я, все еще не вы­
ходя изъ раздумья. Когда жизнь и судьба такъ
безжалостно крутятъ человѣка, тогда не грѣхъ
покончить расчетъ съ ними.
— Жизнь и судьба не крутятъ людей, мой
милый, возразила она, покачавъ головою, я не
вѣрю этому... нѣтъ, люди сами крутятъ себя, а
судьба и жизнь вполнѣ къ нимъ равнодушны!
Какое имъ до этого дѣло?.. Умереть можно всег­
да... Смерть всегда въ нашихъ рукахъ, и судь
ба на столько равнодушна въ этомъ случаѣ,
что даже отдаетъ намъ неограниченное право
покончить собственную жизнь, если только мы
не струсимъ передъ исполненіемъ его... И вѣрь
мнѣ, кто побывалъ въ моемъ положеніи, тотъ
вѣрно изъ всего этого вынесъ полнѣйшее рав­
нодушіе,—даже болѣе, презрѣніе къ жизни и къ
судьбѣ... Но тогда, повторяю тебѣ, умереть бы­
ло бы непростительное малодушіе, было бы под­
ло: потому что я должна была бы или убить дочь
вмѣстѣ съ собою, или оставить ее на вѣрное ни­
щенство и голодъ, заставить ее проклинать и себя,
и меня —это не легко, это ужасно!.. Теперь...
теперь Лила вполнѣ обезпечена... Но полно! Что
за охота говорить объ этомъ!., перебила она са­
ма себя—не хочу болѣе вспоминать это прошлое:
похоронимъ его разомъ!.. Я хочу жить, жить!
Слышишь ли, жить полною, горячею жизнью! про­
должала она, мгновенно воодушевляясь страст­
нымъ увлеченіемъ... Пойдемъ отсюда, здѣсь
душно! Пойдемъ въ садъ, на просторъ, на про­
хладу! Взгляни, какъ тамъ хорошо, какъ тамъ
темно... Пойдемъ туда! Я хочу еще разъ прожить
нѣсколько мгновеній полно, безумно, увлекатель­
но. Дай мнѣ въ послѣдній разъ забыться! Я му­
чительно хочу жизни, я хочу счастья! а тамъ...
Ну, да что говорить объ этомъ! Идемъ! экзаль­
тированно проговорила княжна, махнувъ рукою
и увлекая меня за собою въ глубину тихаго аро­
матнаго сада...
Было время ѣхать. Княжна мнѣ сама напо­
мнила это. Я не хотѣлъ уѣзжать, я чувствовалъ,
что не могу покинуть ее.
— Нѣтъ, ты долженъ ѣхать, настоятельно
требовала она, ты долженъ! Я хочу этого...
Пора! Прощай!.. Что за малодушіе!.. Вѣдь ты
не на смерть ѣдешь... Не умрешь, не бойся...
Ну, прощай же, прощай!..
И она, крѣпко стиснувъ мою руку, стреми­
тельно вырвалась отъ меня и быстро направи­
лась къ дому.


— 708 —
«Опять загадка!» подумалъ я, въ недоумѣніи
пожавъ плечами, и побрелъ домой, гдѣ ужь дав­
нымъ-давно ожидалъ меня мой извозчикъ.
Черезъ нѣсколько минутъ я уѣхалъ.
IX.
На другой день, къ вечеру, я вернулся на
дачу — и прямо, къ княжнѣ. Меня встрѣтила
Мавра Игнатьевна,—убитая, съ опухшими отъ
слезъ глазами,—вся въ черномъ, и объявила ,что
княжна приказала долго жить. Я ужь не говорю
о томъ, какъ это меня поразило, и что сдѣлалось
со мною... Вхожу въ залу—и застаю на столѣ
ея трупъ. Она лежала какъ живая; казалось,
какъ будто и умирая она не уступила смерти и
не дала ей положить на себя свою страшную,
отталкивающую печать. Она была все такъ-же
хороша и изящна, какъ и при жизни.
Строгое мертвое лицо приняло свое обычное,
нѣсколько гордое и тоскливо-страстное выраже­
ніе, а на блѣдныхъ губахъ, какъ и прежде, ле­
жала все та же загадочная улыбка.
Въ это время подошла ко мнѣ Мавра Игнать­
евна.
— Что же это значитъ? Что тутъ случилось?
едва могъ проговорить я.
— А что случилось?.. Нехорошее случилось!
возразила старушка, покачивая головою и оти­
рая ежеминутно набѣгавшія слезы. Какъ уѣхали
вы, батюшка, такъ она, касатушка моя, верну­
лась это изъ саду и прямо въ спальню къ Лилочкѣ. Долго, долго стояла передъ ней на ко­
лѣнкахъ и глядѣла на нее-то сонную, а потомъ
поцѣловала,—цѣловала тоже это долго-предолго,
а тамъ и прошла прямо къ себѣ въ спальню. А
горничная-то была въ смежной комнатѣ... Хо­
тѣла было идти за княжной, раздѣвать ее,—не
велѣла, приказала остаться и никого не впу­
скать... Та-то, глупая, и осталась... Только это
и двухъ минутъ не прошло, какъ сидитъ она,
горничная-то, передъ дверью и вдругъ слышитъ,
что въ спальнѣ что-то рухнуло на полъ, словно
бы тѣло упало; что бы такое могло быть? и
ума вѣдь сразу не приложишь!—думала, что
княжнѣ дурно сдѣлалось, да прямо туда; смо­
тритъ—а она и впрямь лежитъ на полу, моя
голубушка горькая, лежитъ и не дышетъ...
Горничная, извѣстно, перепугалась,—какъ не
перепугаться! — побѣжала за мною; кликнули
это людей, прибѣжали, смотримъ, а она ужь
и Богу душеньку отдала. Сейчасъ это поло­
жили ее на кровать; послали за докторомъ...
А сами пока тѣмъ временемъ оглядывались,—
смотримъ: лежатъ на столикѣ двѣ записки:
одна запечатанная—къ вашей милости, батюш­
ка, а другая—просто такъ, на листочкѣ, чер­
нилами...
— Гдѣ же она? воскликнулъ я, хватая ста­
руху за руку.
— А тамъ, батюшка, тамъ, продолжала

Мавра Игнаньевна; тамъ обѣ и лежатъ — у
нея-то въ спаленкѣ... такъ и не тронули... И
трогать-то вишь запретили... докторъ и поли­
ція запретили... успѣли вѣдь ужь побывать-то!
Тамъ все, какъ было, такъ и осталось не при­
брано...
Я бросился въ спальню.
Въ спальнѣ, дѣйствительно, лежали двѣ за­
писки. Я накинулся на первую, которая мнѣ
попала на глаза. Въ ней было собственною
рукою княжны твердо и четко написано:
«Не поднимайте слѣдствія, не подозрѣвай­
те и не вините никого, — я сама отравила се­
бя синильною кислотою». У меня захватило
духъ, и подкосило ноги, когда я прочелъ эти
роковыя слова. Нѣсколько минутъ мнѣ невоз­
можно было придти въ себя и сообразиться съ
мыслями. Наконецъ, кое-какъ очнувшись и
отрезвившись отъ этого неожиданнаго наплы­
ва потрясающихъ ощущеній, я смутно обвелъ
глазами-комнату и на томъ же столикѣ замѣ­
тилъ маленькій, изящной отдѣлки хрустальный
флаконъ. Въ немъ было нѣсколько капель
синильной кислоты.
«А! подумалъ я про себя, она, умирая, ни
на шагъ не уступила смерти. Она не дала ей
исказить себя, и даже ядъ-то съумѣла вы­
брать такой, который убилъ ее мгновенно, не
успѣвъ даже и на лицѣ оставить искажающіе
слѣды... Господи, что за женщина! Что за мо­
гучая и, вмѣстѣ съ тѣмъ, непонятная нату­
ра!»
Мавра Игнатьевна1 межъ тѣмъ, подала мнѣ
запечанную записку, которая была адресована
княжною на мое имя. Это была ея послѣдняя
воля. Вотъ, что писала она.
«Я знаю, Натаровъ, что постоянно казалась
вамъ странною; смерть моя еще болѣе утвер­
дитъ за мной это качество. Не судите меня
за то, что я рѣшилась убить себя. Это, какъ
вы уже знаете, было мое давнишнее, завѣтное
и страстное желаніе, которое я лелѣяла какъ
сокровище въ теченіе болѣе четырехъ лѣтъ. Мнѣ
не зачѣмъ было жить. Я была чужая всѣмъ и
всему въ этой жизни, да и самая жизнь, право,
нисколько ужь не была для меня привлека­
тельна: слѣдственно, остаться ли жить, или
умереть—было для меня совершенно все равно.
Умереть мнѣ казалось лучше: быть можетъ, за
гробомъ и есть еще что-нибудь новое, а жизнь
мнѣ ужь ничего не дала бы. Если я не уми­
рала до сихъ • поръ, то это только потому, что
мнѣ не на кого было оставить свою несчастную
дочку. Теперь у меня есть — вы. Вы, вѣрно,
ради моей памяти, не захотите бросить моего
ребенка. Умоляю васъ, заклинаю васъ нашими
отношеніями не оставить ее: вѣдь я люблю ее;
но что же мнѣ дѣлать, если я люблю смерть
болѣе всего въ мірѣ?.. Эта послѣдняя любовь
все пересилила! Что же дѣлать, если нѣтъ уже
во мнѣ силъ бороться съ своимъ завѣтнымъ,


— 709 —
страстнымъ желаніемъ? Лила обезпечена мною.
Почти все мое родовое состояніе я еще за годъ
до этого времени перевела въ денежный капи­
талъ, который и записала на имя Лилы. Вы
ѣдете за границу, возьмите и ее съ собою.
«Въ Парижѣ или въ Лондонѣ вы можете очень
удобно помѣстить ее въ надежныя руки, гдѣ бы
ей дали хорошее воспитаніе, а потомъ поза­
ботьтесь объ устройствѣ ея судьбы.—Пусть она
не скоротаетъ жизнь свою такъ, какъ скоро­
тала ея мать! Маврѣ Игнатьевнѣ передайте отъ
меня мое послѣднее спасибо за все добро, сдѣ­
ланное ею для меня. Скажите ей, что я и ее
не забыла: на ея имя у меня положено нѣсколько
тысячъ, съ которыми она проживетъ въ доволь­
ствѣ. Вотъ моя послѣдняя воля».
— Все кончилось! съ отчаяніемъ и чуть
слышнымъ шопотомъ простоналъ я, не двигаясь
съ мѣста, и въ то же время въ сознаніи моемъ
вполнѣ уже вырисовался образъ этой женщины.
Самоубійство довершило его.
Часамъ къ одиннадцати ночи въ домъ набра­
лась земская полиція. Замять или остановить
дѣло было бы уже невозможно, потому что еще
въ прошлую ночь успѣли составить законный
актъ и донесли по начальству. Все, что только
можно было сдѣлать, такъ это—убѣдить ихъ,
довольно полновѣснымъ убѣжденіемъ, покончить
дѣло разомъ, безъ проволочекъ и схоронить по­
скорѣе покойницу.
Часъ спустя, все уже было готово. Княжну
положили въ простой, наскоро сдѣланный гробъ,
тотчасъ же заколотили крышку и вынесли изъ
дому. Хоронили нарочно попозднѣе, чтобы из­
бѣжать любопытныхъ глазъ.
Ночь была совершенно темная, мглистая, но
теплая, какъ ночь умирающаго лѣта.
Странное и болѣзненное ощущеніе ложилось
мнѣ на душу въ то время, когда я, вмѣстѣ
съ тремя людьми покойницы, насъ на плечѣ
ея гробъ. Тоска, тоска безпредѣльная, мрачная
п глубокая, уходила мнѣ въ душу, какъ и эта
безпредѣльная, мрачная ночь уходила въ даль
и въ темную глубину неба... Мы несли тихо,
не проронивъ во всю дорогу ни слова, и въ
этой тишинѣ только глухо раздавались тяжелые

шаги нашей процессіи, да порою скорбящій
вздохъ старушки-няни, которая брела за гро­
бомъ. Подлѣ нея шла горничная княжны и не­
сла на рукахъ сонную Лилу. Впереди насъ, ша­
гахъ въ десяти, какъ два свѣтлячка, блуждали
и мигали по дорогѣ два тусклые, красноватые
огонечка,—то были могильщики съ фонарями.
Они намъ указывали дорогу къ тому пустырю,
гдѣ была вырыта могила княжны. Вся эта про­
цессія, съ темною массою покрытаго гроба,
вырисовывалась какими-то неясными и мрач­
ными силуэтами на чуть-чуть прозрачномъ фонѣ
ночи. Наконецъ мы достигли мѣста могилы. Это
была группа густо-сросшихся деревьевъ, отда­
ленная отъ всякаго жилья, гдѣ нашли всего
лучше отвести .мѣсто въ три аршина длины не­
счастной покойницѣ. Мы опустили гробъ, и
могильщики, при слабомъ свѣтѣ своихъ фона­
рей, принялись за работу. Глухо и зловѣще
какъ-то рухнули накрышку первые комья сырой
земли. Это была для меня страшная минута.
Я и теперь не могу безъ содроганія вспомнить
этого глухого звука. Работа шла спѣшно.
Княжну зарывали все больше и больше, такъ
что черезъ полчаса насыпь была уже сдѣлана.
Мы, съ нѣмымъ, благоговѣйнымъ чувствомъ,
безмолвно стояли передъ этой могилой, а зем­
скіе завели уже между собою какой-тс весе­
лый разговоръ.
Услышавъ ихъ смѣхъ, я какъ-то озлоблен­
но вздрогнулъ и вышелъ изъ своего задавлен­
наго тоскою состоянія. Оглядѣвшись вокругъ,
различилъ я, при мерцаніи огонька, черты
Мавры Игнатьевны, которая, склонясь на ко­
лѣна передъ могилою, пригнула къ насыпи по­
лусонное, свѣжее и безпечное личико Лилы,
уговаривая ее поцѣловать эту землю. Дѣвочка
безсознательно поцѣловала. Я увидѣлъ это—и,
съ нѣмою, удушающею скорбью поклонясь въ
послѣдній разъ могилѣ любимой женщины,
сознательно уже—и за себя, и за Лилу—по­
цѣловалъ эту сырую, холодную насыпь.
Черезъ недѣлю я уже плылъ, вмѣстѣ съ дѣ­
вочкой, на штетинскомъ пароходѣ.

1861.


Не первый и не послѣдній.
НЕДОКОНЧЕННЫЯ

ЗАПИСКИ

СТУДЕНТА.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
„Кончилъ курсъ“...

.... А ночь-то какая славная!..
Хоть бы одно облачко въ 'небѣ... Дай-ка,
растворю окошко: въ комнатѣ душно какъ-то...
Господи, что за благодать! такъ и пахнуло въ
лицо черемухой...
Весна...
....Да, вотъ и весна пришла, и на душѣ тихо
да мирно,—такъ хорошо все это... хоть и
взгрустнется подъ-часъ, а все-таки хорошо...
....А нынче, кажись, четвертый день минулъ,
какъ схоронилъ я Чебанова... да, четыре дня:
въ прошлую пятницу Богу душу отдалъ... Схо­
дилъ въ университетъ—сорокъ рублей на по­
хороны выдали... Приходилъ суб-инспекторъ:
узнавалъ, точно ли умеръ; видитъ—умеръ;
взялъ, да и пошелъ назадъ...
А оглядишься въ комнатѣ,—словно и не
умиралъ: вонъ, даже полуштофъ на окошкѣ не­
допитый стоитъ... Странный былъ покойникъ,
а все-таки добрый малый!.. Вотъ, четвертый
годъ мы съ нимъ въ университетѣ, и жили
съ годъ почти вмѣстѣ; кажись, прежде такой
здоровый былъ, а. тутъ въ годъ скрутило...
Недѣли съ три тому назадъ сталъ ужь онъ
больно закашливаться; говоритъ: «душно въ
городѣ, хочется въ поле»... Подумалъ я,—
вижу, дѣло плохо... Сталъ отыскивать дачу и
нанялъ вь Полюстровѣ одну изъ крайнихъ,—
къ самому полю... На дачѣ какъ будто ему
стало легче немного—только опять бѣда: бо­
ленъ совсѣмъ человѣкъ, а пьетъ... Ну, за­
чѣмъ ты пьешь, говорю, вѣдь тебѣ вредно!—
«Что-жь дѣлать: органическая потребность»,
а больше и говорить не станетъ... Вижу, какъ
свѣчка таетъ изо-дня-въ-день, а все не хо­
четъ вѣрить, что плохъ...
— Ты что, братъ, думаешь, говоритъ бы­
вало, кашляю? Это пустякъ-дѣло: мы еще по­
живемъ! а вотъ ты лучше выдай-ка намъ
осьмцадцать копеекъ капиталу—за жизнью по­
слать...
И вотъ все, бывало, такимъ образомъ...
Утромъ встанетъ и все ходитъ, взадъ да впе­
редъ, по комнатѣ,—ходитъ да хмурится. Я
ужь вижу, къ чему дѣло клонится и тоже хму­
рюсь; а онъ улучитъ минутку и давай жизни
просить...
— Ты, говоритъ, не хмурься; я вѣдь не­
много... Я, какъ Любимъ Торцовъ... вотъ тебѣ

мое сердечное слово: вѣдь ты мнѣ много не
давай—мнѣ не надо много; а ты немножко
дай,—что дѣлать: органическая потребность,
братъ!., натура!...
И вотъ, что для меня страннымъ остается:
какъ и когда это успѣлъ онъ свихнуться такъ?
вѣдь не болѣе двадцати одного года человѣку
было. Бывало, поведешь съ нимъ разговоръ на
это,—а онъ только рукою махнетъ: «погоди,
говоритъ, послѣ узнаешь когда нибудь»,—такъ
на томъ и покончитъ.
Хандрилъ онъ часто за послѣднее время и
хандра эта, вмѣстѣ съ раздраженіемъ, дости­
гала у него, порою, до чудовищныхъ размѣ­
ровъ: онъ сдѣлался желченъ и несносенъ.
Помню, дня за четыре до смерти (въ по­
недѣльникъ, кажется), лежалъ онъ у себя за
перегородкой, — цѣлый день лежалъ: больно
труденъ былъ; только вдругъ, подъ вечеръ,
встаетъ и подходитъ ко мнѣ; сѣлъ въ кресло,
рюмку водки выпилъ—и словно бодрѣе сталъ.
- Ну, какъ ты себя чувствуешь? спра­
шиваю.
— Слава Богу, скверно!.. А знаешь, братъ,
что? говоритъ,—пожалуй, что и точно умру...
Я поглядѣлъ на него. Полно, говорю,—что ты?..
Господь съ тобою!., а онъ какъ-то особенно
улыбнулся и говоритъ:
— Нѣтъ, ужь ты, говоритъ, не утѣшай!.,
чувствую... въ груди-то духу совсѣмъ ужь нѣтъ:
дышать нечѣмъ... А вотъ, говоритъ, кстати:
какъ свезешь ты меня на Охту, такъ въ благо­
дарность за услугу я тебѣ презентъ сдѣлаю...
Ты тамъ посмотри въ шкафу,—тамъ записки
есть финансоваго права, такъ ты* ихъ возьми:
пригодятся...
Сказалъ это, выпилъ еще рюмку и уста­
вился въ меня мутнымъ взглядомъ:
— Господи, Боже мой! говоритъ, — поду­
маешь, что за дрянцо людишки-то, подобные мнѣ!..
Вѣдь вотъ, даже въ такую простую минуту, и
тутъ не съумѣешь быть человѣкомъ!—все хо­
дули, все аффектація, все это подлое желаніе
порисоваться, если не передъ ближнимъ, такъ
хоть передъ голыми стѣнами—и передъ тѣмито нужно вѣдь потеатральничать... Мы, де­
скать, герои!.. Вѣдь вотъ ты, пожалуй, по до­
бродушію своему глупому, навѣрное поду­
маешь, что и въ самомъ дѣлѣ, чортъ знаетъ, что
за герой-человѣкъ! передъ самою смертью такъ


— 711 —

хладнокровно-иронически относится ко всему;—
плюнь ты, братъ, на это! Это дрянненькая
штука, за которую казнить себя надо—это фа­
товство... это не искренно... это—знаешь ты, что
значитъ: что я ни тебя, ни себя не уважаю,
что мы еще недоноски—а ты прости меня за
это... ты вѣдь и самъ, подъ-часъ, грѣшишьто: тоже на ходули становишься...
Я ужь вижу, что больно разгорячился онъ:
ну, думаю себѣ, добромъ не обойдется,—и точно:
сейчасъ же закашлялся и упалъ на мѣстѣ.
Снесъ я его за перегородку, да и не отходилъ
отъ постели до пятаго часу утра.
А въ пятницу (въ день-то самой смерти)
проснулся онъ утромъ рано—часъ седьмой былъ
въ началѣ—проснулся и проситъ, чтобы я его
на балконъ провелъ. Вывелъ я его, да въ
кресло усадилъ по-покойнѣе,—а утро такое
теплое да свѣжее—совсѣмъ хорошее утро...
Оглядѣлся онъ вокругъ съ особенно-доброю
улыбкой, да и говоритъ мнѣ такъ ласково:
— Господи, говоритъ,—какъ легко!., въ гру­
ди такъ широко какъ-то... А знаешь, говоритъ,
вѣдь я поправлюсь, совсѣмъ поправлюсь,—вотъ
и нынче такъ хорошо мнѣ... чувствую, что
совсѣмъ здоровъ... А на дворѣ-то какъ хорошо!—
посмотри... Скоро сирень зацвѣтать станетъ...
Снова птицы летятъ издалека
Къ берегамъ, расторгающимъ ледъ,
Солнце теплое ходитъ высоко...

нѣтъ же, проклятая!., все это, значитъ, выс­
шія потребности... А вѣдь и мы, братъ, съ то­
бою тоже вороны, только немножко въ другомъ
родѣ...
— Полно, братъ, говорю, чепуху-то молоть!
— А вотъ, ты, говоритъ, и не. слушай ее,
коли чепуха, а лучше пошли за тѣмъ, за чѣмъ
тебя просятъ... Да вотъ еще, кстати (сегодня
говорить-то я что-то охочь), тебя, помнится,
интересовало все, отчего я, неуспѣвши дожить
до двадцати лѣтъ, свихнулся такъ? это нынче
я могу тебѣ объяснить... На вотъ ключъ отъ
стола моего... вынь тамъ сѣрую тетрадку и
принеси сюда...
Я пошелъ и принесъ ему тетрадку.
— Это, вотъ видишь ли, говоритъ,—мои за­
писки... Ты, пожалуйста, не улыбайся ирони­
чески! Впрочемъ, если хочешь, пожалуй можешь
И улыбаться—я не взыщу... Вѣдь я, можетъ
быть, не сегодня-завтра переселюсь на лоно
Авраама, такъ хотѣлось бы на прощанье пере­
честь старые грѣхи—никому я не читать еще—
тебѣ первому; ты это пойми, сообрази и прочув­
ствуй... Сначала, быть можетъ, оно покажется
подражаніемъ Тургеневу—впрочемъ, ты этимъ
не смущайся: это я только такъ... что назы­
вается, напустилъ на себя... это одна изъ без­
численнаго множества моихъ аффектацій, вооб­
разилось мнѣ, что я Чулкатуринъ, ну, я и на­
чалъ такъ, да только пересолилъ—оно и вышло
нѣсколько дико, а пожалуй коли хочешь, и нѣ­
сколько глупо... впрочемъ ничего! слушай...
Однако Чебановъ не успѣлъ прочесть мнѣ
своихъ записокъ; послѣ нѣсколькихъ строкъ,,
его сталъ душить сильный приливъ кашля...
Онъ ослабѣлъ и только часа черезъ полтора по­
успокоился немного...
И цѣлый день, до самаго вечера, сидѣлъ онъ
все на балконѣ; ѣсть ничего не хотѣлъ, только
выпилъ, кажись, съ полъ-рюмки; все просилъ
читать ему Фета... А часовъ въ восемь почув­
ствовалъ сильную слабость, снова закашлялся...
да и умеръ въ креслѣ...
Схороннилъ я его, а теперь вотъ и грустно
одному сидѣть...
Рылся вчера въ ящикахъ у него: финансовое
право нашелъ и много другихъ записокъ; состав­
лены довольно порядочно:—спасибо покойнику,
пригодятся; да просматривалъ еще сѣрую тет­
радку: съ виду не казистая* стихи какіе-то на­
черчены, головки, « Чебановъ» подписано нѣ­
сколько разъ съ росчеркомъ. Что же карается
самыхъ записокъ,—мнѣ кажется, онѣ могутъ
быть на-столько достойны вниманія читателя,
чтобы помѣстить ихъ здѣсь.
Вотъ эти записки:

А знаешь, братецъ, что? какъ бы, эдакъ,
жизни рюмку хватить! а? можно?..
— Да нѣтъ, братъ, говорю, ни капли: вся
вышла...
— Ну, вотъ еще: полно!..
— Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ... Ей-Богу, вся...
— Ну, такъ пошли, голубчикъ, на малень­
кую...
— Да и послать-то не на что...
— Хмъ!..
Проговорилъ себѣ подъ-носъ это «хмъ» да
и отвернулся; молчитъ и хмурится.
— Ну, о чемъ же ты задумался? спраши­
ваю его.
— А вотъ, братецъ ты мой, о чемъ я за­
думался: смотрю я, это, теперича, на воронъ—
вишь: въ полѣ-то кружатся,—какая это, право,
хорошая птица! жизнь она ведетъ себѣ патріар­
хальную, трезвую (не то, что нашъ братъ), про­
питаніе себѣ трудомъ добываетъ; опять же и
то: каждое утро въ два часа добросовѣстно про­
сыпается—и давай себѣ Господа Бога славо­
словить...
— Ну, и что-жь изъ этого? спрашиваю.
—: Какъ что? За то ей и долголѣтіе посы­
лается... Ты спрашиваешь вотъ: что?—а вѣдь
оно, братъ, обидно,—намъ-то противу воронъ
....Какъ ни погляжу я на себя,—ну, такъ
обидно!.. Вѣдь и вся шутка-то немудреная: вотъ и кажется, что я нѣчто въ родѣ Чулкатуживи только такъ, какъ ворона живетъ,—ну л рина, съ тою только разницею, что для другихъ
конецъ: счастливъ и долголѣтенъ будеши... Такъ еще, пожалуй, я не лишній, а для самого себя—


— 712 —
совершенно ни къ чему не нуженъ... Я вотъ,
напримѣръ, не лишній для прачки своей; потомъ
для Севастьяновны-старухи,—потому что она,
гляди-гляди, а въ мѣсяцъ, все-таки, рублями
пятью-шестью лишними и попользуется—ну, да
Богъ съ ней: древній человѣкъ ужь!... Нелишній
я, пожалуй, и для питейнаго откупа: все же
маломальскій доходъ ему есть съ меня—и то
слава Богу! да развѣ еще для К—скаго не лиш­
ній: къ экзамену съ нимъ готовился; онъ хоть
и хорошій малый, а голова все-таки безпут­
ная: самъ по себѣ никогда ничего не дѣлаетъ...
Ну, а дальше ужь ничего ине придумаю... да,
впрочемъ, и этого довольно для сознанія, что, по
крайней мѣрѣ, общественную пользу приносилъ;
а поискать—такъ и еще найдется: не даромъ
же я голубой воротникъ ношу—все-таки, распро­
страненію просвѣщенія въ Россіи способствую,—
чего же съ меня нужно? и то слава Богу!
Что же касается совершеннаго излишества
моей особы въ отношеніи себя самой, то это
такой пустякъ, что съ нимъ ничего больше и
дѣлать не стоитъ, какъ только помириться, оставя развѣ себѣ въ утѣшеніе невинное сознаніе
того, что я человѣкъ весьма не глупый; по край­
ней мѣрѣ, я самъ такъ чувствую, а другіе мо­
гутъ чувствовать совершенно иначе, потому что
я, по врожденной мнѣ скромности, никому даже
и замѣтить не далъ своихъ, достоинствъ и спо­
собностей, да никому и надобности не предста­
влялось знать: есть ли у Чебанова какой-нибудь
умишко, или нѣтъ?—но я самъ зато сознаюсь,
что я человѣкъ не глупый—то есть, и то еще
надо принять въ соображеніе, что это значитъ:
не глупый? понятіе умный человѣкъ есть совер­
шенно абстрактное понятіе, а всѣ мы, грѣшные,
рознимся другъ отъ друга только большею или
меньшею степенью глупости—это гораздо проще.
И такъ вотъ, я стою на той степени глупости,
которая дозволяетъ мнѣ, кромѣ недостатковъ
ближняго и искренняго моего, замѣчать еще
свои собственные, да еще и рисоваться подъ-часъ
ими; а такъ какъ за каждымъ подобнымъ мнѣ
въ этомъ отношеніи субъектомъ я признаю
право обличенія своей собственной личности
(«егласко), хотя бы въ собственное назиданіе и
утѣшеніе, то посему и мнѣ хочется стать, въ
нѣкоторомъ родѣ, обличителемъ. Для этого, мнѣ
кажется, стоитъ только начать писать свой дне­
вникъ или, что еще лучше, автобіографію. Это
тѣмъ болѣе хорошо, что тутъ представляется
весьма удобный случай порисоваться передъ са­
мимъ собою, накинуть на себя какую-нибудь
мантію, такъ, чтобы складки покрасивѣе да по­
эффектнѣе драпировались; ну, иразумѣется стать
совершенно невинно, въ нѣкоторомъ смыслѣ,
героемъ. Въ самомъ дѣлѣ, начну писать—не
скажу отъ скуки—это уже стало какъ-то слиш­
комъ рутинно и пошло, а просто, для того, чтобы
пріятно пощекотать свое собственное самолюбіе.

Я сынъ бѣдныхъ, но глупыхъ родителей.
Впрочемъ, не въ нихъ теперь дѣло.
Отецъ и мать у меня отправились къ праот­
цамъ слишкомъ рано. Я остался на попеченіи
дяди и его жены. Дядя мой, сколько помнится,
отличался только двумя похвальными достоин­
ствами: весьма удобно носить на лбу своемъ по­
стоянно приличное украшеніе, и не менѣе удоб­
ною, въ экономическомъ отношеніи, способностью
напиваться до зѣла съ какого-нибудь полушто­
фа: болѣе за нимъ никакихъ особенностей не
водилось: умственныхъ же способностей не хва­
тало даже и на столько, чтобы на экзекуторскомъ
мѣстѣ украсть какую-нибудь сажень казенныхъ
дровъ,—о большемъ я уже не говорю.
Тетка моя, помню, отличалась упругостью п
развитостью формъ; въ томъ родѣ, какъ обыкно­
венно любятъ солидные покровители,—люди ума
солиднаго и ранга соотвѣтственно достойнаго.
Прочія достоинства заключались въ счастливомъ
умѣньи сидѣть цѣлый день, поджавъ подъ себя
ноги, и безконечно курить папироски. Не знаю,
страдала ли она разстройствомъ нервъ, только
полагаю, что—да, потому что женщинѣ, куря­
щей папироски и имѣющей солиднаго покрови­
теля, нельзя не страдать нервнымъ разстрой­
ствомъ.
Между моими почтенными покровителями по­
стоянно, съ утра до вечера и съ вечера до утра,
происходили драматическія сцены, а я—внималъ
и поучался; больше мнѣ и дѣлать было нечего.
Впрочемъ, нельзя сказать, чтобы дядя не за­
нимался моимъ воспитаніемъ. Бывало, иногда
крикнетъ:
— Николка! Маршъ сюда! Водки хочешь?
— Хочу.
— Дуракъ: хочу! говорятъ: пожалуйте, а
не хочу! Слышишь? На! пол-рюмки: «отвѣдай
сперва горькаго, дабы познать всю цѣну сладка­
го; пріучайся къ напитку съ младости, дабы не
слыть пьяницей въ старости».— Понимаешь,
дуракъ! Пошелъ вонъ и будь почтителенъ!
Спасибо покойнику, хоть одному-то путному
дѣлу выучилъ питомца!
Участіе же тетки къ моей судьбѣ ограничи­
валось только удовольствіемъ съѣздить къ нѣ­
коей значительной особѣ, съ милою просьбою:
принять меня, на казенный счетъ, въ гимназію.
Такимъ образомъ, благодаря ей, я получилъ
то, что у насъ, невѣдомо почему, называется
образованіемъ. Выучили меня тамъ «француз­
скому, нѣмецкому языкамъ и всѣмъ наукамъ»,
какъ выражалась моя тетушка, да еще, въ при­
дачу ко всѣмъ этимъ свѣдѣніямъ, маршировать
и ходить въ ногу, какъ предполагалось — для
свѣтской развязности.
Помню, когда мнѣ сообщили пріятное извѣстіе
о томъ, что черезъ два дня я долженъ буду от­
правиться въ гимназію, такъ я разхныкался—
о чемъ, и самъ не знаю: въ сущности, мнѣ рѣ­
шительно все равно, дома ли быть или въ дру­


— 713 —
гомъ какомъ мѣстѣ, но вышло какъ-то такъ, что
я счелъ за нужное похныкать. Въ отвѣтъ на это
дядя далъ мнѣ маленькій щелчокъ неталъ пред­
ставлять доводы о необходимости для меня гим­
назіи, на томъ-де основаніи, что ученіе—свѣтъ,
неученіе—тьма, а за битаго двухъ небитыхъ
даютъ, и наконецъ заключилъ, что если я не
хочу учиться, такъ онъ меня выпоретъ и от­
дастъ въ свинопасы; но, въ то время, я рѣ­
шительно предпочиталъ быть свинопасомъ, какъ
бы желая уподобиться симъ древлечтимымъ пра­
отцамъ и многимъ доблестнымъ мужамъ,—одна­
ко судьба устроила наперекоръ моему наивному
желанію.
Впрочемъ, въ два-то дня я еще успѣлъ оду­
маться: мнѣ какъ-то смутно стало видѣться
нѣчто привлекательное и подъ гимназической
курткой,—что, именно, я еще не могъ себѣ со­
знательно представить, а только чувствовалъ,
что должно быть что-то...
Тетушка моя хотя и любила курить папирос­
ки, однако—насчетъ благочестія тоже своего
долга не забывала и потому, передъ отправле­
ніемъ моимъ въ гимназію, былъ призванъ попъ:—
его пригласили отслужить молебенъ. Меня пред­
варительно нарядили въ новую синюю куртку и
коричневые штаны, волосы припомадили и тща­
тельно причесали, и въ такомъ-парадномъ видѣ
выпустили въ двухъ-оконную комнату, которая,
по неизвѣстно какимъ причинамъ, носила наиме­
нованіе залы. Тамъ уже призванный попъ глу­
бокомысленно осматривалъ обои и углы, потирая
себѣ мягкія, пухлыя руки; а толстый, масляни­
стый дьячекъ смиренно пребывалъ у дверей,
сантиментально выпятивъ впередъ животъ и
по-временамъ испуская обиходныя воздыханія.
Не знаю почему, я струсилъ въ яту минуту:
въ глазахъ у меня какъ-то зарябило, а на го­
лову вдругъ напустились туманъ и разсѣяніе...
Стоялъ я смирно, благочинно, смотрѣлъ без­
смысленно на правый кончикъ ризы попа и
думалъ какую-то чепуху, Богъ-вѣсть какія без­
связныя думы, прерываемыя минутами самаго
тупого безсмыслія.
Когда моя разряженная на-пропалую те­
тушка объяснилась, нѣсколько въ носъ, съ ин­
спекторомъ и уѣхала въ нарочно нанятой из­
возчичьей каретѣ, а меня потащили въ классы,
мною вдругъ овладѣло какое-то щекотное, за­
хватывающее духъ ощущеніе заячьяго страха
и мутящей тоски,—впрочемъ это продолжалось
весьма недолго. Къ концу класса я уже успѣлъ
очнуться, оглядѣться и успокоиться; тутъ-то за­
мѣтилъ я, что сидѣвшій подлѣ ‘меня гимназистъ
шустраго свойства, котораго длинный нѣмецкій
учитель къ концу класса успѣлъ выставить къ
дверямъ, довольно пристально оглядываетъ мою
синюю курточку. Это польстило моему щекот­
ливому самолюбію,—я былъ увѣренъ, что ни
на комъ еще не сидѣла подобная курточка и
потому, съ нѣкоторымъ самодовольствомъ, вы­

ставлялъ на показъ ея вышитые .шнурками
борты. Но въ это самое время, какъ-то неволь­
но вспомнилось мнѣ, что подошва лѣваго сапога
находится у меня въ страждущемъ состояніи,
а на правомъ давно уже оказывалась малень­
кая трещинка,—это тотчасъ же смутило мое
доброе расположеніе и кольнуло самолюбіе,
заставивъ слегка покраснѣть и укорить почтен­
ныхъ воспитателей въ нѣкоторой скаредности;
вслѣдствіе этого я и въ классѣ, и въ рекреа­
ціонной залѣ постоянно натужилъ самъ себя,
стараясь держаться такимъ образомъ, чтобы
одинъ сапогъ какъ-нибудь прикрывалъ пороки
другого, выказать которые, по врожденному
мнѣ дворянскому чувству, было—стыдно...
Едва пронзительный звонокъ прозвонилъ окон­
чаніе классовъ, какъ на меня напустилась цѣ­
лая толпа разныхъ мальчишекъ, съ криками:
«а, новичекъ, новичекъ!., въ который классъ?..
какъ ваша фамилія?» а шустрый гимназистъ
такъ и увивался около меня, работая руками
и ногами, и дребезжалъ во весь голосъ: «но­
вичекъ-новичекъ, гдѣ вашъ колпачекъ?» Но
это дребезжаніе вдругъ покрылъ густой басъ
какого-то огромнаго, губастаго и лупоглазаго
дылды:
— Какъ тебя зовутъ? зарычалъ онъ на меня
зычно-грознымъ голосомъ.
Я растерялся, струсилъ и молчалъ, погляды­
вая на него съ безсознательнымъ недоумѣніемъ.
— Какъ тебя зовутъ? повторилъ онъ, по­
ложивъ свою тяжеловѣсную лапу на мое плечо.
— Коля... Ник...
— Дуракъ, Коля! Фамилью спрашиваютъ,—
Густавъ Матвѣичъ послалъ! перебилъ онъ со
смѣхомъ,—и вся толпа отгрянула въ отвѣтъ
на это самымъ добродушнымъ хохотомъ, въ ко­
торомъ, однако же, слышалось, до нѣкоторой
степени, сознаніе своего превосходства надо
мною. Мнѣ такъ и казалось, что они хотѣли
заявить мнѣ этимъ свою зрѣлость, относитель­
но меня—новичка и мальчишки. Помню, я и
самъ впослѣдствіи съ подобнымъ же Самолю­
бивымъ чувствомъ хохоталъ такимъ же точно
смѣхомъ надъ другими новичками...
— Какъ же фамилія? продолжала приста­
вать ко мнѣ цѣлая толпа съ губастымъ гимна­
зистомъ.
— Чебановъ, отвѣтилъ я совершенно скон­
фузившись и растерявшись.
— А, Чебановъ-болвановъ! съострилъ Губа­
стый и расхохотался, а за нимъ опять расхо­
хоталась и цѣлая толпа...
Послѣ обѣда, за коуорымъ я весьма мало ѣлъ,
что подало поводъ шустрому гимназисту восполь­
зоваться моимъ пирогомъ, съ просьбою отда­
вать ему и впредь мои порціи, я стоялъ съ
самымъ тупымъ п смиреннымъ видомъ у две­
рей рекреаціонной залы. Тутъ ко мнѣ подсту­
пило нѣсколько мальчишекъ и, между прочими.
Шустрый и Губастый.


— 714 —

Шустрый тотчасъ же обратился ко мнѣ съ
предложеніемъ: никогда не ѣсть казенныхъ
пироговъ и булокъ за чаемъ, а всегда отда­
вать ему.
— А какой вы вѣры? забасилъ, ухмыляясь,
губастый гимназистъ.
Я никакъ не могъ сообразиться съ задан­
нымъ мнѣ, столь неожиданнымъ вопросомъ, но,
къ счастію, кто-то изъ остальныхъ поторопился
отвѣтить за меня: магометанской.
— А! Свиноухъ, значитъ... А вы будете фи­
скалить, или нѣтъ?
— Что это значитъ, фискалить? спросилъ
я, не понимая еще значенія этого слова.
— Это значитъ, объяснилъ Шустрый, когда
васъ будутъ бить, такъ вы не должны жало­
ваться а не то—васъ приколотятъ...
Толпа захохотала.
Мое самолюбіе говорило мнѣ, что хохочутъ
это надо мной, и я чувствовалъ, что заступить­
ся здѣсь за меня некому. Внутри меня какъ
будто что-то надсадило; нижняя губа и подбо­
родокъ начинали нервически передергиваться;
въ горлѣ какъ-то пересохло, закололо—и я уже
готовъ былъ захныкать.
— А кто вашъ отецъ, началъ снова Губа­
стый,—сапожникъ?
Къ прежнему чувству во мнѣ прибавилось
еще чувство оскорбленной дворянской злости.
Я смолчалъ.
— А мать ваша кто, продолжалъ онъ,—прач­
ка?
Тутъ ужь я не выдержалъ и захныкалъ, но не
успѣлъ и опомниться, какъ получилъ отъ Гу­
бастаго самую суровую затрещину.
— Густавъ Матвѣичъ! Густавъ Матвѣичъ!
заговорила въ полголоса толпа и стала, какъ
ни въ чемъ не бывало, расходиться въ сто­
роны.
Подлѣ меня оставались только Губастый и
Шустрый.
Первый тотчасъ же обратился ко мнѣ съ
назиданіемъ.
— Если ты, щенокъ сфискалиіпь, такъ,
гляди у меня,—бережись! Скажи, коли гувер­
неръ будетъ спрашивать, что бѣжалъ, да упалъ
и зашибся...
На вопросъ гувернера, я, сокративъ свои
хныканья, отвѣтилъ такъ, какъ мнѣ было за­
вѣщано Губастымъ. И Густавъ Матвѣичъ про­
шелъ себѣ мимо.
Не успѣлъ я и отъ этого опомниться, какъ
подлѣ меня опять очутились Шустрый съ Губа­
стымъ и цѣлая толпа гимназистовъ.
— Молодецъ! вотъ, ей-Богу, молодецъ! за­
рычалъ мой испытатель—не сфискалилъ!.. И
онъ самымъ дружелюбнымъ образомъ взялъ
меня за руку и потащилъ по залѣ показывать
разныя штуки.
Испытаніе моей твердости и благонадежно­
сти относительно товарищества было произве­

дено; выдержалъ я его, на первый случай,
благополучно, — и это уже давало мнѣ право
сдѣлаться, до нѣкоторой степени, членомъ обще­
ства — товарищемъ-, съ этого же раза меня
мало-по-малу переставали чуждаться въ семей­
но-классныхъ дѣлахъ и интересахъ.
Послѣ вечерняго чая, за которымъ, помню.
Шустрый не упустилъ случая выпросить у ме­
ня пол-булки, для чего перескочилъ незамѣт­
нымъ образомъ со своего мѣста къ моему (Гу­
бастый тоже проигралъ ему пол-булки, кажись,
что на пари), мы гурьбой отправились въ спаль­
ню. При этомъ переходѣ почти уже никогда
не соблюдалось солидности и дисциплины. Гу­
ставъ Матвѣичъ, вѣроятно ревнуя о моемъ
благонравіи, указалъ мнѣ кровать подлѣ одно­
го тихонькаго, благонравненькаго и, какъ впо­
слѣдствіи оказалось, подловатенькаго гимнази­
стика. Первое, что заинтересовало меня —
это билеты надъ койками; я тотчасъ же полю­
бопытствовалъ освѣдомиться, что означено на
билетѣ моего благонравненькаго сосѣда; над­
пись на зеленой досчечкѣ гласила: «Маридеровскій Л» 73».
— Это, значитъ, подумалъ я себѣ, что я
буду №'74, — и ужь не знаю почему, только
это меня весьма обрадовало и какъ-то особенно
польстило моему самолюбію, что, дебкать, и я
тоже буду спать подъ нумеромъ... И послѣ
этого, кажись недѣли съ полторы меня все инте­
ресовало, скоро ли будетъ готова досчечка съ
моею фамиліей. Объ этомъ я постоянно справ­
лялся у дежурнаго дядьки.
Въ спальной комнатѣ все обстояло благопо­
лучно. Сырость, какъ и подобаетъ, стояла въ
ней изрядная. Экономъ, ревнуя о сохраненіи
нашего здравія, нашелъ удобнымъ только из­
рѣдка протапливать печи,—и то еще весьма
скудно: онъ, можетъ быть и не безъ основанія,
находилъ, что излишняя теплота растлѣваетъ
тѣло и вредитъ здоровью ввѣренныхъ его эко­
номической заботливости юношей. Впрочемъ, это
нисколько не помѣшало мнѣ, на первой же не­
дѣлѣ, схватить довольно сильный кашель, что
и со всѣми нами заурядъ случалось; медицин­
скія же мѣры — начальство, старавшееся по
преимуществу проводить принципъ спартан­
ской суровости, находило излишнимъ и даже
вреднымъ нѣжничаньемъ, и потому кашель и
разные нетяжкіе недуги предоставляло на
благія попеченія судьбы и крѣпкой натуры
своихъ питомцевъ. Отъ легкихъ простудъ, на­
сморка и т. п. нѣсколько избавлялись развѣ
только старшіе, сильнѣйшіе, да гувернеръ де­
журный, и то потому, что послѣдній съ незаня­
тыхъ коекъ бралъ себѣ по двѣ и по три байки,
а первые, кромѣ этого, стаскивали иногда такія
же байки съ беззащитныхъ и слабыхъ дѣтей
меньшихъ классовъ, которыхъ на-утро весьма
часто, не взирая на принципъ спартанской суро­
вости . приходилось перетаскивать въ больницу...


— 715 —
Итакъ, въ спальнѣ все обстоитъ благополуч­
но: Шустрый успѣлъ уже выкинуть какую-то
задорную штуку и удостоился стать къ печкѣ,
куда поставилъ его старшій. Обязанность
этихъ старшихъ очень милая и лестная обязан­
ность; обыкновенно, ихъ выбираютъ изъ чет­
вертаго класса, значитъ, высшаго въ меньшихъ
курсахъ; для того, чтобы попасть въ старшіе,
надо пріобрѣсти благоволеніе начальства, то
есть: подслужиться начальству на счетъ своихъ
товарищей. Благосклонное начальство предо­
ставляетъ подобному господину нѣкоторую по­
лицейскую власть, которая даетъ ему лестное
право пожаловаться на своего меньшаго това­
рища начальству, по своему благоусмотрѣнію,
по своему же благоусмотрѣнію и наказать това­
рища, поставя его въ уголъ, или оставить безъ
обѣда, безъ чая, однимъ словомъ, безъ чего бы
то ни было, какъ вздумается. Онъ можетъ вся­
чески притѣснять и угнетать слабѣйшаго, ибо
онъ почтителенъ, искателенъ и добронравенъ
въ отношеніи начальства. Носятся"слухи, будто
это немножко подловато, но зато, подобная мѣ­
ра дѣлаетъ изъ нѣжнаго отрока примѣрнаго бу­
дущаго чиновника и начальника, умѣющаго,
гдѣ нужно и гдѣ можно—наказать, а гдѣ смо­
тря по расположенію духа, и помиловать: слѣдо­
вательно, мѣра, глубоко обдуманная и разумная
тѣмъ болѣе, что подобный порядокъ прибли­
жается и къ служебной іерархіи...
Впрочемъ, черезъ какихъ-нибудь полчаса,
старшій заблагоразсудилъ простить Шустраго,
потому что тотъ обѣщалъ ему за то, завтрашній
день за чаемъ, булку. На этомъ условіи еще
можно было помиловать.
А благонравнейший сосѣдъ мой, все то время,
пока Шустрый стоялъ у печки, драпируясь въ
байковое одѣяло и изрѣдка изъ-подъ-носа у
старшаго выкидывая какую нибудь штуку, уда­
лился въ другой уголъ, къ образу, и въ продол­
женіе болѣе чѣмъ получаса преусердно выби­
валъ поклоны; а потомъ столь же смиренно и
благонравно подошелъ къ своей койкѣ, съ вели­
чайшей аккуратностью оправилъ свою постель
и, въ величайшемъ порядкѣ, сталъ красиво
складывать на табуретъ свою курточку и брюки,
подтяжки, галстухъ и т. д., стараясь соблюдать
во всемъ этомъ самую строгую симметрію.
Когда онъ улегся, Шустрый съ Губастымъ,
пользуясь временнымъ отсутствіемъ старшаго,
который побѣжалъ покурить въ трубу, прибѣ­
жали на мою постель.
— Кто это тебя подлѣ золотухи-то поло­
жилъ? обратился ко мнѣ Губастый.
— Да этотъ... какъ его?... гувернеръ...
— A!... ну, ты, смотри, небольно-то съ нимъ
разговаривай.
— А что такъ?
—Да ужь такъ: онъ фискалишка... его бить
надо... Да смотри, еще пожалуй, станетъ учить
тебя разнымъ сквернымъ гадостямъ, —: онъ у
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. Г. II.

насъ этимъ занимается, — такъ ты, гляди у
меня, не перенимай!... а не то, бить стану и
знаться съ тобой никто не станетъ.
— А что, Чебановъ, есть у тебя деньги?
стремительно перебилъ Шустрый.
Мнѣ вдругъ захотѣлось похвастаться и по­
казать, что я человѣкъ самостоятельный, и что
деньги у меня водятся.
— Какъ же, есть, отвѣчалъ я, стараясь при­
дать себѣ равнодушный тонъ, сквозь который
видимо проглядывало худо скрытое самодоволь­
ство.
— А сколько у тебя денегъ? спросилъ равно­
душно Губастый.
Мнѣ стало немного совѣстно и неловко, что
у меня мало денегъ, хотя до этой самой ми­
нуты онѣ казались мнѣ и не вѣсть какимъ бо­
гатствомъ, потому что, сколько помнится, это
былъ первый новенькій полтинникъ, который
далъ мнѣ почтенный дядюшка, съ обѣщаніемъ
и впредь ежемѣсячно давать такіе же, если
только я буду хорошо учиться. Однако, ни онъ,
ни я не сдержали своихъ обѣщаній. Итакъ,
мнѣ стало совѣстно и я отвѣчалъ, стараясь
произносить слова нѣсколько небрежнымъ то­
номъ, что теперь немного, потому что я уже
достаточно потратился, но что, впрочемъ, на­
дѣюсь на скорую получку отъ дяди.
— Не можешь ли ты одолжить мнѣ взай­
мы; сколько у тебя есть? тотчасъ же подхва­
тилъ Шустрый, — я тебѣ завтрашній же день
отдамъ.
Мнѣ стало жаль своего единственнаго пол­
тинника, но самолюбіе сильно и неумолимо
подстрекало отдать во что бы то ни стало...
«Какъ же я покажу, что родственники мои
нищіе, думалось мнѣ, или подумаютъ они, что
я совралъ и денегъ у меня никакихъ нѣтъ»,—
и потому, какъ ни больно мнѣ было разста­
ваться съ первыми деньгами, какъ ни хотѣ­
лось лелѣять свой серебряный полтинникъ и
мечтать о множествѣ покупокъ, которыя пред­
полагалось совершить на него,—однако, скрѣпя
сердце, я разстался съ нимъ въ надеждѣ по­
лучить его завтрашній день обратно. Но за­
втрашній день прошелъ, а о полтинникѣ съ
тѣхъ поръ отъ Шустраго и помину не было.
Едва успѣлъ онъ перехватить у меня день­
ги, какъ въ спальнѣ опять показался старшій.
Въ это время на гувернерскомъ столикѣ по­
явилась пара скверныхъ свѣчъ, въ нечистыхъ
оловянныхъ подсвѣчникахъ, и большая толстая
книга «in folio». Это была знаменитая «Книга
поведенія». Тутъ я замѣтилъ, что старшій под­
ходитъ къ постелямъ нѣкоторыхъ воспитанни­
ковъ и тихо вступаетъ съ ними въ какіе-то пе­
реговоры. Сущность ихъ была для меня темна,
до тѣхъ поръ, пока онъ не подошелъ къ постели
одного изъ ближайшихъ моихъ сосѣдей и прямо
запустилъ свою руку подъ подушку.
— А!., это что такое? проговорилъ онъ тихо,

46


— 716 —
рѣзкимъ тономъ, стараясь подражать въ немъ
отеческому начальству и вытаскивая изъ-подъ
подушки какую-то книгу: «Капитанъ Бѣло­
зоръ! » такъ вотъ чѣмъ вы изволите заниматься!
прекрасно-съ: мы сообщимъ объ этомъ... И стар­
шій повернулъ было по направленію къ гувер­
нерскому столу...
— Смоквинскій, Смоквинскій! проговорила
умоляющимъ, трагическимъ шопотомъ жертва
старшаго,—простите!... Все, что хотите, возь­
мите... Не ходите къ Густаву Матвѣичу!...
Старшій остановился и опять подошелъ къ
постели.
— А какъ ты смѣешь читать въ спальнѣ?
ты думаешь, я не видалъ?
— Я не читалъ-съ... Ей-Богу...
— Молчать, мерзавецъ!., когда я говорю,
такъ значитъ читалъ... Читалъ?—отвѣчай!...
— Виноватъ: читалъ-съ, отвѣтила жертва,
которая даже и не заглядывала въ книгу, — но
вѣдь нельзя же утверждать противное, когда
самъ старшій такъ положительно увѣряетъ, что
читалъ...
— Изъ поведенія единица! лаконически за­
мѣтилъ старшій, намѣреваясь опять отойти отъ
постели.
— Смоквинскій! заговорилъ снова пойманный
и уличенный, все, что хотите, только не гово­
рите гувернеру.
— Не говорить!.. А что съ тебя взять за то,
чтобы не говорить?..
— Все, что хотите...
— Хорошо: все, что принесутъ тебѣ на недѣ­
лѣ изъ дому поѣсть, будетъ мое!
— Непремѣнно, отвѣчала жертва, стараясь
заявить старшему, что ей очень лестно услу­
жить ему такимъ образомъ.
— Ладно, проговорилъ старшій, намѣреваясь
вытянуть еще что нибудь, ладно, книги я не
покажу, но все-таки, за нарушеніе порядка,
настою, чтобы изъ поведенія было поставлено
тебѣ два.
Уличенный опять заговорилъ трагическимъ
шопотомъ, и старшій вступилъ въ новые перего­
воры, которые окончились тѣмъ, что одна сто­
рона признала необходимымъ для себя платить
контрибуцію третьимъ блюдомъ обѣда въ про­
долженіе цѣлой недѣли другой сторонѣ,—блю­
стительницѣ порядка, а другая сторона согла­
силась ходатайствовать передъ гувернеромъ въ
пользу первой о прибавленіи ей полу-балла къ
цифрѣ поведенія.
Такое обхожденіе коекъ продолжалось съ боль­
шими иди меньшими промежутками еще съ чет­
верть часа, пока гувернеръ не подозвалъ къ себѣ
старшаго.
— Пора поведеніе ставить, замѣтилъ сей
почтенный мужъ, садясь къ столу на свой
стулъ. Дежурный дядька принесъ старшему
табуретъ, и процессъ отмѣчанія балловъ на­
чался.

— Пишите, замѣтилъ Густавъ Матвѣичъ
серьезнымъ, докторально-педагогическимъ то­
номъ, вздѣвая на носъ крупныя, круглыя, со­
виныя очки. Старшій раскрылъ книгу и громко
произнесъ: «четвертый классъ», и вслѣдъ за
тѣмъ фамиліи по алфавиту.
— Кто такой? вопросилъ почтенный мен­
торъ (онъ былъ немного тугъ на ухо).
Старшій повторилъ фамилію.
— Ага!., пять...
Старшій поставилъ въ клѣткѣ цифру 5 и про­
изнесъ:
— Кривцовъ.
— Пять, отвѣтилъ утвердительно Густавъ
Матвѣичъ, —Кривцовъ—пять.
«Какъ же это, подумалъ я себѣ, Кривцову
ставитъ онъ пять, когда тотъ же Кривцовъ се­
годня же сдѣлалъ ему дерзость при насъ, а онъ
ему ни слова не сказалъ, да еще и пять ста­
витъ?» Но я былъ еще очень глупъ въ то время,
такъ что не могъ сообразить и такой простой
вещи, что четвертому классу ставятъ не менѣе
3, да и три-то очень рѣдко, а больше 4 или 5,
потому что четвертый классъ старшій на млад­
шемъ отдѣленіи и держитъ себя уже нѣсколько
свысока, что, впрочемъ, ни мало не препят­
ствуетъ чинить ему многая неподобная, по боль­
шей части безнаказанно.
Межъ тѣмъ, пока я предавался такимъ раз­
мышленіямъ, дѣло дошло уже до третьяго клас­
са. Старшій, выкрикнувъ нѣсколько именъ,
остановился на фамиліи Фигнеръ.
— Фигнеръ?., пять, пять!.. Фигнеръ пять,
одобрительно замѣтшигблюститель нашего по­
веденія. Хотя этотъ Фигнеръ былъ и скрытный
негодникъ порядочной руки, но... Густавъ Мат­
вѣевичъ питалъ патріотическую слабость къ
нѣмецкимъ фамиліямъ.
— Ножкинъ, выкрикнулъ старшій.
— А!.. Ножкинъ!., надо два! два, два не­
премѣнно! произнесъ сурово Густавъ Мат­
вѣичъ.
— Да вѣдь вы ему всегда ставили три, за­
мѣтилъ нѣсколько-удивленный старшій.
— Да, я ставилъ, но теперь я ставлю Нож­
кину два, продолжалъ столь же назидательно­
сурово нашъ менторъ.
— Да вѣдь и другіе всѣ ему ставятъ три,
снова замѣтилъ старшій, которому Ножкинъ
былъ угоденъ по причинѣ частыхъ приноше­
ній поѣстъ. Этотъ аргументъ, по своей важ­
ности, заставилъ призадуматься почтеннаго пе­
дагога.
— Ну... все же, продолжалъ онъ упорство­
вать, хотя и съ меньшей уже прытью,—все же
хоть другіе ставятъ и три, а я два хочу...
— Да вѣдь вы ужь привыкли ставить ему
три, внушалъ настойчиво старшій.
— Ну... да, привыкъ... я привыкъ, но все же
я хочу ставить нынче Ножкину два...
— Да нѣтъ же, нельзя, нетерпѣливо пере-


— 717 —
билъ старшій,—зачѣмъ тутъ два, коли всѣ ста­
вятъ три! въ графѣ другая цифра некрасиво
будетъ казаться — всю графу испортитъ: сим­
метріи никакой не будетъ... Да и что вамъ такъ
хочется поставить ему два?
— А онъ смѣялся мнѣ нынче... вотъ и Потанскій тоже мнѣ смѣялся... Потанскому тоже
два...
— Ну, этому, коли хотите и единицу можно,
а Ножкину я ужь поставилъ три,—какъ вы тамъ
себѣ хотите, заключилъ старшій и перешелъ ко
второму классу..
Густавъ Матвѣичъ, дѣйствительно, успокоил­
ся на томъ, что вмѣсто Ножкина онъ поставитъ
Потанскому цѣлую единицу.—Хотя я, какъ го­
ворилъ уже выше, и былъ весьма глупъ въ то
время, однако, соображеніе мое тотчасъ'же разъ­
яснило мнѣ тайную причину упорнаго гоненія
ментора на своихъ птенцовъ: птенцы изволили
усмѣхнуться въ виду самого Густава Матвѣича,
когда Кривцовъ сказалъ ему довольно остроум­
ную дерзость, а Густавъ Матвѣичъ, въ виду
тѣхъ же птенцовъ, изволили смолчать передъ
Кривцовымъ. Впрочемъ вся бѣда, съ ея по­
слѣдствіями—воскреснымъ арестомъ—обруши­
лась на голову бѣднаго, беззащитнаго перво­
классника Потайскаго, который еще, вдо­
бавокъ ко всему этому, обладалъ довольно
уемистымъ желудкомъ и потому не могъ снаб­
жать старшаго скудными произведеніями гимна­
зической кухни.
Старшій, между тѣмъ, выкрикнулъ фамилію
Суконина, у котораго былъ имъ отнятъ въ вѣч­
ное и потомственное владѣніе «Капитанъ Бѣло­
зоръ», за что и назначена въ поведеніи едини­
ца, а потомъ заключено дополнительное условіе
о надбавкѣ къ тремъ еще половины балла.
— Суконинъ—три, проговорилъ своимъ не­
измѣннымъ, методическимъ тономъ Густавъ
Матвѣичъ.
— Нельзя три, надо три съ половиной, воз­
разилъ ему старшій.
— Какъ съ половиной?., зачѣмъ съ поло­
виной?
— Да ужь такъ надо...
— А вѣдь я же всегда ставилъ три... я
ужь какъ привыкъ три,—какая же тутъ поло­
вина?..
— Графа испортится: некрасиво съ виду
выходитъ, говорю вамъ, коли цифры неодина­
ковыя. Всѣ ставятъ три съ половиной, а вы—
три!..
— Какъ всѣ?.. Шульманъ сколько ставитъ?
— Три съ половиною, хоть поглядите...
— А Гаммерманъ сколько?
— Тоже самое.
— А Фришманъ?
— Тоже три съ половиною.
— Ну, а Шнейдеръ?
— Да всѣ, Господи помилуй! всѣ ставятъ
три съ половиной, такъ что тутъ!

— А ну, покажите книгу—это интересно...
— Да что тутъ казать! — развѣ вы мнѣ не
вѣрите?
— Фуй! что вы?., какъ это можно?., я
только такъ... ну, ставьте: Суконинъ три съ
половиной.
Одна сторона сдержала свои условія.
Густавъ Матвѣевичъ, по старшинству лѣтъ
службы, былъ старшимъ гувернеромъ и дежу­
рилъ то на младшемъ, то на старшемъ отдѣле­
ніи: прочіе, въ своихъ отмѣткахъ, строго сооб­
ражались съ однажды ими выставленной —
такъ уже велось искони. Впослѣдствіи, когда я
поумнѣлъ немного, мнѣ стала ясна эта система
оцѣнки поведенія: гувернеры ставили баллы по
привычкѣ. Стоило быть однажды только при­
знану благонравнымъ и потомъ, подъ этимъ
клеймомъ, творить какія угодно мерзости.
Моя фамилія была записана въ книгѣ послѣд­
ней. Старшій выкрикнулъ: Чебановъ.
У меня забилось сердце... Я боялся чегото; мнѣ казалось, что мнѣ поставятъ нуль,
хотя собственное сознаніе говорило, это я стою
пяти.
— Чебановъ, — три пока, проговорилъ Гу­
ставъ Матвѣевичъ, приготовляя перо, чтобы
подписать свою фамилію.—Чебановъ слишкомъ
рѣзокъ: нынче бѣгалъ и расшибся, и самъ пла­
калъ потомъ... въ первый день ужь и расшиб­
ся... это плохо... это школьникъ будетъ...
Мнѣ вспомнилась суровая затрещина Губа­
стаго, и самъ ужь не знаю отчего, только стало’
мнѣ зло,—какъ-то дѣтски, безсознательно зло
на Густава Матвѣевича.
Старшій попрощался съ нимъ и просилъ
его, коли онъ не будетъ завтра утромъ пить
чай, прислать ему булку.
Я сначала, по невѣдѣнію и чистосердечію
своему, удивлялся изумительной утробѣ стар­
шаго,—однако впослѣдствіи все Дѣло объясни­
лось проще: старшій съ двумя товарищами своили, четвероклассниками, образовали компанію на
акціяхъ—общество заготовленія съѣстныхъ про­
дуктовъ. Самые продукты, благодаря усердію и
проницательности старшаго, доставались почти
что даромъ; развѣ иногда приходилось послать
солдата или дядьку за масломъ, колбасой и т. п.,
да и то рѣдко. Изъ этихъ продуктовъ дѣлались
тартинки и негласно продавались алчущимъ
всѣхъ классовъ, а таковыхъ всегда было не
мало, въ особенности между уроками до завтра­
ка. Тартинка стоила три копейки; булка боль­
шая съ масломъ и разною дрянью — гривен­
никъ; все это размѣнивалось на чистыя день­
ги, а иногда отпускалось на книжку и въ кре­
дитъ,—къ кому вѣра была. Впрочемъ, компа­
ньоны слѣдовали отчасти и кабацкимъ обы­
чаямъ: брали за свои продукты и вещами: кто
принесетъ книгу, кто ножикъ перочинный, кто
рейсфедеръ, а кто изъ старшихъ классовъ—и
папиросъ: все принималось. Такимъ образомъ,


— 718 —
открылось у компаніоновъ (тоже негласно) еще
одно заведеніе, нѣчто въ родѣ табачной лаг
вочки, которое приносило большія выгоды ак­
ціонерному обществу. Деньги у нихъ также не
залеживались, но и не заматывались, а пуска­
лись въ оборотъ,* въ ростъ подъ проценты,—
впрочемъ это давалось только вѣрнымъ лю­
дямъ, да и то изъ старшихъ классовъ.
Но это все я узналъ послѣ; первый же день
пребыванія моего въ гимназіи заключился у
меня чувствомъ озлобленія противъ Густава
Матвѣевича. Здѣсь-то былъ положенъ первый,
краеугольный камень моихъ отношеній къ мо­
имъ новымъ властямъ и начальству.
Чрезъ мѣсяцъ нашу гимназію вздумала по­
сѣтить одна важная попечительная особа, во
время наѣздовъ которой все начальство испы­
тывало состояніе осиноваго листа и ощущало
зудъ въ пяткахъ, который производила ухо­
дящая въ нихъ душа. Да, помню, бывали пе­
редряги!..
Какъ только разнеслось магическое слово:
«пріѣхалъ! Самъ пріѣхалъ!» — такъ тотчасъ
гимназія приняла на себя парадную внѣшность.
Пока особа находилась въ классахъ и предла­
гала ученикамъ вопросы въ родѣ того, «сколько
позвонковъ у мухи», повергая тѣмъ злосчаст­
наго учителя въ священный ужасъ, по кор­
ридорамъ и заламъ усердно подметалось, въ
столовой стлалось свѣжее бѣлье, въ кухнѣ при­
бавлялось въ котелъ одиннадцать фунтовъ хо­
рошей говядины, изъ экономскаго погреба при­
носилось свѣжее чухонское масло, въ буфетѣ
сдавался черствый и, подъ-часъ, промозглый
хлѣбъ и замѣнялся вновь выпеченнымъ, очень
вкуснымъ, который однакоже, несмотря на то,
начальство не находило здоровымъ для еже­
дневнаго употребленія; и тамъ же, въ томъ же
буфетѣ, на особомъ подносѣ изготовлялась осо­
бенная пробная порція для самой особы.—А
въ классахъ, между тѣмъ, какой нибудь учи­
тель, изнывавшій подъ гнетомъ страшнаго во­
проса о томъ, сколько позвонковъ у мухи, дол­
женъ былъ отвѣтствовать: «тридцать пять, ва­
ше превосходительство!» потому, во-первыхъ,
что классъ, не менѣе его пораженный, пре­
бывалъ въ безпристрастнѣйшемъ молчаніи от­
носительно этого предмета, а во-вторыхъ, по­
тому, что отвѣть онъ, якобы муха животное
безпозвоночное,—пожалуй, съ мѣста слетитъ!.,
примѣры бывали!..
Такимъ образомъ муха, благодаря милости­
вому вниманію 'къ ея презрѣннѣйшей особѣ
особы толикой важности, была въ нашей гим­
назіи пожалована изъ низшаго отдѣла насѣко­
мыхъ въ высшій отдѣлъ позвоночныхъ.—Его
превосходительство произвелъ ее въ чинъ.
Но особа не удовольствовалась отвѣтомъ зло­
счастнаго учителя, а награждала классъ за
всеобщее молчаніе «дуракомъ» и торжествен­
но удалялась въ большую залу, куда чинно,

въ парахъ, маршировали послѣ звонка классы
и становились въ шеренги по ранжиру.—Осо­
ба любила производить фронтовыя ученія и
иногда, когда состояла въ надлежащемъ бла­
горасположеніи духа, сама командовать. Но
пуще всего любила тихо, почти незамѣтно и
неслышно произносить «хорошо!» въ знакъ
одобренія, когда шеренга стройно проходила
мимо; фланговый чутко долженъ былъ подхва­
тывать этотъ звукъ и орать въ отвѣтъ, купно
со всею шеренгой: «разъ-два ваше-ство!» т. е.
рады стараться, ваше превосходительство.
Громко особа не любила говорить «хорошо»,
потому что ясно сказанное слово услышать не
штука и заорать въ отвѣтъ, а надо по чутью,
по вдохновенію догадаться, что особа изволи­
ла помыслить «хорошо». — Вотъ это служба!
Такъ было и нынче...
Стояли мы въ рядахъ въ струнку, безъ
движенія, безъ малѣйшаго звука и ждали бли­
стательнаго появленія особы! Я въ первый
разъ еще былъ очевидцемъ и, вмѣстѣ, дѣйство­
вателемъ въ столь величественномъ зрѣлищѣ и
потому испытывалъ совсѣмъ новое, какое-то
нехорошее ощущеніе; мнѣ все казалось, что
насъ всѣхъ, вотъ тутъ, возьмутъ да и высѣ­
кутъ... непремѣнно высѣкутъ: должны вы­
сѣчь!—Но...
Въ корридорѣ послышались дебелые, какъто особо звучащіе и скрипящіе шаги, которые
давали чувствовать приближеніе не простого
смертнаго и даже не инспектора. Въ дверяхъ
лучезарно вырисовалась особа... Она была въ
вицъ-мундирѣ, застегнута на всѣ пуговицы,
въ военномъ высокомъ галстухѣ, безъ всякаго
присутствія воротничковъ рубашки, и опиралась
на черную палку. Сверкнувъ и вскинувъ ястре­
биными глазами, глядѣвшими изъ-подъ свив­
шихся стариковскихъ бровей, она вдругъ рявк­
нула намъ:—здорово, дѣти!..
— Разъ-два ваше-ство! проревѣла, въ отвѣтъ
на это милое привѣтствіе, вся зала—и вслѣдъ
за тѣмъ началось ученіе.
Все идетъ какъ слѣдуетъ: всѣ давно вспо­
тѣли, носки вытягиваютъ—даже до фельдфе­
бельской красоты; изрядное топанье скораго
шага пріятно, какъ стройные музыкальные
звуки, щекочетъ развитый, въ этомъ отно­
шеніи, слухъ особы—шеренга проходитъ мимо;
особа изволитъ помыслить: «хорошо!» — Но,
увы!., фланговый не вдохновился на столько,
чтобы чутьемъ прозрѣть ея мысль—и произо­
шла катастрофа...
Особа изволила разсвирѣпѣть...
— Дураки! заревѣла она, топая и стуча
палкой, неблагодарные!., дураки! бунтовщики!..
ослушники! всѣхъ подъ арестъ, безъ обѣда!..
фланговаго олуха на три воскресенья въ осо­
бый классъ!., ослы, а не дворяне!..
И особа направилась къ выходу изъ залы.
За особой послѣдовалъ, въ священномъ ужа­


— 719 —
сѣ, пузатый директоръ, застегнутый на весь
бортъ, причемъ шейное украшеніе его какъ-то
ничтожно умалилось, послѣдовалъ опустя руки
по швамъ, хотя дебелыя руки никакъ не хо­
тѣли подчиниться такъ назойливо требуемой
отъ нихъ дисциплинѣ; за директоромъ, на бла­
городной дистанціи, на цыпочкахъ, выступалъ
застегнутый же инспекторъ, въ наипочтитель­
нѣйшемъ согбеніи держа кончиками пальцевъ
обѣихъ рукъ, за поля, шляпу особы; этимъ
почтительнымъ согбеніемъ, въ которомъ пре­
бывалъ онъ вве время посѣщенія особы, вы­
ражалась степень того алчнаго благоговѣнія,
которое и подобаетъ столь высокому покрову,
какъ пуховая шляпа его пр-ва; за инспекто­
ромъ какъ-то глупо лѣпился и ежился одинъ
изъ дежурныхъ гувернеровъ и, наконецъ, при­
поднявшись на цыпочки, и какъ котъ, нюхая
воздухъ вздернутымъ одутловатымъ носомъ, сѣ­
менилъ нашъ экономъ.—Какъ вошли они вмѣ­
стѣ съ особой въ залу, какъ оставались въ ней
въ томъ же порядкѣ и положеніи, такъ точно
и вышли...
О, ущербъ! одиннадцать фунтовъ говядины
пропади даромъ: рычащая особа даже и не за­
глянула на кухню, а вдобавокъ еще,—почти
половина воспитанниковъ оставлена безъ обѣ­
да!.. Я также пострадалъ въ этомъ числѣ!.. За­
то первый въ году наѣздъ особы оставилъ по
себѣ надлежащее впечатлѣніе.
Жилъ я не въ ладу съ гимназическими вла­
стями. Разладъ мой начался съ того, что од­
нажды старшій попросилъ меня прислать ему
пирогъ за обѣдомъ. Я предпочелъ лучше упо­
требить этотъ пирогъ въ пользу своей собствен­
ной утробы, чѣмъ безжалостно предоставить
его на/ съѣденіе старшему; старшій сталъ меня
за это прижимать на каждомъ шагу, а ве­
черомъ, въ спальнѣ, замѣтивъ, что я переки­
нулся двумя или тремя словами съ сосѣдомъ,
выставилъ меня къ печкѣ. Здѣсь замѣтилъ
меня Густавъ Матвѣевичъ, раскричался на то,
что я скверно веду себя и, вдобавокъ еще,
ради назиданія, поставилъ на колѣни. Старшій
сдѣлалъ мнѣ предложеніе, — простить меня,
если я ему дамъ булку за чаемъ и пирогъ за
обѣдомъ. Я былъ золъ на него и потому от­
казалъ съ насмѣшкой. Насмѣшка показалась
ему оскорбительной. Тогда онъ сталъ нагова­
ривать на меня Густаву Матвѣевичу—и вско­
рѣ въ кнпгѣ поведенія, въ клѣткѣ противъ
моей фамиліи, оказалась цифра 2 (посред­
ственно).
Инспекторъ, сколь ни странно это слышать,
не взлюбилъ меня за то, что физіономія моя
ему не нравилась, и потомъ, за то еще, что
я не хотѣлъ состоять у него въ качествѣ тай­
наго доносчика и шпіона, что особенно любилъ
онъ поощрять и распространять между своими
воспитанниками.
Однажды, во время рекреаціи, я стрѣлой про­

мчался мимо него, вовсе не замѣтивъ, гдѣ онъ;
это послужило ему темой сильнаго выговора,
гдѣ я получилъ упреки въ безнравственности
и неуваженіи; старшій поддакнулъ при семъ
удобномъ случаѣ, что я и всегда веду себя
такъ скверно. Въ этотъ же самый день, какъ
началась репетиція, я всталъ со своего мѣста
и пошелъ въ шкафъ за нужной мнѣ книгой.
Инспекторъ нашелъ это своевольствомъ съ
моей стороны и нарушеніемъ общаго порядка:
нельзя вставать съ мѣста безъ спросу, когда
всѣ сидятъ, да притомъ еще и въ присутствіи
особы инспектора. За это я былъ записанъ въ
штрафную черную книгу и оставленъ на во­
скресенье.
Съ учителями кое-какъ еще я ладилъ, бла­
годаря той милой системѣ, которую ввели они
у насъ въ гимназіи. Если меня, напримѣръ,
вызывалъ сегодня какой-либо учитель, я ужь
могъ быть смѣло увѣренъ, что въ слѣдующій
разъ онъ меня не вызоветъ, и потому не го­
товилъ урока. Когда же, несмотря на то, что
грозилъ вызовъ учителя, мнѣ не удавалось
приготовиться, тогда я преспокойно уходилъ
въ лазаретъ «спасаться», какъ говорятъ у
насъ—и спасался тамъ подъ мнимымъ при­
крытіемъ кашля, febris catharalh или желу­
дочнаго разстройства,—да, впрочемъ, это было
всеобщее средство... Подобныя спасанія имѣли
въ себѣ особенную прелесть: соберутся, быва­
ло, нѣсколько человѣкъ, сговорятся насчетъ
болѣзней каждаго, сложатся, по сколько воз­
можно, деньгами и, запасшись поциросами и
разными веселыми книжками, отправляются
спасаться. Тамъ фельдшеръ, втихомолку, на­
купалъ имъ всякой всячины—и два-три дня
проходили весело и незамѣтно... Я всегда съ
большимъ удовольствіемъ вспоминаю о своихъ
собственныхъ спасаньяхъ.
Съ нѣмецкимъ учителемъ удавалась мцѣ по­
стоянно еще лучшая продѣлка: можно было
къ нему и вовсе не готовиться,—стоитъ толь­
ко въ классѣ сидѣть смирно и скромно слѣ­
дить за нимъ глазами; какъ бы въ поощреніе
за вниманіе и скромность, онъ це вызывалъ
меня, а въ мѣсячныхъ баллахъ отмѣчалъ по­
стоянно 3 (добропорядочно).
Сначала у меня дѣло не клеилось, а потомъ,
какъ принаровился ко вкусамъ каждаго изъ
учителей, такъ пошло ужь весьма и весьма
споро; такъ, напримѣръ, учитель русскаго язы­
ка терпѣть не могъ, чтобы ему отвѣчали по
книгѣ, что называется вдолбяшку,—учитель
исторіи, напротивъ, требовалъ совершенно про­
тивнаго—ну, и надобно было учителю русска­
го языка отвѣчать урокъ своими словами, а
учителю исторіи, буква въ букву, тараторить
по книгѣ.
Однако, я долго не могъ примѣниться къ
методѣ послѣдняго и сначала все отвѣчалъ ему
своими словами, не упуская, впрочемъ, ни


— 720 —
одного факта, имѣющагося въ книгѣ. Онъ ста­
вилъ мнѣ за это дурныя отмѣтки, такъ что я
однажды рѣшился замѣтить ему это. Хотя учи­
тель исторіи и строго держался пресловутаго
принципа не разсуждай, а исполняй, однако
тутъ, противъ обыкновенія, замѣтилъ мнѣ, что
я долж нъ отвѣчать по книгѣ.
— Да вѣдь я своими словами говорю все
то, что въ книгѣ есть, замѣтилъ я на это.
— Своихъ словъ быть не должно: свои сло­
ва глупость и ослушаніе... Вѣдь господинъ
Смарагдовъ и господинъ Устряловъ, вѣроятно,
умнѣе насъ съ вами?
— Не знаю-съ...
— Оттого не знаете, что глупы еще! (учи­
тель могъ иногда сказать воспитаннику «ду­
ракъ», но сказать ты, не имѣлъ никакого
права—это было преимущество инспектора).
Я опять повторилъ: не знаю-съ.
— Ну, а я вамъ говорю, что господинъ
Смарагдовъ и господинъ Устряловъ умнѣе гос­
подина Чебанова; вѣдь господинъ Чебаковъ
новаго намъ ничего не скажетъ, слѣдователь­
но тутъ и соваться со своими словами нече­
го. Господину Чебанову дана въ руководство
книга господина Смарагдова, слѣдовательно,
онъ долженъ отвѣчать по книгѣ, а пока, за
дерзость и вызовъ господина преподавателя
на излишнія объясненія и разсужденія, гос­
подинъ Чебановъ отправится вонъ изъ класса,
за дверь...
Въ корридорѣ, за дверью, увидѣлъ меня ин­
спекторъ и со сладенькой, іезуитской улыбоч­
кой, погладя меня по головѣ, пригласилъ про­
гуляться съ нимъ до умывалки. По дорогѣ,
онъ умилительно объяснялъ мнѣ, что третьяго
дня пятая пуговица у меня на курткѣ была
оторвана, а пять дней тому назадъ, во время
рекреаціи, я бѣгалъ по залѣ въ развращенномъ
видѣ: куртка на половину была разстегнута и
галстухъ свороченъ на сторону (это свѣдѣніе
было получено имъ черезъ тайное донесеніе),
наконецъ объяснилъ онъ мнѣ, что въ поведеніи
у меня 2, что учителя высылаютъ меня изъ
класса и что, слѣдовательно, за все это необхо­
димо—должное возмездіе.
Я ужь гораздо раньше смекнулъ въ чемъ дѣ­
ло, и мною опять овладѣло то мучительное, ще­
котное ощущеніе заячьяго страха, которое мутя­
щею тоскою захватываетъ грудь и мѣшаетъ
свободно дышать, и которое въ первый разъ
пришлось мнѣ испытать при вступленіи подъ
мирный кровъ гимназіи.
Въ умывальной комнатѣ уже стояли—торже­
ственно покрытая байкой скамейка и три, такъ
называемые архангела, со свѣжими, гибкими
пучками розогъ... Инспекторъ очень любилъ чи­
тать «Сѣверную Пчелу» подъ аккомпанементъ
неистоваго крика и взвизгиванія. На сей разъ
я, своею особою, доставилъ ему это невинное
наслажденіе...

Сначала мнѣ сдѣлалось какъ будто стыдно
немного, — стыдно отъ мысли: а что если това­
рищи станутъ смѣяться надъ тѣмъ, что я вы­
сѣченъ?—Но, сообразивъ убѣжденія ихъ каса­
тельно этого предмета, я успокоился—и чувство
стыда замѣнилось чувствомъ озлобленія противъ
инспектора, который выдралъ меня ни-з&что нипрочто, но еще болѣе—самодовольнымъ созна­
ніемъ того, что ужь теперь я совсѣмъ стари­
чекъ;—это, естественно, давало мнѣ привиле­
гію на вящшее уваженіе со стороны товарищей.
Итакъ я съ достоинствомъ вступилъ въ ре­
креаціонную залу, послѣ учиненной надо мною
экзекуціи.
— Что съ тобой?... тотчасъ же спросили меня
нѣкоторые, обративъ вниманіе на мой сіяющій
взглядъ.
— Выдрали! громко отвѣчалъ я, стараясь
придать своему голосу какъ можно болѣе ка­
кого-то ухарскаго нахальства.
— Какъ такъ?!.. Неужели выдрали?!..
— Ей-Богу!... Тридцать три розги, подлецъ,
закатилъ! подтвердилъ я съ чувствомъ сознанія
собственнаго достоинства и гордымъ самодоволь­
ствомъ между тѣмъ какъ жгучая боль каждую
минуту весьма чувствительно, но не весьма де­
ликатно напоминала мнѣ объ умывалкѣ.
— 'Молодецъ! отозвались товарищи, — зна­
читъ, первый офицерскій чинъ получилъ!... Съ
прапорщикомъ, честь имѣемъ поздравить! или
съ коллежскимъ регистраторомъ прикажете?
Нѣтъ, ужь лучше съ прапорщикомъ!— (Я рас­
кланялся съ комическою важностью, хотя само­
любіе и было нѣсколько-уколото поздравленіемъ).
Что-жь, надо бы, братъ, вспрыски задать, про­
должали шутливо гимназисты.
— Ладно! задать такъ задать, отвѣтилъ я,
рисуясь передъ ними своимъ новымъ положе­
ніемъ старичка, которое давалъ мнѣ нѣкоторое
моральное превосходство и значеніе въ глазахъ
ихъ: съ именемъ старичка, я пріобрѣталъ уже
и право голоса въ классныхъ семейныхъ дѣ­
лахъ...
Такимъ образомъ, вотъ какое благотворное
нравственное вліяніе имѣли на мою натуру ин­
спекторскія розги.
Я даже и въ этомъ не преминулъ найти при­
личный поводъ поломаться и порисоваться пе­
редъ товарищами и самимъ собою.
Впрочемъ, нравственный исправитель мой
съ этой минуты пользовался, хотя и дѣтской,
но непримиримой ненавистью съ моей стороны.
... Болѣе интереснаго со мной ничего не при­
ключалось; время шло да шло себѣ, своимъ че­
редомъ; попечительное начальство, своими оте­
ческими заботами, возращало и лелѣяло насъ
Господу Богу на славу, родителямъ на утѣше­
ніе, а церкви и себѣ на пользу, — болѣе досто­
примѣчательнаго не было: слѣдственно, и гово­
рить объ этомъ больше нечего. Помнится, разъ
только, Шустраго возмутила монополія старшаго


721 —
касательно продажи съѣстныхъ припасовъ, и онъ
вздумалъ составить оппозицію—не употреблять
этихъ припасовъ, но вскорѣ разсчелъ, что оппози­
ція нѣсколько невыгодна для его собственнаго же­
лудка, и потому разсудилъ за лучшее вступить въ
благородную конкуренцію со старшимъ и пускать
припасыпо самой дешевой цѣнѣ. Приглашалъ онъ
въ компаньоны и меня съ Губастымъ въ числѣ
прочихъ, но... увы! все это дошло до старшаго,
и надежды наши, все предпріятіе наше были
рушены съ ущербомъ... Шустраго долго однако
не покидала мысль вступить въ благородную
конкуренцію съ акціонерной компаніей стар­
шаго.
Съ четвертаго класса (старшимъ былъ сдѣ­
ланъ № 73—Маридеровскій), мы, считая себя
совершенно уже взрослыми и глядя съ нѣкото­
рымъ достоинствомъ и презрѣніемъ на низшіе
классы, почли необходимымъ для себя курить
папироски въ трубу... Курить слабыя папиро­
ски было малодушно: непремѣнно надо было
затягиваться крѣпкими; но отъ крѣпкой папиро­
сы меня всегда мутило—и все-таки, несмотря
ни на что, я продолжалъ першить, закашли­
ваться и упорно, строптиво курить крѣпкія--для поддержанія собственнаго, самостоятельна­
го достоинства.
Съ пятаго класса намъ иногда удавалось,
подкупивъ швейцара и дежурнаго солдата, уди­
рать изъ гимназіи по субботамъ безъ провожа­
таго—съ провожатымъ ходить тоже было стыд­
но — это только щенкамъ-первоклассникамъ
можно... мы были люди взрослые... Иногда для
этихъ отлучекъ представлялись независимыя
отъ насъ препятствія въ видѣ единицы или
нуля, поставленныхъ кѣмъ либо изъ учителей;—
тогда ужь приходилось брать своевременныя
мѣры, которыя тоже зависѣли отъ случая и успѣ­
ха. Самая обыкновенная изъ этихъ мѣръ была
такого рода: въ пятницу послѣ обѣда, за часъ
или полчаса до начала выписыванья изъ клас­
сныхъ книгъ фамилій оштрафованныхъ, стоило
только пробраться въ комнату, гдѣ лежали эти
книги и тамъ мѣлкомъ забѣлить въ клѣткѣ по­
ставленную единицу или, если можно было на­
дѣяться на разсѣянность и забывчивость учи­
теля, приставить къ единицѣ половину—такимъ
образомъ 1‘/2—за этотъ баллъ штрафа не пола­
галось никакого. Для такой операціи подкупался
обыкновенно швейцаръ, который впускалъ въ
обыкновенную комнату, подъ офиціальнымъ
предлогомъ—яко бы посмотрѣть, что задалъ
такой-то учитель: былъ-дѳ въ классѣ, да поза­
былъ сказать, а видно прямо въ книгу вписать
изволилъ.—Ну и забѣливали такимъ образомъ;
Шустрый, такъ тотъ, напримѣръ, дошелъ до
такого геніальнаго, артистическаго совершенства
въ дѣлѣ забѣловъ, что невозможно было не
только замѣтить, но и вообразить о существова­
ніи единицы въ той клѣткѣ. Въ понедѣльникъ
раннимъ утромъ, забѣлы обыкновенно стирались,

и единица вновь сама собою появлялась на
своемъ мѣстѣ.
И часто, по субботамъ, забирались мы въ
отдаленные трактиры, гдѣ бы насъ менѣе всего
можно было поймать; но входили туда всегда
съ нѣкоторымъ тревожно-легкимъ замираніемъ
сердца. Здѣсь Шустрый сталъ оказывать не­
обыкновенные успѣхи на бильярдѣ — въ пять
шаровъ и въ пирамиду, что естественно, дава­
ло ему нѣкотораго рода моральное превосход­
ство надъ нами — по крайней мѣрѣ, намъ такъ
думалось въ то время.
Губастый пламенѣлъ сладострастнымъ жела­
ніемъ не докончить курса и метнуть въ юнкера;
въ особенности мечталъ онъ о линейныхъ каза­
кахъ и поэтому проглатывалъ гибель повѣстей,
относящихся до Кавказа—начиная съ Марлинскаго, до «Прекрасноймагометанки» ПетраЗряхова. Бывало, какъ останется одинъ въ рекреа­
ціонной залѣ, такъ сейчасъ и давай маршировать
потихоньку!.. Я никогда не видалъ его въ боль­
шемъ восторгЪ, какъ въ то время, когда насъ
стали учить маршировкѣ (какъ предполага­
лось—для свѣтской развязности) и когда его
по ранжиру поставили на флангъ—это было его
полнѣйшее торжество. Басъ у него былъ огром­
ный, и онъ очень любилъ, когда другіе пѣвчіе
(Губастый былъ въ пѣвчихъ) превозносили ка­
чества его баса. По воскресеньямъ, бывало, съ
утра съѣстъ онъ, безъ хлѣба, цѣлую селедку,
для того, чтобы въ горлѣ драло, и ужь не пьетъ
ни одной капли воды, а до обѣдни запрется, бы­
вало, въ отдѣльный классъ, и все спускаетъ
октаву — такъ что на весь корридоръ слышно
отчаянное грандіозное хрипѣніе—но за обѣдней
помѣстится, бывало, на клиросѣ въ самомъ углу,
на почетномъ мѣстѣ, воротникъ разстегнетъ,
лицо изнатужитъ;—и точно: удивительно спу­
скаетъ октаву. Одинъ слѣпой старичекъ, съ зе­
ленымъ зонтикомъ надъ глазами, постоянно изъ
Коломны пріѣзжалъ въ каретѣ въ нашу цер­
ковь,—только ради октавы Губастаго:—значитъ
была хороша. Попъ послѣ обѣдни всегда цѣлую
просфору подносилъ ему, когда тотъ подходилъ
къ его ручкѣ;—да подносилъ не просто, а съ
комплиментомъ и почетомъ, величая его по
имении поизотчеству—Иванъ Алексѣевичъ—и
Губастый всегда самъ съѣдалъ просфору: нико­
му не давалъ ни кусочка. Кромѣ того, любилъ
онъ держать съ Шустрымъ самыя странныя,
дикія пари, въ родѣ того, чтобы за столомъ
съѣсть цѣлую солонку соли или выпить двад­
цать стакановъ воды. Солонку соли онъ, пожа­
луй, съѣдалъ безостановочно; что же касается
воды—всѣ усилія его обрывались на девятнад­
цатомъ стаканѣ или на половинѣ двадцатаго.—
Шустрый выигрывалъ... Полюбилъ онъ особенно
меня—и я тоже его полюбилъ—Богъ знаетъ
почему ябйлъ нѣсколько развитѣе его, и потому
онъ нуждался во мнѣ во многихъ обстоятель­
ствахъ: я ему и сочиненія писалъ, и показы­


— 722 —

валъ иногда кое-что, чего онъ осооенно понять
не могъ: все это, естественно, сдружило насъ,
тѣмъ болѣе, что интересы наши были совершен­
но одинаковы. — Немудрено, что эта корена­
стая натура впослѣдствіи совершенно подчини­
лась нравственному вліянію слабаго, нервнаго,
но болѣе развитого и болѣе смышленаго маль­
чишки. Когда я поступалъ въ гимназію, онъ
былъ двумя классами старше меня, и ужь тогда
еще лицо его обростало волосами, что придавало
ему видъ класснаго силача, ратоборца, мздовоз­
дателя и мордобійцы. Года черезъ два я до­
гналъ его—и пошли мы вмѣстѣ ужь перетаски­
ваться изъ класса въ классъ, разумѣется съ
помощью подмѣтокъ на билетахъ. Кромѣ всѣхъ
своихъ физическихъ достоинствъ, Губастый
тщился усвоить казацкую наружность; для этого
онъ приплачивалъ портному самъ отъ себя еще,
и портной обязанъ былъ шить ему непомѣрно
широкія шаровары, изъ-подъ которыхъ едва бы
виднѣлся носокъ сапога, а карманы прорѣзы­
вать глубины и величины непомѣрной; шапка
не должна была сидѣть на немъ какъ на про­
чихъ гимназистахъ, а лежать блиномъ, по-ка­
зацки; для этого онъ ее мялъ предварительно
до послѣдней возможности и мочилъ въ водѣ, а
потомъ опять принимался мять—и такъ было
съ каждою новою шапкою. Цирюльнику онъ так­
же приплачивалъ по гривенничку, для того,
чтобы тотъ стригъ его въ скобку, по-казацки,
и подбривалъ затылокъ. Въ этомъ яромъ подра­
жаніи казачеству, въ этой казакоманіи, Губа­
стый доходилъ, наконецъ,' до самоотверженія и
предавалъ себя вольной казни: подбритый за­
тылокъ онъ чуть-что не ежедневно, по большей
части наединѣ, до опухоли истыкивалъ булав­
ками. Затылокъ вслѣдствіе такой операціи прі­
обрѣталъ нѣчто казацко-воловье, толстѣлъ,
краснѣлъ и преисполнялся внушительной воин­
ственности.
-Таковъ-то былъ мой другъ и благопріятель
Иванъ Алексѣевичъ Кудрявой—Губастый то-жь
(послѣднее прозвище пріобрѣтено имъ въ гим­
назіи вслѣдствіе непомѣрно толстой нижней
губы).
Помню, разъ подхожу я къ нему во время ре­
креаціи:
сидитъ въ репетиціонной залѣ за
столомъ, лобъ упорно нахмуренъ: значитъ, ду­
маетъ о чемъ-то важномъ; сидитъ и выводитъ
перомъ по бумагѣ какіе-то значки и буковки.
— Что ты, Губастый, сидишь тутъ; и поку­
пать не сбѣгаешь?
— Успѣю, проворчалъ онъ нехотя и сурово.
— Да когда-жь успѣть-то? рекреація скоро
кончится...
— Знаю, а ты убирайся.
— Зачѣмъ убираться?—Я къ тебѣ пришелъ.
— Лишній...
— Вотъ тебѣ на!.. Ты лучше покажи, что
кропаешь тутъ.
— Соображаю.

— Что-жь ты соображаешь!..
— Дѣло... Эхъ, ты какой, прибавилъ онъ
какъ будто нѣсколько смягчившись,—вѣдь под­
мываетъ узнать, что дѣлаю; a« ты провались-ка
лучше, съ Богомъ!—Послѣ покажу...
— Я послѣ не хочу—показывай теперь!— Сказано, послѣ...
— Ну, какъ знаешь... Помни ты себѣ это:..
Я и смотрѣть-то не хочу.
— Ну, ну, ладно! покажу, не злись только,
Христа ради! тутъ, братъ, дѣло серьёзное...
— Какое?
— Азбуку сочиняю... что, дуракъ, хохочешь^го?.. Вѣдь не смыслишь ни черта, а хохочешь...
— Да зачѣмъ же тебѣ азбука-то?
—. А затѣмъ, чтобы инспекторъ не поймалъ.
Такъ-то коли и поймаетъ, такъ ничего не раз­
беретъ-, потому что буквы невиданныя—ну, и
броситъ...
Этими словами мнѣ объяснилась мысль Гу­
бастаго: онъ былъ страстный любитель нецен­
зурныхъ, скандальныхъ стишковъ, выразитель­
ныхъ крѣпкихъ словъ, отмѣченныхъ особен­
ною оригинальностью и т. п. Въ особыхъ те­
традкахъ заключалось у него замѣчательное
собраніе и тѣхъ и другихъ—перечитывать эти
тетрадки было однимъ изъ его величайшихъ
наслажденій. Но такъ какъ, по содержанію сво­
ему, они выходили изъ цикла офиціальныхъ
гимназическихъ знаній, то Губастый, болѣе или
менѣе, постоянно былъ подъ опасеніемъ откры­
тія инспекторомъ этихъ сокровищъ. На сей ко­
нецъ онъ сочинилъ новыя буквы, составилъ
свою азбуку и, такимъ образомъ, переписалъ
снова всѣ свои стишки и buns mots, не опа­
саясь уже послѣдствій инспекторскаго блюденія
о нашей доброй нравственности.
— Коли накроетъ, говорилъ онъ, бывало,
такъ—не бѣда: тутъ, братъ, и самъ анаѳема
ни черта не разберетъ.
И Губастый, д ѣйствительно, былъ совершенно
правъ.
№ 73—Маридеровскій, оставался все тотъ
же, какъ и былъ: все такъ-же скроменъ, тихъ,
благонравенъ и • къ начальству почтителенъ;
все такъ-же, время отъ времени, выдавалъ то­
варищей, большею частію тайно; только еще бо­
лѣе высохъ, позеленѣлъ и озолотупшѣлъ противъ
прежняго. Ко мнѣ питалъ онъ сначала тоже
нѣкоторую слабость; только я, какъ-то разъ,
подъ веселую руку, вмѣстѣ съ Губастымъ,, по­
билъ его за то, что онъ не далъ намъ «по­
ѣсть», когда ему изъ дому нанесли всякой съѣдомой всячины; съ тѣхъ поръ онъ ужь измѣ­
нилъ ко мнѣ свои чувства и никогда не упускалъ
удобнаго случая наябедничать на меня.
Кромѣ того, какъ я впослѣдствіи замѣтилъ,
это былъ господинъ, одержимый бѣсомъ пред­
разсудковъ самаго нелѣпаго свойства и образа.
Помню, еще въ первый вечеръ, когда Шустрый
занялъ у меня полтинникъ, онъ, улегшись въ


— 728 —
постиль, перечелъ три раза заданную страничку
французской грамматики Шапсаля, три раза
перекрестилъ ее, поцѣловалъ переплетъ съ двухъ
сторонъ и положилъ къ себѣ подъ подушку съ
правой стороны. То же самое дѣлалъ онъ и впо­
слѣдствіи съ каждымъ заданнымъ труднымъ уро­
комъ. Ничего не могло повергнуть его въ боль­
шее уныніе, какъ шелуха изъ внутренности гу­
синаго пера, положенная между страницъ его
книги,—это былъ символъ лѣни и незнанія уро­
ка; ужь что бы онъ ни дѣлалъ, какъ бы ни ста­
рался послѣ этого, но все-таки былъ вполнѣ убѣ­
жденъ, что всѣ его старанія напрасны: шелуха
никоимъ образомъ не допуститъ выучить урока*;
Въ классѣ, передъ учителемъ, отвѣчалъ онъ не '
иначе, какъ держась большимъ и указательнымъ
пальцами правой руки за третью пуговицу курт­
ки, и въ настоящемъ случаѣ точно также былъ
вполнѣ убѣжденъ, что только при этомъ и удаст­
ся ему получить хорошій баллъ; вставалъ съ по­
стели всегда не иначе, какъ съ правой ниги, для
того, чтобы день провести мирно и безмятежно,
и т. д.—Однимъ словомъ, у него было множе­
ство самыхъ мелкихъ и почти незамѣтныхъ на
першій взглядъ предразсудковъ, изъ которыхъ
каждый имѣлъ свое нелѣпое таинственное зна­
ченіе.
А я... о, если-бъ могъ тогда кто-нибудь изъ
нихъ постичь меня!., надѣюсь не мало бы до­
ставилъ я потѣхи своею особою... Я былъ—то,
что называется звѣздою, въ своемъ кругу.
Однимъ словомъ, дѣло въ томъ, что я йописывалъ стишки, преимущественно школьно-эпи­
грамматическаго свойства, и на этомъ осно­
ваніи возмечталъ о себѣ, какъ о великомъ са­
тирикѣ.
Дѣло въ томъ еще, что ограниченный однимъ
тупымъ формализмомъ, безъ всякаго существен­
наго, разумнаго надзора, предоставленный са­
мому себѣ, я произрасталъ въ гимназіи, какъ Бо­
жія былина въ полѣ... Натура-то у меня была
добрая, пожалуй и широкая, даже до нѣкоторой
степени талантливая, но... какъ-то такъ случи­
лось, что благодѣтельное начальство и попечи­
тельное воспитаніе, вкупѣ одно съ другимъ, сби­
ли меня съ толку, поставили совсѣмъ на стран­
ный, ложный путь. Да что объ этомъ и говорить,
коли самая система воспитанія невольно вы­
звала на ложь: надо было въ одно и то-же время
ладить и съ учителемъ русскаго языка, и съ
учителемъ исторіи. Извѣстная степень театральничанья— есть ужь неотъемлемая, вро­
жденная принадлежность моей натуры: а тутъ
все—даже самыя розги подстрекали самолюбіе
стать на лучшую степень въ хваленіи товари­
щей,—да и не съ однимъ со мной: со всѣми
такъ бывало... Однако я не могъ совершенно
удовлетвориться пустой гимназической жизнью;
добрыя стороны моей тогда еще не совсѣмъ
закалившейся и испорченной натуры требовали
чего-нибудь повыше,—я сталъ читать, а нерв­

ная впечатлительность моя слишкомъ ужь ярко
и сильно воспринимала прочитанное. Попался
мнѣ подъ руки Лермонтовъ,—я проглотилъ его
съ жадностью и мало-по-малу накинулъ на
себя quasi-Печоринскую мантію. Былъ у меня
одинъ знакомый, довольно милый и злой
острякъ,—самолюбіе мое тотчасъ же подстрекну­
ло меня не только воровать его остроты, не только
натужиться надъ составленіемъ своихъ соб­
ственныхъ, но даже и перенимать его внѣш­
ность, его манеру говорить, его ухватки—и,
разумѣется, рисоваться этой ворованной ори­
гинальностью передъ глупыми мальчиками...
Вскорѣ, незамѣтно и для себя самого, сталъ
я пописывать стишонки, и даже началъ одинъ
большой романъ (въ прозѣ), чуть-ли, кажись,
не въ семи частяхъ, или около того...
Эти литературныя замашки мои были встрѣ­
чены насмѣшками, довольно обидными, со сто­
роны Губастаго и еще нѣсколькихъ человѣкъ,
которые, однако, въ случаѣ надобности, всег­
да обращались ко мнѣ съ просьбою написать
какое-нибудь классное сочиненіе на заданную
тему, въ родѣ: любовь къ отечеству (если
имѣлся въ виду слогъ Карамзина) и къ от­
чизнѣ (на случай патріотически-отрывистаго
слога), или въ родѣ: восхожденіе солнца и
тому подобное,—и я, поломавшись немного, чего
требовало мое авторское самолюбіе, писалъ
иногда четыре или пять сочиненій о восходѣ
дневного свѣтила и о тому подобныхъ назида­
тельныхъ предметахъ.
Это писаніе сочиненій гуртомъ, чуть-что не
на весь классъ сдѣлалось чѣмъ-то въ родѣ мо­
ей офиціальной обязанности,—обязанности, раз-,
умѣется, созданной самимъ же классомъ; такъ
точно, какъ Кобяковъ (Шустрый то-жь) при­
нялъ на себя обязанность рѣшать заданныя
математическія задачи, на общую потребу всего
класса—и весь классъ списывалъ у него за­
дачи, за исключеніемъ развѣ одного Маридеровскаго, который, по прирожденной своей гнус­
ности, исключался изъ общаго правила; впро­
чемъ, поводъ къ этому подалъ онъ самъ-же
первый: въ классѣ у насъ не было сильнаго ла­
тиниста, а къ нему ходилъ приватный учитель
латинскаго языка, который постоянно дѣлалъ
ему переводы. Мы попросили у него однажды
переводъ,—онъ намъ отказалъ; тогда Шустрый
преспокойно укралъ у него тетрадь, списалъ,
что было нужно, передалъ остальнымъ и снова
положилъ ее на свое мѣсто. Подобное тасканіе
латинской тетради у Маридеровскаго вошло въ
неизмѣнный обычай нашего класса. Такимъто, образомъ всегда есть и были въ каждомъ
классѣ свои особенные спеціалисты по разнымъ
частямъ гимназическихъ знаній, которые, по
непреложному классному правилу, чтб назы­
вается, радѣютъ на міръ.—Вотъ, и я тоже ра­
дѣлъ на міръ по своей части.
Пописывая стишонки, я, разумѣется, мало


— 724 —
занимался дѣломъ,—эта милая наклонность доходилъ; такъ, напримѣръ, дошелъ я своимъ
встрѣтила сильный антагонизмъ со стороны умомъ до такого заключенія, что первый бла­
благодѣтельнаго начальства, — я вообразилъ годѣтель человѣчества есть братоубійца Каинъ,
себя непонятымъ, неразгаданнымъ геніемъ, ко­ на томъ-де основаніи, что водворять доброе
торый неправо преслѣдуемъ злой судьбой и начало можно только рѣшительнымъ искорене­
гонимъ завистью товарищей.
ніемъ зла, которое есть — самъ человѣкъ, и
Товарищей я считалъ ниже себя, и потому которое можетъ прекратиться только съ уни­
позволялъ себѣ иногда глядѣть на нихъ свы­ чтоженіемъ его — чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше;
сока, съ пьедестала, и чувствовать внутреннее, поэтому я былъ убѣжденъ, что царство пол­
олимпійское презрѣніе къ нимъ—къ толпѣ, но наго добра, правды и истины настанетъ на
только внутреннее, потому что за внѣшнее меня землѣ только тогда, когда на ней не останется
бы побили. А лѣнь свою оправдывалъ примѣра­ буквально ни одного двуногаго животнаго, име­
ми Гоголя и Пушкина, которые, по тогдашнему нуемаго человѣкомъ; а для того, каждый истин­
моему разумѣнію, были великіе лѣнтяи; да и во­ ный филантропъ, полагалъ я, долженъ бы быть,
обще, мнѣ казалось, что геній не можетъ быть по малой мѣрѣ, самоубійцей. И вотъ подобнаяне лѣнтяемъ.
то галиматья казалась для меня, въ то время,
Итакъ, въ шестнадцать лѣтъ, я уже былъ такимъ высокимъ философскимъ мышленіемъ,
вполнѣ разочарованный гимназистъ.
до котораго не достигалъ еще ни одинъ зем­
Мнѣ все казалось, что неотъемлемая принад­ ной геній. И такъ, вдобавокъ ко всему этому,
лежность каждой суровой разочарованности— я еще накинулъ на себя мантію мрачнаго зло­
скрещенныя на груди руки и мрачно-нахмурен­ дѣя, и въ то-жѳ время, желая казаться со­
ный взоръ, съ нѣсколько грустнымъ оттѣнкомъ. вершенно взрослымъ, втихомолку подбривалъ
И помню, я, кажись, недѣли съ полторы все перочиннымъ ножичкомъ пушокъ, едва успѣв­
учился передъ зеркаломъ принимать позы, ко­ шій пробиться надъ верхнею губою. О любви
торыя казались мнѣ наиболѣе разочарованными, я старался усвоить себѣ самое цинично-скеп­
и послѣ никогда не упускалъ удобнаго случая тическое понятіе, высказывая подъ-часъ хо­
заглянуть въ него мимоходомъ, чтобы удосто­ лодно-ироническимъ тономъ, что женщинъ лю­
вѣриться, идетъ-ли къ моей натянуто-скорчен­ бить нельзя, что я еще постигаю возможность
ной физіономіи мрачный взглядъ и сардониче­ любить свою собаку, любить бильярдную игру,
ская улыбка. Помню, въ одну изъ подобныхъ любить плумъ-пудингъ и вообще хорошо поку­
минутъ, ужасно сконфузилъ меня .Губастый, шать,—но ужь никакъ не любить женщину}—
спросивъ, не страдаю ли я разстройствомъ же­ Даму или дѣвицу, я не говорилъ, находя эти
лудка? И при подобной выходкѣ, я еще болѣе слова слишкомъ тривіальными, сравнительно
мнилъ въ себѣ видѣть непонятаго страдальца— съ болѣе поэтическимъ — женщина. А между
долько ужь, во всякомъ случаѣ, не отъ разстрой­ тѣмъ, когда къ Шустрому пришла хорошень­
ства желудка.... Но мнѣ мало казалось одной кая кузина, къ которой, какъ оказалось, онъ
рааечарованности; чтобы выдти изъ-подъ общаго былъ неравнодушенъ, а она, въ свою очередь,
уровня, куда меня тянуло мелкое самолюбьиш­ къ нему,—мнѣ вдругъ стало какъ-то и больно
ко, нужны были и еще кой-какіе дополнитель­ и досадно, а болѣе всего завидно: зачѣмъ у
ные аксессуары;—вотъ я и надумалъ себѣ, что меня нѣтъ никого, кто бы любилъ меня и кого
мнѣ необходимо быть либераломъ, краснымъ и, бы я любилъ!.. Досада и зависть мучили меня
ужь разумѣется—атеистомъ: оно какъ и водится! до того, что я еще болѣе завернулся въ свою
Но въ сущности, весь либерализмъ и атеизмъ разочарованную мантію и сталъ надоѣдать Ко­
мой простирались отъ ношенія разстегнутой бякову насмѣшками. Но Кобяковъ былъ очень
куртки и по возможности длинныхъ волосъ, за добрый малый: изрѣдка давалъ мнѣ тумака, а
аккуратностью которыхъ такъ усердно наблю­ сердиться и не подумалъ ни разу.
Иногда, по воскресеньямъ, онъ приглашалъ
дало отчески-взыскательное начальство, до на­
именованія одной весьма почтенной и благоче­ меня къ себѣ на семейно-танцовальныѳ вечера,
стивой особы—бородатымъ козломъ. Не покло­ гдѣ плясали-себѣ просто, безъ всякихъ пре­
ниться учителю при входѣ его въ классъ счи­ тензій: но я, во-первыхъ, какъ разочарован­
талось также либерализмомъ; иногда, впрочемъ, ный и мрачный злодѣй, а /во-вторыхъ, какъ
разглагольствованія мои, всегда смиренно пре­ поэтъ, считалъ недостойнымъ себя такое глу­
кращавшіяся при входѣ инспектора, простира­ пое занятіе какъ танцы, предпочитая нахму­
лись и до отверженія всякой власти; этому осо­ ренно стоять у дверей изъ гостиной въ залу,
бенно сочувствовалъ Губастый, зачастую испы­ скрестивъ на груди руки. Надѣюсь, что я былъ
тавшій на себѣ тяжесть власти инспекторской и крайне уморителенъ въ это время, хотя три­
надцатилѣтнія дѣвочки и находили меня инте­
воскресныхъ арестовъ.
Во время вечернихъ репетицій, вмѣсто того, реснымъ. Вообще, я не танцовалъ и развѣ
чтобы заниматься дѣломъ, я предавался раз­ изрѣдка позволялъ себѣ послѣ ужина, въ видѣ
нымъ умствованіямъ и, какъ гоголевскій Ам- шутки, проволочитъ контрдансъ, и то еще
мосъ Ѳедоровичъ, самъ до всего своимъ умомъ снисходительно склоняясь на неотступныя


— 725 —
просьбы Шустраго и трехъ-четырехъ бары­
шень. За танцами, не желая казаться рутпнернымъ, я небрежно старался наводить раз­
говоръ съ дамою на то, что Бога нѣтъ, что
я—атеистъ и, каюсь, нерѣдко пускалъ въ ходъ
галиматью о гуманизмѣ Каина, стараясь пора­
зить глупую дѣвчонку пошло-демоническими
выходками, какія только были доступны огра­
ниченному гимназическому пониманію...
А спустя нѣсколько времени началъ ужь
даже мечтать о себѣ, что нѣтъ такой женщины,
которую не очаровалъ бы я собою, и въ осо­
бенности своими убѣжденіями и, не задумы­
ваясь долго, заключилъ, что я человѣкъ вред­
ный и опасный для общества и государства,
что инспекторъ боится меня и тайно слѣдитъ
за мною; однимъ словомъ, что я чуть ли не
великій политическій герой.
Таковъ-то былъ я, сидя на задней скамейкѣ
шестого гимназическаго класса.

Какъ-то разъ, подъ вечеръ, вскорѣ послѣ
святокъ, проходилъ я (не помню за чѣмъ-то)
по рекреаціонной залѣ младшаго отдѣленія и
совершенно нечаянно наткнулся на толпу
мальчишекъ, съ хохотомъ теребившихъ какогото новичка. Толпа состояла, по преимуществу,
изъ четверо-классниковъ, которые искони были
полными господами на младшемъ отдѣленіи.
— Что это, господа, у васъ тутъ дѣлается?
спросилъ я, подойдя къ толпѣ,—новичка про­
свѣщаютъ?
— Просвѣтить-то просвѣтятъ, отвѣтилъ ка­
кой-то голосъ изъ толпы,—да только это со­
всѣмъ не новичекъ, а дѣвчонка...
— Какъ дѣвчонка?
Да такъ, дѣвчонка! — даже чуть не хны­
четъ...
— Въ который классъ?
— Въ нашъ! въ четвертый! вчера утромъ
поступилъ... Прочь, вы щенки! закричалъ тотъ
же голосъ, обращаясь къ обступившимъ но­
вичка мальчикамъ низшихъ классовъ, — не
ваше дѣло глазѣть, что тутъ дѣлается—молоды
еще!., прочь!..
И толпа безусловно почти повиновалась на­
хальному приказанію четверо-классника.
— За что же вы теребите его? продолжалъ
я разспрашивать, невольно какъ-то вспомня,
на этотъ разъ, то ужасное положеніе новичка,
въ которомъ и я былъ когда-то...
— А все за то же, что дѣвчонка! отозвался
басомъ другой гимназистъ третьяго класса, ко­
тораго, за его почтенныя лѣта, силу, ухарство
и басъ, четвѳро-классники удостоивали своего
товарищества и отъ котораго за пять шаговъ
страхъ какъ разило табачищемъ—и нюхатель­
нымъ, и курительнымъ.
— Такая дѣвчонка, продолжалъ онъ, ухмы­
ляясь, — что даже и голосишко-то совсѣмъ,
какъ у дѣвчонки—пискливъ!—Это ужь приба­

вилъ онъ, видимо желая сдѣлать внутренній
комплиментъ своему собственному басу.
Я взглянулъ на новичка и нечаянно встрѣ­
тился съ его взглядомъ.
Этотъ взглядъ, съ минуту какъ-то тревожно
блуждавшій по толпѣ, какъ бы ища чего-то,—
наконецъ остановился на мнѣ, съ такою глу­
боко-тоскливою мольбою, что мнѣ самому вдругъ
сдѣлалось какъ-то больно: какъ будто кольнуло
меня что-то за сердце и судорожно сжало его...
Надо было защищать новичка и избавить его
отъ этихъ глупыхъ насмѣшекъ. Къ счастію,
въ эту самую минуту подоспѣлъ Кудрявый,
которому я шепнулъ только слово, какъ уже
толпа была разодвинута и онъ стоялъ около
новичка.
Блѣдный, четырнадцати или пятнадцатилѣтній мальчикъ былъ сильно взволнованъ. Мы
дружелюбно увели .его въ полупустой и слабо
освѣщенный корридоръ и стали разспраши­
вать.
Вмѣсто отвѣта онъ какъ-то нервически, но
тихо заплакалъ...
Богъ знаетъ отчего, только здѣсь, въ пер­
вый разъ, сколько помнится, прошибло меня
человѣчное чувство любви и состраданія...
Эти тихія, не-ребяческія слезы,—слезы, въ
которыхъ чуялось столько чего-то особеннаго,
чего-то симпатично-женственнаго, отозвались
во мнѣ какъ-то болѣзненно и раздражительно...
Я былъ золъ на четверо-классниковъ: мнѣ бы
хотѣлось побить ихъ каждаго поочередно, а
баса изъ третьяго класса въ особенности...
Стали мы съ Губастымъ утѣшать новичка,
чѣмъ и какъ только могли и, слава Богу, съ
нами онъ сдѣлался нѣсколько довѣрчивѣе и
разсказалъ, что вотъ ужь вторыя сутки цѣлая
толпа преслѣдуетъ его, невѣдомо за что,
оскорбляетъ и, подъ-часъ, даже бьетъ безъ вся­
кой причины. Для насъ были совершенно ясны
отношенія новичка къ его товарищамъ—ста­
ричкамъ: мы и сами вѣдь прошли эту же
школу!..
Съ того же самаго вечера, я и Кудрявый,
какъ говорилось у насъ, «приняли его подъ
свое покровительство»—и, дня два спустя, но­
вая жизнь его пошла ужь сноснѣе и привле­
кательнѣе: товарищи мало-по-малу привыкли
къ нему и оставляли въ покоѣ.
Его звали—У кроевъ...
Есть физіономіи, которыя, на первый взглядъ,
проходятъ совершенно незамѣченными; нѣтъ
въ нихъ ровно ничего такого, что бы, если
не бросалось прямо въ глаза, то, по крайней
мѣрѣ, чѣмъ-нибудь останавливало на себѣ вни­
маніе,—все въ этихъ физіономіяхъ точно такъ
же, какъ и въ другихъ; а между тѣмъ, чѣмъ
долѣе и больше вглядываешься, тѣмъ больше
начинаешь находить въ нихъ что-то, Богъвѣсть почему, влекущее, необъяснимо симпа­
тичное...


— 726 —
У этого мальчика была одна изъ подобныхъ
физіономій. Блѣдноватое, даже съ нѣсколько
болѣзненнымъ оттѣнкомъ лицо, съ котораго
почти никогда не сходила тихая и добрая
улыбка; большіе сѣрые1 глаза—на первый разъ
безъ всякаго опредѣленнаго выраженія—вотъ
весь его портретъ; но иногда, въ этихъ сѣ­
рыхъ глазахъ, вдругъ, какъ будто ни съ того
ни съ сего, засвѣчивалось столько чего-то нервически-тоскливаго, какого-то болѣзненно-груст­
наго чувства, которое какъ-то невольно все­
гда захватывало мнѣ душу... Пройдетъ мину­
та—и опять ничего; попрежнему тихъ и по­
коенъ, и опять на лицѣ та же тихая и добрая
улыбка... Голосъ у него дѣйствительно напо­
миналъ серебряный голосъ молодой дѣвушки!
въ немъ слышалась какая-То особенная мяг­
кость, гибкая чистота и весенняя свѣжесть, да и
вообще, во всей натурѣ его было чрезвычайно
много женственности,—не даромъ же товарищи
съ первой минуты прозвали его «дѣвчонкой».
Въ немъ сильно сказывались слѣды хоро­
шаго, добраго и благороднаго вліянія женщи­
ны,—во всемъ: начиная съ характера до нѣ­
сколько граціозной манеры держать себя, даже
до манеры разговаривать,—все это было какъто нѣжно и изящно. Понятно послѣ этого, что
долженъ былъ перестрадать бѣдный, одинокій
мальчикъ въ теченіе двухъ первыхъ сутокъ
гимназической жизни, посреди огрубѣлой толпы
мальчишекъ, которая съ гордостью и достоин­
ствомъ величалась именемъ «закаловъ».
Кудрявый и я поддержали и ободрили его
въ это тяжелое для него время — и онъ зато
крѣпко привязался къ намъ. Мнѣ особенно
было любо слѣдить за нимъ и вообще разъигрывать роль дружескаго ментора. Но, стран­
ное дѣло: разыгрывая эту, во всякомъ слу­
чаѣ, комическую роль, я чувствовалъ, что и
самъ я становлюсь какъ-то чище, какъ-то доб­
рѣе и лучше въ эти минуты.
Передъ каникулами мы разстались. У кроевъ
занимался довольно порядочно, такъ что могъ
перейти въ пятый классъ:—я съ ГубастымъКудрявымъ перетащились въ послѣдній, седь­
мой. Теперь мы всѣ трое были на одномъ, на
старшемъ отдѣленіи.
И дядя, и тетка у меня тогда уже умерли,—
мнѣ пришлось остаться совершенно одному
одинешеньку на бѣломъ свѣтѣ... Не помню,
было ли мнѣ грустно или нѣтъ, да впрочемъ,
вѣдь и при жизни ихъ я былъ все тотъ же
сирота... Я какъ-то успѣлъ привыкнуть къ
Укроеву, такъ что на каникулахъ, въ гимна­
зіи, мнѣ порой становилось какъ будто грустно
безъ него... И все-то ждалъ я, чтобы поско­
рѣй кончились эти несносные каникулы: какъ
будто—странное дѣло!—чувствовалъ внутрен­
нюю потребность встрѣчи съ нимъ...
Бывало, тоска беретъ страшная— просто не
зпаешь куда дѣваться, и пойдешь лѣниво бро­

дить по пустой залѣ; то къ одному окну по­
дойдешь— взглянешь на залитую утреннимъ
солнцемъ улицу, то къ другому: поглазѣть на
грязныхъ мусорщиковъ,—а солнце печетъ и
томитъ нестерпимо, и все бывало, думаешь,
какъ пріѣдетъ Укроевъ и о чемъ-то мы бу­
демъ говорить тогда, и что именно я буду го­
ворить ему,—и цѣлыя фразы, цѣлыя длинныя
рѣчи слагались въ моемъ умѣ, цѣлыя сцены
создавались въ воображеніи: что мы будемъ
дѣлать, что читать, и такъ далѣе... Но потомъ
вдругъ являлся вопросъ: да зачѣмъ же мнѣ
Укроевъ, что же такое въ немъ особеннаго?..
На этотъ вопросъ отзывалась въ груди какаято странная, укорливая и тревожная досада,
которая обыкновенно пробуждается въ ребенкѣ,
когда его неожиданно, но нарочно дразнятъ,—
и я, совершенно безотчетно, старался угомо­
нить, заглушить въ себѣ рождавшійся вопросъ
и успокоивался только на новыхъ надеждахъ
и мечтахъ о встрѣчѣ.
И, Боже мой,’ сколько мнѣ было непритворной
хотя и затаенной радости при этой простой и
самой обыкновенной встрѣчѣ!.. Все рекреаціон­
ное время проходило у меня въ безконечной
болтовнѣ съ нимъ—и о чемъ ужь только мы не
наговорились! но сколько въ этой незатѣйливой
болтовнѣ было наивно-чистаго, искренняго и
свѣтлаго чувства,—чего уже, сколько помнится,
не доводилось мнѣ больше испытывать въ жизни!..
— Нѣтъ, впрочемъ, было и еще! и еще разъ
было! и сказалось оно также свѣтло, свѣжо и
наивно, а потомъ... Ну, да объ этомъ послѣ!
Мнѣ было въ высшей степени пріятно зани­
маться съ нимъ, показывать ему то, чего онъ не
понималъ, учить его.—И самъ я не знаю, какъ
и отчего, только меня какъ-то тянуло къ нему,
такъ что я искалъ постоянно случая какъ бы
сойтись съ нимъ, какъ бы провести хоть полча­
са лишняго времени вмѣстѣ. А какъ станетъ
онъ, бывало, разсказывать что нибудь,—со мной,
просто, Богъ знаетъ, что вдругъ сдѣлается: слу­
шаешь, слушаешь его, почти безсознательно,
словно въ какомъ-то разсѣянномъ туманномъ по­
луснѣ, и о чемъ ужь говоритъ онъ—Богъ вѣсть!
только такъ тепло, такъ хорошо становилось на
душѣ въ это время, и все тревожнѣй хотѣлось,
чтобы все дольше и дольше продолжалъ онъ го­
ворить не умолкая...
Онъ очень недурно игралъ на фортепіано.
Я люблю музыку—безотчетно, безсмысленно,
какъ профанъ, но люблю сильно. И часто, быва­
ло, уйдемъ мы втроемъ: онъ, Губастый, да я,
да иногда еще Шустрый, въ комнату, гдѣ стояло
гимназическое фортепіано,—онъ, по праву зани­
мающагося музыкой, а мы—по праву седьмого
класса; и станетъ онъ, бывало, играть что ни­
будь... Глаза у него то вдругъ заискрятся, то
потускнутъ подъ тѣмъ безотчетно-болѣзненнымъ
выраженіемъ, которое всегда отдавалось во мнѣ
такъ больно и глубоко...


— 727 —
Это были однѣ изъ самыхъ хорошихъ' про­
стыть минутъ моей гимназической жизни... И
ужь что только тогда дѣлалось со мною!... Все какъ
будто томитъ меня что-то, какъ будто душа че­
го-то проситъ, чего-то недостаетъ ей, къ чемуто все льнетъ и стремится,—а къ чему, чего
недостаетъ ей, чего проситъ она—Богъ-вѣсть...
все бы хотѣлось сказать ему что-то, и сказать
не просто, а по-братски, по душѣ, высказать чтото смутно-завѣтное: а станешь, бывало, разду­
мывать, чтб именно нужно сказать—и нѣтъ ни­
какого яснаго отвѣта...
И чѣмъ ближе я сходился съ этой простой,
неиспорченной натурой, тѣмъ все болѣе и болѣе
чувствовалъ, что и самъ я становлюсь не такъ
ужь нравственно пошлъ, какъ всегда, а какъ-то
чище, мягче, добрѣе и лучше... Мнѣ было стыдно,
какъ будто грѣшно пускать въ глаза ему пыль
своими нелѣпыми умозрѣніями; какая-то вну­
тренняя нравственная сила невольно удерживала
меня отъ ломанья, фатовства и тѳатральничанья
передъ нимъ. Я пересталъ разыгрывать роли и
мрачнаго злодѣя, и атеиста, и разочарованнаго,
а былъ просто семнадцатилѣтнимъ добрымъ
мальчикомъ и чувствовалъ, что безъ этихъ глу­
пыхъ мантій на душѣ какъ-то особенно легко...
Къ сожалѣнію, это бывало только при немъ'. безъ
него я опять становился, попрежнему, такимъ
же смѣшнымъ глупцомъ, какимъ нерѣдко остаюсь
даже и до сего дня...
Это странное чувство доходило во мнѣ даже
до какой-то ревности... Да, я просто, буквально
ревновалъ его къ Губастому, когда онъ долго и
много ходилъ и разговаривалъ съ нимъ... Какаято злость брала меня каждый разъ, когда я ви­
дѣлъ ихъ вмѣстѣ, когда онъ съ жаромъ разска­
зывалъ о чемъ нибудь пріятелю моему Губастому.
Боже мой! думалось мнѣ въ то время, да не­
ужто же онъ находитъ что-нибудь въ этомъ олу­
хѣ, да развѣ можно о чемъ-нибудь говорить съ
Губастымъ?... Какъ онъ смѣетъ, наконецъ, хо­
дить и разговаривать съ нимъ, а не со мною!..
И я начиналъ дуться на обоихъ, преслѣдовать
ихъ, и въ особенности Укроева, всевозможными
насмѣшками и колкостями, какія только въ со­
стояніи былъ изобрѣсти мой гимназическій умиш­
ко. Помню, однажды это разразилось престран­
ной выходкой съ моей стороны.
Дѣло было весной, въ началѣ мая, близко къ
нашимъ выпускнымъ экзаменамъ.
Я цѣлыхъ два дня сильно злился и ревновалъ
Укроева, а Губастый, словно какъ нарочно, не­
йрону скалъ ни одной рекреаціи, чтобы не ходить
оъ нимъ... Это тревожное, томительное состояніе
дошло во мнѣ до того, что я ничѣмъ не могъ за­
ниматься: просто, на умъ ничто не шло; бывало,
примусь что-нибудь дѣлать, — дѣло какъ-то не
клеится — разозлюсь и брошу; помнится, раза
два даже до слезъ доходило...
Наконецъ, часовъ въ семь вечера, Губастый
отправился къ себѣ заниматься, а У кроевъ

ушелъ играть на фортепіано. Я улучилъ мину­
ту и рѣшился войти. Много и много хотѣлось
мнѣ высказать ему: то за что-то укорять его,
мириться, то опять за что-то браниться съ нимъ,
то умолять о прощеніи чего-то,—а что именно
высказать, за что просить, и чего именно хо­
тѣлось мнѣ въ сущности, я никакъ не могъ себѣ
опредѣлить.
Съ какимъ-то томительнымъ страхомъ и тре­
вожно-захватывающимъ, пріятнымъ ощуще­
ніемъ вошелъ я къ нему въ комнату.
Укроевъ оглянулся и продолжалъ играть.
Солнце садилось, и садилось такое тихое, блѣд­
но-розовое, такъ нѣжно и тонко играло зыбкими,
плывучими переливами палеваго свѣта по кла­
вишамъ рояля, по блѣдному лицу Укроева и
разрисовывало по стѣнѣ палевые квадраты окон­
ныхъ стеколъ... Даже на улицѣ было какъ-то
тихо, а въ распахнутое настежъ окошко вли­
валась плавная, влажно-весенняя струя подвечѳрняго воздуха, но такая тихая, что даже не
шевелила нотныхъ листовъ...
Я сѣлъ подлѣ Укроева, помолчалъ минутъ съ
пять и наконецъ отпустилъ какую-то плоскую
колкость; у меня кипѣла въ груди противу нега
какая-то странная злоба; мнѣ безотчетно хотѣ­
лось сдѣлать ему какую нибудь непріятность.
Услышавъ насмѣшливо-злобный звукъ моего
голоса, онъ какъ-то нервически остановился и
взглянулъ на меня... Въ этомъ взглядѣ было
столько простого, добраго и свѣтло-укорливаго
чувства, что я вдругъ почувствовалъ всю тя­
жесть своей вины, всю несправедливость своего
поведенія въ отношеніи къ нему—и надо было
употребить надъ собою много-много внутрення­
го усилія, чтобы остаться спокойнымъ въ эту
минуту.
— За что вы меня преслѣдуете?., что я вамъ
сдѣлалъ? тихо проговорилъ онъ дрогнувшимъ
голосомъ, продолжая глядѣть на меня все тѣмъ
же укорливымъ взглядомъ.
Далѣе я ужь не могъ выдержать.... Что-то
вдругъ крѣпко защемило во мнѣ и я невольно
бросился къ нему...
— Прости меня, Укроевъ!.. прости, голубчикъ!
едва успѣлъ проговорить я, какъ горькія и тя­
желыя слезы сдавили мнѣ грудь...
Укроевъ тихо пожалъ мою руку.
Въ эту минуту, у меня вдругъ вся кровь при­
хлынула къ головѣ, нервная дрожь ударила по
всему тѣлу, потемнѣло въ глазахъ, все какъ-то
перемѣшалось, закружилось, зазвенѣло и... ужь
не помню какъ: совершенно невольно, я крѣпко
и жарко поцѣловалъ его...
Черезъ минуту я опомнился, смѣшался, даже
немного сконфузился; стало мнѣ какъ-то неловко,
и я, совершенно смущенный, не зная куда дѣ­
вать свои глаза, и что сдѣлать съ руками, ко­
торыя болтались какъ-то некстати, неровными,
скорыми шагами вышелъ изъ комнаты...
Укроевъ продолжалъ играть...


— 728 —
И вдругъ изъ-подъ клавишъ его неожиданно сками, да зачѣмъ-нибудь съѣдомымъ—и счаст­
брызнули, какъ переполненныя слезы, изнываю­ ливъ {себѣ совершенно...
щіе звуки извѣстнаго мотива Флотовой Марты:
Мы занимались вчетверомъ: Губастый-Кудрявой,
Шустрый-Кобяковъ, я, да еще одинъ
Mag der Himmel euch vergeben.—
товарищъ нашъ.
Въ этотъ самый вечеръ сидѣли мы въ особен­
Я какъ-то чутко вздрогнулъ и, словно прико­
ванный, остановился на мѣстѣ... Богъ знаетъ номъ классѣ и работали сильно. Маридеровскій
отчего и какъ, только въ этихъ звукахъ, совер­ смиренно занималъ смежный классъ, скромнень­
шенно безотчетно, почудилась мнѣ такая скрыт­ ко похаживая изъ угла въ уголъ, причемъ го­
ная, роковая иронія надо мною, надъ моимъ лова у него, по обыкновенію, склонилась нѣсколь­
внутреннимъ міромъ, что я какъ будто и испу­ ко на лѣвую сторону.
Часу во второмъ ночи мы, осторожно пробрав­
гался ихъ, а какъ будто и досадно стало на нихъ
ва что-то... Слушалъ и слушалъ я въ легкомъ шись внизъ, перелѣзли черезъ окно въ нашъ
полузабытьи: голова горѣла; въ смутномъ вообра­ гимназическій садъ, чтобы тамъ покурить на
женіи рѣялъ обликъ блѣднаго мальчика, зали­ свободѣ, безъ караульныхъ и махальныхъ, безъ
тый палевыми лучами заходящаго солнца, — а магическаго слова идетъ!—что означало прибли­
горько-томные звуки дрожали и плавно лились, и женіе гувернера и вообще власти.
Ночь такая теплая, голубая...
что-то шептало мнѣ, что дрожатъ и льются они
для меня, и льются неспроста...
По краямъ неба словно серебряно-алая лен­
та, а въ воздухѣ такъ раздражительно пахло
Проклятая иронія!..
И въ чемъ же? въ мимолетномъ, повидимому, смолистой березкой, тополемъ, да цвѣтомъ чере­
неимѣющемъ ни къ чему никакого отношенія мухи...
Я ушелъ отъ товарищей и, словно пьяный
мотивѣ!.. А есть иногда какая-то странная, не­
понятная, будто роковая связь между какимъ- отъ этой ночи, опустился на зеленую ска­
нибудь звукомъ и личностью человѣка, въ извѣст­ мейку...
Мнѣ было такъ хорошо въ эту минуту...
ныхъ фазахъ его внутренней жизни...
По крайней мѣрѣ, со мною, въ моей жизни
Скверное чувство какъ рукой вдругъ сняло...
На душѣ словно зазвучало что-то... Въ даль­
это бывало такъ...
— И цѣлый вечеръ послѣ этого, на душѣ у нихъ кустахъ, будто въ отвѣтъ, встрепенулась
меня копошилось такое неловкое смущеніе, такъ и полусонно продрожала двѣ-три нотки мали­
было скверно, что я и сказать не умѣю; однимъ новка... продрожала и смолкла!.. Въ глазахъ
словомъ, испытывалъ я то самое чувство, ко­ замелькали золотистыя точки и навернулись
торое испытываетъ у Гоголя, въ «Коляскѣ», крупныя слезы... И такъ широко дышалось въ
каждый проѣзжающій черезъ городишко Б; «то­ этомъ одуряющемъ ароматѣ весенней ночи...
ска такая, какъ будто бы или проигрался, или Самъ не знаю я что сдѣлалось со мной въ эту
отпустилъ некстати какую-нибудь глупость— минуту: я сталъ молиться... Тихо, искренно,
однимъ словомъ, не хорошо...» И главное дѣло, безъ словъ, опредѣленной мысли — помню толь­
чувство-то совсѣмъ безпричинное—по крайней ко, судорожно и напряженно сжалъ руки и,
мѣрѣ, сознаніе мое не упрекало меня ни въ ка­ словно замеръ, застылъ на нѣсколько мгнове­
кой глупости; но среди этого глупаго чувства ній... Но это была какая-то исключительная мо­
прокрадывались и такія свѣтлыя, отрадныя ми­ литва: въ первый разъ въ жизни молился я
нуты, отмѣченныя въ то же время чѣмъ-то такъ глубоко и горячо, какъ уже никогда мнѣ
завывающимъ, чѣмъ-то щемящимъ и въ широ­ больше не доводилось...
комъ захватѣ уносящимъ куда-то далеко-дале­
Но, проклятое ломанье!., не успѣло еще уло­
ко, что невольно какъ-то тепло и холодно ста­ житься это полное, святое впечатлѣніе, какъ
новилось на тихой душѣ; но опять-таки и эти уже я внутренно сталъ подсмѣиваться надъ со
бою, насчетъ своего атеизма, упрекалъ себя въ
минуты были совершенно безпричинны...
Хорошо въ гимназіи то время, когда готовятся какомъ-то малодушіи и глупомъ ребячествѣ...
къ экзамену; въ особенности хорошо оно въ Мнѣ стало стыдно передъ собою за то, что я,
послѣднемъ классѣ, гдѣ уже можно своевольно какъ дитя, молился... Послѣ этого, школьный
присвоивать себѣ кое-какія мелкія льготы, кото­ атеизмъ мой разыгрался во мнѣ еще съ боль­
рыя однако всѣ имѣютъ свое значеніе въ ма­ шею силою — и этимъ я какъ бы старался
ленькомъ гимназическомъ мірочкѣ... Бывало, искупить, загладить свою глупость и мало­
сойдутся человѣка три-четыре, присвоятъ себѣ, душіе...
Ломаная натура, фатовство и театральнипо праву выпускныхъ, какую нибудь классную
комнату, возьмутъ отъ нея ключи, зажгутъ стеа­ чанье, какъ видно, и здѣсь взяли верхъ надъ
риновую свѣчку и сидятъ себѣ—хоть цѣлую ночь жизненной правдой...
Между тѣмъ Маридеровскій замѣтилъ, что мы
на пролетъ; и никакая власть гимназическая
не потревожитъ ихъ въ это благодатное время... пробрались въ садъ и тотчасъ же отправился
А иногда еще на досугѣ, дашь бывало на чай заявить объ этомъ обстоятельствѣ Густаву Ма­
солдату да пошлешь его втихомолку за папиро­ твѣичу. Густавъ Матвѣичъ на сей разъ дежу-


— 729 —
рилъ на старшемъ отдѣленіи, и въ это время
тайкомъ отлучался съ дежурства домой, для
отправленія своихъ семейныхъ обязанностей.
Маридеровскій встрѣтилъ его въ корридорѣ и
объявилъ, что онъ самъ видѣлъ, какъ нѣсколь­
ко человѣкъ изъ седьмого класса пробѣжали
въ садъ и какъ между ними былъ У кроевъ и
курилъ папиросу. Послѣднее прибавилъ онъ,
чтобы поболѣе насолить Губастому и мнѣ—сво­
имъ лютымъ и заклятымъ врагамъ.
Густавъ Матвѣичъ поднялъ шумъ, перебу­
дилъ солдатъ, зажегъ свѣчу и приказалъ отво­
рить выходную дверь, чтобы отправиться въ
садъ на поиски. Мы тотчасъ, какъ услыхали
шумъ и суматоху, догадались въ чемъ дѣло и
осторожно, тѣмъ же путемъ, пробрались въ свой
классъ, откуда могли спокойно наблюдать, какъ
Густавъ Матвѣичъ вотще отыскивалъ насъ подъ
каждымъ кустомъ.
Наконецъ, онъ въ ярости вернулся въ спаль­
ню и тамъ поднялъ страшный гвалтъ и тревогу...
Многіе проснулись отъ его крика.
— У кроевъ!., гдѣ У кроевъ? вопилъ онъ, под­
бѣжавъ къ его постели,—a!... такъ ви обманы­
вать!.. Такъ ви еще притворяться, будто спи­
те?!.. Долой съ ваша постель!..
И онъ сдернулъ съ койки полусоннаго, испу­
ганнаго и изумленнаго Укроева.
— Дядька! дежурный дядька! завопилъ онъ
снова:—позвать инспектора сюда!.. Разбудійтъ
его зейчасъ же!.. Такъ вотъ какой штукъ!..
О-о-о!..
Черезъ пять минутъ прибѣжалъ испуган­
ный инспекторъ. Со сна не разобравъ въ
чемъ дѣло — слышалъ только достойное; до­
вѣрія имя Маридеровскаго, какъ свидѣтеля—
и, вѣроятно, желая задать большаго страху,
тотчасъ же велѣлъ приготовить карцеръ...
Укроеву приказано было одѣться и неме­
дленно отправиться подъ арестъ.
Здѣсь ужь я не выдержалъ, и, стараясь со­
хранять, по-возможности, большее спокойствіе,
подошелъ къ инспектору.
— За что вы наказываете Укроева? тихо,
почтительно, но въ то-же время, съ инспектор­
ской точки зрѣнія, дерзко спросилъ я.
— Что?.. Это не ваше дѣло...
— Нѣтъ извините, — мое... У кроевъ ни въ
чемъ не виноватъ—онъ давнымъ-давно спитъ...
Виноватъ—я: я былъ въ саду и курилъ па­
пиросу—вотъ мой портсигаръ: извольте! спо­
койно проговорилъ я, подавая ему штукъ де­
сять папиросъ въ портсигарѣ.
— А, такъ это вы были!.. И вы такъ дерз­
ки, что смѣете еще сами говорить объ этомъ!..
Нахалъ!—это неуваженіе ко мнѣ!.. Вы на вы­
пускѣ,—да знаете ли, что я соберу конферен­
цію и уничтожу васъ за это!.. Негодяй!..
Я сдѣлаю васъ несчастнымъ!.. Мальчишка!..
Маритъ, подъ арестъ сейчасъ же!.. У кроевъ
отправится также!..

Спустя полчаса я сидѣлъ въ одномъ карце­
рѣ, а Укроевъ, черезъ стѣну, въ другомъ.
Я былъ такъ потрясенъ и оскорбленъ всѣмъ
случившимся, что остатокъ ночи пролетѣлъ
для меня незамѣтно: глухая злоба душила ме­
ня такъ, что если бы попался мнѣ въ ту ми­
нуту Густавъ Матвѣичъ или инспекторъ,—
я бы рѣшился на все... Меня мучило то, что
онъ осмѣлился меня, выпускного, назвать маль­
чишкой, при пятомъ и шестомъ классахъ,—
самолюбіе было оскорблено сильно!..
Множество мыслей самаго мрачнаго свой­
ства смѣшалось въ разгоряченной головѣ, и
между тѣмъ я не могъ сознательно уловить
ни одной изъ нихъ... Мнѣ все хотѣлось какъ
нибудь отмстить ему, и я подумалъ, что луч­
ше будетъ, если я здѣсь, въ карцерѣ, уморю
себя съ голоду или задушусь носовымъ плат­
комъ.— И мнѣ представлялось тогда, какъ
придетъ испуганный инспекторъ, какъ будетъ
терзать его совѣсть, какъ меня будутъ хоро­
нить и товарищи понесутъ гробъ мой, а за
гробомъ пойдетъ какая-то красавица и будетъ
плакать... и какъ потомъ инспектора будутъ
судить п пошлютъ въ Сибирь, въ цѣпяхъ, и
предстанетъ тогда ему моя грозная тѣнь... какъ
Густава Матвѣича разжалуютъ, а меня по­
хоронятъ, какъ самоубійцу, въ какомъ-нибудь
пустырѣ.— «Я умру героемъ», думалъ я, — и
самъ, какъ дитя, плакалъ надъ собой и надъ
своею мрачною мечтою... Это настроеніе до­
шло во мнѣ, въ самомъ дѣлѣ, до того, что мною
мгновенно овладѣла рѣшимость задушить себя
сейчасъ же. Я храбро досталъ изъ кармана
носовой платокъ и спокойно перетянулъ имъ
себѣ горло... Прошло съ минуту, я почувство­
валъ, какъ глаза у меня налились кровью и...
струсилъ... Чувство самосохраненія инстин­
ктивно и безотчетно заставило меня ослабить
узелъ... я болѣе спокойно рѣшилъ, что гораз­
до лучше будетъ торжественно дать ему пуб­
личную пощечину.—«Тогда меня пошлютъ на
Кавказъ, я отличусь тамъ, а онъ, за то бу­
детъ тоже разжалованъ и выключенъ изъ служ­
бы... Я подойду къ нему при всѣхъ, какъ
только меня выпустятъ изъ карцера, и скажу
ему гордо: «вы, милостивый государь, неспра­
ведливо и безчестно поступили со мной и
Укроевымъ: вы назвали меня мальчишкой—
вы недостойны быть тѣмъ, чѣмъ вы есть, чѣмъ
вы поставлены—я докажу вамъ, чтб я не
мальчишка—поэтому, вотъ вамъ!..» И вслѣдъ
за этимъ раздается плескъ пощечины: това­
рищи въ восторгѣ, съ радостью носятъ меня
на рукахъ, но я грустенъ: я солдатъ... впере­
ди Кавказъ, труды, битвы... И при этомъ нер­
вическая дрожь перебѣгала по всему моему
тѣлу, воображеніе рисовало то сцену поще­
чины, то дорогу на Кавказъ, а умъ работалъ
надъ еще болѣе краснорѣчивымъ и энергиче­
скимъ спичемъ къ инспектору, замѣнялъ одно


— 730 —
слово другимъ, болѣе сильнымъ, одну фразу
другою, болѣе красивою. Развивая спичъ, то въ
цицероновскую рѣчь, то въ лаконическое, спар­
танское слово, я наконецъ остановился на
высказанномъ уже первообразѣ, отличавшемся
и силой, и энергіей, и лаконизмомъ.—«И такъ,
честное слово, — я даю пощечину! » заклю­
чилъ я торжественно и на этомъ нѣсколько
успокоился.
Сначала, черезъ стѣну слышались тихія
всхлипыванія, которыя рѣзали мнѣ душу...
Нервная натура Укроева не могла равнодуш­
но перенести этого неожиданнаго потрясенія.
Подъ утро всхлипываѣья эти притихли: бѣд­
ный мальчикъ заснулъ...
День прошелъ томительно-скучно...
Послѣ обѣда, часу въ четвертомъ, сторожъ
отворилъ мою дверь и, поставя на полъ круж­
ку воды и четыре куска чернаго хлѣба, ска­
залъ таинственнымъ голосомъ, что внизу ме­
ня спрашиваетъ товарищъ, что онъ-де далъ
ему гривенникъ, такъ по этой причинѣ войти
на площадку можно, только не болѣе, какъ
на одну минуту, да и разговаривать потише,
а не то, еще часомъ услышитъ кто—бѣда!..
Я вышелъ на площадку и, перегнувшись
черезъ желѣзную рѣшетку, глянулъ внизъ: тамъ,
на лѣстницѣ, стоялъ Шустрый съ какимъ-то
большимъ тюрикомъ.
— Лови! шопотомъ проговорилъ онъ, кидая
что-то вверхъ, и черезъ минуту въ рукахъ у
меня очутилась длинная красная бечевка изъподъ гусиныхъ перьевъ.
— Спускай одинъ конецъ внизъ! продол­
жалъ Шустрый тѣмъ же шопотомъ.— Я без­
условно повиновался.
Черезъ минуту, къ спущенному концу бе­
чевки была искусно привязана гимназическая
фуражка, въ нее запиханъ бумажный тюрикъ—и я потянулъ вверхъ этотъ незатѣйли­
вый, но весьма удобный снарядъ.
Тамъ есть деньги—четвертакъ, проговорилъ
Шустрый — коли понадобится что, или захо­
чешь выйти изъ карцера на площадку, такъ
дай солдату... а пока—прощай!
И онъ скрылся въ темнотѣ сводовъ крутой
лѣстницы.
Въ тюрикѣ было много всякой съѣдомой
всячины, да къ тому же еще спички и де­
сятокъ папиросъ, — я былъ счастливъ совер­
шенно...
За четвертакъ сторожъ согласился на корот­
кое время выпустить на площадку Укроева.
— Что тамъ такое случилось? за что меня
посадили? спросилъ онъ съ крайнимъ недо­
умѣніемъ.
Я разсказалъ ему, въ чемъ дѣло. Какъ ни
было жутко моему бѣдному другу, однако онъ
отъ души расхохотался.
— Полно, сударь, хохотать-то, вмѣшался
нашъ угрюмый сторожъ: не ровенъ часъ,

ишпехтырь взойдетъ — бѣда!.. Лучше передѣ­
литесь закуской, да и подъ запоръ...
Минутъ черезъ пять мы ужь опять сидѣли
взаперти...
Скоро въ карцерѣ стемнѣло совершенно.
Изрѣдка мы перекидывались двумя-тремя
словами черезъ стѣну, но видно обоимъ намъ
было тяжело, что мы скоро и замолчали...
Время до вечера шло мучительно долго... Отъ
нечего дѣлать я ждалъ, скоро ли прозвонятъ
рекреацію, и когда прозвонили ее, принялся по
пальцамъ считать минуты въ продолженіе ров­
но получаса—отъ звонка до звонка—и это бы­
ло единственное, доступное мнѣ въ эту пору
развлеченіе.
На этотъ разъ, я уже нѣсколько поугомо­
нился и не питалъ такихъ мрачно-романиче­
скихъ замысловъ о самоубійствѣ и пощечинѣ:
все это представлялось мнѣ въ болѣе упрощен­
номъ видѣ: я воображалъ себя героемъ уже въ
другомъ родѣ. Я — страдалъ за товарищей,
за друга и поступалъ благородно, принявъ все
на себя и объявивъ о томъ инспектору... Я
сталъ припоминать, какъ и что говорилъ я ему,
и нашелъ, что все сказанное мною было дѣй­
ствительно эффектно, весьма пріятно пощеко­
тало мое черезчуръ щекотливое самолюбіе,
зараженное страстью мантій и театральныхъ
драпировокъ... Я уже раздумывалъ о томъ,
какъ бы лучше, какъ эффектнѣе будетъ выдти
мнѣ изъ карцера, что говорить объ этомъ то­
варищамъ и какимъ тономъ говорить, какъ
держать себя въ отношеніи инспектора и Гу­
става Матвѣича и какъ, наконецъ, дать тон­
ко почувствовать всѣмъ, что я страдалъ за
товарищей, за общество. — Но время въ кар­
церѣ шло такъ медленно, что я вдоволь успѣлъ
надуматься обо всѣхъ обстоятельствахъ, пока­
то наконецъ прозвонили къ чаю.
Потомъ, минутъ двадцать спустя, зашумѣли въ
спальнѣ и часа черезъ полтора все ужь утихло...
...Ночь..
...Темно, хоть глазъ выколи... Тишина мерт­
вая... И сквозь эту тишину слышно, какъ дождь
барабанитъ по желѣзной крышѣ, а въ трубѣ вѣ­
теръ заводитъ невеселую пѣсню... Внизу из­
рѣдка, въ умывальной комнатѣ, падаетъ съ кра­
на въ мѣдный тазъ, съ глухимъ звономъ, тяже­
лая водяная капля... Сторожъ храпитъ подъ
дверью, а въ углу слышно, какъ скребется
мышь или крыса... Комаръ—Богъ вѣсть какъ—
залетѣлъ сюда и неотступно звенитъ у меня
подъ ухомъ...
... Не весело.
И при всемъ этомъ хотя бы минута сна! гла­
за отяжелѣли, а сонъ нейдетъ...
Два часа пробило въ спальнѣ...
Тоска смертная...
И чувствуешь, какъ постепенно одолѣваетъ
тебя какая-то мрачная апатія, какое-то мораль­
ное и физическое отупѣніе...


— 731 —
Богъ знаетъ отчего мнѣ стало страшно...
Чтобы разсѣять этотъ глупый страхъ, я на­
чалъ горланить пѣсню, звуки которой глухо
отдались въ двухъ-аршиниомъ пространствѣ
мертваго карцера.
Солдатъ за дверью проснулся, почесался, про­
бормоталъ сквозь зубы не весьма лестное для
меня привѣтствіе и, перевернувшись на другой
бокъ, снова захрапѣлъ сію же минуту... Но -я
радъ былъ, что хотя этотъ безсмысленный отго­
лосокъ живого существа достигъ до меня сквозь
замочную скважину... Вспомнивъ о сонномъ
Укроевѣ, я пересталъ горланить...
Йо тутъ взбрела мнѣ на память одна страш­
ная исторія, которая разыгралась въ этомъ
самомъ карцерѣ лѣтъ десять тому назадъ. Былъ
у насъ воспитанникъ, по фамиліи Николаевъ
2-й, котораго зимою, за найденную у него въ
карманѣ папиросницу, посадили въ сырую, не­
топленную конуру. Онъ не хотѣлъ идти, отго­
вариваясь горловой простудой. Однако попечи­
тельный инспекторъ не почелъ за нужное обра­
тить на это какое либо вниманіе и отправилъ
его, какъ говорилось у насъ, ««á дачу». — На
четвертые сутки въ карцерѣ нашли одинъ хо­
лодный, посинѣлый трупъ Николаева—его за­
душила жаба. Безъ дальнѣйшихъ церемоній онъ
былъ схороненъ, а высшему-начальству и ста­
рухѣ матери объявили, что умеръ-де въ лаза­
ретѣ скоропостижно...
Все это не такъ-то успокоительно дѣйствовало
на мои нервы...
Но стало разсвѣтать понемногу...
Подъ утро тяжелый, лихорадочный сонъ одо­
лѣлъ меня.
Ç
Не знаю, долго ли я спалъ, но когда проснул­
ся, то свѣтъ сквозь высокое узкое оконце про­
никалъ уже въ мою конуру на столько, что я
могъ довольно ясно различать стѣны и потолокъ
ея. Эти стѣны были исчерчены ножомъ и углемъ
подъ надписями фамилій и именъ арестантовъ,
времени года, чиселъ, крѣпкихъ словъ и стиш­
ковъ, направленныхъ исключительно на благо­
дѣтельное, отчески-бдительное начальство, съ
краткимъ изложеніемъ нѣкоторыхъ преступле­
ній. Среди этихъ многочисленныхъ надписей,
помнится, глубоко врѣзалась въ каменную стѣ­
ну вырѣзанная какимъ-то острымъ металличе­
скимъ орудіемъ фамилія «Буцулло», — страш­
наго силача, который, по преданію, гнулъ мѣд­
ные пятаки и винтомъ свивалъ гимназическую
кочергу, дѣлая изъ нея, ради потѣхи, свой вен­
зель, да еще съ короной. А въ карцерѣ сидѣлъ
онъ, какъ гласитъ преданіе, за черезчуръ
искреннее пожатіе руки учителю чистописанія, у
котораго она послѣ того оказалась въ повре­
жденномъ состояніи.
— Какъ видно, герой былъ въ своемъ родѣ;
и здѣсь, въ карцерѣ, не преминулъ оставить по
себѣ, надлежащимъ образомъ, прочную вѣчную
память.
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. Т. П.

Я добылъ изъ печки уголекъ и включилъ
свое имя въ этотъ длинный разнообразный
списокъ.
У кроевъ у себя сдѣлалъ то же самое..
Къ вечеру этого дня насъ выпустили изъ
душнаго, гнилого карцера.
Утромъ послѣ той ночи, въ которую насъ по­
садили, собрался весь седьмой классъ, подъ
предводительствомъ Губастаго и отправился
къ Густаву Матвѣичу передать ему общее же­
ланіе, чтобы мы были же немедленно выпущены
изъ-подъ ареста. Хотя къ нему пришли очень
тихо и скромно, однако онъ назвалъ это бун­
томъ, поднялъ страшный крикъ и, по обыкнове­
нію, тотчасъ же послалъ за инспекторомъ.
Седьмой классъ и инспектору объяснилъ
общее желаніе, но инспекторъ замахалъ руками,
замоталъ головою и отказалъ на отрѣзъ, потому
что «мы были виновны».
— Въ такомъ случаѣ, началъ Губастый—
виноватъ не одинъ Чебановъ: виноваты мы
всѣ — мы всѣ тамъ были и курили, — я вотъ
первый!.
Весь классъ единодушно подтвердилъ его
слова.
Но инспекторъ весьма разсудительно возра­
зилъ на это, что онъ и знать не хочетъ того, кто
тамъ былъ и что тамъ дѣлалось, а знаетъ онъ
только то, что Чебановъ и Укроевъ виновны—
и за то наказаны.
Классъ тихо ему поклонился и, молча, ото­
шелъ въ сторону.
На первый взглядъ, казалось, дѣло было по­
кончено совершенно—но оно еще и не начина­
лось.
Изъ нашего класса тотчасъ же были посланы
два-три человѣка въ пятый и шестой, съ пред­
ложеніемъ: не хотятъ ли они принять участіе
въ бенефисѣ Густаву Матвѣичу, который имѣлъ
быть въ слѣдующее его дежурство. Классы
тотчасъ же съ радостью согласились.
Вечеромъ того дня, какъ насъ выпустили
изъ карьера, предположено было задать этотъ
бенефисъ.
Изъ столовой, послѣ вечерняго чая, мы, про­
тиву обыкновенія, вышли безъ всякаго шума,
даже съ соблюденіемъ должнаго порядка, па­
рами.
Бенефисъ долженъ былъ начаться, какъ толь­
ко стемнѣетъ свѣтлая весенняя ночь — зна­
читъ, часовъ въ одиннадцать или двѣнадцать.
Заранѣе было положено: всѣмъ тихо раздѣться
и лечь въ постели, но никому не спать. Седьмой
классъ имѣлъ намѣреніе заодно задать бе­
нефисъ и Маридеровскому, — и потому все
это творилось въ глубокой тайнѣ отъ него.
Этотъ послѣдній бенефисъ имѣлъ еще то особое
значеніе, что принадлежалъ исключительно
седьмому классу: ни пятый, ни шестой не имѣ­
ли плава принять въ немъ ни малѣйшаго уча-

47


— 732 —
стія. Маридеровскій былъ седьмого класса,—
слѣдовательно и право расправы надъ нимъ, по
исконнымъ гимназическимъ законамъ, принад­
лежало только его класснымъ товарищамъ;
вмѣшательство посторонняго было бы сочтено
за личное оскорбленіе классу.
Губастый былъ душою всевозможныхъ скан­
даловъ, и поэтому не упустилъ удобнаго случая
роль главнаго дѣйствователя, коновода и распо­
рядителя бенефиса принять на себя, вовсе не
разсуждая о послѣдствіяхъ, которыя могли изъ
этого произойти.
Наконецъ въ спальнѣ медленно пробило двѣ­
надцать часовъ.;.
Тишина мертвая...
Губастый хладнокровно всталъ съ постели,
спокойно подошелъ къ лампѣ и погасилъ ее, по­
томъ съ тѣмъ же невозмутимымъ спокойствіемъ,
отправился къ гувернерскому столику, за кото­
рымъ дремалъ Густавъ Матвѣичъ и загасилъ
на немъ свѣчи.
Въ эту самую минуту, первая подушка про­
летѣла надъ головою Густава Матвѣича; вслѣдъ
за тѣмъ въ залѣ поднялся такой оглушитель­
ный ревъ, свистъ и вой, что Густавъ Матвѣичъ,
какъ окаменѣлый, приросъ къ своему мѣсту...
Съ каждымъ мгновеніемъ ревъ крѣпчалъ и
становился упорнѣй...
Подушки со всѣхъ кроватей залетали по залѣ, въ направленіи къ гувернерскому столику;
туда же съ громомъ и стукомъ летѣли и кати­
лись спальныя табуретки. Въ минуту столъ былъ
опрокинутъ и вокругъ него образовались цѣлыя
груды подушекъ...
Поднялась суматоха. Гимназисты, какъ полу­
умные, съ криками: «вонъ его!., долой! бене­
фисъ ему! pereat! » толпами забѣгали по всей
комнатѣ, мѣшаясь съ драпированными въ про­
стыни и байки парами, которыя, подъ дикое
оранье старой бенефисной пѣсни, лихо проно­
сились въ задорной мазуркѣ...
И въ этой кутерьмѣ, рѣзкіе пронзительные
крики Маридеровскаго прорѣзывали общій гулъ
и гвалтъ: его душили въ подушкахъ самымъ
отчаяннымъ образомъ.
Струсившій и одурѣвшій Густавъ Матвѣичъ,
дрожа всѣмъ тѣломъ, въ ужасѣ, еле-еле добрал­
ся до двери и, спотыкаясь, самъ побѣжалъ за
инспекторомъ.
Когда инспекторъ, въ полномъ облаченіи,
чего требовало и самое значеніе бенефиса, явил­
ся въ спальню, въ сопровожденіи Густава Мат­
вѣича и нѣсколькихъ человѣкъ солдатъ и дя­
декъ,—у насъ уже все было тихо: подушки ле­
жали на кроватяхъ, табуретки лежали на своихъ
мѣстахъ, лампа зажжена снова, гувернерскій
столъ былъ поднятъ—на немъ горѣли свѣчи—
и все уже отличалось офиціальной тишиной и
спокойствіемъ. Инспекторъ явился, поглядѣлъ
вокругъ, обнюхавъ предварительно самый воз­

духъ и, не сказавъ ни слова, повернулся и вы­
шелъ.
На утро Маридеровскій донесъ, что зачин­
щикомъ всему дѣлу Кудрявый, — Кудряваго
посадили въ карцеръ, а потомъ собрали кон­
ференцію и, общимъ разумнымъ совѣтомъ, по­
ложили: не допуская къ экзамену, исключить
его изъ гимназіи.
Губастый остался необыкновенно доволенъ
этимъ рѣшеніемъ.
— Слава тебѣ, Господи! говорилъ, онъ ухмы­
ляясь по-своему,—теперь я вольный казакъ!.,
теперь ужь, братцы, въ юнкера прямо!.. Эхъма! доля! то отецъ все противился, брать нс
хотѣлъ — а тутъ сами догадались выгнать!...
Мнѣ же лучше: по крайней мѣрѣ экзаменовъ
держать не буду!
И онъ окончательно успокоился на этой сча­
стливой мысли.
Послѣ этого бенефиса, все пошло своимъ
чередомъ: наступили экзамены, которые, какъ
и всегда и вездѣ, были одною, только куколь­
ной комедіей, съ самымъ идіотическимъ сюже­
томъ, пошла въ ходъ обоюдная система наду­
ванія: учителя—учениками, учениковъ — ин­
спекторомъ и экзаменаторами; многіе батюшки
съ матушками являлись на поклонъ къ дирек­
тору съ инспекторомъ; многіе сынки спѣшили
брать у разныхъ учителей уроки по три, или
по пяти рублей за часъ, въ видѣ особаго при­
готовленія къ экзамену изъ слабаго предмета;
пошли подмѣтки на билетахъ: кто удачно сры­
валъ свой, тотъ выдерживалъ; кто неудачно—
тотъ срѣзывался,
однимъ словомъ, какъ и
искони вѣка то было...
Немалую потѣху доставлялъ мнѣ Маридеров­
скій, который передъ каждымъ экзаменомъ, кре­
стообразно мазалъ себѣ лобъ какимъ-то чудо­
дѣйнымъ лампаднымъ масломъ, а между сред­
нимъ и указательнымъ пальцемъ правой руки;
которою слѣдовало брать билетъ, хранилъ ка_тышокъ • какой-то не менѣе чудотворной ваты,
заключавшей въ себѣ особенную благодать, этато благодать, и безъ надлежащаго знанія пред­
мета, помогала отвѣчать хорошо одной своей
таинственной силой.
По окончаніи экзаменовъ, мы отдали послѣдній
долгъ внутренней, то есть, неофиціальной гимна­
зической жизни: притащили въ свой классъ двѣ
или три, наклеенныя на толстѣйшій картонъ, гео­
графическія карты и торжественно написали
на ихъ изнанкѣ: «такого-то года, такой-то вы­
пускъ»— и затѣмъ слѣдовали фамиліи выпуск­
ныхъ, а на самый конецъ поставлена была фа­
милія Маридеровскаго, съ заключительнымъ
крѣпкимъ выраженіемъ на его счетъ.— Это по
завѣту, Богъ-вѣсть когда и кѣмъ положенному,
дѣлаетъ, на добрую о себѣ память, — каждый
выпускъ ежегодно. Тутъ же былъ снятъ со стѣ­
ны и вынутъ изъ-подъ стекла списокъ нашего
класса, въ порядкѣ балловъ прилежанія и успѣ­


- 733 —
ховъ, торжественно разорванъ и преданъ со­
жженію,— это также старый обычай.
Затѣмъ былъ публичный актъ, на которомъ
пѣли гимнъ и раздавали бумажные листы, нося­
щіе наименованіе наградъ, а за тѣмъ ужь боль­
ше ничего и не было...
При выпускѣ, нашъ достопочтенный инспек­
торъ, въ книжкѣ, имѣющей особенное, тайное
назначеніе, противъ моей фамиліи отмѣтилъ:
«безнравственъ и вольнодуменъ, а посему въ дѣ­
лахъ неблагонадеженъ».
Съ этимъ лестнымъ для меня отзывомъ, я
вышелъ изъ-подъ бдительно-мирнаго отеческаго
крова гимназіи.
А Укроевъ...
Да, кстати объ Укроевѣ: прошло около года
со времени моего выпуска, какъ я нечаянно

встрѣтился съ нимъ въ одномъ домѣ: онъ не­
брежно затягивался скверной, крѣпкой галлеровской сигаркой, старался говорить нѣсколько
нахальнымъ, разбитымъ басомъ, игралъ въ кар­
ты п хвастался своею, вѣроятно вымышленною,
побѣдой надъ одной барыней.— Въ то время къ
нему даже какъ-то шелъ къ лицу гимназическій
мундиръ съ галунами...
Мнѣ сдѣлалось грустно за этого мальчика...
И куда дѣвался тотъ прежній, милый У кроевъ,
котораго я знавалъ когда-то!..
Нѣтъ, рѣшительно портитъ и сквернитъ по­
добныя личности такое воспитаніе!..
Теперь онъ тоже въ университетѣ; да, впро­
чемъ, о немъ еще рѣчь впереди...
Я вышелъ и очутился на полной волѣ.—Пе­
редо мной открывалась широкая новая жизнь...

Не первый и не поелѣдній.
НЕДОКОНЧЕННЫЯ ЗАПИСКИ СТУДЕНТА.

ЧАСТЬ
...Да, дѣйствительно новая жизнь!..
Только не все то широко, что на первый разъ
кажется широкимъ... Въ этой грустной истицѣ
я убѣдился на дѣлѣ...
■
И, Боже мой! съ какими блестящими, золоты­
ми надеждами и мечтами очутился я на волѣ,
съ тысяча семью стами рублей въ карманѣ, ко­
торые достались мнѣ изъ банка, отъ отца по
наслѣдству... Поселился я съ однимъ своимъ
добрымъ знакомымъ, что называется на поло­
винныхъ харчахъ. Первая пора прошла неза­
мѣтно.
Я пламенѣлъ желаніемъ видѣть какъ можно
скорѣе студентскій сюртукъ, и поѣхалъ съ за­
казомъ къ одному изъ самыхъ порядочныхъ порт­
ныхъ. Добрый мой знакомый пришелъ въ нѣко­
торый ужасъ, когда узналъ, что одинъ сюртукъ
будетъ стоить мнѣ шестьдесятъ рублей.
— Господи помилуй! простосердечно завопилъ
онъ,— да вѣдь просто съ васъ, батенька, содра­
ли, ай-ай-ай!..
— Ну, вотъ еще! гдѣ же содрали! отвѣтилъ
я съ самодовольствіемъ, которое довольно удачно
прикрылъ равнодушной миной,— втайнѣ вѣдь
мнѣ нравилось, что я могу бросить шестьдесятъ
рублей.
— Да вѣдь шестьдесятъ рублей за одинъ сюр­
тучишко! продолжалъ изумляться мой знакомый.
— Что-жь. это недорого, возразилъ я преж­

ВТОРАЯ.
нимъ тономъ, — зато ужь это будетъ не сюрту­
чишко, а сюртукъ.
— Да помилуйте, батенька, пощадите! хотите,
я вамъ порекомендую портного,—хорошо со­
шьетъ и будетъ стоить вдвое дешевле—полную
пару съ жилеткой—за двадцать пять рублей, ну,
а много-много ужь, коли за тридцать сдѣлаетъ!
— Ну, ужь что-жь это за портной такой!
— Прелестный-съ! у него ваши же студенты
заказываютъ...
— Гдѣ же сей знаменитый портной?
— Въ Лештуковомъ переулкѣ.
— Что?!., гдѣ?!., завопилъ въ свою очередь п
я, приходя въ нѣкоторый ужасъ отъ этихъ
словъ:—да развѣ можно одѣваться у портныхъ
изъ Лештуковыхъ переулковъ!?..
— А почему же нѣтъ? пренаивнѣйшимъ то­
номъ возразилъ мой добрый знакомый,—я васъ
увѣряю, что шьетъ онъ хорошо... Да вотъ, на
меня шьетъ! и честный онъ эдакой, а то вдругъ—
шестьдесятъ рублей!.. Мой добрый знакомый
долго не могъ помириться съ этой цифрой и не­
понятнымъ для него ужасомъ при имени порт­
ного изъ Лештукова переулка, но... мой добрый
знакомый, въ голубиной простотѣ души своей,
не постигъ въ первое время также и того, что я
по натурѣ фатъ, и даже не фатъ, а фатикъ илг.
скорѣе фатишко, что мнѣ необходимы, какъ зе­
мля подъ ногами, какъ воздухъ для легкихъ, і
хорошо сшитый сюртукъ, и тонкое бѣлье, и свѣ­


— 734 —
жія перчатки,—не постигъ и того, что для всего
этого я въ состояніи отдать послѣднюю копейку,
и ужь конечно никогда не пожалѣю бросить
шестьдесятъ рублей, хотя бы и для того только,
чтобы послѣ имѣть право равнодушно замѣтить
при случаѣ, что мѳня-дѳ одѣваетъ такой-то
портной.— Добрый мой знаком^ былъ слиш­
комъ добръ для того, чтобы на ігервый разъ по­
нять все это...
А съ какимъ юношескимъ удовольствіемъ вы­
шелъ я теплымъ вечеромъ на Невскій проспектъ,
въ первый разъ надѣвъ студентскую форму.
Какой восторгъ наполнялъ все существо мое,
когда вечернія посѣтительницы Невскаго, иеобращавшія прежде ни малѣйшаго вниманія на
мальчишку-гимназиста, теперь встрѣчали на­
хальными улыбками взрослаго-студѳнта! Мнѣ
это было ново, и потому любо.
Самоувѣренно и гордо зашелъ я къ Доминику
и спросилъ себѣ рюмку ликеру.
— Какого прикажете? вѣжливо спросилъ бу­
фетчикъ.
Я нѣсколько смутился, потому что почти ни­
когда не пилъ ликеру и, что касается до знанія
многоразличныхъ названій сортовъ его, былъ
круглый невѣжда этого дѣла.
— Все равно, какой есть, отвѣтилъ я нѣсколь­
ко смущеннымъ голосомъ.
— Есть всякіе, отвѣтилъ, въ свою очередь,
буфетчикъ, съ легкой улыбкой.
— Да дайте, какой сами знаете, проговорилъ
я, начиная конфузиться и внутренно проклиная
себя за свое невѣжество.
—• Кюрассо не желаете ли? вопросилъ снисхо­
дительно буфетчикъ, который, кажись, къ вяще­
му моему озлобленію и смущенію, замѣтилъ мое
нѳвѣдѣніѳ.
— Ну, пожалуй, хоть и кюрассо, отвѣтилъ я,
уже оправившись, нѣсколько равнодушнымъ то­
номъ.
- И черезъ минуту, важно сидя въ бильярдной
залѣ, я сдержанно, съ видомъ знатока, смако­
валъ свой ликеръ.
Съ тѣхъ самыхъ поръ, весьма долгое время,
по всѣмъ ресторанамъ, я, по невѣдѣнію своему
названій другихъ сортовъ, постоянно спраши­
валъ себѣ кюрассо. Послѣ ужь выучился спра­
шивать и другіе сорты.
Посидѣлъ я не болѣе десяти минутъ, какъ
мимо меня прошелъ какой-то студентъ съ си­
гарой въ зубахъ.
Мнѣ вдругъ захотѣлось скорчить изъ себя со­
вершенно-взрослаго человѣка, и я приказалъ по­
дать себѣ тоже сигару.
— Какую прикажете? отвѣчалъ человѣкъ
обоимъ неизмѣннымъ вопросомъ.
— Самую дорогую.
— Регалію или баядеру?
— Пожалуй, хоть и баядеру... или нѣтъ, принѳсите-ка лучше регалію, приказалъ я, не смысля еще что такое регалія и что баядера.

Человѣкъ принесъ тѣхъ и другихъ.
Я тотчасъ же разсудилъ, что обернутая въ
тростникъ должна быть лучше необернутой, и
потому схватился за нее.
— Эта баядера-съ, замѣтилъ человѣкъ ра­
внодушно.
Мнѣ опять стало неловко и конфузно... Скрѣпя сердце я взялъ регалію, съ твердымъ намѣ­
реніемъ, на слѣдующій разъ, непремѣнно спро­
сить баядеру.
Тонкій ароматъ гаванской сигары пріятно
раздражалъ мои нервы и слегка кружилъ голо­
ву. Мнѣ съ перваго же раза необыкновенно
понравилось это занятіе—и я сталъ курить до­
рогія сигары. Послѣ привыкъ къ нимъ, но на
первыхъ порахъ—каюсь!—курилъ больше для
показанія всѣмъ и каждому, что я ужь большой,
взрослый человѣкъ.
Докуривъ до конца, я отправился снова про­
гуливаться по Невскому проспекту; но эту про­
гулку можно еще оправдать хоть прекрасной
лѣтней погодой, а то вотъ, на другой день, по­
года стала прегнусная, дождливая—а я всетаки и днемъ, и вечеромъ выходилъ показывать
себя на Невскій.
Въ этотъ же вечеръ пришелъ я домой часовъ
въ десять; добрый знакомый мой съ непритвор­
но-радушною радостью встрѣтилъ меня на
порогѣ.
— A!... въ формѣ! завопилъ онъ, какъ обык­
новенно вопятъ люди при пріятной неожидан­
ности:—ну, поздравляю, батенька!... Э, да нѣтъ!
стойте: такъ не дѣлается — надо вспрыснуть
новую форму!
И онъ послалъ своего человѣка за бутылкой
редерера; я, со своей стороны, сдѣлалъ то же са­
мое, приказавъ захватить также и честерскаго
сыру.
Этотъ послѣдній фарсъ былъ выкинутъ мною,
для заявленія доброму знакомому моихъ гастро­
номическихъ познаній. Въ сущности, я тогда
не понималъ еще достоинствъ шампанскаго съ
честеромъ, но слышалъ какъ-то отъ Шустраго,
что всѣ порядочные люди такъ дѣлаютъ—и по­
тому заключилъ, что въ этомъ-то и долженъ
быть настоящій шикъ.
За другимъ или третьимъ стаканомъ разго­
воръ еще болѣе одушевился и направился на
университетъ и студентскіе годы.
— Эхъ, батенька, говорилъ мой добрый зна­
комый,—вамъ бы вотъ, я скажу, въ Москву, по
настоящему, надо!
— А что такъ?
— Да такъ!., университетъ московскій всѣмъ
вамъ голова!—старшій братъ, выходитъ!..
— Да что-жь, и здѣшній хорошъ.
— Ну, кто-жь про это говоритъ! и санктъпетербургскій хорошъ, слова нѣтъ, а все-таки
московскій-то получше выходитъ... Вѣдь вы по­
глядите, батенька: всѣ лучшіе люди на Руси—
москвичи! Литература-то наша почти вся изъ


— 735 московскихъ аудиторій вышла.. Вотъ оно что! Я
вѣдь и самъ москвичъ тоже... У насъ, въ мое
время, Надеждинъ былъ, въ Москвѣ же потомъ
и Грановскій былъ, а у васъ, поди-чай, и трактира-то своего нѣтъ!..
— Какъ это своего трактира?
— А такъ! какъ въ Москвѣ-то... Тамъ, ба­
тенька, насупротивъ университета Великобри­
танія стоитъ! клубъ студентскій, да и только!
И всегда, я вамъ скажу, студентства биткомъ
набито: сходятся, толкуютъ, спорятъ—вотъ это
такъ жизнь. А у васъ вотъ тоже, прослышалъ я,
брудешафтъ пьютъ на шампанскомъ, а въ Мо­
сквѣ-то нѣтъ!... тамъ, въ наше время, на все­
россійскомъ, почвенномъ сивалдаѣ пивали,—а
для чего!—для того, чтобы союзъ новыхъ дру­
зей былъ крѣпокъ: а шампанское что?—шам­
панское-явленіе эфемерное!
И добрый мой знакомый, дѣйствительно най­
дя, что оно явленіе эфемерное, тотчасъ же
обратился къ коньяку, и сталъ въ своемъ же­
лудкѣ, «перегородки ставить», какъ выражался
онъ, т. е. послѣ каждаго стакана шампанскаго
фалломъ выпивать рюмку бѣлаго коньяку.
Астафій Астафьевичъ,—мой добрый знако­
мый—былъ мужчина представительнаго вида,
съ нѣсколько дебелою наружностью и большими
черными усами. Отличался онъ замѣчательнымъ
искусствомъ выпивать по бутылкѣ коньяку въ
вечеръ, безъ всякихъ видимыхъ послѣдствій;
при случаѣ подставлять кому-нибудь внуши­
тельный ' фонарь подъ глазомъ и писать игри­
вые' фельетоны въ разныхъ петербургскихъ
журнальчикахъ о петербургскихъ гуляньяхъ и
объ увеселеніяхъ вообще. Поэтому я втайнѣ
внутренно взиралъ на него съ нѣкоторымъ
благоговѣніемъ, какъ на литератора, и черезъ
него мечталъ составить свою литературную
карьеру. Астафій Астафьевичъ былъ славный
и добрый малый: у него-то я ужь вполнѣ на­
учился питать къ напитку подобающее ува­
женіе. Онъ былъ моимъ лучшимъ менторомъ
въ этомъ отношеніи, и съ отеческою заботли­
востью слѣдилъ за моими успѣхами на этомъ
достойномъ поприщѣ. Я же, съ своей стороны,
противъ потребности натуры, выступилъ на это
поприще для вящшаго заявленія своей само­
стоятельности и взрослости.—Меня все мучи­
ло какое-то смутное внутреннее сознаніе того,
что, несмотря на синій воротникъ, я все еще
мальчишка. Астафій Астафьевичъ пользовался
вообще большимъ почетомъ со стороны содер­
жателей невскихъ пароходныхъ пристаней, пе­
тербургскихъ загородныхъ гуляній и старопалкинскаго трактира. Первые предоставляли
ему семейный билетъ безплатнаго почетнаго
пассажира на всѣ пароходы, вторые—присы­
лали сезонные безплатные билеты ««а три
персоны», какъ фельетонисту, и, наконецъ,
третій, вмѣстѣ съ почетомъ, открывалъ ему
еще неограниченный кредитъ. Все лѣто про­

шло у меня, такимъ образомъ, въ безпрестан­
ныхъ шатаніяхъ по трактирамъ и загороднымъ
гуляньямъ. Какъ ученикъ Астафія Астафьѳвича, я дѣлалъ значительные успѣхи, что не­
обычайно его радовало: онъ титуловалъ меня
«кусокъ моего сердца»—названіе, во всякомъ
случаѣ, очень для меня лестное!..
Тѣ дни и вечера, когда я не пропадалъ съ
Астафіемъ Астафьевичемъ, пролетали у насъ
особенно какъ-то легко, хорошо и незамѣтно:
на столѣ появлялся кипящій самоваръ, Аста­
фій Астафьевичъ закуривалъ трубку Жукова,
я зажигалъ сигару и помѣщались мы у рас­
твореннаго окна, подложивъ подъ локоть ко­
жаныя подушки.
Завязывалась тихая, мудрая бесѣда...
Пыль на улицѣ улегалась; солнце играло на
прощанье по стекламъ оконъ розово-перламу­
тровымъ блескомъ и слегка золотило стѣны,
крыши и трубы; по тротуарамъ, отъ тумбъ и
прохожихъ, косяками ложились длинныя-предлинныя тѣни; на улицѣ стихаетъ шумъ и го­
воръ, а у насъ въ комнатѣ такъ мирно, па­
тріархально, словно въ сладкой полудремотѣ,
шумитъ чистенькій самоваръ—солнце мимохо­
домъ и его затронуло потухающимъ лучемъ—
и самоваръ какъ будто еще веселѣй зашумѣлъ
отъ этой ласки, а у насъ, подъ его благодат­
ный шумокъ, неумолчно льется и льется ти­
хая одушевленная бесѣда... Глаза моего доб­
раго знакомаго загорались самымъ задушев­
нымъ блескомъ, лицо какъ-то вдохновлялось,—
и говоритъ онъ, бывало, своимъ добродушнымъ
голосомъ про дѣла давно-минувшихъ дней, про
Москву, про университетъ тридцатыхъ годовъ;
вспоминаетъ свои Lehrjahre,—и время летитъ
и летитъ незамѣтно... А не то, заговоритъ, бы­
вало, о Гегелѣ, о романтизмѣ и нѣмецкой фило­
софіи, объ Окенѣ и его Naturphilosophie—за­
говорится такъ, что весь міръ позабудетъ и
и меня увлечетъ за собою... И совсѣмъ вѣдь
переродится, совсѣмъ другой человѣкъ станетъ
въ это время... потомъ незамѣтно задумается,
замолчитъ, въ глазахъ у него тихо навернется
какъ будто что-то похожее на чистую слезку,
задрожитъ и повиснетъ на рѣсницѣ, а онъ,
добрый, и не ‘замѣчаетъ ея... Думы его Богъвѣсть въ какой заповѣдной дали... Потомъ
вдругъ очнется—чистенькій самоваръ давнымъдавно потухъ и остылъ,—на дворѣ ужь свѣ­
тать начинаетъ.
Но болѣзненно тревожна
Принужденная дремота...
Точно въ комнатѣ сосѣдней
Учатъ азбукѣ кого-то,
Или, кто ихъ знаетъ? гдѣ-то,
Въ кабинетѣ или въ залѣ,
Съ пискомъ, визгомъ, пляшутъ крысы
Въ худо запертомъ роялѣ...“

Экая проклятая хандра!!, говорятъ, будто у
Фета это безсмыслица,—да отчего же я ее по-


— 736 —
нимаю? Ну, вотъ совсѣмъ такое же, невыра­
зимое иначе состояніе одолѣвало меня, словно
лихорадка, неотступно... И добро бы осень на
дворѣ стояла—слякоть какъ-то гармонируетъ
съ хандрою—а то вѣдь нѣтъ! на дворѣ-то май
былъ... въ началѣ май!., почки только-что на­
ливались; пахло въ воздухѣ весною—кажись
бы, еще нѣсколько дней—вспрыснетъ эти го­
лые прутья, эти налитыя почки крупный ве­
сенній дождь, о свѣтлую, ночную пору, да подъ
утро свѣжо припечетъ яркое солнце—такъ вотъ
разомъ и проступитъ, и прорѣжется свѣтло-зе­
леная, густо-пахучая, смолистая зелень!—а у
меня хандра нелѣпая!..
Впрочемъ оно, пожалуй, и немудрено! около
двухъ съ половиною недѣль денегъ у меня не
было ни гроша; получилъ было, думалъ распо­
рядиться всѣмъ какъ слѣдуетъ, и за квартиру
свою долю заплатить, и даже сигаръ хорошихъ
сотню купить, да вдругъ дернула нелегкая по­
ужинать въ доброй компаніи—а результатомъ
ужина и оказалась хандра двухъ-недѣльная...
И у Астафія Астафьевича, на бѣду, ни копей­
ки живой не случилось—пришлось намъ пти­
цамъ небеснымъ уподобиться...
А день стоялъ яркій, свѣжій; бѣлая штора
въ открытомъ окнѣ была опущена и легкій
весенній вѣтеръ надувалъ ее, словно парусъ,
каждую минуту. Я лежалъ въ одномъ концѣ
комнаты, на диванѣ, заложивъ руки за голову;
Астафій Астафьевичъ—на другомъ концѣ, си­
дѣлъ развалясь въ глубокомъ креслѣ и упирался
въ стѣну своими крѣпкими ногами, такъ что
эти ноги приходились выше головы и вся фи­
гура его изображала изъ себя нѣчто въ родѣ геоме­
трической фигуры двухъ линій подъ острымъ
угломъ. Тщетно онъ цѣлое утро въ табачной
золѣ старался выискать хотя маломальскую долю
Жукова: Жукова не было ни крошки, послать не
на что; въ кредитъ не вѣрятъ, а безъ табаку—
словно и день не въ день: все какъ будто недо­
стаетъ, н'ѳ хватаетъ чего-то...
Вдругъ звонокъ. Севастьяновна съ покорно­
стью отворила дверь и въ комнату влетѣлъ, въ
фураажѣ и пальто, Шустрый-КобяКовъ.
— Ты откуда?
— Съ экзамена... изъ университета... А ты
что же не былъ сегодня?
- Гдѣ?
— Да на экзаменѣ...
— Лѣнь... хандра, отвѣчалъ я, зѣвая.
— Да какъ же ты сдѣлаешься съ этимъ?
— А все равно: глупость раньше или поз­
же сдѣлать—результатъ одинъ—послѣ кани­
кулъ держать буду...
— Знаемъ мы васъ, каникульниковъ-то!...
Пу, да Богъ съ тобой!.. А отчего же хандришьто? спросилъ онъ, садясь ко мнѣ на диванъ.
— Да что, братъ! На экваторѣ сижу: без­
денежье, безсапожіе, да еще и безобразіе въ
придачу.

— Э!.. дѣло швахъ—выходитъ! промолвилъ
Шустрый, подбросивъ вверхъ свою шапку;—
ну, а нѣтъ-ли братъ, подымить чего-нибудь?
спросилъ онъ вдругъ, отыскивая глазами ко­
робку съ гильзами и табакомъ!
— Курева-то? нѣтъ, голубчикъ, курева ни
крошки нѣтъ!.. Астафій Астафьевичъ еще тре­
тьяго дня всю золу истребилъ!
— Чебановъ! послышался съ другого конца
комнаты голосъ Астафія’ Астафьевича,—зна­
ешь, что я изобрѣлъ? вѣдь бороду ужь больше
мнѣ брить не придется—такъ не продать ли
кому нибудь англійскія бритвы? а? какъ ты ду­
маешь?
— Бритвы? отвѣтилъ я съ невольной улыб­
кой,—да вѣдь ты же самъ въ прошлый четвергъ
закладывать ихъ посылалъ Севастьяновну,—и
полтора рубля получилъ и проѣли-то мы ихъ
давнымъ-давно...
— Эхъ, чортъ возьми! и въ самомъ дѣлѣ!
и Астафій Астафьевичъ снова погрузился въ
размышленія.
Прошло съ полминуты въ совершенномъ мол­
чаніи.
— Чебановъ! послышался опять съ того же
конца его голосъ. А вѣдь не дурно бы было те­
перь чайку напиться? Какъ ты объ этомъ ду­
маешь? а? .
Я ужь открылъ было ротъ для изъясненія ему
убѣдительной причины неосуществимости этого
благороднаго желанія, какъ онъ вдругъ перебилъ
меня.
— Стой... мнѣ твой упорный стоицизмъ сего­
дняшній не нравится, а финансы я нашелъ.
Я ужь хочу, чтобъ у насъ буквально экваторъ
былъ:—тотчасъ же отправляю Севастьяновну за­
кладывать свои сапоги...
— Браво, Астафій Астафьевичъ, великолѣп­
но!.. Я докажу тебѣ, что и я не менѣе великоду­
шенъ: посылай закладывать и мои заодно! за­
кричалъ я, восторженно вскакивая съ мѣста при
свѣтлой мысли о будущемъ чаѣ.
— Да что? у васъ въ самомъ дѣлѣ денегъ
нѣтъ? вмѣшался Кобяковъ, подходя къ обоимъ.
— А ни гроша!..
— Такъ вотъ вамъ, на-тѳ все, что есть! пред­
ложилъ онъ, вытаскивая изъ бумажника руб­
левую бумажку и нѣсколько мелочи.—Напьемсяка, въ самомъ дѣлѣ, чаю... да папиросъ пошли
за-одно! Вѣдь ты и не вѣдаешь, а я къ тебѣ по
дѣлу прршелъ...
— По какому?
— По весьма неинтересному, но зато не без­
выгодному, особенно при твоемъ безсапожіи те­
перешнемъ.—Только дай сначала чаю, а потомъ
поведемъ съ тобой рѣчи прохладныя, заключилъ
онъ, сбрасывая свое пальто.
Черезъ какихъ-нибудь десять-пятнадцать ми­
нутъ самоваръ уже былъ на столѣ, и Астафій
Астафьевичъ взялся, по обыкновенію, за роль
мирной хозяйки дома.


— 737 —
— Ну, такъ вотъ въ чемъ дѣло, началъ
Шустрый, предварительно до изступленія за­
тянувшись крѣпкой папироской (гимназическія
привычки не успѣли еще совсѣмъ его поки­
нуть). — Есть здѣсь одинъ папенька и одна
маменька; у этого папеньки съ маменькой есть
двѣ дочки, изъ коихъ одна еще носитъ пан­
талончики, а другая не такъ-то давно надѣла
кринолинъ; и, кромѣ этого, у папеньки съ
маменькой есть два сынка, которыхъ надо къ
августу, или пожалуй и къ сентябрю, приго­
товить въ гимназію—такъ, во второй или въ
третій классъ — не угодно ли будетъ вашей
милости обречь себя на трехъ или четырехъмѣсячную педагогическую работу съ двумя —
должно предполагать—идіотами и вышколить
ихъ? Условія хороши: шестьдесятъ рублей се­
ребромъ въ мѣсяцъ, жить будешь въ деревнѣ —
верстъ около двухсотъ отсюда—на всемъ на
готовомъ, заниматься съ двумя идіотами не
болѣе двухъ часовъ въ сутки и, вдобавокъ ко
всему этому, предоставляется на свободный
выборъ ухаживаніе за маменькой или за доч­
кой, надѣвшей недавно кринолинъ: впрочемъ,
первая, кажись, будетъ для васъ посподруч­
нѣе, судя що тому солидному возрасту, кото­
рымъ вы, помнится, такъ восторгались, съ
полгода тому назадъ... Да, чуть было еще не
забылъ! прибавилъ онъ, хвативъ себя шапкой
по лбу,—шестьдесятъ рублей за мѣсяцъ впе­
редъ; коли хочешь, можешь получить хоть
завтра же у папеньки—живетъ онъ постоянно
въ деревнѣ, а сюда пріѣхалъ нарочно, по этой
именно оказіи:—хочешь?
— Хм!.. Что-то несообразное говоришь. ты,
мой другъ, промычалъ я въ раздумьи о домъ,
что какъ же придется это покинуть лѣтнія
шатанія съ Астафіемъ Астафьевичемъ по раз­
нымъ мытарствамъ и закабалиться' одному,
безъ «пріятной компаніи», чортъ-знаетъ въ
какой глуши—въ деревнѣ... но Астафій Астафьевичъ какъ будто понялъ мою мысль:
— Неужели ты, дурень, откажешься? крик­
нулъ онъ, съ наслажденіемъ набивая свою
трубку, — да вѣдь это двѣсти сорокъ рублей
въ лѣто, которыхъ тебѣ не дадутъ твои жур­
нальные переводы!.. Да мало того: еще завтраш­
ній день шестьдесятъ рублей впередъ—въ бу­
дочную, въ табачную долгъ заплатимъ—опять
кредитъ откроется—къ Палкину втроемъ по­
обѣдать поѣдемъ; нелѣпыхъ сигаръ себѣ ку­
пишь—пойми ты это, безобразное существо!..
Идетъ, что-ли?..
— Ну, пожалуй, идетъ! отвѣтилъ я, хлоп­
нувъ по протянутой мнѣ ладони со стороны
Астафія Астафьевича, въ полный знакъ сво­
его согласія.
— А коли идетъ, такъ мы сейчасъ себѣ
нѣкоторую роскошь позволимъ: — «вадтазаръ»
учинимъ! торжественнымъ тономъ заключилъ
Астафій Астафьевичъ.—Севастьяновна! крик­

нулъ онъ вдогонку удалявшейся кухаркѣ:
возьми ты, матушка, тотчасъ же мои новые
сапоги и заложи ихъ до завтрашняго дня,
куда знаешь и какъ хочешь, а намъ принеси
ветчинки, что-ли, какой-нибудь, да зинзубелю...
— Что это за зинзубель такой? спросилъ
недоумѣвающій Шустрый.
— Зинзубель-то! Э, батенька, да вы, я
вижу, еще и самыхъ элементарныхъ понятій
не усвоили себѣ, а на второй курсъ перехо­
дите! Зинзубель есть не что иное, какъ петер­
бургская жидкость нѣмецкаго свойства, назван­
ная такъ въ отличіе отъ почвеннаго всерос­
сійскаго сивалдая (хотя и она также, неизвѣ­
стно почему, называется водкой) и по пре­
имуществу въ отличіе отъ сивалдая костром­
ская и володимірскаго, который мой москов­
скій пріятель Ришманъ спеціально именовалъ
«опрокіонтомъ», на тотъ-де основаніи, что
коли испить его, такъ надо за столъ зубами
держаться, а не то опрокинетъ. — Теперь по­
нимаете?
И Астафій Астафьевичъ долго еще дѣлалъ
замѣчанія и читалъ наставленія въ этомъ же
родѣ—и всѣ мы трое были довольны, веселы
и счастливы совершенно: — покажется-ль раз­
носчикъ на дворѣ съ крикомъ: «огурчики зе­
лены»,—мы зазовемъ его и на остатки денегъ
купимъ, въ довершеніе къ нашей скудной тра­
пезѣ, огурцовъ десятокъ, да два Щучка моло­
дой редиски, вкусъ которой, по словамъ Аста­
фія Астафьевича, «придаетъ хотя нѣсколько
пикантности и крѣпости нѣмецкому зинзубе­
лю;»— появится-ль разносчикъ съ апельси­
нами - и того зазовемъ мы на нашу лѣстницу;
торгуемъ-торгуемъ, только никакъ не вытор­
гуемъ: все не по-деньгамъ десятокъ апельси­
новъ приходится;—наконецъ-то, изъ трехъ или
четырехъ, попалась одна добрая душа, кото­
рая, будучи задобрена предварительно рюмкою
водки, на самые ужь послѣдніе остатки на­
шихъ денегъ, согласилась уступить намъ че­
тыре апельсина: три—для насъ, а четвертый
торговали мы для Севастьяновны, которая, на
старости лѣтъ, тутъ же, вмѣстѣ съ нами, съ
обычнымъ выраженіемъ какой-то покорности
во всей своей фигурѣ, подкрѣпляла огурчиками
остатки своего бреннаго тѣла и только улы­
балась кроткой улыбкой, слегка покачивая го­
ловою «на своихъ на господъ-шутниковъ-то
глядючи»...
И чего-чего ужь только не дѣлали мы! Взду­
мали было на лодкѣ прокатиться по Невѣ, да
вспомнили, что ни денегъ у насъ, ни сапогъ
у Астафья Астафьевича въ наличности не
было—и потому успокоились на томъ, что Шу­
стрый сѣлъ за моё піанино (я начиналъ тогда
учиться музыкѣ — такъ, просто прихоть при­
шла) и началъ играть разныя пѣсни и т. п.,
начиная съ вѣковѣчной, всеобщей студенческой
«gaudeamus igitur», до народной Камаринской^


— 738 —
которая у насъ почему-то вдругъ перемѣша­
лась съ не менѣе популярно#: «Messieurs les
étudiants» и т. д., а кончили мы тѣмъ, что
начали въ окошко на улицу мыльные пузыри
пускать...
На другой день утромъ я, вмѣстѣ съ Шу­
стрымъ, отправился къ этому папенькѣ, кото­
рый оказался какимъ-то давнишнимъ товари­
щемъ и сослуживцемъ дядюшки Шустраго;
приличнымъ образомъ познакомился съ нимъ,
условился, взялъ впередъ обѣщанныя деньги,
пообѣдалъ съ Шустрымъ и Астафіемъ Астафьевичемъ у Палкина, а черезъ день, захвативъ,
вмѣстѣ со всѣмъ необходимымъ, отпускной уни­
верситетскій билетъ, только-что заказанный
журнальный переводъ какого-то длиннаго ро­
мана, да три ящика хорошихъ сигаръ, почти
что безъ гроша денегъ сѣлъ съ почтеннымъ
папенькой двухъ идіотовъ въ его экипажъ, и
къ ночи былъ уже верстъ за семьдесятъ отъ
Петербурга.

Я выросъ на гнилой, болотистой городской
почвѣ — на санктъ-петербургской почвѣ!.. И
теперь, только въ первый разъ пришлось мнѣ
увидѣть чистое поле—поле парное, талое, съ
котораго густыми струями поднимался здоровый
запахъ только-что проснувшейся, пригрѣтой,
легко и широко вздохнувшей земли... И всето мнѣ было любо въ дорогѣ, и каждый встрѣч­
ный предметъ останавливалъ на себѣ свѣжее
вниманіе: любо, какъ и бубенчики позвякиваютъ
себѣ какимъ-то долгимъ, баюкающимъ звукомъ,
любо и подъ вѣтеръ прямо подставлять свѣжозарумяненныя имъ щеки; кляча съ телѣгой
попалась на встрѣчу—телѣга доверху завалена
хрусткимъ валежникомъ, хворостомъ на топли­
во, на кучѣ хвороста задомъ къ лошади лежитъ-себѣ мальчишка и, позабывъ про вожжи,
преспокойно свѣсивъ руки и голову, дразнитъ
длинной хворостиной усталую мохнатую соба­
ку—и это мнѣ любо показалось, такъ что я
высунулся изъ экипажа и долго провожалъ его
глазами; но болѣе всего занимали меня черныя
вороны, которыя, распластавъ свои крылья, по
временамъ скакали съ легкимъ подлетомъ въ
нѣсколькихъ шагахъ отъ коляски и каркали
немилосердно...
На другой день къ вечеру мы подъѣзжали
уже къ деревнѣ, какъ верстахъ въ пятнадцати
на дорогѣ захватила насъ гроза—первая, теп­
лая, весенняя гроза!.. Въ этихъ весеннихъ
грозахъ, и болѣе всего въ ночныхъ, есть чтото особенное: благовонное и раздражающее —
это не то, что іюльскія грозы!., тутъ еще и
молнія не сверкаетъ голубыми, и зелеными, и
лиловыми переливами, а просто мелькнетъ, какъ
мгновенный отблескъ вечерняго выстрѣла... Я
люблю эти весеннія грозы...

Когда мы пріѣхали, семейство почтеннаго
папеньки двухъ идіотовъ предавалось идиллически-деревенскому удовольствію: оно пило чай,
сопровождаемый разными печеньями, ватруш­
ками, ветчиной, яйцами въ смятку и т. п.
Послѣ обычной суматохи, бѣготни всей дворни,
отличавшейся по преимуществу босоножіемъ,
почтенное семейство пришло въ нормальное
состояніе и опять, съ новымъ рвеніемъ, обра­
тилось къ прерванному идиллическому удо­
вольствію. Почтенный отецъ семейства под­
крѣпившись достаточнымъ количествомъ дере­
венскаго папушника и свѣжихъ ватрушекъ,
усѣлся. къ окну съ огромною фамильною круж­
кою чая и преспокойно адресовался къ какомуто босоногому оборванцу Митькѣ, съ приказа­
ніемъ принести ему изъ кабинета его книгу.—
У почтеннаго папеньки только и была одна
книга, изданія «временъ очаковскихъ и поко­
ренья Крыма», тоже фамильная—по этой-то
причинѣ онъ и присвоилъ ей названіе: моя
книга—и вся дворня именовала ее не иначе,
какъ «баринова книга». Папенька тотчасъ же
занялся назидательнымъ чтеніемъ, вовсе не
обращая вниманія на упорные разспросы о по­
ѣздкѣ и Петербургѣ, которые поминутно адре­
совала къ нему его старшая дочка въ крино­
линѣ; младшая, въ панталончикахъ, вмѣстѣ съ
матушкой и двумя идіотами, которые по вре­
менамъ бросалп на меня изъ-подлобья дикіе
взоры, занимались преусерднымъ истребленіемъ
яицъ и ватрушекъ, вовсе не касаясь предме­
товъ о поѣздкѣ и Петербургѣ. Почтенный па­
пенька совершенно основательно замѣтилъ своей
дочкѣ въ кринолинѣ, чтобы она отвязалась п
лучше бы шла чай разливать да чашки мыть,
на что она отвѣтила ему, что это ей «вовсе
несоотвѣтственно» п при этомъ взглянула нѣ­
сколько свысока на молодую бѣлокурую дѣ­
вушку, разливавшую чай.
Бѣлокурая дѣвушка была очень хорошень­
кая дѣвушка, несравненно лучше и тоньше
барышни въ кринолинѣ, которая считалась по
всему уѣзду «критикантшей и насмѣшни­
цей» и наружностью своей весьма напоминала
хорошо выпеченный румяный папушникъ. У
бѣлокурой дѣвушки были глубокіе, сѣроватоголубые, тихіе глаза. Когда она глядѣла этими
глазами пристально и долго, на душѣ у чело­
вѣка дѣлалось тепло и спокойно, такъ тепло
и спокойно, какъ бываетъ иногда въ хорошее
свѣтлое сентябрское утро. Этотъ взглядъ есть
у нервныхъ и больныхъ женщинъ, а я люблю
больныхъ женщинъ. Всякій разъ, когда при­
ходится испытывать на себѣ дѣйствіе тихаго
взгляда такихъ глубокихъ глазъ, мнѣ, и самъ
не знаю почему, всегда мерещется Гейневская
больная женщина, изъ его фантастическаго
Nordsee:
Далеко, на темныхъ утесахъ
Шотландскаго берега,


— 739
Гдѣ лѣпится сѣрымъ гнѣздомъ
Замокъ, надъ гнѣвно бьющимся моремъ,
Тамъ, подъ стрѣльчатымъ окномъ,
Стоитъ прекрасная,
Больная женщина:
Нѣжно-прозрачная, мраморно-блѣдная,
И поетъ и на арфѣ играетъ,
А вѣтеръ взвѣваетъ ей длинныя кудри
И томную пѣсню ея
Несетъ по широкому, бурному морю...

Да, я люблю болѣзненныхъ женщинъ!..
У бѣлокурой дѣвушки изрѣдка мелькала на
маленькихъ губахъ улыбка (улыбалась она очень
рѣдко), но это была хорошая, добрая и тихая,
такая же, какъ и ея глаза, тихая улыбка.—Ба­
рышня въ кринолинѣ, напротивъ, хохотала здо­
ровымъ груднымъ смѣхомъ при каждомъ удоб­
номъ и неудобномъ случаѣ, но смѣхъ ея какъ-то
напоминалъ смѣхъ генерала Бетрищева въ ми­
ніатюрѣ. У бѣлокурой дѣвушки, какъ у Тур­
геневской Лизы, «своихъ словъ» не было, но
все, что ни говорила она, было такъ хорошо,
такъ просто, и такъ искренно доходило до
сердца, что невольно заставляло сердце биться
отзывчивымъ хорошимъ-пожеланіемъ на каждое
ея доброе слово; мнѣ кажется, что я даже могъ
молиться за нее, за эти глубокіе, дышавшіе
едва замѣтнымъ присутствіемъ внутренней бо­
лѣзни взоры, за эту тихую, хорошую улыбку, за
это отсутствіе «своихъ словъ» — и молиться
простою, дѣтскою молитвой... Да, это отсутствіе
своихъ словъ мнѣ-то особенно и полюбилось въ
бѣлокурой дѣвушкѣ; а барышня въ криноли­
нѣ,—та совсѣмъ наоборотъ: та все только и дѣ­
лала, что говорила своими словами... да вѣдь
какъ!.. Начиталась она разныхъ книжекъ, да къ
тому жь еще прослыла «критикантшей»—и гово­
рить просто ужь никоимъ образомъ не могла: а
она сначала, бывало, сочинитъ слово, да потомъ
и отчеканитъ его, — дескать, вникай: что оно
значитъ! Я терпѣть не могу этого выколачива­
нія и чеканки сочиненныхъ словъ въ разгово­
рѣ, а тѣмъ болѣе въ разговорѣ молодой дѣвуш­
ки, даже если она и походитъ на хорошо выпе­
ченный папушникъ. На всей стройной, гибкой
и высокой фигурѣ бѣлокурой дѣвушки лежала
печать сосредоточенности, и замкнутости въ
самой себѣ; какъ-то невольно было видно,
что она здѣсь чужая Въ этомъ домѣ; барышня
въ кринолинѣ отличалась нѣсколько приземи­
стостью, словно она была приплюснута, и при
томъ какъ-то расплывалась въ тѣлѣ. Лпцо бѣ­
локурой дѣвушки не бросалось въ глаза съ
перваго взгляда (такъ же, какъ и у Укроева),
только глубокій взоръ прежде всего останавли­
валъ на себѣ вниманіе свѣжаго человѣка; на­
ружность барышни, прежде всего, отличалась
пухленькой миловидностью, вглядѣвшись въ ко­
торую, впрочемъ, можно было тотчасъ отличить
оттѣнокъ нѣкоторой пошловатости. Когда она
играла на фортепіано, звуки подъ ея пальцами
отчеканивались точно такъ же. какъ и слова

въ разговорѣ; когда же бѣлокурая дѣвушка
играла на фортепіано, звуки лились, и лились
такъ плавно, такъ сердечно, дышали такой
простотой, какъ и все въ ней, какъ и вся она
сама, эта простая, тихая бѣлокурая дѣвушка!..
Барышнѣ чрезвычайно хотѣлось казаться
умною, и потому она даже довольно явно гор­
дилась прозвищемъ «критикантши» или «сатирщицы», и одно только сильно смущало ее—
это имя, которое она носила—Нимфодора Ев­
графовна (батюшка ея прозывался Евграфъ
Степановичъ) и имя-то, къ сожалѣнію, было
такое, которое оказывалось неудобнымъ къ пе­
редѣлкѣ на французскій языкъ въ уменьшен­
номъ или сокращенномъ видѣ.—Это приводило
барышню въ немалое отчаяніе и заставляло за­
видовать втайнѣ бѣлокурой дѣвушкѣ, которую
звали просто Наденькой, но имя которой зато
весьма граціозно передѣлывалось на француз­
ское Nadine; къ довершенію несчастія бары­
шни, и фамилія ея батюшки была совершенно
лишена романтическаго свойства и благозвучія;
впрочемъ, въ этомъ послѣднемъ отношеніи, пока
она еще не теряла надежды совремепемъ изъ
т-11ѳ Апеновой переродиться въ какую-нибудь
ш-шѳ Гремину, Жарскую. Лидину, или что
нибудь въ родѣ этого.
Матушка шЧІе Апеновой была особа лѣтъ
тридцати четырехъ или пяти, достаточно де­
белая, украшенная нѣсколько-вздернутымъ но­
сомъ, толстыми губами и двумя завитыми фа­
воритками, которыя она носила съ большимъ
тщаніемъ на каждомъ вискѣ. Для иныхъ—
вкусы вѣдь бываютъ, какъ извѣстно, различ­
ны,—она могла бы казаться и не дурною для
своихъ лѣтъ; но я не особенный любитель лим­
фатическаго начала въ женщинахъ, а въ этой
госпожѣ было замѣтно присутствіе достаточнаго
количества лимфы, чтб и дѣлало ее похожею
на свернувшіяся сливки съ сывороточнымъ от­
стоемъ. Это-то лимфатическое начало вѣроят­
но и служило главною причиною той полунѣмецкой, полу-россійской кисловатой санти­
ментальности, которою отличался характеръ ма­
тушки ш-lie Апеновой. Несмотря на свои трид­
цать-пять лѣтъ, она старалась картавить бук­
ву р и сохранять пансіонскую невинность и
наивность. Впрочемъ она была особа въ ду­
шевномъ отношеніи доброкачественная, дра­
лась со своими дворовыми дѣвками за извѣст­
ные пороки и любила разсуждать о нравствен­
ности.
МатуШка, весьма усердно, съ сохраненіемъ
пріятно-сантиментальнаго вида, угощала меня
по-очередно, то яйцами, то ветчиной, то ча­
емъ, и старалась трактовать о красотѣ сель­
ской природы и о прелестяхъ сельской жизни;
панегирикъ ея этимъ предметамъ могъ бы даже
напомнить знаменитое Гораціево «beatus ille,
qui procul negotium»; но я болѣе устремлялъ
свое вниманіе на свѣжія ватрушки, чѣмъ на


— 740 —
описываемыя прелести. Только тутъ, на бѣду,
приступила ко мнѣ пі-Пе Апенова, любозна­
тельность. которой не удовлетворилась замѣ­
чаніемъ ея батюшки о несоотвѣтственномъ ей
занятіи и стала съ ожесточеннымъ любопыт­
ствомъ вычеканивать вопросы о Петербургѣ,
подкрѣпляя ихъ, въ свою очередь, замѣчаніями
о красотахъ сельскихъ удовольствій и о сое­
диненной съ ними деревенской скукѣ. Я сми­
ренно обрекъ себя въ жертву любопытству ма­
тушки и дочки—но зато, кажись, понравился
имъ обѣимъ.
Бѣлокурая дѣвушка молчала.
Чай кончился. М-Пѳ Апенова перешла въ
залу и сѣла за фортепіано, предварительно
замѣтивъ мнѣ, что я вѣрно люблю итальян­
скую музыку «божественнаго Верди». Она, ви­
димо, играла для меня, разсчитывая за-одно
ужь выказать, по возможности полнѣе, всѣ свои
искусства и таланты. Я отвѣтилъ ей, что люб­
лю слушать музыку издали, и поэтому, заку­
ривъ сигару, вышелъ на балконъ.
Небо мало-по-малу совсѣмъ прояснилось.
Было около восьми часовъ вечера. Воздухъ
сдѣлался еще чище и влажнѣе, и сильно за­
пахнулъ смолистымъ тополемъ, и въ этотъ
острый ароматъ порой врывалась тонкая струя
другого весенняго аромата: молодыхъ почекъ
березы. По блѣдно-синему небу неслись бѣ­
лыя оттушеванныя фіолетово-дымчатымъ цвѣ­
томъ облака; заходящее солнце ярко то золо­
тило, то обагряло причудливо-извивчатые края
пхъ.
Я вышелъ въ садъ.
Съ крыши падали еще кое-гдѣ дождевыя
капли и съ шелестомъ поднимали маленькіе
пузырьки и легкую пѣну на высыхавшей подъ
окнами лужѣ.
На усыпанной желтымъ пескомъ дорожкѣ
остались, послѣ крупнаго дождя, мелкою рябью,
замѣтныя ямки. На голыхъ прутьяхъ липъ ря­
дами, словно нанизанныя, висѣли дождевыя
капли, и солнечные лучи играли въ нихъ мяг­
кими искрами, какъ въ алмазахъ. Ласточки
снова высоко закружились и защебетали въ
чуткомъ, прозрачномъ воздухѣ.
Хорошо было въ саду въ эту пору!..
Я пошелъ по сыроватой дорожкѣ въ самую
глубь его, къ тому мѣсту, гдѣ онъ кончался
живописнымъ обрывомъ надъ рѣкою, которая,
не болѣе какъ въ полуверстѣ, сливалась съ ши­
рокимъ озеромъ, горѣвшимъ подъ заходящими
лучами.
Вдругъ, на поворотѣ, мелькнуло стройное
сѣренькое платьице и, черезъ минуту, тихо
прошла мимо меня бѣлокурая дѣвушка...
Въ первый разъ посмотрѣла она на меня этимъ
тихимъ взглядомъ своихъ глубокихъ, добрыхъ
глазъ — и въ первый разъ мнѣ какъ будто
сдѣлалось чего-то неловко, а потомъ свѣтло и
спокойно...

Я постоялъ надъ обрывомъ, оглянулся и по­
шелъ вслѣдъ за нею...
Мнѣ было безотчетно пріятно идти вслѣдъ
за нею...
А Евграфъ Степановичъ все еще сидѣлъ въ
чайной, надъ своею «фамильною» кружкою,
и занимался назидательнымъ чтеніемъ; впро­
чемъ, въ то время, когда я вошелъ, онъ велъ
разговоръ со своимъ буфетчикомъ, на которомъ
красовалась какая-то обувь весьма непрочнаго
качества.
— Такъ ты говоришь, что Машка безъ
меня...
Евграфъ Степановичъ, увидя меня, нѣ­
сколько смутился и не окончилъ начатой фра­
зы, которую, впрочемъ, не замедлилъ подхва­
тить буфетчикъ:
— Такъ точно, сударь! она еще и прежде,
и при васъ втихомолку—я только не докла­
дывалъ вамъ — насчетъ Ѳедьки поваренка...
А Ѳедька безъ васъ Арапку кипяткомъ ошпа­
рилъ...
— Ага!.. Ошпарилъ!., кипяткомъ ошпа­
рилъ?—Ну, такъ я жь покажу ему завтра!
И Евграфъ Степановичъ мигнулъ буфетчи­
ку, который немедленно же и вышелъ.
Буфетчикъ былъ наперсникъ и повѣренный
тайнъ Евграфа Степановича, при которыхъ со­
стоялъ по исполнительной части.
— Вотъ, полюбуйтесь-ка, что за народецъ!
обратился ко мнѣ Евграфъ Степановичъ, когда
буфетчикъ затворилъ за собою двери: — вотъ,
еще не наставляй ихъ! Слыхали-съ? слыхали
вы, что эта бестія ошпарила собаку кипят­
комъ?.. Развѣ можно оставить такъ, безъ воз­
мездія, такое варварство?
— Да вѣдь онъ собственно про какую-то
Машку говорилъ тутъ, замѣтилъ я съ совершенно
скромнымъ видомъ.
— Нѣтъ-съ... это такъ... это совсѣмъ дру­
гое дѣло, а я говорю: какое различіе между
образованнымъ дворяниномъ и этой канальей;
потому, для нихъ нравственность и душевное
наслажденіе, спокойствіе душевное—недоступ­
ны... потому, чистой совѣсти у нихъ никакой
нѣтъ; между тѣмъ, какъ образованный дворя­
нинъ—читаетъ, обучается и черезъ то самое
возвышенныя чувствованія пріобрѣтаетъ.
Очевидно было, что образованный дворя­
нинъ старался развивать свою импровизиро­
ванную философію для того, чтобы отклонить,
какъ меня, такъ равно я самого себя отъ
различныхъ мыслей о какой-то Машкѣ, и по­
тому я прервалъ его вопросомъ о его книгѣ.
— А! это книга замѣчательная, началъ онъ,
замѣтно обрадовавшись перемѣнѣ разговора:—
это книга фамильная, христіанскія назиданія
заключаетъ... Вотъ, мы съ вами, какъ обра­
зованные люди, такъ памъ и доступно это на­
слажденіе — умственный вертоградъ, такъ ска-


741 —
зать; а этимъ канальямъ непонятно... Вотъ,
вы посмотрите: какая глубокая философія! вотъ
я вамъ прочту немного! это вы можете спи­
сать для себя и наизусть вытвердить...
И Евграфъ Степановичъ прочелъ съ глу­
бокомысленно-смиреннымъ видомъ:
— «Старецъ нѣкій вниде во врачебницу—
и рече ему врачъ: векую потребу вошелъ еси
сѣмо? Отвѣща ему старецъ: есть ли у тебя
быліе, врачующее грѣхи? И рече ему врачъ:
аще требуеши, покажу ти его: возьми корень
нищеты духовныя, на немъ же вѣтви молит­
венныя процвѣтаютъ цвѣтомъ смиренія, изсу­
ши его постомъ и воздержаніемъ, изотри
терпѣливымъ безмолвіемъ, просѣй сквозь сито
чистой совѣсти, всыпь въ котелъ послушанія,
налей водою слезною и подпали теплотою сер­
дечною,— тогда убо возжется огонь молитвы.
Подмѣшай былія благодаренія, и довольно ува­
ривши смиреномудріемъ, влей на блюдо раз­
сужденія; остудивши же зѣло братолюбіемъ,
часто прикладывай на раны сердечныя, и
тако уврачуеши душу свою отъ множества грѣ­
ховъ».
Это мнѣ, дѣйствительно, очень понрави­
лось, такъ что я и въ самомъ дѣлѣ списалъ
п вытвердилъ наизусть назидательный ре­
цептъ.
Въ это самое время, словно какъ нарочно,
мимо барскихъ оконъ проѣхалъ мужикъ съ
телѣгой, и угораздило его постегать нѣсколь­
ко не въ мѣру свою сивую кобылу. Скотолю­
бивая душа Евграфа Степановича немедленно
же содрогнулась и почла своимъ христіанскимъ
долгомъ возмутиться при видѣ столь неумѣ­
реннаго истязанія Божьей твари, и потому вла­
дѣлецъ этой высокой души немедленно раство­
рилъ окошко и подозвалъ къ себѣ проѣзжавшаго
мужика.
— Подойди сюда, проговорилъ онъ съ са­
мымъ спокойнымъ видомъ^ какъ будто хотѣлъ
спросить про яровую запашку. Мужикъ остано­
вился въ нѣсколькихъ шагахъ отъ окошка.
— Ближе! произнесъ тѣмъ же тономъ Ев­
графъ Степановичъ.
Мужикъ подошелъ къ самому окну и покло­
нился.
— Наклони голову! все такъ же ровно выгово­
рилъ почтенный Апеновъ, отдавъ, въ свою оче­
редь, поклонъ мужику.
Мужикъ наклонилъ голову.
Евграфъ Степановичъ, съ тѣмъ же невозму­
тимымъ спокойствіемъ, назидательно взялъ его
за вихоръ и потрясъ его нѣсколько изъ стороны
въ сторону;—мужикъ, не измѣнилъ своей совер­
шенно-почтительной позы.
— Благодари за внушенье, каналья! заклю­
чилъ онъ. выпуская изъ руки его волосы—и му­
жикъ, съ поклономъ, молча, отошелъ прочь, а
Евграфъ Степановичъ захлопнулъ окошко, за­
мѣтивъ, что стало какъ будто холодно немного.

— Чувствъ милосердія п добродѣтели малое
внушать надобно! заключилъ онъ, опускаясь на
свое мѣсто.
— Это совершенно справедливо, замѣтилъ
я,—только вѣдь вы, вѣроятно, позабыли на ны­
нѣшній разъ словами внушить ему это?
— Словами? воскликнулъ Евграфъ Степано­
вичъ,—о, батюшка, не безпокойтесь: онъ очень
хорошо понимаетъ,- за что ему было сдѣлано
внушеніе — слава тебѣ, Господи, не первый
годъ!..
— А знаете что, Евграфъ Степановичъ,—
сказалъ я, остановясь на только что прочтен­
ной мнѣ страницѣ: для васъ бы собственно, въ
этихъ христіанскихъ назиданіяхъ гораздо было
бы лучше, вмѣсто братолюбія, остужать эту
душевную микстуру скотолюбіемъ, а потомъ
уже выливать на блюдо разсужденія. — Впро­
чемъ, вы, сколько я замѣчаю, кажись, такъ и
поступаете...
— А то какъ же-съ! именно такъ! потому,
я памятую, чтб сказано: «блаженъ, иже и ско­
ты- милуетъ»; да и какъ же иначе можно хри­
стіанину и образованному поступать? заклю­
чилъ Евграфъ Степановичъ, — и перенесъ
свое тучное, упитанное тѣло на диванъ, къ боль­
шому круглому столу, на которомъ уже накры­
вали ужинать.
Бѣлокурая дѣвушка къ ужину не явилась.
Мнѣ какъ-то безотчетно хотѣлось увидать
ее; но она не приходила. Я тоже не сѣлъ за
столъ и, отговорившись усталостью, попросилъ
проводить себя въ приготовленную для меня
комнату.
Два окна этой комнаты выходили прямо въ
садъ. Она была довольно удобна и далека отъ
всѣхъ прочихъ. Я растворилъ окно и, оглянув­
шись, увидалъ направо, въ самомъ саду, ма­
ленькій флигель. Во флигелѣ тоже одно окно
было открыто, и занавѣска откинута; изъ-за
занавѣски пробивалось слабое мерцаніе лам­
падки.
Я взглянулъ туда и, при свѣтѣ наступав­
шей весенней ночи, увидалъ остановившуюся
на мнѣ долгимъ взоромъ пару тихихъ, глубоко­
ясныхъ глазъ...
Я имѣлъ довольно, впрочемъ, комическое
неудовольствіе понравиться маменькѣ m-lle
А ценовой, которая, сколько можно догадывать­
ся, хотѣла раздѣлить переполнявшія ее санти­
ментально-нѣжныя чувствованія между мной и
своей постельной собаченкой, и потому загля­
дывала въ мою комнату, то во время урока,
какъ будто освѣдомиться объ успѣхахъ двухъ
идіотовъ, то послѣ обѣда или передъ вечеромъ:
посмотрѣть, все ли хорошо у меня убрано и
нѣтъ ли гдѣ пыли, и отъ окна не дуетъ-ли.
Часто также предлагала она мнѣ «быть кава­
леромъ» на ея прогулкахъ по саду — и времято, какъ-нарочно словно, выбирала такое, ког­
да я былъ совершенно свободенъ и не могъ


— 742 —
отговориться никакимъ занятіемъ. Такимъ
образомъ и гуляли мы съ ней. А въ саду ужь
стали первые весенніе цвѣты зацвѣтать. Го­
ворила на этихъ прогулкахъ преимущественно
она и все какую-то сантиментальную чепуху,
или обширно повѣствовала о своихъ нервныхъ
болѣзняхъ, о боляхъ въ груди, въ лѣвомъ
боку и спинномъ мозгѣ, разсказывала про кокого-то Алексиса, съ которымъ «счастье было-бъ такъ близко, такъ возможно», но... Ев­
графъ Степановичъ и т. д...; то просила на­
писать ей что-нибудь въ альбомь, сохранен­
ный еще съ пансіона, и прибавляла, что у ней
есть еще другой альбомъ отъ Алексиса, но ужь
готъ составляетъ завѣтную тайну ея сердца
и умретъ вмѣстѣ съ нею.
Разъ, она сорвала пучекъ Божьей травы и
вдѣла мнѣ въ петлю моего пальто. Я только
взглянулъ на нее вопросительно, но не проро­
нилъ ни слова.
— Знаете ли, какое значеніе имѣетъ этотъ
цвѣтъ? спросила она, задумчиво блуждая гдѣ-то
лимфатическими глазами.
— То-есть трава? нѣтъ не знаю, отвѣтилъ я
такъ, чтобъ только что-нибудь отвѣтить.
— Она означаетъ: «л жду награды», —
вѣдь каждый цвѣтокъ имѣетъ свое особенное
значеніе.
— А! Скажите пожалуйста! а я и не зналъ
этого....
— Какъ же, имѣетъ! У меня есть двѣ хоро­
шенькія тетрадочки съ золотымъ обрѣзомъ, въ
сафьяновыхъ футлярчикахъ; я вамъ покажу
ихъ послѣ, только подъ секретомъ; въ одну
я все стихи разные переписываю, а въ другой
у меня, еще съ пансіона, значеніе цвѣтовъ
записано, — у насъ всѣ подруги имѣли такія
тетрадочки. Вотъ, напримѣръ, Belle de jour—
такое имѣетъ значеніе: «твоя наружность при­
влекаетъ, а твое сердце отвращаетъ».
— Ну, а цикорій? спросилъ я, сбивъ палкою
желтый цвѣтокъ одуванчика.
— Цикорій? — «твоя любовь походитъ на
него: вѣтръ дунулъ и ахъ: гдѣ онъ!...» А вотъ
герань, такъ та вотъ какое значеніе имѣетъ:
«ты изумила меня въ полночный часъ взаим­
ности».
— Что-жь это значитъ?
— Ah, mon Dieu! это значитъ—любовь!
— Ну, а куриная слѣпота, тоже имѣетъ ка­
кое нибудь значеніе: или нѣтъ?
— Какъ-же, — имѣетъ! Она означаетъ: «я
не вѣрю; ты приковала мое сердце — возь­
ми его, или пылкою любовью оно можетъ удовле­
творить тебя».
— Это значитъ тоже любовь?
— Mais oui! А то что же?...
— Ну, а александрійскій листъ?
— Александрійскій листъ? — «приблизься
ко мнѣ въ часъ полуночи—я поцѣлую тебя!»
— Такъ вотъ какъ! скажите пожалуйста! а я

все думалъ до сихъ поръ, что онъ только меди­
цинское значеніе имѣетъ.
— Нѣтъ, онъ значитъ «я поцѣлую тебя!»
И барыня сантиментально вздохнула.
Въ такомъ родѣ длились наши разговоры, но
прогулки продолжались не долго: барыня нако­
нецъ увидѣла, что я совершенно не податливъ
ни на кисловатые вздохи, ни на значеніе александринскаго листа съ геранью, — и потому
оставила меня въ покоѣ...

Было хорошее утро. Черемуха разцвѣтала
и стояла между выпуклыми купами деревьевъ—
словно вся снѣгомъ осыпанная, и медомъ пах­
ла; въ иномъ мѣстѣ и не видишь еще гла­
зами, а уже слышишь этотъ хорошій медовый
запахъ — и знаешь, что тутъ она близко
стоитъ гдѣ нибудь, вся бѣлая, вся такая наряд­
ная... Росистая зелень въ саду свѣтилась ка­
кимъ-то особеннымъ, утреннимъ изумруднымъ
отливомъ.... Пчела рада пахучему цвѣту чере­
мухи и жужжитъ около него цѣлое утро; и пти­
ца рада такой именно зелени и поетъ по вер­
шинамъ неумолчно; особенно малиновка. Я
былъ радъ всему: и утру, и черемухѣ, и пче­
ламъ, и птицѣ, и побѣжалъ прямо въ этотъ ши­
роко-тѣнистый, полу-одичалый садъ.
На дерновой скамейкѣ, въ глуши, сидѣла,
вся свѣжая, вся благоуханная, какъ и это утро,
бѣлокурая дѣвушка.
По широкому лугу, въ густой высокой
травѣ, заливалась звонкимъ лаемъ какая-то
рѣзвая собаченка-щейокъ, и бѣгали двое идіотиковъ и ихъ маленькая' хорошенькая сестрица,
съ широкимъ густымъ вѣнкомъ на головѣ,
тѣнь отъ котораго ложилась ей на пол-лица.
Хотя это и были два идіотика, но мнѣ они
въ настоящую минуту показались, и самъ
не знаю почему, — чрезвычайно милыми дѣть­
ми. Вѣроятно, потому, что было хорошее утро.
Я подходилъ къ тому мѣсту, гдѣ сидѣла
бѣлокурая дѣвушка, и мимоходомъ мы покло­
нились другъ другу. Мнѣ страхъ какъ хотѣ­
лось заговорить съ ней, посидѣть подлѣ нея,
посмотрѣть на нее... Я замедлилъ нѣсколько
шагъ.
На колѣняхъ у нея лежали пукъ разныхъ лу­
говыхъ цвѣтовъ и бѣлыя' кисти черемухи: она
собирала ихъ въ пестрые пучки и дѣлала боль­
шой, красивый букетъ.
Я радъ былъ привязаться хоть къ чему ни­
будь, только бы заговорить-то съ нею.
— Что это: вы вѣроятно изученіемъ симво­
лическаго значенія цвѣтовъ занимаетесь? спро­
силъ я нѣсколько ироническимъ тономъ (я
вѣдь всегда, бывало, кстати или не кстати, же­
лалъ казаться ироническимъ).
Она взглянула на меня ровнымъ взглядомъ
своихъ умныхъ глазъ и опять опустила вѣки
на пучки цвѣтовъ, лежавшихъ у нея на ко­
лѣняхъ.


— 743 —
— Нѣтъ, я букетъ себѣ дѣлаю, отвѣтила
она съ такой простотой, послѣ которой ка­
залось бы и отвѣтить-то нечего, а не толь­
ко пускать въ ходъ глуповатенькую иронію;
однако я все-таки еще разъ привязался:
— Но развѣ лі-me Апенова не давала вамъ
лекцій по этому предмету?
— Нѣтъ, какъ же! давала,—отвѣтила она
опять съ тою же удивительно милой просто­
той: — еще прошлою весною давала, только
я въ толкъ не взяла: скучно показалось... А
скажите, ni-sieur Чебановъ, совершенно не­
ожиданно прибавила она, съ улыбкою впе­
ривъ въ меня свой обычный глубокій взглядъ,—
для чего вы первое знакомство со мною на­
чинаете насмѣшкой? Для чего вы хотите ка­
заться злымъ?—это замѣтно...
Внутренно я очень смутился, потому что
она вѣрно и прямо попала въ самую живую
жилку, въ самую слабую мою струну,—одна­
ко, слава Богу, удалось не выказать этого сму­
щенія наружно.
— Развѣ это первое мое знакомство съ ва­
ми? отвѣтилъ я уклончивымъ вопросомъ на
ея послѣдній вызовъ, — вѣдь ужь скоро двѣ
недѣли, какъ я здѣсь: мы каждый день ви­
димся...
— Да, мы каждый день видимся; но это не
мѣшало не быть намъ знакомыми...
— А вѣдь дѣйствительно, мы еще ни разу
не говорили другъ съ другомъ, сказалъ я, са­
дясь на скамью; — впрочемъ, причиною этому
чуть ли не вы сами...
— То-есть, вы хотите сказать; что я тамъ
почти постоянно молчу? пояснила она, опять
взглянувъ на меня своимъ взглядомъ.
— Пожалуй...
— Мнѣ не о чемъ говорить тамъ... меня
почти ни о чемъ не спрашиваютъ, я почти
ничего не отвѣчаю,—я здѣсь чужая и дѣлаю
только свое дѣло... Это вамъ, можетъ быть,
теперь немножко странно покажется, но по­
томъ вы поймете...
— Да вѣдь наши роли въ этомъ случаѣ,
кажется, равны, замѣтилъ я,—однако...
— Однако это не мѣшаетъ вамъ говорить
съ ними, хотите сказать вы? перебила бѣло­
курая дѣвушка,—что-жь?—это ничего: вы но­
вая личность, вы еще свѣжій человѣкъ; да
вѣдь, при томъ, вы говорите съ нимъ посто­
янно такъ, какъ начали со мною... Только,
знаете ли что? не говорите такъ больше; это
совершенно напрасно. Они очень добрые лю­
ди, коли хотите, такъ что у васъ это все
пропадаетъ даромъ... Мнѣ кажется, что вы
имъ всѣмъ даже очень полюбились за это са­
мое...
— Да я и не думалъ смѣяться, началъ глу­
по оправдываться я, съ тѣмъ глупымъ выра­
женіемъ въ лицѣ и оттѣнкомъ въ голосѣ, ко­
торое почти всегда является у человѣка въ

подобныхъ положеніяхъ:—я ужь всегда такой,
право!..
Бѣлокурая дѣвушка поглядѣла на меня сво­
имъ долгимъ взглядомъ.
— Не знаю, можетъ быть, отвѣтила она ра­
внодушно и снова принялась за свои цвѣты.
Я старался не смотрѣть на нее, но чув­
ствовалъ на себѣ этотъ неотразимый взглядъ—
и мнѣ невольно какъ-то стало на душѣ хо­
рошо, и тепло, и спокойно, какъ словно въ
ясное сентябрское утро—и вдругъ почувство­
валъ я на сердцѣ такой приливъ искренности
и простой правды, что невольно какъ-то стало
совѣстно за себя.
— А знаете ли что, началъ я нѣсколько
смущеннымъ голосомъ, послѣ минуты молча­
нія,—вѣдь вы дѣйствительно правы... Я точ­
но хотѣлъ все казаться злымъ... это было не
хорошо...
И я окончательно сконфузился отъ этого
признанія, которое въ ту минуту показалось
мнѣ еще болѣе неумѣстнымъ. Но въ этотъ са­
мый мигъ вновь почувствовалъ я на себѣ ти­
хій, согрѣвающій взглядъ, — смущеніе вдругъ
отпало само собою: я опять сталъ искреннимъ
и добрымъ.
— Да, это дѣйствителъно не хорошо, тѣмъ
болѣе, что вы даже и искусно скрыть этого
не умѣете: видно только желаніе, но натуры
мало, сказала она своимъ ровнымъ голосомъ,
въ которомъ мнѣ послышалась дружеская но­
та. Бѣлокурая дѣвушка замѣтила мое смуще­
ніе, и оно показалось ей хорошей чертой въ
Моей натурѣ.
— Мнѣ всегда казалось, продолжала она съ
улыбкой,—что вы, m-sieur Чебановъ, только
прикидываетесь злымъ, тогда какъ вы совсѣмъ
добрый.
— Можетъ- быть... только этого больше не
будетъ, — хотите?., я вамъ дамъ слово! отвѣ­
тилъ я съ какою-то дѣтскою наивностью,—я
больше не стану прикидываться... Хотите?..
Она поглядѣла на меня съ нѣкоторымъ недо­
умѣніемъ.
— Вы дайте это слово себѣ, коли ужь такъ
положили, а я на него не* имѣю права.
— Отчего? нѣтъ,—имѣете! вѣдь вы же за­
мѣтили во мнѣ эту черту; вѣдь я вамъ же со­
знался... Я можетъ быть никому бы не сознал­
ся больше!
— Отчего?
— Да оттого, что я немножко фатишка... а
вамъ нельзя не сознаться, потому, вы человѣкъ
хорошій—вотъ что!
Она улыбнулась.
Я чувствовалъ такой просторъ, какъ будто
бы говорилъ съ самымъ задушевнымъ другомъ.
Мнѣ вдругъ невольно какимъ-то особеннымъ,
искреннимъ порывомъ, захотѣлось высказаться
совершенно.
— Знаете ли что? вскричалъ я, словно обра-


— 744 —
довавшись чему-то, — во мнѣ вы еще много
кое-чего нехорошаго замѣтите:—говорите мнѣ
прямо обо всемъ такъ, какъ вы сегодня ска­
зали!..
— А вы не будете сердиться?
— Нѣтъ! сердиться ни за что не буду! вы—
хорошій человѣкъ: на васъ нельзя сердиться! Я
вамъ скажу спасибо за это!..
— Такъ, значитъ, вы хотите, чтобы мы были
друзьями? проговорила она улыбаясь. '
— Хочу! Въ самомъ дѣлѣ: будемте друзья­
ми! дайте вашу руку!.. Только, знаете ли что?
не называйте меня «monsieur Чебановъ», а
зовите просто Чебановъ: я не могу равнодуш­
но слышать слова «monsieur»...
— Ну, хорошо; я сама не люблю называть
такъ... Только чуръ! стойте: будьте и вы безъ
особенныхъ церемоній: не прибавляйте и ко
мнѣ «mademoiselle», — я тоже не люблю это­
го... Меня мать моя всегда звала просто
Наденькой и подруги когда-то тоже Надень­
кой звали... Только при нашихъ я вамъ буду
говорить «monsieur Чебановъ», а вы—изволь­
те тоже! Согласны?
— Я-то? Еще бы! Согласенъ, Наденька,
согласенъ! закричалъ я со смѣхомъ, который
только въ такія чистыя, свѣтлыя минуты и
приходитъ къ человѣку.
Бѣлокурая дѣвушка смѣялась точно такъ же,
какъ и я въ эту минуту.
И мы, въ первый разъ, по-дружески весело
протянули другъ другу руки...
Мы, дѣйствительно, сошлись и подружились
съ бѣлокурой дѣвушкой. Этому помогла та не­
обыкновенная, открытая простота, которою бы­
ла въ высшей степени надѣлена ея симпати­
ческая добрая натура. Да и Я’-то самъ ужь
такъ устроенъ, что со мной стоитъ только че­
ловѣку заговорить по-человѣчески, искренно,
что называется по-душѣ, приласкать немного,
такъ ужь я невольно-* какъ-то становлюсь рас­
положенъ къ нему, и быть-то ужь съ нимъ
хочется попроще, какъ со старымъ знакомымъ;
причиною этой черты во мнѣ, должно быть,
дѣтскіе мои годы: я ребенкомъ почти не зналъ,
что такое ласка...
Бѣлокурой дѣвушкѣ тоже пришлась по ду­
шѣ эта дружба; со мной-то она хоть говорить
могла; а говорили мы много и долго, и хоро­
шо говорили, бывало... И, Боже мой, что это
за чудная дѣвушка была!.. Она во многомъ
напоминала мнѣ Укроева: та же тихость, та
же простота, которая и меня самого заставля­
ла дѣлаться лучше и добрѣе, то же самое свой­
ство натуры, которое заставляло невольно быть
искреннимъ и откровеннымъ съ нею и лелѣ­
ять ее, какъ лелѣютъ родного меньшаго бра­
та или добрую сестру. Да, это было славное
время! время особенной чистоты и ясности

душевной, время нравственнаго отдыха и успо­
коенія!
Она была чужая въ этомъ домѣ и взята гу­
вернанткой къ маленькой дочери Апенова,
около полутора года назадъ до нашей встрѣчи.
Положеніе ея въ этомъ семействѣ было не
больно-то завидно, какъ и вообще положеніе
бѣдной дѣвушки-гувернантки. Старшая дочка
Апенова почти не сходилась съ нею: она счи­
тала себя почему-то выше какой-нибудь наем­
ницы и обращалась съ нею снисходительно.
Маленькіе избалованные идіотики дѣлали ей
иногда просто дерзости, на которыя она ивзглядомъ-то даже косымъ отвѣчать не могла, по­
тому что матушка находила эти дерзости чутьли не геніальнымъ проявленіемъ остроумія
своихъ милыхъ дѣтокъ, и каждый разъ востор­
галась ими. Надо прибавить еще, что она и
не долюбливала-таки Наденьку, потому что
Евграфъ Степановичъ оказывалъ ей, по вре­
менамъ, свое чувствительное благорасположе­
ніе. Онъ хотя и занимался преимущественно
назидательнымъ чтеніемъ, однако, по време­
намъ, ощущалъ припадки особеннаго благоду­
шія, по большей части къ своимъ дворовымъ
дѣвушкамъ, за что и подвергался иногда на­
зидательнымъ сценамъ со стороны своей сан­
тиментальной супруги. Впрочемъ, слезы и исте­
рическіе припадая, которыми сопровождались
эти назидательныя сцены, не мѣшали ей за­
ниматься изъясненіемъ символическаго значе­
нія александрійскаго листа и герани:—это обы­
денное занятіе шло своимъ чередомъ. Но, такъ
какъ m-me Апенова была все же дама нрав­
ственная, то она ужь никоимъ образомъ не
могла смотрѣть равнодушно на проявленія
мужнина благодушія (буфетчикъ былъ тайный
врагъ ея), и потому, замѣчая иногда благорас­
положеніе супруга къ гувернанткѣ, приходила
въ совершенно законное, благочестивое и да­
же отчасти романическое негодованіе. И вся
тяжесть болѣе или менѣе скверныхъ и жесто­
кихъ оскорбленіи, пренебреженія, злости и
ревности, ни за что, ни про что, обрушивалась
на бѣдную, неповинную голову беззащитной
дѣвушки, которую до глубины души возмуща­
ло и благорасположеніе Евграфа Степановича,
и все его почтенное семейство, и которая, при
всемъ этомъ была обречена на совершенно
безмолвное, беззащитное страданіе, потому что
даже и высказаться-то было некому. И уйти
отъ нихъ было некуда: она никого и ничего
не знала; она была круглая сирота, и въ до­
мѣ Апеновыхъ находила свой единственный,
трудовой кусокъ хлѣба и пристанище...
. Помню я наши вечернія прогулки; бывало
идіотики съ маленькой сестрицей бѣгутъ себѣ
впередъ по полю, и щенокъ ужь непремѣнно
около нихъ такъ и прыгаетъ, такъ и зали­
вается звонкимъ лаемъ... И идемъ мы, бывало
въ лѣсъ; пары двѣ дѣвчонокъ и мальчишекъ


— 745 —
дворовыхъ тоже, ужь непремѣнно босикомъ,
толкутся около своимъ барченятъ, и идетъ у
нихъ веселое, дѣтское тараторство. Солнце са­
дится и обливаетъ розовымъ свѣтомъ бѣлые
стволы молодого березняка и синеватыя, игли­
стыя вершины елокъ; а вдали, на рѣкѣ, слы­
шенъ шумъ воды въ мельничныхъ колесахъ
и далеко разносящійся стукъ вальковъ на пло­
ту, гдѣ бабы бѣлье полощутъ; съ другой же
стороны, тоже издалека, доносятся смѣшанное
блеянье и тихіе колокольчики стада; птицы
уже почти ни одной не слышно въ эту пору,
ни въ лѣсу, ни въ полѣ; наступаетъ сумереч­
ная лѣсная тишь, такая тишь, что становится
какъ-то особенно яснымъ шелестъ шаговъ по
*гравѣ, и легкій хрустъ какой-нибудь сухой вѣт­
ки, и мѣрное стуканье дятла, гдѣ-то на далекой
верхушкѣ. А сколько было разныхъ дружескихъ,
откровенныхъ рѣчей переговорено въ эти вечер­
нія прогулки, среди этого синяго, засыпающаго
лѣса! Сколько неясныхъ, но теплыхъ мыслей
промелькнуло, сколько старыхъ полузабытыхъ
мотивовъ припомнилось среди этихъ, потухаю­
щихъ въ луговомъ ароматѣ весеннихъ вече­
ровъ!
Разъ какъ-то зашелъ разговоръ у насъ о
нашемъ дѣтствѣ; мнѣ было грустно припоминать
свое и не хотѣлось какъ-то вызывать его тем­
ныя картины: она замѣтила это—и въ глазахъ
ея засвѣтилось такое теплое братское состра­
даніе, за которое ей вѣчное спасибо!.. На меня
никто еще не глядѣлъ сострадательнымъ взгля­
домъ, а это былъ взглядъ бѣлокурой дѣвушки,—
такой взглядъ, котораго я ни у кого болыпе не
встрѣчалъ въ жизни.
И она говорила мнѣ тоже о своемъ Дѣт­
ствѣ...
И у нея было тоже грустное, но не безотрад­
ное дѣтство: у нея была добрая мать, бѣдная
женщина, вдова, которая жила въ чужихъ лю­
дяхъ и умерла въ чахоткѣ. >Она ласкала ее,
она любила свою дочку; часто она заставляла
ее по вечерамъ молиться за кого-то, и разъ
какъ-то сказала, что это отецъ ея; но больше
объ отцѣ своемъ она ничего не слыхала, и ког­
да посторонніе вспоминали иногда одно имя, то
мать ея блѣднѣла и потомъ уходила въ свою ком­
нату и долго-долго плакала о чемъ-то; она часто
плакала... и, плача, гладила по головѣ свою На­
деньку — и крупныя, горячія слезы падали на
ея бѣлокурую дѣтскую головку: сама она, не
зная о чемъ, тоже начинала плакать, но чужіе
люди никогда не видали этихъ тайныхъ п горь­
кихъ слезъ... Слыхала она смутно, ужь послѣ»
смерти матери, что называли ее потерянной
женщиной, что она любила кого-то и что мужъ
ее бросилъ, — но какъ это было, кого любила
она и за что мужъ ее бросилъ, какъ ее взяли
потомъ чужіе люди,’ — она уже не знала, да
никто и не говорилъ ей объ этомъ... Помнитъ
только она одно имя, которое, по дѣтской при­

вычкѣ, и до сихъ поръ упоминаетъ еще въ мо­
литвѣ...
Но у ней было дѣтство, но она знала мате­
ринскую ласку!
Не оттого ли была она такая добрая?..
Потомъ чужіе люди отдали ее въ института»,
а потомъ она пошла въ гувернантки къ дѣ­
тямъ госпожи Апеновбй, и живѳтъ-себѣ у НИХЪ
въ деревнѣ, и для нея, быть можетъ, насту­
паетъ такая же темная, безотрадная жизнь...
— Но что же потомъ? потомъ-то что же
будетъ? вѣдь не вѣчно же жить у Апеновыхъ!
невольно проговорилъ я, схвативъ ее за руку...
— Потомъ? сказала она, задумчиво глядя
въ неопредѣленную даль,—потомъ ничего не
будетъ... То-жѳ, что и теперь... Отъ Апено­
выхъ къ другимъ, отъ другихъ къ третьимъ...
Дѣтей учить буду — меня дѣти любятъ, ма­
ленькая Машенька очень любитъ меня...
— Но вѣдь это страшно сказать: это цѣлая
жизнь!..
— Да, цѣлая жизнь—ну, такъ что-жь? и то
слава Богу!—Воли только нѣтъ — да что въ
ней, въ этой волѣ!.. А впрочемъ, мнѣ все
равно, что бы ни было... Я сирота: мнѣ не­
чего терять въ жизни...
И бѣлокурая дѣвушка какъ-то загадочно п
въ то-же время небрежно махнула рукой...
Разъ какъ-то взялъ я Фета и сталъ читать
его «Вечера и ночи»; много было прочитано
мною, пока, наконецъ, въ восторгѣ не оста­
новился я на его «Фантазіи»:

Мы одни; изъ сада въ стекла оконъ
Свѣтитъ мѣсяцъ!.. Тусклы наши свѣчи.
Когда я кончилъ, она поглядѣла на меня
недоумѣвающимъ взглядомъ своихъ умныхъ
глазъ.
— Знаете ли что, тихо проговорила она,
взявъ у меня книгу и медленно переворачи­
вая листы ея, — я не знаю, какъ вамъ ска­
зать это... Тутъ я чувствую что-то хорошее,
но что именно, я не мвЬу сказать вамъ... Про­
чтите еще разъ эту «Фантазію».
Я перечелъ еще разъ стихотвореніе.
— Да, медленно проговорила она, неопре­
дѣленно устремивъ въ даль свои задумчивые
глаза, тутъ я чую что-то хорошее. Но, знаете
лп? есть въ Фетѣ нѣкоторыя вещи, которыхъ
я не понимаю... А отчего это, я не знаю
сама...
— Коли хотите, такъ я скажу вамъ отчего...
— Скажите...
— Вамъ сколько лѣтъ? неожиданно спро­
силъ я.
— Мнѣ? восемнадцать скоро, отвѣтила она,
взглянувъ на меня бѣглымъ вопросительнымъ
взглядомъ.
— А вы любили когда-нибудь?
Она посмотрѣла на меня еще съ большимъ
недоумѣніемъ.


— 746 —
— Нѣтъ, никогда не любила, произнесла со
своею обычной, невыразимо-симпатической про­
стотой Наденька.
— Ну, такъ полюбите сначала, да полюби­
те когда-нибудь весною, — и тогда читайте
Фета... О, тогда вы все, все поймете въ немъ!
Каждый стихъ, каждое слово станетъ вамъ
яснымъ и теплымъ, какъ Божій день. По­
вѣрьте!.. Вамъ, можетъ быть, покажутоя дики
мои слова, но это такъ!.. Если въ васъ
есть Божья искра (а она въ васъ есть, я это
знаю), такъ вы поймете и эту «Фантазію», и
все, все поймете!
— Хорошо, когда-нибудь, быть можетъ, я
вспомню ваши слова, серьезно проговорила
она и безотчетно стала срывать какую-то лѣс­
ную траву.
Къ Апеновымъ пріѣхалъ въ гости какой-то
сосѣдъ. Чай давно отпили. Старшая дочка,
въ кринолинѣ, что-то играла на фортепіано.
Окна въ комнатѣ стояли настежъ: вечеръ былъ
такъ тихъ и тепелъ, что было бы какъ-то
грѣшно не растворить оконъ.
Наденька, по обыкновенію, послѣ чая не
показывалась: она повела въ садовый флигель
укладывать маленькую Машу.
Я тоже скоро ушелъ въ свою комнату.
У меня хорошо тамъ было: въ открытомъ
окнѣ, на чистомъ, синеватомъ фонѣ неба рѣзко
обрисовывалась черною краскою раскидистая
яблоня, цвѣтущія вѣтви которой врывались ко
мнѣ въ окошко и усыпали весь подоконникъ,
столъ и часть пола блѣдно-розоватыми лепест­
ками. Въ комнатѣ стоялъ тонкій ароматъ лѣс­
ного ландыша и сирени, букетъ изъ которыхъ
еще утромъ бросила мнѣ Наденька въ окош­
ко, — бросила и поздоровалась...
А мнѣ почему-то было все грустно, да и
болѣе недѣли прошло, какъ во мнѣ все сказы­
валось какъ-то не по себѣ. Богъ меня знаетъ,
что это было, только ко мнѣ совсѣмъ нега­
данно воротилось то же самое томительное со­
стояніе, то же безотчетно-грустное и сладостное
ощущеніе, которое я ужь испыталъ однажды
въ гимназіи... И это было тоже весной... Да,
какъ припомнишь,—такъ точно, это тоже са­
мое было... Странное чувство!.. И душа опять
просилась куда-то, и опять хотѣлось ей вы­
сказаться, и все мечталось о томъ, какъ буду
я бродить съ кѣмъ-то по какимъ-то горамъ,
высокимъ и прекраснымъ; то вдругъ предста­
влялась новая жизнь, но не одинокая, а какъто полнѣе, какъ будто кто-то есть подлѣ
меня; и Астафій Астафьевичъ являлся—и я
гордо высказывалъ ему, что теперь я сталъ
человѣкомъ, что началась для меня новая
жизнь; то уносился въ цыганскій хоръ вмѣстѣ
съ нимъ, и отчаянно пѣлъ въ этомъ хорѣ, и
пѣлъ хорошо, въ восторгѣ чисто цыганскомъ,
и кто-то глядѣлъ z любовался мною, этимъ

разгуломъ, этимъ дикимъ, сверкающимъ во­
сторгомъ любовался. Много было грезъ, но все
какія-го туманныя и неопредѣленныя,—и чего
въ сущности хотѣлось душѣ, куда она проси­
лась и кто былъ этотъ кто-то, такъ неот-.
ступно являвшійся въ этихъ грезахъ на-яву
и какъ бы нераздѣльно слитый съ ними,—я.
какъ иво время оно, не могъ себѣ дать ника­
кого яснаго отчета въ эту недѣлю: чувство­
валъ только, что жить началъ какъ-то лучше
и шире.
Но причину сегодняшней грусти я зналъ
положительно. Наденька въ этотъ день не
выходила подъ-вечеръ гулять: она тоже была
грустна. Еще вчера т-ше Апенова сдѣлала ей
нѣсколько несправедливыхъ придирокъ за доч­
ку;—она замѣчала въ супругѣ приближавшуюся
наклонность къ благодушію. На этотъ разъ я
къ нему почувствовалъ какое-то презрѣніе, и
еще болѣе тяжело стало у меня на сердцѣ за
бѣдную бѣлокурую дѣвушку.
Я видѣлъ изъ своего окна, какъ она вчера
вечеромъ долго ходила быстрыми шагами у
себя по комнатѣ, заложивъ назадъ свои руки.
Это была какая-то нервическая походка. Ви­
дѣлъ я потомъ ночью, какъ она долго и жарко
молилась передъ образомъ, а вѣтеръ шевелилъ
ея распущенную косу и льющіяся складки
бѣлой сорочки, а трепетный свѣтъ лампадкп
подъ этимъ вѣтромъ неровно пробѣгалъ по
восторженно-скорбному лицу и взволнованной,
молодой груди. Это была какая-то нервическая
молитва. Я видѣлъ это... и мнѣ самому захо­
тѣлось помолиться-за нее, за мою грустную,
плачущую бѣлокурую дѣвушку!
И я помолился!.. Я вѣровалъ въ эту минуту.
Я видѣлъ ее сегодня, то задумчивую, то
разсѣянную, то какъ-то напряженно дѣятель­
ную... Она и сегодня ходила взадъ и впередъ
по комнатѣ... Порою, слеза набѣгала на ея
рѣсницы, и она не утирала эту слезу: вѣтеръ,
что ли, высушивалъ ее... Я видѣлъ, какъ она
долго стояла надъ лиловою кистью сирени и
искала въ ней счастья: гвбздика о пяти лепе­
сточкахъ, не нашла и смяла вѣтку и бросила
ее на полъ, а сама подошла къ роялю, кото­
рый стоитъ въ ея комнатѣ и на которомъ она
учитъ играть маленькую Машу, и порывисто,
съ какою-то неизъяснимою тоскою и крупны­
ми слезами на глазахъ, сыграла quatuor изъ
Rigoletto. Это была какая-то нервическая
игра.
Я видѣлъ вечеромъ, когда она разливала
чай, какъ глаза ея тоскливо блуждали по ком­
натѣ; они, казалось, не хотѣли встрѣчаться съ
чьими-нибудь другими глазами. Я видѣлъ, какъ
сдержанно дрожала рука ея, когда она молча
подавала стаканъ чаю. Это была какая-то
нервическая дрожь. Бѣдная дѣвушка! она не­
здорова; да, она больна—это видно!..
Я долго стоялъ у окошка и въ груди у меня


— 747 —
какъ-то странно щемило: казалось, я искалъ
чего-то; душа тревожно искала какой-то за­
таенной, далеко запрятанной, затаившейся гдѣто мысли и, какъ будто, скоро должна была
найти ее.
И вдругъ послышался мнѣ въ саду легкій
шелестъ, шорохъ — и, въ глубинѣ дорожки,
между жасминными кустами, я разглядѣлъ зна­
комое сѣренькое платьице... Она медленно шла
въ глубину сада.
Богъ знаетъ, что сдѣлалось со мною! Почув­
ствовалъ я только, какъ вся кровь подошла къ
головѣ и въ ушахъ зазвенѣло, а сердце вдругъ
упало и перестало биться, а потомъ вся эта
кровь разомъ отхлынула къ груди, и ужь не
помню, какъ я выпрыгнулъ изъ окошка...
Только выпрыгнулъ-то я неудачно и зашибъ
немного локоть: это помогло мнѣ прійти нѣ­
сколько въ себя. Здѣсь ужь думать было боль­
ше нечего; загадка была найдена: я понялъ,
что люблю мою бѣлокурую дѣвушку.
Я хотѣлъ было идти за нею, но вдругъ, и
самъ не знаю почему, свернулъ въ сторону и
пошелъ по другой аллеѣ: мнѣ какъ-то ребячески
хотѣлось пойти къ ней, какъ будто невзначай,
на встрѣчу—и мы встрѣтились почти на томъ
же самомъ мѣстѣ, гдѣ въ первый вечеръ, послѣ
грозы, она прошла мимо меня и впервые погля­
дѣла на меня своимъ тихимъ взоромъ.
Мы, молча, пошли рядомъ.
И она, и я какъ будто хотѣли что-то сказать
другъ другу, но слова какъ-то не клеились и ни
одна фраза не сорвалась съ языка. Мы неза­
мѣтно подошли къ тому мѣсту, гдѣ садъ окан­
чивался крутымъ, живописнымъ обрывомъ надъ
рѣкою, къ которой, между цѣпкимъ кустарни­
комъ и мшистыми камнями, вилась узкая, тро­
пинка. По небу проступили уже звѣзды и отра­
зились въ невозмутимой глади рѣки; но западъ
еще горѣлъ блѣдно-алою полосою, которая отра­
жалась кое-гдѣ по излучинамъ и просвѣчивала
сквозь опрокинутые въ водѣ контуры осоки и
прибрежныхъ деревьевъ... Одна полоса озера
свѣтлѣла вдали подъ этою блѣдною краскою за­
ката и, казалось, сливалась съ нею. Внизу ти­
хая струйка плескалась, задѣвая потонувшіе
листья раскидистой, дуплистой ивы, а съ дру­
гого берега рѣки доносились щелканье соловья
и скрипъ коростелей... Надъ обрывомъ отцвѣ­
тала рябина, и отъ мелкихъ, бѣлесоватыхъ
цвѣтковъ ея распространялся въ воздухѣ сла­
бый запахъ миндаля...
Мы сѣли на траву, надъ самой крутизной
обрыва. Эта ночь навѣвала на душу какое-то
особенно хорошее и тихое настроеніе... Неволь­
но хотѣлось высказаться.
— Какая славная ночь! проговорила • она,
окидывая глазами весь широко-разстилавпгійся
передъ нами горизонтъ. Говорите мнѣ что-ни­
будь, я хочу слушать; разсказывайте что-ни­
будь, Чсбановъ...
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. Т. 11.

— Да что я стану говорить вамъ!., право,
нечего... и говорить-то какъ-то не хочется эта­
кими ночами...
— Ну, читайте что-нибудь; я хочу слу­
шать... Читайте мнѣ Фета, сказала она съ
улыбкой и, сорвавши какой-то цвѣтокъ, далеко
бросила его въ воду.
— Читайте же мнѣ Фета! нетерпѣливо по­
вторила она, со своей милой улыбкой.
— Фета?., да что же прочесть-то бы вамъ
изъ Фета?.. Ну, хорошо, слушайте же...
И опять почувствовалъ я, какъ вся кровь
прихлынула мнѣ къ головѣ,—и я въ какомъ-то
забытьи, слегка дрожащимъ отъ волненія голо­
сомъ, сталъ говорить ей:
„Какое счастіе: и ночь, и мы одни!
Рѣка— какъ зеркало, и вся блеститъ звѣздами;
А тамъ-то голову закинь-ка, да взгляни:
Какая глубина и чистота надъ нами!

О, называй меня безумнымъ! назови
Чѣмъ хочешь. Въ этотъ мигъ я разумомъ ела-,
бѣю
И въ сердцѣ чувствую такой приливъ любви,
Что не могу молчать, не стану, не умѣю!

Я боленъ, я влюбленъ; но мучась и любя—
О, слушай! о, пойми!—я страсти не скрываю,
И я хочу сказать, что я люблю тебя—
Тебя, одну тебя люблю я и желаю!“

Минуты двѣ длилось глубокое молчаніе.
Слышно было, какъ колыхалась ея грудь, да
тихій скрипъ коростеля доносился... и толь­
ко. Впрочемъ, и словъ никакихъ не надо бы­
ло. Это самое молчаніе было такъ полно,
такъ хорошо говорило само за себя, что ма­
лѣйшій звукъ слова испортилъ бы эту свя­
тую минуту.
Но, наконецъ, она какъ будто очнулась.
— Спасибо вамъ, другъ мой, едва слышно
проговорила она, смѣло и прямо взглянувъ мнѣ
въ глаза своимъ неизъяснимо-влекущимъ, ти­
химъ взглядомъ. — Сегодня я поняла Фета...
спасибо!
И мы просто, молча, подали другъ другу
руки.
Но въ эту самую минуту, сквозь чуткій воз­
духъ ночного сада, тихо донеслись до насъ изъ
дома звуки моего рокового мотива изъ Флотовой
«Марты»...
Я невольно поблѣднѣлъ и отшатнулся на­
задъ.
Она замѣтила это и посмотрѣла на меня
испуганными глазами, но не проронила ни
слова.
И вдругъ опять невольно почудилась мнѣ въ
этомъ какая-то тайная иронія, какая-то скры­
тая, дерзкая насмѣшка надо мною, надъ моимъ
лучшимъ и чистымъ чувствомъ, надъ самымъ
святымъ мгновеніемъ моей жизни,—и въ вообра­
женіи снова мелькнулъ образъ блѣднаго маль­
чика, весь залитый палевыми лучами заходя­
щаго солнца... И это второй разъ въ моей

48


— 748 —
жизни!.. Да что же это наконецъ значитъ, и что
пророчитъ мнѣ этотъ, ни съ чѣмъ, повидимо­
му, не связанный, но глубоко для меня йроническій и роковой мотивъ!.. Мнѣ наконецъ
становилось страшно... Я самъ зло улыбнулся
этой дразнящей, иронической силѣ и заглу­
шилъ въ себѣ поднимавшееся нехорошее чув­
ство тоски и сомнѣнія.
А звуки «Марты» все еще лились, робко за­
тихая между вѣтвями сонныхъ деревьевъ.

— Пойдемъ бродить по саду! сказала она,
взявъ меня за руку — и я радъ былъ этому
живому звуку слова, которое будто разбудило
меня отъ тяжелаго сна. — И мы долго, безъ
цѣли, бродили по дальнимъ дорожкамъ и долго
говорили, прерывая каждую фразу еще боль­
шимъ молчаніемъ,—но то не былъ какой ни­
будь опредѣленный разговоръ, то были искрен­
нія слова, искреннія мысли, безъ всякой опре­
дѣленной связи между собою... Намъ было
такъ хорошо, мы были такъ счастливы, такъ
тихо довольны одинъ другимъ, что словъ намъ
почти было не нужно... Мы сразу и вполнѣ
поняли другъ друга...
Это была чудная ночь! чуть ли не лучшая
ночь въ моей бѣдной жизни! Мы отвязали отъ
плота лодку и поплыли по излучистой, сонной
рѣкѣ... Лодка съ тихимъ плескомъ шла мимо
высокихъ камышей, и весла порою путались
въ нитяхъ водяныхъ кувшиновъ, а вдоль
береговъ тонкій паръ подымался и воздухъ
сильнѣе запахнулъ свѣжестью воды, рѣкою
запахнулъ, и охватилъ насъ струею этой бо­
дрящей свѣжести; и выплыли мы на просторъ,
въ широкое, свѣтлое озеро... Я бросилъ грести
и пустилъ лодку на волю...
Да, въ такія минуты многое непонятное
становится понятнымъ и яснымъ—и все, что
ни есть живого, вся природа, малѣйшая кра­
ска, малѣйшій оттѣнокъ, малѣйшій робкій, за­
таенный звукъ — все это получаетъ свое ве­
ликое, поэтическое значеніе,—и вамъ, какъ Бо­
жій день, становится глубоко доступенъ и ясенъ
этотъ
„Свѣтъ ночной, ночныя тѣни,
Тѣни безъ конца,
Рядъ волшебныхъ измѣненій
Милаго лица.

Въ дымныхъ тучкахъ пурпуръ розы,
Рѣчь не говоря,
И лобзанія, и слезы,—
И заря, заря../

и все, однимъ словомъ, что только есть въ
природѣ тонкаго и недоступнаго подъ другимъ
впечатлѣніемъ человѣческому чувству...
Свѣтать начинало... Въ домѣ всѣ уже дав­
нымъ-давно спали. Я проводилъ Наденьку до
ступенекъ ея крыльца и пожалъ ея руку.
— Прощай, прошептала она и, словно за­

стыдилась, вся вспыхнула, и, въ какомъ-то
изнеможенномъ упоеніи закрывъ глаза, накло­
нила ко мнѣ бѣлокурую головку...
Я поцѣловалъ ее.
И это было наше первое, какъ-то невольно
сорвавшееся ты и первый чистый, дѣвствен­
ный поцѣлуй.
Наступилъ августъ мѣсяцъ. Идіотики были
приготовлены; надо было везти ихъ въ Пе­
тербургъ опредѣлять въ гимназію!
Евграфъ Степановичъ собрался ужь въ до­
рогу. Матушка плакала и предавалась санти­
ментальнымъ истерическимъ припадкамъ; Нимфодора Евграфовна косилась на меня и дула
губы; — она ужь, впрочемъ, давно косилась и
втихомолку изображала меня въ смѣшномъ ви­
дѣ; ей было обидно и досадно, что я вовсе не
обращалъ на нее достодолжнаго вниманія п
мало слушалъ ея чеканку словъ; она, видимо,
подглядѣла или какъ нибудь пронюхала о на­
шей дружбѣ съ Наденькой, которую она по­
стоянно считала ниже и глупѣе себя,—это ее
бѣсило. Нерасположеніе матушки и дочки къ
бѣдной дѣвушкѣ съ каждымъ днемъ станови­
лось замѣтнѣй и высказывалось все болѣе и
болѣе въ грубыхъ, безцеремонныхъ формахъ.
Я видѣлъ, какъ втихомолку, страдала эта бѣд­
ная дѣвочка и мнѣ нечѣмъ было помочь ей...
Что дѣлать и на что рѣшаться, я еще не зналъ:
для меня самого было загадкою мое дальнѣй­
шее существованіе въ Петербургѣ, а опромет­
чиво брать на себя судьбу женщины было бы
нечестно. Я мучился не менѣе самой ея и ломалъ
себѣ голову, а Наденька молчала: она рѣши­
лась твердо и прямо смотрѣть въ глаза своей
тяжелой долѣ и ждать, что будетъ... Въ сем­
надцать лѣтъ такъ еще легко и охотно вѣ­
рится въ свѣтлое будущее!.. Я не зналъ, чтобудетъ впереди, но и самъ, съ какою-то дѣт­
скою, теплою надеждою вѣровалъ въ это хо­
рошее будущее и строилъ, туманные планы.
Она такъ свѣтло, такъ довѣрчиво улыбалась,
слушая меня. Мы обѣщались писать другъ дру­
гу. Но, въ день отъѣзда, она какъ-то странно
измѣнилась! видно было, что она убита со­
вершенно: въ лицѣ—ни кровинки, въ сухихъ,
помертвѣлыхъ глазахъ хоть бы малѣйшая сле­
за!.. Мнѣ было невыразимо-тяжело глядѣть на
нее и, между тѣмъ, я почти не могъ ото­
рвать глазъ отъ этого блѣднаго дорогого мнѣ
лица.
Послѣ обѣда мы встрѣтились съ ней въ
корридорѣ. Она едва держалась на ногахъ, но
въ лицѣ ни одинъ мускулъ не дрогнулъ: это
лицо было мрачно и сосредоточенно въ своей
затаенной, внутренней мукѣ. Она стояла,
прислонясь къ стѣнѣ, и ждала меня. Я по­
дошелъ къ ней, судорожно сжалъ ея похолодѣлыя руки и мы крѣпко-крѣпко поцѣлова­
лись... больше у меня силъ не хватило; я
махнулъ рукой и быстро отворотился.


— 749 —
— Постой... еще не все... не все еще! глухо
проговорила она, порывисто схвативъ меня за
рукавъ.
Я остановился.
Наденька медленно положила мнѣ руки на
плечи и долго-долго глядѣла прямо въ глаза
своими глубоко-скорбными, тихими глазами; по­
томъ она подняла руку и перекрестила меня.
Я почти со слезами поцѣловалъ эту добрую,
благословляющую руку и быстрыми шагами
вышелъ изъ корридора.
Бѣлокурая дѣвушка какъ стояла, такъ и
осталась, словно замерла, прислоненная къ
стѣнѣ, съ опущенными прямо руками...
Прощаніе мое съ семействомъ Апенова было
холодно и сухо: одна только Машенька за­
плакала и бросилась мнѣ на шею. Эта дѣвоч­
ка любила меня и я ее тоже любилъ, вѣроят­
но потому, что любила ее Наденька. Она была
добренькая дѣвочка.
Идіотики поступили въ гимназію. Евграфъ
Степановичъ отъ души поблагодарилъ меня,
просилъ не забывать и навѣщать иногда дѣ­
тей его, окончательно расчелся со мною и бла­
гополучно уѣхалъ во-свояси.
Для меня началась моя прежняя жизнь, толь­
ко не совсѣмъ по-прежнему: я какъ-то сталъ
сосредоточеннѣе и меньше тратилъ по пусту
свое время; «добрая компанія», конечно, мало
радовалась этой перемѣнѣ, да мнѣ-то было все
равно, рада или не рада она. Я сталъ глубже
заглядывать въ самого себя, и фатоватость моя
какъ-то меньше проявлялась. Я жилъ, я ды­
шалъ только одною надеждою и думами or бу­
дущемъ хорошемъ времени, и упорнѣе рабо­
талъ. Но порою находила на меня такая'горькая кручина при видѣ безъисходнаго положе­
нія, передъ которымъ всѣ розовыя надежды
разсыпались въ прахъ, что я рѣшительно не
зналъ, куда дѣваться и что дѣлать съ собою.
Сильно хотѣлось высказаться, но я боялся
выдать то, что хотѣлось такъ ревниво, такъ
свято-завѣтно хранить въ самой глубинѣ души.
Однажды—это было ноябрьскимъ вечеромъ—
я ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ въ этой
безъисходной хандрѣ. Астафій Астафьевичъ по­
куривалъ себѣ Жукова и молча слѣдилъ за мною.
— Что съ тобой дѣлается, скажи Христаради? съ участіемъ проговорилъ онъ, припод­
нявшись съ дивана.
Мнѣ показался онъ такимъ добрымъ, что я
рѣшился высказать ему все.
— Охъ, ты моя головушка безталанная!
промолвилъ онъ, качая головою, эка вѣдь что
ты надумалъ!.. А впрочемъ, что-жь! — вѣдь
это хорошее, славное время, которое ты переjKjjjHtenib!.. Что-жь, люби ее, коли она хоро­
шая дѣвушка... За что же дѣвушкѣ загинуть
тамъ ни за что! Люби, братъ, да работай! за­
ключилъ онъ, пожавъ мою руку.

И мнѣ на душѣ какъ-то стало свѣтлѣе и лег­
че, словно гора съ плечъ свалилась.—И я еще
упорнѣе принялся за работу.
Въ декабрѣ, незадолго до святокъ, я совер­
шенно неожиданно получилъ по почтѣ два пись­
ма. Одно было отъ Евграфа Степановича, въ
Которомъ онъ, извиняясь предо мною въ «утру­
жденіи», просилъ привезти къ нему сыновей на
праздники и объявлялъ, что къ назначенному
дню пришлетъ готовый экипажъ. Другое письмо
было отъ Наденьки.
Вотъ что писала она:
«Мнѣ больше невозможно оставаться здѣсь:—
ни силъ, ни терпѣнья не хватаетъ. Нечего пи­
сать тебѣ о томъ, что и какъ я вытерпѣла,—ты
самъ можешь себѣ представить. Что будетъ со
мною дальше,—не знаю. Его святая воля! а только
предчувствую,—что-то не хорошее будетъ: такъ
продолжаться это не можетъ. Я чувствую себя
какъ-то нездоровою,—впрочемъ, Богъ съ нимъ,
съ этимъ нездоровьемъ, объ этомъ и говорить
пока нечего. Ты знаешь, какъ на меня смотрѣли
Апеновы, мать и дочка,^-это дошло ужь до не­
возможной степени. Каждое оскорбленіе, каждую
злую выходку, каждую придирку я бы выносила
молча, и писать бы, пожалуй не стала, чтобы
не огорчать тебя; но притязанія, самыя на­
хальныя, самого Апенова и его гнусныя пред­
ложенія, которыя онъ высказываетъ мнѣ каж­
дый удобный разъ въ глаза, выходятъ изъ
всякихъ человѣчныхъ границъ. Про меня рас­
пустили здѣсь по всему околодку самую гнус­
ную сплетню; распустила Нимфодора; говорятъ,
будто я жила съ тобою! Вотъ, что сдѣлали они
изъ нашей чистой, непорочной дружбы! Самъ
Апеновъ, какъ узналъ про это, такъ сталъ еще
больше приставать ко мнѣ и говорить, что онъ
ничѣмъ не хуже тебя. Мало этого, ко мнѣ
даже подсылаетъ онъ ежедневно этого стараго
мерзавца, буфетчика, который говоритъ мнѣ
такія вещи, о которыхъ и подумать мерзко;
Апеновъ даже’ не считаетъ нужнымъ скрывать
отъ семейства своихъ притязаній. — Онъ все
пьетъ и дерется. Отъ этого у нихъ въ домѣ
страшная ссора и крики. Жена его громко
упрекаетъ меня, что я развратница и хочу
смущать ея мужа... Дальше нѣтъ силъ писать.
Чѣмъ все это кончится—не знаю: только, ка­
жется, мнѣ не сдобровать. Присовѣтуй, ради
самого Создателя, что мнѣ дѣлать и какъ мнѣ
быть! Я совсѣмъ потерялась. Прощай.
Вся твоя H.»
Дольше думать было нечего. Черезъ два дня
экипажъ былъ въ Петербургѣ, я забралъ двухъ
идіотовъ и покатилъ въ деревню. Пріѣхали мы
туда вечеромъ. Всѣ уже спать собирались. Я
мимоходомъ увидѣлъ Наденьку и только успѣлъ
шепнуть ей: «приходи послѣ ко мнѣ въ комна­
ту». Она, въ отвѣтъ, сдѣлала незамѣтный для
другихъ утвердительный жестъ глазами и мы
разошлись. Напившись наскоро чаю, я ушелъ


— 750 —
къ себѣ и въ ожиданіи принялся ходить по
комнатѣ. Наденька зимою но жила во флиге­
лѣ; наши комнаты стояли не далеко одна отъ
другой. Въ домѣ огни уже были потушены и
всѣ спать улеглись. Ночь стояла ясная, мо­
розная. Въ окна глядѣла та самая яблонь, ду­
шистыя вѣтви которой, прошлою весною, бы­
вало, врывались въ эту комнату, всѣ словно
серебромъ унизанныя бѣлыми звѣздочками цвѣ­
товъ; и теперь тѣ самыя вѣтви приникали къ
узорчатому стеклу, такъ-же роскошныя, словно
серебрянымъ пухомъ усыпанныя иглистымъ
инеемъ—и полная луна ярко свѣтила на нихъ
зеленовато - голубымъ, фантастическимъ свѣ­
томъ, и сквозь оконныя рамы рисовала по
стѣнѣ и по полу правильныя, словно фосфоръ
свѣтящіеся квадраты стеколъ. Отъ луны, въ
комнатѣ стоялъ полусвѣтъ, который довольно
ясно позволялъ различать предметы. Я ждалъ;
у меня сердце стучало отъ нетерпѣнія и все
тѣло дрожь пробирала. — Она не приходила.
Все было тихо. Я прилегъ на диванъ и малопо-малу сталъ какъ будто забываться. Вдругъ—
скрипнула дверь—и на порогѣ появилась бѣ­
локурая дѣвушка...
Лунный свѣтъ ударилъ прямо на ея фигуру.
Она стояла вся блѣдная какъ полотно, вся
дрожавшая какою-то нервною лихорадочною
дрожью.
Подойдя ко мнѣ, она глухо зарыдала тяже­
лымъ сдержаннымъ рыданіемъ, закрывъ лицо
свое руками.
Я взялъ ея руки...
— Охъ, оставь, дай наплакаться вволю! дай
выплакать свое горе, все ужь за-разъ выпла­
кать, говорила она сквозь глухія рыданія.—
Тяжело мнѣ было... Кажись, если бы ты не
пріѣхалъ, такъ я бы руки на себя наложила...
а теперь мнѣ легко... теперь хорошо мнѣ! шеп­
тала Наденька, дрожа всѣмъ тѣломъ.
- Когда она успокоилась, я объявилъ ей, что
мы завтра же ѣдемъ отсюда, что я беру ее съ
собою и ужь больше некому будетъ обижать ее.
И мы долго-долго говорили съ нею и о на­
шей будущей жизни, и объ Апеновыхъ; пред­
полагали, какую лучше квартиру нанять и
какъ хозяйствомъ распорядиться, и какъ мы
станемъ трудиться, работать, чтобы честный
и независимый кусокъ хлѣба достать себѣ. То
были глупыя, но свѣтлыя юношескія мечты!
На другой лень Наденька рѣшительно объ­
явила Апенову, что она болѣе у нихъ не
остается и уѣзжаетъ сегодня же. Апеновъ сталъ
было удерживать, доказывать, что она была
необходима въ его семействѣ, что она была у
нихъ, какъ родная, что наконецъ даже еще
расчетъ окончательный не сдѣланъ и лоша­
дей достать негдѣ. И много разныхъ доводовъ
приводилъ онъ еще,—но мнѣ, наконецъ, на­
доѣло это, и я объявилъ ему, чтобы о расчетѣ
и лошадяхъ онъ не безпокоился, что я ужь

нанялъ лошадей и къ вечеру онѣ будутъ го­
товы, и что, наконецъ, -Наденька ѣдетъ со
мной. Апенову не пришлось болѣе ничего воз­
разить послѣ этого; онъ только выразилъ свое
ожиданіе, что я проведу праздники вмѣстѣ съ
ними и отвезу дѣтей его обратно, но я до­
вольно сухо поблагодарилъ его—и тѣмъ дѣло
покоптилось.
Часу въ девятомъ вечера лошади были го­
товы. Наденька ужь давно собралась и съ не­
терпѣніемъ ждала отъѣзда. Прощаніе съ Апеновыми было очень коротко; одна только Ма­
шенька успѣла выбѣжать и поцѣловать свою
бывшую гувернантку, да и ту сейчасъ же
увели въ комнаты. Мы сѣли въ ямскую ки­
битку—и лошади тронулись. Морозъ трещалъ.
Мимо кибитки проходили полузанесенныя снѣ­
гомъ избы, въ которыхъ кое-гдѣ свѣтились
огоньки, мелькали плетни и амбары, да обна­
женныя деревья... Озеро, тускло свѣтившееся
бѣлою пеленою подъ крѣпкимъ морознымъ ту­
маномъ, оставалось вправо. Вотъ и лѣсъ, въ
которомъ мы такъ часто гуляли, таинственно
подошелъ къ намъ на встрѣчу и вдругъ охва­
тилъ со всѣхъ сторонъ скакавшую по сугро­
бамъ кибитку.—Надъ головой, между темными
деревьями, по направленію дороги, узкою полосою
засвѣтилось звѣздное небо, но черезъ полчаса ужь
и лѣсъ остался за нами—впереди широко раз­
вернулись тусклыя неоглядныя поляны. Мы
ѣхали шибко, а въ полѣ мятель подымалась
и снѣжная пыль со свистомъ начинала кру­
житься по сторонамъ. Порою звукъ колоколь­
чика заглушалъ все' болѣе и болѣе крѣпчав­
шій вѣтеръ,—то вѣтеръ осиливалъ колоколь­
чикъ. Въ полѣ становилось темнѣе и темнѣе,
а мы и не замѣчали поднимавшейся вьюги,—
намъ было и тепло, и уютно... Мы были сча­
стливы первымъ обаяніемъ полной, широкой
воли—а эта ночь, къ тому жь, еще такъ фан­
тастически настраивала душу, и на умъ какъто невольно приходили строки поэта:
„За горами, лѣсами, въ дыму облаковъ,
Свѣтитъ пасмурный призракъ луны;
Вой протяжный голодныхъ волковъ
Раздается въ туманѣ дремучихъ лѣсовъ...
Мнѣ мерещатся странные сны...“

...Да, то были странные и счастливые сны,—
сны, какихъ ужь больше никогда не бывало!..
— Ну, вотъ и на волѣ, вотъ и вмѣстѣ!
прошептала, крѣпче прижимаясь ко мнѣ, моя
бѣлокурая дѣвушка,^теперь новая жизнь!..
— Благослови Боже! отвѣтила она со свѣт­
лымъ, радостнымъ вздохомъ... А вьюга сви­
стѣла и кружилась на темномъ просторѣ, а
намъ было все ни почемъ! намъ было любо
сидѣть, крѣпко прижавшись другъ къ другу и
безъ цѣли глядѣть открытыми глазами въ эту
морозную тьму, въ эту даль непроглядную...
Бѣлые хлопья летѣли съ вѣтромъ подъ рогожу


— 751 —

кибитки и били въ лицо, а намъ весело было совсѣмъ измѣнился: прежняго женственнаго
подставлять имъ прямее навстрѣчу жарко-пы- мальчика не осталось слѣди; удержались только
давпгія щеки...
тѣ привычки, вкореняющіяся вслѣдствіе жен­
скаго воспитанія, которыя, при извѣстной долѣ
Въ Петербургѣ нашлось множество хлопотъ. испорченности, превращаются во что-то бабье
Денегъ у меня было весьма немного, пришлось и далеко не симпатическое. Этотъ мальчикъ,
сдѣлать заемъ—и я занялъ пятьсотъ рублей, по смерти матери своей, оставшись вдругъ не­
которые почти всѣ пошли на устройство ма­ зависимымъ, переродился въ извѣстный пошло­
ленькой квартирки и хозяйства, да на жизнь ватый типъ университетскаго аристократа и
въ первые три-четыре мѣсяца. Квартирку мнѣ, недотроги; но тѣмъ не менѣе я любилъ его,
къ счастію, тотчасъ же нашелъ У кроевъ, въ вѣроятно, по старой памяти.
томъ же домѣ, гдѣ ошё и самъ жилъ. Это были
А иные вечера, когда у насъ никого не
три миленькія, чистыя, свѣтлыя комнаты, было, мы читаемъ или работаемъ каждый свое,
весьма удобныя, — и совершенно счастливая а не то—она бывало станетъ учить меня играть
Наденька весело занялась обстановкою и устрой­ на фортепіано. Я началъ учиться еще гораздо
ствомъ ихъ. На все, на каждую малѣйшую ве­ прежде, а въ эту зиму, при ея урокахъ, сталъ
щицу, она клала печать женской руки и жен­ играть довольно порядочно. Разъ, какъ-то, при
скаго вкуса: вездѣ было замѣтно присутствіе мнѣ, она разыгрывала 17 № третьяго акта
доброй, любящей женщины. И Боже, какое это «Марты»—«Mag der Himmel euch vergeben»,—
было счастливое первое время—нашъ медовый мой роковой мотивъ. Я какъ-то смутился и по­
мѣсяцъ, какъ называлъ его, бывало, Астафій просилъ ее перестать. Она съ удивленіемъ спро­
Астафьевичъ! Я разомъ перемѣнилъ свою преж­ сила меня, что это значитъ? Я объяснилъ ей
нюю жизнь,—я сталъ какъ-то солиднѣе, поря­ какое капризно-странное значеніе имѣетъ въ
дочнѣе; я также рисовался своимъ положеніемъ моей жизни этотъ мотивъ. Тутъ она вспомнила,
передъ другими, но это была хорошая рисовка: какъ въ ту ночь, въ деревнѣ, услыша эти звуки,
въ ней какъ-то и фатовства замѣтно не было— я поблѣднѣлъ и отшатнулся.
и многіе завидовали мнѣ... Работалъ я крѣпко
А между тѣмъ горе и нужда подходили неза­
и упорно; давалъ уроки, ночи не досыпалъ за мѣтно. Долги разные одолѣвали меня нестерпи­
журнальными переводами, въ которыхъ мнѣ мо; нужно было уплачивать ихъ и, въ то-же вре­
помогала весьма много и Наденька. Эта чуд­ мя, нужно было жить, а съ получаемыми мною
ная дѣвушка тоже трудилась: она славно вы­ суммами совмѣстить то и другое было невозмож­
шивала шелками и продавала свою работу, да но; да, къ довершенію всего, я еще скрывалъ
кромѣ того Астафій Астафьевичъ нашелъ ей отъ Наденьки это положеніе, такъ что на пер­
два дома, гдѣ она давала уроки музыки — и выхъ порахъ она ничего не подозрѣвала. Къ
жизнь намъ казалась такъ легка и спокойна, этому горю прибавлялось еще новое: она почув­
и настоящее такъ свѣтло улыбалось, что мы ствовала себя беременною... Мнѣ было даже и
и не заглядывали впередъ!.. Бывало, мы вмѣстѣ подумать-то страшно о томъ, что ожидаемъ насъ
ходимъ гулять, вмѣстѣ идемъ въ галлерею или впереди! Наступило лѣто. Зимой мы хотя и меч­
въ балконъ театра—и славно проводимъ ве­ тали о дачѣ, но теперь принуждены были остать­
черъ. Она какъ-то незамѣтно умѣла умѣрять ся въ душномъ городѣ. Я впрочемъ хотѣлъ было
и сглаживать мои фатовскія замашки, въ родѣ нанять, да Наденька отговорила, а между тѣмъ
того, чтобы взять ложу въ бенуарѣ или въ для нея былъ необходимъ чистый воздухъ, да и
бель-этажѣ, да хорошую карету нанять на цѣ­ для меня тоже, потому что въ то время я по­
лый день, да изъ театра ужинать отправиться чувствовалъ первую ломоту и стѣсненіе въ гру­
въ какой нибудь ресторанъ, — вмѣсто всего ди и сухой, короткій кашель, на который, впро­
этого, дома встрѣчалъ насъ чисто накрытый чемъ, обращалъ весьма мало вниманія, и про­
столъ, свѣтленькій кипящій самоваръ, да хо­ должалъ ежедневно работать по ночамъ.
У Наденьки, между тѣмъ, стали ужь доволь­
рошій кусокъ ростбифа. Астафій Астафьевичъ,
Шустрый и Укроевъ часто приходили изъ но часто проявляться болѣзненные припадки,
театра пить чай и ужинать вмѣстѣ съ нами. такъ что ужь уроковъ она больше давать не
Да и кромѣ того, въ недѣлю ужь всегда, бы­ могла и шить было тоже ей вредно. Я долженъ
вало, раза два, сойдутся они у насъ по вече­ былъ еще упорнѣе работать, чтобы хоть какърамъ—и цѣлый вечеръ проходитъ незамѣтно нибудь поддерживать себя и ее. Положеніе ста­
въ дружеской задушевной болтовнѣ или серьез­ новилось страшнымъ...
Малодушная натуришка моя не выдержала:
номъ какомъ нибудь разговорѣ. И, бывало, На­
денька всегда намъ сама чай разливаетъ, а я сталъ пить,—мерзко и безобразно, но это было
Астафій Астафьевичъ непремѣнно суется по­ единственное средство, заставлявшее позабыть
могать ей, по старой привычкѣ своей быть, страшную дѣйствительность... Я любилъ эту
какъ говорилъ онъ, хозяйкою дома. Часто она дѣвушку, но порой находили на меня такія
играла на піанино и пѣла вмѣстѣ съ Укроѳ- ужасныя минуты, что я проклиналъ, я ненави­
вымъ, въ эти теплые, зимніе вечера. У кроевъ дѣлъ и ее и себя вмѣстѣ, и искренно желалъ.


— 752 —
чтобы Богъ поскорѣй прибралъ ее къ себѣ и
освободилъ бы меня изъ-подъ этого невыноси­
маго гнета. Я, бывало, бѣжалъ изъ дому и не
возвращался туда по цѣлымъ суткамъ, только
бы не видать этого кроткаго, покорнаго лица,
на которомъ даже и упрека-то прочесть было
невозможно. Если-бъ она еще проклинала меня,
плакалась на свою долю, это все было бы не­
сравненно легче; но тихое, безмолвное страда­
ніе р'ѣзало меня словно ножемъ по сердцу и
становилось нестерпимымъ... Средства оконча­
тельно истощались, — я сталъ играть. На пер­
выхъ порахъ мнѣ повезло немножко и когда у
меня родился сынъ, а въ домѣ не было ни ко­
пейки, я первыя выигрышныя деньги принесъ
больной Наденькѣ и послалъ ей за лекарствомъ
да за дровами на нетопленную трое сутокъ
квартиру. Но глядѣть на нее у меня силъ не
хватало; мнѣ было стыдно не только смотрѣть
ей въ глаза, но и быть съ нею въ одной комна­
тѣ; каждый стонъ ея ложился тяжелымъ, роко­
вымъ упрекомъ на моей совѣсти, и я опять
ушелъ изъ дому—ушелъ для того, чтобы снова
играть и снова пить безобразно... Такъ прохо­
дило все время. Она молчала, а я рѣдко когда и
видалъ ее; я оставлялъ ее одну, съ старой
Устиньей, больную, голодную, въ холодной
квартирѣ, съ больнымъ ребенкомъ на рукахъ...
Боже мой, какъ она страдала!.. Но это страда­
ніе положило еще печать какой-то новой, святой
прелести на ея изможденное, болѣзненное лицо:
она стала прекрасна—вдвое, втрое прекраснѣе,
несравненно лучше, чѣмъ была — и все еще
любила меня... Да и я любилъ ее, любилъ еще
безумнѣе, чѣмъ когда либо, любилъ тѣмъ крѣпче
и сильнѣе, чѣмъ чувствовалъ себя болѣе винов­
нымъ передъ нею и болѣе недостойнымъ ея...
И между тѣмъ я бѣжалъ отъ нея; — мало того,
я былъ низокъ противъ нея: я давно ужь замѣ­
тилъ, что Укроевъ влюбленъ въ нее, я зналъ,
что онъ не даромъ ходитъ ко мнѣ довольно ча­
сто и старается выбирать время, когда меня
можно не застать дома, я зналъ, что онъ при­
кидывается сочувствующимъ, сострадающимъ
ея горю (а, можетъ, онъ и точно сочувство­
валъ’), я зналъ, съ какимъ сожалѣніемъ онъ
говорилъ обо мнѣ постоянно, я зналъ все это—
и въ глубинѣ своей мелкой душонки допустилъ
низкую мысль, что было бы недурно, кабы она
бросила меня... Положимъ, хотя это и было
менѣе чѣмъ минутно, хотя я и ужаснулся за
самого себя, но тѣмъ не менѣе это было, это
осталось фактомъ, который позабыть и про­
стить невозможно!.. А она такъ безкорыстно,
такъ непорочно любила меня!.. И чѣмъ запла­
тилъ я за все за это?., бѣдная, бѣдная моя бѣло­
курая дѣвушка!..
Однажды—это было въ концѣ ноября про­
шлаго года—я игралъ и пилъ въ кругу «доброй
компаніи», въ которой личности постоянно мѣ­
нялись, исключая нѣсколькихъ старыхъ и по­

стоянныхъ «непремѣнныхъ» членовъ. Укроевъ
на этотъ разъ былъ тутъ же. Меня стали уко­
рять, что я обабился и взялъ на свою шею лиш­
нюю обузу, и этимъ только число нищихъ раз­
множаю, а отъ порядочнаго общества совсѣмъ
отсталъ. Я всегда какъ-то стыдился сознаться,
что живу своимъ собственнымъ трудомъ и по­
стоянно старался корчить изъ себя, по возмож­
ности умнѣе и тоньше, независимаго и совер­
шенно обезпеченнаго человѣка, а эти два по­
слѣдніе упрека подстрекнули и укололи пьяное,
грязноватое самолюбьишко, такъ что я тутъ же
торжественно объявилъ, что я весь принадлежу
ей, моей милой, доброй компаніи и душою и тѣломъ, а любовницу свою больше не знаю и не
вернусь къ ней, потому что, во-первыхъ, подо­
зрѣваю кре-что за нею, а во-вторыхъ, и надоѣла
она мнѣ не въ мѣру. Въ то время, я и не обра­
тилъ почти вниманія, какъ Укроевъ тотчасъ
же поднялся съ мѣста и ушелъ домой.
Прошло дней пять, а я и не заглядывалъ въ
свою квартиру. Меня грызла и мучила совѣсть
за то, что я такъ нахально бросилъ на позоръ
пьяному скопищу чистое, святое имя женщины,
которую въ то же время и любилъ безпредѣльно!
Чтобы задушить чувство еще не совсѣмъ уби­
той совѣсти, я принялся пить съ какимъ-то ди­
кимъ ожесточеніемъ. Наконецъ-то, на шестой
или на седьмой день, я очнулся, и — о, какъ
больно защемило сердце, когда только вспо­
мнилъ о домѣ, о моей Наденькѣ и нашемъ боль­
номъ ребенкѣ!.. У меня осталось нѣсколько
выигранныхъ денегъ, но я, вмѣсто того, чтобы
снести ихъ прямо домой, захотѣлъ выиграть
еще и принести побольше.—У меня ужь образо­
валась страсть къ игрѣ.—Я сталъ понтировать,
и по какому-то глупому суевѣрію ставилъ боль­
шею частію на бубновую даму: я думалъ о На­
денькѣ и мысленно просилъ у ней руку на сча­
стіе. Куши то приходили, то уходили своимъ
чередомъ, а игра длилась до поздняго вечера.
Наконецъ я проигрался совершенно, и въ са­
момъ скверномъ, лихорадочномъ состояніи, съ
какимъ-то горьковатымъ, мѣднымъ вкусомъ во
рту, часу въ двѣнадцатомъ ночи по слякоти
возвращался домой. Пить было ужь больше не
на что и напоить было некому! Я шелъ медлен­
но, внимательно глядѣлъ себѣ подъ ноги и под­
нималъ изъ грязи каждую встрѣчную бумажку.
— Господи! невольно думалось мнѣ въ то
время, если бы хоть цѣлковый найти! Все-таки
хоть съ чѣмъ бы нибудь да пришелъ домой, чтонибудь да принесъ бы моей доброй женѣ, моей
Наденькѣ!.. А если бы вдругъ эдакъ съ тыся­
чу... нѣтъ, что тысячу, а цѣлковыхъ бы сто...
Червоннаго туза на пе... атанде... бита... взяла...
Господи, если бы хоть какой-нибудь проклятый
цѣлковый.
И такъ далѣе, все въ этомъ же миломъ родѣ.
Но увы! цѣлковыхъ на улицѣ не валяется...
Мнѣ даже пришла было идея продать свою душу


— 753 —
чорту и получить съ него деньги, но... и тутъ
неудача! — вспомнилъ я, что то благодатное
время прошло, когда люди были еще глупы и
чортъ тоже дуракъ, вслѣдствіе чего они и дѣ­
лали другъ другу такіе милые подарки; — при­
ходилось вернуться домой безъ копейки... Я ужь
сталъ было колебаться, идти-ли, полно, домой,
не прошататься ли лучше до утра на улицѣ или
прикурнуть гдѣ-нибудь на незапертомъ подъ­
ѣздѣ,—какъ, проходя мимо своего дома, уви­
дѣлъ свѣтъ въ окошкѣ Укроева.
— Дай, зайду на счастіе! мелькнуло у меня
въ головѣ, отчего не попробовать?., авось най­
дется у него и для меня какая-нибудь бу­
мажка...
И я, сквозь задній незапертый ходъ, вошелъ
въ его квартиру и растворилъ дверь комнаты...
Лучше,бы было мнѣ умереть въ эту прокля­
тую минуту!
У кроевъ цѣловалъ руку моей Наденьки, а
она стояла посреди комнаты, вся блѣдная, не­
подвижная—и не отнимала отъ него эту руку...
Укроевъ обернулся и остановился совершен­
но растерянный, а она, какъ стояла, такъ и
осталась... Только медленно подняла на меня
свои тихіе глаза...
Но въ этихъ глазахъ—показалось мнѣ—свѣ­
тилось убійственное равнодушіе!..
Я самъ на мгновеніе обмеръ... такъ сильно
упало во мнѣ сердце... Потомъ вдругъ очнулся,
и здѣсь ужь мною также мгновенно овладѣло
какое-то сатанинское желаніе порисоваться,
и я, съ видомъ истиннаго джентльмена, поторо­
пился самымъ солидно-вѣжливымъ тономъ про­
говорить ему:
— Pardon!., я, кажется, помѣшалъ вамъ...
И тотчасъ же осторожно заперъ дверь/какъ
обыкновенно затворяетъ за собою порядочный
человѣкъ, когда онъ имѣетъ удовольствіе не­
чаянно наткнуться на совершенно постороннюю
интимную сцену.
Но что сдѣлалось со мною, когда я вышелъ,
это трудно представить себѣ!..
Я не сошелъ, а скорѣе скатился съ темной
лѣстницы, ноги у меня подкосились, я безсо­
знательно опустился на послѣднюю ступеньку
и глухо зарыдалъ, какъ сумасшедшій, какимъто мертвымъ, неестественнымъ, нечеловѣче­
скимъ рыданіемъ.
Это былъ какой-то дикій холодящій вой... Но
на петербургской лѣстницѣ никто не услышалъ
меня—и слава Богу!—не хорошо слышать и
смотрѣть, когда человѣкъ такъ удушливо пла­
четъ...
Наконецъ я все такъ-же безсознательно всталъ
и пошелъ—куда пошелъ, я самъ не знаю; и

долго шагалъ по слякоти, безъ цѣли и безъ
толку, не думая даже запахнуть шинель, и вѣ­
теръ билъ мнѣ прямо въ лицо, и дождь отчаянно
мочилъ меня, и сквернымъ снѣгомъ залѣпляло
глаза, а я все шелъ й шелъ, Богъ знаетъ, че­
резъ какія площади, Богъ знаетъ черезъ какіе
улицы и переулки, мимо какихъ фонарей и бу­
дочниковъ, кружилъ, кружилъ, и, ужь самъ не
вѣдаю, какъ докружился до пристанища мир­
наго, до своей милой, доброй компаніи.
Занялъ денегъ у одного товарища и сталъ
играть, только ужь не на бубновую даму, а на
червоннаго короля — на себя самого — этотъ
сразу не выдалъ меня—и къ утру въ моемъ
бумажникѣ мирно и туго покоились семьсотъ
рублей -серебромъ—все въ одну почти талію
привалило. На другой день къ вечеру еще при­
бавилось къ этому четыреста двадцать—итого:
тысяча сто двадцать рублей серебромъ.
Домой я болѣе не возвращался, а переѣхалъ
прямо къ моему пріятелю К***овскому. Вещи мои
на другой день перевозили безъ меня. Слава
Богу, что онъ даже и не подумалъ спросить
меня о причинѣ переѣзда... Что бы я сталъ
отвѣчать ему?!.
Но я не вправѣ роптать на нее... да и на
Укроева тоже. Виноватъ—я, одинъ я, и болѣе
никто! Что дѣлать?—не знаю... Какой-то голосъ
насмѣшливо шепталъ мнѣ:
Сядь у моря, жди погоды—
Отчего-жь не ждать?
Будто воды, наши годы
Станутъ прибывать...

Буду ждать, пока ждется — хуже вѣдь не
будетъ...
...А ко мнѣ чрезвычайно какъ подходитъ
тотъ эпиграфъ изъ старой пьесы, который Гей­
не взялъ къ своимъ «Идеямъ» въ книгѣ бара­
банщика Ле-Грана: «Она была достойна любви,
и онъ любилъ ее; онъ, напротивъ, не былъ до­
стоинъ любви—и она не любила его».
Да, я не стоилъ ее и она бросила меня!..
Два мѣсяца прошло съ того самаго дня...
Что-жь? фатъ-лиЧебановъ, фатъ-ли У кроевъ—
въ сущности не все-ли равно?
Да вѣдь и то сказать: она хоть и хорошая
дѣвушка, однако же не исключеніе изъ жен­
щинъ, а тѣмъ болѣе изъ русскихъ барышень.
Въ свѣтлую пору нашей любви, у нея, конечно,
была надежда на свѣтлую, безнуждную жизнь,
на замужество со мною, по крайней мѣрѣ хоть
на какую-нибудь перемѣну своего положенія,
которое, дѣйствительно, у Апеновыхъ было
весьма незавидно, — а я, взамѣнъ того, поста­
рался сдѣлать его еще незавиднѣе... Что-жь?
она была права, оставивъ меня. Я не виню ее_


754

Не первый и не послѣдній.
НЕДОКОНЧЕННЫЯ

ЗАПИСКИ

СТУДЕНТА.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

8 февраля.

...Опять за старое!..
Опять та же жалкая, горькая, разгульная
жизнь!.. Опять одинъ, и не съ кѣмъ олова по
душѣ перемолвить!.. На дворѣ зима, холодно—
и въ душѣ у меня тоже холодно... Зачѣмъ я все
пью? Это, говорятъ, скверно, безобразно—я и
самъ знаю, что скверно... А нельзя не пить: душа
проситъ! Страшно вымолвить: душа проситъ! Да,
впрочемъ, что жалѣть!—годомъ раньше, годомъ
позже—не все-ли равно? Путнаго изъ меня и
безъ того вѣдь ничего не вышло бы... Такіе
господа, какъ я, такъ и должны кончать—это
ихъ нормальное назначеніе, потому—фунтамента, почвы-то, основанія прочнаго въ насъ ни­
какого нѣтъ.
Сегодня у меня голова трещитъ и кашель
какъ-то сильнѣе,—причиною, вѣрно, вчерашняя
безпутная ночь. А много, охъ какъ много та­
кихъ-то ночей пронеслось у меня за послѣднее
время! Что было со мною—почти ничего не
помню... Все это, словно въ какомъ-то чаду,
урывками носится передо мною... Помню только
какую-то освѣщенную большую залу, гдѣ-то за
городомъ; странствующихъ музыкантовъ, кото­
рые дико визжали кадриль; помню шумъ, гамъ,
сумятицу, красныя лица, обнаженныя плечи,
смѣхъ, пѣсни, ужинъ какой-то безобразный...
Да, помню еще, какъ подлѣ меня сидѣла какаято Амальхенъ изъ рижскихъ нѣмокъ и гладила
меня по головѣ, а у меня грудь страшно ломило
и я, какъ дуракъ, въ какомъ-то глупо-лириче­
скомъ восторгѣ, въ припадкѣ пошлой сантимен­
тальности, словно радуясь этой жестокой боли,
декламировалъ передъ нею:
Дай ручку мнѣ! къ сердцу прижми ее, другъ!
Чу! слышишь-ли, что тамъ за стукъ?
Тамъ злой гробовщикъ въ уголочкѣ сидитъ
И гробъ для меня мастеритъ!

и объяснилъ ей, что это Гейне, что это ихъ род­
ной, германскій Гейне, а она спрашивала: «was
ist das Heine».— Но я не слушалъ ее и продол­
жалъ съ трагическою декламаціею допытывать
ее, чуетъ-ли она, какою гробовою чахоткою, ка­
кою безъисходною, больною тоскою вѣетъ отъ
этихъ словъ, и принимался декламировать ей
тѣ же самые стихи по-нѣмецки, декламировать
со слезами въ глазахъ, а она такъ поучительно

зѣвнула и промолвила: «о, dummer .Типце!»—и
я согласился, что я дѣйствительно dummer
Junge. А 'больше ужь и ничего не помню.
И это почти ежедневно!..
Для меня теперь составляетъ какое-то дикое,
отчаянное наслажденіе систематически добивать
послѣдніе остатки своихъ силъ, послѣднюю долю
подорванной жизни и здоровья. Я было бросилъ
совсѣмъ заниматься наукой, но, съ тѣхъ поръ
какъ Наденька оставила меня, я отдался ей съ
новымъ неестественнымъ жаромъ: тѣ ночи, ко­
торыя проходятъ безъ игры и безпутства, я на­
пролетъ просиживаю надъ книгами и универси­
тетскими записками, съ К***овскимъ къ экза­
мену началъ приготовляться. А игра у меня
идетъ довольно счастливо; правда, случаются и
проигрыши, но въ общемъ итогѣ выигрышъ
постоянно преобладаетъ. Я живу почти одною
игрой—и живу весьма порядочно, если только
къ этому роду жизни можно примѣнить слово:
порядочная. Всѣ фатовскія замашки удовлетво­
ряются совершенно, даже съ избыткомъ,—чего
же мнѣ еще?
■

Третьяго дня пропалъ мой водолазъ и до
сихъ поръ не возвращался. Она особенно любила
эту собаку. Это была умная и добрая собака.
Когда она ушла къ Укроеву, Нептунъ такъ то­
скливо глядѣлъ мнѣ въ глаза и тихо визжалъ
жалобнымъ голосомъ, и вертѣлся по угламъ,
словно мѣста не находилъ себѣ или искалъ чегото. Онъ, казалось, чувствовалъ и понималъ мое
горе, и страдалъ не менѣе меня. Мнѣ кажется,
что онъ любилъ ее больше, чѣмъ меня. Она меня
бросила. Не потому-ли и онъ бросилъ меня?...
Это скверный знакъ... До сихъ поръ любили ме­
ня только собака да дѣти.—Дѣтей я больше не
вижу, собака сбѣжала—значитъ, не любитъ
больше... Да, это не хорошій знакъ! значитъ, я
становлюсь дурнымъ человѣкомъ...
Байронъ въ своей «Тьмѣ», не вѣруя ни во
что, сохранилъ вѣру только въ одного пса. Гейне,
какъ болѣе практичный аналитикъ, пошелъ да­
лѣе—и совершенно справедливо:—онъ говоритъ,
будто теперь даже и во псахъ-то вѣрности нѣтъ,
что они только псиной воняютъ и больше ничего.
Можно-ли послѣ этого обвинять женщину, коли
даже и во псѣ-то пропало его отличительное ка­
чество, во псѣ—въ этой старой, глупой эмблемѣ
вѣрности?


— 755 —

А все-жь таки жалко Нептуна!..
Да и мало-ли еще чего жалко?..

я взглянулъ направо — и, сквозь лорнетъ,
глаза мри встрѣтились съ чьими-то другими,
глубокими, тихими глазами, остановившимися
на мнѣ изъ глубины темной ложи бенуара... Ка­
кая-то электрическая дрожь мгновенно пробѣжала
по моему тѣлу въ эту минуту... Арія лилась и
лилась, какимъ-то глубокимъ укоризненнымъ
рыданіемъ, а наши глаза неотводно глядѣли
другъ на друга и свѣтились въ нихъ—то груст­
ная иронія, то сожалѣніе, то тихій упрекъ: это
были глаза ея—моей бѣлокурой дѣвушки...
Она была въ ложѣ одна.
Я отвернулся, а когда черезъ минуту опять
навелъ лорнетъ на эту темную ложу, ея уже не
было... Я досидѣлъ до конца: мнѣ было любо му­
чить себя въ эту минуту....
Однако, надо скорѣй переодѣться: пора въ
маскарадъ.

Сухой, короткій кашель усиливается значи­
тельно.
Мѣсяцевъ семь или восемь тому назадъ, онъ
былъ такъ легокъ, что я почти и не замѣчалъ
его! даже пренебрегалъ имъ. А теперь онъ сталъ
для меня какъ-то привычнымъ, какъ будто бы
мнѣ ужь и нельзя безъ него. Вздохну ли глубо­
ко, или пройдусь черезчуръ шибко, или даже
съѣмъ что-нибудь, глядишь—ужь онъ и начался,
п въ лѣвомъ боку заколетъ, и въ спинѣ боль
отзывается.
Сегодня послѣ обѣда я заснулъ немного... Я
видѣлъ сонъ... Я видѣлъ ее; будто она въ деревнѣ,
стоитъ у своего раствореннаго окна и ищетъ сча­
стія въ лиловой вѣткѣ сирени. Счастія она не
нашла.
Зачѣмъ она была сегодня въ театрѣ: именно
Зато, вѣрно, оно теперь есть у нея въ дѣй­
ствительности.
сегодня? Значитъ, въ ней говоритъ что-то...
Нынче даютъ «Марту». Не отправиться-ли
...А Укроевъ?...
послушать? Это будетъ кстати.
Если такъ,—хорошо же!..
Ломитъ грудь... ну, да Богъ съ ней!.. Это ни­
чего.
Боже мой, какой странный, какой неожидан­
ный исходъ!..
Сейчасъ только-что пзъ театра. Господи, ка­
Сегодня утромъ я занимался музыкой. Былъ
кое теплое и, вмѣстѣ съ тѣмъ,, щемящее чувство часъ десятый. Послѣ вчерашняго маскарада я
у меня теперь на дупіѣ!.. Отчего я не могу слу­ чувствовалъ такое утомленіе, что заснуть рѣши­
шать равнодушно этихъ звуковъ? Отчего въ тельно не могъ весь остатокъ ночи и утра.—
нихъ звучитъ какая-то плачущая и, въ то же Такъ и всталъ съ тѣмъ. При сильной усталости,
время, ироническая струна? Или мнѣ только я всегда не могу спать.
такъ кажется?... Богъ-вѣсть!.. Странно, но дѣй­
Вдругъ слышу тихій звонокъ. К***овскаго
ствительно: я, не вѣруя во многое (какая изби­ въ это время не было дома;—у него шла въ
то-пошлая фраза!), съ какимъ-то ребяческимъ университетѣ какая-то лекція. Я продолжалъ
суевѣріемъ вѣрую въ тайную, непостижимую играть. Вдругъ на порогѣ тихо остановилась
связь этихъ звуковъ съ моимъ внутренним^ мі­ Наденька. Она была блѣдна какъ полотно и ка­
ромъ, съ моею жизнью... Кто же въ нихъ, въ залась сильно взволнованной. Смотрѣла она на
этихъ рыдающихъ звукахъ такъ безжалостно меня робкимъ, смущеннымъ взглядомъ и, каза­
смѣется надо мною и отчего, въ то-жѳ время, лось, ждала перваго жеста, перваго движенія съ
въ нихъ есть для йеня какая-то зовущая, маня­ моей стороны._Я молчаливымъ, нѣсколько вопро­
щая куда-то, обаятельная прелесть, есть что-то сительнымъ жестомъ попросилъ ее войти и вѣжли­
такое, что
во укйзалъ на кресло. Она нерѣшительно и робко,
въ какомъ-то изнеможеніи, опустилась въ него.
Такъ томно и грустно-небрежно
Я ждалъ что будетъ. Прошло съ полминуты
Въ свой міръ разцвѣченный уноситъ,
времени
въ самомъ неловкомъ, въ самомъ тяже­
И ластится къ сердцу такъ нѣжно,
ломъ и томительномъ состояніи, въ продолженіе
И такъ умилительно проситъ?
котораго я, впрочемъ, сохранилъ совершенно
Или это болѣзнь дѣлаетъ меня такъ суевѣр­ хладнокровный и въ высшей степени спокойнонымъ?.. Впрочемъ, кажется, я еще не на столь­ приличный видъ джентльмена. Теперь, черезъ
ко боленъ.
какихъ нибудь два часа, мнѣ смѣшно и жалко
Мнѣ было невыносимо-мучительно и сладко самого себя; но тогда я внутренно любовался
слушать эти звуки—они мнѣ напоминали такъ этою мастерскою рисовкою. Я чувствовалъ, что
много хорошаго и наивно-смѣшного изъ моего я мучу ее этимъ, а мнѣ было любо помучить ее:
прошлаго: я чувствовалъ, какъ вмѣстѣ съ эти­ я ей мстилъ—а за что мстилъ, и самъ не знаю.
ми переливами, съ этою скорбью звуковъ мѣня­
— Я виновата... я нехорошо думала о те...о
лось мое лицо, да и грудь еще къ тому же давило... васъ, начала она слабымъ и робкимъ голосомъ,
И вдругъ, въ третьемъ дѣйствіи, когда разда­ съ надеждою и безпредѣльною вѣрою смотря мнѣ
лась арія:
въ глаза: вчерашній вечеръ я увидѣла, какая
низкая ложь, какая клевета на васъ было вое
это... я виновата... простите меня!..
„Mag der Himmel euch vergeben“.


— 756 —
Я сдѣлалъ недоумѣвающій видъ,—я почти не
понималъ, о чемъ она говорила. Въ это время
она закашлялась сухимъ, нехорошимъ кашлемъ.
—- Pardon!., васъ не безпокоитъ ли дымъ?
совершенно спокойно и вѣжливо спросилъ я,
бросая до половины выкуренную сигару и чув­
ствуя, что необходимо же что-нибудь сказать ей.
Она отрицательно покачала головой.
— Впрочемъ, У кроевъ вѣдь тоже, кажется,
куритъ, въ полголоса и какъ бы про себя замѣ­
тилъ я, но такъ, что она могла слышать.
И эту скверную, низкую и безжалостную кол­
кость у меня хватило духу произнести совер­
шенно спокойно.
На лицѣ ея затаенно отразилось какое-то
глубокое, укорливое страданіе.
Я въ глубинѣ души полюбовался этимъ не­
дурнымъ эффектомъ.
•— Забудьте же все это!., пощадите, прости­
те меня! начала она снова съ несмѣлою, задав­
ленною внутреннимъ горемъ любовью;—я вино­
вата передъ вами, но только не въ томъ, въ
чемъ вы, можетъ быть, думаете... Я готова
на все, на всѣ лишенія! на всякое горе,—
только, ради Бога, вернемся къ старому... къ
прошлому! произнесла она съ невольно-вырвавшимся изъ груди воплемъ:—забудьте! простите
меня!
И слезы брызнули изъ ея глазъ. Она долго
сдерживала, но, на,конецъ, не могла удержать
ихъ и судорожно закрыла лицо руками.
Она была хороша въ эту минуту. Я любо­
вался ею.
И Боже! какъ радостно стукнуло у меня
сердце при этихъ словахъ, при одной этой
мысли о возвратѣ къ нашему прошлому, я по­
чувствовалъ, какъ вся старая любовь вдругъ
прихлынула къ моему сердцу, я готовъ былъ
рыдать и броситься передъ ней на колѣни и
умолять ее самое о своемъ собственномъ про­
щеніи. О, какъ она высоко стояла надо мною
въ эту минуту... Но я никогда еще не видалъ
передъ собою женщину въ такомъ положеніи,
женщину, вымаливающую любви и прощенія;—
я—фатъ и, слѣдственно, это должно было прі­
ятно щекотать мое самолюбіе. Меня мутилъ
какой-то бѣсъ Печоринской... нѣтъ, Печорин­
ской, это еще слишкомъ благородно—Тамаринской драпировки, и неодолимо подстрекалъ
помучить ее подольше, полюбоваться надъ нею
и полюбоваться на самого себя въ этомъ новомъ,
заманчивомъ положеніи. И этотъ бѣсъ одолѣлъ
чистый порывъ любви и раскаянія.
— Да, старое время—хорошее время! прого­
ворилъ я небрежно-лѣнивымъ, нѣсколько нер­
вно-болѣзненнымъ и апатическимъ голосомъ
(мнѣ всегда очень хорошо и естественно удается
схватить и совершенно къ лицу усвоить эту ма­
неру голоса),—это славное время было, но...
«что было, то не будетъ вновь!..» Я слишкомъ
боленъ для того, чтобы лкбить... Мои тепереш­

ніе идеалы какая-нибудь Шарлотта или Амаль­
хенъ.
Продолжать далѣе даже и у меня не хватило
духу. Бѣлокурая дѣвушка все еще плакала, за­
крывъ лицо свое руками.
Я подошелъ къ піанино и нѣсколько небреж­
но, но съ какою-то злобною радостью заигралъ,
«Mag der Himmel euch vergeben».
Эти звуки словно ужалили ее. Она быстро
поднялась съ мѣста и съ гордо-рѣшительнымъ
видомъ подошла ко мнѣ.
— Это ваше послѣднее слово? съ изумитель­
ной твердостью проговорила она.
— Послѣднее, отвѣтилъ я, стараясь произ­
нести его спокойно и продолжалъ играть.
— Въ такомъ случаѣ, извините, что я обез­
покоила васъ, начала она твердымъ и ровнымъголосомъ: — знайте, Чебановъ, что я любила
только васъ... У кроевъ никогда не былъ моимъ
любовникомъ... Теперь—все кончено! Виновата
я одна, и должна быть за это наказана... Я не
вернусь больше къ Укроеву... Я найду себѣ
мѣсто... Прощайте!
И она твердыми шагами вышла изъ комнаты.
Я былъ раздавленъ ею. Какая-то сила влекла
меня за нею, удержать ее, умолять ее простить
меня и остаться;—и я было вскочилъ со стула
и кинулся къ ней, но... остался на мѣстѣ,
эффектъ всей сцены пропалъ бы даромъ, пошло
и безвозвратно.
Я бы упалъ въ ея глазахъ послѣ этого.
Она поняла бы, что все это есть не что иное,
какъ малодушное фарсерство и драпировка.
Лучше бросить любимую женщину и остаться
въ глазахъ ея героемъ, чѣмъ послѣ всего того,
что было сказано, самому придти къ ней и
стать ненужной тряпкой. Я выбралъ первое.
А какъ она была хороша сегодня! Боже,
какъ хороша! какъ вспыхнулъ вдругъ на ея
лицѣ багровый, болѣзненный румянецъ, когда
она гордо подошла ко мнѣ! Что за ровный
металлическій голосъ былъ, когда она произ­
несла свои послѣднія слова! Но въ этомъ| го­
лосѣ звучала зловѣщая, нездоровая нотаі та
именно нота, которая такъ болѣзненно-нѣжно
хватаетъ человѣка за душу и хватаетъ-то
именно этою же самою своею болѣзненностью!..
Она больна... Да, это ясно: у нея чахотка.
А я люблю больную женщину!.. Не знаю, от­
чего это, только для меня есть неизъяснимое,
чарующее обаяніе къ чахоточной женщинѣ:
этотъ глубокій, жемчужный взоръ, который, по­
рою, давитъ какимъ-то свинцовымъ блескомъ,
эта женственная, утомленная изможденность—
окружены для меня какимъ-то болѣзненно-оба­
ятельнымъ поэтическимъ ореоломъ...
Далеко на темныхъ утесахъ
Шотландскаго берега,
Гдѣ лѣпится сѣрымъ гнѣздомъ
Замокъ, надъ гнѣвно-бьющимся моремъ,—
Тамъ, подъ стрѣльчатымъ окномъ,


— 757 —
Стоитъ прекрасная,
Больная женщина,
Нѣжно-прозрачная, мраморно-блѣдная,
И поетъ и на арфѣ играетъ,
А вѣтеръ взвѣваетъ ей длинныя кудри
И томную пѣсню ея
Несетъ по широкому бурному морю...“

Письмо не было подписано.

Такъ сынъ мой умеръ, и я даже не знаю, гдѣ
его могила! Хоронилъ его не отецъ,—чужой
схоронилъ его!...
И я могъ такъ безнравственно, такъ низко
оскорбить эту святую, чистую женщину! И я
прогналъ ее, когда она, сама неповинная, при­
Видно, поетъ она мою роковую пѣсню...
А вѣдь я еще крѣпче люблю эту бѣлокурую шла просить у меня прощенія. Я прогналъ ео
изъ-за того только, чтобы потеатральничать...
дѣвушку!
Я взялъ отъ нея все, что только возможно
Сегодня утромъ я получилъ слѣдующее взять отъ женщины и, взамѣнъ всего, оскорбилъ
и прогналъ ее!... Я.... я—подлецъ\...
письмо:
«Мнѣ бы не слѣдовало больше писать къ
вамъ, но я еще уважаю васъ на столько, что
Да, страшный судъ, страшное слово рѣшился
хочу оправдываться передъ вами, хотя оправды­ я вчера произнести надъ собою! Я подлецъ.—
ваться, вообще, стыдно. Сынъ вашъ умеръ Фуй! какъ мерзко, какъ презрѣнно звучитъ
въ то время, когда васъ въ теченіе цѣлой не­ это низкое слово! Ничего еще, если чужіе люди
дѣли не было дома. Вы помните, .что срокъ назовутъ подлецомъ человѣка, а самъ онъ не со­
платежа за квартиру въ то время давно про­ знаетъ или не замѣчаетъ этого; но горе чело­
шелъ; мы были должны за три мѣсяца. Управ­ вѣку, если его собственное, внутреннее я ска-*
ляющій гналъ меня. Мнѣ некуда было дѣваться жетъ ему: «ты подлецъ!» Тогда уже нѣтъ спа­
съ больнымъ ребенкомъ, не имѣя никакихъ сенія,—тогда ужь жить на свѣтѣ невозможно...
средствъ. Хотѣли-было въ счетъ уплаты взять
А я, между тѣмъ, живу... Мало того, ѣмъ,
вашу мебель, но У кроевъ не допустилъ до этого: пью, хожу, сплю, пишу эту дребедень и даже
онъ заплатилъ за все! Въ то же время онъ ска­ ó долгѣ, о нравственномъ долгѣ подъ-часъ раз­
залъ мнѣ, что вы меня бросили, приводилъ суждаю.... Значитъ можно сдѣлать самую страш­
будто-бы слышанныя имъ самимъ ваши слова, ную, самую вопіющую подлость, сознать ее и
что вы подозрѣваете меня въ чемъ-то и что я послѣ еще преспокойно, съ благороднымъ не­
вамъ черезчуръ ужь надоѣла. — Хотя я знала годованіемъ, анализировать себя въ этой под­
Укроева за вашего друга, однако не повѣрила лости и свысока трактоватъ о ней, и о дол­
ему. Онъ сталъ клясться. И только послѣ этого гѣ, и объ общественномъ благѣ трактовать, по­
я рѣшилась оставить вашу квартиру. Между жалуй?—«Ничего, можно!» какъ говоритъ Ан­
тѣмъ вы не возвращались, а ребенокъ вашъ типъ Антипычъ у Островскаго.
умеръ и похоронилъ его У кроевъ. Мнѣ негдѣ
Нравственный долгъ... собственное, благо...
было больше имѣть пристанище,—я согласилась благо общественное,—да въ чемъ же они, нако­
на его предложеніе. Въ тотъ же вечеръ внезап­ нецъ? въ барабанномъ боѣ, что ли? Да, именно,
ное посѣщеніе ваше убѣдило меня, что между въ барабанномъ боѣ! Недаромъ и Кантъ еще
нами все кончено; такъ я и думала до вчераш­ приводилъ эти вопросы къ «оратарству о долгѣ
няго вечера, до встрѣчи въ театрѣ. Я видѣла, для долга».—А Кантъ былъ хорошій нѣмецъ.
что Укроевъ любитъ меня, но онъ былъ на­
столько деликатенъ, что ни разу не заикнулся
Вотъ ужь и апрѣль на дворѣ. Скверно ста­
объ этомъ. Я просила у него отыскать мнѣ мѣ­ новится въ воздухѣ,—грудь еще шибче болитъ.
сто гувернантки или няньки куда-нибудь въ Кашель по ночамъ меня безпокоитъ сильно.
отъѣздъ, а пока онъ нанялъ для меня одну При кашлѣ у меня иногда изъ дыхательнаго
комнату.—Я не жила у него въ квартирѣ. Не горла отдѣляется нѣсколько твердыхъ зерны­
знаю, какъ мнѣ вдругъ пришла въ голову не­ шекъ, крупинокъ. Докторъ смотрѣлъ меня, слу­
лѣпая мысль о возвратѣ прошлаго, которая вы­ шалъ мою грудь и совершенно хладнокровно,
звала столь непріятное для васъ свиданіе со словно о погодѣ, объявилъ, что у меня туберкумйою.
лозная чахотка.
«Не знаю, почему я вспомнила о Мартѣ и—
Неужели это правда?...
спасибо Укроеву—онъ привезъ мнѣ ложу. Мнѣ
Нѣтъ, не можетъ быть!... Я себя чувствую
что-то сказывало, что я должна увидать васъ еще достаточно здоровымъ и крѣпкимъ для
'гамъ; но, впрочемъ, чтб говорить объ этомъ!... чахотки, я еще такъ молодъ—откуда у меня
Вы въ правѣ были презирать меня: послѣ быть чахоткѣ? Это, я думаю, просто застужен­
встрѣчи у Укроева, я должна была казаться ный катарръ...
вамъ низкою женщиною. По крайней мѣрѣ,
теперь я радуюсь за то, что вы больше не по­
Вотъ, прошло почти полтора мѣсяца, какъ я
смотрите на меня такъ.—Вамъ это говоритъ видѣлъ ее въ послѣдній раза. Бѣдная дѣвушка!
женщина, никогда еще не лгавшая въ своей Я узналъ ея адресъ: она живетъ въ Коломнѣ,
жизни».
домъ Пузина, на квартирѣ у мѣщанки Авдотьи


— 758 —
Анисимовой; говорятъ, шьетъ платья въ одинъ
Охъ, какою скверною, какою скучною начи­
магазинъ, на Гороховой.—Тѣмъ и живетъ. Это наетъ казаться жизнь!..
совершенно нечаянно узналъ Астафій Астафье­
Въ двадцать-то первый годъ!..
вичъ.
Я поѣду къ ней.
Досталъ я книгу: «Частную терапію» док­
тора Рихтера. Читалъ отдѣлъ хроническихъ
Я долго искалъ домъ Пузина и наконецъ-то болѣзней, особенно прослѣдилъ Phthitis tuber­
нашелъ. Былъ у нея, только не засталъ дома. culosa. Скверно стало, когда прочелъ, даже
Хозяйка весьма подозрительно смотрѣла на морозъ подралъ такъ непріятно по кожѣ и въ
меня и совершенно недружелюбно объявила, груди что-то заходило. — Это отъ мнительночто нечего, молъ, шататься всякому по-на- ности. Теперь я знаю ясно, что у меня такое...
прасну, да покой хорошихъ, честныхъ дѣву­ Да, это несомнѣнная туберкула и всѣ при­
шекъ смущать; что, молъ, такихъ много на знаки тѣ же—точь-въ-точь.
Невскомъ шатается, про охочихъ шелопаевъ.
Ну, что-жь, и съ чахоткою люди живутъ,
Бѣдная старуха! она и не знала, какую горь­ а я еще такъ молодъ... Мое время еще не ушло!
кую для меня истину сказала она! «Нечего сму­
щать покой честныхъ, хорошихъ дѣвушекъ!»
Приходилъ Астафій Астафьевичъ. Онъ встрѣ­
Она и не знала, что я гораздо раньше такъ тилъ ее. Онъ говорилъ обо мнѣ съ нею... Раз­
подло смутилъ покой этой чистой души...
сказываетъ, будто она такъ грустно на него
Я еще разъ поѣду къ ней.
взглянула, да только головой покачала... Сталъ
Проститъ ли она меня?..
было меня оправдывать, такъ она отвѣтила, что
и не винитъ меня, что она сама во всемъ вино­
Докторъ сказалъ мнѣ, что надо серьезно ле­ вата, и что ей должно за это наказать себя, что
читься, что я страшно запустилъ болѣзнь, это праведное наказаніе, что она... не стоила
такъ что мнѣ надо бы уѣзжать подальше изъ меня!.. И говорила-то не съ ироніей какой-ни­
этого сквернѣйшаго климата, въ южную Фран­ будь, а искренно, хорошо, по душѣ говорила!
цію или Италію.
и сказала, чтобы я не искалъ ее, что она не
Въ Италію... Куда ужь мнѣ ѣхать въ Ита­ пойдетъ никуда больше, что ей должно тер­
лію!.. Да и гдѣ средства на это?..
пѣть... Разсказываетъ Астафій Астафьевичъ,
Видно придется зачахнуть здѣсь, въ этомъ чер­ будто узелокъ съ работою несла...
ствомъ, холодномъ Петербургѣ...
Бѣдная дѣвушка!
Но неужели же я такъ плохъ? Неужели же у
За что я погубилъ ее? Зачѣмъ я оскор­
меня чахотка?..
билъ самого себя такимъ низкимъ, подлымъ
Бугорчатая чахотка! Уфъ, какимъ холодомъ дѣломъ?!
обдаетъ при одномъ этомъ словѣ!..
Но неужели же все кончено съ нею?..
À, можетъ быть, я и привыкну къ нему?
А я начинаю какъ-то привыкать къ своей ча­
Я былъ опять у нея. Глупая старуха какъ хоткѣ. У меня давно ужь образовалось скрытое
увидала меня, такъ и дверь захлопнула подъ воспаленіе подреберной плевы, — это сказалъ
мнѣ докторъ. Чувствую я колотье, тягость и
самымъ носомъ.
- Не написать ли письмо ей?., нѣтъ, лучше давленіе, особенно подъ грудиною. Эти при­
самъ попытаюсь еще разъ. Авось увижу!..
падки имѣютъ у меня то отличительное свой­
Да, я долженъ," непремѣнно долженъ уви­ ство, что занимаютъ малое, явно ограничен­
ное мѣсто. Докторъ сказалъ, что это отъ той
дѣть ее!
жизни, которую я велъ. Онъ запретилъ мнѣ
Въ городѣ солнышко припекать начинаетъ. пить совершенно;—постараюсь не пить, если
Петербургская весна идетъ. По дворамъ гнилью только возможно преодолѣть эту органическую
потребность. Пульсъ у меня почти по­
пахнетъ.
Я оставилъ «добрую компанію». Добрая ком­ стоянно нѣсколько раздраженъ; подъ вечеръ
панія— скверная компанія! Сижу и работаю чувствую лихорадку... И все такія тяжелыя
срочный переводъ. Только бѣда! не могу дол­ грезы видятся мнѣ!.. Вотъ и теперь; я пишу,
го писать: грудь ломитъ страшнѣйшимъ обра­ а самъ чувствую какой-то летучій жаръ, жже­
зомъ и удушье дѣлается. Какой-то порывистый ніе въ ладоняхъ и подошвахъ... Щеки го­
сухой кашель, вмѣстѣ съ невыносимымъ стѣс­ нятъ...
Начинаю замѣчать я тоже, что вся груд­
неніемъ въ груди. Спать совсѣмъ не могу спо­
койно: какъ только лягу на какой-нибудь бокъ, ная полость какъ будто съуживается отъ не­
такъ сейчасъ и сдѣлается онѣмѣніе руки на достаточнаго расширенія легкихъ... Воздуху
больной сторонѣ. Даже днемъ, когда постою нѣтъ въ груди...
Боже мой, какая дьявольская хандра! куда
на мѣстѣ не въ мѣру, такъ начинаю чувство­
бы дѣваться мнѣ?..
вать то же самое онѣмѣніе.
Говорить громко и много запретили.


— 759 —
Сегодня я чувствую себя свѣжѣе и лучше. и многаго наглядѣлся въ волю! Эхъ, такъ бы и
Утромъ всталъ довольно рано. Солнышко при­ запѣлъ теперь размашисто:
грѣвало, воробьи чиликали — даже и въ городѣ
„Охъ, вы годы мои, годы торопливые,
какъ будто повеселѣло...
Торопливые вы, годы, и спѣшливые,
„Опять весна душистая
Повѣяла крыломъ!...“

Я растворилъ форточку и жадно сталъ ды­
шать этимъ острымъ, влажно весеннимъ возду­
хомъ, а солнышко мнѣ било прямо въ лицо...
Долго стоялъ и дышалъ я,—все надышаться-то
вволю хотѣлось... По двору ребятишки бѣгаютъ,
и лица у нихъ показались мнѣ такія добрыя,
веселыя, хорошія лица: видно, что здоровы, что
и имъ привольно, что
„... надъ душою каждою
Проносится весна...“

и воробьямъ тоже привольно, оттого они и чи­
ликаютъ.
Какъ бы мнѣ хотѣлось быть добрымъ теперь.
Господи, какъ бы хотѣлось!
Вотъ прямая, истинная, нормальная жизнь!
Вотъ гдѣ неиспорченная, сочная природа! Чѣмъ
ближе къ ней, тѣмъ лучше, тѣмъ здоровѣй, тѣмъ
нормальнѣе! Мы что? Мы всѣ больные люди!..
Кабы я былъ такимъ, кабы, я родился въ этой
здоровой расѣ, такъ не пришлось бы, можетъ,
умирать въ двадцать-то лѣтъ!.. Поздно!..
Сегодня я поглядѣлъ на себя въ зеркало. Мнѣ
показалось, что я похорошѣлъ, и взоръ у меня
жемчужный сдѣлался, и щеки горѣли... Поблѣд­
нѣлъ да похудѣлъ только я сильно за это время;
охъ, какъ похудѣлъ!..
;
А впрочемъ, мнѣ кажется, что пользоваться
цвѣтущимъ здоровьемъ, отличаться пухлыми
розовыми щеками, дѣйствительно непорядочно:
какъ-то mauvais genre, добрымъ филистер­
ствомъ, мѣщанствомъ какъ-то пахнетъ.
Я привыкъ, я полюбилъ свою чахотку, да
и она полюбила меня и крѣпко полюбила, и не
даромъ-таки полюбила. Она, какъ ревнивая лю­
бовница, стояла надо мною и сторожила меня
въ тѣхъ безумныхъ оргіяхъ, въ которыхъ я
кружился. Ей досадно, ей завидно было, когда
меня любила другая женщина,—она меня хо­
лила, лелѣяла и для себя приберегала, а не для
нея, для тихой, бѣлокурой дѣвушки. Ейзавидно
было и на нее смотрѣть—она и ее загрызла!
Она позвала другую красавицу—весну и, вмѣ­
стѣ съ нею, ревниво стала душить беззащитную
бѣлокурую дѣвушку... И какъ она хороша была
въ ихъ злыхъ и ревнивыхъ объятіяхъ... Она
все-таки была лучше весны—весна только при
ней и имѣла для меня свою прелесть!.. Ничего:
я потерялъ одну, зато другая заставила полюбить
себя; да и полюбила-то за то, за что первая бро­
сила! Молодъ я еще—жизнь моя, годы мои
виноваты! Ну, да что годы! Годомъ раньше,
годомъ позже—не все ли равно? Зато пожилъ

Какъ ни съ долей вы, ни съ радостью не зна’
лися—
Изъ огня да прямо въ полымя кидалися!“

Такъ-то и жизнь промелькнула — и смерть
стоитъ у дверей. Смерть — эта старая сводня,
которая приходитъ съ красавицей чахоткой и
которая миритъ, полюбовно миритъ человѣка и
съ нею, и съ другою красавицей—жизнью.
Жизнь... да развѣ жизнь красавица?
Я ужь съ приличной дозой тѳатральничанья
готовъ задать себѣ глупый вопросъ: что такое
жизнь?..
Жизнь, говорятъ—глупая шутка.
Жизнь, говорятъ—тяжелый долгъ.
Жизнь, говорятъ—женщина, капризная жен­
щина.
Я скажу проще: жизнь — шулеръ, и, чтобы
жить, чтобы имѣть это привилегированное право
жить, надо дѣлаться самому шулеромъ жизни
и, не давая спуску, играть съ нею въ банкъ
и ставить двойные куши! — Aut Caesar, aut
nihil!... Я спасовалъ—она передернула.

Душно мнѣ въ городѣ! въ груди духу совсѣмъ
нѣтъ, — дышать нечѣмъ... Хотѣлось бы куда
нибудь въ поле... Поскорѣе бы въ поле, па волю
Божію, на просторъ поднебесный наглядѣться...
Давитъ меня здѣсь этотъ черствый, проклятый
городъ.
Сегодня К***овскій поѣхалъ нанимать дачу.
Жду его къ обѣду. Астафій Астафьевичъ обѣ­
щался тоже быть...
Слава Богу, наконецъ-то мы переѣхали! А
здѣсь въ Полюстровѣ ничего, порядочно: съ
одной стороны, воды минеральныя и нѣмцы,
съ другой, въ полуверстѣ лѣсъ сосновый и
нѣмцы (это мнѣ здорово), а прямо передъ
глазами—поле и тоже нѣмцы... Да и дача-то
не дурна: изъ оконъ прямо Охту видно. Одно
только не такъ-то удобно; двери слишкомъ
узки и лѣстница крута черезчуръ, такъ что
гробъ выносить неудобно и не совсѣмъ-то лов­
ко будетъ: задѣвать станетъ за косякъ... Впро­
чемъ, авось какъ нибудь они это и уладятъ...
А право, хорошо тутъ; полемъ и березкой пах­
нетъ... Я вечеромъ прошелся бы немного—
хоть на воды въ садъ.
Воротилась весна, воротилась!
Подъ окномъ я встрѣчаю весну!
Просыпаются силы земныя,
А усталаго клонитъ ко сну.

Да, ко сну, ко глубокому, тихому сну, къ
землѣ клонитъ; такъ и зоветъ, такъ и тянетъ
неотступно!.. Пора!.. А то ли дѣло было въ
прошломъ году! Сегодня точно такая же гроза


— 760 —
пронеслась, какъ и тогда, и тоже подъ ве­
черъ... Помнится мнѣ, эта аллея надъ обры­
вомъ, простое, сѣренькое платьице и долгій,
тихій взглядъ глубокихъ и добрыхъ глазъ...
Теперь ужь больше этого не будетъ! Ничего
ужь больше не будетъ!..
И напрасно черемухи запахъ
Мнѣ приносить ночной вѣтерокъ...
Я сижу и тружусь... сердце плачетъ,
А нужда задаетъ мнѣ урокъ.

Охъ, тяжелый урокъ задала она мнѣ! Не
подъ силу; чую, что ужь и не справиться...
Говорятъ мнѣ, я самъ виноватъ, говорятъ,
будто эгоизмъ мой всему причина... Что-жь съ
этимъ дѣлать? Я люблю эгоизмъ... Да и какъ
не любить эгоизма? Эгоизмъ—начало жизни,
говоритъ одна старая повѣсть одного стараго
журнала,—ибо эгоизмъ есть любовь.
И нѣтъ иной любви, кромѣ эгоизма!
«Ибо эгоизмъ знаетъ самъ себя и любитъ въ
себѣ только то, что достойно любви, 4TÒ пре­
красно».
Астафій Астафьевичъ говоритъ, что это па­
радоксъ. Я говорю, что это глубокая истина.
Теперь я не эгоистъ больше: теперь во мнѣ
нѣтъ ужь любви и нѣтъ во мнѣ жизни!..
И никакія силы не вызовутъ, не подымутъ ее
снова... Пора!..
Просыпаются силы земныя,
А усталаго клонитъ ко сну...

Я уже харкаю кровью... Мокрота тоже смѣ­
шана съ кровавыми полосками. Плохой знакъ.
Докторъ сегодня положительно объявилъ, что
туберкула уже перешла въ нагноеніе—гнойная
чахотка образовалась.
Теперь уже кончено: спасти меня нѣтъ ни­
какой возможности. Въ нѣсколько дней. в сему
конецъ!
_ Но неужели же все это такъ скоро случи­
лось? Я и оглянуться вокругъ не успѣлъ...
»Смерть меня кличетъ...“

И невольно какъ-то бредетъ мнѣ на память
эта страшная, потрясающая «скорбь Вавилон­
ская» Гейне, больного, умирающаго Гейне:
»Словно свинцомъ придавило мнѣ грудь...
Жить ужь немного...
Стукъ въ головѣ, и возня, и тревога:
Знать, мой разсудокъ сбирается въ путь!“

Мнѣ кажется, что мой разсудокъ ужь дав­
нымъ-давно собрался и ушелъ куда-то, такъ
далеко, что и не отыщешь!.. Да полно, точно ли
и былъ у меня когда-нибудь разсудокъ?.. Я,
сколько помнится, всю свою жизнь провелъ без­
разсудно! Да и къ чему разсудокъ? Разсудокъ
есть не болѣе, какъ отдѣльное свойство, безъ ко­
тораго обходятся всѣ остальныя; я готовъ въ
видѣ аксіомы высказать то, что проблематически

высказываетъ Жоржъ - Зандовская Тереза вт
«Elle et lui». Да, право, умъ данъ человѣку на
то, чтобы дѣлать глупости—и слава Богу, впро­
чемъ, что это его нормальное назначеніе! Безъ
того скучно бы было жить на бѣломъ свѣтѣ —
словно маршировать по ровно-укатанному плацу,
или таблицу умноженія твердить—и всѣмъ намъ,
людямъ глупости, т. е. жизни, на первой же оси­
нѣ пришлось бы удавиться.
Поэтому чуть ли не каждая, искренняя, от­
кровенная глупость разумна? Съ этой стороны,
я совершенно понимаю пресловутый принципъ
Гегеля, выраженный въ видѣ формулы: «Все,
что разумно, то—дѣйствительно, что дѣйстви­
тельно, то—разумно».
Этотъ старый филистеръ въ своей «филосо­
фіи права», между многими милыми принципа­
ми, пригнанными на мѣрку жизни, марширую­
щей по ровному плацу и съ важностью доказы­
вающей, что дважды-два—четыре, высказывалъ
между прочимъ и эту, съ моей точки зрѣнія,
жизненную мысль.
И я люблю за это стараго филистера.

Сегодня проглядѣлъ я свои записки, начатыя
съ цѣлью пріятно пощекотать самолюбіе. Госпо­
ди! сколько въ ниХъ самаго грубаго театральничанья и, подъ видомъ шельмованія своей соб­
ственной личности, сколько самохвальства и фиміаму себѣ самому! Скверно сдѣлалось мнѣ за
себя, когда я заглянулъ туда! Стыдно стало
мнѣ!.. Но что же дѣлать!.. Это ужь моя натура,
моя плоть и кровь,—я не могу отъ этого отрѣ­
шиться: я десятилѣтнимъ мальчишкою уже ста­
новился не ходули и старался не быть естествен­
нымъ! За это, положимъ, казнить себя надо—но
какъ казнить?!.. Мнѣ кажется, что если бы мнѣ
и удалось положительно отрѣшиться ото всего
этого, такъ я бы тогда сталъ драпироваться —
и драпироваться-то именно ничѣмъ же другимъ,
какъ полнымъ отсутствіемъ театральничанья п
и драпировки—а вѣдь это, въ сущности, было
бы тоже самое, если еще не хуже перваго... Что
дѣлать, коли въ томъ-то мое и мученіе—чт0 бы
я ни началъ, и какъ бы просто ни началъ,
всегда у меня, какъ-то ужь невольно, выйдетъ
эта пошлая драпировка!
Да вотъ, хоть бы и въ этихъ самыхъ запи­
скахъ: я даже и подлецомъ-то просто назвать
себя не съумѣлъ, а поставилъ сначала «Æ», по­
томъ нѣсколько точекъ, а потомъ ужь торжествен­
но заключилъ: «я подлецъ» и восклицательный
знакъ поставилъ,—такъ, дескать, эффектнѣе и
грандіознѣе... И прочесть-то какъ-то эффектнѣе
будетъ!
А каждый, кому только попадется въ руки эта
тетрадь, развѣ не въ полномъ правѣ будетъ
сказать обо мнѣ съ гадливенькой миной: «что за
дрянцо, что за гаденькая личность долженъ
быть этотъ господинъ!»—Пусть такъ! Я мирюсь
съ этимъ, потому что чувствую: силъ нѣтъ бо-


— 761 —
роться съ самимъ собою — это, повторяю, моя
ужь натура, моя плоть и кровь...
Да вотъ и теперь: пишу я эти строки, пишу,
что презираю себя, казню себя, какъ только
можно казнить, такъ что рука даже писать не
подымается, и въ то же время самъ чувствую,
какъ рисуюсь этимъ передъ самимъ собою...
Правда, и то сказать: вѣдь былъ же я простъ,
сходясь когда-то съ Укроевымъ, былъ же я
простъ, когда со мною была моя бѣлокурая дѣ­
вушка — слѣдовательно, обаяніе нравственно­
здоровой, чистой и простой, женственной нату­
ры могло же такъ благотворно дѣйствовать на
меня. Спасибо за то судьбѣ!.. Мнѣ кажется, если
бы я былъ поставленъ опять лицомъ къ лицу съ
подобной хорошей натурой, я бы вылечился...
Впрочемъ, вѣдь вотъ вопросъ: имѣю ли я пра­
во упрекать судьбу за то, что она не дала мнѣ
еще разъ того, чѣмъ такъ щедро надѣляла два
раза и что въ третій разъ я самъ уже такъ нагло
отвергнулъ? Да и какое право имѣю я, нако­
нецъ, требовать отъ нея столько участія и вни­
манія къ моей ничтожной и вовсе для нея не­
интересной особѣ?
Спасибо ей и за то, что она хоть умереть-то

позволяетъ! Э, да все равно! мнѣ остается въ
утѣшеніе еще и то, что я не первый, Не я и по­
слѣдній! Много есть еще такихъ жё господъ, по- j
добныхъ же личностей! Хотя это и весьма гру­
стно въ сущности, но...
«Каждая личность есть дитя своего време
ни», сказалъ еще старый филистеръ—Гегель...
А гдѣ-то теперь моя бѣдная бѣлокурая дѣ­
вушка?..
Проститъ ли она меня?..
На этомъ мѣстѣ кончаются записки моего по­
койнаго друга. Дальше выставлено только на­
званіе дня—«суббота»;—что онъ хотѣлъ про­
должать подъ этимъ днемъ, неизвѣстно.
На похоронахъ его были, кромѣ меня, еще
Кобяковъ, Астафій Астафьевичъ и Наденька,
которую я отыскалъ по адресу, данному Лоба­
новымъ незадолго до смертф Она, совершенно
больная, изнеможенная, шла за его гробомъ и
въ церкви все время глядѣла на его лицо, и
тихо плакала и молилась.
z
Она простила его...

i860.

’----------------------------- -•-Oigÿo-»—-------------------------------

Петербургскіе типы.
О 4 -Е Р К И.

I.
Петя Виляевъ.
Одна изъ характеристическихъ чертъ улич­
ной и общественной жизни Петербурга, это тѣ
юныя млекопитающіяся, съ англійскимъ пробо­
ромъ назади и гривенникомъ въ карманѣ, ко­
торыхъ вы можете видѣть ежедневно—стоитъ,
только выдти на Невскій проспектъ около двухъ
или трехъ часовъ поподудни, когда онъ дѣ­
лается, въ нѣкоторомъ родѣ, ареной для мо­
ціона и тщеславія всего истиннаго и сомни­
тельнаго фэшена нашего и хорошаго, но подъчасъ отвратительнаго города.
Типомъ этихъ господъ является Петя Ви­
ляевъ. Млекопитающееся сіе очень юно: ему неболѣе двадцати двухъ лѣтъ; принадлежитъ оно къ
многочисленному семейству недорослей изъ
дворянъ, и въ силу этого обстоятельства, счи­
таетъ постыднымъ для своего достоинства какое
либо дѣльное занятіе, кромѣ шатаній по Нев­
скому и инымъ общественнымъ мѣстамъ, что
совершается имъ весьма аккуратно, добро­
совѣстно и даже серьезно.

Вы не могли не встрѣчать Пети Виляева,
если только выходили на Невскій, ибо Петя
Виляевъ необходимый, присяжный членъ этого
проспекта. Для него проспектъ—все: продина,
и салонъ, и кухня, и даже возвышенная страсть
его сердца. Я подозрѣваю, что онъ влюбленъ
въ Невскій проспектъ.
Петя Виляевъ, какъ сказано уже, очень
юный и очень розовый телецъ, только увы!.,
телецъ не упитанный. Онъ жительствуетъ
гдѣ-то очень далеко, не то въ Коломнѣ, не
то за измайловскими ротами, однимъ сло­
вомъ, что называется «у чорта на куличкахъ».
И отъ этихъ-то чортовыхъ куличекъ, несчаст­
ный Петя, обрекая себя на вольную казнь,
принужденъ ежедневно шагать, по образу пѣ­
шаго хожденія, на Невскій проспектъ, непре­
мѣнно къ урочному часу, и потомъ разъ пять
пройтись отъ Полицейскаго до Аничкова моста,
т. е. дѣлать свой фѳшіонебельный променадъ
и затѣмъ отправляться обратно къ чорту на
кулички, не смѣя даже помыслить о соблазнѣ,
представляющемся въ видѣ извозчиковъ!.. Вы
при этомъ, я увѣренъ, пожмет^ плечами и ска-


— 762 —
сете: «жалкое существованіе!», а между тѣмъ
Іетя какъ нельзя больше доволенъ и своимъ
юціономъ и своею судьбою. Ежедневно, во вся:оѳ время года, будетъ-ли то іюльскій зной или
снварская двадпати-градусная стужа, сей вольсый страдалецъ появляется на тротуарѣ про­
спекта въ своемъ вѣчномъ, обычномъ, неизмѣнюмъ «вѣшнемъ пальтецо», какъ назвалъ его
іднажды одинъ мой пріятель. Что одежда эта
»езспорно удобна весною, я вполнѣ убѣ­
жденъ; но какъ злосчастный Петя Виляевъ
гхищряется не закоченѣть въ ней при двадщти-градусномъ морозѣ и какъ еще доселѣ
Іренные останки его тѣла не покоятся на Вол­
ховомъ кладбищѣ—это уму моему рѣшительно
іепостижимо! И лѣтомъ, и зимой онъ проходитъ
іъ урочные часы, мимо меня, все тѣмъ же безіечно-самодовольнымъ и неторопливымъ ша­
тамъ гуляющаго человѣка, которому послѣ сытіаго завтрака и са? полнымъ бумажникомъ въ
харманѣ некуда спѣшить; проходитъ въ своей
высокой шляпѣ на англійскій манеръ, въ своахъ туго - накрахмаленныхъ фальшивыхъ во­
ротничкахъ, которые продаются въ. Гостиномъ
цворѣ по 30 коп. за штуку и употребляются
ря наружной замѣны голландскаго бѣлья, въ
своихъ вѣчно свѣжихъ перчаткахъ блѣдно-си­
реневаго цвѣта, съ шикомъ выставляя ихъ на
показъ морозу и прохожимъ (впрочемъ не знаю
для кого болѣе) и проходитъ этимъ неторопли­
вымъ шагомъ, весь посинѣлый отъ холоду, даже
въ то время, когда люди въ еноты закутанные
спѣшатъ, уткнувшись въ воротники, поскорѣе
убраться отъ мороза во-свояси, въ теплую ком­
нату. А ему все ни-почемъ! Онъ даже чув­
ствуетъ себя героемъ и отважно борется съ моро­
зомъ, вставивъ въ глазъ стеклышко и, съ видомъ
свѣтскаго донъ-Жуана и денди, лорнируя
встрѣчныя женскія шляпки, личики и салопы.
Вотъ мчится щегольская коляска, запряжен­
ная парою кровныхъ сѣрыхъ рысаковъ: въ ко­
ляскѣ нагло развалилась уже поблекшая, но все
еще почему-то продолжающая блистать, краса­
вица; мчится она, покрытая чернобурою медвѣжьею полостью, закутанная въ бархатъ и
соболя, мчится и киваетъ головою разнымъ ху­
досочнымъ чадамъ большого свѣта и большихъ
откупщичьихъ капиталовъ—и Петя Виляевъ,
скорчивъ наипріятнѣйшую улыбку, приподни­
маетъ свою англійскую шляпу и посылаетъ
фамильярно милый поклонъ этой жалкой пародіи
Фринъ и Аспазій. Quasi-Аспазія и не замѣтила
этого фамильярнаго поклона, да и гдѣ ей замѣ­
тить, если она и въ глаза-то никогда и нигдѣ не
видала Петю; но Петя все-таки непремѣннымъ
долгомъ своимъ считаетъ поклониться ей и,
при этомъ, пытливо окинетъ взоромъ встрѣч­
ныхъ прохожихъ: замѣтили-ли, дескать, мой
поклонъ? И если кто либо замѣтилъ, Петя счаст­
ливъ уже совершенно и еще съ большею гор­
достью подымаетъ свою телячью головку.

Вотъ, проходитъ старецъ съ необыкновенно
важной осанкой истаго сановника, Петя и ему
отвѣшиваетъ поклонъ почтительно любезнѣй­
шаго свойства. Сановникъ нѣсколько удивленъ,
оглядываетъ его съ головы до ногъ, но вѣжли­
во откланивается. Петѣ отчасти неловко, но
онъ радъ, онъ доволенъ, что сановнику покло­
нился и сановникъ замѣтилъ его. Вотъ попа­
даются на встрѣчу ему такіе же млекопитающіеся юноши, какъ и онъ самъ—и Петя, взяв­
шись съ ними подъ руки, цѣпью въ четырепять человѣкъ, шествуетъ далѣе, разсказывая,
какъ Берта звала его нынче въ театръ, а по­
томъ къ себѣ чай пить (Берта, та самая, ко­
торая только-что промчалась въ коляскѣ), какъ
сановникъ графъ П. раскланялся съ нимъ и
замѣтилъ, что нынче хорошая погода и много
гуляющихъ.
Всѣ эти Пети, Вани, Миши и Коли, шествуя
подъ руки, непремѣнно пересыпаютъ, свои
разговоры и замѣчанія именами Бертъ и Луизъ
и титулами князей, бароновъ и графовъ.
Но вотъ желудокъ Пети Виляева начинаетъ
протестовать противъ моціона, который, съ
каждымъ шагомъ, возбуждаетъ всѣ болѣе и бо­
лѣе голодъ этого злосчастнаго желудка. Петя
ощупываетъ свой карманъ, но тамъ—увы!., тамъ
грустно побрякиваютъ два пятака, которыхъ
слишкомъ недостаточно для пріобрѣтенія обѣ­
да, да притомъ Петя и не рѣшится разстать­
ся теперь съ двумя пятаками, ибо лелѣетъ
ихъ на другую необходимую и элегантную
потребность. Денегъ у него обыкновенно ни­
когда не бываетъ, а если и-бываетъ, то весь­
ма нечасто и въ самомъ ограниченномъ коли­
чествѣ; перепадаютъ онѣ къ нему въ тѣхъ
рѣдкихъ случаяхъ, когда онъ является къ ба­
бушкѣ или къ престарѣлой тетушкѣ своей, въ
высокоторжественные праздники и дни именинъ
бабушки и тетушки, и когда та или другая,
въ видѣ поощренія за родственныя чувства,
подаритъ ему нѣсколько рублей, изъ коихъ
первый, самый насущный расходъ состав­
ляютъ—свѣжія блѣдно-сиреневыя перчатки и
новый шнурочекъ къ стеклышку.
її такъ, не смущаясь печальнымъ позвяки­
ваніемъ пятаковъ, Петя самоувѣренно входитъ
ресторанъ, неторопливо садится къ столу, въ
наиболѣе людной комнатѣ, столу, на которомъ
замѣчаетъ наибольшее количество бѣлаго хлѣ­
ба, и, спросивъ себѣ карточку, небрежно про­
бѣгаетъ ее сквозь свое вставленное въ глазъ
стеклышйо.
— Порцію ростбифу и рюмку водки съ пи­
рожкомъ! приказываетъ онъ лакею, какъ че­
ловѣкъ, имѣющій въ запасѣ достаточное ко­
личество финансовъ.
Черезъ минуту рюмка водки, пирожокъ и
ростбифъ являются передъ его носомъ—и Пе­
тя Виляевъ начинаетъ поглощать вкусно при­
готовленное мясо, напирая болѣе всего на без­


— 763 —
возмездно предлагаемый хлѣбъ. Когда эта
скромная трапеза пришла къ окончанію, онъ
вынимаетъ изъ портсигара папиросу — одну
изъ тѣхъ трехъ или четырехъ, которыя прі­
обрѣлъ или, вѣрнѣе сказать, похитилъ изъ
пачки со стола у какого нибудь знакомаго
утромъ. Закуривъ ее и небрежно ковыряя въ
зубахъ перышкомъ, онъ начинаетъ бродить по
разнымъ комнатамъ ресторана; то зайдетъ въ
бильярдную поглядѣть на играющихъ, то за­
вернетъ въ читальную пробѣжать новости те­
кущаго дня и проглядѣть афиши (афиши его
особенно интересуютъ). Между тѣмъ Петя
успѣлъ обогрѣться и проволочить время часовъ
до пяти, до шести: въ ресторанѣ оставаться
далѣе не зачѣмъ, и потому, надвинувъ на бро­
ви шляпу, онъ самоувѣренно и съ достодолж­
нымъ достоинствомъ направляется къ выходу.
— А за порцію ростбифу и рюмку водки
съ пирожкомъ прикажете, господинъ, получить-съ? весьма вѣжливо вопрошаетъ его ла­
кей, внезапно появляющійся передъ нимъ у са­
маго выхода.
— Отдано уже... я у буфета самъ распла­
тился, отвѣтствуетъ Петя, ни на мигъ не
смутясь и не теряя своего достоинства.
Человѣкъ въ затрудненіи, но Петя ловко
проскальзываетъ мимо него, и вотъ он$ уже на
улицѣ, почти внѣ опасности' и торопится по­
скорѣе замѣшаться въ толпу и удрать подалѣе
отъ ресторана, во избѣжаніе могущей быть
погони.
Такимъ образомъ Петя Виляевъ совершаетъ
обыденное странствіе свое по ресторанамъ,
разнообразя и чередуя ихъ между собою, дабы
не примелькалась тамъ физіономія его. Когда
же почему либо не удается насытиться г ему
посредствомъ ресторана, то онъ не пренебре­
гаетъ и другими, болѣе упрощенными спосо­
бами питанія, а именно: зайдя въ отдаленную
и пустую улицу, покупаетъ у саечника калачъ
и, укрывшись въ какомъ нибудь темномъ подъ­
ѣздѣ, скромно и уединенно удовлетворяетъ
требованіямъ своего желудка; либо заходитъ
въ бакалейныя и фруктовыя лавки, въ одной
посмакуетъ на пробу сыровъ различныхъ, по­
торгуется, не купитъ и уйдетъ; въ другой
отвѣдаетъ колбасъ разнообразныхъ, въ третьей
икры паюсной и салфеточной, въ четвертой
балыка новопривознаго и ветчины вестфаль­
ской—и такимъ образомъ, послѣ обхода пяти,
шести лавокъ, Петя Виляевъ, глядишь, и за­
морилъ червячка. Между тѣмъ, отъ пяти до
семи часовъ необходимо какъ нибуДь убить
свое время. Все, что носитъ наименованіе пе­
тербургскаго фэшена, съ Невскаго проспекта
уже удалилось, а потому и Петя Виляевъ не
остается тамъ долѣе, считая это не соотвѣт­
ственнымъ своему элегантному достоинству, и
укрывается подъ сѣнь пассажа, гдѣ по край­
ней мѣрѣ не столь жестоко донимаетъ его пе­
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО Т. II.

тербургскій морозъ. Глазѣя на всевозможныя
бездѣлушки, эффектно выставленныя въ зер­
кальныхъ окнахъ освѣщенныхъ магазиновъ,
онъ дотягиваетъ время до семи часовъ и на­
правляется къ театру. Тутъ-то вотъ и пона­
добились ему два пятака, взлелѣянные имъ
нарочно для этого случая. Заплативъ сторожу
за право повѣсить на вѣшалку свое вешнее
пальтецо, онъ пробирается въ курильную ком­
нату, гдѣ остаемся до перваго антракта.
Въ антрактѣ Петя съ независимымъ ви­
домъ входитъ въ партеръ, раскланивается съ
двумя тремя знакомыми и, помѣстясь у эстра­
ды оркестра, какъ истый денди, начинаетъ
лорнировать ложи бенуара и бельэтажа, посы­
лая туда (и самъ не зная кому) легкіе полу­
поклоны съ наипріятнѣйшими улыбками. Но
вотъ, занавѣсъ подымается — и Петя, какъ
ни въ чемъ не бывало, садится на генералъгубернаторское или оберъ-полиціймейстерское
кресло перваго ряда и любуется пьесой, «про­
тежируя» какой нибудь актрисѣ, которая
имѣетъ счастіе нравиться въ этотъ вечеръ ему,
Петѣ Виляеву. Случается, что Петю очень
часто сгоняютъ съ занятаго имъ мѣста, но
онъ, ни мало не смущаясь этимъ, перемѣ­
щается на другое, пониже; если владѣлецъ
кресла и отсюда попроситъ его удалиться, онъ
очень любезно скажетъ: «pardon! я ошибся
мѣстомъ!» и пересядетъ еще ниже, въ послѣд­
ніе ряды, гдѣ ужь непремѣнно хоть одно кре­
сло да остается незанятымъ. И такимъ обра­
зомъ, пофигурировавъ въ партерѣ, достаточно
похлопавъ и удовлетворивъ эстетическимъ по­
требностямъ души своей, Петя Виляевъ, очень
довольный истекшимъ днемъ, самимъ собою и
судьбою своею, отправляется въ свое мирное
обиталище, къ чорту на кулички, чтобы успо­
коиться послѣ столь разнообразныхъ ощущеній
нынѣшняго дня и собраться съ силами къ за­
втрашнему, который проведется точно такъ-же
какъ и сегодняшній, какъ проводилось и бу­
детъ еще проводиться множество подобныхъ
дней Петей Виляевымъ, непремѣннымъ членомъ
Невскаго проспекта.
Пети Виляевы въ Петербургѣ довольно об­
щее явленіе; они, какъ мы сказали уже, со­
ставляютъ даже одну изъ характеристическихъ
чертъ его, и мы, лишь въ силу этого, набра­
сывая легкій очеркъ подобнаго Пети Виляева,
надѣемся остаться совершенно правыми, при­
числивъ его къ явленіямъ болѣе печальнымъ,
нежели смѣшнымъ.

II.
Богданъ Сіонмчъ.
Богданъ Сіонычъ принадлежалъ во время
бно къ числу «восточныхъ человѣковъ», тѣхъ
самыхъ, которые съ умилительною гордостью

49


— 764 —
й уваженіемъ говорятъ о своей расѣ: «о! восточна чаловэка—гароша чаловэка: съ ганжаламъ ходитъ, мамунька круто носитъ! » и при
этомъ съ достоинствомъ указываютъ на опра­
ву рукоятки своего кинжала, а другой рукой
поглаживаютъ за поясницею.
Почему онъ назывался Богданомъ Сіонычемъ, — бытописатель типовъ петербургскихъ
объяснить сего не можетъ; и есть ли такое
имя въ святцахъ, тоже не знаетъ, ибо вообще
считаетъ себя довольно слабымъ въ номиналистикѣ сего рода. Впрочемъ, для сущности
разсказа, какъ бы ни назывался онъ; Богданъ
Іонычъ, Богданъ Леонычъ, или Богданъ Сіонычъ, — это рѣшительно все равно; дѣло не
въ имени, а въ самомъ Богданѣ Сіонычѣ
лично.
Богданъ С іонычъ былъ сынъ армянскихъ,
но бѣдныхъ родителей, слѣдовательно происхо­
дилъ «изъ армяшѳкъ», какъ говорятъ у насъ
въ народѣ. Дни своей сиротской, но безпечаль­
ной юности, Богданъ Сіонычъ проводилъ по­
мощникомъ приказчика въ одномъ изъ «азіат­
скихъ магазиновъ» на Невскомъ проспектѣ.
Мирно и однообразно протекали магазинные
дни его; протекали въ отмѣриваніи тармаламы
и тафты, въ развертываніи ковровъ персид­
скихъ и въ показѣ азіатскихъ оружій покупа­
телямъ. Въ наружности Богдана Сіоныча очень
ярко металась въ глаза его армянская порода:
онъ въ полномъ смыслѣ могъ назваться кра­
савцемъ восточныхъ человѣковъ, такъ что одинъ
престарѣлый грекосъ, который любилъ заха­
живать въ «азіатскій магазинъ», каждый разъ
довольно по-долгу останавливался передъ коммереантствующимъ Богданомъ Сіонычѳмъ и
любовался на его красоту, что выражалось при­
щуриваніемъ глазка и чмоканьемъ языкомъ.
Богданъ Сіонычъ въ то время ходилъ еще въ
національномъ «азіатскомъ костюмѣ», и на
вопросъ, кто онъ таковъ и Накой чинъ имѣетъ?
всегда, съ выразительностію въ глазахъ, от­
вѣтствовалъ: «чинъ?—азіатъ!» — Изъ какихъ?
продолжалъ допрашивавшій.—«Изъ восточныхъ
чаловэковъ», пояснялъ Богданъ Сіонычъ, не
любившій болѣе точно опредѣлять свою націо­
нальность, ибо зналъ за русскими слабость,—
называть всѣхъ достойныхъ представителей ея
«армяшками». Когда вопрошавшій не зналъ
профессіи Богдана Сіоныча, то сей послѣдній
всегда пояснялъ таковому вопросителю, что
онъ «изъ конвойныхъ» и потому «ганжаламъ»
носитъ. У всѣхъ почти подобныхъ субъектовъ
есть маленькая слабость самозванства, насчетъ
«конвойныхъ восточныхъ человѣковъ».
И такъ, Богданъ Сіонычъ мирно пррводилъ
свои дни юности въ азіатскомъ магазинѣ, какъ
вдругъ судьба послала ему нѣкую благодѣтель­
ную фею, въ образѣ нѣсколько престарѣлой,
но ежедневно реставрирующейся и очень бо­
гатой купеческой вдовы.

Вдовица эта, однажды, совершенно случайно,
заѣхала въ азіатскій магазинъ, ради закупокъ
тафты на капотъ и тармаламы на одѣяло, ко­
торыя имѣлъ честь отмѣривать ей Богданъ
Сіонычъ. Она пристально и долго смотрѣла на
него любознательными взорами, не безъ нѣкото­
рой пріятности, и когда онъ отмѣрилъ и съ
ловкостію завернулъ ей покупку, обратилась
къ нему со слѣдующимъ предложеніемъ:
— Знаете что, мой милый, мнѣ теперь не­
когда: нужно еще кой-куда заѣхать... Такъ я
вамъ заплачу теперь деньги за покупку, а вы
мнѣ вечеромъ ее доставите.
Съ болыпймъ удовольствіямъ! отвѣтствовалъ
съ поклономъ Богданъ Сіонычъ.
— Приносите къ восьми часамъ; вотъ мой
адресъ... Только, Бога ради, не поручайте кому
нибудь другому, а непремѣнно вы, вы сами при­
носите, слышите ли?—сами.
— Слушаямъ, сударыня!
— То-то; пожалуйста же, сами! не забудьте!
И фея удалилась изъ азіатскаго магазина.
Въ восемь часовъ вечера очаровательный Бог­
данъ Сіонычъ явился, по адресу, въ квартиру
благодѣтельной феи.
Благодѣтельная фея приняла его интим­
нымъ образомъ, въ будуарѣ; она такъ устала,
что не ^сгла выходить въ пріемную, да и при­
томъ, что за чины съ азіатскимъ приказчи­
комъ!
— Здравствуйте, мой милый!.. Присядьте,
обратилась она къ вошедшему, не изнѣняя на
кушеткѣ своей позы,—позы, по ея мнѣнію, оча­
ровательной и соблазнительной до-нельзя.
Милый поклонился и скромно присѣлъ на кон­
чикъ стула.
— У васъ есть родители? начала фея, изслѣ­
дуя и даже изучая Богдана Сіоныча любозна­
тельнымъ своимъ взглядомъ.
— Были. Папынькамъ и мамынькамъ, от­
вѣтствовалъ Богданъ Сіонычъ, съ непремѣн­
нымъ поклономъ при каждомъ отвѣтѣ на каж­
дый вопросъ.
— Такъ вы это какъ же... у родственниковъ
живете?
— По наймамъ... у хазаинъ.
— Сколько жалованья получаете?
— Пятнадцыть цалковамъ рублямъ получамъ.
— Скажите!.. Неужели только пятнадцать?
съ удивленіемъ и участіемъ проговорила фея.
— Только пятнадцыть. Хазаинъ говоритъ
«много»...
— А вы желали бы получать больше?
— Жалалъ.
— Такъ я вамъ, мой милый, вотъ что скажу,
начала фея не безъ нѣкотораго волненія. Мнѣ
нуженъ секретарь... вотъ за покупками иногда...
или съѣздить куда нибудь... вообще находиться
при моей особѣ... Понимаете?
— Понимамъ! поклонился Богданъ Сіонычъ.


— 765 —
— Ну, такъ вотъ что, мой милый... Вы, мой
милый, такой умный и такой скромный молодой
человѣкъ... Вы мнѣ нравитесь своими качества­
ми... и поэтому я хочу предложить вамъ долж­
ность секретаря при моей особѣ.
Богданъ Сіонычъ нѣсколько смутился и не
совсѣмъ хорошо понялъ ея слова.
— Это надо быть, очинъ умная должность?
нерѣшительно и робко замѣтилъ онъ.
— Нѣтъ, нѣтъ!., совсѣмъ легкая!., поспѣши­
ла успокоить его фея; Я вамъ, на первый разъ,
положу по пятидесяти рублей въ мѣсяцъ жало­
ванья, отдѣльную и очень приличную квартиру
въ этомъ же домѣ и обѣденный столъ при моей
особѣ... Однимъ словомъ, и обѣденную порцію,
и чай, и кофе, и все, какъ слѣдъ, будете полу­
чать съ полнымъ удовольствіемъ.
У Богдана Сіоныча отъ одного уже предвку­
шенія этого полнаго удовольствія разгорѣлись
его армянскіе глаза, что не скрылось отъ вни­
мательно наблюдавшей его барыни, которая про­
должала далѣе, въ слѣдующемъ завлекательномъ
тонѣ:
— А если, мой милый, вы будете почтитель­
ны и старательно исполнять свою обязанность,
то я все больше и больше, по мѣрѣ старанія ва­
шего, буду награждать васъ... И жалованья
вамъ прибавлю, и лошадь для разъѣздовъ пода­
рю... и вещицу золотую, когда случится... Од­
нимъ словомъ, будьте только старательны, и
усердны; а я, съ своей стороны, ужь не остав­
лю васъ безъ награжденія, мой милый! Я такая
дама, что люблю награждать усердіе и предан­
ность.
Богданъ Сіонычъ, сидя на своемъ кончикѣ
стула, чуть не трепеталъ отъ радости, думая,
не во снѣ ли все это ему грезится, и не по­
нимая, за что вдругъ къ нему такое неожи­
данное счастіе привалило!.. Онъ только оскла­
блялъ, отъ невольной восторженной улыбки,
свои сверкающіе бѣлые зубы и учащенно кла­
нялся корпусомъ почти на каждую фразу пре­
старѣлой, но благодѣтельной феи, которая про­
должала все далѣе и далѣе такъ:
— Вы, мой милый, нынѣшній вечеръ остань­
тесь у меня. Я васъ познакомлю съ вашей но­
вой должностью и вообще постараюсь внушить
поближе, въ чемъ именно будетъ заключаться
ваша обязанность... даже маленькій опытъ мож­
но сдѣлать... А завтра, чтобы не терять много
лишняго времени, вы можете расчесться со сво­
имъ хозяиномъ и совсѣмъ уже переѣзжать ко
мнѣ: квартира для васъ будетъ готова.
Къ концу вечера, благодѣтельная фея по­
знакомила своего новаго секретаря съ родомъ
предлежащихъ ему занятій — и Богданъ Сіо­
нычъ какъ нельзя лучше понялъ свою обязан­
ность.
Уѣзжая отъ благодѣтельной феи, онъ громко
разсуждалъ самъ съ собою, витая въ неописан­
номъ восторгѣ: «О! восточна чаловэка—гаропіа

чаловэка! умна чаловэка! восточна чаловэка ни­
когда не пропадаетъ! » и размышлялъ, какой ко­
стюмъ себѣ новый сдѣлать—нѣмецкій или кав­
казскій?—и порѣшилъ, что надо сдѣлать получ­
ше, побогаче и то и другое.
И потекла, какъ по маслу, новая жизнь Бог­
дана Сіоныча, среди секретарскихъ занятій;
онъ обрѣтался въ нѣгѣ, какъ жирный кусокъ
баранины въ пловѣ—и дѣйствительно, не про­
шло года, какъ Богданъ Сіонычъ пополнѣлъ и
умаслился: умаслилась его черная курчавая
пакля на головѣ отъ дорогой, но душистой по­
мады, умаслились его армянскіе глазки, умасли­
лась привѣтливая улыбка, принявшая впро­
чемъ, въ отношеніи его старыхъ товарищей и
знакомыхъ, нѣсколько нахальный характеръ.
Такимъ образомъ, на двадцать четвертомъ
году отъ рожденія, Богданъ Сіонычъ составилъ
свою блистательную карьеру. Съ тѣхъ поръ про­
шло безъ малаго двадцать лѣтъ—слѣдовательно,
Богдану Сіонычу въ настоящую минуту сорокъ
четыре.
И вотъ каковымъ знаютъ его наши современ­
ники, а въ томъ числѣ и бытописатель петер­
бургскихъ типовъ.
Богданъ Сіонычъ—мужчина высокаго и вид­
наго роста, жеребячьяго вида и, что называет­
ся—«отвратительный красавецъ». Типъ «от­
вратительной красоты» — довольно извѣстный
типъ, и лучшимъ его представителемъ, безспор­
но, является Богданъ Сіонычъ. Богданъ Сіо­
нычъ, отъ времени и нѣжной жизни, умѣренно
утучнѣлъ и неумѣренно обрюзгъ; его мясй до­
вольно пріятными складками расположились во­
кругъ его щекъ и подбородка; толстыя, мяси­
стыя и красныя губы нѣсколько отвисли, но
эту отвислость не менѣе пріятно маскируютъ
великолѣпные черные усы; черные волоса, хотя
и отъ природы курчавые, постоянно и тщатель­
но сохраняются завитыми, при помощи куаферскихъ щипцовъ, и въ видѣ англійской при­
чески съуживаютъ и прикрываютъ и безъ того
уже f аленькій и узенькій лобъ Богдана Сіоны­
ча. Руки его бѣлы, какъ у женщины, и всегда
отличаются мягкою пухлостью. Вообще мяс& у
него чрезвычайно привлекательны и обѣщаютъ
много пріятностей; голосъ баритоннаго свойства
съ пріятною хриплостью; масляные глаза отъ
времени сдѣлались жирными глазами и постоян­
но подернуты пріятной влагой и красноватыми
жилками; одинъ изъ нихъ онъ уснащаетъ стек­
лышкомъ ради изящества и привлекательности.
Костюмы Богданъ Сіонычъ нынче носитъ въ
публикѣ исключительно «нѣмецкіе», великолѣп­
наго англійскаго покроя; толстая массивная цѣ­
почка съ брильянтами и разными дорогими ка­
мешками постоянно украшаетъ его пестрые и
мохнатые жилеты, за которые онъ платитъ
очень дорого; изящная тросточка, съ золотымъ
тяжелымъ набалдашникомъ, всегда красуется
въ его рукахъ, усѣянныхъ разнообразными


— 766 —
перстнями и кольцами, производящими игру и
пріятное сверканіе; брильянтовыя запонки не
сходятъ съ груди и рукавовъ его тончайшей
батистовой рубашки; брильянтовыя и иныя бу­
лавки всегда затыкаютъ его легкіе и яркихъ
цвѣтовъ галстухи, изъ коихъ онъ предпочти­
тельно отдаетъ преимущество розовому. Пер­
чатки Богдана Сіоныча также выбираются изъ
изъ этихъ нѣжныхъ, весеннихъ цвѣтовъ. Во­
обще, Богданъ Сіонычъ мужчина чрезвычай­
но привлекательный и съ большими пріятно­
стями.
Живетъ онъ все въ томъ же домѣ своей бла­
годѣтельной феи, въ особой и съ яркимъ вели­
колѣпіемъ отдѣланной квартирѣ. Отдѣлывалъ ее
самъ Богданъ Сіонычъ, на свой собственный
вкусъ. Къ его услугамъ всегда готовъ велико­
лѣпный рысакъ изъ конюшни феи, запряжен­
ный въ неменѣѳ великолѣпную и очень узень­
кую эгоистку. Обѣденная порція съ шампан­
скимъ (Богданъ Сіонычъ ничего не пьетъ кромѣ
шампанскаго) всегда точно также является къ
услугамъ его желудка, въ аппартаментахъ бла­
годѣтельной феи, которая требуетъ, чтобы онъ
обѣдалъ постоянно съ нею, въ силу своихъ се­
кретарскихъ обязанностей. Когда же фея чув­
ствуетъ себя больною и не встаетъ съ постели,
то она разрѣшаетъ ему обѣдать и внѣ дома, и
тогда Богданъ Сіонычъ отправляется упитывать
себя либо къ Дюссо, либо къ Борелю. Въ націо­
нальныхъ азіатскихъ костюмахъ—его почти ни­
когда не видно; развѣ по утрамъ, въ своемъ
кабинетѣ, облекается онъ въ великолѣпный,
шитый шелками и золотомъ, бархатный халатъ
и таковую же феску, да иногда, по востребованію
феи, является въ черкесской или персидской
формѣ. Въ теченіе двадцати лѣтъ, между про­
чимъ, Богданъ Сіонычъ сдѣлалъ прогрессъ: онъ
научился правильно говорить по-русски—съ
нѣкоторымъ только восточнымъ акцентомъ, и
даже иногда дерзаетъ французскія фразы встав­
лять въ разговоръ свой.
Вотъ какимъ образомъ проводитъ онъ ¿день
свой и—достаточно описать теченіе одного толь­
ко дня его, чтобъ описать уже цѣлую жизнь, въ
коей одинъ день отъ другого почти ничѣмъ для
него не отличается.
Просыпается Богданъ Сіонычъ на своемъ
мягкомъ ложѣ, украшенномъ великолѣпнымъ
балдахиномъ, не раньше двѣнадцати часовъ
дня, и въ постели принимается пить шоколадъ.
Онъ по утрамъ всегда пьетъ этотъ пріятный на­
питокъ. Затѣмъ, облекшись въ упомянутые халату
и феску, Богданъ Сіонычъ принимается за свой
туалетъ, на который употребляетъ ровно два
часа времени: вспрыскиваетъ и умащаетъ мясй
тѣла своего различными ароматическими водами
и винеграми, моетъ лицо и руки весьма тон­
кими и душистыми мылами, обтачиваетъ въ
видѣ миндалинъ свой ' розовые ногти, на что
употребляется имъ до дюжины разныхъ пилокъ,

щеточекъ, ножницъ, щипчиковъ и т. д. Бог­
данъ Сіонычъ вообще спеціалистъ по части
туалета. За отдѣлкой рукъ слѣдуетъ отдѣлка
физіономіи и прически. Прежде всего, въ этомъ
случаѣ, Богданъ Сіонычъ садится къ зеркалу
и самоуслаждается своей физіономіей, любуясь
на Богомъ данную ему красоту, и затѣмъ уже
приступаетъ къ уснащенію ея кольдкремомъ и
различными косметиками, бѣлилами, румянами
и т. д. Это — часть кожи; за нею слѣдуетъ
часть волосъ, т. е. голова, усы и брови. Тща­
тельно осмотрѣвъ, нѣтъ ли гдѣ сѣдого волоса
и, буде таковой отыщется, еще тщательнѣе
выдернувъ его, Богданъ Сіонычъ чешетъ и
гладитъ крошечной гребеночкой усы и брови,
которыя фабритъ и сурмитъ, волосокъ къ во­
лоску, какими-то очень цѣнными мазями. Этимъ
актомъ заканчивается первая часть туалета—
иллюстрированіе, и начинается вторая — одѣ­
ваніе. Здѣсь, какъ сказано уже, господствуютъ
тончайшій батистъ, легкіе, яркіе галстухи,
пестрые мохнатые жилеты, полосатые свѣт­
лыхъ цвѣтовъ брюки и пиджакъ. Богданъ Сіо­
нычъ очень любитъ пиджаки. Вообще, не взи­
рая на свои сорокъ четыре года, Богданъ
Сіонычъ постоянно и неизмѣнно сохраняетъ
пристрастіе къ одѣванію себя à l’enfant. По
окончаніи второй части, онъ садится завтра­
кать, при чемъ кушаетъ кровавый бифстексъ,
съ кухни благодѣтельной феи, или страсбург­
скій пирогъ съ трюфелями, или устрицъ, съ
омарами — вообще блюда, имѣющія свойства
возбудительныя и укрѣпительныя. Запиваетъ
все
это
Богданъ Сіонычъ, разумѣется,
шампанскимъ и затѣмъ отправляется къ сво­
ей благодѣтельной феѣ, для отправленія се­
кретарской обязанности. Фея, отъ старости,
одряхлѣла совсѣмъ. Подобныя феи не въ ди­
ковинку въ нашихъ обществѣ. Онѣ были, есть
и будутъ, и на ихъ пай неизмѣнно будутъ на­
ходиться Богданы Сіонычи. Это, между про­
чимъ, доказывается и тѣмъ, что нашъ Бог­
данъ Сіонычъ, подъ сурдинку и втайнѣ отъ
своей главной покровительницы, находится въ
обожаніи, за свои пріятныя качества, и еще
у двухъ престарѣлыхъ, но добродѣтельныхъ
фей, при помощи которыхъ даже нѣкоторый
капиталецъ составилъ себѣ и пускаетъ его въ
оборотъ, подъ вѣрные залоги, на проценты, въ
ожиданіи будущихъ великихъ и богатыхъ благъ
и милостей, ибо главная его фея, по духовному
завѣщанію, отказала ему все свое состояніе. И
такъ, въ будущемъ, Богдана Сіоныча ждетъ
еще весьма значительное богатство.—Вотъ, что
значитъ карьера черезъ собственныя пріятныя
качества!
Спустя часа два послѣ обѣда, вмѣстѣ съ фе­
ей, Богданъ Сіонычъ почтительно лобзаетъ
ея ручку и удаляется. Фея при этомъ почти
всегда вручаетъ ему на карманныя издержки
нѣкоторую сумму, за усердіе и преданность—


— 767 —
и Богданъ Сіонычъ, вполнѣ счастливый и до­
вольный своимъ днемъ и собою, катитъ на
рысакѣ либо въ балетъ (другихъ театровъ онъ
не посѣщалъ и не посѣщаетъ), либо къ кото­
рой нибудь изъ своихъ второстепенныхъ бла­
годѣтельницъ, и такъ проводитъ время зимою
часовъ до одиннадцати, въ одиннадцать же
надо ѣхать въ танцклассъ къ Ефремову: а
лѣтомъ съ десяти часовъ его всегда можно
встрѣтить у Излера или на балахъ въ «Ху­
торкѣ», гдѣ онъ дружески знакомъ со всѣми
доморощенными нашими ригольбопіами и, ужь
конечно, съ героемъ санкт-петербургскаго кан­
кана—какимъ-нибудь Тюленевымъ или Факинымъ, котораго всегда поитъ коньякомъ и шам­
панскимъ. Здѣсь уже Богданъ Сіонычъ лицо
покровительствующее, а не покровительствуе­
мое. Здѣсь уже онъ старается всѣмъ показать,
что не его содержатъ, а онъ содержитъ,—
здѣсь онъ самъ себѣ баринъ и никого знать
не хочетъ, а только относится въ нѣсколько
поощрительномъ и покровительственномъ тонѣ
къ ригольбошамъ. Было время, когда Богданъ
Сіонычъ заискивалъ въ разныхъ кутящихъ ти­
тулованныхъ именахъ и набивался на зна­
комство съ ними, но титулованныя имена его
отвергли, и онъ — нечего дѣлать! — прину­
жденъ былъ успокоиться на герояхъ канкана
п т. п. личностяхъ, среди которыхъ покрови­
тельственно первенствуетъ.
Однажды нѣкто отнесся къ Богдану Сіонычу съ такого рода словами:
А знаете ли, Богданъ Сіонычъ! говорятъ,
что вы геліотропъ во фракѣ.
— Что-жь, отвѣчаетъ невозмутимый краса­
вецъ, геліотропъ хорошій цвѣтокъ; въ немъ ни­
чего дурного нѣту.
— Ничего, хорошій, только запахъ ужь
очень силенъ...
— А вотъ мои запахъ! возразилъ Богданъ
Сіонычъ, хлопнувъ себя по боковому карману,
гдѣ лежалъ его полный бумажникъ.—Тамъ пу­
скай себѣ говоритъ кто что хочетъ: а вотъ я,
хоть геліотропъ во фракѣ, по ихнему, а могу
сейчасъ ужинъ хоть на пятьдесятъ персонъ
потребовать, да пять дюжинъ шампанскаго
поставить, а кто говоритъ-то, тотъ, подиви
одной бутылки не въ состояніи заказать. Вотъте я и геліотропъ! Эй, вы, барышни, кава­
леры! пойдемте-ка ужинать! съ гордостью за­
ключилъ Богданъ Сіонычъ, обращаясь къ нѣ­
сколькимъ знакомымъ ему личностямъ, не­
обыкновенно довольный собою и своимъ отвѣ­
томъ.
Какъ видите, Богданъ, Сіонычъ — фило­
софъ, и, съ своей точки зрѣнія, пожалуй что
выходитъ и правъ.
Къ Богдану Сіонычу всегда присоединяют­
ся нѣсколько лизоблюдовъ, которые рады по­
ѣсть и попить на его счетъ, и за это превоз­
носятъ его умъ, красоту, таланты и даже гор­

дятся его дружбою. Значитъ и Богданъ Сіо­
нычъ имѣетъ своихъ поклонниковъ и парази­
товъ.

III.

Гнилушнмца съ Чернышева моста.
. Еще не такъ давно было время, когда Фон­
танка украшалась старыми Екатерининскими
мостами, въ томъ самомъ родѣ, образцами ко­
тораго остаются нынѣшніе мосты: Чернышевъ
и Калинкинскій. Мнѣ, и самъ не знаю поче­
му, съ дѣтства еще нравились эти, мрачной,
тяжелой формы, гранитныя башенки, съ тя­
желыми цѣпями: въ нихъ есть что то свое­
образное, характерное, что то — стариною
вѣющее. Я весьма былъ недоволенъ, когда пе­
редѣлывали мосты: Семіоновскій, Семеновскій
и Измайловскій. Правда, они теперь очень лег­
ки, широки и даже по-своему изящны, но,
увы! это какое то казенное изящество, гла­
денькое, безличное, безхарактерное, которое не­
вольно претитъ каждому человѣку, чувствую­
щему хотя какое нибудь влеченіе къ харак­
тернымъ формамъ. И часто случается, когда
я прохожу по Чернышеву мосту, мнѣ прихо­
дитъ на умъ: вотъ и за тебя, старикъ, скоро
примутся, и тебя похерятъ, а съ тобой и еще
одинъ памятникъ петербургской старины уни­
чтожатъ. Конечно, хотя еще у Петербурга и
не Богъ вѣсть какая старина, да все-таки
пусть ужь лучше будетъ эта, чѣмъ вовсе ни­
какой.
Чернышевъ мостъ наиболѣе успѣлъ сохра­
нить до нашихъ дней свою старую самобыт­
ность и характеръ. По Чернышеву, отъ ран­
няго утра и до поздняго вечера, не пере­
стаетъ сновать и перетасовываться прохожій
людъ—потому мѣсто-то ужь очень бойкое. Чер­
нышевъ мостъ представляется своего рода
торговымъ пунктомъ. Особенно по утрамъ про­
является въ немъ эта промышленно-торговая
сторона. Тутъ барышники-перекупщики или
«.мѣшки», какъ называютъ ихъ мазурики, у
темнаго люда «вольный товаръ» съ рукъ на
руки перекупаютъ, тутъ появляется лотокъ, по­
крытый тряпицею, изъ-подъ которой проби­
вается паръ съ запахомъ съѣстнаго, а надъ
лоткомъ—промышленно-лукавая рожа на рас­
пѣвъ, выкрикиваетъ фальцетомъ: «пироги го­
рячи! съ лучкомъ, съ квасомъ, съ рыбицейкапустой, съ честною говядинкой, съ тугою
начинкой. Пожалуйте-съ, съ почину!» Рядомъ
съ пирогами другой лотокъ и другая промыш­
ленно-лукавая рожа, и другое опять выкрики­
ванье: «калачи-горячи, что ни есть изъ печи,
сайки московски. Пожалуйте-съ!» А на дру­
гой сторонѣ, у гранитныхъ перилъ, старикаш­
ка-торговецъ располагаетъ свою выставку, съ
яблоками, орѣхами-и всякимъ пряникомъ. Ря­


— 768 —
домъ съ этимъ дессертомъ помѣщается дру­
гая выставка, содержаніе которой не трудно
за нѣсколько шаговъ угадать по одному толь­
ко запаху—это издѣлія метръ-д’отелей изъ гусачныхъ заведеній Вяземскаго дома; издѣлія
сіи суть бычьи внутренности: печенка и руб­
цы, которыми можно полакомиться не только
за копейку серебромъ, но и за грошъ, даже
отрѣжутъ ихъ, коли угодно, и на мѣдную де­
нежку. Немножко подалѣе отъ рубцовъ и пе­
ченокъ, у спуска набережной, останавливают­
ся ручныя телѣжки и, на каждой изъ этакихъ
телѣжекъ, толстая баба въ платкѣ и шугаѣ;
бабы эти необыкновенно бойки и задирчиво
тараторливы: онѣ—то и дѣло брехаютъ да пе­
реругиваются между собою и каждая старается
перекричать другъ дружку.
— «Кавалеръ» или «мужичекъ поштенный!» кричитъ обыкновенно такая баба про­
хожей сермягѣ или солдатскому «пальту». —
Слышишь ты, кавалеръ! картофельцы не хошь
ли вареной! только что наварила. Сама варила;
вотъ сейчасъ вывезла!
Пальто или сермяга подходитъ и останавли­
вается передъ бабой.
— Картошка что ль? вопрошаетъ онъ, хотя
самъ вполнѣ убѣжденъ, что это именно не что
иное, какъ только картошка.
— Картошка, родимый, картошка, привѣт­
ливо отвѣтствуетъ баба.
— Вареная, что-ль?
— Вареная, родимый, вареная.
— Да, можетъ, не доспѣла?
— Ну вотъ-те и на! песъ экой, право песъ!
чего лаешься-ту? ты напрежъ купи да отвѣ­
дай, а потомъ давай хаять да лаяться. Вид­
но, въ карманахъ-то звякало не ночевало?
свищетъ?
— А ты молчи! потому — какъ ты баба—
одно слово торговка, такъ ты и молчи. Покупатѳлевъ не забижай!
— А самъ чего лаешься? что-жь за эфто
вашего брата хвалить, что ли?
— Не хвалить, а сказано: покупатель, пото­
му, значитъ, я и могу.
— Покупатель!., чего кочевряжешься-то?..
покупатель!., хорошъ покупатель, а самъ еще
и денегъ на ладоху не выложилъ.
— Ну, не сумлевайся! вотъ-тѳ и деньги!
небось: про весь твой товаръ пожалуй станетъ,
да еще и тебя въ придачу прихватимъ.
— Ну-да, какъ-же, прихватите! чего голчить-то? ты деньги выкладывай! на сколько
те картошки-то?
— Вали на копейку!
— Ишь, чортъ! купилъ на копейку, а на
пятакъ наругался! ну ужь народецъ, право!
тараторитъ торговка, подымаясь съ телѣжки
и изъ-подъ сѣдалища своего, коимъ служилъ
чугунокъ, наполненный ея товаромъ и покры­
тый тряпицею, вынимаетъ она въ горсти пять

картофелинъ, кои тутъ же, съ рукъ на руки,
передаетъ своему покупателю.
— Ты что-жь это тетка, сама такъ на товарѣ
то и сидишь? вопрошаетъ онъ балагурочнымъ
тономъ, облущивая кожицу.
— Ну, такъ что-жь? Самъ видишь,—сижу!
возражаетъ баба, которая никогда не прочь по­
болтать или поругаться.
— Грѣешь его, что-ль!
— Конечно грѣю! паръ мёнѣ выходитъ, объ­
ясняетъ торговка, упрятывая въ карманъ вновь
пріобрѣтенный капиталъ за продажу пяти кар­
тофелинъ.
По утрамъ, около всѣхъ этихъ снабдителей
пищею голоднаго человѣчества, постоянно пре­
бываетъ сѣрая толпа рабочаго люда, алчуща­
го пироговъ, печенки или картофелю. Къ деся­
ти часамъ утра толпы этой уже нѣтъ, она ма­
ло-по-малу разсѣевается, опустошивъ пирожные
лотки и телѣжки съ картофелемъ, послѣ чего
коммерсанты эти удаляются во-свояси, либо
почить отъ торговыхъ дѣлъ своихъ, либо запа­
стись новымъ товаромъ. Остаются весь день
при своихъ выставкахъ—только старикашка
съ дессертомъ, печенки съ рубцами да саеч­
никъ.
Но около этого времени на срединѣ моста,
подъ сквозными его башенками, появляется
новая отрасль коммерціи, пребывающая тутъ
въ неизмѣнномъ положеніи до заката солнеч­
наго.
Всѣ вышеописанные коммерсанты и коммерсантки—люди болѣе или менѣе самостоя­
тельные, чувствующіе необходимость своего то­
вара для потребителя, и потому они всегда
бойки и довольны собою. Это, такъ сказать,
негоціанты - аристократы и капиталисты Чер­
нышева моста. Но, кромѣ ихъ, есть еще сво­
его рода мизерабли, паріи Чернышевской тор­
говли; эти-то паріи появляются на мосту, подъ
башенками, въ одиннадцатомъ часу утра, для
производства своихъ оборотовъ. Паріи принад­
лежатъ исключительно къ прекрасному полу.
Это тощія, хилыя, согбенныя старухи, въ ка­
кихъ-то лохмотьяхъ вмѣсто одежды, съ драноч­
ной корзинкой въ полъ-аршина, и ужь много,
коли въ аршинъ длины, — вмѣстилищемъ ея
скуднаго товара. Около девяти часовъ утра,
эти жалкаго вида существа плетутся нога за
ногу своей трясущейся, старчески-немощной
походкой въ направленіи къ толкучешному
переулку. Онѣ пробираются подъ Щукинъ, въ
ягодный рядъ, за пріобрѣтеніемъ необходимаго
имъ товара.
Придетъ, напримѣръ, такая старушонка къ
какой нибудь ягодной лавкѣ, станетъ смиренно
у входа, перекрестится на икону—и затѣмъ по­
ясной поклонъ господамъ торговцамъ.
— Чего тебѣ, карга? Зачѣмъ пришла? спра­
шиваетъ разбитной приказчикъ въ чуйкѣ и бѣ­
ломъ фартукѣ.


— 769 —
— За товарцемъ, батюшка, за товарцемъ,
родненькій! Не откажи, кланяется ему старуха.
— Зачѣмъ отказывать? Товаръ продажу лю­
битъ. Какого же тебѣ товарну требуется?
— Вѣстимо, родненькій, нашего фрухтоваго.
— Заплатаннаго, дыряваго, что-ли? Ступай
въ лоскутный, тамъ-те отмѣрятъ, и отрѣжутъ, и
выдадутъ сполна, шутитъ приказчикъ.
— Зачѣмъ въ лоскутный! Мы по малости, на­
счетъ фрухты разной.
— Пониматцы! Стало быть тебѣ насчетъ
фруктовыхъ удовольствій?
— Оно самое и есть, батюшко, оно самое!
— Ты такъ и говори! Что жь тебѣ свѣжаго,
али тухленькаго, прокислаго?
— Ты мнѣ, батюшко, тронутаго положи, пор­
чи этой самой по малости...
— Стало быть, гнилья? Ладно! Чего да чего
тебѣ?
— Ну, вотъ, хоша бы пильцынчиковъ.
— Можно! Такихъ отпущу, что за король­
ковъ сойдутъ! Еще чего?
— Ну, вишенья, примѣрно...
—- И этого добра можно! давай три копейки
да подставляй корзинку, все за разъ вытрушу!
И торговецъ, за какія нибудь двѣ—три ко­
пейки, наложитъ разнаго бракованнаго гнилья,
которое слѣдовало бы выбросить: апельсиновъ
прогорьклыхъ и до зеленаго моху заплѣсневѣлыхъ, вишень душеныхъ или, смотря по време­
ни года, грушъ, сливъ, яблоковъ (зимою обыкно­
венно мерзлыхъ), и вотъ съ этимъ дешевымъ
товаромъ торговка отправляется себѣ помалень­
ку той же самой приниженно-немощной поход­
кой къ Чернышеву мосту. Тутъ уже у нея испоконъ вѣку есть одно насиженное мѣстечко йодъ
которой-нибудь изъ четырехъ башенокъ, мѣ­
стечко, занимаемое ею постоянно изо-дня-въдень, въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ, такъ что
кажется, будто ни это мѣсто безъ нея, ни она
безъ этого мѣста даже и немыслимы, невообрази­
мы. Вотъ, прибредетъ себѣ эта старушенція
подъ башенку, перекрестится на всѣ четыре сто­
роны—чтобы торговля спорѣе шла, и садится
у своей корзинки обчищать плѣсень, пересчи­
тывать наличное число фруктъ и раскладывать
товаръ, для привлеченія покупателей ея, показ­
ною, т. ѳ. менѣе тухлою и гнилою стороною.
Съ вишнями и красной смородиной поступается
обыкновенно такимъ образомъ: вынимаетъ ста­
руха предварительно изъ кармана или изъ-за
пазухи опорокъ стараго нитянаго чулка, затѣмъ
отбираетъ смородину по пяти вѣточекъ, а вишни
по пяти ягодъ, дѣлаетъ изъ нихъ пучечки, ко­
торые обматываетъ чулочной ниткой и раскла­
дываетъ по порядку на днѣ своей убогой кор­
зинки, затѣмъ, чтобы по денежкѣ, и много уже
если по грошу, продать каждый такой пучечекъ
охочему покупателю.
Какъ скоро товаръ обчищенъ, пересчитанъ

и разложенъ, торговка прислоняется спиною
къ гранитной стѣнкѣ Чернышевской башенки
и въ этомъ спокойномъ положеніи, кажись ни
разу не измѣнивъ своей позы, сидитъ себѣ цѣ­
лый день до заката солнечнаго, и развѣ только
наклонится немного впередъ, чтобы подать по­
купателю гнилой апельсинъ или пучечекъ сво­
ихъ вишень. Зимою, морозъ и стужа дони­
маютъ ея зябкое тѣло, а она, знай себѣ, сидитъ,
посинѣлая отъ холоду, да въ лохмотья заку­
таться старается. Осенью дождливой еще хуже
чѣмъ зимой иной разъ приходитъ, потому—дож­
дикъ какъ зарядитъ на цѣлые сутки не пере­
ставая, такъ всю одежину промочитъ на ней,
словно бы она полдня въ ушатѣ мокла—а ста­
руха все сидитъ передъ своимъ товаромъ, по­
тому ей дѣлать больше нечего, какъ только си­
дѣть, ибо хозяйка, у которой она привитаетъ
за полтину въ мѣсяцъ, даетъ ей мѣсто на полу
у печки, гдѣ старуха можетъ себѣ лечь да вы-.
спаться ночью, а днемъ для нея угла не по­
лагается, такъ какъ она человѣкъ торговый и
день при своей коммерціи проводитъ. Вотъ ужь
лѣтомъ, такъ совсѣмъ лафа для нея, потому,
солнышко съ утра до вечера припекаетъ и рас­
париваетъ ея древнія кости. Чѣмъ жарче, тѣмъ
для нея лучше. Сидитъ себѣ старуха, повер­
нетъ свою спину подъ солнце, и какъ только
проберутъ ее горячіе лучи, такъ и покажется
у нея на старческомъ безжизненномъ лицѣ тихо­
самодовольная улыбка несмысленнаго младенца.
Эти старухи-торговки всегда почти круглыя
сироты; нѣтъ у нихъ ни близкихъ, ни родныхъ,
ни знакомыхъ, сами онѣ себѣ и призоръ и за­
бота, некому о нихъ подумать, некому пріютить;
живетъ она себѣ—и никому до нея нѣтъ дѣла,
а умретъ—полиція похоронитъ. Поэтому ей, въ
ея одинокой, холодной и безпривѣтной старости,
некого любить, не къ кому привязаться—ну,
вотъ она и любитъ Чернышевъ мостъ, который
пріютилъ ее, да солнце, которое порою пригрѣваетѣ ее.
Такъ какъ она принадлежитъ къ Чернышев­
скимъ паріямъ, то поэтому ни съ кѣмъ не тара­
торитъ, не голчитъ, а пребываетъ въ ненару­
шимомъ уничиженно-смиренномъ молчаніи. Она
не кричитъ о своемъ товарѣ и не зазываетъ
покупателей подобно толстой картофельницѣ—
она молчалива и покорно ждетъ той минуты,
когда покупатель самъ подойдетъ къ ней и
спроситъ:
— Почемъ пильцыны?
— По грошу штука, батюшка, по грошику
по мѣдному.
— Что такъ дорого?
— Въ такой ужь цѣнѣ товаръ стоитъ, батюш­
ка! Время ноня, самъ знаешь, какое!
— Да вишь ты, гнилой онъ у тебя совсѣмъ.
— Нѣтъ, батюшка, онъ не то, что гнилой,
а такъ, порча маленькая есть! Ужь что есть, то>
есть! Про то и спорить не стану.


— 770 —
— Идетъ, что-ли, за грошъ пара? А то и
покупать не стану!
— Ну, ужь что съ тобой, бери, батюшка, бери
пожалуй и парочку, товаръ хорошій, хвалить
станешь. И старуха необыкновенно рада лиш­
нему грошу, ибо грошъ—это чуть-ли не высшая
сумма, до которой простирается поштучная цѣна
ея товару. Торговый оборотъ такой старухи
простирается въ день отъ шести до десяти и
много-много если до пятнадцати копеекъ, изъ
которыхъ она должна еще копейки двѣ-три удѣ­
лять иногда градскому стражу, чтобы тотъ пре­
бывалъ къ ней благомилостивъ и не сгонялъ
ее съ моста. Поэтому неудивительно, что кар­
тофельница смотритъ съ презрѣніемъ на гнилушницу (о саечникахъ съ пирожниками я ужь
и не говорю)! Оборотъ картофельницы прости­
рается въ утро отъ тридцати до пятидесяти ко­
пеекъ, слѣдовательно она богачиха и имѣетъ
полное право тараторить и сцѣпляться зубъза-зубъ со своими товарками и своими покупа­
телями.
Покупатели гнилушницы въ то же время и
враги ея; это почти исключительно тѣ оборвыши
мальчишки и дѣвчонки, которые неотвязно при­
стаютъ къ каждому прохожему и, попрыгивая
у него съ боку, ноютъ самымъ надоѣдливымъ
образомъ: «баринъ миленькій, голубчикъ, си­
ротѣ копеечку Христа-ради!..» Такой обо­
рвышъ, пользуясь своей неотвязностью, бѣ­
житъ за вами до тѣхъ поръ, пока вы ради
того только, чтобъ онъ отсталъ, дадите ему
какую нибудь мелочь. Какъ только почув­
ствуетъ онъ въ рукѣ своей монету, такъ тот­
часъ же и бѣжитъ—либо въ лавочку мелочную
за леденцомъ, либо къ гнилушницѣ за апель­
синомъ. Чуть вздремнетъ себѣ самую малость
эта гнилушница, какъ къ ней подкрадывается
ея обычный покупатель и цапаетъ изъ кор­
зинки первый попавшійся фруктъ, что обыкно­
венно вызываетъ одобрительный хохотъ него­
ціантовъ-аристократовъ: они очень любятъ,
когда нищіе ребятишки подшучиваютъ надъ
гнилушницами. И гнилушница никогда пе по­
бѣжитъ въ погоню за похитителемъ, во-первыхъ
не догнать, а во вторыхъ—тронься она только
отъ корзинки, остальные ребятишки тотчасъ же
весь ея товаръ расхватаютъ; поэтому она
ограничивается только шамканьемъ какой-то
должно быть очень сердитой брани, да угрозою
своимъ трясущимся старческимъ кулакомъ, что
обыкновенно очень утѣшаетъ вышесказанныхъ
аристократовъ.
Судьба гнилушницы—очень грустная судьба.
Впереди для нея болѣзнь—и похороны въ об­
щей ямѣ отъ полиціи, въ настоящемъ—еле хва­
таетъ на хлѣбъ насущный, а въ прошедшемъ...
Въ прошедшемъ гнилушница обыкновенно была
однимъ изъ двухъ: либо она обрѣталась въ зва­
ніи солдатки, жила съ мужемъ въ казармахъ
за отдѣльными ширмами, имѣла когда-то чепецъ

съ розовыми лентами и пила кофе, а сосѣдки
съ почтеніемъ именовали ее Ниловной или Про­
кофьевной. Но умеръ мужъ, ресурсовъ никакихъ
не осталось, подошла старость, немочь, болѣзнь,
въ богадѣльню попасть не всегда удается, п
вотъ, чтобы не ходить съ сумою по міру, Ни­
ловна избрала себѣ Чернышевъ мостъ, завела
на немъ коммерцію и стала гнилушницеи. Это
одно, чѣмъ могла она жить до настоящаго по­
прища. А бываетъ и такъ, что лѣтъ тридцатьсорокъ тому назадъ, эта самая торговка бли­
стала красотой и нарядами, каталась въ экипа­
жахъ, потомъ спускалась все ниже и ниже, съ
Морской улицы переѣзжала къ мадамѣ на Мѣ­
щанскую, мѣняла очень много квартиръ и все-то
ниже да хуже, пока наконецъ, за наступившею
старостью, держать нигдѣ не стали; а тутъ под­
ступила болѣзнь да больница. И затѣмъ, малопо-малу, дошло до Чернышева моста. Сидитъ
себѣ тутъ такая гнилушница, понуря свою дрях­
лую, удрученную нуждой да безпомощностью го­
лову, сидитъ и въ зной, и въ стужу, и на без­
жизненномъ лицѣ ея ничего не выражается, кро­
мѣ животнаго, физическаго ощущенія холода или
ощущенія солнечныхъ лучей; а можетъ быть
только отъ старости это лицо закорузло и поте­
ряло способность отражать нравственныя впеча­
тлѣнія думъ и воспоминаній, тогда какъ и эти
думы и эти воспоминанія копошатся въ мозгу
старухи; проходитъ передъ ней—то позоръ съ
нищетой, то позоръ съ блескомъ ея прежнихъ
лѣтъ и невольно предстаетъ дѣйствительность
настоящаго, и какимъ-бы хохотомъ отвѣтила
она въ тѣ далекія-времена тому, кто рѣшился
бы предсказать ей ея же собственную старость
на Чернышевомъ мосту, съ гнилыми апель­
синами?
__

IV.

Кухарка съ Гильдейскаго двора.
Отправьтесь лѣтомъ въ шесть часовъ утра (а
зимою въ началѣ восьмого) по набережной Фон­
танки отъ Чернышева къ Семеновскому мосту,
и у воротъ Мѣщанской гильдіи вы непремѣнно
увидите значительную толпу сѣраго народа, рас­
положившагося кучками вдоль каменной ограды
гильдейскаго дома. Загляните въ ворота — и
и тамъ, во дворѣ, вамъ представится другая,
разнокалиберно-пестрая толпа женщинъ. Толпа
сѣрая состоитъ изъ всевозможныхъ поденщи­
ковъ: тутъ и пильщики съ землекопами, и плот­
ники съ каменщиками, и носильщики, и прочій
работяще-кочевой людъ. Въ толпѣ разнокали­
берно-пестрой и необыкновенно тараторливой—
всякаго рода женская прислуга, низшаго, деше­
ваго разбора, стоящая тутъ въ чаяніи «мѣстовъ».
Есть и горничныя и няньки съ мамками, но
большинство составляетъ классъ кухарокъ.
Петербургская кухарка—типъ совершенно
особаго рода.


— 771 —
Весь средній, небогатый слой петербургскаго
населенія, въ родѣ различныхъ нѣмцевъ, чинов­
никовъ, ремесленниковъ, магазинщиковъ, огра­
ничивается по большей части одною прислугою.
Прислуга эта—кухарка, справляющая дѣло и
за горничную, и за лакея. Поэтому кухарка—
необходимое звено въ жпзни этого средняго не­
богатаго слоя.
У Марьи Ивановны отошла ея Мавра. Марья
Ивановна въ большой досадѣ, потому — этакое
горе, надо идти и отыскивать новую кухарку, да
не-вѣсть еще на какую-то набредетъ, просто
бѣда да и только.
И направляетъ Марья Ивановна стопы свои
во дворъ Мѣщанской гильдіи. Марью Ивановну
тотчасъ же со всѣхъ сторонъ обступаетъ уже
извѣстная читателю разнокалиберно-пестрая и
тараторливая толпа.
— Вамъ, матушка сударыня, прислугу? кого
надо-ть—куфарку, аль дѣвушку? аль можетъ
нянюшку требуется?—Эй, Аленка! Авдотья!
Филипповна! тетушка Дарья! подите сюда!—ба­
рыня куфарку ищетъ! Извольте, сударыня, я
куфарка для вашей милости!—Эхъ ты, ноздря!
какая ты куфарка, тебѣ въ судомойки-то впору!—
А ты на-ко-ся, нешто куфарка?—Кто, я-то?
извѣстно куфарка; я у нѣмцевъ жила!—У нѣм­
цевъ... эка невидаль—у нѣмцевъ! а я у енерала!—Не вѣрьте имъ, сударыня, онѣ колотов­
ки съ Таировскаго переулка, я семь лѣтъ на
одномъ мѣстѣ выжила у господъ и тестатъ
при себѣ имѣю, меня возьмите!
Марья Ивановна совсѣмъ съ ногъ сбита отъ
этого всесторонняго напора пестрой толпы и
оглушающаго перезвона сотни крѣпкихъ, фальцетовыхъ горлышекъ. Наконецъ ей удается за­
мѣтить одну, которая показалась посуразнѣе
прочихъ и кое-какъ, съ помощью локтей и ку­
лаковъ избраннаго субъекта, выбралась она изъ
этой давки и толкотни, въ сторону, на простор­
ное мѣстечко.
— Ишь ты, барыня! чиновница! мразь ка­
кая-то; надо быть шушера, огрызокъ обглодан­
ный, коли такую прислугу выбрала! ну, вѣсти­
мо, по барынѣ и куфарка—на пятакъ говядины
кошачьей покупать вмѣстѣ станутъ! со смѣ­
хомъ раздаются во слѣдъ Марьи Ивановны
язвительныя замѣчанія толпы, словно бы этой
толпѣ, всей разомъ, хотѣлось попасть въ ку­
харки къ Марьѣ Ивановнѣ. .
— Свиньи! отстрѣливается назадъ избран­
ный субъектъ и очень услужливо обращается
къ нанимательницѣ.
— Извольте рядиться, сударыня: вамъ ку­
фарку, стало быть, требуется?
— Кухарку, моя милая.
— Значитъ, стряпать надобно?—это можно,
сударыня, я на хорошихъ мѣстахъ жила и стря­
пать умѣю! а еще чтб потребуется? Половъ то
много ли у васъ?
— Три комнаты, моя милая.

—. Такъ-съ; а стирки много ли?
— Нѣтъ, немного; такъ развѣ простирушкаг
какая-нибудь, маленькая. Ну, комнаты подме­
сти, постель убрать, барину сапоги вычистить—
вотъ только и всего, семейство у насъ малень­
кое, а жалованья—три рубля въ мѣсяцъ.
— Маловато, сударыня, нониче мѣста-то
какія—сами извольте знать. Мнѣ, вонъ, къ
купцамъ мѣсто выходило, пять рублевъ въ
мѣсяцъ съ хозяйскимъ горячимъ, такъ собствен­
но потому не пошла, что стряпни много: на
цѣлую артель готовить.
— Ну, потомъ къ празднику и въ именины
подарокъ—ситцу на платье, продолжаетъ Марья
Ивановна, взманивая своего субъекта.
— Такъ-то ' такъ, сударыня, возражаетъ
субъектъ, одначе же намъ никакъ невозможно,
потому: я вашей милости буду хорошая ку­
фарка, я въ чепцахъ могу ходить и къ кофіямъ привыкла — поэтому мнѣ нельзя, какъ
вотъ тѣмъ свиньямъ, что стоятъ-то. А ежели
милость ваша будетъ положить четыре рубля,
да полтину на горячее, такъ мы порядимся.
— Да ты что, моя милая, готовить-то
умѣешь?
— Ужь не извольте безпокоиться, сударыня,
все, чтб вашей милости завгодно будетъ, все
умѣю. Супъ, примѣромъ сказать, щи тамъ что
ли какія, пирогъ спечи, биштекъ зажарить—
все это могу.
— И пирожное и слоеное тѣсто умѣешь?
— И пирожное могу—все могу, потому: какъ
я у нѣмцевъ жила и у полковника тоже жила,
такъ всему этому я обучена, значитъ.
Марья Ивановна, соблазненная пріятной
перспективой пироговъ, биштековъ и даже пи­
рожнаго со слоенымъ тѣстомъ, почти согла­
шается на условія избраннаго субъекта и
даетъ ей три съ половиной жалованья и пол­
тину на горячёе. Субъектъ согласенъ и вслѣдъ
за Марьей Ивановной отправляется на мѣсто
новаго своего служенія.
Но первый дебютъ оказывается вполнѣ не­
удачнымъ: поданный супъ является какою-то
прѣснопомойною бурдою грязнаго цвѣта съ
дымнымъ запахомъ; «биштекъ» съ успѣхомъ
можетъ играть роль гарнизонной подошвы или
топора зажареннаго, а слоеное тѣсто сильно
смахиваетъ на подсушенный и запеченный
комокъ клейстера. Марья Ивановна сначала
въ недоумѣніи, потомъ въ досадѣ, при видѣ
добра столь много перепорченнаго, и наконецъ
въ сердцахъ,—ибо Марья Ивановна голодна
и все ея семейство тоже голодно.
— Ужь вы извините, сударыня, на пѳрвыйто разъ несовсѣмъ удалось, потому: не огля­
дѣлась я еще, да и дѣло-то спѣшное, оправды­
вается кухарка.
— Да какъ же ты, моя милая, говорила, что
все умѣешь?
— Ну, что-жь, оно и точно, что умѣю, а


— 772 —
только не удалось... Кто-жь его зналъ, что
оно не удастся?
— Да ты умѣешь, напримѣръ, сдѣлать драченое?
— А что это такое драченое?
— Какъ что? извѣстно что—кушанье такое!
вѣдь ты кухарка, стало быть должна знать.
— Нѣтъ, матушка сударыня, такихъ кушаньевъ я и не слыхала; а вы извольте ска­
зать, что оно такое, такъ я вамъ состряпаю
въ лучшемъ видѣ, какъ быть слѣдуетъ.
— Ну, а шмандкухенъ умѣешь?
— Какъ вы изволите сказать-то-съ?
— Шмандкухенъ.
— Это что-же такое?.. Мнѣ и не выговорить-то... Отродясь не слыхала.
— Да вѣдь ты же у нѣмцевъ жила, сама
говоришь!
— Такъ что-жь, что у нѣмцевъ? Я точно
у нѣмцевъ жила, только въ нянюшкахъ слу­
жила и у полковника тоже служила... А вы
ужь, матушка, это не дѣло требуете. Я, какъ
есть куфарка, такъ вы мнѣ закажите биштекъ,
али супъ—я вамъ изготовлю.
— Ну, вотъ ты дрянь и изготовила!
— Это ужь, матушка, не отъ меня, а отъ
Бога, потому: случай такой вышелъ, я вамъ
и докладываю. А только вы не дѣло требуете
и я не знаю, какъ вамъ угодить, потому: какъ
я всегда на хорошихъ мѣстахъ жила и всѣ
были мною навсягды оченно довольны.
— Ты сколько говядины сегодня купила?
— Сколько приказывали—пять фунтовъ, зна­
читъ.
— Сколько же ты дала за нее?
— Шесть гривенъ, матушка. Все равно—
что на супъ, то и на биштекъ брала
— Да вѣдь ты это не филей зажарила.
— Какой это филей?.. Я просто, матушка,
говядину зажарила.
.— Что-жь ты, значитъ, грудинку или зави­
токъ взяла?
— Я, матушка, и не знаю, что это вы только
спрашиваете? какой такой завитокъ? я просто
говядины спросила пять фунтовъ, какъ при­
казывать изволили, мнѣ и отпустили ПЯТЬ.
— Да вѣдь это не первый сортъ!
— Доподлинно не знаю, матушка, можетъ
п первый, спорить не хочу!
— Такъ какъ же ты по двѣнадцати-то ко­
пеекъ заплатила если не первый?
— Ужь не взыщите, матушка, опростово­
лосилась! проштрафилась на первый разъ, про­
стите!...
— Ты, какъ видно и въ кухаркахъ-то ни­
когда не живала, матушка! вотъ оно что! а на­
нимаешься!...
— Оно точно, что въ куфаркахъ не жи­
вала, а жила въ нянюшкахъ, да въ судомой­
кахъ:, одначе же и въ куфаркахъ могу жить,
поташ ƒ мудрости тутъ никакой большой нѣту

и я все это могу. Вы только растолкуйте да
покажите, а тамъ ужь не ваша забота—оста­
нетесь довольны.
Марья Ивановна въ большомъ горѣ; однако—
нечего дѣлать, надо пока на время помирить­
ся и съ этою, до пріисканія новой, болѣе подхо­
дящей. Подъ вечеръ, убравшись у себя на
кухнѣ и перемывъ посуду, кухарка просится
«со двора, на полчасика, не болѣ, потому: на
фатеру надо за пожитками сбѣгать,—сундукъ
тамъ оставленъ, а ужь вы не извольте безпо­
коиться, безпремѣнно приду впору, вотъ и пачпортъ свой вамъ оставляю».
Покопошившись еще нѣсколько времени, по­
ка господа соснуть легли, кухарка наконецъ
удаляется. Но проходитъ не полчаса, а цѣлые
полтора—а ея все нѣтъ какъ нѣтъ. Марья
Ивановна въ тревогѣ и досадѣ: самоваръ не­
кому поставить, сама должна уголья подкла­
дывать и въ булочную сбѣгать. Проходитъ ночь—г
кухарка все-таки не возвращается. Марья Ива­
новна ума никакъ не приложитъ, что бы это
значить могло. Случайно заглядываетъ она въ
буфетъ—хвать!—двухъ-трехъ серебряныхъ ло­
жекъ и не оказывается, нѣсколькихъ салфе­
токъ и скатерти не достаетъ, бурнусъ старый
въ передней на вѣшалкѣ висѣлъ—и того тоже
пѣтъ. Марья Ивановна взбѣшена, озадачена,
потрясена и хочетъ достойнымъ образомъ на­
казать виновную: въ рукахъ у нея, славу Богу,
кухаркинъ паспортъ остался. Вмѣстѣ со сво­
имъ благовѣрнымъ и съ этимъ паспортомъ бро­
сается она въ полицію, начинается розыскъ—
и паспортъ оказывается фальшивымъ, въ родѣ
тѣхъ, которые очень искусно фабрикуются въ
различныхъ кабакахъ и въ трущобахъ Вязем­
скаго дома, по удешевленной цѣнѣ: рубль де­
негъ и полштофа крымской. А похитительницы
и слѣдъ давнымъ-давно простылъ.
V.

Извозчикъ Ванька.
Городскія окраины, въ родѣ Измайловскаго
и Семеновскаго полковъ, Ямской, Выборгской
и тому подобныхъ мѣстъ, гдѣ лѣпятся еще,
цѣпляясь другъ за дружку, покосившіяся де­
ревянныя домишки, наружности весьма мизер­
ной—всѣ эти окраины заняты по преимуще­
ству извозчичьими постоями. Загляните въ ка­
литку любого изъ этихъ домишекъ (ворота въ
нихъ почти всегда на запорѣ) и взору вашему,
во внутренности двора, представятся кучи на­
возу, грязь и лужи, да ряды сгроможденныхъ
дрожекъ и саней, съ оглоблями, поднятыми
вверхъ, между которыми проглядываютъ двѣтри апатичныя морды понурыхъ клячъ. Хо­
зяинъ такихъ постоевъ по большей части самъ
извозчикъ, который, силою какихъ-нибудь осо­
быхъ счастливыхъ обстоятельствъ, выбился изъ


-• 773 —
работниковъ «въ хозяева» и самъ теперь со­
держитъ своихъ собственныхъ работниковъ. На­
нимаются къ нему обыкновенно его односельцы,
пли по знакомству переходятъ отъ другихъ
хозяевъ; если же нѣтъ ни того, ни другого,
если хозяинъ человѣкъ «вновѣ», къ дѣлу не­
привычный, какой нибудь отставной ундеръ
или мѣщанинъ, то къ услугамъ его, для найма
батраковъ, является тотчасъ же конный свод­
никъ, маклакъ, коими преизобилуетъ зимняя
Конная и почерпнуть коихъ весьма удобно
можно въ любомъ окрестномъ «заведеніи» за
парой чая и преимущественно на Невскомъ,
близъ Знаменья, въ домѣ Лопатина, гдѣ есть
харчевня, извѣстная въ барытничьемъ мірѣ
подъ именемъ биржи, необходимый эпитетъ ко­
торой совершенно невозможно выразить въ пе­
чати. Такой-то вотъ конный сводчикъ обыкно­
венно и подбираетъ батраковъ для нуждаю­
щагося хозяина «вновѣ». Обыкновенныя усло­
вія найма—пять рублей въ мѣсяцъ, хозяйскіе
харчи и гривенникъ въ день на пару чая изъ
«выѣздного», т. е. изъ суммы, которую бат­
ракъ выѣздитъ въ теченіе дня; иногда изъ вы­
ѣздного же и харчи полагаются. Занимаются
здѣсь легковымъ извозомъ по преимуществу
крестьяне трехъ губерній: Петербургской, Нов­
городской и Псковской; около трети между ни­
ми чухонъ, главный притонъ которыхъ, по
первоначальномъ прибытіи изъ деревни, со­
ставляетъ «чухонское подворье» близъ Нев­
скаго монастыря, гдѣ обыкновенно они нахо­
дятъ своихъ факторовъ и сводчиковъ. Изъ «чу­
хонскаго подворья» или черезъ его сводчиковъ,
можно добывать лучшихъ лошадей-шведокъ—
это составляетъ почти главный промыселъ
означеннаго подворья.
Вотъ, по большей части, начало извозчичьей
карьеры. Въ одно прекрасное утро къ «хозяи­
ну», какому нибудь начинающему лосниться и
жирѣть Ивану Савельичу, является въ Ямскую
парнишка лѣтъ пятнадцати-шестнадцати, его
односелецъ и приноситъ съ собою грамотку отъ
сродственниковъ, въ которой кумъ Степанъ, да
сватъ Василій, съ теткой Маврой, посылаютъ ми­
лостивому государю Ивану Савельичу свой нижающій съ любовью поклонъ и просятъ при­
строить у себя насчетъ извозу ихняго парниш­
ку Миколку и отечески бить его, буде забалуетъ.
Милостивый государь Иванъ Савельичъ прини­
маетъ къ себѣ парнишку Миколку и, на первое
время, для приглядки, заставляетъ его конюшни
чистить да дрожки мыть. Когда Миколка немнсго пріобыкнетъ, онъ вручаетъ ему закладку,
даетъ наставленіе, чтобъ въ длинные концы за
пятиалтынный не рядился, да по мостамъ, съ
церквями, мѣстй и улицы замѣчалъ, и затѣмъ
Миколка благословись выѣзжаетъ съ девяти
часовъ утра на промыселъ. Малый онъ еще не­
смышленный, и потому городскія улицы для него
хуже лѣсу потёмнаго; по всему замѣтно, что но­

вичокъ, нѣтъ у него ни закидки, ни глазу, нп
руки извозчичьей, ни сѣсть, ни вожжи взять, ни
править не изловчился еще, однимъ словомъ, не
выработалъ себѣ этого форсу извозчичьяго, въ
нѣкоторомъ родѣ своебразнаго дендизма, кото­
рымъ всегда отличаются 'ѣзжалые и бывалые.
Встрѣчные товарищи зубоскалятъ надъ нимъ п
обзываютъ «желтоглазымъ»—спеціально-общеупотребительная брань между извозчиками, обра­
щенная по преимуществу на чухонъ, брань, ко­
торая употребляется ими только для своего же
брата и никогда для человѣка другого промысла.
— Извозчикъ! раздается вдругъ у него подъ
ухомъ.
На Васильевскій въ 15-ю линію пятиалтын­
ный.
— Извольте садиться, съ готовностью откли­
кается Миколка, при всеобщемъ смѣхѣ товари­
щей, которымъ въ самомъ дѣлѣ смѣшно, что
мальчуга порядился въ чортовъ, конецъ за такую
плату; а Миколка знай себѣ погоняетъ, онъ
сконфуженъ, и потому ему хочется поскорѣй
выбраться изъ-подъ глазъ и насмѣшекъ това­
рищей.
— Далеко это, сударь? оборачивается онъ къ
сѣдоку.
— Нѣтъ, не такъ-то далеко, цѣдитъ сѣдокъ
сквозь зубы.
— Вы ужь покажьте мнѣ дорогу-то, потому
я вновѣ, второй день какъ выѣхалъ—концовъто еще не знаю! проситъ довѣрчивый Миколка.
И вслѣдъ затѣмъ, въ расчетѣ на недальній
путь, хочетъ сѣдоку угодить и пускаетъ во всю
рысь свою несуразую лошаденку. Но лошаденка
ужь давно уморилась и даже взопрѣла, а конца
пути нѣтъ какъ нѣтъ. Миколка начинаетъ роп­
тать; сѣдокъ упорно и сурово молчитъ и только
на поворотахъ лаконически замѣчаетъ своему
возницѣ: «направо! налѣво!»—и возница потрухиваетъ мелкой, усталой рысцой. Наконецъ-то
раздается давно желанное «стой!» Сѣдокъ, мол­
ча, вручаетъ ему пятиалтынный.
— Что же, сударь, прибавить бы нужно!..
Экой конецъ-то вѣдь дали! жалобно умоляетъ
Миколка; но сѣдокъ со спартански-сосредоточеннымъ видомъ, въ глубокомъ молчаніи скры­
вается подъ воротами дома. А въ удѣлъ огор­
ченному Миколкѣ остаются опять-таки смѣшки
товарищей, которымъ онъ разсказываетъ свое
горе: «ничего, паря, хоша хозяинъ и накосты­
ляетъ тебя по загривку, зато впередъ наука! »
Хозяинъ, дѣйствительно, на первый разъ огра­
ничивается длинною рацеей да однимъ подза­
тыльникомъ, однако же Миколкѣ и горько, и
обидно, и передъ другими-то стыдно простово­
лосымъ казаться.
На другой,—на третій день, часовъ около
двѣнадцати дня, видитъ онъ, идетъ ему на
встрѣчу, посвистывая подъ носъ, франтикъ ка­
кой-то съ хлыстикомъ; махнулъ Миколку рукой
да и прыгъ не торгуясь, въ дрожки.


— 774 — Куда прикажете?
— Пошелъ прямо! Да гляди у меня—пошиб­
че. ѣзды много будетъ—на чай полтину полу­
чишь. Ну! поворачивай! живо!
Довѣрчивый Миколка пріятно осклабляется
отъ одного уже посула начайной полтины, и
то и дѣло похлестываетъ кнутикомъ свою лоша­
денку. ѣзды дѣйствительно много. Франтикъ
задаетъ изрядные концы, заѣзжаетъ въ ресто­
раны, останавливается по получасу у разныхъ
знакомыхъ своихъ; въ одномъ мѣстѣ изъ Боль­
шой Подъяческой, Миколка по его приказанію
какую-то барыньку къ Гостиному двиру, туда
и обратно, свозилъ; заѣзжалъ даже лошадь по­
кормить, пока франтикъ находился у этой ба­
рыньки и часовъ въ девять вечера свезъ его
домой, къ одному огромному домищу на углу
канала и Вознесенскаго проспекта. Франтикъ—
скокъ съ дрожекъ и говоритъ «сейчасъ вы­
шлю... Подожди немного!» — Миколка ждетъ
съ добрыхъ четверть часа — не высылаетъ.
Прошло человѣкъ съ пять различныхъ нанима­
телей, — Миколка поневолѣ отказывается отъ
ѣзды, потому: денегъ не получилъ еще.
— Да ты чего ждешь-то, слышь ты! оклик­
нулъ его дворникъ.
— Да вотъ, денегъ баринъ не высылаетъ...
Поискать бы его, что-ли, забылъ, надо быть...
— Эге, братъ, ищи — свищи! — найдешь
ты его, чорта въ ступѣ! замѣчаетъ съ улыбкою
дворникъ. Онъ, поди-чай, давнымъ-давно стре­
кача далъ на канаву: дворъ-то вѣдь тутъ сквоз­
някъ—двое воротъ, значитъ...
— Ахъ ты, дѣло-то какое! сокрушается пе­
репуганный Миколка и, въ ожиданіи хозяй­
ской гонки, съ щемящимъ сердцемъ и пустою
мошонкой отправляется, голодный, на замучен­
ной клячѣ, къ себѣ во-свояси. Хозяинъ на
этотъ разъ уже не ограничился энергической
рацеей да подзатыльникомъ, а взялъ вожжи и
отвозилъ ими по спинѣ безвиннаго Миколку, а
энергическая рацея пошла уже на придачу къ
возкѣ. Товарищи продолжаютъ смѣяться. Оскор­
бленное сердце Миколки начинаетъ понемногу
ожесточаться, а умъ работаетъ надъ изыска­
ніемъ способовъ, какими бы это судьбами по­
скорѣе вогнать ему себя подъ общую стать съ
остальными товарищами, которымъ весело жи­
вется и все удается. Миколка начинаетъ пере­
нимать извозчичьи ухватки, учится хитрить и
торговаться съ сѣдоками, онъ кое-какъ улицы
и концы различаетъ и зубоскалитъ уже поне­
многу; онъ почти опытенъ — да только не
совсѣмъ.
Заѣзжаетъ, разъ, чаю напиться въ одну хар­
чевню—«не въ обышную», т. е. не въ одну
изъ тѣхъ, гдѣ обыкновенно собираются чаевать
извозчики, а таковыми мѣстами въ центрѣ го­
рода являютсд три наиболѣе популярныя въ
извозчичьемъ мірѣ, «заведенія»,—это именно:
Александрія въ Толмазовомъ переулкѣ, Ерши

у Пяти угловъ, въ Разъѣзжей и Одесса, въ Стре­
мянной улицѣ.
Заѣхалъ нашъ Миколка въ харчевню (дѣло
уже по зимѣ было), лошадь поставилъ подъ на­
вѣсъ, а самъ грѣться, за чайникъ. Подсѣла къ
нему какая-то чуйка.—Ты изъ какихъ?—Я изъ
ямбургскихъ, а ты изъ какихъ?—А я съ-подъ
Рамбова. Слово за слово, и разговорились.—
Одначе пора мнѣ, говоритъ чуйка, всласть на­
калякавшись съ парнемъ и убралась себѣ подобру по-здорову. Парень во дворъ къ лошаден­
кѣ—хвать, полость новая и подушка съ саней
пропали. Онъ туда—сюда, и въ харчевню, и къ
дворнику, и на улицу—куда тебѣ, и слѣдъ
давнымъ-давно простылъ! Взвылъ мой парень,
у воротъ стоючи, слезами взвылъ. Собралась
кучка, народъ кое-какой сѣрый, да свой братъ
извозчикъ мимоѣзжій, окружили парня, разспра­
шиваютъ: «что случилось, робя!»
— Да вотъ у парнишки, пока чай пилъ, мя­
коть сжулили, замѣчаетъ одинъ извозчикъ
другому. Надо замѣтить, что очень многіе изъ
ѣзжалыхъ извозчиковъ маракуютъ кое-что «на
байковомъ языкѣ» — argot наптихъ мошенни­
ковъ, а нѣкоторые даже любятъ между собою
пускать въ ходъ иногда кое-какіе байковые
термины, когда дѣло касается покражи, — такъ
въ этомъ случаѣ, слово мякотъ означаетъ по­
душку экипажную.
— Мякоть?!.. Эге, глянь-ко, паря, да у не­
го и рогожи (полости) нѣтъ, благо, что ска­
мейку (лошадь) еще не угнали! теперь, зна­
читъ, бѣда въ полбѣды, а то и совсѣмъ бѣда
была бы!
" ’
Во всемъ этомъ мало утѣшительнаго. На
мѣсто дѣйствія появляется градской стражъ,
коего привлекло сюда любопытство при видѣ
скопища: является онъ, какъ нѣкій Зевесъ громовержецъ, и водворяетъ порядокъ, тоесть, разгоняетъ толпу, садится въ Миколкины
сани и хочетъ везти его въ часть. Миколка
чуетъ надъ собой еще новую бѣду, взмаливает­
ся, чтобы стражъ отпустилъ его, но стражъ
непреклоненъ и неумолимъ: начальство-де раз­
беретъ. Однако еще и начальство не вдругъ
разбираетъ, и Миколку, по ходатайству стра­
жа, сажаютъ въ сибирку. Сидитъ Миколка
сутки, сидитъ другіе, на третьи является
извѣщенный хозяинъ, милостивый государь
Иванъ Савельичъ, и выручаетъ Миколку изъ
бѣдовой бѣды, отъ пилки дровъ да тасканья
воды въ частномъ домѣ. А дома—гонка. Опять
хозяйская вожжа гуляетъ по Миколкиной спинѣ,
опять длинная рацея и покоры товарищей, да
въ придачу ко всему этому четырехмѣсячный
вычетъ изъ жалованья за утраченныя вещи;
тутъ ужь все припомнилъ Иванъ Савельичъ: и
конецъ на Васильевскій за пятиалтынный, и
фертика, чт0 «далъ стречка на сквознякъ» и
иные недочеты — все какъ есть до-чиста при­
помнилъ, на костяшкахъ отчислилъ, да и по­


— 775 —
ставилъ ръ строку: «за все, молъ, вычту те­
перь однимъ разомъ». Миколкино сердце окон­
чательно уже ожесточилось, да и двухсуточное
сидѣнье въ арестантской, гдѣ всякаго народа
вдоволь, а больше всего шатаекъ бездомныхъ,
да мазуриковъ, тоже не прошло ему безъ поль­
зы. Понялъ Миколка, что простота въ извоз­
номъ промыслѣ самое неподходящее, самое
послѣднее дѣло и повернулъ на новую дорогу.
Опытность приходитъ къ людямъ не сразу, а
мало-по-малу, съ приглядкой, ковыляя, да спо­
тыкаясь, — пришла она такъ и къ Миколкѣ несуразому. Постигъ и Миколка, наконецъ, вся­
кую хитрость и всякую штуку извозчичью.
Стоитъ онъ, напримѣръ, у Технологическаго
института и видитъ, что спѣшитъ наниматель:
«на Царскосельскую машину», кричитъ ему.
— Только туда? вопрошаетъ, лихо подкативъ,
Миколка.
— Только туда. Что возьмешь? поскорѣе надо!
Миколка очень хорошо чувствуетъ, что за
разстояніе въ какія нибудь двѣсти саженъ, если
еще не менѣе, по совѣсти больше гривенника
взять не приходится, а ужь много-много коли пя­
тиалтынный, ради скорой ѣзды, — но онъ ви­
дитъ, что нанимателю дѣло къ спѣху, что
наниматель торопится застать поѣздъ желѣз­
ной дороги, и потому, съ любезной наглостью
оскаливъ свои бѣлые зубы, Миколка заламы­
ваетъ неслыханную цѣну. — «Тридцать пять
копеечекъ положьте», говоритъ онъ.
— Да ты съ-ума сошелъ! возражаетъ нани­
матель.
— Какъ угодно-съ... меньше нельзя, зато
лихо предоставимъ.
Въ это время подкатываютъ еще два-три
близъ-стоящіе извозчика и, узнавъ куда рядится
наниматель, заламываютъ ту же цѣну, а одинъ
изъ нихъ даже нагло запросилъ сорокъ копѣекъ.
— Тридцать копеекъ положьте-съ, ваше сія-съ!
предлагаетъ снова Миколка, подкативъ еще ли­
ше прежняго. Наниматель, боясь опоздать и
надѣясь на бодрую рысь Миколкиной лошадки,
соглашается на его цѣну—«только, молъ, по­
шелъ живѣе, ради Бога».
Но у лошади рыси словно не бывало: потрухиваетъ себѣ по мостовой, нога за ногу, такъ
что даже самъ Миколка, понуря голову, крен­
делемъ несчастнымъ сгорбился.
— Да прибавь же ты шагу, любезный! упра­
шиваетъ наниматель.
Извозчикъ никакого вниманія не обращаетъ,
будто и не слышитъ, будто это совсѣмъ не до
него и касается.
— Да слышь ты, чортъ, вѣдь я опоздаю!
пошелъ живѣй, говорятъ тебѣ.
— Я и то живо... ѣду вѣдь!— чего еще,
сквозь зубы цѣдитъ Миколка.
— Развѣ такъ ѣздятъ? ударь ее кнутомъ.
— Зачѣмъ кнутомъ? она и такъ идетъ...
продолжаетъ онъ ворчать нелюбезнымъ тономъ,

какой тамъ еще ѣзды! и то ѣдешь, какъ надо—
по цѣнѣ и ѣзда.
— Да вѣдь ты же рысью подкатывалъ ко мнѣ.
— Ну, рысью!.. Ну, такъ что-жь?
— А теперь, точно нарочно везешь такъ, что
опоздать придется.
— Положьте тридцать-пять копеекъ, не жа­
лѣйте, такъ предоставлю, говоритъ онъ.
Наниматель очень хорошо видитъ, что все это
штука, что это дѣлается нарочно, съ умышлен-'
ною цѣлью; но изъ-за пятачка не стать съ
нимъ спорить, когда опоздать боишься,—онъ
обѣщаетъ прибавку—и извозчикъ вмигъ до­
ставляетъ его къ дебаркадеру,—откуда и рысь
взялась! А попробуй-ка онъ не додать пятач­
ка, добытаго такимъ вымогательствомъ, извоз­
чикъ надѣлаетъ такого скандалу, что и не
приведи Богъ—при публикѣ оконфузитъ, обру­
гаетъ что ни есть хуже, чѣмъ нибудь въ родѣ
«голоштанника», «мазурика», «христарадника»
ит. п., а не то иной разъ попытается про­
никнуть за нимъ и за стеклянную дверь, чтобы
тамъ со слезливою наглостью продолжать свое
требованіе. Миколка — человѣкъ очень мсти­
тельнаго нрава; таковымъ сдѣлалъ его закалъ
петербургско-извозчичьяго быта. Одной барынѣ,
которая никакъ не желала прибавить ему вѣ­
роятно обѣщанный пятакъ, онъ послалъ въ до­
гонку, съ помощью своего сапожнаго носка,
весьма изрядный комъ подворотной грязи.
Ударъ оказался весьма удаченъ — у барыни
весь шлейфъ ея платья, вся юбка и часть бур­
нуса были перепачканы, а Миколка, боясь
преслѣдованія, скорѣе въ дрожки, да и тягу
съ улицы, чтобы скрыть концы въ воду. Во­
обще, онъ нагло блудливъ какъ кошка, и трус­
ливъ какъ заяцъ.—Это общая характерная
черта почти всѣхъ петербургскихъ ванекъ. По­
рядился онъ разъ за 30 копеекъ съ Васильев­
скаго острова въ Семеновскій полкъ двухъ ба­
рынь свезти. Довезъ благополучно, барыни, за­
платили и проходятъ себѣ спокойно въ калит­
ку деревяннаго домика—не тутъ-то было, из­
возчикъ за ними: «обѣщали, молъ, прибавку, за­
платите сорокъ копеекъ, потому: далече».
Тѣ не слушаютъ и входятъ въ дверь сво­
ей квартиры — извозчикъ врывается за ними
и начинаетъ шумѣть въ кухнѣ. Предполагалъ
онъ, что барыньки тутъ однѣ, сами по себѣ жи­
вутъ, и что, значитъ, наглостью и крикомъ отъ
нихъ лишній гривенникъ выманить можно, какъ
вдругъ выходитъ мужъ одной изъ нихъ, чи­
новникъ, и требуетъ билета.
— Какого билета!? Ступай къ дрожкамъ и
гляди билетъ, коли хошь! Пущай онѣ деньги
заплатятъ, когда обѣщали, а обижать-то наше­
го брата зачѣмъ же? возражаетъ извозчикъ,
однако тономъ пониже. Чиновникъ предлагаетъ
ему убираться.
Нѣтъ, я не пойду, а вы деньги сперва за­
платите, я денегъ не получалъ еще.


— 776 —
— Тебѣ вѣдь замочено.
а не тогда, когда городовой положитъ упившее­
— Когда заплочено? кто платилъ? кто ся тѣло поперекъ дрожекъ и самъ усядется
видѣлъ, гдѣ свидѣтели?.. Я хошь подъ при­ съ боку на крылѣ, для законнаго препрово­
сягу пойду, харахоридся Миколка.
жденія онаго тѣла въ часть. Этого послѣдняго
— А не хочешь ли сперва со мною въ часть? пассажа извозчики вообще сильно не долюблипредлагаетъ ему чиновникъ, и велитъ прислу­ ваютъ, и стоитъ только городовому показаться
гѣ кликнуть дворника. Миколка вдругъ бацъ около пьянаго тѣла, чтобъ всѣ близъ-стоящіе
на колѣни и начинаетъ плакать.
извозчики въ тотъ же мигъ дали стречка. Свез­
— Батюшка! голубчикъ! Отпустите, прости­ ти куда нибудь городового или пьянаго въ
те, заставьте вѣчно Бога молить! Въ части часть считается у нихъ скверной примѣтой:
вѣдь трое сутокъ продержатъ! Никогда больше непремѣнно надъ головой въ ■ротъ день бѣда
не буду; видитъ Богъ—не буду!
какая ни на есть стрясется или, ужь по малой
Чиновникъ отпускаетъ съ миромъ умолив­ мѣрѣ, выручка больно .плоха къ вечеру будетъ.
шаго Миколку.
Нашелъ Миколка средство добывать себѣ по­
Везетъ онъ разъ сѣдока часу въ двѣнадца­ стоянно отъ одного разлюбезнаго человѣка
томъ ночи по Петровскому острову, мимо него «двойчатки», т. е. фальшивыя жестянки, по­
пролетаетъ, обнявшись съ нѣжной дульцинеей, мимо своей настоящей, и сталъ съ такими
знакомый извозчикъ, горланя развеселую пѣс­ двойчатками выѣзжать къ Варшавской, а не
ню.—«Здорово, Миколка! »—Здорово! ты куда?— то къ Московской желѣзной дорогѣ, гдѣ всег­
«Въ Колтовскую, къ нашему трактиру, на всю да передъ прибытіемъ поѣзда толчется огром­
ночь закачусь... ѣзжай, что ли, со мною,—любо ная гурьба извозчиковъ и ихъ экипажей.
будетъ!»
— Пожалуйте, сударь со мною, кричитъ онъ
— Ладно, пріѣду. И знакомый извозчикъ пріѣзжему, у котораго замѣтилъ' въ рукахъ
скрывается за поворотомъ въ переулокъ къ сакъ-вояжъ или небольшой чемоданчикъ. Изволь­
Ждановскому мосту. Не проѣхалъ вслѣдъ за­ те билетецъ, а мнѣ вещи пожалуйте, я до са­
тѣмъ Миколка и двадцати шаговъ, какъ ло­ нокъ донесу, предлагаетъ онъ, сунувъ пріѣзже­
шаденка его стала, закружилась на мѣстѣ му свою «двойчатку» и вырвавъ у него изъ
и заметалась въ стороны. Тотъ ее кнутомъ; рукъ чемоданчикъ. Какъ только почувствуетъ
кляча брыкается, а сама еще пуще кружится, онъ на себѣ эту пріятную ношу, такъ тот­
да дрожки своротить въ канаву норовитъ.
часъ норовитъ юркнуть въ толпу и зате­
— Задурила, сударь, никакъ нейдетъ! надо реться между экипажами. Добравшись до сво­
слѣзть будетъ, убѣждаетъ извозчикъ сѣдока, и ихъ саней, Миколка проворно суетъ благопрі­
тотъ, нечего дѣлать, слѣзаетъ.
обрѣтенную поклажу внизъ подъ полость и
— Положьте, что ваша милость будетъ, со­ удираетъ во-свояси, т. е. въ какое нибудь за­
всѣмъ ничего не выѣздилъ, хозяину отдать, веденіе хорошо знакомое, гдѣ онъ можетъ без­
жалобно выпрашиваетъ онъ, тогда какъ ло­ препятственно, по дружбѣ да по секрету, «пе­
шадь продолжаетъ крутиться. Выклянчивъ на­ реколотить» маклаку-буфетчику либо маклакуконецъ какой либо двугривенный, Миколка даетъ половому свой «вольный товаръ» на чистыя
вожжи, быстро поворачиваетъ назадъ и еще денежки.
быстрѣе, съ присвистомъ, исчезаетъ за Жда­
— Хочешь, что-ль, къ молодцамъ нашимъ
новскимъ мостомъ вслѣдъ за своимъ знако­ присламитыя (войти въ долю), предлагаетъ
мымъ товарищемъ. А сѣдокъ въ двѣнадцать маклакъ Миколкѣ; ты парень клевый (подхо­
часовъ ночи изволь идти пѣшкомъ по пустын­ дящій) и на эфти дѣла, кажись, больно шу­
ному парку, и пока-то попадется новый извоз­ стёръ.
чикъ за Тучковымъ мостомъ. Въ другой разъ,
— А что дѣлать понадобится? вопрошаетъ
по тому же самому Петровскому парку и точ­ клевый парень.
но также глубокою ночью, везъ онъ какого-то
— Да немного. Клей (воровское дѣло) одинъ
пьянаго господина. Оборачивается—господинъ выгораетъ нонѣшнеи ночью—такъ надо будетъ
спитъ себѣ, усердно раскланиваясь во всѣ сто­ съ Жоржемъ (воромъ) однимъ ухрятъ (уска­
роны. Парень и пересѣлъ къ нему съ козелъ, кать) отъ фараоновъ (городовыхъ), при воль­
поѣхалъ потише, залѣзъ осторожно въ карманъ, номъ товарѣ; третій сламъ получишь (третью
вынулъ бумажникъ, а затѣмъ не долго думая, долю); идетъ что-ли?
пустилъ во всю прыть лошаденку и однимъ
— Зачѣмъ нейдти? идетъ! только чарку
ловкимъ ударомъ столкнулъ пьянаго на дорогу. магарычнаго на вспрыски для зарученья по­
Пока тотъ прочухался да крикнулъ «кара­ ставь, соглашается Миколка, и, хлопнувъ по
улъ!»—Миколки ужь и слѣдъ давно простылъ. ладонямъ, заручается въ воровскую шайку, съ
Очень ужь понравилось ему это легкое и при­ спеціальною цѣлка, увозить покражу и мазури­
быльное занятіе, и сталъ онъ изобрѣтать дру­ ковъ отъ мѣста преступленія. Впрочемъ, эта
гія, новыя и болѣе осторожныя средства для послѣдняя профессія относится преимуществен­
поддержки означеннаго занятія. Пьяныхъ онъ но къ такъ называемымъ лихачамъ, которые
очень любитъ возитъ, но только самъ по себѣ, сами по себѣ заслуживаютъ отдѣльнаго очерка.


— 777 —
— Важно!., ишь ты, какъ ногамъ-то отчеИтакъ Миколка дѣлается негодяемъ. Но ви­
тисто забираетъ — красота! Чей такой это,
новатъ ли въ этомъ Миколка?
братцы?
— Надо быть Тупалинскій.
VI.
— Куды-те Тупалинскій! Это—Черносель­
скаго,
князя.
Лихачи.
— Толкуй ты! Лучше на свово подъ, да приПетербургскимъ жителямъ очень хорошо из­ гляни—вишь, онъ за колоду-то выпятился.
вѣстенъ особый родъ публичныхъ возницъ, весь­
Обратите вниманіе на лихачевскихъ лоша­
ма мѣтко прозванный лихачами. Это—аристо­ дей и лихачевскіе экипажи. Вороной, или сѣ­
кратія извозчичьяго класса и, замѣтьте, ари­ рый въ яблокахъ красивый рысакъ составляетъ
стократія самая гордая, самая чванливая и необходимую принадлежность порядочнаго ли­
недоступная изъ всѣхъ аристократій въ мірѣ... хача. Кутящіе купеческіе сынки въ особенно­
Если вы любого изъ нихъ вздумаете, напри­ сти любятъ сѣрыхъ — «потому: оно съиздалп
мѣръ, спросить —- кто онъ таковъ? — можете казистѣе и форсу гораздо больше». Яркая,
быть увѣрены, что получите исполненный вну­ ковровая попона съ бахромой и кистями ро­
скошно покрываетъ спину и бедра статной ло­
тренняго достоинства отвѣтъ:
шади; тонкая полированная дуга красиво
— Мы лихачи.
— Да ты изъ какихъ? крестьянинъ или изгибается надъ породистой мордой, которую
мѣщапинъ здѣшній, что-ли? продолжаете вы украшаетъ уздечка съ посеребреннымъ, а ино­
гда и чистымъ восемьдесятъ четвертой пробы
разспросы.
— Чего тутъ изъ какихъ! не-хотя возразитъ приборомъ. Чернобурая медвѣжья полость не­
онъ съ оттѣнкомъ видимаго неудовольствія, брежно касается оторокой уличнаго снѣга, а
сказано — лихачи! ну, лихачи и есть, одно легкія сани такъ и блещутъ, такъ и красуются
на зимнемъ солнцѣ. Купеческіе сынки между
слово!...
Это, впрочемъ, будетъ еще очень милостиво лихачевскими санями предпочитаютъ, въ силу
съ его стороны, если онъ удостоитъ васъ сво­ все тѣхъ‘ же «казистости и форсу», санки пле­
имъ разговоромъ; а коли случится на ту пору теныя, проволочныя и подъ тростникъ окра­
быть ему не въ духѣ—такъ можете и не до­ шенныя. Главныя стоянки наиболѣе замѣча­
ждаться отвѣта, и взамѣнъ его получить пре­ тельныхъ лихачей петербургскихъ находятся
зрительно-скошенный взоръ, съ оглядкой всего у мостовъ: Аничкова, Полицейскаго, Краснаго,
вашего костюма, съ ногъ до головы: «какъ, Вознесенскаго и на Васильевскомъ островѣ по
молъ, одѣтъ-то ты—стоитъ-ли изъ чего и раз- первой линіи у Средняго проспекта. Пальма
первенства принадлежитъ, однако, первому изъ
говаривать-то еще съ тобою?»
Петербургскіе лихачи, во всей красѣ своей, нихъ—т. е. Аничкову, который служитъ са­
являются преимущественно въ свѣтлые зимніе мымъ аристократическимъ пунктомъ для са­
дни. Ступайте вы въ этакій день по Невскому мыхъ закоренѣлыхъ аристократовъ лихачев­
проспекту отъ Вшивой биржи, чт0 на углу скаго міра.
Невскаго и Владимірской—и у Аничкова мо­
Нравы у лихачей, какъ мы сказали уже,
ста вы увидите трехъ-четырехъ здоровыхъ ли­ очень гордые и весьма высокомѣрные. Каждый
хачей въ голубыхъ и малиновыхъ шапкахъ, въ индивидуумъ этой породы непремѣнно преиспол­
темно-зеленыхъ толстыхъ армякахъ съ красивы­ ненъ самаго чванливаго сознанія, что онъ—
ми поясами,—стоятъ себѣ эти лихачи, покола­ лихачъ, стало быть, въ нѣкоторомъ родѣ су­
чивая о панель чоботами, отъ крѣпкаго мороз­ щество высшее и имѣющее полное право отно­
ца, да весело балагурятъ между собою, дѣлая ситься ко всему остальному міру не иначе,
критическія замѣчанія насчетъ мимо-летящихъ какъ съ презрѣніемъ. Это первое его свойство;
рысаковъ и мимо-идущихъ барынь.
онъ даже презираетъ тѣхъ, къ которымъ обра­
— Ишь ты, сударыня-барыня, претъ себѣ, щается съ титуломъ «ваше сіясъ», а титулъ
юбки закруглимши.
этотъ можетъ пріобрѣсть всякій, кто, въ силу
'— Сталъ быть вышла погулять по своей требованій своей россійско-широкой натуры,
охотѣ.
захочетъ оказать благодушество и кинетъ ли­
— Ха, ха, ха! Это точно, что «по своей хачу на водку пятирублевую ассигнацію. Пре­
охотѣ»!
зираетъ же лихачъ ихъ потому, что на вѣку
— Разлюбезная, братецъ ты мой, эта самая своемъ видывалъ виды и что изъ тертыхъ кала­
пѣсня, я тебѣ скажу!—меня купецъ одинъ вы­ чей—по чести можетъ считаться самымъ пе­
училъ... «Перейдя Казанскій мостъ, повернула ретертымъ.
влѣво». А ужь и покутили же мы съ нимъ, съ
Идетъ, напримѣръ, по Невскому пріѣзжій
купцомъ-то—всего тутъ было!.. Просто — ма­ провинціалъ, мало знакомый съ условіями пе­
лина!
тербургской жизни. Видитъ онъ — стоятъ у
— Пёура! а Пётра! глядь-ко, глянь—какой колодъ прекрасныя лошади; слышалъ онъ, что
рысакъ охватываетъ!
есть здѣсь какіе-то очень хорошіе извозчики-


-- 778 —
лихачи. «Не это-ли?» думаетъ онъ и обра­
щается къ возницѣ:—Ты лихачъ?
— Лихачи-съ...
— Что возьмешь съѣздить въ Морскую и
обратно ко Владимірской?
— Только ѣзды и будетъ?
— Только и всего.
— Да что взять?.. Три рублика съ вашей
милости положьте... И то только такъ ужь, съ
почину...
— Какъ три рублика? говоритъ выпучивъ
глаза наниматель, не вѣря собственнымъ ушамъ.
— А то сколько же? возражаетъ лихачъ,
три рублика—это не дорого, и то только для
васъ, больше для блезиру—уваженіе оказать...
Такъ какъ же-съ, сударь: прикажете подать?
— Нѣтъ, братъ, цѣна ужь больно несообраз­
ная, отнѣкивается, удаляясь отъ него, озада­
ченный наниматель, а лихачъ нахально раз­
суждаетъ вдогонку, и нарочно такъ, чтобы тотъ
слышалъ:
— Ишь ты, голоштанный! туды же лихача
нанимать сунулся... Ужь куды те, голи этакой,
на лихачахъ кататься? Ты и бери себѣ желто­
глазаго какого, коли въ карманахъ пятакъ безъ
алтына мотается!
Товарищи лихачи очень довольны «обрывалой» и самодовольно регочутъ.
Коренные петербургскіе жители эту штуку
вполнѣ понимаютъ, зная очень хорошо лиха­
чевскіе нравы, и потому никогда ихъ не на­
нимаютъ: они довольствуются исключительно
скромными ваньками; такъ что лихачи, для боль­
шинства петербургскаго населенія, за весьма
немногими исключеніями, вполнѣ безполезны,
ибо не представляютъ ни малѣйшей существен­
ной потребности. Они имѣютъ свою собствен­
ную публику, своихъ собственныхъ потреби­
телей.
Вотъ, проходитъ по мосту разряженная въ
бархатную шубку и невыразимо-яркую шляпку
особа извѣстнаго рода. Лихачи ужь издали на­
мѣтили ея приближеніе и весело подмигиваютъ
ей, съ присовокупленіемъ разныхъ поощритель­
ныхъ изреченій.
— Что же, Сашка, прокатить тебя нониче,
аль нѣтъ? фамильярно обращается лихачъ къ
поровнявшейся съ нимъ особѣ.
Надо сказать, что всѣ эти особы, болѣе или
менѣе, состоятъ въ .пріятномъ знакомствѣ и въ
отмѣнной дружбѣ съ петербургскими лихачами:
здѣсь, что называется, рука руку моетъ.
— Катай, пожалуй, соглашается особа, ко­
торая никогда не прочь отъ этого удоволь­
ствія—два конца отъ Аничкова до Полицей­
скаго, что возьмешь?
— Чего голчить-то задаромъ? цѣна извѣ­
стная, по такцыѣ — пять рублей съ вашего
брата, одно слово.
— Денегъ нѣтъ съ собою, вздыхаетъ особа.
— Ладно! сочтемся; послѣ отдашь! десять

должна да нониче пять, итого пятнадцать —
садись, что ли, скорѣй въ санки, да и отдер­
немъ со всѣмъ нашимъ удовольствіемъ — съ
форсомъ, значитъ! бойко приговариваетъ ли­
хачъ, отстегивая свою медвѣжью полость.
И вотъ яркая шляпка особы мелькаетъ по
Невскому съ быстротою локомотива. Ея рѣсни­
цы и взбитые волосы, борода и усы ея кучера,
медвѣжья полость саней, и спинка бархатной
шубки — все это сплошь запушено густымъ
слоемъ морозной пыли. Красивый рысакъ раз­
горяченъ и пышетъ клубами пара. Встрѣчные
матушкины .дѣтки заглядываютъ особѣ подъ
шляпку и начинаютъ заигрывать &ъ нею въ
невинную игру — перегонку, которая очень
часто оканчивается объявленіемъ на другой
день въ полицейской газетѣ, что ускакавшимъ
рысакомъ раздавленъ переходившій улицу ре­
бенокъ, или сшиблена съ ногъ старуха, отправ­
ленная, для поданія медицинской помощи, въ
больницу.
— Слышь ты, Сашка обращается лихачъ къ
особѣ, при концѣ ихъ увеселительной экскур­
сіи. Прозябъ я больно... такъ ты бы чайкомъ
побаловала... Поѣдемъ нешто къ тебѣ въ Италь­
янскую, чай пить,—лошадь дворнику подъ при­
смотръ оставлю.
—« Поѣдемъ, если еще одинъ конецъ дашь?
соглашается особа, и увеселительная экскурсія
продолжается съ бблыпимъ ожесточеніемъ,
Подобныя особы составляютъ первый разрядъ
обычной лихачевской публики. Второй разрядъ—
матушкины сынки и, по преимуществу, кутя­
щіе, подъ сурдинку .отъ тятеньки, купчики.
Третій — тотъ особый классъ индивидуумовъ,
который петербургскимъ жителямъ извѣстенъ
подъ общимъ нарицательнымъ именемъ мазу­
риковъ. Эти-то два послѣдніе разряда лихачев­
скихъ потребителей собственно и производятъ
лихачей на свѣтъ Божій. Они суть прямое по­
рожденіе нуждъ и потребностей кутящихъ куп­
чиковъ и промышляющихъ мазуриковъ.
Происхожденіе лихачей трояко: или это
сынъ «хозяина», содержателя извознаго двора;
которому дается лучшій экипажъ и лучшая
упряжка (этотъ разрядъ еще самый скромный);
или же онъ выслужившійся и составившій койкакой капиталецъ кучеръ; или наконецъ хо­
зяйскій работникъ, попавшій въ лихачи въ си­
лу особенныхъ обстоятельствъ, которыя также
бываютъ двояки и которыя мы сейчасъ же по­
яснимъ незнакомому съ этимъ дѣломъ чита­
телю.
Иногда, напримѣръ, «хозяйскій сынъ», обык­
новенно первый денди на своемъ дворѣ—не
захочетъ выѣхать: понедужится ему или такъ,
просто недосугъ за другимъ какимъ дѣломъ, и
его щегольская упряжка поручается одному
изъ болѣе надежныхъ работниковъ. Если этотъ
надежный работникъ — парень ’изъ смышле­
ныхъ, то онъ непремѣнно постарается восполь-


— 779 —
зоваться такимъ обстоятельствомъ. Выѣхавъ
изъ дому и повозивъ часу до второго кое-ка­
кихъ неважныхъ сѣдоковъ, за неособенно-важ­
ную, хотя и не мелкую плату, онъ послѣ от­
дыха и корма, становится со своимъ экипа­
жемъ либо у Палкина, либо у Наумова, либо
вообще у одного изъ тѣхъ трактировъ, гдѣ
наиболѣе почерпаются кутящіе купцы. Вотъ,
напримѣръ, на его счастье, выходитъ поза­
втракавшая и, стало быть, подгулявшая пара
добрыхъ пріятелей—въ яркихъ галстухахъ,
широчайшихъ невыразимыхъ въ широчайшую
клѣтку и въ ярко-сѣрыхъ пальто... Усики вы­
тянуты въ струнку, волоса зачесаны съ про­
боромъ, якобы по-англійски, и завиты напередъ
въ два толстые «кока»—словомъ сказать—всѣ
вѣрнѣйшіе признаки кутящихъ франтовъ и
донъ-жуановъ именитаго купеческаго сословія.
— Извозчикъ! выкрикаетъ одинъ изъ нихъ
сипло-пьяноватымъ голосомъ, держа въ зубахъ
дымящійся окурокъ папироски.
Стая возницъ, сшибая съ ногъ и толкая ку­
лаками въ спину другъ друга, мигомъ окру­
жаетъ нанимателей. Смышленый парень чуетъ
вѣрную и обильную добычу и потому, рискуя
своими боками и ухарски работая кулачищами,
лихо продрался впередъ, грудь съ грудью къ
нанимателямъ**
— Пожалуйте-съ,_ ваше-сіясъ, со мной, съ
лихачемъ! съ лихачемъ! громче всѣхъ кричитъ
онъ, корча ухарскими ужимками свою физіо­
номію и размахивая руками.
Слово «лихачъ» магическимъ образомъ дѣй­
ствуетъ на кутящихъ купчиковъ, ибо кутежъ
«съ камеліями и съ лихачемъ» для нихъ—
верхъ блаженства и высшій идеалъ донъ-жуанскихъ похожденій.
— А! лихачъ?.. Вася! слышишь ты?—тутъ
лихачъ есть!.. Прочь вы, сволочь! намъ лиха­
ча подавай! который лихачъ тутъ?
— Я вашему сьяству—лихачъ бойко под­
хватываетъ смышленый парень! Куда прикажете-съ?
— Къ чорту на кулички! шутятъ остроум­
ные купчики.
— Извольте садиться! Это можно-съ, ваше
сьясъ! Представимъ лихо! и онъ тянетъ сѣдо­
ковъ къ своему экипажу.
— Что же берешь ты, къ чорту-то на ку­
лички свезти насъ? продолжаютъ пріятели.
— Что милость ваша будетъ!.. Что пожа­
луете; то и возьмемъ господа добрые—не оби­
дите! заманиваетъ ухмыляясь парень.
— Ну, куда же ты насъ повезешь тепе­
рича? ломаются надъ нимъ купчики, усѣвшись
на подушку и думая озадачить его таковымъ
вопросомъ послѣ найма къ чорту на кулички.
— Да ужь извѣстно куда! откликается несму­
щаемый парень: куда всѣхъ князьевъ- графовъ
представляемъ, туда и вашихъ сьяствъ! Первона-перво отдернемъ по Невскому, а тамъ въ
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. T. II.

Катерингофъ, да на Крестовскій, въ Русскій
трактиръ, къ Беркѣ Свердлову въ гости, а по­
слѣ еще прокачу къ барынькѣ одной, да такой,
что десять рублевъ на чай пожалуете-съ.
— Это мы можемъ, это для насъ—все равно
что наплевать, похваляются купчики. Ты только
знай-лупи во всѣ лопатки, чтобы чертямъ жарко
было, да офицеровъ-то, офицеровъ, главное
дѣло, обгоняй по Невскому.
— Только держитесь, а ужь мы—удовлетво­
римъ! говоритъ онъ, подобравъ вожжи, и во всю
прыть пускаетъ рысака вдоль улицы.
Обычными и притомъ самыми любимыми
мѣстами для кутежей купеческихъ сынковъ
служатъ Екатерингофскій вокзалъ Егарева и
Русскій трактиръ на Крестовскомъ островѣ.
Мѣста эти весьма грязноваты по своей обста­
новкѣ, но—въ нихъ русскій духъ, въ нихъРусью пахнетъ, въ нихъ нашему ндраву не
препятствуютъ — только деньги, знай, полу­
чаютъ. Въ нихъ кутежную братью увеселяютъ
беззубыя, вонючія цыганки, наштукатуренныя
тирольки, золотушно-осиплыя арфистки и самъ
Берко Свердловъ на деревянно-соломенномъ
инструментѣ. Покутивъ «во всю свою душень­
ку» и поднеся стаканчикъ-другой возницѣ,
купчики уѣзжаютъ въ обѣтованное эльдорадо,
за которое, по увѣренію извозчика, охотно от­
дадутъ ему на чай красненькую. И дѣйстви­
тельно даютъ—потому: имъ это дѣло—ровно
что наплевать.
Смышленый парень тутъ-то къ нимъ и
подлаживается. Онъ знаетъ свою удобную ми­
нуту.
— Коли вашимъ сьяствамъ въ угоду, такъ
вы только прикажите, куда сами знать изво­
лите, пріѣхать мнѣ за вами завтра—такъ я
вамъ такую красавицу предоставлю, что про­
сто малина! Французинку предоставимъ.
Смышленый парень отдаетъхозяину всю свою
выручку сполна, даже и «начайныя» и при
этомъ сообщаетъ, что купцы безпремѣнно ему
заказали пріѣзжать за ними завтра. Хозяинъ
радъ такой хорошей выручкѣ и охотно согла­
шается. Купчики тоже рады француженкѣ,
роль которой разыгрываетъ рижская нѣмка, ко­
торая, за исключеніемъ вуй да нонъ, ничего
не говоритъ съ купцами, что для этихъ по­
слѣднихъ служитъ краснорѣчивѣйшимъ дово­
домъ того, что передъ ними—истинная, не­
поддѣльная француженка. Поѣздивъ ‘ такимъ
образомъ нѣсколько дней сряду, смышленый
парень успѣваетъ уловить такую именно ми­
нуту, когда купчики, придя въ высшій экстазъ
широкой натуры, восклицаютъ: «проси, чортъ,
чего хочешь! Мы, значитъ, все это можемъ!»
Парень и выпрашиваетъ себѣ рублей шесть­
сотъ на закладку, съ тѣмъ, что ужь онъ ихъ
сьяствамъ отслужитъ безпремѣнно. Купчики
вручаютъ ему деньги, а иногда и сами поку­
паютъ и дарятъ лошадь, со всѣмъ приборомъ,

50


— 780 —
экипажъ и одежду. Парень отходитъ отъ хозя­
ина и, такимъ образомъ, становится самостоя­
тельнымъ, независимымъ лихачемъ, пускаясь
во вся легкая и нелегкая своей спеціальной
профессіи.
Второй способъ происхожденія лихачей изъ
хозяйскихъ работниковъ еще легче перваго.
Читатель знаетъ уже по предыдущему на­
шему очерку: «Извозчикъ-Ванька», какъ моло­
дой парнишка Миколка присламился къ мазурничьему хороводу (ассоціаціи). Хорошій ли­
хачъ для хорошаго мазурика иногда столь же
необходимъ, какъ вода для рыбы. Онъ для
него лучшій товарищъ и лучшій помощникъ,
потому что ловкій лихачъ придаетъ мошенни­
ку вдвое болѣе отваги и дерзости въ предпрі­
ятіи. Онъ, по заранѣе опредѣленнымъ усло­
віямъ, держится какъ можно ближе къ вору,
во время «дѣлопроизводства». Лихачи обыкно­
венно избираются для такихъ предпріятій, ко­
торыя соединены съ большими выгодами и
опасностью. Онъ всегда стоитъ за ближайшимъ
угломъ или у воротъ того дома, гдѣ совер­
шается кража. Чуть только мошенникъ вско­
чилъ въ его сани или кинулъ туда узелъ съ
обычнымъ паролемъ: «хряй!» или «лататьг!»
(удирай),—лихачъ во весь духъ пустилъ свою
лошадь, за которою не угонится никакой
Ванька-, минута—а его ужь слѣдъ простылъ.
Эти похожденія съ лихачами достигаютъ ино­
гда неимовѣрной дерзости. Идетъ, среди бѣла
дня, по людной улицѣ господинъ въ богатой
бобровой или собольей шапкѣ. Лихачъ съ сѣдокомъ-воромъ слѣдятъ за нимъ издали, и чуть
только выдастся у тротуара «чистое мѣсто», т.
е. не занятое извозчиками,—лихачъ подкаты­
ваетъ къ самому краю панели, прохожій не
успѣетъ еще и обернуться, какъ ужь шапка
сорвана съ его головы, и бодрый конь уноситъ
мазурика отъ глазъ свидѣтелей происшествія.
Извозчики эти въ особенности полезны не
столько для кражи, сколько для открытаго гра­
бежа въ вечернюю и ночную пору. Сорвавъ
шубу, часы, бумажникъ,—мазурикъ часто изъ
удальства «для форсу» тутъ же накидываетъ
шубу на себя, бумажникъ съ часами въ кар­
манъ и, давши ограбленному на прощанье ту­
мака «фомкой» (небольшой желѣзный ломъ,
какіе всегда находятся къ услугамъ воровъ
въ желѣзныхъ лавкахъ подъ Толкучимъ), мо­
шенникъ преспокойно садится въ сани и ухаетъ
въ одинъ изъ обычныхъ мазурничьихъ прито­
новъ, которыми по преимуществу служатъ нѣ­
которые трактиры и погребки. Есть на Екатерингофскомъ проспектѣ часовыхъ дѣлъ мастеръ
Сирахъ, у котораго, нѣсколько лѣтъ тому на­
задъ, было выбито съ улицы стекло, несмотря
на то, что въ комнатѣ находились люди, под­
мастерья, которые едва- только успѣли огля­
нуться, какъ замѣтили, что чья-то рука схва­
тила съ окошка нѣсколько золотыхъ часовъ.

Дверь на улицу находилась въ той же комнатѣ,
такъ что выбѣжать на панель было дѣломъ
одной минуты, что конечно и не замедлили
сдѣлать подмастерья, но... мошенника уже не
было. Стояли только случайные свидѣтели про­
исшествія, которые видѣли, какъ онъ, выхва­
тивъ часы, бросился въ экипажъ и тотчасъ
же исчезъ на поворотѣ къ Вознесенскому про­
спекту.
Такимъ лихачамъ платится не менѣе двад­
цати пяти рублей за ночь; впрочемъ, смотря
по важности и опасности дѣла, плата эта ино­
гда достигаетъ и до ста рублей серебромъ.
Изъ разсказанныхъ нами фактовъ читатель
ясно видитъ, что самое раціональное, самое
практическое назначеніе лихачей, это споспѣ­
шествованіе мошенническимъ кражамъ и гра­
бежу. Поэтому мошенники иногда сами произ­
водятъ на свѣтъ новыхъ товарищей-лихачей.
Дѣлается это, повторяемъ, очень просто. Если
какой-нибудь парнишка Миколка, по уговору
какого нибудь маклака-буфетчика прислампвшійся къ хороводу, оказался парнемъ «кле­
вымъ»—подходящимъ, и если предвидится на­
дежда, что онъ и впредь можетъ быть весьма
полезенъ, то часто либо самъ маклакъ, либо
хороводъ (ассоціація), либо же одинъ какойнибудь мошенникъ (не высшей, но средней
руки) покупаетъ ему лошадь и экипажъ, съ
тѣмъ, . чтобы парень отслуживалъ ѣздою. Въ
уплату долга идетъ обыкновенно слѣдуемый
ему «сламъ» '), который какъ уже сказано,
простирается отъ двадцати пяти до ста руб­
лей серебромъ за ночь.

VII.

Букинистъ.
Утромъ, часовъ въ девять, у дверей вашей
квартиры раздается звонокъ. Вы, очень можетъ
быть, еще находитесь въ постели. Входитъ
человѣкъ вашъ, или баба, зачастую въ Петер­
бургѣ отправляющая обязанности за лакея и
за кухарку, входитъ и докладываетъ, что отъ
какого-нибудь вашего знакомаго человѣкъ ка­
кой-то пришелъ къ вамъ.
— Что ему нужно?
— Не знаю... Сказывалъ самихъ нужно ви­
дѣть.
Нечего дѣлать: одѣваешься и выходишь.
Чаще всего такія посѣщенія выдаются надо­
лго нашего брата-литератора, и потому пришед­
шій почти всегда, посылая докладывать о се­
бѣ, говоритъ, что онъ отъ какого нибудь ли­
тератора присланъ, чаще всего отъ Н. Ѳ.
Щ—ны, М. И. С—его, г-на Г—ди или г-на
М—ова. Выходишь и видишь человѣка въ си*) Сламъ—доля добычи.


— 781 —
пей чуйкѣ, кушакомъ подпоясаннаго, съ фи­
зіономіей пронырливо-любознательнаго свойства
п съ ворохомъ книгъ въ довольно обширномъ,
туго набитомъ мѣшкѣ. Вообще видно по взгляду,
улыбкѣ, поклону и по манерѣ рѣчи, что при­
шедшій господинъ принадлежитъ къ породѣ
тертыхъ калачей, сквозь огонь и воду и мѣд­
ныя трубы перепущенныхъ.
— Что тебѣ нужно, любезный? вопрошае­
те вы.
— Здравія желаемъ, ваше-скародіе! съ ка­
кимъ-то подергиваньемъ и улыбочкой отвѣчаетъ
пришедшій.
— Здравствуй... Что же тебѣ?
— Отъ Михаилы Иваныча Синевскаго къ
вашей милости присланъ. Позвольте вашихъ
книжечекъ посмотрѣть? .
— Да зачѣмъ тебѣ?
— Букинпсты-съ... Можетъ, самимъ что ни­
будь угодно будетъ пріобрѣсти, али обмѣнять­
ся.—Книжки хорошія-съ.
И не дожидаясь вашего согласія, онъ на­
чинаетъ развязывать мѣшокъ и вытаскиваетъ
изъ него свои сокровища.
— Да мнѣ не надо, любезный, ты не тру­
дись понапрасно, возражаете вы.
— Ничего-съ; что за трудъ! Эфто опять
уложить можно. А вы собственно только полю­
бопытствуйте, ублажаетъ букинистъ, поднося
къ самому носу вашему нѣсколько книжекъ.
Французскихъ не угодно ли? Вотъ «листуаръ
деля революсьонъ франозъ »,—отмѣнная книга—
оченно одобряютъ. А то вотъ романъ: «ле ми­
стеръ-де-пари паръ еженъ сю» съ иллюстраціями-съ... Не угодно ли, тоже вотъ самоновѣю­
щая книжка: «ле шо/ метъ-жанъ-жакъ руссо
отъ мадамъ де варанъ».
Все это произноситъ букинистъ скороговор­
кой и залпомъ, очень скоро и ловко мѣняя
свои книги и быстро отвертывая заглавную
страницу. Онъ очевидно бьетъ на то, чтобы
ошарашить васъ насчетъ своей образованности'.
«вотъ мы, дескать, какіе, — хоша и въ чуй­
кахъ ходимъ, а по французскому могимъ, по­
тому—произошли». Видя однако, что вы не
поддаетесь ни на прелести шарметъ а мисте­
ровъ, ни на познанія его во французскомъ
языкѣ, онъ дѣлаетъ нѣсколько таинственную и,
вмѣстѣ съ тѣмъ, клубнично-лукавую физіономію.
— Можетъ, вашей милости другого надо?
— Чего другого?
— А хоша бы насчетъ запрещеннаго? (это
произносится конечно весьма пониженнымъ то­
номъ).
— Покажи пожалуй...
— Вотъ-съ, неугодно ли, самая что нп-наесть запрещенная книжка—иностранная цен­
зура никакъ не пропущаетъ-съ—«ле мемуаръ
де жакъ казанова» али хоша бы вотъ «лепонтъ дролятикъ»... « Декамеронъ бокасъ»
тоже-съ...

— Нѣтъ, братъ, спасибо—этого ничего мнѣ
не надо.
— Не требуетцы?.. Очинно хорошо-съ!.. Мы
эфто уберемъ, значитъ.;. Можетъ вамъ фило­
софское надо?—Такъ вотъ-съ: «ла ви де жезю
паръ ернестъ ренанъ»—самоновѣющая книга и
притомъ запрещенная... Али бы вотъ штофъ
ундъ крафтъ... Можетъ статцы книгу Штра­
уса желаете получить, или вообще что нибудь
Бюхнера, Молешота-съ?—Съ собою теперь не
имѣется, а если угодно—достать можемъ. Вотъ,
коли ежели Бокля или Джона Стюарта Ми­
ля?—это съ собою есть, на лицо-съ... А то
вотъ тоже взгляньте-съ: «физіологія брака, со­
чиненія доктора Дебе».—Утѣшительная книга-съ! Въ популярномъ изложеніи—большой за­
просъ имѣется... А ежели что вамъ насчетъ
хорошихъ переплетовъ нужно, такъ вотъ-съ
«лефамъ де библь» и «лефамъ де балъзакъ»—
какъ есть кипсекъ выходитъ,—и ежели тепе­
рича на столъ положить—отмѣнно-съ!
Выкладывая и развертывая, одни за други­
ми, свои богатства и видя, что вамъ ничто
не по нутру, онъ опять строитъ таинственную
рожу, только уже не съ клубнично-лукавымъ,
а съ осторожно серьезнымъ выраженіемъ:
— Можетъ вамъ политическое?.. Съ собой
не имѣется, а достать—отчего же? Случаемъ
навертывается,—значитъ можно, потому на­
шему брату всякое наклевывается; къ нашему
брату книга ровно какъ рыба въ вершу плы­
ветъ, спѣшитъ онъ оговориться и какъ бы
оправдаться. Впрочемъ, раза два крякнувъ
послѣ этого, опять вопрошаетъ еще болѣе по­
ниженнымъ тономъ:
— Такъ какъ-же-съ, ваше-скародіе, насчетъ
политическаго? не требуетцы?
— Не требуется.
— Это какъ вамъ угодно... я только къ сло­
ву... Такъ что же-съ ваше-скородіе, въ библіотечку-то? допустите-съ! прибавляетъ онъ извоз­
чицки просительнымъ голосомъ и съ ужимкой.
— Да я продавать ничего не стану, возра­
жаете вы.
— Зачѣмъ продавать? продавать не нужно,
а можетъ собственно помѣняться пожелаете-съ?
— И мѣняться не желаю.
— Это, конечно, какъ вашей милости угодно
будетъ... А въ библіотечку одначе допустите-съ?.
— Да что, другъ любезный, у меня и книгъто никакихъ нѣтъ.
Букинистъ недовѣрчиво ухмыляется, какъ
бы говоря этимъ: ладно, братъ, не надуешь.
— Никакъ эфтому быть не возможно! про­
износитъ онъ, тряхнувъ назадъ волосами.
— Почему же не возможно?
— Потому — ваше-скородіе литераторы...
Какъ же литератору и вдругъ безъ книгъ
быть?—Никакъ этого нельзя! Таперича вотъ у
Михаилы Ивановича Синевскаго, али у госпо­
дина Генадія — просто страсть сколько кии-


— 782 —
жекъ— шкапы лопаются-съ! право слово, ло­
паются.
— Да вѣдь я ужь сказалъ, что ни продадавать, ни мѣняться не желаю? возражаете вы.
— Все же таки допустите, хоша бы и не
желали!.. Ужь чт0 вамъ! вѣдь ничего-съ, по­
чему не допустить-съ?
— Да зачѣмъ же тебѣ? Я цѣли никакой не
вижу.
— Ахъ, сударь! какъ цѣли никакой не ви­
дите?! Да мнѣ бы теперь хоша бы только по­
смотрѣть! Взглянуть-то на нихъ, какія такія
онѣ у васъ книжки-то эти?
— А смотрѣть зачѣмъ?
— Какъ же это такъ сказать можно «за­
чѣмъ?»—Страсть, сударь, любовь!.. Правильно
скажу вамъ: любовь, значитъ, чувствую! Меня
хлѣбомъ не корми, а до книжекъ допусти толь­
ко!—въ рукахъ-то ихъ подержать любо мнѣ!
Ей-Богу-съ!
— Ну, гляди, пожалуй! соглашаетесь вы —
и букинистъ, необыкновенно довольный вашимъ
позволеніемъ,—почтительно, но поспѣшно, на­
правляется къ вашему кабинету.
Глаза у него разгораются и самъ онъ при­
ходитъ въ волненіе, когда опытною рукою хва­
тается за хорошую книгу—и вѣдь такъ-таки
прямо на нее и нацѣлится. Съ какимъ любо­
пытствомъ и любознательностью истиннаго, за­
клятаго любителя пробѣгаетъ онъ названіе и
оглавленіе книги! Какъ поспѣшно перебираетъ
одну за другою всѣ полки и, глядь, минутъ
черезъ пять уже у него въ сторонѣ изъ ва­
шихъ книгъ отложена цѣлая кучка.
— Это зачѣмъ ты въ сторону-то отклады­
ваешь?
— Ужь вы не извольте безпокоиться — не
пропадетъ! ничего не пропадетъ — будьте-съ
благонадежны-съ! все будетъ сохранно!
— Да все это хорошо, только откладыватьтѳ зачѣмъ же, я тебя спрашиваю?
— А ужь такъ... потому: это любезныя! отвѣ­
чаетъ букинистъ, масляно ухмыляясь кошачьей
ухмылкой и нѣжно похлопывая ладонью по
отложенной кучкѣ.
— Ваше-скородіе! а ваше-скородіе: уступите-съ романъ Поль-де-Кока!?—«Мужъ, какихъ
много»—право уступите-съ! Ну, куда вамъ эта
книга? Даже, можно сказать, званію несоотвѣт­
ственно! Самая что ни на есть дрянь — одно
слово: дура книга выходитъ! упрашиваетъ онъ,
передергивая отъ усердной просьбы и головой
и плечами и отряхая пыль съ вытащенной
изъ захолустья книжонки.
— А тебѣ на что она? вѣдь самъ говоришь,
что дура книга? возражает вы.
— Э-эхъ! ваше-скородіе, все-то бы это вамъ
возраженіе мнѣ какое сдѣлать! А я вамъ скажу
такъ: что теперича этотъ самый Поль-де-Кокъ
для нашего брата самая подходящая статья,
потому: лѣтнимъ дѣломъ въ лагери подъ Крас­

нымъ пойдешь—и всю-то эту клубнику госпо­
дамъ офицерамъ сбудешь. Я вамъ доложу —
идешь этта по линейкѣ и не про свой товаръ
выкликиваешь, а такъ прямо и кричишь: клуб­
ника, молъ, садовая! клубника!
— Ну, и что-жь?
— Одобряютъ-съ!.. Потому: оченно уже это
имъ смѣшно... острословцемъ называютъ, а
барышъ съ этого самаго товару получаешь
важнѣющій... Такъ уступпте-съ?
— Да бери, пожалуй, даромъ, коли такъ хо­
чется!
— Даромъ?!—благодѣтель, одно слово бла­
годѣтель!..,
И затѣмъ, отложивъ Поль-де-Кока къ сто­
ронкѣ, въ ту-же кучку, онъ продолжаетъ пе­
ресматривать ваши книги. Въ какія нибудь
двадцать-тридцать минутъ вся ваша библіоте­
ка уже перерыта, пересмотрѣна и опять уже
состоитъ въ надлежащемъ своемъ видѣ и по­
рядкѣ, за исключеніемъ отложенной кучки.
— Ваша милость! что я васъ попрошу!.,
будьте отцомъ и благодѣтелемъ, уже я вамъ
самъ постараюсь!., заслужу—вѣрьте Богу, за­
служу!
— Ну, чего еще?
— Уступите-съ! Эту фразу произноситъ онъ
со вздохомъ, разслабленнымъ голосомъ, закрывъ
на мгновеніе глаза, которые однако не поза­
былъ передъ этимъ указательно скосить на
отложенную кучку.—Теперича что я вамъ ска­
жу: со мною что ни на есть всѣ литераторы
знакомы—къ Г—рову и къ Т—неву хаживали,
у Аполлонъ Николаевича зачастую сиживали,
а что теперича это со Щ—ной али съ С—скимъ
этимъ—первые друзья и пріятели, безъ чаю
и не отпустятъ никогда! — Вѣрно-съ! А что
этихъ рукописей да книгъ старопечатныхъ къ
нимъ перетаскано?—Сила! И сколькихъ-то я
знавалъ, и нѣтъ-то ужь которыхъ; и гдѣ-то
они теперь, голубчики мои? Друзья вѣдь, всѣ
друзья мои были, благопріятели, потому: наше
дѣло такое, что букинистъ съ литераторомъ
поневолѣ другъ. Такъ ужь, будьте благодѣте­
лемъ, уступите-съ! Я Вамъ могу—сколько по­
требуется, проферанцу могу дать... Букинистъ
наконецъ до того умасливаетъ и обхаживаетъ
васъ, что вамъ становится какъ-то совѣстно,
неловко сдѣлать ему положительный и рѣзкій
отказъ, хотя и чувствуете, что это самая прой­
дошная, самая тонкая и продувная бестія. А
онъ, между тѣмъ, не даетъ вамъ одуматься и
снова старается разговорить своими сладки­
ми рѣчами.
— Вотъ, ежели бы мнѣ теперича достать
логику Бавмейстера и житіе Сирина преподоб­
наго—просто бы никакой фортуны не надо.
— Почему же такъ?
— Цѣну важнѣющію въ двухъ мѣстахъ
даютъ. Просили во что ни на есть, а достать
бы. Бавмейстера-то барышку одному тутъ въ


— 783
ученіе надо, а Сирина купчихѣ Чернохвосто­
вой: смерть любитъ, чтобы ей житіи разныя
читали, а сама сидитъ да слезами разливается.
Оченно ужь это ее пронимаетъ—потому: чув­
ствительно, опять же и страхъ.
А вотъ не знаете ли, сударь, гдѣ бы мнѣ
Исторію Милота добыть? Въ старыхъ библіо­
текахъ ей надо-бъ быть, потому: она изданіе
старое. Мнѣ бы ее вотъ тутъ къ старичку
одному почтенному снести — почтенный ста­
рикъ, въ почтамтѣ служитъ и очень старыя
книги любитъ. Какая исторія этта разъ вы­
шла! продолжаетъ букинистъ, развлекая васъ
разговорами, а самъ въ это время полегоньку
перевязываетъ бечевкой кучку вашихъ книгъ.
Просто чудеса, что за исторія—и какъ то-ись
нашъ братъ книгу любитъ! Заказываетъ мнѣ
этта старичокъ почтамтскій книгу добыть, ста­
ринную, прозывается: «Познай себя въ естества
испытаніи черезъ послѣдователя Трисмегиста
великаго изложенное». Книга осемнадцатаго
вѣка, мудрецъ писалъ. Что тутъ мнѣ дѣлать?
какъ быть то? а деньги обѣщалъ хорошія —
ужь онъ на томъ и стоитъ, что все жалованье
свое въ старыя книжки ухлопываетъ. Долго
искалъ я книгу-ту, одначе только все ничѣмъничего. Пошелъ въ публичную, чтобы мнѣ
тамъ, то-ись, хоша бы глазкомъ однимъ взгля­
нуть, кака така она, эфта самая книга по виду
есть? Выпросилъ — показали. Гляжу — книга
степенная, видно сразу эдакъ, что мудрая
книга; на заглавномъ листѣ изображеніе на­
черчено: древо стоитъ, птица летящая, тре­
угольникъ съ циркуломъ и око. Ну, теперь,
молъ, думаю себѣ: ты отъ меня не уйдещь! И
точно-съ: высмотрѣлъ я наконецъ такую у
Шадрина подъ Толкучимъ.—Продай, говбрю.—
«Непродается».—Бестія—смекнулъ видно, что
большая нужда есть. «Не хочу, говоритъ, съ
твоей рожей калитки ѣсть, потому для тебя
не продажная, а меньше какъ за триста Руб­
левъ на серебро и думать не моги». Такъ и
ушелъ ни съ чѣмъ и долго опосля того хо­
дилъ—тьфу-ты, думаю, окаянный! хоть убей—
не сдается купчина. И стало мнѣ это такъ
нудно, что просто ночи не сплю, а все о книгѣ
думаю, и коли ежели заснуть случится — все
ее же и во снѣ-то видишь передъ собою. Вотъ
и надумалъ я. Подговорилъ этта мальчонку
одного — шустрый такой мальчонка-то, какъ
есть заноза, одно слово! Деньгами вѣдь под­
говорилъ. Пошли мы вмѣстѣ на Толкунъ —
только такъ, словно бы и не знаемъ другъ
дружку; онъ самъ по себѣ, а я самъ по себѣ.
Вошелъ этта я въ лавку къ Шадрину, книги
тамъ разныя перебираю себѣ, а мальчонка сна­
ружи у прилавка трется, словно картинки раз­
глядываетъ. Вдругъ онъ, какъ только это я
ему крякнулъ, цапъ-царапъ съ прилавка книж­
ку какую-то, да и бѣжать. Хозяинъ взопилъ,
да за нимъ отымать, значитъ, вора ловить. А

я тѣмъ часомъ Трисмегиста-то въ мѣшечекъ, да
заднимъ ходомъ изъ лавки въ другой рядъ, такъ
и продралъ незамѣтно. А мальчонка бѣжалъ-бѣжалъ (робята-то апраксинскіе знай хохочутъ
да постаиваютъ кажинный при своемъ), а Шад­
ринъ за нимъ; вдругъ мальчонка какъ обернется,
да книгой-то прямо ему въ рыло такъ и влѣ­
пилъ! Какъ того, значитъ, ошарашило это самое,
онъ тѣмъ часомъ, не дамши ему опомниться и
удралъ. Опосля-то Шадринъ догадался; прихо­
дитъ ко мнѣ ругаться—одначе: что же съ меня
взять? Съ поличнымъ не пойманъ, стало быть
и не воръ. Ищи, молъ, ее у меня гдѣ хошь;
найдешь чорта съ два! (А она у меня въ под­
полицѣ схоронена). Только, прослышалъ я, ре­
бятъ собираетъ—ломку задать мнѣ. Ну, думаю,
ничего. И точно-съ, вѣдь не убили же, какъ
изволите видѣть, хоша и принялъ на себя
оченно много синячищевъ. Да зато за какую
же вѣдь и книгу-то претерпѣлъ! Это одно со­
образить себѣ надо! Это у меня самая душев­
ная, самая разлюбимая книга стала. Отъ по­
стороннихъ хороню, да и себя-то глядѣньемъ
на нее не очень балую; а такъ, развѣ въ раз­
свѣтный часъ встанешь этта тихонько, откро­
ешь половицу и вынешь ее оттелева; въ тря­
пицѣ она у меня тамъ завернута. Ну, и гля­
жу на изображеніе, оченно уже строго это са­
мое око-то смотритъ гамъ, ровно бы отъ бо­
жественнаго. Прлюбопытствуешь это на нее,
похолишь, какъ дѣтище свое родное, да и опять
подъ половицу. И такъ вѣдь я ее теперь люблю,
что—вѣрите ли Богу,—жисти скорѣе рѣшусь,
чѣмъ съ этою книгой разстаться,—развѣ что
послѣ смерти старичку почтамтскому (буде пере­
живетъ) по завѣщанію духовному предоставлю.
Такъ то-съ. И вѣдь много такихъ-то промежъ
нашего брата есть, что любятъ книгу не ради
барыша да продажи, а такъ ради самое книги,
значитъ; сами деньги платятъ, сами для себя
покупаютъ. И вѣдь разное любятъ. Одинъ все
больше насчетъ божественнаго, другой руко­
писи раскольничьи, третій просто старопечат­
ныя, четвертый все ученыя, что фигуры гео­
метрическія расчерчены да цыфирь разная.
Много любителевъ есть. Случается, что кра­
дутъ другъ у дружки и много боевъ изъ-за
этого самаго бываетъ. Такъ то-съ! Такъ что
же, ваше-скородіе, уступите книжечки! я ужь,
извините, и бечевочкой связалъ ихъ! Сдѣлай­
те божескую милость!
Умасленный и ублаженный сладкими рѣчами
букиниста, не знаешь, какъ съ нимъ быть, на­
конецъ вспомнишь, что нужны тебѣ такія, да
такія-то книги и предлагаешь ему смѣняться.
Букинистъ радостно встрепенулся и, поспѣшно
вкладывая кипу въ свой мѣшокъ, божится и
клянется, завѣряя честью, что не дальше какъ
къ вечеру онъ доставитъ требуемыя книги. Но
проходитъ вечеръ, а букиниста нѣтъ, прохо­
дитъ слѣдующій день, а букиниста все нѣтъ;


— 784 —
недѣля, мѣсяцъ проходитъ,—а онъ все не яв­ привѣтно киваетъ вверхъ хорошенькой дѣ­
ляется, даже по сей день, словно взялъ—да вушкѣ:
въ воду канулъ.
— Здравствуйте, Саша!
— Здравствуйте! Экой вы соня! только спать
бы
все! шутливо раздается сверху бархатный
VIII.
голосъ съ контральтовымъ тембромъ.
Швейка.
— Что это вы бумажку-то дергаете?
— Я чижа вашего дразню. Какъ его здо­
(Въ нѣкоторомъ родѣ идиллія петербургская').
ровье?
Семь часовъ вечера. Солнце уже бросаетъ
— Ничего, слава Богу... Ну, а ваша кана­
косвенные лучи, а на дворѣ все-таки паритъ; рейка что подѣлываетъ?
жарко. Въ городѣ пыль и духота; съ улицы
— Да что ей дѣлается? Трещитъ себѣ деньнесетъ смолою и разрытыми ямами, а во дворѣ, деньской, да и полно!.. Вотъ, корму недавно
изъ подваловъ подымаются густыя міазмы ква­ засыпала...
шеной капусты. Раскаленный камень и ду­
— Вы однп? прерываетъ курчавая голова.
хота, пыль и міазмы, казалось бы, способны
— Нѣтъ, не одна,—хозяйка дома.
весь этотъ городъ превратить въ безмолвную,
— Экой чортъ!..
безлюдную пустыню, а между тѣмъ на улицахъ
— Кого это вы тамъ’ чертыхаѳте? что такъ
непрерывно раздается грохотъ и суетливо идетъ больно строго?
обычное движеніе. Вотъ—два надворные фли­
— Кого!., извѣстно кого! вашу милую хо­
геля большого каменнаго дома. Внизу живутъ зяйку.
мѣдники и столяры, они весь день постуки­
— Да вамъ-то она что?
ваютъ да поколачиваютъ себѣ подъ самодѣль­
— Одно слово—кофейная гуща, вотъ она
ные звуки разлюбезной пѣсни про то, какъ что!., не люблю я ее.
— Зачѣмъ же такая не милость?
Было дѣло подъ Полтавой
— А зачѣмъ она каждый разъ чортомъ смот­
Подъ знаменами Петра,
ритъ, да ворчитъ что-то подъ носъ, какъ къ
или затягиваютъ «Грунюшку», которая имѣетъ вамъ посидѣть придешь?
свойство необычайно веселить сердца ихъ. А
— А вамъ бы, небось, хотѣлось, чтобъ ва­
вотъ, въ четвертомъ этажѣ, почти подъ черда­ шему брату поблажка была, по головкѣ погла­
комъ, распахнулось небольшое окошко, чья-то живали, ишь вы какіе! лакомы больно... Она
бѣлая рука отставила въ сторону горшокъ ге­ у меня строгая, ндравственная, марали ника­
рани—и на мѣстѣ, которое за минуту зани­ кой не выноситъ.
малъ скромный цвѣтокъ, появилась подушка,
— Вѣдьма! съ шутливой серьезностью вклеи­
а на подушкѣ розоватые локти и бѣлыя руки ваетъ курчавая голова.
молодой дѣвушки. По лицу замѣтно, что уто­
— Что-жь, это хорошо. Нешто въ ея лѣта
милась немного, хочется наглотаться ей свѣ­ легкомысленность имѣть. Это нашей , сестрѣ
жаго воздуха, подышать имъ полною грудью, впору, а она—старый человѣкъ. Да вы чего
а тутъ эта духота проклятая, да кислятина! это на нее взъѣлпсь-то и въ самомъ дѣлѣ? Что
Но все-таки дѣвушка лежитъ на окошкѣ, гдѣ, вамъ, ко мнѣ хочется, что-ли?
по крайней мѣрѣ, представляется пріятная воз­
— Ну понятная вещь, а вы думали нѣтъ?
можность любоваться видомъ сосѣднихъ крышъ,
— Такъ зачѣмъ дѣло стало? Ступайте!
трубъ и котовъ, да слушать доносящійся снизу
— А хозяйка опять звѣремъ коситься бу­
безплатный концертъ мастеровыхъ, разливисто детъ?
распѣвающихъ себѣ про «Грунюшку игрюнью»,
— Экая бѣда, скажите пожалуйста! Что она
у которой «только юбка за душой». Вотъ, дѣ­ намъ, начальство какое, что-ли? Деньги съ
вушка перевѣсилась за окно своею хорошень­ меня за комнату получаетъ завсегда вѣрно—
кой русой головкой и старается заглянуть въ ну, и конецъ! да вамъ это только такъ мере­
окошко третьяго этажа: не видно ли тамъ кого щится: она и всегда ворчунья, а вѣдь пре­
нибудь—но въ третьемъ этажѣ, и именно въ добрая.
желанномъ-то окошкѣ, никого не видать. Русая
— Знаете что, Саша? Пойдемте погулять!
головка прячется, но черезъ минуту появляется предлагаетъ молодой человѣкъ.
— Гулять? Прекрасное дѣло!.. Пойдемте, а
опять надъ подушкой, и бѣлая рука на длин­
ной ниткѣ спускаетъ комочекъ бумажки, какъ то ужь духота больно одолѣла, съ готовностью
разъ вровень съ окошкомъ третьяго этажа. Бу­ и видимымъ удовольствіемъ соглашается Саша.
мажка прыгаетъ, словно котенка забавляетъ, Куда же пойдемъ-то мы?
— Не пойдемъ, а поѣдемъ, куда-нибудь за
а на лицѣ дѣвушки невольно какъ-то проби­
вается милая, лукаво-смѣшливая улыбка. Бу­ городъ, въ зелень...
— Въ зелень?:. Ахъ, какой вы милый! про­
мажка сдѣлала свое дѣло: внизу щелкнула за­
движка и высунулась курчавая голова, носомъ сто разцѣловала бы! радостно вскрикнула опа
къ небу, и, оскаля улыбкой свои бѣлые зубы, съ улыбкой. А потомъ, какъ вернемся, пойдем­


— 785 —
те ко маѣ чай пить, — я нынче калачъ въ
Гостиномъ купила, сообщаетъ она съ самодо­
вольнымъ видомъ домовитой хозяйки.
— Такъ одѣвайтесь же, я жду васъ! кри­
читъ молодой человѣкъ, пославъ послѣдній ки­
вокъ носомъ въ небо, и черезъ четверть часа
миловидная русая дѣвушка, въ сѣренькомъ
платьицѣ, въ скромной шляпкѣ и еще болѣе
скромной бедуинкѣ, вся такая свѣжая, моло­
дая, счастливая, граціозною поступью спус­
кается съ узкой и грязной лѣстницы, весело
ла-ла-лакая какую-то пѣсню.
Плохіе достатки у рабочаго люда, у какой
вибудь швеи, мелкаго чиновника, бѣднаго сту­
дента, мастероваго люда, составляющаго истин­
ный пролетаріатъ санктъ-петербургскій! Какія
нибудь пятьдесятъ, семьдесятъ копѣекъ задѣль­
ной платы составляютъ его дневной бюджетъ;
дайте ему заработать цѣлковый въ сутки—и
онъ уже въ нѣкоторомъ родѣ Крезъ. Но и въ
этой маленькой жизни и на эти маленькіе гро­
ши—маленькіе люди умѣютъ доставлять себѣ
маленькія удовольствія. Все это, можетъ быть,
покажется вамъ очень идилличнымъ и сладень­
кимъ, мой неидиллическій читатель, но... вѣдь
и въ Петербургѣ не безъ буколики,—право! и
я не даромъ же вѣдь взялся изобразить вамъ
маленькую идиллію между двумя окошками
третьяго и четвертаго ■ этажей, идиллію съ со­
вершенно мѣстнымъ петербургскимъ колори­
томъ.
Вьется пыль за колесами дрожекъ и коля­
сокъ по главной Екатерингофской аллеѣ, вьется
она и густымъ слоемъ покрываетъ спицы бар­
хатныхъ и драповыхъ манто и тульи шикар­
ныхъ шапочекъ петербургскихъ ригольбошей,
несущихся побравировать к^дканными ná въ
Екатерингофскомъ «вокзалѣ». Ярко свѣтятся
вправо отъ дороги окна этого вокзала и подъ­
ѣздъ цвѣтными фонариками изукрашенъ; по
лѣвой сторонѣ мирно спитъ Петровскій дворецъ
и господствуетъ тихій, прохладный мракъ подъ
кущами и навѣсами столѣтнихъ деревьевъ
парка, куда отрывочно доносятся людской го­
воръ, грохотъ колесъ и звуки музыки;—тутъ
другая музыка: соловьи по кустамъ, надъ во­
дой, перекликаются и дѣла нѣтъ имъ до цвѣт­
ныхъ фонарей, турецкихъ барабановъ и ши­
карныхъ кадрилей.—Хорошо бываетъ петер­
бургское взморье въ тихую погоду, хорошо скво­
зятъ въ водѣ его опрокинутые очерки берего­
выхъ деревьевъ подъ этимъ прозрачнымъ свѣ­
томъ бѣлой, сѣверной ночи! Устье спитъ, чуть
замѣтно колышась и кой-когда плавно унося
по теченію бревно или ныряющую корчагу.
Каждый звукъ по водѣ слышнѣе, отчетливѣе,
хотя и тише раздается: и соловьи, и музыка
издали, а еще дальше—всплескъ веселъ, кря­
канье дикой утки, да порою какой-то говоръ

на далекихъ отмеляхъ, гдѣ, въ двухъ-трехъ мѣ­
стахъ, низко-низко, почти въ самой водѣ, ми­
гаютъ и дрожатъ огоньки: тамъ раки ловятся,
да кой-какіе дачники съ Волынкиной деревни
на всю ночь закатились рыбу удить.
— Что, Саша, вы, можетъ быть, въ вокзалъ
хотѣли бы?
— Ахъ, подите вы съ вашимъ вокзаломъ!
невидаль какая! я рада-радешенька, что свѣжестью-то надышаться могу, а они—въ вокзалъ!..
Ступайте, коли охота!
— Ну его! я только потому спросилъ, что
мнѣ показалось...
— Чтб показалось? что?.. Ну-съ! что же
вы замолчали? говорите, что тамъ такое пока­
залось вамъ?
— Показалось... будто вы... извините меня.,
Саша: будто вы съ завистью на бархатные
бурнусы поглядывали.
— Еще бы не глядѣть! Да и въ самомъ
дѣлѣ досадно: ты тутъ трудишься, корпишь
надъ работой, да едва на обѣдъ хватаетъ, а
тамъ—поди-ка!—шелки да бархаты какіе!..
— Нечего сказать, нашли чему позавидо­
вать! съ оттѣнкомъ легкаго неудовольствія воз­
разилъ молодой человѣкъ.
• Саша расхохоталась.
— Ахъ вы! простота! заговорила она, хлопая
его по рукѣ сиреневою вѣткой. Неужто-жь и въ
самомъ дѣлѣ завидовать! Захоти лишь, такъ
этого добра всегда будетъ, да еще и не такого,
а изъ аглицкаго магазина,—вотъ какъ! А толь­
ко хорошая дѣвушка никогда себя до этого до­
пускать не должна, потоку — соблюдать себя
надо.
— Что же вы, замужъ хотите? женихъ вѣрно
есть? шутилъ спутникъ Саши.
— Нѣтъ, жениха никакого нѣту; а если бы
нашелся хорошій человѣкъ, непьющій, такъ от­
чего же не выйти? Да нѣтъ, куда ужь намъ за­
мужъ, серьезно продолжала она, нынче-то вонъ
все съ деньгами ищутъ, а нашей сестрѣ помоги
Богъ и такъ-то прожить съ человѣкомъ по ду­
шѣ, лишь бы по нраву былъ, да не обижалъ-бы.
Разговоръ этотъ происходилъ на кормѣ яли­
ка, который тихо скользилъ вдоль Невскаго
устья, мимо болотистыхъ отмелей, поддаваемый
впередъ мѣрными взмахами веселъ полусоннаго
перевозчика.
— Что, Саша, вы въ Петербургѣ родились?
спросилъ молодой человѣкъ, послѣ минуты раз­
думчиваго молчанія.
— Нѣтъ,-въ деревнѣ. Я съ Волги—саратов­
ская, весело отвѣчала Саша; у насъ хорошо
тамъ,—лучше чѣмъ здѣсь!
— А сюда какъ попала?
— А въ ученье привезли, — такъ п попала.
Вѣдь я господская была; мой отецъ, покойникъ,
у нашего барина въ камердинерахъ жилъ, а я
за гусями ходила, пока въ горницы не взяли.
А тамъ молодая барыня въ Петербургъ ѣхала и


— 786 —
меня съ собой взяла, къ мадамѣ въ ученье отДЯЛЗі*
— Къ которой это?
— А вотъ — въ Морской: мадамъ Фанни,
ф^анцузинка. — Гулящая такая, что и не при­
веди Богъ, въ работѣ тоже не смыслитъ, а толь­
ко къ намъ строга была очень, безпримѣрно
строга! Вѣдь нашей сестрѣ тоже съ первоначалу-то куды какъ трудно бываетъ въ магазинѣ
жить, потому—дѣла не дѣлаешь, а взыскиваютъ
съ тебя пуще всѣхъ остальныхъ; ты и утюги
грѣй, и въ лавочку сбѣгай, и самоваръ поставь,
и съ запиской отъ мадамы ступай куда по­
шлютъ, да ты же еще имъ и горницы убирай, а
шитья не даютъ никакого, — надо, говорятъ,
сначала приглядку имѣть. А что тычковъ да
колотушекъ этихъ переѣдено, что слезъ-то пе­
реплакано,—иной разъ, бывало, вся въ синя­
кахъ такъ и ляжешь спать на свою подстилку
въ углу. А тутъ, чуть только уснешь—старшія
дѣвушки, которыя почуднѣй, водой тебя для
смѣху обольютъ. Горе да и только. Мадамъ
сама — бьетъ, мастерицы подзатыльниками
кормятъ, товарки смѣются, сиволапой деревен­
щиной называютъ, да смѣючись щипками подчуютъ изподтишка... Да, много-таки наша се­
стра переноситъ сначала!.. Ходишь босикомъ,
въ нестираномъ платьишкѣ пестрядиномъ, Спишь
кое-какъ на полу въ повалку—всѣ въ мастер­
ской,—духота, просто смерть! Маешься день,
маешься ночь, всегда въ-проголодь—не то, что
въ деревнѣ!—потому: мадамъ на французскомъ
столѣ насъ держала, габерсупомъ, либо горохомъ
все больше кормила. в Ну, однако привыкла по­
томъ. Стали работу • понемногу давать; сперва
только сметывать, потомъ подрубливать, потомъ
юбки точать, а тамъ уже за чистую работу по­
садили— лифы шить, отдѣлку класть, шляпки
да чепцы работать,—я все это умѣю, все это
могу! Я вѣдь куда какая бойкая на работу-то!
Ну вотъ, мадамъ, видя такіе мои успѣхи, изъ
ученицъ меня младшею мастерицей сдѣлала, а
тамъ я черезъ два года и старшею стала. Жа­
лованье мнѣ положили—двѣнадцать рублей въ
мѣсяцъ; господамъ одного оброку тридцать въ
годъ платила, ну, остальные конечно на себя.
Читать и писать сама собою почти, въ магазинѣ-то живучи, — выучилась, такъ только, коекогда мастерица одна грамотная показывала—
она изъ чиновничьихъ дочерей была. Потомъ,
вотъ какъ вольная всѣмъ вышла, и я на воль­
ную квартиру переѣхала—вотъ эту самую ком­
нату и наняла себѣ—шесть цѣлковыхъ въ мѣ­
сяцъ хозяйкѣ плачу, да за столъ восемь — вотъ
и выходитъ четырнадцать, а получаю до двад­
цати и даже до двадцати пяти иногда, какъ
случаемъ хорошая работа навернется. Хожу и
къ господамъ работать, и отъ мадамы не отстаю,
и изъ Гостинаго заказы получаю—вотъ и живу
такъ понемножку—да еще и не одна—звѣрей
содержу: зяблика и канарейку.

— Ну, а сердце? сердце развѣ все время
спокойнымъ оставалось? спросилъ молодой че­
ловѣкъ.
— А вамъ что за дѣло? Ишь, какой вы лю­
бопытный однако, Иванъ Петровичъ! А слыха­
ли:—кто много будетъ знать, скоро состарится^
— Да я потому, что вы сегодня въ ударѣ,
всю жизнь свою разсказали мнѣ,—такъ я для
полноты и про сердце спросилъ, оправдывался
Иванъ Петровичъ.
— Нашли что спрашивать! право же просто­
та вы, голубчикъ мой, какъ я погляжу. Ужь гдѣ
тамъ у нашей сестры спокойнымъ останется!..
— Стало быть, любили?
— Еще бы не любить! Глупа была я въ тѣ
поры, очень глупа... ну, и лучше, красивѣе чѣмъ
теперь-то: глаза, какъ двѣ свѣчки горѣли, румя­
нецъ во всю щеку такъ и разливался — только
что семнадцатый годъ пошелъ; и сталъ тутъ
мимо оконъ нашихъ офицерикъ похаживать да
на меня глазкомъ помигивать. Сначала серди­
лась—стыдно было, а потомъ ничего—улыбать­
ся начала,—любопытно мнѣ это очень казалось.
Идетъ, бывало, поклонится — и я поклонюсь
сквозь окошко. А наши дѣвушки, надо вамъ
сказать,—какъ улягутся спать всѣ, а мадамъ
въ маскарадъ или въ гости уѣдетъ—такъ и вы­
ходили на улицу прогуляться: днемъ-то вѣдь
некогда, все за работой—ну, вѣдь намаешься—
какъ тутъ не подышать, не прогуляться! Я
рѣдко когда ходила, хоть до смерти гулять люб­
лю, а не ходила больше потому, что мужчины
къ нашей сестрѣ очень ужь пристаютъ и при
томъ нахальны, никакого образованія нѣтъ.
Вотъ, только разъ,—возвращается это съ про­
гулки товарка моя, Таня — бѣдовая дѣвушка
была, огонь да и только!—будить меня и суетъ
въ руки коробку конфетъ дорогихъ и записку
какую-то:—«это, говоритъ, отъ него, онъ при­
слалъ и кланяться тебѣ приказалъ; говоритъ,
что страдаетъ и безъ памяти влюбленъ въ те­
бя».—Вотъ, говорю, пустяки какіе! мнѣ-то что
за дѣло, пусть себѣ влюбленъ! А самой-то, дурѣ,
лестно эдакое вниманіе и невѣсть что о себѣ
возмечтала. На другой, на третій вечеръ его­
зитъ вокругъ меня Танька: «пойдемъ, да пой­
демъ!»—Отстань ты, говорю, чего я пойду къ
нему? глупости только однѣ!—«Да ты, говоритъ,
хоть словечко-то скажи ему, хоть минутку одну —
вѣдь человѣкъ мучится по тебѣ, страдаетъ».
И больно мнѣ это, и жалко-то его, и страшно, и
любопытно-то ужь очень; подъ сердце словно
подкатывается тамъ что-то такъ щекотно, слов­
но замираешь вся,—и жутко-то, да и сладко!..
А Таня все «пойдемъ да пойдемъ».—Ну, а я
съ-дуру-то и пошла... А потомъ ужь и часто хо­
дила: самое потянуло къ нему...
— Гдѣ же теперь-то онъ? спросилъ молодой
человѣкъ. По лицу Саши пробѣжала горькая
ироническая улыбка.
— Говорилъ, что на Кавказъ служить усы­


— 787 —
— Его... чья же больше? откликается Саша.
А что, красивъ, нравится?
— Да ничего-себѣ, молодецъ-мужчина.
— Это онъ подарилъ...
На карточкѣ изображенъ завитой господинъ
съ усами, вытянутыми въ струнку посред­
ствомъ венгерской помады, и съ физіономіей
обыденно-пошлой, но красивой.
— Онъ мнѣ и стихи даже писалъ, право! съ
улыбкой прибавляетъ Саша.
— А, даже и стихи? Такъ онъ и поэтъ у васъ
былъ?
— А вы не вѣрите? какъ же,—стихи!., хоти­
те покажу?
— Покажите, это интересно.
И Саша изъ туалетнаго ящичка вынула заса­
Весело шипитъ самоваръ на простомъ рабо­ ленный листокъ почтовой бумаги, на которомъ
чемъ столикѣ, въ уютной комнатѣ Саши, а ря­ четкою рукою написано было: «грусть по пре­
домъ два стакана стоятъ и свѣжій калачъ кра­ красной» и затѣмъ слѣдовали самые стихи:
суется. Комната эта, сажени двѣ въ длину, да
Зачѣмъ, зачѣмъ меня терзаешь,
около двухъ въ ширину, несмотря на скромное
Зачѣмъ привязываешься ко мнѣ,
Неужели ты не знаешь,
убожество свое, явно выказываетъ наклонность
Что я въ дальней сторонѣ?
хозяйки къ изяществу и кой-какому комфорту:
Я убитъ и такъ судьбою,
стекла и подоконникъ чисто вымыты, диван­
Я внѣ родины живу.
чикъ съ стариннымъ кресломъ и два стула бли­
Неужели я съ тобою
Въ крайней дружбѣ заживу?
стаютъ отсутствіемъ слоевъ ішли, надъ окномъ
Меня спросили: что горюешь?
вздернута чистая кисейная занавѣска, тутъ же
О чемъ всегда ты слезы льешь?
дремлютъ въ своихъ клѣткахъ зябликъ съ ка­
И самъ себя ты не ратуешь,
нарейкою, а подъ нпмп герань и левкой зацвѣ­
А только съ горя вина пьешь?
Какъ иногда бываетъ грустно,
таютъ; кровать за ширмами покрыта бѣлымъ
Когда помыслишь, что одинъ,
тканьевымъ пологомъ; на стѣнѣ двѣ литографіи
Вспомня, и твердя изустно,
въ бумажныхъ рамкахъ изъ золоченаго бор­
Что я поэтъ и Руси сынъ,
дюра: одна изображаетъ трогательное прощанье
Тобою, идіаломъ, не любимъ!
Но при себѣ у меня нѣтъ подруги,
дамы съ кавалеромъ и подпись гласитъ, что это
Нѣтъ ни матери, ни отца,
«.осенній вечеръ», а на другой нарисована'дѣ­
Мнѣ не съ кѣмъ молвить на досугѣ
вочка съ котенкомъ и подписано «Reveil ^uneЗадушевнаго словца...
fille»-, съ другой стороны шкафъ и комодъ, а на
А потому для забвенья
Иногда вздумаешь испить
немъ маленькій туалетъ съ разными бездѣлуш­
Винъ житейскаго наслажденья,
ками, въ родѣ бонбоньерки, фарфороваго пѣ­
Чтобы мечты всѣ позабыть!
тушка, гипсовой вербной статуэтки и вербнаго
Увы! увы! увы!!!...
же розана; тутъ же, конечно, находятся и банка
помады, и скляночка духовъ, а по бокамъ туаЗа епмъ слѣдовала приписка такого, рода.
летца съ одной стороны — болванъ въ видѣ
«Стихи эти собственно для васъ сочинялъ
женской, очень глупо смотрящей головы для подпоручикъ поэтъ Иванъ Цыфровъ».
примѣрки чепцовъ и каркасовъ, съ другой —
— Что, нравится? съ мило самодовольною
пучекъ ландышей въ стаканѣ съ водою и нѣ­ улыбкой спрашивала Саша.
сколько книжекъ: «Новѣйшій пѣсенникъ мод­
— Отмѣнно!., только знаете ли что? разо­
ныхъ романсовъ», «Таинственный монахъ», «Ви­ рвите-ка вы ихъ лучше, да сожгите на свѣчкѣ!
контъ де-Бражелонъ», водевиль «Азъ и Фертъ» и
— Вотъ, еще выдумали! зачѣмъ это?., ни
пять-шестьтетрадокъ «Вазы», «Сѣвернагоцвѣт­ за что не сожгу!., ни за что! ни за какія
ка» и «Моднагомагазина». Вся эта комнатка, не­ деньги!
смотря на свой невысокій потолокъ и небольшое
— Значитъ, вы еще его любите?
окошко, смотритъ какъ-то свѣтло, чисто, весело
— Нѣтъ, теперь не люблю, потому, какъ онъ
и производитъ мирное, хорошее впечатлѣніе на такъ поступилъ противъ меня, можно сказать
душу. Въ ней живетъ честная, молодая да тру­ неблагородно, такъ кромѣ презрѣнія ничего онъ
дящаяся и потому безпечальная и беззаботная не стоитъ...
нужда. Въ ней и хорошо работается, п хорошо
— Стало быть—зачѣмъ же беречь-то?
поется, несмотря, порою, на голодъ съ холо­
— Все-жь таки память, что любила когдадомъ и многоразличные недостатки.
то... Вѣдь вотъ только карточка да стихи эти
— Чья это карточка у васъ, Саша, за зерка­ и остались... А кстати, Иванъ Петровичі.,
ломъ воткнута?
быстро прибавила Саша, что это вы до сихъ

лаютъ, продолжала она, что какъ только устроит­
ся тамъ, такъ и меня къ себѣ выпишетъ, а
самъ, на мѣсто того (узнали мы потомъ), въ
Рязань уѣхалъ, да на купчихѣ женился. Ну,
ужь и натерзалась же я тогда, и наплакалась,
вдосталь наплакалась! А потомъ даже злость на
самое на себя» взяла: и чего это, думаю себѣ,
дура я эдакая плачу? не стоитъ онъ этого, ни­
когда не стбитъ! — И съ той поры — какъ но­
жомъ отрѣзало! ни одной-то, что называется,
росинки не проронила болѣе. Ну, да чего тамъ
толковать!—что было—прошло, назадъ не вер­
нется— стало быть и горевать тутъ нечего!..
Вѣдь, поди-ка, и всѣ вы такіе-то!


— 788 —
поръ не дадите мнѣ своей карточки. Слава
Богу, сколько времени знакомы, друзьями по­
читаемся, чай вмѣстѣ пьемъ, вмѣстѣ гулять
ходимъ, а карточки своей не дали; это даже
довольно стыдно съ вашей стороны, право!
— Зачѣмъ вамъ моя карточка! вѣдь вонъ—у
васъ есть одна...
— Такъ что-жь? сказала улыбнувшись дѣ­
вушка и пристально вглядываясь въ него.
Эге, да вы никакъ ревнуете... Вотъ мило-то!
засмѣялась она.
— Я не хочу, чтобъ моя рядомъ съ нимъ
стояла: — вѣдь сами же говорите, что прези­
раете его?
— Ну, коли вамъ такъ хочется, мы его раз­
жалуемъ! и весело вскочила она съ мѣста и пе­
ревернула карточку наизнанку, лицомъ къ зер­
калу. Теперь дадите?
— Да вѣдь это хорошо имѣть карточку того,
кого любишь, отшучивался молодой человѣкъ, а
вѣдь вы...
— Что я? думаете не люблю? подхватила Са­
ша, нѣтъ-съ, извините, люблю!., вы такой доб­
рый и... дѣвушка запнулась и покраснѣла.
— «И?»... что же «и?»... Ну, ну, договари­
вайте, не краснѣйте! смѣючись приставалъ тотъ,
говорите, что это за «и?»
— Чт0 «и»!., чего пристали!., ничего! вотъ
вамъ!
— А зачѣмъ же вы запнулись да покраснѣли
такъ?
— Я? вотъ глупости какія! и не воображала.
А сама краснѣетъ еще болѣе.
— Нѣтъ, вы договаривайте! коли забыли,
такъ я подскажу вамъ: вы меня любите за то,
что я такой добрый «и»...
— Ну, и хорошенькій! вотъ же вамъ, коли
хотѣли знать! И она вспрыгнула съ дивана и
быстро потупясь отошла къ окну, откуда про­
стирался видъ на сосѣднія крыши и трубы.
-Минута молчанія,—только видно, какъ моло­
до глаза у обоихъ горятъ удовольствіемъ, да
слышно, какъ неровно и перерывчато захватываясь дышатъ ихъ груди.
Молодой человѣкъ тихо подошелъ къ Сашѣ п
поцѣловалъ ее въ шею. Та вздрогнула и отшат­
нулась отъ окошка.
— Ай, что это вы, Иванъ Петровичъ! дерз­
кой какой! какъ это вамъ не стыдно! сверкнула
она1 на него полуиспуганными, полу смѣющимися
глазами. Тотъ сконфузился.
— Простите, Саша... это я такъ;., право же
такъ только, бормоталъ онъ, стоя передъ нею.
Не сердитесь на меня... Вы сердитесь?
Дѣвушка молчала, снова отвернувшись къ
окну.
— Саша, вы сердитесь?.. Никогда больше не
буду,—повторялъ молодой человѣкъ,—простите
меня.
— Ахъ, какой вы чудакъ! обернулась она
къ нему съ смущенной улыбкой. Ну, чего

пристали! ужь кабы сердилась, такъ давно бы
прогнала отъ себя, а то—сами видите...
— Стало быть, въ знакъ примиренія можно?..
— Что можно?..
— Поцѣловать... тихо и робко выговорилъ
молодой человѣкъ. Отвѣта не было.
— Можно? еще тише повторилъ онъ.
Дѣвушка ласково улыбнулась и изподтишка
лукаво вскинула на него глазомъ.

А въ сущности, все-таки трудна и очень
шатка жизнь петербургской швейки. Хорошо
ей, если этотъ Иванъ Петровичъ въ самомъ
дѣлѣ порядочный человѣкъ и станетъ любить
ее—тогда она весело будетъ работать и пѣтъ,
зная, что ему помогаетъ, зная что онъ любитъ
и холитъ ее, и бодро будетъ бороться она съ
вѣчною нуждою, стараясь извертываться и про­
плывать между этою Сциллой и Харибдой. А
если Иванъ Петровичъ окажется чѣмъ нибудь
инымъ, пошалитъ, пожуируетъ, да и броситъ
ее въ одинъ прекрасный день, въ родѣ под­
поручика Цыфрова—тогда что?
Тогда... тогда, обманутая второй разъ въ та­
комъ добромъ и довѣрчивомъ чувствѣ, она,
быть можетъ, съ горькой улыбкой задавитъ въ
себѣ это чувство и беззавѣтно махнетъ на все
рукою. Быть можетъ, надоѣстъ ей наконецъ
эта вѣчная нужда съ упорнымъ корпѣньемъ
надъ работой, надоѣстъ ей ея шерстяное
платьице и бѣдная бедуинка; съ завистью и
досадой взглянетъ она на такъ легко достаю­
щіяся бархатныя манто и иные наряды, ко­
торые теперь сама же она производитъ на
свѣтъ за такую скудную плату, взглянетъ она
на все это, да и на свою-то жизнь непригляд­
ную—и покончитъ съ нею разъ навсегда въ
какомъ-нибудь Ефремовскомъ танцклассѣ, гдѣ,
черезъ какой нибудь мѣсяцъ, много два — и
«вся сія къ ней приложится».

IX.

Эмансипированная барыня.
Студентъ на первомъ курсѣ не можетъ быть
не влюбленъ.
И я былъ тоже влюбленъ...
Мальчикамъ моихъ лѣтъ обыкновенно нра­
вятся сильно пожившія на своемъ вѣку жен­
щины, лѣтъ тридцати-трехъ или тридцати-пя­
ти, дебелыя, масти карой, или преимуще­
ственно вороной, породистыя и, разумѣется,
эмансипированныя: равно какъ имъ, въ свою
очередь, нравятся, по преимуществу, слишкомъ
юные, розовые, хорошенькіе и здоровые маль­
чики...
Я въ то время былъ еще глупо красивъ: ще­
ки у меня были румяныя; глаза, при видѣ по­


— 789 —
добныхъ барынь, свѣтились, какъ у молодого
котенка надъ запретнымъ саломъ.
Мы почти съ первой же встрѣчи поняли
другъ друга.
Почерпнула она меня въ одномъ изъ домовъ,
куда я изрѣдка хаживалъ вмѣстѣ съ однимъ мо­
имъ добрымъ знакомымъ.
Эмансипированной барынѣ вороной масти
понравилась прежде всего моя наивная застѣн­
чивость, соединенная съ юностью и свѣжестью.
Когда она, увидя меня, сама подошла ко мнѣ
съ тѣмъ видомъ и съ однимъ изъ тѣхъ во­
просовъ, съ которыми обыкновенно подходятъ
эмансипированныя тридцати-пятилѣтнія бары­
ни,—я смутился и покраснѣлъ до ушей, какъ
ребенокъ... Помнится, болѣе всего смутилъ и
заставилъ покраснѣть меня снисходительно­
нахальный и, въ то же время, нѣжный взоръ
ея, въ которомъ безмолвно выражалось мно­
гое, не совсѣмъ-то удобо-выражаемое въ печа­
ти. Это-то барынѣ и понравилось.
Она тутъ же, протянувъ мнѣ руку, сказала,
что я милый ребенокъ, что меня еще развивать
надо и что поэтому она беретъ меня подъ
свое покровительство.
— Отнынѣ вы — мой другъ, мой молодой
другъ, вы мой сынъ... Хотите, чтобы я была
вашей матерью? мнѣ можно: вѣдь я ужь со­
всѣмъ старуха! говорила она, усаживая меня
подлѣ себя на мягкую софу и закуривая па­
пироску.
Я чувствовалъ, что былъ неизмѣримо глупъ
въ то время, и потому покраснѣлъ еще болѣе,
и съ ожесточеніемъ принялся курить свою па­
пиросу.
Барыня засмѣялась.
— Какой вы наивный! произнесла она тѣмъ
же тономъ. Какое вы дитя! совсѣмъ дитя еще!..
зачѣмъ вы краснѣете? передъ матерью кра­
снѣть не слѣдуетъ.. Впрочемъ, это ничего:
это мнѣ нравится, я люблю такихъ невин­
ныхъ дѣтей!.. Только зачѣмъ вы папиросы
курите?
— Да такъ, привыкъ къ нимъ, отвѣтилъ я,
приходя понемногу въ нормальное состояніе
духа.
— Привыкъ?!., да вамъ сколько лѣтъ? раз­
вѣ дѣти привыкаютъ къ такимъ вещамъ?.. А!
понимаю; это—все большимъ казаться хочется!
Я покраснѣлъ еще болѣе прежняго.
— Какой вы счастливый! произнесла она
съ нѣсколько томнымъ оттѣнкомъ въ голосѣ,
вы еще краснѣть можете, а я—увы!.. Научи­
те меня краснѣть! какъ это вы дѣлаете? Къ
вамъ это очень идетъ, право... Ну, итакъ, я
ваша мать, а вы мой сынъ, не правда ли?
заключила она, глядя на меня тѣмъ же взо­
ромъ, въ которомъ выражалось много неудобовыражаемаго; любите же меня, какъ мать!
дайте вашу руку...
Я протянулъ eft руку.

— Только ужь будьте со мною и откровен­
ны, какъ съ матерью, продолжала она, не вы­
пуская моей руки, я вамъ приказываю—слы­
шите ли: приказываю посѣщать меня еже­
дневно.—Мужа моего большею частію не бы­
ваетъ ’дома; утромъ онъ на службѣ, а вечеромъ
въ клубѣ: приходите завтра вечеромъ, часовъ
въ восемь; вѣдь вы дитя, вы свѣта еще не
знаете, жизни не знаете; а я старуха, я ужь
отжила свое; поэтому васъ учить, развивать
васъ надЬбно!.. Итакъ, à demain, n’est-ce pas?
заключила она, и въ послѣдній разъ крѣпко
сжала мою руку.
Въ это время подошелъ къ ней солиднаго
вида господинъ, съ неисчерпаемою глубиною
сонливости на своей индиферентной физіономіи.
— Ah, à propos! заговорила барыня, позволь­
те васъ познакомить: мой мужъ...
Господинъ съ достоинствомъ протянулъ мнѣ
руку и изобразилъ на лицѣ своемъ сонливую
улыбку.
Къ барынѣ подошла другая барыня и онѣ
удалились.
Я остался съ мужемъ.
— Очень радъ, очень радъ, заговорилъ онъ,
не переставая улыбаться, что вы познакоми­
лись съ моею женой! Вы найдете въ ней ум­
ную, просвѣщенную и эмансипированную жен­
щину... Я вамъ скажу не хвалясь, что въ на­
стоящее время для Россіи, да кабы побольше
такихъ женщинъ,—о... Вы не думайте, что я
въ этомъ отношеніи говорю какъ мужъ: нѣтъ!
я смотрю хладнокровными, посторонними гла­
зами, и потому говорю такъ. Теперь всѣ люди
прогресса за эмансипацію женщинъ, надѣюсь,
что и вы, какъ человѣкъ, такъ сказать, науки,—
не отстаете отъ вѣка и тоже стоите за эман­
сипацію?..
Я молча поклонился.
— Прекрасно, молодой человѣкъ, прекрасно’
промямлилъ онъ, пожимая мнѣ руку; это дѣ­
лаетъ вамъ честь, стойте, стойте за эманси­
пацію женщинъ!.. Вотъ, вы объ этомъ много
будете съ женой говорить, вы посмотрите, какъ
она говоритъ объ этихъ предметахъ... въ на­
ше время, когда всѣ сознаютъ ■ необходимость
и недостатокъ такихъ женщинъ, вы увидите
сами...
Я опять поклонился.
— Я вижу, вы сочувствуете, вы понимаете
меня, говорилъ онъ, снова пожимая мнѣ руку,
я это вижу... Позвольте васъ просить къ се­
бѣ,—я, видите ли, рѣдко бываю дома: утромъ
служба, вечеромъ клубъ, но тѣмъ не менѣе
бываю иногда, и вы найдете у меня нѣсколько
достойныхъ людей. При этомъ онъ какъ-то
особенно многозначительно приподнялъ брови.
Князь Сѣродавлевъ, напримѣръ (либералъ, я
вамъ скажу); и вообще, люди все порядочные,
современные... Я люблю иногда потолковать
обо всѣхъ этихъ вопросахъ, развить, такъ ска-


— 790 —
зать... Итакъ, надѣюсь, вы у насъ будете? за­
ключилъ онъ, снова беря меня за руку.
Я обѣщалъ быть непремѣнно.
Передъ отъѣздомъ, барыня, глядя на меня
многозначительнымъ взоромъ и крѣпко пожи­
мая руку, повторила, что ждетъ меня завтра
въ восемь часовъ непремѣнно.
На другой день, въ назначенное время я
уже былъ у нея и нашелъ такую обста­
новку: спущенныя гардины, слабо искрящійся
каминъ, лампа подъ темнымъ абажуромъ, таин­
ственный, розоватый полусвѣтъ въ комнатѣ,
чуть - чуть раздражительно - благовонный воз­
духъ, легкій, кокетливый пеньюаръ, небрежно­
кокетливая прическа и два густые, пышные
локона по бѣлымъ дебелымъ плечамъ; томный
взглядъ, полулежачая поза, больше чѣмъ бы
слѣдовало выставленная изъ-подъ- платья нога,
обутая въ легкую изящную туфлю. Признаюсь,
мнѣ все это казалось въ высшей степени обая­
тельнымъ, поэтичнымъ и романтическимъ...
— Ah! vous voilà, mon fils, mon entant! тихо
проговорила она лѣниво томнымъ, какъ бы боль­
нымъ голосомъ, протягивая мнѣ руку, когда я,
неслышно, но мягкимъ коврамъ вошелъ въ
ея комнату.
— Что съ вами? спросилъ я нѣсколько сму­
щеннымъ голосомъ.
— Больна... нервы... Если бы вы могли при­
ложить вашу руку къ моей груди, такъ уви­
дѣли бы, какъ бьется мое сердце.
Барыня хотѣла ужь было взять мою руку
л приложить ее къ своей дебелой груди, да
видно разочла, что это ужь будетъ через­
чуръ съ ея стороны, и потому ограничилась
только словеснымъ заявленіемъ своего сердце­
біенія.
Между тѣмъ таинственный полусвѣтъ и раз­
дражительно тонкій ароматъ воздуха этой ком­
наты начинали - таки дѣйствовать на мои
нервы...
— Впрочемъ, это ничего, это пройдетъ, при­
бавила барыня, томно закидывая назадъ свою
голову, садитесь здѣсь, ближе ко мнѣ; такъ
намъ будетъ уютнѣе... Ну, курите вашу папи­
роску, да и мнѣ за-одно зажгите...
Барыня томничала и нервозничала только
вначалѣ; не болѣе какъ черезъ часъ она
уже ораторствовала о судьбѣ женщинъ въ
Россіи.
— Бѣдныя женщины! разглагольствовала
она, но всѣхъ несчастнѣе, это—мы, русскія
женщины! За что обречены мы на вѣчное раб­
ство одному человѣку, мужу, который часто
является деспотомъ! Скажите—вы пылкій, вы
неиспорченный еще человѣкъ — есть ли воз­
можность для женщины умной, развитой, эман­
сипированной, любить не человѣка, автомата,
машину, лишенную всего возвышеннаго, бла­

городнаго!.. И замѣтьте: принадлежать чело­
вѣку стараго поколѣнія!.. О, это ужасно!.. Въ
древней Греціи умная, образованная женщина
дѣлалась общественнымъ достояніемъ, ею гор­
дились, ей поклонялись, а у насъ! Мы должны
гибнуть—гибнуть и страдать!.. Но нѣтъ, та не
женщина, которая не имѣетъ на столько силы,
чтобы вырваться изъ-подъ этого гнета! Я го­
това своею жизнію доказывать это, и докажу!
Мы должны быть эмансипированными женщи­
нами; мы, эмансипированныя женщйны, долж­
ны подавать собою примѣръ всему обществу
и вести его... Вы, cher enfant, еще молодой че­
ловѣкъ, вы принадлежите къ молодому поко­
лѣнію, а оно должно намъ сочувствовать. Вы
понимаете меня!?. Но скажите, mon enfant,
любили ли вы когда нибудь?.. Нѣтъ?.. О, по­
любите, полюбите! вы еще такъ молоды, вамъ
надо, надо любить; но вамъ, разумѣется, нель­
зя удовлетвориться любовью всякой встрѣчной
женщины: вы умны, вамъ надо полюбить жен­
щину исключительную, натуру тонко развитую,
которая бы васъ поднимала до себя, женщину,
которая бы даже была старше васъ, и ввела
бы васъ въ жизнь, тонко и изящно показала
бы вамъ ея сокровенныя тайны, окончательно
бы развила васъ, возвыся васъ до себя!.. Вотъ
какую женщину полюбить вамъ надо! Я говорю
вамъ это, какъ сыну, какъ добрая мать!..
И долго еще говорила барыня, все въ этомъ
же родѣ, а потомъ старалась подстрекать ме
ня на пикантные разговоры; наконецъ подо­
шла къ роялино и стала, 'съ лукавою вибра
цією въ голосѣ, пѣть разныя французскія шан­
сонетки, не менѣе игриво-пикантнаго свой­
ства, и все это перемѣшивала разсказами про
hai inabile и студентскій С]oserie de Lilas.
Она, какъ россійская эмансипированная ба­
рыня, разумѣется, не могла не побывать въ
Парижѣ и тѣмъ болѣе—не изучить его досто­
примѣчательностей.
Раздался звонокъ. Черезъ минуту вошелъ
мужъ.
— Что такъ рано? спросила барыня нѣ­
сколько недовольнымъ тономъ.
— Да игра поразстроилась: баронъ не прі ѣхалъ; ну, а ужь безъ него какъ-то и неловко,
да и князь Сѣродавлевъ съ кѣмъ-нибудь вѣдь
не сядетъ же играть, отвѣтствовалъ супругъ
оправдательнымъ тономъ, и привѣтливо протя­
нулъ мнѣ руку.
Я замѣтилъ вскорѣ, что супругъ находится
подъ башмакомъ у супруги и прекословить ей
не осмѣливается ни въ чемъ: кого назвала
она своимъ добрымъ знакомымъ, тотъ становил­
ся для него, въ нѣкоторомъ родѣ, лицомъ не­
прикосновеннымъ, и ужь онъ считалъ своимъ
непремѣннымъ долгомъ быть милымъ, любез­
нымъ, п даже угождать избранному ею другу.
Разговоръ опять натолкнулся на любимый ко­
некъ дебелой барыни—эмансипацію женщинъ.


— 791 -Супругъ старался поддакивать супругѣ, и на­
конецъ пустился самъ «развивать».
— Ия говорю тоже! Мы еще варвары, мя­
млилъ онъ себѣ подъ носъ, стараясь говорить
внушительно и съ убѣжденіемъ:—какое право
имѣемъ мы на преобладаніе надъ умной, раз­
витой женщиной? Это, pardon pour le mot! не
Матрена какая-нибудь!.. Это женщина!.. И я
говорю, душечка, то же, и молодой человѣкъ,
надѣюсь, тоже согласенъ съ этимъ... Я за эман­
сипацію женщинъ! Эмансипація женщинъ, про­
грессъ— вотъ наши современные двигатели!
n'est-ce-pas? заключилъ онъ, обращаясь ко мнѣ.
Я, по обыкновенію, кивнулъ головой. Мнѣ
было безотчетно жалко этого попугая.
Барыня зачѣмъ-то вышла изъ комнаты.
— Вѣдь вотъ удивительно умная женщина!
обратился ко мнѣ супругъ, какъ бы оправды­
ваясь;—она, конечно, за эмансипацію, за пол­
ную свободу женщины, даже за ея государ­
ственное призваніе, и я поощряю въ ней это,
потому что она, въ то-же самое время, самая
примѣрная въ мірѣ жена; но говоритъ такимъ
образомъ ради принципа! Принципъ—великое
дѣло!.. Да вы вотъ сами увидите!.. Dieu merci,
я совершенно счастливъ въ своей семейной
жизни, совершенно... А вѣдь, правду-то говоря,
мы—мужья,—нерѣдко, заставляемъ женщинъ
гибнуть и страдать отъ нашей деспотической
тираніи, отъ нашей татарщины. А есть ли для
женщины возможность жить съ человѣкомъ
стараго поколѣнія, отсталаго образа мыслей?..
Grâce à Dieu, я принадлежу къ новому, моло­
дому поколѣнію—и это служитъ залогомъ моего
семейнаго счастія...
ç
Вошла жена и сдѣлала мужу глазами пригла­
сительный знакъ удалиться. Тиранъ и деспотъ
смѣшался, съежился и объявивъ, что ему надо
еще призаняться дѣлами, попросилъ извиненія
и немедленно удалился.
Я тоже, вскорѣ послѣ него, сталъ отклани­
ваться.
— Но куда же вы, куда же?! заговорила ба­
рыня: такъ рано, а вы ужь покидаете вашу
мать. А я хотѣла было о многомъ еще погово­
рить съ вами... Намъ нѣсколько помѣшали, но
это ничего, увѣряю васъ!.. Но вы неумолимы...
ну, такъ до завтра!.. Пріѣзжайте же непре­
мѣнно: мы будемъ одни.
Все время до слѣдующаго вечера я провелъ
словно въ чаду: я никакъ не могъ порядочно
сообразиться мыслями со всѣмъ видѣннымъ
мною вчера; мнѣ все это казалось дико и ново;
этотъ супругъ, стоящій за эмансипацію жен­
щинъ; барыня, толкующая о судьбахъ человѣ­
чества и bai inabile, взгляды ея, пожатія ру­
ки,—да чего же ей, наконецъ, надо отъ меня?..
И для чего онъ, толкуя все о князѣ Сѣродавлевѣ, да о баронѣ, какъ будто заискиваетъ въ то
же время и у меня?.. Однако, вечеромъ, я всетаки поѣхалъ къ эмансипированной барынѣ.

Она была одна, и на этотъ разъ не въ гости­
ной, а въ своемъ маленькомъ будуарѣ. Обста­
новка совершенно напоминала вчерашнюю. Я
почувствовалъ легкое сердцебіеніе, при входѣ
въ эту комнату: мнѣ приходилось въ первый
разъ еще вступать въ «будуаръ» женщины.
Барыня, на этотъ разъ, не томничала, а лег­
кою гризеткою кинулась на встрѣчу, подбѣжала
ко мнѣ до послѣдней степени близко и крѣпкостиснула мои руки. Воротъ ея пеньюара былъ
отстегнутъ и позволялъ видѣть часть ея бѣлой,
полной шеи и груди; но барыня, казалось, этого
не хотѣла замѣтить.
— А! наконецъ-то вы!., закричала она, не
отходя отъ меня и стараясь держаться какъ
можно граціознѣе, а я-то васъ ждала-ждала;
просто, терпѣніе потеряла!.. Ну, сегодня ужь
такъ скоро я не выпущу васъ отъ себя... Мы
останемся съ вами одни, мы будемъ долго и о
многомъ говорить съ вами!.. А какихъ я для
васъ конфектъ приготовила, вѣдь вы дитя еще,
вы должны любить лакомства... А какъ мы се­
годня поужинаемъ съ вами!.. Мы будемъ ужи­
нать здѣсь, tête à tête, потому что мужъ нынче
въ клубѣ, онъ тамъ очень долго останется...
Voyez vous, comme votre ipgre vous a me. Et
vous? Vous l'aimez pareillement?
— Мать нельзя не любить.
— Oui, c’est vrai, mon enfant, a вы—вы
непочтительный сынъ!
— Я?., какъ такъ? почему?
— Я вамъ сейчасъ это скажу. Развѣ такъ
встрѣчаютъ мать свою, развѣ съ нею ограни­
чиваются однимъ вѣжливымъ пожатіемъ руки?..
Сыновнее чувство требуетъ другого...
— Чего же? спросилъ я.
— А вотъ чего! отвѣтила барыня съ лукавою
улыбкою, и громко поцѣловала меня въ самыя
губы. Теперь понимаете? спросила она, ни мало
не сконфузясь.
— Понимаю.
— Ну, такъ я приказываю вамъ каждый
разъ поступать точно такъ-же; а не то буду васъ
наказывать: на колѣнки поставлю...
— Слушаю! И супруга вашего, какъ па­
пеньку, тоже прикажете цѣловать?..
— О, да вы злой, какъ я погляжу!.. Ха, ха,
ха!., нѣтъ, супругъ мой вамъ не папенька; вы
не обязаны ему сыновнимъ почтеніемъ... Да
вы забудьте о немъ!.. Вы, милое дитя!.. Знаете,
что я замѣчаю? вы сегодня даже лучше, кра­
сивѣе чѣмъ вчера! къ вамъ идетъ эта прическа
и глаза у васъ славные, — горячіе глаза!..
Жаль только, губы не умѣютъ цѣловаться...
— Нѣтъ, умѣютъ! отвѣтилъ я съ нѣкото­
рымъ задоромъ.
— Ну, я погляжу... Умѣете вы польку танцовать?..
— Умѣю.
— А! ну, пройдемте со мною!.. Allons!


792 —
— Да здѣсь негдѣ; мѣста мало и коверъ къ
тому же...
— Безъ отговорокъ! вы должны меня во
всемъ слушаться! давайте же вашу руку!.. Ну,
сбнимите меня за талію... Allons! Тра-ля-ля,
тра-ля-ля, и т. д.
Барыня пошла со мной польку. Танцовала
■она, сохраняя манеру парижскихъ гризетокъ.
Наконецъ, мы запнулись за коверъ и упали на
мягкій диванъ. У барыни скатился съ правой
руки легкій кисейный рукавчикъ.
— Ахъ, помогите мнѣ, я сама завязать не
съумѣю, сказала она, обнаживъ до плеча свою
бѣлую руку; стяните мнѣ рукавчикъ вотъ здѣсь,
въ этомъ мѣстѣ.
Электрическая искра мгновенно пробѣжала
по моему тѣлу, какъ только рука коснулась
ея полнаго, хорошаго локтя.
Барыня лукаво замѣтила это.
— Merci, проговорила она,—за эту услугу
вотъ вамъ и награда! давайте сюда ваши-губы:
я погляжу теперь, умѣютъ ли онѣ цѣловаться...
Къ концу этого вечера, я уже совершенно
освоился съ своею ролью...
На другое утро, послѣ безсонной ночи, по­
казалось мнѣ, что я влюбленъ неистовѣйшимъ
образомъ.
•
Но все-таки въ то время я былъ мальчишка,
и притомъ розово-глупый мальчишка, и притомъ
еще болтунъ-мальчишка. Въ девять часовъ я
всталъ съ постели, а въ десять ужъ болталъ
всѣмъ и каждому о томъ, что я влюбленъ и
даже (о, подлость!) разсказывалъ въ изукра­
шенныхъ подробностяхъ интимныя событія
вчерашняго вечера, рисуясь и драпируясь са­
мымъ наивнѣйшимъ образомъ въ демоническій
плащъ обольстителя.
Она, между тѣмъ, ничего не подозрѣвала и
кормила меня конфектами, но я вообразилъ
себѣ, что влюбленнымъ нельзя не плакать и
не страдать и не мечтать, и потому старался
какъ можно лучше и добросовѣстнѣе страдать
передъ нею. словно служебный долгъ исполнять,
а ей столько же до моего сочиненнаго страданія
было дѣла, сколько до прошлогодняго снѣга. Къ
довершенію же всѣхъ моихъ безобразій—я на­
чалъ идеальничать; принесъ Шиллера, и, по­
мѣстясь на полу, у ея ногъ, принялся читать
ей вслухъ его баллады,—но эмансипированная
барыня, безъ церемоніи, стала зѣвать и вскорѣ
заснула безмятежнымъ сномъ невинности, хоть
это и было довольно таки трудно, для слабо­
нервной женщины, при моей патетической
декламаціи.
Однажды пріѣзжаю я къ эмансипированной
барынѣ (мужа, по обыкновенію, нѣтъ дома), а
у нея сидитъ одинъ свѣженькій, розовый-молодой офицерикъ и, закатывая подъ лобъ ма­
сляные глазки, читаетъ стишки. Барыня, сколько
помнится, никогда не чувствовала особеннаго
вожделѣнія къ поэзіи; а тутъ, гляжу, такъ и

разливается въ похвалахъ стишкамъ; толкуетъ,
что для нея поэзія—все; что она рождена для
вдохновенія и поэзіи; что она помнитъ, какъ въ
прежніе годы въ Венеціи жилъ одинъ русскій
поэтъ, когда и она тамъ жила съ мужемъ, и
что онъ задавалъ ей серенады, и писалъ на
нее поэмы, гдѣ она являлась то идеаломъ, то
демономъ-обольстителемъ, и какъ она бродила
съ нимъ по піацеттѣ, а въ розахъ соловьи пѣли;
потомъ, какъ была она на кладбищѣ (на ка­
комъ именно не упоминалось) и каталась сі
нимъ, съ поэтомъ, по каналамъ, и луна свѣтила
на небѣ, но наконецъ поэтъ взялъ да и застрѣ­
лился, отчего—неизвѣстно... только на груди
его нашли одно стихотвореніе: «Прости», ко­
торое потомъ было напечатано въ «Библіотекѣ
для Чтенія» Сеньковскаго...
Розовый, молодой офицерикъ ахалъ, востор­
гался, глазки его умасливались еще болѣе, и
находилъ онъ, что это прелестный сюжетъ для
романтической поэмы.
Барыня рекомендовала мнѣ его какъ поэта,
который даже фуроръ производитъ въ публикѣ
своми произведеніями.
— Вы ужь печатались? спросилъ я поэта.
— Какъ же, какъ же? отвѣчала за него
моя барыня; въ журналахъ печатается... во
всѣхъ журналахъ!..
— Я, видите ли, не вхожу самъ въ этотъ
міръ, въ эти журнальныя дрязги, съ достоин­
ствомъ подхватилъ молодой человѣкъ, прида­
вая своей физіономіи и тону голоса небрежный
оттѣнокъ, а—такъ иногда... если пріѣдетъ ко
мнѣ кто-нибудь изъ редакторовъ, да попроситъ
какое нибудь стихотвореніе, я и отдамъ... Ну,
да впрочемъ, они хорошо платятъ, такъ это
не грѣхъ...
— По тридцати и по пятидесяти рублей за
стихотвореніе платятъ и даже больше! съ гор­
достью и торжествомъ замѣтила барыня.
— Вы, вѣроятно, подъ псевдонимомъ печа­
таете свои вещи? спросилъ я.
— То есть,—какъ вамъ сказать? промол­
вилъ поэтъ, принимая небрежный тонъ:, это у
меня—какъ случится... больше все подъ своимъ
именемъ...
— До сихъ поръ еще не знакомъ съ вашею
музою, замѣтилъ я въ скобкакъ.
— Вы вѣрно журналовъ не читаете?—не­
довольнымъ тономъ сказала дама.
— Напротивъ, читаю постоянно.
Молодой офицерикъ чутко сконфузился
при этомъ.
— Я... видите ли, скороговоркою заговорилъ
онъ, видимо стараясь поправиться: — я въ
этомъ отношеніи довольно несчастливъ: пишуто я все такія вещи... цензура никакъ не про­
пускаетъ... современности и либерализму много!..
Но, впрочемъ, недавно отдалъ одно стихотворе­
ніе, въ «Современникъ» въ слѣдующемъ мѣсяцѣ
будетъ помѣщено... мнѣ обѣщали...


— 793 —
Дама поспѣшила перемѣнить разговоръ, и чала голова была пуста, даже ни одного намека
какой либо мысли не промелькнуло въ ней;
была особенно любезна съ поэтомъ.
потомъ изъ груди какъ будто подошло что-то
Одинъ изъ моихъ пріятелей всегда отли­ къ горлу, какъ будто замутило меня, и вдругъ
чался нѣсколько скептическимъ направленіемъ, пораженное самолюбіе стало душить, букваль­
и потому не совсѣмъ-то довѣрялъ моимъ по­ но душить мою грудь и спертое горло. Глаза
вѣствованіямъ объ эмансипированной барынѣ.— съ какимъ-то разсѣяннымъ, но, въ то же время,
Это меня задѣло за живое, и я, для доказа­ упорнымъ вниманіемъ останавливались на ка­
тельства истины моихъ словъ, предложилъ ему кой нибудь точкѣ каждаго встрѣчнаго предмета...
быть на Невскомъ въ два часа, гдѣ онъ не­ Слухъ, хотя разсѣянно, но какъ-то чутче
премѣнно увидитъ ее подъ руку со мною.
сталъ прислушиваться къ тишинѣ, къ чиканью
— Это еще не доказательство, возразилъ карманныхъ часовъ... А на дворѣ стоялъ тем­
мнѣ мой пріятель-скептикъ: эка штука прой­ ный, гнуснѣйшій изъ гнуснѣйшихъ вечеровъ;
тись подъ руку! мало-ли съ кѣмъ я хожу подъ не то дождь, не то снѣгъ шелестилъ за тем­
руку!., нѣтъ, братъ, а вотъ въ чемъ дѣло: ными, мокрыми стеклами оконъ; мутно-крас­
мы пикникъ устраиваемъ за городомъ,—вотъ ными подосами фонари отражались въ обшир­
пріѣзжай-ка туда съ нею—тогда повѣрю!..
ныхъ лужахъ и тоскливо хрипѣла какая-то
Я далъ честное слово, что буду непремѣнно жалкая, дребезжащая шарманка съ претен­
зіями на звуки флейты...
п ее привезу съ собою...
И мнѣ уже мечталось о томъ, какъ я войду
Я тихо, осторожно всталъ съ своего мѣста
съ ней въ ярко-освѣщенную залу, какъ она и, какъ убитый, спустился съ лѣстницы на
будетъ эффектнѣе всѣхъ, какъ мнѣ завидовать улицу.
всѣ станутъ. Она исполняла много моихъ ка­
Оскорбленное самолюбіе не скоро таки уго­
призовъ, и потому я былъ совершенно увѣ­ монилось...
ренъ въ томъ, что она поѣдетъ со мною, и въ
Недѣли три спустя, встрѣтилъ я какъ-то
тотъ же вечеръ объявилъ ей свое желаніе.
розовенькаго молодого офицерика. Онъ весьма
Она, къ тогдашнему крайнему моему уди­ любезно подошелъ ко мнѣ. •
вленію, пришла въ нѣкоторое замѣшательство.
— Ну что, часто вы бываете у нашей об­
— Какое ты у меня глупое дитя! прогово­ щей знакомой? спросилъ я его, послѣ нѣсколь­
рила она, взявъ меня за ухо, да развѣ я могу кихъ фразъ ничего незначущаго разговора.
на пикникъ поѣхать?...
Молодой человѣкъ какъ будто сконфузился
— Да почему же нѣтъ, когда я хочу?
и покраснѣлъ немного.
— Фи!., за кого же ты меня считаешь? я
— Нѣтъ, отвѣчалъ онъ невинно и кротко,
думала, что ты больше станешь уважать меня, я былъ у нея только два раза...
мать свою...
— Что-жь такъ.
— А я хочу, чтобы ты ѣхала; продолжалъ я
— Да такъ... не сошлись во взглядахъ...
— A!...
настойчиво! я далъ слово и за себя/ и за
тебя...
Исключая этого, до нѣкоторой степени мно­
Она вдругъ вскочила, какъ ужаленная.
го-значительнаго «а», я не отвѣтилъ ничего бо­
— Слово? произнесла она тревожно-торо­ лѣе. я понималъ, что значитъ это «не сошлись
пливо: какъ слово?... кому слово?...
во взглядахъ».
Я понялъ, что сдѣлалъ величайшую глу­
пость; но... было уже поздно.
Не прошло и недѣли со дня этой встрѣчи,
— Такъ развѣ кто-нибудь уже знаетъ о какъ получаю по городской почтѣ слѣдующее
нашихъ отношеніяхъ? стремительно спросила письмо.
она, стараясь какъ-нибудь измѣниться въ
«Доброе дитя мое!
лицѣ.
«Сохранили ли вы до сихъ поръ ту непри­
Я потерялся, молчалъ и искренно хотѣлъ творную доброту, которая постоянно отличала
провалиться сквозь землю.
ваше любящее, неиспорченное сердце; если да,
— А!., такъ вотъ какъ! произнесла она нѣ­ то забудьте то оскорбленіе, которое, въ порывѣ
сколько на распѣвъ, какъ произносятъ это негодованія или минутнаго каприза, нанесла
обыкновенно трагическія актрисы и, пройдясь вамъ любящая васъ женщина; забудьте его,
раза два по комнатѣ, окинула меня холодно­ вспомня que je suis votre mère mon bon,
презрительнымъ взглядомъ.
enfant, и приходите сегодня ко мнѣ... Пусть
— Отнынѣ, — начала она медленно, какъ между нами идетъ все по старому!... Я объяс­
бы давая вѣсъ каждому своему слову,—наши ню вамъ многое и многое, что поможетъ мнѣ
прежнія отношенія кончились... Я сдѣлала ве­ оправдаться въ вашихъ глазахъ совершенно,
личайшую глупость... Вы еще мальчишка...
а теперь пока признаю себя виновной. Я мно­
И она ровными шагами вышла изъ комнаты. го думала безъ васъ въ это время, я преда­
Минутъ съ десять, какъ парализованный, валась серьезнымъ размышленіямъ въ тиши­
сидѣлъ я неподвижно. на, своемъ мѣстѣ; сна­ нѣ своего уединенія, я дошла до яснаго убѣ­


— 794
жденія, что въ то время я еще не созрѣла до
пониманія полнаго идеала высоко-эмансипиро­
ванной женщины. Я поняла теперь, и только
теперь, что эмансипированная женщина долж­
на стоять выше предразсудковъ своего вѣка и
презирать ихъ съ высоты своего величія: не
только туда, куда вы меня звали, но всюду,
закрывъ глаза, пойду я за вами, какъ добрая,
любящая подруга, только приходите, приходи­
те ко мнѣ, милое, дорогое дитя мое!... Жду
васъ. Вся ваша H. H.»

Я прочиталъ это письмо, вспомнилъ про
розовенькаго молодого человѣка, и пожалѣлъ,
что они «не сошлись во взглядахъ». Тогда,
можетъ быть, я и не получилъ бы этого при­
зывающаго письма. Вообще мнѣ стало какъ-то
скверно,—не знаю, за себя ли, пли за эманси­
пированную барыню...
Мѣсяца четыре спустя я видѣлъ ее въ
итальянской оперѣ: она сидѣла въ ложѣ съ какимъ-то хорошенькимъ юношей изъ юнкерской
школы.

Петербургскіе золотопромышленники.
ОЧЕРКИ.

I.

ПоіЛйная квартира.
СЪ МЕБЕЛЬЮ И ПРИСЛУГОЙ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Анна Ивановна отдавала комнаты «подъ
благородныхъ жильцовъ». Она уЗкь лѣтъ пять
занималась этой профессіей, послѣ того, какъ
ея супругу, коллежскому ассесору, заблагораз­
судилось удалиться къ праотцамъ, что случи­
лось съ нимъ послѣ испитія полуведра очи­
щеннаго. Неутѣшная вдова перетитуловала
хебя въ майорши (потому что одно уже слово
«майорша», какъ извѣстно, придаетъ болѣе
значенія и вѣсу въ глазахъ лавочника, двор­
ника да подъ-часъ и сосѣдей) и затѣмъ съ по­
мощію полутораста рублей пенсіи открыла свою
профессію или, какъ значилось на прилѣплен­
номъ у воротъ билетикѣ: «шамбръ-гарни, съ
прислугой, столомъ, самоваромъ и безъ оныхъ».
Анна Ивановна была дама практическая,
что называется пройдоха, и свою выгоду упу­
скать не любила. Хотя ей стукнуло уже пять­
десятъ, но тѣмъ не менѣе, полное лицо ея
было тщательно замазано бѣлилами, щеки ру­
мянами, а чепчикъ, подъ которымъ скрывалась
накладка, украшенъ огромною розою. Анна
Ивановна когда-то весьма нравилась одному
маленькому, но въ своемъ курятникѣ значи­
тельному пѣтушку, и этотъ-то пѣтушокъ пото­
ропился выдать ее замужъ за покойнаго суп­
руга Анны Ивановны. Отъ этого брака роди­
лась дочь, во святомъ крещеніи нареченная
Антонидою.-—Пѣтушокъ любилъ романическія
имена и самъ нарекъ такъ новорожденную.

когда покойный супругъ Анны Ивановны явил­
ся къ нему засвидѣтельствовать о своей се­
мейной радости. Покойному супругу было очень
тепло, пока здравствовалъ пѣтушокъ. Но пѣ­
тушокъ умеръ — и декораціи перемѣнились.
Коллежскаго ассесора, который стоялъ-было
на дорожкѣ, оставили въ тѣни, да и на са­
мого-то тѣнь набросили. Но главное дѣло нс
въ немъ, а въ Аннѣ Ивановнѣ и въ ея дочкѣ
Нидочкѣ, — и потому мы покойника оста­
вимъ мирно тлѣть въ тундрахъ Волкова клад­
бища.
Нидочка уродилась въ матушку. Въ то вре­
мя, къ которому относится начало этого повѣ­
ствованія, ей минуло семнадцать лѣтъ. У нея
были рыжеватенькіе волосы, бѣлое, румяное и
полное личико, вздернутый носикъ съ расши­
ренными ноздрями, маленькіе каріе глазки—
вѣчно на побѣгушкахъ, и довольно толстыя
полураскрытыя губы; вообще же она была не­
дурна, и вотъ поэтому-то Анна Ивановна
возлагала на нее многія упованія.
Она весьма принаряжала свою дочку и по
праздникамъ отправлялась съ ней на гулянья.
Если на встрѣчу имъ, въ паркѣ или у Излера, попадался какой-нибудь солидной наруж­
ности старичокъ, напоминавшій Аннѣ Иванов­
нѣ покойнаго пѣтушка, и если этотъ стари­
чокъ облизываясь уставлялъ на Нидочку свои
масленые глазки, Анна Ивановна немедленно
толкала ее незамѣтнымъ образомъ въ бо­
чекъ,—и Нидочка какъ нельзя лучше пони­
мала смыслъ и значеніе этого нѣмого, мате­
ринскаго толчка, который приглашалъ ее из­
образить на лицѣ своемъ скромно-привѣтливую
и, въ то же время, обворожительную улыбку.—
И улыбка самаго коварнаго свойства, неме-


— 795 —
дленно появлялась на губахъ Нидочки, къ
вящшему соблазну дрожащаго старичка.
Но до сихъ поръ, волею судебъ, обстоятель­
ства слагались такъ, что встрѣчи и улыбки
не вызывали дальнѣйшихъ вожделѣнныхъ по­
слѣдствій; тѣмъ не менѣе, Анна Ивановна не
теряла въ перспективѣ самыхъ блистатель­
ныхъ надеждъ, потому что Нидочка все болѣе
наливалась, какъ крупная вишня на вѣткѣ, и
бойко хорошѣла.
ГЛАВА ВТОРАЯ.

Между тѣмъ дѣла по части «благородныхъ
жильцовъ» шли не совсѣмъ-то успѣшно: аппартаментовъ имѣлось на пять персонъ, а въ на­
личности у Анны Ивановны состояло только
двое кліентовъ: Капитанъ Закурдайло и скром­
ный, геморроидальный чиновникъ Млекопитаевъ, въ рангѣ коллежскаго секретаря.
Капитанъ Закурдайло носилъ залихватскіе
черные усы и отличался столь же залихват­
скими манерами. Между нимъ и скромнымъ
чиновникомъ Млекопитаевымъ была нѣкотораго
рода контра. Эта контра происходила собствен­
но отъ діаметральной противоположности ихъ
нрава. Млекопитаевъ въ департаментѣ атте­
стовался чиновникомъ добропорядочнымъ, крот­
кимъ и благочиннымъ; Закурдайло же въ пол­
ку былъ извѣстенъ, какъ стекло-вышибатель,
мордобійца и вообще какъ человѣкъ самаго
скандалезнаго направленія. Въ Петербургѣ на­
ходился онъ временно: хлопоталъ о переводѣ
себя по коммиссаріатской части и на постоян­
ное жительство въ столицъ не располагалъ.
Когда у него заводились деньги, то эуо было
самое благопріятное для Млекопитаева время,
ибо капитанъ на нѣсколько сутокъ пропадалъ
изъ квартиры. Когда же денегъ не имѣлось,
то Млекопитаевъ истинно страдалъ, ибо капи­
танъ, отъ нечего дѣлать, дразнилъ и училъ
разнымъ штукамъ своего лягаваго пса, отчего
тотъ лаялъ и вылъ неимовѣрно, или, лежа на
кушеткѣ и задравъ ноги на комодъ, оралъ во
все горло любимѣйшій свой романсъ. Но это
бы все еще ничего, а главное то, что капитанъ
пріучилъ пѣть вмѣстѣ съ собою и пса. Чуть
затянетъ онъ: «Бывало въ домѣ преобшир­
номъ»,—глядишь ужь и песъ начинаетъ вто­
рить ему воемъ, на всевозможные собачьи то­
ны отъ глухого басового рычанья до самаго
пронзительнаго визга.
Бывало скромный чиновникъ Млекопитаевъ,
возвратясь отъ своихъ служебныхъ занятій,
прежде всего встряхнетъ и аккуратно сложитъ
свой форменный вицъ-мундиръ, затѣмъ скром­
но и благоприлично сядетъ за пріуготовленную
для него трапезу, пропустивъ предварительно
въ желудокъ свой пищеварительной, и насы­
тившись перейдетъ изъ-за стола на кровать,
гдѣ часика на два ждутъ его объятія Морфея.
сочиненія КРЕСТОВСКАГО. Т. П.

И только что Морфей начнетъ обнимать
скромнаго чиновника Млекопитаева, какъ за
тонкой стѣной вдругъ раздается громогласный
романсъ:
„Бывало! въ домѣ преобширномъ,
Въ кругу друзей, въ кругу родныхъ,
Проводишь дни въ весельѣ мирномъ
И спишь въ постеляхъ пуховыхъ.

Послѣ возгласа «бывало», — возгласа, кото­
рый особенно энергично произносилъ или, луч­
ше сказать, выпаливалъ капитанъ Закурдайло,
немедленно слѣдовалъ собачій вой, потрясавшій
всѣ нервы Млекопитаева. И Млекопитаевъ въ
просонкахъ вскакиваетъ съ кровати и стоитъ
нѣкоторое время, какъ ошалѣлый. Способность
сообразительности рѣшительно покидала его въ
эти экстраординарныя минуты.
А за стѣной между тѣмъ продолжается не­
истовый дуэтъ:
„Бывало! блюдечко варенья
Или конфекты ѣшь одинъ,
Пьешь кофе для обыкновенья,
Какъ будто важный господинъ!

— Милостивый государь! говоритъ проси­
тельнымъ тономъ чиновникъ Млекопитаевъ,
постучавъ предварительно въ стѣну.
— Милостивый государь! откликается ка­
питанъ Закурдайло, но откликается тономъ
воинственнымъ, какъ власть имѣющій.
— Мнѣ весьма хочется спать, замѣчаетъ
Млекопитаевъ.
— Съ чѣмъ васъ и поздравляю и желаю
спокойнаго сна и пріятныхъ сновидѣній, отвѣ­
чаетъ капитанъ.
— Но... вы прерываете мой сонъ...
— Равно какъ и вы мое пѣніе.
— Но... вы нарушаете благочиніе...
— Бла-го-чиніе?.. Да я развѣ не господинъ
своей квартирѣ... Это мнѣ нравится! Трезоръ!
подтягивай! вторь!..
„Бывало! предо мной поставятъ
Уху, иль соусъ, или кремъ,
Лимономъ съ бланжію приправятъ—
Сижу и ничего не ѣмъ! ѣмъ!! ѣмъ!!!

— Господинъ капитанъ! кричитъ Млекопи­
таевъ, теряющій надежду на объятія Морфея.
— Что вамъ угодно, господинъ чиновникъ?
— Здѣсь жить черезъ ваше пѣніе невоз­
можно!
— Такъ переѣзжайте на другую квартиру.
— Я пойду жаловаться Аннѣ Ивановнѣ.
— Хоть самому генералъ-губернатору!.. Тре­
зоръ, подтягивай!..
„Бывало! срѣтенскій квартальный
Не смѣетъ разсуждать со мной,
А нѣтъ - такъ тотчасъ вертикально
Летитъ въ канаву головой! вой!! вой!!!

— Господинъ капитанъ! господинъ капитанъ!
вопитъ между тѣмъ Млекопитаевъ, бѣгая изъ
угла въ уголъ по своей комнатѣ и затыкая
уши отъ собачьяго воя.
51


— 796 —
Ci и
— Отстанете ли вы отъ меня, господинъ
чиновникъ! кричитъ ему съ дивана Закурдайнѣкоторыя житейскія мысли,
ло. Что вы мнѣ мѣшаете предаваться моимъ
СОЧИНЕННЫЯ
мирнымъ занятіямъ!.. Если вы еще разъ по­
тревожите меня, то будь я не капитанъ За- коллежскимъ секретаремъ господиномъ Васи­
курдайло, если вамъ не придется испытать
ліемъ Млекопитаеьымъ
участь срѣтенскаго квартальнаго! Трезоръ, ва­
и кавалеромъ;
ляй!
принадлежатъ
ему же.
„Бывало! миленьки дѣвицы
Мнѣ говорятъ: жоли монъ-шеръ!
Господинъ Млекопитаевъ былъ немножко
Прійди, прійди въ мою свѣтлицу!
философъ. Онъ почти ежедневно своимъ умомъ
Клянусь, какъ честный офицеръ.
доходилъ до какого-нибудь философскаго от­
— Анна Ивановна! Анна Ивановна! умо­ крытія, которое и записывалъ въ своей те­
ляетъ между тѣмъ, вбѣжавши въ комнату хо­ традкѣ, въ видѣ афоризма. Нѣкоторый изъ
зяйки, взволнованный и потрясенный Млѳко- этихъ афоризмовъ были посвящены капитану
питаевъ: я спать хочу, Анна Ивановна! я вашъ Закурдайлѣ, ибо внушены его безобразнымъ
честный жилецъ, Анна Ивановна! я всегда поведеніемъ въ отношеніи скромнаго автора.
вѣрно и аккуратно, безъ замедленія плачу вамъ Этимъ способомъ онъ какъ-бы удовлетворялъ
деньги,—такъ за что же-съ меня обижаютъ? свое чувство мщенія ненавистному капитану.
Господинъ Закурдайло вотъ ужь третій мѣ­ Вотъ нѣсколько подобныхъ афоризмовъ, на вы­
сяцъ не платитъ вамъ ни копейки да и мнѣ держку, для любопытнаго читателя:
«Я долженъ памятовать, что мы, люди, съ
не даетъ покоя со своимъ «бывало», — будь
оно трижды проклято! Укоротите его, Анна тѣмъ рождены, чтобы жизнь наша подвержена
была всѣмъ ударамъ превратовъ.
Ивановна!
«Надежда ненаказанности бываетъ великимъ
— Ахъ, Боже мой, Боже мой! что же мнѣ
).
дѣлать! говорила Анна Ивановна, которой весь­ побужденіемъ грѣшить *
«Умъ человѣческій не знаетъ судьбы буду­
ма не хотѣлось лишиться ни того, ни другого
изъ своихъ кліентовъ. Но, какъ дама проныр­ щаго человѣческаго жребія.
«Живи, памятуя смерть.
ливая, она знала слабую струну каждаго сво­
«Земледѣліе полезно всему человѣческому
его постояльца, и, потому изругавъ порядочно
роду.
капитана (конечно за глаза) въ угЬху Млеко«Дымъ близокъ къ огню.
питаеву, она немедленно откомандировывала
«Онъ умеръ достойнымъ слезъ многихъ до­
хорошенькую Нидочку укротить неистовыхъ
бродѣтельныхъ людей.
пѣвцовъ.
«Горькое лекарство лучше, нежели сладкая
Дѣйствительно, съ появленіемъ хозяйской
дочери на порогѣ капитанскаго аппартамента, трава.
«Премудрость есть познаніе вещей Божескихъ
безплатный концертъ въ пользу г. Млекопитаева затихалъ и, по ея просьбѣ, на сей разъ и человѣческихъ.
«Добродѣтели предлежатъ награды, грѣху—
болѣе не возобновлялся.
Господинъ Млекопитаевъ могъ безпрепят­ наказанія *).
«Надобно просить Бога, чтобы былъ здоровый
ственно удалиться въ свою комнату и снова
смыслъ
въ здоровомъ тѣлѣ э).
предаться объятіямъ Морфея. Но увы!—Мор­
«Слава за добродѣтелью, какъ тѣнь за тѣ­
фей, возмущенный капитанскимъ дуэтомъ, не
ломъ ходитъ».
хотѣлъ болѣе появляться на сцену.
Въ этомъ родѣ было множество афоризмовъ
Дѣлать нечего приходилось приниматься за
«Сынъ Отечества».—Господинъ Млекопитаевъ написано у господина Млекопитаева. На ны­
былъ постояннымъ и притомъ аккуратнѣйшимъ нѣшній разъ онъ прибавилъ къ нимъ три
и ревностнѣйшимъ подписчикомъ и читателемъ слѣдующихъ:
1) Скромность и терпѣніе суть паче всего—
«Сына Отечества». Долго его занимала какаято каррикатура, въ которой какъ ни старался они все превозмогаютъ.
2) Безразсудный! что есть сонъ, какъ не изо­
онъ добиться особеннаго, тайнаго смысла, но
не взирая на всѣ свои потуги и усилія, не браженіе хладной смерти?
3) Легкомысліе и распутная жизнь, рано или
находилъ въ ней даже смысла простого, обык­
новеннаго, такъ называемаго здраваго; а по­ поздно, вовлекаютъ въ бездну.
Млекопитаевъ совершенно безкорыстно, и
тому, успокоиваясь на предположеніи, что ре­
только
ради собственнаго душевнаго назиданія,
дакторъ долженъ быть необыкновенно тонкій,
политичный и умный человѣкъ, Млекопитаевъ записывалъ «сіи нѣкоторыя житейскія мыпринимался за свою завѣтную тетрадь, на пер­
1) Это насчетъ капитана, т. ѳ. насчетъ без­
вой страницѣ которой значилось:
наказанности его пѣнія.
я) Насчетъ капитана же.
•) Насчетъ того же.


— 797 —
ели», ие помышляя о благодарномъ потомствѣ,
которое нашло и оцѣнило бы размышленія
скромнаго коллежскаго секретаря:—нѣтъ често­
любивые помыслы отнюдь не гнѣздились въ
его голубиной душѣ; для него это записыва­
ніе своихъ мыслей и замѣчаній служило, въ
нѣкоторомъ родѣ, удовлетвореніемъ своихъ
психическихъ потребностей: оно замѣняло ему
друга, которому въ откровенную минуту мож­
но бы было излить свою душу, когда на
этой душѣ накипало уже много житейской го­
речи. Горечь же въ его жизни, по большей
части, составлялъ сосѣдъ — капитанъ Закурдайло. Однажды только—и то недолго—по­
сѣтила его дерзкая мысль, отнести свои за­
писки въ редакцію «Сына Отечества», для
напечатанія ихъ на столбцахъ сей достопо­
чтенной газеты.
Но... посѣтила и покинула! Нѣтъ, подумалъ
себѣ Млекопитаевъ, тамъ все литераторы пи­
шутъ—пожалуй еще опишутъ да осмѣютъ те­
бя... Нѣтъ ужь, куда намъ!!! И съ этихъ поръ
означенная дерзкая мысль болѣе уже его не
посѣщала.
Такъ тихо, однообразно и регулярно текли
дни Млекопитаева, прерываемые по субботамъ
и канунамъ большихъ праздниковъ—всенощ­
ными, а по воскресеньямъ и въ самые празд­
ники—обѣднями. Простояли бы эти дни въ
такомъ порядкѣ, быть можетъ, до тѣхъ поръ,
пока бренные останки коллежскаго секретаря
п кавалера Млекопитаева не успокоились бы
въ водѣ какого-нибудь петербургскаго клад­
бища, если бы не одно непредвидѣнное обсто­
ятельство, радикально измѣнившее весь строй
жизни его.
Но это обстоятельство есть уже принад­
лежность слѣдующаго и совершенно самостоя­
тельнаго разсказа.

II.

Вѣроломный капитанъ
или
ЖЕНИТЬБА МЛЕКОПИТАЕВА.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Капитанъ Закурдайло любилъ закусывать
передъ отходомъ къ своем]’ мирному и безмя­
тежному сну. Нидочка, по какимъ-то извѣст­
нымъ ей надобностямъ, любила по вечерамъ
шмыгать, какъ будто невзначай, по темному
корридору,—тому самому корридору, который,
какъ извѣстно, составляетъ необходимую при­
надлежность всѣхъ меблированныхъ комнатъ,
отдающихся внаіімы. Шмыгала же Нидочка
безъ свѣчи, впотьмахъ, вслѣдствіе чего неодно­
кратно случалось, что она нечаянно сталкива­
лась съ лихимъ капитаномъ.
— Охъ! испуганно, но шопотомъ произно­
сила Нидочка. Кто тутъ?

— Это я-съ! также шопотомъ отвѣтствовалъ
ей голосъ капитана.
— Кто вы? будто не узнавая, настаивала
Нидочка.
— Вашъ обожатель.
— Много васъ обожателевъ-то!.. Што вамъ
надо?
— Да я... насчетъ... закуски... говорилъ
капитанъ, отыскивая руками, вѣроятно, желае­
мую закуску.
— Охъ, што это вы... перештаньтѳ пожа­
луйста! шепелявила, кобянясь, Нидочка: какія
тутъ жакушки? Никакихъ такихъ жакушокъ
тутъ нѣту!..
Нидочка, въ нѣкоторыхъ случаяхъ, особен­
но любила пришепетывать, находя это необык­
новенно кокетливымъ и граціознымъ.
— Да нѣтъ же... я знаю, что есть... убѣ­
дительнымъ шопотомъ настаивалъ капитанъ.
— Ахъ, оштавьте пожалуйста!.. Што это,
какіе вы!., я никакихъ жакушокъ не знаю...
Ступайте спрашивать у маменьки.
— Нѣтъ, ужь лучше вы сами потихоньку
принесите ко мнѣ въ комнату...
— Хорошо, я съ Маврой пришлю къ вамъ,
соглашалась Нидочка, съ намѣреніемъ какъ
будто уйти, но не отходя отъ капитана.
— Нѣтъ, зачѣмъ же съ Маврой... Мавра
еще нашумитъ, обезпокоитъ... вотъ—сосѣда
моего.., да и маменьку можетъ тоже обезпо­
коить... а ужь лучше вы сами... приготовьте
тамъ потихоньку какой-нибудь эдакой вет­
чинки, или телятинки, или вообще насчетъ
копченаго, и принесите.
— Ну, хорошо, хорошо, только уйдите по­
жалуйста! Шалуны вы эдакіе! право шалуны!
говорила умягченная и улыбающаяся Нидочка,
уходя приготовлять закуску проголодавшемуся
капитану.
Такимъ образомъ Нидочка носила закуски,
потихоньку отъ 'йаменьки, которая вообще была
скупенька на кусокъ. Скромный чиновникъ
Млекопитаевъ, въ такую позднюю пору, обык­
новенно уже предавался объятіямъ сладкаго
Морфея, — и это было единственное время,
когда лихой капитанъ Закурдайло не нарушалъ
его мирнаго сна своимъ неистовымъ «Бывало!*
Но вдругъ одно неожиданное обстоятельство
совершенно прервало ежевечернее ношеніе за­
кусокъ: капитанъ Закурдайло внезапно поки­
нулъ свою квартиру, оставя на письменномъ
столѣ извѣщеніе такого рода.
«Питательница и помѣстительница моя, не­
сравненная и великолѣпная Анна Ивановна!
«Безпощадная сила рока внезапно призы­
ваетъ меня. Будучи уподобленъ игралищу су­
дебъ, я лишился сладостнѣйшихъ моихъ на­
деждъ на обладаніе мѣстомъ въ коммиссаріатскомъ департаментѣ и принужденъ... увы! при­
нужденъ покинуть нашу обворожительную кра­
савицу—Пальмиру хладнаго сѣвера, гдѣ душа


— 798 —
коя вкушала столь много невинныхъ удоволь­
ствій, среди безпечныхъ пріятностей своихъ!
Труба безпощаднаго рока призываетъ своего
достойнаго сына къ мѣсту его служенія отече­
ству. Всѣ сіи обстоятельства, невольною силою,
извлекаютъ изъ нѣжной души моей всю том­
ную поэзію сихъ моихъ строкъ, быть можетъ
орошенныхъ слезами любящаго сердца! Ахъ!
Но нѣтъ силъ продолжать болѣе. Я уѣзжаю въ
полкъ, не простяся съ вами, ибо горесть раз­
луки и слезы прощанія еще болѣе раздражили
бы и безъ того уже раздраженное мое сердце.
Поклонитесь отъ меня вашей достоуважаемой
мною дочери и пожелайте ей всего хорошаго,
а лучше всего — выйти поскорѣе замужъ и
усладить собою печальные дни одиночества того
смертнаго, который будетъ избранъ ею въ сча­
стливые тѣлохранители ея нѣжнаго состава.
Долгъ мой за квартиру и столъ (всего 162 руб­
ля серебромъ), будьте увѣрены, не замедлитъ
выслать вамъ при первой же возможности вашъ
покорный слуі'а Закурдайло».

ходить по комнатѣ, обдумывая и соображая но­
вый планъ, быстро созрѣвавшій въ ея прак­
тической головѣ.
Нидочкѣ, между тѣмъ, надоѣло лежать въ
такомъ глупомъ положеніи, и потому она снова
принялась слабо и томно стонать: «измѣнникъ!»
— Полно кочевряжиться-то, дура! Нечего
притворяться!—Будто я не вижу и не пони­
маю! Вставай-ка! весьма нелюбезнымъ тономъ
отнеслась къ ней Анна Ивановна.
Нидочка попросила помочь ей привстать съ
полу.
— Ладно! Не герцогиня какая-нибудь! и
сама встанешь!
И Нидочка—нечего дѣлать—несмотря на
обморокъ, принуждена была подняться сама и
принялась хохотать и плакать, стараясь из­
образить истерику.
— Нечего выть-то! Умѣла накуралесить,
♦гакъ умѣй и поправлять; а не то и съ глазъ
долой! и знать тебя не хочу! и съ квартиры
сгоню—ступай себѣ куда знаешь, на всѣ че­
тыре! говорила ей Анна Ивановна, продолжая
обдумывать свой планъ.
— Ахъ!., охъ!., ихъ!., стонала и икала
между тѣмъ Нидочка.
— Слышь ты! обратилась къ ней маменька,
остановясь прямо противъ нея,—чтобъ ты у
меня черезъ мѣсяцъ же была замужемъ, а иначе
и на глаза не кажись!—Истираню!.. Слышь?..
Своими руками истираню!
— Я ужь и такъ истиранена!.. Ахъ! ахъ, ти­
ранъ! измѣнникъ!.. За кого-жь мнѣ теперича
выйти? говорила, раскачиваясь со стороны въ
сторону Нидочка.
— За Млекопитаева, подсказала ей ма­
менька.
— Фи! противность какая! прорыдала дочка.
Ни іза что, ни за какія деньги не выйду!
— Выйдешь! и даромъ выйдешь! кочевря­
житься-то нечего, говорю тебѣ. Ты ужь мнѣ и
такъ—вотъ гдѣ сидишь. Я тебѣ этого никогда
не забуду, какъ ты всѣ мои надежды мате­
ринскія обманула!.. Своей же фортуны, дура,
лишилась!
— Какъ же мнѣ за него выйти? вопросила,
утихая, Ниночка.
— Это ужь мое дѣло, моя материнская за­
бота! Ты только слушайся? Когда у насъ 20-ѳ
число?
— Послѣ завтра.
— Ну, такъ ладно, изволь приготовиться.
И Анна Ивановна стала сообщать дочери
изобрѣтенный ею планъ.

— Ахъ ты подлецъ! Ахъ ты мерзавецъ! Ахъ
ты, прощалыга эдакой! завопила разъяренная
Анна Ивановна, прочитавъ поэтическое по­
сланіе. Пропали мои денежки, пропали! 162
рубля пропали!...
Горесть Анны Ивановны о 162-хъ рубляхъ
не имѣла предѣловъ.
Нидочка, прочтя этотъ любопытный доку­
ментъ, почла за самое лучшее и самое при­
личное упасть поскорѣе въ обморокъ—и, дѣй­
ствительно, упала тотчасъ. же, не забывъ вос­
кликнуть «ахъ!» и закатить подъ лобъ глазки.
Анна Ивановна, при видѣ столь неожидан­
наго пассажа, испугалась не на шутку.
— Что ты? что съ тобой, Нидочка? воскли­
цала она, суетясь около растянувшейся на полу
дочери.
— Измѣнникъ! ахъ!... измѣнникъ онъ эда­
кой! томно стонала, несмотря на обморокъ Ни­
дочка...
— Что такое ты говоришь? Кто измѣнникъ?
допытывала маменька.
— Онъ!., онъ!., погубитель мой!.. Несчаст­
ная я теперь на свѣтѣ!.. Ахъ!...—И опять но­
вый приличный обморокъ.
Какъ ни была Анна Ивановна поражена и
взволнована утратою капитана и его 162-хъ
рублей, но слова Нидочки хватили ее словно
обухомъ по лбу и заставили въ отчаяніи опу­
стить руки.
Всѣ ея радужныя мечты и надежды насчетъ
престарѣлаго, но чиновнаго и денежнаго пѣ­
тушка рухнули разомъ и безвозвратно. Поло­
ГЛАВА ВТОРАЯ.
женіе ея, по истинѣ, было трагично. Что дѣ­
Скромный чиновникъ Млекопитаевъ имѣлъ
лать? какъ быть?.. Анна Ивановна теряла го­
лову... но не потеряла: не изъ таковскихъ была обыкновеніе, наиаккуратнѣйшимъ образомъ,
она, чтобы потерять ее, и потому, пока дочь каждое 20-е число приносить Аннѣ Ивановнѣ
ця пластомъ лежала на полу, она принялась слѣдуемыя ей за квартиру деньги. Всегда, бы-


— 799 —
вадо, пообѣдаетъ, выспится и идетъ къ ней въ
комнату «относить слѣдуемое»; а Анна Ива­
новна, изъ любезности, поила его обыкновенно
на сей разъ чайкомъ—gratis. Такъ было и
нынче.
Чиновникъ Млекопитаевъ, возставъ отъ послѣ-обѣденной высыпки, облекся въ свой вицъмундиръ, отсчиталъ пятнадцать рублей и по­
стучался въ дверь Анны Ивановны.—Можно
войти-съ9
— Ахъ, это вы, мусье Млекопитаевъ! Вой­
дите! раздался изъ комнаты голосъ Нидочки,
которому она старалась придать обворожитель­
ность.
— А гдѣ же маменька? спросилъ вошедшій
Млекопитаевъ, не видя Анны Ивановны.
— Маменька ушла по дѣлу по одному, и
приказала мнѣ за себя получить съ васъ за
комнату. Вы, конечно, не откажетесь отъ чашки
чаю? говорила Нидочка, играя глазками на­
счетъ Млекопитаева, что послѣднему было очень
пріятно, ибо онъ впервые испытывалъ совер­
шенно новое для него ощущеніе игры женскихъ
глазокъ.
— Съ моимъ удовольствіемъ... почту за сча­
стіе... пробормоталъ Млекопитаевъ, сладостно
смущенный кокетливостью Нидочки.
На столѣ, между тѣмъ, кипѣлъ уже само­
варъ, среди чайнаго прибора стояли два ста­
кана и привлекательно возвышалась бутылка,
съ любезною чиновничьему сердцу надписью—
«ромъ ямайскій».
— Вы, конечно, съ этимъ? спросила Ни­
дочка, выразительно указавъ глазами на бу­
тылку.
— Грѣшный человѣкъ... какъ прикажете...
— Я прикажу съ этимъ.
— Могу-съ... весь въ вашей власти! разшевелился Млекопитаевъ, восчувствовавшій въ
себѣ игривый приливъ любезности.
— Ну. такъ сядемте. Я приготовлю вамъ
пуншикъ.
Сѣли и приготовили. Приготовивши — вы­
пили. За первымъ, Млекопитаеву былъ налитъ
второй. Выпивъ этотъ второй, нашъ скромный
чиновникъ еще живѣе восчувствовалъ игривый
прпливъ любезности и даже нѣжности какойто—что, кромѣ пунша, усиливали въ немъ еще
и кокетливые глазки Нидочки. Онъ таялъ и
умилялся духомъ своимъ.
— Садитесь-ка поближе, ’ рядомъ со мною,
предложила ему Нидочка, наливая третій ста­
канъ. Млекопитаевъ сѣлъ и поближе. Ему было
очень тепло и очень пріятно. Онъ попросилъ
позволенія поцѣловать ручку; Нидочка не от­
казала и дала ему обѣ.
— Вамъ это пріятно? спросила она, накло­
нясь близко къ его физіономіи.
— Это блаженство, о которомъ я и мечтать
не смѣлъ бы, прошепталъ очарованный Млеко­
питаевъ.

— Вы всѣ мужчины такіе измѣнники, вѣ­
тренники; вамъ хорошей дѣвушкѣ и довѣриться
нельзя, шепелявила между тѣмъ Нидочка, не
отнимая отъ губъ его своихъ ручекъ.
— Помилуйте-съ... зачѣмъ же такъ... со­
всѣмъ напротивъ...
— Вы все мечтаете, какъ бы обмануть хо­
рошую дѣвушку... Извѣстно, погубители...
— Это, конечно, бываетъ; только не я-съ...
Я могу доказать...
— Такъ вы не такой, какъ другіе?
— Совсѣмъ напротивъ... я очень могу чув­
ствовать...
— Я вамъ вѣрю, томно произнесла Нидоч­
ка и, наклонившись совсѣмъ къ лицу Млеко­
питаева, приложила губки свои къ его щекѣ
и не отрывала ихъ. Млекопитаевъ былъ внѣ
себя отъ восторга. Онъ совершенно размякъ,
какъ булка въ Нидочкинрмъ стаканѣ чая.
Вдругъ быстро и съ шумомъ растворились
двери—и на порогѣ показался грозный при­
зракъ Анны Ивановны, сопровождаемой двумя
благородными свидѣтелями.
Млекопитаевъ остолбенѣлъ и разинулъ ротъ.
Нидочка пронзительно вскрикнула «ахъ!» и,
будто застыдившись, припала къ нему на грудь,
и руки свои, какъ бы въ отчаяніи, вскинула
на его плечи. Картина была очень эффектная
и очень трогательная.
Милостивый государь! торжественно на­
чала Анна Ивановна, я никакъ не думала,
чтобы вы, какъ будучи моимъ жильцомъ, могли
такъ поступать... Вы обезчестили благородную
дѣвушку... Она такая же чиновница, какъ
и вы, и даже гораздо повыше васъ чиномъ. Я
коллежская ассесорша: я этого никакъ не ожи­
дала... Она еще молода и неопытна, а вы—
вы обольститель! Господа! воскликнула она,
обращаясь къ стоявшимъ позади ея личностямъ,
господа,—вы два свидѣтеля! не угодно ли взгля­
нуть и составить законный актъ.
— Можно и актъ! замѣтилъ одинъ изъ сви­
дѣтелей перепойнымъ голосомъ, якобы то есть
найденъ въ развращенномъ видѣ и несоотвѣт­
ственно знанію...
— Помилуйте-съ... я-съ... я совсѣмъ напро­
тивъ... я ничего... бормоталъ перетрусившій
и дрожащій Млекопитаевъ.
— Какъ! вы еще отпираться!.. Да гдѣ же
у насъ глаза? Глаза-то гдѣ же у насъ, послѣ
этого? восклицала Анна Ивановна, жестикули­
руя руками. Я мать, милостивый государь, я
мать!.. У меня материнское сердце... Вы насъ
обезчестили.
— Маменька, проговорила Нидочка, не обви­
няйте его! Мы любимъ другъ друга и просимъ
вашего родительскаго благословенія...
— На вѣки нерушимаго! дополнилъ другой
свидѣтель.
— Ну, стало быть и дѣло въ шляпѣ! По
рукамъ, значитъ! воскликнулъ первый, подводя


— 800 —
Анну Ивановну къ любящей четѣ; укротите
свое родительское сердце, матушка Анна Ива­
новна, благословите ихъ, какъ слѣдуетъ, по
закону, да и за водочку—поздравить жениха
съ невѣстой.
Млекопитаевъ стоялъ какъ истуканъ, ничего
не понимая, ничего не умѣя сообразить. Его
машинально поставили на колѣни, машинально
вложили руку его въ руку Нидочки и машиналь­
но заставили преклонить голову подъ родитель­
ское благословеніе растроганной Анны Ива­
новны.
Черезъ недѣлю скромный чиновникъ Млеко­
питаевъ уже былъ женатъ на Нидочкѣ, не
понимая самъ, какъ все это. такъ скоро и такъ
неожиданно случилось.
Засимъ открывается золотопромышленная
дѣятельность Анны Ивановны и ея дочери,
составляющая уже собственно достояніе нашего
третьяго и тоже совершенно самостоятельнаго
разсказа.

III.
Д а чи,
КАКЪ ПОПРИЩЕ ЗОЛОТОПРОМЫШЛЕННОЙ

ДѢЯТЕЛЬНОСТИ.

Повѣствованіе это посвящено золотопромышленнической дѣятельности m-me Млекопитаевой и ея матушки. Въ немъ заключается на­
чало ея; конецъ пока извѣстенъ только одному
Господу Богу, ибо дѣятельность сія благопо­
лучно длится и по настоящее время. Петер­
бургъ—городъ преизобилующій многообразными
родами означенной дѣятельности. Бытописа­
тель «Петербургскихъ золотопромышленни­
ковъ» поставилъ себѣ задачею — очертить «по
силѣ возможности» эти многообразные роды,
повѣствованіе о которыхъ велико и обильно;
и даже порядокъ въ немъ будетъ. Для перваго
опыта онъ избралъ одну изъ отраслей золото­
промышленности—именно ту, въ которой не­
безуспѣшно подвизается m-me Млекопитаева,
купно съ матушкой—коллежской ассесоршей,
или майоршей и кавалершей (по мужѣ).
Итакъ, приступимъ.
Скромный чиновникъ Млекопитаевъ, совер­
шенно неожиданно для себя самого, вдругъ
почувствовалъ себя женатымъ. Онъ даже и
послѣ свадьбы долго еще не могъ очнуться и
сообразить, какъ все это такъ случилось? Но
я уже сказалъ, что чиновникъ Млекопитаевъ
былъ немножко философъ. Когда способность
сообразительности наконецъ возвратилась къ
нему, то онъ, пожавъ плечами, съ покорностію
выразился такъ: «что-жь дѣлать?—видно ужь
такова сила рока!»—и на томъ успокоился.
Когда товарищи и знакомые съ удивленіемъ
спрашивали его: «какъ это вы такъ, господинъ

Млекопитаевъ, совсѣмъ неожиданно жени­
лись?—онъ съ тою же покорностію отвѣтство­
валъ имъ: «рокъ!»—и болѣе не давалъ ника­
кихъ объясненій.
Вслѣдствіе этой силы рока, судьба и жизнь
Анны Ивановны и Нидочки всѣмъ грузомъ
своимъ обрушились на шею Млекопитаева или,
вѣрнѣе сказать, на получаемые имъ триста
рублей годового жалованья. Но скромный Мле­
копитаевъ не возропталъ: «рокъ»—слѣдствен­
но и роптать тутъ нечего; да притомъ же п
ропщи-не ропщи, а супругѣ новую шляпку по­
давай и удовольствіе ей всякое доставляй,
какъ знаешь и откуда хочешь, ибо я не знаю
ничего падче на удовольствія и на шляпки,
какъ петербургскія чиновницы.
Извѣстно, что петербургское человѣчество,
а тѣмъ паче петербургскія чиновницы безъ
дачи существовать не могутъ. Будь имъ хоть
сквозной курятникъ, да лишь бы дачей назы­
вался—онѣ и тамъ поселятся и будутъ нахо­
дить, что это даже «очень прекрасно». Съ мая
мѣсяца петербургское человѣчество сортируется
такимъ образомъ: Павловскъ—принадлежность
beau mond’a; Новая деревня—нѣмцы; Крестов­
скій—нѣмцы; Петровскій—тоже нѣмцы; Полюстрово—чиновники и увы!., опять-таки нѣмцы,
но нѣмцы, перемѣшанные съ чиновниками.
Здѣсь чиновники составляютъ даже большин­
ство. Почему ужь чиновники предпочитаютъ
Полюстрово, я не знаю; извѣстно только, что
они предпочитаютъ его. Впрочемъ, нынѣ По­
люстрово уже утрачиваетъ свою благоуханную
прелесть; нынѣ туда проникаетъ комфортъ и
извѣстнаго сорта цивилизація; а я люблю (т. е.
любилъ) Полюстрово во всей его патріархаль­
ной неприкосновенности и первобытной про­
стотѣ. Прежде, бывало, гнилъ себѣ тамъ дере­
вянный ресторанишко, подъ названіемъ Ти­
воли; содержалъ его отмѣнно плохо одинъ по­
чтенный нѣмецъ —и полюстровцы находили его
безукоризненно-прекраснымъ. Нынче же воз­
двигся тамъ элегантнѣйшій кафе, освѣщенный
газомъ весьма роскошно; содержитъ его тоже
нѣмецъ, но уже не тотъ, а другой нѣмецъ —
и Полюстрово съ этимъ газомъ—увы! утрачи­
ваетъ весь эр-фиксъ своего былого благоуха­
нія, всю свою первобытную неприкосновен­
ность!
Несмотря на это, Полюстрово не утратило
еще особенный характеръ свой, мало похожій
на остальныя дачныя болота, хотя и Полю­
строво есть точно такое же болото, а лачуги
его суть тѣ же самые курятники, сооруженные
изъ щепъ и барочнаго лѣса. Но особенность
полюстровскаго характера заключается не въ
наружности, а въ самихъ обитателяхъ его. И
именно, дѣло вотъ въ чемъ: неподалеку жи­
ветъ, въ великолѣпномъ домѣ, аристократиче­
скій владѣтель этой мѣстности, и его-то при­
сутствіе оказываетъ столь замѣтное вліяніе на


— 801 —
дачниковъ, что они, всѣ до одного, усвоили
себѣ даже особенный, такъ сказать, полюстровскій характеръ. Всѣ полюстровцы въ этомъ
отношеніи раздѣляются на двѣ категоріи: на
искательныхъ и независимыхъ. И эта иска­
тельность и независимость, коими вполнѣ опре­
дѣляется вышесказанный полюстровскій ха­
рактеръ, проявляются именно только въ одномъ
извѣстномъ случаѣ — при извѣстной встрѣчѣ.
Идетъ, напримѣръ, по парку владѣтель озна­
ченной территоріи, попадается ему на встрѣчу
дачникъ. Дачникъ знаетъ, что это владѣтель.
Владѣтель же рѣшительно не знаетъ, что это
дачникъ, и о личности его не имѣетъ ни ма­
лѣйшаго понятія. Ну, чтб бы тутъ, кажется,
особеннаго? Два совершенно незнакомыхъ другъ
другу человѣка встрѣтились и прошли мимо.
А между тѣмъ нѣтъ,—на дѣлѣ выходитъ во.всѳ не то; на дѣлѣ выходитъ, что мирный
полюстровецъ, завидѣвъ издали еще аристокра­
тическаго владѣльца, изображаетъ на лицѣ
своемъ самую любезную улыбку, взоръ его уми­
ляется, какъ взоръ у пуделя, котораго вы при­
ласкали, спина его начинаетъ ощущать нѣкое
пріятное согбеніе, ноги какъ-то мягче сколь­
зятъ по дорожкѣ... Но вотъ — владѣлецъ уже
въ двухъ шагахъ; дачникъ почтительно сни­
маетъ шляпу, и, смотря заискивающими гла­
зами па владѣтеля, какъ бы молитъ его взо­
рами: ваше сіятельство! окажите мнѣ честь и
удовольствіе, поклонитесь пожалуйста! не скон­
фузьте меня понапрасну! — И владѣтель ни­
когда не конфузитъ мирнаго дачника, отвѣчая,
въ свою очередь, очень любезнымъ поклономъ.
А дачникъ, какъ только получилъ этотъ вожде­
лѣнный поклонъ, тотчасъ выпрямляется и съ
счастливой гордостью продолжаетъ путь свой.
Это одинъ типъ полюстровскаго обитателя,—
типъ искательный. Другой типъ — независи­
мый. Этотъ еще достолюбезнѣе перваго! Пред­
ставьте, что независимый дачникъ идетъ себѣ
очень мирно, просто и скромно, какъ обыкно­
венно ходитъ большая часть смертныхъ, —
идетъ, размышляя о дѣлахъ двоихъ, и вдругъ
замѣчаетъ владѣльца. Тотчасъ же онъ гордо
подымаетъ вверхъ голову, лицо его принимаетъ
независимое и даже нѣсколько высокомѣрное
выраженіе, походка пріобрѣтаетъ болѣе твердо­
сти, рука какъ-то насильственно машетъ тро­
сточкой, — и онъ проходитъ мимо владѣльца
такимъ вынуждено-независимцмъ образомъ и
глядитъ' ему прямо въ лицо, какъ бы желая
выразить: «а вотъ же, не поклонюсь! видишь,
не поклонюсь! нп за что не поклонюсь! вотъ
тебѣ!» Къ сожалѣнію, близорукій владѣлецъ
никогда не замѣчаетъ этого независимаго вида.
Ну, для чего бы кажется человѣку не пройти
себѣ просто, какъ шелъ до встрѣчи? Ну, что
такое заключается для него въ этомъ владѣль­
цѣ, который его совсѣмъ не знаетъ и дурного
ему ровно ничего не сдѣлалъ? А, между тѣмъ,

независимый дачникъ непремѣнно съ гордостью
вздернетъ свой носъ!—Такова уже обиходная
привычка полюстровскихъ дачниковъ, таковъ
ихъ полюстровскій характеръ.
А полюстровскія дачницы?—Эти представ­
ляютъ уже третью, особенную черту мѣстнаго
характера относительно встрѣчи съ владѣль­
цемъ. При такой встрѣчѣ онѣ нѣсколько ко­
кетливѣе приподнимаютъ свои юбки, кокетли­
вѣе выставляютъ ножку и выгибаютъ носки,
кокетливѣе мотаютъ головами, взгляды ихъ
мгновенно получаютъ какую-то томную влагу
и обворожительность, а уста сами собою, не­
вольно уже какъ-то, лепечутъ какую-нибудь
ходячую французскую фразу, — непремѣнно
французскую, потому что въ сердцѣ прелест­
ныхъ дачницъ всегда кроется страсть пока­
зать себя принадлежащими къ «благородному»
кругу. Оставивъ владѣльца шагахъ въ десяти
за собою, онѣ опять преспокойно будутъ про­
должать рѣчи свои на болѣе удобномъ для нихъ
русскомъ или нѣмецкомъ языкѣ, но при встрѣ­
чѣ непремѣнно употребятъ французское слово.
М-шѳ Млекопитаева, переселясь на дачу въ
Полюстрово, конечно, не оставалась чужда
этихъ полюстровскихъ привычекъ; она, напро­
тивъ, усвоила ихъ себѣ съ необыкновенною
быстротою—и была вполнѣ счастлива своимъ
сквознымъ курятникомъ. Одно только нѣсколько
безпокоило ее: хозяева неотступно приставали
съ требованіемъ денегъ за дачу, а г-жа Мле­
копитаева предпочитала убивать деньги на
наряды; отъ этого происходили-нѣкоторые дис­
сонансы въ хозяйствѣ и семейной жизни. Впро­
чемъ, самъ г-нъ Млѳкопитаевъ голоса въ се­
мействѣ не имѣлъ никакого, и чуть пикнетъ,
бывало, слово — на него такъ окрысятся и
заорутъ въ двѣ глотки, супруга и теща, что
просто хоть изъ дому вонъ бѣги, — и потому
онъ предпочиталъ молчать въ нѣдрахъ своего
семейнаго очага. «Какъ я ѣмъ, этого никто
не видитъ, да и желудокъ не разбираетъ: чѣмъ
его ни набей—все едино!» разсуждали супруга
съ тещею, «а какъ я одѣта, это всѣ замѣ­
чаютъ». И въ силу таковой логики, г-жа Мле­
копитаева зачастую весьма голодала и мужа
голодомъ морила, но наряжалась всегда отмѣн­
но. Дачные хозяева ставили ее, однако же, въ
затруднительное положеніе, ибо начинали суда­
чить и обносить ее по сосѣдямъ, за неплатежъ
денегъ. Но тутъ неожиданный случай помогъ
г-жѣ Млекопитаевой съ матушкой вывернуться
изъ ихъ затруднительнаго положенія и даже
научилъ, какъ дѣйствовать въ подобныхъ
обстоятельствахъ и на будущее время.
Анна Ивановна съ семействомъ любила по­
сѣщать музыкальные вечера въ томъ мѣстѣ,
которое полюстровцы знаютъ подъ именемъ
Тиволи. Для этого, г-на Млекопитаева заста­
вили даже на послѣднія деньги взять абоне­
ментный билетъ. Анна Ивановна, вмѣстѣ съ


— 802 —
Нидочкой являлась туда аккуратно три раза въ
недѣлю, въ назначенные дни; являлись раз­
душенныя и разряженныя и совершали во­
кругъ эстрады похоронное хожденіе, извѣстное
у полюстровцевъ (да и не у однихъ полюстровцевъ) подъ именемъ гулянья на музыкаль­
номъ вечерѣ. Г-нъ Млекопитаевъ на эти про­
гулки не допускался, по причинѣ несоотвѣт­
ственнаго партикулярнаго костюма, хотя пра­
вомъ на входъ въ Тиволи и пользовался. Въ
вознагражденіе за лишеніе права прогулки, ему
выдавалось на руки пятнадцать копеекъ се­
ребромъ, на которыя онъ могъ спросить
себѣ въ ресторанѣ бутылку пива и съ рес­
торанной террасы любоваться на свою супругу,
которая, проходя мимо, не удостаивала его
никогда даже взглядомъ. Анна Ивановна, обык­
новенно сдѣлавъ два-три тура вокругъ пло­
щадки, усаживалась на скамейкѣ наслаждаться
музыкой, а Нидочка, одна, сама по себѣ, про­
должала шествіе, но уже не съ похоронной^ а съ
обворожительной улыбкой и бойко кидала по
сторонамъ свои взгляды.
Это-то вотъ бойкое киданіе взглядовъ и
послужило причиной тому случаю, который
помогъ ей выпутаться изъ затруднительнаго
положенія относительно дачныхъ хозяевъ.
На одномъ изъ музыкальныхъ вечеровъ при­
сутствовалъ какой-то господинъ, упитанный
въ достаточномъ градусѣ дарами Бахуса, гос­
подинъ, который не могъ видѣть равнодушно,
безъ сладкаго сердечнаго трепета, бойкаго ки­
данія Нидочкиныхъ взглядовъ. Вѣроятно, Ни­
дочка кинула на него взглядъ свой съ особен­
ной бойкостью и выразительностью, потому
что господинъ не удержался и настойчиво со­
провождалъ ее въ теченіе двухъ туровъ. Анна
Ивановна, зоркимъ, ястребинымъ взглядомъ,
замѣтила это непрошенное соопровожденіѳ, и
уже сама глазъ съ него не спускала. Госпо­
динъ, между тѣмъ, повернулъ назадъ и сдѣ­
лалъ туръ на встрѣчу Нидочкѣ, да поровнявшпсь съ ней, совсѣмъ неожиданно, чмокъ ее
въ губы! Это было, конечно, очень непри­
лично. Нидочка—« ахъ! » и прямо въ обморокъ. —
Читатель уже знаетъ, что она очень любила
обмороки.—Анна Ивановна сдѣлала грозный
знакъ своему зятю, чтобы онъ приблизился,
а сама, съ яростію тигрицы, бросившись на
мѣсто происшествія, схватила господина, намѣ­
ревавшагося уже дать стречка, прямо за во­
ротъ пальто.
— Я мать, милостивый государь! я мать!
завопила она. Вы оскорбили благородную жен­
щину, чиновницу!... Я мать!... Городового, по­
лицію сюда!...
Въ это время подоспѣлъ г-нъ Млекопи­
таевъ, и стоялъ въ совершеннѣйшемъ недоумѣніи
насчетъ случившагося.
— А это мужъ, милостивый государь, это
мужъ, восклицала, по обыкновенію жестикули­

руя съ паѳосомъ, Анна Ивановна. Говори же,
что ты мужъ, болванъ! грозно присовокупила
она, обращаясь къ Млекопитаеву.
— Я мужъ, повторилъ безсмысленно г-нъ
Млекопитаевъ.
— Городового, полицію сюда! продолжала,
между тѣмъ, Анна Ивановна. Господа! благо­
родная публика! будьте всѣ свидѣтелями! Нашу
честь оскорбили! Городового сюда!
Явился городовой и даже не одинъ, а цѣ­
лыхъ три. Неизвѣстный господинъ совсѣмъ
перетрусилъ. Нидочка, между тѣмъ, была при­
ведена въ чувство и принялась истерически
рыдать, что также очень ей нравилось. Сло­
вомъ, скандалъ вышелъ всесовершеннѣйшій.
— Въ кварталъ! крикнула Анна Ивановна.
Въ кварталѣ разберутъ! И сама, собственно­
ручно повела неизвѣстнаго оскорбителя въ
кварталъ, въ сопровожденіи трехъ городовыхъ,
Нидочки, Млекопитаева и многочисленной пуб­
лики, которая, впрочемъ, вскорѣ стала поне­
многу отставать и возвращаться къ мѣсту
своего удовольствія.
— Простите меня пожалуйста, бормоталъ
между тѣмъ перетрусившій господинъ, который
оказался какимъ-то купеческимъ сыномъ.—
Тятинька оченно на меня сердиться станутъ...
Что ходите—берите, только въ кварталъ не
представляйте.
— Нѣтъ, мошенникъ, заплати сперва за
безчестіе, да и господамъ городовымъ заплати!
Я, братъ, чиновница, майорша, я свое вездѣ
найду! Я съ тебя по суду за безчестіе взыщу,
по всѣмъ судамъ затаскаю. .. _
Купеческій сынъ окончательно струсилъ отъ
этой послѣдней угрозы, и поспѣшно, вынулъ
бумажникъ.
— Что хотите—берите! повторялъ онъ умо­
ляющимъ голосомъ, я не въ своемъ разумѣ
былъ-съ... Коли тятинька узнаютъ—бѣдй! Ради
самого Господа Бога отпустите!
— Ты по закону долженъ треть его жало­
ванья за безчестье жены заплатить! я тебѣ
всѣ пункты и статьи подведу,—ужо въ квар­
талѣ увидишь! стращала между тѣмъ . Анна
Ивановна. Коли хочешь, чтобъ тебя отпустили,
давай сюда сейчасъ сто рублей, да на господъ
городовыхъ десять уваженія, а не то, нынче
же просьбу въ судъ подаю! у меня, братъ, вся
публика свидѣтелемъ.
Видно, купеческій сынъ очень уже боялся
своего тятпньку, потому что съ благодарностью
вручилъ Аннѣ Ивановнѣ радужную ассигна­
цію, да господамъ городовымъ красненькую.
И всѣ, не выключая и господъ городовыхъ,
остались довольны п счастливы.
— Вотъ, что значитъ умъ да умѣнье! тор­
жественно восклицала у себя дома Анна Ива­
новна, потрясая въ рукѣ радужную. А все я,
все я!... кабы не я,—ты бы, дурень, и не до­
гадался!


— 803 —
— Маменька, купите мнѣ новую шляпку...
нонче Гарибальди въ модѣ, потребовала Нидочка.
— Ладно, матушка! сперва за дачу надобно!
— Да за дачу само собою, а шляпка дру­
гая статья... Вы все-таки мнѣ должны быть
благодарны! Если бы не я, ничего бы этого и
не было.
— Ну, хоропю, хорошо! и шляпку и беду­
инку новую купимъ! Я мать справедливая: что
правда, то', правда! А главное—дача за все
лѣто оплачена! разсуждала Анна Ивановна,
необыкновенно довольная этимъ происше­
ствіемъ.
— А знаешь что, Нидочка? прибавила она,
спѣша сообщить озарившую ее новую мысль,
давай-ка и всегда такъ дѣлать!... Наши дачныя
гулянья для этого вѣдь очень удобны. Нынче
въ Полюстровѣ, а тамъ на Петровскомъ, а тамъ
на Крестовскомъ, а тамъ въ Екатерингофѣ...
Вѣдь ты погляди, какіе доходы-то будутъ, да
и доходы благородные—потому: за свою честь
получаешь.
Что-жь, это хорошо, согласилась Нидочка,
мечтая уже о десяткѣ новыхъ шляпъ и наря­
довъ.— Ну, и прекрасно! подхватила Анна Ива­
новна. По крайности, почитай каждое лѣто' за
дачу ничего платить не будемъ; а такихъ ду­
раковъ, какъ нынѣшній, п вездѣ вдоволь на
нашъ пай найдется!
И дѣйствительно, съ тѣхъ поръ Анна Ива­
новна съ Нидочкой каждое лѣто ознаменовы­
ваютъ себя гдѣ нибудь такимъ же подвигомъ:
то- въ Новой дереѣнѣ’ то на Черной рѣчкѣ, то
въ Екатерингофѣ. Онѣ сдѣлали себѣ изъ этого
даже своего рода золотопромышленническую
профессію. Г. Млекопитаевъ разыгрываетъ при
этомъ, по большей части, безмолвную и пас­
сивную роль. Его поневолѣ таскаютъ онѣ за
собою, заставляя вступаться за оскорбленную
честь жены, и онъ всегда, по знаку Анны
Ивановны, повторяетъ одну и ту же фразу:
«я мужъ, милостивый государь! я мужъ».
Анна Ивановна съ Нидочкой такъ уже навос­
трились въ этой профессіи, что по одному чутью
узнаютъ подходящаго для себя субъекта, ко­
тораго съ успѣхомъ можно поймать въ ловуш­
ку. И субъекты, дѣйствительно, находятся.
Въ геніальную голову Анны Ивановны пришла
даже однажды такого рода идея:
— Что, дружески отнеслась она къ своему
зятю, если бы ты такое дѣльце задумалъ?...
— Какое-съ, маменька?
— Да вотъ, мы съ Нидочкой стараемся, о се­
мействѣ своемъ радѣемъ... И тебѣ порадѣть бы.
— Я и то, маменька, радѣю-съ... служу...
жалованьемъ пользуюсь—приношу его домой,
кажется, всегда исправно, аккуратно...
— Да что жалованье! Эка штука двадцать
пять рублей въ мѣсяцъ!.. Вотъ г.ъ псторіяхъ-

то, что съ нами бываютъ, мы съ нею за честь
свою вступаемся, а ты болванъ - болваномъ
стоишь... Только то слово и скажешь, въ ко­
торое тебя носомъ ткнешь.
— А что же мнѣ дѣлать, маменька?
— Ахъ, дружочекъ мой, какъ что? Ты
стоишь себѣ какъ пень какой; а другой бы
на твоемъ мѣстѣ, при такомъ оскорбленіи чести
своей, изъ себя вышелъ, дерзости сталъ бы
говорить, подлецомъ бы выругалъ.
— Да’ за подлеца, маменька, въ рожу-съ
дадутъ.
— Ну, такъ что-жь, что дадутъ?—это п
хорошо, коли дадутъ, этого-то и надо, дружочикъ! Люди добиваются этого, чтобы дали-то,
да вишь ты, не больно нонче на это щедры
стали!
— Какъ же это такъ, маменька-съ? вѣдь
оно, можно сказать, оскорбленіе чести выхо­
дитъ.
— Ну, да, оскорбленіе... А за оскорбленіе
деньги платятъ...
— Да все же честь замарана...
— Вотъ какія глупости! замарана!., за плат­
комъ не далеко ходить: вынь да оботрись.
Стало быть не замарана, коли тебѣ за без­
честье заплатили! Это все равно, что онъ из­
винился передъ тобой... А зато, дружочпкъ
ты мой, деньги...- Вотъ бы мы втроемъ и до­
бывали!...
Но скромный и всегда покорный Млекопптаевъ на сей разъ остался непреклоненъ и
никакъ не согласился на предложеніе Анны
Ивановны, а потому, въ послѣднее время, Анна
Ивановна снова уже начинаетъ подумывать
о какомъ нибудь , богатенькомъ и чиновномъ
пѣтушкѣ для своей Нидочки, пѣтушкѣ, При
прочномъ покровительствѣ котораго, муженька
можно бы было отбросить въ сторону, на про­
изволъ попечительной судьбы.
Читатель, конечно, никакъ не воображалъ,
чтобы изъ подобнаго рода скандаловъ была
возможность сдѣлать себѣ золотопромышленную
профессію. А между тѣмъ—это такъ, это столь
же вѣрно, какъ и то, что ты, мой читатель,
въ эту минуту читаешь сіи строки. Да, впро­
чемъ, въ Петербургѣ и не такого рода про­
фессіи бываютъ.

IV.

Законное беззаконіе.
Еодъ въ Петербургѣ одинъ очень богатый ба­
ринъ, баронъ N. N. У этого барина нѣсколько
домовъ въ городѣ, и домовъ замѣчательно хо­
рошихъ. Дѣла его велись на большую руку;
капиталы большею частію пущены въ коммер­
ческіе обороты,—и всѣми этими дѣлами въ те­
ченіе двадцативосьми лѣтъ управлялъ у него
нѣкто г. Колодецъ. Баронъ N. съ давнихъ


— 804 —
еще поръ снабдилъ этого Колодца своимъ пол­
нымъ довѣріемъ, зная его за человѣка совер­
шенно безукоризненнаго и преданнаго его ба­
ронскимъ интересамъ. Баронъ заблуждался
ровно двадцать восемь лѣтъ. Наконецъ, частію
самъ, а частію черезъ добрыхъ людей, онъ рас­
крылъ глаза и убѣдился въ томъ, что пре­
данный Колодецъ на дѣлѣ выходитъ не совсѣмъ-то чистъ и что эта нечистота въ немъ
не съ сегодняшняго дня присутствуетъ, а ужь
очень да и очень давненько-таки обитаетъ.
Баронъ проситъ г. Колодца пожаловать къ се­
бѣ и благодаритъ за его долгую службу, вы­
ражая сожалѣніе, что, по теперешнему положе­
нію дѣлъ, онъ не чувствуетъ больше надоб­
ности въ службѣ г. Колодца, а потому и про­
ситъ его сдать дѣла и представить на ревизію
разсчетныя и иныя книги.
— Очень хорошъ-съ, — отвѣтствуетъ г. Ко­
лодецъ, только нельзя ли будетъ ревизію книгъ
отстрочить до завтра? Къ завтрашнему дню
я успѣю приготовить все къ сдачѣ въ надлежа­
щемъ порядкѣ.
— Сдѣлайте одолженіе, соглашается довѣ­
ритель, и они разстаются до завтра.
Но на завтрашнее утро г. Колодецъ не
является. Баронъ ждетъ, ждетъ и наконецъ
посылаетъ за нимъ. Возвращается посланный
съ отвѣтомъ, что управляющій никакъ явить­
ся не можетъ, потому,—голова очень болитъ
и сами нездоровы; просятъ отложить до за­
втрашняго дня.
— Ну, до завтрашняго такъ до завтраш­
няго, пускай ужь такъ. Особеннаго ущерба
отъ этого не предвидится, разсуждалъ самъ
съ собою баронъ.
Но завтра, однако, все та-же исторія повто­
ряется: нейдетъ Колодецъ, да и только. Ба­
ронъ опять посылаетъ узнать причину, и опять
является посланный.
— Ну, что же, былъ ты?
— Былъ.
— Что же онъ?
— Ничего-съ... здоровъ, слава Богу,—отвѣ­
чаетъ невозмутимый посланецъ.
— Что же онъ, скоро придетъ?
— Никакъ нѣтъ, они приходить не же­
лаютъ.
— Какъ не желаютъ?
— Такъ точно-съ. Говорятъ: не пойду, по­
тому—мнѣ не зачѣмъ больше ходить туда.
Баронъ, въ совершеннѣйшемъ недоумѣніи, бе­
ретъ шляпу и самолично отправляется къ г.
Колодцу. Г. Колодецъ, сверхъ всякаго д ожи­
данія, не изволитъ выходить и нѣкоторое
время заставляетъ барона ожидать себя въ
залѣ—словно бы важный начальникъ проси­
теля или своего подчиненнаго. Баронъ все
болѣе и болѣе недоумѣваетъ, что все это зна­
читъ. Наконецъ слуга проситъ его пожаловать
въ кабинетъ. Баронъ входитъ и застаетъ тамъ

г. Колодца, въ совершенно независимой и не­
брежной позѣ сидящаго въ креслѣ.
— Здравствуйте. Что вамъ угодно? спра­
шиваетъ г. Колодецъ, не подымаясь, какъ
прежде, съ мѣста, но очень любезно и даже
фамильярно протягивая руку своему недавне­
му патрону.
— Какъ, что угодно? изумляется баронъ. А
про ревизію-то вы развѣ забыли?
— Про какую ревизію? самымъ хладнокров­
нѣйшимъ образомъ вопрошаетъ Колодецъ.
— Вотъ тебѣ на! вы спрашиваете: про какую?
Извѣстно—про нашу!
— Ну, такъ что же вамъ еще угодно?
— Вы меня изумляете! Угодно взять отъ
васъ книги и произвести ревизію.
Колодецъ дѣлаетъ крайне изумленный видъ.
— Позвольте, милостивый государь, позволь­
те! вы меня, въ свою очередь, еще больше
изумляете, возражаетъ онъ. Да вѣдь мы же
съ вами вмѣстѣ вчера ее производили. И кни­
ги всѣ сполна я сдалъ вамъ вчера же, и вы
еще остались очень довольны теченіемъ дѣлъ,
благодарили меня и наградили даже.
Теперь и- довѣритель, въ свой чередъ, дѣ­
лаетъ видъ крайне изумленный.
— Да что вы меня за сумасшедшаго чтоли считаете! восклицаетъ онъ, ничего не попонимая. Что это — шутка неумѣстная или
вы сами больны?
— Милостивый государь, позвольте ужь
лучше мнѣ усомниться въ вашемъ здоровьѣ,
В'ѣжливо, но ѣдко поклонился Колодецъ. Я рѣ­
шительно не понимаю вашего требованія и
прошу васъ избавить меня отъ всей этой стран­
ной исторіи, или я вынужденъ буду послать
за врачемъ.
Баронъ на минуту замолкъ, ошеломленный
дерзостью и наглымъ нахальствомъ г. Колодца.
— Ревизія, повторяю вамъ, произведена ва­
ми вчерашняго числа, равно какъ и книги по­
лучены вчера же, присовокупилъ ему оконча­
тельнымъ и безапелляціоннымъ тономъ эксуправляющій.
— Вы имѣете на это доказательства? спро­
силъ его довѣритель.
— Имѣю-съ и очень краснорѣчивыя.
— Нельзя ли, по крайней мѣрѣ, узнать —
какія?
— Отчего же: можно! Во-первыхъ, — ваша
квитанція въ окончательномъ полученіи раз­
счетныхъ и иныхъ подлежащихъ книгъ, а вовторыхъ — ваша благодарность, гдѣ вы, за
мою долговременную и усердную службу, на­
граждаете меня пятьюдесятью тысячами рублей
серебромъ, которыя я, по первому моему востре­
бованію, имѣю получить съ васъ, и все скрѣп­
лено подписями вашей руки. Я ужь хотѣлъ бы­
ло завтрашній день отправиться къ вамъ за
этими деньгами.
— Позвольте мнѣ эти ваши документы? за-


— 805 —
пальчпво спросилъ его баронъ, пораженный та­
кой очевидною и безцеремонною ложью.
— До-ку-мен-ты? возразилъ ему съ улыбоч­
кой Колодецъ. Нѣтъ-съ, баронъ, извините,—
вы теперь въ такомъ ненормальномъ состояніи,
что вамъ показать ихъ опасно. Да и нё къ чему,
продолжалъ хладнокровно управляющій. Вы
вскорѣ и безъ этого будете имѣть удовольствіе
увидѣть ихъ, когда они представятся вамъ за­
коннымъ порядкомъ.
— Но это наглая ложь! Это подлый обманъ,
подлогъ! вскричалъ, наконецъ, потерявшій вся­
кую мѣру терпѣнія довѣритель.
— Что-съ?!. вы забываетесь! рѣзко, но сдер­
жанно замѣтилъ ему Колодецъ, тономъ оскор­
бленнаго благородства. За подобныя слова —
вы знаете, что обыкновенно бываетъ!.. Я удер­
живаюсь, потому что считаю васъ въ ненор­
мальномъ положеніи и болѣе разговаривать съ
вами не стану. Если вы находите мои дѣйствія
неправильными—можете на меня жаловаться
высшимъ властямъ, на законномъ основаніи.
И Колодецъ, хлопнувъ за собою дверьми, ве­
личественно вышелъ изъ кабинета.
Формальное слѣдствіе было наряжено...
Г. Колодецъ только на этомъ слѣдствіи пере­
далъ свои документы. Документы предъявляются
довѣрителю.
— Ваша рука? вопрошаетъ его слѣдователь.
Баронъ смотритъ на подпись и сразу отвѣ­
чаетъ: моя!
— Точно ли ваша?
Баронъ начинаетъ разглядывать самымъ вни­
мательнымъ образомъ и наконецъ произноситъ:
точно моя. Но только, когда именно п въ какое
время, и какъ я подписывалъ эти документы—
не знаю, а сколько помню себя, такъ ихъ и въ
глаза никогда не видалъ.
— Но какъ же это? возражаютъ ему, подпись
вѣдь ваша?
— Подпись моя.
— Что же все это значитъ?
— Не понимаю.
Господа! вмѣшивается тономъ истиннаго до­
стоинства г. Колодецъ. Вы видите теперь сами,
что мое заключеніе о ненормальномъ состояніи
разсудка г. моего довѣрителя вполнѣ основатель­
но,—;иначе бы онъ не говорилъ здѣсь подобныхъ
нелогичностей. Поэтому — покорнѣйше прошу
избавить меня отъ дальнѣйшаго слѣдствія. Я
репутацію свою чернить никому не позволю и
тѣмъ менѣе г-ну довѣрителю.
Слѣдователи еще разъ обратились къ истцу.
— Вы признаете дѣйствительность этой под'писи?
— Признаю. Подпись моя.
— Ну, что же тутъ остается дѣлать? вопро­
шаютъ себя, разводя руками, поставленные
втупикъ слѣдователи.
— Болѣе ничего, отвѣчаетъ баронъ, подхо­
дя къ своему экс-управляющему,—болѣе ни

чего, какъ только извиниться мнѣ передъ г.
Колодцемъ и просить о прекращеніи этого не­
пріятнаго дѣла.
Г. Колодецъ съ достоинствомъ, но охотно про­
стилъ.
Баронъ — уѣхалъ озадаченный до-нельзя
всѣмъ этимъ непонятнымъ обстоятельствомъ.
Откуда и какъ могли явиться его подписи, ко­
торыхъ онъ никогда не дѣлалъ, несомнѣнность
которыхъ вполнѣ очевидна? Долго ломалъ онъ
голову, соображая какъ все это могло случиться,
и наконецъ вспомнилъ, что нѣсколько лѣтъ то­
му назадъ, когда онъ занимался еще откупны­
ми операціями, то далъ г. Колодцу бланковыя
квитанціи для расчета съ повѣренными, окруж­
ными, ревизорами и прочею іерархіею откуп­
ного люда. На верхней половинѣ бланковаго ли­
ста было пропечатано: «Квитанція, выданная
изъ конторы--------- ». Далѣе обыкновенно про­
писывалось, кому и въ чемъ она выдана, а на
другой половинѣ листа слѣдовала, въ самомъ
низу, подпись довѣрителя. Надавалъ же баронъ
этихъ бланковъ своему управляющему—очень
понятно — затѣмъ, чтобы не безпокоить себя
каждый разъ подписываніемъ ничтожныхъ кви­
танцій. Г. Колодецъ изъ двухъ оставшихся у
него таковыхъ бланковъ и смастерилъ озна­
ченные документы, отрѣзавъ верхнюю половину
листовъ. Догадавшись объ этой продѣлкѣ, до­
вѣритель ѣдетъ къ г. Колодцу и проситъ его
откровенно сказать, такъ ли было дѣло.
— Ну, положимъ хоть и такъ; что же изъ
этого слѣдуетъ? возражаетъ Колодецъ.
Отдайте, по крайней мѣрѣ, мои книги, умо­
ляетъ баронъ.
— Не отдамъ. Вы по роспискѣ получили
ихъ.
— Но я вѣдь клянусь вамъ, какъ порядоч­
ный человѣкъ, это останется секретомъ между
нами, я никому не скажу и даже заплачу вамъ
еще деньги за выдачу книгъ.
— Экъ нашли дурака! благодарю васъ, съ
меня и пятидесяти вашихъ тысячъ будетъ до­
вольно.
— Но вѣдь я теперь весьма легко могу быть
банкротомъ, нищимъ; я вѣдь совсѣмъ не знаю
своихъ дѣлъ; не знаю, кто мнѣ долженъ и кому
я долженъ, кому слѣдуетъ платить, а кому не
слѣдуетъ. Не рѣжьте же меня окончательно, по­
думайте объ этомъ.
— А мнѣ какое дѣло?! что мнѣ тутъ думать,—
банкротъ вы, а не я! Книгъ же вы своихъ никакъ
не получите! Это мое послѣднее слово.
Такъ довѣритель ничего и не могъ подѣлать
съ г. Колодцемъ, который своему золотопромыш­
ленному беззаконію придалъ всю возможную за­
конность.


— 806 —
V.

Пачка писемъ.
П БРИЛЬЯНТОВЫЙ ПЕРСТЕНЬ.

Это было... Впрочемъ, когда именно это бы­
ло—вамъ все равно: удовольствуемся искрен­
нимъ убѣжденіемъ, что это фактъ, что это точ­
но—было.
На горизонтѣ петербургскаго неба, отъ вре­
мени до времени, появлялась новая комета, ко­
торая вкрадывалась въ орбиты многихъ созвѣз­
дій нашего неба, шла о-бокъ съ разными свѣти­
лами, иногда даже затмевала нѣкоторыя изъ
нихъ и заставляла говорить о себѣ и beau-mon­
de и demi-monde, и разные mond'bi. Кто пер­
вый сдѣлалъ открытіе этой кометы—неизвѣстно,
вѣрнѣе всего, что она сама себя открыла. Отку­
да она появилась, гдѣ была точка ея отправле­
нія, какими путями она шла—также никто не
зналъ не вѣдалъ: извѣстно только было, что ко­
мета называетъ себя Юліемъ Степановичемъ
Штерномъ. На своихъ визитныхъ карточкахъ,
на своей дверной доскѣ и, наконецъ, на своихъ
векселяхъ комета присовокупляла къ своей фа­
миліи Штернъ аристократическую частицу
фонъ,—стало быть давала за собою чувствовать,
въ нѣкоторомъ родѣ, титулъ.
Наши достолюбезные соотечественникивстрѣчали вышеозначенную комету на разныхъ го­
ризонтахъ европейскихъ; то въ Ниццѣ, то въ
Баденъ-Баденѣ, то въ Гамбургѣ, то въ Пари­
жѣ—-и во всѣхъ этихъ пунктахъ комета сво­
дила пріятныя знакомства, обыкновенно или
съ богатыми, или съ титулованными путеше­
ственниками, такъ что вездѣ у ней былъ уже
довольно обширный и, притомъ, избранный
кругъ. Юлій Степановичъ фонъ-Штернъ отлич­
но изъяснялся на разныхъ европейскихъ язы­
кахъ, вслѣдствіе чего каждая столица Европы,
почти не боясь ошибиться, могла сопричислить
его къ своимъ дорогимъ и милѣйшимъ сооте­
чественникамъ. Изящныя манеры, извѣстнаго
рода мягкая уживчивость, лоскъ и житейская
ловкость помогали ему постоянно держаться
на высотѣ comme il fautmaro общества; части­
ца фонъ также при этомъ играла свою не­
маловажную роль. Юлій Степановичъ появлял­
ся обыкновенно въ весьма видныхъ гостиныхъ.
Въ бытность его въ Петербургѣ, его можно
было встрѣтитъ и въ итальянской оперѣ, во
второмъ или третьемъ ряду, и у Елисѣева, по­
жирающимъ свѣжія устрицы, вмѣстѣ съ раз­
ными титулами и титульчиками, съ которыми
онъ былъ на ты, и весной на роіпѴѣ, граці­
озно облокотившимся на свою трость и разго­
варивающимъ съ какой-нибудь титулованной
особой прекраснаго пола, которая, возсѣдая въ
своей изящной легкой коляскѣ, созерцала вмѣ­
сто заката солнечнаго, прекрасную, благородно

и гордо очерченную физіономію фонъ-Штерна.
Г. фонъ-Штернъ былъ очень красивъ собою,
и это была не та писанная красота француз­
скихъ парикмахеровъ или «восточныхъ чело­
вѣковъ», такъ называемыхъ «азіатовъ»—при­
влекательная для отцвѣтшихъ еж-красавицъ:
это была красота благородная, матовая, съ ра­
финированно - аристократическимъ оттѣнкомъ,
съ очень тонкими очертаніями; красота, на ко­
торую, можетъ быть, не обратила бы никакого
вниманія азіатолюбпвая еж-красавица, но предъ
которой могло бы пасть сердце красавицы мо­
лодой, цвѣтущей, съ инстинктами болѣе тон­
кими и изящными. Фонъ-Штернъ дѣйствитель­
но имѣлъ немалые успѣхи у женщинъ, такъ
что въ короткое время пріобрѣлъ себѣ лестную
репутацію ловеласа. И это была главнѣйшая,
даже чуть-ли не единственная характерная
черта его репутаціи. Въ карты онъ не игралъ,
или почти не игралъ; ни въ какія современ­
ныя спекуляціи также не вдавался, и откуда
получалъ онъ источники доходовъ для своей
комфортабельной жизни—никто не зналъ, да и
знать никому не было нужды. Нѣкоторые злые
языки пробовали было пустить въ ходъ мнѣ­
ніе, будто источники существованія господина
фонъ-Штерна заключаются въ пріятныхъ ка­
чествахъ его собственной наружности; но
такъ какъ при этомъ нельзя было указать ни
на еж-красавицу какую либо, ни на какой нпбудь болѣе или менѣе осязательно убѣждающій
фактъ, то это мнѣніе было брошено, даже съ
негодованіемъ отвергнуто нѣкоторыми, и вско­
рѣ совершенно забыто.
Итакъ, что такое былъ Въ сущности этотъ
Юлій Степановичъ фонъ-Штернъ и откуда онъ
черпалъ свои финансы — повторяемъ,.— для
всѣхъ было загадкой, и загадкой вдобавокъ,
весьма мало интересующей. Знали только, что
Юлій Степановичъ милый, изящный и въ выс­
шей степени comme-il faut’Hbrä молодой чело­
вѣкъ, принятъ во многихъ порядочныхъ до­
махъ, живетъ отлично, въ дружбѣ со всѣми—
и всѣ очень благоволили къ Юлію Степано­
вичу.
Для каждой женщины, на какой бы ступени
общественной лѣстницы ни была она постав­
лена, дороже всего въ мірѣ ея репутація. Изъ
этого общаго правила не исключаются даже
такъ называемыя «потерянныя» женщины. На
первый взглядъ, послѣднее кажется парадо­
ксомъ, — ничуть не бывало: это непреложная
истина.
Попробуйте сказать торговкѣ съ Сѣнной пло­
щади, что у нея селедкп не-въ-примѣръ хуже
чѣмъ у тетки Мавры: она выцарапаетъ глаза
и тому, кто ей скажетъ это, и теткѣ Маврѣ,
или, по меньшей мѣрѣ, облаетъ всласть, во всю
свої, душеньку. А почему облаетъ?—Самолю­
біи; покушеніе на неприкосновенность своего
рода репутаціи.


— 807 —

Попробуйте-ка вы Лидіи Палашовой ска­
зать, что она одно п то же что Бланшъ: Лидія
Палашова глаза вамъ выцарапаетъ, неприми­
римымъ врагомъ вашимъ содѣется, хотя, казалось-бы, что сравненіе съ Бланшъ для персо­
ны такого калибра отнюдь не оскорбительно,
а скорѣе лестно, ибо молодая Бланшъ несрав­
ненно красивѣе и во всѣхъ отношеніяхъ луч­
ше блекнущей и живописующей себя Лидіи
Палашовой. Почему же, однако, Лидія Пала­
шова оскорбится? Потому она оскорбится, что
имѣетъ претензію воображать, будто она со­
всѣмъ не то, что Бланшъ, хотя въ сущности...
Но не будемъ вникать въ дальнѣйшую сущ­
ность, чтобы не раздразнить Крыловскую гусыню.
Попробуйте также, въ свою очередь,' шеп­
нуть на ушко Бланшъ, будто она то-жѳ самое,
что весьма красивая Катя Ригольбопіъ изъ
Ефремовскаго танцъ-класса.—Боже мой, какая
французская буря поднялась-бы на васъ! И
за что? Все за то же самое оскорбленіе не­
прикосновенной репутаціи,—ибо тетка Аксинья
думаетъ, что ея селедки лучше, или по край­
ней мѣрѣ никакъ не хуже, чѣмъ у тетки
Мавры; Лидія Палашова думаетъ, что, поль­
зуясь разными благами жизни, она только
«увлекается» и отнюдь не то же, что камелія
Бланшъ; а Бланшъ думаетъ, что она очень
махровая камелія и отнюдь не то—что какаянибудь Ригольбошъ Катя—и т. д., и т. д.
Во всѣхъ этихъ случаяхъ страдаетъ вообра­
жаемая репутація, и страдаетъ потому, что
вы оскорбили ее сравненіемъ, которое, по мнѣ­
нію этихъ особъ, ниже ихъ достоинства. Впро­
чемъ, тутъ наравнѣ съ репутаціей,: стра­
даетъ и самолюбіе, которое, пожалуй, первую
роль разыгрываетъ; но вотъ гдѣ собственно
будетъ страдать чисто уже одна лишь репута­
ція,—это въ томъ случаѣ, если вы скажете,
что Лидія Палашова ужинала вмѣстѣ съ Эрмини, Жозефиной Эвраръ и Бланшъ; а эта по­
слѣдняя, напримѣръ, танцовала съ Фокинымъ
vis-à-vis съ Катей, у Ефремова.—«Вы мараете
мою репутацію!» гордо отвѣтятъ вамъ та и
другая.
У женщинъ, не принадлежащихъ къ катего­
ріи «потерянныхъ», репутація состоитъ въ
тщательномъ охраненіи ярлыка съ миѳическою
надписью — «доброе млея», ^хотя часто, подъ
прикрытіемъ этого спасительнаго и неприкос­
новеннаго ярлыка — Боже мой — какія много­
вѣтвистыя оленьи украшенія выростаютъ, въ
тишинѣ да въ потемкахъ, на лбахъ добродѣ­
тельныхъ супруговъ!.. У каждой женщины есть
свой ярлыкъ, говорящій о ея соціальномъ по­
ложеніи, призваніи и профессіи — поэтому-то
каждая женщина и заботится о поддержкѣ
чистоты и неприкосновенности ярлыка своего.
Юлій Степановичъ фонъ-Штернъ хорошо
зналъ это женское качество, и на немъ глав­

нѣйшимъ образомъ строилъ’ монументъ своего
благоденствія.
Въ одной изъ столицъ, составляющихъ стан­
ціи въ его вѣчно-подвижной жизни, и именно
въ Петербургѣ, была влюблена въ него одна
изъ самыхъ строгихъ, цѣломудренныхъ Діанъ—
супруга нѣкоего тельца золотого, осыпавшаго
ее своими щедрыми дарами. Діана пользова­
лась такою чистою, непорочною репутаціей,
такъ умно и съ такимъ нравственно-строгимъ
негодованіемъ умѣла карать шаловливые про­
ступки Евиныхъ дщерей, что если бы на ея
доброе имя легла какая нибудь тѣнь—Діана,
казалось бы, умерла скорѣе, чѣмъ рѣшилась бы
потерять свою репутацію.
Но... «грѣхъ сладокъ, а человѣкъ падокъ»,
говоритъ пословица. За строгой Діаной сталъ
ухаживать Юлій Степановичъ фонъ-Штернъ.
Діана знала о его донъ-жуанскихъ подвигахъ.
— Смотри, моя милая, онъ вѣдь очень опа­
сенъ! шутя предостерегали ее пріятельницы.
— Что-жь изъ этого слѣдуетъ?!
— То, что ты берегись! какъ бы твое пу­
ристическое величество не разбилось о его лов­
кость.
— Какой вздоръ! презрительно улыбнулась
Діана.
— Во всякомъ случаѣ, тебѣ отъ души можно
позавидовать: сколько хорошенькихъ женщинъ
влюблены въ него, бѣгаютъ за нимъ, ищутъ
его—бѣдняжки, тогда какъ онъ и вниманія на
нихъ не обращаетъ; а ты—не влюблена, едва
взглядомъ даришь его—и онъ у твоихъ ногъ!
ну, право же досадно!..
По губамъ Діаны скользила небрежная, рав­
нодушная усмѣшка; а втайнѣ ей было очень
пріятно, самолюбію ея необыкновенно льстило
это предпочтеніе, которое оказываетъ ей че­
ловѣкъ, въ виду дюжины влюбленныхъ въ него
женщинъ, изъ которыхъ половина превосходятъ
ее красотою.
— Непонятное предпочтеніе! пожала она
плечами.
— Напротивъ, совершенно понятно: тѣ —
сами ищутъ, а ты и вниманія не обращаешь;
тамъ—слишкомъ легкая побѣда, а тутъ надо
искать, трудиться, чтобы добиться благосклон­
ности,—выборъ понятенъ.
— Выборъ понятенъ, да игра неровна, само­
увѣренно замѣтила Діана, тогда какъ втай­
нѣ ее подстрекали на эту опасную игру иска­
нія донъ-Жуана!
Донъ-Жуанъ велъ свое дѣло съ большимъ
тактомъ, упорно, настойчиво, долго и осторож­
но. Когда онъ говорилъ съ Діаной, въ его пре­
красныхъ выразительныхъ глазахъ горѣла та­
кая глубокострастная, безграничная любовь,
которая однако тотчасъ же потухала, какъ
блескъ молніи, и замѣнялась самымъ безцвѣт­
нымъ,
буднично почтительнымъ выраже­


— 808 —
ніемъ, — чуть только кто-нибудь посторонній
обращалъ на нихъ вниманіе.
«Этотъ дьявольски умѣетъ владѣть собою,
втотъ не выдастъ,—на него можно положить­
ся», рѣшила, въ глубинѣ своего сердца
Діана.
Выборъ между апатическимъ тельцомъ и
энергичнымъ донъ-Жуаномъ былъ весьма не­
труденъ. Торжество женскаго самолюбія, искус­
но разожженныя желанія, даже искра любви и
наконецъ лукавая мысль, что «запретный
плодъ, какъ ядъ, и жгучъ и сладокъ», — все
это слишкомъ подѣйствовало на сердце не­
доступной для остальныхъ смертныхъ Діаны.
Вставали только два грозные призрака: «что
скажутъ?» и репутація. Этимъ вторымъ при­
зракомъ, какъ уже сказано, Діана дорожила
болѣе всего на свѣтѣ.
Но неоднократное убѣжденіе въ необыкно­
венномъ умѣньи фонъ-Штерна владѣть собою,
въ умѣньи постоянно казаться при другихъ
почтительно-равнодушнымъ и, наконецъ, вслѣд­
ствіе всего этого, раціональный аргументъ, что
«этотъ не выдастъ», что «на этого можно по­
ложиться»—рѣшили борьбу между любовью и
двумя призраками, и... Діана нашла своего
Эндиміона.
Эндиміонъ сталъ вести себя еще осторож­
нѣе, такъ что даже вѣрные псы цѣломудрен­
ной Діаны beau-mond’a не видѣли, какъ ша­
ловливый Эротъ прихлопнулъ кленовый листъ
на своемъ розовомъ кулачонкѣ, и ничего не
подозрѣвали. Пріятели, съ мелкимъ торже­
ствомъ, причмокивая языками, говорили Энди­
міону: «что, братъ, грибъ съѣлъ?» и Энди­
міонъ, въ знакъ полнаго сознанія, смиренно
п покорно склонялъ свою голову. Пріятельни­
цы Діаны, пожимая плечами, восклицали: «это
удивительно! ты — ледъ, а не женщина! это
непостижимая стойкость!» и Діана отвѣчала
имъ гордо-спокойной улыбкой. А втайнѣ и онъ
и она хохотали надъ своими пріятелями. Діана
вполнѣ довѣрилась своему Эндиміону. У нихъ
очень часто бывали нѣжныя свиданія въ особо
нанятой, на этотъ случай, скромной квартирѣ,
гдѣ онъ поселилъ бѣдную, но честную вдову,
для христіанской помощи которой отверзалось
милосердое сердце Діаны. Она постоянно вела
съ нимъ саму# нѣжную корреспонденцію, ко­
торая изобличала многое, чего изобличать со­
всѣмъ бы не слѣдовало. Влюбленныя—даже и
Діаны—не чужды глупой слабости относитель­
но письменныхъ изліяній.
Однажды между ними произошла маленькая
ссора, по поводу ревности. Приревновала Діа­
на. Она узнала, что къ нему писала другая
женщина, а онъ ей отвѣчалъ.
— Возвратите мнѣ мои письма! говорила
вспылившая Діана. Я не хочу, чтобы они ле­
жали рядомъ съ письмами другой женщины.
Вы мнѣ должны возвратить ихъ сегодня-же!

— Нѣтъ, не возвращу, спокойно отвѣчалъ
Эндиміонъ, съ безпечнымъ равнодушіемъ по­
качивая ногой.
— Это почему? болѣе снисходительнымъ то
номъ вопросила Діана (Въ этомъ отказѣ она
видѣла проявленіе дорогого ей чувства). Это
почему?.. Или вы были такъ благоразумны,
что уничтожали ихъ тотчасъ по полученіи?
— Нѣтъ, я не былъ такъ благоразуменъ.
— Стало быть, они у васъ' цѣлы?
— Всѣ до единаго, и притомъ сохраняются
съ большою аккуратностью!
— Въ такомъ случаѣ я требую ихъ воз­
вращенія.
— Я уже сказалъ, что не возвращу.
— Почему же однако?
— Потому что они служатъ доказатель­
ствомъ вашей любви и нѣжныхъ отношеній къ
вашему покорнѣйшему слугѣ, проговорилъ онъ
сухимъ и рѣзко отчетливымъ тономъ, причемъ
поклонился и взялъ шляпу.
— Юлій! это непозволительная шутка съ
твоей стороны! Это слишкомъ жестоко! вско­
чила всполошенная и оторопѣвшая Діана.
— Я вовсе не желаю входить въ анализъ—
позволительно-ли это или не позволительно, же­
стоко или не жестоко; но могу только увѣрить
васъ, что я совсѣмъ не шучу и шутить не
намѣренъ.
— Юлій!., но это низко, это безчестно!
вскричала Діана.
— А обманывать мужа и прикидываться
идеаломъ супружеской добродѣтели не низко и
не безчестно, по вашему? возразилъ высоко­
нравственный Эндиміонъ.
Діана разразилась истерическимъ воплемъ,
а Эндиміонъ нахлобучилъ шляпу и равно­
душно удалился.
Діана находилась въ положеніи весьма кри­
тическомъ. Возвратясь домой, она чувствовала
себя очень нехорошо: нервная ажитація, ли­
хорадочное состояніе, то жаръ, то ознобъ и
два злокозненные призрака передъ глазами:
что скажутъ? и репутація. Она рѣшилась, на­
конецъ, написать къ своему возлюбленному
трогательное посланіе, которое нарочно стара­
лась увлажнять каплями своихъ слезъ. Въ по­
сланіи, со всею нѣжностью, заклинала поща­
дить ея доброе имя, ея репутацію и умоляла
возвратить ей письма.
На эту эпистолу воспослѣдовалъ отвѣтъ слѣ­
дующаго рода:
«Сударыня, ваши нѣжныя посланія будутъ
черезъ недѣлю опубликованы во всѣхъ евро­
пейскихъ газетахъ, съ присовокупленіемъ ком­
ментаріевъ касательно всей исторіи нашихъ
нѣжныхъ отношеній и съ обозначеніемъ ва­
шего полнаго имени, если вы не явитесь лично
ко мнѣ для переговоровъ объ условіяхъ, на
которыхъ эта переписка можетъ остаться не­
гласною. Отъ всей души желаю вамъ, или со-


— 809 гласиться на будущія условія, пли торжествен­
нѣе приготовиться къ скандалу».
Подписи не было. Діана, едва прочла это
письмо, какъ съ легкимъ крикомъ, въ обмо­
рокѣ, грохнулась на полъ. Въ домѣ поднялась
тревога, суматоха; прибѣжалъ золотой телецъ
и, узрѣвъ на полу нѣкую записку, догадался,
что вѣроятно она-то и была причиною обмо­
рока супруги, а потому и полюбопытствовалъ
узнать, чт0 въ ней заключается.
Предоставляю самимъ читателямъ судить о
гомъ эффектѣ, который произвело на золотого
тельца это посланіе, и о той минѣ, которая
отразилась на его физіономіи по прочтеніи.
Такъ или иначе, но послѣдовало весьма ще­
котливое объясненіе съ супругой — и фактъ
подтвердился... Оставалось только, ради избѣжа­
нія скандала и огласки, поскорѣй хоронить
концы и во что бы то ни стало добыть роко­
выя письма. Золотой телецъ, собравши весь
свои запасъ бодрости и присутствія духа, по­
ложилъ къ себѣ въ карманъ посланіе, полу­
ченное его супругой, и самъ, лично, отпра­
вился за объясненіемъ къ фонъ-Штерну.
— Это ваше письмо, милостивый государь?
сухо, враждебнымъ и сдержаннымъ тономъ,
отнесся телецъ, показывая Юлію Степановичу
его цидулу.
— Извините, я близорукъ—не вижу, отвѣ­
чалъ тотъ, самымъ любезнымъ и дружелюбнымъ
образомъ. Позвольте взглянуть—можетъ быть
и мое, а можетъ быть и нѣтъ.
Телецъ подалъ ему цидулу.
— Да, это я писалъ, спокойно отвѣтилъ
фонъ-Штернъ, прочитавъ записку и еще ;спокойнѣе раздирая ее на мелкіе куски.
— Что это значитъ, милостивый госуДарь?
— Это значитъ, что я раздираю ненужную
бумажку. Но... вы слишкомъ взволнованы—не
прикажете-ли зельтерской воды? — это освѣ­
жаетъ и успокаиваетъ.
— Милостивый государь! вскричалъ выве­
денный изъ терпѣнія телецъ, — я пріѣхалъ
сюда не для того, чтобы вызывать шутки, а
для того, чтобы проучить...
— А, это на вызовъ похоже? невозмутимо
перебилъ Юлій Степановичъ; что-жь, это по­
хвально съ вашей стороны!.. И я съ своей
стороны препятствій тоже не имѣю... Это очень
хорошо!—Я готовъ, пожалуй, если этимъ могу
вамъ доставить удовольствіе.
Телецъ, въ самомъ дѣлѣ намѣревавшійся
попугать его дуэлью, видя такое странное
хладнокровіе, выпучилъ на него глаза, но отвѣ­
тить ничего не нашелся.
— Но, видите-ли, надобно всегда напередъ
хотя немножко знать, съ какимъ противни­
комъ имѣешь дѣло, продолжалъ фонъ-Штернъ
нѣсколько менторскимъ тономъ. Эй, Филиппъ!
крикнулъ онъ своему человѣку, подай мнѣ
сюда пистолеты, раствори двери черезъ всѣ

три комнаты и прибей въ столовой къ стѣнѣ
бубноваго туза.
Отъ того покоя, въ которомъ происходило
описываемое объясненіе, шла амфилада изъ
трехъ довольно обширныхъ комнатъ. Золотой
телецъ молча глядѣлъ на всѣ приготовленія
Филиппа.
— Отсчитай, сколько шаговъ приходится
огцъ моего кресла до бубноваго туза, апатично
приказалъ Юлій Степановичъ.
— Тридцать восемь, отсчиталъ Филиппъ.
Въ ту же секунду раздался выстрѣлъ и,
вмѣсто краснаго туза, на картѣ образовалась
правильная черная дырочка.
— Не хотите ли взглянуть? любезно пред­
ложилъ Юлій Степановичъ своему антагонисту,
когда Филиппъ почтительно подалъ ему про­
битаго туза Теперь,—угодно вамъ показать
свое искусство? Антагонистъ, вмѣсто словесна­
го отказа, только поклонился.
— Стало быть не угодно? — Ну, какъ хо­
тите! была бы честь предложена, а отъ убытку
Богъ избавилъ... Однако — вотъ что-съ: вамъ,
конечно, будетъ любопытно взглянуть на кор­
респонденцію вашей супруги, такъ какъ это,
полагаю, предметъ для васъ небезъинтересный.
Онъ подошелъ къ своему бюро и, порывшись
немного, вынулъ оттуда цѣлую пачку писемъ,
изъ которыхъ выдернулъ одинъ лоскутокъ
почтовой бумаги и любезно подалъ его супругу,
тогда какъ самую пачку, для благонадежности,
опустилъ въ карманъ.
— Узнаете руку? говорилъ онъ, останавли­
ваясь передъ убитымъ, уничтоженнымъ му­
жемъ, у котораго тряслись руки и колѣни. А
ласковыя слова, а выраженія, а нѣжный тонъ
и назначеніе часа свиданія, — какъ вамъ все
это нравится? У вашей супруги, надо отдать
ей справедливость, прекрасный слогъ; прекрас­
ный стиль она себѣ выработала!.. Вы отъ нея
не получали такихъ записокъ?
У несчастнаго мужа, отъ этихъ выходокъ,
дѣлались конвульсіи. Онъ судорожно сжалъ въ
рукѣ лоскутокъ бумаги.
— Если бы вамъ пришла охота разорвать
эту бумажку,—то сдѣлайте одолженіе, я не
стѣсняю васъ, сказалъ фонъ-Штернъ. У меня
ихъ есть еще достаточное количество—и при­
томъ гораздо интереснѣе и краснорѣчивѣе этой.
— На какомъ условіи хотите вы возвратить
эти письма? съ глубокимъ вздохомъ спросилъ
мужъ.
— Вы немножко ошиблись: не возвратитъ,
а не предавать благодѣтельной гласности, по­
правилъ его Штернъ.
— Что же можетъ служить порукою, что вы
ихъ не опубликуете?
— Какъ что?—мое честное слово!
— Плохой поручитель.
— Милостивый госудать! совѣтую вамъ вы­
бирать ваши выраженія... Я не привыкъ къ


— 810 —
подобнымъ дерзостямъ п съумѣю постоять за
честь своего слова, — строго, внушительно и
тихо проговорилъ Юлій Степановичъ.
— Какія же условія ваши?
— Мои условія очень просты: вы мнѣ да­
дите десять тысячъ на уплату моихъ долговъ,
пятнадцать тысячъ единовременнаго пособія,
да по три тысячи ежегодной ренты. Меньше
никакъ не могу — потому, согласитесь сами,
я—не кто другой и долженъ жить прилично,
какъ слѣдуетъ порядочному человѣку. Если
вамъ надоѣстъ платить мнѣ — я опубликую
письма вашей супруги и всю послѣднюю сце­
ну, т. е. какъ вы хотѣли попугать меня дуэлью
и сами струсили моего выстрѣла въ туза.
— Но ваша собственная личность едва ли
выиграетъ въ общественномъ мнѣніи отъ этой
публикаціи, замѣтилъ ему противникъ.
— О, что до этого, то будьте вполнѣ по­
койны! Я, впрочемъ, очень благодаренъ вамъ
за вашу предупредительную заботливость о мо­
ей личности, говорила фонъ-Штернъ; но... ви­
дите ли, моя личность очень удобно можетъ
укрыться подъ сѣнь какого нибудь X или У.
À если и это окажется неудобнымъ, то я не
задумаюсь выставить и свое полное имя, ко­
нечно съ самой благородной и возвышенной
стороны. Письма могутъ быть помѣщены въ
газетѣ, какъ достовѣрный фактъ, въ видѣ ро­
мана изъ нашей свѣтской жизни, и когда это
сдѣлаетъ повсемѣстный скандалъ, то, могу увѣ­
рить васъ честью, — я первый буду кричать
повсюду, что это подлость, — украсть у чело­
вѣка переписку, напечатать ее и скрыть подъ
псевдонимомъ свое подлое имя, буду искать
автора, обѣщать убить его и прочее; буду, ко­
нечно, говорить, что все это ложь и клевета,—
однако такъ, что проницательный взглядъ за­
мѣтитъ, что все это вовсе не ложь и не кле­
вета, и что я, извѣстный ловеласъ, точно на­
ходился въ связи съ вашей строго-нравствен­
ной супругой и первый удостоился чести при­
клеить къ вашему лбу супружеское украшеніе.
Какъ вамъ все это нравится? Не правда ли:
вѣдь ловкій, очень ловкій выходъ?
Мѣра терпѣнія несчастнаго мужа наконецъ
переполнилась. Послѣднія оскорбительныя вы­
ходки довели его до яростнаго бѣшенства и,
сколь ни былъ онъ апатиченъ, однако поднялъ
руку и замахнулся на Штерна.
Тотъ, на-лету, очень ловко поймалъ, остано­
вилъ и отклонилъ руку, крѣпко стиснувъ ее
своими сильными пальцами.
— Calmez-vous, calmez-vous, mon cher! хлад­
нокровно замѣтилъ онъ, покачавъ головою; я
говорилъ, что стаканъ зельтерской воды былъ
бы для васъ нелишнимъ.
Золотой телецъ, въ изнеможенномъ, безсиль­
номъ отчаяніи, опустился на кресло. Порыви­
стое бѣшенство его апатической натуры разби­

валось о ледяную скалу энергическаго хладно­
кровія и спокойствія противника.
— Если вы насчетъ публикаціи не вѣрите
моему слову, продолжалъ послѣдній, то луч­
шей и самой надежной гарантіей будутъ ваши
деньги: выдавайте мнѣ только ихъ сполна п
аккуратно (вѣдь вы человѣкъ слишкомъ бога­
тый), и моя собственная выгода заставитъ ме­
ня хранить втайнѣ эти документы. Если же
я умру раньше васъ и вашей супруги, то гдѣ
бы ни умеръ я—на ваше имя будетъ остав­
ленъ запечатанный пакетъ, про который я
особенно упомяну въ завѣщаніи, съ надписью
«въ собственныя руки». Значитъ, вы можете
быть совершенно спокойны. Итакъ, теперь
выбирайте между моими условіями, съ одной
стороны, и всеобщимъ скандаломъ—съ другой,
добрымъ именемъ супруги, съ одной, и собствен­
ными рогами — съ другой. Что лучше?
— Я согласенъ... Я пришлю вамъ деньги, не
проговорилъ, а почти простоналъ несчастный.
— Очень обяжете, поклонился Юлій Сте­
пановичъ. Вы, впрочемъ, еще должны быть
очень мнѣ благодарны за мою отличную скром­
ность.
Тотъ на него поднялъ изумленные глаза.
— Не шутя! продолжалъ Штернъ, вы долж­
ны меня поблагодарить за то, что я такъ былъ
остороженъ и скрытенъ въ отношеніяхъ съ
вашей милой супругой, которую я даже очень
люблю, что не только вы (мужъ въ этомъ слу­
чаѣ исключеніе), но и никто изъ постороннихъ,
даже изъ самыхъ опытныхъ и зрячихъ людей,
не видѣлъ и не дѳгадалсзг о нашей интригѣ,
Всѣ убѣждены, что мнѣ наклеили носъ (отчегоочень страдаетъ мое самолюбіе) и что ваша
супруга—идеалъ недоступной семейной добро­
дѣтели (что—ея самолюбію, да и вашему тоже,,
очень льститъ, конечно), значитъ, вы должны
меня благодарить—другой поступилъ бы опро­
метчивѣе.
И фонъ-Штернъ окончательно распростился
съ золотымъ тельцомъ.
Дня черезъ три всѣ долги Юлія Степано­
вича были уплочены, вслѣдствіе чего повсюду
открылся ему новый кредитъ; въ бюро его по­
коились доэтическія пачки билетовъ на пят­
надцать тысячъ и съ этого времени сталъ онъ
получать ежегодную ренту, дабы жить при­
лично, какъ подобаетъ порядочному и благо­
родному человѣку.
Теперь читатель нѣсколько знакомъ' съ
источниками жизни этой кометы; знакомъ так­
же и съ характеромъ его ловеласовскихъ по­
двиговъ. Хотя самыя модныя камеліи также
неоднократно дарили господина фонъ-Штерна
своею дорогою благосклонностью, которая, впро­
чемъ, ему-то приходилась очень дешево, но
господинъ фонъ-Штернъ по преимуществу лю­
билъ устремлять своп донъ-жуанскіе подвиги


— &11 —
въ сферу болѣе высшую, туда, гдѣ господ­
ствуютъ во всей своей силѣ призраки «что
скажутъ» и «репутація», гдѣ, паче смерти са­
мой, боятся огласки и скандала, и гдѣ, паче
жизни самой, любятъ подъ сурдину доказывать
уже извѣстную вамъ умную пословицу, что
«грѣхъ сладокъ, а человѣкъ падокъ».
Въ одномъ приморскомъ городѣ, въ которомъ
морское купанье собираетъ множество блестя­
щихъ посѣтителей изъ всѣхъ странъ Европы,
благодѣтельная судьба, всегда пребывающая
къ Юлію Степановичу благосклонной, свела
его тоже съ одной барыней и тоже изъ породы
гордыхъ, недоступныхъ, цѣломудренныхъ Діанъ.
Барыня носила на рукѣ очень узенькое золотое
кольцо, съ весьма крупнымъ, замѣчательной ве­
личины брильянтомъ.
— Какая это у тебя славная вещь, замѣ­
тилъ однажды фонъ-Штернъ, играя маленькой,
изящной рукой своей дульцинеи.
— Это подарокъ мужа въ день нашей
свадьбы, сказала она со вздохомъ (со вздохомъ
потому, что большая часть изъ шалящихъ
дамъ со своими любезными не могутъ иначе
говорить о своихъ мужьяхъ, какъ съ меланхо­
лическимъ вздохомъ).
— Фу, какой прозаическій подарокъ! про­
бормоталъ донъ-жуанъ, снимая съ ея тонкаго,
длиннаго пальца кольцо и втискивая его на
свой мизинецъ. Что стоитъ этотъ брильянтъ?
— Не знаю... Мужъ говорилъ, кажется, что
около пяти тысячъ...
— Н—да... вещь этого стоитъ... А вотъ, хо­
чешь, я тебѣ ее не отдамъ?!
— Не отдавай, пожалуй! шутя улыбалась
дама.
;
— Въ самомъ дѣлѣ не отдамъ!.. /Что ты
будешь дѣлать тогда? какъ скажешь мужу?
— Вотъ вздоръ какой! Скажу просто, что
потеряла.
— Какъ! и съ кольцомъ-то?.. Это мудрено.
— Ну, да ужь что нибудь придумаю, скажу.
— Нѣтъ, мой другъ, вздохнулъ Юлій Сте­
пановичъ, пятитысячный брильянтъ вовсе не
такая бездѣлица, чтобы дарить ее, — я не
странствующій трубадуръ, да и ты не волшеб­
ная фея для такихъ подарковъ... Это было
бы слишкомъ матеріальное доказательство люб­
ви, въ которомъ я, къ счастью, не имѣю нужды,
говорилъ онъ, стягивая съ мизинца кольцо,
но не отдавая его владѣлицѣ, а такъ себѣ,
небрежно играя имъ на пальцѣ.
— Ахъ, да, à propos!., воскликнулъ онъ не­
ожиданно, и вслѣдъ за этимъ восклицаніемъ
поднялъ очень живой и интересный разговоръ
о какомъ-то очень живомъ и интересномъ для
обоихъ предметѣ; а самъ, между тѣмъ, про­
должалъ разсѣянно и почти машинально по­
игрывать кольцомъ. Интересный разговоръ за­
шелъ дальше времени, положеннаго для сви­
данія, такъ что когда дульцинея взглянула
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. T. II.

на часы, то увидала, что давно уже просро­
чила возвращеніе домой и, стало быть, могла
возбудить разныя сомнѣнія въ головѣ своего
благовѣрнаго. Торопливо надѣвъ шляпку съ
густымъ вуалемъ п накинувъ мантилью, она
наскоро пожала руку возлюбленнаго и еще, то­
ропливѣе спустилась съ лѣстницы къ наемной
каретѣ.
Кольцо, по разсѣянности, осталось на пальцѣ
фонъ-Штерна.
Черезъ день, когда влюбленные опять со­
шлись въ укромномъ мѣстѣ своего rendez-vous,
Юлій Степановичъ встрѣтилъ даму своего серд­
ца съ крайне-разстроенной физіономіей.
— Представь себѣ, какое несчастье! вос­
кликнулъ онъ взволнованнымъ голосомъ. Вѣдь
я потерялъ твой брильянтъ!.. Этакая про­
клятая разсѣянность! И нужно же было мнѣ
тогда позабыть его на пальцѣ!.. Я просто въ
отчаяніи!..
— Какъ же это случилось? спросила дама,
немало удивленная такою странною случай­
ностью.
— Не постигаю!., камень изъ оправы вы­
палъ... говорилъ онъ, показывая золотой обо­
дочекъ.
— Ну, что-жь дѣлать! если потеряно, стало
быть не воротишь, равнодушно порѣшила дама,
тогда какъ въ глубинѣ сердца ея закралось нѣ­
которое не весьма красивое подозрѣніе.
— Я ѣду сегодня же въ Лондонъ, въ Па­
рижъ, заплачу хоть десять тысячъ, но* непре­
мѣнно привезу тебѣ точно такой же!.. Про­
сти меня, Бога ради! Если-бы ты знала, какъ
я убитъ, тѣмъ болѣе, что ты имѣешь полное
право считать эту потерю странною, подозри­
тельною...
Фонъ-Штернъ говорилъ такъ горячо, такъ
чистосердечно, съ выраженіемъ въ лицѣ такой
непритворной, болѣзненной горести, что подо­
зрѣнія дамы мигомъ разсѣялись.
— Юлій! за кого же ты меня считаешь? съ
видомъ оскорбленнаго достоинства произнесла
она. Чтобы я стала подозрѣвать тебя — моего
милаго, благороднаго, любящаго!.. Ты въ бреду,
мой Юлій!
Юлій, вмѣсто отвѣта, съ выразительною при­
знательностью поцѣловалъ ея руку и рѣшалъ,
не теряя времени, на другой же день отпра­
виться въ Парижъ и Лондонъ, отыскивать под­
ходящій камень.
Съ тѣхъ поръ покинутая дульцинея поте­
ряла изъ виду своего благороднаго донъ-Кихота: о немъ, что называется,—ни слуху, ни
духу. Потерю брильянта, volens-nolens, при­
няла она на себя, и довѣрчивый благовѣрный
съ неудовольствіемъ поасурилъ ее за неосторож­
ность. На томъ дѣло и покончплось.
Прошло съ полгода. Юлій Степановичъ воро­
тился въ Петербургъ и по-прежнему сталъ по52


— 812 —
называться въ избранномъ кругу своего обще­
ства; попрежнему надъ благороднымъ челомъ
его возсіялъ ореолъ донъ-жуанской славы и сто­
устая молва возвѣстила, по секрету, всему міру
о его новыхъ успѣхахъ.
Однажды Юлій Степановичъ игралъ въ кар­
ты съ тремя солидными мужами преклонныхъ
лѣтъ и соотвѣтственнаго ранга.
— Ахъ, какой у васъ прелестный перстень!
сказалъ одинъ изъ нихъ, разглядывая крупный
брильянтъ, красовавшійся въ изящной оправѣ
на указательномъ пальцѣ фонъ-Штерна.
— Въ самомъ дѣлѣ, рѣдкая, удивительная
пгра и вода необыкновенно чиста. А отливъто, отливъ—совсѣмъ угольный! повторяли дру­
гіе партнеры, любуясь перстнемъ фонъ-Штер­
на. Что вы заплатили за него, Юлій Степа­
новичъ?
— Вздоръ, пустяки какіе-то въ родѣдвухсотъ
франковъ, небрежно отвѣтствовалъ Штернъ.
— Какъ, въ родѣ двухсотъ франковъ?!.. Да
вѣдь это рѣдкій, чистѣйшій брильянтъ!
— И не думаетъ быть имъ.
— Какъ не думаетъ? Что вы шутите-то?
— Ни мало не шучу. Это очень хорошій
стразъ, который я, какъ диковинку, купилъ на
аукціонѣ въ Лондонѣ; тамъ продавались и еще
два такихъ же экземпляра.
— Да не можетъ же быть! возразили парт­
неры.
— Какъ угодно, господа; но только даю вамъ
мое честное слово, что это стразъ.
— Пари не угодно ли? предложилъ одинъ
изъ мужей солидныхъ.
— Какое хотите. Очень пріятно будетъ вы­
играть съ васъ на-вѣрняка.
Составилось пари. Двое партнеровъ взяли
перстень Юлія Степановича и отправились съ
нимъ къ одному изъ первыхъ ювелировъ. Самъ
фонъ-Штернъ до такой степенп былъ увѣренъ,
что онъ владѣетъ стразомъ, что даже не по­
интересовался съѣздить съ своимъ противни­
комъ къ присяжному и компетентному разрѣ­
шителю спора.
— Браво!., пари выиграно нами!., вскрик­
нули оба возвратившіеся мужа. Можемъ по­
здравить васъ: вы владѣете сокровищемъ, оцѣ­
неннымъ, по совѣсти, въ пять тысячъ рублей
серебромъ!
'■ *
— Изъ этого я могу заключить только, что
петербургскіе брильянтщики ровно ничего не
смыслятъ въ камняхъ и даже не могутъ от­
личить прекраснаго страза отъ прекраснаго
брильянта.
— Ну, продайте мнѣ этотъ стразъ! вызвался
одинъ изъ противниковъ.
— Зачѣмъ же, если я самъ купилъ его,
какъ диковинку; и потомъ—для чего же мнѣ
какіе нибудь пятьдесятъ рублей?
— Я вамъ даю не пятьдесятъ рублей, а
пять тысячъ.

— За этотъ стразъ? изумился фонъШтернъ.
— Да, за этотъ самый стразъ! Угодно про­
дать?
— Нѣтъ, никакъ неугодно, потому что хо­
тя пять тысячъ и отличная штука, но по со­
вѣсти, не могу же я взять эту сумму за вещь,
которая стоитъ только пятьдесятъ рублей.
— Да это не ваше дѣло, если вамъ пред­
лагаютъ, такъ вы берите! возражали против­
ники.
— За стразъ пять тысячъ!.. Но, господа,
или вы непростительно дурачите меня, или
сами дѣлаете безумство, на которое, по честп,
я никакъ не могу согласиться... Прощайте!
И онъ, со шляпою, направился въ переднюю,
гдѣ надѣлъ уже шубу и только ждалъ, пока
человѣкъ отыскивалъ ему калоши.
— Юлій Степановичъ! а что же пари-то?
закричалъ противникъ.
— Да кто-жь его выигралъ, однако? ото­
звался фонъ-Штернъ.
— Я полагаю, что я!
— Ну, если полагаете—извольте! И скинувъ
шубу, онъ возвратился въ комнаты.
— ІЇари было на сто рублей;—извольте по­
лучить радужную, любезно сказалъ онъ, вы­
нимая изъ бумажника ассигнацію.
— Продайте перстень! присталъ снсва про­
тивникъ.
— За пять тысячъ? съ усмѣшкой спросилъ
фонъ-Штернъ.
— Конечно! отъ слова не отступаюсь.
— Вамъ очень хочется имѣть это стекло.
— Очень, очень и очень!
— Ну, когда такъ, извольте! Пять тысячъ
слишкомъ хоропіій барышъ на пятьдесятъ руб­
лей, чтобы отъ него отказаться. И такъ, го­
спода, прошу покорно быть свидѣтелями: Ма­
ксимъ Андреевичъ покупаетъ у меня этотъ
стразъ, сирѣчь простое стекло, за пять тысячъ
рублей серебромъ.
— Охотно свидѣтельствуемъ! отозвались при­
сутствующіе—и Юлій Степановичъ снялъ съ
своего пальца перстень, а покупатель вынулъ
изъ кармана двѣ тысячи, да три прихватилъ
до утра у хозяина, и всю эту сумму сполна
вручилъ господину фонъ-Штерну.

На другое утро въ кабинетъ Юлія Степа­
новича влетѣлъ озадаченный Максимъ Андре­
евичъ.
— Послушайте! вскричалъ онъ, я сейчасъ
былъ у трехъ брильянтщиковъ... хотѣлъ впол­
нѣ удостовѣриться...
— И они вамъ сказали, что это—простое
стекло? перебилъ съ улыбкою Штернъ!
— И они мнѣ сказали, что это простое сте­
кло... очень хорошо поддѣланный стразъ.
— Вѣдь и я вамъ говорилъ то же самое!


— 813 —
— Но вѣдь вчера былъ чистѣйшій бриль­
янтъ и оцѣнщикъ пробовалъ...
— Оцѣнщикъ могъ ошибиться: Вчера былъ
тотъ же самый чистѣйшій стразъ.
— Ну, могу поздравить себя! стало бытья
въ круглыхъ дуракахъ! съ сдержанной доса­
дой воскликнулъ покупатель.
— Сами пожелали... я предупреждалъ васъ,
съ сожалѣніемъ пожалъ плечами фонъ-Штернъ.
Я бы охотно помѣнялся съ вами, продолжалъ
онъ, взялъ бы назадъ свое стекло, а вамъ
возвратилъ ваши пять тысячъ, еслибы—увы!
не поторопился всѣ ихъ спустить на квитъ
съ однимъ изъ самыхъ назойливыхъ моихъ
кредиторовъ... Впрочемъ,, когда нибудь, собе­
русь со средствами и охотно отдамъ эти день­
ги, а стекло, оставьте пожалуй у себя, на па­
мять своей опрометчивой ошибки.
Такимъ образомъ кончилась курьезная исто­
рія съ перстнемъ, изъ которой герой нашъ
вышелъ истиннымъ героемъ, какъ подобаетъ
истинно-благородному, честному и порядочному
джентльмену. Не нужно быть слишкомъ про­
ницательнымъ, чтобы догадаться, что въ Лон­
донѣ господинъ Штернъ заказалъ точь-въточь такой же перстень съ отличнымъ стра­
зомъ, какой самъ носилъ съ настоящимъ бриль­
янтомъ, II что этотъ послѣдній перстень онъ
успѣлъ подмѣнить, стоя въ передпсй, въ то
время, какъ лакей отыскивалъ ему калоши.
Мы слышали, что недавно за границей ему
опять удалось столь же остроумное повтореніе
своей продѣлки.
Теперь, благосклонный читатель, попробуемъ,
въ заключеніе, опредѣлить: что такое Юлій
Степановичъ фонъ-Штернъ, эта комета евро­
пейскаго неба? По твоему, этотъ господинъ
просто ловкій мошенникъ.
О, добродушіе! сколь свойственно тебѣ оши­
баться и заблуждаться! Вѣдь очень можетъ
быть, что ты самъ, лично, былъ знакомъ съ
Юліемъ Степановичемъ, даже радъ, даже гор­
дишься знакомствомъ свѣтскаго денди, не по­
дозрѣвая въ этомъ благородномъ джентльменѣ
героя пачки писемъ и брильянтоваго пер­
стня.
Нѣтъ, Юлій Степановичъ герой, человѣкъ
геніальный, великій искуситель женскихъ сер­
децъ, Ловеласъ и донъ-Жуанъ нашего време­
ни, которое очень поумнѣло,—до того, что вы­
работало продуктъ въ лицѣ господина фонъШтерна, продуктъ, доказывающій, что можно
отлично обдѣлывать дѣла вышеописаннаго свой­
ства, не подвергаясь за то уголовному суду
ни одной цивилизованной націи и продолжая
быть вполнѣ порядочнымъ и благороднымъ че­
ловѣкомъ; обдѣлывать такъ, что сами жертвы
будутъ молчать, втайнѣ бояться и даже пла­
тить за молчаніе. Господинъ фонъ-Штернъ не
камелія во фракѣ,—онъ левъ, соблазнитель,
гордый своими, повидимому, самыми безкорыст­

ными побѣдами, которыя въ нашъ вѣкъ, одна­
ко, доставляютъ ему обильные источники для
комфортабельной жизни, причемъ онъ еще
можетъ гордо, прямо и смѣло смотрѣть въ гла­
за каждому—даже тельцу златому, даже той
барынѣ, у которой попользовался брильян­
томъ,—ибо въ немъ сильно убѣжденіе, что пе­
чать молчанія заграждаетъ уста обоимъ.

VL

М-ІІе Gaillard.
(обыденный очеркъ).

Ты знаешь край—туда, туда
Умчимся мы съ тобою навсегда!
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
М-11е Гальяръ пріѣхала въ благословенную
(какъ думаютъ иные иностранцы) Россію, съ
цѣлію составить свою фортуну. Это, какъ из­
вѣстно, почти общая цѣль всѣхъ галловъ съ
двадесятью языки, всѣхъ Мерзенштерновъ п
Гильденкранцовъ, являющихся къ русскимъ
варварамъ за ихъ серебромъ, блаженной па­
мяти 84-й пробы. Въ цвѣтущихъ поляхъ ро­
димой Франціи капризная фортуна строила
ш-lie Гальяръ только кислыя гримасы и по­
чти ни одной радужной улыбки! Едва пошла
ей пятнадцатая весна, какъ ее уже успѣлъ,
самымъ обыденнымъ образомъ, попадуть въ
Парижѣ какой-то парикмахерскій коми, промѣ­
нявшій ее на одну изъ тысячи пріѣзжихъ рус­
скихъ барынь. Потомъ судьба ее забросила
въ Марсель, гдѣ на сценѣ одного café chantant
она упражнялась въ пластической гимнастикѣ
канкана. Потомъ, послѣ многихъ Шатаній, та
же самая судьба привела ее опять въ Парижъ,
гдѣ она познакомилась съ префектурой и консіержери, будто бы за то, что по ошибкѣ поло­
жила въ свой карманъ чей-то бумажникъ. По­
томъ... потомъ ей минулъ тридцатый годъ. Въодно
прекрасное утро она, взглянувъ въ зеркало,
увидѣла на лицѣ своемъ, у впалыхъ глазъ, ма­
ленькія морщинки... и на лбу тѣ же самыя мор­
щинки начинали проявляться.—«Дѣло плохо!
подумала ш-Пѳ Гальяръ: во Франціи мое сра­
женіе проиграно!» И вслѣдъ затѣмъ—она по­
шла «искать по свѣту, гдѣ оскорбленному есть
чувству уголокъ».
Уголокъ, какъ водится, нашелся въ Россіи,
въ добромъ городѣ Санктъ-Петербургѣ, куда она
прибыла, въ ноябрѣ мѣсяцѣ, въ одномъ легкомъ
бурнусикѣ съ маленькимъ сакъ-вояжемъ въ ру­
кахъ и основала свое первоначальное пребыва­
ніе въ какихъ-то нумерахъ. Положеніе ея было
очень печально: ни средствъ, ни знакомыхъ,
въ совершенно чужомъ городѣ, безъ всякой опре­
дѣленной цѣлп и впереди, и въ настоящемъ—
что дѣлать? какъ быть?.. М-Пе Гальяръ въ пе­
чальномъ раздумья вышла на глумный Невскій


— 814 проспектъ, который, впрочемъ, послѣ париж­
скихъ бульваровъ отнюдь не казался ей люд­
нымъ и шумнымъ. Первая попавшаяся ей вы­
вѣска перчаточнаго магазина съ французской
фамиліей мигомъ разсѣяла ея мрачное настрое­
ніе духа,—и m-і le Гальяръ впорхнула туда
очень граціозно, съ милой и скромной улыбкой.
Тамъ за конторкой сидѣлъ, съ сигарой въ зу­
бахъ, толстый обрусѣлый французъ и прогляды­
валъ русскія «Полицейскія Вѣдомости».
— Извините, милостивый государь, начала
m-lle Гальяръ, конечно на родномъ своемъ діа­
лектѣ. Я здѣсь одна... пріѣхала недавно... въ чу­
жомъ городѣ...
— Что же вамъ угодно? нѣсколько сухо во­
просилъ ее соотечественникъ, предполагая съ
ея стороны просьбу касательно россійской звон­
кой монеты.
— Я бы желала избрать себѣ какой нибудь
родъ дѣятельности... Не можете ли вы мнѣ при­
совѣтовать?
Лицо француза нѣсколько прояснилось и тонъ
голоса сдѣлался мягче.
— Что же именно хотите вы? спросилъ онъ.
— Что нибудь, — мнѣ это рѣшитёльно все
равно...
— Однако?
— Это довольно затруднительно сказать, что
именно... ну, хоть dame de comptoir, или... я
не знад) что!
— Или—извините за откровенность—найти
покровителя? спросилъ безъ дальнихъ церемоній
соотечественникъ, лукаво подмигнувъ соотече­
ственницѣ глазкомъ.
— О, конечно, это было бы самое лучшее!
подхватила та, нимало не сконфузясь его откро­
венностью.
— Да, но это на первый случай, безъ связей
и знакомствъ, довольно затруднительно... Это
можно впослѣдствіи, когда вы нѣсколько пообжи­
ветесь здѣсь, а пока—надо искать что нибудь
менѣе удобное, но возможное.
— Что же именно?
— Ну, хоть напримѣръ... началъ французъ,
задумчиво шевеля усами, хоть напримѣръ педа­
гогическая дѣятельность!.. Какъ вы это нахо­
дите?
— Ахъ, педагогическая дѣятельность!.. Пре­
красно, безподобно!.. Пожалуй, хоть и это!..Толь­
ко что же мнѣ придется дѣлать въ этой дѣятель­
ности?
— Быть гувернанткой въ какомъ-нибудь се­
мействѣ.
— А, понимаю! Смотрѣть за нравствен­
ностью дѣтей, читать имъ мораль, наблюдать,
чтобы держались прямо, не говорили бы и не
смѣялись бы очень громко, кушали бы мень­
ше,—если не ошибаюсь, такъ въ этомъ, ка­
жется, и состоитъ... какъ вы ее назвали?., да!
педагогическая дѣятельность?
«— Въ этомъ, сударыня.

— О, такъ и прекрасно!.. Эта обязанность
совершенно соотвѣтствуетъ мопмъ способно­
стямъ... А выгодно здѣсь платятъ за это?
— Своимъ, русскимъ, очень невыгодно,
самую ничтожную сумму; но француженкѣ—
это дѣло другого рода! на гувернантокъ-француженокъ здѣсь, слава Богу, цѣны стоятъ хо­
рошія.
— Ну, такъ чего же лучше!., кровожадно
воскликнула m-lle Гальяръ^ только... гдѣ же
найду я это мѣсто?
— А вотъ для этого у русскихъ есть по­
лицейская газета, сказалъ французъ, указы­
вая на листъ «Вѣдомостей». Сейчасъ посмотримъ
и—держу пари—найдемъ навѣрное!
Перчаточникъ сталъ пробѣгать глазами ряды
частныхъ объявленій.
— Ba! воскликнулъ онъ довольнымъ тономъ,
вотъ какъ разъ то, что намъ нужно и отыска­
лось! И вслѣдъ за тѣмъ, желая блеснуть пе­
редъ соотечественницей знаніемъ русскаго язы­
ка, онъ, съ гордымъ самодовольствіемъ про­
челъ ей слѣдующее:
«Требуется гувернантка, француженка, для
упражненія въ языкѣ съ дѣвочкой двѣнадцати
лѣтъ. Обратиться въ Литейную улицу домъ
№ 00, квартира коллежскаго совѣтника Лузгарева».
Затѣмъ французъ былъ такъ любезенъ, что
переписалъ ей означенный адресъ какъ на
русскомъ, такъ равно и на французскомъ діа­
лектѣ, растолковалъ дорогу, самъ нанялъ для
нея извозчика, растолковавъ и тому въ свою
очередь чтб слѣдуетъ' и черезъ четверть часа
m-lle Гальяръ всходила уже по великолѣпной
лѣстницѣ, убранной мягкими коврами и экзо­
тическими растеніями, въ пріемную коллеж­
скаго совѣтника Лузгарева.

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Коллежскій совѣтникъ Лузгаревъ посвятилъ
себя на служеніе откупнымъ операціямъ; по­
этому не мудрено, что его лѣстницу украшали
ковры и экзоты, а его аппартаменты—бронзы,
бархатъ и картины. Коллежскій совѣтникъ
Лузгаревъ тянулся въ аристократію и повсюду,
гдѣ только была возможность, жестоко барничалъ. Онъ былъ тучный мужчина лѣтъ пяти­
десяти, держалъ шесть паръ рысаковъ и двѣ
пары танцовщицъ, — уважалъ свою супругу,
урожденную баронессу Фонъ-Шибзикъ, которая
усердно дарила его чел. приличными украше­
ніями, давалъ великолѣпные обѣды, — а въ
остальное почти не вмѣшивался. Впрочемъ,
нельзя сказать, чтобы онъ не заботился и о
потомствѣ своемъ, которымъ снабдила его судь­
ба, въ видѣ сына Алексиса, мальчика четыр­
надцати лѣтъ, и двѣнадцатилѣтней дочери
Лизы. Для этой послѣдней и понадобилась но­
вая гувернантка, такъ какъ прежняя старуш-


— 815 —
ка, madame Oiseau, скоропостижно отошла къ
праотцамъ. Дочь была болѣе на попеченіи ма­
тушки, которая требовала только, чтобъ она
была всегда прелестно одѣта, держалась гра­
ціозно и бѣгло болтала по-французски, да и
этимъ-то матушка занималась только такъ, для
виду, для проформы. - Въ сущности, ей, пустой
тридцати-пяти-лѣтней барынѣ, вѣчно занятой
своимъ сердцемъ, не было ровно никакого дѣла
до дочери, предоставленной въ исключитель­
ное вѣдѣніе гувернантки.
Зато сынка папенька держалъ, что назы­
вается, въ ежовыхъ и, помня свою горемыч­
ную юность и родительскіе тычки да помычкп,—поблажки давать не любилъ юному пред­
ставителю рода Лузгаревыхъ, держалъ его въ
повиновеніи, какъ ребенка, и карманныхъ де­
негъ отнюдь не давалъ. — «Знаемъ мы эти
карманныя!» говаривалъ онъ, возражая супру­
гѣ, когда та начинала ходатайствовать за
Алексиса, увѣряя, что и ему необходимо поль­
зоваться ранней свободой, предоставленной
инымъ его сверстникамъ. — «Знаемъ мы ихъ!
съ этими карманными одинъ только соблазнъ:
Излеры да Борели, шампанское да женщины!
Молоденекъ еще!.. Вотъ, пойдетъ девятнадца­
тый годъ—тогда и содержаніе положу ему, а
раньше—ни-ни! и прошу не говорить мнѣ объ
этомъ болѣе!»
Но спартанская система господина Лузгарева ограничивалась только лишеніемъ кар­
манныхъ и лишеніемъ личной воли; осталь­
нымъ ему заниматься было некогда: откупа
да обѣды, рысаки1 да танцовщицы поглощали
все его время. Да и спартанскую-то систему
примѣнялъ онъ болѣе заглазно. Алексисъ и
Лиза являлись къ батюшкѣ съ матушкой
только съ офиціальными визитами утромъ и
вечеромъ, да въ часъ обѣда, а все остальное
время были избавлены отъ лицезрѣнія дражай­
шихъ родителей,занятыхъ каждый по своейчастп.
Семейство Лузгаревыхъ раздѣлялось на три
отдѣльные, замкнутые каждый въ себѣ, міра:
міръ батюшки, міръ матушки и мірокъ дѣтей.
Юный Алексисъ имѣлъ свое отдѣленіе, гдѣ по­
мѣщался онъ, подъ присмотромъ гувернера,
мистера Дарлингля. Мистеръ Дарлингль лю­
билъ плотно покушать и попить, любилъ свою
сигару, не любплъ ходить гулять со своимъ
питомцемъ, что однако требовалось отъ него
ежедневно, зато болѣе всего любилъ почивать
цѣлый день у себя на постели, замкнувъ, на
ключъ дверь своей комнаты, дабы не обезпо­
коили его.
Юный Алексисъ отличался своею нервною
впечатлительностію и чѣмъ-то слабымъ, жен­
ственнымъ; вообще же былъ мальчикъ не осо­
бенно глупый и не особенно умный, а такъ
себѣ. То же можно сказать и про сестрицу его.
Но до этой послѣдней намъ мало дѣла, и не
въ ней заключается самая суть разсказа.

Алексису минуло четырнадцать лѣтъ. Одѣ­
вали его по-англійски, т. е. какъ взрослаго—
и это обстоятельство радовало его несказанно,
тѣмъ болѣе, что всѣ его пятнадцати или шест­
надцатилѣтніе сверстники тоже одѣвались
по-англійски и были, въ нѣкоторомъ родѣ, уже
совершенно «эмансипированными» молодыми
людьми, т. е. курили сигары и папиросы, пили
коньякъ и шампанское и любили хвастаться
своимп побѣдами, и въ особенности ужинами
со своими женщинами. Юный Алексисъ все
это слушалъ съ жаднымъ любопытствомъ и съ
тайною завистью, съ мучительною завистью
самолюбія, лишеннаго, по волѣ батюшки, тѣхъ
же благъ, какими пользовались всѣ эти Пети,
Жоржи и Базили. Ему нечЬмъ было похва­
статься, ему не на что было покутить, не
надъ кѣмъ одерживать (хотя мнимыя, вы­
мышленныя) побѣды, о которыхъ бы онъ могъ,
при случаѣ, съ гордостью повѣдать Петямъ и
Базилямъ, такъ какъ все женское общество его,
заключалось въ почтенной старушкѣ madame
Oiseau. Всѣ эти обстоятельства мучили и грызли
его слабенькую душу самымъ жестокимч> обра­
зомъ,—а излить эту душу было рѣшительно
не передъ кѣмъ. И юный Алексисъ таилъ про
себя точащаго его червя. А между тѣмъ, онъ
вступалъ уже въ тотъ возрастъ, когда дѣтство
борется съ неясно-проступающпми инстинкта­
ми юности и уступаетъ мѣсто этимъ послѣднимъ.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Хитрому, проницательно-пронырливому чутью
т-Пе Гальяръ нетрудно было почти сразу
оглядѣть положеніе и отношенія семейства, въ
которое она вступила чрезвычайно кротко, тихо
и скромно, какъ подобаетъ нравственной вос­
питательницѣ юношества.
Прошло мѣсяцевъ около трехъ со дня. всту­
пленія ея на педагогическое поприще, и въ эти
три мѣсяца она увидѣла ясно, что ей нечего
разсчитывать плѣнять собою батюшку, самого
коллежскаго совѣтника Лузгарева; мистеръ Дар­
лингль былъ слишкомъ мелокъ и незначите­
ленъ для этого, да п не могъ бы представить
никакихъ существенныхъ выгодъ. И такъ, надо
было обратить свое собачье чутье и париж­
ское кокетство на что-нибудь болѣе прочное
и болѣе выгодное.
Однажды, опустясь въ зимній садъ, т-Пе
Гальяръ нашла тамъ Алексиса. Онъ сидѣлъ
на скамейкѣ п безъ всякаго аппетита читалъ
какую-то французскую книгу изъ отечествен­
ной исторіи для юношества..
М-Пе Гальяръ сѣла подлѣ него. Они были
совершенно одни.
— Что это вы читаете, cher Alexis? спро­
сила она...
Мальчикъ, молча, отвернулъ заглавіе книга
и показалъ ей.


— 816 —
— Но вѣдь это, я думаю, очень скучно?
продолжала она съ оттѣнкомъ милаго участія.
— Да, не совсѣмъ-то весело, отвѣтилъ онъ,
зѣвая...
— Это и видно... Развѣ вамъ не даютъ дру­
гихъ книгъ?
— Даютъ, да все въ этомъ родѣ.
— И вы все зѣваете? ' шутливо разспраши­
вала француженка.
— Все зѣваю...
— Бѣдный Алексисъ!.. А у меня такъ вотъ
есть книги, отъ которыхъ я никогда не зѣвну!
замѣтила она, какъ бы поддразнивая его.
— Какія же это?
— Нельзя сказать.
— Отчего же?
— Оттого, что вамъ ихъ читать не позво­
лятъ.
— Кто не позволитъ и почему?
— Ваши родители, вашъ гувернеръ,—всѣ,
всѣ не позволятъ, потому что считаютъ васъ
еще мальчикомъ, ребенкомъ, на воображеніе
котораго такія книги могутъ подѣйствовать не
такъ, какъ имъ бы хотѣлось.
Лицо и глаза Алексиса разгорѣлись.
— Что же такое въ этихъ книгахъ? любо­
пытно спросилъ онъ.
Р — О! въ этихъ книгахъ описывается лю­
бовь! любовь дѣвушекъ, замужнихъ женщинъ
и очень молодыхъ людей! Описывается самыми
поэтическими и соблазнительными красками.
Это прелестный романъ! Вы не читали рома­
новъ?
— Нѣтъ, не читалъ... Дайте мнѣ ихъ...
— Не дамъ...
— Отчего?
— Боюсь... У васъ могутъ увпдѣть, отнять,
все это обрушится на меня... Вы не сохра­
ните этого въ тайнѣ.
— Честное слово, сохраню! Дайте...
— О! я бы дала вамъ, cher Alexis, эту
книгу, но... какъ же и гдѣ же вы ее станете
читать...
— Въ своей спальнѣ, ночью... Я вѣдь сплю
одинъ, безъ гувернера.
— А! ну это дѣло другое!.. Мнѣ право жаль
васъ, милый, милый мой Алексисъ, васъ не
понимаютъ здѣсь, васъ все еще продолжаютъ
считать за мальчика.
— А вы чѣмъ считаете меня? нѣсколько
подозрительно спросилъ Алексисъ, тогда пакъ
сердце его самолюбиво и съ затаенною гор­
достью ёкнуло отъ этихъ словъ гувернантки.
— Я?.. Конечно, не считаю васъ за ребенка,
я вижу въ васъ чрезвычайно милаго и эле­
гантнаго молодого человѣка. — И поэтому-то
п соглашаюсь дать вамъ книгу. Только, смо­
трите же, тайна и тайна прежде всего!
И, кокетливо протянувъ ему руку, т-11е
Гальяръ вышла изъ саду.
Вечеромъ, когда послѣ чая Алексисъ поды­

мался къ себѣ наверхъ, на неосвѣщенной пло­
щадкѣ его остановила гувернантка и сунула
въ руки книжку. У мальчика забилось сердце
съ незнакомымъ ему еще доселѣ замираніемъ,
которое испытываетъ всякій молодой человѣкъ,
впервые встрѣчаясь подобнымъ образомъ съ
хорошенькою женщиною. А тридцатплѣтняя
га-Пе Гальяръ весьма еще могла назваться хо­
рошенькою.
Алексисъ съ жадностью принялся читать п
всю ночь не сомкнулъ глазъ, пока не дочелъ до
послѣдней строки. Это былъ одинъ изъ француз­
скихъ самыхъ пикантныхъ, самыхъ соблазни­
тельныхъ романовъ, который на свѣжую голову
Алексиса произвелъ магнетически чарующее
дѣйствіе, еще болѣе разбудилъ его инстинкты и
распалилъ воображеніе. Онъ цѣлый день, какойто разсѣянный, ходилъ подъ обаяніемъ романа,
будто бы одурманенный имъ, и къ вечеру опять
шепнулъ гувернанткѣ:
— Книгу!., дайте мнѣ еще одну книгу!..
Послѣ чаю, на темной площадкѣ, и на этотъ
разъ послѣдовала вчерашняя встрѣча, съ тѣмъ
только прибавленіемъ, что Алексисъ, весь дро­
жа, словно въ лихорадкѣ, крѣпко стиснулъ на
прощанье руку m-lle Гальяръ—и она отвѣтила
ему тѣмъ же.
Такимъ образомъ Алексисъ перечиталъ нѣ­
сколько романовъ. Гувернантка тратила своп
послѣднія деньги и покупала на нихъ новыя
книги для Алексиса, выбирая все романы еще
болѣе наркотическаго свойства.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Однажды они опять сошлись вмѣстѣ въ зпмнемъ саду. Ни батюшки, ни матушки, по обык
новенію, не было дома. Лиза, пользуясь удоб­
нымъ отсутствіемъ ихъ, забралась играть въ
свои козыри и поболтать по-русски къ своей
старой нянькѣ, которую одну только п любила.
Мистеръ Дарлингль храпѣлъ у себя на постели,
запершись на ключъ. Остались незанятыми
только Алексисъ да m-lle Гальяръ.
Дѣло было вечеромъ. Лампа тускло обливала
голубоватымъ свѣтомъ широкіе и длинные ли­
стья растеній; фонтанчикъ лѣниво переливалъ
своими брызгами; въ цѣломъ домѣ была тишина
ненарушимая. М-11е Гальяръ, при голубоватомъ,
матовомъ свѣтѣ уединенной садовой лампы, ка­
залась очень хороша, и еще болѣе кокетлива и
пикантна.
Къ этому можно прибавить еще одно: поль­
зуясь отсутствіемъ господъ Лузгаревыхъ, она
< сошла въ зимній садъ въ одномъ легкомъ вечер­
немъ пеньюарѣ съ широкими рукавами, которые
ложились красивыми складками вокругъ ея по­
полнѣвшей на русскихъ хлѣбахъ бѣлой руки,
оттѣненной розовымъ локоткомъ: ножка была
обута въ легкую изящную туфлю, и вообще
М-Пѳ Гальяръ, въ этотъ вечеръ, была вся не­
обыкновенно изящна.


— 817 —
— Ну, что, Алексисъ, вы больше не зѣваете
за вашимъ чтеніемъ? спросила она лукаво улыб­
нувшись.
— Благодаря вамъ, нѣтъ! отвѣтилъ онъ и,
помолчавъ немного, прибавилъ нѣсколько за­
стѣнчиво:
— Я чувствую, что сталъ совсѣмъ другимъ
человѣкомъ; я узналъ то, о чемъ никогда и не
грезилъ... и это меня мучитъ...
M-lle Гальяръ исподтишка коварно улыбну­
лась на это откровенное, чистосердечное при­
знаніе мальчика.
— Что же васъ мучитъ? спросила она, при­
нимая, какъ-бы невзначай, одну изъ небрежно­
граціозныхъ и потому соблазнительныхъ позъ.
— Это трудно сказать, что именно... Меня
все мучитъ въ этихъ романахъ, говорилъ Але­
ксисъ, стараясь проанализировать свои ощуще­
нія. Мучитъ, напримѣръ, то, что я такъ далекъ
отъ такой жизни, какая тамъ описывается...
Мнѣ просто завидно глядѣть на всѣхъ этихъ
героевъ и героинь!..
— А вы бы хотѣли быть героемъ? спросила
француженка.
Мальчикъ покраснѣлъ и сконфузился, но
взглянулъ на свою собесѣдницу — и не могъ
оторвать отъ нея глазъ: такъ хороша и заман­
чива показалась она ему въ эту минуту. Онъ
снова почувствовалъ то захватывающее духъ,
щекотное ощущеніе, которое производитъ на
молодого человѣка обаяніе красивой женщины;
только на этотъ разъ почувствовалъ вдесятеро
сильнѣе, чѣмъ при первой передачѣ перваго
ромапа на темной площадкѣ. Глаза его разго­
рѣлись, волненіе крови, подступивъ къ горлу
и головѣ, мѣпгало говорить. Онъ только дышалъ
прерывисто и не сводилъ глазъ съ гувернантки.
Та ясно видѣла все это и коварно наблюдала его
физіономію, какъ змѣя свою жертву.
— Ну, отвѣчайте, продолжала она, хотѣли
бы быть героемъ? хотѣли бы любить? Вы, ко­
нечно, не любили еще, вамъ незнакомо это
увлекательное чувство? Нѣтъ?—Мальчикъ вмѣ­
сто словъ, отрицательно покачалъ головой.
Француженка грустно подперла свою голову
рукою.—Бѣдный, бѣдный мой Алексисъ! за­
думчиво проговорила она: мнѣ очень жаль васъ!..
Я понимаю васъ... я понимаю ваше сердце... вы
ужь далеко не мальчикъ, хотя васъ и стараются
держать какъ ребенка... Во Франціи, юноши въ
ваши года уже совершенно свободны и уже
умѣютъ любить!..
— Да кого же любить мнѣ? съ усиліемъ про­
изнесъ Алекспсъ... На меня,—вы сами же гово­
рите,—вся смотрятъ еще какъ на мальчика...
Если бы я полюбилъ, то, конечно мнѣ бы не
отвѣчали, прибавилъ опъ, подозрительно взгля­
нувъ на т-11ѳ Гальяръ.
— Почемъ знать, cher Alexis!... Можетъ быть
есть женщины, которыя не смотрятъ па васъ
глазами вашего батюшки, а видятъ въ васъ пре­

краснаго и очень красиваго молодого человѣка,
съ очень добрымъ сердцемъ и характеромъ;—
вѣдь вы этого не знаете?
— Да гдѣ же эти женщины? спросилъ Але­
кспсъ, въ которомъ волненіе крови достигло до
высшаго градуса, возможнаго въ его лѣта.
— Ищите, и можетъ быть найдете пхъ! зага­
дочно и кокетливо возразила гувернантка.
— Едва ли... проговорилъ онъ, весь дрожа
внутренно, — едва ли... И потомъ, послѣ не­
большаго молчанія, въ теченіе котораго, каза­
лось, обдумывалъ какой-то рѣшительный при­
ступъ, онъ прибавилъ довольно смѣлымъ голо­
сомъ:
— Ну, вотъ вы, напримѣръ, вы говорите,
что жалѣете меня, а вѣдь вы жалѣете только
на словахъ...
— Почемъ знать, загадочно отвѣтила m-і le
Гальяръ, принимая новую соблазнительно-гра­
ціозную позу.
. — Ну, докажите, тогда я повѣрю! еще смѣ­
лѣе приступилъ онъ.
— Женщинѣ доказать это довольно трудно,
возразила она; мужчины сами должны находить
и брать отъ насъ доказательства...
Этотъ полунамекъ еще болѣе подстрекнулъ
и разжегъ Алексиса. Онъ почувствовалъ въ
себѣ достаточно дерзости и смѣлости, чтобы
идти дальше.
— Ну, если вы точно сочувствуете мнѣ,
пусть будетъ доказательствомъ вашъ поцѣлуй...
Гувернантка не отвѣчала ни слова и про­
должала глядѣть на него, не измѣняя своей позы.
Онъ сѣлъ къ ней еще ближе. Она не ото­
двинулась.
— Ну, позвольте же поцѣловать себя! на­
стаивалъ между тѣмъ Алексисъ, со страстью и
дерзостью, какихъ даже и она въ немъ не ожи­
дала.
М-Пе Гальяръ продолжала молчать.
Четырнадцатилѣтній мальчикъ подвинулся
къ ней еще ближе, такъ что ужь больше не­
куда было двигаться, взялъ ее благоухающую
руку, безъ всякаго сопротивленія, и страстно
прижалъ къ своимъ горячимъ губамъ. Отпора
не оказывается. Ободренный этимъ мальчикъ,
въ головѣ котораго были еще слишкомъ живы
игривыя сцены пикантныхъ романовъ, неза­
мѣтно передвинулъ губы свои дальше кисти
руки, къ локотку, потомъ еще выше и выше—
отпора все-таки нѣтъ. Онъ трепещущей рукой
обнялъ ея гибкую талію и поцѣловалъ ея пол­
ную, хорошенькую шейку; потомъ губы его про­
скользнули къ щекѣ и наконецъ, въ совершен­
номъ забытьи и изнеможеніи, отыскали другія
вкусныя губки и на нѣсколько мгповиній за­
мерли, сомкнувшись съ ними въ томительнострастной истомѣ.
Прошла минута,—и ш-1 le Гальяръ вздрог­
нула н отшатнулась отъ своего дерзкаго обншмателя.-«


— 818 —
— Боже мой! Алексисъ... Бога ради... что
вы это?., что съ вами?., прошептала она, будто
въ смущеніи, оправляя свою прическу и по­
мятыя складки пеньюара. — Насъ могутъ за­
стать, подглядѣть... Успокойтесь, другъ мой,
мой добрый другъ, успокойтесь!...
И всдѣдъ затѣмъ, нѣжно и крѣпко пожавъ
руку мальчика, она тихо и граціозно удалилась
изъ сада.

ГЛАВА ПЯТАЯ,
Алексисъ провелъ мучительную ночь. Чстырнадцатилѣтній юноша былъ влюбленъ са­
мымъ жестокимъ образомъ, какъ только можетъ
влюбиться мальчикъ, съ насильственно - возбужденнымиинстинктами—по средствомъ романовъ
и сценъ, подобную которымъ онъ вынесъ про­
шедшій вечеръ. Уроки и лекціи не шли ему
на умъ. Онъ цѣлый день слонялся изъ угла
въ уголъ какъ ошалѣлый, и убѣгалъ встрѣчи
съ людьми, ища уединенія, временемъ съ жад­
ностью перечитывалъ болѣе сладострастныя
страницы романовъ, мечталъ о своемъ будущемъ
романѣ и лихорадочно выжидалъ вечера и но­
ваго разговора съ ш-Пѳ Гальяръ, при встрѣчѣ
съ которою каждый разъ кидало его то въ жаръ,
то въ ознобъ.
Такимъ образомъ прошло довольно много вре­
мени. M-lle Гальяръ завлекала несчастнаго маль­
чика все болѣе и болѣе, разжигала его своимъ
искуснымъ кокетствомъ и сдѣлала то, что ребенка
въ немъ уже буквально не, осталось и тѣни.
Изрѣдка она сходилась съ нимъ по вечерамъ,
когда никого не было дома, въ зимнемъ саду,
изрѣдка сталкивалась на темной площадкѣ, но
еще рѣже позволяла ему цѣловать себя, огра­
ничивая во-время всѣ дальнѣйшія покушенія
влюбленнаго мальчика. Она вливала въ него
медленный ядъ и, надо отдать ей справедли­
вость, вела свою атаку съ огромнымъ тактомъ
п замѣчательнымъ искусствомъ.
Слабохарактерный мальчикъ весь подчинился
ея вліянію; она дѣлала изъ него все, что
хотѣла; она мало-по-малу вооружила его про­
тиву семейства, но, въ то же время, заставила
эту вражду глубоко затаить въ его сердцѣ и
пе высказывать ее никому ни малѣйшимъ сло­
вомъ, ни малѣйшимъ движеніемъ. Въ глазахъ
семьи своей онъ, повидимому, оставался преж­
нимъ мальчикомъ, ввѣреннымъ бдительности
мистера Дарлингля и совершенно подчинен­
нымъ волѣ отца. А между тѣмъ ему минуло
пятнадцать и пошелъ шестнадцатый годъ. Гу­
вернантка продолжала разжигать его страсть
постояннымъ сдерживаніемъ ея до извѣстныхъ
предѣловъ, и бѣдный мальчикъ мучился невы­
носимо. Время отъ времени, новые романы, до­
ставляемые ею, довершили еще болѣе свое дѣло.
Онъ сдѣлался задумчивъ, разсѣянъ, раздражи­
тельно угрюмъ, сталъ даже блѣднѣть и худѣть

отъ того внутренняго яда, который постепенно
вливала въ его душу и сердце опытная рука
m-lle Гальяръ. Съ ней одной онъ только былъ
нѣсколько веселъ, съ ней одной находилъ о
чемъ говорить; она одна умѣла заставить его
дѣлать, что ей угодно, и царила надъ нимъ
полною неограниченною властью. Папенькѣ съ
маменькой было не до дѣтей, и потому они не
обращали вниманія на видимое измѣненіе сво­
его сына и не замѣчали продѣлокъ гувернант­
ки, которая, повторяемъ, вела свое дѣло такъ
ловко; что отъ постороннихъ глазъ все было
шито-крыто. Мистеръ Дарлингль, съ своей сто­
роны, былъ очень доволенъ, что питомецъ не без­
покоитъ его, и съ удовольствіемъ замѣчалъ
иногда отцу, когда тотъ въ рѣдкихъ случаях!»
освѣдомлялся о сынѣ, что Алексисъ дѣлается
гораздо серьезнѣе, солиднѣе, скромнѣе и начи­
наетъ глядѣть истымъ джентльменомъ. Всѣ эти
извѣстія весьма радовали нѣжное родительское
сердце господина Лузгарева.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Прошло около года со дня вступленія m-lle
Гальяръ въ ея новую должность. Алексисъ
разсѣянно ходилъ по своей комнатѣ. Въ ру­
кахъ у него былъ какой-то англійскій курсъ,
который онъ держалъ совершенно машинально,
не зная даже, что въ немъ заключается. Онъ
ожидалъ къ себѣ учителя. Вдругъ тихо отпер­
лась дверь и вошла m-lle Гальяръ. Она, какъ
и всегда, была одѣта съ большимъ вкусомъ.
— Monsiuer Alexis, у меня затерялся гдѣ-то
мой ножичекъ; очините мнѣ карандашъ, отне­
слась къ нему гувернантка и сѣла на диванъ!
Несчастнаго мальчика, при видѣ своей оболь­
стительницы, давно уже донимала самая жгу­
чая страсть, а съ нѣкотораго времени онъ на­
чиналъ чувствовать, въ такія минуты, даже
какую-то злость противъ нея. Карандашъ былъ
очиненъ. Гувернантка поблагодарила граціоз­
нымъ наклоненіемъ головы, но съ мѣста не,
подымалась.
— Чѣмъ вы заняты?
— Ничѣмъ, отвѣтилъ онъ сухо и нѣсколько
желчно... М-11е Гальяръ удивилась несказанно,
такъ какъ этотъ тонъ его впервые поразилъ
ее своею новостью, ее, привыкшую къ совер­
шенной покорности и подчиненію съ его сто­
роны.—Вы, кажется, очень хорошо должны
знать, чѣмъ и кѣмъ я постоянно занятъ, про­
должалъ онъ въ томъ же духѣ. Впрочемъ, для
васъ это совершенно все равно.
— Почему же вы такъ думаете? спросила
гувернантка обиженнымъ тономъ. Вы, Але­
ксисъ, знаете, что я всегда сочувствовала вамъ...
— Вы мнѣ сочувствовали! воскликнулъ онъ
съ ироніей и съ невольными полу-дѣтекпми
слезами въ глазахъ. Вотъ больше полугода,
какъ вы меня мучите... да! мучите!


— 819 —
— Я?!. Чѣмъ?!, изумленно откликнулась
обиженная женщина.
— Ну, полноте!., будто вы не знаете!.. Я
ужь не маленькій, — больше я выносить не
стану!
И онъ раздраженно зашагалъ по комнатѣ.
М-11е Гальяръ поняла, что дѣло ея можетъ
повернуть въ другую, не совсѣмъ-то выгодную
для нея сторону, и потому кротко подошла къ
своему искателю, нѣжно взяла его за руки и
еще нѣжнѣе поцѣловала въ лобъ. Слабохарак­
терный мальчикъ растаялъ.
— Cher Alexis, заговорила она съ грустью
и участіемъ. Вы несправедливо укоряете меня...
Я не заслужила этого... Я всегда любила васъ.
— На словахъ? спросилъ онъ съ улыбкой.
— Не на однихъ словахъ, Алексисъ! Вспо­
мните наши свиданія, вспомните, что я вамъ
позволяла дѣлать съ собою!
— Цѣловать себя? это я и теперь сдѣлаю!
подхватилъ онъ съ нѣкоторымъ легкимъ на­
хальствомъ, и, въ подтвержденіе своихъ словъ,
обнялъ гувернантку и поцѣловалъ ее въ губы.
— Цѣловать!., повторила она. какъ бы съ
упрекомъ въ неблагодарности, а развѣ этого
мало?
— Не мало; но это не все, а только половина
дѣла.
- Вы требуете отъ меня всего? задумчиво
и грустно проговорила она, довольно искусно
принимая беззащитный п трогательный видъ
жертвы.
— Всего! настоятельно подтвердилъ маль­
чикъ.
— Но Алексисъ...
— Но, сударыня?
— Вы забываете и свое, и мое положеніе въ
домѣ вашего батюшки... Мы оба зависимы...
— Это все пустяки! вы все не то говорите!
перебилъ Алексисъ.
— Но, мой другъ, продолжала она съ застѣн­
чивымъ жаромъ стыдливости, вы знаете, какой
это страшный шагъ для женщины... вы знаете,
что женщина тутъ все, все приноситъ въ жертву:
и свою честь, и репутацію, и свое доброе имя.—
Неужели же, послѣ этого, вы не пощадите
меня?..
Алексисъ, разгоряченный новымъ то полу­
упорствомъ, то полу-уступчивостью, принялся
горячо умолять свою недоступную обольсти­
тельницу.
— Но... могу-ль я вполнѣ положиться на
васъ, на вашу скромность? могу-ль я быть
твердо увѣрена, что это навсегда* останется
глубокою тайною между нами? допытывала она
стыдливымъ, робкимъ п, вмѣстѣ, страстнымъ
шопотомъ, принявъ окончательно видъ побѣ­
жденной жертвы.
Алексисъ горячо клялся исполниться тре­
бованіе, клялся, какъ и всѣ влюбленные маль­
чики; во- всей его отрывочной рѣчи можно было

удобно понимать пзъ пятаго въ десятое слово;
но тѣмъ не менѣе онъ клялся честно. Ему уже
было не до хвастовства побѣдами передъ Пе­
тей и Жоржемъ; ему было впору только удо­
влетворить свою столь долго возбуждаемую и
почти ненормальную въ его годы страсть.
— Хорошо... прошептала гувернантка, обле­
каясь въ маску какой-то увлекательной истомы,
первый свободный вечеръ—и я ваша... Я буд$
ждать васъ... вечеромъ, когда всѣ лягутъ; вы
осторожно приходите въ мою комнату... Про­
щайте, но помните, на что я для васъ рѣ­
шаюсь!..
И, страстно поцѣловавъ свою жертву, она,
быстро отвернулась и вышла изъ комнаты,
будучи не въ силахъ удержать на губахъ
своихъ отвратительно-радостную и самодоволь­
ную улыбку.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

'

;

М-11е Гальяръ опытною рукою и притомъ
неослабно поддерживала свое всемогущее, обая­
тельное вліяніе на молодого человѣка. Каждый
шагъ ея, не говоря уже, каждая ласка, былъ
строго разсчитанъ. Она дарила ему мпгъ на­
слажденія и цѣлые ряды дней самой томитель­
ной -тоски, которую вызывали мало утомленные
инстинкты. Часто, вечеромъ, онъ осторожно
входилъ въ спальню, но рѣдко выходилъ оттуда
восторженный и счастливый. Большею частію
раздраженіе страсти, неудовлетворенное само­
любіе и затаенная досада сопровождали его вы­
ходъ оттуда. Но этому послѣднему чувству, этой
досадѣ она никогда не давала развиваться, и
чуть замѣчала малѣйшую вспышку,—тотчасъ
спѣшила ловко и незамѣтно предупредить ее
своею щедрою ласкою. И молодой человѣкъ
снова смирялся передъ нею, снова покорно
молчалъ, подчинялся ея магнетическому влія­
нію и влюбленно, преданно и терпѣливо вы­
жидалъ новыхъ, рѣдкихъ проявленій ея при­
творнаго чувства и чувственныхъ ласкъ. Она
его развратила совершенно. Онъ жадно ждалъ
смерти отца, чтобы расправить свои крылья
и перещупать его банковые билеты; но любов­
ница совѣтовала молчать и не давать никому
даже малѣйшаго намека настоящихъ его на­
деждъ и желаній, — и влюбленный мальчикъ
свято хранилъ каждый ея завѣтъ, каждое слово.
Такимъ-то образомъ развращая его постепен­
но, по упорно, постоянно раздражая все болѣе
и болѣе его инстинкты и отнюдь не давая ему
пресыщаться, опытная француженка безусловно
забрала его въ свои руки еще крѣпче, чѣмъ
прежде, и съ рѣдкимъ постоянствомъ, умомъ и
тактомъ вела свое дѣло въ теченіе почти четы­
рехъ лѣтъ, не отступая ни на шагъ отъ своей
завѣтной цѣли.


— 820 —
ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Къ концу четвертаго года, почтеннаго кол­
лежскаго совѣтника Лузгарева хватилъ пара­
личъ, послѣ чего черезъ нѣсколько часовъ онъ
умеръ. Алексисъ очутился на свободѣ, подъ не­
чувствительною и безпечною опекою своей ма­
тери, которая предоставила ему право неме­
дленно же воспользоваться довольно значитель­
ными суммами, лишь бы только сынокъ не мѣ­
шалъ дѣламъ ея собственнаго материнскаго
сердца. M-lle Гальяръ очутилась въ новой ве­
ликолѣпной квартирѣ, среди богатства и роско­
ши, которыми окружилъ ее молодой Лузгаревъ.
Обѣды, пикники, ложи, экипажъ съ великолѣп­
ными рысаками, брильянты и наряды, будто
изъ волшебнаго рога изобилія полились на
ловкую парижанку, которая или отъ роскоши
и нѣги, или отъ удивительныхъ косметикъ
стала еще свѣжѣе, еще моложе и изящнѣе. А
между тѣмъ Алексисъ попрежнему былъ у нея
подъ башмакомъ и благоговѣлъ передъ нею,
какъ передъ идоломъ.
Извѣстно, что человѣкъ ни къ кому не чув­
ствуетъ столько благодарности, и ни къ кому
такъ не привязывается, какъ къ той женщинѣ,
которая впервые познакомила его съ наслажде­
ніями страсти и любви. Эти привязанности
обыкновенно бываютъ самыя продолжительныя
її самыя прочныя. Между тѣмъ прошло еще
нѣсколько болѣе двухъ лѣтъ. Алексисъ Лузгаревъ достигъ вожделѣннаго совершеннолѣтія,
вступилъ въ полное владѣніе своею частью—и
дары изъ волшебнаго рога изобилія посыпались
еще щедрѣе и еще крупнѣе на Счастливую
іп-Пе Гальяръ. Она ловко заставила его пере­
вести на свое имя великолѣпный, богатый домъ.
И Алексисъ сдѣлалъ ей этотъ подарокъ въ день
ея ангела. Она увѣрила его, будто готовится
сдѣлаться матерью. И онъ подарилъ ей для
будущаго ребенка сто тысячъ. Короче сказать,
въ годъ съ небольшимъ она ободрала его какъ
липку, такъ что, проснувшись въ одно прекра­
сное утро, онъ увидѣлъ себя почти совершен­
нымъ нищимъ.
Къ довершенію всего, однажды онъ пріѣз­
жаетъ къ ней съ визитомъ; лакеи пошелъ до­
кладывать.
— Кто такой? спросила француженка, какъ
бы не разобравъ фамиліи, и спросила на столько
громко, что Алексисъ могъ ее слышать черезъ
двѣ комнаты. Французъ лакей повторилъ его
фамилію.
— Луз - га - ревъ?! произнесла удивленная
куртизанка, какой Лузгаревъ?.. Поди, сказки
этому господину, что я не имѣю удовольствія
знать никакихъ господъ Лузгаревыхъ.
Лакей передалъ Алексису ея слова. Кажется
добавлять не надо, что она его бросила самымъ
наглымъ образомъ.

Однажды, раннею весною, когда весь эле­
гантный Петербургъ «прогуливалъ себя» по
ровнымъ аллеямъ Лѣтняго сада, къ т-11ѳ Галь­
яръ, необыкновенно важно сидѣвшей на садо­
вой скамейкѣ, подошла маленькая, несчастнень­
кая сморчкообразная фигурка и низко раскла­
нялась передъ нею самымъ почтительнѣйшимъ
образомъ.
— Сударыня, робко заговорила по-француз­
ски темная фигурка, вы нынче знатны и бо­
гаты... вспомните на углу Невскаго проспекта
вывѣску перчаточнаго мастера Lui... Я не за­
былъ васъ, сударыня... извините, я узналъ
васъ... Я тотъ самый бѣдный перчаточникъ...
теперь я дряхлъ, банкротъ, и только сутки,
какъ изъ долговой тюрьмы... Дайте мнѣ чтонибудь на хлѣбъ, сударыня.
М-ІІе Гальяръ была необыкновенно фрапирована дерзостью какого-то inconnu, который
осмѣлился такъ нагло, при публикѣ, подойти
къ ней съ какою-то просьбою и съ какими-то
глупыми намеками...
— Какую-нибудь ничтожную монету, суда­
рыня! робко и униженно повторилъ старикашка.
—“ У меня нѣтъ мелочи для разныхъ бродягъ,
рѣзко отвѣтила француженка и съ достоин­
ствомъ, величественно поднялась со своего
мѣста.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
М-11е Гальяръ не обманулась въ свопхъ на­
деждахъ касательно благословенпой Россіи: она
нашла въ ней свою фортуну. Въ настоящее
время, для пущей важности, она прибавила къ
своей банальной фамиліи аристократическую ча­
стицу de и продолжаетъ блистать между чу­
хонскими Аспазіями сѣверной Пальмиры. Голяка
Лузгарева она болѣе не считаетъ нужнымъ
узнавать и гордо, не смущаясь, лорнируетъ его
физіономію при встрѣчѣ, любезно раскланиваясь
въ то же время съ гвардейскими офицерами. И
долго еще суждено блистать ей, при помощи на­
рядовъ и дивныхъ косметикъ парижской фа­
брикаціи. Разсказчикъ увѣренъ, что ея шести­
десятый годъ застанетъ еще свою обладатель­
ницу въ рядахъ вышереченныхъ Аспазій, одер­
живающею побѣды надъ нашей свѣтскою, золо­
тушною молодежью. Ни къ чему непригодный
Алексисъ коротаетъ свой вѣкъ въ бѣдности и
неизвѣстности. Сестра помогаетъ ему кое-какимп
средствами, съ помощью которыхъ онъ пока еще
не оборванъ и не умираетъ съ голоду.


— 821 —
VII

Ужинъ съ литераторами.
(очеркъ изъ

похожденій петербургскихъ золото­
промышленниковъ).

ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Если вы постоянный петербургскій житель,
то почти навѣрное можно сказать, что вы знаете
господина Канальскаго.
Его нельзя не знать:—онъ вездѣсущъ. Вый­
дите на Невскій проспектъ—онъ тамъ; ступай­
те въ концертъ, въ спектакль или на лекцію—
онъ тамъ; возвысьтесь до Дюссо и Бореля—и
тамъ его встрѣтите; спуститесь въ преисподняя
русской пирожной на Толкучемъ рынкѣ—и тамъ
вы его найдете. Мы взяли стороны обществен­
ной жизни; возьмемъ теперь стороны жизни
частной, семейной, взглянемте въ квартиры мно­
горазличныхъ обитателей Петербурга—и, будь­
те увѣрены, мы отыщемъ тамъ господина Ка­
нальскаго. Онъ и у князя Сѣродавлева трется;
онъ и съ баронессой фонъ-Дрекке—стишки ея
читаетъ, а у баронессы фонъ-Шибзикъ иногда
играетъ даже роль фактора и стряпчаго по дѣ­
ламъ ея сердца, за что удостоивается ея руко­
пожатія; онъ у генеральши Жабакритской свѣт­
ской филаптропіи споспѣшествуетъ; у Сержа
Коврова въ картишки поигрываетъ и другомъ
его почитается; у профессора Ижеесинскаго о
римскихъ древностяхъ разсуждаетъ и вымѣни­
ваетъ ему какія-то старыя рукописи да книги.
Онъ и у директора департамента, и въ пріемной
у Термаламаки, и въ пріемной у Штукарева
трется и кланяется; онъ и въ кабинетѣ журна­
листа и литератора показывается кое-когда; онъ
п въ салонѣ чухонской Аспазіп, торгующей хо­
лоднымъ тѣломъ и теплыми мѣстами, и у из­
вѣстнаго артиста, и у извѣстной пѣвицы, и у
извѣстной танцовщицы, словомъ—онъ вездѣ­
сущъ. Но, надо замѣтить, что его нигдѣ не ува­
жаютъ, относятся или покровительственно, или
небрежно, заставляютъ исполнять всевозможныя
коммиссіи и порученія, за которыя онъ берется
очень охотно, ибо имѣетъ отъ нихъ двоякую
выгоду: первое—то, что благодаря порученіямъ
и коммиссіямъ, онъ постоянно держится у по­
именованныхъ личностей, которыя не выгоняютъ
его отъ себя черезъ это; а второе, благодаря
все тѣмъ же коммиссіямъ, въ его скудный кар­
манъ кое-когда и деньжишки перепадаютъ. Онъ,
напримѣръ, можетъ денегъ достать подъ хоро­
шіе проценты—и возьметъ съ васъ за это кур­
тажъ; поручите вы ему продать какую-нибудь
вещь свою за триста рублей примѣрно,—онъ
продаетъ за четыреста, а сто положитъ въ свой
бумажникъ, не сказавъ вамъ о томъ ни пол-слова. Онъ нуженъ всѣмъ и вездѣ, и ему нужны
всѣ и вся; его держатъ въ черненькомъ тѣльцѣ,
и онъ самъ мало старается попасть въ бѣлень­
кое,—ему и такъ хорошо живется.

Господинъ Канальскій, этотъ всеобщій фак­
тотумъ, личность темная, во всѣхъ значеніяхъ
этого слова: и происхожденія темнаго (всѣхъ
національностей по три унціи), и жизни темной,
и душонки не свѣтлой. Онъ молодой человѣкъ,
гибкій, сладкій, ловкій, искательный, ласкатель­
ный, пронырливый, съ носикомъ, чутко обню­
хивающимъ воздухъ, съ животомъ, втянутымъ
на подобіе живота гончей собаки; молодой чело­
вѣкъ наружности, обыденно-утвержденной, нра­
ва гибко-уживчиваго, убѣжденій подозрительно­
либеральнаго свойства. Имѣя всѣ вышеупомя­
нутыя качества, въ Петербургѣ очень ловко
можно жить и еще ловче обдѣлывать свои дѣ­
лишки.
Господинъ Канальскій, въ то время, къ кото­
рому относится этотъ правдивый разсказъ, на­
шелся въ весьма затруднительныхъ обстоятель­
ствахъ, общеизвѣстныхъ подъ именемъ «кру­
тыхъ». Его одолѣвали кредиторы съ требова­
ніемъ денегъ. Кто—за букетъ, поднесенный
господиномъ Канальскимъ одной пѣвицѣ, кто за
корзиночку земляники, которою лакомился гос­
подинъ Канальскій, воображая іюль въ октябрѣ,
кто за кингъ-чарльса, купленнаго имъ для того,
чтобы прогуливаться съ нимъ по дорожкамъ
Лѣтняго сада. Однимъ словомъ, обстоятельства
были очень крутыя, а денегъ рѣшительно не
предвидѣлось ни откуда ни одной копейки.

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Изъ далекаго града Славнобубенска прибылъ
въ Петербургъ почтенный откупщикъ, Калистратъ Стратилатовичъ Масмюковъ. Прибылъ
онъ... извѣстно, зачѣмъ можетъ прибыть откуп­
щикъ? — по дѣламъ, касательно откупныхъ
операцій.
Остановился онъ въ обширной квартирѣ сво­
его двоюроднаго братца, распорядителя ка­
кой-то акціонерной эфемерной компаніи, ко­
торая безропотно ввѣрила его бдительности свои
кровныя денежки. Братецъ, на ту пору, былъ
за границей и предоставилъ Масмюкову, на все
время пребыванія его въ Петербургѣ, свою ве­
ликолѣпную квартиру.
Не прошло двухъ-трехъ дней съ пріѣзда'его,
какъ у него появился извѣстный господинъ Ка­
нальскій. Какъ и откуда онъ взялся? гдѣ по­
знакомился? когда успѣлъ поддѣлаться?—одно­
му ему только извѣстно. Но фактъ тотъ, что
онъ поддѣлался и успѣлъ уже занять мѣсто близ­
каго домашняго человѣка у Калистрата Стратилатовича Масмюкова, который здѣсь былъ, что
называется, вновѣ, т. е. ничего не смыслилъ ни
въ петербургской жизни, ни въ петербургскихъ
отношеніяхъ. Для такихъ-то вотъ Калистратовъ
Стратилатовичей господинъ Канальскій —золо­
тая находка; а Калистраты Стратилатовичи для
господина Канальскаго и подавно!
На четвертый пли на пятый день по пріѣздѣ.


— .822 —
Калистратъ Стратилатовичъ возлежалъ въ по­
слѣобѣденномъ «дезабилье» на постели, а въ но­
гахъ у него, на крйюшкѣ перины, сидѣлъ госпо­
динъ Канальскій.
И говорилъ откупщикъ господину Каналь­
скому.
— Что, милѣйшій мой, надо бы мнѣ тово!..
обѣдъ или ужинъ сочинить... обстоятельства
требуютъ, дѣла... Кой-кого изъ нашить надокъ
себѣ преклонить... Какъ быть-то?
— Что жь, можно и ужинъ и обѣдъ, любезно
п учтиво одобрилъ господинъ Канальскій.
— Знаю, что можно!.. Спрашивается, что
лучше?
— Съ одной стороны обѣдъ—очень хорошо,
а съ другой ужинъ—прекрасно... Въ обѣдѣ бо­
лѣе солидности, положительности,—такъ сказать,
серьезности больше; а въ ужинѣ болѣе интимно­
сти, развязности, веселости болѣе, однимъ сло­
вомъ, игривости этой... Обѣдъ, такъ сказать,
мужъ солидный, а ужинъ—это веселая лоретка...
— Гмъ!.. Ну, такъ что же лучше? вопросилъ,
положительный Калистратъ Стратилатовичъ.
— По моему, лучше всего будетъ совокупить
солиднаго мужа съ веселой лореткой—и полу­
чится достойный ихъ плодъ.
— То есть, какъ же это?
— То есть, вы скорѣе всего достигнете своей
цѣли... Вы сдѣлаете обѣдъ, потомъ вечеръ,
потомъ ужинъ... Я вамъ возьмусь, пожалуй,
устроить все это...
— Сперва обѣдъ, потомъ вечеръ, потомъ
ужинъ, проговорилъ, соображаясь, откупщикъ.
Какъ же все это? въ одинъ день за-разъ?
— Да, за-рэзъ, въ одйнъ день. Что жь тутъ
такого? тѣмъ лучйгегзакбрмите больше—и дѣло
успѣшнѣй обдѣлаете.
— Ну, ладно! Я за этимъ не постою!.. Только
бы мнѣ хотѣлось по-параднѣе... Эдакъ-бы, гене­
ралъ-губернатора пригласить...
— Ой нѣтъ!.. Какъ можно генералъ-губерна­
тора!
— Отчего же нельзя?
— Да не поѣдетъ!...
— Вотъ тебѣ на!.. Не поѣдетъ!.. У меня въ
Славнобубенскѣ нашъ проѣздомъ почти всегда
обѣдывалъ, гражданскій взачастую, бывало, и
запросто пріѣдетъ пообѣдать!
— Ну, то—въ Славнобубенскѣ, а это въ Пе­
тербургѣ.
— Гмъ!.. Ну, коли генералъ - губернатора
нельзя, такъ губернатора пригласимъ!
— И губернаторъ не поѣдетъ...
— Да отчего же?
— Незнакомъ онъ съ вами, Калистратъ Стра­
тплатовичъ, оттого и не поѣдетъ.
— Ну, вице-губернатора!..
— Да и вице-губернаторъ не поѣдетъ...
— Тфу-ты, пропасть! что за городъ нелѣ­
пый!.. Экое чванство!.. Вѣдь я же хорошимъ
обѣдомъ, а не чортъ знаетъ чѣмъ стану кор­

мить!.. Ну, такъ кого же?.. Кто тамъ есть изъ
важныхъ-то еще?.. Ну, оберъ-полиціймейстеръ,
что-ли? Этотъ-то ужь я думаю, поѣдетъ?!
— Нѣтъ, Калистратъ Стратилатычъ, и оберъполиціймейстеръ не поѣдетъ, никакъ не по­
ѣдетъ! со вздохомъ сожалѣнія возразилъ госпо­
динъ Канальскій.
Откупщикъ выпучилъ глаза и даже привсталъ
съ постели.
— Не поѣдетъ?., полиція-то?.. Да ужь правда-ли это, милѣйшій?.. У меня въ Славнобубен­
скѣ полиціймейстеръ-то, бывало, какъ особой
чести добивается приглашенія къ обѣду, а тутъ
вдругъ—на тебѣ! не поѣдетъ!.. Да что это за
городъ чудной?!
Господинъ Канальскій только плечами по­
жалъ: дескать, что-жь дѣлать, а все-таки это не­
возможно!
— Кого-жь пригласить намъ для параду?
генераловъ какихъ-нибудь, что-ли?
— Да, генераловъ добыть удобнѣе.
— И со звѣздами?
— Пожалуй, можно со звѣздами.
Господинъ Канальскій всталъ со своего мѣ­
ста и прошелся по комнатѣ. Въ головѣ его мельк­
нула счастливая мысль.
— Знаете ли что, Калистратъ Стратилатовичъ!
воскликнулъ онъ, торжественно останавливаясь
передъ кроватью. Я нашелъ, кого лучше всего
будетъ пригласить къ вамъ! Генералы что! Генераловъ-то ваши видѣли! генералами ихъ не
удивишь, а мы сочинимъ ужинъ въ другомъ
родѣ!
— Въ какомъ же? _
— Ужинъ съ литераторами!
Откупщикъ опять выпучилъ глаза отъ недо­
умѣнія.
— Съ литераторами? повторилъ онъ, какъ же
это съ литераторами?
— А вотъ какъ! Вы съ вашими гостями бу­
дете сидѣть и ужинать, а литераторы будутъ
стоять и читать стихи свои! хотите?
— Гмъ!.. промычалъ въ раздумьи Масмюковъ,
литераторы... вѣдь это все обличители?... Они
что-то. кажись, противу откупа?..
— Нѣтъ, Калистратъ Стратилатычъ! это они
только такъ, шалятъ, съ обличеньями-то!.. Они
очень преданные люди... Да и зачѣмъ намъ обли­
ченія: они будутъ не обличенія, а стихи свои
читать.
— А!., ну, это дѣло другое! Только, какъ же
это будетъ? У васъ тутъ, я слышалъ, есть ка­
кіе-то вечера, чтенія съ концертами... Это что-ли,
и у меня будетъ?
— Это, это самое! Мы пригласимъ и арти­
стовъ, и актрисъ; они будутъ пѣть, играть, а вы
станете ужинать.
— И актрисъ? улыбаясь переспросилъ Ма­
смюковъ.
— Да, и актрисъ, хорошенькихъ актрисъ,
подтвердилъ Канальскій; но, главное, надо по-


~ 823 —
íJffiaTb литераторовъ... Они намъ стишки станутъ
Господинъ Канальскій, необыкновенно до­
давать, знаете, эдакіе, тово... пикантные!..
вольный предстоящей коммисіѳй, положилъ
«Й*-- ЙЙйетъ чего же?
деньги въ свой карманъ и тотчасъ отправился
хлопотать объ устройствѣ ужина съ литера­
торами.

Í

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
«Ахъ, чортъ возьми!—подумалъ онъ, выйдя
изъ квартиры откупщика на улицу,—дѣло мо­
жетъ обернуться скверно, и даже весьма-таки
скверно... Ну, какъ они не пойдутъ!.. Да-таки и
навѣрное ни одинъ чортъ не пойдетъ... Какъ
быть-то! Ахъ, Боже мой. Боже мой, вотъ поло­
женье-то! разсуждалъ онъ мысленно, идя безъ
всякой цѣли по тротуару. Вѣдь только одна моя
крайность проклятая вынудила меня на такую
неловкую коммисію... Зато—триста въ кар­
манѣ!... Пятьдесятъ за букетъ отдамъ, тридцать
пять рублей за землянику, пятнадцать извоз­
чику—вотъ и всѣ сто... да сто надо заплатить
еще собачнику за кингъ-чарльза—пристаетъ,
каналья! вотъ и всѣ двѣсти, а остальные сто
разойдутся по мелочамъ, и не увидишь!.. Ну, да
авось Богъ поможетъ, какъ нибудь обдѣлаю
дѣльце,'—не въ первый разъ быть въ передря­
гахъ! главное—деньги ужь въ карманѣ!»
И господинъ Канальскій, совершенно успо­
коенный этою мыслью, забѣгаетъ въ ресторанъ
и тамъ обрѣтаетъ нѣсколькихъ пріятелей, одной
категоріи съ самимъ собою.
«Ба! вотъ и находка!» мелькнуло въ его го­
ловѣ.
— Здравствуйте, мои дорогіе! заговорилъ онъ,
любезно пожимая имъ руки. Хотите, господа,
поужинать съ шампанскимъ и со всѣми ’ »но­
рами?
— Поужинать?откликнулись пріятели, кто-жь
не хочетъ поужинать? только... на чей же это
счетъ.
— На чужой, господа, ужь конечно на чу­
жой! объяснялъ Канальскій.
— Кто же этотъ благодѣтель рода человѣче­
скаго? спросилъ кто-то изъ состольниковъ.
— Одинъ пріѣзжій чудакъ... оригиналъ ужас­
ный... страшный любитель поэзіи, продолжалъ
объяснять господинъ Канальскій. Онъ здѣсь не
надолго, скоро уѣдетъ и непремѣнно хочетъ
послушать, какъ литераторы стихи читаютъ...
Поручилъ мнѣ обдѣлать это дѣло, а я себѣ и
думаю: чорта ли ему кормить литераторовъ,
лучше пусть покормитъ моихъ добрыхъ друзей.
Господа! хотите похохотать и поужинать? Можно
устроить великолѣпную комедію, и потомъ хоть
водевиль съ нея написать... Но главное тутъ—
ужинъ!
— Въ чемъ-же д§ло? допытывала компанія,
жадная до чужихъ обѣдовъ и ужиновъ.
— А дѣло вотъ въ чемъ: каждый изъ васъ
долженъ, на этотъ вечеръ, разыграть роль
литератора.
— Да какъ же это?


— 824 —
— А очень просто. Ты, напримѣръ, Люшинъ, будешь Аполлономъ Майковымъ, а онъ
Полонскимъ, а Ваничка—ну, хоть Ѳедоромъ
Бергомъ,—вотъ и все тутъ! Каждый выйдетъ
и прочтетъ по стихотворенію.
— По какому же стихотворенію?
— Ну, ужь конечно по соотвѣтственному!
Майковъ—такъ Майковское, а Бергъ—свое; я
достану книгу; такъ ты, Ваничка, если хочешь
быть Ѳитой Бергомъ, выучи стихотвореніе
«Прежде всего!» ну, и еще одну какую ни­
будь штуку изъ эдакихъ!., тово... насчетъ клу­
бничнаго варенья. А тебѣ, Люшинъ, необхо­
димо будетъ вытвердить наизусть «Ниву», и
«Долго ночью вчера я заснуть не могла».
— «Ниву»?... да я кто такой буду? отозвался
Люшинъ.
— Ты?.. А кѣмъ ты хочешь быть лучше?
Майковымъ или Полонскимъ?
— Нѣтъ, я бы лучше желалъ Бенедикто­
вымъ; что нибудь эдакое: «Ура! Россія, славься
симъ! » или « Кудри змѣйки разсыпныя! » У меня
же и голосъ эдакой громовый.
— Ну, Бенедиктовымъ, такъ Бенедикто­
вымъ! Только надо бы Майкова найти... Го­
спода, кто хочетъ быть Майковымъ?
— Да что ты за Майкова такъ больно уцѣ­
пился?.. что онъ тебѣ такъ Приспичилъ?..
— Какъ что? ужь извѣстно, что безъ Май­
кова ни одно порядочное чтеніе не обходится,
такъ тутъ поневолѣ уцѣпишься!
— Ага!., такъ въ немъ-то, какъ видно,
братъ, настоящее-то и есть!... Вотъ оно что!
замѣтилъ одинъ изъ компаніи, длинный и ры­
жеволосый.
— Ну, да что разсуждать; хочешь, такъ
бери на себя!
— Кого? Майкова-то? нѣтъ, братъ, дудки!
даромъ ни за что не возьму! Въ немъ-то и вся
суть заключается, а я—бери его даромъ!..
Нѣтъ, братъ, шалишь! А ты поставь-ка за
ужиномъ собственно для меня одного лишнюю,
особую бутылочку шампанскаго, такъ буду
Майковымъ, а не поставишь—плевать!
— Ну, полно кобениться! Вина про всѣхъ
тамъ хватитъ, убѣждалъ Канальскій.
— Нѣтъ, ты мнѣ за Майкова поставь
особо, а безъ того не хочу, и еще скандалу
надѣлаю...
— Ну, ладно, ладно! только ты пожалуйста
«Ниву» то мнѣ выучи потверже!
— Э, чортъ возьми! чѣмъ же Бенедиктовъ
хуже Майкова, вмѣшался Люшинъ, ударяя
кулакомъ по столу; коли Майкову лишняя бутыл­
ка, такъ и Бенедиктовъ не хочетъ отстать!..
— Ну, нѣтъ-съ, позвольте, и Бергъ свои
права тоже предъявляетъ, замѣтилъ Ваничка—
вмѣшиваясь въ споръ, вы что же меня-то
захаяли совсѣмъ? Развѣ ужь Бергъ и бутылки,
по вашему, не стоитъ? Нѣтъ-съ, Бергъ-то
пожалуй, почище всѣхъ васъ будетъ...

— Полонскаго-то вы, братцы, и позабыли^;
Я буду Полонскимъ, пожалуй! вмѣшали
лимфатическій, золотушный и сонливый
ша, который молчалъ до сихъ поръ.
— Ну, вотъ и прекрасно! порѣшилъ гоійй£
динъ Канальскій, совершая общее рукожа£$&
Теперь значитъ—Майковъ, Бенедиктовъ,
лонскій и Бергъ на лицо, а Никольскаго 'Шыдобудемъ, и остальныхъ, кого слѣдуетъ, добр
демъ. Итакъ, дѣло въ шляпѣ! заключилъ crâjL
потирая съ большимъ самодовольствіемъ <£■
руки, ждите же, господа, я принесу книгм
мы выберемъ, чтб кому слѣдуетъ выучитаЯ
Ахъ, да! хватился онъ, возвращаясь къ mí
паніи. Главное-то я позабылъ!..; Есть лэдй
васъ, господа, фраки!
гЗ
— Фраки?... гмъ, гмъ!.. нѣтъ,—фраковъ«
кажись, нѣтъ...
— Ну, значитъ, мнѣ надо будетъ достатні
И такъ, господа, до свиданья!
. ’
И господинъ Канальскій отправился Дала
со своею многотрудною коммпсіею, добывЯ
необходимыя книги и еще болѣе необходим^
фраки.
Ч

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
У Калистрата Стратилатовича «вечеръ
былъ въ полномъ разгарѣ: блистали лампы|
кенкеты, ходилъ дымъ благовонныхъ регалії
усердно шла работа за карточными столалй
пылали камины, вокругъ которыхъ группа«
расположились его гости, все свои, все нужмл
люди, все тузы откупной колоды, извѣстна
своимъ патріотизмомъ, либерализмомъ, поки
вительствомъ наукамъ, искусствамъ и хул
жествамъ. Калистратъ Стратилатовичъ раса
живалъ по всѣмъ комнатамъ съ самодово$
ствіемъ индѣйскаго пѣтуха, время отъ врі
мени сообщая съ особою таинственностью ¿fi
стямъ своимъ, что онъ-де готовитъ имъ <Іа
призъ».
аг
— Какой* же сюрпризъ? спрашивали гос®
— А вотъ ужо, за ужиномъ увидимъ! мн
гозначительно отвѣтствовалъ онъ и отходи
весьма довольный тѣмъ, что успѣлъ
заинтересовать гостя таинственностью сю&
будущаго «суприза».
лЇ
Всеобщій фактотумъ, господинъ Канали;^
весь вечеръ тёрся тутъ же, шмыгалъ изтЛні
въ уголъ, суетился и хлопоталъ съ раздЭ
порученіями, то вновь появлялся на гопкюі
тѣ, и вообще выказывалъ дѣятельность яежя
мимую. Чаще всего исчезалъ онъ въ отдеИ
ную особую комнату, откуда выходилъ Ловда
обыкновенно озабоченнымъ видомъ.
— Ну, что? спрашивалъ его въ no/jfeiijl
Масмюковъ, каждый разъ, какъ тотъ въЦ^Ят
изъ особой комнатки.
— Ничего, все идетъ хорошо; понемн|гО
бираются... скоро всѣ будутъ! торопливей^
чалъ господинъ Канальскій.


— 825 —
Вышелъ золотушный, лимфатическій юноша,
P- A фраки добыты?
Ы- Добылъ два фрака, на прокатъ у порт- опять-таки въ чужомъ фракѣ, болтавшемся на
немъ, какъ на вѣшалкѣ, и тоненькимъ сон­
В- Не мало ли?
нымъ и апатичнымъ голосомъ началъ декла­
■- Нѣтъ, довольно... Пока одинъ читаетъ, мировать:
Ifой станетъ переодѣваться... Ничего, не
Чтобъ это значило?—вижу, сегодня ты .
Домъ свой, какъ храмъ, убрала:
Иіокойтесь, Калистратъ Стратилатычъ, все
Между колонъ занавѣсы приподняты;
ІЬетъ, какъ нельзя лучше! успокоивалъ госБлагоухаетъ смола;
Япнъ Канальскій и, егозя всѣмъ своимъ тѣЦитра настроена, свитки разбросаны;
ИІъ, торопливо проносился куда-то мимо Ма­
У посыпающихъ полъ...
йкова.
На этомъ стихѣ чтецъ остановился, позабывъ
I
ГЛАВА ПЯТАЯ.
продолженіе.
Ьаконецъ Масмюковъ торжественно ввелъ
— У посыпающихъ полъ... робко повторилъ
Ітей своихъ въ столовую, гдѣ величественно онъ послѣ тяжелой минуты самаго тяжелаго
яъ сервированъ ужинъ. Посрединѣ, у одной молчанія, въ продолженіе котораго гости въ
Іны, возвышалась каѳедра съ двумя карсе- недоумѣніи исподтишка пересмѣивались между
Іш по бокамъ.
собою.
Í— Что же сюрпризъ-то? спрашиваютъ гости.
— У посыпающихъ полъ... еще робче про­
I— А вотъ погодите, сначала сядемъ за изнесъ онъ послѣ новаго и болѣе продолжи­
тельнаго молчанія, и затѣмъ сталъ передъ
Іпнъ...
слушателями совершеннымъ истуканомъ, слов­
ІИ гости сѣли за ужинъ.
Вдругъ, близъ каѳедры появляется Капаль- но столбнякъ на него нашелъ. Такъ прошло
пй въ застегнутомъ фракѣ, въ бѣломъ гал- минутъ пять. Гости молчали и Цолонскій мол­
'ухѣ, въ бѣлой жилеткѣ и въ бѣлыхъ лайко- чалъ. Они созерцали другъ друга. Напрасно
ихъ перчаткахъ, появляется и, торжествен- господинъ Канальскій, успѣвшій уже сбѣгать
Lпоклонившись собранію, громогласно объ- въ комнату за книгой и отыскать нужные
стихи, подсказывалъ ему скороговоркой шопо­
кетъ:
р*- Господинъ Майковъ будетъ имѣть честь томъ слѣдующую строку: «смуглыхъ рабынь
|о|ртать достойному собранію стихотвореніе твоихъ косы расчесаны», — господинъ Полон­
Le иНива».
скій стоитъ и только дѣлаетъ незамѣтное дви­
t'ocra дѣйствительно изумлены и даже по- женіе локтемъ въ сторону суфлера, какъ обык­
иены неожиданнымъ сюрпризомъ. Лицо хо= новенно дѣлаютъ въ такихъ положеніяхъ уче­
Віа торжествуетъ и блещетъ самодоволь- ники, и шепчетъ ему въ свою очередь:
— Громче... погромче...
Иемъ. Изъ дверей появляется господинъ Маи— «Смуглыхъ рабынь твоихъ косы расчеса­
въ, въ явно чужомъ фракѣ, который ему
■къ, всходитъ на кафедру и, поклонясь го- ны», повторилъ господинъ Канальскій.
Мріъ, произноситъ: «Нива».
— Гмъ, гмъ!.. «Смуглыхъ кобылъ твоихъ
Позвольте, да вѣдь это вовсе не Майковъ, косы расчесаны!» откашлянувшись брякнулъ
«олголоса замѣчаетъ хозяину главный тузъ господинъ Полонскій и опять остановился.
Кпной колоды.
Общій взрывъ хохота гостей отвѣтилъ на
■озяинъ по обыкновенію выпучиваетъ оло- этотъ импровизированный стишокъ.
Кые глаза.
Хозяинъ растерянъ, хозяинъ въ недоумѣніи
Какъ не Майковъ?! восклицаетъ онъ въ и не знаетъ, что ему подумать: скверно ли
Июательствѣ: господинъ Канальскій... какъ это обстоятельство, или оно такъ и слѣдуетъ,
До?..
такъ ему и быть надлежитъ? Наконецъ одинъ
Вжподинъ Канальскій ужь лебезитъ подлѣ, изъ гостей обратился къ нему съ объясненіемъ,
[до улыбается и говоритъ, обращаясь къ что это вовсе не Полонскій, а «какой-то под­
Іддпіо:
лецъ-де, прощалыга», самозванно присвоившій
Мжіо внезапной болѣзни господина Апол- себѣ имя поэта.
ЕгаМайкова, прочтетъ стихотвореніе род— Ай-да сюрпризъ!.. Ну, ужь точно сюр­
вдвпкъ его... тоже господинъ Майковъ, ко- призъ! Ай-да почтенный Калистратъ СтратпЦпочень хорошо читаетъ стихи.
латычъ! удружилъ! вотъ разодолжилъ-то! гово­
^Яви удовлетворяются этимъ объясненіемъ и рилъ, захлебываясь и покатываясь со смѣху
ЕшК» благополучно сходитъ съ рукъ читав- одинъ изъ крупныхъ толстыхъ тузовъ. Это
ЯНосподину.
ужь точно того... этово... по гробъ не забуду!..
ЗЯНмъ Канальскій снова появляется близъ
Калистратъ Стратплатовичъ понялъ, что его
Кадлі и снова торжественно восклицаетъ:
надули самымъ наглымъ образомъ, поставили
осподинъ Полонскій будетъ имѣть честь въ дураки передъ его нужными гостями и раз­
мМЯть достойному собранію стихотвореніе свирѣпѣлъ, аки левъ или пардосъ рыкаяй, и
Аспазіи».
накинулся на господина Канальскаго, который


— 826 —
былъ необыкновенно жалокъ въ эту патетиче­
скую минуту.
— Такъ это ты, сударь, какпхъ-то прощалыгъ навелъ сюда, а не литераторовъ, чортъ
бы ихъ дралъ! Подлецовъ какихъ-то предо­
ставилъ!.. Вонъ! Вонъ отсюда сію же минуту!..
Эй! офиціанты! вытолкать взашей сейчасъ же
всѣхъ тѣхъ господъ, что сидятъ въ той ком­
наткѣ, да и этихъ двухъ вмѣстѣ съ тѣми! за­
ключилъ Масмюковъ, давши достодолжнаго
«подспинника», если можно такъ выразиться,
господамъ. Канальскому и лже-Полонскому.
Въ минуту всѣ эти Майковы, Бенедиктовы,
Тамберлики et tutti quanti очутились на дво­
рѣ, спущенные мощными дланями лакеевъ
внизъ по лѣстницѣ, что называется, «въ дзынзъ
головой». Одинъ изъ нихъ, и именно госпо­
динъ Бенедиктовъ, нашелся въ весьма затруд­
нительномъ положеніи: онъ приготовлялся об­
лечься въ костюмъ отчитавшаго Майкова, а

въ это самое время лакеи ворвались къ вИП
въ комнату, и, не слушая никакихъ возрэоЖ|
ній, повытолкали ихъ въ шею, по грязной^»
стницѣ, такъ что, вслѣдствіе этого небл^в
пристойнаго маневра, господинъ Бенедикт®1
вдругъ очутился на двадцати-градусномъ ■■
розѣ въ весьма легкомъ и даже прозрачвЖг
дезабилье.
Жа,
Закуска, вино и ужинъ, на которые fcí
такъ льстились и возлагали такія аппетитшф
упованія—увы!., исчезли для нихъ невозвраж» ;
и исчезли почти изъ-подъ самаго носа, кор
этотъ носъ, такъ сказать, пред-обонялъ
грядущее блаженство и вдругъ — о, ужасК
вмѣсто всѣхъ этихъ благъ—позоръ и морваі
да и голодъ вдобавокъ!..
■■
Масмюкову, впрочемъ, это обстоятельсО
не помѣшало обд'ѣлать свои дѣла, а господ®
Канальскій — попрежнему продолжалъ сгуслужливое, обязательное служеніе обществ-

ФОТОГРАФИЧЕСКІЯ КАРТОЧКИ

Петербургской ЖИЗНИ. ¿1
ОПЕРКИ.

I.
Петербургскіе вечера.
ГЛАВА ПЕРВАЯ,

заключающая въ себѣ пріуготовленія къ озна­
ченному вечеру.
Петербургскіе вечера, иначе называются—
jours fixes, другимъ какимъ либо именемъ они
и не могутъ называться здѣсь, въ Петербургѣ.
Въ этомъ названіи—изволите видѣть—Петер­
бургъ даетъ чувствовать свое стремленіе къ
comme il faut, къ аристократизму. — Вѣдь
тутъ каждая чиновница воображаетъ, что она
бол ѣе или менѣе листократка и что ея бла­
говѣрный, занимающій сиклитарскую долж­
ность—тоже листократъ! Но... Петербургъ,
Петербургъ! точно ли ты аристократъ и точ­
но ли ты comme il іаиГенъ?!.. Не походишь
ли ты скорѣй на очень смышленаго оранг­
утанга, который весьма быстро перенимаетъ
человѣческіе пріемы, что однако ни мало не
мѣшаетъ ему оставаться очень хорошимъ, хо­
тя и глупымъ оранг-утангомъ.

Л

Эти пресловутые jours fixes устраиваю®
обыкновенно такимъ образомъ.
Я
Какой нибудь супругъ или супруга, а ч^В
родители взрослыхъ дочерей, восчувствовав
себя, въ одну счастливую минуту, въ блЖ
душественномъ расположеніи духа, говорив
— А знаешь ли что, другъ мой, к^Б
мнѣ пришла идея: не устроить ли намъ
fixes?
— Ахъ, прелестно! чего же лучше!
молодыхъ людей побольше—потому Мапп^В
тя, Лиза, Саша...
— Ну, да!., молодыхъ... ну, да!., но
лидныхъ тоже не мѣшаетъ... Я думаю
солидные лучше будутъ.
^Ит|
— Ну, и безподобно! Такъ мы и моЯИвч
и солидныхъ! А что это будетъ стоить?^Вбт
— То есть—расходы?
— Ну, разумѣется, расходы! Во-пері^ВЯ
чай; ужь мало-мало осьмушка выйдетъ^ВЙ
ру тоже фунтовъ пять—это тоже мал^^В
пожалуй, той разъ и больше выйдетъ; ^^Кю
разныхъ разностей къ чаю — печені^В в
с квитъ...
^Вяі
— Ну, мужчины ЭТОГО не Ѣдятъ...
ромъ такъ ужь—надобно, и лимоновъ


— 827
V этого нельзя. Потомъ закуска, ужинъ тамъ
■ли, а ла фуршетъ...
»- Да, я полагаю—а ла фуршетъ лучше:
К и прилично, и менѣе требовательно—гости
■•могутъ такъ взыскивать, какъ за ужиномъ
■гоящимъ. Потомъ—лампы, свѣчи.
ІИ т. д., и т. д. — Супруги повергаются въ
гадезь хозяйственныхъ расчетовъ, руководи­
те побужденіями отчасти скареднаго свойства:
хочется, чтобы это и дешевле было, а вмѣстѣ
L тѣмъ и приличнѣе, чтобы лицомъ въ грязь не
Ьрить, потому — Маша, Катя, Лиза, Саша и
[юч. суть аргументы такого рода, которые необ­
идно требуютъ соблюденія послѣдняго условія,
вконецъ сговариваются и рѣшаютъ цифру рас■овъ.
Теперь насчетъ дня; какой бы день
|бнѣе назначить?
•— Я полагаю — воскресенье.
.— Нельзя, душа моя, воскресенье. Въ воресенье у Юліи Филипповны вечера; эдакъ
иько общество разобьешь и больше ничего.
1- Ну, такъ въ субботу.
— Въ субботу?... Гмъ... Нѣтъ, и въ суб■ту нельзя; у Ивана Карлыча музыкальные
Ічера по субботамъ — мы приглашены вѣдь;
какъ не возможно!,.
Ну, въ пятницу?
Опять неудобство, Филатъ Іонычъ по
ицамъ ѣстъ постное и Фелисата Егоровна—
постное, — а два стола готовить — занительно.
Ну, такъ и по средамъ, значитъ, тоже
зя?
И по средамъ нельзя; во-первыхъ —
атъ Іонычъ, а во-вторыхъ Георгій Михайлоъ —по средамъ въ оперѣ; а безъ Георгія
айловича — вечеръ не вечеръ.
акимъ образомъ—по днямъ, вся недѣля поу либо оказывается то невозможною, то
ма затруднительною:—различные Филаты
ычи й Георгіи Михайлычи препятствуютъ
наченію избраннаго дня. Наконецъ, послѣ
нихъ и многодумныхъ размышленій, совѣли-супруги останавливаются на понедѣль—потому понедѣльникъ день самый удобприходится онъ послѣ воскресенья, когда
народъ гуляетъ и когда болѣе всего
ургскіѳ жители назначаютъ журъ-фиксы.
понедѣльника петербуржецъ чувствуетъ
бя^олѣе спокойнымъ и свободнымъ, и потомъ
всего пойдетъ на журъ-фиксъ къ какому
Прохору Константиновичу и Марьѣ
внѣ. А Марья Ивановна съ Прохоромъ
■офнтиновичемъ, зная сію струну, и назнааютВ именно понедѣльники.—И при встрѣчѣ
) всѣми знакомыми своими, первымъ же словомъ
іяв.іротъ, необыкновенно довольные собою:
у насъ понедѣльники! Приходите къ
|мъ
понедѣльники!
СОЧИПЕПІЯ КРЕСТОВСКАГО: Т. П

— Если позволите—сочту за
'Ленную
честь-съ... Непремѣнно-съ...
—У насъ понедѣльники, ваше пр-во! 1 : ¿вольте надѣяться, что вы не откажетесь посѣтить
насъ своею милостью—сдѣлаете намъ честь
вашимъ посѣщеніемъ. Вы у насъ первый гость,
ваше пр-во!
—Какіе дни, говорите вы, четверги?
— Понедѣльники, ваше пр-во, понедѣльники-съ!
—- А, хорошо!... Какъ нибудь заверну, если
случится близко. Хорошо, хорошо!..
— Иванъ Григорьевичъ, заходи-ко братъ! У
насъ понедѣльники. Его пр-во бываетъ... Заку­
симъ, выпьемъ, въ картишки перекинемся...
— Это я мигу... Это по нашей части! Такъ и
его пр-во бываетъ?
— Какъ-же, какъ-же! Постоянно бываетъ!
— A!... непремѣнно, непремѣнно буду! Твой
гость—надоѣмъ даже!
— Дарья Михайловна! У насъ понедѣль­
ники,—его пр-во бываетъ... Какой милый чело­
вѣкъ—совсѣмъ свой, домашній... Надѣюсь, что
вы не забудете нашихъ понедѣльниковъ? Мы
стараемся, чтобы всѣмъ было пріятно: я,
Дарья Михайловна, и Южкіша пригласила. На­
помните ему, когда увидите!
Дарью Михаиловну внутренно передергиваетъ
при имени Южкина, которому она очень симпа­
тизируетъ и потому не хочетъ, чтобы другіе
замѣчали эту симпатію; но, тѣмъ не менѣе,
уколотая Дарья Михайловна говоритъ, что поне­
дѣльниковъ Марья Ивановны она не забудетъ
и Южкину приглашеніе передастъ, а внутрен­
но Марью Ивановну посылаетъ къ чорту и
обдумываетъ, въ какомъ платьѣ будетъ у нея
въ первый понедѣльникъ.
— У насъ понедѣльники, monsieur Коров­
никовъ, надѣюсь васъ видѣть. Маша, Катя,
Лиза и Саша очень рады будутъ вамъ..; У
насъ такое веселое общество... такъ все это
радушно, семейпо; болтаемъ, поемъ, танцуемъ..
Такъ можно на васъ разсчитывать?
— Непремѣнно-съ!... И monsieur Коробня
ковъ кланяется съ наипріятнѣйшею улыбкою.
Приготовленія къ званымъ днямъ отличаются
такимъ характеромъ только въ среднемъ и
преимущественно въ чиновномъ—замѣтьте въ
чиновномъ, но не въ чиновничьемъ кругу (это
однимъ градусомъ выше, т. е. тамъ, гдѣ гос­
подствуетъ штабъ-офицерскій рангъ и теплота
извѣстнаго рода). Въ кругу beau mond а это
дѣлается совсѣмъ иначе; тамъ хозяйка, при
случаѣ, между прочимъ и почти вскользь, объ­
являетъ, что въ такой-то день она постоянно
дома—и кончено; всѣ ужь такъ и знаютъ, что
сей сонъ означаетъ.
Первый назначенный вечеръ отличается для
хозяевъ особеннымъ значеніемъ и особенною
торжественностью; еще съ утра полотеры вне­
сли въ комнаты невыносимо-спиртуозный за-

53


— 828 —
пахъ мастики и умастили полы до сверкаю­
щаго лоску. Горничная съ лакеемъ всѣ сте­
кла перетерли, всю мебель крыломъ перепахнули, всѣ замки кирпичомъ перечистили. Марья
Ивановна—сама, вмѣстѣ съ кухаркой, утромъ
сбѣгали на Сѣнную за провйзіёй и въ конди­
терскую за дессертомъ.
Прохоръ Константиновичъ самъ съѣздилъ въ
винный погребъ и закупилъ рому, коньяку,
водокъ и винъ. Вина двухъ достоинствъ: по­
лучше — для его пр-ва и нѣкоихъ избранныхъ,
похуже—для остальныхъ смертныхъ. Прохоръ
Константиновичъ и картъ нѣсколько колодъ
купилъ, изъ коихъ одну игру атласную, —
собственно для его пр—ва; для его же пр-ва
купилъ онъ и особенно изящныя щеточки и
особенно изящные мѣлки. Заѣхалъ къ ТенъКате и купилъ сотню дорогихъ сигаръ въ
18 руб., собственно для его пр-ва и немногихъ
избранныхъ, коимъ разрѣшалось дымить вездѣ, во
всѣхъ комнатахъ; затѣмъ Прохоръ Константино­
вичъ заѣхалъ въ первый попавшійся табачный
магазинъ и купилъ сотню сигаръ Геллера, въ
три съ полтиною цѣною—для всѣхъ остальныхъ
смертныхъ, коимъ разрѣшалось дымить только
въ его собственномъ, Прохора Константиновича,
кабинетѣ, и то при дверяхъ затворенныхъ,
дабы Геллеровское зловоніе не проникало въ
другія комнаты и не першило въ горлѣ дамъ
и особъ возвышенныхъ.
И Прохоръ Константиновичъ, и Марья
Ивановна въ этотъ день почти и не обѣдаютъ;
имъ некогда, недосугъ, они слишкомъ ажитированы, слишкомъ погружены въ хлопоты и
распоряженія; они такъ только, кое-чего пере­
хватили изъ съѣдомаго—и опять за работу.
Маша, Катя, Лиза и Саша тоже въ страш­
ныхъ хлопотахъ и заботахъ. Онѣ, отъ ранняго
утра, загоняли и сбили съ ногъ свою горнич­
ную, которая то грѣла утюги и гладила имъ
юбки, шемизетки, рукавчики, то подшивала обор­
ки, то припекала волосы и завивала буклъ-d'аму­
ры. Марья Ивановна приказывала ей мыть под­
оконники,—Маша, Катя и Лиза съ Сашей при­
казывали убирать имъ головы, подшивать имъ
платья, сбѣгать на Невскій за пудрой и вымыть
поскорѣй тюлевые рукавчики. Происходилъ
антагонизмъ. Горничная не знала что дѣлать, на
что рѣшиться;—Маша, Катя и Лиза съ Сашей
выбѣгали въ кухню къ Марьѣ Ивановнѣ съ
выговоромъ; Марья Ивановна, съ выговоромъ
же, мчалась въ комнату Маши, Кати, Лизы и
Саши—обѣ стороны сталкивалисъ на пол-дорогѣ и подымалась семейная баталія:— крикъ,
шумъ, визгъ, пискъ, даже ругань, даже слезы,
потомъ опять визгъ и ругань — и наконецъ
хлопанье дверьми и финальная ругань на гор­
ничную, служившую въ этомъ случаѣ, въ нѣ­
которомъ родѣ, козломъ отпущенія.
Наконецъ, къ вечеру все это кое-какъ ула­
живалось. Марья Ивановна облекалась въ

новый чепецъ съ розовыми лентами и в
мильную пунцовую шаль съ турецкими р
дами, полученную ею въ приданое; М
Катя, Лиза и Саша тоже выкатывались в
лу какими-то распушенными амурами и
нимались съ особенной граціей ходить по
натѣ и заглядывать во всѣ зеркала —
какъ въ обыкновенное время онѣ никогда
заглядываютъ; то подойдутъ онѣ къ фортеп
но и попробуютъ голосъ, или пробренчатъ пф
ку, то опять примутся ходить съ особенн
граціей. Марья Ивановна повынимала изъ Щк
фика все фамильное серебро, весь хрусті
и занимается раскладкой, поизящнѣе и попДи]
нѣе, купленныхъ фруктовъ, конфектъ И
ренья, и раскладываетъ все это такимъ оАс
зомъ, чтобы на видъ казалось дессерту побЖі
ше, тогда какъ въ сущности его немного. Расин
дываетъ она и даетъ лакею инструкціи, какѣ
что и кому прежде подавать—«да чтобы перчрі
ки-то бѣлыя, нитяныя, надѣть не забылъ-бм
Прохоръ Константиновичъ самъ заранѣе откхжі
риваетъ вина и сигары, ставитъ пепельншЯ
присутствуетъ самолично при заправкѣ лакеи
лампъ и свѣчей и при чисткѣ зеленаго сукна і
ломберныхъ столахъ.
J
Наконецъ лампы зажжены, все въ поряд!
все готово. Марья Ивановна и Прохоръ КомИ
тиновичъ съ самодовольнымъ видомъ и ПО’^И
руки выходятъ въ «парадныя комнаты» по^в
ваться эффектомъ и посмотрѣть «каковъ В
видъ ».Общій видъ очень эффектенъ и ихъ сВ|
шенно удовлетворяетъ. Родительскимъ оН
они оглядываютъ дочерей—и дочери ихъ ■
влетворяютъ. Марья Ивановна въ одномъ Я
ку въ гостиной зажигаетъ «амбре» — пд
комнатамъ распространяется благоуханіе. Л
хоръ Константиновичъ очень доволенъ блаи
ханіѳмъ и думаетъ: будетъ ли его пр—вл
какъ лучше его встрѣтить, какою фразою, 1
кимъ привѣтствіемъ?
J
Марья Ивановна думаетъ, какъ бы всел
было поприличнѣе и какъ бы гости помені
чаю пили, поменьше дессерту брали и за уі
номъ на вино бы особенно не налегали. Mal
Катя, Лиза и Саша думаютъ о messieurs КІд
никовыхъ и о томъ, какъ онѣ хороши и инИд
ны, и какъ онѣ затмятъ всѣхъ подругъ Лб<!
и какъ всѣ, всѣ будутъ ими плѣняться... F
Бьетъ восемь часовъ, а гостей все ещоф>
Каковъ-то будетъ первый журъ-фиксъ? кЖь
онъ удастся?... Для перваго-то вѣдь и по^Д'
нужно было, для перваго такъ и ста|і
всѣ—потому: по первому будутъ судить,
вомъ,—какъ знать—быть можетъ и гово
станутъ.
Тонкое благовоніе несется по комната
лампы сіяютъ праздничнымъ свѣтомъ,
и порядокъ заявляютъ себя въ каждой і
вещицѣ—сердца бьются и переполнен
данія, надеждъ п мечтаній—и вотъ...

/


— 829 —
«Назначенный
вечеръ».первый звораздается
въ раздается
прихожей
fíjjtучно
прихожей
звучно
зво­
—
и
сердца
хозяевъ
екнули.
Первый зво­
нокъ...
на первомъ вечерѣ!... Кого-то даетъ онъ,
[или
Прохора
Константиновича
и его
ки­
іъвотъ
возвѣщаетъ?
—быть
можетъ залы
о самомъ
I fioтреволненія
ГЛАВА
ВТОРАЯ,
— растворяется
и покапяченія
Марьи
Ивановны, дверь
подъ названіемъ:
вѣ!...
зріается... увы (первое разочарованіе) не его
ікей и пошелъ
дверь.
Прохоръ
пр—во,
не ange-отворять
Коровниковъ,
а просто
—
Константиновичъ
поспѣшно чинушка,
обтянулъсъборты
¡маленькій сморчкообразный
ват<ю*тука,
подергалъ
книзу «да
свою
жилетку,­
кѳ| въ ушахъ
и съ медалью,
не постыдим
•откашлянулся въ руку, подобно дьячку передъ
опушенные
амуры,
въ видѣ Маши, Кати,
чтедіемъ
апостола,
и, празднично-пріободрив[,
Саши,
тоже
вертятся
павами передъ
Іпись, нетерпѣливо сталъ заглядывать
издали
і.ломъ
и
охорашиваются
торопливо,
тщаіъ полурастворенную дверь залы. Но за ио
дверью
ю;
а
сами
думаютъ:
«вѣрно
это
ange-Koдикого еще не было видно...
іковъ!такъ
Ахъ!долго?
когда —
бы надо
онъ!..»
ƒ f-'Что
быть это самъ...

t

jeijo пр—во! екаетъ взволнованное сердчишко
Прохора Константиновича...
Марья Ивановна устраиваетъ на лицѣ своемъ
Подобающую обстоятельствамъ—милую, но цеІзную растяжку губъ, оправляетъ свою
овую шаль и, охорашиваясь вскользь пезеркаломъ, думаетъ: «кого-то тамъ чортъ
4»... долго что-то топаетъ въ прихожей...
, если бы его пр—во, такъ это другое бы
было!»

ся, которую онъ неукоснительно возлагалъ на
доя даже и въ «партикулярномъ сюртукѣ».
Прохоръ Константиновичъ!.. Марья ИваЕфВна!.. бормочетъ онъ, расшаркиваясь съ шиір&кймъ захватомъ ногою и весь превратившись
,вь наипріятнѣйшую улыбку.
Прохоръ Константиновичъ, у котораго улыб­
ка'свѣтло-торжественная вдругъ превратилась
въ кисловатую (а у Марьи Ивановны въ кислѣйшуюї подалъ гостю руку. Гость подлетѣлъ къ
Марьѣ Ивановнѣ въ надеждѣ облобызать ея
дамсцую ручку, которую Марья Ивановна, съ
¿воей стороны, располагала вручить ему только
^ля потрясенія. Гость уже подносилъ ее къ гу­
бамъ своимъ, какъ вдругъ на пол-дорогѣ, Марья
Ивановна, замѣтивъ эту эволюцію, вся какъ-то
Съежилась и сухо задержала руку, потянувъ ее
¡ж^адъ. Гость въ замѣшательствѣ чуть не стук­
нулся лбомъ о концы ея пальцевъ п очень окон-

фузился. Сконфузившись, обратился съ нелов­
кимъ, молчаливымъ поклономъ къ распушен­
нымъ амурамъ. Распушенные амуры плавно
понагинали слегка головы и поклонились въ ве­
личественномъ, но недовольномъ тонѣ.
— Ахъ, ты чортъ меня дери! думаетъ про
себя окончательно сконфуженный чинушка. И
нужно же мнѣ было полѣзть цѣловать! И дерну­
ло же меня придти сюда?!.. Ну, зачѣмъ, за­
чѣмъ, подлецъ! зачѣмъ, мерзавецъ! Для чего-о?
Всѣ находятся въ весьма неловкомъ затруд­
нительномъ положеніи. Чинушку хоть и звали
на понедѣльники, но звали такъ! en passant,
потому что другихъ звали, а онъ тутъ въ это
время подвернулся; не позвать—неловко, ну и
его позвали, въ надеждѣ, что мизерный чинуш­
ка никакъ не придетъ, а онъ подлецъ, какъ
нарочно, взялъ—да въ первый же разъ и при­
шелъ вотъ, да еще первымъ. Такіе мизерные
гости какъ-то ужь отъ Бога имѣютъ способ­
ность—всегда весьма не кстати являться пер­
выми и нежданными.
— Неугодно ли ко мнѣ въ кабинетъ? выру­
чаетъ и себя и его Прохоръ Константиновичъ.
Гость соглашается съ удовольствіемъ.
— Курнуть не прикажете ли? предложилъ
хозяинъ, пододвигая папиросы. Но гость ужь
намѣтилъ сигары дорогія—восемнадцати руб­
левыя и собственно длящего пр—ва пріугото­
вленныя.
— Нѣтъ-съ, ужь я лучше сигарочку, если
позволите.
’
— Сдѣлайте одолженіе! приглашаетъ обяза
тельный хозяинъ.
— И рука чинушечки тянется прямехонько
таки по направленію къ восемнадцати-рублевымъ.
— Ахъ! не берите этихъ, поспѣшно пред­
упреждаетъ его хозяинъ. Этихъ я вамъ не
рекомендую... это—такъ себѣ, посредственный
сортъ!.. А вотъ, если вы настоящій куриль­
щикъ и знатокъ, такъ я вамъ дамъ сигароч­
ку,—ужь могу сказать, что сигарочка!.. Пре­
лесть! (И хозяинъ лобызаетъ кончики своихъ
крестоперстно-сложенныхъ пальцевъ.)
Гость очень польщенъ такимъ вниманіемъ
къ своей особѣ и думаетъ: «ну, если это у тебя
дрянь называется, такъ какова же должна быть
та, которую я курить буду!»
Хозяинъ достаетъ Геллеровскую сигарку,
весьма любезно самъ обрѣзываетъ ее на гильо­
тинкѣ и подаетъ гостю.
— Вотъ-съ, рекомендую!..
Гость закуриваетъ, закуриваетъ—и все ни­
какъ раскурить не можетъ: сигарка углится ц ф
коптитъ. Наконецъ, ему удается преодолѣть
сію трудность. Онъ вбираетъ въ себя струю ды­
ма и закашлявшись морщится. — По комнатѣ
смрадно распространяется Геллеровское зло­
воніе.
— Ну, что? Какъ вам'ъ нравится? спрапш-


— 830 —
ваетъ хозяинъ съ такимъ видомъ, какъ будто
онъ убѣжденъ въ достоинствѣ своей сигары и
неминуемо требуетъ ей похвалы.
Да... сигарка ничего... хорошая сйгарка...
морщится и першится ею гость, наказуя себя
куреніемъ—только ради приличія.
— Хмъ!.. ничего!.. Вы,батенька, посмакуйте,
да вкуритесь въ нее сперва — докурите этакъ
до половины, а потомъ и говорите свое мнѣніе!..
Ужь я вамъ говорю, однимъ словомъ, что сига­
ра— прелесть! первый сортъ! Ужь я дурныхъ
вѣдь держать у себя не стану! да мнѣ оно и не
ловко... и нельзя даже держать дурныя...
— А что, его пр—во будетъ нынче у васъ?
мягко спрашиваетъ чинушечка, снова раскури­
вая свою сигарку, которая уже успѣла неровно
обуглиться и потухнуть.
— Да-a!... отвѣчаетъ съ самоувѣренной важ­
ностью хозяинъ, спуская это «c’a-а» нѣсколько
хриплымъ, гортаннымъ басомъ, что, какъ извѣ­
стно, весьма много способствуетъ солидности и
внушительности тона произносимой рѣчи, равно
какъ и полурычанія и полумычанія на букву
«э-э-э» и т. п. — Да-а! непремѣнно, непремѣн­
но будетъ! подтверждаетъ онъ, очень доволь­
ный, что гостю пришелъ въ голову вопросъ
«о его пр—объ «особіъ», которая такъ хо­
рошо знакома съ Прохоромъ Константинови­
чемъ и «запросто» бываетъ у него на вече­
рахъ — «какъ свой родной, почти какъ до­
машній».
Прохоръ Константиновичъ взглядываетъ на
часы — скоро девять, а еще никого нѣтъ —
одинъ только чинушка сидитъ въ кабинетѣ
и поминутно подбѣгаетъ къ свѣчкѣ раскури­
вать свою, то-и-дѣло гаснущую скверность.
Прохоръ Константиновичъ торопливо бѣжитъ
въ залу освѣдомиться—не пришелъ ли еще ктонибудь, хотя въ душѣ своей твердо убѣжденъ,
чТо іюка еще, кромѣ чинушки мизернаго, никто
не позвонилъ у двери и въ залѣ никто не пока­
зывался.
Амурамъ ужь надоѣло охорашиваться и па­
вами ходить по комнатѣ, и потому, разсѣвшись
. себѣ въ разныхъ углахъ по диванчикамъ, онѣ
уже дремлютъ потихоньку отъ ударяющей
скуки. Марья Ивановна сидитъ, какъ спичка,
на «хозяйкиномъ мѣстѣ» и злобственно пере­
дергиваетъ губами.
— Что это ихъ никого не несетъ нелегкая?
говоритъ она, обращаясь къ вошедшему Про­
хору Константиновичу.
Прохоръ Константиновичъ, не находясь —
какой дать отвѣтъ на это, только поднимаетъ
крерху брови и кверху же въ недоумѣніи пожи­
маетъ плечами. Амуры по диванчикамъ сонливо
позѣвываютъ.
— Пожалуй никто и не пріѣдетъ еще, про­
должаетъ Марья Ивановна.
— Пожалуй...
Вотъ это славно! Это будетъ прекрасно!

кипятится Марья Ивановна, вся въ 6arpoJ¡áb™
пятнахъ отъ злости. Что, если въ самомъ
никто не пріѣдетъ?.. Это... это чортъ знаетж
что! Для чего же мы тогда тратились? для ,Ч£гл
же мы заготовляли все—дёссертъ, чай, ужин'ш
готовили? Для чего же все это? Понагот^ціі
всего—а тутъ и жрать некому будетъ, хотлкті
окошко выкидывай! Это очень неблагорДоД
это даже неблагодарно съ ихъ стороны -®не'
пріѣзжать, когда ихъ звали, когда тутъ ц|^я $
кухня для нихъ настряпана! (Въ Марьѣ Жновнѣ, когда она en colère, говоритъ чиножігца даже и ве штабъ-офицерскаго ранга). -X *
Часы, между тѣмъ, грустно и mohotûBiq
бьютъ девять.
І
— Ну! хорошъ журъ-фиксь\ нечего ^Ка­
зать, очень хорошъ! Хоть бы одна какая со­
бака заѣхала! А все кто?—все вы, все вы,> вы, |
Прохоръ Константиновичъ, виноваты!
$
— Да я-то чѣмъ-жѳ, помилуй, матушка?! á
— Какъ чѣмъ? это мнѣ нравится!... А par
му, позвольте спросить, кому первому присілої
въ голову? кому? мнѣ, что-ли? Ну-съ, отвѣ­
чайте, отвѣчайте,—мнѣ?
— Да обоимъ намъ пришло...
— Лжешь! лжешь! безстыдникъ ты эдакой!
кричитъ Марья Ивановна. Тебѣ! тебѣ перво.і^і
пришла въ голову эта сумасбродная идея! TtÄко расходъ, только трата одна!
ф'
— Да тише вы, Христа ради! шопофгь
урезониваетъ Прохоръ Константиновичъ. Льтда на васъ нѣтъ! Что вы кричите-то?
чужіе люди слышатъ!
WV
— Kft) это чужіе люди? гдѣ ОНИ, ЭТИІЯ
жіе люди? Чинушка-то вашъ- несчастный,
въ кабинетѣ сидитъ? Это, что-ли, чужіе люки?
А плевать ему въ самую бороду, когда тжъ!
Вотъ нарочно же буду кричать, нарочно! пу­
скай его слушаетъ да не шатается вперед»!
— Maman! да тише вы! что это, въ за­
момъ дѣлѣ, скандалъ какой подымаете! флег­
матически откликаются съ диванчиковъ пбвѣ-.
Бывающіе амуры.
£
— Какъ чт' ? взвизгиваетъ Марья Иван®*
на, звонко всплеснувъ руками — такъ зво^о*
что чинушка въ кабинетѣ со страхомъ съежил­
ся и подумалъ: «Господи! ужь не драка ДЖ
тамъ!» и поспѣшно сталъ искать шапку,—hJ
шапка оказалась оставленною въ залѣ, а* вы
залу выйти онъ считалъ невозможнымъ л по­
тому остался на своемъ мѣстѣ, скорбя душою
и проклиная себя: — «зачѣмъ, молъ, дуракъ,
оселъ ты эдакой, пришелъ-то сюда! и чего азё-і
бѣ тутъ нужно было?»
— Какъ что? вопитъ между тѣмъ Март
Ивановна, и вы, дѣти родныя! и вы на мешу
на мать свою?!.. Ужь, я видно, не хозяйка
здѣсь! Меня здѣсь никто уважать не хочетъ
меня здѣсь каждый обижать можетъ! Я iâiiÀ
ка, я не хозяйка! А когда такъ—дѣлайтф^т
безъ меня сами, какъ знаете! Я совсѣмъ болы-


— 831 —
lia, я ухожу къ себѣ въ спальню и къ вашимъ
^остямъ не выйду!
И Марья Ивановна въ слезахъ удаляется
івъ свою спальную.
Въ это время въ прихожей раздается сильй звонокъ. Прохоръ Константиновичъ стоь совсѣмъ растерянный и ошалѣлый. Этимъ
шкомъ его, словно громомъ, пристукнуло.

(

Ивановна! умоляетъ супругъ, упавъ передъ
нею на колѣни и бія себя кулаками въ грудь
и ланиты. Не рѣжьте меня! Пощадите дѣтей
нашихъ! Вѣдь мы родители четырехъ птенчи­
ковъ! Я не стою васъ, Марья Ивановна, я
скотина, я подлецъ, мерзавецъ, я загубилъ
вашу жизнь—я чувствую это! Я все, все чув­
ствую! Вымещайте на мнѣ послѣ вечера, какъ
только вамъ угодно будетъ. Ну, даже прибейте
меня—я благодаренъ буду вамъ, но только
теперь, теперь-то умилосердитесь! Выйдите въ
залу!..
Марья Ивановна продолжаетъ рыдать, а въ
прихожей раздается новый звоцокъ.
— О, Господи! и чего они лѣзутъ?!. Чего
имъ нужно отъ меня?!. Вотъ казнь-то! воскли­
цаетъ, вспрыгивая съ колѣнъ, огорченный су­
пругъ. ломая въ отчаяніи руки.
Въ прихожей раздается еще одинъ и опятьтаки новый звонокъ.
— А что, какъ вдругъ его пр-во? молніей
мелькаетъ въ головѣ Прохора Константино­
вича—и онъ, недокончивъ моленій своихъ пе­
редъ женою, со всѣхъ ногъ бросается въ залу —
встрѣтить новоприбывшихъ и... быть можетт
самого «генерала»!
Но, слава Богу—это пока еще не его пр-во!
Это адъютантъ Дарьи Михайловны, Южкинт
и ange-Коробниковъ, а за ними Иванъ Гри­
горьевичъ—тотъ самый Иванъ Григорьевичъ,
который былъ званъ на выпивку и перекуску,
и который, узнавъ, что у Прохора Константи­
новича его пр-во бываетъ, обѣщался даже
надоѣсть хозяину своими посѣщеніями.
И всѣ они,—какъ на зло, какъ нарочно г
словно сговорившись—на первыхъ же словахт
освѣдомляются о Марьѣ Ивановнѣ.
— Марья Ивановна?., хм! хм!.. Она сей­
часъ выйдетъ... Катя, Лиза! Подите, поторо­
пите мамашу! спѣшитъ отдѣлаться Прохорт
Константиновичъ, старающійся, въ учащен­
ныхъ улыбкахъ и потираньи рукъ, сокрыті
свое замѣшательство.
Катя съ Лизой удаляются подъ сѣнь ма­
менькиной спальни, но черезъ нѣсколько вре­
мени кисло возвращаются назадъ—повидимому
безъ всякаго успѣха. Это обстоятельство. Д(
послѣдней степени ажитируетъ Прохора Кон­
стантиновича и онъ, на смѣну дочерямъ, стрем­
главъ бросается къ лону своей супруги. Воло­
сы его—дыбомъ, въ глазахъ его — слезы, ві
тѣлѣ нервическая дрожь. Самая-то суть на
стоящей истерики была не у Марьи Ивановны
а у Прохора Константиновича, въ эту тяжелу»
для него минуту. Прохоръ Константиновичъ
по истинѣ, былъ даже ужасенъ въ своемъ не­
обычайномъ паѳосѣ.
— Вы меня погубили! Вы меня зарѣзали
трагическимъ шопотомъ вопіетъ Прохоръ Кон
стантиновичъ. Вы убили судьбу нашихъ доче
рей—ихъ никто не возьметъ послѣ такого скан


— 832 —
дала... Вы испортили мою карьеру—такъ те­
перь же: мнѣ все равно! Вотъ, пріѣдетъ его
пр-во,—возьму и наговорю ему дерзостей, даже...
даже дамъ ему пощечину, при свидѣтеляхъ;
всѣхъ гостей перебью, не разбирая пола и
возраста, и въ шею вытолкаю! Пусть же меня
судятъ! Пусть меня судятъ—мой Богъ и мой
государь! Пусть я пойду подъ красную шапку,
въ солдаты, или въ рудники, въ Сибирь, на
поселеніе!.. Или лучше—пулю въ лобъ!.. Лучше
сейчасъ же повѣшусь, зарѣжусь, но не пере­
несу такого позора и скажу всѣмъ, что вы—
вы убійца своихъ дочерей!.. Иду!..
Прохоръ Константиновичъ, очевидно, отъ
отчаянія зарапортовался, но, тѣмъ не менѣе,
весьма рѣшительно бросился къ двери.
Истерику Марьи Ивановны какъ рукой сня­
ло. «Легче серны молодой» воспрянула она отъ
своего скорбнаго ложа въ догонку за благовѣр­
нымъ и принялась утѣшать и умиротворять
его очень супружески, съ большою нѣжностью.
Она никакъ не ожидала такого рѣшительнаго
порыва отъ своего муженька. Злость ея на
время угомонилась подъ другимъ, болѣе силь­
нымъ и неожиданнымъ впечатлѣніемъ.
А въ прихожей, между тѣмъ, безпрестанно
раздаются звонки. Народу набирается все боль­
ше и больше. Пріѣхали: Георгій Михайловичъ,
что по средамъ бываетъ въ оперѣ, и Юлія Фи­
липповна, у которой вечера по воскресеньямъ,
Иванъ Карлычъ, съ віолончелью, тотъ самый,
что музыкальные вечера по субботамъ состав­
ляетъ; подвалилъ и Филатъ Іонычъ, что по
средамъ и пятницамъ не ѣстъ скоромнаго, под­
катила и Фелисата Егоровна, что по пятни­
цамъ и средамъ ѣстъ постное—словомъ, почти
всѣ гости въ сборѣ и всѣ спрашиваютъ:
— А что же Прохоръ Константиновичъ? а
гдѣ же Марья Ивановна?
Катя и Лиза, освѣдомлявшіяся прежде объ
одной только маменькѣ, въ ея спальной, освѣ­
домляются теперь о папенькѣ и о маменькѣ—
вкупѣ, и выручаютъ ихъ передъ гостями, между
которыми начинаютъ уже ходить темные слухи
и смутныя предположенія относительно стран­
наго отсутствія хозяевъ. Мизерпый чппушка
кое-кому шепчетъ по секрету, что онъ слышалъ
изъ кабинета какіе-то горяченькіе крики и спо­
ры въ залѣ, и—не знаетъ навѣрное—но, ка­
жется, кто-то кого-то по щекѣ ударилъ. Гости
улыбались и сомнительно покачивали головами.
Маша, Катя, Лиза и Саша начинали уже те­
ряться, изобрѣтая благовидные предлоги отсут­
ствія милыхъ родителей и неся тяготы занима­
нія столь многочисленныхъ гостей.
Но вотъ — слава тебѣ Господи! — Прохоръ
Константиновичъ съ Марьей Ивановной пока­
зываются наконецъ въ гостиной, съ нѣкоторыми
невольными слѣдами разстройства на лицахъ
своихъ, извиняются п говорятъ, что они передъ
самымъ началомъ вечера получили отъ одного

родственника пренепріятное письмо, которое]
ихъ такъ сразило, огорчило и т. д., но что те-!
перь, благодаря нѣкоторымъ объясненіямъ, все,
оказалось сущимъ вздоромъ, нестоющимъ ника­
кого вниманія и что, съ этой минуты, они ВТ
полномъ распоряженіи своихъ милыхъ гостей,
которымъ такъ рады, такъ довольны, такъ бла­
годарны, и пр. и пр.
Гости, повѣсившіе было носы свои, замѣтнс
пріободрились, и разговоры пошли бойче, бы
стрѣй и веселѣй. Между тѣмъ, пробило десяті
часовъ.
— А что же, чайкомъ побалуютъ то алі
нѣтъ? говоритъ, подходя то къ одному, то кт
другому гостю, Иванъ Григорьевичъ, обладав,
шій достаточнымъ запасомъ желчности и лю­
бившій свертывать фразы своп на простонарод­
ный ладъ, подражая при этомъ манерѣ и про­
изношенію александриненскихъ артистовъ.
1
— Какой ужь тутъ чай! хозяева, слышно,
передралися, замѣчаетъ въ отвѣтъ на это
гость.
— Да намъ-то что же? коли ты позвалъ,
такъ, значитъ, и напитай меня! резонируетъ,
между тѣмъ, Иванъ Григорьевичъ и вслѣдъ за­
тѣмъ присовокупляетъ:
’
— Пойдемте-ка, батенька, лучше въ. каби­
нетъ,—тамъ, я видѣлъ, великолѣпныя сигары
стоятъ—такъ мы эдакъ, тово... попо’дчуемъ ими]
другъ друга!., угостимся!..
<
Когда Прохоръ Константиновичъ, послѣ озиаJ
ценной катастрофы, впервые вступилъ въ свои
кабинетъ, онъ чуть было не ахнулъ отъ неожи­
даннаго пораженія: по комнатѣ густо ходили
сѣдыя волны ароматнаго дыма. Геллеровская
скверность была нетронута, Тен-Катевская дра­
гоцѣнность въ сильномъ разореніи; даже ми­
зерный чинушка,—и тотъ, бросивъ недокурен­
нымъ рекомендованное ему произведеніе Гел­
лера. самовольно сосалъ гаванскую регалію п,
какъ нарочно,. изъ числа самыхъ отборныхъ,
пріуготовленныхъ для особы его пр-ва. «Боже
мой, Боже мой! будетъ ли теперь имѣть цѣну
и значеніе въ глазахъ его пр-ва эта превосход­
ная гавапна, если всѣ, если всякая дрянь ку­
ритъ у меня подобныя же? Это... это даже,’
можно' сказать, неуваженіе къ особѣ его пр-ва! »1
думалъ и терзался про себя и безъ того уже1
истерзанный Прохоръ Константиновичъ.
Но вотъ и половина одиннадцатаго, а его пр-ва
все пѣтъ какъ нѣтъ.
— Что же его пр-во? то и дѣло спрашиваютъ
нѣкоторыя особы изъ гостей, подходя ТО СПра-1
ва, то слѣва къ Прохору Константиновичу.
•
Тембръ голоса и самый видъ Прохора Кон­
стантиновича ужь не такъ самоувѣренны и гор­
ды, какъ были вначалѣ, когда онъ отвѣчала
чинушечкѣ: «его пр-во? — да-а! непремѣнно,
непремѣнно будетъ!» Теперь Прохоръ Констан­
тиновичъ смутно начпнаетъ чувствовать, что,
пожалуй и не будетъ, пожалуй и не пріѣдетт


— 833 —
его пр-во!., и потому онъ отвѣчаетъ съ недо­
умѣніемъ:
— Не понимаю, право, отчего это? Обѣ­
щался быть непремѣнно... Вѣрно задержало
что-нибудь... Можетъ и пріѣдетъ еще...
— Да, можетъ быть... сомнительно замѣ­
чаютъ гости и отходятъ отъ Прохора Констан­
тиновича...
Но одни отходятъ, а другіе подходятъ. И все
тотъ же неизмѣнный вопросъ: «а что же его-то
пр-во?» И чѣмъ больше проходитъ время, тѣмъ
чаще спрашиваютъ мучители-гости о его пр-вѣ,
и тѣмъ неувѣреннѣе, тѣмъ сконфуженнѣе ста­
новится Прохоръ Константиновичъ. Ушелъ
онъ, наконецъ, отъ гостей своихъ и сталъ въ
гостиной за широкою толстою занавѣсью гля­
дѣть въ окно—не подъѣдетъ ли наконецъ ка­
рета его пр-ва и тѣмъ избавитъ его отъ мучи­
тельной нравственной пытки.
Но карета не подъѣзжаетъ, а въ гостиную,
между тѣмъ, входятъ желчный Иванъ Гри­
горьевичъ и мизерный чинушка, не замѣчая,
что за занавѣской сокрытъ ихъ хозяинъ и
амфитріонъ Прохоръ Константиновичъ, что ве­
дутъ они разговоръ о немъ, чувствуетъ онъ
себя неловко, еще неловче выйти ему,—а ,по­
тому онъ остается какъ бы пригвожденнымъ
къ своему мѣсту и осужденъ судьбою выслуши­
вать слѣдующія рѣчи:
• ƒ — Чортъ знаетъ что! это, наконецъ, чистое
іЬинство! говоритъ сильно недовольный Иванъ
Григорьевичъ. Позвать людей и не дать имъ
порядочнаго пуншу даже! Эта Марья Ивановна,
іЦкъ видно, препорядочная скареда!
<— Охъ! яга-баба, чистая вѣдьма! замѣчаетъ
ві» отвѣтъ на это чинушка. Я вамъ скажу,—
к$£ъ она по щекамъ мужа сегодня отлупила:
ну, то-есть, мое почтеніе!
Быть не можетъ! восклицаетъ Иванъ
'Григорьевичъ, но восклицаетъ, очевидно, та­
кимъ тономъ, какъ будто ему очень пріятно,
что) Марья Ивановна Прохора Константино­
вич^, по щекамъ отлупила.
->- Ну, клянусь же вамъ, какъ честнбй чежЛЬкъ, самъ своими собственными глазами
изу другой комнаты видѣлъ! завѣряетъ съ убѣ­
дительными жестами чинушка. Взяла, эдакъ,
его за вихоръ—да со щеки нї щеку, со щеки
Há, щеку! такъ и отлупила!
J Ай, звѣрь же какой баба! Да, впрочемъ,
ему, ! дураку, такъ и надо. Вѣдь онъ дуракъ!
►Вы развѣ не знаете это?'—глупъ, батенька мой,
глупъ какъ пѣшка! совсѣмъ набитый дуракъ
выходитъ!
— Черезъ жену, говорятъ, и въ люди выріелъі покровитель вывезъ. И меныпая-то дочíta, говорятъ, не отъ пего, а отъ покровите­
ля!.. (Да п не одинъ тутъ покровптель-то былъ!
MhoAj. ихъ, покровителей-то этихъ ему нахо­
дилось!
■‘УтЩрохора Константиновича вся кровь къ

головѣ прихлынула, кулаки сжались и въ гл.
захъ потуманилось; онъ хотѣлъ броситься ш\
гнуснаго клеветника и поносителя, но... остал­
ся на мѣстѣ.
— А генералъ-то видно не будетъ! хе-хе-хе,
иронически замѣтилъ чинушка.
— Да, какъ же! держи карманъ! поѣдетъ къ
нимъ генералъ: не нашелъ онъ лучше вишь
ничего! Только къ таковскимъ и ѣздить гене­
раламъ!..
— Такъ для чего же говорятъ они это?
— А такъ вотъ—важности на себя напущаютъ, надо же вѣдь похвастаться! Да что,
одно слово—дураки и свиньи! пойдемте-ка луч­
ше, батенька, въ кабинетъ, возьмемъ по сига­
рочкѣ—благо порядочныя!
Прохоръ Константиновичъ не могъ еще со­
образиться съ мыслями, какъ вдругъ—въ пе­
редней раздался сильный, порывистый зво­
нокъ. Онъ выскочилъ на встрѣчу и... къ об­
щему изумленію столкнулся съ его пр-вомъ!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,
или свѣтозарный лучъ, отъ его пр-ва въ души
исходящій, и грустныя послѣдствія веселаго ве­
чера.

— Ваше пр-во! ваше пр-во! захлебывался
Прохоръ Константиновичъ отъ радости пере­
полнявшихъ его чувствъ. Чему обязаны мы
такому неожиданному подарку съ вашей сто­
роны?!.. Такое вниманіе... Вы, ваше пр-вог
можно сказать, осчастливили нашъ вечеръ сво­
имъ посѣщеніемъ...
— Очень радъ! очень радъ! съ достоин­
ствомъ, старчески отчеканивалъ великодушный
генералъ, проходя въ гостиную и, по пути
шествованія своего, надѣляя милостивыми кив­
ками всѣхъ гостей, подымавшихся съ покло­
нами отъ своихъ мѣстъ и старавшихся попасть­
ся на глаза его пр-ву.
Наконецъ-то лицо несчастнаго хозяина про­
сіяло. Вмѣстѣ съ тѣмъ просіяла и супруга со
чады и домочадцы. Просіяли и самые гости.
Они уже совсѣмъ было перестали уважать Про­
хора Константиновича, но теперь снова восчув­
ствовали къ нему уваженіе и даже симпатію
нѣкотораго рода; всѣмъ сдѣлалось какъ-то свѣт­
лѣе, теплѣе и привольнѣе, всѣ восчувствовали
умиленіе какое-то—и все это, какъ нѣкій магъ
и волшебникъ, внесъ со своимъ пріѣздомъ его
пр-во. Его пр-во, такъ сказать — пролилъ въ
сердца и души живительный и свѣтозарный
лучъ, изъ него исходящій. Надо сознаться,
что такая чудодѣйственная сила дана у насъ
токмо титулованнымъ персонамъ.
Итакъ, всѣ оживились. Одни только амурьі
распушенные, однѣ только дочери хозяйскія
пребывали въ злобѣ, по причинѣ ange-Коробпикова, который теперь въ ихъ глазахъ пере-


— 834 —
сталъ уже быть ange, а получилъ жестокое на­
званіе «измѣнника». Причиною всего этого
была все та же самая, заноза и шпилька,
Дарья Михайловна. Разодѣтая, блестящая, рас­
крашенная и подрисованная, она—при вечер­
немъ освѣщеніи—производила эффектъ необы­
чайный и по всѣмъ правамъ могла считаться
царицею вечера. Адъютантъ ея Южкинъ и
ange-Коробниковъ не отходили отъ нея все
время, и коварная женщина успѣла обольстить
и побѣдить нестойкое сердце сего послѣдняго,
чѣмъ была необыкновенно довольна, ибо ясно
видѣла злобу и зависть четырехъ молодыхъ и
свѣжихъ сестрицъ. Сестрицы, мечтавшія о
томъ, какъ онѣ будутъ блистать, первенство­
вать и плѣнять всѣхъ собою—не первенство­
вали, не блистали и не только-что никого не
плѣнили, но даже и ange-Коробникова утра­
тили.
Разговоры вообще шли весьма вяло и даже
сонно въ теченіе всего вечера—такъ что ти­
хій ангелъ не однажды пролеталъ между го­
стями и, сквозь отверстыя посредствомъ зѣво­
ты уста ихъ, заглядывалъ къ нимъ въ благо­
родную полость рта. Марья Ивановна, каждый
разъ какъ только показывался этотъ тихій
ангелъ, начинала внутренно кипятиться и отъ
того становилась еще болѣе натянутою и уже
рѣшительно теряла всякую способность зани­
мать своихъ милыхъ гостей. Не мало также
бѣсила ее и Дарья Михайловна, которая, ка­
жется, нарочно съ тою цѣлію и пріѣхала сюда,
дтобы бѣсить свою добрую знакомую Марью
Ивановну. Она одна только тараторила и смѣя­
лась цѣлый вечеръ безъ умолку, но все это
производила совершенно отдѣльно отъ прочихъ:
она, съ двумя своими адъютантами, удалилась
въ особый уголокъ, составила себѣ тамъ свое
собственное société, которому какъ будто ни до
чего и дѣла нѣтъ, и изволила оттуда разсы­
пать свой смѣхъ и свою веселость, для осталь­
ныхъ совсѣмъ непонятные. Дарья Михайловна
всегда старается изобразить изъ себя женщи­
ну эмансипированную, которой—«плевать, что
объ ней скажутъ» — и потому въ обществѣ
постоянно держитъ себя подобнымъ образомъ.
— Можетъ быть, меня тамъ, мерзкая, су­
дачитъ да осмѣиваетъ! думаетъ себѣ вскипя­
ченная Марья Ивановна.
— Увы! можетъ быть!., со вздохомъ отвѣ­
титъ ей безпристрастный бытописатель вече­
ровъ петербургскихъ.
И точно. Марьѣ Ивановнѣ съ ея супругомъ
и четырьмя амурами, и всему ихъ дому, и
всѣмъ гостямъ ихъ жутко достается отъ язычка
Дарьи Михайловны,—она всѣхъ ихъ, что на­
зывается, по косточкамъ перебираетъ, не за­
бывая, при этомъ, пылко стрѣлять глазами на
своихъ обожателей и принимать граціозно-ко­
кетливо-элегантныя позы.
Напрасно Марья Ивановна заставляла Катю

играть на фортепіано, Сашу пѣть, Лизу де­
кламировать, а Машу вести «умные разгово­
ры», чтобы заставить ихъ первенствовать въ
обществѣ—все напрасно! Все выходило натя­
нуто и некстати—все доставляло только тор­
жество Дарьѣ Михайловнѣ, которая рѣшительно
взяла пальму первенства въ гостиной Марьи
Ивановны.
Ея стрѣлянія глазами и граціозно-кокет­
ливо-элегантныя позы не ускользнули отъ взгля­
да его пр-ва, взгляда хотя и старческаго, но
внимательнаго и зоркаго. Его пр-во былъ тоже
любитель...
Прохоръ Константиновичъ вертѣлся передъ
нимъ, какъ бѣсъ передъ заутреней. Онъ пред­
ложилъ ему партію въ преферансъ, но его
пр-во отказался и даже каламбуръ изобразилъ
при этомъ:
— Въ преферансъ?.. Нѣтъ, я преферансу
не отдаю преферансу... хе, хе, хе!..
— Ха, ха, ха! го, го, го! хи, хи, хи! по­
добострастно разразились гости. Какъ это
тонко сказано—преферансъ и преферансу!., и
преферансу! Какой шутникъ право, какой пре­
красный бонмотистъ его пр-во!
— Я вѣдь только такъ... мимо ѣхалъ отъ
Николы Морскаго—тутъ, у одной знакомой не­
подалеку былъ. Его пр-во сказалъ это такимъ?
тономъ, что очевидно заставилъ предположит^
въ себѣ нѣкоторыя ловеласовскія наклонности
и покосился при этомъ на Дарью Михайловну
— ѣду, этта, мимо и вижу освѣщеніе—пр®
должалъ его пр-во — ну, и вспомнилъ, что js
васъ, кажется, четверги или понедѣльникѣ?
Вѣрно, думаю, понедѣльники, потому: освѣщевд^'
дай, думаю, заѣду! Отчего не заѣхать на ми­
нуту?—Ну и заѣхалъ...
*;•
— Осчастливили, ваше пр-во! истинно-осчастРливили! можно сказать, праздникъ душевяцр,
именины сердца доставили! кланялся ему меж^у
тѣмъ ХОЗЯИНЪ.
'li
— Ну, да! ну, да!., шамкалъ и жевалъ его
пр-во, такъ вотъ я и заѣхалъ... Отъ Никфбы
Морскаго, у знакомой одной тутъ... А въ цре-ферансъ я не желаю... Я не валетамъ и {►ух
замъ, а только дамамъ преферансъ отдайьхе, хе, хе!..
I
— Ха, ха, ха! хи, хи, хи!., го, го, го!., снова
подхватили гости, обрадовавшись чистымъ серд­
цемъ второму каламбуру его пр-ва. У его п!р-ва
талантъ, чистый талантъ!.. Какая тонкость! ка­
кой умъ! прямо хоть бери да записывай—и въ
Искру! Напечатаютъ, съ радостію напечатаютъ!
жужжатъ между собою умиленные гости.
Прохоръ Константиновичъ несетъ генералусигару, и генералъ закуриваетъ ее въ грсти-і
ной, гдѣ до него никому курить не разрѣша­
лось, да и теперь-то дозволяется тольк^ему
одному, какъ особѣ свойства почтеннаго^ ума
солиднаго и ранга возвышеннаго.
J
Его пр-во «мышинымъ жеребчикомъ» rff/içâ-


— 835 —
зфівается къ Дарьѣ Михайловнѣ. Дарья Ми­
хайловна разсыпается передъ его пр-вомъ и
пускаетъ въ ходъ всю свою любезность и всѣ
чарованія, коими за мигъ передъ симъ дѣй­
ствовала на Южкпна и ange-Коробникова, ны­
нѣ оставленныхъ и позабытыхъ ею. Да впро­
чемъ, адъютанты—по врожденному имъ чув­
ству почтительности—и сами почувствовали,
что они лишніе и благоразумно ретировались
къ четыремъ распушеннымъ амурамъ; но аму­
ры, находившіеся весь вечеръ въ злобственномъ расположеніи духа, съ сухостью отвергли
двухъ младыхъ соискателей. Онѣ уже рѣшили
не измѣнять взятому направленію и честно
дозлиться до конца вечера.
А Марья Ивановна кипятится еще болѣе
чѣмъ прежде, да и какъ же не кипятитьсято: его пр-во на нее, на хозяйку, почти и вни­
манія не обратилъ никакого, на дочерей ея
точно также; а съ первыхъ же словъ, словно
Южкинъ или Коробниковъ какой нибудь, под­
сѣлъ къ Дарьѣ Михайловнѣ и разсыпается пе­
редъ нею, званію и рангу, да и лѣтамъ сво­
имъ вовсе несоотвѣтственно. А Дарья Ми­
хайловна вполнѣ торжествуетъ: она чувствуетъ
свое могущество и понимаетъ, сколь много
успѣла, въ одинъ этотъ вечеръ, досадить и
насолить добрѣйшей и. милѣйшей своей знако­
мой Марьѣ Ивановнѣ.
Марья Ивановна истомилась, изстрадалась,
измучилась въ этотъ проклятый вечеръ, и по­
тому торопитъ лакея — накрывать столъ для
ужина—«авось, поскорѣе разъѣдутся, черти!»
думаетъ про себя гостепріимная дама.
И вотъ, ужинъ накрытъ и поданъ. Прохоръ
Константиновичъ повелъ мужскую половину
милыхъ гостей своихъ къ водкамъ и"закускамъ.
Иванъ Григорьевичъ, званый на перекуску
п выпивку, восчувствовалъ, что теперь насталъ
его часъ и приспѣла пора ему дѣйствовать. Съ
пріѣзда его пр-ва, Иванъ Григорьевичъ сдѣ­
лался вдругъ ласковѣе съ хозяиномъ, но сей
послѣдній не забылъ рѣчей своего вѣроломнаго
пріятеля, подслушанныхъ имъ въ гостийой и
потому съ Иваномъ Григорьевичемъ вдругъ
сталъ необыкновенно сухъ и холоденъ, а на
мизернаго чинушку не обращалъ ровно ника­
кого вниманія и давилъ его своимъ презрѣ­
ніемъ. Иванъ Григорьевичъ, не чувствуя за
собою никакой вины, рѣшительно становился
втупикъ отъ внезапной перемѣны къ нему
чувствъ всегда гостепріимнаго и благодушнаго
хозяина. Это его достаточнымъ образомъ озлило,
гакъ что онъ хотѣлъ даже удалиться, но раз­
мыслилъ, что безъ ужину и выпивки удалять­
ся не слѣдуетъ—потому что иначе, зачѣмъ же
было и вечеръ даромъ терять? Изливая на са­
йтомъ себѣ всю горечь злобы своей, Иванъ Гри­
горьевичъ угрюмо, съ косымъ подходцемъ, под­
ступилъ къ водкамъ и, въ придачу къ горечи
своей злобы, влилъ въ себя еще горечи англій­

ской, померанцовой, полынной, березовой и
иныхъ, въ количествѣ солидномъ — всего до
восьми большихъ рюмокъ, такъ что, садясь за
ужинъ, достаточно уже отяжелѣлъ.
Генералу было пріуготовлено мѣсто подлѣ
хозяйки, но взыгравшійся генералъ предпо­
челъ сѣсть на другое—подлѣ Дарьи Михай­
ловны. А въ этомъ мѣстѣ, какъ нарочно,
стояли плохія вина, которыя его пр-ву ни въ
какомъ случаѣ пить неподобаетъ. Прохоръ
Константиновичъ вдругъ очутился еще въ но­
вомъ и весьма затруднительномъ положеніи:—
какъ быть насчетъ винъ-то? окинулъ онъ гла­
зами столъ—и видитъ, что къ хорошимъ, до­
рогимъ бутылкамъ какъ-разъ подсѣлъ чуткій
на это дѣло Иванъ Григорьевичъ. Это наглое
обстоятельство вскипятило, наконецъ и Про-'
хора Константиновича. Недолго думая, онъ
взялъ да и переставилъ бутылки въ мѣста,
имъ соотвѣтственныя.
Иванъ Григорьевичъ замѣтилъ это и сталъ
размышлять о поступкѣ хозяина, уткнувъ не­
подвижные глаза свои въ тарелку.
— А! такъ ты такъ-то, гусь! размышлялъ
онъ внутренно. Зовешь пріятелей на выпивку,
да помоями ихъ подчуешь... Это—это оскорбле­
ніе чести! этого простить нельзя! что я, хуже''
что-ли какого нибудь генерала? А вотъ постой
же, я тебѣ докажу, какъ я хуже!
И Иванъ Григорьевичъ торжественно под­
нялся со своего мѣста. Жевавшіе и жамкавшіе
гости съ удивленіемъ обратили взоры свои на
Ивана Григорьевича и ждали, что это такое_
еще готовится? какой сюрпризъ неожиданный
имъ еще предстоитъ въ этотъ вечеръ?
— Господа! я прошу слова, началъ Иванъ
Григорьевичъ, солидно сгибая спину и обводя
изподлобья глазами все собраніе. Ваше пр-во,
позвольте мнѣ сказать спичъ!
— Сдѣлайте одолженіе, сдѣлайте одолже­
ніе: я очень люблю спичи! благодушно разрѣ­
шилъ растаявшій генералъ, ожидая, вѣроят­
но, что этотъ господинъ въ рѣчи своей пріят­
но пощекочетъ и его превосходительное само­
любіе.
— Прежде всего позвольте мнѣ, ваше пр-во.^
побезпокоить васъ своею просьбою!
— Сдѣлайте одолженіе, очень радъ... я—
все, что могу... любезно поддерживалъ генералъ
оратора.
— Ну, такъ налейте мнѣ лафиту изъ этой
бутылки, что стоитъ передъ вами — вотъ моя
просьба!
И Иванъ Григорьевичъ протянулъ къ ге­
нералу свой стаканъ. Генералъ очень любезно
налилъ.
— Балдарю, генералъ, балдарю! сказалъ
Иванъ Григорьевичъ, вдругъ измѣнивъ тонъ
свой, отчего его пр-во нѣсколько оскорбился,
особенно за слово «генералъ» вмѣсто «ваше,
пр-во».
ƒ


— 836 —
— А теперь слушайте. Господа! началъ тор­
жественно ораторъ. Какъ вы назовете того че­
ловѣка, который зоветъ васъ въ гости п уни­
жаетъ одного гостя передъ другимъ. По мо­
ему—всѣ гости равны и всѣ должны пить хо­
рошее вино. А брать и перемѣнять бутылки
на столѣ—ставить дорогое вино къ генералу,
а плохое остальнымъ гостямъ, это, по моему—
свинство, и человѣкъ такъ поступающій —
свинья! Мнѣ что за дѣло, что опъ генералъ?
продолжалъ Иванъ Григорьевичъ, тыкая ука­
зательнымъ перстомъ на его пр-во. Мнѣ до
него нѣтъ никакого дѣла. А на угощеніе ваше
я—плевать! Вотъ оно вамъ — ваше угощеніе’
заключилъ Иванъ Григорьевичъ, опрокинувъ
на столъ стаканъ съ лафитомъ, отчего сильно
пострадали хозяйская скатерть и платья близъсидящихъ гостей. Нѣсколько брызгъ попало
даже въ физіономію его пр-ва.
Генералъ сильно оскорбился и тотчасъ же,
не докончивъ трапезы, всталъ, обтираясь плат­
комъ, изъ-за стола. Оскорбленные и удивлен­
ные гости тоже поднялись со своихъ мѣстъ.
Иванъ Григорьевичъ, совершивъ сей герой­
скій поступокъ, грузно и геройски же опустил­
ся на свое мѣсто, снова уткнувъ исподлобья
неподвижные, стеклянные глаза въ свою та­
релку.
— Благодарю васъ... благодарю васъ! отнес­
ся раздраженный генералъ къ хозяину дома. Я
не надѣялся... встрѣтить здѣсь... такое оскор­
бленіе... благодарю! И онъ, взявъ свою шапку,
далравился къ выходу.
— Ваше пр-во! ваше пр-во!! пощадите! его
сейчасъ же выведутъ! вопилъ хозяинъ, ста­
раясь удержать генерала; но сей остался непре­
клоненъ и твердъ въ своемъ рѣшеніи.
— Вонъ! вонъ изъ моего дома, оскорбитель!
Людей сюда! вывести его! разразился ярост­
ный Прохоръ Константиновичъ, относясь къ
Ивану Григорьевичу. Явились лакей и кучеръ,
и оскорбителя вывели изъ залы и свели съ
лѣстницы, съ немалымъ однако сопротивле­
ніемъ и крикомъ съ его стороны. Забывшійся
^ѣванъ Григорьевичъ, въ борьбѣ своей, неодно­
кратно даже оскорбилъ нѣжный слухъ дамъ и
•дѣвицъ благовоспитанныхъ. Гости, не солоно
похлебавши, спѣшили послѣдовать примѣру
благоразумнаго генерала и удалялись, порицая
"Прохора же Константиновича и все его милое
гостепріимное семейство.
По удаленіи всѣхъ, между Прохоромъ Кон­
стантиновичемъ, Марьей Ивановной, Машей,
Лизой, Катей и Сашей, которыя всѣ были
истерзаны и истомлены морально и физически,
поднялась новая семейная трагедія, съ кри­
ками, воплями, рыданіями, пенями, бранью,
которая и завершилась всеобщей неукротимо¡ яростной баталіей.
L Но это уже составляетъ ихъ семейную тай­
ку, на которую 'бытописатель петербургскихъ

вечеровъ набрасываетъ завѣсу скромности V
молчанія.

II.

Radix Jalappae.
(совершенно сентиментальное приключеніе).

Rp. Radicis jalappae scrap, an um,
D. t. doses № duo.
Sig. Cap. unica vice pul. unum.
Dr. Dulcamara Purgatorius.

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

имѣющая предметомъ своимъ разсужденіе о
томъ, каковы бываютъ неисповѣдимыя судьбы
Провидѣнія, устрояющаго земныя обстоятельства
такъ, что два любящіяся сердца не могутъ най­
ти своей Аркадіи, и кромѣ того повѣствующая
объ окружающихъ оныя сердца зміяхъ и скор­
піяхъ, родственникахъ и покровителяхъ, и с
прочемъ.
Kennst du das Land, о мой возвышенный
сердцемъ читатель! но не ту благословенную
Land, wo die Citronen blühen, а ту Land, куда
эти CitTQiien, послѣ долгого плаванія, приво­
зятся, раскупориваются и доставляются въ милютиньг лавки,—то-есть Васильевскій островъ?
Если ты петербуржецъ—то, разумѣется, знаешь,
если же иногородный житель, то конечно слы­
халъ о Васильевскомъ славномъ островѣ; слѣдо­
вательно территорія предлежащаго тебѣ при­
ключенія болѣе или менѣе извѣстна.
Теперь слѣдуетъ самое дѣло,
Амалія любитъ Карла, Карлъ любитъ Амалію.
Любовь ихъ столь велика, чиста и возвы­
шенна, что благородный другъ Карла, Пегг
провизоръ Гутнахтъ, которому онъ открываетъ
завѣтныя тайны своего любящаго сердца, на­
зываетъ ихъ Herrmann und Dorothea.
Амалія свѣжа и прекрасна, какъ бутонъ
весенней, только-что распускающейся розы
Рейна; *Карлъ соченъ и свѣжъ, какъ благо­
уханный гроздъ далекаго, но родного Johannisberg’a.
Но увы!., въ то время, когда премудрый Зевесъ, воскликнувъ: «Nehmt euch die Welt»,
раздѣлилъ міръ всѣмъ смертнымъ, что было
вѣроятно послѣ того, какъ въ олимпійскомъ
казначействѣ его состояніе финансовъ оказа­
лось весьма неудовлетворительнымъ, вслѣдствіе
расточительнаго подарка прекрасной Данаѣ,
или когда одна изъ пріятныхъ ему нимфъ
вздумала попадуть античнаго Ловеласа,—не
отказалъ онъ на долю влюбленнымъ и любви
никакихъ благъ покоя и мирнаго блаженства,
а—словно-бы отмщеніе за свои собственныя
неудачи—предназначилъ ей, ранѣе какого-либо
сноснаго исхода, томиться среди терній, волчца
и горчицы. Вслѣдствіе такого недобросовѣст­
наго распоряженія со стороны Зевеса и наши


— 837 —
букоійческіе герои испытали много горестей тыкаетъ ее за вторую петлю своего фрака и не
и неудачъ прежде счастливой развязки, столь рѣзвится уже болѣе съ Амальхенъ, подобно ба­
нѣжно связующей ихъ розовыми ленточками рашку, а только скромно танцуетъ съ ней ино­
любви.
гда вальсъ или контрдансъ, подобно важному

Карлъ бѣденъ, но честенъ,—Амалія была
-.прекрасна, но богата. Въ то благословенное
/їремя, когда еще въ аккуратной молодости сво' Jèfl почтенный родитель прекрасной Амаліи,
Ярдамъ Адамычъ Штокфишъ, только-что начи­
налъ свою коммерцію, родитель Карла, ІоганнъÉ^ranrb фонъ - Шмандкухенъ, состоялъ у
въ солидномъ званіи конторщика и распо[теля, каковымъ и пребылъ до окончанія
хъ мирныхъ, аккуратныхъ и чистоплоть дней. Іоганнъ-Вольфгангъ нисколько не
дался своей рыцарскою частицею «фонъ»,
ь чуждъ сословныхъ отличій и считалъ себя
і У добрымъ и честнымъ филистеромъ, что завѣII Алъ любезному сыну своему Карлу,—единІ «венной отрасли его почтенной и золотушной
! 'фамиліи. Но скромному и цѣломудренному Кар||Ку неудалось занять мѣсто родителя у его па|®рона, ибо желѣзносердыя Парки пресѣкли нить
^Достопочтенныхъ дней Іоганна-Вольфганга въ
||Его еще время, когда четырнадцатилѣтній Карлъ
Жбѣгэтъ въ кургузенькой курточкѣ, съ сумкой
>•. плечо, въ добродѣтельную Petri-Schule
їу и £ве$дилъ велемудрые примѣры и правила
7 германскаго синтаксиса. По истеченіи же срока
его учебныхъ занятій, когда Карлу минуло дещйЪадцать лѣтъ, у патрона' не нашлось ни одщой свободной вакансіи; но онъ, помня старинI уныя заслуги и достоинства своего покойнаго
I ' конторщика, постарался опредѣлить Карла на
jM. контору къ одному своему собрату по коммергдѣ нашъ юный герой, преисполненный
Ч-^.фвѳтва сыновней признательности къ Адаму
■мцщмычу Штокфишу, продолжалъ и по настОя¿Жее время теченіе своего честнаго и добродѣІТжільнаго служенія.
Ахъ, промелькнули для Карла тѣ золотые
когда онъ вмѣстѣ съ маленькой АмальI £кенъ, подобно невиннымъ саксонскимъ бараш|.'1|амъ, рѣзвился въ отмѣнно-прибранномъ саЙідикѣ ея родителя, и когда этотъ самый родиудобно мирному, трудолюбивому и доброЗ^ЙѢтельному волу, услаждая досугъ свой зрѣли, rfiindwb’ ихъ невинныхъ игръ, именовалъ сію
і юнуѣ) <чету «маленькими супругомъ и супру• гой», причемъ иногда стиралъ набѣгавшую на
его рѣсницы слезу безкорыстнаго, буколичег скагО( удовольствія! Ахъ, промелькнули для
‘ Карла тѣ годы, когда за семейнымъ фришти4 Комъ’Или обѣдомъ ихъ сажали вмѣстѣ, другъ
J. подлѣ друга и подвязывали имъ у самаго под•V бородка чистыя салфетки, дабы они не марали
мильхъ-супомъ или соусомъ одежды!..
Теперь уже Карлъ, посѣщая иногда своего
торона, почтительно сидитъ поодаль отъ пре' фйсной подруги своего прекраснаго дѣтства,
цадіэдвязываетъ себѣ салфетки, а только за­

журавлю, какъ того требуетъ приличіе, хотя
наружность Карла и не походитъ на журав­
линую...
Да, промелькнули для Карла золотые годщ
его дѣтства и теперь онъ въ гостиной Адама
Адамыча по воскреснымъ, праздничнымъ и тор­
жественнымъ днямъ уже не что иное, какъ по­
кровительствуемый бѣдный молодой человѣкъ,
котораго сажаютъ на кончикъ обѣденнаго стола,
котораго (о прискорбіе!) обносятъ иногда вкус­
нымъ, но ужь чрезчуръ аккуратно, въ обрѣзъ
приготовленнымъ блюдомъ, которому даютъ раз­
ныя мелкія порученія, какія почему-нибудь не­
удобно или неловко дать лакею; котораго сажа­
ютъ играть въ карты, когда недостаетъ четвер­
таго партнера, и котораго наконецъ заставляютъ
танцевать, если кому-нибудь не хватаетъ ви­
зави или кавалера. Но Карлъ не ропщетъ! Карлъ
чувствуетъ, что онъ бѣдный молодой человѣкъ,
чувствуетъ, что онъ имѣетъ удовольствіе при­
сутствовать въ домѣ своего патрона, и слѣдова­
тельно долженъ быть доволенъ и счастливъ. А
пламенное сердце Карла знаетъ наконецъ и то,
что здѣсь, въ этомъ домѣ, находится его пред­
метъ,—а чего-чего не можетъ вытерпѣть и вы­
нести смертный для своего предмета!
Да, Карлъ былъ бѣдный, но честный молодой
нѣмецъ, пользовался уже изображеннымъ выше
соціальнымъ положеніемъ въ домѣ Адама Ада­
мыча Штокфишъ; но, тѣмъ не менѣе, между
нимъ и прекрасной Амаліей была любовь. Онъ
допустилъ созрѣть въ своей почтительной груди
этому высокому чувству, и не раскаялся, ибо
Амалія, съ своей стороны, была ему предана до
глубины дѣвственной нѣмецкой души.—Они по­
нимали другъ друга и питали сладостныя на­
дежды.
Однажды Карлъ танцовалъ съ Амаліей контрдансъ.
Карлъ стоялъ, приложивъ свою правую руку
къ своему лѣвому боку, не тамъ, гдѣ лежалъ
его тощій бумажникъ, но тамъ, гдѣ лежало его
переполненное пламенемъ сердце.—Амалія си­
дѣла подлѣ него, скромно опустя свои глазки.
Долго молчала Амалія, долго молчалъ и гля­
дѣлъ на нее Карлъ и наконецъ, вздохнувъ отъ
глубины души, золотушно произнесъ:
— Ахъ!
Амалія тоже вздохнула отъ глубины души и
тоже произнесла:
— Ach!
— О чемъ вы вздохнули, прелестная Амалія?
вопросилъ ее Карлъ
— Нѣтъ, я не вздохнула, милый мой Карлъ!
отвѣтствовала Амалія, но я слышала, какъ вы,
напротивъ того, вздохнули... О чемъ вы вздох­
нули, любезный мой Карлъ!


— 838 —
— Я вздохнулъ о томъ, о чемъ и вы-же вздох­
нули, прекрасная Амалія.
— А я о чемъ вздохнула? вопросила, вся
вспыхнувъ, Амалія.
— Вы вздохнули о томъ, что я васъ люблю!
отвѣтствовалъ, весь вспыхнувъ, Карлъ.
— Ия васъ люблю, мой милый Карлъ, про-*
шептала Амалія, и румянецъ ея при этомъ упо­
добился уже не рейнской розѣ, но роскошному
китайскому піону. Вамъ начинать эту фигуру,
добавила она, вставая со своего стула.
И Карлъ, счастливый Карлъ началъ эту фи­
гуру, весело тронувшись со своего мѣста.
— Амалія! вы будете моею супругою? спро­
силъ Карлъ послѣ кадрили, прогуливаясь вмѣ­
стѣ съ нею по залѣ.
— Да, я буду вашею супругою, милый мой
Карлъ, и вы будете моимъ супругомъ, отвѣчала
она.
— У насъ будутъ прекрасныя дѣти, милая
Амалія! проговорилъ, какъ-бы въ скобкахъ,
взволнованный Карлъ.
— Да, будутъ... но не надо говорить объ
этомъ, добрый мой Карлъ, замѣтила она, снова
уподобляясь великолѣпному китайскому піону.
— Отчего же не надо, прекрасная моя Ама­
лія? возразилъ улыбающійся Карлъ.
— Это нескромно... прошетала еще болѣе
краснѣющая Амалія.
— Отчего же нескромно? настаивалъ между
тѣмъ Карлъ: напротивъ, это очень скромно и я
ничѣмъ не оскорбляю вашу стыдливость... Да,
Амалія! у насъ будутъ прекрасныя дѣти! И ко­
гда вы подарпте меня дочерью, я назову ее въ
честь вашу Амаліей...
— Ach!
— О, не смущайтесь моими рѣчами; прекрас­
ная Амалія, не смущайтесь!—онѣ очень скром­
ны!.. А вы, если я вмѣсто дочери подарю васъ
сыномъ, вы какъ тогда назовете его?
— Карломъ... прошептала едва слышно Ама­
лія, въ третій разъ принимая цвѣтъ великолѣп­
наго піона.
— Нѣтъ, мы назовемъ его Адамомъ, отвѣт­
ствовалъ довольный собою Карлъ.
Но вдругъ ясное дотолѣ чело его подерну­
лось пасмурнымъ облакомъ задумчивости и пе­
чали.
— Но если ваши родители воспротивятся на­
шему счастью? мрачно вопросилъ онъ, еще того
мрачнѣе скрещивая на груди своей руки.
Въ отвѣтъ на это воспослѣдовало самое том­
ное и сентиментальное:
— Ach!
— Вы вздыхаете, моя прекрасная Амалія!.,
о, вы вздыхаете! значитъ, вы не надѣетесь на
мягкосердіе вашихъ добрыхъ родителей?
— Ach!., да, не надѣюсь..'.
— Увы!.. Гдѣ наше счастіе!.. Ужели заря
его угасаетъ?..

— Ach!., нѣтъ, нѣтъ! Она не можетфіугаснуть!..
Ì1
— Отчего-же не можетъ?.. Развѣ вы стаіько
меня любите, что воспослѣдуете за мной? Ж
— Да, милый мой Карлъ, я васъ люблф и
воспослѣдую за вамп хоть на край свѣта... ;*
— Хоть на край свѣта?.. .0, моя небесні**^
Амалія! Тогда мы, подобно Лолоттѣ и'І'глфану^
будемъ обитать въ одинокой пустынѣ, средниеленокудряваго лѣса, на берегу журчащаго ру­
чейка, въ уютной хижинѣ и будемъ питаться
плодами и кореньями... Неправда-ли, это б у дето
прекрасно, моя милая Амалія? вопросилъ КарйЗ’
на глазахъ котораго блистали слезы золотуць?
наго удовольствія.
„
щ
— Да, это будетъ прекрасно! подтвердила съ
восторгомъ Амалія, мы будемъ срывать цвѣтыудовольствія, и птички, воздавая хвалу Созда­
телю, станутъ услаждать насъ своимъ прі'дтнымЬ?
пѣніемъ! — Это будетъ прекрасно, милый моД
Карлъ!
fr
— О, конечно, прекрасно!., и вы клцнетес^
исполнить все ЭТО?
f
— Да, я клянусь! съ рѣшимостію выговорил^
Амалія.
e
— Дадимъ же обѣтъ умереть другъ для.д^та,.
предложилъ взволнованный Карлъ. Вы 'зияете,
что недавно еще два пламенныя сердца,. Цзъ по­
чтенныхъ нѣмецкихъ семействъ, окончи^и-емертью свою любовь... ихъ нашли за Лѣснымъ ин­
ститутомъ... Они застрѣлились... Тамъ терерь
и могилы ихъ находятся... Ахъ, Амалія!-это
очень трогательная и романическая исторія!..
Къ нимъ пріѣзжаетъ, вся публика/ знатныщдамы, и проливаютъ надъ ними- слезы. Могцльг
ихъ постоянно украшаются свѣжими розовыми. ¡
цвѣтами!.. Вѣдь и наши могилы тоже мойуто
украшаться прекрасными розами?!..
.
,.Д
— Ach! это будетъ очень прекрасно... Я со-»
гласна, произнесла довольная Амалія!..
-,ч
— О, моя Амалія!..
— О, мой Карлъ!..
í
И такимъ образомъ сіи два юныя яердца?
окончательно воспылали хроническою лю^овью-J
Придя домой, въ свою небольшую квартирку;
Карлъ бережно и аккуратно сложилъ своіффіуґчт
ную пару, оглядѣвъ предварительно, нѣтъ, ли на>
НЄЙ ПЯТНЫШКИ ИЛИ ПЫЛИНКИ, И ПОТОМЪ, BÓ3fJt&TÍ

годаривъ Провидѣніе за такой счасѣяиѣый:
день, предался отраднымъ й—юношескимъ
размышленіямъ о своей любви и о томъ, какъ
все это необыкновенно объяснилось, шйга €çrpa/->
ный и здоровый сонъ не смежилъ его счастдлцыі
вѣжды.
** \ ч.!
На другой день, окончивъ въ урочный-часъ
свои служебныя занятія и подкрѣпивъ свфи дра^
гоцѣнныя силы обѣдомъ у кухмпстеріпп Пійр^
лотты Карловны, Карлъ отправился къ своем«
искреннему и преданному другу, Herrn прови
зору Гутнахту.
’ 1
Herr провизоръ Гутнахтъ только-что всдадЗ


— 839 —
ь своего послѣ-обѣденнаго отдыха и курилъ
— Амалія! съ гордостью отвѣтствовалъ тор­
жествующій Карлъ.
Жскую сигару.
Пегг провизоръ сталъ считать по пальцамъ:.
.— Добрый мой Густавъ, другъ ли ты мнѣ,
— А,' м, а, л, і, я — это составляетъ шесть
кричалъ -Карлъ, простирая къ нему свои объбуквъ, ты на каждую букву долженъ выпить по
« — Да, я тебѣ другъ, милый мой Карлъ, и ты стакану въ честь твоей возлюбленной: итого
Л можешь сомнѣваться! отвѣтствовалъ Густавъ, шесть стакановъ... Я буду пить вмѣстѣ съ то­
бою... Человѣкъ! еще двѣ бутылки пива!
фключая Карла въ свои пахучія объятія.
і — И ты любишь меня?
И друзья проглотили по .шести стакановъ.
— Густавъ! воскликнулъ послѣ этого уми­
ш — О, да!., я люблю тебя, добрый мой Карлъ!
Л -у И я могу подѣлиться съ тобой моимъ сча- ленный Карлъ, имя твоей возлюбленной?
— Каролина! съ гордостью отвѣтствовалъ
немъ?..
— О, я готовъ принять и раздѣлить его съ торжествующій Густавъ.
Добрый Карлъ сталъ считать по пальцамъ:
^бою!
— К, а, р, о, л, и, н, а—итого восемь стака­
«— Итакъ узнай же, любезный мой Густавъ:
|частливъ, ибо я любимъ! заключилъ Карлъ, новъ! Пьемъ здоровье твоей милой Каролины!
снявъ торжественную позу маркиза Позы, провозгласилъ онъ, подымая заздравное пиво.
да молодая и прекрасная особа вчера откры- Человѣкъ! восемь бутылокъ пива!
Густавъ только со слезами пожалъ его руку,
мнѣ свои чувства и отдала на вѣки свое
и когда этотъ обрядъ осушенія восьми стака­
дце!
А ты открылъ и отдалъ? спросилъ во новъ былъ исполненъ, обратился съ такимъ
предложеніемъ къ Карлу: "
- мъ пунктуальный провизоръ.
— Милый мой Карлъ! эти заздравные тосты
О, к - ”е! и я тоже открылъ и отдалъ на
! мы
отдали другъ другу наши мы вкушали, такъ сказать, офиціально: вкусимъ-же теперь неофиціально наши заздрав­
ца!
_ - -будьте ные тосты!
- Итакъ,
же д: угъ г
ідеразъ
И онъ сталъ считать по пальцамъ:
Вотливы! за^гю
№»'
— А, пі, а, 1, ch, е, п—птого семь буквъ!
[мая КарЛа въ своихъ обт ■!
Затѣмъ и Карлъ сталъ считать по пальцамъ:
— Густавъ! воскликнулъ сноьси.... г генный
— К, а, г, о, 1, і, п, ch, е, п — птого десять
элъ.
Карлъ! отвѣтилъ на это восторженный стакановъ, милый мой Густавъ!
И друзья выпили уже неофиціально, сперва
'уставъ.
— Я хочу поплакать отъ избытка счастія... по семи въ честь Амальхенъ, а потомъ въ честь
ругъ! можешь ли ты раздѣлить со мною-; мои Каролинхенъ по десяти стакановъ баварскаго
Кроновскаго пива,—итого: по тридцати-одному
лѳзы?
Можешь ли ты сомнѣваться въ этоМъ, ми­ стакану на друга, или въ совокупности шесть­
ни мой Карлъ! О, да! я твой другъ и, слѣдова- десятъ два стакана. Это значитъ, что наши
фно, долженъ раздѣлить съ тобою твои слезы. добрые и благородные друзья на нынѣшній разъ
1Ї друзья точно раздѣлили переполнявшія кутили. О, какъ мило, какъ идеально-нѣмецки
хъ слезы.
кутили они!.. Хоть бы въ ГейдельберА такъ
' — Густавъ! воскликнулъ снова восторженный кутить!
‘арлъ.
Между тѣмъ крылатый полетъ сѣдовласаго
/- Карлъ! отвѣтствовалъ на это восторжен- времени совершался обычнымъ чередомъ, а
Густавъ.
пламенная любовь все болѣе и болѣе зрѣла въ
}— Можешь ли ты раздѣлить со мною друже- геснеровскихъ сердцахъ добраго Карла и пре­
кую, добрую бутылку пива? вопросилъ герой красной Амаліи.
ашъ растроганнымъ голосомъ.
— Но ахъ!.. Нѣтъ въ мірѣ болѣе Аркадіи п
— О! съ моимъ большимъ удовольствіемъ! и сколь-бы ни тщились возвратить или создать ее
югу отъ себя предложить тебѣ дружескую до- снова на Васильевскомъ острову пылкія, нѣж­
рую сигару: это хорошая рижская сигара!
ныя сердца,—прекрасная Аркадія, съ ея ба­
О, благодарю... благодарю тебя, добрый рашками, не возвращается, а только въ пре­
Густавъ! Я всегда былъ увѣренъ, что ты лестныхъ грезахъ дразнитъ своихъ искателей
ишь меня! заключилъ Карлъ, съ чувствомъ и вовсе неделикатно и неостроумно показываетъ
ожимая неизмѣнно дружескую руку Густава.
имъ’издали носъ, какъ та, всему міру извѣстная
И друзья немедленно же отправились in’s виньетка на легкомысленной Kladderadatsch.
Grün£ на Крестовскій островъ; гдѣ и потребоОднажды, въ одинъ пзъ воскресныхъ дней,
себѣ двѣ бутылки холоднаго пива.
Карлъ явился по обыкновенію къ своему па­
» •— Карлъ! воскликнулъ Пегг провизоръ, на­ трону, Адаму Адамычу Штокфишъ, для засви­
пѣнивъ стаканы янтарнымъ нектаромъ Кронов- дѣтельствованія своего почтенія.
скіго издѣлія, какъ зовутъ по пмени твою воз­
Здѣсь его встрѣтила блѣдная п нѣсколько
любленную?
встревоженная Амалія, и послѣ обычныхъ при-

И


— 840 —
йѣтствій, томно и сентиментально произнесла:
— Ach!
— О чемъ вы вздохнули, прелестная Амалія?
— Я о томъ вздохнула, милый мой Карлъ,
что скоро заря нашего счастія должна зака­
титься.
— Зачѣмъ же ей закатываться?.. Она, на­
противъ того, не должна закатываться, замѣ­
тилъ разсудительный Карлъ.
— Увы!., мои родители желаютъ, чтобы она
закатилась!.. Вчера я сидѣла съ моими родите­
лями за фриштикомъ, и мои. родители сказали
мнѣ, что я уже дѣвица взрослая и что они же­
лали бы видѣть меня замужемъ... И мой naná
при этомъ спросилъ меня: какъ тебѣ, душенька,
нравится Конрадъ Иванычъ фонъ-Шельменъ?
— Какъ! этотъ богатый старикъ! перебилъ
пораженный Карлъ.
— Да, этотъ богатый старикъ, милый мой
Карлъ!.. Но я сказала, что онъ мнѣ не нра­
вится... Тогда naná сказалъ, что Конрадъ Ива­
нычъ почтенный и достойный человѣкъ и что
когда-нибудь онъ мнѣ понравится... Тогда мамѣ
остановила naná и сказала, что это нескромно
и что не все можно такъ высказывать при мо­
лодыхъ дѣвушкахъ.
— Амалія! перебилъ ее взволнованный Карлъ,
Амалія! жизнь или смерть? Я пойду къ твоему
nanà, завтра же въ десять часовъ приду къ
нему и стану просить у него твоей руки. Но
если онъ откажетъ, что тогда будетъ?..
— Что ты захочешь, то и должно быть—для
меня твоя воля священна, прекрасный- мой
Карлъ! отвѣчала съ покорностію кротко-сердеч­
ная Амалія.
— Согласна ли ты тогда умереть вмѣстѣ со
мною? мрачно спросилъ ее Карлъ.
— Да, я умру вмѣстѣ съ тобою! утверди­
тельно рѣшила прекрасная Амалія, отирая
слезы горести со своихъ пушистыхъ рѣсницъ.
— Клянись мнѣ въ этомъ! настаивалъ герои­
ческій Карлъ.
— Клянусь! клянусь моею любовью! отвѣт­
ствовала героическая Амалія.
— О, моя Амалія!..
— О, мой Карлъ!..
И вслѣдъ за этою клятвою злосчастные лю­
бовники отправились къ семейному фриштпку,
за которымъ возсѣдалъ уже достопочтенный
Адамъ Адамычъ Штокфишъ.
На другой день, трепещущій пламеннымъ
сердцемъ своимъ Карлъ со тщаніемъ повязалъ
на себя парадный бѣлый галстухъ, надѣлъ бѣ­
лую пикейную жилету и, облекшись въ свою
фрачную пару, отправился къ парикмахеру
привести въ лоснящееся состояніе свой подбо­
родокъ съ цвѣтущими розовыми щеками и за­
вить свои бѣлокурые волосы. Окончивъ благо­
получно эту операцію, онъ направилъ шагп свои
къ испытанному другу—Herr провизору Гутнахту, для того, во-первыхъ, чтобы Herr прови­

зоръ Гутнахтъ укрѣпилъ и одобрилъ еюсво^И
дружескими совѣтами и искреннимъ участі^И
передъ такимъ рѣшительнымъ, важнымъ
гомъ его жизни, какой предстоялъ ему чр^И
полчаса (аккуратно чрезъ полчаса!), а во-в^Я
рыхъ за тѣмъ, чтобы, для большей торжествуя
ности, вспрыснуть свой фракъ французские»
духами, всегда водившимися у Herr провизорѣ
Наконецъ, ровно въ десять часовъ, Каржь
вступилъ въ кабинетъ своего патрона, АдаК .
Адамыча Штокфиша.
R
Адамъ Адамычъ Штокфишъ указалъ мо.иМ
дому человѣку стулъ и спросилъ о причини
столь ранняго, неожиданнаго и экстраордина^И
наго посѣщенія.
Юный Карлъ собрался съ духомъ и начал^Н
— Мой почтеннѣйшій и добрѣйшій Адл^Н
Адамычъ! Я бѣдный, но честный молодой чеЬ^Н
вѣкъ и притомъ сынъ бѣцныхъ, но честныхьИ
извѣстныхъ вамъ родителей. Вы, Адамъ
мычъ, всегда были моимъ патрономъ и благоиИ
телемъ, вы заступили мнѣ мѣсто моего добриИ
покойнаго родителя (При этомъ Карлъ просиИ
зился). Сердце мое преисполнено къ вамъ сыяЬЯ
няго почтенія, преданности и благоговѣніЯЯ
вашсму_уму и достоинствамъ.
— Ты похвальной молодой человѣкъ!
брилъ его покровительственнымъ тонокъ АдпЛ
Адамычъ.
— Адамъ Адамычъ! продолжалъ ободренэдЛ
и растроганный герой нашъ:—о, Адамъ АдЯ
мычъ! я умѣю цѣнить и чувствовать Наши ря
хвалы и одобренія! Вникните въ слова мои
почтеннѣйшій Адамъ Адамычъ: когда Богъ са
творилъ перваго вашего соименника, онъ скЛ
залъ ему: «Адамъ!» и Адамъ отвѣтствовалъ *<Ж|
Господи!» Тогда Богъ сказалъ ему: «АдамЯ
неприлично быть тебѣ одному: Я намѣрева^Я
дать тебѣ прекрасную подругу Еву, съ кото)оЯ
ты будешь срывать цвѣты удовольствія». ИзЯ
этого Примѣра видно, что неприлично быть чЯ
ловѣку одному и что каждый человѣкъ долженЯ
жениться.
Я
— Да, да!., это совершенно справедл^Я
глубокомысленно замѣтилъ Адамъ Адамычъ. ' Я
— Адамъ Адамычъ! воскликнулъ до глубпцЯ
души своей растроганный Карлъ, я теперь в!
томъ положеніи, когда неприлично быть чело!
вѣку одному и когда всякій человѣкъ хочетЯ
жениться!
Я
— Что-жь, это похвально, сынъ мой, и tapi
препятствую твоему доброму намѣренію, оІѢІ
чалъ на это Адамъ Адамычъ, чрезвычайно фі
вольный сознаніемъ того, что онъ такой умный!
важный и почтенный человѣкъ, къ котором!
даже обращаются за совѣтами и одобреніемтя
въ столь экстраординарныхъ случаяхъ жпфпЛ
когда человѣку неприлично быть одному.
; Г
— О! Адамъ Адамычъ! воскликнулъ совертг
шенноужь обнадеженный герой нашъ: о! Адамта
Адамычъ! Вы сейчасъ только-что назвали’ мен^

.«В

фЯ
фЯ
IЯ


— Ö41 —
воимъ сыномъ—повторите же это еще разъ,
назовите Карла въ дѣйствительности ващимъ
цномъ, ибо Карлъ любитъ Амалію и Амалія
юбитъ Карла!
Адамъ Адамычъ величественно поднялся съ
воего мѣста и изъ гортани его вырвалось тра­
гическое:
— Ка-а-къ!?
Но Карлъ не смутился: онъ тоже поднялся
своего мѣста, и, чувствуя въ себѣ присутвіе титанической силы духа, воскликнулъ:
• — Да, Карлъ любитъ Амалію,—Амалія же
«битъ Карла?
а — Вонъ, дерзкій! heraus! возопилъ громо»сныи и зевсоподобный Адамъ Адамымъ:—и
Ягобы дерзновенная нога твоя отселѣ не осквер»ла порога моего благороднаго дома!—На это
варлЪ, сдерживая справедливое свое негодоваЖе, съ достоинствомъ отвѣтствовалъ:
1 — Карлъ-Фрпдрихъ-Адольфъ ^ояг-Шманд»хенъ, сынъ благороднаго Іоганна-Вольфганга
иояь - Шмандкухена, не можетъ осквернить
■ячьего благороднаго дома!
J— Вонъ, дерзновенный! возопилъ Адамъ
«Дамычъ, дѣлая рѣшительное движеніе своимъ
Ñw лакомъ.
Ж Тогда Карлъ - Фридрихъ - Адольфъ фонъ■Имандкухенъ, съ достоинствомъ взявъ свою
Густавъ
Гутнахтъпоклонился
приготовился
встрѣтить
■ляпу,
почтительно
своему
бывшеКг
Адамулицомъ
Адамычу
Штокфишу, и
Го патрону,
съ сіяющимъ
п распростертыми
Крдо вышелъ изъ его кабинета.
Ж За дверьми стояла прекрасная Амалія, кото­
вая слышала весь этотъ разговоръ.
S — Вы помните свою клятву, Амалія? торже­
ственно вопросилъ ее Карлъ.
ç'
я — Да, помню, отвѣтствовала трепещущая
Жмалія, но ach!..
ƒ
är— Приходите завтра ко мнѣ на квартиру,
Жь два часа—мы должны умереть, еще болѣе
■оржественно заключилъ Карлъ, живописно
Іказуя рукою въ потолокъ, долженствующій при
|томъ играть роль голубого, прекраснаго неба.
И вслѣдъ затѣмъ, почтительнѣйше откланяв­
шись,
покинулъи домъ
бывшаго своего
па­
і Съ онъ
рѣшимостію
непреклоннымъ
мужѳтрона.
¡гвомъ, сдѣлавшимъ бы честь любому древнему
имлянину
и даже
мудрому
Сократу, вступилъ
ГЛАВА
ВТОРАЯ
и ПОСЛѢДНЯЯ,
ьарлъ фонъ-Шмандкухенъ въ квартиру до­
лестнаго
друга своего
Гутнахта.
аключающая
въ Густава
себѣ: правдивое
описаніе

объятіями, но Карлъ фонъ-Щ^андкухецъ
ни чилея только таинствещ®®^6|и^Й?0йввдйЙ^
пожатіемъ руки, сѣлъ въ
гласилъ сдѣлать тоже самое и
Послѣ такого безмолвнаго и торйЕЕб^^Я^^
вступленія, воспослѣдовала еще болѣе '¿qÿrftâH
ственная пауза.
— Густавъ! другъ-ли ты мнѣ? вопросилъ
наконецъ Карлъ фонъ-Шмандкухенъ, доводя
уже до пес plus ultra свою таинственную тор­
жественность.
— Да, я тебѣ другъ, милый мой Карлъ, и ты
не можешь въ этомъ сомнѣваться! съ достоин­
ствомъ отвѣтствовалъ Густавъ, протягивая ему
РУЧ— Густавъ! достаточно-ли ты любишь меня?
— О!., послѣ милаго Бога, я прежде всего
равно люблю милаго Карла и милую Каролину!..
Какъ для милой Каролины, такъ и для милаго
Карла я готовъ все сдѣлать и всѣмъ пожертво­
вать!
— О, я никогда не сомнѣвался въ твоей люб­
ви и искренности!.. Итакъ, Густавъ, ты самъ
сказалъ сію минуту, что готовъ сдѣлатъ для меня
все; но сдѣлаешь-ли то, о чемъ я буду просить
тебя?
— О!.. Можешь-ли ты сомнѣваться! опять на­
чалъ было съ достоинствомъ Гутнахтъ.
— Дай мнѣ честное слово! недовѣрчиво под­
хватилъ Карлъ.
— Даю тебѣ мое благородное, фармацевтиче­
ское слово честнаго нѣмца! воскликнулъ торже­
ственно Густавъ.
— Клянись же мнѣ исполнить то, о чемъ я
намѣренъ просить тебя!
— Клянусь тебѣ исполнить все, о чемъ ты
намѣренъ просить меня, милый другъ мой Карлъ,
и что только будетъ въ моей и человѣческой воз­
можности.
— Итакъ, узнай же, возлюбленный мой Гу­
ставъ! трагически началъ Карлъ, съ сіяющимъ
лицомъ подымаясь со своего кресла, твой пре
данный Кардъ долженъ умереть!.. Когда завтра
ты отправишься кушать къ нашей доброй Шар­
лоттѣ Карловнѣ, твой преданный Карлъ долженъ
уже будетъ разстаться съ этимъ прекраснымъ
міромъ—еі'О уже не будетъ больше на свѣтѣ,
и
могила его украсится вѣнками изъ прекрас­
свиныхъ свѣжихъ розъ... Итакъ, мой другъ,
анія Карла фонъ-Шмандкухена съ Густавомъ
вспомни свое обѣщаніе и дай мнѣ двѣ дозы яду—
утнахтомъ, послѣдовавшія затѣмъ горестныя
Измышленія Herr провизора и его геніальную
для меня и для моей небесно-прекрасной Амаліи:
■ходку, обстоятельства сопровождавшія пригомы поклялись умереть вмѣстѣ!.. Не изумляйся,
рвленія къ смерти двухъ любящихся сердецъ и
не отговаривай меня и не печалься, мой Гу­
нѣчто прочее съ приличнымъ нравоученіемъ.
ставъ, но, какъ истинный другъ, пожми мнѣ
руку и скажи: «Карлъ! я одобряю твое прекрас­
ное и благородное намѣреніе—умри же, Карлъ,
съ мужествомъ и твердостью, какъ подобаетъ
герою! »
Но Herr провизоръ сидѣлъ какъ окаменѣлый,
п только глазами хлопалъ отъ изумленія.
— Вспомни же, Густавъ, свою клятву! я

¡


— 642 —
завтра утромъ, приду къ тебѣ за ядомъ, а те­
перь — прощай! заключилъ Карлъ и вышелъ
изъ комнаты.
Густавъ долго еще сидѣлъ въ безмолвномъ
и окаменѣломъ состояніи. Наконецъ онъ всталъ
и, для проясненія мыслей и сознанія въ много­
ученой головѣ своей, закурилъ рижскую си­
гару—и только тогда началъ соображать всѣ
обстоятельства, изъясненныя ему Карломъ.
«Карлъ долженъ умереть и его прекрасная
Амалія тоже должна умереть»... размышлялъ
онъ, разсуждая самъ лично со своею особой.
«Да, Карлъ долженъ умереть и я долженъ
предложить ему яду и сказать: «Карлъ!»... но
нѣтъ, какъ же это умереть Карлу*4.. Зачѣмъ
же умереть Карлу и покинуть друга своего
Густава? Это невозможно!.. Съ кѣмъ же тогда
этотъ бѣдный и покинутый другъ Густавъ бу­
детъ проводить свои мирные досуги? Съ кѣмъ
же онъ будетъ удаляться ins Grüne и пить
баварское пиво? Съ кѣмъ же онъ будетъ раз­
суждать, такъ философски разсуждать о неис­
черпаемой щедрости натуры и о безконечной
благости Провидѣнія и удивляться безконеч­
ности и разнообразію прекраснаго мірозданія?
Съ кѣмъ, наконецъ, будетъ онъ глядѣть на
звѣздное ночное небо и читать Кернера, изу­
мляться богатымъ, поэтическимъ красотамъ
Клопштока? Нѣтъ, это невозможно! Карлъ не
долженъ умирать!! Но ты, ты, безумецъ, ты,
близорукій слѣпецъ, ты, другъ его, Густавъ
Гутнахтъ, какъ ты не провидѣлъ его горест­
наго намѣренія, какъ ты допустилъ себя дать
столь безумную и столь грѣшную клятву ко­
торую ты долженъ исполнить!.. Да, ты дол­
женъ ее исполнить и взять на свою душу
смерть твоего друга Карла и его прекрасной
подруги! Ты долженъ отвѣтствовать за нихъ
предъ твоею совѣстью!.. О, Густавъ, Густавъ!.,
бѣдный,^злосчастный Густавъ!»
На другой день утромъ онъ поспѣшилъ по­
скорѣй уйти изъ дому, — добрая совѣсть его
не допускала передать лично орудіе смерти
своему другу, и онъ боялся, что взглядъ или
голосъ измѣнятъ ему передъ Карломъ, а по­
тому, отдавъ отраву въ двухъ порошкахъ хо­
зяйкѣ своей квартиры съ просьбою передать
ихъ Карлу, когда тотъ придетъ,—Herr про­
визоръ, опасаясь встрѣчи, чуть-что не бѣгомъ
спустился съ лѣстницы.
Дѣйствительно, Карлъ не замедлилъ явиться
п, узнавъ, что Herr провизора нѣтъ уже дома,
весьма сожалѣлъ о томъ, что доблестный другъ
его не можетъ пожать ему руки и сказать:
«Карлъ! я одобряю твое прекрасное и благо­
родное намѣреніе: умри-же Карлъ, съ муже­
ствомъ її твердостью, какъ подобаетъ герою!»
Къ двумъ часамъ пополудни небольшая квар­
тира Карла фонъ-Шмандкухена представляла
самое праздничное и аккуратно - чистоплотное
зрѣлище: полъ былъ вымытъ и начисто выло-

щенъ воскомъ, пыль сметена и счищена d
всевозможныхъ уголковъ и закоулковъ, стули
и кресла разставлены съ математической сии
метріей, постель завѣшана бѣлымъ, чисто вьі
мытымъ пологомъ, и посреди комнаты красовался
накрытый столъ съ различными вкуснымт
яствами п бутылкой шампанскаго; на столі
стояли только два прибора: это Карлъ прпг!
товилъ себѣ послѣдній «пиръ смерти».—По!
салфеткой каждаго прибора таинственно л
жалъ ядъ въ маленькомъ пакетѣ. Наконец!
когда часы пробили два, это прелестное ж£
лище озарилось новымъ благоуханнымъ св!
томъ: въ немъ появилась прекрасная, кан
бутонъ рейнской розы, Амалія.
1
— О, моя Амалія!
I
— О, мой Карлъ!
1
И возлюбленные заключили другъ друга !
пламенныя, но дѣвственныя и непорочні!
объятія.
I
— Мы должны черезъ часъ умереть, Ам!
лія! произнесъ торжественно Карлъ. Вотъ нал!
послѣдній пиръ смерти.
1
— О, да! должны! я знаю это, Карлъ!., о!
вѣтила съ твердымъ убѣжденіемъ Амалія, !
— Но не страшитъ-ли тебя это? готова-!
ты къ смерти, Амалія?
1
— Ахъ!., я готова, милый мой Жарл!
я приготовилась.—Взгляни на твою невѣсЛ
на мнѣ надѣто бѣлое кисейное платье и !
поясѣ бѣлая лента, а на груди свѣжая бѣла
роза—это будетъ символомъ моей невинное!
и непорочности! Пусть эта лента и роза гові
рятъ о нихъ и послѣ моей смерти... Вѣдь м|
умремъ невинными, Карлъ?
I
— 0!... можешь-ли ты въ томъ сомнѣватьсі
моя небесная Амалія?... съ благороднымъ ж|
стомъ отвѣтствовалъ ей Карлъ. Но врем
время, моя прекрасная невѣста! Я далъ ело!
моему милому другу Густаву, что когда ои
отправится кушать къ нашей доброй Шарлот!
Карловнѣ, насъ уже не будетъ на свѣтѣ.-J
Надобно честно и аккуратно исполнить
слово!
— Я готова, произнесла покорная Амалі
Тогда Карлъ заперъ на ключъ вхо
дверь своей квартиры, и ключъ этотъ торж
ственно выбросилъ за окно въ сосѣдній сад
гдѣ онъ канулъ въ густѣйшей травѣ.
Послѣ этого обстоятельства тотчасъ-же быі
приступлено къ послѣднему пиру смерти.
Герои, впрочемъ, кушали мало, потому
не хорошо кушать много передъ смертью II
такую трагическую минуту. Но Карлъ и Амалї
любили фрукты и обожали свѣжую малину |
сливками; желая казаться равнодушными я
смерти, они старались развлекаться постороі
ними разговорами, причемъ Амалія разсказа
вала, какъ она отпросилась у родителей 1
часу пополудни къ пастору и какъ они |
отпустили, и какъ она, вмѣсто пастора, пр|

a


— 843 —
шла къ своему милому Карлу. Разсуждая та­
кимъ образомъ, они кушали любимые свои
фрукты и незамѣтно опустошили по глубокой
тарелкѣ малины со свѣжими густыми сливка­
ми: это вѣдь не пища, а только невинное ла­
комство.
Наконецъ Карлъ торжественно откупорилъ
бутылку шампанскаго и напѣнилъ имъ два
большіе бокала. Черезъ минуту отрава была
всыпана въ золотистую кристальную влагу, ге­
рои чокнулись, слились въ крѣпкое лобзаніе и
потомъ разомъ осушили бокалы.
— Да здравствуетъ смерть! воскликнулъ во­
сторженный Карлъ.
— Да здравствуетъ ядъ! отвѣтила востор­
женная Амалія.
— О, моя вѣрная подруга! произнесъ уми,ленный духомъ и сердцемъ Карлъ: первый ку­
бокъ былъ за нашу смерть, за наше непороч­
ное, чистое соединеніе предъ милымъ Богомъ
іи предъ милою будущностью, да будетъ-же
нашъ второй кубокъ за добраго ' нашего друга
Густава и за всѣхъ друзей и недруговъ надіихъ, которыхъ мы прощаемъ и благослов­
ляемъ.
— Да будетъ!, торжественно откликнулась
Амалія.
' И они выпили по второму большому бокалу.
— Теперь приготовимся къ смерти, начала
Амалія: пусть она найдетъ насъ юными, пре­
красными, улыбающимися, непорочными! Я
'распущу по плечамъ свои волосы, а ты, мимилый мой Карлъ, поди за ширмы и пере­
одѣнься въ твою фрачную пару, повяжи бѣлый
галстухъ и надѣнь бѣлый жилетъ.—Тогда мы
ляжемъ вмѣстѣ и умремъ, какъ дѣйственные
женихъ и невѣста! Неправда-ли, это будетъ
прекрасно, мой милый Карлъ?
— О, да, прекрасно, моя небесная Амалія!
я пойду тотчасъ-же переодѣнусь...
И Карлъ удалился за ширмы.
— Я готовъ, Амалія, отозвался онъ оттуда.
— Ия готова, Карлъ, откликнулась она изъ
комнаты.
— О, моя Амалія!
— О, мой Карлъ!
И тогда легли они вмѣстѣ, такіе прекрасные,
такіе чистые, возвышенные и благоуханные,
крѣпко обнялись другъ съ другомъ и съ твер­
достью рѣшились ждать прихода желанной
.смерти.
— О, моя прекрасная Амалія! началъ тогда
растроганный Карлъ, я прихожу въ идеальный,
поэтическій экстазъ, когда подумаю, что скоро
наши души совокупятся вмѣстѣ, въ надзвѣздномъ, голубомъ эѳирѣ, когда небесные ангелы
пріидутъ и вознесутъ ихъ въ своихъ священ­
ныхъ сосудахъ... О, какъ намъ сладостно будетъ
порхать тамъ, подобно рѣзвымъ мотылькамъ, въ
хорахъ этихъ небожителей, и вдвоемъ носиться
по свѣтлому пространству голубого эѳира, между
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО T IJ.

сверкающихъ звѣздъ, при сладкихъ звукахъ не­
бесной гармоніи! Неправда-ли, это будетъ пре­
красно, моя нѣжная Амалія?
— Ахъ, да, это будетъ очень прекрасно, воз­
любленный мой Карлъ!
— О, скажи мнѣ, предчувствуѳшь-ли ты тотъ
небесный ѳиміамъ, который будетъ окружать
насъ черезъ часъ!
— Да, милый мой Карлъ... какъ мы будемъ
счастливы черезъ часъ.
— О, да, черезъ одинъ только часъ, а мо­
жетъ еще и менѣе, моя прелестная подруга!
— О, мой Карлъ!...
— О, моя Амалія!
— Но скажи, ты еще не чувствуешь слѣдовъ
отравы?
— Я? нѣтъ еще, пока никакихъ; а ты, моя
Амалія?
— Ия тоже пока еще никакихъ....
— Впрочемъ, я какъ-будто, кажется, чув­
ствую немного... такъ, нѣсколько—въ желудкѣ...
— Ия, милый Карлъ, какъ-будто тоже чув­
ствую... О, какое счастіе! какое божественное
счастіе!
— На тебя дѣйствуетъ, Карлъ? нѣжно спро­
сила Амалія.
>
— Да. дѣйствуетъ.
— О, какое счастіе!..
— О, моя Амалія!..
— О, мой Карлъ!...
И опять на нѣсколько времени предались они
своимъ возвышеннымъ грезамъ. Но чѣмъ да­
лѣе бѣжало крылатое время, тѣмъ рѣчи ихъ
становились перерывистѣе, несвязнѣе, лица
блѣднѣли. Но Боже!.. Вотъ взволнованный
Карлъ вскочилъ съ постели, и какъ угорѣлый
заметался по комнатѣ...
Ядъ начиналъ производить уже свое дѣй­
ствіе.
!
Опрометью бросился онъ къ дверямъ—опро­
метью вскочила вслѣдъ за нимъ Амалія. Но
увы!., двери были заперты, а ключъ за окномъ,
въ травѣ сосѣдняго сада.
— Смерть! закричалъ отчаянный Карлъ.
— Смерть... я... умираю! повторила отчаян­
ная Амалія.
Наступилъ страшный, трагическій и неожи­
данный моментъ...
Между тѣмъ родители Амаліи, прождавъ лю­
безную дочь свою до четвертаго часу, сильно
перетревожились и послали къ пастору; но у
добраго пастора, конечно, Амалія не оказалась.
Тогда мелькнуло страшное, и увы! справедли­
вое предположеніе въ достопочтенной головѣ
Адама Адамыча, и онъ поспѣшно отправился
къ Карлу. Приходитъ во дворъ и спрашиваетъ
у дворника: не проходила-ли къ господину
Шмандкухену хорошо одѣтая особа? Оказы­
вается, что проходила. Адамъ Адамычъ подни­
мается вверхъ по лѣстницѣ, стучится въ
*•

54


— 844 —
дверь,—но дверь заперта. Онъ стучится шиб­
че, стучитъ изо всей силы, но изнутри никто
не откликается. Тогда Адамъ Адамычъ въ
ужасѣ бросается за полиціей и, при благодѣ­
тельномъ содѣйствіи сей блюстительницы град­
скаго спокойствія, дверь взломана и отворена...
Тогда изумленнымъ взорамъ сокрушеннаго
Адама Адамыча предстало страшное зрѣлище...
Онъ увидѣлъ остатки балтазарова пиршества.
Но Карла и Амаліи не было видно.
— Амалія, ты здѣсь? воскликнулъ въ го­
рести печальный и пораженный родитель.
—• Здѣсь, папа! жалобно отвѣтствовала изъза ширмъ трепещущая Амалія.
— Выходи сюда, моя заблудшая дочь!
— Я не смѣю и не могу, папа!
— Отчего ты не смѣешь и не можешь?
— Мнѣ стыдно...
— А-а-а! тебѣ стыдно?.. А Карлъ? Гдѣ ты,
негодный Карлъ?
— Я здѣсь, Адамъ Адамычъ! жалобно ото­
звался трепещущій Карлъ.
— Выходи сюда, негодяй!
— Я не смѣю и не могу...
— Отчего ты не смѣешь и не можешь?
— Мнѣ стыдно...
— А-а-а! тебѣ стыдно?., возгласилъ Адамъ
Адамычъ и отправился самъ за ширмы.
— О, мои заблудшія дѣти! говорилъ раз­
строенный Адамъ Адамычъ, выводя оттуда за
руки Карла и Амалію, вы причинили мнѣ
страшный позоръ на старости лѣтъ, вы осра­
мили мою честную нѣмецкую голову!.. Но уже
поздно! Я самъ виноватъ, я самъ первая при­
чина этому. Я вижу: вы невинны, но вы ви­
новны.—Я васъ прощаю! Вы любили и вы
любите другъ друга: будьте же счастливы!..
Станьте на колѣни,—я призову на васъ свое
родительское благословеніе.
И Амалія — скромная, стыдливая, цѣлому­
дренная Амалія, съ осторожностію подбирая свое
платьице, опустилась передъ отцомъ на колѣни
подлѣ своего возлюбленнаго Карла.

Johannisberger’a, котораго не мало было истреб •
лено на этой счастливой и буколической свадьбѣ.
Но всѣхъ веселѣе и всѣхъ счастливѣе былъ,
безъ сомнѣнія,, главный виновникъ столь сча­
стливой развязки сей пылкой любви, первый’
шаферъ Карла-Фридриха-Адольфа Шмандкухена—Herr провизоръ Густавъ Гутнахтъ.
Когда всѣ бокалы были полны искрометнаго
шампанскаго, а всѣ сердца искреннихъ пожй-’
ланій жениху и невѣстѣ, Herr провизоръ тор­
жественно поднялся со своего мѣста и произ­
несъ, со слезами на своихъ блиставшихъ сча- f
стіемъ глазахъ:
— Другъ мой Карлъ! мой добрый и благо-;
родный другъ Карлъ! Живи, плодись и размно-?’
жайся въ потомство и будь счастливъ со своего^
прекрасною подругою до конца своей жизни! '
Но помни, что первый твой другъ во всемъ^
мірѣ, въ сей и въ будущей жизни, это—бѣд-ÿ
ный, но честный нѣмецъ, провизоръ Густавъ-^
Артуръ-Францискъ Гутнахтъ. Да, милый мой*
Карлъ! Я твой другъ и я твой спаситель! Я’'
сказалъ себѣ: Карлъ не долженъ умирать и
вскричалъ: vivat, Herr провизоръ! Да, я—не*1
даромъ провизоръ! Меня озарила геніальная,,
мысль—и я подумалъ тогда: вѣдь Карлъ не*
знаетъ свойства ядовъ, и кто запретитъ мнЦ
дать ему то, чт0 я вздумаю? никто! Дамъ я?
имъ двѣ дозы Radicis Jalappæ! Да Radix."
jalappæ въ порошкѣ dosis scrupulum unum! этотакъ, геніально вѣрно! Это прослабитъ ихъ^
влюбленные порывы, Карлъ одумается и послѣ *
меня же поблагодаритъ за это и, кто знаетъ,
подумалъ я, быть можетъ это приведетъ ихъ
къ счастливымъ результатамъ! Такъ и случи-1
чилось. Моя добрая совѣсть ни передъ кѣмъ
не хочетъ скрывать этого! Пусть всѣ, пусть
весь міръ узнаетъ о торжествѣ дружбы и за­
пишетъ розовыми буквами наши имена на
своихъ великихъ скрижаляхъ! Да, мплый мой
Карлъ! будь другой на этомъ провизорскомъ
мѣстѣ, не Herr провизоръ Гутнахтъ^ а, поло­
жимъ, хотя Herr провизоръ Гутморгенъ, то
онъ быть можетъ ужь давно пожелалъ бы тебѣ
гутнахтъ! (При этомъ ораторъ живописно опу­
стилъ руку свою сперва долу, а потомъ под­
нялъ ее къ небу). Но теперь, въ эту мину­
ту, Herr провизоръ Гутнахтъ отъ души го­
воритъ тебѣ гутморгенъ\ будемъ же довольны
и счастливы, милые друзья мои! заключилъ онъ,,
подымая бокалъ свой надъ головою—и дружное
русское «ура!» загремѣло въ отвѣтъ на этотъ«
дружескій нѣмецкій спичъ...
И всѣ были довольны и счастливы.

Черезъ недѣлю была ихъ торжественная
свадьба.
Гости по-нѣмецки пили шампанское и по­
русски кричали: «ура!»
Женихъ и невѣста были прекрасны.
Ибо:
Амалія любила Карла,—Карлъ любилъ Ама­
лію.
И столь была велика, чиста, возвышенна
и благоуханна любовь ихъ, что всѣ приписы­
вали имъ нѣжный эпитетъ:
НРАВОУЧЕНІЕ.
«Herrmann und Dorothea».
Смертный! не предавайся слишкомъ пылкой
Амалія была свѣжа и прекрасна, какъ бу­
тонъ весенней только-что распустившейся розы и безразсудной любви, ибо она не всегда ве­
Рейна;—Карлъ былъ соченъ и свѣжъ, какъ детъ къ такимъ счастливымъ послѣдствіямъ и
благоуханный гроздъ далекаго, но родного результатамъ! Но вотъ тебѣ мудрое житейское


— 845 —
правило: чисто и бережно носи свое платье,
старайся всегда имѣть при себѣ другомъ чело­
вѣка, подобнаго Herr провизору Гутнахту и,
для охлажденія своихъ влюбленныхъ порывовъ,
держи въ виду приведенный эпиграфомъ ре­
цептъ Radiéis Jalappæ, и будешь ты счастливъ
и долголѣтенъ на земли! Въ крайнемъ же слу­
чаѣ обращайся за мудрыми совѣтами къ опыт­
ному врачу, каковымъ можетъ всегда тебѣ
быть
душевно преданный и постоянно готовый къ услу­
гамъ твоимъ докторъ медицины

D u camard-Purgatori as.
III.

Рыбари-аматеры.
Петербургскіе дачники по преимуществу ры­
боловы. Ужь не говоримъ о тѣхъ изъ нихъ,
кои обитаютъ близъ многоводныхъ береговъ
Невы (эти-то ужь непремѣнно удятъ), но возь­
мемъ въ расчетъ дачника, не имѣющаго сча­
стія обитать по вышеозначеннымъ берегамъ и
предаваться услажденію себя флюсами, насмор­
ками, катаррами и тому подобными пріятства­
ми. Мы возьмемъ дачника, совершенно изо­
лированнаго отъ водной стихіи, гдѣ нибудь
тамъ за малой Охтой, углубившагося въ какую
нибудь деревушку, отстоящую верстъ на семь
отъ Невскаго берега. Что-жь бы вы думали?
что онъ не будетъ удить?—какъ бы не такъ!—
будетъ, всенепремѣнно будетъ, да еще благо­
словитъ судьбу въ своемъ мирномъ, сельскомъ
занятіи. Часто у него не хватаетъ самоотверже­
нія идти пѣшкомъ за семь верстъ киселя хле­
бать,—въ такомъ случаѣ онъ тутъ же, по бли­
зости, произведетъ открытіе какой нибудь лу­
жицы, какого нибудь заглохшаго, заброшенна­
го, поганаго прудка, въ квадратную сажень ве­
личиною, и важно усядется съ удочкой на
брегѣ своего открытія.
— Что вы здѣсь творите, почтеннѣйшій?
вопрошаетъ его мимоидущій.
— Какъ «что?» развѣ не видите — рыбу
ужу! отвѣтствуетъ рыбарь съ оттѣнкомъ даже
нѣкотораго оскорбленія на столь неумѣстный
вопросъ.
— Да какая же здѣсь рыба? продолжаетъ
вопрошать мимоидущій скептикъ.
— Всякая!.. Вотъ—караси, напримѣръ, ве­
ликолѣпные! похваляется рыбарь и самодоволь­
но вытаскиваетъ лягушку.
— Это что же? карась? не отстаетъ отъ него
скептикъ.
— Нѣтъ, это лягушка, но это не въ счетъ!
отвиливаетъ на сеіі разъ огорченный рыбарь,
и увы! въ теченіе нѣсколькихъ часовъ крю­
чекъ его неукоснительно вытаскиваетъ, и
все не въ счетъ, однѣхъ только лягушекъ.
Онъ вытаскиваетъ ихъ постоянно и толь­

ко, ихъ, исключительно ихъ однѣхъ; а упор­
ный и непреклонный рыбарь все-таки акку­
ратно является каждый день—по нѣсколько
часовъ просиживать надъ лужей и съ истинно
любительскимъ замираніемъ сердца таскать
изъ нея свою законную добычу.
Такова уже идиллическая натура петербург­
скаго дачника. А ужь что касается до обита­
телей острововъ Петровскаго, Крестовскаго,
до поселенцевъ, сосланныхъ на вольную ка­
торгу въ топкія грязи Новой и Старой дере­
вень, до чернорѣченскихъ пустынножителей—
то да проститъ и разрѣшитъ имъ Господь Богъ
ихъ исключительную рыбоманію, коей они пре­
даются съ ожесточеніемъ, съ факирствомъ, даже
до забвенія своихъ священныхъ семейныхъ обя­
занностей и долга своей гражданской службы.
Да, милостивые государи, эти закоренѣлые,
ожесточенные рыбари — все отцы семействъ,
все граждане, все чиновники, изъ коихъ мно­
гіе суть весьма полезные столоначальники и
даже еще паче полезные начальники отдѣле­
ній. И вдругъ—вмѣсто присущаго имъ по долгу
рвенія служебнаго, ихъ всецѣло поглощаетъ
рвеніе рыболовное.
— Иванъ Иванычъ! А, Иванъ Иванычъ!
Да что это такое? Просто ни-н'й-что не похо­
же! Стоитъ себѣ на мосту съ пяти часовъ
утра и про должность забылъ! Ступай ты, Бога
ради, домой—въ департаментъ пора! кричитъ
рыболову Марья Ивановна, его законная и при­
томъ тучнѣющая половина, съ неудовольствіемъ
приближаясь къ своему рыбовѣрному.
— Клюетъ, клюетъ! кажись, клюетъ, шельма,
клюетъ, бестія! бормочетъ про себя Иванъ
Ивановичъ, не обращая ни малѣйшаго внима­
нія на возгласы законной половины.
— Создатель ты мой, батюшка! Вотъ нака-.
занЬе-то! вопіетъ .Марья Ивановна, трагически
поднявъ взоры и плечи свои горѣ — къ небе­
самъ, и для пущей выразительности вспле­
снувъ руками. Камень ты, безчувственный ты
человѣкъ! Слышишь ли ты, что говорятъ-то
тебѣ! Въ должность пора!
— А те-те-те! кажись, взяла!., нѣтъ, не
взяла... нѣтъ, не взяла... наровитъ только, наровитъ; каналья! бормочетъ Иванъ Ивановичъ.
— Да что же это будетъ наконецъ! продол­
жаетъ Марья Ивановна. Извергъ ты рода че­
ловѣческаго, тиранъ ты эдакой! Ну, какой ты
мужъ, какой ты отецъ семейства — службу за­
былъ, чай забылъ, дѣтей, жену, все забылъ! По
ночамъ даже дома не ночуетъ, — знай только
удитъ себѣ! а я одна—не сплю, маюсь, словно
муха какая! Ни любви, ни состраданія въ тебѣ
нѣтъ!
— Сорвалась! сорвалась, проклятая, и чер­
вяка унесла! въ ужасѣ восклицаетъ Иванъ Ива­
новичъ и засимъ въ ярости обращается къ сво­
ей благовѣрной:
— Убирайся ты къ чорту, наконецъ! кри-г


— Ô46 —
чптъ онъ. Изъ-за тебя я, можетъ быть, щуку
упустилъ, баба ты эдакая ехидная! Чего лѣзешь!
Не пойду я въ должность, слышишь ли — не
пойду! и домой не пойду! Провались вы тамъ
всѣ!
— Ну, погоди жь ты, я жъ тебѣ наклею при­
ческу, если ты такъ поступаешь со мною! ко­
варно мыслитъ Марья Ивановна, огорченная и
оскорбленная, удаляясь отъ своего супруга, и
на пути шествія своего встрѣчается съ однимъ
бѣлогубымъ юношей петербургско - нѣмецкаго
происхожденія, на донъ-жуанскій поклонъ кото­
раго она впервые рѣшается отвѣчать обворожи­
тельно-благосклонной улыбкой.
*
* *
А Иванъ Ивановичъ стоитъ и удитъ...
*
* *
Главнѣйшими аренами рыболовной дѣятель­
ности у петербургскихъ дачниковъ являются
мосты: Петровскій, Елагино-Крестовскій, Старо­
деревенскій, Комендантскій и прочіе мосты и
мостишки постоянно бываютъ заняты неподвиж­
но-стоящими рыбарями. Въ какую бы пору дня
или ночи ни заглянули вы туда—рыбари-амате­
ры неукоснительно присутствуютъ на своихъ
обычныхъ мѣстахъ и сосредоточенно удятъ.
Да, государи мои,—съ сокрушеніемъ повторяю
вамъ—въ этомъ упорномъ занятіи есть нѣчто же­
стокосердое, нѣчто факирское, подвижническое!
*
* *
Иванъ Ивановичъ стоитъ и удитъ...
*
* *
печетъ нестерпимо; оно давно уже на­
калило деревянныя перила моста, давно уже
пропекло насквозь спй'ну усерднаго рыбаря, дав­
но уже три обильныхъ пота согнать съ него
успѣло.
♦
>
* *
Иванъ Ивановичъ стоитъ ц удитъ.
*
* *
Со всѣхъ концовъ горизонта поднимаются гу­
стыя, тяжелыя облака свинцово-бѣлаго цвѣта.
Облака группируются въ тучи; тучи застилаютъ
.весь небосклонъ. Вдали слышны раскаты грома.
Вотъ упали первыя тяжелыя капли дождя, за
ними засѣялъ частый, дробный прыскунѳцъ,
за прыскунцомъ — ливень какъ изъ ведра, ли­
вень продолжающійся гораздо болѣе часу—ры­
баря промочило до костей, одежда его, вся безъ
исключенія, подобно грецкой губкѣ, напиталась
влагою — хоть выжми! въ сапогахъ, за голени­
щами онъ точно также ощущаетъ обильное при­
сутствіе все той же небесной влаги; онъ весь
продрогъ, весь посинѣлъ, онъ чувствуетъ, нако­
нецъ, признаки начинающагося флюса и лихо­
радки—и что же?
♦
* *
Иванъ Ивановичъ стоитъ и удитъ...
*
* *
Снова проглянуло солнце и снова увидѣло
оно Ивана Ивановича на его обычномъ мѣстѣ.—

«Ну, гусь! думаетъ себѣ солнце, ничѣмъ-то не
проберешь тебя! Инъ ужь взять, что ли, да вы­
сушить сердешнаго?» И солнце .начинаетъ су­
шить доблестно-упорнаго чиновника.
Подходитъ къ Ивану Ивановичу другой Иванъ
Ивановичъ, тоже дачникъ, и дачникъ весьма та­
ки тучной комплекціи. Подходитъ онъ, выни­
маетъ часы, смотритъ на нихъ и молча стано­
вится позади рыбаря. Солнце и его печетъ не­
милосердно; щеки тучнаго Ивана Ивановича
уподобились клюквѣ подснѣжной и табаколюби­
вый носъ давно уже изображаетъ собою сизую
сливу, весь ликъ его блещетъ жемчужинами по­
ту,—а тучный Иванъ Ивановичъ забылъ даже
про то, что рискуетъ такимъ образомъ познако­
миться съ Кондрашкою, стоитъ себѣ надъ ры­
баремъ и только порою на часы поглядываетъ.
— Что вы стоите тутъ, Иванъ Ивановичъ?
говоритъ оборачиваясь къ нему рыбарь, только
теперь замѣтившій своего сосѣда.
— Да что, батенька, это ни-нА-что не похо­
же, въ самомъ дѣлѣ! отвѣтствуетъ тучный со­
сѣдъ, вотъ стою надъ вами ровно три часа и
двадцать семь минутъ и удивляюсь вашему
терпѣнію: — какъ это можно выстоять столько
времени на такой жарѣ и ловить рыбу.
Иванъ Ивановичъ любезно улыбается на ком­
плиментъ сосѣда, дѣлающій честь его терпѣнію
и снова сосредоточенно удитъ...
— Папаса, папаса! Мама обѣдать зоветъ?
супъ простылъ! издали кричатъ рыболову его
птенцы, взапуски приближаясь къ родителю.
— Убирайтесь вы, чертенята, не мѣшайте
тутъ! скажите тамъ, чтобы оставили мнѣ, я пос­
лѣ приду! распоряжается Иванъ Ивановичъ,
мимоходомъ спровадивъ отъ себя невинныхъ
птенцовъ, и снова принимается удить.
Птенцы съ кислыми губами возвращаются
подъ сѣнь родительскаго гнѣзда и объявляютъ,
что «папаса не пойдетъ обѣдать и очень сер­
дится, и прогналъ ихъ».
— Ну и пусть его нейдетъ, когда такъ! по­
рѣшаетъ Марья Ивановна.
Но одной обѣдать ей скучно, болтать весь
день съ кухаркой, нянькой да дѣтьми и еще то­
го скучнѣе. Марья Ивановна выходитъ въ свой
двухъ-саженный палисадникъ, а въ это время,
какъ нарочно словно, проходитъ мимо бѣлогу­
бый молодой человѣкъ и останавливается по­
болтать у калитки:
— Жарко... говоритъ онъ, съ волненьемъ со­
зерцая красоты Марьи Ивановны.
— Жарко... отвѣтствуетъ Марья Ивановна,
созерцая бѣдогубаго молодого человѣка.
— А Иванъ Иванычъ... тамъ? вопрошаетъ
онъ.
— Иванъ Иванычъ?.. Тамъ, отвѣтствуетъ
она.
— Онъ все тамъ, а вы все однѣ?
— Все одна... возражаетъ Марья Ивановна
и затѣмъ прибавляетъ: не хотите-ли обѣдать?


— 847 —
— Обѣдать? отчего же?., я обѣдать всег­
да... съ удовольствіемъ.
— Такъ милости просимъ, не взыщите, чѣмъ
Богъ послалъ... вы меня развлекать будете...
Бѣлогубый Донъ-Жуанъ въ телячьемъ востор­
гѣ цѣлуетъ пухлую ручку Марьи Ивановны и
садится съ нею обѣдать...
*
* *
А Иванъ Ивановичъ стоитъ и удитъ...
*
* *
— Много вы поймали сегодня, Иванъ Ива­
новичъ? любопытствуетъ у него вечеромъ туч­
ный дачникъ.
— Да вотъ... плотву одну поймалъ, а могъ
бы поймать щуку или сига, чортъ возьми!
— Такъ-съ. Но все-таки и это трофей, за­
мѣчаетъ дачникъ, потому тутъ главное, конеч­
но—удовольствіе...
И оба расходятся необыкновенно довольные
другъ другомъ и собою.
На слѣдующіе дни Иванъ Ивановичъ точно
также стоитъ и удитъ, а бѣлогубый обѣдаетъ съ
Марьей Ивановной... И такъ все лѣто до пе­
реѣзда съ дачи.
Съ этимъ переѣздомъ Иванъ Ивановичъ те­
ряетъ, конечно, свое страстно-любимое занятіе,
зато пріобрѣтаетъ юнаго, друга дома въ лицѣ
бѣлогубаго молодого человѣка.
Вотъ, милостивые государи, къ какимъ по­
слѣдствіямъ ведетъ пагубная страсть петербург­
скихъ рыбарей! Оно конечно, — занятіе пріят­
ное, но тѣмъ не менѣе, можетъ случиться и такъ,
что, благодаря рыбоманіи, вдругъ потрясется цѣ­
лость очага семейнаго. И счастливъ при этомъ
тотъ Иванъ Ивановичъ, который, кромѣ поплав­
ка своей удочки, ничего болѣе не видйтъ и не
замѣчаетъ!
Но это не все еще, государи мои, нѣтъ, это
далеко не все! Пагубная страсть сія ведетъ да­
же и къ трагическимъ послѣдствіямъ, хотя тра­
гизмъ ихъ носитъ чисто мѣстный, жиденькій ха­
рактеръ; но тѣмъ не менѣе это все-таки трагизмъ.
Вотъ случай, коего свидѣтелемъ довелось быть
мнѣ, правдивому бытописателю нравовъ петер­
бургскихъ.
Иванъ Ивановичъ стоялъ себѣ на своемъ
обычномъ мѣстѣ, по срединѣ Елагино-Крестовскаго моста и предавался своему мирному заня­
тію. Онъ уже присутствовалъ тутъ битыхъ три
часа—и суровый рокъ, на сей разъ, рѣшительно
не желалъ ему благопріятствовать. Одно только
солнце, бросая отвѣсные лучи на спину Ивана
Ивсшовича, ухмылялось про себя, съ самымъ
скаредно-злостнымъ намѣреніемъ: «а вотъ по­
стой, молъ, я-жь тебя пропеку голубчика, я-жь
тебя, что называется, насквозь пронзительно
пропеку, погоди ты!» И точно: пропекаетъ от­
мѣнно. Но Иванъ Ивановичъ, устремивъ взоры
свои на поплавокъ героически презираетъ допе­
канія солнца съ такимъ рѣдкимъ стоицизмомъ.

коему не шутя позавидовали бы Сократъ и Се­
нека.
А отъ Елагина острова, важно-медленной
походкой, выступаетъ на мостъ мужъ нѣкій,
сѣдинами изукрашенный. И по виду и регаліей
мужа заключить можно,’ что онъ есть—по край­
ней мѣрѣ начальникъ отдѣленія. Мужъ насла­
ждается тишиною сельской природы и, опира­
ясь на посохъ, съ достоинствомъ выступаетъ по
мосту.
— Клюетъ!., клюетъ шельма!., клюетъ бестія!
бормочетъ про себя Иванъ Ивановичъ. А мужъ
въ это время уже въ двухъ шагахъ разстоянія
отъ рыбаря, поглощеннаго вниманіемъ своимъ
къ колебанію поплавка и потому незамѣчающаго
приближенія лица посторонняго.
—• Взяла! крикнулъ Ивінъ Ивановичъ — и
уда его описала въ воздухѣ дугу, сверкая на
концѣ чѣмъ-то трепетно-блестящимъ.
— Ай! пронзительно-громко раздалось въ
этотъ моментъ позади рыболова.
Рыболовъ обернулся и оцѣпенѣлъ отъ ужаса.
Передъ нимъ стоялъ его непосредственный на­
чальникъ, держался правою рукою за правую
щеку, тогда какъ между этими рукой и щекою
трепетала рыба.
Трепетанье рыбы, въ означенномъ и вовсе
для нея несвойственномъ мѣстѣ, было не болѣе
какъ моментальное, ибо перепуганный началь­
никъ тотчасъ же выпустилъ ее изъ своей руки,
но тѣмъ не менѣе фактъ существовалъ: рыба
трепетала, онъ ее осязалъ, а Иванъ Ивановичъ
зрѣлъ своими собственными очами. Положеніе,
по истинѣ, было экстраординарно и трагично.
Но высшій трагизмъ его^злосчастный Иванъ
Ивановичъ восчувствовалъ только въ тотъ мо­
ментъ, когда начальственная особа, придя въ
себя отъ испуга, изволила разсвирѣпѣть.
— Милостивый государь! съ грозной торже­
ственностью возгласила она, милостивый госу­
дарь! это что значитъ?!
Милостивый государь стоялъ ни живъ, ни
мертвъ и искренно желалъ провалиться въ воду.
— Какъ это прикажете понять? продолжала
начальственная особа, приступая къ смущен­
ному рыбарю. Вы, вмѣсто того, чтобы ходить
въ должность, изволите ловить рыбу, а сами
больнымъ рапортуетесь.
— Виноватъ, Карлъ Богдановичъ! нѳчаянно-съ! Видитъ Богъ, нечаянно!
— Сомнѣваюсь. Вы очень хорошо могли ви­
дѣть, что я иду съ того конца и... и сдѣлали это
преднамѣренно, желая оскорбить начальника...
— Карлъ Богдановичъ! свпдѣтелъ Всевыш­
ній—ненамѣренно!.. Да смѣю ли я?! да могу
ли я?!
— Нѣтъ-съ!.. это неповиновеніе къ вла­
стямъ, неуваженіе къ сану, посягательство на
общественную нравственность... это бунтъ, воз­
мущеніе, сатира... это... это, наконецъ, ниги­
лизмъ, и вы нигилистъ, милостивый государь!


— 848 —
Извольте отвѣчать мнѣ, какая это рыба? какъ
она называется?
— Окунь-съ.
— Окунь? Итакъ, вы меня оскорбили оку­
немъ! окунемъ по лицу? Я буду жаловаться по
начальству, подамъ рапортъ директору.
— Карлъ Богдановичъ! взмолился Иванъ
Ивановичъ, съ непритворными слезами на гла­
захъ и раскаяніемъ въ своей пагубной страсти
въ душѣ, Карлъ Богдановичъ! Жена, дѣти,
птенцы! не доводите до свѣдѣнія! Умоляю
васъ! простите! Я тотчасъ же этого окуня, въ
наказаніе ему, разорву пополамъ и брошу въ
воду, хотя и онъ невиненъ, клянусь вамъ, не­
виненъ!
Карлъ Богдановичъ, видя, что подчиненный
его со страху зарапортовался и не знаетъ самъ,
что говоритъ, убѣдился въ томъ, что просту­
покъ сей учиненъ имъ ненамѣренно и потому
обратился къ нему съ такою рѣчью:
— На этотъ разъ я вамъ прощаю! Я, по до­
бротѣ сердца своего, прощаю вамъ, — только,
чтобы впредь этого больше не случалось!
Восторженный Иванъ Ивановичъ бросился
облобызать плеча своего милостиваго патрона и
цѣлые два дня послѣ этого не ходилъ удить ры­
бу, къ крайнему неудовольствію Марьи Ива­
новны, которая съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ по­
обѣдала съ бѣлогубымъ Донъ-Жуяромъ, гово­
ритъ постоянно своему благовѣрному:
— Ты бы, душа моя, шелъ себѣ рыбку
удить! Иди,, мой ангелъ, тебѣ это такъ пріятно,
и притомъ даже для здоровья полезно.
И Иванъ Ивановичъ идетъ и удитъ, хотя
окуней вытягиваетъ уже съ оглядкой и осмо­
трительной осторожностію.
Теперь, милостивые государи, изъ всего оповѣданнаго здѣсь, бытописатель петербургскихъ
нравовъ можетъ вывести слѣдующее назида­
тельное нравоученіе:
Иваны Ивановичи! вы, идиллическіе рыба­
ри-аматеры, вы, смущающіе мирный покой и
безпечальное плаваніе рыбъ финско-невскихъ!
Предавайтесь своимъ жестокосердымъ заня­
тіямъ не на мостахъ, а на брегахъ пустын­
ныхъ, необитаемыхъ, или посреди водъ въ
утлыхъ ладьяхъ своихъ, ибо въ семъ послѣд­
немъ случаѣ, вы, по крайней мѣрѣ, не ри­
скуете попадать въ мимоидущихъ окунями
или, что еще хуже, разрывать нечаянно крюч­
ками губы, какъ то недавно случилось съ нѣ­
которымъ злосчастнымъ дачникомъ на мосту
Старо-деревенскомъ.

ную цвѣтами террасу одной весьма прилич
ной дачи, всходилъ молодой человѣкъ, кото­
рый съ пароходомъ только-что пріѣхалъ изъ
города.
Молодой человѣкъ доводился племянникомъ
генералу Кануперскому, и въ эту самую ми­
нуту, какъ мы видимъ его на террасѣ, онъ
пробирается къ своему почтеннѣйшему дя­
дюшкѣ.
'
Этотъ-то почтеннѣйшій дядюшка, вмѣстѣ съ
семействомъ своимъ, и былъ обитателемъ хо­
рошенькой дачи, окна которой, изъ-за мягкой
курчавой зелени и изъ-за рядовъ разноцвѣт­
ныхъ георгинъ, прямо выглядывали на свѣт­
лую Неву.
Молодой человѣкъ очень рѣдко посѣщалъ
генерала, ибо ни онъ въ старикѣ, ни старикъ
въ немъ особенно не нуждались, и притомъ
же особа дядюшки была, хотя и почтенная, но
довольно скучная особа, общество которой едва
ли могло кому либо доставить ощутительное’
удовольствіе.
На этотъ разъ молодой человѣкъ засталъ
все семейство за чайнымъ столомъ, въ глубинѣ
террассы, гдѣ оно пріютилось, прикрытое отъ
постороннихъ глазъ парусинными гардинами,
зеленью дикаго винограда, гортензій и всякаго
рода разныхъ растеній. Чай пили «по дач­
ному» т. е. довольно рано. Молодого человѣка
приняли полурадушно, какъ всегда прини­
маютъ юныхъ родственниковъ особы ранга
солиднаго. Одна только кузина- его, дочь Кануперскаго, дѣвушка лѣтъ девятнадцати, дру­
жески протянула ему -руку. Тетушкѣ было
почти не до пріемовъ: она вся ушла въ гостя,
который сидѣлъ подлѣ нея. Наружность и ко­
стюмъ этого гостя — господина неопредѣлен­
ныхъ лѣтъ—изобличали санктъ-петербургскаго
джентльмена. Онъ довольно любезно и довольно
нецеремонно велъ какой-то, вѣроятно, весьма
интересный разговоръ съ своей сосѣдкой, ко­
торая явно старалась ему нравиться. Можно
было догадываться, что джентльменъ въ се­
мействѣ долженъ быть тѣмъ, что называется
ami de la maison. Хозяйка вступила въ пе­
ріодъ третьей молодости, то-есть считала себѣ
лѣтъ около сорока и смѣло могла еще носить
имя belle femme.
Дочь проглядывала сырой, неразрѣзанный
номеръ «Современника» и, казалось, вся была
погружена въ интересъ новостей журнала.
Одинъ старикъ сидѣлъ поодаль надъ остыв­
шимъ стаканомъ чаю, и угрюмо, сосредото­
ченно спускалъ благовонный дымъ изъ своего
длиннаго чубука. При взглядѣ на сего почтен­
IV.
наго старца, можно было почти сразу замѣтить,
Два вечера на дачѣ.
что онъ удрученъ бременемъ невыгодныхъ
ВЕЧЕРЪ ПЕРВЫЙ.
современныхъ обстоятельствъ, и принадлежалъ
Огорченный человѣкъ.
къ числу «огорченныхъ». Присутствіе джентль­
Около послѣднихъ чиселъ августа 1861 г., мена было ему весьма не по сердцу, но онъ
вечеромъ, въ восьмомъ часу, на установлен­ молча покорялся этому присутствію и стирал-


— 849 —
ся не замѣчать ни разговора гостя, ни усилен­
наго вниманія къ нему своей почтенной супру­
ги. Раза два только покосился онъ на дочь и
въ особенности на синюю обертку лежащей у
ней на колѣняхъ книжки, вздохнулъ про себя
какимъ-то неопредѣленнымъ воздыханіемъ и
продолжалъ хранить упорное молчаніе.
Перекинувшись нѣсколькими фразами съ ку­
зиной, молодой человѣкъ, приличія ради, под­
сѣлъ къ уединенному старцу. Между тѣмъ,
чай кончился,—хозяйка спустилась съ лѣсенки
и отправилась гулять по саду съ великолѣп­
нымъ джентльменомъ. Кузина, тоже покинувъ
свое плетеное кресло у чайнаго стола, помѣ­
стилась съ книгою на нижней ступенькѣ тер­
расы, — старикъ съ племянникомъ остались
одни. Разговоръ между ними какъ-то не клеил­
ся, хотя старику и хотѣлось бы придраться
къ какому нибудь поводу, чтобы излить хоть
часть удручавшихъ его голову и душу огор­
ченныхъ ощущеній и мыслей. Молчаніе, нако­
нецъ, пришло къ тому, что оба какъ-то не­
вольно сознали потребность хотя чѣмъ нибудь
нарушить его.
И молодой человѣкъ первый нарушилъ мол­
чаніе самымъ банальнымъ вопросомъ, какой
обыкновенно въ этихъ случаяхъ подвертывает­
ся на выручку людямъ.— Что подѣлываете, дядюшка? спросилъ
онъ, закуривая папироску.
— А что мнѣ дѣлать?., ничего не дѣ^аю...
курю вотъ, отвѣчалъ дядя, пыхтя своей труб­
кой. И выпустивъ клубъ дыма, примолвилъ, не­
довольно передвигая своими щетинистыми уса­
ми: скучно, братъ!..
— Скука болѣзнь, конечно, довольно тяже­
лая, но очень легко излечимая, замѣтилъ пле­
мянникъ.
— Излечимая! возразилъ дядя. А чѣмъ при­
кажешь лечиться?
— Да мало ли чѣмъ?.. Ну, хотя бы,- напри­
мѣръ, чтеніемъ.,..
— Чтеніемъ?.. Что же читать-то?. ужь не
глупости ли, что вотъ она читаетъ?, спросилъ
онъ съ затаенною желчью, кивнувъ на свою
дочь. Нѣтъ-съ, ужь это слуга покорный!.. Я бы­
ло пробовалъ—такая гиль да дичь, что уши
вянутъ—только кровь себѣ портишь, каждый
разъ книгу бросишь... Я ужь, батюшка, старъ,
чтобъ натыкаться на оскорбленія... У меня сѣ­
дины!
— Помилуйте, дядюшка, кто же васъ тамъ
оскорбляетъ?..
— Неуваженіе-съ, тонъ-съ, вотъ что оскор­
бляетъ!.. Эти насмѣшки надъ достойнымъ са­
номъ людей достойнѣйшихъ, непочтеніе къ са­
ну... идеи тамъ какія-то, чортъ знаетъ что! Мы
привыкли не къ этому, мы воспитывались не
такъ—мы не забывались!..
— Но въ такомъ случаѣ, дядюшка, зачѣмъ

же вы выписываете этотъ журналъ? съ неволь­
ной улыбкой спросилъ молодой человѣкъ.
— Не для себя, мой милый, мнѣ не къ чь.
му!.. Это вотъ все эти! пробормоталъ со вздо­
хомъ и горечью старикъ, кивнувъ головою по
направленію къ дочери и къ саду, гдѣ гуляла
жена.
— Нынче ужь дѣти умнѣе родителей ста­
ли; яйца курицуі учатъ! продолжалъ онъ съ
какимъ-то оттѣнкомъ огорченной грусти. (Во­
обще, надо замѣтить, весь его разговоръ шелъ
въ минорномъ тонѣ.) Я не понимаю, откуда
все это? Кажется, воспитаны въ страхѣ Бо­
жіемъ, въ почтеніи,—нѣтъ! эти дурацкія ваши
идеи, словно чума, — въ окно врываются: не
убережешься!.. Я ужь говорилъ, говорилъ—да
и рукой махнулъ, — ничего не подѣлаешь; луч­
ше отсторэниться и молчать — ну ихъ! пусть
себѣ какъ хотятъ! добра только въ этихъ чте­
ніяхъ мало!
— Ахъ, да!.. Папа, завтра «Грозу» даютъ,—
пошлите взять ложу, проговорила молодая дѣ­
вушка, отрываясь отъ книги.
— Зачѣмъ тебѣ. мой другъ, «Гроза»? ото­
звался старикъ, стараясь сдѣлать свой тонъ
помягче. Лучше посмотрѣть другую какую ни­
будь пьесу... а то—что такое «Гроза»?
— «Гроза» хорошаяzпьеса, а я ее еще не
видала, возразила дочка.
— Да зачѣмъ тебѣ и видѣть ее?., для моло­
дой дѣвущки это слишкомъ... тривіально...
— Напротивъ, я ее читала и тривіальнаго
ровно ничеф не нашла.
— Ну, дѣдайтѳ себѣ какъ хотите! со вздо­
хомъ заключилъ старикъ и опять желчно пере­
дернулъ щетинистыми усами. Хорошъ вѣкъ,
нечего сказать, очень хорошъ! продолжалъ
онъ брюзжать себѣ подъ носъ, набивая новую
трубку. Молодая дѣвушка ѣдетъ смотрѣть без­
нравственную пьесу, а мать еще потакаетъ...
тоже це прочь... Яне понимаю, за чѣмъ нынче
смотрятъ и какъ допускаютъ на сцену подоб­
ныя мерзости!
— Вы видѣли ее? спросилъ молодой чело­
вѣкъ.
— Что это? пьесу-то? — Боже меня сохра­
ни!.. Я слишкомъ уважаю себя, чтобъ смо­
трѣть разные пасквили... Я далъ себѣ слово
не /ѣздить любоваться этими пошлостями. Этихъ
бы всѣхъ сочинителей посѣчь хорошенько,
да и актеровъ за-одно—не. играй, молъ: такъ
вотъ и былъ бы порядокъ, и нравственность
была бы!..
Племянникъ на это не возразилъ ничего: по­
слѣдняя мораль была уже давно ему знакома.
— Я и на себя-то самого дивлюся, продол­
жалъ между тѣмъ дядюшка. Что Зто со мною
нынче сталося? — бывало, батальонъ солдатъ
дрожитъ, буквально дрожитъ передъ однимъ
взглядомъ, а тутъ дѣвчонка какая .нибудь...
баба... которая прежде бы пикнуть не смѣла...


— 850 —
Что это за время настало! Нѣтъ, .братецъ,
скверно и скучно нынче жить на свѣтѣ; а ты
еще говоришь, лечиться отъ скуки; чѣмъ тутъ
лечиться отъ скуки! чѣмъ тутъ лечиться!
— Ну, если вы не жалуете литературы, зай­
митесь политикой, возразилъ съ улыбкой моло­
дой человѣкъ!
— По-ли-тикой? А какой это политикой?
Ужь не этимъ ли вашимъ безмозглымъ проща­
льной Гарибальди? Что-жь, ты мнѣ прикажешь
читать, какъ онъ замышляетъ анархію, безпо­
рядки, противъ святаго отца бунтомъ идетъ,—
это что-ли?
— Но вѣдь онъ генералъ итальянскаго войска,
дядюшка, возразилъ юноша, съ оттѣнкомъ чуть
замѣтной ироніи.
— Генералъ... какой онъ генералъ? Онъ без­
дѣльникъ, мазурикъ какой-то, который только
порочитъ собою благородный санъ и генераль­
скій мундиръ... Генералъ!.. А знаетъ ли этотъ
генералъ рекрутскій уставъ о воинской службѣ?
Я бы этого генерала во фронтъ поставилъ, а
нѣтъ, такъ отдалъ бы его любому своему ефрей­
тору на одиночное ученье, да сперва тихимъ
учебнымъ шагомъ, въ три пріема, морилъ бы его
по полу суткамъ... а коли нечисто артикулъ дѣ­
лаетъ—въ фухтеля его, каналью, въ фухтеля,
безъ разсужденій!.. Такихъ генераловъ, по зако­
ну, слѣдовало бы сквозь строй, да въ Сибирь, въ
арестантскія роты!.. Политика! мнѣ ужь и въ
обществѣ, и въ разговорахъ-то вотъ она гдѣ си­
дитъ! На старости лѣтъ иной разъ поддакивать
да потакать приходится — къ духу времени,
вишь, примѣняться да подлаживаться надо; бу­
детъ съ насъ и этого!..
— Ну, если вамъ не по душѣ литература съ
политикой, поѣзжайте въ имѣніе, займитесь
агрономіей, предложилъ племянникъ съ улыб­
кой. 'Но дядюшка или не замѣчалъ или притво­
рялся, что не замѣчаетъ ея; притворялся по­
тому, что ощущалъ еще потребность изливать
свое огорченіе. Ему, бѣдному, такъ рѣдко это
удавалось: онъ все думалъ про себя большею
частію, такъ какъ не могъ найти сочувствія ни
въ дочери, ни въ женѣ, занятой исключительно
своимъ джентльменомъ.
— Былъ я въ имѣніи и не поѣду туда боль­
ше, говорилъ онъ, все въ томъ же минорномъ
тонѣ.* Это уже не прежнее время—мы вѣдь ужь
нынче, поди-ка, и за баръ не считаемся...
ѣздилъ я туда, да только непріятностей набрал­
ся съ этими уставными грамотами!.. И что за
грамоты—рѣшительно не понимаю!! и понять
не могу!.. Мировые эти посредники тянутъ ру­
ку мужичья; рѣшительно никакого уваженія къ
сану и лѣтамъ! Какой нибудь ничтожный секретаришка губернскій, съ позволенія сказать, го­
воритъ съ тобой, какъ съ равнымъ... Поддержи­
вать, вишь ты, нужно ему обоюдные интересы!..
А какіе тутъ интересы!.. Въ прежнее время—
мнѣ подай положенный оброкъ, какой я назначу—

п знать больше ничего не хочу; а нынче почти
въ половину противъ прежняго получаю.
— Какія-жь у васъ тамъ вышли непріят­
ности? спросилъ племянникъ.
— Мужика хотѣлъ высѣчь.
— Ну, и что-жь?
— Не позволили. Это чортъ знаетъ что та­
кое! Меня, вдругъ, ставятъ на одну доску съ
какимъ нибудь мужикомъ, и разбираютъ, кто
изъ насъ правъ, и кто виноватъ! Какой нибудь
исправникъ съ посредникомъ, какіе нибудь гу­
бернскіе секретари могутъ сѣчь, а я, генералъ
моего отечества—не могу!..
— Нынче уже не то время, дядюшка, замѣ­
тилъ молодой человѣкъ.
— Не то время... Что такое время?.. Жилъ,
жилъ, считался умнымъ и полезнымъ человѣкомъ,
а теперь говорятъ тебѣ,—убирайся, молъ, не
нуженъ больше... А чѣмъ я не гожусь? Сколько
мы однихъ безпорядковъ на своемъ вѣку усми­
рили! Меня отецъ покойникъ отъ мамки сдалъ
своему фельдфебелю—и тотъ былъ мой учитель,
а нынче профессоровъ завели... Розогъ, вишь,
дѣтямъ не нужно;—ну, и будутъ ослы! Я самъ
на себѣ перенесъ много розогъ, однако, благода­
реніе Богу, вышелъ человѣкомъ, а не тряпкой...
— Ну вотъ, хоть примѣромъ сказать, теперь
откупъ уничтожили, продолжалъ онъ брюзжать:
зачѣмъ уничтожать откупъ, когда государ­
ству отъ откупа доходъ?.. Нѣтъ, въ наше
время было не то, а нынче...
Старикъ не докончилъ; онъ только махнулъ
рукой и съ глубокимъ сокрушеніемъ покачалъ
головой.
Вошла его супруга, въ сопровожденіи джентль­
мена, и разговоръ прекратился. Старикъ опять
ушелъ въ свою раковину. Высказавъ все, что
накипѣло у него на сердцѣ, онъ сдѣлался еще
молчаливѣе,—какъ будто сильнѣе почувствовалъ
свое одиночество, свою огорченность, свое без­
силіе... Въ эту минуту онъ былъ вполнѣ ненуж­
нымъ, вполнѣ лишнимъ человѣкомъ.
— Старое старѣется, молодое растетъ, поду­
малъ молодой человѣкъ и, взявшись за шляпу,
распрощался съ семействомъ своего почтеннаго
дядюшки...

ВЕЧЕРЪ ВТОРОЙ.
Человѣкъ взыгравшійся.

Та же самая дача съ бѣлыми маркизами, въ
кудрявой зелени, тотъ же столъ на террасѣ, съ
чайнымъ приборомъ, то же самое семейство ге­
нерала Кануперскаго, и самъ генералъ Кануперскій тутъ же, и племянникъ его, молодой че­
ловѣкъ, тутъ же; нѣтъ только великолѣпнаго
джентльмена... Все то-же, только время-то ужь
не то: дѣйствіе происходитъ годъ спустя, ровно
почти годъ, и въ концѣ августа же мѣсяца, на­
шего фальшиваго августа.
Молодой человѣкъ почти годъ какъ не былъ


- 851 —
у дядюшки, a въ этотъ годъ онъ уже не узналъ
ни дядюшку, ни его семейство—такъ они измѣ­
нились!..
Гдѣ эта угрюмая скромность, гдѣ это огорче­
ніе, которое такъ связывало сего почтеннаго
старца не далѣе какъ нѣсколько мѣсяцевъ тому
назадъ? Перемѣна-ли какая случилась въ его
жизни, назначеніе какое получилъ онъ, что-ли?—
Нѣтъ, ничего этого не бывало; дядюшка живетъ
попрежнему... а между тѣмъ, онъ смотритъ
орломъ... Въ чертахъ лица его, какъ и вовремя
ано, въ далекое оно время, опять появилась на­
чальническая, гордая самоувѣренность и соколи­
ная, дисциплинированная осанка. Станъ его вы­
прямился, плечи приподняты, на устахъ играетъ
улыбка—и эта улыбка ясно говоритъ про со­
знаніе силы и власти. Словно бы для него на­
стало прежнее его время, словно бы къ нему
опять вернулась его молодость. Такъ измѣнил­
ся дядюшка. Но измѣнилась и тетушка: те­
тушка стала филантропкой, тетушка наконецъ...
кто бы могъ предвидѣть?., романы Дюма сына и
«Мадамъ Бовари» Флобера замѣнила назидатель­
ною бесѣдой Аскоченскаго... Измѣнилась нако­
нецъ и дочка: она стала блѣднѣе, грустнѣе и
молчаливѣе...
— Ну, что, племянничекъ, что подѣлывать
изволите? звучнымъ голосомъ отнесся генералъ
къ молодому человѣку, видимо и довольно аля­
повато подтрунивая надъ нимъ.
Ничего не дѣлаю... Да и что дѣлать-то нын­
че? отвѣтилъ племянникъ.
— Такъ, такъ!., конечно, какъ намъ взяться
за дѣло; намъ философствовать надо, соціальничать надо!.. Небось скучаете?
— Да, скучаю...
— Какъ!? А вы же прописывали мнѣ рецепты
для излеченія отъ скуки? Читайте, молодой че­
ловѣкъ, читайте...
— Читать, дядюшка,—да что читать-то?
— Ну, какъ не найтись чтенію? Теперь, на­
противъ, есть что почитать... Я и самъ теперь
читаю!..
— Какъ?! Вы? вы, дядюшка, читаете? спро­
силъ удивленный племянникъ.
— Читаю-съ, племянничекъ, читаю-съ!.. Вотъ
видишь ли, сколько газетъ получаю; и «Пчелку»,
и «Домашнюю Бесѣду», и «Сынъ Отечества»,
вотъ сколько выписываю! Сталъ данникомъ ли­
тературы... Ты не читаешь «Сына Отечества»?
— Избавленъ отъ этого удовольствія.
— Ну, напрасно!.. Это журналъ хорошій:
раньше всѣхъ извѣстія съ нашего Запада полу­
чаетъ—это меня очень интересуетъ... Энергіи
побольше бы съ ними; мало еще энергіи въ та­
мошней политикѣ нашей, а то бы все хорошо
было. Насъ бы послать туда, мы бы вспомпилп
старину, перевернули бы тотчасъ все по-свой­
ски... Ну-съ, а вы, мой милый племянничекъ,
прибавилъ старикъ, круто повернувшись на ка­
блукахъ, что же вы думали держать-то на кан­

дидата? Ха, ха, ха!.. Нѣтъ-съ, мой милѣйшій,
кабы вы въ полкъ да подъ мое начальство под­
прапорщикомъ поступили, такъ въ васъ былъ
бы прокъ, а теперь—философствуйте! Мы вотъ
еще посмотримъ, какъ вы это у насъ пофилософ­
ствуете!.. Я вотъ нынче и «Русскій Вѣстникъ»
самъ выписываю. Прекрасный журналъ! благо­
родный журналъ!—Въ это время человѣкъ по­
далъ только-что полученныя изъ города га­
зеты.
— А! газеты! посмотримъ, что новаго изъ
Италіи!.. Я вѣдь, братецъ, нынче и политикой
занимаюсь, по вашему же совѣту, — говорилъ
дядюшка, пробѣгая столбцы газеты, и вдругъ
лицо его измѣнилось и мгновенно просіяло еще
болѣе.
— Ба! закричалъ онъ восторженнымъ голо­
сомъ, вотъ новость-то! вотъ неожиданность!
— Что такое, спросили жена и племянникъ
вмѣстѣ.
— А ни болѣе, ни менѣе какъ то, что Гари­
бальди взятъ въ плѣнъ полковникомъ Палавичини, и конечно ужь навѣрное будетъ повѣше'нъ!
И по-дѣломъ! противъ святаго отца не бунтуй!..
О, этотъ Наполеонъ—это великій человѣкъ!
Но... позвольте... что же это такое?.. Гари­
бальди получилъ двѣ опасныя раны... Ай-айай, это не совоѣмъ-то хорошо: пожалуй, онъ
эдакъ околѣетъ раньше военнаго суда надъ
нимъ... Ну, да авось поторопятся!..
— Гарибальди раненъ и взятъ въ плѣнъ?
съ участіемъ спросила молодая дѣвушка.
— Нда-съ! раненъ и взятъ въ плѣнъ, отвѣ­
тилъ генералъ, стараясь передразнить слова до­
чери, съ видимымъ оттѣнкомъ колкости. А вамъ,
цоди-ка, жалко его? Шляпки выйдутъ изъ мо­
ды?.. Вы вѣдь тоже принадлежите къ числу со­
временныхъ героинь и поклонницъ его?... Хаха, ха! хороша героиня!..
Дѣвушка молча поднялась, чтобы выйти,
изъ комнаты.
— Ну, вотъ это и лучше! подхватилъ ста­
рикъ, какъ бы въ отвѣтъ на ея движеніе. Вамъ
вовсе не слѣдуетъ быть тамъ, гдѣ говорятъ
старшіе и тѣмъ болѣе вмѣшиваться въ ихъ
разговоры! Вы должны знать свои рукодѣлья!..
Но дочка уже не слыхала послѣднихъ словъ
своего батюшки.
Старикъ, чрезвычайно довольный собою, на­
билъ новую трубку, вырвалъ листокъ изъ по­
слѣдняго номера «Современника» и употребилъ
его на раскурку.
— Вотъ, самое лучшее и полезное употребле­
ніе этого мудраго журнала, замѣтилъ онъ, обра­
щаясь къ племяннику, видимо довольный своею
выходкой. Онъ у меня нынче на эти надобности
только и употребляется!
Въ это время вошли два старые пріятеля п
сослуживца почтеннѣйшаго дядюшки, а нынѣ
сосѣди его по дачѣ. И приходу двухъ этихъ
лпцъ обрадовался дядюшка несказанно.


— 852 — Ура, господа, ура! Новость! важная но­
вость, говорилъ онъ, весело потирая руки: Гари­
бальди въ плѣну! Слыхали? Это событіе послѣд­
ній ударъ всей этой новой чепухѣ! Оно такъ
меня обрадовало, что я даже намѣренъ отпразд­
новать его: нынче за ужиномъ, господа, мы съ
вами разопьемъ бутылочку шампанскаго.—Ура!
Торжествуй Екатерина! заключилъ онъ въ
экстазѣ. Мы побѣдили!
Старое ростетъ да молодѣетъ—молодое мол­
читъ, подумалъ племянникъ и вышелъ изъ ком­
наты.

Во-первыхъ спѣшу узнать объ вашемъ здо­
ровьѣ, о себѣ скажу, что я слава Богу здорова,
чего и вамъ душевно желаю. Но только меня
одно безпокоитъ, что я васъ долго не видѣла.
Завтра наши поѣдутъ на вечеръ, такъ я всене­
премѣнно буду у васъ, а вы въ это самое время
уже ждите меня.
За симъ остаюсь извѣстная вамъ
. Авдотья Ивановна .
Булдакова.
Цѣлую васъ душенька 1.000 разъ.
’ 3.

V.

Любовь дворовыхъ.
1.
Отъ Мартына Гавриловича Синькова къ Авдотьѣ
Ивановнѣ Булдаковой.

Драгоцѣннѣйшій мой
Ангелъ!
Сколь меня привело въ радость то, что вы съ
господами вашими пріѣхали уже изъ деревни и
притомъ имѣете еще немного меня въ своей па­
мяти, чего никогда не ожидалъ, потому что на­
дежда моя была совсѣмъ потеряна. Я въ безъ­
извѣстности о васъ полагалъ, что вы уже давно
вышли замужъ за кого нибудь другого, но теперь
увѣрился вполнѣ, что вы опять, попрежнему,
мой ангельчикъ, меня любите, чѣмъ удивительно
почитаю себя счастливымъ.
Благодарю васъ, драгоцѣннѣйшая Авдотія за
вашу память, а я съ моей стороны васъ никогда
не забывалъ и постоянно имѣлъ васъ въ своей
памяти и неоднократно оплакивалъ нашу не­
счастную участь! Теперь же очень обрадованъ
и, при нездоровьѣ моемъ, льщу себя надеждою,
что вы посѣтите меня, страдающаго Лазаря, ибо
лежу второй день, будучи прикованъ къ постели
своею болѣзнію.
Пожалуйста, неоцѣненная Авдотія, приходите,
какъ только можете, поскорѣе—жду васъ съ не­
терпѣніемъ.
Вторично умоляю васъ, ради самого Созда­
теля нашего, не оставьте меня вашимъ посѣ­
щеніемъ, чѣмъ сдѣлаете какъ для меня, такъ и
для Бога большую услугу, ибо сказано: посѣщать
больныхъ есть долгъ священнѣйшій.
Наконецъ, при сихъ словахъ моихъ, цѣлуя
васъ несчетно разъ, остаюсь навсегда искренно
по гробъ жизни своей любящій
Мартынъ Синьковъ, 1855 года.
2.

Отъ Мартына Гавриловича Синькова къ Авдотьѣ
Ивановнѣ Булдаковой.

Милѣйшая
Авдотья!
Не знаю къ чему это приписать и что я дол­
женъ думать о томъ, что вы не исполнили сво­
его обѣщанія, какъ хотѣли-было третёва-дни по­
сѣтить меня вечеромъ и не посѣтили меня, бѣд­
наго Лазаря, изнемогавшаго почти цѣлую не­
дѣлю Присутствіе ваше могло бы служить мнѣ
большимъ исцѣленіемъ, потому какъ одинъ
взглядъ вашъ могъ бы согрѣть меня отъ лихо­
радочнаго трясенія. Поддерживало меня только
то, что я не забывалъ объ васъ и припоминалъ
тѣ обворожительныя минуты, когда я находился
съ вами въ послѣдній разъ, еще до отъѣзда ва­
шего съ барыней въ деревню, и какъ вы тогда
съ мадамъ Абросимовой, подобно феямъ, сидѣли
по бокамъ меня. Вспоминая о семъ, я получалъ
облегченіе моимъ страданіямъ и согрѣвшись за­
сыпалъ, дабы видѣть васъ въ видѣніяхъ и гре­
захъ постоянно: вы являлись передо мною какъ
ангелъ въ бѣлизнѣ; то ласкали меня, то съ улыб­
кою грозили перстомъ, то опять являлись со
множествомъ дѣвицъ, а болѣе всего я видѣлъ
васъ сидящею около меня и правую руку поло­
живъ на грудь мою, какъ будто ощущая біенья
моего сердца; а послѣ моего пробужденія, я весь
былъ словно вытащенъ изъ воды и градомъ потъ
съ меня катился. Но теперь, слава Богу, я
оправился здоровьемъ, чего и вамъ чистосер­
дечно желаю. Придите ко мнѣ, ангельчикъ мой,
какъ только будетъ вамъ можно.
О чемъ всепокорнѣйше прошу и остаюсь лю­
бящій васъ вѣчно и навсегда, по гробъ жизни
своей
Мартынъ Синьковъ.

4.
Отъ Авдотьи Ивановны Булдаковой къ Мартыну
Гавриловичу Синькову.

Что жь вы корите меня, что не пришла? кабы
можно было, такъ пришла бы. Развѣ я виновата,
что наша не поѣхала въ гости... Только попреки
. Милому моему другу
одни отъ васъ и слышишь! а еще любите... Не­
Мартыну Гавриловичу! счастная я на семъ свѣтѣ!.. Сама ругаетъ, все

Отъ Авдотьи Ивановны Булдаковой къ Мартыну
Гавриловичу Синькову.


— 853 —
выговоры, а тутъ вы еще... Богъ съ вами! я
ожидала!.. Засимъ остаюсь извѣстная вамъ
Авдотья Ивановна
Булдакова.
Какъ ваше здоровье, милый другъ мой Мар­
тынъ Гавриловичъ, о себѣ скажу, что я стра­
данія претерпѣваю, но—слава Создателю—здо­
рова. Очень вамъ благодарна остаюсь за ком­
плименты... Только вы можетъ быть смѣетесь
въ письмѣ, что называете меня феей... можетъ
оно что нибудь такое нехорошее и конфузное
означаетъ: да еще обзываете не меня одну, а
г-жу Абросимову — это ей можетъ быть очень
огорчительно, потому какъ я дѣвушка молодая,
такъ мнѣ еще простительно съ вашей стороны,
а мадамъ Абросимова—дама почтенная и уже
изъ лѣтъ тѣхъ вышла.—Засимъ еще разъ про­
щайте; цѣлую васъ...

5.
Отъ Мартына Гавриловича Синькова къ Авдотьѣ
Ивановнѣ Булдаковой.
Милѣйшій и дражайшій ангелъ Мой
Милостивая государыня
Авдотья Ивановна!
Читая сіи ваши строки, я очень призадумался,
потому, какъ не могу постичь, что это внушило
вамъ почесть меня совсѣмъ съ другой стороны.
Изъ сего заключаю, что вѣрныя мои предчув­
ствія никогда меня въ обманъ, це вводятъ!.. Я
думалъ и нынѣ о томъ помышляю, что вы, мо­
жетъ быть, преданы другому, хотя вы и выра­
жаетесь въ вашихъ строкахъ, что вѣрно пре­
даны мнѣ и никогда не забудете, но это никакъ
не можетъ быть. Потому знаю, что ни одного
примѣра не было въ настоящемъ мірѣ, чтобы
женскій полъ могъ быть такъ твердъ въ своихъ
постановленіяхъ, какъ мужчина; потому что жен­
щина всегда считается слабѣе мужчины и при
томъ же она не имѣетъ такихъ мужественныхъ
качествъ бодрствовать и быть вполнѣ основа­
тельною—то изъ сего видно, что женщины лю­
бятъ и обожаютъ тогда только, когда не выхо­
дишь изъ глазъ ихъ; но чуть только отъ в ихъ
удались, —: вступи въ бесѣду съ ними другой
мужчина, обольсти ихъ и пролей нѣсколько
обманчивыхъ слезъ и что-жь выйдетъ?—онѣ за­
будутъ про все, вполнѣ расположатся на него,
а тотъ, кто истинно и душевно любитъ, не могъ
такъ обманчиво обольщать ихъ, .но только ду­
шевно чувствуетъ истинную любовь и потому
навѣки остается въ забвеніи и лютою смертію
прекращаетъ жизнь свою самымъ плачевнымъ
образомъ, потому что онъ единственно отъ тро­
гательныхъ чувствъ убиваетъ себя, черезъ одну
несчастную любовь!.. И много, много есть подоб­
ныхъ примѣровъ, то и не удивительно, что и вы,
можетъ быть, подвержены вашему природному
карахтеру.—Но чтобы я, какъ будучи мужчина,
могъ позабыть васъ—никогда!

Далѣе, прочитывая ваши строки, съ огорче­
ніемъ замѣтилъ, что вы упрекаете меня въ томъ,
что зачѣмъ написалъ я, что находился между
двумя феями и что васъ можно назвать феей, а
г-жу Абросимову нѣтъ, потому что она вышла
изъ тѣхъ лѣтъ.—Не знаю, за что вы почитаете
эти слова: если вы обиждаетесь на то, что я васъ
зову феей, то за это, кажется, нельзя обижаться,
потому какъ я собственноручно, своими глазами
въ книгѣ даже читалъ, что феи почитались въ
древнія времена богинями невинности и бывали
изображены дѣвицами ангельской красоты. По­
сему я, торжествуя въ тотъ разъ, какъ былъ у
васъ, и когда моазель Абросимова сидѣла по одну
сторону, а вы по другую, то я и воображалъ, что
нахожусь между такими-то феями. Но вы это
приняли, вѣроятно, за что нибудь другое, и до­
гадываюсь, что вы полагаете, будто бы я на­
звалъ мадамъ Абросимову феей — это ужь со­
всѣмъ понапрасну. Впрочемъ не знаю, можетъ
быть я ошибся въ оныхъ строкахъ и вмѣсто моа­
зель, поставилъ мадамъ-, посему прошу испра­
вить ошибку моего пера и при всемъ-съ томъ
васъ благодарю за вашу вникательность.
И такъ, пребываю къ вамъ навсегда въ не­
измѣнности, другъ вашъ до гроба жизни и лю­
бящій вѣчно и весь ваш ь
Мартынъ Синьковъ.
Госпожѣ Абросимовой и моазель Абросимовой
мое нижайшее почтеніе и поклонъ. Былъ вчера
у Ивана Абрамовича, очень антересный раманцъ
слыхалъ; всего не помню, а запомнилъ первые
куплеты:

Мило
Мило
Мило
Мило

съ милой съединяться,
милую любить,
милой любоваться,
милой милымъ быть—

Очень чувствительно! особенно какъ Иванъ
Абрамы чъ пѣлъ, я въ это самое время не могъ
удержаться, чтобы въ чувствіи своемъ объ вабь
не размышлять. Обѣщалъ списать мнѣ всю и
на гитарѣ выучить.

6.
Отъ Мартына Гавриловича Синькова къ Авдотьѣ
Ивановнѣ' Булдаковой
Милѣйшій и дражайшій.
Ангелъ
Авдотья Ивановна.
Увѣдомляю васъ, что въ прошедшее наше
съ вами свиданіе у госпожи Абросимовой, вы мнѣ
сказали, что, во-первыхъ, очень ко мнѣ любовь
чувствуете и притомъ желали быть у меня, что­
бы переговориться насчетъ преднамѣренія мо­
его, касательно васъ, моя душечка, о соединеніи
насъ узами законнаго брака. Увѣдомляю васъ
при семъ, такъ какъ вы не исполнили своего
обѣщанія и не пришли ко мнѣ, что я предна­
мѣренъ просить своего барина о позволеніи мнѣ
на васъ жениться, въ чемъ съ помощью Творца


— 854 —

и Отца нашего Всевышняго надѣюсь быть успѣ­
шенъ. А вы, со своей стороны, тоже насчетъ
этого Бога неустанно молите и съ госпожею сво­
ею также постарайтесь объясниться.
При томъ же опишу вамъ, драгоцѣннѣйшая
Авдотья, подробно мое страданіе.
Раставшись съ вами у г-жи Абросимовой, я по­
грузился какъ будто въ какую-нибудь мрачную
пропасть, въ коей не нахожу никакой отрады,
чтобы облегчило мою стѣсненную грудь и раз­
влекло страдающаго Лазаря... Не могу найти
ни одного предмета, который бы изображалъ
на себѣ партретъ вашъ. Какъ я несчастливъ,
что я не живописецъ! Я бы профиль вашу, ко­
торая такъ глубоко начертана въ моемъ умѣ,
изобразилъ бы кистію и, не спуская съ нея
глазъ своихъ, имѣлъ бы хоть въ этомъ для
себя утѣшеніе! Ахъ! горе, горе мнѣ несчаст­
ному, что узналъ я васъ!.. Волшебная сила на­
казала меня и предала на такія стенанія, и
Богъ знаетъ когда мнѣ будетъ кончина.
Не могу, отъ столь трогательныхъ чувствъ,
болѣе изъясняться, потому какъ, описывая мои
душевныя волненія, дѣлаюсь какъ помѣшан­
ный, и связь словъ моихъ будетъ доказывать
мои страданія, а посему оставлю это и пере­
бѣгаю къ другому предмету.
Вы просили меня придти къ вамъ въ вос­
кресенье, въ 5 часовъ; но по сей-то причинѣ
страданій моихъ, не имѣлъ столь самоотвер­
женія,—придти къ вамъ, дабы черезъ свою го­
рячность не принести вамъ какой нибудь не­
пріятности отъ другихъ, а тѣмъ наипаче отъ
господъ вашихъ. Итакъ прошу прощенія у
васъ, моя душечка.
Въ заключеніе же пишу вамъ, что желаю
вамъ также отъ души быть здоровымъ и весе­
лымъ; и не унывайте ни въ чемъ, не убивайте
своего здоровья: оно для васъ очень дорого; жи­
вите, ангелъ мой, единственно для меня; все
равно какъ я же— для васъ. И пусть всѣ ваши
страданія я на себя приму, потому какъ я тѣ­
лосложеніемъ и мужественностью крѣпче, опять
же и по карахтеру своему, то могу больше пе­
ренести нежели вы.

7.
Отъ Авдотьи Ивановны Булдаковой къ Мартыну
Гавриловичу Синькову.

Милому моему другу
Мартыну Гавриловичу.
Во-первыхъ, спѣшу узнать о вашемъ здоро­
вій, о себѣ скажу, что я здорова, чего и вамъ
всѣмъ сердцемъ желаю... Приходите, если*
можно, сегодня, а не то завтра, потому, я имѣю
много радостнаго для чувствій нашихъ вамъ
передать.
Сегодня утромъ я чесала голову барынѣ, а
онѣ, на мое счастіе, были такія добрыя и сами
зачали говорить мнѣ, что прослышала-де я, что
у тебя женихъ есть.—Я ей и разсказала всю
нашу любовь и стала просить со слезами, что­
бы онѣ не гнѣвались за это самое на свою
рабу, потому какъ я не вольная, то все мое
счастіе отъ нихъ однѣхъ только зависитъ. А
онѣ, дай Богъ имъ здоровья, сказали мнѣ на
это, что я непрочь выдать тебя замужъ, если
только онъ человѣкъ хорошій.
И такъ, другъ мой, Мартынъ Гавриловичъ,
съ моей стороны наше дѣло покончено; просите
скорѣе своего барина, чтобы онъ съ вашей сто­
роны никакого препятствія не оказывалъ, а я
буду Бога молить за васъ, ангелъ мой, чтобы
дѣло наше кончилось успѣшно. За симъ остаюсь
извѣстная вамъ.
Авдотья Ивановна
Булдакова.
Цѣлую васъ, душенька;
100,000,000 разъ.
Приходите же.

8.
Отъ Мартына Гавриловича Синькова къ Авдотьѣ
Ивановнѣ Булдаковой,

Драгоцѣннѣйшій ангелъ
Авдотія!
Получивъ ваше столь драгоцѣннѣйшее пись­
мо, читалъ его съ трогательностью чувствъ,
которой и описать не могу. Хотя и не въ
Одно, одно мое желанье—
правѣ я такъ смѣло писать къ вамъ этихъ
Почту счастливый жребій мой—
нѣсколько словъ несвязныхъ, которыя можетъ
Закрыть глаза въ томъ упованьи
Что вспомнишь ты меня слезой.
быть покажутся странными, и можетъ быть
Нѣтъ безцѣннѣе, милѣе
вы ихъ отвергаете—этого не знаю; но я не
Узрѣть мнѣ друга своего;
могу скрывать отъ вашихъ взоровъ того, что
Однимъ бы хлѣбомъ я питался .
очень душой своею страдаю. Теперь мои мы­
И воду бы съ тобою пилъ,
Но сердце мое наслаждалось,
сли всѣ—объ васъ, потому какъ вы мнѣ по­
Что сердцу моему мила.
служили большимъ разстройствомъ душевнымъ
Тогда вздохнетъ оно и скажетъ:
и я навсегда желаю, какъ спасенья, быть ва­
У часоваго на штыкѣ
шимъ, дѣлить съ вамп мою участь до гроба,
Горитъ полночная луна.
быть другомъ вѣчнымъ и защитникомъ,—то
Итакъ, при всѣхъ сихъ словахъ моихъ, пре­ эта связь супружества зависитъ теперь отъ
бываю къ вамъ въ глубокомъ почтеніи и моего барина. А мы съ вами будемъ дни свои
остаюсь въ неизмѣнности—другъ вашъ до гро­ провождать въ любви, счастіи и согласіи; при
томъ же я человѣкъ мастеровой, всегда могу
ба Дней моихъ
Мартынъ Спньковъ.


— 855 —
имѣть вездѣ хлѣбъ; а вы также въ обученіи
находились у мадамы, поэтому дамское платье,
опять же и бѣлье тонкое шить можете, а я на­
счетъ сапожнаго и башмачнаго мастерства
большую опытность съ измалолѣтствія имѣю. А
изъ сего слѣдуетъ, что мы можемъ трудами
честно хлѣбъ зарабатывать и жить въ счастіи;
потому, для счастія нужно очень немного: если
другъ другу нравятся, то пусть Богъ знаетъ
'какого званія будетъ одинъ изъ нихъ, все рав­
но, что графскаго и генеральскагц, или раб­
ственнаго—это все равно; потому, какъ одна
любовь, одно расположеніе у чувствія другъ
къ другу могутъ замѣнить пмъ какъ славу,
такъ и милліоны, и ужь не даютъ различія по
званію тѣмъ, кои въ амурствѣ между собою на­
ходятся, ибо между ними любовь.
Лучше жить счастливо, любя пламенно
другъ друга, въ бѣдной хижинѣ, нежели въ
богатыхъ горницахъ, въ ссорѣ и несогласіи,
гдѣ нѣтъ другъ къ другу душевнаго располо­
женія.
О, на этомъ много зависитъ!.. Мы можемъ
видѣть образцы многіе въ этомъ мірѣ.
Извините, ради Создателя, моя дражайшая
Авдотія, что не пишу вамъ болѣе; потому, какъ
я находясь въ ожиданіи столь великаго для
насъ дня, не могу собраться съ духомъ описать
вамъ мое торжество и мои чувствія, которыя я
въ сіе время въ груди своей имѣю.
Придите ко мнѣ, если будетъ можно, се­
годня, за что обяжете быть навсегда къ вамъ
благосклоннымъ. При сихъ словахъ моихъ,
остаюсь навсегда вѣрно преданнѣйшій и лю­
бящій вѣчно
Мартынъ Синяковъ.
Постараюсь сегодня же говорить Оъ бари­
номъ на свой счетъ и дамъ вамъ отвѣтъ. Про­
щайте, ангельчикъ мой, кланяйтесь моазель
Абросимовой и ихъ маменькѣ.

9.
Отъ Мартына Гавриловича Синькова къ Авдотьѣ
Ивановнѣ Булдаковой.

- Не позволилъ...
Господи Боже мой! за что же эдакая бѣда на
насъ!., ни въ чемъ удачи нѣтъ! Ахъ, ангель­
чикъ мой Дуничка, если бы вы знали, чтб
тутъ было! Ужь видно не жить намъ съ вами
вмѣстѣ, не глядѣть мнѣ на васъ, касаточка
вы моя... Вотъ и любовь наша! къ чему же
она?.. Такъ горько теперича мнѣ, что кажется
руки бы на себя наложилъ... Прихожу нонче
утромъ къ нему и разсказываю все наше чув­
ствіе и прошу, что позвольте, молъ, въ закон­
ный бракъ; а онъ, Богъ ужь ему судья! прямо
такъ мнѣ и сказалъ, что никакъ я съума со­
шелъ и его такими пустяками безпокою пона­
прасну; потому, говоритъ, какъ я человѣкъ под­
начальный, то изъ барской воли не вышелъ и

выходить не смѣю, а что онъ самъ знаетъ на
комъ меня женить слѣдуетъ.
Вы знаете, ангельчикъ мой, Лизку, ту, что
онъ выписалъ для своего удовольствія изъ де­
ревни; она у нашей барышни молодой въ гор­
ничныхъ состоитъ и ужь всѣмъ извѣстно, ка­
кого она поведенія; иной разъ и барышня са­
ма плачется на нее; а онъ теперича и прика­
зываетъ мнѣ безпремѣнно на этой самой Лизкѣ
жениться. Я говорю, что воля ваша, потому
какъ мы рабы, такъ господскую -волю навсегда
исполнять должны безотмѣнно, а только я къ
Лизкѣ никакого пристрастія не имѣю и же­
ниться на ней не могу... Господи, Боже ты
мой! какъ накинется онъ на меня... Богъ ему
прости!., до сихъ поръ въ лѣвомъ боку такая
боль, что вздохнуть нельзя... Вотъ и жизнь-то
вся такова... А чѣмъ же я виноватъ?;. Пропа­
дай теперь моя головушка, коли все пропало!..
Ужь мнѣ одинъ конецъ, куда ни шло!.. Не
могли мы съ вами въ супружествѣ законномъ,
по всей невинности и чистотѣ прожить, то и
такъ теперича проживемъ.
Послѣ завтра нашъ ѣдитъ на балъ, а я ве­
черъ и всю ночь свободенъ; приходите, коли
можно, пораньше (а если нельзя, то когда ба­
рыню свою спать уложите) потихоньку, или,
какъ словно, въ гости куда нибудь отпроситесь
и приходите въ Троицкій переулокъ къ Пяти
ѵгламъ, гдѣ трактиръ Севастополь, а я ужь
васъ буду ждать на панели! Приходите же,
ангельчикъ мой!.. Прощайте. Засимъ остаюсь
на вѣки въ преданности къ вамъ другъ вашъ
Мартынъ Сцдьковъ.

10.

Отъ

Авдотьи Ивановны Булдаковой къ Мартыну
Гавриловичу Синькову.

Милому моему другу
Мартыну Гавриловичу.
Богъ вамъ судья, милый другъ мой Мар­
тынъ Гавриловичъ! Что вы сдѣлали теперича
со мною!.. Я бѣдная дѣвушка... Одно только
и было у меня, что доброе имя, а теперь, чтб
мнѣ осталось?.. Теперь я совсѣмъ ужь пропа­
щая!.. Какъ получила я ваше письмо, такъ
словно помертвѣла вся—вѣрите ли: злость ка­
кая-то такъ и приступила ко мнѣ... Только
васъ ужь оченно жалко стало и какъ поду­
мала я, что ужь не жить мнѣ съ вами, что
пропала вся наша надежда и любовь, такъ
махнула рукой... Думаю, ужь чтб тутъ жалѣть
самое себя!.. Берегла я себя, соблюдала въ чи­
стотѣ, а для чего?.. Пропадай же все, коли ужь
насъ разлучаютъ!.. Къ тому же ужь васъ очень
мнѣ жалко... Я и пошла... Совсѣмъ какъ бе­
зумная была я, а теперь, какъ пораздумала,
такъ и вижу, что себя только погубила на­
вѣки, потому что вы меня разлюбите, другъ


— 856 —

мои... Богъ вамъ судья, коля вы меня раз­ что хотите, а себя поберегите, голубчикъ!..
Коли захотите, чтобы я пришла туда, такъ
любите! Мнѣ ужь теперича ничего не надо!..
Засимъ остаюсь извѣстная вамъ увѣдомьте записочкой. Извѣстная вамъ
Авдотья Ивановна Булдакова.
Авдотья Ивановна
Цѣлую и обнимаю васъ, душечка, 1,000 разъ.
Булдакова.
Бѣда, какъ барыня узнаетъ! что тогда я
стану дѣлать, несчастная!..
13.
11.

Отъ Мартына Гавриловича Синькова къ Авдотьѣ
Ивановнѣ Булдаковой.

Драгоцѣннѣйшій мой цвѣточикъ
Авдотья Ивановна!
При сей вѣрной аказіи спѣшу увѣдомить васъ,
милый другъ мой, чтобы вы пришли нониче въ
10 или 11 часовъ вечера туда-, тамъ я васъ
буду ждать безпремѣнно. А васъ прошу, ангелъ
мой, изъ заблудительныхъ мыслей своихъ на­
счетъ меня выйдти потому какъ, можетъ быть,
у васъ происходитъ мысленно сумленіе какое
нибудь и недовѣрчивость въ искренней моей
къ вамъ взаимной любви, то скажу вамъ о
себѣ, что я уже предался давно въ предѣлъ
Всевышняго-Творца, а васъ прошу помнить,
что я русскій! и какъ присягалъ Богу и Го­
сударю на вѣрную службу, такъ пребываю вѣ­
ренъ и насчетъ нашей любви и соединенія
сердецъ нашихъ союзнымъ бракомъ, нераз­
лучно до гроба нашей жизни. По этому самому
вы ужь никакъ не можете писать, будто я
васъ позабуду и брошу — насчетъ этого уже
никогда... потому, напоминаю вамъ еще разъ,
я русскій!
Приходите же, ангельчикъ мой! я съ тер­
пѣніемъ и отчаянностью буду ждать той сча­
стливой минуты, которая можетъ быть удовле­
творительною для меня. Засимъ прощайте.
По гробъ любящій, тоску терпящій.
12.
Отъ Авдотьи Ивановны Булдаковой къ Мартыну
Гавриловичу Синькову.

Другу моему Мартыну Гавриловичу.
Я не обманула васъ, Мартынъ Гавриловичъ,
вчера вечеромъ; я пришла туда, куда вы меня
просили; и сегодня, коли хотите, приду, по­
тому что я люблю васъ, ангелъ мой. Ужь мнѣ
теперь все равно—и самое себя нисколько не
жаль. Я ужь все, что хотите, для васъ сдѣ­
лаю, и объ одномъ только васъ прошу: не пей­
те, ради Господа Бога! Не пейте, ангелъ, го­
лубчикъ, душенька, миленькій мой!., потому,
не хорошо это. Вы же не пили ничего сна­
чала,—такъ зачѣмъ же теперь стали пить?—
Этимъ нельзя помочь. Я и вчера, какъ при­
шла въ то мѣсто, такъ вы были не въ своемъ
видѣ, и отъ людей постороннихъ прослышала
тоже, что вы очень много стали пить. Ангелъ
мой! ужь вы лучше надо мной дѣлайте все,

Отъ Мартына Гавриловича Синькова къ Авдотьѣ
Ивановнѣ Булдаковой.

О ты, прелестное созданье! кумиръ мечтанья
моего! скажи, мой ангелъ незабвенный, скажи
словечко хоть одно! могу-ль я быть счастлив­
цемъ въ мірѣ и жить лишь только для тебя?
Мечтой себя я убиваю, но не могу любимымъ
быть; къ тебѣ одной я прибѣгаю, и со сле­
зами умоляю: не отвергай страдальца чувствъ!
Скажи: «тебя я обожаю» и поцѣлуемъ пода­
ри,—тогда воскликну я: «о, радость! прошли
страданья всѣ мои!» И съ жаркимъ поцѣлуемъ
прижму тебя къ своей груди. Теперь же я
какъ тѣнь блуждаю и никому меня не жаль.
А сердце бѣдное страдаетъ, но не съ кѣмъ
раздѣлить печаль! Твоя краса во мнѣ зажгла
любовну искру въ пламень сильный, и я рѣшил­
ся предъ тобой раскрыть всѣ чувства Электризма; пойми Энергію мою, мой ангелъ не­
забвенный! и въ сердце влей бальзамъ отрады,
своей любовью подаривъ. Затѣмъ, во ожиданьи
прервать свои страданья, отвѣта жду на груст­
ную свою мечту.
По гробъ любящій, тоску терпящій.
А вы, душечка моя, ужь не корите меня
за то, что я страданія'свои въ напиткѣ ста­
раюсь позабыть.—На меня баринъ ужь очень
лютъ сталъ и серьезно въ намѣреніи такомъ
находится, чтобы мнѣ лобъ забрить — очень
уже стращаетъ, особенно за Лизку; а ужь какъ
я сказалъ себѣ разъ, далъ такой зарокъ, что
мнѣ одинъ конецъ, такъ хочу карахтеръ свой
показать,—на то ужь и иду! потому какъ хотя
я и въ рабствѣ рожденный, но человѣкъ съ
характеромъ и при томъ чувствую... И сами
вы знаете, былъ человѣкъ хорошій, да замо­
ренъ ужь очень,—вы это почувствуйте, ангелъ
мой! такъ мнѣ и напптокъ простителенъ.
14.

(черезъ восемь мѣсяцевъ).
Милому другу 5?оему
Мартыну Гавриловичу!
Прощайте, милый другъ мой Мартынъ Га­
вриловичъ! прощайте, голубчикъ! благодарствуй­
те вамъ за вашу любовь ко мнѣ и сожалѣніе.
Я въ счастіи время свое съ вами провождала;
благодарствуйте вамъ за это, душечка, а я
васъ не забуду! никогда я васъ не забуду!..
Прощайте, голубчикъ! несчастная я на этомъ
свѣтѣ!.. Все уже кончено: сама все узнала; ей
экономка насплетничала, будто я ре въ своемъ


видѣ нахожусь... Ужь что тутъ было, ангелъ Мсква тоже городъ, а только Москва—первомой, такъ и вспомнить страшно..; Стали меня пэстольный градъ, значитъ столица, а Петер­
свидѣтельствовать и срамили передъ всѣми бургъ — резиденція, потому — императорская
людьми нашими, и по щекамъ бпли меня... ймилія... Понимаете, Кондратій Михеичъ?..
Господи Боже ты мой! за что же эдакое-то — Ну, да, значится,—этотъ самъ по себѣ,
тотъ—особь-статья... отвѣчаетъ не менѣе
наказаніе!... Я и себя не помню. Какъ только
я не умерла! Прощайте, ангелъ мой, меня важнымъ тономъ старшій ундеръ.
ссылаютъ въ Симбирскую губернію, въ деревБарабанщикъ ничего не отвѣчаетъ, а только
ню, за наказаніе... Богъ прости ихъ, а я только, продолжаетъ, какъ-то педантически, съ сохрапередъ ними не виновата; только-что себя не неніемъ совершенно серьезнаго выраженія въ
соблюла, такъ это мой грѣхъ, а не ихній. лицѣ, тихонько выбивать какой-то маршъ ба­
Богъ съ ними. Прощайте, Мартынъ Гаврило­ рабанными палками по своему колѣну.
вичъ, голубчикъ! Прошу васъ въ послѣдніі г Въ другомъ углу собралась группа молодыхъ
разъ, не пейте, ангелъ мой; ужь пусть я одн солдатиковъ и внимательно слушаетъ чтеніе.
терплю, а вы не пейте. Прощайте же, ге Сальный огарокъ слабо освѣщаетъ книжку и
лубчикъ!
лица двухъ солдатъ. Одинъ изъ нихъ мо­
И мѣстная вамъ Авдотья Иванова нотоннымъ голосомъ, почти по складамъ, зани­
мается чтеніемъ, а другой, внимательно уста­
Булдакова.
Сама хо'іѣлі сегодня мой сундукъ осмотрѣъ, вивъ глаза на физіономію читальщика, какътакъ я зйгодя ваши письма всѣ къ вамъ пе­ то тупо слѣдитъ за раздающимися звуками.
ресылаю, чтобы она не нашла. Вамъ пре­ Другихъ личностей нельзя разглядѣть, только
видно, что вся группа очень внимательно слу­
дастъ ихъ г-жа Абросимова. Прощайте.
шаетъ. И слышу я, какъ потихоньку раз­
_____
I
даются довольно внятные звуки: «берет-ся въ
раз-суж-де-сужденіе при-чина мате-ріи, когда
VI.
защи... защи-щаю-щій... защищающій или поз­
На гауптвахтѣ.
воляетъ весь доводъ... сил-ло... силлоги... СИЛЛОГИ... ги-сти... силлогистпчес-кій... силлогисти­
(изъ ОФИЦЕРСКАГО чемодана).
ческій спо-собъ, про...о...изводить преніе должно
Морозъ... На дворѣ шумитъ вьюга... Ілопья пре...е...д... пред-почи-тать.
— Ярунбкъ! вскрикиваетъ вдругъ покро­
снѣга валятся въ окно и залѣпляютъ секла...
вительственно-начальственнымъ тономъ стар­
Вѣтеръ въ трубѣ завываетъ...
шій унтеръ:—что читаешь-тѣ?.. а?
Часъ двѣнадцатый ночи...
— Чяво звольте, Кондратій Михеичъ?..
По платформѣ медленно ходитъ прзябгаій
часовой.—Все тихо...
— Читаешь ты что?
— А вотъ-съ этта... книжка...
Передо мною стоитъ кривоногій ¿голъ съ
— Понимается, что книжка,—видимъ... Да
клеенкою, которая вся искапана нерилами...
На столѣ—какая то истасканная інижонка, какая же книжка-то?
— А мудреная больно... Непонятственно
чуть ли не романъ Поль-де-Кока.
Часа два уже сряду лежишь-себі на ста­ ужь нисколько...
— Непонятственно... Эка!.. Чево тамъ не­
ромъ кожаномъ диванѣ;—уснулъ бі, да чтото жестко лежать...
понятственно? Неси сюда!
И несетъ къ нему солдатикъ книгу, и смо­
Все томитъ какая-то полу-дремота; ни одной
мысли нѣтъ въ головѣ, да и думіть какъ-то тритъ на заглавіе ея ундеръ. Писарь и бара­
банщикъ тоже почитаютъ за нужное нагнуть
лѣнь становится... Скучно...
Дверь изъ офицерской въ караульную полу­ къ нему головы и въ свою очередь посмотрѣть
растворена: тамъ, въ этой караульной кое-гдѣ, на заглавіе.
— Эва ты, что за книга, съ достоинствомъ
на лавкахъ у стѣнъ, какъ попало, пріютились
нѣсколько усталыхъ солдатиковъ, которые дре- произноситъ старшій ундеръ и читаетъ загла­
млютъ-себѣ покойно, разстегнувъ у касокъ мѣд­ віе: «Христіана Бавмейстера логика съ латин­
ныя чешуи... Въ переднемъ углу — большой скаго»... Да, братъ, это подлинно-што мудре­
столъ; за столомъ — вся аристократическая ная,—и не разберешь! присовокупляетъ онъ,
часть караульной: писарь, старшій унтеръ- обращаясь къ читальщику.
Читальщикъ съ возвращенной книгой со­
офицеръ и барабанщикъ, который одинъ толь­
ко дозволяетъ себѣ снять свою тяжелую каску вершенно равнодушно уходитъ на свое мѣсто—
и то же самое чтеніе начинается снова.
и поставить ее на столъ передъ собою...
Нѣсколько въ сторонѣ отъ слушателей «Ло­
И сидятъ себѣ эти господа очень чинно, съ
чувствомъ сознанія собственнаго достоинства, гики Христіана Бавмейстера», расположилась
а писарь очень убѣдительно и важно держитъ еще одна интересная группа: молодой плотный
рекрутикъ Павшукъ, плотно выстриженный
рѣчь къ этой компаніи:
— Таперича Санктъ-Петербургъ—городъ, и подъ гребенку, съ добродушно улыбающейся


858 —
курносой физіономіей, съ которой эта улъіка поставили этта разъ ночью солдатика нашего на
почти никогда не сходитъ и имѣетъ таое часы. Стоитъ онъ себѣ да мерзнетъ, вотъ хошь
свойство, что если посмотришь на нее, то й бы какъ теперича Охрыменко нашъ на плат­
самому какъ-то невольно вдругъ захочена формѣ... Ну, хорошо. Стоитъ онъ этта себѣ стой­
улыбнуться. Подлѣ него старикъ Калины^, мя и думу думаетъ — словно Калинычъ нашъ,
постоянно задумчивый, постоянно какъ-то & только-что головой не мотаетъ. Думаетъ онъ
ланхолично настроенный, молчаливый, сидит1', этта думу, что вотъ, поди-сь-ты, дѣло какое: стою
понура голову, и повременимъ о чемъ-то тих я себѣ тутъ, а жена съ сынишкой—въ Тамбов­
и глубоко вздыхаетъ. И тотъ ' и другой слу ской губерніи лежитъ, больная, можетъ быть,
шаютъ сказку. Калинычъ очень любитъ слу< одна одинехонька, да грѣется на холодной печи:
піать сказки, особенно тѣ сказки, гдѣ гово- валежнику-то привезти изъ лѣсу некому; а па­
ворится про Жаръ-птицу, про Змѣя Горыны- хоту вспахать было тоже некому, такъ и хлѣча, да про разныхъ царевичей и королевичей. .6 утки нѣтъ. (А вотъ намъ, братцыи, такъ за­
Онъ ничего не говоритъ въ то время и только всегда паекъ въ мѣсяцъ идетъ.—Такъ-то-съ!..).
изрѣдка одобрительно киваетъ своей сѣдой \Іу, хорошо, и думаетъ этта солдатикъ. Сгруснуголовой. Еще пять-шесть человѣкъ, тѣсно по­ рсь оченно ему, бѣднягѣ: домой схотѣлось.—И
мѣстившіеся другъ подлѣ друга, дополняютъ ірдумалъ себѣ онъ тутъ:
эту группу и всѣ очень внимательно слушаютъ '■«Ахъ, кабы хоть чорту-дьяволу, думаетъ,
бойкаго солдатика Мазурока, котораго въ ротѣ Дщу свою прозакладывать! пусть бы онъ за меня
постоянно въ шутку именуютъ «мазурикомъ», сужбу несъ, а меня домой бы снесъ». Глядь—
и Мазурокъ никогда не оскорбляется этимъ ац> и чортъ тутъ какъ тутъ!
названіемъ. Онъ на всѣ руки мастеръ: онъ и
Изволь, говоритъ, я человѣкъ добрый,
ротный острякъ, и ротный запѣвало, и рот­ п^то не удоблетворить, хоша бы изъ одной
ный сказочникъ.—Что-то теплое, симпатичное только партикулярности, опять же и для компав
слышалось въ мѣрномъ, тихомъ голосѣ раз­ СТ В» ТОЖЪ-càMO.
ïÿ-съ, такъ-то вотъ и закабалися чортъ въ
сказчика, и только порою пробивалась въ
немъ иронія, то ѣдкая, то задушевная...
слуй5у солдатскую, на двадцать Па пять лѣтъ.
А я все лежу себѣ на диванѣ, оглядывая Сня-ьсъ себя солдатикъ мой амуницию и ружье
эту группу, и до меня тихо доносятся моно­ поставилъ,—и тутъ его чортовымъ духомъ под­
тонные звуки сказки:
няло 1 понесло черезъ горы высокій, черезъ рѣки
— И вотъ, братцы вы мои, прекрасный Иванъ глубоки, черезъ лѣсы дремучій, черезъ степи
царевичъ, приложивъ на сердце руку свою пра­ широкої, такъ-таки прямо по воздуху, вплоть до
вую, зычнымъ гласомъ возговоритъ раоприкрас- Тамбо^кой губерніи, до села его родимаго, до
ной царевнѣ Милитрисѣ: «я то-ись, расприкрас- самой Цбенки его горемычной. Зажилъ себѣ сол­
ная Милитриса Кирибитьевна, не ради чего дру­ датикъ Ѵо свое удовольство, а чортъ, значитъ,
гого, но ради токмо вашей прикрасной красоты за него Службу справляетъ; извѣстно дѣло, [тутъ
и любви — семь тысящъ враговъ убилъ и семь ужь безд договору на душу у нихъ и обойтись
тысящъ непріятелей полонилъ, и царствіе ваше не МОГЛО^г—только ничего...
Переродился дьяволъ во солдатскую шинелю,
слободилъ».—И что возговоритъ ему на эфто са­
мое прикрасная Милитриса: «славный царевичъ сталъ амудичку надѣвать, — хвать! не тутъ-то
Иванъ! Мы очинно вамъ на эфтомъ благодар­ было: вѣді портупея хрестъ-нахрестъ должна
ность свою понимаемъ»...
была на гр^ди обходиться, а чортъ, вѣстимо дѣло,
— И штой-то эфто, братцы, сказка больно, ка­ боится креста-то. Какъ тутъ быть? Думалъ, ду­
жись, скучновата, перебиваетъ на этомъ мѣстѣ малъ онъ э^то да и ухитрился: взялъ и надѣлъ
своимъ тонкимъ, какъ будто бабьимъ голосомъ черезъ лѣво» плечо и тесакъ и сумку, и, словно
Павшукъ, обращаясь ко всей компаніи. Старикъ ни въ чемъ хе бывало, похаживаетъ себѣ съ ру­
Калинычъ слегка вздрагиваетъ и отрицательно жьемъ на часахъ—да и токма.
Приходитъ смѣна: ефлейторъ глядь—«штоймотаетъ головой; но Павшукъ не замѣтилъ его
то у тебя, братъ, тесакъ по-каковски этта на­
отрицательнаго жеста.
— Право-чи, Мазурокъ, продолжаетъ онъ:— дѣтъ?»
разскажи лучше нашенскую, солдатскую, про
— Да што, братцы, плечо правое сомлѣло,—
чорта съ некрутикомъ... Какъ было дѣло то? ась? болитъ: носить не могу.
право-чи, разскажи,—удоблетвори, братъ!..
— Вотъ те-яа! плечо... надѣвай, говоритъ,
— Потѣшь, Мазурокъ, отзываются прочіе сейчасъ...
члены компаніи,—и Мазурокъ начинаетъ:
— Нѣ, братъ, какъ хошь, а не надѣну.
— Было, братцы, вы мои, дѣло эфто самое не
Ну, дѣлать нечего; повелъ онъ его со смѣны
то чтобы давно, дайне то чтобы недавно, атакъ и докладываетъ ундеру старшему. Ундеръ чор­
себѣ, посредственно. Жилъ-былъэтта-себѣ одинъ ту—зуботычину: надѣвай, значитъ.
солдатикъ въ полку, вотъ хошь бы какъ я те­
— Ие надѣну: плечо болитъ.
Онъ ему другую — нѣтъ, хоть што хошь, не
перь... Молодой еще, нестарый... А дѣло-то было
зимою.. Холода-морозы стояли важнецкіе... И надѣну. Ундеръ—офицеру докладываетъ. Офи-


— 859 —
церъ опять же, какъ слѣдуетъ, побранилъ—на­
дѣвай, говоритъ, — «не надѣну». Ротному до­
кладываютъ. Ротный ему на другой день всполосовалъ спину:—надѣвай!
— Нѣтъ, плечо ломитъ, хоть што хошь, а
не надѣну.
Полковому доносятъ; полковой ту же саму
расправу сочинилъ надъ нимъ: — а чортъ всетаки не надѣваетъ и дисциплины знать нисколь­
ко не хочетъ. Что тутъ дѣлать? Шефу доклады­
вать приходится. А чорта, межъ тѣмъ, все по
спинѣ полосуютъ:--надѣвай, значитъ!
— Нѣтъ, не надѣну!
Наконецъ въ лазаретъ слегъ, да черезъ три
дня и померъ...
— Нѣтъ, говоритъ, невмоготу;—сказалъ, да
и померъ. Тутъ за батюшкой послали: сповѣдать
его, да ужь поздно: преставился... Такъ-то вотъ
оно, братцы, и сказка вся тутъ! добавилъ со
вздохомъ разсказчикъ, окинувъ свѣтлымъ взгля­
домъ слушавшую его толпу. А толпа эта очень
увеличилась во время его разсказа. Интерес­
наго и солиднаго разговора про то, что Москва—
сама по себѣ, а Санктъ-Петербургъ опять же
особь-статья, не было слышно. — Монотонное
чтеніе логики Христіана Бавмейстера тоже при­
тихло... Всѣ слушали и молчали. Барабанщикъ
пересталъ колотить палками дробь по колѣну.
Павшукъ добродушно улыбнулся, Калинычъ
глубоко вздохнулъ и покачалъ головою... На
всѣхъ лицахъ было замѣтно присутствіе думы
и даже нѣкоторой грусти...
Все было тихо...
Надъ чѣмъ же это такъ глубоко призадума­
лись солдаты?

VII.

Вѣчный дежурный.
Возвращаясь поздно вечеромъ изъ гостей съ
однимъ пріятелемъ, и возвращаясь безъ ужина,
мы зашли въ первый встрѣчный, еще не запер­
тый трактиръ. Спросили себѣ какой-то трактир­
ной дряни, въ родѣ селянки или «маіонеза», и
преспокойно расположились у одного уединен­
наго столика, принявшись за истребленіе озна­
ченной дряни. Посѣтителей или «гостей» было
очень мало: какой-то тучный нѣмецкій человѣкъ,
въ дремотѣ, мы двое, да еще одна странная лич­
ность.
Эта странная личность поневолѣ обратила на
себя наше вниманіе. Странная личность была
слѣдующаго вида. Низенькій, худенькій стари­
чекъ, въ старенькомъ вицъ-мундирѣ съ геморро­
идальнымъ цвѣтомъ лица, плѣшивенькій, сѣдень­
кій, съ сивенькими бакенбардами, которыя соб­
ственно не были бакенбарды, а какіе-то мизер­
ные клочки и щепотки, но изъ приличія назы­
вались бакенбардами. На подбородкѣ и верхней
СОЧИНЕНІЯ КРЕСТОВСКАГО. Т. II.

губѣ у сѣденькаго старичка выросла замѣтная
щетинка — признакъ, что онъ давно не брился.
Вообще, вся фигура и весь, такъ сказать, ан­
самбль ея показывали ясно, что сѣденькая лич­
ность совсѣмъ не обращала никакого вниманія
на свою внѣшность и ея реставрацію, а предо­
ставила и самое себя, и эту внѣшность теченію
судебъ и волѣ Божіей. Изъ слезящихся глазокъ
старичка можно было замѣтить, по нѣкоторой
красноватой припухлости, что онъ съ нѣкото­
раго времени ведетъ жизнь нетрезвую, — при­
держивается напитка. Заложа худощавыя, смор­
щенныя руки въ кармашки худенькихъ брю­
чекъ, онъ пошатываясь слонялся изъ угла въ
уголъ по комнатамъ и поминутно заговаривалъ
со слугами, стараясь при этомъ принимать на
себя такой видъ, чтобы въ немъ была и улы­
бочка нѣкоторой фамильярности, а въ то же
время и достоинство, нѣчто даже внушительное,
что вотъ-де я до васъ снисхожу, потому: нравъ
у меня простой и добрый; но это достоинство
было дѣланное, напускное, и старалось при­
крыть собою совсѣмъ другое чувство, съ кото­
рымъ болѣе гармонировала улыбочка милой фа­
мильярности: сѣденькая личность какъ будто
заискивала отчасти въ половыхъ. Но половые—
народъ пройдоха, съ собачьимъ нюхомъ, что на­
зывается, тонкія бестіи, которые сразу на­
сквозь видятъ человѣка, и потому—на всѣ во­
просы или замѣчанія сѣденькой личности—они
либо вовсе не обращали ни малѣйшаго вниманія
и пробѣгали мимо, либо относились къ нему съ
полнѣйшимъ презрѣніемъ: то подсмѣиваясь надъ
нимъ въ глаза, то прямо дѣлая ему выговоры,
на которые сѣденькая личность,—голосомъ, на­
ходящимся въ затрудненіи — оскорбиться или
шутить,—отвѣчала, стараясь потрепать по плечу
полового:
— Ну, ну, братъ! тово... шутникъ ты, право,
ужасный шутникъ!—и тотчасъ же опять изобра­
жала на лицѣ своемъ фамильярную улыбку.
— Ну, чего вы толчетесь-то тутъ? Шли бы
спать себѣ! отнесся къ нему одинъ половой, въ
то время, какъ трактирные мальчишки фыркали
со смѣха въ глаза старичку. — Вѣдь безобразіе-съ—пугаломъ-то торчать гороховымъ! Только
гостей распугиваете! Тутъ за дѣломъ али съ
порцыей бѣжишь, торопишься, а вы со сваѳми
пустяками пристаете. Довольно стыдно даже съ
вашей стороны! Чиновники-съ!..
Судя по всему, старичекъ получалъ здѣсь вы­
говоры весьма часто (при насъ чуть-ли не чет­
вертый), но этотъ послѣдній почему-то показался
ему оскорбительнѣе прочихъ: вѣроятно, наше
присутствіе было тому причиной. Онъ захотѣлъ
нѣкоторымъ образомъ поправиться въ нашихъ
глазахъ и потому (видимо для насъ) пріершился
— Ну, однако, ты, милый человѣкъ... тово.
началъ онъ, топорщась и пофыркивая.
— Чево тово? Извѣстно, только страмъ одинъ,
еще назойливѣе облаялъ половой.
55


— 860 —
— Ну, однако, ты, любезный... это ужь слиш­
комъ...
—- Ладно, много васъ тутъ, таковскихъ-то!
— Во-первыхъ, если я, братецъ, — началъ
сѣденькій старичекъ, съ достоинствомъ и весьма
внушительнымъ тономъ,—если я могу еще пока
потребовать и выпить на свой собственный
счетъ—(и онъ на ладони вынулъ изъ кармана
нѣсколько мелочи) — такъ я, значитъ, вовсе на
таковскій! И ты, какъ есть по существу своему
лакей, такъ ты съ благородными людьми не мо­
жешь компанію имѣть, а я могу... Я могу вы­
пить съ благородными людьми, и благородные
люди тоже не откажутся...
И онъ очень вѣжливо, съ подшаркиваньемъ
на ходу ножкой, подошелъ къ намъ, и весьма
серьезно, но добрушно раскланялся, съ расшар­
киваньемъ же, что вышло необыкновенно ко­
мично.
— Извините, милостивые государи, что не
имѣя чести... осмѣливаюсь... Я собственно прошу
извинить невѣжество этого... слуги! обратился
онъ къ намъ, съ тѣмъ же достоинствомъ и не
измѣняя полунаклонной вѣжливой позы,—Поз­
вольте мнѣ въ вашей бесѣдѣ выпить рюмку...
Не подумайте, чтобы я tobo... Боже меня со­
храни! Я вѣдь не изъ эдакихъ... Я на свой соб­
ственный счетъ... Пока еще, славу Богу, могу!..
Вы не подумайте... Я только ради компаніи, если
позволите...
- - Сдѣлайте одолженіе! отвѣчали мы радушно
и пододвинули ему стулъ.
— Эй! ты!., лакей! рюмку водки! закричалъ
онъ, видимо поддержанный нашимъ внима­
ніемъ.
Половой тотчасъ же подалъ требуемую водку.
— Что слѣдуетъ? Получи!
И онъ, высыпавъ ему на тарелку сколькото мелочи, привсталъ съ мѣста и обратился
къ намъ въ нѣсколько офиціальномъ тонѣ:
— Позвольте излить... за оказанную честь...
Я это чувствую и понимать могу... Позвольте
представиться: титулярный совѣтникъ Маркъ
Марковъ Щучка...
Мы подали ему руки. Маркъ Маркычъ, при
этомъ, не безъ гордости покосился на грубаго
полового.
— Я, господа, — бродяга, продолжалъ онъ,
убѣдительно упирая рукою на грудь,—ну, по­
ложимъ, я бродяга; но вѣдь и Гарибальди то­
же бродяга!.. Отъ юности лѣтъ своихъ нико­
гда бродягой не бывалъ, велъ жизнь сидячую,
трудолюбивую и скромную, а въ преклонныхъ
лѣтахъ — бродягой очутился. Мнѣ это очень
обидно, и я потому въ огорченіи. Человѣкъ!
рюліку! Что слѣдуетъ, получи...
— Отчего же вы, Маркъ Маркычъ,—про­
стит^ нескромный вопросъ—подъ старость въ
таюбмъ положеніи очутились?
Теченіе судебъ!.. Одно только теченіе и
j^OiiWe ничего... Я очень недавно еще въ бро­

дяжничество посвятился — всего только девя­
тый день, не болѣе... а доселѣ былъ мирнымъ
гражданиномъ и служебныя обязанности от­
правлялъ! грустно говорилъ онъ, съ меланхо­
лическимъ покачиваніемъ головой.
— Гдѣ же вы служили?
— Въ NN-скомъ присутственномъ мѣстѣ,
числился въ штатныхъ писцахъ по первому
разряду; а былъ собственно я, такъ сказать,
вѣчнымъ дежурнымъ.
— Какъ это вѣчнымъ дежурнымъ?
— Такъ-съ, волею Божіей... Въ этомъ и вся
исторія жизни моей заключается.
— Это очень интересно.
— Интересу большого предполагать не смѣю,
но душу свою излить, если позволите, готовъ!
Потому—это самое горе очень меня гнететъ
и удручаетъ. Эй, ты!—Рюмку!.. Что слѣдуетъ—
получи...
— Лишь бы вы не прочь, а мы съ любо­
пытствомъ готовы послушать, отозвался я на
предложеніе старичка. Да не угодно ли вамъ
съ нами поужинать.
— Нѣтъ-съ, государь мой, много вамъ бла­
годаренъ... Я вѣдь не за тѣмъ... Я не хочу,
чтобы вы думали, будто я только для этого.
Если придетъ аппетитъ, я могу спросить для
себя. Эй! бутербродъ! получи 5 копѣекъ!
...Да-съ, государи мои, истинно сказать —
теченіе судебъ!.. На склонѣ лѣтъ — и вдругъ
убитъ и оскорбленъ кроваво! Поступилъ я, изво­
лите видѣть, въ означенное присутственное
мѣсто (изъ семинаріи, некончалымъ) на долж­
ность писца, очень еще молодымъ человѣкомъ—
лѣтъ двадцати четырехъ не болѣе, а мнѣ те­
перича уже пятьдесятъ восемь,—значитъ, изво­
лите поразмыслить — я тридцать-четыре года
на службѣ состоялъ, получая семь рублей на
серебро казеннаго жалованья, да съ тѣмъ и
карьеру свою скончалъ, потому:' я не завист­
никъ, не искатель и малою частію всегда до­
воленъ остаюсь; для того меня инфузоріемъ
такимъ и въ тѣни оставили.—«Ну, что! гово­
рятъ, это насѣкомое, — насѣкомому много ли
нужно?»—И я не ропталъ, видитъ Богъ, не
ропталъ на это. Поступилъ я, что называется^
ни буаръ, ни майже, ни сортиръ, въ одномъ
франкѣ легонькомъ, да въ нѣкоторомъ вешнемъ
пальтецѣ, и то фрачекъ на вицъ-мундиръ перестряпалъ потомъ. Столоначальникъ меня и
спрашиваетъ: гдѣ ты, братецъ живешь?—Нигдѣ-съ, говорю; квартиры и пропитанія не
имѣю.—Какъ же это ты такъ?—По бѣдности
состоянія-съ, говорю; томко что на себѣ имѣю,
въ томъ и состою.—Эдакъ, братецъ, говоритъ,
служить нельзя; у насъ мѣсто такое, что чи­
стоту любитъ.—Чувствую, говорю, начальникъ
мой! будьте благодѣтелемъ! — И вдругъ это
меня словно мысль какая свыше осѣнила.—
«Благодѣтель, говорю, не откажите, можно ска­
зать, червю ползущему! Позвольте мнѣ дежу-


— 861 —
рить въ мѣстѣ служенія моего, постоянно и
неукоснительно, за всѣхъ остальныхъ чинов­
никовъ нашихъ! Я бы по крайности, говорю,
хотя бы пріютъ какой имѣлъ и все же подъ
теплымъ кровомъ обрѣтался. Теперича, говорю,
всѣ чиновники за дежурство платятъ семьде­
сятъ-пять копеекъ въ сутки, а за празднич­
ные и воскресные дни—рубль. Я же, говорю,
готовъ въ будни брать полтинникъ, а въ празд­
ники—семь гривенъ. Оно и для господъ чинов­
никовъ выгоднѣе, и для меня большой расчетъ
составляетъ; а я бы за то, говорю, всю жизнь
свою, кромя служебныхъ занятій, одному ужь де­
журству и посвятилъ бы и изъ комнаты дежур­
ной очень рѣдко, развѣ за крайнею токмо нуж­
дою, отлучался бы». Благодѣтель принялъ въ
этомъ большое участіе и говоритъ: «хорошо,
братецъ, я это устрою!» и переговоривши съ
чиновниками, дѣйствительно тутъ же и устрои­
ли. Такъ я съ того же дня и поселился въ де­
журной комнатѣ.
...Что за жизнь была, Господи! что за пре­
красная жизнь! и теперь прослезишься, какъ
вспомнишь!.. Сначала, конечно, трудновато бы­
ло, безъ средствъ существовать съ самыми ми­
зерными крохами; ну, а потомъ пріобыкъ и
поправился. По копеечкѣ денежку прикопилъ
маленькую. На денежку навелъ себѣ поне­
множку подушечку, бѣльеца кое-какого, да ха­
латикъ на ваткѣ, завелъ самоварчикъ и чай­
ничекъ—и отлично, я вамъ скажу, обстроился.
Въ поименованныхъ предметахъ все и имуще­
ство мое, движимое и недвижимое, заключа­
лось—какъ есть наперечетъ. Тутъ въ прихо­
жей, рядомъ съ дежурной комнатою, перегоро­
дочка была—каморочка такая маленькая отго­
рожена—и тамъ сторожъ нашъ, изъ ундеровъ,
поселенъ былъ. Тамъ я себѣ маленькій шкап­
чикъ завелъ, и въ шкапчикъ все добро свое
на день складывалъ. Какъ только, кончится
присутствіе и вся братія по домамъ разбре­
дется—я и остаюсь себѣ на всемъ вольномъ
просторѣ. Сейчасъ мнѣ это Михеичъ за обѣ­
домъ сбѣгаетъ къ кухмистершѣ (по 20 копеекъ
за обѣдъ договорившись были). Поѣмъ я это
себѣ щецъ, да говядинки—и благодаренъ Со­
здателю моему. Начнемъ мы съ нимъ газету
читать. Онъ себѣ портняжитъ что-то, а я ему
читаю вслухъ; и очень мы съ нимъ любили
чтеніе—все знали что дѣлается на свѣтѣ, за
политикой даже слѣдили — вѣдь и прогрессъто, государи мои, при насъ народился! Потомъ
самоварчикъ за перегородкой наставимъ, чай­
ку вмѣстѣ напьемся, покалякаемъ кой о чемъ
и опять за работу—онъ портняжить, а я бу­
маги переписывать—либо свои, по службѣ, либо
сочинительскія (я и у сочинителей приватно
перепиской занимался — и очень одобряли!).
А не то, засядемъ съ^Михеичемъ, потѣхи ра­
ди, въ картишки поиграть, не на. интересъ, а
такъ, пуръ селепетанъ — въ дурачки или въ

свои козыри. А тутъ и къ ночи дѣло, гляди,
подошло—и на отдыхъ члены пора отпускать.
Вытащу я себѣ въ дежурную комнату, на
сафьянный диванъ, подушечку свою, обле­
кусь въ халатикъ и прилягу на сонъ гряду­
щій. — «Другъ! говорю это Михеичу, у тебя
сонъ чуткій, такъ буде какое смятеніе, ты
меня разбуди!»—И всегда бывало, разбудитъ.
Экзекуторъ у насъ иногда бдѣніе показывать
любилъ. Возвращается это изъ гостей часа въ
два, либо въ три ночи.—«Дай, думаетъ, зайду
въ присутствіе, — все ли тамъ въ порядкѣ?»
Михеичъ чуть заслышитъ шаги на лѣстницѣ—
такъ и бѣжитъ ко мнѣ: «вставайте, молъ, сикуторъ!»—Ну, сейчасъ это халатикъ долой—
въ шкапчикъ, вицъ-мундиръ на плечи и го­
товъ — честь имѣю представиться въ надле­
жащемъ порядкѣ, все, молъ, обстоитъ благопо­
лучно.
Ну, потреплетъ по плечу.—«Изрядно, гово­
ритъ, изрядно! одобряю, хвалю! Вы, говоритъ,
я знаю, въ халатѣ спите, но это ничего, по­
тому: на глаза начальства во всякую пору
дня и нощи, въ благопріятномъ видѣ являе­
тесь».
...Ахъ, государи мои, да что это за жизньто золотая была! Вѣдь мнѣ дежурная комна­
та, поймите вы, ровно матерью родной стала,
кормилицей, и поилицей, и утѣшительницей
моей—въ нѣкоторомъ родѣ, подругой жизни
стала, а Михеичъ — первымъ задушевнымъ
пріятелемъ и другомъ—вѣдь мы съ нимъ ду­
ша въ душу жили—ссоры ни разу не было!—
на одномъ вѣдь гнѣздѣ состарились?—Онъ-то
гораздо старѣе меня, ему ужь теперь подъ
восьмой десятокъ подвалило, а все еще бодръ
и служитъ, и портняжитъ себѣ... Такъ вотъ,
послѣ такого-то сладкаго, душевнаго счастія—
буколики вѣдь, можно сказать! — и вдругъ...
Человѣкъ! Водки!.. Что слѣдуетъ—получи...
...Переходитъ къ намъ нынче изъ посторон­
няго вѣдомства прощалыга какой-то, сущій
каверзникъ, и больше ничего. Провѣдалъ онъ,
что я такъ и такъ—въ качествѣ вѣчнаго де­
журнаго состою. Что-жь бы вы думали?—За­
висть зазрѣла! Подкопы сталъ подъ меня под­
водить, ну и... подвелъ! — «Щучка, говоритъ,
у васъ, по полтинѣ и по семи гривенъ дежу­
ритъ, а я, говоритъ въ конкуренцію съ нимъ
пойду и цѣну на товаръ сбавлю; я, говоритъ,
могу въ будни по тридцати копеекъ, а въ
праздники по полтиннику дежурить. Согласны-ли?»
...Ну, тутъ, понятное дѣло, мнѣнія раздѣли­
лись на партіи. Одна говоритъ, что тридцать
выгоднѣй платить, чѣмъ полтину: двугривен­
никъ, молъ, на извозчика, а не то и на вы­
пивку нашему брату годится; и потому стали
держать пройдохину сторону. А другая пар­
тія говоритъ, что зачѣмъ же намъ и Щучку
обижать занапрасну? Всю жизнь человѣкъ про­
*


— 862 —

жилъ безъ вольной квартеры, въ дежурной
комнатѣ, тамъ и состарился, — за что же мы
тёперь его, на старости лѣтъ, родныхъ пена­
товъ лишимъ?—пусть его дежуритъ до смер­
ти!» Моя партія могла бы и побѣдить, но
пройдоха такую каверзу подстроилъ: «пойдем­
те, говоритъ, господа, въ трактиръ—я нынче
всѣхъ васъ на свой счетъ угощаю!» Ну, наши
ребята, извѣстно, какъ отъ матери родной,
такъ и отъ трактира не отказываются. Какъ
пошли — такъ, значитъ, тамъ и судьбу мою
рѣшили.—«Не быть, говорятъ Щучкѣ больше
дежурнымъ, пусть вольную квартеру ищетъ,
а быть дежурнымъ пройдохѣ, потому, во-перВыхъ, изъ благодарности: угостилъ хорошо,
все мѣсячное» жалованье ухлопалъ великодуш­
но; а второе дѣло, дешевле беретъ — на­
шему брату способнѣе!»—Ну, и порѣшили.
...Какъ объявили мнѣ это рѣшеніе—у меня
даже въ глазахъ помутилось и столь мнѣ это
обидно показалось—такой афронтъ чести мож­
но сказать—что я, ничего имъ на это не от­
вѣтивши, повернулся и пошелъ себѣ въ горе­
сти такой изъ присутствія. Шелъ-шелъ, шелъшелъ, да вотъ и дошелъ до сего пріюта,—въ
немъ же и обрѣтаюсь. По вольнымъ кварте­
рамъ не живалъ, объ жизни понятія не имѣю,
и какой же я теперь, выходитъ, человѣкъ? Эй!
водки! Что слѣдуетъ—получи!
...Больше ужь и на службу ходить не хочу—
и не хожу совсѣмъ! Не пилъ всю жизнь—те­
перь пить сталъ—потому: обидно. Вся плоть
моя истерзана... Никогда никакихъ недобро­
желателей не пріобрѣталъ, а въ старости врага
имѣю. Вѣдь онъ врагъ мой, пройдоха-то!..
Врагъ, василискъ лютый! Вотъ онъ кто!.. Че­
ловѣкъ, рюмку!.. Что слѣдуетъ—получай...

И черезъ минуту растроганный старичекъ
съ извиненіями удалился отъ нашего стола, а
прислуга поторопилась спровадить его съ лѣст­
ницы трактира.

Дней черезъ восемь мнѣ опять довелось за­
вернутъ въ тотъ же самый трактиръ, но Марка
Маркыча Щучки тамъ уже не было. Я освѣ­
домился о немъ у буфетчика. Буфетчикъ съ
улыбкой, которая самоувѣренно говорила: «смо­
трите, какой я разсудительный человѣкъ»,—
отвѣтилъ мнѣ, небрежно махнувъ рукою:
— Отправили!..
— Какъ такъ?
— Такъ-съ, третёва-дни отправили и сдали.
Сталъ ужь онъ тутъ ' больно часто ходить и
самъ съ собой заговариваться. Все, бывало, и
кричитъ одно: «аспида побори и василиска въ
преисподняя низвергни!» Мы думали пьянъ-съ,
а тутъ докторъ одинъ случился: какой, гово­
ритъ, пьянъ,—онъ по всѣмъ признакамъ ума
рѣшимшись. Стали тутъ его спрашивать, кто
онъ таковъ?—Вѣчный дежурный, говоритъ.—
Гдѣ мѣсто-жительство имѣетъ?—Между небомъ
її землей/ говоритъ, въ лунномъ липартаментѣ
по воздушному вѣдомству. Тутъ его, раба
Божьяго, взяли, посадили въ карету и отпра­
вили съ миромъ въ Желтый домъ, на одиннад­
цатую версту,—тамъ нынѣ и обрѣтается!..

Да, тамъ и обрѣтается, ничего больше не
выживши отъ людей въ своей жизни, какъ
только одну улыбку разсудительнаго буфетчи­
ка. А между тѣмъ и въ этой жизни прошла
своя драма, и эта жизнь была... Не хотѣлось
бы употребить опошлѣлое, истасканное слово,
но—нечего дѣлать!—была разбита.