II i* * 5

-А

л. m * ^4

•• ■

СИЛЬНА ЛИ РУСЬ? ВОЙНА, И МОР,
И БУНТ, И ВНЕШНИХ БУРЬ НАПОР
ЕЕ, БЕСНУЯСЬ, ПОТРЯСАЛИ СМОТРИТЕ Ж: ВСЕ СТОИТ ОНА!
А. ПУШКИН

Юрий
ПРОКУШЕВ

ДУМА
о
РОССИИ
ИЗБРАННОЕ

Москва
«Советская Россия»
1988

8P2
П80

Художник Б. А. Лавров

П80

Прокушев Ю. Л.
Дума о России: Избранное.— М.: Сов. ЕЬссия,
1988.— 624 с., 1 л. портр.
Имя известного писателя-критика и литературоведа, лауреата Государственной
премий РСФСР им. Горького Юрия Прокушена не нуждается в подробном представ­
лении любителям российской словесности.
Четырнадцать книг, посвященных одному из гениальнейших русских поэтов
XX века,— такова «критическая Есениана» Ю. Прокушева. В других своих книгах
он обращается к творчеству классиков отечественной литературы, выдающимся
современным поэтам, а также талантливым молодым писателям.
Первая часть — «Дума о России», давшая название всей книге, включает из­
бранные работы из ранее вышедших книг «Даль памяти народной», «Подвиг Пушки­
на», «Владимир Маяковский», «Поэзия Октября», «Живой лик России» и др.
Вторая часть — «Прозрение гения» посвящена жизни и творчеству Сергея
Есенина.
«Дума о России» носит ярко выраженный личностный характер автора. Это во
многом делает ее неповторимой и особенно привлекательной для читателя. Отсюда
доверительно-дружеский тон авторского повествования, живой, самобытный язык.
Художественно-публицистическая по жанру, научная по своей сути, книга рассчи­
тана на самого широкого, массового читателя.

п 4603010102-234 81 _оо
М-105 (03) 88
ISBN 5-268-00580-4

Полвека в пути

(От автора)

Как бы ни складывалась
судьба каждого из нас, каким ни был наш жизненный
путь, вехи наших личных биографий почти всегда совпа­
дают, «стыкуются», в главном с поворотными, исторически­
ми вехами, которыми столь зримо, впечатляюще поме­
чен славный героический путь нашей Родины в будущее.
Так было и — так будет...
Вспоминается свой путь: рабочая комсомольская юность,
сопряженная с безотрывной от производства учебой «на
инженера», в годы, «помеченные» романтикой первых пя­
тилеток; тогда же поиск себя в слове в литобъединении
«Вальцовка».
Огненные годы Отечественной войны: напряженный
труд для фронта на московском металлургическом заводе
«Серп и молот», участие в возрождении «подмосковной
кочегарки» — «Мосбаса», варварски порушенного фа­
шистами; и вновь — родной комсомол.
В сорок четвертом, двадцати трех лет от роду, на об­
ластном комсомольском пленуме избран секретарем МК
ВЛКСМ. Участок — пропаганда: ближе — к литературе!
Маяковский, Блок, Есенин, комсомольские поэты, поэтыфронтовики: Твардовский, Прокофьев, Сергей Васильев,
Недогонов, Наровчатов...
Послевоенные годы...
Богатырски расправляя могучие плечи, поднимаясь
из руин, страна становилась еще краше и сильнее. Мил­
лионы советских людей напряженно трудились и столь
же напряженно овладевали знаниями — для будущего:
космического, атомного, земного.
В эти годы, как и у всех, безоглядная, одержимая ра­

4

Ю. Прокушев

бота, зачастую допоздна, без выходных, в Московском гор­
коме комсомола.
Затем — дальнейшее накопление знаний: Высшая пар­
тийная школа, заочный Литинститут, Академия обществен­
ных наук, как итог: в начале пятидесятых — защита дис­
сертации — кандидат филологии. Окончательно определился
в Слове. Область приложения — литературная критика.
Особенный интерес — поэзия — современная и классическая.
Более четверти века научно-педагогическая, литературно­
критическая работа в Высшей партшколе и за ее пределами.
После этого почти десять лет в «Современнике» — изда­
тельстве российских писателей. Первый его директор.
Все эти годы активное участие в живом литературном
процессе: критические статьи, публикации, рецензии, кни­
ги, кинотелефильмы, радиопередачи...
«За что я люблю Чехова». Эту критическую статью
опубликовал в сороковом году. Она была первой.
«Как совесть народа» — критический очерк о выдающемся
русском поэте Дмитрии Ковалеве. Журнал «Молодая гвар­
дия» печатает его летом восемьдесят седьмого года.
Между этими датами без малого пятьдесят лет работы
и жизни. За эти годы: свыше трехсот выступлений в перио­
дике, тридцать шесть «толстых» и «тонких» книг, шесть
кинофильмов — «Сергей Есенин», «Народная, священная...»,
«Разговор с Лениным» и др., снятых по моим сценариям,
телефильм «Тебе, о Родина, сложил я песню ту...», мно­
госерийный радиофильм «Жизнь Сергея Есенина».
Первая книга — «Владимир Маяковский» — вышла в
Москве, год пятьдесят пятый. Тогда же в альманахе «Ли­
тературная Рязань», а вслед — в «Дне поэзии-56» — первые
работы о Есенине.
Никогда не противопоставлял поэтов друг другу, осо­
бенно великих первопроходцев — зачинателей советской
поэзии: Маяковского, Бедного, Блока, Есенина.
Для меня они всегда были едины в главном:
каждый из них в эпоху революции был всецело на сто­
роне Октября.
В сопоставлении одного с другим они «помогали» мне
высветить в каждом из них глубинное, сокровенное, непов­
торимое и вместе с тем многограннее увидеть их инди­
видуальность и общность. Особенно — Маяковского и Есе­
нина.
Утверждение в литературоведении и критике, а точнее,
в народном сознании Есенина — великого русского советского

Дума о России

5

поэта, а не «певца уходящей Руси», уже давно считаю своим
гражданским долгом — писателя и ученого.
Время и счастливая судьба накрепко спаяли, сдружили
меня творчески, духовно с моими современниками — выдаю­
щимися русскими советскими поэтами Александром Про­
кофьевым, Ярославом Смеляковым, Сергеем Васильевым,
Василием Федоровым, Дмитрием Ковалевым, стихи которых
навсегда останутся в нашем «краснофлаговом строе», с поэ­
тами наших дней Сергеем Островым, Анатолием Софроновым,.
Виктором Боковым, Егором Исаевым, Алексеем Марковым,
Валентином Сорокиным, Юваном Шесталовым, нашим
великим современником и великим художником слова
Леонидом Максимовичем Леоновым, другими прекрасными
современными поэтами и прозаиками.
При встречах с ними, в беседах, дискуссиях, творческих
спорах, в переписке все полнее открывался мне со време­
нем облик каждого из них, а главное — через души и книги
все объемнее и зримее виделась судьба России ленинской,
России советской. Для тех, кому сегодня двадцать...
тридцать... тридцать пять, историей Родины становится
не только Великий Октябрь, огненные годы гражданской
войны, озаренное трудом время первых пятилеток, когда
рождалось стальное могущество Страны Советов. Для них
и Великая Отечественная война, и годы возрождения после
фашистского нашествия — все это героические страницы
отечественной истории. Пусть более близкой во времени,
но истории. А для нас — ровесников Октября — это живая
жизнь Родины, счастливой частицей которой довелось быть
в эти крылатые годы.
Плавить чугун Магнитки, сооружать Днепрогэс, про­
кладывать стальные пути Турксиба, возводить подземные
станции-дворцы Московского метро и город комсомольской
юности на Амуре; в годы Отечественной войны на фронте
стоять насмерть против фашистского нашествия и ковать
победу над врагом на заводах Урала и Сибири, а после
разгрома гитлеровской Германии, собрав воедино силу и
волю, возрождать из руин Сталинград, тысячи других го­
родов и сел... Одним словом, жизнью своей, самоотвер­
женным трудом, артельно, всем народом творить историю
Родины Октября; закалять себя, свой характер, веру в то,
что, вопреки временным неудачам и отступлениям, будущий
день Человечества озарен нашими сегодняшними свер­
шениями.
Чем пристальнее мы вглядываемся в наше настоящее,

6

Ю. Прокушев

чем настойчивее стремимся в будущее, тем неодолимее и
явственнее встает перед нами наше прошлое, история Родины.
У выдающихся мастеров литературы, художников истин­
но народных, прошлое всегда связано с настоящим. Оно
помогает выявить глубже в действительности то, что опреде­
ляет ее суть, ее духовное богатство, что принадлежит в
ней нашему завтра.
Сквозь могучий кристалл поэзии прошлое возникает
перед нами в яви, словно живое, настоящее и в «Слове о пол­
ку IIгореве», и в одах Ломоносова, и в поэмах Пушкина,
Лермонтова, Некрасова, возникает объемно, красочно, зримо.
Живая Россия эпохи Великого Октября, окрыленная
духом свободы, борющаяся, сражающаяся, страдающая, по­
беждающая интервенцию, блокаду, разруху, голод,—
открывается нам сегодня с особой впечатляющей силой в
стихах и поэмах великих первопроходцев и зачинателей
советской поэзии: в «Двенадцати» и «Скифах» Александра
Блока, во «Владимире Ильиче Ленине», «Хорошо!», «Во
весь голос» Владимира Маяковского, «Песни о великом
походе», «Руси советской», «Анне Снегиной» Сергея
Есенина.
А поэмы Александра Твардовского: «Страна Муравия»,
«Василий Теркин», «Дом у дороги», «За далью — даль»!
Какие неоглядные исторические просторы в каждой из
них открываются нам сегодня.
Неотделимо настоящее от памяти народной у выдающе­
гося поэта современности Василия Федорова, особенно в
лучших его поэмах «Проданная Венера» и «Седьмое небо».
Бери
Немаленькую мерку
Минувшему — всему тому,
Что было скроено по веку
И по народу моему.
Для трех,
Для двух,
Для одного
Обиженного человека
Есть память лет.
А память века —
Для человечества всего.

«Даль памяти»—так «просто» и вместе с тем емко и
точно назвал свою выдающуюся поэму Егор Исаев. В ней
для него, художника редчайшего эпического дара, герои­
ческое прошлое нашей Родины нерасторжимо слито с ее
настоящим и будущим:

Дума о России

7

Так пусть же,
Пусть же
От верхов до устья
Не убывает памятью народ!

Раздумьям о вечном единстве прошлого, настоящего,
будущего в истории нашей Родины и литературы, в сов­
ременной жизни и литературном процессе нашего времени,
единстве, позволяющем понять, проследить и раскрыть
глубже как истинное новаторство отечественной литературы,
так и ее великие реалистические традиции, ее народность
и гражданственность, — именно эти проблемы более других
интересовали и волновали меня на протяжении всей моей
литературно-общественной деятельности, волновали как
писателя и критика, как ученого-литературоведа и
книгоиздателя.
Именно об этом я чаще всего размышлял в своих пуб­
личных выступлениях, исследовательских статьях, за­
метках, рецензиях, эссе на страницах периодики и, наконец,
в своих книгах.
Порой эти размышления, эти раздумья, возникнув однаж­
ды, продолжали тревожить, волновать ум и сердце дол­
гие годы. Двойные даты под рядом глав как раз и свидетель­
ствуют об этом.
И еще: «Избранное» — книга особого характера. Она—
всегда, в той или иной степени, книга итогов. В нее обычно
включают прежде всего то, что считают для себя наиболее
важным, «концептуальным».
Путь к истине — всегда многотруден и противоречив.
Важно не «подправлять» этот путь задним числом, не
печатать под «старыми» датами материалы, дописанные и
переписанные позднее, в связи с очередным конъюнктур­
ным «поворотом». Надо быть честным по отношению к своему
читателю, своей совести.
Именно поэтому каждая глава «Избранного» дается в
той редакции, в которой, в свое время, была опубликована
первоначально, на что указывает их датировка.
Именно этим руководствовался автор, составляя на­
стоящий том «Избранного».
Первая часть — «Дума о России», давшая название
всей книге, включает избранные работы из ранее выходив­
ших книг: «Россия
моя поэзия», «Даль памяти народ­
ной», «Подвиг Пушкина», «Мир художника», «Живой лик
России», «Владимир. Маяковский», «Поэзия Октября»
и другие.

8

Ю. Прокушев

Вторую часть — «Прозрение гения» — составляют избран­
ные работы, посвященные жизни и творчеству Сер­
гея Есенина, наиболее полно представленные в таких книгах,
как «Юность Есенина», «Сергей Есенин», «Сергей Есенин.
Поэт. Человек» и, наконец, «Сергей Есенин. Образ. Сти­
хи. Эпоха», которая в 1977 году была отмечена Государ­
ственной премией РСФСР им. М. Горького и трижды пе­
реиздавалась на русском языке и один раз — на англий­
ском.
Прекрасен и стремителен лет нашего времени, столь же
стремительна, по существу, и жизнь каждого из нас.
С годами крепнет в твоем сознании, в душе и сердце
потребность рассказать о том, что было тебе особенно до­
рого в жизни, что осталось навсегда символом веры, твоей
любовью, твоей главной гражданской заботой...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Дума
о России

СВЕТЛОЙ
ПАМЯТИ
ДРУЗЕЙ-ЕДИНОДУМОВ
ПО ЛИТЕРАТУРНОМУ «ЦЕХУ» - СЛАВНЫХ
СЫНОВ ОТЕЧЕСТВА - ПОСВЯЩАЮ БЛАГО­
ДАРНО И БЛАГОГОВЕЙНО.
Автор

1

Через века
ПОДВИГ ПУШКИНА

Пушкин принадлежит к числу тех
творческих гениев, тех великих исто­
рических натур, которые, работая для
настоящего, приготовляют будущее...
В. Г. Белинский

Есть подвиги ратные, есть
подвиги великих открытий — они связаны с минутами оза­
рения, минутами наивысшего духовного, нравственного
подъема. Но есть подвиги, внешне как бы скрытые, не­
броские, сначала в них даже трудно распознать и почувст­
вовать нечто особое, героическое. И только когда человек,
свершивший такой подвиг, уходит от нас, мы начинаем
сознавать, что вся жизнь его была подвигом.
Такой подвиг в русской литературе, а точнее, в
русской действительности, в русской общественной
жизни XIX века совершил Пушкин. Вся жизнь поэта —
это великий нравственный, гражданский, художественный
подвиг. Всю жизнь поэт вызывал новаторски дерзкими,
дотоле неизвестными русской литературе стихами и поэ­
мами «огонь на себя»; всю жизнь вел бои за чистоту
русского языка, за народность, национальную самобыт­
ность русской поэзии, за нравственную, духовную свободу
русского общества; за то, чтобы человек был достоин своего
высокого предназначения, чтобы все в нем было прекрасно
и гармонично.
Хочу воспеть свободу миру,
На тронах поразить порок.

Тираны мира! трепещите!
А вы, мужайтесь и внемлите,
Восстаньте, падшие рабы!

Словно набатный колокол, зазвучали эти призывные
строки юного поэта над русской землей. В них были
слышны могучие отзвуки радищевской оды «Вольность».

12

Ю. Прокушев

Но в них были и пушкинский свободолюбивый дух, и вера
поэта в будущее человечества; в них были гнев и боль
поэта за судьбы родной страны, задыхающейся в жестоких
тисках самодержавия и крепостничества:
Здесь барство дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца.
Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,
Здесь рабство тощее влачится по браздам
Неумолимого владельца.

В этих строчках пушкинской «Деревни» — картина
всей крепостнической России. Отсюда идут истоки скорбной
и могучей музы «мести и печали» Некрасова. В «Деревне»
берет свое начало грустная и пронзительная песня о горь­
кой крестьянской доле, звучащая в стихах Кольцова и
Никитина. Позднее Пушкин, его «Деревня» помогут
зрелому Блоку за символической дымкой разглядеть серые,
нищие деревенские избы России и услышать ее «ветро­
вые» песни, а юному Есенину в канун революции за
идиллическими картинами родной природы увидеть тя­
готы и тревоги крестьянской Руси.
Сегодня эти суровые, мужественные, полные любви
к своему народу строки говорят нам прежде всего о ве­
ликом гражданском подвиге поэта, чей «неподкупный
голос» всегда звучал и будет звучать в веках, -как «эхо
русского народа»; они же — эти строки — живо напо­
минают нам о временах дворянско-помещичьего господ­
ства, которое для нашей страны, нашего народа в дни
Великого Октября навсегда кануло в Лету.
«Друг человечества», «певец свободы» — так видится
Пушкину, поэту и гражданину, его святая миссия:
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

Стихи как клятва! Они написаны кровью сердца. Стихи
эти духовно и нравственно вооружали не одно поколение
русских революционеров. Свято следовали пушкинскому

Дума о России

13

призыву декабристы. Духовно поэт был с ними, своими
друзьями, на Сенатской площади.
Еще и еще раз хочется особо подчеркнуть, что Пуш­
кин и как поэт, и как гражданин был всю жизнь верен
свободолюбивым идеалам юности. История литературы,
общественной мысли, революционной борьбы знает, к
сожалению, примеры, когда светлые, свободолюбивые,
юные порывы даже натур исключительных ломала гнус­
ная, страшная действительность царской России.
Пушкин испытал все: и ссылку, и гнет цензуры, и
клевету, и унижение, и шантаж, и доносы, и оскорби­
тельное «пожалование» в камер-юнкеры. Ничто не могло
сломить волю поэта, чей голос был голосом народа, на­
чинающего верить в будущее России, в то, что ее темницы
не вечны. Царизму оставалось одно — убить непокорного
и гордого поэта, который своими свободолюбивыми стихами
наводнил всю Россию. Чувствуя, понимая, что круг сужа­
ется, Пушкин и здесь ведет себя в высшей степени достойно
и мужественно: «Я принадлежу стране и хочу, чтобы
имя мое было незапятнанным везде, где оно известно».
Так ответил поэт друзьям, которые советовали ему отка­
заться от дуэли с Дантесом.
Многое, очень многое должен свершить художник для
своей Родины, своего народа, для других народов, чтобы
иметь и моральное и гражданское право, подводя итог
содеянному, итог жизни, так сказать о себе:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал.

Великий Пушкин, как никто другой, имел это право.
Пушкинский призыв:
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы! —

был рожден и сердцем поэта, и временем. Ему следовали
не только декабристы; этот призыв вдохновлял позднее
на подвиг и революционных демократов 60 —70-х годов,
и славную когорту народовольцев восьмидесятых годов, и
героев революционных баррикад пятого года, он был глу­
боко созвучен ленинской мечте о России, освобожденной
социалистической революцией.

14

10. Прокушев

Красноармейцы — герои гражданской войны, отстаивав
шие в боях с интервентами «воспрянувшую ото сна» Россию,
читали Пушкина под Перекопом и Волочаевкой. В дни Ве­
ликой Отечественной войны с плакатов блокадного Ле­
нинграда, с полос фронтовых газет волнующе и призывно
звучали наполненные любовью к Отчизне, верой в ее буду­
щее стихи Пушкина. Сегодняшнее молодое поколение
Страны Советов, преображая Нечерноземье и покоряя кос­
мос, возводя в тайге города и прокладывая новые магистра­
ли, с особой гордостью произносит как клятву на верность
Советской Родине бессмертные, крылатые пушкинские
строфы.
Судьба народа, судьба России, ее прошлое, настоящее,
будущее — вот тема, к которой на протяжении всего своего
творчества обращался Пушкин. В отечественной литературе
он стал первым писателем, в творчестве которого русский
народ впервые в своей истории столь полно и глубоко по­
знал себя художественно. В «Полтаве», «Медном всаднике»,
«Борисе Годунове», «Капитанской дочке» и в других, ныне
всемирно известных произведениях Пушкина взяты са­
мые ключевые и вместе с тем самые драматические мо­
менты русской истории. Пушкина-художника они волнуют
прежде всего потому, что через них стремился он найти
выход в современность, глубже осмыслить и раскрыть
конфликты и противоречия своей эпохи, заглянуть в будущее.
В этом плане глубоко историчны и «Кавказский пленник»,
и «Цыганы», и «Бахчисарайский фонтан», и «Скупой
рыцарь», и «Моцарт и Сальери», и «Пиковая дама», и
«Повести Белкина», и, конечно же, бессмертный «Евге­
ний Онегин».
Надо ли говорить, сколь велик вклад Пушкина в со­
кровищницу русского языка, как обогатил и смело расширил
он его словарный запас, как яростно боролся за чистоту
и народность русского литературного языка, за простоту
и ясность художественного стиля!
«Прелесть нагой простоты,— писал Пушкин,— так еще
для нас непонятна, что даже и в прозе мы гоняемся за обвет­
шалыми украшениями...»
Простота Пушкина — это простота гения.
Сколько в известных каждому из нас строчках «Зим­
него вечера» пушкинской простоты, сколько истинной
народности и любви к нашей русской природе, сколько
нравственной чистоты и сыновнего преклонения перед
русской женщиной-крестьянкой!

Дума о России

15

Из ссылки, из Михайловского, Пушкин писал брату:
«Знаешь мои занятия? До обеда пишу записки... вече­
ром слушаю сказки — и вознаграждаю тем недостатки
проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки!
каждая есть поэма!» Взяв алмазные россыпи народных
сказок и легенд, поэт вернул их народу, обогатив но­
выми дивными гранями.
Есть глубокий внутренний смысл в том, что крепостная
женщина няня Арина Родионовна и крепостной слуга
Никита Козлов были близкими людьми Пушкина. Они
более чем кто-либо выражали народную любовь к поэту.
Исторические приметы и черты эпохи и вместе с тем
общечеловеческое, вечное в творчестве Пушкина глубоко
очевидны. Все усилия Пушкина, вся его поэзия направ­
лены на то, чтобы человек стал человеком. В этом ее нрав­
ственный пафос, в этом ее величайший гуманизм.
«Общий колорит поэзии Пушкина, и в особенности
лирической, — внутренняя красота человека и лелеющая
душу гуманность...— писал в свое время Белинский,—
Читая его творения, можно превосходным образом вос­
питать в себе человека».
Гений Пушкина могуч и всеобъемлющ. Для русской
литературы XIX века богатейшее художественное наследие
Пушкина стало великой стартовой площадкой. Нисколько
не принижая художественного вклада в духовную жизнь
народа, внесенного Лермонтовым, Гоголем, Толстым, До­
стоевским, мы должны сказать, что, помимо своего времени,
своего таланта, все они «рождены» Пушкиным. И дело не
только в том, что Пушкин щедро раздаривал интереснейшие
сюжеты, замыслы, темы, как это было с Гоголем; что без
пушкинских «Повестей Белкина» не было бы лермонтов­
ской «Тамани», а без «Пиковой дамы» вряд ли бы До­
стоевский написал именно так «Преступление и наказание».
Все это важно. Но главное — даже не эти видимые и не­
видимые нити творческих связей, не эти конкретные пуш­
кинские импульсы. Главное, Пушкин первым заставил
всех и каждого взглянуть на творчество писателя, на ли­
тературу как на дело высочайшего общественного значе­
ния: первый столь открыто и ярко связал литературу с
народной жизнью, с освободительным движением, с пе­
редовыми идеями своего времени.
Пушкин оказал могучее воздействие на русскую и ми­
ровую литературу XIX и XX веков.
В XX веке, начало которого в литературе было о.зна­

16

Ю. Прокушев

меновано весьма шумным, оголтелым наступлением бур­
жуазного модернизма на великие реалистические завоева­
ния русской классической литературы, с одной стороны,
и еще более оголтелым выступлением декадентов всех
мастей против нового, революционного, пролетарского
искусства — с другой, творчество Пушкина стало той вели­
кой художественной традицией, которая питала и «старый»
критический реализм, и новое, революционное искусство,
рожденное Октябрем 1917 года.
Поэтам, которые стояли у колыбели советской лите­
ратуры, именно Пушкин помогал освобождаться от модер­
нистских веяний и увлечения модными «школами». Все они,
включая и Блока, и Маяковского, и Есенина, шли к Пуш­
кину, к его прекрасной простоте и ясности.
Пушкин — это океан поэзии.
Нет сегодня в нашей стране человека, который бы не
читал стихи Пушкина на родном языке.
В наши дни сбывается, становится реальностью едва
ли не самая сокровенная, самая, казалось бы, во времена
Пушкина фантастически недосягаемая и вместе с тем
самая великая мечта поэта, обращенная в грядущее,— мечта
о духовном богатстве, духовном единстве человечества:
Когда народы, распри позабыв,
В великую семью соединятся.

Как близки эти взволнованные строки нам, советским
людям, и всем народам, которые все решительнее повора­
чивают планету Земля на орбиту Мира, Труда, Братства.
И так же, как мы сегодня, наши благодарные потомки
будут стремиться вперед — к Пушкину, к неиссякаемым
родникам его поэзии, олицетворяющей все прекрасное в
человеке.
1974

ВЕРУЮ В НАРОД
Покажет Русь, что есть в ней люди.
Что есть грядушее у ней.
Н. А. Некрасов

Шел проливной дождь. Шел
час, два... И все это время тысячи людей под открытым
небом, затаив дыхание, слушали стихи. Их читали поэты,
актеры. Люди могли бы уйти, спрятаться от дождя. Но ни

Дума о России

17

один человек не ушел. Это походило на чудо, а вернее —
было чудом поэзии. «Виновником» был Некрасов. Это его
стихи, наполненные великой верой в «силы народные»,
в будущее России, звучали на древней ярославской земле;
это о нем — великом сыне России, взволнованно гово­
рили все, кто пришел в тот памятный июльский день к
Некрасову, в Карабиху. Мне посчастливилось видеть эту
изумительную, незабываемую картину. Это была подлинно
народная любовь к поэту, одухотворенная, щедрая, трепет­
ная. Казалось, каждый еще и еще раз хотел выразить чув­
ство безграничной благодарности, признательности, вос­
хищения мужеством поэта, который сквозь годы «рабства
и тоски» во мраке самодержавно-крепостнической действи­
тельности смог провидеть светлое будущее России, наш
день, смог сто лет назад сказать так прекрасно, так
окрыленно:
Иных времен, иных картин
Провижу я начало...

В случайной жизни берегов
Моей реки любимой:
Освобожденный от оков,
Народ неутомимый
Созреет, густо заселит
Прибрежные пустыни;
Наука воды углубит:
По гладкой их равнине
Суда-гиганты побегут
Несчетною толпою,
И будет вечен бодрый труд
Над вечною рекою...

Мечты!.. Я верую в народ...

Эти стихи, проникнутые высочайшим пафосом граждан­
ственности, кровно связанные с народной жизнью и, ко­
нечно, прежде всего с революционными идеалами своего
времени, заставляют вспомнить пророческие пушкинские
строки:
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

18

Ю. Прокушев

Они, эти строки, стали как бы изначальными призыв­
ными аккордами той могучей песни народной борьбы и
свободы, которую вслед за Пушкиным продолжил мя­
тежный Лермонтов, а за ним — великий поэт и гражда­
нин Некрасов.
Гениально-самобытный художник, Некрасов в новых
исторических условиях новаторски развил и щедро обо­
гатил ведущие черты пушкинской поэзии: народность,
идейность, реализм, простоту и ясность выражения чувств
и мыслей. Вместе с тем, подобно Пушкину, он отразил свое
время. Именно оно прежде всего питало и формировало
его талант, вдохновляло и терзало его музу «мести и пе­
чали». Поэт удивительно чутко улавливал новые идеи,
новые социальные веяния своего времени и стал по праву
властителем дум своего поколения.
Революционное мировоззрение вдохновило Некрасова
на создание гениальной песни «Русь». В веках останется
жить этот поэтический гимн неисчерпаемым силам нашего
великого народа:
В рабстве спасенное
Сердце свободное —
Золото, золото
Сердце народное!
Сила народная,
Сила могучая —
Совесть спокойная,
Правда живучая!
Русь не шелохнется,
Русь — как убитая!
А загорелась в ней
Искра сокрытая —
Встали — не бужены,
Вышли — не прошены:
Жита по зернышку
Горы наношены!
Рать подымается —
Неисчислимая!
Сила в ней скажется
Несокрушимая!

Ты и убогая,
Ты и обильная,
Ты и забитая.
Ты и всесильная,
Матушка-Русь!..

Дума о России

19

Каждое повое поколение обращалось и будет обращаться
к бессмертной некрасовской песне «Русь» в минуты на­
ивысшего духовного подъема, когда возникает естественная
внутренняя гражданская потребность сказать, чем тебе
особенно дорога, любима твоя Родина...
О, Русь моя...
Огонь и дым,
Законы вкривь и вкось.
О, сколько именем твоим
Страдальческим клялось!
От Мономаховой зари
Тобой — сочти пойди —
Клялись цари и лжецари,
Вожди и лжевожди.
У ложных клятв
Бескрыл полет,
Народ — всему судья.
Лишь клятва Ленина живет,
Лишь клятва Ленина ведет,
Все клятвы перейдя.

Образ Руси Советской велик и неисчерпаем, и если
чувство любви к Родине наполнено огромной, неистреби­
мой сыновней верностью и гражданской ответственностью
поэта перед своим народом и временем, то тогда-то и рож­
даются такие неповторимо прекрасные стихи, как только
что процитированное стихотворение выдающегося современ­
ного поэта Василия Федорова или столь широко известные
стихи о Родине, как «Россия стоит на граните» Александра
Прокофьева, «Люблю тебя, моя Россия» Сергея Васильева,
как мужественная, гражданская, талантливейшая книга
Ярослава Смелякова — «День России»!
Многие, очень многие стихи и поэмы наших дней на­
полнены великой некрасовской любовью к Родине, его
гражданским пафосом, вместе с тем в них живет наше не­
повторимое время. В них — великая вера в правду Ле­
нина, правду Октябрьской революции, в идеалы коммуниз­
ма. Нельзя, правда, сразу же не сказать и о другом: о
поэтическом мелкотемье, о стихах, а порой и отдельных
сборниках, в которых самые дорогие для каждого из нас
слова Родина, Народ, Россия упоминаются как-то всуе, без
большого внутреннего наполнения и озаренности; о стихах,
не отмеченных печатью индивидуальности таланта, со­
зерцательно-отвлеченных, далеких от традиций Некрасова
и всей нашей многонациональной литературы.

20

Ю. Прокушев

Некрасов — великая, неповторимая художественная вер­
шина, наша национальная гордость. Он оказывал и ока­
зывает все возрастающее влияние на развитие всей нашей
социалистической культуры. Не будет преувеличением,
если мы скажем, что каждый из наших современных поэтов
в той или иной степени объективно испытал на себе могу­
чее воздействие живых, вечно развивающихся традиций
Некрасова. «...Едва ли есть какой-нибудь русский совет­
ский поэт, который не испытал на себе благородного влия­
ния некрасовского стиха»,— справедливо замечает Степан
Щипачев. «Некрасов дал всем нам осознание силы поэзии»,—
подчеркивает калмыцкий поэт Давид Кугультинов. «В прош­
лом веке,— говорит Расул Гамзатов,— он нужен был по
преимуществу России, теперь он нужен многим людям мно­
гих наций».
Ныне все очевидней становится та истина, что Некра­
сов не только национальное, но и мировое явление лите­
ратуры. Огромным напряжением всех своих душевных,
нравственных, физических сил, неустанным горением
своего таланта Некрасов создал такое могучее поэтиче­
ское «магнитное поле», которое до сих пор неодолимо
притягивает каждого истинного поэта. Даже тогда, когда
тому или иному из современных поэтов кажется, что он
«далек» от Некрасова, тем не менее и он неизбежно испы­
тывает на себе его влияние. Отход от традиций Некрасова,
от высочайшего чувства гражданственности, народности,
художественной простоты и ясности некрасовского стиха
«наказывает» в наши дни даже самых одаренных и талант­
ливых поэтов. Тогда-то и появляются произведения, где
формальный поиск довлеет над мыслью, а то и просто уби­
вает ее. Будет справедливым сказать, что «по Некрасову»
сегодня проверяется гражданское мужество и творческая
зрелость наших современных поэтов.
Некрасов — поэт-новатор. Продолжать и развивать
его традиции — это значит прокладывать новые пути в
современность. Традиции Некрасова требуют от худож­
ника высочайшего нравственного, гражданского напря­
жения, неустанного совершенствования и развития своего
таланта. Хорошо об этом сказал Ярослав Смеляков: «На­
следовать заветы Некрасова нам, советским поэтам, не
так-то просто... Учиться у Некрасова — это значит быть
в центре современной духовной жизни общества, видеть
все своеобразие народного быта и современных типов,
уметь выразить общие и заглавные пути народной жизни.

Дума о России

21

Надо учиться у него знанию действительности — сегодняш­
ней действительности».
И еще один очень важный момент. Нельзя сегодня в
узком историко-литературном плане рассматривать тра­
диции Некрасова в нашей современной поэзии, говоря
о школе Некрасова. При этом круг поэтов «школы», поэтов
«некрасовского направления», очерчивается узко, сво­
дится к нескольким известным именам. Подобно Пушкину,
Некрасов оказывает сегодня самое живое, благотворное,
действенное влияние на всю нашу поэзию. Разве можно
отрицать то огромное воздействие, которое наряду с но­
вой революционной действительностью оказала поэзия
Некрасова на зачинателей и первопроходцев советской
поэзии — Маяковского, Блока, Бедного, Есенина? Разве
можно заключить этих поэтов в какую-то «школу»?
Сейчас мы являемся свидетелями диалектической
взаимосвязи Некрасова с поэзией наших дней: творчество
выдающихся современных поэтов еще больше приближает
к нам Некрасова. Он — наш современник.
1971

ПРИКОВАННЫЙ СОКОЛ

Никитин еще не оценен в достаточ­
ной мере. Его оценка в будущем,
и с течением времени его будут ценить
более и более. Никитин переживет
многих даже более крупных поэтов.
Лев Толстой

«Продавая извозчикам овес
и сено, я обдумывал прочитанные мною и поразившие меня
строки, обдумывая их в грязной избе, нередко под крик
и песни разгулявшихся мужиков. Сердце мое обливалось
кровью от грязных сцен, но с помощью доброй воли я не
развратил своей души. Найдя свободную минуту, я ухо­
дил в какой-нибудь отдаленный уголок моего дома. Там
я знакомился с тем, что составляет гордость человечества,
там я слагал скромный стих, просившийся у меня из
сердца. Все написанное я скрывал, как преступление, от
всякого постороннего лица и с рассветом сжигал строки,
над которыми я плакал во время бессонной ночи. С летами

22

Ю. Прокушев

любовь к поэзии росла в моей груди, но вместе с нею росло
и сомнение: есть ли во мне хоть искра дарования?..»
Чем больше было написано стихов, тем больше рос­
ло сомнение. И автор, а это был Иван Саввич Никитин,
долго не решался послать их в какой-нибудь журнал или
газету. Ему шел двадцать шестой год, когда он после му­
чительных колебаний и раздумий впервые отправил в
«Воронежские губернские ведомости» два стихотворения,
подписав их инициалами. Стихи не были напечатаны.
Только через четыре года, в ноябре 1853 года, Никитин
вновь посылает в ту же газету несколько стихотворений.
Обращаясь к редактору «Губернских ведомостей», он
писал: «Я — здешний мещанин. Не знаю, какая непостижи­
мая сила влечет меня к искусству, в котором, может быть,
я ничтожный ремесленник! Какая непонятная власть за­
ставляет меня слагать задумчивую песнь в то время, когда
горькая действительность окружает жалкою прозою мое
одинокое, незавидное существование!»
Вскоре одно из стихотворений Никитина было опубли­
ковано. В предпосланной ему заметке говорилось: «Хотя
помещение стихотворений... не входит в объем нашего изда­
ния, но, принимая во внимание, с одной стороны, неуве­
ренность в своих силах молодого таланта, не решающегося
обратиться со своей просьбой в редакцию какого-либо из
наших журналов, а с другой стороны, отдавая должную
справедливость замечательному дарованию автора... мы
решаемся поместить одно из присланных им стихотво­
рений, приветствуя нового воронежского поэта искренним
желанием дальнейшего успеха на избранном им поприще».
Этим стихотворением была знаменитая никитинская «Русь».
Под большим шатром
Голубых небес —
Вижу — даль степей
Зеленеется...
По степям в моря
Реки катятся.
И лежат пути
Во все стороны.

Стихи о Родине всегда вызывают чувство законной гор­
дости. Они всегда современны. Более ста лет звучат в сердце
нашего народа бессмертные строки никитинской «Руси»;
они давно стали хрестоматийными, крылатыми. С особой
силой они волнуют нас вместе со стихами Пушкина и
Лермонтова, Некрасова и Кольцова, Блока и Есенина,

Дума о России

23

когда приходит время новых суровых испытаний. Вспомним
годы Великой Отечественной войны! Как современно, с
какой патриотической силой в это суровое время звучали
никитинские стихи о России:
Уж и есть за что,
Русь могучая,
Полюбить тебя,
Назвать матерью.
Стать за честь твою
Против недруга.
За тебя в нужде
Сложить голову!

Страстный нравственный поиск, гражданский порыв,
желание вырваться во что бы то ни стало из грязного мрака
обывательски тупой, бесчеловечной действительности, ко­
торая окружала Никитина с детских лет; решительное
неприятие и отрицание юным поэтом самодержавно­
крепостнического рабства; вера вопреки всем жизненным
тяготам и невзгодам в человеческий разум, в силы народа,
в будущее своей Родины,— вот откуда и высочайшая тре­
бовательность Никитина к себе, своему творчеству, и вы­
сочайшее представление о роли и месте поэта в духовной,
социальной жизни общества, вот откуда великая любовь
Никитина — поэта и гражданина — к России.

*

*

*

В самую трудную пору, когда царизм, не останавли­
ваясь ни перед чем, старался сохранить в России на дол­
гие годы, если не навсегда, ночь крепостнического раб­
ства; когда он, царизм, жестоко расправившись с декаб­
ристами и накинув на душу народа мертвую петлю нико­
лаевской реакции, пытался всеми силами вытравить и
убить в сознании, в сердце народа свободолюбивые идеи
Радищева, Пушкина, Белинского,— именно в этот исто­
рический период народ сам выдвинул из глубин своей жиз­
ни поэтов — борцов за свободу,— чей голос был голосом
самого народа.
Тогда-то и зазвучал на многострадальной земле Алексея
Кольцова тревожный голос Ивана Никитина.
В истории отечественной литературы, в русской дей­
ствительности XIX века Иван Саввич Никитин — бесспорно
один из самобытнейше-неповторимых, глубоко националь­
ных великих художников.

24

Ю. Прокушев

Творчество Никитина вобрало, впитало в себя очень
много из того, что было истинно гуманного, истинно народ­
ного в русской поэзии от «Слова о полку Игореве» до Пуш­
кина. Пушкин, Лермонтов, Кольцов, каждый по-своему,
стали той высочайшей нравственной точкой «отсчета»,
с которой неодолимо и дерзко поднялся к вершинам ду­
ховной свободы, преодолевая огромные нравственные пе­
регрузки действительности, могучий и прекрасный сокол
русской поэзии, каким был и останется для нас Иван Сав­
вич Никитин.
Никитин совершил настоящий подвиг в художествен­
ном познании действительности своей эпохи. Он «прозрел»
в ней главное, не только показал гнет, который веками
испытывали от своих господ-поработителей народы Рос­
сии, но и выразил свободолюбивый дух народа. Поэт убеж­
ден, что настало время действовать, наступил час борьбы:
Медленно движется время,—
Веруй, надейся и жди...
Зрей, наше юное племя!
Путь твой широк впереди.
Молнии нас осветили,
Мы на распутье стоим...
Мертвые в мире почили,
Дело настало живым...
Рыхлая почва готова,
Сейте, покуда весна;
Доброго дела и слова
Не пропадут семена.
Где мы и как их добыли —
Внукам отчет отдадим...
Мертвые в мире почили,
Дело настало живым.

Заметим, что строки «Молнии нас осветили, мы на
распутье стоим...» в рукописи имеют другую, еще более
призывную редакцию:
Молнии путь осветили,
Зарево видно сквозь дым.

Революционная направленность этих строк очевидна.
Поэт вынужден был изменить их в силу цензурных усло­
вий. Напечатанное впервые в 1858 году под названием
«Песня», стихотворение «Медленно движется время...»
становится одним из любимых и популярнейших среди
революционно настроенной интеллигенции и студенчества.

Дума о России

25

Со временем оно приобретает широкую известность в народе
и исполняется как песня на мотив «Смело, товарищи, в
ногу».
В годы, когда формируется талант, мировоззрение Ни­
китина, все очевидней выявляется могучая, революцио­
низирующая энергия, заложенная в русской реалистиче­
ской литературе, роль этой литературы в развернувшейся
борьбе революционно-демократических сил России про­
тив самодержавия и крепостничества.
Никитин вопреки чуждым идейно-эстетическим вли­
яниям сторонников «чистого искусства», вопреки попытке
некоторых местных и столичных «покровителей», особенно
в начале творческого пути поэта, противопоставить его
стихи некрасовским, объективно выступает на стороне
революционно-демократических сил, как единодум и на­
дежный союзник Некрасова.

*

*

*

Никитин как поэт чужд ложной романтики, ложного
пафоса, чужд пустых риторических «охов» и «ахов» о
Родине. «Россия», «Русь» для него слова великие, свя­
тые. Он никогда не произносит их всуе, никогда не зло­
употребляет ими в своих стихах. А если уж он заговорит
о Родине, то строки его стихов наполняются истинно сы­
новней любовью:
Глядишь вокруг — и на душе легко,
И зреет мысль так вольно, широко,
II сладко песнь в честь родины поется,
И кровь кипит, и сердце гордо бьется,
И с радостью внимаешь звуку слов:
«Я Руси сын! Здесь край моих отцов!»

Образ Родины, России раскрывается Никитиным доволь­
но часто как бы изнутри, аллегорично. Таков один из его
глубоко народных образов — образ прикованного сокола
в стихотворении «Хозяин»:
На старом кургане, в широкой степи,
Прикованный сокол сидит на цепи,
Сидит он уж тысячу лет,
Все нет ему воли и нет!
И грудь он когтями с досады терзает,
И каплями кровь из груди вытекает.
Летят в синеве облака,
А степь широка, широка...

26

Ю. Прокушев

Прикованный сокол — это Родина поэта — могучая,
народная, трудовая Россия, опутанная цепями самодержав­
ного деспотизма. В канун тысячелетия России такие сти­
хи звучали символически.
О Никитине в прошлом чаще всего писалось и гово­
рилось как о «певце грусти и печали». Да и в наши дни,
к сожалению, внимание нередко акцентируется на этой
мысли. И куда реже говорится о Никитине — поэте, кото­
рый не только с болью и печалью писал об окружающей
его действительности, но и страстно выступал против раб­
ства, гнета и нищеты и в лучших своих гражданских
стихах вслед за Некрасовым и Чернышевским призывал
народ к борьбе против своих поработителей и тиранов,
призывал крестьянскую Русь «к топору», к возмездию...
По мере подъема революционно-освободительного дви­
жения этот призыв все сильнее звучит в стихах Никитина.
Очевиден бунтарский пафос уже одного из его ранних
стихотворений «Мщение», в котором крестьянин-бедняк
убивает ненавистного ему помещика и поджигает барскую
усадьбу. И конечно, далеко не случайно царская цензура
запретила публикацию «Мщения».
С особой силой и гневный протест против рабства, по­
корности судьбе, и революционный призыв к борьбе зву­
чат в стихах Никитина, относящихся к 1857 — 1861 годам,
также запрещенных царской цензурой. Это стихи: «По­
стыдно гибнет наше время!..», «Тяжкий крест несем мы,
братья...» и особенно — «Падет презренное тиранство...».
Первое стихотворение очень созвучно с лермонтовским
«Печально я гляжу на наше поколенье...». Оно под стать
ему по своему гневному пафосу, по своей трагической обна­
женности, по точности и беспощадности слова:
Постыдно гибнет наше время!..
Наследство дедов и отцов —
Послушно носит наше племя
Оковы тяжкие рабов...
И мы молчим. И гибнет время...
Нас не пугает стыд цепей —
И цепи носит наше племя,
И молится за палачей...

Всего двенадцать строк в стихотворении «Тяжкий крест
несем мы, братья...», а перед нами встает Россия, веками
скованная цепями самодержавного и крепостнического
рабства. Вот эти строки:

Дума о России

27

Тяжкий крест несем мы, братья,
Мысль убита, рот зажат.
В глубине души проклятья,
Слезы на сердце кипят.
Русь под гнетом, Русь болеет;
Гражданин в тоске немой —
Явно плакать он не смеет,
Сын об матери больной!
Нет в тебе добра и мира,
Царство скорби и цепей,
Царство взяток и мундира,
Царство палок и плетей.

Эти стихи Никитина близки и созвучны гражданским
стихам: и великих его предшественников — Пушкина и
Лермонтова, и поэзии его великого современника — Не­
красова, от него — этого стихотворения — прямой путь
к таким стихам Александра Блока, как «Коршун»:
Чертя за кругом плавный круг,
Над сонным лугом коршун кружит
И смотрит на пустынный луг,—
В избушке мать над сыном тужит:
«На хлеба, на, на, грудь соси,
Расти, покорствуй, крест неси».
Идут века, шумит война,
Встает мятеж, горят деревни,
А ты все та ж, моя страна,
В красе заплаканной и древней,—
Доколе матери тужить?
Доколе коршуну кружить?

Русь под гнетом. Но в глубине ее, как в недрах мо­
гучего вулкана, кипит и бурлит народный гнев и ненависть.
Вулкан этот взрывается то бунтарством Степана Разина,
то раскаленной лавой восстания Пугачева. Никитин всем
сердцем, всей душой улавливает эти могучие подземные
толчки и взрывы народного возмездия. Поэт верит:
Падет презренное тиранство,
И цепи с пахарей спадут,
И ты, изнеженное барство,
Возьмешься нехотя за труд...
Уж всходит солнце земледельца!..
Забитый, он на месть не скор,
Но знай: на своего владельца
Давно уж точит он топор...

Конечно, было бы неверно думать и пытаться утвер­
ждать, что Никитин всегда, каждый час, каждый день своей
жизни был одухотворен и «заряжен» на борьбу со злом и
несправедливостью. Нет! Поэт знавал и испытывал минуты

28

К). Прокушев

отчаянного одиночества, когда ты и «другим не нужен, и
себе-то в тягость». Были минуты, когда казалось, что нет
выхода из этого тяжелейшего, замкнутого круга жизни,
что впереди — все безнадежно темно, что много пустой
либеральной болтовни о «тяготах народных», но мало дей­
ствия, истинного гнева, протеста:
Убита совесть, умер стыд,
И ложь во тьме царит свободно;
Никто позора не казнит,
Никто не плачет всенародно!..
Меж нами мучеников нет,
На крик: «Спасите!» — нет ответа!..
Не выйдем мы на божий свет:
Наш рабский дух боится света!

Такие стихи — горькое, но необходимое лекарство. Они
пробуждали совесть, они заставляли наиболее честных
и мужественных людей России думать, действовать, под­
ниматься на борьбу. Кто-то должен был сказать эту страш­
ную правду, кто-то должен был первым отозваться на
крик «Спасите!» и ответить на него громко, ответить так,
чтобы услышала вся Россия:
Наш разумный порыв,
Нашу честную речь
Надо в кровь претворить,
Надо плотью облечь.

Даже в обычном пейзаже, который рисовал поэт, чув­
ствовался огромный и до предела напряженный мир страстей
и ожиданий, мир предчувствий и торжества. Весьма при­
мечательно, что из всех состояний, всех картин природы
более всего поэта радует весна, радует гроза и буря, ра­
дует солнце — великий художник природы.
У Никитина почти нет чисто идиллических картин при­
роды. Он прекрасно раскрывает и передает, если так можно
сказать, диалектику души природы. Более того, его при­
рода спаяна с человеком, она в постоянном и живом един­
стве с ним. Читая многие стихи Никитина о природе, все
время чувствуешь, что это и о природе, и еще больше о че­
ловеке, его судьбе.
Человек и природа. Эта тема — извечная тревога, извеч­
ная радость, извечная боль поэзии. Природа, как красота
жизни, как колыбель каждого человека, как Родина, род­
ная мать-земля, как любил говорить и писать Иван Никитин.
Сегодня природа и человек — одна из острых тем сов­

Дума о России

29

ременной мировой литературы. Ее по-разному решают и
разрабатывают художники и старого, буржуазного, и нового,
социалистического мира. И в этом плане стихи Никитина
о природе, его постоянные раздумья, размышления о
природе и человеке глубоко современны.
*

*

*

После первых печатных выступлений, после выхода в
1856 году сборника стихов талант Никитина развивается
бурно, стремительно, в высшей степени плодотворно. За семь
лет (с 1854-го по 1861-й) поэт написал более ста сорока
стихотворений.
Этапными в творчестве Никитина стали его поэмы «Ку­
лак» и «Тарас». Первая из них по праву может считаться
одной из лучших в русской поэзии XIX века. «Кулак» —
произведение эпического масштаба и огромного социаль­
ного звучания. В этой поэме впервые с такой впечатляю­
щей силой, столь обнаженно и открыто, по существу, с по­
зиций революционно-демократических поставлена была
проблема, которая со времен Пушкина все более и более
становилась главной в русской литературе: судьба челове­
ческая, судьба народная. Едва ли не первым Никитин за­
говорил в стихах о страшной, безысходной, трагической
судьбе таких огромных социальных слоев России, как город­
ская беднота. Вместе с тем он как бы дает в поэме социаль­
ную картину жизни городов России в пору, когда развер­
тывается процесс буржуазного первонакопительства. При­
мечателен и поучителен в этом отношении новый и необыч­
ный для русской поэзии того периода образ барышника,
торгаша-перекупщика Лукича, нарисованный яркими, реа­
листическими красками Никитиным в его поэме «Кулак».
Кроме Лукича, всех скобеевых и таракановых, Ники­
тин словно прожектором «выхватывает» из темного царства
купеческо-мещанской России такие яркие народные харак­
теры, как Арина — жена Лукича и Саша — его дочь. Нелег­
ка их судьба, но главное, что они вопреки всем превратно­
стям жизни сохраняют высокие нравственные, общечело­
веческие черты. Видит ли Никитин силы, которые спо­
собны разбить, порвать цепи рабства, видит ли людей, которые
уже сегодня ведут себя независимо и смело, ибо чувствуют
свою правоту, свою историческую принадлежность к бу­
дущему России? Видит! И не только видит, но и воплощает
их как художник в неповторимые характеры. В поэме —

30

Ю. Прокушев

это прежде всего столяр Василий. Светлой, одухотворенной
мечтой о будущем России завершает Никитин поэму:
Придет ли, наконец, пора,
Когда блеснут лучи рассвета;
Когда зародыши добра
На почве, солнцем разогретой,
Взойдут, созреют в свой черед
И принесут сторичный плод;
Когда минет проказа века
И воцарится честный труд;
Когда увидим человека —
Добра божественный сосуд...

По тому, что пришлось лично пережить и перенести
Никитину, по горькой печали и гневному пафосу его поэзии,
по глубинным, органическим связям поэта с народной
жизнью он, Никитин, заставляет вспомнить великого
украинского поэта Тараса Шевченко, его судьбу, его стихи.

*

*

*

О месте Никитина как поэта в литературно-обществен­
ной жизни России, истории революционно-освободитель­
ного движения говорит нам лучше многих других фактов
та «борьба за Никитина», которая развернулась буквально
с первых печатных выступлений поэта между сторонни­
ками «чистого искусства» и официальной народности, с
одной стороны, и революционно-демократическими сила­
ми, и прежде всего «Современником» Чернышевского,
Добролюбова и Некрасова,— с другой.
В этой борьбе главное слово сказал сам Никитин, ко­
торый в своем творчестве, преодолевая наносные, чуждые
влияния, объективно все больше и больше утверждался
как поэт революционной демократии. Принципиальная,
заинтересованная критика «Современником» первого сбор­
ника Никитина, его ранних стихов помогла поэту в быстрей­
шем становлении его реалистической поэзии, усилении
и углублении социальных мотивов в его творчестве. Но еще
более важно другое: именно «Современник» был тем пе­
чатным органом, который горячо поддержал и верно опреде­
лил главный пафос «программной» поэмы Никитина «Ку­
лак»; наконец, «Современник» устами Добролюбова вы­
сказал мысли о творчестве Никитина, которые оказались
пророческими: «Нам нужен был бы теперь поэт, который
бы с красотою Пушкина и силою Лермонтова умел про­

Дума о России

31

должить и расширить реальную, здоровую сторону стихо­
творений Кольцова... Вот почему остановились мы довольно
долго и на стихотворениях г. Никитина...»

*

*

*

Особенно близки и дороги нам сегодня те произведения
Никитина, где он одним из первых в русской и мировой
поэзии, вместе с Некрасовым и Кольцовым совершает ве­
ликое художественное открытие: создает вдохновенные,
крылатые образы людей труда — это и столяр — рабочий
человек Василий из поэмы «Кулак», и особенно Тарас
из поэмы «Тарас».
К этим прекрасным образам непосредственно примы­
кает образ разночинца-демократа Яблочкина из никитин­
ского «Дневника семинариста», единственного прозаи­
ческого произведения поэта, повести глубоко реалисти­
ческой, к сожалению, до сих пор недостаточно оцененной.
Вслед за героями Никитина придут в литературу бес­
смертные герои некрасовской поэмы «Кому на Руси жить
хорошо». И вместе с «новыми людьми» — героями Чер­
нышевского все они встанут на путь непримиримой борьбы
с царизмом.
Некрасов, Кольцов, Никитин... Хочется этих трех бо­
гатырей русской поэзии сравнить с романтической птицейтройкой гоголевской Руси. Велика поэтическая сила, поэти­
ческая энергия, поэтическая дерзость каждого из трех поэ­
тов, неудержимо летит по миру их вольнолюбивое, бога­
тырское поэтическое слово.
Полны глубочайшего смысла и проницательности слова
Льва Толстого о поэзии Никитина, сказанные великим
русским писателем в конце XIX века: «Никитин еще не
оценен в достаточной мере. Его оценка в будущем, и с
течением времени его будут ценить более и более. Ники­
тин переживет многих даже более крупных поэтов».
В 1917 году, идя на последний, решительный штурм
самодержавия, восставший народ, ведомый партией Ле­
нина, справедливо признал в Никитине одного из стойких
певцов свободы, писателя глубоко народного, утвердив
его как выдающегося поэта и гражданина в семье равенства
и многонационального единства народов молодой Советской
Республики.
Имеет особенно глубокий внутренний смысл знаме­
нательный исторический факт: в августе 1918 года за под­

32

Ю. Прокушев

писью В. И. Ленина было принято постановление Совета
Народных Комиссаров об установлении памятников великим
деятелям социализма, революции, ученым и философам,
писателям, художникам, композиторам.
Среди имен великих русских писателей было названо
и имя Ивана Саввича Никитина. В первую годовщину
Октябрьской революции в Москве в торжественной обста­
новке был открыт временный памятник Никитину.
1974

РОССИЯ ПУШКИНА. РОССИЯ ЕСЕНИНА

Пушкин — самый, любимый мною
поэт. С каждым годом я воспринимаю
его все больше и больше как гения
страны, в которой я живу.
С. Есенин

Июнь 1924 года. Москва. Твер­
ской бульвар. Памятник Пушкину. Живые цветы. Взвол­
нованные, одухотворенные лица. И стихи, обращенные к
великому поэту, его светлой памяти:
И в бронзе выкованной славы
Трясешь ты гордой головой.

Стихи звучат юношески молодо, восторженно и вместе
с тем исповедально, мудро, почти пророчески:
А я стою, как пред причастьем,
И говорю в ответ тебе:
Я умер бы сейчас от счастья,
Сподобленный такой судьбе.

Все, кто слушал эти строки, на какое-то мгновение за­
мерли в напряжении. А тот, кто их читал, после долгой
паузы, словно вглядываясь в будущее, обращается теперь
уже не только к Пушкину, но и ко всем, кого видит и не
видит перед собой, к своим современникам и потомкам:
Но, обреченный на гоненье,
Еще я долго буду петь...
Чтоб и мое степное пенье
Сумело бронзой прозвенеть.

«Это было 6 июня... в памятный для литературной Моск­
вы пушкинский день,— вспоминал И. Н. Розанов.— Сто

Дума о России

33

двадцать пять лет со дня рождения Пушкина. Все писате­
ли приглашались к 6 ч. вечера к Дому Герцена на Твер­
ском бульваре. Оттуда, выстроившись рядами, со знаменем
во главе, торжественно двинулись к памятнику Пушкину,
где должно было происходить возложение венка...
У памятника великому поэту речей не произносилось...
Слово было предоставлено поэтам для произнесения сти­
хов. Первым на ступенях пьедестала, возле только что
возложенного венка... появилась фигура Есенина. Он был
без шляпы. Льняные кудри резко выделяли его из окру­
жающих. Сильно размахивая руками и выкрикивая строчки,
он прочел свое обращение «К Пушкину». Впервые про­
звучало стихотворение, известное теперь всем и каждому».
Тогда же, в июне 1924 года, в одном из московских
журналов была напечатана есенинская анкета о Пушкине.
Отвечая в ней на вопрос: «Как вы теперь воспринимаете
Пушкина?» — Есенин писал: «С каждым годом я воспри­
нимаю его все больше и больше как гения страны, в ко­
торой я живу. Даже его ошибки, как, например, харак­
теристика Мазепы, мне приятны, потому что это есть общее
осознание русской истории». И далее: «Постичь Пушкина —
это уже нужно иметь талант. Думаю, что только сейчас
мы начинаем осознавать стиль его словесной походки».
И еще: в том же месяце в автобиографии, говоря об
Америке и будущем своей Родины, Есенин с гордостью
называет имя Пушкина среди имен своих великих сооте­
чественников, которые духовно, нравственно выражали и
олицетворяли собой не только настоящее и прошлое, но
и завтрашний день России.
«Если сегодня держат курс на Америку,— писал Есе­
нин,— то я готов предпочесть наше серое небо и наш пейзаж:
изба немного вросла в землю, прясло, из прясла торчит
огромная жердь, вдалеке машет хвостом на ветру тощая
лошаденка. Это не то что небоскребы, которые дали пока
что только Рокфеллера и Маккормика, но зато это то самое,
что растило у нас Толстого, Достоевского, Пушкина, Лер­
монтова и др.».
В воспоминаниях о Есенине современники поэта не­
однократно отмечают, что он «с особым преклонением
относился к Пушкину,— как, например, писал И. И. Стар­
цев.— Из стихов Пушкина любил декламировать «Деревню»
и особенно «Роняет лес багряный свой убор».
— Видишь, как он!— добавлял всегда после чтения
и щелкал от восторга пальцами».
2-1001

34

Ю. Прокушев

«У Есенина была исключительная память. Он пом­
нил... не меньше половины стихов Пушкина»,— вспоминает
Г. Устинов. Он знал их с юношеских лет, более того, с
детства, слышал их в колыбели. Сестра поэта Александра
Александровна Есенина, рассказывая о матери — Татьяне
Федоровне, подчеркивает, что «с младенческих лет мы слы­
шали от нее прекрасные сказки, которые она рассказывала
нам артистически, а подрастая, узнавали, что песни, ко­
торые она пела, зачастую были переложенные на музыку
стихи Пушкина, Лермонтова, Никитина и других поэтов».
С каждым годом своей яркой и неповторимой жизни
Есенин все ближе и ближе подходил к Пушкину.
«Читай побольше Пушкина. Это наш учитель. Я ведь
тоже когда-то шел не той дорогой. Теперь же я вижу, что
Пушкин — вот истинно русская душа, вот где вершины
поэзии»,— взволнованно наставляет Есенин одного из
своих товарищей, увлекавшегося Надсоном.
В конце жизни в автобиографии «О себе», написанной
в октябре 1925 года, Есенин вновь подчеркивает: «...в смысле
формального развития теперь меня тянет все больше к
Пушкину».
Пушкин — это сама жизнь, ее Светлое, солнечное на­
чало. И эта «живая жизнь» всегда бьет ключом у памят­
ника великому поэту: всегда здесь люди, друзья его стихов,
и молодые и старые, их окрыленный взор и радостно све­
тел и задумчиво печален; их разноязыкая речь то оратор­
ски торжественна, то доверительно задумчива...
В тот хмурый декабрьский день 1925 года у памятника
Пушкину впервые стояла необычная, мертвая тишина! В ка­
кое-то мгновенье страшную, мучительную тишину разор­
вала, расколола рыдающая мелодия.
От Никитских ворот к памятнику медленно прибли­
жалась траурная процессия. Москва, а вместе с ней вся
Россия провожали в последний путь поэта, который сквозь
бури и грозы своего века сумел пронести достойно и му­
жественно святое пушкинское знамя поэзии и который
еще совсем недавно здесь, у памятника, читал стихи, об­
ращенные к великому поэту, мечтая о бронзовом бессмер­
тии своих стихов.
И вот эта последняя встреча, последняя из земных
встреч Есенина с Пушкиным — встреча-прощание двух
великих сынов России на пороге бессмертия и вечности.
Траурная процессия подошла к памятнику.
«Перед тем как отнести Есенина на Ваганьковское

Дума о России

35

кладбище,— рассказывает писатель Юрий Либединский,—
Мы обнесли гроб с телом его вокруг памятника Пушкину.
Мы знали, что делали,— это был достойный преемник пуш­
кинской славы».
Достойный преемник Пушкина... Ныне эта истина ста­
новится все очевидней.
«Все, что связано с именем Сергея Александровича
Есенина, дорого нам,— справедливо отмечал С. Т. Конен­
ков,— это наша общенациональная святыня. Думая о сол­
нечном даре Пушкина, я невольно прихожу в мыслях к
Есенину. Он был великим патриотом и звонкозвучным
певцом народа...»
«Есенин читал мне «Пугачева»,— вспоминал Всеволод
Мейерхольд,— и я почувствовал какую-то близость «Пу­
гачева» с пушкинскими кратко-драматическими произве­
дениями».
Казалось, все говорит за то, что тему «Пушкин и Есе­
нин» должны были уже давно глубоко и обстоятельно иссле­
довать наша литературоведческая наука и критика. К со­
жалению, в действительности дело обстоит иначе. Сотни
книг, тысячи статей посвящены Пушкину, его жизни, твор­
честву, литературным связям. Более полутора тысяч статей,
несколько десятков книг включает в себя последний библио­
графический справочник «С. А. Есенин». И в этом море
литературы всего лишь две-три небольшие статьи, затра­
гивающие тему «Пушкин и Есенин». Монографических работ,
исследующих эту важную тему, к сожалению, не существует.

*

*

*

В 1814 году в «Вестнике Европы» за подписью «Алек­
сандр Н.к.ш.п.» впервые было напечатано стихотворение
Пушкина «К другу стихотворцу».
Ровно через сто лет, в 1914 году, в журнале «Мирок»
за подписью «Аристон» было впервые напечатано стихо­
творение Есенина «Береза».
Эти сто лет в русской поэзии по праву могут быть назва­
ны эпохой Пушкина. Могучий, всеобъемлющий пушкинский
гений оказал решающее влияние на стремительный взлет
поэзии XIX века.
Лермонтов, Некрасов, Кольцов, Никитин, Тютчев,
Майков, Фет... Всем своим творчеством, жизнью и прежде
всего своими новаторскими, глубоко национальными про­
изведениями именно Пушкин проложил для них главные
2*

36

Ю. Прокушев

вехи на пути к высотам русской и мировой поэзии. Конечно,
каждый из блистательной плеяды поэтов XIX века был
рожден своим временем, каждый был самобытен и та­
лантлив, и вместе с тем каждый, несмотря на свои лич­
ные художественные пристрастия, испытал на себе, на
своем творчестве огромное воздействие Пушкина, его реа­
листической поэзии, каждый в конечном итоге в своих
стихах стремился к вершинам «нагой» пушкинской простоты.
В конце XIX и особенно в начале XX века кое-кто по­
спешил заявить, будто реализм в поэзии себя исчерпал и
будущее не за ним, а за символизмом. Нашлись даже «тео­
ретики» и горячие головы, готовые сбросить с «парохода
современности» Пушкина, Толстого и Достоевского...
Именно в это время вслед за «Березой» появляются
в печати «свежие, чистые, голосистые», «удивительно
сердечные» и «размашистые» стихи Сергея Есенина. Мог
ли тогда, в 1914 году, кто-либо предположить, что в лице
неизвестного автора, скрывавшегося под псевдонимом
Аристон, в русскую поэзию XX века пришел человек,
которому суждено было стать достойным преемником
пушкинской славы. Поэт, который в пору становления
нового, революционного искусства одним из первых сумел
решительно повернуть свой взор к наследию и традициям
русской классической поэзии и вместе с великими перво­
проходцами советской поэзии Владимиром Маяковским
и Александром Блоком смело двинуться по пути реализма,
народности, гражданственности вперед — к Пушкину.
Разговор о первых печатных выступлениях Пушкина
и Есенина не случаен. Дело в том, что дистанция, разде­
ляющая во времени этих поэтов, и в социально-классовом
и в лично-бытовом плане исторически велика. Велика на­
столько, что сначала даже кажется, будто у Пушкина и
Есенина нет и не может быть каких-либо значительных
внешних и внутренних точек касания, нет прямой связи —
биографической и творческой. Однако если пристальнее
посмотреть в лицо объективным фактам, отбросив при
этом старые, превратные представления и «легенды», то
мы увидим, что в судьбе поэтов, их детстве, юности, первых
литературных шагах, в их программных произведениях и,
самое главное, в истинно глобальном художественном позна­
нии каждым из поэтов своей эпохи, своего народа есть уди­
вительно много общего, примечательного, того, что помо­
жет более наглядно проявить нерасторжимое единство и
духовную взаимосвязь гениального основоположника но­

Дума о России

37

вой русской литературы — великого Пушкина и одного из
прекраснейших поэтов XX века, великого Есенина; и это
дает возможность более полно выявить и представить кон­
кретно роль и место каждого из поэтов как в истории оте­
чественной и мировой литературы, так и в истории рево­
люционно-освободительного движения и общественной
мысли в России.
Детство Пушкина, Детство Есенина.
Дворянский сын. Крестьянский сын.
Подмосковное имение Марии Алексеевны Ганнибал —
бабушки Пушкина по матери, которая более других за­
нималась воспитанием своего внука.
Деревенская хата на Рязанщине, где провела свою жизнь
Наталия Евтеевна Титова — бабушка Есенина по матери,
более других опекавшая своего внука в детстве.
Домашняя библиотека Пушкиных в Москве. Сотни
книг на русском и иностранных языках. Их с увлечением
читает юный Пушкин.
Библия да несколько других старинных церковных книг
в избе Федора Андреевича Титова — деда Есенина. По этим
книгам в пять лет научился читать будущий поэт.
Прославленный Царскосельский лицей, в стенах ко­
торого шесть лет провел Пушкин.
Затерявшаяся в Мещерских лесах церковно-учительская
школа, где три года провел Есенин. Затем полтора года
занятий в Московском народном университете.
У каждого из поэтов свое неповторимое детство и отро­
чество. Но было в этом детстве и отрочестве и другое, едва
ли не главное, основополагающее: встреча с Родиной —
с родной землей, родным небом, с родной русской приро­
дой, русской народной песней, сказкой и вместе с тем рус­
ской народной болью, с тяжелой, бесправной долей крестья­
нина-труженика, с диким, самодержавным рабством.
Вспомним пушкинскую «Деревню», написанную юным
поэтом:
Приветствую тебя, пустынный уголок,
Приют спокойствия, трудов и вдохновенья...

Я твой: я променял порочный двор Цирцей,
Роскошные пиры, забавы, заблужденья
На мирный шум дубров, на тишину полей...

Но видит поэт на родной земле и «ужасное», что омра­
чает его душу:

38

Ю. Прокушев

Здесь барство дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца.

Вспомним теперь есенинскую «Русь», написанную ря­
занским поэтом в юные годы:
Потонула деревня в ухабинах,
Заслонили избенки леса.
Только видно, на кочках и впадинах,
Как синеют кругом небеса.

Но люблю тебя, родина кроткая!
А за что — разгадать не могу.
Весела твоя радость короткая
С громкой песней весной на лугу.

И совершенно иной в той же «Руси» видится молодому
поэту его «родина кроткая» в годину обрушившихся на
нее тяжелейших военных невзгод, которые унесли жизни
миллионов мирных русских пахарей:
Затомилась деревня невесточкой —
Как-то милые в дальнем краю?
Отчего не уведомят весточкой,—
Не погибли ли в жарком бою?

Сберегли по ним пахари памятку,
С потом вывели всем по письму,
Подхватили тут родные грамотку,
За ветловую сели тесьму.
Они верили в эти каракули,
Выводимые с тяжким трудом,
И от счастья и радости плакали,
Как в засуху над первым дождем.

Любовь к Родине томила, мучила, жгла чистые, от­
зывчивые души Пушкина и Есенина. Она вдохновляла и
питала по-своему музу каждого из поэтов.
Но и в дали, в краю чужом
Я буду мыслию всегдашней
Бродить Тригорского кругом,
В лугах, у речки, над холмом,
В саду под сенью лип домашней.

А Есенин! Куда бы поэта ни забрасывала судьба, где
бы он ни был, вновь и вновь вспоминается ему родное

Дума о России

39

село, отцовский «низкий дом с голубыми ставнями» и не­
объятный простор родных рязанских раздолий:
Не искал я ни славы, ни покоя,
Я с тщетой этой славы знаком.
А сейчас, как глаза закрою,
Вижу только родительский дом.
Вижу сад в голубых накрапах,
Тихо август прилег ко плетню.
Держат липы в зеленых лапах
Птичий гомон и щебетню.

Когда, обращаясь к Пушкину и Есенину, мы идем в
глубь их творчества, их жизни, то счастливо открываем
и отмечаем наличие важных и примечательных внутрен­
них связей и точек «пересечения» двух поэтов, начиная
с их детства и юности.
С младенчества дух песен в нас горел,
И дивное волненье мы познали,—

скажет Пушкин, вспоминая в стихотворении «19 октяб­
ря» годы своего детства.
Родился я с песнями в травном одеяле.
Зори меня вешние в радугу свивали,—

напишет о себе, своем детстве Есенин в стихотворении
«Матушка в Купальницу по лесу ходила...».
И у Пушкина и у Есенина рано пробудилась страсть к
чтению, книгам. Брат поэта, Лев Сергеевич Пушкин,
вспоминает, что за чтением Пушкин «проводил бессон­
ные ночи и тайком в кабинете отца пожирал книги одну
за другой». Книги всегда были добрыми и верными спут­
никами поэта. В последние минуты жизни Пушкин оки­
нул печальным, грустным взором свои книги и тихо про­
изнес: «Прощайте, друзья».
С детства Есенин как бы следовал мудрому пушкин­
скому афоризму о чтении — лучшем учении. Все его сверст­
ники единодушно признают, что уже в школьные годы
он был заядлый книголюб и его всегда можно было видеть
с какой-нибудь книгой. Когда летом 1911 года шестнадцати­
летний Есенин впервые ненадолго приехал в Москву, к
отцу, то, возвращаясь, вез с собой в деревню более двадца­
ти книг, купленных в городе. Он зачитывался стихами Пуш­
кина, Лермонтова, Кольцова, Некрасова, знал на память
почти целиком «Слово о полку Игореве». Поэт Николай

40

Ю. Прокушев

Полетаев рассказывает о встрече с Есениным в 1918 году:
«Говорили мы с ним о литературе. Я спросил его,-чем
он сейчас больше всего интересуется. «Изучаю Гоголя.
Это что-то изумительное!» Есенин даже приостановился,
а потом неподражаемо прочел несколько гоголевских фраз
из описаний природы...
— Предо мной,— замечает Полетаев,— вырос человек,
до самозабвенья любящий красоту русского слова».
И Пушкин и Есенин рано начали писать стихи. Пуш­
кину едва исполнилось восемь лет, когда он «сочинил» их
впервые.
В дошедшем до нас самом раннем стихотворении Пуш­
кина «К Наталье», написанном поэтом в четырнадцать
лет, возникает волнующий образ крепостной актрисы до­
машнего театра в Царском Селе. Целомудренно чиста лю­
бовь-мечта юного героя этого стихотворения:
Ночь придет — и лишь тебя
Вижу я в пустом мечтаньи,
Вижу, в легком одеяньи
Будто милая со мной;
Робко, сладостно дыханье,
Белой груди колебанье, v
Снег затмившей белизной...

В Царском Сел,е Пушкин пережил свою первую юно­
шескую любовь к сестре лицейского приятеля Е. Ц. Баку­
ниной. Ей он посвятил несколько ранних лирических про­
изведений. Среди них и одно из лучших лицейских стихо­
творений, «Певец»:
Слыхали ль вы за рощей глас ночной
Певца любви, певца своей печали?
Когда поля в час утренний молчали,
Свирели звук унылый и простой
Слыхали ль вы?

Стихи, подражания частушкам, начал «слагать» с вось­
ми лет Сергей Есенин.
Романтической, окрыленной мечтой о любви к девушкекрестьянке наполнено одно из самых ранних стихотворе­
ний Есенина, «Выткался на озере алый свет зари...», напи­
санное пятнадцатилетиям поэтом:
Выткался на озере алый свет зари.
На бору со звонами плачут глухари.

Дума о России

41

Плачет где-то иволга, схоронись в дупло.
Только мне не плачется — на душе светло.
Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог.
Сядем в копны свежие под соседний стог.
И пускай со звонами плачут глухари,
Есть тоска веселая в алостях зари.

Еще до отъезда во второклассную школу Есенин по­
дружился с сестрой своего товарища Анной Сардановской.
Ей он посвятил стихотворения: «Зачем зовешь...», относяще­
еся к 1911 — 1912 годам, и «За горами, за желтыми долами...»,
опубликованное впервые в 1916 году:
За горами, за желтыми долами
Протянулась тропа деревень.
Вижу лес и вечернее полымя,
И обвитый крапивой плетень.
Каждый вечер, как синь затуманится,
Как повиснет заря на мосту,
Ты идешь, моя бедная странница,
Поклониться любви и кресту.

Сквозь светлую дымку почти неземной, юношески по­
рывистой и трепетной первой любви в ранних стихах и
Пушкина и Есенина возникают реальные картины окружаю­
щей их жизни, природы, быта. От стихотворения к сти­
хотворению картин «живой жизни», «живой природы»,
у каждого из поэтов становится все больше и больше, гамма
чувств, лирический настрой — все эмоциональней и вы­
разительней.
Уж осени холодною рукою
Главы берез и лип обнажены,
Она шумит в дубравах опустелых,
Там день и ночь кружится мертвый лист,
Стоит туман на нивах пожелтелых,
И слышится мгновенный ветра свист.
Поля, холмы, знакомые дубравы!
Хранители священной тишины!
Свидетели минувших дней забавы!
Забыты вы... до сладостной весны!

Строфы из пушкинского «Осеннего утра» — горькие,
пронзительные, как сами дни поздней осени. Незадолго пе­
ред тем, как оставить лицей, Пушкин написал стихотворе­
ние «Прощанье». В нем грустные мысли о «разлуке», ко­

42

Ю. Прокушев

торая ждет лицеистов «у порогу», и слова, полные глубокой
иронии в адрес тех, кто рьяно заботится лишь об одном —
карьере, еще до окончания лицея рвется в «капитаны» и
ползет в «асессора»:
Разлука ждет нас у порогу,
Зовет нас света дальний шум,
И каждый смотрит на дорогу
С волненьем гордых, юных дум.
Иной, под кивер спрятав ум,
Уже в воинственном наряде
Гусарской саблею махнул —
В крещенской утренней прохладе
Красиво мерзнет на параде,
А греться одет в караул;
Другой, рожденный быть вельможей,
Не честь, а почести любя,
У плута знатного в прихожей
Покорным плутом зрит себя...

В целом ряде лицейских стихов Пушкина, особенно
таких, как «Воспоминания в Царском Селе», «Казак», «Го­
родок (К***)», «Послание к Юдину», «Желание», «Сои
(отрывок)», «Осеннее утро», в их идейной проблематике,
языковой структуре, ритмическом рисунке уже отчетливо
угадывается поэт действительности.
«Поэт действительности» все определеннее прогля­
дывается и в ранних стихах Есенина, особенно таких, как
«Черная, потом пропахшая выть!..», «Русь», «В том краю,
где желтая крапива...», «Табун», «Песнь о собаке», «Устал
я жить в родном краю...», «Узоры», «Запели тесаные дро­
ги...», «Голубень», «Синее небо, цветная дуга...», «Гой ты,
Русь, моя родная...» и других.
В прозрачном холоде заголубели долы,
Отчетлив стук подкованных копыт,
Трава поблекшая в расстеленные полы
Сбирает медь с обветренных ракит.
Осенним холодом расцвечены надежды,
Бредет мой конь, как тихая судьба,
И ловит край махающей одежды
Его чуть мокрая буланая губа.

В дорогу дальнюю, не к битве, не к покою,
Влекут меня незримые следы.
Погаснет день, мелькнув пятой златою,
И в короб лет улягутся труды.

Дума о России

43

Есенинская лирика при всем ее глубоком индивидуаль­
ном художественном своеобразии уходит своими поэти­
ческими корнями в ту реальную действительность, которая
окружала и волновала Есенина:
Черная, потом пропахшая выть!
Как мне тебя не ласкать, не любить?

Где-то вдали, на кукане реки,
Дремную песню поют рыбаки.
Оловом светится лужная голь...
Грустная песня, ты — русская боль.

«Как нелепа вся наша жизнь,— с грустью замечает
Есенин в одном из юношеских своих писем, относящихся
к 1913 году.— Она коверкает нас с колыбели, и вместо
действительных истинных людей выходят какие-то уроды».
Особенно горьки и тревожно-печальны есенинские стихи
об извечной крестьянской беде — недороде и засухе:
Заглушила засуха засевки,
Сохнет рожь, и не всходят овсы.
На молебен с хоругвями девки
Потащились в комлях полосы.
Собрались прихожане у чащи,
Лихоманную грусть затая,
Загузынил дьячишко ледащий:
«Спаси, господи, люди твоя».

И далеко не случайно именно это стихотворение Есени­
на — «Заглушила засуха засевки...» — напечатал Максим
Горький в своем журнале «Летопись» в 1916 году.
На действительность своего времени, на окружающий
мир природы и особенно на судьбу Руси крестьянской
Есенин уже в своих ранних стихах во многом взглянул
по-пушкински, с обжигающей душу, истинно пушкинской
проникновенной любовью к Родине и верой в человека.
Есенин писал обо всем этом по-своему, не повторяя ве­
ликого предшественника, а вслед за ним прокладывая соб­
ственную поэтическую дорогу, приближаясь все зримее
к Пушкину.

44

Ю. Прокушев

Истинные стихи о Родине всегда вызывают в нас чувство
гордости. Они всегда современны. Наступает время новых
суровых испытаний для Родины, и вновь вспыхивают
ярким светом и как бы наполняются живым патриотическим
дыханием и бессмертные строки «Слова о полку Игореве»,
и героические страницы русского былинного эпоса, и гордые
пророческие строфы ломоносовских од о России, ее уме и
великом трудолюбии; и едва ли не чаще, чем к кому-либо
другому, в такие минуты нравственных, духовных потря­
сений обращаем мы сердца наши к великому Пушкину, его
стихам о России:
Сильна ли Русь? Война, и мор,
И бунт, и внешних бурь напор
Ее, беснуясь, потрясали —
Смотрите ж: все стоит она!

Вспомним годы Великой Отечественной войны. С ка­
кой патриотической силой и как современно звучали тогда
пушкинские стихи:
Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,
От финских хладных скал до пламенной Колхиды,
От потрясенного Кремля
До стен недвижного Китая,
Стальной щетиною сверкая,
Не встанет русская земля?..

Тогда же, в годы фашистского нашествия, для многих
наших соотечественников в истинном свете раскрылась
великая любовь к России Сергея Есенина, патриотическая
глубина, пронзительное чувство Родины в его поэзии:
Спит ковыль. Равнина дорогая,
И свинцовой свежести полынь.
Никакая родина другая
Не вольет мне в грудь мою теплынь.

Судьба России, ее прошлое, настоящее, будущее — вот
что прежде всего глубоко волнует и Пушкина и Есенина,
определяет неустанный художественный поиск, граждан­
скую позицию каждого из поэтов; вот что является главной
темой всего их творчества, вот их извечная радость и боль,
их немеркнущая мечта и надежда.

Дума о России

45

Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!

Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте родину мою».

Россия Пушкина, Россия Есенина.
Россия эпохи декабризма, Россия эпохи Великого
Октября.
Пушкинская Россия — это годы, когда пламя свободо­
любивых патриотических идей, рожденных великим народ­
ным подвигом в Отечественной войне 1812 года, опалило
души передовых людей и побудило их еще и еще раз «вслед
Радищеву» накрепко задуматься о будущем своей Отчизны,
и не только задуматься, но и открыто вступить на тернистый,
но светлый и благородный путь борьбы за свободу народа.
Пушкин был среди этих наиболее честных и мужествен­
ных сынов России. В оде «Вольность», наполненной на­
родной болью и гневом, гражданской страстью и призыв­
ным революционным пафосом, поэт выносит самодержавию
бескомпромиссный приговор:
Тираны мира! трепещите!
А вы, мужайтесь и внемлите,
Восстаньте, падшие рабы!
Самовластительный Злодей!
Тебя, твой трон я ненавижу...

Читают на твоем челе
Печать проклятия народы,
Ты ужас мира, стыд природы,
Упрек ты богу на земле.

Декабристы — те, кто в эпоху Пушкина олицетворял все
истинно прекрасное и революционное в русском народе,—
становятся для поэта нравственным и духовным идеалом.
Пушкин открыто и настойчиво тянется к ним. Более чем
кто-либо декабристы вдохновляли и питали мятежную
пушкинскую музу.
Поэт не отступает, не отрекается от своих духовных
связей, духовного единства с декабристами и после того,
как восстание на Сенатской площади потерпело поражение.
Об этом он со всей убежденностью и прямотой говорит в
своем «Арионе»:

46

Ю. Прокушев

На берег выброшен грозою,
Я гимны прежние пою...

Таким «прежним гимном» стало пророческое послание
Пушкина декабристам в холодную, далекую, страшную по
тем временам, каторжную Сибирь:
Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье,
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.
Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут- — и свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут.

На всем творчестве Пушкина ясно обозначен отсвет
вольнолюбивых идей декабристов, на долю которых выпала
многотрудная, но великая историческая миссия.
Вместе с декабристами Пушкин всем своим творчеством
способствовал пробуждению Отчизны «ото сна», росту духовного самосознания ее народа, способствовал накоплению
революционных сил, революционной энергии России.
Пушкинская Россия — это славная история его Родины,
история многовековой героической борьбы русского народа
за свою национальную независимость, борьбы с польской
шляхтой и шведами, турками и Наполеоном.
Пушкинская Россия — это Россия Минина и Кутузова,
Ломоносова и Петра Первого, героев Отечественной войны
1812 года и дворянских революционеров-декабристов. Вместе
с тем это Россия, задыхающаяся от крепостнического гнета,
крепостнической неволи, Россия крестьянских бунтарей и
вожаков — Степана Разина и Емельяна Пугачева, Россия
трудолюбивого и мужественного народа, который до поры
до времени безмолвствует. Но это его грозное, суровое мол­
чание символично. Оно предвещает бурю. Поэт оставляет
за народом последнее, решающее слово.
Это решающее слово в истории России было сказано
революционным народом в Октябре 1917 года.
Листьями звезды льются
В реки на наших полях.
Да здравствует революция
На земле и на небесах!

Дума о России

47

Души бросаем бомбами,
Сеем пурговый свист.
Что нам слюна иконная
В наши ворота в высь?
Нам ли страшны полководцы
Белого стада горилл?
Взвихренной конницей рвется
К новому берегу мир,—

так одухотворенно и крылато приветствовал революцион­
ное преображение России Сергей Есенин в своем «Небес­
ном барабанщике», написанном в 1918 году.
По сравнению с пушкинской, Россия Есенина — это
время еще более крутых поворотов, еще более значитель­
ных исторических событий и революционных преобра­
зований. Оно, это время, «помечено» и героическими бар­
рикадами пятого года, и крушением самодержавия в фев­
ральские дни семнадцатого года, и октябрьским залпом
«Авроры».
Грандиозен и прекрасен был великий революционный
поход трудовой России в будущее. Вместе с тем он был суров,
драматичен, многотруден. Есенин рассказал об этом с обжи­
гающей душу правдой. Вспомним его «Сорокоуст» и «Анну
Снегину», «Русь советскую» и «Песнь о великом походе».
Одно в годы революции по-пушкински тревожит Есе­
нина, терзает его ум и сердце — судьба Родины, ее будущее.
Художника формирует его время, его эпоха. Чем крупнее,
талантливее художник, тем глубже степень познания и
отражения им действительности, тем полнее и ярче рас­
крывает он в своем творчестве, своих книгах характерные
черты эпохи и прежде всего те исторические взрывы и по­
трясения, которые связаны с революционной борьбой его
соотечественников за свободу и независимость Родины.
И «...если перед нами действительно великий художник,
то некоторые хотя бы из существенных сторон революции
он должен был отразить в своих произведениях» (В. И. Л еII и н). Таков объективный закон искусства. Таков объектив­
ный художественный итог творчества и Пушкина и Есе­
нина.
И в Пушкине и в Есенине, в их жизни и творчестве
главное — решительный поворот к передовым идеям, рево­
люционным силам своей эпохи. Каждый из них сказал
свое великое слово о своем времени и прежде всего о ре­
волюционных событиях, определяющих узловые социальные,
классовые конфликты их эпох. При этом дворянин Пушкин

48

Ю. Прокушев

в эпоху декабризма все больше задумывается о судьбах
России крестьянской, считая, что «политическая наша
свобода неразлучна с освобождением крестьян...», а сын
Руси крестьянской Сергей Есенин в эпоху пролетарской
социалистической революции все больше и больше повора­
чивает свой взор к России Советской, России ленинской:
Я вижу все
И ясно понимаю,
Что эра новая —
Не фунт изюму вам,
Что имя Ленина
Шумит, как ветр, по краю,
Давая мыслям ход,
Как мельничным крылам.

От Пушкина, его высочайших нравственных, граждан­
ских традиций берет начало огромная мера ответственно­
сти Есенина перед своим временем, народом, историей,
беспощадная требовательность к себе. Свободолюбивый па­
фос поэзии Пушкина, как яркий солнечный луч, помогал
Есенину в самые трудные и драматические моменты его
жизни почувствовать главное в окружающей действитель­
ности и увидеть, где подлинная свобода и кто по-настоящему
несет ее народам России.
Авторитет Пушкина огромен и непререкаем для Есенина.
Вместе с тем на такого художника, как Есенин, при его
глубоко органической, ярчайшей поэтической индивидуаль­
ности, на протяжении всей жизни, всего творческого пути
мог воздействовать и оказывать свое влияние поэт истинно
великий и вместе с тем истинно современный. Таким поэтом
был Пушкин. Есенин неустанно шел вперед к этой вели­
чайшей поэтической вершине мировой и отечественной
литературы, обретая все более твердую уверенность и са­
мостоятельность в избранном им пути. Продолжая, развивая,
обогащая традиции Пушкина, Есенин оставался и был прежде
всего сыном своего века, своей эпохи. Все это, вместе взя­
тое, позволило Есенину еще при жизни, в двадцатые годы,
стать объективно тем могучим художественным звеном,
которое прочно и навсегда соединило реалистическую поэ­
зию Пушкина, Лермонтова, Некрасова с поэзией социалисти­
ческого реализма, рожденной Великим Октябрем.
1973-1974

Дума о России

49

2

Россия в буре. Россия в грозе
«СЕГОДНЯ РУШИТСЯ
ТЫСЯЧЕЛЕТНЕЕ «ПРЕЖДЕ»

Литература революции началась со
стихов.
Владимир Маяковский

Поэзия Октября...
Это и боевые агитстихи Демьяна Бедного:
Гуди же, гудок! Всему миру поведай,
Что все мы умрем иль вернемся с победой!
«Вставай, поднимайся, рабочий народ!
Смертельный твой враг — у ворот!»

И полные безграничной веры в революцию чеканные
строки «Левого марша» Маяковского:
Пусть бандой окружат нанятой,
Стальной изливаются лёевой,—
России не быть под Антантой.
Левой!
Левой!
Левой!

И вдохновенно-призывные ритмы
«Двенадцать»:

блоковской

поэмы

Революционный держите шаг!
Неугомонный не дремлет враг!
Вперед, вперед, вперед,
Рабочий народ!..

И бунтарские, богоборческие стихи Сергея Есенина о ре­
волюционном преображении России:
Сойди, явись нам, красный конь!
Впрягись в земли оглобли.

Мы радугу тебе — дугой,
Полярный круг — на сбрую,
О, вывези наш шар земной
На колею иную...

50

Ю. Прокушев

Все, что свершилось в России в годы Октября, было
необычно, грандиозно, неповторимо, ни с чем не сравни­
мо в прошлом. Все это происходило наяву, в жизни, на
земле, а не в райских, заоблачных высях. Все находило
горячий отклик в творчестве художников революционной
России. Владимир Маяковский в те дни восторженно про­
возглашал в своей поэтической хронике «Революция»:
...Сегодня рушится тысячелетнее «прежде».
Сегодня пересматривается миров основа.
днесь
небывалой сбывается былью
социалистов великая ересь!

Тогда же в поэме «Двенадцать» Блок утверждал:
Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем...

Рождалось желание охватить мысленным взором весь
земной шар, проникнуть в необъятные, вечно манящие к себе
просторы Вселенной:
Да здравствует революция
На земле и на небесах!

Впервые человек труда начинал чувствовать себя не
рабом, а властелином всей планеты.
Библейские предания и легенды о сотворении мира
тускнели, меркли перед тем, что творили теперь сами люди
на земле.
Поэзия эпохи Октября прежде всего связана с имена­
ми таких поэтов, как Владимир Маяковский, Демьян Бедный,
Александр Блок, Сергей Есенин.
При всем идейно-художественном своеобразии Блок,
Маяковский, Бедный, Есенин были едины в главном: в
неподдельной тревоге за судьбы восставшей России. Каждый
из них «в годы революции был всецело на стороне Октября»,
каждый сказал свое вдохновенное слово о тех незабываемых
днях.
«Революционная эпоха,— писала в марте 1957 года
«Правда»,— породила Маяковского. Голос поэта звал к
борьбе за обновление жизни. Но в ней был и Блок со своим
пониманием и принятием революции, в ней был и Есенин
с его проникновением в стихию родной природы. Каждый

Дума о России

51

из них по-своему видел мир, а мы, благодарные читатели,
вновь и вновь обращаясь к их творениям, убеждаемся, что
грандиозным революционным событиям свойствен и ли­
ризм, что судьбы человеческие, сливаясь в один, даже ог­
ненный поток, сохраняют индивидуальность своих неповто­
римых переживаний и чувствований. И потому, наверное, так
и хороша поэзия революции, что в ней есть гармония, в кото­
рой слились призывы труб и литавр с лирическими, сердеч­
ными звуками».
«Двенадцать» Блока, «Главная улица» Бедного. «Анна
Снегина» Есенина, «Хорошо!» Маяковского — прекрасные и
неповторимые страницы бессмертного эпоса революции.
1957

СЕРДЦЕМ СЛУШАЙТЕ РЕВОЛЮЦИЮ

Содержанием всей жизни
становится всемирная
Революция,
во главе которой
стоит Россия.
А. Блок

«Россия гибнет», «России
больше нет», «вечная память России»,— слышу я вокруг
себя.
Но передо мной Россия: та, которую видели в устрашаю­
щих и пророческих снах наши великие писатели; тот Петер­
бург, который видел Достоевский; та Россия, которую Гоголь
назвал несущейся тройкой.
Россия — буря. Демократия приходит, «опоясанная бу­
рей»...
России суждено пережить муки, унижения, разделения;
но она выйдет из этих унижений новой и — по-новому вели­
кой...
Мы, русские, переживаем эпоху, имеющую не много рав­
ных себе по величию. Вспоминаются слова Тютчева:
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые,
Его призвали всеблагие,
Как собеседника на пир,
Он их высоких зрелищ зритель...

52

Ю. Прокушев

Дело художника, обязанность художника — видеть то,
что задумано, слушать ту музыку, которой гремит «разорван­
ный ветром воздух».
Что же задумано?
Переделать все. Устроить так, чтобы все стало новым;
чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь
стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью...
Когда такие замыслы, искони таящиеся в человеческой
душе, в душе народной, разрывают сковывавшие их путы и
бросаются бурным потоком, доламывая плотины, обсыпая
лишние куски берегов, это называется революцией...
Она сродни природе. Горе тем, кто думает найти в рево­
люции исполнение только своих мечтаний, как бы высоки
и благородны они ни были. Революция, как грозовой вихрь,
как снежный буран, всегда несет новое и неожиданное; она
жестоко обманывает многих; она легко калечит в своем во­
довороте достойного; она часто выносит на сушу невреди­
мыми недостойных; но — это ее частности (выделено мной.—
Ю. П.), Это не меняет ни общего направления потока, ни
того грозного и оглушительного гула, который издает поток.
Гул этот все равно всегда — о великом...
«Мир и братство народов» — вот знак, под которым про­
ходит русская революция. Вот о чем ревет ее поток. Вот му­
зыка, которую имеющий уши должен слышать...
Всем телом, всем сердцем, всем сознанием — слушайте
Революцию».
Этот набатный, пророческий призыв к русской интелли­
генции прозвучал над миром в самые первые дни Великой
Октябрьской бури — в январе 1918 года,— в дни, наполнен­
ные и радостью революционного обновления России, и яро­
стной, лютой ненавистью старого буржуазного мира, и свет­
лой мечтой восставшего народа.
Это был голос достойного сына России, для которого
судьба Родины, народа стали сутью всей его жизни, творче­
ства.
Россия, нищая Россия,
Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые —
Как слезы первые любви!

Стихотворение «Россия», написанное Блоком еще в
1908 году,— опаляет душу. Тема Родины становится глав­
ной, определяющей пафос блоковской.поэзии. «Этой теме,—
подчеркивает Блок в том же 1908 году,— я сознательно и
бесповоротно посвящаю жизнь».

Дума о России

53

Чувство гражданской ответственности за судьбу Родины
у Блока все возрастает и обостряется.
Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы — дети страшных лет России —
Забыть не в силах ничего.

Сколько надо пережить, перестрадать художнику вместе
с народом, чтобы в его сердце родились такие стихи:
Чертя за кругом плавный круг,
Над сонным лугом коршун кружит
И смотрит на пустынный луг.
В избушке мать над сыном тужит:
«На хлеба, на, на грудь, соси,
Расти, покорствуй, крест неси».
Идут века, шумит война,
Встает мятеж, горят деревни.
А ты все та ж, моя страна,
В красе заплаканной и древней,—
Доколе матери тужить?
Доколе коршуну кружить?

Всего двенадцать строк в стихотворении «Коршун».
Блок написал его в 1916 году. Но оно стоит иных поэм.
Как ни тяжело было на душе поэта, он все больше утвер­
ждается в той истине, что не вечно будет «коршун кружить»
над его исстрадавшейся Родиной. То, что Россия в преддве­
рии социальных потрясений, Блок чувствовал все очевиднее,
связывая это прежде всего с пробуждением творческой энер­
гии народа. Еще в 1915 году с гениальной прозорливостью
поэта и мыслителя он записывает в дневнике: «...Будущее
России лежит в еле еще тронутых силах народных масс и
подземных богатств». И далее подчеркивает: «Россия явно
требует уже не чиновников, а граждан; а ближайшее буду­
щее России требует граждан техников и граждан-инжене­
ров; а в какой мере не хватает инженерам и техникам «твор­
ческой интуиции», нам показывает наша печальная дейст­
вительность; а какое великое возрождение, то есть сдвиг всех
сил, нам предстоит и до какой степени техника и художест­
венное творчество немыслимы друг без друга... мы скоро уви­
дим, ибо если мы только выправимся после этого пото­
па, нам предстоит перенестись как на крыльях в эпоху велико­
го возрождения, проходящего под знаком мужественности
и воли».
Вещие слова! Особенно современно они звучат ныне, в

54

Ю. Прокушев

век научно-технической революции. А претворение, до кон­
ца, в действительность прозорливейшей мысли Блока о внут­
реннем органическом единстве в будущем «техники и худо­
жественного творчества», о формировании гармонически
развитой личности,— разве не остается эта задача одной
из насущнейших задач нашего времени? Великий поэт
всегда опережает свое время; мысль его с заглядом в бу­
дущее!
Это «чувство будущего», сопряженное с верой в завтраш­
ний свободный, светлый день Родины, позволило Александру
Блоку уже в феврале — марте 1917 года почувствовать ре­
волюционную суть всемирно-исторических событий, навстре­
чу которым неодолимо шагала восставшая Россия. «Произо­
шло то,— писал Блок 20 марта 1917 года,— чего никто еще
оценить не может, ибо таких масштабов история еще не зна­
ла. Не произойти не могло, случиться могло только в Рос­
сии... Для меня мыслима и приемлема будущая Россия, как
великая демократия» (выделено мной.— Ю. П.).
По мере развертывания событий после февраля 1917 года
Блок все отчетливее начинает осознавать, какая реальная
сила способна прекратить войну, дать народу мир и вывести
Россию на путь «великой демократии». Когда 15 октября
1917 года 3. Гиппиус (позднее в эмиграции злобно клеветав­
шая на Советскую Россию) спросила Блока с издевкой: «Уж
вы, пожалуй, не с большевиками ли?» — он ответил: «Да,
если хотите, я скорее с большевиками. Они требуют мира».
Этот разговор происходил 15 октября. А через четыре дня —
19 октября — Блок записывает в своем дневнике: «Один
только Ленин верит, что захват власти демократией действи­
тельно ликвидирует войну и наладит все в стране».
Через несколько месяцев, едва ли не в самые напряжен­
но-драматические дни молодой Советской Республики,
Блок вновь, в своем дневнике, говорит о Ленине.
23 февраля 1918. «Ц. К. большевиков — за мир (Ленин:
«Я устал от революционных фраз»). Ц. К. левых с.-р.—
большинство — 6 против 4 — против мира (после горячих
прений)».
25 февраля 1918. «Рабочих сзывал ночью Ленин. Немцы
взяли Псков и в 8-ми часах от Петербурга. Мира, по-видимому, не принимают».
26 февраля 1918. «Немцы подписали мир... Псков — наш,
красная гвардия его отбила».
31 августа 1918. Тревожная лаконичная запись Блока:
«Ленин ранен».

Лума о России

55

1 сентября 1918. «Ленину лучше».
Читая эти волнующие дневниковые записи Блока, вспо­
минаешь вдохновенные слова Горького, прозвучавшие тогда
же, в 1918 году: «Факел русской революции, освещающий
весь мир, крепко держит Владимир Ленин»; вспоминаешь
крылатые строки Маяковского: «Я в Ленине мира веру слав­
лю и веру мою» — и такие же пронзительно-исповедальные
строки Есенина: «Я счастлив тем, что сумрачной порою од­
ними чувствами я с ним дышал и жил».
Так же, как Горький, Маяковский и Есенин, Александр
Блок после октября 1917 года открыто заявил о своей готов­
ности работать с большевиками.
Когда газета «Петроградское эхо» обратилась к деяте­
лям культуры с вопросом: «Возможно ли примирение интел­
лигенции с большевиками?» — Блок заявил: «Может ли ин­
теллигенция работать с большевиками? Может и обязана».
В те дни витийствующие интеллигенты (среди них были и
те, кто еще вчера называл себя друзьями Блока) на все ла­
ды, на всех газетных перекрестках кричали, что Ленин,
большевики погубят Россию. В такой обстановке открыто
заявить «обязана» мог лишь человек, обладающий высоким
гражданским мужеством и, главное, видящий, чувствующий
историческую справедливость и высшую правду революции.
В жизни каждого великого художника есть такие взлеты
духа, такие гениальные «прозрения» будущего, такие не­
повторимые мгновенья творческой дерзости, которые особен­
но покоряют наши сердца и души. Тогда-то и рождаются
произведения, в которых с наибольшей социально-философ­
ской глубиной новаторски запечатлен образ времени, образ
народа. Именно в них со все возрастающей силой звучит
музыка революционного обновления мира.
Нет! Не случайно всегда предельно строгий в оценке сво­
его таланта Александр Блок, завершив 29 января 1918 года
поэму «Двенадцать», записывает в дневнике: «Сегодня я —
гений».
«Двенадцать» — первая октябрьская поэма в советской
литературе. Уже один этот факт — примечателен. Историче­
ская заслуга Блока в дерзновенном подвиге художника-пер­
вооткрывателя. «...Новое... будет совершенно иным,— гово­
рил Блок в первые месяцы революции.— Не Романовым, не
Пестелем, не Пугачевым. Его создаст сам державный народ,
единственно способный обеспечить себе действительно свет­
лое будущее». Блок первым из поэтов старшего поколения
услышал несокрушимую поступь поднявшегося на борьбу

Ю. Проку шее

56

народа, его державный шаг и показал в «Двенадцати» геро­
ев революции, разрушающих старый мир и прокладывающих
путь в будущее.
Революционный пафос поэмы «Двенадцать» «на расстоя­
нии» особенно очевиден: он и в искреннем приятии поэтом
революции, и в тревожном волнении за исход схватки вос­
ставших с враждебными силами, и в решительном осуждении
старого мира, этого, по образному выражению Блока, «без­
родного пса» истории.
Восставшую Россию в поэме олицетворяют двенадцать
красногвардейцев, идущих в глухую вьюжную ночь по ули­
цам Петрограда. Они призваны охранять завоевания Октяб­
ря. Революционный долг — вот главное, что движет их по­
ступками. Ради торжества народного дела они «ко всему го­
товы», им «ничего не жаль». Выше этого для них теперь,
когда они связали свою судьбу с революцией, нет ничего.
Чеканная поступь их отдается в пустынных, ночных улицах
города. Где-то притаился враг. Он целится из-за угла. Но
двенадцать идут державным шагом к своей благородной цели.
В очи бьется
Красный флаг.

Раздается
Мерный шаг.
Вперед, вперед,
Рабочий народ!

В ответ на «гуманные» сетования защитника буржуаз­
ной «свободы и демократии» по поводу «жестокостей» рево­
люционного народа Блок говорил: «Что же вы думали? Что
революция — идиллия? Что творчество ничего не разрушает
на своем пути? Что народ — паинька?» Да, в «Двенадцати»
Блок далек от этой «мирной» идиллии и, что не менее важ­
но, от чрезмерного «революционного» восторга. Огненное
дыхание тех незабываемых дней, суровый реализм и правду
революции читатель ощущает в каждом эпизоде, в каждой
картине, созданной художником. В облике двенадцати крас­
ногвардейцев, в рассказе об их действиях в революционное
время нет и тени ложной красивости. Более того, поэт не
боится открыто показать, что поначалу справедливое рево­
люционное насилие еще уживается в поведении красногвар­
дейцев с элементами анархического бунтарства. И вместе с
тем мы все время видим, как борьба за свободу закаляет их
характеры, как пламя революции очищает их души. В кон­

Дума о России

57

це поэмы двенадцать красногвардейцев — это те безымянные
революционные герои, имя которым легион.
В «Двенадцати», своей лебединой песне, Блок поднялся
к вершинам русской классической поэзии. Тогда же он создал
и другой шедевр — «Скифы».
О, старый мир! Пока ты не погиб,
Пока томишься мукой сладкой,
Остановись, премудрый, как Эдип,
Пред Сфинксом с древнею загадкой!..

Россия — Сфинкс. Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя,
И с ненавистью, и с любовью!..
Придите к нам! От ужасов войны
Придите в мирные объятья!
Пока не поздно — старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем — братья!..

...В последний раз — опомнись, старый мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз — на светлый братский пир
Сзывает варварская лира!

С какой пророческою силой звучат в наши дни эти, про­
никнутые вселенской заботой о судьбах мира и человечества,
строки Александра Блока, написанные на заре Великого Ок­
тября, в метельные январские дни 1918 года!
Блок блистательно и дерзко открыл тему Октября в поэ­
зии, соединив суровую революционную романтику с реали­
стическим показом действительности. Его художественный,
новаторский опыт стал достоянием всей советской поэзии.
Можно без всякой натяжки сказать, что державная поступь
рабочего народа в «Двенадцати» гулким эхом отдается и в
«Главной Улице» Демьяна Бедного, и в «Песни о великом
походе», и «Балладе о двадцати шести» Есенина, и едва ли
не всего слышнее она в поэме «Хорошо!» Маяковского...
Блок до конца жизни остался верен революционному
идеалу «Двенадцати», несмотря на травлю и клевету, кото­
рую обрушили на него защитники старого мира после выхо­
да поэмы. А когда они начали уверять себя и других, что
Блок после опубликования поэмы «раскаялся» в ее написав
нии, то в ответ на их уверения поэт в конце 1920 года зая­
вил: «Двенадцать» — какие бы они ни были — это лучшее,
что я написал. Потому, что тогда я жил современностью».
Удивительное единство слова и дела — вот что характерно

58

Ю. Прокушев

для Блока как поэта и человека. Почти одновременно с бес­
смертной поэмой «Двенадцать» рождается его знаменитая
публицистическая статья «Интеллигенция и революция».
Еще в 1919 году газета «Правда» подчеркивала, что Блок не
только призывал «слушать революцию», «ио и сам всем
сердцем слушал ее. И плодом этого явилось величайшее дос­
тижение его поэзии и в то же время русской поэзии после
Пушкина, Некрасова, Тютчева — его поэма «Двенадцать».
В страстной, напряженной, бескомпромиссной, полной
глубочайших идей, мыслей, теоретических обобщений и от­
крытий послеоктябрьской публицистике Блока его статья
«Интеллигенция и революция» по праву является вершиной.
Она и предельно исторична, и удивительно современна.
Она — как завещание поэта будущему, и прежде всего худож­
нику новой революционной России, художнику свободного
мира — мира гармонии, красоты человеческого духа, в приход
которого Блок свято верил до последних дней жизни; верил,
мучительно, трагически, переживая «гримасы» буржуазной
цивилизации, рабство и нищету России, ее боли народные,
ее военные поражения и невзгоды...
Отсюда страстный призыв Блока к русской интеллиген­
ции «слушать ту великую музыку будущего, звуками кото­
рой наполнен воздух, и не выискивать отдельных визгливых
и фальшивых нот в величавом реве и звоне мирового орке­
стра».
При этом Блок подчеркивал, что даже в самые тяжелые
дни в прошлом России «Пушкин, Гоголь, Достоевский, Тол­
стой... верили в свет. Они знали свет. Каждый из них, как
весь народ, выносивший их под сердцем, скрежетал зубами
во мраке, отчаянье, часто злобе. Но они знали, что рано или
поздно все будет по-новому, потому что жизнь прекрасна.
Жизнь прекрасна. Зачем жить тому народу или тому че­
ловеку, который втайне разуверился во всем?..
Жить стоит только так, чтобы предъявлять безмерные
требования к жизни: все или ничего; ждать нежданного; ве­
рить не в «то, чего нет на свете», а в то, что должно быть
на свете; пусть сейчас этого нет и долго не будет. Но жизнь
отдаст нам это, ибо она — прекрасна...»
Почему именно Александру Блоку было суждено исто­
рией и судьбой произнести эти вещие слова, почему именно
он, Блок, обращается к русской интеллигенции с взволнован­
ным словом, призывая ее служить своим талантом Револю­
ции? Ответ мы находим в жизни Блока до революции, в его
постоянном страстном поиске истины, отношении к войне,

Дума о России

59

самодержавию, царизму, вере в будущее народа, России,
утвердившей себя для этого будущего еще на поле Кули­
ковом.
Все было не так просто, не так однозначно в судьбах рус­
ской интеллигенции в годы Октября. Вспомним классиче­
скую эпопею Алексея Толстого — «Хождение по мукам» —
роман об утраченной и вновь обретенной ее героями, честны­
ми русскими интеллигентами, родине.
Понадобилось и время, и мудрая, дальновидная ленин­
ская политика партии по отношению к «старой» интелли­
генции, чтобы она встала навсегда на сторону Советской
власти.
Что же касается Блока, то он, призывая «слушать рево­
люцию», стремился, вопреки негативному отношению неко­
торых «революционеров» к культуре прошлого, связать,
слить органически эту культуру с революционной Россией,
ее будущей культурой. Особое внимание Блока приковано к
сохранению бессмертного наследия Пушкина. Как бы отве­
чая тем, кто готов был «сбросить Пушкина», вместе с Тол­
стым и Достоевским, с «парохода современности», Блок в ис­
торической речи о Пушкине, произнесенной 11 февраля
1921 года, настойчиво подчеркивает, что «сегодня мы чтим
память величайшего русского поэта».
В наши дни все очевидней открывается в Блоке, его поэ­
зии, драматургии, исторической публицистике, литературно­
общественной деятельности истинно пушкинское начало.
Идет второе столетие жизни Блока. Совсем немного в
масштабах вечности. Но с каждым годом все очевиднее, ка­
кая это могучая, неповторимая поэтическая вершина —
Александр Блок.
Блок — это правда, правда историческая, правда его вре­
мени, правда социальная, правда любви и веры, добра и света.
Блок — это великая совесть поэта, беспощадно, бескомпро­
миссно требовательного прежде всего к себе. Великая совесть,
очищающая и каждого из нас.
Блок — это великая любовь ко всему живому на земле,
к женщине, по-пушкински целомудренная и возвышенная;
любовь к Родине, той, обновленной октябрьским ветром Рос­
сии в буре, России в грозе, которая, ведомая Лениным и соз­
данной им партией коммунистов, сплотила наши народы в
«единый, могучий Советский Союз».
В канун 100-летия Блока, в Ленинграде — городе, с ис­
торией и жизнью которого так тесно и органично связана
судьба поэта, в квартире, где прошли последние десять лет

60

Ю. Прокушев

его жизни, был открыт мемориальный музей Александра
Блока.
В один из морозных декабрьских дней восьмидесятого го­
да, когда колючий, холодный ветер с Невы буквально про­
низывал насквозь, довелось побывать в «гостях» у Блока. По
старой, довольно крутой лестнице подняться на четвертый
этаж и, забыв о леденящем ветре, с волнением переступить
порог блоковской квартиры. Здесь поэт завершил свой зем­
ной путь... Мир Блока окружает вас со всех сторон. Простор­
ная, светлая комната — кабинет поэта. Всюду книги —
в шкафах, на полках... Письменный стол. Над ним низкий
зеленый абажур. Тишина. Кажется: Блок ушел отсюда со­
всем недавно и вот-вот возвратится к своим стихам и кни­
гам.
Многое видели, многое слышали стены этого кабинета.
Здесь Блок работал над поэмой «Соловьиный сад», создавал
драму «Роза и Крест», первые главы «Возмездия». Отсюда
шагнули в мир, охваченный революционной бурей, бессмерт­
ные «Двенадцать» и мудрые «Скифы». Здесь родилась дерз­
кая послеоктябрьская проза Блока. Здесь читали стихи мас­
титые поэты и молодые, которых еще никто не знал и кото­
рые, с «легкой руки» Блока, потом входили в литературу.
Так было с Сергеем Есениным.
Весенним мартовским днем пятнадцатого года приехал
он в Петроград и прямо с вокзала, пешком, через весь город
направился на Офицерскую улицу. Молодой рязанский поэт
пришел к Блоку со своей Россией, со стихами, наполненны­
ми подлинно народным «чувством родины».
Черная, потом пропахшая выть!
Как мне тебя не ласкать, не любить?
Где-то вдали, на кукане реки,
Дремную песню поют рыбаки.
Оловом светится лужская голь...
Грустная песня, ты — русская боль.

Блок первым открыл талант Есенина, первым услышал
«песни души» юного рязанца и «сразу признал» его. А глав­
ное — ввел в литературный мир тогдашней северной сто­
лицы...
И конечно не случайно в наши дни чем больше и больше
мы вчитываемся в стихи Есенина о России, чем больше и
больше поэзия Есенина занимает место в наших сердцах,
тем ближе и ближе нам становится не только Есенин, но

Дума о России

61

и Блок. Да, да, мы не оговорились, именно Блок, его поэзия,
его судьба.
И пусть временами Есенину казалось, что он «отходит»
от Блока, пусть временами он спорил с Блоком, доходя в
этом споре до «отрицания» Блока,— все это не могло повли­
ять на главную, объективную линию их удивительного внут­
реннего единства, на ту нерасторжимую поэтическую связь
времен, на ту цепь памяти, которая навсегда соединила их
бессмертные имена в истории русской поэзии, в истории
революционной России.
1957-1982

ВЕКАМ, ИСТОРИИ И МИРОЗДАНЬЮ
Ты посмотри, какая в мире тишь.
Ночь обложила небо звездной данью.
В такие вот часы встаешь и говоришь
Векам, истории и мирозданью.
В. Маяковский

Есть личности, в которых как
бы конденсируется само время, эпоха, душа народа, в кото­
рых отражается весь мир. Маяковский, бесспорно, одна из та­
ких великих революционных фигур России двадцатого века.
Его «сто томов партийных книжек» — это океан поэзии, оке­
ан жизни.
Что в нем главное? Почему он так неодолимо вторгается
в наш день, такой, казалось бы, во времени от него далекий,
в нашу сегодняшнюю противоречивую жизнь; почему так
волнующе современны его стихи?
Ответить на эти и подобные им вопросы и трудно, и легко.
Трудно, ибо Маяковский удивительно многогранен и гло­
бален. Это действительно океан поэзии! Художественный
мир его — бесконечен...
Легко, потому что Маяковский мировоззренчески целен,
определенен, принципиален в своих эстетических взглядах,
в политических и художественных пристрастиях и поступ­
ках. «Я себя под Лениным чищу, чтобы плыть в революцию
дальше». В этом он видел смысл и суть своей жизни и
своей поэзии.
Затруднительно назвать поэта, у которого в стихах по­
лучили бы неповторимо-прекрасное индивидуальнейшее вы­
ражение мысли, чувства, думы, носящие столь общенародный

62

Ю. Прокушев

характер, близкие, родные, дорогие нашим сердцам и душам...
Истинный художник всегда принадлежит и своему вре­
мени, и потомкам. Он всегда — пророк, его Слово звучит в
веках. Сила, яркость, наконец, вечность этого звучания во
многом зависят от того, насколько данный художник сумеет
философски осмыслить и закрепить в слове диалектику со­
временной ему жизни, ее социальную, нравственную, этиче­
скую, наконец, историческую и духовную суть, увидеть бу­
дущее — в настоящем. Только такой художник, его творче­
ство рано или поздно становятся неодолимой, живой, неотъ­
емлемой частицей вечной вселенной человеческого духа.
Он — всегда — наш современник.
Так было в отечественной поэзии с Пушкиным, Лермон­
товым, Некрасовым, с Блоком и Есениным... Так было —
с Маяковским.
Хотя иным из критиков при жизни поэта, как мы знаем,
казалось невозможным представить себе долгую жизнь сти­
хов Маяковского, а тем более — их вечность! Не будем су­
дить слишком строго этих критиков за такую недальновид­
ность. Что делать! Среди них не оказалось ни одного Бе­
линского! Были лишь Лелевичи, Сосновские... Критические
способности их (на расстоянии это особенно) масштабно ока­
зались далеко не однозначными таланту Маяковского.
Будем откровенны: мы и сегодня, в нашем исследователь­
ском поиске, современном осмыслении богатейшего насле­
дия Маяковского, сделав, бесспорно, очень и очень многое,
тем не менее все еще находимся, как нам представляется,
лишь на поверхности необъятного океана его поэзии. Поэ­
зии по-народному глубинной, в которой бушует океан жиз­
ни революционной России XX века.
МЕЧТАЛОСЬ-ЭТО РОССИЯ

ядедом
казак,

другим —

сечевик,
а по рожденью
грузин.

В тот день — 19 июля 1893 года — вряд ли кто мог пред­
ставить, что родившийся на Кавказе в семье скромного и
трудолюбивого русского лесничего Владимира Констан­
тиновича Маяковского и его жены Александры Алексе­
евны сын Владимир через несколько десятилетий просла­
вит своими стихами на весь мир и свою «малую родину», гру­

Дума о России

63

зинское село Багдади, и свою большую Родину — Россию!
Первые годы жизни будущего поэта проходят среди гор
и лесов. Они обступали село, где жила семья Маяковских,
со всех сторон. «Над лесами горы,— рассказывал поэт позд­
нее в автобиографии «Я сам».— Подрос. Бегал на самую вы­
сокую. Снижаются горы к северу. На севере разрыв. Мечта­
лось — это Россия. Тянуло туда невероятнейше» (выделено
мной.— Ю. П.).
Тянуло неодолимо, ибо родовые корни Маяковских были
кровно связаны с Россией. На этой земле жили, трудились
деды и прадеды поэта. Ее они защищали от врагов. Здесь по­
коился их прах.
Семья Маяковских была одной из тех русских семей, ко­
торые, поселившись на Кавказе еще в XIX веке, много сде­
лали для сближения и взаимопонимания народов России и
Кавказа.
Маяковскому было немногим более семи лет, когда отец
стал брать его «в верховые объезды лесничества». «Перевал.
Ночь. Обстигло туманом. Даже отца не видно. Тропка узейшая. Отец, очевидно, отдернул рукавом ветку шиповника.
Ветка с размаху шипами в мои щеки... Сразу пропали и
туман и боль»,— вспоминает поэт.
Моторно-активный, быстро, не по годам взрослеющий
юноша, Маяковский интересуется буквально всем, что его
окружает дома и в Кутаисской гимназии, куда он посту­
пает учиться: «Иду первым. Весь в пятерках. Читаю Жюля
Верна. Вообще фантастическое. Какой-то бородач стал
во мне обнаруживать способности художника. Учит даром».
Главное же, что все больше занимает в ту пору Маяков­
ского — бурные революционные события 1905 года, охватив­
шие всю страну, включая Кавказ.
«Для меня, — замечает Маяковский в автобиографии
«Я сам»,— революция началась так: мой товарищ, повар
священника — Исидор, от радости босой вскочил на плиту —
убили генерала Алиханова. Усмиритель Грузии. Пошли де­
монстрации и митинги. Я тоже пошел. Хорошо».
Трудно сказать, как сложилась бы в дальнейшем судьба
Маяковского, если бы не тяжелейшее горе, обрушившееся
внезапно на дружную, по-своему счастливую семью багдад­
ского лесничего.
В 1906 году умер отец Маяковского, умер от заражения
крови, уколов палец булавкой. «Благополучие кончилось.
После похорон отца у нас 3 рубля. Инстинктивно, лихора­
дочно,— вспоминает поэт,— мы распродали столы и стулья.

64

Ю. Прокуигев

Двинулись в Москву. Зачем? Даже знакомых не было».
Непредсказуемо мудра и глубинно человечна диалектика
жизни.
Утрачивая, теряя, в силу тех или иных зачастую непред­
виденных обстоятельств самое сокровенное, казалось бы, ни­
чем не восполнимое для нас, наших душ и сердец, мы, стра­
дая и переживая, со временем как бы взамен прежних невоз­
вратимых утрат и потерь обретаем на новых рубежах жизни
новые, уготовленные судьбой волнения и радости, новые
потрясения и взлеты души, новые надежды...
Так случилось и с Маяковским после трагической кончи­
ны отца и переезда в, казалось, еще вчера такую для него
далекую и «недоступную» Москву. Для молодого Маяковско­
го, его дальнейшей судьбы — поэта и человека — Москва ста­
новится, без преувеличения можно сказать, почти всем.
Здесь юный Маяковский встречается с людьми, которые
знали, что надо делать для счастья народа. Здесь пятнадца­
тилетний сын багдадского лесничего вступает в партию
большевиков. С этих, новых, памятных на всю жизнь рубе­
жей и начинается революционный путь борьбы Маяковского
за социалистическую Россию, зарождается его страстная
устремленность к новому, социалистическому искусству, ко­
торое он «хочет делать» сам.
Заметим, что для Маяковского это новое искусство неот­
делимо от духовной жизни народа, народных истоков рус­
ской национальной культуры, от русской песни, русского
слова, от древней русской живописи.
Мечтая об искусстве будущего на его Родине, поэт еще
в 1914 году говорил о «строительстве храма новой русской
красоты». Тогда же он подчеркивал, что «русская литерату­
ра (новейшая) числит в себе непревзойденные образцы
слова», что она «вытекала... из светлого русла родного, пер­
вобытного слова, из безымянной русской песни».
При этом Маяковский в открыто заостренной, полемиче­
ской форме, крайне характерной для его ранних публичных
выступлений, утверждает, что ради будущего русского ис­
кусства необходимо отказаться от укоренившегося пред­
ставления, будто бы все, в том числе и в области культуры,
решает и определяет лишь один Запад, то бишь — заграни­
ца. Поэт далек от мысли, что «все не наше — дрянь». И тем
не менее, замечает он с горькой иронией, «русские до того
не уважают себя, что только тогда начинают признавать за
человеком место большого художника, когда он совершит пу­
тешествие с поклоном в Мекку за границу.

Дума о России

G5

Что приобретается?
Вместо чувства русского стиля, вместо жизнерадостного
нашего лубка — легкомысленная бойкость Парижа или гробо­
вая костлявость Мюнхена...
Пора знать, что для нас «быть Европой» — это не раб­
ское подражание Западу... а напряжение собственных сил в
той же мере, в какой это делается там\»
Пройдут годы. Маяковский побывает в Европе и Америке.
Еще больше обострится его чувство гордости за свою социа­
листическую Родину (вспомним всенародно известные «Сти­
хи о советском паспорте»). Вместе с тем поэт по-прежнему
мудро чуток, отзывчив словом на все, что есть хорошего в
жизни других народов. Говоря прямо об этом в стихах, Мая­
ковский с еще большей силой подчеркнет первородное
значение национальной культуры, особенно родного языка —
языка Ленина, языка Октябрьской революции: «Товарищи
юноши, взгляд — на Москву, на русский вострите уши!» Но
это будет позже. А тогда, в 1914 году, Маяковский с особой
радостью отмечает: «...Плеяда молодых русских художни­
ков... уже начала воскрешать настоящую русскую живопись...
древнюю русскую иконопись безвестных художников, равную
и Леонардо и Рафаэлю». Одновременно поэт горько сетует на
то обстоятельство, что «заграничные поездки, освещенные,
как высшая награда, всеми нашими академиями, универси­
тетами, консерваториями, сделали то, что русские котируются
на мировой бирже искусства не как великие, обновляющие
мир, а как вечные ученики».
Тревожные размышления молодого Маяковского о порой
явно чрезмерном «подрессоривании» перед всем иностран­
ным только потому, что оно «не свое», а «заграничное», не
утратили, думается, своего значения и в наше время. Ибо
случается, к великому сожалению, что и сегодня кое-кому
сгоряча начинает вдруг казаться: в своем Отечестве проро­
ков нет!
Возвращаясь к юности Маяковского, заметим: далеко не
все те молодые писатели, художники, поэты, особенно не­
которые из футуристов — спутников Маяковского, с имена­
ми, с творчеством которых он в ту пору искренно связывал
судьбу будущего социалистического искусства, в дальней­
шем, в годы революции, оказались на той художественно­
гражданской высоте, которая поначалу связывалась с их
именами Маяковским и на которой утверждается он сам еще
в своей дооктябрьской поэзии.
И еще: в прошлом куда больше писалось и говорилось о
3-1001

66

Ю. Прокушев

футуризме Маяковского, влиянии на него западного «аван­
гарда», «негативном» отношении к классике и куда меньше
о народно-национальных истоках его поэзии; о том, что для
него даже в пору шумных футуристических выпадов против
классиков важнейшим была связь искусства с жизнью; что
не только его послеоктябрьское творчество, но и раннее —
дооктябрьское — рождено, в своей основе, революционной
действительностью и корнево связано с живым опытом оте­
чественной словесности.
В наши дни очевидна та объективная истина, что футу­
ристические «друзья» Маяковского — при всей шумной «за­
боте» о молодом поэте, носящей во многом саморекламный
характер, при всем том, что Маяковский, рассказывая позд­
нее о первых шагах в искусстве, отзывался о них благодарно
и благородно — были в творческой судьбе Маяковского яв­
лением во многом наносным.
Свободолюбивый мятежный вулкан чувств в душе Мая­
ковского пробудила прежде всего восставшая Россия — на ее
историческом октябрьском взлете.
«Россия — все: и коммуна, и волки, и давка столиц, и
пустырьная ширь, стоводная удаль безудержной Волги, обдорская темь и сиянье Кашир». Эти строки из стихотворения
«По городам Союза» помечены 1927 годом. Но и в еще более
далекие от нас предреволюционные годы молодой Маяков­
ский с гениальной прозорливостью радостно утверждал: «из­
менилась человечья основа России. Родились мощные люди
будущего». Сказано это было в 1914 году!
Поэт верит и убежден, что его Родина призвана сказать
миру высокое слово.
Вспомним: одна из ярчайших социальных дооктябрьских
поэм Маяковского «Война и мир» завершается картиноймечтой будущего согласия, дружбы народов, когда «каждая
страна пришла к Человеку со своими дарами». А во главе
свободных народов поэт видит свою Родину:
Чьих голосов мощь
в песне звончее сплеталась?!
Россия
сердце свое
раскрыла в пламенном гимне!

В наши дни эти стихи звучат пророчески-символично!

Дума о России

67

ПОЖАР СЕРДЦА

Это было

с бойцами,
или страной,
или

в сердце было
s моем.

Ныне много сделано для раскрытия художественного ми­
ра Маяковского. Поэт Октября — наш живой современник.
Вместе с тем, думается, что еще далеко не исследована до
конца поэзия Маяковского как величайшего социалистичес­
кого лирика, сумевшего впервые выразить стихом мир души
человека коммунистического завтра, рожденного эпохой Ок­
тября.
Сердце, душа истинно народного поэта всегда чутко улав­
ливают, «схватывают» стихом обострение конфликтов и про­
тиворечий своего времени, накал народного гнева, револю­
ционное дыхание эпохи.
Ощущением неминуемой близости революционных пере­
мен в России наполнено все дооктябрьское творчество поэ­
та, начиная с трагедии «Владимир Маяковский»: «...сейчас
родила старуха время огромный криворотый мятеж!» Шел
1913 год. Поэту двадцать лет!
«Встрясывают революции царств тельца...» Это 1916 —
1917 годы. Поэма «Человек».
А между ними поэмы «Облако в штанах» и «Война и мир».
Вспоминая позднее о начале работы в 1914 году над
«Облаком...», Маяковский рассказывал: «Чувствую мастер­
ство. Могу овладеть темой. Вплотную. Ставлю вопрос о теме.
О революционной».
Когда в середине пятнадцатого года поэма была завер­
шена, то ее свободолюбивый, революционный пафос, при­
умноженный во сто крат революционностью самого поэта,
его отрицанием буржуазного миропорядка, был очевиден
как для друзей, так и для врагов.
Не вымаливать себе счастье, а бороться за него, осозна­
вая свою историческую нравственную силу и справедли­
вость.
Бороться против ненавистного народу самодержавия, всех
его основ: «долой ваш строй», «долой вашу религию», «до­
лой ваше искусство», «долой вашу любовь».
Их ли смиренно просить:
«Помоги мне!»
3*

Ю. Прокушев

68

Молить о гимне,
об оратории!
Мы сами творцы в горящем гимне —
шуме фабрики и лаборатории.

Читая эти взрывчатые строки, проникнутые верой в си­
лы рабочего класса, в то, что за ним — будущее, невольно
вспоминаешь другие строки — бессмертного пролетарского
гимна: «Никто не даст нам избавленья: ни бог, ни царь и ни
герой».
Нет, не случайно царская цензура столь безжалостно
изуродовала поэму Маяковского, исключив из нее многие
строки и строфы (только после революции был напечатан
полный ее текст)!
И еще: читая «Облако...», вспоминаешь многие строки
стихов и поэм, созданных Маяковским после Октября сем­
надцатого года, и прежде всего «Хорошо!» и «Владимир
Ильич Ленин».
Вчера — четыре,
сегодня — четыреста.
Таимся,

а завтра
в открытую встанем,

и эти
четыреста
в тысячи вырастут.
Трудящихся мира
подымем восстанием.

или:
Мы не уйдем,
хотя

уйти

имеем
все права.
В наши вагоны,

на нашем пути,
наши
грузим

дрова.

Заметим при этом, что дело даже не в отдельных созвуч­
ных цитатах. Суть в общем революционном пафосе всей
поэзии Маяковского: и дооктябрьской, и особенно — после­
октябрьской; в монолитном единстве всей его поэзии, S це­
лостности личности.
Это единство, эту целостность не следует понимать
упрощенно-прямолинейно. Поэзия Маяковского — это стра­
стная, необратимая вера в революционный дух народа, в

Дума с России

69

коммунистическое будущее восставшей России. Вместе с
тем — это диалектическое понимание того, что борьба рево­
люционной России — первопроходца завтрашнего коммуни­
стического дня всего человечества — и героически радостна,
и сурово-многотрудна, а порой и трагически-драматична.
Уже в наши дни справедливо и мудро, в духе Маяков­
ского, было сказано выдающимся русским поэтом Василием
Федоровым:
Наше время такое:
Живем от борьбы
До борьбы.
Мы не знаем покоя,—
То в ноту,
То в крови наши лбы.
Ну, а если
Нам до ста
Не придется дожить,
Значит, было не просто
В мире
Первыми быть.

Но вернемся к поэме Маяковского. Он не случайно счи­
тал «Облако...» программной вещью. Этой поэме суждено
было стать во многом пророческой. Помните строки, в ко­
торых поэт говорит, что он видит «идущего через годы вре­
мени, которого не видит никто». За ними следуют строки,
которые по праву можно считать ключевыми ко всей поэме:
Где глаз людей обрывается куцый,
главой голодных орд,
в терновом венце революций
грядет шестнадцатый год.
А я у вас — его предтеча;
я — где боль, везде...
И когда,
приход его
мятежом оглашая,
выйдете к спасителю —
вам я
душу вытащу,
растопчу,
чтоб большая! —
и окровавленную дам, как знамя.

Душа поэта в его стихах. Весь смысл его деяний и выс­
шее счастье — в служении словом восставшему народу.
По существу, в «Облаке в штанах» определилась главная
тема всего творчества, всей поэзии Маяковского, всей его

Ю. Прокушев

70

строчечной сути — тема революции, точнее сказать, не те­
ма, а сама революционная новь, которая стала главным со­
держанием, главным героем стихов и поэм Маяковского, на­
чиная от «Облака...» и кончая поэмой «Во весь голос».
Заметим одновременно, что при всей кажущейся обособ­
ленности и даже исключительности «Облака в штанах» и
других ранних поэм Маяковского в русской поэзии, при всей
новизне образной плоти стиха, они глубинно связаны с гу­
манистическими традициями русской классической литера­
туры, ее народными истоками, трагедийным пафосом и ро­
мантической устремленностью, дерзкими поисками и откры­
тиями в области формы, стиля, языка.
Полагаем, что далеко не случайно великий русский жи­
вописец Илья Репин, слушая Маяковского, читающего «Об­
лако...», восхищаясь темпераментом поэта, сравнивал его с
великими русскими реалистами — «с Гоголем, с Мусорг­
ским».
Опять же, начиная с «Облака...», поэт столь настойчиво
ставит проблему революционного обновления нравственной,
этической, эстетической, социальной природы человека. Он
будет к ней возвращаться вновь и вновь, вплоть до последних
своих стихов и поэм.
Больше всего поэта тревожит то, что мешает человеку
стать человеком.
Как никто другой, Маяковский — народный поэт чувству­
ет бездуховность старого мира, где господствует волчий за­
кон ненависти человека к человеку, где одиночество, трагизм
бытия, отверженность от общества — удел сотен миллионов
униженных и оскорбленных, где ради наживы, ради облада­
ния богатством люди идут на любую подлость, где не услы­
шишь доброго слова.
Что говорить, и сегодня дефицит «ласкового, человечьего
слова» в мире — очевиден. Важно при этом подчеркнуть, что
Маяковский, предельно заостряя в свое время этот вопрос,
заботясь неустанно о том, чтобы «не обмелели наши души»,
чтобы «в прогрызанной душе золотолапым микробом» не
«вился рубль»,— был полон веры в человека, его будущее:
И он,
свободный,
ору о ком я,
человек —
придет он,
верьте мне,
верьте!

Дума о России

71

Обновление, возрождение души человека, души народа
поэт связывает с обновлением мира, революционным его
переустройством.
Именно такой поэт, с предельной социальной обнажен­
ностью души и сердца; поэт, с юных лет открыто связавший
свою судьбу с передовыми революционными идеями века, не­
истово мечтавший «делать социалистическое искусство»,
бескомпромиссно отвергавший мир буржуазного стяжатель­
ства и беззакония, где все покупается и продается, только
такой поэт мог сказать в дни крушения старого и рождения
нового мира: «Моя Революция».
Сказать радостно и открыто, и столь же радостно и от­
крыто начать работать на революцию стихом.
Ешь ананасы, рябчиков жуй,
День твой последний приходит, буржуй.

С этими стихами Маяковского матросы шли на штурм
Зимнего дворца. Тогда же в сердце поэта родились призыв­
ные строки «Левого марша», обращенные к революционным
морякам Балтики, а точнее, к восставшему народу:
Эй, синеблузые!
Рейте!
За океаны!
Или

у броненосцев на рейде
ступлены острые кили?!
Пусть,
оскалясь короной,
вздымает британский лев вой.
Коммуне не быть покоренной.
Левой!
Левой!
Левой!

Поставить открыто свой талант на «службу» революции;
поставить в те дни, когда многие русские интеллигенты му­
чительно размышляли: «Принимать или не принимать рево­
люцию»,— гражданский подвиг поэта.
В огне революционной России рождается новый человек.
Он потрясает поэта своим бескорыстным служением рево­
люции, высоким чувством долга перед Родиной и народом,
коммунистической убежденностью, нравственностью, совест­
ливостью, человечностью и добротой. Он становится глав­
ным героем стихов и поэм Маяковского. Душа этого героя все
время в движении, в развитии. Идя вместе с этим героем, ру­

Ю. Прокушев

72

ка об руку, по дорогам революционной России, поэт чувст­
вует себя причастным к великим свершениям на его родной
земле. И нет для него в жизни ничего дороже этого святого
чувства единства со своим народом, своей Отчизной:
...Землю,
которую

завоевал
и полуживую

вынянчил,
где с пулей встань,
с винтовкой ложись,
где каплей
льешься с массами,—
с такою
землею
пойдешь
на жизнь,
па труд,
на праздник
и на смерть!

В этих строках из «Хорошо!», как и во всей поэме, душа
народа — душа поэта. Они предельно едины. «Это было с
бойцами, или страной, или в сердце было в моем». Тут, как
говорится, ни убавить, ни прибавить. Все — точно, все —
правда. Чуткая поэтическая душа Маяковского отзывалась
на революционную новь России, на революционный порыв
души народа крылатыми строками бессмертных стихов.
Вспомним такие всенародно известные стихи, как «Рабо­
чим Курска...», «Рассказ Хренова о Кузнецкстрое...», «Това­
рищу Нетто...», «Мы не верим!», «Нашему юношеству»,
«Разговор с фининспектором о поэзии», «Послание пролетар­
ским поэтам», «Сергею Есенину», «Юбилейное», «Стихи о
советском паспорте», «По городам Союза», «Письмо Татьяне
Яковлевой», «Письмо... писателю Алексею Максимовичу
Горькому...», «Разговор с товарищем Лениным» и многие,
многие другие, чтобы сполна ощутить и почувствовать красоту
души лирического героя стихов Маяковского, его высокий
нравственный, моральный облик. С полным основанием мож­
но утверждать, что душа лирического героя — это душа на­
рода.
Лирический герой Маяковского становится героем нашей
эпохи, нашего времени. Он делал Революцию, защищал ее
в огненной буре гражданской войны за власть Советов; он
был верным сыном партии Ленина, ее надежным и стойким
солдатом; он, как сам поэт, хотел, чтобы «партия ему ве­
лела», чтобы «в дебатах потел Госплан, давая задания на

Дума о России

73

год»; он был великим патриотом II великим интернациона
листом; он поднял над миром святое Ленинское знамя сво­
боды; он беззаветно трудился, в холод и зной, на первых
коммунистических субботниках, воздвигал в далеких, необ­
житых краях завод-гигант, способный в «сотни солнц марте­
нами воспламенить Сибирь», и город-сад будущего; он протя­
гивал руку братской дружбы народам всего мира и был не­
примиримым к буржуазному Западу, к зарождающемуся в
Италии и Германии фашизму; он совершил свое «открытие
Америки», утверждая, что в будущем эта страна миллионе­
ров и небоскребов «может стать последним оплотом безна­
дежного буржуазного дела»; он отвергал «любовь», которая
продается и покупается, отвергал «любовь-служанку», меч­
тал о «любви-громаде»; он был непримирим к мещанству
«без рода и сословия», к «власти» вещей и денег, пресло­
вутому, живучему, как клоп, «вещизму» и к бездуховности,
убивающей в человеке, его душе и сознании все истинно свя­
тое и человеческое.
В наши дни, когда нравственные, моральные проблемы
обретают все большее значение и остроту, нам важно пол­
нее и зорче «разглядеть» Маяковского как величайшего со­
циалистического лирика. Он здесь — первопроходец мировой
поэзии XX века.
Первопроходец не только в лирике политической, соци­
ально-обнаженной, гражданской, в стихах о Революции, ее
героях...
Отвергая, еще в дооктябрьский период, «чирикающих»
буржуазных поэтов, которые, «рифмами пеликан, из любвей
и соловьев» выкипячивают «какое-то варево», Маяковский,
в лучших традициях русской и мировой лирической поэзии,
выступает как страстный певец и защитник подлинной люб­
ви, возвышающей и окрыляющей Человека.
И чувствую —
«я»
для меня мало.
Кто-то из меня вырывается упрямо.
АПо!
Кто говорит?
Мама?
Мама!
Ваш сын прекрасно болен!
Мама!
У него пожар сердца.

После революции в поэмах «Люблю», «Про это», во мно­
гих стихах тема любви становится заглавной.

Ю. Прокушев

74

Характерно в этом отношении стихотворение «Татьяне
Яковлевой». Поговорим о нем несколько подробней.
Удивительно, необычно начало стихотворного послания,
обращенного к любимой женщине. Вместе с тем оно харак­
терно для Маяковского, для которого все неотделимо от ре­
волюции, как в стихах, так и в жизни, в судьбе Родины и
судьбе каждого из ее сограждан.
В поцелуе рук ли,
губ ли,
в дрожи тела

близких мне

красный

цвет

моих республик
тоже должен пламенеть.

Адресат письма — действительно близкий для поэта че­
ловек:
Ты одна мне
ростом вровень,
стань же рядом
с бровью брови,
дай
про этот
важный вечер
рассказать
по-человечьи.

Но все не так просто. Отвергая сознанием, умом рев­
ность — «чувства отпрысков дворянских»,— поэт душой,
сердцем ревнует свою любимую к Парижу: «... не гроза, а
это просто ревность — двигает горами». Понимая, что рев­
ность может оскорбить любимую женщину, он стремится
успокоить ее, а вместе с тем сказать, что она для него зна­
чит, как дорога и близка:
Страсти корь
сойдет коростой,

но радость
неиссыхаемая,
буду долго,
буду просто
разговаривать стихами я.

И вдруг новый поворот глубоко личной темы. Как бы воз­
вращаясь к началу стихотворного послания, поэт взволно­
ванно говорит:

Дума о России

75

Я не сам,

а я ревную
за Советскую Россию.

Опять же, на первый взгляд, такое утверждение может
показаться, мягко говоря, несколько странным и неожидан­
ным. Ведь речь идет о глубоко личном, интимнейшем чув­
стве, о любви и ревности к женщине из России, оказавшейся
в силу обстоятельств далеко от Родины — в Париже. Но поэт
мечтает, чтобы любимая была с ним вместе именно в Совет­
ской России...
Ты не думай,

щурясь просто
из-под выпрямленных дуг.
Иди сюда,
иди на перекресток
моих больших
и неуклюжих рук.

Молчит любимая. Она пока остается в Париже. Поэт
один возвращается на Родину. Но сердцу — не прикажешь.
Вновь и вновь он с волнением вспоминает все, что было в
Париже. Он по-прежнему любит эту женщину. Он верит, что
в конце концов его любовь победит.
Не хочешь?
Оставайся и зимуй,

и это
оскорбление

на общий счет нанижем.
Я все равно

тебя
когда-нибудь возьму —

одну
или вдвоем с Парижем.

Открыть человека будущего. Это значит открыть и самого
себя, открыть, почувствовать реально это будущее в своей
душе и сердце. Так рождаются одни из лучших в нашей поэ­
зии стихи о любви Владимира Маяковского.

76

Ю. Прокушев

во весь голос
Делами, кровью,
строкою вот

этою,
нигде

не бывавшего в найме,—
я славлю
взвитое красной
ракетою
Октябрьское,
руганное
и пропетое,
пробитое пулями знамя!

Словно предвидя ту острейшую идейную борьбу, которая
вот уже полвека не затихает вокруг Маяковского, его бога­
тейшего революционного художественного наследия, нова­
торских традиций; словно предчувствуя, что одни после его
смерти будут «глубокомысленно» рассуждать, что время
«агиток» Маяковского прошло, а другие, объявив себя при­
верженцами «школы Маяковского», превратив, по сущест­
ву, эту «школу» в избранный камерный класс пишущих «ле­
сенкой», будут стремиться именем великого поэта оправдать
групповые интересы и пристрастия (вспомним в связи с
этим шумные выступления иных участников дискуссии о
поэзии Маяковского в начале 50-х годов); что найдутся и та­
кие «методисты-просветители», по рекомендации которых
на какое-то время из школьных и вузовских программ будут
исключены поэмы Маяковского «Хорошо!», «Владимир Иль­
ич Ленин»,— поэт Октябрьской революции, призванный и мо­
билизованный этой революцией на фронт «из барских садоводств» поэзии, решает сам рассказать потомкам «о време­
ни и о себе», рассказать во весь голос, с предельной откры­
тостью души и сердца:
Слушайте,
товарищи потомки,

агитатора,

горлана-главаря.
Заглуша

поэзии потоки,

я шагну
через лирические томики,
как живой
с живыми говоря.
Я к вам приду
в коммунистическое далеко

Дума о России

77

не так,
как песенно-есенепный провитязь.
Мой стих дойдет
через хребты веков
и через головы
поэтов и правительств.

И все

поверх зубов вооруженные войска,
что двадцать лет в победах
пролетали,
до самого
последнего листка
я отдаю тебе,
планеты пролетарий.

Так все масштабнее раскрывается замысел новой могу­
чей поэмы Маяковского, работу над которой, на самом взле­
те, трагически оборвала его смерть.
Судя по счастливо завершенному «Первому вступлению
в поэму», по обнаженным, до дна души, лирическим стро­
фам-наброскам ко второму вступлению, хотя бы таким фило­
софско-просветленным:
Уже второй. Должно быть, ты легла.
В ночи Млечпуть серебряной Окою.
Я не спешу, и молниями телеграмм
Мне незачем тебя будить и беспокоить.
Ты посмотри, какая в мире тишь.
Ночь обложила небо звездной данью.
В такие вот часы встаешь и говоришь
Векам, истории и мирозданью,—

поэме «Во весь голос» была уготована счастливейшая судь­
ба: стать одной из самых значительных и неповторимых
страниц бессмертного эпоса Октября.
Рабочего
громады класса враг —
он враг и мой,
отъявленный и давний.
Велели нам
идти
под красный флаг
года
труда
и дни недоеданий.
Мы открывали
Маркса
каждый том,

Ю. Прокушев

78
как в доме

собственном
но и без чтения

мы открывали ставни,
мы разбирались в том,

в каком идти,
в каком сражаться стане.

В разговоре с потомками поэта заботит и то, что являет­
ся особенно характерным для его времени, и то, что затра­
гивает непосредственно его судьбу, творчество, стихи.
Обеспокоен поэт и тем, как бы потомки, пусть из самых
добрых побуждений и устремлений, не подменили его мя­
тежный, драматически противоречивый, как сама жизнь, об­
раз иконописным ликом. Он знает, что в истории отечествен­
ной словесности подобное случалось, и — неоднократно.
Я люблю вас,
но живого,

а не мумию.
Навели
хрестоматийный глянец.

Вы,
по-моему,
при жизни
— думаю —

тоже бушевали.
Африканец! —

взволнованно-убежденно говорит Маяковский в своем дове­
рительно-сердечном обращении к Пушкину.
Сам он стремится взглянуть на окружающий его мир, на
действительность, с которой сталкивается повседневно, на
все, что им самим утверждалось, отстаивалось в поэзии,— су­
рово реалистично, без прикрас и «легенд», открыто глядя в
глаза правде жизни:
Потомки,

словарей проверьте поплавки:
из Леты выплывут
остатки слов таких,
как «проституция»,
«туберкулез»,
«блокада».
Для вас,
которые
здоровы и ловки,
поэт
вылизывал
чахоткины плевки
шершавым
языком плаката.

Дума о России

79

Нелегко давался Маяковскому этот поэтический героизм
будней:
И мне

агитпроп
в зубах навяз,
и мне бы строчить
романсы на вас —
доходней оно
и прелестней.
Но я
себя смирял,
становясь
на горло
собственной песне.

Высокое чувство революционного долга, гражданская зре­
лость, партийность творчества помогали Маяковскому пре­
одолевать неизбежные минуты тревожных раздумий и сом­
нений на многотрудном пути поэта-новатора, летописца Ок­
тябрьской эпохи. Они, эти сомнения, отступали прочь перед
сознанием непосредственной причастности к грандиозным
социалистическим преобразованиям России, бескорыстным
служением словом родине Ленина. Как никто другой, Мая
ковскпй имел полное право сказать — и современникам, и
потомкам:
Мне

и рубля

не накопили строчки,
краснодеревщики
не слали мебель на дом.
И кроме
свежевымытой сорочки,
скажу по совести,
мне ничего не надо.

Выше любых наград, любых похвал для Маяковского
признание нужности, полезности его поэтического слова —
революции Октября. Он вправе гордиться, что может сказать
о неповторимо-прекрасной судьбе своих революционных сти­
хов:
Пускай

за гениями
безутешною вдовой
плетется слава

в похоронном марше,—
умри, мой стих,
умри, как рядовой,
как безымянные
на штурмах мерли наши!

Ю. Прокушев

80

Не слава, не «бронзы многопудье» волнуют Маяковского
в настоящем и будущем. Нет! Поэта тревожит, что после его
смерти могут объявиться такие «очкастые» толкователи«профессора» его жизни и стихов, которые будут пытаться
«убедить» окружающих, что Маяковский «загубил» свой
талант, поставив его открыто на службу большевикам, ре­
волюционной борьбе российского пролетариата, что он стал
чуть ли не «жертвой» социализма, а к концу жизни, в пье­
сах «Клон» и «Баня», все больше якобы отходит от изобра­
жения нового человека. (Именно такую, с позволенья ска­
зать, «концепцию» явно клеветнического характера пыта­
лись выдвинуть в пятидесятые годы в статьях, посвященных
Маяковскому, американские «беспристрастные» исследова­
тели типа Р. Якобсона или И. Блейк.)
Свой знаменитый разговор с потомками поэт революции
завершает стихами, в которых окрыленно-дерзко, афористи­
чески емко выражена, гражданская сердцевина его поэзии,
ее наступательный, партийный пафос, новаторски-художественная суть. В наши дни эти строки Маяковского звучат
на редкость архисовременно и масштабно.
Мне наплевать
на бронзы многопудье,

мне наплевать
на мраморную слизь.
Сочтемся славою,—
ведь мы свои же люди,—
пускай нам
общим памятником будет
построенный
в боях
социализм.
Явившись
в Це Ка Ка

идущих
светлых лет,

над бандой
поэтических
рвачей и выжиг

я подыму,
как большевистский партбилет,
все сто томов
моих
партийных книжек.

Как было бы прекрасно и знаменательно, если бы, подобно Александру Прокофьеву, Александру Твардовскому,
Ярославу Смелякову, Сергею Васильеву, Борису Ручьеву,
Людмиле Татьяничевой, Василию Федорову, Егору Исаеву,

Дума о России

81

Валентину Сорокину и многим другим, каждый из наших
современных поэтов, наследуя и развивая традиции Маяков­
ского, мог бы с такой же гордостью и убежденностью, как
и поэт революции, сказать так о себе и своих стихах.
«Во весь голос» — это «Памятник» Маяковского, который
мы вправе сравнить, сопоставить со знаменитым пушкин­
ским. «Памятник» поэта, рожденного революционной Росси­
ей; поэта, который не просто описывал события эпохи, но сво­
им пророческим словом народного революционного поэта тво­
рил и утверждал социалистическую новь на русской земле.
До конца своих дней Пушкин для Маяковского остается
высочайшей нравственной и художественной вершиной в рус­
ской поэзии. Вспомним его исповедальное признание в люб­
ви к великому поэту России в стихотворении «Юбилейное»,
бесспорно одном из лучших, посвященных Пушкину в совет­
ской и мировой поэзии.
Говорят —
я темой и-н-д-и-в-и-д-у-а-л-е-н!
Александр Сергеич,

да не слушайте ж вы их!

Может,

я

один
действительно жалею,
что сегодня

нету вас в живых.

Мне
при жизни

с вами
сговориться б надо.
Скоро вот

и я умру
и буду нем.

После смерти
нам
стоять почти что рядом:
вы на Пе,

а я
на эМ...
Мне бы памятник при жизни
полагается по чину.

Заложил бы

динамиту

— ну-ка,
дрызнь!

Ненавижу

всяческую мертвечину!
Обожаю

всяческую жизнь!

82

Ю. Прокушев

Да, как и Пушкин, Маяковский, его поэзия — это сама
жизнь! Жизнь в ее вечном, неустанном борении добра и зла,
света и тьмы, радости и печали, рождения и смерти. Жизнь
в ее вечном обновлении и стремлении к совершенствованию,
в огненных всполохах народных восстаний и революций,
перестраивающих мир заново. По этому миру, охваченному
революционной Октябрьской бурей свободы, стремительно
и дерзко шагает полпред стиха «Ильичевой республики
Советов» — Владимир Маяковский.
И я,

как весну человечества,
рожденную
в трудах и в бою,
пою
мое отечество,
республику мою!

Эти солнечные стихи, наполненные верой в Россию ле­
нинскую, Россию Советскую, озаряют в памяти сердца про­
роческие пушкинские:
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сих,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

Пушкин — изначален для всех поэтов, мечтающих о сча­
стье и свободе народов; изначален в любви к России, вере
в ее будущее для всех нас — его соотечественников. Это пре­
красно чувствовал, понимал Маяковский. Его живой разго­
вор с «живым» Пушкиным в стихах -- убедительное тому
свидетельство. Маяковский настойчиво, по-своему, новатор­
ски шел вперед — к Пушкину, к гениальной «простоте» его
поэзии.
У Маяковского был абсолютный поэтический слух, позво­
ляющий ему заключать в словесную ткань стиха богатейшее
ритмическое многообразие русской речи, рождающееся в глу­
бинах народного языка, а точнее, народной души: радо­
стной и скорбной, удалой и печальной, озорной и задушев­
ной, веселой и пригорюнившейся, мужественно-сдержанной
и отчаянно-безоглядной, гордой и застенчивой...

Дума о России

83

Ритмическое богатство стиха Маяковского во многом оп­
ределяет симфонизм его поэзии, особенно крупных его со­
чинений, начиная от трагедий «Владимир Маяковский» и
«Облако в штанах» и кончая — «Хорошо!» и «Во весь го­
лос». Все они построены на разговорной интонации. Она ха­
рактерна для Маяковского, поэта, который более других
сознавал: «...улица корчится безъязыкая; ей нечем кричать
и разговаривать». Дать этой улице, то есть восставшему на­
роду, язык — задача, выдвинутая революцией перед поэ­
зией. Точнее, Октябрьская революция предельно эту задачу
обострила. Ибо русская поэзия со времен «Слова о полку
Игореве» и былинного эпоса и далее— Ломоносова, Дер­
жавина и, особенно, Пушкина, Лермонтова, Кольцова, Ни­
китина, Некрасова — постоянно решала, причем с огром­
ным успехом, эту новаторскую задачу. Она вся построена на
многоголосой разговорной интонации, ибо обращена сердцем
своим к народу. В народной жизни, в народном языке, в на­
родных песнях и русских былинах обретала она свою худо­
жественную силу и мастерство.
При этом русский стих, как живой организм, постоянно
развивался, обогащался интонационно, ритмически новыми
красками, новыми гранями, становясь все более подвижным,
все более приближаясь внешне к прозаической разговорной
речи, с прелестью ее, как заметил еще Пушкин, «нагой про­
стоты». Во многом именно эта «нагая простота» наполняла
стихи истинной поэтичностью и красотой.
Постижение «тайны» пушкинского стиха Маяковскому
было особенно важно. Он мечтал сложить стихи «годочков
этак на сто», такого гражданского накала, полетности слова,
чтобы можно было с законной гордостью «звенеть и хвас­
тать» таким стихом «перед временем, перед республикою,
перед любимой».
«Итожа то, что прожил», Маяковский по праву мог бы
сказать о себе по-пушкински: «Я памятник воздвиг себе
нерукотворный, к нему не зарастет народная тропа...»
Пушкин и Маяковский...
Для нас одинаково близки, дороги, современны эти две
неповторимо прекрасные духовные вершины России.
Каждый из них велик и бесконечно необъятен.
Каждый как океан поэзии, океан жизни.

84

10. Прокушев
ПРОМЕТЕП ДВАДЦАТОГО ВЕКА

Вечно будет ленинское

сердце

клокотать
у революции в груди.

Ноябрь 1918 года. Первая годовщина Октября... Россия
в огненном кольце врагов. На Западе все громче раздаются
«пророческие» голоса, вещающие о скором, неизбежном па­
дении в России большевистского правительства Ленина.
В те незабываемые, тревожные дни, наперекор всем этим
«пророкам», над миром прозвучали слова, полные глубочай­
шей веры в бессмертный ленинский гений, в будущее социа­
листической России: «Факел русской революции, освещаю­
щий весь мир, крепко держит Владимир Ленин»1.
Эти вдохновенные строки о Прометее XX века родились
тогда в сердце великого Горького.
«Пожарами землю дымя, везде, где народ испленен, взры­
вается бомбой имя: Ленин! Ленин! Ленин!.. Я в Ленине ми­
ра веру славлю и веру мою»,— утверждал вслед за Горьким
поэт революции Владимир Маяковский; утверждал в то вре­
мя, когда даже иным писателям-фантастам Россия виде­
лась лишь «во мгле», а человек, твердо решивший навсегда
освободить мир от рабства и нищеты,— «кремлевским меч­
тателем».
И Горький, и Маяковский, каждый по-своему, с юных
лет мечтали о человеке с большой буквы.
Каждый из них. своим путем шел к вершинам художест­
венной Ленинианы, которыми стали очерк «В. И. Ленин»
Горького и поэма «Владимир Ильич Ленин» Маяковского.
В них столько солнечного света, столько человеческой теплоты
и эмоциональной энергии, столько веры в торжество ком­
мунистического счастья, что чем больше их читаешь, тем
больше они захватывают, волнуют и покоряют своим рево­
люционным пафосом, великой правдой эпохи...
Июль 1982 года. Ульяновск. Родина Владимира Ильича
Ленина. Неоглядные волжские дали. На «Венце» — высоком
правом берегу могучей русской реки — величественно рас­
кинулся белокаменный ансамбль Ленинского мемориала.
Со всех концов света едут и идут сюда люди разных рас
и наречий, чтобы поклониться земле, ставшей колыбелью
жизни «самого человечного человека» планеты.
1 Горький М. Из обращения к народу и трудовой интеллигенции
29 ноября 1918 Г.//В. И. Ленин и А. М. Горький.— М., 1969. — С. 278.

Дума о России

85

Незабываемо дороги, неповторимы минуты, проведенные
мною в доме, где прошли годы детства Володи Ульянова.
Все здесь свято, все волнует необыкновенно, особенно скром­
ность быта, уклад жизни этой удивительной русской семьи.
Несколько часов счастливо длится эта памятная на всю
жизнь встреча с миром Ленина. Под конец оказываюсь в
праздничном, светлом, большом зале. Здесь звучит такой
родной и близкий голос Ленина, исполняются его любимые
музыкальные произведения, ставятся ленинские спектакли,
показываются художественные и документальные фильмы,
посвященные вождю революции.
— Давайте вместе с вами, — говорит, обращаясь ко мне,
«хозяйка» этого прекрасного зала, — посмотрим вашу кар­
тину «Разговор с товарищем Лениным». Этот фильм,— про­
должает она,— в нашем золотом фонде. С момента открытия
мемориала, в апреле тысяча девятьсот семидесятого года, мы
показываем его практически ежедневно: и в обычные, и в
праздничные дни.
Надо ли говорить, что в эти минуты переживал автор
фильма...
Гаснет свет в зале. Вспыхивает огромный экран... От края
до края океан... Живой, могучий, непокорный. Над ним бес­
крайнее небо. Мятежные громады-волны с ревом и грохотом
обрушиваются на скалы. Это пролог фильма о Человеке, ве­
ликом, как океан, и вечном, как это небо. Огромный, во весь
экран, выразительный ленинский портрет. На нем Ленин как
живой. За внешней строгостью сосредоточенного лица — го­
рение мысли, непрерывная напряженная работа светлого
ума. И еще: на этом портрете Лепин удивительно человечен
и прост.
Он, как вы
и я,

совсем такой же,

только,
может быть,
у самых глаз

мысли

больше нашего
морщинят кожей,
да насмешливей

и тверже губы,
чем у нас.

Чудесное лицо Ленина со знакомой лукавинкой прони­
цательных глаз. Все ближе он к нам, особенно его глаза,
добрые, с острым взглядом. Во взгляде этом: и ясность мыс­

86

Ю. Прокушев

ли, и душевная теплота, но прежде всего — воля, решитель­
ность, твердость духа.
Он земной,

но не из тех,
кто глазом

упирается
в свое корыто.

Землю

всю
охватывая разом,

видел

то,
что временем закрыто.

Маяковский выражает наши самые сердечные чувства, са­
мые сокровенные думы о Ленине. И мы видим все время Ле­
нина как бы глазами Маяковского, слышим все время его
взволнованное и искреннее слово о вожде революции:
Я знал рабочего.

Он был безграмотный.

Не разжевал
даже азбуки соль.
Но он слышал,
как говорил Ленин,

и он
знал — все.

Кремлевский кабинет Ленина. Полночь. Ленин работает.
Внимательный и сосредоточенный. Еще и еще раз тщатель­
нейшим образом проверяется и взвешивается предполагае­
мое решение. За окном чуть брезжит рассвет. Наконец-то
единственно верная и возможная линия борьбы и действия
найдена, путь к победе открыт...
Ни с чем не сравним титанический труд вождя револю­
ции:
Он

в черепе

сотней губерний ворочал,
людей

носил

до миллиардов полутора.
Он
взвешивал

мир
в течение ночи..

Мир полон кричащих контрастов и противоречий. Пожа­
ром мировой войны охвачены страны и континенты. Всюду
страдания людей. Всюду рабство и нищета. Но вот рожда­
ются идеи, вселяющие великую силу в сердца угнетенных,
зовущие их на последний и решительный бой:

87

Дума о России

— Всем!

Всем!
Всем это —
фронтам,

кровью пьяным,
рабам

всякого рода,
в рабство
богатым отданным,—
Власть Советам!
Земля крестьянам!
Мир народам!
Хлеб голодным!

На экране только Ленин. Напряженный, динамический
наклон всей его фигуры выразительно характеризует дейст­
венность, окрыленность ленинского слова, живой контакт
с аудиторией.
Должно быть,

под ним
проходят тысячи...

Лес флагов...

рук трава...
Я встал со стула,
радостью высвечен,
хочется — идти,
приветствовать,
рапортовать!

И кажется, что не Маяковский, а каждый из нас ведет
свой «разговор» с Лениным, каждый из нас, говоря словами
поэта, себя под Лениным чистит, «чтобы плыть в революцию
дальше».
Товарищ Ленин,
по фабрикам дымным,
по землям,

покрытым
и снегом,
и жнивьем,

вашим,

товарищ,
сердцем
и именем

думаем,
дышим,

боремся

и живем!..

Крупно — глаза Ленина. Они долго смотрят на нас с
экрана. Живые. Вечные. Бессмертные.

88

Ю. Прокушев

И вновь океан. Мятежный, великий, как мятежна и ве­
лика наша эпоха, осененная великими ленинскими идеями.
Эпоха, давшая начало самой человечной поэзии Советской
России, поэзия социалистического реализма. У ее истоков
стоят такие могучие первопроходцы — Владимир Маяков­
ский, Демьян Бедный, Александр Блок, Сергей Есенин.
Каждый из них сказал свое неповторимое слово о России
и революции, о великой правде Ленина.
1951-1983

ДВИЖУТСЯ, ДВИЖУТСЯ, ДВИЖУТСЯ,
ДВИЖУТСЯ...

Просты мои песни и грубы.
Писал я их, стиснувши зубы.
Не свирелью был стих мой —
трубой,
Призывавшей вас всех
на решительный бой.
Д. Бедный

Далекие тридцатые годы...
Кажется, все это было — только вчера. В памяти зримо,
одна за другой, встают живые картины нашей тогдашней
школьной жизни. Особенно незабываемы — уроки литера­
туры.
Это было похоже на какое-то волшебство: когда мы, ре­
бята с одной из московских рабочих окраин — заставы Ильи­
ча, буквально бредившие в ту героическую эпоху техникой,
авиацией, Арктикой, Магниткой, Днепрогэсом, Комсомоль­
ском-на-Амуре, Сталинградским тракторным, гордящиеся
постоянными пропусками на завод московских металлур­
гов — «Серп и молот», где проходили производственную
практику,— словно завороженные, затаив дыхание, слушали
яркие, запоминающиеся рассказы нашей учительницы лите­
ратуры Нины Осиповны Белинской о далекой эпохе декаб­
ризма и великом Пушкине, о музе «мести и печали» Некра­
сова, революционном романтизме Горького, октябрьской поэ­
зии Маяковского и Блока...
Уроки наши часто начинались с выразительного, запоми­
нающегося чтения учительницей прозаических отрывков или
стихов тех художников слова, с творчеством которых нам
предстояло радостное и доброе знакомство.

Дума о России

89

Так было и на этот раз. Поздоровавшись с классом, учи­
тельница начала читать необыкновенные стихи. Они были
непохожи на стихи, которые мы до этого слышали или чита­
ли. Они захватывали своей внутренней энергией, грозовым
дыханием эпохи:
Движутся, движутся, движутся, движутся,
В цепи железными звеньями нижутся,
Поступью гулкою грозно идут,
Грозно идут,
Идут,
Идут
На последний, на главный редут.
Из закоптелых фабричных окраин
Вышел на Улицу Новый Хозяин,
Вышел — и все изменилося вдруг:
Дрогнула, замерла Улица Главная,
В смутно тревожное впав забытье,—
Воля стальная, рабоче-державная,
Властной угрозой сковала ее:
— Это — мое!!
Улица эта, дворцы и каналы,
Банки, пассажи, витрины, подвалы,
Золото, ткани, и снедь, и питье,—
Это — мое!!
Библиотеки, театры, музеи,
Скверы, бульвары, сады и аллеи,
Мрамор и бронзовых статуй литье,—
Это — мое!!

Сильный, грудной голос заполнил весь класс. И было поч­
ти необъяснимо, откуда у такой на вид хрупкой женщины
(почти все ученики в классе по росту были выше своей учи­
тельницы) берется столько сил и энергии. Мы еще не осозна­
вали тогда, что «виной» этому прежде всего были сами сти­
хи и гражданская убежденность нашей мудрой наставницы.
Все это для нас, ее учеников, было огромным эмоциональ­
ным потрясением и, конечно же, подлинной «ездой в незнае­
мое».
Стихи продолжали звучать, нарастая, накатываясь на нас,
с каждой новой строфой, словно неодолимый девятый вал
Истории.
Снова...
Снова.
Бьет роковая волна...
Гнется гнилая основа...

so

Ю. Прокушев
Падает грузно стена.
— На!..
— На!..
— Раз-два,
Сильно!..
— Раз-два,
Дружно!..
— Раз-два,
В ход!!
Грянул семнадцатый год.

Казалось, автор отбрасывает, отсекает все, что может
затормозить движение стиха, развитие его главной мысли,
что может ослабить наше внимание, наше эмоциональное
соучастие в событиях, о которых он нам рассказывает.
Поэт немногословен предельно. Одно-два точно найден­
ных слова в строке, короткий, лаконично-выразительный,
взрывчатый диалог, напряженность и драматизм которого
нарастают с каждой повои репликой-строкой — и происходит
чудо — чудо поэзии.
— Кто там?
Кто там
Хнычет испуганно: «Стой!»
— Кто по лихим живоглотам
Выстрел дает холостой?
— Кто там виляет умильно?
К черту господских пролаз!
— Раз-два,
Сильно!..
— Е-ще
Раз!..
— Нам подхалимов не нужно!
Власть — весь рабочий народ!
— Раз-два,
Дружно!..
— Раз-два,
В ход!!
— Кто нас отсюдова тронет?
Силы не сыщется той!

Главная Улица стонет
Под пролетарской пятой!!

Надо ли говорить, что с той далекой поры, как-то само
собой, эти дерзкие, необычные стихи запомнились на всю
жизнь. Они запали в наши юные души, охваченные жаждой
подвига. Ведь наше поколение было не на шутку «огорчено»,
что родилось слишком поздно и не смогло участвовать в ре­
волюции...
Позднее, в разные годы, вновь и вновь доводилось возвра­

Дума о России

91

щаться к поэме Демьяна Бедного «Главная Улица», на­
блюдать, как живо слушают эту поэму другие — люди раз­
личных интересов, склонностей, поколений.
И каждый раз было очевидно, что эта во многом проро­
ческая поэма, запечатлевшая новаторски в художественных
образах, может быть впервые в мировой поэзии, столь впе­
чатляюще, увлеченно, столь исторически объемно, столь
завершенно в слове, ритме, интонационном звучании стиха
неукротимую, железную поступь миллионов униженных и
оскорбленных, вчера еще рабски бесправных и беззащит­
ных, а ныне, в дни революционного обновления мира, путь
которому открыл Великий Октябрь России,— по праву осоз­
нающих себя законными и единственными хозяевами
жизни, творцами-созидателями всех духовных и материаль­
ных ценностей человечества, не оставляла равнодушным
никого.
Ни тех, кому призывные стихи поэта помогали громить
врага на фронтах гражданской войны, ни тех, для кого все­
гда родной, понятной, близкой душе была знаменитая песня
Демьяна Бедного «Проводы», ставшая вскоре после своего
появления — народной, ни тех, кто когда-то впервые услы­
шал строки лиричнейших «Снежинок» — стихотворения,
ныне хрестоматийно-классического в поэтической Лениниане, ни тех, кто хорошо помнил, как задорно, по-боевому
зазвучала в народе в начале тридцатых годов песня о вои­
нах-героях Особой Дальневосточной армии, написанная
на стихи Д. Бедного — «Нас побить, побить хотели!». Бо­
лее того, даже и тех, кто больше тяготеет к «чистой» лирике,
огненные строки «Главной Улицы» не оставляли равнодуш­
ными.
Когда слушаешь или читаешь такие поэмы, как «Глав­
ная Улица», то как-то само собой светлеет душа, что-то вто­
ростепенное, случайное в жизни и твоей, и людей, тебя
окружающих, отходит, отодвигается незаметно на дальний
план.
Мы, наступая на нашу, на Главную,
Разве потом не катилися вспять?
Но, отступая пред силой неравною,
Мы наступали. Опять и опять.

Братья, всмотритесь в огни отдаленные,
Вслушайтесь в дальний рокочущий шум:
Это резервы идут закаленные.
Трум-ту-ту-тум!
Трум-ту-ту-тум!

92

Ю. Прокушев
Движутся, движутся, движутся, движутся,
В цепи железными звеньями нижутся,
Поступью гулкою грозно идут,
Г розно идут,
Идут,
Идут
На последний всемирный редут!..

За этими заключительными строками поэмы открывались
огромные исторические дали революционного обновления
мира.
«Главная Улица» имеет подзаголовок «1917—7/XI —
1922 г.». Ко времени ее создания Советская Россия прошла
пять самых трудных шагов по пути к коммуне. Страна толь­
ко-только начала становиться на ноги; возрождались разру­
шенные в годы войны города и села, фабрики и заводы, же­
лезные дороги и угольные шахты... Рабоче-крестьянская Рос­
сия садилась за парты ликбеза и рабфака...
Свои первые шаги делала и молодая советская поэзия.
Не было еще поэм «Владимир Ильич Ленин» и «Хорошо!»
Маяковского, поэм Есенина «Песнь о великом походе» и
«Анна Снегина». Лишь «Двенадцать» Блока, написанные
в 1918 году, стали своеобразной «точкой отсчета» эпоса
революции.
«Главная Улица» иным светом освещает весь путь Де­
мьяна Бедного. Такую эпически мощную поэму о револю­
ции способен был создать лишь художник, который, помимо
таланта, дара слова, прошел ленинскую школу в дооктябрь­
ской «Правде» и с первых дней Октября отдал свой талант
Советской России.
Революция выдвинула перед поэзией необычные задачи:
выразить коренные перемены в народном сознании, в мыс­
лях, думах, чувствах рабочих и крестьян России, поднявших­
ся на последний и решительный бой; раскрыть внутренний
мир нового героя эпохи — рядового защитника революции;
показать силу идей большевизма, поднявших народы России
на Октябрьский штурм. Герой поэзии Демьяна Бедного пер­
вых лет Октября — это человек новой, социалистической мо­
рали, одухотворенный идеями революционного гуманизма,
советского патриотизма, преданный великому делу коммуни­
стического преобразования мира.
Мы — пожара всемирного пламя,
Молот, сбивший оковы с раба.
Коммунизм — наше красное знамя,
И священный наш лозунг — борьба,—

Дума о России

93

гордо провозглашает поэт в стихотворении «Коммунистиче­
ская Марсельеза», которое было впервые напечатано 10 фев­
раля 1918 года в «Правде». Бедный посвятил его рабочекрестьянской социалистической армии. Написанное на мо­
тив «Марсельезы», оно стало популярной революционной
песней тех дней.
В 1918 году В. И. Ленин, беседуя с Демьяном Бедным
о «настроении фронтовиков», заметил, что в прошлом «рус­
ский человек» был «не охоч... воевать».— «Не охоч!» — со­
глашался Бедный, ссылаясь «на известные русские «плачи
завоепные, рекрутские и солдатские», собранные в книге
Е. В. Барсова «Причитания северного края».
По свидетельству того же Бедного, Ленин «живо заин­
тересовался» этой книгой. Ознакомившись с ней, он при но­
вой встрече убежденно сказал: «...Неохочее настроение надо
и можно, я думаю, преодолеть. Старой песне противопоста­
вить новую песню. В привычной своей, народной форме —
повое содержание. Вам следует,— продолжал Ленин, — в сво­
их агитационных обращениях постоянно, упорно, системати­
чески, не боясь повторений, указывать на то, что вот прежде
была, дескать, «распроклятая злодейка служба царская», а
теперь служба рабоче-крестьянскому, Советскому государст­
ву,— раньше из-под кнута, из-под палки, а теперь сознатель­
но, выполняя революционно-народный долг...» «Вот какую
идейную базу имела моя фронтовая агитация»,— подчерки­
вал позднее Демьян Бедный.
В годы гражданской войны, когда страна была в огнен­
ном кольце врагов, Демьян Бедный, часто находившийся на
фронте, направлял свой поэтический удар туда, откуда гро­
зила наибольшая опасность Советской Республике. Стихи
его были близки и понятны «человеку с ружьем» — крестья­
нину, рабочему, вставшему на защиту Октября. «...Мужиц­
кой закваски,— отмечал поэт, — во мне вдосталь... Я иду к
рабочему «от мужика».
Со стихами поэта па фронт уходили отряды Красной
Армии. Когда полчища Юденича подходили к Петрограду,
Бедный в тревожно-напутственном стихотворении «Револю­
ционный гудок» писал:
Гуди же, гудок! Всему миру поведай,
Что все мы умрем иль вернемся с победой!
«Вставай, поднимайся, рабочий народ!
Смертельный твой враг — у ворот!»

94

Ю. Прокушев

А сколько было создано Демьяном Бедным таких боевых
призывных стихов! Он обращался к самым разнообразным
жанрам: революционной песне, стихотворной повести, сати­
рическому фельетону, балладе, басне, частушке, эпиграмме,
стихам-письмам с конкретными адресатами и др.
Свыше сорока отдельных изданий произведений Демья­
на Бедного вышло в годы гражданской войны. Тираж их со­
ставил более полутора миллионов экземпляров.
Почти ежедневно в газетах «Правда», «Беднота» и мно­
гих других периодических изданиях появлялись произведе­
ния Бедного.
«Стихи Демьяна Бедного, — отмечал позднее Владимир
Маяковский,— это правильно понятый социальный заказ на
сегодня».
Скажем больше: то был «социальный заказ» Октябрьской
революции русской поэзии.
Его приняли всей душой и сердцем, встав открыто «на
сторону Октября», и честнейший «интеллигент из интелли­
гентов» — Александр Блок, и «мобилизованный и призван­
ный» революцией Владимир Маяковский, и певец Руси кре­
стьянской — Сергей Есенин, и многие молодые рабочие и
крестьянские поэты. Но ради истины скажем, никого не при­
нижая, не противопоставляя, что самым известным, народ­
ным поэтом эпохи гражданской войны был и навсегда оста­
нется в истории революционной поэзии — Демьян Бедный.
Нужны были и гражданская смелость, и творческое му­
жество, и высочайшая идейная убежденность, и понимание
революционного долга, и кровная связь с большевистской
партией, чтобы так по-рыцарски сражаться боевым словом
агитпоэзии с темными силами реакции, контрреволюции;
чтобы так по-рыцарски сносить досужие суждения, а то и
нескрываемую усмешку «критики строгой» относительно
«простоты» и «грубости» стихов поэта.
Еще в 1919 году, отвечая подобным «критикам» его поэ­
зии, Демьян Бедный в стихотворении «Просты мои песни»
с законной гордостью утверждал:
Просты мои песни и грубы.
Писал я их, стиснувши зубы.
Не свирелью был стих мой — трубой,
Призывавшей вас всех на решительный бой...

Не боялся я критики строгой:
Шел упорно своею дорогой.
С вами шел я, товарищи, с вами иду
И идти буду вместе... пока упаду!

Дума о России

95

Когда отгремели орудийные залпы гражданской войны,
в литературу, часто прямо с фронтовых рубежей, пришли
новые молодые поэтические силы.
Во весь голос в 20-е годы заговорили, каждый по-своему,
такие великие и разные поэты, рожденные революцией, как
Владимир Маяковский и Сергей Есенин.
Судьба Демьяна Бедного, особенно поэтическая в эти
годы, да и позднее — вплоть до победных майских дней
1945 года, когда перестало биться сердце поэта — рыцаря ре­
волюции, складывалась далеко неоднозначно.
Были годы, когда его поэзия незаслуженно замалчива­
лась, когда справедливая критика ряда неудачных произве­
дений Демьяна Бедного, явно односторонне рассматриваю­
щих наше далекое и близкое прошлое, переносилась чуть ли
не на все его творчество. Раздавались и весьма громкие го­
лоса, что время «агиток» Демьяна Бедного прошло. В этом
плане рассматривалось все творчество поэта, включая «Глав­
ную Улицу», стихи о Ленине, блестящее басенное, песенное
наследие Бедного, его стихотворную повесть «Про землю,
про волю...» — первое крупное поэтическое произведение о
Великой Октябрьской революции. Вместе с тем рапповская
критика, внеисторически оценивая творчество поэта, впада­
ла в другую крайность, выдвигая «лозунг» «одемьяниваIIия» всей советской поэзии.
Надо сказать, что самым строгим судьей своего талан­
та, своих стихов, как это и бывает с настоящим художни­
ком, был сам Демьян Бедный. Он неоднократно подчеркивал,
что создал «немалое количество разнокачественных сти­
хов». Еще в молодые годы, в начале своего творческого пу­
ти, он писал: «Не ахти какой талант я. Честный работник,
вот и все. Надо упорно бить в одну точку, в одну точку.
Народ давно подметил силу капли, подумайте — капли! —
которая долбит камень. Я — капля. Могучий поток — впе­
реди».
Решительно выступает Демьян Бедный и против попыт­
ки свести все многообразие поэзии к одному имени, к одной
поэтической школе. «Я думаю,— говорил он в связи с этим,—
что в таком большом саду, как литература нашего Советско­
го Союза, все певчие птицы могут свободно петь своим го­
лосом. Лишь бы пели то, что нам нужно. Лишь бы это были
наши певуны и наши песни. Лишь бы это были настоящие
певцы, без фальши... Я предвижу такой расцвет пролетар­
ской литературы, что мне просто совестно говорить об
«одемьянивании».

96

Ю. Прокушев

Хотелось бы подчеркнуть, что Демьян Бедный был не
только знатоком богатейших художественных сокровищ уст­
ной народной поэзии, русского фольклора, не только смело
в своей агитпоэзии обращался к различным его формам: от
былинно-эпической до частушечно-игровой и плясовой; не
только наследовал, развивал, обогащал народные традиции
Некрасова, Кольцова, Никитина.
Для него, как каждого истинного поэта России, недосяга­
емой художественной вершиной, великим учителем в слово,
в служении народу всегда оставался бессмертный Пушкин.
Еще в 1918 году в стихотворном «Предисловии к поэме
А. С. Пушкина «Гавриилпада» Демьян Бедный писал:
Друзья мои, открыто говорю,
Без хитростных раздумий и сомнений:
Да, Пушкин — наш! Наш добрый, светлый гений!
И я ль его минувшим укорю?
Ему чужда минувшей жизни мерзость,
Он подходил с насмешкой к алтарю:
Чтоб нанести царю земному дерзость,
Он дерзко мстил небесному царю.

Пусть будет свят для вас завет пророка,
Рукой врагов сраженного до срока,
И пусть его разбитой лиры глас
Ободрит вас в тревоги жуткий час!
Меня ж, друзья, прошу, не обессудьте
И, отдохнув за пушкинским стихом,
Таким простым и мудрым, позабудьте
О «предисловии» плохом.

Волнует Демьяна Бедного по-настоящему н то обстоя­
тельство, что «пролетарские поэты» еще не сложили достой­
ной песни о герое нашего времени — «пролетарском рыца­
ре» — борце за свободу; такой песни, «которая могла бы пе­
рекликнуться с пушкинской песней»...
Непреложный принцип историзма, партийности и народ­
ности — вот на что, прежде всего, опирается Демьян Бед­
ный, чем незыблемо руководствуется, когда рассматривает и
оценивает творчество поэтов революции и гражданской вой­
ны, включая и произведения, созданные им самим.
Так было и на Первом съезде советских писателей в
1934 году, когда в острой дискуссии о современной поэзии
Демьян Бедный произнес яркое слово в защиту «грохотав­
ших» поэтов революции: «Они — прежде всего бойцы. Для

Дума о России

97

них поэзия не «двух соловьев поединок». Они своими стиха­
ми участвуют в классовой борьбе, в поединке двух миров.
Вся моя тематика, все то бесконечное количество форм, ко­
торым я пытался пользоваться, посвящены исключительно
этому поединку... Я, как чернорабочий, не брезговал в рабо­
те никакой темой. Все шло на потребу времени и действия.
В 20 томах моих стихов не ищите филигранных шедевров.
Агитационное мастерство имеет свои законы. Агитатор бро­
сает во вражеский стан не розы, а разрывные снаряды...»
Он же, Демьян Бедный, справедливо и мудро утверждал,
что «мастерство самое высокое может оказаться пустым, а то
и вредным мастерством у того писателя, который безогово­
рочно, честно и горячо не поставит свое искусство на слу­
жение тому великому делу, которое называется — пролетар­
ской революцией».
Не забывать бы нам об этом главном в наших сегодняш­
них разговорах и дискуссиях о мастерстве, новаторстве и
традициях современной поэзии. Конечно, иное — время,
иные — песни. Но опыт, традиции поэзии эпохи Октября,
творчества Демьяна Бедного для нас сегодня бесценны преж­
де всего активным служением словом, стихом великому де­
лу социалистического обновления и переустройства мира.
В творческой судьбе каждого настоящего большого поэта
бывают незабываемые дни духовного подъема и единения с
народом, когда он чувствует, что голос его отзывается могу­
чим эхом в народной душе, когда он видит, как с его стиха­
ми на устах люди смело идут на бой, на труд, на подвиг и
на смерть.
Потом, иногда еще при жизни поэта, на смену ему вме­
сте с новым поколением приходит новый поэт, в чьих сти­
хах с особой силой начинает звучать дыхание новой эпохи.
И вот уже этот новый поэт становится властителем дум сво­
его времени.
Так из поколения в поколение, из эпохи в эпоху переда­
ется поэтическая эстафета жизни. И мы, благодарные чита­
тели, всегда с признательностью думаем о тех поэтах, кото­
рые сквозь бури и грозы истории, как вечный огонь, пронес­
ли неугасимый факел свободы и правды жизни.
1957-1983
4-1001

98

Ю. Прокушев
РОЖДЕННЫЕ ВРЕМЕНЕМ
И в песне пламенной, свободной
И наши песни прозвучат.
Филипп Шкулев

Вклад Маяковского, Бедного,
Блока, Есенина в поэзию Октября весом и зрим. С их име­
нами прежде всего связано ее развитие. Но ведь и самые вы­
сокие горные вершины имеют подступы. Есть они и в поэзии
Октября. Возьмем творчество рабочих поэтов.
Если не с предвзятым мнением, а объективно, кон­
кретно и всесторонне рассмотреть стихи таких рабочих поэ­
тов, как Е. Нечаев, Ф. Шкулев, А. Поморский, М. Герасимов,
В. Александровский, В. Кириллов, В. Казин, Н. Полетаев и
другие, то станет очевидным их важный и значительный
вклад в поэзию Октября.
Вспомним, как А. М. Горький внимательно относился
к творчеству рабочих и крестьянских поэтов, какую боль­
шую работу провел он по подготовке сборника стихов и
рассказов пролетарских писателей, изданного в 1914 году
с его предисловием. Обращаясь в нем к читателям и писате­
лям-рабочим, М. Горький отмечал: «Написанная вашими
товарищами, эта книжка — новое и очень значительное явле­
ние в вашей трудной жизни: оно красноречиво говорит о рос­
те интеллектуальных сил пролетариата. Вы, разумеется,
прекрасно понимаете, что для писателя-самоучки написать
маленький рассказ неизмеримо труднее, чем для профессио­
нального литератора роман в двадцать листов...
Но, несмотря на все эти трудности, вы, мне думается,
все-таки можете сказать, не кривя душою, что этот ваш сбор­
ник интересен; вам есть чему порадоваться, и — кто знает
будущее?— возможно, об этой маленькой книжке со временем
упомянут как об одном из первых шагов русского пролета­
риата к созданию своей художественной литературы...
Я крепко убежден, что пролетариат может создать свою
художественную литературу...»
В 1918 году под редакцией М. Горького, А. Сереброва,
А. Чапыгина издательство «Парус» выпустило второй сбор­
ник произведений пролетарских писателей.
Один из рабочих поэтов в своем стихотворении, впервые
напечатанном еще в «Правде» в 1912 году, а затем в первом
сборнике пролетарских поэтов, так писал о значении их твор­
чества для будущего:

Дума о России

99

Еще неведомой тревогой
Полна восторженная грудь,
Еще вдали чертою строгой
Едва наметился наш путь.
Но будет миг — порыв созреет,
Заблещет солнцем наша цель —
Поэта мощного взлелеет
Рабочих песен колыбель.
И он придет, как вождь народный,
Как бури радостный раскат.
И в песне пламенной, свободной
И наши песни прозвучат.

Главные достоинства стихотворений рабочих поэтов —
в беззаветной вере их авторов в то, что социалистическое пере­
устройство мира неизбежно, в восторженном принятии ими
Октябрьской революции, в прославлении рабочего человека —
творца жизни, свободного труда, силы коллектива. На заре
пролетарской литературы, в 1906 году, старейший рабочий
поэт .Филипп Шкулев в стихотворении «Кузнецы», которое
по праву может быть названо первым поэтическим манифе­
стом рабочих поэтов России, вдохновенно писал:
Мы кузнецы, и дух наш молод,
Куем мы к счастию ключи!..
Вздымайся выше, тяжкий молот,
В стальную грудь сильней стучи!
Мы светлый путь куем народу,
Мы счастье родине куем...
В горне желанную свободу
Горячим закалим огнем.

Октябрьская тема в творчестве рабочих поэтов прежде
всего раскрывается в стихах, воспевающих труд, ростки но­
вого в заводской жизни и показывающих, как революция
меняет отношение человека к труду. Есть в этих стихах и ри­
торичность, и описательность, когда больше внимания уделя­
ется изображению производственных процессов, а чувства,
мысли рабочего человека, чей труд был раскрепощен Октяб­
рем, порой едва слышатся, едва уловимы. Об этой слабой сто­
роне стихов рабочих поэтов в прошлом говорилось более чем
достаточно и не всегда с чувством меры. Так случилось, на­
пример, с «Песнью о железе» М. Герасимова, строки из ко­
торой
В железе есть чистость,
Призывность, лучистость
Мимозно-нежных ресниц...—

100

Ю. Прокушев

в свое время неоднократно упоминались как неудачные.
Однако в этом же стихотворении есть и другие строчки (на­
чальные), которые показывают, что поэта волновала в желе­
зе не только лучистость:
В железе есть стоны,
Кандальные звоны
И плач гильотинных ножей;
Шрапнельные пули
Жужжаньем плеснули
На гранях земных рубежей.

Да и кроме «Песни о железе» у М. Герасимова есть сти­
хотворения, воспевающие свободный труд и преображенного
им человека.
Огнем труда сердца согреты,
Все мускулы волнует дрожь,
Как ветерок горячим летом
В полях животворящих рожь.

Каждый из рабочих поэтов вносит свою посильную лепту
в разработку темы труда в поэзии Октября.
Старейший из них Е. Нечаев в стихотворениях «Гу
док» (1919 г.), «Утро» (1920 г.) рассказывает о труде рабо­
чего при царизме и после победы революции.
О том, что борьба за свободу неотделима от борьбы за труд,
рассказывает в своих стихах их цикла «Октябрь» поэт
В. Александровский:
Борьба и Труд всегда и всюду с нами.
О, эти смуглые от солнца близнецы!
Они кричат стальными голосами
О светлой радости во все концы.

В лирическом, сердечном стихотворении «Кузница при
дороге» поэт создает запоминающийся образ сельского куз­
неца Игната, который «всю мужицкую соломенную волость...
держит под железным молотком».
Многие и сегодня помнят чудесные стихи Василия Кази и а
«Живей, рубанок, шибче шаркай», «Стучу, стучу я молот­
ком», «Каменщик», «Мой отец простой водопроводчик» и
др. Их в свое время можно было встретить в любой школьной
книге для чтения.
Пафос труда в лучших стихах рабочих поэтов озарен све­
том идей коммунизма.
В 1919 году Ф. Шкулев создает одно из своих лучших
произведений — «Я коммунист».

Дума о России

101

Романтический образ героя этого стихотворения был для
поэзии революции по-настоящему новаторским.
Коммунист в стихотворении Шкулева — это человек бога­
тырского душевного склада, несгибаемой воли, крылатой
мечты, патриот своей Родины. Высшая цель жизни для него
в служении народу.
Люблю мозолистые руки.
Орлиный взгляд и смуглость щек,
Металла звон, свирели звуки,
В союзе плуг и молоток.
Народа труд я воспеваю.
На свете труд, как солнце, чист,
Богатство, леность презираю...
Я коммунист, я коммунист!

Творчество рабочих поэтов, особенно их смелое обращение
к теме труда, оказало в годы революции влияние на развитие
всей поэзии. Бесспорно, было оно далеко не всегда равноцен­
ным и проявлялось не всегда одинаково. Но при всем том оно
вносило в поэзию Октября живую и благотворную струю.
Поэзия эпохи Октября — это могучий стремительный
поток, вбирающий в себя и творчество крупнейших поэтов
революции, и стихи рабочих поэтов, и произведения кресть­
янских поэтов. Лучшие стихи, созданные крестьянскими поэ­
тами П. Орешиным, А. Ширяевцем и другими в годы рево­
люции, открывают перед читателем еще одну грань поэзии
первых послеоктябрьских лет.
Отречемся от старого мира,
Ненавистного мира царей...
Да не будет иного кумира,
Кроме воли родимых полей.

Эти строки из песни П. Орешина «Крестьянская» отчет­
ливо передают настроения крестьянской поэзии эпохи Октяб­
ря. Русская деревня, разбуженная громом пролетарской рево­
люции, отбросив вековое смирение и христианскую покор­
ность судьбе, поет теперь иные песни.
Воспевание вольного дня родной русской земли, «где
рабство навеки упало» и где «восходит солнце торжест­
венных дней», мечта о том, что «хорошо бы сохой распахать
все просторы свободной земли!», взволнованный, смелый
призыв к пробуждению народных сил: «Русь, вставай! До­
вольно муки! Нет ни тюрем, ни оков!» — все это составляет
идейно-художественные достоинства лучших произведений
крестьянских поэтов.

102

Ю. Прокушев

*

*

*

Революция, полная поэзии народного героизма и суровой
романтики, вдохнула «живую душу» в русскую литературу.
«Только Октябрь, освободивший искусство от работы на
брюхастого, выцилиндренного заказчика, дал фактическую
свободу искусства»,— писал вскоре после революции Вла­
димир Маяковский.
Рост сил молодой советской литературы, ее становление
происходили в условиях острейшей идейной борьбы.
Отношение к Октябрьской революции и молодой Со­
ветской Республике определяло в это напряженное героиче­
ское время общественную позицию писателя, содержание его
произведений, творческое лицо художника. В годы революции
происходит резкое идейно-политическое размежевание писа­
телей.
История поэзии Октября являет поучительный пример
того, к чему приводит художника противопоставление своего
поэтического «я» народной жизни, новым, передовым обще­
ственным идеям своей эпохи. Именно в годы революции с осо­
бой силой обнаруживалась вся беспочвенность, поэтическая
худосочность и безжизненность различных декадентских те­
чений, возникших в русской литературе в дореволюционное
время. И это хорошо понимали те из буржуазных писателейинтеллигентов, которые в дни Октября нашли в себе силы
и мужество «зачеркнуть страницы старого бытия» и обратить
свой взор к восставшему народу.
Таков был путь В. Брюсова, который, подобно А. Блоку,
перешел на сторону Октября.
«Переворот 1917 года,— писал В. Брюсов,— был глубо­
чайшим переворотом и для меня лично: по крайней мере,
я сам вижу себя совершенно иным до этой грани и после
нее».
Свое отношение к октябрьским событиям В. Брюсов хо­
рошо выразил в стихотворении «Я вырастал в глухое время».
Мне видеть не дано, быть может,
Конец, чуть блещущий вдали,
Но счастлив я, что был мной прожит
Торжественнейший день земли.

В 1919 году В. Брюсов вступил в Коммунистическую
партию и в дальнейшем стал одним из видных деятелей совет­
ской культуры.
Анализируя в 1922 году состояние современной русской
поэзии и говоря о судьбах декадентских течений и творчест­

Дума о России

103

ве поэтов — символистов, акмеистов, футуристов, продолжав­
ших и после победы Октябрьской революции оставаться на
своих старых позициях, В. Брюсов отмечал, что «за это пяти­
летие правые течения поэзии показали свое полное бессилие».
Символисты постепенно сходили со сцены. Вышедшие из сим­
волизма акмеисты оказались вне основного русла литерату­
ры, оставшись в стороне служителями «чистого искусства».
В,Брюсов высказывает в своей статье ряд проницатель­
ных замечаний по поводу стихов отдельных поэтов. Так,
говоря о К. Бальмонте, он отмечает, что «книжки его стихов,
вышедшие в революционные годы, прямо оскорбляют убоже­
ством содержания и формы, отсутствием даже проблесков
какого-то яркого дарования».
Те из русских художников, для которых всегда глав­
ным в их творчестве было не собственное страдание или лич­
ное благополучие, а судьбы Родины и народа, открыто привет­
ствовали революцию, находя каждый свой путь к великой
правде Октября.
С особое силой этот объективный исторический процесс
сближения литературы с революционной действительностью
проявился в первые годы Октября в поэзии, ибо, по справед­
ливому замечанию Горького, подлинный поэт — всегда эхо
мира, а не только нянька своей души.
Эти годы ознаменовались таким стремительным и пре­
красным поэтическим взлетом народного духа, такой неуга­
симой верой художников, вставших на сторону революции,
в несокрушимость поступи освобожденного народа, в будущее
России, таким тесным единением боевого слова с деянием
рабочих и крестьян, перестраивающих мир, таким необыкно­
венно смелым вторжением поэзии в гущу повседневных дел
и событий, что поэзия эпохи Октября всегда останется одной
из незабываемых и волнующих страниц в истории советской
литературы. Новаторский дух поэзии Октября — и в новом
ее герое — восставшем народе, творце и хозяине жизни, и в
оптимистическом пафосе, и в революционном гуманизме, и в
новой художественной форме, и в подлинной массовости, ког­
да, не будучи больше забавой «верхних десяти тысяч», поэзия
стала служить миллионным массам трудящихся.
Поэзия Октября формировалась и развивалась под бла­
готворным влиянием великих ленинских идей. Коммунисти­
ческая партия, претворяя в жизнь ленинский принцип пар­
тийности литературы, всемерно способствует росту советской
поэзии, сближению ее с жизнью, революционной борьбой
пролетариата.

104

Ю. Прокушев

«Поменьше политической трескотни, — писал Ленин
в июне 1919 года в работе «Великий почин»,— побольше вни­
мания самым простым, но живым, из жизни взятым, жизнью
проверенным фактам коммунистического строительства —
этот лозунг надо неустанно повторять всем нам, нашим писа­
телям, агитаторам, пропагандистам, организаторам и так да­
лее»1.
Этот ленинский призыв к активному вторжению писате­
лей в жизнь, к участию в коммунистическом созидании стал
одним из важнейших принципов партийного руководства
литературой.
В ленинских идеях, в партийном руководстве поэзия
Октября обрела окрыляющую силу.
Партия, В. И. Ленин в эпоху революции решительно от­
стаивали принципы реалистического искусства как от ультра­
левых пролеткультовских «теорий», так и от нападок на
реализм различных декадентских школ и школок, кричав­
ших на всех перекрестках о «свободе творчества» и «нова­
торстве».
Бой за сердца людей труда, за то, чтобы эти сердца были
всегда наполнены революционной энергией, бой, который
вели на заре Советской власти поэты Октября, ныне продол­
жают их достойные наследники — писатели многонациональ­
ной советской литературы.
Поэзия Октября для нас не только неповторимая героиче­
ская страница истории революционного искусства. Она глу­
боко современна. Ныне, когда идет буквально всенародный
разговор о месте поэта в рабочем строю, об активном втор­
жении литературы в жизнь, о непримиримости художника
социалистического реализма к формалистическому штукар­
ству, о традициях и новаторстве, мы вновь и вновь обраща­
емся к животворному опыту поэзии Великого Октября.
1957

'Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 39.— С. 13.

3

На генеральном перекрестке истории
ДОРОГА НА ОКЕАН

Нам, которые голыми руками
разворотили свою темницу и вырва­
лись на простор Океана, ничего
не страшно.
Л. Леонов

Мир художника... Это всегда
чудо — мир истинного художника, чудо нашего земного
бытия. Каждый раз вы испытываете чувство духовного, нрав­
ственного обновления, когда впервые открываете для себя
этот мир, воссозданный полетом дерзкой мысли и фантазии.
Он каждый раз нов, прекрасен и неповторим, как сама жизнь.
Мир этот раскрывает перед нашим взором героические дали
истории, наше прошлое, а вместе с тем и наш сегодняшний
день. Он помогает нам лучше познавать самих себя, любить
добро и ненавидеть зло; он пробуждает нашу мысль и форми­
рует нашу духовность. С особой силой мир книг великих
художников пробуждает в наших сердцах животворное чув­
ство Родины и верности гуманистическим идеалам свободы
и социальной справедливости.
Из этих неповторимых миров — миров великих художни­
ков слова — складывается безграничная Вселенная Челове­
ческого Духа.
Таков художественный мир гениальных творцов русской
классики XIX века Пушкина и Гоголя, Толстого и Достоев­
ского; таков мир художников, рожденных революционной
действительностью XX века — Горького и Маяковского,
Есенина и Шолохова. Таков мир и великого писателя наших
дней Леонида Максимовича Леонова.
Леонид Леонов — художник, творчество которого озарено
истинным поэтическим вдохновением и прозрением. Только
могучей поэтической душе под силу такие откровения, как
его слово о Русском лесе. Уже в самом начале слово это звучит
подобно древней Бояновой песне, перенося нас, читателей,

106

Ю. Прокушев

ко времени зарождения нашей национальной самобытности.
«Всем вам знакомо громадное время детства, когда день
длится вечность и, как ни тратишь его на чудесные путе­
шествия и открытия, все еще остается вдесятеро!
Как бы необъятная ширь простирается тогда перед ре­
бенком, и, кажется, никаких крыльев не хватает долететь
до ее края... Так было и на заре русских, когда после пяти­
вековой стоянки на Карпатах единое дотоле славянское пле­
мя растеклось оттуда на четыре стороны света; наши избрали
восток. Однажды смолкло все: скрип повозок, плач младен­
цев, мычание волов,— и предки наши в последний раз с орли­
ной высоты глядели в необозримое, тонувшее в утренней дым­
ке, пространство впереди...
Только песни боянов да прозорливость стариков прови­
дели там, в синеве горизонтов и тысячелетий, череду велича­
вых событий, начавшихся созданием России...
Наверное, это случилось утром и в начале лета, когда особо
приманчива наша страна.
И справа, вперемежку с дубравами, открывалась степь,
лоснившаяся по ветру сытой и буйной травой, а налево тол­
пился бескрайний бор, почти тайга... Потом прапращур Свя­
тослава подал знак — и племя, как пламя, хлынуло вниз,
затопляя пустынные предгорья. Так, тысячами тяжких, же­
лезом обитых колес была начертана первая строка нашей
истории. Возможно, то утро длилось век, но все правдопо­
добно в неизвестном...
...Отсутствие естественных преград определяет их стрем­
ление к единству, вернейшему залогу общеславянской не^
зависимости. Отдаленность чужой и разрушающей цивили­
зации заставит их создать свою — блистательную и непохо­
жую на другие... В жарких схватках со степняками, защи­
щая молодую государственность, они закалят свою доблесть
и не менее прославленную выдержку. Так начались мы».
По своей патриотической устремленности, по страстному
призыву к соотечественникам хранить память о прошлом
ради будущего земли Русской, по неустанной, пронзительной,
думе о благе народном и благополучии Отечества, связанных
с дальнейшей судьбой Русского леса — величайшего нацио­
нального богатства; по дерзко ошеломляющей образной плоти
и мощи художественного прозрения, когда по авторской
воле перед взором зримо возникают живые картины герои­
ческой истории, возникают столь явственно, что ты как бы
становишься их непосредственным соучастником,— по всем
этим эстетическим параметрам и творческим импульсам

Дума о России

107

пророческое леоновское слово о Русском лесе воскрешает в
памяти образы бессмертного «Слова о полку Игореве».
В книгах Леонида Леонова — удивительно объемное чув­
ство времени, чувство исторической перспективы. Отсюда
почти сверхфантастический и вместе с тем такой реальный,
вплоть до мельчайших частностей и деталей, «загляд» и в
прошлое, и на века — вперед, в эпохи отдаленных будущих
социалистических цивилизаций всей нашей планеты. Доро­
га в это будущее, дорога на Океан, видится ему и в великих
радостях, и в своих немалых преодолениях.
Причем и память о прошлом, и прозрение будущего пи­
сателю необходимо в первую очередь для наиболее полного
выявления и образного раскрытия тех узловых, переломных
классовых, социальных, психологических конфликтов и пот­
рясений, которые были столь характерны для России эпохи
Великого Октября, памятуя при этом, что революция — про­
должается, а «наши силы — от революции». Так каждый из
романов Леонида Леонова, будь то «Барсуки» или «Вор»,
«Соть» или «Скутаревский», «Дорога на Океан» и, особен­
но, «Русский лес», буквально вторгался в самую гущу
острейших социальных событий, классовых столкновений,
проблем, связанных с гражданской войной, нэпом, судьбой
интеллигенции в революции, индустриализацией страны,
рождением нового, социалистического отношения к труду, на­
чалом научно-технической революции, сохранением природы
и памятников прошлого. Одним словом, мир, воссозданный
Леонидом Леоновым, во всех его книгах многомерен, сло­
жен, противоречив. Однако равнодействующая всех произ­
ведений писателя, будь то его романы или повести, рассказы
или пьесы, киносценарии или публицистика, всегда устрем­
лена в океанские глубины человеческого сознания, всегда
подчинена тонкому художественно-психологическому анали­
зу человеческой души, и прежде всего становлению характера
человека нового, социалистического мира, которому на пути
к этому новому миру не только приходится ценой огромных
усилий в борьбе перестраивать старый мир, но — главное —
перестраивать, перевоспитывать себя, свою мораль, свое ми­
ровоззрение, свою психологию и быт.
Леонид Леонов — один из тех современных русских пи­
сателей, которые как личность, как художник и гражданин
наиболее полно в своем творчестве выражают могучий ин­
теллект русского народа, его безграничные мыслительные
горизонты, его дерзкий, живой, добрый ум — ум, способный
зритъ через века, чуждый национальной замкнутости и ог

108

Ю. Прокушев

раниченности, отвергающий любые схоластические догмы и
суждения.
Мир Леонова — это всегда раскованный, подвижный мир,
в котором безраздельно господствуют смелые, передовые
идеи и мысли. Они-то для Леонова — художника и есть пер­
вооснова образной плоти его книг.
Для Леонова процесс творчества, создание новых книг —
это прежде всего до одержимости настойчивый поиск истины
им самим как художником; поиск наиболее оптимальных и
убедительных ответов на те острейшие, животрепещущие,
подчас глобальные вопросы, которые выдвигает перед писа­
телем сама жизнь, время, эпоха.
Леонид Леонов как художник складывался и формировал­
ся в те годы, когда «создавались черновики будущей истории
эпохи. С ними,— подчеркивает писатель в своем романе
«Дорога на Океан»,— торопились, пока жили ее непосред­
ственные участники. Разделами сюда входили фронты, за­
воды и восстания — все, вокруг чего объединялись боевые и
творческие силы революции. Все стремились подводить ито­
ги, как будто эпоха была в основном уже закончена». Моло­
дой писатель понимал, что это только изначальные шаги
новой эпохи, что страна, народ сделали лишь первые пере­
ходы по дороге к Океану новой жизни, Океану новой, социа­
листической действительности. Позднее, оглядываясь на
путь к Океану, пройденный его Родиной за годы Советской
власти, писатель с законной гордостью утверждал: «Наше
Отечество лучше других потому, что оно на своем примере и
судьбе выверяет прообраз людского общества» (выделено
мной.— Ю. П.).
Леонид Леонов с юных лет был причастен к великому
историческому подвигу народов нашей Отчизны. С полосы
военной красноармейской газеты, в огненной купели рево­
люции, зачиналась писательская судьба и высокая граждан­
ская устремленность Леонида Леонова. В 15-й стрелковой
дивизии, что сражалась в боях на Перекопе в 1921 году, нес
свою службу молодой боец Леонов — редактор дивизионной
газеты. «То была пора гнева и предельной материальной
скудости, но мы были богаче всех: неразменные червонцы
юности звенели в наших песнях. На восемь человек печат­
ников и ездовых в моей крохотной походной типографии при­
ходилось две тачанки, три шинели да кожаная куртка, одна,
остальные шли пешком, кутаясь во что придется или даже
накрывшись одеялом от морозного сивашского сквозняка. Но
нам было тепло — люди грелись тем зноем, который несли в

Дума о России

109

себе; его хватало и на то, чтобы отогреть уставших...» Этого
зноя, который несли в себе люди героического Октября,
писателю Леонову счастливо хватило на всю его многотруд­
ную прекрасную реку жизни, богатырскую и глубокую, как
Волга.
Мир Леонова — мир художника доброты и того душев­
ного тепла, которые как воздух необходимы для подлинного
людского счастья и которых явно не хватает в весьма суровом
современном мире.
Во всем, начиная от лучистого, с чуть ироническим при­
щуром доброго взгляда на собеседника и кончая чувством
доброты великой его книг,— во всем перед нами предстает
писатель, данковское сердце которого наполнено великой
любовью к людям. В то же время мир Леонова — это мир
бескомпромиссной борьбы художника с силами зла, где бы и
в каком бы обличье они ни выступали. В книгах писателя
борьба добра и зла, непримиримая, ожесточенная сшибка
полярно противоположных характеров, проходит по главным
меридианам народной жизни. В конечном итоге она, как
правило, затрагивает проблемы, имеющие первостепенное
значение для будущей судьбы России, всего мира.
В повестях «Взятие Великошумска» и «Evgenia
Ivanovna», пьесах «Половчанские сады», «Обыкновенный
человек», «Нашествие», «Золотая карета» и других, сцена­
рии «Бегство мистера Мак-Кинли», в романах, включая
эпопею «Русский лес»,— во всех книгах, судьбах героев
Леонид Леонов стремится как можно полнее и объемнее
исследовать движение человеческой души, высветить ее
доброе начало, равно как и выявить вирусы — возбудители
зла.
Граждански обнаженными, страстными, партийно-патри­
отическими книгами Леонид Леонов конечно же неизбежно
вызывал «огонь на себя» всех тех, кто хотел бы, опираясь на
силы зла, убить человеческое в человеке и попытаться вспять
повернуть колесо истории.
Понимая, сколь взрывоопасен и весом эмоциональный
заряд исторической справедливости и доброты, заложенный
в творчестве Леонова, различного рода и ранга Грацианские
в разные годы пытались атаковать книги писателя. Но тщет­
но! В самые сложные и драматические моменты жизни, а
они, к сожалению, были, Леонов-художник был непоколебим;
непоколебим в своих творческих принципах, в своем праве на
суровое, художественно-правдивое анатомирование «своей
переломной эпохи», ибо всегда был убежден, что художест­

но

Ю. Прокушев

венная литература все больше «становится одним из самых
важных орудий в деле ваяния нового человека». Книги Лео­
нова, герои этих книг подобны могучей вечнозеленой кроне
бессмертного Русского леса. Они — сама жизнь России, сама
Родина. Таковы Курилов и Скутаревский, Увадьев и Сайфулла, Мария Щелканова и Поля Вихрова, Федор Таланов и
Евгения Ивановна.
Из их подчас нелегких судеб складывается у Леонова
портрет народа, который «па своем примере и судьбе вы­
веряет прообраз людского общества», понимая, что «нам нель­
зя иначе, мы зорче, мы старше в человеческом роду».

Великое счастье писателя — воплотить в слове образ ге­
роя своего времени. Со страниц книг такой герой обязатель­
но шагнет в глубины души и сознания народа, чтобы утвер­
диться там на века. История свидетельствует: художествен­
ные открытия такого рода — величайшая редкость. Природа
весьма скупа на подобные взлеты человеческого духа. Тем
радостнее сознавать, что такой истинный герой нашего вре­
мени есть у Леонида Леонова. Это Иван Вихров — кресть­
янский сын, поднятый на руках революции к высотам едва
ли не самой человечной и благородной из наук — науке о
Лесе. Именно он становится по воле автора двигателем глав­
нейших событий, которые развертываются на страницах
изумительного леоновского романа «Русский лес». Именно
ему, Ивану Вихрову, любимому герою, Леонид Леонов дове­
ряет произнести слово в защиту Русского леса, который «яв­
ляется единственным, открытым для всех источником благо­
деяний, куда по доброте или коварству природа не повесила
своего пудового замка».
Мудрые раздумья Ивана Вихрова о судьбах Русского ле­
са — это в конечном итоге раздумья о родной русской при­
роде, о судьбе его Родины — России, и если взглянуть еще
шире — тревожные думы автора, его героя о человеке, его
будущем. Разрушая гармонию отношений с Природой, че­
ловек неминуемо разрушает гармонию своей души. Неиз­
бежно убивает в ней высокое нравственное начало. «Только
в нашей стране,— скажет Иван Вихров в конце своего вдох­
новенного монолога о Русском лесе,— человеку предоставле­
на возможность быть не бессовестным эксплуататором при­
роды и не бессильной былинкой в ее потоке, а великой
направляющей силой мироздания. Для этого он должен под­
смотреть таинственную взаимосвязь, объединяющую ее

Дума о России

111

явления в живой, целостный организм, чтобы облегчить и
ускорить работу природы в ее стремлении к совершенству...
В этом цель и смысл человеческого разума; социализм —
наиболее честная и экономная форма его деятельности. Мы
движемся по нашей дороге беспримерными шагами, но мо­
гущественное и обреченное зло еще не раз будет ставить
преграды на нашем пути... Однако из всего предварительного
опыта истории мы-то знаем, что светлый, тысячью имен вла­
деющий герой народных сказаний всегда справлялся с чудо­
вищем, караулившим источник людского счастья».
Иван Вихров — образ вселенско-эпохальный. Это — без
всяких преувеличений! Нам, критикам, предстоит его еще
открывать и открывать. Он всей своей сутью свидетельству­
ет миру, какие могучие потаенные силы были накоплены
веками борьбы за свою национальную самобытность и неза­
висимость в русском народе, как зрел и мужал в нелегких
исторических испытаниях его характер, равно как и его свет­
лый ум, проходя сквозь горнило невосполнимых человеческих
утрат и потерь, сквозь горы горя и завесы зла; как неодо­
лимо росло в его душе и сердце светлое, святое чувство добра
и справедливости; и, наконец, едва ли не самое главное: как
исторически своевременно октябрьская буря 1917 года про­
будила к грандиозным революционно-созидательным деяниям
могучие подспудные силы народа, как она раскрепостила,
расковала их, дав возможность миллионам Иванов Вихро­
вых — истинных сынов Отечества — проявить себя в глав­
ном — в подвижническом свободном труде на благо России
Советской, прокладывающей всему человечеству дорогу
на Океан, в завтрашний коммунистический день планеты
Земля.
Утверждая светлое начало жизни, Леонид Леонов не­
примиримо беспощаден к силам зла, которых, к великому
сожалению, еще предостаточно в нашем далеком от совер­
шенства мире. Так появляется в «Русском лесе» образ лже­
ученого Грацианского, этого на редкость живучего, злопыхательски-желчного «маленького» Сальери двадцатого века.
Мир Грацианского — мир черной зависти и злобы — был рас­
крыт с такой анатомически-художественной полнотой ц си­
лой типизации, что имя леоновского литературного персо­
нажа все больше становится таким же нарицательным, каким
для нас уже давно является имя пушкинского Сальери,
щедринского Иудушки Головлева, горьковского Клима Сам
гина...

112

Ю. Прокушев

Природа и Прошлое, паша История — две великие лео­
новские заботы. Писатель постоянно размышлял об их судьбе
в своих книгах и публицистических выступлениях. Это за­
кономерно для такого художника, как Леонид Леонов, ведь
сквозь них — Природу и Прошлое — исторически точнее и
объемнее проецируется для писателя путь Человечества в
будущее. Писатель настойчиво подчеркивает, особенно в
своей публицистике, что «без изучения прошлого нельзя
наметить столбовой дороги и в наше завтра»; что «сохраня­
емые нами памятники работают не только как воспоминанье
о некогда совершившемся, но и как напоминанье о гряду­
щем, то есть наставленье к действию. Это и есть та круговая
порука поколений, историческая арматура, скрепляющая
великий народ по вертикали веков.
Память о прошлом, — замечает далее Леонид Леонов,—
есть сквозная верность живых своей цели — невесомое бла­
городное вещество, добавляемое в сталь и цемент пятилеток
для высочайшей прочности, чтоб дошло до отдаленных вну­
ков».
Публицистика — особый, неповторимый мир Леонова-ху­
дожника. Она несет в себе заряд неистребимый, опаляющий
душу, мысли, будоражащий нашу совесть и ум. «Набат­
ный колокол бьет по Руси... Свирепое лихо ползет по родной
стране... Второй год от моря до моря, не смолкая ни на
минуту, гремит стократное Бородино Отечественной
войны».
«Наша Москва», «Слава России», «Утро Победы», «Рус­
ские в Берлине» — вспомним эти и многие другие страстные
выступления Леонида Леонова на страницах наших газет и
журналов в пору военного лихолетья. А знаменитое леонов­
ское «Слово о Толстом», выступления о Горьком и Чехове.
А статьи писателя в защиту памятников прошлого и Русско­
го леса!
Особо хотелось бы подчеркнуть действенность публици­
стического слова Леонова. Нисколько не ослабляя значения
других важнейших объективных и субъективных факторов,
можно признать всенародно: без постоянного набатного
призыва Леонова — хранить богатства природы, без его
«Русского леса», обращенного к гражданской совести каж­
дого из нас, не была бы, возможно, так решена пробле­
ма Байкала, не были бы приняты такие законодатель­
ные акты об охране природы, которые ныне действуют в
стране.
Все, что в этом плане делалось и делается Леонидом Мак-

Дума о России

113

симовпчем Леоновым, еще раз убеждает в великой силе
слова, ибо рождено оно в сердце художника, давно и по праву
ставшего совестью народной.
Русский язык, его могучая корневая система, стилисти­
ческие течения, его многовековые лексические напластова­
ния, подобные скрытым от ленивого, нелюбопытного взора,
золотоносным жилам,— все это родная стихия Леонова-ху­
дожника. Великий мастер и знаток языка, он всегда с юве­
лирной точностью ставит на свое, единственно достойное ме­
сто каждое слово, которое ему необходимо в данном контек­
сте, в данном месте, в данной «стыковке». При этом Леонов
не стремится изобретать, выдумывать «новые» слова. Ему это
не нужно. Он видит на всю историческую глубину смысл
каждого слова, извлеченного им из океанских глубин русской
языковой стихии.
С каждым веком, каждым новым взлетом русской лите­
ратуры иным казалось, что теперь-то вот и «исчерпаны» все
скрытые резервы русского языка и пришла пора создавать
«новые» слова. Однако каждый раз являлся Мастер, в руках
которого старые слова обретали новое изумительное звуча­
ние.
Вспомним, как исторически точно и емко назвал Леонов
свою пьесу о тяжелейших испытаниях, выпавших на долю
русского народа в войне с гитлеровской Германией,— «На­
шествие». Всего лишь- одно слово! А сколько за ним стоит!
Какой богатейший героический пласт народной жизни Рос­
сии оно заключает в себе! Как неодолимо и настойчиво
будоражит нашу память...
Нашествие немецких псов-рыцарей...
Нашествие татаро-монголов...
Нашествие польской шляхты...
Нашествие Наполеона...
Нашествие четырнадцати государств Антанты...
Сколько их было, нашествий на землю Русскую, и чем все
они кончались! Не забывайте об этом никогда, как бы гово­
рит нам Леонов.
Так в руках истинного художника слово надежно защи­
щает Родину своей «броней духа» в минуты самых тяжелей­
ших испытаний.
Мир Леонида Леонова — это мир великого Мастера слова.
Время, обстоятельства поставили перед ним как писателем
труднейшую патриотическую задачу, в пору пролеткультов­
ских, футуристических, имажинистских, конструктивист­

114

Ю. Проку шее

ских и прочих атак на богатейшую сокровищницу русского
языка не только отстоять, но и приумножить силу родного
слова.
Сделать это в ту пору было далеко не просто даже для та­
кого могучего художника, как Леонид Леонов. Необоснован­
ных возражений, а то и прямых бездоказательных «разносов»
было более чем предостаточно.
Сколько их довелось незаслуженно принять писателю на
свои плечи, осознавая гражданскую ответственность за сло­
во русское перед народом! Без преувеличения можно сказать,
что это был подвиг писателя.
Читая и перечитывая книги Леонида Леонова, не пере­
стаешь восхищаться афористичностью языка писателя. В его
романах нет пустых, проходных строк, в его пьесах и кино­
сценариях нет случайных реплик, необязательных диалогов,
в его публицистических выступлениях нет вялых, глиняных
слов...
Леонид Леонов постоянно следит и поддерживает все мо­
лодое и настоящее в нашей современной литературе. При
каждой встрече с молодыми литераторами Леонов без тени
назидательности и поучительности ведет речь о главном —
о высочайшей личной ответственности художника перед сво­
им народом, Родиной, о неустанной работе над словом и бес­
пощадной требовательности к себе.
— Только неудовлетворенность может спасти художни­
ка,— подчеркивал не однажды Леонид Максимович,— заста­
вить его работать до потери сознания. Надо не бояться по­
стоянно говорить себе: все, что ты сделал,— плохо, ты —
дерьмо. Тогда что-то сделаешь настоящее, значительное.
Талант и труд. Они для Леонида Леонова — нераздельны.
Их диалектическое единство всегда отличает подлинного
творца ценностей духовных от многочисленных ремеслен­
ников.
— Да, я работаю строго, —замечает Леонов.— Я перепи­
сываю страницу до тех пор, пока на ней не останется ни од­
ной пометки...
И еще, Леонов убежден твердо: «Писатель должен быть
движим неистовостью, одержимостью. Забить в бумагу то,
что преследует тебя, то, что составляет суть твоих пережива­
ний, волнений, душевных мук! «Умру, если не напишу!» —
вот почему надо писать».
При скрупулезно-одержимой, прямо-таки ювелирной ра­
боте над словом, беспощадной требовательности к себе за дол­
гую жизнь Леонид Леонов создал множество первокласс­

Дума о России

115

ных произведений. К воплощению в слове дерзких, нова­
торских замыслов он обычно «поспешал медленно», зато
надежно и неодолимо. Иные вещи работались Леоновым
на протяжении десятилетий. Среди них повесть «Evgenia
Ivanovna», подлинный шедевр отечественной и мировой ли­
тературы.
И проза, и драматургия, и публицистика Леонова — все
из чистого золота родного русского слова, и притом самой вы­
сокой пробы.
Нам предстоит еще долгие годы идти вперед к Леонову,
познавая и открывая для себя все новые и новые языковые
глубины умных, сработанных на века книг писателя. Они —
эти книги — Академия слова.
Велик Леонид Леонов как художник и гражданин чувст­
вом высочайшего беспокойства и ответственности за судьбы
мира, за будущее своей социалистической Родины, за завт­
рашний день всего человечества.
В наше время самые передовые и светлые умы человече­
ства все неотступнее тревожит и волнует одна мысль глобаль­
ного охвата и значения: будущее нашего общего родного
дома — планеты Земля, которой грозит атомная катаст­
рофа.
Леонид Леонов — один из тех современных писателей, кто
каждой клеточкой своей души, своего проницательного ума
чувствует трагедию' современного мира, над которым с аме­
риканского берега занесен дамоклов меч атомной войны.
Не один год Леонид Леонов работает над новым романом.
Судя по отдельным фрагментам, которые были напечатаны
в журналах «Наука и жизнь» и «Москва», впервые в нашей
современной литературе с такой бескомпромиссной силой
правды, такой неумолимой художественной реальностью по­
казывается, что ждет всфх нас — землян, если разразится
атомная катастрофа.
При этом писатель рассматривает эту трагическую проб­
лему, которая сегодня стоит перед человечеством, диалекти­
чески мудро, с позиции исторического оптимизма, столь ха­
рактерного для творчества Леонида Леонова. Он не приемлет,
более того, решительно отвергает «смешные пророчества
иных гадателей на кофейной гуще о якобы трагической
гибели жизни на планете под влиянием участившихся оши­
бок, совершаемых человечеством». Писатель убежден, что
«человечество располагает покамест (выделено мной.—
Ю. П.) полной властью над своей завтрашней судьбой».
Чтобы человечество распорядилось достойно своей завт­

116

Ю. Прокушев

рашней судьбой, оно, по мысли Леонова, «не должно прене­
брегать рассмотрением худших вариантов». В слове «От авто­
ра» к публикуемому из романа фрагменту «Последняя про­
гулка» Леонов отмечает, что один из персонажей романа
«Дуся Лоскутова обладает довольно оригинальным средством
уходить иногда в запредельную даль времен» и видеть «в обе
стороны действительности», и далее подчеркивает, что «дан­
ная глава как раз свидетельствует, что и в случае чего-либо
человеческое существование продлится, правда,— замечает
писатель иронически,— с меньшим комфортом». И хотя со­
держание главы — это «лишь маловероятные полусны»
Дуси Лоскутовой, Леонид Леонов своим новым романом еще
и еще раз хочет сказать и напомнить всем, что может стать­
ся с нашей цивилизацией, если разразится атомная катаст­
рофа.
Писатель-гуманист твердо убежден, что сегодня, как ни­
когда, «мир нуждается в трезвых умах и больших сердцах,
потому что мы оставляем нашим детям заминированную пла­
нету».
Ныне все очевидней, что в творчестве Леонида Леонова
особенно ярко проявились благороднейшие, гуманнейшие
черты литературы нашего времени — литературы социали­
стического реализма. Книги писателя — книги мысли и дей­
ствия. Они неодолимо прокладывают дорогу на Океан — в
завтрашний коммунистический день человечества.
Среди многих зарубежных изданий писателя, что довелось
видеть в доме Леонида Максимовича Леонова, есть двенадца­
титомник его произведений на сербском языке. Белградские
издатели прислали его автору с дарственным посвящением:
«Леониду Леонову — великому писателю Земли Русской».
Тут, как говорится, ни убавить, ни прибавить: все справед­
ливо и давно заслужено всей подвижнической жизнью худож­
ника-патриота и гражданина, рожденного бессмертной Ок­
тябрьской эпохой, которому выпало великое счастье творить
для народа «на гениальнейшем перекрестке истории».
1979-1983

Дума о России

117

ДУША НАРОДА
Моя опора и защита
И песнь моя —
Народ родной!
А. Твардовский

Душа поэта — душа народа.
Мир поэта — мир народа. Все это так. И все же, все же далеко
не о каждом талантливом, известном поэте мы можем это ска­
зать. Таких великих поэтов — поэтов парода — даже в бога­
тейшей истории русской поэзии, как говорится,— наперечет.
Безымянный автор «Слова о полку Игореве» и гениальный
Пушкин. Лермонтов. Кольцов. Никитин. Некрасов. Блок.
Маяковский. Есенин...
В середине XX века таким поэтом в нашей отечественной
и мировой литературе, безусловно, стал Александр Твардов­
ский — автор гениального «Василия Теркина» и таких клас­
сических поэм, как «Страна Муравия», «Дом у дороги», «За
далью — даль».
Поэзия Твардовского — это душа народа. Она предельно
совестлива и справедлива, правдива и мудра, открыта и сер­
дечна, нежна и добра, весела и иронична, непримирима ко
всякому злу, к любой фальши.
Она хранит самое сокровенное и знаменательное в народ­
ной жизни.
Проблемы нравственные, моральные; состояние и движе­
ние души русского народа эпохи Ленина, открывшей челове­
честву в Октябре 1917 года путь в будущее, души, готовой в
любую минуту откликнуться на любую беду, любую боль
другого народа, защитить слабого, покарать несправедли­
вость; души, способной все стерпеть, пережить, вынести са­
мые суровые испытания и тяготы лихой военной годины во
имя свободы Родины, «ради жизни на Земле»,— вот что
волнует Твардовского, движет помыслами и поступками
поэта, чья судьба кровно сопричастна судьбе Родины — Рос­
сии и всего человечества.
Мать-Россия, мы полсвета
У твоих прошли колес,
Позади оставив где-то
Рек твоих раздольный плес.

Долго-долго за обозом
В край чужой тянулся вслед
Белый цвет твоей березы
И в пути сошел на нет.

118

Ю. Прокушев

С Волгой, с древнею Москвою
Как ты нынче далека.
Между нами и тобою —
Три не наших языка.

Мать-земля родная наша,
В дни беды и дни побед
Нет тебя светлей и краше
И желанней сердцу нет.

Помышляя о солдатской
Непредсказанной судьбе,
Даже лечь в могиле братской
Лучше, каясется, в тебе.

Он исполнил долг во славу
Боевых твоих знамен.
Кто еще имеет право
Так любить тебя, как он!

Это стихи — как величальная песня народа-победителя во
славу матери-Родины и как плач народный по сынам Отчиз­
ны, павшим на поле брани. Такие стихи (а сколько их рож­
дено талантом, совестью поэта-воина!) — на вечные времена,
ибо бессмертна и вечна Великая Победа советского народа
в Отечественной войне.
Бой идет святой и правый,
Смертный бой не ради славы,
Ради жизни на земле.

Рожденные в пору военного лихолетья, такие стихи осо­
бенно необходимы в мирное время. Они уберегают от чрез­
мерной деловитости и расчетливости, а то и просто мещанской
заземленности бытия. Они пробуждают с еще большей силой
память к тем, кто погиб на войне, защищая нас, нашу сего­
дняшнюю жизнь и свободу, и перед кем все мы — живые —
в вечном неоплатном долгу. А сколько человеческого
соучастия в стихах Твардовского о «слезе святой» солдатасироты, у которого война безжалостно забрала все: дом, се­
мью, родных, оставив его одного как перст на всем белом
свете.
Если б ту слезу руками
Из России довелось
На немецкий этот камень
Донести, — прожгла б насквозь.

Дума о России

119

Грозен счет, страшна расплата
За мильоны душ и тел.
Уплати — и дело свято.
Но вдобавок за солдата,
Что в войну осиротел.
День идет за ночью следом,
Подведем штыком черту.
Но и в светлый день победы
Вспомним, братцы, за беседой
Про солдата-сироту...

Такие стихи опаляют душу. Каждый как бы невольно за­
глядывает в себя, в глубины своей совести. И порой убежда­
ется, что далеко не все, что можно и надо было сделать для
«солдата-сироты», было сделано и им, и другими.
Еще со времен «Страны Муравии» стало очевидно: в со­
ветскую поэзию пришел художник неистребимого жизненно­
го начала, знаток русского языка, провидец народной души,
тонко чувствующий и ту, и эту даль, обладающий редчайшим
даром скульптурной лепки неповторимо индивидуальных ха­
рактеров своих обыкновенных героев, благодаря чему степень
их типизации и народности становилась безграничной.
Земля в длину и в ширину —
Кругом своя.
Посеешь бубочку одну,
И та — твоя.

И никого не спрашивай,
Себя лишь уважай,
Косить пошел — покашивай,
Поехал — поезжай...

В этих восьми афористических строках из поэмы «Страна
Муравия» — вся суть «философии» крестьянской жизни рус­
ской доколхозной деревни. Не со стороны, «не мимоходом»,
не с позиции пусть самого доброго и заинтересованного со­
ветчика-наблюдателя рассказывает нам Твардовский о том,
что творилось в душе русского крестьянина-труженика в годы
коллективизации. Он сам был сыном трудовой крестьянской
Руси. Его жизнь неотделима от жизни земляков-хлеборобов
Смоленщины, от всей деревенской России, устремленной в
завтрашний колхозный день. В себе самом он нес частицу
своих героев.

120

Ю. Проку шее

Таков герой Твардовского, крестьянский романтик и прав­
доискатель Никита Моргунок, родной и близкий нам чело^
век, истинно народный характер. Как живой встает он перед
нами и спустя десятилетия. Его поучительная судьба, путь
к истине, крушение извечной мечты хлебороба о благодатной
Муравии, убеждение, что по-старому «жить нельзя» и, нако­
нец, обретение своей Муравии на колхозной российской
ниве,— все это наша многотрудная, живая история, которая
питала и питает нас нравственно, духовно.
И не только нас!
Никита Моргунок — образ, открытый впервые в мировой
поэзии Твардовским, сегодня живой, нагляднейший пример
для миллионов деревенских тружеников земли, особенно для
тех стран и наций, которые все смелее и решительнее пово­
рачивают на орбиту переустройства крестьянской жизни на
социалистический лад. Художественный опыт Твардовского,
его «Страны Муравии» для наших зарубежных друзей-единодумов воистину бесценен и неповторим.
Надо было изнутри, «всерьез» знать крестьянскую Рос­
сию, болеть ее радостями и тревогами, верить в светлый ра­
зум народа, в историческую справедливость революции, что­
бы дать такой простор, такой разбег своему таланту, создать
художественное полотно такой впечатляющей эпической силы
и правды, когда поэзия становится жизнью.
Ныне особенно очевидно, что «Страна Муравия» — это
как «Поднятая целина» в поэзии.
Никита Моргунок, как и дед Щукарь,— это наши россий­
ские донкихоты. Они столь же народны и вечны. Истина эта
в наши дни все более очевидна.
Хорошо помню то потрясение, которое испытали мы, чле­
ны заводского литературного объединения «Вальцовка», ког­
да еще в предвоенные годы на одном из наших занятий чи­
тали и обсуждали «Страну Муравию», только-только начи­
нающую свою долгую жизнь.
Вот бы написать такие же стихи о рабочем классе, о на­
шем родном «Серпе и молоте». Вон ведь как «загнул» этот
Твардовский о своем родном, крестьянском: «Посеешь бубочку одну, и та — твоя». Сколько в одном только слове «бубочка» человеческого тепла, ласки, любви к хлебу, земле, обильно
политой соленым мужицким потом. Какое животворное слово
извлек поэт из сокровенных глубин русского языка и цдк
точно поставил его на свое место. Так думалось нам тогда.
Так думается и ныне, когда (в который раз!!) перечитыва­
ешь поэму. И еще думается о том, что без «Страны Муравии»,

Дума о России

121

без судьбы Никиты Моргупка, не было бы у Твардовского
такого Василия Теркина. Не смог бы он так, сердцем, расска­
зать о судьбе русского солдата на войне, так раскрыть его
солдатскую душу, чтобы миллионы советских воинов «допод­
линно» узнали в Василии Теркине себя, увидели свою фрон­
товую судьбу, судьбу своих однополчан, судьбу народа на
войне.
Только тогда, когда поэтом движет великий гражданский
долг перед своим народом, своей Родиной, только тогда, когда
он озабочен одной-единственной всепоглощающей мыслью:
помочь, согреть, поддержать мудрым, правдивым, обжигаю­
щим душу словом своих соотечественников в наиболее слож­
ные, драматические, переломные времена их жизни и борьбы
за свободу и справедливость — только тогда его талант про­
являет себя сполна, щедро раскрываясь с той неодолимой, мо­
гучей духовной энергией, которая способна оказать благо­
творное нравственное воздействие на весь народ в самые тра­
гические часы его истории.
С первых дней годины горькой,
В тяжкий час земля родной,
Не шути, Василий Теркин,
Подружились мы с тобой.

От Москвы, от Сталинграда
Неизменно ты со мной —
Боль моя, моя отрада,
Отдых мой и подвиг мой!

На войне, под кровлей шаткой,
По дорогам, где пришлось,
Без отлучки от колес,
В дождь укрывшись плащ-палаткой,
Иль, зубами сняв перчатку,
На ветру, в лютой мороз,
Заносил в свою тетрадку
Строки, жившие вразброс.
Я мечтал о сущем чуде:
Чтоб от выдумки моей
На войне живущим людям
Было, может быть, теплей.

Так оно и было. Ради истины, не обижая других фронто­
вых поэтов, заметим, что равного «Василию Теркину» по
силе эмоционально-патриотического воздействия на душу
солдата в поэзии Великой Отечественной войны не было.
Характерно в этом отношении письмо Константина Симонова,

122

Ю. Прокушев

которое он отправил Александру Твардовскому 8 марта
1944 года.
«Дорогой Саша. Может быть, тебя удивит, что я тебе пи­
шу,— замечает Симонов в самом начале, — ибо в переписке
мы с тобой никогда не были и особенно дружеской близостью
не отличались. Но тем не менее (а может быть, тем более)
мне непременно захотелось написать тебе несколько слов.
Сегодня,— продолжает он,— я прочел в только что вышед­
шем номере «Знамени» все вместе главы второй части «Ва­
силия Теркина». Мне как-то сейчас еще раз (хотя это думает­
ся мне и о первой части) представилось с полной ясностью,
что это хорошо. Это то самое, за что ни в стихах, ни в прозе
никто еще как следует, кроме тебя, не сумел и не посмел
ухватиться...
Я тоже вчуже болел этой темой и сделал несколько по­
пыток, которые не увидели, к счастью, света, но потом понял,
что, видимо, то, о чем ты пишешь — о душе солдата, мне на­
писать не дано, это не для меня, я не смогу и не сумею.
А у тебя получилось очень хорошо...
Пока что за войну, мне кажется, это самое существенное,
что я прочел о войне (в стихах-то уже, во всяком случае).
Я верю, что так оно и останется, и через год, и через два,
и через три...»
Как говорят в таких случаях, комментарии излишни. Но
вот о чем следует сказать, что ярко подтверждает мысль о
народности Теркина и о проникновении автора «Книги про
бойца» в «тайное тайных» солдатской души. Это письма с
другой стороны — от воинов-фронтовиков, рядовых читателей
«Теркина», которые Твардовский стал получать сразу же
после публикации первых глав своей поэмы в 1942 году. Он
получал их всю войну и все послевоенные годы, вплоть до
последних дней своей жизни. Они шли с фронта и тыла, сб
всех концов страны, а после войны и из-за рубежа. Сотни,
тысячи писем. Их получал автор, они поступали в редакции
фронтовых газет, в редакции журналов и органов центральной
печати, на радио, а позднее — и телевидение. Часть из них
ныне опубликована, иные хранятся в архивах. Вот некоторые
извлечения из этих писем.
«Я много читал художественной литературы, но Ваш
«Теркин» не выходит у меня из ума.
Во сне снится.
Начинаешь читать товарищам и боишься перелистывать
страницу: а ну-ка вся! Я даже рад бы был, если бы на месте
иллюстраций было написано несколько лишних строк. Зачем

Дума о России

123

они? Каждая фраза, каждая строка и слово — прекрасная ил­
люстрация, как живые образы проходят перед глазами...
Наше пожелание Вам, товарищ Твардовский, успешно
трудиться... А многие тысячи Теркиных в недалеком буду­
щем перетрут врага всего человечества, гитлеровскую грабармию.
Смерть немецким оккупантам!..
Полевая почта 29143 Н. А. Канатчиков».

«Тов. Твардовский! Почему нашего Василия Теркина ра­
нило? Как он попал в госпиталь? Ведь он так удачно сшиб
фашистский самолет и ранен не был. Что он, простудился и
с насморком попал в госпиталь? Так наш Теркин не таков­
ский парень. Так не хорошо, не пишите так про Теркина.
Теркин должен быть всегда с нами на передовой...
Полевая почта 46, часть 116 Ачкасов, Юдин, Гукасов,
Дм. Калиберда.
С приветом! Ждем скорее из госпиталя Теркина».
«...Прямо скажу, «Василий Теркин», на мой вкус — луч­
шее из того, что создала наша русская поэзия за время Оте­
чественной войны...
П/п 924, часть 507 Бензарь Кузьма Алексеевич».

«Ваша поэма «Василий Теркин» — энциклопедия фронто­
вой жизни бойца. В ней затронуты все вопросы его жизни...
С красноармейским приветом Байдужий...
П/п 30757-В».
«Так может написать только человек, который знает сол­
датскую душу, знает тяжелую солдатскую жизнь, живет мы­
слями солдата...
П/п 13941-Б Л. К. Писарев».

И еще одно письмо, полученное Твардовским уже после
войны, в 1958 году из города Актюбинска:
«Сыночек! Дорогой и глубокоуважаемый!
Спасибо тебе за твоего великого и бесподобного Василия
Теркина.
Мать-Россия. Русский труженик солдат. Старушка мать,
плачущая и молящаяся над речкой о своем сыне...
Даже Л. Толстой ничего подобного не переживал и не
думал, а потому и не написал.

124

Ю. Проку шее

Я плакала, слушая по радио передачу «Василий Теркин».
Слезы — самая великая награда писателю... Ек. Ив. Безукладова-Кравцова».

Убежден, что ни один из нас, критиков-профессионалов,
не сможет так глубоко, полно, мудро сказать о Теркине, как
авторы этих (и многих, очень многих других) писем. Это —
голос народа, это — правда народа, который поверяет и оце­
нивает Теркина своей фронтовой жизнью, своим солдатским
потом и кровью, народа, который был и главным героем
Твардовского, и великим его соавтором.
«Я в такой теперь надежде: Он меня переживет»,— писал
Твардовский о Теркине. Стихи оказались пророческими.
Ушел из жизни автор «Книги про бойца», а его любимый ге­
рой, которому он отдал весь пламень своей души и сердца,
продолжает свою жизнь, его народный образ бессмертен. Ва­
силий Теркин — великое художественное открытие, великое
прозрение великого поэта. Это как «Бурлаки» Репина, как
исторические полотна Сурикова, как «Трубачи Первой Кон­
ной» Грекова, как скульптура эпохи — «Рабочий и колхозни­
ца» Мухиной, как «Мать-Родина» Вучетича на Мамаевом
кургане. Без «Василия Теркина» ныне уже невозможно спол­
на представить русский национальный характер в его движе­
нии и развитии.
А ведь есть еще и «Дом у дороги», и «За далью — даль» —
поэмы пророческие и в жизни, и в нашей литературе, напол­
ненные все той же правдой Твардовского, есть еще и Твар­
довский — лирический поэт, целомудренный, совестливый,
душевный; есть Твардовский-прозаик, Твардовский — публи­
цист и критик, Твардовский — редактор, выдающийся обще­
ственный деятель. Личность, во всех своих ипостасях памят­
ная, дерзкая, человечная.
«И вот что еще я позволю себе сказать,— писал Твардов­
ский, обращаясь к Михаилу Васильевичу Исаковскому в дни
семидесятилетия своего дорогого друга.— В своей последней
статье «Лучше меньше, да лучше» В. И. Ленин возлагал
особые надежды на людей, «за которых можно ручаться^ что
они ни слова не возьмут на веру, ни слова не скажут против
совести». Я думаю, что ты и ныне вполне подходишь для этой
ленинской характеристики своими понятиями о чести и до­
стоинстве литератора-коммуниста».
Ныне мы вправе эти высокие слова отнести к самому

Дума о России

125

Александру Твардовскому, поэту-коммунисту, который ни
слова не сказал «против совести», ни слова не взял «на ве­
ру» и всегда поверял свою жизнь, свои стихи жизнью велико­
го советского народа. Его поэтический мир на редкость прав­
диво-народен и человечески просветлен.
1978-1980

РОВЕСНИК ВЕКА

Я песней, как ветром,
наполнил страну.
А. Прокофьев

В тот памятный октябрьский
день 1967 года в Ленинграде дождило. Днем было много хло­
пот на киностудии, а вечером я был приглашен домой к Про­
кофьевым.
С Александром Андреевичем меня познакомила еще в пя­
тидесятые годы сестра поэта Сергея Есенина — Екатерина
Александровна. Когда имя Есенина незаслуженно замалчи­
валось, Прокофьев сделал много добрых дел для сестер поэта.
Позднее вместе с Прокофьевым мы открывали музей Есенина
на родине поэта, заседали в есенинской комиссии российского
Союза писателей, встречались в Москве, Ленинграде. И вот —
новая встреча. В этот вечер мы много говорили о Есенине.
Тепло отзывался Александр Андреевич о сестре поэта Шу­
ре — Александре Александровне:
— Она у нас бывала. Мы очень ее любим.— И все рас­
спрашивал, как сейчас живут и Шура, и Катя. И в конце за­
метил:
— Мы ленивы и нелюбопытны. Да, Пушкин прав. Вот
я,— продолжал Александр Андреевич,— при жизни не ви­
дел, не слышал Есенина, а мог бы и видеть, и слышать.
Александр Андреевич мало говорил о себе. Вернее, почти
ничего не говорил. А когда заспорили о первом фильме мно­
госерийной киноэпопеи «Война и мир» Бондарчука и одна
из присутствующих знакомых Прокофьевых стала от имени
«массового зрителя» говорить, что картина не удалась, Алек­
сандр Андреевич решительно возразил, сказав, что Бондар­
чук совершил подвиг, как солдат, который бросается на ам­
бразуру и грудью прикрывает пулемет.
— Да! Да! Еще раз хочу подчеркнуть: Бондарчук, взяв­
шись за экранизацию романа Толстого, совершил подвиг.

126

Ю. Прокушев

А я подумал в эти минуты, что и сам он, Александр Анд­
реевич, всей своей подвижнической жизнью совершил свой
подвиг — художественный и гражданский.
Александр Прокофьев подарил мне новую книгу «Гроз­
дья» с таким дорогим для меня автографом: «Юре Прокушеву — от крестьянского парня, безмерно любящего Россию,
дарю, как другу. Ал. Прокофьев, 31.Х.67 г.».

Ровесник века, Александр Прокофьев по праву стал поэ­
тическим летописцем своего времени. Он был «счастливым
свидетелем» тех десяти дней России, которые в Октябре
1917 года потрясли мир. И вместе с тем он уже в наши дни
писал стихи о России, которая «говорит с миром уже с кос­
мических высот».
Мне о России надо говорить,
Да так, чтоб вслух стихи произносили,
Да так, чтоб захотелось повторить,
Сильнее всех имен сказать: Россия!

Он сам, Александр Прокофьев, его живые стцхи — как
кровная частица России, частица ее бессмертной души, ее ге­
роической судьбы, ее великой истории, ее ленинской партии.
Ему было девятнадцать лет, когда он стал коммунистом. Тог­
да же он из родного села Кобона, что раскинулось на древнем
берегу Ладожского озера, потомственный рыбак, коренастый
деревенский парень Саша Прокофьев, ушел «на гражданскую
войну» — защищать от белогвардейских отрядов генерала
Юденича красный Питер. Позднее он скажет об этом герои­
ческом «железном» времени и о своих боевых друзьях, таких
же, как он, отчаянно молодых и преданных делу революции:
«Огонь, и воду, и медные трубы каждый из нас прошел».
Родная Ладога, красота ее озерных просторов, ее неспо­
койный, взрывчатый морской нрав и характер — все это будет
бережно храниться в сердце поэта, где бы он ни воевал за
Советскую власть. О святом революционном товариществе и
братстве он сложил прекрасные стихи:
Я песней, как ветром, наполнил страну.
О том, как товарищ пошел на войну.

Чтоб дружбу товарищ пронес по волнам,
Мы хлеба горбушку — и ту пополам!
Коль ветер — лавиной, и песня — лавиной,
Тебе — половина, и мне — половина!

Дума о России

127

От синей Онеги, от громких морей
Республика встала у наших дверей!

Много было написано «хороших и разных» стихов о Рос­
сии и революции до Прокофьева. Но таких — не было. Так
ошеломляюще дерзко, размашисто ярко, звонко, песенно о
гражданской войне до молодого поэта с Ладоги не писали.
Это было его, прокофьевское, видение революции. Самобыт­
ность поэта, стремительно вошедшего в начале тридцатых
годов в литературу книгами «Полдень» и «Улица Красных
зорь»,— была очевидна. О Прокофьеве заговорили и критики,
и читатель, и сами поэты.
Александр Прокофьев шагал напористо, озаренно по кру­
тым и тернистым дорогам новой жизни.
Любовь к России порождает в сердце поэта великую от­
ветственность не только за судьбу его родной земли, но и —
судьбу всего человечества. «Мы за все в ответе на планете»,—
подчеркивает он в стихах.
Взволнованно говорит поэт об интернациональном долге
ленинской России, ее великой исторической миссии в совре­
менном мире: «Мы сильны не войною; не о ней наш рас­
сказ...» «Что бы стало с демлею, если б не было нас! Где 6
любовь и отрада были в час этот, миг, если б стен Сталингра­
да наш народ не воздвиг».
Он имел моральное, нравственное право назвать поэму,
написанную в годы Великой Отечественной войны, столь
граждански ответственно и выразительно кратко: «Россия».
Он участвовал в войне с первых дней, он пережил блокаду
Ленинграда — города, с которым навсегда связал свою
судьбу.
Романтически окрыленный, зримый песенный образ Ро­
дины в поэме Александра Прокофьева глубоко национален.
Это живой образ души народа. Он по праву стал заглавным
в поэме. Истоки его и в «Слове о полку Игореве», и в былин­
ном русском эпосе, и в устной народной поэзии, особенно
нашего Севера, и в поэтической классике, и конечно же в са­
мой жизни России. Вспомним берущие за душу начальные
строки поэмы:
Сколько звезд голубых, сколько синих,
Сколько ливней прошло, сколько гроз.
Соловьиное горло — Россия,
Белоногие пущи берез.

Да широкая русская песня,
Вдруг с каких-то дорожек и троп

128

Ю. Прокушев

Сразу брызнувшая в поднебесье,
По-родному, по-русски — взахлеб;
Да какой-нибудь старый шалашик,
Да задумчивой ивы печаль,
Да родимые матери наши,
С-под ладони глядевшие вдаль.

Раздольно, многоголосо звучит поэма. От песни хоровод­
ной, плясовой к озорной, задиристой частушке, от нее — к
нежной лирической, полюбовной, а затем — песне свадебной,
солнечной, величальной. Разносится она далеко-далеко:
Ночь деревья закачала,
Сон на цыпочках идет.
И тогда-то для начала
Песня голос подает.

Она летит, словно птица, в небесной сини и где-то у са­
мого горизонта затихает. Кажется, что в такие светлые мину­
ты ничто не предвещает всенародной беды. И вдруг неожи­
данно песня «ударила как гром».
И вот каким-то вечером
Она — звено к звену,—
Вся русской мерой мечена,
Врывается в войну:
Враг вздумал нас осилить,
В гранату ставь запал!
Нет, не на ту Россию
Ты, лютый враг, напал!

Когда читаешь поэму Прокофьева, то поначалу кажется,
что в ней «мало» действия, «мало» самой войны. Но не следу­
ет торопиться с окончательными выводами. Поэма дочитана,
и становится очевидной гармоническая соразмерность всех
ее частей. Взволнованный рассказ автора о судьбе пяти
русских богатырей братьев Шумовых органически слит в
поэме с судьбой военной всей нашей социалистической
Родины.
Для автора поэмы «Россия» главное выявить, раскрыть
истоки героизма, истоки победы советского народа над фа­
шизмом. Эти истоки прежде всего в богатом духовном здо­
ровье народа, чувстве патриотизма, песенно-окрыленном
складе души, влюбленности в красоту родной природы, а
главное, в том, что народ стал хозяином, творцом своей жиз­
ни, что он, ведомый партией Ленина, защищает Советскую
Родину и весь мир от фашистского рабства. Такой народ, та­

Дума о России

129

кую страну невозможно победить — вот главный смысл поэ­
мы «Россия», вот почему автор так ее написал, так построил
сюжетно и композиционно, так ее назвал.

На всю долгую жизнь сохранил Александр Прокофьев
любовь к озерному родному краю, который всегда, особенно
в самые трудные минуты бытия (а их у истинных поэтов бы­
вает немало), щедро питал его лиру соками народной поэзии,
а если надо, по-матерински врачевал натруженную душу ти­
хим журчанием бирюзовой волны, песней ветра, небесным
лазурным простором, запахом трав заливных лугов, солнеч­
ными золотыми лучами от земли до неба.
Великаны-сосны в ясный день
Заломили шапки набекрень!
И глядятся вольно в синеву
И вступают в песню и молву.
За стеной — садов весенний снег,
За стеною — синь озер и рек.
И любой речной, озерный плес
В соловьином свисте на сто верст.

Для Александра Прокофьева «малая родина» — древняя
Ладога, его Заречье — оказалась большой. Отсюда поэту каж­
дый раз по-новому открывался окружающий его мир, посто­
янно меняющийся и развивающийся. Он был глубоко прав,
утверждая: «У меня размах стиха вселенский».
Его книги и сборники стихов, начиная от таких, как
«Полдень», «Улица Красных зорь», «Атака», «Гармонь», а
затем — «В краю лесном», «В пути», «Заречье», «Призна­
нье», «Яблоня над морем», «Мне о России надо говорить» и,
наконец, «Приглашение к путешествию», «Стихи с дороги»,
«Под солнцем и под ливнями», «Гроздья», «Россия стоит на
граните»,— как ступени единой могучей поэтической ракеты.
Каждая из этих книг — ступеней жизни поэта, жизни его
страны содержит весомый заряд эмоциональной энергии;
каждая придает всей поэзии Прокофьева еще большее граж­
данское, художественное ускорение, еще большую устрем­
ленность в завтрашний день его Родины.
Александр Прокофьев всегда чувствовал себя поэтом-сол­
датом своего народа. Вот почему он никогда не чурался га­
зетной полосы. Его окрыленно-призывный голос, заключен­
ный в строки ярких гражданских боевых стихов, почти пол­
века звучал над родной страной. При жизни поэта кое-кто
порой удивлялся, часто видя стихи Прокофьева на первой
полосе центральных газет. Такой поэт — и «газетные» стихи.
5^1001

130

Ю. Прокушев

А стихи Прокофьева, «сойдя» с газетной полосы, продолжали
свою жизнь на страницах его книг, а главное — в сердце чи­
тателя. «Секрет» прост. Прокофьев всегда писал стихи не
холодной рукой конъюнктурщика-стиходела, а сердцем поэ­
та. Он не «откликался», а жил событиями, которым посвящал
«газетные» стихи.
Нам сегодня на газетной полосе явно не хватает стихов,
написанных по-прокофьевски, стихов подлинно гражданских,
а не играющих в гражданственность.
Прокофьев и прост, и сложен, как сама народная жизнь.
Он весь на виду и вместе с тем — в глубине. Боец по натуре,
по жизненной позиции, по строчечной сути, он шагал со
страной, обгоняя время. Он предъявлял к себе, к товарищам
по «литературному цеху» самые высокие требования, пове­
ряя любое дело, любой жизненный шаг отношением к Ро­
дине. С присущей ему прямотой и принципиальностью он
говорил: «Нам кое-что простит эпоха, отлюбит с нами, отгру­
стит. Но что Россию знаем плохо, то уже, наверно, не про­
стит?» Да, тут есть над чем подумать, над чем поразмышлять
и в наши дни.
Ныне становится все очевиднее, что лучшие стихи выдаю­
щегося советского поэта Александра Прокофьева занимают
достойное место в «краснофланговом строе» нашей много­
национальной поэзии.
Наследуя богатейшие традиции классики, Александр
Прокофьев — ровесник нашего века — сумел сложить свою
неповторимую песнь о России.
1967-1980

ПОЭЗИЯ ЖИЗНИ

Кажется, пригнись к земле холодной,
Чутким ухом ближе припади
И услышишь звук трубы походной
У пригорка тихого в груди.
С. Васильев

Первые послевоенные годы.
В Зеленом театре московского парка «Сокольники» — вечервстреча комсомольского актива столицы с поэтами. Высту­
пают Александр Жаров и Александр Безыменский, читают

Дума о России

131

свои стихи Степан Щипачев, Сергей Островой, Вероника Туш­
нова, Сергей Наровчатов и другие.
Но почему-то особенно мне тогда, одному из организато­
ров этого вечера, секретарю Московского горкома комсомола,
запомнился озорной, дерзкий в слове, радостно-улыбчивый,
высоченно-худющий Сергей Васильев.
Произошло это, вероятно, потому, что с другими участни­
ками вечера мне доводилось встречаться и ранее, а с Василь­
евым мы виделись впервые, хотя еще в довоенную пору мы
у себя в заводском литобъединении «Вальцовка» живо об­
суждали и Васильевскую поэму «Анна Денисовна», и «Голубь
моего детства», и другие его стихи.
У молодого поэта была своя рабочая биография, близкая
нам, заводским начинающим литераторам... Возможно, осо­
бую роль в тот вечер в Сокольниках сыграла Васильевская
«Дорожная» — песня, которую, с ее раздольным звонким
припевом, после войны запела вся страна. И на нашей встре­
че звучала эта песня, да к тому же не только со сцены,— при­
пев ее дружно подхватили все, кто в тот памятный вечер
пришел в Зеленый театр.
А возможно, всему «виной» стала такая простая челове­
ческая деталь. В те годы транспорт был куда более узким
местом, чем сейчас. Кончился вечер, и наша видавшая виды
горкомовская «эмка» повезла гостей-поэтов домой. Места в
машине всем, к сожалению, не хватило. Я подошел к Василь­
еву, поблагодарил его за выступление и, извиняясь, сказал,
что другой машины у нас нет.
— Я комсомол знаю,— улыбнулся Сергей Васильев,—
Потому прискакал к вам на своем «коне». Он давно поджи­
дает меня,— указал он рукой в глубину аллеи. Это была
старенькая малолитражка. Рядом с высоким, плечистым
своим хозяином она казалась почти игрушечной. Однако
Васильев очень ловко, буквально сложившись пополам,
разместился за рулем, гуди ул нам на прощание, ода­
рил улыбкой, махнул рукой и умчался от нас на своем
«коне».
Мог ли я, как и Сергей Васильев, предполагать, что эта
первая встреча, казалось бы «случайная», положит начало
нашей многолетней дружбе, которая с годами станет дове­
рительно-откровенной, творчески наполненной, глубоко лич­
ной. Что вместе мы будем на протяжении десятилетий тру­
диться в комиссии Союза писателей России по увековече­
нию памяти Сергея Есенина, проводить первые есенинские
вечера в Москве и Рязани, открывать музей и памятник на
5»

132

Ю. Прокушев

родине поэта, участвовать в Днях поэзии Есенина в Азер­
байджане, готовить к изданию Собрания сочинений Есенина;
вместе выступать на литературных вечерах современной поэ­
зии; что мне как критику доведется не однажды участвовать
в обсуждении новых стихов и поэм Сергея Васильева, писать
о нем статьи, предисловия к его книгам, а он, Васильев, будет
обсуждать мои работы...
Думал ли я, что доведется мне провожать друга-единодума
в последний путь, участвовать в подготовке посмертного со­
брания его сочинений...
Да! Кто может заранее предугадать, как сложится судьба
каждого из нас, кто в нашей жизни станет истинным другом,
кто лишь будет умело «играть» в дружбу, а кто, при случае,
и предаст за спиной... Лишь сама жизнь, на закате, может
дать ответ на все эти непростые, нелегкие вопросы. И еще,
пожалуй... наша память. В своих далях она хранит для нас
обычно самое сокровенное и святое, будь оно и радостное,
и горькое, и светлое, и печальное...
* * *
Лица. Лица друзей. Задумчивые. Взволнованные. Озарен­
ные. И голос. Предельно искренний, немного усталый, такой
знакомый и близкий...
Кажется, все это было только вчера. В кругу товарищей
и друзей выдающийся русский поэт Сергей Александрович
Васильев в Центральном доме литераторов читал новую поэму
«Изба над Тоболом», посвященную памяти поэта-декабриста
Вильгельма Кюхельбекера — одного из достойнейших сынов
России.
Отзвучали последние заключительные строфы поэмы.
В небольшом уютном зале на какое-то мгновение стало торже­
ственно-тихо. Было очевидно: только что услышанные стихи
явно «легли» на сердце весьма искушенным слушателям.
— Ну вот, мои дорогие, и кончил я вас мучить. Теперь
помолчу, а вы пошумите,— весело заметил Сергей Васильев.
Чувствовалось: он был радостно возбужден таким приемом
и не собирался этого скрывать. Его лицо светилось добро­
той — Васильевской улыбкой.
В эти минуты невозможно было поверить, что этот такой
могучий с виду человек был уже давно очень, очень тяжело
болен; что еще сегодня утром он просил, если у него не хватит
сил и он не «выдюжит», «оплошает», дочитать за него поэму.
Но он выдюжил и на этот раз. Вспомнились его известные
стихи:

Дума о России

133

Вот и шагаю с открытым забралом,
знойную рифму держу наготове,
сроду в пути не сказавшись усталым,
жар сохраняю в нацеленном слове.

Никто в тот вечер не предполагал, что это было, по суще­
ству, последнее публичное выступление Сергея Васильева.
Вскоре он вновь оказался в больнице. Во время операции не
не выдержало, сдало сердце. 2 июля 1975 года оборвался
жизненный путь поэта...
С того памятного вечера неоднократно возвращался я к
«Избе над Тоболом». Поэма неудержимо влекла к себе. Каж­
дый раз что-то значительное, новое открывалось в ее истори­
ческих далях, забирая в полон душу буквально с изначальных
строк:
Над говорливой рекой Тоболом
стоит изба.
Покрыта сумрачным сном тяжелым
ее судьба.
Избу возвел здесь бедняк изгнанник,
поэт к тому ж.
А родом был он из тех, из ранних,
бесстрашных душ,
кто отдал крыльям мечты народной
всю страсть и пыл,
кому опорою благородной
сам Пушкин был.

Велика сила слова. Все ему подвластно: и седая даль
прошлого нашей истории, и сегодняшняя явь, наше настоя­
щее, и далекое — близкое, будущее. Кто сегодня хранит в
памяти имена, казалось, всесильно-вечных вельмож и царе­
дворцев времен Пушкина? Покрытые тленом народного за­
бвения, они бесславно канули в небытие.
А бессмертный Пушкин! Все, что гений его воплотил в
слове, — все вечно, все современно. В душе России, освобож­
денной Великим Октябрем от самодержавного рабства, пуш­
кинский «Памятник» уже давно вознесся выше любого алек­
сандрийского столпа...
О живой, неистребимой силе поэтического слова, способ­
ного зримо воскресить в нашей памяти, казалось бы, навсегда
ушедшие от нас, забытые страницы былого, вдохнуть в них
«душу живу»,— обо всем этом вновь думалось при встрече
с Васильевской «Избой над Тоболом».
В самом деле, на берегу реки Тобол доживала последние
дни старая изба. Более ста лет тому назад ее «возвел» и жил
в ней сосланный сюда декабрист Кюхельбекер.

134

Ю. Прокушев

Прошло бы еще несколько десятилетий, и последние
венцы этой старой избы, вероятно, исчезли бы с лица земли.
И скорей всего это вряд ли кого-нибудь удивило бы. Что —
изба! Города, страны и даже цивилизации гибли на нашей
планете. И до нас — их далеких потомков — доходило чаще
всего то, что «отстоялось» словом, что запечатлелось, закре­
пилось на века, казалось бы, в этом самом хрупком строитель­
ном материале. Яркий пример тому древние новгородские
берестяные грамоты.
Так и старая изба на берегу Тобола зажила в наши дни
своей новой жизнью — жизнью в слове. И сделал это поэт:
Изба над Тоболом!

Годами источен
твой вид первозданный,
утрачен фасад.
И все же венцы твоих бурых обочин
наглядно
о горьком былом говорят.
Изба над Тоболом!
Тесовая крыша!
Бревенчатый дом на крутом берегу.
Я издали скрип половиц твоих слышу
и облик твой
в сердце своем берегу.

Сергей Васильев, чье детство и отрочество прошли в Кур­
гане, на Тоболе, с той юной поры сберег в памяти все, что было
связано в прошлом с избой Кюхельбекера. По воле поэта
в ней вновь зазвучал голос ее «ссыльного хозяина», лицей­
ского друга Пушкина:
— Друзья мои!
Братья мои по изгнанью!..
(Вильгельм пошатнулся и побледнел.)
Я поздней ночью и
ранней ранью
не вижу,
где Пушкину есть предел...
Друзья!
Я в вас вижу единоверцев.
Нева нас сроднила, а не Тобол.
Так выпьем же дружно
за зоркость сердца,
за пушкинский, ставший звездою глагол!

На наших глазах как бы произошло чудо. Изба над Тобо­
лом наполнилась живой жизнью. Перед нашим взором пред­
стал Кюхельбекер, сохранивший, несмотря на тяжелейшие
годы ссылки и болезнь, поразительную стойкость души, яс­

Дума о России

135

ность мысли, доброту чувств, благородство; его семья — дети,
жена Дросида, далекая от литературных забот больного суп­
руга и вместе с тем относящаяся к нему с истинно материн­
ской нежностью; ссыльные друзья поэта — декабристы Бригген, Нарышкины, Большаков, Щепкин-Ростовский, что по
«Сенатной Московцев вел».
Вся поэма Васильева озарена светлым именем Пушкина.
Образ великого поэта не застит образа Кюхельбекера, а, наобо­
рот, помогает автору полнее выразить главные черты его ха­
рактера. С особой силой это проявляется в одном из самых
просветленных эпизодов — праздновании декабристами в
глухой сибирской ссылке дня рождения Пушкина:
...Встал Кюхельбекер и начал слово
Ровно и сдержанно: — Господа!
Все мы здесь
связаны общей долей,
всех стережет полицейский глаз.
Но Пушкин живет,
заявить позволю,
очень по-разному в каждом из нас...
И я полагаю,
что мы недаром
восстали когда-то, презрев картечь...—
Вильгельм произнес эту фразу с жаром,
осекся на миг и продолжил речь:
Вспомним,
с какою глубокою страстью
сказал он про новые времена:
«Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья...»

Слепнущему, тяжело больному человеку собрать у себя
в доме в день рождения Пушкина тех, кто за десятилетия
царской каторги и ссылки мог и утратить, и даже оконча­
тельно убить свою душу; собрать для того, чтобы укрепить
веру в святое дело свободы; наконец, вместе с ними еще раз
пережить незабываемые минуты, когда среди них был их
Пушкин,— все это было равнозначно подвигу, а вернее, это
и был нравственный, гражданский подвиг Вильгельма Кю­
хельбекера. Вместе с автором мы глубоко переживаем это
духовное возрождение его героя. Всем предшествующим по­
вествованием подводит нас Сергей Васильев к этой ключевой
сцене. Здесь, несомненно, кульминационный взлет всей
поэмы.
Автор делает нас очевидцами еще одной незабываемой
встречи хозяина избы над Тоболом с декабристом Иваном
Пущиным. Последний приехал в Курган для того, чтобы

Ю. Прокушев

13S

увезти Кюхельбекера на лечение в Тобольск. Поэт дает нам
возможность увидеть, как во время этой встречи с лицейским
товарищем Кюхельбекер «стал диктовать ему завещанье —
нажитой мудрости борозду».
Что —
целиком предложить к изданью,

что —
для печати в кусках извлечь,

что —

немедля, без колебанья
с чистой совестью бросить в печь...
— Вот и в порядке мои скрижали!
теперь и в бессмертье скакать пора!..
...А поутру уже кони ржали,
Тройка тронулась со двора...
В Тобольск!
Там отступит режим постельный,
Там обретет он вечный покой.
И тут я прощаюсь с моим Вильгельмом
И долго машу ему вслед рукой.

Прощаемся и мы с героем Сергея Васильева, прощаемся со
щемящей в душе грустью, в раздумьях о его трагической и все
же по-своему счастливой судьбе. Он становился для нас зна­
чительно роднее, ближе, человечнее, чем это было до нашей
встречи с «Избой над Тоболом».
Сергей Васильев с большим художественным тактом и
исторической зоркостью успешно справляется в «Избе над
Тоболом» с задачей, которую всякий раз приходится решать
писателю, обращающемуся к героическому прошлому. Всей
поэмой он справедливо утверждает, что его исторический
герой по народности характера, гражданской убежденности,
по своим идеалам — наш современник.
Остается заметить, что здесь во всем чувствуется зрелый
мастер стиха. В поэме нет ничего лишнего, нет затянутости
действия, длиннот, необязательных эпизодов, рыхлых строф, с
чем порой мы сталкиваемся в других вещах Сергея Васильева.
В «Избе над Тоболом» все на месте, все подчинено раскрытию
авторского замысла, воссозданию правдивых картин народной
жизни, народного быта, окружавших Вильгельма Кюхель­
бекера в сибирской ссылке.
Такова, к примеру,, одна из живописных, многоликих,
«голосистых» сцен, передающих живую атмосферу, царящую
на курганском базаре, куда однажды попадает герой поэмы:
Гомон, гвалт стоит над базаром.
Мечется,
крутится,
НОСИТСЯ

Дума о России

137

рыжий пылью,
летучим жаром
разноголосица:
— Шурум-бурум!
Не за так берем!
Платим сами
медяками,
а с походцей серебром!
— Втулки!
— Вьюшки!
— Гвозди!
— Кадушки!
— Погадаем, Польша!
— Не желаю больше!
— Перекусим, Ваныпа?
— Выпьем чарку раньше!
— Что купил?
— Чо надо!
Чохом без огляда
взять поспел едва
две серёдки
от селёдки,
от жилетки рукава!
— Кобыленка знатна,
не базлай, что лыса!
Шаровары из сукна!
— Шушины из плиса!
— Обруча! Обруча!
— А они, мамань, для ча?
— Для зажима, дочка,
чтоб держалась бочка!
— Бурдюк с кумысом!
— С патокой крынка!
— Жирный вяленый сом!
— Жарена конника!
— Отвяжись, худая жпсь,
с эдаким товаром!
Мне его несли лонись,—
не взяла задаром!

Эта «шумная» сцена поначалу может показаться излишне
хаотичной. Но вскоре становится очевидным мастерство
поэта, который с внешней легкостью и непринужденностью
так точно выстраивает эту сцену и ритмически и компози­
ционно.
У Сергея Васильева за каждой «случайной» фразой, за
каждой, казалось бы, мимоходом оброненной репликой почти
всегда угадывается и просматривается конкретный лик или
характер. Из этих отдельных ликов-образов, из этой ритмиче­
ской «разноголосицы» и складывается в «Избе над Тоболом»
живой, выразительный портрет народа.
Словно венец к венцу выстраивает надежно и добротно,

138

Ю. Прокушев

строка к строке, Сергей Васильев свою поэтическую избу
над Тоболом. При этом многое в поэме остается как бы за
строкой, вернее — в глубине строки. Это весьма характерно
и примечательно для ее поэтики, народности ее стиля.
По-настоящему счастлив тот, кто сумеет сохранить и про­
нести святую верность Родине, наперекор всем превратностям
судьбы, через всю жизнь, — такова суть поэзии Сергея
Васильева, ее главный пафос. Едва ли не всего одухотворен­
нее яростнее, полнее выражен он в его лебединой песне —
«Избе над Тоболом».

Далеко не случайно мы уделили такое внимание последней
поэме Сергея Васильева. В ней ярко проявляется одна из
характернейших особенностей поэта — постоянный, все
возрастающий интерес к героическому прошлому России во
имя ее настоящего и будущего.
Историзм «Избы над Тоболом» я назвал бы поэтическидокументальным историзмом, проникнутым оптимистическим
пафосом современности. Взгляд поэта на историю с позиций
современности предельно выразителен. Именно это в первую
очередь позволяет Сергею Васильеву сказать свое слово о
великом подвиге декабристов. «Изба над Тоболом» достойно
венчает творческий и жизненный путь поэта. С высоты этой
талантливой поэмы, пока еще малоизвестной в широких лите­
ратурных и читательских кругах, открывается полнее и
рельефнее вся глубина чувств его поэзии.
Поэзия Сергея Васильева — это прежде всего поэзия
характеров — ярких, героических, глубоко народных. Поэта
волнуют, увлекают натуры цельные, сильные духом; сердца
их наполнены жаждой подвига и великой любовью к Родине.
Чаще всего в поэмах Васильева перед нами проходит вся их
жизнь. Поэт как бы раскрывает перед нами тайну рождения
их подвига, показывая, какие силы, какие мысли и чувства ве­
дут его героев к этому подвигу. Таков капитан Можайский,
герой поэмы «Первый в мире»,— «великий подвижник
российской земли», веривший в будущее Родины в самые глу­
хие годы царизма:
Придет еще время, я знаю, придет,—
Россия расправит широкие плечи,
и вылетит утренней правде навстречу
ее от рожденья крылатый народ!..

Дума о России

139

Таков в поэме «Портрет партизана» Александр Черенок —
легендарный, неуловимый вожак сибирских партизан, гроза
колчаковцев:
Как будто
поднявшись над тучей,
упрямый,
лихой,
молодой,
он вдруг обернулся летучей,
никем не открытой звездой.

Год за годом встает в стихах и поэмах Васильева наше
неповторимое, суровое, героическое время.
Отпела вьюга, опалил мороз
немецкие расколотые танки.
Валяются их грузные останки
в ногах у русских тоненьких берез.

Это из поэмы «Москва за нами». Когда читаешь ее сегод­
ня, то убеждаешься: для поэта-фронтовика был один-единственный критерий — историческая достоверность, правда
войны. Не удивлять читателя затейливым ритмическим
ходом, звонкой рифмой, неожиданным словцом (мы знаем,
что и по этой части умения поэту не занимать), а точно
воссоздать зримые картины боя, передать напряженность,
ожесточенный характер сражения, героизм и отвагу защит­
ников Москвы.
У нашего наводчика Отрады
уносит руку дикий вихрь снаряда.
Но он стоит, весь кровью залитой,—
стоит безрукий, с помутневшим взглядом
и левой дергает упавший шнур витой...

Представляя героя-артиллериста к награде, командир
части как «документ», подтверждающий отвагу и мужество
бойца, приложил страничку фронтовой газеты с поэмой
Васильева.
Со временем о великой битве за столицу будут, наверное,
созданы более масштабные эпические произведения. Но
и тогда поэма «Москва за нами» останется для всех нас
волнующим, правдивым поэтическим документом своей
эпохи.
Почти все поэмы Сергея Васильева строго сюжетны. Ав­
тор, как правило, обращается к таким историческим собы­
тиям, которые наиболее созвучны нашему времени.
«Так, например,— замечает он,— маленькая поэма «Анна

140

Ю. Прокушев

Денисовна» — это лирический рассказ о судьбе прославлен­
ного красного полководца Павла Ефимовича Дыбенко и его
матери, а «Москва за нами» — достоверная повесть о сраже­
нии на знаменитом Бородинском поле осенью 1941 года, где
вновь стояли насмерть русские воины под командой отваж­
ного полковника Виктора Ивановича Полосухина, командира
32-й Хасанской дивизии.
От факта идут и все основные события поэтической трило­
гии «Портрет партизана».
Особое значение,— продолжает Сергей Васильев,— я
придаю новой поэме «Достоинство», в которой рассказываю
о Герое Советского Союза генерале Дмитрии Михайловиче
Карбышеве, показавшем всему миру пример великой на­
циональной гордости и преданности родной земле.
Надо признаться,— подчеркивает он далее,— поэма писа­
лась трудно. Почему? Потому что «подавлял» сам материал:
к какому бы периоду биографии героя я ни обращался — он
буквально просился в поэму.
При работе над ней я осмелился на строгий отбор фактов,
на их обобщение, а порой давал волю домыслу, стараясь не
нарушить художественной правды».
Хорошо помню, как после одного из заседаний комиссии
Союза писателей РСФСР по увековечению памяти великого
поэта России — Сергея Александровича Есенина, бессменным
и деятельным председателем которой был до последних дней
жизни С. А. Васильев, он несколько неожиданно для окру­
жающих заговорил вдруг с одержимой увлеченностью о ге­
нерале Карбышеве, его легендарном подвиге.
— Ну, братцы, хватило бы только сил одолеть тему. Уж
очень яркая и дерзкая личность — этот Карбышев. Дух
захватывает! Вполсилы трудиться здесь нельзя. А поэма
может получиться знатная. Какой драматизм событий, а
главное, какой характер — кремень! Я уже взял разбег.
Колдую над началом. Теперь главное — не замутить правду
о герое стертыми словами.
Шло время, шла напряженная, вдумчивая работа Сергея
Васильева над поэмой «Достоинство», поиск, изучение
архивных документов о Карбышеве, встреча с теми, кто пере­
жил ужас фашистского плена, неспешные беседы с родными
и близкими прославленного генерала. Складывался оконча­
тельный замысел: показать бессилие, духовный крах фашиз­
ма перед Советским Человеком — стойким борцом-интерна­
ционалистом, беззаветно преданным социалистической Ро­
дине.

Дума о России

141

В начале 1972 года Сергей Васильев читает друзьям главы
новой поэмы о Карбышеве. Работа близка к завершению.
Поэт включает «Достоинство» в новую книгу «Под небом
России». В 1973 году автору поэмы «Достоинство» при­
суждается Государственная премия РСФСР имени Горького.
В антифашистско-патриотической поэме о Карбышеве
Сергей Васильев как художник-реалист поднимается до
высот подлинно народной трагедии. Особенно ранит сердце,
тревожит душу глава, заключающая поэму, «Еще ступень
к бессмертной славе».
Вся она звучит как трагический скорбный реквием,
утверждающий вечную память народного подвига героя
поэмы...
Маутхаузен... Проклятое место... Фашистский лагерь
смерти. Дикий холод. «Осатаневший ветер с гор». Лагерный
двор. У бетонной стены большая группа пленных.
Измученных людей остервенелая «стража-банда» гонит
по плацу в «баню-душевую», где пленных поливают «горячим
нещадным ливнем — кипятком». Потом охранники выталки­
вают пленных обратно во двор и из «длинных пожарных
шлангов-рукавов» ударяют по лицам и спинам «немило­
сердной» ледяной струей. Замерзая, пленные падают на
землю. Среди тех, кто усилием воли еще удерживается на
ногах под этим смертельным дождем,— Карбышев. Вот он,
напрягаясь из последних сил, «взметнулся, как будто в споре
на износ, отринул воду, разогнулся, и очень внятно произ­
нес:
— Бодрее, товарищи! Думайте о своей Родине, и мужество
вас не покинет!..»
Как быстро ветер студит воду!
Колени сковывает лед,
ио он на них, врагам в угоду,
не падал, и не упадет!..
Как будто белая береста
сменила смуглой кожи гладь.
Так вот как яростно и просто
умеют люди умирать.
Жил человек, судьбы хозяин,
с красивой гордой головой,
а стал легендою, изваян
из непогоды ветровой.

Из ветровой непогоды и... поэтического слова, добавим
мы, благодарные Сергею Васильеву за его художественный
памятник легендарному сыну России — генералу Карбы­
шеву.

142

Ю. Прокушев

Создавая «Достоинство», вновь и вновь обращался Сер­
гей Васильев к своей памяти — главному источнику, ак­
кумулирующему творческую, эмоциональную энергию поэта.
Одна за другой вставали в далях памяти солдата Васильева
героические картины священной народной битвы с фашизмом.
В тревожные осенние дни 1941 года Сергей Александрович
Васильев в рядах Московского ополчения ушел на фронт
добровольцем. По дорогам войны он прошагал долгие месяцы
как солдат, а позднее — как военный корреспондент. На
фронтовых дорогах родились его стихи, опаленные огнем
войны: «Русская мать», «Землякам-сибирякам», «Наташа»,
«Год войны», «Поле русской славы», «Улица Ленина»,
«Крымский партизан», «Трое у костра», «Весна и победа»,
«Русский человек».
Гордись, мой друг, что ты есть сын России,
сын рек ее, лесов, озер и нив,
что ты прошел сквозь ливни грозовые,
усталой головы не наклонив.
Пускай тебя кружили непогоды,
но счастлив будь безудержно,* до слез,
что принял ты в младенческие годы
благословенье северных берез.

Эти строки могли бы стать прекрасным и точным эпи­
графом к Собранию сочинений Сергея Васильева, и, конечно,
прежде всего к поэме «Достоинство». Читая эти строки,
думаешь и о счастливо-многотрудной судьбе самого поэта,
и о прекрасно-трагической судьбе его героя: «Напряженная
трудовая жизнь и гордая гибель Дмитрия Михайловича
Карбышева являют собой образец величия русского духа,—
взволнованно писал Сергей Васильев,— и я буду счастлив,
если мне удалось донести до читателя хотя бы часть содеян­
ного им».
Эпическая поэма, несущая в себе мудрость, красоту на­
родных характеров, народной жизни, становится прин­
ципиально-знаменательной вехой творческого пути поэта.
Еще значительнее, пожалуй, то обстоятельство, что каж­
дая истинная поэма — это всегда художественное открытие
нравственных глубин народной души, новых граней нашего
исторического прошлого и настоящего.
Наконец, поэма почти всегда наиболее полно «проявляет»
гражданское, общественное лицо автора, его художественную
зоркость, мастерство, масштабность, глубину философских

Дума о России

143

суждений. Поэма позволяет нам более полно судить о твор­
ческой индивидуальности автора, достоинстве его стихов;
равно как именно в поэме очевиднее проглядываются недо­
статки, присущие творчеству данного автора.
Одним словом, поэма есть поэма! И хотя нет правил
без исключений, но без поэмы — своей, неповторимой, са­
мобытно-дерзкой
чаще всего нет истинного поэта.
Сергей Васильев, несомненно, один из видных эпических
поэтов в нашей современной многонациональной литературе.
Он, бесспорно, выдающийся мастер исторической поэмы.
Наглядно и убедительно об этом свидетельствуют его поэмы
«Достоинство» и «Изба над Тоболом», а также «Анна Де­
нисовна», «Граница», «Портрет партизана», «Москва за на­
ми», «Первый в мире», «Красный галстук» и другие.
Остается только сожалеть, что в свое время о Сергее Ва­
сильеве куда охотнее и чаще писали как о поэте-песеннике,
поэте-сатирике, мастере пародийного жанра. Эпический поэт
Сергей Васильев, по существу, критикой при жизни раскрыт
не был. А между тем, напиши он за всю жизнь только свои
поэмы и больше ни строчки, то и тогда Сергей Васильев во­
шел бы в историю отечественной литературы как яркий,
самобытный эпический поэт.

Четыре десятилетия светлой творческой жизни — бур­
ной, напряженной, нравственно окрыленной, событийно
исключительно содержательной и удачливой — лежали за
плечами Сергея Васильева, когда он завершил последнюю
поэму.
«Изба над Тоболом», как и «Достоинство», заставляет
невольно вспоминать незабываемые тридцатые годы — то
далекое время, когда молодой, красивый, задиристо-озорной
Сергей Васильев, автор мало кому еще известной первой
стихотворной книжечки «Возраст», выпущенной двадцати­
двухлетним поэтом (о которой он позднее скажет, что это
был «холостой выстрел»), печатает в 1935 году солнечное сти­
хотворение «Голубь моего детства», уже давно ставшее
классическим. Тогда же Сергей Васильев публикует свою
романтическую поэму «Анна Денисовна».
...Ты стоишь. На морщины-полосы
густо падает седина.
Но не скорьбю про белы волосы
эта песня напоена.
Разве только причина — волосы?

144

Ю. Прокушев

Песня падает с высоты,
потому что в ней просят голоса
сотни тысяч таких, как ты!..
Если взять боевые годы,
год за годом поставить в ряд,
то при шуме любой погоды
эти годы заговорят.

Красиво, стремительно, полетно, как и его «Голубь...»,
входил тогда, в тридцатые годы, в большую советскую поэзию
Сергей Васильев:
Прямо с лёта, прямо с хода,
поражая опереньем,
словно вестник от восхода,
он летит в стихотворенье.
...О, далекий образ детства,
белый голубь на ветру!

Поэтический «Голубь...» Сергея Васильева далеко не
случайно сразу же окрыленно и дерзко заявил о себе. У мо­
лодого поэта была своя биография.
Он и сам, Васильев, с озаренностью его души, с летящей
строкой его поэзии, уж очень чем-то был сродни своему
легендарно-героическому «Голубю...». «Стихотворство за­
хватило меня с такой силой,— вспоминает он позднее,—
что буквально день и ночь трудился я над своими поэмами
и балладами». Молодому поэту было что рассказать его
читателям. В свои двадцать четыре года Сергей Васильев
успел многое испытать и пережить. Подростком он ходил
за плугом, работал со старшими на покосе. От матери, которая
«хорошо пела», он наследовал песенный дар. Его отец —
выходец из крестьян, самоучка-книгочей, перебравшийся из
деревни в город, наделил сына любовью к земле и... печатному
слову.
Сергей Васильев рано потерял своих родителей. «В
печальном факте сиротства, — подчеркивал он позднее,—
есть, однако, свой жестокий резон: закалка».
В юные годы Сергей Васильев живет в Кургане. Здесь
проходят его первые школьные годы; здесь со сверстниками
он увлеченно играет в «красных» и «белых», весело, с
оглушительным свистом «гоняет» своих голубей.
В 1946 году поэт написал одно из лучших своих стихотво­
рений, «Прямые улицы Кургана» — о родном городе, в
котором он побывал после долгих лет разлуки.
Кургана улицы прямые!
Увидев вновь вас, понял я

Дума о России

145

с особой ясностью впервые,
что это родина моя.
Все тот же дом последний с края
все та же верба сторожит.
Здесь дым младенчества витает
и прах родительский лежит.
Босыми шлепая ногами
по теплой пыли городской,
я здесь пронес сиротства камень
и холодок любви мирской...
Прямые улицы Кургана!
Я вновь и вновь на вас смотрю
и говорю вам без обмана,
как сестрам брат, вам говорю:
хотя внезапная разлука
и разделила вас со мной,
мне не забыть родного звука,
метели посвист ледяной.
И если есть во мне хоть малость
того, что следует беречь,
так это ваша власть сказалась
и отложилась ваша речь.

Теперь, спустя десятилетия, когда мы обращаем с волне­
нием наш взор ко всему тому, что было создано Сергеем Ва­
сильевым за всю его творческую жизнь, мы можем смело, не
кривя душой, утверждать, что родные прямые улицы Кургана
счастливо стали для поэта образом всей России и что он всегда
был верен их сквозной поэтической дали и прямоте.
Тогда же, в тридцатые годы, Сергей Васильев надолго
покидает родной край. «Вихрастым малограмотным парень­
ком был я, когда старшая сестра увезла меня из Кургана в
Москву,— вспоминает позднее поэт.— Впервые в жизни
увидев булыжные мостовые, бегущие по рельсам трамвай­
ные вагоны, берега Москвы-реки в граните, величавый
Кремль, Большой театр, побывав в просторных хоромах
Третьяковки, я раз и навсегда попал в сладкий плен шумной
столицы и полюбил ее верной сыновней любовью.
Москва для меня — это суровая школа труда и учебы,
университет житейского и профессионального опыта, с
упорством добытое умение преодолевать препятствия на пути
к цели — и в цехе, и у станка, и за письменным столом с пером
в руках».
Восемнадцатилетний Сергей Васильев печатает свои пер­
вые стихи. В эти годы работу было найти еще нелегко. «Куда
бы судьба меня ни забрасывала,— рассказывает поэт, — был
ли я санитаром или истопником, рабочим-откатчиком на
Первой ситценабивной фабрике или актером-чтецом в Мю­
зик-холле — я уже не расставался с книгой, не выпускал

146

К). Прокушев

карандаша из упрямой руки. Мечта стать литератором
полонила меня целиком, воображение горячилось, душа лете­
ла в заманчивую туманную даль».
После «Голубя моего детства» молодого поэта запри­
метила критика, старшие товарищи из «цеха поэзии», а
главное, по-отечески поддержал Горький. «Поэму (речь идет
об «Анне Денисовне».— Ю. П.) я передал Алексею Максимо­
вичу, она ему понравилась, и он,— вспоминает Сергей Ва­
сильев,— напечатал в журнале «Колхозник». Но прежде чем
пустить поэму в печать, Горький вызвал меня к себе в дом
у Никитских ворот для разговора о рукописи».
Клянусь, что именно тогда
я с трепетом постиг,
как далека еще звезда
моих возможных книг...
Прошло уже немало лет
с большой минуты той,
но не остыл горячий след
в моей душе хмельной.
Мне не забыть, как я сидел,
по капле пил вино,
а Горький думал и глядел
в открытое окно,
туда, поверх московских крыш,
как будто там, вдали,
шумел ему земляк камыш,
кивали Жигули.

Личная биография Сергея Васильева в главных своих
чертах неотделима от биографии его поколения — поколения
ровесников Октября.
Я вас славлю, мои одногодки!
Я вас сразу теперь узнаю
по особенно легкой походке,
по привычной отваге в бою,
по сиянию глаз, по улыбке,
по летящим в ночи поездам,
по поющей, как иволга, скрипке,
по оставленным в небе следам! —

писал поэт о своем поколении еще в 1939 году.
Верность ленинским заветам, жажда знания, страсть к
труду, дух братской дружбы народов, мечта о подвиге во
имя Советской Родины — вот что прежде всего определяет
лицо этого поколения, наследующего и продолжающего слав­
ные революционные традиции героического поколения своих
отцов, открывших народам царской России путь в социали­

Дума о России

147

стическое будущее. Со своим, ныне легендарным, поколением
ему, Сергею Васильеву, предстояло пройти Отечественную
войну, освободить Советскую Родину и Европу от фашистских
захватчиков, встречать долгожданный День Победы. А затем,
рука об руку с молодым поколением, чей трудовой путь
берет свой отсчет в первые послевоенные годы, возрождать
страну после гитлеровского нашествия, поднимать цели­
ну, штурмовать космос, осваивать богатства родной Си­
бири.
В таких стихах и поэмах, как «Голубь моего детства»,
«Анна Денисовна», «Граница», «Рассказ о разрушенной
поэме», «Море», «Вдохновенье», «Молодой человек», уже
тогда, в довоенные годы, счастливо проявились и опреде­
лились те основные черты поэзии Сергея Васильева, те инди­
видуальные особенности его художественного стиля, которые
в дальнейшем, развиваясь, станут заглавными для всего
творчества, для его гражданской позиции как поэта и чело­
века.
В тот погожий осенний день ехали мы в Рязань. В машине,
кроме водителя, нас было трое: Александра Александровна
Есенина, Сергей Васильев и я. С рязанцами нам предстояло
обсудить вопрос о памятнике их великому земляку — Есе­
нину.
Беседа то затихала, то вспыхивала вновь.
— Давно я так не волновался,— заметил Васильев,—
как на днях в Гослитиздате. За жизнь свою мне, слава богу,
немало книг довелось напечатать. Но тут случай был особый.
Я впервые держал в руках два тома моих избранных стихов
и поэм. И вспомнилось мне мое босое, сиротское детство,
беспризорная, бесхлебная юность, вспомнилось все, что
довелось пережить в разные годы, и, признаюсь, разволно­
вался до слез. Вы скажете, это на меня непохоже. Но что было,
то было...
А мы молчали. Мы ничего не сказали. То, что довелось
услышать, пожалуй, посильнее, поубедительнее иных стихов
показывало: для этого человека поэзия не только профессия,
не только ремесло, а суть и смысл всей его жизни.
Произведения Васильева по-настоящему современны,
крепко спаяны с жизнью его Родины.
Я весь изъездил шар земной
и весь исколесил.
И Русь всегда была со мной
зарядом гордых сил.

148

Ю. Прокушев

«Изъезжено» и «видано» поэтом действительно было
немало, и пережито немало. Казалось бы, можно было чуть
поугомониться, отдохнуть. Но «вместо успокоения только
одни тревоги»,— признавался он в стихах. И нам это призна­
ние поэта сегодня особенно дорого: нам радостно осознавать,
что чувство тревоги, чувство беспокойства не оставляло
поэта до последнего дня его жизни. Где начинается покой,
там кончается поэзия.
Когда у поэта за плечами большая жизнь, ему всегда есть
что рассказать нам, читателям, о времени и о себе, открыть посвоему новые поэтические дали, новые страницы народной
жизни. Многие произведения Сергея Васильева мы смело
можем отнести именно к таким художественным открытиям.
Не будем увлекаться всегда скучным для читателя пере­
числением названий. Лучшие Васильевские стихи, песни,
поэмы давно уже на виду.
Сергей Васильев мастерски владел оружием поэтического
слова: и лирическим, и сатирическим, и публицистическим,
и критически-литературоведческим, и лаконично-эпиграм­
мным, пародийным, и эпически широким — поэмным.
Слово Сергея Васильева и радует, и поднимает настрой
души, и зовет к борьбе, и согревает сердце чувством любви
и доброты. Это слово вызывает в нашей душе светлую оза­
ренную улыбку, а порой и горькую скупую слезу.
Слово у Сергея Васильева — не заемное, не одолженное
временно, напрокат, у других стихотворцев, а свое, кровное,
выстраданное, открытое им в глубинах народного языка.
Не только в своих стихах и поэмах, но и в своей «прозе про
поэзию» Васильев остается Васильевым. Он ярок, неповто­
рим и в своей обыденной, разговорной речи, и в веселом, с
доброй лукавинкой, автографе-посвящении на своих кни­
гах.
Порой стихия слова, влюбленность поэта в слово, на­
конец, богатство слов, которое он носил в себе, своей душе
и памяти, захлестывали Сергея Васильева так бурно и
неодолимо, что он на какое-то мгновение как бы утрачивал
контроль над собой. И тогда его отдельные стихи, а случалось,
и поэмы начинали терять соразмерность своих частей, в них
появлялась словесная перенасыщенность, ритмическая
вялость, описательность. Хотя сами по себе, в отдельности,
эти слова не были холодно-равнодушными и безликими. Они
тоже были Васильевскими. Но поэтический раствор в данном
случае оказывался явно перенасыщенным.
Однако в любом Васильевском стихотворении можно найти

Дума о России

149

такие строки, строфы, такие образы, которых до Сергея Ва­
сильева в поэзии не было, которые открыл для нас он и
которые, встретив в стихах однажды, забыть трудно, а то и
просто невозможно! Это касается даже самых «обычных»
откликов Васильева поэтической строкой на то или иное
конкретное событие. Вспомним, к примеру, какой- интересной
образной находкой начинает Сергей Васильев свой новогод­
ний тост, обращенный к землякам-курганцам:
Бьет копытами у ворот
необъезженный Новый год...
Поднимаюсь и говорю
прямо на ухо январю...

А сколько ярких, образных открытий в стихах Сергея
Васильева о природе. Перечитайте хотя бы «Пейзаж», «Если
бы ты была со мною...», «Зима», «В лесу» и другие.
На смену отпылавшему закату
выводит время легкий диск луны.
И вот уже, созвездьями богата,
ступает ночь по тропам тишины.
Легла роса на лиственную крышу,
выходит крот, надежной тьмой укрыт.
Задумчив лес.
И скоро я услышу
трель соловья, поющего навзрыд.

Природа. Родная. Русская. Сибирская. Это еще один
из активных героев поэзии Сергея Васильева, без которого
ее невозможно представить.
В книге Сергея Васильева «Зарубки на память» есть очень
точные и глубокие слова о мастерстве художника, которые
помогают нам лучше уяснить, к чему стремился поэт в своем
творчестве, в том числе и в своих стихах о природе. «В томто и сила настоящего мастера — художника слова,— под­
черкивает Сергей Васильев,— что ему подвластна «тайна»
изображения, что он может обнаружить особую прелесть,
найти красоту во внешне небогатом и неброском предмете!
Поэзия поникшей ивы,— продолжает он свои размыш­
ления,— у тихой протоки, очарование легкого шума березо­
вой листвы, неистовые трели жаворонка над пашней или
спокойный серебряный голос далекой в небе журавлиной
трубы — все это надо уметь видеть и слышать, различать,
фиксировать в памяти, воспроизводить при помощи верного
звука и точной краски».
Прекрасно об этом же сказано поэтом в его стихах:

Ю. Прокушев

150

Любо-дорого

осенним вечерком
над притихшим хлопотать черновиком,
заревую даль писать не с потолка,
а вдыхать в строку живые облака,
не искусственных событий прочить нить,
а верстать пережитое и гранить,
не высасывать из пальца и не лгать,
а правдивое и точное слагать,
в меру сил стараясь передать
грозовой,
родной природы благодать.

Сергей Васильев во всем непримирим к полуправде, а.
особенно к мертвой красоте! Красота истинная неотделима
от правды, ибо правда жизни в искусстве, как и сама жизнь,
всегда прекрасна. Поэт эту истину выстрадал. С годами все
больше главным для него становится в стихах глубинная
красота чувств, красота живой души человека. В этом от­
ношении «программным» для поэта является стихотворение
«Красота»:
У той, красивой, как бы внешне
она была ни хороша,
как праздный чиж в чужой скворешне,
сидела мертвая душа...
И он ушел к другой, в которой
прозревшим сердцем разглядел
характер жить в работе спорой,
привычку жаждать срочных дел.

Она совсем, совсем другая,
скромны спокойные черты,
зато она полна до края
неотразимой чистоты...
Он некрасивой верен свято,
и он обходит за версту
ту, ослепившую когда-то
полуживую красоту.

Личное чувство, самое сокровенное в душе поэта, рожден­
ное в мучительных сомненьях и раздумьях, всегда волнует
тех, кто обращается к его стихам. Оно — это личное чув­
ство — общечеловечно. Этим подлинная поэзия всегда от­
личалась от ремесленных поделок. Глубоко личная поэзия
Сергея Васильева, особенно его лирика, с ярко выраженными
чертами национального характера,— интернациональна и
общечеловечна в самом высоком смысле слова.
В поэзии всегда виден характер ее творца. У героя Сергея

Дума о России

151

Васильева, олицетворяющего наш советский народ, в ха­
рактере, как и у самого поэта, есть неповторимые индивиду­
альные черты, присущие многим коренным сибирякам.
Очевидна стойкость души Васильевского героя, его степен­
ность, его напористость, а вместе с тем доброта и народность.
Он, герой Сергея Васильева, не суетится в стихах, не произ­
носит громких, «красивых», а по сути дела, пустых фраз.
Отсюда и весомость, значительность мысли у поэта, и его
неспешная, доверительная разговорная интонация. Он —
поэт — не над людьми, а вместе с ними и в своих стихах.
— Ну, кажется, сотворил что-то такое, что и сам не знаю.
Но здорово! Вот послушай!
Радостный, возбужденный Сергей Васильев читает только
что написанное им, по-народному философски мудрое сти­
хотворение «Реки-человеки». Оно — все на одном дыхании.
За личной тревогой и болью в нем звучит нескрываемая
озабоченность поэта людскими судьбами. С бескомпромиссной
прямотой размышляет он об этом:
Мы Волгу и Дон славословим богато,
а есть ведь Онега, Катунь, Селенга.
У рек этих дивных свои перекаты,
свои — да какие еще! — берега...

И влаги в тех реках, и силищи много,
и струи на стрежне винтом завиты,
и стелется водных раздолий дорога,
баюкая баржи, качая плоты.

Но мы эти реки вниманьем минуем,
а если и вспомним, то так, без души...
Есть люди,
то бишь на
По многим
однако про

похожие очень на реки,
Онегу, Катунь, Селенгу.
приметам они — человеки,
это — никто ни гуту.

И если случится пирог премиальный
на красном пиру иль заздравный сосуд —
Онегу, Катунь, Селенгу машинально
с улыбкой, с поклоном, а все ж обнесут.
И что? Ничего. Перемогут обиды,
махнут на обнос незлобивой рукой.
«Что ж,— вымолвят,— нет, значит,
волжской планиды
и нету удачливой доли донской!»

152

Ю. Прокушен

Встряхнутся. Расправят затекшие плечи,
проверят в ладонях надежность весла
и ринутся новой работе навстречу
по бурной струе своего ремесла.

Это прекрасное стихотворение как выразительный и точ­
ный автопортрет самого поэта и одновременно портрет народа,
совестливым и отзывчивым сыном которого был Сергей
Васильев и с которым всегда стремился установить самый
близкий и доверительный контакт.
Поэт и у других писателей превыше всего ценил это ка­
чество. «У Михаила Исаковского, — отмечал Васильев,—
был свой железный творческий принцип: быть понятным
и полезным тому, для кого он пишет». Сергей Васильев и
сам руководствовался этим «железным принципом». Его
стихи обращены к народу. В них все «просто», «все понятно,
все на русском языке».
Сергей Васильев обладал на редкость чутким и выра­
зительным поэтическим слухом. Его стихотворный оркестр
исключительно полнозвучен. В нем прекрасно прослуши­
ваются все «инструменты»: и широкое, могучее, ритмическое
дыхание эпической поэмы, и порывисто-просветленный,
а порой и взрывчатый ритм его любовной лирики, и нежный
ритмический рисунок стихов о природе, и гулкий, чеканный
ритм баллады, и мелодичный распев многоголосой песни,
и веселый плясовой ритм частушки.
Умел Сергей Васильев по-доброму улыбнуться в стихах,
а то и просто озорно, по-сибирски, побалагурить. Не любил
и чужд был лишь одного: «перехмура» и «административ­
ного сурьеза» в стихах.
Демократизм, народность Сергея Васильева — и в песен­
ном ладе его души. Вскоре после войны буквально вся страна
запела одну из известнейших и ныне Васильевских песен —
«Дорожную», с ее раздольным, звонким припевом:
Любимая, знакомая,
Зеленая, бескрайная,
Земля родная — Родина!
Привольное житье!

Эх, сколько мною езжено,
Эх, сколько мною видено,
Эх, сколько мною пройдено,—
И все вокруг мое!

Словно на крыльях, полетела эта величальная песня
над Родиной, только что разгромившей лютого врага —

Дума о России

153

фашизм. Она была обращена к сердцу народа-победителя,
к сердцу каждого, кто был причастен к этой великой победе,—
и сама стала народной. Стихи-песни Сергея Васильева, как
правило, в высшей степени мелодичны, эмоциональны, образ­
ны. В них звучит музыка русского народного слова. Вспом­
ним песню-легенду Сергея Васильева о раненой березе. Поэт
создает неповторимый образ березы в пору военного лихо­
летья. За ним, за этим образом, встает вся Советская страна,
в те дни тяжело раненная под Москвой, но нашедшая в себе
силы выстоять и разгромить врага на подступах к столице:
Я помню, ранило березу
осколком бомбы на заре.
Студеный сок бежал, как слезы,
по изувеченной коре.

За лесом пушки грохотали,
клубился дым пороховой.
Но мы столицу отстояли,
спасли березу под Москвой.

Такие стихи и без музыки звучат в душе и сердце. Как
резко они отличаются от тех пресловутых текстов для
песен, которые, к сожалению, словно прожорливая саранча,
заполняют эстраду, радио, телевидение. И как жаль, что
в последние годы Сергей Васильев крайне редко обращался
к этому народному жанру поэзии, которым он владел в
совершенстве.
Порой у Сергея Васильева мы можем встретиться с ху­
дожественными просчетами. В большом поэтическом хозяй­
стве это почти неизбежно. Чаще всего эти просчеты являются
как бы продолжением бесспорных достоинств поэзии Сергея
Васильева: и прежде всего неуемной эмоциональности, кото­
рая иногда выплескивается через край в стихах поэта. Но
главное остается главным: в его стихах нет ни одной фальши­
вой ноты. Из правды подвига его героев, правды стихов о
природе, о любви складывается главная правда поэзии
Сергея Васильева — правда настоящего и будущего его
социалистической Родины.
В стихах Сергея Васильева слышится явственно доброе
кольцовское и никитинское начало и, пожалуй, "всего силь­
нее — могучие отзвуки некрасовской музы. Оказали свое
определяющее влияние на Сергея Васильева, как в пору
становления его таланта, его партийного мировоззрения, так
и в годы расцвета его творчества, зачинатели и первопроходцы
советской поэзии — Владимир Маяковский и Демьян Бедный,

154

Ю. Прокушев

Александр Блок и Сергей Есенин. Поэт неоднократно под­
черкивал это в стихах, статьях и выступлениях. В лучших
своих поэмах и стихах Сергей Васильев не повторяет, не
копирует великих предшественников — классиков XIX века
и советской литературы.
Наследуя их святые гражданские и художественные тра­
диции, Сергей Васильев в своих глубоко партийных стихах
рассказывает о России, возрожденной Лениным, Октябрем,
коммунистами.
Только любя свой народ, свою Родину, можно стать дей­
ствительно интернационалистом. Поэзия Сергея Васильева —
убедительный тому пример. Сколько в его стихах, таких,
как «Мы помним!», «Сделано в СССР»-, «Улица Ленина»,
«Байкал», «Хотел бы я похожим быть...», «На декаде рус­
ской поэзии в Грузии», «Люблю Баку» и многих других,
чувства нерушимой братской дружбы народов, сколько сы­
новней гордости их революционным прошлым, сколько восхи­
щения их ратными и трудовыми победами в годы Советской
власти.
Символичен и полон глубокого смысла тот примечатель­
ный факт, что ныне есть улица имени Сергея Васильева и в
родном городе поэта — Кургане и в Баку. Поэт любил этот
город широко и красиво, любил его всей душой:
Боготворю Баку за то,
Что на его крутом плато
зажглись, насилью вопреки,
рабочих стачек маяки.

До сей поры, до сей поры
горят далеких дней костры,
живут отважные сыны
в сердцах народов всей страны...
Боготворю Баку за то,
что здесь незримо разлито
в союзе с дивом южных роз
дыханье северных берез.
Люблю Баку за то, что здесь
передо мной раскрылся весь
и принял в свой лукавый мир
печальник нации — Сабир.
Люблю воитель-город за
бакинцев знойные глаза,
в которых вдруг отражены
и нефть, и лунный блеск волны.

Дума о России

155

Сергей Васильев неоднократно приезжал в Азербай­
джан. Здесь у него было много друзей, и не только среди
писателей, но и среди рабочих-нефтяников, виноградарей,
студентов и школьников. Они хорошо знали Сергея Василье­
ва, с интересом читали его новые стихи, встречались с ним
на литературных вечерах. Осенью 1974 года вместе с группой
российских писателей, которую возглавлял тогда Сергей
Васильев, мне довелось участвовать в Днях поэзии Есенина
в Баку. Это был незабываемый праздник дружбы нашей
многонациональной литературы. И надо было видеть, с какой
восторженной сердечностью встречали бакинцы как своего
самого близкого гостя-друга Сергея Васильева.
Ведь именно он, Сергей Васильев, столь талантливо и
дерзко впервые перевел на русский язык стихи классика
азербайджанской поэзии — Сабира:
Зоркий поэт Сабир!
Пристальное перо!
Жало твоих сатир
впрок до сих пор остро!

«Сабир для меня,— убежденно писал Сергей Василь­
ев,— азербайджанский Некрасов и азербайджанский Крылов
одновременно».
Сабир!

Пусть промчатся дни,
года пролетят, века.
Гнев твой — любви сродни.
Грусть — доброте близка.

Хочется мне, чтоб ты
по-русски заговорил
голосом прямоты
в полную меру сил.

В стихотворных переводах «печальника нации» Сабира
засверкал новыми гранями общепризнанный при жизни
сатирический талант Сергея Васильева.
Все, что было разведано поэтом в его неустанном сати­
рическом поиске, что было закреплено им за долгие годы
творческой жизни в жанре сатиры и что наиболее полно
художественно было им воплощено в известных сатириче­
ских стихотворных циклах «Ироническая смесь», «Дубина
и сироп», «Американская тетрадь», а также в знаменитых,
до сих пор непревзойденных Васильевских литературных
пародиях и эпиграммах, составивших позднее содержание
таких сатирически-наступательных книг, как «Взирая на ли­

156

Ю. Прокушее

ца», «Чей огонь жарче горит» и «Одиночество на миру»,—
все это, вместе взятое, позволило Сергею Васильеву как поэтусатирику раскрыть и передать в стихотворных переводах
Сабира национальное своеобразие поэзии азербайджанского
сатирика, сарказм и боль, мудрость и скорбь его стихов, их
общечеловеческий пафос. «Переводом стихов Сабира на рус­
ский язык,— отмечал Сергей Васильев, — я стремился внести
свой скромный вклад в благородное дело сближения культур­
ного наследия двух братских народов».
Сердечное уважение к другим народам, их национальным
традициям, культуре, литературе, нескрываемая радость
встречи с людьми труда на всех континентах и параллелях
земного шара: в Болгарии, в Польше, в ГДР, в Венгрии,
в Италии, во Франции, в Америке, о чем поэт с такой откры­
тостью чувств поведал нам в своих стихах,— в высшей степе­
ни характерны для всего интернационально-партийного его
творчества.
Судьба была на редкость благосклонна к Сергею Ва­
сильеву, столь щедро одарив его талантом стихотворца.
Он смог создать произведения и лирические, и эпические,
и сатирические, которые сейчас широко известны. Выше
говорилось о Васильеве — мастере такого монументального
жанра, как эпическая поэма.
Предположим теперь, что в наследии поэта были бы лишь
одни его литературные пародии и эпиграммы. В этом случае
Сергей Васильев вошел бы по праву в историю советской
литературы наряду с таким маститым автором пародий, как
Архангельский. Вспомним сказанное Александром Фаде­
евым: «При наличии ряда талантливых авторов в этой облас­
ти С. Васильев пока что не имеет себе равных». Слова эти
справедливы и сегодня.
Допустим, что нам известны только песни Сергея Василь­
ева. И в этом случае мы вполне законно отвели бы Васильеву
достойное место среди наших поэтов-песенников, таких, как
Лебедев-Кумач или Алексей Фатьянов. Но ведь хорошо из­
вестно, что жанр песни был лишь одной из многих «забот»
Сергея Васильева.
Представим далее, что всю жизнь Сергей Васильев
выступал только как поэт-сатирик и в его наследии имеются
лишь сатирические стихи. Он по праву считался бы одним
из наших замечательных сатирических поэтов.
В жанре стихотворного перевода, как мы знаем, Сергей
Васильев с особой силой проявил себя в переводах из Сабира.
Эти переводы вывели поэзию Сабира на всесоюзную ор-

Дума о России

157

биту и прочно утвердили имя Сергея Васильева среди наших
ведущих поэтов-переводчиков.
Такие книги, как «Проза про поэзию» и особенно «Заруб­
ки на память», позволяют во весь голос говорить о Ва­
сильеве-критике, в высшей степени принципиальном и про­
ницательном, тонко чувствующем художественную плоть и
стиха и прозы.
У Сергея Васильева всегда свой взгляд на писателя, о
жизни и творчестве которого он размышляет в своих статьях,
очерках, заметках, рецензиях, эссе. Кажется, вы уже все зна­
ете об этом писателе. Но вот вы прочитали то, что думает о
нем Сергей Васильев, и вам открываются новые, весьма
существенные стороны таланта либо примечательные факты
творческой биографии.
Все это, вместе взятое, и делает художественное на­
следие Сергея Васильева — выдающегося русского поэта —
по-своему неповторимо-уникальным в советской многонаци­
ональной литературе.
Как истинный поэт, Сергей Васильев был щедр на добро
к людям. Часто не думал о себе, своем здоровье и — всегда
был готов помочь, одобрить других, если надо — подставить
плечо, бескомпромиссно встать на защиту правды. Таким был
всегда.
С годами все чаще начало сдавать сердце. Еще в 1946 го­
ду перенес первый инфаркт, а позднее, в Баку,— второй.
Но и в больнице, каждый раз преодолевая недуг, продолжал
работать, писать стихи, статьи, звонить в редакцию журнала
«Октябрь», где долгие годы как член редколлегии вел отдел
поэзии.
Умер в больнице на операционном столе. В палате оста­
лась осиротевшая пишущая машинка с неоконченной статьей
Сергея Васильева о Леониде Ленче. Он торопился закончить
ее к семидесятилетию своего старшего товарища по литера­
турному цеху. Когда об этом рассказали Ленчу, потрясен­
ный, он долго молчал, а потом, преодолев волнение, за­
метил:
— В этом весь Васильев. Он никогда, сколько я его знал,
не жалел себя для других.
Он сам прекрасно сказал об этом в стихах:
Счастье ли, горе ли вижу людское,
вёдро ли светит, ненастье ли студит,—
нет мне покоя, нет мне покоя
и никогда, вероятно, не будет.
1966-1982

158

Ю. Прокушев

ШАГИ ИСТОРИИ

Ведь мы-то совсем не в салонах
Историю нашу творим.
Я. Смоляков

Всегда горьки потери людей,
умеющих дарить радость другим. Что делать! Постепенно
рубцуются раны многих потерь. Но бывает и так: мучительно
долго, порой до конца дней не хватает того, чья жизнь оборва­
лась на взлете, кого хорошо знали и провожали в последний
путь.
Трудно объяснить логически, почему я неоднократно ис­
пытывал горькое чувство, что в поэзии наших дней так не
хватает Ярослава Смелякова. Не хватает порой его, я бы ска­
зал, святого отношения к слову, к русскому языку, к высоко­
му, гражданскому назначению поэта.
Я стихи писать не буду
из-за всякой ерунды:
что мне суды, пересуды,
алиментные суды.
Пусть читают наши люди,
веселясь и морща лбы,
эту книгу многих судеб
и одной — моей — судьбы.

Вглядываешься в эти строки — и слышится тебе чуть глу­
ховатый, такой родной и памятный голос поэта, в нем —
и мудрость жизни, и иронические ноты, и сдержанная смеляковская улыбка, и эмоциональная убежденность мысли, за­
ключенной в весомые слова-образы:
Владыки и те исчезали
мгновенно и наверняка,
когда невзначай посягали
на русскую суть языка.

Более тридцати лет Ярослав Смеляков прекрасно и дерз­
новенно работал в русской литературе. Именно прекрасно и
дерзновенно. Вслушайтесь в мужественные строки, написан­
ные в предгрозовом сороковом году. Давно стали историей со­
бытия тех далеких дней, а стихи... Наполненные любовью
к России, они и сегодня удивительно современны:
Если я заболею,
к врачам обращаться не стану,

Дума о России

159

обращаюсь к друзьям
(не сочтите, что это в бреду):
постелите мне степь,
занавесьте мне окна туманом,
в изголовье поставьте ночную звезду.
Я ходил напролом.
Я не слыл недотрогой.
Если ранят меня в справедливых боях,
забинтуйте мне голову
горной дорогой
и укройте меня
одеялом
в осенних цветах.

В стихах Ярослава Смелякова запечатлены главные чер­
ты нашего времени. Огромна любовь поэта к трудовой, рабо­
чей России. Он сын этой России, с гордостью пишет он в сти­
хах о своем рабочем первородстве:
В том семействе могучем
Всем бы надо побыть:
И работе обучат,
И научат, как жить.

Можно только восхищаться, сколь богато художественное
видение мира Ярослава Смелякова, сколь раскованно-дерзка
его фантазия, поразительная способность творить красоту
поэзии, а значит, видеть подлинную красоту жизни там и в
том, что для многих других кажется обычной повседневно­
стью.
Он верен и предан по-сыновьи одной теме — судьбе Рос­
сии. Она — его «строгая любовь», его радость, его надежда,
его совесть.
Сколько прекрасных, крылатых стихов и поэм было сло­
жено в честь России, сколькими поэтами была она восславле­
на в веках. Казалось бы, трудно уйти от того, что уже было
сказано (да еще как!) о любимой Родине. Не случайно появ­
ляются стихи о России, которые похожи как близнецы-бра­
тья. Вроде внешне все правильно, но нет главного: судьба
Родины не стала в них судьбой поэта'.
Когда же все, чем живет Родина, народ, становится сутью
твоей жизни, тогда-то и рождаются такие стихи о России,
как книга Ярослава Смелякова «День России», давно ставшая
классикой.
И современники, и тени
в тиши беседуют со мной.
Острее стало ощущенье
шагов Истории самой.

160

Ю. Прокушев

Прошлое как бы заново рождается в стихах Ярослава
Смелякова. Причем это проявляется не как какая-то част­
ность, не как случайная творческая удача, в одном, двух сти­
хотворениях, это характерно для всей поэзии Ярослава Сме­
лякова.
Поэзия для Смелякова никогда не была праздным заня­
тием, легким путем к шумной эстрадной славе, она — смысл
всей жизни. «Я не могу писать по пустякам»,— подчеркивает
поэт. Он убежден, что «иная есть, нелегкая работа, иное на­
значение стихам». Поэт ведет «разговор о главном» в жизни.
Его волнуют «великие и малые события чужих земель и соб­
ственной земли».
Внешне суровая, чуждая суеты, риторики и многословия,
муза Смелякова по-своему окрыленно-задушевна и лирична,
на лице у нее добрая русская улыбка, в сердце строгая лю­
бовь к своим «железным» героям — людям великого трудо­
вого братства. Эта любовь — глубоко романтична. Пробуж­
дая все лучшее в душе, она делает человека счастливым и
великим. Таковы герои известной поэмы Смелякова «Строгая
любовь», эти «неисправимые романтики тридцатых годов» с
их революционной убежденностью, мечтой о подвиге. Таковы
герои многих стихов, созданных поэтом в разные годы. Вспом­
ним стихотворение «Хорошая девочка Лида», одно из луч­
ших в нашей лирической поэзии:
Преграды влюбленному нету:
Смущенье и робость — вранье!
На всех перекрестках планеты
Напишет он имя ее.

На полюсе Южном — огнями,
Пшеницей — в кубанских степях,
На русских полянах — цветами
И пеной морской — на морях.
Он в небо залезет ночное,
Все пальцы себе обожжет,
Но вскоре над тихой землею
Созвездие Лиды взойдет.

С волнением вглядываешься в литые строки стихов Ярос­
лава Смелякова, особенно в те, что когда-то довелось слышать
в чтении автора. Многие стали хрестоматийно-классически­
ми: «Наш герб», «Рабочему классу», «Русский язык», «Ми­
лые красавицы России», «Монолог русского человека», «Если
я заболею...», «Иван Калита», «Даешь!», «Командармы граж­
данской войны», «Рязанские Мараты», «Воробышек», «Бы­

Дума о России

161

вать на кладбище столичном...», «Ода русскому человеку»,
«Хорошая девочка Лида» и многие другие.
Это стихи о России — рабочей, трудовой, народной, ленин­
ской. Они затрагивают важнейшие стороны народной жизни,
борьбы за свободу и справедливость, наконец, они несут эмо­
циональный заряд классового гнева к силам войны и фашиз­
ма, ко всему тому, что заставляет людей труда страдать не­
справедливо, что лишает их радости и счастья...
Возможно, я в чем-то и «пристрастен» в суждениях о
Ярославе Смелякове, внешне суровом, в чем-то даже колю­
чем, любящем острое, разящее слово в разговоре, истинном
рыцаре российской поэзии. Моя писательская судьба, как
и судьба многих других когда-то молодых литераторов, свя­
зана с Ярославом Смеляковым. В свое время он рекомендовал
меня в Союз писателей, поддержал мои работы, посвящен­
ные Есенину. Среди памятных книг храню избранные про­
изведения Ярослава Смелякова в двух томах, с таким автогра­
фом: «Юрию Прокушеву — с дружеским отношением
и благодарностью за активное участие в возрождении Есе­
нина. Ярослав. 1969 г.».
Случилось так, что через несколько лет, в 1973 году, в из­
дательстве «Современник», где я в ту пору был директором,
мы в библиотеке «Поэзия России» выпустили книгу Ярослава
Смелякова «Мое поколение». Этой книге было суждено стать
его «завещанием». Она вышла после смерти поэта.
Особо хотелось подчеркнуть, что судьба не однажды уго­
тавливала поэту тяжелейшие испытания на стойкость, нрав­
ственную чистоту и человечность, на прочность веры. Неиз­
бежные трудности роста, которые случались, когда «рязан­
ские «Мараты» «ломали» и перестраивали жизнь страны «на
новый лад»,— все по-своему коснулось непосредственно и
Ярослава Смелякова.
Ярослав Смеляков исполнил свой художнический и граж­
данский долг, запечатлев в Слове живые черты неповторимо­
го лика России. Его стихи — как вечные шаги истории.
1967-1981

6-1001

162

10. Прокушев

ЗРЕЛОСТЬ МАСТЕРСТВА

Что досталось мне —
Въявь я выстрадал.
Л. Мартынов

Поэтическая книга... Вы бере­
те ее в руки и невольно задумываетесь. Какова она? Нова ли
только по названию или по своей «строчечной сути»? Ведь
порою бывает, что большинство стихотворений, собранных
в томик, уже известно. Бывает и так, что вновь написанные
стихи не несут нового, звучат как-то по-старому.
Книги стихов Леонида Мартынова всегда новые по су­
ществу, а каждая из них в отдельности всегда в известной
мере этапная, ибо включает новые темы, новые мысли,
новые образы, краски, звуки и во многом новый внутренний
облик самого поэта.
Зрелость — вот слово, которое, пожалуй, точнее других
характеризует в наши дни поэзию Леонида Мартынова.
Зрелость мастерства. Зрелость философских раздумий. Да­
леко не сразу родилась она. Поэт глубоко прав, говоря: «Что
досталось мне — въявь я выстрадал». Быть за все в ответе —
вот credo поэта:
Я уяснил, что значит быть свободным,
Я разобрался в этом чувстве трудном,
Одном из самых личных чувств на свете.
И знаете, что значит быть свободным?
Ведь это значит быть за все в ответе!
За все я отвечаю в этом мире...

Поэт любит людей. Именно любит, а не слепо «обожает».
Он стремится помочь им освободиться от всего дурного, мечта­
ет об искоренении зла на земле:
Чтоб исчезли все болезни,
Воспаленья и простуды,
Чтобы все суды исчезли
И исчезли пересуды.
Чтоб пропали пошлость, косность —
Все, в чём прошлое погрязло;
Чтоб не занесли мы в космос
Ни единого миазма!

Он глубоко убежден, что до времени, когда человече­
ство станет счастливым, уже недалеко. Вырос, возмужал,
могуче расправил свои плечи Человек. Он покорил атом,
совершил свои первые полеты в космос, завтра он «за­
шагает» к планетам Вселенной. И даже солнце будет вскоре
«делать» то, что захочет Человек нового мира:

Дума о России

163

Солнце,
Радость ты моя и горе.
Я с тобою совладаю вскоре
Не затем, чтоб над земными нивами
Ты горело шапкою на воре,
А затем, чтоб сделать всех счастливыми!

Поэт хочет, чтоб «мир охватила любовь», верит, что
«нету границ для любви, любви без предела». Призывно
звучит его голос, зовущий к жизни-подвигу:
Гори, чтоб чувства не уснули,
И от грозы не трепещи.
Гори, чтоб в громе неустанном
Твой голос, вечно молодой,
Звучал бы и за океаном,
И над землей, и под звездой...

Поэт имеет право на такой разговор, ибо сам никогда
не искал тихой заводи. Его муза не была безоблачно-идил­
личной — он всегда стремился на быстрину жизни. Порой
течением его относило в сторону, но он шел против течения:
Я вечно не имел покоя
И пел не соловьем в листве,
А этой правою рукою
Писал о нашем торжестве!

Дыханием современности овеяны стихи поэта. Насто­
ящее — вот что прежде всего волнует его, движет его мысль,
заставляет чутко прислушиваться к своему сердцу.
Сквозь призму настоящего раскрываются поэтом события
далекого и недавнего прошлого. Сквозь нее отчетливо видится
ему и наше завтра:
Ты
Не почитай
Себя стоящим
Только здесь вот, в сущем,
В настоящем,
А вообрази себя идущим
По границе прошлого с грядущим.

Вот почему едва ли не самые тревожные, самые эмоцио­
нальные стихи поэта — это стихи о мире. Леонид Мартынов
не прибегает в этих стихах к лобовым решениям, не терпит
риторики, «люто не любит елея». У него всегда свое не­
ожиданное раскрытие темы, свой оригинальный поворот
мысли.
Мартыновские стихи о мире имеют свой угол зрения,
свой идейный прицел, свою тональность:
в*

164

Ю. Прокушев
И пусть не забудет живущий
На этой летящей во мгле,
Гудящей, свистящей, ревущей,
Крутящейся в бездне земле:
Коль будут увечить, калечить,
То только своею рукой
Удастся тебе обеспечить
Желательный мир и покой.

Поэт с гневом говорит о тех, кто, «гремя вооруженьем
до зубов... дошел до Геркулесовых столбов унылых грез
взаимоистребления», дает зримое изображение того, как ма­
ла наша планета: «Это близко — час-другой, не больше... по­
ле... А за полем — полюс, а в районе полюса — Поларис»...
Поэзия — это всегда избыток духовных, нравственных
сил, неутомимая жажда жизни, постоянное беспокойство.
Поэзия — это всегда юность и мудрость. Книги Леонида
Мартынова радуют нас всегда и юношески чистым, трепетным
восприятием жизни, и мудростью мысли.
Герой Мартынова — не сверхчеловечек, не сумма идеаль­
ных добродетелей. Он просто наш современник. К нему
обращается поэт:
Я хочу, чтоб любой и каждый
С новой силою, с новой жаждой,
Сообщаясь с другими мирами,
Возглашал бы в свободном полете:
— Это — я!
Не икона в храме,
В ослепительной позолоте.
Это я не в серебряной раме,
Это я не в свином переплете,
А тот самый, которого ждете,
Вот я близок, не за, горами!

Поэзия Леонида Мартынова немногословна, предель­
но откровенна, мужественна. Она живая, беспокойная, ищу­
щая.
Лучшие стихи поэта с их четкой словесной графикой явля­
ются своеобразными поэтическими гравюрами. Худо­
жественное чутье, талант, опыт подсказывают ему, когда «ка­
рандаш» может «сработать» в стихотворении лучше, чем
акварель или масло.
Путь Леонида Мартынова в поэзии — не из простых.
Было время, когда поэт увлекался только живописью, игрой
красок. Потом стал отдавать предпочтение лишь новизне
мысли. Лишенные живых эмоциональных красок, стихи
блекли, тускнели.

Дума о России

165

Сегодня поэт, несомненно, достиг той высокой худо­
жественности, когда мысль и чувство в его стихах нерастор­
жимы.
Однажды поэт заметил: «Есть стихи, что тотчас увя­
дают, ибо корень их был неглубоко».
Стихам Леонида Мартынова не грозит опасность скорого
увядания. Своими корнями они глубоко уходят в почву на­
шего настоящего и будущего. Почва эта питает лиру поэта
добрыми соками жизни.
1962

4

За красоту времен грядущих

За красоту
Людей живущих,
За красоту времен грядущих
Мы заплатили красотой,
В. Федоров

Поэзия ведет вечный бой за
Человека!
Великие художники — цсегда великие гуманисты. Как не­
гасимый огонь, проносят они через века неколебимую любовь
и веру в Человека, в то, что будущее его светло и прекрас­
но. По своей творческой сути они великие революционеры
духа; они настойчиво вслушиваются в биение народного
сердца, в могучее дыхание своей родины, чутко улавливая
нарастающие раскаты новых революционных бурь и потря­
сений. Это делает их поэзию бессмертной и вечной. Таков
безымянный автор «Слова о полку Игореве», таковы наши
Пушкин, Лермонтов и Некрасов, наши Маяковский и Блок,
таков Сергей Есенин...
А поэмы Александра Твардовского «Страна Муравия»,
«Василий Теркин», «Дом у дороги», «За далью — даль»!
Сколь самобытны народные характеры, запечатленные в каж­
дой из них: какие неоглядные исторические просторы они от­
крывают нам; наконец, как щедро они обогащают жанр по­
этического эпоса, веками связанного с народной жизнью!
Кажется, само время не властно над этим вечным жан­
ром. Вспомним, сколько раз только в нашем двадцатом веке
раздавались откровенно скептические голоса иных «теоре­
тиков» от литературы о неизбежном «кризисе» жанра клас­
сической поэмы, о том, что поэтический эпос себя исчерпал,
что на смену ему должны прийти «литература факта», поэ­
зия «каталога образов», «телеграфного стиля» и и т. п. Вот и
в наши дни кое-кто пытается «новаторски» утверждать, что
сюжетная поэма уже давно устарела, стала старомодной и
что «современна» лишь бессюжетная, лирико-монологическая
поэма.

Дума о России

167

Однако, как и ранее, наиболее значительные, весомые
достижения современной русской поэзии связаны с творче­
ством поэтов ярко выраженного эпического склада.
Убедительный пример тому — поэмы «Проданная Вене­
ра», «Золотая жила», «Седьмое небо», «Женитьба Дон-Жуа­
на» крупнейшего поэта нашего времени Василия Федорова
и такая поэма выдающегося мастера русского стиха Егора
Исаева, как «Даль памяти».
Подобно живой жизни поэзия вечно в неустанном дви­
жении к идеалу добра и красоты, в настойчивом, порой му­
чительно-драматическом, нравственном поиске, в постоянном
неодолимом стремлении запечатлеть в слове «личность сво­
его народа». Она мудра — как жизнь народа; бессмертна —
как история рода человеческого.

ПО ГЛАВНОЙ СУТИ

Одной цепи я вижу звенья,
Сработанные не вчера:
И мировые потрясенья,
И горе одного двора.
В. Федоров

21 мая 1962 года. Политехни­
ческий музей. В зале, который так хорошо известен лю­
бителям поэзии, в зале, где в свое время велись жаркие
дискуссии о путях нового революционного искусства, где
неоднократно читали свои стихи, спорили друг с другом Мая­
ковский и Есенин,— выступает поэт Василий Федоров. Перед
началом он заметно волнуется. Ведь это, по существу, его
первый авторский вечер здесь, в этой прославленной аудито­
рии. Будет ли народ? К тому же, как назло, после трех недель
холода и дождей выдался впервые теплый солнечный день.
Многие москвичи потянулись к земле, на природу. А тут еще
в Лужниках — матч с Бразилией, в Доме литераторов —
устный выпуск альманаха «День поэзии»...
Волнуюсь и я. Мне предстоит открыть вечер словом о
поэте, а затем вести его вместе с автором.
Постепенно зал наполняется. Много молодежи. Чувству­
ется, пришли на встречу с поэтом, стихи которого им доро­
ги и близки. У некоторых в руках книги Василия Федорова. С
какой сердечной отдачей слушали они поэта!
Василий Дмитриевич начал свое выступление, как бы

168

Ю. Прокушев

полемизируя со мной, а по сути дела, продолжая мой раз­
говор о трагизме и оптимистичности его творчества.
— Здесь было сказано, что в моем творчестве, в моих
поэмах много трагического. Это верно. Но я хотел бы под­
черкнуть другое. Когда в Риме на площади с таким поэтиче­
ским названием: «Площадь цветов» — сжигали на костре
Джордано Бруно, человечество не остановилось перед сила­
ми мракобесия, жизнь продолжалась, когда в Париже рас­
стреливали коммунаров, опять-таки это не остановило борь­
бу человечества за свободу. Когда гибли герои революции
тысяча девятьсот пятого года на баррикадах, когда лучшие
сыны России шли на каторгу в Сибирь, все равно и тогда
народ не смирился с царизмом. Он верил в победу революции,
верил, что мир может быть прекрасным и совершенным. Не
потеряли люди веру в будущее и тогда, когда на полях сра­
жений первой мировой войны гибли миллионы. Ни войны,
ни атомные бомбы не могут убить этой веры человека в бу­
дущее. Я в этом глубоко убежден. Это моя гражданская по­
зиция как поэта, моя вера, вера в человека, в прекрасное и
лучшее в нем. Отсюда при всей трагедийности и драматизме
моих стихов я считаю свое творчество оптимистическим, а
судьбу моих героев при всех трагических изломах их жизни,
при всех драматических ситуациях, в которых они у меня
порой оказываются,— светлой и прекрасной. При этом хочу
еще раз заметить,— подчеркнул Василий Федоров,— пре­
красное не может родиться без трагических и драматических
конфликтов. Мы живем в трагедийное время, в самый раз­
гар борьбы нового со старым... Сознание трагедии не унижа­
ет, а возвышает человека.
Позвольте мне прочитать теперь стихотворение, которое,
как представляется, имеет прямое отношение к вопросу о
трагическом и оптимистическом в поэзии и — главное —
в жизни:
Не удивляйся,
Что умрешь.
Дивись тому,
Что ты живешь.
Дивись тому,
Что к сердцу близко
Однажды ночью голубой
Горячая упала искра
И стала на земле тобой.
Не скифом
И не печенегом,

Дума о России

169

Минуя сотни скорбных вех,
Ты сразу гордым человеком
Явился
В наш двадцатый век.
В любви,
В крови,
В огне боренья,
Со славой тех, кто первым пал,
Сменялись,
Гибли поколенья
За это все, что ты застал.
Все чудо:
Солнце, весны, зимы,
И звезды, и трава, и лес.
Все чудо!
И глаза любимой —
Две тайны
Двух земных чудес.

В зале стояла напряженная тишина. Было такое чувство,
словно испил ты в эти неповторимые мгновения глоток жи­
вой воды и причастился к чему-то необыкновенно светлому
и прекрасному. Все мелочное, суетное отходило постепенно
куда-то в небытие. По-иному начинала видеться казавшаяся
еще совсем недавно неразрешимой, особенно в минуты ду­
шевного одиночества, трагическая коллизия жизни и смерти.
Все больше и больше душа наполнялась благодарностью к
матери-природе, которая столь щедро дарует людям высо­
чайшее благо — жизнь:
Не удивляйся,
Что умрешь,
Дивись тому,
Что ты живешь.

Да, истинная поэзия — всегда чудо, всегда великое та­
инство, которое ни объяснить, пи понять умом до конца не­
возможно.

Более двадцати лет прошло с того памятного вечера в
Политехническом музее. Срок немалый! Многое изменилось
в нашей поэзии, многое «на расстоянии» видится в ней поиному. Мы встречаемся и с новыми именами, которые за это
время утвердились на поэтической орбите; встречаемся вновь
с еще большей радостью души и сердца и с теми поэтами,
чье творчество с годами становилось весомее и зримее.
Наконец, в эти годы мы были свидетелями сенсацион­

170

Ю. Прокушев

ных взлетов и падений шумных «гениев» литературной
эстрады.
Что же касается самого Василия Федорова, то можно ска­
зать без преувеличения: его новые стихи и поэмы, из ко­
торых складывались новые книги — «Третьи петухи», «Седь­
мое небо», «Книга любви», «Второй огонь», «Книга любви
и веры», «Как цветы на заре»,— все больше и больше в эти
годы определяли глубинное течение всей нашей поэзии,
стрежень ее мысли, ее партийный накал, новаторский худо­
жественный поиск, ее гражданский пафос и народность.
Все эти годы Василий Федоров, пристально вглядываясь
в лицо своего века, шел навстречу его тревогам и бурям, его
грандиозным земным и космическим свершениям, раскрывая
в образной плоти своих новаторских книг главную правду
эпохи, показывая и великую историческую миссию своей
Родины, и те колоссальные трудности, которые всегда ло­
жатся в мире на плечи первопроходцев:
Наше время такое:
Живем от борьбы
До борьбы,
Мы не знаем покоя,—
То в поту,
То в крови наши лбы.
Ну а если
Нам до ста
Не придется дожить,
Значит, было непросто
В мире
Первыми быть.

Всегда была и будет по-настоящему трагедийна, а зна­
чит, и глубоко правдива, гуманна, патриотична та литература,
которая стремится к философскому осмыслению коренных
социальных и нравственных конфликтов своей эпохи, к по­
казу судьбы народной и судьбы человеческой, к раскрытию
святого чувства любви и верности матери-Родине:
С тех пор,
Как тобою поклялся,
С тех дней,
Как я принял твой путь,
Всю жизнь я,
Отчизна, боялся
В надеждах
Тебя обмануть.

Дума о России

171

Трагедия — это почти всегда высшая правда в искусстве
и жизни, это — взлет человеческого духа, высшая народ­
ность.
Такова трагедийность «Слова о полку Игорево», трагедий­
ность «Бориса Годунова» и «Медного всадника» Пушкина,
«Демона» и «Песни про купца Калашникова» Лермонтова,
трагедийность «Русских женщин» и «Железной дороги» Не­
красова, «На поле Куликовом» и «Двенадцати» Блока, тако­
ва трагедийность «Облака в штанах» и «Хорошо!» Маяков­
ского, «Черного человека» и «Анны Снегиной» Есенина.
Трагедийность действительности диктует и меру личной
ответственности художника перед своим временем, своим
народом:
Поэт не может быть счастливым
В тревожные для мира дни,

Беря пророческую лиру,
Одно он помнит
Из всего,
Что все несовершенства мира
Лежат на совести его.

Василий Федоров отлично осознает, что «не всякое на­
гнетание ужасов есть трагедия». Останавливаясь «на поня­
тии трагического в жизни и литературе», он неоднократно
отмечал, что «не надо пугаться грустных, а порой и трагиче­
ских стихов. Трагедия — удел лучших, передовых. Она не
помешает нашему оптимизму.
Мы оптимисты, ибо мыслим исторически».
Поэт настойчиво подчеркивал в своих выступлениях,
что «наш оптимизм имеет классовую природу, ибо продви­
жение человечества вперед всегда было борьбой против угне­
тения и мракобесия. В мире идет самая ожесточенная клас­
совая борьба.
Василий Федоров постоянно неудержимо и смело бросал
себя в самый крутой водоворот жизни, сам открыто шел на­
встречу «святой трагедии века», как высшей истине, «до­
быча» которой и была для него самым главным смыслом его
творчества, его бытия:
Ты, критик,
Как бы мы ни пели,
Не говори, впадая в страх,
Что наши песни не созрели
Судить о горьких временах.
И не советуй нашим лирам,

172

Ю. Прокушев

Воспевшим честные бои,
Отдать трагедии свои
Иным векам,
Иным Шекспирам.
Над нами, говоришь, не каплет,
Повергнут, говоришь, Макбет...
Но жив народ — извечный Гамлет.
Быть иль не быть?
Подай ответ.

Так философски-наступательно начинает Василий Федо­
ров главу «Память века» — одну из ключевых в поэме «Седь­
мое небо».
Такой взгляд на мир, на явления действительности, на
узловые события истории своего народа, своей Родины, нако­
нец, такое прозрение будущего человечества, вплоть до тех
грядущих времен, когда люди планеты Земля, возможно,
встретятся во Вселенной с обитателями иных миров (вспом­
ним хотя бы главу «Земля и Вега» в той же поэме «Седьмое
небо») — наполняют поэзию Василия Федорова истинным
драматизмом и трагедийностью и вместе с тем истинной
верой в человека нового мира, в могущество его духа и
плоти.
Все это порождает эмоциональное напряжение поэзии Ва­
силия Федорова, масштабность мысли, любовь к Родине и не­
нависть, презрение к ее врагам:
О, Русь моя!..
Огонь и дым,
Законы вкривь и вкось.
О, сколько именем твоим
Страдальческим клялось.
Народ,
Извечный, как земля,
Кто б ни играл судьбой,
Все вековые векселя
Оплачены тобой.
Не подомнет тебя напасть,
Не пошатнешься ты,
Пока над властью
Будет власть
Твоей земной мечты.

Со своими неустанными думами о судьбах Родины, о «зем­
ной» и «вечной» красоте, о нашем прекрасном и тревожном
веке, об атомной трагедии человечества и судьбах мира, о
бессмертном подвиге советского народа в годы войны с фа­

Дума о России

173

шизмом поэту тесно в строках лирического стихотворения.
Василий Федоров блестящий и признанный мастер поэм, вы­
дающийся художник ярко выраженного эпического склада.
В каждой из поэм он выступает как суровый реалист и вдох­
новенный романтик. Мысль в его поэмах сжата, сконденси­
рована в емкие афористические образы, она стремительно
увлекает нас, читателей, в вечно новый мир прекрасного, мир
мудрости и красоты человеческого духа. Уже ранние поэмы
Василия Федорова, такие, как «Лирическая трилогия»,
«Марьевская летопись», «За рекой ключевой», «Ленинский
подарок», «Далекая», «Обида», «Первые слезы», «Белая Ро­
ща», «Золотая жила», «Дуся Ковальчук», написанные более
двадцати — тридцати лет тому назад,— все они в той или
иной степени несут неповторимо-своеобразные черты его поэ­
зии. Полагаю, что не случайно и сам поэт не однажды заме­
чал, что в ранних его поэмах, особенно в «Далекой», уже бы­
ли заложены «зерна» почти всех его будущих крупных
вещей, включая «Седьмое небо» и «Женитьбу ДонЖуана».
Во всех ранних поэмах Федорова — казалось бы, дале­
кое теперь от нас время, далекие от наших дней герои. И вме­
сте с тем все они глубоко современны, все выдержали ис­
пытание временем.
Пример тому, яркий и поучительный, одна из лучших
поэм Василия Федорова «Проданная Венера». Впервые Васи­
лий Федоров напечатал ее в 1956 году, в то время, когда
кое-кого из наших литераторов основательно покачивали за­
падные ревизионистские ветры, когда некоторые писатели не
смогли сразу осознать всей сути исторических решений
XX съезда нашей партии, иные, явно растерявшись перед
сложными и противоречивыми явлениями действительности,
стали изображать ее однобоко, лишь одними черными крас­
ками.
В отличие от таких «правдоискателей» в поэме «Продан­
ная Венера» Василий Федоров раскрывает перед нами, осо­
бенно в образе главной героини Наташи Граевой, моральные,
нравственные истоки нашей победы над фашизмом. При
этом поэт далек от ложной красивости. Голос его звучит
сурово, мужественно, тревожно. Поэт как бы хочет сказать
читателям: не забывайте! Помните всегда! Все, что мы утвер­
дили на земле нашей Родины,— все это результат титаниче­
ских усилий народа. Ради светлого будущего шел наш народ
на великие жертвы и лишения; шел сознательно, с величай­
шей гордостью за свою социалистическую Родину:

174

Ю. Прокушев

Судьбу,
Сгибающую лучших,
Мы не берем за горло:
«Стой!»
За красоту
Людей живущих,
За красоту времен грядущих
Мы заплатили красотой.

Заплатили едва ли не самым дорогим! Не слишком ли вы­
сока цена победы? И да и нет. Сама героическая судьба На­
таши Граевой, судьба народа в Отечественной войне — это
великий подвиг, а «подвиг — стоит красоты». Такова муд­
рая диалектика жизни, точно «схваченная» поэтом и запе­
чатленная в прекрасных образах «Проданной Венеры».
Из книг, выпущенных Василием Федоровым после «Про­
данной Венеры», следует прежде всего сказать особо о сбор­
нике «Третьи петухи», имеющем принципиальное значение
для всей нашей поэзии. Это, пожалуй, самая обнаженная, са­
мая тревожная книга Василия Федорова, каждая строка ко­
торой звучит как набат, обращенный к разуму человека:
Да Винчи говорил:
Когда вы захотите
Какой-нибудь реке
Дать новый,
Лучший путь,
Вы как бы
У самой реки спросите,
Куда б она сама
Хотела повернуть.

Мысль Леонардо!
Обновись, и шествуй,
И вечно торжествуй
На родине моей.
Природа и сама
Стремится
К совершенству.
Не мучайте ее,
А помогайте ей!

Не мучайте, а помогайте, иначе в будущем произойдет
самое страшное и непоправимое: не только окончательно
разрушится гармония, красота природы, но в конце концов
может погибнуть и само человечество. Мысль эта с особой
полемической заостренностью выражена поэтом в его сти­
хотворении «Пророчество»:

Дума о России

175

Меня охватывает дрожь,
Когда смотрю
В провал заклятый.
О, человечество,
Куда ты,
Куда ты, милое,
Идешь?
Земли
Не вечна благодать,
Когда далекого потомка
Ты пустишь по миру
С котомкой,
Ей будет
Нечего подать.

Впервые в современной поэзии с такой обжигающей ду­
шу правдой и гражданской бескомпромиссностью говорилось
об одной из острейших и злободневнейших проблем нашего
века; говорилось до принятия исторических законов об охра­
не природы нашим социалистическим государством, до того,
как наиболее дальновидные умы человечества начали объеди­
нять свои усилия, чтобы сохранить природу нашей планеты.
Василий Федоров и в оценке своих отдельных поступков,
и в отношении к своим стихам и поэмам, и во взглядах на
свою жизнь был в высшей степени требователен, а порой и
беспощаден к себе в стихах, как Есенин. Характерно в этом
отношении стихотворение «Совесть». Оно открывает книгу
«Третьи петухи». Приведем некоторые строки:
Через тысячи верст,
Через реки,
Откосы и рвы
Моя мама идет,
Из могилы восставши,
До Москвы,
До косматой моей головы.
Под веселый шумок
На ладони упавшей.

Что ты, мама?
Зачем ты надела
Тот старый пиджак?
Ах, не то говорю!
Раз из тьмы непроглядной
Вышла ты,
Значит, делаю что-то не так,
Значит, что-то
Со мною неладно.

176

Ю. Прокушев
Счастья нет.
Да и что оно!
Мне бы хватило его,
Порасчетливей будь я
Да будь терпеливей.
Горько мне оттого,
Что еще никого
На земле я
Не сделал
Счастливей.

«Третьи петухи» — одна из самых добрых и по-есенински
совестливых книг Василия Федорова. Да, пожалуй, не толь­
ко его, а всей нашей современной поэзии. Она, по сути дела,
обращена к разуму и совести каждого из нас — соотечествен­
ников поэта; она побуждает каждого из нас самокритично
посмотреть на себя, свое поведение, отношение к людям, осо­
бенно тебе родным и близким, с которыми ты живешь и тру­
дишься, к природе, окружающей тебя,— посмотреть как бы
со стороны. Одним словом, стать для себя своим высшим
нравственным судом — судом совести. Поэт буквально с пер­
вых страниц книги «заражает» читателя открытостью души,
ранимостью, незащищенностью ее от сил зла, которых в со­
временном мире, к сожалению, более чем предостаточно.
Из ночи,
Из тьмы,
Как из берлоги,
Лезет нечисть
Отжитых веков.
Я боюсь устать,
Упасть в дороге,
Не дождавшись
Третьих петухов.

Как же
Перед нечистью
Не сдаться,
Не чертя
Спасительных кругов,
Как же мне,
Не уступив,
Дождаться,
Предрассветных
Третьих петухов?

Никого не сделал счастливей! Ни одного человека! Не
слишком ли строго себя судит? Нет ли здесь «позы», словес­
ной игры в «трагическое» — и не больше, с чем, к сожале­
нию, приходится сталкиваться в иных стихах других авто­

Дума о России

177

ров? Нет! Все это для поэта горькая правда, все это для не­
го глубоко и серьезно. В этом нас прежде всего убеждают
его стихи:
Никого!
А ведь сердце веселое
Миру я нес,
И душой не кривил,
И ходил только прямо,
Ну а если я мир
Не избавил от слез.
Не избавил родных,
То зачем же я,
Мама?..
А стихи?..
Что стихи?!
Нынче многие
Пишут стихи,
Пишут слишком легко,
Пишут слишком уж складно...

Когда совесть спит в душе поэта, когда она не тревожит
ни его ум, ни сердце, тогда-то и пишутся стихи «легко» и
«складно». Правда, такие стихи как фальшивая монета. Они
никому не нужны.
Истинная поэзия — всегда беспокойная, тревожная со­
весть.
Вспомним Александра Блока: «И вечный бой! Покой
нам только снится».
Вспомним Сергея Есенина: «С того и мучаюсь, что не
пойму, куда несет нас рок событий...»
«Мне с жизнью моею была вручена святая трагедия ве­
ка»,— с пониманием, чувством высочайшей личной ответ­
ственности за судьбы людские, за будущее своей Родины и
человечества утверждает в стихотворении «Лицо века» Ва­
силий Федоров. Он же в одном из своих выступлений гово­
рит: «Поэт — нервный центр мира, всякие, даже далекие ра­
дости и боли отзываются в нем».
В высшей степени закономерно и естественно для такого
поэта, как Василий Федоров, что свое стихотворение «Со­
весть» он завершает строфой, которая, как и сама жизнь
поэта, нацелена в наш день, в будущее:
Упадет голова —
Не на плаху,
На тихую грусть...
И пока отшумят,
Отгалдят,

178

Ю. Прокушев

Отвздыхают, —
Нагрущусь,
Настыжусь,
Во весь рост поднимусь,
Отряхнусь
И опять зашагаю.

«Третьи петухи» наглядно убеждают нас в той истине,
что трагическое доступно художнику, сердцу которого до­
ступны надежда и вера, чьи трагические картины пробуж­
дают ощущение рассвета.
Трагическое в искусстве требует от художника высочай­
шей самоотдачи души и сердца; требует мастерства, а зна­
чит, творческой свободы, полной раскованности, полного ов­
ладения тем жизненным материалом, который положен в
основу данной вещи.
Все это должно совершаться ради главного — человека,
раскрытия диалектики его души.
В 1964 году выходит еще одна примечательная книга
Василия Федорова. Это сегодня широко известная «Книга
любви». В то время, особенно после повторного издания в
1961 году в «Молодой гвардии» отличной федоровской кни­
ги поэм «Белая Роща», и у критики, и у иных читателей
стали отходить явно на второй план лирические стихи поэта.
Зная, что таких стихов, и опубликованных, и еще больше
неопубликованных, много, я однажды заметил Василию
Дмитриевичу: не настала ли пора издать их отдельной кни­
гой, особенно его стихи о любви?
— А что, это и в самом деле прелюбопытно выпустить
отдельно такую книгу. Вероятно, ты прав,— заметил Фе­
доров.
Мне до сих пор памятны и дороги тогдашние наши
встречи и беседы, во время которых мы горячо спорили и об­
суждали с Василием Дмитриевичем и состав его будущей
книги лирики, и содержание каждой из ее частей, общую
композицию, и, наконец, название сборника,— все это в
чем-то помогло ему, когда он окончательно складывал и го­
товил к изданию «Книгу любви». Возможно, поэтому через
некоторое время Василий Дмитриевич попросил меня для
«Библиотеки избранной лирики» «Молодой гвардии» соста­
вить сборник его стихов, что я и сделал с большой радостью.
Он вышел в 1969 году. «Я давно знаю и люблю этого поэ­
та,— писал я тогда в кратком слове «От составителя».— Его
стихи и поэмы по силе драматизма, образности, эмоциональ­
ной напряженности более всего созвучны эпическому дыха­
нию шолоховской прозы».

Дума о России

179

Возвращаясь к «Книге любви», хочу заметить: кто знал
поэмы Василия Федорова, будь то «Далекая» или «Обида»,
«Золотая жила» или «Проданная Венера», «Бетховен» или
«Седьмое небо», ждали этой книги. Она должна была по­
явиться у писателя, страстно мечтающего раскрыть в стихах
«все виды красоты».
Цельность натуры, искренность чувств, романтика по­
стоянства, настойчивый поиск любви, делающий жизнь пре­
красной, неприятие всего мещанского, что убивает, калечит
любовь, — таковы некоторые отличительные черты лириче­
ского героя «Книги любви». Он ведет с вами удивительно от­
кровенный и душевный разговор. Ничего не тая, без тени
рисовки, он рассказывает о первой любви, светлой, как род­
ник, об играх и утратах, верности и памяти любви, о том,
как порой ярко и неожиданно любовь горит вторым огнем. Он
прост и мудр, как сама жизнь:
По главной сути
Жизнь проста:
Ее уста...
Его уста...
Опа проста
По доброй сути:
Пусть только грудь
Прильнет ко груди.
Весь смысл ее
И мудр и прост,
Как стебелька
Весенний рост.

А
А
А
В

кровь солдата?
боль солдатки?
стронций
куще облаков?

То все ошибки,
Все накладки
И заблуждения
Веков.
А жизни суть,
Она проста:
Ее уста...
Его уста...

Слушая исповедь нежного и мужественного сердца, пол­
ного доброты к людям, вы начинаете чувствовать, как свет­
леет у вас на душе, а окружающий мир приобретает новые
очертания и краски.

180

Ю. Прокушев

Человек нового, социалистического мира предстает в поэ­
зии Василия Федорова в своей неповторимой духовной, нрав­
ственной красоте. «Чем ближе мы будем к коммунизму,—
говорил в одном из своих выступлений Василий Федоров,—
тем больше будет расти интерес к человеку. Если политиче­
ские и экономические идеалы будущего общества нами уже
сформулированы, то идеалы красоты, идеалы нравственные,
морально-этические еще требуют разработки. Поэтому-то те­
перь особенно важен анализ человеческих отношений».
Для Василия Федорова эта задача номер один всей на­
шей современной многонациональной литературы всегда
была главной и определяющей.
Василий Федоров оставался верен принципу конкретного
художественного анализа человеческих отношений в процес­
се становления и развития социалистического общества, его
нравственности и в своей блистательной «иронической поэ­
ме в семи песнях» — «Женитьбе Дон-Жуана».
«Мировой державе нужны мировые сюжеты»,— как-то
заметил в беседе Василий Федоров. Его новая поэма блиста­
тельно решает эту задачу.
В этой дерзкой, мудрой поэме нет ни одной фальшивой
ноты, ни одной случайной, проходной строфы-октавы. Каж­
дая из семи ее иронических песен-глав — музыка правды,
музыка жизни, музыка истинной поэзии, в каждой, как ре­
зультат дерзкого полета творческой фантазии автора, на сты­
ке двух миров — поэзии и жизни — развертываются, каза­
лось бы, с точки зрения «здравого» смысла самые невероят­
ные события, возникают самые неожиданные сюжетные хо­
ды и конфликтные ситуации.
Пройдя через века
По многим странам.
Стихам,
Поэмам,
Драмам и романам.
Пройдя легенд мифический туман,
Признав мужей ревнивых гнев и ропот,
Душой устав и накопивши опыт,
В наш новый век женился Дон-Жуан.

Казалось бы, еще задолго до Василия Федорова судьба
Дон-Жуана в мировой и отечественной литературе сложи­
лась и утвердилась окончательно, особенно после того, как
его образ запечатлели такие великие провидцы человеческой
души, как Байрон и Пушкин. Однако истина в жизни, равно
как и в литературе,— безгранична. Так и с Дон-Жуаном. В

Дума о России

181

поэме Василия Федорова он не только женится (!!!), но и все
больше осознает, что истинное счастье и радость жизни,
истинная любовь — все это обретается человеком по-на­
стоящему только в лоне семейного очага.
Подлинная поэзия — всегда чудо. Ее неотвратимое воз­
действие на нас, наши сердца и души порой трудно, а то и
просто невозможно объяснить аналитически-рассудочно. Ва­
силий Федоров вновь убеждает нас в этом своей поэмой.
В самом деле: он весьма «легко» и «свободно» извлек из глу­
бин истории человеческого духа образ героя-полубога ДонЖуана и, словно бы шутя, ни на секунду не оставляя своего
иронического, с прищуром взгляда, вписал его в наше вре­
мя, да так органично и естественно, как будто Дон-Жуан
всегда был нашим современником, а не литературным героем
прошлых далеких эпох.
Такой фантастический, временной сдвиг в сюжете, ком­
позиции весьма характерен для творчества Василия Федоро­
ва, его поэтики. Во многих произведениях он неожиданно
дерзко «стыкует» события прошлого с жизнью современных
героев.
Вспомним хотя бы одну из лучших поэм Василия Федо­
рова — «Проданную Венеру», написанную еще в 1956 году...
В дни Отечественной войны в мартеновский цех одного из
уральских заводов пришла Венера, живая! Она шагнула
сюда с картины Тициана. Ей хотелось лично увидеть, как
«работают» на Победу над врагом оборудование, машины,
полученные за нее «из-за океана» в начале тридцатых годов,
когда рождался этот завод. Фантастика?! Нет! Романтика
жизни действительной...
Взгляд на настоящее, морально-нравственные и иные
проблемы века не только с позиции будущего, но и сквозь
призму исторического прошлого позволяет Василию Федоро­
ву распутывать такие запутанные узлы судьбы человече­
ской, что просто непостижимо. Все время, как бы из про­
шлого, врывается в нашу действительность федоровский
Жуан, со своими ранее приобретенными чертами характера,
жуановским «кредо» любви и жизни. Но все время настоя­
щее, мир людей, окружающих его сегодня, «выправляет»
поведение федоровского героя.
И вновь шагал в своих былых веках
С презрительной улыбкой на губах
И молодым высокомерьем гранда,
Но я его вернул к своей эпохе:
— Где женщины плохи,
Мужчины плохи.

182

Ю. Прокушев

Фигура Дон-Жуана все время на первом плане. Все, что
происходит в поэме, так или иначе связано с его судьбой, с
его отношением к тем или иным событиям, его взглядами на
жизнь, его линией общественного поведения. Поставив ге­
роя в эпицентр всех драматических событий, которые раз­
вертываются в поэме, автор достигает, ненавязчиво, глав­
ного: всестороннего показа в действии характера своего ге­
роя.
Воссоединение в едином образе, подобном федоровскому
Дон-Жуану, настоящего с его прошлым и будущим позволя­
ет рельефнее представить предысторию героя, социальные,
нравственные истоки его поступков, линию поведения; при­
дает в настоящем такому образу объемность мысли и чув­
ства, соединяя, сопрягая при этом незримо мир его зем­
ных чувств, страстей, забот с романтикой мира «седьмого
неба».
Такой взгляд поэта на мир ведет его к высшей правде
человеческого духа. Он позволяет с наибольшей полнотой
раскрыть сложные и противоречивые коллизии жизни, с ко­
торыми человек постоянно сталкивается в окружающей его
действительности.
Истинный поэт — всегда философ. Его поэтический мир
всегда включает вечные вопросы человеческого бытия,
народной жизни.
Критика не однажды отмечала философскую направлен­
ность творчества Василия Федорова, диалектическую под­
вижность и проницательность мысли, заключенной в афори­
стически образной плоти его стиха. Поэма Василия Федоро­
ва «Женитьба Дон-Жуана» — произведение глубоко фило­
софское, от первой до последней строки. Что есть истинная
любовь, истинное счастье, истинная свобода? Что есть истин­
ная справедливость? Почему вокруг все еще так много по­
шлости, мещанской сытости, бездуховности и куда меньше
доброты, отзывчивости, душевного тепла? В чем главная ра­
дость жизни, ее сокровенный смысл? Что делает человека
бессмертным?
Вопросы, вопросы, вопросы...
Автор не только ставит их в поэме. Он стремится актив­
но ответить па них мудрым языком поэзии, реальными судь­
бами героев. Одни из них рождены нашей действительно­
стью; другие, подобно Дон-Жуану, шагнули в наш день из
дальних литературно-исторических далей, успев ко времени

Дума о России

183

встречи с нами, на страницах федоровской поэмы, многое по­
видать и пережить.
Прожив века, он знал,
Как изменялся жизни идеал,
Как занимали троны торгаши,
Как падала во всем цена души.

В поэме перед нами предстает правопреемник прежних
донжуанов, но «с новой биографией души». Любовь, вер­
ность, семья теперь для Дон-Жуана «превыше многих благ».
Увидеть, почувствовать «творца в себе» — вот что отныне все
очевидней становится главным в жизни Дон-Жуана. Вот по­
чему теперь он столь иронично размышляет над своим про­
шлым, которое долгие-долгие годы казалось ему незыблемо­
вечным:
Бессмертную славу
Меняю охотно
И сердце вручаю
Лишь смертной судьбе.
На что мне бессмертье?
Бессмертье бесплодно,
Пока не увижу
Творца и в себе.

Женитьба Жуана — это скорее форма поведения героя
Василия Федорова. Суть же всего происходящего в поэме для
автора в более глубинном содержании этого вечного образа:
пути Дон-Жуана — к Человеку. Именно на это обращает на­
ше внимание Василий Федоров и в кратком авторском слове,
предпосланном поэме: «Сохраняя преемственность прежних
Дон-Жуанов с их романтическим ореолом, мой Жуан в жаж­
де семейного счастья, как одного из главных смыслов жизни,
проходит путь от героя и полубога к Человеку». Василий Фе­
доров как бы конкретизирует и развивает здесь свои мысли,
которые он неоднократно высказывал ранее: «В любом ис­
кусстве все начинается с человека и кончается человеком.
Человек меняется. И для меня новатор тот, кто наиболее
точно и полно изобразит его душевный мир».
Сражение поэтическим словом за Человека, красоту его
души, светлый ум, сердечную доброту — это для Василия
Федорова «вопрос вопросов». Вспомним одно из его ранних
«программных» стихотворений — «Другу», в котором поэт
утверждал самозабвенно:

184

Ю. Прокушев
Да будь я камнем от рожденья,
Я б в жажде все одолевать
Прошел все муки превращенья,
Чтоб только
Человеком стать.

О беспощадной нравственной требовательности не только
к своим героям, но и к себе на пути к Человеку скажет поэт
позднее с предельной откровенностью в стихотворении «Раб­
ская кровь»: «Год за годом, воюя с врагами, я в себе доби­
ваю раба».
Суров, тернист, многотруден путь духовного становления
человека. Вместе с тем, подчеркивает поэт с особой силой,
он прекрасен и неодолим, как сама жизнь, ибо:
Из борьбы,
Из сутолоки вечной,
Весь в крови, в поту,
Едва дыша,
Человек выходит человечней,
И душевнее его душа.

Все это довелось по-своему пережить и испытать федоров­
скому Дон-Жуану, прежде чем окончательно сложилась его
«новая биография души».
В одной из своих «глав-песен» Василий Федоров обращает
внимание на очень важное обстоятельство, которое, казалось
бы, объективно должно всегда сопутствовать выяснению ис­
тины, но, к сожалению, не всегда и не всеми принимается
в расчет:
У жизни есть два плана:
Есть первичный
И есть вторичный,
План метафоричный.
Для всех законны оба, но когда
Два этих плана где-то совпадают,
Второй, высокий, сразу отметают,
Лишь первый остается для суда.

Заметим, что далеко не всегда руководствуясь только од­
ним «первичным планом», принимаются наиболее справедли­
вые и точные решения. Это довелось испытать и федоровско­
му Дон-Жуану, который, «защищая честь своей семьи, не
избежал... роковой скамьи». Тем, кто его обвиняет, кажется,
что они во всем правы, суждения их, особенно прокурора,
безапелляционно-категоричны:

Дума о России

185

В виду имея
Лишь реальный план,
Сказал он, как опасен хулиган,
Какое зло приносит честным людям,
А обществу и нравственный урон.
— История души?.. Нет, мы закон
Проклятым прошлым ослаблять не будем.

Связав проступок
С донжуанским списком,
Назвал он ревность
Чувством подло-низким.

В отличие от прокурора поэт стремится за конкретными
фактами «реального плана» увидеть их первопричину, вы­
явить «план метафоричный», обратить внимание на то, едва
ли не самое существенное, без чего невозможно вынести
справедливый приговор:
— Уважаемые судьи,

Здесь в незавидной роли хулиганов
Правопреемник прежних донжуанов,
Но с новой биографией души.
Историю, когда она подвижна,
Судить не надо
Запоздало-книжно.

Мы к новому
С поспешностью возможной
Всегда подоспеваем с меркой прошлой,
Когда у жизни меры новой спрос.

Так все более определяется и выкристаллизовывается в
поэме ее заглавный план — метафоричный; подобно могучему
подводному морскому течению он в конце концов и опре­
деляет, по существу, энциклопедически-глобальный нравст­
венный, социальный климат новой поэмы Василия Федоро­
ва; от судьбы Дон-Жуана автор смело и настойчиво идет к
художественно-философскому осмыслению коренных мораль­
но-нравственных проблем современности. Вместе с тем, имея
в виду обратную связь, он ни на минуту не оставляет без
«присмотра» героя поэмы и без какой-либо снисходительно­
сти ведет речь о «проступках» Дон-Жуана в былые времена
и «вине» его в наши дни:
Был Дон-Жуан
В далекие года
Вполне достоин нашего суда,

186

Ю. Прокушев

Но не теперь, когда любовь и верность
Он оценил превыше многих благ.
Так что же вскинуло его кулак,
Неужто только ревность?
Нет, не ревность,
Не пьяный выпад,
Не слепая месть,
А подлостью поруганная честь!'

Так вновь от частной судьбы героя, от «первичного» пла­
на жизни Василий Федоров приковывает наше внимание к
проблемам, которые самым непосредственным образом каса­
ются «купно» всех и каждого «поименно»:
Да, есть закон,
Но есть у миллионов
Авторитет неписаных законов,
Которые нас испокон пасут.
Приспело, чтобы с уголовным вместе
Существовал забытый кодекс чести,
Точней бы стал товарищеский суд.
— Дворянские замашечки!.. У нас-то?!
— А чем мы хуже всякого дворянства!

Автор поэмы убежден, что не его герой, а Вадим Горде­
ев — эгоист, живущий по принципу «Все для меня!» —
подло обманувший, обесчестивший перед мужем и близкими
жену Жуана — Наташу Кузьмину, должен в первую очередь
отвечать перед судом за свой аморальный поступок и быть
строго наказан. При этом опять за личным семейным кон­
фликтом, за «жестоким» столкновением индивидуальных су­
деб своих героев — Жуана и Вадима, поэт мудро видит дру­
гое, глубинное: своеобразное столкновение «истинного с по­
шлым... будущего с незавидным прошлым». Тем прошлым, к
которому когда-то был самым непосредственным образом
причастен Дон-Жуан и которое напомнило ему о себе вдруг
так сурово и горько:
— Твоя беда
Была неотвратима,
Да, да, ведь сам ты породил Вадима,
Собравшего в себе твое хламье.
О, донжуанство без душевных граций —
Подлейшее из поздних генераций,
Оно теперь возмездие твое!
1 Выделено мной.— Ю. П.

Дума о России

187

Как гордый человек,
С открытым взором
Испытывай теперь
Себя позором!

Да, как бы говорит нам поэт многовековой историей жиз­
ни своего героя, его тернистым, многотрудным путем к под­
линно народной морали и человечности, за все содеянное в
жизни — и хорошее, и плохое — рано или поздно приходится
держать ответ перед судом своей совести.
И еще: в поэзии как в жизни. Тот, кто различает лишь
поверхностный «первый план», способен, в лучшем случае,
только иллюстрировать жизнь в риторических шумных, пус­
тотелых стихах. Тот же, кто, кроме «первичного», остро чув­
ствует «план метафоричный», способен художественно по­
знать и выразить словом все человечное в человеке.
В «Женитьбе Дон-Жуана» оба эти плана слитно-нераз­
дельны. Реальная в своих, казалось бы, самых частных дета­
лях быта, заводской жизни Жуана, его любви к Наташе,
поэма Василия Федорова в самом высшем смысле этого слова
метафорична и романтична. Все это рождает тот раскован­
ный, живой стиль поэмы, который поначалу может кое-кому
показаться шутливо-безобидным и даже «облегченным» и
который на самом деле, как и вся поэзия Василия Федоро­
ва, глубоко драматичен, мудр по мысли, афористичен. Он
свидетельствует о высоком мастерстве Василия Федорова,
его гражданской зрелости и чувстве высочайшей ответствен­
ности перед народом.

Для Василия Федорова характерна озабоченность и по­
стоянная тревога за судьбы своих героев, с которыми всегда
зримо и незримо связана и его судьба — судьба автора, по­
родившего их для мира силой своего художественного вооб­
ражения и таланта. Мы, читатели, естественно, чувствуем
это «пристрастное» отношение автора к своим героям, будь
то поэмы «Золотая жила» или «Марковская летопись», «Бе­
лая Роща» или «Бетховен», «Проданная Венера» или «Седь­
мое небо». Оно счастливо передается нам: мы начинаем от­
носиться к ним, как к родным и близким людям, все сильнее
проникаясь личной тревогой и радостью, личной ответствен­
ностью за все их дела и поступки.
Автор наделяет своих героев чертами яркой индивидуаль­
ности. Временами его поэтический дар кажется безгранич­
ным.

188

10. Прокушев

Нет, говорят, людей незаменимых,
Зато и повторимых судеб нет.
Все судьбы человеческие тоже,
Как отпечатки пальцев, не похожи.

Есть в поэме еще один «герой» — мудрый, человечный. Он
приходит на помощь другим героям и персонажам в самые
драматически-взрывчатые ситуации, в которых они доволь­
но часто оказываются. Герой этот — многовековой опыт на­
родной жизни. Носителем такого бесценного духовного,
нравственного опыта в поэме является замечательная рус­
ская женщина Марфа Тимофеевна Кузьмина. Именно она
уберегает Кузьмину-младшую, свою дочь, в самые трагиче­
ские, горькие минуты ее семейной жизни от непоправимых
ошибок и поступков:
— Дите под сердцем
Что тебе — лягушка,
В бездождье заскочившая в кадушку,
Чтоб захотеть и выплеснуть ее?
Не-е-т! — Тимофевна злее упрекнула.—
Ты самого Жуана копытнула,
Так сбереги же хоть его дите!
Когда себя еще сильней замутишь,
Как людям-то в глаза
Смотреть ты будешь?
— Но мама!..
— Мама — уже двадцать зим!
— Да никакого выхода мне с ним!
— Не трожь!..—
Тут мать заговорила, даже
Не замечая каламбурных нот:
— Нет выхода!.. Дитя само найдет,
Да и тебе еще потом подскажет!

В речи Кузьминой-старшей ярко проявляется народность
языка поэмы.
Язык народа всегда точен, немногословен, емок: всегда
афористически уплотнен и эмоционален, всегда несет в себе
заряд доброго юмора, тонкой иронии, иносказательной прит­
чи, остроумной присказки, веселого каламбура.
С истинным наслаждением погружаемся мы в стихию
народного языка поэмы «Женитьба Дон-Жуана». Язык
этот — богатый по мысли, по чувству, окрыленно-светел и
прекрасен. Он иронически мудр и озорно-задирист, естест­
венно-прост и выразителен, многозвучен. Нет в языке поэмы
ничего нарочито заданного, придуманного автором ради го­

Дума о России

189

лого «новаторства», с чем, как это ни досадно и огорчительно,
приходится сталкиваться в стихах иных «модных» современ­
ных стихотворцев.
В «Женитьбе Дон-Жуана» Василий Федоров поднимает­
ся к вершинам народного русского языка.
Любовь земная... Любовь человеческая... Вечная, бес­
смертная тема. Каждый из истинных поэтов по-своему непо­
вторимо пытался выразить, передать это чувство. Саади и
Омар Хайям, Данте и Петрарка, Байрон и Гете, Мицкевич
и Петефи. А наш Пушкин!!! Другие великие поэты России:
Лермонтов, Некрасов, Тютчев, Блок, Маяковский, Есенин,
Твардовский...
Василий Федоров верен этой святой традиции. Он нова­
торски-смело приумножает, обогащает ее в своем творче­
стве.
В наш век буржуазный Запад, с его «преуспевающей»
индустрией порнографии и секса, наложил в мире свой от­
печаток на сферу личных, семейных отношений, огрубил,
растоптал интимный мир человека, породил цинично-торга­
шеский взгляд на «святая святых» — любовь, женскую кра­
соту.
Пожалуй, никогда не проявлялась так воинственно и на­
гло буржуазная аморальность, безнравственность в отноше­
нии к женщине, как в XX веке. И порой, как это ни при­
скорбно, она достигает желаемого результата, и... не только
на Западе. Что поделаешь: не одни лишь великие гуманисти­
ческие идеи и возвышенные чувства не требуют в мире «ни
визы, ни прописки», но и воинствующие микробы буржуаз­
ного нигилизма во взглядах на брак, семью, любовь, к сожа­
лению, также «путешествуют без виз».
Сегодня все очевидней более глубокое проникновение
наших писателей во внутренний мир своих героев. И все же
резервы здесь огромны, в поэзии особенно. Авторы многих
современных поэм и стихов все еще часто лишь скользят по
касательной сложных, противоречивых моральных, нравст­
венных сторон жизни своих героев, повторяя при этом сюжетно, композиционно, стилистически один другого. Трево­
жит, разочаровывает, огорчает и то, что довольно часто поэ­
мы и стихи, затрагивающие морально-нравственные пробле­
мы, отвлеченно-абстрактны, бескрылы, эмпиричны. Авторам
их оказывается не под силу подняться над суетной однодневностью к высотам человеческого духа.

190

Ю. Прокушев

Тем радостней встреча с произведениями, каждое из ко­
торых неповторимо, в каждом из которых — тончайшие пре­
красные порывы человеческой души, ее любовь и верность,
великие взлеты и падения. Таковы в прошлом XIX веке
бессмертные творения гения Пушкина — «Евгений Онегин»,
«Медный всадник», таковы опаляющие душу лермонтов­
ский «Демон» и некрасовские «Русские женщины»; таковы
в нашем XX веке «Облако в штанах» и «Про это» Мая­
ковского, «Анна Онегина» и «Черный человек» Есенина, та­
ковы в наши дни «Дом у дороги» Твардовского, «Россия»
Прокофьева, «Строгая любовь» Смелякова, «Даль памяти»
Исаева...
Поэма Василия Федорова «Женитьба Дон-Жуана» в еще
большей степени, чем предшествующие, широко известные
его поэмы «Золотая жила», «Проданная Венера», «Седьмое
небо», продолжает, развивает, обогащает эту благородней­
шую традицию русской поэзии.
Отметим в связи с этим и еще одно обстоятельство.
В литературной прессе в последнее время не было недо­
статка в критических суждениях и обильном цитировании
неудачных, слабых, проходных строк и строф из стихов со­
временных поэтов о любви, явно обедняющих, обкрадываю­
щих, а то и просто опошляющих это святое чувство. Все это
так! Но, странное дело, почему-то в выступлениях нашей
печати, как правило, крайне редко говорится о другом: оче­
видных творческих удачах, настоящих стихах и поэмах о
любви. Здесь и «Женитьба Дон-Жуана» Василия Федорова,
и целомудренная поэма Егора Исаева «Даль памяти», и та­
кие значительные поэмы последних лет, как «Языческая
поэма» Ювана Шесталова, «Дуэль» Валентина Сорокина,
«Гора не боится града» Фазу Алиевой, «Поэма прощания»
Анатолия Софронова и некоторые другие.
Более двадцати лет тому назад прозвучали знаменитые
ныне афористические федоровские строки о «сердцах-высо­
тах»: «Все испытав, мы знаем сами, что в дни психических
атак сердца, не занятые нами, не мешкая займет наш враг».
Слово поэта — его дело. Все эти годы Василий Федоров
вел неустанную борьбу за сердца и души своих соотечествен­
ников.
И все эти годы и стихи, и поэмы Василия Федорова
подвигали его все неотступнее к мысли о том, сколь сложна,
многомерна, противоречива и трудна главная из задач,
вставшая перед Россией и всем миром в дни Октября 1917 го­
да: рождение, воспитание, утверждение в недрах прошлой

Дума о России

191

истории, прошлого сознания, прошлой морали Человека ком­
мунистического будущего.
Своей поэмой «Женитьба Дон-Жуана» Василий Федоров
как бы еще и еще раз стремится, прежде всего эмоциональ­
но, «по линии» нашего сердца и души, показать каждому
всю великую сложность и важность этой сверхзадачи наше­
го времени.
Неожиданность, непохожесть на все то, что было создано
ранее другими поэтами и самим Василием Федоровым в
жанре эпической поэмы — отсутствие хотя бы пусть весьма
отдаленных аналогов,— позволяет говорить о «Женитьбе
Дон-Жуана» как об одном из значительнейших явлений на­
шей многонациональной советской поэзии.
Поэма Василия Федорова еще раз убеждает в той не­
преложной объективной истине, сколь новаторски благотво­
рен метод социалистического реализма для истинного худож­
ника; какой богатейший простор и действительную свободу
творчества представляет он для полета его мысли, фантазии;
для раскрытия в неповторимых образах и многогранной об­
щественной деятельности человека и самых интимнейших
моментов его духовной жизни.
Все очевидней ныне та истина, что Василий Федоров —
крупнейший поэт наших дней, выдающийся мастер русско­
го стиха, который своим творчеством обогатил великое на­
следие русской классической и советской поэзии.
Поэмы и стихи Василия Федорова как память века, о ко­
торой поэт сказал так проницательно-мудро:
Для трех,
Для двух,
Для одного
Обиженного человека
Есть память лет...
А память века —
Для человечества всего.
1962-1982

192

Ю. Прокушев

ДИЛОГИЯ О ВОЙНЕ И МИРЕ
Эх, кабы вся Россия посередке,
А то ведь вон какая по краям!
Е. Исаев

Память человечества и чело­
века. Память народная. Эта проблема всегда встает перед
истинным художником, ибо он всегда мыслитель, всегда
философ, мучительно и настойчиво ищущий ответа на во­
прос, едва ли не самый главный для всех и каждого: в чем
смысл жизни, смысл земного бытия человека. Художники
всех времен и народов каждый по-своему пытались ответить
на этот извечный «вопрос вопросов», который волновал на
протяжении многих веков и волнует ныне самые светлые
и беспокойные умы рода человеческого.
И каждый из них — будь то выдающийся поэт или про­
заик, гениальный музыкант или живописец,— обращал свой
пытливый взор в прошлое, в седую глубь веков, в даль памя­
ти народной — в то, что составляет историю человечества;
и вместе с тем каждый из них не менее пристально вгляды­
вался в себя, в неизведанные глубины своей души, в окру­
жающий его мир и в свое время; вглядывался неотступно
и зорко в то самое родное и заветное, что сохранила с дет­
ских лет на всю жизнь его даль памяти:
Ко мне приходит облако,
С рождения
Оно мое,
Оно идет с полей
Не по теченью ветра — по веленью
Души моей
И памяти моей.

Так сразу же, как бы распахивая окно в огромный, еще
неведомый мир, в который каждый вступает с рожденья, с
первого своего вздоха, с первых своих шагов по земле,
начинает Егор Исаев новую изумительную поэму «Даль па­
мяти». Уже эти строки настраивают нас на серьезные раз­
думья, на встречу с чем-то значительным и очень важным
для нас и, конечно же, для самого автора. Становится очевид­
ным, что он, автор, далек от мысли лишь просто что-то про­
иллюстрировать нам своими стихами. Он раскрывает во всю
глубину чувств, до дна души, дали своей памяти, равно как
и дали неоглядные народной памяти, для того, и только для
того, чтобы мы смогли за обыденной повседневностью и су­

Дума о России

193

етностью жизни разглядеть и почувствовать сердцем непо­
вторимую даль своей памяти, увидеть в небе свое «облако»:
В нем дали все,
Как стропы парашюта,
Связуются
С единственной одной —
Той,
Изначальной далью.
Той,
Печальной
И радостной, как бубенец в груди.

Сумей только это ощутить душой, сумей вовремя открыть
это для себя, сумей не растерять, а приумножить с годами
эту красоту мира, красоту жизни в своей памяти, своей душе:
И мир открылся!
Мир!
И подземельный
И надземельный
С множеством чудес.

Поэма Егора Исаева — это поэма раздумий, поэма раз­
мышлений — неустанных, напряженных, глубинных по мыс­
ли, прекрасных по своей первозданной образности. В ней
речь идет о самом главном, о самом насущном в жизни: судь­
бе человеческой — судьбе народной. Отсюда ее эпическое
дыхание. Вся поэма «Даль памяти» выстроена Егором Исае­
вым как единый диалог, который неспешно, как бы обдумы­
вая вслух каждое слово, взвешивая, выверяя в душе каждую
фразу, ведет поэт и с самим собой, и со своими земляками,
и со своим «видавшим виды» поколением, и со своей револю­
ционной эпохой, и вместе с тем с прошлым, с историей сво­
ей Родины и, конечно же, с будущим, с коммунистической
далью Страны Советов.
В наши дни некоторые поэты, вместо того чтобы «просто»
размышлять и задушевно собеседовать с читателями, пыта­
ются, и весьма настойчиво, лишь «вещать» с «высоты» соб­
ственного «величия». Этакое ничем не оправданное самолю­
бование встречается, и, к великому сожалению, не столь уж
редко, среди наших современных стихотворцев. Между тем
именно естественность, раскованность, разговорность стихо­
творной речи была и остается одной из примечательнейших
черт истинной народности поэзии Пушкина и Некрасова,
Маяковского и Есенина, Твардовского и Прокофьева.
Стремление не «докладать», а с открытой душой и сердцем
вести на равных разговор со своей аудиторией ныне харак­
7-1001

194

Ю. Прокушев

терно для тех поэтов, которые по-настоящему стремятся к на­
родности стиха. Егор Исаев, несомненно, является одним из
таких демократичнейших поэтов современности.
В «Дали памяти» нет нигде легковесного «ячества», от
которого в иных стихах не знаешь куда податься. Есть дру­
гое: ясная, четкая, убежденная гражданская позиция авто­
ра, есть личность.
Эта личность проявляет себя наиболее полно и органич­
но — и мировоззренчески, и художественно, и общечеловече­
ски — в «ствольной», ключевой главе поэмы — «Кременьслеза».
Кажется, что не поэт, а сам народ поведал нам о своей
судьбе: извечной мечте мужика о земле, борьбе с разинских
и пугачевских времен Руси крестьянской с царизмом, горе
и вдовьих слезах «и в ту войну, как турка воевали, и в ту
войну, японскую, и в ту, германскую...»; и о том, как в дни
великого октябрьского штурма «на белых шли. За землю
шли, за волю, за нашу власть у верного руля...»; и еще о том
радостном и светлом времени, когда хозяином земли стал
тот, кто веками поливал ее своим потом и кровью.
Земля везде: и сверху, иа земле,
И под землей,
И над землей — она же,
Как день и ночь,
Как берег и волна,
Как хлеб и соль...
Не чья-нибудь, а наша
Земля-сторонка и земля-страна,
Просторная
И в сторону Сибири,
И в сторону кронштадтских маяков.
Родная вся!
А было как?
А было:
Народ великий
Испокон веков
Пахал ее,
Обстраивал,—
Не гостем
Жил на земле
И тут, и там, вдали.
А у народа, окромя погоста,—
Подумать больно! — не было земли.

Не столь уж часто в прошлом, даже среди классиков, с
такой обнаженной сердечной болью, с такой гражданской со­
вестливостью и скорбью и вместе с тем с такой силой худо­

Дума о России

195

жественного обобщения говорилось и писалось о горькой
судьбе и бесправной доле народа, у которого и в самом деле
на протяжении веков «окромя погоста... не было земли».
Бежит,
Бежит
Полночная дорога,
Как чья-то вековечная вдова.

Бежит,
Бежит
На чей-то зов далекий
В тревожной, переимчивой тиши
На самом том извечном перетоке
Земли и неба,
Мысли и души.
Бежит
От поворота к повороту —
В чужую ли, в родную сторону.
Поди узнай:
С войны ли ждет кого-то.
Кого-то провожает на войну?
Не на войну,
Так, стало быть, в остроги
Сибирские,
В рудничную грозу...
Уж не на той ли на крутой дороге
Нашли окаменевшую слезу?

Образ «кременьтслезы», столь счастливо рожденный сме­
лым полетом фантазии талантливого художника, его удиви­
тельным историческим прозрением, его чуткой, бескомпро­
миссной совестью, образ, в высшей степени аллегорический и
символический и вместе с тем до краев наполненный кон­
кретной реальной действительностью, живыми, впечатляю­
щими картинами прошлого и настоящего России, стал, не­
сомненно, новаторским открытием поэта. Он, этот образ, дал
не только точнейшее по мысли, афористически выразитель­
ное название «ударной» главе — «Кремень-слеза», не только
определил движение ее сюжета, развитие характеров, он стал,
бесспорно, главенствующим в поэме:
И тут же
Тут же,
У кремень-слезы,
Со дна холмов,
Как вздох,
Как стон глубокий,
Как долгий крик осенних журавлей,

Ю. Прокушев

196

Всплыла над степью,
Над степной дорогой
Дорога вечной памяти,
По ней...
По ней,
По ней,
Пока не отрыдала,
Пока не успокоилась гармонь,
Прошли такие каторжные дали,
Такой живой
прокинулся
огонь,
Что — бог ты мой!
И вон как стало тесно,
И вот как чутко
в той степи глухой,
Что — веришь, нет —
В Москве,
На Красной Пресне,
Булыжник
содрогнулся
под ногой
От песни той,
От памяти,
От боли...
Не говоря уж про кремень-слезу.

Так вслед за днем сегодняшним, за «тягловой рекой» тру­
да, за «индустрией на собственном ходу», живая история вры­
вается в поэму Егора Исаева. «История в лицах — вот что та­
кое для меня «Кремень-слеза»,— неоднократно подчеркивал
в беседах и сам автор.
С каждой новой строкой образ «кремень-слезы» все рель­
ефнее и полнее открывается нам художественно в своей со­
кровенной сути — это русский народ, сама Россия. Вырази­
тельно точно, убедительно и прекрасно сказано об этом в
поэме: «Слеза не просто, а всея Руси слеза-кремень!»
Она во рту

крошилась

при ударе
И редко, чтоб катилась со щеки,
А все нутром,
Все горлом шла,
А то и,
Коль поглядеть с острожной стороны,
Она, бывало, клочьями
Вдоль строя
Под палками
сползала
со спины,

Дума о России

197

И стоном шла
Над матушкой-рекою,
И звоном шла
Под шашкой верховой
Туда — в Сибирь!
А было и такое:
Как с гор высоких,
Вместе с головой
Шаром катилась, обжигая веко,
Не к богу в рай, так под ноги царю,
Аж до крови огнянная от веку!
Эй, мужики!
Ну так ли говорю?
— Так, так, отец!
— А как еще иначе?
Такой уж мы напористый народ!..

«Напористый народ», портрет которого встает перед на­
ми во весь богатырский рост в «Дали памяти»,— это пря­
мой, открытый, гордый, мужественный, если надо — терпе­
ливый и выносливый, если надо — взрывчато-революцион­
ный, беспощадный к врагам Родины, всегда человечный и
справедливый русский народ. Он — «напористый народ»
России — главный герой Егора Исаева, он его радость, его
боль, его тревога и печаль, надежда и вера.
В главе «Кремень-слеза» с особой силой заявляют о себе
такие определяющие черты личности, таланта Егора Исаева,
как высочайшая трагедийность, животворный исторический
оптимизм, братский интернациональный пафос, неразрыв­
ная сопряженность прошлого с днями нашей жизни, без
чего не может открываться народу светлое завтра. Это позво­
ляет Егору Исаеву сказать кратко и выразительно, внешне,
как может показаться, очень свободно и просто, без особого
напряжения, о таких исторических событиях, таких прозре­
ниях ума человеческого, которым счастливо предстояло в бу­
дущем круто изменить жизнь всей нашей планеты. Так, за­
вершая разговор-раздумья о том, чья она, слеза-кремень, и,
главное, куда ее, слезу, определить, кому ее передать, один
из героев поэмы — учитель, когда-то в молодые годы «тру­
женик ликбеза», «рисковый, но толковый», известный во всей
округе, которую он «исходил пешком», человек, который
«словом корешковым... вникал во все. И славен был тем са­
мым...», держит перед односельчанами такую речь:
А кстати, вот что, граждане...
А кстати,
Не из нее ли искру высекал
Великий тот?

198

К). Прокушев

Уж он-то знал, пожалуй,
По ходу мысли действуя своей,
Какие превеликие пожары
Больпее боли,
Соли солоней
Скопились в ней
До крайности предельной,
До согнетенной точки центровой...
А не из той ли искры,
Столь нетленной,
На красный день эпохи мировой
Зажглась она,
Звезда большого света,
В виду окольных и далеких стран,
Звезда добра
И мудрого совета,
Звезда родства
Рабочих и крестьян?

Голос учителя — это голос народа и, конечно же, прони­
цательно-мудрый голос автора.
И еще: извечен и неисчерпаем в литературе образ до­
роги — дороги жизни, «дороги вечной памяти», ибо из­
вечна и неисчерпаема сама жизнь народа, его героическая
история. Своей новой поэмой, и в первую очередь главой
«Кремень-слеза», Егор Исаев еще раз весьма определенно и
значительно напоминает эту незыблемую истину.
Именно в главе «Кремень-слеза» потрясает героическискорбный, как реквием, образ «дороги вечной памяти»; доро­
ги крепостнической неволи и «рабства дикого», дороги кре­
стьянских бунтарей и народных заступников; дороги велико­
го революционного похода трудовой России в будущее, бес­
крайние горизонты которого столь зримо открываются нам
в поэме Егора Исаева. Его «Дорога вечной памяти» неволь­
но заставляет нас вспомнить знаменитую дорогу радищев­
ского «Путешествия из Петербурга в Москву». На той, ради­
щевской, дороге уже были отчетливо видны кровавые следы
«кремень-слезы».
А «столбовая дорога» России, на которой когда-то сош­
лись «случайно» и «заспорили» семь временнообязанных не­
красовских мужиков и которые пошли по этой необъятно
бескрайней дороге народной жизни «пытать» всех и каждо­
го, повстречавшегося им на этой дороге, об одном, самом
главном и сокровенном: «Кому на Руси жить хорошо?».
Иные времена рождали и иной образ дороги. В дни Ок­
тябрьской революции «по военной дороге шел в борьбе и тре­
воге боевой восемнадцатый год»; именно в ту грозовую эпоху

Дума о России

199

вышел на «главную улицу», главную дорогу жизни, «но­
вый хозяин» — трудовая Россия. Потом на российских до­
рогах, большаках и проселках мечтал о своем счастье —
«Стране Муравии» — сын крестьянской Руси — Никита
Моргунок. И он обрел его — обрел на дорогах новой колхоз­
ной России.
В незабываемом 1941 году на мирные дороги Советской
России обрушились черные силы фашизма. И на дорогах
войны, измотав и обескровив врага в боях под Москвой, Ле­
нинградом, Сталинградом, начала героическая Советская
Армия бессмертный поход освобождения Европы от немец­
ко-фашистских варваров.
Кончилась война: и мирная, трудовая жизнь зашагала по
дорогам Страны Советов; и устремились люди по этим доро­
гам, старым и новым: и на целину, и в бескрайние звездные
дали космоса, и на новостройки Сибири, и в глубины земли,
к ее рудным богатствам.
А что дорога?
Ясно, что дорога.
Она — где руль, где вожжи под рукой —
Везет свое —
Навалят не навалят —
Торопит неотложную версту...

Она и ночью до свету дневалит
У памяти великой на посту.

Образ этой вечной дороги жизни, заглавный, определяю­
щий и историческую масштабность, и эмоциональный на­
строй, и разговорно-повествовательную интонацию всей поэ­
мы, в главе «Кремень-слеза» развертывается наиболее полно
во всей первозданной чистоте людских отношений и правде
человеческой.
Глава «Кремень-слеза», как и вся поэма «Даль памяти»,
опирается на традиции народной жизни, равно как и на тра­
диции отечественной истории, классической и современной
литературы. Она кровно связана с этими традициями своей
могучей корневой поэтической системой. Вместе с тем ее веч­
нозеленая стихотворная крона вся новаторски самобытна, об­
ращена к современности, вся нацелена на будущее.
Помню хорошо то неизгладимое впечатление, которое до­
велось счастливо пережить, когда я впервые услышал «Кре­
мень-слезу». Ее читал автор. И как читал! Казалось, что все,
что только довелось прослушать,— все сложено в эти сча­

200

Ю. Прокушев

стливые минуты, что здесь на твоих глазах рождается ве­
ликое таинство поэзии.
Мне доводилось и ранее слушать Егора Исаева, высту­
пать вместе на литературных вечерах. И должен честно при­
знаться, никого не обижая, не было на этих вечерах равного
Егору Исаеву. Он покорял и аудиторию, и нас — его сотова­
рищей, непревзойденным чтением своих стихов, в высшей
степени эмоционально-естественным, органичным и правди­
вым, лишенным какой-либо фальши, досадного актерского
наигрыша, авторского самолюбования. Доводилось мне слы­
шать и читать ранее и те главы «Дали памяти», которые бы­
ли написаны и опубликованы до «Кремень-слезы». Но в тот
вечер, когда Егор Исаев прочитал впервые всю «Кременьслезу», я, слушая его, подумал, что на этот раз он, пожалуй,
превзошел самого себя. Мы были с ним вдвоем. Кончив чте­
ние, Егор Исаев с увлеченностью стал рассказывать о новых
главах «Дали памяти». Перед нами на столе ароматно ды­
мился заваренный по-домашнему крепкий горячий чай.
— Расскажи кому-либо из наших друзей, что мы с тобой
вот так уже третий час беседуем, читаем стихи и пьем толь­
ко чай, пожалуй, и не поверят,— заметил как бы между про­
чим Егор Исаев, взглянув на меня при этом озорно, с доб­
рой улыбкой.
«И правда, не поверят!» — подумал я. А он, немного по­
молчав, неожиданно перевел разговор в иную плоскость, «запроблемив» его по большому счету:
— Мы ведь почти совсем утратили замечательный рус­
ский добрый обычай посидеть с близкими, в домашнем кругу,
за чашечкой чая. В наше время, если к тебе в дом пришли
друзья-товарищи, то уж, будь добр, обязательно ставь на стол
что-нибудь покрепче чая. А иначе — кровная обида.
В этих озабоченно-справедливых словах — весь Егор Иса­
ев. Только такой поэт, для которого все важно, все значи­
тельно, все непреходяще-интересно и дорого в жизни, исто­
рии, традициях, быте, обычаях его народа, и мог создать
«Кремень-слезу». Он вложил в нее самые светлые, самые ра­
дужные, самые смелые, самые честные и справедливые, самые
выстраданные и сокровенные думы, мысли, чувства. Он тру­
дился над «Кремень-слезой» более года, а шел к ней долго,
всю сознательную жизнь. По существу, «Кремень-слеза» —
это не глава, а самостоятельная поэма.
Все это, вместе, взятое, делает «Кремень-слезу» удиви­
тельно близкой, родной, личной для всех и каждого. Когда
я впервые услышал эту главу от автора, а потом читал ее

Дума о России

201

в «Литературной газете», то невольно пережил незабываемые
минуты. Казалось, прошлое твоей Родины, Россия «убогая»
и «обильная», «забитая» и «всесильная» приблизилась к тебе
незримо, более того, она как бы вся вошла в тебя, в твою ду­
шу, в твою плоть, а ты в нее, в ее бескрайние дали вечной
памяти, она, Россия, еще больше стала твоей радостью и бо­
лью, твоей историей, твоим личным прошлым, твоей жизнью,
казалось, что это именно ты, с тревогой вглядываясь в седую
даль веков, скорбишь о трагическом прошлом твоей Родины:
Ведь как мы жили —
Сердце каменело,
А ей-то как — слезе — не каменеть!

Такие стихи переворачивали душу, к горлу подкатывал­
ся ком, и горькая мужская слеза «спадала» все туда же — в
бессмертную кремень-слезу, слезу людского горя и печали,
слезу добра и света.
В такие часы духовного подъема и нравственного озаре­
ния, рожденного в сердце «Кремень-слезой», во всю даль от­
крывалась «дорога вечной памяти». Она как бы становилась
дорогой твоей жизни. И ты начинал сильнее ощущать кров­
ную сопричастность всему тому, что выстрадала в прошлом
и совершила в настоящем твоя Родина — Россия.
Вряд ли надо подробно говорить и доказывать, сколь до­
рого и свято для всех нас сегодня нравственное, духовное
богатство «Кремень-слезы», ее революционно-патриотиче­
ский пафос; особенно для утверждения в сердцах юного по­
коления чувства законной национальной гордости великим
революционным прошлым своей Родины.
С каждым годом все труднее писать об Октябрьской ре­
волюции «первично», создавать такие стихи и поэмы, кото­
рые можно было бы без какой-либо натяжки поставить ря­
дом с выдающимися художественными произведениями со­
ветской классики. Время неумолимо отодвигает все дальше
и дальше октябрь 1917 года; сегодня — это наша героическая
история. Каждого из современных писателей, ныне обра­
щающихся к эпохе Октябрьской революции, реально подсте­
регает опасность повторения пройденного, открытого худо­
жественно в этой теме до него другими. Каждому также при
этом угрожает опасность «снизиться до простого политичес­
кого пересказа», риторической иллюстративности, литератур­
ного штампа, отраженного света, а главное — «вторичности»
в показе революционных событий. Особенно опасной при
этом становится поэтическая инфляция языка революции.

202

Ю. Прокушев

Вспомним, что еще в 20-е годы Владимир Маяковский не
без основания, с неподдельной и нескрываемой тревогой пи­
сал и говорил о том, что «слова у нас, до важного самого, в
привычку входят, ветшают, как платье». Поэт революции
мечтал «сиять заставить заново величественнейшее слово —
партия». Свою дерзкую мечту он новаторски осуществил в
поэме «Владимир Ильич Ленин». Будем откровенны, в наше
время куда чаще, чем в дни Маяковского, мы становимся
очевидцами и с болью в сердце наблюдаем, как от многократ­
ного повторения, от употребления к месту и не к месту,
порой необдуманно-случайно, а порой из чисто конъюнк­
турных расчетов — лишь бы побыстрее «откликнуться» к
«знаменательной» дате — «ветшают» эмоционально, утра­
чивают свой сокровенный революционный смысл, свое дей­
ствительно великое историческое значение и звучание, такие
«самые важные», самые святые для каждого слова, как
«Родина», «Россия», «Октябрь», «Советы», «Коммуна»...
Тем радостнее и значительнее для современной многона­
циональной литературы, для нашей духовной жизни, что в
«Кремень-слезе», как и во всей поэме «Даль памяти»,— все
первозданно, что это подлинно новаторское, высокохудожест­
венное произведение о нашей революции, нашем сегодня и
завтра, озаренное глубочайшей правдой — правдой истории,
правдой жизни, правдой поэзии.
Написанная самобытным народным языком, передающим
неповторимый дух революционной эпохи, поэма «Даль па­
мяти», и прежде всего ее глава «Кремень-слеза», встает
ныне по праву на равных в выверенный временем, историей
достойный ряд классических революционных поэм, таких,
как «Двенадцать» Блока, «Главная Улица» Бедного, «Песнь
о великом походе» и «Анна Снегина» Есенина, «Ленин» и
«Хорошо!» Маяковского.
Труд — один из главных героев Егора Исаева. Образное
решение темы труда — ахиллесовой пяты многих наших сти­
хотворцев — в «Дали памяти» на редкость самобытно и в
высшей степени народно. У Егора Исаева оно почти всегда
имеет свою глубинную мысль, свою сверхзадачу. Чтобы еще
раз убедиться в этом, обратимся к одному из ключевых эпи­
зодов поэмы: рассказу автора о «красавцах иноходцах», за
которыми остается лишь один след — «пустые километры»
да «степь в растяжку»,— и о нелегкой судьбе не «скакового,
а тяглового коня»:

Дума о России

203

...За ним,
За тягловым,
Не просто так, врастяжку,—
Навалом степь,
Не сгорбится пока,
В снопах,
В мешках,
А сверх того
фуражка,
А под фуражкой — думы мужика.
За ним — возы.
За ним — крутые дали.
Возы,
Возы...
Не счесть его возов.
И — никаких — представь себе —
Медалей,
И никаких — представь себе —
Призов.

Возы,
Возы...
Вези, уж коль ты лошадь,
Всю жизнь — вези!
А жизнь, она — гора.
Когда там все фундаменты заложат!
Когда там заведутся трактора,—
Возы,
Возы...

Эти стихи, конечно же, прежде всего — о человеке, его
возах жизни, подчас таких неимоверно тяжелых и много­
трудных! Сколько в этих стихах истинной мудрости, откро­
вения души, сколько горькой житейской правды и в то же
время сколько сдержанной радости и гордости за судьбу рус­
ского человека, который на протяжении веков своим трудом
обстраивал и украшал родную землю. Не отрываясь от этой
земли, не идеализируя, не приукрашивая труд, а, наоборот,
сурово и правдиво показывая всю реальность, всю напряжен­
ность труда и пахаря и шахтера, а точнее — всего народа,
Егор Исаев раскрывает едва уловимую в повседневной сует­
ности и потому почти не различимую на первый взгляд не­
броскую романтику «будничного» трудового подвига народа.
Он показывает нам, читателям, всю нравственную красоту
этого подвига, особенно выразительно передавая ту одухо­
творенность и радость жизни, которые человек обретает лишь
в освобожденном труде.
Здесь уместно вспомнить, что еще в начале тридцатых
годов Максим Горький с особой убежденностью подчеркивал,
что писатели Страны Советов призваны показать труд как

204

Ю. Прокушев

творчество, как высшее духовное, созидательное начало со­
циалистического бытия народа. В те годы сама жизнь настоя­
тельно выдвигала перед литературой эту проблему. Однако,
как показало время, практическое, конкретное решение этой
насущной задачи оказалось делом наитруднейшим. Сколько
видимых и невидимых «кочек» вставало перед художником на
пути к новому герою, о которые, раз споткнувшись, можно
было зашибиться до смерти! И — зашибались! И, к сожа­
лению, не однажды!
И все же, несмотря на все эти объективные и субъек­
тивные трудности, наша литература не успокаивалась
на достигнутом. Она постоянно, настойчиво дерзала,
идя упорно к своей главной цели: созданию подлинно на­
родного характера человека труда — героя нашего вре­
мени.
Именно с такими художественными образами, правди­
выми, как сама жизнь, мы встречаемся в «Дали памяти» —
поэме ярких народных характеров. Со страниц поэмы перед
нашим взором встает живой, полнокровный образ человека
труда. Раскрывается он автором во всей красоте содеянного
им на благо людей, во всей окрыленности его отзывчивой
души, сыновней преданности земле, светлой вере в будущее
Родины.
Поэма «Даль памяти» густо заселена зримыми, скульп­
турно-выразительными характерами. Из них слагается образ
народа, а точнее — живой портрет народа. Вспомним исаевских мужиков на покосе, во главе со Степаном Рудяком, на­
пористо вышагивающих в густой, упругой зелени душистых
луговых трав, каждый из которых, подобно Назару Шаброву, «косил, как пел». «Покос,— подчеркивает Егор Исаев,—
мои мужики на покосе — это портрет народа. А Рудяк у меня
образ главный. Я его дальше разворачиваю крупно». Под
стать «дюжим», «ладным» косцам и озорные, веселые бабы,
что после покоса «сено ворошили», с их шумными «толка­
ми-перетолками» о последних деревенских новостях, среди
них первая красавица на селе Тонька — свет Антонина Се­
меновна, которую «никакой не приструнить струной» и кото­
рая несла себя на людях гордо, «как царица». Это она —
Тонька — однажды, защищая юную любовь, «восстала вдруг!
Да так тряхнула челкой, да так пошла в туманах-облаках,
что просияли бабы, как девчонки, и парни колыхнулись в
мужиках».
Даже когда у того или иного персонажа нет собственно­
го имени, он все равно глубоко индивидуален и неповто­

Дума о России

205

рим — этот безымянный герой. Таков, к примеру, исаевский
дед в главе «Кремень-слеза».
А был он хитрый дед,
Уклонных лет,
А нет ему износу:
Такой он, значит, непоклонный был.

Всего два слова: «уклонных» (лет) и «непоклонный»
(был), а главное в личности, характере героя — намечено!
Умение Егора Исаева в каждом герое «схватить» опреде­
ляющие черты и выразить их словом с предельной лаконич­
ностью и образной точностью просто изумительно. Порой ка­
жется, что оно не имеет предела, что поэт все может. Сколь­
ко в «Дали памяти» таких безымянных героев, как «непо­
клонный» дед, которые западают в твою душу и сердце! Сре­
ди них: и отец молодого героя — «лебеденыша», отменный
косарь, «философ, между прочим», который, если надо, как
это было когда-то в боях с Колчаком, умел «косить» «и пу­
леметом, и сабелькой на полном на скаку»; и тракторист, чей
трактор «по тягловому делу» «сродственник коню», «желез­
ный весь, а вроде как- живой», по-деревенски ладится к
земле; и Колхозный кузнец, чья кузня «не просто кузня, а
монетный двор»; и бедовый шофер, который на своей трех­
тонке штурмует проселочные «расхлябанные хляби», и его
товарищи, которые на своих машинах «мотают вот — с по­
клажей, без поклажи — на все колеса, из конца в конец...»,
и пастухи, и трактористы, которые «втроем ли, вшестером —
сидят в ночи и во поле во чистом не говорят — беседуют с
костром»; и бойкая «молодка у калитки» из далекого при­
граничного степного села, которая после трудового дня в по­
ле или на ферме «войдет в избу и там, одна в избе, прикинет
шаль московскую к улыбке и в зеркале понравится себе»; и
деревенский малец-мальчишка, которому однажды в шутку,
а может, и всерьез, его отец — «большой такой, нестро­
гий» — шепнет: «А хочешь, покажу Москву?..— И за уши
тихонько, за кончики, потянет из порток: — Расти, сынок!
Тянись ушам вдогонку. А если что, ты покряхти чуток»; и
деревенский мудрец-правдолюб, «ходок из ходоков», который
за свою долгую жизнь сумел побывать и в Москве и который
с такой уважительной степенностью, «все края ни в чем не
понижая», говорит о столице, что восемь веков «стоит в
кругу державных всех забот».
Подобно писателям-классикам, Егор Исаев блистательно
владеет чувством слова и исключительной способностью на­

206

Ю. Прокушев

делять каждого героя своим языком. Он, этот язык, вырази­
тельно-образно передает главные черты характера. Он лично
индивидуален и вместе с тем общенароден и в высшей степе­
ни национален. Это касается и тех персонажей, которые во­
шли в поэму из дали своего прошлого и держат в ней живую
связь времен. Все они — плотски-живые, реальные характе­
ры, включая созданного землей, а не богом, богатыря-пахаря
Микулу, который столь естественно шагнул в поэму из древ­
ней былинной дали. Вместе с Микулой из истории, из рево­
люционного прошлого России пришли в поэму многие ее пер­
сонажи — характеры резкие, впечатляющие; все они, как са­
ма мудрость, опыт жизни народа, как совесть народа.
Это и крестьяне, которые «еще тогда, при Разине Степане,
при Пугачеве точили топоры» и которые «не дюже плакалисбивали кремень-слезой все той же кандалы и шли в бега»;
это и «одна старушка», чей скорбный, горький рассказ о
прошлом, о беспросветной женской доле и «барской мило­
сти», о «горючь-слезе» и вдовьей, и девичьей, волнует с осо­
бой силой; это и «флотские ребята, определенно с красной
стороны», которые со всей решимостью и непреклонностью
«шли на белых» и победили; это и молодой «горячий» гармо­
нист, которого однажды эта горячность подвела так, что ему
определенно «гореть бы... посреди страны», если бы не «один
товарищ», что «взял гармонь за плечи», и та «как брату сво­
ему легла на грудь», «и всю-то степь от края и до края, ры­
дая, переполнила собой: «Вы жертвою пали в борьбе роко­
вой...»
В поэзии еще труднее, чем в прозе, создать яркий, типи­
ческий характер. Здесь больше романтической условности,
меньше «полезная» площадь для становления характера, для
его действия во времени. Здесь от автора требуется еще боль­
ше, чем в прозе, того счастливого умения, которое определяет
во многом истинный талант: через броскую, запоминающуюся
деталь, отдельный «частный» поступок героя, афористич­
ность его речи зримо передать суть характера героя, его
отношение к миру, его гражданскую позицию, его любовь и
ненависть.
Вспомним историю. Октябрь 1917 года. Петроград. Зим­
ний дворец. Атакующие цепи восставших. Мечутся в панике
тринадцать министров-капиталистов. В помещение, где они
укрылись, врываются вооруженные красногвардейцы и мат­
росы. Мертвая тишина.

Дума о России

207

И в эту

тишину
раскатившийся всласть
бас,

окрепший,
над реями рея:
«Которые тут временные?
Слазь!
Кончилось ваше время».

Сила, уверенность звучит в лаконичной речи матросабалтийца. Это голос народа, берущего власть в свои руки.
Мы слышим его и в могучих раскатах «Интернационала»
иод сводами Смольного, где отряды участников октябрьского
штурма
Впервые
вместо:

— и это будет...—
пели:

— и это есть
наш последний...

Отдельный штрих, едва уловимая словесная деталь: вме­
сто «это будет» победивший народ провозглашает: «это есть».
А как много сказано! Вот оно, художественно-образное ви
дение жизни! В поэме Маяковского «Хорошо!» оно исключи­
тельно велико.
Весь старый мир выступил против молодой Республики
Советов. Угроза революции была велика. С нескрываемой
тревогой говорит об этом бойцам перед боем «коммунаркомандир» в «Песне о великом походе» Сергея Есенина.
Если победит враг, то «всем весь век тогда в нищете кор­
петь».
С горьким гневом рук,
Утерев слезу,
Ротный наш с тех слов
Сапоги разул.
Громко кашлянув,
«На,— сказал он мне,—
Дома нет сапог,
Передай жене».

Идя на смертный бой, «ротный знает», что враг опасен,
коварен: победить или умереть — таков его, «ротного», рево­
люционный долг!
Кончен бой. Отступает разбитый враг.

208

Ю. Прокушев

Удивленный тем,
Что остался цел.
Молча ротный наш
Сапоги надел.
И сказал: «Жене
Сапоги не враз,
Я их сам теперь
Износить горазд».

За этим, на первый взгляд, казалось бы, «проходным» эпи­
зодом с «ротным» встает вся трудовая Россия — миллионы
крестьян, одетых в солдатские шинели; встает прекрасный
реалистический образ Человека с ружьем. В нашей поэзии
Есенин открывает его одним из первых.
Эпоха Октября, революционное прошлое России неотде­
лимы от настоящего. В «Дали памяти» героическое прошлое
продолжается в настоящем, в героях, которые олицетворяют
наш день, народный характер нашего времени. Помимо тех
образов, тех персонажей «Дали памяти», о которых речь шла
выше, здесь и «сам землемер», который «со стороны учета»
держит свою рассудительную речь о «кремень-слезе», о том,
что «мы — всему, всецело государь-народ», законные хозяе­
ва «всей казне, с державным оборотом, и всей земле до де­
ревца в лесу...»; здесь и «гвардейский не гвардейский, но
все ж таки значительный такой один мужик: по складу —
деревенский, а по чутью — по взгляду — городской... масте­
ровой в характере своем», который убежденно предлагает
«на том большом соборе» отдать «кремень-слезу» на Урал,
где ее перельют в железо, которое «к селу и к городу как
раз... Оно — и крепь. Оно — и рельс вдоль рельса. Оно —
и связь. Оно — звено в звено — вся наша даль».
Главное, к чему стремится Егор Исаев,— это создание
«натурального характера» в стихах. На этом пути у него
верный и надежный ориентир — «Василий Теркин» Твардов­
ского. «Еще ни в одной литературе мира во время войны и
после нее,— отмечает Егор Исаев,— не появилось такого
мощного и вместе с тем такого натурального характера в
стихах. Вот она, глубина и вязкость пережитого. Тут как бы
сам народ сказался в слове Твардовского».
Сказанное о Твардовском, его герое — Василии Терки­
не — мы с полным правом можем отнести и к самому Егору
Исаеву, его поэме «Даль памяти». Ближе всего к решению
этой многотрудной задачи поэт подходит в образах, которые
ему, несомненно, особенно близки и дороги и в которых «на
всю глубину и вязкость пережитого» запечатлен «сам на­
род». Это прежде всего — Степан Рудяк, Назар Шабров, Се­

Дума о России

209

мен Угорин. Образы эти даны с перспективой «на вырост»
в нашей душе, нашем сознании. «Сквозные», они проходят
через всю поэму, «движут» ее сюжет. В них заложены глав­
нейшие идеи «Дали памяти», ее истинный смысл. Именно
с судьбой этих героев самым теснейшим образом связано
многоплановое течение важнейших, зачастую драматических
событий поэмы, а также судьба других ее героев. Вспомним,
как все трое — Рудяк, Шабров, Угорин — задают тон на по­
косе, идя впереди остальных косцов. Каждый из трех отли­
чен своими особыми чертами, их не спутаешь друг с другом.
Встречаемся мы с героями Егора Исаева и в другой об­
становке, в минуты их короткого отдыха, во время перерыва
на покосной страде. И опять они разные, и каждый прояв­
ляет свой характер. Для Степана Рудяка в этом плане осо­
бенно примечателен случай с конем. Уже известный нам
деревенский подросток — «лебеденыш», желая «выказать»
свое «геройство» перед Тонькой, да и всеми бабами и мужи­
ками, вдруг неожиданно для всех крепче ухватил «буланого
за гриву», рванул на себя «стальные удила» — и конь «поле­
тел, что облако». Поначалу казалось — все обойдется спо­
койно. Правда, настораживало то обстоятельство, что Рудяк
«мужик добрей, чем добрый», «окаменел», «как идол до
святой Руси». Чувствовалось, что он внутренне чем-то взвол­
нован, встревожен и с явным нетерпением ждет возвраще­
ния «удальца» с конем:
И наконец дождался
И — каменный —
Взорвался наконец:
— Резвисси, значит?
А на ком резвисси?!
Поизмывался, значит, над конем! —
И что ни слово —
Кнут без кнутовища
Да сырометным
по глазам
огнем!
Да по душе — восторженной! —
По нервам,
По всей
твоей
влюбленности,
жених,
За удаль конокрадскую,
Во-первых,
За гонор — безоглядный —
Во-вторых,
Ох, ну и жег!

210

10. Прокушев

А тут еще Угорин
Из-под усов, ощипанных женой:
— Кураж!.. Кураж!..—
Подкаркивал, как ворон.

Поначалу можно подумать, что Степан Рудяк зря так
яростно набросился на парня, что, пожалуй, уж очень он
«жесток» и «бессердечен». Но не будем спешить с оконча­
тельными выводами. Повременим несколько и с «осуждени­
ем» Рудяка: вот, дескать, не оценил по достоинству порыв
влюбчивой души. Дело-то все, как выясняется вскорости, ока­
зывается, имело совершенно иную подоплеку. Конь, на ко­
тором так безоглядно-дико «носился» наш юный герой,
«между прочим, был рабочим, не скаковым, а тягловым ко­
нем». Вот почему и «взорвался» «каменный» Степан Рудяк.
Измываться над конем «рабочим», «тягловым», который
веками был на Руси и опорой, и кормильцем, и светлой на­
деждой каждой крестьянской семьи, ударяя этого коня и
«под ребра, и в пах» лишь для того, и только для того, что­
бы он летел словно иноходец,— это значит потерять себя,
свою душу, предать забвению одну из неписаных, но свя­
тых заповедей крестьянского быта, крестьянской трудовой
морали.
Наши отцы и деды хорошо еще помнят то горько-соленое
время, когда столь часто в крестьянской семье, отказывая
себе во всем, недоедая и голодая, на последние гроши перед
весенним выходом в поле старались раздобыть для коня-кор­
мильца хотя бы несколько торб овса или охапок сена.
Эпизод с конем вроде «незначительный», но говорит он
о многом, и прежде всего о справедливости и благородстве
крестьянской души Степана Рудяка. Хлебороб и воин, он хо­
рошо знает цену истинному геройству.
Солдат Рудяк защищал Родину под Хасаном. Там был
тяжело ранен. Память от «встречи» с японскими самураями,
решившими испытать еще в тридцатые годы крепость наших
дальневосточных границ, осталась у него на всю жизнь:
...Тут вот — близко-близко,
Уж ближе пет —
У сердца и виска.
Хасан, он вон где — в сойках уссурийских,
А шрам, он вот —
Над бровью Рудяка
Горит,
Г орит
Зарубинкой багровой
И знать дает

Дума о России

211

Наглядностью своей,
Что нет ее, огромной-преогромной,
Земли родной
Без родинки на ней,
Без пяди нет,
Без краешка,
Без края,
Без колоса с державного герба.

Кажется, сильнее и не скажешь! Все точно, все емко, все
на месте. За этими немногими строками встает и личная
судьба Рудяка, и живой лик его времени, и сама история
страны.
Поэт уготавливает каждому из трех своих героев та­
кие неожиданные и крутые повороты их судьбы, задает
каждому из них такие испытания на стойкость их совести,
стремится высветить такие особенно памятные моменты
в их жизни, что все они становятся для нас удивительно род­
ными и близкими.
Назар Шабров в отличие от Степана Рудяка открывается
нам наиболее полно в совершенно иных обстоятельствах. Пе­
ред нами проходит как бы вся жизнь Назара Шаброва. Мы
узнаем главное — что этот «мастак по части сена» в душе —
поэт, который не только «косил, как пел», но в руках кото­
рого так самозабвенно, с такой сердечной отдачей пела,
словно живая душа, видавшая виды деревенская гармонь. Он
часто играл на ней односельчанам:
И как играл!
Костер — на венском стуле!
А где костер, там, я б сказал,
Озар
Цветастых кофт, платков...
Не потому ли,
Как свадьба где,— послы к нему:
— Назар,
Уважь, родной...

И Назар, «премного званный, премного славный в мест­
ности родной», «уважал», «светил, душа простая», «на все
лады», вновь и вновь согревая людские сердца раздольной,
крылатой песней. Песня эта объединяла людей, рождала
чувство братского уважения и доверия, очищала их от жи­
тейских мелочей, от всего случайного и наносного.
Как проницательно замечает автор поэмы, Назар Шабров
Светил, не просто бракосочетая,
А согласуй

212

Ю. Прокушев
Плечико с плечом,
Ладонь с ладошкой,
Ладно так
И сродно
Высвечивал
С певучих подмостей.
И — веришь, нет —
Ни одного развода
На сорок свадеб, а зато детей —
Разлив-прилив!
Детей, брат, было море!

Вот как играл!

Поэтический настрой, которым столь щедро наделила
Назара Шаброва мать-природа, проявляется у него во всем.
Вот он, сидя «за тещиным столом», поигрывая словом
«поверх блинов и около того», неспешно ведет беседу «про
то, про се, а больше про солому». Казалось бы, обыкновен­
ные деревенские дела и заботы. Но даже этот обыкновенный
прозаический рассказ о соломе в устах Назара Шаброва оду­
хотворенно-эмоционален.
Солома — все!
Соломой что покрыться,
Что постелиться...
Всем она взяла!
Она — и кормовая единица,
Она — и шапка для всего села,
Она — и жар!
Внесешь ее с морозца,
Как в рай какой отворишь ворота,—
Она смеется,
И жена смеется,
И сам ты весь веселый...
Красота
И лад в семье!
Откроешь все задвижки —
Она пчелой
взыграет
огневой!..

Жизнь не только одарила Назара Шаброва чувством пре­
красного. Она уготовила ему немало суровых испытаний.
Однажды он чуть-чуть не отправился «с конем в одном кон­
верте к давным-давно замерзшим ямщикам, туда-туда — в
проем потусторонний, за самый тот последний окоем». Слу­
чилось это тогда, когда Назар Шабров попал под «метель­
ный гак», который «в образе бурана» ворвался в степь из
«тамбовских лесов».

Дума о России

213

Вот тут-то он и дал винта Назару,
Тот самый гак.
И если бы не конь,
Каюк Шабру:
Уснул бы без просыпа.
Не отогрел бы никакой райтоп.

«Друг старинный» выручил и на этот раз своего хозяи­
на, «усек ноздрей конюшню, как тот помор Полярную
звезду».
Все было бы ничего, да вот — обмороженные руки! С тех
пор навсегда распростился Назар с гармошкой. Он был бы
рад и дальше, как в прежние добрые времена, озарять люд­
ские души своей игрой, но нет в пальцах «прежней перебеж­
ки», «нет стона-перезвона, и музыка не клеится никак».
Вместе с Назаром Шабровым мы грустим о невозврати­
мой потере и для него, и для тех, кого своей песней согрева­
ла его- гармонь. Одновременно приятно сознавать, что Назар
Шабров от -лихой беды не потерялся, не отвернулся от лю­
дей, что по-прежнему «живет себе по совести, по правде».
Цельный характер Назара Шаброва с особой силой и
убежденностью свидетельствует и о поэтичности и о стойко­
сти народной души, которая способна выдюжить любое горе,
любое испытание, любые житейские невзгоды и — главное —
не потерять себя, сохранить доброту и человечность.
Свои испытания задает жизнь и Угорину Семену. Его ха­
рактер открывается наиболее полно в отношении к женщине,
особенно в те светлые мгновенья, когда в желанных муках
они дарит миру новую жизнь — продолжение рода челове­
ческого:
А было как?
А было:
Ночь сырая
Стояла в мимолетных облаках.
И наш Семен, минуты не теряя,
Как жаль свою,
Как речку на руках,
Понес жену, притихшую до срока,
На край зари с неясным бережком.

И все было бы хорошо, все путем, не попади Семен Уго­
рии именно в эти волнующие, тревожные часы ожидания
под «половодный гак», который «как будто знал, что в роз­
вальнях, на сене, еще один хороший человек не может
ждать». Разыгравшаяся в половодье река снесла, как подко­
сила, мост у плотины и отрезала дорогу в райцентр. А тут
еще, как назло, у причала «ни лодки... и никакой посудины
другой».

214

Ю. Прокушев

Ревел поток!
И женщина кричала
И шла своей положенной рекой —
Рекой любви,
Рекой людского рода,
Рекой других светающих времен —
На край зари,
На берег небосвода,
В иную жизнь...

Ревел поток... А на берегу, вблизи разрушенного моста,
рядом с этим ревущим потоком, беспомощный и растерян­
ный, стоял Семен Угорин, не зная, что ему предпринять,
чтобы хоть чем-нибудь помочь самому близкому человеку в
эти драматические минуты. Он лишь
Топтался виновато
Вокруг саней.
А что еще он мог?
Тулуп — с плеча
И руки — для подхвата:

— Сынок,— просил,—
Да что же ты, сынок,
Так мамку рвешь,
Да я ж тебя за это
Как выйдешь вот, нашлепаю, стервец!

Нет на земле радости выше, чем радость рождения че­
ловека. Даже и тогда, когда людей труда со всех сторон окру­
жали «свинцовые мерзости жизни», даже и тогда для жен­
щины материнство было великим счастьем, наградой за все
ее земные боли и страдания. Вспомним знаменитый горьков­
ский рассказ «Рождение человека» и особенно глаза его ге­
роини, бездонно-голубые, как небо. Она не отрываясь все
смотрела и смотрела этими наполненными счастьем материн­
ства глазами на своего малыша, который только что появил­
ся на свет и рождение которого автор рассказа сопровождает
добрым напутствием: «Шуми, орловский!»
В наши дни особенно велика радость рождения нового че­
ловека — будущего хозяина страны. Озаренно поведал нам
об этом Егор Исаев в своей поэме:
Зажегся флаг над крышей сельсовета,
Как добрый знак.
И — ах, ты! —
Наконец
Явилось солнце повивальной бабкой
Степенно так —
Не по мосту, а вброд —
И воссияло, красное:

Дума о России

215

С прибавкой
Тебя,
Великий океан-народ!
С волной тебя, роженица!
С рассветом
Тебя, малышка!
С доченькой, отец...
С кустом вас всех!

И — веришь, нет —
Об этом
В момент скворчихе

доложил
скворец,
А та — грачу,
А тот — жарку-звоночку...
И тут уж конь не выдержал —
Заржал:
Ну что ж, что дочка,
Хорошо, что дочка!

Счастье материнства... Счастье отцовства... Каждое из
них прекрасно по-своему. Лучше, чем Егор Исаев, сказать об
этом трудно. Его стихи буквально «заражены» этим святым
чувством. Особенно проникновенно поэт говорит об отцов­
ском счастье, пережитом его героем — Семеном Угориным:
Семен воспрял!
Семен, как та скворешня
В часы прилета,
Радость излучал —
Сиял мужик!

И — вот что интересно —
Он как-то так усами помягчал
К жене своей.
И все у них рядочком
Пошло с тех пор —
Про то и разговор —
За дочкой — дочка
И еще раз дочка,
Ну а потом...
Сыны пошли —
Угоринцы.
Угоры!
Силен Семен.
И это не предел.

Крепко, плотски, всем сердцем надо любить жизнь, лю­
дей, их боли и радости, чтобы сложить такие стихи! Читаешь
«Даль памяти» и думаешь о Егоре Исаеве: что он делает в
стихах! Просто непостижимо! Берет, кажется, самое обык­
новенное, житейское, будничное и творит такую красоту! Как

216

К). Прокушев

все ладно у него складывается! Такое ощущение, что это
не стихи, а проза, под стать тургеневской или толстовской.
Но, пожалуй, ближе всего исаевский стих к шолоховской
прозе.
И все же, пока Егор Исаев создает свои поэмы, пока он
вместе с нами, вероятно, трудно до конца понять и почув­
ствовать, что он значит в современной поэзии. Что подела­
ешь, чаще всего большое видится на расстоянии...
Однако вернемся к исаевским героям. Вспоминается одна
из бесед с автором «Дали памяти». Речь мы тогда вели о
людях, по-разному связанных с жизнью и относящихся
к ней, по-разному ведущих себя в обществе и отдающих себя
этому обществу. Оказалось, что у Егора Исаева на эту про­
блему был свой определенный взгляд, с живой, образной
аргументацией.
— Те, кто себя знают до конца,— люди завершенные, как
манекены. Это — прудовые люди. Набрали воды — и стоят.
Знания, эрудиция их без движения. Мало выразить мысль,
изобразить мысль, надо уметь промыслить до конца, на всем
расстоянии, — убежденно говорил Егор Исаев,— К примеру,
плохой актер, который не творит на сцене, а лишь формаль­
но ведет свою роль. Смотришь и не веришь. Он тебя не за­
жигает. Тот же хлеб, а есть нельзя. У такого актера, конеч­
но, есть и определенные знания, и эрудиция, но они задан­
ны, мертвы. Актер есть, но нет главного — человека. Так и в
нашем стихотворном деле...
Иное дело,— как бы рассуждая вслух, продолжал
Егор Исаев,— люди речного плана. Мысль их всегда в
движении. Они все время познают что-то, открывают чтото. Волга — она и в верховьях, и в среднем течении, и в
устье — Волга, и везде — разная, хотя река одна. Так и люди
истинно творческие, одержимые — всегда разные, речные
люди!
Есть еще озерные люди. Они и глубинные, родниковые, и
облачные. Вода-то озерная все время стремится в небесную
синь, все время ее ввысь солнце поднимает.
Наконец, встречаются в нашей жизни еще и сегодня та­
кие люди, которым надо наигрывать значительность, дер­
жать себя в недопуске к другим. У таких людей, — замечает
поэт в конце нашего разговора,— к людям речным, озерным,
творческим зависть с перспективой.
Эти мысли-раздумья о «разных людях» сложились у Его­
ра Исаева, очевидно, давно. С присущей ему убежденностью
он их неоднократно высказывал и ранее, в своих выступле­

Дума о России

217

ниях. Главное же — он настойчиво претворял их в жизнь
в своем творчестве. Дальнейшее художественное преломление
эти взгляды получают в «Дали памяти». В этой поэме почти
нет людей прудовых — безликих статистов и мертвых мане­
кенов. Вместе с тем в поэме живет и действует очень много
людей озерного и особенно речного плана, не признающих
застоя, косности, рутины; всегда творчески одержимых, мыс­
лящих по-государственному широко и раскованно. Подобно
великой Волге, жизнь людей «озерных», «речных» в поэме
Егора Исаева — это неодолимое движение вперед, к возвы­
шенным идеалам свободы и гуманизма, подлинный смысл
и значение которых утвердила на нашей планете Великая
Октябрьская революция.
Среди «речных людей» выделяются крупно хорошо изве­
стные нам Степан Рудяк, Назар Шабров, Семен У горин.
Озаренные трудом, они истинно прекрасны. Они способны
по достоинству оценить труд других. При Советской власти
они впервые за долгие века обрели на русской земле счастье
и радость жизни. Вот почему так споро они трудятся на по­
косной страде, вот почему так героически сражается под Ха­
саном Степан Рудяк, так отзывчив душой к людям Назар
Шабров, с таким восторгом переживает свое отцовство Семен
Угорин. Люди богатырского нравственного здоровья, они как
бы олицетворяют собой в поэме духовную мощь и нравствен­
ную силу народа.
Все исаевские «мужики», и речные и озерные, — это ис­
тинные хозяева земли. Уверенно чувствуют они себя на ней.
Встречаясь с ними на страницах поэмы, читатель наших
дней, особенно молодой, имеет возможность наглядно убе­
диться в объективной истине: как далеко за годы Советской
власти шагнула вперед — в социалистическую новь — рус­
ская деревня, которую революция навсегда освободила от
того страшного, рабского времени, когда «власть тьмы» гос­
подствовала в крестьянской жизни.

В поэтической кладке «Дали памяти» нет словесных
пустот, нет ничего лишнего и случайного. Попробуйте
убрать в поэме всего лишь одну строфу, да что там стро­
фу — одну строку — сразу же закачаются и «рухнут» мно­
гие строфы.
Егор Исаев прекрасно чувствует пластику, движение сло­
ва. Оно у него всегда живое, свое, оно как бы прорастает и
набирает силу и соки на наших глазах.

218

10. Прокушев

«Даль памяти» словесно замешена густо, каждая из ее
строф и строк выразительно точна и обязательна в контек­
сте всей вещи. Все это, вместе взятое, создает в поэме ту
протяженность и глубину мысли и чувства, до которых чита­
тель, особенно малоискушенный, куда чаще встречающийся
со стихотворными поделками, чем с настоящей поэзией, «до­
бирается» далеко не сразу. Зато, «добравшись» до сути «Да­
ли памяти», поднявшись на ее вершину, он, читатель, слов­
но обретает романтические крылья для полета его фанта­
зии в удивительный мир поэзии Егора Исаева.
Самые лучшие стихи — когда мы забываем, что это сти­
хи, когда они звучат как проза, сохраняя вместе с тем все
особенности, все закономерности стихотворной, а не прозаи­
ческой речи.
Со времен «Страны Муравии» и «Василия Теркина» не
приводилось встречаться с такой глубинной народностью
стиха, с такой его «простотой» и естественностью, как в
«Дали памяти».
И авторская речь, и речь героев поэмы почти всегда
созвучны и близки образной народной речи, в которой
что ни фраза — либо пословица, либо поговорка, либо при­
сказка.
— Ты чувствуешь, — заметил как-то в беседе Егор Иса­
ев,— я все время стараюсь быть в стихах, в слове около по­
говорки. Это очень трудно. Иной сплющивает слово — сок
уходит. Слово должно сказываться само — это предел худо­
жественности. Я задаю себе,— подчеркивал он,— самые труд­
ные задачи.
Пример Егора Исаева — выдающегося мастера стиха,
работа его над словом, особенно в новой поэме, еще раз
убеждает в непререкаемости истины: только в глубинах на­
родного языка, а точнее, народного мышления может поэт
открыть новые языковые дали.
Как и народная речь, исаевский стих исключительно мно­
гоголос и музыкален. То он звучит в поэме как степенный,
обстоятельный, мужицкий рассказ о крестьянской жизни;
то — как озорной и веселый шум в праздничный день, на
деревенской улице, то — печально и грустно, как в горькие
минуты одиночества и вдовьей тоски; то — торжественно­
скорбно и величественно, когда поэт ведет речь о разинских
и пугачевских временах; то — призывно-революционно, слов­
но в поэму врывается огненный вихрь Октября; то — лири­
чески-задушевно, как одинокая, затерявшаяся где-то в поле,
в степных российских далях грустная ямщицкая песня-

Дума о России

219

боль; то — как задорная частушка, только что сложенная
кем-то из односельчан поэта; то — как революционная
песня, суровая и скорбная, «взрывающая» царские тюрем­
ные казематы; то — как раздольная, многоголосая на­
родная песня-сказ, песня-баллада о светлых днях нашей
жизни...
«Даль памяти» — поэма тончайшей и точнейшей архитек­
тоники. Композиционная соразмерность всех ее частей, их
идейно-эмоциональная связь просто поразительны. Нет ниче­
го второстепенного, лишнего, что может помешать движению
мысли, движению души и сердца читателя навстречу поэме;
все, что может затормозить это движение, все решительно
отсечено рукой опытнейшего мастера...
Во время строительства жилого дома из сборных кон­
струкций при необходимости можно сравнительно легко уве­
личить или уменьшить количество секций, убрать или нарас­
тить несколько этажей — все это почти не изменит стан­
дартной архитектуры дома, возведенного по типовому
проекту.
Очень огорчительно, что порой и в поэзии по такому стан­
дартному «методу» из отдельных разрозненных стихов —
«секций» складываются иные современные «поэмы». При
желании можно легко и безболезненно из такой «поэмы»,
чаще всего очень длинной и многословной, изъять, сократить
несколько глав-«секций», или, наоборот, добавить несколько
новых, или, наконец, без особых усилий переставить их с мес­
та на место. Подобная «творческая» работа над «поэмой» мало
что изменит в ее содержании и композиции.
Главы «Дали памяти» предельно самостоятельны. Каж­
дая из них как поэма. Вместе с тем каждая из них внутрен­
не, своей мыслью, движением сюжета органично соединена
с другой; одна как бы впадает в другую, как приток велича­
вой поэтической реки.
Есть и еще одна весьма важная и поучительная особен­
ность композиционной структуры исаевской поэмы; ее объ­
емность.
— Художник,— убежденно говорил Егор Исаев во время
одной из бесед,— должен быть и рекой, и берегом. Должен
увидеть все со стороны движения. Это трудно. Берег — сто­
ит, река — движется. Берег стоит, но сопровождает реку.
Важно увидеть все со стороны движения, увидеть и простор
и даль. Иначе все будет как в комнате.
В поэме Егора Исаева отчетливо и ясно просматриваются
многие дали: и историко-революционные, и социально-вре­

220

Ю. Прокушев

менные, и космически-вселенские. Войдя в «Даль памяти»,
вы все время чувствуете себя как бы в центре мироздания,
на необъятных просторах Родины.
Художественно точен, по-народному мудр, философски
проницателен взгляд автора «Дали памяти» на самые ост­
рые, самые насущные проблемы современности: социальные,
нравственные, эстетические, исторические, политические. Все
они исследуются Егором Исаевым художественно всесторон­
не и обстоятельно, и, как мы видели, все находит в поэме
глубоко личное; преломление и освещение.
В связи с этим обратим внимание еще на одну, по су­
ществу, глобальную в наш век проблему. Сегодня невольно,
особенно те, кто рождается и живет в городах, начинают все
больше утрачивать корневые связи с живой природой, ко­
торые на протяжении столетий участвовали в формирова­
нии миросозерцания человека, стихийно, ио неодолимо воз­
действуя на его нравственные устремления, гуманный наст­
рой души.
За какие-нибудь сто лет в буржуазном мире произошла
такая урбанизация жизни, такое хищнически оголтелое ист­
ребление природы, ее богатств и красоты, что ныне необхо­
димы усилия всего человечества, чтобы остановить злове­
щий процесс разрыва вечных связей человека с природой.
Пожалуй, трудно найти писателя, особенно поэта, кото­
рый не затрагивал бы эту проблему века.
Еще в шестидесятые годы вышел сборник стихов выда­
ющегося поэта современности Василия Федорова «Третьи
петухи». В этой книге впервые в послевоенной поэзии с та­
кой беспощадной откровенностью и разящей правдой гово­
рилось о том, что долг человечества не только сохранить,
но и приумножить богатства природы для будущих поко­
лений.
Вслед за «Третьими петухами», особенно после извест­
ных законодательных актов об охране природы, многие по­
эты заговорили в стихах о природе и отношении к ней чело­
века. При этом иные из них в полемическом запале стали яв­
но впадать в другую крайность. Если послушать некоторых
поэтов, почитать их стихи, то получается, что самое «луч­
шее» — это вообще не трогать природу, а лишь созерцать ее,
хранить как музейный экспонат.
Егор Исаев в «Дали памяти» все время «заставляет» ге­
роев своей поэмы разумно обращаться с живой природой,

Дума о России

221

находиться с ней в постоянном взаимном контакте, столь не­
обходимом и ей — природе, и особенно — людям...
Дивно красивы заливные воронежские луга до покоса.
Наступает покос.
И... конец этой красоте.
Не жаль косы,
Росы не жаль, конечно,
Да только вот цветов немного жаль.
Жаль красоты!

Кажется, самое простое и «разумное» — не трогать этой
красоты. А что делать крестьянину зимой без сена?
Эх, кабы так,
А то ведь как озлится
Сама зима,
Уж чем ни улещай,
Возьмет свое —
Оставит, что побриться.
А потому-поэтому:
Прощ-щай!
Прощ-щай, цветы,
Прощ-щай, густые травы,
Лож-жись
под ливень
с правого плеча!

Трогай природу, как бы говорит нам поэт, это неизбеж­
но. Но трогай с умом эту земную благодать, которая нено­
вой веков облагораживала людские души, сохраняла
нравственное здоровье народа, поила и кормила род челове­
ческий.
Для героев «Дали памяти» характерно чувство «хозяина
земли»; у них нет конфликта с природой, они берегут красо­
ту земли, к родной природе они относятся с сыновней любо­
вью и благодарностью. Сама же природа в «Дали памяти» —
один из активных действующих героев поэмы. «Земля-сто­
ронка и земля-страна» видятся в его поэме до самой даль­
ней дали: и «в сторону Сибири и в сторону кронштадтских
маяков». Знаменитая «Магнитгора» и воронежская «степь
от края и до края», известное всей стране дальневосточное
озеро Хасан и мало кому ведомое глухое таежное займище,
«звезды на кукане» и «пчелиный перегуд», «кукушкин леи»
и «долгий крик осенних журавлей» — все это создает в «Да­
ли памяти» живую картину земли русской, неповторимой
красоты ее природы.

222

Ю. Прокушев

С этим чудесно-сказочным миром встречаются «с рож­
денья» герои Егора Исаева; встречаются с густыми, рослы­
ми травами, которые деревенского мальца, «как ливни, под
рубаху били из-под земли и сверху, где-то там, над голо­
вой, под самым синим небом цветки свои качали, не
дыша...», встречаются с солнцем, которое так щедро согре­
вает на земле все живое, «раздавая по лучу росинке
каждой, чтоб она сверкала, соринке каждой, чтоб взялась
травой...».
Не забывайте! Природа — часть каждого из нас — зем­
лян, и каждый из нас — часть самой природы! Об этом го­
ворит вся исаевская поэма, каждая ее строка, обращенная
к народному уму и сердцу. Даже и тогда, когда, «обживая»
ближние и дальние космические дали, человек шагнет на
другие планеты, он «земле помолится — не богу, земная воз­
несенная душа!».
Да, да, земле!
Той самой, с облаками,
Родимой той
И незабвенной той,
Где родники роднятся с рудниками,
А кровь-руда —
с рудничною рудой.
Ей,
только ей! —
Воздастся полной мерой
В пределе том,
Неведомо каком,
За хлеб,
За соль,
За первый шаг,
За первый
Невнятный слог,
За слово с корешком,
За свет,
За мысль,
За тяжкий дар познанья,
Так высоко отшторивший зенит,
За вечный зов,
За берег ожиданья,—
За весь ее нетягостный магнит
Воздастся ей.

«Даль памяти» — добрая поэма. Сколько в ней сердечно­
го тепла, сколько нескрываемого авторского восторга и пре­
клонения перед Человеком, сколько неподдельной и посто­
янной тревоги за его судьбу, сколько окрыленной веры в
нравственную красоту его души!
Человечеству в прошлом, к великому сожалению, всег­

Дума о России

223

да не хватало нежности и доброты; избыток жестокости и
зла веками омрачал нравственный климат нашей планеты.
«Мир и братство народов» впервые принес на нашу планету
Великий Октябрь. Старый буржуазный мир на свет и добро
нового мира ответил бешеным приступом зла и насилия,
звериным оскалом фашизма и расизма. Страшные, живучие
микробы антидоброты, античеловечности и сегодня угрожа­
ют всему миру. Проникают они, порой незримо, и в нашу
чистую духовную атмосферу. Не отсюда ли нескрываемая,
постоянная тревога Егора Исаева о нравственном здоровье
народа.
По-государственному мудр взгляд автора «Дали памяти»
на народную жизнь, на прошлое, настоящее и будущее своей
Родины, всего человечества.
Когда-то Пушкин, выступавший против самодержавия,
против царской государственной машины, вместе с тем, как
мало кто другой, был государственно мыслящим поэтом и
человеком, отстаивающим народные интересы. Лермонтов,
Некрасов, Блок, Маяковский, Есенин мыслили в своих про­
изведениях по-государственному масштабно, мудро, истори­
чески точно. Не случайно ныне их книги в каждой семье,
в каждом доме.
Убежден, что такая же счастливая судьба ожидает и поэ­
му Егора Исаева «Даль памяти» — поэму государственного
звучания.
Все познается в сравнении. «Даль памяти» — это нагляд­
нейшее свидетельство и подтверждение той истины, что на­
ша современная поэзия при всех своих просчетах и издерж­
ках, связанных зачастую с ее развитием и движением впе­
ред — к человеку нового мира,— уже сегодня достигла мно­
гих очень ярких идейно-художественных вершин. Поэма Его­
ра Исаева, несомненно, одна из этих прекрасных вершин.
Она рождена всей предшествующей историей нашей поэзии
и, конечно же, ее сегодняшним днем, ибо хорошо известно:
ничто не возникает на голом месте. Создавая свою поэму,
Егор Исаев мог смело и надежно опираться на богатейший
опыт и художественную практику как классической поэзии,
так и современных стихотворцев.
«Есть такие вершины, которые, сколько ни отходи от них,
никогда не теряются из виду,— заметил как-то Егор Иса­
ев.— Больше того, на сколько отойдешь от них, на столько
же они впереди. Надо только вглядеться, войти в цепь вре­
мен и почувствовать. Горы — они в тебе, в сердце твоем, в
твоей повседневной памяти».

224

Ю. Прокушев

Так и поэма «Даль памяти». Она, как те вершины, о ко­
торых говорил Егор Исаев. После встречи с ней ее невозмож­
но забыть, невозможно «потерять из виду».

*

*

*

В тот горестно памятный сорок первый год, по весне,
ему, степняку-воронежцу, едва исполнилось пятнадцать лет.
Прекрасная, светлая, словно майский день, неспешно убега­
ющая к горизонту взрослой жизни голубая пора отрочества.
Все шире открывался ему теперь знакомый и родной с пер­
вых лет детства огромный мир — «и подземельный и надзе­
мельный с множеством чудес». Все чаще давал о себе знать
врожденный позыв хлебороба «потрогать землю пальцем и
на зуб взять: мол, как она, земля?». Все ближе подступала
та заветная пора повзросления, когда «ты однажды бравым
новобранцем войдешь в ряды бывалых косарей» и состоится
твое долгожданное «посвящение в мужики». А после жаркой
покосной страды, в теплую летнюю ночь «от луны, от ясных
звезд» застрадаешь ты о своей кареглазой зазнобе «на том,
на переломном рубеже».
Одним словом, «и жить бы, жить», как скажет Егор Иса­
ев спустя несколько десятилетий в поэме «Даль памяти»,
рассказывая о своей юности, а главное, о юности поколе­
ния Страны Советов, которому историей было уготовлено
тяжелейшее испытание на стойкость души и человеч­
ность.
Казалось, все располагало к тому, чтобы ты быстрее ут­
верждал себя в трудовой стати страны, вместе со своими зем­
ляками-сверстниками строил счастливую судьбу и шагал,
шагал увереннее в завтрашний мирный день Родины, кото­
рая за два с небольшим десятилетия после Великого октябрь­
ского рубежа на новостройках первых пятилеток и колхоз­
ной ниве взяла прекрасный разбег в новую социалистичес­
кую даль. И об этой романтике трудовых будней, о великой
реке трудового братства рабочих и крестьян молодой Рес­
публики Советов расскажет Егор Исаев много лет спустя в
той же своей «Дали памяти».
Тогда же, в сорок первом, в один день перевернулась вся
мирная жизнь. Рухнули в считанные часы все мирные меч­
ты юности, все мирные надежды, все мирные планы на бу­
дущее: и у каждого в отдельности, и купно у всей страны.
...В тот миг,
Когда заря ступила

Дума о России

225

На синий край завислинских лесов,
Он — черный канцлер —
Танковым зубилом
Своих тяжелых бронекорпусов
Взломал восток,
Расклинил
От Петсамо
До Таврии:
Блицкриг!
Блицкриг!
Блицкриг!
И день воскресный
Стал началом самых
Убойных лет.
А сколько будет их? —
Поди узнай.

Никто не мог тогда ответить на этот вопрос. Было ясно
одно: над Родиной нависла смертельная опасность. И надо
было сдержать яростный натиск вероломно вторгшегося вра­
га, а затем — нанести сокрушительный удар фашистскому
нашествию.
Вот это главное: чувство всенародной тревоги, подлинно
всенародный характер войны с первых ее минут — навсегда
запало с тех трагических дней сорок первого года в душу
деревенского подростка, которому были уготовлены судь­
бой и фронтовые, и иные нелегкие дороги жизни. И все
для того, чтобы потом он смог рассказать об этом в своих
поэмах.
Работая позднее над «Далью памяти», воссоздавая эпи­
ческий образ Родины первых дней войны, окидывая мыслен­
но взором все важнейшие события той нелегкой поры, видя
перед собой как бы всю необъятную страну, размышляя об
истоках нашей Победы, заглядывая при этом и в наше вре­
мя, и в глубину веков,— Егор Исаев, следуя великой толстов­
ской традиции в изображении народного характера в войне,
смог в высшей степени правдиво и впечатляюще передать
в поэме чувство всенародной тревоги, всенародной ответст­
венности за судьбу Родины — России — едва ли не в самую
лихую годину ее истории:
— В ружье!
— В ружье!
И молния тревоги
Безмерной протяженностью своей
Ударила,
Ветвясь по всей огромной
Стране твоей —

Г-tool

226

Ю. Прокушев
В длину и в ширину —
И каждого касаясь поименно
И купно всех,
Ушла и в глубину
Истории —
Туда,
К мечу Донского
И Невского — в седые времена —
И восходя от поля Куликова,
От волн чудских
К холмам Бородина
И далее —
оттуда,
из былого —
Сюда,
Сюда,
В рассветные поля...

— В ружье!
— В ружье!..—
Прямой дымился провод,
Как шнур бикфордов,
У виска Кремля.
— В ружье!
— В ружье!..—
По градам шло,
по весям,
В набатное —
вставай! —
переходя.
И встал народ.

Их были миллионы,
Работников. И все они ушли
Туда,
Туда —
В огонь ушли.

В то лето у порога
По всей стране
Стояла вся страна.
И почта пригорюнилась,
Дорога
И та спрямилась — вот она, война!

Егор Исаев выдающийся Мастер слова. Каждый образ его
поэм первичен, как сама жизнь. Подобно знаменитому ба­
жовскому народному умельцу — Даниле-мастеру, в руках
которого сказочно оживал мертвый камень, он — Егор Иса­
ев — гранит и гранит в сердце каждое слово, чтобы дать
высочайшую эмоциональную выразительность и напряжен­

Дума о России

227

ность каждой поэтической строке. Сколько бессонных ночей,
сколько длинных-длинных дней отдал Мастер любимому де­
тищу — своим поэмам. Даты создания «Суда памяти» —
1956—1962 годы — и «Дали памяти» — 1965 — 1977 годы —
говорят о многом.
А сколько пережил и испытал Егор Исаев до своих поэм,
рождения их замысла!
В сорок третьем, переломном году войны был призван
Родиной под ружье семнадцатилетний воронежский «му­
жик» — Егор Исаев. Воевал. Последними были тяжелые бои
за освобождение Праги. Судьба сохранила молодому солда­
ту жизнь, словно предвидя, что впереди у него будут новые
упорные бои — бои на литературном фронте за Человека,
его совесть, его память. Правда, не сразу после Победы вер­
нулся домой молодой солдат. Еще пять лет нес вахту мира
в Европе советский воин Егор Исаев. Он много пережил,
передумал, перечувствовал за эти годы; многое видел, что на­
крепко запало в его память: и зарождение нового демокра­
тического немецкого государства на востоке Германии; и воз­
рождение европейских стран и наций после фашистского раб­
ства; и первые вспышки неонацизма, неофашизма, беснова­
тых идей реваншизма в Западной Германии. Он встречался,
спорил, дискутировал, порой резко и бескомпромиссно, с нем­
цами, вчерашними солдатами разгромленной гитлеровской
армии. Одни из них начинали все больше задумываться о
прошлом. Память сурово напоминала им об их грязных де­
лах: разбое и грабеже мирного населения, убийстве детей,
женщин, стариков, о печах крематориев освенцимов и майданеков. Теперь они проклинали не только Гитлера, его ге­
нералов, но и, осознавая свою вину, уже не пытались укрыть­
ся за спасительное: мы, рядовые, выполняли свой долг. С ни­
ми, их горькой судьбой мы встретимся потом в «Суде памя­
ти» Егора Исаева. Поэт-гуманист попытается проследить и
показать нам путь к прозрению этих немцев. Таков его «ге­
рой» Ганс и калека на костылях Курт, который «вполтела
жив, вполтела там — на фронте у Валдая». С горькой иро­
нией Курт теперь решительно осуждает и себя, и тех, кто
хотел бы закрыть глаза на страшное фашистское прошлое:
Я памятник!
Меня бы в сквер
Живым
На пьедестал.
Не как героя, нет!
А как
Наглядное пособие.

228

Ю. Прокушев
И костыли вот так и так
Скрестить, как у надгробия,
Чтоб каждый вспомнил,
Кто б ни шел,
Про тот
начальный
выстрел.
Меня бы — черт возьми! —
На стол
Военного министра!

Крик души теперешнего Курта не случаен. Конечно же,
опасен для дела мира реваншистски настроенный военный
министр, но куда опаснее те рядовые немцы, которые, подоб-.
но Герману Хорсту из «Суда памяти», в дни войны грабили,
насильничали, убивали мирное население, награждались за
это фашистскими железными крестами и которые после по­
ражения Гитлера начисто отрицали свою моральную, нравст­
венную ответственность, убеждая себя и других, что они
лишь «всего-навсего» выполняли приказ фюрера. Они и те­
перь точно так же, как Герман Хорст в исаевской поэме, го­
товы опять работать на войну, если их хозяева не дадут им
другого дела.
Он будет нули отливать,
Как все,
II есть и спать.
Веречь себя
И свой покой,
Не думать —
Лишний труд,—
Какую даль,
Рубеж какой
Они перечеркнут,
Чье сердце,
Г рудь
И чей висок
Придется им прошить...
А память?

Память — на замок,
Чтоб не мешала жить!

Хорст в «Суде памяти» — фигура зловеще-поучительная.
Бездушевность, бесчеловечность, беспамятность — все,
что Гитлер и его матерые подручные пытались насаждать
п культивировать в немецком народе, особенно молодом по­
колении третьего рейха, отравляя его ядом расизма и оголте­
лого национализма, — все впитал в себя Герман Хорст. «Фи­
лософия» безнаказанности, безответственности, равно как и
беспамятности, весьма прочно усвоенная хорстами в годы

Дума о России

229

фашизма, с разгромом гитлеровской Германии не исчезла,
к сожалению, бесследно. В наши дни ею пытаются «оправ­
дать» и прикрыть свои разбойничьи дела и милитаристские
замыслы наиболее оголтелые реваншистские круги на Запа­
де, прежде всего в США и ФРГ...
Егор Исаев крайне своевременно, первый в нашей поэ­
зии — и в этом проявился его гражданский подвиг — как ху­
дожник указал на эту главную опасность для будущего и
немецкой нации, и всего человечества: забвения памяти
прошлого, особенно — памяти войны.
В нашей прозе это произойдет значительно позднее,
всерьез об этом повел разговор одним из первых Юрий Бон­
дарев в своем романе «Берег».
Что же касается «Суда памяти», то эта поэма после пер­
вой публикации и в 1962 году как отдельная самостоятельная
книга выходила неоднократно у нас в стране и за рубежом.
Тираж этих многочисленных изданий приблизился ныне к од­
ному миллиону экземпляров и, несомненно, будет расти даль­
ше. Лишь еще одна поэтическая книга о войне, бессмертный
«Василий Теркин» Твардовского, издавалась столь же ши­
роко.
В свое время критика много и справедливо писала о «Су­
де памяти». Но сегодня, когда Егор Исаев завершил поэму
«Даль памяти», которая, по замыслу автора, стала первой
частью его дилогии, а «Суд памяти» — второй, одна поэма
как бы высвечивает особенно важные моменты в другой с
точки зрения их единства, их внутренней философско-эстети­
ческой «стыковки».
Вся дилогия Егора Исаева видится нам как книга войны
и мира, как поэтический эпос о нашей Советской Родине, ее
настоящем, прошлом и будущем. При этом первая часть ди­
логии — поэма «Даль памяти» — раскрывает нравственные,
моральные, социальные, политические истоки нашей побе­
ды, свидетельствующие сегодня миру и о духовной крепости
нашей социалистической Родины, и о нашей великой стой­
кости и решимости приумножить те великие созидательные
преобразования, грандиозное начало которым было положе­
но Лениным, коммунистами, рабочим классом России в дни
Великого Октября.
Еще никогда в мире не стояла столь остро, как ныне,
проблема нравственного, морального воспитания человека;
никогда еще не выступали столь зримо, как в наши дни, две

230

Ю. Прокушев

взаимоисключающие концепции человека. Одна из них воз­
никла в недрах старого, буржуазного общества, в своей наи­
более уродливой и реакционной форме она нашла выраже­
ние в фашистской «теории» высшей арийской расы и «не­
полноценности» славянских и других наций. Другая — все
во имя человека, все для человека — рождена новой социали­
стической действительностью.
В каждой из двух частей дилогии Егора Исаева в цент­
ре всех свершающихся событий, в конечном итоге,— разду­
мья о судьбах мира. В «Суде памяти» мы видим немцевфашистов на русской земле, которую они хотели поработить,
и на немецкой земле, включая мертвую зону — «стрельби­
ще», где «три войны берут свое начало и ни одна не вскры­
лась борозда». Автор изображает их изнутри, проникая в са­
мые сокровенные тайники души и Курта, и Ганса, и особен­
но Хорста. За их личной судьбой отчетливо угадывается
судьба всей Германии в годы фашизма.
В «Дали памяти» в центре образы рядовых русских лю­
дей — воронежских мужиков: Степана Рудяка, Назара Шаброва, Семена Угорина. Они подлинные хозяева жизни, хо­
зяева судьбы — и своей личной, и судьбы народа. Они — сам
народ.
Старший из них Степан Рудяк — колхозный бригадир,
еще в тридцатых годах сражался с японскими самураями
под Хасаном.
Мы не знаем, суждено ли было хлеборобу Степану Рудя­
ку, который в первые дни Великой Отечественной войны вме­
сте со своими односельчанами Шабровым и Угориным ушел
«за синий край полей», во фронтовую даль, выдюжить,
выстоять до конца войны, до нашей Победы и оставить в па­
мять потомкам и в назидание всем недобитым гитлеровцам
на будущее свой солдатский автограф на колоннах повержен­
ного фашистского рейхстага: «Дошел от Москвы до Берли­
на. Сержант Степан Рудяк».
Как и многие его боевые друзья-товарищи, мог Степан
Рудяк погибнуть под Сталинградом или на Курской дуге,
в чудовищной военной круговерти. А возможно, дошел он до
Германии и уже на подступах к Берлину настигла его фаши­
стская пуля, отлитая когда-то в «патронном цехе» все тем
же «рядовым» немцем, похожим как две капли воды на Хор­
ста.
Могло случиться и такое...
И все же хочется верить, что Степан Рудяк в последних
схватках в самом Берлине был, как когда-то на Хасане, толь­

Дума о России

231

ко лишь тяжело ранен, а не убит. И нас еще ждут новые
встречи с ним в новых книгах Егора Исаева, ибо судьба Сте­
пана Рудяка — судьба народная, а значит — вечная.
Великая Победа была многотрудная; утраты и потери —
невосполнимы. Миллионы (!!!) соотечественников Рудяка
пали на поле боя, «смертью — смерть поправ», в гигантской
кровавой битве с фашизмом за независимость и свободу Ро­
дины, за сохранение и утверждение всего подлинно челове­
ческого в человеке, за то, чтобы и Германию навсегда изба­
вить от трагедии фашизма, чтобы не только гансы и курты,
но и хорсты извлекли горький урок из разгрома гитлеров­
ской Германии. Чтобы они, хорсты, драматизм судьбы кото­
рых столь глубоко был раскрыт впервые в литературе Его­
ром Исаевым в «Суде памяти», в конце концов осознали, по­
няли, что не только фашистские генералы, но и «рядовые»
бывшего гитлеровского рейха морально, нравственно ответ­
ственны за все злодеяния, совершенные фашистами; что и
они — бывшие «рядовые» солдаты фюрера — должны отны­
не думать, заботиться не столько о своем благополучии, эта­
кой мещанской сытости, сколько о будущей судьбе народа,
и не пытаться вновь спрятать «память — под замок, чтоб не
мешала жить», ибо это неизбежно отзовется новой, еще более
страшной трагедией и для них самих, и для всего человече­
ства — трагедией фашистского реваншизма и атомной вой­
ны. Наконец, что им — бывшим «рядовым» гитлеровской ар­
мии — не спрятаться, не отсидеться за стеной забвения и ни­
куда не уйти от суда вечной Памяти — самого сурового и
справедливого суда Человечества.
— Не узнаешь!
Я Память о войне.—

И грозно, как судья,
Свою,
В мозолях,
Занесла десницу.
— Так пусть войдет бессонница моя
В твои глаза
И опалит ресницы
Моей бедой
И гневом глаз моих.
А днем уснешь —
Она и днем разбудит!

— Но я же рядовой...
А рядовых,

232

Ю. Прокушев
Сама ты знаешь, за войну не судят.
— Нет, судят, Хорст!

Судят памятью павших — памятью пятидесяти миллио­
нов погибших в годы войны, развязанной фашизмом; судят
памятью миллионов живых, которые, подобно исаевским геро­
ям — Рудяку, Шаброву, Угорину и другим его мужикам,
встали под ратные знамена громадой всей и тут, и там, вда­
ли, и пошли на смертный бой с фашистским нашествием.
Всей своей гражданской сутью, всем существом в поэте ут­
верждает Егор Исаев идею личной ответственности каждого
за содеянные проступки перед своей совестью, своей памя­
тью, равно как перед памятью и совестью народной. Вспом­
ним в связи с этим одну из принципиальнейших нравствен­
но-философских глав «Дали памяти» — «А как же без ежа,
что совестью зовется».
Малы, велики ли ошибки прошлого, их забвение неизбеж­
но рано или поздно оборачивается справедливым возмезди­
ем. В «Суде памяти» Егор Исаев, по его же словам, просле­
див каждый шаг в жизни Германа Хорста, показал это в выс­
шей степени художественно достоверно и психологически
точно.
Запомни, Хорст, как дважды два:
Огонь — он возвращается.

Разры-ыв!
И—
В крошку города,
В лавину камнепада.
Тогда ни памяти...
Тогда
Ни костылей не надо,
Все к черту, Хорст!
Железный чад
И черный снег на грудах.
И только тени закричат
О нас,
О бывших людях.

Ничто в жизни не проходит бесследно, ничто не забыва­
ется — ни в дни войны, ни в дни мира. Все остается и сохра­
няется в далях народной памяти. Наше прошлое, отношение
к нему, память о нем в конечном итоге определяют наше на­
стоящее и будущее — таков философски мудрый, общечело­
веческий настрой дилогии Егора Исаева о войне и мире.
Сюжетно поэмы «Даль памяти» и «Суд памяти», каза­
лось бы, можно отнести к вещам историческим. Автор ведет

Дума о России

233

по преимуществу речь о нашем далеком и близком прошлом:
от разинских и пугачевских времен до дней Великой Отече­
ственной войны и первых лет мирной послевоенной жизни.
По существу же, дилогия Егора Исаева о войне и мире в выс­
шей степени современна.
Главное, что неотступно тревожит гражданскую совесть
Егора Исаева, ум и сердце этого, бесспорно, выдающегося
художника, ради чего он и взялся за свой патриотически-благородный многолетний поэтический труд с его неизбежными
эмоциональными перегрузками под стать космическим, это
завтрашний день, будущая судьба его Отчизны и всего Че­
ловечества.
Вы думаете, павшие молчат!
Конечно, да — вы скажете.
Неверно!
Они кричат,
Пока еще стучат
Сердца живых
И осязают нервы.
Они кричат не где-нибудь,
А в нас.
За нас кричат.
Особенно ночами,
Когда стоит бессонница у глаз
И прошлое толпится за плечами.
Они кричат, когда покой,
Когда
Приходят в город ветры полевые,
И со звездою говорит звезда,
И памятники дышат, как живые.
Они кричат
И будят нас, живых,
Невидимыми, чуткими руками.
Они хотят, чтоб памятником их
Была Земля
С пятью материками.

Он, Егор Исаев, в первые послевоенные годы как поэт и
гражданин был искренне обеспокоен и встревожен тем об­
стоятельством, что на Западе, в буржуазном мире бизнеса
и «свободного» предпринимательства, сразу же после окон­
чания войны оказалось немало не только «рядовых» хорстов,
но и нерядовых крупной, облеченных богатством и властью,
которым бы очень-очень хотелось память о прошлом, о воен­
ных преступлениях нацистов навсегда упрятать «под замок».
Видя все это, поэт-фронтовик не может молчать, не может
отойти в сторону; во имя исторической справедливости он
должен и обязан сказать об этом во весь голос. Это касается
самым непосредственным образом его памяти, его совести.

234

Ю. Прокушев

Постой,
Который это год?
Шестидесятый
Или...
Начальный тот
тридцать восьмой,
Давным-давно забытый!
По мостовой!
По мостовой!
Как по лицу —
копыта.
В одно сукно,
В один пошив
Подогнанные люди...
А может быть, и Гитлер жив?
И то, что было, будет?
И годы те!
И раны те!
И кровь?
И крематории?
Шаги! Шаги!..
По памяти,
По мировой истории.

Последующие годы — а с момента первых публикаций
«Суда памяти» прошло почти два десятилетия — показали
убедительно, сколь своевременен и правомерен был такой об­
наженно-обостренный взгляд поэта-мыслителя на ход миро­
вой истории, сколь проницателен и дальновиден оказался
Егор Исаев.
Мысль истинного художника всегда опережает его время.
Он видит не только то, что уже очевидно всем нам, его чи­
тателям, но и то, что «временем сокрыто», но что в дне се­
годняшнем, хотя бы и в малом, определяет наш завтрашний
день.
Егор Исаев преднамеренно заостряет и художественно
высвечивает глубинные проблемы современности, и в первую
очередь такие, как суть долга рядового солдата перед своим,
народом, проблему реваншизма и особенно — забвение памя­
ти войны, памяти истории.
Поэт раскрывает эти мысли многопланово, постепенно
развертывая движение каждой из поэм к бессмертному об­
разу Памяти, заключающему в себе суть духовной жизни
народа, его нравственную чистоту и совесть, его историю*
настоящее и будущее. В «Дали памяти»,— подлинном худо­
жественном открытии Егора Исаева,— народные образы
«Кремень-слезы» и «Дороги вечной памяти»; в «Суде па­
мяти» — это космически-глобальный, а вместе с тем такой

Дума о России

235

земной, человечный, величественно-скорбный образ Памя­
ти войны — высшего нравственного суда для всех и каж­
дого поименно.
Из чистого мрамора поэзии воздвигает Егор Исаев этот
монументальный вечный образ:
И ходит по Земле
Босая Память — маленькая женщина.
Она идет, переступая рвы,
Ей не нужны ни визы, ни прописки.
В глазах —
то одиночество вдовы,
То глубина
печали материнской.

Она идет,
Покинув свой уют,
Не о себе — о мире беспокоясь.
И памятники честь ей отдают.
И обелиски кланяются в пояс.
От всех фронтов,
От всех концлагерей,
От всех могил
От Волги до Ла-Манша.
Й молча путь указывают ей
На Рейн,
На Рейн,
На огоньки реванша.

Всю боль, всю печаль и скорбь людскую, рожденную .
войной, все надежды и тревоги послевоенной поры поэт вме­
стил в свою душу, чтобы в сердце его родились в какой-то
светлый миг озарения эти живые, словно сама жизнь, чело­
вечнейшие строки. Когда их читаешь, комок слез подступа­
ет к горлу, кажется — нечем дышать и вот-вот разорвется
сердце. Перед твоим взором встают в далях твоей памяти
те, кого война навеки забрала от нас: твои соотечественники,
родные и близкие, отцы и братья, матери и сестры... Страш­
но подумать, какой неимоверно жестокой ценой завоевана
Победа, наша сегодняшняя мирная жизнь! Вот почему все
мы сообща должны бережно хранить этот бесценный дар —
чистое мирное небо над нашей Советской Отчизной.
Вот то высокое, светлое патриотическое чувство, которое
вновь и вновь пробуждает в нас, наших сердцах и душах,
каждой кровоточащей строкой своих поэм Егор Исаев; вот
в чем нам видится главный нравственный пафос и духовная
суть его выдающейся дилогии о войне и мире.
Не раз при встрече Егор Исаев повторял и подчеркивал

236

Ю. Прокушев

мысль, в которой очень точно выражено его отношение к сво­
ему поэтическому труду:
— Эпос не терпит множества, эпос единичен.
Кажется, всего себя, свою душу и сердце, свой огромный
самобытнейший талант мастера поэзии вложил Егор Исаев
в свою дилогию о войне и мире, которой отдал почти двадцать
лет жизни.
«Прошлым летом в разговоре о давно минувшем,— заме­
чает поэт,— один мой земляк-фронтовик сказал так: хорошо,
когда глаза видят, еще лучше, когда знают, а уж совсем хо­
рошо, когда они еще и помнят».
Ныне очевидно, что Егор Исаев на далекое и близкое сво­
ей Родины, на окружающий его мир сумел взглянуть «гла­
зами памяти». Ему это счастливо удалось в дилогии. Она вся
как Вечный огонь, как наша вечная память, и вместе с тем
она — как радость нашей жизни, нашего настоящего и буду­
щего.

Егор Исаев и Василий Федоров — истинно националь­
ные, народные художники слова. В страну Советская Поэзия
они пришли из глубинных далей России. Они утверж­
дались в литературе неспешно, обстоятельно, порой много­
трудно...
Ныне они по праву могут быть отнесены к самым зна­
чительным и радостным явлениям современной русской
поэзии.
Случается: два поэта, оказавшись вместе, в чем-то застят
один другого, а бывает, наоборот,— высвечивают, что, в свою
очередь, позволяет нагляднее представить ведущие тенден­
ции всей литературной жизни. Именно так обстоит дело
с Василием Федоровым и Егором Исаевым. Их влияние на
современную поэзию, на духовную жизнь народа в наши
дни значительно. Они стремятся к тому, чтобы познать окру­
жающий мир в его драматических противоречиях, по­
знать диалектику души народа. И все для того, чтобы
правдиво воссоздать в слове лик этого прекрасного, вечно
живого мира.
1976-1982

5

Эпоха, художник, критика
РАДИ БУДУЩЕГО РОССИИ

Литература есть сознание народа,
цвет и плод его духовной жизни.
В. Г. Белинский

Они появились в России на
заре тревожного XX века почти одновременно. Их запреща­
ли, проклинали, одобряли... Равнодушных не было. Казалось,
все, чем жила Россия в те годы, что волновало ее передовые
умы, что заставляло содрогаться в страхе ее жестоких прави­
телей, что наполняло революционным гневом сердца ее буре­
вестников, что неистово звало ее трудовую душу к терпению
и покорности,— все заполнило каждую строку, каждую стра­
ницу этих страстных, написанных кровью сердца книг, все
нашло в них свое яркое, бескомпромиссное в показе правды
жизни отражение.
В судьбах их главных героев было много общего. Каждый
из них по-своему испытал на себе все уродства и «свинцовые
мерзости» жизни; каждый из них по-своему выстрадал путь
к счастью. Вместе с тем герои этих книг были так полярны
в своих социальных, классовых, морально-нравственных иде­
алах и такими разными путями стремились претворить их в
жизнь, что во многом и эти герои, и их идеалы в тогдашних
исторических условиях воспринимались как две, казалось
бы, исключающие друг друга «концепции» будущего Рос­
сии.
Социальное зло и неравенство в обществе будут уничто­
жены, если каждый прежде всего нравственно, морально усо­
вершенствует себя. Таким виделся путь России в будущем од­
ному из ее величайших художников и мыслителей.
Нравственное «воскресение» героев его книги вселяло в
ту пору надежду в сердца и души многих честных людей,
многих «униженных и оскорбленных», одновременно повер­
гая в панический страх «сильных мира сего» перед неминуе­
мым народным возмездием. Их страх и ненависть были столь
велики, что они отлучили автора книги от церкви.

238

Ю. Прокушев

Социальное зло и неравенство может уничтожить только
социальная революция. Объективно, исторически Россия сто­
ит на пороге такой революции. Таково было твердое убежде­
ние другого великого художника новой революционной Рос­
сии. И герои его книги смело вступали на путь революцион­
ной борьбы, твердо веря, что «Россия будет самой яркой де­
мократией земли». Это была «очень своевременная книга».
Вслед за ее героями, вместе с ними шли на баррикады ре­
волюции лучшие сыны и дочери России.
Жестоко расправляясь с ними, особенно в дни революции
девятьсот пятого года, царские власти арестовали и автора
книги, поместив «европейски знаменитого писателя» в Пет­
ропавловскую крепость.
Нетрудно догадаться, о каких писателях и книгах идет
речь.
Это — Лев Толстой и Максим Горький...
Роман — «Воскресение» и повесть «Мать»...
Герои этих книг — Катюша Маслова и Нехлюдов, Нилов­
на и Навел Власов.
Вспомним хорошо известное нам содержание романа и по­
вести и еще раз задумаемся, почему два писателя столь поразному увидели, а главное, художественно изобразили ок­
ружающую их действительность, почему в основу своих
книг они положили такие разные идейные конфликты, поче­
му именно таких героев поставили в эпицентр всех событий,
о которых решили рассказать нам, читателям, в своих кни­
гах; почему столь прекрасно-неповторим их художественный
мир.
При этом не будем торопиться с окончательными вывода­
ми. Поначалу обратимся к фактам и обстоятельствам очевид­
ным и бесспорным.
Лев Толстой глубоко знал жизнь русской деревни и по
праву считал себя защитником стомиллионного русского кре­
стьянства. Все политические, нравственные проблемы, все
стороны русской общественной жизни он рассматривал и
оценивал с позиций этого класса. Именно это объективно
прежде всего определяло критическую направленность его
таланта, «кричащие противоречия» в его взглядах и творче­
стве, социальную остроту конфликтов, типичность характе­
ров, демократическую направленность идеалов, которые Тол­
стой как писатель и личность утверждал в своих книгах;
определяло в конечном итоге основные принципы его худо­
жественного видения действительности — его творческий ме­
тод, его художественный мир.

Дума о России

239

«До этого графа подлинного мужика в русской лите­
ратуре не было...» Это сказал Ленин.
Максим Горький глубоко знал жизнь рабочей России.
С первых шагов в литературе он решительно выступает про­
тив культа страдания и непротивления злу насилием.
«Буря, пусть сильнее грянет буря!» — этот вдохновенный
горьковский призыв, подобно набатному колоколу, зазвучал
над Россией в канун грозных событий пятого года.
Он хотел писать радостные книги, восхищался Человеком
и даже на «дне жизни» умел видеть красоту души этого
Человека.
«Товарищ Горький,— отмечал в те годы В. И. Ленин,—
слишком крепко связал себя своими великими художествен­
ными произведениями с рабочим движением России и всего
мира...»
«Пролетарская ориентация» позволила Горькому в людях
труда — Ниловне и Павле Власове — увидеть подлинных ге­
роев своего времени, а в революционных идеях Ленина — ве­
ликие идеалы своей эпохи. Это в конечном итоге определяло
горьковское художественное осмысление и изображение дей­
ствительности — его творческий метод, его художественный
мир.
Все это так, заметит иной читатель, но... не забывайте
о таланте художника. Все (!!!) зависит от таланта. Настоя­
щий талант не может пройти мимо важнейших событий сво­
ей эпохи. Ведь именно это позволило Ленину назвать Тол­
стого «зеркалом русской революции». Писатель в художест­
венных образах отражает окружающий его реальный мир.
Бесспорно, талант есть талант! Нет таланта — нет худож­
ника. Тут ничто не поможет. Но когда талант очевиден, бо­
лее того, когда перед нами два гениальных художника, тог­
да-то приобретают первостепенное значение классовая по­
зиция, мировоззрение художника, творческий метод. Они
прежде всего определяют направленность таланта, глубину
и полноту его раскрытия, определяют в конечном итоге мир
художника — индивидуально неповторимое, образное виде­
ние объективной действительности, воздействий мира худож­
ника на общественную жизнь.
И не кто иной, как Ленин в оценке творчества и Толсто­
го, и Горького исходил прежде всего из классовой направ­
ленности их таланта, соизмеряя, соотнося их талант, глуби­
ну художественного познания ими действительности с той
всемирно-исторической ролью, которую каждый из них сыг­
рал своим творчеством в эпоху первой русской революции.

240

10. Прокушев

Поучительным примером в этом смысле являются роман
«Воскресение» и повесть «Мать», художественный мир этих
новаторски-мудрых книг.
В «Воскресении» Толстой завершал свою почти полувеко­
вую борьбу «критическим словом» со всеми социальными и
нравственными основами старого мира, борьбу писателя-реа­
листа за освобождение России, и прежде всего русского кре­
стьянства, от самодержавного рабства, помещичьего произ­
вола, беззакония и нищеты.
В книге «Мать» рабочий класс России впервые был так
вдохновенно и правдиво показан как хозяин и творец жизни.
Новый герой — «человек партии» — вставал во весь рост
со страниц горьковской книги. Герой этот твердо знал, что
надо делать: он нашел ту точку опоры, которая позволяла
ему в будущем переустроить весь мир.
Первым из русских писателей Горький сумел на настоя­
щее России посмотреть как бы из ее социалистического бу­
дущего. При этом в своем «прорыве» в завтрашний свобод­
ный, светлый день России Горький решительно опирался на
героическое, революционное прошлое народа, а также на де­
мократические и гуманистические традиции русской литера­
туры, включая бессмертное художественное наследие ясно­
полянского гения.
Подлинно новаторский принцип изображения действи­
тельности позволил Горькому как художнику открыть герои­
ческое в обыкновенном, наполнить реалистические картины
народной жизни в своей книге романтической одухотворен­
ностью и окрыленностью, как бы подтверждая еще раз сокро­
венный смысл слов, прозвучавших впервые в одном из его
ранних рассказов: «В жизни всегда есть место подвигу».
Само время требовало властно такой, устремленной в бу­
дущее, книги, как горьковская «Мать», такого писателя, чей
талант был рожден в океанских глубинах народной жизни.
И он появился. Более того, он не мог не появиться. При этом
если Лев Толстой, всю жизнь неистово-пророчески мечтав­
ший о духовном, нравственном возрождении русского наро­
да, романом «Воскресение» как бы итожил свой путь вели­
чайшего в мире писателя-реалиста, то Максим Горький кни­
гой «Мать», по существу, открывал неведомый литературе
ранее путь художественного познания пролетарской Рос­
сии эпохи невиданных .социальных бурь и революционных
потрясений. Отсюда, естественно, пока еще качественно не­
равнозначная художественная емкость этих двух книг. Ведь
талант Горького в ту пору только брал свой могучий разбег.

Дума о России

241

Три десятилетия его напряженно-титанической жизни-борь­
бы были еще впереди. Многие умные, «думающие», преобра­
зующие мир книги Горького, включая гениального «Клима
Самгина», еще не были рождены его талантом.
На переломном для Горького рубеже, когда им была со­
здана книга «Мать», ему особенно важно было услышать
одобряющее, действенное критическое слово об идейно-рево­
люционной направленности его таланта, новаторской сути
его художественного мира. Однако большинством тогдашних
критиков книга Горького в силу различных причин оказа­
лась не понятой в главном. По существу, в лучшем случае,
они блуждали вокруг да около нее. Одни пытались доказать,
что Горький исчерпал тему своих ранних «босяцких» расска­
зов, что он исписался (!!!), другие — что он может оконча­
тельно погубить свой талант, подчинив его интересам поли­
тической борьбы. Находились и такие, кто вообще отказы­
вал книге «Мать» в художественности. Даже чуткий и про­
ницательный критик-большевик Воровский, положительно
отзываясь о новой повести Горького, вместе с тем полагал,
что образ главной героини — Ниловны для русской действи­
тельности пока еще нетипичен.
И только Ленин, поверяя литературу, талант писателя
жизнью, революционной борьбой пролетариата, тем, насколь­
ко этот писатель своими книгами помогает обществу, каждо­
му человеку осознать себя, только Ленин сразу же почувст­
вовал подлинную революционную атмосферу художественно­
го мира книги Горького и поддержал его в главном, прочтя
еще в рукописи повесть «Мать»; поддержал открытую, дерз­
кую идейно-художественную устремленность таланта писате­
ля к социалистическому будущему России. «...Книга — нуж­
ная, много рабочих участвовало в революционном движении
несознательно, стихийно, и теперь они прочитают «Мать» с
большой пользой для себя». «Очень своевременная книга».
Тогда, в девятьсот седьмом году, никто не предполагал,
пи сам автор, ни его критики, что эти ленинские слова ока­
жутся воистину пророческими в отношении будущей судьбы
книги «Мать». Не только в России — во всем мире она ста­
нет настольной книгой борющегося пролетариата.
Все это было только началом великой ленинской партий­
ной заботы-дружбы, а когда потребовалось — и бескомпро­
миссной борьбы за Горького, за то, чтобы этот народный
талант с максимальной отдачей работал на революцию.
«Дальнозорок был,— писал Горький о Ленине.— Беседуя со
мной на Капри о литературе тех лет, замечательно метко

242

Ю. Прокушев

характеризуя писателей моего поколения, беспощадно и лег­
ко обнажая их сущность, он указал и мне на некоторые су­
щественные недостатки моих рассказов, а затем упрекнул:
«Напрасно дробите опыт ваш на меЛкие рассказы. Вам пора
уложить его в одну книгу, в какой-нибудь большой роман».
Я сказал, что есть у меня мечта написать историю одной
семьи на протяжении ста лет, с 1813 года, с момента, когда
отстраивалась Москва, и до наших дней. Родоначальник се­
мьи — крестьянин, бурмистр, отпущенный на волю помещи­
ком за его партизанские подвиги в 12-м году, из этой семьи
выходят: чиновники, попы, фабриканты, петрашевцы, нечаевцы, семи- и восьмидесятники. Он очень внимательно слу­
шал, выспрашивал, потом сказал: «Отличная тема, конечно,
трудная, потребует массу времени, я думаю, что вы бы с ней
сладили, но — не вижу: чем вы ее кончите? Конца-то дей­
ствительность не дает (выделено мною.— Ю. П.). Нет, это
надо писать после революции, а теперь что-нибудь вроде
«Матери» надо бы». «Конца книги я,— замечает Горький,—
разумеется, и сам не видел». И подчеркивает: «Вот так всег­
да он был на удивительно прямой линии к правде, всегда
все предвидел, предчувствовал».
Остается заметить, что, как известно, после Октябрьской
революции Горький напишет роман «Дело Артамоновых»,
где этот замысел будет блистательно воплощен. Мир худож­
ника обогатится новыми революционными картинами прош­
лого, настоящего и будущего России, новыми могучими на­
родными образами, новыми социально-нравственными и фи­
лософско-историческими открытиями.
Огонь ленинской революционной мысли, ленинской веры
в силы рабочего класса, веры в Россию социалистическую,
в исторически предопределенную победу пролетариата всего
мира, огонь ленинской ненависти к страданиям и несчасть­
ям сотен миллионов честных тружеников земли, огонь ле­
нинского пролетарского гуманизма и веры в исключитель­
ную талантливость русского народа освещал Горькому как
художнику и гражданину путь великих революционных пре­
образований народной жизни России и тех грандиозных ис­
торических перемен, которые принес миру Великий Октябрь.
Он же, этот ленинский огонь, помогал Горькому в самые
драматические моменты его жизни за «гримасами револю­
ции» увидеть завтрашний день свободы всего человечества.
Более чем кто-либо Ленин с глубочайшей проницатель­
ностью, всегда самым активным образом поддерживал и
одобрял новаторский поиск таланта Горького как великого

Дума о России

243

пролетарского писателя, его художественный мир. Вместе
с тем трудно представить кого-либо другого, кто бы порой
столь резко, прямо, бескомпромиссно, всегда открыто и всег­
да с глубоким огорчением говорил Горькому об отдельных
его «досадных» теоретических заблуждениях философского
плана, о том, что он порой слишком отдается «чувству и на­
строению», ставя себя тем самым «добровольно» в невыгодное
положение по сравнению с людьми, «ведущими политику»,
затуманивания свой светлый, романтический мир художника
такими явно диссонирующими в нем вещами, как повесть
«Исповедь». Но и в подобных обстоятельствах Ленин вновь
и вновь подчеркивал, что «Горький — безусловно крупней­
ший представитель пролетарского искусства, который много
для него сделал и еще больше может сделать. Всякая фрак­
ция социал-демократической партии может законно гордить­
ся принадлежностью к ней Горького...» Сказано это было в
1910 году.
Огромная вера Ленина в Горького, в непреходящее значе­
ние его таланта для революционной России. «Нет сомнения,
что Горький — громадный художественный талант (выде­
лено мною.— Ю. П.), который принес и принесет много поль­
зы всемирному пролетарскому движению»,— писал Ленин
с присущей ему убежденностью и проницательностью в 1917
году, и, что особенно характерно и примечательно, писал в
то время, когда, по свидетельству самого Горького, его отно­
шения с Лениным «были далеко не таковы, какими» он «хо­
тел бы их видеть».
Да, в том, что имя Горького навсегда вошло в историю
нашей отечественной литературы, в историю Великого Ок­
тября, в значительной мере «виноват» Ленин. Без Ленина
Горький не был бы тем Горьким, которого ныне знает весь
мир, не был бы таким и художественным мир Горького. Это
не преувеличение, а объективный исторический факт. Ог­
ромны были и забота, и доверие Ленина к Горькому — чело­
веку, с которым Ильич, по свидетельству Надежды Кон­
стантиновны Крупской, «говорил о себе больше, чем с кем
либо».
В истории трудно найти подобный пример, чтобы между
великим политиком и великим художником на протяжении
десятилетий существовали столь доверительные отношения,
проникнутые глубочайшей верой в историческую миссию ра­
бочего класса, единством взглядов на социалистическое бу­
дущее России и всего человечества, сердечным взаимопони­
манием и душевным теплом, которые счастливо сложились

244

Ю. Прокушев

и оставались до последних дней жизни Ленина между ним
и Горьким. «Его отношение ко мне было отношением строго­
го учителя и доброго заботливого друга»,— с чувством глу­
бочайшей благодарности к Владимиру Ильичу Ленину пи­
сал Горький в своем бессмертном очерке о вожде револю­
ции.

Сколько бы раз ни доводилось взволнованно читать и пе­
речитывать все, что Ленин столь проницательно писал о Горь­
ком и о других литераторах, — будь то блистательные работы
о наследии революционных демократов или заметки о не­
большой книжечке А. Тодорского «Год — с винтовкой и плу­
гом», отзывы о поэзии Демьяна Бедного и Владимира Мая­
ковского или, наконец, знаменитые статьи Ленина о Тол­
стом,— не перестаешь удивляться ленинскому «чувству
таланта», глубине, ясности, аналитичности ленинской крити­
ческой мысли.
Именно Ленин, как никто, умел гениально просто «схва­
тить», почувствовать суть, особенность, перспективность
таланта любого настоящего писателя, своеобразие его худо­
жественного мира.
Ленинское отношение к таланту художника, определя­
ющееся прежде всего принципами коммунистической партий­
ности, классовости искусства, интересами нравственной,
духовной жизни всего народа, стало незыблемым законом
политики нашей партии на всех этапах развития советской
литературы.
Мы справедливо гордимся великими преобразованиями
нашей Родины за годы Советской власти. Весь мир ныне
восхищается советским «научным чудом», и особенно — «кос­
мическим». Но порой как бы остается в тени одно из самых
примечательных чудес нашей духовной жизни, нашей соци­
алистической действительности — наша советская литерату­
ра, сложившаяся и получившая мировое признание за фанта­
стически короткий исторический отрезок времени. Вспомним,
что в прошлом нашей отечественной литературе пришлось
пройти путь, равный столетиям, чтобы подняться к таким
вершинам критического реализма, как Пушкин, Гоголь, Нек­
расов, Толстой, Достоевский, Чехов...
Литературе нового революционного мира — советской ли­
тературе — потребовалось всего несколько десятилетий, что­
бы на весь мир высветились такие ее художественные миры,
как мир Горького, Шолохова, Леонова, мир Маяковского,
Есенина, Твардовского...

Дума о России

245

Мы не затрагиваем здесь других сфер и областей наше­
го многонационального искусства: музыки, живописи, архи­
тектуры, театра, кино — ‘нельзя объять необъятное. Хотелось
лишь подчеркнуть, что в' многовековой духовной истории че­
ловечества советская литература и искусство, рожденные
Октябрьской революцией, нашим социалистическим образом
жизни, дальновидной ленинской партийной политикой, бес­
смертными традициями классики, действительно — истинное
чудо. Именно в нашей стране утвердились литература
и искусство, где каждый по-настоящему талантливый худож­
ник располагает реальной полной свободой творчества —
свободой творить для народа и во имя народа.
В последние годы многое было сделано в организацион­
ном и творческом плане, чтобы вовремя, достойно поддержать
и окрылить все истинно талантливое в нашей современной
литературе. Особенно в плане работы с талантливой литера­
турной молодежью. Для всех нас — и писателей, и читате­
лей — это очевидно. Все это происходило и происходит на
наших глазах, при нашем участии.
В эти годы новые талантливые книги и писательские
имена все больше закрепляются в сознании народа, в его
душе и сердце. Естественно, причастна к этому процессу по­
знания, открытия их таланта была и наша литературная
критика.
Программа ее деятельности в современных условиях все­
сторонне определена известным постановлением ЦК КПСС
«О литературно-художественной критике». С этих высоких
партийных позиций представляется, что по сравнению с тем,
что сделано пока всеми нами, критиками, порознь и сообща,
впереди у всех нас еще непочатый край работы.
Чтобы по-настоящему ввести эти критические резервы
в жизнь и тем самым придать нашей критике более наступа­
тельно-дерзкий, аналитический Характер, добиваясь при этом
такого положения, когда каждый истинно талантливый писа­
тель мог бы своевременно услышать умное, думающее слово
критики о своем творчестве, своих новых книгах,— для этого
нам — критикам — необходимо более критически посмотреть
на свою деятельность и, главное, на свои недостатки, а по­
рой — досадные просчеты как в близком, так и в более отда­
ленном времени; посмотреть с перспективой, ради будущего
самой критики, всей нашей многонациональной литературы,
поверяя свои критические суждения, выводы движением вре­
мени, опытом самой жизни, действительностью наших дней.
1978-1982

246

«ДЕРЕВЕНЩИКИ» - ЭТО РОССИЯ
(Один поучительный урок)
Черная, потом пропахшая выть!
Как мне тебя не ласкать, не любить?
С. Есенин

Открытие мира, а тем более
познание писателем объективной действительности, всегда
сопряжено с весьма значительной затратой энергии души,
всегда требует и таланта, и... времени.
Ныне, в эпоху НТР, возникают свои противоречия, свои
проблемы и в жизни современного социалистического города,
и в жизни современной колхозной деревни.
При этом одним из самых ключевых, самых сложных,
в плане нравственном, социально-этическом, оказался такой
па первый взгляд «простой» вопрос, а по существу, вопрос
вопросов всей и духовной, и экономической жизни современ­
ной деревни, как верность каждого из тех, кто сегодня, в век
НТР, трудится на земле, имея в руках могучую сельско­
хозяйственную технику, огромное энерговооружение, хими­
зацию, мелиорацию и т. п.,— верность извечным высоким
нравственным, трудовым, духовным традициям русского
крестьянина; его заботливому, любовному, отеческому от­
ношению к земле как самому светлому и радостному началу
жизни; его беспокойной, благородной, чистой совести хлебо­
роба.
Вслушайтесь в рассказ о земле любого из истинных хлебо­
робов, к примеру, знатного курганского полевода Терентия
Мальцева — и вы явственно почувствуете его великую
любовь к земле, великую заботу о колхозном поле, которому
он на протяжении всей жизни отдавал свои силы, опыт,
знания, поле, без которого в конечном итоге он не мыслит
своей жизни.
Почему же ныне у тех, кто трудится в колхозах и сов­
хозах, порой оказывается напрочь утраченным драгоценное
чувство любви к земле и далеко не всегда проявляет себя
действенно совесть хлебороба? Вопрос этот далеко не одно­
значен. Это острейшая нравственно-этическая, равно как
и социально-экономическая проблема. Актуальность ее
в наши дни становится все более очевидной и для социологов,
и для экономистов, и для философов, и, главное, для самих
руководителей-практиков, организующих труд земледельца

Дума о России

247

и отвечающих за конечный его результат. Туда же ныне на­
целено внимание ряда важнейших партийных документов,
пашей партийной пропаганды. Но будем справедливы,
первыми, во весь голос, в конце 50-х — начале 60-х годов
о совести хлебороба, его верности, преданности, любви
к земле заговорили с бескомпромиссной художественной
правдой писатели, кровно связанные с судьбой русской
деревни глубинными истоками народной жизни.
Следует при этом подчеркнуть, что наша отечественная
литература, по сути дела, постоянно держала в поле своего
пристального внимания вечную проблему: земля и на ней
человек.
Вспомним писателей-классиков XIX века, их великие
книги о всемогуществе «власти земли» над мужицкой
душой, книги-откровения о трагически противоречивом
лике «власти земли».
Вся многотрудная крестьянская жизнь-судьба на Руси
в прошлые века, вплоть до исторического Октябрьского
рубежа, была неотступно связана с «властью земли».
Земли было много и мало. Лучшие земли уже давно были
прибраны к рукам господами-помещиками. Тем же, кто
обрабатывал эти земли, кто веками гнул спину на барском
поле, своей земли не хватало. Извечно боролся крестьянинтруженик с нуждой и лишениями. При этом надежды рус­
ского мужика были связаны опять-таки с землей, и только
землей — с тем небольшим ее клочком, который принад­
лежал ему лично и был обильно полит его потом и кровью.
От того, с какой отдачей, какой любовью к родному полю
он сам, его семья будут трудиться на этой крохотной полоске
земли, зависела, по существу, вся его жизнь. Вспомним об
извечной неотступно-тревожной крестьянской думе в
прошлом: хватит ли своего хлеба до нового урожая или
опять, как это случалось уже не однажды, придется идти
па поклон, в кабалу, к помещику, а то и еще хуже — по­
бираться с сумой.
Вот почему в прошлом русский крестьянин всей душой
крепко-накрепко прикипал к своему полю. Она, эта полоска
земли, была для него матерью-кормилицей. К ней нельзя
было относиться без любви, неуважительно. Подчеркнем еще
раз, что в дооктябрьскую эпоху земля в России объективно
имела всесильную власть над людьми: и в плане экономиче­
ском и, особенно, морально-этическом, нравственном.

248

Ю. Прокушев

На борьбу за землю и волю крестьянская Русь поднялась
по призыву Ленина, большевиков в дни Великого Октября.
Земля стала общенародным достоянием. Это было великое
благо, великое завоевание социализма. Любовь к земле,
тревога за ее настоящее и будущее теперь в душе хлебороба
рождались не «властью земли», а совершенно иными нрав­
ственными, этическими, экономическими связями — чув­
ством хозяина земли нашей бригады, нашего колхоза,
нашего района... моей матери-Родины.
Этот всемирно-исторический революционный процесс
рождения на земле человека нового, социалистического мира
конечно же был сложен, противоречив, в деревне — особен­
но. Вспомним хотя бы роман «Лапти» Петра Замойского,
роман «Бруски» Федора Панферова, роман Ефима Перм.итина «Капкан», повесть «Виринея» Лидии Сейфуллиной
и другие, обжигающие дыханием правды революции;
вспомним, наконец, всемирно знаменитую шолоховскую
«Поднятую целину».
Грандиозная ломка и переустройство старого уклада
жизни в русской деревне на новый лад, утверждение в душе,
сердце, уме крестьянина-труженика нового, социалистиче­
ского сознания, нового, социалистического отношения
к земле — все это свершалось в условиях бескомпромисс­
ной классовой борьбы, острейшего столкновения нового
со старым в области социальных, экономических, нравствен­
ных отношений. Процесс революционного обновления
крестьянской Руси был романтически одухотворенным,
неповторимо прекрасным. За ним стоят свои великие
завоевания и достижения. Их признает ныне весь мир.
Вместе с тем процесс этот оказывался, и весьма часто,
сурово-драматичным, со своими невосполнимыми утратами
и потерями. На новых, нехоженых дорогах будущего они,
к великому сожалению, почти всегда неизбежны.
Что делать! Пройденный путь на практике оказался
куда более сложным и многотрудным, чем это поначалу
представлялось многим участникам великого похода кресть­
янской Руси в социалистическое будущее, в том числе
и писателям, обратившим взор к революционной деревне.

Разные факторы — о некоторых говорилось выше —
«постарались» ослабить непосредственную связь хлебороба
с землей и, более того, поколебать святое чувство — любовь
к земле, которое веками определяло бытие крестьянина-

Дума о России

249

земледельца, его трудовые усилия, философию жизни,
отношение к родной природе.
Сохранить и возродить в душе каждого современного
селянина, каждого, кто ныне причастен к земле, от кого
прежде всего зависит ее плодородие и благополучие,
а значит, и благополучие всей страны — нашего социали­
стического государства,— сохранить и возродить великую
силу любви к земле, подлинно отеческую заботу о ее настоя­
щем и будущем; пробудить в душе каждого, кто сегодня
на ней трудится, истинную совесть хлебороба — таков нрав­
ственный, социальный пафос, художественная суть, философ­
ско-этический стержень книг — романов, повестей, рас­
сказов, очерков — таких самобытно-талантливых писате­
лей, как Василий Белов и Анатолий Иванов, Валентин
Распутин и Василий Шукшин, Федор Абрамов и Михаил
Алексеев, Виктор Астафьев и Евгений Носов, Сергей
Залыгин и Гавриил Троепольский, Борис Можаев и Виктор
Потанин, Иван Акулов и Виктор Ревунов, Владимир Корни­
лов и Виктор Лихоносов, более молодых — Юрия Куранова,
Ивана Подсвирова, Владимира Личутина...
Ныне очевидно, что художественный мир этих писате­
лей, наравне с некоторыми другими, в 70-е годы во многом
определял истинное лицо современной русской литературы,
оказывая огромное влияние на развитие всей нашей много­
национальной литературы.
Об этом справедливо, во весь голос, было сказано с высо­
кой трибуны Пятого Всероссийского и Седьмого Всесоюз­
ного съездов писателей. Но до этого, будем откровенны,
весьма долго, к сожалению, вместо того чтобы после серьез­
ной взвешенной оценки в критике определить место этих
писателей как в современном литературном процессе, так
и в современной духовной жизни народа, та же критика
по большей части ограничивалась характеристикой их как
«писателей-деревенщиков»... Невольно вспоминается в связи
с этим когда-то бытовавшее в городской мещанско-обыватель­
ской среде незаслуженно пренебрежительное, оскорбитель­
ное выражение, которое доводилось слышать крестьянину
на городской улице: «Эй, ты, деревенщина! Куда прешь?»
И еще об одном нельзя здесь не напомнить: подобное от­
ношение к художникам, пишущим о жизни русского села,
встречалось, к сожалению, и ранее. Так, в двадцатые годы
великий русский советский писатель Сергей Есенин многи­
ми из тогдашних критиков был целиком зачислен в разряд
«крестьянских писателей», в творчестве которых якобы

250

Ю. Прокушев

главенствовал образ старой, уходящей, патриархальной
Руси.
В наши дни это не укладывается в голове. Как можно
было так поступать с поэтом, создавшим классическую поэму
об Октябрьской революции — «Анну Снегину», поэму о вос­
ставшем рабочем Петрограде — «Песнь о великом походе»,
поэму о Ленине — «Гуляй-поле», историко-революционную
«Поэму о 36», «Балладу о двадцати шести», такие циклы
стихов, как «Персидские мотивы» и «Москва кабацкая»,
поэму «Цветы», стихотворения «Стансы» и «Письмо к жен­
щине», поэму «Черный человек», выпустившим такие книги,
как «Россия и революция», «Русь советская», «Страна
Советская» ?..
Но что было, то — было!
А позднее! В тридцатые годы! Нашлись критики, которые
об авторе «Тихого Дона» рассуждали без тени смущения
как об «областническом (!!!) писателе», воспевающем
(всего лишь) казачий донской край!
Для нас сегодня это просто непостижимо: как можно
было отнести роман века «Тихий Дон» к областнической
литературе. Но это — факт, горький факт в истории нашей
критики. Из песни слова не выкинешь!
Досадно, что уроки прошлого далеко не всегда идут нам
впрок.
В конце 60-х — начале 70-х годов в ряде критических
отзывов о книгах Василия Белова, Виктора Астафьева,
Евгения Носова, Валентина Распутина, Бориса Можаева
вновь зазвучали «старые ноты»: о том, что эти талантливые
писатели, к сожалению, часто обращают взор к прошлому
русской деревни, что некоторые из них воспевают старину,
«патриархальщину» и что «вообще» их романы, повести,
рассказы в основном затрагивают вчерашний день в жизни
русской деревни, что герои их книг слабо связаны с современ­
ностью. В некоторых случаях этих писателей прямо, как
говорится, открытым текстом, упрекали в том, что они не
чувствуют, не видят прихода на село НТР.
Критические суждения подобного рода конечно же были
весьма опрометчивы и опасны, если не сказать более —
вредны! — и для самой литературы, и для читателя.
Во-первых, подобные суждения противоречили, а точнее,
не соответствовали истинной сути глубоко современных
книг этих писателей.
Во-вторых, в самом литературном процессе такие сужде­
ния, вольно или невольно, отодвигали эти талантливые

Дума о России

251

книги на дальние позиции, что, естественно, дезориентиро­
вало читателя и, не менее существенно, обедняло действи­
тельную картину движения современной литературы. Нашей
критике еще предстоит осмыслить до конца и аналитически
раскрыть для себя и читателей то огромное влияние —
художественно-эстетическое, философское, социально-нрав­
ственное — на всю современную жизнь и особенно на форми­
рование личности в условиях развитого социализма и НТР,
которое оказывают своими талантливыми книгами те
писатели, чье творчество прежде всего было обращено к рус­
ской деревне, ее прошлому и настоящему.
Велик патриотический, высоконравственный подвиг рус­
ского крестьянства, русской колхозной деревни в годы
Великой Отечественной войны, равно как и в первые после­
военные годы. И об этом подвиге должна была сказать
правдивое слово наша литература, да так сказать, чтобы
слово это было слышно на всю страну, а то — и весь мир.
Это была святая обязанность наших писателей.
В своих книгах им надо было дать правдивый, историче­
ски точный, психологически убедительный, бескомпромисс­
ный ответ: почему при всех порой неимоверных трудностях
жизни деревни в годы войны и первые послевоенные годы
и даже — десятилетия, получая зачастую на трудодни в
колхозе одни «палочки», русский крестьянин все пережил,
все стерпел и выдюжил, проявляя при этом высочайшее
чувство патриотизма и государственной мудрости.
Это надо было сделать во имя тех, кто зачастую без­
возмездно отдавал едва ли не последний пуд хлеба, чтобы
по-братски поделиться им с живущими в разоренных
войною городах и районах.
Эти люди заслужили, чтобы о них в литературе было
сказано достойное слово, сказано для них, а еще больше для
будущего, для того, чтобы те, кто после них придет на их
родную землю, были 6 столь же добры и человечны, щедры
душой, столь же граждански высоконравственны.
То, что наша литература, а точнее, наш народ на этих
крутых исторических рубежах своего движения в коммуни­
стическое будущее решительно выдвинули талантливейшую
плеяду писателей, мужественно принявших на свои плечи
великую заботу о сохранении и ограждении духовного,
нравственного потенциала общества от всеядных бацилл
бездуховности, голого прагматизма и воинствующей филосо­

252

Ю. Прокушев

фии мещанской сытости и вещизма, убедительно и весомо
говорит о духовной зрелости нашей литературы и еще более —
о духовном богатстве народа.
Книги перечисленных выше талантливых писателей, их
герои с ярко выраженным русским характером, русской
душой — это люди высокого гражданского долга.
Они могут в сердцах, видя рядом с собой бесхозяйствен­
ность, несправедливость и другие непорядки, «бранить»
местную власть, своих непосредственных начальников. При
этом движет ими одно: они хотят, чтобы их родная Совет­
ская власть была везде по-настоящему народной и справед­
ливой. Подобная критика не расшатывает, а укрепляет наш
общественный порядок жизни, наше социалистическое госу­
дарство.
Таков беловский Иван Африканович, абрамовский
Михаил Пряслин, можаевский Федор Кузькин, таковы тетка
Дарья в «Прощании с Матерой» и старуха Анна в «Послед­
нем сроке» Валентина Распутина, такова Екатерина
Афанасьевна в повести Анатолия Иванова «Вражда». Об­
раз этой русской женщины, огромной эпической мощи, еще
предстоит по-настоящему открыть нашей критике для чита­
теля.
Это подлинно народные характеры. В них ярко прогляды­
вают, по-своему, черты шолоховских героев — Кондрата
Майданникова и Андрея Соколова, Никиты Моргунка и
Василия Теркина из поэм Твардовского, Ивана Вихрова из
леоновского «Русского леса». Дело ведь не в том, какую
должность занимает герой, какое у него образование, на какой
общественный «пост» он поставлен, а прежде всего в том,
насколько он народен.
Убежден, что именно отсюда к этим героям такой живой,
всевозрастающий интерес и деревенского, и городского
читателя, и рабочего человека, и ученого, одержимого
наукой, и студента-физика, и школьника-старшекласс­
ника.
Они очищают душу, делают ее более человечной, более
доброй и мудрой.
Вспоминается, как несколько лет тому назад на Рязан­
щине старая, умудренная жизнью женщина спросила во
время нашего разговора: «Скажи, мил человек, вот больше
у нас на селе стало людей образованных, культурных, есть
даже и свои ученые, а вот людей, добрых душой, становит­
ся и у нас на селе все меньше! С чего бы это? А?»
Мы долго обсуждали эту проблему. Не убежден, что

Дума о России

253

дошли до сути. Далеко не просто оказалось ответить на этот
вопрос, в чем-то поначалу показавшийся немного наивным,
вопрос, который сегодня, по существу, волнует всех и
каждого.
К сожалению, некоторые из пас — критиков (и не в столь
уж отдаленные времена), ведя разговор о творчестве Белова,
Абрамова, Распутина и других писателей, близких им по
гражданской позиции, художественному стилю, языку,
в своих суждениях и умозаключениях скользили чаще всего
как бы по касательной, не проникая в суть их творчества, не
ощущая глубоко того, что их герои в своей обыкновенной
жизни необыкновенно героичны стойкостью души, добротой,
совестливостью, трудолюбием, высоким человеческим до­
стоинством и справедливостью, что «будничный героизм»
был всегда сродни нашему народу и является одной из суще­
ственных особенностей русского национального характера,
который развивается и обогащается опытом революционной
борьбы за социалистическое обновление мира.
Когда в прошлом заходила речь о творчестве Василия
Белова, Валентина Распутина, Виктора Астафьева, Бориса
Можаева, Евгения Носова, то в иных случаях с явным
«перекосом» говорилось и о печальной тональности их книг,
и о «сгущении» красок, и, наконец, о том, что герои у них
слишком много страдают, что взгляд их на жизнь недостаточ­
но светел, что они — чрезмерно «заземлены»!!! При этом не­
редко как бы не замечалось, что творчество этих писателей,
которых в критических статьях и дискуссиях продолжали
упорно называть «деревенщиками», оптимистично в самом
высоком смысле слова; что герои их книг полны веры в
жизнь и благодарности жизни, что они, при всех изломах
судьбы, порой сурово-драматической и скорбной, истинные
жизнелюбы, готовые безвозмездно помочь людям в самые
трудные и драматические минуты их жизни.
Бессребренничество, бескорыстие — нравственное богат­
ство их души. Они решительно отвергают власть вещей,
бездуховный прагматизм и голую деловитость, которые
у героев иных современных пьес, романов, повестей убивают
J3 человеке живую душу.
Многие из героев книг писателей, о которых мы ведем
здесь речь, всей своей жизнью, а точнее, отношением
к жизни и смерти, которую они, исполнив до конца свой
земной долг, встречают, как правило, без тени страха, могли
бы с полным основанием сказать вслед за великим своим
соотечественником Сергеем Есениным:

254

Ю. Прокушев

Будь же ты вовек благословенно,
Что пришло процвесть и умереть.

Творчество этих писателей по-народному мудро и чело­
вечно. Они достойно продолжают и развивают великие
традиции народного гуманизма русской классической
литературы.
Они — эти писатели — на стрежне современной жизни,
современной действительности. Их книги художественно­
наступательны. Своей жгучей правдой книги эти способ­
ствовали принятию нашей партией ряда важнейших реше­
ний, касающихся современного села, и прежде всего неот­
ложных мер по возрождению российского Нечерноземья
и претворению в жизнь Продовольственной программы.
Эти талантливые писатели, художественный мир которых
наполнен великой любовью к земле и человеку, ныне по
праву занимают достойное место в головном эшелоне со­
временной литературы. Тем более что если рассматривать
непредвзято социально-нравственную и, еще шире, философ­
скую проблематику творчества этих писателей, то все, что
в их книгах связано непосредственно с жизнью села,— все
это лишь первый, хорошо видимый каждому, срез деревен­
ской действительности, которую они исследуют художест­
венно. За ним лежат глубинные пласты духовной народной
жизни, художественное познание которой всегда было едва ли
не главной заботой отечественной литературы, особенно рус­
ской классики XIX века — от Пушкина, Гоголя, Некрасова
до Толстого, Достоевского, Чехова...
Эти святые традиции классической литературы по-своему
продолжает и развивает каждый из писателей, о которых
говорилось выше. Все исследуется и познается ими с истори­
чески масштабных позиций судьбы народной — судьбы чело­
веческой.
Нравственные, моральные, социальные, исторические
проблемы, определяющие суть главных конфликтов их
«сельских» книг,— все носит подлинно общенародный, обще­
национальный характер, а вместе с тем и общечеловеческиинтернациональный. Проблемы эти самым прямым, непо­
средственным образом связаны со становлением личности
в эпоху НТР, личности, воплощающей в себе черты, без
которых невозможно представить человека нового, социали­
стического мира.
Ныне все более очевидно, что творчество этих писателей,
их выдающиеся книги — это прекрасный художественный
памятник крестьянской Руси советской эпохи. Подчеркнем,

Дума о России

255

что книги этих писателей наш читающий народ уже давно
принял всей душой и сердцем. А нашего читателя, как
говорится, не проведешь, не обманешь на литературной
мякине...
1977-1983

«ДЕЛОВОЙ» ЧЕЛОВЕК НА РУССКОЙ ЗЕМЛЕ

(Его жизнь и смерть)

Лучшие люди познаются высшим
нравственным развитием и высшим
нравственным влиянием.
Ф. М. Достоевский

Только охватывая взором весь
ход развития современного литературного процесса, только
соотнося его с движением самой действительности, в ее глав­
ных, опорных и поворотных исторических моментах, в диа­
лектической взаимосвязи жизни города с жизнью деревни,
в духовном, идейном единстве всех классов и социальных
групп нашего социалистического общества, может критик
сегодня наиболее точно «схватить» суть таланта писателя,
открыть для настоящего и будущего неповторимый облик
героев его книг, указать на предназначение их в духовной
жизни нации.
Каков он, этот герой нашего времени, что движет его
поступками: служение Родине, карьера или иные побужде­
ния? Сколь он, этот герой, народен, возвышен духовно,
нравственно? Отзывчива ли его душа к чужому горю, доб­
рое ли у него сердце? Ради чего он живет и трудится? Не
застит ли в нем человека голое дело, не усыпляет ли мате­
риальный достаток его совесть? Высок ли его гражданский
порыв?
Каждый раз при встрече с героями новой талантливой
книги вновь и вновь возникают перед нами, критиками,
эти далеко не однозначные, не простые вопросы.
История отечественной критики знает немало поучитель­
нейших примеров, относящихся и к прошлому, XIX веку, и
к началу XX века, и к нашему времени, когда именно умное,
думающее, проницательно-дерзкое слово критика открывало
читателям, а случалось — самому автору, непреходящее ху­
дожественное, философское, общечеловеческое значение его
героев. Со временем они, эти герои, в нашем сознании начи­

256

Ю. Прокушее

нали обретать все более реальные черты, й мы все больше на­
чинали воспринимать их как наших добрых «знакомых незна­
комцев», надежных спутников на тернистых дорогах жизни.
Особенно велика в этом роль и заслуга революционнодемократической критики. Не будет преувеличением: без
статей Белинского, Чернышевского, Добролюбова, без заклю­
ченных в них проницательнейших критических суждений и
оценок не только их современники, но и мы в наше время во
многом по-иному бы воспринимали, по-иному бы относились
к бессмертным героям русской классики: к пушкинским —
Онегину и Татьяне, лермонтовским — Печорину и Мцыри, к
героям тургеневских «Отцов и детей», гоголевских «Мертвых
душ», «Белых ночей» Достоевского, «Грозы» Островского...
«Луч света в темном царстве»! Вот так бы, по-добролю­
бовски дерзко, мудро, афористично и вместе с тем по-своему,
исходя из нашего героического времени, нам, критикам,
писать о современном литературном герое, его нравственно­
воспитательной значимости, художественной масштабности.
И делать это столь же достойно, возвышенно, как это удава­
лось в своих талантливых работах делать еще совсем недавно
таким авторитетным представителям старшего поколения
советской критической школы, как Иван Анисимов, Федор
Головенченко, Виктор Перцов, Анатолий Тарасенков, Иосиф
Гринберг, Василий Базанов, Анатолий Волков, Борис Суч­
ков и особенно — Александр Макаров, чье по-своему уни­
кальное литературное наследство, несомненно, заслуживает
куда более пристального внимания и изучения. Мы не погре­
шим против истины, если заметим, что целый ряд современ­
ных талантливых художников вместе с героями своих книг
для широкого читателя впервые были открыты именно кри­
тиком Александром Макаровым.

Что говорить! Кто из по-настоящему думающих, пытли­
вых критиков, обращаясь к новой книге современного пи­
сателя, не мечтает о встрече с героями открытой души и щед­
рого на любовь к людям сердца, героями высокого нравствен­
ного долга и неустанных деяний на благо Родины. В судьбе
именно таких героев зримо высвечиваются исторические гра­
ни эпохи и проявляются глубинные национальные черты на­
родных характеров.
Велика и почетна роль критики — вовремя поддержать,
окрылить писателя, создавшего образ истинно народного ге­
роя. Ведь даже в нашей богатейшей отечественной литера­

Дума о России

257

туре таких народных героев, которым как бы самой судьбой
предназначено духовное бессмертие и которые вечно будут
жить в памяти народной, всегда было и будет, как говорится,
наперечет.
Истинное счастье критика — открыть образ нового героя.
Вместе с тем это всегда высокая гражданская, нравственная
ответственность сказать первым о неведомом еще читателю
герое, сказать настолько убедительно, правдиво, эмоциональ­
но, чтобы в это поверили другие, поверили раз и навсегда.
Заметим, что порой в критике случается обратное. Так,
к примеру, уже в наши дни стремление иных критиков во
что бы то ни стало обратить внимание читателей на героев,
непосредственно связанных с НТР, иногда приводило к тому
печальному обстоятельству, что желаемое выдавалось за...
действительное.
Однако вскоре становилось, как правило, очевидным, что
«открытый» нами, критиками, такой «герой» не выражает,
а скорее искажает историческую суть своей эпохи, что ли­
ния его поведения, жизненные цели и идеалы весьма далеки
от подлинно народного героизма, что в нравственном плане
он для нашей действительности, нашего советского образа
жизни не столько герой, сколько антигерой, не более чем до­
садный литературный мираж, рожденный воспаленным вооб­
ражением критика-интеллектуала, «потрясенного», а то и
просто «оглушенного» вселенской масштабностью грандиоз­
ных научных открытий и гигантских преобразований при­
роды и общественной жизни в век НТР.
Нечто подобное в недавнем прошлом произошло в нашей
критике с образом так называемого «делового человека»,
заявившего о себе довольно шумно поначалу на театре и шаг­
нувшего вскоре на другие литературные большаки и просел­
ки...
Вспомним: еще совсем недавно, каких-нибудь шесть-семь
лет тому назад, на страницах наших писательских ежене­
дельников, особенно «Литературной газеты», в критических
отделах «толстых» литературных журналов замелькала фа­
милия инженера Чешкова — одного из главных персонажей
пьесы Игнатия Дворецкого «Человек со стороны». Во мно­
гих критических выступлениях поначалу довольно настойчи­
во утверждалась мысль, что талантливый администратор-ор­
ганизатор, знаток техники и современного производства, «де­
ловой человек» Чешков и есть герой, рожденный эпохой НТР.
Деятельность Чешкова, направленная исключительно па
само производство, на дело — только ради этого дела, а по
9—1001

258

Ю. Прокушев

ради людей, которые героически творят это дело, не ради их
счастья, в конечном итоге — их радости бытия, словно загип­
нотизировала иных критиков. Они просмотрели, не почувст­
вовали бездуховности Чешкова, его эгоцентризма, того горь­
кого, печального факта, что энергия прагматика Чешкова не
затрагивает души коллектива, души каждого, кто трудится с
ним, под его руководством. Он, Четкой, как бы находится над
ними, а не вместе с ними. Руководителей типа Чешкова мало
интересуют настрой души рабочего человека, его жизнь вне
завода, личные увлечения, наконец, его домашние, семейные
дела. А ведь именно это, все вместе взятое, создает во многом
тот моральный климат, ту нравственную атмосферу в трудо­
вом коллективе, которая в конечном итоге и определяет его
высокие производственные достижения.
Нет, не случайно в пьесе инженер Чешков, по существу,
так и остается до конца «человеком со стороны».
Заметим, что уже на Шестом съезде советских писателей,
в 1976 году, в докладе о современной драматургии, произне­
сенном Афанасием Салынским, говорилось: «Сейчас все чаще
критики отмечают душевную черствость Чешкова, несов­
местимую с социалистическими взаимоотношениями в совет­
ском производственном коллективе. Но я думаю,— продол­
жал докладчик,— Дворецкий, декларируя деловитость своего
героя, и сам не мог не заметить его душевной обедненности;
драматург, мне кажется, осознанно шел на полемику. Правда,
истины ради, я хотел бы заметить: временами ощущаешь, что
симпатии автора не во всем на стороне Чешкова...»
Как видим, осудив совершенно справедливо Чешкова за
его бездуховность, Афанасий Салынский под занавес все же
попытался как-то смягчить свой «удар» по Дворецкому и его
герою, заметив, что не всегда и не во всем автор симпатизи­
рует Чешкову! Однако, если судить по замыслу и содержа­
нию пьесы, никуда не денешься от того объективного факта,
что в главном симпатии автора на стороне Чешкова. Он —
его герой. Другое дело, что такой изъян Чешкова, как его
«душевная черствость», превращает «делового человека»,
героя положительного, как его задумал автор, объективно
в антигероя, в поучительный урок для всех чешковых в жизни,
бездуховность которых, в конце концов, может опорочить и
загубить любое порученное им дело, при всей насущной не­
обходимости этого дела для народа.
В связи с этим вспоминается один примечательный мо­
мент из прошлого нашей литературы и критики. В свое вре­
мя Белинский, размышляя о судьбе тургеневского Базарова,

Дума о России

259

проницательно заметил, что автор романа «Отцы и дети» на­
меревался выпороть детей, а выпорол — отцов.
Вот и автор «Человека со стороны» хотел показать поло­
жительное начало, заложенное в «деловом человеке», пока­
зать его «героизм» в эпоху НТР, а получилось все наоборот:
стал особенно ясен главный порок этого «делового челове­
ка» — его «душевная черствость», его бездуховность.
Такова объективная сила реалистического искусства: ради
правды жизни оно по-своему корректирует и «исправляет»
замысел художника, а заодно и суждения тех критиков,
которые по разным причинам сбиваются с правильного курса.
Кое-кто может сказать, а то и возразить: дескать, у
критиков, возвышающих «делового человека», были добрые
намерения — поиск героя эпохи НТР. Но намерения — это
одно, а реальная жизнь, реальный герой нашего времени —
это другое. К тому же, как говорится в народе, благими
намерениями вымощена дорога отнюдь не в райские кущи...
Остается заметить, что проблема «делового человека» воз­
никла задолго до пьесы Дворецкого «Человек со стороны»,
и не только в литературе, а в самой жизни.
Это проблема века. Время НТР лишь как бы заострило
и обнажило многие грани этой сложной, противоречивой
проблемы, особенно в таких глобальных сферах, как человек
и природа, человек и окружающий его духовный и матери­
альный мир.
В наши дни становится все более очевидным, что безду­
ховность «делового человека», его голый прагматизм, закреп­
ленные в его «несгибаемом» характере такими присадками,
как неуемное честолюбие и воинствующий эгоцентризм, могут
принести, как это уже бывало не однажды, непоправимый
урон обществу, особенно в области духовной жизни народа.
Сколько раз мы были свидетелями поспешно односторон­
них действий «делового человека» без загляда в завтрашний
день, действий, обычно продиктованных лишь сиюминутны­
ми интересами, не учитывающих главного: стратегической
перспективы развития производительных сил страны. Все это
приводит к тому, что подобные действия, при всей их пона­
чалу кажущейся «железной» необходимости, в конечном
итоге порождают в обществе невосполнимые духовные, мо­
ральные, нравственные утраты и потери.
Такой «деловой человек», к примеру, ради «спрямления»
и расширения городских улиц и площадей областного цент­
ра, а то, глядишь, и стольного града, не остановится ни
перед чем: вместе со строениями, отжившими свой век, возь­
9*

260

Ю. Прокушев

мет да и снесет бездумно старинную каменную башню или
древний храм, а то и вовсе порушит целый квартал никому
не мешавших домов, уютно разместившихся среди тихих
переулков, и обязательно на этом месте взгромоздит скучно­
серые «стекляшки» — высоченные дома-коробки, которые
своей однообразной прямолинейностью и угловатостью раз­
рушат выразительно-многоликий силуэт древнего города,
складывавшийся веками.
Он же, этот «деловой человек», ради того чтобы пустить
гидроэлектростанцию в установленный срок (отсюда и по­
чет, и слава, и денежная премия), без особых душевных ко­
лебаний и сомнений отдаст распоряжение затопить сотни
квадратных километров невырублепного строевого леса на
дне будущего водохранилища. Горьким, немым упреком та­
кому «делу», а точнее, бездушной бесхозяйственности, бу­
дет стоять на дне рукотворного моря долгие годы этот мерт­
вый лес.
Опять он же, «деловой человек», боясь отстать от века,
в своем колхозе, совхозе, районе, а то, поднимай выше,—
в краевом масштабе, установив, чаще всего по бумажным
источникам, что такие-то и такие-то деревни в своем дальней­
шем развитии «неперспективны», начинает переселять их
жителей на центральную усадьбу. А усадьба эта порой быва­
ет размещена в неуютном, неудобном месте, чуть ли не в бо­
лотной низине, рядом ни реки, ни леса. А «неперспектив­
ная» стояла на взгорье, вблизи большака, рядом были и ве­
селая речка, и зеленая роща. Здесь жили деды и прадеды, ма­
тери и отцы переселенцев, отшумело их босоногое детство,
прошла вся жизнь. Для них нет ничего роднее их старой де­
ревеньки. Болит их душа. Тяжело им покидать родное гнез­
до. Конечно, умом они понимают, что жизнь меняется. Но все
же кто знает, как там, на новом месте. В эти особые, пово­
ротные минуты всей их жизни они конечно же более чем
когда-либо нуждаются в добром напутственном слове-совете,
в разговоре по душам, чтобы взвесить и обсудить все воз­
можные варианты, все «за» и «против». Но «деловому чело­
веку» некогда этим заниматься. Дана команда: и будь добр —
переезжай!
Не волнует «делового человека» и то обстоятельство, что
старая башня, построенная народными умельцами,— бесцен­
ный памятник древнего русского зодчества; что храм был
воздвигнут на народные деньги, в честь победы русских во­
инов над иноземным врагом; что у одних строителей гидро­
узла душа будет долго болеть о загубленном в воде лесе,

Дума о России

261

а у других — западет в душу чувство безответственной все­
дозволенности, особенно по отношению к окружающей при­
роде.
А на производстве! «Деловой человек» все сделает, что­
бы со стороны технической был обеспечен план, а люди...
Они для него лишь исполнители его воли, лишь рабочие еди­
ницы!
И все это якобы ради «дела»! И все — без души!
Ныне особенно очевидно, что ни при каких обстоятель­
ствах нам, критикам, не следует даже и стремиться к тому,
чтобы в «деловом человеке» видеть чуть ли не одного из за­
главных героев нашего времени.
Никакой он не герой, а скорее досадная жертва обстоя­
тельств, в которые попадает в силу тех или иных причин,
а еще больше жертва самого себя, своей голой деловитости,
своей прагматической философии жизни.
«Деловой человек» довольно быстро «скончался» как «ге­
рой» современной литературы. Будем надеяться, на этот
раз — навсегда! Он сам помог своей кончине.
Все познается в сравнении. В этом смысле можно ска­
зать, что и «деловой человек» сыграл-таки свою «положи­
тельную» роль. На его бездуховном фоне стала еще более
очевидной, еще более зримой, еще более дорогой и близкой
нам истинная социалистическая духовность и социалистичес­
кая деловитость любимых народных героев нашей Литерату­
ры, жизнь которых всегда была наполнена великими деяния­
ми и свершениями и которые всегда были чудесными роман­
тиками-мечтателями, людьми щедрой доброты и чуткой со­
вестливости.
«Надо мечтать!» — призывал соратников по революцион­
ной борьбе Владимир Ильич Ленин, призывал далеко не в
самые светлые и радужные минуты своего бессмертного ре­
волюционного дела.
Вспомним слова о Ленине-вожде, услышанные Горьким
от сормовского рабочего Дмитрия Павлова еще в 1918 году:
«Прост, как правда».
«Сказал он это,— замечает Максим Горький,— как хоро­
шо продуманное, давно решенное».
Великое дело революционного преобразования мира, ве­
ликая ленинская мечта большевиков, ленинская простота и
человечнейшая человечность в своем диалектическом един­
стве как главные, определяющие черты характера истинно­
го героя нашего века были открыты молодой советской ли­
тературой далеко не сразу.

262

Ю. Прокушев

В любом деле, чтобы увереннее, надежнее встречать бу­
дущее, завтрашний день, чтобы не открывать вновь уже од­
нажды открытое, надо хорошо знать прошлое и всегда пом­
нить о нем — и о более близком, и о том, которое значитель­
но отдалено от нас временем.
Подчеркнем в связи с этим, что и проблема так называ­
емого «делового человека», затронутая нами, по сути дела,
отнюдь не нова. Более того, она имеет свою поучительней­
шую историю, связанную с настойчивым и многотрудным
художественным поиском молодой советской литературой
своего героя.
В первые годы жизни «Ильичевой Республики Советов»,
напряженные, боевые, окрыленные, иным из писателей, осо­
бенно молодым, вставшим открыто на сторону Октября, иск­
ренне казалось, что герой, рожденный революцией,— это че­
ловек, у которого «железные» нервы, «железные» мускулы,
«железное» сердце. Он весь «заострен» на мировую револю­
цию. Все обычное, земное он отвергает. Любовь для него —
это «буржуазный пережиток», домашний уют — «мещан­
ство».
Продиктовано это было горячим стремлением выразить
массовый героизм восставшего народа.
Классический пример тому — революционная поэма ве­
ликого первопроходца советской литературы Владимира Ма­
яковского — «150 000 000», которую он создает в 1920 году,
по горячим следам борьбы России за Советскую власть. Вла­
димир Маяковский страстно мечтал, чтобы восставший на­
род сам дописывал и «лучшил» его поэму. Но этого, к сожа­
лению, не произошло. Почему?
Образ стопятидесятимиллионного Ивана, олицетворяю­
щего в поэме восставшую Россию, у которого «нога, как Вол­
га, пятка — Каспийское море», побеждающего в «битве идей»
американского президента Вильсона,— при самых благих на­
мерениях автора оказался, по существу, условно-плакатным,
схематичным. У него не оказалось живого, горячего револю­
ционного сердца, не оказалось живой души, охваченной ре­
волюционной бурей. Это была болезнь роста. Она стреми­
тельно преодолевалась молодой советской литературой. Уже
в середине 20-х годов появляются «Чапаев» Дмитрия Фур­
манова, «Разгром» Александра Фадеева, «Донские расска­
зы» Михаила Шолохова, «Партизанские повести» Всеволода
Иванова, «Барсуки» Леонида Леонова, «Разлом» Бориса
Лавренева, «Любовь Яровая» Константина Тренева, «Анна
Снегина» Сергея Есенина.

Дума о России

263

Владимир Маяковский от «150 000 000» приходит к своей
бессмертной поэме о Ленине, к образу вождя революции —
«самого человечного человека», «самого земного изо всех
прошедших по земле людей».
Герои книг этих талантливых писателей одухотворенно,
романтично вершили богатырское дело революции. Все они
были личности открытые и сердечные, все были людьми
высокого революционного долга и дела, светлой любви и ве­
ры, чистой совести и правды. Казалось, что после таких
героев трудно было предвидететь возможность появления
иных героев, с явным перекосом их линии жизни в одну сторо­
ну — голой деловитости, героев, закованных в «броню» не­
возмутимости своих чувств.
В 50-х годах в довольно шумной, во многом надуманной
дискуссии о «физиках и лириках» вновь промелькнула тень
такого «делового человека», душа которого якобы отдана
лишь одной физике и напрочь «чужда» всякой лирики.
Жизнь, действительность вскоре показала, мягко говоря, не­
состоятельность подобной «концепции». Физики на деле,
в жизни, оказались в своей сути, своем душевном настрое
людьми глубоко лиричными. Вспомним хотя бы наших про­
славленных академиков Курчатова, Ландау, Миллионщикова. С Михаилом Дмитриевичем Миллионщиковым мне дове­
лось встречаться неоднократно, видеть его живой интерес
к живописи, музыке, поэзии, быть свидетелем его увлечен­
ного разговора о современной литературе с Егором Исаевым
и другими поэтами — гостями его дома.
А истинные лирики! Они всегда были людьми с дерзким
полетом мысли и фантазии, всегда стремились к философ­
скому познанию мира, всегда стремились проникнуть в тай­
ны Вселенной, тайны мироздания.
Не однажды справедливо подчеркивалось, что небесные
просторы Вселенной уже давно были «обжиты» нашей лите­
ратурой, особенно поэзией. Мечта, воображение поэтов по­
могли Человечеству проникнуть в космические дали Вселен­
ной задолго до того времени, когда «физики» в середине XX
века отправили на орбиту первый искусственный спутник
Земли.
Опять же заметим, что ряд критиков — участников дис­
куссии о «физиках и лириках», оказались, к сожалению,
в плену внешних примет нашей космической эпохи. Они осно­
вательно запутали свои и читательские головы «многозна­
чительными» рассуждениями о так называемой «интеллек­
туальной поэзии», считая ярчайшим ее представителем дей­

264

Ю. Прокушев

ствительно талантливого стихотворца Андрея Вознесенско­
го, но столь же решительно оставляя за бортом «поэзии ве­
ка» Александра Твардовского, Василия Федорова, Александ­
ра Прокофьева, Егора Исаева, Сергея Васильева, Сергея
Орлова, Сергея Викулова, Владимира Жукова, Бориса Ручьева, Людмилу Татьяничеву, Ярослава Смелякова и многих
других поэтов, продолжающих и развивающих традиции
реалистической поэзии XIX века, поэзии глубоко народ­
ной, духовно возвышенной, поэзии высочайшей мысли й ин­
теллекта.
Можно представить, что было бы с нашей поэзией, если
бы она вся пошла в 50—70-е годы по пути Андрея Возне­
сенского. Куда бы она «вознеслась»!
Жизнь, художественная критика, а также критика «тео­
рии» интеллектуальной поэзии, наконец, голос самой поэзии
сделали свое дело. Стала очевидной несостоятельность, более
того, надуманность этой «теории», ведущей на практике к
искусственному разделению поэтов, да еще с оттенком некой
«второсортности» одних по отношению к другим. Кому это
нужно и зачем?! В наше время — особенно! Прав и сегодня
Владимир Маяковский: зачем «нам делить поэтическую
власть... а ругаться захочется — врагов много по другую
сторону красных баррикад».
Еще и еще раз заметим: в любом деле опасно судить
только по внешней стороне дела, внешним приметам. Любое
общественное, социальное, нравственное, идеологическое,
художественное явление всегда проявляет себя далеко не од­
нозначно. Так и проблема героя в эпоху НТР.
В последнее десятилетие произошел «взрыв» литерату­
ры, которую критики, выдвигавшие одно время на первый
план фигуру «делового человека», стали настойчиво упре­
кать в отсутствии связи с НТР, считая ее сугубо «деревен­
ской». Герои этой литературы на первый, внешний взгляд,
казалось бы, действительно имеют мало общего с образом
«делового человека» и чаще всего далеки от проблем, свя­
занных непосредственно с НТР. А интерес читателей, точ­
нее, тех, кто непосредственно участвует в научно-техничес­
кой революции, именно к этой литературе, к этим книгам
огромен. Об этих книгах читатели спорят и дискутируют,
пишут их авторам, в редакции журналов, издательств. С каж­
дым годом всенародный интерес к этим книгам возрастает.
К творчеству этих писателей все больший интерес и у кри­
тики. В чем тут дело? Мы частично касались этого вопроса;

Дума о России

265

говоря о писателях-прозаиках, обратимся теперь к поэзии.
Ныне очевидны такие ее вершинные достижения, как
эпическая поэма Егора Исаева «Даль памяти» и лиро-эпиче­
ская поэма Василия Федорова «Женитьба Дон-Жуана».
И та, и другая — архисовременны, недаром первая удо­
стоена Ленинской премии, а вторая — Государственной пре­
мии СССР. При этом и та, и другая поэмы внешне, сюжетно,
судьбой главных героев кажутся поначалу далекими от про­
блем НТР. Особенно поэма Василия Федорова. Не случайно
поначалу поэма «Женитьба Дон-Жуана» кое-кому показа­
лась даже не очень значительной, нашлись и такие, кто пы­
тался размышлять — а надо ли ее печатать?
Герои поэм «Даль памяти» и «Женитьба Дон-Жуана» —
душевные, совестливые, отзывчивые на добро люди, в руках
у них живое дело — работа на колхозных полях, в заводских
цехах. Они не укладываются в схему «делового человека»,
у которого сердце холодно и бесстрастно, как электронная
машина.
Главный нравственный пафос поэм Исаева и Федорова
органично связан с едва ли не главнейшей проблемой, кото­
рая сегодня все неотступнее волнует умы и сердца и писа­
телей, и ученых.
Вспоминается в связи с этим один примечательный мо­
мент на встрече писателей с учеными в Сибирском отделе­
нии АН СССР. Было это в 1978 году. Тогдашний президент от­
деления академик Г. И. Марчук во время дискуссии «НТР.
Личность. Литература» сказал как хорошо взвешенное и,
как мне тогда показалось, очень сокровенное, личное:
— Мы много думаем о машинах и куда меньше, к сожа­
лению, о человеке. Это очень опасно,— добавил он.— Теперь
все больше начинаешь понимать эту проблему философски.
Нетрудно было почувствовать, насколько сам этот чело­
век, стоящий во главе многотысячного научного коллектива,
по-настоящему и деловит, и отзывчив, душевен, внимателен
к людям, вместе с которыми решает задачи государственного
масштаба.
Естественно, нужен высокий уровень, более того, взлет
науки, техники, обеспечивающий материальный достаток
каждого члена общества. Все это дает НТР. Но главным был
и остается Человек с богатством, красотой его души. Тот,
у кого красива душа, тот красив и в работе, в своем люби­
мом деле, в отношении к людям, к родной природе. Еще ве­
ликий писатель земли русской Достоевский был глубоко
убежден, что красота спасет мир, принесет в конце концов

266

Ю. Прокушев

человеку счастье. На заре тревожного XX века мир услышал
знаменитое горьковское: «Человек — это звучит гордо!»
В наше время один из выдающихся современных поэтов
справедливо и мудро замечает в своих стихах: «По тому, как
людям любится, здоровье мира узнают».
Как бы итожа все эти гуманистические, глубоко народ­
ные в своей основе мечты, надежды, чаяния, Ленинская пар­
тия коммунистов провозгласила как самую главную свою
цель и задачу всей деятельности: «Все для человека и во
имя человека».
Создание материально-технической базы коммунизма на
основе НТР и воспитание человека нового, коммунистическо­
го мира — единая задача. Она величественно-грандиозна и
столь же грандиозно-сложна. Особенно в наше время, когда
охваченный атомным безумием капиталистический мир, его
заправилы и «хозяева» делают все, чтобы убить в человеке
человека.
«Человечество,— свидетельствует врач-академик Е. И.
Чазов, призывая всех к осознанию чудовищной истины наше­
го века,— сидит на пороховой бочке, в которой содержится
столько взрывчатых веществ, что на каждого человека при­
ходится десять тонн тринитротолуола».
Да, наш XX век — героический, революционный век, век
Ленина и Великого Октября, век неодолимого социалисти­
ческого обновления мира, век крушения колониального
рабства, век покорения человеком атома и космоса. Но это и
«жестокий век»; век, когда «старый мир», в своей истериче­
ской агонии, обернулся бесчеловечным мракобесием фашист­
ских «теорий» мирового господства, ввергнувших Европу и
все человечество в пучину мировой войны; век, когда в печах
крематориев фашистских лагерей смерти были сожжены мил­
лионы неповинных людей, включая детей и стариков.
Еще в пятидесятые годы довелось мне побывать в Освен­
циме, Майданеке, а позднее — в Бухенвальде. Это было по­
трясение на всю жизнь. Увидев однажды — забыть это невоз­
можно никогда!
«Люди! Я любил вас. Будьте бдительны!» — этот страст­
ный призыв писателя-гуманиста Юлиуса Фучика прозвучал
в те трагические дни, когда над Европой опустилась черная
ночь фашизма.
Сегодня, когда за океаном, в Америке, Геростраты XX ве­
ка пытаются поставить мир па грань атомной катастрофы,
этот призыв продолжает набатно звучать в голосе современ­
ной поэзии:

Лума о России

267

Люди! Эй, люди!
Откройте глаза!
В яростном мире бушует гроза...
Чтоб струи напалма леса не сожгли,
Чтоб реки светло и прозрачно текли,
Чтоб дети повсюду спокойно росли...
Бдительны будьте, люди Земли!

Великая миссия в наши дни ложится на все реалистиче­
ское искусство, особенно на советскую литературу, открыв­
шую миру нового героя — человека-творца и борца за народ­
ное счастье, поднявшего над миром факел свободы и интер­
национального братства, человека, душа и сердце которого
полны любви к людям труда и ненависти к угнетателям на­
рода.
Герой этот — величайшее в мире завоевание реализма!
В нем, герое нашего времени, воплощены вековые чая­
ния народных масс и святые гуманистические традиции оте­
чественной и мировой классики; в нем художественно за­
печатлены характерные черты нашей эпохи, ее обновленный
революционный лик.
Вот почему наш долг, долг критиков — оберегать этого
героя, его светлое и доброе имя от любых попыток набросить
на него любую тень, которая на какое-то мгновение, пусть
самое краткое, способна исказить его правдивый облик.
Каждый из нас обязан стремиться к тому, чтобы в лю­
бом истинно талантливом произведении уметь вовремя и до­
казательно раскрыть неповторимую индивидуальность героя,
кровную связь его с народной жизнью.
1977-1982

ИСТИННЫЕ И МНИМЫЕ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ
ВЕРШИНЫ
Всякое ложное произведение, вос­
хваленное критиками, есть дверь,
в которую тотчас же врываются лице­
меры искусства.
Л. Н. Толстой

Е ще одна весьма существен­
ная сторона рассматриваемого вопроса. Талант — это всегда
зримая вершина на литературном горизонте, всегда добрый
знак, зовущий ориентир, особенно для молодых писателей.

268

Ю. Прокушев

По-своему подобные вершины важны и для тех художников
слова, кто уже успел обрести свое имя в литературе.
Вот почему, высвечивая критическим лучом новый та­
лант, выявляя его истинную масштабность, новаторскую
суть — его вершинностъ, необходимо всегда помнить не толь­
ко о дальнейшей судьбе этого таланта, но в еще большей сте­
пени о судьбе тех писателей, особенно молодых, которые, чи­
тая многозначительные статьи, развернутые рецензии и
положительные критические отзывы о таком восходящем
литературном таланте, будут конечно же стремиться прибли­
зиться к нему, а если хватит сил, то и превзойти его в своем
творчестве.
Стрелка критического компаса каждого из нас, критиков,
должна быть всегда, с позиций ленинского принципа пар­
тийности, обращена в сторону истинного таланта; ее не
должны отвлекать, отклонять в сторону никакие «помехи»
субъективистских суждений, групповых пристрастий, комп­
лиментарных восторгов, сенсационных «открытий», равно
как и среднеусеченные оценки и, особенно, шумные, бездо­
казательные критические разносы.
Обе эти крайности, к сожалению, встречающиеся в на­
шей критике, конечно же затрудняют движение литературы,
сбивают писателей с истинного пути, особенно молодых, чей
талант еще только определяется.
Из истории нашей отечественной литературы мы хорошо
знаем, что односторонние, субъективистские суждения, про­
диктованные, особенно в прошлом, различным социальным,
классовым подходом к явлениям литературы, снижали об­
щественное звучание, подлинную значимость таланта, его
народный, национальный характер.
Лишь сквозь годы, на расстоянии, сполна открывался на­
роду прекрасный лик многих достойнейших талантов России,
каждый из которых образно, емко запечатлел в слове свое
время, сложил свою неповторимую думу-песнь о матери-Ро­
дине.
В прошлом веке так случилось с Пушкиным, Лермонто­
вым, Тютчевым, Некрасовым... В нашем — двадцатом —
с Блоком, Маяковским, Есениным, Твардовским, Прокофь­
евым, Смеляковым, Федоровым...
Кто сегодня, кроме разве историков литературы, вспоми­
нал бы имя плодовитого поэта и драматурга Нестора Куколь­
ника, если бы не великий Михаил Глинка, написавший не­

Дума о России

269

сколько романсов на его стихи? А ведь при жизни Пушки­
на многие этого Кукольника считали чуть ли не первым
поэтом!!!
По свидетельству Белинского, даже «Борис Годунов»
публикой «был принят совершенно холодно, как доказатель­
ство совершенного падения таланта» Пушкина. При этом
«число порицателей» было огромно. В знаменитых статьях
о Пушкине, написанных великим критиком вскоре после
смерти поэта, в сороковые годы, по сути дела, впервые так
полно и глубоко было раскрыто историческое значение твор­
чества Пушкина как родоначальника новой русской лите­
ратуры. «Придет время, когда он будет поэтом классическим,
по творениям которого будут образовывать и развивать не
только эстетическое, но и нравственное чувство»,— проро­
чески писал Белинский. И далее, столь же пророчески, про­
должал: «Придет время, когда потомство воздвигнет ему ве­
ковечный памятник».
А затем подчеркивал с нескрываемо горькой иронией:
«Но страннее для его современников, что они не имеют еще
порядочного издания его сочинений».
Сказано все это было Белинским в 1846 году!
Пройдет три с половиной десятилетия, и в 1881 году па­
мятник великому Пушкину будет воздвигнут. В день откры­
тия Достоевский произнесет свое пророческое слово о бес­
смертии поэтического гения России.
Казалось бы, какой это поучительнейший и горький урок
для потомков: и для публики, и, особенно, для критики — для
всех, кто отваживается публично судить о Таланте, степени
его народности, художественности, идейной направленности,
новаторстве.
Но... во времена Александра Блока на поэтической эстра­
де «господствовал» шумный Игорь Северянин и другие «мод­
ные» поэты.
Да и позднее... Скажем, во времена Твардовского, Про­
кофьева, Исаковского поэтическая эстрада была основатель­
но загромождена весьма пробивными и деловыми «новатора­
ми» «телеграфного стиля», которым явно не давал спокойно
спать «взрывчатый» успех талантливого экспериментатора
в поэзии, автора «Треугольной груши», и которые, очевидно,
решили, что чем они, скажем, хуже Андрея Вознесенского
или Евгения Евтушенко, Беллы Ахмадулиной, о которых
критика тогда чаще всего писала в своих «пророческих» эссе,
то вознося этих поэтов на седьмое небо, то спуская на греш­
ную землю. В конечном итоге, как показало время, то была

270

Ю. Прокушев

медвежья услуга критики, и прежде всего этим поэтам.
Ослепленные лучами комплиментарной критики, они словно
забыли о знаменитом пушкинском предостережении, касаю­
щемся, особенно в наш век скоростей, каждого истинного пи­
сателя:
Служенье муз не терпит суеты,
Прекрасное должно быть величавым.

Если бы вовремя, спокойно, деловито, без излишнего кри­
тического ажиотажа на страницах печати состоялся обстоя­
тельный, принципиальный разговор об этих даровитых поэ­
тах (поначалу, казалось, так много обещавших), об их оче­
видных удачах, таких, как «Мастера», «Лонжюмо», «Дорога
номер один», «Братская ГЭС», «Хотят ли русские войны»
и других, а затем и о досадных творческих просчетах, о том,
что они порой повторяют давно забытое,— это было бы край­
не поучительно. Более того, необходимо для будущего этих
поэтов. Думается, что завтрашний день их таланта зависит
во многом от того, сумеют ли они в своем творчестве вернуть­
ся к истокам русской реалистической поэзии, которая, как
и сама народная жизнь, способствовала когда-то рождению
их лучших стихов и поэм. Хочется в это верить.
Не будем забывать: они ведь тоже наши дети — дети на­
шей поэзии, нашего времени, и все мы вместе с ними (а кри­
тика особо) в ответе за их творческую судьбу.
Еще больший урон односторонние критические статьи и
эссе, о которых говорилось выше, нанесли поэтическому под­
леску, тем многим молодым стихотворцам, которые, вместо
того чтобы проявить свое, пусть скромное, но свое лицо, ог­
лушенные успехом эстрадной поэзии, стали настойчиво ста­
раться писать под Евтушенко, под Вознесенского, с надеж­
дой, что их также будет прославлять критика и обязательно
пригласят на эстраду.
Плоды всех этих, скажем мягко так — неосмотрительных,
недальновидных суждений, имеющих место в критике 50 —
60-х годов, мы пожинаем сегодня, когда, говоря о поэзии на­
ших дней, справедливо отмечаем, что ей, особенно поколе­
нию молодых, при достаточно высоком профессионализме,
необходимом каждому поэту, явно недостает, и весьма часто,
поэтической дерзости, неповторимой индивидуальности, сво­
его открытия мира, души народа. Да, посев от жатвы всег­
да отделяет время. И как гласит народная мудрость: что по­
сеешь, то и пожнешь!

Дума о России,

271

И еще одно, весьма существенное обстоятельство, которое
и сегодня тревожит душу: многие из нас, критиков, тогда,
в пятидесятые годы, да и значительно позднее, уделяли глав­
ное свое внимание творчеству, в сущности, небольшой группы
поэтов, еще довольно молодых, не замечали при этом (или
почти не замечали), что в это же время рядом достойно тру­
дится, охраняя стихом народные сердца-высоты от вражес­
ких психических атак, героическая когорта поэтов фронтового
поколения. Они, поэты-фронтовики, не однажды смотрели
смерти в лицо, не однажды «умирали на снегу». У них
была одна забота: рассказать своему народу, всему миру прав­
ду о войне, о великом подвиге Советской России. Они и в
поэзии делали свое дело неспешно, по-солдатски основатель­
но, озабоченные одним — правдой жизни, верностью русской
реалистической школе стиха, освещенной пушкинским ге­
нием. Они в своих стихах были как совесть народа, были
убеждены, что лучше прийти с войны «с пустым рукавом, чем
с пустой душой». Их израненная, изрубцованная войной сол­
датская душа была полна света, нежности, доброты, любви.
Они не кричали в стихах о своей «гениальности» и не рвались
на эстраду. Стихи их звучали как вдохновенный гимн и
вместе с тем как величественный реквием тому солдату,
который погиб, защищая всех нас, живущих ныне, и которого
«зарыли в шар земной».
Влияние фронтовой поэзии на сердца и души своих со­
временников и потомков — безгранично и вечно. НапиСан
ные «кровью чувств» солдата-победителя, стихи эти — святы
и бессмертны, как и сама память народная о войне.
Фронтовые поэты оказались и в литературных делах вер­
ны традициям солдатской дружбы и взаимопомощи. Наблю­
дая поначалу не слишком большое «внимание» к своему
творчеству со стороны многих критиков, они сами решили
рассказать о себе, своих стихах, а главное, о своих товарищахпоэтах, не вернувшихся с войны. Так, еще в пятидесятые
годы появились талантливые статьи поэта-фронтовика Сергея
Наровчатова о молодых поэтах, погибших на войне, а затем
статьи о фронтовых поэтах, написанные Сергеем Васильевым,
Михаилом Лукониным...
Статьи эти сделали свое благородное дело. О фронтовой
поэзии всерьез заговорила и наша критика. Правда, бывают
и сегодня досадные рецидивы. Еще недавно один из наших
опытных критиков в диалоге с другим, не менее опытным, с
серьезным видом утверждал, что главную историческую
правду о войне напишут поэты будущего.

272

Ю. Прокушев

Одним словом, и тут по-своему, но опять старая песня
куда вам — «деревенщикам»!
Вместе с поэтами-фронтовиками на благородный, нелег­
кий путь гражданского служения стихом матери-Родине в
войну и первые послевоенные годы вступили многие поэ­
ты — и молодые, и с большим опытом жизни. В своем твор­
честве они настойчиво стремились утверждать и обогащать
традиции русского реалистического стиха, великие гуманис­
тические традиции пушкинской поэзии, для которой всегда
человек, его душа и сердце были первоосновой творчества,
великой заботой и надеждой и которой всегда было чуждым
голое самолюбование своим поэтическим «я».
В те годы один из поэтов, близкий традициям русской
классики, которого тогда почти не замечала критика и кото­
рого обходили на эстраде, в одном из стихотворений писал:
Мы спорили
О смысле красоты,
И он сказал с наивностью младенца:
— Я за искусство левое. А ты?
— За левое...
Но не левее сердца.

Это был Василий Федоров — выдающийся поэт наших
дней. В те же годы он создает знаменитую «Проданную Ве­
неру». Тогда же прозвучат его «Сердца», строки которых за­
тем станут крылатыми.
Остается заметить, что критики той поры даже поэме
Твардовского «Дом у дороги» не уделили достойного вни­
мания.
Хотелось бы при этом подчеркнуть, что мы вспоминаем
очевидные, досадные, горькие, а порой просто чудовищные
с точки зрения здравого смысла просчеты и ошибки разных
критиков в разные времена отнюдь не для того, чтобы когото из них поучать спустя десятилетия. По этой части и се­
годня есть отменные мастера. Со временем мы ведь все
умнеем!
Нет! Мы вели здесь разговор о некоторых бедах и крити­
ческих просчетах прошлого с единственной целью: предста­
вить нагляднее, сколь сложно, противоречиво бывает порой
движение критической мысли, направленной на выявление
объективной художественной значимости таланта. Вели —
ради того, чтобы стараться впредь не делать скоропалитель­
ных, опрометчивых суждений и выводов о «талантливости»
пробойной бесталанности, наконец, чтобы настоящий писа­

Дума о России

273

тель смог своевременно услышать заботливое, проницатель­
ное слово критики о своем таланте, ибо талант — всегда ред­
кость и радость души. Истина эта справедлива и в наши дни.
Перед судом талантом — выяснением истинной художест­
венной ценности произведения — все писатели одинаково рав­
ноправны, все имеют одно решающее преимущество: непов­
торимость, масштабность, дерзость, красоту таланта и конеч­
но же его народность и партийность.
Только этими слагаемыми таланта определяется дейст­
вительный вклад данного писателя в духовную жизнь наро­
да, только этими эстетическими критериями должен руковод­
ствоваться каждый из нас, критиков.
Будем всегда помнить об этом. Ведь талант — это всегда
и во всем, помимо озарения и вдохновения, труд, труд и еще
раз труд.
Будем всегда помнить, решая судьбу рукописи новой кни­
ги писателя в издательстве, сроки ее выпуска, тиражность,
что талант — это всегда смелость и дерзость, всегда риск,
всегда «езда в незнаемое». В свое время еще А. Н. Толстой
с тревогой и сожалением отмечал, что, «как это ни странно,
у нас есть литераторы, и даже известные, которые предпо­
читают писать без дерзости, без риска, серо, нивелирование,
скучновато и главное — около жизни, не суя нос в этот ки­
пяток, в жизнь». Что греха таить, к сожалению, и в паше
время есть литераторы, включая и известных, которые ой
как изобретательно-перестраховочно берегут свой литератур­
ный нос от огня живой жизни, предпочитая в своих на ред­
кость удручающе правильных, скучнейших книгах держать­
ся «около жизни», не подвергать себя никакому риску.
Иные из таких писателей, к сожалению, при молчаливом
согласии со стороны нас — критиков, значительно преуспе­
вают в этом деле, бойко плодя низкосортную литературную
продукцию.
Поток безликих, посредственных, а то просто халтурных
рукописей растет с каждым днем, заполняя, загружая собой,
весьма агрессивно и бессовестно, журнальный и особенно из­
дательский конвейер, нагло вытесняя при этом с него не од­
ну действительно талантливую рукопись талантливого авто­
ра, который почти всегда ведет себя совестливо. Чем он спо­
собнее, тем обычно он скромнее.
Такое положение волнует самих писателей, читателей,
литературную общественность, руководящие инстанции, и,

274

Ю. Прокушев

к сожалению, если судить по плотности и наступательное™
критического огня против всей этой окололитературы и от­
кровенной халтуры, менее, чем других, это волнует... нас,
критиков.
Пора выставить действенный критический, а вместе с
ним и организационный заслон посредственности, безыдейно­
сти, халтуре и откровенной пошлости и на страницах наших
литературных журналов, и в издательствах, и на радио и те­
левидении (здесь — особенно в таком жанре, как современ­
ная песня).
При этом надо быть готовым к тому, что твердая, прин­
ципиальная позиция, занятая критикой в этом вопросе, будет
встречена в штыки всеми «пострадавшими», то бишь по­
павшими под справедливый критический огонь.
Особенно ответственным для нас, критиков, должен быть
момент, когда развертывается широкое обсуждение и выдви­
жение новых, наиболее значительных книг современных пи­
сателей на различные высокоавторитетные литературные
премии — от тех, которые в наше время учреждают извест­
ные в стране производственные, трудовые коллективы, до
государственных, республиканских и всесоюзных, включая
и самую высокую — Ленинскую премию.
Ради истины скажем, что мы, критики, в ходе подобных
обсуждений, к сожалению, не всегда оказываемся на той
нравственной высоте в своих оценках, на которой, казалось
бы, нас обязывает находиться наш научный и гражданский
долг беспристрастного судьи таланта.

Опять же подчеркнем. На каком бы уровне ни устраива­
лись дискуссии, обсуждения новых книг, будем всегда
помнить, что перед судом талантом в равной степени ответст­
вен каждый писатель, что художественный талант — дар ред­
кий и счастливый, и мы, критики, обязаны вовремя окрылить
его, сказать о нем главное слово при жизни, в период расц­
вета его творческих сил, а не тогда, когда писатель завершит
свой земной путь, как это, к великому сожалению, в недавнюю
пору случилось с автором талантливого романа «Территория»
Олегом Куваевым, с самобытнейшим вологодским поэтом
Николаем Рубцовым, с писателем и человеком редчайшего
дарования, по-настоящему народным художником слова Ва­
силием Шукшиным.
Читая многочисленные статьи о Шукшине, радуясь
обильному изданию его книг за последние годы, смотря и
слушая с интересом радио-и телепередачи, документальные

Дума о России

275

фильмы о Шукшине, невольно испытываешь и некое чувство
горечи, чувство досады, что все это хорошо, но... слишком
поздно! И вспоминаешь, с сожалением и укором совести, что
при жизни писателя все складывалось по-другому.
Хорошо помню, как радовался Василий Шукшин выходу
своего небольшого по объему сборника рассказов «Характе­
ры», изданного нами в «Современнике» в 1972 году. Вскоре
после его выхода он позвонил в издательство. Сказал, что
говорит из больницы, где ремонтируется... Взволнованно
благодарил за книгу. Я же, слушая Василия Макаровича,
испытывал двойственное чувство: хорошо, что выпустили, но
ведь могли бы уже тогда представить полнее творчество
писателя.
— Хорошо бы выпустить теперь вашу более полную,
более объемную книгу,— заметил я Шукшину.
Он долго молчал. Очевидно, что-то решал для себя, а
потом сказал:
— У меня в одном издательстве уже несколько лет
лежит большая рукопись. Обещали напечатать, но что-то не
торопятся. Я, пожалуй, ее у них заберу. Посмотрите ее.
Буду рад, если напечатаете. Книга для меня дорогая.
Заполучив эту рукопись, мы стали готовить ее к печати.
В 1974 году однотомник Василия Макаровича Шукшина
«Брат мой», в которой были включены многие из его ныне
широко известных рассказов, вышел из печати. Издан он
был массовым тиражом. Все бы хорошо, но... автор уже
никогда не увидит этой книги, как и многих других своих
книг, которые могли выйти при его жизни, а были напечатаны
после его смерти.
Вспоминаю об этом сейчас не ради того, чтобы теперь
корить кого-то конкретно. Тем более что обратного хода
здесь нет. Важно другое. Не забывать, помнить о наших
досадных просчетах: и наших критиков, и наших издателей
и руководителей писательских организаций, когда мы
слишком поздно замечаем истинный художественный талант
и практически уже ничем не можем помочь ему проявиться
с наибольшей полнотой и силой.
Природа, при всей ее доброте и щедрости к людям, их
духовной жизни, загадочно скупа лишь в одном: генах
талантливости — и научной, и художественной. Поэтому
нет благороднее и святее дела: вовремя открыть, а главное —
смело, решительно, без оглядки и перестраховки, поддержать,
обнадежить, обогреть вниманием и заботой каждого истин­
ного писателя.

276

10. Прокушее

Приходится об этом напоминать, ибо еще нередко мы
явно оказываемся не на высоте в нашем отношении к писате­
лям, по-настоящему талантливым.
Выше говорилось о Николае Рубцове, Олеге Куваеве,
Василии Шукшине. Можно назвать и другие имена. К приме­
ру, бесспорно выдающимся является русский поэт и прозаик
Сергей Николаевич Марков, человек исключительного
такта, скромности, интеллигентности. Разве его творчество
при жизни, да и ныне, после смерти писателя, пользуется
тем пристальным вниманием нашей критики, которое оно
уже давно заслужило, и прежде всего своей талантливой
неповторимостью? А Дмитрий Михайлович Ковалев! Поэтфронтовик, предельно совестливый и правдивый в своих
стихах. У него был свой голос в поэзии — честный, неподкуп­
ный, напрочь чуждый любому конъюнктурному поветрию
и политиканству, голос верного сына России. Те, кто его знал
близко, хорошо знали и то, что он давно и тяжело болен.
Но сколько в его глазах, подернутых затаенной грустью,
было тепла и света, сколько доброты к людям! До последних
дней жизни он продолжал трудиться стойко и напряженно:
писал стихи, ездил на стройки Сибири, на Северный флот,
где служил в годы войны, в родную Белоруссию, участвовал
активно в работе Союза писателей, вел семинары молодых,
имел своих учеников поэтов в Литературном институте,
выступал в печати как талантливый публицист. Наступило
шестидесятилетие поэта — рубеж знаменательный в жизни
каждого художника. Казалось, что многолетняя литератур­
ная и общественная деятельность Ковалева будет отмечена
достойно. К сожалению, этого не произошло. Как говорится
в таких случаях: не судьба!
Когда об этом горьком факте невнимания к нашему
товарищу по «литературному цеху» мне привелось рассказать
на страницах журнала «Москва», то стали раздаваться
суждения такого рода: зачем об этом вспоминать, ведь сам
Ковалев никогда об этом не говорил и никого не просил
беспокоиться по этому поводу.
Позволим в связи с этим привести письмо Дмитрия
Михайловича Ковалева, полученное от него в июле 1975 года
из города Льгова Курской области, где он находился в то
лето, и которое само говорит за себя: «Милый Юра! Я знаю,
что ты очень занят. И все же решаюсь просить тебя: узнай
как-нибудь в Моск. отд. (Союза писателей РСФСР.— Ю. П.)
вот о чем... я был представлен якобы к награде, к ордену,
что ли. И — ничего. После я слышал, что это проходило

Дума о России

277

через райком и горком. И все — почему-то, где-то застопори­
ло, что ли? В чем дело? Или я хуже других... Или в войну
был в Ташкенте? Ну, не говорили бы мне, бог с ними, я уже
привык к такой неблагодарности (у меня ведь одних нагрузок
11, и это при моей тяжелой болезни). Узнай, пожалуйста,
Юра, и прости меня».
Узнавал, встречался и беседовал с руководителями
нашей писательской организации. В принципе все «за»,
и все при этом ссылались на райком и на какое-то «неудач­
ное» выступление Д. М. Ковалева, беспомощно разводя
при этом руками...
Не обогрели сердца поэта при жизни и критики, слишком
часто проходя мимо его талантливых стихов и новых книг.
А что может быть больнее, обиднее, несправедливее,
если хотите — страшнее для поэта, чем глухая стена молча­
ния вокруг его стихов?
Недавно один московский поэт, передавая мне свой
новый сборник стихов «Вереница», заметил с грустной
иронией:
— Я уже забыл, когда в критике упоминали мое имя,
о рецензии — уж не говорю.
Прочитал сборник. Настоящие стихи. И в который раз
подумалось о нашей критической неповоротливости и, что
еще хуже — равнодушии. А разве справедливо, что шестиде­
сятилетие талантливых современных русских поэтов Николая
Тряпкина и Алексея Маркова не было отмечено по-насто­
ящему, широко нашей литературной общественностью и в
критике, не получили эти поэты и никаких наград, которых
они заслуживают за многолетнюю поэтическую деятельность,
патриотический и гражданский пафос их поэм и стихов,
за верность и обогащение традиций русского реалистического
стиха?
Говорю об этом еще и потому, что убежден: дело это
можно и нужно поправить. Спору нет. Вовремя разглядеть,
открыть талант и затем критическим словом помочь ему
утвердиться в литературе — дело архитрудное, не простое,
а в чем-то даже и огнеопасное, с точки зрения общественного
признания и сохранения авторитета самого критика.
Чем талантливее та или иная книга, тем сложнее, ответ­
ственнее задача критика. Тут нужен и талант критики, нужна
критическая дерзость, глубочайшая убежденность (без чего
невозможно убедить других), нужно знание жизни и такое
же знание современного литературного процесса, а кроме
эТого — мировоззренческая зрелость критика, диалектическое

278

Ю. Прокушев

видение связи философских, нравственных, социальных
проблем настоящего с прошлым и будущим.
Он, критик, может счастливо открыть для читателей
самобытность, первичность писательского таланта, перспек­
тивность, завтрашний его день. Это всегда много значит
для самого таланта, его читателей и — всей литературы.
Он же, критик, своими неверными, опрометчивыми,
неглубокими, а то и просто ошибочными и, что еще хуже,
опаснее — предвзятыми, надуманными суждениями о писа­
теле, его книгах, его творчестве может не только сбить
с пути самого художника, его читателей, но, что значительно
опаснее и досаднее, повлиять, и отнюдь не в лучшую сторону,
не творческий поиск других писателей.
Талантливое произведение литературы и искусства —
это национальное достояние, сказано было уже в наши дни
авторитетно с высокой партийной трибуны. Тем самым как
бы еще раз подчеркивалась мысль о весомой значимости
художественного таланта в духовной жизни нации, а вместе
с тем его высокой ответственности перед народом и самим
собой.
Не растрачивать талант по пустякам, не ставить в угоду
различным конъюнктурным моментам, не возноситься в
своей «исключительности» над людьми, а главное — не
разрушать корневую систему, связывающую духовно всякий
истинный талант с родной землей и народом,— вот те, далеко
не полные и отнюдь не простые задачи — и нравственные,
и творческие, которые жизнь и сама литература неодолимо
выдвигают перед каждым настоящим талантом, как бы
поверяя силу его художественной отдачи и гражданскую
зрелость.
Чувство долга, чувство гражданской ответственности
таланта перед своим временем, своей эпохой было всегда
присуще классикам нашей отечественной литературы от
Пушкина, Толстого, Чехова, от Горького, Маяковского,
Есенина до Леонова, Твардовского, Смелякова...
«Поэт всегда должник вселенной», а жизнь всегда богаче
своего отражения. Отсюда и великая творческая радость,
и великая ответственность таланта в познании правды жизни;
отсюда же постоянная неудовлетворенность тем, что создано,
написано, и растущее с годами ощущение, что мог и должен
был сделать больше во имя и настоящего, и грядущего.
Вспомним, с какой нескрываемой сердечной тревогой и

Дума о России

279

душевной озабоченностью размышляет об этом Маяковский
в знаменитом «Разговоре с фининспектором».
Я
В долгу

перед Бродвейской лампионией,
перед вами,
багдадские небеса,
перед Красной Армией,
перед вишнями Японии —
перед всем,
про что
не успел написать.

Такова подлинная мера гражданственности великого
таланта, прекрасно осознающего, сколь многотруден и нова­
торски тернист путь художественного открытия мира:
— Поэзия —

вся! —
езда в незнаемое.
Поэзия —
та же добыча радия.
В грамм добыча,
в год труды.
Изводишь
единого слова ради
Тысячи тонн
словесной руды.
Но как
испепеляюще
слов этих жжение
Рядом
с тленом
слова-сырца.
Эти слова
приводят в движение
Тысячи лет
миллионов сердца.

Вот почему настоящий талант — всегда национальное
достояние, всегда духовное богатство нации, требующее
к себе со стороны тех, кто с ним соприкасается, включая
критику, думающего, бережного народного отношения.

Есть еще одно, очень важное обстоятельство. Следует
никогда не забывать и помнить всегда: проблема таланта —
проблема идеологическая, проблема политическая.
Буржуазный Запад, его идеологи, его теоретики литера­
туры и искусства тщетно стремятся «доказать», что только
их мир, их социальный порядок жизни предоставляет худож­

280

Ю. Прокушев

нику полную «свободу» творчества, а значит, и возможность
наиболее яркого раскрытия писательской индивидуальности,
своего таланта, возможность наиболее полно и правдиво
выразить себя, свое время.
Советологи всех мастей и оттенков, как говорится, лезут
вон из кожи, чтобы «доказать» недоказуемое, а именно,
что советские писатели пишут по «указке Кремля», что
они не свободны в своем творчестве, что Советское государство
не только не способствует раскрытию таланта писателя,
но и «убивает» «калечит» истинный талант, навязывая
ему свою политику, свою идеологию.
Советские писатели и поэты еще со времен Горького,
Маяковского, Есенина в своем творчестве, своих публицисти­
ческих выступлениях напрочь отвергали эту злобную,
злостную клевету «защитников» свободы в странах Западной
Европы и США.
Объективная историческая правда, бесспорная истина
ныне состоит в том, что только в условиях социализма пи­
сатель обретает подлинную свободу творчества и реальную
возможность для наиболее полного раскрытия таланта.
Весь ход развития мировой литературы и искусства XX
века убедительно, неоспоримо подтвердил гениальное ленин­
ское предвидение о свободной социалистической литературе,
ее партийности и народности.
В ноябре 1905 года в своей знаменитой статье «Партий­
ная организация и партийная литература» великий Ленин
вдохновенно мечтал: «Это будет свободная литература,
потому что не корысть и не карьера, а идея социализма
и сочувствие трудящимся будут вербовать новые и новые
силы в ее' ряды. Это будет свободная литература, потому
что она будет служить не пресыщенной героине, не скучаю­
щим и страдающим от ожирения «верхним десяти тысячам»,
а миллионам и десяткам миллионов трудящихся, которые
составляют цвет страны, ее силу, ее будущность».
И такая свободная литература в мире появилась.
Она зародилась в России в годы первой русской револю­
ции. У колыбели ее стояла ленинская партия. Основопо­
ложником ее стал великий Горький. Литература эта реши­
тельно заявила о себе в годы Великого Октября, мужала
и крепла на новостройках первых пятилеток, обрела великую
нравственную силу в Отечественную войну и ныне является
демократичнейшей и самой свободной литературой мира.
За этой литературой — будущее...
1976-1982

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Прозрение
гения

ВЕРЕ - ЖЕНЕ И ДРУГУ ПОСВЯЩАЮ

Судьба поэта

Лицом к лицу
Лица не увидать.
Большое видится

на

расстоянье.

Сергей Есенин

Поэзия настоящих больших
мыслей и чувств всегда подлинно народная, всегда покоря­
ет наши сердца суровой правдой жизни, неугасимой верой
в Человека. «Моя лирика жива одной большой любовью,
любовью к родине. Чувство родины — основное в моем
творчестве» — вот то главное, что выделяет Сергей Есенин
в своей поэзии, в чем видит ее пафос, гражданскую устрем­
ленность.
Путь Сергея Есенина от первых лирических стихов о
родной природе до поэтической симфонии о России, возрож­
денной революцией, в «Анне Снегиной», «Песни о великом
походе», «Руси советской» — это путь смелых художествен­
ных открытий, полный творческого горения, гражданского
мужества.
Чем крупнее художник, масштабнее его творчество,
самобытнее талант, противоречивее его эпоха, тем труднее
порой современникам оценить истинный вклад его в духовную
жизнь нации, раскрыть все грани его дарования.
Наносное, случайное, субъективное, словно туман в горах,
может на какое-то время закрыть от нашего взора главное
в творчестве художника, исказить, трансформировать его
подлинный облик. Но если этот художник был действительно
истинным сыном своего народа и его действительно волновали
прежде всего судьба родины, передовые идеи века; если
он постоянно чувствовал свою высочайшую гражданскую
ответственность перед отечеством; если он настойчиво
стремился к реалистическому изображению действитель­
ности, к правде и только правде,— то рано или поздно сло­
весный туман всяческих «легенд» и различного рода «романов
без вранья» вокруг его имени рассеивается бесследно и
бесславно. И тогда, подобно горной вершине, обозначается

284

Ю. Прокушев

явственно и зримо его неповторимый образ.
Научный, исследовательский поиск, передовая критиче­
ская мысль всегда способствуют этому объективному про­
цессу «прозрения».
Так было с Пушкиным, Лермонтовым, Некрасовым и дру­
гими поэтами прошлого века. Ныне, «на расстоянии», они
становятся для нас все ближе и прекраснее. При этом сего­
дня мы, пожалуй, с особой силой чувствуем, сколь велика
была роль революционно-демократической критики, и прежде
всего Белинского, Добролюбова, Чернышевского, которые
первыми «открыли» великое значение этих поэтов для России,
ее настоящего и будущего.
Точно так же в наши дни все полнее открывается нам
огромный поэтический мир Маяковского, Блока, Есенина и
других поэтов Октябрьской эпохи — зачинателей советской
поэзии. Современная литературоведческая наука активно
способствует этому закономерному процессу наиболее пол­
ного выявления духовных ценностей, рожденных революцией.
«Я к вам приду в коммунистическое далеко...» — мечтал
Владимир Маяковский в те годы, когда наша «страна-под­
росток» делала первые шаги по пути к коммунизму. После
смерти Маяковского кое-кому показалось, что время «агиток»
поэта революции прошло, что стихи его рассудочны и рито­
ричны, а пьесы — «Клоп» и «Баня» — «несценичны». Иные
из критиков еще при жизни поэта упрекали его в том, что он
не дал образ «нового» (!!!) Ленина, что его поэма о вожде —
это «рифмованное обществоведение». Где теперь все эти
«пророки»? Маяковский пришел в наше сегодня. Пришел,
освобожденный временем и от упрощенных, вульгарно­
социологических суждений о его творчестве, и от «хресто­
матийного глянца» не в меру ретивых почитателей его талан­
та, и от попытки в прошлом превратить его в объект свое­
образного поэтического культа,— пришел как великий поэт
Октября, правофланговый поэзии социалистического реа­
лизма.
Что же касается таких выдающихся современников
Маяковского, как Александр Блок и особенно Сергей Есе­
нин, то долгое время главное в их творчестве оставалось, по
сути дела, не раскрытым, не «проявленным» критикой. Более
того, когда в прошлом заходил разговор о поэзии эпохи Ок­
тября, то творчество Маяковского нередко противопоставля­
лось творчеству Блока и еще в большей степени Есенина.
«Рассматривая его творчество (Есенина.— Ю. П.) в общем
ряду современной поэзии, надо сказать, что Есенин, этот

Прозрение гения

285

последний символист, выражал собой далеко не прогрессив­
ные тенденции русской послереволюционной поэзии. Буду­
щим читательским поколениям, несомненно, покажется
странным, что Есенин, с одной стороны, и Маяковский,
Тихонов, Асеев — с другой, были ровесниками»1
Сказано это было одним из критиков — современников
Есенина — в 1926 году, без особого «нажима» на «упадни­
ческие» мотивы поэта, о чем так часто писалось в те годы.
Но и этот критик, сделав ряд конкретных интересных наблю­
дений над языком и стилем Есенина, весьма решительно
в конце своей брошюры отнес поэта «к людям уходящей
культуры», противопоставив творчество Есенина новой, рево­
люционной литературе. «...С каждым годом все больше и
больше вырисовывается лицо культуры Советской России,—
писал он,— пролетарской России.
И последний символист, Есенин, довольно скоро утратит
свою популярность, хотя творчество его останется навсегда
свидетельством о психическом складе людей отмершей куль­
туры»1
2.
Другие, писавшие о Есенине в ту пору, шли еще «дальше»,
особенно в своих суждениях о поэте и революции. «Он
хотел быть вместе с революцией, но не сумел,— утверждал
один из них.— Он не пошел в ногу с жизнью — и жизнь
ушла от него. И он погиб»3. «Иногда — очень редко,— заме­
чал другой критик тех лет,— Есенин пытался петь в унисон
с революцией. Еще реже удавалось ему облечь эти песни
в хорошую поэтическую форму. В немногих социальных
стихах своих он бывал обычно слаб, чувствовалась натяну­
тость и даже фальшь. Революция скользнула мимо него,
едва задев Есенина. Она многое старое разрушила в нем,
но новому он не поддался, в революцию не поверил»4. «Есе­
нин... по характеру своего творчества в его существенном —
типичный представитель буржуазного и мелкобуржуазного
упаднического индивидуализма»5.
И наконец, еще одно, более «решительное» суждение
тех лет — об отношении Есенина к событиям Октябрьской
эпохи: «Революции, советского города он и не нюхал. Это
видно не только по «Стансам», это явствует и из других
1 Д ру зин В. Сергей Есенин,—Л., 1927.— С. 42—43.
2 Там же.— С. 44.
3 Полонский В. На литературные темы,—Л., 1927.— с. 145.
4 Бергман Г. Есенин — знамя упадочных настроений//Протин
упадочно честна. Протии «есенинщины».— М., 1926.— С. 5.
5 Беляев И. Подлинный Есенин.— Воронеж, 1927.— С. 50.

286

Ю. Прокушев

«революционных» стихов Есенина, где он обещает «пальнуть
по планете». Все эти стихи неестественны, натянуты, выму­
чены»1.
Через какие же воистину «черные очки» надо было
смотреть на поэта, его творчество, чтобы писать подобное
об авторе «Анны Снегиной», «Песни о великом походе»,
«Поэмы о 36», «Баллады о двадцати шести», «Стансов»,
«Руси советской», «Возвращения на родину», «Кантаты»,
«Небесного барабанщика», «Пугачева», «Письма к женщи­
не», «Капитана земли», «Ленина»...
Сегодня нам трудно все это представить. Это кажется
невероятным. Но что было, то было...
И все же оговоримся сразу: мы вспоминаем и ссылаемся
на статьи о Есенине тех или иных критиков 20 — 30-х годов
и цитируем их здесь и далее отнюдь не для того, чтобы кого-то
из них «поучать» задним числом. Тем более что иные из
них (подобно Валерию Павловичу Друзину или Александру
Ивановичу Ревякину) до недавнего времени активно участво­
вали в литературной жизни как авторы содержательных
литературоведческих трудов; иных же давно и справедливо
«наказало» время, предав забвению их скоропалительные
и необъективные суждения о поэте и его отношении к рево­
люционной России.
Напомнить о прошлых «концепциях» и высказываниях
о поэзии Есенина необходимо в наши дни для того, чтобы
наглядно представить, сколь сложно и противоречиво проис­
ходило движение и развитие критической мысли, направлен­
ной на познание и выявление объективной художественной
значимости поэзии Есенина в истории советской литературы,
конкретно проследить, каковы были наиболее характерные
тенденции в прошлом, как развивался в критике и литера­
туроведении процесс восстановления подлинного облика
Есенина как великого поэта и человека, какова была в дейст­
вительности судьба его литературного наследия.
*

*

*

К сожалению, многие, очень многие, писавшие о Есенине,
особенно вскоре после смерти поэта, видели в нем прежде
всего лишь «певца уходящей патриархальной Руси», полу­
чившего в годы детства и юности «церковно-мистическую
закваску». Принято было считать, что по своей «психоидео­
1 Крученых А. Есенин и Москва кабацкая,—М., 1926,—С. 16.

Прозрение гения

287

логии» Есенин — «кулацкий поэт» и «типичный лирикйндивидуалист», что конфликт «мистического певца старой
Руси» с городом неизбежен — отсюда и «Москва кабацкая»,
и «поэтизация богемы», отсюда многие стихи Есенина, полные
«мотивов отчаяния и безысходности», и наиболее постоянная
их тема — «поэтизирование хулиганства»; вместе с тем
весьма настойчиво и решительно утверждалось, что стихи
поэта о революции «безрадостны и худосочны», что «Стансы»
Есенина «фальшивы» и что «о Марксе и Ленине Есенину,
пожалуй, писать рано».
Находились критики (и таких было немало), которые
вообще были готовы «отлучить» Есенина-поэта и особенно
гражданина от революционной действительности.
А сколько в ту пору раздавалось «сочувственных» голосов
о «драме Есенина», в которых порой звучали и явная фальшь
и ханжеское лицемерие, сколько было говорено о том, что,
конечно же, природа наделила Есенина удивительным
лирическим даром, но вот, дескать, «жаль», что поделаешь,
сказались и среда и условия воспитания Есенина, у поэта
«не было большой культуры», «образованности». Поэтому
«он писал от нутра», и хотя в этом «много положительного»,
но в том же «таилась и прямая опасность». Ибо «творчество
от одного нутра, без надлежащей культуры, без упорной
работы над собой брало непомерно много сил». И Есенин
естественно и неизбежно очень скоро растратил свои силы,
свой талант. Да к тому же у него не было «целостного худо­
жественного миросозерцания. Он двойственен, расколот...»,
отсюда «конфликт с эпохой» и, как это ни тяжело сознавать,
«неизбежная гибель» поэта.
Эта «концепция» творчества и личности Есенина, возник­
шая в середине двадцатых годов, имела свои крайности,
свои политические оттенки.
Связано все это было самым непосредственным образом
с острейшей идеологической борьбой, которая в пору станов­
ления молодого Советского государства и особенно в годы
нэпа развернулась на литературном фронте между писате­
лями, рожденными революционной деятельностью, зачина­
телями новой, советской литературы, открыто вставшими на
сторону Октября, творчески развивавшими прекрасные
традиции русской классической литературы — традиции
реализма, народности, гражданственности, и представителя­
ми различных литературных групп и течений, стоявшими,
как правило, на позициях мелкобуржуазного формалисти­
ческого искусства.

288

Ю. Прокушев

Борьба эта отражала сложный процесс формирования
и развития в нашей стране новой, социалистической лите­
ратуры. Есенин, один из зачинателей советской поэзии,
смог решительно преодолеть чуждые мелкобуржуазные
формалистические влияния, отойти от имажинистов и
повернуть в своем творчестве новаторски смело к пушкин­
ской простоте.
В истории нашей отечественной литературы ему, Есенину,
суждено было стать одним из тех могучих звеньев реализма
и народности, которые навсегда духовно, нравственно,
идейно, художественно соединили поэзию Советской России
с великими ее предшественниками — Пушкиным, Лермонто­
вым, Некрасовым, соединили в ту нелегкую для реализма
пору, когда некоторые горячие футуристские, пролеткультов­
ские, конструктивистские, имажинистские и иные головы
уже были готовы навсегда отказаться от богатейшего насле­
дия писателей-классиков.
Следует подчеркнуть, что в последние годы жизни Есенина
в печати пусть редко, но все же раздавались здравые голоса
в поддержку поэта, столь необходимую для него; в этих
выступлениях звучала и озабоченность дальнейшей судьбой
поэта, и искреннее одобрение, и радость в связи с решитель­
ным поворотом Есенина к пушкинским традициям, а глав­
ное — в связи с глубоким раскрытием поэтом в своих новых
стихах современной темы. Здесь прежде всего следует
сказать о «Предисловии», предпосланном сборнику стихов
Есенина «Русь советская», изданному весной 1925 года в
Баку. Дав высокую оценку таким стихам Есенина, как «Русь
советская», «Песнь о великом походе», «Возвращение на
Родину», «Письмо к женщине» и другим, вошедшим в
сборник, автор предисловия, редактор «Бакинского рабо­
чего», видный партийный журналист П. И. Чагин подчерки­
вал, что ныне «Сергей Есенин — уже больше чем попутчик,
он уже наш спутник»1. Несколько ранее «Правда» дала
высокую оценку художественной силе и удивительной
простоте стихов Есенина «Русь советская» и других, опубли­
кованных в «Красной нови», отметив при этом, что «после
долгих и бурных исканий Есенин пришел к Пушкину»*2.
Однако вскоре после смерти Есенина эти здраво звуча­
щие голоса все более стали тонуть в потоке хулы и прямой
'Чагин П. Предисловие//Е с е н и н С. Русь советская: Стихи,—
Баку, 1925,— С. 4.
2 Ионов И. Рецензия на журнал «Красная новь», ки. 4—5//Правда.—
1924.—24 окт.

Прозрение гения

289

клеветы по адресу поэта. Находились в те дни и такие «деяте­
ли», которые, подобно А. Крученых и особенно Л. Сосновскому, начисто отрицали художественное и общественное
значение творчества поэта, ставя безоговорочно знак равен­
ства между Есениным и «есенинщиной». Так, Л. Сосновский
в крикливо-демагогической, и прежде всего в отношении
Есенина, статье «Развенчайте хулиганство», приведя не­
сколько стихотворных цитат Есенина, в высшей степени
произвольно и тенденциозно истолковывая их, практически
все творчество Есенина свел к двум-трем стихам «Москвы
кабацкой», весьма «решительно» утверждая при этом, что
поэзия Есенина — это «лирика взбесившихся кобелей»1 (!!!).
Как говорится в таких случаях, комментарии излишни.
Надо ли удивляться, что Сосновский в этой же статье с
«радостью» сообщил читателям, что «уже прошел первый
угар, вознесший этого свихнувшегося талантливого неудач­
ника чуть ли не в великие национальные поэты. Уже вышел
первый сборничек статей против есенинщины...»1
2. Круг
замкнулся: Есенин, «есенинщина» для автора статьи «Раз­
венчайте хулиганство» — понятия однозначные. И вопреки
исторической правде, не желая считаться хотя бы с такими
очевиднейшими и хорошо всем, в том числе и ему, известными
фактами, что, помимо «Москвы кабацкой», в том же 1924
году Госиздат выпускает отдельным изданием — массовым
тиражом — есенинскую «Песнь о великом походе», что
в 1924—1925 годах выходят такие книги поэта, как «О России
и революции», «Березовый ситец», «Русь советская», «Стра­
на Советская», что Есенин — это автор и «Анны Снегиной»,
и «Письма матери», и «Персидских мотивов», и многих
других целомудреннейших стихов, Л. Сосновский стремится
еще и еще раз замкнуть в рамки «Москвы кабацкой» всего
Есенина для того, чтобы представить его «кабацким поэтом»
и «доказать», что «в этом жутком логове формируется
идеология Есенина, которого (не с похмелья ли?) нарекли
«великим национальным поэтом» и вывесили над Домом
печати соответствующий плакат без всякого протеста со
стороны коммунистов, руководителей Дома печати»3.
Протест, о котором «беспокоился» Сосновский, был.
Протест против хулиганской статьи Л. Сосновского и тех,
кто пытался вскоре после смерти поэта писать о нем в подоб­
1 Сосновский ,Л.
1926.— 19 сент.— № 216.
2 Там же.
3 Там же.
10-1091

Развенчайте

хулиганство//Комс.

правда,—

290

Ю. Прокушев

ном духе, безоговорочно отождествляя Есенина с «есенинщиной».
«О Есенине, оставившем нам «Русь советскую», о Есени­
не, который понял в конце не только величие революции,
но и органическую ее необходимость для любимой им «Руси»,
теперь клевещут бесстыдные языки: «Он погиб потому, что
на его стихи хотели наклеить марку агитпропа, а он не вынес,
и вот трагический конец». Клевета всегда вызывает отвраще­
ние и брезгливость. Клевета, которая распространяется
после смерти, отвратительнее в десять раз,— взволнованно
писал В. Киршон в журнале «Молодая гвардия» в январе
1926 года.— Нельзя позволить пятнать память Сергея
Есенина, нельзя позволить смрадным и гниющим обломкам
старого мира прикасаться к имени поэта «Руси советской»1.
И далее: «Нет, не правы те, кто говорит, что «Москва кабац­
кая» возведена Сергеем Есениным в «перл создания»...
Нет, не причисляйте его в певцам кабака, он им никогда
не был...»12
Вскоре после опубликования статьи Л. Сосновского в
«Комсомольскую правду» пришло письмо группы белорус­
ских поэтов: Максима Лужанина, Петруся Глебки и других.
Тогда, к сожалению, оно опубликовано не было. История
сохранила этот очень важный и дорогой для всех нас, сооте­
чественников Есенина, волнующий и поучительный документ.
Вот выдержки из письма:
«В «Комсомольской правде» от 19 сентября 1926 г. № 216
помещена статья Л. Сосновского «Развенчайте хулиганство».
Хулиганство, — отмечают авторы письма,— наболевший во­
прос, и начатая кампания чрезвычайно своевременна и целе­
сообразна. Но фельетонист Сосновский, что называется,
«налетел». Под маской развенчивания хулиганства видно
желание, которое обуревает, особенно после смерти С. Есе­
нина, многих «писак», лить и бросать всевозможные отбросы
на кудрявую голову Есенина».
«Если Есенина,— продолжают авторы письма,— нарекли
великим национальным поэтом, то нарекли подлинно по
заслугам, и Сосновскому придется переменить три шкуры,
чтобы убавить хоть крупицу славы Есенина... Выводить
идеологию Есенина из одного-двух стихотворений, не приводя
их полностью и забывая «Балладу о двадцати шести», «Поэму
о 36» и другие, очень опрометчиво и рискованно даже для
1 Киршон В. Сергей Есенин//Мол. гвардия,— 1926.— № 1,— С. 216.
2 Там же.— С. 225.

Прозрение гения

291

такого «литературно грамотного» человека, как автор выше­
приведенной статьи...
Обвинять Есенина в идеологических срывах нужно не
с налета, а внимательно читая и анализируя его творчество,
и если он будет обвинен, то не такими «мастерами литератур­
ного дела», как Сосновский.
Выступление против хулиганства мы горячо привет­
ствуем, но зачем пятнать имя поэта ловко замаскированной
клеветой, ни в каком случае не заслуженной Есениным?
Мы, группа белорусских поэтов, посылаем настоящее
письмо с целью высказать наши мысли о Есенине, как
людей другой национальности.
Может быть, Есенин даже слишком горячо относился
к своей Руси, но иначе он не был бы национальным поэтом.
Он внес новое, он истинный художник, надо только
хорошей критике подготовить как следует читателя к изуче­
нию Есенина, а не нападать, как попало, лая на разные голоса.
Далекие национальности СССР выскажутся о Есенине,
потому что он великий поэт и художник, и тем самым смоют
тень, наложенную неосмотрительной статьей тов. Сосновского.
«Шила в мешке не утаишь».
С товарищеским приветом: группа белорусских поэтов,
23 сентября 1926 г.
БССР, г. Минск».
Тридцать лет письмо это пролежало в архиве. Полный
текст его был опубликован нами впервые на родине Есенина
в 1955 году в альманахе «Литературная Рязань».
Кроме В. Киршона, кроме группы белорусских поэтов,
А. В. Луначарский, Владимир Маяковский, Николай Асеев,
Владимир Ермилов, Петр Орешин, Владимир Правдухин,
Сергей Городецкий, Дмитрий Благой, Иннокентий Оксенов,
П. Н. Медведев и другие выступали в печати и на обществен­
ных диспутах об упадничестве и «есенинщине» против тех,
кто упорно не хотел видеть принципиальной разницы между
поэзией и личностью Есенина и нездоровыми, упадническими
настроениями, возникшими среди некоторой части молодежи
в период нэпа.
Правда, суждения и высказывания многих авторов в
«защиту» Есенина от «есенинщины» были не всегда после­
довательны, были противоречивы, порой полемичны по
отношению друг к другу. Но следует подчеркнуть, что
главный пафос всех этих выступлений и высказываний
был очевиден — это решительное возражение против
ю»

292

Ю. Прокушев

тенденций считать поэзию Есенина главной причиной
упаднических настроений среди молодежи, протест против
попытки представить поэта идейным вдохновителем хули­
ганства. Характерным примером в этом отношении является
высказывание о Есенине А. В. Луначарского. «Обыкновен­
но,— отмечал он в одном из своих выступлений, — когда
подходят к Есенину, к его поэзии, то прежде всего стараются
доказать, что он сам был хулиган, пессимист и упадочник.
Это верно, но только до известной степени. Это односторон­
няя и для нас маловыгодная позиция.
Мы замалчиваем,— продолжает Луначарский,— некото­
рые факты, которые нужны для борьбы с есенинщиной,
ибо, по-моему, одним из самых крупных борцов против есепинщины должен явиться сам Есенин. Это был тот человек,
который совершил в некоторой степени акт большого мужест­
ва в борьбе с хулиганством.
Не нужно Есенина и есенинщину абсолютно отождеств­
лять»1.
Тогда же М. Горький, А. Толстой, Л. Леонов, Б. Лавренев,
Д. Фурманов, А. Серафимович, А. Фадеев, многие художники
слова, говоря о Есенине, его противоречиях, трагическом
уходе из жизни, отмечали неувядаемую силу стихов Есенина
как великого национального поэта.
«Мы потеряли великого русского поэта»,— писал Максим
Горький, потрясенный смертью Есенина. Он же говорил
в те дни в связи с выходом первого тома собрания стихотво­
рений Есенина: «Какой чистый и какой русский поэт. Мне
кажется, что его стихи очень многих отрезвят и приведут
в себя...» Несколько позднее Горький сообщает жене поэта
С. А. Толстой-Есениной, что он работает над очерком «Сергей
Есенин» и просит ее прислать «две-три наиболее бесстыдные
и плохие книжки» о поэте, чтобы он мог возразить их авторам.
Вскоре после этого Горький резко отрицательно отозвался
о «Романе без вранья» А. Мариенгофа — воспоминаниях
одного из имажинистских «собратьев» Есенина, который,
будучи рядом с поэтом, не смог открыть для себя подлин­
ного, настоящего Есенина, не сумел за деревьями разглядеть
леса и исказил образ Есенина, особенно человека. «Фигура
Есенина изображена им злостно...» — с возмущением писал
Горький по поводу книги Мариенгофа. Протестует Горький
1 Упадочное настроение среди молодежи — «есенинщина»: Сб. ста­
тей.— М., 1927.— С. 160. То же//Л у н а ч а р с к и й А. В. Статьи © совет­
ской литературе.— М., 1958.— С. 438.

Прозрение гения

293

и против злых «ярлыков» Ивана Бунина, который, находясь
в эмиграции, в своей статье «О самородках» назвал Есенина
«хамом» и «жуликом»1.
Время, естественно, внесло свои отдельные коррективы
в эти мысли и раздумья о Есенине. Но бесспорно одно: для
Горького Есенин навсегда остался великим русским поэтом.
Глубоко национальная основа поэзии Есенина всегда
волновала Алексея Толстого. Об этом он прямо и неодно­
кратно заявлял и устно и печатно.
Нам дорого и близко идущее из глубины души художника
его проникновенное и мудрое слово о Есенине:
«Погиб величайший поэт...
Его поэзия есть как бы разбрасывание обеими пригоршня­
ми сокровищ его души»1
2.
Сказал свое слово о Есенине и старейший пролетарский
писатель Александр Серафимович. В архиве писателя
сохранился нескрываемо восторженный и принципиаль­
нейший отзыв о Есенине, относящийся к 1926 году. Есенин,
пишет Серафимович, был с огромной интуицией, с огромным
творчеством — единственный в наше время поэт. «Такой
чудовищной способности изображения тончайших пережи­
ваний, самых нежнейших, самых интимнейших — ни у кого
из современников... Чудесное наследство»3.
Позднее, в 1928 году, А. Серафимович, говоря об отноше­
нии Есенина к революции и городу, отмечал, что поэт оказал­
ся «между двумя историческими жерновами», что он был
«чужд машине, заводу, а стало быть — рабочему, а стало
быть — революции». Как видим, «концепция» Есенина,
певца уходящей крестьянской Руси, делала свое дело!
Но и в этой заметке А. Серафимович, как и прежде, считает
Есенина самобытнейшим и «самым крупным поэтом»4.
Да, наследие Есенина было действительно «чудесным»,
а он — «самым крупным поэтом». И далеко не случайно
Госиздат вскоре после смерти Есенина вместо трехтомного
собрания стихотворений, которое было подготовлено еще при
1 Г-орький М. Письма к А. П. Чапыгину от 18 июня 1926 г.,
к Д. А. Лутохину от 21 сентября 1927 г., к С. Н. Сергееву-Ценскому от
20 октября 1927 г.//Горький М. бобр, сон.: В 30 т,— М., 1953—1955.—
Т. 29.- С. 470; Т. 37.- С. 41.
2 Толстой А. Сергей Есенин//30 дней,— 1926,— № 2.— С. 18.
3 Серафимович А. С. С. А. Есенин//С е р а ф и м о в и ч А. С.
Сборник неопубликованных произведений и материалов.— М., 1958.—
С. 313.
4 Серафимович А. В Сормове//Октябрь,— 1928.— № 8.— С. 166—
167.

294

Ю. Прокушев

жизни самим поэтом, решает выпустить полное собрание
его стихотворений. «Известия» в те дни сообщали: «В целях
увековечения памяти Сергея Есенина Государственное
Издательство решило развернуть это (трехтомное.— Ю. П.)
уже находящееся в печати издание в «полное собрание
сочинений» Есенина, включая и прозу. Первый том, в который
входят лирические стихотворения, выйдет в свет в конце
января; второй и третий тома — в течение февраля. Сейчас
же приступлено к составлению четвертого тома...». Это были
знаменитые ныне четыре есенинских томика с березками,
которые в наши дни стали библиографической редкостью.
Писатель Дмитрий Фурманов, участвовавший в подготов­
ке издания «собрания стихотворений» Есенина (в те годы он
работал в Госиздате), записывает после смерти поэта в днев­
нике: «...большое и доброе мы все потеряли. Такой это был
органический, ароматный талант, этот Есенин, вся эта
гамма его простых и мудрых стихов — нет ей равного в том,
что у нас перед глазами» . Он же, Фурманов, в другой своей
записи указывает, что «симпатии к Советской власти»
Есенина особенно сильно видны и проявлены в «Руси совет­
ской», «Возвращении на родину», «Персидских мотивах»,
«Анне Снегиной», однако при этом замечает, что «в его
миросозерцании не сведены концы с концами»1
2. В этих
в основе своей важных и интересных суждениях Фурманова
опять-таки кое-где слышатся отзвуки все той же пресловутой
концепции двадцатых годов, концепции поэта, судьба которо­
го якобы неотделима от прошлой, патриархальной Руси.
Всего лишь попутчиком восставшего народа виделся
Есенин в те годы молодому Александру Фадееву, активно
связанному с Российской ассоциацией пролетарских писа­
телей (РАППом). «Есенин,—подчеркивал он,—был и
остался попутчиком революции». Однако и он отмечал,
что «Есенина по-настоящему волнуют человеческие чувства
и переживания»3.
Владимир Маяковский, в сердце которого в те драмати­
ческие дни рождались строки знаменитого стихотворения
«Сергею Есенину», решительно выступил против панибратски-развязного, по существу обывательского отношения
к памяти поэта со стороны его некоторых «друзей» и «поклон­
1 Фурманов Д. Сергей Есенин: (Из дневника)//Русские писатели
о литературном труде.— Т. 4.— Л., 1956.— С. 708—709.
2 Фурманов Д. Есенин: (Черновой автограф)//Там же,—С. 708.
3 Фадеев А. За Трам и против «трамчванства»//На лит. посту.—
1929.- № 20.- С. 6-8.

Прозрение гения

295

ников»: «Сережа» как литературный факт — не существует.
Есть поэт — Сергей Есенин. О таком просим и говорить».
Маяковский был искренне взволнован судьбой Есенина,
с которым при жизни неоднократно встречался, спорил
на литературных вечерах, полемизировал в стихах, но
особенно потрясла Маяковского смерть Есенина, потрясла
лично, по-человечески:
Вы ушли,
как говорится,

в мир иной...

Пустота...
Летите,
в звезды врезываясь.

Ни тебе аванса,

ни пивной.

Трезвость.
Нет, Есенин,
это

не насмешка.

В горле
горе комом —
не смешок.

Стихотворение «Сергею Есенину» приоткрывает нам
многое и в самом Маяковском и вообще в судьбе большого
художника, жизнь которого чаще всего и неповторимо пре­
красна, и сурово многотрудна.
Природа до краев наполняет «кровью чувств» сердца и
души великих художников слова. Она особенно щедра к ним,
но вместе с тем и беспощадна. Идут годы. Поэт штурмует
одну творческую вершину за другой. Одна за другой они по­
коряются его вдохновению. Но кто знает, чего ему стоит это!
В какой-то момент и поэту грозит «страшнейшая из аморти­
заций — амортизация сердца и души». Можно понять Мая­
ковского, который раздраженно, резко и вместе с тем с такой
открытой душевной болью отвечая на одну из записок о Есе­
нине, говорил: «Мне плевать после смерти на все памятники
и венки: берегите поэтов!»’
Владимир Маяковский вместе с рядом писателей и кри­
тиков (В. Киршоном, П. Орешиным, В. Ермиловым, А. Лу­
начарским, В. Дынник и другими) открыто и публично
выступает против выходящих в то время одна за другой то­
неньких, но ядовито-злых брошюрок А. Крученых: «Черная
тайна Есенина», «Лики Есенина от херувима до хулигана»,
1 Цит. по: Карпов Е. А. С. А. Есенин: Библиографический спра­
вочник.— М., 1972.— С. 70.

296

Ю. Прокушев

«Хулиган Есенин», «Есенин и Москва кабацкая», «Драма
Есенина»,— уже одни названия которых ясно свидетель­
ствуют о нигилистически оголтелой позиции их автора по
отношению к Есенину и его литературному наследию.
А. Крученых бездоказательно нагло писал в своих кни­
жонках, что все творчество Есенина — это путь «...от херу­
вима через хулигана до самоубийцы», что «Есенин, как поэт,
жил и умер в Москве кабацкой. Иной Москвы он не заме­
тил...», и «его психика была глубоко чужда современнос­
ти...», что «Есенин — поэт безнадежности и самоубийства...».
Отсюда как вывод: «...внутренняя жизнь Есенина в послед­
ние годы была только дорогой к смерти».
Маяковский справедливо и метко назвал все эти «изыска­
ния» и «сочинения» А. Крученых «дурно пахнущими кни­
жонками». Имея в виду постоянные, назойливые демагоги­
ческие высказывания А. Крученых о том, что «вся рево­
люция не впору Есенину: не по нему», что «у Есенина всегда
выходило — чем революционнее — тем слабее», Маяковский
с возмущением и явной иронией пишет, что «...Крученых...
обучает Есенина политграмоте так, как будто сам Крученых
всю жизнь провел на каторге, страдая за свободу, и ему боль­
шого труда стоит написать шесть (!) книжечек об Есенине
рукой, с которой еще не стерлась полоса от гремящих кан­
далов»1.
Однако А. Крученых не унимался. Он вновь и вновь воин­
ственно заявлял, что «вредность самого Есенина, его при­
мера и его «идеологии» — вот о чем я писал, пишу и буду,
вероятно, еще писать...» и что «до тех пор, пока наша моло­
дежь не будет окончательно вытрезвлена от «есенинского»
запоя, пока в тугие мозги «есенистов от критики» не про­
никнет сознание глубочайшей общественной вредности тво­
римого ими «чествования» и «обожествления» памяти «ве­
ликого
развратителя
юных
умов» — я
не
могу
сложить пера». Особенно «тревожит» и «огорчает» А. Кру­
ченых то «печальное» обстоятельство, что «обличить самого
Есенина, как родоначальника, и в конце концов, основополож­
ника пресловутой есенинщины, у большинства не хватает
духу». И потому он полностью принимает такие махрово субъ­
ективистские утверждения, будто идейно Есенин представля­
ет самые отрицательные черты русской деревни и так называ­
емого национального характера: мордобой, внутреннюю ве1 Маяковский В. В. Поли. собр. соч.: В 13 т.—М., 1955—1961.—
Т. 12.- С. 97.

Прозрение гения

297

дичайшую недисциплинированность, обожествление самых
отсталых форм общественной жизни вообще.
Пытались, особенно после смерти Есенина, приложить
«свою руку» к наследию поэта и «приблизить» его к себе
троцкисты.
В отличие от тех, кто после смерти Есенина продолжал
еще с большей энергией «осуждать» и «упрекать» поэта во
всех смертных грехах, договариваясь при этом, как мы виде­
ли, до чудовищных крайностей, троцкисты не «упрекали»
поэта, не «прорабатывали», а «сочувствовали» ему, «жале­
ли» как человека, родившегося «не ко времени». Они писали
и говорили о Есенине прежде всего как о «лиричнейшем
поэте», поэте «не от мира сего» и сокрушались, что все мы
«не сумели сохранить» поэта. Вместе с тем попутно, понача­
лу даже как бы мимоходом, без особого нажима, а затем все
настойчивее, троцкисты пытались противопоставить Есенина
его эпохе, отторгнуть поэта от Октябрьской революции, отъ­
единить от главного в его жизни и творчестве, от того, что
в конечном итоге определяет место Есенина в истории совет­
ской литературы, в судьбах его Родины.
Троцкистами утверждалось, что Есенин был якобы несро­
ден революции, что он не поэт революции, что к смерти он —
Есенин — тянулся почти с первых годов творчества. Как
видим, эти суждения троцкистов мало чем отличались от
высказываний о Есенине разного рода сосновских и круче­
ных...
«Новым» в троцкистской «концепции» по сравнению
с другими было рассуждение о якобы фатальной несовмес­
тимости и неизбежном гибельном столкновении «лиричней­
шего поэта» с нелирической, «эпичной» революционной эпо­
хой. Вот почему «короткая жизнь поэта оборвалась катастро­
фой». Утверждение троцкистов о неминуемой гибели такого
поэта, как Есенин, было, конечно же, делом далеко не слу­
чайным. Это был «тонко» рассчитанный ход. Отрицая воз­
можность окончательной победы пролетарской революции
и построения социализма в России без победы революции на
Западе, видя во всем крестьянстве лишь силы, чуждые про­
летарской революции, развернув после смерти В. И. Ленина
атаки на ленинизм, на генеральную линию партии, троцкис­
ты прежде всего, а заодно с ними все «левые» и «правые»
пытались «доказать», что вот и сын крестьянской Руси —:
поэт Сергей Есенин — очень скоро разочаровался в рево­
люции, не веря в ее победу, оказался чужд, «несроден» ре­
волюции и погиб.

298

Ю. Прокушев

И чем решительнее Есенин как поэт и гражданин обра­
щал вместе с крестьянской трудовой Россией свое сердце
к великой правде Ленина, открыто заявляя в стихах, что он
счастлив, ибо в суровое революционное время вместе с Ле­
ниным «одними чувствами» «дышал и жил» («Капитан зем­
ли»), что за ленинское «знамя вольности и светлого труда»
он готов отныне «идти хоть до Ламанша» («Письмо к жен­
щине» ), что он ясно видит, как «имя Ленина шумит, как ветр,
по краю, давая мыслям ход...», что ныне он «полон дум об
индустрийной мощи» его Родины («Стансы») и глубоко
убежден, что будущее не за полевой Русью, а за стальной,
ленинской Россией («Неуютная жидкая лунность...»),—
тем настойчивее троцкисты и все, кто пытался в те годы
посеять ядовитые семена неверия в победу социализма в Рос­
сии, стремились представить Есенина прежде всего поэтом
не новой, Советской России, а певцом Руси уходящей и
«Москвы кабацкой».
Оторвать поэта от важнейших событий его эпохи, проти­
вопоставить его творчество времени и истории, представить
его вне социальных бурь и революционных потрясений, сви­
детелем и очевидцем которых он был,— это значит убить
поэта, убить общественное и национальное звучание его
поэзии, представить его судьбу в злонамеренно искаженном
свете и не только бессовестно обокрасть поэта, но вместе
с ним и нас — его читателей, прежде всего его соотечествен­
ников, кому он отдал весь пламень своей могучей души и
неподкупного сердца.
Хорошо известно: чем ложь и клевета наглей, беспар­
донней, чудовищней, тем она порой оказывается более одур­
манивающей, более живучей.
Отголоски ядовитой крученовской пачкотни, всяких зло­
пыхательских статеек или, наконец, иезуитски «сочувствен­
ных» троцкистских высказываний о Есенине, его судьбе,
граничащих с клеветой на поэта, не говоря уже о других,
более «сдержанных» суждениях о нем, в основе своей также
вульгарно-социологических и крайне субъективных, долгое
время давали о себе знать во многих статьях и работах о Есе­
нине, проникая, к сожалению, и на страницы школьных
учебников, и в солидные монографии, и в авторитетные
энциклопедические издания. Так, в книге Г. А. Медынского
«Религиозные влияния в русской литературе (очерк из исто­
рии русской художественной литературы XIX и XX вв.)»,
вышедшей в Москве в 1933 году, в главе «Уму — респуб­
лика, а сердцу — Китеж-град» (Клюев, Есенин, Клычков),

Прозрение гения

299

автор рассматривает все творчество Есенина прежде всего
как творчество религиозного поэта.
Всего двенадцать строк отводилось Есенину в «Краткой
советской энциклопедии» (М., ОГИЗ, 1948, с. 467). Тенден­
ция та же: «Был имажинистом. В его произведениях («Раду­
ница», «Голубень» и др.) поэтизируется патриархальная
Русь. В поэзии Есенина сильны мотивы ненависти к город­
ской культуре, чувство одиночества, отчаяния, упадочни­
чества («Москва кабацкая», «Исповедь хулигана»). В сти­
хах «Возвращение на родину», «Русь советская» Есенин
пытался осмыслить советскую действительность». Всего
лишь «пытался» (!!!) осмыслить! И ни слова об «Анне Оне­
гиной», «Песни о великом походе», «Письме к женщине»,
«Персидских мотивах», «Балладе о двадцати шести», ни
слова о народности, любви поэта к Родине, о патриотизме и
гражданственности его стихов.
Немногим более — сорок шесть строк — было отведено
Есенину в школьном учебнике «Русская советская лите­
ратура» (М., Учпедгиз, 1952). Но дело даже не столько в
количестве строк, сколько опять в той же пресловутой тен­
денции.
Вот как, по существу, предвзято-односторонне характери­
зуется в учебнике та среда, в которой в годы революции
развивался талант поэта, формировалось его мировоззрение:
«Отсутствие бумаги, приводившее к большой задержке появ­
ления стихов в печати, заставляло и крупных поэтов высту­
пать с чтением стихов на эстрадах, в кафе (например, в
«Стойле Пегаса»). Такое кафе «Бом» рисует в «Хождении по
мукам» А. Толстой: «Здесь собирались поэты всех школ, быв­
шие журналисты, литературные спекулянты, бойкие юноши,
легко и ловко приспособляющиеся к смутному времени, де­
вицы, отравленные скукой и кокаином, мелкие анархисты —
в поисках острых развлечений, обыватели, прельстившиеся
пирожными». В этой обстановке развивалось творчество Сер­
гея Есенина, что не могло не повредить его личной жизни и
творчеству»'.
Сообщив затем скороговоркой, что писал Горький о Есе­
нине как «органе» для поэзии, и указав далее предельно крат­
ко, что лирический дар поэта наиболее полно выразился
«в проникновенном изображении русской природы, в тонкой
любовной лирике», автор учебника основное внимание и
1 Тимофеев Л. И. Русская советская литература.—7-е изд.—М.,
1952.- С. 166.

300

Ю. Прокушев

место отводит вскрытию «ошибок» и «заблуждений» поэта:
«Есенин не сумел противостоять враждебным идеологическим
влияниям, они помешали ему по-настоящему почувствовать
новую жизнь, внушили ему глубоко упадочные настроения.
Этот отрыв от народа крайне тяжело сказался и на жизни и
творчестве Есенина. Безудержное прожигание жизни и про­
славление этого прожигания в стихах создали ту хмельную и
нездоровую славу, которая связана с именем Есенина. Его
стихи замутила больная тема пьяной удали, кабацкого раз­
гула.
Песней хриплой и недужной
Мешал я спать
Стране родной,—

сказал он сам о своих стихах последнего периода. Он изме­
нил самому себе, своему таланту, своей любви к Родине
(«Себе, любимому, чужой я человек»), уйдя в «Москву ка­
бацкую», как назвал он цикл своих наиболее упадочных
стихов» *.
Такие «достоверные» и «исчерпывающие» сведения о ве­
ликом русском поэте Сергее Есенине получали в не столь уж
отдаленные времена наши школьники.
Мы коснулись здесь лишь нескольких печальных и горь­
ких фактов. К великому сожалению, в прошлом их было
куда больше. Можно бы говорить и о других авторах и о
других книгах, читать которые сегодня и больно и стыдно.
Разного рода «дурно пахнущие книжонки» и «романы без
вранья» сбивали порой с толку и тех, кто в 20-х годах
и позднее стремился честно и объективно выяснить истинное
идейно-художественное содержание поэзии Есенина, искрен­
не разобраться в сложной судьбе поэта, решительно
отделить его поэзию от пресловутой «есенинщины».
*

*

*

Еще в работах, опубликованных в пятидесятых годах,
нами была отмечена очевидная научная несостоятельность
подобных вульгарно-социологических суждений о Есенине,
особенно об отношении поэта к Октябрьской революции;
обращено внимание на историческую неправомерность по­
лярно-категорического противопоставления творческой и
1 Тимофеев Л. И. Русская советская литература.—С. 167. Все
сказанное о Есенине в этом издании учебника было повторено почти
дословно в 8, 9, 10-м изданиях 1953—1955 гг.

Прозрение гения

301

гражданской позиции Есенина и Маяковского в годы рево­
люции и показано, что Маяковский, Блок, Есенин, с их яркой
художественной индивидуальностью, сказали каждый свое
вдохновенное слово о революции1, что каждому из трех
поэтов был ненавистен повергнутый революцией в прах ста­
рый порядок. При всем идейно-художественном своеобразии
их произведений о революции они были едины в главном:
в неподдельной тревоге за судьбы восставшей России и не­
нависти к ее врагам12.
Зовущие зори Октября озарили есенинскую поэзию но­
вым светом. Есенин был одним из тех русских писателей,
которые с первых дней Октября открыто встали на сторону
восставшего народа3.
Судьба Родины, народа, особенно многомиллионной мас­
сы русского крестьянства в бурную революционную эпоху —
вот что волнует поэта, вот что прежде всего определяет
идейно-художественное своеобразие, сильные и слабые сто­
роны стихотворений и поэм Есенина, написанных им в
1917—1918 годах45
. В дальнейшем от утопического «мужиц­
кого рая» на земле в «Инонии» Есенин пришел в «Анне
Снегиной» к реалистическому изображению сложного пути
русского крестьянина в революции, сумел создать яркие
драматические характеры .
Эти положения и идеи, выдвинутые и разработанные на­
ми в пятидесятых годах, в дальнейшем, в шестидесятых —
семидесятых годах, получили одобрение и поддержку многих
писателей, критиков, литературоведов. «Для всякого, про­
читавшего книгу Прокушена,— писал в «Литературной га­
зете» В. О. Перцов,— становится ясно, что у Есенина свой
угол в том «треугольнике», который составляет основу рус­
ской поэзии Октябрьской революции: Блок — Маяковский —
Есенин»6.
О том же в своем «Слове о Есенине» говорит поэт Василий
Федоров: «Сергей Есенин как поэт не мог не родиться. Без
1 См.: Прокушев 10. Поэзия Великого Октября//40 лет Великой
Октябрьской социалистической революции.— Кн. II — М., 1957.— С. 390—
446.
2 См.: Прокушев 10. Родина и революция в творчестве Есенина//
Лит. Рязань.— 1957.— Кн. 2.— С. 257—288; Он же. Поэт и революция//
Приокская правда,— 1957.— 15 сент.— С. 2—3.
3 См.: Прокушев Ю. Родина и революция в творчестве Есенина.—
С. 273.
4 См. там же.
5 См;: Прокушев Ю. Сергей Есенин,— М., 1958.— С. 28.
6 Перцов В. О. Путь поэта,—Лит. газ.— 1972.— 28 июля — С. 5.

302

Ю. Прокушев

него наше представление о времени революции было бы да­
леко не полным. Он, как и Маяковский, пришел в поэзию не
по капризу тщеславия, а был мобилизован и призван Рево­
люцией»
Однако старые концепции оказываются порой еще живу­
чими. Так, сравнительно недавно автор одной из книг о Есе­
нине, в которой предпринята попытка пересмотреть ряд важ­
нейших датировок произведений поэта, разбирается стиль,
язык его стихов, вводится новый биографический материал,
сделал прямо-таки сенсационное «открытие», заявив, что
поэт... участвовал в монархическом заговоре в Царском Селе
в декабре 1917 года. Правда, вскоре после выхода книги
автор ее публично, в письме в редакцию журнала «Вопросы
литературы» заявил, что он считает «своей ошибкой исполь­
зование этого документа в первой своей книге. Именно поэто­
му,— указывал он далее,— я снял вопрос о присяге и связан­
ные с ней высказывания во всех последующих работах о
Есенине, а также в монографии «Сергей Есенин», которая
готовится мною к печати»*
2.
Опубликовано это письмо было не случайно. За «клятвен­
ное обещание на верность царю», якобы свидетельствующее
о близости поэта к «царистским, клерикально-монархическим
кругам», автор книги ошибочно принял текст обыкновенной
солдатской воинской присяги, к которой солдат-санитар Есе­
нин был приведен еще до революции3. Однако, сняв «доку­
мент» о «клятвенном обещании», П. Юшин в своей новой
книге «Сергей Есенин»4 по-прежнему ведет разговор о
«царистских настроениях» поэта накануне и в первые годы
революции. При этом он решительно противопоставляет Есе­
нина не только Маяковскому, Бедному, Серафимовичу, кото­
рые «как свою встретили революцию»5, но и А. Блоку,
В. Брюсову, А. Белому, которые «приветствовали ее, хотя и
по-разному»6. По его мнению, даже «клюевская революция
определенней есенинской»7. Как видим, под сомнение берется
‘Федоров В. Слово о Есенине//Сергей Есенин: (Исследования,
мемуары, выступления): Юбил. сб./Под общ. ред. Ю. Л. Прокушева,— М.,
1967.- С. 201.
2 Юшин П. Ф. Письмо в редакцию//Вонр. литературы.— 1969.—
№ 3.- С. 256.
3 Подробней об этом см.: Вдовин В. Документы следует анализировать//Вопр. литературы,— 1967.— № 7,— С. 188—195.
4 Юшин П. Ф. Сергей Есенин.— М., 1969.
5 Там же,- С. 218.
6 Там же.
7 Там же.— С. 224.

Прозрение гения

303

главное: гражданская позиция Есенина в годы революции,
отношение поэта к Великому Октябрю.
Подобные рецидивы старых концепций двадцатых годов
не случайны.
Долгое время вопрос о месте в истории советской лите­
ратуры Блока и, еще в большей степени, Есенина оставался,
по сути дела, открытым. Примечательно в этом плане сви­
детельство одного из знатоков истории советской литературы,
доктора филологических наук В. О. Перцова, который в
1954 году, накануне II съезда советских писателей, справед­
ливо отмечал: «В 1955 году исполняется тридцать лет со
дня смерти Есенина... с лучшим в нем читатель не расстает­
ся, помнит, любит, с болью вспоминает о трагедии Есенина,
хотя, может быть, и не все понимает в ней. Так почему же нет
до сих пор в нашей критике определенной точки зрения на
место Есенина в истории советской литературы? (выделено
мной.— Ю. П.)
Я к вам приду
в коммунистическое далеко

не так,

как песенно-есененный провитязь...

«Не так» — верно! Но почему же в нашей критике нет
ответа: как? Как приходит в «коммунистическое далеко»
Есенин?»1
Что затрудняло, что мешало нашей критике ответить в те
годы на этот вопрос, решительно отбросив старые представ­
ления и «концепции», возникшие при жизни Есенина и весь­
ма основательно «закреплённые» после смерти поэта вульгар­
но-социологической критикой в сознании читателей и литера­
турной общественности?
Методологически, в теоретическом плане, литературная
наука и критика последних десятилетий была подготовлена
к научному рассмотрению и решению подобных исследова­
тельских проблем. К этому времени были успешно преодоле­
ны различного рода субъективистские, мелкобуржуазные,
вульгарно-социологические и иные суждения и концепции,
возникавшие в пору становления советской литературы и
формирования литературной критики социалистического реа­
лизма. Многое было сделано для глубокого научного осмы­
сления и освещения важнейших этапов развития советской
1 Перцов В. О. Писатель и новая действительность,— М., 1958.—
С. 11.

304

Ю. Пр оку шее

литературы, творчества крупнейших писателей, для подлинно
ленинского отношения к классическому наследию.
Что касается Есенина, то трудности, и притом во многом
объективные, состояли в ином. Долгое время жизнь и твор­
чество поэта, его богатейшее литературное наследие находи­
лись практически вне поля зрения нашей критики и литера­
туроведения. Не было ни научной биографии поэта, ни
летописи жизни Есенина, ни монографических исследований
его творчества; текстологическая работа по подготовке науч­
ного собрания сочинений поэта не велась, выходили лишь
изредка небольшие сборники его стихов. Совершенно неизу­
ченным оставалось рукописное наследие поэта. Многие авто­
графы Есенина, особенно его ранних стихов и писем, были
неизвестны. Их предстояло еще разыскать и опубликовать.
Достаточно сказать, что до середины пятидесятых годов не
были введены в нашу литературоведческую науку такие ныне
широко известные автографы Есенина, как письмо поэта
Максиму Горькому, статьи Есенина о Брюсове, о сборнике
пролетарских писателей, «Предисловие» поэта к сборнику
стихов 1924 года, заметки Есенина о Глебе Успенском,
рукопись киносценария «Зовущие зори», автографы стихо­
творений Есенина «Ночь» («Тихо дремлет река...»), «Кап­
ли», «У могилы», «Поэт», «Форма», письма к другу юности
Григорию Панфилову и Галине Бениславской, письма из
Европы и Америки, ряд кратких автобиографических заме­
ток Есенина1.
В течение длительного времени в печати появлялись, да
и то крайне редко, лишь отдельные статьи и заметки о Есени­
не, чаще всего носящие информационный характер. Были
1 Все эти автографы и ряд других рукописей Есенина, а также неиз­
вестные ранее материалы, касающиеся жизни и творчества поэта, были
открыты и разысканы нами в государственных и личных архивах Москвы,
Ленинграда, Баку, Тбилиси, Вологды, Калинина, на родине поэта —
в Рязани и Константинове и опубликованы впервые в работах о Есенине
в 1955 г. и в последующие годы (см.: Прокушев Ю. Сергей Есенин:
(Литературные заметки и публикации новых материалов) //Лит. Рязань.—;
1955.— Кн. 1.— С. 312—345; Новое о Сергее Есенине//День поэзии.—
М., 1956.—С. 118—124; Родина и революция в творчестве Есенина//Лцт.,
Рязань.— 1957,— Кн. 2.— С. 257—288; Юношеские годы Сергея Есенина//
Огонек,- 1957,-№ 2.-С. 26-28; Сергей Есенин,—М., 1958.- С. 40;
Сергей Есенин: (Поиски, находки).— М., 1968.— С. 47.— (Б-ка «Огонек»);
Новое о Есенине//День поэзии.— М., 1962.— С. 278—282; Есенин в типогра­
фии Сыти на //Огонек. — 1963.— № 22.— С. 12—14; Десять автографов
поэта//День поэзии.— М., 1965.— С. 238—243; Есенин, каким он был//
Огонек.— 1965.— № 40.— С. 8—9 и др.).

Прозрение гения

305

годы, когда в литературоведческих трудах и периодической
печати о поэте, его творчестве фактически не говорилось ни
слова1.
С 1930 по 1954 год (практически за четверть века!) появи­
лось лишь несколько есенинских публикаций12, напечатаны
две заметки о работе Есенина над стихами3, два мемуарных
материала4, заметка о родине поэта — селе Константинове5.
За эти. же двадцать пять лет было опубликовано немногим
более десяти газетных и журнальных статей о поэзии Есе­
нина, включая три вступительные статьи к сборникам избран­
ных стихов Есенина, которые вышли в 1934, 1940 и 1953 годах.
К выступлениям в печати, в которых была предпринята
попытка отказаться от старых — вульгарно-социологиче ­
ских — оценок творчества Есенина и выявить объективное
содержание его поэзии, следует отнести статьи Ал. Дымшица (1940 г.)6, Б. Бурсова (1940 г.)7, С. Павлова (1940 г.)8,
В. Перцова (1945 г.)9, К. Зелинского (1953 г.)10.
Есенин прожил яркую, короткую, как мгновенье, жизнь.
Всего тридцать лет! Более половины из них он провел на
родине, в рязанском крае. Здесь — глубинные корни народ­
ности и реализма поэзии Есенина, истоки демократизма и
гражданственности его творчества.
Есенину было девятнадцать лет, когда он впервые появил­
ся в Петрограде. И почти необъяснимо, что три десятилетия
после смерти поэта оставался совершенно неосвещенным, не­
изученным ранний период его жизни и творчества: годы его
детства и юности в родном селе Константинове, пребывание
1 См.: Карпов Е. С. А. Есенин: Библиографический справочник.—
С. 102-108.
2 См.: Из неопубликованного литературного наследства Есенина//
Огонек.- 1945.- № 43.- С. 7.
3 См.: Так писал Есенин//Смена.— 1945.—№ 23—24.—С. 2; Толстая-Есенипа С. А. Восемь строк//Смена.— 1946.—№ 3—4.—С. 13.
4 См.: Эрлих В. Право на песнь,— Л., 1930.— С. 105; Р ождественский Вс. Сергей Есенин//Звезда.— 1946.—№ 1,—С. 98—113.
5 См.: Скороходов А. На родине Сергея Есенина//Сталинское
знамя,— 1945.— 29 дек.
8 См.: Дымшиц Ал. Сергей Есенин: Вступ. статья//Е с е н и н С.
Стихотворения.— М., 1940.— С. 3—52.— («Б-ка поэта. Малая серия»).
7 См.: Курсов Б. С. Есенин: Стихотворения//Лит. современник.—
1940.- С. 26-30.
8 См.: Павлов С. С. Есенин: Стихотворения//Лит. обозрение.—
1940.- № И.- С. 26-30.
9 См.: Перцов В. Сергей Есенин//Лит. газ.— 1945.— 20 окт.
10 См.: Зелинский К. Сергей Есенин//Е с е и и н С. Стихотворе­
ния.—2-е изд.— Л., 1953.— С-J5 —52.— («Б-ка поэта. Малая серия»).

306

Ю. Прокушев

и учеба в Спас-Клепиках, работа в типографии Сытина,
учеба в университете Шанявского, участие в Суриковском
кружке, связь с революционным движением рабочих1.
Все сказанное выше позволяет нам сегодня лучше понять
и представить себе, почему долгие годы оставалось так много
«белых пятен» на поэтическом есенинском материке; почему
еще в середине пятидесятых годов вопрос о месте Есенина
в истории советской литературы оставался открытыми поче­
му к этому времени в нашей критике и литературоведении не
были глубоко исследованы такие важнейшие проблемы, как
поэт и Октябрьская революция, художественный метод Есе­
нина, характерные черты народности, реализма его стихов,
особенности поэтики, гуманизм, гражданственность, мировое
значение Есенина.
В результате многолетнего изучения литературного насле­
дия Есенина, его жизни и творчества эти и ряд других
проблем были разработаны и освещены нами в монографи­
ческих исследованиях, книгах и статьях, опубликованных в
1955-1977 годах12.
В этих работах получает свое дальнейшее развитие и мно­
1 Впервые в литературе о Есенине этот период жизни поэта получил
освещение в работах, опубликованных в 1955—1965 гг. (см.: Проку­
шев Ю. Сергей Есенин: (Литературные заметки и публикация новых
материалов)//Лит. Рязань,— 1955.— Кн. 1,— С. 312—345; Юношеские годы
Сергея Есенина//Огонек.— 1957.— № 2.— С. 26—28; Сергей Есенин.— М.,
I960.— С. 47.— (Б-ка «Огонек»); Юность Есенина.— М., 1963.— С. 191
и др).
2 Кроме наших работ, указанных выше, см. также: Поэзия С. Есенина
в наши дни: (Актуальные проблемы есениноведения)//Сергей Есенин:
(Исследования, мемуары, выступления): Юбил. сборник/Под общ. ред.
Ю. Л. Прокушена.— М., 1967.— С. 19—28; Поэтическое сердце России//
Есенин и русская поэзия/Отв. ред. чл.-корр. АН СССР В. Г. Базанов,— Л.,
1967.— С. 19—28; Сергей Есенин в 1918 г.//Прометей,— М., 1967.—
С. 313—319; Сергей Есенин: (Поиски, находки).—М., 1968. — С. 47.—
(Б-ка «Огонек»); .Россия — моя поэзия//Известия.— 1970.— № 40.—
2 окт.; Дело для меня очень важное...//Огонек.— 1970.— № 40.— С. 24—25;
Сергей Есенин.— М., 1971.— С. 190; Время Есенина//Москва. — 1973.—
№ 4; Сергей Есенин: Поэт. Человек.— М., 1973.— С. 236; Есенин, каким
он был.— М., 1973.— (Б-ка «Огонек»); Есенин в Баку//Огонек.— 1973.—
№ 52; Подвиг Пушкина,— М., 1974; Сергей Есенин: Образ. Стихи. Эпоха,—
М., 1975.— С. 325; Судьба поэта.— М., 1976; Вечный образ.— М., 1977; Даль
памяти народной,— М., 1978.— С. 272; Сергей Есенин: Образ. Стихи.
Эпоха,— 2-е изд., доп.— М., 1979.— С. 382; Мир художника.— М., 1980.—
С. 206; Последний адресат Есенина//Москва.— 1980. — № 10.— С. 200—212;
Колыбель поэзии.—М., 1983.— С. 174; Проза поэта//Мол. гвардия.—
1983.—№ 12.—С. 245 — 264; Гримасы старого мира//Москва,— 1984.—
№ 2.- С. 176-182 и др.

Прозрение гения

307

гостороннее исследование выдвинутая нами в середине пяти­
десятых годов концепция Есенина — великого советского
русского национальногопоэта, открыто вставшего в 1917 го­
ду «на сторону Октября»; поэта, который в двадцатые годы
вместе с Маяковским, Блоком, Демьяном Бедным выступил
как один из основоположников советской поэзии, зачинателей
литературы социалистического реализма. Этим прежде всего
определяется место Есенина в истории советской литературы,
в сегодняшней действительности; этим определяется вклад
Есенина в мировую поэзию XX века.
Впервые в основных чертах эта концепция была изложена
мной в публичной лекции «Творчество Сергея Есенина», ко­
торую я прочитал в октябре 1955 года на родине поэта —
в Рязани.
Это был, по существу, и первый за предшествующие три­
дцать лет литературный вечер на рязанской земле, посвящен­
ный светлой памяти поэта. После лекции с исполнением про­
изведений Есенина выступил артист Николай Федорович
Першин.
Память бережно хранит все, что связано с этим вечером:
и неброскую черно-белую афишу, приглашающую почитате­
лей есенинского таланта в связи с шестидесятилетием со дня
рождения поэта, и взволнованную толпу людей у входа в лек­
торий — тех очень многих рязанцев, кому не хватило биле­
тов (хотя выступления о Есенине в тот день повторялись
дважды), и переполненный еще до начала зал. Ни одного
свободного места. Всюду люди: и вдоль стен, и в проходах,
и в дверях.
Но особенно памятна тишина. Казалось, зал замер, затаил
дыхание. И так почти в течение всего вечера — звенящая
в ушах тишина, настороженная, напряженная, озаренная.
Я никогда не забуду этого пытливого, думающего, притихше­
го зала. Не забуду, как по окончании вечера тишина букваль­
но раскололась от грома аплодисментов и радостных при­
ветствий, которые в те прекрасные светлые минуты были
обращены к великому поэту России, к его стихам, пронизан­
ным сыновней любовью и гражданской верностью матери
Родине.
Сколько раз после этого довелось мне за прошедшие три
дцать лет выступать на литературных вечерах, встречах,
научных конференциях, посвященных Есенину: в Москве и
Ленинграде, Баку и Киеве, Тбилиси и Иркутске, Калинине и
Орле, Воронеже и Брянске, Вологде и Туле и вновь в Рязани;
читать лекции, дискутировать со студентами и преподавате­

308

Ю. Прокушев

лями многих наших вузов, а также выступать в аудиториях
Варшавского, Ягелонского, Пражского, Римского универ­
ситетов. Многое в этих встречах памятно, многое дорого и
сегодня. Но тот первый, после многолетнего молчания, пуб­
личный разговор о творчестве Есенина в Рязани 9 октября
1955 года, та первая, незабываемая и волнующая встреча
«лицом к лицу» с земляками поэта сохранятся в памяти на­
всегда.
Ныне, когда миллионными тиражами вышли трехтомные
и пятитомные собрания стихотворений Сергея Есенина, когда
издаются десятки однотомников поэта, когда опубликованы
сотни статей и ряд. содержательных книг о его творчестве,
когда и в школьных и вузовских программах и учебных пла­
нах Есенин прочно занял подобающее ему место, когда со­
зданы кинофильмы и телепередачи о поэте, его жизни, когда
написаны сотни музыкальных произведений на стихи Есе­
нина, когда произведения самого поэта, романсы и песни
современных композиторов на стихи Есенина почти ежеднев­
но звучат по радио, телевидению, с эстрады, когда в селе
Константинове — родине поэта есть и мемориальный, и лите­
ратурный музеи, когда уже вышли последние тома нового
шеститомного собрания сочинений поэта, многим, вероятно,
будет трудно, да и просто почти невозможно представить, что
переживали тогда и чувствовали все мы — участники того
первого, конечно же, очень скромного по нынешним масшта­
бам есенинского вечера, состоявшегося более тридцати лет
назад в небольшом зале рязанского городского лектория.
Именно тогда не только на родине Есенина, в Рязани, ио
и в Москве прошли впервые за долгие годы есенинские ли­
тературные вечера. Они состоялись 3 октября в Государствен­
ном Литературном музее и 6 октября в Большом зале Поли­
технического музея — там, где когда-то выступали Маяков­
ский, Блок, Есенин.
Попасть на эти вечера было почти невозможно. В них
приняли участие известные, советские поэты: Степан Щипачев, Сергей Васильев, Александр Яшин, Сергей Смирнов,
современники Есенина — писатель Лев Никулин, журналист
Петр Чагин, поэт Василий Казни, литературовед К. Л. Зе­
линский. С воспоминаниями о своем брате в Литературном
музее выступила сестра поэта Александра Александровна
Есенина. Зал стоя, взволнованно и радостно приветствовал
ее долгими, бурными аплодисментами. Тогда же, на вечере
в Литературном музее, произнес свое памятное, окрыленное
слово о Есенине большой друг советской литературы, извест­

Прозрение гения

309

ный прогрессивный турецкий поэт Назым Хикмет. Говорил
он по-русски, говорил от души, от сердца. Хорошо помню эту
речь Хикмета, в конце ‘которой он сказал, что надеется и
убежден, что «мы соберемся еще в Колонном зале».
Прошло не так уж много времени, и это пожелание сбы­
лось. Торжественное заседание, посвященное 70-летию со
дня рождения Есенина, проходило, как известно, именно
в Колонном зале Дома союзов!
Тогда же, в 1955 году, в дни шестидесятилетия Есенина,
когда не только в Москве и Рязани, но и в других городах
прошли литературные вечера, посвященные памяти поэта,
пробудился исследовательский интерес к творчеству Есени­
на. Активизация его способствовала подготовке в Гослитиз­
дате пятитомного Собрания сочинений Сергея Есенина.
В конце пятидесятых и, особенно, в шестидесятые годы
публикуется ряд содержательных статей и исследований о
поэте, выходят отдельные книги, посвященные его творче­
ству. Прежде всего здесь следует назвать имена таких лите­
ратуроведов и критиков, как К. Зелинский, Е. Наумов,
А. Дымшиц, А. Куланич, А. Жаворонков, В. Перцов, С. Кошечкин, А. Хомчук. Они в эти годы одними из первых обра­
тились к наследию Есенина.
Значительно активизируется и усиливается изучение
жизни, творчества Есенина в семидесятые годы. В Ленин­
граде и Рязани проводятся научные конференции, посвящен­
ные Есенину. Расширяется круг литературоведов и крити­
ков, которые исследуют творчество поэта, его жизнь (В. Коржан, В. Базанов, А. Марченко, П. Юшин, В. Вдовин, П. Вы­
ходцев, И. Машбиц-Веров, Е. Галкина-Федорук, А. Ло­
ман и другие).
В дни 80-летия Есенина, в 1975 году, во многих высших
учебных и научных заведениях страны состоялись обсужде­
ния, конференции, дискуссии, посвященные изучению лите­
ратурного наследия поэта, его жизни, творчества, вечера,
посвященные поэту,— в школах, домах культуры и клубах.
Всесоюзная научная конференция прошла в дни юбилея
Есенина в Московском Государственном университете. В ней
приняли участие ученые многих городов и районов нашей
страны, а также зарубежные исследователи творчества поэта.
Об огромной заботе, об огромном внимании к увековече­
нию памяти великого советского поэта Сергея Есенина со
стороны нашего государства, Коммунистической партии ярко
свидетельствуют и такие факты, как открытие в 1965 году
Государственного мемориального, а затем и литературного

310

10. Прокушев

музея Сергея Есенина на его родине — в селе Константи­
нове,— установление и открытие в дни 80-летия Есенина в
г. Рязани памятника великому поэту России, автором кото­
рого является выдающийся советский скульптор А. П. Ки­
бальников. Тогда же, в дни 80-летия поэта, на азербайджан­
ской земле, в Мардакянах, где создавались знаменитые
«Персидские мотивы», был открыт литературный музей Сер­
гея Есенина. Наконец, стал традиционным и поистине народ­
ным есенинский праздник поэзии в Константинове, дополнив
собою всемирно известный пушкинский праздник в Михай­
ловском и Болдине, лермонтовский — в Тарханах, некрасов­
ских — в Карабихе, блоковский — в Шахматове. Эти ежегод­
ные праздники — одно из самых волнующих проявлений
всенародной, всесветной любви к великим поэтам земли
русской. Сделано многое, впереди новые дела, новые заботы
по изучению богатейшего творческого наследия и увековече­
нию памяти Сергея Есенина, мировое значение которого,
как поэта, рожденного эпохой Великого Октября, в наши дни
становится все очевиднее, все зримее.

*

*

*

Дать объективную оценку творчества писателя, отноше­
ния его к революционным событиям эпохи — это значит
прежде всего ответить на вопрос вопросов: насколько этот
писатель художественно глубоко исследовал окружающий
его мир, насколько ярко и полно раскрыл в своих произведе­
ниях характерные черты революционной действительности.
Время Есенина — время крутых поворотов в истории
России. Оно «помечено» и революционными баррикадами
пятого года, и ленской грозой двенадцатого года, и пожаром
мировой войны, и крушением самодержавия в февральские
дни семнадцатого года, и октябрьским залпом «Авроры».
Мужественная, самозабвенная любовь к Родине, кровная
связь с народной жизнью помогали Есенину — поэту и граж­
данину — находить свой путь к большой правде века.
Есенин не только прекрасно знал жизнь крестьянской
России, он был сыном этой России, болел ее болями, радовал­
ся ее радостям, всем сердцем и умом он был с крестьянской,
демократической Русью в эпоху крушения старого, буржуаз­
ного мира и рождения нового, революционного.

Истоки

Нет поэта без родины.
Сергей Есенин

К вершинам поэзии Сергей
Есенин поднялся из глубин народной жизни. «Рязанские
поля, где мужики косили, где сеяли свой хлеб», были
страной его детства.
Мир народно-поэтических образов окружал его с первых
дней жизни:
Родился я с песнями в травном одеяле.
Зори меня вешние в радугу свивали.
Вырос я до зрелости, внук купальской ночи,
Сутемень колдовная счастье мне пророчит1.

И костер зари, и плеск волны, и серебристая луна, и ше­
лест тростника, и необъятная небесная синь, и голубая гладь
озер — вся красота родного края с годами отлилась в стихи,
полные народной любви к русской земле:
О Русь — малиновое поле
И синь, упавшая в реку,—
Люблю до радости и боли
Твою озерную тоску.

В сердце Есенина с юных лет запали грустные и раздоль­
ные песни России, ее светлая печаль и молодецкая удаль,
бунтарский разниский дух и кандальный сибирский звон,
церковный благовест и умиротворенная сельская тишина,
веселый девичий смех в лугах и горе седых матерей, потеряв­
ших сыновей на войне.
1 Все произведения и письма С. Есенина цит. по изд.: Есенин С.
бобр, соч.: В 6 т,— М.: Худож. лит., 1977—1980.

312

Ю. Прек у шее

От проникновенных стихов о стране «березового ситца»,
шири ее степных раздолий, шуме зеленых дубрав до тревож­
ных стихов-раздумий о судьбах России в «суровые грозные
годы» — каждый есенинский образ, каждая есенинская стро­
ка согреты чувством безграничной любви к Родине:
Но более всего
Любовь к родному краю
Меня томила,
Мучила и жгла.

Село Константиново — родина Сергея Есенина—при­
вольно раскинулось по правому высокому холмистому берегу
Оки. Как и во времена поэта, здесь
Одна, как прежняя, белеется гора,
Да у горы
Высокий серый камень.

Отсюда открывается необъятный простор заливных лугов,
поблескивающая гладь луговых озер и Старицы, затерявшей­
ся в камышовых зарослях; убегающие вдаль перелески, а у
самого горизонта — дымка лесов Мещеры.
Синее небо, цветная дуга,
Тихо степные бегут берега,
Тянется дым, у малиновых сел
Свадьба ворон облегла частокол.
Снова я вижу знакомый обрыв
С красною глиной и сучьями ив,
Грезит над озером рыжий овес,
Пахнет ромашкой и медом от ос.

Много повидали на своем веку эти «малиновые» рязан­
ские села. В глубокое прошлое уходит их история. Далекие
предки сегодняшних старожилов этих сел — «соколы-дружники» Евпатия Коловрата — стояли насмерть, защищая
рязанскую землю от вражеских полчищ Батыя. А спустя
столетия, когда ураган крестьянских восстаний Разина и
Пугачева потряс до основания трон российских самодержцев,
многие холопы рязанских князей, крепостные крестьяне, не
желая гнуть спину на своих господ, бежали на Дон и Волгу и
становились под знамена крестьянской вольницы. И не
случайно с некоторыми героями этих легендарных времен
встречаемся мы в юношеских произведениях Есенина —
«Сказание о Евпатии Коловрате...» и «Ус». Да и само Кон­
стантиново — одно из старейших рязанских Приокских сел.
Упоминания о Кузьминской волости и родном селе поэта

Прозрение, гения

313

можно встретить в старинных документах, относящихся к
истории Рязанского края XVI—XVII веков.
В начале XVII века село Константиново было вотчиной
родовитого боярина Василия Петровича Морозова. Позднее
судьбами константиновских крестьян распоряжались двое
крепостников-помещиков — княгиня Кропоткина и Ол­
суфьев, владевшие в Кузьминской волости лучшими земель­
ными угодьями. Потом константиновские пастбища и барскую
усадьбу в селе прибрал к рукам новый «хозяин», небезызве­
стный в те времена Кулаков, державший на Хитровом рынке
ночлежные дома и трактиры, так выразительно описанные
Гиляровским в его книгах о Москве.
Господский дом вместе с прилегающим к нему старинным
парком Кулаков передал своей дочери — Л. И. Кашиной,
которая владела константиновской землей до революции.
«В нашем Константинове,— рассказывает сестра поэта
Александра Александровна,— не было ничего примечатель­
ного. Это было тихое, чистое, утопающее в садах село. Внизу,
у склона горы, на которой расположено старое кладбище,
был высокий бревенчатый забор, вдоль которого были рас­
сажены ветлы. Это забор, тянувшийся почти до самой реки,
огораживавший чуть ли не одну треть всего константинов­
ского подгорья, отделял участок, принадлежавший помещице
Л. II. Кашиной... На противоположной стороне села выстрои­
лись в ряд ничем не примечательные, обыкновенные крес­
тьянские избы, за дворами тянулись узкие длинные полоски
приусадебных огородов или садов»1.
Как и во всем малоземельном, бедном рязанском крае,
константиновские мужики в большинстве своем имели жал­
кие, крохотные наделы земли. «Земля на полях не одинакова
по своему плодородию, поэтому каждое поле делится на тричетыре части, и в каждой из них семья получает свою «долю».
Доли эти так малы,— вспоминает сестра поэта,— что изме­
ряются ступней или лаптем. Из-за недостатка земли и малоурожайности суглинистой почвы крестьяне наши, чтобы про­
кормить семью, вынуждены были искать дополнительных
заработков»12. Нужда гнала людей в город. Отрывались от
земли и константиновцы, иные с малолетства уходили «в уче­
ники», иные всю жизнь занимались отхожими промыслами.
Только некоторым удавалось на время «выбиться в люди»:
овладеть каким-нибудь мастерством, стать во главе ватаги
1 Есенина А. А. Это все мне родное и близкое.../Мол. гвардия.—
I960.- № 7,- С. 208.
2 Там же.- С. 211.

314

Ю. Прокушев

плотогонов, плотницкой артели или, скопив «деньгу», искать
торговой удачи. Но и тех, кто скопил «деньгу», проглатывали
более крупные торговые акулы. Нелегким трудом доставался
в царской России хлеб мастеровому человеку.
По-своему через все эти тернии деревенской жизни про­
шли поколения за поколением Есенины и Титовы (родные
по матери поэта) — потомственные константиновцы.
Здесь крестьянствовали прадеды поэта, «выбивались в
люди» деды, здесь вырос его отец, провела свою нелегкую
жизнь его мать; в Константинове отшумело деревенское
детство будущего поэта.
«У меня отец — крестьянин, ну а я — крестьянский
сын»
не без гордости писал поэт в 1925 году. О своих родо­
вых крестьянских корнях Есенин с достоинством говорит
в автобиографиях. «Я сын крестьянина»,— читаем мы в нача­
ле автобиографии, написанной им в 1922 году. «Сын крестья­
нина Рязанской губ.»,— сообщает поэт о себе в незавершен­
ной автобиографии, относящейся к 1923 году. «Я родился,—
писал Есенин в 1924 году в автобиографии, — в 1895 году
21 сентября*2 в селе Константинове Кузьминской волости
Рязанской губ. и Рязанского уез. Отец мой крестьянин Алек­
сандр Никитич Есенин, мать Татьяна Федоровна. Детство
провел у деда и бабки по матери в другой части села, которое
паз. Матово».
В этой и других автобиографиях, в своих письмах и стихах
Есенин никогда не говорит, почему его детство прошло в доме
деда. В автобиографии «О себе» он лишь уточняет время,
с которого он находился в доме своего деда — Федора Анд­
реевича Титова. «С двух лет,— пишет поэт,— был отдан на
воспитание довольно зажиточному деду по матери, у которого
было трое взрослых неженатых сыновей...»
* Тема «крестьянского сына» неоднократно возникает в стихах Есенина
разных лет (см., например, «Матушка в Купальницу по лесу ходила...»,
«Русь», «Я — пастух; мои палаты...», «О Русь, взмахни крылами...»,
«Отчарь», «Я последний поэт деревни...», «Исповедь хулигана», «Возвра­
щение на родину», «Мой путь» и др.). В них есть одна общая черта —
гордость поэта своей крестьянской родословной, кровной связью с мужицкой
Россией.
2 Сохранилась «Выпись из метрической книги... о родившихся за
1895-й год» Казанской церкви села Константинова, выданная Есенину
«для доставления в учебное заведение, для поступления», где в графе
«День рождения» проставлена дата «Сентябрь, 21», а в графе «Звание, имя,
отчество и фамилия родителей и какого вероисповедания» указывалось:
«Села Константинова крестьянин Александр Никитич Есенин и законная
жена его Татьяна Федоровна. Оба православного вероисповедания» (Цент­
ральный государственный архив литературы и искусства СССР, в даль­
нейшем ЦГАЛИ, ф. 190, on. 1, ед. хр. 1).

Прозрение гения

315

Естественно, встает вопрос: как же прошли самые ранние
годы жизни будущего поэта и почему он провел детство без
матери и отца?
Когда-то на месте крестьянской избы, что стоит на усадьбе
Есениных в Константинове, возвышался на пригорке ветхий
двухэтажный дом, построенный дедом поэта — Никитой
Осиповичем Есениным. «В молодости,— рассказывает Екате­
рина Александровна,— наш дедушка Никита Осипович
Есенин собирался пойти в монйхи, но до 28 лет никак не мог
собраться, а в 28 лет женился на 16-летней девушке. За это
намерение в селе прозвали его «монах», а бабушку, его моло­
дую жену,— «монашка». С тех пор все поколение нашего
дома носило прозвище «монахи» и «монашки»... После раз­
дела со своими братьями1 дедушка купил небольшой клочок
земли и построил себе двухэтажный дом. Вся усадьба дедуш­
ки заключалась под домом...»1
2.
Судя по всему, Никита Осипович Есенин был человек не­
заурядный (владел для того времени довольно прилично
грамотой, часто «сочинял» односельчанам разного рода про­
шения), «много лет он был сельским старостой... и пользо­
вался в селе большим уважением, как трезвый и умный чело­
век»3. Не получив по разделу с братьями земли, Никита
Осипович решает попытать счастья в другом деле и откры­
вает мелочную лавочку, помещавшуюся в первом этаже его
дома. В 1887 году, сорока лет, он умирает, оставив свою
жену — бабушку поэта — Аграфену Панкратьевну с шестью
малыми детьми. Вскоре после смерти мужа она вынуждена
была прикрыть мелочную лавочку. Основной доход ей давали
жильцы, которых она охотно пускала в свой дом: «В течение
многих лет наш дом, который находился напротив церкви,
заселяли монахи и художники, работавшие в церкви, которая
в то время отделывалась»4.
Когда первый сын Аграфены Панкратьевны Александр
подрос, его отдали на выучку «мясному делу» к купцу Кры­
лову в Москву. Позднее он стал работать там приказчиком5.
«Отец наш,— рассказывает Екатерина Александровна,—
1 Яковом Осиповичем и Григорием Осиповичем Есениными.
2 Есенина Е. А. В Константинове//Лит. Рязань.— 1957.— Кн. 2.—
С. 305.
3 Там же.
4 Там же.— С. 305—306.
5 После революции Александр Никитич стал заведовать государствен­
ным магазином, открытым в помещении бывшей купеческой лавки.
В 1918 году ввиду плохого состояния здоровья он уезжает в родное село,
где остается до конца своей жизни (умер отец Есенина в 1931 году). «Стра-

316

Ю. Прокушев

был старшим сыном. В детстве он пел в церковном хоре.
У него был прекрасный дискант. По всей округе возили его
к богатым на свадьбы и похороны. Когда ему исполнилось
11 — 12 лет, бабушке предложили отдать мальчика в Рязан­
ский собор, но в последний момент отец раздумал. Ему не
хотелось всю жизнь носить черную рясу, и вместо собора его
отправили в Москву «мальчиком» в мясную лавку»1.
В 1893 году Александр Никитич Есенин женился на своей
односельчанке Татьяне Федоровне — дочери константинов­
ского крестьянина Федора Андреевича Титова, которая после
свадьбы перешла жить в дом Есениных*
12. В этом доме родился
и провел с матерью первые годы будущий поэт. Когда он
родился, Александра Никитича не было в селе. По рассказам
односельчан, «дали знать отцу в Москву, но он приехать не
мог. Поднялись хлопоты подготовки к крестинам и придумы­
вание имени новорожденному. Остановились на имени «Сер­
гей». Татьяне — понравилось, а бабка Аграфена Панкратьевпа запротестовала и «встала на дыбы». Ей казалось, что
люди, носящие одно имя, обязательно походят друг на друга,
и она боялась, что мальчик будет иметь сходство с их соседом
Сергеем, носящим прозвище «кулак», которого Аграфена
Панкратьевна видеть не могла. Свои опасения она высказала
и священнику Смирнову, производившему «таинство креще­
ния», тот сказал: «Что вы, что вы, Аграфена Панкратьевна,
не бойтесь, он таким не будет, это будет хороший, добрый
человек!»3
Сергей был первым ребенком, оставшимся у Татьяны
Федоровны в живых4. Голубоглазый крепыш был любимцем
дая хронической астмой, отец почти не мог работать на земле, все хозяйство
вела мать. Когда я подросла, то стала вместе с матерью заниматься
крестьянским трудом. Трудно в эти годы приходилось нашей семье. Ведь
мы даже лошади не имели. Помогал нам Сергей, в 1921 году он взял меня
к себе в Москву жить и учиться, а когда подросла младшая сестра, Шура,
то он и ее, позднее, в 1924 году забрал к себе» (сообщено Е. А. Есениной
в беседе с автором 29 февраля 1956 г.).
1 Лит. Рязань.— 1957.— Кн. 2.— С. 306.
2 По разделу между братьями дом этот достался Александру Ники­
тичу Есенину.
3 А т ю н и н И. Г. Рязанский мужик — поэт-лирик Сергей Есенин.
Машинопись. Рукописный отдел ИМЛИ, фонд Есенина.
4 В грудном возрасте умерли родившиеся ранее Петя и Аня, а в трехлет­
ием возрасте — младшая сестренка Ольга и брат Леня. В стихотворении
«Заря окликает другую...» поэт, обращаясь к матери, писал:
Потом ты идешь до погоста
И, в камень уставясь в упор,
Вздыхаешь так нежно и просто
За братьев моих и сестер.

Прозрение гения

317

и баловнем в доме Есениных. Но вот на семейном горизонте
сгустились тучи. «Наши родители,— рассказывает Александ­
ра Александровна,— поженились очень рано, когда отцу
было восемнадцать, а матери шестнадцать с половиной лет.
Сыграв свадьбу, отец вернулся в Москву, а мать осталась
в доме свекрови. С первых же дней они невзлюбили друг
друга, и сразу начались неприятности. Полной хозяйкой была
бабушка. В доме ее по-прежнему стояли постояльцы, и их
было много, и для них нужно было готовить, стирать, носить
воду, за всеми убирать. Почти вся работа легла на плечи
матери, а в награду она получала воркотню и косые взгляды
свекрови. По-прежнему наш отец высылал свое жалованье
бабушке»1. Между матерью и отцом вспыхнула ссора, и они
несколько лет жили порознь: Александр Никитич — в Моск­
ве, Татьяна Федоровна — в Рязани. В своих воспоминаниях
старшая из сестер поэта указывает еще на одну важную при­
чину разлада между родителями: их дед Федор Андреевич
Титов поссорился с семьей Есениных, когда Татьяна Федо­
ровна была еще невестой. «Эта ссора тяжело отразилась на
всей дальнейшей жизни матери, а особенно на детстве Сер­
гея... Дедушка поздно схватился улаживать жизнь матери и
после неудачных попыток тоже стал чуждаться ее. Через
несколько лет мать наша, имея на руках... Сергея, ушла от
Есениных. Дедушка взял Сергея к себе, но мать послал в
город добывать хлеб себе и своему сыну... Мать пять лет не
жила с нашим отцом, и Сергей все это время был на воспита­
нии у дедушки и бабушки Натальи Евтеевны. Сергей, не видя
матери и отца, привык считать себя сиротою, а подчас ему
было обидней и больней, чем настоящему сироте»1
2.
Ранить доверчивое юное сердце легко, но как трудно
зарубцовываются такие раны! Порой они кровоточат всю
жизнь. Вспомним, с каким горьким чувством поведал нам
о своем печальном детстве Некрасов:
В
Я
И
В

неведомой глуши, в деревне полудикой
рос средь буйных дикарей,
мне дала судьба, по милости великой,
руководители псарей.

И с каким трепетным волнением говорит Некрасов о мате­
ри, которая спасла его живую душу!
1 Есенина А. А. Это все мне родное и близкое...//Мол. гвардия.—
I960,-№ 7,-С. 215.
2 Есенина Е. А. В Константинове,— С. 308—309.

318

Ю. Прокушев

А Лермонтов, так рано потерявший мать и росший вдали
от отца. Кто знает, каких душевных мук ему это стоило!
Детство без родителей оставило в душе Есенина глубокую
травму. Пережитое в детстве отозвалось не одной грустной
тревожной нотой в юношеских стихах поэта.
Догадался и понял я жизни обман,
Не ропщу на свою незавидную долю.
Не страдает душа от тоски и от ран,
Не поможет никто ни страданьям, ни горю,—

писал шестнадцатилетний Сергей Есенин в стихотворении
«Моя жизнь». И конечно, не только литературными влияния­
ми можно объяснить подобные строки.
О жизни в доме Титовых, где прошло детство поэта, коечто он поведал сам:
Изба крестьянская.
Хомутный запах дегтя.
Божница старая,
Лампады кроткий свет.
Как хорошо,
Что я сберег те
Все ощущенья детских лет.

«Первые мои воспоминания относятся к тому времени,
когда мне было три-четыре года.
Помню лес, большая канавистая дорога. Бабушка идет
в Радовецкий монастырь, который от нас верстах в 40.
Я, ухватившись за ее палку, еле волочу от усталости ноги,
а бабушка все приговаривает: «Иди, иди, ягодка, бог счастье
даст».
Часто собирались у нас дома слепцы, странствующие по
селам, пели духовные стихи о прекрасном рае, о Лазаре,
о Миколе...
Нянька — старуха приживальщица, которая ухаживала
за мной, рассказывала мне сказки, все те сказки, которые
слушают и знают все крестьянские дети.
Дедушка пел мне песни старые, такие тягучие, зауныв­
ные. По субботам и воскресным дням он рассказывал мне
Библию и священную историю».
В беседе с литератором И. Н. Розановым Есенин как-то
заметил: «Оглядываясь на весь пройденный путь, я все-таки
должен сказать, что никто не имел для меня такого значе­
ния, как мой дед. Ему я больше всего обязан... Это был удиви­
тельный человек. Яркая личность, широкая натура, «умствен­
ный мужик»... О нем говорю я в своем стихотворении «Пан-

Прозрение гения

319

тократор». Дед имел прекрасную память и знал наизусть
великое множество народных песен, но главным образом
духовных стихов»1.
И в стихах и в автобиографиях Есенин подчеркивал боль­
шую роль, которую сыграл в его жизни дед Федор Андреевич
Титов.
Года далекие,
Теперь вы как в тумане.
И помню, дед мне
С грустью говорил:
«Пустое дело...
Ну, а если тянет —
Пиши про рожь,
Но больше про кобыл».

По свидетельству родных поэта, многие черты характера
Есенин унаследовал от деда, человека интересного и своеоб­
разного.
Федор Андреевич Титов был удачлив и смел, в работе
спор, знал, чем расположить собеседника, понравиться окру­
жающим. Имея приятный голос, неплохо пел, любил слушать
старинные народные песни, с детьми был добр и ласков,
вместе с тем вспыльчив, временами даже жесток12.
По весне Федор Андреевич вместе с другими односельча­
нами отправлялся в Петербург — на заработки. Там они
нанимались рабочими на плоты или на баржи на все лето.
Некоторые из них даже приобрели свои небольшие баржи.
Была одно время собственная баржа и у деда Есенина.
Возвращаясь в село из Петербурга глубокой осенью, кон­
стантиновские мужики «благодарили бога», а затем потче­
вали своих односельчан. Обычно в такое время в доме Тито­
1 Розанов И. Есенин о себе и других.— М., 1926.— С. 17.
2 «В гневе дедушка был жестоким. Своего младшего сына он навсегда
сделал несчастным. Младший сын его, Петр, был еще ребенком напуган
коровой и вследствие этого был очень нервным. Ему было 8 лет, когда он
провинился, и, боясь гнева дедушки, не пошел кланяться ему в ноги, а спря­
тался на чердаке. Дедушка от такой дерзости рассвирепел. Он сам влез
на чердак, нашел там сына, прижавшегося в темном углу, взял его за
шиворот и сбросил вниз. Рядом с необузданностью у дедушки уживалась
большая доброта и нежность к детям. Редкая женщина умеет так отно­
ситься к детям, как он умел. Уложить спать, рассказать сказку, спеть
песню для ребенка для него было необходимостью. Кто из внучат не помнит
его ласки?.. Часто Сергей напевал припев одной из детских песенок, которую
пел ему дедушка:
Нейдет коза с орехами,
Нейдет коза с калеными...»
(Есенина Е. А. В Константинове.—С. 308.)

320

Ю. Прокушев

вых «веселье продолжалось неделю, а то и больше, потом
становилось реже, от базара до базара, а к концу зимы и
вовсе прекращалось за неимением денег. Тогда наступали
черные дни в Титовом доме. То и дело слышались окрики
дедушки: «Эй, бездомники! Кто это там огонь вывернул?»
И начиналась брань за соль, за спички, керосин»1.
Картина эта в какой-то мере похожа на обстановку в
каширинском доме, где прошло детство Горького. Да и
печальный конец питерской истории, когда пожар и наводне­
ние уничтожили незастрахованную баржу Титова и он ока­
зался почти разоренным, напоминает последние дни каширинского красильного дела.
Ко времени, когда дед Есенина взял внука к себе, он уже
расстался со своими баржами и его материальные дела силь­
но пошатнулись. Отправляя дочь — мать поэта — в Рязань,
Федор Андреевич приказал ей высылать на содержание внука
три рубля в месяц .
Трое взрослых неженатых сыновей Ф. А. Титова каждый
по-своему занимались «воспитанием» Есенина. Ребята они
были, как говорил поэт позднее, озорные и веселые. Они
сажали трех-четырехлетнего мальчугана на лошадь и пуска­
ли ее в галоп или «учили» его плавать, бросая из лодки в воду
чуть ли не на середине Оки. Позднее, лет восьми, одному из
них Есенин часто доставал в луговых озерах подстреленных
уток.
По-матерински заботилась о Есенине в доме Титовых
бабушка Наталья Евтеевна. «Бабушка любила меня из всей
мочи, и нежности ее не было границ»,— признавался поэт.
Отправляясь на богомолье, она брала внука с собой, зная,
что без нее мальчика могут обидеть. В долгие зимние вечера
опа рассказывала внуку сказки, пела песни, духовные стихи,
унося его воображение в мир старинных преданий и легенд:
Под окнами
Костер метели белой.
Мне девять лет.
Лежанка, бабка, кот...
И бабка что-то грустное,
Степное пела,
Порой зевая
И крестя свой рот.1
2

1 Есенина Е. А. В Константинове. — С. 307.
2 Об этом факте сообщила нам в беседе Е. А. Есенина.

Прозрение гения

321

Есенин не только слушал с интересом, но иногда и сам
иод впечатлением рассказанного начинал фантазировать и
«сочинять». «Толчки давала бабка. Она рассказывала сказки.
Некоторые сказки с плохими концами мне не нравились, и я
их переделывал на свой лад»,— писал Есенин. В стихотво­
рении «Бабушкины сказки», опубликованном в 1915 году
в детском журнале «Доброе утро», Есенин вспоминает, как
в долгие зимние вечера они — деревенские ребятишки,—
затаив дыхание, слушали увлекательные истории:
В зимний вечер по задворкам
Разухабистой гурьбой
По сугробам, по пригоркам
Мы идем, бредем домой.
Опостылеют салазки,
И садимся в два рядка
Слушать бабушкины сказки
Про Ивана-дурака.
И сидим мы, еле дышим...

Жизнь Есенина в доме Титовых была отмечена и таким
примечательным событием. По настоянию деда он рано стал
одолевать грамоту по церковным книгам. «Читать начал
с 5 лет»,— вспоминал поэт.
Так рос маленький Есенин под призором бабки и деда.
Заметим, что годы, проведенные в доме деда, долгое время
рассматривались в критике по преимуществу только со сторо­
ны чуждых — религиозных — влияний на будущего поэта.
Все то доброе, положительное, что способствовало пробужде­
нию у Есенина поэтической фантазии, интереса к народным
песням, легендам и сказкам, любви к природе и что во многом
было разбужено в душе поэта не без доброго влияния деда
и бабки, оказывалось вне поля зрения, когда заходила речь
о детстве Есенина.
Допускался при этом и еще один существенный просчет.
В литературе о Есенине долгое время не получала долж­
ного освещения его жизнь за стенами дома Титовых, которая
была иной, чем в семье деда. «Уличная же моя жизнь,—
писал поэт в 1924 году,— была непохожа на домашнюю (вы­
делено мной. — Ю. П.). Сверстники мои были ребята озорные.
С ними я лазил вместе по чужим огородам. Убегал дня на
2 — 3 в'луга и питался вместе с пастухами рыбой, которую мы
ловили в маленьких озерах, сначала замутив воду руками,
или выводками утят. После, когда я возвращался, мне
частенько влетало». Привольно чувствовал себя будущий
поэт в константиновских лугах. «Раздольны, красивы наши
н-toot

322

Ю. Прокушев

заливные луга,— рассказывает сестра поэта.— Вокруг такая
ширь, «такой простор, что не окинешь оком». На горе как на
ладони видны протянувшиеся по одной линии на многие
километры села и деревни. Вдали, в дымке, синеют леса,
воздух чист и прозрачен. В траве, в кустарниках, в небе на
разные голоса поют-заливаются птицы. Любопытные чибисы,
далеко завидев нас, допытываются: «Чьи вы?» И хоть мы
и кричим им, насколько хватает голоса, что мы константинов­
ские, они все равно не отстают от нас и задают все один и
тот же вопрос: «Чьи вы?» С весны до глубокой осени нас,
ребят, манят к себе своими богатствами чудесные луга»1.
Один из сверстников Есенина, товарищ по деревенским
играм и похождениям, Кузьма Васильевич Цыбин вспоми­
нает:
«Наши ребячьи походы в луга за Оку я хорошо помню.
Бывало, ранним летним утром забегаешь к Есенину:
— Айда в луга!
— Сейчас выйду, жди на улице.
И вот мы уже на Оке. Переправившись на другой берег,
отправляемся через луга к дальней косе. Песчаный берег
косы, где такое раздолье для купанья, ее высокие травы с
ежевикой и другими ягодами — наше любимое место. Иногда
мы идем к Старице, затерявшемуся в лугах старому руслу
Оки, берега которого покрыты зарослями ивняка и камыша.
Помню, как однажды по пути к этой косе мы решили по­
ловить утят в одном из луговых озерец. Стремительный и
ловкий Есенин был по этой части большой мастак. Поймав
быстро одного за другим трех утят, он передал их мне с на­
казом: «Держать крепко». Не успел Есенин отойти и несколь­
ко шагов, как один утенок, вырвавшись из моих рук, нырнул
в воду и скрылся в камышах. Увидя это, Есенин взял у меня
утят и начал распекать меня. Потом вдруг неожиданно подо­
шел к берегу и... пустил одного, затем другого утенка в воду
и долго смотрел им вслед...
И еще вспоминаю, очень любил Есенин цветы. Весной до
покоса наши луга — разноцветный ковер. Каких толь­
ко цветов в них нет! Для него цветы — что живые друзья
были»*
2.
Особенно любил бывать Есенин в лугах во время сенокоса.
' Есенина А. А. Это все мне родное и близкое...//Мол. гвардия.—
i960. № 7.- С. 209.
2 Цыбин К. В. Воспоминания, 1956. Авторизованная машинопись.
Хранится у автора книги.

Прозрение гения

323

В эти дни село как бы вымирало, все перебирались на Оку,
жили там дружной артельной семьей в шалашах, привольно,
весело, шумно. По вечерам не затихали в лугах песни, пляски,
переливы тальянки, кругом слышались шутки, смех.
Я люблю пад покосной стоянкою
Слушать вечером гуд комаров.
А как гаркнут ребята тальянкою,
Выйдут девки плясать у костров.
Загорятся, как черна смородина,
Угли-очи в подковах бровей,
Ой ты, Русь моя, милая родина,
Сладкий отдых в шелку купырей.

Часто вместе с деревенскими ребятами Есенин отправ­
лялся в ночное, ездил на Оку поить лошадей. «Ночью луна,—
вспоминал он, — при тихой погоде стоит стоймя в воде. Когда
лошади пили, мне казалось, что они вот-вот выпьют луну,
и радовался, когда она вместе с кругами отплывала от их
ртов».
Среди своих сверстников и товарищей по уличным заба­
вам Серега Монах (прозвище Есенина в детстве) был при­
знанным коноводом, неутомимым выдумщиком и заводилой
мальчишеских игр и забав, драчуном и забиякой.
Худощавый и низкорослый,
Средь мальчишек всегда герой,
Часто, часто с разбитым носом
Приходил я к себе домой.

«За озорство, — вспоминает Есенин, — меня ругала только
одна бабка, а дедушка иногда сам подзадоривал на кулачную
и часто говорил бабке: «Ты у меня, дура, его не трожь. Он так
будет крепче».
Мало кто из константиновских мальчишек столь проворно
и ловко карабкался по деревьям, как Есенин. «Многим,—
рассказывал он позднее, — кому грачи в полдень после пахо­
ты мешали спать, я снимал гнезда с берез, по гривеннику за
штуку. Один раз сорвался, но очень удачно, оцарапав толь­
ко лицо и живот да разбив кувшин молока, который нес на
косьбу деду».
Постоянными спутниками во всех его похождениях были
Клавдий Воронцов — сирота, выросший в доме константи­
новского священника Смирнова, и Тимофей Данилин — сын
деревенской нищенки. Немного позднее Есенин подружился
с Николаем Сардановским — сыном учительницы, каждое
и

324

Ю. Прокушев

лето с 1907 года приезжавшим со своими в Константиново1.
Ранним утром Есенин отправлялся с друзьями на Оку,
где они часто проводили весь день. «Бывало,—вспоминает
Николай Сардановский,— далеко отплыв от берега, мы
ложились на спину и запевали традиционное «Вниз по матуш
ке, но Волге». Пели с большим чувством»1
23
. Когда Оку пере­
крыли плотиной у соседнего села Кузьминского, глубина
и ширина ее значительно увеличились, и никто в Константи­
нове не рисковал ее переплывать. И вот в один из июньских
дней Есенин с друзьями при встречном ветре переплыл Оку.
«Подвиг» этот они решили воспеть. «Есенин,— как вспоми­
нает Н. Сардановский,— написал на дверной притолоке дома,
где часто собиралась наша дружная компания, стихотворе­
ние, кажется, из трех строф... Я помню последнюю строфу:
Сардановский с Сергеем Есениным,
Тут же Рович Костюшка ухватистый
По ту сторону, в луг овесененный,
Без ладьи вышли на берег скатистый» .

По вечерам, вернувшись с реки в село, Есенин с друзьями
часто отправлялся в пустовавший дом. Порой в этом доме
они коротали все летние ночи. «Засыпали мы зачастую уже
тогда,— вспоминает Н. Сардановский,— когда начинало
светать, на улицах мелодично голосили петухи и мимо окон,
бодро позвякивая ведрами, бабы шли доить коров. Уже в по­
стелях выслушивали сказки или загадывали загадки. Особен­
но много загадок знал Сергей... Очевидно, и в ночь нам не
оставалось ничего, кроме того, как настраивать себя на игры
во сне»4.
Любил Сергей Есенин с товарищами поиграть в лапту,
бабки, городки.
Есенин писал в автобиографии 1923 года, что его «детство
прошло среди полей и степей» (выделено мной.—ТО. Z7.).
Очень жаль, что долгое время это важное замечание, по сути
дела, не принималось во внимание, когда речь шла о раннем
периоде жизни поэта, а главное — об истоках народности его
поэзии.
1 По-разному в дальнейшем сложилась судьба друзей «деревенского
детства» поэта, но он всегда относился к ним с добрым чувством. Об этом
рассказывают в своих воспоминаниях К. Воронцов и Н. Сардановский.
! Сардановский Н. А. Из моих воспоминаний о Сергее Есенине.
Рукописный отдел ИМЛИ имени Горького, фонд Есенина.
3 Там же.
4 Там же.

Прозрение гения

325

Усталый день склонился к ночи,
Затихла шумная волна,
Погасло солнце, и над миром
Плывет задумчиво луна.
...Внимая песням, с берегами
Ласкаясь, шепчется река.
И тихо слышится над нею
Веселый шелест тростника.

Подрастая, Есенин чутко воспринимал этот радужный
мир земной красоты. Вспомним, как любовался он зарей,
которая, подобно котенку на крыше, «моет лапкой рот»; как
переживал, что лошади на Оке чуть-чуть было «не выпили»
луну; как однажды был удивлен, увидев, что, «словно яйцо,
расколовшись, скользнул месяц за дальним холмом»; как
вслушивался в звонкий говор «духовитых дубрав», что
«кличут ветками к реке».
Сколько раз позднее согревали и успокаивали поэта
бесконечно дорогие его сердцу воспоминания, детских лет!
Вновь и вновь наполняли они его музу чувством любви к
родине.
До сегодня еще мне снится
Наше поле, луга и лес,
Принакрытые сереньким ситцем
Этих северных бедных небес.
...Как бы я и хотел не любить,
Все равно не могу научиться,
И под этим дешевеньким ситцем
Ты мила мне, родимая выть.

В девять лет Есенин переступил школьный порог и сел
за парту. К этому времени ссора между родителями Есенина,
продолжавшаяся почти пять лет, улеглась. Мать вернулась
в Константиново1, отец по-прежнему работал в Москве при­
казчиком в мясной лавке. Несколько раз в год он приезжал
проведать семью. Сергей вновь стал жить с матерью в доме
Есениных. Когда старый двухэтажный дом деда к 1910 году
обветшал, его родители построили новый. «Богатство наше,—
пишет Е. А. Есенина,— заключалось в нашей избе, корове,
небольшом наделе земли и маленьком огороде»1
2. «Вспоминая
1 «После ссоры наша мать,— рассказывает сестра поэта,— спустя неко­
торое время обратилась к отцу с просьбой дать ей развод, но отец решительно
возражал. Отклонил он, пользуясь правом мужа, и разрешение на полу­
чение паспорта, которое мать просила у него» (сообщено Е. А. Есениной
автору книги в августе 1957 г.).
2 Есенина Е. А. В Константинове.— С. 314.

326

Ю. Прокушев

нашу прошлую жизнь, — рассказывает А. А. Есенина,— мы
всегда представляем ее себе именно в этом доме. Это была
простая деревенская изба. Ее внутреннее расположение было
удобно, а с улицы она выглядела очень красивой. Наличники,
карниз и светелка па крыше были причудливо вырезаны и
выкрашены белой краской; железная крыша, водосточные
трубы и обитые тесом углы дома, срубленного в лапу, вы­
крашенные зеленой краской, делали избу нарядной. Из
наших окон был виден синеющий вдали лес, излучина Оки и
заливные луга»1. Навсегда сохранил Сергей Есенин светлые
и волнующие воспоминания о днях, проведенных под отчим
кровом.
д сейчас, как глаза закрою,
Вижу только родительский дом.
Вижу сад в голубых накрапах,
Тихо август прилег ко плетню.
Держат липы в зеленых лапах
Птичий гомон и щебетню.
Я любил этот дом деревянный...

Недалеко от есенинского дома, на пригорке, в центре села,
стояло одноэтажное, скромное деревянное здание. В нем по­
мещалось земское четырехклассное Константиновское учи­
лище, где с 1904 года начал учиться Есенин. Это же учили­
ще когда-то посещал его отец.
Константиново — довольно большое село, оно растянулось
на несколько километров. Но в каждом классе насчиты­
валось не более десяти — двенадцати учеников — не многие
имели возможность учиться. Первый школьный наставник
Есенина — учитель Иван Матвеевич Власов был человек
образованный, любил детей, отдавал им много сил и времени,
всячески стремился привить ребятишкам любовь к знаниям,
книге. Вместе со своей женой Лидией Ивановной Власовой,
которая тоже была учительницей1
2, он сумел на скудные сред­
1 Есенина А. А. Это все мне родное и близкое...//Мол. гвардия.—
I960, - № 8.- С. 208.
2 В марте 1971 года в одной из многотиражных газет Брянской области
была опубликована заметка А. Кравцова «Она учила Есенина», в которой
рассказывается о встрече с Л. И. Власовой. «Я давно,— пишет автор
заметки,— собираю интересные факты и документы о жизни выдающихся
русских и советских поэтов... Недавно у меня была интересная встреча
с первой учительницей Есенина — Лидией Ивановной Власовой. Ее адрес
пришлось искать долго. И вот, наконец, заветный дом, стук в дверь. Передо
мной сама хозяйка квартиры. Несмотря на свои 85 лет, она бодра, жизне­
радостна... Ей запомнился голубоглазый, обаятельный мальчик с вьющимися
волосами. Сергей учился прилежно, стихи писать начал раньше, чем
упомянуто в биографических сведениях» (Сталелитейщик (орган парткома,
завкома профсоюза, дирекции и комитета ВЛКСМ Бежецкого сталели­
тейного завода).— 1971.— № 18.— 5 марта.— С. 2).

Прозрение гения

327

ства, отпускаемые земскими властями, создать школьную
библиотеку.
«Сергей Есенин,— вспоминает двоюродная сестра поэта,—
был в третьем или четвертом классе, когда я пошла в шко­
лу. Учителями у нас тогда были Иван Матвеевич и Лидия
Ивановна Власовы. Любознательного, озорного весельча­
ка Есенина они любили, хотя и держали в «строгости».
Пожалуй, мало кто больше в школе стоял в углу, чем
Есенин. Дома он занимался меньше нас, но отвечал в школе
много лучше остальных ребят. Большой интерес был у него к
чтению. Книги он доставал и в школе, и у отца Ивана. К окон­
чанию школы порядочно было у него и своих книг. Имел он
отличную память и много стихов знал наизусть»1.
Кроме Власовых в школе был еще «законоучитель» отец
Иван — священник константиновской церкви Смирнов. Мно­
гие годы провел он в Константинове. Крестьяне относились
к нему с уважением. «Невысокого роста, с крупными чертами
лица, с умными черными глазами, он так хорошо умел
ладить с людьми, что не было во всей округе человека, кото­
рый мог что-нибудь сказать плохое об отце Иване»12,— вспо­
минает Е. А. Есенина. Как всякий «законоучитель», священ­
ник Смирнов, стремясь приобщить своих учеников к «правде
Христовой», оказывал на них религиозное влияние. Вместе
с тем школьные товарищи Есенина вспоминают, что Смир­
нов особой религиозностью не отличался, к деревенским
ребятам, посещавшим школу, был отзывчив, заботился о них.
Поэт Василий Наседкин, посетивший вместе с делегацией
московских писателей село Константиново после смерти
Есенина в 1926 году, рассказывает: «В целях сбора биографи­
ческого материала делегация зашла к местному священ­
нику — 80-летнему старику Ивану Смирнову, в доме которого
Сергей Есенин бывал довольно часто, проводя там целые дни
в кругу своих сверстников из учащейся молодежи. По настоя­
нию этого священника Есенин после окончания сельской
школы был определен в Спас-клепиковскую второклассную
учительскую школу... На одной из дверей этого церковного
дома хранится написанное Есениным... стихотворение, кото­
рое, к сожалению, не разобрать, кроме последней строчки:
«Без ладьи вышли па берег скалистый»3.
1 Цит. по авторизованной записи беседы с двоюродной сестрой поэта
Анной Ивановной Власовой в селе Константинове в августе 1956 года.
2 Есенина Е. А.
В Константинове//Воспоминания о Сергее
Есенине..— М., 1965.— С. 31.
3 Наседкин В. Село Есенино//Красная нива.— 1926.—№ 26.—
С. 10.

328

Ю. Прокушев

Нам довелось встретиться с теми, кто занимался в кон­
стантиновском училище в те же годы, что и Есенин. Все они —
и Николай Петрович Калинкин, и Павел Михайлович Любуш­
кин, и Кузьма Васильевич Цыбин, и Клавдий Петрович Во­
ронцов, и двоюродная сестра поэта Анна Ивановна Власо­
ва — говорили о том, что Есенин занимался легко, как бы
шутя, и по праву считался способным учеником.
Окончил школу Сергей Есенин с похвальным листом. Со­
хранился «Список учащихся Константиновского училища
Рязанского уезда, подвергнутых испытанию при окончании
в оном курса в мае месяце 1909 года»1.
Из одиннадцати учеников испытания на «пять» выдержа­
ли, как это видно из списка, четыре человека, в том числе
Есенин.
Н. И. Калинкин, однокашник Есенина, вспоминает:
«И учителя, и мы, ученики, любили Есенина за его прямо­
ту и веселый нрав, был он среди нас, как говорится, первый
заводила, бедовый и драчливый, как петух»12. Другой школь­
ный товарищ Есенина, К. В. Цыбин рассказывает:
«Помню, как-то раз в начале зимы во время большой пере­
мены Есенин увел нас всех кататься на льду реки. Село наше
стоит на высоком, холмистом берегу Оки, и, пока мы добра­
лись до реки, прошло порядочно времени. Увлеченные ка­
таньем, мы не только не заметили, как прошла большая пере­
мена, но прокатались еще добрых тридцать минут и верну­
лись к концу урока.
Учитель спрашивает нас:
— Где это вы, голубчики, были?
— На реке. На льду катались,— отвечаем мы нестройным
хором.
— Вот молодцы! Кто же эту затею выдумал?
Молчим. Переглядываемся. Никто не хочет выдавать
товарища.
— Так кто же из вас такой храбрый? А? — вторично
спрашивает учитель.
— Это я их увел,— говорит, улыбаясь, Есенин. Даже
в эту минуту он не в силах был скрыть свою веселую, добродушную улыбку.
1 Документ этот находится в Рукописном отделе ИМЛИ имени Горь­
кого. В списке четвертая фамилия — Есенин Сергей Александрович.
В графе отметок — все «5»: чтение русское, чтение церковнославянское,
история, география, арифметика, письменные упражнения по русскому
языку, письмо (каллиграфия).
2 Цит. по авторизованной записи беседы с Н. П. Калинкиным в Кон­
стантинове летом 1956 года.

Прозрение гения

329

— Ну что ж,— говорит учитель, — всех, и зачинщика
и соучастников, всех без обеда.
И верно, после уроков всех нас оставляют в школе. Учи­
тель пишет на доске несколько предложений.
— Вот когда так же хорошо перепишете все это в свои
тетради, я вас отпущу домой.
Проходит немного времени, и первым к столу с тетрадью
подходит Есенин.
— Молодец, хорошо,— говорит учитель,— Но ты ведь
зачинщик, так что страдай, жди остальных.
Наконец все написали. Проверив тетради, учитель уходит.
Есенин подбегает к доске, берет мел и быстро пишет несколь­
ко стихотворных строк. Мы стоим разинув рты. А он уже с
веселым шумом первый выбегает из класса. Мы гурьбой за
ним...»1
Но не только о похождениях «деревенского озорника»
помнят школьные товарищи Есенина. Н. П. Калинкин рас­
сказывал, что Есенин был одарен ясным умом, отвечал на
уроках бойко, особенно когда декламировал стихи Некра­
сова, Кольцова, Никитина.
«Чтение — вот лучшее учение». С детства Есенин как бы
следовал этому мудрому пушкинскому афоризму. Все сверст­
ники Есенина единодушно признают, что уже в школьные
годы он был заядлый книголюб12.
Позднее Есенин говорил, что «книга не была у нас совер­
шенно исключительным и редким явлением, как во многих
других избах. Насколько я себя помню, помню и толстые
книги в кожаных переплетах»3.
1 Цит. по авторизованной записи беседы с К. В. Цыбиным в Констан­
тинове летом 1956 года.
2 Так, К. П. Воронцов пишет, что «Есенин, увлекаясь разными играми
и драками, в то же время больше увлекался книгами, еще в последнем
классе сельской школы у него была масса книг, прочитанных им» (Рукопис­
ный отдел ИМЛИ имени Горького). «Есенин читать любил. Бывало, рели
увидит у кого-нибудь новую книгу, то так весь и загорится и уж какимнибудь образом, но заполучит ее к себе» (цит. по авторизованной записи
беседы с Н. II. Калинкиным в Константинове летом 1956 г.).
«По внешнему виду Есенин тогда мало чем отличался от прочих кон­
стантиновских ребят,— вспоминает Сергей Николаевич Соколов, встречав­
шийся с ним в Константинове с 1910 года. — Ходил он обычно в белой
длинной рубахе, с открытым воротом. В руках или под рубахой у него
почти всегда была какая-нибудь книга. Это последнее обстоятельство
выделяло его среди сверстников (цит. по авторизованной записи беседы
с С. Н. Соколовым в Константинове летом 1956 г.).
3 Розанов И. Есенин о себе и других.— С. 20.

330

К). Прокушев

Жадность молодого Есенина до книг — а он ухитрялся
читать не только днем, но и ночью, с коптилкой,— доставляла
много беспокойства его матери. «Я вот смотрю,— говорила
Татьяна Федоровна, обращаясь к сыну,— ты все читаешь и
читаешь, брось ты свои книжки, читай, что нужно, а попусту
нечего читать.— И добавляла при этом: — Вот так в Федякине (соседнем селе, — Ю. П.) дьячок очень читать любил,
все читал, читал и до того дочитался, что сошел с ума»1. При
всей глубокой любви к матери «бросить свои книги» Есенин
не мог. Когда летом 1911 года он впервые ненадолго приехал
в Москву к отцу, то, возвращаясь, захватил с собой более
двадцати книг, купленных им в городе. В юношеских письмах
к Г. Панфилову Есенин упоминает имена Гоголя, Чернышев­
ского. Он зачитывался стихами Пушкина, Лермонтова, Коль­
цова, Некрасова, знал на память почти все «Слово о полку
Игореве».
Поэт Николай Полетаев рассказывает о встрече с Есени­
ным в 1918 году:
«Говорили мы с ним о литературе. Я спросил его, чем он
сейчас больше всего интересуется.
— Изучаю Гоголя. Это что-то изумительное!
Есенин даже приостановился, а потом неподражаемо
прочел несколько гоголевских фраз из описаний при­
роды...
Передо мною,— замечает Полетаев,— вырос человек, до
самозабвения любящий красоту русского слова...»1
2
В могучем союзе с родной природой книга уже в
школьные годы формировала сознание деревенского под­
ростка.
«В бога верил мало,— писал Есенин о годах детства в
автобиографии.—В церковь ходить не любил. Дома это
знали и, чтоб проверить меня, давали 4 копейки на просфору,
которую я должен был носить в алтарь священнику на ритуал
вынимания частей. Священник делал на просфоре 3 надреза
и брал за это 2 копейки. Потом я научился делать эту про­
цедуру сам перочинным ножом, а 2 коп. клал в карман и шел
играть па кладбище к мальчишкам, играть в бабки». Одно­
сельчане вспоминают, что с «10—11 лет Сергей уже смотрел
иначе на религию, начал отлынивать от церкви и вместо того,
чтобы идти в церковь, бегал с ребятишками на реку купать­
1 Есенина Е. Л. В Константинове.— С. 310—312.
2 Полетаев Н. Г. Есенин за восемь лет//Воспоминания о Сергее
Есенине,— М„ 1965.— С. 196.

Прозрение гения

331

ся... С этих же приблизительно лет он перестал носить крест,
и к прозвищу Серега Монах прибавилось еще другое про­
звище — «Безбожник»1.
*

*

*

Огромное и едва ли не решающее влияние на будущего
поэта в юные годы оказала его мать, щедро наделившая сына
песенным даром. «Ты одна мне помощь и отрада, ты одна мне
несказанный свет»,— скажет Есенин позднее, с величайшим
чувством благодарности, в своем исповедальном, широко
известном «Письме матери». «С ранних детских лет,—- вспо­
минает А. А. Есенина, — мать наша приучала нас к труду,
но не заставляла, не неволила и к неумению нашему относи­
лась очень терпеливо. Помню, как она приучила меня полоть
в огороде картошку. Уходя на огород, не звала меня с собой.
Через час-другой я сама прибегала за чем-нибудь и вертелась
около нее. Вот тут-то она и скажет: «А ты рви травку, рви.
Видишь, вот это картошка. Ее нужно оставлять, а траву
рвать, а то она не дает никакого хода картошке». И невольно
принимаешься за работу... За вырванную случайно карто­
фельную плеть мать никогда не ругала, а спокойно говорила:
«Ну что ж, бывает»1
2. После вынужденной, почти пятилетней
разлуки с сыном Татьяна Федоровна стала относиться к нему
с еще большей заботой и любовью. «Когда Сергей, одевшись
в свой хороший, хоть и единственный костюм, отправлялся
к Поповым (так называли дом священника. — If). 77.), мать,
не отрывая глаз, смотрела в окно до тех пор, пока Сергей не
скрывался в дверях дома. Она была довольна его внешностью
и каждый раз любовалась им, когда он не мог этого за­
метить»3.
Наделенная от природы недюжинным умом, красотой,
чудесным песенным даром, Татьяна Федоровна обладала
редким мастерством исполнения русских народных песен.
1 А т ю н и н И. Г. Рязанский мужик — поэт-лирик Сергей Есенин.
Машинопись. Рукописный отдел ИМЛИ имени Горького.
Об этом же сообщает и К. П. Воронцов, который вспоминает, что
еще в 1912—1914 гг. Есенин «скинул с себя крест и не носил его, за что его
ругали домашние, а если кто его называл «безбожником», несмотря на
то, что это слово в тогдашнее время было самым оскорбительным, он усме­
хался и говорил «дурак» (Воспоминания о Есенине, 1926. Рукописный
отдел ИМЛИ имени Горького).
2 Есенина А. А. Это все мне родное и близкое...//Мол. гвардия.—
I960.- № 7.- С. 212. .
3 Есенина Е. А. В Константинове.—С. 312.

332

Ю. Прокушев

Далеко за околицей родного села шла молва о ней как о за­
мечательной песеннице. Каких только песен она не знала: и
шуточных, и величальных, и игровых, и обрядовых, и по­
любовных! «Мне кажется,— говорит Александра Александ­
ровна,— что нет такой русской народной песни, которую бы
не знала наша мать... Топила ли она печку, шила, пряла ли,
за любой работой можно было услышать ее пение»1. Даже
рассказывая детям сказки, Татьяна Федоровна, как вспоми­
нает Е. А. Есенина, обязательно пела. «Например, сказка
об Аленушке. Аленушка так жалобно звала своего братца,
что мне становилось невмочь, и я со слезами просила мать
не петь этого места, а просто рассказывать. Мать много рас­
сказывала о святых, и святые тоже у нее пели»12.
Задушевно пела Татьяна Федоровна о тяжелой беспро­
светной женской доле. Щемящей болью отзывались в песнях
грустные думы «терпеливой матери», которой судьба послала
не одно суровое испытание в ее нелегкой жизни.
Сергей Есенин и его сестры, постоянным спутником кото­
рых с колыбели была материнская песня, незаметно сами
приобщались к «песенному слову». «И каждый из нас, ее
детей,— замечает А. А. Есенина,— с пеленок слушал ее на­
певы, подрастая, невольно запоминал их и подпевал ей»3.
Ты запой мне ту песню, что прежде
Напевала нам старая мать.
Ты мне пой, ну а я с такою,
Вот с такою же песней, как ты.
Лишь немного глаза прикрою —
Вижу вновь дорогие черты.
Ты мне пой, ну а я припомню
И не буду забывчиво хмур:
Так приятно и так легко мне
Видеть мать и тоскующих кур,—

взволнованно писал поэт позднее, обращаясь к сестре Шуре.
Александра Александровна рассказывает: «Приезжая в де­
ревню, Сергей очень любил слушать, как пела мать, а мы с
сестрой ей подпевали. А то и он запоет с нами. Голос у него
был небольшой, но пел он с каким-то своим, особенным
чувством. Песни, которые ему нравились, мы с сестрой часто
1 Лит. Рязань,- 1955.- Кн. 1- С. 338.
2 Есенина Е. А. В Константинове. — С. 310.
3 Лит. Рязань.— 1955.— Кн. 1.— С. 338.

Прозрение гения

333

напевали и в Москве. Отсюда и возникло название стихотво­
рения «Ты запой мне ту песню, что прежде...»1.
Ласковые материнские песни детства особенно дороги
и памятны. Воспоминания о них сохраняются на всю жизнь.
«Когда я был трех лет,— писал рано потерявший мать
Лермонтов,^- то была песня, от которой я плакал: ее не могу
теперь вспомнить, но уверен, что, если б услыхал ее, она бы
произвела прежнее действие. Ее певала покойная мать».
А «Зимний вечер» Пушкина?! Едва ли не самыми свет­
лыми и дорогими были для великого поэта в детстве вечера,
когда он слушал, «не дыша», песни и сказки Арины Родио­
новны.
Любовь к матери, к ее проникновенным песням Есенин
сохранил и пронес через всю жизнь. В самые трудные минуты
одиночества он обращался к матери, как к самому верному
ДРУгу:
Я по-прежнему такой же нежный
И мечтаю только лишь о том,
Чтоб скорее от тоски мятежной
Воротиться в низенький наш дом.

В свое время Некрасов писал:
И если я наполнил жизнь борьбою
За идеал добра и красоты
И носит песнь, слагаемая мною,
Живой любви глубокие черты,—
О, мать моя, подвигнут я тобою!

Так же подвигнут матерью был и Есенин. От нее унасле­
довал поэт живой, самобытный, впечатлительный ум, афори­
стичность речи, песенный склад души.
Первые стихи были написаны Есениным в восьми-девятилетнем возрасте. В черновом наброске к автобиографии
1915—1916 годов он помечает: «Стихи начал писать с 8 лет»1
2.
В краткой автобиографической заметке 1916 года читаем:
«Пробуждение творческих дум началось по сознательной
памяти до 8 лет». В стихотворении «Мой путь» поэт говорит,
что, когда «империя вела войну с японцем»,
1 Есенина Л. А. Это все мне родное и близкое.../Мол. гвардия.—
196(1— № 8,- С. 218.
2 Примерно это же время указывает он и в ряде других случаев. Так,
в автобиографии 1924 года: «Стихи писать начал лет с 9». В наброске
«Нечто о себе»: «Стихи с 8 лет».

334

Ю. Прокушев
Тогда впервые
С риф мой я схлестнулся.
От сонма чувств
Вскружилась голова.
И я сказал:
Коль этот зуд проснулся,
Всю душу выплещу в слова.

«О том, что Есенин сочиняет стихи,— вспоминает один
из его школьных товарищей,—- мы впервые узнали в третьем
иди четвертом классе. Как-то раз зимой он пришел в класс и,
подав учителю клочок бумаги, на котором что-то было
написано, сказал:
«Посмотрите, я вот что сам сочинил»1.
Эти первые стихи, «сложенные» Есениным в школьные
годы в Константинове, до нас не дошли, хотя Н. Сардановский, К. Воронцов утверждают, что к 1909—1910 годам у
Есенина было довольно много стихотворений. «Развитие его
литературного таланта я имел возможность наблюдать еще
с 1910 года,— замечает Н. Сардановский,— когда он впервые
показал мне свои стихи, остановив меня тайком на улице...
Описание природы составляло главную тему его стихотворе­
ний. Совершенно неожиданно для меня, стихов у него оказа­
лось довольно много. Собирался он посылать их чуть ли не
в «Сельскохозяйственный вестник»12. «Стихов и в то время у
него было много, которые до настоящего времени не печата­
лись»3,— пишет и К. Воронцов.
Некоторые из юношеских стихов Есенина были опубли­
кованы в первом издании «Радуницы», в разделе «Маковые
побаски». «Эти «Маковые побаски»,— говорил Есенин в
1921 году в беседе с профессором И. Н. Розановым,— написа­
ны были мною, когда мне было около четырнадцати лет»4.
И тут же добавлял, что он выкинул большинство из них во
втором издании «Радуницы». Позднее, в 1924—1925 годах,
готовя к изданию свое Собрание стихотворений, Есенин, по
настоянию близких, включил в первый том несколько ранних
стихотворений, датировав их 1910 годом. Первое йз них —
«Вот уж вечер. Роса...», за ним шло «Там, где капустные
грядки...».
1 Цит. по авторизованной записи беседы с Н. П. Калинкиным в селе
Константинове в августе 1956 года.
! Сардановский Н. А. Из моих воспоминаний о Сергее Есенине.
s Воронцов К. П. Воспоминания о Есенине, 1926. Рукописный
отдел ИМЛИ имени Горького.
4 Розанов И. Н. Мое знакомство с Есениным//Памяти Есенина.—
М., 1926.- С. 45.

Прозрение гения

335

Жена поэта С. А. Толстая-Есенина, принимавшая участие
в подготовке этого Собрания стихотворений, вспоминает:
«По словам Есенина, это его первые стихи. Считая их слабы­
ми, он не хотел включать их в «Собрание». Согласился на­
печатать стихи только благодаря просьбе своих близких.
Текст был продиктован им. Дата поставлена по его указа­
нию»’.
По выразительности поэтических образов как-то трудно
представить, что эти стихи принадлежат 15-летнему деревен­
скому пареньку. Вспомним четырехстрочное стихотворение:
Там, где капустные грядки
Красной водой поливает восход,
Клененочек маленький матке
Зеленое вымя сосет.

Или «самое первое»:
Вот уж вечер. Роса
Блестит на крапиве.
Я стою у дороги,
Прислонившись к иве.
От луны свет большой
Прямо на нашу крышу.
Где-то песнь соловья
Вдалеке я слышу.

Хорошо и тепло,
Как зимой у печки.
И березы стоят,
Как большие свечки.
И вдали за рекой,
Видно, за опушкой,
Сонный сторож стучит
Мертвой колотушкой.

Красота родных рязанских раздолий и русского слова,
песни ма.тери и сказки бабушки, Библия деда и духовные
стихи странников, деревенская улица и земская школа,
лирика Кольцова й Лермонтова, частушки и книги — все эти,
порой крайне противоречивые, влияния способствовали ран­
нему поэтическому пробуждению Есенина, которого матьприрода столь щедро наделила драгоценным даром песенного
слова.
1 Толстая-Есенина С. А. Комментарии к стихам Сергея Есе­
нина. Машинопись. Отдел рукописей Государственного Литературного
музея.

Начало

Он поэт, поэт народный,
Он поэт родной земли!
Сергей Есенин

« Когда мне сравнялось 12
лет1,— вспоминал Есенин,— меня отдали учиться из сельской
земской школы в учительскую школу. Родные хотели, чтоб
из меня вышел сельский учитель». На продолжении учебы
особенно настаивал дед, а также священник Смирнов.
Недалеко от Константинова находилась Спас-клепиков
ская второклассная церковно-учительская школа. Туда-то
и решено было на семейном совете направить Есенина. Сестра
поэта рассказывает об этом важном событии в жизни брата
так: «...однажды приехал отец из Москвы, привез гостинцев,
пробыл у нас три дня и уехал. После отца мать часто ходила
к соседям Поповым, что-то шила, принесла маленький сунду­
чок и уложила туда вещи Сергея. Потом к пашей избе подъ­
ехала лошадь, вошел чужой мужик, молились богу, и мать
с Сергеем уехали, оставив меня дома с соседкой. Сергей уехал
учиться во второклассную учительскую школу в СпасКлепики».
Расположенное на берегу реки Пры старинное торговое
село Спас-Клепики со всех сторон окружали знаменитые
Мещерские леса с непроходимыми завалами, топями и лесны-1
2
1 Есенин ошибся: ему в ту пору было 14 лет. В свидетельстве, выдан­
ном ему школьным начальством, указывалось: «Крестьянский сын села
Константиново Кузьминской волости Рязанского уезда Сергей Александро­
вич Есенин в мае месяце сего 1909 года успешно окончил курс учения
в Константиновском земском 4 годичном училище.
1909 года августа 25 дня.
Учитель И. Власов.
С приложением церковной печати подписываюсь: Константиновской зем­
ской школы Рязанского уезда законоучитель священник Иоанн Смирнов
(ЦГАЛИ, ф. 190, on. 1, ед. хр. 2).
2 Есенина Е. А. В Константинове.—С. 309—310.

Прозрение гения

337

ми озерами. Двухэтажное каменное здание школы стояло
на самом краю села. Сюда осенью 1909 года приехал Есенин.
Выдержав вступительный экзамен, Есенин был зачислен в
школу. Поначалу чувствовал он себя одиноким, тосковал по
дому. Пробыв несколько дней в школьном интернате, он со­
вершил «побег» и вернулся в родное село. «Когда отвезли
в школу, — рассказывал Есенин, — я страшно скучал по бабке
и однажды убежал домой... Дома выругали и отвезли об­
ратно».
Около трех лет провел Есенин в Спас-клепиковской шко­
ле. О его жизни в эти годы долгое время было известно очень
немногое. Между тем именно здесь начал он свое «сознатель­
ное творчество», мечтая всю душу выплескать в слова; здесь
впервые задумался над невзгодами народной жизни, полной
«вздохов да слез»; здесь смог удовлетворить в какой-то мере
свой интерес к литературе; и здесь же оказался под воздей­
ствием религиозной среды, с которой неизбежно сталкива­
лись воспитанники церковно-учительских школ.
Спас-клепиковская церковно-учительская школа была
открыта в 1896 году. Находилась она в ведении церковных
властей и готовила учителей церковноприходских школ
грамоты. Программа, рассчитанная на три года, включала
церковную общую и русскую историю, закон божий, русский
язык, церковнославянский язык, отечественную историю,
географию, арифметику, геометрическое черчение, рисование,
дидактику. «В школах подобного типа,— пишет Я. А. Трепа
лин, три года проучившись вместе с Есениным, — обраща­
лось внимание главным образом на то, чтобы будущий
учитель церковноприходской школы был вполне подготовлен
к воспитанию детей в духе православия»1.
Специальный режим во второклассных школах, религиоз­
ная окраска содержания изучаемых предметов оказывали
влияние на учеников, хотя и далеко не одинаковое: некото­
рые, пробыв в церковно-учительской школе три года, стано­
вились глубоко религиозными людьми, другие — противни­
ками религии, а третьи, таких было больше всего, относились
к своим религиозным обязанностям формально, без какихлибо внутренних духовных побуждений.
Все это в той или иной мере было присуще и Спас-клепи­
ковской церковно-учительской школе. Во главе школы стоял
священник, он же вел занятия по церковной, общей и русской
истории и закону божию. Когда Есенин поступил в СпасТ р е п а л и и Я. А. Воспоминания. Хранятся у автора книги.

338

Ю. Прокушев

клепиковскую школу, заведовал ею священник Алексей Дени­
сов. Как вспоминают бывшие ученики, Денисов не придавал
большого значения церковным дисциплинам, по которым вел
занятия в школе, и вообще особым религиозным усердием
не отличался. Вне церкви он был человек живой, общитель­
ный, с юмором, больше всего на свете увлекался математи­
кой. Очевидно, все это заставило церковное начальство при­
слать в школу более надежного и «правоверного» священ­
ника — Павла Агрономова, который появился в Спас-Клепиках в 1912 году.
Весь день воспитанники были в здании школы: утром —
на уроках, вечером выполняли домашние задания в классах,
под наблюдением учителей. В субботу вечером и в воскре­
сенье утром — обязательное присутствие на церковной
службе.
Наравне со всеми учениками Есенин обязан был ходить
в церковь, наряжаться в стихарь, читать шестипсалмие, хотя,
по свидетельству товарищей, он был далек от почтения к
ритуалам церковной службы, а при удобном случае даже
избегал их. «Религиозность мало или почти совсем к нам не
прививалась,— рассказывает А. Н. Чернов.— Нам вменя­
лось в обязанность читать шестипсалмие в церкви во время
всенощной, по очереди. Сергей Есенин обычно сам не читал,
а нанимал за 2 копейки своего товарища Тиранова. Один раз
Тиранов почему-то отказался читать шестипсалмие, и Есени­
ну пришлось самому читать. Между прочим, мы надевали
стихарь и выходили читать перед царскими вратами на амвон.
Сергей Есенин долго не выходил. Священник стал волновать­
ся и хотел уже поручить читать другому. Оказывается, Сергей
Есенин в это время никак не мог надеть стихарь, и, когда его
поторопили, он надел его задом наперед и в таком виде вышел
к верующим читать шестипсалмие. Конечно, не все заметили
это, но священник-то заметил и впредь запретил ему читать
шестипсалмие. Есенин этим был мало огорчен»1.
Ученики жили при1 школе. Без разрешения дежурного
педагога отлучаться не позволялось. «Питание было плохое.
Да и улучшить его, пожалуй, было трудно. Каждый живу­
щий в интернате платил за питание и общежитие 30 руб.
в год. Да и эту мизерную плату не все могли уплатить»1
2,—
рассказывает А. Н. Чернов, три года проучившийся с Есени­
ным.
1 Чернов А. Н. Воспоминания. Автограф. Хранится у автора книги.
2 Там же.

Прозрение гения

339

Однако, как справедливо замечает бывший учитель Спасклепиковской школы Виктор Алексеевич Гусев, были в школе
и другие очень важные моменты, характеризующие обстанов­
ку в ней1. Казенный режим, установленный в школах подоб­
ного типа, вызывал обычно недовольство учащихся. Среди
воспитанников по рукам тайно ходила недозволенная лите­
ратура.
По вечерам ученики собирались обычно в одной из комнат
интерната. Завязывались беседы о прочитанных книгах,
обсуждались стихи Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Коль­
цова, а потом кто-либо читал свои стихи. Чаще всего это
бывал Есенин.
Порой между учениками вспыхивали жаркие споры. При
этом наиболее активных спорщиков называли именами
писателей и критиков: Есенина — Пушкиным, Смирнова —
Белинским, Тиранова — Чернышевским*2.
В. А. Гусев справедливо подчеркивает, что крестьянские
дети шли в церковно-учительскую школу в большинстве
случаев не из каких-либо особых религиозных убеждений,
а потому, что здесь за незначительную плату можно было
получить образование.
В этом еще раз убеждаешься, когда знакомишься со
школьными сочинениями одного из товарищей Есенина по
учебе — Григория Панфилова. Уже одни названия их поучи­
тельны: «Сравнение времен года с возрастами жизни чело­
века», «Значение внешних и внутренних вод в истории раз­
вития народов», «Передача теплоты посредством лучей»,
«Внешнее и внутреннее отличия человека от млекопитающих
животных», «Нравственные качества учителя при обращении
с детьми», «Отличие сказки от былин». Еще более примеча­
тельно их содержание. Ни в одном из сочинений не чувствует­
ся религиозности автора. Сочинения свидетельствуют, что
ученики Спас-клепиковской школы получали неплохие осно­
вы знаний по общеобразовательным предметам. Так, в сочи­
нении по географии «Значение внешних и внутренних вод
в истории развития народов» Панфилов приводит много кон­
кретных фактов из истории России, европейских государств,
Древней Греции и Рима. «Возьмем другой просвещенный
' Виктор Алексеевич Гусев проучительствовал в Спас-Клепиках всю
свою долгую жизнь. С 1908 года он стал преподавать в церковно-учитель­
ской школе. Почти 40 лет отдал он воспитанию советских школьников,
за что был отмечен несколькими правительственными наградами.
2 Об этом факте в письме от 28 января 1957 года нам сообщил школьный
товарищ Есенина Я. А. Трепалин.

340

Ю. Прокушев

и образованный народ древности,— греков,— пишет он.—
Там получила начало такая серьезная наука, как, например,
философия. В Греции, кроме того, получила начало и литера­
тура, представителем которой был поэт Гомер, написавший
две знаменитые поэмы — «Илиада» и «Одиссея», которые
и в настоящее время пользуются всемирною известностью;
там же впервые появились гражданские законы, которые
затем были приняты в основание всеми народами. Выгодное
положение Греции у берегов Средиземного моря содейство­
вало развитию торговли и промышленности... Возьмем, на­
конец, римлян... Недавние раскопки римских городов Геркулапа и Помпеи, засыпанных лавою во время извержения
Везувия, еще более убеждают нас в высоком развитии у них
наук и искусств; найденные там статуи отличаются художе­
ственностью своей работы»1. Читая другое школьное сочине­
ние Гриши Панфилова — «Передача теплоты посредством
лучей», видишь, сколь «материалистичен» был взгляд их
автора на явление природы. «Земля,— пишет он,— нагре­
вается от лучей солнца, и притом довольно сильно, потому
что земля имеет свойства, которые способствуют ее нагрева­
нию, а именно: ее поверхность шероховатая, отчего земля
задерживает в себе много теплоты от лучей солнца, и др. Воз­
дух нагревается от соприкосновения с землей. Нагретые слои
воздуха легче холодных и потому стремятся уйти вверх, а на
их место поступает холодный. Такая перемена непрерывно
совершается в течение суток, но воздух успевает нагреться
на незначительную высоту — вследствие такого явления,
люди, которые поднимались на воздушных шарах, замечали,
что чем выше они поднимаются, тем холоднее становится воз­
дух, а в верстах восьми или десяти от земли воздух до такой
степени холоден, что становится невозможным в нем оста­
ваться»12. Как видим, и в этом сочинении нет ничего «боже­
ственного».
Сочинение Панфилова «Нравственные качества учителя
при обращении с детьми» дает нам определенное представ­
ление о моральных, нравственных устремлениях воспитан­
ников Спас-клепиковской учительской школы. «Учитель,
который будет обладать истинною, нелицемерной любовью
к детям, в то же время будет обладать и другими добрыми
качествами, нужными для их воспитания, а именно: привет­
ливостью, терпимостью, справедливостью... Учитель должен
1 Цит. по автографу. Хранится у автора книги.
2 Там же.

Прозрение гения

341

иметь твердость характера. Он не должен менять часто свои
приказания. Если учитель ныне следует одним правилам,
а завтра другим, одно говорит — другое делает, то ученики
не знают, чему следовать. Твердость характера делает учите­
ля устойчивым, последовательным в своих действиях»1.
Спас-клепиковская школа давала неплохие знания и по
литературе. Так, сочинение Гриши Панфилова «Отличие
сказки от былин» поражает зрелостью мысли и хорошим лите­
ратурным языком. Рассматривая конкретные идейно-художе­
ственные признаки, отличающие сказку от былины, он так
пишет об их различной роли в духовной жизни людей: «Цель,
для которой составлялись сказки, двоякая: или служить как
занимательный и интересный фантастический рассказ, или
чтобы вывести какое-нибудь нравоучение. Былины же состав­
лялись затем, чтобы дать потомству некоторое понятие о жиз­
ни, веровании, обычаях предков или чтобы показать примеры
гражданских подвигов, доблести, храбрости, мужества и этим
возбудить народный патриотизм».
Хотя мы и не располагаем школьными сочинениями дру­
гих учеников, но вполне можем предположить, что по своему
содержанию они были примерно такого же характера.
Сочинения, речь о которых шла выше, отнюдь не были
каким-то исключением. За одни Панфилов получал удов­
летворительные оценки, за другие — хорошие. За сочинения
«Отличие сказки от былин» — высший балл — «пять».
Интерес и любовь воспитанников к литературе всячески
поощрял и развивал школьный учитель словесности Евгений
Михайлович Хитров — первый литературный наставник поэ­
та. Это был человек талантливый, ищущий, беспокойный.
Литература была его страстью, призванием. Он прекрасно
читал стихи, увлекался музыкой, играл на пианино, дирижи­
ровал хором, рисовал. Все это у Е. М. Хитрова сочеталось с
незаурядными организаторскими наклонностями, что, оче­
видно, и побудило губернского инспектора предложить сыну
почтаря, учительствовавшему после окончания Рязанской
семинарии в глухом селе Пронского уезда, место старшего
учителя в Спас-клепиковской второклассной школе, куда он
и перебрался с семьей в 1902 году. Более тридцати лет про­
жил и проучительствовал Е. М. Хитров в Спас-Клепиках.
Интересы его не ограничивались только школьными занятия­
ми. «Его всегда волновал «крестьянский вопрос». Он органи­
зовал в Спас-Клепиках сельскохозяйственное кредитное
товарищество и с 1910 года был бессменным его председате­
1 Цит. по автографу. Хранится у автора книги.

342

Ю. Проку шее

лем. В годы Советской власти при его деятельном участии
было создано в Клепиках товарищество по совместной обра­
ботке земли, появился в селе первый трактор»1.
Как старший учитель Евгений Михайлович отвечал за
воспитательную работу с учащимися и во внеурочное время,
особенно с теми, которые жили при школе. В отношениях
с учениками он был строг, порой до чрезвычайности. Предмет
свой знал и любил, преподавал с огоньком, содержательно,
эмоционально. Уроки Хитрова протекали живо, учебный
материал он давал шире программы. Особенно любили уче­
ники классное чтение. «У меня было в обычае,— рассказыва­
ет Е. М. Хитров,— сначала задавать ученикам для прочтения
те или иные литературные произведения, а потом прочиты­
вать те же произведения самому в классе. Так я делал и с боль­
шими произведениями, вроде «Евгения Онегина», «Бориса
Годунова» и пр. Читал я в течение нескольких часов и всегда
почти все произведение целиком. Ребята очень любили такое
чтение и часто просили меня об этом. Но думаю, не было тако­
го жадного слушателя у меня, как Есенин. Он впивался в ме­
ня глазами, глотал каждое слово. У него первого заблестят
глаза и появятся слезы в печальных местах, первый расхохо­
чется при смешном. Сам я в особенности любил Пушкина.
Пушкиным больше всего занимался с учениками, читал его,
разбирал и рекомендовал как лучшего учителя в литературе.
Есенин полюбил Пушкина»12.
Освоившись со школьной обстановкой, Есенин стал
признанным верховодом среди товарищей. Устройство школь­
ного самодеятельного спектакля или новогодней елки, походы
учеников на реку или очередная «схватка» с местными ребя­
тами — во всем Есенин принимал живое участие.
Весной и осенью Есенина часто можно было встретить
в роще, на кладбище или на берегу речки. «Возле города,—
вспоминает один из товарищей Есенина,— тогда была березо­
вая роща. Сюда мы часто ходили читать и мечтать»3. В зим­
нее время Есенин увлекался коньками. «Бывало, на коньках
по льду уходили километров на 20, вплоть до Евлева. Зимой
часто катался на лыжах»4.
1 Цит. по записи беседы с сыном Е. М. Хитрова — художником
А. Е. Хитровым.
? Хитро» Е. М. Воспоминания, 1926. Машинопись. Хранится у
автора книги.
’Черняев Г. Он любил русскую при роду//Новая Мещера,—
I960,— № 119.
4 Там же.

Прозрение гения

343

Любил Есенин бывать на больших базарах, которые
собирались в Спас-Клепиках по праздничным дням. Родите­
ли учеников, желая повидаться со своими детьми, принорав­
ливали свои поездки к базарным дням. «Поэтому ученики
отпрашивались «на базар». Есенин отпрашивался прежде
всех. Приехал к нему кто или не приехал, а на базар непремен­
но пойдет и там пропадает надолго... ему нравилась просто
базарная сутолока и возможность увидаться с знакомыми»1
Одно из ранних стихотворений Есенина рисует веселую кар­
тину базарного праздника:
На плетнях висят баранки,
Хлебной брагой льет теплынь.
Солнца струганые дранки
Загораживают синь.

Дробь копыт и хрип торговок,
Пьяный пах медовых сот.
Берегись, коли не ловок:
Вихорь пылью разметет.

А. Н. Чернов рассказывает: «Один раз мы, беседуя о лите­
ратуре, решили провести вечер в школе с постановкой не­
большой пьески. Это дело устроить взялся Есенин. Он попро­
сил Хитрова разрешить нам этот вечер и дать возможность
к нему подготовиться. Вечер прошел весело»2. Есенин с
увлечением исполнял в этом школьном спектакле одну из
женских ролей.
Занимался Есенин плодотворно. Хорошая память позво­
ляла ему на подготовку уроков тратить сравнительно не­
много времени. В остальные часы он чаще всего отдавался
любимому делу — литературным занятиям. Школьная
библиотека не могла удовлетворить Есенина, который очень
много читал. Он был постоянным посетителем земской
библиотеки.
Живая заинтересованность воспитанников Спас-клепиковской школы литературой, их самостоятельные стихотвор­
ные опыты, беседы и споры о книгах — все это до какой-то
степени рассеивало религиозную атмосферу церковно-учи­
тельского заведения.
Особенно свободно дышалось Есенину на уроках литера­
туры. Правда, вначале учителя не придавали серьезного
значения тому, что Есенин увлекается поэзией и пишет сти­
хи, потому что «в ту пору,— вспоминает Е. М. Хитров,— в
школе было много стихотворцев, некоторые были чрезвычай­
'Хитров Е. М. Воспоминания, 1926.
Чернов А. Г. Воспоминания.

344

Ю. Прокушев

но плодовиты, закидывали меня ворохами своих произведе­
ний. Приходилось принимать часто особые меры, чтобы уме­
рить их пыл, особенно когда видишь, что «хоть охота смерт­
ная, да участь горькая». Поэтому и Есенина я слегка поощ­
рял, но относился к его стихотворству сдержанно»1.
Один из воспитанников школы — Е. Тиранов писал не
только стихи, но и пробовал свои силы в прозе, за что нарекли
его «прозаиком», а Есенина — в противоположность ему —
«поэтом»1
2.
В классе «поэт» и «прозаик» сидели на одной парте, что
не мешало им довольно ревниво относиться друг к другу.
Поначалу произведениям Тиранова в школе отдавали изве­
стное предпочтение. Бывший рабочий Великодворского сте­
кольного завода, Тиранов пытался писать стихи на граждан­
ские темы. «Произведения его были обширны по объему,
простираясь до поэм, мысли в них кипели, чувство клокота­
ло»3. В 1924 году в рукописном журнале «Спас-клепиковский
работник просвещения» Е. М. Хитров опубликовал сохра­
нившиеся у него автографы нескольких ранних стихотворе­
ний Есенина и одно Е. Тиранова иод названием «Разбитое
стекло», в котором, может быть, чувство и «клокотало», но
которое было далеко не самостоятельным, подражательным:
Напротив койки в раме черной
Гремит разбитое стекло,
И страх наводит ночью темной
Своим дрожанием окно.
При звуке этом сердце ноет,
А за окном темно-темно...
Лишь только слышно — ветер воет,
Дрожит разбитое стекло.
Замолкни, мрачный звук, унылый!
Ты разрываешь сердца ткань.
Во мне и так уж мало силы,
Я сам разбит... О, перестань!
Разбито ты — зачем же стоны?
И я разбит, но я молчу...

Что же касается стихов Есенина, то они уже в самом нача­
ле подкупали слушателей своей легкостью и ясностью. «У не­
го имелось много стихов. Писал он их, как нам казалось,—
вспоминает А. Н. Чернов, — быстро и легко. Бывало так: ут­
ром встаем, собираемся на занятия, и вдруг Есенин просит
послушать его новое стихотворение. Иногда отдельные
1 Хитров Е. М. Воспоминания, 1926.
2 Письмо Я. А. Трепалина к автору книги от 28 января 1957 года.
3 Хитров Е. М. Воспоминания, 1926.

Прозрение гения

345

стихи Есенин дарил на память кому-нибудь из нас»'.
В отличие от других школьных «сочинителей» Есенин
легко справлялся с рифмой и ритмом. Вместе с тем граждан­
ские «тяжеловесные» сочинения Тиранова первоначально
казались более обнадеживающими, чем внешне довольно
гладкие стихи Есенина1
2. «Потом, во второй и третий год
занятий, — вспоминает другой учитель Есенина,— стало
ясно, что голубоглазый, подвижной как ртуть, весельчак
Есенин не просто «сочиняет» стихи (это со многими слу­
чается в юности), а обладает незаурядным поэтическим
дарованием»3. Постепенно Хитров начинает уделять все боль­
ше внимания Есенину. «В первый раз,— пишет Е. М. Хит­
ров,— когда я особенно встрепенулся, это — когда он принес
мне свое стихотворение «Звезды». Это произведение поразило
меня. Помню, что я как-то заторопился, чего-то как будто
испугался. Несколько раз вместе с ним прочел стихотворение,
кое-что изменили, переставили. Мне стало как-то совестно,
что я недостаточно много обращал внимания на Есенина.
Сказал ему, что стихотворение это мне очень понравилось,
что его можно даже напечатать, что вообще у него ясно
выраженный талант»4. В этом, написанном под влиянием
Лермонтова, еще несовершенном стихотворении юный поэт
размышляет о вечных тайнах мироздания:
Звездочки ясные, звезды высокие!
Что вы храните в себе, что скрываете?
Звезды, таящие мысли глубокие,
Силой какою вы душу пленяете?
Частые звездочки, звездочки тесные!
Что в вас прекрасного, что в вас могучего?
Чем увлекаете, звезды небесные,
Силу великую знания жгучего?

И почему так, когда вы сияете,
Маните в небо, в объятья широкие?
Смотрите нежно так, сердце ласкаете,
Звезды небесные, звезды далекие!

Есенин не стал печатать «Звезды». Вероятно, не все в
этом стихотворении удовлетворяло поэта. Но в одном школь­
1 Чернов А. Н. Воспоминания.
2 «Произведения его,— замечает по поводу первых стихов Есенина
Е. М. Хитров,— были кратки, сначала все на тему о любви. Это мне не
особенно нравилось. А на другие темы стихи были как-то, как мне казалось,
бессодержательны» (Воспоминания, 1926. Машинопись).
3 Цит. по записи беседы с В. А. Гусевым, состоявшейся в Спас-Клепиках 16 августа 1956 года.
’Хитров Е. М. Воспоминания, 1926.

346

Ю. Прокушев

ный учитель Есенина был прав: «Звезды» подкупали душев­
ной чистотой, поэтичностью.
Поддержка Хитрова была очень своевременной. Есенин
уже несколько лет писал стихи, но редко слышал одобритель­
ные слова. «Пустое дело»,— рассуждал дед поэта о стихот­
ворных занятиях внука. Сверстники Есенина в родном селе
больше восхищались ловкостью, с которой Серега Монах
ловил раков и опустошал птичьи гнезда. Один из них вспоми­
нает, что намерения и способности Есенина «писать стихи
ничуть не возвышали его в наших глазах, а его заносчи­
вость при оценке своего таланта и его постоянные разго­
воры о своих стихах казались нам скучными» Он не подавал
виду, что его это волнует, хотя с надеждой думал о том завет­
ном дне, когда будут впервые опубликованы его стихи. Еще
в 1910 году он собирался направить их в «Сельскохозяй­
ственный вестник». И вот наконец ему говорят, что у него
ясно выраженный талант, и советуют попытаться напечатать
кое-что. Он стремится теперь при любом удобном случае
показать новые стихи учителю. «Приходил он к нам домой,—
вспоминает сын Хитрова,— порой даже без спроса, благо
семья наша жила в школьном здании. Приносил стихи, чи­
тал их отцу»*
2. Он приносил их даже тогда, когда приходил
к учителю с повинной после своих озорных проделок.
С благодарностью вспоминает Есенин позднее обнаде­
живающее слово учителя. Когда вышла его первая книга
«Радуница», он сразу же прислал ее своему первому литера­
турному наставнику с таким проникновенным автографом:
«Доброму старому учителю Евгению Михайловичу Хитрову
от благодарного ученика, автора этой книги. 1916.
29 япв. Петроград».
Главные занятия по литературе и стилистике были отнесе­
ны в Спас-клепиковской школе к третьему году обучения.
Именно в это время Есенин и выдвинулся среди других своих
товарищей как стихотворец.
В последний год пребывания в школе, пишет Е. М. Хитров, в произведениях Есенина «стали просачиваться и серьез­
ная мысль, и широта кругозора, и обаяние поэтического
творчества»3. Когда в ноябре 1911 года школу посетил с
казенной ревизией епархиальный наблюдатель И. Д. Рудинский, ему показали стихи Есенина. В классе, в присутствии
'Сардановский Н. А. Из моих воспоминаний о Сергее Есенине.
2 Цит. по записи беседы с А. Е. Хитровым в декабре 1962 года.
3 Хитров Е. М. Воспомииания//Рукописный журнал «Спас-клепиковский работник просвещения». 1924.

347

Прозрение гения

всех учеников, Рудинский, похвалив Есенина, высказал ряд
советов и замечаний. Этот сам по себе не очень значительный
эпизод взволновал поэта. «К нам,— замечает по этому поводу
Е. М. Хитров,— постоянным своим учителям, он уже при­
вык... Но отзыв свежего, стороннего человека проник до
глубины души его»1. На это событие поэт отозвался стихотво­
рением, полным радужных надежд:
Солнца луч золотой
Бросил искру свою
И своей теплотой
Согрел душу мою.
И надежда в груди
Затаилась моей;
Что-то жду впереди
От грядущих я дней.

В 1912 году Есенин успешно закончил Снас-клепиковскую школу, получив «звание учителя школы грамоты».
По окончании учебы ему было вручено свидетельство,
в котором указывалось:
«Предъявитель сего сын крестьянина села Константинова
Рязанского уезда Сергей Александрович Есенин, родивший­
ся в тысяча восемьсот девяносто пятом (1895) г., месяца
сентября 21 дня, православного исповедания, обучался с
1909 г. в Спас-клепиковской второклассной учительской шко­
ле, в которой и окончил курс в 1912 г.; оказав при отличном
(5) поведении следующие успехи:
по 1) закону божию оч. хорошие (4)
» 2) церковной общей и русской истории оч. хорошие (4)
» 3) церковному пению оч. хорошие (4)
» 4) русскому языку отличные (5)
» 5) церковнославянскому языку хорошие (3)
» 6) отечественной истории отличные (5)
» 7) географии в связи с сведениями и явлениями природы
отличные (5)
» 8) арифметике оч. хорошие (4)
» 9) геометрическому черчению и рисованию оч. хорошие (4)
» 10) дидактике оч. хорошие (4)
» 11) начальным и практическим сведениям по гигиене
оч. хорошие (4)
» 12) чистописанию отличные (5)
» 13) практич. занятиям в нач. школе оч. хорошие (4)
‘Хитров Е. М. Воспоминания//Рукописный
клепиковский работник просвещения». 1924.

журнал

«Спас-

348

Ю. Прокцшев

За каковые и удостоен Советом сей школы, на осн. ст. 44
высочайше утвержденного (1 апреля 1902 г.) Положения
о церковных школах, звания учителя школы грамоты...
В удостоверение чего и дано ему, Есенину Сергею, сие
свидетельство от Совета Спас-клепиковской второклассной
учительской школы Рязанского уезда за надлежащим под­
писанием и приложением печати Совета.
Заведующий школой свящ. Павел Агрономов.
Старший учитель Евгений Хитров.
Учителя: Виктор Гусев, Дмитрий Головищу
*

*

*

Много светлых минут принесла Есенину в Спас-Клепиках
дружба с Григорием Панфиловым, любимым его школьным
товарищем. О ней следует сказать особо.
Есенин познакомился с Панфиловым вскоре после приез­
да в Спас-Клепики. Книголюб Панфилов по характеру чем-то
напоминал некрасовского Гришу Добросклонова. С юных
лет он задумывался о смысле жизни, о путях служения наро­
ду, сердце его волновали свободолюбивые идеи. Взгляды
Панфилова были близки молодому поэту. И хотя Григорий
был несколько старше Есенина и занимался в школе уже вто­
рой год, они быстро подружились, почувствовав между собой
духовную близость, общность литературных интересов. Есе­
нин относился к Панфилову с большим доверием, одному из
первых читал новые стихи, внимательно прислушивался к его
замечаниям, советовался по поводу новых замыслов, делился
своими раздумьями о жизни. Это хорошо видно из переписки,
которую Есенин вел с Панфиловым в 1911 — 1914 годах1.
Переписку друзей оборвала ранняя смерть Григория Андре­
евича Панфилова. Он умер от чахотки в феврале 1914 года.
Отец Гриши, А. Ф. Панфилов, в письме от 2 марта 1914 года
к Есенину, который в то время находился в Москве, рас­
сказывал о смерти сына, отмечал, что Гриша, прикованный
болезнью к постели, все время вспоминал о Есенине, с волне­
нием ждал журнала с его стихами, ответных писем. «Я при­
хожу в 6 часов вечера,— писал отец Гриши Есенину о послед­
них предсмертных часах сына,— первым его вопросом было:
«А что, папа, от Сережи письма нет?» Я отвечаю — нет.
1 Письма Есенина к Панфилову напечатаны нами впервые в альманахе
«Литературная Рязань», 1955, кн. 1 (вошли в т. 5 Собрания сочинений
Есенина).

Прозрение гения

349

«Жаль, говорит, что я от него ответа не дождусь. А журнал-то
прислал?» Я сказал — нет. «Скверно — повсюду неудача»
В конце письма А. Ф. Панфилов указывал: «Видно, Сережа,
что у вас была истинная и искренняя дружба. Почти ежеднев­
но он вспоминал о тебе, жаль, говорит, что около меня нет
Сережи и некому успокоить мою наболевшую душу»1.
Родители Панфилова жили в Спас-Клепиках. Отец его
служил приказчиком у местного купца — лесопромышлен­
ника. В просторном, уютном панфиловском доме часто соби­
рались сверстники Гриши, которым надоедал казенный дух
интерната. В свободное от занятий время Есенин стал бывать
в семье своего друга, а иногда даже оставался там ночевать.
Е. М. Хитров хорошо знал отца Панфилова, относился к этой
семье с уважением и охотно разрешал Есенину уходить из
интерната к ним домой. Сестра поэта рассказывает, что,
когда Есенин приезжал домой к пасхе, «мать расспрашивала
его о школе, о товарищах. В школе у Сергея был большой
друг Гриша Панфилов, и он много рассказывал матери о его
семье»12. Заботливо и отзывчиво относилась к друзьям и
товарищам сына мать Гриши — Марфа Никитична Панфи­
лова. Она вспоминает: «Из школьных товарищей сына я
особенно полюбила Сережу Есенина. Может, потому, что
видела, как он тоскует по дому, по материнской ласке. Вот и
жалела я его, как родного. Гриша был постарше Есенина.
В доме у нас всегда было полно молодежи — товарищей Гри­
ши. Чаще других, кроме Сережи Есенина, приходили Митя
Пыриков, Анна Шилина, Гриша Черняев. Зимними вечерами
засиживались они допоздна. Пели, играли, танцевали, а
иногда сидели тихо, кто-либо читал, другие слушали, потом
начинали беседовать между собой, горячо убеждать в чем-то
ДРУГ друга»3.
Более подробно о настроении, литературных интересах,
спорах, которые временами вспыхивали среди молодежи в
доме Панфиловых, мы узнаем из рассказов Григория Львови­
ча Черняева, с детских лет дружившего с Панфиловым.
Григорий Львович начал заниматься в церковно-учитель­
ской школе в 1909 году. «Наш кружок у Панфилова,—
вспоминает он,— образовался почти стихийно. Вначале мы
собирались, чтобы сообща развлечься, поговорить о школь­
1 Отдел рукописей Государственной библиотеки имени Ленина,
ф. 130/7.
2 Есенина Е. А. В Константинове.— С. 312.
3 Цит. по записи беседы с М. Н. Панфиловой в августе 1956 года.

350

Ю. Прокушев

ных делах, поспорить о книгах. Потом, когда ближе узнали
друг друга, мы в наших беседах, и спорах стали касаться
вопросов тогдашней общественной жизни. Читали и обсужда­
ли роман Л. Толстого «Воскресение», его трактат «В чем моя
вера?» и другие книги писателя. Мечтали побывать в Ясной
Поляне (поездка не состоялась из-за денежных затрудне­
ний). Толстовские идеи сильно захватили тогда и Есенина.
Однако сложившихся взглядов и убеждений у нас не было.
Мировоззрение наше только еще формировалось. Помню,
как мы спорили о Горьком и его книгах. С особым интересом
воспринимались нами ранние рассказы писателя. Захватывал
нас их романтический дух, горьковская вера в человека. Мы
были знакомы со стихами Есенина. Он читал их в кружке»1.
Дружеская, демократическая среда панфиловского круж­
ка, открытый, пытливый, критический (вопреки школьным
церковно-религиозным шорам) взгляд Панфилова и его
товарищей на жизнь, их юношеский порыв к свободе, их
мечты о служении народу, споры о любимых писателях —
все это благотворно влияло на духовное развитие молодого
Есенина, помогало преодолеть церковно-догматические
представления о жизни, которые стремилась привить учени­
кам церковно-учительская школа. Настроение в панфилов­
ском кружке способствовало появлению у Есенина стихотво­
рений, в которых зазвучала грустная дума поэта о судьбе
крестьянской Руси:
Тяжело и прискорбно мне видеть,
Как мой брат погибает родной.
И стараюсь я всех ненавидеть,
Кто враждует с его тишиной.

Посмотри, как он трудится в поле,
Пашет твердую землю сохой,
И послушай те песни про горе,
Что поет он, идя бороздой.

Много было пережито, передумано Есениным за три спасклепиковских года. Желание посвятить свое творчество на­
роду, правдиво рассказать о любви к родине — вот мысли,
которые все больше начинают его волновать.
Тот поэт, врагов кто губит,
Чья родная правда мать,
Кто людей, как братьев, любит
И готов за них страдать.
1 Цит. по записи беседы с Г. Л. Черняевым в Спас-Клепиках.

Прозрение гения

351

Так писал Есенин в 1912 году в стихотворении «Поэт».
Как сохранилось и дошло до наших дней это стихотворе­
ние? В 1912 году Есенин подарил Панфилову свою фото­
графию, на обратной стороне которой и написал «Поэта»
с посвящением: «Горячо любимому другу Грише».
«Поэт» не просто экспромт, написанный в момент расста­
вания со школьным товарищем. Эту тему Есенин затронул
и в другом, еще более раннем стихотворении, относящемся
к 1910—1911 годам и тоже озаглавленном «Поэт». Рассказ
о судьбе поэта в нем еще явно односторонен. Перед на­
ми образ поэта-мученика, живущего во власти грустных
дум:
Он бледен. Мыслит страшный путь.
В его душе живут виденья.
Ударом жизни вбита грудь,
А щеки выпили сомненья.

И еще в одном раннем стихотворении Есенина «Пребыва­
ние в школе», относящемся к 1911 —1912 годам, возникает
образ поэта, который слышит вокруг себя лишь «печальные
звуки».
Душно мне в этих холодных стенах,
Сырость и мрак без просвета.
Плесенью пахнет в печальных углах.
Вот она, доля поэта.

Спустя некоторое время Есенин вновь обращается к этой
теме в стихотворении «Душою юного поэта». Автограф его до
сих пор неизвестен. Однако оно не только существовало, но
и подвергалось авторской правке. Об этом мы узнаем из
письма Есенина к Панфилову, относящегося к 1912 году.
Говоря о доработке стихотворений, написанных в СпасКлепиках, Есенин пишет: «...например, в стихотворе­
нии «Душою юного поэта» последнюю строфу заменил
так:
Ты на молитву мне ответь,
В которой я тебя прошу,
Я буду песни тебе петь,
Тебя в стихах провозглашу».

Таким образом, в четырех стихотворениях раннего пе­
риода— «Поэт» («Он бледен. Мыслит страшный путь...»),
«Пребывание в школе» («Душно мне в этих холодных сте­
нах...»), «Душою юного поэта», «Поэт» («Тот поэт, врагов
кто губит...») — уже затрагивается главный вопрос, встаю­

352

Ю. Прокушев

щий перед каждым истинным поэтом: что ты, поэт, хочешь
сказать миру? в чем видишь свой долг перед народом? какую
правду собираешься утверждать поэтическим словом?
Когда-то Жуковский, вопрошая «кто есть поэт?», от­
вечал: «Искусный лжец. Ему и слава, и венец». Затем
в русскую литературу пришел поэт-пророк Пушкин, жгущий
глаголом сердца людей, за ним — мятежный Лермонтов,
а чуть позднее призывно зазвучал голос некрасовской музы:
Пускай нам говорит изменчивая мода,
Что тема старая — «страдания народа»
И что поэзия забыть ее должна,—
Не верьте, юноши! Не стареет она.

«Не верьте, юноши!» — писал Некрасов. И молодой
рязанский поэт не поверил. Он начинает все больше осозна­
вать теперь, что для поэта явно недостаточно только «ловить
сердцем тень былого» и слушать «душевный шум». В этом
еще раз убеждаешься, читая одно из писем Есенина к Панфи­
лову, относящееся к 1913 году: «Благослови меня, мой друг,
на благородный труд. Хочу писать «Пророка», в котором
буду клеймить позором слепую, увязшую в пороках толпу.
Если в твоей душе хранятся еще помимо какие мысли, то
прошу тебя, дай мне их как для необходимого материала.
Укажи, каким путем идти, чтобы не зачернить себя в этом
греховном сонме. Отныне даю тебе клятву, буду следовать
своему «Поэту». Пусть меня ждут унижения, презрения и
ссылки. Я буду тверд, как будет мой пророк, выпивающий
бокал, полный яда, за святую правду с сознанием благород­
ного подвига».
Все больше Есенин сомневается в тех людях, которые
пытались увести его юную музу в религиозно-библейские
тенета, все решительнее вслушивается в биение народного
сердца.
*

*

*

«Стихи я начал писать рано, лет девяти, но сознательное
творчество отношу к 16—17 годам»,— отмечал Есенин в
одной из автобиографий.
В клепиковские годы Есенин написал много лирических
стихотворений и первую поэму — «Сказание о Евпатии Коловрате...» Часть стихов тех лет не дошла до нас. Некоторые,
очевидно, поэт переработал, другие уничтожил совсем. Одна­
ко ряд стихотворений 1910—1912 годов Есенин опубликовал в

Прозрение гения

353

1914—1915 годах, как только начал печататься в московских
и петербургских журналах1. При этом отдельные ранние сти­
хи («Выткался на озере алый свет зари...», «Поет зима —
аукает...») перепечатывались по нескольку раз. Подготовляя
свой первый сборник «Радуница», Есенин включил в него
восемь стихотворений клепиковского периода12.
Однако далеко не все произведения этих лет были на­
печатаны при жизни поэта. Из отроческих стихов Есенин
лишь немногие включал в свои книги. Так, например, он не
стал печатать те стихи, которые в свое время передал
Е. М. Хитрову. Последний рассказывает, что, когда Есенин
учился, он носил ему много своих стихотворений. «Они все
были написаны на отдельных листках. Но перед окончанием
курса его учения в нашей школе я, как бы предчувствуя
особую значимость его творений и не доверяя сохранности
отдельных листков, просил его написать для меня отдельный
сборничек своих стихов на тетради. Он мне принес одну
тетрадь с четырьмя стихотворениями. (Вероятно, Е. М. Хитров ошибся, так как в тетради находятся не четыре, а пять
стихотворений,— Ю. П.) Я сказал, что этого мало. Тогда он
принес мне еще тетрадь с пятью стихотворениями. Эти две
тетради у меня и остались в целости»3.
В том же 1912 году летом Есенин передал своему знакомо­
му Сергею Ильину рукопись со стихами, написанными им
в 1910—1912 годах, озаглавленную «Больные думы». В двух
1 «Поет зима — аукает...» — в жури. «Мирок» (М., 1914. № 2) ив
альманахе «Творчество» (М.; П., 1917. Кн. 1); «Выткался на озере алый
свет зари...» — в журн. «Млечный Путь» (М., 1915. № 3) и в «Ежемесячном
журнале» (Пт., 1915. № 8); «Сыплет черемуха снегом...» — в «Ежемесяч­
ном журнале» (Пт., 1915. № 6); «Калики» — в журн. «Русская мысль»
(М.; Пт., 1915. Кн. VII) и в журн. «Северная звезда» (Пт., 1915. № 13);
«Под венком лесной ромашки...» и «Темна ноченька, не спится...» —
в журн. «Голос жизни» (Пт., 1915. № 17); «Хороша была Танюша, краше
не было в селе...» — в «Ежемесячном журнале» (Пт., 1915. № 11).
2 «Калики» (1910), «Задымился вечер...» (1912), «Матушка в Купаль­
ницу по лесу ходила...» (1912), «Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы
меха...» (1910—1912), «Подражанье песне» (1910), «Выткался на озере
алый свет зари...» (1910), «Дымом половодье...» (1910), «Сыплет черемуха
снегом...» (1910).
3 Эти две тетради с автографами десяти стихотворений Есенина
хранятся в Рукописном отделе ИМЛИ имени Горького. В первой помещены:
«Звезды», «Воспоминание», «Моя жизнь», «Что прошло — не вернуть»,
«И. Д. Рудинскому». На обложке рукой поэта: «Сергей Есенин». Ниже
автором проставлены даты: «1911 г. и 1912 г.». Во второй тетради — «Ночь»
(«Тихо дремлет река...»), «Восход солнца», «К покойнику», «Зима»,
«Песня старика разбойника».
12—1001

354

Ю. Прокушев

сшитых вместе ученических тетрадях находятся автографы
шестнадцати ранних стихотворений поэта1.
Вскоре после смерти Есенина были напечатаны стихотво­
рения «Моя жизнь» и «Что прошло — не вернуть», автогра­
фы которых находились в одной из хитровских тетрадей.
Остальные стихи были опубликованы только в последние
годы. Долгое время оставались неопубликованными и другие
забытые произведения тех лет («Поэт», «Тяжело и прискорб­
но мне видеть...»). В настоящее время известно более сорока
пяти стихотворений Есенина, относящихся к 1910 — 1912 го­
дам12. Вместе со «Сказанием о Евиатии Коловрате...» эти
стихотворения могли бы составить сборник, равный по объему
«Радунице», в первом издании которой было тридцать три
стихотворения.
Но важно не только количество. Хотя, конечно, и это
имеет значение: одно дело, когда раньше было известно толь­
ко четырнадцать стихотворений 1910—1912 годов, а другое —
когда выясняется, что в те годы их было создано поэтом по
меньшей мере в три раза больше. Куда более существенна
другая сторона. Теперь, когда наше представление о творче­
стве поэта в клепиковский период его жизни значительно
обогатилось и расширилось, появляется настоятельная необ­
ходимость внести серьезные уточнения в те, порой далекие
от истины, оценки ранней поэзии Есенина, которые давались
в прошлом. Принято считать, что в ранних стихах Есенина
много места занимают мотивы и образы, почерпнутые поэтом
1 Долгое время автографы эти были неизвестны. Они находились в
Рязани у М. Д. Ильиной, сестры Сергея Ильина. В настоящее время они
хранятся в рукописных фондах Рязанского областного краеведческого
музея. Тексты этих стихотворений напечатаны в т. 5 Собрания сочинений
Сергея Есенина. В «Больные думы» вошли стихотворения: «Нет сил ни
петь и ни рыдать...», «Я ль виноват, что жизнь мне не мила...», «Думы»,
«Звуки печали», «Слезы», «Не видать за туманною далью...», «Вьюга на
26 апр. 1912 г.», «Пребывание в школе», «Далекая веселая песня», «Мои
мечты», «Я зажег свой костер...», «Я опять подо мглой...», «Деревенская
избенка», «Отойди от окна», «Весенний вечер», «И надо мной звезда
горит...».
2 «Вот уж вечер. Роса...», «Там, где капустные грядки...», «Поет
зима — аукает...», «Подражанье песне», «Выткался на озере алый свет
зари...», «Дымом половодье...», «Сыплет черемуха снегом...», «Калики»,
«Поэт» («Он бледен. Мыслит страшный путь...»), «Темна ноченька,
не спится...», «Хороша была Танюша, краше не было в селе...», «Заиграй,
сыграй, тальяночка, малиновы меха...», «Воспоминания», «Моя жизнь»,
«Звезды», «Что прошло — не вернуть», «Ночь» («Тихо дремлет река...»),
«Зима», «Поэт» («Тот поэт, врагов кто губит...»), «Матушка в Купаль­
ницу по лесу ходила...», «Задымился вечер, дремлет кот на брусе...»,
«Сказание о Евпатии Коловрате...» и др.

Прозрение гения

355

из религиозных книг и навеянные церковно-христианскими
представлениями. Однако это утверждение едва ли справед­
ливо по отношению к стихам клепиковского периода. Из со­
рока пяти известных стихотворений этих лет только в трех
(«Калики», «Задымился вечер...», «Дымом половодье...»)
мы сталкиваемся с церковной лексикой и образами. Но и эти
стихотворения были навеяны самой жизнью.
Гонимые кто нуждой и недородом, кто надеждой исцеле­
ния в «святых» местах от тяжелого недуга, брели из конца
в конец полевой Руси, ио ее большакам и проселкам бедные
странники, богомольцы, бродяги-монахи и нищие. Много их
видела и рязанская земля. Есенин позднее вспоминал, что,
когда он жил в доме деда, бабка собирала всех увечных,
которые поют по русским селам духовные стихи от «Лазаря»
до «Миколы». О незавидной судьбе этих нищих странников
и рассказывается в стихотворении «Калики», причем у Есени­
на нет и грана религиозного преклонения перед святостью
калик. Как и многие крестьяне, он, конечно, сочувствует их
тяжелой участи, но духовные стихи и песни калик не вызы­
вают особых восторгов в его сердце.
Проходили калики деревнями,
Выпивали под окнами квасу,
У церквей пред затворами древними
Поклонялись пречистому Спасу.

Пробиралися странники по полю,
Пели стих о сладчайшем Исусе.
Мимо клячи с поклажею топали,
Подпевали горластые гуси.
Вынимали калики поспешливо
Для коров сбереженные крохи.
И кричали пастушки насмешливо:
«Девки, в пляску! Идут скоморохи!»

Такие выражения, как «клячи... топали», «ковыляли убо­
гие по стаду», «говорили страдальные речи», «подпевали
горластые гуси», «идут скоморохи» и т. п., придавали стихам
ироническую окраску. Какая уж тут «святость»!
К этому времени относится и стихотворение «Дымом
половодье...». Здесь у лирического героя настроение уми­
ротворенности, желание помолиться «украдкой» возникает
вовсе не в храме божьем, а у алтаря природы:
Дымом половодье
Зализало ил.
Желтые поводья
Месяц уронил.
12»

356

Ю. Прокушев

Еду иа баркасе,
Тычусь в берега,
Церквами у прясел
Рыжие стога.

Заунывным нарком
В тишину болот
Черная глухарка
К всенощной зовет...

Для молодого поэта природа — это чудесный и необъят­
ный храм, в котором все прекрасно. Она подлинный герой
ранней поэзии Есенина. Любовью к земле, к лугам и травам,
лесам и озерам проникнуты строки многих юношеских сти­
хов. В них звучат задушевные мелодии, как бы передающие
дыхание самой природы: порывы ветра, шепот листьев, пение
птиц.
Тихо дремлет река.
Темный бор не шумит.
Соловей не поет,
И дергач не кричит.
Ночь. Вокруг тишина.
Ручеек лишь журчит.
Своим блеском луна
Все вокруг серебрит.

Земная красота забрала в плен юное сердце поэта. Его
лучшие ранние стихи пахнут весной, молодостью, полны оча­
ровательного задора и веселья:
Темна ноченька, не спится,
Выйду к речке на лужок.
Распоясала зарница
В пенных струях поясок.
На бугре береза-свечка
В лунных перьях серебра.
Выходи, мое сердечко,
Слушать песни гусляра!

Там, где, казалось, пейзаж обычен, где свет и тени не
захватывают внезапно воображения, где, на первый взгляд,
в природе нет броских, запоминающихся картин и многое
давно уже примелькалось, молодой поэт вдруг неожиданно
и смело открывает новые краски:
Поет зима — аукает,
Мохнатый лес баюкает
Стозвоном сосняка.
Кругом с тоской глубокою

Прозрение гения

357

Плывут в страну далекую
Седые облака.
А по двору метелица
Ковром шелковым стелется,
Но больно холодна.
Воробышки игривые,
Как детки сиротливые,
Прижались у окна.

И дремлют пташки нежные
Под эти вихри снежные
У мерзлого окна.
И снится им прекрасная,
В улыбках солнца, ясная
Красавица весна.

В этом «морозном» стихотворении много света, тепла.
Новизна образа «аукающей зимы», безыскусственность
в обрисовке пернатых «героев», напевность, музыкальность
стиха, ритм которого невольно ассоциируется с «музыкой»
снежной вьюги, колоритность поэтической лексики — все это
говорит о незаурядном мастерстве молодого поэта.
И не только о мастерстве. В лучших ранних стихах Есени­
на уже явно ощутимо то отношение молодого поэта к действи­
тельности, та тенденция в изображении природы, которая,
говоря словами Н. Г. Чернышевского, раскрывает отношение
писателя к нации, его философские воззрения, его чувство
прекрасного и которая во всей полноте проявится столь ярко
и неповторимо в творчестве Есенина в дальнейшем.
Уже в самых ранних стихотворениях природа для Есени­
на не застывший пейзажный фон: она вся в движении, в
обновлении, в гармоническом единении с человеком:
Сыплет черемуха снегом,
Зелень в цвету и росе.
В поле, склоняясь к побегам,
Ходят грачи в полосе.

Никнут шелковые травы,
Пахнет смолистой сосной.
Ой вы, луга и дубравы,—
Я одурманен весной.

Черемуховый весенний снег не холодит, а согревает сердце
поэта, в которое рано постучалась юношеская любовь:
Радуют тайные вести,
Светятся в душу мою.
Думаю я о невесте,
Только о ней лишь пою.

358

Ю. Прокушев
Сыпь ты, черемуха, снегом,
Пойте вы, птахи, в лесу.
По полю зыбистым бегом
Пеной я цвет разнесу.

Еще до отъезда во второклассную школу Сергей Есенин
подружился с сестрой своего товарища — Анной Сардановской. Приезжая летом из Спас-Клепиков в родное село, он
часто встречался с ней. Константиновские старожилы вспо­
минают, как «однажды летним вечером Анна и Сергей,
раскрасневшиеся, держа друг друга за руки, прибежали в
дом священника и попросили бывшую там монашенку раз­
нять их, говоря: «Мы любим друг друга и в будущем даем сло­
во жениться. Разними нас. Пусть, кто первый изменит и
женится или выйдет замуж, того второй будет бить хворо­
стом». Первой нарушила «договор» Анна. Приехав из Москвы
и узнав об этом, Есенин написал письмо, попросив все ту же
монашенку передать его Анне, которая после замужества
жила в соседнем селе. Та, отдавая письмо, спросила: «Что
Сережа пишет?» Анна с грустью в голосе сказала: «Он,
матушка, просит тебя взять пук хвороста и бить меня, сколько
у тебя сил хватит»1. Позднее Есенин писал в стихотворении
«Мой путь»:
В пятнадцать лет
Взлюбил я до печенок
И сладко думал,
Лишь уединюсь,
Что я на этой
Лучшей из девчонок,
Достигнув возраста, женюсь.

Анне Сардановской Есенин посвятил стиховорение «За
горами, за желтыми долами...», опубликованное впервые в
1916 году, и стихотворение «Зачем зовешь...», относящееся
к 1911 — 1912 годам. О нем Есенин упоминает в одном из пи­
сем к Панфилову из Москвы осенью 1912 года. «Перед моим
отъездом недели за две, за три,— сообщает он другу, — у нас
был праздник престольный. К священнику съехалось много
гостей на вечер. Был приглашен и я. Там я встретился с
Сардановской Анной (которой я посвятил стихотворение
«Зачем зовешь т. р. м.»). Она познакомила меня со своей
подругой (Марией Бальзамовой). Встреча эта на меня также
подействовала, потому что после трех дней она уехала и в по­
следний вечер в саду просила меня быть ее другом. Я согла­
1 А тюнин И. Г. Рязанский мужик — поэт-лирик Сергей Есенин.

Прозрение гения

359

сился. Эта девушка тургеневская Лиза («Дворянское гнез­
до») по своей душе и по своим качествам, за исключением
религиозных воззрений. Я простился с ней, знаю, что навсе­
гда, но она не изгладится из моей памяти при встрече с дру­
гой такой же женщиной».
Мечтой о любви согреты многие строки ранних стихов
Есенина. Чист, непосредствен образ лирического героя этих
стихов. Ничто пока не омрачает его взора, «васильками
светится» его сердце. Таинственно влечет и манит его девичья
красота. Он озорно грозится синеокой красавице сорвать
фату и увести «под склоны вплоть до маковой зари».
Далеко не все эти стихотворения художественно совер­
шенны и самостоятельны. Есть среди них стихи, написанные с
явным подражанием Кольцову («Темна ноченька, не спит­
ся...», «Хороша была Танюша, краше не было в селе...»).
Есть стихи, навеянные песенными, народными мотивами
(«Подражанье песне», «Под венком лесной ромашки...»),
лирически поэтизирующими деревенскую любовь. «Он, пом­
ню,— замечает один из современников поэта,— рассказы­
вал... какая бывает любовь в деревне, лирически ее идеализи­
руя. Тут было дело не в личных признаниях... Эта тема была
только поводом вспомнить о рязанских девушках и природе.
Ему хотелось украсить этим лиризмом самые родные ему и
навсегда любимые предметы, образы, пейзажи в глазах тех,
кто не может знать их так, как он»1.
Одним из первых стихотворений, где явственно обозна­
чался самостоятельный подход молодого поэта к лириче­
ской теме, было «Выткался на озере алый свет зари...».
Это стихотворение, написанное юным поэтом, которому
к тому времени едва ли исполнилось шестнадцать лет, понастоящему есенинское. В нем отчетливо проявилось столь
характерное для поэзии Есенина в дальнейшем «буйство
глаз и половодье чувств».
Выткался на озере алый свет зари.
На бору со звонами плачут глухари.
Плачет где-то иволга, схоронись в дупло.
Только мне не плачется — на душе светло.
Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,
Сядем в копны свежие под соседний стог.

1 Чернявский В. Воспоминания. Отдел рукописей Государствен­
ного Литературного музея.

36»

Ю. Прокушее
Зацелую допьяна, изомну, как цвет,
Хмельному от радости пересуду нет.

Ты сама под ласками сбросишь шелк фаты,
Унесу я пьяную до утра в кусты.
И пускай со звонами плачут глухари,
Есть тоска веселая в алостях зари.

Это — трепетное, эмоциональное стихотворение о любвимечте. В художественном плане оно самостоятельно, новатор­
ски дерзко, первично. Ныне оно, по праву, стало одним из
любимых в народе произведений.
Естественно, таких поэтических жемчужин среди ранних
стихотворений рязанского поэта было не так уж много. Но
они, пожалуй, лучше всего помогают нам постичь «секрет»
столь стремительного творческого взлета Сергея Есенина как
поэта — от его первых, юношески несовершенных, во многом
еще подражательных стихов в «Больных думах» к «Радуни­
це» и другим стихотворениям 1910—1914 годов, которые в
дальнейшем он включал в свои сборники и сохранил в Собра­
нии сочинений. Все это будет позднее. Тогда are, как замечает
Н. Сардановский, сам Есенин «все время был под впечатле­
нием этого стихотворения и читал его мне вслух бесконечное
число раз»1. Вскоре после приезда в Москву Есенин набрал­
ся смелости и поехал со своими стихами к известному учено­
му-филологу профессору П. Н. Саку липу. Стихи Есенина,
по-видимому, понравились. «Из передаваемых им подробно­
стей этого визита,— пишет Н. Сардановский,— я помню,
что стихотворение «Выткался на озере...» Сергей для Сакулина читал два раза»12.
Таким образом, в клепиковский период уже явно обозна­
чаются некоторые характерные черты поэтического стиля
Есенина. Опираясь на народные, фольклорные традиции,
молодой поэт стремится к овеществлению и олицетворению
образов, что станет в дальнейшем очень характерным для его
поэтики. В ранних стихах Есенина «вьюга с ревом бешеным
стучит по ставням», «ели, словно копья, уперлись в небо»,
«месяц в облачном тумане водит с тучами игру», река «тихо
дремлет», зарница «распоясала... в пенных струях поясок»,
туманы «курятся». Конечно, самобытный талант Есенина в ту
пору брал только свой начальный разбег, и не все написан­
ное им тогда было художественно полноценно.
1 Сардановский Н. А. Из моих воспоминаний о Сергее Есенине.
2 Там же.

Прозрение гения

361

Обращаясь к ранним стихам Есенина, мы видим, что
характер лирического героя в них еще только складывается.
Определяется, пока лишь в главном, и мировоззренческий
идеал юного, шестнадцати-семнадцатилетнего поэта.
При всем том несомненна реалистическая тенденция
развития художественного таланта Есенина, а также очевид­
на демократическая, гражданская направленность взгля­
дов поэта в этот важный для пего период.

Школа
гражданственности
Куй, кузнец, рази ударом,
Пусть с лица струится пот.
Зажигай сердца пожаром,
Прочь от горя и невзгод!
Взвейся к солнцу с новой силой,
Загорись в его лучах,
Прочь от робости постылой,
Сбрось скорей постыдный страх.
Сергей Есенин

«Лучше всего, что я видел в
этом мире, это все-таки Москва». Так скажет Есенин в 1922
году. Впервые же он приедет в Москву ненадолго летом 1911
года. «Я был в Москве одну неделю, потом уехал. Мне в
Москве хотелось и побыть больше, да домашние обстоятель­
ства не позволили, купил себе книг штук 25»,— писал Есе­
нин Панфилову 7 июля 1911 года. Это была его первая
встреча с миром большого города. Рядом с Замоскворечьем,
где он остановился у отца, за Москвой-рекой, величественно
раскинулись златоглавые соборы и дворцы Московского
Кремля. Вдоль Китайской стены от Ильинских ворот причу­
дливо прилепились лотки и палатки знаменитого Никольского
книжного рынка. Настоящее книжное море. Оно неудержимо
влекло к себе книголюбов со всех концов города. И как,
наверно, волновался Есенин, впервые попавший сюда! Забыв
про все на свете, он рассматривал старинные издания «Слова
о полку Игореве», потускневшие от времени сборники рус­
ских былин, народных песен и сказок, листал заветные томи­
ки Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Кольцова, Никитина.
Заядлый константиновский книголюб прихватил с собой
двадцать пять книг — целую библиотеку. Юному поэту, ко­
нечно, не по сердцу пришелся купеческий дух Замоскворечья.
Но и здесь было такое, что не могло не вызвать его интереса.
Вблизи мясного магазина, где отец Есенина — Александр
Никитич — Долгие годы работал приказчиком, возвышались
огромные корпуса знаменитой в России фабрики книги —
типографии Сытина. Рабочие типографии часто заходили в
мясной магазин. Один из них — корректор Воскресенский —
заинтересовался приехавшим из деревни сыном приказ­
чика, пишущим стихи, и отправился с Сергеем Есениным

Прозрение гения

363

к поэту Ивану Белоусову. Последний в своих воспоминаниях
рассказывает: «...передо мной стоит скромный, белокурый
мальчик, — до того робкий, что боится даже присесть на
край стула,— стоит, молча потупившись, мнет в руках
картузок. Его привел ко мне (помнится, в 1911 г.) репетитор
моих детей — Владимир Евгеньевич Воскресенский — «веч­
ный студент» Московского ун-та, народник, служивший
корректором при типографии Сытина. «Як вам поэта при­
вел, — сказал Воскресенский и показал несколько стихот­
ворений.— Это вот он написал — Сергей Есенин!..» Не
помню, какие стихи он принес. Но я сказал поэту не­
сколько сочувственных слов. А молодой поэт стоял, поту­
пившись, опустив глаза в землю»1.
Волнение Есенина было понятно. Впервые стихи его слу­
шал настоящий поэт, долгие годы связанный с Суриковским
литературным кружком писателей из народа, выпустивший
еще в конце прошлого века несколько стихотворных сборни­
ков суриковцев.
Есенину в свой первый приезд к отцу «в Москве хотелось...
побыть больше». Он тогда не предполагал, что скоро вновь
появится здесь, и уже сравнительно надолго: станет работать
в типографии Сытина, бывать в Суриковском литературном
кружке, заниматься в Народном университете Шанявского.
Прошел год. Закончив учебу в Спас-Клепиках, Сергей
Есенин возвращается в родное село. «Когда он окончил курс
и мы с ним расстались,— рассказывает Е- М. Хитров,— я ему
советовал поселиться где-нибудь или в Москве или в Питере
и там заниматься литературою под чьим-нибудь хорошим ру­
ководством. Иначе трудно надеяться, чтобы стать на совре­
менный уровень литературных исканий и быть замечен­
ным»12.
Лето 1912 года Есенин проводит в Константинове: рыба­
чит, бродит в заливных лугах, бывает на постройке плотины
и шлюза на Оке. «У нас делают шлюза,— сообщает он Пан­
филову,— наехало множество инженеров, наши мужики и
ребята работают,.. Уже почти сделали половину, потом хотят
мимо нас проводить железную дорогу».
Главное, чем живет Есенин, что занимает его,— стихи.
В знойный летний день, уединившись в амбаре, что стоит на
усадьбе, за домом, он увлеченно работает, создает новые
1 Белоусов И. Цветок неповторимый//Памяти
1926.- С. 138.
2 X и т р о в Е. М. Воспоминания.

Есенина.— М.,

364

Ю. Прокушев

стихи, переделывает «старые», клепиковские, иной раз отка­
зываясь целиком от ранее написанного. Есенин собирается
послать стихи в Москву. «Дай мне, пожалуйста, — просит
он своего клепиковского друга, — адрес от какой-либо газеты
и посоветуй, куда посылать стихи. Я уже их списал. Некото­
рые уничтожил, некоторые переправил». Но адрес не пона­
добился.
В конце июля 1912 года Есенин снова едет в Москву. Род­
ные хотели, чтобы он стал учителем. «Надежды их,— заме­
чает Есенин в одной из автобиографий,— простирались до
института, к счастью моему, в который я не попал». Дело не
только в том, что за время учебы в Клепиках юному поэту, по
собственному признанию, методика и дидактика настолько
осточертели, что он и слушать не хотел о педагогической
профессии. Суть в другом: с юных лет для Есенина жизнь
была неотделима от стихов. С поездкой в Москву у Есенина
были связаны совершенно иные надежды, чем у его родных.
Он мечтал о поэтическом признании. Ему хотелось напеча­
таться в каком-нибудь журнале или газете, встретиться с
московскими поэтами, почитать им стихи. Но все это произо­
шло далеко не сразу. Поначалу Есенину пришлось занимать­
ся совсем иным делом. «Отец,— рассказывает сестра поэта
Александра Александровна Есенина,— вызвал его к себе
в Москву и устроил работать в конторе к своему хозяину,
с тем, чтобы осенью Сергей поступил в учительский инсти­
тут»1. Живет Есенин в это время вместе с отцом на втором
этаже деревянного дома в Большом Строченовском переулке.
Мясной магазин Крылова помещался рядом, на соседней ули­
це щ инок.
Отец Есенина провел в Москве большую часть своей мно­
готрудной жизни. «Более тридцати лет, — вспоминает
А. А. Есенина,— с тринадцатилетнего возраста до самой ре­
волюции, отец проработал мясником у купца... Тяжелая,
жизнь наложила на глаза отца глубокий отпечаток, и в них
иногда было столько грусти и тоски, что хотелось приласкать
его и сделать для него все самое приятное. Но он не был
ласков, редко уделял нам внимание, разговаривал с нами,
как со взрослыми, и не допускал никаких непослушаний.
Но зато, когда у отца было хорошее настроение и он улыбал­
ся, то глаза его становились какими-то теплыми и в их угол­
ках собирались лучеобразные морщинки. Улыбка отца была
1 Есенина А. А. Это все мне родное и близкое...//Мол. гвардия,—
I960.-№ 8.-С. 209.

Прозрение гения

365

заражающей. Посмотришь на него — и невольно становится
весело и тебе. Такие же глаза были у Сергея»1.
По своему характеру Александр Никитич Есенин был
человек очень выдержанный, скромный и справедливый.
Односельчане относились к нему всегда с большим уваже­
нием. Наделен он был острой наблюдательностью, неплохо
рисовал. В семье Есениных сохранился рисунок их старого
дома в Константинове, сделанный Александром Никитичем.
Отец Есенина был интересным собеседником. Он «очень хо­
рошо и красочно умел рассказывать какие-нибудь истории
или смешные случаи из жизни,— вспоминает А. А. Есени­
на,— и при этом сам смеялся только глазами, в то время как
слушающие покатывались со смеху. Иногда отец пел... У отца
был слабый, но очень приятный тенор. Больше всего,— заме­
чает Александра Александровна, — я любила слушать, когда
он пел песню «Паша, ангел непорочный, не ропщи на жребий
свой...». Слова этой песни, мотив, отцовское исполнение —
все мне нравилось. Эту песню пела и мать, и мы с сестрой, но
у отца получалось лучше. Мы с Катей (старшая из сестер
поэта — Екатерина Александровна.— Ю. П.) любили эту
песню, а Сергей использовал ее слова в «Поэме о 36». В песне
поется:
Может статься и случиться,
Что достану я киркой,
Дочь носить будет сережки,
На ручке перстень золотой...

У Сергея эти слова вылились в следующие строки:
Может случиться
С тобой
То, что достанешь
Киркой,
Дочь твоя там,
Вдалеке,
Будет на левой
Руке
Перстень носить
Золотой»12.

Есенин с большим уважением относился к отцу. Это еди­
нодушно отмечают родные и близкие поэта. «Он любил
отца,— подчеркивает сестра,— и не раз с глубоким сочув­
1 Есенина А. А. Это все мне родное и близкое...//Мол. гвардия.—
I960.- № 8,- С. 208, 210.
2 Там же.- С. 210.

366

Ю. Прокушев

ствием говорил мне о трудной отцовской жизни»1. С годами
Есенин все больше чувствовал, как нелегко складывалась
жизнь его отца, сколько унижений, горя, невзгод выпало на
его долю. «Даже в периоды полного разлада Есенина с отцом
мне приходилось слышать о нем от Сергея восторженные
отзывы. По его словам выходило, что папаша его и красавцем
был в молодости, и очень умен, и необычайно интересен как
собеседник»1
2,— вспоминает часто встречавшийся с Есени­
ным в Москве в 1912 — 1914 годах Николай Сардановский.
Разлады юного поэта с отцом, о которых упоминает
Н. Сардановский, были вызваны прежде всего тем, что Алек­
сандр Никитич, зная по своему горькому жизненному опыту,
как трудно выбиться в люди без образования, сетовал на
сына, что тот весьма сдержанно относится к родительской
затее — сделать из него учителя. Расстраивало Александра
Никитича и то обстоятельство, что сын, явно тяготясь служ­
бой в конторе, увлечен был только одним — стихами. Он был
искренне убежден, что стихи для крестьянского парня вещь
несерьезная, «пустое дело», как говаривал дед Есенина.
«Отец, — рассказывает А. А. Есенина,— не верил, что
можно прожить на деньги, заработанные стихами. Ему каза­
лось, что ничего путного из этого не выйдет...»3 Все это очень
огорчало и угнетало Сергея Есенина.
Получив впервые в начале 1914 года деньги за стихи,
напечатанные в журнале, Есенин принес их отцу. «Свой пер­
вый гонорар, кажется, около трех рублей,— пишет по этому
поводу Николай Сардановский, — Сергей целиком отдал
отцу, о чем у нас с ним был специальный обмен мнений. На­
сколько я Сергея понял, на эти деньги он смотрел не как на
обычный заработок, а как на нечто высшее, достойное лучше­
го применения. Отдать эти деньги отцу, по его словам, надо
было для того, чтобы оттенить священность этих денег для
поэта, кроме того, отдавая первый гонорар отцу, Сергей хо­
тел расположить отца в сторону своих литературных заня­
тий»4. Удалось это сделать Есенину, правда, позднее. А пока
все складывалось не очень хорошо. Отец был против стихов,
на службе в конторе радости тоже было мало. К этому добав­
лялось едва ли не самое большое огорчение: в редакциях
журналов и газет к стихам неизвестного крестьянского па­
1 Цит. по записи беседы с Е. А. Есениной 29 февраля 1956 года.
2 Сардановский Н. А. Из моих воспоминаний о Сергее Есенине.
3 Есенина А. А. Это все мне родное и близкое...//Мол. гвардия.—
I960.- № 8,- С. 209.
4 Сардановский Н. А. Из моих воспоминаний о Сергее Есенине.

Прозрение гения

367

ренька относились довольно сдержанно, явно не торопясь с их
публикацией. «Настроение было у него угнетенное,— вспо­
минает близко знавшая Есенина в те годы А. Р. Изряднова,—
он поэт и никто не хочет этого понять, редакции не принимают
в печать»1.

*

*

*

Есенин чувствует себя одиноким. Что делать? Как жить
дальше? Где тот путь, идя по которому можно начать иную
жизнь? Единственный человек, с кем Есенин ведет откровен­
ный разговор, кому поверяет свои'думы,— спас-клепиковский
друг Григорий Панфилов. «Я вижу, тебе живется не лучше
моего,— пишет ему Есенин из Москвы осенью 1912 года.—
Ты тоже страдаешь духом, не к кому тебе приютиться и не
с кем разделить наплывшие чувства души; глядишь на жизнь
и думаешь: живешь или нет? Уж очень она протекает-то
слишком однообразно, и что новый день, то положение ста­
новится невыносимее, потому что все старое становится про­
тивным, жаждешь нового, лучшего, чистого, а это старое то
слишком пошло. Ну ты подумай, как я живу, я сам себя даже
не чувствую. «Живу ли я, пли жил ли я?» — такие задаю
себе вопросы после недолгого пробуждения. Я сам не могу
придумать, почему это сложилась такая жизнь, именно такая,
чтобы жить и не чувствовать себя, то есть своей души силы,
как животное. Я употреблю все меры, чтобы проснуться.
Так жить — спать и после сна па мгновение сознаваться,
слишком скверно».
Письмо другу поэт заканчивает стихотворением, сообщая
ему «Я недавно написал «Капли».
Капли жемчужные, капли прекрасные,
Как хороши вы в лучах золотых,
И как печальны вы, капли ненастные,
Осенью черной на окнах сырых.

Капли осенние, сколько наводите
На душу грусти вы чувства тяжелого.
Тихо скользите по стеклам и бродите,
Точно как ищете что-то веселого.
Люди несчастные, жизнью убитые,
С болью в душе вы свой век доживаете.
Милое прошлое, вам не забытое,
Часто назад вы его призываете».
1 Изряднова А. Р. Воспоминания. Цит. по автографу, любезно
переданному автору книги М. П. Мурашовым.

368

Ю. Прокушев

Стихотворение «Капли» далеко не совершенно. Это, по­
жалуй, эскиз, поэтический набросок. Но Есенин договаривает
в нем то, о чем до этого вел речь в письме. Чувствуется озабо­
ченность поэта неустроенной судьбой «несчастных, жизнью
убитых людей». По настроению «Капли» созвучны стихотво­
рению «Моя жизнь», написанному Есениным в 1911 —1912 го­
дах в Спас-Клепиках:
Даль туманная радость и счастье сулит,
А дойду — только слышатся вздохи да слезы...

Те же мысли и настроение звучат и в «Каплях». На какоето мгновение мир кажется поэту прекрасным, хочется верить,
что просвет близок, но чем пристальнее вглядывается он в
жизнь, тем несбыточнее эти надежды, золотая осень видится
теперь поэту черной; действительность беспросветна, сурова,
неумолима.
«...Человек! Подумай, что твоя жизнь, когда на пути зло­
вещие раны. Богач, погляди вокруг тебя. Стоны и плач
заглушают твою радость. Радость там, где у порога не слыш­
ны стоны.
...Да, Гриша, тяжело на белом свете. Хотел я с тобой по­
говорить о себе, а зашел к другим. Свет истины заманил
меня к своему Очагу. Там лучше, там дышится вольней и
свободней, там не чувствуется того мучения и угрызений
совести, которые окружают всех во мраке злобы и разврата.
Хоть поговоришь-то о ней (об истине), и то облегчишь
свою душу, а сделаешь если что, то счастлив безмерно. И нет
предела земной радости, которая, к сожалению, разрушает­
ся пошлостью безвременья...»
Судя по переписке с Панфиловым, у Есенина все больше
осложняются отношения с отцом. На короткое время он наве­
дывается в родное село, оттуда в Рязань, а затем опять в
Москву. «Гриша, сейчас я нахожусь дома,— сообщает он из
Константинова Панфилову.— Каким образом я попал, объяс­
нить в этом письме не представляется возможности... Сейчас
я совершенно разлаженный. Кругом все больно... Не знаю,
много ли времени продолжится это животное состояние. Я
попал в тяжелые тиски отца. Жаль, что я молод!.. Никак
не вывернешься... Не знаю, что и писать, и голова тяжела, как
свинец... Удрученное состояние. Скоро поеду в Рязань».
И еще одно — более раннее — письмо: «Черт знает, что такое.
В конторе жизнь становится невыносимой. Что делать?
Пишу письмо, а руки дрожат от волненья. Еще никогда
я не испытывал таких угнетающих мук...

Прозрение гения

369

Грустно... Душевные муки
Сердце терзают и рвут,
Времени скучные звуки
Мне и вздохнуть не дают.

Доля, зачем ты дана!
Голову негде склонить,
Жизнь и горька и бедна,
Тяжко без счастия жить»,

В стихотворении «Грустно... Душевные муки...» ясно
слышны отзвуки стихотворения Надсона «Умерла моя му­
за...». Достаточно только вспомнить некоторые строфы:
Умерла моя муза!.. Недолго она
Озаряла мои одинокие дни...

А теперь — я один... Неприютно, темно
Опустевший мой угол в глаза мне глядит;
Словно черная птица, пугливо в окно
Непогодная полночь крылами стучит...1

Стихотворение это как-то особенно взволновало Есенииа.
«...И опять,— замечает он в письме к Панфилову,— тяжело
тогда, и приходится говорить:
Облетели цветы, догорели огни,
Непроглядная ночь, как могила, темна».

В другом письме: «Почему-то невольно ползут в голову
мрачные строчки»,— и далее приводит эти же строки.
Со стихами Надсона Есенин впервые познакомился еще
будучи в Спас-Клепиках. Томик поэта ему дал тогда учи­
тель Е. М. Хитров. Потом, в Москве, он раздобыл себе такой
же томик. «Я купил Надсона...— писал он Панфилову,— как
у Хитрова...» Трагическая судьба поэта, погибшего от чахот­
ки, его грустные стихи — все это принималось Есениным
близко к сердцу. Ведь и он многое пережил в юные годы.
В отдельных ранних стихах Есенина — «Что прошло — не
вернуть», «Поэт» («Он бледен. Мыслит страшный путь...»),
«Капли» и др.— весьма ощутимо подражание Надсону. Но
было бы неверно даже в этих стихах все сводить к литератур­
ным влияниям. Главное в них — действительность, раздумья
Есенина о жизни. Сомнения тревожат его ум и сердце:
«Жизнь... Я не могу понять ее назначения, и ведь Христос
тоже не открыл цель жизни. Он указал только, как жить, но
чего этим можно достигнуть, никому не известно. Невольно
почему-то лезут в голову думы Кольцова:
1 Над со и С. Я. Стихотворения,—Л., 1958.—С. 236.

370

Ю. Прокушев
Мир есть тайна бога,
Бог есть тайпа мира.

Да, однако если это тайна, то пусть ей и останется. Но мы
все-таки должны знать, зачем живем. Ведь я знаю, ты не
скажешь: для того, чтобы умереть. Ты сам когда-то говорил:
«А все-таки я думаю, что после смерти есть жизнь другая».
Да, я тоже думаю, но зачем она, жизнь? Зачем жить? —
взволнованно спрашивает Есенин друга.— На все ее мелоч­
ные сны и стремления положен венок заблуждения, сплетен­
ный из шиповника. Ужели так и невозможно разгадать?
Кто скажет и откроет мне,
Какую тайну в тишине
Хранят растения немые
И где следы творенья рук.
Ужели все дела святые,
Ужели всемогущий звук
Живого слова сотворил.

Из «Смерть», начатой мною»,— замечает Есенин, приводя
в письме эти строки. Был ли завершен этот замысел? Есенин
нигде больше не упоминает об этом стихотворении. И все же
сохранившиеся строки важны сами по себе. Это не подража­
ние кому-то. Здесь все свое. Есенин далек от модного в ту
пору прославления смерти. Нет у него и страха перед
смертью. Разгадать тайну мироздания, тайну бытия, понять
назначение и цель жизни — вот к чему стремится молодой
поэт. Он жаждет «нового, лучшего, чистого». Каким образом
изменить жизнь? Он мучительно ищет ответ на этот вопрос.
И пока не находит.
Так когда-то от грубой и грязной действительности стра­
дал Алексей Кольцов. Девяти лет оставил он школу, чтобы
помогать отцу торговать скотом.
стихотворении «Ответ па
вопрос о моей жизни» юный воронежский поэт писал:
Со всех сторон печаль порою
Нависпет тучей надо мною,
И, словно черная волна,
Душа в то время холодна...1

Позднее он с горечью и грустью говорил: «Тесен мой
круг, грязен мой мир; горько мне жить в нем; и я не знаю, как
я еще не потерялся в нем давно»12.
1 См.: Кольцов А. В. Соч.: В 2 т. Т. 1.— М., 1958.— С. 59.
2 Там же.- С. 91.

Прозрение гения

371

Долгие часы по настоянию отца проводил в лавке за под­
счетами копеечных доходов и маленький Чехов. «В детстве у
меня не было детства»,— с грустью писал он. Максим Горь­
кий говорил о Чехове, что Россия «долго будет учиться
понимать жизнь по его писаниям, освещенным грустной
улыбкой любящего сердца, по его рассказам, пропитанным
глубоким знанием жизни, мудрым беспристрастием и состра­
данием к людям, не жалостью, а состраданием умного и
чуткого человека, который все понимает»1. Не такой ли
«грустной улыбкой любящего сердца» освещена поэзия Есе­
нина, полная «неисчерпаемой «печали полей», любви ко
всему живому в мире и милосердия, которое — более всего
иного им заслужено человеком»1
2.
По своему проникновенному лиризму, правде чувства,
душевной красоте поэзия Есенина очень близка поэтической
прозе Чехова, наполненной сердечной теплотой, гуманностью,
мягким юмором. И не порождена ли (хотя бы отчасти) эта
близость, равно как и стремление того и другого сделать
жизнь чище, радостней, благородней, тем, что довелось им
пережить, перечувствовать и испытать в годы юности? Вспом­
ним, как «свинцовые мерзости жизни», с которыми на каждом
шагу сталкивался в свое время молодой Горький, побуждали
его все чаще задумываться над тем, почему так плохо и не­
устроенно живут люди, кто в этом виноват, а затем настой­
чиво искать чистое и красивое в жизни. «Я шел босым сердцем
по мелкой злобе и гадостям жизни, как по острым гвоздям,
по толченому стеклу. Иногда казалось, что я живу второй
раз — когда-то, раньше, жил, все знаю, и ждать мне — не
чего, ничего нового не увижу,— писал Максим Горький о
пережитом им в ранние годы.—А все-таки хотелось жить,
видеть чистое, красивое: оцо существует, как говорили книги
лучших писателей, оно существует, и я должен найти его!»3
Письма Есенина к Панфилову многое приоткрывают в
душе поэта. Молодой Есенин был настроен далеко не так
идиллически, как это казалось еще недавно иным критикам.
Юный поэт не хочет мириться с «пошлостью безвременья»
и равнодушно взирать на жизнь купеческого Замоскворечья:
все более обременительным становится для него пребывание
в мясной лавке. Есенин бросает конторские занятия. «Теперь
решено. Я один. Жить теперь буду без посторонней помощи.
1 Горький М. бобр, соч.— Т. 23.— С. 314—315.
2 Там же. —Т. 17,-С. 64.
3 Горький М. Публицистические статьи.—Л., 1933.—С. 210.

372

Ю. Проку шее

После пасхи, как сказал мне дядя, еду в Петербург...1 — сооб­
щает Есенин другу.— Эх, теперь, вероятно, ничего мне не
видать родного. Ну что ж! Я отвоевал свою свободу». Вре­
менно Есенин устраивается в книжный магазин на Страстной
площади. Пробыл он там недолго1
2. Отпадает и поездка в
Петербург.
Есенин поступает в типографию
«Товарищества
И. Д. Сытина», где поначалу работает в экспедиции, а затем
в корректорском отделении.
Более полутора тысяч рабочих трудилось в то время в
цехах и отделах сытинской типографии. Каждая четвертая
новая книга, выходившая в те годы в России, печаталась
здесь3. И. Д. Сытин был одним из тех просветителей-самород ­
ков, которые помогали России стать грамотной. Четырнадца­
тилетним подростком пришел он из костромских лесов в
Москву, без гроша в кармане. Сын «писарчука» стал «уче­
ником для всех надобностей» в книжной лавочке Шарапова
на Никольском рынке, где чистил хозяйские сапоги, носил
воду, бегал на рынок, отворял дверь покупателям. У этой две­
ри, вспоминал Сытин позднее, он простоял бессменно четыре
года.
«Призванный «отворять дверь» в книжную лавку, Сытин
впоследствии... во всю ширь распахнул двери к книге — так
распахнул,— замечает писатель Н. Телешов,— что через от­
воренную им дверь он вскоре засыпал печатными листами
города и деревни, и самые глухие «медвежьи углы» России»4.
К дешевой сытинской книжке тянулась вся грамотная трудо­
вая Россия. «Это настоящее народное дело. Пожалуй, это
единственная в России издательская фирма, где русским
духом пахнет и мужика-покупателя не толкают в шею»5,—
говорил Чехов. «Вам есть чем гордиться»6,— писал в 1916 го­
ду Максим Горький Сытину. ЛюбЬвь к книге, желание сде­
1 В одной из автобиографий Есенин пишет: «19 лет попал в Петербург
проездом в Ревель к дяде». Иван Федорович Титов, брат матери поэта,
в Константинове не жил, работал управляющим на ревельской нефтебазе,
имел там дом, в родное село наведывался изредка. Ни весной 1913 годсЦ
ни позднее Есенин у дяди в Ревеле не был.
2 Сообщено Александрой Александровной Есениной.
3 По данным Русского отдела Всемирной Лейпцигской выставки,
«Товарищество И. Д. Сытина» в 1914 году выпустило свыше четверти всей
книжной продукции России (См.: Сытин И. Д. Жизнь для книги.— М.,
I960.- С. 13).
4 Телешов Н. Записки писателя.— М., 1958.— С. 187.
5 Чехов А. П. Собр. соч.: В 12 т. Т. 12.- М., 1957.- С. 39.
6 Сытин И. Д. Жизнь для книги.— С. 211.

Прозрение гения

373

лать ее подлинно народной брали у Сытина верх над интере­
сами предпринимателя. В февральские дни 1917 года
И. Д. Сытин мечтал: «На этом деле, которое строилось в те­
чение 48 лет, мы оснуем настоящий фундамент нашей общест­
венности, чисто идейное издательство, которое будет общест­
венным учреждением, которое действительно дало бы настоя­
щую пищу для народа. Я бы умер счастливым, если бы осу­
ществилось это великое, не сытинское, а общественное, дело,
которое ждет всех нас»1. После октября 1917 года типогра­
фия Сытина, как и другие, была национализирована. Издание
книг для народа становилось предметом особой заботы Совет­
ской власти. Сытин начинает помогать налаживать работу
Госиздата. Он верил, что найдет «себе применение в делах
нового строительства». И не ошибся.
Сытин умел ценить труд тех, кто делал книгу своими ру­
ками. «Если бы иностранец,— писал он,— спросил меня, что
я думаю о русском рабочем и каково мое общее впечатление
после 60-летнего знакомства с рабочей средой, я бы сказал:
«Это великолепный, может быть, лучший в Европе рабочий!
Уровень талантливости, находчивости и догадки чрезвычай­
но высок... Это замечательные умельцы... Во главе моей фаб­
рики, которая как-никак была самой большой в России и
насчитывала сотни машин, стоял сын дворника, человек без
образования и без всякой технической подготовки, В. П. Фро­
лов. Как он вел дело? Выше всякой похвалы»1
2.
Таковы были типография и ее «хозяин», где более года
проработал Есенин. Легко представить, с каким волнением
впервые он переступил порог сытинского «Товарищества».
Это понятно и объяснимо. В отличие от конторы' купца Кры­
лова в типографии все было ново и необычно. Давно ли дере­
венский паренек, идя на s всяческие ухищрения, стремился
раздобыть какую-нибудь новую книгу; давно ли на уроках
словесности юный стихотворец переживал неподдельную
радость от чудесной встречи с героями Пушкина; давно ли в
панфиловском кружке друзья читали роман «Воскресение»,
обсуждали толстовский трактат «В чем моя вера?», спорили
о Горьком, его ранних рассказах. Мог ли тогда предполагать
и думать Есенин, что пройдет совсем немного времени — и он
попадет в типографию, где бывали Толстой, Чехов; станет в
какой-то мере причастным к изданию книг известных рус­
ских писателей; в 1914 году вместе с типографскими рабочими
1 Сытин И. Д. Жизнь для книги.— С. 250.
2 Там же.— С. 149

374

Ю. Прокушев

будет встречать Горького, которого сытинцы принимали как
самого дорогого и желанного гостя. Эта первая встреча с
Горьким произвела на Есенина очень сильное впечатление.
«Когда в 1914 году,— рассказывает Н. Сардановский,—
в Москву был разрешен въезд Максиму Горькому и сытин­
ские рабочие отнесли Горького из типографии на руках до его
автомобиля, Есенин, обсуждая этот случай, зашел в своих
выводах так далеко, что, по его мнению, писатели и поэты
выставлялись как самые известные люди в стране»1.
Поначалу, очутившись в типографии в необычной для
него обстановке, Есенин испытывает некоторую робость,
скованность. «Пришел он кроткий, застенчивый, стесняю­
щийся всех и всего», — рассказывает А. Р. Изряднова, рабо­
тавшая в корректорском отделении с 1909 года. Она же за­
мечает, что Есенин «по внешнему виду на деревенского парня
похож не был... На нем был надет коричневый костюм, высо­
кий крахмальный воротничок и ярко-зеленый галстук... копна
золотистых кудрей. Окружающие окрестили его по первому
впечатлению «Вербочный херувим». Ио это было только
первое впечатление. Кротость скоро прошла. Он был по-маль­
чишески озорник. У него было много написано стихов, кото­
рые он читал сослуживцам»1
2. В корректорском отделении
к новичку, пишущему стихи, отнеслись по-разному. А. М. Де­
мидов, замещавший заведующего корректорской, очень
покровительствовал Есенину, интересовался его стихами3.
Однако кое-кто не прочь был и поиронизировать над моло­
дым поэтом, которого пока еще никто не печатал. Другие
стремились приободрить Есенина. Среди них С. П. Кордия,
посещавший Народный университет. Шанявского, М. М. Меш­
кова, брат которой, поэт Николай Мешков, уже тогда пе­
чатался в журналах.
«В корректорской я работала вместе с Есениным,— рас­
сказывает М. М. Мешкова.—Он был у меня подчитчиком.
Я знала, что он пишет стихи. Есенин читал их мне и сестрам
Изрядновым, с которыми я дружила. Однажды я предложила
Есенину показать стихи моему брату, у которого незадолго
перед этим вышла книга стихов. Есенин охотно согласился..
Прочитав стихи Есенина, брат сказал, что автор недостаточно
1 Сардановский Н. А. Из моих воспоминаний о Сергее Есенине.
2 Изряднова А. Р. Воспоминания. (Уже упоминавшаяся ранее
рукопись.)
3 Сообщено автору бывшим корректором типографии Сытина
Н. Р. Изрядновой 31 января 1962 года.

Прозрение гения

375

владеет литературной техникой, но талант у него есть. Это
бесспорно. Я передала Есенину все, что услышала от брата.
Он был очень обрадован. Лицо просветлело. Тогда ему был
важен любой сочувственный отзыв о его стихах»1. Вскоре
после поступления в типографию Есенин поближе познако­
мился с корректором Анной Романовной Изрядновой и ее
сестрой Надеждой Романовной, тоже корректором. Молодой
поэт стал бывать в их доме, где встречал живое участие и
поддержку в своих литературных делах. «В эти годы, — рас­
сказывает Надежда Романовна,— мы жили на Смоленском
бульваре. Семья наша коренная московская. Отец работал
в рисовальном отделении типографии Сытина рисовальщи­
ком, учился в Строгановском художественном училище, по­
том стал преподавать рисование. Старшая сестра, Серафима,
служила секретарем у редактора сытинских изданий Тулу­
пова Н. В., много читала, увлекалась поэзией. Вместе с Анной
они бегали на лекции, рабочие собрания, митинги. Есенин
приходил к нам часто. Читал свои стихи. Спорил с моим
мужем и сестрами о Блоке, Бальмонте и других современных
поэтах»12.
Близким и хорошим знакомым Изрядновых был молодой
талантливый Литератор В. А. Попов, редактировавший сы­
тинские детские журналы. Он и помог Есенину напечатать
первые его стихи. «У Сергея,— рассказывает А. Р. Изрядно­
ва,— крепко сидело в голове — он большой поэт. Поэт-то
поэт, а печатать нигде не печатают, тогда пришлось обратить­
ся к редактору печатающихся у Сытина журналов «Вокруг
света» и «Мирок» Влад. Алек. Попову. Первые его стихи
напечатаны в журнале «Мирок» за 1913 1914 гг.». Попов
не только помог Есенину опубликовать стихи. Когда Есенин
в 1915 году уехал в Петроград и начал печататься в столич­
ных журналах, он дружески напутствовал молодого поэта:
«Желаю успеха в делах литературных. Только не увлекайтесь
литературными склоками Петрограда, где меньше всего «де­
лают» литературу и меньше всего любят ее. Карьеризм и
соревнование (конкуренция) — вот что, думается мне, царят
там. Как прототип подобных учреждений в Москве, можно
указать хорошо Тине знакомый «литературно-художествен­
ный кружок»3.
А. Р. Изряднова вспоминает, как по вечерам и в воскрес­
1 Цит. по записи беседы с М. М. Мешковой 4 февраля 1962 года.
2 Цит. по записи беседы с Н. Р. Изрядновой 31 января 1962 года.
3 ЦГАЛИ, ф. 190, on. 1, ед. хр. 115.

376.

Ю. Прокушев

ные дни вместе с Есениным они ходили в Народный универ­
ситет Шанявского. В 1914 году Сергей Есенин вступил в
гражданский брак с А. Р. Изрядновой. «Я с ним познакоми­
лась,— пишет она в своих воспоминаниях,— вскоре после его
поступления в типографию. Он был такой чистый, светлый,
у него была такая нетронутая, хорошая душа — он весь
светился»1.
Работа в типографии позволила Есенину в какой-то мере
удовлетворять свой интерес к литературе. Здесь печатались
в качестве приложения к газете «Русское слово» и другим
периодическим изданиям Сытина книги писателей-классиков.
«Очень хорошо помню,— рассказывает Н. Р. Изряднова,—
как мы сверяли по подлиннику произведения Льва Толсто­
го»1
2. Есенин имел возможность знакомиться и с творчеством
современных писателей, книги которых издавались Сытиным.
Порой Есенин читал гранки заинтересовавшей его книги,
забывая о прямых корректорских обязанностях. «Есенин ра­
ботал со мной на первой корректуре,— рассказывает
М. М. Мешкова.—Откровенно говоря, я им порой была не
очень-то довольна. Как сейчас помню, шло у нас Собрание
сочинений Сенкевича. Я считывала с Есениным один из томов.
Он буквально не давал мне править корректуру, торопил:
скорей, скорей! Все хотел узнать, что же будет дальше с ге­
роями. Дочитав гранки, Есенин, не дожидаясь, пока из набор­
ного отделения поступят новые, направлялся туда сам. И так
повторялось не один раз»3. В типографии перед Есениным
проходил весь процесс рождения книги, здесь он видел, как
взыскателен большой художник к слову, как он тщательно
шлифует книгу в гранках, добиваясь выразительности, кра­
сочности, пластичности повествования- «Проявляя громад­
нейшую настойчивость в своем стремлении научиться пи­
сать,— замечает Н. Сардановский,— Есенин боготворил
поэзию и лучших художников слова... Вскоре эрудиция его
в области поэзии была незаурядной... Заметно было, что и
тогда он «прицеливался» к технике искусства. Помню, он
как-то делился со мной своими впечатлениями о внешности
писательских рукописей Бальмонта и других поэтов»4.
После купеческого Замоскворечья в типографии Есенину
открылся иной мир: живой, ищущий, беспокойный. «Фабрика
1 Изряднова А. Р. Воспоминания. (Уже упоминавшаяся ранее
рукопись.)
2 Цит. по записи беседы с Н. Р. Изрядновой 31 января 1962 года.
3 Цит. ид записи беседы с М. М. Мешковой 4 февраля 1962 года.
4 Сардановский Н. А. Из моих воспоминаний о Сергее Есенине.

Прозрение гения

377

с ее гигантскими размахами и бурливой, живой жизнью
произвела на Есенина громадное впечатление. Он был весь
захвачен работой на ней»1,— вспоминает писатель Г. ДеевХомяковский. Здесь Есенина окружала молодая рабочая по­
росль. Настроены многие печатники были демократически.
Кое-кто из них, как и Есенин, увлекался литературой, посе­
щал университет Шанявского, вечерние общеобразователь­
ные курсы для рабочих. Прошло немного времени, и у Есе­
нина появляются товарищи и друзья среди молодых набор­
щиков, переплетчиков. «Он как-то, незаметно для нас, очень
скоро сумел установить довольно близкие отношения с
рабочими переплетного, наборного цехов,— рассказывает
Н. Р. Изряднова. — Они при встрече дружески называли его
«Сережа»*2.
Есенин работал в типографии Сытина как раз в то время,
когда после Ленских событий 1912 года над страной зани­
малась новая революционная заря. На фабриках и заводах
все чаще вспыхивали забастовки, рабочие готовились к но­
вым схваткам с царизмом. В стачечном и забастовочном
движении в эти годы активно участвовали сытинцы, имевшие
боевой опыт борьбы с самодержавием.
В революционные дни 1905 года выступление рабочих ти­
пографии Сытина послужило сигналом к забастовке всех
московских печатников. Во время Декабрьского вооружен­
ного восстания дружинники-сытинцы с оружием в руках сра­
жались на баррикадах, возведенных на Пятницкой улице.
Первый и третий номера газеты «Известия Московского
Совета рабочих депутатов» (единственной, которая выходила
в дни восстания) были напечатаны рабочими-сытинцами.
Стремясь сломить революционный дух сытинцев, царские
войска по приказу адмирала-карателя Дубасова подожгли
типографию. «Поздно ночью три пожарные части привезли
на фабрику несколько бочек керосина и, под охраной целого
полка солдат, облили легко загоравшиеся материалы, кото­
рые были в производстве (книги, картины, бумага). А затем
с факелами в руках пожарные ходили с места на место и под­
жигали. Когда же служащие и рабочие фабрики кидались
тущить огонь, то их отгоняли прикладами...»3
Все, что довелось узнать, услышать Есенину в типографии
' Д е е в-Х о м я к о в с к и й Г. Правда о Есенине//На лит. посту.—
1926.- № 4,- С. 33.
2 Цит. по записи беседы с Н. Р. Изрядновой 31 января 1962 года.
3 Сытин И. Д. Жизнь для книги.— С. 159.

378

К). Прокушев

о событиях 1905 года, взволновало его, заставило задумать­
ся, иной предстала перед молодым поэтом окружающая его
действительность. «Вот и гаснет румяное лето со своими
огненными зорями, а я не видал его за стеной типографии,—
с грустью пишет Есенин в октябре 1913 года Панфилову.—
Куда ни взгляни, взор всюду встречает мертвую почву холод­
ных камней, и только видим серые здания да пеструю мосто­
вую, которая вся обрызгана кровью жертв 1905 г.». «Да,
Гриша, все-таки они отодвинули свободу лет на 20 назад»,—
добавляет он в другом письме, имея в виду жестокую рас­
праву царизма с героями революции пятого года.
Среди сытинцев были такие, которые знали, что надо
делать для изменения существующих условий. Еще недавно
Есенин чувствовал себя одиноким. Теперь картина меняется.
«Здесь хоть поговорить с кем можно и послушать есть
чего»,— пишет он другу. Есенин посещает нелегальные рабо­
чие собрания и массовки, распространяет среди рабочих
журналы, листовки. «Сережа был очень ценен в своей
работе на этой фабрике (то есть в типографии.— Ю. П.)
...как умелый и ловкий парень, способствовавший рас­
пространению нелегальной литературы», — вспоминает один
из современников поэта1. В конце апреля 1913 года Есенин
сообщает Панфилову: «Недавно я устраивал агитацию
среди рабочих письмами. Я распространял среди них еже­
месячный журнал «Огни» с демократическим направлением.
Очень хорошая вещь... Ты должен обязательно подпи­
саться».
«Огни» в ноябре 1912 года стала выпускать группа демо­
кратических писателей во главе с Н. Ляшко. Сотрудничали
в нем С. Дрожжин, И. Белоусов, А. Ширяевец, С, Обрадович
и другие. «...Дать широкому слою читателей доступный по
форме и разнообразию материал для всестороннего духов­
ного развития»*
2 — такую цель ставил журнал. В вопросе
о роли писателя в жизни общества он занимал позицию, близ­
кую горьковской3. Проявляя интерес к журналу «Огни»,
помогая его распространению, Есенин надеялся в дальней­
шем помещать там свои стихи, однако весной 1913 года жур­
нал был закрыт. В 1912 году, рассказывает С. Обрадович,
«я стал сотрудником журнала «Огни»... Журнал на шестом
'Дее в-Х омяковский Г. Правда о Есенине. — С. 33.
2 Огни.- 1912.- № 2.
3 Так, в статье «О тенденции в литературе», опубликованной в журнале
«Огни» в 1913 году, подчеркивалось: «Нам прежде всего важно общественное
значение литературы».

Прозрение гения

379

номере был закрыт. Фактический редактор журнала
Н. Н. Ляшко отправился на два года в «сидку»’.
О сближении Есенина в этот период с революционной
молодежью рассказывает А. Р. Изряднова. В своих воспоми­
наниях она пишет, что Есенин «состоял в революционном
кружке. Помню, приходил домой с целой охапкой проклама­
ций, возбужденный, взволнованный, — надо прокламации
разослать по адресам»1
2. В письмах к Панфилову Есенин рас­
сказывает (насколько это позволяли цензурные условия)
о трудностях, которые выпадали на долю тех, кто вступал на
путь борьбы за свободу, об участии рабочих типографии в
забастовках и демонстрациях, об арестах и обысках и о том,
в какой мере все касается его лично. «...Твоя неосторож­
ность,— сообщает он другу,— чуть было (не) упрятала меня
в казенную палату. Ведь я же писал тебе: перемени конверты
и почерка. За мной следят, и еще совсем недавно был обыск
у меня на квартире. Объяснять в письме все не стану, ибо от
сих пашей и их всевидящего ока не скроешь и булавочной
головки. Приходится молчать. Письма мои кто-то читает, но
с большой аккуратностью, не разрывая конверта. Еще раз
прошу тебя, резких тонов при письме избегай, а то это кон­
чится все печально и для меня, и для тебя. Причину всего
объясню после, а когда, сам не знаю. Во всяком случае, когда
угомонится эта разразившаяся гроза».
О связи Есенина в 1913—1914 годах с революционными
рабочими известно не только из писем к Панфилову и воспо­
минаний современников, но и еще из одного важного источ­
ника. В Центральном государственном архиве Октябрьской
революции в Москве хранится дело, заведенное на Есенина
Московским охранным отделением. Нам довелось в свое вре­
мя ознакомиться с этим делом, а также с документами о Есе­
нине особого отдела департамента полиции в Петрограде и
Московского охранного отделения. Удалось также разыскать
в архивах охранного отделения интересные сведения об уча­
стии поэта в революционном движении рабочих типографии
Сытина3.
1 Современные рабоче-крестьянские поэты: Сборник.— Иваново-Воз­
несенск, 1925.— С. 76.
2 Изряднова А. Р. Воспоминания. (Уже упоминавшаяся ранее
рукопись.)
3 Автор выражает признательность старшему научному сотруднику
Центрального государственного архива Октябрьской революции Л. М. Шалагиновой и другим работникам архива, способствовавшим выявлению
этих материалов.

380

Ю. Прокушев

В картотеках московской охранки и департамента поли­
ции обнаружены регистрационные карточки, составленные на
Есенина в 1913 году. В московской охранке хранились доне­
сения сыщиков, которые в ноябре 1913 года вели за ним
слежку. Там же имеется запрос охранного отделения о Есе­
нине, где отмечено его прежнее и новое местожительство,
время прибытия в Москву, место рождения, звание, возраст,
вероисповедание, по какому документу он прописан, род его
занятий. В охранке Есенин имел кличку «Набор».
Когда, листая пухлые тома дел охранки, докапываешься
до есенинских материалов, держишь в руках эти потускнев­
шие и пожелтевшие от полувековой давности документы,
читаешь их, еще раз убеждаешься, как ошибались все те,
кто считал Есенина в молодые годы лишь идиллически
настроенным, влюбленным в патриархальную старину юно­
шей, далеким от какой-либо политики и демократических
идеалов.
Вспомним, к примеру, что писал журналист Л. Новицкий,
много раз встречавшийся с Есениным: «Дух Замоскворечья
начала девятисотых годов... Помесь мещанства и мелкокупечества... Идеал молодого купчика — уличный герой, хули­
ган, ловкий вор и мошенник. Там он расстался со своей дет­
ской наивной верой в бога и святых:
Я на эти иконы плевал,
Чтил я грубость и крик в повесе...

Но больше ничему его не научило Замоскворечье. Осве­
жающая буря 1905 г. пронеслась мимо него. И отроческие его
годы совпали с годами мрачной реакции. Эти черные годы,
да еще пропитанные специфическим замоскворецким духом,
формировали его душевный строй, его юношеское сознание.
Какие могли быть у него идеалы, кроме идеалов улицы:
Если не был бы я поэтом,
То, наверно, был мошенник и вор»1.

В действительности оказывается, что в свои восемна­
дцать — девятнадцать лет Есенин был настолько связан с по*литикой, общественной жизнью, что московская охранка
проявляла к нему явно повышенный интерес.
На титульном листе дневника наружного наблюдения, за­
1 П о в и ц к и й Л. Воспоминания. Машинопись. Государственный Ли­
тературный музей.

Прозрение гения

381

веденного охранкой на Есенина, вверху крупно написано:
«1913 год», ниже: «Кл. наблюдения — «Набор», под этим:
«Установка: Есенин Сергей Александрович, 19 л.». Судя по
донесениям полицейских шпиков, слежка за Есениным была
установлена одно время довольно тщательная.
«Набор» проживает в доме № 24 по Б. Строченовскому
пер.,— сообщали в своем донесении сыщики за 2 ноября
1913 года.— В 7 час. 20 мин. утр. вышел из дому, отправился
на работу в типографию Сытина с Валовой ул.
В 12 час. 30 мин. дня вышел с работы, пошел домой
на обед, пробыл 1 час. 10 мин., вышел, вернулся на ра­
боту.
В 6 час. 10 мин. вечера вышел с работы типографии Сыти­
на, вернулся домой. В 7 час. вечера вышел из дому, пошел в
колониальную и мясную лавку Крылова в своем доме, пробыл
10 мин., вышел, вернулся домой.
В 9 час. 10 мин. веч. вышел из дому, пошел вторично в упо­
мянутую лавку, где торгует отец, пробыл 20 мин., то есть до
9 ч. 30 мин. веч., и вместе с отцом вернулся домой»1.
Читая эти подробнейшие записи полицейских филеров,
видишь, что поначалу они не выпускали Есенина из поля
зрения ни на минуту. Когда он вышел из дому, когда вернул­
ся, когда появился в типографии, куда, на чем ездил, что брал
с собой — все замечали шпики и обо всем сообщали в поли­
цию. В донесении за 3 ноября говорится:
«В 3 час. 30 мин. дня вышел из дому «Набор», имея при
себе сверток верш. 7 длины квадр. 4 верш., по-видимому, по­
сылка, завернутый в холстину и перевязанный бечевой. На
Серпуховской ул. сел в трамвай, на Серпуховской площ.
пересел, доехав до Красносельской ул. слез, пошел в дом № 13
по Краснопрудному переулку во двор во вторые ворота от
фонаря домового № 13, где пробыл 1 час. 30 мин., вышел без
упомянутого свертка на Красносельской ул., сел в трамвай
на Серпуховской площ., слез и вернулся домой, более выхода
до 10 час. веч. замечено не было»*2.
Шпики интересовались не только самим Есениным, но и
TH ми людьми, с которыми он встречался. Полиция сразу же
брдла этих людей «на заметку». В один из дней в доме у Есе­
нина побывала А. Р. Изряднова. Вечером она отправилась
к себе домой. Филер следовал за ней до квартиры. В донесе­
нии от 5 ноября 1913 года он записал: «В 9 час. 45 мин. вечера
! ЦГАОР, ф. 63.
2 Там же.

382

Ю. Прокушев

вышел из дому с неизвестной барынькой, дойдя до Вало­
вой ул., постоял минут 5, расстались. «Набор» вернулся до­
мой, а неизвестная барынька села в трамвай, на Смоленском
бульваре слезла, прошла в дом Гиппиус, с дворцового подъ­
езда, пошла в среднюю парадную красного флигеля № 20,
с Теплого пер., во дворе флигеля, правая сторона, квар.,
парад., внизу налево, где и оставлена; кличка будет ей
«Доска»1.
Есенин знал о повышенном интересе к нему со стороны
полиции. За ним не только была установлена слежка. Осенью
1913 года у него на квартире был произведен обыск. В
письме к Панфилову, относящемся к этому времени, Есе­
нин конкретно говорит о том, в какой мере он был связан с
нелегальной революционной работой. «Ты просишь расска­
зать тебе, что со мной произошло, изволь. Во-первых, я заре­
гистрирован в числе всех профессионалистов, во-вторых,
у меня был обыск, но все пока кончилось благополучно. Вот
и все».
Полиция отнюдь не случайно заинтересовалась Есениным.
Дело в том, что в марте 1913 года в руки Московского охран­
ного отделения попал важный документ, заставивший
охранку обратить внимание на молодого рабочего типографии.
Документ этот — письмо «пяти групп сознательных рабочих
Замоскворецкого района», резко осуждавших раскольниче­
скую деятельность ликвидаторов и антиленинскую позицию
газеты «Луч». Авторы письма горячо поддерживали решение
рабочих депутатов-большевиков, членов Государственной
думы А. Бадаева, Г. Петровского, Ф. Самойлова, Н. Шагова,
выступивших в газете «Правда» 1 февраля 1913 года с заяв­
лением, в котором указывали, что они не считают возможным
покрывать своим именем проповедуемые «Лучом» ликвида­
торские взгляды и просят редакцию исключить их из состава
сотрудников1
2. В письме рабочих Замоскворецкого района
также резко осуждалось стремление депутатов-меньшевиков,
входивших поначалу вместе с шестью большевиками в общую
социал-демократическую думскую фракцию, использовать
формальное большинство в один голос для протаскивании
своих ликвидаторских взглядов. «Мы возмущаемся,— гово­
рится в письме,— тем насилием, производимым семи против
шести...»3
1 ЦГАОР, ф. 63.
2 См.: Правда.— 1913.— 1 февр.
3 ЦГАОР, ф. МОО.

Прозрение гения

383

Пятьдесят подписей стоит под письмом рабочих Замоскво­
речья. Среди них — подпись Сергея Есенина1. Письмо было
направлено одному из членов «шестерки» — Р. В. Малинов­
скому, избранному в Думу рабочими Московской губернии.
В это время многие рабочие обращались к депутатам, входив­
шим в «шестерку», или непосредственно в «Правду», одоб­
ряли их выступления против ликвидаторов. «Каждый рус­
ский социал-демократ должен сделать теперь выбор меж­
ду марксистами и ликвидаторами»1
2,— писал В. И. Ле­
нин.
В «Правде» под рубрикой «Рабочие и социал-демокра­
тическая фракция» печатались резолюции социал-демо­
кратических организаций, решения, наказы рабочих собра­
ний, письма из различных районов России, решительно

1 Вот текст этого письма: «Мы, нижеподписавшиеся пять групп со­
знательных рабочих Замоскворецкого района гор. Москвы, прочитав в газе­
тах «Правда» и «Луч» о тех разногласиях, какие существуют среди депу­
татов С.-Д. фракции и рабочей прессой, мы приветствуем отказ шести депу­
татов от сотрудничества в газ. «Луч», но не можем простить той ошибки,
которую сделали четыре депутата, не заручившиеся согласием с мест,
а изъявили дать свои подписи в газете «Луч»... Мы возмущаемся тем
насилием, производимым семи против шести < которые > лишают последних
< возможности > проводить взгляды пославших их требовать осуществления
тех начертанных старых лозунгов, за которые боролись и пали жертвой
наши товарищи в 1905 году. Семерка при голосовании, имея перевес одним
голосом, всякий раз... проводит в жизнь ликвидаторскую платформу...
Ликвидаторы, приспособляясь к национальным чувствам народности, идя
им навстречу для того, чтобы привлечь их в свой лагерь, выставляют
требование «культурно-национальной автономии». Этим самым ослабляют
единство пролетариата России к интернационалу. Идя на компромисс
с правительством и реакцией, выставляют требование полного народного
представительства, а не полновластие народа. Вместо отчуждения земель
помещичьих, монастырских, удельных и т. д. ликвидаторы выставляют
требование пересмотра аграрного закона 3-й Думы и т. п. Мы глубоко
возмущаемся узурпаторством семерки против шести. Если они будут
уклоняться и дальше от старопрограммных требований и будут проводить
ликвидаторскую тактику... прикрываясь единством, а в принципе Делая
раскол, то мы их более не можем признать, как принадлежащих к С.-Д. п.
Ликвидаторы «Луча» обвиняют антиликвидаторов «Правды» в расколе.
Й'то же является в действительности раскольником: антиликвидаторы,
признающие подполье и партию, объединившись вокруг газ. «Правда»...
или, может, ликвидаторы «Луча», ведущие борьбу против подполья и старой
партии; вы шедши из нее, они отряхнули прах с своих ног и начали созда­
вать новую легальную партию на песке, при господстве Пуришкевпча
и К0. Из вышеизложенного, мы предлагаем семерке отказаться сотрудничать
в газете «Луч», которую мы считаем вредной, разъединяющей ряды рабо­
чего класса России» (ЦГАОР, ф. МОО).
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 24.— С. 155.

384

Ю. Прокушев

поддерживающие действия большевистской «шестерки»1.
Письмо рабочих Замоскворецкого района в «Правде» не
появилось. Малиновский, будучи провокатором охранки (это
стало известно только после 1917 года), судя по всему, пере­
дал его в департамент полиции.
Охранка проявила к письму повышенный интерес. 27 мар­
та 1913 года департамент полиции направил в московскую
охранку с грифом «Совершенно секретно» копию письма «для
выяснения подписавшихся» 1
2.
По документам, имеющимся в архиве Московского охран­
ного отделения, видно, что агентам охранки пришлось изряд­
но потрудиться, чтобы выяснить и собрать сведения о под­
писавших письмо, в том числе и о Есенине. На первый запрос
охранного отделения от 7 апреля 1913 года в адресный отдел
о Есенине был получен ответ: «Имеется около 200 чел.».
В полицейские части города охранкой был разослан список
рабочих Замоскворецкого района, подписавших письмо, 4 де­
кабря 1913 года полицейский надзиратель 2-го участка Пят­
ницкой части сообщал в Московское охранное отделение:
«Доношу отделению, что по списку рабочих Замоскворецкого
района г. Москвы, не будут ли следующие лица и служащие
Замоскворечья»3. Средн лиц, указанных приставом, вторым
был Есенин. 19 декабря 1913 года начальник Московского
охранного отделения направил в особый отдел департамента
полиции в Петербург донесение, в котором писал: «Во испол­
нение предложения департамента полиции от 27 марта сего
года за № 97101 доношу, что упоминаемыми в приложении
к означенному номеру рабочими Замоскворецкого района
могут являться...»4 Далее сообщалось о шестнадцати рабо­
чих, подписавших письмо, среди них был и Есенин. О нем
Московское охранное отделение сообщало в департамент
полиции: «Есенин С.— Есенин Сергей Александрович, кр.
1 Так, 8 марта 1913 года в «Правде» было напечатано письмо группы
рабочих к депутату-большевику Г. И. Петровскому, в котором говорилось:
«Рассмотрев вопрос о выходе четырех членов С.-Д. фракции из лагеря
ликвидаторского «Луча» и о той роли, которую «Луч» играет в русском
рабочем движении вообще, собрание нашло поступок четырех тов. депутатов
по отношению к «Лучу» совершенно правильным и целесообразным,
отвечающим тактике рабочего движения в современной России и выражает
сим как тов. депутатам, так и газете «Правда» — как выразительнице
наших старых и испытанных* лозунгов классового движения,— свою
принципиальность и доверие» (см. также «Правду» за 13, 14, 16, 22, 24,
27 и 30 марта 1913 г.).
2 ЦГАОР, ф. ДП. 00, 1913.
3 ЦГАОР, ф. МОО, 1913.
4 Там же.

Прозрение гения

383

Рязанской губ. и уезда, Кузьминской вол., села Константи­
нова, 19 лет, корректор в типографии Сытина, по Пятницкой
ул., проживает в доме № 24, кв. 11 по Строченовскому пер.»1
Есенин не только подписывает письмо «пяти групп созна­
тельных рабочих Замоскворецкого района», не только рас­
пространяет нелегальную литературу, не только бывает на
рабочих собраниях и митингах. Вместе с рабочими типогра­
фии он участвует в забастовках, демонстрациях протеста и
солидарности, проводимых на фабриках и заводах по призы­
ву Московского комитета РСДРП. Из обнаруженных нами
архивных документов видно, что сытинцы выступали в дни
забастовок единодушно и организованно. Работу прекраща­
ли, как правило, все цехи и отделения1
2. Бастовало свыше
тысячи человек. Собирались во дворе типографии. Звучали
боевые песни, призывы к братской солидарности. Из типогра­
фии отправлялись на улицы города. Легко представить, какой
эмоциональный след оставляло все это в душе, в памяти
молодого поэта. Когда позднее, в февральские дни 1917 года,
Есенин писал свою «маленькую поэму» «Товарищ», не вспо­
минал ли он своих товарищей по типографии, с которыми
вместе трудился, вместе мечтал о свободе?
Он был сыном простого рабочего,
И повесть о нем очень короткая,
Только и было в нем, что волосы как ночь
Да глаза голубые, кроткие.

Отец с утра до вечера
Гнул спину, чтоб прокормить крошку...
Жил Мартин, и никто о нем не ведал.
Грустно стучали дни, словно дождь по железу.

1 ЦГАОР, ф. МОО, 1913.
2 «Доношу, что типолитография и книгоиздательство И. Д. Сытина
по Пятницкой ул., 2-го уч. Пятницкой части, рабочие в числе 1300 человек
с 8 час. утра сего 21 июня прекратили работу по поводу годовщины суда
над матросами в Севастополе»,— сообщал в Московское охранное отделение
полицейский надзиратель 1-го и 2-го участков Пятницкой части, Федоров
21 июня 1913 года.
В начале сентября 1913 года рабочие типографии Сытина вновь объяви­
ли забастовку, на этот раз в связи с полицейскими преследованиями рабочей
газеты «Наш путь», которая начала выходить в Москве с августа 1913 года.
Почти каждый номер газеты конфисковался полицией. 9 сентября 1913 года
сытинцы провели однодневную забастовку в поддержку «Нашего пути».
«Имею честь донести отделению,— сообщал в Московское охранное отделе­
ние полицейский надзиратель Федоров,— что на фабрике книгоиздательства
Сытина по Пятницкой ул., 2-й участок Пятницкой части, 9 сего сентября
в 8 час. утра рабочие в числе 1300 человек прекратили работу, по имеющимся
сведениям, по поводу газеты «Наш путь» (ЦГАОР, ф. МОО).
13-1001

386

Ю. Прокушев
И только иногда за скудным обедом
Учил его отец распевать марсельезу.

«Вырастешь,— горорил он,— поймешь...
Разгадаешь, отчего мы так нищи!»
И глухо дрожал его щербатый нож
Над черствой горбушкой насущной пищи.
Но вот под тесовым
Окном —
Два ветра взмахнули
Крылом;
То с вешнею полымью
Вод
Взметнулся российский
Народ...

Прежде чем пробил этот последний, смертный час само­
державия, потребовались десятилетия суровой и мужествен­
ной борьбы пролетариата России с царизмом. Сколько безы­
мянных героев погибло на каторге, в ссылке! Сколько борцов
за свободу томились в сырых тюремных казематах!..
Много в России
Троп.
Что ни тропа —
То гроб.
Что ни верста —
То крест,
До енисейских мест
Шесть тысяч один
Сугроб.
Ты помнишь, конечно,
Тот
Клокочущий пятый
Год,
Когда из-за стен
Баррикад
Целился в брата
Брат.
Тот в голову, тот
В живот.
Один защищал
Закон —
Невольник, влюбленный
В трон.
Другой этот трон
Громил,
И брат ему был
Не мил.
Ну, разве не прав был
Он?
Ты помнишь, конечно,
Как

Прозрение гения

387

Нагайкой свистел
Казак?..

Эти чеканные, напряженные строфы есенинской «Поэмы
о 36» были написаны значительно позднее «Товарища»,
в 1924 году. Но и на них лежит незримый отсвет революцион­
ных событий в Москве в 1912—1914 годах.
Были среди тех, кто открыто выступал против самодержа­
вия, кого преследовали царские власти, и рабочие-сытинцы.
У Есенина есть одно «странное» письмо к Панфилову. Оно
весьма кратко, но по почерку кажется, что писали его по
крайней мере несколько человек. Сделано это было не случай­
но, что ясно из письма: «Писать подробно не могу. Арестовано
8 человек товарищей за прошлые движения из солидарности
к трамвайным рабочим. Много хлопот, и приходится суетить­
ся. А ты пока пиши свое письмо, я подробно на него отвечу».
Письмо без даты и очень сдержанное. Обнаруженные в архи­
вах охранного отделения документы позволяют восстановить
довольно точную картину событий, о которых идет речь
в письме, Есенина. 12 сентября 1913 года постановлением
Московской судебной палаты было приостановлено издание
рабочей газеты «Наш путь». 16 сентября в редакции вновь
состоялось совещание, на котором было решено обратиться
к рабочим с призывом провести однодневную забастовку, а
также назначены день, час забастовки, пункты демонстра­
ции1. 21 сентября было отпечатано и распространено по
фабрикам и заводам воззвание «Ко всем московским рабо­
чим товарищам», призывающее к общемосковской забастов­
ке 23 сентября1
2.
23 сентября во всех намеченных пунктах: на Страстной
площади, Цветном бульваре, Крымской набережной, Садовой-Триумфальиой, на Тверской, в Екатерининском парке, на
Пятницкой состоялись демонстрации протеста. В одноднев­
ной забастовке участвовали рабочие многих московских за­
1 Агентурная записка по РСДРП, отправленная московской охранкой
в департамент полиции 4 ноября 1913 года (ЦГАОР, ф. МОО).
2 «Товарищи, рабочие Москвы!—говорилось в нем.—В понедельник
23 сентября бросайте все заводы, фабрики и мастерские в знак протеста
против гонения на рабочую печать...
Пусть наш призыв будет сигналом к общему широкому выступлению.
Покажем, что мы умеем отстаивать наше дело... что московские рабочие
снова выходят на борьбу, на те улицы, на которых раньше реяли красные
знамена и высились баррикады.
Вперед, товарищи, дружнее в одном ряду!
Да здравствует стачка протеста!
Да здравствует РСДРП!
Да здравствует новая революция!» (ЦГАОР, ф. ДП, 00).
13»

388

Ю. Прокушев

водов и большинство рабочих-печатников1. По распоряжению
московского градоначальника против демонстрантов были
направлены усиленные наряды полиции и конная жандар­
мерия. Более пятидесяти человек — активных участников и
организаторов демонстраций в различных частях города —
были арестованы полицией. Среди арестованных значитель­
ной была группа рабочих типографии Сытина. Об аресте этих
товарищей и сообщает Есенин в письме.
Как проходила забастовка у сытинцев, в которой участво­
вал и Есенин, кто из рабочих-печатников был арестован, мы
узнаем из донесений полицейского пристава Пятницкой части
в Московское охранное отделение. «Рабочие типографии
Т. Сытина 23 сего сентября 8 ч. 10 м. утра кончили работу в
количестве 1650 чел., выражая сочувствие арестованным
служащим трамвая (выделено мной.— Ю. П.). Выйдя во
двор, запели песни, а на Пятницкой улице, против здания
типографии, остановили вагон трамвая № 557...— доклады­
вал пристав в своем рапорте 23 сентября 1913 года полицмей­
стеру 1-го отделения.— Задержаны трое и замечены в толпе
агитирующие. Список коих при сем прилагается»1
2. 24 сентяб­
ря на рапорте пристава о забастовке сытинцев появилась
резолюция московского градоначальника об аресте рабочих
типографии, указанных в списке. В тот же день они были
арестованы, что вызвало новую волну протеста. Узнав, что
товарищи арестованы, сытинцы вновь прекратили работу3.
1 Очевидцем сентябрьской забастовки был молодой Леонид Леонов.
Отправленная им в архангельскую газету «Северное утро» корреспонденция
о событиях в Москве была его первым печатным выступлением. «23 сентября
во многих предприятиях рабочие, бросая работу, выходили на улицу с
пением пролетарского гимна «Вставай, поднимайся»,— сообщал Л. Леонов
читателям «Северного утра». И дальше рассказывал, как у Страстного
монастыря тысячная толпа народа с пением революционных песен оста­
новила трамвай и «потребовала, чтобы кондуктор, вагоновожатый и публика
покинули свои места. Требование это было исполнено, опустевший вагон
некоторое время одиноко стоял на площади. В час дня в сквере на СадовойТриумфальной и около сквера собралась тысячная толпа рабочих. Здесь
была и прочитана резолюция протеста против гонения на рабочую печать
и профессиональные союзы и выражено сочувствие трамвайным служа­
щим...» (Цит. по: Власов Ф. Поэзия и жизнь.— М., 1961.— С. 14—15.)
2 В списке значились: П. В. Пысин, В. М. Райков, А. Н. Николаев,
М. И. Арсентьев, П. Е. Слободской, П. И. Гусев и Е. Е. Еремеев.
3 «Я прибыл в типографию,— доносил в своем рапорте пристав москов­
скому градоначальнику,— и поодиночке стал вызывать через заведующего
паспортной частью (рабочих) из разных отделений, вручал повестки
судебного следователя и отправлял в Пятницкий полицейский дом; при
вручении и аресте последнего было сообщено заведующим, что рабочие
остановили машины, и был слышен гул в отделениях, а кем-то из служащих
типографии было сообщено, что рабочие собираются идти к следователю

Прозрение гения

388

Несмотря на протест рабочих типографии, московский градо­
начальник распорядился подвергнуть задержанных полицией
аресту на три месяца.
Несколько позднее, 25 октября 1913 года, он же, «призна­
вая пребывание означенных лиц в Москве вредными для об­
щественного спокойствия и порядка... постановил: воспре­
тить поименованным лицам жительство в Москве и пределах
московского градоначальства на все время действия Положе­
ния об усиленной охране, о чем им объявить»1.
Родные и близкие арестованных, товарищи по работе не
примирились с таким решением. Они начали ходатайство­
вать перед московским градоначальником об отмене запрета
на жительство в Москве.
Вместе с другими рабочими типографии посильное уча­
стие во всех этих делах принимал и Есении. Вспомним, что
в письме к Панфилову, сообщая об аресте товарищей, он
указывал: «Много хлопот, и приходится суетиться». Коррек­
тор М. Мешкова рассказывает: «Когда арестовали несколько
наборщиков, мы все это видели, возмущались. Есенин был
особенно взволнован и расстроен случившимся»2.
Все, что произошло после 23 сентября 1913 года,— аресты
организаторов демонстраций и забастовок, полицейские
репрессии против бастующих, усилившиеся гонения на рабо­
чую печать, полицейские обыски, слежка шпиков, — глубоко
растревожило душу юного поэта, взволновало и опечалило
его:
Сбейте мне цепи, скиньте оковы!
Тяжко и больно железо носить.
Дайте мне волю, желанную волю,
Я научу вас свободу любить.

Этими стихами начинается письмо Есенина к Панфилову,
отправленное вскоре после тревожных сентябрьских дней.
«Тебе ничего там не видно и не слышно в углу твоего пре­
красного далека,— писал он.— Там возле тебя мирно и плав­
и тут же прекратили работу во всех отделениях, стали группироваться
сначала в мастерских, а затем во дворе и на требование разойтись не рас­
ходились, оставаясь во дворе, переходя с места на место. Приехал полицмей­
стер IV отделения, который просил рабочих разойтись и во дворе не груп­
пироваться; рабочие с большой неохотой стали выходить частью в корпус,
а частью по домам; были введены городовые и два конных во двор...»
(ЦГАОР, ф. МОО).
1 ЦГАОР, ф. МОО.
2 Цит. по записи беседы с М. М. Мешковой 4 февраля 1962 года.

390

Ю. Прокушев

но текут, чередуясь, блаженные дни, а здесь кипит, бурлит
и сверлит холодное время, подхватывая на своем течении
всякие зародыши правды, стискивает в свои ледяные объятия
и несет бог весть куда в далекие края, откуда никто не при­
ходит. Ты обижаешься, почему я так долго молчу, но что я
могу сделать, когда на устах моих печать, да и не на моих
одних.
Гонима, Русь, ты беспощадным роком,
За грех иной, чем гордый Биллеам,
Заграждены уста твоим пророкам
И слово вольное дано твоим ослам.

Мрачные тучи сгустились над моей головой, кругом не­
правда и обман. Разбиты сладостные грезы, и все унес про­
мчавшийся вихорь в своем кошмарном круговороте».
Жертвы, которые приходилось нести рабочим в схватках
с царизмом, временные неудачи, наконец, непосредственная
опасность, которой подвергался Есенин и особенно его това­
рищи по революционной работе,— все это молодой поэт
искренне принимал к сердцу и тяжело переживал. Есенин,
впервые участвовавший в событиях такого рода, не имел еще
боевой закалки. Романтически настроенному юноше, пока
еще стихийно захваченному могучей волной нового револю­
ционного подъема, подавление царскими властями выступле­
ния рабочих в сентябрьские дни 1913 года казалось непопра­
вимой бедой, крушением надежд.
«Печальные сны охватили мою душу. Снова навевает на
меня тоска угнетенное настроение. Готов плакать и плакать
без конца,— пишет он другу.— Все сформировавшиеся на­
дежды рухнули, мрак окутал и прошлое и настоящее. «Скуч­
ные песни и грустные звуки» не дают мне покоя. Чего-то
жду, во что-то верю и не верю. Не сбылися мечты святого
дела. Планы рухнули, и все снова осталось на веру «Даль­
нейшего будущего». Оно все покажет, но пока настоящее его
разрушило. Была цель, были покушения, но тягостная сила
их подавила, а потом устроила насильное триумфальное
шествие. Все были на волоске и остались на материке. Ты
все, конечно, понимаешь, что я тебе пишу... На Ца + Ря
не было ничего и ни малейшего намека, а хотели их, но злой
рок обманул, и деспотизм еще будет владычествовать, пока
не загорится заря. Сейчас пока меркнут звезды и расстилает­
ся тихий легкий туман, а заря еще не брезжит, но всегда
перед этим или после этого угасания владычества ночи,
всегда бывает так. А заря недалеко, и за нею светлый день...»

Прозрение гения

391

Здесь много недосказано по цензурным соображениям. Есть
в этом письме и налет наивной юношеской таинственности
(«на Ца + Ря не было ничего», то есть на царя), и характер­
ное для молодости стремление к «преувеличению», роман­
тизации опасности. Вместе с тем в нем чувствуется глубокая
убежденность Есенина, что заря свободы недалеко. Молодой
поэт опечален трагической судьбой тех, кто безо времени
сгиб, восстав против владычества деспотизма. Об одном из
таких безымянных «страдальцев земли» рассказывает Есе­
нин в стихотворении «У могилы», которое приводит в письме:
В этой могиле под скромными ивами
Спит он, зарытый землей,
С чистой душой, но святыми порывами,
С верой зари огневой.

Кто он, этот юноша с «верой зари огневой» в душе, мы
не знаем. Но вместе с поэтом мы низко склоняем голову
у могилы юного поборника свободы.
Говоря о связи Есенина в 1912—1914 годах с революцион­
ным рабочим движением, о его участии в демонстрациях,
забастовках и в распространении нелегальной литературы,
конечно, не следует преувеличивать масштабы революцион­
ной деятельности молодого поэта. Но не следует и упускать
из виду, что рабочая среда оказала свое благотворное влия­
ние на Есенина, став для него подлинной «школой» граждан­
ственности. Живые, действенные контакты с революционно
настроенными рабочими-печатниками помогли молодому по­
эту отойти от некоторых его патриархальных иллюзий и
острее почувствовать неизбежность революционной борьбы
трудовой России против самодержавного гнета.
*

4-

»

Росту демократических настроений молодого поэта, фор­
мированию его гражданских идеалов способствовало еще
одно немаловажное обстоятельство. Осенью 1913 года Есенин
поступает в Московский городской университет имени
А. Л. Шанявского. Он все острее чувствует недостаточность
своего образования, особенно литературного. Почти двухлет­
нее пребывание в этом, необычном для царской России,
высшем учебном заведении — примечательная страница в
жизни поэта. Долгое время она оставалась нераскрытой.
Основанный вскоре после революции 1905 года, при актив­
ном содействии передовых русских ученых, университет

392

Ю. Нрокушев

Шанявского ставил своей целью распространение просвеще­
ния и пробуждение интереса к науке в народе1. За короткое
время университет вырос и окреп, став фактически первым
народным университетом России. Более двух тысяч человек
занимались в университете Шанявского, большинство из
них — на академическом отделении. «Академическое отделе­
ние,— указывалось в университетском справочнике, — яв­
ляется высшим учебным заведением, преследующим цели
систематического научного образования, рассчитанным на
лиц с подготовкой в пределах среднего учебного заведения»1
2
В состав академического отделения входили естественноисторический, общественно-юридический и историко-фило­
софский циклы.
Двери университета были широко открыты всем истинно
жаждущим знаний демократическим силам страны. В универ­
ситет мог поступить каждый, кому исполнилось шестнадцать
лет, без различия национальности и вероисповедания. Слу­
шатели университета имели возможность учиться и работать.
Писатель Д. Семеновский, поступивший в университет вместе
с Есениным, подчеркивает в своих воспоминаниях: «Универ­
ситет Шанявского был для того времени едва ли не самым
передовым учебным заведением страны. Широкая программа
преподавания, лучшие профессорские силы, свободный
доступ — все это привлекало сюда жаждущих знаний со всех
концов России. И кого только не было в пестрой толпе, на­
полнявшей университетские аудитории и коридоры: нарядная
дама, поклонница модного Юрия Айхепвальда, читавшего
историю русской литературы XIX века, и деревенский па­
рень в поддевке, скромно одетые курсистки, стройные горцы,
1 Возникновение Народного университета в Москве связано с именем
А. Л. Шанявского. Считая, что просвещение — «источник добра и силы»
он обратился в 1905 году в Московскую городскую думу с просьбой «принять
от него в дар дом в Москве для почина, в целях устройства и содержания
в нем или из его доходов народного университета» (см.: Университет
имени А. Л. Шанявского.— М., 1914.— С. 4).
Летом 1905 года при участии видной московской профессуры были
выработаны основы Московского городского народного университета. Однако
потребовалось три года, прежде чем этот вопрос был решен окончательно
в Государственной думе. Царское правительство всячески оттягивало
открытие университета. «Если мы санкционируем почин Шанявского,—
заявил Пуришкевич,— то разрушим в конце концов Россию... ибо мы
знаем, что школа взята революционерами, что она будет источником новых
вспышек революции, которая явится, если мы ее не предупредим» (Мос­
ковский городской народный университет,— М., 1908.— С. 39—40).
2 Московский городской народный университет имени А. Л. Шаняв­
ского.— М., 1915.— С. 6.

Прозрение гения

393

латыши, украинцы, сибиряки. Бывали тут два бурята... На
одной из вечерних лекций,— рассказывает Д. Семенов­
ский,— я очутился рядом с миловидным пареньком в сером
костюме... Юноша держался скромно и просто. Доверчивая
улыбка усиливала привлекательность его лица»1. Это был
Сергей Есенин. Он занимался на историко-философском
отделении, где слушал лекции по русской и западноевро­
пейской литературе, истории России и Франции, истории
новой философии, политической экономии, логике (все эти
предметы читали на первом и втором году обучения).
«В большой аудитории садимся рядом,— вспоминает один
из товарищей Есенина по университету,— и слушаем лекцию
профессора Айхенвальда о поэтах пушкинской плеяды. Он
почти полностью цитирует высказывание Белинского о Бара­
тынском. Склонив голову, Есенин записывает отдельные
места лекции. Я сижу рядом с ним и вижу, как его рука
с карандашом бежит по листу тетради: «Из всех поэтов,
появившихся вместе с Пушкиным, первое место бесспорно
принадлежит Баратынскому». Он кладет карандаш и, сжав
губы, внимательно слушает.
После лекции идет на первый этаж. Остановившись на
лестнице, Есенин говорит: «Надо еще раз почитать Бара­
тынского»12.
Легко представить, что переживал Есенин, переступая
порог университета Шанявского! После Спас-клепиковской
школы здесь все было ново, необычно, захватывающе инте­
ресно, грандиозно: и огромный, полный света и воздуха
большой лекционный зал, где свободно рассаживались три­
ста — четыреста слушателей и выступали известные всей
России ученые — ботаник К. А. Тимирязев, физик П. Н. Лебе­
дев, видные московские профессора П. Н. Бакулин, А Е. Гру­
зинский, М. Н. Сперанский, А. А. Кизеваттер3. А сама атмо­
1 Семеновский Д. Н. Есенин: Из воспоминаний//Воспоминания
о Сергее Есенине.— С. 122.
2 Сорокин Б. Хранимое памятью: (Встречи с Сергеем Есениным)//
Путь Ленина.—Ртищево, 1959.—№ 117.
3 Представление о серьезности и полноте лекционных курсов, которые
читались, дают учебные программы. Так, программой «Русская литература
середины XIX века» на 1913/14 учебный год предусматривалось раскрытие
в лекциях следующих основных положений (курс этот вел профессор
П. Н. Сакулин):
«1. Историко-культурные условия изучаемого периода.
2. Идейные направления сороковых годов.
3. «Натуральная школа» и роман сороковых годов.

394

Ю. Прокушев

сфера университета: свобода мысли, независимость, товари­
щеская спайка, острота научных и политических споров,
дискуссий о новых книгах, картинах Третьяковки, спектаклях
Художественного театра — от всего этого буквально захва­
тывало дух. Товарищ Есенина по университету Шанявского
Борис Сорокин1 вспоминает, как после посещения Третьяков­
ки Есенин делился впечатлениями:
« — Смотрел Поленова. Конечно, у «Оки» его задержался
и так потянуло от булыжных мостовых... домой, в рязанский
простор... Сродни мне и Левитан... Помните, есть у Левитана,
как видно, этюд — вечер, осенний лес, луна и ее отражение
в воде? Мне казалось, что я иду в этот синий сумерк... Все
так близко и понятно. Это тема для стихотворения — худож­
ник дал то настроение, от которого отталкиваясь можно
писать.
— А как тебе, Сергей,— говорит Наседкин,— нравится
«Над вечным покоем»?
— Нет, не нравится! Может быть, больше поживу, то
пойму эту картину. А сейчас мне от нее холодно... Как бы тебе
объяснить, Василий, это чувство — я не вхожу в эту картину,
она меня не трогает...
Мы говорим о своих впечатлениях от Третьяковской га­
лереи, вспоминаем картины знаменитых русских художни-*11
4. Критика Белинского.
5. Вопрос об отношении эпохи шестидесятых годов к эпохе сороковых
годов.
6. Первая половина шестидесятых годов. Обличительное направление
в литературе и подведение итогов в форме художественных обобщений.
«Губернские очерки» Щедрина. «Доходное место» Островского. Произве­
дения С. Т. Аксакова. «Обломов» Гончарова. Произведения Тургенева:
«Рудин», «Ася», «Дворянское гнездо».
7. Литературные типы новых людей: Штольц, Инсаров, Жадов,
Калинович, Молотов, Черевании и Базаров.
8. Нигилизм. Его сущность/ Эстетика и критика шестидесятников.
Основные принципы этики «мыслящего реалиста». Новые общественные
идеалы.
9. Народ в литературе шестидесятых годов. Чернышевский и его роман
«Что делать?».
10. Поэзия шестидесятых годов: Плещеев, Некрасов, Никитин. Поэты
«чистого искусства»: Майков, Фет, Полонский.
11. Творчество Достоевского в эпоху шестидесятых годов. Л. Н. Тол­
стой в ту же эпоху.
12. Поворот в общественном настроении. Обличение нигилизма в ли­
тературе. «Дым» Тургенева. «Обрыв» Гончарова. Сатира Салтыкова. Общая
оценка эпохи шестидесятых годов» (Университет имени А. Л. Шаняв­
ского.- М., 1914.- С. 179, 180).
1 Сорокин Б. поступил в университет в 1913 году, оттуда в 1915 году
был призван в армию. В дни Октября 1917 года солдатским комитетом
был избран начдивом 29-й дивизии.

Прозрение гения

395

ков, и кажется, что немеркнущий свет искусства освещает
нашу комнату...
— Иногда я записываю свои впечатления,— говорит
Сергей.— Вот в воскресенье, придя домой из Третьяковки,
перегруженный красотой, записал в своей тетради о том,
какое большое волнение испытал в этот день. И я назвал
его днем «путешествия» в прекрасное.
Наседкин вскочил и, широко улыбаясь, громко повторил:
— «Путешествие» в прекрасное! Здорово, Сергей! Я на­
пишу поэму под таким названием...
— Пиши, Вася, пиши! — смеясь, говорит Сергей,— Но
только один ты к этой стране не дойдешь...»1
С особым интересом Есенин относился к лекциям и семи­
нарским занятиям по литературе. «Состоя слушателем уни­
верситета Шанявского,— пишет Н. Сардановский,— Сергей
сосредоточил свое внимание исключительно на изучений
литературы». Он же подчеркивает, что «к науке в то время
Есенин относился с достаточным уважением...»*23.
Типографские обязанности не всегда позволяли Есенину
бывать в университете, он «был этим удручен». Зато, когда
выпадал свободный вечер, Есенин вместе с другими шанявцами отправлялся бродить по Москве, а если удавалось
раздобыть билеты на галерку в Художественный (кто в юные
годы не бредил этим театром!), то шел на спектакль. «Студе­
ный осенний вечер. Мы идем по Тверской улице, не чувствуя
резкого ветра,— вспоминает Б. Сорокин,— наши сердца пол­
ны ожидания встречи с театром, о котором знали только по
статьям в театральных журналах. Дрогнув, раскрывается
занавес с вышитой на нем белой чайкой... Раневскую играет
Книппер-Чехова, студента Трофимова — Качалов, Епиходова — Москвин, Лопахина — Леонидов... В антракте пошли
в фойе. Облокотившись на кресло, Сергей молчит. И только
тогда, когда Наседкин спросил его, нравится ли спектакль,
он, словно очнувшись, сердито проронил: «Об этом сейчас
говорить нельзя! Понимаешь?» — и пошел в зрительный
зал» .
Занимаясь в университете Шанявского, Есенин испыты­
вал известные материальные затруднения. За учебу надо бы­
ло ежегодно платить. Сумма была невелика, но для скромного
'Сорокин Б. «Путешествие» в прекрасное:
о Сергее Есенине//Путь Ленина,— Ртищево, 1960.— №
2 Сардановский Н. А. Из моих воспоминаний
3 Сорокин Б. «Путешествие» в прекрасное:
о Сергее Есенине.

Из воспоминаний
26.
о Сергее Есенине.
Из воспоминаний

396

Ю. Прокушев

заработка Есенина ощутима. При всем том Есенин придавал
занятиям в университете Шанявского серьезное значение.
«Может быть, выговорите мне прислать деньжонок к сен­
тябрю,— писал Есенин летом 1915 года в Петроград, прося
выслать гонорар за стихи. — Я был бы очень вам благода­
рен. Проездом я бы уплатил немного в Университет Шаняв­
ского, в котором думаю серьезно заниматься. Лето я шибко
подготовлялся». И все же осенью 1915 года Есенин не смог
продолжать учебу в университете, ибо «должен был ехать
обратно по материальным обстоятельствам в деревню».
Пребывание в университете Шанявского имело еще одно
большое следствие для Есенина. «В Университете Шаняв­
ского в 1913 — 1914 гг. столкнулся с «поэтами»,— отмечал
Есенин. Здесь он познакомился с молодым поэтом Василием
Наседкиным, дружбу с которые поддерживал потом все годы;
здесь же встретился с поэтом Николаем Колоколовым, а
немного позднее — с Иваном Филипченко и Дмитрием Се­
меновским и другими. В свободные вечера собирались у
кого-нибудь из шанявцев, читали свои стихи. «Комната Колоколова,— вспоминает Д. Семеновский,— на некоторое
время стала моим пристанищем. Приходил Есенин. Обсуж­
дались литературные новинки, читались стихи, закипали
споры. Мои приятели относились друг к другу критически,
они придирчиво выискивали один у другого неудачные стро­
ки, неточные слова, чужие интонации»1. Как-то в один из
таких вечеров, сидя у Колоколова,. перелистывая «Журнал
для всех», Есенин встретил в нем «несколько стихотворений
Александра Ширяевца — стихи были яркие, удалые...
— Какие стихи! — горячо заговорил он.— Люблю я
Ширяевца! Такой он русский, деревенский!»12
Весенние, пахнущие смолистой сосной и луговыми трава­
ми, озорные и грустные стихи Есенина были встречены
шанявцами с явным интересом. «На фоне модных декадент­
ских поэтических течений его стихи,— вспоминает Б. Соро­
кин,— для нас явились радостной неожиданностью»3. «Да­
же строгий к поэтам непролетарского направления Филип­
ченко, пренебрежительно говоривший о них: «мух ловят»,
даже он, прочитав... свежие и простые стихи Есенина, отнесся
к ним с заметным одобрением»4. Еще больший интерес
1 Семеновский Д. Н. Есенин: Из воспоминаний.— С. 124.
2 Там же.— С. 123.
3 Сорокин Б. Вечера у Марии Бауэр//Путь Ленина.— Ртищево,
I960.- № 102.
4 Семеновский Д. Н. Есенин: Из воспоминаний.— С. 126.

Прозрение гения

.397

к стихам Есенина возникает у его товарищей по универси­
тету в 1914—1915 годах, когда стихи Есенина все чаще по­
являются в печати... Май 1914 года. Есенин читает новые
стихи.
«Живые, согретые чувством молодости строки стихов
властно берут в свой плен сердце слушателя...
Его голос то задумчиво рассказывал о равнинах, где
льется «березовое молоко» и «рассвет рукой прохлады росной
сшибает яблоко зари», то грустил «о радости убогой»,
то звенел и трепетал, как птица, рвущаяся в полет... И тогда
нам стало ясно,— замечает Б. Сорокин,— что Сергей уже
переступил тот порог, за которым лежит большой путь ма­
стерства и вдохновения»1.
Поэты-шанявцы не ограничивались стихами. Их волно­
вали политические вопросы: закрытие властями газеты
«Правда», выступление Максима Горького против войны
и т. д. «Раза два мне пришлось быть в кругу товарищей
Есенина,—вспоминает Я. А. Трепалин.—Как он говорил
мне, это были молодые писатели. Говорили, спорили до
поздней ночи. Помню — толковали о литературе, цензуре,
конфискации номеров журналов, штрафах, слежке полиции
за работниками типографии, издательств и т. п. Есенин, как
всегда, говорил громко, жестикулируя»1
2. «В одном еже­
недельнике или двухнедельнике,— рассказывает Д. Семенов­
ский,— мы нашли статью Есенина о горе обездоленных вой­
ной русских женщин, о Ярославнах, тоскующих по своим
милым, ушедшим на фронт. Помнится, статья, построен­
ная на выдержках из писем, так и называлась: «Ярослав­
ны»3.
Эта тема затрагивается Есениным в стихотворении
«Узоры», написанном вскоре после начала войны и опубли­
кованном в январе 1915 года журналом «Друг народа»:
Он лежит, сраженный в жаркой схватке боя,
И в узорах крови смяты камыши.

Траурные косы тучи разметали,
В пряди тонких локон впуталась луна.
В трепетном мерцанье, в белом покрывале
Девушка, как призрак, плачет у окна.

Несколько позднее тема войны получит более глубокое
гражданское реалистическое раскрытие в «маленькой поэме»
1 Сорокин Б. Вечера у Марии Бауэр.
2 Трепалин Я. А. Воспоминания. Хранятся у автора книги.
3 Семеновский Д. Н. Есенин: Из воспоминаний.— С. 124.

398

Ю. Прокушев

«Русь». Гражданские мотивы отчетливо звучат и в стихах
некоторых других поэтов-шанявцев. Так, например, Иван
Филипченко в одном из своих стихотворений открыто бросает
вызов власть имущим:
Вы все, кто имеет дворцы,
Небоскребы, особняки,
Магазины, заводы и рудники,
У кого от безделья мигрень,
Посторонитесь, рабочий идет!
Уступите асфальты, к фундаментам встаньте,
Дайте дорогу ему, современному Данте.

Ясно слышны в его стихах раскаты народного гнева:
Массы куют себе долю орла,
Плавят себя в тиглях века.

Стихи «С работы», «Массы» были написаны поэтом
в 1913—1914 годах'. С юных лет Иван Филипченко был
связан с революционным движением, в 1913 году вступил
в большевистскую партию, преследовался охранкой, аресто­
вывался12. Близко к партии, рабочей печати стоял и Д. Семе­
новский, печатавший свои стихи в «Правде» с 1912 года.
Революционно настроены были и другие молодые поэты, това­
рищи Есенина — Василий Наседкин, Николай Колоколов,
Георгий Якубовский.
Можно предположить, что некоторые из них, равно как
и Есенин, были в какой-то мере связаны с большевистской
группой, которая организовалась в университете Шанявского.
«В Народном университете имени Шанявского,— сказано
в агентурной записке охранки от 22 января 1914 года,—
в настоящее время имеется сорганизованная марксистская
группа, которая намерена получить связи с местными рабо­
чими клубами и профессиональными обществами, послав
затем в клубы и общества «своих людей» для налаживания
в них партийных ячеек»3. Члены большевистской группы
университета устанавливают контакт с рядом большевист­
1 Позднее они вошли в антологию: Поэзия XX века.— М., 1925.—
С. 483-485.
2 После октября 1917 года Иван Филипченко работал в «Правде».
3 Спустя несколько дней в агентурной записке охранки сообщалось:
«Группа социал-демократов партийцев, организовавшаяся при университете
имени Шанявского, на этих днях направила четырех своих представителей
для партийной работы во 2-е общество торговых служащих» (ЦГИАМ,
ф. МОО).

Прозрение гения

399

ских групп, существующих в других высших учебных заве­
дениях1. В День рабочей печати 22 апреля 1914 года члены
группы распространили среди слушателей листовки, при­
зывавшие к поддержке рабочей печати, и организовали сбор
средств в фонд «Правды». В листовке говорилось:
«Товарищи. 22-го апреля 1912 года, ровно два года тому
назад, усилиями пролетариата всей России была создана
первая русская ежедневная с.-д. рабочая газета «Правда».
С тех пор по всей России звучит бодрое, сильное, свобод­
ное слово рабочей печати — яркой выразительницы нужд
и запросов всего пролетариата...
Пусть каждый товарищ помнит и знает, что только
в свободном государстве возможна свободная наука —
а защитница ее рабочая печать.
Пусть же в сегодняшний день — 22-го апреля в празд­
ник нашей рабочей печати — каждый из нас пожертвует в ее
железный фонд...
Сбор будет производиться посредством суммы во время
лекции и по подписным листам у товарищей.
Завтра будет в Москве юбилейный номер рабочей газеты
«Путь правды». Товарищи, покупайте и распространяйте его.
Группа сознательных марксистов»1
2.
А. Р. Изряднова, посещавшая вместе с Есениным Народ­
ный университет, вспоминает: «Как в типографии, так и в
университете он слыл за передового, посещал собрания, рас­
пространял нелегальную литературу»3.
*

*

♦

Был в Москве в те годы еще один демократический очаг,
к которому всей душой потянулся молодой рязанский поэт, —
Суриковский литературно-музыкальный кружок. История
этого кружка тесно связана с именем талантливого русского
самородка, поэта-крестьянина Ивана Захаровича Сурикова.
«Из среды народа,— подчеркивал Горький в «Заметках о ме­
1 «При Народном университете имени Шанявского имеется вполне
определившаяся социал-демократическая группа, стремящаяся связаться
с таковыми же группами, существующими при Императорском Московском
университете и Московском коммерческом институте»,— отмечалось в одном
из донесений московской охранки (ЦГАОР, Ф. МОО).
2 ЦГАОР, ch. МОО.
3 Изряднова А. Р. Воспоминания. (Уже упоминавшаяся ранее
рукопись.)

400

Ю. Прокушев

щанстве»,— выходили: Ломоносовы, Кольцовы, Никитины,
Суриковы...»1
«Рассвет» — так назвал Суриков подготовленный им пер­
вый сборник «писателей из народа». Он вышел еще в восьми­
десятых годах прошлого века. Эпиграфом к нему могли бы
стать строки суриковских «Наших песен»:
Мы родились для страданий,
Но душой в борьбе не пали;
В темной чаще испытаний
Наши песни мы слагали.

Для изнеженного слуха
Наше пенье не годится;
Наши песни режут ухо,—
Горечь сердца в них таится!
В этих песнях миллионы
Мук душевных мы считаем;
Наши песни, наши стоны
Мы счастливым завещаем.

За «Рассветом» Суриковым был издан сборник «Народ­
ные поэты и певцы». Так было положено начало кружку
писателей из народа. Много сделали для развития этого
кружка такие писатели, как Спиридон Дрожжин и Иван
Белоусов. Позднее, в начале 900-х годов, окончательное
организационное оформление кружка завершает писатель
М. Л. Леонов-Горемыка. В 1903 году М. Л. Леонов получает
официальное разрешение властей на > деятельность кружка
и его наименование: «Суриковский литературно-музыкаль­
ный кружок». В 1905 году он организует кооперативное
издательство «Искра»; тогда же им был разработан устав
кружка. «Суриковский кружок,— указывалось в уставе,—
имеет целью объединить писателей, общественных деятелей
и музыкантов, вышедших из народа и не порвавших с ним
духовной связи»1
2. Вместе с М. Л. Леоновым в это время
во главе кружка стояли рабочие поэты Егор Нечаев и Филипп
Шкулев3.
В Суриковский кружок входили писатели-самоучки, раз­
ные по талантливости, творческим установкам, мастерству,
1 Горький М. бобр, соч,— Т. 23,— С. 348.
2 Цит. по: Друг народа.— 1916.— № 1.
3 В автобиографии Филипп Шкулев писал: «Состою членом Суриков­
ского литературно-музыкального кружка и был одним из членов-основа­
телей его» (см.: Современные рабоче-крестьянские поэты: Сборник.—
Иваново-Вознесенск, 1925.— С. 16).

Прозрение гения

401

идейной зрелости. Они писали разные стихи — от печально­
созерцательных, пейзажных, лирических до призывно­
тревожных, гневных, наступательных, гражданских. Суриковцы — это небольшая, но важная частица той демократи­
ческой культуры России, о которой говорил В. И. Ленин.
В 1912—1915 годах Суриковский кружок значительно
активизирует свою литературную и общественную деятель­
ность. Писатель Г. Деев-Хомяковский, один из руководителей
кружка, в своих воспоминаниях отмечает, что в 1912 году
кружок был одной из значительных организаций пролетар­
ско-крестьянских писателей. Кружок начал выпускать жур­
нал «Семья народников», а позднее — журнал «Друг наро­
да». Пополнился и состав кружка. «В него,— пишет Г. ДеевХомяковский,— входило много революционных деятелей как
близко стоящих к социал-революционерам, так и социалдемократам. В него вошли только что вернувшийся из ссылки
Е. А. Афонин, А. Д. Хвощенко, Кормилицын, Веревкин
и другие.
Деятельность кружка была направлена не только в сто­
рону выявления самородков-литераторов, но и на политиче­
скую работу. Лето после Ленского расстрела было бурное.
Наша группа конспиративно собиралась часто в Кунцеве,
в парке бывш. Солдатенкова, близ села Крылатского, под
«заветным» старым вековым дубом. Там, под видом экскур­
сий литераторов, мы впервые и ввели Есенина в круг общест­
венной и политической жизни. Там молодой поэт впервые
стал публично выступать со своим творчеством. Талант его
был замечен всеми собравшимися»1. Через некоторое время
Есенин вступает в действительные члены Суриковского
кружка1
2.
Именно в среде суриковцев в годы первой русской рево­
люции, в рядах дружинников Красной Пресни родились
гимны и песни поэта-сурнковца Филиппа Шкулева «Крас­
ное знамя», «Вставайте, силы молодые!», «Я — раскаленное
железо!». Тогда же призывно зазвучал над баррикадами его
марш «Кузнецы»:
Мы кузнецы, и дух наш молод,
Куем мы к счастию ключи!..
1 Дее в-Х о м я к о в с к и й Г. Правда о Есенине.— С. 33.
2 В заявлении в совет кружка Есенин писал: «Настоящим покор­
нейше прошу Совет кружка зачислить меня в действительные члены.
Печатные материалы появлялись: «Рязанская жизнь», «Новь», «Мирок»,
«Проталинка», «Путеводный огонек». Б. Строченовский пер., д. 24. Сергей
Александрович Есенин, 1913 г.».

402

Ю. Прокушее
Вздымайся выше, тяжкий молот,
В стальную грудь сильней стучи!

Ведь после каждого удара
Редеет тьма, слабеет гнет,
И по полям родным и ярам
Народ измученный встает1.

Есенин принимает самое живое участие в деятельности
кружка. «В течение первых двух лет,— рассказывает Г. ДеевХомяковский,— Есенин вел непрерывную работу в кружке.
Казалось нам, что из Есенина выйдет не только поэт, но
и хороший общественник. В годы 1913—14-й он был чрезвы­
чайно близок к кружковой общественной работе, занимая
должность секретаря кружка. Он часто выступал вместе с
нами среди рабочих аудиторий на вечерах и выполнял
задания, которые были связаны с значительным риском»1
2.
Когда на средства, собранные от рабочих и служащих,
члены Суриковского кружка стали выпускать журнал «Друг
народа», Есенин был избран секретарем его редакции. Он
«с жаром готовил первый выпуск. Денег не было, но журнал
выпустить необходимо было.— Собрались в редакции «Доб­
рое утро». Обсудили положение и внесли по 3—5 рублей
на первый номер.
— Распространим сами,— говорил Есенин.
Выпущено было воззвание о журнале, в котором говори­
лось: «Цель журнала быть другом интеллигента, народника,
сознательного крестьянина, фабричного рабочего и сельского
учителя»3.
Еще раньше, в августе 1914 года, социал-демократиче­
ская группа суриковцев выпустила воззвание против войны.
Есенин написал поэму «Галки», в которой рассказывалось
о поражении русской армии в Пруссии, о солдатах, погиб­
ших в этих боях, и о горе их жен. Молодой поэт намеревался
поместить свою поэму о войне в первом номере журнала
«Друг народа». Однако еще в ноябре сданная в печать поэма
«Галки» привлекла к себе внимание цензуры и была кон­
фискована полицией. Позднее Есенин попытается напечатать
эту поэму в Петрограде.
Следует еще и еще раз подчеркнуть, что в эти годы идет
бурный, напряженный процесс формирования мировоззрения
молодого — шестнадцати-восемнадцатилетнего поэта.
1 Шкулев Ф. Мы кузнецы: Избранные стихи.—М., 1962.— о. 94.
2 Д е е в - X о м я к о в с к и й Г. Правда о Есенине.— С. 33—34.
3 Там же.

Прозрение гения

403

Есенин испытывает явное тяготение к передовым общест­
венным силам: революционно настроенным рабочим типо­
графии Сытина, студенческой среде университета Шанявского, поэтам-суриковцам.
Свободолюбивые мечты молодого поэта, настойчивый
поиск им социальных, нравственных устоев в жизни свое­
образно переплетаются порой с религиозными исканиями
«новой» веры, идеализацией образа Христа. Это нашло свое
отражение, в частности, в переписке с Панфиловым. «Христос
для меня совершенство,— замечает Есенин в одном из писем
к клепиковскому другу,— Но я не так верую в него, как
другие. Те веруют из страха, что будет после смерти? А я
чисто и свято, как в человека, одаренного светлым умом
и благородною душою, как в образец в последовании любви
к ближнему».
В другом письме Есенина читаем: «Итак, я бросил есть
мясо, рыбы тоже не кушаю, сахар не употребляю, хочу
скидавать с себя все кожаное, но не хочу носить названия
«вегетарианец». К чему это? Зачем? Я человек, познавший
Истину, я не хочу более носить клички христианина и кресть­
янина, к чему я буду унижать свое достоинство? Я есть ты.
Я в тебе, а ты во мне. То же хотел доказать Христос, но
почему-то обратился не прямо, непосредственно к человеку,
а к отцу, да еще небесному, под которым аллегорировал
все царство природы. Как не стыдны и не унизительны эти
глупые названия? Люди, посмотрите па себя, не из вас ли
вышли Христы и не можете ли вы быть Христами? Разве
я при воле не могу быть Христом, разве ты тоже,— обращает­
ся Есении к своему другу,— не пойдешь на крест, насколько
я тебя знаю, умирать за благо ближнего? Ох, Гриша! Как
нелепа вся наша жизнь. Она коверкает нас с колыбели,
и вместо действительно истинных людей выходят какие-то
уроды... Все люди,— продолжает поэт свои тревожные,
мучительные раздумья,— одна душа. Истина должна быть
истиной, у нее нет доказательств и за ней нет границ, ибо
она сама альфа и омега. В жизни должно быть искание и
стремление, без них смерть и разложение».
Оценивая подобные суждения молодого поэта, важно не
упускать из виду главного: Есенину всегда было чуждо
слепое, мистическое преклонение перед церковными догмами.
И далеко не случайно, что после революции рязанский поэт
предъявит свой особый «счет» господу богу:
Время мое приспело,
Не страшен мне лязг кнута.

404

К). Прокушев
Тело, Христово тело
Выплевываю изо рта.

Это в «Инонии» — 1918 год. Затем последует еще более
решительный «разговор» с богом в «Пантократоре» — 1919
год:
Тысячи лет те же звезды славятся,
Тем же медом струится плоть.
Не молиться тебе, а лаяться
Научил ты меня, господь.

За седины твои кудрявые,
За копейки с златых осин
Я кричу тебе: «К черту старое!»,
Непокорный, разбойный сын.

«Я вовсе не религиозный человек и не мистик»,— скажет
поэт о себе позднее.
Итак, ясно обозначившаяся гражданская направленность
взглядов молодого поэта в клепиковский и особенно ранний
московский периоды, реалистическая устремленность его
творчества в эти годы определяли общественную позицию
Есенина, и прежде всего резко отрицательное отношение
к империалистической войне 1914 года. В то же время обще­
демократический характер взглядов Есенина объективно не
давал ему еще возможности увидеть историческую законо­
мерность революционной борьбы российского пролетариата
с самодержавием, борьбы, которая в итоге должна была при­
нести свободу крестьянским массам России.
Это порождало те противоречия в творчестве и миро­
воззрении молодого поэта, о которых речь шла выше. Нельзя
забывать при этом и реальных противоречий самой действи­
тельности, с которыми довелось столкнуться молодому поэту
и которые находили свое отражение в его творчестве.

*

*

*

В начале 1914 года в печати появляются первые стихи
Есенина. В первом номере детского журнала «Мирок», за
1914 год, который издавался Сытиным, было помещено
стихотворение «Береза», написанное Есениным в 1913 году.
Белая береза
Под моим окном
Принакрылась снегом,
Точно серебром.

Прозрение гения

405

На пушистых ветках
Снежною каймой
Распутились кисти
Белой бахромой.
И
В
И
В

стоит береза
сонной тишине,
горят снежинки
золотом огне.

А заря, лениво
Обходя кругом,
Обсыпает ветки
Новым серебром.

Об этом стихотворении, очевидно, идет речь в письме
Есенина к Г. Панфилову, относящемся к началу 1914 года:
«Посылаю тебе на этой неделе,— пишет Есенин,— детский
журнал, там мои стихи». Это стихотворение было опублико­
вано за подписью «Аристон». О намерении Есенина избрать
для себя псевдоним «Аристон» рассказывает в своих воспо­
минаниях и Н. А. Сардановский. «Вначале он (Есенин.—
Ю. П.) хотел было писать под псевдонимом «Аристон» (так
назывался начинавший получать распространение в то время
музыкальный ящик)»1.
Вслед за «Березой» в журнале «Мирок» появляется еще
несколько есенинских стихов — «Пороша», «Поет зима —
аукает...», «С добрым утром!», «Село (Из Тараса Шевченко)»
и др. Печатаются в 1914 году стихи Есенина и в детских
журналах «Проталинка», «Доброе утро», в газетах «Путь
правды», «Новь». Молодой поэт с радостью сообщает Г. Пан­
филову: «Распечатался я во всю ивановскую. Редактора при­
нимают без просмотра и псевдоним мой «Аристон» сняли.
Пиши, г[ово]рят, [под] своей фамилией. Посылаю одно из
детских стихотворений»12.
Стихи Есенина подкупали влюбленностью в красоту род­
ной природы, хрустальной прозрачностью образов. При нали­
чии в них мотивов и образов, навеянных церковно-христиан­
скими представлениями, они полны земной красоты:
Задремали звезды золотые,
Задрожало зеркало затона,
1 Сардановский Н. А. Из моих воспоминаний о Сергее Есенине.
2 Это письмо Есенин написал другу на обратной стороне своей фото­
графии. С одной стороны край фотографии обрезан (возможно, это было
сделано для того, чтобы поместить ее в рамку). От этой «операции» постра­
дали отдельные слова письма. Однако полный текст его можно восстановить
без особого труда.

406

Ю. Прокушев

Брезжит свет на заводи речные
И румянит сетку небосклона.
Улыбнулись сонные березки,
Растрепали шелковые косы.
Шелестят зеленые сережки,
И горят серебряные росы.

У плетня заросшая крапива
Обрядилась ярким перламутром
И, качаясь, шепчет шаловливо:
«С добрым утром!»

Вот и все стихотворение «С добрым утром!», написанное
Есениным в 1914 году, а сколько в нем радости бытия,
образных находок: даже заросшая крапива становится
неожиданно прекрасной!
Ранняя есенинская лирика уходит своими корнями в ту
реальную действительность, которая окружала поэта. Обра­
зы русских людей-тружеников выписаны молодым поэтом
с сыновней заботой об их судьбе, часто неустроенной и без­
радостной. Здесь и крестьяне, у которых «заглушила засуха
засевки, сохнет рожь, и не всходят овсы»; и девочка-малютка,
просящая со слезами «хлеба черствого кусок» у окна больших
хором; здесь и «старый дед, согнувши спину, чистит вы­
топтанный ток»; и старушка-мать, у которой сын воюет в да­
леком краю; здесь и деревенские парни-рекруты, которые и
«до рекрутства горе маяли»; и девушка-крестьянка, чей
любимый убит на войне. Взор поэта замечает и сиротливые
избы деревень, и песчаную дорогу, по которой идут люди в
кандалах.
Из ранних произведений Сергея Есенина примечатель­
но стихотворение «Кузнец». Оно было написано в 1914 году
и напечатано в мае того же года за подписью Есенина в боль­
шевистской газете «Путь правды» (под таким названием
тогда выходила газета «Правда»)1. Подборка «Жизнь ра­
бочих России» на третьей полосе газеты открывалась этим
стихотворением. В том же номере на второй полосе было на­
печатано стихотворение Д. Бедного «Быль».
В стихотворении «Кузнец», полном света и энергии, Есе­
нин создает символический образ | провозвестника свободы,
зажигающего народные сердца ненавистью и гневом.
Куй, кузнец, рази ударом,
Пусть с лица струится пот.
1 В 1955 году в альманахе «Литературная Рязань» оно было пере­
печатано нами впервые как забытое стихотворение Есенина.

Прозрение гения

407

Зажигай сердца пожаром,
Прочь от горя и невзгод!

Закали свои порывы,
Преврати порывы в сталь
И лети мечтой игривой
Ты в заоблачную даль.
Взвейся к солнцу с новой силой,
Загорись в его лучах.
Прочь от робости постылой,
Сбрось скорей постыдный страх.

В 1912 —1914 годах Есениным были написаны произведе­
ния, в которых он обращается к волнующим страницам ге­
роического прошлого русского народа. В 1912 году поэт
создает в традициях былинного эпоса свое «Сказание о Евпатии Коловрате...». В нем Есенин воспевает «смелую доблесть»
своих предков — рязанцев, вставших на защиту земли Рус­
ской от орд Батыя:
От Ольшан до Швивой Заводи
Знают песни про Евпатия.
Их поют от белой вызнати
До холопиого сермяжника.
Хоть и много песен сложено,
Да ни слову не уважено.
Не совесть похвал той удали,
Не ославить смелой доблести.

«Сказание о Евпатии Коловрате...» создавалось Есениным
под влиянием известного памятника древнерусской литера­
туры «Повести о разорении Батыем Рязани в 1237 г.», в одном
из эпизодов которой рассказывается о богатырском подвиге
рязанского воеводы Евпатия Коловрата1. Как вспоминает
И. Н. Розанов, Есенин читал поэму «Сказание о Евпатии
Коловрате...» на вечере в «Обществе свободной эстетики»
в Москве 21 января 1916 года, где он выступал вместе
с Клюевым. «Он также начал с эпического. Читал об Евпатии
Рязанском. Эта былина не произвела впечатления, и потому
плохо ее помню. Во всяком случае, тут совершенно не было
того воинствующего патриотизма, которым отличались не­
которые вещи Клюева. Если тут и был патриотизм, то разве
только Краевой, рязанский»12.
1 Гудзий Н. К. История древней русской литературы,— М., 1953:—
С. 186.
2 Розанов И. Н. Воспоминания о Сергее Есенине//Воспоминания
о Сергее Есенине.— С. 289.

408

Ю. Прокушев

Поэма Есенина о Евпатии Коловрате имеет две редакции.
Как нам удалось в свое время установить, первоначальная
редакция поэмы, датированная 1912 годом, была напечатана
в 1918 году в газете «Голос трудового крестьянства» № 156,
23 июня. В 1925 году для Собрания стихотворений Есенин
создал новую редакцию. Беловой автограф этой редакции,
хранящийся в ЦГАЛИ, датирован автором также 1912 годом.
Последняя редакция значительно отличается от первой не
только меньшим объемом (35 строф вместо 56), заглавием
(«Песнь о Евпатии Коловрате»), но и содержанием. В окон­
чательной редакции поэт освобождает свою «Песнь» от
религиозных образов и церковной лексики. Он стремится
сделать поэму более реалистической, приблизив ее форму
и содержание к народно-поэтическим памятникам о борьбе
русского народа с татарским нашествием. Однако сюжет
«Песни» Есенина во многом отличается от той части «Повести
о разорении Батыем Рязани в 1237 г.», где повествуется
о борьбе Евпатия Коловрата с Батыем. Поэт демократизи­
рует образ героя: Евпатии Коловрат в «Повести» — княже­
ский дружинник, «храбр», то есть воин, богатырь; Евпатий
у Есенина — человек из народа, кузнец-силач, выразитель
патриотических настроений народных масс.
Н. К. Гудзий отмечает, что рассказ о Евпатии Коловрате
в «Повести о разорении Батыем Рязани в 1237 г.», очевидно,
«восходит к особым народным историческим песням»; «в
основу ее легло устное эпическое произведение». Можно
предположить, что наряду с «Повестью о разорении Батыем
Разани в 1237 г.» одним из источников в работе над «Песнью
о Евпатии Коловрате» послужили народно-поэтические рас­
сказы, легенды, предания о Евпатии Коловрате, которые
Есенин мог слышать в годы юности в родном рязанском
краю, когда он собирал народные песни, сказки и частушки.
К драматическим событиям последних дней Новгородской
республики обращается Есенин в своей поэме «Марфа Посад­
ница», написанной им в 1914 году. Товарищ Есенина по
университету Шанявского Борис Сорокин рассказывает:
«В начале июня студенты разъехались на каникулы. Увиде­
лись мы только в сентябре, когда уже шла война, и на одном
из вечеров Сергей читал поэму «Марфа Посадница».
В основу своей поэмы Есенин положил народно-поэтиче­
ское предание о Марфе Посаднице как мужественной побор­
нице новгородской вольницы. «В нашей истории,— отмечает
русский ученый В. О. Ключевский,— немного эпох, которые
были бы окружены таким роем поэтических сказаний, как

Прозрение гения

409

падение новгородской вольности». Воскрешая страницы
героической истории Новгородской республики, Есенин
мечтает о времени, когда «загудит нам с вече колокол, как
встарь». Мысль эта — главная в поэме. Увлеченный ею, поэт
в какой-то мере — даже идеализирует образ Марфы Посад­
ницы1. При всем этом написанная в начале империалистиче­
ской войны «Марфа Посадница» воспринималась современ­
никами Есенина прежде всего как произведение с отчетливо
выраженными демократическими устремлениями.
А и минуло теперь четыреста лет.
Не пора ли нам, ребята, взяться за ум,
Исполнить святой Марфин завет:
Заглушить удалью московский шум?
Ты шуми, певунный Волхов, шуми,
Разбуди Садко с Буслаем на-торгаш!
Выше, выше, вихорь, тучи подыми!
Ой ты, Новгород, родимый наш!

«Марфа Посадница» привлекла внимание М. Горького,
который хотел напечатать ее в журнале «Летопись». Однако
царская цензура наложила на поэму запрет. Впервые «Мар­
фу Посадницу» удалось напечатать только в 1917 году.
В стихотворении Есенина «Ус» (1914 г.) возникает образ
крестьянского вожака, соратника Степана Разина, подняв­
шего против «пяты Москвы» калужских, рязанских, тамбов­
ских мужиков:
Не белы снега по-над Доном
Заметали степь синим звоном,
Под крутой горой, что ль под тыном,
Расставалась мать с верным сыном:

"Ты прощай, мой сын, прощай, чадо,
Знать, пришла пора, ехать надо!
Захирел наш дол по-над Доном,
Под пятой Москвы, под полоном!»
«Ты не стой, не плачь на дорогу,
Зажигай свечу, молись богу.
Соберу я Дон, искручу вихорь,
Полоню царя, сниму лихо».

1 Известно, что вдова новгородского посадника Борецкого Марфа По­
садница, выражая интересы боярской новгородской знати, стремилась
всячески воспрепятствовать исторически прогрессивной объединительной
политике Ивана III, направленной к созданию единого, централизованного
Русского государства.

410

Ю. Прокушев

Образы Евпатия Коловрата, Марфы Посадницы и особен­
но Василия Уса очерчены молодым поэтом еще как бы пункти­
ром: они недостаточно конкретны и точны исторически.
При всем этом очевиден их главный пафос, их определен­
ная социальная и гражданская направленность. Эти герои
дороги Есенину своим мятежным, вольнолюбивым духом.

Уроки Блока

Не нравится?
Да, вы правы —
Привычки к Лориган
И к розам...
Но этот хлеб,
Что жрете вы,—
Ведь мы его того-с...
Навозом...
Сергей Есенин

Каждому хоть раз в жизни
приходит его весна. И каждый навсегда сохраняет ее в своей
памяти. Единственную. Неповторимую. Такой стала для Есе­
нина весна 1915 года:
Мечтатель сельский —
Я в столице
Стал первокласснейший поэт.

Еще в конце 1913 года Есенин писал Панфилову: «Думаю
во что бы то ни стало удрать в Питер... Москва не есть дви­
гатель литературного развития, а она всем пользуется гото­
вым из Петербурга».
Конечно, на первых порах Москва многое дала Есенину.
В московских журналах он напечатал свои первые стихи,
в типографии Сытина, университете Шанявского, Суриков­
ском кружке обрел новых друзей. Но поэтическое дарование
Есенина развивалось и крепло столь стремительно, что с каж­
дым днем он все больше ощущает потребность непосредствен­
ного контакта с большой столичной литературой.
«Чуть ли не в самом начале нашего знакомства,— вспоми
нает Д. Н. Семеновский, встречавшийся с поэтом в универ­
ситете Шанявского,— Есенин сказал мне о своем намерении
переселиться в Петроград. Мы шли по Тверской, мимо нас
мчались лихачи, проносились, отсвечивая черным лаком, ред­
кие автомобили. Есенин говорил:
— Весной уеду в Петроград. Это решено.
Ему казалось, что там, в центре литературной жизни,
среди борьбы различных течений, легче выдвинуться моло­
дому писателю»1.
1 Семеновский Д. Н. Есенин: Из воспоминаний,—С. 125.

412

Ю. Прокушев

Давно ли первые стихи Есенина были опубликованы
в детском сытинском журнале «Мирок» и он с радостью
сообщал об этом Панфилову? Теперь, через несколько меся
цев, его уже не удовлетворяют подобные публикации. Он
стремится «пробиться» во взрослые журналы. Стихи его
появляются в «Млечном «Пути», «Друге народа», «Марсе».
Быстро крепнет его мастерство. Внимательно следит он за
творчеством поэтов-современников, особенно молодых.
В. Чернявский, встречавшийся с Есениным в те годы, вспоми­
нает: «Не только к Блоку и поколению «старших», но ко
многим, едва печатавшимся и случайно попавшимся ему
на глаза в каком-нибудь мелком журнале, у него было опре­
деленное отношение. Видно было, что он читал их с зорким
и благожелательным вниманием...»1
Есенин завязывает личные контакты с теми из молодых
поэтов, которые близки ему творчески. Характерно в этом
отношении письмо, отправленное им в январе 1915 года поэту
Александру Ширяевцу, находившемуся в то время в Турке­
стане. «Я рад, что мое стихотворение помещено вместе с Ва­
шим,— писал Есенин Ширяевцу.— Я давно знаю Вас из
ежемесячника и по второму номеру «Весь мир». Стихи Ваши
стоят на одинаковом достоинстве стихов Сергея Клычкова,
Алексея Липецкого и Рославлева. Хотя Ваша стадия от них
далека. Есть у них красивые подделки под подобные тона,
но это все не то». В этом же письме Есенин сообщает, что
стихотворение Ширяевца «Городское» будет напечатано во
втором номере «Друга народа», и просит в связи с этим
автора поправить последнюю строчку: «Не встречу ль я
любезного на улице в саду» — переправьте как-нибудь на
любовную беду. А то уж очень здесь шаблонно».
Заканчивая письмо, Есенин выражает надежду, что Ши
ряевец «еще познакомится» с его стихами, подчеркивая: «Они
тоже близки Вашего духа и Клычкова».
Так заочно познакомились два поэта. В дальнейшем Алек­
сандр Ширяевец станет одним из самых близких друзей
Есенина.
2 февраля 1915 года Есенин вместе с поэтом Фоминым
был избран в обновленный состав редакции журнала Сури­
ковского кружка «Друг народа». Вскоре на обсуждении
материалов, предназначенных для публикации, Есенин реши­
тельно выступил против помещения в журнале «красивых
подделок» — стихов слабых, подражательных.
‘Чернявский В. Первые шаги//Звезда,— М.; Л., 1926.—№ 4.

Прозрение гения

413

Руководители кружка продолжали настаивать на публи­
кации всех ранее принятых материалов, независимо от их
художественного уровня. В письме Дееву-Хомяковскому Есе­
нин высказывает сожаление, а точнее, беспокойство и тревогу
по поводу обстановки, сложившейся в кружке. «Желаю от
всего сердца С<уриковскому>л<итературно->м<узыкальному>к<ружку> поменьше разноголосицы. Вечер по­
влиял на мои нервы убийственно. Оскорбления г. Кошкарова
(при выходе из дверей) по адресу г. Фомина возмутительны'.
Это похоже на то, что «мы хозяева».
Рад поговорить по этому поводу, но ведь Вы, кажется, тоже
стоите за то, чтобы материал не проверяли».
Вскоре Есенин оставляет Суриковский кружок. «Прошу
Совет кружка вычеркнуть меня из числа действительных
членов и возложенных на меня обязанностей кружка»,— пи­
шет он в заявлении 8 февраля 1915 года.
Есенин столь взыскательно относился не только к стихам
молодых поэтбв-суриковцев. Прежде всего он был предельно
требователен к себе, своему творчеству. Многие юношеские
стихи поэта при жизни не были опубликованы. Этот взыска­
тельный самоконтроль, несомненно, способствовал раннему
выявлению неповторимой индивидуальности поэта.
Один из бывших млечнопутцев — Н. Н. Ливкин, как-то
показывая мне сохранившийся у него номер «Млечного Пути»
за 1915 год, где впервые было опубликовано стихотворение
«Выткался на озере алый свет зари...», с грустью заметил:
«Как видите, стихов в этом номере напечатано было поря­
дочно, а кто помнит их в наши дни, кроме одного — есенин­
ского!»1
2
Такие стихотворения, как «Выткался на озере алый свет
зари...», «Сыплет черемуха снегом...», «Береза», «Край лю­
бимый! Сердцу снятся...», «В хате», «Пороша», «С добрым
утром!», «Гой ты, Русь, моя родная...», «Черная, потом про­
пахшая выть!..», «Русь», «Песнь о собаке», «Не бродить,
не мять в кустах багряных...», были написаны юным поэтом,
1 Вот что по этому поводу писал Дееву-Хомяковскому сам С. Фомин:
«Председатель Суриковского кружка г. Кошкаров, вместо того чтобы со мной
и другими выбранными на общем собрании кружка членами ред. комиссии
сплотиться воедино и работать, стал на всех нас оказывать свое давление
и, не доверяясь нам, внес смуту и раскол, чтобы затормозить дело, ради
которого мы собрались, и, обозвав меня своим врагом, демонстративно
ушел из кружка» (ЦГАЛИ).
2 Подробнее о выступлениях Есенина в «Млечном Пути» и встречах
его с Н. Н. Ливкиным рассказывается нами в очерке «Есенин, каким он
был» (Огонек.— 1965.— № 40).

414

Ю. Прокушев

которому в ту пору едва исполнилось двадцать лет.
Эти ранние стихи Есенина лучше всего говорят нам
и почему он так неожиданно покидает суриковцев и млечнопутцев, и почему его перестают, очень скоро, интересовать
московские журналы. Он быстро перерос их творчески. Все
неудержимей тянет его в северную столицу. Все чаще теперь
он мечтает о встрече с первым поэтом России — Александром
Блоком.
«Однажды, поздно вечером, мы шли втроем,— вспоминает
Н. Н. Ливкин,— я, поэт Николай Колоколов и Есенин —
после очередной «субботы» (в «Млечном Пути»,— Ю. П.).
Есенин возбужденно говорил:
— Нет! Здесь в Москве ничего не добьешься. Надо ехать
в Петроград. Ну что! Все письма со стихами возвращают.
Ничего не печатают. Нет, надо самому... Под лежачий камень
вода не течет. Славу надо брать за рога... Поеду в Петроград
пойду к Блоку. Он меня поймет...»1
Есенин готовится к этой поездке. Работа в типографии
«отнимает очень много времени: с восьми утра до семи часов
вечера, некогда стихи писать. В декабре он бросает работу
и отдается весь стихам, пишет целыми днями»1
2. «В это
время,— отмечал поэт в автобиографии,— у меня была напи­
сана книга стихов «Радуница». Я послал из них некоторые
в петербургские журналы и, не получая ответа, поехал туда
сам». Поехал в неизвестность. Без денег, без рекоменда­
тельных писем, с одним богатством — стихами. Впервые
в жизни он предпринимает такую дальнюю поездку.
За окном поезда была его Россия. Серое небо. Поля,
перелески. Избы, вросшие в землю. Где-то «вдалеке машет
хвостом на ветру тощая лошаденка...».
Сердце гложет плакучая дума...
Ой, не весел ты, край мой родной.

Эта Россия — солдаты, мужики, бабы — была вместе
с ним и здесь, в тесном вагоне третьего класса. Об их судьбе,
печальной, неустроенной, он рассказал в своей «Руси», кото­
рую сейчас среди других стихов вез с собой в Петроград.
Затомилась деревня невесточкой —
Как-то милые в дальнем краю?

1 Ливкин Н. И. В «Млечном Пути»//Воспоминания о Сергее
Есенине, — С. 117.
2 Изряднова А. Р. Воспоминания//Воспоминания о Сергее Есе­
нине.— С. 101.

Прозрение гения

415

Отчего не уведомят весточкой,—
Не погибли ли в жарком бою?
Сберегли по ним пахари памятку,
С потом вывели всем по письму.
Подхватили Тут родные грамотку,
За ветловую сели тесьму.

Собранней над четницей Лушею
Допытаться любимых речей.
И на корточках плакали, слушая,
На успехи родных силачей.

Дорогой ценой доставались эти «успехи». Да и были ли
они? Сколько русских солдат погибло на войне! Сколько
матерей не дождались своих сыновей! Сколько девичьих
надежд убила война!
Девушка в светлице вышивает ткани,
На канве в узорах копья и кресты.
Девушка рисует мертвых на поляне,
На груди у мертвых — красные цветы.

Эти строки — один из первых тревожных откликов поэта
на войну. «Война мне всю душу изъела»,— скажет он позднее
в «Анне Снегиной».
Среди стихов, которые поэт взял в Петроград, была анти­
военная поэма «Галки». Выше отмечалось, что в Москве Есе­
нин не смог напечатать ее. В наборе она была изъята царской
цензурой из журнала «Друг народа». Есенин надеялся
опубликовать ее в столице1.
Поезд приближался к Петрограду. Навстречу все чаще
попадались воинские эшелоны. На станциях в товарные ва­
гоны грузились новобранцы...
Петроградское небо мутилось дождем,
На войну уходил эшелон.
Без конца — взвод за взводом и штык за штыком
Наполнял за вагоном вагон.
И, садясь, запевали Варяга одни,
А другие — не в лад — Ермака,
И кричали ура, и шутили они,
И тихонько крестилась рука.

1 При первом посещении — 12 марта 1915 года — редакции «Ежеме­
сячного журнала» Есенин передал для опубликования поэму «Галки».
Об этом мы узнали из сохранившейся в архиве В. С. Миролюбова книги
регистрации рукописей, поступивших в редакцию «Ежемесячного журнала»
(ИРЛИ, ch. 185, on. 1, ед. хр. 1345).

416

10. Прокушев

Эти строки Александр Блок написал в те дни, когда
оборвалась мирная жизнь России. Война еще только начина­
лась. Теперь по пути в столицу перед рязанским поэтом
зримо вставали печальные, серые будни войны, наполненные
народным горем и страданием.
Тревожной грустью отзывалась на них его чуткая душа:
Занеслися залетною пташкой
Панихидные вести к нам.
Родина, черная монашка,
Читает псалмы по сынам.

Волновали Есенина и некоторые личные обстоятельства.
В конце декабря 1914 года родился его сын — Юрий. «Есе­
нину,— вспоминает А. Р. Изряднова,— пришлось много ка­
нителиться со мной (жили мы только вдвоем). Нужно было
меня отправить в больницу, заботиться о квартире. Когда
я вернулась домой, у него был образцовый порядок... На ре­
бенка смотрел с любопытством, все твердил: «Вот я и отец».
Потом скоро привык, полюбил его, качал, убаюкивал, пел
над ним песни. Заставлял меня, укачивая, петь: «Ты пой ему
больше песен». В марте поехал в Петроград искать счастья»1.
Трудно было Есенину предугадать, как сложится его судь­
ба в столице: сумеет ли он напечатать свои стихи в петро­
градских журналах, а затем выпустить свой сборник; обре­
тет ли здесь настоящих друзей; наконец, добьется ли глав­
ного, о чем мечтал в Рязани и Москве: признания своего та­
ланта. Словом, причин для тревожных раздумий и просто
сомнений у Есенина было более чем достаточно.
Как же встретил Петроград молодого рязанца? Чем жила
столица в те дни, когда Есенин, сойдя с поезда, буквально
прямо с вокзала отправился разыскивать Александра Блока?
«Начиналось второе полугодие войны, и чувствительный
тыл под сенью веселого национального флага заметно успо­
каивался. Запах крови из лазаретов мешался с духами дампатронесс, упаковывавших в посылки папиросы, шоколад
и портянки... В пунктах сбора пожертвований на возбужден­
ном Невском пискливые поэтессы и женственные поэты —
розовые и зеленолицые, забракованные и окопавшиеся —
читали трогательные стихи о войне и о своей тревоге за
«милых». Некоторые оголтелые футуристы, не доросшие до
Маяковского, но достаточно развязные и бойкие, играли на
созвучиях пропеллера и смерти. Достигший апогея модности
1 Изряднова Л. Р. Воспоминания,—С. 101.

Прозрение гения

417

Игорь Северянин пел под бурные рукоплескания про «Бель­
гию — синюю птицу»... Патриотическое суворинское «Луко­
морье» печатало на лучшей бумаге второсортные стихи о
Реймском соборе под портретами главнокомандующих»1.
Это свидетельство одного из современников Есенина зримо
передает ту «ура-патриотическую» атмосферу «войны до
победного конца», которая бросалась в глаза каждому, кто
оказывался тогда в столице.
Петроград жил войной.
Россия жила войной.
Но каждый класс, каждая социальная группа по-разному
относились к войне и воспринимали ее.
«...тьма казенных, кадетских и прогрессивных (вплоть до
некоторых народнических и «марксистских») писак Рос­
сии — все на тысячи ладов воспевают свободу и независи­
мость «родины»...»2
В этом шумном хоре «защитников царя и отечества»
тон задавали в столице акмеисты.
И поистине светло и свято
Дело величавое войны.
Серафимы ясны и крылаты
За плечами воинов видны,—

писал Н. Гумилев в стихотворении «Война».
Когда сегодня листаешь страницы «Аполлона» — журна­
ла акмеистов, то поражаешься, с каким цинизмом поэтыдекаденты «прославляли» братоубийственное истребление
народов:
Когда отечество в огне
И нет воды — лей кровь, как воду,
Благословение народу,
Благословение войне.

Цинизм становился для поэтов-декадентов нормой их
поведения, нормой их жизни. И в разговоре и в стихах какаято страшная пустота:
Дважды два четыре,
Два да три пять,
Вот и все, что мы можем,
Что мы можем знать...
1 Чернявский В. С. Первые шаги//Воспоминания о Сергее
Есенине.— С. 137.
2 Ленин. В. И. Поли. собр. соч.— Г. 26.— С. 106.
14 —1(ХИ

418

Ю. Прокушев

«Маскарады, вернисажи, пятичасовые чаи, ночные сбо­
рища. Мир уайльдовских острот, зеркальных проборов, мир,
в котором меняется только узор галстуков. Кончится это
страшно... Кончится в 1917... Но о конце никто не думает» —
так позднее напишет об этих днях, оказавшись в белогвар­
дейской эмиграции, поэт-акмеист Г. Иванов.
С этим салонным, призрачным миром, с поэтами-акмеи­
стами и доведется столкнуться Есенину в Петрограде.
После революции, в 1922 году, он в Берлине напомнит то
му же Г. Иванову об этих встречах: «А признайтесь — про­
тивен я был вам, петербуржцам. И вам, и Гумилеву, и этой
осе Ахматовой. В «Аполлоне» меня так и не напечатали.
А вот Блок, тот меня сразу признал».
Все это случится позднее.
гг„„„ ,ке отметим одно важное обстоятельство. Незадолго
а Есенина в Петрограде прозвучали другие стихи,
дего не имеющие с «ура-патриотической» поэзией:
Вам, проживающим за оргией оргию,
имеющим ванную и теплый клозет!
Как вам не стыдно о представленных к Георгию
вычитывать из столбцов газет?!

Знаете ли вы, бездарные, многие,
думающие, нажраться лучше как,—
может быть, сейчас бомбой ноги
выдрало у Петрова поручика?..
Если б он, приведенный на убой,
вдруг увидел, израненный,
как вы измазанной в котлете губой
похотливо напеваете Северянина!

Вам ли, любящим баб да блюда,
жизнь отдавать в угоду?!

Стихи эти в февральские дни пятнадцатого года в «Бро­
дячей собаке» прочитал автор — Маяковский. Позднее в
автобиографии «Я сам» он писал: «Война. Принял взволно­
ванно. Сначала только с декоративной, с шумовой стороны...
Затем стих. «Война объявлена»... Зима. Отвращение и нена­
висть к войне. «Ах, закройте, закройте глаза газет!..»1
Это строка-рефрен из стихотворения «Мама и убитый
немцами вечер»:
Маяковский В. В. Я сам.//Полн. собр. соч.— Т. 1.—С. 22—23.

Прозрение гения

419

По черным улицам белые матери
судорожно простерлись, как по гробу глазет.
Вплакались в орущих о побитом неприятеле:
«Ах, закройте, закройте глаза газет!»
Звонок.
Что вы,
мама?
Белая, белая, как на гробе глазет.
«Оставьте!
О нем это,
об убитом, телеграмма.
Ах, закройте,
закройте глаза газет!»

20 ноября 1914 года Маяковский впервые напечатал
это стихотворение в московской газете «Новь». Через три
дня, 23 ноября, в этой газете Есенин опубликовал стихо­
творение «Богатырский посвист». Отдельные мотивы этого
стихотворения получат свою дальнейшую разработку в есе­
нинской «Руси».
Так впервые, на страницах газеты «Новь», «встретились»
два поэта1. Через год они познакомятся лично. Позднее —
будут встречаться на литературных вечерах, в редакциях,
спорить на диспутах и в печати о России и Америке, о футу­
ризме и имажинизме, доходя порой в этих спорах до «отри­
цания» друг друга.
При всем том, горькие и тревожные строки Маяковского
о войне Есенин запомнит надолго. «Вечер. Идем по Твер­
ской...— вспоминает Иван Грузинов одну из своих встреч
с Есениным в 1920 году.— Есенин критикует Маяковского,
высказывает о Маяковском крайне отрицательное мнение.
Я:
— Неужели ты не заметил ни одной хорошей строчки
у Маяковского? Ведь даже у Тредьяковского находят пре­
красные строки.
Есенин:
— Мне нравятся строки о глазах газет: Ах, закройте,
закройте глаза газет!
И он вспоминает отрывки из двух стихотворений Маяков
1 Кроме стихотворения «Мама и убитый немцами вечер», в газете
«Новь» были напечатаны публицистические статьи Маяковского: «Поэты
на фугасах», «Теперь к Америкам!», «Не бабочка, а Александр Македон­
ский» и др. Одна из них — «Без белых флагов» опубликована в «Нови»
23 ноября 1915 года.
14'

429

К). Прокушев

ского о войне: «Мама и убитый немцами вечер» и «Война
объявлена».
Читает несколько строк с особой, свойственной ему неж­
ностью и грустью»1.
Стихи Маяковского о войне тогда же, в февральские дни
пятнадцатого года, впервые услышал Горький, который не­
задолго до этого писал одному из своих адресатов в Си­
бирь: «...Общее впечатление — и не мое только — таково, что
люди потихоньку разбираются в хаосе эмоций, возбужденных
войною, начиная кое-что критиковать, желая в чем-то разоб­
раться. Особенно — ничего, однако — веет некий новый дух,
становится свежее, умнее».
Этого веяния «нового духа» царизм страшился едва ли
не больше, чем немецких штыков Вильгельма. Каждому, кто
поднимал мужественный голос протеста, грозили тюрьма,
каторга, ссылка. Царизм не останавливался ни перед чем.
В феврале 1915 года были сосланы в Сибирь выступавшие
против войны депутаты-большевики. В те дни В. И. Ленин,
решительно осуждая беззаконие и произвол царских властей,
писал: «Расправа с «внутренними врагами» проведена быст­
ро, и на поверхности общественной жизни опять не видно
и не слышно ничего, кроме бешеного воя тьмы буржуазных
шовинистов...»12
В те же дни в связи с позорным судилищем над депута­
тами-большевиками Горький в одном из писем замечает:
«Помолчим до времени. И немота, порой, красноречива».
К этому времени Горький освобождается от некоторых за­
блуждений, касающихся характера и социальной сущности
войны, которые возникли у части русской интеллигенции
в первые недели военных действий и которые он поначалу
в чем-то разделял.
Горький стремится объединить и сплотить вокруг за­
думанного им издательства и журнала тех писателей, кото­
рые пытались поднять свой голос против «тьмы буржуазных
шовинистов» и честно разобраться в происходящих событиях*.
В условиях жестокой военной цензуры казалось почти
невозможным создать журнал, чуждый духу буржуазного
шовинизма и национализма.
И все же такой журнал стал выходить. Это была горьков­
ская «Летопись».
1 Грузинов И. Есенин разговаривает о литературе и искусстве.—
М„ 1926.- С. 9.
2 Лен ин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 26.— С. 168.

Прозрение гения

421

С каждым номером антивоенная направленность «Ле­
тописи» становится все более ясной не только для друзей,
но и для врагов. «Журнал имеет резко оппозиционное направ­
ление с социал-демократической окраской,— докладывает
«по начальству» царский цензор.— В отношении к пережи­
ваемой Россией... войне журнал «Летопись» следует отнести
к числу пораженческих изданий».
Эта оценка одного из защитников «отечества» говорит
о многом. «Летопись» действительно (несмотря на «обще­
демократическую» позицию, занимаемую порой в вопросах
войны и мира) была ярким лучом света в темном царстве
лжи и клеветы верноподданнической буржуазной прессы.
Вскоре после того как Горький услышал Есенина, он
напечатал в «Летописи» его стихотворение «Молебен» («За­
глушила засуха засевки...»). В дальнейшем, как мы уже гово­
рили, в одном из номеров Алексей Максимович хотел опуб­
ликовать поэму Есенина «Марфа Посадница». К сожалению,
царская цензура запретила ее печатать...
Все это ждало Есенина впереди...
А пока никому не известный в столице молодой рязанский
поэт шагал по оживленному и шумному Невскому проспекту.
И теперь уже считанные минуты отделяли Есенина от завет­
ной цели — встречи с Александром Блоком. В 1924 году он
рассказывал одному из поэтов-современников: «Блока я знал
уже давно, — но только по книгам. Был он для меня словно
икона, и еще проездом через Москву я решил: доберусь до
Петрограда и обязательно его увижу. Хоть и робок был тогда,
я дал себе зарок: идти к нему прямо домой. Приду и скажу:
вот я, Сергей Есенин, привез вам свои стихи. Вам только
одному и верю. Как скажете, так и будет.
Ну, сошел я на Николаевском вокзале с сундучком за
спиной, стою на площади и не знаю, куда идти дальше,—
город незнакомый. А тут еще такая толпа, извозчики, трам­
ваи — растерялся совсем. Вижу, широкая улица, и конца ей
нет: Невский. Ладно, побрел потихонечку. А народ шумит,
толкается, и все мой сундучок ругают. Остановил я прохо­
жего, спрашиваю: «Где здесь живет Александр Александро­
вич Блок?» — «Не знаю,— отвечает, — а кто он такой будет?»
Ну, я не стал ему объяснять, пошел дальше. Раза два еще
спросил — и все неудача. Прохожу мост с конями и вижу —
книжная лавка. Вот, думаю, здесь уж наверно знают. И что
же ты думаешь; действительно, раздобылся там верным адре­
сом. Блок у них часто книги отбирал, и ему их с мальчиком
на дом посылали.

422

Ю. Прокушев

Тронулся я в путь, а идти далеко... Но иду и иду. Блока по­
видать — первое дело. Все остальное потом...»1
Окраина Петрограда. Район Пряжки. Старинное здание
в конце Офицерской улицы — дом 57. Угловой вход. Старая,
довольно крутая лестница. Четвертый этаж. Просторная,
светлая комната — кабинет поэта. Всюду книги в шкафах, на
полках. Письменный стол. Над ним низкий зеленый абажур.
Тишина...
Многое видели, многое слышали стены этого кабинета.
Здесь Блок работал над поэмой «Соловьиный сад», создавая
драму «Роза и крест», первые главы «Возмездия». Отсюда
шагнули в мир, после Октября 1917 года, бессмертные «Две­
надцать» и мудрые «Скифы». Здесь читали стихи маститые
поэты и молодые, которых еще никто не знал и которые с «лег­
кой руки» Блока потом входили в литературу.
Так было и с Сергеем Есениным.
В тот день, 9 марта 1915 года, Блок отметил в записной
книжке: «Перемышль сдался.— Усталость.— Днем у меня
рязанский парень со стихами»12. Документы, свидетельства
современников позволяют довольно-точно воссоздать общую
атмосферу и важнейшие моменты первой встречи двух поэтов,
встречи, которой суждено было сыграть такую важную роль
во всей дальнейшей судьбе Есенина. И не случайно, как бы
предчувствуя это, Есенин настойчиво просит Блока принять
его. «Александр Александрович! — обращается он к Блоку.—
Я хотел бы поговорить с Вами. Дело для меня очень важное
(выделено мной.— Ю. П.). Вы меня не знаете, а может быть,
где и встречали по журналам мою фамилию. Хотел бы зайти
часа в 4. С почтением С. Есенин». На этом коротком есенин
ском письме Блок после встречи записывает: «Крестьянин
Рязанской губ., 19 лет. Стихи свежие, чистые, голосистые,
многословный язык. Приходил ко мне 9 марта 1915 г.»3.
Менее известна другая, очень важная записка. Она пре­
дельно коротка: «Я поэт,— приехал из деревни,— указывает
в ней Есенин,— прошу меня принять»4.
Почему Есенин вынужден был дважды обращаться к Бло­
ку? Возможно, он не застал Блока дома. Но вероятнее все­
го — другое. В те дни Блок чувствовал себя особенно одино­
ким и усталым. 28 февраля 1915 года он записывает в днев­
1 Рождественский Вс. Страницы жизни.—М.; Л., 1962.—
С. 277-278.
2 Блок А. Записные книжки: 1901 — 1920.— М., 1965.— С. 257.
3 Блок А. Собр. сои.: В 8 т. Т. 8,- М.; Л., 1963.- С. 617.
4 Блок А. Записные книжки: 1901 —1920.—С. 567.

Прозрение гения

423

нике: «Плохо в России». И далее о себе: «Гулянье, шлянье —
апатия».
1 марта: «Брожу, ленюсь, тоскую...»
2 марта: «Нашел равновесие в работе над стихами».
3 марта: «Корректура Григорьева и «Стихов о России».—
Бодро, хоть почти не спал».
5 марта: «Усталость. Стихи».
7 марта: «Тоска, хоть вешайся».
8 марта: «Усталость»1.
Так бывало и раньше. Вспомним стихи:
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века —
Все будет так. Исхода нет.
Умрешь — начнешь опять сначала,
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

То был двенадцатый год. А теперь — эта страшная, чуж­
дая народу война. «Плохо в России...» Нервы поэта обостре­
ны предельно. Настроение подавленное. В таком состоянии
трудно настроить себя на встречу с незнакомым человеком.
Вот почему, вероятнее всего, первая записка Есенина к Блоку
остается без ответа. Но проситель на редкость настойчив. За
первой он посылает вторую записку. Из нее Блоку становится
очевидным, что на этот раз его просит принять не просто один
из начинающих столичных стихотворцев, а поэт-крестьянин.
Ради встречи с Блоком он приехал из деревни. Именно это
обстоятельство заставляет Блока изменить свое первоначаль­
ное намерение и принять Есенина. Ведь это он, Блок, а не
кто-нибудь другой, еще в 1908 году писал в своих стихах:
Россия, нищая Россия,
Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые —
Как слезы первые любви!

Не принять поэта-крестьянина, Который пришел к нему,
Блоку, со своими думами об этой нищей, полевой Руси, он,
конечно, не мог. Россия, ее судьба давно стали смыслом его
жизни:
1 Блок А. Записные книжки: 1901 — 1920.— С. 257.

424

Ю. Прокушев
О, Русь моя! Жена моя! До боли
Нам ясен долгий путь!

И вечный бой! Покой нам только снится...

Эти строки, наполненные любовью к России, родились в
сердце Блока еще в те годы, когда «крестьянский сын» —
Сергей Есенин — только-только начинал «слагать» свои пер­
вые стихи.
Позднее, в тревожном 1914 году, Александр Блок, созна­
вая великую меру ответственности художника перед историей
и будущим, взволнованно писал:
Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы — дети страшных лет России —
Забыть не в силах ничего.

Осенью того же 1914 года Блок отмечает в «Записной
книжке»: «6 октября. Последний срок для представления
в «День» отчета о своих чувствах, по возможности, к Бельгии,
в стихах или в прозе. Я же чувствую только Россию одну»1.
Характерно в этом отношении свидетельство одного из
современников Блока, относящееся к марту 1915 года. «В за­
ле Армии и Флота был большой вечер поэтов... Седовласый
Сологуб, явясь публике в личине добродушия, читал стихи
о «невесте-России». И неожиданно, не в лад с другими, весь
сдержанный и точно смущенный, появился на эстраде в чер­
ном сюртуке Александр Блок. Его встретили и проводили
рукоплесканиями совершенно иного звука и оттенка, нежели
те, с которыми только что обоняли запах северянинской па­
чули. Волнуясь, он прочел стихи о России, о своей, блоков­
ской, России и о человеческой глупости, прочел обычным,
холодноватым и все-таки страстным, слегка дрожащим голо­
сом, приглушенным и чистым одновременно...»12
Чувство кровной сопричастности к России, ее судьбе ста­
новится главным, определяющим и для молодого рязанского
поэта.
>
Вот что прежде всего приводит Есенина в Петрограде к
Блоку, а не к «модному» Бальмонту или шумно-эстрадному
Игорю Северянину. Он приходит к поэту, который любил,
страдал, жил одним — Россией.
1 Блок А. Записные книжки: 1901 —1920.— С. 242.
2 Чернявский В. С. Первые шаги.— С. 138.

Прозрение гения

425

Поначалу при встрече с Блоком Есенин сильно волновал­
ся. «Когда я смотрел на Блока,— рассказывал он позднее,—
с меня капал пот, потому что в первый раз видел живого
поэта». Волнение вскоре прошло. Помог этому Блок, обладав­
ший редким даром чуткого и отзывчивого собеседника.
«Больше всего меня поразило то,— вспоминает один из
поэтов, который еще в 1909 году пришел к Блоку школьником,
с тетрадкой стихов,— как Блок заговорил со мной. Как с
давно знакомым, как со взрослым, и точно продолжая пре­
рванный разговор. Заговорил так, что мое волнение не то что
прошло — я просто о нем забыл».
Так же непосредственно, как с равным, судя по всему,
Александр Блок разговаривал с Сергеем Есениным.
Позднее, будучи известным поэтом, Есенин с благодар­
ностью вспоминал, как Блок во время первой встречи посвя­
щал его в «секреты» поэтического мастерства. «Иногда важ­
но,— говорил Есенин в 1924 году одному начинающему сти­
хотворцу,— чтобы молодому поэту более опытный поэт
показал, как нужно писать стихи. Вот меня, например, учил
писать лирические стихи Блок, когда я с ним познакомился
в Петербурге и читал ему свои ранние стихи.
— Лирическое стихотворение не должно быть чересчур
длинным, — говорил мне Блок.
Идеальная мера лирического стихотворения 20 строк.
Если стихотворение начинающего поэта будет очень длин­
ным, длиннее 20 строк, оно безусловно потеряет лирическую
напряженность, оно станет бледным и водянистым.
Учись быть кратким!..
Помни: идеальная мера лирического стихотворения
20 строк...»1
Да, «все на свете повторимо...». Прошло всего девять лет.
И вот Есенин, как старший, по-блоковски мудро уже напут­
ствовал начинающего поэта.
В годы юности Есенин считал Блока «первым поэтом».
Доверие и любовь к Блоку родились у него еще задолго до
того времени, когда он впервые пришел к Блоку на Офицер­
скую улицу: «...Я уже знал, что он хороший и добрый, когда
прочитал «Стихи о Прекрасной Даме».
Спустя несколько дней после встречи Есенин, как свиде­
тельствует В. С. Чернявский, «говоря о Блоке, с нежностью
вспоминал, как тот беседовал с ним об искусстве: «Не столь­
' Грузинов И. Есенин разговаривает о литературе и искусстве.—
М„ 1926.- С. 14.

426

Ю. Прокушев

ко говорил, сколько вот так объяснял руками... «Искусство —
это, понимаете...» А сказать так и не умел». Пр-видимому,—
замечает Чернявский,— Блок искал особенного для него
языка»1.
Есенин читал Блоку стихи, наполненные подлинно народ­
ным «чувством родины».
Край любимый! Сердцу снятся
Скирды солнца в водах лонных.
Я хотел бы затеряться
В зеленях твоих отозванных.

Рассвет рукой прохлады росной
Сшибает яблоки зари.
Сгребая сено на покосах,
Поют мне песни косари.
Сыплет черемуха снегом.
Зелень в цвету и росе.
В поле, склоняясь к побегам,
Ходят грачи в полосе.

Стихи эти были рождены любовью к чудесной, неповтори­
мой «стране березового ситца», где прошло босоногое детство
поэта, отшумела его юность.
Тебе одной плету венок,
Цветами сыплю стежку серую.
О Русь, покойный уголок,
Тебя люблю, тебе и верую.

Но Русь всегда жила беспокойно, тревожно: то грудью
вставая против иноземных врагов на поле Куликовом и под
Бородином, то озаряясь всполохами народных мятежей и
восстаний.
Вместе с образами, выхваченными непосредственно из
деревенской жизни, героями юношеских поэм Сергея Есени­
на, как уже отмечалось выше, становятся и Евпатий Коловрат со своими «сокольями-дружниками», и мужественный
сподвижник Степана Разина — «верный сын» Василий Ус,
и Марфа Посадница, призывающая «внуков Васькиных,
правнуков Микулы» защитить «вольный Новгород» от мо­
сковского царя. Образы эти по своим былинно-песенным, на­
родным истокам были, несомненно, созвучны романтически1 Чернявский В. С. Первые шаги.— С. 141.

Прозрение гения

427

легендарным героям блоковского цикла «На поле Кулико­
вом»...
Какие есенинские стихи мог услышать Блок? Всего ве­
роятнее, это были ранние стихи, которые позднее вошли в пер­
вую книгу поэта «Радуница».
За свою жизнь Блок видел многих поэтов — и начина­
ющих и именитых. Его трудно было удивить. И все же Есенин
удивил, а вернее, взволновал Блока как поэта. «Стихи све­
жие, чистые, голосистые...» Требовательный к себе и другим,
Блок не часто столь высоко и восторженно отзывался о сти­
хах, которые слышал впервые. Предельно лаконичная, вместе
с тем в высшей степени емкая и проницательная, оценка сти­
хов Есенина Блоком говорит о многом. «Поэт — эхо,— писал
в 1915 году одному из своих корреспондентов Максим Горь­
кий,— он должен откликаться на все звуки, на все зовы жиз­
ни... У Вас много ветра, осени, неба, но мало человека, мало
песен души его. А эти песни — самое интересное, именно
они-то и являются вечными темами истинной поэзии»1.
В стихах молодого рязанского поэта было много «пебен
души», души глубоко народной, пусть порой еще юношески
наивной, но всегда светлой и чистой. Отсюда их живой, мно­
гословный язык, их «голосистость». Ни тлен декадентской
поэзии, ни мутный поток верноподданнических виршей не
успел еще коснуться таланта юного рязанца.
«Первое впечатление совершенно пронзило слушателей —
новизной, трогательностью, настоящей плотью поэтического
чувства...— вспоминает В. Чернявский, вскоре после Блока
услышавший стихи Есенина.— И менее и более впечатлитель­
ные чувствовали, что здесь — в этих чужих и близких, но под­
линных и кровных песнях — радостная надежда, настоящий
русский поэт»12.
Спустя некоторое время один из рецензентов первой книги
Есенина «Радуница» писал: «Усталый, пресыщенный горо­
жанин, слушая их, приобщается к забытому аромату полей,
бодрому запаху черной разрыхленной земли, к неведомой ему
трудовой крестьянской жизни, и чем-то радостно-новым на­
чинает биться умудренное всякими исканиями и искусами
вялое сердце».
Все это будет сказано уже после Блока. Он первым открыл
талант Есенина, первым услышал «песни души» рязанского
поэта и «сразу признал» его. А главное — ввел в большую
литературу.
1 Горький М. бобр, еоч.— Т. 29.— С. 335.
2 Чернявский В. С. Первые шаги.— С. 140.

428

Ю. Прокушев

Во время первой встречи Блок сам, лично, отобрал для
печати шесть стихотворений Есенина. По существу, это был
небольшой цикл, первый в жизни рязанского поэта. Важным
был еще один шаг, который предпринимает Блок, озабочен­
ный дальнейшей судьбой Есенина. Понимая, как трудно на­
печататься в столичных журналах начинающему поэту, а
еще из крестьян, а также зная, что у Есенина в Петрограде
нет ни друзей, ни знакомых и ему, по существу, на первых
порах негде даже остановиться, Блок с отобранными стиха­
ми и своим кратким рекомендательным письмом направляет
Сергея Есенина к поэту С. М. Городецкому и литератору
М. П. Мурашеву. И того и другого Блок знал довольно хоро­
шо и был уверен, что они внимательно отнесутся к Есенину.
«Дорогой Михаил Павлович! — писал Блок Мурашеву.—
Направляю к вам талантливого крестьянского поэта-само­
родка. Вам, как крестьянскому писателю, он будет ближе,
и вы лучше, чем кто-либо, поймете его. Ваш А. Блок». Внизу
была приписка: «Я отобрал 6 стихотворений и направил с
ними к Сергею Митрофановичу (Городецкому.— Ю. П.). По­
смотрите и сделайте все, что возможно»1.
Как видим, и в этом письме Блок прежде всего отмечает
и подчеркивает одаренность и самобытность молодого рязан­
ского поэта. «Направляю талантливого... поэта-самородка».
М. П. Мурашов действительно постарался сделать для
Есенина «все, что возможно». «...В первый раз пришел ко мне
Сергей Александрович Есенин, в синей поддевке, в русских
сапогах, и подал записку А. А. Блока, — рассказывает в своих
воспоминаниях М. П. Мурашов. — Он казался таким юным,
что я сразу стал к нему обращаться на «ты». Я спросил, обе­
дал ли он и есть ли ему где ночевать? Он сказал, что еще не
обедал... Сели за стол. Я расспрашивал про деревню, про
учебу, а к концу обеда попросил его прочесть свои стихи.
Есенин вынул из сверточка в газетной бумаге небольшие
листочки и стал читать. Вначале читал робко и сбивался, но
потом разошелся.
Проговорили долго. Время близилось к полуночи. Есенин
заторопился. Я его удержал и оставил ночевать. Наутро я ему
дал несколько записок в разные редакции и, прощаясь, пред
ложил временно пожить у меня, пока он не подыщет ком­
нату»*
2.
' Блок А. Собр. соч.— Т. 8.— С. 441.
2 Мурашов М. П. Сергей Есенин//Воспоминания о Сергее Есе­
нине.— С. 150—151.

Прозрение гения

429

Известно, что первое время в Петрограде Есенину жилось
нелегко. Не было денег, не было своего жилья. Приходилось
ночевать где придется. Временами Есенин жил у Мурашева.
Здесь ему всегда были рады, относились дружески. С Мура­
шовым он мог посоветоваться по своим литературным делам,
зная, что всегда получит искреннюю поддержку и помощь.
Позднее Есенин всегда с добрым чувством вспоминал об этом.
«Первому из первых друзей моих, города Питера, Мише Му­
рашову. Любящий Сергей, 1920 г.»1 — такой автограф оста­
вил Есенин на одном из сборников своих стихов, подаренном
им М. П. Мурашову в Москве в 1920 году. «Первому из
первых друзей...» Не многим Есенин смог бы так на­
писать!
Письмо Блока привело Есенина впервые и к поэту Сергею
Городецкому. Они встретились И марта 1915 года. Есенин,
как вспоминает Городецкий, пришел к нему с запиской Блока.
«И я, и Блок увлекались тогда деревней... Стихи он принес
завязанными в деревенский платок. С первых же строк мне
было ясно, какая радость пришла в русскую поэзию. Начался
какой-то праздник песни...»1
2 В тот же день Городецкий писал
редактору «Ежемесячного журнала» В. С. Миролюбову:
«Дорогой Виктор Сергеевич. Приласкайте молодой талант —
Сергея Александровича Есенина. В кармане у него рубль,
а в душе богатство». На сборнике своих стихов «Четырна­
дцатый год», который он подарил Есенину, Городецкий на­
писал: «Весеннему братику Сергею Есенину с любовью и
верой лютой»3.
Как видим, и Мурашев и Городецкий самым вниматель­
ным образом отнеслись к просьбе Блока. Каждый из них сде­
лал много доброго для Есенина, особенно в первые месяцы
его пребывания в Петрограде.
9 марта 1915 года — день первой встречи с Блоком —
стал для Есенина едва ли не самым радостным и счастливым.
Талант его признал первый поэт России! Прощаясь, Блок по­
варил молодому рязанскому поэту книгу своих стихов. На ее
титульном листе он написал: «Сергею Александровичу
1 Цит. по автографу. Подробней о встречах и переписке Сергея Есеиина
с М. П. Мурашовым рассказывается в нашей книге «Сергей Есенин»
(М.: Правда, 1968), в главе «Десять автографов».
2 Городецкий С. М. О Сергее Есенине//Воспоминания о Сергее
Есенине. — С. 167.
3 Книга хранится в Рукописном отделе Государственной библиотеки
СССР имени В. И. Ленина. Цит. по автографу.

430

Ю. Прокушев

Есенину на добрую память. Александр Блок. 9 марта 1915 г.,
Петроград» *.
Имеется еще один очень важный, о многом говорящий
документ. В одной из своих записных книжек Александр Блок
отмечает: «22 апреля. Весь день брожу, вечером в цирке на
борьбе, днем у Философова в «Голосе жизни». Писал к Минин
и к Есенину». Письмо Блока к Есенину примечательно во
многих отношениях.

«Дорогой Сергей Александрович. Сейчас очень большая
во мне усталость и дела много. Потому думаю, что пока не
стоит нам с Вами видеться, ничего существенно нового друг
другу не скажем. Вам желаю от души остаться живым и
здоровым.
Трудно загадывать вперед, и мне даже думать о Вашем
трудно, такие мы с Вами разные; только все-таки я думаю, что
путь Вам, может быть, предстоит не короткий, и, чтобы с него
но сбиться, надо не торопиться, не нервничать. За каждый
шаг свой рано или поздно придется дать ответ, а шагать те­
перь трудно, в литературе, пожалуй, всего труднее.
Я все это не для прописи Вам хочу сказать, а от души;
сам знаю, как трудно ходить, чтобы ветер не унес и чтобы бо­
лото не затянуло.
Будьте здоровы, жму руку.
Александр Блок»12.
Самое главное и прекрасное в этом письме — искренняя
озабоченность и беспокойство Блока за дальнейшую судьбу
молодого поэта, его будущее. Пожалуй, как никто другой,
Блок ясно видел, какие опасности подстерегают Есенина на
многотрудном и тернистом литературном пути, и со всей при­
сущей ему прямотой и бескомпромиссностью предупреждал
об этом молодого поэта. Примечателен и тон письма: извест­
ный поэт ведет свой разговор с Сергеем Есениным предельно
доверительно и откровенно, без тени какого-либо превосход­
ства и резонерских поучений. Одно движет Блоком: чтобы
талантливый рязанский поэт, стихи которого он услышал
впервые месяц назад, «выдюжил» и утвердился в литера­
туре.
1 Книга хранится в Государственном Литературном музее. Архив
А. Блока. Цит. по автографу.
2 Блок А. бобр, сон.— Т. 8.— С. 444—445.

Прозрение гения

431

Простое совпадение, или произошло это не случайно: Блок
отправил свое письмо Есенину в тот же день, когда в очеред­
ном номере журнала «Голос жизни» появилась статья Зинаи­
ды Гиппиус «Земля и камень» под псевдонимом «Роман Арен­
ский»1. Автор посвятил ее стихам рязанского поэта, кото­
рый «действительно талантлив». Однако в отличие от Блока
Зинаида Гиппиус ведет свой разговор о стихах Есенина в
снисходительно-умиленных тонах, с чувством явного духов­
ного «превосходства» над «земляным поэтом». «Замечатель­
но,— довольно бестактно рассуждает она,— что при таком
отсутствии прямой, непосредственной связи с литературой,
при такой разностильности Есенин — настоящий современ­
ный поэт». Появление в столице поэта с Рязанщины для
Гиппиус всего лишь очередная литературная сенсация. Она
сравнивает его с молодым «камерным» поэтом, барски-покро­
вительственно замечая при этом, что «Есенин не знает «язы­
ков», а потому ему невдомек, что значит «манто», «ландолэ»,
«грезо-фарс» и т. д., а коллега не понимает ни «дежки», ни
«купыря» и скорее до экарлатной зари додумается, чем до
«маковой».
Как вспоминает один из современников Есенина, прочтя
статью 3. Гиппиус, поэт с возмущением заметил: «Она меня,
как вещь, общупывает». Позднее Есенин скажет о выступле­
ниях, подобных статейке 3. Гиппиус: «...стихи мои были при­
нимаемы и толкуемы с тем смаком, от которого я отпихиваюсь
сейчас руками и ногами».
«Город набросился на стихи Есенина, как обжора на­
брасывается на землянику в январе»,— писал цозднее Мак­
сим Горький.
Особняк графини Клейнмихель. Мраморная лестница.
Лепные украшения. Зеркальные витражи. Блестящий пар­
кет. Дорогая мебель. И сюда приглашался Есенин...
В салоне графини Клейнмихель, как и у Гиппиус, бы­
ли тогда и снисходительные хлопки, и «покровительст­
венные» улыбки, а под лорнетом высокомерное «любопыт­
ство и едва уловимые презрительные усмешки «высшего
света».
И все же, все же Есенин был им нужен. Им хотелось увя­
зать появление в столице «земляного поэта» со своими ре­
лигиозно-мистическими, неонародническими «теориями».
В ту пору «теории» эти были особенно в ходу и «господство­
1 Аренский
№ 17.— 22 апр.

Р. Земля и камень//Голос жизйи,— Пг., 1915.—

432

Ю. Проку шее

вали» в основательно поправевших за время войны либераль­
но-буржуазных литературных кругах.
По расчетам 3. Гиппиус, Д. Мережковского и их окруже
ния, крестьянский поэт из рязанской деревни, с его, как им
казалось, «религиозными», «земляными» стихами, мог бы
явиться наглядным подтверждением, а если получится, то и
одним из последователей их религиозно-мистических идей.
Умом, а главное, сердцем Есенин почувствовал, как да­
леки все эти декадентские салонные «теоретики» неонарод­
ничества от подлинной народной жизни.
Ориентиром для Есенина по-прежнему оставался Алек­
сандр Блок.
Есенин позднее вспоминал, что уже во время первой встре­
чи Блок крайне отрицательно отзывался о Гиппиус: «Мы го­
ворили очень много о стихах, но Блок мне тут же заметил...
«Не верь ты этой бабе... по-моему, она низкопробная дура».
Это были слова Блока. После слов Блока... я стал относиться
и к Мережковскому и к Гиппиус — подозрительней».
Не однажды еще пересекутся пути Блока и Есенина с Гип­
пиус и Мережковским, прежде чем в дни Октябрьской рево­
люции произойдет их окончательный разрыв — гражданский
и творческий.
Виктор Шкловский, посещавший салон Гиппиус, вспоми­
нал еще в 1924 году: «Есенина я увидел в первый раз в салоне
Зинаиды Гиппиус, здесь он был уже в опале.
— Что это у вас за странные гетры? — спросила Зинаида
Николаевна, осматривая ноги Есенина через лорнет.
— Это валенки,— ответил Есенин.
Конечно,— замечает далее Шкловский,— и Гиппиус зна­
ла, что валенки не гетры, и Есенин знал, для чего его спроси­
ли... Вопрос обозначал: не припомню, не верю я в ваши ва­
ленки, никакой вы не крестьянин».
Вот почему в первые месяцы своего пребывания в Петро­
граде в 1915 году, а затем и позднее, в 1916-м, Есенин с особой
силой тянется к Блоку. «Я очень люблю Блока»,— не раз
признавался Есенин друзьям. Навсегда сохранил Сергей Есе­
нин добрую память и чувство огромной благодарности к
Александру Блоку.
Пример Блока воочию убеждал Есенина, что только пре­
дельная искренность и правда чувств рождают в сердце
поэта стихи, без которых люди не могут жить, как без воздуха
и света.
И конечно, не случайно в наши дни чем больше и больше
мы вчитываемся в стихи Есенина о России, чем больше и боль­

Прозрение гения

433

ше поэзия Есенина занимает места в наших сердцах, тем бли­
же и ближе нам становится не только Есенин, но и Блок. Да,
да, мы не оговорились, именно Блок, его поэзия, его судьба.
Возникает своеобразная эмоциональная цепная реакция:
чувство родины, которым наполнены до краев стихи Есенина,
захватывая в песенный плен наши сердца, заставляет нас
сегодня в первую очередь вспомнить Блока, а не тех поэтов,
кого долгое время считали наставниками и учителями Есени­
на и кто, если верить иным мемуаристам и критикам, оказал
самое главное и сильное влияние па творчество Есенина.
И пусть временами Есенину казалось, что он «отходит» от
Блока, пусть временами он спорил с Блоком, доходя в этом
споре порой до «отрицания» Блока,— все это не могло по­
влиять на главную, объективную линию их удивительного
внутреннего единства, на ту нерасторжимую поэтическую
связь времен, которая навсегда соединила их в истории рус­
ской поэзии, в истории России.

Признание

Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте родину мою».
Сергей Есенин

Через день после встречи
с Городецким, 12 марта 1915 года, Есенин впервые побывал
в редакции «Ежемесячного журнала». Он знакомится с редак­
тором журнала Виктором Сергеевичем Миролюбовым, пере­
дает ему письмо Городецкого, в котором последний просит
«приласкать молодой талант», читает свои стихи.
Характерно, что первой рукописью, которую Есенин остав­
ляет для публикации в «Ежемесячном журнале», была ру­
копись его «небольшой поэмы» «Галки». В ней, по свиде­
тельству современников, поэт «ярко отобразил поражение
наших войск, бегущих из Пруссии, и плач жен по убитым»1.
Именно эта антивоенная направленность «Галок» помешала
Есенину опубликовать поэму в Москве, о чем говорилось
выше. Не смог напечатать «Галки» и «Ежемесячный жур­
нал». Между тем их публикация имела для Есенина, не­
сомненно, принципиальное значение. Не случайно, будучи
в 1916 году в Вологде, он вновь пытается напечатать «Галок».
И опять — безрезультатно. Неопубликованная рукопись
«Галок» в архиве поэта не сохранилась1
2. Тем не менее уже
сам по себе факт, что такая поэма была написана Есениным,
а также настойчивое стремление молодого поэта, несмотря
на запрет московской цензуры, напечатать «Галки», говорят
о многом. И прежде всего об определенной гражданской
1 Д е е в-Х о м я к о в с к и й Г. Д. Из статьи «Правда о Есенине»//
Воспоминания о Сергее Есенине.— С. 105.
2 Будем надеяться, что рукопись «Галок» со временем обнаружится
в одном из московских или ленинградских архивов. И тогда об этой поэме
Есенина станет известно не только из воспоминаний современников и книги
регистрации рукописей «Ежемесячного журнала» — мы сможем прочитать
эту поэму.

Прозрение гения

435

позиции Есенина, очевидных антивоенных настроениях,
с которыми молодой поэт появляется в столице.
Что же касается дальнейших отношений Есенина с «Еже­
месячным журналом», то через некоторое время он вновь по­
сетил его редакцию. 27 апреля 1915 года поэт передал в жур­
нал рукопись стихотворения «Девичник»1. Уже в июльской
книжке журнала за 1915 год оно было опубликовано вместе
с двумя другими, ныне широкоизвестными стихотворениями
Есенина — «Сыплет черемуха снегом...» и «Троица» («Трои­
цыно утро, утренний канон...»). В августовской книжке
журнала печатаются стихотворения поэта «Выткался на озе­
ре алый свет зари...» и «Пастух» («Я —пастух, мои па­
латы...»). Несколько ранее редактор журнала В. С. Миролюбов сообщил Есенину о публикации этих стихотворений,
просил его прислать новые стихи. «Дорогой Сергей Алек­
сандрович! Прислали бы Вы нам стихов. То, что можно было
пустить, пустили... В августе идут «Выткался на озере...»
и «Пастух»1
2,— писал Миролюбив. Судя по этому письму,
первые выступления молодого поэта на страницах «Ежеме­
сячного журнала» вызвали положительный отклик. В ответ
на просьбу Миролюбива Есенин посылает в редакцию ру­
копись стихотворения «Белая свитка и алый кушак...» и
«Танюша» («Хороша была Танюша, краше не было в
селе...»3. Вскоре после этого он получает письмо из редак­
ции «Ежемесячного журнала», отправленное ему в Констан­
тиново 16 сентября 1915 года. «Виктор Сергеевич извещает
Вас, что стихотворения Ваши «Танюша» и «Белая свитка...»
можно будет напечатать. Вашим сообщением о сказках и пес­
нях старинных,— говорилось в письме далее,— Виктор Сер­
геевич заинтересовался и просит прислать их ему»4. В нояб­
ре 1915 года стихотворение «Танюша» было напечатано
в «Ежемесячном журнале». Стихотворение «Белая свитка
и алый кушак...» появилось в одном из номеров журнала
за Шестнадцатый год. Кроме него в 1916 году в «Ежемесяч­
ном журнале» были напечатаны такие широко известные
теперь стихотворения Есенина, как «В том краю, где желтая
крапива...», «За горами, за желтыми долами...», «Запели
тесаные дроги...», «Опять раскинулся узорно...», «День ушел,
1 Книга регистрации
ф. 185, on. 1, ед. хр. 1345.
2 ЦГАЛИ, ф. 190, on.
3 Книга регистрации
ф. 185, он. 1, ед. хр. 1345.
4 ЦГАЛИ, ф. 190, он.

рукописей «Ежемесячного журнала», ИРЛИ,

1, ед. хр. ИЗ.
рукописей «Ежемесячного журнала», ИРЛИ,
1, ед. хр. 108.

436

Ю. Прокушев

убавилась черта...», «Исус-младенец». Два стихотворения
поэта: «Нощь и поле, и крик петухов...» и «Не от холода
рябинушка дрожит...» появляются в «Ежемесячном журнале»
в 1917 году.
Следует подчеркнуть, что многие ранние стихи поэт не
включает в дальнейшем в свои книги, считая их, очевидно,
художественно несовершенными. Особую требовательность
проявил Есенин при подготовке к печати своего Собрания
сочинений. Тогда, в 1925 году, он исключил из состава пер­
вого тома более трети стихотворений, написанных им в
1910—1916 годах.
Тем более примечательно, что почти все стихотворения,
опубликованные в «Ежемесячном журнале», Есенин вклю­
чает в свои первые книги: «Радуница» и «Голубень». Позд­
нее он неоднократно перепечатывает их в других изданиях.
Наконец, почти все они вошли в первый том его Собрания
сочинений.
Вслед за «Ежемесячным журналом» к стихам Есенина
проявляют интерес и другие столичные журналы. «Стихи
у меня в Питере пошли успешно,— писал Есенин 24 апреля
1915 года.— Из 60 принято 51. Взяли «Северные записки»,
«Русская мысль», «Ежемесячный журнал» и др.».
Несомненно, этому успеху способствовали и авторитетное
напутствие Блока, и дружеская поддержка, особенно по­
началу, Городецкого и Мурашова. Однако главным «винов­
ником» этого успеха был сам поэт, его могучий народный
талант. «Когда он пришел к Блоку, потом ко мне...— вспо­
минал Городецкий,— он и нас также ушиб, также огорошил
своим талантом и своим необычайным богатством, которое
он лес в своем голосе».
Среди «других» журналов, «взявших» стихи Есенина, был
«Новый журнал для всех». Уже в апреле этот журнал печа­
тает стихотворение Есенина «Кручина» («Зашумели над
затоном тростники...») с авторским посвящением поэту Сер­
гею Городецкому1. В майской книжке этого же журнала
был помещен отрывок из есенинской «Руси». Полностью
«Русь» публикуют «Северные записки». Издатель этого жур­
нала С. И. Чацкина писала 18 июля 1915 года Есенину:
«Дорогой Сергей Александрович, очень мы обрадовались
Вашему письму и тому, что Вы нам рассказ пишете. Ваша
1 Несколько ранее Есенин напечатал это стихотворение в московском
журнале «Млечный Путь» № 2 за 1915 год. Включил его в «Радуницу»,
а позднее — в другие издания, в том числе в Собрание сочинений.

Прозрение гения

437

«Русь» печатается в июльской книжке и на днях появится.
Тогда пошлем Вам и книжку, и денег... Надеюсь, что при­
везете нам песен и сказок. Я часто вспоминаю Ваши песни».
«Русь» была встречена в литературных кругах с особым
интересом. Очень скоро эта «маленькая поэма» Есенина
стала широко известна. Газета «Биржевые ведомости» 12 ок­
тября 1915 года, сообщая о программе «вечера народной
поэзии», проводимого литературно-художественной группой
«Краса» 25 октября в зале Тенишевского училища, указы­
вала, что на этом вечере «Впервые выступит молодой поэт,
крестьянин Рязанской губернии Сергей Есенин, так удачно
дебютировавший нынешней весной во многих журналах.
С. Есенин прочтет известную поэму свою «Русь» (выделено
мной. — Ю. //.) из цикла стихов «Маковые побаски»1.
В «Северных записках» Есенин выступил впервые и
как прозаик. Еще в сентябре 1915 года издатель журнала
Чацкина, узнав, что Есенин работает над повестью, просит
ему передать (поэт в это время находился в Константинове),
чтобы он «прислал им в «Сев. зап.» всю прозу, сколько...
есть, и поскорей»12. В феврале — мае 1916 года повесть Есе­
нина «Яр» была уже напечатана в «Северных записках».
В 1916 году в этом журнале Есенин опубликовал стихотво­
рения «Корова» («Дряхлая, выпали зубы...»), «За тем­
ной рядью перелесиц...» и «Устал я жить в родном
краю...»3.
Среди других журналов, взявших стихи Есенина, был
и еще один — «Голос жизни», который, так же как и «Но­
вый журнал для всех», напечатал их уже в апреле 1915
года. В очередном номере этого двухнедельного журнала,
который вышел 22 апреля, стихи Есенина заняли целую
полосу. Здесь были: «Темна ноченька, не спится...», «Под
венком лесной ромашки...», «В хате» («Пахнет рыхлыми
дроченами...») и «По дороге идут богомолки...»4. Стихи со­
провождались рисунками.
Еще до публикации в «Голосе жизни», в конце марта,
Есенин встречается с редактором журнала «Русская мысль»
П. Струве, который, по словам поэта, принял его стих в свой
толстый и важный журнал. Несколько позднее стихотво­
рения «Инок» («Пойду в скуфье смиренным иноком...»),
1
2
3
4

Биржевые ведомости. Веч. вып,— Иг., 1915.— № 15162,— 21 окт.
ЦГАЛИ, ф. 190, on. 1, ед. хр. 110.
Северные записки, — Пг., 1916.— № 9,— Сент.
Голос жизни,— Пг., 1915.— № 17.— 22 аир.

438

Ю. Прокушев

«Калики», «Вечер» («На лазоревые ткани...») появляются
на страницах «Русской мысли»1. Одновременно в журнале
«Огонек» Есенин печатает стихотворение «Рекруты» («По
селу тропинкой кривенькой...»)1
2. Вместе с «Каликами»,
«Иноком» и «Вечером» оно затем было включено поэтом в его
первую книгу «Радуница». Уже в начале мая 1915 года
появляется сообщение о подготовке ее к печати3. 4 июля
1915 года Городецкий просит Есенина, находящегося в это
время в Константинове: «Пришли мне книжку свою теперь
же, хоть как она есть». В этом же письме к Есенину он рас­
сказывает: «Был здесь Бальмонт. Показывал ему твои
портреты и стихи, где нищий дает богу хлеб,— понравились
чрезвычайно...»4 Вскоре в другом письме он вновь с ра­
достью сообщает молодому поэту: «Был я в Москве. Молва
о тебе идет всюду, все тебе рады...»5
Не позднее сентября 1915 года владелец крупного книго­
издательства «Прометей» Н. Н. Михайлов направляет Есе­
нину письмо-предложение: «Не будете ли Вы любезны дать
нам оттиски Ваших произведений или в крайнем случае
указать, где они печатались. Хотелось бы для дальнейших
сборников иметь Ваши вещи, а может быть, нужно было бы
издать отдельной (целой) книгой».
Как все изменилось в судьбе Есенина за поразительно
короткий отрезок времени! Давно ли Блоку читал стихи де­
ревенский паренек, которого никто не знал в столице. Теперь,
через несколько месяцев, известный издатель предлагает
ему свои услуги, в печати было объявлено о выходе его первой
книги, редакторы столичных журналов охотно печатают его
новые стихи. С каждой публикацией усиливается интерес к
творчеству молодого рязанского поэта.
В августе 1915 года стихи Есенина печатает на своих
страницах газета «Биржевые ведомости»6. В дальнейшем,
вслед за «Миколой», в 1915 году она публикует еще шесть
есенинских стихотворений, среди них такие известные, как
1 Русская мысль.— М.; Пг., 1915.— Кн. VII.
2 Огонек.— Пг., 1915.— № 30.
3 На обложке сборника С. Городецкого «А. С. Пушкину» (вышел
в свет не позднее 12 мая 1915 г.) было объявлено, что в книгоиздательстве
«Краса» печатаются: «Краса. Сборник 1-й... Сергей Есенин, Усильник...»
Готовятся: «Рязанские побаски, канавушки и страдания», Сергей Есенин
«Радуница».
f ЦГАЛИ, ф. 190, on. 1, ед. хр. 107.
5 Там же.
6 Биржевые ведомости. Утр. вып.— Пг., 1915.—№ 15047.— 25 авг.

Прозрение гения

439

«Черпая, потом пропахшая выть!..», «Гой ты, Русь, моя
родная...», «Край любимый! Сердцу снятся...»1.
В канун нового, 1916' года газета «Биржевые ведомости»
назвала читателям имена литераторов, чьи выступления
предполагались на ее страницах в будущем году. Рядом с
Александром Блоком среди известных писательских имен
стояло имя Сергея Есенина.
В самом начале 1916 года вышла первая книга Есенина —
«Радуница». Надо ли говорить, сколь счастлив был в те дни
двадцатилетний поэт! «Получив авторские экземпляры,—
рассказывает один из современников Есенина,— Сергей при­
бежал ко мне радостный, уселся в кресло и принялся пере­
листывать, точно пестуя первое свое детище. Потом, как бы
разглядев недостатки своего первенца, проговорил:
— Некоторые стихотворения не следовало бы помещать.
Я взял книгу, разрезал упругие листы плотной бумаги
и перечитывал давно знакомые строчки стихов:
Пахнет рыхлыми дроченами:
У порога в дежке квас.
Над печурками точеными
Тараканы лезут в паз.
А в окне на сени скатые,
От пугливой шумоты,
Из углов щенки кудлатые
Заползают в хомуты.

Ставя книгу на полку, Есенин со вздохом произнес:
— Надо приниматься за поэмы.
На книге, оставленной на моем письменном столе, Есенин
написал:
«Другу славных дел о Руси «Страде великой»
Михаилу Павловичу Мурашову па добрую память.
Сергей Есенин. 4 февраля 1916 г. Петрог<рад>1
2.
В дальнейшем, подготавливая к печати второе издание
«Радуницы», поэт исключает из состава сборника почти
половину стихотворений (шестнадцать!), которые были в
свое время помещены и опубликованы им в первом издании.
Это очень характерно для Есенина. При этом заметим, что
подобное предельно изыскательское авторское отношение к
публикации своих произведений Есенин сохранил на всю
1 Биржевые ведомости.— 1915.— № 15141.— 11
14 нояб.; № 15289.- 25 дек.
2 Мураш ев М. П. Сергей Есенин.— С. 153.

окт.;

№ 15209.—

440

Kt. Ирокуисев

жизнь. Когда в двадцать пятом году поэт готовил к изданию
свое Собрание сочинений, то из пятнадцати тысяч строк,
написанных им, отбирает «самое лучшее» — десять тысяч
строк и лишь их включает в Собрание. Таким образом,
фактически почти одна треть стихов Есенина осталась за
бортом его прижизненного Собрания. Вот пример высочайшей
ответственности художника, достойный подражания!
Но вернемся к первой книге поэта. Внешне она выглядит
подчеркнуто скромно и просто. Переплет из обыкновенного
серого картона. Типографским шрифтом тиснуто, довольно
крупно, красной краской — РАДУНИЦА — это название
сборника. В художественном оформлении обложки, титуль­
ного листа — ничего поэтического. Лишь необычное звон­
кое название задерживает внимание. Радуница... Радуга...
Радужный... Радость. Подобная «цепная реакция» невольно
возникает в сознании. И как-то само собой, без нажима, сло­
во «радуница» навсегда «западет» в память. Есенин и в даль­
нейшем каждому новому сборнику стихов, каждой вновь
задуманной книге находил броские, эмоционально вырази­
тельные, точные по мысли, неповторимо образные названия:
«Голубень», «Зарянка», «Преображенье», «Руссеянь»,
«Трерядпица», «Ржаные кони», «Страна Советская», «Бере­
зовый ситец», «Персидские мотивы» и др.
Что же касается «Радуницы», то ее истинная красота
и художественность были заключены в стихах молодого поэ­
та — «свежих, чистых, голосистых». Вспомним ныне широко­
известные крылатые есенинские строфы, живописные, слов­
но акварелью нарисованные образы:
Выткался па озере алый свет зари,
На бору со звонами плачут глухари.
Плачет где-то иволга, схоронись в дупло.
Только мне не плачется — на душе светло.

Или:
Гой ты, Русь, моя родная,
Хаты — в ризах образа...
Не видать конца и края —
Только синь сосет глаза.

Черная, потом пропахшая выть!
Как мне тебя не ласкать, не любить?
Оловом светится нужная голь...
Грустная песня, ты — русская боль.

Прозрение гения

441

Все это из «Радуницы». Перелистаем ее пожелтевшие
от времени страницы.
Знакомые, родные стихи: «Край любимый! Сердцу снят­
ся...», «Матушка в Купальницу по лесу ходила...», «Заиграй,
сыграй, тальяночка, малииовы меха...», «Ты поила коня из
горстей в поводу...», «Дымом половодье...», «В хате», «Дед»,
«Пастух», «Рекруты», «Сторона ль моя, сторонка...», «Сып­
лет черемуха снегом...»
«Поэзия разлита всюду. Умей только ощущать ее. А сколь­
ко поэзии в самом крестьянском труде! Можно залюбо­
ваться па старого деда, когда он чистит вытоптанный ток;
и — «как в жамковой слюде, и играет зайчик солнца в рыже­
ватой бороде». Можно позавидовать пастуху, чьи хоромы —
«в мягкой зелени поля».
Когда нам говорили о поэзии крестьянского труда писа­
тели-народники, например Н. Н. Златовратский, и даже
когда сам Кольцов воспевал нам урожай или покос, мы не
могли не подозревать известной идеализации. Но в Есенине
говорит непосредственное чувство крестьянина, природа и
деревня обогатили его язык дивными красками... Для Есе­
нина нет ничего дороже родины» — так высоко и проница­
тельно отозвался в те дни о «Радунице» тонкий ценитель
и знаток русской поэзии профессор П. Н. Никулин.
Когда «появилась моя первая книга Радуница»,— за­
мечает Есенин в автобиографии,— о ней много писали.
Все в один голос говорили, что я талант». «Радуница» пере­
издавалась в восемнадцатом и двадцать первом годах. Три
издания одного сборника стихов. Далеко не всегда так удач­
но складывается судьба первой поэтической книги.
В издание «Радуницы» 1916 года вошли далеко не все
стихи и поэмы, которые были к тому времени созданы Есени­
ным. Здесь следует прежде всего назвать «маленькие поэ­
мы» — «Марфа Посадница» и «Русь», которые поэт в даль­
нейшем включил во второе и третье издания «Радуницы».
Если в «Марфе Посаднице» молодой поэт пытается вы­
разить свободолюбивые чувства, обращаясь к героическому
прошлому, то в стихотворении «Русь» он рассказывает о
тяжелых испытаниях, которые переживала Россия в настоя­
щем.
«...В начале 1915 г., еще перед отъездом в Петроград,—
вспоминает поэт-суриковец С. Фомин,— Есенин является к
товарищам, где был и я, с большим новым стихотворением
под названием «Русь».
В тесной накуренной комнате все притихли.

442

Ю. Лрокушев

Зазвенел голос белокурого Сережи...
Читал Сережа с душой и с детски чистым и непосред­
ственным проникновением в те события, какие надвигались
на любимую им мужичью, в берестяных лапотках, Русь...
Этим стихотворением он и приобретает себе известность и
имя»
Война была для крестьянской Руси непоправимым бед­
ствием. Народу не нужна война, ибо и без нее много горя,—
вот главная мысль есенинской «Руси».
Суров, печален, правдив рассказ поэта о родине в годину
военных невзгод. Атмосфера тревожного предчувствия на­
двигающейся беды уже ощутима в начале стихотворения:
Потонула деревня в ухабинах,
Заслонили избенки леса.
Только видно на кочках и впадинах,
Как синеют кругом небеса.

И поэту дорога и близка эта Русь. Ему хочется верить,
что беда, может быть, обойдет отчий край стороной. А черные
тучи уже застилают горизонт... Война!
Понакаркали черные вороны:
Грозным бедам широкий простор.
Крутит вихорь леса во все стороны,
Машет саваном пена с озер.

Грянул гром, чашка неба расколота,
Тучи рваные кутают лес.
На подвесках из легкого золота
Закачались лампадки небес.
Повестили под окнами сотские
Ополченцам идти на войну.
Загыгыкали бабы слободские,
Плач прорезал кругом тишину.

Такие строки могут родиться только в сердце художника,
для которого война — непоправимое человеческое горе. Вот
откуда лирический накал этих строк.
Одна за другой развертываются в «Руси» грустные кар­
тины деревенской жизни во время войны. Опустели села.
Осиротели избы. Изредка нежданно-негаданно приходили
в деревню солдатские весточки:
1 Фомин
С. 130-131.

С. Из воспоминаний//Памяти Есенина.— М.,

1926.—

Прозрение гения

443

Они верили в эти каракули,
Выводимые с тяжким трудом,
И от счастья и радости плакали,
Как в засуху над первым дождем.

Всей душой, всем сердцем поэт с народом — и в короткие
радостные мгновения, и в долгие годы горя и печали.
Я люблю эти хижины хилые
С поджиданьем седых матерей.

Ой ты, Русь,— моя родина кроткая,
Лишь к тебе я любовь берегу.

Поджиданье седых матерей... О многом заставляет нас
и сегодня задуматься, многое заново пережить рассказ
поэта о прошлых военных бедах на Русской земле.
Стихотворение «Русь» — знаменательная веха во всем
дооктябрьском творчестве Есенина, своего рода программное
произведение. Трудно назвать иное стихотворение Есенина
до 1917 года, где бы с такой определенной социальной направ­
ленностью, так художественно полнокровно раскрывалось
поэтом чувство любви к родине. «Русь» стала как бы свое­
образным художественным кредо молодого поэта. В ней за­
звучали, слились в единую поэтическую симфонию о родине
и задушевные мелодии таких чудесных есенинских этюдов
о родной природе, как «С добрым утром!», «Край любимый!
Сердцу снятся...», «Еду. Тихо. Слышны звоны...», и звонкие,
задорные ритмы таких стихотворений, как «Гой ты, Русь, моя
родная...», «По селу тропинкой кривенькой...», и наполнен­
ные грустью — «Топи да болота...», «Тяжело и прискорбно
мне видеть...». И едва ли не всего слышнее в этой симфонии
тревожные, невеселые думы о тяжелой крестьянской доле,
полной вздохов и слез, характерные для таких стихотворений,
как «Черная, потом пропахшая выть!..», «Заглушила засуха
засевки...», «Узоры», «Грустно... Душевные муки...», «Мо­
литва матери». Ни в одном из других произведений той поры
Есенин не был столь близок к реалистическому показу дейст­
вительности. Образ родины в «Руси» не застит ни религиоз­
ная символика, ни церковная лексика. Нет здесь и тени
ученического подражания, копирования литературных при­
емов других авторов, что нетрудно обнаружить в ряде ранних
стихотворений и у Есенина («Моя жизнь», «Тяжело и при­
скорбно мне видеть...»).
В «Руси» отчетливо слышен свой поэтический голос, своя
песнь о родине. И вместе с тем песнь эта как бы продолжает

444

Ю. Прокушев

проникновенную кольцовскую песнь о Русской земле; по
настроению «Русь» чем-то перекликается с блоковскими
скорбными раздумьями о родине.
И едва ли не более всего она заставляет нас вспомнить
строки знаменитой некрасовской песни «Русь»:
Ты и убогая,
Ты и обильная,
Ты и забитая,
Ты и всесильная,
Матушка-Русь!

И хотя в «Руси» Есенина слышится больше скорб­
ный голос «музы печали», чем «музы мести», народного
гнева, нельзя не видеть, не почувствовать главного: в осно­
ве своей это произведение близко по духу поэзии Некра­
сова.
Стихотворение «Русь», как и ряд других, давало Есенину
полное право сказать позднее о том, что отделяло его твор­
чество от буржуазно-декадентской литературы в годы миро­
вой войны: «Резкое различие со многими петербургскими
поэтами в ту эпоху сказалось в том, что они поддались воин­
ствующему патриотизму, а я, при всей своей любви к рязан­
ским полям и к своим соотечественникам, всегда резко от­
носился к империалистической войне и к воинствующему
патриотизму... У меня даже были неприятности из-за того,
что я не пишу патриотических стихов на тему «гром победы,
раздавайся», но поэт может писать только о том, с чем он
органически связан»1.
Есенин был кровно связан с жизнью народа, и прежде
всего с жизнью русского крестьянства. Красота родных рус­
ских раздолий, язык сограждан, молодецкая удаль и груст­
ная боль русской песни, в которой звенит народная душа,—
все это было для поэта органически родным и близким. Все,
что несло горе и страдание его народу, было чуждо поэту.
Есенинская лирика уходит своими корнями в ту реальную
действительность, которая окружала поэта.
И было бы неверно, по старой традиции, видеть в ранней
поэзии Есенина только идеализацию и поэтизацию патриар­
хальной деревенской старины, хотя, бесспорно, налет ее име­
ется в его юношеских стихах.
Разве можно, как это было еще в недалеком прошлом,
утверждать, что ранняя поэзия Есенина лишена драматизма
’ Розанов И. Есенин о себе и других.— М., 1926.— С. 22.

Прозрение гения

445

и напряженности, полна гармонии пастушеского восприя­
тия жизни, звуков свирели и коровьих вздохов?
Стихотворение «Русь» (а к нему мы вправе присоединить
«Марфу Посадницу», «Ус», «Песнь о Евпатии Коловрате»,
«Заглушила засуха засевки...», «Кузнец», «Выть», «Бель­
гия», «Узоры», «Греция», «Польша» и другие произведения
Есенина) показывает всю несостоятельность и необъектив­
ность подобных легенд и суждений.
Молодому поэту понятны и близки тревоги и заботы
крестьянской Руси. Гражданственность, демократизм юного
поэта помогли ему увидеть чуждый народу характер импе­
риалистической войны и преодолеть в дальнейшем декадент­
ское наступление на его поэзию в Петрограде.
Как бы отвечая всем тем, кто хотел увести его поэзию
от главного — служения родине, еще в 1914 году юный поэт
писал:
Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте родину мою».

Есенин остался верен этой юношеской клятве до послед­
них дней своей жизни.
Следует со всей определенностью подчеркнуть, что моло­
дому поэту — Сергею Есенину (он сам писал об этом) были
творчески близки реалистические традиции классики и чужд
дух «идеализации народничества» в изображении жизни
крестьян.

На стороне Октября

В годы революции был всецело
на стороне Октября, но принимал
все по-своему, с крестьянским
уклоном.
Сергей Есенин

Время Есенина — время кру­
тых поворотов в истории России. От Руси полевой, патриар­
хальной, уходящей в прошлое, от России, ввергнутой цариз­
мом в пучину мировой войны,— к России, преображенной
революцией, России Советской — таков путь, пройденный
поэтом вместе со своей родиной, своим народом.
Грандиозен и прекрасен этот путь — путь Великого похо­
да трудовой России в будущее. Вместе с тем он был суров,
драматичен. И далеко не каждый из писателей того времени
смог устоять на палубе корабля — России, когда разрази­
лась революционная буря. Вспомним Алексея Толстого
и его роман-эпопею об утраченной и вновь обретенной роди­
не. Вспомним трагедию Бунина...
Исторические события, стремительно развертывавшиеся
в стране после февраля 1917 года, находят самый непосред­
ственный и Живой отклик у поэта:
О Русь, взмахни крылами,
Поставь иную крепь!
С иными именами
Встает иная степь.

Народные силы, разбившие царский трон и продолжав­
шие после Февраля кипеть и бурлить: волнения солдат на
фронте, рабочих в городах и особенно крестьян в деревне,
так и не получивших долгожданной земли,— все это напол­
няет поэзию Есенина новым социальным содержанием.
Определяя свою гражданскую позицию, свое отношение
к происходящим революционным событиям, поэт говорит:
Довольно гнить и поять,
И славить взлетом гнусь —

Прозрение гения

447

Уж смыла, стерла деготь
Воспрянувшая Русь.

Счастливый час, час преображенья — вот чем для поэта
Руси крестьянской, как и для многомиллионной русской
деревни, стал последний час дворянско-помещичьего господ­
ства, смертный час русского царизма. Свершилось то, о чем
мечтал русский мужик: наследники Разина и Пугачева
разбили цепи самодержавного рабства. Поэту дорога, близка
именно эта обновленная, грозная, буйственная мужицкая
Русь.
Тучи — как озера,
Месяц — рыжий гусь.
Пляшет перед взором
Буйственная Русь.
Дрогнул лес зеленый,
Закипел родник.
Здравствуй, обновленный
Отчарь мой, мужик!

В произведениях, созданных Есениным вскоре после
февральских событий, уже отчетливо слышны раскаты
мятежного мужицкого набата:
Слышен волховский звон
И Буслаев разгул,
Закружились под гул
Волга, Каспий и Доп.

Такой теперь предстает перед взором поэта Русская земля,
вчера еще печальный «покойный уголок», «родина крот­
кая», «сторона ковыльной пущи». Весь мир для него окрашен
в светлые, радужные тона. Русский пахарь, русский кре­
стьянин, еще совсем недавно такой земной и мирный, пре­
вращается в отважного, гордого духом богатыря — великана
Отчаря, который держит на своих плечах «нецелованный
мир». Есенинский мужик — Отчарь наделен «силой Аники»,
его «могучие плечи — что гранит-гора», он «несказанен и
мудр», в речах его «синь и песня». Есть в этом образе что-то
от легендарных богатырских фигур русского былинного
эпоса. Отчарь заставляет вспомнить прежде всего былинный
образ богатыря-пахаря Микулы Селяниновича, которому
была подвластна великая «тяга земли», который играючи
распахивал «чистое поле» своей чудо-сохой.
«Отчарь» — один из первых поэтических откликов Есе­
нина на события Февральской революции 1917 года. Это

448

Ю. Прокушев

стихотворение было написано Есениным летом 1917 года во
время пребывания в родном селе. В сентябре «Отчарь» пе­
чатает одна из петроградских газет1.
В этом стихотворении, так же как в написанных несколь­
ко ранее, в Петрограде, «Певущем зове» и «Октоихе»1
2, тема
революционного обновления страны раскрывается в образах,
носящих чаще всего космический, планетарный характер.
Отсюда пророческий пафос этих стихотворений, их ораторски-полемическая ритмическая структура.
Радуйтесь!
Земля предстала
Новой купели!
Догорели
Синие метели,
И земля потеряла
Жало.
В мужичьих яслях
Родилось пламя
К миру всего мира!

Так начинает Есенин свой «Певущий зов». В «Октоихе»
этот стык «земного» с космическим получает свое дальнейшее
развитие:
Плечьми трясем мы небо,
Руками зыбим мрак
И в тощий колос хлеба
Вдыхаем звездный злак,
О Русь, о степь и ветры,
И ты, мой отчий дом!
На золотой повети
Гнездится вешний гром.

Овсом мы кормим бурю,
Молитвой поим дол,
И пашню голубую
Нам пашет разум-вол.
Осанна в вышних!
Холмы поют про рай.
И в том раю я вижу
Тебя, мой отчий край.

1 Дело народов.—Пг„ 1917.—№ 151.— 10 септ. Затем Есенин публи­
кует его в сборнике «Скифы» (Пг., 1918. № 2), где оно датировано:
«1917 г., июнь»; тогда же, в 1918 году, поэт печатает его в своем сборнике
«Сельский часослов», где датирует: «1917, июнь, 19—20. Константиново».
2 В сборнике Есенина «Сельский часослов» (М., 1918) «Певущий
зов» датируется: «Апрель, 1917, Петроград», «Октоих» в верстке сборника
«Ржаные кони» — «1917, август».

Прозрение гения

449

В «Октоихе», так же как в «Певущем зове» и в «Отчаре»,
мифологические образы и библейские легенды наполняются
новым, революционно-бунтарским содержанием. Они очень
своеобразно переосмысливаются поэтом и трансформируются
в стихах в картины «мужицкого рая» на земле.
В «Отчаре» Есенин пытается поэтически более зримо
представить этот новый мир:
Там голод и жажда
В корнях не поют,
Но зреет однаждный
Свет ангельских юрт.
Там с вызвоном блюда
Прохлада куста,
И рыжий Иуда
Целует Христа.

Но звон поцелуя
Деньгой не гремит,
И цепь Акатуя —
Тропа перед скит.
Там дряхлое время,
Бродя по лугам,
Все русское племя
Сзывает к столам.

И, славя отвагу
И гордый твой дух,
Сыченою брагой
Обносит их круг.

Эта образная «зашифрованность» будущего в «Отчаре»
не случайна. Каким конкретно будет новый мир, поэту труд­
но еще представить, но одно для него очевидно,— что в нем
должен царить свет разума и справедливости («свет ангель­
ских юрт»): нужда и голод там будут исключены («там го­
лод и жажда в корнях не поют»), там не будет разделения
на богатых и бедных, будет одно свободное «русское племя»,
невозможно будет там и любое предательство, даже поцелуй
«рыжего Иуды» «деньгой не гремит». Он «целует Христа»
искренне (по библейской легенде, Иуда, один из двенадцати
апостолов Христа, предал своего учителя за «тридцать среб­
реников») ; будут все свободны, никто не будет знать каторж­
ных «цепей Акатуя» (на Акатуйский рудник при царе ссыла­
ли людей на каторгу).
Гражданский пафос этих стихотворений («Отчаря»,
«Октоиха», «Певущего зова») находит свое образное выра­
жение в романтической мечте поэта о гармонии мира, обнов­
15-1001

450

Ю. Прокушев

ленного революционной бурей: «Не губить пришли мы в мире,
а любить и верить!». Стремление к равенству, братству
людей — главное для поэта.
И еще: уже февральские события порождают совершенно
иной социальный настрой в лирических стихах Есенина. Он
радостно приветствует приход нрвого дня свободы. Это свое
душевное состояние он с огромной поэтической силой выра­
жает в прекрасном стихотворении «Разбуди меня завтра
рано...». С. Толстая-Есенина рассказывает, что, «по словам
Есенина, это стихотворение явилось первым его откликом
на Февральскую революцию»1. С революционным обновле­
нием России связывает Есенин теперь и свою дальнейшую
поэтическую судьбу:
Разбуди меня завтра рано,
О моя терпеливая мать!
Я пойду за дорожным курганом
Дорогого гостя встречать.
Я сегодня увидел в пуще
След широких колес на лугу.
Треплет ветер под облачной кущей
Золотую его дугу.

На рассвете он завтра промчится,
Шапку-месяц пригнув под кустом,
И игриво взмахнет кобылица
Над равниною красным хвостом.
Разбуди меня завтра рано,
Засвети в нашей горнице свет.
Говорят, что я скоро стану
Знаменитый русский поэт.

Ощущение того, что теперь и он — сын крестьянской
Руси — призван стать выразителем дум, чаяний и стремле­
ний восставшего народа, с огромным пафосом передает Есе­
нин в стихотворении «О Русь, взмахни крылами...» — своеоб­
разном поэтическом манифесте, строки из которого уже
приводились выше. Все теперь под силу поэту, все под­
властно его вольному, свободному слову:
Долга, крута дорога,
Несчетны склоны гор;
Но даже с тайной бога
Веду я тайно спор.
Толста я-Е сенина С. А. Комментарии к стихам Сергея Есенина.

Прозрение гения

451

Сшибаю камнем месяц
И на немую дрожь
Бросаю, в небо свесясь,
Из голенища нож.

За мной незримым роем
Идет кольцо других,
И далеко ио селам
Звенит их бойкий стих.

С иными именами
Встает иная СТоиь

В своем поэтическом манифесте Есенин выдвигает благо­
родную, демократическую идею: показать во всей красоте
и силе революционную Русь.
Поэт стремится расширить художественный горизонт,
углубить социальную проблематику своих произведений.
Следует особо выделить «маленькую поэму» Есенина «Това­
рищ», написанную им по горячим следам февральских собы­
тий в Петрограде.
26 февраля днем на улицах и площадях Петрограда по
колоннам демонстрантов был открыт огонь. Более пятиде­
сяти человек было убито, многих раненых демонстранты
унесли с собой. Командующий Петроградским военным
округом Хабалов и министр внутренних дел Протопопов
поспешили заверить Николая II (царь находился в ставке),
что «порядок восстановлен». Но движение народных масс
росло с молниеносной быстротой. И уже 1 марта остатки
царских войск перешли на сторону восставшего народа. На
Петропавловской крепости был поднят флаг революции...
В один из мартовских дней 1917 года трудовой, рабочий
Питер в суровом, скорбном молчании провожал в последний
путь тех, кто пал в вооруженной борьбе против самодержа­
вия. Сто восемьдесят героев революции было похоронено
в тот памятный траурный день в братской могиле на Марсо­
вом поле.
Сдержанно-просто и вместе с тем эпически широко начи­
нает Есенин в «Товарище» свой суровый правдивый рас­
сказ о рабочем, который в дни разгрома царизма «не сробел
перед силой вражьих глаз», и о том, как его сын — крошка
Мартин, увлеченный героизмом отца, встает на защиту
республики.
Образ рабочего был новым для Есенина. И примечатель­
но, что поэт сумел найти скупые и вместе с тем выразитель­
ные штрихи, чтобы передать в «Товарище» атмосферу тех
дней и создать волнующий образ питерского рабочего, кото15»

452

Ю. Прокушев

рый незадаром прожил жизнь и в схватке с врагом предпочел
смерть предательству.
Мартин слышит мужественный голос отца, который «не
пал, как трус», слышит, как он зовет Мартина туда,
Где бьется русский люд,
Велит стоять за волю,
За равенство и труд!..

Каков же исход борьбы? Кто победит? Убит отец Марти­
на, «пал, сраженный пулей, младенец Иисус», и вот уже
самого Мартина «кто-то давит... кто-то душит, палит огнем».
Трагизм событий нарастает. Кажется, конец... Но все сильнее
вьюжит «февральский ветерок»... и «спокойно звенит за
окном, то погаснув, то вспыхнув снова, железное слово:
« Рре-эс-пу-у-ублика!»
Такой резко контрастный поворот повествования в конце
стихотворения с наибольшей эмоциональной силой передает
драматизм и напряженность событий. В грозном, чеканном
ритме заключительных строк «Товарища», в тревожных
раскатах железного слова «Рре-эс-пу-у-ублика!» как бы
слышится неумолимая поступь шагов революции.
Писатель Лев Никулин в своих воспоминаниях о Есенине
рассказывает, как ему посчастливилось однажды слышать
поэта, читающего «Товарища». Было это в 1918 году. «В то
время,— замечает он,— уже немало было написано стихов
о революции, свергнувшей царизм, притом разными поэтами,
но остались в литературе «поэто-хроника» Маяковского
«Революция» и «Товарищ» Есенина. Особенно взволновал
Есенин слушателей, говорит Лев Никулин, в тот момент,
когда «дошел почти до конца стихотворения и вдруг, рванув
воротник сорочки, почти с ужасом крикнул:
Кто-то давит, его кто-то душит,
Палит огнем.

И после долгого молчания, когда вокруг была мертвая
тишина, он произнес мужественно и проникновенно:
Но спокойно звенит
За окном,
То погаснув, то вспыхнув
Снова,
Железное
Слово...

И, как долгий отдаленный раскат грома, все усиливаю­
щийся, радостно-грозный:
Рре-эс-пу-у-ублика!

Прозрение гения

453

Успех он имел большой. Легко спрыгнув с эстрады, сел
на место, за столик. Был долгий перерыв — поэты понимали,
что невыгодно читать после Есенина. К столу, где сидел
Есенин, подсел какой-то, видимо незнакомый ему, человек
и упорно допытывался у поэта, почему у него в стихах при­
сутствует Исус. С кошкой этот человек еще мог примириться,
но Исус его беспокоил и чем-то мешал.
Заливаясь смехом, Есенин объяснил собеседнику:
— Ну, голубчик... просто висит в углу икона, висит себе
и висит»1.
Стихотворение «Товарищ», написанное Есениным под
впечатлением похорон жертв Февральской революции на
Марсовом поле в Петрограде, зримо раздвигало идейно­
эстетические рамки его поэзии12. «Товарищ» стал важной
вехой на пути Есенина к его будущим произведениям о рево­
люции. Эта проникнутая гражданским пафосом «маленькая
поэма» Есенина свидетельствует убедительно, сколь велики
были уже тогда потенциальные художественные возможно­
сти поэта, всем сердцем откликнувшегося на могучий порыв
народных сил революционной России.
*

*

*

Есенин был одним из тех русских писателей, которые
с первых дней Октября открыто встали на сторону восстав­
шего народа. «В годы революции,— писал Есенин, — был
всецело на стороне Октября, но принимал все по-своему,
с крестьянским уклоном».
Все, что свершалось в России в годы Октября, было не­
обычно, неповторимо, ни с чем не сравнимо.
«Сегодня пересматривается миров основа»,— утверждал
Владимир Маяковский. «Революционный держите шаг!» —
призывал сынов восставшей России Александр Блок. Вели­
кие перемены в жизни России предчувствовал и Сергей
Есенин:
1 Никулин Л. В. Памяти Есенина//Воспоминапия о Сергее Есе­
нине.- С. 213, 214-215.
2 «Товарищ» был напечатан впервые в Петрограде в газ. «Дело народов»
(Пг., 1917. № 58. 26 мая), затем в «Скифах» (Пг., 1918. № 2) и сборнике
Есенина «Сельский часослов» (М., 1918), где датирован: «1917. Март.
Петроград». В сборнике «Красный звон» (Пг., 1918) «Товарищ» был
напечатан вместе с «Усом», «Певущим зовом», «Отчарем» и «Марфой
Посадницей» под общим названием «Стихослов».

454

Ю. Прокушев
Сойди, явись нам, красный конь!
Впрягись в земли оглобли.

Мы радугу тебе — дугой,
Полярный круг — на сбрую.
О, вывези наш шар земной
На колею иную.

Все больше Есенина захватывает «вихревое» начало,
вселенский, космический размах событий.
Поэт Петр Орешин, вспоминая о встречах с Есениным
в годы революции, подчеркивал: «Есенин принял Октябрь
с неописуемым восторгом, и принял его, конечно, только
потому, что внутренне был уже подготовлен к нему, что
весь его нечеловеческий темперамент гармонировал с Ок­
тябрем...» 1
На первых порах в стихах Есенина порой трудно еще
найти отображение тех или иных революционных событий.
В таких произведениях, как «Преображение», «Пиония,»,
«Иорданская голубица», написанных на «второй день» ок­
тябрьской победы1
2, революционное содержание подчас попрежнему все еще заключено в образы мифологического
плана, слышны в них отзвуки библейских легенд. Вместе
с тем уже в поэме «Преображение», написанной в ноябре
1917 года, и еще больше в «Пионии», работу над которой
Есенин завершает в январе 1918 года, взор поэта обращен
прежде всего к земным радостям и тревогам. Вспоминая
свои встречи с Есениным в зимние месяцы конца 1917 —
начала 1918 года, В. С. Чернявский подчеркивает, что «в эти
месяцы были написаны одна за другой все его богоборческие
и космические поэмы о революции. В таком непрерывносозидающем состоянии я его раньше никогда не видел...
Про свою «Пионию», еще никому не прочитанную и, кажется,
только задуманную, он заговорил со мною однажды на ули­
це как о некоем реально (выделено мной.— Ю. П.) суще­
ствующем граде и сам рассмеялся моему недоумению: «это
у меня будет такая поэма... «Пиония» — иная страна...»3
И действительно, в поэме «Пиония», над которой Есенин
работал с предельным напряжением и вдохновением, возни­
1 Орешин П. В. Мое знакомство с Сергеем Есениным//Воспоминания
о Сергее Есенине.— С. 194.
3 Так, поэма «Пиония» была написана в январе 1918 года и вскоре
опубликована полностью в жури. «Наш путь» (1918, № 2); «Преображение»
было впервые напечатано в апреле 1918 года.
3 Чернявский В. С. Встречи с Есениным//Новый мир — 1965.—
•V» 10.

Прозрение гения

455

кают романтические картины «града Инонии, где живет
божество живых» и где, по глубокому убеждению поэта,
должна будет утвердиться новая, «революционная вера»:
Новый на кобыле
Едет к миру Спас.
Наша вера — в силе.
Наша правда — в нас!

Главное, о чем теперь мечтает, к чему призывает новый
«пророк Есенин Сергей» в «Инонии»,— это преображение
лика земли:
И вспашу я черные щеки
Нив твоих новой сохой;
Золотой пролетит сорокой
Урожай над твоей страной.
Новый он сбросит жителям
Крыл колосистых звон.
И, как жерди златые, вытянет
Солнце лучи на дол.

Эти утопические мечтания и религиозные «прозрения» —
свидетельство напряженных идейно-художественных иска­
ний и противоречий во взглядах самого Есенина, который
«первый период революции встретил сочувственно, но больше
стихийно, чем сознательно». Вместе с тем в первых после­
октябрьских произведениях Есенина отразились настрое­
ния и чаяния тех трудовых слоев русской деревни, которые,
приняв Октябрь, на первых порах (подобно поэту) встре­
тили революцию больше стихийно, чем сознательно.
В «Инонии» и других стихах отчетливо слышны раскати
бушующего океана мелкобуржуазной крестьянской стихии.
Кипящая в народе ненависть к свергнутому революцией
строю насилия и лжи, справедливая и святая разрушитель­
ная ярость к старому миру — все это объективно во многом
наполняло поэзию Есенина после Октября пафосом гнева
и отрицания, бунтарским духом, мотивами богоборчества.
В «Инонии» поэт не только поднимается до отрицания
казенной церкви с ее фальшивой моралью. Он теперь откры­
то восстает против основы основ церковной религии:
Плачь и рыдай, Московия!
Новый пришел Индикоплов.
Все молитвы в твоем часослове я
Проклюю моим клювом слов.

456

Ю. Прокушее

Проклинаю тебя я, Радонеж,
Твои пятки и все следы!
Ныне ж бури воловьим голосом
Я кричу, сняв с Христа штаны:
Мойте руки свои и волосы
Из лоханки второй луны.

До Египта раскорячу ноги,
Раскую с вас подковы мук...

Поэт отбрасывает прочь мотивы смирения и покорности
некоторых своих ранних стихов, ибо «иное постиг учение».
Он полон жизненных сил, уверенности в себе и «сегодня
рукой упругою готов повернуть весь мир»:
...Ныне на пики звездные
Вздыбливаю тебя, земля!
Протянусь до незримого города,
Млечный прокушу покров.
Даже богу я выщиплю бороду
Оскалом моих зубов.

Ухвачу его за гриву белую
И скажу ему голосом вьюг:
Я иным тебя, господи, сделаю,
Чтобы зрел мой словесный луг!

Уведу твой народ от упования,
Дам ему веру и мощь...1

«В начале 1918 года,— отмечал Есенин,— я твердо по­
чувствовал, что связь со старым миром порвана, и написал
поэму «Ииония», на которую много было нападок и из-за
которой за мной утвердилась кличка хулигана». Интересно
в этом плане свидетельство одного из современников поэта,
который вспоминает о чтении Есениным поэмы «Ииония»
в харьковском сквере в 1920 году:
«Толпа гуляющих плотным кольцом окружила нас и стала
сначала с удивлением, а потом с интересом слушать чтеца.
Однако, когда стихи приняли явно кощунственный харак­
тер, в толпе заволновались. Послышались враждебные вы­
крики. Когда он резко, подчеркнуто бросил в толпу:
Тело, Христово тело
Выплевываю изо рта,—

1 Тема «разговора» поэта с богом получила свое завершение в сти­
хотворении «Пантократор», написанном Есениным в феврале 1919 года.

Прозрение гения

457

раздались негодующие крики. Кто-то завопил: «Бей его, бо­
гохульника!» Положение стало угрожающим, тем более
что Есенин с азартом продолжал свое совсем не «пасхальное»
чтение. Неожиданно показались матросы. Они пробились
к нам через плотные ряды публики и весело крикнули Есе­
нину:
— Читай, товарищ, читай!
В толпе нашлись сочувствующие и зааплодировали.
Враждебные голоса замолкли, только несколько человек,
громко ругаясь, ушли со сквера»1. О своих выступлениях,
подобных харьковскому, Есенин позднее вспоминал в одной
из автобиографий, говоря о том, что в начале революции,
когда «не было бумаги», он стихи «читал прямо где-нибудь
на бульваре».
Правда, не всегда стихи Есенина встречали такую под­
держку аудитории, как это было в Харькове... 22 января
1918 года Александр Блок сделал такую запись в своей
записной книжке: «Декрет об отделении церкви от государ­
ства...— Звонил Есенин, рассказывал о вчерашнем «утре
России» в Тенишевском зале. Гизетти и толпа кричали по
адресу его, А. Белого и моему: «изменники». Не подают руки.
Кадеты и Мережковские злятся па меня страшно. Статья
«искренняя», но «нельзя простить».— Господа, вы никогда
не знали России и никогда ее не любили!»12 Блок имеет в виду
свою знаменитую статью «Интеллигенция и революция»,
которая впервые была напечатана в газете «Знамя труда»
19 января 1918 года.
«Мир и братство народов» — вот знак, под которым про­
ходит русская революция,— взволнованно писал Блок.—
Вот о чем ревет ее поток. Вот музыка, которую имеющий уши
должен слышать...
Всем телом, всем сердцем, всем сознанием — слушайте
Революцию»3.
Сам Блок в эти дни вдохновенно работает над поэмой
«Двенадцать». Есенин в это время создает «Пионию» и другие
свои стихи и поэмы, созвучные по революционному пафосу
блоковской поэме. Именно в бунтарской, богоборческой
теме, столь значительной и характерной для первых после­
октябрьских произведений Есенина, прежде всего и прояв­
лялась революционность поэта.
1 П о в и ц к и й Л. Сергей Есенин: (Воспоминания). Цит. по рукописи.
2 Блок А. Записные книжки: 1901 —1920,— С. 385.
3 Блок А. Собр. сои. — Т. 6.— С. 13, 20.

458

Ю. Прокушев

Высокая патетика, пророческий пафос, метафоричность
образов — все это были новые черты художественного стиля
поэта1.
Уже в 1917—1918 годах образы и лексика, заимствованные
поэтом из арсенала христианской религии, к которым он
в то время еще прибегал, вступают в противоречие с явным
тяготением Есенина как художника-реалиста к лексике, обра­
зам, рожденным Октябрем и передающим революционный
накал тех незабываемых дней. Так, в поэме «Иорданская
голубица»1
2, как кульминация, звучат строфы:
Небо — как колокол,
Месяц — язык,
Мать моя — родина,
Я большевик.

Ради вселенского
Братства людей
Радуюсь песней я
Смерти твоей.

Крепкий и сильный
На гибель твою
В колокол синий
Я месяцем бью.
Братья-миряне,
Вам моя песнь.
Слышу в тумане я
Светлую весть.

Эти стихи, написанные Есениным во время пребывания
в родном селе Константинове летом 1918 года, навеяны во
многом тем, что довелось поэту наблюдать в деревне, и
прежде всего настроением крестьян, получивших в револю­
цию «без выкупа пашни господ». Сестра поэта Е. А. Есени­
1 Первые послеоктябрьские произведения Есенина были встречены
с интересом за рубежами нашей Родины. Так, уже в начале 20-х годов
поэма «Пиония» была переведена на французский, немецкий, болгарский
языки. Болгарский поэт Младен Исаев, для которого, как он пишет, Сергей
Есенин был всегда любимым поэтом, рассказывает: «У пас, в Болгарии...
еще в первую половину 20-х годов С. Есенин был встречен с большим инте­
ресом со стороны молодой тогда группы поэтов и других людей искусства,
которые искали в литературе извне нечто новое, необыкновенное, дерзкое.
Молодой тогда поэт Ламар дал в переводе «Инонию» С. Есенина, встре­
ченную с интересом среди болгарских читателей» (цит. по автографу
письма Младена Исаева к автору книги).
2 Поэма датирована автором: «Июнь, 1918, 20—23. Константиново».
В августе 1918 года напечатана в «Литературном приложении» К» 1 к газ.
«Известия ВЦИК».

Прозрение гения

459

на вспоминает: «1918 год. В селе у нас творилось бог знает
что.
— Долой буржуев! Долой помещиков! — неслось со всех
сторон.
Каждую неделю мужики собираются на сход.
Руководит всем Мочалин Петр Яковлевич, наш односель­
чанин, рабочий коломенского завода. Во время революции
он пользовался в нашем селе большим авторитетом. Наша
константиновская молодежь тех лет многим была обязана
Мочалину, да и не только молодежь.
Личность Мочалина интересовала Сергея. Он знал о нем
все. Позднее Мочалин послужил ему в известной мере про­
тотипом для образа Оглоблина Прона в «Анне Снегиной»
и комиссара в «Сказке о пастушонке Пете».
В 1918 году Сергей часто приезжал в деревню. Настроение
у него было такое же, как и у всех, — приподнятое. Он ходил
на все собрания, подолгу беседовал с мужиками»'.
Спустя некоторое время Есенин вновь возвращается
к теме, затронутой им в «Иорданской голубице»:
Говорят, что я большевик.
Да, рад зауздать землю...

Эти строки, конечно, не следует понимать буквально
(известно, что Есенин не был в партии). Вместе с тем —
это не простая звонкая фраза. Для поэта, еще в юности меч­
тавшего о служении народу и готового ради этого принять
«унижения, презрения и ссылки», фраза «я большевик»
полна глубокого смысла. Есенину еще трудно понять многое
в революционных взглядах большевиков, но в душе он явно
симпатизирует им, людям, которым под силу даже «зауздать
землю», их несгибаемой воле в схватке с темными силами
старого мира. Сколь стремителен был в годы революции
процесс сближения поэзии Есенина с действительностью,
сколь искренне был поэт солидарен с восставшим народом,—
во всем этом еще раз убеждаешься, читая есенинского «Не­
бесного барабанщика», написанного в 1918 году.
Столкновение двух миров и судьба родины в революцион­
ную эпоху — вот стержневая мысль, волнующая поэта в
«Небесном барабанщике». Отсюда и жизнеутверждающий
романтический пафос, и гиперболические образы, и ораторски-маршевый ритм стиха:
1 Есенина Е. А. В Константинове//Воспоминания о Сергее? Есе­
нине. С. 43—44.

460

Ю. Прокушев

Листьями звезды льются
В реки на наших полях.
Да здравствует революция
На земле и на небесах!
Души бросаем бомбами,
Сеем пурговый свист,
Что нам слюна иконная
В наши ворота в высь?
Нам ли страшны полководцы
Белого стада горилл?
Взвихренной конницей рвется
К новому берегу мир.

«Небесный барабанщик» в идейно-художественном плане
значительно шире таких произведений Есенина, как «Пре­
ображение», «Инония». Знаменателен в нем открытый при­
зыв к борьбе с «белым стадом горилл» — интервентов. Схват­
ка с врагом предстоит не из легких, она потребует напряже­
ния народных сил и даже жертв. Поэт обращается к восстав­
шим с вдохновенным словом:
Смыкайтесь же тесной стеною,
Кому ненавистен туман...

Верьте, победа за нами!
Новый берег недалек.

Революция несет свободу всем народам России, с ее
победой и «калмык и татарин почуют свой наемный град».
Впервые здесь подходит поэт так близко к мысли об интер­
национальной солидарности восставших:
Ратью смуглой, ратью дружной
Мы идем сплотить весь мир.
Мы идем, и пылью вьюжной
Тает облако горилл.

В «Небесном барабанщике» почти отсутствуют образы,
навеянные христианской поэтикой («Сердце — свечка за
обедней» — этот да еще два-три подобных образа только,
пожалуй, и встретишь во всем стихотворении). При всей
планетарности, космической устремленности образов «Не­
бесного барабанщика» основа их жизненно реальна. Это
относится и к развернутому образу-метафоре «солнца-бараба­
на», играющему важную идейно-композиционную роль в
стихотворении, и к образу «белого стада горилл» и др.
«Небесный барабанщик» можно смело отнести к значи­
тельным явлениям гражданской лирики первых лет рево-

Прозрение гения

461

люции. Это замечательное стихотворение Есенина созвучно
и взволнованно-тревожному ритму блоковской поэмы «Двенадцать»:
Революцьонный держите шаг!
Неугомонный не дремлет враг!
Вперед, вперед, вперед,
Рабочий народ!

и боевой, ораторской интонации «Левого марша» МаяковСКОГО:

Пусть бандой окружат нанятой,
стальной изливаются лёевой,—
России не быть под Антантой.
Левой!
Левой!
Левой!

Каждому из этих трех поэтов был ненавистен повергну­
тый революцией в прах старый порядок. При всем идейно­
художественном своеобразии их произведений о революции
они были едины в главном — в неподдельной тревоге за
судьбы восставшей России и ненависти к ее врагам.
* * *
Многие новые важные факты творческой биографии
поэта, новые документы и материалы о литературно-обще­
ственной деятельности Есенина в годы революции стали
известны только в наши дни.
Пот забытые кадры кинохроники 1918 года. Всего не­
сколько метров документальной ленты. Потускневшие от
времени изображения, все в паутине каких-то белых полос
и царапин.
На экране Сергей Есенин. Вот он перед нами. Живой. Не­
повторимый.
Он снят крупным планом. Во всем его облике удивитель­
ная естественность и простота. Весь он как бы светится из­
нутри.
Со всех сторон он окружен людьми. Их много, очень
много, особенно молодежи. Они пришли на открытие памят­
ника поэту Алексею Кольцову.
В те дни молодая Республика Советов готовилась торже­
ственно отметить первую годовщину Великого Октября.
Время было героическое, по неимоверно трудное. Над

462

10. Прокушев

страной нависла угроза интервенции, блокады. Все больше
давала знать о себе разруха. Казалось бы, о каких памятни­
ках в такое время может идти речь? Но за три месяца было
сделано невозможное: не только созданы и утверждены де­
сятки проектов памятников, но изготовлены и установлены
сами монументы!
Воскресенье, 3 ноября. На площадях и улицах Москвы
идет спешное приготовление к октябрьским дням.
В уличных толпах чувствуется какое-то приподнятое на­
строение; всюду с жаром обсуждаются телеграммы утрен­
них газет, звучат имена героев дня: поэтов Шевченко, Коль­
цова, Никитина, деятеля французской революции Робес­
пьера.
Памятник Кольцову открыл председатель Московского
Совета рабочих и крестьянских депутатов, его, как указыва­
лось в «Известиях», сменил «поэт-футурист» Есенин. Об
этом выступлении Есенина сохранились воспоминания
писателя Ивана Белоусова. «При открытии памятника Коль
цову,— рассказывает он,— Сергей Есенин, молодой, задор­
ный, читает свое стихотворение, стоя у подножия па­
мятника. И как сейчас вижу его фигуру с поднятой смело
головой, слышу его голос, бросающий в толпу новые
слова:
О Русь, взмахни крылами,
Поставь иную крепь!
С иными именами
Встает иная степь.
По голубой долине,
Меж телок и коров,
Идет в златой ряднине
Твой Алексей Кольцов...

Фигура Есенина возвышается над толпой, которая слу­
шает его с огромным вниманием. Кажется, люди подняли и
держат поэта на своих руках»1.
Именно этот знаменательный момент у памятника Коль­
цову мы видим на старой документальной ленте.
Тогда же, в 1918 году, к торжественному открытию крем
левской мемориальной доски вместе с М. Герасимовым и
С. Клычковым Есенин написал «Кантату».
1 Белоусов
1926.- С. 139.

И.

Цветок

неповторимый//Памята

Есенина.—М.,

Прозрение гения

463

Из трех ее частей Есенину принадлежит вторая, став­
шая, по праву, основой всего произведения1.
1 «Кантата» была впервые опубликована в литературно-художествен­
ном журнале самарского Пролеткульта «Зарево заводов» (1919.. № 1.
Янв.). Вот ее полный текст:
I
Сквозь туман кровавой смерти,
Чрез страданья и печаль
Мы провидим, верьте, верьте,—
Золотую высь и даль.
Всех, кто был вчера обижен,
Обойден лихой судьбой,
С дымных фабрик, черных хижин
Мы скликаем в светлый бой.

Пусть последней будет данью
Наша жизнь и тяжкий труд.
Верьте, верьте, там за гранью
Зори новые цветут.
II
Спите, любимые братья.
Снова родная земля
Неколебимые рати
Движет под стены Кремля.
Новые в мире зачатья,
Зарево красных зарниц...
Спите, любимые братья,
В свете нетленных гробниц.

Солнце златою печатью
Стражем стоит у ворот...
Спите, любимые братья,
Мимо вас движется ратью
К зорям вселенским народ.

Ill
Сойди с креста, народ распятый,
Преобразись, проклятый враг,
Тебе грозит судьба расплатой
За каждый твой неверный шаг.
В бою последнем нет пощады,
Но там, за гранями побед,
Мы вас принять в объятья рады,
Простив неволю долгих лет.

Реви, земля, последней бурей,
Сзывай на бой, скликай на пир,
Пусть светит новый день в лазури,
Преображая старый мир.

464

Ю. Прокушев

В «Кантате» поэт обращается к героям революции, пав­
шим в октябрьских боях. Их прах покоится у стен седого
Кремля. В раздумье, склонив голову у «нетленных гроб­
ниц», ведет поэт взволнованно-проникновенный разговор
с верными сынами Родины. Он говорит с ними как бы от
имени самого народа:
Спите, любимые братья,
Снова родная земля
Неколебимые рати
Движет под стены Кремля.

Все ярче светит «зарево красных зарниц» факела Свобо­
ды, который зажгли в народном сердце ветераны револю­
ции. Для поэта они — «любимые братья», правое дело кото­
рых продолжает смело идущий «к зорям вселенским на­
род».
Торжественно-величественную «Кантату» можно смело
отнести к значительным явлениям гражданской лирики пер­
вых лет революции.
«Кантата» была создана Есениным при участии Михаи­
ла Герасимова не случайно. Факты показывают, что осенью
1918 года Есенин проявляет явный интерес к творчеству
поэтов Пролеткульта, и прежде всего к Михаилу Герасимо­
ву. Стихи этого поэта Есенин выделяет и положительно
оценивает в своей статье о двух сборниках пролетарских
писателей, изданных в 1918 году1. Из статьи видно, как вни­
мательно следил Есенин за формированием новой лите­
ратуры, творчеством наиболее заметных ее предста­
вителей, как справедливы были суждения и замечания
поэта.
Есенину всегда были дороги и близки духовные богат­
ства, созданные народом в прошлом. Он постоянно прояв­
лял живой интерес к устному поэтическому творчеству, худо­
жественному опыту писателей-классиков. И он не мог ос­
таться равнодушным к полемическим выпадам пролеткультовцев против классиков мирового искусства. «Перед
1 В статье Есенина речь идет о сборнике «Завод огиекрылый» (Изд.
московского Пролеткульта, 1918) и «Сборнике пролетарских писателей»,
под ред. М. Горького, А. Сереброва, А. Чапыгина. (Пг.: Парус, 1918).
Статья, написанная вскоре после выхода этих книг, не была напечатана
при жизни Есенина. Сохранился (кроме первого листа) ее черновой авто­
граф. Об этой статье впервые было рассказано нами в 1957 году на стра­
ницах альманаха «Литературная Рязань» (кн. 2). Позднее статья вошла
в Собрание сочинений С. А. Есенина.

Прозрение гения

465

нами, — замечает Есенин,— довольно громкие, но пустые
строки поэта Кириллова:
Во имя нашего завтра сожжем Рафаэля,
Растопчем искусства цветы.

Уже известно, что, когда пустая бочка идет, она громче
гремит. Мы не можем, конечно, не видеть и не понимать, что
это сказано ради благословения грядущего. Здесь нет того
преступного геростратизма по отношению к Софии футури­
стов с почти вчерашней волчьею мудростью века по акафи­
стам Ницше, но все же это сказано без всякого внутреннего
оправдания, с одним лишь чахоточным указанием на то, что
идет «завтра», и на то, что «мы будем сыты».
Тот, кто чувствует, что где-то есть Америка, и только лишь
чувствует, не стараясь и не зная, с каких сторон опустить
на нее свои стопы, еще далек от тени Колумба».
Есенин верно подметил, что наполненные «коллективным
духом» и «зовом гудков» стихи многих поэтов-пролеткультовцев риторичны, абстрактно-условны и воссоздавали только
фигуру «внешнего пролетария» и что «те, которые в сады
железа и гранита пришли обвитые веснами на торжественный
зов гудков, все-таки немы по-последпему». Вот почему за­
служивают всяческой поддержки, по мнению Есенина, те
из писателей «пролетарской группы», которые сумели во
многом избежать этих недостатков и «предугадать прише­
ствие нового откровения», ибо, замечает поэт, «мы ценим на
земле не то, «что есть», а «как будет». Именно поэтому, под­
черкивает Есенин, «так и мил ярким звеном выделяющийся
из всей этой пролетарской группы Михаил Герасимов, ярко
бросающий из плоти своей песню не внешнего пролетария,
а того самого, который в коробке мускулов скрыт под опре­
делением «я» и напоен мудростью родной ему заводи
железа».
Как завершает свою статью Есенин? Он говорит:
«Заканчивая эти краткие мысли о выявленных ликах
сборником пролетарских писателей, мы все-таки скажем, что
дорога их в целом пока еще не намечена. Расставлены только
первые вехи, но уже хорошо и то, что к сладчайшему при­
частию тайн через свет их идет Герасимов».
В сентябре 1918 года Есенин присутствует на Всероссий­
ской конференции Пролеткультов1. Тогда же, осенью восем' Об этом факте сообщил нам в свое время М. П. Мурашев, принимав­
ший участие в работе секретариата конференции. Вот что он расска­
зывал: «На Всероссийскую конференцию Пролеткультов, которая состоя-

466

Ю. Прокушев

н адцатогр года, Есениным в соавторстве с поэтами М. Гера­
симовым, С. Клычковым, Н. Павлович был написан кино­
сценарий «Зовущие зори», посвященный Великой Октябрь­
ской социалистической революции.
Сохранился беловой автограф киносценария, большая
часть которого написана рукой Есенина1.
Фильм «Зовущие зори» должен был начаться с показа
картины подготовки вооруженного восстания в Москве.
Есенин и его соавторы стремились разработать в сцена­
рии такой сюжет, который давал бы возможность показать
революционное преображение России, прежде всего через
судьбы людей, жизнь каждого из которых в исторические
октябрьские дни полна глубокого смысла.
«Все мы,— рассказывает один из соавторов Есенина,—
Н. А. Павлович,— были очень разными, но все мы были
молодыми, искренними, пламенно и романтически принимали
революцию, не жили, а летели, отдаваясь ее вихрю. Споря
о частностях, все мы сходились на том, что начинается новая
мировая эра, которая несет преображение всему — и госу­
дарственности, и общественной жизни, и семье, и искусству,
и литературе...
Мы были и ощущали себя прежде всего поэтами, оттого
и в списке авторов помечено «поэты». Свой реалистический
материал мы хотели дать именно в «преображении» поэти­
ческом.
Для Есенина был особенно дорог этот высокий, преобра­
жающий строй чувств- и образов. Исходил он из реального,
конкретного, не выдумывая человека или ситуацию, но как
бы поэтически их раскрывая»*
12.
Это стремление показать преображение действительности
нашло свое отражение и в композиционном построении сце­
нария, и в его образной системе.
лась в сентябре 1918 г., я был избран от московского Пролеткульта. Как лите­
ратора с редакторским опытом меня привлекли к работе в секретариате
конференции. Дня за два до ее открытия я встретился с Есениным. Раз­
говорились. В беседе я пригласил его на открытие конференции и дал
гостевой билет. Я хорошо помню, что он был на конференции».
1 Из 18 листов автографа сценария «Зовущие зори» 11 (включая
заглавный лист) написаны рукой Есенина. Автограф сценария «Зовущие
зори» долгое время был неизвестен. В 1955 году мы обнаружили его среди
материалов есенинского архива, хранящихся в ИМЛИ имени Горького,
и вместе с одним из авторов сценария — И. А. Павлович подготовили его
к публикации. Впервые он был напечатан в альманахе «Литературная
Рязань» в 1957 году (кн. 2).
2 Павлович Н. Как создавался киносценарий «Зовущие зори»//
Лит Рязань.— 1957 — Кн. 2.— С. 301, 302.

Прозрение гения

467

Четыре части сценария «Зовущие зори»: «Канун Ок­
тябрьской революции» (1-я часть), «Преображение» (2-я),
«Пролеткульт» (3-я), «На фронт мировой революции»
(4-я) — должны были, по замыслу авторов, как бы раскрыть
важнейшие этапы революционного преображения России.
Одно из центральных мест в сценарии занимает образ
большевика Сергея Назарова. В прошлом он рабочий, участ­
ник революции 1905 года, в период реакции находился в по­
литической эмиграции. После февральских дней вернулся
на родину и с головой ушел в революционную работу.
Среди действующих лиц в «Зовущих зорях» важную роль
играют и «обыкновенный квалифицированный рабочий»
Петр Молотов, и его жена, работница ткацкой фабрики На­
таша Молотова, и «кряжистый, угловатый в движениях»
Митрий Саховой, недавно пришедший на завод из деревни.
В октябрьские дни мы видим всех их на баррикадах рево­
люции.
По-иному сложились судьбы интеллигента Рыбинцева -и
«бывшего офицера царской службы военного времени» и его
жены — Веры Павловны. Только после суровых испытаний
смогли они порвать с грузом прошлого и встать на сторону
восставшего народа.
Важным достоинством сценария является его историзм,
реалистичность. «Материалом для «Зовущих зорь»,— рас­
сказывает Н. А. Павлович,— послужили и московский Про­
леткульт, и наши действительные разговоры, и утопические
мечтания, и прежде всего сама эпоха, когда бои в Кремле были
вчерашним, совсем свежим воспоминанием»1.
Уже первые эпизоды, где дается картина митинга на ме­
таллургическом заводе, зримо подчеркивают напряженную
обстановку предгрозовых октябрьских дней в Москве. Дей­
ствие развертывается широко и многопланово. Из квартиры
Молотова в «рабочем квартале» оно переносится на баррика­
ды на улицах Москвы; из Кремля, где засели белогвардей­
цы, — в квартиру офицера Рыбинцева; из Моссовета — в один
из районов города, где вспыхнул контрреволюционный мятеж;
с первомайской демонстрации — в московский Пролеткульт;
из комунны-общежития — в один из отрядов Красной Ар­
мии и т. д.
Во второй и третьей частях «Зовущих зорь» предусматри­
валось включение кадров документальной кинохроники о
Павлович Н. Как создавался киносценарий «Зовущие зори».—

468

Ю. Прокушев

«боевой жизни Царицынского, Южного, дутовского фронтов»,
первомайской демонстрации 1918 года в Москве и др.
В построении сюжета, характеристике персонажей, об­
рисовке отдельных эпизодов в сценарии «Зовущие зори» было
еще много наивного и художественно несовершенного. Иллю­
стративность, известный схематизм решения октябрьской
темы в сценарии очевидны и бесспорны. Но надо иметь
в виду, что в 1919 — 1920 годах наша кинодраматургия делала
свои первые шаги, а революционная тема раскрывалась
тогда в кино только в различного рода агитфильмах. Они
представляли развернутые политические лозунги, плакаты,
тезисы лекций или докладов, сопровождаемые на экране
изобразительным материалом. В них совершенно отсутствует
игровой сюжет.
В другой части агитфильмов конфликт строился на пря­
мом, одноплановом столкновении представителей старого и
нового мира; затрагивались в них обычно какие-нибудь от­
дельные моменты революционной борьбы. «Художественное
воплощение образов было в них очень несовершенным. Судь­
бы героев агитфильмов только иллюстрировали положенную
в основу картины положительную идею»1.
Есенин же и его соавторы попытались (едва ли не пер­
выми) отразить в сценарии «Зовущие зори» главные харак­
терные конфликты своего времени, построить действие на
игровом сюжете, раскрыть октябрьскую тему художественно
многопланово. Русский рабочий — первооткрыватель нового
мира, большевики — люди с ясной целью борьбы за светлое
будущее России, великое чувство братской солидарности
народов, тернистость пути интеллигенции к «новому берегу»,
рождение в огне революции подлинно человеческих чувств
и взаимоотношений между людьми,— эти знаменательные
веяния Октябрьской эпохи нашли отражение в сценарии
«Зовущие зори».
Для каждого из героев будущего фильма Есенин и его
соавторы стремились наметить конкретные индивидуальные
черты, дать эти образы в движении, в развитии. «Для Есени­
на, как и для нас, его соавторов,— говорит Н. А. Павлович,—
было важно показать ритм и стремительность этого преобра­
жения действительности. Так, Саховой, этот деревенский
увалень, становится одним из безымянных героев рево­
люции.
Офицер Рыбинцев переходит к большевикам, а его жена
Очерки истории советского кино,— М., 1956.— С. 56—62.

Прозрение гения

469

Вера Павловна становится другим человеком, уходит вместе
с женой рабочего, Наташей, на фронт»1.
Все это позволяет говорить о «Зовущих зорях» как о
плодотворной попытке Есенина и его соавторов создать в
самом начале становления советского кино сценарий, который
при всех художественных недостатках мог бы стать основой
для фильма о незабываемых огневых днях революционного
возрождения России.
Теперь, когда все рельефнее и зримее вырисовывается
подлинный облик Сергея Есенина как поэта-патриота и вер­
ного сына родины, факт активного и непосредственного его
участия в создании октябрьского киносценария на заре рево­
люции особенно знаменателен. Он помогает нам глубже
осмыслить идейную направленность и достоинства произ­
ведений Есенина, написанных им вскоре после Октября.
Важно отметить еще одно обстоятельство. Наряду с про­
изведениями гражданской, политической лирики, создан­
ными Есениным в 1917 — 1918 годах, дыхание революционной
грозы коснулось и его стихотворений, полных тончайшего
проникновения в мир русской природы. Все теперь волнует
поэта, все согревает его сердце. Даже зима, которая в иные
времена наполняла его душу холодом:
Я по первому снегу бреду,
В сердце ландыши вспыхнувших сил.

Хороша ты, о белая гладь!
Греет кровь мою легкий мороз!
Так и хочется к телу прижать
Обнаженные груди берез.

В таких стихотворениях, как «Я по первому снегу бре­
ду...», «О, пашни, пашни, пашни...», «О, верю, верю, счастье
есть!..», «Вот оно, глупое счастье...», «О муза, друг мой гиб­
кий...», «Теперь любовь моя не та...», «Зеленая прическа...»,
«Вот такой, какой есть...», «Закружилась листва золотая...»,
и в ряде других на первый взгляд мало примет времени. Но
чем больше мы вслушиваемся в их звучание, тем отчетливее
улавливаем в них новый душевный настрой поэта:
О, верю, верю, счастье есть!
Еще и солнце не погасло.

1 Павлович Н. Как создавался киносценарий «Зовущие зори».—
С. 302.

470

Ю. Прокушев

Звени, звени, златая Русь,
Волнуйся; неуемный ветёр.

Или:
О муза, друг мой гибкий,
Теперь бы песню ветра
И нежное баю —
За то, что ты окрепла,
За то; что праздник светлый
Влила ты в грудь мою.

Все более сдержанно относится теперь Есенин к произве­
дениям тех крестьянских поэтов, которые, вместо того чтобы
показывать народную жизнь, отдавали известную дань стили­
зации, продолжали прославлять «несуществующие Китежи».
«...Брось ты,— пишет Есенин в июне 1920 года своему другу
поэту Александру Ширяевцу,— петь эту стилизациопную
клюевскую Русь с ее несуществующим Китежом и глупыми
старухами, не такие мы, как это все выходит у тебя в стихах.
Жизнь, настоящая жизнь нашей Руси куда лучше застыв­
шего рисунка старообрядчества. Все это, брат, было, вошло
в гроб, так что же нюхать эти гнилые колодовые останки?
Пусть уж нюхает Клюев, ему это к лицу, потому что от него
самого попахивает...»
Октябрь озарил есенинскую поэзию новым светом. «Не
будь революции, — подчеркивал Есенин, — я, может быть, так
бы и засох па никому не нужной религиозной символике».
И хотя после своих первых «взрывчатых» революционных
стихов и поэм многое пришлось пережить и переосмыслить
Есенину; хотя порой еще «неумело шептал бумаге каран­
даш» о революционной нови; хотя не сразу смог Есенин до
конца понять, «куда несет нас рок событий»,— нам в его
творчестве первых лет Октября всегда будет дорого стремле­
ние рассказать, как «па смену царщине с величественной
силой рабочая предстала рать». Своими первыми стихами,
посвященными революционным событиям 1917 года («Това­
рищ», «Инония», «Небесный барабанщик», «Кантата» и др.),
Есенин как бы подготавливает тот идейно-эстетический
фундамент, который помог ему в дальнейшем преодолеть
серьезые противоречия («Сорокоуст» и др.) и создать такие
поэмы, как «Анна Снегина» и «Песнь о великом походе».

Крестьянский уклон

Я люблю родину.
Я очень люблю родину!

Сергей Есенин
В первых 5ке послеоктябрь­
ских произведениях Есенин искренне, радостно, горячо при­
ветствовал революцию, давшую крестьянам землю и свободу.
Однако осмыслить глубоко, сознательно все значение исто­
рических и социальных перемен в жизни народа, особенно
русской деревни, связанных с борьбой за торжество идей
Великого Октября, он, естественно, смог далеко не сразу.
Интервенция, контрреволюция, блокада, голод, холод
обрушились на молодую республику. В жестоких схватках
с врагом, ценой неимоверных усилий прокладывал проле­
тариат России под руководством Коммунистической партии
путь в социалистическое будущее. Революция требовала
напряжения всех сил, железной, сознательной дисциплины,
подчинения всей жизни страны единой цели — победить
врага. Чтобы спасти от голода рабочих в городах и дать про­
довольствие фронту, на учет были взяты все излишки про­
дуктов у крестьян, установлена продразверстка и запрещена
частная торговля хлебом. Политика военного коммунизма
была временным явлением, вызванным войной и разрухой
народного хозяйства. Она позволила пролетариату России
защитить завоевания Октября, в том числе и полученную
крестьянами землю. Введение продразверстки и обострение
в связи с этим настороженно-недоверчивого (исторически
сложившегося) отношения деревни к городу, поиск частью
трудового крестьянства «третьего пути» в революции (вспом­
ним Григория Мелехова), борьба в сознании крестьянинатруженика индивидуалистических собственнических устрем­
лений с новыми взглядами на жизнь — все это находит свое
преломление и в творчестве Есенина.
Поэт поначалу односторонне воспринимает период воен­

472

Ю. Прокушев

ного коммунизма, ему трудно еще понять, что противоречия
этого времени будут быстро преодолеваться развитием самой
новой действительности.
Именно в этот сложный период классовых битв, требовав­
ших от художника особенно четкой и ясной идейной пози­
ции, и проявился наиболее ощутимо «крестьянский уклон»
Есенина. Не следует думать, что этот «уклон» — следствие
только субъективных сторон мировоззрения и творчества
поэта. В произведениях Есенина прежде всего отражены те
конкретные, объективные противоречия, которые были харак­
терны для русского крестьянства в период пролетарской
революции.
Россия! Сердцу милый край!
Душа сжимается от боли.

«Мне очень грустно сейчас,— пишет Есенин в 1920 году,—
что история переживает тяжелую эпоху умерщвления лич­
ности как живого, ведь идет совершенно не тот социализм,
о котором я думал...» Рухнули утопические мечты поэта
о социализме как «мужицком рае» на земле, еще недавно
столь вдохновенно воспетые им в «Вионии».
Это свое мироощущение с особой лирической взволнован­
ностью и драматизмом Есенин выразил в поэме «Сороко­
уст». Творческая история ее примечательна. Поэма была
написана Есениным во время его поездки на юг России в ав­
густе 1920 года, написана очень быстро, буквально «с ходу».
Один из современников поэта вспоминает: «...в перегоне от
«Минеральных до Баку» Есениным написана лучшая из его
поэм — «Сорокоуст». Жеребенок, пустившийся в тягу с на­
шим поездом, запечатлен в образе, полном значимости и
лирики, глубоко волнующей.
В Дербенте наш проводник, набирая воду в колодце,
упустил ведро.
Есенин и его использовал в обращении к железному
гостю в «Сорокоусте»:
Жаль, что в детстве тебя не пришлось
Утопить, как ведро в колодце.

В Петровском порту стоял целый состав малярийных
больных. Нам пришлось видеть припадки, поистине ужасные.
Люди прыгали на своих досках, как резиновые мячи, скреже­
тали зубами, обливались потом, то ледяным, то дымящимся,
как кипяток.
В «Сорокоусте»:

Прозрение гения

473

Се изб древенчатый живот
Трясет стальная лихорадка!»’

Может показаться, что все эти «случайные факты», не­
ожиданно попавшие в поле зрения Есенина во время поезд­
ки, оказались затем также «случайно» в поэме. На самом
деле эти документальные в своей основе факты явились
для поэта лишь своеобразным эмоциональным детонатором.
Кб времени южной поездки Есенина «Сорокоуст» уже сло­
жился в его поэтической душе и сердце. Все мучительнее
встает перед поэтом вопрос: «Куда несёт нас рок событий?»
Ответить тогда на него было нелегко. Всюду были видны
следы войны и разрухи: голодные, опустевшие села, тощие,
неухоженные поля, черные паутины трещин на опаленной
засухой, мертвой земле...
Трубит, трубит погибельный рог!
Как же быть, как же быть теперь нам
На измызганных ляжках дорог?
Ах, не с того ли за селом
Так плачет жалостно гармоника;
Таля-ля-ля, тили-ли-гом
Висит над белым подоконником.
И желтый ветер осенницы
Не потому ль, синь рябью тронув,
Как будто бы с коней скребницей,
Очесывает листья с кленов.
Идет, идет он, страшный вестник,
Пятой громоздкой чащи ломит.
И все сильней тоскуют песни
Под лягушиный писк в соломе.
О, электрический восход,
Ремней и труб глухая хватка,
Се изб древенчатый живот
Трясет стальная лихорадка!

Особенно тяжело, временами трагически, в 1919—1920 го­
дах переживает поэт революционную ломку старых, патри­
архальных устоев русской деревни.
Глубокий внутренний смысл имеет в «Сорокоусте» рас­
сказ о том, как паровоз обогнал тонконогого жеребенка. Имен­
но в этой сцене поэма достигает своего кульминационного
звучания:
Видели ли вы,
Как бежит по степям,
’Мариенгоф А.
(Б-ка «Огонек»).

О Сергее Есенине.— М., 1926.—С. 49—50.—

474

Ю. Прокушев

В туманах озерных кроясь,
Железной ноздрей храпя,
На лапах чугунных поезд?
А за ним
По большой траве,
Как на празднике отчаянных гонок,
Тонкие ноги закидывая к голове,
Скачет красногривый жеребенок?
Милый, милый, смешной дуралей,
Ну куда он, куда он гонится?
Неужель он не знает, что живых коней
Победила -стальная конница?
Хорошо им стоять и смотреть,
Красить рты в жестяных поцелуях, —
Только мне, как псаломщику, петь
Над родимой страной аллилуйя.

Чью душу и сердце не заберет в полон романтическипрекрасный образ красногривого жеребенка, трагическибеззащитного перед железной силой века! Могут ли эти
стихи, наполненные великой сыновней любовью к родине,
ко всему живому на земле, оставить кого-нибудь равнодуш­
ным? Нет! И еще раз — нет!
В этих обжигающих душу стихах с нарастающей эмоцио­
нальной силой тревожно звучат раздумья поэта о сохранении
в «машинный век» живой красоты неповторимой русской
природы.
Неумолим ход времени, ход истории и прогресса. Есенинпоэт чувствует это эмоционально-психологически, глубинно,
перспективно, значительно острее многих литераторов своего
поколения.
В одном из писем, относящихся к осени 1920 года, он рас­
сказывает: «Ехали мы от Тихорецкой на Пятигорск, вдруг
слышим крики, выглядываем в окно, и что же. Видим, за паро­
возом что есть силы скачет маленький жеребенок... Эпизод
для кого-нибудь незначительный, а для меня он говорит
очень много. Конь стальной победил коня живого (под­
черкнуто мной.— Ю. П.). И этот маленький жеребенок был
для меня наглядным дорогим вымирающим образом де­
ревни...»
Да, на глазах у поэта умирала старая, патриархальная
Русь. Что придет ей на смену? Что ждет Россию в будущем?
И еще: сумеют ли люди будущего сохранить красоту приро­
ды. А значит — и себя, и весь род человеческий!
Тревожны раздумья поэта...

Прозрение гения

475

Его стихи прежде всего обращены к современникам, к
их сердцам и Душам, к их разуму, но еще больше они обраще­
ны к нам, в завтрашний день человечества.
Истинная поэзия всегда национально-общечеловечна, она
всегда с заглядом в будущее. Она вечна и бесконечна, как
океан жизни. То, что в ней принадлежит только дню сего­
дняшнему и особенно — вчерашнему, что без усилий,, хорошо
видится на поверхности этого океана,— неумолимые вол­
ны времени рано или поздно уносят в прошлое, в небы­
тие.
То, что в таком поэтическом океане художественно, фило­
софски глубинно, общечеловёчно, со временем, «на расстоя­
нии» становится очевидным для всех: либо общей радостью
и долгожданным озарением, либо общей болью, тревогой
и заботой.
Так и с есенинским «красногривым жеребенком», со сти­
хами поэта, наполненными живой красотой русской приро­
ды, которая, по существу, со времен Есенина оказалась без­
защитной под «копытами» стального коня века.
В самом деле: кажется, время сияло вопросы, столь дра­
матично прозвучавшие в есенинском «Сорокоусте», особенно
в эпизоде с жеребенком.
И да, и — нет!
Судьба патриархальной Руси — решена, притом — окон­
чательно и бесповоротно. Она стала Русью Советской, со­
циалистической.
А глубинная проблема «Сорокоуста»: сохранения приро­
ды — «красногривого жеребенка» — не только осталась, но
со временем — заострилась.
Более того, в последние десятилетия она стала вселенскообщечеловеческой.
Сегодня она касается и затрагивает интересы самым
непосредственным образом всех и каждого из нас — зем­
лян.
О человечество,
Куда ты,
Куда ты, милое,
Идешь?

Земли
Не вечна благодать.
Когда далекого потомка
Ты пустишь по миру
С котомкой,
Ей будет
Нечего подать.

476

Ю. Прокушев

Это сказано в наши дни выдающимся современным поэ­
том Василием Федоровым в его стихотворении «Пророче­
ство» , полном сурового драматизма и горькой правды жизни,
с которой люди земли встречают свой XXI век.
Вместе с тем ныне со всей очевидностью ясно, что в рус­
ской поэзии, еще на заре XX века, опираясь на богатейший
опыт отечественной словесности, ее гуманистический пафос,
все это, едва ли не одним из первых, глубоко нравственно,
философски, по-народному мудро почувствовал и выразил
тревожными, дерзкими, взрывчатыми стихами Сергей Есе­
нин.
Вот почему нас продолжает волновать, до спазмы в горле,
красногривый есенинский жеребенок. Он будит, будоражит
нашу совесть, побуждая каждого из нас к действу в защиту
живой красоты природы — этого драгоценнейшего и святого
дара Земли — Человеку!
Вот почему стихи о красногривом жеребенке будут, не­
сомненно, волновать и тех, кто придет за нами.
По праву можно сказать: это — стихи века. Их проро­
ческий пафос ныне особенно очевиден!

*

*

*

В ноябре 1920 года Есенин читает свой «Сорокоуст» на
вечере в Политехническом музее. Один из литераторов, при­
сутствовавших на этом вечере, рассказывает:
«Аудитория Политехнического музея в Москве. Вечер
поэтов. Духота и теснота. Один за другим читают свои стихи
представители различных поэтических групп и направлений.
Многие из поэтов рисуются, кривляются, некоторые как
откровения гения вещают свои убогие стишки и вызывают
смех и иронические возгласы слушателей... Пахнет сканда­
лом. Председательствует сдержанный, иногда только криво
улыбающийся Валерий Брюсов... Выступает Есенин. Начи­
нает свой «Сорокоуст». Уже четвертый или пятый стих
вызывает кое-где свист и отдельные возгласы негодования...
Часть публики хлопает, требует, чтобы поэт продолжал.
Между публикой явный раскол...
Брюсов встает и говорит:
«Вы услышали только начало и не даете поэту говорить.
Надеюсь, что присутствующие поверят мне, что в деле поэзии
я кое-что понимаю. И вот я утверждаю, что данное стихотво­
рение Есенина самое лучшее из всего, что появилось в рус­
ской поэзии за последних два или три года».

Прозрение гения

477

„.Есенина берут несколько человек и ставят его на стол.
И вот он... читает свои стихи, читает долго, по обыкновению
размахивая руками...
А через неделю-две не было, кажется, в Москве молодого
поэта или просто любителя поэзии, следящего за новинками,
который бы не декламировал «красногривого жеребенка».
А потом и в печати стали цитировать эти строки, прицепив
8- Есенину ярлык «поэт уходящей деревни»1.
Сегодня особенно очевидна несостоятельность попыток
представить Есенина лишь певцом Руси уходящей. Вместе
с тем очевидно и другое: «крестьянский уклон», с которым
Есенин воспринял Октябрь, сказался в «Сорокоусте» особен­
но отчетливо. В этой «маленькой поэме», так же как и в «Ко­
быльих кораблях», «Песне о хлебе», «Исповеди хулигана»,
стихотворениях «Мир таинственный, мир мой древний...»,
«Я последний поэт деревни...», «Сторона ль ты моя, сторо­
на...» и др., явственно звучит и неподдельная тревога за
судьбы «полевой России», которую, по мнению поэта, готов
был прибрать к рукам «железный гость»; и мужицкая сти­
хийная удаль, идущая па крестьянской Руси от разинских
и пугачевских времен; и мучительный разлад поэта с самим
собой; и боль, с которой Есенин воспринимал тогда ломку
старого крестьянского уклада. Все глуше слышны теперь
раскаты буслаевской мужицкой удали, мятежного револю­
ционного набата, еще так недавно громко раздававшиеся
в стихах поэта. И рядом с призывными строками:
Шуми, шуми, реви сильней,
Свирепствуй, океан мятежный...—

все чаще появляются теперь строки, полные душевного смя­
тения, тревоги и грусти:
Я последний поэт деревни.
Скромен в песнях дощатый мост.
За прощальной стою обедней
Кадящих листвой берез.

На тропу голубого поля
Скоро выйдет железный гость.
Злак овсяный, зарею пролитый,
Соберет его черная горсть.

Скоро, скоро часы деревянные
Прохрипят мой двенадцатый час!
’ Розанов И. Есенин о себе и других,— М., 1926.— С. 7—8.

478

Ю. Прокушев

Речь здесь идет, конечно, не о физической смерти, а о
«гибели» стихов «последнего поэта деревни» под беспощад­
ной пятой города — «железного гостя», И вместе с тем поэт
стремится познать смысл происходящего:
О, если б прорасти глазами,
Как эти листья, в глубину.

Он сердцем чувствует, что вся его жизнь в песнях, в сти­
хах, что без них нет ему места на земле:
Ах, увял головы моей куст,
Засосал меня песенный плен.
Осужден я на каторге чувств
Вертеть жернова поэм.

И опять поэта гложет тревожная дума, сможет ли он петь
по-новому. А если нет? Если «новый с поля придет поэт»?
И его «будут юноши петь» и «старцы слушать». Что тогда?
И вся эта сложная гамма чувств проникнута любовью
к Родине, которая всегда томила, мучила и жгла чистую душу
поэта:
Я люблю родину.
Я очень люблю родину!
Я все такой же,
Сердцем я все такой же.
Как васильки во ржи, цветут в лице глаза.
Стеля стихов злаченые рогожи,
Мне хочется вам нежное сказать.

Спокойной ночи!
Всем вам спокойной ночи!

Эти есенинские стихи, как и вся его поэзия, по-настоя­
щему гуманистичны. Они наполнены «грустной радостью»
бытия даже тогда, когда поэту кажется, что все светлые
мечты и надежды — в прошлом. Вспомним одно из самых
проникновенных и человечных лирических стихотворений —
«Не жалею, не зову, не плачу...», написанное им в 1921 году.
Как философски мудры в нем раздумья Есенина о днях
быстротекущей жизни, с какой художественной силой выра­
жена в нем любовь к людям, ко всему живому на земле!
Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым.

Прозрение гения

479

Дух бродяжий, ты все реже, реже
Расшевеливаешь пламень уст.
О, моя утраченная свежесть,
Буйство глаз и половодье чувств.

Все мы, все
Тихо льется
Будь же ты
Что пришло

мы в этом мире тленны,
с кленов листьев медь...
вовек благословенно,
процвесть и умереть.

Глубочайший лиризм и гуманистический пафос этого
стихотворения, весь его «просветленный» эмоциональный
настрой идет от великих традиций русской классической
литературы.
В своих комментариях С. А. Толстая-Есенина сообщает
о примечательном разговоре с поэтом, касающемся творче­
ской истории стихотворения «Не жалею, не зову, не плачу...».
Есенин, вспоминает она, рассказывал, «что это стихотворе­
ние было написано под влиянием одного из лирических от­
ступлений в «Мертвых душах» Гоголя. Иногда полушутя
прибавлял: «Вот меня хвалят за эти стихи, а не знают, что
это не я, а Гоголь». Несомненно,— замечает С. А. ТолстаяЕсенина,— что место в «Мертвых душах», о котором говорил
Есенин, это начало шестой главы 1-й части, которое закан­
чивается словами: «...что пробудило в прежние годы живое
движение в лице, смех и немолчные речи, то скользит теперь
мимо, и безучастное молчание хранят мои недвижные уста.
О, моя юность! О, моя свежесть!»1

* * *
Идейное и художественное развитие поэта по пути реализ­
ма, народности, гражданственности в годы революции порой
сдерживалось чужеродными влияниями на его творчество,
особенно начиная с 191 £ года,— влиянием литературной
группы имажинистов. «За годы революции,— отмечал Есе­
нин в 1923 году в не завершенной им статье о современной
литературе,— когда был разрушен старый быт, а новый быт
в вихре событий не мог еще народиться, художественное
творчество в нашей стране было также вихревым и взрывча­
тым, как время революции. Пришло царство хаоса. Невероят­
ный раскол и сногсшибательные объединения. Образовалось
бесчисленное количество групп и течений. Те писатели и
поэты, которые черпали свою силу в содержании старых
1 Толста я-Е с е и и я а С. А. Комментарии к стихам Сергея Есенина.

480

Ю. Прокушев

укладов, оказались за рубежом или умолкли, а те, которые
приняли революцию, пошли рядом с нею».
Рожденная Октябрем, молодая советская литература раз­
вивалась и крепла в идейной борьбе с буржуазной, реак­
ционной литературой; одновременно в пору своего становле­
ния ей приходилось преодолевать влияние различных (по
существу, мелкобуржуазных) групп и группочек, которые
под дымовой завесой своих «революционных» манифестов,
деклараций и лозунгов о новом искусстве, по сути дела,
пытались протащить в молодое советское искусство чуждые
ему буржуазные эстетические теории и оказать свое влияние
на творчество художников, вставших на сторону революцион­
ного народа. Одной из таких литературных групп и были
фактически имажинисты. Организаторы группы (В. Шершеневич и А. Мариенгоф) опубликовали в начале 1919 года
«Декларацию»1 — своеобразный литературный манифест
имажинистов.
Поначалу имажинисты обрушивают в своей «Деклара­
ции» гром и молнии на головы «несчастных» футуристов,
предают их самой настоящей «анафеме», и можно подумать,
что перед нами ревностные защитники подлинного искус­
ства.
«Издох футуризм. Давайте грянем дружнее: футуризму
и футурью — смерть... забудем о том, что футуризм существо­
вал, так же как мы забыли о существовании натуралистов,
декадентов, романтиков, классиков, импрессионистов и про­
чей дребедени. К чертовой матери всю эту галиматью». И там
же: «Истинно говорим мы: никогда еще искусство не было
так близко к натурализму и так Далеко от реализма, как те­
перь, в период третичного футуризма». Итак, долой фу­
туризм, а заодно и романтиков, и классиков! А что же вза­
мен?
«42-сантиметровыми глотками на крепком лафете мус­
кульной логики мы, группа имажинистов, кричим вам свои
приказы.
Мы, настоящие мастеровые искусства, мы, кто отшлифо­
вывает образ, кто чистит форму от пыли содержания (!!!)
лучше, чем уличный чистильщик сапоги, утверждаем, что
единственным законом искусства, единственным и несрав­
ненным методом является выявление жизни через образ и
ритмику образов... Образ, и только образ».
1 «Декларация» была напечатана в журн. «Сирена» (Воронеж, 1919.
№ 4—5. 30 янв.) и одновременно в газ. «Советская страна» (М., 1919.—
№ 3, 10).

Прозрение гения

481

Что ж, без образа, яркого, самобытного, неповторимого,
нет произведения искусства. Но что значит очистить форму,
то есть образ, «от пыли содержания»? Это чистейшей воды
формализм. И мы убеждаемся в этом, читая такие абзацы
«Декларации»:
«Нам смешно, когда говорят о содержании искусства...»;
«Всякое содержание в художественном произведении так же
глупо и бессмысленно, как наклейки из газет на картины...»
И наконец: «У нас нет философии. Если. кому-нибудь не
лень — создайте философию имажинизма...» На самом деле,
как это нетрудно заметить, «философия» была: философия
безыдейности, открытого противопоставления искусства
жизни, действительности. Заметим при этом: имажинистская
группа никогда не отличалась единством своих идейно-эсте­
тических взглядов, что обозначилось уже при обсуждении
и подписании «Декларации». «Это было сделано не так
просто. Мы долго думали, еще больше спорили, и накануне
опубликования нашего первого манифеста имажинизма двое
из нас отказались подписать его,— вспоминает В. Г. Шершеневич,— и был момент, когда манифест был уже в типогра­
фии в наборе, а нас спрашивали, можно ли напечатать наши
имена. К нам еще присоединились Г. Якулов, Борис и
Николай Эрдман (автор «Мандата»). Мы долго не могли
договориться до всего, что нас потом объединило»1. Значи­
тельно позднее А. Мариенгоф отмечал в своем «Романе
с друзьями» : «Декларация не слишком устроила меня и Есе­
нина. Но мы подписали ее. Почему? Вероятно, по легко­
мыслию молодости»12.
Так рассуждал А. Мариенгоф в шестидесятые годы, но
тогда, в двадцатых годах, он яростно защищал формалисти­
ческую установку имажинистов на полное отрицание содер­
жания в искусстве.
Вскоре после опубликования «Декларации» авторы ее
устроили в Политехническом музее шумный вечер стихов
и выставку картин имажинистов3. По поводу этого вечера
1 Ш ершен е вич В. О друге//Есенин,— М., 1926.—С. 52.
2 Мариенгоф А. Роман с друзьями//0ктябрь.— 1965.— № 10.—
С. 103.
3 Афиша этого вечера «типична» для имажинистов: «В четверг 3-го
апреля выставка стихов и картин имажинистов. 1 отделение. В. Шершеневич: Мы — кто, и кто нас оплевывает. С. Есенин: Кол в живот (футуризм
и прочие ветхозаветчики). А. Мариенгоф: Бунт в нас. Г. Якулов: Образ
краски (нота имажинистов миру). 2 отделение. Демонстрация картин —
Георгия Якулова, Шедунецкого, 2-х Стенбергов, Денисовского, Светло16-1001

Ю. Прокушев

482

в печати было справедливо замечена, что «новая группа дает
слишком мало положительных художественных достиже­
ний; снова агитационный бум, широковещательные декла­
рации и манифесты»1.
Сегодня с особой очевидностью ясно, что большинство
имажинистов по своим литературным взглядам были типич­
ными представителями формалистического искусства, эсте­
тами и снобами. Активно «критикуя» лозунг футуристов
«слово-самоцель», они настойчиво выдвигали «новый» лозунг
«образ-самоцель», трактуя его откровенно формалисти­
чески.
В брошюрке «2x2 = 5» теоретик имажинизма Вадим
Шершеневич утверждал, что «победа образа над смыслом и
освобождение слова от содержания тесно связано с поломкой
старой грамматики и с переходом к неграмматическим фра­
зам». Ему вторил Анатолий Мариенгоф, «доказывавший», что
«искусство — есть форма. Содержание — одна из частей
формы»*
12.
Имажинисты считали, что «соединение отдельных образов
в стихотворении есть механическая работа». Тот же Шерше­
невич без тени смущения предлагал писать стихотворение
так, чтобы его можно было читать и с начала, и с конца, и с
середины, чтобы любой отдельный конкретный образ можно
было вынуть из стихотворения, переставить из начала' в ко­
нец, из середины — в начало. Вот некоторые образчики по­
добной «поэзии»:
Друзья ремингтоны, поршни и шипы,
Прыщи велосипедов — на оспе мостовой!
Никуда я от вас, машины, не уйду
С натощак головой.

Или:
Слушайте, люди!
Раковины ушей упругие
Растяните в зевоте сплошной!

ва, Эрдмана — и стихов — С. Есенин: Отелившийся бог. А. Мариенгоф:
Выкидыш отчаяния. В. Шершеневич: Кооперативы веселья. 3 отделение.
Словопря: бомбы критики, очередная бестолочь, дружеское против шерсти.
Последнее слово, как всегда, за имажинистами. Начало в 7 часов 7 минут
вечера. Билеты расхватываются: у швейцара музея» (Государственный
Литературный музей).
1 Вестник жизни,— 1919.— № 6—7.
2 Мариенгоф А. Буян-остров: Имажинизм.—М., 1920.—С. 10.

Прозрение гения

483

Я пришел совершить свои ласки супруга
С заводской машиной стальной.

Это из «поэмы» Шершеневича «Перемирие с машинами».
А вот отрывок из «поэмы» Мариенгофа «Развратничаю с
вдохновением»:
Город к городу каменным задом,
Хвостами окраин
Окраины.
Любуйтесь, граждане, величественнейшей

случкой.
Гиганты, безумия хлебнувши яд.
Языками фонарей зализывают раны.
Молюся о них молитвой такой
(Вздымая руки
Тяжелые, как якорь):
Социалистическое боже, даруй
Счастливейшее им потомство —
Сынов, внуков и правнуков...

К таким «шедеврам» приводила па практике имажинистов
их «теория» разрушения старой грамматики и «освобожде­
ния» слова от содержания.
Что же привело реалиста Есенина в лоно грубо-вычурной,
■формалистической поэзии имажинистов?
Сводить все к тому {попытки такие делались в прошлом),
что Есенин с помощью шумных выступлений имажинистов
стремился приобрести еще большую известность, нельзя,
хотя и это имело место, тем более что имажинисты были
«мастера» крикливой саморекламы.
Однако главным было настойчивое стремление Есенина
найти себе новых литературных союзников и попытаться
утвердить свою поэтическую школу. «Назревшая потребность
в проведении в жизнь силы образа натолкнула нас на необ­
ходимость опубликования манифеста имажинистов»,— отме­
чал Есенин в одной из автобиографий. К этому времени
Есенин порывает связи с литературной группой «Скифов»
(Иванов-Разумник, Н. Клюев, А. Белый). Отходит он после
некоторого сближения и от поэтов Пролеткульта (М. Гера­
симов и другие).
В первые годы революции Есенин проявляет особый инте­
рес к выявлению природы художественного образа, отноше­
ния поэзии к жизни и другим эстетическим проблемам. Поэт
исключительно строго подходит к оценке своих стихов, к твор­
честву других писателей. «Душа моя устала и смущена от
16*

484

Ю. Прокушев

самого себя и происходящего. Нет тех знаков, которыми бы
можно было передать все, чем мыслю и от чего болею»,—
замечает с тревогой поэт в одном из своих писем. В другом
письме он даже говорит: «Я очень много болел за эти годы,
очень много изучал язык и к ужасу своему увидел, что... все
мы, в том числе и я, не умели писать стихов».
В 1918 году он создает свою теоретическую работу «Ключи
Марии».
Сближаясь с имажинистами, Есенин поначалу считал,
что его эстетические принципы близки к их творческим
устремлениям. На самом же деле формалистическое твор­
чество имажинистов было глубоко чуждо есенинской поэзии.
Не будучи в силах свернуть Есенина с реалистического пути,
имажинисты порой уводили его на свои извилистые форма­
листические проселки.
В литературном кафе имажинистов «Стойло Пегаса»
Есенина довольно часто окружали люди богемно-буржуаз­
ного толка. Поэт не мог почувствовать здесь революционного
дыхания эпохи, не мог увидеть зримо, как сквозь голод и
разруху ростки новой жизни пробивают себе путь в бу­
дущее.
«Стойло Пегаса» является, в сущности, стойлом буржу­
азных сынков — и не больше. «Стойло Пегаса» — сброд и
бездарности, старающиеся перекричать всех и с помощью на­
хальства дать знать о себе возможно широко и далеко».
Такую резкую, но очень точную идейную, классовую
оценку «Стойлу Пегаса» дал еще в те годы писателькоммунист Дмитрий Фурманов. И «Стойло Пегаса», и само
имажинистское окружение — все это оказывало нездоро­
вое влияние на поэта и в конечном итоге — на его творче­
ство.
Трагическая тема человека, чуждого по духу деклассиро­
ванной богеме и стремящегося вырваться из ее цепких лап,
взволнованно раскрывается Есениным в ряде стихотворе­
ний «Москвы кабацкой»:
И уже говорю я не маме,
А в чужой и хохочущий сброд:
«Ничего! Я споткнулся о камень,
Это к завтраму все заживет!»

Отрицательно сказалось на таких произведениях Есенина,
как «Исповедь хулигана», «Кобыльи корабли», «Москва ка­
бацкая», известное увлечение сложными образами и нарочи­

Прозрение гения

485

то огрубленной лексикой, за которые ратовали имажини­
сты.
Художественный авторитет Есенина уже в те годы был
высок. Имажинисты, литературная известность которых часто
равнялась нулю, всеми силами старались держаться за Есени­
на, в то время, как он все яснее ощущал резкое различие
между своим творчеством и их отношением к искусству. «Ме­
ня всегда несколько удивляло,— вспоминает И. Н. Розанов,—
что, всегда дружески отзываясь о них (имажинистах,—
К). П.) как о людях, Есенин строго относился к их творче­
ству, не находя у них, по его мнению, главного: поэтиче­
ского мироощущения»1. В мае 1921 года в журнале «Знамя»
Есенин публикует статью «Быт и искусство» — фрагмент
из задуманной им книги «Словесные орнаменты». Главное
в статье — резкая, принципиальная критика автором форма­
листических взглядов имажинистов. «Собратьям моим ка­
жется,— подчеркивает Есенин уже в самом начале статьи,—
что искусство существует только как искусство. Вне всяких
влияний жизни и ее уклада...
Собратья мои увлеклись зрительной фигуральностью
словесной формы, им кажется, что слова и образ это уже
все.
Но да простят мне мои собратья, если я им скажу, что
такой подход к искусству слишком несерьезный, так можно
говорить об искусстве поверхностных впечатлений, об искус­
стве декоративном, но отнюдь не о настоящем, строгом ис­
кусстве, которое есть значное служение выявления внутрен­
них потребностей разума». В конце статьи Есенин с особой
силой и бескомпромиссностью подчеркивает то главное, что
всегда творчески, мировоззренчески разделяло его и имажи­
нистов. «У собратьев моих нет чувства родины во всем широ­
ком смысле этого слова, поэтому у них так и не согласовано
все. Поэтому они так и любят тот диссонанс, который впитали
в себя с удушливыми парами шутовского кривляния ради
самого кривляния.
У Анатоля Франса,— продолжает Есенин,— есть чудес­
ный рассказ об одном акробате, который выделывал вместо
обыкновенной молитвы разные фокусы на трапеции перед
богоматерью. Этого чувства у моих собратьев нет. Они ни­
чему не молятся, и нравится им только одно пустое акробат­
ки чество, в котором они делают очень много головокружи­
1 Розанов И. Есенин и его спутники//Есенин: Жизнь. Личность.
Творчество.— Л.; М., 1926.— С. 88.

486

Ю. Прокуш.ев

тельных прыжков, но которые есть ни больше, ни меньше,
как ни на что не направленные выверты.
Но жизнь требует только то, что ей нужно, и так как ис­
кусство только ее оружие, то всякая ненужность отрицается
так же, как и несогласованность».
И конечно, далеко не случайно в пору шумных имажи­
нистских деклараций и выступлений Есенин неоднократно
публикует свои прекрасные реалистические стихи, напол­
ненные животворным «чувством родины». Так, в газете
«Советская страна» в феврале 1919 года в номере, где была
помещена «Декларация передовой линии имажинизма», Есе­
нин печатает такие явно антиимаЖйнистские стихи, как
«Песнь о собаке» и «Устал я жить в родном краю...». В это
же время самарский журнал «Зарево заводов» публикует
«Кантату». Несколько позднее, в апреле, выходит сборник
«Автографы». В нем наряду с другими был помещен автограф
стихотворения Есенина «Разбуди меня завтра рано...». Не
исчерпываются имажинизмом в 1919—1921 годах и литера­
турно-общественные связи поэта. В начале февраля 1919 года
Есенин вошел в состав литературной секции при литератур­
ном поезде имени А. В. Луначарского. «Секция ставит своей
задачей,— сообщила одна из газет того времени, — широкое
ознакомление масс с литературой, литературными течения­
ми и школами. В каждом городе, в котором будет останавли­
ваться поезд, будут устраиваться митинги искусства, лекции,
диспуты. В литературную секцию вошли: С. Гусев-Оренбургский, Рюрик Ивпев, Сергей Есенин, Григорий Колобов,
Анатолий Мариенгоф, Петр Орешин, Вячеслав Полонский,
Александр Серафимович, Борис Тимофеев, Георгий Усти­
нов1. В марте 1919 года Есенин подает заявление о зачислении
в члены «литературно-художественного клуба» при Совет­
ской секции писателей, художников и поэтов. Вот текст этого,
во многом примечательного, документа, подписанного Есени­
ным: «В литературно-художественный клуб Советской сек­
ции Союза писателей, художников, поэтов. Признавая себя
по убеждениям идейным коммунистом, примыкающим к ре­
волюционному движению, представленному РКП, и активно
проявляя это в моих поэмах и статьях, прошу зачислить
меня в действительные члены литературно-художественного
клуба Советской секции писателей, художников, поэтов.
Член секции: Сергей Есенин»1
2. Весной 1919 года для изда1 Советская страна,— М., 1919.— № 4.
2 Есенин С. Собр. сон.— Т. 6.— С. 89.

Прозрение гения

M

тельства «Факел» Есенин готовит сборник своих револю­
ционных поэм1.
Эти и ряд других фактов, ставших известными в послед­
ние годы, позволяют нам утверждать, что «традиционное»
представление об «имажинизме» Есенина, а главное, об
идейно-творческих связях поэта с литературной группой има­
жинистов нуждается в серьезных коррективах. И далеко не
случайно в 1925 году поэт отмечал, что «имажинизм был
формальной школой, которую мы хотели утвердить. Но эта
школа не имела под собой почвы и умерла сама собой, оставив
правду за органическим образом».
Еще раньше, осенью 1924 года, Есенин окончательно по­
рывает с имажинизмом в организационном плане. В газете
«Правда» 31 августа 1924 года было напечатано «Письмо
в редакцию», подписанное Сергеем Есениным и Иваном
Грузиновым. «Мы, — заявили его авторы,— создатели има­
жинизма, доводим до всеобщего сведения, что группа «има­
жинисты» в доселе известном составе объявляется нами
распущенной».
*

*

*

Обращение Есенина к событиям крестьянской войны под
руководством Емельяна Пугачева было связано прежде всего
с настойчивым поиском поэтом в эти годы ответа на главный
вопрос, поставленный перед ним революционной эпо­
хой: куда несет революционный «вихрь» крестьянскую
Русь?
Интерес к историко-революционной те!ие, к героическому
прошлому России, к переломным периодам в народной жиз­
ни, к коренным, узловым событиям отечественной истории,
когда наиболее полно и ярко раскрывается красота народной
души, был вообще характерен для молодой советской литера­
туры. Вспомним обращение А. Н. Толстого к эпохе Петра
Первого, исторические романы А. Чапыгина, поэмы Василия
Каменского о Емельяне Пугачеве и Степане Разине... «Пуга­
чев» Есенина был едва ли не первой из пьес о вождях народ­
ных крестьянских восстаний в нашей драматургии.
Над «Пугачевым» Есенин работал много и напряженно.
Написанию его предшествовал довольно длительный период
' Сохранился макет сборника. В него вошли «Небесный барабанщик»,
«Товарищ», «Иорданская голубица», «Отчарь», «Ус». На титульном листе
сборника рукой поэта написано: «Сергей Есенин. Вече (революционные
поэмы), изд. «Факел», 1919». Сборник не выходил.

488

Ю. Прокушев

собирания и изучения автором материала по истории пугачев­
ского восстания. «Зайдя как-то в книжный магазин, я застала
Есенина, сидящего на корточках где-то внизу,— вспоминает
Е. Р. Эйгес, знакомая поэта. — Он копался в книгах, стоящих
на нижней полке, держа в руках то один, то другой фолиант.
«Ищу материалов по Пугачевскому бунту. Хочу писать поэму
о Пугачеве»,— сказал Есенин». Побывал Есенин и в орен­
бургских степях, на местах пугачевского движения. Очень
внимательно он отнесся к художественным произведени­
ям о восстании Пугачева. И. Розанов рассказывает об инте­
ресном разговоре с Есениным в период его работы над
пьесой:
«Однажды Есенин сказал мне: «Сейчас я заканчиваю тра­
гедию в стихах. Будет называться «Пугачев».
— А знаете ли вы замысел повести Короленко из эпохи
пугачевского бунтЛ?
- Нет.
Я передал, что слышал когда-то от самого Короленко.
Главный интерес повесть должна была возбудить трагической
участью одной из жен Пугачева, без вины виноватой. Ей было
17 или 16 лет, когда Пугачев взял ее «за красоту» себе в
жены, взял насильно; она его не любила, а вскоре потом Пуга­
чев был пойман, а ее, как жену бунтовщика и лжецарицу,
что-то очень долго морили в тюрьме.
— Ну это совсем другое!.. У меня же совсем не будет
любовной интриги. Разве она так необходима? Умел же без
нее обходиться Гоголь.
И потом, немного помолчав, прибавил: «В моей трагедии
вообще нет ни одной бабы. Они тут совсем не нужны: пуга­
чевщина — не бабий бунт. Ни одной женской роли. Около
пятнадцати мужских (не считая толпы) и ни одной женской.
Не знаю, бывали ли когда такие трагедии.
Я ответил, что тоже таких не припоминаю.
— ...Еще есть одна особенность в моей трагедии. Кроме
Пугачева, никто почти в трагедии не повторяется: в каждой
сцене новые лица. Это придает больше движения и выдвигает
основную роль Пугачева»1.
И действительно, образ Пугачева привлекает к себе
наше внимание с первого его монолога — в сцене появ­
ления в яицком казачьем городке, которой открывается
пьеса.
'Розанов И. Мое знакомство с Есениным//Памяти Есенина.—
М„ 1926.- С. 42, 43.

Прозрение гения

489

Яик, Яик, ты меня звал
Стоном придавленной черни...

О, помоги же, степная мгла,
Грозно свершить мой замысел!

Героический образ Пугачева раскрывается Есениным
в лирическом плане. Это делает его особенно человечным и
земным. Он лишен даже малейших внешних атрибутов
«вождя». Внимание поэта сосредоточено на раскрытии диа­
лектики души своего героя.
Пугачев Есенина движим неподдельной, все время нара­
стающей тревогой за судьбы своих соотечественников. Ему
больно видеть, как кругом «стонет Русь от цепких лапищ».
В самое сердце ранят его при встрече с бедным казакомсторожем слова о народном горе на Руси: «Всех связали,
всех вневолили, с голоду хоть жри железо». И слыша, как
стонет родная страна от невыносимого царского гнета, он
смело зовет своих соотечественников:
Вытащить из сапогов ножи
И всадить их в барские лопатки...

С особой лирической силой Есенин подчеркивает лю­
бовь своего героя к родине, его заботу о судьбах простых
людей. Вместе с тем в сердце есенинского Пугачева клоко­
чет непримиримая ненависть и гнев к дворянам-угнетате­
лям.
Это чувство любви и ненависти движет поступками есе­
нинского Пугачева в самые напряженные моменты восста­
ния. И когда в одну особенно критическую для повстанцев
минуту кто-то предлагает Пугачеву перейти на сторону вою­
ющего с Екатериной султана, он гневно и решительно отвер­
гает этот план «спасения» восстания:
Нет, не могу, не могу!
К черту султана с туретчиной,
Только на радость врагу
Этот побег опрометчивый.
Нужно остаться здесь!
Нужно остаться, остаться,
Чтобы вскипела месть...

Задумав свою пьесу в лирическом ключе, составляющем
вообще характернейшую особенность творчества Есенина,
автор не дает в ней эпически широких исторических кар
тин пугачевского восстания. И на первый взгляд пьеса может

490

JO. Прокушев

показаться лишенной историзма. Однако рассуждать так —
это значит за деревьями не видеть леса. Историзм лирической
драмы Есенина проявился прежде всего в глубоком художе­
ственном раскрытии социальных, классовых причин восста­
ния, в показе того, что выступление всех слоев трудовой
России: и крепостных крестьян, и яицких казаков, которые
«задаром проливают пот», и народностей царских окраин,
стонущих «от российской чиновничьей неволи», и уральских
рабочих,— против дворянской России было исторически
неизбежным:
Уже мятеж вздымает паруса.
Нам нужен тот, кто б первый бросил камень.

В показе восстания Пугачева как широкого крестьянского
движения, охватившего многие районы страны («треть стра­
ны уже в наших руках»), как могучего порыва народной бури,
от которого заходил ходуном царский трон: «там в ковыльных
просторах ревет гроза, от которой дрожит вся империя»,—
во всем этом проявились народность и историзм есенинского
«Пугачева». Поэта прежде всего волнует судьба народная,
судьба человеческая:
Наших пашен суровых житель
Не найдет, где прикрыть головы.

В самобытной, дерзновенной фигуре вождя крестьянского
движения Емельяна Пугачева, в его товарищах: «местью
вскормленном бунтовщике» Хлопуше, смельчаке Зарубине,
мечтающем и верящем, что «не беда, а нежданная радость
упадет на мужицкую Русь»,— раскрываются Есениным за­
мечательные черты русского национального характера: жи­
вой ум, молодецкая удаль, честность и справедливость, не­
нависть к рабству и угнетению, верность общему делу, ни
с чем не сравнимое чувство родины. Чувство это не оставляет
героев пьесы даже в самые трудные моменты их жизни. На­
ступает конец Пугачева. С трудом осознает он, что сверши­
лось непоправимое. Но и в эту трагическую минуту он думает
не о себе, а о судьбе родной страны:
...Ах, это осень!

...Это она!
Это она подкупила вас,
Злая и подлая оборванная старуха.
Это она, она, она,
Разметав свои волосы зарею зыбкой,
Хочет, чтоб сгибла родная страна...

Прозрение гения

491

Есенин стремится поставить своего героя в пьесе в такие
Жизненно-исторические рамки, при которых чувства и мысли,
предопределяющие его поступки, могли бы быть переданы
с наибольшей лирической силой.
Мы видим Пугачева и в момент, когда только еще зреет
мятеж свирепый; и после первых неудачных выступлений
яицких казаков, когда отдельные из них уже готовы бежать
в Турцию; и в дни, когда он решает объявить себя царем
(«Больно, больно мне быть Петром, когда кровь и душа
Емельянова»); и, наконец, в черные минуты крушения гроз­
ных замыслов Пугачева. В выразительных и впечатляющих
заключительных сценах «Пугачева», где трагедийное начало
достигает своего наивысшего накала, вместе с тем наиболее
отчетливо проявились противоречия и известная ограничен­
ность исторической концепции есенинской пьесы. Автор
оставил в пьесе без ответа вопрос о причинах поражения
Пугачевского восстания. Почему рать повстанцев легла не­
ожиданно под Сарептой, почему «все сорок тысяч за Волгой
легли, как один»? Почему войско повстанцев «разбито вконец
Михельсоном, калмыки и башкиры удрали к Аральску в
Азию»? Почему больше Пугачеву «не вскипеть... ни в какой
азиатчине» и не «стать к преддверьям России, как тень Тамер­
лана»? Все эти вопросы, по сути дела, остаются в пьесе без
ответа. Тревожные, субъективные лирические раздумья
и предчувствия восставших в том, что «быть беде! Быть вели­
кой потере!», что «воют слухи, как псы у ворот», мало что
добавляют к этому.
В есенинском «Пугачеве», раздумьях его героев о судьбах
родины и народа улавливаются те противоречивые мысли,
думы, чувства об исторических путях крестьянской Руси,
которые в годы работы над пьесой так волновали самого
поэта. Особенно это относится к заключительному монологу
Пугачева:
Где ж ты? Где ж ты, былая мощь?
Хочешь встать — и рукою не можешь двинуться!
Юность, юность! Как майская ночь,
Отзвенела ты черемухой в степной провинции.
Вот всплывает, всплывает синь ночная над Доном,
Тянет мягкою гарью с сухих перелесиц.
Золотою известкой над низким домом
Брызжет широкий и теплый месяц.
Где-то хрипло и нехотя кукарекнет петух,
В рваные ноздри пылью чихнет околица.
И все дальше, все дальше, встревоживши сонный луг,
Бежит колокольчик, пока за горой не расколется.
Боже мой!

492

Ю. Прокушев

Неужели пришла пора?
Неужели под душой так же падаешь, как под ношей?
А казалось... казалось еще вчера...
Дорогие мои... дорогие... хор-рошие...

В Пугачеве сказался Есенин, верно подметил еще в два­
дцатые годы писатель Д. Фурманов.
Писал свою поэму Есенин с расчетом на постановку в
театре. Летом 1921 года состоялась читка «Пугачева» в теат­
ре В. Мейерхольда. И. Старцев вспоминает: «В этот период
я впервые услышал декламацию Есенина. Мейерхольд у себя
в театре устроил читку «Заговора дураков» Мариенгофа и
«Пугачева» Есенина. Мариенгоф читал первым. После его
монотонного и однообразного чтения от есенинской декла­
мации (читал первую половину «Пугачева») кидало в дрожь.
Местами он заражал чтением и выразительностью своих
жестов. Я в первый раз в жизни слышал такое мастерское
чтение».
Вс. Мейерхольд в течение длительного времени плани­
ровал постановку «Пугачева», однако она не осуществи­
лась.
Есенин многократно выступал с публичным чтением
отрывков из,«Пугачева». Особенно часто он читал монолог
Хлопуши. Среди немногих фонографических записей голоса
Есенина сохранилась запись именно этого монолога. Рассказ
о чтении Есениным этого монолога содержится в воспоми­
наниях М. Горького:
«Есенина попросили читать. Он охотно согласился, встал
и начал монолог Хлопуши. Вначале трагические выкрики
каторжника показались театральными.
Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!
Что ты? Смерть?..

Но вскоре я почувствовал, что Есенин читает потрясающе,
и слушать его стало тяжело до слез. Я не могу назвать его
чтение артистическим, искусным и так далее, все эти эпитеты
ничего не говорят о характере чтения. Голос поэта звучал
несколько хрипло, крикливо, надрывно, и это как нельзя
более резко подчеркивало каменные слова Хлопуши. Изуми­
тельно искренне, с невероятной силою прозвучало неодно­
кратно и в разных тонах повторенное требование каторж­
ника:
Я хочу увидеть этого человека!

И великолепно был передан страх:

Прозрение гения

493

Где он? Где? Неужель его нет?

Даже не верилось, что этот маленький человек обладает
такой огромной силой чувства, такой совершенной вырази­
тельностью. Читая, он побледнел до того, что даже уши стали
серыми. Он размахивал руками не в ритм стихов, но это так
и следовало, ритм их был неуловим, тяжесть каменных слов
капризно разновесна. Казалось, что он мечет их, одно — под
ноги себе, другое — далеко, третье — в чье-то ненавистное
ему лицо. И вообще все: хриплый, надорванный голос, не­
верные жесты, качающийся корпус, тоской горящие глаза —
все было таким, как и следовало быть всему в обстановке,
окружавшей поэта в тот час.
Совершенно изумительно прочитал он вопрос Пугачева,
трижды повторенный:
Вы с ума сошли! —

громко, гневно, затем тише, но еще горячей:
Вы с ума сошли!

И, наконец, совсем тихо, задыхаясь в отчаянии:
Вы с ума сошли!
Кто сказал вам, что мы уничтожены?

Неописуемо хорошо спросил он:
Неужели под душой так же падаешь, как под ношей?

И после коротенькой паузы вздохнул, безнадежно, про­
щально:
Дорогие мои... хор-рошие...

Взволновал он меня до спазмы в горле, рыдать хотелось.
Помнится, я не мог сказать ему никаких похвал, да он — я
думаю — и не нуждался в них».
Максим Горький очень точно и образно выразил те чув­
ства, которые переживал каждый, кому посчастливилось
слышать, как читал своего «Пугачева» Есенин.
Так, писатель Н. Н. Никитин, современник Есенина, не­
однократно встречавшийся с поэтом, рассказывает:
«Мне часто вспоминается его (Есенина.— Ю. П.) драма­
тический эпос. До сих пор не могу забыть «Пугачева»... Есе­
нин действительно так читал эту драму, что она была видна
и без декораций, без актеров, без театральных эффектов.

494

10. Прокушее

Мне помнится, как в 20-е годы, после смерти Есенина,
В. Я. Софронов пробовал работать над материалом этой дра­
мы. Это были еще робкие попытки, но и тогда уже они были
значительны. И мне чувствовалось, эта драма — не только
для чтения...»
«Пугачев» поражает нас свежестью, новизной органи­
ческих, реалистических жизненных образов, вдумчивой,
пристальной, новаторской работой поэта над словом,— пи­
шет И. Грузинов.— В этом отношении пьеса Есенина понастоящему полемична».
Поэт решительно расходился с имажинистами во взгля­
дах на театральное искусство. В своем выступлении по этому
поводу в связи с обсуждением «Пугачева» он говорил, что
«в то время, как имажинисты главную роль в театре отводят
действию, в ущерб слову, он полагает, что слову должна быть
отведена в театре главная роль. Он не желает унижать сло­
весное искусство в угоду искусству театральному. Ему, как
поэту, работающему преимущественно над словом, неприят­
на подчиненная роль слова в театре. Вот почему его новая
пьеса, в том виде, как она есть, является произведением ли­
рическим.
И если режиссеры считают «Пугачева» не совсем сценич­
ным, то автор заявляет, что переделывать его не намерен:
пусть театр, если он желает ставить «Пугачева», перестроит­
ся так, чтобы его пьеса могла увидеть сцену в том виде,
как она есть»1. Нельзя не согласиться со справедливым и про­
ницательным суждением о «Пугачеве» писателя Сергея
Городецкого, который еще в 1926 году отмечал, что «в этой
лирической драме есть блестящие монологи, чисто теат­
ральный лаконизм слова и быстрота действия. При неболь­
шой работе над композицией драмы Есенин имел все дан­
ные разрешить со времени «Бориса» заброшенную и впо­
следствии искаженную задачу героической драмы в сти­
хах».
«Пугачев» — одно из любимейших произведений Есени­
на. Счастливо сохранившийся черновой автограф поэмы хра­
нит следы вдохновенной и вместе с тем взыскательной,
напряженной работы ее автора. Многие строфы поэмы имеют
по нескольку вариантов, отдельные же строки в рукописи —
до двадцати вариантов. В целом варианты в четыре раза пре­
вышают основной текст «Пугачева».
1 Грузинов И. Есенин разговаривает о литературе и искусстве.—
М., 1926.- С. 10-11.

Прозрение гения

495

Все говорит о том, что Есенин придавал своей драмати­
ческой поэме огромное, принципиальное значение, считал ее
«революционной вещью»1.
После «Инонин», «Иорданской голубицы», «Небесного
барабанщика» «Пугачев» ознаменовал поворот Есенина к реа­
листическому воплощению темы народной борьбы.

1 Поэт В. Кириллов, рассказывая о чтении «Пугачева» Есениным
в Доме печати и обсуждении поэмы, подчеркивал, что «все выступавшие
с оценкой «Пугачева» отметили художественные достоинства поэмы и
указали ее революционность. Я сказал, что Пугачев говорит на имажи­
нистском наречии и что Пугачев — это сам Есенин. Есенин обиделся и
сказал: «Ты ничего не понимаешь, это действительно революционная
вещь» (Кириллов В. Встречи с Есениным//Сергей Александрович
Есенин.— М., 1926.— С. 174).

Два мира

Я объездил все государства Европы
и почти все штаты Северной Америки.
Зрение мое переломилось, особенно
после Америки.
Сергей Есенин

Семнадцатого марта 1922
года Сергей Есенин направляет А. В. Луначарскому письмозаявление следующего содержания:
«Наркому по просвещению Анатолию Васильевичу Луна­
чарскому.

Заявление
Прошу Вашего ходатайства перед Наркоминделом о вы­
даче мне заграничного паспорта для поездки на трехмесяч­
ный срок в Берлин по делу издания книг: своих и примыка­
ющей ко мне группы поэтов. Предлагаю свои услуги по
выполнению некоторых могущих быть на меня возложен­
ных поручений Народного Комиссариата по просвеще­
нию. В случае Вашего согласия, прошу снабдить меня со­
ответствующими документами.
Сергей Есенин
1922 марта 17»'.
А. В. Луначарский направил заявление Сергея Есенина
в комиссию Наркоминдела по рассмотрению загранич­
ных командировок. Постановлением комиссии от 3 апреля
1922 года Есенину была разрешена командировка в Герма­
нию сроком на три месяца. Тогда же он получил удосто­
верение, в котором говорилось: «Народный комиссариат по
просвещению просит всех представителей Советской власти,
военных и гражданских, оказывать С. А. Есенину всяче­
ское содействие». Заметим при этом, что мысль о загранич­
ной поездке возникала у Есенина и раньше. Поэт Рюрик
1 Есенин С. Собр. соч. — Т. 6. — С. 116.

Прозрение гения

497

Ивнев в своих воспоминаниях приводит письмо Луначар­
ского к Карахану в Наркомат иностранных дел, датирован­
ное 10 февраля 1921 года:
«Уважаемый тов. Карахан!
Прошу вас оформить поездку за границу поэтов Сергея
Есенина и Рюрика Ивнева».
«Оба мы были молоды,— замечает по этому поводу Рюрик
Ивнев,— оба любили Россию, как нам казалось, как-то
особенно, своею собственной любовью, и нам хотелось, может
быть даже бессознательно, заразить этой любовью чужие
страны... Итак, решено, мы едем за границу. Все было
сделано, все было готово». Однако, вспоминает он далее,
к этому времени «в Грузии была установлена Советская
власть, а с Грузией у меня были давние связи... Мне страст­
но захотелось вернуться в страну, из которой я был изгнан
меньшевиками. Возможно, что и у Есенина были .какиенибудь изменения в планах ехать за границу...»1
Рюрик Ивнев уезжает в Грузию. Что же касается Есенина,
то он не только не отказывается от своего намерения по­
бывать за границей, а, наоборот, предпринимает для этого,
как мы видели, самые решительные шаги. Определяется
окончательно и цель поездки: попытаться издать в Берлине
ряд своих книг, а также сборники стихов поэтов-имажини­
стов12, которые настойчиво пытались убедить Есенина, что
«заграница» обязательно проявит интерес к их творчеству.
Насколько все это окажется осуществимым на деле, Есенин
почувствует реально лишь тогда, когда столкнется с европей­
ской действительностью лицом к лицу.
Пока же он продолжал готовиться к своей загранич­
ной поездке. Иван Грузинов рассказывает об одной из встреч
с Есениным в этот период: «В руках у Есенина был немец1 Ивнев Р. Московские встречи//Воспоминания о Сергее Есенине.—
С. 237.
2 Молодая Советская Республика в те годы испытывала огромные
затруднения с выпуском книг. Не было бумаги, полиграфической базы,
многие старые типографии были разрушены, не хватало квалифицированных
рабочих-печатников.
В конце 1921 года (в качестве временной меры) всем кооперативным
организациям, равно как и частным лицам, было предоставлено право
заниматься книгоиздательством, в том числе и выпуском книг на русском
языке за границей. При этом было установлено, что книги, изданные за
рубежом, могут быть ввезены в Советскую Россию только после получения
одобрения Госиздата. Среди небольших кооперативных издательств, дей­
ствовавших в то время, несколько поэтических книг и брошюр выпустило
издательство «Имажинисты», созданное на паевых началах С. А. Есени­
ным совместно с А. Б. Мариенгофом, А. М. Сахаровым и М. М. Фридманом.

438

Ю. Прокушеа

кий иллюстрированный журнал. Готовясь поехать в Герма­
нию, он знакомился с новейшей немецкой литературой.
Он предложил мне посмотреть журнал... это был орган
немецких дадаистов.
Есенин, глядя на рисунки дадаистов и читая их изрече­
ния и стихи:
— Ерунда! Такая же ерунда, как наш Крученых. Они
отстали. Это у нас было давно» *.
За границей Есенин намеревался выступить со своими
стихами, рассказать о литературной жизни в Советской
России.
Перед отъездом из Москвы Есенин отправляет в Берлин
поэту А. Б. Кусикову телеграмму: «Сделай объявление в
газетах о предстоящем нашем вечере на обоих языках».
Вставал перед Есениным и еще один немаловажный во­
прос. Поэт прекрасно понимал, что за границей ему придет­
ся столкнуться с литераторами-белоэмигрантами, их злобной
клеветой на Советскую Россию. Внутренне Есенин был готов
к подобным встречам. Его гражданская, общественная пози­
ция была ясна. Характерно в этом отношении свидетельство
одного из современников поэта. «Перед отъездом за грани­
цу,— вспоминает Иван Грузинов,— Есенин спрашивает
А. М. Сахарова:
— Что мне делать, если Мережковский или Зинаида
Гиппиус встретятся со мной? Что мне делать, если Мереж­
ковский подаст мне руку?
— А ты руки ему не подавай! — отвечает Сахаров.
— Я не только не подам руки Мережковскому,— согла­
шается Есенин.— Я не только не подам ему руки, но я смогу
сделать и более решительный жест... Мы остались здесь.
В трудные для родины минуты мы остались здесь. А он со
стороны, он издали смеет поучать нас!..»12
И еще: у Есенина в его поездке за границу была, так
сказать, своя сверхзадача: сравнить, сопоставить жизнь
своей Родины с жизнью Запада. Сравнить, сопоставить для
того, чтобы зримее, конкретнее представить перспективу
будущего, а главное, чтобы найти, наконец, ответ на глобаль­
ный вопрос: «Куда несет нас рок событий?» Именно эта
сверхзадача определяла в конечном итоге все мировоззрен­
ческие устремления и гражданские помыслы поэта, равно
1 Грузинов И. В. С. Есенин разговаривает о литературе и искус­
стве/ /Воспоминании о Сергее Есенине.— С. 277.
2 Там же.- С. 278.

Прозрение гения

499

как и все его конкретные шаги, которые он предпринимал
в связи с поездкой за границу.
К сожалению, в литературе о Есенине чаще всего все
сводится лишь к одному знаменателю — гастрольной поездке
Айседоры Дункан, вместе с которой, дескать, отправился за
границу и ее муж — Сергей Есенин1. Между тем впервые
мысль о поездке за границу возникает у Есенина, как уже
отмечалось, еще в феврале 1921 года, до встречи с Айседорой
Дункан. В дальнейшем, как мы видели, этот вопрос совер­
шенно самостоятельно рассматривался и решался А. В. Луна­
чарским и в Наркоминделе.
Что же касается Айседоры Дункан, то у нее были свои,
иные планы относительно европейской поездки.
В Советскую Россию Дункан была приглашена наркомом
по просвещению А. В. Луначарским. Она приехала из-за
границы, приехала как человек подлинно большого искус­
ства, обеспокоенная гибелью его на Западе, приехала, ибо
была твердо убеждена, что только русская революция откры­
ла путь к действительной свободе творчества и созданию
глубоко народного искусства.
«Перед отъездом Дункан в Москву журналисты Парижа
и Лондона атаковали ее, забрасывая десятками вопросов,
ответы на которые они печатали во множестве интервью.
— Не боитесь ли вы ехать в Советскую Россию, когда там
нечего есть?
— Я боюсь духовного, а не телесного голода. Мечта
моей жизни должна быть осуществлена! Только в России
я смогу создать школу, о которой мечтаю.
—- Но в Америке существует много школ, применя­
ющих ваш метод.
— В Америке такие бесчисленные школы открыты людь­
ми, которые применяют мой метод без понимания его суще­
ства...
— Какой контракт вы подписали с Советским прави­
тельством?
— Я еду в Советскую Россию без всякого контракта.
Мне надоели контракты! Русские могут не иметь достаточно
еды, но они твердо решили, что искусство и образование
должны быть доступны всем!»1
2
1 Так, например, пишет об этом в своих мемуарах, содержащих ряд
интересных сведений, И. И. Шнейдер (см. его книгу: Встречи с Есени­
ным,- М„ 1965.- С. 52-53).
2 Воспоминания о Сергее Есенине,— С. 314—315.

Ю. Прокушев

500

Через несколько месяцев после приезда в Москву Дункан
в беседе с корреспондентом «Юманите» с еще большей кате­
горичностью заявила о своем разрыве с миром буржуазного
искусства:
«Я оставила Европу, где искусство раздавлено коммер­
цией. Я убеждена в том,— продолжала она с присущей ей
революционной страстностью,— что в России совершается
величайшее в истории человечества чудо, какое только имело
место на протяжении последних двух тысячелетий. Мы на­
ходимся слишком близко к этому явлению, чтобы увидеть
больше, чем только материальные последствия, но те, которые
будут жить в течение следующего столетия, поймут, что
человечество через коммунизм решило сделать огромный шаг
вперед.
...Только братство рабочих всего мира, только Интер­
национал могут спасти человечество»1.
Сказано это было в 1921 году!
Подлинным революционным прозрением должен обла­
дать художник, чтобы в годы войны и разрухи, интервенции
и блокады, голода и холода, за «горами горя» разглядеть
зримо «солнечный край» коммуны.
Айседора Дункан, несомненно, была одним из таких
художников. «Мои три года жизни в России,— скажет она
незадолго до смерти,— со всеми их страданиями, стоили
всего остального в моей жизни, вместе взятого! Ничего нет
невозможного в этой великой стране...»12
В Москве Айседора Дункан создает балетную школу.
Она с увлечением занимается в ней с детьми рабочих, при­
общая их к высокому искусству танца. Как отмечал в своих
«Воспоминаниях» Луначарский, «Айседоре казалось, что
если тело будет сделано легким, грациозным, свободно
двигающимся, то это в значительной степени повлияет и на
сознание людей и даже на их общественную жизнь»3.
«Мой танец не танец прошлого,— подчеркивала Дун­
кан,— это — танец будущего»4. «Я хочу,— продолжала
она,— учить ваших детей и создавать прекрасные тела
с гармонически развитыми душами...»5
Прекрасным подтверждением этих слов стало одно из
первых выступлений самой Дункан в Большом театре
1
2
3
4
5

Воспоминания о Сергее Есенине,— С. 314—315.
Там же.— С. 320.
Цит. по: Шнейдер И. Встречи с Есениным. — С. 39.
Там же.— С. 10.
Там же.— С. 16.

Прозрение гения

501

7 ноября 1921 года, на вечере, посвященном четвертой
годовщине Октябрьской революции. Один из тех, кому в тот
памятный день посчастливилось присутствовать в Большом
театре, — бывший курсант Первой советской школы военных
летчиков, ныне полковник болгарской армии Христо Паков,
рассказывает:
«На авансцену вышел Луначарский. Он кратко расска­
зал о творчестве всемирно известной балерины Айседоры
Дункан и пояснил содержание предстоящего балета.
Поднялся занавес. Сцена изображала полушарие Земли.
В центре лежал закованный цепями раб. Его роль исполняла
сама Айседора. Из оркестра чуть слышно доносились первые
аккорды, напоминавшие песню русских бурлаков. Под эти
звуки балерина мастерски передала страдания измученного
оковами раба. Внезапно прозвучала мелодия ненавистного
народу гимна «Боже, царя храни...». В то же мгновение в
глубине сцены возник страшный двуглавый орел. Он хотел
растерзать раба. Царский гимн гремел все громче. Но раб
мужественно сопротивлялся. В каждом движении, каждом
жесте и выразительной мимике великой артистки отражалось
все напряжение неравной борьбы. Но вот под бравурные
звуки «Марсельезы» рабу удалось, освободив от цепей одну
руку, схватить двуглавого орла. И тогда «Марсельезу»
сменил величавый мотив «Интернационала». Раб сбросил
остальные цепи. Радостно засияло лицо балерины. Вихрем
понеслась она по сцене в ликующем танце Освобождения...
Честно говоря, в то время я неважно разбирался в хоре­
ографическом искусстве. К тому же куда чаще, чем на
сцену, я смотрел на правительственную ложу. Ведь там —
всего-навсего в нескольких метрах от нас — находился
Ленин...
На сцене снова Луначарский. Он объявил, что артистка
готова повторить заключительную сцену балета, если зрите­
ли исполнят вместе с ней «Интернационал». Публика встре­
тила эту весть с энтузиазмом. И когда Дункан вышла на
сцену, все, не ожидая оркестра, стоя запели «Интернацио­
нал». Пел вместе со всеми, кто был в зале, и Владимир
Ильич...»1
Еще раньше, до приезда Айседоры Дункан в Россию,
когда «обсуждался вопрос, приглашать ли к нам Дункан в
такие тяжелые для страны годы, Владимир Ильич Ленин
1 Цит. ио: Яковлев Б. Ленин в Большом театре//Сов. культура,—
1962.- 21 апр,- № 49 (1385).

502

Ю. Прокушсв

считал, что вопрос должен быть решен положительно»1.
Вскоре после приезда Айседоры Дункан в Москву на
одном из вечеров в мастерской художника Якулова ее по­
знакомили с Есениным. «Он читал мне свои стихи, я ничего
не поняла, но я слышу, что это музыка...»1
2 — говорила
Дункан в тот вечер.
Знакомство Есенина и Дункан очень быстро переросло
в сердечную дружбу. «Есенин,— вспоминает один из со­
временников поэта,— не пропустил ни одного спектакля
Айседоры... И на тот первый спектакль (в Большом театре.—
Ю. П.) Есенин привел с собой массу друзей... Особенно он
любил «Славянский марш», который смотрел иногда и не из
зрительного зала, а со сцены»3. «Вот «Славянский марш»...-^
заметил как-то Есенин, — Изадора ненавидела русскую царщину. Я тоже, всегда... Даже пострадал когда-то за это
и угодил в штрафной батальон»4.
Есенин встретился с Дункан в пору своего «имажинист­
ского» увлечения поиском яркого, самобытного, неповтори­
мого поэтического образа. Работая в это время над «Пугаче­
вым», он настойчиво ищет такие художественные средства,
которые позволили бы ему полнее и органичнее выразить
себя, свое время, прошлое и будущее России. В искусстве
Дункан, ее новаторски вдохновенных танцах, построенных
на дерзких, впечатляющих образах, наполненных революци­
онной романтикой, многое было созвучно художественному
видению поэта, его гражданской позиции. Примечателен
в этом плане один из разговоров поэта с Дункан об «имажи­
низме» в ее танцах, его приводит в своих воспоминаниях
И. И. Шнейдер:
«Как-то Есенин сказал Айседоре:
— Ты — имажинист!
Она поняла, но, подняв на него глаза, недоумевающе
спросила:
— Па-чи-му?
— Потому что в твоем искусстве главное — образ!
— Was ist «обрасс»? — повернулась Айседора ко мне.
Я перевел...
— Ты — имажинист. Но хороший. Понимаешь?
Она кивнула головой.
1
2
3
4

Ш п ей дер
Там же.— С.
Там же,— С.
Там же.— С.

И. Встречи с Есениным,— С. 19.
24.
40.
41.

Прозрение гения

503

— Ты — Rewolution! Понимаешь?..
Этот разговор происходил незадолго до отъезда Есенина
и Дункан за границу»1.
Характерно, что и Дункан на одном из своих выступле­
ний перед журналистами в Америке с особой силой подчерк­
нет причастность ее и Есенина к революционному обновле­
нию мира:
«Мой муж и я являемся революционерами, какими белли
все художники, заслуживающие этого звания. Каждый
художник должен быть революционером, чтобы оставить
свой след в мире сегодняшнего дня»1
2.
Когда же писатель-эмигрант Мережковский в своей кле­
ветнической статье злопыхательски заявил, что Есенин и
Дункан — это «представители большевистской тирании»,
что Дункан «продалась большевикам», а Есенин — «пьяный
мужик», пытавшийся в Париже... ограбить американского
миллионера, Айседора Дункан решительно напомнила этому
«господину», что в действительности связывает ее и великого
поэта России — Есенина с революцией, Советской властью,
с гуманистическими традициями мировой литературы.
«...Во время войны,— заявила Дункан,— я танцевала
«Марсельезу», потому что считала, что эта дорога ведет
к свободе. Теперь я танцую «Интернационал», потому что
чувствую, что это гимн будущего человечества. Есенин,—
продолжала она,— самый великий из живущих русских поэ­
тов. Эдгар По, Верлен, Бодлер, Мусоргский, Достоевский,
Гоголь — все они оставили творения бессмертного гения.
Я хорошо понимаю, что господин Мережковский не мог бы
жить с этими людьми, так как таланты всегда в страхе перед
гениями.
Несмотря на это, я желаю господину Мережковскому спо­
койной старости в его буржуазном убежище и респек­
табельных похорон среди черных плюмажей катафальщиков
и наемных плакальщиков в черных перчатках...»3
Позднее, в январе 1926 года, Дункан с еще большей
непримиримостью и взволнованностью отвергнет наглые
домыслы буржуазной прессы, стремящейся после смерти
Есенина опорочить их отношения и оклеветать поэта. «Траги­
ческая смерть Есенина, — писала в те дни Дункан в париж­
ские газеты,—причинила мне глубочайшую боль. У него
были молодость, красота, гениальность. Не удовлетворен­
1 Шнейдер И. Встречи с Есениным, — С. 41 — 42.
2 Воспоминания о Сергее Есенине.— С. 319.
3 Цит. по: Шнейдер И. Встречи с Есениным,— С. 70—71.

504

Ю. Прокушев

ный всеми этими дарами, его отважный дух искал невоз­
можного. Он уничтожил свое молодое и прекрасное тело,
но дух его будет вечно жить в душе русского народа и в
душе всех любящих поэзию. Протестую против легкомыслен­
ных высказываний, опубликованных американской прессой
в Париже. Между Есениным и мною никогда не было ссор...
Я оплакиваю его смерть с болью и отчаянием».
Да! Что бы ни пытались утверждать в разное время
разного рода «знатоки» и «доброжелатели» Сергея Есенина
и Айседоры Дункан, несомненно одно: вспыхнувшая, словно
далекая звезда, озаренная романтикой, дыханием революци­
онной грозы, дружба и любовь таких удивительных лич­
ностей, какими, несомненно, были Есенин и Дункан, по-сво­
ему прекрасна и неповторима. О бытовом, интимном в их
жизни писалось и говорилось в прошлом многое. Ныне это
«бытовое» все дальше и дальше отходит на задний план.
Вместе с тем все явственнее высвечивается и обозначается
главное, исторически общественно значимое в этой на первый
взгляд фантастически «случайной» их встрече.
Послушайте!
Ведь если звезды
Зажигают — значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — это необходимо?
Чтобы каждый вечер
Над крышами
Загоралась хоть одна звезда!

Прав, тысячу раз прав великий поэт революции Вла­
димир Маяковский:
Значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — это необходимо...

«За все, за все, за все тебя благодарю я...» — взвол­
нованно писал Есенин на «Пугачеве» — своей любимой кни­
ге, которую он подарил Айседоре.

*

*

*

Почти год проводит Дункан в Советской России. «Вот?
моя награда!— сказала Айседора после одного урока
танца с детьми.— Газеты Европы и Америки перед моим
отъездом в Москву скептически пророчили мне неудачу...
Если бы можно было сделать так, чтобы этих детей увидал
мир!»1 Эта идея Айседоры Дункан получает поддержку
1 Воспоминания о Сергее Есенине— С. 312.

Прозрение гения

505

советских государственных учреждений. Дункан начинает
деятельно готовиться к поездке за рубеж с ученицами своей
школы. Она связывается с постоянным организатором ее
гастролей — американским импресарио Юроком. Он согла­
шается устроить выступление Дункан и группы ее учениц
в крупнейших американских концертных залах, а также про­
вести ряд литературных выступлений ее мужа — «знамени­
того русского поэта Сергея Есенина».
Перед заграничной поездкой Есенин и Дункан официаль­
но зарегистрировали свой брак. «Айседора и Есенин,— рас­
сказывает И. Шнейдер,— хотели закрепить свой брак по
советским законам, тем более, что им предстояла поездка в
Америку, а Айседора хорошо знала повадки тамошней «по­
лиции нравов»...1
Многое, помимо личного, объединило Есенина и Дун­
кан в их поездке на Запад. При внешне, казалось бы,
различных задачах они направлялись в Европу и Америку
как посланцы нового мира, направлялись, чтобы рассказать
на Западе о Руси Советской, об искусстве и литературе,
рожденных революцией. И еще: Есенин и Дункан ехали на
Запад в то время, когда, к сожалению, некоторые извест­
ные русские художники, писатели, артисты надолго, а иные
навсегда в душевном смятении покидали свою родину. Вспом­
ним Куприна, Скитальца, Бунина, вспомним великого Шаля­
пина, его так и не осуществившуюся мечту о возвращении на
родину, вспомним Сергея Коненкова, с которым Есенин
встречался в первые годы революции и который, в начале
двадцатых годов уехав из России, вернулся на родную землю
лишь после Великой Отечественной войны. Все было не так
просто...
10 мая 1922 года рано утром с московского аэродрома
в воздух поднялся небольшой самолет и взял курс на запад.
Так была открыта первая международная линия Аэрофлота:
Москва — Берлин. Есенин и Дункан вылетели в Германию
этим самолетом. Всего шесть пассажиров находилось в его
крохотном салоне. С волнением читаем мы сегодня строки
репортерской заметки об этом полете: «Аппарат с виду точно
игрушечка. Каюта, в которую ведет дверь с каретным окном,
похожа на вместилище старинных дилижансов; друг против
друга два мягких дивана на 6 мест. Написано на немецком
и русском языке — «собственность Российской республики».
Вес аппарата 92 пуда, грузоподъемность 56 пудов... путь от
1 Воспоминания о Сергее Есенине.— С. 313.

506

Ю. Проку шее

Москвы до Кенигсберга проходится в 11 часов, с остановкой
в Смоленске и Полоцке».
Перед отъездом, в последний вечер, вспоминает Иван
Старцев, Есенин был как-то по-особенному взволнован. На
следующий день, рассказывает он, «стояло туманное утро. Мы
с Сахаровым спешили на аэродром попрощаться с улетавшим
на аэроплане в Кенигсберг (Есениным. — Ю. П,). У каждого
из нас была затаенная в глубине надежда, что Есенин оста­
нется. Расставаясь с нами накануне, считаясь уже офици­
ально мужем Дункан, Есенин терялся и не находил нужных
слов. На аэродром мы опоздали. Аэроплан был уже высоко
в воздухе, удаляясь от Москвы»1.
12 мая 1922 года Есенин и Дункан прибыли в Берлин.
Понятен почти сенсационный интерес к их приезду буржу­
азной и эмигрантской прессы. Ведь Есенин и Дункан при­
были из «большевистской Москвы»: каковы их убеждения,
настроения? что скажет теперь Дункан о Советской России,
пробыв там около года? что думает о России, Советской власти
Есенин?
«Несмотря на лишения, — отвечает всем им Дункан,—
русская интеллигенция с энтузиазмом продолжает свой тя­
желый груз по перестройке жизни. Мой великий друг Стани­
славский, глава Художественного театра, и его семья с аппе­
титом едят бобовую кашу, но это не препятствует ему тво­
рить величайшие образы в искусстве»12.
Что же касается Есенина, то уже в первом своем ин­
тервью, данном в Берлине, он со всей гражданской прямотой
и политической определенностью заявил: «Я люблю Рос­
сию. Она,— подчеркивал поэт далее,— не признает никакой
иной власти, кроме Советской»3.
Подобные высказывания по-хорошему, сочувственно вос­
принимались на Западе прогрессивной интеллигенцией и той
частью русской эмиграции, которая честно хотела вернуться
на родину. Буржуазные круги и белая эмиграция относились
к приезду русского советского поэта настороженно-враж­
дебно, стремясь всячески оскорбить, спровоцировать Есе­
нина, опорочить его имя. Так, белоэмигрантская газетенка
«Руль» поместила в те дни на своих страницах злопыхательски-провокационные стишки. Трудно сказать, чего в них было
больше: неприкрытой классовой ненависти, бессилия перед
1 Старцев И. И. Мои встречи с Есениным//Воспоминания о Сергее
Есенине.— С. 252.
2 Воспоминания о Сергее Есенине. — С. 315.
3 Накануне.— 1922.— 16 мая.

Прозрение гения

507

правдой Революции, какой-то сумасшедше-звериной оголте­
лости, бесстыдства или маразма!
13 мая 1922 года в берлинском «Кафе Леон», где, из-за
отсутствия своего помещения, разместился Дом искусств
и где обычно собирались по-разному настроенные русские
иятеллигенты-эмигранты, состоялось первое выступление
Есенина. Поэт пришел туда один и сразу начал читать стихи.
Зал насторожился, замер. Голос поэта звучал напряженно,
вдохновенно. Зал дрогнул, раскололся и зааплодировал.
В это время Есенину сообщили, что пришла Дункан. Он
вышел и через несколько минут вернулся в зал вместе с ней.
Их встретили приветливо. Казалось, что вечер закончится на
мирной волне. Неожиданно Дункан предложила спеть в честь
Есенина «Интернационал». Она и Есенин запели, и к ним
сразу присоединились многие. Но в зале оказалось несколько
белогвардейцев, они криками «долой» и свистом прервали
пение. Есенин вскочил на стул. «Вы все равно не иересвистите!» И продолжал петь. И снова читал стихи»1. На
следующий день сменовеховская газета «Накануне», выхо­
дившая в Берлине, в заметке о вечере в Доме искусств с явной
издевкой сообщала,- что Есенин, Дункан, вся их «группа
вдохновенно профалыпивила «Интернационал»1
2 (выделено
мной.— Ю. П.). Заявление Есенина в печати о том, что Россия
признает только Советскую власть, выступление в Доме
искусств со стихами, пением «Интернационала», словом о
России3,— выступление, носящее, по существу, не столько
поэтический, сколько политический характер, наконец, уча­
стие Есенина в других литературных встречах в Берлине, где
он, читая свои стихи, также горячо убежденно говорил
о Советской России4,—все это белогвардейские круги и их
пресса пытаются использовать по-своему. Всячески раздувая
слухи о «скандальных» выступлениях поэта, они одновре­
менно изображают Есенина ни больше ни меньше, как...
«большевистским агентом, связанным с Чека». Особенно
в этом сборище белогвардейских клеветников усердствуют
1 Ш нейдер И. Встречи с Есениным.— С. 59.
2 Накануне.— 1922.— 14 мая.
3 Один из эмигрантов, присутствовавший в Доме искусств, отмечает
в своих воспоминаниях, не без тенденциозности, что на вечере Есенин
«кричал об Интернационале, о России, о том, что он русский поэт».
4 Через несколько дней после выступления в Доме искусств в честь
Есенина был организован большой вечер в зале Общества зубных врачей.
1 июня 1922 года поэт принимает участие в вечере группы русских писа­
телей в Блютнерзале (Лютцовштрассе), где выступил А. Толстой. Есенин
на этом вечере читал «Пугачева» и другие стихи.

508

Ю. Проку шее

старые «знакомые» Есенина — матерые антисоветчики Ме­
режковский и Гиппиус1.
Свою ставку белоэмигранты делали на то, что им удастся
травмировать поэта морально, вывести из равновесия,
озлобить его и даже запугать, а также изолировать от тех
русских писателей-эмигрантов, которые все с большим
интересом относились к жизни на их родине. Была и другая
цель. Попытаться через прессу оказать давление на влиятель­
ные круги на Западе, чтобы с их помощью ограничить пре­
бывание Есенина и Дункан в европейских странах. И надо
сказать, что в какой-то мере это им иногда удавалось.
Еще в 1955 году меня удивило одно неизвестное пись­
мо Есенина и Дункан, обнаруженное мной тогда в одном из
московских архивов (ныне оно напечатано в Собрании сочи­
нений поэта). Направлено оно было из Дюссельдорфа
29 июня 1922 года заместителю наркома иностранных дел
М. М. Литвинову. Вот его текст:
«Уважаемый тов. Литвинов!
Будьте добры, если можете, то сделайте так, чтобы мы
выбрались из Германии и попали в Гаагу. Обещаю держать
себя корректно и в публичных местах «Интернационала»
не петь.
Уважающие вас
Есенин,
Айседора Дункан»12.
Случай с «Интернационалом» имеет свое продолжение.
Из Европы Есенин и Дункан отправились в Америку. Как
писал поэт позднее, когда было решено «впустить» его туда,
«взяли с меня подписку не петь «Интернационала», как это
сделал я в Берлине»3.
Конечно, пение «Интернационала» на Западе в общест­
венных местах — это не совсем обычная форма «агитации»
за Советскую власть. Но не будем забывать, что Сергей
Есенин всегда и везде оставался поэтом — человеком пре­
дельной искренности и эмоциональности. Его «Интернаци­
онал» — это любовь к родине, верность родине, это его
гражданская позиция.
1 Так, например, перед приездом Есенина во Францию, желая, очевидно,
заблаговременно «сориентировать» «общественное мнение», белоэмигрант­
ская парижская газета «Последние новости» печатает злобную статью
Зинаиды Гиппиус. Последняя обрушивает на Есенина поток грязи и кле­
веты. Буквально задыхаясь от злости, она заявляет, что Есенин — это
«негодяй», человек «без веры и закона», «лишенный внутреннего стержня».
2 Есенин С. Собр. соч.— Т. 6.—С. 122.
3 Там же.— Т. 5.— С. 146.

Прозрение гения

509

Так выглядит легенда о «скандалах» Есенина за рубежом,
такова их политическая подоплека. «В Берлине,— замечает
по этому поводу Есенин в одном из своих писем, отправлен­
ных им в Москву из Германии,— я наделал, конечно, много
скандала и переполоха... Все думают, что я приехал на
деньги большевиков, как чекист или как агитатор. Мне все
это весело и забавно... Ну да черт с ними, ибо все они
здесь прогнили за 5 лет эмиграции. Живущий в склепе всегда
пахнет мертвечиной».
Позднее, рассказывая о своей зарубежной поездке од­
ному из поэтов-современников, Есенин заметит в сердцах, с
явной досадой: «Про наших эмигрантов и говорить нечего.
Эти все конченые, выдуманные. Даже и шипят на нас не
талантливо, по-жабьи. Один из них — рыхлый такой тол­
стяк — спрашивает меня: «А правда, что вы пастухом бы­
ли?» — «Правда, говорю, что же тут удивительного? Всякий
деревенский парнишка в свое время пастух».— «Ну тогда
понятно, что вы большевиком стали. Вы, значит, их дейст­
вия одобряете?» — «Одобряю»,— говорю. И взяла меня тут
такая злость, что наговорил я ему такого... И вообще ска­
жу тебе,— продолжал Есенин,— где бы я ни был и в какой
бы черной компании ни сидел (а это случалось!), я за Россию
им глотку готов был перервать. Прямо цепным псом стал,
никакого ругательства над Советской страной вынести
не мог. И они это поняли. Долго я у них в большевиках хо­
дил» '.
Вернувшись из-за границы, в незавершенном памфлете
«Дама с лорнетом», имеющем подзаголовок «Вроде письма
(На общеизвестное)», Есенин сказал свое слово и о Гиппиус
с Мережковским, об их предательстве, продажности, бес­
принципности. Со всей гражданской непримиримостью и по­
литической определенностью Есенин заявляет «даме с лорне­
том» — «мадам Гиппиус»: «Лживая и скверная Вы. Все у
Вас направлено на личное влияние... Вы продажны и про­
тивны в этом, как всякая контрреволюционная дрянь... Пути
Вам нет сюда, в Советскую Россию...»
♦

*

*

Почти полтора года пробыл Есенин за границей. Вда­
ли от родины он мало писал, огромна была его тоска по
России. Он думал о ней всюду: в Берлине и Риме, НьюРождественский
С. 273- 274.

Вс.

Страницы жизни.—М.;

Л.,

1962,—

510

JO. Прокушее

Йорке и Чикаго... Достаточно перечитать зарубежные пись­
ма поэта, чтобы почувствовать это. Или вспомнить -строки
одного из немногих стихотворений тех лет, написанных Есе­
ниным в 1923 году в Париже:
Не искал я ни славы, пи покоя,
Я с тщетой этой славы знаком.
А сейчас, как глаза закрою.
Вижу только родительский дом.

Вижу сад в голубых накрапах,
Тихо август прилег ко плетню.
Держат липы в зеленых лапах
Птичий гомон в щебетню.

Как откровенье, как крик души звучит голос поэта!
Ах, и я эти страны знаю —
Сам немалый прошел там путь.
Только ближе к родимому краю
Мне б хотелось теперь повернуть.

Мысль о скорейшем возвращении в родные края стано­
вилась все неотвратимее: охваченная тоской и грустью, почти
умолкает муза поэта. И казалось, можно было бы предпо­
ложить, что заграничная поездка лишь задержала дальней­
ший творческий рост Есенина, что поэт только зря растратил
в этой поездке много душевных и физических сил, что вообще
ему не надо было отправляться на Запад. Однако сам Есенин
неоднократно и справедливо подчеркивал важность для него
посещения Европы и Америки. -«...Да, я вернулся не тем,—
отмечал Есенин осенью 1923 года, по приезде на родину.—
Много дано мне и много отнято. Перевешивает то, что дано
(выделено мной.— Ю. П.). Я объездил все государства Евро­
пы и почти все штаты Северной Америки. Зрение мое,—
подчеркивает поэт,— переломилось, особенно после Аме­
рики».
И еще.
«После заграницы,— писал он в автобиографии,— я смот­
рел на страну свою и события по-другому».
Столкнувшись с буржуазной действительностью, нрава­
ми капиталистической прессы и современного буржуазного
искусства, с нигилистическим и мещански-обывательским
отношением в европейских странах и США к подлинному
реалистическому искусству с его гуманистическим пафосом
и прославлением Человека, потрясенный духовной нищетой
Запада,— Есенин испытывает резкий перелом в своих взгля­
дах, а главное, по-иному начинает относиться к тому, что

Прозрение гения

511

происходит на его родине. Об этом Есенин теперь все чаще
говорит в своих письмах. Во время поездки по европейским
странам обостряются гражданские чувства поэта, его идейно­
эстетические взгляды, его политическая позиция. Уже в
одном из первых инеем, отправленных из Висбадена 21 июня
1922 года, Есенин писал И. И. Шнейдеру. «Германия? Об
этом поговорим после, когда увидимся, но жизнь не здесь, а
у нас. Здесь действительно медленный грустный закат, о
котором говорит Шпенглер... Все зашло в тупик». Заканчивая
письмо, Есенин сообщает еще одну важную «деталь»: «О бер­
линских друзьях я мог бы сообщить очень замечательное
(особенно о некоторых доносах во французскую полицию,
чтобы я не попал в Париж). Но все это после, сейчас жаль
нервов».
Заметим, что данное письмо не является для поэта какимто исключением. Нет! Такой идейный настрой и граждан­
ский пафос характерны и типичны для зарубежных писем
поэта.
«Родные мои! Хорошие!— писал Есенин из Дюссель­
дорфа в Москву А. М. Сахарову не позднее 5 июля
1922 года. — Что сказать мне вам об этом ужаснейшем
царстве мещанства, которое граничит с идиотизмом? Кроме
фокстрота, здесь почти ничего нет, здесь жрут и пьют, и опять
фокстрот. Человека я пока еще не встречал и не знаю, где им
пахнет. В страшной моде Господин доллар, а на искусство
начихать — самое высшее мюзик-холл...
Пусть мы нищие, пусть у нас голод, холод... зато у
нас есть душа, которую здесь сдали за ненадобностью в
аренду под смердяковщину».
Через несколько дней в большом письме из Остенде,
отправленном Мариенгофу 9 июля 1922 года, Есенин вновь
подчеркивает: «Здесь такая тоска, такая бездарнейшая
«северянинщина» жизни...» При этом он замечает, что «со
стороны внешних впечатлений после нашей разрухи здесь
все прибрано и выглажено под утюг. На первых порах
особенно твоему взору,— говорит он Мариенгофу,— это по­
нравилось бы, а потом, думаю, и ты бы стал хлопать себя по
колену и скулить, как собака. Сплошное кладбище. Все
эти люди, которые снуют быстрей ящериц, не люди — а мо­
гильные черви, дома их гробы, а материк — склеп. Кто
здесь жил, тот давно умер, и помним его только мы. Ибо
черви помнить не могут». И вновь, как и в предыдущих пись­
мах,— мечта о скорейшем возвращении на родину: «...Так
хочется мне отсюда, из этой кошмарной Европы, обратно в

512

Ю. Прокушев

Россию...— пишет Есенин и добавляет: — ..'.если я не удеру
отсюда через месяц, то это будет большое чудо».
Но и через месяц, и через два поэт не смог «удрать»
обратно. Поездка по европейским странам продолжалась.
В мае — августе 1922 года Есенин и Дункан помимо Берлина
побывали во Франкфурте, Висбадене, Гааге, Брюсселе,
Париже, посетили Рим, Неаполь, Венецию, Флоренцию.
В Веймаре — город Гете и Шиллера — Есенин, как вспоми­
нала Дункан позднее, разговаривал «шепотом, с благо­
говением взирая на свидетелей жизни великих поэтов,—
старые грабы, мощно растущие среди молодых фруктовых
деревьев. Долго смотрел на недописанную Гете страничку,
лежащую на его письменном столе»1.
Надолго, если не навсегда, Есенин сохранил в памяти
и день своей встречи в Берлине с А. М. Горьким.
«В этот год, — рассказывает в своих воспоминаниях
Н. В. Толстая-Крандиевская,— Горький жил в Берлине.
— Зовите меня на Есенина,— сказал он однажды,—
интересует меня этот человек.
Было решено устроить завтрак в пансионате Фишера,
где мы снимали две большие меблированные комнаты...
Приглашены были Айседора, Есенин и Горький»12. Поначалу
«разговор у Есенина с Горьким, посаженных рядом, не нала­
живался. Я видела, — замечает Толстая-Крандиевская,—
Есенин робеет, как мальчик. Горький присматривался
к нему»3. Вполне вероятно, что Горький вспоминал, как
в Петрограде мало кому известный молодой рязанский поэт
читал ему свои «яркие, размашистые, сердечные» стихи.
А Есенин — первый приезд в Питер, встречу с Горьким,
свои стихи, напечатанные в горьковской «Летописи». И вот
теперь эта встреча. «Горький попросил Есенина прочесть
последнее, написанное им»4. Что и как читал Есенин,
хорошо известно из воспоминаний Горького. Он читал «Пуга­
чева», поэму, которую только что завершил и считал своей
лучшей вещью и которую собирался издать в Берлине. Вели­
чайший гуманист, Горький был потрясен гуманистическим
пафосом поэзии Есенина, великой любовью «ко всему живому
в мире».
«Я попросил его,— вспоминает Горький,— прочитать о
1 Шнейдер И. Встречи с Есениным.— С. 63.
2 Т о л ста я-К рандиевская Н. В. Сергей Есенин и Айседора
Дункан//Воспоминания о Сергее Есенине.— С. 327.
3 Там же,- С. 327-328.
4 Там же.- С. 328.

Прозрение гения

513

собаке, у которой отняли и бросили в реку семерых щенят.
— Если вы не устали...
— Я не устаю от стихов,— сказал он и недоверчиво
спросил:— А вам нравится о собаке?
Я сказал ему, что, на мой взгляд, он первый в русской
литературе так умело и с такой искренней любовью пишет
о животных.
— Да, я очень люблю всякое зверье,— молвил Есенин
задумчиво и тихо... и начал читать «Песнь к собаке»1.
Великий пролетарский писатель проявил огромный ин­
терес к тому главному, чем жил Есенин,— к его стихам,
поэзии, проявил в то время, когда Есенин все больше и боль­
ше убеждался, что стихи, поэзия по-настоящему мало кого
интересуют на Западе.
Краткий, но характерный разговор состоялся между
Есениным и Горьким во время их посещения берлинского
Луна-парка.
«Остановись перед круглым киоском, в котором вер­
телось и гудело что-то пестрое,— рассказывает Горький,—
он спросил меня неожиданно и тоже торопливо:
— Вы думаете — мои стихи нужны? Вообще искусство,
то есть поэзия — нужна?
Вопрос,— замечает Горький,— был уместен как нельзя
больше,— Луна-парк забавно живет и без Шиллера»1
2.
Провожая Есенина в Германию, Мариенгоф и другие
имажинисты считали, что на «свободном» Западе к их
творчеству будет, несомненно, проявлен больший интерес,
чем у себя дома. Они возлагали большие надежды на поезд­
ку Есенина. В какой-то мере надеялся на это и сам Есенин.
И вот теперь, столкнувшись с действительным положением
вещей, Есенин словно ушат холодной воды выливает на
голову Мариенгофа: «От твоих книг шарахаются. Хорошую
книгу стихов удалось продать только как сборник новых
стихов твоих и моих». Крайне ограниченными и бедными
выглядят планы на будущее. «Из всего, что я намерен здесь
сделать, это издать переводы двух книжек по 3 — 2 страницы
двух несчастных авторов,— замечает Есенин,— о которых
здесь знают весьма немного и то в литературных кру­
гах».
И вновь поэт в своих письмах говорит о родине, об
огромных духовных ее богатствах, о тех действительно вели­
1 Горький М. Собр. соч.— Т. 17.— С. 63.
2 Там же.- С. 65.
17-1001

514

Ю. Прокушев

чайших возможностях, которые открываются для творчества
в России.
«Там, из Москвы,— напоминает Есенин Мариенгофу,—
нам казалось, что Европа — это самый обширный рынок
распространения наших идей в поэзии, а теперь отсюда я
вижу: боже мой! до чего прекрасна и богата Россия в этом
смысле. Кажется, нет еще такой страны и быть не мо­
жет».
Позднее, в сентябре 1922 года, в письме из Парижа
Есенин, как бы продолжая свои тревожные размышления о
жизни и искусстве на Западе и свой разговор на эту тему
с Мариенгофом, не без горькой иронии замечает:
«Знаете ли Вы, милостивый государь, Европу? Нет! Вы
не знаете Европы. Боже мой, какое впечатление, как бьется
сердце... О нет, Вы не знаете Европы!.. Боже мой, такая
гадость, однообразие, такая духовная нищета... Сердце
бьется, бьется самой отчаяннейшей ненавистью...»
И еще одно есенинское письмо. На этот раз из Аме­
рики. Есенин вновь касается в нем главного вопроса в своей
переписке с Мариенгофом. «Раньше,— указывает он,— подо­
гревало то при всех российских лишениях, что вот, мол,
«заграница», а теперь, как увидел, молю бога не умереть ду­
шой и любовью к моему искусству. Никому оно не нужно...»
И дальше: «Боже мой, лучше было есть глазами дым, плакать
от него, но только бы не здесь, не здесь. Все равно при этой
культуре «железа и электричества» здесь у каждого полтора
фунта грязи в носу». А «в голове у меня,— подчеркивает
Есенин,— одна Москва и Москва. Даже стыдно, что так почеховски».
И так почти в каждом письме: вновь и вновь тревожные
раздумья и размышления, вновь и вновь сравнение и сопо­
ставление Запада и России; и все большее осознание,
все большее убеждение, что буржуазный порядок жизни
и подлинное искусство несовместимы, что буржуазный строй
убивает в человеке человека, обкрадывает, опустошает народ
духовно и нравственно. И вместе с тем все большее граждан­
ское прозрение, все большая гордость за свою родину, все
большее принятие умом и сердцем тех великих начинаний и
преобразований, которые Октябрьская революция принесла
миру. «Только за границей я понял совершенно ясно,—
говорил Есенин,— как велика заслуга русской революции,
спасшей мир от безнадежного мещанства»1.
' Газета. Накануне,— Берлин, — 1922.— 16 мая.

Прозрение гения

515

Эти новые для поэта взгляды ярко проявились позднее,
в двадцать четвертом, двадцать пятом годах, в его твор­
честве.
*

*

*

Осенью 1922 года Есенин и Дункан приезжают в НьюЙорк. «Страна Колумба» встретила их «гостеприимно».
«Элис-Алепд — небольшой остров, где находятся карантин
и всякие следственные комиссии. Оказывается, что Вашинг­
тон получил сведения о нас, что мы едем как большевистские
агитаторы. Завтра на Элис-Аленд... Могут отослать обратно,
но могут и посадить...
Утром нас отправили на Элис-Аленд. Садясь на малень­
кий пароход в сопровождении полицейских и журналистов,
мы взглянули на статую Свободы и прыснули со смеху.
«Бедная старая девушка! Ты поставлена здесь ради
курьеза!» — сказал я...
На Элис-Аленд нас по бесчисленным комнатам провели
в комнату политических экзаменов. Когда мы сели на скамьи,
из боковой двери вышел тучный, с круглой головой господин,
волосы которого были вздернуты со лба челкой кверху и
почему-то напомнили мне рисунки Пичугина в сытинском
издании Гоголя.
— Смотри,— сказал я спутнику, — это Миргород! Сейчас
прибежит свинья, схватит бумагу, и мы спасены!..»1
То, что Есенин прибыл в Америку, все больше осознавая
необходимость революционных преобразований, проводимых
на его родине, позволило ему широко и проницательно
взглянуть на существо американской цивилизации.
«Обиженным на жестокость русской революции культур­
никам,— подчеркивал Есенин,— не мешало бы взглянуть
на историю страны, которая так высоко взметнула знамя
индустриальной культуры»12. Своему очерку об Америке,
напечатанному вскоре после возвращения из-за границы,
в августе 1923 года, в газете «Известия» Есенин дал вы­
разительное название: «Железный Миргород»3.
«Что такое Америка?
Вслед за открытием этой страны туда потянулся весь
1 Есенин С. Собр. соч.—Т. 5.—С. 144—145.
° Там же.- С. 147.
3 Иван Грузинов вспоминает: «Сергей показывает правую руку: на руке
что-то вроде черной перчатки: чернила.
— В один присест написал статью об Америке для «Известий». Это
только первая часть. Напишу еще ряд статей».
17*

516

Ю. Прокушев

неудачливый мир Европы, искатели золота и приключений,
авантюристы самых низших марок, которые, пользуясь чело­
веческой игрой в государства, шли на службу к разным
правительствам и теснили коренной красный народ Америки
всеми средствами.
Красный народ стал сопротивляться, начались жесто­
кие войны, и в результате от многомиллионного народа
краснокожих осталась горсточка (около 500 000), которую
содержат сейчас, тщательно огородив стеной от культур­
ного мира, кинематографические предприниматели. Дикий
народ пропал от виски. Политика хищников разложила его
окончательно. Гайавату заразили сифилисом, опоили и за­
гнали догнивать частью на болота Флориды, частью в снега
Канады».
Неодолим научный, технический прогресс человечества.
Находясь в Америке, Есенин еще больше осознает эту истину,
замечая не без горькой иронии, что «индеец никогда бы не
сделал на своем материке того, что сделал «белый дьявол».
Вместе с тем, чем дольше Есенин находится в Америке,
тем все больше и больше убеждается, что за «праздничным»,
«выставочным» фасадом Нью-Йорка и Чикаго, за «внешней
культурой» машин, ослепительными огнями Бродвея скрыва­
ется бездуховная жестокость американской действитель­
ности, отсутствие в народе «культуры внутренней», высо­
ких, духовных запросов «самих американцев», примитивизм
их мышления, подчиненного одной «мечте», одной «стра­
сти» — обогащению и наживе. «Владычество доллара съело
в них все стремления к каким-либо сложным вопросам.
Американец всецело погружается в «business» и остального
знать не желает»,— подчеркивает Есенин в очерке. Поэт
говорит о примитивизме и крайне слабом влиянии на духов­
ную жизнь народа американского искусства, которое находит­
ся «на самой низшей ступени развития. Там,— замечает
поэт,— до сих пор остается неразрешенным вопрос: нрав­
ственно или безнравственно поставить памятник Эдгару По.
Все это свидетельствует о том, что американцы — народ
весьма молодой и не вполне сложившийся». И далее следует
очень точная и глубокая мысль: «Та громадная культура
машин, которая создала славу Америке, есть только резуль­
тат работы индустриальных творцов и ничуть не похожа на
органическое выявление гения народа. Народ Америки —
только честный исполнитель заданных ему чертежей и их
последователь». Одновременно Есенин с огромным уваже­
нием говорит о «фигуре Эдисона», который «есть сердце этой

Прозрение гения

517

страны». Однако, подчеркивает при этом Есенин, «свет
иногда бывает страшен. Море огня с Бродвея освещает в
Нью-Йорке толпы продажных и беспринципных журнали­
стов. У нас таких и на порог не пускают...»
Все сильнее потрясает поэта Советской России контраст­
но-противоречивый мир Америки.
Оказалось, что не только высотой своих небоскребов и
индустриальной мощью Америка давно обогнала, «обскака­
ла» «старушку Европу», но и превзошла ее бездуховностью,
инертностью мысли среднего американца, его мещанским
представлением о счастье жизни в духе героев гоголевского
Миргорода. «Сила железобетона, громада зданий стеснили
мозг американца и сузили его зрение. Нравы американцев
напоминают незабвенной гоголевской памяти нравы Ивана
Ивановича и Ивана Никифоровича.
Как у последних не было города лучше Полтавы, так
и у первых нет лучше и культурней страны, чем Аме­
рика.
— Слушайте,— говорил мне один американец, — я знаю
Европу, не спорьте со мною. Я изъездил Италию и Грецию.
Я видел Парфенон. Но все это для меня не ново. Знаете ли
вы, что в штате Теннесси у нас есть Парфенон гораздо новей
и лучше?
От таких слов и смеяться и плакать хочется. Эти слова
замечательно характеризуют Америку во всем, что состав­
ляет ее культуру внутреннюю», — обескураженно, с грустью
констатирует Есенин.
Говоря о подлинном потрясении великого поэта-гуманиста
бездуховностью современного западного мира, следует особо
подчеркнуть, что для Есенина была чужда недооценка дости­
жений человеческого гения в эпоху господства буржуазии. Бо­
лее того, видя на Западе высокое развитие техники, производ­
ства, поэт еще острее чувствует историческую неизбежность
конца полевой, патриархальной Руси, а вместе с тем все
очевидней для Есенина становится, что путь, на который Рос­
сия встала после Октября 1917 года — путь социалистических
преобразований страны,— объективно единственно воз­
можный и верный. Перед отъездом из Европы в Америку,
пишет Есенин, я «вспомнил про «дым отечества», про нашу
деревню, где чуть ли не у каждого мужика в избе спит телок
на соломе или свинья с поросятами, вспомнил после герман­
ских и бельгийских шоссе наши непролазные дороги и стал
ругать всех цепляющихся за «Русь», как за грязь и вшивость.
С этого момента я разлюбил нищую Россию... С того дня

518

Ю. Прокушев

я еще больше влюбился в коммунистическое строительство.
Пусть я не близок коммунистам, как романтик в моих поэ­
мах,— я близок им умом и надеюсь, что буду, быть может,
близок и в своем творчестве».
Мы не погрешим против истины, если скажем, что в очер­
ке «Железный Миргород» поэт, может быть, впервые столь
сознательно и убежденно стал близок и умом и сердцем к
коммунистам в их отношении к Америке Рокфеллеров и
Маккормиков.
Ведя речь о «Железном Миргороде», мы, прежде всего,
говоря словами Белинского, стремились более развернуто,
перспективно выявить его главный пафос, идейную сердцевину, художественное своеобразие.
Удивительно, до чего наблюдательным, «цепким», точным
оказался глаз поэта, приникающий в суть событий и фактов
общественной, культурной жизни страны, ее литературу, ис­
кусство, технику, наконец, людские характеры, быт, историю
Америки. Отсюда объемность содержания очерка «Железный
Миргород», заключенная в выразительную, густо замешен­
ную в слове, образную плоть прозы. Сколько явлений и
вопросов получили обстоятельное освещение в «Железном
Миргороде». Либо — развернутое, проходящее «сквозь»
весь очерк (например — народ-творец и народ-исполнитель,
«внешняя» и «внутренняя» культура Америки, «свобода» на
американский лад, духовный мир «среднего американца»,
«выставочная» и подлинная Америка, поэзия и народная
жизнь, Америка, Европа и завтрашний день России...);
либо — локальное, касательное, штриховое (о человеке на
Бродвее, американской прессе и рекламе, еврейской поэзии
и негритянской музыке, полиции в Нью-Йорке, американском
фокстроте и русских эмигрантах). При этом — всегда дока­
зательно-убедительное и образно-эмоциональное. Выше,
в подтверждение этого, приводились отдельные цитатные
извлечения из очерка «Железный Миргород», позволяющие
почувствовать, увидеть это наглядно. Их легко продолжать.
Правда, тогда пришлось бы расцитировать почти весь
очерк Есенина, в котором образ Соединенных Штатов Аме­
рики — Железного Миргорода XX века — возникает перед
нами столь впечатляюще-зримо.
Заканчивая рассмотрение «Железного Миргорода», одного
из выдающихся произведений в отечественной публицистике,
остается только сожалеть, что Есенин, опять же не без
«помощи» критики, отказался от первоначального за­
мысла продолжить очерк «Железный Миргород» и в следую­

Прозрение гения

519

щей части «поговорить особо» о «той среде, которая назы­
вается рабочим классом»1.
В заключение подчеркнем еще раз: очерк «Железный
Миргород», по содержанию и стилю близкий к зарубежным
письмам Есенина,— это правдивый художественный доку­
мент эпохи. Очевидна его огромная действенная сила — идей­
ная, гражданская, эстетическая,— не только не убывающая
со временем, а, наоборот, все возрастающая и возрастаю­
щая...
Недаром говорят: лучше один раз увидеть, чем семь раз
услышать.
Мне довелось посетить Америку спустя полвека после
Есенина, с делегацией советских книгоиздателей. Были встре­
чи, дискуссии с американскими издателями, литераторами.
Побывали мы в Нью-Йорке, Вашингтоне. Высокие техниче­
ские достижения США
впечатляющая реальность. Когда
все это видишь своими глазами, потрясает безграничность
человеческого разума, талантливость рабочих рук. Но еще
больше потрясает другое. В мире сегодня особенно очевиден
нравственный дефицит доброты и человечности. Кричащая
бездуховность и нравственный кризис современной Америки
ни с чем не сравнимы! Все в США среди господствующих
классов, в их идеологии, их практике в наши дни подчинено
тому, чтобы отравить людские сердца ядом античеловечно­
сти. Эта кошмарная, жуткая Америка наших дней особенно
очевидна и в большом и в малом, когда оказываешься в
этой стране воинствующего мещанства и сумасшедшего
бизнеса.
Как далеко смотрели вперед, заглядывая в будущее
Америки, наши великие писатели-классики. И те, кто лично
побывал в стране Колумба, и те, кто разглядел обманчивый
лик американской «свободы» на расстоянии... От Радищева
и Пушкина до Горького, Маяковского, Есенина...
Не однажды, будучи в США, вспоминал я «Город желто­
го дьявола» Максима Горького, «Мое открытие Америки»
Владимира Маяковского и, естественно, «Железный Мирго­
род» Сергея Есенина.
Ныне Америка стала именно тем главным вооруженным
защитником и «оплотом безнадежного буржуазного дела»,
о чем столь дальновидно еще в 20-е годы писал Владимир
Маяковский.
1 Об этом сообщалось в конце рукописного текста очерка «Железный
Миргород». При первой публикации фраза была опущена.

520

Ю. Прокушев

Современная Америка всецело охвачена многоликим биз­
несом и, как проницательнейше заметил еще полвека тому
назад Сергей Есенин, «остального знать не желает».
А Россия? Россия после великих октябрьских рубежей
жизни стала «самой яркой демократией Земли», о чем еще
на заре мятежного XX века одухотворенно мечтал Максим
Горький.
*

*

*

Все, что видел, с чем столкнулся, о чем так много и тре­
вожно размышлял поэт во время пребывания в Европе и
Америке,— все это нашло отражение в пьесе Есенина, за­
думанной им еще до заграничной поездки, в 1921 году.
О замысле этой пьесы и работе над ней мы узнаем из
воспоминаний вдовы поэта, С. А. Толстой-Есениной, которая
рассказывает: «Замысел пьесы «Страна негодяев» все время
менялся по ходу работы. Пьеса была задумана давно. Она
выросла из неосуществленной драматической поэмы.
С. А. Есенин намеревался создать широкое полотно, в кото
ром хотел показать столкновение двух миров и двух начал
в жизни человечества. Такое расширение замысла у Есенина
произошло после его поездки в США, о чем он мне не раз
говорил... Есенин рассказывал мне, что он ходил в Нью-Йорке
специально посмотреть знаменитую нью-йоркскую биржу, в
огромном зале которой толпятся многие тысячи людей и со­
вершают в обстановке шума и гама сотни и тысячи сделок.
«Это страшнее, чем быть окруженным стаей волков,—
говорил Есенин.— Что значат наши маленькие воришки
и бандюги в сравнении с ними? Вот где она — страна него­
дяев!» 1
Над пьесой Есенин работал в 1922—1923 годах. В те годы
она не была завершена. Позднее Есенин намеревался до­
вести работу до конца и опубликовать пьесу. Смерть поэта
помешала осуществлению этого плана. При жизни Есениным
были напечатаны две сцены из пьесы, одна — под названием
«Номах», а другая — «Страна негодяев». Автограф пьесы,
которую поэт считал незавершенной, сохранился в архиве
сестры поэта — Екатерины Александровны Есениной. В 1926
году этот вариант пьесы был напечатан в третьем томе Собра­
1 Толста я-Е сенина С. А. Комментарии к стихам Сергея Есе­
нина.

Прозрение гения

521

ния сочинений Есенина под названием «Страна негодяев».
В отличие от лирической драмы «Пугачев», пьеса «Страна
негодяев» — остропублицистическая, сильная своим сати­
рическим 'пафосом и духом современности. В пьесе нашли
отражение многие стороны общественно-политической жиз­
ни нашей страны в те годы и получила отзвук идейная борь­
ба, которая развернулась в то время в партии и стране по
главному вопросу — путях строительства социализма в Рос­
сии.
Зрелость, мастерство Есенина-драматурга проявились
в том, что за внешне, казалось бы, авантюрно-приключенче­
ским сюжетом (нападение анархической банды на поезд
с золотом и погоня красноармейцев за грабителями) посте­
пенно раскрывается глубинное идейное течение пьесы и
развертывается ее главный конфликт большого социально­
эпического масштаба. Две группы действующих лиц в пьесе:
первая — красноармейцы, рабочие, комиссары золотых
приисков и железной дороги Чекистов, Чарин, Лобок, во
главе с коммунистом Рассветовым, и вторая — бандит Но­
мах, его подручный Барсук и другие, а также обитатели тай­
ного притона в приволжском городке,— выступают как две
противоборствующие и непримиримые силы. Одни как бы
олицетворяют рожденный революцией мир свободы, трудово­
го братства и дружбы, а другие — старый мир «желтого
дьявола», наживы, волчьих законов жизни, частной инициа­
тивы и бизнеса, образно названный поэтом «Страной него­
дяев» .
Первых волнует вопрос о том, как быстрее возродить
страну, победить голод, холод, разруху, бандитизм, они горя­
чо спорят, как быстрее двинуть вперед дело индустриализа­
ции страны. Вся их жизнь устремлена в будущее. Вторые
занимаются разгулом и бандитизмом, живут, освободив себя
от всех обязанностей перед обществом, считают себя «граж­
данами вселенной».
Какова же позиция автора пьесы, отношение его к тем
лицам, которых он вывел в «Стране негодяев»?
Есенин работал над пьесой в то время, когда зрение его,
особенно после посещения Америки, «переломилось». Это
отчетливо чувствуется в «Стране негодяев».
Все симпатии Есенина теперь на стороне правды Рассветова. Живая, активно действующая фигура коммуниста
Рассветова — главная идейная и художественная удача Есе­
нина в пьесе.
Героическое начало, которое постепенно накапливалось

522

Ю. Прокушев

в творчестве Есенина («Песнь о Евпатии Коловрате», «Мар­
фа Посадница», «Товарищ», а затем, после Октября,—
«Пиония», «Небесный барабанщик», «Кантата», «Зовущие
зори», «Пугачев»), в образе положительного героя «Страны
негодяев» — коммуниста Рассветова выражено художествен­
но ярко, многогранно и жизненно достоверно.
В первые годы после революции в произведениях наших
писателей коммунисты часто изображались людьми в «кожа­
ных куртках», в характере их обычно подчеркивалась одна
черта — неукротимая воля (вспомним фигуру «каменного»
командарма из «Падения Дайра» А. Малышкина).
Образ Рассветова, лишенный автором даже внешне ка­
ких-либо «камнеобразных» штрихов, значительно отличается
от людей в «кожаных куртках». В ходе действия пьесы перед
нами раскрываются многие замечательные черты характера
Рассветова как коммуниста и все отчетливее вырисовывается
его облик как патриота и верного сына родины, который полон
смелых дум и замыслов о ее социалистических преобразо­
ваниях:
Чем больше гляжу я на снежную ширь,
Тем думаю все упорнее.
Черт возьми!
Да ведь наша Сибирь
Богаче, чем желтая Калифорния.
С этими запасами руды
Нам не страшна никакая
Мировая блокада.
Только работай! Только трудись!
И в республике будет,
Что кому надо.

Вера Рассветова в силы народа, разбуженного револю­
цией, в будущее России продиктована его глубокой идейной
убежденностью. Из того, что Рассветов рассказывает о себе,
мы можем отчетливо представить, какой трудный жизненный
путь, какую суровую школу классовой борьбы прошел герой.
После революции 1905 года он отправился в «свободную»
Америку. Там он испытал все прелести земного «рая» и на­
всегда возненавидел «класс грабительских банд». Отноше­
ние Рассветова к революционным событиям в России, его
патриотизм, вера в Русь Советскую и вместе с тем гневное
осуждение буржуазного мира — все это наиболее полно
раскрывается в его монологе «Дело, друзья, не в этом»,
являющемся идейной вершиной пьесы.
Дело, друзья, не в этом.
Мой рассказ вскрывает секрет.

Прозрение гения

523

Можно сказать перед всем светом,
Что в Америке золота иет.
Там есть соль,
Там есть нефть и уголь,
И железной много руды.
Кладоискателей вьюга
Замела золотые следы.
Калифорния — это мечта
Всех пропойц и неумных бродяг.
Тот, кто глуп или мыслить устал,
Прозябает в ее краях.
Эти люди — гнилая рыба.
Вся Америка — жадная пасть.
Но Россия... вот это глыба...
Лишь бы только Советская власть!..
Мы, конечно, во многом отстали.
Материк наш:
Лес, степь да вода.
Из железобетона и стали
Там настроены города...
На цилиндры, шано и кепи
Дождик акций свистит и льет.
Вот где вам мировые цепи,
Вот где вам мировое жулье.

Рассветов в пьесе показан в действии, в идейных столкно­
вениях и спорах со своими товарищами, в борьбе с повстан­
ческой бандой Номаха. В отличие от Чекистова, Лобока,
Замарашкина, Рассветов видит не только трудности, вызван­
ные войной и разрухой, но, главное, пути их преодоления.
Нет, дорогой мой!
Я вижу, у вас
Нет понимания масс...

Здесь одно лишь нужно лекарство —
Сеть шоссе и железных дорог,
Вместо дерева нужен камень,
Черепица, бетон и жесть.
Города создаются руками,
Как поступками — слава и честь.

По ходу действия пьесы Рассветов сталкивается с Номахом. Какова же его «философия» и общественная позиция?
Номах недвусмысленно говорит об этом уже в самом начале
пьесы.
...Я — гражданин вселенной,
Я живу, как я сам хочу!

524

Ю. Прокушев

Я теперь вконец отказался от многого
И в особенности от государства...
Мне до дьявола противны
И те и эти.
Я потерял равновесие...

Свой бандитизм Номах пытается прикрыть разговорами
о справедливости. Готовясь к ограблению поезда с золотом,
он лицемерно заявляет, что хочет «сделать для бедных празд­
ник» и «утешить бедного и вшивого собрата». Позднее он
забывает об этих громких фразах и говорит Барсуку, что
часть золота «возьмет с собой. Остальное пока зарыть. После
можно отправить в Польшу». Главарь анархистско-кулац­
кой банды Номах вынашивает «мысль о российском переворо­
те». Рассветов ведет борьбу с Номахом и его бандой не ради
расплаты за грабеж, а для того,
Чтоб чище синел простор
Коммунистическим взглядом.

Верный правде жизни, Есенин объективно, всем ходом
изображения событий в пьесе показывает моральный крах
Номаха, не говоря уже о Барсуке и других повстанцах. Вме­
сте с тем в отдельных высказываниях Номаха, в частности
в его монологе «Безумно? Пусть будет так», в какой-то мере
отразились противоречия во взглядах самого Есенина на
события, происходившие в стране в годы гражданской войны,
особенно до его поездки за границу.
Как отмечалось, «Страна негодяев» не была завершена.
Есенин продолжал переделывать поэму до последних дней
своей жизни, обдумывая план, меняя заглавие.
Сотрудник издательства «Круг» Д. К. Богомильский вспо­
минает: «В начале 1924 года Есенин снова появился в нашем
доме, бодрый и жизнерадостный. По его состоянию можно
было заметить, что поэт над чем-то упорно трудится. Очень
скоро стало известно, что Есенин работает над задуманной...
им еще до отъезда за границу поэмой «Страна негодяев»...
Более сорока лет прошло с тех пор, как Есенин читал у меня
свою драматическую поэму «Страна негодяев». И теперь,
когда пишу эти строки, мне кажется, что вижу поэта за сто­
лом, улыбающегося, наклонившего голову к рукописи и
читающего...»
И. В. Евдокимов, редактор Собрания сочинений Есенина,
вспоминает о работе над «Страной негодяев»:
«Остановились над поэмой «Страна негодяев». Есенин

Прозрение гения

525

перелистал ее, быстро зачеркнул заглавие и красным каран­
дашом написал: «Номах».
— Это что?— спросил я.
— Понимаешь, надо переменить заглавие. Номах — это
Махно... И вообще я в корректуре кое-что исправлю.
— А мне жалко названия «Страна негодяев»,— сказал
я,— «Номах» — очень искусственно.
Впоследствии он опять восстановил название «Страна
негодяев».
В дальнейшем Есенин предполагал перенести действие
пьесы из России в Америку. Отрывок о нью-йоркской бирже,
опубликованной Есениным в газете «Бакинский рабочий»
29 сентября 1924 года, говорит о возможности расширения
границ пьесы. Но и в незавершенном варианте «Страна него­
дяев» — смелая попытка поэта показать «дорогу революции»
и коммунистов, ведущих по этой дороге Россию. Тема Руси
Советской, так широко представленная в творчестве Есенина
в 1924—1925 годах, впервые отчетливо прозвучала именно
в этой пьесе. А реалистический образ комиссара-большевика
Никандра Рассветова стал одним из ярких героических обра­
зов в советской драматургии первых лет Октября.

Великий поход России

И все двести лет
Шел подземный гуд:
«Мы придем, придем!
Мы возьмем свой труд...»
Сергей Есенин

Осень 1923 года. Есенин
вновь на родной земле. «Доволен больше всего тем, что вер­
нулся в Советскую Россию»,— писал он вскоре после приезда
из-за границы. Мать поэта — Татьяна Федоровна — вспоми­
нает, с какой радостью возвратился Есенин из поездки в чу­
жие страны. «Видно, — замечает она,— ему не было никакой
утехи от иностранных земель. «Только в России дышишь
по-настоящему», — помню, говорил он»1.
Все, кому в ту пору приходилось встречаться с Есениным,
видели, как теперь особенно пристально всматривался поэт
в жизнь, в те преобразования, которые произошли на его
родной земле за время его заграничных странствий.
Из Америки, как отмечал Маяковский, Есенин вернулся
«с ясной тягой к новому». Утратили во многом для поэта
интерес и его прежние литературные связи. «Мне кажется,—
писал один из современников поэта,— что Есенин, изъездив
Европу и Америку, начал задыхаться в узком кругу имажи­
низма».
Решающим и определяющим фактором «перелома» в
настроениях Есенина явились те огромные революционные
изменения и социальные сдвиги, которые происходили на
родине поэта. Русь Советская залечивала раны войны и
разрухи. Многие из противоречий, которые еще недавно каза­
лись неразрешимыми, отошли в прошлое.
Есенин все больше пытается понять, осмыслить, что про­
1 Скороходов А. На родине Сергея Есенина//Сталинское знамя.—
1945.— 28 дек.

Прозрение гения

527

исходит в эти годы в России, во всем мире. Расширяются
горизонты, масштабы его поэзии. Жизнь, советская действи­
тельность все убедительнее отвечала на вопрос, еще совсем
недавно так мучительно волновавший поэта: «Куда несет нас
рок событий?»
С радостью говорит теперь Есенин в стихах о своем
«прозрении», о той великой исторической правде, которая
ныне все полнее открывается ему:
Я вижу все
И ясно понимаю,
Что эра новая —
Не фунт изюма вам,
Что имя Ленина
Шумит, как ветр, по краю,
Давая мыслям ход.
Как мельничным крылам.

Это строки из «Стансов», написанных в 1924 году. «В на
шем литературном строительстве со всеми устоями на совет­
ской платформе»,— скажет Есенин о себе, о своей граждан­
ской позиции еще раньше, в очерке «Железный Миргород»,
осенью 1923 года.
Это новое мироощущение поэта находит отражение в его
творчестве. Все явственнее и определеннее в стихах Есенина
обозначается социально-классовый подход к художествен­
ному познанию и изображению тех исторических перемен в
народной жизни, которые были вызваны Октябрьской рево­
люцией. Прежде всего это касается заглавной темы поэзии
Есенина — темы деревни, судьбы русского крестьянства в
революции. Тема эта еще недавно, два-три года назад,
временами, как это было в «Сорокоусте», «Исповеди хули­
гана» и некоторых других стихах, принимала трагическую
окраску. Теперь она получает в поэмах и стихах исторически
верную идейно-художественную трактовку, исчезают в твор­
честве поэта и мотивы противопоставления города деревне.
На смену приходит другое: все более ясное понимание поэтом
того, что нет единой Руси крестьянской, что в деревне, как
и повсюду, революционные силы сталкиваются в непримири­
мой борьбе с силами старого мира, что в деревне есть Русь
Советская и Русь уходящая.
Поэт радуется добрым переменам, которые происходили
в жизни русского крестьянства. Каждый раз, бывая в родном
селе Константинове, поэт видит, как в жизнь его односельчан
стремительно врывается советская новь, несовместимая со

528

Ю. Прокушев

всем старым, патриархальным укладом крестьянской жизни.
Приметы нового встречают поэта в родном селе буквально
на каждом шагу: и на деревенской улице, где у волисполкома
мужики «корявыми, немытыми речами... свою обсуживают
«жись» и где под вечер «хромой красноармеец» рассказывает
бабам «важно о Буденном, о том, как красные отбили Пере­
коп»; и за околицей села, где «крестьянский комсомол» за­
дорно поет «агитки Бедного Демьяна»; и в отцовском доме,
где «на стенке календарный Ленин» и где сестра поэта, шуст­
рая девчонка-комсомолка, по-взрослому беседует с ним «рас­
крыв, как библию, пузатый «Капитал». И все, что поэт видит,
чувствует, переживает, о чем беседует с односельчанами,
с родными и близкими, — все это находит художественное
преломление в его стихах.
Здесь прежде всего следует назвать «маленькую поэ­
му» Есенина «Возвращение на родину», написанную
весной 1924 года и вскоре напечатанную в «Красной
нови»*1.
Примечателен и полон глубокого смысла в «Возвраще­
нии на родину» разговор поэта с дедом:
«Тебе, пожалуй, скоро будет тридцать...
А мне уж девяносто...
Скоро в гроб.
Давно пора бы было воротиться».
Он говорит, а сам все морщит лоб.
«Да!.. Время!..Ты не коммунист?»
«Нет!..»
«А сестры стали комсомолки.
Такая гадость! Просто удавись!
Вчера иконы выбросили с полки,
На церкви комиссар снял крест.
Теперь и богу негде помолиться.
Уж я хожу украдкой нынче в лес.
Молюсь осинам...
Может, пригодится...

Пойдем домой —
Ты все увидишь сам».

И мы идем, топча межой кукольна,
Я улыбаюсь пашням и лесам,
А дед с тоской глядит на колокольню.
1 В черновом автографе «Возвращение на родину» датировано автором
1 июня 1924 года.

Прозрение гения

529

Каждое слово, каждая бытовая деталь, каждая фраза
здесь предельно выразительны и точны по смыслу; сила
художественной типизации — огромна. За этим, казалось
бы, «частным» эпизодом — «случайной» встречей — встает
фактически целая эпоха, когда непримиримая классовая
борьба «кипела» по всей стране.
Тема двух России — уходящей и Советской,— уже ясно
обозначенная Есениным в «Возвращении на родину», полу­
чает свое дальнейшее развитие в его «маленьких поэмах»,
названия которых — «Русь советская» и «Русь уходящая» —
полны глубокого внутреннего смысла. Эти «маленькие
поэмы», емкие и масштабные по мысли, воспринимаются как
эпические произведения большого общественно-социального
накала и вместе с тем как глубоко личный исповедальный
рассказ поэта о самом дорогом и близком, волнующем его (а
вместе с ним и нас) до спазмы в горле.
Отцовский дом
Не мог я распознать:
Приметный клеи уж под окном не машет.
И на крылечке не сидит уж мать,
Кормя цыплят крупитчатою кашей.
Стара, должно быть, стала...
Да, стара.

Уходящая Русь для поэта — это и его дед и мать, а Русь
Советская — это и его сестры-комсомолки. Их личные судь­
бы неотделимы от событий, происходящих в родном селе,
и отнюдь не случайно поэт подмечает, что
Чем мать и дед грустней и безнадежней,
Тем веселей сестры смеется рот.

Далек теперь поэт II от прославления мужика-отчаря
вообще. Более того, радуясь добрым переменам, принесен­
ным Советской властью в деревню, Есенин, особенно в «Ру­
си уходящей», с явной тревогой и озабоченностью говорит о
тех крестьянах, которые пока лишь «тянут в будущее робкий
взгляд»:
Я слушаю. Я в памяти смотрю,
О чем крестьянская судачит оголь.
«С Советской властью жить нам по нутрю...
Теперь бы ситцу... Да гвоздей немного...»

530

Ю. Прокушев
Как мало надо этим брадачам,
Чья жизнь в сплошном
Картофеле и хлебе.
Чего же я ругаюсь по ночам
На неудачный, горький жребий? —

с грустной нескрываемой тревогой замечает поэт. А вместе
с тем, он видит, что «новый свет горит другого поколения
у хижин», что
Другие юноши поют другие песни.
Уж не село, а вся земля им мать.

Много сложного, противоречивого в жизни деревни от­
крывается перед взором поэта. Буквально на каждом шагу
новое, советское сталкивается со старым — с патриархаль­
ными привычками, мелкособственнической крестьянской
психологией, веками гнездившейся в сознании мужика.
Не просто во всем этом разобраться, а главное, рассказать
правдиво в стихах, сложить такие новые песни, в которых
бы призывно зазвучал голос народа, душа народа, разбужен­
ного великим Октябрьским набатом:
Мы многое еще не сознаем,
Питомцы ленинской победы,
И песни новые
По-старому поем,
Как нас учили бабушки и деды.

Знаменательное признание! О многом говорят такие сти­
хи. И прежде всего об огромной гражданской ответственно­
сти художника перед своим народом, своим временем. Отсюда
бескомромиссность и критическое отношение поэта к себе,
своим стихам, своей жизни в годы революции. В «малень­
ких поэмах» чувство это выражено с обнаженностью души
и сердца:
Я тем завидую,
Кто жизнь провел в бою,
Кто защищал великую идею.

Вместе с тем совесть поэта чиста, ибо и он был сопричастен великим революционным событиям па его родине:
По все ж я счастлив.
В сонме бурь
Неповторимые я вынес впечатленья.

Прозрение гения

531

Характерно, что именно в период создания «маленьких
поэм» в мае 1924 года, Сергей Есенин вместе с А. Толстым,
Н. Тихоновым, А. Чапыгиным и другими литераторами под­
писывает письмо в Отдел печати ЦК РКП (б), в котором
говорилось: «Мы считаем, что пути современной русской
литературы,— а стало быть, и наши, связаны с путями Со­
ветской, пооктябрьской России, что литература должна быть
отразителем той новой жизни, которая окружает нас, в кото­
рой мы живем и работаем...»1 Подпись Есенина не случай­
на. В «маленьких поэмах» — в «Руси советской», «Руси
уходящей», «Возвращении на родину» — за каждым конкрет­
ным эпизодом и событием, о которых повествует автор, встает
в борении и «кипении жизни» вся страна. Какова же в этих
«маленьких поэмах» общественная, гражданская позиция
Есенина? Что его особенно волнует? Чувства, мысли автора
в «маленьких поэмах» правдивы. Вместе с тем они сложны,
противоречивы, как сама действительность, окружающая
поэта:
Ну что ж!
Прости, родной приют.
Чем сослужил тебе, и тем уж я доволен,
Пускай меня сегодня не поют,—
Я пел тогда, когда был край мой болен.
Приемлю все.
Как есть все принимаю.
Готов идти по выбитым следам,
Отдам всю душу октябрю и маю,
Но только лиры милой не отдам.
Я не отдам ее в чужие руки.
Ни матери, ни другу, ни жене.
Лишь только мне она свои вверяла звуки
И песни нежные лишь только пела мне.

Цветите, юные! И здоровейте телом!
У вас иная жизнь, у вас другой напев.
А я пойду один к неведомым пределам,
Душой бунтующей навеки присмирев.

Но и тогда,
Когда во всей планете
Пройдет вражда племен,
Исчезнет ложь и грусть,—

1 К вопросу о политике РКП (б) в художественной литературе: Сбор­
ник,- М., 1924.- С. 106.

532

Ю. Прокушев
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким «Русь».

Так за внешне обыкновенным, традиционным сюжетом
возвращения героя в родное село после странствий по миру
в «маленьких поэмах» Есенин новаторски раскрывает тему
Советской России.
Многогранный, емкий художественно образ родины в
них исторически конкретен и наполнен большим социальным
содержанием. Здесь — и критический взгляд в прошлое
Руси, и вера в силы Руси настоящей, в ее завтра, в ее буду­
щее. Вспомним, что даже в «Руси уходящей» строки, устрем­
ленные в будущее, становятся, по сути дела, своеобразным
рефреном:
Друзья! Друзья!
Какой раскол в стране,
Какая грусть в кипении веселом!

Знать, оттого так хочется и мне,
Задрав штаны,
Бежать за комсомолом.

Если бы Есенин ничего не написал, кроме «Руси совет­
ской», «Руси уходящей», «Возвращения на родину», то и
тогда имя его, несомненно, вошло бы навсегда в историю
отечественной литературы. Уже при жизни автора его «ма­
ленькие поэмы» получили высокую оценку на страницах
печати. «Среди всех стихотворений невольное внимание чита­
телей приковывают прекрасные стихи С. Есенина,— отмечал
в «Правде» за 24 октября 1925 года в обзорной статье о чет­
вертой и пятой книгах журнала «Красная новь» И. Ионов.—
После долгих и бурных исканий автор (Есенин,— Ю. Л.)
пришел к Пушкину. Его «На родине» и «Русь советская»,—
замечает И. Ионов далее,— определенно навеяны великим
поэтом: «Здравствуй, племя младое, незнакомое...» Особен­
но замечательна по силе и вместе с тем удивительной просто­
те стиха «Русь советская». Другой критик в статье «Есенин
на переломе» подчеркивал: «Перелом этот заключается в том,
что... Есенин «остепенился», заявил о своем «возвращении на
родину», принял, «признал» Русь советскую, послеоктябрь­
скую, повернул в темах к революционно-советской действи­
тельности, а в стихе и манере — к прекрасной ясности пуш­
кинского реализма».

Прозрение гения

533

Да, известно, сколь творчески плодотворными были для
Есенина последние годы его жизни. Все зримее, историче­
ски конкретнее представляются теперь Есенину события
Октябрьской эпохи. Все чаще об этом говорит он с радостью
в стихах:
Теперь года прошли.
Я в возрасте ином.
И чувствую и мыслю по-иному.
И говорю за праздничным вином:
Хвала и слава рулевому!

Все слитнее, нераздельнее становится в произведениях
поэта, посвященных эпохе Октября, пафос историзма и
революционной романтики.
Давно ли «последний поэт деревни» в некоторых своих
стихах «проклинал» город, видя в нем первопричину всех
извечных страданий и несчастий мужика: «Город, город!
Ты в схватке жестокой окрестил нас как падаль и мразь»;
давно ли с тревогой писал о том, что «каменные руки» горо­
да — шоссе «сдавили за горло деревню». И вот теперь все эти
тревожно-трагические раздумья и мысли как бы оказываются
в прошлом. Более того, поэт слагает свой «новый вольный
сказ», главный герой которого— «славный Питер-град»,
город пролетарской революции, героически защищающий от
врагов «Октябрьский свет» победы.
*

*

*

Июль 1924 года. Есенин в Ленинграде. В городе, где
когда-то к нему в юности так стремительно-сказочно пришла
литературная слава, где он встречался с Александром Бло­
ком и Максимом Горьким; в городе, где и его, Есенина, как
когда-то Пушкина, восхищало «Невы державное теченье»
и волновала, притягивала к себе, будоражила ум и сердце
величественно-загадочная фигура Медного всадника — Пет­
ра; в городе, где он, Есенин, в феврале семнадцатого года
стал свидетелем последних дней российской монархии, а в
октябре, так же как Блок и Маяковский, всем сердцем слушал
«музыку революции» — грозный, могучий, набатный залп
«Авроры».
Сейчас и этот город, и все, что связано с ним, поэту было
особенно дорого. Напряженно трудился он в Ленинграде над
своей новой поэмой — «Песнью о великом походе». «Я очень
сейчас занят,— сообщает он Г. А. Бениславской в письме

534

Ю. Прокушев

из Ленинграда 15 июля 1924 года.— Работаю вовсю, как
будто тороплюсь, чтоб поспеть». Закончив поэму, Есенин
датирует ее: «Июль 1924 г. Ленинград». Работу над ней он
продолжает и после того, как отдал ее в печать. В августе
Есенин находится в родном селе. Отсюда, из Константинова,
он отправляет письмо в Ленинград, в котором просит пере­
дать Майскому (редактору «Звезды».— Ю. П.), чтоб он
обождал печатать поэму до приезда, так как он ее еще значи­
тельней переделал. Есенин вносит в «Песнь» все новые и но­
вые поправки, стремясь к наибольшей художественной выра­
зительности и исторической точности каждой строфы поэмы,
каждой ее строки. Ряд исправлений и уточнений в тексте поэ­
мы Есенин сделал, находясь осенью 1924 года на Кавказе,
уже после того, как «Песнь о великом походе» была напеча­
тана впервые в одном из сентябрьских номеров газеты «Заря
Востока». «Сейчас он (Есенин.— Ю. П.) в Тифлисе... При­
слал кое-что из новых стихов. Прислал исправленную «Песнь
о великом походе». Просит поправки переслать Вам»1,—
писала 13 ноября 1924 года Г. А. Бениславская в Ленинград
поэту В. И. Эрлиху. По свидетельству той же Г. А. Бсниславской, «Песнь» восторженно встретил массовый отдел кре­
стьянской литературы Госиздата, и вещь была передана
туда. Вскоре после этого поэма Есенина вышла в Госиздате
отдельным изданием, с выразительными, интересными рисун­
ками, массовым тиражом... двадцать тысяч! «Какой же это
массовый тираж!» — может спросить с удивлением сегодняш­
ний читатель. Сто, двести, триста тысяч — вот массовый ти­
раж! В паши дни — да. А в те годы тираж в пять тысяч экзем­
пляров уже считали массовым. Таким тиражом в Госиздате
в 1927 году было напечатано второе издание поэмы Маяков­
ского о Ленине...
В свое время мне посчастливилось приобрести у букинис­
тов первые издания поэм Маяковского и Есенина. Вот «Песнь
о великом походе». Красочная яркая обложка. Художник
сумел удивительно точно схватить и передать суть поэ­
мы, ее заглавную мысль. На рисунке напряженные воле­
вые лица рабочих. Это колонны питерцев-демонстрантов.
Они до краев заполнили Сенатную площадь. Над их голова­
ми море алых стягов и знамен. Кажется, еще миг — и
демонстранты «зашагают» с обложки — вперед и только
вперед.
Над площадью, над демонстрантами возвышается фигу­
1 Эрлих В. Право на песнь,—Л., 1930.— С. 72.

Прозрение гения

535

ра Медного всадника. Мы видим его со спины. Так изобра­
зил его художник. Впечатление такое, что он «скачет» в
противоположную сторону, стремясь вырваться из огненного
кольца стягов и знамен.
Эпоха Петра и эпоха Октября — к ним прежде всего
приковано внимание поэта в двух «сказах» — двух частях
поэмы.
«Мы (т. е. народ. — Ю. П.). всему цари» — эта ведущая
идея первого сказа получает художественное воплощение в
образе «рабочего люда», построившего «средь туманов и
цепных болот» «Питер-град». Те, кто строил город, погибли,
«на костях их лег тугой гранит». Когда читаешь эти сурово­
скорбные строки есенинской «Песни» о городе, который
когда-то ради «знати со министрами» был выстроен «на кро­
ви» народной, вспоминаешь такие же правдиво-трагические
строки некрасовской «Железной дороги»: «...А по бокам-то
все косточки русские...»
Но рано или поздно наступает возмездие. Вот почему
всесильный царь Петр «жить не рад». По ночам ему «снится
сгибший трудовой народ»:
«Мы всему цари...
Мы придем еще,
Мы придем, придем!
Этот город наш,
Потому и тут
Только может жить
Лишь рабочий люд...»

И все двести лет
Шел подземный гуд:
«Мы придем, придем!
Мы возьмем свой труд...»

Так эпически широко, в большой исторической перспек­
тиве, раскрывается в «Песни» революционная тема «велико­
го похода». Она складывалась, выкристаллизовывалась
идейно и художественно в творчестве Есенина исподволь,
начиная с его юношеских стихов и поэм, в которых он обра­
щался к героическим страницам русской истории. Вспомним
«Песнь о Евпатии Коловрате», где семнадцатилетний поэт
смело, по-своему изображает «храброго Евпатия» как народ­
ного героя, вспомним вольнолюбивую есенинскую «Марфу
Посадницу» — поэму о прошлом, в которой призыв Марфы
к новгородцам — подняться всем против московского «царя-

536

Ю. Прокушев

антихриста» — звучал в годы первой мировой войны на­
столько современно, что царская цензура запретила печа­
тать эту поэму; вспомним стихотворение «Ус», герой которо­
го — сподвижник Разина казачий атаман Василий Ус —
мечтает: «Соберу я Дон, искручу вихорь, полоню царя, сниму
лихо».
«Поэма о великом походе Емельяна Пугачева» — такое
название первоначально дал Есенин своей драматической
поэме «Пугачев». И дал далеко не случайно. Буря крестьян­
ского гнева и ненависти к царизму, поднявшаяся в дни пуга­
чевского восстания, заставила содрогнуться и закачаться
от страха перед народным возмездием «всю империю». Пуга­
чевское движение действительно имело народный характер
и было великим для своего времени. Вместе с тем и отказался
в окончательной редакции от первоначального названия поэ­
мы Есенин, как нам представляется, тоже далеко не случай­
но. Все более очевидным становится для поэта, что подлин­
ный Великий революционный поход народов России начался
в те исторические дни семнадцатого года, когда «в снеговой
Октябрь затряслась Нева, подымая рябь». Именно так видит­
ся теперь Есенину тема «великого похода», так он решает ее
как художник в своей «Песни о великом походе». Образ
«Руси советской», народы которой в «великом походе», от­
стояли завоевания Октября от врагов революции,— глав­
ный образ второго «вольного сказа»,— по существу, является
центральным образом всей «Песни».
Во втором «вольном сказе», как и в первом, основные
события развертываются в «Питер-граде» в те тревожные
дни, когда над городом революции нависла смертельная опас­
ность:
Там под Лиговом
Страшный бой кипит.
Питер траурный
Без огней. Не спит.
Миг — и вот сейчас
Враг проломит все,
И прощай мечта
Городов и сел...

Питерские рабочие, деды и прадеды которых гордо
утверждали: «Мы всему цари», как один, поднялись на защи­
ту завоеваний революции. В первых рядах были те, кто
В куртках кожаных,
Кто за бедный люд

Прозрение гения

537

Жить и сгибнуть рад,
Кто не хочет сдать
Вольный Питер-град.

Казалось, что не хватит сил, что враг вот-вот победит.
И тогда поднялся «в куртке кожаной коммунар». Он сказал
о том, что было главным для всех и каждого из бойцов, и
сказал об этом по-ленински правдиво, взволнованно и сер­
дечно:
«Братья, если здесь
Одолеют нас,
То октябрьский свет
Навсегда погас...»

Опасность была действительно велика, и не только для
«вольного Питер-града». В «Песни» об этом говорится со
все усиливающейся и усиливающейся тревогой. Со всех сто­
рон «идут войска расправиться» с «властью Советской»:
«и Врангель тут, и Деникин здесь», на помощь им «из Сиби­
ри шлет отряды адмирал Колчак», а «за синим Доном» точит
зубы «волк ехидный» — генерал Корнилов. Он кликушески
« пророчествует» :
«...С Красной Армией Деникин
Справится, я знаю.
Расстелились наши пики
С Дона до Дунаю».

Прямо «встык», заглушая хвастливые разглагольствова­
ния недобитого царского генерала, звучат в «Песни» все
сильнее призывные, боевые голоса тех, кто напрочь разгро­
мил всех Деникиных и Корниловых.
Вей сильней и крепче,
Ветер синь-студеный.
С нами храбрый Ворошилов,
Удалой Буденный.

Лавиной обрушиваются на врага красные конники, летят
по степи знаменитые буденновские тачанки. А после атаки,
в минуты короткого отдыха, кто-то из бойцов под переборы
тульской трехрядки озорно выводит слова лихой частушки:
Ах, яблочко,
Цвета милого!
Бьют Деникина,
Бьют Корнилова,
Цветочек мой,
Цветик маковый.

538

Ю. Прокушев
Ты скорее, адмирал,
Отколчакивай.

Удивительно красочна, богата и многоголоса ритмически
есенинская «Песнь». Только что отзвучали слова хлесткой,
сатирической частушки. И вот уже выплеснулась из сердца
поэта чудесная, наполненная лиризмом колыбельная песня.
Он слагает ее в честь бойцов «красного стана»:
Завтра, еле свет,
Нужно снова в бой
Спи, корявый мой!
Спи, хороший мой!
Пусть вас золотом
Свет зари кропит.
В куртке кожаной
Коммунар не спит.

И кажется, что сам народ сложил эту «колыбельную»,
как и всю «Песнь», написанную Есениным на одном дыха­
нии.
Ясна и определенна в «Песни» гражданская позиция
автора. Его «я» нераздельно слито с голосом восставшего
народа. Он с бойцами «красного стана». Они ему близки и
дороги. О них его «боль и песнь». Мы это отлично чувству­
ем. Примечателен в этом отношении в «Песни» образ «рот­
ного» .
Перед боем «коммунар-командир» говорит бойцам: если
победит враг, то опять «всем весь век тогда в нищете кор­
петь».
С горьким гневом рук,
Утерев слезу,
Ротный наш с тех слов
Сапоги разул.
Громко кашлянув,
«На,— сказал он мне,—
Дома нет сапог,
Передай жене».

Идя на смертный бой, «ротный» знает, что враг силен,
опасен, коварен; победить или умереть — таков его, «ротно­
го», революционный долг!
Кончен жаркий бой. Разбитый враг отступает:
Удивленный тем,
Что остался цел,
Молча ротный наш
Сапоги надел.
И сказал: «Жене
Сапоги не враз,

Прозрение гения

539

Я их сам теперь
Износить горазд».

За этим на первый взгляд, казалось бы, «проходным»
эпизодом с «ротным» встает в есенинской «Песни» вся трудо­
вая Россия — миллионы крестьян, одетых в солдатские шине­
ли, встает прекрасный реалистический образ Человека с
ружьем. И Есенин «открывает» его художественно в нашей
поэзии одним из первых.
Сатирическими красками рисует автор «Песни» «белый
стан». Для него очевиден моральный крах и обреченность
его «защитников»:
В белом стане вопль,
В белом стане стон:
Обступает наша рать
Их со всех сторон.

Вместе с тем, изображая «белый стан», поэт далек от
преуменьшения опасности для «Руси советской» сил контр­
революции. Вспомним один из впечатляющих и ключевых
эпизодов «Песни» — «страшный бой» красных с белыми
«под Лиговом»:
Пот и кровь струит
С лиц встревоженных.
Бьют и бьют людей
В куртках кожаных.
Как снопы, лежат
Трупы но полю.
Кони в страхе ржут,
В страхе топают.

С фанатическим упорством оказывает сопротивление
«белый стаи» наступающим красным отрядам. Одержимый
«родовой местью», «белый стан» жесток и беспощаден к тем,
кто посмел посягнуть на его «священные» права:
«...Ты, мужик, прохвост!
Сволочь, бестия!
Отплати-кось нам
За поместия...»

Вновь гуляет помещичий кнут по мужицким спинам, без­
жалостно топчет «на сотни верст» рож «рать Деникина»,
опустели огороды, хаты брошены. Но не просто «убегают»
от врага мужики. Вместе с «коммунарами в кожаных курт­
ках» они защищают революцию:

540

10. Прокушев

За один удел
Бьется эта рать,
Чтоб владеть землей
Да весь век пахать...

Нет в мире сил, способных сломить свободолюбивый дух
восставшей, «воспрянувшей Руси», разрушить рожденный в
огненные годы революции союза братства рабочих и крестьян.
В этом подлинный историзм «Песни», ее революционность.
В ритмах «Песни» выразительно передано чувство братско­
го единства восставшего народа:
Но напор от нас

Все сильней, сильней.
Бьются восемь дней,
Бьются девять дней.
На десятый день
Не сдержался враг...

С особой художественной силой и драматизмом рассказы­
вает поэт о решающем победном сражении красных с белы­
ми. Этот кульминационный эпизод в «Песни» конкретен и
реалистичен. В нем много запоминающихся деталей и выра­
зительных моментов боя. Мы почти физически ощущаем
картину напряженнейшей, смертельной схватки с врагом,
и вместе с тем эти батальные реалистические сцены овеяны
пафосом революционной романтики. Вновь в этом эпизоде
поражает ритмическое богатство «Песни». То в звучании ее
строк мы как бы слышим посвист пуль, то — напряженное,
прерывающееся дыхание идущих в атаку красноармейцев; то
«Песнь» звучит как плач народный, то — как торжественно­
траурный реквием. Вот эти строки. Они — как гранитный
монолит. Разорвать их невозможно:
На заре, заре
В дождевой крутень
Свистом ядерным
Мы сушили день.

Пуля входит в грудь,
Как пчелы ужал.
Наш отряд тогда
Впереди бежал.
За лощиной пруд,
А за прудом лог.
Коммунар ничком
В землю носом лег.

Прозрение гения

541

Мы вперед, вперед!
Враг назад, назад!
Мертвецы пусть так
Под дождем лежат.
Спите, храбрые,
С отзвучавшим ртом!
Мы придем вас всех
Хоронить потом.

Вот и кончен бой,
Машет красный флаг...

Правдивы, впечатляюще зримы, масштабны и многолики
картины гражданской войны, талантливо-новаторски вос­
созданные Есениным в «Песни о великом походе». Мы
сталкиваемся в «Песни» и с реально-историческими
лицами, событиями, и с романтическими героями, с обра­
зами, рожденными вдохновением, талантом художника,
и с лирическими авторскими раздумьями, отступлени­
ями.
Богата, многоголоса вся «Песнь» Есенина по своему
полифоническому звучанию. Она полна живой жизни и на­
чисто лишена риторически-монотонной декларативности.
Мы все время слышим в «Песни» яркую, ритмически вырази­
тельную речь ее героев: то это трагически-грозный монолог
царя Петра; то крамольная речь «бунтаря-дьяка»; то это
звонкий, веселый, озорной, с лукавинкой голос самого певцасказителя; то звучащий в конце «первого сказа» могучий,
словно раскаты грома, голос народа, идущий как бы из глуби­
ны веков («Мы придем, придем...»).
Еще более ритмически богата и многозвучна живая, глу­
боко народная речь героев второго «вольного сказа». Мастер­
ство поэта безгранично...
Поэт — не историк. Он никогда не стремится к последова­
тельному изложению тех или иных исторических событий.
Для него главное: «схватить» и художественно выразить дух
времени; те наиболее характерные черты эпохи, которые дают
нам, читателям, наиболее яркое и целостное представление
об этой эпохе, делают нас как бы соучастниками тех или иных
исторических событий. Такие поэтические произведения по
праву становятся энциклопедией жизни своего времени.
Вспомним пушкинского «Медного всадника», лермонтовскую
«Песню про купца Калашникова», некрасовскую «Железную
дорогу», вспомним «Двенадцать» Блока, «Главную Улицу»
Демьяна Бедного, «Хорошо!» Маяковского. «Песнь о вели­
ком походе» Есенина мы смело можем отнести к тем поэтиче­

542

Ю. Прокушев

ским произведениям, где дух революционного времени, дух
эпохи гражданской войны «схвачен» и передан с подлинно
эпической художественной силой.
Остается только сожалеть, что при жизни поэта «Песнь
о великом походе» не получила в критике должной и за­
служенной оценки. Иные из тогдашних критиков не сумели
почувствовать главного в «Песни»: ее огромного револю­
ционного пафоса, глубокого историзма, художественного
мастерства и подлинно новаторской дерзости автора. Один
из таких критиков, к примеру, утверждал безапелляционно,
что, описывая октябрьский переворот и гражданскую войну,
«Есенин скользит по важнейшим революционным событиям
чрезвычайно легко, с налету, частушечно-дурашливо-юмо­
ристическим приемом... Выходит мелко, бледно и неубеди­
тельно»1. Были в то время и такие, кто договаривался
до того, что «Песнь» Есенина — это халтура1
2. Раздавались,
правда, и другие голоса, что «Песнь» — «сдвиг к рево­
люционным темам и выполнена местами необыкновенно
сильно»3.
Самый живой отклик, судя по свидетельству современни­
ков, вызвала «Песнь о великом походе» среди читателей, осо­
бенно в крестьянской массе. В известной книге А. М. Топоро­
ва «Крестьяне о писателях», впервые изданной еще в 1930 го­
ду, автором приводятся высказывания крестьян после то­
го, как им была прочитана поэма «Песнь о великом по­
ходе».
«По-моему, этот «поход» лучше всех сочинений Есенина.
Вот такие его штуки надо для народа издавать»; «За этот
стих любая деревня ухватится обеими руками»; «Разумный
стих. Дает нам, тумакам, понять и про старое, и про новое.
Будь ты хоть какой неписьменный, все поймешь»; «Изо всех
стихов стих!.. Дороже целых книг он»4.
Но факт остается фактом: долгое время даже те, кто о
поэте, его стихах в общем-то писали и высказывались добро­
желательно, к «Песни о великом походе» относились весьма
1 А дон ц Г. О поэзии Есенина//Жизнь искусства.—Л., 1925.—
1 сент.— № 35.
2 «Говорили, что «Песнь о великом походе» — халтура,— писал
Ю. Либединский.— Я считаю, что это не так» (Ю. Либединский о Есе­
нине//На лит. посту.— М., 1926.— № 1).
’Красильников В. Сергей Есенин//Печать и революция.—М.,
1925.- № 7.
4 Топоров А. Крестьяне о писателях. — 2-е изд., перераб. и доп.—
Новосибирск, 1963.— С. 188—189.

Прозрение гения

543

сдержанно, считая ее «не есенинской». Такие суждения
иногда раздаются, к сожалению, и в наши дни. Между тем
сегодня становится все очевидней та объективная истина,
что в «Песни о великом походе», равно как и в «маленьких
поэмах» — «Возвращении на родину», «Руси уходящей»,
«Руси советской»,— ясно обозначился творческий и граждан­
ский путь Есенина как художника, который вместе с другими
зачинателями советской литературы стоял у истоков поэзии
социалистического реализма.

Гримасы старого мира1

Все эти люди, которые снуют быст­
рей ящериц, не люди — a могильные
черви, дома их гробы, а материк —
склеп... все они здесь прогнили за
5 лет эмиграции.
Сергей Есенин

Февраль 1980 года. Малеевка.
Дом творчества. Размышляю о «Москве кабацкой». Про­
сматриваю критическую литературу. Из дома взял папку
с материалами об этом есенинском цикле, включая стено­
грамму лекции, которую впервые прочитал на спецкурсе по
Есенину в 1958—1959 годах в Пединституте имени Ленина.
Да! Много воды утекло с тех пор. Тогда это был пер­
вый в вузах страны спецкурс и спецсеминар по творчеству
Есенина. На спецкурс записалось чуть ли не сто человек.
А ходило еще больше. Спецкурс был рассчитан на 50 лекци­
онных часов. Тогда же его застенографировали. (Стеногра­
фисток пригласил за свой счет: что делать — кафедре было
не положено.)
Сколько раз позднее с благодарностью вспоминал я
профессора Федора Михайловича Головенченко. Он был
деканом филфака. Он-то и «благословил» меня, дав возмож­
ность прочитать спецкурс, а затем вести спецсеминар по
Есенину. Поддержали его профессор Александр Иванович
Ревякин, доценты С. И. Шешуков и Ф. X. Власов. Были на
кафедре и те, кто осторожничал. В те годы в вузовских про­
граммах Есенину отводилось не более четырех часов, а тут —
спецкурс, да еще и спецсеминар! Но благодаря решительно­
сти Федора Михайловича главное было сделано, как говорит­
ся, джинна выпустили из бутылки. Тогда, в спецкурсе, циклу
«Москва кабацкая» я отвел два часа. Изложил суть своей
концепции, опираясь на творческую историю создания этого
цикла, первоначальный вариант которого был написан Есени­
1 В основу данной главы положена работа, опубликованная автором
впервые в журн. «Москва» (1984. № 2).

Прозрение гения

545

ным во время заграничной поездки. Там же, за границей,
й Берлине, в 1923 году, он был напечатан. Мне удалось
разыскать воспоминания поэта А. Кусикова, относящиеся к
концу 1925 — началу 1926 года, в которых он рассказывает
о своих встречах с Есениным в Берлине, о совместной поездке
в Париж и о том, когда и где были написаны первые стихи
«Москвы кабацкой».
«Были у Горького. Сережа читал, Горький плакал. А вско­
ре, после долгих бесед в ночи, под гитару мою, писал «Москву
кабацкую».
Пой же, пой. На проклятой гитаре
Пальцы пляшут твои в полукруг.
Захлебнуться бы в этом угаре,
Мой последний, единственный друг».

Далее, говоря о судьбе Есенина, его отношении к России
и Западу, Бусиков рассказывает:
«Из Берлина приехали в Париж. Он уехал в Америку,—
я остался в Париже. Вскоре я получил от него письмо, датиро­
ванное 23 февраля 1923 года, — целиком его приводить и не к
месту и не время:
«...Тоска смертельная, невыносимая, чую себя здесь чу­
жим, ненужным, а как вспомню про Россию... Не могу. Ёй-богу, не могу. Хоть караул кричи, или бери нож, да становись
на большую дорогу... Напиши мне что-нибудь хорошее, теп­
лое и веселое, как друг. Сам видишь, как матерюсь. Значит,
больно и тошно...»
...Берлин, Париж, Нью-Йорк — затмились.
Есенин увидел «Россию зарубежную», Россию без родины:
Снова пьют здесь, дерутся и плачут
Под гармоники желтую грусть.
Проклинают свои неудачи,
Вспоминают московскую Русь».

Очень многое тогда открыли мне неопубликованные пись­
ма Есенина из-за границы, другие мемуарные источники.
Стало особенно очевидно и ясно: ставить прямой и безогово­
рочный знак равенства между лирическим героем цикла,
трагической его судьбой и судьбой самого поэта, как это
делалось в прошлом почти всеми, кто писал об этом цикле
(особенно таким небезызвестным гробокопателем поэзии
Есенина, как Крученых), по меньшей мере безнравственно
по отношению к памяти поэта, а главное, архиненаучно в пла­
не исследовательско-литературоведческом.
18-1001

546

Ю. Прокушев

Вот некоторые образчики крученовских «откровений» и
«открытий» по поводу «Москвы кабацкой». Они звучат как
гнуснейшая клевета на Есенина — поэта и человека. В наши
дни — это особенно очевидно.
«...Поэзия и личная жизнь Есенина кончилась в Москве
кабацкой».
«Москва кабацкая» — опоэтизирование кабацкого пропада и неизбежности самоубийства».
«Есенин, как поэт, жил и умер в Москве кабацкой. Иной
Москвы он не заметил...»
«Итак, ничего, кроме пьяного угара да пьяных слез, и не
увидел в городе Есенин».
Все это извлечения из «дурнопахнущих» книжонок Кру­
ченых (так назвал их Маяковский) — «Лики Есенина. От
херувима до хулигана» и «Есенин и Москва кабацкая». К ве­
ликому сожалению, в те годы в своих геростратовых паскалях
на великого русского поэта А. Крученых был далеко не
одинок. И серьезная критика в суждениях о «Москве кабац­
кой» была в ту пору далеко не на высоте:
«В стихах Есенина о кабацкой Москве размагниченность,
духовная прострация, глубокая антиобществеиность, быто­
вая и личная расшибленность, распад личности — выступают
совершенно отчетливо».
«...Эти висельные, конченые, безнадежные стихи».
Так резко отрицательно отозвался о «Москве кабацкой»
в своей статье «Литературные силуэты» (журнал «Красная
новь», М.— Л., 1924, январь — февраль, № 1) известный и
уважаемый критик А. Веронский, который, по свидетельству
ряда современников, относился к Есенину «дружелюбно»
и как редактор «Красной нови» весьма охотно печатал есе­
нинские стихи, не однажды высоко отзывался о таланте поэ­
та. Свои крайне односторонние негативные суждения о «Мо­
скве кабацкой», так же как и о поэме Есенина «Черный чело­
век», А. Воронский повторил в своих вступительных статьях,
предпосланных к первому и второму томам «Собрания стихо­
творений» Сергея Есенина, вышедшего в 1926 году.
Но вернемся к стихам Есенина.
Видеть в лирическом герое «Москвы кабацкой» и поэте,
создавшем этот цикл, одно лицо это не что иное, как попытка
граждански «убить» Есенина, показать и доказать, что поэт
был «несроден революции», не понял ее, прошел мимо. Это,
дескать, и привело его в конце концов на дно Москвы кабац­
кой! Между тем гражданская позиция Есенина в вопросе,
который тогда вставал перед каждым его соотечественни­

Прозрение гения

547

ком, — за революционную Россию или против нее?— даже
в самые драматические моменты борьбы его родного народа
за правду Ленина, в самые сложные дни личного бытия, когда
поэт мучительно искал ответа на главный вопрос: «Куда несет
нас рок событий?», в корне отличалась от общественной по­
зиции лирического героя «Москвы кабацкой».
Есенин — поэт и гражданин — имел полное моральное
право сказать о себе в конце жизни: «В годы революции был
всецело на стороне Октября».
Тогда, в 1922 году, в Берлине, отвечая на вопрос корре­
спондента газеты «Накануне» — «Как он относится к России
и событиям Октября 1917 года на его родине», Есенин заявил
определенно и ясно: «Я люблю Россию. Она не признает ни­
какой власти, кроме Советской. Только за границей я понял
совершенно ясно, как велика заслуга русской революции,
спасшей мир от безнадежного мещанства».
Хорошо помню то чувство радости и гордости, то душевное
волнение и потрясение, которое я счастливо испытал тогда,
в пятидесятые годы, впервые обнаружив в одном из архивов
текст берлинских интервью Есенина и прочитав его полно­
стью. Вот тебе и «упаднический поэт», «певец уходящей»
патриархальной Руси! Казалось, так мог бы говорить Мая­
ковский. Но это был Есенин. Как жаль, как досадно, что
газетная вырезка с интервью поэта в Берлине, многие его
зарубежные письма, другие важные документы и автографы
поэта больше четверти века пролежали без движения в ар­
хивных папках. Никто к ним практически не прикасался.
Впервые я процитировал это по-своему историческое выска­
зывание поэта о России и революции в берлинском интервью
в моих есенинских публикациях 1955—1957 годов, а затем в
кратком биографическом очерке о Есенине. (В 1958 году
издательство «Знание» выпустило его массовым тиражом
120 тысяч экземпляров, переиздав на следующий год еще
в количестве 100 тысяч экземпляров.)
Кроме писем, интервью в газете «Накануне», других
зарубежных выступлений, Есениным после поездки в Европу
и Америку была написана остропублицистическая пье­
са в стихах — «Страна негодяев», о которой говорилось
выше.
«Мировой бирже» — Америке, стране бездушного «бизне­
са», в пьесе Есенина противостоит родина поэта, охваченная
революционной бурей: «Но Россия — вот это глыба! Лишь бы
только Советская власть»,— восхищенно провозглашает
Рассветов.
18*

548

Ю. Прокушев

Тогда почему же возникает «Москва кабацкая»?
Есенин отвечает сам на этот вопрос и — прежде всего —
своим творчеством. При этом он подчеркивал, когда его
спрашивали о «Москве кабацкой»:
— Я это видел, я это по-своему пережил, я должен был
рассказать об этом в стихах.
Великий поэт-гуманист не мог остаться равнодушным, не
мог повернуться спиной, не мог не размышлять о трагиче­
ской судьбе соотечественников, которые в силу классовых,
социальных, сословных и иных причин и предрассудков
оказались после революции на чужом эмигрантском берегу,
людьми без Родины, как «перекати-поле».
Многим из них предстояло провести на чужбине долгие
годы беспросветного одиночества и «хождения по мукам».
Есенин расскажет об этом позднее в своей бессмертной поэ­
ме — «Анна Снегина».
Сергей Есенин, пожалуй, ранее и более, чем кто-либо,
находясь в 1922 —1923 годах в Европе и Америке, со всей
остротой почувствовал безысходную трагичность русских лю­
дей, оказавшихся в эмиграции, на дне жизни. Он ощутил
горький и неизбежный конец их судьбы в ту пору, когда еще
многим русским эмигрантам верилось с надеждой, что скоро
на их родине вернется все на «круги своя», что большевики
вот-вот «падут». С особым рвением на это рассчитывали
белоэмигрантские «верхи».
Тогда-то они и возвратятся на «белом коне» в Россию, где
наведут свой порядок.
Но «мечты» эти были, по меньшей мере, иллюзорно-не­
сбыточными, как мираж в пустыне. На самом деле, в действи­
тельности, многие из них уже в те годы все неотвратимее
сползали на дно беспросветной эмигрантской жизни. Это
были — живые мертвецы. Души и лица их были безлики.
Все безысходной, все чаще, надсадно-горько, в угарном
ресторанно-кабацком чаду, звучали их охрипшие, пьяные
голоса: «Ты, Расея моя... Pa-сея... Азиатская сторона!» Все
более цинично-бесстыжие страстишки одолевали их. Распад
души ощущался все острее. Безнравственно-похотливо отно­
сились они теперь к «святая святых» — женщине, ее духов­
ной красоте: «Пей со мной, паршивая сука... Пей, выдра,
пей. Мне бы лучше вон ту, сисястую,— она глупей».
На первых порах они попытались приблизить Есенина к
себе, надеясь постепенно затянуть его в свой эмигрантский
омут; закрывая при этом глаза на то очевидное обстоятель­
ство, что он, Есенин, в отличие от них, приехал в Берлин не

Прозрение гения

549

как русский эмигрант, не принявший Октябрь 1917 года, а
как поэт Советской России, с «краснокожей паспортной»
и мандатом наркома по просвещению Луначарского, в котором
содержалась просьба ко всем представительствам Совет­
ской России за границей оказывать всемерную поддержку
Есенину.
Когда же определенным эмигрантским кругам не уда­
лось «приручить» Есенина, то наиболее реакционно настроен­
ные представители русской эмиграции, такие, как Мережков­
ский или Гиппиус, всячески раздувая в эмигрантской и запад­
ной буржуазной прессе слухи о «скандалах» поэта (вспомним
случай с пением Есениным «Интернационала»), фактически
организовали против него кампанию лжи и клеветы, «обви­
няя» Есенина в том, что он «продался большевикам» и при­
ехал в Берлин чуть ли не как «агент Кремля».
С горькой иронией говорит об этом Есенин в зарубежных
письмах, замечая при этом, что за пять лет эмиграции они —
все «прогнили» нравственно, духовно, что «дома их гробы,
а материк — склеп. Кто здесь жил, тот давно умер».
Конечно, все это не проходило бесследно для поэта, для
лирического настроя его чуткой, ранимой души. Ведь все эти
блудные сыны, по-разному терпящие бедствие, духовный крах
на эмигрантском постылом берегу, были когда-то детьми его
родины — России.
Сложная, противоречивая гамма чувств в душе поэта
отражала по-своему сложность, драматизм событий после­
революционной действительности, и в частности, судьбы рус­
ских людей, оказавшихся на чужбине. Все это отозвалось
не одной печальной, трагической нотой в поэзии Есенина,
наполненной светом доброты, сострадания, милосердия к лю­
дям, ко всему живому на земле.
Особенно горько-правдивы, порой сурово-беспощадны и
вместе с тем всегда озабоченно-человечны те немногие стихи,
что были написаны поэтом за границей. Четыре из них: «Сно­
ва пьют здесь, дерутся и плачут...», «Сыпь, гармоника. Ску­
ка... Скука...», «Пой же, пой, на проклятой гитаре...», «Да!
Теперь решено. Без возврата...» — впервые были напечатаны
Есениным как своеобразная «маленькая поэма» под единым
названием «Москва кабацкая» в сборнике «Стихи скандали­
ста». Он вышел в Берлине в 1923 году.
В кратком предисловии «От автора» Есениным подчерки­
валось: «Я чувствую себя хозяином в русской поэзии и пото­
му втаскиваю в поэтическую речь слова всех оттенков, не­
чистых слов нет. Есть только нечистые представления. Не на

550

Ю. Прокушев

мне лежит конфуз от смелого произнесенного мной слова,
а на читателе или на слушателе. Слова — это граждане. Я их
полководец, я веду их. Мне очень нравятся слова корявые.
Я ставлю их в строй как новобранцев. Сегодня они неуклю­
жи, а завтра будут в речевом строю такими же, как и вся
армия».
Подчеркнем еще раз: горек, суров, трагичен пафос «Моск­
вы кабацкой», особенно тех ее стихов-завязей, что родились
на чужбине. В каждой строфе и строке этих стихов боль поэ­
та, в каждой — отзвук его души и сердца, в каждой — рас­
сказ-исповедь о том, что сам видел на чужбине, и не только
видел, но и по-своему пережил, перечувствовал на крутых по­
воротах истории; и конечно, в каждой — трагическая частица
судьбы русской эмиграции.
Что говорить! Сколько мятущихся русских душ в эмигра­
ции было смято, подавлено бесчеловечными жерновами бур­
жуазной Европы; сколько из них поглотил космополитичес­
кий омут эмиграции!
А сколько талантливых русских людей, по-своему чест­
ных, мужественных, особенно из среды русской интеллиген­
ции, в годы революционных бурь и потрясений трагически
сбивались с революционного пути своего народа, своей Ро­
дины...
Вскоре после приезда из-за границы Есенин выступает на
литературном вечере в Политехническом музее. Это была его
первая встреча с москвичами. Среди стихов, которые он про­
читал с эстрады,— стихотворения из цикла «Москва кабац­
кая». Они прозвучали впервые. После этого Есенин неодно­
кратно читает их на других литературных встречах, а затем
печатает в журнале имажинистов «Гостиница для путешест­
вующих в прекрасном»1.
Драматизм судьбы лирического «героя» «Москвы кабац­
кой», противопоставившего себя в ходе революции движению
народной жизни, приводит этого «героя» к трагическому раз­
рыву с действительностью, к потере веры в себя и в окружаю­
щий его мир, к цинизму и безнравственности. По всем этим
социально-гражданским, морально-политическим, а также
1 В первом номере журнала за 1924 год под заголовком «Москва
кабацкая» были напечатаны стихи Есенина «Да! Теперь решено. Без
возврата...», «Мне осталась одна забава...», «Я усталым таким еще не был...» .
В этом же году в Ленинграде в июле месяце выходит сборник стихов Есе­
нина «Москва кабацкая», включающий четыре раздела: «Стихи как
вступление к «Москве кабацкой», «Москва кабацкая», «Любовь хулигана»
и «Стихотворение как заключение».

Прозрение гения

551

психологическим параметрам своего бытия «герой» «Москвы
кабацкой» оказался по-своему в чем-то близок настроению
тех кругов, особенно среди студенческой и даже части рабо­
чей молодежи, которые в силу недостаточной идейной закал­
ки, отсутствия революционного опыта классовой борьбы явно
растерялись, столкнувшись «лицом к лицу» с неизбежными
мелкобуржуазными «гримасами» нэпа в общественной жиз­
ни и экономике страны. Теряя, утрачивая чувство револю­
ционной перспективы, они все больше, к сожалению, воспри­
нимали нэп лишь как «отступление», «отход» от социализма и
Советской власти, от исторических завоеваний Октября. От­
сюда их душевный надлом, растерянность перед действитель­
ностью, их отход от политики, их явное сползание в сторону
мелкобуржуазного, мещанского бытовизма жизни.
В силу конкретных причин и обстоятельств (помимо тех,
о которых говорилось выше) они не смогли понять, почув­
ствовать, глубоко осмыслить гениальный тактический ход
Ленина — введение нэпа, позволяющего в кратчайший срок
возродить экономику страны, возродить для того, чтобы быст­
рее претворить в жизнь великую стратегическую задачу пар­
тии коммунистов — построить в России новое социалисти­
ческое общество.
Еще раз подчеркнем, что далеко не просто было в годы
нэпа тем, кто всей душой, сразу же, правда порой больше
стихийно, чем сознательно, встал в 1917 году на сторону
Октября.
Вспомним рассказы Зощенко. Многие из них рождены
нэпом. И разве только одного поэта неотступно тревожил во­
прос: «Куда несет пас рок событий?» Тогда его задавали мно­
гие, субъективно честные, мужественные сыны России, кото­
рых в ту пору одолевали неотступно думы о будущем своей
Родины. Классический пример тому судьба шолоховского
героя — Григория Мелехова. Он долго «блукал в потемках»,
в поисках своего казачьего «третьего пути», в революции, по­
теряв при этом в поисках истины и смысла жизни почти все.
В конце концов у него остается единственная надежда и «за­
цепка», удерживающая его на земле,— сын Мишутка!
Наконец, ради истины заметим, что были и такие люди —
в прошлом сильные мира сего и их приближенные, для кото­
рых нэп стал надеждой на возврат старых буржуазных поряд­
ков в России. Большинство из них люто ненавидело Советс­
кую власть и затаилось до поры до времени в своем духов­
ном подполье. По существу, это были внутренние эмигранты,
ожидающие своего часа.

552

Ю. Прокушев

Как и русские эмигранты на Западе, они тосковали о не­
возвратных былых временах, задыхаясь в таком же кабацком
чаду, в бессильной злобе на весь мир, особенно на большеви­
ков, которые «украли» у них Россию.
Что же касается самого Есенина, то для поэта-гуманиста
было важно не только и не столько нравственное «падение»
его лирического героя в «Москве кабацкой», сколько
его духовное возрождение, пробуждение и утверждение в
его душе и сердце вновь светлого чувства любви и на­
дежды.
Так появляется вторая, центральная часть книги «Москва
кабацкая» — цикл стихов «Любовь хулигана». Он был создан
Есениным во второй половине 1923 года. Поэт посвятил его
актрисе Камерного театра Августе Миклашевской, с которой
познакомился после возвращения из-за границы.
Она рассказывает: «В один из вечеров Есенин привез меня
в мастерскую Коненкова. Обратно шли пешком. Долго броди­
ли по Москве. Он был счастлив, что вернулся домой в Россию.
Радовался всему, как ребенок... Рассказывал, как ему трудно
было за границей...
Целый месяц мы встречались ежедневно. Очень мно­
го бродили по Москве, ездили за город и там подолгу гу­
ляли.
Была ранняя золотая осень. Под ногами шуршали желтые
листья...
— Я с вами, как гимназист...— тихо, с удивлением гово­
рил мне Есенин и улыбался...
Много говорилось о его грубости с женщинами. Но я ни
разу не почувствовала и намека на грубость...
Первые стихи, посвященные мне, были напечатаны в
«Красной ниве»:
Заметался пожар голубой,
Позабылись родимые дали.
В первый раз я запел про любовь,
В первый раз отрекаюсь скандалить.

...В стихотворении «Ты такая ж простая, как все...» боль­
ше всего самому Есенину нравилась строчка:
Что ж так имя твое звенит,
Словно августовская прохлада?..

Он радостно повторял их...
Есенин уехал в Баку. Я выезжала со спектаклями и кон­
цертами в разные подмосковные города...

Прозрение гения

553

. Есенин прислал... «Москву кабацкую» с автографом «Ми­
лой Августе Леонидовне со всеми нежными чувствами, вы­
раженными здесь». В сборнике было напечатано семь стихо­
творений, собранных в цикл «Любовь хулигана», с посвяще­
нием мне».
«Любовь хулигана» включает в себя такие ныне широко
известные лирические стихи Сергея Есенина, как «Заметался
пожар голубой...», «Ты такая ж простая, как все...», «Пускай
ты выпита другим...», «Дорогая, сядем рядом...», «Мне груст
но на тебя смотреть...», «Ты прохладой меня не мучай...»
«Вечер черные брови насопил...».
Поэт как бы заставляет своего лирического героя в «Мо­
скве кабацкой» пройти один за другим все круги своеобраз­
ного Дантова ада, по которым он, в конце концов, беспо­
щадно преодолевая в себе все чуждое, антинародное, анти­
человеческое, поднимается на духовную, нравственную вер­
шину, с которой ему сполна открывается счастливо суть чело­
веческого бытия, жизни и смерти, добра и зла, вечности и
бессмертия...
Все мы, все
Тихо льется
Будь же ты
Что пришло

мы в этом мире тленны,
с кленов листьев медь...
вовек благословенно,
процвесть и умереть.

Именно этим стихотворением, бесспорно, одним из выдаю­
щихся в мировой и отечественной лирико-философской поэ­
зии, завершает Есенин свою книгу «Москва кабацкая», кото­
рая была издана в Ленинграде летом 1924 года.
Всякий раз, па любом вечере памяти Есенина, на любой
встрече, посвященной его поэзии, в любой аудитории, когда,
рассказывая о «Москве кабацкой», перечисляешь выше­
названные стихотворения, вошедшие в этот сборник, а глав­
ное, говоришь о том, что завершается «Москва кабацкая» та­
ким поэтическим откровением, как «Не жалею, не зову, не
плачу...», а затем читаешь это широко известное есенинское
стихотворение,— чувствуешь почти шоковое состояние ауди­
тории. В нем все — и растерянность, и недоверие (как же
так!), и радость, и восхищение (вот это да!): такие же проти­
воречивые чувства, резкую смену настроения отражают глаза
тех, кто в эти минуты находится в зале.
Так было когда-то на первых литературных вечерах па­
мяти Есенина на родине поэта в Рязани, а также в Москве на
выступлениях в Государственном Литературном музее осе­
нью 1955 года; так было на моих первых есенинских спец­

554

Ю. Прокушев

курсах, прочитанных в конце пятидесятых — начале шести­
десятых годов студентам Пединститута имени Ленина; так
было и позднее, во время встреч и выступлений, посвященных
Есенину, в Ленинграде, Тбилиси, Баку, Киеве, Туле, Брянске,
Калинине, Вологде, Иркутске, Новосибирске, Ярославле,
Владимире, Тамбове, Мичуринске и других городах, а также
во время зарубежных поездок — во Франции, Италии, США,
Польше, ГДР...
Так зачастую случается и сегодня, казалось бы, в под­
готовленной и достаточно осведомленной аудитории, которую
ныне трудно чем-либо удивить. Она тоже по-своему испыты­
вает удивление. Хорошо известные, любимые есенинские
лирические стихи, особенно такие чистые и мудрые, как «Не
жалею, не зову, не плачу...», не стыкуются с весьма еще, к
сожалению, живучими, особенно среди части молодежи, ста­
рыми «традиционными» представлениями о «Москве кабац­
кой» как «упаднических», «пессимистических», «богемных»
стихах, чуждых истинной поэзии, и так далее и тому подоб­
ное. Все это, конечно же, вопиющая несправедливость по от­
ношению к памяти великого русского поэта, его стихам,
включая и сборник «Москва кабацкая». Все это — горькие,
печальные факты литературной судьбы Есенина, судьбы его
поэтического наследия.
Извечна в мире борьба добра со злом. В каждую из
исторических эпох она имеет свою социальную, мораль­
ную, нравственную окраску. Но суть, существо ее вечно и
незыблемо. Добро — это свет жизни; это — радость сво­
бодного труда и мечта о будущем; это — материнское и
отцовское счастье; это — торжество бытия и великой
любви.
Извечна борьба добра с бесчестным умыслом, завистью,
неправдой, одним словом — со злом в душе и сердце че­
ловеческом. Процесс этот также вечен, социален, исто­
ричен.
В «Москве кабацкой» Есенин обнажает, освещает светом
гуманизма и любви к людям многие темные углы и закоулки
человеческой души, потерявшей себя в дни глобальных соцш
а льны х потрясений своей родины; освещает с беспощадной
правдой, реалистически, ради великой гуманистической цели:
чтобы спасти эти «заблудшие» людские души, чтобы они
нравственно стали чище, чтобы в них пробудилось, возроди­
лось святое чувство любви к женщине, чтобы эти «несчаст­
ные», казалось бы, «пропащие» люди преодолели себя, под­
нялись со дна темной кабацкой жизни к солнцу и свету, чтобы

Прозрение гения

555

вновь обрели себя, через осознание той «простой» вечной
истины, какое это великое благо любовь и жизнь...
Поэт словно хочет сказать всем нам, а вместе с нами и
себе: как жаль, что великое благо любви и жизни мы растра­
чиваем порой так безрассудно, так бессловно, так безжалост­
но к себе, своим близким; растрачиваем зачастую по пустя­
кам и мелочам. А надо бы стремиться каждому в меру его
сил, способностей, дарованных матерью-природой, не растра­
чивать их в повседневной суете сует, а сгорать на кострах
своей мечты, своей любви, своей жизни. Сгорать, добавим мы
от себя, так же одержимо, дерзко, бескомпромиссно, как Ав­
вакум и Ломоносов, Пушкин и Белинский, Толстой и Черны­
шевский, Достоевский и Чехов, Горький и Блок, Маяковский
и Есенин...
Когда думаешь о гуманистическом пафосе «Москвы ка­
бацкой», вновь и вновь размышляя о нелегкой судьбе ее лири­
ческого героя, о несказанном свете любви, просыпающейся
в его сердце, радостно отогревающей его душу, о возрождении
в нем Человека,— начинаешь все неотступнее вспоминать о
Достоевском, многих его героях, их падении на дно жизни,
страдании и раскаянье, очищении духовном.
И не только Достоевского.
Думаешь о революционном гуманизме Максима Горького
и, в частности, о его всемирно известной пьесе «На дне», с об­
жигающим душу монологом Сатина: «Человек — это звучит
гордо», думаешь о силе любви забитой русской женщины
Ниловны — любви к сыну, которая постепенно поднимает ее
к свету и справедливости, открывает перед ней ту великую
истину, что в будущем ее родина — Россия станет «самой
яркой демократией земли»; думаешь о «хождении по мукам»
героев Алексея Толстого: Даши и Кати, Телегина и Рощина,
которым любовь помогает найти себя и в конце концов вновь
обрести, казалось бы, навсегда утраченное чувство ро­
дины.
А героиня поэмы самого Есенина — его Анна Снегина, что
позволяет ей не потерять себя окончательно в эмигрантских
английских потемках? Любовь! Вспомним ее письмо с «лон­
донской печатью» в Россию, письмо-исповедь к человеку,
который когда-то ее любил:
Но вы мне по-прежнему милы,
Как родина и как весна.

Конечно, у каждого из этих героев был свой путь в жизни,
своя, порой далеко не простая судьба, свои духовные драмы,

556

Ю. Прокушев

взлеты и падения, наконец,— часы нравственного пробужде­
ния. Но каждый из них к добру, свету, надежде неповторимо,
по-своему был подвигнут любовью! Уже в наши дни справед
ливо было сказано поэтом: «По тому, как людям любится,
здоровье мира узнают».
Вот что примерно, в чем-то более развернуто, а где-то
более сжато, конспективно в свое время поведал я слушате­
лям моего спецкурса о «Москве кабацкой». В дальнейшем
я неоднократно возвращался к этой проблеме в своих вы­
ступлениях. Настала пора закрепить это в печатном
слове.

Яростный попутчик

Теперь в Советской стороне
Я самый яростный попутчик.

Сергей Есенин

В 1925 году на Кавказе — в
Баку и Тифлисе — выходят две новые книги Сергея Есени­
на — «Русь советская»1 и «Страна Советская»*
2.
«Собранные здесь стихи,— писал в предисловии к книге
«Русь советская» П. И. Чагин, в ту пору редактор газеты
«Бакинский рабочий», член Центрального Комитета Ком­
мунистической партии Азербайджана, — первые ласточки,
первые предвестники настоящей революционной весны
есенинского творчества. В этих стихах Сергей Есенин — уже
больше чем попутчик, он уже наш спутник, с буйным молодым
задором пробивающийся через разношерстную, вслушиваю­
щуюся в революцию толпу, куда он попал, вырвавшись из
четырех стен,— в широкую революционную массу.
Такие превосходные создания есенинского пера, как «На
родине», «Русь советская», чрезвычайно характерны не толь­
ко для него, но и для всей той среды, через которую и вместе
с которой он, подгоняемый ветрами и бурями революций, про­
талкивается к массам. В гражданских стихах Есенина, — от­
мечает далее П. И. Чагин,— нашел свое поэтическое выраже­
ние перелом, происходящий теперь в настроениях и сознании
нашей интеллигенции. Это лишний раз свидетельствует о не­
початой силе есенинского таланта и о том, какого большого
поэта приобретает в нем революция»3.
Каждый образ, каждая строка книги «Русь советская»
подтверждает мысли автора «Предисловия». Достаточно об­
’ Есенин С. Русь советская: Стихи,— Баку, 1925.
Есенин С. Страна Советская.—Тифлис, 1925.
3 Ч а г и н П. Предисловие//Е сепии С. Русь советская: Стихи —
Баку, 1925.— С. 4.

558

Ю. Прокушев

ратиться к ее содержанию, чтобы явственно почувствовать
это. «Поэма о 36», «Песнь о великом походе», «Баллада о
двадцати шести», «Возвращение на родину», «Русь уходя­
щая», «Письмо к женщине», «Письмо матери» и, наконец,
«маленькая поэма» «Русь советская» — вот те произведения,
которые составили бакинский сборник поэта. Все сказанное
выше с еще большим основанием может быть отнесено к книге
«Страна Советская». Есенин включил в нее: «Возвращение
на родину», «Русь советскую», «Русь бесприютную», «Русь
уходящую», «На Кавказе», «Поэтам Грузии», «Балладу о
двадцати шести», «Письмо к женщине», «Страну негодяев»
(отрывок из драматической поэмы), «Письмо от матери»,
«Ответ», «Стансы», «Письмо деду», «Ленин» (отрывок из
«Гуляй-поля»), «Метель».
Со всевозрастающей идейно-художественной силой зву­
чит в книгах «Русь советская» и «Страна Советская» голос
новой, революционной России, ее радости, тревоги, надежды.
В этих книгах действительно Есенин не только «попут­
чик» новой жизни; в них поэт прежде всего ее соучастник, все
решительнее и увереннее шагающий в ногу с революцион­
ными массами.
Как и для одного из его героев — комиссара Рассветова, —
отныне и навсегда Советская власть неотделима от России и
для самого поэта. Взволнованно говорит он об этом в «Стране
негодяев»:
Но Россия... вот это глыба...
Лишь бы только Советская власть!..

Даже в глубоко личном, исповедальном, интимнейшем
разговоре, который поэт ведет в своем знаменитом «Письме к
женщине»', разговоре, непосредственно, казалось бы, не свя­
занном с судьбами родины, революции, Есенин, как о самом
главном «изменении» своей жизни, с радостью счастливо
«сообщает» любимой, что отныне он «за знамя вольности и
светлого труда готов идти хоть до Ламанша». Как видим, романтически-революционная устремленность поэта в будущее
в его стихах теперь неотделима от его личной судьбы, его
гражданских помыслов. Как никогда ранее, творчество Есен­
иина теперь все зримее «стыкуется» с новью советской. Обо­
стряется до предела чувство гражданской ответственности
1 «Письмо к женщине» написано на Кавказе, напечатано впервые
21 ноября 1924 года в «Заре Востока».

Прозрение гения

559

поэта перед своим временем, народом, родиной. Мысли эти
все больше волнуют Есенина. Откровенны и глубоки его раз­
думья на эту тему в «Стансах», написанных на Кавказе
осенью 1924 года:
Стишок писнуть,
Пожалуй, всякий может —
О девушках, о звездах, о луне...
Но мне другое чувство
Сердце гложет,
Другие думы
Давят череп мне.

Эти «другие думы» поэта примечательны. Вспомним, что
еще совсем недавно (три-четыре года назад) Есенину виделся
его путь в литературе и жизни как путь «последнего поэта
деревни». В «Стансах» же поэт дерзко мечтает о совершенно
ином пути, иной своей судьбе в будущем.
Хочу я быть певцом
И гражданином,
Чтоб каждому,
Как гордость и пример,
Был настоящим,
А не сводным сыном —
В великих штатах СССР.

Без преувеличения можно сказать, что в книгах «Русь
советская» и «Страна Советская» чувство сыновней любви и
верности Советской Родине выражено поэтом с особо впечат­
ляющей художественной силой и убежденностью. Перед со­
временниками Есенина вставал в этих книгах прекрасный
образ Советской революционной России. Вот почему нам и
сегодня особенно дорого то по-настоящему партийное, живое,
взволнованное, умное слово, которое об одной из этих книг —
«Руси советской» — сказал в свое время П. И. Чагин. В
«Предисловии» он, как мы видим, справедливо говорит
прежде всего о том главном, что было примечательно для
Есенина как художника, творчество которого все более орга­
нически сливалось с Октябрьской эпохой. При жизни Есени­
на крайне редко писали и говорили о его творчестве, особенно
его историко-революционных поэмах и стихах так, как это
сделал в своем «Предисловии» редактор «Бакинского рабо­
чего». Наоборот, значительно чаще решительный поворот
Есенина к советской действительности, образу великого Ле­
нина, историко-революционным темам не получал должной
и справедливой оценки в критике. Даже те из критиков
и редакторов, которые, в общем-то, поддерживали лирические

560

Ю. Прокушев

стихи поэта, крайне осторожно, а порой и просто отрицательно
воспринимали смелое и настойчивое обращение Есенина к
большим социально-гражданским темам, считая, что поэту
за эти темы пока лучше не браться. Вот что, к примеру,
писал о «Стансах» Есенина редактор «Красной нови» А. Во­
ронений в статье «На разные темы»: «После... чудесных лири­
ческих стихов «Стансы» режут слух как гвоздем по стеклу.
Они небрежны, написаны с какой-то нарочитой, подчеркнутой
неряшливостью, словно поэт сознательно хотел показать: и
так сойдет»1. И далее: «...Хуже всего, что «Стансам» не ве­
ришь, они не убеждают. В них не вложено никакого серьезно­
го искреннего чувства, и клятвы поэта звучат сиро и фальши­
во»1
2. Но и этого критику показалось недостаточно. И он
вновь и вновь повторяет, что «Стансы» фальшивы, внутренне
пусты, неверны, несерьезны, невески, их пафос неуместен,
они безрадостны и худосочны»3. В конце критик приходит
к такому «заключению»: «Если внимательно вчитаться в
«Стансы», станет очевидным, что за внешней революционно­
стью таится глубочайшее равнодушие и скука; как будто го­
ворит поэт: хотите революционных стишков,— могу, мне все
равно, могу о фонарях, об индустрии, о Ленине, о Марксе.
Плохо? Ничего, сойдет: напечатаете»4.
Так резко отрицательно отозвался о «Стансах» литератор,
который, по свидетельству ряда современников поэта, отно­
сился к Есенину со вниманием и охотно печатал в своем жур­
нале есенинские стихи. Что же говорить о разного рода кру­
чёных. Они и при жизни Есенина, и особенно после смерти
поэта всячески стремились убедить всех и вся, что «Есенин...
в «советских» стихах беспомощно топтался на истрепанных
и надоевших путях и образах — общих местах»5, что
«вообще, в последний период его творчества ему лучше уда­
вались строки о мрачном разрушении... нежели строки о свет­
лом строительстве («Стансы» и проч.). Это вполне понят­
но — поэт всегда лучше всего пишет о том, что созвучно его
внутренней жизни. А внутренняя жизнь Есенина в последние
годы была только дорогой к смерти»6. Как в таких случаях
говорят: комментарии излишни. Заметим лишь, что сам поэт
1 Воровский А. На разные темы//Наши дни.— 1925.—№ 5,—
С. 305.
2 Там же.— С. 305—306.
3 Там же.— С. 306.
4 Там же.
5 Крученых А. Лики Есенина.—М., 1926.
6 Там же.

Прозрение гения

561

при жизни решительно отвергал подобные критические «по
учения» и попытки «доказать» его равнодушие и неискрен­
ность в «Стансах».
Есть музыка, стихи и танцы,
Есть ложь и лесть...
Пускай меня бранят за «Стансы» —
В них правда есть.

Так отвечал поэт всем хулителям его «Стансов» в стихо­
творении «1 Мая», написанном на Кавказе весной 1925 года.
Здесь уместно будет напомнить, что и раньше, в первые
годы революции, обращение Есенина к гражданской револю­
ционной лирике, к теме Великого Октября далеко не у всех
встречало правильное понимание. Вскоре после смерти поэта
один из тех, кто знал Есенина, виделся с ним в разные годы,—
Георгий Устинов писал на страницах ленинградской «Крас­
ной газеты»:
«Сергей Есенин — может быть, очень ненадолго, но креп­
ко почувствовал железный, неуклонный шаг революции:
в начале 1919 г. он однажды робко приносит мне на стол
записку, написанную мелким прямым почерком, так похожим
на почерк М. Горького. Это было заявление С. Есенина о его
желании вступить в партию большевиков, «чтобы нужнее
работать».
— Напиши, пожалуйста, рекомендацию... Я, знаешь ли...
я понял... и могу умереть хоть сейчас.
— Тогда,— замечает Устинов далее,— с коммуниста это
спрашивалось в первую очередь. В эти огненные годы нужна
была полная готовность умереть за Советскую власть, за
коммунизм, чтобы быть революционером. Других революцио­
неров партия не знала.
— Нет, Сергей, в партию тебе... зачем?
— А стихи?
— Давай попробуем...
И Сергей Есенин пишет слабоватое, но зато вдребезги
«революционное» стихотворение «Небесный барабанщик».
Я в то время был заведующим редакцией московской «Прав­
ды» и при нем, при Есенине, написал на уголке стихотворе­
ния: «По-моему, годится». «А впрочем, подожди, — говорю,—
что скажут другие члены редколлегии». И послал стихотво­
рение Н. Л. Мещерякову. Тот возвратил стихотворение тут же
с такой надписью: «Нескладная чепуха. Не пойдет. Н. М.».
— Ну как... насчет заявления?
— Подожди... Надо подумать...

562

10. Прокушев

Через неделю-другую Сергей Есенин учредил теперь уже
достаточно известную, достаточно надоевшую и достаточ­
но забытую литературную секту под названием «имажи­
низм»
Как видим, бывало и так... Вольно или невольно, но и
Устинов и Мещеряков не поддержали поэта в очень важную
для него пору. А ведь Есенин еще в 1914 году напечатал в га­
зете «Путь правды» (так называлась тогда «Правда») одно
из своих ранних, проникнутых гражданственностью стихотво­
рений — «Кузнец».
Что касается П. И. Чагина, то он хорошо знал не только
творчество Есенина, но и самого поэта, его новые стихотвор­
ные замыслы, настроения, общественно-литературную дея­
тельность. С первых дней пребывания Есенина в Азербайджа­
не П. И. Чагин сумел «подключить» поэта к живому участию
в бакинской печати. По-братски, с большой заинтересован­
ностью относятся к Есенину местные журналисты и прежде
всего коллектив редакции газеты «Бакинский рабочий» во
главе с ее редактором. Есенин приезжает в Баку 20 сентября
1924 года. В тот же день он встречается с П. И. Чагиным, до
этого они познакомились и виделись в феврале 1924 года в
Москве. Как вспоминает П. И. Чагин, «я пожурил Есенина
за то, что он так поздно приехал: ведь 20 сентября — священ­
ный для бакинцев день памяти 26 комиссаров. И если бы при­
ехал дня на два раньше, он мог бы дать в юбилейный номер
стихи. Есенин еще в Москве признавался мне, что тема гибели
26 комиссаров волнует его.
Быстро договорились поправить дело и поместить есенин­
ские стихи по горячему следу в ближайшем номере газеты. Но
их еще нет в природе. Как же быть?
Я вооружил Есенина материалами о 26 бакинских комис­
сарах — недостатка в них в Баку не было. Так, например,
номер «Бакинского рабочего» к предшествующей годовщине
с такого рода материалами был выпущен па двадцати восьми
полосах. Есенин жадно набрасывается на эти материалы и
запирается в моем редакторском кабинете.
Под утро приезжаю в редакцию и вижу: стихи «Баллада
о двадцати шести» на столе. И творец этой жемчужины совет­
ской поэзии лежит полусонный на диване, шепча еще не­
остывшие строки:
1 Устинов Г. Сергей Есении и его смерть//Красная газета. Веч.
вып.— Л., 1925.— 29 дек.

Прозрение гения

563

Пой песню, поэт,
Пой.
Ситец неба такой
Голубой...

Море тоже рокочет
Песнь.
26 их было,
26.

В ближайшем номере, 22 сентября, «Баллада о двадцати
шести» была напечатана в «Бакинском рабочем»1. Есенин по­
святил ее: «С любовью — прекрасному художнику Г. Якулову»12.
Может показаться, что Есенин без какой бы то ни было
подготовки написал свою «Балладу». На самом же деле он
так быстро смог создать свои стихи о бакинских комиссарах
именно потому, что тема эта волновала его уже не один
день.
«26. Баллада». Так первоначально озаглавил Есенин в
черновом автографе «Поэму о 36», написанную им в августе
1924 года. Продолжая после «Песни о великом походе» даль­
нейшую работу над историко-революционной темой, Есенин
создает поэму, героями которой являются революционеры,
узники Шлиссельбурга, идущие затем по этапу в сибирскую
ссылку и на каторгу. Но их дух не сломлен. Они продолжают
вести борьбу с царизмом и побеждают.
Их было тридцать
Шесть.
В камере негде
Сесть.
В окнах бурунный
Вспург.

1 Чагин П. Сергей Есенин в Баку//Сергей Есенин: Исследования,
мемуары, выступления.— М., 1967.— С. 252—253.
2 Георгий Якулов тогда находился в Баку. Здесь рассматривался и
утверждался проект его памятника бакинским комиссарам. 21 августа в
«Бакинском рабочем» была напечатана заметка «Памятник 26-ти», в ко­
торой указывалось, что 19 августа «собравшимися членами исполкома
заслушан был доклад художника Якулова о его проекте памятника «26».
Доклад иллюстрировался макетом-моделью памятника, эскизами, таблицами
и планом».
Есенин был хорошо знаком с Г. Якуловым. В мастерской художника
в Москве он видел его работу над памятником бакинским комиссарам.
Возможно, именно Якулов своей увлеченностью в работе над памятником
«26» первоначально пробудил интерес к этой теме у Есенина.

564

Ю. Прокушев

Крепко стоит
Шлиссельбург,
Море поет ему
Песнь.

Их было тридцать
Шесть.
В каждом кипела
Месть.
И каждый в октябрьский
Звон
Пошел на влюбленных
В трон,
Чтоб навсегда их
Сместь.
Теплая синяя
Весь,
Всякие песни
Есть...
Над каждым своя
Звезда...
Мы же поем
Всегда:
Их было тридцать
Шесть.

Эти строфы «Поэмы О 36» стали для Есенина как бы теми
первыми поэтическими «завязями», теми определяющими
эмоциональными вехами, которые в дальнейшем во многом
задали высокий романтический настрой его «Балладе о два­
дцати шести». Опыт работы над «Песнью о великом походе»
и особенно «Поэмой о 36», несомненно, способствовал созда­
нию Есениным «Баллады о двадцати шести» в такие сжатые,
кажущиеся фантастическими сроки.
При этом важно подчеркнуть: в «Балладе о двадцати
шести» для Есенина главное не история, а современность,
показ результатов героической борьбы бакинских комиссаров
за свободу людей труда. Ради этого светлого будущего роди­
ны они отдали свои прекрасные жизни. Вот почему они бес­
смертны и всегда с нами, в наших сердцах, нашей памяти.
Мысль эта заглавная в «Балладе...». В этом ее окрыляющий
революционный пафос.
Тихо «рокочет» свою вечную «песнь жизни» ночное
море, и так же тихо и раздумчиво, в какое-то мгновение,
начинает звучать немного глуховатый, встревоженный голос
поэта:

Прозрение гения

565

Ночь как будто сегодня
Бледней.
Над Баку
26 теней.
Теней этих
26.
О них наша боль
И песнь.

«Оживают» великие тени бакинских комиссаров. Глубо­
ким смыслом наполнен их взволнованный разговор-диалог,
который они «ведут» между собой:
То не ветер шумит,
Не туман.
Слышишь, как говорит
Шаумян:
« Джапаридзе,
Иль я ослеп,
Посмотри:
У рабочих хлеб.
Нефть — как черная
Кровь земли.
Паровозы кругом...
Корабли...
И во все корабли,
В поезда
Вбита красная наша
Звезда ».

Джапаридзе в ответ:
«Да, есть.
Это очень приятная
Весть.
Значит, крепко рабочий
Класс
Держит в цепких руках
Кавказ».

Несомненно, здесь, в этих строках, кульминация «Балла­
ды». Это удачный, смелый художественный «прорыв» поэта
в будущее. И будущее это теперь для него реально. Ленин,
его революционные соратники и ученики, такие же мужест­
венные и стойкие, как двадцать шесть бакинских комисса­
ров,— вот кто прокладывал многонациональной рабочей и
крестьянской России этот путь в будущее.
Коммунизм —
Знамя всех свобод.
Ураганом вскипел
Народ
На империю встали
В ряд

566

Ю. Прокушев

И крестьянин
И пролетариат.
Там, в России,
Дворянский бич
Был наш строгий отец
Ильич.
А на Востоке
Здесь
26 их было,
26.

Появляясь в «Балладе» дважды, эти чеканные, литые
строки звучат как боевой, призывный рефрен, обращенный
прежде всего к тем, кто продолжает великое дело бакинских
комиссаров.
«Баллада о двадцати шести» заставляет нас невольно
вспомнить призывные строки «Левого марша» Владимира
Маяковского, вспомнить «Балладу о гвоздях» Николая Ти­
хонова и другие выдающиеся произведения литературы
социалистического реализма. Так Есенин одним из
первых вместе с В. Маяковским, Н. Асеевым и другими
зачинателями советской поэзии создает достойный поэти­
ческий памятник славным сынам революционного Азербайд­
жана.
Подвиг двадцати шести бакинских комиссаров волновал
и всегда будет волновать поэтов нашей многонациональной
литературы.
В том же номере «Бакинского рабочего» за 22 сентября
1924 года была напечатана и поэма Николая Асеева «26.
Памяти павших», датированная автором: «Москва, Сен­
тябрь». В поэме шесть глав: «Вступление», «Путь»,
«Смерть», «Кто предал», «Кто убил», «Заключение». Обра­
щаясь в конце к бакинским комиссарам, к их памяти, Нико­
лай Асеев взволнованно говорит:
Эта песня написана
в вашу честь;

Эта песня о вас,

двадцать шесть,

Эта слава,
знаю, еще слаба,

Это голос

проснувшегося раба.
Ваш последний шаг —

все звенит в ушах:

Прозрение гения

567

Той стране не пасть,
той стране цвести,

Где могила есть

двадцати шести!1

К теме двадцати шести бакинских комиссаров обращается
в это же время и Маяковский. В сентябре 1924 года поэт на­
ходится на Кавказе, в Грузии. Здесь он пишет свое известное
стихотворение «Гулом восстаний, на эхо помноженным, об
этом дадут настоящий стих, а я лишь то, что сегодня можно,
скажу о деле 26-ти».
20 сентября, в шестую годовщину гибели бакинских ко­
миссаров, в газете «Заря Востока» это стихотворение было
опубликовано с авторским примечанием, что оно написано
«в Тифлисе в первой половине сентября 1924 г.». Для Маяков­
ского бакинские комиссары — это прежде всего славные сы­
ны революционного Востока, те, кто первыми подняли на
Востоке великое ленинское знамя пролетарской революции.
Пафос его стихотворения — в утверждении интернациональ­
ного значения подвига бакинских комиссаров для сегодняш­
ней, современной борьбы пролетариев Востока с колониаль­
ным рабством.
Никогда,
никогда
ваша кровь не остынет,—

26Джапаридзе и Шаумян!
Окропленные
вашей кровью
пустыни
красным знаменем
реют,
к
над нами шумя.

Вчера
20.

Сегодня —
100.

Завтра
миллионом станем!
Вставай!
Подымись, трудовой Восток,
единым,
красным станом!

1 См.: 26: Сб. поэм и стихов памяти 26-ти бакинских комиссаров.—
Баку, 1928.— С. 14-15.

568

Ю. Прокушев

В 1928 году в Баку выходит книга: «26. Сборник поэм и
стихов памяти 26-ти бакинских комиссаров». На обложке —
имена авторов, чьи произведения составили эту книгу: Д. Бед­
ный, Н. Асеев, С. Есенин, В. Маяковский, и далее — бакин­
ские поэты: М. Юрин, Б. Серебряков, М. Данилов, Ю. Фид­
лер.
Стихи сборника «26» неоднократно звучали на митингах
и вечерах памяти бакинских комиссаров, звучали на этих
встречах и строки есенинской «Баллады». «Помню,— расска­
зывает П. И. Чагин,— с каким вдохновением Сергей Есенин
читал эту свою знаменитую «Балладу» у памятника двадцати
шести и какой бурной овацией наградили его бакинские ра­
бочие»1. Многих взволновал поэт своим выступлением у па­
мятника «26». «Голос Есенина,— вспоминает один из бакин­
цев,— несся над толпой, собравшейся у памятника, над до­
мами, с которых свешивались восточные ковры. Негромкий,
удивительно выразительный, этот голос как бы воздвигал
другой, поэтический, памятник двадцати шести погибшим
комиссарам»2.
«Баллада» положила начало выступлениям Есенина в
1924—1925 годах на страницах «Бакинского рабочего».
На другой день после ее опубликования, 23 сентября
1924 года, в газете, под общей шапкой «Стихи Сергея Есени­
на», были напечатаны: «Отговорила роща золотая...» и
«Сукин сын» («Снова выплыли годы из мрака...»). Это была
первая публикация ныне известнейших стихов.
В том же номере газеты сообщалось о предстоящей встре­
че Есенина с бакинскими рабочими писателями: «В среду в
6 часов вечера в Черном городе в клубе... состоится собрание
рабочих писателей и поэтов с участием поэта Сергея Есенина,
находящегося в настоящее время в Баку. Повестка дня:
Читка стихов Есенина автором».
На следующий день — 24 сентября — в «Бакинском рабо­
чем» под той же рубрикой «Стихи Сергея Есенина» впервые .
печатается программная «маленькая поэма» Есенина «Русь
советская».
25 сентября 1924 года газета вновь под рубрикой «Стихи
С. Есенина» публикует стихотворения «Пушкину», «Этой
грусти теперь не рассыпать...». В этом же номере была по­
мещена статья о творчестве поэта, озаглавленная «Сергей
1 Чагин П. И. Есенин в Баку//Воспоминания о Сергее Есенине.—
С. 414.
“Швейцер В. Песня//Воспоминапия о Сергее Есенине.—С. 407.

Прозрение гения

569

Есенин». «У Есенина — истинный и глубокий талант, — отме­
чает автор статьи и подчеркивает: — Самое удивительное в
Есенине — это синтез Блока, Клюева и Маяковского. Многое
взял он у своих предшественников и учителей. Взял и вы­
плавил новый металл, горящий, искрящийся». Автор убеж­
ден, что «Есенин пойдет туда, где жизнь и живые люди». Эти­
ми словами он заканчивает свои размышления о поэте.
26 сентября 1924 года на страницах «Бакинского рабоче­
го» опять появляется рубрика «Стихи Сергея Есенина» и
печатается впервые «Низкий дом с голубыми ставнями...».
29 сентября 1924 года все под той же рубрикой «Стихи
Сергея Есенина» впервые была напечатана «Страна него­
дяев» (отрывок из драматической поэмы). Это был знамени­
тый монолог Рассветова.
За педелю «Бакинским рабочим» опубликовано восемь
стихотворений С. Есенина. И каких! «Баллада о двадцати
шести», «Русь советская», «Отговорила роща золотая...»,
«Пушкину». Подлинный праздник русской советской поэзии
в Азербайджане! Трудящиеся республики имели широкую
возможность ознакомиться с творчеством Сергея Есенина.
«Бакинский рабочий» в дальнейшем продолжает регуляр­
но печатать стихи и поэмы Есенина. В газете были опублико­
ваны впервые: «Я иду долиной. На затылке кепи...», «Спит
ковыль. Равнина дорогая...», «Письмо деду», «Шаганэ ты
моя, Шаганэ...», «Неуютная жидкая лунность...», «Синий
май, заревая теплынь...»
всего сорок шесть стихотворений
и поэм.
1 и 3 мая 1925 года в газете «Бакинский рабочий» впервые
была напечатана поэма «Анна Снегина», ставшая ныне
классикой советской литературы.
«Бакинский рабочий» не только печатает стихи поэта. Га­
зета рассказывает читателям о встречах Есенина с рабочими
нефтяных промыслов, писателями, журналистами, студента­
ми. Так, 3 октября 1924 года в «Бакинском рабочем» сообща­
лось о выступлении поэта в Азербайджанском государствен­
ном университете. «Сегодня,— говорилось в заметке «Вечер
Сергея Есенина»,— культпросветом АГУ в студенческом
клубе имени Сабира устраивается вечер стихов поэта Сергея
Есенина...
Широко известное всей читающей публике имя Сергея
Есенина достаточно говорит за себя и дает уверенность в том,
что весь литературный и любящий литературу Баку будет
представлен на этом вечере полностью.
Сергей Есенин прочтет свои новые стихи и поэмы, являю­

570

Ю. Прокушев

щие значительный перелом в его творческих настроениях и
ряд крупнейших достижений в области поэтической формы»;
6 октября 1924 года газета поместила отчет об этом вече­
ре. Начинался он с полемического рассуждения о том, что
«можно считать творчество Есенина нужным или ненужным,
созвучным или несозвучным нашему времени, можно спорить
о совершенстве его мастерства и значительности его достиже­
ний, можно называть его упадочником и попутчиком... Но
немыслимо остаться равнодушным к звонкой простоте его
стихов, чарующих неподдельной искренностью, доходящей до
смелой откровенности, волнующих безудержной русской
удалью... Удалью даже в тоске, которая у Есенина никогда не
переходит в нытье, не звучит надрывно...
Есенин — дикий ветер русского духа, одинаково способ­
ный ломать, ласкать и бродить, но даже и в бессмысленном
разгуле своем таящий некий первобытный разум, которого
нельзя не почувствовать, в котором есть много дельного и
здорового. Того, что нужно нам сейчас».
Далее автор отмечал: «Публика, преимущественно моло­
дежь, как литературная всех толков и направлений, так и
нейтральная, тесно набилась в «клуб Сабира» и встретила
Есенина тепло». Из прочитанных произведений наибольший
успех наряду с другими стихами имела «Русь советская».
К сожалению, автор отчета не оценил по достоинству
«Песнь о великом походе». Наоборот, он писал, что эта поэма,
«прочитанная по вырезке, пропала совсем» и что этой «вещи,
явно не сделанной еще (!!!), совсем читать не следовало».
Вместе с тем, замечает автор статьи, «очень жаль, что не бы­
ла прочитана четкая и красивая «Поэма о 36».
Были в Баку у Есенина и другие знаменательные встречи.
Весной в Азербайджан на гастроли приехал Московский
Художественный театр. Приехали Станиславский, Качалов.
С последним Есенин встречался еще в Москве, тогда же на­
писал свои взволнованные, наполненные светлой грустью сти­
хи «Дай, Джим, на счастье лапу мне...». Со Станиславским
поэт встретился впервые в Баку, беседовал, читал стихи.
Мхатовцы в тот вечер играли «Царя Федора». «Я... привел
Есенина за кулисы, в нашу уборную,— рассказывает Качаь
лов.— Познакомил со Станиславским. У Есенина в руке не?
сколько великолепных чайных роз. Пальцы раскровавлены...
«Это я вам, об шипы накололся, пожалуйста»,— поднес нам
каждому по два цветка... Я ушел на сцену кончать последний
акт «Царя Федора». Возвращаюсь... Станиславский, сощурив
глаза, с любопытством рассматривает и внимательно слуша­

Прозрение гения

571

ет.' Есенин — уже без всякого звука хриплым шепотом читает
стихи...»1
Еще до встречи с Качаловым и Станиславским, 7 апреля
1925 года, Есенин опубликовал стихотворение «Собаке Кача­
лова» в «Бакинском рабочем».
Но, пожалуй, самым главным явилось то, что «в Баку
Есенин, едва ли не впервые, близко видит делателей и мечта­
телей социалистической нови. На Есенина бакинского перио­
да, несомненно, оказала влияние личность Кирова.
...Когда Киров всходил на трибуну — невысокий, корена­
стый, в скромной куртке военного покроя, он казался неболь­
шим, почти незаметным...
Негромкий голос поначалу звучал сдержанно, сухо. По­
том голос Кирова крепчал, становился мускулистым, запол­
нял зал. Молнии гнева, пафоса, иронии, казалось, вспыхива­
ли среди бури чувств и мыслей. Киров как бы вырастал, под­
нимался над трибуной...»12
О встречах Есенина с Кировым и Фрунзе, с рабочими ба­
кинских нефтепромыслов, партийными и хозяйственными
руководителями республики много интересного и поучитель­
ного мы узнаем из воспоминаний II. И. Чагина.
«Одним из самых примечательных дней в бакинский пе­
риод жизни Сергея Есенина,— отмечает он,— был день
1 мая 1925 года.
Первомай того года мы решили провести необычно. Вме­
сто общегородской демонстрации организовали митинги в
промысловых и заводских районах, посвященные закладке
новых рабочих поселков, а затем — рабочие, народные гу­
лянья. Взяли с собой в машину, где были секретари ЦК Ком­
партии Азербайджана, Сергея Есенина. Он не был к тому
времени новичком в среде бакинских нефтяников. Он уже с
полгода как жил в Баку. Часто выезжал на нефтепромыслы,
в стихию которых, говоря его словами, мы его посвящали.
Много беседовали с рабочими, которые знали и любили поэта.
Есенина на маевке встретили как старого знакомого. Вместе с
партийными руководителями ходил он по лужайкам, где пря­
мо на земле, на молодой весенней траве, расположи­
лись рабочие со своими семьями, читал стихи, пел час­
тушки.
После этого поехали на дачу в Мардакянах, под Баку,
1 Качалов В. И. Встречи с Есениным//Воспоминания о Сергее
Есенине.— С. 421—422.

2 Швейцер В. Песня.—С. 405—406.

572

Ю. Прокушев

где Есенин в присутствии Сергея Мироновича Кирова непо­
вторимо задушевно читал новые стихи из цикла «Персидские
мотивы».
Киров, человек большого эстетического вкуса, в дорево­
люционном прошлом блестящий литератор и незаурядный
литературный критик, обратился ко мне после есенинского
чтения с укоризной: «Почему ты до сих пор не создал Есенину
иллюзию Персии в Баку? Смотри, как написал, как будто был
в Персии. В Персию мы не пустили его, учитывая опасности,
какие его могут подстеречь, и боясь за его жизнь. Но ведь тебе
же поручили создать ему иллюзию Персии в Баку. Так со­
здай! Чего не хватит — довообразит. Он же поэт, да какой!»
Огромное впечатление,— отмечает П. И. Чагин,— произ­
вела на Есенина эта встреча с Сергеем Мироновичем»1.
О том, сколь все это было важно для поэта, как все это
согревало его сердце и душу, рассказывает один из участни­
ков встречи с рабочими-нефтяниками: Есенин «...переходил
от группы к группе, оживленный, разговорчивый, поднимая
тосты за рабочих, принимая тосты за поэзию.
Тонкие морщинки у щек разгладились, на бледные губы
легла улыбка. Казалось, Есенин, озябший в своем уединении,
грелся среди людского множества у праздничных костров
человеческого тепла.
Киров дружелюбным, умным, чуть насмешливым взгля­
дом следил за весенним походом поэта «в массы»...»1
2.
Но, пожалуй, еще более восторженно и окрылен но о своих
чувствах, рожденных светлым праздником трудового брат­
ства, рассказал сам поэт в стихах, посвященных этой памят­
ной для него встрече. Он так и назвал их — «1 Мая». С доб­
рой, веселой улыбкой ведет поэт свой праздничный «репор­
таж» :
Я видел праздник, праздник мая —
И поражен.
Готов был сгибнуть, обнимая
Всех дев и жен.
Куда пойдешь, кому расскажешь
На чье-то «хны»,
Что в солнечной купались пряже
Балаханы?

1 Чагин П. Сергей Есенин в Баку//Сергей Есенин: Исследования,
мемуары, выступления.— М., 1967.— С. 254.
2 Швейцер В. Песня.— С. 409—410.

Прозрение гения

573

Ну как тут в сердце гимн не высечь,
Не впасть как в дрожь?
Гуляли, пели сорок тысяч
И пили тож.
Стихи! стихи! Не очень лефте!
Простей! Простей!
Мы пили за здоровье нефти
И за гостей.
И, первый мой бокал вздымая,
Одним кивком
Я выпил в этот праздник мая
За Совнарком.

Второй бокал, чтоб так, не очень
Вдрезину лечь,
Я гордо выпил за рабочих
Под чью-то речь.
И третий мой бокал я выпил,
Как некий хан,
За то, чтоб не сгибалась в хрипе
Судьба крестьян.

Пей, сердце! Только не в упор ты,
Чтоб жизнь губя...
Вот почему я пил четвертый
Лишь за себя.

5 мая 1925 года это стихотворение Есенина было напеча­
тано в «Бакинском рабочем» — газете, редакция которой бы­
ла для Есенина поистине родным домом.
«Дружище Сергей, крепись и дальше. Что пишешь? Пер­
сидские мотивы продолжай, невредно, но работай над ними
поаккуратней, тут неряшливость меньше всего уместна,—
замечает дружески в одном из писем к Есенину П. И. Чагин.—
Вспомни уклон в гражданственность, тряхни стариной —
очень неплохо было бы, чтобы соорудить что-нибудь в честь
урожая, не браваду и не державинскую оду, а вещь, пони­
маешь?» 1
Сотрудничавший в те годы в «Бакинском рабочем» пи­
сатель Владимир Швейцер справедливо указывает, что «для
литературных околоточных того времени Есенин был только
«упадочным» поэтом с сомнительным имажинистским прош­
лым. Для «Бакинского рабочего» это был ценный постоянный
' Печатается по автографу, хранящемуся у сына поэта — Константина
Сергеевича Есенина, любезно предоставившего нам данное письмо.

574

Ю. Прокушев

сотрудник—стихи его печатались рядом с передовыми
статьями...»
В свое время (в 1923 г.), вернувшись из поездки в Европу
и Америку, Есенин в очерке «Железный Миргород», расска­
зывая о технических достижениях американцев, утверждал:
«Нужно пережить реальный быт индустрии, чтобы стать ее
поэтом. У нашей российской реальности пока еще, как гово­
рят, «слаба гайка», и потому мне смешны поэты, которые
пишут свои стихи по картинкам плохих американских журна­
лов» .
Теперь, находясь в Баку, поэт не только переживает
«реальный быт индустрии», он стремится воспеть «ипдустрийную мощь», рождающуюся на древней азербайджанской
земле. Осенью 1924 года он писал в «Стансах»:
Дни, как ручьи, бегут
В туманную реку.
Мелькают города,
Как буквы по бумаге.
Недавно был в Москве,
А нынче вот в Баку.
В стихию промыслов
Нас посвящает Чагин.
«Смотри,— он говорит,—
Не лучше ли церквей
Вот эти вышки
Черных нефть-фонтанов.
Довольно с нас мистических туманов,
Воспой, поэт,
Что крепче и живей».
Нефть на воде,
Как одеяло перса,
И вечер по небу
Рассыпал звездный куль.
Но я готов поклясться
Чистым сердцем,
Что фонари
Прекрасней звезд в Баку.
Я полон дум об индустрийной мощи,
Я слышу голос человечьих сил.
Довольно с нас
Небесных всех светил —
Нам на земле
Устроить это проще.

Уже в те годы Баку становится одним из индустриальных
форпостов молодой Советской Республики на Востоке.
1 Швейцер В. Песня.— С. 406.

Прозрение гения

575

К широко известным тогда в стране промыслам Азнефть
было приковано внимание всего Союза. Многие ведущие
писатели приезжали тогда в Баку и писали о знаменитых
нефтепромыслах. Одним из первых среди них был Есенин.
В 1926 году в Баку, на промыслах Азнефти, побывал
Маяковский, а спустя два года — Горький. Оба они помнили
и знали дореволюционный «черный город-». Им было с чем
сравнить, сопоставить настоящее и прошлое Баку.
И, конечно, далеко не случайно М. Горький с рассказа
о Баку начинает свои знаменитые очерки «По Союзу Сове­
тов». Он приезжает в Баку в июле 1928 года. До этого, указы­
вает он в «Очерках», «в Баку я был дважды: в 1892 и 1897 го­
дах»1. Тогда, подчеркивает Горький, «нефтяные промысла
остались в памяти моей гениально сделанной картиной мрач­
ного ада...
Весь день, с утра до ночи, я ходил по промыслу в состоянии
умопомрачения. Было неестественно душно, одолевал ка­
шель, я чувствовал себя отравленным... И земля, и все на ней,
и люди — обрызганы, пропитаны темным жиром, всюду зеле­
новатые лужи напоминали о гниении, песок под ногами не
скрипел, а чмокал... Всюду суетятся рабочие: тюрки, рус­
ские, персы роют лопатами карьеры... перетаскивают с ме­
ста на место длинные трубы... Рабочие вызывали впечат­
ление полупьяных; раздраженно, бесцельно кричали друг
на друга...
Среди хаоса вышек прижимались к земле наскоро сложен­
ные из рыжеватых и серых неотесанных камней длинные,
низенькие казармы рабочих... Я никогда не видел так много
всякой грязи и отбросов вокруг человеческого жилья, так
много выбитых стекол в окнах и такой убогой бедности в ком­
натах, подобных пещерам»12.
Потрясенный этой картиной «мрачного ада» старых ба­
кинских нефтепромыслов, Горький вспоминает, что после
всего виденного он «ушел в поле очумевшим, испытывая
анархическое желание поджечь эти деревянные пирамиды,
пропитанные черным жиром земли, поджечь, чтоб сгорели не
только пруды темно-оливковой масляной грязи в карьерах,
но воспламенился весь жир в недрах земли и взорвал,
уничтожил Сураханы, Балаханы, Романы, всю эту грязную
сковороду, на которой кипели, поджаривались тысячи из­
мученных рабочих людей»3.
1 Горький М. бобр, соч.—Т. 17.— С. 113.
2 Там же,- С. 115-116.
3 Там же.— С. 117.

576

ЯХ Прокушев

И вот Горький вновь на бакинских промыслах, опять в
Балаханах и Сураханах. Теперь здесь новый «хозяин» — ра­
бочий класс, который отныне и навсегда «крепко... держит в
цепких руках Кавказ».
«Едем.,, по территории промыслов, — рассказывает Горь­
кий,— я оглядываюсь и, разумеется, ничего не узнаю,— силь­
но разрослись промысла, изумительно широко! Но еще более
изумляет тишина вокруг. Там, где я ожидал снова увидеть
сотни выпачканных нефтью, ненормально возбужденных лю­
дей,— люди встречаются редко... Рабочих, облитых черным
жиром, не видно нигде. И нет нигде жилищ доисторического
вида...»' Вместо них в Сураханах, Балаханах, Романах Горь­
кий увидел новые прекрасные рабочие поселки Азнефти. «Эти
маленькие города,— замечает Алексей Максимович,— по­
строены умными людьми... Почти каждый дом имеет свою
архитектурную физиономию, и это разнообразие типов делает
поселки удивительно веселыми... Широкие бетонированные
улицы, водопровод, канализация, площадка для игр детей...
В каждом поселке семьи тюрков живут обок с русскими
семьями, дети воспитываются вместе, и это возбуждает на­
дежду, что через два десятка лет не будет ни тюрков, ни
русских, а только люди, крепко объединенные идеей всемир­
ного братства рабочих»2.
В Баку Горький побывал на первых морских нефтепро­
мыслах, где задолго до ныне знаменитых «Нефтяных камней»
велась разведка и добыча нефти.
«...Мы — на Биби-Эйбате, где люди отнимают у моря
часть его площади для того, чтоб освободить из-под воды
нефтеносную землю. Каменная плотина отрезала у Каспия
большой кусок, образовала тихий пруд, среди него дерзко
возвышаются клетки буровых вышек...»^
Заканчивая свой взволнованный рассказ о посещении
Баку, встречах и беседах с руководителями и рабочими
Азнефти, Горький подчеркивает, что «фантастики я видел
уже немало на Днепрострое, в Москве, здесь (в Баку.—
Ю. П.),— как всюду,— ее воплощают в железо, она превра­
щается в мощную реальность, говорит о величии разума и
о том, что недалеко время, когда рабочий класс Европы тоже
почувствует себя единственным законным владельцем всех
сокровищ земли и начнет вот так же работать на себя, как
1 Горький М. бобр, соч.— Т. 17.— С. 119.
2 Там же.— С. 124.
3 Там же.— С. 122.

Прозрение гения

577

начали эту работу в Союзе Советов...»1 И далее, как главная
мысль, как окончательный вывод писателя из всего того, что
видел, о чем думал, с чем теперь встретился на бакинской
земле: «Баку — неоспоримое и великолепное доказательство
успешности процесса строения государства рабочих, созда­
ния новой культуры...»*
2
А вот что писал, побывав в Баку, Маяковский:
«Баку я видел три раза.
Первый — восемнадцать лет назад. Издали... Второй раз
я видел Баку в 13-м.
Несколько часов — от лекции до поезда. Меня повели
смотреть город...
— Нельзя ли на промысла? — заикнулся я.
— Бросьте!— отвечали мне.— Чего яге там смотреть!
Черный, грязный город. Промысла тоже — грязь да нефть»3.
Совсем по-иному относятся бакинцы к нефтепромыслам
теперь. Это их нефтепромыслы. Они гордятся теми огромны­
ми изменениями и социалистическими преобразованиями,
которые свершались на их глазах и которые они творили са­
ми. Маяковский сразу же ощутил это в свой третий приезд
в Баку в начале 1926 года. Он рассказывает о том, как «пер­
вый же встречный спросил» его:
«— Вы видали промысла?
Второй:
— Вы уже были в Черном городе?
— Как вам нравится Разинский поселок?
— Вот побывайте на заводе Шмидта...
— Посмотрите Ленинские...»4
И Маяковский побывал на нефтепромыслах, беседовал и
встречался с работниками Азнефти. Увиденное взволновало,
а точнее сказать, потрясло его своим индустриальным раз­
махом, масштабностью содеянного. Выразительно, в «ску­
пом» репортажном стиле, характерном для него, говорит он
об этом в очерке:
«Черный город.
Сейчас уже название «Черный» стареет.
Сносятся мелкие, отсталые заводики раньше конкуриро­
вавших фирм, и вся строительная энергия бросается на рас­
ширение, укрепление больших, по последнему слову обору­
дованных заводов...
'
2
3
4
19-«01

Горький М. бобр, соч,— Т. 17.— С. 123.
Там же.— С. 124.
Маяковский В. В. Поли. собр. соч.— Т. 7,— С. 357.
Там же.- С. 357-358.

578

К). Прокушев

Вместо отечественных лачуг с паршивым «дымом отечест­
ва» выводятся и растут рабочие поселки, с домами в терра­
сах, с электричеством, на газе. В Разинском, в Романинском и
Балаханском поселках уже исчезла чернота и дым.
И черный и белеющий город,— конечно, не случайность
и не благотворительность. Это — отражение, это — продол­
жение способов добычи нефти.
В изумлении хожу по промыслам»1.
Порядок, чистота па промыслах такие, замечает поэт, что
спокойно «снимайте галоши, выпустите кончики белого пла­
точка и в кремовых (если хотите) брюках шагайте на сего­
дняшние промысла»12.
Обращаясь к дореволюционному прошлому нефтяного
Баку, Маяковский подчеркивает, что тогда «200 хозяев и
хозяйчиков конкурировали, дрались и расхищали нефть на
этом маленьком клочке земли.
Расхищали потому, что рвачески выбиралась нефть...
До революции попробовали глубокие насосы и бросили —
слишком долгий способ. Сразу разбогатеть веселее. Осталось
10—12 насосов»34. Теперь же, отмечает Маяковский, «глубо­
ких насосов 1200, и гордостью стоит тысячная «вышка» на
промысле Кирова, оборудованная в честь XV Бакинской парт­
конференции. Это из общего количества 2350 работающих
вышек. Еще полторы тысячи скважин ждут своей очереди» .
Таков был наглядный результат социалистических преоб­
разований бакинских нефтепромыслов. Таковы были успехи
свободного социалистического труда.
То, что так взволновало, искренне поразило и обрадовало
при встрече с Баку Советским Горького и Маяковского, что
наполнило гордостью их сердца и на что они так восторженно­
увлеченно откликнулись живым писательским словом в своих
очерках,— все это по-своему испытал и пережил Есенин.
Именно от встречи с бакинской новью, которая позднее
так потрясла Горького и Маяковского, приходит окончатель­
ное прозрение и к Сергею Есенину. Здесь, в Баку, он, пожа­
луй, впервые так явственно ощутил путь своей родины в бу­
дущее.
Неоднократно Есенин говорит об этом в кавказских сти­
хах. Следует выделить стихотворение «Неуютная жидкая
1
2
3
4

Маяковский В. В. Поли. собр. соч.— Т. 7.— С. 358.
Там же.- С. 359.
Там же.— С. 358—359.
Там же.— С. 359.

Прозрение гения

579

лунность.,.», ндписанное в Баку. 25 мая 1925 года оно было
напечатано в «Бакинском рабочем». Стихотворение это на­
глядно раскрывает нам глубину исторического мышления
поэта, его гражданскую позицию, зрелость художественного
метода.
Неуютная жидкая лунность
И тоска бесконечных равнин,—
Вот что видел я в резвую юность,
Что, любя, проклинал не один.

По дорогам усохшие вербы
И тележная песня колес...
Ни за что не хотел я теперь бы,
Чтоб мне слушать ее привелось.
Равнодушен я стал к лачугам,
И очажный огонь мне не мил,
Даже яблонь весеннюю вьюгу
Я за бедность полей разлюбил.

Мне теперь по душе иное...
И в чахоточном свете луны
Через каменное и стальное
Вижу мощь я родной стороны.
Полевая Россия! Довольно
Волочиться сохой по полям!
Нищету твою видеть больно
И березам и тополям.

Я не знаю, что будет со мною...
Может, в новую жизнь не гожусь,
Но и все же хочу я стальною
Видеть бедную, нищую Русь.
И, внимая моторному лаю
В сонме вьюг, в сонме бурь и гроз,
Ни за что я теперь не желаю
Слушать песню тележных колес.

Как глубоко и самозабвенно надо было любить родину,
какую чистую широкую душу надо было иметь, чтобы сказать
так мужественно о себе и так проницательно о будущем
России!
В кавказских стихах Есенин с болью окончательно про­
щается со старой, нищей, патриархальной Русью. Всем серд­
цем теперь Есенин принимает и готов воспеть иную красоту —
красоту рождающейся «стальной» Руси, ибо за ней — буду­
щее. И это для поэта становится все более очевидным. Вместе
с тем Есенин ни на йоту не поступается в стихах до конца
19*

580

Ю. Прокушев

своей жизни любовью к «рязанским раздольям», красоте
родной земли. И в этом нет никакого противоречия. Оно —
кажущееся. Ибо человек и природа, человек и родина — веч­
ные темы поэзии. В наши дни об этом прекрасно сказал Алек­
сандр Твардовский. Людям нужна «и та, и та» красота: и кра­
сота могучего Падунского порога, и красота Братской плоти­
ны, «усмирившей» стремительный бег великой сибирской
реки.
В двадцатые годы Есенин почувствовал это одним из пер­
вых наших поэтов, и не только почувствовал, но сумел сохра­
нить в своих стихах для будущего, для потомков красоту род­
ной природы, русских раздолий, красоту души русского чело­
века, красоту русского слова, русской песни, и вместе с тем
сумел смело заглянуть в будущее «стальной Руси», сумел
рассказать в стихах о новой красоте, рожденной Октябрем,
о красоте подвига восставшего, революционного народа, рас­
сказать о тех первых, самых трудных шагах по пути к комму­
не пародов бывшей царской России, рассказать о социалисти­
ческой нови, которая с особой реальностью и пафосом так
счастливо открылась сердцу поэта в Баку.

Земля и на ней человек

Я часто хожу на пристань
И, то ли на радость, то ль в страх,
Гляжу средь судов все пристальней
На красный советский флаг.
Теперь там достигли силы.
Дорога моя ясна...
Но вы мне по-прежнему милы,
Как родина и как весна.
Сергей Есенин
(«Анна Снегина»)

Само революционное время,
сама эпоха объективно требовали от художника нового
подхода к изображению жизни:
Издатель славный! В этой книге
Я новым чувствам предаюсь,
Учусь постигнуть в каждом миге
Коммуной вздыбленную Русь.

Есенин чувствует себя «просветленным». Он весь в твор­
ческих исканиях, в напряженном поэтическом труде. С ра­
достью говорит он об этом почти в каждом письме с Кав­
каза:
«Только одно во мне сейчас живет,— подчеркивает Есе­
нин в письме, отправленном в Москву Г. А. Бениславской 20 декабря 1924 года.— Я чувствую себя просветленным
(выделено мной. — Ю. П.), не надо мне этой глупой шум­
ливой славы, не надо построчного успеха. Я понял, что
такое поэзия.
Не говорите мне необдуманных слов, что я перестал
отделывать стихи. Вовсе нет. Наоборот, я сейчас к форме
стал еще более требователен. Только я пришел к простоте...
Путь мой, конечно, сейчас очень извилист. Но это про­
рыв... Ведь я 2 года ничего не писал, когда был за границей.
Как Вам нравится «Письмо к женщине»? У меня есть вещи
еще лучше. Мне скучно здесь. Без Вас, без Шуры и Кати, без
друзей. Идет дождь тропический, стучит по стеклам. Я один.
Вот и пишу, и пишу...
...«Персидские мотивы» это у меня целая книга в 20 сти­
хотворений. Посылаю вам еще 2. Отдайте все 4 в журнал
«Звезда Востока»... На днях пришлю «Цветы» и «Письмо

582

10. Прокушев

деду»... Я скоро завалю Вас материалом. Так много и легко
пишется в жизни очень редко.
Это просто потому, что я один и сосредоточен в себе.
Говорят, я очень похорошел. Вероятно, оттого что я что-то
увидел и успокоился».
Буквально за несколько дней перед этим Есенин закон­
чил свою поэму «Цветы». 17 декабря 1924 года в письме из
Батума Г. А. Бениславской он написал: «Работается и
пишется мне дьявольски хорошо. До весны я могу и не
приехать. Меня тянет в Сухум, Эривань, Трапезунд и Та­
ге ран, потом опять в Баку...
На столе у меня лежит черновик новой хорошей поэмы
«Цветы». Это, пожалуй, лучше всего, что я написал» (выделе­
но мной. — Ю. II.).
Прочитав эти строки, можно подумать: не преувеличи­
вает ли Есенин значение только что завершенной им поэмы.
Ведь незадолго перед этим им были написаны и опублико­
ваны «Русь советская», «Русь уходящая», «Письмо к жен­
щине», «Возвращение на родину», «Баллада о двадцати
шести», «Песнь о великом походе» и другие его прекрасные
стихи.
Прочитав же хотя бы несколько строф поэмы, без особых
колебаний соглашаешься со столь высокой оценкой «Цветов»
самим автором.
Весенний вечер. Синий час.
Ну как же не любить мне вас,
Как не любить мне вас, цветы?
Я с вами выпил бы на «ты».

Шуми, левкой
С моей душой
С душой моей
Шуми, левкой

и резеда.
стряслась беда.
стряслась беда,
и резеда.

Ах, колокольчик! Твой ли пыл
Мне в душу песней позвонил
И рассказал, что васильки
Очей любимой далеки.

Любовь моя! прости, прости.
Ничто не обошел я мимо.
Но мне милее па пути,
Что для меня неповторимо.

Цветы, скажите мне прощай,
Головками кивая низко,
Что не увидеть больше близко
Ее лицо, любимый край!

Прозрение гения

583

Ну что ж! Пускай не увидать!
Я поражен другим цветеньем
И потому словесным пеньем
Земную буду славить гладь.

«Это философская вещь» — так определил суть «Цветов»
сам Есенин. Заметив при этом, что, прежде чем читать его
поэму, «нужно... подумать о звездах, о том, что ты такое в
пространстве и т. д., тогда опа будет понятна».
Беззащитная песчинка — вот что такое Человек в просто­
рах мироздания; жизнь его в истории рода человеческого —
мгновение, особенно по сравнению с вечностью Вселенной.
Вот почему с давних времен не только звездочеты и ученыеастрономы, но и поэты обращали свой взор в бескрайние,
манящие к себе небесные звездные дали. Обращали для того,
чтобы попытаться проникнуть в тайны мироздания, а значит,
и в тайны человеческой души. Не раз обращал свой взор в
космические глубины Вселенной и Есенин. Еще в 1916 году
молодой поэт писал:
Там, где вечно дремлет тайна,
Есть нездешние поля.
Только гость я, гость случайный
На горах твоих, Земля.

Широки леса и воды,
Крепок взмах воздушных крыл.
Но века твои и годы
Затуманил бег светил.

Суждено мне изначально.
Возлететь в немую тьму.
Ничего я в час прощальный
Не оставлю никому.

Но за мир твой, с выси звездной,
В тот покой, где спит гроза,
В две луны зажгу над бездной
Незакатные глаза.

Истинных поэтов всегда волновали такие вечные фи­
лософско-мировоззренческие проблемы, как Человек и Все­
ленная, Человек и природа, Человек и мир его деяний,
радостей, страстей, тревог, его любовь и ненависть, и его
верность Родине, его жизнь и смерть.
Человек — дивное творение природы, прекрасный, не­
повторимый цветок живой жизни, сам себе необъятная
Вселенная своей души. В поэме «Цветы» Есенин сумел
обо всем этом сказать по-своему, в высшей степени худо­
жественно впечатляюще и самобытно. Общечеловеческое

584

Ю. Прокушев

в «Цветах» неотделимо от личности поэта, от того, что он
сам испытал и преодолел,— от его судьбы. Особенно при­
мечательно, что все это в поэме неотделимо от конкрет­
ной, реальной действительности эпохи Октября.
А люди разве не цветы?
О милая, почувствуй ты,
Здесь не пустынные слова.
Я видел, как цветы ходили,
И сердцем стал с тех пор добрей,
Когда узнал, что в этом мире
То дело было в октябре.

Цветы сражалися друг с другом,
И красный цвет был всех бойчей.
Их больше падало под вьюгой,
Но все же мощностью упругой
Они сразили палачей.

Красный цвет Революции, как символ прекрасного в
жизни, таким видится поэту теперь Октябрь семнадцатого
года. Для поэта-гуманиста, каким был Есенин, революция —
это, прежде всего, людские судьбы, их настоящее и будущее,
о котором он говорит в «Цветах» с такой романтической
окрыленностью:
Октябрь! Октябрь!
Мне страшно жаль
Те красные цветы, что пали.
Головку розы режет сталь,
Но все же не боюсь я стали.
Цветы ходячие земли!
Они и сталь сразят почище,
Из стали пустят корабли,
Из стали сделают жилища.
И потому, что я постиг,
Что мир мне не монашья схима,
Я ласково влагаю в стих,
Что все на свете повторимо.
И потому, что я пою,
Пою и вовсе не впустую,
Я милой голову мою
Отдам, как розу золотую.

Общечеловеческое содержание, казалось бы, глубоко
личных, индивидуальных образов, за которыми чаще всего
угадывается фигура самого автора, его мир дум и чувств;
дерзкая, самобытнейшая метафоричность стиха; наконец,

Прозрение гения

585

сочетание в поэме земной конкретной романтической реаль­
ности с вселенско-глобальным охватом явлений! действитель­
ности — таковы характерные черты и особенности новатор­
ской поэтики «Цветов».
Мы уделили такое внимание поэме «Цветы» не случайно.
Она создавалась Есениным в те дни, когда все полнее и
конкретнее поэту счастливо открывались зримые контуры
его «Анны Онегиной».
«Цветы» как бы завершали «дело», начатое другими
большими и «маленькими поэмами» и стихами, которые
были написаны Есениным летом и осенью 1924 года, осо­
бенно на Кавказе. Вместе с ними «Цветы» создавали ту
«просветленность» и «сосредоточенность в себе», ту возвы­
шенную атмосферу нравственной чистоты и сердечности,
тот окрыленный эмоциональный настрой души, которые
были так необходимы поэту в ту радостную вору, когда в
далях его памяти во всей своей суровой романтической яви
вставали судьбы героев его новой поэмы. Еще в конце
ноября 1924 года Есенин писал Г. А. Бениславской из Тиф­
лиса: «Я не приеду до тех пор, пока не кончу большую
вещь (выделено мной.— Ю. //.). Как нравится «Русь ухо­
дящая»? Вещь, я над которой работаю, мне нравится самому.
Отрывки пришлю из Баку».
В процессе завершения «Цветов» Есенин все большее
внимание уделяет «Анне Снегиной». «Теперь сижу в Бату­
ми,— сообщает он в письме П. И. Чагину 14 декабря 1924 го­
да.— Работаю и скоро пришлю Вам поэму, по-моему, лучше
всего, что я написал (выделено мной.— Ю. П.). Сейчас
же посылаю «Цветы».
Как видим, теперь, когда «Анна Снегина» была уже
почти сделана, Есенину становится очевидно, что именно
эта новая поэма будет «лучше всего» из того, что он написал
до сих пор, включая и «Цветы», которые еще месяц тому
назад казались ему лучшей вещью. В этих оценках нет
противоречия. Вернее, оно кажущееся. Ведь поэтическое
творчество, как сама жизнь, всегда в вечном движении,
в устремленности к лучшему, которое всегда — впереди.
Тем более что красочные поэтические блики «Цветов»,
строки которых проникнуты и открытым «пристрастием»
автора к «красным цветам», что «пали» за свободу, и граж­
данским «прозрением» стального будущего родины поэта,
и душевной теплотой «неразлучимой любви», и тревожной
болью расставания с «отчим краем», и сердечной печалью
невосполнимых личных утрат и потерь,— все диалектически

586

Ю. Прокушев

противоречивые мысли и чувства, заключенные в этой «фило­
софской вещи», отразились в той или иной степени в об­
разно-эмоциональной плоти живых картин революционной
действительности, столь блистательно воссозданных Есе­
ниным в «Анне Снегиной».
После «Цветов» эта новая поэма становится самой глав­
ной заботой Есенина. Он отдает ей все свои силы и время;
работает напряженно над каждым образом, каждой строкой;
К 1925 году поэма «Анна Снегина» была Есениным завер­
шена. В тот день он писал Г. А. Бениславской: «Скажите
Бардину, может ли он купить у меня поэму 1000 строк. Лироэпическая. Очень хорошая...»
Трудно представить то волнение, которое испытал Есе­
нин, когда держал в руках рукопись только что оконченной
поэмы «Анна Снегина», на последней странице которой была
обозначена дата ее рождения: «Январь 1925. Батум».
Если в «Песни о великом походе», как мы видели,
большое внимание уделено рассказу о тех исторических
предпосылках, которые привели к крушению самодержавия,
то в «Анне Снегиной» главная тема — Октябрь в деревне.
Поэма полна драматических коллизий, связанных с судьбой
народа, и прежде всего крестьянских масс, в революции.
Кульминационная сцена «Анны Снегиной»—тревожный,
взволнованный разговор радовских мужиков с поэтом о
земле:
«„.Кричат нам,
Что землю не троньте.
Еще не настал, мол, миг.
За что же тогда на фронте
Мы губим себя и других?»

Настойчиво их желание узнать правду о Ленине, кото­
рый, как они слышали, борется за то, чтобы отдать крестьянам
«без выкупа пашни господ»:
«Скажи,
Кто такое Ленин?»
Я тихо ответил:
«Он — вы».

«Он — вы». Эта предельно лаконичная, афористическая
фраза полна глубочайшего внутреннего смысла. Она — сви­
детельство подлинного понимания поэтом в годы создания
«Анны Снегиной» народного характера Ленина, народности
его политики, взглядов, свидетельство подлинной связи
вождя революции с широкими трудящимися массами.

Прозрение гения

587

«Он — вы». Это и ответ героя «Анны Снегиной» крестья­
нам, и в еще большей степени ответ поэта самому себе. Это
великое открытие поэтом для себя сути, существа Ленина,
его революционного дела, его бессмертных идей.
Именно этим открытием, этим высочайшим гражданским
убеждением — «Он — вы» — проникнуты и «Песнь о вели­
ком походе», и «Баллада о двадцати шести», и «Поэма о 36»,
и другие революционные вещи поэта.
Словно высеченные на века в граните есенинские строки
о Ленине в «Анне Снегиной» вызывают в памяти прежде
всего бессмертные строки Владимира Маяковского:
Партия и Ленин —

близнецы-братья, —
Кто более

матери-истории ценен?
Мы говорим — Ленин,
подразумеваем —

партия,
Мы говорим —

партия,
подразумеваем —

Ленин.

Чем пристальнее вглядываемся мы в образ Ленина,
созданный Сергеем Есениным, тем полнее открываются нам
видимые и невидимые связи его с Ленинианой Владимира
Маяковского.
В «Анне Снегиной» поэт поднимается до подлинного
историзма в показе революционных событий. С этими собы­
тиями тесным образом связана судьба главных героев поэмы:
помещицы Анны Снегиной, весь хутор которой во время рево­
люции крестьяне «забрали в волость с хозяйкой и со скотом»;
крестьянина-бедняка Оглоблина Прона, борющегося за
власть Советов и мечтающего побыстрее «открыть коммуну
в своем селе»; старика-мельника и его жены — доброй,
ворчливой хлопотуньи; рассказчика-поэта, земляка Прона,
вовлеченного революционной бурей в «мужицкие дела».
Отношение Есенина к своим героям проникнуто лирической
задушевностью, озабоченностью их судьбами:
Я думаю:
Как прекрасна
Земля
И на ней человек.
И сколько с войной несчастных
Уродов теперь и калек!
И сколько зарыто в ямах!
И сколько зароют еще!

588

Ю. Прокушев

И чувствую в скулах упрямых
Жестокую судоргу щек.

В отличие от первых произведений, воспевающих преоб­
раженную крестьянскую Русь как единое целое, в «Анне Сне­
гиной» поэт показал разных «мужиков»: крестьяне-труже­
ники, особенно деревенская беднота, горячо приветствуют
Советскую власть и идут за Лениным; есть среди крестьян
и такие, которых, по глубокому убеждению Прона, «надо
еще варить»; есть закоренелые собственники, вроде «отвра­
тительного малого» — возницы; есть крикуны и бездельники,
как Лабутя, ищущие в революции «легкой жизни».
По-разному воспринимают ломку старых устоев и другие
герои поэмы. Анна Снегина, когда-то мечтавшая вместе с
юным поэтом о славе, выбита революцией из привычного
уклада помещичьей жизни. На что-то надеясь, она отправи­
лась искать счастья на чужбину, но надежды не сбылись.
Осталась только мечта об утраченной родине:
«...Я часто хожу на пристань
И, то ли на радость, то ль в страх,
Гляжу средь судов все пристальней
На красный советский флаг.
Теперь там достигли силы.
Дорога моя ясна...
Но вы мне по-прежнему милы,
Как родина и как весна...»

Конечно, все не так просто! Есенин прекрасно это осо­
знает. Красный флаг с серпом и молотом, на который с каж­
дым разом «все пристальней», со скрытой надеждой смотрит
Анна Снегина, и радует ее как знак Родины, и вместе с тем
по-прежнему еще и страшит.
Это — естественно. Нашей героине памятно все то, что
она лично пережила на родине в дни революции. Хотя она
тогда и не ответила на прямой вопрос, обращенный к ней:
«Скажите,
Вам больно, Анна,
За ваш хуторской разор?»
Но как-то печально и странно
Она опустила свой взор.

Это «странное» молчание было вызвано не только невос­
полнимыми личными потерями. Несомненно, есть здесь и
еще одно, немаловажное обстоятельство. Как умный, чест­
ный, по-своему проницательный человек, Анна Снегина
где-то в глубинах своего сознания чувствует и другое: исто­

Прозрение гения

589

рическую справедливость и неизбежность народного вос­
стания. Это прозрение позволит ей позже, в эмиграции,
преодолеть «обиды» на Советскую власть, стать мудрее,
демократичнее и, что особенно поучительно, ранее.других
соотечественников, оказавшихся «на том берегу», осознать
ту истину, что в годы революции Россия не пропала, не
«сгибла», а возродилась и «достигла силы», что России
Пронов Оглоблиных — России с красным советским флагом
отныне открыт светлый путь в будущее.
С каждым годом эта новая Россия становится для Анны
Онегиной все ближе. Думы об этой, казалось бы, навсегда
утраченной и вновь обретенной Родине теперь, пожалуй,
единственное, что еще как-то согревает душу нашей героине
и удерживает ее на этой грешной земле. Трагизм и драма­
тизм судьбы Анны Онегиной, как личности незаурядной,
все время нарастает. Все яснее она осознает, что ей практи­
чески нет возврата в прошлое. Все более недоступно-далекими
становятся для нее родные «радовские предместья»: там
«кипит» иная жизнь. Оттого-то так настойчиво ищет она
любого случая, любой «зацепки» в окружающей действитель­
ности, которые хотя бы на время поддержали бы ее мо­
рально и укрепили духовные связи с Родиной.
Вот почему особенно дорого ей все то, что напоминает
о России; вот почему, видя судно под советским флагом,
она не в силах скрыть своих волнений; вот почему в минуты
душевного одиночества она настойчиво пробуждает в своей
памяти, как последнюю надежду, мечту-воспоминание о
юном поэте, который так «пылко» был когда-то в нее влюб­
лен и который, оказывается, по его собственному приз­
нанию, навсегда сохранил это чувство:
Когда-то у той вон калитки
Мне было шестнадцать лет,
И девушка в белой накидке
Сказала мне ласково: «Нет!»
Далекие, милые были.
Тот образ во мне не угас...
Мы все в эти годы любили,
Но мало любили нас.

Теперь на чужбине для Анны Снегиной все роднее и
ближе становится именно образ этого человека, любовь ко­
торого она в те далекие годы отвергала как бы шутя, да и
позднее, когда эта любовь могла бы вспыхнуть «вторым
огнем», постаралась, как ей казалось в ту пору, «мудро» ее
погасить.

590

IO. Прокушев

Да, сложен мир человеческих отношений, сложны, порой
почти просто логически необъяснимы стихийные порывы
людских сердец, движения наших душ, временами таких
странных и почти неуправляемых. Вот и Анна Снегина,
узнав, что человек, который был в нее влюблен, жив, что он
и сегодня в России, отправляет на Родину взволнованное
письмо. С надеждой, вверяя бумаге «всю грусть» своих слов,
она, быть может впервые, решается сказать ему открыто,
что и ей тоже многое памятно и дорого:
Так часто мне снится ограда,
Калитка и ваши слова.

А главное, сказать ему, что он значит для нее, осо­
бенно теперь:
Но вы мне по-прежнему милы,
Как родина и как весна.

Конечно же, и мы, да и сама Анна Снегина, прекрасно
понимает, что такое письмо, прежде всего, было необходимо
для нее лично. Оно — как якорь спасения ее души, каждая
его строка — сокровенная исповедь перед близким челове­
ком, перед своей совестью и, прежде всего, перед Родиной,
которую она любит до боли сердечной и которую в силу
классовых предрассудков покинула, к сожалению, в дни
революции.
Что же касается героя поэмы, то он к словам старого
мельника о письме, которое тот почти два месяца тому назад
«приволок» для него с почты, относится поначалу несколько
иронически: «Конечно! Откуда же больше и ждать!» Но вот
письмо прочитано. Открытость сердца Анны Онегиной, ее
исповедальный рассказ, наконец, явно неожиданное призна­
ние, что отныне образ его неотделим для нее от образа весны,
образа Родины, — все это невольно заставляет нашего героя
многое вспомнить и как бы пережить заново. Он понимает:
такие письма не пишутся случайно, «беспричинно». От равно­
душия, с которым он поначалу воспринял лондонское по­
слание, не осталось и следа. Перед ним волнующе-зримо
встала прекрасная пора юности; живые, озаренные картины
тех солнечных дней на какое-то мгновение отогрели его
устало-одинокую душу; и все, вплоть до мелочей, окружаю­
щих его теперь в радовских местах, как-то само собой явствен­
но напомнило ему то далекое время, когда все казалось
таким прекрасным:

Прозрение гения

591

По-прежнему с шубой овчинной
Иду я на свой сеновал.
Иду я разросшимся садом,
Лицо задевает сирень.
Так мил моим вспыхнувшим взглядам
Погорбившийся плетень.
Когда-то у той вон калитки
Мне было шестнадцать лет.
И девушка в белой накидке
Сказала мне ласково: «Нет!»
Далекие милые были!..
Тот образ во мне не угас.
Мы все в эти годы любили,
Но, значит,
Любили и нас.

Поэма закончена. С нескрываемой грустью расстаемся
мы с героями Сергея Есенина, которых за это время успели
не только хорошо узнать, но и искренне полюбить, как почти
живых, реальных людей, наших добрых «знакомых незна­
комцев». Что там говорить: душа наша прикипела теперь
к ним — навсегда. О них мы будем охотно вспоминать и
рассказывать. И что еще весьма примечательно: после
встречи с героями поэмы «Анны Снегина», после всего
того, что мы пережили вместе с ними, мы начинаем как-то
более пристально вглядываться в себя, в прожитые нами
годы; мы чувствуем, как окрыленнее становится у нас на
душе.
Неодолимо притягивает пас сердечная доброта есенин­
ских героев, их честность, мужественность, любовь и граж­
данская верность Родине.
Правда, нам так и не дано знать, получит ли Анна Сне­
гина ответ из России па свое письмо, в котором столько
женского достоинства и чистоты, столько красоты женской
души, что, читая его, вспоминаешь невольно знаменитое
письмо пушкинской Татьяны к Онегину. Наконец, не
суждено нам узнать и того, будет ли Анна Снегина снова
писать своему радовскому адресату. Скорее всего, нет!
Все, что ей было необходимо сказать, она уже сказала.
Повторяем: поэма завершена автором, и завершена гениально
просто и мудро.
Сколько зримых, конкретно-исторических событий Ок­
тябрьской эпохи и, прежде всего, непримиримой классовой
борьбы в русской деревне; сколько общечеловеческого, веч­
ного, что веками составляло суть и духовной и плотской
жизни рода людского и что продолжает волновать нас всех
и каждого, смог вместить Есенин в характеры, поступки, а

592

Ю. Прокутев

точнее, в сложные, драматически-противоречивые судьбы
своих главных героев, и прежде всего Анны Снегиной. Он
наделил их глубоко индивидуальными, неповторимыми чер­
тами. Каждый из них живет на страницах поэмы своей
жизнью; у каждого в сердце своя любовь; каждый из них
по-своему заблуждается и ошибается в поисках истины;
наконец, по-своему видит красоту мира и всей душой предан
России.
Долгое время об «Анне Снегиной» было принято гово­
рить только как о лирической поэме, хотя очевидно, что
источник ее художественной силы не только в глубокой ли­
ричности, но и в масштабности изображаемых событий.
Герой поэмы объединяет ее эпическое и лирическое те­
чение в единое художественное целое. Взволнованный рас­
сказ-воспоминание о юношеских встречах с «девушкой в
белой накидке», о неожиданном свидании с Анной в «радовских предместьях» в дни революции, о ее письме «с лон­
донской печатью», полном тоски по родине, во многом
определяет лиричность поэмы, усиливает ее драматизм.
От романтически-условной картины восставшей России
в «Кионии» Есенин пришел в «Анне Снегиной» к реалисти­
ческому изображению сложного пути русского крестьянства
в революции, создал яркие драматические характеры.
В 1925 году Есенин неоднократно читал «Анну Сне­
гину». Поэт В. Ф. Наседкин подчеркивает в своих воспо­
минаниях, что «друзьям он (Есенин,— Ю. 77.) охотнее
всего читал тогда эту поэму. Поэма готова. Я предложил
ему прочитать ее в «Перевале». Есенин согласился. В 1925 го­
ду это было его первое публичное выступление в Москве.
Вместительная комната Союза писателей на третьем этаже
была набита битком. Кроме перевальцев, «на Есенина»
зашло много «мапповцев», «кузнецов» и других. Но слу­
чилось так, что прекрасная поэма не имела большого успеха».
В своих комментариях к произведениям поэта С. А. Тол­
стая-Есенина подчеркивает, что «Анна Снегина» имела
большой успех у рядового читателя, но литературной сре­
дой и критикой поэма была встречена равнодушно и даже
отрицательно. На Есенина это произвело тяжелое впе­
чатление.
Так, уже в одном из первых критических отзывов об
«Анне Снегиной» в четвертом номере журнала «Звезда»
за 1925 год поэме давалась отрицательная оценка. При этом
отмечалось, что революционные события автором изобра­
жены поверхностно, что связь с этими событиями жизни

Прозрение гения

593

героев в поэме случайна и формальна. «Если 6 ее (револю­
ции.— Ю. П.) не было, ни психология героев, ни самый
сюжет нисколько б не изменились».
Еще более резко отозвался об «Анне Снегиной» рецен­
зент «Красной газеты»: «Содержание ее — нудная история
о любви невпопад двух, так сказать, романтических существ.
Глубина психологических переживаний измеряется писар­
ским масштабом» («Красная газета», вечерний выпуск,
Л., 1925, № 160, 30 июня). К сожалению, подобные вы­
сказывания и суждения при жизни поэта и особенно после
смерти Есенина были далеко не единичными. Иные из
критиков в своих работах о Есенине вообще не касались
поэмы «Анна Снегина». Например, Г. Лелевич в довольно
объемной брошюре «Сергей Есенин. Его творческий путь»,
выпущенной в 1926 году «Гомельским рабочим», ни словом
не обмолвился об «Анне Снегиной».
Были и другие суждения о поэме Есенина. «Он читал
нам последнюю свою предсмертную поэму. Мы жадно гло­
тали ароматичную, свежую, крепкую прелесть есенинского
стиха, мы сжимали руки один другому, переталкивались
в местах, где уже не было силы радость удержать внутри» —
такую дневниковую запись сделал в 1925 году Д. А. Фурманов.
Отдельные добрые отзывы об «Анне Снегиной» появились
после ее публикации в некоторых местных органах печати.
Так, в газете «Советская Сибирь» в июне 1925 г. были поме­
щены «Литературные заметки», в которых отмечалось, что
в поэме «Анна Снегина» автор «приближается к проблеме
широких социально-психологических обобщений, с одной
стороны, а с другой — к проблеме поэмы-романа. Это уже
говорит о новом моменте в творчестве поэта, а именно:
о наступлении поэтической зрелости». Несколько позднее
писатель А. Коптелов, обозревая третий том Собрания стихо­
творений Сергея Есенина, среди лучших произведений,
вошедших в данный том, наряду с поэмой «Песнь о вели­
ком походе» назвал «Анну Снегину».
Ныне становится все очевиднее, что Есенин в годы ре­
волюции, находясь в постоянных тревожных раздумьях
о будущем «полевой» Руси, о том, «куда несет нас рок со­
бытий?», был предельно обеспокоен завтрашним днем всего
человечества. Ему, как когда-то Льву Толстому из Ясной
Поляны, из своего «знаменитого села» Константинова
открывался до самых дальних далей весь современный
окружающий его мир, в вечном борении человеческих стра­
стей, непримиримости добра и зла, света и тьмы, богатства

594

Ю. Прокушев

и нищеты, мир, охваченный революционной октябрьской
бурей. Лик этого мира встает перед нами зримо в строках
классической поэмы Сергея Есенина — «Анны Снегиной».

♦

*

*

За последние два года своей жизни Есенин создал такие
эпические произведения, котовые по праву поставили его в
ряд выдающихся поэтов нашего века. Правда жизни, с
юношеских лет к которой всем сердцем, всей душой стремился
Есенин, преодолевая различные чуждые идейно-худо­
жественные влияния, в его произведениях последних лет
так же многогранна, эпически широка и диалектически
противоречива, как сама жизнь, сама действительность.
Многие «маленькие поэмы» Есенина, созданные им в
последние два года жизни: «Мой путь», «Письмо к женщине»,
«Письмо от матери», «Ответ», «Письмо деду», «Письмо
сестре», «Метель», «Весна» и другие, где поэт как бы огля­
дывается на пройденный им путь, во многом автобиогра­
фичны. Это честная и мужественная исповедь мятежной,
настойчиво ищущей истину души художника. Поиск истины,
открытие ее миру невозможен без познания художником
движения судьбы народной, судьбы человеческой.
Вот почему жизнь лирического героя в автобиографичес­
ких поэмах Есенина кровно связана с народной жизнью,
с теми революционными преобразованиями, которые про­
исходили в те годы на его Родине.
Вот почему живущие на первый взгляд своей самостоя­
тельной жизнью каждая из автобиографических поэм Есе­
нина вместе с тем связаны между собой как бы незримо,
нравственно, духовно историческим образом своего времени.
Вот почему они звучат, как дивная лиро-эпическая быль
о жизни народной. По-настоящему художественны в них
образы, без которых мы не можем представить поэзию Есе­
нина. И образ любимой женщины, которая, к сожалению,
так и не смогла понять поэта; и есенинского деда, у кото­
рого «город-плут» «увел» любимого внука; и сестра поэта,
вместе с которой он в детстве горько оплакивал гибель
их «вишневого сада»; и конечно же, особенно дорог и близок
нам неповторимый, святой для поэта образ Матери.
Ничто не страшно не только поэту, но и каждому чело­
веку, если он не утратил, не порвал кровной связи с землей,
где родился, где всю жизнь трудились его отец и мать; не
страшно, если он знает и уверен, что в самые драмати­

Прозрение гения

595

ческие моменты его бытия он не будет беззащитен, что за
него есть кому заступиться на этой грешной земле...
Все это, особенно в драматические минуты жизни, как
бы удесятеряет нравственные силы поэта, его любовь к
Родине, нежность, доброту к людям, к их судьбе, зачастую
такой нелегкой и беспокойно-тревожной.
Вспомним пронзительные строки из «маленькой поэмы»
Есенина «Исповедь хулигана», написанной поэтом в нелег­
ком для него, его России — тысяча девятьсот двадцатом году.
Я люблю Родину.
Я очень люблю Родину!

Я все такой же.
Сердцем я все такой же.
Как васильки во ржи, цветут в лице глаза.
Стеля стихов злаченые рогожи,
Мне хочется вам нежное сказать.

Такое признание дорого для соотечественников, особен­
но дорого оно для родных и близких, и, прежде всего,—
матери поэта.
Но что делать! Оно не снимает материнской тревоги,
а, наоборот — усиливает ее. Любимый сын от нее далеко,
в чужом, непонятном ей городе. Зачем, почему он там:
Мне страх не нравится,
Что ты поэт,
Что ты сдружился
С славою плохою.
Гораздо лучше б
С малых лет
Ходил ты в поле за сохою.

С каждым годом эта материнская боль-тревога нарастает.
В каждом письме мать зовет сына вернуться обратно, в
родное село, где теперь он с его «грамотой» и умом обя­
зательно имел бы «Пост председателя в волисполкоме».
Это так, к слову. Главное же — в другом. Все более одолевает
материнскую душу чувство беззащитной старости и
одиночества:
Стара я стала
И совсем плоха,
Но если б дома
Был ты изначала,
То у меня
Была б теперь сноха
И на ноге
Внучонка я качала.

596

10. Прокушев

Женщине-крестьянке трудно до конца понять, почему
ее любимый сын деревенской жизни предпочел городскую,
почему не пашет землю, а пишет стихи. Не мужицкое это
дело. Так искренне думает она. И еще — думает, что во всем
виноват «проклятый» город, что он «забрал» у нее сына.
С великой болью, не упрекая, а страдая, говорит она об
этом сыну:
Но ты детей
По свету растерял,
Свою жену
Легко отдал другому,
И без семьи, без дружбы,
Без причал
Ты с головой
Ушел в кабацкий омут.

Так, через свое, неповторимо-личное возникает в «ма­
леньких поэмах» Есенина «Письмо от матери», «Ответ» и
ряде других общечеловеческая, глобально-эпическая тема
тема извечной материнской тревоги за своих сыновей, по­
кидающих родимый край и отчий дом — безвозвратно;
тревоги за их неведомую городскую жизнь, которая склады­
валась в прошлом для многих крестьянских сыновей чаще
всего безрадостно и горько, а порой -- трагично.
Что же касается Есенина, то из его исповедальных сти­
хов-писем мы узнаем, какие серьезные драматические со­
бытия в недавнем прошлом пережил его лирический герой,
а значит, в той или иной степени — он сам; узнаем, как
порой многотрудно складывалась городская жизнь сына
земли рязанской; узнаем, что волнует его теперь; наконец,
почему он при всей любви к рязанским раздольям не мо­
жет пока вернуться в родное село:
Старушка милая,
Живи ты, как живешь.
Я нежно чувствую
Твою любовь и память.
Но только ты
Ни капли не поймешь —
Чем я живу
И чем я в мире занят.

Как видим, поэт искренне озабочен, что даже самый
близкий для него человек — мать не может, а точнее, не в
силах понять до конца, что творится в его душе, какие
горькие минуты испытывает он порой в своей городской
жизни.
И это для него — особенно трагично:

Прозрение гения

597

Родимая!
Ну как заснуть в метель?
В трубе так жалобно
И так протяжно стонет.
Захочешь лечь,
Но видишь не постель,
А узкий гроб
И — что тебя хоронят.

Кажется, никакого просвета. Все в прошлом, никто не
отзовется на крик «Спасите!». Кто его услышит в черной
метельной ночи, когда:
Как будто тысяча
Гнусавейших дьячков,
Поет она плакидой —
Сволочь — вьюга!
И снег ложится
Вроде пятачков,
И нет за гробом
Ни жены, ни друга!

Предельное отчаяние. Кажется, конец. Но разве только
один поэт переживал дни и часы мучительного одиночества,
особенно в те далекие переломные двадцатые годы?
В какие-то неведомые мгновенья одиночество по-разному
приходит к каждому из нас, особенно в долгие часы ночной
бессонницы.
Это тоже... жизнь!
В такие трагические минуты светлый материнский лик,
память о неисчерпаемой материнской любви более, чем чтолибо другое, врачует и успокаивает одинокую душу.
И еще: истинный поэт рассказывает, казалось бы, только
о себе, а волнует это и затрагивает душу каждого из нас.
Что же касается самого Есенина, точнее, его лириче­
ского героя, то память о тех далеких днях, когда он был
вместе с матерью, теперь для него как якорь спасения,
якорь надежды.
Все чаще видится поэту в дальних далях его памяти
одинокая скорбящая материнская фигура на дороге за
околицей села, волнующая до спазмы в горле. В своих сти­
хотворных посланиях-письмах на Родину поэт обращается
к матери как единственно надежному другу и заступнику
от всех житейских невзгод и тревог:
Ты одна мне помощь и отрада,
Ты одна мне несказанный свет.

598

Ю. Прокушев

Именно в такие вершинные часы жизни открывается
поэт перед матерью, и только перед ней, в самом для него
святом и сокровенном:
Я более всего
Весну люблю.
Люблю разлив
Стремительным потоком.
Где каждой щепке,
Словно кораблю,
Такой простор,
Что не окинешь оком.

Но ту весну,
Которую люблю,
Я революцией великой
Называю!
И лишь о ней
Страдаю и скорблю,
Ее одну
Я жду и призываю!

Образ русской женщины-крестьянки, матери поэта,
неотделим у Есенина от вечного образа матери-Родины.
Этот лиричнейший, глубинно народный образ в есенинских
поэмах поднимается на ту нравственную эпическую вершину,
с которой поэт как бы объем лет весь окружающий его мир,
во всей его сложности и противоречивости.

*

*

*

В 1924—1925 годах на Кавказе Есенин написал замеча­
тельный цикл лирических стихотворений «Персидские
мотивы». Обычные жизненные факты становятся в «Пер­
сидских мотивах» источником удивительных по своей
художественной выразительности стихов. Столько сердечной,
кристальной чистоты в отношении поэта к «милой Шаганэ»:
Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Там, на севере, девушка тоже,
На тебя она страшно похожа,
Может, думает обо мне...
Шаганэ ты моя, Шаганэ.

Пленительна красота восточной природы, ласков южный
ветер, легко сердцу поэта с любимой, но думы о родине и
здесь не покидают поэта, неудержимо влечет его к себе
земля дедов и отцов:
Как бы ни был красив Шираз,
Он не лучше рязанских раздолий.

Прозрение гения

599

Гуманность, чувство дружбы, искренность и романтич­
ность, сочетание восточного колорита с поэзией русских
раздолий, завершенность и красота формы — все это в
«Персидских мотивах» показывает, как светла и чиста была
песнь любви, которую пело сердце поэта.
Летом 1925 года Есенин вернулся в Москву. С тяжелым,
тревожным предчувствием оставлял он своих новых друзей:
Прощай, Баку! Тебя я не увижу.
Теперь в душе печаль, теперь в душе испуг.
И сердце под рукой теперь больней и ближе,
И чувствую сильней простое слово: друг.

Свет и тени

Я думаю, мне пока еще рано
подводить какие-либо итоги себе.
Жизнь моя и мое творчество еще
впереди.
Сергей Есенин

Есенин предельно остро чув­
ствовал свет и тени своего времени: суровый драматизм
и накал борьбы нового со старым и в космически-планетарной душе народа, и в душевном микромире каждого челове­
ка, особенно в пору революционного обновления жизни,
когда черные силы зла и тьмы, как правило, наиболее
воинственно-оголтело и безрассудочно выступают против
социальной справедливости, доброты, красоты, света рож­
дающегося нового мира.
С годами все острее, все обнаженнее, все углубленнее
философски, все выразительнее художественно звучит у
Есенина эта вечная тема жизни, а значит — и литературы,—
тема борьбы добра со злом.
Она достигает своего эпического крещендо, своей психо­
логически заостренной и особенно напряженной нравствен­
ной кульминации в драматически обнаженной, как открытый
нерв, новаторской поэме Есенина — «Черный человек».
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.

Голова моя машет ушами,
Как крыльями птица.
Ей на шее ноги
Маячить больше невмочь.
Черный человек,
Черный человек,
Черный человек

Прозрение гения

601

На кровать ко мне садится,
Черный человек
Спать не дает мне всю ночь.

Да, земля и на ней человек — прекрасны. Но... ходят по
этой родной земле, зачастую нагло и безнаказанно, циники
и люди без совести и чести; для них — «черных человеков» —
нет ничего святого, у них нет ни морали, ни стыда.
Черный человек
Глядит на меня в упор.
И глаза покрываются
Голубой блевотой,—
Словно хочет сказать мне,
Что я жулик и вор,
Так бесстыдно и нагло
Обокравший кого-то.

«Слушай, слушай!» —
Хрипит он, смотря мне в лицо,
Сам все ближе
И ближе клонится.—
Я не видел, чтоб кто-нибудь
Из подлецов
Так ненужно и глупо
Страдал бессонницей.

Чуткая к боли, легкоранимая душа Есенина всеми си­
лами тянулась к жизни и свету. Мы знаем, как плодотворен
был в этом отношении кавказский период.
Ну, что же?
Молодость прошла!
Пора приняться мне
За дело,
Чтоб озорливая душа
Уже по-зрелому запела.

Этой «зрелости», этой окрыленности души поэта, к со­
жалению, не разглядели ни друзья, ни литературная кри­
тика, ни тем более «черные человеки», которые не однажды
прилипали к светлой душе поэта. Они продолжали, каждый
на свой лад, утверждать, что Есенин — настоящий поэт не
в «Руси советской», а в своих «кабацких» стихах, не по­
нимая, вернее, не желая видеть внутреннего единства и
целостности личности Есенина как поэта и граждани­
на, гениально чувствующего свет и тени своей эпохи, а
вместе с тем — главную историческую правду своего
времени.
Художнику, отдающему, а вернее, жертвующему всем
ради творчества, у которого, как однажды заметил Д. Фур­

602

Ю. Прокушев

манов, «вся жизнь — в стихах», все это непоправимо ранило
Душу.
К тому же с годами острее Давал о себе знать отзвук
прошлых заблуждений и ошибок, почти всегда неизбеж­
ных на тернистом пути поиска истины. Раздумья о днях,
растраченных напрасно, неустроенность личной жизни,
шумное имажинистское окружение по-своему обременяли
душу поэта.
Как тяжело и одиноко было порой Есенину, поэту и
человеку, сколько сил приходилось ему тратить на то,
чтобы, преодолевая все «пророчества» и стенания, избе­
жать «падения с кручи» и верить до конца своих дней, что,
«радуясь, свирепствуя и мучась, хорошо живется на Руси»;
наконец, как остро поэт чувствовал эти черные силы, все
ближе подступавшие к его душе,— все это особенно об­
наженно, почти физически ощущается именно в «Черном
человеке».
«Черный человек»—это своеобразный реквием поэта.
С трагической искренностью поведал нам Есенин в своей
поэтической исповеди о том, что омрачало его душу, что все
больше волновало его сердце. Но это только одна грань, одна
сторона «Черного человека», ибо ныне особенно очевидно,
что его художественно-философское и социальное содержа­
ние, несомненно, глубже и общезначимее.
«Прескверный гость» у Есенина — это не только и не
столько его личный враг. Нет, он враг всего прекрасного
на земле, враг человека. В поэме он — олицетворение тех
сил, которые достались новому миру в наследство от ста­
рого мира, где «черный человек» с его «философией» смердяковщины постоянно растлевает и убивает людские души.
Эта, казалось бы, глубоко личная поэма о трагической
судьбе самого художника, о титанической нравственной,
духовной борьбе, которую он ведет с самим собой в своей
душе и сердце, на расстоянии, объективно, обретает огром­
ную нравственно-философскую, эмоционально-взрывчатую
обличительную силу против ядовитых бацилл античело­
вечности в людских сердцах, против всех «черных чело­
веков» мира.
Еще в конце 1955 года жена поэта Софья
Андреевна Толстая-Есенина показывала сохранившийся у
нее черновой автограф отдельных строф поэмы:
«Черный человек!
Ты прескверный гость.

Прозрение гения

603

Эта слава давно
Про тебя разносится».
Я взбешен, разъярен,
И летит моя трость
Прямо к морде его,
В переносицу...

С каким волнением держал я тогда впервые в руках
этот черновой автограф, позволяющий зримо представить,
как создавался окончательный вариант «Черного чело­
века».
«Как ни странно,— говорила во время той памятной
встречи Софья Андреевна, — но мне приходилось слышать
и даже у кого-то читать, что «Черный человек» писался в
состоянии опьянения, чуть ли не в бреду. Какой это вздор!
Взгляните еще раз на этот черновой автограф. Как жаль,
что он не сохранился полностью. Ведь «Черному человеку»
Есенин отдал так много сил! Написал несколько вариантов
поэмы. Последний создавался па моих глазах, в ноябре
двадцать пятого года. Два дня напряженной работы. Есенин
почти не спал. Закончил — сразу прочитал мне. Было страш­
но. Казалось, разорвется сердце. И как досадно, что критикой
«Черный человек» не раскрыт... А между тем я писала об
этом в своих комментариях. Замысел поэмы возник у Есенина
в Америке. Его потрясли цинизм, бесчеловечность уви­
денного, незащищенность человека от черных сил зла. «Ты
знаешь, Соня, это ужасно. Все эти биржевые дельцы —
это не люди, это какие-то могильные черви».
«Лица, слышавшие поэму в его чтении, находили, что
записанный текст короче и менее трагичен, чем тот, который
Есенин читал раньше. Говоря об этой вещи, он не раз упо­
минал о влиянии на нее пушкинского «Моцарта и Сальери»,—
отмечала еще ранее С. А. Толстая-Есенина в своих ком­
ментариях к произведениям поэта.
О том, что один из первоначальных вариантов поэмы
создавался Есениным во время его зарубежной поездки,
свидетельствует также сообщение, появившееся осенью
1923 года в журнале «Россия» (№ 8). «Сергей Есенин,—
говорилось в нем,— вернулся из Нью-Йорка... Им написан
цикл лирических стихотворений... «Страна негодяев» и
«Человек в черной перчатке». Современники Есенина
(А. Мариенгоф, В. Шершеневич и др.) вспоминают, что
первый вариант поэмы Есенин читал после возвращения
на Родину осенью 1923 года. Факты говорят о том, что и в
1924 году Есенин не оставляет мысли о поэме «Черный

604

Ю. Прокушев

человек». «Готовится к печати: Есенин — «Любовь хули­
гана», «Черный человек», «Страна негодяев», «Россияне»
(сборник), «Миклашевская» (монография) »—такая запись
была сделана самим поэтом на последней странице макета
сборника «Москва кабацкая» в 1924 году.
Николай Асеев, встречавшийся с Есениным за две не­
дели до смерти поэта, вспоминает: «В тот вечер он (Есе­
нин.— Ю. П.) читал «Черного человека», вещь, которую он
очень ценил и над которой, по его словам, работал больше
двух лет»1.
Тогда же Есенин читает свою поэму «Черный человек»
Фурманову, Евдокимову и Тарасову-Родионову. Несколько
ранее, в конце ноября Есенин отправляет копию поэмы
«Черный человек» в Баку Чагину.
То, что первоначально образ «Черного человека» возни­
кает у Есенина в пору его пребывания за границей,— в
высшей степени закономерно. Там особенно явственно
встал перед ним его страшный облик, а «чужой и хохочущий
сброд» нэпманско-кабацкой среды помог до конца про­
никнуться презрением и гневом к «черному человеку».
Правда, в символической сцене, которой завершается поэ­
ма, летящая трость разбивает лишь зеркало. Но самой
поэмой Есенин так яростно ударил «черного человека»,
так бесстрашно обнажил его суть, что для каждого настоя­
щего человека, необходимость суровой, беспощадной борь­
бы с черными силами зла стала еще более очевидной. Та­
кова, на наш взгляд, вторая грань, вторая объективная
сторона гениальной есенинской поэмы — «Черный чело­
век».
После первых публикаций поэма «Черный человек» вы­
звала довольно многочисленные отклики в критике. Почти
все эти суждения и выступления носили, как правило,
крайне тенденциозный, односторонний характер. Даже в
статьях, позитивно оценивающих лирические стихи поэта
и справедливо подчеркивающих благотворность поворота
Есенина к теме Руси советской в «маленьких поэмах», о
«Черном человеке» говорится чаще всего только в отрица­
тельном плане. Так, в статье В. Вороненого «Об отошедшем»,
предпосланной первому тому Собрания стихотворений Есе­
нина, читаем: «В стихах последнего времени поэт... думает
только о себе, индивидуализм дошел до крайности. Поэт
болен, он у могилы. В известной своей части стихи этого
1 Асеев Н. Дневник поэта.—Л., 1929.—С. 174.

Прозрение гения

605

времени являются уже материалом для психиатра и клиники:
такова в особенности его поэма «Черный человек»1.
Противоположную, глубоко проницательную оценку
«Черному человеку» тогда, в двадцатые годы, дал А. М. Горь­
кий: «Если 6 Вы знали, друг мой,— писал он из Неаполя
бельгийскому писателю Францу Элленсу 7 февраля 1926 го­
да,— какие чудесные, искренние и трогательные стихи наЙисал он (Есенин.— Ю. 77.) перед смертью, как великолепна
его поэма «Черный человек», которая только что вышла из
печати. Мы потеряли великого русского поэта»2.
*

*

*

26 ноября 1925 года Есенин ложится в клинику Первого
Московского государственного университета. На следующий
день он писал редактору «Бакинского рабочего» П. И. Ча­
гину, отправляя ему рукопись «Черного человека»: «Дорогой
Петр! Пишу тебе из больницы. Опять лег. Зачем — не знаю,
но, вероятно, и никто не знает.
Видишь ли, нужно лечить нервы, а здесь фельдфебель
на фельдфебеле. Их теория в том, что стены лечат лучше
всего без лекарств...
Все это нужно мне, может быть, только для того, чтобы
избавиться кой от каких скандалов».
Каких возможных «скандалов» опасается в то время Есе­
нин? Ответ мы находим в воспоминаниях «Последний год
Есенина» поэта Василия Наседкина — мужа старшей сестры
Есенина Екатерины Александровны. Вот что он рассказы­
вает: «Больше всего Есенин боялся... милиции и суда.
Возвращаясь из последней поездки на Кавказ, Есенин
в пьяном состоянии оскорбил одно должностное лицо.
Оскорбленный подал в суд. Есенин волновался и искал вы­
хода.
Это обстоятельство использовала Екатерина. Есенин око­
ло 20 ноября ночевал у своих сестер в Замоскворечье.
— Тебе скоро суд, Сергей,— сказала Екатерина утром,—
Выход есть,— продолжала сестра,— ложись в больницу.
Больных не судят. А ты, кстати, поправишься.
Есенин печально молчал. Через несколько минут он,
словно сдаваясь, промолвил:
1 Воровский А. Об отошедшем//Сергей Есенин: Собрание стихо­
творений.— М.; Л., 1926.— Т. 1,— С. XXII.
Архив А. М. Горького, т. VIII. Переписка А. М. Горького с за­
рубежными литераторами.— М., I960.— С. 99.

606

Ю. Прокушев

— Хорошо, да... я лягу.
А через минуту еще он принимал решение веселей:
— Правда, ложусь. Я сразу покончу со всеми делами.
Дня через три после описанного разговора Есенин лег
в психиатрическую клинику. Ему отвели светлую и довольно
просторную комнату на втором этаже.
Последний раз,— продолжает Наседкин,— у Есенина
в клинике я был 20 декабря вместе с Екатериной. За двад^
дать пять дней отдыха (срок лечения предполагался двух­
месячный) Есенин внешне окреп, пополнел, голос посвежел,
но, несмотря на старания врача А. Я. Аронсона, Есенин не
имел покоя в клинике. Оставшиеся за стеной лечебного
заведения то и дело тормошили его. В это время он порвал
связь с С. А. Толстой. Одна старая знакомая пришла с по­
ручением от 3. II. Райх, которая требовала деньги на со­
держание дочери, грозила Есенину судом и арестом денег в
Госиздате. Денег в Госиздате оставалось мало, тяжело
обременяли постоянные заботы о сестрах, о родителях.
Срок лечения ему казался слишком длительным»1.
Позднее, в пятидесятых — шестидесятых годах, Екатери­
на Александровна Есенина, рассказывая о последних годах
и месяцах жизни брата, в том числе о случае с судом и
больницей, замечала с нескрываемой душевной болью и
грустью: «И то правда, Юрий Львович, сколько неотступных
волнений и забот было у Сергея. Одни мы с Шуркой чего
стоили. Меня он взял к себе в Москву из деревни еще в
1921 году, а позднее, в 1924 году,— Шурку. Надо было
нас кормить, одевать, учить, устроить нам жилье. Вы ведь
знаете, что у Сергея до конца жизни не было не только
своей отдельной квартиры, но по сути дела и своего соб­
ственного домашнего угла. Одно время, после зарубежной
поездки, он хлопотал о квартире. Но в Моссовете ему отка­
зали. Устал он от всего этого, да и от всех, кто окружал
его в Москве,— предельно. Я и тогда это чувствовала, хоть
и было мне девятнадцать лет. С годами все полнее осозна­
ешь,— продолжала Екатерина Александровна,— как нелегко
жилось Сергею, как его тяготила сложившаяся вокруг
него в Москве обстановка... Добавьте к этому материальные
затруднения, постоянные просьбы родных и близких о день­
гах. И Зинаида Райх требует на детей, и нам с Шуркой, и
отец с матерью — на постройку новой избы, старая сгорела
1 Наседкин Ф. Последний год Есенина//Воспоминания о Сергее
Есенине.— М., 1975.— С. 438—439.

Прозрение гения

607

при пожаре. Здесь и «друзья»-приятели, норовившие по­
гулять и выпить за счет Сергея. Все — с него, с Сергея.
А он сам-то еще очень молод. Жизнь его оборвалась в
тридцать лет! Сколько молодых людей в его-то годы сидят
на родительской шее! Да! В какой круговерти жил и рабо­
тал Сергей! И как работал! В последние годы им созданы
лучшие произведения, включая «Персидские мотивы» и
«Анну Снегину». А критика, к сожалению, этого почти не
замечала. Она лишь изредка отзывалась одобрительно
о Сергее, и то, главным образом, о его лирических стихах,
а больше — молчала или устраивала ему «разносы» в пе­
чати, особенно за «Москву кабацкую». Даже «Анну Сне­
гину» критики-современники Сергея не поняли, не оценили
по достоинству. Конечно же,— заключала обычно Екатери­
на Александровна,— все это не проходило бесследно
для Сергея; все это ранило ему душу. Нервы его были пре­
дельно напряжены. Он и сам чувствует это и ищет вы­
хода».
Таким выходом, позволяющим резко переменить окру­
жающую его обстановку, представляется Есенину отъезд
из Москвы.
Еще находясь в клинике, он принимает решение уехать
в Ленинград. «Об этом,— вспоминает Наседкип,— он (Есе­
нин.— Ю. П.) говорил больше всего. Впереди новая жизнь.
Через Ионова устроит свой двухнедельный журнал, будет
редактировать, будет работать»1.
7 декабря Есенин отправил из Москвы ленинградскому
поэту В. Эрлиху телеграмму: «Немедленно найди две-три
комнаты. 20 числа переезжаю жить Ленинград. Телегра­
фируй. Есенин».
21 декабря Есенин оставляет клинику. Он снимает со
сберкнижки деньги. Они необходимы ему для поездки.
23 декабря Есенин, будучи в Госиздате, сообщает о своем
отъезде и договаривается о том, что, как только будут готовы
гранки первого тома его Собрания сочинений, их направят
ему в Ленинград. В тот же день, незадолго до отъезда, на
квартире у С. А. Толстой, встретившись с Наседкиным,
Есенин, как свидетельствует последний, «дает мне госиздатовский чек на семьсот пятьдесят рублей — он не успел
сегодня заглянуть в банк и едет в Ленинград почти без денег.
Просил выслать завтра же.
1 Наседкин В. Ф. Последний год Есенина//Воспоминания о Сергее
Есенине. — С. 439.

608

К). Прокушев

Через две недели мы должны были встретиться в Ленин­
граде...» 1
Все это говорит за то, что в Ленинград поэт ехал не уми­
рать, а работать!
24 декабря Есенин — в Ленинграде. Эрлих пока не успел
найти для него и одной комнаты. Есенин решает поселиться
в гостинице «Англетер». Здесь в это время жили близкие
знакомые поэта: писатель и журналист Г. Ф. Устинов и его
жена — Е. А. Устинова. В своих воспоминаниях «Четыре
дня Сергея Александровича Есенина» она рассказывает:
«...Утром в 10—11 часов к нам почти вбежал в шапке и шарфе
сияющий Есенин.
— Ты откуда, где пальто, с кем?
— А я здесь остановился. Сегодня из Москвы, прямо
с вокзала. Мне швейцар сказал, что вы тут, а я хотел быть
с вами и снял пятый номер. Пойдемте ко мне. Посидим у ме­
ня, выпьем шампанского. Тетя (так звал Есенин автора
воспоминаний. — 10. П.), ведь это по случаю приезда, а дру­
гого вина я не пью.
Пошли к нему. Есенин сказал, что он из Москвы уехал
навсегда, будет жить в Ленинграде и начнет здесь новую
жизнь — пить вино совершенно перестанет. Со своими род­
ственниками он окончательно расстался, к жене не вернет­
ся — словом, говорил о полном обновлении своего быта.
У него был большой подъем...
Первый день прошел в воспоминаниях прошлого и в раз­
говорах о ближайшем будущем. Поэта Эрлиха мы просили
искать общую квартиру: для нас и Сергея Александровича.
Я сначала не соглашалась на такое общежитие, но Есе­
нин настаивал, уверял, что не будет пить, что он в Ленинград
приехал работать и начать новую жизнь»12.
25, 26, 27 декабря Есенин встречался со своими ле­
нинградскими знакомыми и друзьями, многие из них побы­
вали у него в гостинице. На второй день после приезда
Есенин вместе с Эрлихом навестил Клюева. Потом они втроем
вернулись в гостиницу. Вскоре подошел художник Мансуров.
«Есенин,— вспоминает Вольф Эрлих,— читал последние
стихи.
— Ты, Николай, мой учитель. Слушай.
1 Наседкин В. Ф. Последний год Ёсенина//Воспоминания о Сергее
Есенине.— С. 439.
2 У с т и в о в а Е. А. Четыре дня Сергея Александровича Есенина//
Воспоминания о Сергее Есенине.— М., 1975.— С. 457—458.

Прозрение гения

600

Учитель слушал.
Когда Есенин кончил читать, некоторое время молчали.
Он потребовал, чтобы Клюев сказал, нравятся ли ему
стихи.
Умный Клюев долго колебался и наконец съязвил:
— Я думаю, Сереженька, что, если бы эти стихи собрать
в одну книжечку, они стали бы настольным чтением для
всех девушек и нежных юношей, живущих в России...
Есенин помрачнел.
Ушел Клюев в четвертом часу. Обещал прийти вечером,
по не пришел.
Пришли Устиновы. Елизавета Алексеевна принесла са­
мовар. С Устиновыми пришел Ушаков и старик писатель
Измайлов. Пили чай. Есенин снова читал стихи, в том
числе и «Черного человека». Говорил:
— Снимем квартиру вместе с Жоржем (Г. Ф. Устино­
вым,— Ю. 77.). Тетя Лиза (Устинова) будет хозяйка. Возьму
у Ионова журнал. Работать буду. Ты знаешь, мы только
праздники побездельничаем, а там — за работу».
Утро 27 декабря. Тот же В. Эрлих рассказывает в
своей книге «Право на песнь»: «Стоим около письменного
стола: Есенин, Устинова и я... Кажется, в комнате была
прислуга.
Он (Есенин.— Ю. 77.) говорит:
— Да! Тетя Лиза, послушай! Это безобразие! Чтобы в
номере не было чернил! Ты понимаешь? Хочу написать
стихи, и нет чернил. Я искал, искал, так и не нашел. Смотри,
что я сделал!
Он засучил рукав и показал руку: надрез. Поднялся
крик. Устинова рассердилась не на шутку.
Кончили они так:
— Сергунька! Говорю тебе в последний раз! Если повто­
рится еще раз такая штука, мы больше незнакомы!
— Тетя Лиза! А я тебе говорю, что если у меня не бу­
дет чернил, я еще раз разрежу руку! Что я, бухгалтер, что
ли, чтобы откладывать на завтра!
— Чернила будут. Но если тебе еще раз взбредет в го­
лову писать по ночам, а чернила к тому времени высохнут,
можешь подождать до утра. Ничего с тобой не случится.
На этом поладили.
Есенин нагибается к столу, вырывает из блокнота листок,
показывает издали: стихи.
Говорит, складывая листок вчетверо и Кладя его в карман
моего пиджака:
'Л2«ь-1001

610

Ю. Прокушев

- Тебе.
Устинова хочет прочесть.
— Нет, ты подожди! Останется один, прочитает»1.
Более кратко и сжато об этом же рассказывает в своих
воспоминаниях и Е. А. Устинова: «Я зашла к нему. Тут он
мне показал левую руку: на кисти было три неглубоких
пореза.
Сергей Александрович стал жаловаться, что в этой «пар­
шивой» гостинице даже чернил нет, и ему пришлось писать
сегодня утром кровью.
Скоро пришел поэт Эрлих. Сергей Александрович по­
дошел к столу, вырвал из блокнота написанное утром кровью
стихотворение и сунул Эрлиху во внутренний карман пид­
жака.
Эрлих потянулся рукой за листком, но Есенин его оста­
новил:
— Потом прочтешь, не надо!
Позднее мы снова сошлись все вместе... За ужином Есе­
нин ел только кости и уверял, что только в гусиных костях
есть вкус. Все смеялись.
В этот день все очень устали и ушли от него раньше,
чем всегда. Звали его к себе, он хотел зайти — и не пришел»12.
В. Эрлих вспоминает: «Часам к восьми и я поднялся
уходить. Простились. С Невского я вернулся вторично: забыл
портфель... Есенин сидел у стола спокойный, без пиджака,
накинув шубу, и просматривал старые стихи. На столе была
развернута папка. Простились вторично.
На другой день портье, давая показания, сообщил, что
около десяти Есенин спустился к нему с просьбой: никого
в номер не пускать»3.
Если судить по этим рассказам, то при разночтении в де­
талях и частностях, почти неизбежных в таких случаях,
казалось, ничто не предвещало надвигающейся катастрофы.
Что могло произойти в те немногие часы, когда Есенин
остался один в номере гостиницы? Какие черные силы
толкнули поэта к роковой черте? Вряд ли когда-нибудь
до конца откроется эта тайна. Поэт унес ее с собой, в могилу.
Мы можем лишь предполагать, строить свои догадки, вы­
сказывать свои суждения и «версии». Не более!
1 Эрлих В. И. Право на песнь.—Л., 1930.— С. 102 — 103.
2 Устинова Е. А. Четыре дня Сергея Александровича Есенина.—
С. 460.
3 Эрлих В. И. Право на песнь,—С. 104.

Прозрение гения

611

Не будем судить очень строго тех, кто в эти дни, особен­
но 27 декабря, будучи вместе с Есениным, не почувство­
вали сердцем надвигающейся трагедии; что их ничто не
насторожило в поведении Есенина, а главное, в стихах,
включая «Черного человека», которого поэт читал сам не­
однократно; что один из них — Эрлих так и не прочитал в тот
день стихотворение, которое ему подарил Есенин:
До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой, без руки и слова,
Не грусти и не печаль бровей,—
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не повей.

Если бы Эрлих, придя вечером домой от Есенина, про­
читал эти пронзительные, как крик души, стихи! Возможно,
они встревожили бы его и он вновь вернулся в гостиницу
к Есенину. Остался бы у него до утра. Так в прошлом бывало
не однажды во время приездов Есенина в Ленинград, а
Эрлиха в Москву. Кто знает...
Что делать! У каждого из ленинградских знадомых Есе­
нина были свои предновогодние хлопоты и планы, свои
радости и заботы. Все они в тот день — 27 декабря — «очень
устали» и рано ушли от Есенина, каждый к себе — отды­
хать, оставив поэта одного. Скорее всего они не знали, что
Есенин не терпел одиночества, оно всегда угнетало его и
тяготило. Среди них не оказалось ни одного близкого, род­
ного поэту человека, настоящего товарища и друга, кото­
рый бы почувствовал внутреннее состояние Есенина, рани­
мость его души и не оставил бы в эту трагическую ночь поэта
одного наедине со своими горькими, мучительно-траги­
ческими думами и мыслями, которые бессонными ночами,
в разное время, одолевают и поэтов, и каждого совестли­
вого человека...
Только на следующий день, когда стало известно о само­
убийстве Есенина в ночь с 27 на 28 декабря в гостинице
«Англетер», В. Эрлих, по его словам, прочитал стихо­
творение Есенина «До свиданья, друг мой, до свиданья...»,
пролежавшее до этого у него в кармане!
Напечатанное в «Красной газете» 29 декабря, это стихо­
творение стало известно повсеместно. Многие из пишущих
в дни кончины Есенина о нем — и критики, и писатели/г20*

612

Ю. Прокушев

современники, и те, кто знал Есенина лично и встречался
с ним в разные годы,— пытались представить эти стихи как
поэтическое завещание Есенина и даже как выражение
«духа» времени. Ухватились за эти строки и те, кто в пе­
риод нэпа испытал на себе влияние мелкобуржуазной стихии.
«Сразу стало ясно,— писал в связи с этим Маяковский,—
сколько колеблющихся этот сильный стих, именно стих
подведет под петлю и револьвер... С этим стихом можно
и нужно бороться стихом и только стихом». И Маяковский
пишет стихотворение «Сергею Есенину», в котором с иронией
и сарказмом говорит о тех, кто после смерти поэта пытался
утверждать, что гибель его якобы была неизбежна, что
поэт растратил свои силы и его лирический талант вступал
в конфликт с эпохой. Авторы этих «легенд» ссылаются при
этом обычно на самоубийство Есенина и на его последнее
стихотворение. Между тем нельзя рассматривать жизнь и
оценивать творчество поэта исходя только из трагического
конца.
Поэзия Есенина в высшей степени драматична и правдива,
она полна острых социальных конфликтов и поистине тра­
гедийных коллизий, глубоких, порой, казалось бы, неодоли­
мых, кричащих противоречий.
«Сорокоуст» и «Анна Снегина», «Пугачев» и «Песнь
о великом походе», «Русь уходящая» и «Капитан земли»,
«Исповедь хулигана» и «Стансы», «Москва кабацкая» и
«Персидские мотивы» — поначалу трудно даже представить,
что все эти поэмы и стихи создал один человек, да к тому же
в такое невероятно короткое время.
И тем досаднее и огорчительнее, что в прошлом проти­
воречия во взглядах и творчестве поэта чаще всего объясня­
лись лишь индивидуальными чертами характера Есенина,
«раздвоенностью» его личности и другими субъективными
моментами.
Мысль о «раздвоенности» лирического героя поэзии
Есенина, об идиллической влюбленности поэта в русскую
патриархальную старину и «отстраненности» от революцион­
ной действительности усиленно подчеркивалась, когда за­
ходила речь о таких стихах и поэмах, как «Сорокоуст»,
«Черный человек», «Исповедь хулигана», «Москва кабац­
кая», «Я последний поэт деревни...».
При этом долгое время упускалась из виду другая объ­
ективная сторона жизни и творчества поэта. Драматизм
поэзии Есенина порожден прежде всего теми историческими
объективными условиями, в которых поэт жил и создавал

Прозрение гения

613

свои произведения. Противоречия во взглядах и творчестве
Есенина являлись глубоким и серьезным отражением в его
душе действительных явлений жизни. Не надо сглаживать
противоречия Есенина, не надо выпрямлять его жизненный
путь. Этого нельзя делать даже при самых благих намере­
ниях. Отнять у Есенина его противоречия, драматизм,
умолчать о некоторых произведениях, а другие, наоборот,
выпятить — это значит обокрасть и поэта, и самих себя.
Необходимо ясно представлять объективный характер
противоречий поэзии Есенина и не упускать из виду главную
тенденцию, главную линию развития его творчества, кото­
рая приводит поэта от «Иионии» и «Сорокоуста» к «Руси
советской», «Песни о великом походе», «Анне Снегиной».
Именно за последние годы талант Есенина стал выра­
жаться особенно полно и многогранно. И поэт это чувствовал.
В автобиографии, написанной им в июне 1924 года, он отме­
чал, что «здесь не все сказано. Но я думаю, мне пока еще
рано подводить какие-либо итоги себе. Жизнь моя и мое
творчество еще впереди». Это сознание, что жизнь впереди,
не покидало поэта и позднее. Даже в стихах конца 1925 го­
да сквозь образ метели, как подснежник ранней весной,
пробивает себе дорогу светлая радость:
Пусть сердцу вечно снится май
И та, что навсегда люблю я.

Глубоко прав Леонид Леонов, который в январе 1926 года
писал: «Могучей творческой зарядкой был отмечен звонкий
есенинский талант. Глубоко верю, что многое еще мог бы
сделать Сергей Есенин. Еще не иссякли творческие его соки,
еще немного оставалось ждать, и снова брызнули 6 они из
есенинских тайников, как по весне проступает светлый и
сладкий сок на березовом надрезе»1.
И кто знает, окажись в трагические для поэта дни рядом
с ним настоящие, верные друзья, не почувствовал ли бы он
опять в своей душе после метели весну. «Не будем винить
только его,— писал после смерти Есенина А. В. Луначар­
ский,— Все мы — его современники — виноваты более
или менее. Это был драгоценный человек. Надо было крепче
биться за него. Надо было более по-братски помочь ему».
Сколько радости приносил поэт людям, открывая перед
ними новые дали, новые горизонты прекрасного! Сколько
людей согревало свои сердца у чудесного костра поэзии
1 Леонов Л. Умер поэт//30 дней.— М., 1926.— № 2.— С. 19.

614

Ю. Прокушев

Есенина, сколько наслаждалось задушевными звуками его
лиры! И как часто они были, к сожалению, невнимательны
к Есенину — человеку, как часто он был одинок, безза­
щитен! «Я видела, как ему трудно, плохо, как он одинок,—
вспоминает актриса Камерного театра Августа Миклашев­
ская.— Понимала, что виноваты и я, и многие, ценившие
и любившие его. Никто из нас не помог ему по-настоящему.
Он тянулся, шел к нам. С ним было трудно, и мы отходили
в сторону, оставляя его одного»1.
«Не удержался. Видать, разбился о камень черствых
людских сердец»,— сказал Сергей Миронович Киров, узнав
о смерти поэта.
1 Миклашевская А. Л. Встреча с поэтом//Воспоминания о Сер­
гее Есенине.— М., 1965.— С. 355.

На новые рубежи
(Вместо заключения)

Шло время...
Приближалась перестройка.
Для всех и каждого пора глубоких критических раздумий
о нашем прошлом, настоящем и будущем; пора жарких
общественных споров и конструктивных дискуссий; пора,
когда приоритет «человеческого фактора» все больше утверж­
дается в духовной жизни общества.
В подобные исторические переломные моменты с литера
туры спрос — особый.
В последние годы приходилось неоднажды писать и гово­
рить, включая Шестой Всероссийский и Восьмой Всесоюзный
съезды писателей, о том, что наиболее талантливые, совест­
ливые, мужественные русские писатели и поэты своими
честными, тревожными, порой трагическими книгами, своей
бескомпромиссной озабоченностью, а «сколько на душу —
души», своим неотступным вниманием к нравственным,
духовным проблемам, несомненно, во многом способствовали
тому бесспорному факту, что перестройка в столь сжатые
сроки обрела в душе парода крылья надежды и веры.
К таким писателям, чье творчество по праву как бы
становилось нравственным фундаментом перестройки еще до
того момента, когда началось практическое претворение ее
в жизнь, я бы прежде всего отнес Леонида Леонова, Федора
Абрамова, Владимира Чивилихина, Ивана Акулова, Петра
Проскурина, Василия Белова, Анатолия Иванова, Юрия
Бондарева, Михаила Алексеева, Виктора Астафьева, Влади­
мира Солоухина, Гавриила Троепольского, Владимира Тенд­
рякова, Бориса Можаева, Евгения Носова, Валентина
Распутина, Владимира Крупина, Владимира Личутина, Юрия
Селезнева... поэтов Василия Федорова, Леонида Мартынова,

616

10. Прокушев

Ярослава Смелякова, Дмитрия Ковалева, Николая Рубцова,
Егора Исаева, Валентина Сорокина, Сергея Викулова, Алек­
сея Маркова, Сергея Острового, Станислава Кунаева, Игоря
Ляпина, Анатолия Парпара...
Именно поэты и писатели, подобные вышеназванным,
их книги — художников русского Слова,— противостоят
ныне практически всевозрастающему валу безъязыкой
«массовой» культуры, которая, по существу, не имеет ничего
общего с национальной самобытностью и нравственной высо­
той великой русской литературы, ее гуманистическим пафо­
сом и духом братской всенародной дружбы.
Такова объективная истина. Вот почему, мягко говоря,
смешно и горько выглядит «нашумевшая» попытка журнала
«Огонёк» представить чуть ли не главными «борцами»
за перестройку, включая литературу, «пробивных» и конъ­
юнктурных «звезд» массовой поэзии, какими уже давно
фактически стали Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский,
Булат Окуджава, Роберт Рождественский. Читая в «Огоньке»
их коллективный рассказ-интервью, можно подумать, что
все эти годы наших «героев» — «четырех поэтов» — постоян­
но «зажимали», не давали «ходу», что все они печатались
«с трудом», что на радио, телевидение и в кино их «не пуска­
ли», что Государственные премии трое из них не получали,
что высокими правительственными наградами никто из них
отмечен не был, что поездки за рубеж для них были исклю­
чены и т. д.
Но между тем хорошо известно, что даже в «застойные
времена» эти четыре поэта фактически обретались в условиях
полной для них свободы и демократии. Они издавались
на Родине и в зарубежных странах. Особенно широко, мас­
сово печатались и продолжают с успехом делать это ныне
Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Роберт Рождест­
венский, их старается «догнать» Булат Окуджава. Долгие
годы мы, по существу, лишь с ними в первую очередь встре­
чались и по сей день продолжаем общаться на голубом
экране и радио. Они — повсюду: в «Альманахе поэзии»,
Концертной студии Останкино, до недавних пор в «Докумен­
тальном киноэкране», «Клубе кинопутешествий», передачах
о Высоцком и т. д. На стихотворные тексты этих авторов
написаны сотни песен. Дело поставлено широко, на поток!
Настоящая песенная индустрия.
Невольно вспоминаешь выдающегося русского поэта —
Михаила Исаковского. За свою долгую жизнь в содружестве
с композитором Блантером и другими он создал не много

На новые рубежи

617

песен. Но каких! Подлинно народных. Их пела вся страна.
Они облетели мир. Дороги и близки они нам и сегодня.
Вместе с песнями Лебедева-Кумача, "Александра Жарова,
Якова Шведова, Сергея Васильева, Льва Ошанина, Михаила
Матусовского и других прекрасных поэтов-песенников
«старые» песни Исаковского, корневые в русском Слове,
наполненные чувством Родины, стали по праву драгоценной,
неотъемлемой частицей всей нашей социалистической много­
национальной культуры.
Они, эти «старые» песни, ныне как бы незримо встают
на пути бездуховно-агрессивного рок-н-ролла. Своей мелодич­
ностью, красотой, гармонией музыки и слова, задушевностью
и добротой они вместе с лучшими современными песнями
«врачуют» этически, нравственно, эстетически людские
сердца и души.
Теперь о поездках «огоньковской четверки» за рубеж.
Какое уж тут «ограничение»!
Тот же Евгений Евтушенко как-то обмолвился, что уже
посетил более восьмидесяти стран и не думает этим ограни­
читься! Многократно бывали за границей Андрей Вознесен­
ский, Роберт Рождественский, Булат Окуджава. А вот Васи­
лий Федоров, Дмитрий Ковалев, Николай Рубцов, как писа­
тели, почти не выезжали за рубеж, а в стихах их — весь мир.
Как однажды справедливо заметил Василий Федоров:
«Одной цепи я вижу звенья, сработанные не вчера: и мировые
потрясенья, и горе одного двора». С полным основанием
так могли сказать о себе и Дмитрий Ковалев, и Николай
Рубцов... Судьба малой родины неотделима в их стихах от
судьбы Отечества и всего мира.
Вдохновлял их пример бессмертного Пушкина. В другие
страны великий поэт не спешил, хотя и тогда это было модно.
Писал же и о чужих краях, хотя бы об Испании, так, словно
жил там долгие годы. Одно слово — гений! Все ему под­
властно...
* * *

По мере того как перестройка набирала силы, все пришло
в движение. Гласность становилась нормой общественной
жизни для всех и каждого. С высоты перестройки и времени
исторические истины открывались во всем объеме. Касалось
все это и литературы. Свои законные права гражданства
обретали писательские имена и книги, в силу различных,
порой драматических, обстоятельств «выпавшие», к сожале­
нию, в прошлом из литературного процесса.

618

Ю. Прокушев

Задача оказалась далеко не однозначной. Кое-кто ясно
стал впадать из одной крайности в другую. При этом нашлись
и такие отчаянно «смелые» «перестройщики», которые были
готовы, и даже пытались, «заменить», казалось бы, не под­
властные времени вершины русской поэзии Пушкина, Блока,
Маяковского, Есенина другими именами и «вершинами»
Вопреки тому, что история давно уже сказала свое непрере­
каемое объективное слово о величайших поэтах России. Более
всего от иных «перестройщиков» достается в наши дни,
пожалуй, Маяковскому. Их воспаленному воображению даже
начинает казаться, что своими стихами поэт революции
чуть ли не «подготовил» почву для появления «культа»
и «репрессий»! Не забывают подобные «перестройщики»
и о Есенине. В ходу все те же пресловутые старые легенды
о «неприятии» поэтом до конца новой революционной дей­
ствительности, о «скандалах» и «пьяных дебошах» Есенина,
его «национализме». Достаточно побывать на спектакле
о Есенине «Дорогие мои, хорошие...», поставленном на малой
сцене МХАТа в проезде Художественного театра по пьесе
М. Апарцева и Б. Щербакова, чтобы реально почувствовать,
сколь живучи эти пресловутые легенды. Рождению их в свое
время во многом способствовали безнравственные, по отно­
шению к памяти Есенина — поэта и человека, выступления
в печати Л. Сосновского, А. Крученых и некоторых других
литераторов, о чем нам неоднократно довелось писать ранее.
Но более чем кому-либо другому, в этом отношении, мы
«обязаны» Н. И. Бухарину. Сегодня об этом следует сказать
особо. Вспомним печальной памяти бухаринские «Злые
заметки». Напечатаны они были поначалу в «Правде»,
а затем вышли в том же 1927 году отдельной брошюрой.
Трудно представить, что речь в них идет о гениальном, под­
линно народном поэте России, каким был и навсегда оста­
нется Сергей Есенин.
«Говорят нам: крестьянский поэт переходной эпохи,
трагически погибший из-за своей неприспособленности. Не
совсем так, милые друзья!— рассуждает, без тени сомнения,
автор «Злых заметок».— Крестьяне бывают разные. Есенин
екая поэзия по существу своему есть мужичок, наполовину
превратившийся в «ухаря-купца»; в лаковых сапожках,
с шелковым шнурочком на вышитой рубахе, «ухарь» при­
падает сегодня к ножке «Государыни», завтра лижет икону,
послезавтра мажет нос горчицей половому в трактире, а потом
«душевно» сокрушается, плачет, готов обнять кобеля и внести
вклад в Троицко-Сергиевскую лавру «на помин души».'Он

На новые рубежи

619

даже может повеситься на чердаке от внутренней душевной
пустоты. «Милая», «знакомая», «истинно-русская» карти­
на!» — и далее:
«Идейно Есенин представляет самые отрицательные
черты русской деревни и так называемого «национального
характера»: мордобой, внутреннюю величайшую недисцип­
линированность, обожествление самых отсталых форм обще­
ственной жизни вообще. Выбившийся в люди, в «ухарикупцы» мужичок нередко ломает себе шею, доводя «до логи­
ческого конца» «широту» своей «натуры» (известное «моему
нраву не препятствуй»), «широту», которая есть, по сути
дела, внутренняя расхлябанность и некультурность. На более
высоком фоне общественного развития она и обнаруживает
себя как таковая».
«Злые заметки» сделали свое непоправимое дело. С лег­
кой руки их автора под флагом борьбы с «есенинщипой»
стихи Есенина фактически были отторгнуты от народа.
Особенно «постарался» в этом постыдном деле, как уже
отмечалось, Л. Крученых. Причем ради истины заметим, что
А. Крученых в этом отношении в двадцатые годы и позднее
был, к великому сожалению, далеко не одинок.
Для всех тех, кто «слева» и «справа» пытался развенчать
Есенина после его смерти, «Злые заметки» фактически
стали как бы «указанием к действию». Не будем забывать,
что автор их в те годы был одним из руководящих деятелей
партии и Советского государства, членом Политбюро и глав­
ным редактором «Правды». К слову Н. И. Бухарина прислу­
шивались тогда в партии и стране. Вполне можно предполо­
жить, что он это чувствовал и знал. Не отсюда ли безогово­
рочно-указующий стиль «Злых заметок», «непререкаемая»,
без тени сомнения, вера автора в «незыблемую» правоту
своих суждений и выводов.
Возникает законный вопрос: почему, как показало время,
столь впеисторичными, субъективно-односторонними оказа­
лись суждения автора «Злых заметок», в которых явно
ощутим волюнтаристский дух «вождизма»? Почему порож­
денные прежде всего самим нэпом, его порой кричащими,
объективно неизбежными противоречиями упаднические
настроения среди части молодежи, особенно учащейся, автор
«Злых заметок» полностью относит лишь на «счет» поэта,
ставя безоговорочно знак равенства между «есенинщипой»
и великим поэтом России — Есениным.
Думается, что автору «Злых заметок» не хватило под­
линно научного марксистского видения сложных, противо­

620

Ю. Прокушев

речивых явлений, как самой революционной действитель­
ности, так и отражения ее в литературе, и конкретно в
творчестве Есенина — поэта, который так же, как Маяков­
ский и Блок в годы Октября, был всецело на стороне вос­
ставшего народа, разделяя с ним радость побед, равно как
горечь поражений и утрат. Как бы порой было ни трудно
первопроходцам поэзии Октября, они не представляли себе
жизни без Родины, в заграничных далях...
Другие уезжали, а они — нет. Время залечивает раны.
Не будем сегодня строго судить и упрекать тех, кто в силу
различных причин и обстоятельств не принял Октябрьской
революции и, покинув Родину, оказался на чужом эмигрант­
ском берегу. Для многих это была не столько их вина, сколько
беда. Все это так. Вместе с тем делать вид, что сегодня все
это для нас ровно ничего не значит, что мы «просто» теперь
печатаем всех русских писателей-эмигрантов, включая и тех,
кто открыто выступал против Советской власти и сотрудничал
с фашистами, как это было, к примеру, с Мережковским
и Гиппиус,— вряд ли правомерно, а главное — справедливо
и нравственно. Особенно по отношению к памяти тех, кто
отдал жизнь, защищая Революцию. Л разве справедливо
в ряде случаев пытаться представить «возвращенцев-эмиг ­
рантов» чуть ли не как «героев»! Вспоминаются ничем пе
оправданные восторженно-сенсационные интервью и репор­
тажи с подобными «героями» на телевидении, радио, в прессе.
Видя на телеэкране их суетливость и растерянность, невольно
думаешь, что они и сами не ожидали таких шумных «по­
честей».
Когда мы будем, наконец, уважать самих себя! Пора бы!
Недопустимо забывать о чувстве собственного досто­
инства!
Любой народ, забывающий об этом, рискует стать безли­
кой толпой.
Завершая разговор об исторической правде в
свете перестройки, позволим напомнить здесь весьма важное
и примечательное положение из доклада М. С. Горбачева
о 70-летии Октября. Касается оно непосредственно Н. И. Бу­
харина, его теоретического горизонта.
«В самом конце 20-х годов,— говорилось в докладе,—
острая борьба развернулась и по вопросу о путях перевода
крестьянства на рельсы социализма. В ней, по сути, выяви­
лось разное отношение большинства Политбюро и группы
Бухарина к применению принципов нэпа на новом этапе
развития советского общества.

На новые рубежи

621

Конкретные условия того времени — и внутренние, и
международные — выдвинули как насущную задачу значи­
тельное повышение темпов социалистического строительства
социализма в 30-е годы. Их позиция во многом определялась
догматическим мышлением, недиалектичностью оценки
конкретной обстановки. И сам Бухарин, и его сторонники
вскоре признали свои ошибки.
В этой связи,— подчеркивает М. С. Горбачев, — уместно
вспомнить характеристику Бухарина, которую дал ему
Ленин: «Бухарин не только ценнейший и крупнейший
теоретик партии, он также законно считается любимцем
всей партии, но его теоретические воззрения очень с большим
сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским
(подчеркнуто мной.— Ю. П.), ибо в нем есть нечто схоласти­
ческое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал
вполне диалектику)». Жизнь,— замечает далее М. С. Горба­
чев,— снова подтвердила ленинскую правоту»1.
Именно догматическое мышление, недиалектичность
оценки конкретной обстановки, «непонимание вполне диалек­
тики» помешали, не позволили Н. И. Бухарину «разглядеть»
и оценить с позиций марксистской диалектики, творческое
наследие одного из величайших поэтов нашего века.
В подтверждение вышесказанного, не ради противопо­
ставления, а ради исторической справедливости и истины,
напомним, сколь научно аргументированно В. И. Ленин,
опираясь на марксистскую теорию познания, в работе «Лев
Толстой, как зеркало русской революции» раскрыл диалекти­
ку «кричащих противоречий» во взглядах писателя, отражаю­
щих объективные противоречия самой действительности того
времени, и прежде всего настроения и взгляды многомилли­
онного русского крестьянства в эпоху первой русской рево­
люции, и показал мировое значение Толстого, творчество ко­
торого, по глубочайшему убеждению Ленина, выступило как
шаг вперед в художественном развитии человечества.
По отношению к Есенину Н. И. Бухарину этого, к со­
жалению, было не дано. Он «проглядел» главное в великом
поэте России, творчество которого по-своему, «с крестьянским
уклоном» отразило художественно эпоху Октябрьской рево­
люции со всеми объективно неизбежными для нее социально­
классовыми историческими конфликтами и противоречиями.
1 Горбачев М. С. Октябрь и перестройка: революция продолжается:
Доклад на совместном торжественном заседании Центрального Комитета
КПСС, Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР//Правда.—
1987.— 3 ноября.— С. 2.

622

10. Прокушев

Кое-кто может подумать или спросить: стоит ли «воро­
шить» прошлое? Ведь Н. И. Бухарин позднее сам пострадал
и ныне реабилитирован посмертно. Началась публикация
его работ. Недавно «Правда» напечатала материал о Ле­
нине — «Памяти Ильича»: Все это — закономерно.
Однако как же быть с исторической правдой, ее полно­
той и объективностью? С тем, что были «Злые заметки»,
далеко не частного характера, которые после смерти Есенина/
по существу, вторично убивали поэта. Или опять — полу­
правда, а то, что в литературном наследии того же Н. И. Бу­
харина теперь не укладывается в его «положительный»
образ политика и журналиста, следует забыть за давностью
лет, делая вид, что ничего этого на самом деле не было и в по­
мине.
Слишком дорого, с невосполнимыми нравственными по­
терями и утратами, в прошлом стоила нам полуправда,
которая норой хуже лжи, чтобы восстанавливая ныне сполна
историческую справедливость в отношении тех, кто незаслу­
женно в свое время пострадал, опять, даже при самых
«благих» намерениях, сводить все лишь к «новой» полу­
правде.
Одно можно сказать: и сегодня, спустя шесть десятиле­
тий после первой публикации в «Правде», читать «Злые
заметки» горько и оскорбительно, особенно тем, кому близка
и дорога поэзия Сергея Есенина. Порой, право же, на душе
становится как-то стыдно за их автора. Откуда столько
злофы к поэту, незащищенное сердце которого было полно
любви к Родине и неисчерпаемого милосердия к людям.
Справедливо гласит народная мудрость: зло — плохой
советчик. Вещий путь к правде всегда озарен добротой, а не
злобой.
За каждый поступок в жизни рано или поздно приходится
держать ответ перед Временем и Судом совести. И что напи­
сано пером, как бы порой нам этого ни хотелось, в самом
деле не вырубишь никаким топором, даже самым увесистым
и острым. Память веков хранит Слово, будь оно доброе или
злое...
Январь — февраль, 1988 г.

Содержание
Полвека в пути. (От автора)

3

Часть первая

Дума о России
1
Через века
ПОДВИГ ПУШКИНА
ВЕРУЮ В НАРОД
ПРИКОВАННЫЙ СОКОЛ
РОССИЯ ПУШКИНА. РОССИЯ ЕСЕНИНА

II
16
21
32

2
Россия в буре. Россия в грозе
«СЕГОДНЯ РУШИТСЯ ТЫСЯЧЕЛЕТНЕЕ

«ПРЕЖДЕ»

СЕРДЦЕМ СЛУШАЙТЕ РЕВОЛЮЦИЮ
ВЕКАМ, ИСТОРИИ И МИРОЗДАНЬЮ
ДВИЖУТСЯ, ДВИЖУТСЯ, ДВИЖУТСЯ, ДВИЖУТСЯ...
РОЖДЕННЫЕ ВРЕМЕНЕМ

49
51
61
88
98

3
На генеральном перекрестке истории
ДОРОГА НА ОКЕАН
ДУША НАРОДА
РОВЕСНИК ВЕКА
ПОЭЗИЯ ЖИЗНИ
ШАГИ ИСТОРИИ
ЗРЕЛОСТЬ МАСТЕРСТВА

105
117
125
130
158
162

4
За красоту времен грядущих
ПО ГЛАВНОЙ СУТИ
ДИЛОГИЯ О ВОЙНЕ И МИРЕ

167

192

5
Эпоха, художник, критика
РАДИ БУДУЩЕГО РОССИИ
«ДЕРЕВЕНЩИКИ» - ЭТО РОССИЯ (Один поучительный урок)
«ДЕЛОВОЙ» ЧЕЛОВЕК НА РУССКОЙ ЗЕМЛЕ (Его жизнь п смерть)
ИСТИННЫЕ И МНИМЫЕ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ВЕРШИНЫ

237

246
255
267

Часть вторая

Прозрение гения
СУДЬБА ПОЭТА
ИСТОКИ
НАЧАЛО
ШКОЛА ГРАЖДАНСТВЕННОСТИ
УРОКИ БЛОКА
ПРИЗНАНИЕ
ИА СТОРОНЕ ОКТЯБРЯ
КРЕСТЬЯНСКИЙ УКЛОН
ДВА МИРА
ВЕЛИКИЙ ПОХОД РОССИИ .
ГРИМАСЫ СТАРОГО МИРА
ЯРОСТНЫЙ ПОПУТЧИК
ЗЕМЛЯ И НА НЕЙ ЧЕЛОВЕК
СВЕТ И ТЕНИ

283
311
338
36A
411
434
446
471
496
526
544
557
581
600

На новые рубежи (Вместо заключения)

615

Юрий Львович Прокушев
ДУМА О РОССИИ

Редактор В. Ю. Попова
Художественный редактор И. Д. Викторова
Технический редактор И. И. Павлова
Корректор Т. Б. Лысенко
ИГ> № 7084
Сдано в набор 24.12.87. Поди, в печать 14.06.88. Формат 84Х 108/зг- Бумага типогр.
1 (на
прикл.— мелов.). Гарнитура обыкновенная новая. Печать высокая. Усл. п. л. 32,87 (в т. ч. на
прикл. 0,11). Усл. кр.-отт. 33,29. Уч.-изд. л. 36,95 (в т. ч. прикл. 0,05). Тираж 50 000 экз. Заказ
1001. Цена 1 р. 90 к. Изд. инд. ЛХ-233.
Ордена «Знак Почета» издательство «Советская Россия» Государственного комитета РСФСР
по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 103012, Москва, проезд Сапунова, 13/15.
Книжная фабрика № 1 Росглавполиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам
издательств, полиграфии и книжной торговли, 144003, г. Электросталь Московской области,
ул. им. Тевосяпа, 25.