Библиотека
журнала
ЦК ВЛКСМ

2ЙЛ

О/1ОЛДЯ

/вдрлия

1984

Михаил ЧИСЛОВ
Михаил ЧИСЛОВ родил-
ся в селе Крутое. Калуж-
ской области. Окончил
филологический факуль-
тет МГУ, кандидат фило-
логических наук, выпуск-
ник Академии обществен-
ных наук при ЦК КПСС.
Журналист. редакцион-
ный работник, литератур-
ный критик. Живет в
Москве.

Его статьи публикова-
лись в газетах «Правда».
«Известия», «Советская
культура», «Литературная
газета», журнале «Ого-
нек», в литературно-ху-
дожественных журналах.

Михаил Числов — один из немно-
гих критиков, чьи статьи полностью
посвящены современной поэзии. Ду-
маю, что эта, так сказать, узкая
специализация, или самоограничение
в выборе предмета исследования,
сознательна и заслуживает всяческо-
го поощрения.

К сожалению, многие, ныне широко
известные критики уходят от прямого
разговора о сегодняшней поэзии.
Конечно же, легче и спокойней раз-
бираться в том, что было написано
20 или 50 лет назад: там все устоялось,
определилось, проверено временем и
соответствующим образом уже оцене-
но. Куда сложнее писать о сегодняш-
нем процессе, происходящем в поэти-
ческом мире, самому разобраться в
нем, оценить то, что еще не оценено,
о чем еще не сложилось общественное
мнение. М. Числов не боится этого
и пишет статьи, как говорится, по
горячим следам.

Кроме того, это самоограничение
дает критику возможность сосредо-
точиться, глубже изучить предмет
исследования, сообщает ему заинте-
ресованность в поэзии, подлинную
причастность к ней.

В статьях М. Числова привлекает
их тон: я вижу в них критика, кото-
рый разговаривает с поэтами как
с союзниками, а не с противниками,
как это нередко можно наблюдать
в статьях иных авторов. Пишет ли он
о сложившемся мастере или о самом
начинающем, критика его доброжела-
тельна в самом первоначальном
смысле этого слова, то есть действи-
тельно он желает добра авторам,
роста, совершенствования, хотя и не
ограничивается разбором их досто-
инств.

Николай СТАРШИНОВ
Библиотека
журнала
ЦК ВЛКСМ

ОЛОААЯ

В АРЛИ Я

1984

Михаил

Числов

Разбег

Литературно-
критические статьи

Москва
«Молодая гвардия»

1984
Художник Валерий ЗАВЬЯЛОВ

Адрес редакции: 125015, Москва, А-15, Новодмитровская ул., д. 5а

(g) Издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия»
Библиотека журнала ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». 1984 г.
№ 49 (156)
I. РАВНЕНИЕ НА МУДРОСТЬ

ВСЕГДА О САМОМ ГЛАВНОМ

(О Л, Мартынове)

Где мы находимся?

Астрономически —
Мы, разумеется, в небесах.
А краеведчески и следопытчески
Мы — в городах, и в полях, и в лесах.
Веря с природой в права наши равные,
То, как в зерцало, глядим в водоем,
То в объективах, такие забавные,
Чуть ли не вниз головою встаем.
Всяко бывает!

А самое главное:
Ты в моем сердце,
А я в твоем —
Вечно вдвоем!

Если бы мы не знали, что это стихотворение из книги Леони-
да Мартынова «Узел бурь», мы бы все равно безошибочно назва-
ли автора. Такие строки могут принадлежать только ему: мар-
тыновские неожиданные инверсии, длинные, странные марты-
новские ритмические периоды, прелестные, поэтические марты-
новские же прозаизмы. И еще многое, многое другое, что без-
ошибочно помогает наладить кратчайший путь от сердца поэта
к сердцу читателя. Стихотворение — сложнейшая гамма совме-
стившихся воедино разных психологических состояний лириче-
ского героя. В нем он — вечный обитатель земли в бесконечной
вселенной. Он и тот, кто устремляет свой пытливый взор в про-
сторы космоса, и тот, на кого оттуда направлены пристальные
взгляды. Причуда фантазии?! Конечно, творчество Леонида Мар-
тынова невозможно представить без игры ума, своеобразных
научно-фантастических видений и прозрений. Однако же, думает-
ся, все это является лишь формой проявления чего-то более
глубинного, имеющего прямое и точное отношение к извечному
предмету высокой поэзии — человеку. Заметим, чем заканчи-
вается заявленная в начале стихотворения своеобразная раздвоен-
ность лирического героя. Он обретает целостность в наиболее
ясном и милом сердцу каждого простом человеческом чувстве.
Вот такая сложная диалектика художественной мысли поэта,
имеющая истоком и исходом самое простое и дорогое, и состав-
ляет, на мой взгляд, тайну обаяния стихов Леонида Марты-
нова.

Стало уже привычным слышать об интеллектуализме поэзии
замечательного мастера. Действительно, его стихам свойственно
высшее напряжение мысли. Но, как видно уже из стихотворе-
ния «Где мы находимся?», интеллектуализм поэта обладает ин-
тересной особенностью, которую можно было бы охарактеризо-
вать как движение мысли внутри чувства. В системе художе-
ственных эмоций поэта человечность является ведущей, направ-
ляющей.

Сложные и трудные для обычного сознания научные понятия
и идеи конца XIX — начала XX веков, существенно изменившие
наши представления о мире, вошли в плоть стиха Леонида Мар-
тынова, насытили его изощренной образностью, придали некото-
рую необычную странность его поэтической речи. Поэт в какой-то
мере современник Эйнштейна, Циолковского, Вернадского, Менде-
леева. Но самое главное, он современник Ленина, величайшего
революционера, человечнейшего человека.

Научно-материалистическое понимание мира, всеобщей свя-
зи и взаимообусловленности природы, общества, космоса, чело-
века стало живой душой поэзии Леонида Мартынова. Оттого-то
при самых, казалось, парадоксальных сближениях непохожих
фактов, явлений, понятий мы не чувствуем нарушения художест-
венной логики, принимаем его поэзию открытым сердцем. Един-
ство противоречивого мира выглядит в стихах поэта естествен-
ным, обладает грацией, я бы сказал, детского простодушия. На-
пряжение ищущей, пытливой мысли пульсирует в стихах Леонида
Мартынова внутри человеческого чувства, возникает и сущест-
вует ради человека. Интеллектуализм поэта не холоден — весь
насыщен горячими парами активной работы, поиска наидостой-
нейшей формы человеческого бытия. Читатель книги стихов
«Узел бурь» проходит большое испытание — волей и фантазией
автора покидает обжитой мир уютной повседневности и уносится
в мир идеальных абстракций, которыми повседневность прове-
ряется на прочность.

Многим стихам этого сборника присуще любопытное свойство.
Они как бы не начинаются и не завершаются — возникают в
определенный момент постоянного процесса поэтического раз-
мышления автора, и, естественно, своим окончанием этот про-
цесс не замыкается. Может, поэтому стихи Леонида Мартынова
пестрят множеством вопросов, обращенных, по существу, к само-
му себе,

Я,
когда нахожу
черепки чаш
в чистом поле,
Думаю:

— Кто же им страж?

Вечность, что ли?

Такие примеры можно продолжить. Процесс мысли, а не ее
результат, процесс, переданный движением интеллектуальных эмо-
ций, отличает поэзию Леонида Мартынова. Мыслить — это не так
просто, как иногда представляется. Вспомним роденовского «Мыс-
лителя», «Христа, задумавшегося в пустыне» Крамского. Мысль —
тяжкая работа. Леонид Мартынов умеет в своих стихах делать
так, что от этой тяжелой работы мысли получаешь величайшее
наслаждение. Мысль он делает общим достоянием, приобщает к
радости мышления каждого, демократизирует элитарный про-
цесс. Мне видится прямая связь гуманистического пафоса сти-
хов поэта с тем подлинным гимном человеческой мысли, кото-
рый всю свою жизнь слагал А. М. Горький. Имея твердую опору
в человечности, мысль поэта уверенно развязывает «узлы бурь» —
космогонические, исторические, социальные, нравственные вопро-
сы человеческого бытия.

Отмечают огромный интерес Леонида Мартынова к отечествен-
ной истории, особенно к истории родной ему Сибири, нашедший
воплощение в «Тобольском летописце», «Правдивой историк об
Увенькае», «Ермаке», «Пленном шведе» и других замечательных
произведениях большой стихотворной формы. Хотя все они напи-
саны довольно давно, но, думается, было бы неверным говорить
о них лишь как об определенном этапе в творчестве поэта. Исто-
рия, может быть, по-разному, но постоянно живет, ощущается в
строках стихов Леонида Мартынова. В самых что ни на есть сов-
ременнейших стихах, обращенных к злобе дня.

Чувство пути, протяженности жизни во времени, как мне ка-
жется, является корневым свойством русского национального ха-
рактера. Об этом убедительно свидетельствуют русские летопис-
цы, древнерусское искусство, хорошо знакомое поэту, любимое,
ценимое им. И улавливаемая нами в стихах Мартынова величавая
историческая протяженность — столь же от его собственной поэти-
ческой походки, сколь и от мерного державного шага огромной
страны. Творчество поэта находится с историей в довольно слож-
ных и своеобразных отношениях; нельзя сказать, что его не инте-
ресует история как таковая (так было), что его не волнует про-
цесс нахождения себя в истории (своеобразный автобиографиче-
ский момент прошлого), но главным для поэта является, конечно,
постижение философии исторического действия, духа истории.
Вое остальное — повод для размышления, разговор с временем,
миром, самим собой. Естественно, что подобный аспект отноше-
ний с историей сообщает атмосфере произведений Леонида Мар-
тынова особую нравственную напряженность, в которой духов-
ный максимализм сочетается с широким демократическим пони-
манием человеческой жизни, уважением к иному духовному
миру.

Стихи Леонида Мартынова сохраняют свойства его поэм. Все,
что он написал в последние годы, отмечено печатью внутренней
ценности, позволяющей говорить о своеобразной «поэмности»
стихов, циклов замечательного мастера. Книга стихов «Узел
бурь» дает синтетическую картину нравственного состояния сов-
ременного человека. И в то же время она пронизана пафосом
анализа, показывает — часто в исторической ретроспекции,—ка-
кими природными, интеллектуальными, социально-историческими
ценностями обеспечено богатство его духовного мира. Таким об-
разом, поэзия Леонида Мартынова говорит о мужестве быть и
оставаться человеком в нашем сложном и драматическом мире.
Стихи книги «Узел бурь» исторически объемны, социально глу-
боки, они обогащают наши представления о духовной сущности
современного человека, позволяют лучше почувствовать драма-
тизм нашего времени, внушают оптимистическую веру в упря-
мую гармоничность бытия.

Надобно

Сказать о главном.

Я скажу о самом главном:

Люди в этом мире славном,
Но ужасно своенравном,
Помня о смерче недавнем,
Сеют, жнут, и снова пашут,
И ветвями пальмы машут.
Думая о самом главном
Танце.

Танце, что на Солнце пляшут
Сорванцы-протуберанцы.

Стихи Леонида Мартынова — это всегда разговор о самом
главном. Таково постоянное от них ощущение — как от любви,
хлеба, воздуха, света, человеческой жизни.
♦А ЖИТЬ HE ПРОСТО, ЕСЛИ ЖИТЬ, КАК НАДО»
(О С. Орлове)

Будут дить дожди косые,
Будут петь снега...

Будет жить твоя Россия

Всем назло врагам.

Вырастут на свете люди,
Что еще не родились,
Смерти никогда не будет —
Будет жизнь.

Жил на свете счастливый человек — Сергей Орлов. Все зна-
ют, какой была та жизнь, которую опалила самая свирепая за
вою историю существования человечества война. Защищая эту
жизнь, танкист Орлов видел кровь и смерть, сожженные фаши-
стами деревни и города. О Родине думал он. О славной россий-
ской истории, дающей силу и нравственную опору в любой беде,
о словесности русской, сострадательной к человеку, проницатель-
ной в отношении державных, государственных замыслов, о чело-
веке — простом и великом.

В думах своих, в делах, в заботах он был большим челове-
ком — поэт и гражданин Сергей Орлов. И поэтому он был счаст-
лив. А еще он был счастлив в дружбе. У него было много дру-
зей. Они написали книгу о поэте — яркий документ, в котором
глубоко отразился русский национальный характер, во весь рост
встал человек социалистического образа жизни, патриот и интер-
националист. И обаятельный, милый, тонкий человек, умеющий
глубоко сопереживать, быть тактичным, помогать незаметно,
укорять необидно.

«Всегда он сторонился шума и держался глубины. Не любил
быть значительным и «поэтичным» с виду. В суждениях был
всегда обстоятелен, строг, но не категоричен. Это выдавало в
нем очень доброго человека. Мог радоваться радости других. Ря-
дом с ним было всегда надежно. Он любил театр в театре, на
сцене, но не в жизни. Поэзии на «публику» не доверял. И — уж
в каком железе был! — сердцем не ожелезился: был очень похож
на сельского учителя истории — за холмами, за шеломами Рос-
сию видел. И вдаль. И вширь. И в глубину. Таким я его знал,
таким я его буду помнить». Нельзя не разделить этого ощущения
от стихов и личности Сергея Орлова — ощущения, возникшего у
поэта Егора Исаева. В его воспоминаниях очень точно подмечена
одна из главнейших черт поэтической индивидуальности Орлова —
естественное совмещение прожитой поэтом жизни с судьбой
своего народа, с его историей, с народным миросозерцанием. Ли-
рическая поэзия — а Сергей Орлов был лириком, что называется,
«по самой строчечной сути» — факты истории и современности
переплавляет в личную лирическую думу. Лирический поэт пи-
шет вроде о себе, а получается о жизни вообще, о себе и време-
ни, о себе во^времени и о времени в себе. Сергей Орлов в своем
творчестве часто прибегал к масштабным образам, но всегда они
несли печать личного участия, личной боли, личного размыш-
ления. Например, вот в этом всемирно известном стихотворении:

Его зарыли в шар земной.
А был он лишь солдат,
Всего, друзья, солдат простой
Без званий и наград.
Ему, как мавзолей, Земля —
На миллион веков.
И Млечные Пути пылят
Вокруг него с боков.

У каждого человека, кроме его большой, всенародной Родины,
есть родина детства, место, где он впервые встал на ноги, по-
шел по земле, озирая ее красоты удивленными и счастливыми
глазами.

Светлый север, лес дремучий
В узорочье, в серебре...

Как медведи, в небе тучи
Черно-буры на заре.

Ели — словно колокольни,
Тишина, как спирт, хмельна,
И из трав встает над полем
Рыжим филином луна.

Пенье весел, скрип уключин,
Рокот журавлиных стай...
Не скажу, что — самый лучший,
А милей всех сердцу край!

Метра, Белозерск, Вологда... Родные для поэта места, куда
он постоянно стремился душой. Плеск весел, скрип уключин, бе-
лые паруса на волне, белые паруса облаков в небе и тоже белая,
с высокой колокольней церковь... Русский Север. Родная, храня-
щая приметы исторического прошлого земля.

Сергей Орлов изредка наведывался в места своего детства.
Но образ родины зримо, конкретно, постоянно держался в его
памяти. Не потому ли, какие стихи поэта ни возьмешь, всег-
да ощущаешь в них мелодии детства, свежесть вечной мо-
лодости.

Как прекрасно почувствовал эту особенность поэзии Орлова
Юрий Бондарев. Как точно понял он необходимость для поэзии
постоянного возвращения в молодость, в начало жизни, в загад-
ку и таинство ее. «Все высокое и доброе, трагическое и великое,
что достигла в своем развитии современная поэзия, обязано моло-
дому порыву, неистовству сердца, беспокойному духу, и рожда-
лось оно не в теплых перинах, а под весенними знаменами, обли-
тыми дождями, пронизанными солнцем и пулями, обдутыми
пахучими полевыми ветрами и горьким порохом сражений. Мо-
лодость — это область чувств: чуткость к правде, принятие жизни
п отрицание смерти. Зрелость — это область мысли: осмысление
сущего мира в движении.

Имя Сергея Орлова известно всем любителям поэзии. Его по-
эзия соткана из молодости и зрелости, ибо проникнута глубин-
ным видением мира, наделена властным изучением чувства и
мысли, и этот союз долговечен».

Писать стихи Сергей Орлов начал рано... Поэтическая атмо-
сфера русской северной природы, чистый мир народных сказок,
преданий старины, духовное богатство русской классики еще в
детстве пробудили в нем безотчетное желание рассказать о кра-
соте мира, ищущей закрепления в слове.

В жару растенья никнут,
Бегут от солнца в тень.
Одна лишь чушка-тыква
На солнце целый день.

Лежит рядочком с брюквой,
И кажется, вот-вот
От счастья громко хрюкнет
И хвостиком махнет.

Это стихи, написанные Орловым-школьником. И может быть,
прав Сергей Викулов, утверждая, что как поэт Сергей Орлов су-
ществовал еще до войны. Наверное, прав. Так оно и было. Люди,
знавшие Сергея Орлова по довоенным юношеским его годам,
вспоминают, что он уже тогда работал одержимо, что поиск свет-
лого и точного поэтического образа стал для него той высшей
горькой и сладкой мукой, без которой невозможно представить
жизнь. И у Сергея Орлова получились настоящие стихи, радую-
щие зоркостью, свежестью видения мира.

Да, он уходил на войну поэтом. Но вернулся с нее поэтом
фронтового поколения — человеком, по-иному, чем до
войны, смотрящим на мир, жизнь.

На войне Сергей Орлов был танкистом — командиром тяжело-
го танка КВ. Дважды горел. Первый раз обошлось более или
менее благополучно. Во второй раз — в наступательном бою,
уже после освобождения Новгорода, он получил тяжелейшие
ожоги.

Вот человек — он искалечен,
В рубцах лицо. Но ты гляди
И взгляд испуганно при встрече
С его лица не отводи.

На действительной службе поэт оставаться не мог. В 1944 го-
ду вернулся на родину насовсем — обожженный, не долечив-
шийся в госпитале, вернулся, всей своей неостывшей памятью
находясь среди фронтовых друзей — живых и мертвых.

Мы ребят хоронили в вечерний час.

В небе мартовском звезды зажглись...
Мы подняли лопатами белый наст,
Вскрыли черную грудь земли.
А была эта самая Карбусель —
Клок снарядами взбитой земли.
После бомб на ней ни сосна, ни ель,
Ни болотный мох не росли...

Прогремели орудия слово свое,
Иней белый на башни сел.

Триста метров они не дошли до нее...

Завтра мы возьмем Карбусель!

Нет, война не кончилась для Сергея Орлова в 1944 году.
Она кончилась для него, как для всех, вместе с Победой. 9 мая
1945 года друг его юности, работавший тогда в военкомате, Иван
Бузин, пригласил Сергея Орлова порыбачить к своему отцу в де-
ревню, в устье реки Ковжи. Еще до восхода солнца поплыли на
лодке к Белому озеру. Гребли веслами (как пишет в своих воспо-
минаниях Бузин). Он — правой (здоровой), Орлов — левой. На
реке было тихо. Подняли снасти, вынули рыбу и возвращались
к берегу. Медленно поднимался огненный шар солнца. Вдруг
откуда-то издалека до них донесся крик: «Эй, что вы сидите,
кончилась война!»

Над моим родимым краем,
Посреди недвижных вод,
В небе красным караваем
Солнце медленно встает.

И как будто бы с обрыва
Чем — не вспомнить, как волна,
С лодки крик летит счастливый:
«Люди, кончилась война!»

Подчистую комиссован,
Не убитый, молодой,
Над сиреневой, лиловой,
Над рассветною водой.

Я от солнца глаз не прячу,
В гимнастерочке стою.

Я стою, смеюсь и плачу,
Белый свет не узнаю.
А у нас в зеркальной шири —
Белый, розовый рассвет.
Тишина. Начало мира.
И войны на свете нет.

А вот другие, не публиковавшиеся ранее стихи, тоже поме-
ченные 1946 годом, стихи уже не биографические, стихи-размыш-
ления, в них усталое удовлетворение результатами тяжкого рат-
ного труда. В них иной масштаб измерения, иной полет, иная
тяжелая и весомая емкость. Но это тоже орловские стихи,

Вздохнула наконец легко
Земля, под пеплом оживая,
И стало видно далеко
Солдату в этот полдень мая:
Европу всю из края в край,
Америки далекий берег
И цепи журавлиных стай
Над деревушками под Тверью,
Туманы в лондонском порту,
Над Индией дожди косые...
Вот на какую высоту
Взошел солдат родной России!

Может быть, потому, что война всегда жила в сердце поэта,
Орлов не любил вспоминать конкретные эпизоды фронтовой био-
графии. Лишь близким друзьям иногда приоткрывались эти сто-
роны духовной жизни поэта. Рассказывает о них в книге извест-
ный критик Валерий Дементьев:

«Раненые сдавали документы комиссару госпиталя. Солдат,
стоявший впереди за два человека, подал комиссару партбилет,
простреленный пулей и залитый кровью. Это был его, раненого
солдата, партбилет. Стоявший за ним сержант подал свою солдат-
скую книжку с оторванным краем. Но когда Сергей Орлов стал
сдавать документы и показал комсомольский билет, пробитый
осколком, то комиссар не выдержал и грубовато, но верно сказал:
«Вы что, сдурели, что ли, ребята?..» Все трое получили смертель-
ные ранения, и все трое остались жить.

Сергея Орлова спасла медаль «За оборону Ленинграда», да,
именно эта медаль, которую он недавно получил и носил вместе
с документами в кармане гимнастерки».
Имя Сергея Орлова накрепко соединилось с фронтовым поко-
лением— тем поколением, о котором он писал так: «Мое по-
коление родилось в голодное и не менее счастливое время на но-
вой планете, только что завоеванной отцами у целого мира. И мы
помним себя очень рано, мы помним себя сразу гражданами но-
вой планеты».

Может быть, это и есть самое главное, что двигало творче-
ство Сергея Орлова,— чувство новизны мира, дух первооткрыва-
тельства во всемирно-историческом масштабе, яростный и веселый
ритм азарта и счастья жить и работать в мире, внесенный побе-
дой великой революции. Война, страшная, тяжелая, не оборвала
в душе поющие струны счастья, не отменила веры в безгранич-
ность добрых человеческих возможностей. Но она внесла в
эту музыку ноту сурового драматизма, заставила постоянно ду-
мать о реальных сложностях движения человечества вперед и
выше.

Сергей Орлов потому и стал одним из крупнейших поэтов на-
шего времени, что его творчество выразило и сложность нашего
непростого послевоенного времени, и сложность духовной жизни
советского человека.

Человек в его стихах — высшая ценность сущего, истинная
мера вещей. Все живет только благодаря человеку, и только че-
ловеком измеряется прошлое, настоящее и будущее. Без человека
не существует времени. Эту, казалось, простейшую истину прихо-
дится каждому с трудами и муками открывать самому. Без таких
открытий литература не может существовать, не может на-
строиться на величественную музыку вечной жизни.

«Мы строим коммунизм, мы часто называем его образно вес-
ной человечества,— писал Сергей Орлов.— А что такое весна?
Рослые деревья, зимой стоявшие черными и голыми, весной по-
крываются пухом, листьями и цветами. Семена подорожника и
самых невзрачных растений, не имеющих даже собственного
имени, дают ростки и становятся листьями и травами. Птицы
летят через грозные пространства с южных зимовок к себе на
родину, чтобы вить гнезда. Весной у них много хлопот: надо
таскать прутья для домиков, они даже пух дерут у себя из
брюшка, чтобы устлать их. Весна для пахаря — самая хлопотли-
вая пора, он пропадает на поле от зари до зари, так что ему
некогда поесть и отдохнуть, но он ждет весну, как свиданья с
невестой. Потому что без весны он не может стать самим собой,
творцом, пахарем, снимающим золотые ароматные плоды осеннего
урожая. Без весны деревья не могут стать красавцами, даю-
щими тень, и прохладу, и приют птичьим песням, травы не взой-
дут, у птиц не будет потомства. Без весны в человеческом об-
ществе люди никогда не услышат плеск морей на иных пла-
нетах, человек не развернется во всей неслыханной щедрости
своего ума, и жажда счастья и познанья погаснет в нем на-
всегда.

Молодость всего мира стоит за весну. Она стремитоя и ней
так, как птицы стремятся в дальний полет через бури и rposlr».

Как слито в этом поэтическом размышлении свое личное и
мировое, социально-историческое и вселенски-космическое, как
все пропущено через горячее доброе сердце. И что важно под-
черкнуть, Сергей Орлов и в прозе остался поэтом. Его сознанием
владеют художественные образы, они разворачиваются на глазах
по ассоциативной, метафорической логике. В слове поэта ожи-
вает глубинная правда — истина. На каком огромном взлете
таланта ушел человек! Оставшиеся неопубликованные стихи ясно
показывают эту высоту.

Мир был синий, золотой, зеленый,
У лесов, болот, озер и скал.
Он рычал, ворочался и стоны
Лютого восторга испускал.

На столбах воды и ливнях света
Ходуном ходили гребни гор,
Были ослепительны рассветы,
Оглушителен земли простор.

Ящеры пикировали в тучах,
В небесах кишмя кишела жизнь.
Молнии ломались в белых кручах
И огнем с холмов стекали вниз.

На глазах росли леса, как травы,
Ярусами плыли небеса,
И плескались огненные лавы,
В сопках гор гремели голоса.
По ночам из голубого мрака
Поднималась желтая луна...

Сергей Орлов был по преимуществу лирик. Но в его лирике—
мощь, размах, соотнесение судьбы человеческой с судьбой народ-
ной, выход на мировые и космические проблемы. Мне кажется,
что вот-вот поэт обратился бы к жанру поэмы, в которой бы со-
бралось все самое важное, о чем он думал и мечтал. Он и начал
очень интересную поэму «Семь дней творенья», главу из которой
(«День второй») я привел выше. Но и раньше полет фантазии
придавал стихам поэта необъяснимое очарование. При этом реаль-
ное и идеальное, земное и звездное оказывалось в теснейшем
единении, не могло одно без другого существовать. Даже су-
ровый быт войны не заслонил взору поэта звездное небо над
головой:

Со дна траншей мы наблюдали звезды
И до конца поверили земле —
Седой, колючей, неуютной, грозной,
В цветах невзрачных, в пепле и золе.

Для нас была единственной защитой
Насыпанная бруствером она.
И звезды лучезарные зенита
Нам были ярче видимы со дна.

Всю жизнь Сергея Орлова жгуче волновала мысль о месте ро-
да человеческого в мироздании. Поэт глубоко верил во всемогу-
щество человеческого разума, в жизнеутверждающую миссию
человека.

Воспоминания Сергея Михалкова, Михаила Дудина, Сергея
Викулова, Егора Исаева, Сергея Баруздина, Дмитрия Хренкова,
Анатолия Чепурова, Юлии Друниной, Олега Шестинского, Да-
ниила Гранина, Юрия Бондарева, Ларисы Васильевой, Валерия
Дементьева, Мариэтты Шагинян, Александра Романова, Елены
Медведевой, Ивана Бузина, Бориса Пидемского и еще многих,
многих друзей поэта, вся эта любовно составленная и прекрасно
оформленная книга воспоминаний и не опубликованного из насле-
дия поэта убедительно свидетельствует о том, что везде и всег-
да во всех своих стихах Сергей Орлов искал и воспевал Че-
ловека.

Давно нет среди нас Сергея Орлова. Но остались его голос,
походка, добрая улыбка, умные, сердечные, мужественные сти-
хи. Время необратимо идет дальше и дальше, а стихи поэта ста-
новятся все ближе и ближе читателю, потому что сердце Сергея
Орлова билось в унисон с сердцами своих сограждан, вмещало
тревоги, заботы и надежды.

Он никогда, с начала и до последнего земного часа, ни на
кого не перекладывал тяжесть гражданской ответственности за
все, что происходило в жизни. Был добрым человеком и гражда-
нином великой страны. Настоящим русским поэтом. И его имени
жить долго.

Я не любил того, что мир винит

Во всех своих печалях и невзгодах,
Кто чуть чего кричит: «А все они!» —
Неважно, люди это или годы.

Мне кажется, я сам тому виной,

Что счастье просто затерялось где-то,

Что в мире меньше радостью одной,
Чем быть могло. И я виновен в этом.

В долгу перед друзьями и землей.

Мне в жизни никогда не расплатиться

За небеса, за тот последний бой,

За вдохновенье, за любовь и жизнь, что длится.

«ОБРАТНЫЙ СЧЕТ ГОДАМ...»

(О А. Софронове)

Трескучей зимой, когда встречный ветер безжалостно выжи-
мает из глаз слезу и весь ты съеживаешься от невыносимого хо-
лода, вдруг встрепенешься и выхватишь на ходу из наезженной
санной колеи клочок оброненного беззащитного сена. И на миг,
словно не бывало гнетущего оцепенения, сквозь ледовый пан-
цирь зимы неведомо как донесется тонкий аромат лета, з душу
дохнет и согреет лаской лазоревая донская степь.

Память лета в морозной стыни... Этот образ постоянно воз*
никает при чтении стихотворений и поэм Анатолия Софронова.
Дыхание сурового драматизма и пронзительной нежности до-
носят до нас страницы его поэтических книг. Углубляешься в
них, и волна сопереживания подхватывает тебя и несет по до-
рогам авторской судьбы.

А жизнь журчит, журчит по проводам
И что-то там весеннее лопочет,
И может быть, сама того не хочет,
Но вновь ведет обратный счет годам.

Стихи каждого поэта несут на себе печать времени, когда
они создавались, и потому творческая индивидуальность автора
никогда не предстает раз навсегда определившейся, претерпевает
определенную художественную эволюцию. И надо обладать очень
цельной натурой, чтобы, меняясь, оставаться самим собой. Поэти-
ческому миру Анатолия Софронова изначально свойствен целост-
ный народный взгляд на жизнь, радостная философия созидания
и действия.

Они, конечно, разные — эти стихи и поэмы, собранные авто-
ром в три его поэтические книги. Пронизанная народным юмором
жанровая картина быта — в небольшой ранней поэме «Бочонок».
Непритязательная история о взаимоотношениях двух старых
людей превратилась под пером художника в поэтическое повест-
вование о красоте человеческих отношений. В предвоенных при-
метах повседневных дел и забот небольшой донской станицы
вримо проступили масштабы страны, строящей, созидающей
счастье. Творческий почерк поэта со временем, естественно, ме-
нялся, но неизменным оставалось его пристальное внимание к
духовному миру человека, к обогащению его сердца опытом ра-
достей и тревог, которые в изобилии выпали на долю нашей Ро-
дины. И неизменно же, несмотря на все испытания, поэта не
покидало чувство прочной уверенности в неистребимость красоты
и доброты в человеке, особенно в нашем человеке, воспитанном
на народно-национальных традициях, обогащенных крутым со-
циальным революционным опытом.

И стал ты прочнее с годами,
Как те зеленя над ярами,
Что в землю корнями проникли,
Чтоб вырвать никто их не мог...
Пускай же сшибают нас с ног!
Мы все к нападеньям привыкли,
Мы все испытали немало;

Нас воля к борьбе поднимала;

И мы от печалей не никли,—
Не вышел для этого срок!

Баллады, лирические стихотворения соседствуют в этих кни-
гах с большими поэмами, которые особенно стали заметны в твор-
честве Анатолия Софронова зрелых лет. В них ощущается боль-
шая страсть, лирическая, публицистическая напряженность, ко-
торые широко развернулись, наполнились гулким объемом в
таких масштабных произведениях, как «Поэма прощания* и
«Поэма времени*.

В них поэт делает ареной испытаний и мировых катаклизмов
такое крошечное и ранимое и такое огромное и мужественное —
человеческое сердце.

«Громада-любовь* и «громада-ненависть* движут пером поэта,
когда он увлекает читателей на маршруты путешествий своего
лирического героя. Любовь к родному дому, женщине, любовь
настоящая, человеческая — эта тема накрепко связалась в твор-
честве поэта с жизнью народа, его судьбой, его историей и сов-
ременностью.

Рассматривая стихотворения и поэмы последних книг, заме-
чаешь, что все они обладают внутренним единством, как бы
развивая и обогащая генеральную для поэта тему — тему духов-
ного богатства советского человека, варьируя ее широко, пред-
ставляя глубоко и объемно, отыскивая в ней корни и истоки,
преодолевая драматизм и трагедийность жизни, оптимистически
устремляясь в грядущее. И куда бы ни унесла поэта его твор-
ческая фантазия, в какие бы дальние дали ни забрасывала судьба
лирического героя его стихов и поэм, нигде не давал ему покоя
запах родного дома, аромат донской степи, соль живой русской
речи, все то, что человек называет коротким и дорогим словом —
Родина.

...Простой порог, тропинку к дому,
Два тихих клена под окном —
Все, что зовем не по-иному,
А только родиной зовем.

Все, что запало в душу о детства,
С дымком вечерним голубым,
Что, как бесценное наследство,
Вручаем детям мы своим.

И наше счастье и тревоги —
Все, что в обход не обойти,
И наши трудные дороги,
И благородные пути.

И это небо голубое,

И трав весенних малахит,
И этот флаг, что над тобою
Огнем немеркнущим горит.

Родине посвящено все творчество Анатолия Софронова.

ЗЕМНЫЕ СЛОВА О ЗЕМНОЙ КРАСОТЕ

(О В, Федорове)

Не зная, кому принадлежат строки «По главной сути жизнь
проста: Ее уста... Его уста...», трудно не оспорить заложенный
в них вроде бы простой смысл. Имя Василия Федорова удержи-
вает от такого желания, его поэтическая репутация служит пору-
кой тому, что мы встречаемся с простотой в высшем поэтиче-
ском смысле, где она синоним высокой пушкинской правды
жизни.

Это стихотворение специально вынесено в начало и выделено
в книге «По главной сути» как своеобразный к ней эпиграф.
Оно, как элитное семя, обещающее раскинуться на последующих
страницах чудесными колосьями обильного поэтического урожая.
Кажется, все знакомо в этом сборнике: стихи, поэмы, статьи
о классиках русской литературы, раздумья большого мастера о
современной поэзии. И вместе с тем — тщательно отобранное из
того, что было создано за многие годы, продуманно сгрупирован-
ное в разделы, вдруг по-особому значительно высвечивает
масштаб дарования поэта, его вклад в нашу культуру.

И в стихах, и в критических выступлениях Василия Федо-
рова отчетливо проходит мысль о высоте духовных горизонтов
советского человека, о необыкновенной интеллектуальной насы-
щенности его обыкновенной жизни. Высота и широта умственно-
го охвата, писал поэт, нынче нужна еще больше, чем прежде.
Отечественная война дала нам примеры, как на судьбе человека
скрещиваются мировые силы. Само разделение мира на два ла-
геря уже чревато множеством драм и трагедий. Мы не прочитаем
их в человеке, если не будем на него смотреть как на мировую
величину.

В существе поэзии Василия Федорова глубочайший драматизм.
Родина для него — не абстрактное понятие. Родина — это просле-
женные в глубине истории и продолженные в современность судь-
бы простых людей, от деяний которых и в прошлом, и в осо-
бенности — в настоящем зависит состояние мира. Слово поэта
всегда активно участвует в современной борьбе за человека. Серд-
це его чутко к тревогам времени, проникнуто сыновней любовью
к Родине.

С тех пор,

Как тобою поклялся,
С тех дней,
Как я принял твой путь,
Всю жизнь я,
Отчизна, боялся

В надеждах
Тебя обмануть.

В таких строках, весьма характерных для поэтического го-
лоса Василия Федорова, он выступает законным наследником
передовой русской художественной культуры, отличающейся обо-
стренной ответственностью и высоким чувством долга перед
своим народом.
Славное революционное, демократическое прошлое живет в
нашем настоящем, и эту кровную связь времен поэт ощущает
сердцем. Но мысли его устремлены в настоящее и будущее.
Главная, никогда не оставляющая поэта забота,— это гармонич-
но развитая личность, красота жизни, добро и мир в отношениях
человека, природы и общества.

Василий Федоров зорко подмечает, как в повседневной нашей
жизни оформляются нравственные представления, вырабатывают-
ся этические нормы. Взгляд поэта проникает в толщу бытия,
обнаруживая в ней рост и накопление радующих душу сил до-
броты, справедливости, нежности, любви. Об этом поэт писал
и ранее.

Набираясь
Любви и смелости,
Человечество из тенёт
Все идет
К аттестату зрелости
И никак к нему
Не придет.
И страдает оно,
М мучится
В подражании естеству.
Человечество
Только учится
Настоящему мастерству.

Об этом Василей Федоров пишет и в своем последнем круп-
ном произведении — поэме «Женитьба Дон-Жуана». Среди лири-
честах отступлений, играющих важную роль в этой поэме, мы
различаем и голос автора:

О если б и моя строка
крепила
На стройке века
Хоть одно стропило!

Прочитав однотомник Василия Федорова «По главной сути»,
мы, думается, имеем полное основание утверждать, что его глу-
боко народное, пронизанное гражданским пафосом поэтическое
слово активно борется за осуществление наших коммунистиче-
ских идеалов.

Конечно, поэт участвует в этом благородном общем деле по-
своему: со своими излюбленными темами, пафосом, образами,
своим поэтическим строем. Если говорить о важнейших темах
поэзии Василия Федорова, то это — Революция, Любовь и Кра-
сота. Если попытаться выразить словом то побудительное чув-
ство, которое обнимает все его произведения, формируя их еди-
ную цельность, то наиболее точным будет, пожалуй, гражданский
пафос. Если всмотреться в строй его речи, задаться вопросом о
своеобразии художественной манеры замечательного мастера
поэтического слова, то, вероятно, следует прежде всего отметить
романтическую приподнятость и земную поэтичность:

Нас не случай в холодные
степи занес,
Мы давно человеческой
радостью бредим,
Мы выходим за дверь.
Пусть крепчает мороз
И бушует пурга
на дорогах,—
Доедем!

Могучим побудительным стимулом творчества Василия Федо-
рова служит стремление к революционному преобразованию жиз-
ни, быта, и в этом он идет вслед за Вл. Маяковским, все и вся
поверявшим нравственными требованиями Великой революции.
Однако же быт не представляется поэту только лишь косной си-
лой. Он ему импонирует теми своими участками, на которых
восходят плоды гармоничных человеческих отношений. Поэт
любовно и охотно живописует картины нравов и быта. Ясно,
что они не самоценны, а включены в систему более широких
и глубоких художественных размышлений. Отсюда особое ка-
чество поэзии Василия Федорова, ориентирующейся скорее на
обогащенную временем пушкинскую традицию. «Он любил по-
земному, слова его были земными, а все-таки в них было много
от извечного стремления человека к высоте»,— писал Федоров
в статье со знаменательным названием «Наш Пушкин».
Революция, по словам Федорова, расчистила путь к «боль-
шой красоте», к той красоте созидательного труда и человече-
ских отношений, о которых мечтали лучшие умы человечества.
И высокое призвание поэта — воспевать воплощающую в жизнь
эту истинно человеческую красоту.

ПОЭЗИЯ ДОБРОТЫ И СПРАВЕДЛИВОСТИ

(ОР. Гамзатове)

Поэтические книги Расула Гамзатова дышат добротой и че-
ловечностью. Гамзатов — поэт природный, истинный. К широким
обобщениям, символам огромной мощи он приходит от явлений
всем близких, знакомых.

Поэт любовно внимателен к нехитрым проявлениям повсед-
невной жизни горного аула. Вот он замечает, как с кувшином
летит к звонкому ручью девушка,— и от стиха начинает веять
свежестью и очарованием юности. Вот он видит, как под искус-
ными руками народных умельцев возникают на металле за-
мысловатые узоры,— и мы как бы слышим мелодию, которую
выбивают их волшебные молоточки.

В горах невозможно быть невнимательным к тому, что тебя
окружает. Неловкое движение — и, казалось бы, незыблемая
твердь заколебалась под ногой: маленький камешек вызвал лави-
ну, все увлекающую за собой в бездну. Но выросшему в горах
свойственна не только пристальность ближнего взгляда. Его
взор переносится от ближнего к дальнему, к спокойным, отре-
шенным от человеческой суеты горным вершинам, располагаю-
щим к раздумьям о вечности. Расулу Гамзатову в высшей сте-
пени свойственно в поэзии именно вот такое, «широкоформатное»
зрение.

Однажды Расул Гамзатов сказал, что тот не поэт, кого где-
то почитают, а в своих местах знают лишь понаслышке. Жизнь
самого Расула Гамзатова пронизана токами народного бытия,
национальной истории, озарена светом идей, зажженных социали-
стической новью.
Над миром весенняя встала

заря.

И мир обновился, пылая,
горя,—

пишет поэт, воспевая рассветные зори Великого Октября. Утром
Октябрьской революции озарено и его собственное духовное
рождение. Не случайно он обращается к себе с такими символи-
ческими строками:

И может быть, ты потому
и поэт.

Что мама тебя завернула в рассвет.

Творчество Расула Гамзатова глубоко национально, поистине
народно и интернационально. Вспомним знаменитых гамзатовских
журавлей. Они летят не только над родным Дагестаном, род-
ной Советской страной — летят над всеми странами и конти-
нентами.

Настоящая поэзия всегда объединяла людей. Но сейчас ее
слово на чаше весов добра и зла стало еще весомее. И в сбор-
никах Расула Гамзатова мы встретим немало стихов, возбуж-
дающих у людей волю к добру, активному действию. Поэт не за-
крывает глаза на драматические коллизии, сложные изломы бы-
тия, но не теряет при этом оптимизма.

Синонимом жизни в поэзии Расула Гамзатова является лю-
бовь— бурная, страстная, земная; и величественная, почти не-
бесная, светлая — материнская. Гимном матери, словами, вы-
рвавшимися прямо из сердца, звучит поэма «Берегите матерей!».
Поэт обращается к светлой памяти матери, той, что «...с людьми
меня соединила узами, прочнейшими из всех». Знакомясь с судь-
бой этой простой женщины-горянки, мы приобщаемся ко всему
пережитому нашей Родиной, испытавшей и войну, и тяжелый
труд, и великие победы. Поэт заклинает всех людей Земли па-
мятью матерей жить в мире и дружбе.

Братья!

Что вам всем могу

сказать я?!

Берегите матерей живых!
Поэзия Расула Гамзатова значительная во всех ее жанровых
проявлениях. Традиционные для восточной поэзии восьмистишья,
лирические миниатюры образуют внутренне законченные циклы,
в которых поэт предстает умудренным жизненным опытом,
утверждающим радость человеческого бытия. С особой вырази-
тельностью проявляются эти качества в его поэмах «Берегите
матерей!*, «Последняя цена», «Брат»...

Советская поэма всегда была сильна своим пафосом исследо-
вания жизни. Но сегодня особенно заметным становится стремле-
ние поэтов к осмыслению конкретных человеческих судеб в кон-
тексте основополагающих проблем, цели и смысла человеческого
существования. В результате этого поэма приобретает новые, ори-
гинальные жанровые черты. Наряду с другими мастерами, таки-
ми, как Е. Исаев, Д. Кугультинов, Ю. Марцинкявичюс, жанровое
русло поэмы углубляют и произведения Расула Гамзатова.

С большим чувством нравственного и эстетического удовлет-
ворения закрываешь страницы хорошо переведенных новых книг
замечательного советского поэта, свидетельствующих о взлете
его мудрого таланта. И долго еще память будет возвращать нас
к полюбившимся картинам, образам, героям.

ОБЕРЕГАЯ ТИШИНУ

(О П. Панченко)

На рассвете из ближнего леса доносится до темнеющих хат
печальный крик неизвестной птахи. В нем — прощание с прохла-
дой летней ночи и приветствие нового дня. Птицей, вечно сторо-
жащей тишину, видится мне Белоруссия, край, заплативший
тяжкую плату за спокойную, мирную жизнь. «Нам, правдивым
и гордым, славно жить и любить. Но о каждом четвертом мы не
в силах забыть»,— говорится в стихотворении «Горькая гордость»
народного поэта Белоруссии Пимена Панченко, опубликованном
в его книге «Где ночует жаворонок».

Пимен Панченко — лирик по складу своего дарования. Стро-
ки его стихов привлекают к себе внимание тем, что читатель
имеет возможность познакомиться с душевно ему близким чело-
пеком, которого волнуют дела мировые, события государственные,
равно как и простые бытовые, интимно-человеческие. И когда
все эти черты свободно объединяются в одном лирическом харак-
тере, естественно выражаются в одном (каждый раз в отдельном)
стихе, то такая поэзия действует на человека необыкновенно
сильно. Так действует на меня стихотворение «Где ночует жаво-
ронок», в коротких строках которого, по существу, рассказана
история целой жизни одного из сынов родной земли. Рассказана
тихо, скромно, с помощью неброских, но хватающих за душу
поэтических слов.

В сборнике есть и иные стихи, в которых патриотическое
чувство любви к родной земле выражено более обнаженно. Они
тоже оставляют яркое и сильное впечатление. Стихи, обращенные
к дням лютой беды, стихи, славящие достоинство человека, на-
рода, не сломленного тяжелыми испытаниями. Пимен Панченко
выстрадал вместе со своим скромным и гордым народом святое
право на прямую и открытую поэтическую речь.

Есть в книге и стихи, любовно и зорко подмечающие при-
меты нового мирного бытия родного края. И стихи, вызванные
к жизни высоким интернациональным чувством братской соли-
дарности со всеми, кто борется против темных сил зла и неспра-
ведливости. Таково, видно, свойство народного характера — ощу-
щать чужую боль как свою собственную, свойство, обостренное,
усиленное тяжкими испытаниями, выпавшими на долю белоруса
в годину страшной войны.

Книга «Где ночует жаворонок» пронизана чувством любви к
отчему краю, его людям, она выстраданио оптимистична, утверж-
дает красоту бытия, благородство человеческого сердца, зовет к
борьбе за наши гуманистические идеалы.

ЧАСОВОЙ великой памяти

(О Е. Исаеве)

Молодые солдаты из группы войск, находившихся после войны
на территории Германии, задумали соорудить волейбольную пло-
щадку. Понадобился песок. Старик немец подсказал, где его
эдожно найти в достатке. Поехали. И вот открылось перед Егором
Исаевым поле, огромное, далеко к горизонту заросшее ковылем.
Это в центре-то Европы, в Германии, где каждый клочок земли
обихожен. А тут поле, дикое поле.

Оказался это, так сказать, потомственный полигон, на ко-
тором оттачивало свое убийственное искусство не одно поколение
воинствующих германцев.

Мертвая земля, которую где ни копни, выворотишь лопату на-
копленных за десятилетия свинцовых пуль самого разного ка-
либра.

Егору Исаеву — молодому солдату из деревни, о детства при-
выкшему к земле-кормилице, земле животворящей, эта — мертво-
родящая — земля показалась каким-то страшным наваждением.
Образ ее не сразу дал пищу воображению, но из памяти не исчез.
В душе, уме, сердце постоянно происходила большая внутренняя
работа по осмыслению, переживанию увиденного. Уже будучи
студентом Литературного института, начинающий поэт расска-
зал о пронзившем его память, неотвязно вошедшем в его думы
этом зловещем видении К. Г. Паустовскому. Константин Геор-
гиевич выслушал рассказ Егора Исаева. По всему было видно,
что он произвел на писателя большое впечатление.

— В этом образе мертвой земли заключена вся философия
войны,— сказал он.— Вы должны написать об этом рассказ, по-
весть.

Егор Исаев написал поэму «Суд памяти».

В литературу пришел большой русский поэт с большим, от-
зывчивым на боли и тревоги мира сердцем...

Я помню все отчетливо и резко, как будто это случилось
вчера.

Небо, почти склонившееся к земле, разделенное с нею лишь
невысоким частоколом последних лучей заходящего солнца.

Мать со старшим братом пилят дрова у крыльца избы, я ря-
дом играю на траве.

Вдруг по густой сини неба быстро, как раньше никогда не
бывало, просверкнул рогатый осколок серебристо-бледного ме-
сяца. Просверкнул и будто растаял там, ближе к краю го-
ризонта.

Я вскрикнул от испуга и удивления. Но мать и брат даже не
подняли голов, только переглянулись молча и яростней задергали
рукоятками пилы.

Она завизжала, зацвиркали струйки опилок.

Совсем уже недалеко тяжко громыхнуло.

— Видно, за Угрою. Скоро и до нас дойдет,— не выдержав,
горестно вздохнула мать.

Так острым осколком снаряда, вспоровшим простыню неба,
скорбным материнским вздохом вошла в мое ребячье сердце
война.

К другим, и к сверстникам моим, и в особенности к людям
постарше, она сразу пришла кровью и огнем: у каждого человека
война начиналась по-своему. И вместе с тем она начиналась для
всех одинаково — общей тревогой и бедой.

В атмосфере поэмы Е. Исаева «Даль памяти» я остро почув-
ствовал свое кровное, пережитое, как, наверное, чувствовали или
чувствует каждый, кто читал или читает поэму сейчас.

С самых первоначальных, достойно раздумчивых и сдержан-
ных по чувству строк мы настраиваемся на волну сопережива-
ния, проникаемся авторским, одновременно тревожным и радост-
ным, ощущением жизни. Перед нами встает образ человека с его
ночными мыслями, отрешенными от дневной суеты, человека,
прошедшего дальний, нелегкий путь и теперь подводящего итоги
и набирающего в этом силы для нового дня, нового пути, новой
жизни.

Ко мне приходит облако.

С рожденья

Оно мое,

Оно идет с полей

Не по теченью ветра — по веленью
Души моей и памяти моей.

Пока я жив —

Его не сбить с маршрута,

Пока я жив —

Оно всегда со мной,—
В нем дали все, как стропы парашюта,
Связуются

С единственной одной —

Той,

Изначальной далью,

Той,
Печальной

И радостной, как бубенец в груди.

Та даль была и лентой повивальной,
И первой стежкой под ноги: иди.

Иди, малыш.

Помнится, какое огромное впечатление произвела в свое вре-
мя на всех поэма Е. Исаева «Суд памяти». Образы мертвой земли,
материнской печали, выразительные портреты людей, расчелове-
ченных фашизмом и вновь с трудом обретающих свой людской
облик, западали в память, будоражили совесть. В этом произве-
дении Е. Исаев показал себя сложившимся поэтом с остро драма-
тическим восприятием жизни, с яркой образностью, в которой
обобщенность, символичность органично уживались с вниманием
к бытовой детали, любовью к характерному жесту.

Поэма Е. Исаева «Суд памяти» затрагивает сердца миллионов
людей исключительной актуальностью поставленных в ней вопро-
сов. В самом деле, что может быть насущнее для современной
жизни человечества, чем мир на земле?! За этот мир, за эту
землю воевал молоденький солдат — будущий поэт Егор Исаев.
Автобиографический опыт — первая наиболее видимая струя
поэтического потока этой грандиозной поэмы. Точность деталей
жизни военной и послевоенной Германии, знакомство с психоло-
гией вскормленного фашизмом немецкого солдата.

Солдат!

Он должен быть жесток
И, как взрыватель,
Прост.

Над нами бог,
И с нами бог!
— Огонь! —
И Герман Хорст
Поштучным,
пачечным,
строчным
С колена бил,
С брони
Не по фанерным —
По живым.

И падали они,
И вниз лицом,
И к небу — вверх,—
В хлеба,
в осоку,
в ил.

Германия превыше всех,
Превыше их могил.
Превыше слез.

Превыше мук
И шире всех широт!
Пылал

И пятился на юг
Французский горизонт.
Поштучным,
пачечным,
строчным
Бесился автомат,
И он, солдат,
Срастался с ним.

И сам, как автомат,
Тупея,
Гнал перед собой
Убойную волну
Из боя — в бой.
Из боя — в бой.

И из страны — в страну.
Из боя — в бой.
Из боя — в бой...

Он шел.

Из года — в год.
И убивал.

И сеял боль
На много лет вперед.

Автор мог бы вполне, как это довольно часто и бывает, огра-
ничиться этим первичным срезом творческой темы. Получилась
бы добротная, вполне имеющая право на существование худо-
жественная публицистика. Е. Исаев в поэме «Суд памяти» ее
отнюдь не чурается, но ею и не ограничивается. Вот и в приве-
денном отрывке, весьма характерном для представления о худо-
жественной ткани поэмы «Суд памяти», образ Хорста — одного
из главных героев произведения — отнюдь не плакатен. Конечно,
в нем есть известная условность, но это условность большо-
го обобщения. Он — солдат, олицетворение результатов фашист-
ского оболванивания и муштры. Но он и Герман Хорст — кон-
кретный человек с конкретной индивидуальной жизнью и
судьбой.

И может быть, одна из важнейших особенностей поэмы «Суд
памяти» в том и заключается, что автору до боли в сердце до-
рога и эта заблудшая человеческая судьба. Герман Хорст прошел
путь от бравого, опьяненного успехами фашизма вояки до по-
ложения усталого, в годах, безработного, обремененного заботами
и семьей.

Он не жалел ни пота своего,
Ни сил своих,
Чтоб выйти из разрухи.
Но все, что строил,
Было не его.

Ему принадлежали
Только руки
И тот ночлежный уголок —
В залог

Все тех же рук,—
Простой и голостенный,
Где завязался поздний узелок
Его любви,
Семьи послевоенной.

Родился сын.

Его любимец — сын!

И сразу стал
Властителем забавным.
— Дай-дай! — кричал.

И не было причин
Его творцу
Припоминать о давнем.
Привычный труд.
Уют.

Кофейный дух.
Кино в субботу.
Кирха в воскресенье.
Все было так незыблемо...
И вдруг,
Как гром зимой,
Как гул землетрясенья...

Не рухнул дом в расшатанную жуть,
Не раскололось зеркало паркета...
Лишь только сердце
Сдвинулось чуть-чуть.

Он —

Потрясенный —
Шел из кабинета.
Шел,
Как в тумане,
Шел,
Как на волнах,
Не шел,
А плыл, казалось, по теченью.
И голос шефа
Громыхал в ушах:
— Я должен вас уволить,
к сожаленью.
Покойной ночи.

Западная Германия, подколотая инъекциями долларов, пере-
живала экономический бум. Рабочие руки в ней требовались, при-
ходилось даже прибегать к помощи иностранных рабочих. Так что
человек с военной биографией Германа Хорста мог бы вполне
преуспевать. Однако же автор все время проводит героя через
те или иные жизненные испытания. Почему? Надо лучше при-
смотреться к трактовке характера Германа Хорста. Неоднознач-
ность отношения автора к герою объясняется тем, что Герман
Хорст — человек из народа, волей обстоятельств и своей собст-
венной волей оказавшийся на историческом перепутье. Простой
человек, оказавшийся в ситуации трагической, но этой трагич-
ности не чувствующий, вернее, только начинающий ее чувствовать.
Автору чрезвычайно важно, чтобы Суд памяти состоялся не толь-
ко как суд истории — правдивый суд пострадавших и победив-
ших. Не менее важен и суд внутренний — суд своей совести:
память и о содеянном, и о несправедливости всей — и своей, и
вообще всей той прошлой жизни. По-иному нельзя, ведь жизнь
и движение ее к лучшему связано, как там ни говори, с такими
рабочими людьми, как Герман Хорст. И автор будет долго дсп
мучивать, казалось, уже достойного жалости героя с тем, чтобы
душа его наконец полностью переродилась. Ситуации несчастья
станут долго преследовать героя.

По существу, через всю поэму проходит со всеми ее перипе-
тиями жизнь простого немца с нарочито обыденными именем и
фамилией — Герман Хорст. Его судьба сама по себе символи-
ческая, обрастающая и подробностями, и соотносящаяся с проис-
шедшими за время жизни Хорста мировыми катаклизмами, вме-
сте с тем не заполняет собой всю поэму. В произведении, помимо
внутреннего движения характера героя, все время ощущается
взгляд со стороны — взгляд автора и на героя, и на события,
сопутствующие его жизни.

Благодаря постоянному авторскому комментарию к реальной
судьбе героя трагедийность характера Германа Хорста приобре-
тает историческую глубину и размах. Характер вырастает до
олицетворения большой силы. Герман Хорст становится симво-
лом заблудившегося человека. Именно в этом и заключен глав-
нейший смысл поэмы.

Трагедия заблудившегося человека... На слух звучит до ба-
нальности просто. В тех или иных сочетаниях мы встречаемся
ежедневно с этими словами, если не ежечасно. Но в том-то и
состоит одна из великих тайн настоящей поэзии — возвращать
нам примелькавшееся, привычное таким свежим, как если бы
оно впервые возникло перед нами. В поэме «Суд памяти» происхо-
дит своеобразная материализация метафоры. Трагедия заблудив-
шегося человека реализуется на путях образной реальной кон-
кретики.

В системе образов, характеризующих поэму «Суд памяти»,
не меньшее, чем Герман Хорст, место занимает Курт Гоф-
ман — «Безногий Курт — сосед», который говорит Хорсту о
себе так:
А было, брат,
Стоял как штык
И каблуками щелкал.

А как шагал!

Бетон и тот,
Как палубу, шатало,
На-право, взвод!

На-лево, взвод!
Шагал,
А думал мало.

Вперед!

За жизненный простор!
И я

Стрелял и топал,
Да так, что шаг мой до сих пор
В печенках

У Европы.

И вот сижу, бедняга Курт,
Сижу
Безногой тумбою,
Подобной той, во что плюют.
И — представляешь! — думаю.

Своим несчастьем Курт выведен за пределы обычных отноше-
ний. А они — обычные были и остаются в условиях его жизни
извращенными, античеловеческими. Курт выломился из них,
он уже Человек по сравнению с Германом Хорстом, и тем бо-
лее с теми, кто посылает таких, как он, в бойню. Курт не да-
ет Герману Хорсту увильнуть от беспощадных вопросов со-
вести.

Запомни, Хорст, как дважды два
Огонь — он возвращается!

Разры-ыв!

И —

В крошку города,

В лавину камнепада.

Тогда ни памяти...

Тогда

Ни костылей не надо.
Все к черту, Хорст!

Железный чад

И черный снег на грудах.

И только тени закричат

О нас,

О бывших людях.

Другой персонаж поэмы, старый товарищ Германа Хорста по
довоенной работе на патронном заводе, Ганс — «Неосторожный
Ганс», любивший говорить при всех: «Патронный цех,— как по-
хоронный цех». Как и Герман Хорст, Ганс прошел войну, но
вышел из нее с иным нравственным опытом. Он не дает совести
Хорста спрятаться за разговоры о выполнении якобы солдатского
долга, настойчиво будит в нем чувство и своей личной ответ-
ственности за беды, причиненные людям фашизмом.

Гане рассказывает Хорсту, еще гордящемуся, что сражался
до конца как настоящий солдат, при каких обстоятельствах сдал-
ся в плен. Он брел, отпущенный русскими солдатами, по сожжен-
ной русской земле.

Вставало солнце.

И дымки... дымки...

Из-под земли

Над снежной целиной.

Я понял, Хорст: деревня подо мной,
Как кладбище.

Ни крыши. Ни бревна.

Мы все вогнали в землю, старина,
Огнем и плетью.

Мертвых и живых.

Ну как же, Хорст!

Ведь мы превыше их.

И с нами бог!

Какая ерунда!
Я это после понял.
А тогда
Все тело
ныло
с головы до ног:
Тепла! Тепла!

И я уже не мог
Держаться больше.

Все равно каюк!

Мне женщина открыла дверь.

И вдруг

Как оступилась,

Отступив за дверь,

Как будто я не человек, а зверь.

Как будто автомат еще со мной.

Забилась в угол.
За ее спиной

Дышали дети — волосы вразброс.

И только там я поднял руки, Хорст!

Какой там, к черту, долг,
Когда я жег!

Ты б видел их глаза —

Смотреть нельзя.

И не смотреть нельзя.

Так только неотмстившие глядят.

Я говорил, что Гитлер виноват,

Что я солдат,

Что жечь я не хотел.

Но перед ними Гитлер не сидел,
А я сидел!

Нельзя сказать, что слова Курта, пример Ганса не остави-
ли следа в душе Германа Хорста. Однако он остался при своей
жизни, при своем пути. Им — свое, ему — свое. У него семья,
дети, заботы, и жить надо не оглядываясь на прошлое. Но если
он мог отмахнуться от казавшихся ему единичными частных су-
деб, то встреча с мертвым полем — бывшим стрельбищем поста-
вила его лицом к лицу не с одним каким-то человеком, а с
Землею, Миром, от ответственности перед которыми никому не
дано уйти.

Ранее мне приходилось отмечать, что реальные сюжеты жиз-
ни героев поэмы Е. Исаева «Суд памяти» постоянно получают
символическое наполнение. Индивидуальное в поэме естественным
способом «перетекает» во всеобщее. И Ганс, и Курт, и Герман —
вполне конкретные в жизни и поведении люди, и в то же время
за ними ощущаются тысячи им подобных.

Но в поэме героям приходится сталкиваться не только между
собой, и символичность возникает не только в кругу их отноше-
ний. Герои зачастую имеют дело с некими абстрактными поня-
тиями, которым придаются индивидуально-психологические че-
ловеческие черты. И в этом кругу отношений возникает своя
образность. Образность, надо сказать, народно-поэтическая, боль-
шого масштаба обобщений — символическая и реально-конк-
ретная. Такова, например, «Босая Память — маленькая жен-
щина».

Она идет,

Переступая рвы,—

Ей не нужны ни визы, ни прописки.

В глазах — то одиночество вдовы,
То глубина печали материнской.
Ее шаги неслышны и легки,
Как ветерки
На травах полусонных,
На голове меняются платки —
Знамена стран, войною потрясенных.
То флаг французский,
То британский флаг,
То польский флаг,
То чешский,
То норвежский...

Но больше всех

Не гаснет на плечах

Багряный флаг

Страны моей Советской.

Он флаг победы.

Заревом своим

Он озарил и скорбь,

И радость встречи,

И может быть, сейчас покрыла им

Моя землячка худенькие плечи.

А мертвая земля не только бывший испытательный полигон.
Это переосмысление народно-поэтического жизнеутверждающего
образа матушки-земли. Переосмысление, сразу вводящее все, что
происходит в поэме, в контекст величайших катаклизмов. Мерт-
вая земля, родящая из своего извращенного нутра сонм детены-
шей — свинцовые пули. И извращение природного человека —
расчеловеченный человек, пытающийся, пускай теперь не на
военном поприще, по-иному, но все же погреть руки у того же
смертоносного источника.

Мы встречаемся с ситуацией, когда настоящее пытается при-
нять будничный вид и существовать по обычной человеческой
логике. Хорст давно примирился с таким положением вещей и
не видит в своей новой «работе» ничего противоестественного.

На противень
пули
сыпал
из ковша.

И ничего.
Освоился.
Привык,
Как привыкает к желудям
лесник,
Как привыкает к голышам
рыбак,

А может, пули
сами
просто так
Росли, росли и выросли?
С травой!

А может, их понакатал прибой
В давным-давно прошедшие века?

Как просто все!

Качались облака,
Плескался Рейн за валом в камыше.
И стрельбище — не стрельбище уже,
А просто место
выроста

свинца.

Хорст отдыхал, стирая пот с лица.

Как видим, поэма «Суд памяти» насквозь символична, хотя,
конечно, и по-разному, на разных уровнях обобщения, в разных
кругах захвата жизненного материала. Перемещающиеся через
все пространство поэмы народно-поэтические символы на разных
временных отрезках произведения обретают то более конкретный,
частный, то вновь принимают сверхиндивидуальный вид. Произ-
ведение, не теряя нигде в цельности, обретает ее в пестроте на-
бегающих одна на другую сложных линий, композиционных
решений. Гулкая гармоничность поэмы «Суд памяти» образует-
ся в результате сложного взаимодействия дисгармоничных по-
токов.

Художественная логика решения поэтом идейного замысла
отмечена печатью естественной диалектики, большой жизненной
правды.

Вы думаете, павшие молчат!
Конечно, да — вы скажете.
Неверно! Они кричат,
Пока еще стучат
Сердца живых
И осязают нервы.

Они кричат не где-нибудь, а в нас.
За нас кричат. Особенно ночами,
Когда стоит бессонница у глаз
И прошлое толпится за плечами.
Они кричат, когда покой,
Когда
Приходят в город ветры полевые,
И со звездою говорит звезда,
И памятники дышат как живые.
Они кричат
И будят нас, живых,
Невидимыми, чуткими руками.
Они хотят, чтоб памятником их
Была Земля
0 пятью материками.

Вот с этой землей, не с той мертвой, мертвечиной Хорста
кормящей, с этой настоящей живородящей Землей поставил ли-
цом к лицу автор своего героя.

Поставил и оставил поэму на взлете оптимистической худо-
жественной мысли, а ее героя на трагическом распутье: одна до-
рога к людям, человечеству, Миру, другая — в объятья Сатаны
какой бы ни было расцветки — коричневой, черной или какой-
нибудь еще.
Автор подает руку Курту, Гансу и не подает Хорсту. Помед-
лим и мы вместе с ним.

Как все переплетено и увязано одно с другим, с третьим,
десятым в этой многомерной и многосмысленной замечательной
поэме «Суд памяти». Но особенно важна связь народного и ин-
тернационального, показанная поэтом с убедительной художест-
венной логикой. Здесь снова необходимо вернуться к образу
главного героя поэмы Герману Хорсту. Я не помню в советской
литературе после Григория Мелехова другого такого трагического
образа. Этот трагизм проистекает из точного классово-идеологиче-
ского анализа психологии человека трудовой жизни, человека,
ощущаемого как своего брата, но изменившего своему первород-
ству. Однако в этом анализе нет беспощадности, есть суровость,
проистекающая из общей доброты к людям, миру. Есть настоя-
щая интернационалистская позиция, оттененная присущей рус-
скому характеру незлопамятностью.

В поэме «Суд памяти» над всем господствует народный ин-
тернациональный взгляд ня жизнь и человека. Этому народному
мироощущению соответствует по сути интернациональная (общая
всем) народно-поэтическая образность, оживляющая в памяти до-
рогие всем понятия — образы Солнца, Земли, Памяти, Скорби
и т. п. По своему интимно-вселенскому размаху, по слитности
личного дыхания с природно-человеческим шумом жизни поэма
Е. Исаева «Суд памяти» напоминает эпические поэмы русской
и советской классики. Во всяком случае, эпическая основа поэти-
ческого мироощущения поэта для меня несомненна. К поэме
«Суд памяти» Е. Исаева трудноприложимо понятие мастерства.
Слишком холодно оно ощущалось бы на горячем теле этого про-
изведения. И все же если и надо говорить об искусности органи-
зации материала в этой поэме, то необходимо отметить естест-
венность этой организации, адекватность идеям, характерам и
образам произведения.

Композиция поэмы основана на самодвижении составляющих
ее частей, внутренним импульсом которому служит диалектиче-
ское противоречие между стремлением к открытости простран-
ства; неограниченности времени с одновременным желанием
пространство локализовать, время приурочить. Причем это бла-
готворное противоречие начинает ощущаться сразу. Человек на
Земле — так характеризуется в самом начале и Время и Про-
странство произведения. Ничем не ограниченные Пространство и
Время. «Он шел в засеянный простор. В зарейнские поля. Вокруг
него во весь напор работала земля*.

И сразу же начинает осуществляться тенденция к ограниче-
нию времени. «Тропа — и та тебя ведет На бюргерский порог».
«Работы нет». «Работы нет». И что тогда? Тогда...» Эти строки
отсылают к конкретному историческому адресу — послевоенной
Германии. Та же тенденция ощущается в локализации действия —
ограничении пространства.

Пустырь.

Заброшенный пустырь,
Забытая земля.

Ни колоска здесь,

Ни креста

И ни следа борозд.

И Герман Хорст шагнул

И стал,

И вспомнил Герман Хорст:

Он здесь стоял...

Текучесть пространства, переход его из безграничности
к ограничению виден уже на этом примере. И так по всей
поэме.

Бесконечность времени в поэме «Суд памяти» связана о не-
исчерпаемостью человеческой судьбы вообще, а ограничение вре-
мени объясняется рамками сюжета реальной жизни человека по
имени Герман Хорст в этом произведении. Открытость простран-
ства поэмы — того же происхождения. В результате мы имеем
синхронно движущееся пространство — время — внутренне драма-
тичное, но гармоничное художественное образование.

Пространство — время поэмы Е. Исаева как бы постоянно
пульсирует, сжимаясь до малого и расширяясь до бесконечного,
подчиняясь дыханию живого организма.

Художественному мышлению Е. Исаева в высшей степени
свойственно природное стихийно-диалектическое чувство. Оно дви-
жет эпическим строем его поэтической речи.

Когда-то на страницах «Литературной газеты» была опубли-
кована интересная статья журналиста Владимира Ломейко «Исто-
рия и немцы». В ней говорилось о поступившей на книжный
рынок ФРГ книге профессора Баварского университета Гельмута
Дивальда «История немцев», в которой автор пытался внушить
немецким читателям, что они напрасно мучились угрызениями
совести за преступления, совершенные от их имени фашистским
«третьим рейхом».

Здесь следует ответить господину Дивальду: никто не «кри-
минализирует историю немцев, но и вины с них не снимает,—
пишет журналист.— Слишком глубоки и горьки в памяти народов
воспоминания о преступлениях фашистской Германии против че-
ловечества. И любая попытка преуменьшить эти злодеяния, обе-
лить нацизм не только оскорбляет и возмущает пострадавшие
народы, но прежде всего опасна для самих немцев. Неосознан-
ное прошлое останется неопределенным и может вновь повто-
риться».

В современных условиях небывалых идеологических битв аа
человека поэма Е. Исаева «Суд памяти», обращенная к нравствен-
ным основам личности, извлекающая моральные уроки для че-
ловечества из событий второй мировой войны, звучит как вечное
напоминание и предостережение людям. Думается, что ее
актуальность никогда не потускнеет во времени.

Поэма «Суд памяти» была рождена тревогой за мир, спокойст-
вию и прочности которого угрожала обострившаяся международ-
ная обстановка. В другой поэме Егора Исаева, «Даль памяти», мы
встречаемся с комплексом мыслей, чувств, настроений, порожден-
ных в свое время «Судом памяти». И вместе с тем мы сразу же
ощущаем иные масштабы и горизонты, более широкие и глубо-
кие перспективы и ретроспекции, что существенно сказывается на
идейно-художественном своеобразии поэмы «Даль памяти».

Человек стоит на земле, а сохранность Земли и жизни обеспе-
чивается обыкновенным человеком. Эти две относительно простые
истины издавна обеспечивают стройность, целесообразность и гар-
моничность миропорядка.
И вдруг человек встречается, по видимости, с землей — землей
не жизнерождающей, а мертворождающей, встречается с простым
человеком, не поддерживающим жизнь на земле, а противоестест-
венно стремящимся разрушить это наиболее подходящее ему
состояние. Мертвая земля и мертвая душа человеческая — эти
два страшных и трагических полюса поэмы, противоестественного
нового миропорядка, пытающегося утвердить себя противоестест-
венными же способами.

Поэму «Суд памяти» можно было бы назвать и современной
политико-философской сказкой, потому что при жизнеправдопо-
добности ситуации ход мысли обеспечивается в ней странными,
алогичными способами.

Жизнь навыворот, алогичность приемов художественного по-
вествования делает возможным сопоставить эту поэму Е. Исаева
с распространенными моделями мифотворчества в современ-
ном искусстве Запада, в частности, с политическими притчами
Б. Брехта, а среди советских поэтов с творчеством Андрея Воз-
несенского.

Но там, где у А. Вознесенского — клоунада, у Е. Исаева —
трагизм.

У А. Вознесенского побеждают мотивы скепсиса, отчаяния от
всемогущества мещанского эгоизма, у Е. Исаева — оскорбленная,
но этим и удесятеренная вера в непобедимость сущего.

Поэмы «Суд памяти» и «Даль памяти» писались долго, но
легко. Пушкинская легкость вообще в природе таланта Е. Исаева.
Он знает жизнь, ее крутые повороты, драматические изломы, но,
любя ее всякую, не склоняется перед нею. Он — хозяин жизни и
своей судьбы.

В поэме «Даль памяти» мы не один раз встречаемся с обра-
зом солнца. И народным поэтическим творчеством, и индиви-
дуальной поэзией солнце постоянно осмысляется как животвор-
ное, доброе начало. В этой поэме, герои которой кровно связаны
с природой, крестьянским бытом, с миром фольклорных символ
лов, образ солнца тем не менее претерпевает существенную
трансформацию. В разлитое по поэме состояние радости постоян-
но вторгаются тревожные ноты. Солнце ассоциируется с огнем
пожарищ, с военной грозой. И такие изменения смысла происхо-
дят со многими художественными образами, изобразительно-
символическими деталями, зачастую проходящими сквозь всю
поэму.

Мотивы счастья и тревоги, многократно повторенные и варьи-
руемые с помощью емких художественных образов и приемов,
являются в «Дали памяти» ведущими, определяют идейно-ху-
дожественное своеобразие этого замечательного произведе-
ния.

На движении и развитии противоположных мотивов: «До-
мой!» и «Из дому» возникает в поэме разветвленная образно-
смысловая цепь ассоциаций. События начинают группироваться,
сталкиваться, расходиться по логике художественной правды,
вбирающей исторические и бытовые смыслы, смыслы в себя.
В материнском кличе «Домой!», в тревоге его и печали мы слы-
шим доносящийся сквозь века скорбный плач Ярославны, в атмо-
сфере произведения Е. Исаева ощущаем присутствие духовного
опыта русского народа, чувствуем слой большой культурной тра-
диции. Контрастные образы Дня и Ночи, Дали и Дома про-
буждают дремлющий в неостывшей крови языческий мир сла-
вянства — приближаются и становятся вплотную времена дет-
ства нашей Родины. Поэт в облике нашего современника зорко
угадывает сложно трансформированные и обогащенные временем
исторически сложившиеся черты русского человека, художест-
венно убедительно передает в движении человеческих эмоций не-
разрывную связь времен.

Поэма пронизана социально-историческим оптимизмом, осно-
ванным на твердой уверенности в том, что огромный духовный
опыт, который накоплен народом за многие века своего существо-
вания, обладает силой сжатой пружины, распрямляющейся со
страшной энергией в минуты смертельной опасности, в лихую для
страны годину войны.

— В ружье!

— В ружье!

И молния тревоги

Безмерной протяженностью своей

Ударила,

Ветвясь по всей огромной

Стране твоей —
В длину и ширину —

И каждого касаясь поименно

И купно всех,

Ушла и в глубину

Истории —

Туда,

К мечу Донского

И Невского — в седые времена,—

И, восходя от поля Куликова,

От волн чудских

К холмам Бородина

И далее —

оттуда,
от былого —

Сюда,

Сюда,

В рассветные поля...

— В ружье!

— В ружье!..—

Прямой дымился провод,

Как шнур бикфордов, у виска Кремля.

В. Маяковский, потрясенный бойней первой мировой войны,
говорил о том, что «можно не писать о войне, но надо писать
войною». Война — явление в ряду мировых катаклизмов, резко
меняющих сам характер художественного видения. Все, что
происходило до нее, неизбежно воспринимается сквозь призму ее
горького и зловещего опыта.

Человеческая память предостерегает от чрезмерного опти-
мизма. В «Суде памяти» не позволяла забыть о себе война.
В поэме «Даль памяти» исходные мотивы тревоги также вызва-
ны минувшей войною, но она дала лишь первоначальный толчок.
Разбуженная ею память начинает раскручивать спирали более
дальнего опыта. В полной мере опираясь на факты своей личной
биографии, поэт вместе с тем воспаряет мыслью над ними, сво-
бодно путешествует по далекой и более близкой истории. Пункты
«остановки» его творческого воображения выбраны не по прихо-
ти, поэта интересуют узловые моменты народной жизни, в ко-
торых характер русского человека высказался с наибольшей
определенностью, внушающей стойкую надежду на преодоление
всех трудностей и тревог.
Многочисленные картины народной жизни, разбросанные там
и сям по всему огромному пространству поэмы, передают слитное
движение народных масс, показывают разные грани народного
характера. Особенно показательна в этом смысле центральная
глава, «Кремень-слеза». Путешествующие по дороге жизни нашли
на этой символической и вместе с тем реальной российской доро-
ге необычайное образование — «слеза не просто, а всея Руси
Слеза — кремень». И начинается разноголосое обсуждение: да
что это, почему, зачем, что с ней делать?!

И, что ни слово, центнер на весы.

Пошли,

Пошли...

— Да наше ль это дело

Тут шутковать, разыгрывать комедь?

Ведь как мы жили — сердце каменело,
А ей-то как — слезе — не каменеть!
— Об том и речь!

— Да мы на ней, крестьяне,
Поклонные, но только до поры,
Еще тогда,
При Разине Степане,
При Пугаче
точили
топоры.

Мы — бунтари!

Обсуждение выливается в широкую картину жизни нашей
Родины с экскурсами в далекую и близкую историю. «Кремень-
слеза» — это сгущенная энергия страдания, сострадания и дей-
ствия.

«Кремень-слеза» символизирует тот особый настрой души рус-
ского человека, в характере которого накрепко сплавились роман-
тическая окрыленность, устремленность к манящим далям с
трезвым практическим здравомыслием. Поэт радостно сопережи-
вает рождение нового коллективистского сознания у крестьянско-
го люда, тонко прослеживает, как переплавляются в его сегод-
няшней психике исконно присущие русскому человеку истори-
ческие черты.

Память народная некороткая — «дальняя» память. Револю-
ционная новь, утверждающаяся в кровавой борьбе, в страданиях
и муках, обострила народную совестливость до яростной силы.
Вот этой народной гуманистической в своей сущности яростью
и пронизана поэма.

Судьба человеческая, судьба народная выдвинуты в центр
поэмы «Даль памяти». Широтой своего эпического дыхания по-
ражают сцены обсуждения, как поступить с чудесной «кремень-
слезой». Слитное разноголосье схода невольно вызывает в памяти
знаменитое эпическое полотно «Железный поток» А. Серафи-
мовича. Очевидное стремление создать в этих сценах коллектив-
ный образ народа сочетается с удачными попытками выделить
из человеческой массы ее отдельных представителей, в одних
случаях детально прописать, в других — всего лишь наметить
их индивидуальные характеры.

Временами они выступают безымянными, воспринимаются ско-
рее символами определенного поведения. Знакомясь с ними, автор
таким образом углубляет и обогащает наше представление о на-
родной массе, дает возможность зримо увидеть те нервные во-
локна, которыми прошита толща народной жизни, ощутить пи-
тающие ее духовные импульсы. Таков учитель, который в свое
время «где словом корешковым, а где и глубже — цифрой с ко-
решком — вникал во все». Таков и землемер, знающий «доско-
нально, во что и чьи заложены труды». Голоса этих народных
представителей, естественно, выделяются из разноголосицы схо-
да и вновь сливаются с нею, задают разговору верный тон. И
далеко не случайно, что последнее слово в обсуждении вопро-
са, как поступить с «кремень-слезой», получает по воле ав-
тора

Один мужик:

По складу — деревенский,

А по чутью,

По взгляду — городской.

А в общем, свой.

А в общем, натурально

Мастеровой в характере своем.

Он так сказал:

— А дайте на Урал нам,
Мы всю ее в железо перельем.
И пояснил

Для полного ликбеза,

Для полного родства, не напоказ:
— Ведь как-никак, товарищи,
Железо —

Оно к селу и к городу как раз,—
И дояснил,
И доразвил:
— Оно — и
Разумник — гвоздь,
И умница-игла.

Оно не просто рудное —
Родное
И кровное
От плуга до крыла.

Оно и — крепь,

Оно — и рельс вдоль рельса.

Оно и — связь.

Оно —

Звено в звено —
Вся наша даль.

И в наших интересах,

Чтоб не крошилось, помнило оно,
Откуда что.

Безымянные учитель, землемер, мастеровой... Они выводят-
ся на авансцену событий как персонажи, в которых народная
масса осознается действенной силой, творящей историю. Но в
поэме есть и другие персонажи, интересные не только как пред-
ставители народной массы.

Один из них, Степан Рудяков,— взрослый, сложившийся че-
ловек, колхозный бригадир, бывший воин, отличившийся при
Хасане, рачительный хозяин колхозного добра, отличный работ-
ник, прекрасный семьянин. И это не просто сухие анкетные
строки. Слова реализуются в делах и поступках, показанных авто-
ром с большой впечатляющей силой.

Мы восторгаемся Степаном, задающим тон в замечательных
живописных сценах покоса. Мы наслаждаемся озорной схваткой-
борьбой Рудяка с юношей-подростком, перед которым он таким
образом хочет загладить чувство невольной вины.
Нас трогает чистота и целомудренность отношений Рудяка
с невестой.

Под стать Степану Рудакову и его деревенские товарищи,
обрисованные автором не столь пространно, но не менее сильно
и выразительно.

Среди односельчан, выведенных автором на страницы поэмы,
запоминается и любовно набросанный летучей кистью емкий
портрет отца.

Отец, он был философ, между прочим...

А что косарь...

Так я тебе скажу,

Какой косарь!

Умел и пулеметом,

И сабелькой на полном, на скаку.

Умел мужик!

И все с таким расчетом,

Чтоб ни куку,

Ни вздоха Колчаку!

Кстати, черты этого портрета приобретают яркую выразитель-
ность благодаря оживлению скрытой метафоры (косить саблей, ко-
сить пулеметом).

Степан Рудяков (по-деревенски Рудяк), Назар Шабров, Семен
Угорин, Антонина Угорина, сам автор тех предвоенных лет, отец
его, мать Рудакова — это те самые обыкновенные люди, которые
вместе и составляют народную массу. Но они интересны нам и
сами по себе. Автор увидел их ярко выраженными личностями,
вывел в поэме запоминающимися индивидуальностями, наделен-
ными каждый своими поступками, поведением, жизнью.

Углубление в толщу народной жизни, художественное иссле-
дование характера русского человека на разных этапах истори-
ческой жизни страны сообщило авторскому взгляду уверенность
в незыблемости принципов нашего бытия. Твердым спокойствием,
взрослым улыбчивым снисхождением к дерзкому задору юности
веет от строк главы «А как же без ежа?». Автор как бы сам на-
ходится среди них — молодых, вспоминая юность свою и своих
товарищей, и в то же время подзадоривающе смотрит на них со
стороны, от своего поколения, смотрит мудрыми и веселыми
глазами.

И кто же спорит —

Скорость — это штука
Великая!

Но и нельзя,
Нельзя

Без тормоза.

Он тоже не такой уж

Чужак в дороге:

С давешних времен,

Он — бают люди — брат рулю

И кореш

Зубцу любому в ходе шестерен.

И если что,

Всегда он наготове

И крайний случай

На себя берет,

Как первый страж при скорости.

А то ведь

Один такой горячий самолет
Сверкал — был случай —

В радужном просторе

Ночной звездой

И — чем не громобой! —

Во все свои пропеллеры-моторы
Крошил
в капусту

воздух голубой:

Мол, что ж ты, а? — шумел-гремел,—
Чего ж ты

Мне в ноздри бьешь —

Разгону не даешь?!

Посторонись!

А воздух, что?

А воздух,

Он понимал:

Дерзает молодежь!

И потому без всякой укоризны
Всего себя

отелил

под самолет
На тот предмет,

Чтоб жив он был...

Эти перемены точек видения и соответственно переливы обра-
зов и интонаций отражают богатую гамму чувств, владеющих
автором, ярко характеризуют его личность. Проблема отцов и
детей, таким образом, художественно снимается, перефокусирует-
ся. Еще малый жизненный опыт молодых не противопоставляется,
а сливается с опытом старших, начинает «работать» на создание
единого характера советского человека.

Строки поэмы «Даль памяти» привлекают широтой и глубиной
авторского взгляда на действительность, отличаются особым вку-
сом к жизни во всех ее проявлениях. Драматическое напряжение
чувства, резко меняющееся у автора на веселую удаль, задорную
шутку, лукавую подковырку, роднит эту поэму с замечательны-
ми творениями М. А. Шолохова.

Поэма обостряет у нас патриотические чувства.

В главе «Три гака» поэт как бы призывает нас — помните,
цените, не забудьте!

И все, что примечталось,

Не сразу, брат, сбывается сполна.

Она ведь нам не с полочки досталась,

Родная наша,

Кровная страна,

А с-под огня,

С-под шомпола,

С-под пики,

С-под страшного раззора-грабежа.

Лирическое чувство и эпические события постоянно и целе-
устремленно стягиваются в поэме в единый центр, имя которому
Родина.

Сейчас во всех больших и малых жанрах поэзии резко воз-
рос масштаб осмысления жизненного материала, расширилась
социально-историческая проблематика, усилилось стремление свя-
зывать факты нынешних дней, далеких и близких событий с
основополагающими проблемами бытия. Такая серьезная худож-
ническая нагрузка скорее всего по плечу крупным жанрам. И не
случайно в последние годы мы имеем в большой стихотворной
форме серьезные достижения. Мне уже приходилось писать о
поэмах «Василий Буслаев» С. Наровчатова, «Миндаугас» Ю. Мар-
цинкявичюса, «Бунт разума» Д. Кугультинова, «Голоса Сталин-
града» М. Каноата, «Под кожей статуи Свободы» Е. Евтушенко
и некоторых других. При всем индивидуальном и национальном
своеобразии этих произведений их отличает озабоченность состоя-
нием мира и человека, «высота точки наблюдения» и глубина
осмысления важнейших вопросов времени. Взаимоотношения лич-
ности и общества, человека и государства, свобода личности и
ответственность ее за свое социальное поведение, ответственность
человека за судьбу мира, за все, что в нем происходит,— эти и
другие узловые вопросы выдвигаются в центр современных поэм.
В том же направлении и, быть может, на еще большую высоту
нацелена и поэма Е. Исаева «Даль памяти», проблематика кото-
рой определяется основополагающим вопросом: быть или не
быть жизни на Земле.

«Даль памяти» существует как законченное самостоятельное
художественное произведение. И вместе с тем эта поэма, пред-
шествующая «Суду памяти»,— часть задуманной трилогии. Те-
перь, когда у нас есть «Даль памяти» и следующий за ней «Суд
памяти», начинают проясняться реальные черты грандиозной
национально-исторической эпопеи. Во всяком случае, поэма «Даль
памяти» составляет, может быть, основное ее звено, содержит ее
черты. В поэме на переднем плане постоянно находится народ,
государство, русский человек, во все времена между собой соот-
носящиеся в потоке исторического своего существования. В таких
частях поэмы, как «Про тягловую реку», «Кремень-слеза», «Вот
она граница», «А как же без ежа?», яркими массовыми сценами,
запоминающимися поступками и речами героев, страстными ав-
торскими отступлениями убедительно показано, что Советское го-
сударство складывалось целеустремленными усилиями трудового
народа, что его история писалась по свободному волеизъявлению
простых людей. События разных временных пластов — Великой
революции, гражданской войны, пятилеток — существуют не обо-
собленно на огромном пространстве поэмы, а образуют единую
движущуюся панораму времени. Народ, человек, государство обра-
зуют в «Дали памяти» нерасторжимое единство.

Для меня очевидно, что поэма Е. Исаева не только большая
творческая удача автора, но и серьезное достижение советской
поэзии последних лет. Но, конечно, она не может исчерпать
всего многообразия творческих исканий в этом жанре. Процес-
сы, происходящие в поэме, бурно развиваются. Жанр претерпе-
вает изменения по многим линиям: повестийно-сюжетной, лири-
ко-монологической, драматически-панорамной. Но, на мой взгляд,
наибольшие творческие удачи самых разных по возрасту, талан-
ту, стилю, темпераменту авторов связаны с их обращением к
поэтическому эпосу. Поэмы «Бунт разума», «Василий Буслаев»,
«Миндаугас», «Женитьба Дон-Жуана». Все это — произведения
эпические, с объективно существующими и развивающимися ха-
рактерами, с разветвленной сюжетной структурой.

Повествование о жизни человека все время побуждает чита-
телей внимательно следить в этих произведениях за его судь-
бой, попутно незаметно для себя усваивая уроки авторской
мысли.

А такие поэмы, как «Берегите матерей!» Р. Гамзатова, «Плы-
вущий Марс» В. Сорокина, «Солдатка» И. Еремина, «Письма ив
деревни» С. Викулова. В них мы тоже встречаемся с реальными
людьми, думающими, страдающими, радующимися по законам
их собственных судеб. Сюжет жизни героев служит здесь кон-
структивной основой, сводящей все, с чем мы встречаемся в этих
поэмах, в законченное целое.

Будучи глубоко оригинальным произведением, отличаясь не-
повторимым своеобразием, поэма «Даль памяти» в этом отноше-
нии не являетоя исключением. В ней повествуется о детских и
отроческих годах простого деревенского паренька, в котором легко
угадываются автобиографические черты. Юный герой поэмы по-
казан в реальной обстановке колхозного села, в ребячьих играх,
забавах, в постепенном приближении к миру взрослых дел и
переживаний. От страницы к странице мы видим, как расширяет-
ся в поэме сфера его личного опыта, в который на равных начи-
нают входить и обыкновенные близкие, и минувшие дела, и всех
касающиеся исторические события. Происходит становление чело-
века-гражданина.

С первых же строк поэмы начинает звучать, набирать дыха-
ние, расширяться мощная мелодия жизни, радостная тема прихо-
да в мир Человека. Она варьируется, переливается, поворачивает-
ся и играет во множестве пересекающихся, сходящихся, расхо-
дящихся конкретно-бытовых, культурно-исторических, символи-
ческих сцен и образов.

Вет идет он — маленький человечек, путаясь толстыми нож-
ками в густой траве. Беспокойный крик матери доносится изда-
лека: «Домо-о-ой!.. Домо-о-ой!..» Какое там «домой», когда
весь мир распахнут ему навстречу, манящая даль стелется под
ноги бесконечной дорогой. Не домой. Наоборот — из дому. Так
устроен человек, он постоянно — «из дому», рождается, чтобы
освоить мир. Образ дали, дороги несет в себе ощущение беспре-
дельных возможностей, заложенных в человеке. Но в этот мо-
гучий жизнеутверждающий аккорд, звучащий гимном Человеку,
вторгается диссонирующая нота. Она возникает еще там, «у детст-
ва на краю», вползает змеей, стекшей у ног, «как тихий, жуткий
гром...».

Она тоже нарастает, вплетается и в материнский крик: «До-
мо-о-ой!..», внося в него тревогу.

С тех пор
Он — голос тот —
Как вспугнутая птица,
И днем и ночью
Надо мной кружится,
Зовет,
Зовет
И летом и зимой:
— Домо-о-ой!..

Домо-о-ой!..

Какое там «домой»,
Когда война.

Автор счастливо избегает разрыва между индивидуальным
и всеобщим, художественно достоверно показывает, что обобщен-
но-символическое зреет в конкретно-бытовом, и надо только уметь
дать ему выход. К примеру, мотив «Домо-о-ой!.. Домо-о-ой!..»
символизирует прочность, спокойствие, уют. Дом — обобщенный
образ надежности существования. Дом в поэме — и деревенская
изба, и вся Отчизна. Мать — родная, теплая, в ситцевом платоч-
ке на глаза от солнца и Мать-Родина.

Прочная связь между чувственно-конкретными и абстрактно-
символическими образами не есть требование лишь чистой худо-
жественности. В поэме Е. Исаева это прежде всего требование
смысла. В расправляющейся прямо на наших глазах личности мы
видим воочию формирование типических черт характера русского
человека. Причем показан сам путь этого формирования, пред-
ставленный с помощью разветвленной системы идей и образов
в виде постоянного приближения героя ко все более и более рас-
ширяющемуся и углубляющемуся смыслу нашего советского исто-
рического дела. И здесь важно подчеркнуть одну особенность в
процессе создания поэтом типических характеров, символических
образов. Он, этот процесс, постоянно сопровождается в поэме явле-
нием обратного порядка. Достигнув кульминации, такой ха-
рактер или образ спешит избавиться от своей абстрактности
и снова уходит в индивидуальную судьбу или выразительную
деталь.

Так, например, только что приведенные строки после итого-
вых «Какое там «домой», Когда война», продолжаются:

И я

Во всем зеленом —

Зеленый сам —

В грязи,

В поту соленом,

В развернутых цепях на тыщу верст,
Ложусь,

Ползу...

И прошелестевшая там, «У детства на краю», гадина оборачи-
вается для повзрослевшего героя гидрой — вражеским танком,
который
За бруствер,

Как за шиворот, берет:

Под крест!

Под крест!

Под крест вас всех!..— ревет.

В таком принципе развития характеров и образов таятся бо-
гатые возможности для варьирования интонаций и ритмов, что
особенно важно для большой стихотворной формы.

В разговоре о поэзии, поэме Е. Исаев часто употребляет ма-
лопонятное поначалу слово «переток». Постепенно понимаешь,
что речь идет, пожалуй, о самом ценном для него свойстве по-
этической речи — ее способности обеспечить сцепление самых
разнообразных художественных компонентов в единое целое. Они
в самом деле «перетекают» одни в другие его картины и образы,
схватываются крепко, образуют нерасторжимый сплав. Между
прочим, в этом одна из причин, почему Е. Исаева так трудно ци-
тировать. Форма и содержание находятся в поэме в гармониче-
ском согласии, и произведение оставляет сильное эстетическое
впечатление.

А между тем изобразительная палитра в этой поэме Е. Исаева
не блещет какими-то особенно яркими красками.

«...так-то, брат, и так-то,

Ты уж прости, что слитно так пишу,

Что только факты,

Контурные факты,
Без всякой там расцветки привожу.

Е. Исаеву, конечно, не за что извиняться, да и в строчках
этих немало озорного лукавства. Однако, думается, они не лише-
ны и определенной доли авторской самохарактеристики. В поэме
поражает иное. Это — мускулистый, гибкий, богатый интонация-
ми стих. Природа стиха в поэме «Даль памяти» объясняется на-
родным образом автора-рассказчика, основным оружием которого
является слово, жест. Жестом вводятся новые и новые интона-
ции, возникающие под влиянием изменений в психологическом
состоянии автора. Жест возникает в процессе рассказа непроиз-
вольно, под воздействием трудноуловимых импульсов. Его может
вызвать вовремя подвернувшееся слово; тема получает новый
поворот или приобретает иной размах. Так, скажем, целая глава
«Про тягловую реку», вылившаяся в разговор о труде, достоин-
стве рабочего человека, о рабочем — «ствольном» классе, воз-
никла по аналогии с предшествующим рассказом о коне, который
был «не скаковым, а тягловым конем». Жест возникает и в свя-
зи с кульминацией того или иного рассказа, когда авторское ды-
хание становится затрудненным от нахлынувших чувств и воз-
никает необходимость в переключении на иное жизненное содг >
жание, вызывающее более спокойное отношение. Е. Исаев пол-
ностью живет в своем стихе. И в этом, между прочим, причина
огромного успеха его публичных выступлений. Природа его
жеста — не театральная, не отстраненная от содержания, кото-
рое доносится стихом.

От точного ощущения жеста идет и знаменитая сцена покоса,
в которой коллективный труд и радость юного героя от участия
в нем переданы средствами интонации и звукописи физически
осязаемо:

...Да как еще —

Осилил!

И сразу — помнишь? — тридцать девять,
Все:

— Муж-ж-жик!

— Муж-ж-жик!..—

Раздольно возгласили

Хвалу тебе и звончатой косе.

— Муж-ж-жик!

— Муж-ж-жик!

— Ещ-ще один! — как спелись.—

— Ещ-ще!

— Ещ-ще!

— Ещ-ще один муж-ж-жик!..—

И ячмени,

в свою

вступая
спелость,
На ус мотали понизовый
зык;

— Муж-ж-жик!

— Муж-ж-жик!
Использование для своих художественных целей живой раз-
говорной речи, создание на ее основе своего «говорного» сти-
ха идет от особого психологического склада личности поэта —
глубоко национального, русского по натуре, по «строчечной
сути».

Каким-то завораживающим, необъяснимым очарованием ды-
шат отдельные строки поэмы, поэтический язык которых неволь-
но воскрешает в памяти полуфантастические дивы, языческие
образы, саму стихию древней русской речи «Слова о полку Иго-
реве».

Я над Валдаем облака стогую
И — Дон свидетель —
Спорые дожди
Струна к струне
Струню рукой незрячей
И ощупью тяну с веретена...

Образная и изобразительно-выразительная организация такой
большой и емкой формы не могла, конечно, обойтись без опоры
на серьезную культурную традицию, без благотворной «помощи»
классики. В характере автора, героев поэмы «Даль памяти», в
их манере смотреть на вещи, события, в языке, стиле, поэтиче-
ских образах, атмосфере ощущается усвоение уроков И. С. Тур-
генева, Н. А. Некрасова, художников-передвижников, а из совет-
ской классики — М. А. Шолохова, А. Т. Твардовского.

Поэзия Егора Исаева возбуждает гордость за советский на-
род, его исторические свершения. Она поэтична и философична.
Впитавшая в себя народную мудрость, авторская мысль не то-
ропится самонадеянно развязать все узлы и противоречия жизни.
Неопределенный драматизм мира все время колеблет чашу весов
человеческого счастья.

Зрелый, выстраданный, трудный оптимизм, утверждаемый в
поэмах «Суд памяти» и «Даль памяти», глубоко отвечает высо-
кому уму и зрелости чувства современного человека, героев про-
изведения, самого автора.

На новом этапе существования нашего общества задушевная и
масштабная поэзия Егора Исаева наследует, продолжает и разви-
вает лучшие традиции советской литературы.
Она манит нас в еще более далекие дали, обещает новые и
новые рубежи. Она безостановочна, как сама жизнь.

Постой!

Да это ж солнце

Встает в окне, лицом к пережитому,
И радио поет про Сулико...

Ах, как относит память далеко!
— Домой!.. Домой!..

А я всю жизнь из дому.

Егор Исаев — вон он, весь на виду. Улыбчивый, открытый.
Человек нараспашку. Плотная фигура. Рубящая воздух рука.
Падающая на серые глаза прядь волос, которую он постоянно по-
правляет пятернею. Весь в движении, общении, слове. Постоянно
в чем-то кого-то убеждает. Так нужно, необходимо. И он преда-
ется этому самозабвенно.

Помню, во время наших долгих зимних хождений по переул-
кам Москвы он как-то сказал о себе, что родился, наверное, про-
поведником. Самооценки редко бывают справедливыми. Все-таки
недаром говорят — со стороны виднее. Однако Егор Исаев и со
стороны видится таким же — страстным, настойчивым в обра-
щении окружающих в свою веру. И поэзия его тоже, по существу,
проповедь, она не самоценна, а признана служить идеалам, вере,
принципам. Потому-то и редко его тянет говорить о литературе,
о тонкостях поэтического ремесла, а все больше о жизни, делах
государственных, заботах промышленных и сельскохозяйствен-
ных.

«Литература не одна из областей интересов человека, а
состояние всей его души,— говорил он.— Человек может ни од-
ной книжки не прочитать, а быть духовно богатым и иметь пе-
сенную душу. Взять русского крестьянина — в его сердце красо-
та западала от труда, от природы, от домашнего ремесла. Кра-
сота жизни действует на человека целиком. И также должна дей-
ствовать литература».

И так всегда... Разговор о поэзии с Егором Исаевым пре-
вращается в разговор о жизни.

Его смело можно назвать проповедником жизни. Проповедь
правды жизни, ее драматизма и оптимизма всегда составляла
мощную и плодотворную традицию русской литературы. Егор
Исаев из этой породы проповедников.

Родом поэт из воронежских мест. Как-то показывали по те-
левизору его село, окрестные поля, луга, сады. И сам поэт в
спортивном костюме с открытым воротом прекрасно вписывался
в сень вишнево-яблочного сада. А неподалеку от знаменитого
сына, сурово на него поглядывая, стояла бессмертная русская
старуха в одежде крестьянки. Матери Егор побаивается, как в
детстве. И не потому только, что мать для него всегда мать, а по-
тому скорее, что он для нее всегда — сын-несмышленыш, которого
постоянно надо направлять на путь истинный. Добрая, но стро-
гая путеводительница-мать.

Сельская учительница в начальных классах воспитала сына
в суровости и честности. Здесь, в степных раздольных русских
просторах, в материнской доброй строгости, отцовском удальст-
ве — начало характера поэта.

«Широко ты, степь, пораскинулась, к морю Черному понадви-
нулась»,— поется у знаменитого воронежца Кольцова. И впрямь
воронежская степь — преддверье вольного Дона.

Степь не только располагает душу к лирическому настроению.
Она настраивает человека на трудную и суровую долю. Степь
летняя — одно, а зимняя, морозная — другое. Режет ветер щеки,
душу выморозил буран. Кажется, завьюжит-закружит мальчонку,
попавшего в его жесткие объятия.

Но хоть мал, да упрям — упорно топчет путь от одного стол-
ба телеграфного к другому. Прислонится на миг к гудящему
дереву — и как не бывало пугающего одиночества, словно летя-
щие вверху провода подключили малого ко всей необъятной
стране.

Вот так тогда еще, в давние школьные годы, рождалось у
будущего поэта ощущение слитного родства близи и дали, малого
и великого, происходило поэтическое наполнение души, закалял-
ся характер.

Человека, как птицу, тянет в свое гнездо. И хоть за дол-
гие годы много утекло воды из родного Битюга, Егора Исаева
каждый год властно влечет к его берегам вполне ведомая им
сила. Родная земля и родная мать, не расставшаяся с родной
землей, как ни упрашивал ее переехать к нему в Москву. Разве
что в самые лютые морозы поживет-поскучает в большом городе,
а чуть повернется к весне — и прощай, столица, до свидания,
сынок, до лета.

Прощанье до встречи — радость. А бывает по-другому. В про-
шлый раз, как всегда, собрался Егор за матерью зимой. Недолог
путь — добрался. Снегу много, по пояс. Машина в стороне оста-
лась. Ближе к дому — вроде песня стала слышаться. Все ближе —
голоса слышней. Поют девчата, ладно так, и веселое, и грустное.
В доме его поют. Что такое? А это из воронежского культпро-
светучилища добрались девчата до села — посмотреть дом, где
родился Исаев, по домам походить — записать от старших песни,
шутки, прибаутки — все, чем богата крестьянская жизнь. Постоял
Егор, Послушал. А сердце-то сжалось.

В училищах или еще где изучают красоту народного быта,
воспроизводят. Ладно получается. А в самой-то деревне не по-
ют, не собираются, как прежде. Хороводы не водят. Свое празд-
ничное одеяние как и носить позабыли. Не горько ли?!
Горько!

Да только не к месту перехмур. К матери приехал. И шагнул
в сени.

Девчата засмущались, замолкли. Да только с Егором не за-
скучаешь. Чугунок картошки из печурки и что было в машине
легло на стол. Перекусили. Егор стал помогать матери соби-
раться в дорогу. Вот уже и забил накрест досками окна. Хоть
плачь.

— А что, девчата,— пересилил себя Егор.— Спойте-ка чего-
нибудь на дорожку.

И песня поплыла, сначала тихо, как речка подо льдом, потом
зашумела весенним ледоходом и успокоилась прозрачной жаво-
ронковой нотой в студеных голубых небесах.

Далеко уже отошла машина, а песня все дрожала в глубине
сердца, слезы туманили глаза, а губы шептали:

— Нет, не пропала душа, жизнь не заглохла, продолжается...

В поэтическом своем чувстве Егор Исаев целомудрен. Он не
дает выплескаться наружу волнам, бушующим в его душе. Твор-
чество автора «Суда памяти» и «Дали памяти» гармонично, во
вто гармония преодоленного драматизма жизни, осознания ее
конечного торжества. Разум в жизни Е. Исаева управляет чув-
ствами, а не идет у них на поводу. В поэмах «Суд памяти» и
в особенности «Даль памяти» господствует цель и необходи-
мость — идея долга и служения Родине и государству.

Давно известно, что без «человековедения» литература, сколь
искусно ни была она оранжирована всевозможными технологи-
ческими подробностями, лишается подлинной привлекательности
и убедительной достоверности. Однако схватить личность во всем
объеме разветвленных связей с действительностью, достойно запе-
чатлеть облик современника — дело, в высшей степени сложное.
Сложное, но и насущно необходимое как для жизни, так и для
поэзии. Поэзия помогает людям лучше познать самих себя,
выявить в себе наиболее ценное. В этом многотрудном процес-
се анализа поэзия обретает силу и мощь, творчески обогаща-
ется.

Художественные открытия, безусловно, зависят от осмысле-
ния всяческой духовной и практической деятельности с позиций
самого передового класса общества — рабочего класса, связаны
со степенью вооруженности художника научным марксистско-ле-
нинским взглядом на историю, общество, человека в нем.

Стремление соразмерить собственную поступь с «размахом
шагов саженьих» сегодняшней нашей жизни, пристальный инте-
рес к духовному облику современника обращает взор поэтов на
примеры высокого гражданского служения Родине. Сейчас в
поэзии усиливается ощущение необходимости приведения поэти-
ческих форм в соответствие с меняющейся жизнью. Все заметнее
проявляется пафос осмысления неразрывности дел, мыслей и
чувств нашего современника с историческим: социальным и ду-
ховным опытом народа. Высокий пример гражданского служения
Родине, преподанный русской классикой, уроками советской мно-
гонациональной литературы, властно побуждает к воспитанию
активного деятельного отношения к жизни.

Поэзия Егора Исаева стремится обрести поэтическую мудрость
классики, в которой прямое вторжение в жизнь, естественно,
возникает из философского размышления о своем времени, из
выработанного в процессе активного участия в строительстве но-
вой жизни миросозерцания. Углубление в мир человеческих
чувств и мыслей, проникновение в духовные пласты эпохи осо-
бенно заметны в его дилогии. Глубоко партийное отношение к
своему долгу перед людьми, обществом, государством, граждан-
ская идейно-нравственная позиция ощущается во всех звеньях
этого замечательного произведения.

На новом эпохальном этапе жизни нашего Отечества обра-
щение к истории, к масштабным ее событиям вызвано потреб-
ностью объяснить себе самому и людям причину столь выдаю-
щейся миссии нашего государства в современном мире. Но се-
годня, как никогда, становится ясным, что результаты историче-
ских событий обеспечиваются нравственным содержанием людей,
принимающих в них участие. Отсюда в поэмах Егора Исаева —
исследование характера русского человека, сосредоточение вни-
мания на проявляющихся в народном характере новых прогрес-
сивных чертах.

Его поэмы выполняют сразу несколько функций. Они дают
синтетическую картину состояния духа современного советского
человека. И в то же время пронизаны пафосом анализа — часто
в исторической ретроспекции,— каким путем мы к такому со-
стоянию пришли. Это выражается и в полноте использования
изобразительных средств. Обобщения, образно-символические и
метафорические картины, естественно, сочетаются в границах
одного произведения с живописными подробностями, локализую-
щими действия и характеры в разных пределах. Такая полно-
та — признак зрелого искусства.

Время, в которое мы живем, трудное и радостное. Читатель
ждет от мастеров поэтического слова современных произведений,
отвечающих его возросшим духовным интересам, его потреб-
ностям в знакомстве с человеком героического деяния, высоко
нравственного поведения.

Современная поэма вступает в пору зрелости. Мудрость, на-
стоящая, выстраданная, отстоявшаяся в веках, начинает просту-
пать со страниц многих произведений. Ясно осознаваемые драма-
тизм жизни, ее трагические изломы и коллизии не приглушают
торжественных аккордов жизни, уже улавливаемых сквозь пест-
роту и хаос, все более овладевая сознанием современных авто-
ров. Атмосфера напряженного размышления о жизни человека,
общества, природы, вселенной, философское осмысление проблем
бытия, что так характерно для сегодняшнего состояния поэмы,
является крупным завоеванием современного художественного
мышления. Отрадно отметить, что философичность становится
общим достоянием всей современной поэзии. Она не покинула уже
обжитый ею проблемно-тематический уровень, но вместе с тем
не задержалась только на нем, стала распространяться по всему
художественному организму поэзии. Художественное поэтическое
мышление Егора Исаева обогатилось на современном уровне ка-
кой-то дополнительной прозорливостью, позволяющей охватить
мир и жизнь совокупно, его поэмы обладают большим масштабом
эстетического воздействия, так как автор обращается в них к
узловым вопросам жизни. Современность художественного мыш-
ления реализуется в них на важнейших уровнях: тематическом,
проблемном, идейном, образно-поэтическом. «Нам нужно искус-
ство больших обобщений. Шекспир, Гёте, Бальзак, Пушкин,
Свифт, Данте, Толстой, в наше время Горький потому так вы-
соко стоят над общим уровнем литературы, что их искус-
ство — искусство большого исторического синтеза»,— сказал
А. Фадеев.

Духовная культура общества развитого социализма достигла
своей зрелости в результате глубокого усвоения создаваемых
всеми народами духовных ценностей. Сегодняшняя социально-
нравственная и культурно-эстетическая атмосфера благоприятна
для больших творческих взлетов.

Конечно, трудно решиться назвать конкретные произведения
современных авторов, способных встать рядом с классикой по
высоте идей и цели образов. Но, думается, что категорический
императив А. Фадеева — «Нам нужно искусство больших обобще-
ний» — услышан автором этой поэтической дилогии.

Передо мной письмо, адресованное Егору Исаеву его читате-
лем Василием Локтевым из небольшого городка на Черниговщине.
Он родился и жил в деревне, сейчас слесарит в авторемонтных
мастерских.

«Видел вас, Егор Александрович, по телевизору. Очень по-
нравилось, как вы рассказывали про деревенские посиделки, с
песнями, частушками, с гармонью. И стихи послушал, что-то
задело — чую свое, природное, деревенское. Но не все понял.
Взялся читать. И «Суд памяти», и «Даль памяти» прочел, почти
не отрываясь. Такая даль в моей собственной жизни открылась.
Понял — что не один я, не сам по себе. Какая русская история
во мне, какая жизнь страны нашей во мне. И язык. Какой наш
язык. Я смеялся как ребенок. Живой, с перчиком, солью. И с
грустью, любовью, нежностью. А после ваших стихов стал за-
сматриваться на журналы, в библиотеку записался. И вот что
мне бросилось в глаза. И вы для меня не просто один поэт Егор
Исаев стали. Айв вас, через вас у меня увиделись и А. Твар-
довский, и М. Исаковский, и особенно Н. Прокофьев. Озорной,
надо сказать, поэт...»

Ну что ж. Как не порадоваться проснувшемуся в читателе
эстетическому чувству. И как не подивиться прозорливости
непосредственного и чистого восприятия поэзии. На мой
взгляд, можно сказать, в точку угодил Василий Локтев. Хо-
рошо смотрится Егор Исаев в компании больших русских
поэтов.

ЯСНОСТЬ ЦЕЛИ, БОГАТСТВО РЕШЕНИЙ

(О поэзии молодых)

Классическая русская литература пронизана пафосом граж-
данственности. Трудно найти в ней хотя бы одно сколько-нибудь
значительное художественное творение, которое не было бы оза-
рено живительным светом служения человеку, народу, Родине.
Гражданственность составляет ту нравственную опору творческой
личности, которая является надежной гарантией ее способности
создать произведения, побуждающие людей к созидательному
действию, доброму поступку, героическому подвигу.

Современная поэзия стремится обрести поэтическую мудрость
классики, в которой прямое вторжение в жизнь, естественно, воз-
никало из философского размышления о своем времени, из выра-
ботапного в процессе активного участия в строительстве новой
жизни миросозерцания.

Углубление в мир человеческих чувств и мыслей, проникно-
вение в духовные пласты эпохи заметны и в современной моло-
дой поэзии. В ней усиливается процесс осмысления неразрывной
связи дел, мыслей, чувств нашего современника с историческим,
социальным и духовно-практическим опытом народа.

Высокий пример гражданского служения Родине, преподан-
ный уроками войны, властно побуждает к воспитанию активно-
го, деятельного отношения к жизни. Современная молодая поэзия
подхватывает этот завет как эстафету, проецирует на жизнь во
всем охвате и глубине, не ограничиваясь тематическими рам-
ками.

Мне нравится стихотворение «О времени, когда я родилась»
молодой поэтессы Натальи Медведевой. Она написала о Великой
Отечественной войне как о своей личной выстраданной боли.
Для молодого поэта, не являющегося участником войны, такое
поэтическое проникновенное слово — редкость.

Стихотворение держится на связи «меж смертным и ново-
рожденным криком». Смерть воинов — защитников Отечества —
дала возможность укрепиться жизни.

Священной да пребудет эта связь

Меж смертным и новорожденным криком!
Как много вас, кто пал в бою великом,
Как мало тех, с кем вместе родилась.

Как долг велит — поступком, словом, мигом
Так жить, чтоб ни корыстью и ни лихом
Вовеки наша связь не прервалась.

(Здесь и далее стихи начинающих поэтов приводятся по
подборке в журнале «Литературная учеба», 1981, № 5.)

Известно, что наиболее пострадала от фашистской оккупации
Белоруссия. Набатным колоколом звучит на весь белый свет сло-
во «Хатынь». А сколько было Хатыней?! Браться за такую тему
очень опасно. Игорь Бойко миновал эту опасность, даже не за-
метив ее, так как трагедия Белоруссии для него, чувствуется,
не тема, а настоящая выстраданная боль. В стихотворении при-
влекает метафорический строй поэтической мысли. Благодаря
этому стихотворение приобретает простор и полет. Фашистская
оккупация ставится автором в ряд со всякого рода нечистью,
наделяется приметами, которые народное сознание прикрепило ко
всякой погани. И опять-таки, как это сложилось в народном
сознании, светлое, дорогое наделяется автором природными чер-
тами. Собственно, все стихотворение построено на контрастном
сопоставлении всего истинного, природного, натурального с искус-
ственным, злобным, чужим.

Стихотворению Игоря Бойко свойственен народно-поэтический
строй речи.

Лес зеленый, ты полон грибами,—
ах как близко макушки торчат,—
замороженными губами
в этом сне невозможно кричать!

И все-таки, думается, все стихотворение целиком нельзя
отнести к разряду бесспорных поэтических удач автора. Его пор-
тит ощутимый налет некой религиозности, отчего в стихотворе-
нии несоразмерно большую роль начинает играть мотив страда-
ния. Народное горе смотрится только в страдательном плане, хотя
и по нашей долгой истории, и по недавним событиям можно со-
ставить более верное представление о богатой гамме чувств, ко-
торые могут владеть сердцами людей.

Как мне представляется, Игорь Бойко — человек способный,
умеющий глубоко чувствовать, склонный к народно-поэтическому
метафорическому стилю речи, но ему еще предстоит серьезная
работа по выработке поэтической самодисциплины, строгости к
собственному поэтическому слову.

Стихи Михаила Поздняева привлекают честностью отношения
лирического героя к самому себе. По всему видно, что герой
причислил себя к интеллектуальной элите, этаким городским
мальчикам. Но у него хватило ума и честности, чтобы признать
над собой нравственную власть коллективистской жизни. В не-
легких армейских условиях новобранец не сразу, но прочно
познает необходимость не жизни для себя (как было раньше),
а себя для жизни. Символичны заключительные строки стихотво-
рения :

Я оправил складки гимнастерки,
стриженую голову пригнул,
затянул ремень
и из каптерки
в общий строй шагнул.

Михаил Поздняев интересно задумывает стихи, но их развер-
тывание носит несколько рационалистический характер. Это
реальная опасность, которая впоследствии может сильно сказать-
ся на качестве стихов. Предлагать какие-либо рецепты трудно, но
знать «симптомы» болезни, думается, автору следует.

Поэтическая поступь Владимира Куковякина — неровная,
поэт пребывает в процессе становления. Стихи, в которых отра-
зился собственный, жизненный и духовный опыт («Два года
мальчику хватило для испытания огнем»), соседствуют со сред-
непоэтическими стихами, в которых жизнь лирического героя
лишена своих индивидуальных примет. Поэт находится на своеоб-
разном перепутье. Думается, что дальнейшее развитие его да-
рования связано с более глубоким освоением собственного жиз-
ненного и духовного опыта. Радует нравственная требовательность
поэта к самому себе — залог гражданского созревания лириче-
ского героя.

Жизнь от подъема до отбоя
в единый узел сведена,
и трудно справиться с собою,
когда в окошко голубое
нахлынет свежестью весна,
когда пробьется за ограду
капель и птичий перещелк...
Но есть на свете слово «надо»,
короткое,

как слово «долг».

Поэзия — дело безжалостное. В ней никогда нельзя быть
уверенным в том, что опыт, рожденный миллионами жизней
(прожитых до поэта), «вывезет», даст всходы. Все-таки в конеч-
ном итоге поэт — личность, индивидуальность. И стихи Н. Бусы-
гиной не вызывают по смыслу своему протеста, а, наоборот, со-
гласие:

Вокруг беспокойно всё плещется,
Синичья желтеет звезда.

И хочется мыслью утешиться,
Что мы не уйдем навсегда.

Эти стихи, как говорится, ничего не прибавляют ни уму, ни
сердцу читателя. А жаль, искренне жаль, потому что написавший
их человек думает искренне, сердечно, глубоко. Но поэзия —
первооткрыватель истины. По-другому быть не может. Иначе
поэзия выродилась бы в нечто, людям совсем не нужное. Чита-
тельский отбор жесток, но необходим. Если хотите, здесь мож-
но вести речь о пользе, не утилитарной, конечно, о пользе духов-
ной.

Мне показалось, что Наталья Бусыгина находится в некоторой
зависимости от чужих поэтических манер. Что-то обветшалое,
надсоновское чувствуется в этих, например, строках:

В горячий сосуд настоящего,

Свершая свой жизненный путь,
Хоть каплю чего-то прекрасного
Из будущего зачерпнуть.

Автору предстоит еще обрести свой собственный поэтический
голос.

Стихотворение Людмилы Суровой «Иду в редакцию» представ-
ляется мне в высшей степени симптоматичным для определенной,
в нынешних условиях многочисленной и распространенной группы
начинающих поэтов. Это люди искушенные в чтении чужих хо-
роших стихов и потому составившие совершенно безосновательно
преувеличенное представление о своих поэтических достоинствах.

«Иду в редакцию» — это выражение обиды на непризнание
своего творчества.

Мне кажется, что на этом пути автор едва ли сможет обрести
столь необходимое ему чувство уверенности в своей необходи-
мости людям, поэзии, миру.
Кажется, в поэзии появилось новое интересное имя — Людми-
ла Букина. В ее стихах ощущается мощная, прямо-таки перво-
бытная сила.

Когда колышется тяжелая вода
И ходит рыба под ледовым днищем,
Когда летят сквозные поезда
И ветер дикий крутится и свищет,
Сметает снег с откосов на поля,
Где чернозем застыл железной рябью,—
Тогда придвинется любимая земля,
К душе приблизится необходимой гладью
Разбуженных дорог и вод морских...

Стихи поэтессы в чем-то напоминают позднего Луговского с
его поисками гармонии в хаосе жизни, с его яростными, воле-
выми ритмами и интонациями.

Правда, преодоление хаоса еще трудно дается поэтессе. Про-
роческий тон ее поэзии пока темен, чувствуется сопротивление
сложного материала. Но Л. Букина, несомненно, одаренный чело-
век, и от нее можно ожидать интересных поэтических решений.

Галина Мясникова любит торжественные глаголы, плавный,
несколько нарочито старомодный ход поэтической речи. Ее стихи
тяготеют к Ахматовой, Ахмадулиной, Пастернаку. Она еще недо-
статочно самостоятельна. Но поэзия — такой род занятий челове-
ческих, который требует проявления своей собственной судьбы.

Стихи Валерия Севостьянова выгодно отличаются от целого
сонма ностальгических строк разных авторов, бесконечно и нудно
перепевающих один и тот же мотив: о прелести, о духовности
деревенской жизни и пагубности городской, машинной цивили-
зации. Валерий Севостьянов тоже вспоминает деревню, но этим
воспоминаниям дан иной полет.

В края, где молоды мы были,
Какая сила нас влечет?

Такой постановкой вопроса поэт вписывается в мировую тра-
дицию лирической поэзии. Загадка бытия, вечная тоска по моло-
дости становятся смыслом этого интересного стихотворения.
Стихи Игоря Меламеда привлекают зрелостью и культурой
чувства и размышления, свежестью дальних метафорических
ассоциаций. Серьезная культура, ощущаемая в стихах Меламеда,
становится у него содержательным конструктивным моментом.
Единственное, что хотелось бы пожелать его поэзии,— большего
наполнения воздухом современной жизни, более прямого сопри-
косновения с заботами, радостями и тревогами времени.

Поэзия Александра Чернова тянется к парадоксам. Его сти-
хи — продукт современного инженерного, индустриального созна-
ния. Они рационалистичны. Такие стихи обречены ходить по
опасной грани между поэзией и непоэзией. Так, из двух стихо-
творений А. Чернова одно незаметно для автора заблудилось
в дебрях непоэзии, этаком умничании, которое обернулось обык-
новенными прописями и дошло до самопародии:

Пускай вначале было слово,
Но я стремился век от века
Возникнуть в форме человека
Хотя бы в облике Чернова.

А вот другое стихотворение, «График», говорит о Чернове
как о способном человеке, для которого естественно мыслить
технико-научными категориями и, что особенно привлекательно,
относиться к продуктам такого сознания и «всерьез», и несколь-
ко иронически...

Его тревожил только звездопад.

Он сочетал замашки стихотворца
и лазерное зрение провидца,
но в основном работал наугад.

Уже из приведенных строк можно увидеть, что поэзия А. Чер-
нова непроста по мысли и чувству, интересна свежестью взгляда,
обладает каким-то изяществом и грациозностью.

Думаю, что автор близок к тому, чтобы обрести собственную
поэтическую манеру. Но та опасность, о которой я говорил в свя-
зи с первым стихотворением, остается для Чернова реальной,
и ему все время следует быть настороже в вхождении по
грани».
Можно понять, почему Лариса Саенко обращается к сонету,—
за ним огромная мировая традиция философского осмысления
жизни природы и общества, воплощения любовного чувства.
Хорошо себя чувствовать в интеллектуальной атмосфере сонетов
выдающихся мастеров этого жанра — Петрарки и Микеланджело,
Камоэнса и Лопе де Вега, Ронсара, Шекспира, Пушкина, Верле-
на, Бехера. Заметно, что ближе всех Ларисе Саенко страсть и
мысль великого Шекспира, бушующие под покровом строгих
одежд сонета.

Все смолоду мы бродим, как вино,
Пока вся дурь в нас не перебродила,
Нам кажется, что в нас такая сила,
Что ей вовек иссякнуть не дано.

Природа нас дарами наградила;
Чего скупиться, если их полно?
Но, видит бог, еще нам суждено
Узнать, есть и у нас пята Ахилла.

Беспечно, словно вечно, мы живем:
Меж тем двадцатый век прет напролом,
Ему-то что, мы хороши иль плохи!

Он ломится сквозь наше: «Эй, постой!»
Мгновенье — и от силы молодой
Останутся нам нищенские крохи.

Сонеты привлекают зрелостью нравственного чувства автора.
Поэтессу волнует проблема совершенства человека. Тревога за
состояние души лирического героя стихов утепляет строгую ра-
циональную форму. Лариса Саенко пишет в форме свободного
сонета, отступая от канонов рифмовки в катренах и терцетах.
Строгая, заданная форма, думается, все-таки мешает ей спра-
виться с жаждущим воплощения сложным материалом. Времена-
ми в сонетах все же чувствуется некоторая холодноватая отстра-
ненность автора от судьбы лирического героя. И из стихов начи-
нают уходить чувство и страсть мысли — они превращаются в
рассудочное размышление на общую тему.

Сонеты, конечно, дисциплинируют поэтическую мысль, и мо-
лодому не грех пройти настоящую школу. Однако, думается,
автору не следует избегать более открытых форм, дающих воз-
можность выхода на прямой и непосредственный разговор о вре-
мени и о себе, о духовных ценностях эпохи.

Совсем свежая поэтическая поросль. Молодые люди, только
вступающие на трудную поэтическую стезю. У них еще не так
уж много опубликованных стихотворений, но зато у многих есть
самое главное — поэзия в отношении к людям, миру, слову.
И — что очень радует — зрелое чувство ответственности за поэти-
ческое слово перед людьми, страной, ее историей, ее настоящим
и будущим.

Можно надеяться, что со многими авторами рассмотренных
здесь стихов нам еще предстоят долгие встречи, которые оконча-
тельно закрепят начавшееся знакомство.

Наверное, никакое время не было для поэзии простым. Такая
уж от века доля поэта — постоянно напрягать душевные силы,
чтобы выдерживать шквальные ветры реальной жизни, проникать
взором в ее глубины, быть всегда рядом с человеком, служить ему
нравственной опорой на всегда нелегком пути.

Первые поэтические книги молодых авторов, о которых речь
пойдет ниже, лишний раз подтверждают простую истину — поэт
растет и совершенствуется в процессе своего активного участия
в коммунистическом строительстве, свою собственную поэтиче-
скую поступь обретает лишь на путях участия в общем деле и
борьбе.

Издавна считалось, что у поэзии есть более святое и жизнен-
но важное предназначение, чем «атака высот», которые провоз-
глашает в программном сборнике «Маршальский жезл» молодой
поэт Валерий Гордеев. Конечно, без поэтического самолюбия,
честолюбивых стремлений живую поэзию тоже представить труд-
но. Но чтобы смысл своего обращения к поэтическому творчеству
видеть в удовлетворении честолюбивых намерений, это, пожалуй,
слишком.

Кажется, что здесь особенного — молодой человек живет в
провинции, варится в собственном соку, ну и поэтому — срыв в
законной жажде самоутверждения. Валерий Гордеев, может быть,
и не виноват. Слишком много становится в последние годтй в
поэзии примеров гипертрофированного авторского самолюбия, что
не может не сказаться на тонусе нравственного поведения поэтов.
А ведь для лирики, основанной на самовыражении, такая тенден-
ция губительна. Думается, что стоит повторять и повторять эти
простые, но важные истины.

Очень много пишут сейчас стихов, а поэзии становится все
меньше и меньше. Вот и в случае с Валерием Гордеевым то же —
стихи есть, а поэзии нет. Вся книга «Маршальский жезл» от
начала до конца сплошь риторика и описательность. Риторика
произрастает зачастую на живом и, как правило, дорогом и
важном для людей. И вот на этом-то важном автор упражняется
с легкостью необыкновенной.

Трудный шел по Руси
Девятнадцатый год,
И летел эскадрон
Этой степью вперед!
И, врубаясь в рассвет,
Как лозняк у реки,
Шли в атаку штыки,
Шли в атаку клинки.
От бессонных ночей,
От тифозной жары
Не солдаты уже
спотыкались —

Миры!

Но под знамя тесней
Становились бойцы —
и т. д.

Сплошная риторика, прописи, дискредитирующие большие
серьезные темы. Вот стихи о Маутхаузене — «Пропавшим без
вести». Посвящаются отцу. Казалось, вырвется что-то личное.
Ан нет. Опять пошла трескучая пропись.

Риторика и описательность чередуются в книге. Там, где
автор обращается к событиям, участником которых он не мог
быть (революция, война), там господствует риторика. В стихах же,
сложившихся на основе лично пережитого, преобладает описа-
тельность.
Поэзия сегодняшних молодых тогда обращает на себя вни-
мание, когда она наполняется раздумьями о времени и о себе,
когда проникается жгучим стремлением соразмерить собственную
поэтическую поступь с «размахом шагов саженьих» нашей бур-
ной жизни.

И надо сказать, современную молодую поэзию характери-
зует пристальный интерес к духовному облику нашего современ-
ника, формирующемуся на примерах высокого гражданского слу-
жения Родине.

Константин Рябенький — имя в поэзии новое. Но после книги
«Снегириная ветка» оно, вероятно, запомнилось читателям. Сти-
хи ^молодого поэта серьезны и красивы. Они удовлетворяют по-
требность человека в здоровом отношении ко всему происходя-
щему вокруг, пробуждают и воспитывают нежные и благородные
чувства.

В книге «Снегириная ветка» привлекают внимание стихи о де-
ревне, пронизанные искренним, задушевным чувством любви к
родным вышневолоцким местам, носящим отпечаток долгих лет
жизни среди деревенских домов, тихих речек, сельских пейза-
жей, скромных людей, спокойно делающих свое негромкое и
нужное всем дело.

Встречаются в этих стихах явные следы влияния С. Есенина,
но это благотворное влияние душевно родственного человека,
глаз которого встречался с похожими пейзажами, душа которо-
го трепетала и восхищалась теми же приметами деревенского
быта.

О деревне в последние полтора десятилетия пишется очень
много. И к сожалению, весьма редко умно, дельно, интересно.
Не счесть стихов и песен, заполненных ностальгическими воспо-
минаниями «о родной сторонушке», «деревеньке-колхознице». Не
счесть сентиментальных охов и вздохов. Константин Рябенький
тоже любит современную деревню. Но она предстает перед нами
не в дымке воспоминаний, а в своей сегодняшней реальности.
Он смотрит на деревню изнутри, глазами ее интеллигентного
жителя. И любовь к земле,' деревне, и восхищение красотой род-
ной природы сочетаются в стихах молодого поэта с трезвостью
взгляда на жизнь современного села.
Умирает гармошка.
Все труднее дышать.
Ей бы там,
за окошком,
по тропинке бежать,
наклониться к травинкам
и взлететь в небеса,
чтоб задорная Нинка
опускала глаза.

Хохотать до рассвета
весело-весело...

Чтоб от песенки этой
не уснуло село,
чтобы нес ее Мишка
на руках по стерне,
а потом — третьей лишней —
помолчать в стороне...
Я застежку открою
и — рвану весело...

Что же с русской душою,
братцы, произошло?!

В книге много таких глубоких, серьезных, полных реального
жизненного значения стихотворений: «Гармонист», «Майским
утром кончится война...», «Он без песен не работал...», «В го-
род», «Я каждый утренний рассвет...» и другие.

«Снегириная ветка» — первая книга автора. И ему не удалось
избежать некоторых вполне типичных для «молодой поэзии»
недостатков.

В стихотворении «Прадед» царапают взгляд и слух следую-

щие строки:

Мужик сосновую избу
рубил,
как будто бы из солнца.

Не говоря уже о том, что «рубить» из солнца невозможно,
следует заметить, что автор, погруженный в стихию русской де-
ревенской жизни, этой своей эстетической глухотой ставит под
сомнение саму подлинность своей любви к деревне. Ведь с солн-
цем связана вся сельская жизнь. Солнце, ласковое и доброе,
издавна является символом всего живого. И вдруг топором по
солнцу. Кощунственная поэтическая глухота! Смысл не сходится
со словом. To же и в стихотворении «Радуга». «На скрипучем
древнем стане бабка радугу ткала». Ткала дорожку непростую —
настоящее произведение искусства. Вот уже по ней, как по небу,
идут к столу гости. Все хорошо! И вдруг! Что бы вы думали! Об
это чудо бабкино — «каждый ноги вытирает». И сразу, как от
удара, рушится все так интересно возводимое поэтическое зда-
ние — меркнет и пропадет эстетический эффект стихотворения.
Автор не вкладывал в строки сатирический смысл. Гости — пре-
красные люди, ценят бабкино мастерство, восхищаются им. А вот
надо ж ты — «вытирают»! Опять автор не связал слово со
смыслом.

Такие примеры можно приводить во множестве: «А растила
меня худосочная бабка» (стихотворение «Совесть»).

Обручальное, необычайное,
если б суженый ей надел,—
целовала б его отчаянно,
от мирских отрешившись дел.

Одна неверная строка — и от вполне земного стихотворения
запахло каким-то ладаном.

Довольно часты в стихах К. Рябенького — проходные строки
с первыми подвернувшимися под руку словами. В стихотворении
«Обрадово», например:

И женщина наклонится:
— Компанью поддержи! —

А стол дубовый ломится
от щедрости души...

Иногда поэтическая речь вдруг от переизбытка чувств за-
хлебывается, и идет какая-то бессмысленная невнятица вроде
этой:

Неотступно опускалась проседью
невезуха,
а потом — война.
Приведенные примеры говорят о том, что автору предстоит
еще совершенствовать свой поэтический стиль, держать себя в
узде строгой поэтической дисциплины. И вместе с тем я все-таки
думаю, что в современной молодой поэзии мало найдется поэтов
с таким органичным ощущением именно сегодняшней сельской
жизни, так серьезно и умно смотрящих на радующие и огорчаю-
щие перемены в деревне, так умеющих видеть в повседневной
прозе жизни ее красоту.

В книге «Снегириная ветка» — свои проблемы, темы, своя
любовь, свои огорчения.

Думаю, не будет ошибкой сказать, что в лице К. Рябенького
современная поэзия обретает еще один свежий и добрый голос.

А вот в стихотворении «Дома» из книги «Разлив» другого
молодого поэта можно встретить такие строки:

Поклонник сельского уклада,

Живу у мира на виду,

Где по утрам над школьным садом
Зовет заря меня к труду.

Ощущение такое, как если бы я их прочитал у кого-то из
поэтов тургеневско-никитинского времени. Правда, подобных
строк у В. Васичкина немного. В основном он выдерживает свой
собственный стиль. Какой? Вот герой стихотворения «Русский
квас» возвращается в жаркий полдень с работы домой:

В поле знойном трудно было,

Кадке радуется глаз:

Бродит в ней, играет силой

Настоящий русский квас.

Зачерпну.

Вздохну свободно,
Залпом выпью, не дыша.
Из ковша — и пусть — не модно,
Но волнуется душа.

Автор, конечно, понимает, что истинному, а не «квасному»
русскому патриотизму присуща высокая скромность. Выставлять
свой патриотизм напоказ по любому случаю обычно тщатся те,
кто пытается утвердиться в поэзии с помощью непоэтических
средств.

Такие мотивы В. Васичкина редки. Тем не менее неверный
звук способен испортить игру целого оркестра. И это надо знать
молодому поэту, тем более что его лирика постоянно обращена
к Родине. Но в книге недостаточно заметно, как именно он, автор,
любит Родину, Россию, как он живет, чувствует. А если даже
кое-какие индивидуальные приметы авторской жизни и сущест-
вуют в стихах, то они все же не складываются в образ автора, в
цельную поэтическую личность. В поэзии В. Васичкина очень
много усредненного, принадлежащего всем и, значит, каждому.
Автор пишет довольно гладко, но это — среднепоэтическая глад-
кость, индивидуально же поэтически он проявляется слабо, не-
достаточно чуток к жизни языка. Горький говорил, что язык —
первоэлемент литературы. Без языкового чутья не могут быть
реализованы все иные достоинства. То, что индивидуальная твор-
ческая походка автора еще вырабатывается, подтверждают сле-
дующие примеры.

В стихотворении «Вдоль грустной реки заплутала...» — ломают
деревенскую хату — трагический мотив. Автор ведет его достой-
но. И вдруг строка — «сначала сломали фронтоны». Так и спо-
тыкаешься об иностранное специальное слово. По смыслу-то
автор употребил его правильно. Фронтон — верхняя часть фасада
здания, ограниченная двускатной крышей. Да только толку-то
что от этой правильности?! Интересно, состоялось бы гениальное
стихотворение М. Исаковского «Враги сожгли родную хату», если
бы «хату» заменить на «строение» или «здание»? Пет, такое
представить немыслимо. Так и тут — немыслимы эти благородные
и холодные фронтоны в рассказе о хватающем за душу несчастье
русской деревни.

В стихотворении «Едут девки...» автору не хватило умения
изобразить характер героя в едином психологическом ключе.
Либо бригадир Федька — первый парень на деревне. Об этом
говорит упоминание о его «жениховском рыжеватом чубе», о том,
что для него девки «подкрашивают губы», что они ему «не пе-
речат». Либо он какой-то другой:
Не женат еще, не знаменит,
О себе не слыша разговоров,
Бригадир, задумавшись, сидит.

В контексте всего озорного стихотворения бригадир и ви-
дится ухажером-парнем, а приведенные строки настраивают чита-
теля на иное, автором не замышляемое восприятие его характе-
ра. Характер двоится, разрушается, впечатление от стихотворе-
ния смазывается.

Молодой поэт В. Васичкин первой своей книгой «Разлив» при-
влек к себе внимание главным образом богатством заключенного
в ней жизненного содержания. Но пока его дарование поэтически
проявилось недостаточно ярко и сильно. Автору предстоит еще
торить и торить свою собственную поэтическую тропу.

Судить об иноязычной поэзии можно, лишь зная язык или,
в крайнем случае, знакомясь с подстрочниками. Так как ни пер-
вое, ни второе в данном случае не подходит, приходится пола-
гаться на авторитет Якова Козловского, не только переведшего
стихи молодой поэтессы, но и написавшего к ним теплое всту-
пительное слово.

Действительно, в стихах книги Натальи Харлампьевой «Ноч-
ной полет» радует непосредственность и свежесть восприятия
жизни.

Не пойму, почему все снится
На траве, как зеленом атласе,
Золотая в лесу кобылица
С жеребенком на круглом аласе.
Масти солнечной, легок и тонок,
То, резвясь,
сломя голову мчится.

То к соскам ее льнет жеребенок,
И ушами прядет кобылица.

Вспоминаю потом виновато
Этот сон про себя то и дело,
Словно счастье чужое когда-то
Я тайком наяву подглядела.

Это и другие стихотворения книги «Ночной полет» интересны
тем, что в них раскрывается богатый духовный мир современной
.женщины-якутки. И она покоряет не только безыскусностью, ду-
шевностью, отсутствием позы и бодрячества. Эта поэзия слож-
ных душевных переживаний, по-современному психологически
напряженная, интеллектуально насыщенная.

Лирическая героиня стихов Натальи Харлампьевой живет не
только в мире нетронутой природы, снежных вьюг и высоких
ярких звезд. Да, это спокойствие и умиротворенность перед ли-
цом вечности, природы — один из истоков поэзии молодого авто-
ра. Но и современная динамичная жизнь, ее скорости, напряже-
ния, изломы также добавляют в стихи свои краски и ритмы. На-
талья Харлампьева проецирует духовный мир героини своих
стихов то на вечные ценности бытия, то на современные моде-
ли нравственного и эстетического состояния мира, то пытает-
ся совместить оба мотива в едином психологическом пережи-
вании.

Насколько можно судить по переводам, Наталья Харлампьева
предстает в книге «Ночной полет» одаренным, тонко чувствую-
щим жизнь людей и природы человеком.

Мне кажется, что Ие Сотниковой еще рано было выходить к
читателям с книгой стихов «Кержацкая лодка». Конечно, соблаз-
няло то, что она была по-настоящему молода, всего 19 лет, то,
что выросла в хорошей здоровой рабочей среде. Наконец, у нее
есть стихи, пронизанные обаянием молодости, свежести, чистоты.
Именно эти стихи, основанные на собственном, пускай еще и не-
большом, духовном опыте, на фактах личной биографии, наиболее
удались молодому поэту: стихи «Я к бабушке приехала опять»,
«Ковер», некоторые другие.

Правда, и в них режут слух некоторые поэтические обороты,
которые мы не раз слышали из других уст. «Томить свой вкус
по пламени опят» или «в приятельстве любимого кота»—это
скорее из поэтического лексикона Беллы Ахмадулиной. Но даже
и таких, в общем оригинальных, собственных стихов в книге
мало. Задают тон, определяют ее лицо стихи подражательные,
ученические.

Ия Сотникова умеет вживаться в чужую поэтическую речь,
хорошо чувствует музыку и глубину чужого стиха. Ей нравятся
Пастернак, Цветаева, Ахмадулина. И это, конечно, неплохо.
До тех пор, естественно, пока чужие образы, мотивы, чужой
строй поэтической речи не переходят в ее собственную поэ-
зию.

В небольшой книжке стихов Ии Сотниковой постоянно ощу-
щается взгляд Пастернака, голос Беллы Ахмадулиной.

Дорожу ли я мукой руки,
тешу ль глаз наслажденьем прищура,
жду условью зимы вопреки
промедленье пытливого чуда.

(«Солнце в окно»)

Я этот дом покину до зимы,
где строгий лес и пасечник согбенный
в соседстве добром берегут смиренно
пядь белой обмороженной земли.

Как странно: моего здесь и следа
не обнаружит заспанный хозяин,
небрежно до моих вещей касаясь.
Хотя, конечно, бог ему судья.

(«Я этот дом покину до зимы»)

Что за право — мучиться, но быть
ветреной и жадной сумасбродкой
и на замечанья поводить
сухостью плечей и подбородка!

(«Девчонка»)

Стоит, конечно, сделать скидку на юный возраст поэта. Все
может быть впереди. Но может и не быть. Меня очень огорчает
ее собственное, я бы сказал, благодушное отношение к своему
ученичеству. Она вполне отдает себе отчет, что живет еще не
своим, но это почему-то не приводит ее в ярость, не вызывает
естественного чувства недовольства собой.

Мне горюется как никогда,
как гортань мою бедную режет:
чей-то голос я переняла,
смысл чужой и таинственной речи.
Чьей-то женщины явный разгул,
глубина ее медленных взглядов
и запретный отточенный ум
мной, дурнушкой, бесстыдницей, взяты.

(«Голос»)

Надо также сказать, что в стихах молодой поэтессы време-
нами начинают весьма ощутимо звучать мелодраматические но-
ты, строки наполняются «роковыми» страстями, вырисовывается
изрядно пропахший нафталином образ уставшей, много познав-
шей и всякое повидавшей женщины. Ясно, что это может вызвать
только улыбку. Впрочем, тут нельзя не задуматься и о том, что
такие веяния могут замутить ясность здорового, но неокрепшего
поэтического взора.

...А теперь я так мудра
вкусом, опытом, любовью.
И горчайшего лимона
мне слегка сладка кора.

Испытание первой книгой — серьезный творческий экза-
мен. Поэт переходит в иное состояние, для него кончается по-
ра опек и всяческого авансового благожелательного внимания,
он выходит к читателям с тем, что у него есть на самом
деле.

В связи с книгой Ии Сотниковой «Кержацкая лодка» испы-
тываешь известное удовольствие, но вместе с тем не оставляет и
чувство беспокойства за дальнейшую судьбу поэта. Как-то ста-
нет развиваться ее (заметное в стихах) дарование, по какому
пойдет пути?! Основа-то есть, здоровая, хорошая, добрая. Но
пока лишь основа.

Творчество лучших представителей современной молодой поэ-
зии отличается идейно-художественной зрелостью, достигает той
емкой художественной полноты, которая позволяет без всяких
скидок говорить о нем как о настоящем «человековедении». И эта
обретаемая молодыми литераторами высота, вне сомнения, являет-
ся результатом осмысления сегодняшней духовной и практиче-
ской деятельности советского общества и человека в нем.

Поэзия сегодняшних дней радостно впитывает живительную
атмосферу кипучей молодости, свежести и чистоты, сопутствую-
щих становлению нашего нового, коммунистического мира. Она
вдохновляется величественными перспективами хозяйственного
и культурного строительства, направленными на формирование
гармонично развитого человека.

Только в активном участии в общих делах и заботах людей,
занятых созидательным трудом, могут полностью раскрыться
творческие способности человека. На этом пути должна обретать
свое неповторимое лицо и молодая поэтическая поросль.

II. РЯДОМ ЧУВСТВУЯ ПЛЕЧО

СЮЖЕТ —вся жизнь

(О Вл, Соколове)

Среди множества историй, которыми обросла легендарная фи-
гура Ф. И. Шаляпина, есть и такая. Некий бас, густотой и силой,
вероятно, превосходивший шаляпинский, «выдал» однажды в
посрамление великого певца такую октаву, мощнее которой, ве-
роятно, трудно было себе и представить. А что же Шаляпин? Его
такая демонстрация ничуть не смутила. Вместо того чтобы по-
пытаться перекричать забияку, он снизил свой бас до шепо-
та. И какие вызвал овации? Невиданные! Мурашки пошли
по спинам зрителей, потому что это был шепот гениального
певца.

Эта история вспомнилась мне, когда я, закрыв последнюю
страницу сборника стихов и поэм Владимира Соколова «Сюжет»,
попытался разобраться, в чем же таится сила его воздействия на
человеческое сознание. Думается, все же неспроста к его стихам
прочно прикрепилось название — «тихая лирика». Сей набивший
оскомину термин сейчас все чаще и чаще подвергают критике.
И в самом деле. Какая же она тихая — поэзия Вл. Соколова или
А. Жигулина, В. Казанцева или Н. Рубцова?! Серьезность и глу-
бина, общественная значимость, громкий резонанс стихов и поэм
названных поэтов уже не подвергаются сомнениям. И вмес-
те с тем эпитет «тихая» не кажется случайным, многое прояс-
няет.
Поэзия Владимира Соколова — это поэзия спокойного, внут-
ренне взвешенного, мудрого и зримого достоинства. Стих поэта
лишен внешних эффектов, не сразу забирает в полон. Но всегда,
даже с первого чтения, производит впечатление встречи с какой-
то такой стороной человеческой жизни, по которой тосковала
и тоскует твоя собственная душа.

О, надо мечтать, независимо

От возраста или здоровья.
Писать и поэмы, и письма,
И не расставаться с любовью.

И не обязательно к женщине,
И не обязательно к другу,
А к жизни, что, чем переменчивей,
Тем ближе к домашнему кругу,

О том, как ты завтра на улице
Увидишь улыбки прохожих,
Которым не надо сутулиться
От холода дней непогожих,

Что время — огромное, долгое —

Живет среди пашен и комнат.
О том, что ты сделаешь доброе,
Что люди поймут и запомнят.

О, надо в родной круговерти,
Где годы и медлят и мчатся,
О жизни мечтать, о бессмертии
Всегда, до последнего часа.

Стихотворение «О, надо мечтать, независимо...» выражает,
можно сказать, одно из коренных свойств лирики Владимира Со-
колова. Жизнь, которая, мы знаем, может быть самой разнооб-
разной, в стихах поэта читается лишь однозначно, как вечное
чудо, достойное постоянного восхищения.

Человек, живя обыденной жизнью, мечтает о жизни идеаль-
ной, страдает и борется за утверждение в ней бессмертных свет-
лых начал.

Интенсивность духовной жизни лирического героя — вот что
прежде всего обращает внимание в стихах книги «Сюжет».
А то, что этот герой ведет себя просто и скромно, делает его
необыкновенно для нас привлекательным. У героя стихов Влади-
мира Соколова есть, таким образом, глубокая нравственно-эсте-
тическая позиция — последовательное, негромкое, но твердое
утверждение духовного богатства и красоты обыкновенного че-
ловека.

Думается, нет нужды доказывать, что лирике Вл. Соколова
присущ общественный темперамент. За что борется поэт, что
хочет утвердить своим словом, выражается в стихах и поэмах
автора достаточно определенно. Но также определенно можно
говорить, что Вл. Соколову претит пафос в отрыве от образности,
голая эмоция, интонационная перегрузка стиха. Он предпочи-
тает, чтобы его стихотворение воздействовало на читательское
сознание всем своим строем — богатством текста и подтекста,
естественностью перехода одного в другое. Поэтому-то пафос нигде
не выпирает в его стихах (как будто его нет вовсе) — он разлит
по всему поэтическому организму.

Поэзия Вл. Соколова, будучи активно связана с бурями и
страстями своего времени, вместе с тем живет ощущением нераз-
рывной связи с делами и событиями прошлых времен. Его стихи,
не обращаясь к фактам истории, все равно дышат исторической
памятью. Жить не просто в современности, а постоянно ощущать
эту современность как часть движущейся истории — вот невы-
сказываемый, но чувствуемый в поэзии Вл. Соколова сквозной
мотив. Более того, поэт только тогда может сделать что-то путное
в своей повседневности, когда он поднимается над ней, оглядывая
прошлое и будущее. Потому-то можно с уверенностью сказать,
что и в эстетическом плане поэзия Владимира Соколова пред-
почитает идти не за всякими ультрасовременными новациями, а
за непреходящей нашей классикой. Ему ближе всего, мне ка-
жется, гармоничная муза А. С. Пушкина.

В последние годы немало писалось о «затишье» в современ-
ной поэзии. Мне не кажется точным это слово — «затишье».
Вернее было бы, пожалуй, говорить о раздумье, размышлении,
скрытом накоплении художественных потенций. Нельзя не обра-
тить внимание на то, что подобное состояние поэзии сопровож-
дается появлением в ней произведений, в центре которых нахо-
дятся проблемы искусства и жизни.

Отношения художника и его времени, связи искусства с жи-
знью волнуют Владимира Соколова в его поэме «Сюжет», дав-
шей название новой книге.

Вот вам конспект
лирической поэмы.

Песочек, отмель возле глубины,
Любовь к искусству...

Остальные темы
из отдаленья к ней подключены.

Лирический герой поэмы — сам автор — ищет вот-вот гото-
вый обрести реальные очертания сюжет своего будущего произ-
ведения. Постепенно происходит наполнение внешней канвы его
исканий. Поиск сюжета — это поиск достойной опоры, того жиз-
ненного содержания, которое одно только и может дать оправда-
ние и смысл искусству.

Антиподом лирического героя выступает в поэме его това-
рищ по юности — ныне модный художник, который в порыве
откровенности говорит о себе так: «...Был художником, теперь
я скупщик, я продал душу». Однако и душа поэта не на месте.
Его товарищ профанировал искусство, приспосабливая его под
вкусы интеллектуального мещанина, поэт же слишком погру-
зился в творчество, замкнулся в нем, «жил в каморке, как в
чертоге, за словом как за каменной стеной». Оба они по-разному
виноваты перед жизнью. Олицетворением жизненной силы высту-
пает в поэме Мария, вернее, тот ее образ, который остался в
памяти души, когда она чисто, бескорыстно и трепетно распахну-
та для всего доброго и человечного. Мария — друг светлой юности
поэта и художника; она ив тех людей, которые имеют волю и
силу свободно и счастливо распоряжаться собой. Встреча с ней,
ее справедливые слова буквально перевернули мир лирического
героя поэмы.

...Там, где вы бросали
чуть начатое, так, на полпути...
Ну, скажем, не решались подойти,—
мы подходили. Сдвинуть вы боялись,
а мы сдвигали. Вы, засомневавшись,
не делали и мучились потом,
так долго, так бессильно сожалея,—
мы делали.

Мы тоже сомневались,
но делали. Поэтому у нас
потерянное время — это сказка,
нравоученье. Мы немножко дальше.

В спорах с товарищем, в общении с Марией, в размышлениях
об искусстве, бессильном без активного участия в делах людей,
и выкристаллизовывается «сюжет» поэмы. Ранее зыбкая, текучая
жизнь обретает прочную форму. И если вначале все, что происхо-
дило вокруг, определялось для героя недоуменным восклицанием
«Что за тишина!», то после всего происшедшего с ним картина
мира изменилась, обрела голоса, запахи, краски. «Тысяча сюже-
тов... ворвалась в уши...»

Вся наша напряженная, страстная и прекрасная жизнь —
сюжет творчества Владимира Соколова.

В стихотворениях, относящихся к 50—60-м годам, мы еще
могли встретиться у Владимира Соколова с открытой, нарочито
заостренной формой лирического высказывания. Таким было,
например, известное стихотворение «Как бы мне оторваться от
жизни», гражданский пафос которого был направлен против не-
коего приятеля — «сукина сына» и ему подобных эстетствую-
щих, бравирующих своей аполитичностью людей,— «беспечных
слизней», «приживальщиков трав и теснин», как заклеймил
их поэт.

В книге «Сюжет» свойственная поэту активная гражданская
позиция выступает, пожалуй, в наиболее зрелом виде. Это ка-
сается и одноименной поэмы, в которой обличение мещанства от
интеллигенции, начатое в упомянутом стихотворении о прия-
теле — «сукине сыне», основательно и доказательно развернуто
вширь и вглубь. Это касается и стихотворений сборника «Сю-
жет», составляющих в целом глубоко лирическую, можно ска-
зать, почти интимную исповедь сердца. Но эти глубоко личные,
выстраданные мысли и чувства — все о наших современниках,
их созидательной жизни, все о любви к Родине, все дышат
страстью борьбы за утверждение светлых и добрых начал. Сло-
rom, все о себе и таким образом через себя — о нашем слож-
ном и прекрасном времени, о нашем советском человеке. Как и
всегда получается в настоящей лирике.

Что-нибудь о России:
Стройках и молотьбе?..
Все у меня о России,
Даже когда о себе.

Я среди зелени сада
И среди засухи рос.
Мне непонятна отрада
Ваших бумажных берез.

Видел я, как выбивалась
Волга из малых болот.
Слышал, как песня певалась
И собиралась в поход.

Что-нибудь о России,
Стройках и молотьбе?..
Все у меня о России,
Даже когда о тебе.

ОРГАНИЗОВАННАЯ СТИХИЯ

(О Ст. Куняеве)

В автобиографической справке «Я сам» Вл. Маяковский писал:
«Я — поэт. Этим и интересен. Об этом и пишу. Об остальном —
только если это отстоялось словом». Великий поэт революции
редко изменял поэтическому слову. И тем не менее нам трудно
было бы представить его творческий облик без очерков о за-
границе «Мое открытие Америки», без боевых статей, речей,
страстно утверждающих принципы нового социалистического
искусства.

Невозможно, пожалуй, назвать поэта, полностью растворив-
шего свою жизнь в стихии поэтической. Что-то рано или поздно
побуждает каждого обратиться к обычной, логической прозаиче-
ской речи. Причины, как в случае со Станиславом Куняевым,
могут быть разными. В его книге «Свободная стихия» мы найдем
и литературно-критические статьи по проблемам истории отече-
ственной поэзии, и очерки, посвященные отдельным представите-
лям поэзии современной, и заметки о поэтическом мастерстве, и,
наконец, трудно определяемые жанрово, но вполне понятные и
уместные в разговоре о поэзии прямые выходы в обычную по-
вседневную жизнь.

«А я под шум колес, под храп утомленных товарищей думаю
о том, что для поэта не имеет никакого значения, роскошный или
убогий мир окружает его. Потому что в любом случае его долг
одухотворить и сцементировать своим дыханием весь этот обиль-
ный и бедный беспорядок, это мельканье людей, земель, теле-
графных столбов, скромных очагов и поворачивающихся, как на-
стороженные уши, локаторов. И если твою душу мучит немота
и неизреченность, значит, в тебе самом еще не затеплился тот
огонек, который тускло или ярко, но осветит внешний мир и даст
тень каждому предмету и явлению...»

Приведенный отрывок взят из очерка «Под небом Тянь-Шаня»,
рассказывающем о странствиях поэта в горах Таджикистана в со-
ставе геологической экспедиции, которой руководил незаурядный
человек, друг автора Эрнст Портнягин. Кто бывал в безлесных
горах Средней Азии, тот знает, что в темных глубоких ущельях,
когда из живого лишь одинокая звезда над головой, начинаешь
разговаривать с небом — продолжать начатый не тобой, давно
начатый разговор с вечностью и мирозданием. В таком разговоре
хорошая помощь — слово верного друга.

Очерк «Под небом Тянь-Шаня» — один из лучших в книге.
Отличная писательская проза, передающая пряный аромат уви-
денных пейзажей. Рассыпанные по всему очерку зорко схвачен-
ные черты быта, точные портретные характеристики местных
жителей, пришлых летунов, наконец, атмосфера особого труда
геологов — работа на пределе физических сил с постоянным
ощущением подстерегающей в природе опасности... И все же
объективные картины иной, странной и непохожей жизни отсту-
пают в очерке на второй план перед пронизывающими всю эту
добрую прозу высокими поэтическими размышлениями о смысле
бытия и поэзии, о значимости слова поэта для жизни. Ст. Куняев —
поэт настоящий, за что бы ни брался, в чем бы себя ни пробо-
вал,— он всегда остается поэтом. Он осужден постоянно, целе-
направленно, осмысленно искать самого себя — в фактах ли
современности, в исторической ли протяженности, в пространстве
ли мира, в путях ли человечества, личности.

«Свободная стихия» — это книга поэта, в которой он, меняя
способы и приемы, все время решает по существу одну зада-
чу — найти себя, свое место в строю народа и родного слова,
обрести почву, корни.

«Ищи родину! Найдешь — пан! Не найдешь — все под хвост
пойдет! Нет поэта без родины!»

Ст. Куняев неспроста приводит эти слова не слишком близко-
го ему по художественным принципам Сергея Есенина, сказан-
ные великим русским поэтом одному из молодых литераторов.
Но, видно, они глубоко отвечают самым затаенным истокам его
собственной творческой судьбы.

«На первый взгляд призыв этот звучит настолько странно.
Что значит искать родину? — рассуждает автор.— Разве не ясно,
что она вокруг, рядом, везде, как земля и воздух... Но все-таки
в словах Есенина живет страстная мысль о том, что судьба поэта
должна быть постижением родины, деянием и что это постижение
никакому таланту легко не дается».

Подход автора к литературе, различным фактам и явлениям
отечественной поэзии профессионален, основывается на солид-
ном теоретическом и историко-литературном фундаменте. Однако
над Ст. Куняевым не слишком довлеет его высшее филологиче-
ское образование. Школа, усвоенный опыт неизменно отступают
в его рассуждениях перед свежестью Поэтического взгляда на
предмет, проблему, явление. Хорошо ли это или плохо? Трудно
ответить однозначно. Мне, например, кажется, сомнительным ход
мысли поэта, заметившего сходство ранних стихов М. Ю. Лермон-
това со стихами А. С. Пушкина и делающего из этого вывод о
том, что гению не может повредить заимствование чужого. Ду-
мается, что в этом факте трудно увидеть нечто прибавляющее
величия поэзии, о чем постоянно заботится автор книги «Сво-
бодная стихия». Мне здесь видится иное. Путь нашей отечествен-
ной поэзии отнюдь не был лишь поступательным. Выстраданный
Пушкиным реализм оказался несозвучным начинающему Лер-
монтову, который начал с подражания не поздним, а ранним,
романтическим его творениям. У Пушкина любого времени
учиться не зазорно, но можно ли результаты учебы, подражания,
заносить в актив поэзии? Не уверен. Ст. Куняева можно понять:
он не пишет историю русской поэзии, он лишь констатирует,
или, точнее, реконструирует, свою творческую личность, избира-
тельно включая в свою систему все, что способствовало его че-
ловеческому и художественному становлению. Можно понять.
Но факты! Даже не столько факты — ими поэт основательно
вооружен и свободно оперирует — сколько их интерпрета-
ция!

Мне, например, кажется, что и в негативной оценке поэтиче-
ского творчества Б. Окуджавы автор недостаточно диалектичен.
Недооценивает роль народно-поэтических традиций в своеобраз-
ном «городском» преломлении — «жестокий романс», фабричная
песенка и прочее. Но ведь эта традиция, нравится она или нет,
реально существует. Заложенное в ней несколько сентименталь-
ное чувство — истинное, человеческое. В определенные моменты
жизни общества оно может зазвучать весьма актуально, как и
случилось в свое время с песенками Б. Окуджавы. Мои поправки,
в сущности, метят дальше. Думается, что книге «Свободная сти-
хия» недостает гибкости и широты в понимании традиции. Оты-
скивание истоков современной лирики, корней собственной поэти-
ческой судьбы невольно способствовало выпрямлению сложного
пути развития поэзии. Можно только приветствовать слова поэта:
«Постепенно выработалось убеждение: надо писать о том, что тебе
кажется значительным явлением, если даже ты не согласен с
характером этого явления», но необходимо сказать, что они не
могут служить эпиграфом его книги.

Надо заметить, что любимое и принимаемое сердцем поэта
выглядит в книге более значительным и серьезным, чем то, что
не близко автору. Да это и естественно. Ст. Куняев, как и вся-
кий пишущий о поэзии, субъективен вдвойне. Но под его субъек-
тивностью есть реальная, принципиальная и достаточно обеспе-
ченная современной жизнью и историей основа.
Пером автора «Свободной стихии* водит бескорыстная и власт-
ная страсть — любовь к поэзии, вера в ее благородную миссию
в мире. И потому все живое, способствующее, по его мнению,
дальнейшему очищению душ, воспитанию высших порывов, актив-
но автором книги поддерживается.

Как поэт Ст. Куняев лучше всего слышит задушевное слово,
не без основания считая, что именно оно наиболее обеспечено
золотом русского сердца. Одна из лучших страниц книги связа-
на с обращением автора к светлой памяти своего друга, замеча-
тельного поэта Николая Рубцова.

Уже одно название очерка — «Русский огонек» — говорит о ме-
ре любви поэта к поэту. Но эмоции любви и памяти не помешали
Ст. Кунаеву трезво подойти к такому большому творческому
явлению, как поэзия Н. Рубцова. Воздав должное неповторимо-
индивидуальному строю его поэтической речи, автор увидел в
его творчестве некоторые закономерности, присущие и другим
поэтам, за поэзией которых закрепился в критике некий ярлык —
«тихая лирика».

«Я не слышу в этой поэзии ничего тихого. В ней есть широ-
кое движение и вопрос, благословение и протест, мятежный крик
и саркастическая улыбка, а главное, что в ней совершенно
нет ощущения житейского благополучия, и ветер — любимая
земная стихия Рубцова — со свистом гуляет по ее страни-
цам...

Спасибо, ветер! Твой слышу стон.

Как облегчает, как мучит он!

Спасибо, ветер! Я слышу, слышу!
Я сам покинул родную крышу!..

Какая же здесь тихая лирика? Для меня он громче и драма-
тичнее всех эстрадных голосов, потому что они звучат только то-
гда, когда их обладатели стоят на, подмостках, а лирика Рубцова
звенит в русской поэзии, несмотря на безвременную смерть поэта,
и долго еще будет слышен ее надтреснутый звон для тех, кто
слышит». Признавая вместе с автором крайнюю неудачность тер-
мина «тихая лирика», следовало бы для справедливости посове-
товать ему поступить подобным же образом и с понятием «эстрад-
ная поэзия». Есть у Ст. Куняева по отношению к ней этакий сно-
бистский оттенок, тогда как разговор поэта с большой ауди-
торией — одна из дорогих нам традиций советской поэзии. В ко-
нечном итоге все решает одно из главных качеств поэзии — необ-
ходимость людям. А опыт подтверждает неумирающую актуаль-
ность строк Вл. Маяковского: «больше поэтов хороших и раз-
ных ».

Нам порой кажется странным, когда поэт, глубоко погружен-
ный в стихию русской речи, без особых усилий подключается к
другим языковым системам. А Ст. Куняев немало переводит с
грузинского, армянского, киргизского, бурятского. Объяснение
этой кажущейся легкости видится в том, что и Дондок Улзытуев,
и Паруйк Севак, и Шота Нишнианидзе, и Суюнбай Эралиев —
поэты, творчество которых хранит живую связь с истоками на-
родной жизни, народной поэтической речи. Сердца же братских
народов и их певцов бьются в унисон.

Счастье общения с друзьями и реальные трудности перевод-
ческого дела, неподдельная взволнованность и трезвый профес-
сиональный разговор удивительным образом сочетаются в книге
Ст. Куняева. И это касается не только страниц, посвященных
поэтам из братских республик. Лирическая раскованность, эмо-
циональная приподнятость и практическая трезвость — отличи-
тельные особенности всей книги и составляют ее цельность. Сво-
бодная стихия поэта хорошо организована.

Один из наиболее целебных и неиссякаемых источников, из
которых черпает свою силу поэзия,— национальная история. Она
не дает поэтическому сознанию замкнуться в самом себе, по-
стоянно напоминая о чести и достоинстве жизни, о вечно живом
долге продолжать дела отцов и дедов, приумножать их славу.
Погружение в историческое прошлое настраивает жить не для
себя лично, приобщает к заботам народным, делам государствен-
ным.

Известно, А. Блок «спасся» историей. Циклом «На поле Кули-
ковом» преодолел эгоизм модернизма, вышел к очистительным
духовным горизонтам национального сознания. Пример Блока,
уроки Блока — один из мощных пластов, питающих своими
артезианскими водами творческую мысль современной русской
поэзии.

Национально-историческая проблематика — один из спорных
пунктов книги. Разговор об А. Блоке, его судьбе, его стихах
как снежный ком обрастает все новыми и новыми именами,
подробностями, проблемами,— выливается в широкий, полный го-
рячей сыновней любви разговор о России, Родине.

Созвучны творческому кредо автора слова А. Блока: «Кули-
ковская битва» принадлежит, по убеждению автора, к символи-
ческим событиям русской истории. Таким событиям суждено воз-
вращение. Разгадка их еще впереди».

Если говорить о сверхзадаче книги «Свободная стихия» (а
сверхзадача есть у всякого талантливого произведения), то я бы
сказал, что все разное и по-разному написанное в ней объ-
единяется желанием постигнуть тайну России, родной и таин-
ственной жизни, ее неразгаданной национальной судьбы
и доли.

Мы все эту загадку с замиранием сердца разгадываем. Раз-
гадывает ее и в стихах, и в прозе Ст. Куняев. Способ его разга-
дывания вызывает большое уважение. Сопоставив разные тол-
кования упомянутого выше высказывания А. Блока, поэт в
своей книге пишет: «Но, как мне кажется, Блок имел в виду
нечто другое: он думал о способности народа накапливать энер-
гию и преображать свою жизнь в соответствии с новыми зарож-
дающимися идеалами.

Но узнаю тебя, начало!

Высоких и мятежных дней!

Это было предчувствием революции. Это давало ему надежду,
что родина не пропадает и не сгинет, несмотря на все испытания,
которые он прозревал».

Сейчас в критике стали обычным сетования на некоторое
ослабление в современной поэзии всегда так отличающего нашу
русскую лирику большого гражданского накала — высоких мыс-
лей, ярких чувств, активного героического пафоса. К сожалению,
приходится признать, что для таких суждений имеются некото-
рые основания. В самом деле, так ли часто, как того бы хотелось,
встречаемся мы на страницах периодических изданий со строка-
ми, дышащими благородной страстью, привлекающими держав-
ным ходом мысли?! Наше сложное, трудное и героическое время
предъявляет к современной поэзии высочайший свет, и не
каждому дано бестрепетно, не отводя глаз, вглядываться в
яростно бушующий поток времени. Поэзии Станислава Куняева
никогда нельзя было отказать в мужестве и воле. Так, в сборни-
ке стихотворений «Солнечные ночи» обращают внимание волевые
ритмы, мужественные интонации. Лирический герой стихотворе-
ний Куняева несет в себе заряд активнейшего отношения к жиз-
ни. Он знает, что ею движет деяние. Может быть, зримее, резче,
чем раньше, герою стихов этого сборника открылась простая
вроде бы, но такая важная истина: дело приобретает вес и силу,
набирает верный ход, если оно освещено светом высокой нрав-
ственности, направлено к утверждению справедливости. Актив-
ность вне нравственности — не деяние, она лишена созидательно-
го смысла и может приобрести зловещий вид. Гарантия правиль-
ной, по большой традиции русской классики праведной, жизни —
в постоянном соотношении своей индивидуальной судьбы со вре-
менем и историей. Мне кажется, что самым ценным и в конеч-
ном итоге все определяющим в сборнике «Солнечные но-
чи» является постоянно ощущаемый в стихах пафос размыш-
ления о своем времени, о себе, своей стране, ее прошлом, ее
будущем.

Воздух истории наполняет паруса страниц книги Ст. Куняева.
Не случайно центральное место в ней занимает цикл «Голоса с
Куликова поля». «Нам не нужно победы без правды, нам без
истины радости нет!»—эти строки стихотворения «Пересвет»
можно было бы поставить эпиграфом ко всему циклу. В давней
славной и многострадальной истории России ищет лирический
герой стихов Ст. Куняева твердую нравственную опору, через
прошлое прозревает будущее, напряженно размышляет о Родине,
ее судьбе. Интересно, что поэт резкой индивидуальности, рацио-
нальной эмоции, дорожащий неповторимым ладом личности, во
многих стихах как бы намеренно старается запрятать свою осо-
бенность как можно глубже, встать за строй других лиц, слить-
ся, раствориться в массе. Причем такое наблюдается не во всех
стихах, а в тех, которые обращены к природе и истории.
Мы люди Северо-Востока
и потому, нахмурив лбы,
глядим то нежно, то жестоко
в заиндевелый лик судьбы.

Или вспомним из стихотворения «Пересвет» — иНам (выде-
лено мной.— М. Ч.) не нужно победы без правды». Примеры
можно продолжать. Думается, что это «мы», упрямо переходящее
из стихотворения в стихотворение, подчеркивает установку автор-
ской мысли на сознательное невыделение лирического героя из
общего дела и общей борьбы. Мы здесь имеем дело не с нивели-
рованием, а со своеобразным проявлением индивидуальной поэти-
ческой судьбы. Пером поэта движет верный художественный
инстинкт, безошибочно соразмеряющий преходящее с вечным.
Есть вещи поважнее, чем собственная участь, своя отдельная до-
рога. И в голосе Пересвета, и в размышлениях князя Дмитрия
перед решительной битвой мы слышим глубоко личную автор-
скую интонацию.

Благодарю судьбу за милость
быть в этот час в одном строю
с народом... Что бы ни случилось,
я так решил, что здесь стою.

Довольно гнуться над корытом,
тебе дарованным судьбой,—
есть счастье жить в бою открытом,
ты заслужил открытый бой!

Слияние своей судьбы с судьбами людей своей страны, ощуще-
ние себя частицей в потоке русской истории придает жизни лири-
ческого героя важный смысл, поэзии Ст. Куняева необходимую
художественную завершенность. Впрочем, как мне кажется, огром-
ная жажда гармонии, ощущаемая в творчестве Ст. Куняева,
удачно реализовалась в этой книге лишь в стихах исторического
плана. Лирика поэта противоречива. Даже название «Солнечные
ночи» указывает на это. Но дело не только в названии.

Если нет обоюдной любви
в этом мире речистом и здравом,
то рассказывай чувства евои
бессловесным деревьям и травам.
«Обоюдная любовь», о которой говорит поэт,— это любовь к
самому себе. Лирический герой многих стихотворений нового
сборника испытывает острое чувство неудовлетворенности своей
жизнью, самим собой. Он предъявляет к себе большие требова-
ния и страдает, не удерживаясь на той нравственной историче-
ской высоте, целительный воздух которой уже неоднократно на-
полнял все его существо. Он вновь обращается к чему-то более
значительному, чем отдельная человеческая личность, обращает-
ся к природе, чтобы с ее помощью восстановить свою цельность.
Ст. Куняев не первый поэт, ищущий исцеления вдали от шум-
ных городов. Мы встречаемся с лирическим героем стихов поэта
в далеких от человеческого жилья местах. Он ловит рыбу в глу-
хих северных водах, наблюдает окружающую дикую первоздан-
ную жизнь, думает о своей судьбе, сопоставляет, размышляет,
уносится мечтой в будущее, принимает пришлое. Но чем дальше,
тем больше открывается нам душа человека глубоко городского,
душа современного интеллигента, трудно и упорно преодолеваю-
щего свои скепсис и сомнения, ищущего гармонии с самим собой,
природой, миром. Природа сама по себе не способна внести
гармонию в душу человеческую, она не лечит и не калечит.
Стихи Ст. Куняева о природе холодны и жестковаты. Герой стихов
замкнут на самом себе — на своем неудовольствии самим собой,
на своих тревогах, сомнениях. Стихи запоминаются резкой наблю-
дательностью, сильными и смелыми ходами мысли, волевыми
ритмами и интонациями, но и безжалостностью к самому себе
и другим людям.

Когда-то Ст. Куняев провозгласил: «Добро должно быть с ку-
лаками». Со временем содержание этой максималистской экспрес-
сивной формулы находит в его творчестве более глубокое и емкое
воплощение. Высокая требовательность к себе и людям как-то
стала лучше уживаться в стихах Ст. Куняева с понимани-
ем сложности человека, бесконечного разнообразия жизни.
Книга «Солнечные ночи» — яркая веха на этом плодотворном
пути.

Ст. Куняев принадлежит к послевоенному поколению поэтов,
на творчество которых решающее влияние оказали те всемирно-
исторические события, свидетелями которых они стали в свои
4*
детские годы. Война и послевоенное время выработали у них по-
требность смотреть на человеческую жизнь крупно, масштабно,
подчеркивая в ней идею долга, служения, деяния. У Ст. Куняева
эти мотивы соединяются с интересом к внутреннему миру лич-
ности.

Творческий путь поэта неровен, имеет свои взлеты и падения.
Но неуклонным остается движение вперед — упрямое стремле-
ние выйти к людям с нужным для них словом, хранить их
общее дело, направленное к утверждению счастья и славы
Родины.

ТРУДНАЯ ДОРОГА К ЧЕЛОВЕКУ

(О Ю. Поройкове)

У Вселенной

Есть уголок какой-то
Сокровенный,
И тропка есть,
Ведущая к нему.
Что там увидишь,
В далях необъятных,
Где и созвездья —
Лишь большие пятна,
Но видит детство что-то
И сквозь тьму.

Если заняться поисками ключа к смыслу большой, сложной,
интересной поэмы Ю. Поройкова «Звезды на снегу», то скорее
всего найдешь его в этих строках. Автора глубоко волнуют веч-
ные вопросы бытия, и в поисках ответов на них он неизменно
и постоянно, вновь и вновь обращается к началу жизни, утру
природы, общества, вселенной, космоса — к детству вообще, к
детству человека и человечества.

Детство становится, таким образом, включенным в универ-
сальную картину мира как важнейшее, принципиально опреде-
ляющее его характер состояние. Авторская мысль оказывается
сродни актуальнейшим натурфилософским идеям новейшего вре-
мени — прозрениям Вернадского, Циолковского, Эйнштейна.
В поэме силен элемент этакой странности, придающий ей време-
нами фантастический характер.

А дело шло к весне.

Сидело солнце на кривой сосне.
Дремали почки в беспокойном сне.
В кустах шуршал заблудший ветерок.
Согнувшись в три погибели, росток
Поднять пытался и поднять не мог
Заснувший еще осенью листок.

Светилась голубой водой тропа,
Хрустели, как пустая скорлупа,
Измятые сугробы...

Не правда ли, вполне привычный, узнаваемый пейзаж, напи-
санный с довольно точным видением реальных примет начинаю-
щейся весны? Раздраженный учитель ведет мальчишку, чтобы
покончить с его бреднями, на то самое место, куда якобы* по
рассказу мальчишки, упала звезда. И вдруг!

— Смотрите! У куста!

— Ну, вижу. Камень. Мало их, камней?

Еще не повод, чтоб кричать, ей-ей,—

Сказал учитель, мягко упрекая,—

— Не думаешь же ты...

— Конечно! Да! —

И Шкет нагнулся, камень взял —
Звезда!

И день померк, сиянью уступая...

Когда ж учитель вновь обрел дар речи,
Увидел он все то же — сосны — свечи!
Измятые сугробы. Синий лес.

И яркий день. И солнце на сосне.

И красный куст в сплошном потоке света.

И серый камень на ладони Шкета.

Вот этот второй фантастический план все время будет при-
сутствовать в поэме, помогая резче высветить интересующие
автора человеческие лица и проблемы.

В современных поэмах мы все чаще и чаще сталкиваемся
с еще одной особенностью авторского взгляда на человеческую
жизнь, когда ее сущность начинает характеризоваться через глу-
бокие понятия — космос, вечность, вселенная. В таких случаях
и история для человека выступает в принципиальной нераечле-
ненности прошлого, настоящего и будущего. Подобный взгляд
характерен и для поэмы «Звезда на снегу». Он, естественно, выте-
кает из авторского замысла.

Шли годы и тысячелетия. Стали сбываться мечты и проро-
чества лучших людей человечества о том, что настанут време-
на — и некогда слабый и беззащитный человек овладеет неви-
данным могуществом. Гуманистическая идея расцвета челове-
ческой личности начала обретать реальные черты. Но, к гро-
мадной тревоге человечества, стала обретать реальные черты и
оборотная сторона процесса обретения отдельной личностью неви-
данного ранее могущества. В нарушение естественного хода
событий в каком-то темном и страшном закоулке человеческого
существования народились человекоподобные гумункулюсы, у ко-
торых сила отделилась от разума и сердца. Появились страш-
ные современные дикие люди, обладающие бессмысленным и
безумным могуществом. Перед современным человечест-
вом встала реальная и грозная — всемирно смертоносная
опасность.

Качество человека, нравственное содержание личности в на-
ше время, как никогда, стало особенно актуальным.

Поэма Ю. Поройкова — это страстное, проповедническое
слово о необходимости совершенствования личности, о воспита-
нии не «усеченного», а гармонического человека.

Гуманисты прошлого, крупнейшие педагоги современности,
устремляясь в мечтах к идеалу гармонического человека, обра-
щались к детству. Лев Николаевич Толстой, задумывая свой ясно-
полянский педагогический эксперимент, размышлял о природе че-
ловека, об изначальной чистоте человеческих помыслов и стрем-
лений.

«Я убежден, что в человека вложена бесконечная, не толь-
ко моральная, но даже физическая бесконечная сила, но вместе
с тем на эту силу положен ужасный тормоз — любовь к себе
или скорее память о себе, которая производит бессилие. Но как
только человек вырвется из этого тормоза, он получит всемогу-
щество».
Юрию Поройкову в его поэме «Звезда на снегу» близки мы-
сли великого русского гуманиста. И вместе с тем герой произве-
дения — школьный учитель — на собственном опыте испытал,
что только взрослая мудрость способна направить шаги детства
по верному пути. Так в поэму как один из главных мотивов вхо-
дит ответственность мудрости за сохранение в людях чистоты
и доброты. Детство без мудрости зрелого наставника может ока-
заться и не столь уж привлекательным.

Не приходя в себя от изумленья,
Беспомощно стоял он.
Мир вокруг
Был и знаком,
И словно вздыблен вдруг
Среди каких-то ящиков разбитых
И ржавых бочек из других эпох
(Должно быть, не страдали аппетитом
Прародственники наших выпивох!),
Среди различной прочей дребедени
Научным представленьям вопреки
Полустояли и полусидели,
Полукричали и полугалдели
Или, как нынче говорят, балдели
Не кто-нибудь —
Его ученики,
Счастливые!

Веселые!
При деле!

Школьный учитель — один из главных персонажей поэмы во-
лею автора оказывается между двух огней. В его классе, состоя-
щем из обычных ребят, вырос и встал перед всеми как вечное
напоминание о подлинном человеческом назначении необычный
мальчик — мечтатель, видящий то, что скрыто от других.

Мальчишка,
Плут,
Придумал бы иное,
Почище суть,
Но только чтоб земное
И о земном.

Кто ложью не грешит?
А он вот взял и брякнул,
Что упала
Звезда на снег

И вовсе не пропала —

Лежит себе.

Он знает,
Где лежит!

И вот этот-то мальчишка, по прозвищу Шкет, преследуемый
за свою странность оголтелой, прочно стоящей на земле ребятней,
смутил душу учителя-фронтовика, человека, казалось имеющего
ясное представление о гармонии и порядке в мире. В школьном
учителе проснулся УЧИТЕЛЬ жизни; разум и душа заработали
с удесятеренной энергией, ища слитности с миром космоса, пы-
таясь ответить на вековые вопросы бытия человека, природы,
общества.

Вот так и выстроена вся поэма: от реальных, бытовых си-
туаций во все стороны тянутся нити авторских размышлений о
вечном, главном, основном. Произведение обретает характер сво-
бодного непринужденного повествования, естественно соединяю-
щего и рассказ о конкретных человеческих судьбах, и рассужде-
ние о жизни природы и общества, и острое публицистическое
слово об ответственности старших за формирование человеческой
личности. Поэма написана свободно и в то же время очень
густо — повествование, размышление, прямое высказывание со-
седствуют рядом, вытекая одно из другого и, естественно, пере-
текая друг в друга.

Любовью ко всему земному в соединении с высокой жаждой
идеала, доброй ненавязчивой назидательностью «Звезда на сне-
гу» похожа на большие стихотворные произведения Василия
Федорова. Похожа, оставаясь глубоко самобытным произведе-
нием, отмеченным печатью оригинальных художественных реше-
ний. В поэме обращает на себя внимание весьма характерное
для сегодняшних творческих поисков в большой стихотворной
форме соединение реальных примет бытовой жизни с фантастиче-
скими сценами и картинами. Фантазия и реальность нерастор-
жимо слились уже в судьбе поселкового мальчишки Шкета.
Но можно без натяжки сказать, что сплав фантазии и реаль-
ности составляет саму суть творческого мышления автора. Его
любимые герои не беспечные мечтатели, в достатке набивают
синяков и шишек на крутых ступенях и порогах жизни, но
все же предпочитают идти по ней со взором, гордо и непреклонно
устремленным ввысь. Они подобно отцу Шкета всерьез верят в
то, что «существуют связи меж душами и звездами...». И они,
подобно школьному учителю — бывшему фронтовику, приходят
к выводу, что за души и звезды нужно вести каждодневный бой
здесь, на грешной земле.

Завидую, учитель,
Ты велик
Величием своим обыкновенным:
И незаметен в слове вдохновенном,
И на виду, когда тревожен миг,
И перед миром, ярким и крылатым,
Без почестей особых и наград,
Стоишь, как есть, в костюме небогатом,
И чувствуешь себя ты виноватым
За всех за нас, кто вправду виноват,
И все просчеты наши и промашки —
От грязных душ до грязной промокашки —
Ты на себя безропотно берешь,
Свечой горишь, себя не бережешь...
Терпенье духа и души боренье,
Не дерзкий взлет, а гордое паренье —
Ты так живешь!

На примере поэмы Ю. Поройкова «Звезда на снегу» можно
лишний раз убедиться, что настоящая поэзия отнюдь не нуж-
дается в назидательности. Более того, есть полное основание пола-
гать, что великий учитель — жизнь — нисколько не метафора.
Мы все ученики у жизни, а наша древняя земля — вечная юная
ученица седого и мудрого космоса, дочь вечно длящейся вселен-
ной. Такие метафорические соответствия, переходы и уподобле-
ния играют ведущую роль в образном строе поэмы Ю. Поройко-
ва. Авторский внутренний взор проникает в какую-то очень древ-
нюю жизнь слова, когда оно еще, видимо, выступало без наслоив-
шихся абстракций, неотделимым от реальных предметов и явле-
ний. В поэме чувствуется этот специфический поэтический инте-
рес автора к сути слова. Не случайно в произведении появляется
фигура поэта. И хотя в контексте авторского комментария этот
конкретный персонаж воспринимается иронически, автор тем не
менее оставляет нас в полной уверенности, что его вера в спо-
собность поэтического слова поднимать завесы тайн никогда не
будет поколеблена.

У читающего поэму «Звезда на снегу» не может не возник-
нуть ощущения, что самое полное, точное, научно верное знание
о человеке и мире заключается, по воле автора, в поэтическом
слове.

Признаться, мне близка эта вера. Огонь поиска истины, пы-
лающий на страницах поэмы «Звезда на снегу», хорошо освещает
и эту непростую проблему.

Авторская мысль отвергает поверхностный модный интеллек-
туализм, обретает подлинную актуальную современность на пу-
тях постижения истины. Автор, много размышляя в произведе-
нии на темы отвлеченные, абстрактные, редко переступает грань
художественной достоверности, так как идеи волнуют его очень
личностно, конкретно. Идеи в поэме выступают, как живые люди
во плоти, люди несут в своем поведении, поступках зерна идей.
Поэта в равной степени волнуют и люди и идеи.

Одна из самых важных особенностей поэмы «Звезда на снегу»
связана с тем, что жизнь волнующих автора героев и идей рас-
сматривается им в контексте судеб мира, космоса, вселенной.
Но дело не только в размахе, хотя, конечно, он придает необхо-
димую жанру поэмы объемность. Автор потому так настойчиво
вписывает человека в масштабы Земли, космоса, вселенной, что,
к счастью это или к несчастью, такие огромные, глобальные ве-
личины становятся зависимыми от него. Поэма «Звезда на снегу»
пронизана пафосом испытания человека на человечность. И в
конечном итоге она звучит выстраданно оптимистически:

О сколько разного прошло над миром

И кануло ничтожным быстрым мигом —

Как спички вдруг загасли на ветру...

Но мы на звезды смотрим. Я смотрю!
Тот звездный мир, как данность принимая,
Всю невозможность чуда понимая,
Я, зацепившись взглядом за авеэду,
Парю над вечностью.

Я чуда жду!

Бессмертны мы и велики, покуда

Живет мечта в нас — ожиданье чуда,
Пока мы видим что-то и сквозь тьму,
Пока мы знаем с детства —

У Вселенной

Есть уголок какой-то сокровенный

И тропка есть,
Ведущая к нему.

Мне кажется, что для характера дарования Юрия Поройкова
более органична большая стихотворная форма. На большом
пространстве поэмы автору проще справиться с теми многослож-
ными смысловыми ассоциациями, которые всплывают в сознании,
образуя разветвленный мир. Поэма дает больше простора и для
развертывания метафорических уподоблений, исчерпывания глу-
бин поэтического слова,— его смыслов, оттенков, той своеобраз-
ной содержательной игры, которой, судя по всему, любит преда-
ваться автор.

Тем не менее и стихи поэтической книги Ю. Поройкова ♦Мгно-
вение как жизнь» отмечены печатью интересных художественных
поисков и решений. Если в «Звезде на снегу» заметна, как я
уже говорил выше, определенная перекличка с поэмами Василия
Федорова, особенно с «Седьмым небом» и «Женитьбой Дон-
Жуана», то стихи в каких-то существенных моментах сближают
с лирикой Леонида Мартынова... С его внешне суховатыми и ра
ционалистическими, но преисполненными внутреннего жара, на-
п ряженными строками, передающими интеллектуальную атмо-
сферу поиска истины:

Я верю — переможется,
Что потерял — отыщется!
Само собою сложится,
Само собою станется,
По полочкам уложится.
Что каждому достанется,
То сразу перемножится.
И по далекой старости
Что сталось, то не денется,
Удвоенные радости
Напополам не делятся.

Стихи книги Ю. Поройкова «Мгновение как жизнь» — дове-
рительное, домашнее, не всегда лестное для некоторых читателей
собеседование о материях важных, сложных, серьезных. Как и в
поэме, в стихах автор выступает духовным наставником, учите-
лем жизни, постоянно занятым очищением поля души челове-
ческой от всяческих сорняков, мудрым сеятелем на этой ниве доб-
роприносящих зерен.

Лирика Ю. Поройкова вырастает из огромного удивления, я
бы даже сказал, преклонения перед чудом жизни в ее самых
разнообразных проявлениях.

Мой собеседник — умный человек.
Все знает, одного не понимает,
Зачем ладонь под падающий снег
Подставил я — ведь все равно растает?!
Он ждет ответа, голову склоня,
А я смеюсь — ты не поймешь меня!
Мой собеседник — трезвый человек,
Все понимает — одного не знает,
Зачем хожу я в лес встречать рассвет,
Когда он повсеместно наступает?!
Он ждет ответа, гневно хмуря бровь,
А я смеюсь — наверное, любовь!
Он добрый человек — добрее всех,
Но битый час меня уже пытает,
И я смеюсь, хотя сквозь слезы смех,
Да что ему — он слез не замечает!

Поэма и стихи, эпос и лирика взаимно дополняют одно дру-
гое в поэзии Ю. Поройкова.

У автора «Звезды на снегу» и «Мгновения как жизнь» —
врожденное эпическое мироощущение. Целостный нерасчлененный
образ мира властно притягивает его внимание. Но способы по-
стижения жизни в ее целостности у поэта лирического — путем
познания и раскрытия души человеческой, через рефлексию,
через эмоциональную оценку, через самораскрытие, наконец.
Путь, которым идет к своей поэтической цели Юрий Поройков,
отвечает, думается, глубинным процессам, протекающим в сов-
ременной поэзии. Эпические задачи и цели, выдвинутые перед
поэзией нашим временем, могут быть осуществлены лишь на ли-
рической основе. Поэтому-то в каких бы масштабных координа-
тах не обнаруживала себя поэтическая мысль Ю. Поройкова —
космических, мировых, социально-исторических, классовых,—
главным местом ее сосредоточения, втягивающим все в себя цент-
ром является человеческая личность. Ее совершенство и со-
вершенствование — основная забота поэзии Ю. Поройкова.

ЧУВСТВО ПУТИ И ЦЕЛИ
(О А. Преловском)

Нет, неспроста полюбилось Анатолию Преловскому старин-
ное русское, отмеченное созидательным смыслом слово «свод».
Нет, недаром в своей книге «Вековая дорога», объединившей
известные поэмы «Насыпь», «Станция», «Заповедник», «Выст-
рел», «Борозда», «Сибиряке», поэт дал подзаголовок «Свод
поэм». Свод — это, по словарю Ожегова, «связанные в одное
целое и расположенные в известном порядке сведения, мате-
риалы, тексты». Свод законов, например, или летописный свод.
Но свод — это и дугообразное перекрытие, соединенные стены,
опора какого-либо сооружения. Например, каменный свод, го-
тический свод. В этом емком слове есть и реальный, и мета-
форический смысл. Мы говорим: под сводом ветвей, свод не-
бесц под небосводом.

Анатолий Преловский отлично вооружен знанием богатст-
ва русского слова, хорошо чувствует его переливы и оттенки.
Но его стих идет, конечно, не от словаря, а прежде всего от
жизни. Восточные дороги страны, строителям которых посвя-
щена книга, это и тысячи «дугообразных перекрытий», «сое-
диненных стен», «каменных сводов», воздвигнутых трудом, во-
лей, упорством тысяч вдохновенных энтузиастов под огромным
голубым, сияющим небосводом.

Им, давним и нынешним «ревнителям восточных дорог Рос-
сии», посвящает автор проникнутое героическим пафосом свое
своеобразное летописание. Слово «давним* произнесено не всуе.

В 1979 году на иркутском участке БАМа нашли серебряную
ложечку с надписью «W. К. 1838» — как выяснилось впослед-
ствии, ложечку ссыльного декабриста, соратника А. С. Пушки-
на — Вильгельма Кюхельбеккера. Находка, говорящая об очень
многом. Ведь именно ссыльные декабристы поставили изучение
мест, где впоследствии прошла трасса БАМа, на научную ос-
нову. Они же составили первые проекты реального освоения не-
исчислимых богатств Сибири и Дальнего Востока, в которых
центральное место отводилось будущим железнодорожным ма-
гистралям. Анатолий Преловский, как старожил и патриот Си-
бири, кровно связанный с этими местами родословной своих
предков, конечно, далек от мысли, что до сегодняшних свер-
шений здесь ничего не было.

Прекрасно знает он и о том, что после XVII съезда ВКП(б)
быстрыми темпами началось сооружение Байкало-Амурской ма-
гистрали, призванной способствовать вовлечению в хозяйствен-
ную жизнь страны огромных богатейших территорий. Война
заставила разобрать рельсы на уже готовых участках Бам — Тын-
да, Ургал — Известковая. Как пишет в журнале «Коммунист»
В. Бараев: «Рельсы с этих путей были разобраны и отправлены
для сооружения западной железной дороги Сталинград — Ка-
мышин — Саратов, которая сыграла большую роль перед вели-
кой битвой на Волге. Рельсы с БАМа, распиленные на куски,
ощетинились «ежами» на подступах к Москве, Туле, Сталин-
граду».

Анатолий Преловский прекрасно осведомлен об этих и мно-
гих других фактах истории БАМа, Сибири, Дальнего Востока.
Но он их не просто знает — своими ногами прощупал неров-
ности и трясины этих мест, сердцем ощутил свою кровную бли-
зость к тысячам безымянных и известных первопроходцев,
мыслью воспарил над фактами жизни, прозрев в ней государ-
ственный смысл — державный ход России, социалистической
Родины к новым горизонтам могущества и славы.

Дорога века —

вон она, дорога:
в слезах, в поту кровавом сквозь века
от пепелищ Усть-Кутского острога
по ней к Амуру шли пешком. Тайга...

Строительство магистрали века в тех местах, где когда-то
лишь прогоняли этапом ссыльных, ассоциативно связывается в
сознании лирического героя с революционной борьбой народа за
свое освобождение, воспринимается как твердая опора для ду-
ховного роста человека, как веха на пути движения государст-
ва к величию, человека — к совершенствованию. Это дорога, ко-
торая, «пространства лик преображая, и человека наново тво-
рит». Образ дороги века обретает под пером поэта емкость боль-
шого гуманистического, интернационального обобщения.

И я подумал о дороге века,
как о дороге духа сквозь века,
что высшей волей человека
лежит, простерта вдаль издалека,—
пытается не только дни и годы
прошить, связать, как временная нить,
но и далекие народы
большим трудом родней объединить.

Поэмы «Насыпь», «Станция», «Заповедник», «Выстрел», «Бо-
розда» и «Сибиряке», вошедшие в книгу «Вековая дорога», объе-
динены патриотическим, гуманистическим чувством любви к Оте-
честву, к человеку, скрепляются вольным и напряженным фи-
лософско-публицистическим размышлением об исторической
судьбе Родины, об истоках беспримерной стойкости и самоот-
верженном героизме советских людей.

Каждая из поэм дополняет, развивает и углубляет идейно-
художественный смысл предыдущего произведения. Так, в «Стан-
ции» при всей похожести на поэму «Насыпь» жизненного мате-
риала, принципов художественного построения сюжета и поэти-
ческих образов у автора были весомые причины вернуться на,
казалось, проторенные тропы. В характере лирического героя
произведения, в беглых портретных зарисовках людей, встречен-
ных поэтом на стройках и магистралях Сибири, выявляется,
подчеркивается дух пионерства, молодости нашей социалистиче-
ской Отчизны, молодости нового мира, которому принадлежит
будущее. Поэма Анатолия Преловского пронизана пафосом исто-
рического оптимизма.

Жизнеутверждающе звучит и поэма «Заповедник», хотя по
сравнению о предшествующими ей в книге произведениями она
затрагивает драматические, больные вопросы. Как и в «Насы-
пи», «Станции», в «Заповеднике» тоже речь идет о БАМе, но
автор в этом произведении обращает внимание на очень важную
и тревожащую и человека и государство проблему. Ему не дает
покоя мысль о том, что

Земля

и новостройки наших дней —

мир первозданный с миром рукотворным —
еще не утомились пребывать
не то в противоборчестве упорном,
не то в стремленье сосуществовать.

Беспокойство за Сибирь, нетронутую природу выступает в
этой поэме как одна из граней беспокойства автора за сохран-
ность человеческого в человеке. Его волнует процесс очеловечи-
вания человека, приживления человека к природе, другим лю-
дям. Авторская философия в этой поэме обладает убедительной
художественной логикой; мысль развивается как умело органи-
зованная ассоциативная цепь.

Идея приживления, прививания человеческого прозванивает в
разных местах поэмы. Начинается в ее исторической части:
«...как мог, он (земледелец.— М, Ч.) прививал (выделено мною.—
М. Ч.) крестьянский быт к сибирской жестокой почве:

И декабристов опыт подневольный
был как прививка чести и мечты
Сибири...

Этой идеей история связывается с современностью. Автор —
сам участник многих свершений в Сибири — говорит:

Мне тоже довелось в какой-то мере

новить Сибирь:

под старым Братском сам
шел. на. тайгу, как на большого зверя,
и прививал просторам и лесам
дороги, города и гидрострои.

Идея приживания выражена и в авторском отношении:

Всей болью приживленья рельса к шпале,
всей болью хода насыпи по пням,
всей болью приращенья Магистрали
к таежным девственным краям
кричит сегодня плоть пространства
от Лены до Амура —

этот крик
нельзя поэту слышать беспристрастно.

Идее приживления, прививания — процессу благотворному,
но вместе с тем и болезненному — соответствует характер образ-
ности.

Дорога века, что надрез гигантский,
где рельс — как хирургическая сталь (везде выделено
мной.— М. Ч.)
в руках народа...

Обладая достаточной властью над словом, умея связать в
слове мысль, настроение и образ, поэт легко выходит на выра-
жение сверхзадачи произведения: «последний заповедник во Все-
ленной — Земля. Земля и человек на ней*.

В поэтическом здании, сколь ни проявлено было при его
возведении конструктивной выдумки, все равно будет холодно
без тепла индивидуальных человеческих судеб. Поэма А. Пре-
ловского «Заповедник» — произведение лирическое. Оно удач-
но соединяет судьбу лирического героя с судьбами, характерами
других населяющих поэму персонажей. Тепло индивидуальных
судеб не дает охладиться организму поэмы «Заповедник». Автор
не отделяет себя от радетелей и защитников жизни на Земле,
показывает их любовно, подробно, в каждом случае подчеркивая
нравственное благородство знакомых ему и незнакомых лю-
дей, объединенных общим стремлением сохранить для потом-
ков красоту жизни. Таков «бельмастый егерь, пожилой пар-
нишка», который вступил в борьбу с браконьерами, пострадал
в неравной схватке, но выкурил-таки их из тайги. Таков на-
дежный мужик по кличке Сам, который

...сам себя в пример отнюдь не ставил:
коль виноват, не врал и не вилял.
Но тем же, что держался твердых правил,
от всех себя незримо отдалял...

Таковы две женщины, о которых автор говорит, что «мужест-
венной дружбой этих женщин, за что и сам не знаю, одарен».
Одна —

оставив кабинет и пост районный,
она взялась прорабствовать опять.

Другая же
с ангарскими морями,
из первых дней до нынешних статей,
возилась, чтоб мальки не вымирали,
чтоб нерестовья поскорей
в подпертых устьях речек обновились...

Таковы два деда — сибирских старожила, чалдона, колорит-
ный разговор которых был подслушан автором во время вынуж-
денного сидения в местном аэропорту в ожидании летной пого-
ды. Подслушан и, конечно, отлично автором воспроизведен — с
точным проникновением в характеры, в народный строй речи.
Кстати сказать, автор не поддался модному соблазну — «остра-
нить» произведение местными речениями. Они широко представ-
лены только в этом месте поэмы, в устах людей пожилых.
Словом, представлены с соблюдением такта и меры.
Таков:

Среди иркутских лириков
один
с тайгой был связан, кроме сердца, делом:
он как стихи писал — руководил
не главным для Дорог
лесным отделом.

Вот таким людям отданы авторские симпатии. Да и сам ав-
тор из их породы. Всем этим ревнителям й радетелям красоты
и добра противостоят старые и новые хищники, для которых у
автора нашлось точное, емкое слово — «варнаки».

Как слово смысл с годами поменяло! —
когда-то ведь Сибирь для варнака
под вечер у околиц выставляла
краюху хлеба, крынку молока:
мол, ешь, гонимый странник...

Нынче ж слово
«варнак» — переосмыслил сам народ.

Варначество — когда свою основу,
тайгу, бездумно жжет прогресс и мнет.

Варначество — на заповедный лес
свершить набег в предмайские недели
и глухарей на стол — деликатес —
швырнуть, чтоб гости ахали и ели.

Варначество — не ведать, чей ты сын,
из стен церквей ломать на память камни
иль почерком разбойничьи косым
в святыню врезать: «Были — Ваня, Кланя...»
Варначество — когда ты сам себя
Не сознаешь в ответе у народа.

Мы видим, как важная тема под пером болеющего за совер-
шенство людей художника приобретает историческую емкость и
глубину, наполняется мощным гражданским публицистическим
пафосом.

В «Заповеднике» А. Преловский пытается преодолеть свой-
ственную его предшествующим поэмам хроникальность. Однако
достаточно яркое живописание отдельных моментов славных дел
сибиряков и дальневосточников лишь временами органично
соединяется с лиро-философским размышлением об ответствен-
ности человека за сохранение и приумножение жизни и красо-
ты на земле. Общее художественное впечатление от поэмы ослаб-
ляется вялостью, прозаичностью поэтической речи, некоторой
беглостью характеристик действующих лиц.

Поэма «Заповедник» при очевидном лирическом даровании
автора вместе с тем показывает нам перспективность овладения
лириком эпическим материалом. Конечно, отношение автора к
людям и событиям является ведущим в поэме. Но без харак-
теров других людей, бей эпических эпизодов! ' поэма мог-
ла бы оголиться, не состояться как художественное произве-
дение.

Поэма внутренне драматична, отмечена печатью неоднознач-
ности подхода к проблемам прогресса, проникнута беспокойст-
вом за человека. Она стоит в ряду других поэм, таких, как
«Даль памяти» Е. Исаева, «Женитьба Дон-Жуана» В. Федорова,
«Поэма Прометея» Ю. Марцинкявичюса, «Колос в сердце»
Л. Дамиану, произведений, отвечающих гуманистическому духу
нашего современного общества.

Лиро-эпический характер поэмы сказывается и в компози-
ционном ее строении. Главы — размышления, главы с отноше-
нием лирического героя к событиям и людям перемежаются
главами, отсылающими читателя к конкретным адресам, со-
держащим конкретные судьбы. Такой принцип построения поэмы
сразу заявляется. Первая глава — квинтэссенция идей, мыслей,
чувств, которым суждено развернуться в поэме. Вторая — начи-
нает разворачивать тему, давая образный эквивалент заявлен-
ной в первой главе проблематике. Масштабности, укрупненности
проблематики первой главы соответствует символичность, просве-
чивающая сквозь реальность встречи на сибирской дороге ме-
ханизированной автоколонны с живым оленем. Олень, спасаясь
от волков, бросился к жилью.

...да встречь колонна. Да врубили фары!
И отскакнул он из последних сил,
да в свалку запчастей для самосвалов...
(Их так снежок обманно притрусил.)
Весь поломался: ноги-роги, ребра,—
не выходить. Прибили мы его...

И автор повествует, что в рассказавшем об этом случае брига-
дире «словно призадумалась Дорога о жизни и о смерти — о
своей верховной власти случая и рока над миром трав, де-
ревьев и зверей». Этими двумя начальными главами четко заяви-
лись идейное содержание, авторская позиция и художественный
строй поэмы А. Преловского. Произведению был дан верный
ход...

Поэмное творчество Анатолия Преловского обладает весомы-
ми идейно-воспитательными достоинствами, интересно художест-
венными решениями.

Широкое и глубокое поэтическое половодье свода поэм обра-
зуется слиянием трех потоков. Поток авторских воспоминаний
о детских и юношеских годах, прошедших в тех местах, по ко-
торым прокладывается ныне трасса БАМа. Поток исторической
памяти автора, размышляющего о разных этапах жизни России
и ее державном движении на Восток. И поток остропублицисти-
ческих оценок, вопросов, раздумий о некоторых теневых яв-
лениях, сопутствующих прогрессивным, нужным и важным
делам.

Гармонично сочетать эти три потока в каждом произведе-
нии — сложная художественная задача, с которой Преловскому
в общем удалось справиться. Но беглость, эскизность, журна-
листская очерковость временами, к сожалению, дает о себе
знать.

Обращаясь к читателю, поэт приоткрывает завесу, ведущую
в его творческую лабораторию:

По своему лирическому праву
я жизнью поделюсь, а ты же будь
внимателен и терпелив. И вместе
хоть как-то — из отрывочных картин,
воспоминаний, баек и известий —
сибирский ход Руси
воссоздадим.

В известном смысле поэмы Анатолия Преловского и в самом
деле смесь «отрывочных картин, воспоминаний, баек и извес-
тий». И, однако, вся эта разноплановая хроникальность пропу-
щена через магический кристалл горячей поэтической мысли о
судьбе Родины, народа, человека. В результате образуется не
поддающийся определению, но от этого не становящийся менее
прочным отличный идейно-художественный сплав; книга поэм
«Вековая дорога» действует на читательское сознание глубоко
и сильно, как единое законченное художественное произве-
дение.

Когда автор принялся за эту работу, то, конечно, она виде-
лась ему в общих чрезвычайно расплывчатых очертаниях. Не в
идейном смысле, естественно. Пафос с самого начала был опреде-
ленен и высок — воспеть величие и современную мощь Родины
как продолжение ее славного прошлого. Но художественно свод
оформлялся трудно. Предполагалось написать 24 небольших
поэмы, потом 12. Наконец выкристаллизовались шесть. Автор-
ские колебания понятны. Анатолий Преловский проявил волю
и творческую дерзость замахнуться на громадный исторический,
социально-философский замысел, который требует непрекра-
щающегося размышления, постоянного углубления. Где-то, ду-
мается, автор непроизвольно тянется к такому целостному жан-
ровому образованию, как книга поэм «Середина века» Вл. Лу-
говского. Время Великой революции и опыт Европы и мира,
переживших две мировых войны, гулом отдаются под сводами
этого огромного поэтического храма. Все в ней, в этой книге поэм
Вл. Луговского, масштабно, гулко, выпукло, резко. Экспрессив-
ная, романтическая манера письма, волевые интонации, огром-
ные символы-образы.

«Середина века» представляет собой замечательное художе-
ственное явление, составляющее одну из золотых страниц рус-
ской советской поэзии.

В произведении Вл. Луговского счастливо соединились значи-
тельность времени с умеющим его слышать, чувствовать и по-
нимать большим художником слова.

Наша нынешняя бурная, кипучая, отмеченная грандиозны-
ми драматическими коллизиями, вдохновляющими свершениями,
жизнь создает социально-нравственную и культурно-историческую
атмосферу, в высшей степени благоприятствующую творческим
взлетам.

Черты нашего времени узнаются в своде поэм «Вековая до-
рога».

О чем, как не о Родине и вере
в ее судьбу,
сегодня говорить?

На чем, кая не на собственном примере,
ворота в мир страстей приотворить
и возрасту раздумий дать свободу?
Анатолий Преловский — поэт послевоенного поколения —
достойно продолжает начатый в поэзии разговор о Родине, о
судьбе народа, о советском человеке.

Книга поэм «Вековая дорога» — одно из немногих в нашей
современной поэзии произведений, в которых животрепещущие
события осмыслены как факты истории, а люди, занятые своими
обычными, повседневными делами, предстают как творцы, уже
сегодня определяющие прекрасный облик будущего.

ТАЛАН И ВЕРТОГРАД

(О В, Устинове)

Валентин Устинов приблизился к рубежу человеческой и по-
этической зрелости. Детство поэта пришлось на лихую пору Ве-
ликой Отечественной войны. Опыт и военной, и послевоенной
жизни был крут, закалку поэт получил крепкую. Вся его по-
следующая жизнь и творчество опирались на эту прочную
основу.

Настоящий поэт никогда не существует сам по себе. В его
творчестве всегда происходит счастливая встреча зрелости та-
ланта и зрелости времени. В этом лишний раз убеждаешься,
когда знакомишься с «Избранным» Валентина Устинова. В пред-
ставленных в сборнике стихотворениях и поэмах автор обра-
щается к коренным устоям народного бытия, не уставая напо-
минать людям о насущной необходимости беречь и наследовать
пронесенное сквозь века отношение предшествующих поколений
к труду, к чести, к достоинству человеческой жизни.

В свое время мне приходилось, например, писать о представ-
ленной в «Избранном» книге поэм Валентина Устинова «Боль-
шак».

Большак — большая дорога жизни — складывается из реаль-
ных троп и дорог, которыми прошел герой стихов, чтобы обрести
в испытаниях истинное понимание масштабов жизни, своего
места в ней. Большак — это и он сам, герой произведения, судь-
ба которого сложилась так, что с самого раннего детства ему
уже пришлось нести на своих плечах, в душе, в сердце груз
тяжелой ответственности. Впервые слово «Большак» было обра-
щено к нему во время бомбежки, когда состав с мальчишками
и девчонками из детдома подвергся налету фашистской авиации.

Состав чадил,

треща, пылали бревна,

По щепьям дуба густо лился сок.

Наш воспитатель Ксения Петровна
пыталась встать — и падала в песок.

Она шептала — пот катился градом —
прерывисто, клокочуще дыша:

— Не ждите... Уходите... Эти рядом...

Веди их, слышишь?!
Ты теперь большак...

«Большак» — именно книга поэм, близкая в жанровом смыс-
ле к «Середине века» Вл. Луговского. Все входящие в нее не-
большие поэмы раскрывают те или иные черты характера ее
главного героя, показывают грани его возмужания, превраще-
ния в «большака» — взрослого, сильного человека, на которого
могут положиться люди, страна — Россия, Родина. Биография
человека в «Большаке» становится историей времени — нашего
героического и драматического прошлого и настоящего. Драма-
тизм времени отзывается в человеческой судьбе, формирует
нравственный мир человека.

Вчитываясь, вживаясь в ситуации, конфликты, в душевные
страдания героя, мы ощущаем, как сначала лишь пересекаясь,
а затем все теснее и теснее сходятся, сливаются дороги России
с нелегкими дорогами героя стихотворений и поэм Валентина
Устинова.

Россия — птица!

Труден вечный путь.

Не разгадать его из праха буден.

Но ты — была,
но ты — живешь,
ты — будь.

А мы — сыны — тобой вовеки будем.
Если «Болыпак» представляет собой единый организм, то
входящий в «Избранное» цикл «Вертоград» в этом смысле явле-
ние иного порядка. Входящие в книгу поэмы существуют само-
стоятельно вне какого-то объединившего их общего замысла.
«Вертоград» — сборник разных поэм, отличающихся одна от
другой как по смыслу, так и по ладу, художественной манере.

Например, повесть в стихах «Долина детства» показывает
через восприятие деревенского мальчика трудную ситуацию —
одну из большой цепи реальных драматических ситуаций, вне-
сенных в нашу (и городскую и деревенскую) жизнь войной.

Кумир деревенских подростков, отчаянный, сильный и сме-
лый парень Яшка, сыгравший накануне войны свадьбу с краса-
вицей Дашей, ушел на войну и как в воду канул. Возвращались
другие, а о нем ни слуху ни духу.

Вернулся и сосед, бывший сапер (две медали за отвагу) Ве-
селов Гурьян. Да только нерадостным было то возвращение. Же-
ну его Марью за связь с партизанами по доносу полицая затра-
вили вместе с малым дитем собаками.

Две обездоленных души потянулись друг к другу:

Вспоминаю —
и чуть не плачу:
встал солдат...

— Ну чего ж... Пойду...—
под сведенные брови пряча
неприкаянность глаз и дум.
Он коснулся шинели даже —
чуть заметно вздохнула Даша.
Прядь волос отвела со лба
и сказала:

— Куда же вы на ночь?
Оставайтесь, Гурьян Иванович.
Уж такая, видать, судьба...

Но Яков не погиб. Он достойно сражался с фашистами, но
попал в плен, понес за это наказание по существовавшим тогда
суровым военным законам. Отбыл срок. Ожесточился. И родная
деревня увидела его однажды таким, каким не ждала, не гада-
ла увидеть — в компании презираемых деревней отсидевших срок
за хулиганство молодчиков. Яков пришел считаться с Гурьяном
и Дашей. Пришел и ушел от них теперь уж навсегда, не в силах
переступить через новую народившуюся жизнь.

Поэма небольшая, держащая в напряжении от начала до
конца. В ней резкая правда жизни и преодоление ее крутых
изломов. Народные характеры, народный язык и выстраданная
же народная вера в продолжение жизни вопреки всем труд-
ностям и невзгодам. Поэма окрашена в суровые тона, но в ней
нашлось место и для веселья, острого слова, красочных пред-
военных сцен деревенского гулянья.

Хорошо выписаны все действующие лица — особенно сам
автор — мальчик, душа которого формируется и крепнет, усваи-
вает нелегкие — и счастливые и тревожные — уроки.

В «Вертоград» вошла также одна из ранних поэм Валентина
Устинова «Яков Окладников». Она написана на основе журна-
листских впечатлений автора. Как-то ему пришлось побывать на
заседании общественного суда. Подсудимый — рыбак Яков
Окладников гулял во всю широту колоритной русской натуры,
от его чудачеств и «художеств» звон стоял со всех сторон. Жур-
налист тогда не согласился со скорым порицанием заблудившего-
ся человека — заинтересовала его судьба. Выяснилось, что у
Якова Окладникова — семейная драма. Пока он ходил на пути-
ну, Валюха ребенка нажила. Его ли сына, кого-то другого? Не-
известно. Да еще какую-то обиду на Якова имеет.

История вроде бы простая, да непроста проблема, поднятая
в поэме автором. Ключ к ней в словах Якова, обращенных к жур-
налисту :

Говорят, в труде спасенье,
Нахлебался я труда:
На него-то мне везенье —
Хоть бы меньше иногда...

Яков Окладников — замечательный работник, красивый в тру-
де человек, вне сферы труда и всяческих колоритных «худо-
жеств» блекнет и тускнеет. Понадобилась серьезнейшая духов-
ная встряска, чтобы разбудить в человеке дремлющие нравствен-
ные инстинкты, у героя произведения начал заполняться вакуум
души. Автор и любуется героем (временами, правда, сверх ме-
ры), подчеркивая широту русской его души и в горести, и в ра-
дости, и в то же время осознает большую опасность таящейся в
нем бездуховности. Финал поэмы — преодоление героем самого
себя, выход к новым горизонтам жизни.

Стенка тлела рыжим воском —
низкий луч по ней скользил.
Яков сунул мне авоську:
— Вот... Гостинца отвези.
По пути туда заскочишь...
Не к лицу мужчине месть.
Малый — хочешь ли не хочешь,—
конопат и просит есть.

Прощевай пока, а Вальке
так скажи: мол, не крушись,
то, что было,— были враки,
то, что будет,— будет жисть...

Как и в «Долине детства», в «Якове Окладникове» неизмен-
ные для Валентина Устинова народно-поэтические мотивы, при-
стальный интерес к истокам народной поэзии, к народным ха-
рактерам, любовь к крутым сюжетам, к торжеству жизни в плот-
ском по преимуществу ее выражения. Стих Валентина Устинова
бросок, ярок, наряден, шумен. Буйство красок, действий, по-
ступков. Характеры резкие, динамичные, крутые.

Весьма характерна для творчества Валентина Устинова поэма
«Вечная дорога». В ней постоянно волнующие автора мысли о
красоте жизни, о том, что же может обеспечить ее дальнейшее
высокое и чистое звучание, находит ясное и совершенное во-
площение. «Вечная дорога» — поэма размышлений лирического
героя о жизни своего деда и своей собственной.

Одна из главных привлекательных сторон творчества Вален-
тина Устинова — чувство правды и нежелание приукрасить или
подсластить жизнь. Лирический герой поэмы очень любит своего
деда — одного из тех людей, на которых держится не одна толь-
ко деревня, вся жизнь. Дед надеется, что внук рано или поздно
вернется в родное село, чтобы продолжить его дело. Внук знает,
чувствует правду деда, но в душе своей не находит сил, чтобы
взвалить на себя его ношу. Но дед все же приобщает его к веч-
ным хозяйским делам и заботам. Умирает, оставляя ему на селе
почти достроенный новый дом.

И когда я ушел
от погоста по синему полю,
и когда мимо сруба
промял до халупки тропу —
знал, что должен исполнить
последнюю дедову волю,
знал,
что должен построить
заветную эту избу...

В поэме «Вечная дорога» счастливо соединились зримые и
яркие подробности жизни со зрелым и глубоким размышлением
о достоинстве и чести человека.

Валентин Устинов тяготеет к живописной манере изображе-
ния. Большую роль в его творческом сознании играет цвет.
Впрочем, это особенность, характерная для многих художников
слова. Вспомним С. Есенина, значение в его поэтике голубого
и зеленого цветов. Чистота неба и неброская красота рощ и дуб-
рав. Весенний радостный воздух весенней поэзии.

В стихах и поэмах Валентина Устинова торжествует белый
цвет. Цвет спокойного и сосредоточенного одиночества перед
лицом северной природы. И яростная сшибка чистоты белого с
мраком и ужасом черного. Корнями поэзия Валентина Устинова
уходит в мифологию и фольклор русского Севера, давшего поэту
жизнь и напутствие в долгую трудную дорогу.

Здесь свет и тень вошли в меня навек,
Войной и хлебом я прошел проверку,
И понял:

жизнь — сурова к человеку,
и все же...
Все же счастлив человек!

Конечно, фольклор и мифология осмыслены и переосмысле-
ны современным творческим сознанием.

«Избранное» Валентина Устинова представляет его творче-
ство как бы с двух сторон. Одна с наибольшей силой выражает
по преимуществу общественно-политическую линию в творчестве
поэта, другая характеризует со стороны нравственно-философ-
ской. Понятно, что разделение этих линий в творчестве любого
поэта, в том числе и Валентина Устинова, в значительной мере
условно. Одно не существует без другого. Но тем не менее опре-
деленное «педалирование* тех или иных идейных, образных, со-
держательных, формальных моментов возможно, более того, не-
обходимо.

Значительное место в «Избранном» занимают стихи и поэмы,
в которых делается попытка, я бы сказал, определиться в миро-
здании. Что сделало человека человеком — вот, пожалуй, один из
главных мотивов всей книги. И поэт отвечает — любовь. При-
чем любовь раскрывается и как чувство земное, страстное, и
как отвлеченная философская категория — некий двигатель ми-
ра, жизни.

Вот лирический герой обращается в поэме «Огонь» к вещей
колдунье с вопросом:

Бабуля, эй! Все шутки между нами.

Жаль, разгадать все тайны — не суметь.

Но ты скажи мне с вещего порога:

«Где путь до той любви — сквозь жизнь и
смерть?..»

И в ответ слышит:

А сквозь огонь, милок — всего одна
дорога...

Таким образом, по существу, поэт обращается к поискам от-
вета на вопрос: в чем смысл жизни, зачем человек живет на
земле? В стихи и поэмы вводятся исторические реминисценции,
герой помещается в обстановку сложных нравственных колли-
зий прошлых веков. Появляются фрагменты знаменательных со-
бытий, которыми так богата история человечества. Тревожные
тени Древней Греции, средневековье, Возрождение. И тут же ря-
дом живописание страстей современной жизни.

Интересна по мысли и чувству поэма «Остров любви», по-
строенная на столкновении в человече языческого и христианско-
го чувства.
То древний бог языческой любви —
косматый светоч дикого пространства —
схватился —
словно ярый тур —
в крови
с тысячелетним долгом христианства.

И «Огонь» — сильно выписанная поэма сомнения: «Живу в
огне, но нет во мне огня...» Но не только сомнений. Поэма и
утверждения того, что рабу не дано любить. Любовь — чувство
свободного человека.

Валентин Устинов любит просторное русское слово, различ-
ные смыслы которого передают богатейший духовный опыт жиз-
ни русского человека. В «Избранном» среди других, пожалуй,
наиболее часто встречаются слова «Талан» и «Вертоград». Та-
лан по Далю — счастье, удача, судьба, рок, участь... Верто-
град — вечно шумящий, вечно зеленеющий сад.

Стихотворения и поэмы Валентина Устинова преисполнены
сурового драматизма исторической и современной доли нашего
народа. И вместе с тем они привлекают неистребимым оптимиз-
мом, ощущением мира как сада — вечно зеленеющего, вечно шу-
мящего сада жизни.
СОДЕРЖАНИЕ

I.	Равнение па мудрость

Всегда о самом главном (о Л. Мартынове).................. 3

«А жить не просто, если жить, как надо» (о С. Орлове) . .	8

«Обратный счет годам...» (о А. Софронове) ......	17

Земные слова о земной красоте (о В. Федорове) ....	20

Поэзия доброты и справедливости (о Р. Гамзатове) ...	24

Оберегая тишину (о П. Панченко) .........	26

Часовой великой памяти (о Е. Исаеве) .......	27

Ясность цели, богатство решений (о поэзии молодых) . .	66

II.	Рядом чувствуя плечо

Сюжет — вся жизнь (о Вл. Соколове) .	.............85

Организованная стихия (о Ст. Кунаеве) .......	90

Трудная дорога к человеку (о Ю. Поройкове) . ... . 100

Чувство пути и цели (о А. Преловском) ....... 109

Талан и Вертоград (о В. Устинове) ......... 119
Михаил Матвеевич ЧИСЛОВ

РАЗБЕГ

Ответственный за выпуск Ю. Михальцев

Редактор Б. Рябухин

Художественный редактор Г. Комаров
Технический редактор Н. Александрова
Корректоры Л. Четыркина, В. Назарова

Сдано в набор 06.07.84. Подписано в печать 05.12.84. А 04048. Формат
70X108 ’/32. Бумага типографская № 1. Гарнитура «Школьная». Пе-
чать высокая. Условн. печ. л. 5,6. Усл. кр.-отт. 6,12. Учетно-изд. л. 6,0.
Тираж 75 000 экз. Цена 20 коп. Издат. № 1258. Заказ 4—245.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство ЦК ВЛКСМ «Мо-
лодая гвардия». Адрес издательства: 103030, Москва, К-30, ГСП-4, Су-
щевская ул., 21.

Полиграфкомбинат ордена «Знак Почета» издательства ЦК ЛКСМУ
«Молодь». Адрес пл"играфкомбината: 252119, Киев-119, Пархомен-
ко. 38—42. $ак 4_2з5

128

2С кол.

Молодая гвардия