СЕВЕРИНА ШМАГЛЕВСКАЯ
ДЫМ НАД БИРКЕНАУ
Перевод с польского
Э. ВАСИЛЕВСКОЙ
;ИХЛ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
МОСКВА 1970
И (Пол)
Ш 73
Предисловие
С. С. СМИРНОВА
Оформление художника
А. РЕМЕННИКА
7—3—4
50—70
СВИДЕТЕЛЬСТВО ОЧЕВИДЦА
Если вы хотите отдохнуть за чтением, развлечься — не берите
в руки этой книги. Эта книга — тяжелая, трудная, даже страшная.
Она расскажет вам о самых вопиющих, о самых бесчеловечных ужа-
сах германского фашизма. И расскажет так, что произведет на вас
неотразимое впечатление, ибо это не вымысел, не произведение
чьей-то мрачной фантазии, а неоспоримое свидетельство очевидца,
истинный документ, правдивость которого заставляет читателя со-
дрогнуться.
Северина Шмаглевская, известная польская журналистка и пи-
сательница, в годы гитлеровской оккупации — член конспиратив-
ной организации молодежи, в 1942 году была арестована гестапо
и заключена в филиал Освенцима — лагерь Биркенау, где пробыла
до января 1945 года. В отличие от многих тысяч своих подруг по
этому фашистскому аду, она прошла через все его круги и осталась
жива. В 1946 году она выступала как свидетель обвинения на за-
седаниях Международного Военного трибунала в Нюрнберге, су-
дившего военных преступников — главарей гитлеровской Германии.
Пережитое Севериной Шмаглевской в лагере послужило материалом
для ее книги «Дым над Биркенау», опубликованной в Польше в
1945 году и позднее переведенной на многие языки.
За послевоенное время у нас издано немало документальных,
мемуарных книг, ,написанных бывшими узниками фашизма и рас-
сказывающих о том, что творилось в самых страшных гитлеровских
лагерях уничтожения, на этих фабриках смерти, организованных с
подлинно немецким административно-производственным талантом и
работавших с размахом и четкостью крупповских заводов. И все
же книга Северины Шмаглевской внесет немало нового в эту ли-
тературу, не говоря уже о том, что она написана пером профессио-
нального журналиста, с несомненным литературным талантом.
Мне кажется, что одно обстоятельство должно произвести осо-
бенно сильное впечатление на читателя «Дыма над Биркенау».
Я имею в виду тот факт, что речь идет о женском лагере, о лагере
3
где томятся, голодают, терпят побои, унижения и страдания,
где тысячами умирают женщины — матери, жены, сестры, невесты.
Быть может, именно поэтому облик германского фашизма, встаю-
щий со страниц этой книги ужасов, возникает перед нами как
крайнее в своем зверином уродстве воплощение сатанинской сущно-
сти гитлеровского «порядка» на восточных оккупированных землях.
Вы не сможете избавиться от какой-то внутренней дрожи, читая
эту книгу, потому что будете все время думать: ведь речь идет не
о мужчинах, а о женщинах; вы невольно будете представлять на
месте этих страдалиц Биркенау свою мать, жену или сестру, и ост-
рая, яростная ненависть к тем, кто мог творить такое над женщи-
ной, неизбежно заклокочет в вашей душе. В этой яростной ненави-
сти к фашизму, которая всегда будет вспыхивать в вас, когда вы
вспомните книгу Шмаглевской, — важная и нужная сегодня сила
воздействия «Дыма над Биркенау».
Эта ненависть до конца жизни живет в душе каждого участ-
ника или современника трагических и героических лет борьбы про-
тив гитлеризма. Книга Шмаглевской для них будет новым напоми-
нанием о пережитом и совершенном. Но, мне кажется, она будет
особенно важна для молодых читателей. Она поможет им, знающим
о фашизме лишь по киноэкранам и литературе, острее ощутить и
глубже понять, какое страшное античеловеческое содержание за-
ключается в слове «фашизм»,— слове, которое, увы, еще не исчезло
из сегодняшнего обихода людей земли. Книга Северины Шмаглев-
ской поможет людям бороться с фашизмом, под каким бы обличьем
он ни прятался, и пепел узников Биркенау, как и миллионов дру-
гих жертв фашизма, громко и призывно застучит в сердце челове-
ка семидесятых годов нашего трудного и тревожного века.
С. С. Смирнов
дим НАД БИРКЕНАУ

ВСТУПЛЕНИЕ
В крематориях Освенцима и Биркенау по 18 янва-
ря 1945 года сгорело около пяти миллионов человек.
То были поляки, арестованные гестапо либо привезен-
ные из Варшавы повстанцы; то были русские, югосла-
вы, чехи, англичане, голландцы, французы, бельгийцы,
итальянцы, украинцы, эстонцы, немцы-уголовники, дети
разных национальностей, привезенные в концентраци-
онный лагерь, или уже родившиеся там; то были цыга-
не, с которыми расправлялись так же, как с евреями,
уничтожив в газовых камерах весь их лагерь—мужчин,
женщин и детей. Данные эти взяты мною у заключен-
ных, работавших в политическом отделе Освенцима в
период ликвидации лагеря.
Долгое пребывание в Биркенау (1942—1945) и то,
что я была на самых различных работах, дали ;мне воз-
можность постигнуть многие тайны лагерной жизни.
Ведь даже самые секретные дела осуществлялись там
узниками. Через них, добросовестно выполнявших все,
что им было приказано, проходил весь учет живых, а
также регистрация идущих на смерть прямо с поезда:
без учета, без татуировки.
Татуировку в лагере ввели из-за невероятной пута-
ницы в учете и невозможности установить личность ты-
сяч живых и умерших узников. Это была крупная
ошибка лагерной комендатуры. Сегодня можно воочию
убедиться, сколь ничтожный процент узников Освенци-
ма остался в живых. И хотя документы были уничто-
жены (нам привелось вывозить для сожжения целые
возы извещений о смерти), нетрудно подсчитать, зная
последние номера, сколько человек погибло в Освенци-
ме. В лагерь вошли миллионы людей. Покинули его
лишь несколько десятков тысяч. Немцы не предполага-
7
лй, что каждый наколотый на руке узника номер ста-
нет документом. Татуировкой как бы ставились погра-
ничные столбы между тысячами, десятками и сотнями
тысяч заключенных. Так созовем же узников Освенцима
и Биркенау еще на одну всеобщую поверку. Выстроим
их пятерками и попробуем подсчитать, сколько уцелело
из каждой тысячи. Я знаю, результат будет ошелом-
ляющий. Мы стояли бы как живой, трагический доку-
мент, как разрозненные, по прихоти судьбы уцелевшие
звенья гигантской цепи людей, у которых отняли жизнь.
Сегодня в Освенциме и Биркенау пустые бараки.
Приближение фронта прервало поспешную ликвидацию
лагеря. Планом ликвидации предусматривалось замести
все следы преступления в самой страшной части освен-
цимского лагеря, в Биркенау. Если бы на месте бара-
ков и крематориев выросла трава, легче было бы
оправдаться перед Европой и всем миром. Но случилось
иначе. Лавина наступления Красной Армии застигла
лагерь врасплох.
Сегодня можно с точностью указать, где кровь ли-
лась особенно обильно. Впрочем, кровью пропитана
там каждая пядь земли. И хотя в 1944 году в лагере
разбивали газоны, сеяли цветы и устраивали концерты,
все это не стерло в нашей памяти чудовищного зрели-
ща нагих трупов, сложенных штабелями возле бараков.
Не стерло и воспоминаний о селекции, после которой
старых, больных, беспомощных людей волокли в два-
дцать пятый барак — барак смерти. Слишком долго ви-
дели мы агонию лежащих в липкой грязи больных ти-
фом и дизентерией, чтобы это когда-либо можно было
забыть. Слишком явственно гласили общие поверки,
какой ничтожный процент остается в живых. Умирлди
художники, артисты, таланты, гении, умирали люди с
великим будущим. Эти несчетные смерти, эти чудовищ-
ные человеческие гекатомбы, каждая пара угасающих
глаз взывала с немой мольбой — и в той мольбе была
последняя воля умирающих. Эта воля запала в память
уцелевших, она разрывала сердце; казалось, она разо-
рвет и колючую проволоку, распахнет ворота, огласит
криком весь мир, и крик этот донесется до свободных
стран, до свободолюбивых народов.
Из Освенцима нас вернулось немного. Когда в па-
мятные январские дни 1945 года широко распахнулись
ворота лагеря и оттуда под усиленным конвоем поспеш-
8
но вывели тысячи людей, когда на трассе Освенцим —
Гросс-Розен протянулось на многие километры шествие
сгорбленных от непосильного труда обездоленных ра-
бов и потекло нескончаемым потоком по силезским доро-
гам, то тут, то там оставляя на снегу темную фигуру
добитого эсэсовцами узника, жители близлежащих го-
родов .и деревень застывали в изумлении. Издали, с
порогов домов, боясь приблизиться к зловещей дороге,
они осеняли заключенных крестом.
— Не может быть,— говорили они,— да разве в Ос-
венциме могло быть столько людей? Это невероятно.
Идущие по дороге не могли промолвить ни слова, не
могли остановиться и крикнуть силезцам:
— Нет; неправда! В Освенциме было в сотни раз
больше людей, здесь идет лишь жалкая часть уцелев-
ших. Большинство живых еще раньше вывезли в глубь
Германии, их вывозили весь последний год.
Сегодня, когда я пишу эти строки, по неведомым до-
рогам Германии непрерывно шагают опухшие ноги
моих возвращающихся товарищей. И в шуме жизни, и в
тишине одиночества слышится их тяжелая, усталая по-
ступь.
[Мой рассказ — это только фрагмент эпопеи о гигант-
ской машине смерти, какой был Освенцим. Я буду го-
ворить лишь о том, что видела или пережила сама. Со-
бытия, описанные мною, происходили в Биркенау
(Освенцим II). Во избежание недоразумений, хочу под-
черкнуть, что не намерена ни преувеличивать события,
ни извращать их в угоду чего бы то ни было. Есть ве-
щи, которые в преувеличении не нуждаются. Все, что
я рассказываю здесь, могу подтвердить перед любым
трибуналом.
Эта книга — переживания и наблюдения одного че-
ловека. Всего лишь капля в громадном, безбрежном
океане.
Несомненно, заговорят и другие, пережившие Бир-
кенау. Заговорят и те, кто вернулся из других много-
численных лагерей.
Но большинство никогда не вернется и никогда не
заговорит.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1942 ГОД
Глава первая
ARBEIT... ARBEIT... ARBEIT ..1
Темная ночь. В бараке, где нет ни комнат, ни даже
перегородок, на странного вида многоярусных сооруже-
ниях, спит почти тысяча женщин. Густая тьма насыще-
на дыханием спящих и зловонием. Одеяла, которых
заключенные никогда не видят при дневном свете, то-
же кажутся темными. В них закутываются как можно
плотнее, испытывая и благодарность за малую толику
тепла для уставшегго тела, и брезгливость при неволь-
ной мысли о том, кому они служили раньше... Скрю-
ченные тела немеют на жестких подстилках. Короткое
пробуждение, и сразу мучительно сознаешь: это же
Освенцим. Плотнее прижимаешься к спящему соседу—
с радостью, если он близок тебе, и с тоской, если это
чужой, а то и враждебный тебе человек. Сон, верный
союзник, быстро обрушивается на смертельно усталых
людей, заглушая чувства. Кто может уснуть, спит креп-
ким, будто сгущенным сном, впивая отдых всей своей
нервной системой. Ночи в лагере коротки. И надо успеть,
неподвижно лежа в черном логове, сбросить с себя всю
усталость минувшего дня и набраться сил для дня на-
ступающего.
В тишине барака непрерывно, многоголосо бьет ка-
шель. Порой кто-нибудь вскрикивает во сне, с ужасом
произнося немецкие слова, которых так боится днем.
Никто из спящих не слышит подъема — продол-
жительных свистков с разных концов лагеря. Но поли-
ция из заключенных, днем и ночью ревностно несу-
щая службу, уже напоминает о себе. Мрачное, над-
рывное «Aufstehen!»1 2, подкрепленное ударами палки
1 Работа... Работа... Работа... (нем.)
2 Подъем! (нем.)
10
О доски нар, несется по всему бараку, повисая над спя-
щими. Еще совсем темно. Откуда-то из глубины нар
слышится приглушенный стон. Кто-то проснулся и впер-
вые за эту ночь пытается распрямить онемевшее тело.
Пробуждение — самая трудная минута, все равно, пер-
вые ли это, полные отчаяния лагерные твои дни, когда
каждое утро заново переживаешь тяжелое потрясение,
или ты в легере давно, очень давно и каждое утро на-
поминает тебе, что нет уже сил начать новый день,
точь-в-точь такой же, как все предыдущие. Подхлесты-
вающее «Aufstehen!» звучит непрерывно; но вот нако-
нец раздраженный ночной охранник оставляет в покое
это единственное, известное ему и трудно дающееся
немецкое слово, и переходит на польский: тут он — как
рыба в воде!
— А ну поднимайся, требуха вонючая, интеллиген-
ция паршивая, вставай! Logos! Aufstehen!
Теперь палка начинает гулять по ногам, плечам и
головам спящих женщин. Нары оживают. Разбуженные
послушно поднимаются, нашаривают в темноте обувь,
спрятанную под сенником, ощупью натягивают одежон-
ку. Из проемов вдоль стен, напоминающих катаком-
бы, все выбираются в узкий проход, где уже тесно. Ба-
рак может вместить такое множество народу, только
когда все лежат на многоярусных нарах. Когда жен-
щины спускаются вниз, стоять им негде. Ведь барак —
лишь место ночлега. Заключенные покидают его сразу
же после подъема, чтобы вернуться только вечером.
В 1942 году Биркенау (так называемый Освен-
цим" П)— =тб ’ заболоченное поле, огражденное колю-
чей проволокой под высоким напряжением. Никаких
дорог, никаких тропинок между бараками, весь лагерь
без воды, без каких бы то ни было сточных канав
(впрочем, их не было и позже). Всевозможные отбро-
сы, отходы валяются повсюду, разлагаясь, источая зло-
воние. Никому не доводилось видеть, чтобы хоть одна
птица пролетела низко над Биркенау, а ведь, простаивая
часами на поверках, заключенные подолгу высматри-
вают их в небе. Какое-то чутье или инстинкт заставляют,
птиц избегать этого места. Биркенау официально не
существует. В адресах не значится. Лагерные построй-
ки здесь временные. Это — своего рода зал ожидания,
преддверие крематория, рассчитанный на двадцать —
тридцать тысяч человек. Вот как он возник.
11
_3имай—1041/42 года и а Огороженном колючей прово-
локой лугу построили два. одинаковых комплекса по
пятнадцать каменных и пятнадцать деревянных бараков
в каждом. Ни полов, ни потолков в бараках делать не
стали, лишь прикрыли их крышами, сквозь.которые сво-
бодно пррникает-сне&.~На воротах были подвешены же-
стяные таблички с надписью: «Pferdestelle» 1 — и с пред-
писаниями .на случай, если лошади заболеют сапом.
Такие таблички сохранились на многих бараках до по-
следнего дня. Сохранились и железные кольца, укреп-
ленные на уровне лошадиной головы.
В этой части лагеря смерть поселилась раньше лю-
дей: многие из заключенных Освенцима, попавшие на
эту стройку, не выдержали непосильной работы, скон-
чались в топкой грязи Биркенау.
Первое время деревянный барак был недоступен
полякам, и наши воспоминания 1942 года связаны с
каменными бараками. Первоначальный вид такого ба-
рака нетрудно восстановить по внутреннему его устрой-
ству: четыре ряда лошадиных стойл, довольно тесных,
без потолка. Между ними—тонкие перегородки высотой
в два метра. Скудный свет просачивается в стойла
сквозь четыре слуховых оконца и крохотные окошки в
наружных стенах. Два средних ряда стойл примыкают
друг к другу, а два наружных — к стенам барака. Та-
ким образом, между стойлами образуются два уз-
ких прохода для конюха. Стойл в каждом каменном ба-
раке больше пятидесяти.
А вот каким простым способом конюшни эти были
переделаны под жилье для людей. В каждый станок
вмуровали два деревянных настила: один на высоте
двух метров, другой — метром ниже. Настилы сооруди-
ли из скрепленных балками дверей, раздобытых в
ближних домах. Таким образом, в каждом стойле по-
мещалось три ряда' мест для спанья — один -на земле,
другой на метр от земли, третий на высоте двух мет-
ров,—• стало быть, таких мест для спанья в бараке бо-
лее полутора сотен. На каждый настил кладется по
два тюфяка, набитых (когда они новые) четырьмя ки-
лограммами стружек или камыша из окрестных прудов.
На такой подстилке спит от шести до десяти человек,—
следовательно, на месте, предназначенном для одной
1 Конюшни (нем.).
12
Лошади, ютится восемнадцать — тридцать человек. Во
время большого наплыва в одном бараке иногда по-
мещается больше тысячи двухсот человек. Барак напо-
минает не то громадный курятник, не то крольчатник.
Хуже всего — нижние ряды. Там сыро и тянет холодом
от земли, в ненастье превращающейся в такое месиво,
что вязнут ботинки. Там всегда темно—десятки пар ног
закрывают свет, и никогда не сядешь прямо — нары
слишком низкие. По ночам нижние места атакуют стаи
крыс.
На средних нарах так же тесно, но немного свет-
лее. Правда, грязные ботинки тех, что взбираются на-
верх, часто задевают в темноте головы спящих пониже,
зато тюфяки тут сухие. На верхних же нарах светло.
Здесь достаточно воздуха, здесь можно не только си-
деть или стоять на коленях, но даже выпрямиться во
весь рост. Правда, в дождливые дни на верхних нарах
несладко, ведь крыша течет, и все же они считаются
самыми лучшими.
В каменных бараках нет света, поэтому, возвращаясь
вечером с работы, заключенные в темноте забираются
в свои логова, в темноте ищут одеяла, в темноте сни-
мают с себя одежду. До чего же трудно, если ты не по-
лучаешь продовольственных посылок, наскрести на по-
купку свечи у кладовщиков. Не день и не два отказы-
ваешь себе в хлебе или в маргарине, и вот наконец ве-
чером ты при свете свечи, сняв с себя рубаху, принима-
ешься бить вшей. Многие пытаются делать это на
ощупь в темноте, но разве так выловишь вшей помель-
че и гниды?
В глубине темных нор, точно в многоэтажных клет-
ках/ при тусклом освещении кое-где горящих свечей,
голые, исхудалые фигуры, сгорбленные, посиневшие от
холода, с вобранной в плечи бритой головой, склонен-
ные над кучкой грязных лохмотьев, ловят костлявыми
пальцами насекомых и осторожно убивают их та краю
нар — вот картина барака 1942 года. Белье грязное. Во-
ды нет, и белье не стирают, только очищают от насе-
комых.
Женщины ведут борьбу с грязью, перенимают друг
у друга различные способы, совершенствуют их. Но
борьба эта бесполезна. Как я уже упоминала, на каж-
дой подстилке спят вповалку несколько женщин. Пусть
даже все они невероятными усилиями очистят одеяла,
13
одежду и подстилки — весь их труд идет насмарку, как
только в барак прибывает «Zugang» Новенькие обыч-
но приносят с собой вшей и распространенную в лагере
чесотку: несколько ночей под общими одеялами, и всех
постигает это бедствие. Борьба начинается заново.
Сейчас ночная охрана вместе с блоковой 1 2 и штубо-
выми 3 руками и палками подталкивают людей к двери.
Плотная толпа движется нехотя, мешкает выходить на
промозглый ночной холод. Люди идут санные, в .полу-
забытьи, голова к голове, плечо к плечу. Не видно, кто
там рядом, под темными лохмотьями. Уже от порога
слышно, как хлюпает жидкая грязь под множеством
ног. Свет звезд и луны, затмеваемый светом прожекто-
ров со стороны колючей проволоки, освещает сгорблен-
ные фигуры женщин, с усилием вытаскивающих из
грязи обмотанные тряпьем ноги.
Лица на мгновенье выплывают из темноты и тут же
растворяются в ночном сумраке. На некоторых запе-
чатлелась тишина и отрешенность; эти женщины буд-
то уже умерли, и черты их застыли в немом горе. Их не
забудешь. Лица других искажены яростью, злобой,
гневом. Об этих хочется забыть поскорее.
У кого еще хватает сил, у кого ноги еще не распух-
ли, тот перед утренней поверкой отправляется на поис-
ки воды. С водой в Биркенау очень трудно. В кухню и
в дезинфекционный барак, где всегда полным-полно
новеньких, лучше не входить — палка эсэсовца может
переломать все кости. Несколько десятков тысяч людей
пользуются водой из одного-единственного' крана за
уборной, который открывают чаще всего под утро, пе-
ред свистком к поверке. (Иногда кран бывает открыт
и днем, но вода все равно недоступна тем, кто рабо-
тает вне лагеря.) Если встанешь пораньше, если, по
счастливой случайности, именно в этот день откро-
ют воду, если сумеешь пробраться сквозь тысячную
толпу женщин, если удастся избежать палки капо, да-
же здесь раздающей удары из врожденной любви к
порядку, то в лучшем случае наберешь в миску немно-
го воды. И уж теперь, если только не расплещешь ее в
1 Пополнение (нем.).
2 Староста барака.
3 Помощницы старосты барака.
14
толпе, ты волен-распоряжаться водой, как тебе угодно:
'пей, 'Стирай, умывайся, делай что хочешь.
Увязая по щиколотки в грязи, бредут в уборную и
обратно фигуры, освещенные 'белесым светом ламп на
бетонных столбах. То и дело кто-нибудь падает и бе-
зуспешно силится встать. Падая и поднимаясь, человек
окончательно теряет силы, пока наконец приступ боли
не пригвоздит его к месту. Кошмарные призраки лежат
повсюду. Кто-то стонет. В тусклом свете не разберешь,
кто уже мертвый, а кто просит помощи.
Тем временем блоковая и штубовые начинают вы-
страивать людей на поверку. Чаще всего они не имеют
никакого понятия о строе, а порой и считать-то не уме-
ют, так что поверка длится бесконечно долго. За это
время уже раздали кофе — вся еда перед целым рабо-
чим днем. Онемевшие от холода руки торопливо хва-
тают жестяную миску, на дне которой плещется немно-
го черной жидкости. Кофе уже остыл, но дрожащие гу-
бы ищут хоть немного тепла, руки пытаются согреться
о миску.
Звезды бледнеют, но заря на востоке еще не заня-
лась. Пересчитав людей перед своим бараком, штубо-
вые выводят больных с температурой и ослабленных
дизентерией и сажают их на табуретки или на землю.
Затем выносят умирающих и укладывают перед бара-
ком для подсчета. Женщины, недавно прибывшие в
лагерь, не могут оторвать глаз от этих безжизненных,
вытянувшихся на мокрой земле тел, кое-как прикрытых
одеялами. Кто-то тихо говорит: «Вон несут Петкевич,
жену капитана из Равы Мазовецкой. Уже совсем пло-
ха. А там вон Захорская, писательница. А сидит,, види-
те, Гарлицкая, врач-гинеколог из Варшавы, рядом с
ней — Грохольская из Польского радио».
Глаза как прикованы: перед каждым бараком та же
картина. Лучше уж себя не обманывать. Ясно, такого
никому не избежать. Кто-то произносит шепотом, буд-
то про себя:
— Все-таки хорошо, что Освенцим окружен тай-
ной, — по крайней мере, дети не знают, как гибнут их
матери.
Из ночного мрака исподволь проступают очертания
бараков и выстроенные перед ними шеренги женщин.
Туман с окрестных болот затянул, поглотил и скрыл
от глаз все, что можно бы увидеть за проволокой; оку-
15
тайный пеленой лагерь кажется сейчас одиноким остро-
вом. Перед бараками тысячи людей, а по ту сторону
колючей проволоки на много .километров вокруг — ни
души. Вверху по временам вспыхивает алое пламя из
крематория. Вместе с утренним туманом, который, сра-
жаясь со светом, подползает к самой проволоке, мед-
ленно подступает ощущение пустоты и безысходности.
На проволоке то тут, то там горит кроваво-красная
лампа, напоминая о смертоносной силе тока. Она как
сигнал, как приманка. Глядя на нее, испытываешь
беспокойство. Вот от темных бараков отделилась ма-
ленькая точка и медленно движется на этот свет. Изда-
ли едва можно различить, что это человек. Как будто
загипнотизированная чужой волей, всецело ей подчи-
няясь, фигурка тихо движется вперед, не оглядываясь,
не останавливаясь ни на минуту. Залитая электриче-
ским светом колючая проволока, ровно натянутая на
бетонных столбах, кажется покрытой инеем.
Между проволочными заграждениями и рвом, окру-
жающим всю территорию, пролегла узкая, шириной в
полметра, не больше, полоса, которой не касается ничья
нога.
Лагерная земля спеклась и задубела под тысячами
беспрерывно топчущих ее ног, а здесь, на этой узкой
полосе, летом буйная трава покрывается по утрам ро-
сой, а зимой лежит девственно-белый снег. Эта полоса
земли дожидается тех, кто разуверился в освобожде-
нии, тех, кто хочет уйти этой узкой чистой тропой. Тем-
ная женская фигура уже близко. Вот она минует зем-
ляную насыпь и останавливается под пылающей крас-
ной лампой. Она уже слышит, наверное, как поет про-
волока, как что-то беспрестанно шумит в ней, звенит,
дребезжит. Женщина поднимает руки кверху и — па-
дает. Выстрел из караульной будки раздается в тот
самый момент, когда тело ее повисает на проволоке.
Вокруг тишина. Утренняя поверка еще не окончена.
Никто не кинулся спасти человека, помешать самоубий-
ству. Любой, ступивший на полосу смерти без приказа
эсэсовца, был бы немедленно сражен пулей. В разных
концах лагеря слышатся выстрелы, оповещая о новых
самоубийствах. Начинает пробирать утренний холод.
Стоящие в тумане вдоль всего лагеря фигуры ежатся,
топчутся на месте, подпрыгивают, чтобы согреться. Тем
временем блоковая сообщает самое худшее:
16
— Счет не сходится (в 1942 году счет почти никог-
да не сходился).
Она начинает пересчитывать, эсэсовцы проверяют,
а затем обходят заграждения, чтобы прибавить число
мертвых. Одновременно группа ревностных капо и обер-
капо во главе со старостой лагеря разыскивают не
явившихся на поверку. За час примерно удается
извлечь из всевозможных укрытий, из закутков позади
бараков, из уборных, из канав и ям все те существа,
которые хотели лишь спокойно умереть и, напрягая
угасающие силы, искали укромного места, чтобы испу-
стить последний вздох. Их нашли, выволокли из укры-
тий и заставили еще раз стать на поверку. Побоями и
бранью загнали в шеренги.
Вот ведут несчастную, которая не в состоянии вспо-
мнить, в каком из пятнадцати каменных бараков она жи-
вет и где должна стоять. Тяжелая 'болезнь помутила ее
сознание, и женщина не может назвать ни своего номе-
ра, ни фамилии. (В 1942 году еще не татуировали но-
мера на руке.)
Весь лагерь продолжает стоять на поверке, окоче-
невшие от холода женщины молят бога, чтобы кто-ни-
будь наконец распознал больную. В голове нет ни еди-
ной мысли, руки растирают озябшее тело.
Гул, доносящийся из мужского лагеря, свидетель-
ствует о том, что мужчины уже отправляются на рабо-
ту. Так и есть — на дороге, между двумя загражде-
ниями из колючей проволоки под высоким напряже-
нием, появляется группа заключенных. В густом тумане
звучит тихая музыка. Исхудалые фигуры в полосатой
одежде как бы сливаются с серой мглой, печально конт-
растируя с веселой мелодией. Они похожи скорее на ту-
манные видения, чем на живых людей, когда стоят так,
тесной кучкой, на холоде и играют в предрассветной
мгле. В этот момент напротив распахиваются ворота
мужского лагеря, и на дорогу выходят плотные колон-
ны. У обочины дороги, возле небольшого домика стоят,
дожидаясь, эсэсовцы. Мужчины идут мерным шагом, в
такт оркестру. Ревностный капо с желтой повязкой
громко кричит:
— Links! Links! Links — und links! 1
1 Левой! Левой, левой и певой! (нем.)
17
Они идут, тихие и спокойные, как безвольные при-
зраки, ничего не желая и ничему не противясь. Первые
шеренги уже почти поравнялись с эсэсовцами, а из во-
рот выходят все новые и новые. Капо срывает шапку с
головы, кричит в сторону марширующей колонны:
«Miitzen ab!» — и бегом бросается к эсэсовцам. Уни-
зительное это зрелище — бритоголовые, беззащитные
мужчины, четко вышагивающие перед несколькими воо-
руженными немцами; мерзкий вид у капо, когда, вытя-
нувшись по стойке «смирно», прижав шапку к полоса-
тым брюкам, он рапортует начальству. Распахиваются
вторые ворота, и колонна выходит, освобождая место
следующей. Опять капо, опять пятерки, опять «links»—
все то же самое. Так же худы и черны люди, так же
неподвижно торчат их головы, так же прижаты к брю-
кам ладони. Автоматизм их движений вызывает ужас.
Они идут, словно огромная армия мертвецов на параде,
идут все новые и новые, сосчитать их легко, по пятер-
кам. Прошла тысяча, две, десять тысяч, а они все идут.
Если бы даже там шел твой отец, брат или сын — те-
бе их не узнать: старик исхудалой своей фигурой на-
поминает издали молодого' человека, а лицо юноши
изборождено старческими морщинами. Все как будто
окоченелые и мертвые. И все идут, идут мимо играюще-
го оркестра, мимо эсэсовцев, мимо караульной будки,
за ворота, за проволоку, в поле.
Уже давно поблекли звезды, посерело небо и на во-
стоке расцветает розовая заря, пробуждая горькое вос-
поминание, что именно там, на северо-восток отсюда,—
Варшава, дом, близкие. Проникнут ли они когда-ни-
будь в тайны Освенцима?
Кругом светлеет, уже отчетливо вырисовывается
каждый предмет, туман отступил, открывая вид на
ширь лугов. Розовый отблеск зари упал на недвиж-
ную фигуру повисшей на проволоке мертвой женщины.
Ее правая рука зацепилась за колючую проволоку и
осталась так протянутой к небу. Может, просьбу выра-
жает этот жест, а может, клятву. Безжизненно запро-
кинутая назад голова, девичье лицо, посиневшее от то-
ка.
Тишину женского лагеря, замершего на поверке, на-
рушает наконец долгожданный свисток, и сразу же
1 Шапки долой! (нем.)
18
оглушительно взрывается многоязыкий говор. Насту-
пило время выходить за ворота, время, когда подни-
мается неописуемый шум. Мечутся охрипшие капо,
анвайзерки \ собирая людей на работу. Над людским
гомоном взвивается пронзительный собачий лай. Это
эсэсовцы с овчарками дожидаются у ворот, чтобы вы-
вести колонны.
Есть в лагере группа, не больше двух десятков жен-
щин, которая никогда не выходит за ворота и, стало
быть, не знает трудностей работы в поле. Ей поручена
уборка «Lagerstrasse» 1 2. Главная в этой группе Моника
Галицина, единственная, кажется, в то время полька, вы-
полняющая функции анвайзерки. Красная повязка на ее
руке — символ власти. «К Монике» идут те, кто уже
совсем не способен на тяжелую работу. Каждое утро
по окончании поверки Моника уходит со своей груп-
пой на склад. По пути к ним постоянно кто-нибудь
присоединяется, глазами испрашивая у Моники разре-
шения. Моника никому не отказывает, группа ее всегда
слишком многочисленна. Женщины идут на склад, до-
вольно долго сидят там, греются с разрешения Моники.
А она посматривает в окно и, лишь завидя эсэсовца,
командует:
— Пошли!
Вооруженные лопатами, метлами, тачками, они идут
убирать лагерь. До двух десятков больных скрывает-
ся ежедневно в этой группе, пользуясь тем, что Мони-
ка не только не бьет узниц, но и не заставляет их ра-
ботать. Ее занятие состоит в том, что она неотрывно
смотрит в сторону Blockfiihrerstube 3 и, время от вре-
мени подходя к спрятавшимся от дождя женщинам,
спокойно говорит им:
— Двигайтесь, пожалуйста, хоть немного, идет
Oberaufseherin 4.
Своим поведением Моника доказала, что, будучи
«властью», можно облегчить жизнь товарок, помогать
им. К сожалению, очень скоро Монику заменили ка-
кой-то энергичной краковской проституткой, которая с
1Анзайзерка (нем. Anweiserin)—распорядительница работ.
2 Улица лагеря (нем.).
3 Здесь: дом охраны СС у ворот (нем.).
4 Старшая надзирательница (эсэсовка) (нем.).
19
Необычайным удбвоЛьсТвйем и знанием дёЛа избивала
подчиненных ей женщин.
Внутри лагеря оставляют лишь небольшую группу
женщин. Большинство же направляется на так назы-
ваемую «Aussenarbeit»
Через ворота идут шеренги жалких изгсев. Идут
навытяжку, четко вышагивая мимо старшей надзиратель-
ницы Мандель, грозной блондинки, которая, не моргнув
глазом, выносит смертный приговор, мимо рапорт-
фюрера Таубе, знаменитого тем, что от его умело рас-
считанного удара кулаком в лицо падают даже самые
крепкие. Мимо надзирательницы Дрекслер — на ее обтя-
нутом кожей лице с дегенеративно выпирающими зуба-
ми так и застыло выражение ненависти. Мимо надзира-
тельницы Хассе, предпочитающей сперва влепить затре-
щину, а потом уж разговаривать. Мимо старосты лаге-
ря Буби. Это закоренелая немецкая уголовница, выро-
дившаяся до такой степени, что по ее жестам, голосу,
лицу, поведению никак не определишь, женщина это
или мужчина.
Каждая узница старается избежать их взглядов, не
привлечь к себе их внимания, быть лишь частичкой
этой движущейся гусеницы, и ничем больше. В такой
момент лучше оказаться посередине пятерки; палки
эсэсовцев, поднятые для подсчета рядов, очень часто
обрушиваются по любому поводу на головы идущих с
краю.
По обе стороны ворот, будто у врат мифического
подземного царства, воют, исходя слюной от ярости, и
рвутся со сворок громадные псы, специально обучен-
ные бросаться на людей. Каждую колонну, в зависимо-
сти от ее численности, сопровождают от ворот несколь-
ко эсэсовцев с ручными пулеметами и собаками.
Рассветает. Солнца еще нет. Розовые полосы зари
на небе. На деревьях и на траве серебрится иней. В
дверях караульной будки у дороги стоит немецкий ча-
совой, утопая в широченном тулупе. Он поднял меховой
воротник, греет в нем уши, замерзшие в шапке-ушанке,
бьет себя по бокам руками в больших рукавицах, рез-
во притопывает громадными сапогами. Да, холодно в
это октябрьское утро.
1 Работа вне лагеря (нем.).
20
У жейщин, Шагающих 'без чулбк, синеют ноги, кочё^
неют ступни, с трудом волокущие деревянные колодки,
дрожь пробирает сгорбленные спины, прикрытые в
лучшем случае одним свитером. А ведь у многих и сви-
тера нет, и они идут в тонких платьях с короткими
рукавами, ощущая каждое дуновение ветра. Холодно и
головам, остриженным наголо, ветер поднимает угол-
ки платков, на немецкий манер завязанных под подбо-
родком.
Восход солнца застает всех на марше к месту рабо-
ты: с территории, прилежащей к самому городу и от
него получившей название Освенцим, из всех ворот за-
конспирированного Биркенау, что в трех километрах от
Освенцима, выходят длинные колонны голодных и за-
мерзших людей и направляются на работу, — одни бли-
же, другие дальше, иные даже за несколько километ-
ров. Если дорога не слишком мучительна из-за дождя,
жидкой или смерзшейся грязи, то пользуйся случаем—
думай, пока можно.
Кто из идущих не начинал тогда дня с вопроса:
«Сколько еще таких дней?» Время шло, не принося
перемен, потом уже опрашивали: «Сколько недель?»,
«Сколько месяцев?» Однако миновали годы, и все так
же восходящее солнце встречало колонны серо-полоса-
тых фигур, шагавших по дороге на работу. Но у серд-
ца не хватало уже отваги спрашивать: «Когда?»
Большая колонна полек направляется влево и оста-
навливается у дальнего угла мужского лагеря, где поз-
же 'был оборудован карантин для вновь прибывших.
Там три начальника набирают нужное количество жен-
щин — рабочей силы. Первая группа остается на ме-
сте у небольших вагонеток, другая идет дальше, к но-
вым баракам, третья сворачивает влево по дороге и
исчезает в лесу. Это еще то счастливое время, когда
тебя не заставляют идти ежедневно в одной и той же
колонне, и можно еще, освоившись с обстановкой, са-
мому выбирать себе работу.
Работа на вагонетках имеет много преимуществ,
прежде всего то, что время до вечера измеряется коли-
чеством нагруженных и перевезенных вагонеток. Кроме
того, так как работать приходится на куче песка, под
ногами нет грязи, пусть даже идет дождь со снегом и
кругом растекаются лужи. Зато работающим здесь не-
куда скрыться от шквалистых порывов осеннего вет-
21
pa — с места работы ни под какйм 'Предлогом отлу-
чаться нельзя. Даже если вконец онемели и побагро-
вели руки, держащие лопату, насквозь промокли
платье и белье и вода струйками стекает .по спине.
Можно не работать, потому что сами-то надзиратели
укрылись от дождя, но уйти нельзя. Хорошо, когда
дождевой шквал быстро проходит, а ветер продувает
и сушит одежду на разгоряченных от работы телах.
Куда хуже, если дождь не унимается до самого ве-
чера,— тогда приходится ночью спать на мокрой одеж-
де, чтобы хоть немного просушить ее собственным
телом.
В ненастные дни нужно суметь как-то отвлечься,
чтобы быстрее шли часы от восхода солнца до вечера.
Недалеко от вагонеток, через дорогу, стоит маленький
домик. Глаза то и дело невольно останавливаются на
нем — это ведь единственный здесь след человеческо-
го существования. На многие километры вокруг лагеря
выселили всех жителей, оставив 'пустынное безлюдье,
утыканное таблицами с надписью: «Вход запрещен». И
вот совсем рядом — дом. В мечтах, в химерах малень-
кий домик обретает особое значение, становится пер-
вым укрытием на случай бегства. Присесть бы там на
корточки, чтобы издали не заметили в окно, скинуть с
себя полосатую одежду, уничтожить свой номер, при-
шитый на груди... Глаза безотчетно изучают местность
вокруг домика, прикидывают расстояние от лагеря и
дороги.
Потом домик снесли. На его месте возник доброт-
ный барак с окнами, где разместилась строительная
контора. Не стало пристанища, где можно было бы
укрыться на случай побега, но в то время никто уже и не
помышлял о побеге...
Вторая группа занимается укладкой рельсов в ио-
ном лагере для эсэсовцев. Бараки, где сейчас идут
отделочные работы, разгорожены на маленькие ком-
натки. В них есть полы и, главное — большие окна. К
тому же туда проведена канализация. Однако заклю-
ченные недолго тешили себя надеждой, что смогут снос-
но жить в этих бараках. Увы, бараки предназначены
под жилье для эсэсовцев, под конторы, лазарет, в них
будут отдыхать возвращающиеся с фронта.
Начальник, руководитель работ, решил приспосо-
бить вагонетки для перевозки тяжестей на территории
22
строительства. Значит, надо перетащить сюда рельсы, а
это — тяжелейший труд. Уже соединенные шпалами,
они лежат где-то около леса, поросшие мхом и травой,
вдавленные в рыхлую почву.
— Ich branch zwanzig Stuck, zwanzig junge kraftig
Weiber ’.
Нужно отвернуть гайки, соединяющие рельсы, стать
между рельсами, приблизительно через две или три
шпалы (в зависимости от длины отрезка, который на-
до нести), затем ухватить обе рельсины и — «hoch!»1 2.
Позвоночник изгибается дугой, руки напрягаются, буд-
то натянутые струны, все невыносимей боль в них.
Особенно тяжело высоким, но никому не приходит в
голову подбирать для этой работы женщин одинаково-
го роста. Свалится замертво одна из них, — что ж,
тысячи, десятки тысяч придут ей на смену, а потом мно-
гие из них так же вот надорвутся.
Высокая чешка, идущая посередине, вдруг отпус-
кает рельсы и, подняв руки, кричит:
— Nemohu, nemohu!3
Рывок и дополнительная нагрузка еще больше оття-
гивают руки узниц, напрягают спину.
J^ano, закоренелая уголовница, которой поручен над-
зор за политзаключенными, разражается бранью на
грубом силезском диалекте и бьет .увесистой палкой
все еще идущую между рельсами чешку. В суматохе
рельсы раскачиваются и, кажется, вот-вот оторвут ру-
ки. Дальше идти невозможно'. Шествие останавливает-
ся. Тогда на помощь капо приходит молодой эсэсовец.
Громадная серая овчарка бросается на чешку, опроки-
дывает на землю, рвет зубами ее тело. Начальник, от-
вернувшись, невозмутимо пережидает непредвиденную
заминку. Женщины из последних сил держат рельс, вот
уже несколько рук отпускают ношу — ржавое железо
утыкается в песок. Однако капо ни на миг не забывает
свою роль погонщицы. Подобно тупому кучеру, который
стегает кнутом коренного в упряжке, пока тот рыв-
ком не сдвинется с места, она так бьет первую в ряду
женщину, что сломанная палка со свистом падает на
1 Мне нужно двадцать штук, двадцать молодых крепких жен-
щин (нем.).
2 Взяли! (нем.).
3 Не могу, не могу! (чешек.)
23
землю. Шествие снова медленно движется вперед.
Взбунтовавшуюся чешку заставили .нести рельсы вместе
с остальными, хотя ,вся она избита, искусана собакой.
Платье ее разодрано в клочья, тело обнажено, из ран
струится по ногам кровь.
Второй группе вообще не везет. Работа здесь очень
срочная, от нее зависит окончание строительства эсэсов-
ского лагеря. Постоянная спешка и понукания нередко
завершаются побоями. Поэтому женщины стараются
сделать как можно больше, лучше и быстрее, лишь
бы только избежать унизительных и угнетающих скан-
далов. Вот пять женщин толкают вагонетку, до краев
нагруженную щебнем. Вагонетку полагается втолкнуть
на поворотный круг, вывести на новую колею, а затем
толкать уже в другом направлении. Но рельсы здесь
уложены весьма примитивно, так как укладывали их
сами узницы в спешке и без помощи специалистов.
Сейчас кругом мокро, скользко, пути облеплены щебен-
кой. Должно быть, какой-то крупный камень попал
под колеса, потому что на поворотном круге вагонет-
ка, подталкиваемая плечами женщин, со скрежетом
сходит с рельсов и, .проехав .немного по инерции, заст-
ревает в песке. Женщины растеряны. Хорошо еще по-
близости нет начальника. Все попытки втащить груз
обратно напрасны, полную щебенки вагонетку невозмож-
но даже сдвинуть, а ведь в любую минуту может по-
дойти капо. Женщины тихонько зовут на помощь. Кра-
дучись, пробираются к ним узницы, работающие на пес-
чаном холме. Пугливо озираясь, подходят те, кто раз-
равнивает щебень, и те, что уже отнесли рельсы и те-
перь возвращаются на свое место. Общее усилие плеч,
спин, а также лопат, поддевших зарытые в песок коле-
са,— и груз стронулся с места. Страх придает жен-
щинам силу. Еще толчок, одно колесо на рельсах. Изда-
ли бежит капо, она заметила отсутствие людей, сразу на
нескольких участках. Скорей! Еще рывок — и вагонетка
со щебнем снова катит по рельсам. Эва Недзельская из
Кракова вместе со всеми толкала вагонетку. Она блед-
ная как смерть, на лбу проступили капельки пота, руки
дрожат. Возможно, уже тогда у молоденькой Эвы на-
чиналась чахотка, погубившая ее. Непосильный труд,
хроническая простуда, голод способствовали развитию
туберкулеза. Тогда, однако, никто об этом не знал.
Бледное лице Эвы, обрамленное красной в белый горо-
24
Шек косынкой, всегда приветливо улыбалось людям. Та-
кой она и осталась в нашей памяти.
Группа, работающая в лесу, вызывает всеобщую, за-
висть. Не так-то просто оказаться в ней. Лес! Тоска по
его тишине, такой целительной после немолкнущего ла-
герного шума, тоска по минуте одиночества,— ведь в
лагере человек никогда не остается один, ни днем, ни
ночью; тоска по акрилу гнущихся на ветру веток, по
тихому свисту иволги — птицы лесных чащоб. Ради
всего этого многие женщины постигли секрет особого
построения в пятерки, такого, чтобы наверняка, безоши-
бочно очутиться в «лесной» группе. Работа_здесь легче,,
в лесу мостят дорогу. Мастер, силезец, не считает жен-
щин полноценными работниками и не требует от них
слишком многого. Кроме того, лес скрывает от суровых
глаз эсэсовцев, и, стало быть, можно избежать понука-
ний и побоев. Здесь укладывают тяжелые камни, под-
бирая их по форме, засыпают щели щебнем и утрам-
бовывают готовую дорогу тяжелыми трамбовками.
Дорога! Куда она может вести? Иногда хорошо
знать, куда ведет дорога в лесу. Но никто из узниц
этого не знает, спрашивать же мастера небезопасно.
Дорога идет с востока на запад, теряется в лесу, и ни-
кто не знает, где ее конец.
Вдруг в тиши, среди шума деревьев слышится над-
садный гул автомобилей, проезжающих где-то в глуби-
не леса, и сразу же многоголосый, полный отчаяния
людской вопль, глохнущий вдали. Это крик протеста,
предостережение тем, кто еще жив. Так кричат обре-
ченные на смерть, и на этот раз ни у кого нет сомнений,
что означает этот крик. Следом за первой — вторая ма-
шина, за ней — третья, и снова над лесом пронесся и
замер крик. Женский крик. Все продумано до тонкос-
тей. Кругом лес, и никто не видит, никто никогда не
узнает и никогда не расскажет миру. Работающие на
строительстве дороги женщины — это тени, если они и
увидят что-нибудь сквозь чащу деревьев, все равно, им
отсюда не выйти. Часто эсэсовцы, глядя на них сузив-
шимися в улыбке глазами, бесстрастно цедят сквозь
зубы:
— So wie so Brzezinka, so wie so Krematorium !.
(Этот лес называется Бжезинка, от него получила
1 Все равно Бжезинка, все равно крематорий (нем.).
25
название та часть лагеря, где размещены крема-
тории.)
Позже в Бжезинке возникли высокие крематории, по
последнему слову техники оборудованные газовые ка-
меры для массового уничтожения людей. Именно эта
лесная дорога стала позже дорогой в крематорий. Пока
что, однако, все делается на скорую руку. В гуще
леса стоит дом с заделанными щелями, он до поры до
времени служит газовой камерой.
Вправо от строящейся дороги открывается необыч-
ное зрелище. Языки пламени выбиваются из глубокой
ямы, вокруг которой снуют заключенные. Сквозь вет-
ви деревьев, особенно если подойти поближе, можно
увидеть, как мужчины длинными шестами сталкивают с
тележек обнаженные человеческие тела и бросают их
в пламя. В клубах дыма мелькают фигуры мужчин и
падающие с высоты, освещенные пламенем обнаженные
трупы. Вскоре дым становится густым, темным и непро-
зрачным, он тяжело вползает под ветви деревьев, при-
ближается и медленно обволакивает работающих на
дороге женщин, вызывая отвращение и ужас. Чад сож-
женного человеческого тела, до самого конца сопутст-
вующий всем лагерным дням и ночам, страшный, специ-
фический запах забирается в рот, нос, горло.
В обеденный перерыв все три группы большой ко-
лонны полек собираются на лесной опушке, где разда-
ют обед. В эти тяжелые времена хорошо хоть то, что
котлы закрываются герметически и отвратительная по-
хлебка из брюквы, приправленная селитрой,— будто
манна небесная для окоченевших от холода людей —
она горячая. Со временем это единственное ее достоин-
ство исчезло, так как котлы пришли в негодность. По-
ка что, однако, ближе к полудню головы все чаще
поворачиваются в ту сторону, откуда обычно появляет-
ся телега с котлами, люди считают минуты до того мо-
мента, когда наконец можно будет согреться. К сожа-
лению, телега останавливается в полукилометре от
места работы, и пятидесятилитровые котлы приходится
тащить на себе по размякшей дороге. Обычно капо, не
раздумывая, назначает нужное число работниц, и те
покорно бредут по жидкой грязи.
Но не у всех узниц хватает сил на это. Вот выбор
пал на щуплую, бледную женщину, только что вер-
нувшуюся из больницы после тяжелого воспаления лег-
26
ких. Капо родом из Силезии, она прекрасно понимает
по-польски и говорит на отвратительном жаргоне. Од-
на из заключенных, тоже назначенная нести котлы, про-
сит кало заменить ту женщину здоровой.
Но ® лагере существует странное смешение понятий:
все слабое, хрупкое, 'беспомощное, больное преследу-
ется, забивается, затаптывается. Это идет от предкре-
маторной селекции,— там лишь физическая сила порой,
правда временно, спасает от неминуемой смерти.
И вот капо одним толчком опрокидывает в грязь
выздоравливающую и, окинув ее презрительным взгля-
дом, несколько раз пинает ногой. Затем поворачивает-
ся к той, что осмелилась заступиться за слабую. Не-
сколько .ударов палкой по голове — и оглушенная жен-
щина валится ничком между стоящими рядом товар-
ками.
Обеденный перерыв длится час, по меньшей мере
половину этого времени приходится стоять в очереди
за супом. Суп считается отменным, если выловишь в
нем несколько кусков картофеля или обрезок мясных
консервов—но это перепадает только тем, кому посчаст-
ливилось получить порцию со дна котла. Остальное
время можно отдыхать. Можно умыться из узенькой
канавки водой, такой чистой, что иные даже пьют ее.
Можно улечься на желтеющей траве, но жалко терять
время. Согретое похлебкой тело и ясный полуденный
свет — такая удача выпадает не часто; надо поскорее
сбросить часть одежды и заняться истреблением вшей.
Этому занятию здесь отдают каждую секунду свобод-
ного времени.
Вместе с колонной полек обед на лесной опушке
получает и колонна евреек из Бельгии и Франции. Ев-
рейки ведут себя как обреченные. Полек смерть подсте-
регает на каждом шагу, но у них есть хоть какая-то
надежда избежать ее, поэтому польки любой ценой пы-
таются выдержать, не сломаться. Еврейкам же извест-
но, что впереди у них неотвратимая гибель, и они гото-
вы приблизить свой конец, лишь бы миновать смерти в
газовой камере.
В тот день, когда до самого полудня, не унимаясь,
сек ледяной дождь со снегом, раздача обеда началась
вовремя. Но миски мгновенно наполнились снегом, снег
слепил глаза раздающей обед капо, ветер расплескивал
похлебку. Тогда ц случилось необычайное: реем раз-
27
решили перейти границу строящегося лагеря и укрыться
под крышей деревянного барака. Это лагерь БПв. Тут
закончилась раздача остывшего обеда. В оставшееся
время женщины выжимают одежду, с которой струями
течет вода, растирают друг другу спины. В глазах у
многих тоска и страх. На этот раз никого не согрел суп,
посиневшие тела дрожат от холода. У одной из бель-
гийских евреек, пятнадцатилетней девочки, вдруг на-
чинается приступ лихорадки. Она лежит, вся промок-
шая, на земле, губы ее стиснуты, тело бьется в ознобе.
На ней только платье и туфли. Если бы она съела хоть
немного супа и не лежала вот так, почти час на мок-
рой земле, если бы она двигалась, растиралась, чтоб
согреться,— возможно, ее удалось бы спасти. Но в ней
угасло уже всякое желание жить. Превозмогая при-
ступ озноба, девочка почерневшими губами шепчет по-
французски:
— Мама, смерть идет.
А смерть действительно приближалась — она была
уже совсем рядом, но ей предшествовало страдание.
Свисток, возвестивший окончание обеда, не заставил де-
вочку сдвинуться с места. Не подействовала и палка ка-
по. Лежащих принято считать в лагере саботажниками,
и палка — единственное средство увещевания этих, под-
час уже умирающих людей. Когда же наконец до со-
знания капо дошло, что это все-таки не саботаж, не
упрямство и не лень, она приказала двум еврейкам
бросить девочку на кучу мокрого гравия. Там ее кое-
как усадили, подсыпав гравий под запрокинутую го-
лову. Тело девочки, нежное и холеное, уже стало при-
обретать серый оттенок и безжизненно поникло, когда
капо снова попыталась заставить девочку подняться. К
вечеру на теле проступили сизые подтеки от ударов, и,
прежде чем начальник оповестил свистком об оконча-
нии работы, девочка скончалась.
Если кто желает осмотреть лагерь в самом городе
Освенциме, то ему — если у него здоровые ноги — луч-
ше всего пристроиться с утра к колонне, которой велено
таскать доски. Это смешанная польско-еврейская ко-
лонна. Причудливой погребальной процессией, длин-
ная, печальная и однообразно серая, движется она
^между лагерями, перенося доски из склада в Ос-
28
венциме ко вновь выстроенным баракам в Биркенау.
Мимо будки часового на перекрестке, через короткий
тоннель, прорезающий каменное здание (впоследствии
там проложили рельсовый путь), оставляя слева жен-
ский лагерь и справа тогда еще не заселенные лагеря,
движется по дороге шествие с досками. Возле обсажен-
ной цветами Blockfiihrerstube колонна сворачивает впра-
во и шатает по серо-белой аллее —по обе стороны ее
через равные промежутки стоят бетонные столбы, ров-
ные, одинаковые, густо усеянные белыми изоляторами.
Не везде еще протянута колючая проволока и подклю-
чен ток,— нагнувшись, можно вместе с досками про-
скользнуть под проволокой на территорию строящегося
лагеря БПд.
Когда взгляд твой повсюду натыкается на бараки,
проволочные заграждения, строящиеся лагеря, мечта о
бегстве перестает быть реальной, превращается в фик-
цию, способную вызвать лишь горькую улыбку сожа-
ления. Портится осенняя погода, и иные мечты все чаще
зарождаются ВО' время работы в сердце окоченевшего
от холода узника: он мечтает о теплом чистом одеяле, в
которое можно было бы закутать продрогшее тело,
возвратившись в лагерь, о работе на каком-нибудь
складе, где крыша и стены защищают от дождя, меч-
тает о смене белья, о сухой обуви, о кружке горячего
чая.
Капли воды еще дрожат на листьях, но ветер уже
разогнал тучи и расчистил небо. Колонна возвращает-
ся с работы. После целого дня, проведенного под откры-
тым небом, а в нос ударяет зловоние лагеря. Отравлен-
ный воздух ощущается иногда уже за несколько кило-
метров, напоминая об открытых ямах-уборных, о смра-
де у больничных бараков, о специфическом дыхании
крематориев. Ветер внезапными порывами нагоняет зло-
вонные испарения и разносит их далеко вокруг. Со
всех сторон, насколько хватает глаз, стекаются колон-
ны, серыми змеями ползут по полевым дорогам, по зе-
леным тропинкам среди лугов, по насыпям среди тря-
син. Это возвращаются с работы заключенные Освен-
цима. В объявшей землю предвечерней тишине идут
они, неся на плечах умерших товарищей. Мужчин на
работе гибнет значительно больше, чем женщин,— с ни-
ми здесь обращаются еще безжалостнее. Едва ли не
каждую мужскую колонну замыкает печальное шест-
29
вие — те же самые короткие 'носилки, .на которых таска-
ют гравий или камень, используются часто для переноса
умерших. Иногда трупы везут на тачках. Часто ви-
дишь: скрипит и вязнет в мокром гравии тачка, ее с
трудом толкает узник — верный товарищ умершего. С
одного борта тачки безжизненно свисает голова убито-
го, с другой стороны раскачиваются от толчков его но-
ги. Когда нет носилок и тачек, заключенные несут умер-
шего товарища вдвоем: один .забрасывает себе на пле-
чи его ноги, другой руки — и так они тащат изогнутое,
безжизненное тело. В воротах оркестр громко играет
немецкие марши, мелодии навсегда западают в сердце,
неизменно вызывая в памяти картину шествия смерти.
К вечеру, когда узницы возвращаются с работы,
жёнокий лагерь выглядит совсем иначе, чем утром. Как
будто днем здесь происходило нечто страшное и непо-
нятное. На земле между бараками в разных позах ле-
жат молодые женщины. Их тела посинели, лица ис-
кажены гримасой смерти, за почерневшими, раскрыты-
ми губами — стиснутые зубы. Чтобы добраться до свое-
го барака, нужно их обходить, перешагивать, перепры-
гивать через них — такое множество тел лежит повсю-
ду, преграждая дорогу. На заголенных, раздвинутых в
предсмертной судороге ногах еще виден загар летних
месяцев, проведенных на солнце, вдали от концентра-
ционного лагеря.
На вечерней поверке опять бесконечно долго перего-
няют тяжелобольных из барака в барак, выстраивают
их, складывают умерших. Считают тех, кто еще жив, и
тех, кому сегодняшний день принес освобождение. Ве-
черняя поверка начинается при заходящем солнце, а
кончается в полной темноте. Миновал день — на один
шаг стал короче неведомый путь, который еще предсто-
ит пройти. В темных бараках, полных шума и говора,
царит лихорадочное возбуждение, здесь идет борьба —
за кружку теплого кофе, за сухой угол постели, за ло-
скут одеяла — борьба за существование.
На проволочных заграждениях всех лагерей зажига-
ются огни, очерчивая причудливую карту смерти. Где-
то вдали, в цыганском, а может, в чешском лагере
громко звенит гонг к отбою. Но- тишина никогда не
спускается на этот .гудящий улей. Тысячи людей, ты-
сячи будничных дел, преследующих одну цель: спасе-
ние жизни,— клубятся в темных бараках и вокруг них.
30
А в вышине, над гулом лагерной жизни, над линия-
ми колючей проволоки, которая тихим звоном неустан-
но напоминает о смерти, взвивается в небо столбами
алого пламени огонь из труб крематория и зыбким пят-
ном полыхает в темноте, словно факел, зажженный от
человеческих тел.
Глава вторая
ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ ГРИПП
Кто уходит на работу, проводя весь день по ту сто-
рону проволоки и возвращаясь поздно вечером на ко-
роткие часы отдыха, тот, ' конечно, испытывает сполна
невзгоды лагерной жизни, но все же ему неведомы еще
все круги этого ада.
Мысль твоя, спеша по своему пути, проносится мимо
чего-то очень важного, точно так же как ноги, устрем-
ляясь к своей цели, перешагивают через лежащих на
земле больных. Нужно во что бы то ни стало позабо-
титься о множестве вещей, чтобы как-то облегчить себе
завтрашний день в поле. Уже в воротах лагеря на зака-
те солнца ты мысленно планируешь во всех подробно-
стях, чем следует заняться сегодня вечером, и мысль
твоя перекидывает мост над действительностью. В ла-
гере живут одним днем. В этом странствии к неведомой
цели идешь, как слепой, ощупью, от предмета к предме-
ту, от утра до вечера, всю энергию свою вкладывая
в то, чтоб суметь прожить день. Раздобыть котелок для
воды, заполучить собственную миску и ложку, кусок
брюквы к хлебу на завтра, обмылок — вот проблемы, от
решения которых зависит не только самочувствие за-
ключенного, но и жизнь его. Проблемы эти целиком по-
глощают те считанные минуты, которые заключенный
проводит в лагере (не считая сна и поверки).
Все остальное — судьбы больных, больница, крема-
торий— стремительно проносится мимо, словно второ-
пях прокручиваемая кинохроника. Нет времени остано-
вить свой бе>г, пережить, задуматься над всем этим.
Откладываешь это на неопределенное «после». У тех,
кто работает, нет времени для себя. Работа отнимает
31
почти все время, и так устаешь после нее, что теряешь
всякую способность о чем-то думать. Физический труд и
неожиданное открытие, что ты, оказывается, можешь
противостоять и голоду и холоду, порождают во мно-
гих женщинах сознание своей силы. Они ежедневно
идут на работу, как на опасный поединок, откуда могут
вернуться побежденными на носилках, оттягивающих
руки товарок, или еще на этот раз победительницами,
способными на новые состязания. Жизнь здоровых —
это непрекращающаяся азартная игра человека с опас-
ностью. Жизнь больных — человека со смертью. Здоро-
вый в лагере подобен человеку, едущему на подножке
переполненного трамвая,—он словно бы висит на ней,
уцепившись одной рукой за поручень. Больной же — это
тот, кто срывается па полном ходу. Здоровые, заметив
это, успевают лишь крикнуть, спасти же — трудно.
Принудительные работы — причина того, что душев-
ная болезнь не была распространена в лагере.
Но вот приходит день, когда то, о чем ты избегал
думать, подступает к тебе вплотную, Тот, кто еще вче-
ра был здоров и вместе с другими шагал в колонне на
работу, сегодня падает без сознания на поверке. Вы-
сокая температура настолько ослабила сердце, что жен-
щина не может стоять. Ее укладывают возле барака.
Из круга здоровых она перешла в другой, более страш-
ный круг: она больна.
Совсем по-другому выглядит лагерь, если смотреть
на него снизу, лежа у стены барака. По дороге мелька-
ют ноги уходящих на работу. Это победившие. В лагере,
приникнув к стенам бараков, остаются больные. Это
побежденные.
Идет дождь, снег, медленно тянутся часы,— а боль-
ные все на дворе. Вход в барак сторожит охранница с
увесистой дубиной. Лежать в бараке днем запрещено.
Кто посильнее, ходит, скорчившись, ослабевшие ложат-
ся на землю. При виде эсэсовца больные пытаются
спрятаться, но в лагере спрятаться негде. Натянутая
кругом проволока надвигается на тебя, пугает зелено-
ватым светом, словно непрерывно нашептывая о смер-
ти, словно напоминая, что выхода отсюда нет.
Сознание того, что спастись невозможно, вызывает
страх. Отсутствие сил к борьбе означает гибель. Только
теперь доходят до тебя услышанные раньше слова
эсэсовца:
32
— Hier 1st ein Vernichtungslager \
В больнице осмотр 'больных ведет врач-эсэсовец.
При малейшем подозрении на инфекционную болезнь
больную приканчивают уколом. Поэтому женщины ста-
раются избежать осмотра. Существует общее мнение:
«Лучше лежать в грязи под дождем, чем идти в боль-
ницу на верную смерть».
И вот заболевшая женщина принимает мужествен-
ное решение «продержаться». Если у нее нет больше
сил ходить на работу, она остается в лагере и прячется:
по утрам выходит на поверку, а после поверки пытает-
ся, чаще всего безуспешно, проникнуть в барак. Бло-
ковые по отношению к больным неумолимы, грозят им
селекцией, двадцать пятым бараком, крематорием, ес-
ли те нё пойдут добровольно на «rewir» — в больницу.
Однако добровольно нейдет никто. Тощие фигурки групп-
ками прячутся на задворках чужих бараков, в дождь
скрываются в уборных, а завидев приближающегося эс-
эсовца, делают вид, будто заняты уборкой лагеря. Эс-
эсовцев они избегают всячески, ведь если привлечешь
их внимание, селекции не миновать, а ее заключенные
боятся пуще всего. В обмен на хлеб, который больная
не может есть, она покупает немного кофе и носит его
с собой, подкрепляясь в течение дня. Так она и суще-
ствует, покуда высокая температура окончательно не
свалит ее с ног и чьи-нибудь руки не унесут бесчувст-
венную в больницу. Обычно состояние ее уже настолько
тяжелое, что она умирает по дороге или в приемной
амбулатории.
Перед амбулаторией собралась группа тяжелоболь-
ных—их привезли или привели сюда в беспамятстве.
Иные еще в сознании, но спастись они уже не надеются,
и поэтому идут в больницу — смерти навстречу.
Вот исхудалая девушка, ноги у нее распухли так,
что кожа натянулась и лоснится, лицо расплылось. Бе-
лые, нездоровые отеки, как лезущее из квашни тесто,
наползают на глаза. Больная поднимает брови, мор-
щит лоб, пытается смотреть. Ничего не выражающая
маска кривится, -сползает набок. Такие, белые как бу-
мага, чудовищно одутловатые лица в сочетании с ис-
худалым телом часто встречаются в лагере. Этого- надо
опасаться, это обычно предвещает смерть.
1 Здесь лагерь смерти (нем.).
2 С. Шмаглевская
33
Еще женщина. Она сводит колени, сжимает ноги —
кости, обтянутые серой кожей. При каждом, даже ма-
лейшем ее движении от нее исходит ужасное зловоние.
На грязной, прилипшей к телу одежде видны следы, не
вызывающие сомнения в том, что эта больная потеря-
ла сознание у открытой ямы уборной и провалилась
туда. Такое довольно часто ^случается с больными ди-
зентерией. А вот красивая русская девушка корчится в
судорогах: руки и ноги ее трясутся, всю ее бьет неуем-
ная дрожь. Темное лицо, дикие от crpaixa глаза, почер-
невшие губы исторгают вопль, лай, хохот или рыдание.
Возможно, это малярия или еще какая-нибудь другая
болезнь. Врачам некогда поставить диагноз, не говоря
уже о лечении.
Поодаль спокойно и терпеливо стоит беременная.
Черты ее выражают тупую 'боль. На лице — кажущееся
спокойствие, а в глазах —отчаяние. Она 'произведет на
свет живое существо, но для того лишь, чтобы потерять.
Маленького отнимут и увезут из Освенцима. Куда —
неизвестно. Ни мать, ни семья никогда не отыщут ре-
бенка.
Еще одна больная дизентерией — молодая девушка.
Зеленоватое лицо, расширенные от боли глаза растерян-
но смотрят на окружающих, словно жалуясь и извиня-
ясь одновременно. По ее худым нога/м стекает струйка
черной спекшейся крови вперемешку со зловонными
выделениями.
Одна из женщин то и дело засовывает руку под
свои лохмотья и, болезненно морщась, чешет, чешет,
чешет... Все руки у нее, особенно между пальцев, по-
крыты мелкими гнойничками с крохотным пузырьком
на верхушке. Кое-где видны нарывы покрупнее, местами
содрана вся кожа. Ноги, так же как и руки, сплошь
усеяны чесоточной сыпью.
А эта женщина уже не в силах стоять. Две сосед-
ки пытаются поддержать ее беспомощное, сникшее тело.
Багрово-синее лицо женщины распухло. Глаза смотрят,
ничего не видя. Сонный взгляд и отрывистое дыхание
говорят о высокой температуре...
Руки, ноги и голова одной из женщин обмотаны
грязными тряпками, сквозь них сочится кровь. На го-
лове проступает большое красное пятно. Во время ра-
боты ее повалила и сильно искусала собака.
Громадные прекрасные глаза другой больной горят
34
лихорадочным блеском, освещая исхудалое безжизнен-
ное лицо. Заострившиеся черты, выступающий подборо-
док, удлиненный нос, почти прозрачная кожа, голу-
бые тени под глазами явно свидетельствуют об откры-
той форме чахотки. Тонкие бескровные губы со сви-
стом ловят воздух. Руки — уже только косточки скеле-
та, обтянутые дряблой кожей. Это Геня Петрашевская.
Таская тяжелейшие котлы из жаркой (кухни на ветер и
мороз, она заболела воспалением суставов, затем воспа-
лением легких и в конце 'концов — чахоткой. Гимназист-
ку Геню арестовали и привезли в лагерь как залож-
ницу.
От калитки приближаются четыре штубовые, неся
что-то завернутое в одеяло. Они идут быстро. В такт
их шагам ноша раскачивается, то и дело ударяясь о вы-
ступающие камни. Штубовые опускают одеяло> на зем-
лю. Показывается прижатая к коленям голова, обтя-
нутые кожей кости, грязные лохмотья. Кругом раз-
носится зловоние. Больная. Видно, что в ней нет уже
крови, нет жизни. Вот-вот испустит она последний
вздох. Кто часто видит смерть, без труда узнает при-
знаки агонии. Эта женщина мертва, хотя она еще ды-
шит. Вернуть ей жизнь уже невозможно. Блоковая об-
ращается к больничным сестрам:
— Выпишите на нее Todesmeldung г.
— Фамилия?
Никто не знает.
— Номер?
Над женщиной склоняются, поднимают ее безжиз-
ненное тело и ищут номер. Но на платье нет положен-
ного белого лоскута.
— Кто-нибудь ее знает?
Нет, никто не знает ни ее фамилии, ни ее номера.
Известно только, что она из первого барака,— стало
быть, полька. Блоковая находит выход:
— Сбегай в барак и принеси полосатую куртку этой
бабы, на ней должен быть номер. Знаешь, где она
спала?
— Примерно. Впрочем, поищу.
Вскоре приносят арестантскую куртку. Чья она?
Этой ли больной? Или какой-нибудь умершей? Или же
оставлена здоровой? Неизвестно.
1 Свидетельство о смерти (нем.).
2*
35
— Где ты нашла? Это наверняка ее куртка?
Наверняка никто не знает, но проверить все равно
нельзя, и Todesmeldung выписывается. Так возникает
путаница, и в результате семьи получают сообщения о
смерти живых, а на фамилии умерших долгие месяцы
поступают письма.
Осенью эпидемия тифа охватила в основном узниц
с пятизначными номерами. Это партии, поступив-
шие в лагерь в конце лета и в начале осени. Весной
1942 года политический отдел Биркенау регистрирует
7000 женщин, в последние дни июля их число достигает
13 000, в сентябре 18 000, а одиннадцатого ’ноября
1942 года превышает 24 000. Весенние партии уже
переболели тифом и значительно поредели. Нечасто
увидишь женщину с четырехзначным номером на платье.
Теперь лагерь переполнен узницами с пятизначным но-
мером, и они чаще других заболевают сыпным тифом.
Болезни этой не избежать. Бывают исключения, одно
на тысячу, и то лишь в том случае, если женщина не-
давно переболела тифом. Однако эпидемия настолько
сильна, что нередки повторные случаи. Никаких мер
против эпидемии в лагере не принимается (впрочем,
официально здесь никакой эпидемии и нет). Зато условия
здешней жизни очень способствуют развитию всякого
рода болезней. Прежде рсего это вши и скученность.
Люди, поступившие в лагерь раньше, рассказывают,
что зимой 1941/42 года в каменных бараках Биркенау
погибло около тридцати тысяч советских пленных: одни
от голода, другие от эпидемий, а многие от мороза.
Каменные бараки опустели. Однако по лагерному рас-
порядку, существовавшему до самого конца, до янва-
ря 1945 года, ни одеяла, ни тюфяки после умерших не
менялись. На нарах остались кишащие насекомыми
подстилки. Сыпной тиф поджидает новых жертв. Ран-
ней весной 1942 года из перенаселенного женского ла-
геря в городе Освенциме были переведены в Биркенау
тысячи словацких евреек. Несколько месяцев спустя
сюда привезли полек. Зараза, притаившаяся в одеялах,
вспыхивает с новой силой. Болезнь называют не тифом,
а «русской горячкой», так как от нее в каменных бара-
ках зимой вымерли все русские.
Невыносимая жажда, обычно сопутствующая сып-
ному тифу, лишает женщин рассудка. Иные решаются
даже пить воду из сточных канав, из дождевых луж, из
36
окружающего лагерь рва. Тогда к тифу присоединяется
дизентерия. 'Сочетание этих двух 'болезней чаще ©сего
приводит к смерти.
Одновременно ширится малярия.
Те немногие из врачей, которые пытаются оказы-
вать помощь в этих чудовищных условиях, слишком
часто бывают обмануты побочными симптомами. Ка-
шель и температуру иные объясняют сильной просту-
дой, в то время как это тиф в соединении с простудой.
Тифозные пятна очень трудно отличить от следов уку-
сов и расчесов. Вот врач Гарлицкая, сама тогда уже
больная, тайком выбирается из картофелехранилища,
чтобы осмотреть больную, запрятанную товарками в
темном закуте барака. Кругом полумрак, больная ле-
жит в самом низу, в тени. Гарлицкая осматривает ее
живот. Слишком темно. Кто-то приносит огарок свечи.
Врач склонилась над больной, ища на ее теле признаки
тифа. Вдруг дверь с шумом распахивается и чей-то
шепот: «Надзирательница Хассе» — вспугивает всех. Кто-
то успел накинуть на больную одеяло, кто-то, заметив
полные мусорные ящики, шепнул:
— Давайте вынесем.
Неизвестно, когда еще выдастся случай ускользнуть
с работы и навестить эту больную.
Распространению дизентерии способствуют убор-
ные— бараки с громадными цементными ямами, рас-
положенные у самой проволоки. Длина ям около десяти
метров, ширина два метра. Ямы эти с ослизлыми края-
ми всегда полны и всегда открыты. В часы, когда у
уборных больше всего народу,—перед утренней и после
вечерней поверки,— там совершенно темно. Тогда-то со
многими больными и случаются неприятности.
Возможно ли в этих условиях остановить эпидемию
дизентерии? Можно ли побороть сыпной тиф? К этому
прибавьте, что еврейки — а они составляют большинст-
во узниц Биркенау — не имеют права пользоваться
больницей. Это тоже способствует эпидемии. Еврейкам
доступны два барака: барак живых и барак мертвых—
двадцать пятый. Часто видишь, как еврейки несут через
весь лагерь своих умирающих товарок. Тащат их в по*
крытых заскорузлыми пятнами одеялах. Остановятся,
опустят свою ношу в грязь и, передохнув, идут дальше.
37
На одеялах и одежде кровь и выделения перемешива-
ются с грязью.
Барак двадцать пять огражден стеной, ворота -в ней
всегда заперты. За этими воротами исчезают больные.
Им уже не выйти оттуда, лишь их останки вывезут тем-
ной ночью. Зато одеяла, белье и одежда умирающих
без промедления поступают обратно и вскоре распреде-
ляются среди здоровых. Белье окунают в воду и просу-
шивают, одеяла положено пропустить через газовую ка-
меру, но чаще всего обходятся без этого, ими будет
укрываться очередная партия прибывших в Биркенау
узниц.
Умирающим безразлично, несут ли их в барак два-
дцать пять, официальный барак смерти, или в амбула-
торию, откуда направляют в барак двадцать четыре —
там смерть собирает урожай не менее обильный, чем в
двадцать пятом.
«Осмотр» в амбулатории упрощен до предела. Торо-
пливо меряют температуру. У кого высокая — оставля-
ют в больнице. Больные без температуры (дизентерия)
услышат неизменное: «Ab! In den Block!»1 — и неизве-
стно еще, кому удастся избежать смерти: тем, кто пере-
шагнул порог больницы, или тем, кто, «увиливая» от по-
верки, часами лежит на земле перед бараком.
Вереница тяжелобольных расходится в двух напра-
влениях. И те и другие еле волокут ноги. И тем
и другим безразлично, куда идти, лишь бы поско-
рее приклонить голову, дать отдых измученному телу.
Оставленные в больнице идут за женщиной в белом ха-
лате. Сестра вводит больных в ближний барак, велит
им раздеться, а сама уходит. Спадают лохмотья, об-
нажая тела, грязные и почище, испещренные точечками
укусов, расчесанные, разодранные ногтями до крови.
Есть и такие — их немного,— у которых на коже живота
и рук проступают красные тифозные пятна. Кругом
тихо и пусто — такое в лагере редкость. Правда, сквозь
щели в деревянных стенах барака врывается ледяными
дуновениями ноябрьский ветер, но холод в лагере на-
столько привычен, что на это никто не обращает внима-
ния, хотя бледные тела больных постепенно синеют.
Голые фигуры склоняются над одеждой и, пользуясь
свободной минутой, поспешно осматривают все швы и
складки. Время идет. Самая что ни на есть завшивев-
1 Пошла! В барак! (нем.)
38
Шая женщина уюпела уже просмотреть все белье, платьё,
даже свитер. Осеннее солнце теперь высоко в небе и
чуть прогревает южную стену барака. Больные, скор-
чившись, сели на землю. Что-то из одежды подстелили
под себя, остальным кое-как прикрыли спины и ждут.
Наконец снаружи раздаются громкие шаги:
— Alles raus!1
Начинается осмотр. Нужно подойти голой к двери
барака. Там стоит эсэсовец в зеленой форме (якобы
врач) и издали разглядывает каждую больную. Все
они уже больны сыпным тифом, но не знают об этом,
так как не у всех еще появились типичные признаки.
Женщинам без пятен на теле эсэсовец ставит скоропа-
лительный -диагноз: Grippe. Сестра заносит диагноз в
карточку больной. Этих женщин отправят в барак два-
дцать четыре.
А куда отправят тех, у кого на теле уже выступили
тифозные пятна? Получат ли они «укрепляющую инъек-
цию», после которой любое человеческое сердце пере-
стает биться, или же поедут на машинах прямо в газо-
вую камеру? Неизвестно. Покрыто тайной. Как прика-
жет эсэсо1вец, проводящий в этот день осмотр, так и бу-
дет. Как бы то ни было, единственный метод, применяе-
мый лагерной комендатурой в Освенциме для борьбы с
сыпным тифом,— это умерщвление людей, у которых
обнаружены симптомы этой болезни.
Барак двадцать четыре перенаселен. Нужно исключи-
тельное везение, чтобы получить место на двоих. Иные
лежат даже по четверо. В больничном бараке холодно,
дует. Печки еще нет, ветер, проникающий сквозь щели,
гуляет по бараку, но воздух здесь спертый. Под потол-
ком вдоль всего барака тянется щель, шириной в две
ладони, оттуда несет холодом. В бараке можно встре-
тить давно уже попавших сюда женщин, о которых
неизвестно было, живы ли они; можно здесь разузнать
и об умерших. Вон там, вместе с тифозной больной, у
которой наступил кризис, лежит доктор Гарлицкая. Она
раньше переболела тифом и теперь надеется, когда у
нее пройдет грипп, не подвергаясь опасности, оказы-
вать помощь другим. Откуда ей знать, что три недели
спустя ее, вместе с другими умершими, вынесут на но-
силках из барака. Умрет она от возвратного тифа.
1 Выйти всем! (нем.)
39
Рядом с доктором Гарлицкой помощь больным ока-
зывает доктор Костюшко. Эту маленькую женщину с
седыми волосами и худым, осунувшимся лицом можно
видеть среди тяжелобольных. При ее появлении глаза
больных теплеют, светятся доверием, надеждой. Все
движения ее, манера держаться, 'выражение лица го-
ворят о том, что здесь она выполняет свою священную
миссию. Она велела будить ее, когда это необходимо,
в любое время ночи.
Больные знают это. И чувствуют себя в безопасно-
сти, окруженные ее сердечной заботой. Услышав в ночи
крик, доктор Костюшко немедленно спешит на помощь.
Несмотря на свой возраст, она взбирается на высокие
нары под потолком и, упираясь в них ногами и живо-
том, принимается за свое дело.
Доктор Костюшко знает, как раздобыть лекарства.
У нее всегда припасено что-нибудь на всякий случай.
И помогает она не только добрым советом, но и лекар-
ством. Насколько легче болеть, насколько легче уми-
рать, когда к тебе прикасаются заботливые руки такого
врача. Наступает, однако, день, когда лавина смерти
уносит и доктора Костюшко, оставляя сотни, тысячи
напрасно ожидающих ее больных.
Тому, кто знает, что такое сыпной тиф, хорошо из-
вестно, какой невероятной жаждой сопровождается
эта болезнь. Верные ее признаки — сухость во рту и
язык до того окостеневший, что порой теряется дар
речи. Часто видишь во сне полные кружки горячего
или холодного молока, миски с освежающим компотом,
шипучую газированную воду и фрукты — сочные, вож-
деленные, живительные фрукты! И каким горьким бы-
вает пробуждение после такой ночи! В то время не раз-
решалось отправлять в Освенцим посылки, и не скоро
еще удастся утолить болезненную жажду. Ночью хо-
чется заснуть как можно крепче, чтобы побыстрее про-
шло время до утра. Утром, когда по бараку расходится
наконец приторный запах отвара из трав, со всех посте-
лей протягиваются руки с кружками. Грязная штубо-
вая, только что выносившая ночные сосуды, протирает
ладонью кружку и погружает ее в желанную жидкость.
По ее давно не мытым рукам отвар стекает обратно в
котел. Нет, на это лучше не смотреть. Зачем портить
себе вкус напитка, который кажется вкуснейшим в мире
чаем. Каждая больная получает не больше четверти, в
40
особо счастливых случаях — одной трети стакана жид-
кости. Собирая всю силу воли, ты лишь смачиваешь
губы отваром, а затем благоразумно ставишь кружку
в изголовье — порции отвара должно хватить до вече-
ра. Однако бывают дни, когда рассудок глохнет, умол-
кают любые доводы, и все внутренности надрываются
в крике: пить, пить, пить!
Тогда дрожащие руки хватают кружку и как безумные
выливают ее содержимое в рот. Хоть раз смочить весь
рот, хоть раз глотнуть всем горлом! Один, два, самое
большее три неполных глотка — и конец. Начинается
день без капли жидкости. Рядом лежит немка-уголов-
ница, она уже не так мучается жаждой, и ее можно уго-
ворить продать несколько глотков из своей порции. Ты
готова отдать все на свете за каплю воды и охотно со-
глашаешься, когда немка, у которой после тифа разы-
грался аппетит, предлагает:
— Gib mir dein Brot und Wurst *.
Полькам, работающим на кухне, иногда удается про-
шмыгнуть мимо охранниц, стерегущих вход в больни-
цу, и принести несколько кувшинов черного кофе. Та-
кие случаи редки, но удивительно поднимают настрое-
ние. Ханя Левандович — одна из таких тайных санита-
рок. Она появляется в больнице каждый вечер, подвер-
гаясь риску быть избитой, если в картофелехранилище
заметят ее отсутствие. В последний раз Ханя приходит
раздать кофе накануне своей смерти.
Ночью будит ощущение сухости во рту. Губы и язык
пересохли и с трудом шевелятся. Помутненная мысль,
тусклый взгляд лихорадочно ищут поблизости хоть ка-
кое-нибудь питье. Темно. Кто-то стонет, кто-то хрипит в
агонии, кто-то ровно дышит. Из тьмы выступают очер-
тания балок, поддерживающих крышу, контуры сосед-
них нар и удлиненный предмет на одной из них.
Бутылка! Там спит немка-полицайка, каждый вечер
она получает от штубовой полную миску кофе и разли-
вает ее в три бутылки. Искушение борется со страхом.
Немка спит крепко, слышно ее громкое ровное дыха-
ние. В мыслях возникает звук: бульканье обильной
водяной струи. . И тут же — отчаяние и ужас — я
хочу украсть! Но это ощущение сразу исчезает. Воды!
Кофе! Пить! Тело медленно поднимается, тяжело опи-
1 Дай мне твой хлеб и колбасу (нем.).
Я
раясь на согнутые в локтях руки. Дрожит. Буду красть,
буду красть. Прости! Прости! Нет сил. Бутылка стоит
на расстоянии метра. Насколько же слаб организм,
если даже при таком ничтожном усилии никак не
уймешь дрожь в руках и во всем теле. В груди прока-
тилась волна иссушающего жара, на лбу выступают
капли пота, голова кружится, кружится,— приходится
плашмя лечь на нары, чтобы не упасть. И вдруг
рука натыкается на предмет, втиснутый между досок.
Кружка! Кружка с какой-то жидкостью, совсем рядом,
у самого изголовья, в щели койки. Отдает вином. На
вкус совсем как холодное вино. Ее очень мало на дне.
Хватит. Один глоток — и ночь видит радостную улыбку
больной. «Теперь засну»,— заключенная натягивает на
себя одеяло все еще дрожащими руками и засыпает,
зная, что сможет напиться, когда захочет. Снова про-
буждение. Глядя в темноту барака, больная шепчет:
— Разреши мне напиться еще раз, только один гло-
точек.
— Пей,— отвечает ночь,— это принесли специально
для тебя.
Заключенная осторожно смачивает губы. Холодная,
кисловатая жидкость приносит ощущение счастья. Жен-
щина осторожно ставит кружку на место, заботливые
руки ночи помогают ей. Потом эти руки ласково при-
крывают веки больной. И так до самого утра. Малая
толика жидкости спасает больную; просыпаясь с пере-
сохшим ртом, она выпивает по нескольку капель.
Вместе с утренним светом возвращается сознание,
рука нащупывает в щели лагерную кружку с остатком
давно прокисшего кофе. Несколько дней назад ее за-
прятала сюда та, что раньше лежала на этой постели.
Она отпивала глоток за глотком, пока смерть не отня-
ла у нее кружку от рта.
Вот уже три дня подряд идет первый снег. Это на-
стоящая благодать. Пусть от сильных порывов ветра
белая пороша сыплется через щели прямо на головы
больным на верхних нарах, пусть приходится стряхи-
вать снег с нар и придерживать одеяло, чтобы ве-
тер не сдул его, зато можно упросить выздоравливаю-
щих собрать за порогом горстку снега и подать тебе.
Такой снежный комочек, хранимый в кружке,— запас
на целый день. Используй его как тебе угодно! Когда
пересыхают и трескаются губы, можно смочить их сне-
42
гом. Можно, растопив его, сделать компресс, можно
ополоснуть водою рот или даже умыть лицо.
Представьте себе больницу без воды. Барак с трехъ-
ярусными нарами, расположенными в шахматном по-
рядке. На каждом месте не меньше двух больных. Все
они были приняты в больницу почти с сорокоградусной
температурой. На койке тюфяк и темные от грязи, вет-
хие одеяла. При малейшем движении с одеял сыплется
пыль, слоями оседая на давно не мытом теле. Некото-
рые больные с величайшим трудом добывают воду на
кухне, рискуя подвергнуться самым разнообразным из-
девкам со стороны эсэсовцев. Персонал больничного ба-
рака предпочитает не ходить за водой. Порой, однако,
можно увидеть, как привилегированные немки, зани-
мающие высокие должности в лагере, получают тазик
воды >и моются в нем по нескольку сразу, вызывая у
остальных больных отвращение, смешанное с завистью.
Бывает, что совсем еще слабая больная поднимается
вечером с нар, медленно отдыхая после каждого
движения, одевается и встает на пол, притворяясь, буд-
то учится ходить. Все ближе, ближе подходит она к
двери и наконец выскальзывает из барака в поисках
воды (в то время у больных еще не отнимали одежду,
и потому легче было отлучаться из барака). Прижав-
шись в темноте к стене барака, она дожидается тех, с
кем договорилась заранее. Одной не одолеть тяжелую
дорогу по растекшейся грязи, по лужам, когда всюду
подстерегает опасность. Вот уже целая группа проби-
рается к кухне за водой. От притаившихся в тени боль-
ных отделилась одна — ей невмоготу терпеть жажду.
В ярко освещенной кухне на поду лежит резиновый
шланг, прикрепленный к водопроводному крану. Струя
чистой свежей воды из него заливает цементный пол.
Взад и вперед снуют разгоряченные поварихи, дежур-
ного эсэсовца не видно, он зашел в склад. Больной уда-
лось добежать до шланга и, опустившись на колени,
наполнить миску водой. Но в этот самый момент ее за-
метил эсэсовец. Своими зоркими глазами он тотчас же
отличил тощую грязную фигуру от работающих на кух-
не поварих. Одним прыжком он оказывается рядом,
хватает с полу шланг, бросается к крану и, открыв его
до отказа, направляет струю прямо в лицо больной.
Женщина поднимается с колен. В первый момент она
теряет дыхание, захлебывается, но тут же выпрям-
43
ЛЯё1ся й, открыв рот, жадно ловит губаМи вожделен-
ную воду. Кажется, будто она всем телом с наслажде-
нием впитывает в себя стремительный душ, которого
Так долго была лишена. Озверевший эсэсовец поливает
Женщину сверху донизу, а она все пьет, пьет, словно в
беспамятстве. И хотя заморозки этой ночью не очень
сильные, вся одежда больной, пока она тащилась обрат-
но в больничный барак, покрылась ледяной коркой.
Особенно трудно ходить вечерами в дождь и сля-
коть, когда звезды и луна закрыты тучами. Издалека,
от проволочных заграждений, льется тусклый свет элек-
трических лампочек, не столько освещая темноту, сколь-
ко слепя глаза. В одну из таких дождливых ночей при-
несли больную, подобранную в немецкой уборной. Она
оказалась полькой. Пробираясь к кухне, женщина про-
валилась в ров с нечистотами. Выбравшись оттуда по
осклизлой стене, она дотащилась до немецкой уборной,
где из черной трубы непрерывно льется вода, смывая
сточный канал. Женщина ополоснула руки и одежду,
но, ощутив водяную струю, напрочь забыла, что у нее
жар, что ей грозит опасность. Зачерпнув обеими рука-
ми воду, она уже не могла оторваться от нее, только
жадно пила, покуда не свалилась без сил на землю.
Спустя несколько дней она заболела воспалением лег-
ких и дизентерией.
Часто те, кто отправляется за водой, по пути теряют
рассудок. Иной раз больная в горячечном бреду блуж-
дает по лагерю, зовет кого-то, рвется к кому-то за воро-
та, убеждает немцев-часовых, что ей необходимо туда
выйти. Если она знает номер своего больничного бара-
ка, ее отведут обратно и жестоко изобьют, иногда даже
насмерть. Но случается, забредет такая больная в чу-
жой барак, где как раз распределяют места между
вновь прибывшими. Смешавшись с толпой незнакомых
друг с другом женщин, она покорно плетется вместе с
ними на поверку, и тогда блоковая напрасно гадает,
почему не сходится счет, напрасно ищет ошибку. В та-
ких случаях весь женский лагерь часами простаивает
на поверке, дожидаясь, пока не найдут несчастную,
пока не приволокут ее, обезумевшую или лишившуюся
чувств, нещадно избивая при этом. Такого рода «пре-
ступниц» обвиняют в том, что они пытались скрыться
от поверки, и немедленно отправляют в двадцать пя-
тый барак.
44
И.е у Ёсех больных Хватает сил выйти из барака или
хотя бы спуститься с нар. Это возможно лишь на
третьей «ли на четвертой неделе болезни, то есть перед
самой выпиской. Большинство лежит неподвижно, тихо
и безучастно перенося самый сильный жар. Больные
эти совершенно беспомощны. Ими никто не интере-
суется, никто их не посещает и не ухаживает за ними.
Их день окутан туманом, ночь полна видений. Испод-
воль тают силы в истощенном теле. Отрешиться, за-
быться, уйти — что может быть желаннее, когда кру-
гом одни страдания и унижения?
Медленно склоняется смерть над женщиной, не спе-
ша тянется к еле бьющемуся сердцу. Ее умиротворяю-
щая рука застывает над живым еще человеческим серд-
цем, не знающим, не угадывающим даже, что через
мгновение от одного легкого прикосновения этой руки
оно и весь организм, благодаря ему живущий, замрут
навсегда. Тень от руки смерти уже легла на человече-
ское сердце, а тем временем над головой умирающей
с лучезарной улыбкой склоняется жизнь, чтобы запе-
чатлеть поцелуй на ее устах. Одним своим присутствием
она превращает грязное логово в белую постель отчего
дома. Затем беззаботно усаживается в изголовье и за-
кинув за голову свои прекрасные руки, начинает рас-
сказывать прощальную сказку. Порой это только музы-
ка, тихая, нежная, затерявшаяся в памяти мелодия —
ее когда-то в далекие времена напевало самое близкое
существо — мать; старость пригнула ее к земле, убели-
ла сединой, и вот она опять тихо поет своему ребенку.
Иногда это только зов. Сквозь гомон в переполнен-
ном бараке, сквозь его деревянные стены, минуя лаге-
ря, непроходимые заграждения, опустелые окрестности,
преодолев сотни километров и сотни неведомых собы-
тий, доносится до ушей умирающей знакомый голос,
называет над самым ухом ее имя, выводя из оцепене-
ния.
Иногда это бывают картины,— взору являются пах-
нущие сеном луга, залитые солнцем косогоры, песок на
морском берегу, оживленном веселым говором. Возвра-
щается воспоминание о былом, чтобы оживить стыну-
щее сердце. Иногда жизнь разрешает, будто в волшеб-
ный калейдоскоп, заглянуть в будущее. День за днем,
шаг за шагом открывается все, что могло быть, что бу-
дет, ради чего непременно нужно хотеть жить. Если
45
больная устало отворачивает лицо от всех этих картин,
если не хочет их видеть, желая только одного — догру-
зиться в небытие, тогда смерть тихо опускает руку на
слабеющее сердце и останавливает его бег. Потом про-
водит пальцами по лицу умирающей, придавая его чер-
там неподвижность.
Иногда, однако, рассказ, который ведет жизнь, вы-
зывает у страдающей такую боль, смятение, протест,
настолько переполняет ее сердце слезами отчаяния и
скорби по самому дорогому, что заставляет ее протя-
нуть руки в неудержимой тоске и воскликнуть:
— Хочу жить!
Заставляет ее потрескавшимися от жажды губами
шептать единственную просьбу:
— Хочу жить! Хочу жить!
Заставляет собрать всю волю, напрячь все силы, за-
ставляет ухватиться за жизнь и удержать ее нечелове-
ческим напряжением. Смерть в это время не убирает
невидимую руку, но и не приближает ее. А жизнь ис-
подволь наполняет угасающее человеческое сердце сво-
им собственным теплом. Первое, что начинает осозна-
вать больная,— это страдание. Она еще не очнулась от
изнурительных лихорадочных видений, ио уже чувствует
боль,— здесь, глубоко, у самого сердца. Как будто чья-
то добрая, любящая рука нежно сжимала бедное серд-
це, позабыв, что может этим причинить боль.
Когда тело стало легким и маленьким, как у ребен-
ка, когда руки и ноги превратились в палки, когда рот
пересох от тифозного жара, а каждый кусок еды снова
вызывает дизентерию, когда мутит от одного запаха ла-
герной похлебки, когда нет ни помощи, ни ухода, ни
лекарств,— откуда берется, где зарождается, в каком
уголке организма пускает ростки и расцветает волшеб-
ное желание жить, способное победить многоликую
смерть? Откуда берется эта неистребимая сила воли,
мобилизующая все средства самозащиты?
Ноябрьский день. Ни одна из соседок еще не на-
столько здорова, чтобы думать, знать, помнить, какое
сегодня число. Невероятно трудно сосредоточиться на
чем-либо, все снова и снова превращается в хаос. Ду-
мать нельзя — голову сковывает болью, темнота засти-
лает глаза, мысли, поглощает все. И голова — тяжелая,
громадная, чужая — медленно падает, упирается в по-
душку— сверток из башмаков на деревянной подошве
46
и одежды. И сразу под черепом пульсирует боль, начи-
нает \тодступать тошнота. Напрасно руки бессознатель-
но комкают одеяло в огромный клубок и засовывают
под голову. Это не помогает и не освобождает от гал-
люцинаций: пылающая голова по-прежнему как бы на
полметрд ниже всего тела, а ноги, должно быть, где-то
очень высоко, недаром так отчетливо чувствуешь, как
вся кровь приливает к мозгу. С каждым ударом пульса
голова наливается все больше, уже нельзя ни думать,
ни говорить, ни смотреть, кровь стучит в висках. Стран-
ное темное облако окутывает мысли, принося облегче-
ние и в то же время причиняя сердцу боль. Неизвест-
но, как долго это будет длиться. Спустя некоторое вре-
мя веки вздрагивают от резкого света. Последним уси-
лием воли раскрываются потревоженные глаза. Свет
проникает в щель между стеной и потолком, шириной
почти с человеческое лицо. Сквозь эту щель, если сесть
на постели, можно увидеть часть лагеря с соседними
бараками. Но теперь там только залитая солнцем .ла-
зурь зимнего неба. Глаза щурятся, не в состоянии вме-
стить это изобилие света, изобилие радости, расточае-
мой солнечным утром. Тонкие ниточки зарождающихся
мыслей тотчас же рвутся. Вот на краю крыши, хорошо
видная в просвет, сверкает на солнце ледяная сосулька.
Солнце делает ее прекрасной, а для плаз она желан-
ная, и они не в силах оторваться от нее. Течет, уходит
время, а здесь разыгрывается странная борьба. Немощь
сковала руки и ноги, запрокинула назад голову так,
что ее никак не поднять. И все же какая-то неодолимая
сила велит глазам смотреть на сверкающую в солнеч-
ной синеве прозрачную сосульку, велит смотреть так
долго, покуда рука соберется с силами, приподнимется
и высунется в щель наружу. Холодное прикосновение
живительным током пронзает раскаленное тело, рука
бережно подносит свою добычу ко лбу, глазам, вискам.
Снова сжалось сердце, снова боль, а затем полностью
возвращается сознание. Воспаленные от жара глаза
замечают красноватые пятнышки на плечах. Понимаю-
щая улыбка: «грипп» все-таки оказался сыпным тифом.
Приходит доктор Збожень — заключенный поляк. Он
ежедневно приходит сюда из лагеря в Освенциме и
должен прежде всего заниматься немками, но доктор
Збожень — человек разумный и не формалист.
— Да, конечно, у вас грипп, грипп.
47
— Доктор, скажите мне, пожалуйста, правду. /
— Для чего вам это нужно?	/
— Чтобы не попасть в крематорий. Я хочу л/ить.
Врач перелистывает записную книжку.	I
— Видите? Что тут написано?	/
— Grippe и рядом моя фамилия.	/
— Правильно. У меня записано, что вы больны
гриппом. А этого,— он прикрывает испещренные пятна-
ми плечи больной,— этого никто не должен видеть. Мо-
жет быть, вам повезет и в ближайшее время не будет
селекции. Но долго лежать не советую. Как только
чуть окрепнете, советую убираться отсюда.
...Окрепнете. Сознание, что сыпной тиф миновал, вы-
зывает радость, весьма, впрочем, обманчивую и преж-
девременную, так как нередко период выздоравливания
переносится труднее, чем сама болезнь. Бывает, что
сердце, выдержав тифозный жар, перестает биться от
незначительной простуды. Но теперь все существо пере-
полнено радостью.
Тело исподволь обретает способность ощущать: че-
шутся ноги, живот, спина. Неуклюжие пальцы доиски-
ваются причины зуда. Нащупывают крохотные корочки
на месте расчесов. Внезапно грудь будто обжигает что-
то, зуд сосредотачивается в одном месте. Рука быстро
приподнимает рубашку, и перед глазами — вошь в
странной позе. Впившись в тело, она стоит с задранным
кверху брюшком. Ее нужно немедленно поймать — пла-
тяные вши настоящие бегуны-скоростники. Вошь свет-
лая, сквозь ее кожу просвечивает пищевод, наполнен-
ный человеческой кровью. Момент — и придавленная
ногтем вошь гибнет, брызнув капелькой крови.
Больная поднимает глаза, полные смущения. Но
вокруг, особенно если день выдался солнечный, повсю-
ду видны исхудалые руки, подносящие к свету над обес-
силенной головой части одежды или грязные одеяла.
Истребление вшей — единственное занятие выздоравли-
вающих. Они берутся за дело на рассвете, в сероватых
сумерках, когда еще плохо видно. Но вши кусаются с
таким остервенением, что медлить нельзя. Лучше всего
снять с себя все, плотно обернуться одеялом и по оче-
реди, одна за другой, осматривать вещи. Правда, так
очень холодно — из щели под потолком дует ледяной
ветер, одеяло от любого движения сползает, тем более
что ослабевшему телу трудно пребывать в нецодвижнр-
48
сти.\ И все-таки любой согласился бы сбросить с себя
все и сидеть голым много часов подряд, лишь бы изба-
виться от этого нашествия кровопийц. Голод и холод
ничто в сравнении со вшами.
Изб дня в день повторяется одно и то же. Вечером
на рубашке не было ни единой вши. И откуда только
взялись эти крупные толстые твари, быстро убегающие
от твоих пальцев или сидящие по две среди свежих
гнид и экскрементов. До чего же быстро они размножа-
ются! Вчера не оставалось ни одной гниды, а сегодня
на рубахе уже копошится великое множество микро-
скопических красных точечек. Этакие крохи, а уже на-
полнены кровью. Они-то и кусают сильнее всех. Потому
рубашка так жгла тело, что в ней завелось множество
маленьких вшей. Обычно вши любят держаться побли-
же к телу, и требуется немало терпения, чтобы уничто-
жить их на белье. От напряжения начинают болеть
глаза, а если их на миг закрыть, под веками мелькают
вши, блохи, гниды. В результате — головокружение и
тошнота, усиливающиеся от того, что сидеть еще очень
утомительно. Большие пальцы, особенно ногти, покрыты
кровью и присохшими к ним оболочками — а ведь об-
работана всего лишь одна рубашка. Хуже всего под-
дается очистке свитер, в его шерстяных ячейках вши
находят себе великолепное убежище. Только в те дни,
когда яркий солнечный свет проникает сквозь щели в
барак, удается относительно хорошо очистить свитер,
растягивая его и разглядывая на свет, не мелькнет ли
в шерстяной пушистости чужеродное тело. Осмотреть
нужно все, даже лежащие под головой чулки, обирать
которые столь же сложно, как и свитер.
Звон металлических котлов с супом застигает обыч-
но женщин за осмотром последних частей одежды.
Разумеется, после этого занятия вымыть руки не удает-
ся, лишь вытираешь окровавленные ногти и, достав
ложку из щели в крыше над головой, берешься за
очистку своих пяти картофелин. После обеда очень при-
ятно надеть только что просмотренную и очищенную от
вшей одежду. Истощенный тифом и голодом организм
требует сна. Но вши не спят. Из грязных одеял, из по-
тайных щелей в нарах выползают новые тысячи. После
двухчасового отдыха одежда оказывается снова усеян-
ной вшами точно так же, как была утром, и теперь,
если хочешь обеспечить себе несколько спокойных ча-
49
сов ночью, нужно начинать все сначала. Тщетность уси-
лий приводит в отчаяние, к которому еще прибавляйся
боль в пояснице, резь в глазах и отвращение. Глубокий
сон выздоравливающего — единственное его спасение от
вшей и единственный перерыв в охоте на них. Нр даже
во сне, раздраженные укусами, нервно блуждают руки.
Иногда кто-то сонно бормочет:
— Надо бы убить ту, большую, кусается, проклятая.
Немки, которым разрешается оставаться в больнице
до полного выздоровления, уже совсем окрепли. Они
целыми вечерами играют на губной гармошке и громко
распевают сентиментальные вальсы. Измученная голова
разламывается от хоровых песен, гул наполняет барак,
утомляя больных.
Ежедневно в больницу поступают все новые женщи-
ны, и независимо от заболевания, вызвавшего темпера-
туру, их помещают к тифозным. Каждый вечер штубо-
вая раздает всем одинаковые порции хлеба, большин-
ство больных не в состоянии их съесть. Начальство
экономит на больных. Хлеб в Освенциме бывал всякий,
но, пожалуй, хуже, чем в ноябре 1942 года, не было.
И действительно, можно еще заставить себя съесть гу-
стой, обжигающий внутренности суп или картофелину
в мундире, но как бы ты ни хотел съесть хлеб — гры-
зешь его, жуешь,— все равно проглотить не в силах.
Хлеб лежит и сохнет, дожидаясь, когда к больным, ко-
торые пока что голодают, вернется аппетит. В ту пору
в больнице выбрасывают груды надкусанных заплесне-
велых кусков хлеба.
Мужчины, приходящие иногда на разные строитель-
ные работы, как правило, голодны. Хлебного пайка,
слишком скудного даже для женщин, тем более не хва-
тает занятым физическим трудом мужчинам. Улучив
момент, когда эсэсовец не смотрит, мужчины подкрады-
ваются к носилкам и выхватывают оттуда менее за-
плесневелые куски.
Каждый вечер на краю нар появляется новая
пайка хлеба, и каждый вечер больная засыпает голод-
ная или корчится от болей после нескольких насильно
проглоченных кусков.
Гигиенические условия в больнице хуже, чем в
остальном лагере, питание более скудное. Единственное
преимущество больницы: здесь можно лежать и нет по-
верки. Когда по всему лагерю свистки и окрики созы-
50
вают на поверку, больные вздрагивают й сжимаются
под одеялами. Пока это к ним не относится. Еще не-
сколько дней, может быть несколько недель, поверка
минует их.
В те времена, когда барак, переполненный людьми,
ценится меньше мешка с мусором (ведь из мусо-
ра можно выбрать ворох тряпья и отправить на бумаж-
ную фабрику), разговоры о том, будто бы вскоре семьи
заключенных смогут высылать в Освенцим продоволь-
ственные посылки, кажутся фантастическими сказками.
Письмо и независимо от присланной суммы — боны на
сорок марок в месяц — это все, что разрешается пока
получить. Каково высылать деньги из Генерал-губер-
наторства, -хорошо знают те, кому доводилось это
делать. Получивший боны может купить на них в
лавке: рейнскую минеральную воду, искусственный си-
роп, бланки для писем, почтовые марки, туалетную бу-
магу, карандаши, самоучители немецкого языка — ино-
гда улиток, реже овощной салат или суп. Однако боль-
шинство не получает бон, и письмо — единственное, что
поступает с «воли».
Воля — это некая удивительно прекрасная страна
или планета, где каждый из заключенных жил когда-
то. Они рассказывают друг другу про нее, вспоминают.
Лежа долгие часы без сна, они вызывают прошлое и,
заново переживая его, ведут воображаемые разговоры
с людьми, которые остались там; просят дождаться их
возвращения. Каждый носит в своем сердце эту утерян-
ную страну. Каждый в своей светлой лаборатории мы-
сли перебирает некогда пережитые им события. И они,
эти события, овеянные сиянием, кажутся более прекрас-
ными, чем были когда-то, и настолько непохожими на
все окружающее, что при одной мысли о возвращении
на волю замирает сердце. Нет, трудно поверить, что сбу-
дется когда-либо мечта-тоска по далекой планете. Ко-
гда ночью над бараками склоняются Орион, Большая
Медведица, Полярная звезда и другие звезды, когда
тишину спящего лагеря прорезает свисток паровоза —
долгий, протяжный, убегающий вдаль,— глаза ищут
среди звезд ту, утерянную планету. И, пожалуй, можно
бы поверить, что это всего лишь человеческая фантазия
создала сказку о том, что где-то цветут деревья, звенят
трамваи, смеются дети и люди плачут от боли.
Можно бы поверить, но... время от времени с далекой
51
ИланетЫ Поступает сигнал. Приходит Письмо. МалёнЬ;
кий клочок бумаги — весть оттуда. Кто-то пишет, что
существует тот самый дом, та самая улица, тот же пол
в комнате... Читая письмо (даже если по нескольку
раз), ты словно держишь телефонную трубку возле
уха и слышишь голос далекой воли. Поэтому так охот-
но читаешь его и про себя, и вслух, и в одиночестве, и
вместе со всеми. Поверх этих слов сердце возводит свои
сооружения, перекидывает арки домыслов и догадок.
И ты впитываешь удивительный витамин, исходящий от
этих листков.
А затем наступает день ответов на письма. Это
большой праздник, от которого не отказываются даже
самые тяжелые больные. Вот больная тифом. В день
ответов на письма она впервые решилась спуститься
со своих высоких нар. Два метра отделяют ее от земли.
По ее испуганным глазам, по рукам, судорожно ухва-
тившимся за край нар, по дрожи в ногах видно, что
она еще не окрепла. Женщина спускается. Вот уже пол
близко, ступни касаются глины. Но сестра не любит,
когда кто-то мельтешит у нее перед глазами, тем более
здесь, в коридоре, где лежит окруженная заботой по-
лицайка. Сестра подбегает к спускающейся с нар жен-
щине и бьет ее кулаком по голове.
За хлеб с маргарином можно купить бланк для
письма с почтовой маркой. Тот, кому семья высылает
боны, имеет право пользоваться услугами лавки.
Остальные могут выменять бланк за хлеб.
На всех ярусах видны сгорбленные фигуры. Все
пишут письма домой. На колени ставят перевернутые
вверх дном миски, на них кладут бланки и принима-
ются старательно выписывать буквы, сдерживая дрожь
в руках. Вот совсем еще слабая больная пишет, улег-
шись на бок. Она положила письмо на донышко опро-
кинутой кружки и медленно выводит буквы ослабевшей
рукой. По временам в изнеможении откидывается на-
зад, отдыхает и снова возвращается к своему занятию.
Больная, лежащая на высоких нарах, под самым потол-
ком, пишет, заткнув одеялом дыру в стене. Ветер то и
дело выталкивает одеяло и сдувает бланк. Женщина
снова затыкает отверстие, сует в щель, кроме . одея-
ла, еще свой сверток с хлебом. Снаружи к бараку
прислонены лестницы — мужчины чинят крышу. В от-
верстии под потолком появляется чья-то исхудалая
52
рука, хватает сверток и мгновенно исчезает. У одной из
женщин непосильное напряжение вызывает непрерывную
тошноту. Когда приступ рвоты проходит, больная про-
должает письмо.
Пишут они о здоровье.
«Ich bin gesund und fiihle mich gut».
«Und, Gott sei Dank, fiihle ich mich sehr wohl».
«Mamo! Ich habe gute Arbeit und bin immer lus-
tig»
Иногда вдруг начинаешь гадать, что пришлют тебе
в первой продовольственной посылке, если слухи о раз-
решении посылок окажутся правдой. Подстрекаемая
голодом,' фантазируешь, составляешь воображаемое
меню. Но призрак голода и страх лишиться последних
сил отнимают подчас всякую надежду. Наступают часы
бессонницы, долгие ночные часы, когда оглашаемый
стонами барак преображается. В темноте притаился
страх.
С тех пор как увели Дануту Терликовскую, приго-
воренную к смерти политическим отделом, в остальных
зародилось сомнение — стоит ли бороться с собственной
немощью? Данута осилила болезнь, но еще была очень
слаба. Сыпной тиф приводит к полной атрофии мышц
ног, и нужно постепенно, как маленькому ребенку,
учиться ходить. Когда в тот вечер выкликнули ее фа-
милию и имя, добавив, что вызывает политический от-
дел, она все поняла. За ее внешним спокойствием скры-
валась душевная буря, какую переживает всякий в мо-
мент столкновения со смертью. У нее хватило сил овла-
деть собой, хотя она еще не могла двигаться без по-
сторонней помощи. Лицо Дануты Терликовской оста-
лось в памяти больных. Они не слышали ни выстрела,
ни предсмертного крика приговоренной. Но знали —
Данка больше не вернется. И еще знали: женщины,
арестованные «за политику», в любой момент могут
ожидать подобного вызова. Сознание этого стало еще
одним ночным страхом.
Страх вызывают снующие повсюду крысы, которые
с наступлением темноты вылезают из всевозможных
1 «Я здорова и чувствую себя хорошо».
«Слава богу, я чувствую себя очень хорошо».
«Мама, у меня хорошая работа, и я всегда веселая» (нем.),
53
щелей и канав. Они громадные и жирные, раскормлен-
ные разной едой, которую дает им лагерь. Известно,
что в двадцать пятом бараке крысы отгрызают
пальцы у мертвых, выедают у них нос, глаза и даже
набрасываются на умирающих. Обнаглев от сознания
собственной силы, они все ближе подбираются к боль-
ным. Иногда с нижних нар вдруг доносится крик:
«Крыса! Крыса!» И крысы, жирные, раздобревшие, тот-
час же кидаются прочь, волоча за собой длинную тень.
Их так много, что измученному лихорадкой мозгу они
представляются невероятно крупными бактериями од-
ной из свирепствующих в лагере болезней. Всю ночь
слышится крысиная возня, прыжки и громкий писк.
Около девяти часов вечера крысиную возню заглу-
шает другой шум, доносящийся со стороны будки за
бараком двадцать пять. Отдаленный зловещий гул
перегруженного автомобиля. Это машина с покойника-
ми. Бывает, она проедет лишь единожды, а бывает, без
конца курсирует от лагерей к крематорию и обратно,
лишая людей сна и наводя ужас. Женщины стремятся
проспать это время, чаще всего, однако, они, не смыкая
глаз, вслушиваются в темноту, где, словно злой дух,
принявший личину милосердия, проносится карета Ско-
рой помощи с нарисованным на ней красным крестом.
Мучительный вопрос: когда же придет их черед, черед
тех, кто борется здесь с тяжелым недугом,— не дает
покоя, гонит сон. Ни для кого из женщин, более всего
нуждающихся сейчас в помощи красного креста, не яв-
ляется тайной, что это за автомобиль. Ни у кого нет
желания попасть в него — известно, что это было бы по-
следнее в жизни путешествие. Когда наконец стихает гул
Скорой помощи и от усталости клонит в сон, где-то в
глубине барака начинает свой монолог безумная. Ее
слова, и бормотанье, и крики громко разносятся в ти-
шине, не давая заснуть.
Иногда среди ночи вой сирен вокруг лагеря возве-
щает воздушную тревогу. Тревогу встречают радост-
но— ведь это значит, что война не прекращается, что
кто-то борется против немцев, не дает им покоя. Когда
эскадрильи самолетов снижаются над вражеской терри-
торией, сердца заключенных бьются, охваченные надеж-
дой. Ночь светла, отблеск снега проникает сквозь крохот-
ные слуховые оконца. Лунным светом залиты нары -и де-
ревянные стропила, поддерживающие крышу.
54
В голубоватом свете осенней ночи с нар подни-
мается исхудалая фигура. В движениях этой женщины,
почерневшей и грязной, как и все тут, есть что-то не-
обычное, отличающее ее от других. Обхватив тощими
руками столб, она становится на край нар под самой
крышей и, откинувшись назад, отодвигает оконную за-
движку. В приоткрытом окне мерцает звездный про-
стор, на его фоне четко вырисовывается бритая голова
больной. Женщины застывают в неподвижности и мол-
ча, боясь привлечь внимание немок, наблюдают за ней.
В приоткрытое окно вместе с дуновением морозного
воздуха, всколыхнувшего тяжкое зловоние барака, вры-
вается далекое пение сирен. Это Силезия предупреж-
дает о воздушном налете. Темная фигура поднимается
по стропилам, выходит на крышу. И снова тишина.
И далекие вибрирующие в воздухе голоса сирен. Но вот
слышится сдавленный внезапный крик больной, крик
то ли торжества, то ли ужаса. В темном прямоугольни-
ке окна, среди сияющих недвижно звезд, будто новое
созвездие, появились огоньки, медленно плывущие по
небу. Они плывут, минуя облака, словно летающие
звезды. Это самолеты наших друзей. Все взгляды
устремлены на них. Неужели пришел наконец великий
день, несущий освобождение?.. Может, будет сильная
бомбежка или лагерь засыплют листовками, которые
вселяют бодрость и облегчают смерть? Может, на по-
мощь нам спешат соотечественники из не оккупирован-
ных немцами государств или какой-нибудь воюющий с
немцами народ?
Тем временем женщина на крыше барака движется
в направлении самолетных огней и зовет громким голо-
сом, разносящимся далеко в тишине:
— Америка! Спаси детей! Американцы! Спасите де-
тей! Американские матери! Спасите маленьких детей,
спасите польских детей!!!
Ее крик долго звучит в разных местах крыши. Ти-
шина в бараке стала еще напряженнее, словно женщи-
ны под влиянием магической силы этого голоса ждут,
не ответит ли ей вселенная. Зенитная пальба, а затем
далекие взрывы бомб заглушают голос больной и от-
влекают от нее внимание. Только после отбоя снова
становится слышен ее громкий зов:
— Америка, спаси детей!
После отбоя наступает некоторая разрядка, то тут,
55
то там в темноте барака раздаются приглушенные го-
лоса:
— Америка все равно не услышит.
— Америке никогда не узнать правду.
И чей-то голос, бесконечно усталый и печальный,
сдавленный хрипотой:
— А если и узнает, все равно не поверит.
Глухая ко всему, забыв об опасности, больная сно-
ва зовет на помощь. Полыхающее пламя ближайшего
крематория освещает красным заревом ее фигуру. Но
она ничего больше не видит, не понимает, не сознает.
Безумие помутило ее сознание, отняв все, кроме веры
в государство, к которому она взывает:
— Америка, спаси детей! Америка, спаси детей!
Америка, спаси детей!
Каждое утро, когда раздают кофе, приходит колонна
евреек, постоянно занятых уборкой трупов. В конце
барака складывают па землю голые тела, >и ранним
утром еврейки уносят их на носилках. Эти маленькие по-
хоронные шествия двигаются в сторону сарая за два-
дцать пятым бараком.
Вши, страх селекции и боязнь новых эпидемий по-
буждают больных как можно скорее покинуть больни-
цу. Иные еще очень слабы. Едва держась на ногах, они
выстраиваются на выход. Многие три недели проболели
сыпным тифом и еще температурят, многие не в силах
стоять из-за ослабления сердечной мышцы, иные стра-
дают дизентерией. Большинство, попав сюда в беспа-
мятстве, потеряло свои жалкие полосатые платья, и те-
перь они выходят в каких-то лохмотьях.
Ослепительная белизна снега режет глаза. У барач-
ных стен лежат умершие. Группка выздоравливающих
проходит совсем рядом.
Покинувшие больницу оказываются такими же без-
домными, как в первый день своего пребывания в лаге-
ре. Входя в больницу, безвозвратно теряешь свое преж-
нее место в бараке здоровых, свое одеяло, даже миску.
Выходя, получаешь новое направление в барак. За это
время полек из первого барака перевели в соседний,
седьмой барак. Все, что у тебя было, что с таким тру-
дом ты обрел до болезни,— угол на нарах, заменяющий
дом, ближайшие соседи — твоя единственная семья,—
все смело вихрем событий. Снова придется искать ме-
сто среди здоровых, вызывая их неприязнь, придется
56
добывать одеяла и, прежде всего, заняться их очист-
кой. Условия требуют от выздоравливающих несравнен-
но больше энергии, чем от здоровых. Неуверенной по-
ходкой, пошатываясь, бледные, все еще в каком-то по-
лузабытьи, они идут от больничных бараков. Выходят
за больничные ворота. Впервые за долгое время ста-
новятся на поверку. Осматриваются кругом. Иными
глазами смотрят на мир. Они гораздо слабее и менее
выносливы, чем были до тифа. Все окружающее ка-
жется им более страшным, чем раньше.
Перед бараками стоят пятерками колонны. Напрас-
но глаза ищут среди них знакомые лица. Нет ни одной
из тех, кто стоял тут месяц назад. Напрасно искать но-
мера летних и осенних партий. Их не видно. Номера
большинства стоящих здесь узниц уже перевалили за
тридцать тысяч. Сердце щемит при виде этих ровно по-
строенных пятерок. Кого-то здесь не хватает. Кажется,
вот-вот они появятся, придут от лагерных ворот, как
возвращались месяц назад, с обветренными лицами,
усталые после целого дня работы. Кажется, что они
должны вернуться из больничных бараков, куда загна-
ла их эпидемия. Вот сейчас распахнутся ворота, и все
они выйдут оттуда: и тридцатитысячные номера (пар-
тия из Радома, Ченстоховы, Петркова, Кельц), и восем-
надцатитысячные (партия из тюрьмы Павяк), и два-
дцатитысячные (партия из Кракова). Вернутся, чтобы
продолжать борьбу со смертью.
Ворота распахиваются. Но кто это? Медленно вы-
ступает женщина, ухватив руками палки носилок, кото-
рые поддерживает сзади другая. На носилках труп. Из
ворот больницы выходят вереницей еврейки, несущие
умерших. Непрерывно плывут носилки с неподвижными
женскими телами. Их подсчитают в двадцать пятом ба-
раке. Это будет последняя их поверка, последний их
день в лагере.
Глава третья
ПЕРВАЯ БОЛЬШАЯ ДЕЗИНСЕКЦИЯ
Бедствие Освенцима в разнородности его заключен-
ных. Наряду с арестованными «за политику»,— а среди
них и мальчишка, который шел по улице, насвистывая
57
Польский государственный гимн, и те, кто обвинялся й
применении оружия, и участницы антивоенной манифе-
стации, и подозреваемые в коммунизме женщины, про-
тивницы гитлеровского режима,—в Освенцим поступают
также заключенные и вовсе другого рода. Рецидивисты-
уголовники, матерые преступники, иногда с тридцатью
судимостями за кражи, фальшивомонетчики, опытные
воры, орудующие в отелях, бандиты, гомосексуалисты,
женщины легкого поведения, владельцы публичных до-
мов — все они приезжают вместе с политическими, вме-
сте с ними живут в одинаковых условиях, вместе идут
на работу, вместе укладываются спать.
С момента поступления в лагерь уничтожаются все
внешние отличия людей. Бритые головы, одинаковая
одежда, серые, невыразительные лица под слоем грязи.
Люди стоят бок о бок молча — согласно приказу во
время работы разговаривать нельзя — и не знают, друг
рядом иди враг. Они одинаково устают, одинакова их
тяжкая судьба. Подобно каторжникам на галерах, они
всегда должны быть рядом. Но стоит отойти надсмотр-
щику, как кто-нибудь вдруг грязно выругается и за-
смеется, заметив удивление на лице соседа. Или вне-
запно ударит соседа по лицу. Или презрительно плюнет
ему в миску. Или вытащит ночью ботинки соседа и
продаст другому заключенному, а потом скажет со сме-
хом: да, это он сделал, жалуйтесь на здоровье! Только
он тоже кое-что знает про вас и уж не упустит случая
воспользоваться этим.
Грустно сознавать, что люди, весь день работающие
плечом к плечу и спящие рядом ночью, разговаривают
как существа с разных планет, тщетно пытаясь понять
друг друга.
Внешне они схожи. Отличие составляет только «вин-
кель»— треугольник на груди возле номера: у полити-
ческих— красный, у воров, аферистов, фальшивомонет-
чиков — зеленый, у бандитов и женщин легкого поведе-
ния — черный.
Но преступники быстро узнают друг друга по неуло-
вимым для окружающих признакам. Прежде чем
остальные успевают опомниться, им уже противостоит
сплоченная группа, где все действуют заодно. Сущест-
вуют жаргонные словечки, названия, определения, за-
меняющие визитные карточки. Существуют и более
определенные приметы.
58
Однажды кто-то обратил мое внимание на голубое
пятнышко — кружочек диаметром миллиметра в три на
лице одной женщины. Пятнышко будто только что
было нанесено химическим карандашом. Однако через
несколько дней стало ясно, что точка не смывается во-
дой и мылом, не исчезает со временем. К тому же в
тО|Лпе попадались еще лица, отмеченные голубыми пят-
нышками. Мне объяснили, что это татуировка рециди-
вистов, по ней воры узнают друг друга и помогают со-
братьям по ремеслу. Это якобы международный знак,
позволяющий профессиональному вору успешно орудо-
вать в новых для него городах, в крупных портах, сре-
ди совсем чужих людей. Лагерь для них — это новое
поле деятельности. Честный человек в борьбе с пре-
ступником неизменно терпит поражение. В политиче-
ском отделе, где устанавливают цвет треугольника,
многим уголовникам дали красный «винкель». Тем
труднее различить их в незнакомой толпе. Но сами они
узнают друг друга и сколачивают свой клан. Они бы-
стрее других в лагере выплыли на поверхность, завла-
дели положением, неукоснительно выполняют любые,
даже самые зверские приказы эсэсовцев. В муравейни-
ке преследуемых они стали преследователями.
Сотрудничество уголовников с эсэсовцами оказалось
роковым для жизни лагеря. Они установили свою мо-
раль и свое общественное мнение, а тот, кто не подчи-
нялся, как правило, погибал. Они извратили знаменитое
освенцимское понятие «организовать». На языке полит-
заключенного «организовать» значит: раздобыть нуж-
ную вещь, не нанося этим никому ущерба. Например,
взять рубашку с заваленного бельем склада, где белье
это грызут крысы и где оно тлеет, но из-за жадности
капо, заведующей складом, заключенным не выдается,—
означает «организовать». Взять же рубашку, кем-то
выстиранную и сохнущую на траве,— это значит просто
украсть. Когда заключенный, работающий на хлебном
складе, выдает товарищам сверх нормы несколько бу-
ханок плесневеющего на складе хлеба — он «организо-
вывает». Когда блоковая выдает заключенным в на-
граду за оказанные ей услуги несколько буханок хлеба
из пайка, предназначенного для всего барака,— это во-
ровство. В лагере очень много складов-бараков, заби-
тых всевозможным добром. Их содержимое время от
времени отправляют в глубь Германии. Суметь неза-
59
метно урвать как можно больше этого добра и распре-
делить его среди заключенных, облегчить жизнь товари-
щей, наделив их мелкими предметами первой необходи-
мости, — это означает в Освенциме «организовать».
Увы, для многих — вытащить ночью из-под головы
спящего пару башмаков, украсть что-нибудь из посыл-
ки, выудить маргарин из котла с супом — тоже озна-
чает «организовать». Образ мышления рецидивистов,
авантюристов, убийц не позволяет им видеть разницу
между «украсть» и «организовать». Эта каста долгое
время держала лагерь в своей власти и осталась непо-
бедимой почти до самого конца, так как, не колеблясь,
применяла самые зверские методы. Сознаться в ту
пору, что ты «интеллигент», означало погибнуть. Каста
узаконенных тиранов тщательно выполняет любое при-
казание, благодаря своему рвению удерживаясь у вла-
сти. И эсэсовцы, видя, с какой беспощадностью прово-
дятся в жизнь их приказания, вскоре перестают вни-
кать во многие дела. Власть эсэсовцев мало-помалу
переходит к Funktionshaftlinge— полицейским из за-
ключенных. Немка Мария Имёля из Силезии, еще за
несколько лет до войны арестованная за убийство по-
лицейского, пользуется большим доверием у эсэсовцев
и безупречно исполняет все их поручения. Долгое вре-
мя она была суровой блоковой и давала поблажку
лишь тем, кто одаривал ее, затем получила повышение
и стала ревностной старостой лагеря. В своем черном
фартуке, с черной повязкой и белыми буквами LA (La-
ger-AIteste) на рукаве, с неизменной палкой, Мария,
отощавшая от множества забот, неутомимо снует меж-
ду бараками, наводя страх на всех. Эсэсовцам нет на-
добности особенно часто наведываться в лагерь, раз у
них есть такие помощницы, как Мария. Все, чего не
приметит глаз эсэсовца, наверняка выследит она.
В охране великолепно осведомлены обо всем происхо-
дящем в лагере. Эти снедаемые скукой пьяницы знают
даже больше, чем им хотелось бы знать.
Внутренняя полиция, как это ни горько сознавать,
причинила заключенным Освенцима по меньшей мере
столько же зла, сколько все эсэсовцы, вместе взятые;
именно она была тем слепым мечом, который наносил лю-
бой, едва лишь задуманный эсэсовцами удар. У каждого
полицейского на рукаве повязка с надписью — красная,
желтая, черная — смотря по выполняемой функции.
60
Всякому более или менее важному событию в лаге-
ре предшествует тайное совещание эсэсовцев с полицая-
ми. Последние под угрозой сурового наказания и поте-
ри должности не имеют права сообщать своим товари-
щам— заключенным, что решили на этом совещании.
И не сообщат, так как слишком дорожат своими пре-
имуществами. Поздним вечером накануне дезинсекции
Lauferin1 созывает полицаек на совещание. На этом
совещании эсэсовцы узнают о многом таком, что заклю-
ченные любой ценой хотели бы утаить. Темная ночь
свидетель тому, как заключенный полицай предает ря-
дового заключенного. Сыплются рапорты. О том, что
даже в мыле, даже в хлебе заключенные ухитряются
прятать всякие запрещенные вещи. О том, что надо от-
нять у них все их имущество. Полицайки нашептывают
про больных, напоминают о делах, про которые пьяные
эсэсовцы могли бы и забыть. Намечается план работы
на следующий день. Когда темной ночью полицайки
возвращаются к себе, лагерь спит. Бывает, что кто-ни-
будь, проснувшись и выйдя в уборную, случайно встре-
тит там прислугу такой полицайки. Если к тому же они
знакомы и если заключенная отважится заговорить с
этой особой, стоящей неизмеримо выше ее в здешнем
обществе, то она может узнать о предстоящих завтра
событиях. Прислуга полицаек, как правило, болтлива,
уборная же является местом встреч всех женщин: тут
возникают всевозможные сплетни, тут происходит дело-
вое и дружеское общение. В этом нет ничего удивитель-
ного: уборная — единственное место в лагере, где мож-
но на минуту присесть и свободно поговорить; притом
в ней помещается почти двести женщин одновременно.
Осенним ветром сорвало крышу уборной для заклю-
ченных-полек, с тех пор им часто доводится мокнуть
под дождем, тем не менее в уборной всегда тесно и из-
вестие о дезинсекции, полученное здесь, еще до утра
разойдется по всем баракам.
На предрассветном холоде все забылись крепким
сном. За ночь никто не выходил, следы еще с вечера
засыпало снегом. В тишине осторожно приоткрываются
скрипучие ворота барака, темная фигура, осмотрев-
шись, на цыпочках идет к груде кирпича за бараком.
Вот женщина опускается на колени, достает из-под
1 Посыльная (нем.).
61
платья маленький сверток, разворачивает. Там все ее
богатство: потрепанная фотография с загнутыми угла-
ми, несколько писем...— все, что удалось сохранить.
Прибыв в лагерь, она в дезинфекционном бараке пере-
дала эти мелочи незнакомой женщине, с просьбой по-
держать их у себя. А когда уже стояла в лагерной
одежде, сдав свои вещи «на хранение», незнакомка по-
дошла к ней, улыбаясь, и протянула сверток. С тех пор
при всех обысках ей как-то удавалось утаить эти со-
кровища.
Теперь женщина снова заворачивает все в тряпицу,
крепко завязывает узлом и наклоняется над грудой
кирпичей. Осторожно, чтобы не стряхнуть с них снег,
снимает кирпичи, прячет в щель сверток и при-
крывает кирпичами. Едва она успела отойти от своего
тайника, как опять скрипнули двери барака. С напуск-
ным безразличием, оправляя платье, проходит она мимо
идущей навстречу женщины, но, войдя в барак и при-
таившись за дверью, следит за той в щель: только бы
не подошла к кирпичам.
Та, другая, несет узелок и лопату. Остановившись
возле кирпичей, она с усилием начинает рыть яму. За-
тем укладывает на дно свой узелок, засыпает все гли-
ной и возвращается. От работающих на вещевом складе
ей удалось получить смену белья, и она боится потерять
ее во время дезинсекции.
По другую сторону барака мелькнула бегущая фи-
гура, остановилась у стены, прячет в щель между дос-
ками ложку, нож и зубную щетку.
Вот уже все зашевелились. Кто не успел встать
раньше, вскакивает теперь и прячет наиболее ценные
вещи куда попало — за балку, в щель между нарами,
в угол за дверью. Во дворе уже ничего не спрячешь,
там эсэсовцы; поторапливая заключенных к выходу,
они громко кричат:
— Raus! Alles wegschmeissen!1
Положено, чтобы руки были пустые. В бараке оста-
ются одеяла, остается все имущество заключенных.
Сегодняшнее событие пострашнее обычных лагерных
происшествий. Оно таит в себе неведомую беду, тогда
как в рабочие дни возможную опасность нетрудно пред-
угадать. Правда, женщины стараются закалить себя,
1 Вон! Все бросить! (нем,)
62
выработать в себе сопротивляемость, крепкую, как жи-
вая ткань, что защищает от любого удара и вновь воз-
рождается. Но в толпе, схожей с муравейником, даже
самые мужественные сердца внезапно охватывает чув-
ство одиночества. И даже если сербка поддерживает
польку, а старушка обнимает молоденькую девушку,
радуясь, что ее называют бабушкой,— это не заглушает
чувства одиночества, а, напротив, еще только усиливает
его. Человек одинок.
Оставив в бараке одеяла, женщины взяли с собой
вечерний паек хлеба и добавочную порцию колбасы,
выданную вчера. Хотя предусмотреть что-либо труд-
но,— это ведь первая дезинсекция и заключенным не-
вдомек, как она пройдет,— одно известно наверняка:
придется долго стоять. Потому-то и ели вчера очень
мало, чтобы сделать запас на сегодня. И миски прихва-
тили с собой, спрятать-то их некуда.
Но тут к шеренгам заключенных подлетает врач
Кёниг в эсэсовской форме. Он выхватывает у них из
рук все, что они держат, и швыряет в канаву. Со зво-
ном покатились миски и ложки, полетел хлеб, порции
маргарина и колбасы. Обернуться к канаве нельзя.
Врач большой, толстый, рука у него тяжелая.
Из-за каменных бараков крадутся грязные цыганки.
Сегодня дезинсекция их не касается. Проворно подбе-
гают они к канаве, хватают то, что высмотрели, и мгно-
венно удирают. Врач бьет крепко, но ловкие цыганки
изворачиваются. Канава опустела. То, что было соб-
ственностью стоящих пятерками женщин, стало соб-
ственностью женщин, шныряющих между бараков.
Дезинсекция будет проводиться в мужском лагере,
так как дезинфекционный барак в женском лагере не
приспособлен к быстрому обслуживанию такой уймы
людей. К тому же в нем нет душа. Когда поступающие
в лагерь новенькие проходят через этот барак, их за-
ставляют мыться в маленькой общей ванночке. Те же,
кто работает в отделе учета (так называемая
Schreibstube), «купаются» еженедельно. Каждой выда-
ют по ведру горячей воды — в нем они моют голову и
тело.
Работающим вне лагеря эта привилегия недоступна.
Работницы кухни — об их гигиене заботятся особо —
время от времени купаются в цементных бассейнах, где
обычно моют брюкву и картофель.
63
Пока большинство женщин стоит, дожидаясь, когда
их поведут в мужской лагерь, остальные убирают ба-
раки. Женщинам, построенным пятерками, хорошо из-
вестно, кто занят этой уборкой. Почти уверенные в том,
что все, оставленное в бараках, пропадет, они с зата-
енной радостью поглядывают в сторону своих тайников
под кирпичами, между бетонных труб или просто в
земле. Возможно, хоть это минует руки «черных и зе-
леных треугольников».
Усердствующие «черные треугольники» энергично
приступают к делу. Груды вещей выброшены из бара-
ков. Перетряхивая тюфяки, они вытаскивают из них
все, что попадет под руку: пузырек с лекарством, обув-
ную щетку, кусок потрепанной книги.
После инцидента с мисками лагерный врач, в со-
провождении свиты полицаев, покидает лагерь. А вско-
ре появляются котды с супом, и кто-то из полицаев
громко объявляет: «Mittag!»1 (Еще утро, но раз суп
сварился, его сразу же раздают.) Ни у кого нет ни
миски, ни ложки. Лишь нескольким ловкачам удалось
припрятать маленькие кружки, которые они одалжи-
вают всем по очереди. Но раздача обеда длится недол-
го. Котлы закрывают. Содержимое, вероятно, выльют в
уборную. Главное, кухня выдала положенное количест-
во котлов. А поели люди или нет, до этого никому нет
дела. Расстроенные, голодные женщины стоят пятерка-
ми между бараков, дожидаясь начала дезинсекции. Над
баней в мужском лагере поднимаются струйки дыма и
медленно ползут на фоне туч. Идут непонятные приго-
товления.
Сегодня шестое декабря, день святого Миколая. Ка-
кие-то смешные и ненужные воспоминания теснятся в
голове. Тем временем эсэсовец пересчитал пятерки,
стоящие далеко впереди, у самых ворот мужского лаге-
ря. Отворилась железная решетка дверей, и первая
партия женщин вошла туда. Вот они приблизились к
бане, исчезли внутри. Проходит час, два, а их все нет.
Из бани непрерывно валит дым. А пятерки в женском
лагере разбрелись в ожидании своей очереди. Наконец
около полудня появляется первая группа прошедших
дезинсекцию женщин. Белые косынки на годовах,
съежившиеся фигуры; даже издали видно, как они
1 Обед! (нем.)
64
озябли. На них лишь полосатые платья с длинными ру-
кавами, и все. Эсэсовец выводит женщин на дорогу
между мужским и женским лагерями и выстраивает их
там. По-видимому, чтобы не соприкасались с «грязны-
ми». Сегодняшней ночью был установлен такой распо-
рядок: партии «чистых» дожидаются, пока все не прой-
дут через баню и дезинсекцию, и тогда лишь женщин,
всех вместе, вводят в очищенный от вшей лагерь. По
этому плану вся процедура должна уложиться в один
день. Но к вечеру оказывается, что дезинсекцию про-
шла лишь незначительная часть женщин: те, что стоят,
дрожа от холода, на дороге между лагерями. Осталь-
ные все еще дожидаются своей очереди у ворот жен-
ского лагеря. В полной тьме, снова, уже в который раз,
отпирается железная решетчатая дверь. Капо — призе-
мистый, с желтой повязкой на рукаве,— ассистирует эсэ-
совцу. Предупредительный, услужливый, он не сводит с
немца глаз. Не выпускает его из поля зрения, насторо-
женный, как зверь, наблюдающий за своим укротителем.
Но вот эсэсовец отвернулся, и капо ловит момент. Не по-
ворачивая головы, взглянул он на испуганных, серых от
холода женщин и быстро произнес по-польски:
— Ничего не бойтесь. Все будет хорошо.
После многочасового стояния холод особенно дони-
мает. С наступлением сумерек он становится невыно-
симым. Сияющий электричеством, окутанный паром
барак кажется избавлением. Что там, за его порогом,
безразлично, сейчас главное — поскорее войти туда. От-
крывают ворота. В полосе света показывается эсэсовец:
— Zurfick! 1st schon zu spat heute! 1
Ox, как жалко! Так бы хотелось, чтобы все это
было уже позади. Но нет. Завтра снова ждать. В тем-
ноте мелькают белые косынки прошедших дезинсекцию
женщин. По дороге, вдоль проволочных заграждений,
они направляются к другим воротам. Их впускают в
лагерь. Этой ночью они уже будут спать в обработан-
ных газом бараках и, по слухам, прямо на дощатых
нарах — без тюфяков и одеял. «Грязных» же уводят в
дезинфекционный барак женского лагеря. Толпой снуют
они по бараку с цементным полом и множеством отвер-
стий для стока воды. На цемент не сядешь, холодно.
Повторяется фарс раздачи кофе. Так же как и утром,
1 Обратно! Сегодня уже поздно! (нем.)
3 С. Шмаглевская	65
ни у кого нет миски. Усталость и желание спать побеж-
дают холод и голод. То и дело кто-нибудь в изнеможе-
нии падает на пол, поджимает ноги, головой присло-
няется к стене. Мать известного актера Захаревича
баюкает на коленях молодую, лишившуюся чувств жен-
щину. Медленно течет время. И вдруг среди ночи крик:
— Raus, raus, aber schon! 1
Толпа бежит по темному лагерю. Куда — неизвест-
но. Незнакомые ворота, незнакомый барак. Даже в
темноте ощущается: здесь можно будет спать. Руки
ощупью находят место. Вот оно. Множество пустых де-
ревянных нар. И тюфяки, и даже одеяла. Не все ли
равно, кто спал здесь вчера. Только бы лечь и заснуть.
Гора одеял. И все мягкие, словно мох, пушистые, лег-
кие. Теперь поплотнее закутаться, чтобы ниоткуда не
поддувало, и — заснуть. Кто-то обнаружил в темноте
котел, полный супа, и стопку мисок. Котел ставят перед
бараком и при свете, струящемся от проволочных за-
граждений, делят холодное варево, в котором попада-
ются даже макароны. Суп замечательный! Женщины
уговаривают друг друга поесть его. Подносят полные
миски тем, кто не в силах встать. А вскоре все забыва-
ются крепким тяжелым сном. Пробуждение мучитель-
но. В тепле усталость особенно дает себя знать. Утрен-
ний свет выхватывает из темноты часть барака. Как
же отличается этот деревянный, недоступный нам «зе-
леный барак» от нашего каменного. Он, правда, тоже
предназначался под конюшню, но здесь кое-что до-
строили. Посередине сложена низкая плоская печь в
несколько метров длиной. Щели в крыше не протекают,
так как есть потолок. Пол вымощен красным кирпи-
чом. Тут и там поперек печки стоят столы. Нары до-
вольно далеко друг от друга.
Этот барак принадлежит немкам обер-капо и капо.
С сожалением покидают его узницы, выходя на холод
декабрьского утра,— снова ждать своей очереди у во-
рот мужского лагеря.
На этот раз, однако, ждать приходится недолго.
Первую партию впускают в баню. Сырой коридор с бе-
тонным полом изрезан водосточными канавами. Стоят
охранницы, эсэсовцы и несколько работающих здесь
мужчин. Надо раздеться при них и отдать свою одежду
1 Выходить, немедленно выходить! (нем.)
66
в дезинсекцию. Женщины быстро раздеваются. Только
бы не отстать, не быть последней, чтоб не привлечь к
себе внимание. Каждая пытается спрятать свою наготу
в толпе обнаженных. Мужчины тем временем приносят
куски проволоки и раздают их женщинам, объясняя,
как нужно связать одежду. Зоркие глаза эсэсовок ощу-
пывают каждую входящую в баню голую фигуру, пад-
ка пресекает любую попытку пронести полотенце или
мыло. У голого человека и руки должны быть пустые.
Кто-то идет, сжав руку в кулак.
— Was hast du denn da? 1
Удар палки по пальцам, рука разжимается, на зем-
лю падает серебряная иконка.
— Heilige Theresia!* 2 — восклицает немка.
Стоящие рядом мужчины разражаются громким
смехом. Носком сапога эсэсовец сталкивает крохотный
предмет в канаву. Голая, исхудавшая фигура с бритой
головой вся сжимается и уходит, сопровождаемая сме-
хом. В бане, за дверью, тоже стоят мужчины. Надо по-
дойти, наклонить голову, чтобы те посмотрели, нет ли
вшей, а потом залезть на табуретку, поднять вверх
руки и так дожидаться, когда начнут брить волосы на
теле.
Большинство женщин настолько слабы и больны,
что все их мысли поглощены одной-единственной — как
продержаться на ногах до конца дня. Стыд и нрав-
ственные муки — удел немногих. И это очень хорошо.
После продолжительной и жаркой паровой бани
женщины идут под холодный душ. Для многих это пер-
вое купание за несколько месяцев, первое разрешенное
соприкосновение с водой. И пусть ни у кого нет мыда,
все равно истерзанное укусами и зудом тело наслаж-
дается водяной струей. Ледяной поток обрушивается на
человека, заключив его в заколдованный круг. Пальцы
ног и рук стынут от холода, кажется, будто внезапным
ударом размозжен позвоночник, спирает дыхание. Бе-
жать бы отсюда, но жалко воды, вожделенной воды —
когда-то еще удастся получить ее в таком изобилии.
Душ низвергается горным водопадом, подавляя крик
на губах и пробираясь ледяным холодом к самому
сердцу. Это словно средневековое испытание водой,
’ Что там у тебя? (нем.)
2 Святая Тереза! (нем.).
з*
67
словно здесь проверяется сопротивляемость организма.
Кто не отступит — устоит. А пока что никак не нара-
дуешься этой шумной, брызжущей с потолка, освежаю-
щей струе. Но эсэсовки уже гонят прочь. Тысячи жен-
щин, по пяти в ряд, со вчерашнего дня еще ждут у ла-
герных ворот... Души выключаются. Все тело до самой
глубины продирает озноб вперемежку с пробудившимся
было жаром. У большинства это завершается высокой
температурой. Но некоторые — их, правда, немного —
выдержат, не заболеют.
Женщины выбегают в соседнее помещение, и тут им
опять преграждают дорогу мужчины, теперь с распы-
лителями, наполненными зловонной жидкостью. Это де-
зинсекция. Наконец появляется тучная немка с поло-
тенцем. Этим полотенцем вытираются сотни женщин,
прошедших дезинсекцию. Оно грязное, липкое. Не хо-
чешь вытираться — оставайся мокрым. Теперь, вероят-
но, принесут одежду. Голые женщины стоят, сжавшись
всем телом, дрожа от холода. В помещении сквозняк,
в незастекленные окна дует ледяной ветер. По плану
одежду должны были продезинфицировать в газовой
камере и в паровом котле, пока женщины мылись. Но
работники газовой камеры не успевают делать это.
Ждать нужно час. Целый час стоять голыми в гро-
мадном помещении и мерзнуть. Но вот наконец прино-
сят первую охапку обработанной одежды. Эсэсовцы
вызывают заключенных по номерам, пришитым к
платьям. Никто не откликается. Оказывается, что это
номера немок, прошедших дезинсекцию вчера. Они, по-
видимому, получили новую одежду, а их вещи проде-
зинфицировали только сегодня и теперь раздают поль-
кам. Пропотевшее, пропитанное чужим запахом белье
все в пятнах, в блошиных следах. Именно в этот мо-
мент окончательно утрачивается сознание своей инди-
видуальности. Чувство такое, будто вместе с последней,
принадлежащей тебе вещицей, безвозвратно пропавшей
в дезинсекции, навеки утрачен некий осязаемый при-
знак твоей тождественности с самим собой, утрачена
всякая возможность доказать себе в минуты отчаяния,
что ты сейчас и ты в прошлом — один и тот же чело-
век. Ты уже не тот, что был. Ты — жалкое обездолен-
ное существо. Голый, у которого отнято все на свете.
Торопливо, несмотря па отвращение, ты прикрываешь
свое озябшее тело чьей-то пропотевшей одеждой,
Одежда — это белье из двух предметов и полосатое
платье с полосатой кофтой сверху. Широкие платья
тучных немок болтаются на отощавших фигурах. На
ногах чулки из разных пар, иногда один черный тол-
стый, другой тоненький шелковый, изодранный сверху
донизу. На голове полотняная косынка. Это все. Нет
даже обрывка бечевки, чтобы повязать чулки.
Теперь нужно стоять и ждать, пока все женщины
не получат одежду. Тело постепенно согревается, при-
таившиеся было вши снова зашевелились. Небольшая
порция газа им не повредила, и они выползают, чтобы
напиться крови.
Но об этом надо молчать, иначе получишь как сле-
дует по голове. К тому же пригрозят, что, пожалуйста,
можно хоть завтра повторить. Этого никто не хочет, по-
этому все молчат. Поймав вошь, убивают ее украдкой.
Дезинфекционный барак — единственное место, где
вшей ловят тайно.
Перед выходом полагается иметь на платье свой но-
мер. Но одежда, вместе с нашитыми на ней номерами,
затерялась где-то в котлах и газовых камерах. Всех, у
кого нет номеров, избивают и велят им ждать. Наконец
около полудня группа женщин покидает баню.
Фиктивная дезинсекция проведена. Перед воротами
толпится несметное множество заключенных. Они так
же пройдут через баню, как их предшественницы, и
выйдут оттуда такими же завшивленными.
Бараки еще заперты. Из щелей несет газом. На во-
ротах'надписи: «Eine Laus — dein Tod»1. В бараках не
осталось ровным счетом ничего. На пустых нарах нет
'даже тюфяков. Лишь к ночи привозят обработанные
одеяла. Под действием газа вши выползли наружу и
стоят торчком. Их пропасть. Газ был слишком слабый,
и они живы, хотя и неподвижны. Женщины, получив-
шие одеяла, могут обирать вшей, притаившихся за
каждой шерстинкой. Но те, кто лишь поздним вечером
вернутся из дезинсекции, укроются в темноте одеялами
И оживят собственным теплом оцепеневших насекомых.
С наступлением ночи беспокойные тени отделяются
от бараков и спешат к своим «сезамам» под кирпича-
ми, под бетонными трубами, в земле. Но «сезамы» пу-
сты. Кто-то успел побывать здесь. Возможно, вездесу-
1 Вошь--твоя смерть (нем.).
69
щие блоковые, или ненасытные цыганки, или завистли-
вые воровки, кто знает? Тут и там над пустым тайником
застыла одинокая фигура. Смотрит. Разглядывает снег,
что запорошил кирпич. Горько усмехается, кривя губы,
и пытается осознать, что у нее нет уже и никогда не
будет той единственной вещицы — письма, фотогра-
фии,— той единственной реликвии, которую так хоте-
лось бы иметь при себе в самые тяжелые минуты, а
может быть, и в смертный час.
Не для всех женщин дезинсекция означает двух-
дневное стояние на морозе и потерю вещей. Работницы
из картофелехранилища попрятали свои мешочки в ку-
чах картошки. Кухарки сделали то же самое. Женщи-
ны, работающие у Эфингера — «эфингерки», — вовсе не
пошли на дезинсекцию. Начальник на свой риск и страх
не послал их туда.
В тяжелые дни, когда на лагерь обрушивается такое
бедствие, как дезинсекция, и ломается привычная, пусть
самая примитивная жизнь, особенно ясны преимущест-
ва работы внутри лагеря. Ведь в этом случае можно
спрятать свои вещи в надежном закутке. Для женщин,
работающих вне лагеря, это давно уже недоступно. Все
их имущество — то, что на себе. Строго предписанное
количество вещей, один свитер, и то лишь зимой. Все
лишнее пропадает при очередном обыске в лагерных
воротах. Все, что запрячешь, пусть даже в самой глу-
бине тюфяка, отыщет рука блоковой, 'куда более усерд-
ная, чем даже рука эсэсовца. Лагерь беспощаден к жен-
щинам, работающим за его предела!ми. Для них не
существует никаких способов уклониться, избежать
приказа. Сразу же после работы их выстраивают для
обыска или очередной дезинсекции. А потом, обездолен-
ные, нищие, они снова долгое время вынуждены вы-
менивать самые необходимые вещи за свою хлебную
пайку.
Дезинсекция женского концентрационного лагеря,
запланированная как «молниеносное» однодневное ме-
роприятие, тянется две недели. Затем приступают к де-
зинсекции больных, находящихся в больнице.
Протекает она немного иначе. В этот необычный
день из кухни привозят несколько котлов теплой воды
и выливают ее в небольшую металлическую ванну, по-
ставленную близ дверей. В воде разведено зеленое
мыло. Искупались первые больные, и вода стала густой,
70
Непрозрачной. Больные по очереди спускаются с нар и
голые ждут у ванны. Все их убожество, дотоле скры-
ваемое одеялами и лохмотьями, теперь напоказ. Тела
до того худые, что единственные выпуклые места —
суставы, остальное — впадины в скелете, обтянутые
дряблой кожей. Измученные затяжной дизентерией, об-
лепленные коркой засохших испражнений, больные, ша-
таясь, подгоняемые тумаками, подходят к ванне. Тела
иных сплошь в чесоточной коросте, гноящаяся кожа
покрыта струпьями от расчесываний. Известно, что мно-
гие немецкие уголовницы страдают венерическими болез-
нями. Они тоже входят в ванну, уступая затем место дру-
гим. Срываются бинты с тел, покрытых язвами, с изра-
ненных тел. В воду заталкивают всех. Не избежать ку-
пания даже тем, у кого воспаление легких, высокая
температура. Их тело не всегда обезображено прыща-
ми или коростой. Случается, что больная отказывается
войти в отвратительную ванну. Тогда, сбитая с ног не-
сколькими ударами немецких кулаков, она падает туда
вниз головой. Тем временем всю одежду больных и все,
что лежало на их постелях, кроме башмаков, сбрасывают
с нар и отправляют в газовую камеру. Оттуда в боль-
ницу не вернется ничего.
После ванны все больные вытираются одной общей
простыней. А затем, сунув ноги в башмаки и набросив
на голову одеяло, они выходят из барака.
Оттепель. Ноги вязнут в трясине, в бездонной здеш-
ней слякоти. Больные, несмотря на помощь сестер, с
трудом бредут по жидкой грязи, с каждым шагом буд-
то прилипая к ней навсегда. Бушует сырой ветер, сры-
вая одеяла с тяжелобольных, обнажает и хлещет эти
призраки, непохожие на живых людей. Идти недалеко.
Но всякий, кому довелось брести по грязи Биркенау,
знает, какой это долгий и тяжкий путь. Больные насту-
пают на сорванные ветром одеяла, роняют их, втапты-
вают в грязь. Добравшись наконец до соседнего бара-
ка, они садятся там на низкую печь, похожую на длин-
ную лавку, и ждут, голые, когда распределят постели
и рубашки. А одеяла уносят обратно, чтобы ими могла
укрыться следующая партия тех, кто перейдет сюда из
грязного барака.
После этой дезинсекции, продолжавшейся с 6 декаб-
ря до рождества, вшей поубавилось немного, зато зна-
чительно возросла смертность. Было объявлено, что в
71
будущем дезинсекция будет повторяться каждые четыре
недели. Обещание это выполнили.
Дезинсекция превратилась в настоящее бедствие,
которое время от времени, подобно саранче, обруши-
вается на лагерь. Не только потерю вещей, не только
угрозу жизни несет она с собой. Во время дезинсекции
человек на многие часы остается голым среди голых.
А рядом через дезинсекцию пропускают груды свален-
ной в кучу, обезличенной, ничьей одежды. Человек при-
равнен к вещи, к переднику, куртке или рубахе. Чем
ярче его индивидуальность, тем труднее ему смириться
с тем, что не он управляет событиями, а они им. Дезин-
секция, казалось бы, незначительное, обыденное явле-
ние, заставляет все глубже и глубже задумываться над
многими вопросами, среди которых всплывает и такой:
что же, в конце концов, действительно принадлежит
тебе?
То, что было твоим, к чему ты за долгий или корот-
кий срок успел привыкнуть,— пропало. Безвозвратно
погибло вместе с миллионами других мелочей, принад-
лежавших людям, и еще живущим и, чаще, мертвым —
тем, что оказались менее выносливыми, чем их одежда
и вещи. Человек остается голым, руки у него пустые.
Если была у него своя сокровенная жизнь души, если
он сумел запрятать ее внутрь, в биении крови, в недо-
ступных, надежно скрытых от всех мыслях, если лелеет
ее, окружив полумраком сомкнутых век, то он пронесет
эту внутреннюю свою жизнь через все: через все обыски
и дезинсекции. В минуту самых тягчайших издева-
тельств сознание того что он обладает ею, придаст ему
силы. И когда лагерь со всех сторон обступит его же-
стокой будничностью своих бараков, полосатой одеж-
ды, деревянных башмаков, месящих грязь в погоне за
хлебом, он вдруг услышит тихую музыку, доносящуюся
из недоступных глазу сокровенных глубин жизни. И то-
гда он пойдет по «Lagerstrasse» среди тысяч себе по-
добных, а мысль его будет царить над бараками, над
замкнутым кругом проволочных заграждений и ворот.
Мысль его устремится и по уже проторенным путям, и
по новым, еще неведомым. И чем шире горизонты его
мысли, чем длиннее пути, тем больше накапливается
сил, циркулирующих, как соки в растении. И тогда
достанет сил легко перепрыгнуть камни, лежащие под
ногами.
72
Но если человек ценил лишь то, что нес в руках,
если он не пожелал сохранить ничего больше — тогда
он лишится всего. Будет стоять голый среди голых. Ни-
щий телом и духом. Каждый обыск, каждая дезинсек-
ция будут наносить ему новые потери, безразличие его
будет расти, силы — таять. И поймет он, что нет тако-
го места в лагере, где можно было бы укрыться, где
можно хоть что-то спрятать.
Точно вихрем сметается здесь приказом все, что че-
ловек не сумел спрятать в глубине сердца.
Глава четвертая
У НАЧАЛЬНИКА ЭФИНГЕРА ХОРОШЕЕ
НАСТРОЕНИЕ
Не все женщины работают в поле. Каждое утро
группы заключенных направляются на работу в специ-
альные лагерные бараки. Эти бараки заперты весь
день. Если прохожий вздумает полюбопытствовать, что
там внутри, он услышит от капо неизменное «Наи
аЬ!» В дождь, снег или град зябнущие под открытым
небом люди с тоской мечтают о работе в этих бараках.
Неподалеку от освенцимского лагеря находятся
большие склады, где свалена одежда убитых. Ее завез-
ли сюда на телегах и грузовиках прямо из дезинфекци-
онных камер. Под самую крышу, точно громадные коп-
ны, навалены разноцветные груды одежды. Рядом с
бельем, второпях скинутым перед входом в крематорий,
лежат саквояжи, набитые аккуратно сложенным бати-
стом, кружевами, полотном. В ворохе пальто, модных
платьев, мужских костюмов затесался одинокий детский
ботинок или один чулок, второй угодил, вероятно, в
другой барак или в огонь. На каждом рюкзаке, одеяле,
чемодане — адрес и фамилия, иногда год рождения.
Порой с раскиданных фотографий улыбнется незнако-
мое лицо. Иногда в куче лыжных брюк, скатертей, по-
стельного белья попадаются трогательные ползунки
1 Убирайся! (нем.)
Z3
младенца, которого уже нет в живых, как, впрочем, нет
в живых и большинства владельцев этих несметных
богатств.
Сюда, к этим баракам в Освенциме, называемым
«Канадой», каждое утро направляются польки и еврей-
ки из Биркенау. Здесь они сортируют и складывают
одежду. На трехкилометровом пути из Биркенау в Ос-
венцим женщинам случается иногда, минуя встречную
колонну мужчин, увидеть кого-нибудь из близких:
мужа, отца, брата.
Такие склады есть и в Биркенау. В четвертом бара-
ке в бумажных мешках хранятся вещи живых еще
женщин. Владельцы никогда не получат их. В 1943 го-
ду пожар уничтожит эти склады. Шестой барак — склад
одежды, отнятой у поступающих в лагерь евреев. На-
зывается он «Entwesungskammer» — дезинфекционной
камерой. Начальником здесь эсэсовец Эфингер. Когда
тиф уносит часть работниц, Эфингер подбирает себе
новых из женщин, занятых вне лагеря. Глаза эсэсовца
скользят по грязным лицам, по обезображенным фигу-
рам. Женщинам не говорят заранее, какая работа им
предстоит. Капо записывает номера отобранных. Выбор
падает исключительно на молодых, крепких девушек,
самых опрятных и самых здоровых с виду. С этой ми-
нуты они — привилегированные. Их переселяют из седь-
мого каменного барака в деревянный десятый, где каж-
дая будет спать на своей собственной постели. Десятый
барак — единственный в 1942 году деревянный барак,
где разрешается жить полькам, выполняющим более от-
ветственную работу. Тут обитают всемогущие кухарки
и вечно грязные работницы картофелехранилища, заня-
тые там круглосуточно от ночи до ночи. И здесь живут
женщины из «Schreibstube» (отдел учета и корреспон-
денции), работницы политического отдела и «Entwe-
sungskammer» (дезинфекционная камера), работницы
«Effektenkammer» (вещевой склад) и «Brotkammer» —
хлебного склада.
Между прочим, во всех этих отделах работают одни
польки или польки с еврейками. Туда, где нужно иметь
голову на плечах и работать, немок не берут. Они более
всего пригодны там, где требуется крепкий кулак.
Обстановка в десятом совершенно иная, чем в ка-
менных бараках. Больных здесь нет. Заболевшую не-
медленно отправляют в больницу. Ее место занимает
74
другая, более удачливая. Тут не бывает отвратительных
сцен избиения, из постели здесь тебя не гонят, и пря-
таться не надо. На работу отсюда идут охотно,— ведь
каждый день, проведенный под крышей, после ненаст-
ных дней в поле кажется благом. Особенно насторо-
женно «эфингерки» дожидаются первого свистка побуд-
ки — им выходить еще до поверки. Поеживаясь от холо-
да, легко одетые, они быстро бегут в темноте. По доро-
ге возле кухни прихватывают с собой небольшой котел
кофе. Войдя в рабочий барак, девушки сбрасывают
форменную полосатую одежду и облачаются в комби-
незоны, под которые можно надеть сколько угодно теп-
лого белья и свитеров,— лишь бы влезло. Худые умуд-
ряются поддеть даже лыжные брюки. В бараке хо-
лодной
Сначала, под присмотром начальника и капо, девуш-
ки перетаскивают заранее подготовленные узлы с одеж-
дой, так называемые «пинкели», в дезинфекционную ка-
меру. Еще темно. Но из мужского лагеря уже доносят-
ся утренние звуки. Нужно торопиться. Чтобы успеть
дважды в течение дня обработать одежду газом, каме-
ра должна быть заполнена до утренней поверки. Не-
престанно подгоняемые девушки снуют и снуют. На
спине у каждой — мешок, в руке — другой, поменьше.
Стройные фигурки в комбинезонах сгибаются под тя-
жестью. Капо то исчезает в темноте, то появляется, что-
бы нагнать страху на тех, кто замешкался хоть на миг.
Она даже воду носит с собой, чтобы поливать отстаю-
щих. Но присутствие капо девушкам не помеха. Она
одна, а их — пятьдесят, к тому же девушки с полусло-
ва, с полувзгляда понимают друг друга. Групповая со-
лидарность позволяет им творить много добрых дел.
Их путь из барака в газовую камеру проходит мимо не-
мецкой уборной. Здесь-то и происходят условленные
встречи. «У каждого друга — свой друг», у каждой
«эфингерки» есть близкие сердцу существа, и они мерз-
нут и мокнут на работе под открытым небом. Навестив
поздним вечером свою знакомую из седьмого барака,
«эфингерка» говорит ей: «Я припрятала для тебя сви-
тер, приходи завтра утром до поверки». Утром, перено-
ся узлы, она высматривает в темноте знакомую фигуру,
завидев ее, вытаскивает из узла обещанный свитер и
кидает его в темноту. Женщина хватает свитер, прячет
его под кофту и быстро уходит со своей добычей, ста-
75
раясь не попадаться на глаза эсэсовкам й завйсТлйвыМ
немецким уголовницам.
Когда пол дезинфекционной камеры сплошь завален
узлами с одеждой, работницы начинают подвешивать
их. Жара. Дышать трудно, ведь легкие беспрерывно по-
глощают газ. Те, кто пониже ростом, стоят на балках
под потолком и разворачизают узлы, принимая их от
тех, кто повыше. Пыль, песок, грязь, вши сыплются на
головы, в глаза, попадают в рот. Тело сразу покры-
вается потом: ведь одеты девушки тепло,— усиленно
колотится сердце. Каждую вещь положено вешать от-
дельно. Только мастерицам своего дела удается неза-
метно подвесить на гвоздь неразвязанный узел.
Но вот дезинфекционная камера заполнена, все ухо-
дят на вещевой склад. Остаются две девушки, они за-
кроют печи, вентиляторы и двери, предварительно рас-
сыпав комочки циклона. Тем временем в лагере начи-
нается поверка. «Эфингерки» на миг выстраиваются тут
же, в бараке. Кухарки — у своих котлов, а женщины в
картофелехранилищах продолжают, сгорбившись, чи-
стить картошку. Все они не выходят на поверку, и потому
работа в этих местах — мечта для всех заключенных.
Теперь «эфингерки» переносят ближе к дверям бара-
ка груды еще не просмотренного белья и берутся за ра-
боту. У каждой в кармане комбинезона нож или нож-
ницы. В первую очередь надо спороть с верхней одежды
шестиконечную звезду и всевозможные метки с фами-
лией, адресом и т. п. Затем нужно просмотреть швы и
утолщения, не зашито ли там что-нибудь. И, наконец,
просмотренную одежду связывают в узел — «пинкель»
готов.
«Эфингерки» знают, как надо работать в лагере.
Едва ли не целый час режут они звезду на мелкие ку-
сочки. Потом, создавая видимость работы, отрезают вы-
шивку на платье — пусть успокоится наблюдающая за
ними из-за печки капо Инга. Особое мастерство состоит
в том, чтобы провозиться с одним «пинкелем» весь день,
а потом, вечером, незаметно развязать его и вытряхнуть
обратно в непросмотренную одежду. Этот невинный са-
ботаж должен хоть на несколько секунд приблизить
окончание войны. Порча меховых вещей, предназначен-
ных для фронта,— тоже саботаж. Опыт показал, что из
меха скунса получаются замечательные стельки в не
просыхающие от лагерной грязи башмаки. Котик хоро-
76
шо греет, но быстро вытирается, скунс же— незаменим.
Итак, куртка из скунса, вместо того чтобы попасть на
фронт к отважным немецким солдатам, находит себе
нескольк^ иное применение. Проворные руки саботаж-
ниц растягивают ее на полу между высокими грудами
наваленной^ одежды. Для отвода глаз одна сидит, не
двигаясь, и ковыряется, пристально следя за капо.
В награду она получит стельки для ботинок. Уже отпо-
роты рукава и отрезана по талии нижняя часть куртки.
Получилась телогрейка, ну что же, очень кстати для
какой-нибудь старушки, работающей под открытым
небом. Остальные куски быстро разрезаются на стель-
ки. Готовые «изделия» предприимчивые девушки пря-
чут под груды одежды — до удобного случая. Дваж-
ды в день капо громко кричит: «Austreten!»1 Сама она
с работницами не выходит, как же этим не восполь-
зоваться?
Очень хорошо, что широкие штанины комбинезона
стянуты внизу тугой резинкой. Сколько платков, бинтов,
рубашек, чулок и перчаток выносят таким способом
«эфингерки»! Правда, в уборной всегда сидят враждеб-
ные немецкие уголовницы, но несколько сигарет, и
они — подобострастные слуги. Если в это время побли-
зости оказались знакомые, то вскоре они выходят, об-
мотанные толстым слоем «галантерейных изделий». Ве-
чером состоится справедливый дележ вещей, и уже зав-
тра вещи эти будут согревать работающих в поле. Ко-
гда девушки возвращаются из уборной, глаза их бле-
стят, как у игроков после удачно сыгранной партии.
«Организовать» — это лагерный наркотик. Если у
«эфингерки» хорошее настроение, значит, ей удалось
что-нибудь «организовать». Это единственный вид спор-
та, распространенный в лагере, причем одни уже вы-
шли в мастера, другие еще только начинают. Это
занимает все помыслы, все время, это скраши-
вает жизнь и придает ей смысл. Ты думаешь только об
одном — что, кому и как «организовать». Благода-
ря этому мысли легко отрываются от будничной дей-
ствительности и лишь иногда нехотя возвращаются к
ней, привлеченные новыми событиями.
Время от времени Инга зовет своим пронзительным
голосом:
1 Выходите! (оправляться) (нем.).
77
•— Loos! Die Wasche holen! 1	/
Это означает, что в лагерь снова прибыли новень-
кие. «Эфингерки» выходят и с любопытством прибли-
жаются к идущей от ворот колонне. Иногда это еврейки
из Голландии, молодые девушки в лыжных крстюмах и
пушистых свитерах, через руку перекинуты толстые гол-
ландские одеяла. На их испуганных лицах еще сохра-
нился зимний загар. Иногда это элегантные бельгий-
ские еврейки в изящных туфельках, легких меховых
шубках, с воздушными вуалетками на очаровательных
шляпках. Иногда это кокетливые благоухающие еврей-
ки из Франции. Идут только молодые, дородные, стат-
ные. И вопрошающе смотрят широко раскрытыми гла-
зами, не доверяя бритоголовым существам в тюремном
облачении, которые снуют здесь кругом. Только изредка
девушки спрашивают: где же их родители, которых с
вокзала в Освенциме увезли куда-то на машинах? Сами
они пришли сюда пешком. Но где же их родители? Из-
вестно, что из каждой партии новичков пешком идет
только незначительная часть. Те, кого предназначают
для лагеря. Остальных на машинах везут в кремато-
рий. Девушки озираются, разыскивая глазами своих
матерей. Из трубы крематория повалил темный дым —
«эфингерхам» ли не знать, где сейчас матери этих деву-
шек, их сверстниц... Постепенно внешний облик вновь
прибывших меняется. Голые стоят они в предбаннике,
дожидаясь своей очереди. Через разбитые стекла про-
никает морозный воздух, белые тела синеют, покрыва-
ются гусиной кожей. От прежней изысканности оста-
лись лишь маникюр да локоны, завитые рукой перво-
классного мастера. Даже движения стали другими. Они
ежатся, сутулятся, сжимают колени и, дрожа от холода,
притопывают на месте. Ноги, обутые в деревяшки, сразу
стали удивительно неуклюжими. Одежда, еще храня-
щая тепло и запах только что сбросившего ее человека,
лежит на земле. «Эфингерки» должны собрать ее и
унести в барак. При выходе, в дверях, они встречают
первых остриженных новичков. Нет больше красивых
девушек. Вместо них — человекообразные обезьяны,
сгорбленные, с неровно в'ыбритыми головами, с выра-
жением звериного страха на лице.
Их красивую одежду, их элегантное белье уносят в
барак «Entwesungskammer». Там ловкие пальцы пяти-
1 Давайте за бельем! (нем.)
78
деся\и работниц ощупывают каждый шов. Бывает, что
модно^ пальто с отороченными мехом карманами скры-
вает тысячу бумажных долларов, зашитых между ме-
хом и материей. Иногда в углу одеяла или пледа про-
щупывается утолщение. Брильянт — в кольце из грави-
рованногох золота тонкой ювелирной работы. Пороть
нужно все, \ааже ватные плечики самых поношенных
пальто и курток. В вате, зашитые в лоскутья, спрятаны
золотые двадцатидолларовые монеты. Они падают в
подставленнукУ ладонь, точно крохотные американские
солнца. Монеты из темного червонного золота с краси-
вым рисунком йо обеим сторонам и по ободку. Старые,
судя по отчеканенной на них дате. На ладони лежит не-
малое состояние. Присвоишь его — накличешь смерть
или тяжелое наказание. Золото полагается отдать Эфин-
геру, но можно выбросить его в топкую грязь Биркенау
или передать мужчинам для нелегального выкупа при-
говоренных к расстрелу.
Существуют, правда, и другие возможности. Бегут
«эфингерки» из барака в газовую камеру, а еврей, рою-
щий канаву, бормочет словно про себя: «Килограмм
луку за золотые часы...» Но Эфингер проник в тайну
лагерного понятия «организовать» и знает, как бороться
с этим среди своих работниц. Время от времени он рас-
сказывает о том, как мужчин приговаривают к смерти
за торговлю золотом. К смерти! Жизнь в этом адском
кругу обладает необычайной, непостижимой ценностью.
Золота же, лагерное золото жжет руки, ведь оно осквер-
нено кровью погибших. Когда прибывает новая партия,
Эфингер выходит вперед и, облокотившись на барьер,
смотрит, не сверкнет ли на пальце драгоценный камень.
Его узкие глаза загораются алчным блеском, жадно тя-
нется костлявая рука:
— Komm, котт! No ja, schon...1
Разглядывает, прикидывает стоимость. Эфингер обя-
зан сдать драгоценность в лагерную комендатуру. Но
делишки начальника хорошо знакомы его подчиненным.
Эфингер прячет в бараке гору чемоданов. В одних хра-
нятся плитки шоколада, запасы кофе и чаю, банки сар-
дин, консервированные фрукты, вино. В других — толь-
ко изделия из кожи. В громадных чемоданах — меховые
шубы. Отдельно — драгоценности. Все это он постепен-
но увозит в глубь Германии. Но так как отпуск ему
1 Подойди, подойди! Ну вот и прекрасно... (нем.).
79
дают не очень часто и все сразу никак не увезти/он
хранит свои сокровища под присмотром работниц/Де-
вушки не болтливы, держат это в тайне. И хотя/порой
заглядывают в чемоданы начальника, никогда/ничего
не берут оттуда. К тому же им хорошо извести/, что че-
моданы, на случай обыска, надо закидать ворохами
одежды. Начальник ценит это. Девушек он наказывает
только сам и никогда, даже по самому сер/езному по-
воду, не рапортует об их провинностях л/ерным вла-
стям. Более того, Эфингер заботится о своих подчинен-
ных. Устраивая скандалы капо бани «Puffmutti» (нем-
ке, бывшей хозяйке публичного дома), Эфингер нажил
смертельного врага в лице этой растлецной уголовницы,
и все-таки добился своего: «эфингеркам», занятым гряз-
ной работой, позволено купаться каждые шесть дней.
Поскольку никакого белья, кроме лагерного, «эфингер-
кам» носить не разрешается, Эфингер регулярно посы-
лает кого-нибудь на бельевой склад за чистым бельем
к фрау Шмидт (по слухам, секретарше Бенеша). Фрау
Шмидт или, попросту, «королева лохмотьев», славится
своей скаредностью — чистую новую одежду она прячет
подальше, а заключенным выдает никуда не годную
рвань. Впрочем, возможно, виновата тут надзиратель-
ница Брандель, которая держит в черном теле работниц
бельевого склада.
Белье приносят. Эфингер внимательно разглядывает
его. Потом хватает пояс, фуражку. Выбегает. Вскоре он
возвращается, злорадно ухмыляясь. Велит нескольким
девушкам идти с ним. И вот в бараке появляется совер-
шенно новое белье, новые, ненадеванные передники и
белоснежные косынки. Начальник горд собой. Он уса-
живается перед фотографией своей жены, подперев го-
лову руками. Так, глядя на фотографию, он может си-
деть долго. Иногда буркнет в сторону девушек: «Ruhe
da!» 1 Иногда, не меняя ни позы, ни выражения лица,
приказывает: «Singen, polnisch singen!» 2 — и застав-
ляет петь громче, послав кого-нибудь караулить • перед
бараком (петь по-польски строго запрещено). Некото-
рые песенки завоевали прочное место в репертуаре та-
ких «концертов». «Расшумелись плакучие ивы», напри-
мер. Иные до того пришлись Эфингеру по сердцу, что
1 Тише там! (нем.)
> Петь, петь по-польски! (нем.)
80
он 'заставляет повторять их по многу раз, спрашивает,
что \начат отдельные слова, и весь как-то размякает,
добре\г, услышав знакомую мелодию. Потом встает и,
облокотившись на барьер, смотрит на поющих. Смотрит
долго, вглядываясь, переводя глаза с одной склоненной
головы на другую, и лицо его непрестанно меняет выра-
жение. Наконец, покачивая головой, он произносит с
горькой усмешкой:
— So wie so Krematorium, so wie so Brzezinka.
В лагере цзвестно, что всякий, кто попытается уще-
мить интересы «эфингерок», будет иметь дело с самим
Эфингером. Поэтому им живется лучше, чем другим
заключенным. Ладные темно-синие комбинезоны «эфин-
герок» открывают им все двери. Не было случаев, что-
бы кто-нибудь осмелился ударить девушку из «Entwe-
sungskammer». Когда в полдень они отправляются за
супом на кухню, тамошнее начальство сквозь пальцы
смотрит на исчезновение кочанов капусты, нескольких
картофелин или репы. «Эфингеркам» это сходит с рук,
впрочем, считается, что берут они для своего начальника,
а в сохранении хороших отношений с начальником заин-
тересованы многие. В лавке, в больнице, у зубного вра-
ча, всюду «Entwesungskammer» — первые. В новеньких
комбинезонах (самолично выбранных начальником и
«организованных» на складах Освенцима) с белыми во-
ротничками, подпоясанные кожаными ремнями, с алы-
ми лампасами и развевающимися на ветру белоснежны-
ми косынками, которые по желанию начальника повяза-
ны на особый манер, иначе, чем у всех в лагере,— идут
«эфингерки». Чистые, здоровые, они заметно выделя-
ются среди остальных заключенных, вызывая законную
гордость своего начальника. Но горе им всем, если хоть
одну он поймает с узлом «организованных» вещей! По-
хоже, что Эфингер строго наказывает не за сам посту-
пок, а за неумение скрыть его.
Наказываются обычно все девушки, независимо от
числа виновных, обязательно в ненастные дни — так хо-
чет начальник.
Перед бараком сложены бетонные трубы, а за ними
тянется глубокий ров с отвесными краями. Девушки
должны впрыгнуть как лягушки на четвереньках в эти
облепленные грязью трубы и выпрыгнуть с другого кон-
ца. Их молодой начальник наблюдает за ними. Присло-
нившись спиной к дверям барака, скрестив руки на гру-
81
ди, он улыбается, испытывая невыразимое наслажде-
ние. Есть что-то болезненное в этой его улыбке, в судив-
шихся, помутневших глазах. Глядя на прыгающих7жен-
щин, он терзает их все новыми приказами. Теперь все
так же, на четвереньках, нужно прыгнуть в ров. а затем
вскарабкаться по его скользким краям.	<
Весь лагерь знает, что у «эфингерок»— «спорт». Все
в страхе: что, если другие эсэсовцы последуют примеру
Эфингера? После часа, а то и двух такого развлечения,
когда даже обеспокоенная Инга просит: «Негг Chef,
genug!» 1—девушек впускают в барак. Они с ног до го-
ловы забрызганы, облеплены грязью. Но пусть хоть
одна осмелится не почистить сразу же свою одежду!
Каждый вечер начальник присутствует при обыске,
проводимом Ингой, а затем сам проверяет чистоту. По-
сле целого дня работы в газовой камере и в завшивлен-
ном бараке, после второй дезинфекции вещей, в то вре-
мя, когда весь лагерь уже выстроился на вечернюю по-
верку, «эфингерки» еще только готовятся к выходу. Те-
перь они должны одеться по форме. Девушки снимают
комбинезоны и теплые свитеры, надевают грубую аре-
стантскую рубашку, широкие ситцевые полосатые пан-
талоны, платье, фартук, куртку и косынку. Когда отбы-
ваешь наказание, свитер носить не полагается, в обыч-
ное время — один можно иметь. Лифчики, шарфы и
носки запрещены вообще. Можно надевать перчатки, но
только поношенные и от разной пары. Все эти запреты
для того, чтобы «эфингерки» не вздумали передавать
что-либо на сторону. Но вот общелагерная поверка за-
кончилась. Инга приступает к личному обыску. Делает
она это придирчиво, порой проверяет даже узел косын-
ки на голове. Начальник — тут же. Теперь работницы
по очереди подходят к нему. Своим загадочным взгля-
дом он с ног до головы окидывает каждую. И хотя у
всех на полосатой куртке пуговицы аккуратно пришиты
и башмаки на деревяшке начищены до блеска черным
кремом, прищуренные глаза начальника всегда что-ни-
будь высмотрят. И начинается: пуговица пришита недо-
статочно крепко, дерг — и она в руке эсэсовца, или не
столь тщательно вымыта миска, в которой украдкой ва-
рили еду, или чей-то палец почернел от чистки карто-
феля. Замеченная кроха пасты на волосках зубной щет-
1 Господин начальник, хватит! (нем.)
83
ки — провинность, не безупречно чистая гребенка —*
тоже провинность. Начальник сам проверяет не только
уши, но даже подошвы ног. Лишь небольшой группе
счастливчиков разрешается потом уйти. Большинство
остается отбывать наказание. И снова «спорт»: бег во-
круг барака, мытье посуды и т. п. Бывает, весь лагерь
уже спит давно, а усталые «эфингерки» только возвра-
щаются в свой образцово-показательный десятый барак.
Порой Инге удается каким-то таинственным спосо-
бом раздобыть продукты, совершенно недоступные за-
ключенным. Есть тайные источники, где в обмен на дра-
гоценности можно получить еду. В один такой памят-
ный день- Инга жарила целую курицу. Хотя работа уже
закончена, девушки не могут уйти, Инга велела им
стоять на посту: вдруг в барак вздумает заглянуть кто-
нибудь из эсэсовцев. И они стоят пятерками, дожида-
ются, когда Инга кончит стряпать. От печурки исходит
аромат жареной курицы, возбуждая аппетит изголодав-
шихся женщин, пресловутый послетифозный аппетит.
Оплывающие жиром бока курицы покрываются румя-
ной корочкой, громкое шипение наполняет тишину ба-
рака.
В то время посылки еще не были разрешены. С мо-
мента своего приезда сюда женщины изо дня в день
получают порцию брюквенного супа, пайку черного хле-
ба, в который намешаны молотые каштаны и мелко из-
рубленные древесные опилки, да еще ложечку свеколь-
ного мармелада в придачу, или ложку маргарина, или
тоненький кружок конской колбасы. Это все. Голод зна-
ком здесь всем, хотя стадии бывают разные. Первый го-
лод, естественный и для организма безвредный, можно
утолить несколькими порциями брюквенного супа, где-
нибудь раздобытыми, или большим количеством хлеба,
который больные охотно отдают здоровым. Затем, после
долгого недоедания появляются головные боли, спазмы
в желудке, беспрерывно хочется есть; человек как-то
сжимается весь, зябнет. На этой стадии голода всякая
горячая еда и даже один ее запах вызывают тошноту...
Жадно смотрят женщины на плиту. А ведь сегодня
сочельник. Инга отодвигает жареную курицу, ставит на
печку большую кастрюлю с картошкой и вторую — с
бульоном. Время течет медленно. Теперь на сковороде
будет обжариваться мелко нарезанный лук. Нет ничего
желаннее лука. Насколько легче проходит в горло хлеб
83
С маргарином, еслй у тебя есть хбть малюсенький усе-
чен лука! То ли тиф тому причиной, то ли дизентерия
или голод, но всех в лагере тянет на кислое, срленое,
острое, до того приедается пресное однообразие супа и
хлеба.
Веселая улыбчивая капо хлопочет возле печки. Сам
начальник будет пировать с ней. То и дело она с улыб-
кой обращается к понуро стоящим женщинам, как бы
ожидая от них одобрения. Наконец приказывает: «Sin-
gen, schon, lustig singen!» 1 Надо петь. Сочельник ничем
не отличается от других дней в лагере. И женщинам хо-
телось бы, чтобы он прошел обычно, незаметно, чтобы
не превратился в пытку тоской и грустью. Голодны они
не больше, чем в любой другой день, но сегодня голод
ощущается особенно остро. И совсем уж некстати при-
ходит на ум, что как раз в это время люди там, на воле,
готовятся к сочельнику...
Вдруг Инга спохватывается, что в ее запасах якобы
не хватает маргарина.
— Jemand hat mir gestohlen!1 2 — кричит она, вгля-
дываясь в женщин.
Они пытаются убедить ее, что она сама израсходо-
вала этот маргарин (все, что готовит Инга, буквально
плавает в жиру), что никто из них и близко не подхо-
дил к ее углу. Все напрасно. Капо кричит все громче,
распаляется от собственного крика и в конце концов,
сама поверив в то, что говорит, решается провести лич-
ный обыск. Женщины угнетены. Правда, обыск бывает
ежедневно, но он входит в распорядок дня и потому
воспринимается спокойно. Этот же, внеочередной,—
оскорбителен, ведь он вызван подозрением в краже, к
тому же у своих...
К концу осмотра дверь барака отворилась. На по-
роге в снежном отсвете встает молодой мужчина в тю-
ремной одежде. Полосатая шапочка на его бритой го-
лове сдвинута набекрень,— значит, он из тех, кто забо-
тится о своей внешности. (Опустившийся заключенный
надвигает низко на лоб свою, обычно сильно измятую,
шапчонку. «Мусульманин» — последняя категория за-
ключенных— и вовсе покрывает голову тряпкой.)
1 Петь, красиво, весело петь! (нем.)
2 Меня кто-то обокрал! (нем.)
84
Мужчина спросил начальника, пазвалсй электромон-
тером и, осмотрев провода, стал искать табуретку или
лестницу. Тот, кто хорошо знает лагерную жизнь,—
сразу поймет: починка всего лишь предлог. Этот моло-
дой человек пришел сюда по делу, куда боЛее важному,
чем электропроводка в бараке. Доля секунды, едва за-
метный жест — и миссия выполнена. Возможно, он при-
нес кому-нибудь из женщин письмо от близкого ей че-
ловека, Возможно, пришел за письмом, чтобы отнести
его товарищу, не имеющему возможности проникнуть в
женский лагерь, а возможно, добыл с опасностью для
жизни лекарство для тяжелобольной или немного еды
к празднику...
Заключенный кончил работу и собирается уходить.
Раскланявшись, он говорит женщинам:
— Желаю отдохнуть в праздники.
Тут-то и остановила его Инга. Ей известно, что он
поляк. Она отлично понимает, зачем он пришел сюда.
Потому и выкладывает ему всю историю пропажи двух
своих злосчастных полукилограммовых пачек маргари-
на, добавляя, что ее коварно обокрал кто-то из полек,
а может, все они вместе, сговорившись. Голос у Инги
пискливый, она жестикулирует, тычет пальцем в стоя-
щих перед ней женщин. Молодой заключенный слушает
ее, наклонив голову, и, украдкой наблюдая за женщи-
нами, хмурится. Вот как расскажу начальнику, вопит
Инга, как устроит он обыск, да как влепит каждой по
двадцать пять палок или «спорт» объявит на три дня...
Заключенный слушает и смотрит. По мере рассказа
Инги глаза его скользят с одной заключенной на дру-
гую, а на лице отражаются самые различные чувст-
ва: подавленность сменяется бунтом, потом он гордо
вскидывает голову, расправляет плечи. Тихая, зата-
енная, полная горькой иронии усмешка искривила его
губы.
— Погоди, — говорит он Инге, — я отдам тебе
маргарин, который, как ты говоришь, они украли
у тебя.
Он выходит. Женщины стоят подавленные, как-то
особенно обидно, что эта история случилась именно в
сочельник. Молодой узник возвращается. Пренебрегая
опасностью, будто позабыв, что он в лагере, юноша до-
стает из карманов две пачки маргарина и, полным пре-
зрения жестом, швыряет их на стол перед Ингой со сло-
85
вами: «Na, ist das schon genug?» i Потом низко кла-
няется стоящим в молчании полькам и уходит. Где, ка-
ким образом раздобыл он маргарин? Этого никто не
знает. Раздобыл и швырнул ненасытной немке, чтобы в
праздничный день избавить пятьдесят полек от лишних
неприятностей.
В иные дни начальника не бывает. Он исчезает с
самого утра, заперев барак на замок. Это самое прият-
ное время. Небольшая взятка превращает Ингу в ми-
лейшее существо, снисходительно принимающее доказа-
тельства симпатии. Из потайных мест извлекаются
горшки, кастрюли, сковородки. У кого-то есть картошка,
у кого-то маргарин, еще у кого-то луковица или ложка
муки для соуса. (Горстка муки, луковицы, лимонная
кислота иногда попадаются в карманах сортируемой
одежды. Продукты у вновь прибывших работники кре-
матория отнимают тут же на вокзале.) Многие готовят
в складчину. На небольшой печурке стряпают пятьде-
сят женщин! Они трудятся в тишине и согласии. Инга
пробует каждое блюдо, такая «должность» ее вполне
устраивает. Кому варить нечего, тот поджаривает на
плите ломтики хлеба. Неплохо также испечь картошку
в золе — хотя на это нужно много времени.
Но вот у барака звякнул велосипед начальника. Ка-
стрюли и горшки будто ветром сдуло! Иногда началь-
ник возвращается нетрезвым. Если он сразу же ложится
спать, можно продолжать стряпню. Но порой прихо-
дится есть недоваренную еду. Однажды женщины не
успели все убрать с раскаленной плиты. Посередине
остадся открытый котелок с только что закипевшей кар-
тошкой. Эту картину застал начальник и опередившая
его надзирательница Дрекслер — гроза всех заключен-
ных. Ее физиономия — злые глаза, торчащие вперед зу-
бы— обратилась к печурке. Но Эфингер словно завора-
живает ее взглядом. Надзирательница послушно отво-
дит глаза от картошки, поворачивается к печке спиной
и, чтобы спасти свою репутацию, громко произносит по-
немецки:
— Учтите, я не потерпела бы, чтоб в моем лагере
варили картофель, «организованный» (эсэсовцы заим-
ствовали этот термин у заключенных) на кухне. Другое
дело — разогреть суп из брюквы. Это разрешается.
1 Ну, этого достаточно? (нем.)
86
И Эфингер в ответ:
— Ja, ja. Das ist dieLagersuppe. Es stimmt, Fraulein
Drechsler!1
Однажды, когда начальника не было, громкий стук
в ворота барака нарушил мирную стряпню. Голос бло-
ковой возвестил:
— Быстро отправляйтесь за своими вещами, вас
перевели в другой барак. На ваше место приходят нем-
ки, они все вышвырнут оттуда. Будете жить теперь в пят-
надцатом, это такой же, как седьмой. Как только вер-
нется начальник, приходите немедленно.
Она ушла. Часа через два пришла снова.
— Девушки! У вас же все вещи пропадут! Тюфяки
ваши и одеяла валяются на земле, их растаскивают,
кому не лень. А на ваших нарах уже спят немки. Мне
некогда смотреть за вашими вещами. Чем укрываться-
то будете в новом бараке, ведь одеяла ваши растащат?
Начальник вернулся поздно. К тому же он не сразу
выпустил работниц из барака, потому что на этот вечер
был назначен «спорт».
Когда девушки наконец освободились, поднялась по-
земка. Замело снегом проходы между бараками. Ноги
неуверенно бредут к освещенному электрическим све-
том десятому бараку. Поздно. Здесь уже спят немки.
Не осталось и следа от писем из дома, от дорогих серд-
цу мелочей. Добрым временам пришел конец. «Эфин-
герки» выходят во мрак ночи, глядят в сторону пятна-
дцатого барака. Там — ни огонька. От погруженных во
тьму каменных бараков доносится несмолкающий гул.
Девушки направляются туда. В пятнадцатом—тишина.
Слышно лишь завывание ветра в щелях да шум метели.
В разбитые окна ветром нанесло снег, он белеет поло-
сами у стен. Барак пуст. Множество нар — будто дыры
в стенах, куда должен втиснуться человек. Те самые
нары, что многим являлись в тифу, в кошмарных горя-
чечных снах. Здесь жили еврейки. Еще несколько не-
дель назад барак полнился их говором и суетой. Сего-
дня после них осталась лишь пустота да темные прова-
лы нар. Рука ощупью натыкается на голые доски. Ни
одеял, ни тюфяков. Предприимчивые «организаторши»
из соседних бараков унесли все, что только можно было
1 Да, да, это лагерный суп. Совершенно верно, фрейлейн Дрек-
слер! (нем.)
87
унести, кое-где даже оторвали доски на растопку. Дует
ветер, треплет косынки «эфингерок» — вчера они жили
в лучшем бараке, сегодня они бездомные. Такое в лаге-
ре случается нередко.
После очередного отпуска Эфингер вернулся печаль-
нее обычного. С тех пор он перестал собирать драго-
ценности в чемоданы. С тех пор все, что только можно,
он менял на водку. Забыв все на свете, он ходил пья-
ный, валился на землю и засыпал мертвым сном. Един-
ственное, что у него осталось, — это фотография на
письменном столе. На месте своего дома он нашел раз-
валины, под ними погибла его жена. Эфингер запил.
В редкие минуты просветления его обуревала жажда
действия, и тогда он бывал по-настоящему опасен.
Как-то, выбежав на середину барака, он стал палить
из револьвера по задним воротам. Там, за ворохом
тряпья, кто-то работал. Но Эфингер словно оглох и
ослеп. Вставив новую обойму, он продолжал стрелять.
Прибежала надзирательница Дрекслер, издалека крича:
— Кто стреляет в моем лагере?
— Это я стреляю в моем бараке!
— Почему стреляете? Это запрещено!
— Охочусь на крыс!
— Schiefien sie weiter1,— раздраженно сказала
Дрекслер и ушла.
Эфингер, насмешливо бросив ей вслед: «Schiess im
Wind!»1 2 — продолжает охоту. Он усаживается в углу
барака с заряженным револьвером, приказывает работ-
ницам не шуметь и ждет. Ждет он упорно, иной раз
часа два. Но вот наконец раздается выстрел: Эфингер
выносит громадную крысу, подцепив ее кочергой. Воз-
бужденный, с блестящими глазами, он открывает печку
и кидает свою добычу на раскаленные угли. Вспыхивает
чадящее пламя. Эфингер подпрыгивает, разгребает угли
кочергой и, заливаясь безумным смехом, кричит:
— Krematorium! Brzezinka! Hop sa, sa, Brzezinka!
Диким взором окидывает он лица женщин и снова,
смеясь, распевает:
— Krematorium! Brzezinka. Krematorium!
Никто не решается обуздать его. Сегодня он еще не-
досягаем.
1 Продолжайте стрелять (нем.).
2 Проваливай! (дослювно: стреляй на ветер) (нем.).
аа
Но день падения Эфингера уже близок, А пока он
всячески старается удержать своих работниц в повино-
вении. Как-то, отняв при обыске у одной девушки спи-
чечную коробку, он высыпал оттуда спички и нашел ку-
сочек золота. После долгих допросов Эфингер объявил
девушке, что ее ждет смертная казнь. Ведь он же гово-
рил, и не раз, вся команда это знает, что за утаивание
золота грозит смертная казнь. Он сам приведет при-
говор в исполнение. Осужденная будет расстреляна
через час. Пусть умоется и оденется перед смертью.
Девушки наблюдают за происходящим. Они сидят
притихшие, словно окаменев от нервного напряжения и
чувства собственной беспомощности.
Осужденная готова, Эфингер спрашивает, есть ли у
нее близкие, кого ей хотелось бы уведомить. Да, у нее
есть родители и жених. Эфингер заявляет, что ему очень
жаль ее молодость, и разрешает ей написать два про-
щальных письма. Он сам их отправит. Девушка пишет,
чувствуя при этом, что глаза эсэсовца следят за часа-
ми. Когда она кончает писать, эсэсовец ставит ее лицом
к стене и, отступив на несколько шагов, достает ре-
вольвер. Медленно заряжает его, отводит предохрани-
тель, затем велит ей опуститься на колени и в послед-
ний раз прочесть молитву. Всем остальным приказано
покинуть барак и ждать снаружи. Гремит выстрел.
Дверь отворяется, и Эфингер впускает работниц обрат-
но. Выстрел был в воздух.
— Na, bist du schon tot?1 — смеясь, спрашивает на-
чальник.
Нет, она не умерла. Так быстро не умирают.
Дни плывут медленно. «Спорт» проводится почти
ежедневно. Теперь уже все девушки мечтают, чтобы их
выгнали с работы. А капо бани тем временем насторо-
женно выжидает. Это та самая омерзительная «Пуфф-
мутти»., которую Эфингер постоянно лишает львиной
доли добра, награбленного у поступающих в лагерь
женщин. «Пуффмутти» пользуется немалым влиянием в
лагере. Хотя она заключенная, в лагере ее власть рав-
на власти эсэсовцев. «Пуффмутти» дожидается «бене-
фиса» Эфингера, и ждет, по-видимому, не зря.
В тот день Эфингер напился, как никогда. Он при-
шел в барак совершенно невменяемый, и Инга посове-
1 Ну что, ты уже умерла? (нем.)
89
тойала ему отправиться в газовую камеру. Он согла-
сился и, выводя ногами кренделя, пошел мимо бани и
сидевшей у дверей «Пуффмутти». Дежурные в газовой
камере втолковали начальнику, что ему лучше идти
спать.
К газовой камере, по другую сторону коридора, при-
мыкают два помещения. В одном из них — уголь и
кокс, в другом — груды продезинфицированной одежды.
Эфингер улегся во втором и мгновенно заснул. Тем вре-
менем в барак явилось лагерное начальство во главе с
комендантом лагеря.
— Wo ist der Chef? 1
— Ist nicht da 1 2.
— Wo ist er? 3
— Leider, wir wissen nicht4.
Они пошли дальше. Осмотрели снаружи газовую ка-
меру, которая как раз действовала и сквозь двери про-
сачивалась сильнейшая вонь. Заглянули в помещение с
углем — нет. Заглянули в соседнее — темно.
— Was fur Wasche ist da? Ist hier kein Licht? 5
— Nein! Hier ist immer dunkel. Hier haben wir bloss
schmutzige Wasche, mit lebendigen Lausen 6.
Они попятились и отошли к воротам. Тогда началь-
ника заставили подняться. Шатаясь пуще прежнего, он
снова продефилировал мимо окон бани, мимо «Пуфф-
мутти». Вошел в барак, разразился бранью по адресу
тех, кто его искал, затем толкнул дверь своей комнаты и
рухнул на пороге, разбив в кровь нос. Не останавливая
крови, он запер дверь на ключ и сразу же уснул.
В окно было видно, как жалко он выглядит, и слышался
его громкий храп. Но долго спать ему не пришлось.
Ворота барака распахнулись настежь, впуская сияние
зимнего солнца. На пороге стояли самые высокие лагер-
ные чины. Девушки усердно занялись работой. Эсэсов-
цы стучали, просили, угрожали. Эфингер спал. Возму-
щение прибывших росло. Они то заглядывали в окно,
распаляясь при виде кровавых пятен на полу и Эфинге-
1 Где начальник? (нем.)
2 Его нет (нем.).
3 Где же он? (нем.)
4 К сожалению, не знаем (нем.).
5 Какое здесь белье? Здесь что, нет света? (нем.)
6 Нет! Здесь всегда темно. Здесь у нас грязное белье с живыми
вшами (нем.).
90
pa с разбитым носом, спавшего тут же в безмятежной
позе, то снова подходили к двери и дергали ее. Нако-
нец, побегровев от гнева, эсэсовцы изо всех сил навали-
лись на дверь. Девушки затихли, испуганные. Ведь они
знали, что рассвирепевшие эсэсовцы способны на убий-
ство, они хорошо помнили их жестокость. Дверь с тре-
ском подалась. Эфингер вскочил, но его обмякшее тело,
точно громадный мешок с зерном, снова с грохотом рас-
тянулось на полу. Тогда поднялся крик, полный возму-
щения, надменный, многоголосый крик немцев, в кото-
ром слышались высокие слова: «Heimat, Deutschland,
Fuhrer Это длилось долго, шум то усиливался, то за-
тихал. И вдруг, заглушая крик, раздался неожиданно
сильный и трезвый голос Эфингера. Эфингер говорил.
Говорил, что думает о себе и о своей роли тут. О лагере
и о тех, кто стоит сейчас перед ним. О Третьем рейхе.
И каждую свою мысль завершал, как оратор, призывом,
громким восклицанием, будто предназначенным для бо-
лее широкой аудитории:
— Scheisse Birkenau und Auschwitz! Scheisse
Deutschland! Und Fuhrer! Und euch auch dazu! Arbeit
macht frei durch Krematorium drei! 1 2
Эсэсовцы отпрянули. Их багровые лица побледнели.
Позы предвещали недоброе. Внезапно заскрипели воро-
та. Это из Освенцима прибыла повозка за обработанной
газом одеждой. Возчик-заключенный и эсэсовец с вин-
товкой входят в барак. В этот самый момент сильные
руки эсэсовцев хватают Эфингера, точно тяжелый ме-
шок, и раскачав его, с размаху кидают на повозку.
— Nach Auschwitz! Nach Auschwitz!3 — кричат все
в один голос.
К вечеру, когда свистки созывают на поверку, в от-
крытой двери барака в последний раз появилась фигура
Эфингера. Он вошел, опустив голову, как будто смущен-
ный случившимся, и, насмешливо улыбаясь, стал вни-
мательно разглядывать своих работниц. Затем, махнув
рукой, направился в свою комнату, бормоча:
— За шнапсом пришел. Где-то здесь у меня припря-
тано пол-литра. Маловато, но в карцере пригодится.
1 Родина, Германия, фюрер (нем.).
2 Плевал я на Биркенау и Освенцим! Плевал на Германию!
И на фюрера! И на вас тоже! Свобода через труд и через крема,-
торий номер три! (нем.)
3 В Освенцим! В Освенцим! (нем.)
9!
Больше он не приходил.
Вскоре после этого газовая камера сгорела, «эфин-
герок» заподозрили в саботаже и отправили на работу
вне лагеря.
Эфингер исчез бесследно. По лагерю долго кружили
самые различные толки о его судьбе. Одну версию мне
привелось услышать незадолго до эвакуации лагеря.
В самом начале января 1945 года в Биркенау при-
ехали заключенные из военных мастерских в Буне, яко-
бы для того, чтобы взять тут залатанные женщинами
одеяла. Это были евреи и немцы. Один из них сказал,
что вместе с ними работает заключенный Эфингер, ко-
торый будто был когда-то начальником «Entwesungs-
кашшег» в Биркенау.
* * *
Последние дни, не переставая, шел снег, ночью уда-
рил мороз, метель прекратилась — кругом застыла бе-
лизна. Бараки с заснеженными крышами, с белыми
шапками на воротах напоминают деревенские сараи.
Снег смягчил суровость лагерного пейзажа, белым по-
крывалом окутал окрестные луга, только кое-где торчат
пожелтевшие травинки. Сегодня особенный день, и этот
снег — будто прекрасный дар природы заключенным
Освенцима. В лагере непривычно тихо, словно какое-то
волнение сжимает горло и велит молчать. В этой про-
светленности и тишине явственней, чем когда-либо, слы-
шен затаенный голос тоски. Колонны возвращаются с
работы. Опустив головы, женщины бредут по сугробам,
неся в лагерь неизбывную свою печаль.
Время за полдень. В лагере идет поверка. Ряды пя-
терок— серые, плотно сбитые геометрические тела, за-
мерли в оцепенении. Сознание того, что вот наступил
рождественский сочельник, а перемен никаких,— приво-
дит в ужас, лишает речи.
Между бараками и за ними, вплоть до самой колю-
чей проволоки на заснеженном пространстве,— следы
ног. Голубизной залегли в них предвечерние тени. С гор,
с опустелых полей, с ближних лугов сошла сегодня на
бараки невозмутимая тишина, давая выход людскому
волнению. Полосатые платья, полосатые платья с но-
мерами, пришитыми слева на груди. Бледные, одутлова-
тые, похожие друг на друга лица утеряли индивидуаль-
ные черты. Каждая из женщин — всего лишь атом^
&2
огромного, ни с чем не соразмерного существа, именуе-
мого лагерем. Когда один атом гибнет, он автоматиче-
ски сменяется другим. В следах на снегу запечатлелось
движение. Их несчетное множество, этих следов, остав-
ленных теми, кто бежал, в спешке перепрыгивая через
канавы. Теперь следы замерли. Ноги, отпечатавшие их,
ушли. Ушли, чтобы неподвижно стоять на поверке, нос-
ками к крематорию, чтобы казалось, будто нет уже
тех многочисленных ног, которые еще сегодня утром
пробегали по снегу. Тишина. В прозрачном воздухе на
горизонте, к югу отсюда, вырисовываются горы. Ветер
прогнал лавину снеговых туч, расчистил небо, разорвал
пелену тумана и выпростал из-под него темно-синий
резкий контур гор. Вестниками праздника легли на них
этой ночью белые лоскуты снега.
Еще давно, когда глазам впервые открылись горы,
далекие, в иные дни едва заметные, в сердцах пробуди-
лась надежда, все более мучительная, радостная и тре-
вожная надежда на возвращение.
Там, по лесным склонам и солнечным полянам, по
отрогам скал, по осыпям и расселинам бродит желан-
ная свобода. Оттуда, издалека, поверх колючей прово-
локи, поверх пустоты и смерти приходит дыхание радо-
сти, жажда жизни, сила духа.
В послеполуденной тишине горы играют свою снеж-
ную песню.
Тысячи женщин стоят, вслушиваясь в тишину и в
ритм событий, которые подчинили их себе. Страх не до-
пускает и мысли о том, что будет спустя несколько ме-
сяцев, когда весна окружит лагерь зеленью, или через
год, когда земля снова засверкает рождественским
снегом.
Эта поверка потому отдает такой болью в сердце,
что нельзя перенестись мыслями ни в прошлое, ни в бу-
дущее, потому что прегражден путь любой мечте. Ка-
жется, будто вся жизнь лагеря, все настоящее тысяч его
обитательниц застыло, как водоросли на дне озера,
скованного толстым слоем льда. Ни взглядом, ни уси-
лием молодых рук, ни даже самой светлой мыслью
нельзя пробить ледяной покров, простирающийся над
жизнью. Нет такого кулака, который смог бы разбить
преграду.
Точно муть на дне пруда, обволакивает мысли бес-
предметная мечта, которой никто не верит.
93
В мужском лагере растет одно-единственное дерево,
высокий дуб. В многочисленных пророчествах и поли-
тических гаданиях он выступает мерилом времени: «Ко-
гда пожелтеют листья, будем дома». Сколько раз при
долгих поверках мысль задерживается на этом высоком
дереве. Глаза изучают цвет его листьев. Проходят дни.
Становится все холоднее, поверки тянутся все дольше.
Листья дуба желтеют, ржавеют и жухнут, как жестяные
пластинки погребального венка. Снова чья-то наивная
вера подсказывает узникам: «Когда облетят листья
дуба, вернемся».
Изо дня в день множество глаз следит за тем, как
ветер срывает с ветвей засохшие листья и разбрасывает
между бараков, с каждым днем ветви обнажаются все
больше. Сегодня дуб осыпался. В его лишенных листьев
ветвях свободно гуляет ветер. Глаза заключенных при-
вычно останавливаются на оголенном дереве, в глазах
этих уже нет надежды.
За силуэтом дуба, за колючей проволокой мужского
лагеря заходит солнце, громадным переливчатым дра-
гоценным камнем медленно проваливаясь в снежную
белизну. В закатном свете горы стали темно-синими,
ярко сверкают на них огромные лоскуты снега. Горы
кажутся ближе обычного, кажется, будто они подсту-
пают к проволоке, чтобы подарить стоящим здесь за-
ключенным свою волшебную свободу, свою легендарную
разбойничью свободу. Они так близко. В тридцати ки-
лометрах от Биркенау. Это шесть часов ходьбы. Стоит
лишь протянуть руку. Они рядом.
Ранние сумерки опускаются на бараки, на серые ко-
лонны стоящих женщин. Горная цепь сереет в сумраке
и начинает походить на предвечернюю тучу, выползаю-
щую из-за горизонта.
Фигуры женщин тают в снежном полумраке. Если и
есть у них какое-нибудь желание,—то это только войти
в барак, съесть пару кусочков хлеба из своего пайка, а
потом уснуть и забыться.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1943 ГОД
Глава первая
КОМАНДА 117
В первые месяцы 1943 года и даже в последние дни
декабря 1942 года жизнь в женском лагере в корне из-
менилась. Изменилась к худшему. Как-то в самый раз-
гар суровой зимы, декабрьским утром, на поверке был
объявлен .общий сбор на работу. В этот роковой день
обнаружилось, что в одном только седьмом, занятом
польками бараке прячется около трехсот женщин,— ста-
ло быть, двадцать процентов. В других бараках картина
была примерно та же. Лагерное начальство сочло поло-
жение вопиющим и приняло решительные меры. С по-
мощью блоковых было подсчитано, сколько женщин не-
обходимо оставлять в бараке на административной ра-
боте, для уборки, дележа хлебных пайков и т. д. К это-
му прибавили тех, кто занят внутри лагеря. Все осталь-
ные женщины в количестве, строго установленном для
каждого барака, должны были идти на работы вне ла-
геря.
Странное зрелище представляет теперь лагерь утром.
Незадолго до окончания поверки штубовые и доверен-
ные блоковой плотным кольцом окружают узниц, об-
разуя непреодолимую преграду. В стороне стоит группа
женщин, которых блоковая накануне сочла нужным от-
править в больницу. У них жар. Если высокой темпера-
туры нет, заключенный считается здоровым. Впрочем,
те, кого отправляют в больницу, ничего не выгадывают.
Тиф косит напропалую, и лагерное начальство, стремясь
остановить эпидемию, чаще и строже, чем до сих пор,
проводит селекцию. Всех тяжелобольных, кому до сих
пор как-то удавалось избегать работы, теперь вывели
на плац. Им страшно. Испуганно косятся они на здо-
ровых. Но среди работающих в поле тоже есть тяжело-
больные. Они еле держатся на ногах от слабости. Эти
95
страшатся больницы точно так же, как те боятся Поки-
нуть лагерь. Они рассчитывают на помощь товарок, на-
деются пересилить на свежем воздухе самые тяжелые
дни болезни.
Поверка подходит к концу, и многочисленные капо
бегут собирать рабочую силу. Они торопливо пересчи-
тывают людей и уводят их к воротам. Никому не разре-
шается выходить из пятерок. Однако часто на работу
требуется больше людей, чем их можно набрать среди
здоровых. Репутация капо зависит от ее расторопности.
И в таких случаях она молниеносно набирает больных.
Несколько тумаков заставляют их быстрее двигаться,
ровнее шагать. Главное для капо — чтобы они благопо-
лучно прошли через ворота. Женщины шагают пятерка-
ми. Семидесятилетние бабушки и пятнадцатилетние де-
вочки, больные, добровольно идущие работать и насиль-
но пригнанные от ворот больницы... Укрыться в этих
условиях почти невозможно. И все же бывает, что кто-
нибудь, улучив момент, перепрыгнет канаву и побежит
между бараков по жидкой грязи к уборным. Такие по-
пытки удаются редко. Крики капо обычно насторажи-
вают других полицаек, и они охотно приходят на по-
мощь. Вскоре беглянка уже лежит в грязи, а на ее го-
лову, на все тело обрушиваются удары и пинки. Теперь
ей надо встать и вернуться на свое место. Иногда бег-
ство сходит благополучно, но те, кому надо бы бежать,
никогда на это не решаются: слишком они слабы. Пре-
жде чем все капо соберут необходимое количество лю-
дей, проходит много времени. Колонны стоят у ворот.
В эту пору, до восхода солнца, мороз пробирает до
костей. Он особенно дает себя знать, когда дует ветер
вперемежку с мокрым снегом. Те, кому не удалось раз-
добыть перчатки, втихую оборачивают руки лоскутами
одеяла. Но вот вздох облегчения—ворота открываются.
Идут пятерки. Кто выходит за ворота утром, тот вер-
нется не раньше вечера, даже если бы он свалился без
чувств.
Седьмой барак ходит на работу в сто семнадцатой
колонне в Буды — восемь километров от Биркенау. Бы-
страя ходьба по мерзлой земле приводит к растяжению
мышц. Распухшие после тифа ноги болят и отекают все
сильнее. Каждый шаг причиняет боль. Но каждый
шаг — это еще и открывающийся простор, изменчивый,
все новыми пейзажами радующий глаза, в которых на
96
многие месяцы застыла однообразная картина: бараки,
колючая проволока, лагерная серость. Сразу за лаге-
рем, вправо от ворот, начинается широкая полевая до-
рога, по обеим ее сторонам черными силуэтами высятся
ивы. Застыли в неподвижности старые, голые сейчас де-
ревья. Они различной формы, по-разному переплетены
их руки-ветв'и, разные и трещины-раны на их шерша-
вой коре, в различных позах замерли они у дороги, по
которой идут серые колонны подгоняемых собаками лю-
дей. Заключенным знакомы эти деревья — очередной
этап их утомительного пути. Извилистая дорога ведет к
красивому дворцу, сверкающему белизной среди ста-
ринного парка. Это Хармензе. Когда впервые видишь
это здание,- слышишь ржанье лошадей, чувствуешь за-
пах конюшни, более крепкий, чем аромат хвои, когда от
прудов доносится гоготанье и протяжный, призывный
крик гусей и они приближаются своей валкой поход-
кой, пох-ожие на белые лодочки, спокойные, как сама
природа, ничего не зная о бушующей над миром буре,—
невольно поддаешься иллюзии, будто здесь обитают
мирные люди. Что вот-вот увидишь кого-то, кто ведет
обычную безмятежную жизнь, что выпала тебе радость
взглянуть на свободных людей, каких тебе, узнику, дав-
но уже не доводилось встречать. Колонна шагает впе-
ред, сворачивает к внушительному фронтону дворца, и
тут внезапно открывается боковая дверь. Стая гусей
галдящей тучей бросается туда. Из двери с корзиной
корма в руке выходит заключенная. За ней неотступно
следует эсэсовка. Значит, и тут то же самое. Концен-
трационный лагерь, подобно опухоли, распространился
по всей округе, напрасно глаза высматривают нормаль-
ную человеческую жизнь.
Хармензе — животноводческая ферма, где работают
женщины. Осенью 1942 года в Равенсбрюке открылись
добровольные курсы по разведению птицы и кроликов.
Окончившим курсы женщинам предстояла дорога в
Освенцим. Записались главным образом те, у кого были
близкие в освенцимском лагере. Приехали они сюда в
начале октября. После долгих и сложных розысков мно-
гие из них узнали, что тех людей, ради кого они при-
были сюда, уже нет в живых.
Команда 117 ежедневно проходит через Хармензе,
осторожно передавая скудные сведения из лагеря рабо-
тающим здесь женщинам.
4 С4 Шыаглевская
97
Условия в Хармензе несравненно лучше, чем в Бир-
кенау. Живут здесь в дворцовых комнатах, едят в сто-
ловых, имеют шкафчики для своих вещей и, что самое
главное, могут купаться. Время от времени Биркенау
отправляет в Хармензе чистую одежду и белье (капо
из соответствующих складов берут за это плату яйца-
ми, курами и кроликами).
Колонна минует Хармензе и идет дальше пря-
мой грабовой аллеей. На лугу по обе стороны аллеи
стоят курятники и обнесенные металлической сеткой
вольеры.
А дальше уже видны пруды. Рябью покрываются
они от порывов ветра, прибрежные камыши гнутся в
низких поклонах. Это красивейшая часть дороги. Длин-
ная серая кодонна проходит здесь в тот момент, когда
из-за прудов поднимается солнце и расцвечивает ярки-
ми красками потревоженную воду.
Тут и там на берегу пруда виднеется широкий пень,
плоский камень или изогнутая ветка — удобное место
отдыха для прохожего. Но идущий сейчас мимо чело-
век— лишь частичка колонны, отколоться от которой
ему нельзя. Его разбитые ноги будто вросли в ритм со-
тен других ног, отсчитывающих время. Только взглядом
может он объять богатства, щедро разбросанные здесь
природой, и глаза его жадно впитывают красоту пей-
зажей, которые будут сниться ему по ночам, глаза его
видят голые побеги и кодючки шиповника, растущего у
дороги.
Когда он идет так, заглядевшись, ноги его спотыка-
ются о мерзлые комья и каждый шаг причиняет острую
боль. Налитые тяжестью, распухшие в щиколотках, об-
мотанные тряпьем ноги с трудом волокут ботинки на
деревянной подошве. Те из заключенных, кто погиб в
тифу, больше уже не страдают, но те, кто продолжает
жить, как русалочка в сказке Андерсена, ценой нестер-
пимой боли обрели право смотреть на мир, право жить,
право чувствовать — неизвестно только, надолго ди.
Плотина сужается, кусты ежевики и шиповника цеп-
ляются шипами за полосатую одежду, будто хотят
удержать заключенных. Но обмотанные тряпьем ноги
размеренно идут вперед.
В конце плотины, где вода с шумом падает вниз,
стоит старая мельница. Поравнявшись с ней, женщины
вздыхают с облегчением — половина пути пройдена. Не
98
останавливаясь, они идут дальше. Дорога становится
все тяжелее, уводит от прудов вверх по песчаному грун-
ту. Здесь каждый шаг уже не отдает болью в мышцы.
Зато ноги по щиколотку увязают в песке. На развилке
песчаной дороги, под четырьмя каштанами, стоит белая
часовенка с распятием. Глаза приветствуют ее еще из-
далека— это, как и старая мельница, еще один этап
странствия.
О чем только не думаешь, идя так через поля. Бре-
дущая по песку колонна хранит молчание, усталость
склонила головы, покрыла лоб бусинками пота. Погру-
женному в раздумья легче идти, можно забыть о боли,
забыть о голоде.
На горизонте стеной встает лес. Это Буды. Хоте-
лось бы, чтобы путь длился бесконечно долго, тогда
меньше останется работать до обеденного перерыва, и в
то же время стремишься дойти побыстрее, чтобы дать
наконец отдых ногам.
У самого леса стоят обнесенные колючей проволокой
бараки, вокруг них снуют мужчины. Это филиал лаге-
ря—штрафная команда, — сюда отправляют на штраф-
ные работы.
Дальше, у поворота дороги, ведущей в лес,— дере-
венские избы, где, тоже за колючей проволокой, живут
женщины из штрафной команды. Лагерные власти об-
рекли их на условия куда худшие, чем в Освенциме и
Биркенау. Команда 117 минует штрафной лагерь, про-
вожаемая взглядами изолированных здесь женщин, и
продолжает свой путь к лесу.
Сонно шумят сосны, колышутся пахучие кроны. Их
смоляной аромат разносится над дорогой. Будто все
знакомые тебе леса собрались в этом одном лесу, пу-
шистый мох, замшелые стволы, кусты можжевельника
дарят тебе радость. Умиротворяющей тишиной и бла-
женным спокойствием повеяло на людей. Даже голоса
эсэсовцев теряют здесь свою грозную силу —их при-
глушает лесное эхо. Даже вода в придорожной кана-
ве прекрасна, потому что в ней отражаются зеленые
ветви елей.
Но вот деревья мало-помалу редеют, лес остается
справа, дорога ведет через туннель под железнодорож-
ными путями. К путям прилегает территория лагеря,
куда посторонним вход запрещен. Об этом сообщает
укрепленная здесь таблица:
4*
99
К. L. Auschwitz, Lagerraume.
Betreten streng verboten1.
За путями виднеются домики, где живут люди. Это
и есть место работы колонны 117. Женщины роют кана-
вы. С тех самых пор, как был основан лагерь в Освен-
циме, рытье канав не прекращается. Они тут кругом,
в разных направлениях, образцово выполненные — ши-
риной два метра, глубиной два метра. В Будах одна
канава пересекает луг, устремляясь к полям, другая тя-
нется к железнодорожной насыпи, третья к большаку,
где ездят машины и ходят люди. Для тех, кто не рабо-
тает здесь принудительно, Буды не лишены прелести.
Люди, хлопочущие возле своих домов, лепет детишек,
уютная тишина чистых дворов, где по омшелым кры-
шам разгуливают голуби, запах коровника и молока —
все это вызывает новые мечты, будит тоску, но и успо-
каивает боль. К тому же дорога и железнодорожная
насыпь — замечательные объекты для наблюдений.
Здесь ходят и ездят свободные люди. По дороге, осо-
бенно в пятницу, устремляются на базар навьюченные
корзинами крестьянки, едут крестьяне на возах, дети с
книгами спешат в школу. Встретив взгляды заключен-
ных, они пугливо отворачиваются. Те, кто в поезде,—
похрабрее, они не боятся, высунувшись из окна, при-
ветственно помахать рукой. Ведь поезд умчит их вдаль.
Заключенные провожают их взглядами. Как знать, мо-
жет быть, они попадут в те самые города, куда так
рвется истосковавшееся сердце узника, может, им дове-
дется говорить с кем-нибудь из его близких...
Порой бесшумно и медленно катят поезда с ране-
ными. Окна занавешены белым, все вагоны — первого
класса. Иногда тащится бесконечно длинный товарный
состав. Это везут наш силезский уголь или нашу на-
грабленную врагом нефть. Бывает, что враг перевозит
с фронта поломанные игрушки всемогущей войны: по-
врежденные бомбардировщики, громадные трехмотор-
ные фюзеляжи с поломанными крыльями, покорежен-
ные автомобили, танки и пушки. Медленно, тяжело,
скрежеща железом, движется такой поезд. Кто-то, что-
бы убить время, подсчитывает, сколько школ, библио-
1 Концентрационный лагерь Освенцим, Вход па территорию ла-
геря строго воспрещен (нем.).
100
тек, больниц можно бы построить за стоимость этого
железного лома.
Время идет. Дни похожи друг на друга, как заклю-
ченные и даже более того. И все же, сколько внутрен-
него содержания в каждом дне, сколько сознательной
воли, продуманных планов.
У заключенного, стоящего с лопатой в руке над раз-
рытой канавой, свой распорядок дня, которого он стро-
го придерживается. Он знает, что смерть поджидает его
отовсюду: и по приказу, и по воле случая. И все же
есть шанс избежать смерти, и шанс этот — в его руках.
Потому-то и старается заключенный предельно занять
себя — это поможет ему победить время. Наблюдение за
всем, что'происходит кругом, разговоры, раздумья —
вот основные занятия человека, в молчании склонивше-
гося над лопатой. Время, разбитое на части, легче взять
в руки и подталкивать вперед. Когда же у заключенно-
го припрятано что-нибудь из еды, он говорит себе при-
мерно так: вот докопаю дотуда — съем кусочек хлеба.
Долгая ходьба, такая утомительная для ослабевших
после болезни, пробуждает сильный аппетит.
К счастью, после долгих голодных месяцев в лагерь
начинают поступать посылки. Они доставляют много
радости, но и уйму забот! Как хорошо было бы разде-
лить на порции полученные продукты и таким образом
спасаться от истощения до следующей посылки. Однако
посылки хранить негде. Склонившийся над канавой за-
ключенный раздумывает над тем, до чего это нелепо:
лагерная комендатура предоставила заключенным офи-
циальное право получать посылки или деньги и сама
же беспощадно зачеркивает это право. Полная неразбе-
риха, от которой, как всегда, страдает заключенный.
Разрешается отправить посылку в лагерь, разре-
шается получить ее на складе, но держать посылку у
себя заключенному запрещено. С собой носить не пола-
гается ничего, кроме миски и ложки. Никаких мешоч-
ков, никаких свертков. Что же делать с посылкой, полу-
ченной накануне вечером? Если, уходя на работу, оста-
вишь ее на своей постели, то, вернувшись, не найдешь и
следа. Куда лучше действовать нелегально и брат:-.
часть еды с собой. С вечера заготавливается плоский
сверток, плотно обернутый бумагой, другой такой же
дается ближайшей товарке, а утром такие свертки не^
трудно пронести через ворота — спасает худоба, А В -Бу'-
101
дах, когда время тянется так медленно, когда больно
хлещет ветер и снежная метель леденит руки, пристыв-
шие к черенку лопаты, как хорошо на свежем воздухе
жевать черствый кусок булки, ощущая не только вкус
ее и запах, но даже форму и цвет.
Поезда стучат по рельсам, отсчитывая время. Около
одиннадцати обычно проносится курьерский из Катовиц,
стало быть, через полтора часа выдадут суп. Со второго
участка работ приближается худая семнадцатилетняя
Веся, делая вид, будто разбрасывает лопатой песок по
склону канавы. Ее мать погибла в тюрьме, отец нахо-
дится в офицерском лагере для военнопленных, откуда
шлет ей посылки и нежные письма. Веся неуклюже
двигается в своих громадных башмаках на деревянной
подошве, тряпки, защищающие от холода, занимают в
них места больше, чем сама ступня. Ноги-палки сту-
пают неуверенно. Из-за того, что голова обрита наголо,
глаза кажутся неестественно большими. Не переставая
орудовать лопатой, она говорит с улыбкой, опустив
глаза, точно обращается к куче песка:
— Нож у тебя есть? Давай поедим.
Украдкой, прячась от капо, которая любит одним
ударом палки прервать сиесту, женщины достают свои
запасы и подкрепляются, продолжая работать. Это
тоже сокращает время. Это — одно из немногих развле-
чений дня. В результате повышается тот самый непо-
стижимый потенциал внутренней силы, которая помо-
гает сохранить тепло в организме, хотя пронизывающий
холод сковывает землю и превращает в камень влаж-
ный песок; которая помогает сохранить душевную бод-
рость, хотя кругом свирепствует смерть; которая помо-
гает верить в поражение Германии, хотя все кругом,
включая и железную дорогу, загруженную до отказа,
свидетельствует о ее могуществе.
Заиндевелые зимние дни протекают в Вудах быст-
рее, чем в других рабочих колоннах. Пусть сейчас толь-
ко февраль, пусть часто идет снег и мороз сковал зем-
лю, по лагерному времяисчислению это уже весна. Ведь
здесь не существует понятия «сегодня». Здесь живут
завтрашним днем. Нам уже не угрожают октябрьские
вьюги, не угрожают декабрьские и январские метели и
морозы. Впереди у нас март и апрель, впереди лето!
Позади — самое страшное: мрачная зима в Освенциме,
которой более всего боялись женщины (многие из них
102
уже не встретят весну). День стал длиннее, раньше
встает солнце. С каждым днем в человеческом организ-
ме, как в растоптанном растении, все сильнее пробуж-
дается жажда жизни, радость существования, надежда
продержаться.
Нет, в команде 117 не так уж плохо, если помнить,
что с каждым днем будет все теплее, и если пересилить
боль в ногах или тщательным массажем избавиться
от нее.
Однако в жизни, а в лагере особенно, всему хороше-
му быстро приходит конец. Надвигается катастрофа.
К тому времени уже многие заключенные получают
деньги, выплачиваемые здесь в виде бон. В лавке
продается- нечто великолепное: суп, доставленный с ос-
венцимской бойни; суп, приготовленный на мясном от-
варе. Каждый вечер после поверки перед лавкой соби-
рается толпа — время от времени немки разгоняют ее,
орудуя метлами. В тот день женщины, как обычно,
столпились у дверей, зная, что для всех супа не хватит.
Внезапно пронзительные свистки заглушили гомон тол-
пы. Свисток после поверки? Одновременно раздаются
крики:
— Zellappel! Block sieben, Zellappel! 1
Никто не верит. Поверка кончилась час тому назад,
почему же теперь вызывают только седьмой... А может,
это просто уловка со стороны немок, стремящихся от-
влечь заключенных от лавки? Но свистки все назойли-
вее, они слышны уже по всему лагерю. Вид бегущей в
смятении блоковой из седьмого убеждает, что произош-
ло нечто необычное. Вскоре весь лагерь гудит:
— Block sieben, Block sieben, Block sieben!
Зимнее солнце уже зашло, оставив на небе красное
зарево. В его отблеске со всех сторон стекаются на плац
польки из седьмого барака. Те, кто стоял у лавки, те,
кто бежал за водой, те, кому удалось пробраться в
больницу навестить знакомую больную, и те, кто, несмо-
тря на шум, успел уже заснуть. Они бегут толпой, вы-
страиваются пятерками. Никто не понимает, что это
значит. Блоковой нет, подсчитывают штубовые. Это
длится чуть ли не час. Сумрак раннего зимнего вечера
уже окутал лагерь, когда свисток наконец освободил
стоящих на поверке женщин. Конечно, суп в лавке кон-
1 Поверка! Седьмой барак, поверка! (нем.)
103
чился, усталость и холод сморили истощенные тела. Од-
нако не успевают женщины раздеться, как свистки сно-
ва зовут их на поверку. Надо построиться и пятерками
идти к воротам. Идут. Час спустя — снова свисток. Ко-
нец непонятной поверке. Многие женщины успели за-
дремать, когда поверка объявляется в третий раз. На
этот раз созывают всех полек. Уже ночь. Разомлевшие
от сна женщины дрожат всем телом. В голове одна-
единственная мысль: когда же все это кончится? Без-
различно, что предстоит им, обыск или побои, все рав-
но, лишь бы поскорее. Ночь холодная — ведь еще толь-
ко начало февраля. Теперь их выстраивают десятками.
Кто-то шепчет: «Каждую десятую — к смерти». А кто-то
слышал, будто причиной всему — побег из лагеря, обна-
руженный сегодня в Будах. Женщины стоят, прижав-
шись друг к другу,— так потеплее. Тут только видно,
как много в лагере полек. Группами по сто человек
стоят они против здания охраны СС, четко вырисовы-
ваясь в темноте. Они стоят так близко к проволочным
заграждениям, как обычно не разрешается стоять нико-
му: от смертоносных изоляторов их отделяет только
ров. Яркие лампы слепят глаза. Время идет, не прино-
ся изменений. Становится все холоднее. Тщетно руки
растирают тело, бьют, щиплют его, пытаясь согреть.
Крепкий мороз заставляет эсэсовца на вышке громко
топать ногами. Наконец что-то начинается. Приказы-
вают построиться по алфавиту. Строятся очень долго,
так как не все женщины знают алфавит и свое место в
нем. Чей-то голос называет в темноте фамилии, кто-то
проверяет номера, пришитые к полосатой одежде. Тут
же объявляют: прошедшие поверку пусть идут в барак,
но спать им ложиться нельзя. И в самом деле, вскоре
после поверки снова раздаются свистки. Снова сбор
около здания охраны. На этот раз, после построения и
подсчета, темноту огласил громкий, заунывный крик:
—• Maria Bieda! Maria Bieda! Wo ist Maria Bieda? 1
Теперь всем ясно, что Мария Беда бежала. Сейчас
она уже далеко; здесь, в лагере кличут ее, а она, верно,
нашла пристанище в каком-нибудь стоге сена. Полек
пробирает дрожь. На этот раз не от холода. Немки
спят, еврейки спят. Только польки стоят на морозе и
слушают, как чей-то голос во тьме заунывно твердит:
1 Мария Беда! Мария Веда! Где Мария Беда? (нем.)
104
— Ma-ria Bie-da! Ma-ria Bie-da!
Страх гонится за ней по пятам, весь лагерь кинулся
за ней в погоню, все виды призраков смерти, от кото-
рых она убежала сегодня в Будах, несутся за ней вдо-
гонку, крича:
— Wo — ist — Ma — ria — Bie — da?
Напрасно зовете Марию Беду! Она уже далеко. По-
бег удался. Родные дороги и тропки благополучно при-
ведут ее домой, — кажется, в Ченстохову.
В полночь польки идут спать. В половине четверто-
го— подъем, и снова на работу. У ворот теперь стоит
лишь одна команда 117, оставленная в наказание за
Марию Беду, бежавшую из лагеря.
Ночная поверка выявила недостатки учета. Лагер-
ная комендатура недосчиталась еще нескольких жен-
щин, и нельзя было выяснить, убиты они или бежали.
С этого времени ввели общие поверки и татуировку.
Мария Беда сделала почин. После ее побега пятни-
ца— базарный день, когда на дороге царит оживле-
ние,— становится опасным днем. Каждую неделю кто-
нибудь пытает счастье. Но не всегда удачно. После бег-
ства Марии Беды женщинам вытатуировали на руке но-
мера. Кроме того, начальник с помощью капо теперь
считает женщин три раза в день: когда они прибывают
на место работы, в обеденный перерыв и перед возвра-
щением на поверку. Если кто-то бежал, начальника,
охранников-эсэсовцев и капо сажают в карцер — под-
вальную камеру. Работающим в Будах полькам объяв-
лено, что побег будет караться самым строжайшим об-
разом.
Прошла всего неделя. Снова пятница, базарный
день,— и дорога запружена людьми. В полдень, еще
перед раздачей супа, обнаружен новый побег. Эсэсовцы,
которых вызвали по телефону, принимаются за поиски.
Роющие канавы женщины с ужасом смотрят, не ведут
ли пойманную. Нет, ей удалось бежать. Но свою поло-
сатую одежду она оставила в сарае одной из крестьян-
ских усадеб. И вот на следующее утро глазам полек,
идущих мимо этой усадьбы, предстает хорошо знакомое
зрелище. Перед домом—длинный красивый автомо-
биль. У порога группка эсэсовцев. По очереди выходят
из дверей все обитатели дома — пожилые родители с
кучкой детей. Маленькая девочка цепляется за руку ма-
терии говорит на чистейшем польском языке;
105
— Мама, мама, я боюсь!
Гестаповец открывает перед ними дверцу лимузина,
жестом приглашает садиться. У них очень бледные не-
подвижные лица. Глаза встречаются с глазами женщин
в тюремной полосатой одежде. Дверца захлопывается,
автомобиль отъезжает.
Однако и это зрелище не отпугнуло женщин. В сле-
дующую пятницу — очередной побег. Вначале поиски не
дают никакого результата, хотя эсэсовцы перетряхи-
вают подряд все дома и хозяйственные постройки. Но
вот, уже после обеда, одному из эсэсовцев приходит в
голову спросить у играющих возле дороги детей, не ви-
дели ли они женщину в полосатом платье, точно таком
же, как платья вот этих работниц. Да, видели,— и дети
показывают направление. В этот день в хвосте возвра-
щающейся с работы колонны 117 несли на носилках
окровавленный труп, покрытый полосатым платьем. Ве-
тер развевает прядки ее коротких волос и упорно сры-
вает с тела тюремное платье. Она уже не узница. Как
далека она от шагающей колонны, когда плывет, непо-
движная и тихая, на плечах усталых товарок. Каким
тяжелым и грузным стало ее тело на последнем пути в
лагерь. Разъяренный эсэсовец натравливает собаку, и
та хватает за ноги женщин, несущих носилки, застав-
ляя их ускорить шаг. А она уже не боится эсэсовских
собак, никогда не задрожит при виде направленного на
нее дула револьвера, не заплачет горько, когда за ней
захлопнутся лагерные ворота. Она свободна.
Команда 117 всем внушает ужас.
Каждое утро перед седьмым бараком разыгрыва-
ются странные сцены. Женщины, выстраиваясь пятерка-
ми на поверку, выбирают место поближе к дороге или
возле лаза через ров. Как только поверка кончается,
они, сговорившись заранее, большой группой мчатся
прямо на блоковую. Лучшего способа не придумаешь.
Она — вылитая укротительница зверей — пытается заго-
родить проход. Свирепое лицо, палка, то и дело обру-
шивающаяся на головы узниц, оскорбительные слова —
все это длится лишь долю секунды. При всем желании
блоковая не в силах избить одновременно даже десяток
женщин, где уж тут сотню. Ну, ударит кого-то, да раз-
ве лавину сдержишь? В этот решающий момент, когда
нужно присмотреть еще за тысячей женщин, у блоковой
хватает ума не броситься вдогонку за убегающей сот-
106
ней. Те ускользнули и безмерно рады. Теперь им нужно
скорей очутиться за воротами. Ведь они и не думают
уклоняться от работы, только бы не зачислили в коман-.
ду 117. Выбежав на дорогу, они примыкают к любой
другой группе, осчастливив тамошнюю капо: явились-то
добровольно, без каких-либо усилий с ее стороны. Ино-
гда капо приходится задабривать; впрочем, сейчас, ко-
гда в лагерь поступают продовольственные посылки, это
нетрудно — многое можно уладить с помощью под-
купа.
Рыжая Кетэ — капо группы, работающей в лесном
питомнике в Вудах. Каждое утро Кетэ должна вывести
на работу определенное число немецких уголовниц. Но
те считают себя на особом положении. И вот Кетэ, на-
брав с полтора десятка немок для головных пятерок,
начинает с помощью палки и уголовниц вылавливать
недостающих ей работниц среди тех, кто прячется меж-
ду бараками. С этой-то Кетэ и договариваются польки
из седьмого барака. Все они молоды, энергичны, лагер-
ный произвол не сломил их. Выделяясь опрятной
внешностью, они будят симпатию. Кетэ со своей груп-
пой тоже ходит в Буды, но в лесном питомнике есть
огороды и барак-погреб, где можно спрятаться во вре-
мя дождя. К тому же здесь дают больше еды — по це-
лому литру супа на человека, в то время как польки,
роющие канавы, получают только пол-литра. В обеден-
ный перерыв ощущение тепла и сытости проникает все
тело, согреваются даже озябшие ноги и руки. Пока
немки в теплой части барака греются у печки, что-то
стряпают, поют, польки в холодной его половине ис-
пользуют для отдыха каждую минуту перерыва. Здесь
свалены громадные охапки ивовых прутьев, доски, боль-
шущие корзины. На этих досках, на охапках прутьев,
даже на дне корзин крепким сном засыпают свернув-
шиеся в комок существа. Их истощенные, худые, почер-
невшие тела черпают силы в теплой брюквенной по-
хлебке, в коротком полдневном сне, в чистом здоровом
воздухе Буд. Обеденный перерыв длится недолго. На
сон остается каких-нибудь пятнадцать минут. И все же
как это бодрит! По свистку женщины вскакивают раз-
румяненные, с блестящими • от сна глазами, мысленно
догоняя отлетающие сновидения.
В погожие дни здесь работают на делянках. Уже за-
метно пробуждение весны — пахнет согретая солнцем
107
ЗеМЛЯ, йот-вбт набухнут Почки на деревьях. Верхушки
сосенок гнутся под мягким ветром, который дует с юга,
с Бескидских гор, неся дыхание свободы, обитающей
где-то там, на крутых склонах, неся привет, пахнущий
стлаником и снегом. Этот порыв свободы ударяет в го-
лову, как вино, крепкое белое вино, которое пьешь и
пьешь, измученный жаждой. Склоненные деревья, точно
указатели, показывают направление: там, где кроны ста-
рых верб,— бежит мощеная дорога, белая дорога в го-
род. А что, если выйти на нее и пусть совершится чудо
перевоплощения безликого номера в человека? Малень-
кие сосенки гнутся и раскачиваются, словно вот-вот со-
рвутся с места. Немки без устали напевают песенку, и
странно звучит она здесь, в лагерной обстановке:
«Es geht alles voriiber, es geht alles vorbei,
nach jedem Dezember kommt wieder ein Mai...» 1
Сколько таких декабрей и маев прошло перед гла-
зами этих немецких рецидивисток! Гитлеровская систе-
ма калечила, подчиняла их себе. Они сотрудничали с
эсэсовцами как надзирательницы над заключенными —
дополнительная лагерная охрана. Сколько чувств,
сколько естественных человеческих свойств притупили в
них эти годы.
Польки, слушая песенку немок, боятся даже поду-
мать о мае, который придет и снова пройдет — «vorbei».
Пока что дни не приносят никаких перемен, и самые
лучшие из них те, когда удается избежать команды 117.
Но удается это далеко не всегда. То помешает случай,
то другая группа опередит их. И тогда они шагают в
рядах команды, которую преследует смерть. Шагают,
чтобы вечером восемь километров нести тела умерших.
В то время чаще стали проводить селекцию среди
больных в больнице и среди тех, кто днем остается в
лагере. Конечно, молодой и здоровой куда легче лов-
чить, чем больной или старой. И вот под брань блоко-
вых идут в поле старушки, волоча на худых ногах тя-
желые деревянные башмаки, идут, спотыкаясь, мешая
шагать другим, а на сморщенных лицах — виноватая
улыбка, словно извиняются перед молодыми за свою не-
ловкость. Идут старухи, ослепшие от пота, заливаю-
щего глаза. Идут тяжелым шагом, а сердце, будто ма-
1 Все проходит мимо, все проходит стороной,
После декабря снова наступает май... (нем.)
108
шина на предельной скорости, заставляет клокотать
кровь в мозгу и тьмой застилает глаза. Порой кто-цц?
будь Падает тут же, у самых ворот. Но вернуться в ла-
герь нельзя. Кто вышел за ворота, должен идти вперед
и весь день «arbeiten» до самой вечерней поверки. Вот
упала в обморок истощенная женщина. Товарки укла-
дывают ее на носилки и несут восемь километров в
Буды, там она, не приходя в сознание, лежит на мок-
рой земле, а на обратном пути — умирает.
Эсэсовцы глумятся над больными, которые не в си-
лах поспеть за колонной. Чем моложе эсэсовец, тем
ожесточеннее избивает он женщин или так ловко тол-
кает их прикладом, что они ничком падают в канаву.
Если же больные пробуют выбраться оттуда, еле пере-
двигая свои опухшие ноги, эсэсовец натравливает на
них собаку. Миг, и человеческая фигура превращается
в кучу бесформенного тряпья, издающую стоны. Дорож-
ный песок быстро впитывает кровь, тысячи ног растоп-
чут красный след. Только одинокая миска или окровав-
ленный лоскут одежды на опустелых к вечеру доро-
гах— свидетельство того, что происходит здесь изо дня
в день. Два ряда развесистых ив, сгорбившись, стоят у
дороги. Единственные свидетели в пустоте, окружающей
лагерь.
После побега Марии Беды начальство распоряди-
лось усилить режим и применять особые меры к жен-
щинам, работающим в этой колонне. Нельзя свернуть
с дороги, нельзя зачерпнуть воды в канаве,— все это
теперь расценивается как попытка к бегству. Женщины
бредут в своих дырявых башмаках на деревянной по-
дошве по затянутым льдом лужам, то и дело проламы-
вая лед и глубоко проваливаясь в грязь. На обочине
дороги сухо, но там шагает эсэсовец, готовый в любую
минуту ударить прикладом. Они идут по топкой грязи,
а впереди — целый день работы в мокрой обуви.
Во время обеденного перерыва теперь, под угрозой
смерти, нельзя ни на шаг отлучаться от остальной груп-
пы. Проглоти свою порцию супа — и стой на месте или
сиди на раскисшей, промерзлой земле. За каждый по-
бег наказывают капо, надсмотрщика, охранников-эсэсов-
цев. Озлобленность их не знает предела. Немки, подго-
няющие женщин во время работы, используя новые при-
казы, дают волю своим преступным наклонностям. Не-
далеко от канавы, прямо в поле вырыли яму для убор-
109
ной. Страдающие желудком женщины остаются там по-
долгу. Возмущенная капо гонит их оттуда, кричит, то-
ропит, подозревая, что женщины, пользуясь случаем,
ищут вшей. Наконец, рассвирепев, она бежит к
уборной, хватает первую попавшуюся женщину, сталки-
вает ее в яму с нечистотами, пинает, измывается над
ней. Всем, кто видит это, нельзя даже шелохнуться; ни
жестом, ни словом нельзя выказать свои чувства.
Со времени побегов тяжелее стала и работа. На-
чальники заставляют рыть канавы на самых трудных
участках. Один из них, родом из Силезии, приказал вы-
рыть образцовую канаву на месте небольшой, наполнен-
ной водой канавки. Делается это просто. Заходишь в
воду (войти надо обязательно, всякого, кто пытается
работать, стоя на краю канавки, начальник немедленно
столкнет вниз) и терпеливо вычерпываешь воду соб-
ственной миской. Когда канава высушена, ее копают
дальше, стоя в тине. За ночь канава снова наполняется
стекающей с полей водой, и с утра приходится все на-
чинать сначала. Начальник неотрывно следит за рабо-
той. Остановишься, передохнешь на миг, а он уж бежит,
грозя лопатой.
Никому не хочется ходить в Буды, но работы этой
не избежишь. Польки из седьмого барака обязаны хо-
дить только в колонне 117. Ежедневно, при выходе из
лагеря, женщин вновь и вновь предупреждают, что они
должны немедленно сообщить о всякой замеченной ими
попытке к бегству. Не обрекайте всю команду на вер-
ную смерть, на барак двадцать пять,— взывает блоко-
вая,— укрытие преступных беглецов означает расстрел
каждой десятой... Обыскам нет конца. Никаких теплых
вещей, ничего сверх положенной одежды носить не раз-
решается,— иначе тебя обвинят в подготовке к побегу.
Одежду проверяют трижды: утром блоковая, затем в
воротах надзирательницы, а на работе — капо. Возни-
кает мания шпионства. Женщины подглядывают друг
за другом, подслушивают, наблюдают. А блоковая под-
ливает масла в огонь, тем более что для многих она —
непререкаемый авторитет.
Как-то раз в пятницу на утренней поверке кто-то со-
общил блоковой номер женщины, якобы собирающейся
сегодня бежать. Блоковая заявила об этом в охрану
СС. Номер женщины с соответствующим приказом дали
эсэсовцу-конвоиру. Когда команда прибыла на место
по
работы, молодой эсэсовец стал прохаживаться вдоль
канавы, присматриваясь к работницам. Наконец он на-
шел нужный номер и заявил женщине, что ее убьют,
так как стало известно, что она собирается бежать.
Казнь могут отменить лишь в том случае, если она ска-
жет, кто ее подговорил, или откроет, кто, кроме нее, со-
бирается бежать. Подумав, женщина заявляет, что ее
подговорила другая, давно уже готовящаяся к побегу.
Вместе с эсэсовцем она идет искать виновную среди
женщин, копающих ров, и указывает ее. Неизвестно,
были ли знакомы эти две женщины... Эсэсовец предла-
гает ей убить виновную в доказательство того, что сама
она невиновна и лишь поддалась уговорам. Пусть убьет
ее лопатой. И это темное существо поднимает лопату и
наносит удар за ударом той, которую она же обвинила.
Эсэсовец и капо стоят рядом. Над головами работаю-
щих непрерывно слышатся окрики:
— Los! Weitermachen! Bewegung! 1
Острие лопаты кромсает тело, слабеющее под уда-
рами. Когда раненая падает на землю, эсэсовец прика-
зывает той, что избивала ее, отложить лопату и идти в
сторону железной дороги. Раздается выстрел. Узницы,
роющие канавы в другом месте, только теперь заме-
чают, что кто-то, удалившись на опасное расстояние от
остальных, идет вдоль железнодорожного пути. Человек
идет медленно, не спеша. Женщины цепенеют от стра-
ха. Неужели она так нелепо решилась бежать? Опять
выстрел, но женщина продолжает идти. Эсэсовцы не
умеют метко стрелять. Выстрелы то и дело взрывают
тишину, эхом разносятся по лесу — а она все продол-
жает идти. Уж поскорей бы конец! Верно, не в силах
больше дожидаться своей смерти, женщина, после вось-
мого сряду неудачного выстрела, вдруг поворачивается
и быстро идет навстречу стрелку. Девятый выстрел по-
падает в цель, женщина падает мертвая. Теперь очередь
раненой. Она вскакивает с земли и, несмотря на нане-
сенные лопатой раны, быстро бежит в сторону леса.
Миг радостной надежды: а что, если эсэсовец промах-
нется, лес укроет ее, поможет уйти. Миг короткий, но
какое страстное желание вобрал он в себя. Лес все
ближе, а эсэсовец стреляет плохо. Но нет, на этот раз
он попал — и бегущая рухнула ничком, раскинув руки.
1 Продолжайте работу! Поворачивайтесь! (нем.)
'.Ш
В тот день, кроме двух женщин, заподозренных в на-
мерении бежать, была убита молодая еврейка. В обе-
денный перерыв она отошла на несколько десятков ме-
тров от группы, обедавшей на лугу. К вечеру навстречу
команде 117 выехала карета с красным крестом и за-
брала убитых.
Убедившись, что даже угрозой смерти нельзя заста-
вить женщин отказаться от побегов, лагерные власти
решили применить другой способ. Это подействовало
безотказно. Однажды, возвращаясь в лагерь, заключен-
ные увидели в воротах старую седую женщину,— на
груди у нее висела картонная таблица с такой пример-
но надписью: «Сын этой женщины бежал из концентра-
ционного лагеря Освенцим, и его мать вместе со всей
семьей арестована». Среди тысяч заключенных нет, по-
жалуй, ни одного, у кого не было бы дорогого, единст-
венного существа, которое он предпочел бы увидеть ско-
рее мертвым, чем узником Освенцима. Кому нужна сво-
бода, полученная ценой ареста самых близких людей?
Кто узнал Освенцим, тот жаждет быть последним из
привезенных сюда, чтобы никто никогда не подвергал-
ся больше этим неслыханным мукам.
Теперь придорожные камыши, что шумят над пруда-
ми, мимо которых проходит команда 117, уже никого
не манят бежать. Глядя на них, сознаешь, что хотя по-
бег возможен, решиться на него нельзя, иначе постра-
дает твоя семья или те, на чей адрес ты отправляешь
письма. Каждый заключенный, проходя мимо старушки,
стоящей у ворот с таблицей на груди, видит в ней свою
мать. И каждый клянется про себя, что никогда, даже
в самых благоприятных условиях, не поддастся соблаз-
ну бежать. После этого события словно невидимые за-
совы наглухо заперли лагерь. Они невидимы, но куда
надежнее ворот и пулеметов. Правда, время от времени
можно услышать истории вроде той, что произошла
с группой варшавян. Они прибыли в Освенцим в пол-
день, а ночью напоили эсэсовца, сунули деревянную
бочку без дна между проводами и землей и таким пу-
тем улизнули из лагеря. Но истории эти воспринимают-
ся скорее как анекдоты, а не как пример для подра-
жания.
Теперь можно без опаски выводить тысячи заключен-
ных на окрестные поля. Вокруг них замкнулось кольцо
покрепче проволочного — не перешагнуть, не разорвать.
112
Они могут сколько угодно бродить в камышах и среди
разрушенных домов. По свистку вернутся все, да поско-
рей, чтобы их не заподозрили в желании бежать. Был
даже такой случай: одна заключенная, работавшая на
разгрузке, воспользовавшись невнимательностью эсэсов-
ца, набрела на тихий уголок за земляным выступом и
заснула. Когда наступил конец рабочего дня, колонна
ушла в лагерь. Спящая не слышала ни свистка, ни ляз-
га очищаемых от земли лопат, ни команды на выход.
Разбудила ее тишина. Женщина вскакивает и видит,
что она одна. На опустелых развалинах свалены в кучу
лопаты. Она одна среди полей за несколько километров
от Биркенау. Куда ни глянешь — пусто. В глубокой,
безбрежной тишине ритмично пульсирует горячее серд-
це Силезии. Машины. Раньше шум их заглушали голо-
са заключенных. С прудов и болот поднимается про-
зрачный туман и заволакивает горизонт.
Женщина опускается на колени, склоняется низко-
низко, словно хочет обнять землю, буйно поросшую чаб-
рецом, подорожником, щавелем. Прижавшись лицом к
прохладным листьям, она поцелуем прощается с тем ме-
стом, где ей довелось пережить минуты одиночества.
Невдалеке по железной дороге мчится скорый поезд,
увлекая за собой комету дыма и искр, которые медлен-
но опускаются на луг и гаснут. Женщина вскакивает и
пускается бежать дальше, дальше от железной дороги.
Она бежит все быстрее, все стремительнее, все отчаян-
нее. В ушах свистит ветер, но он не может заглушить
удаляющийся грохот поезда.
Все ближе дороги, ведущие в лагерь, все ближе воз-
вращающиеся с работы колонны. Если она успеет
их догнать — вслед за пронзительным свистком па-
ровоза улетит вдаль обретенная на несколько минут
свобода.
Если не успеет — по этой самой железной дороге по-
падет в ее дом беда.
Бежать становится все опаснее. Любой эсэсовец мо-
жет остановить ее и пристрелить. Уже виден лагерь и
приближающиеся к воротам колонны. Женщина узнает
свою и догоняет ее как раз вовремя. У начальника ни-
как не сходятся подсчеты. Разгоряченная, потная, она
встает перед ним и объясняет все, как есть. Ей удиви-
тельна повезло, обошлось даже без пощечины. Зачис-
113
ленная в пятерки, она уже размеренно шагает в такт
команды: «Links, links, links und links» L
Усталое сердце колотится в груди все ровнее, мед-
леннее, спокойнее.
Ветер треплет ветви хилых деревцев, растущих у во-
рот, словно хочет вырвать их из земли. А минуту спу-
стя, среди тишины, на вечерней поверке, вдалеке слы-
шится едва уловимый паровозный гудок.
Глава вторая
ВОСКРЕСЕНЬЕ
Тот, кому случалось наблюдать из окна поезда ты-
сячи заключенных, двигающихся вдоль железнодорож-
ного пути, мог бы, пожалуй, с чувством облегчения по-
думать, что, раз столь многочисленные колонны неиз-
менно, в любое время года, являются сюда рыть кана-
вы, значит, многим все-таки удается избежать смерти.
Нет, такой вывод был бы ошибочным.
Каждое утро лагерь покидает одно и то же количе-
ство пятерок, на них те же самые, только все более вет-
хие, полосатые платья, но в разное время года на
платьях этих новые номера и носят их все новые и но-
вые заключенные.
Люди сменяются в лагере, как пчелиные рои.
Весенние партии тают уже в летние месяцы. Посту-
пившие летом обычно вымирают осенью. Лишь немно-
гие из осенних партий дождутся весны: ведь зима — са-
мое тяжелое время.
По учетным карточкам можно судить лишь о том,
сколько всего людей поступило в лагерь. А сколько их
осталось в живых на сегодня, известно работникам кух-
ни— по количеству порций супа, да «Brotkammer», вы-
дающей хлеб.
Среднее число живых никак не связано с числом
поступающих в лагерь. Существуют какие-то тайные ре-
гуляторы, благодаря которым, независимо от того, по-
ступило ли в лагерь 22 000, 38 000 или 87 000, в каждый
1 Левой, левой, левой и левой (нем.).
ИМ
данный момент живет и выходит в поле (с небольши-
ми кратковременными отклонениями) одно и то же ко-
личество людей. Если доверять только зрению, надо
признать, что в живых остается много, что много их вы-
ходит за ворота. Но через крематорий их выходит не-
сравненно больше, чем через ворота.
Время от времени у лагерных властей возникает по-
требность узнать, сколько живых в лагере. Уже осенью
1942 года в Биркенау проводили общую поверку. Дли-
лась она весь воскресный день и проходила на лугу,
вне лагеря. Вечером в лагерь внесли сотни ослабевших,
потерявших сознание от голода и болезней, а также
почти два десятка умерших женщин. С того дня, одного
из самых тяжелых в лагере, прошло несколько месяцев.
Слова «общая поверка» наводят страх на узниц.
Тем временем эсэсовцы, осуществляя «строгий курс»
первых месяцев 1943 года, задумали еще более основа-
тельную общую поверку. Когда эта весть, проникнув из
политического отдела и канцелярии, стала распростра-
няться среди и без того подавленных женщин, уныние
овладело всем лагерем. С некоторых пор на воскресенье
стали назначать всякого рода принудительные занятия:
истребление вшей, уборку лагеря, штрафные работы
(таскание песка и камней в собственных платьях или
передниках с конца лагеря к воротам и обратно).
Всю неделю узник мечтает о воскресенье,—ведь это
единственный день, когда можно вычистить свое место
на нарах, просмотреть одежду, умыться. Но в последнее
время все надежды обманывают. Воскресенье несет с
собой усталость, нервное напряжение, вызванное тщет-
ными попытками увильнуть от работ и горькое разоча-
рование. Проходит выходной, которого не было, прохо-
дит единственный день, когда можно было бы перевести
дух. Для измученных людей начинается новая трудная
неделя.
Общей поверке, как и всем значительным событиям
в лагере, предшествуют секретные приказы. Заключен-
ного надо застигнуть врасплох. И вот когда в воскре-
сенье свисток к подъему звучит в темноте, задолго до
рассвета,— женщины догадываются: эсэсовцы опять
устраивают поверку.
На утреннюю поверку встают как всегда, а после
нее, еще до первой зари, которая в феврале занимается
раньше, толпа женщин идет к воротам. Здесь в день
115
общей поверки выстраиваются не так, как обычно. Не
по рабочим колоннам, не по номерам бараков, а в хро-
нологическом порядке, по собственным номерам. Впер-
вые за много месяцев встречаются друг с другом те, кто
ехал вместе в эшелоне. Затерявшись в несчетной толпе
громадного лагеря, живя в разных бараках, работая в
разных группах, они с момента приезда еще не виде-
лись. Пережив вместе весь ужас прибытия в лагерь, го-
лод и нищету, первые побои, первую стрижку волос,
женщины твердо решили не разлучаться, но сперва их
разъединили болезни, а затем чудовищная неразбериха
в лагере: никому еще не удавалось, выйдя из больнич-
ного барака, разыскать своих товарищей. И вот теперь
они встречаются. В сером тумане зимнего утра ожи-
вают воспоминания о знакомых «из нашей тысячи», в
особенности «из нашей партии». Сейчас подойдут те, с
кем довелось пережить, вместе несколько часов в ваго-
не, мчавшемся в Освенцим. В разбуженной памяти
всплывают усталые люди, прислонившиеся к стене или
товарищу по несчастью, их напряженные лица. В воспо-
минаниях они сохранили свой прежний долагерный нор-
мальный облик. Возможно, именно потому, что с ними
связана крохотная частица жизни до лагеря, мгновения,
пережитые перед входом в ворота,— они кажутся род-
ными, близкими, независимо от того, кем были когда-то.
Снова возникает в памяти: молодая, спортивного
вида учительница, которая на следующий день в дезин-
фекционном бараке уговорила замерзших женщин де-
лать зарядку, чтобы согреться. Рядом с ней — высокая
блондинка в лыжных брюках и зеленой куртке, с рюк-
заком, в который упирается тугой узел ее светлых кос.
Дальше — на редкость красивая женщина, не отры-
ваясь смотрит она в глаза своей дочери. На платье де-
вушки— эмблема юношеской польской организации —
харцеров.
На полу вагона жмутся друг к другу две крестьян-
ские семьи из Келецкого уезда. Женщина с жесткими,
точно из камня высеченными чертами лица, рядом ее
мать и свекровь. Все три взяты как заложницы. Рядом
с ними — светловолосая с васильковыми глазами дочь
и такая же светлоглазая мать. С ними арестовали еще
и отца. Вместо сына, которого не оказалось дома, когда
пришло гестапо.
Нечесаные цыганки что-то уныло бормочут на своем
116
языке. Одна из них — старая, с приплюснутым носом,
похожая на негритянку, едва знает несколько слов по-
польски. Вот как ее арестовали: в Радоме был задер-
жан какой-то цыган. Его товарищи решили отправить
ему передачу, чтобы проверить, как далеко зашло ге-
стапо в расследовании его дела. Кому-то надо было
идти в тюрьму — и выбор пал на старую слабоумную
цыганку. Она отнесла передачу, и, когда назвала фами-
лию, ее арестовали. Побои и пытки не помогли, старая
цыганка мало что могла сказать, недаром цыгане вы-
брали именно ее. В лагере, на основании бумаг, кото-
рые привозит гестапо вместе с каждой арестованной, ей
выдали красный треугольник с буквой «П» (полька,
арестована за политическую деятельность).
Все эти люди живут в воображении, их ждешь у ла-
герных ворот. Но глаза напрасно ищут их, напрасно
всматриваются в однообразные фигуры и бритые, заку-
танные в грязные платки головы. Многих уже нет в
живых. Среди серых лиц стоящих поблизости женщин
глаза различают исхудалую, со впалыми щеками мать
молоденькой харцерки. Да, это правда, они вместе бо-
лели тифом — и дочь умерла. О спортивного вида учи-
тельнице известно только, что спустя три недели после
прибытия в лагерь она попала в больницу, где ее в бес-
памятстве, с гнойным воспалением легких перебрасыва-
ли с места на место, из одного барака в другой. Теперь
все следы ее затерялись, и трудно сказать, жива она
или умерла. Из крестьянок Келецкого уезда осталась
только одна, с матерью-старухой. Жива и старая
цыганка, видимо закаленная невзгодами кочевой
жизни.
Женщины выстроены «тысячами» с интервалами
между ними. Но издали бросается в глаза, как пореде-
ли эти «тысячи». Вон от тех, что у самых ворот, оста-
лись лишь считанные единицы, от последующих — не-
многим более десятка, еще дальше уцелело лишь по не-
скольку десятков человек от каждой тысячи. Женщины,
которые сегодня пришли сюда,— как бы скорбные пред-
ставительницы тех, кто прийти уже не может. А вокруг,
в мыслях, разговорах, воспоминаниях оживают те, по-
сле кого осталась брешь в строю. Чем дольше живешь
в лагере, тем заметнее становится эта брешь, все уве-
личиваясь за счет новых и новых смертей. Когда впе-
реди тебя и за тобой пустует место,— женщины, носив-
117
шие эти номера, умерли,— начинаешь ясно сознавать
ту страшную истину, что гибель неизбежна, что ее мож-
но лишь оттянуть на какое-то время и что дело не в
большей иди меньшей выносливости организма, а лишь
во времени, несущем смерть. И хотя у ворот стоит мно-
гочисленная толпа, чувство пустоты охватывает тебя
со всех сторон. Все ближе, ближе подступает к тебе
здешняя нумерованная смерть, выкликая следующие но-
мера...
Под утро, на рассвете, широко распахиваются ла-
герные ворота. У ворот — заваленный бумагами стол, за
столом сидят польки из политического отдела и не-
сколько эсэсовцев. Теперь надо по одной выходить за
ворота, засучив левый рукав и показывая номер. Чтобы
легче было вести учет и ловить беглецов, ввели татуи-
ровку. На левом предплечье каждого заключенного
(кроме немцев и фольксдойче) теперь накалывают, впу-
ская под кожу синий химический краситель, номер, ко-
торый до сих пор носили только на одежде. У евреев
под номером еще и маленький треугольник. Всем по-
ступающим в лагерь татуировку делают в первый же
день, когда отнимают одежду и стригут в дезинфекци-
онном бараке. Детям, родившимся в лагере или приве-
зенным сюда, номер накалывают на бедре. У грудных
детей пятизначный номер стоит от паха до колена.
Во время общей поверки номер облегчает работу
группе политического отдела, сидящей за разложенной
на столе картотекой.
Тут, за столом, проверяют анкетные данные, исправ-
ляют ошибки, выясняют неточности. Из-за невероятной
неразберихи в учете это длится долго. Проверенные вы-
ходят на обширный луг, вокруг которого плотным коль-
цом стоят вооруженные пулеметами и автоматами эс-
эсовцы с собаками. Наступают томительные часы ожи-
дания. Толпа на лугу растет, загораживает ворота.
Иногда в просвете видно, как подбегают к столу поло-
сатые фигуры с обнаженной левой рукой.
Первые «тысячи» прошли довольно быстро. Здесь во
многих рубриках уж несколько месяцев стоит короткое
слово: «Tod» 1 — вопрос ясен.
Но дальше — сложнее. Часто нельзя выяснить, умер
человек, лежит где-нибудь в больнице или же исчез
1 Смерть (нем.).
118
бесследно. И вот проверка задерживается, потом прио-
станавливается.
Уже во второй половине дня в ворота входит по-
следняя, совсем недавно прибывшая группа, пока еще
самая многочисленная. Это француженки, привезенные
в январе; они очень плохо переносят здешний климат и
условия и вымирают еще быстрее, чем польки. За ними
идет группа, отличная от всех. Откуда здесь, среди бо-
дезненно-серых, изнуренных людей такие крепкие фигу-
ры, здоровые, румяные от мороза лица, голубизна, спо-
койствие во взгляде? Это выселенки из Замойского
уезда. Их привезли только что, вместе со всем скар-
бом— перинами, тулупами, мешками с провизией, с
детьми и древними старухами. У них отобрали все,
сбрили волосы, а на руках вытатуировали номера. Каж-
дая из них перестала существовать как человек, пре-
вратилась в заключенную под номером тридцать две
тысячи с чем-то. Это тридцать третья тысяча в жен-
ском дагере. Их еще не коснулась эпидемия, не разда-
вила нужда долгих месяцев лагерной жизни. Они уве-
ренно шагают через ворота, без опаски передвигаясь по
обледенелой дороге в своих деревянных башмаках. По-
следние женщины из этой группы покидают лагерь.
Смотр окончен. Теперь начнутся долгие подсчеты и раз-
бор бумаг, а женщины все это время будут стоять на
лугу. Занесенный ветром с прудов белый промозглый ту-
ман низко стелется над бараками. Влага мелкими ка-
пельками оседает на волосах, одежде, на лицах. Земля
возле лагерных ворот стеклянно заледенела, стало
скользко. В этот день ни у кого маковой росинки во
рту не было, от долгого стояния и голода многие жен-
щины ослабели. А в бараках остались посылки с едой,
и всем ясно, что их разворуют охраняющие бараки
немки.
Пока на лугу рядом с лагерем идет общая поверка,
распахиваются ворота барака двадцать пять. Подъез-
жают грузовики, открывают заднюю стенку. Из ворот,
пошатываясь, с блуждающим взглядом, выходят безум-
ные существа. Вконец измученные, они ждали этого мо-
мента. Безвольно, покорно взбираются они на машины,
становятся поплотнее друг к другу. Возможно, там, в
крематории, в последнюю секунду жизни в них проснет-
ся протест, но будет уже поздно. Стены крематория
крепкие, железо сильнее человеческих порывов.
119
Эсэсовец захлопывает задние борта грузовиков, ко-
лонна машин двигается мимо луга, где выстроилась об-
щая поверка. Отсюда хорошо видны лица обреченных
на смерть. Иногда в машине кто-то взмахнет рукой на
прощанье — стоящие на лугу женщины воспринимают
это как тревожный призыв скорее следовать той же до-
рогой...
Несколько раз мрачная колонна машин проделала
путь от лагерных ворот до крематория, прежде чем ба-
рак двадцать пять опустел. В последний рейс повезли
самых слабых, кто не мог уже стоять на ногах. Их
кидали на грузовики, точно бревна, укладывая друг на
друга, до краев заполнили кузова. Быстро идет машина,
обессиленные тела лежащих сверху раскачиваются от
толчков: исхудалые ноги и руки ритмично поднимаются
и опускаются, будто машут рядам стоящих женщин,
проволочным заграждениям, последней в жизни дороге.
Женщины на грузовиках почти все одеты в зеленые
армейские брюки, рваные, со следами дизентерийных вы-
делений и крови. Так в лагере наряжают евреек. Мунди-
ры Красной Армии используются как тюремная одеж-
да для обреченных на смерть.
Поверка окончена. Женщины возвращаются в ла-
герь. В воротах стоят рапортфюрер Таубе, надзиратель-
ницы во главе с Дрекслер, доктор Кениг, начальники
бараков. Женщины должны по одной пробежать мимо
них. В этом месте дорога превратилась в ледяную горку.
Беспомощно скользят по ней деревянные колодки, не
подчиняясь ослабевшим ногам. В руках у Таубе палка
с крючком на конце. Время от времени он, забавляясь,
громко и радостно восклицает:
— Laufen, laufen! 1
Высокий, широко расставив длинные ноги, он, накло-
нившись, достает палкой всех, кто не может бежать.
Крючком оттаскивает их в сторону и отсылает в барак
двадцать пять, ворота которого открыты, а нары пу-
стуют.
Среди бегущих много больных тифом. Накануне, ког-
да проводили селекцию, они скрыли температуру, и их
выпустили из больницы. Теперь они бегут вместе со
всеми, стараясь не выделяться,— и это стоит им нече-
ловеческих усилий. Среди них совсем еще юные девуш-
1 Бегом, бегом! (нем.)
120
ки и шестидесятилетние старухи. Многие пробежали бла-
гополучно, но и Таубе выловил немало. Многих отпра-
вили в тот день в барак двадцать, пять.
Отсеиваются не только старые и больные, но и те,
кто не может быстро бежать из-за распухших или по-
крытых болячками ног. Отсеялись хрупкие францужен-
ки, не переносящие резкого климата польской земли.
Отсеялись даже крепкие и совершенно здоровые жен-
щины из Замойского уезда. Поскользнешься, упадешь —
прощайся с жизнью.
Спускаются ранние сумерки. Последние ряды бегут
к воротам, обходя и перепрыгивая тела женщин, лежащих
без сознания на лугу. Группа возле барака двадцать
пять все растет, доходит уже почти до тысячи. Грузо-
вики стоят наготове. Кому не хватит места в бараке,
тот сразу же уедет в газовые камеры.
Над лагерем тишина, слышно только, как покрики-
вает Таубе: «Laufen, laufen!»— и стук деревянных баш-
маков по льду.
Селекция подходит к концу. Последние группы жен-
щин растеклись между бараками. Дорога опустела.
В сумерках со стороны луга начальники бараков, со-
гнувшись, волокут что-то по земле.
Один из них останавливается, что-то поправляет. Те-
перь видно, что на дороге лежит тело женщины с ре-
мешком на шее, за этот ремешок ее и тащит эсэсовец,
продвигаясь к воротам барака двадцать пять.
Так кончается воскресенье, один из многих похожих
друг на друга дней. Свистки объявляют «Lagerruhe»
Из труб крематория вырывается пламя. Может, там го-
рят те существа, что три часа назад проезжали здесь?..
Глава третья
ESKOMMT HOHER BESUCH1 2
Весной 1943 года рапортфюрер Таубе и надзиратель-
ница Дрекслер держат Биркенау в ежовых рукавицах.
Их все новые нелепейшие приказы больно бьют по за-
ключенным. В ту пору, когда вшей еще можно сгребать
1 Отбой (нем.).
2 У нас высокие гости (нем.).
121
пригоршнями, когда уборные, одни только уборные, если
их показать Европе, с исчерпывающей полнотой свиде-
тельствовали бы об уровне гигиены в лагере,— в это
самое время вопрос о том, как складывать тюфяки и
одеяла, вдоль иди поперек нар, вырастает в целую про-
блему, а миска, которую носит с собой каждый заклю-
ченный, служит поводом для обысков, многочисленных
приказов и репрессий.
Миска в лагере совершенно необходима, чтобы от
случая к случаю раздобыть жидкую пищу. Иметь ми-
ску— это значит проявить стойкость и жизненную сме-
калку.
Кто попал в лагерь, кто полуживой после путешест-
вия в товарном вагоне, изнемогая от жажды и устало-
сти, впервые получил в руки красную миску с каплей
темной жидкости на дне и напился из нее, тот стал ей
поклоняться. Когда в первый раз прикасаешься к миске
губами, не чуешь ничего. Несколько пар дрожащих от
нетерпения рук уже ждут своей очереди и тотчас же
хватают миску. И только позже, значительно позже в
нос бьет отвратительная вонь. А в первое время ничего
до тебя не доходит. Стараешься как можно скорее раз-
добыть собственную миску и носишь ее, как это принято,
на груди под курткой или привязываешь (просверлив
с краю дырку) к лямке передника на спине. Таким об-
разом и создается внешность «мусульманина». Тощее
тело в грязном, не по росту, отрепье, под которым гор-
бом выпирает миска. Так ходят женщины в любое вре-
мя дня, так выходят за ворота и возвращаются. Ночью
они прячут миску под тюфяк, она служит изголовьем.
Но весна 1943 года меняет лагерные обычаи. Суп,
который обычно раздавали на месте работы в обеден-
ный перерыв между двенадцатью и часом, выдается в
вечерние часы после поверки. Носить с собой посуду
запретили.
Каждое утро по обе стороны выходящей из лагеря
колонны стоят наводящая на всех ужас Дрекслер (про-
званная русскими «Зубатой») и Таубе. Заметив буго-
рок под одеждой узницы — будь то миска, сверток с
едой или завернутые в тряпочку письма из дома,— они
тотчас же избивают виновную, а сверток бросают на
землю. У ворот громоздятся кучи мешочков, кусков хле-
ба, мисок, фляг и кружек. Ноги заключенных, идущих
в колонне, забрызгивают их грязью, сталкивают в во-
122
нючую канаву с застоявшейся зеленой водой. Позже
сюда приходят еврейки, вытаскивают миски из грязи и,
собрав их на тачки — те самые, на которых вывозят
нечистоты от отхожих мест,— сваливают потом в угол
одной из уборных прямо на сырую грязную землю. Там
миски лежат иногда по нескольку недель. Естественно,
они вызывают отвращение, поэтому тот, кто остался
без миски, вынужден пользоваться чужой, пока не удаст-
ся с чьей-нибудь помощью или в обмен на порцию хле-
ба раздобыть новую миску из барака, где собрано иму-
щество вновь прибывших. Сваленные в уборной миски
редко используются для еды. И все же груда их умень-
шается. То и дело кто-нибудь, подкравшись, незаметно
уносит заранее высмотренную миску. В лагере нет та-
зов. В мисках, взятых из уборных, моют лицо, голову
и все тело. В них женщины стирают свою грязную
одежду в холодной воде — когда с мылом, когда и без
мыла.
Мисками вычерпывают нечистоты из уборных. Миски
тайком приносят в барак, где они служат судном. Труд-
но сказать, признак ли это вырождения или просто беда
больных людей, которые вынуждены выходить чуть ли
не по десять раз за ночь. Но факт, что у всех больных
есть свои две или три, часто совсем одинаковые мис-
ки, и они прячут их в разных местах, твердо помня на-
значение каждой: ту, что для еды, предпочитают дер-
жать при себе.
А потом устраивается очередной обыск, и из всевоз-
можных закутков, из тюфяков и других тайников бара-
ка с грохотом летят на пол миски. Их снова склады-
вают в уборной, где они лежат до поры до времени.
Забирают их, когда в лагерь приезжают новые заклю-
ченные или когда блоковой не в чем раздавать суп вер-
нувшимся с работы людям, и опа подает лагерному на-
чальству заявку па миски.
В таких случаях миски кое как споласкиваются и
снова поступают в употребление.
Вечером, когда усталая и голодная толпа вернув-
шихся с работы, долго простоявших на поверке женщин
нетерпеливо проталкивается в барак, она с порога ви-
дит большую стопку мисок — тех самых, только что вы-
мытых,— и котел, из которого песет вонючей брюквой.
Сейчас каждая женщина получит в руки дневную норму
еды: суп в красной миске, порцию хлеба и кусок мар-
123
Гарина. Надо побыстрее съесть суп в этой толчее, чтобы
в ту же миску успеть получить порцию черного кофе.
Откуда этой женщине знать, что проделывают с миска-
ми в лагере? Весь день она в поле, работа поглощает
все ее сиды и помыслы. В лагерь она приходит только
к ночи и засыпает мертвым сном. Откуда знать ей, по-
чему она заболела мучительной, похожей на дизенте-
рию болезнью, которая отнимает у нее последние силы
и изнуряет вконец. Заболела, хотя стойко воздержива-
лась от питья воды из придорожных канав и прудов.
Любой сосуд, предназначенный для еды, все годы
существования лагеря претерпевал такую судьбу, и ни-
кто ничего тут не в силах был изменить.
К счастью, позже время обеда опять приурочили к
полуденному перерыву, и право носить с собой миски
для супа было восстановлено.
Однако ранняя весна 1943 года — это период борьбы
за миску. Как будто весь женский лагерь сплошь со-
стоит из игроков, и ставка у них невероятно высокая —
человеческая жизнь. Усилия женщин имеют и тайный
смысл, символически выражающийся в обладании мис-
кой. Ведь только имея собственную миску, можно хоть
отчасти избежать чудовищной грязи Биркенау, хоть от-
части избежать отупения.
В Биркенау все еще нет воды. В Биркенау люди все
еще спят вплотную друг к другу, на нарах, где грязи
к тому же прибавилось. Непрерывно поступают новые
заключенные.
Весна 1943 года — период неимоверного перенаселе-
ния Биркенау. Нижние места на глинобитном полу, где
хуже, чем в собачьей конуре, забиты ничуть не меньше
верхних. Поступают все новые и новые партии, и блоко-
вая, орудуя палкой, впихивает женщин на нары, где и
без того иголке упасть некуда. В скученную, сплочен-
ную общей бедой толпу вливаются новые узницы, при-
нося с собой вшей и болезни или подхватывая их от
старожилов.
В марте из Кракова прибывает группа женщин, чьи
бумаги затерялись в пути. В политическом отделе их ре-
гистрируют как тридцать восьмую тысячу. Среди при-
бывших очень много польских евреек, они выдают себя
за полек, получают красный треугольник с буквой «П»
и благополучно скрываются под этим знаком, избежав
применяемых к евреям репрессий. Их секрет —секрет
Г24
полишинеля, почти всем полькам известны их подлин-
ные, еврейские фамилии и даже прежнее местожительст-
во некоторых из них. Но за все время никто не донес
на них, ни одна немка-заключенная не узнала про их
тайну.
В конце апреля прибыли польки из Познани и Вар-
шавы.
В то же время в лагерь привезли уголовниц-рециди-
висток из тюрьмы Фордон. Эти женщины, в известной
мере уже приспособившиеся к тюремному режиму, к
существованию взаперти, без воздуха и движения, го-
раздо хуже переносят лагерную жизнь, чем те, кто по-
пал сюда непосредственно из нормальных условий.
Женщины из Фордона вымерли необыкновенно быст-
ро. Но опустевшие после них места лишь ненадолго
облегчили существование задыхающихся в тесноте жен-
щин: их заняли новые заключенные.
Встав утром, не знаешь, рядом с кем придется за-
сыпать вечером, кто, вытолкнутый телами других, ока-
жется твоим ближайшим соседом.
Нет нужды в каких-то особых репрессиях. Условия
жизни подрывают здоровье, разрушают нервную систе-
му, оподляют физически и нравственно, убивают. Порой
кое у кого вырабатывается искусственная, заимствован-
ная у преступников выдержка, умение, ничем не брез-
гуя, спасать собственную шкуру за счет других. Из-
бравшие этот путь женщины зверствуют, воруют и очень
быстро становятся полицайками.
Время от времени селекция очищает лагерь от тех,
у кого не хватило сил, кто на какой-то миг уступил в
неравной борьбе за жизнь. И это самый действенный
способ уничтожения тысяч: «естественная» смерть, вы-
званная болезнью. Их не расстреливали, им не надо
было впрыскивать сыпной тиф, ведь вши распростра-
няют его куда лучше любых искусственных способов за-
ражения. Вши, которых из-за отсутствия воды и смены
белья уничтожить невозможно, сплошь усеяли людей,
днем и ночью отравляя их тифозным ядом.
Вот что представляет собой Биркенау в отдельных,
не воссоздающих единого целого, картинах.
Так выглядела самая большая часть Освенцима, ко-
торую немцы никогда не показывали ни чужестранным
комиссиям, ни представителям Красного Креста — сло-
вом, никому. Прикрытый образцово-показательным уча-
125
стком в Освенциме, Биркенау образует закулисную
часть лагеря — залитзые кровью задворки. Его знают
только работающие в лагере эсэсовцы да заключенные.
Из внешнего мира сюда наведывается Гиммлер.
В честь его прибытия по распоряжению властей при-
водятся в исполнение специально отложенные на этот
день экзекуции, проводится селекция, забитые людьми
грузовики отправляются в крематории, в мужском ла-
гере скрипит виселица, люди воют под ударами рези-
новых дубинок — Биркенау предстает во всей своей
красе.
Но вот запретное, официально не существующее сло-
во «Биркенау» все же прорывается наружу. Некая ко-
миссия, какая именно, заключенным неизвестно, выра-
зила желание осмотреть именно эту часть Освенцима.
Комендатура узнала об этом заранее. Начинается ка-
питальное строительство, которое будет продолжаться
до самых последних дней существования лагеря.
Однажды в лагерь пришли мужчины. Они заколо-
тили часть бараков-уборных (что вызвало еще большую
скученность в оставшихся) и замялись их перестрой-
кой. В результате уборные приобрели тот вид, какой
они сохраняют поныне в Биркенау. Они не очень удоб-
ны, не очень гигиеничны, но по сравнению с прежними
кажутся комфортабельными. Одновременно часть бара-
ков-уборных переоборудовали под умывальни с много-
численными кранами по обе стороны водопроводной
трубы и с водосточными канавами внизу. Правда, убор-
ные пока что не действуют, еще не подключена вода в
умывальнях, но один вид такого чистого, залитого це-
ментом, сверкающего кафелем пространства вызывает
изумление и веру в завтрашний день.
В это самое время комендатура объявляет генераль-
ную уборку территории, чистку канав. Блоковым при-
казано отобрать из каждого барака по нескольку самых
здоровых, красивых, хорошо выглядящих женщин. С это-
го дня они освобождаются от работы, получают па скла-
де идеально чистое белье и одежду. Фрау Шмидт (капо
из склада одежды) лично подбирает им красивые туф-
ли. Их теперь водят купаться, лучше кормят. Это длится
несколько дней. Лагерь живет в напряжении. День ото
дня все более придирчиво проводят обыски в бараках,
отнимая все, даже полотенце, мыло или гребенку, все
тщательнее обыскивают заключенных в лагерных воро-
126
тах. Наконец наступает день приезда долгожданной ко-
миссии. В это утро на работу вне лагеря отправляется
больше заключенных, чем обычно. Из лагеря изгнаны
больные, слабые, отощавшие. Всем оставшимся в лаге-
ре женщинам велено по сигналу спрятаться в своих ба-
раках и не выходить оттуда под угрозой строжайшего
наказания.
Уже несколько дней стоит прекрасная погода, под-
сохла лагерная грязь, кругом светло и ясно, как обычно
в ту пору, когда солнце овладеет миром и трудно ото-
рвать взгляд от бескрайнего неба, где бодрый северо-
восточный ветер гонит белоснежные облака. Наполнен-
ные солнечным светом глаза видят ряды бараков слов-
но сквозь серебристую дымку, смягчающую все вокруг.
Исчезла привычная грязь, исчезли умирающие возле
бараков, исчезли воющие от боли, избитые еврейки. Ти-
шина. Благословенная тишина спускается на землю, не
умеющую говорить, на бараки, которые не скажут, на
проволочные заграждения, чье жужжание не может пе-
рерасти в крики умирающих. Прозвучал свисток. Всем
женщинам в бараки. Лагерное начальство помогает за-
гнать их туда и спешно передает под беспощадный над-
зор полицаек.
Насколько иначе выглядит пустой лагерь! По осве-
щенной солнцем дороге прогуливаются группами «по-
казательные» женщины; они опрятно одеты, мирно бе-
седуют друг с другом.
Высокие гости пока еще в Освенциме, но оттуда по
телефону заранее предупредили Биркенау, дав здешним
властям возможность придать лагерю нужный вид, пока
комиссия осматривает Освенцим.
По чисто подметенным, мощеным улицам освенцим-
ского лагеря, среди зеленых газонов с цветущими аню-
тиными глазками, настурциями и ранними розами, про-
хаживаются члены комиссии. Смотрят на каменные зда-
ния, где в больших окнах то и дело мелькают фигуры
заключенных. Они неплохо выглядят, аккуратно одеты
в полосатую, белую с голубым, одежду.
По широкой лестнице, среди зелени и цветов, комис-
сия входит в дом. Лагерные власти знают, куда вести
гостей. За застекленной дверью коридор — цветной пол,
стены облицованы кафелем. Из коридора направо вход
в фотоателье, здесь снимают каждого вновь прибывше-
го с непокрытой стриженой головой. Ателье временно
127
закрыто. Дальше ванная комната, ватерклозеты, зерка-
ла, вода. В другом помещении комфортабельно обору-
дованная стоматологическая амбулатория. Не у всякого
европейского дантиста, занимающегося частной прак-
тикой, есть такой кабинет.
Дальше больница. Безупречно чистые кровати и ухо-
женные больные; в распоряжении врачей рентгеновские
установки, кварцевые лампы и другая медицинская ап-
паратура.
Это 1943 год, когда центр тяжести лагеря переме-
стился в Биркенау. Освенцим теперь — репрезентативный
лагерь, выставленный миру на обозрение. Следы 1940
года тщательно заметены. Стихли стоны наказываемых
мужчин, умолкли на время залпы в бараке одиннадцать,
умолк скрип повозок, везущих тела расстрелянных; кро-
вавая полоса, что тянулась за этими повозками, впи-
талась в землю. Освенцим до конца сохранил свой
барак одиннадцать, свои подвалы и стену смерти, в нем
есть барак, где проводят опыты на живых, но внешний
облик лагеря стал совсем иным.
На плацу, меж строениями, на фоне цветущих газо-
нов замечательно слаженно играет оркестр заключен-
ных. Звучат мелодии, хорошо знакомые всякому, кто
через лагерные ворота выходил на работу и возвращал-
ся обратно. При звуках этих мелодий нам, заключен-
ным, до конца жизни будут мерещиться призрачные ше-
ствия смерти, в их ритме мы привыкли считать тела
замученных на работе товарищей, в этих мелодиях, даже
годы спустя, мы услышим тяжелый шаг мучеников Ос-
венцима.
Но комиссия ничего этого не слышит. Вежливые эс-
эсовцы приглашают высоких гостей посетить здания ма-
стерских. Там, в чистых помещениях, на полках, будто
в больших магазинах, разложено хорошее мыло, бело-
снежные простыни, пушистые полотенца. Заключенные
считают, записывают, следят за порядком. Они, как хо-
рошо оплачиваемые продавцы, хлопочут в уютных ком-
натах, несут щетки, коробки с порошком для мытья
посуды, стопки кухонных полотенец.
Отсюда комиссию ведут на спортивную площадку,
где сейчас самый разгар игры в баскетбол. Затем, уже
утомленные, они едут в Биркенау, где торопливо прохо-
дят между бараками, мельком взглянув на только что
выстроенные уборные (до сих пор не действующие),
128
на кухню, склад одежды, на специально подготовлен-
ный образцовый барак.
Опрятный, здоровый вид прогуливающихся женщин
так и бросается в глаза. И никому даже в голову не
приходит, как на самом деле выглядят люди в Биркенау.
А в глубине бараков, в нескольких десятках шагов
от проходящей комиссии, женщины сжимают кулаки.
В бараках — мертвая тишина, будто нет в них и души.
Многие из запертых здесь женщин вынесли бы любое
наказание, может, и жизни бы не пожалели, только бы
поговорить с прибывшими.
Заключенный родом из такой страны, как Польша,
заключенный, которого собственное государство защи-
тить не может, поневоле верит в совесть других наро-
дов. Он словно осиротевшее дитя, ожидающее помощи
от родных и друзей.
Он хочет облегчить им задачу, хочет обратить их вни-
мание на самое главное. Ведь среди членов комиссии
может быть наш брат из дружественной страны, жела-
ющий знать всю правду. Или представитель Красного
Креста, который многое мог бы сделать для всех кон-
центрационных лагерей, знай он только, что именно сле-
дует делать. Хоть бы получать сведения о близких или
наладить обмен адресами между людьми, желающими
помочь узникам, и теми узниками, кто не получает ни
писем, ни посылок.
Есть вещи, которые членам комиссии знать необхо-
димо, которые они должны узнать, раз их привело сюда
братское чувство к узникам, раз их не отпугнуло слово
«Освенцим», раз они с такой решимостью переступили
ворота лагеря.
Они совсем рядом, всего в нескольких десятках ша-
гов. Они словно мысль, сочувствующая судьбе узников,
что проникла сюда поверх пограничных столбов и про-
волочных заграждений.
Небогатая будет их жатва.
Хитроумно разыгранная комедия введет их в заб-
луждение.
Слышится гудок автомобиля — удаляется, затихает.
Ожидавший у ворот лимузин увозит из Освенцима не-
обычных гостей.
Лагерное начальство свистком дает сигнал отпереть
бараки. Эсэсовцы возбуждены, на их лицах — довольные
улыбки, прием hoher Besuch прошел блестяще.
5 С. Шмаглевская
129
Из бараков высыпает толпа тощих людей с опухши-
ми ногами, одетых в грязные, вонючие лохмотья. Они
уже не думают о комиссии, они бросаются вперед, туда,
где штубовые снимают крышки с котлов. В подставлен-
ные со всех сторон миски льется суп из крапивы, и он
кажется необычайно вкусным после недоваренной брюк-
вы, которую приходилось есть долгие месяцы изо дня
в день.
Глава четвертая
НА СВОБОДУ
Весна 1943 года. На окрестных лугах растеклась
изумрудная зелень. Сказочная погода гонит в рост жел-
тый молочай, поодаль на придорожных холмах бело-
снежным цветом опушился терн. Возвращаясь с рабо-
ты, женщины любуются красотой, впитывают ее своими
истосковавшимися глазами. Как было бы хорошо при-
нести охапки зелени подругам, которые никогда не вы-
ходят за ворота: сестрам в больнице и больным, девуш-
кам, работающим в канцеляриях и на складах, приго-
воренным к штрафной работе. Но срывать цветы и про-
носить их через ворота запрещено. И все-таки их про-
таскивают— контрабандой, под одеждой — как удастся.
В лагерь поступает большое количество новых узни-
ков, еще сохраняющих душевную бодрость. Часто при-
бывают эшелоны из Павяка. Эти женщины излучают
победоносную силу, их загорелые лица освещены улыб-
кой. Они верят в скорый конец войны, и убеждены, что
доживут до него. Старожилы лагеря заряжаются ве-
рой вновь прибывших. Благополучно прожитая зима
вселяет в них надежду.
Формируются новые рабочие команды, куда прини-
мают и полек. Садоводческие, работающие рядом с Ос-
венцимом, команды сборщиц лечебных трав для лагер-
ной аптеки. В них, по странному стечению обстоятельств,
очутилось довольно много незаурядных женщин: науч-
ных работников, актрис, литераторов. Свободно бродя
по окрестным полям, эта небольшая группа, с которой
власти обращались чрезвычайно мягко, жила своей на-
пряженной интеллектуальной жизнью.
130
В это самое время объявлено, что требуются биоло-
ги с высшим образованием и с не менее чем пятилет-
ним стажем лабораторной работы. Записав номера этих
женщин, им роздали жестяные банки, вывели на поле-
вые дороги и поручили собирать молодую крапиву для
супа. Столь высокая квалификация оказалась ненужной,
но в команде сборщиц крапивы собрались женщины,
близкие по своему уровню, что очень облегчило им
жизнь.
Под конвоем двух молодых эсэсовок (одна, выводя
женщин в поле, встречается там со своим возлюблен-
ным), сборщицы крапивы переходят от одних зеленых
зарослей к другим. Оказывается, гуще всего крапива
растет возле опустелых домов.
Какое странное, щемящее сердце очарование испы-
тываешь, заходя в дома польских крестьян, изгнанных
отсюда войной.
Вот дом — крыша его сгорела, но стены сохранились
полностью. В крохотном оконце висит для защиты от
молнии и других бедствий образ богородицы. Единст-
венный хозяин здесь — солнце, заполнившее пустые ком-
наты. Остатки утвари рассказывают о людях, которьим
пришлось покинуть свой дом. Вот безмен лежит, забро-
шенный в чулане, рядом с пустой колыбелью валяется
детская игрушка. В огороде — заржавелая веялка, во
дворе ворот, и под ним — круг протоптанных лошадью
следов.
Перед домом, в тени листьев-лопаточек, зацвели фи-
алки, над ними набухают вот-вот готовые распуститься
кисти лиловой и белой сирени.
Природа необычайно быстро заглушает все следы,
напоминающие о трагической судьбе человека.
Во всех комнатах опустелого дома пол покрыт пыш-
ным ковром молодой крапивы. Здесь присаживаются
заключенные и торопливо наполняют жестянки пищей
для тысяч своих товарок.
Вблизи домов попадаются колодцы, пруды или ручьи,
и счастливая группа, раньше других окончившая сбор,
моется или стирает белье.
Сборщицы крапивы каждый день выбирают новый
маршрут. Они исходили все дороги вокруг Биркенау,
познакомились с его ближайшими окрестностями. По ле-
вую сторону межлагерной дороги — два самых старых
участка, застроенные каменными бараками, один — для
5*
131
женщин, другой — для мужчин, по правую сторону до-
роги— длинными, узкими полосками тянутся многочис-
ленные лагеря. Кто в них живет, для кого они предна-
значены — неизвестно.
В одном из них видны люди. На земле, сырой даже
в погожие дни, с пятнами непросыхающей грязи в кол-
добинах, стоят кое-как сколоченные бараки. Из-за них
выглядывают цыгане в широкополых шляпах и сапогах,
сохранившие атрибуты своей цыганской красоты в виде
курчавых волос, черных усиков и трубок. У них ничего
не отняли при поступлении в лагерь. Тут же — их жен-
щины в пышных цветастых юбках, в облегающих грудь
ярких корсажах, с ожерельями из бус и нанизанных на
цепочки золотых монет, с тихо позвякивающими серь-
гами в ушах. Цыганки невероятно грязны. Вряд ли они
снимают свои атласные и шелковые наряды, уклады-
ваясь вечером рядом с мужьями, вряд ли моют свои
смуглые тела и расчесывают иссиня-черные волосы.
Среди них бегают дети. Совсем маленькие, полуголые,
в шапках черных волос, и побольше, нарядные, как ро-
дители. Цыгане — дети лесов и полевых дорог — народ
без родины.
Пренебрегая запретами эсэсовцев, они подходят к
самой проволоке, чтобы разглядеть идущих мимо жен-
щин. Что-то громко объясняют на своем непонятном
языке, о чем-то спрашивают; их выразительные лица
отражают самые различные чувства.
Женщины идут дальше, приближаются к лесистой
части лагеря, называемой Бжезинкой. Минуют громады
крематориев, глядя в их открытые двери.
С каким странным чувством выходишь на поле, то
самое поле, куда вывозят пепел. Ноги с опаской сту-
пают по светло-серой поверхности, с которой вздымает-
ся ветром легкая пыль. Вот они, люди, среди которых
ты стоял на поверке еще несколько месяцев тому назад,
люди, которые хотели жить. Здесь, на поле, рассыпан
пепел тысяч сожженных, и теперь к твоим ногам при-
стает человеческий прах.
Опасно ходить так, заглядевшись на убегающие меж
деревьев тропинки, перелески, на утопающие в садах
дома. Опасно, втянувшись в размеренный ритм работы,
среди глубоких раздумий, навеянных солнечными дня-
ми, забыть хотя бы на мгновение о проволочных загра-
ждениях, за которые нужно вернуться.
132
Если тоска достигла предела и способна заглушить
рассудок, куда безопаснее вообще не покидать лагеря.
Это единственный способ избежать безумного шага, на
который соблазняет тебя все вокруг.
У кого не хватает сил устоять перед удивительным
ощущением, что разбуженная весной земля зовет тебя,
что трава, звенящая от пения кузнечиков, манит пова-
литься в нее и уже не возвращаться за колючую про-
волоку, что надо довериться самой природе и голосу
животного инстинкта, который толкает вперед, в сторо-
ну деревьев, гор, виднеющихся на горизонте и живущих
где-то там, вдали, людей — тому лучше вовсе не выхо-
дить из лагеря. Потому что, забывшись, он может пойти
куда глаза глядят, навстречу желанной свободе.
Ему лучше вцепиться руками в лопату или тележку,
взяться за любую работу внутри лагеря, где вид облез-
лых бараков ни на мгновенье не даст ему забыть, что
он в концентрационном лагере. Так, без иллюзий и горь-
ких побуждений, ему будет спокойнее. Каждый час,
каждый день он будет сознавать себя узником и не уви-
дит отсюда деревьев, зовущих на волю.
Чтобы не свела с ума жизнь, бьющая через край
в природе, жизнь, от которой каждый день ты вынужден
насильно отрываться, со все большим трудом подчи-
няясь противоестественным лагерным порядкам, лучше
врасти в лагерь, наподобие неподвижного камня. Лучше
не дышать другим воздухом, кроме воздуха крематори-
ев, и не знать другой жизни, кроме жизни заключен-
ного.
Лагерь после вечерней поверки напоминает громад-
ный муравейник, кишащий грязными, почерневшими от
солнца оборванцами.
Весной 1943 года прибыли греческие эшелоны. Гре-
чанки привезли с собой экзотическую красоту солнечной
страны. Их непонятная стремительная речь, в которой
бьется пульс приморских городов, напоминает журча-
ние воды, портовый говор и заглушает все другие языки
в послеповерочном шуме.
Их много. Смуглые тела, зачастую очень красивые,
облекли в рваные, старые мундиры. Волосы остригли.
За время долгого пути из Салоник в Освенцим гречан-
ки покрылись вшами и нарывами. Пожалуй, ни один
133
эшелон, из прибывших в Освенцим, не кишел так вша-
ми, как греческий. И никто еще не видывал столько тел
сразу, покрытых коростой струпьев и нарывов. И все же
гречанки оказываются на редкость живучими, они быст-
ро осваивают лагерную торговлю и забавно, с помощью
всего нескольких немецких слов и выразительных же-
стов, пытаются договориться с окружающими. С их губ
подчас слетает вздох, мысль, которыми они во что бы
то ни стало хотят поделиться с женщинами, непонимаю-
щими их языка: «Салоники — экстра прима! Биркенау —
нихтс!» Это восклицание входит в лагерный словарь на-
ряду с другим, его часто издают гречанки, когда обна-
руживается, что у них украли их жалкое имущество.
«Клепсы, клепсы!» — кричат они тогда. С тех пор у за-
ключенных всех национальностей, и даже у некоторых
эсэсовцев входит в обиход это «клепсы-клепсы», что
означает «кража».
Большинство греков отправили в крематории, в ла-
герь, как обычно, поступил лишь незначительный про-
цент. Но и это очень много. Скученность в женском
Биркенау и раньше была невыносимая, теперь же она.
достигла предела. В жаркие ночи не уснешь в душ-
ном бараке, где на каждой «койке» лежит скрючившись
с десяток тел. Люди ищут места для сна.
Более выносливые женщины закутываются в одея-
ло и спят на земле возле барака. Другие ставят по две
табуретки между нарами и укладываются спать на них.
Ночью по бараку не пройти — всюду в темноте на-
ткнешься на лежащих. Между бараками стоит дорож-
ный каток, в его пустой кабине женщины тоже устраи-
ваются на ночь.
Перенаселение вызвано тем, что смертность уменьши-
лась, а эшелоны все прибывают. Сыпной тиф, который
в феврале и марте протекал сравнительно легко, к весне
совсем затих.
Такое положение вещей насторожило лагерное на-
чальство. Частые селекции все же не так сокращали
число заключенных, как бывало во время эпидемий.
Пошли разговоры о переселении половины женщин на
другой участок Биркенау. Однако прежде чем это на-
ступит (в лагере все намерения осуществляются очень
медленно) — произойдут события, вселяющие надежду.
Как-то раз группа полек, из тех, что работали на
освенцимских огородах, вернулась в седьмой барак в
134
большом возбуждении. Их, оказывается, задержали в
воротах и записали номера. Все выяснилось очень ско-
ро. Писарь барака стала между нарами и с глубокой
убежденностью провозгласила: «Мы дождались радост-
ной минуты; наконец-то первая группа из нас покинет
лагерь. Это еще не полная свобода, не возвращение до-
мой, но все же это работа на воле! Вот номера и фа-
милии этих счастливцев».
Больше тысячи женщин замерли в тишине, напря-
женно слушая. А она назвала именно тех, кого час назад
отметили в воротах.
Назавтра, искупавшись и переодевшись, они ушли.
Вместо нескольких больных удалось записать и отпра-
вить добровольцев. Ледка, молодая девушка, работав-
шая в дезинфекционном бараке, в так называемой
«Lausekommando» (вшивой команде), была одной из
них.
Скоро стало известно, что женщины, высланные яко-
бы на вольные работы, находятся в бараках возле го-
родка Бабице, в новом филиале лагеря.
В то же самое время в поместье Райско, в четырех
километрах от Биркенау, открылась огородная ферма
с великолепно оборудованными лабораториями, где ре-
шено в огромных масштабах выращивать растения для
производства каучука. Этот участок работы именуется
«Pflanzenzucht» L Большая группа квалифицированных
биологов, нередко с высшим образованием, отправляет-
ся в Райско. Этот очень значительный отлив интеллиген-
ции из Биркенау на некоторое время весьма дурно
скажется на уровне жизни в женском лагере.
Тогда же были достроены бараки в Будах, и однаж-
ды вечером, выловив прячущихся в глубине нар жен-
щин, начальство составило список тех, кто со следую-
щего дня переводится в Baumschule (Буды, Райско, Ба-
бице, Хармензе, каменоломни в Явожне и Иовишови-
цах, Буна, где находятся предприятия военной промыш-
ленности и лагерь англичан,— это так называемый Ос-
венцим III).
Но и после ухода этих женщин лагерь остался пере-
населенным. Постоянно прибывают новые польские
эшелоны. Приехавшие двадцатого мая женщины из
тюрьмы Павяк открывают сорок четвертую тысячу.
1 Растениеводство (нем.).
135
Всю их группу, обвиняемую в попытке к бегству или
в намерении освободиться е помощью партизан, вклю-
чают в штрафную команду. Из других тюрем тоже при-
бывают польки, и многие из них попадают прямо в
штрафную команду.
Из Буд и Бабиц поступают вести о голоде, о нехват-
ке мыла и белья, просьбы о помощи.
Однажды в лагерь из Бабиц вернулась блоковая
вместе с несколькими полицайками. Их вернули в на-
казание за бегство Лёдки, работавшей раньше в дезин-
фекционном бараке. На фоне новых событий эта мел-
кая деталь прошла незамеченной.
Случилось так, что высокое начальство заболело
сыпным тифом. Надзирательница Дрекслер, жена ко-
менданта лагеря и старший врач. Комендант лагеря
заявил, что он самолично проведет дизенфекцию, и ско-
рее все люди вымрут, чем уцелеет хоть одна вошь.
Начинается так называемая всеобщая дезинсекция.
На территории женского лагеря ее будут проводить
мужчины. Дни стоят теплые. Между бараками уста-
новлены железные кади длиной в несколько метров,
наполненные водой.
Глаза женщин следят за приготовлениями. Им сей-
час не до Лёдки, которая бежала из Бабиц и уже не-
сколько дней как свободна. Им не до того, чтобы по-
желать Лёдке удачи на ее опасном пути домой.
Мужчины, проводящие в женском лагере дезинсек-
цию, работают в противогазах. От воды в кадях исхо-
дит специфический запах «блаугаза» — голубого газа
(циклона), который применяют в лагере. Колонны жен-
щин не выходят сегодня на работу, обычная жизнь на-
рушена, запрещено покидать бараки.
И вот, под окрики эсэсовцев, идут женщины — тыся-
ча нагих женщин. Каждая несет в руках свернутую уз-
лом одежду и оставляет се возле кади. Мужчины, за-
крепив плотнее противогазы, приступают к стирке. Они
бросают одежду и белье в вонючую воду, мнут их, пе-
ремешивают, а потом, слегка отжав, выкидывают на
землю.
Тем временем женщины в пятерках дожидаются ку-
пания.
Обнаженный человек бывает прекрасен. На фоне
природы, освещенный солнцем, коричневый от загара,
среди палевых песчаных дюн и синих морских волн или
136
среди зелени дышащих зноем лесов. Прекрасен он и в
уютных комнатах, среди белизны ванной, на фоне мяг-
ких полутонов материи.
Но ничто не может сравниться по уродливо-
сти с толпой голых тел, выстроенных пятерками. Если
и есть в толпе молодые стройные тела, их все равно не
видно: Эти заключенные или прячутся в глубине рядов,
избегая взглядов мужчин, работающих во рву, или
ёжатся, горбятся, принимают неуклюжие позы, или вов-
се теряются в белой наготе женщин, у которых только
лица, руки и ноги покрыты загаром. Какая-то страшная
бесформенная масса из голых тел, покрывающаяся гу-
синой кожей и синеющая на ветру. Глаза скользят по
обезображенным фигурам старух,—их полные когда-то
тела стали теперь дряблыми и обвисшими.
В лагере и вдоль заграждений кипит работа. Проез-
жают автомобили, тележки, тачки. Работающие на них
люди окидывают взглядом толпу голых женщин, зная,
что каждому предстоит то же самое.
Задувает холодный ветер, но солнце благоприятст-
вует дезинсекции. Женщины ждут долго. Потом, после
короткого купания, после дезинсекции волос, они бегут
к своей выстиранной одежде. Еще издали в нос ударяет
запах газа. В мокром ворохе перемешанного белья и
платья тысячи женщин очень трудно найти свои вещи.
Кто задерживается подольше и, наклонившись, роется
в вещах, падает, отравленный газом. Нужно поскорее
выхватить первую попавшуюся тряпку и бежать из от-
равленного места.
Кое-кто пытается увильнуть от дезинсекции. Отлу-
читься от идущей мыться группы не очень сложно. Слож-
нее найти укрытие, и еще сложнее незаметно вернуться.
Вот обитательница барака, идущего мыться, смеша-
лась с толпой женщин из другого барака, тех, что уже
прошли дезинсекцию. Чтобы не отличаться от них, она
снимает платье, поднимает его над головой, будто про-
сушивает, вместе с другими женщинами взбирается по
приставной лестнице на крышу их барака и там, уже
в безопасности, размахивает своим сухим платьем. По
дороге идет лагерный врач Роде, строго наблюдающий
за ходом дезинсекции. Молодая женщина обращается к
соседкам:
— Как вы думаете, на этот раз кому-нибудь удастся
избежать дезинсекции?
137
— Нет, на этот раз исключено! Даже если бы Катя
(писарь) хотела увильнуть, у нее не выйдет. Это же
всеобщая дезинсекция!
— Да,— поддакивает с улыбкой обманщица,—всеоб-
щая дезинсекция!
С высоты крыши она наблюдает за голыми женщина-
ми, с кем теперь должна бы стоять на дороге. Прики-
дывает, кто еще, кроме нее, попытал счастья.
Ей видно: вот голые женщины идут обратно, оста-
навливаются возле бочки с жидким газом. Теперь нуж-
но присоединиться к ним. Она быстро надевает платье,
спускается с крыши и бежит почти через весь лагерь.
В этот самый момент выбегает колонна голых женщин
с мокрыми тряпками в руках. Одетый в черное еврей
неопределенного возраста глядит из-за угла барака на
это шествие. Молодая женщина останавливается, к его
изумлению, быстро снимает одежду, заворачивает ее в
передник, затем сплевывает на руку, смачивает слюной
волосы; несколько прыжков, и вот она уже пристраи-
вается к голым, почти ослепшим от едкого газа жен-
щинам.
После этих первых попыток возникла целая система—
как увильнуть от дизенсекции. Пользуясь тем, что людей
не пересчитывали, на дезинсекцию шли те, кто посиль-
ней, а слабые, простуженные стерегли их одежду. Ко
времени всеобщей дезинсекции в лагере кое-где появ-
ляются опрятные женщины. Они избавились от вшей,
часто стирают свое белье и готовы пожертвовать не-
сколькими часами сна ради того, чтобы тайком умыть-
ся ночью в сгоревшей газовой камере. Но чистота в ла-
гере все еще роскошь.
Всеобщая дезинсекция спутала все. Раздутые от во-
ды и газа вши ползают по сброшенной на землю одеж-
де. Надеть ее нельзя, к тому же она совершенно мок-
рая. Голые женщины идут за бараки, к самой прово-
локе, и ходят там, размахивая рубашками и платьями,
снимая с них вшей, просушивая.
Им невдомек, что в это самое время отворяются во-
рота и в лагерь вводят Лёдку.
Ее глазам предстает все то, что с момента бегства
являлось ей в кошмарных снах. Она видит это снова:
всюду, куда хватает глаз, протянулась колючая прово-
лока. Из-за нее не выбраться.
Она смотрит на лагерь, сегодня, в день общей дез-
138
йнсекции, еще более омерзительный, чем когда-либо.
Толпы голых фигур, вороха вонючего мокрого тряпья*
суетящиеся мужчины в противогазах, крыши бараков,
где сидят десятки женщин, раскладывая для просушки
темную рванину. Как будто кто-то нанизал на верев-
ки громадные табачные листья, развесил их на всех
бараках, и туда же выпустил множество безволосых
обезьян.
Это мир, откуда она вырвалась, рискуя жизнью. Это
мир, куда она больше не может войти и ни за что не
войдет.
Лёдка идет спокойная и тихая.
Она прикрывает глаза, чтобы не смотреть, чтобы не
видеть, чтобы не убить то ощущение безграничной сво-
боды, которое ожило в ней.
Раннее , утро. Окончилась поверка. Староста лагеря
Лео (немка с красным треугольником и внешностью
мужчины-спортсмена) никак не может сформировать ко-
лонны. Люди неодеты. Некоторые женщины проспали
ночь голые, закутавшись в те немногие одеяла, что про-
шли обработку газом на месте.
Все остальные одеяла еще не вернулись из дезин-
секции. Поверка на этот раз являет собой очень стран-
ное зрелище: стоит, скажем, женщина в рубашке и в
фартуке или в рубашке и полотенце, несколько голых
женщин прикрываются одним одеялом, вывалянном в
грязи при обработке газом. Если даже кому-нибудь уда-
лось раздобыть платье, оно чужое, без номера, и выйти
за ворота в нем нельзя.
Все это очень трудно растолковать эсэсовцам, ко-
торые уже сегодня, прямо после дезинсекции хотят от-
править людей на работу.
Светает. В утреннем тумане глаза стоящих безучаст-
но женщин различают возле самой проволоки продол-
говатый предмет, там словно бы лежит человек.
Тем временем разносится слух, что подсчет не схо-
дится, потому что сегодня ночью кто-то убежал через
окно из барака вновь прибывших и его не могут найти.
Известие никого не трогает. Всем хорошо знакомы
эти наивные попытки к бегству. Прячутся новые обычно
в углу барака, за штабелями тачек, в бочке или убор-
ной. Такой поступок не влечет за собой ничего опасно-
139
го, только вот на поверке приходится стоять долго, пока
не найдут беглянку.
От ворот, вдоль проволочных заграждений, идет
группа эсэсовок в сопровождении старосты лагеря; они
направляются к тому темному пятну, что лежит у под-
ножья бетонных столбов с изоляторами. Склоняются
над ним, оттаскивают в сторону,— теперь видно, что это
человек. Вот он шевелится, с трудом встает. В длинных
лучах восходящего солнца золотятся светлые волосы
Лёдки, на ней все еще та одежда, в какой ее пойма-
ли,— весенний костюм и яркая блузка.
Под брань эсэсовок она идет медленно, двигается
как автомат.
Удар тока и смерть, которая была так близко, оглу-
шили ее.
У нее еще достаточно сил, чтобы дойти до больницы,
там она лежит потом под присмотром врачей, и к ней
наведывается начальник политического отдела Хустек-
Эрбер. Начальник хочет дознаться, как был организо-
ван побег и у кого она пряталась поблизости от лагеря.
Лёдка отказывается дать показания, и ее забирают в
политический отдел Биркенау, откуда она уже не воз-
вращается к живым.
Такова свобода. Бывает и другая.
Некоторые надеются на официальное освобождение
из лагеря. Освободят, говорят они, не ранее, чем после
шести недель заключения. Эти слухи распространяют
женщины, которых заверили в гестапо, что их высылают
в концентрационный лагерь всего на шесть недель.
Вопрос об освобождении интересует лишь вновь при-
бывших. В первые дни они много говорят об этом, вы-
спрашивают у всех, когда освобождают и кого сперва —
уголовных или политических. Но старожилы только
молча улыбаются в ответ. Здесь — не освобождают.
Здесь Vernichtungslager!
Этого новым не говорят, но вскоре они догадывают-
ся обо всем сами и умолкают. Иногда кто-нибудь от-
считывает шестинедельные этапы, напряженно дожи-
даясь после каждого сведений из политического отдела.
Но ждет он напрасно.
Впрочем, возможно, так легче побеждать время.
Однако весна и в этом отношении приносит переме-
ну. Сразу за воротами женского лагеря, на поле, где
обычно проходили общие поверки, появляются штабеля
140
досок; из них быстро вырастают два больших барака,
очень отличные от лагерных. Внутрь заходят по лесен-
ке, поэтому там нет ни грязи, ни сырости. Бараки раз-
делены на комнатки, в них — большие окна.
Заключенные строят всевозможные догадки — как
правило, пессимистические. Согласно одной версии, здесь
будут жить эсэсовки, чтобы даже ночью быть поближе
к лаг,ерю, сейчас они ездят сюда на велосипедах из Ос-
венцима.
Но оказывается, что в этих прекрасных бараках бу-
дут проходить карантин женщины перед выходом на
свободу.
Этому трудно поверить. Но уже через несколько дней
расходится весть, будто вызвали первую пруппу женщин
для отправки в карантин. Узницы целыми толпами
разыскивают счастливиц, хотят увидеть их, хотят во-
очию убедиться. Находят. Усталые лица светлеют в улыб-
ке, всем так хочется прикоснуться к ним, хотя бы на
мгновение разделить чужое счастье. Сыплются просьбы,
адреса, множество адресов, которые уходящие заучи-
вают наизусть в последние часы. Затем им измеряют
температуру в амбулатории, купают, после купания вы-
дают белье и одежду, на этот раз в самом деле чистую,
и вот они готовы. Идут пятерками, провожаемые плачем
женщин, что стоят вокруг бараков и машут им руками.
Минуют ворота, за которыми среди газонов, травы и
цветов сверкают свежестругаными досками два больших
барака — преддверье свободы.
Среди ушедших в карантин много немок, югосла-
вок, есть и польки. Неожиданно уходит и староста ла-
геря— Лео. Старая заключенная растрогана. У нее за-
брали элегантную одежду, которую ей разрешалось но-
сить по должности, и выдали серое полотняное платье.
С тоской смотрит она в сторону светлых бараков, вид-
неющихся за воротами на фоне ясного неба и полей.
В карантин вызвали и Грету, обер-капо посылочного и
хлебного склада, и Марту, заведующую лавкой в жен-
ском лагере.
Не все немки охотно идут в карантин. Некоторые
плачут и умоляют лагерное начальство разрешить им
остаться. Это странное поведение настораживает полек.
Почти каждая из уходящих клянется, что пришлет в
лагерь посылку или письмо, в знак того, что попала
цомой. Но все ожидания напрасны. Таинственная свобо-
141
да, куда уходят женщины, не дает о себе знать йи еди-
ным словом.
Со временем в карантин уходят и польки, за которых
можно ручаться, что они не обманут ожиданий и сооб-
щат о себе, если только действительно выйдут на сво-
боду. Уходит Зофья Громская, учительница из Силе-
зии, единственная в лагере оставшаяся в живых полька
из четырнадцатой тысячи. Уходит Фелиция Ивановская,
чья энергия и добропорядочность известны всему лаге-
рю.
Тем, кто в карантине, нельзя встречаться с женщи-
нами из лагеря, к тому же ворота делают невозможным
какое бы то ни было общение. Запертые в светлых ба-
раках, они утром и вечером провожают взглядом про-
ходящие мимо окон колонны.
Они не работают, они ждут.
Из бараков им хорошо видны горы, видны пронося-
щиеся по железной дороге поезда.
Проходит какое-то время, и Фелиция Ивановс-
кая возвращается в лагерь. Возвращаются немки: Лео,
Марта, Грета, едва ли не половина тех, кто дол-
жен был быть освобожден. В карантин вызывают дру-
гих.
Уехала только часть. Среди них Зофья Громская,
учительница из Силезии. Но проходят недели, месяцы,
а обещанных ею писем нет. Вместо них появилась она
сама.
Выясняется, что после карантина ее отвезли в тюрь-
му в Катовицы, где она находилась перед первой от-
правкой в Освенцим. На этот раз она два месяца жда-
ла в тюрьме решения своей судьбы. Через два месяца
ее вызвали на судебное разбирательство, куда пришли
повидаться с ней ее родители и муж. После продолжи-
тельного допроса она была оправдана.
— Sie sind frei \—прозвучало в зале суда.
Однако присутствующие на суде сотрудники гестапо
воспротивились ее освобождению, и молодую женщи-
ну— дав ей предварительно один час на разговор с
семьей — перевезли в Освенцим, где зачислили под тем
же номером, что и раньше.
Светлые бараки сверкают на солнце чистотой стекол
1 Вы свободны (нем.).
142
и стен, женщины, запертые в них, живут словно мона-
шенки в тихойх обители.
Никто уже не мечтает попасть туда, и все же бараки
всегда заполнен^.
Порой какая-нибудь посетившая лагерь комиссия,
прежде чем войти в ворота Биркенау, подробно осмат-
ривает карантин, не подозревая, что это всего лишь
фикция, а ворсе не путь на свободу.
Глава пятая
ШТРАФНАЯ КОМАНДА
В наказание за разные проступки женщин высылают
в Буды, что в восьми километрах от Биркенау. Здесь,
работая в штрафной команде, они отбывают срок
ссылки.
Буды — деревня, которую тоже превратили в лагерь.
Женщины живут за колючей проволокой в полной изо-
ляции от внешнего мира; здесь не затеряешься в толпе,
поэтому они лишены даже ничтожнейших возможностей
как-то наладить свой быт, какие были у них в Биркенау.
Когда летом 1942 года из группы, работающей на убор-
ке урожая, бежала заключенная-тюлька, всю группу
обрили наголо и отослали сюда. Ссыльные косят и уби-
рают траву, стоя по пояс в воде.
Оставшиеся в лагере — загнанная, вечно спешащая
толпа — почти не замечают их исчезновения. Их уход
переживается не столь болезненно, как уход умерших,
тех, кто уже никогда не вернется. Новые партии, непре-
рывно поступающие в лагерь, быстро занимают места
ссыльных, вытесняя память о них. Иногда горстка
позабытых женщин возвращается уже совсем в иное
окружение и незаметно растворяется в толпе, снова
подчиняясь беспросветному однообразию лагерных
будней.
Те, кто вернулся из Буд, неохотно говорят о своей
жизни в ссылке. При слове «Буды» на их лицах за-
стывает выражение безразличия, глаза угрюмо смотрят
в сторону, губы сжимаются. Эти женщины полны
глубокого пессимизма, а иной раз даже циничны,— так
беспросветно их отчаяние, такой бессмысленной рисует-
143
ся жизнь их усталым глазам. Пребывание в штрафной
команде в Будах как будто вытравило из/йх души/веру
в завтрашний день. Они словно наблюдают со стороны
свою жизнь в лагере, не в состоянии пбверить, что все
случилось именно с ними, что именно/они — этот почти
безвольный предмет, уносимый лавиной событий. Их
пессимизм не что иное, как самозащита разума: чтобы
найти в себе силы устоять против новых испытаний, их
мятущаяся мысль предвидит очередное зло, заранее го-
товясь отразить удар. И потому в любой ситуации они
видят лишь темные стороны, потому любое проявление
оптимизма встречают саркастической улыбкой. Им
страшно пережить еще один удар, еще одно разочаро-
вание, вконец разувериться во всем.
Весной 1943 года штрафную команду из Буд пере-
вели в Биркенау и определили на особо тяжелую рабо-
ту. И вот среди бараков появилась группа заключен-
ных: у каждой на сером платье между лопаток — крас-
ный кружок.
Пока штрафная команда находилась в Будах, ла-
герные власти словно забыли про нее и заключенных
туда высылали только за очень серьезные проступки.
Теперь, когда эту группу поселили в двадцать пятый ба-
рак (бывший барак смерти), когда красные кружки то
и дело попадаются на глаза, число женщин в штрафной
команде растет изо дня в день. Ясно, что эсэсовцы по-
лучили приказ побыстрее заселить барак. О самой пу-
стяковой провинности, которую раньше в лагерной не-
разберихе никто не замечал, сейчас немедленно докла-
дывают старшей надзирательнице Мандель, и виновная
несет наказание. Рапортфюрер Таубе, вместе с надзи-
рательницами Дрекслер, Хассе и Милан, неожиданно
нагрянув, застигает заключенных врасплох.
Женщина смастерила два кармана из лоскутьев рва-
ного платья и пришила их к лагерной куртке. Ее на-
правили в штрафную команду за саботаж.
Старушка, у которой в мужском лагере взрослый
сын, решилась написать и послать семье так называе-
мое «левое» письмо, не проходящее лагерную цензуру.
Письмо перехватили. Старушку отправили в двадцать
пятый барак.
Одна из женщин, проведя в лагере два года, вдруг
встретила в группе вновь прибывших своего мужа. Не
успели они обменяться и несколькими словами, кдк к
144
ним подбежал Таубе. Обоих избили и отправили в
штрафные команды.
Молодая девушка на ночном дежурстве в бараке
попыталась при свете свечи ответить на записку, по-
лученную накануне из мужского лагеря. Этой ночью
бараки проверяла Хассе. Наутро «преступница» уже
шагала в шеренге женщин, отмеченных красным
кружком. '
Подобные «преступления» совершаются ежедневно.
По гитлеровским понятиям, все заключенные давным-
давно заслужили пожизненные наказания, бессрочные
работы в штрафной команде, даже смерть. Это не оста-
навливает женщин, ведь наказываются те, кому не по-
везло, кто попался...
В штрафной, самой тяжелой команде работают и
польки, которых пытались отбить по дороге из тюрьмы
сюда, в Освенцим.
Здесь очутилась и светлая блондинка, первая поль-
ка, убежавшая из лагеря летом 1942 года. Десять ме-
сяцев она была на свободе, но ее поймали, отметили
красным кружком, и теперь она живет вместе с осталь-
ными в бараке двадцать пять.
Никому в лагере не избежать своей судьбы. Строго
соблюдаешь все запреты — не миновать смерти, нару-
шаешь их — постоянно грозит наказание. Любая по-
пытка спасти свою жизнь может привести в штрафную
команду.
Тысяча девятьсот сорок третий год — это время не-
бывалого голода. С тех пор как в лагерь стали посту-
пать посылки, начальство ограничило и без того мизер-
ные порции хлеба. Лишь немногие могут прокормиться
продуктами, присланными с воли. Большинство обрече-
но на полуголодный паек. Голод делает людей пред-
приимчивыми: каждый вечер до поздней ночи возле
кухонного барака маячат темные фигуры, терпеливо до-
жидаясь счастливой минуты. Либо знакомая кухарка
вынесет несколько сырых картофелин, либо подъедут
грузовики и возле кухни начнут выгружать картофель
или брюкву. Правда, тогда за работницами из ярко
освещенной двери наблюдает начальник. Но стоит ему
на миг отвернуться, из темноты, словно изголодавшиеся
птицы, выскакивают женские фигуры. Они выгребают
картофелины из грязи, из черного шлака у кухни, ки-
дают их в миску, в передник, в косынку и бегут что
145
есть мочи в тень бараков по самой непролазной сляко-
ти, чтобы эсэсовец отказался от погони. Но часто эсэсо-
вец настигает беглянку. И тогда либр/ избивает свою
жертву до полусмерти, либо измывается над нею: с раз-
маху швырнет ее в канаву, велит, выбраться, снова
швырнет, и так много раз подряд — для устрашения
остальных. Порой женщине все же удается обмануть
бдительность эсэсовца, юркнуть в ночной сумрак или
смешаться с группой узниц, и тогда она, еле переводя
дыхание, врывается в барак с узелком картошки в
руках.
Но теперь возникают другие проблемы: где найти
кастрюлю, воду, дрова и место на печурке. Только к
полуночи, а то и к двум часам ночи удается наконец
сварить картошку. Бывает, что женщины никак не мо-
гут дождаться места на печурке или же им нечем под-
купить ночную охрану — платить-то надо за каждую
кастрюлю сваренной картошки,— тогда они кладут не-
сколько кирпичей возле бараков-уборных или даже
внутри, и собственная печка готова. Это очень опас-
но— огонь ночью в лагере виден издалека, однако го-
лод сильнее рассудка,— когда тебе нечего есть, ты, ко-
нечно, страдаешь, но страдаешь, так сказать, пассивно.
Когда же у тебя появилось что-то съестное, что можно
сварить и тут же съесть, голод вспыхивает с внезапной
силой и терзает, не унимаясь, внутренности. Все пре-
пятствия кажутся тогда преодолимыми, все доводы рас-
судка напрасны. Побеждает естественная потребность
организма, выраженная в кратком, бездумном «хочу».
Чем сильнее жажда жизни, тем больше человек под-
властен собственным инстинктам. «Голодный зверь»
требует — ив человеке пробуждаются силы и
изобретательность. Ночь. Горит огонь, голодные женщи-
ны готовят свою жалкую еду. Но вот бесшумно отво-
ряются лагерные ворота, входят эсэсовки в черных на-
кидках с низко надвинутыми капюшонами. Тот, кто за-
метил их вовремя, бросается бежать, унося драгоценную
ношу. Однажды гроза лагеря надзирательница Борман
настигла старую женщину с дымящейся кастрюлей кар-
тошки. Борман подозвала ее, и, когда та приблизилась,
вобрав голову в плечи в ожидании удара, надзиратель-
ница протянула руку, чтобы заглянуть под крышку. Но
тут старуха молниеносно, так что Борман не успела
разобраться, что к чему, сунула ей в руки горячую, до
J46
краев йаполнеййую кастрюлк), вбежала в барак й ис-
чезла в толпе полосатых фигур.
Не всем, однако, везет. Порой черные накидки внезап-
но оказываются совсем рядом, и тогда бежать уже позд-
но. Эсэсовки избивают узниц, раскидывают ногами го-
рячие кастрюли, затаптывают огонь и, что еще хуже,
записывают номера пойманных. Потом женщин вызы-
вают на допрос к старшей надзирательнице Мандель.
Тут их обвиняют:, первое — в краже продовольствия из
кухни, второе — в похищении дров на территории лаге-
ря, что равносильно саботажу, третье—в нарушении ла-
герного распорядка. Если женщина провинилась впер-
вые, ее за все эти проступки приговаривают к двум го-
дам штрафных работ. Если отбывала наказание и
раньше, ей предстоят пожизненные штрафные работы.
Варить еду ночью очень опасно, и женщины ищут
других способов утолить голод. Все, что только можно,
они меняют на хлеб.
После вечерней поверки, пока еще не прозвучал от-
бой, по всем баракам снуют любители такого товаро-
обмена, держа в руках свои жалкие припасы, и на все-
возможных языках предлагают сделку. Хлеб! Хлеб!
В ту пору нет ничего желаннее хлеба. Весенние дни ста-
ли длиннее, живительный воздух еще усиливает после-
тифозный аппетит. За порцию хлеба заключенные го-
товы отдать все. Женщины, получающие боны, поку-
пают продукты в лавке и меняются с теми, у кого бон
нет. Увы, тех, кому нужен хлеб, больше, чем жела-
ющих его лишиться. Часто женщина, получив маленькую
посылку с деликатесами, отдает ее нетронутой кому-ни-
будь из больных в обмен на несколько порций черного
хлеба, которым она набьет желудок после работы.
Но не у всех есть для обмена лакомства из посылок.
Большинство женщин ходит от барака к бараку, зажав
в руке тонкий ломтик колбасы, выданный на ужин.
Чего проще: по неделям не есть этих ломтиков, смот-
реть, вдыхать запах, но ни разу даже не попробовать.
Чего проще: брести по грязи с ломтиком колбасы,
не обращая внимания на голодную резь в желудке, сдер-
живая дрожь в руке, которая невольно тянется с этим
куском ко рту. А вдруг найдется желающий отдать хлеб
за колбасу?
Хлеб попадает к женщинам и нелегальным путем от
работниц хлебного склада,— это их главные поставщи-
ку
ки, последняя надежда. Если работницам удалось «ор-
ганизовать» хлеб, хоть малая толика голодающих жен-
щин наестся. Но все уловки, как бы хорошо продуманы
они ни были, неминуемо кончаются провалом.
Голод в мужском лагере еще сильнее. Тот самый
дневной паек, после которого даже женщина едва дер-
жится на ногах, не может, разумеется, насытить мужчи-
ну. Это заметно по исхудалым фигурам, по почернев-
шим, осунувшимся лицам, об этом говорят дикий взгляд,
провалившиеся глаза, сверкающие нездоровым блеском
или совсем потухшие от слабости. Раздобыть еду «на
стороне» мужчины не могут. Хлебного склада в муж-
ском лагере нет, хлеб здесь не «организуешь». На долю
мужчин приходятся только корки и крохи с тележек,
на которых развозят хлеб. Но если ими не могут насы-
титься двадцать тысяч женщин, что говорить о ста ты-
сячах мужчин? Голод толкает их на отчаянные шаги, за
которые они зачастую тяжко расплачиваются.
По дороге из продовольственного склада, что стоит
на огороженной проволокой полосе между женским и
мужским лагерями, движется груженная хлебом тележ-
ка. На тележке должно быть пятьсот килограммовых
буханок, но случаются излишки или нехватка, которую
восполняют позже. Поэтому буханку-другую можно «ор-
ганизовать». Восемь молодых девушек сзади подталки-
вают скрипящую двуколку по выбоинам лагерной доро-
ги, две тащат спереди. Откуда-то сбоку к тележке тя-
нется рука — мгновенье, и мужчина, работающий на
дороге, хватает буханку. Ни одна из девушек не по-
дала и виду, что заметила. А мужчина выхватывает
вторую буханку, прячет ее под куртку и бежит за
бараки.
Напротив хлебного склада — помещение, в окошке
которого выдаются посылки. Отсюда видно все, что про-
исходит на дороге. В этот день у окошка сидит надзи-
рательница Милан. Когда тележка подъезжает к бара-
ку, Милан уже стоит на пороге. С завтрашнего дня,
объявляет надзирательница, все возчицы хлеба отправ-
ляются на работу вне лагеря.
Голодающие женщины сразу ощутили эту замену.
Новые возчицы знакомы лишь с работой в поле, они
новички в лагере, не умеют еще «организовывать».
Кроме того, они боятся надзирательницы Милан и не
намерены разделить участь своих предшественниц. Прой-
148
дет по меньшей мере месяц, прежде чем они станут по-
немножку выносить хлеб «на сторону».
На хлебный склад больше надежды нет. Остаются
блоковые и штубовые. Хлеба у них всегда вдоволь: так
уж заведено, что от каждой килограммовой буханки
они отрезают Два толстых ломтя для себя. Ежедневная
порция заключенного — четверть буханки. Если в бара-
ке живут тысяча двести женщин и блоковая оставит се-
бе по два ломтя из приходящихся на барак трехсот бу-
ханок, то каждый вечер она получает шестьсот ломтей.
Этого вполне достаточно для нее и штубовых. Такими
толстыми ломтями хлеба они расплачиваются за все,
ничуть не смущаясь, что происхождение этого хлеба
известно заключенным.
Но купить у них трудно. Им ведь не нужны ни ла-
герная колбаса, ни маргарин,— такого добра у них
тоже хватает. Зато они охотно покупают продукты из
посылок, белье с освенцимских складов или со складов
Эфингера. Покупают и картофель,— в их должности
неудобно воровать его на кухне. Это обстоятельство на
руку заключенным. Можно украсть несколько картофе-
лин, продать их штубовым, а после набить наконец рот
свежим хлебом и есть, есть его, отгоняя от себя не-
приятную мысль, что ломти эти украдены у твоих то-
варок.
За такие сделки эсэсовцы также строго наказывают,
и все же обмен в лагере растет и ширится. Для мно-
гих это единственный способ не умереть голодной
смертью.
Кому нечего продавать, кому негде раздобыть еду,
тот выходит, подстегиваемый голодом, из барака и идет
куда глаза глядят. Если встретятся штубовые, которым
лень тащите котлы с вечерним кофе, можно выручить
их и заработать хоть немного хлеба или супа.
Иногда, не встретив никого, женщина одиноко бре-
дет по пустеющему лагерю, вдыхая мягкий весенний
воздух и глядя на созвездия в темном небе, говорящие
о том, что все пройдет, все, на что они давным-давно
льют свой свет, что спокон века проплывает под ними
на земле.
За опустелой ночью кухней снуют унылые, тощие
фигуры. В этот поздний час можно беспрепятственно
рыться на свалке, куда выбрасывают картофельные
очистки, гнилую картошку и кости. Женщины выбирают,
149
Что получше, й этим наполняют сумки. Картошку по-
пытаются сварить ночью, а кости унесут с собой угром
из лагеря и будут жадно, до последней капли высасы-
вать из них мозг, если только эсэсовец не отнимет до-
бычу и, глумясь, не выкинет ее прочь.
При виде этих жалких фигур по спине пробегает
ледяная дрожь, и ты готов взывать с мольбой неизве-
стно к кому, только бы не наступил такой день, когда
ничто уже не сможет удержать тебя от хождения на
помойку.
Поиски еды — это главное, но в весенние вечера у
заключенного множество дел. Сигнал отбоя. Блоковые
загоняют всех в бараки. Но на дворе еще долго не
темнеет, можно незаметно выскользнуть из барака. Хо-
рошо бы умыться. От сгоревшей газовой камеры оста-
лись одни стены с тяжелой дверью. Зато канализацион-
ное устройство не повреждено, и вода поступает в два
крана. Здесь женщины устроили конспиративную ван-
ную и моются до поздней ночи. Свежий воздух, запах
мыла, плеск воды и, главное,— сознание, что ты отго-
рожена стенами от глаз эсэсовцев, — все это радует не-
обычайно. Наконец-то ты чистая. Ради этого стоит по-
жертвовать несколькими часами отдыха.
Есть и другие причины, из-за которых усгавший от
дневной работы заключенный готов не спать.
На юг от колючей проволоки простирается полоса
лугов, душистых, колыхающихся под ветром буйной зе-
ленью. Весна безбрежным морем, океаном пробуждаю-
щейся жизни подступает к самому порогу города смер-
ти. Сильнее всего действует она на тех, кто никогда
не покидает лагерь, кто давно живет среди бараков.
Весна манит их.
. На обочине луга, сразу за колючей проволокой, цве-
тет желтый ирис. Распустились нежные, мохнатые внут-
ри лепестки. К проволоке подходят женщины, садятся
на край рва и, подперев голову руками, смотрят. Мыс-
ленно переносятся они туда, за проволочные загражде-
ния, туда, на бескрайний свободный простор. Как это
горько видеть и сознавать, что тут, где они, и там, где
желтый цветок,— два разных мира.
Уже совсем стемнело, а женщины не уходят. Кру-
гом тишина, от полей веет спокойствием, на измучен-
ную душу нисходит умиротворение. Не важно, что по-
теряны драгоценные часы сна, зато они обретут душев-
150
ное равновесие и спокойно, даже бодро смогут встре-
тить завтрашний день.
Эта привилегия — располагать свободным вечером —
недоступна штрафникам.
Заключенный, попавший в штрафную команду, пол-
ностью отрезан от обычной жизни лагеря. Всякий, за
кем закрылись ворота барака двадцать пять, в которые
до сих пор проходили только смертники, не может по
своей воле выйти оттуда, пока не отбудет наказание.
Женщинам с красным кружком на спине не разре-
шают ходить в одиночку по лагерю. Даже в уборную,
даже умываться они идут все вместе. Построившись пя-
терками, под строгим присмотром начальника барака
Руйтерса и- эсэсовок. Им запрещено встречаться с жен-
щинами из других команд, разговаривать с ними, иметь
с ними дело. Обеденный перерыв они проводят в бараке
двадцать пять, обнесенном высокой кирпичной стеной.
В этот же барак их запирают сразу после работы, даже
поверка проводится внутри барака.
Вечером, когда весь лагерь наполняется шумом и
приходит в движение, когда пробуждается жизнь, пусть
жалкий суррогат настоящей, когда женщины ведут об-
менную торговлю, уходят на поиски еды, пробираются
в больницу навестить товарок, разыскивают близких в
других бараках,— заключенные штрафной команды уже
заперты в своей тюрьме.
Им не раздобыть куска хлеба на завтра, они не мо-
гут проведать своих матерей и сестер или отдохнуть
после тяжелого дня, укрывшись ночью за бараками.
Весной 1943 года штрафная команда роет примитив-
ные дренажные канавы на лагерной территории. Весь
май идут проливные дожди. Биркенау утопает в лужах,
иные из них величиной с пруд. Бросать камни, кир-
пичи или доски в грязь не имеет смысла — размягшая
земля поглощает все.
Кажется, будто нависшие тяжелые тучи сговорились
с непрестанно хлюпающей грязью и хотят затопить это
пролятое место. Вода все прибывает, она просачивается
в бараки, ноги облеплены грязью выше колен, грязь со-
провождает тебя повсюду — и когда ты идешь на рабо-
ту, и когда забираешься на нары. Моросит, тяжелая
пелена туч прижимает к земле столб дыма из крема-
тория; переламываясь над высокой трубой, он густыми
клубами опускается вниз.
151
В такую погоду у всех мокрые ноги, кроме разве
эсэсовок и нескольких кухарок, обутых в резиновые са-
поги. Этой весной во время затяжных дождей колонны
не выходят из лагеря. Бараки заполнены людьми, одни
прикорнули на нарах, другие пытаются сушить обувь
и одежду после утренней поверки. Лагерь обезлюдел.
Никому неохота угодить в воду, растекающуюся озера-
ми на земле и хлещущую ручьями сверху. Только
штрафная команда продолжает работать. Женщины про-
мокли насквозь, по лицу и по всему телу стекает вода,
они размеренно шагают, таская на носилках камни,
гальку или песок, роют узкие глубокие канавы —
будущие стоки. Потом кидают туда камни, обломки
кирпича, гальку и все это прикрывают землей. В опу-
стелом лагере сквозь неумолчный плеск дождя и
внезапные удары ветра, слышен настойчивый окрик эсэ-
совки:
— Los! Weiter! Bewegung! 1
Стоящим босиком в грязи женщинам кажется, что
окрик этот не умолкает ни на минуту. Их ноги покрас-
нели, ноют от холода, а время будто остановилось. Всей
этой муке не видно конца, ничто не сулит перемены,
утро ничем не отличается от полдня, вчерашний день
незаметно сменяется завтрашним, и все так же уныло
хлещет по грязи дождь. От голода сводит внутренности
и еще сильнее пробирает холод.
По дороге, скрипя и застревая в глубоких лужах,
движется тележка с хлебом. Лагерю нужен хлеб в лю-
бую погоду. Брызгами грязи обдает с ног до головы
толкающих тележку работниц, грязной жижей заливает
лица и глаза. Тележка то и дело застревает в колдоби-
нах. Ее раскачивают, толкают, сдвигают с места. Снова
колдобина, снова остановка, буханки падают на землю.
Между работницами хлебного склада и штрафной
командой существует тайное соглашение.
— Кто знает, может, мне самой придется завтра
просить хлеба, — так рассуждают девушки из хлебного
склада, не упуская случая подкинуть что-нибудь голо-
дающим.
Штрафная команда работает между шестнадцатым
бараком, откуда дразняще вкусно пахнет хлебом, и две-
надцатым, где происходят первые репетиции женского
1 Двигайся, шевелись! (нем.)
152
оркестра. Летят в воздухе буханки — по две из рук в
руки — и со стуком падают на полки. В двенадцатом
гремит оркестр. А в ушах согнувшихся над носилками
штрафниц все звучит неумолчное «Bewegung», донимая
женщин не меньше, чем дождь и ветер.
Немки, которых много в штрафной команде, норо-
вят подойти поближе к хлебному складу, чтобы первы-
ми подобрать с земли упавший хлеб. Но работницы из
склада заставляют делить хлеб поровну. Общая беда —
голод — постепенно сплачивает женщин разных нацио-
нальностей.
Девушки из хлебного склада рискуют многим. Но
как откажешь в куске хлеба людям, чьи глаза горят
голодным огнем? Когда тележка катится по дороге, они
незаметно- сбрасывают буханку возле женщины, соби-
рающей совком грязь, кидают в свежевырытые канавы
нежданные дары. Они «организуют» все более искусно.
Умудряются прятать хлеб под курткой: на спине, сбо-
ку или на груди. А то вынесут ведро с мусором, на
дне — две буханки хлеба. А как великолепно можно
«организовать» хлеб, когда из посылочного склада вы-
брасывают набитые бумагой мешки. Буханку лагерного
хлеба порой можно найти даже в посылке. Ведь посы-
лочный склад по соседству с хлебным. Все эти спосо-
бы рискованны, очень скоро эсэсовцы начинают подо-
зревать неладное и устраивают обыск. Но нужда со-
вершенствует методы, оттачивает изобретательность,
учит пользоваться случаем.
Вскоре после ликвидации дезинфекционной камеры
Эфингера работницы хлебного склада получили рабо-
чие комбинезоны. Это облегчило дело. В двух карманах
между складками материи легко помещаются две пор-
ции. Можно несколько раз на день выйти из склада- с
набитыми карманами.
Но самый верный способ — «организовать» хлеб с
помощью эластичного пояса, специально купленного
для этой цели. Пояс каждая работница носит под ком-
бинезоном. Стоя на коленях, она укладывает хлеб на
полку и незаметно отодвигает в сторону плоскую бухан-
ку. Затем, улучив момент, она засовывает буханку под
эластичный пояс, быстро застегивает комбинезон и снова
принимается за работу. Почти все девушки худенькие.
Даже самый проницательный глаз не заметит малей-
шего изменения фигуры. Набитые чем попало боковые
153
карманы выравнивают линию. Со спрятанной на животе
буханкой можно ходить, разговаривать с эсэсовцами,
даже работать. Нельзя только наклоняться. Как-то раз
женщине с буханкой за поясом велели отвезти тележку
на главный склад, что посередине между женским и
мужским лагерями. Отказаться нельзя — рядом эсэсов-
ка. Женщина с отчаянием взялась за дышло, и через
пятнадцать минут благополучно возвратилась. Пронес-
ло. Буханка не выскользнула. Как кенгуру своего де-
теныша, таскают работницы со склада хлеб, которого
дожидаются их изголодавшиеся товарки.
Это планомерное ограбление неминуемо приводит к
крупной недостаче на складе. Надо сказать, что работ-
ницы берут хлеб не из того, что предназначен заключен-
ным, а из излишков, оставляемых про запас. Поэтому
сколько бы хлеба они ни «организовали», это никогда
не в ущерб узникам.
Утром каждая блоковая получает хлеб по количест-
ву заключенных, отмеченных на поверке. То, что выно-
сят работницы, всего лишь капля в океане голода, и
все же это дополнительная порция.
Однажды начальник главного склада потребовал
произвести учет. И тогда обнаружилось, что на складе
в женском лагере не хватает двух тысяч килограммов
хлеба.
Узнай об этом лагерные власти, самым суровым на-
казаниям подверглись бы не только работницы, но так-
же их начальство. Начальник склада предпочел замять
дело и провести учет заново.
С этого дня женщины смелее «организуют» хлеб,
помня, что следует почаще отмечать: «заплесневелый —
искрошенный — съеденный мышами и крысами». Беспо-
рядок, царящий в бухгалтерии у пьяных эсэсовцев,
вполне допускает такое.
Но как бы ни изловчались девушки из хлебного
склада, им все равно не насытить голодных.
Голод тревожной волной накатывает на лагерь —
вот отчаянные украинки толпой бросаются на тележку
с хлебом. Вот еврейки, неловко подкравшись, предла-
гают в обмен на хлеб самые невероятные вещи.
Голод царит в лагере, и все же, когда ты знаешь,
что на хлебном складе работают девушки, к которым
всегда можно прийти и от которых не уйдешь с пусты-
ми руками,— на душе как-то спокойнее. Заключенные
154
всеми правдами и неправдами пытаются добыть хлеб
собственными силами, меняют, «организовывают», за-
рабатывают, не забывая при этом, что в случае неуда-
чи у них всегда остается еще последний, надежный
выход.
Девушки со склада считают, что «организация» хле-
ба — вовсе не кража. Ведь они берут хлеб, выпеченный
в лагере из муки, доставленной польским крестьянином
по поставкам, и раздают его голодным. Они лишь связ-
ные между этим крестьянином и голодными заключен-
ными.
Вот почему они так уверенно и спокойно делают
свое опасное дело и улыбка не сходит с их лиц даже в
самых рискованных ситуациях.
Женщины из штрафной команды порой заходят под
эсэсовским конвоем в тамбур хлебного склада, идя к
окошку за посылками. Когда они идут обратно, дверь
притворяется, и чья-то ловкая рука быстро сует им
хлеб в передники, под посылки. Этим они поделятся с
остальными.
Однажды такой маневр не удался. Три женщины с
красными кружками на спине стояли у окошка посы-
лочного склада. Какая-то узница, торопливо пробежав
мимо, всунула в руки одной из них три покореженные
буханки. Слишком рано: надзирательница Милан еще
не проверила содержимое посылок. Испуганная шграф-
ница, взяв со стола адресованную ей посылку, прикры-
ла ею буханки. Милан хочет перерезать веревки, посмо-
треть посыдку, она протягивает руку и замечает в пе-
реднике штрафницы хлеб. Поднимается крик, сыплются
удары. Заподозренная в краже хлеба не признается, кто
ей помогал. Конвоирующая эсэсовка уводит ее к воро-
там, чтобы доложить начальству. Женщины из штраф-
ной команды смотрят им вслед. Они хорошо знают, что
ждет их товарку, и сейчас думают о ее пятнадцатилет-
ней дочке, к которой она так мечтала вернуться.
Простая, естественная потребность — утолить го-
лод— приводит к самым тяжелым наказаниям.
Но голод не заглушишь. Чем человек крепче, чем
здоровее, чем психически уравновешеннее, тем громче
заявляют о себе его естественные инстинкты, а в проти-
воестественных условиях концентрационного лагеря
бунт голодной плоти неизбежно оборачивается против
человека, навлекая на него беду или даже гибель.
155
Вот почему в глазах штрафниц затаилось горе и пе-
чаль. Ведь поступки, за которые они расплачиваются,
вызваны извечными человеческими потребностями, а
они, эти потребности, сильнее временных, навеянных ус-
ловиями, доводов рассудка.
В штрафную команду попадают наиболее активные
личности, те, кому внутренние силы не позволяют без-
действовать.
Чем выносливее человек, чем здоровее в нем естест-
венное начало, тем настойчивее пробуждается в нем
чувство протеста.
Слабая и пассивная натура зачастую лучше перено-
сит лагерную жизнь, ведь она не способна вступать в
конфликт с навязанными ей порядками.
Сильная личность гибнет, сломленная собственным
порывом,— все силы ее уходят на единоборство с про-
тивоестественными лагерными порядками.
Когда смотришь на штрафниц, невольно приходит
на ум погреб, полный давным-давно забытых растений,
клубней, корневищ. Над миром светит жаркое солнце,
но лучи его не проникают сюда. И все же в глубине
растений пробуждается могущественная сила, застав-
ляющая их пускать ростки; точно бледные и слабые
руки, поднимаются они в темном погребе. Они тянутся
выше, чем в обычных условиях, рвутся вверх, тоскуя по
солнцу. И чем стремительнее они растут, тем скорее
упрутся в твердый свод, который остановит их порыв;
побеги согнутся, повернут назад, задавленные собствен-
ной жизнеспособностью.
Такую тоску растений называют гелиотропией.
Люди, заклейменные красным пятном, подобны рас-
тениям, страдающим гелиотропией.
У каждого из них в душе есть что-то сокровенное,
чаще всего самое простое и естественное, однако этому
чувству тесно в мире бараков и крематориев, огорожен-
ных колючей проволокой. Чем больше крепнет это чув-
ство, чем настойчивее призывает к действию, тем ско-
рее приводит оно заключенного к лагерным воротам,
где ему прочтут приговор:
— Sechs Monate Strafkoinmando! 1
Человеческая склонность вступать в конфликт с
окружением, попирающим законы природы, более ощу-
’ На шесть месяцев в штрафную команду! (нем.)
156
тима в штрафной команде, нежели в остальном лагере,
и в свою очередь, в лагере — больше, чем в обычной
.жизни.
Люди с преступными наклонностями не подчиня-
ются здоровым общественным системам. Системам про-
тивоестественным не подчиняются прежде всего нор-
мальные люди.
С красным пятном, точно кровавым следом от по-
павшей в спину пули, они бесконечной вереницей бре-
дут между бараками, перетаскивая гальку, песок, ка-
менные глыбы. Лагерные изгои. Те, кто не находит
себе места в тесных границах противоестественного
бытия.
Глава шестая
НОВЫЙ ЛАГЕРЬ
Заключенный не знает, кому он обязан облегчением
своей участи, кто принудил немецкие власти разрешить
продовольственные посылки, кто борется за него. Но по
поведению эсэсовцев заметно, что есть чьи-то глаза, со
взглядом которых немцы вынуждены считаться, есть ка-
кие-то инстанции, перед которыми они пытаются соз-
дать видимость благополучия.
Как-то раз, на утренней поверке, женщинам было
велено снять косынки. |Проверили, насколько отросли
волосы. Теперь повязывать головы разрешалось только
свежеобритым. У остальных отняли косынки, объявив,
что короткие волосы прятать не надо, особенно за ла-
герными воротами. Начальство хочет показать кому-то,
кто наблюдает за выходящими из лагеря колоннами,
что женщин в лагере не стригут.
Эсэсовцы стали проявлять непривычную заботу о
людях. До сих пор заключенный должен был работать
и под дождем, не имея права уйти раньше, чем прозву-
чит свисток; теперь полевым командам разрешают
укрыться в стоящих поблизости пустых сараях и до-
мах, разрешают даже разводить огонь и сушить
одежду.
Теперь, когда заладит дождь, из лагерных ворот
на велосипеде выезжает эсэсовец в накидке, чаще
157
всего главный врач, и созывает колонны обратно в ла-
герь.
Заключенные не могут дознаться, кому они всем
этим обязаны, но знают наверняка, что не немцам.
Теперь в женском лагере разрешают мыться всем, и
в первую очередь тем, кто вернулся с полевых работ.
Но что особенно важно для такого перенаселенного
лагеря, как Биркенау,— все упорней поговаривают о
переводе части женщин на другой, оставленный мужчи-
нами участок. Этому трудно поверить. Так же трудно,
как когда-то слухам о посылках или обещаниям о ско-
ром освобождении.
И вот однажды из мужского лагеря на дорогу вы-
шли все заключенные, неся посылки, одеяла свои по-
житки, все, что им разрешили взять с собой, даже собст-
венноручно выращенные кусты и цветы. Мужчины по-
кидают лагерь и перебираются за железнодорожную
платформу, на другой строительный участок, который
виден вдалеке. Новый лагерь называется БПд. Теперь
мужчины будут жить по соседству с цыганами. >Их ме-
сто займут женщины.
Много говорилось об образцовой чистоте в освобо-
дившемся мужском лагере, о том, что там нет вшей.
Еще день-два, и женщины ознакомятся со своей новой
территорией.
До сих пор им, истощенным от голода, с больными,
усталыми от длинной ежедневной дороги ногами, не
под силу было обойти всю территорию женского лаге-
ря. Ковылять по выбоинам и лужам на странного вида
столбах, в которые превратились ноги — распухшие,
одеревенелые и вместе с тем пульсирующие болью при
каждом неверном шаге,— невыносимая мука. Когда у
тебя такие ноги, территория женского лагеря кажется
гигантской. До сих пор женщины знали только свой сек-
тор да видели за колючей проволокой очертания бара-
ков других многочисленных лагерей, где тоже жили лю-
ди, нередко страдая еще больше, чем они.
Теперь им предстоит узнать новый лагерь.
Полевые женские колонны каждый день уходят за
ворота, в то время как колонны, работающие внутри
лагеря, уже понемногу переносят утварь из бараков,
убирают, моют помещения.
И вот объявлен переезд. Подгоняемые окриками
эсэсовцев, штубовые кидают в одеяла буханки хлеба,
158
ведра с мармеладом, посылки, оставленные На хранение
работницами полевых команд, и бегут к воротам. Так и
сыплются самые противоречивые приказы. В воротах
стоит словацкая еврейка, писарь женского лагеря, и
кричит вслед бегущим, какой барак кому занимать. Ре-
шения часто принимаются с ходу. Штубовых разделя-
ют на несколько групп, и они идут в разные стороны.
Тюки с хлебом, ведра мармелада, ящики с посылками
остаются в воротах. Чьи-то руки хватают их и перено-
сят под наблюдением Таубе, Дрекслер, Мандель, кото-
рые прибыли сюда в автомобиле. Вернувшиеся с рабо-
ты женщины не найдут своих посылок, напрасно будут
они искать и штубовых, чтобы спросить их, где найти
свои вещи, свое очищенное от вшей одеяло, свой обмы-
лок, свой тюфяк.
Возвращаясь вечером с поля, они не знают, что их
ждет. Не знают, пустует их барак или же занят кем-
нибудь другим, не знают, где им сегодня становиться
на поверку и кто выдаст им ужин. За один день они
лишились всего необходимого для жизни в лагере, всего,
что удалось обменять за хлеб и утаить во время обы-
сков и дезинсекций. И вот они вступают в ворота ново-
го лагеря. Высокий дуб, который виден был издалека,
теперь совсем близко. Близко и деревья Бжезинки,
скрывающие красные стены крематориев.
Новый лагерь! Когда, миновав ворота, ты останав-
ливаешься перед темными бараками, тебя пробирает
тревожная дрожь. Ты мечтал вернуться домой, выйти
на волю в те же ворота, через которые столько раз вы-
ходил на работу,— и вот эта мечта рухнула. Здесь еще
сильнее ощущается неволя. Отныне ты не за одними,
а за двумя воротами. Отныне ряды бараков, ряды
колюэей проволоки под высоким напряжением, длин-
ные, уходящие в темноту лагеря, обступили тебя со
всех сторон — отсюда уже не выбраться. А строящиеся
вдалеке новые лагеря, новые большие бараки вну-
шают страх при мысли, что немцы хотят планомерно,
месяц за месяцем, год за годом, запереть в концент-
рационные лагеря всю Польшу, весь мир, все челове-
чество...
Бывший мужской лагерь, теперь он называется
«б» — зеркальное отражение женского лагеря—сейчас
«а». Дорога между этими лагерями, ведущая из глав-
ного хлебного склада к зданию охраны СС, составляет
159
как бы ось симметрии. По обе стороны дороги, огоро-
женной проволокой, — кухни, одинаковые у мужчин и
у женщин, поодаль — дезинфекционный барак. Кух-
нями в обоих лагерях заведует недавно прибыв-
шая из Равенсбрюка надзирательница Франц (сестра
Хассе). На всех участках расширяющегося женского
лагеря она вводит новые порядки: теперь по ее распо-
ряжению огромное количество наиболее ценных продук-
тов увозят .из продовольственного склада для эсэсов-
цев, для армии и просто частным лицам.
Жилые бараки и уборные расположены тоже одина-
ково. Как будто к краю женского лагеря приставили
большое зеркало, и мужской лагерь — его отражение.
В будущем появятся незначительные различия, однако
планировка останется прежней.
Мужчины ушли, оставив пустые бараки, такие же,
как в женском лагере,—десятки тысяч точно таких ба-
раков немцы выстроили по всей земле.
Для женщин, знакомых с лагерной жизнью, бараки
эти не мертвы. Они говорят языком куда более понят-
ным, чем стены древних храмов Востока. Кровь, проли-
тая на их стены, на полы, на кирпичи, вопиет о погиба
ших. Кто сказал, что темный барак пуст? Смотрите,
ровными рядами стоят мужчины — они погибли и на-
всегда останутся здесь, где пролилась их кровь. И хоть
стены потом побелили известью, все равно — они оста-
лись кроваво-красными.
На балках под потолком крупными буквами выве-
дены надписи, будто звучащие днем и ночью назойли-
вые окрики эсэсовцев:
«Im Block Miitzen ab!» 1
«Halte dich sauber!» 1 2
«Ruhe im Block!»3
«Eine Laus — dein Tod!»4
«Achte deine Vorgesetzteni» 5
«Im Block rauchen verboten!»6
А если ты, брат узник, нарушал хоть одну из этих
заповедей? Что тогда?
1 В бараке снять головные уборы! (нем.)
2 Соблюдай чистоту! (нем.)
3 В бараке ие шуметь! (нем.)
* Вошь—твоя смерть! (нем.)
6 Уважай начальство! (нем.)
6 В бараке курить запрещается! (нем.)
160
Вот обнесенный глухой стеной двор барака два.
В стене — каморки с низкими дверцами. Это — «стоя-
чий карцер». Здесь в наказание заключенный проводит
ночь, а днем работает, наравне со всеми. Каждый вечер
после поверки начальник барака впускает в каморку
четверых наказанных. Их камера — высокая узкая
щель с одним квадратным метром пола. Четверо муж-
чин могут стоять здесь, тесно прижавшись друг к дру-
гу, посередине — ведро. Дверь захлопывается. Высоко
в стене — зарешеченное оконце величиной с две ладони.
Мужчины простоят так весь вечер и ночь до утрен-
ней поверки. Утром они начнут работу под особым при-
смотром капо, который щедро раздает удары, заметив
малейшее проявление усталости или сонливости. Ве-
чером, после поверки, их снова дожидается «стоячий
карцер». И так всю неделю, а то и больше.
Такое наказание спустя некоторое время естествен-
ным образом приводит к смерти.
Рядом с карцером«— деревянные козлы. На них
порют.
Вечерняя поверка у мужчин — время наказания.
Потный от натуги лагерный староста бьет резиновой
дубинкой или стегает хлыстом растянутых на деревян-
ных козлах заключенных. Наименьшее наказание —
двадцать пять ударов, но часто бывает пятьдесят или
семьдесят и даже сто. Сто ударов по спине; удар —
стонут отбитые легкие, удар — отрываются почки. Этого
вполне достаточно.
Растянутый на деревянных козлах, посиневший от
боли и напряжения, сдерживая крики, ты, молодой уз*
ник, доверяешь земле свой позор. Ты не можешь вско-
чить и схватить за горло истязателя, не можешь уда-
рить наотмашь по лицу эсэсовца или пнуть его в жи-
вот, — не можешь, потому что хочешь жить. Ты уже
знаешь, что, соверши ты этот безумный проступок, ре-
вольверная пуля размозжит тебе череп, а на твоих то-
варищей обрушатся тяжкие преследования.
•И ты тихо лежишь и считаешь удары истязающей
твое тело дубинки, а серая земля, содрогаясь от каждо-
го падающего на тебя удара, слушает, что произносят
твои губы, и впитывает твою кровь и слезы стыда.
В лагере «а» лишь один барак, двадцать пять, обне-
сен каменной стеной. В лагере «б» таких бараков, окру-
женных мрачным каменным забором, гораздо больше.
6 С, Шмаглевская
161
Барак семь—бывший барак смерти, куда потом по-
селили штрафную команду. Сегодня он забит до отка-
за, полон шумом, гомоном, ссорами. Здесь еврейки из
Польши, Греции, Словакии, здесь польки, смуглые цы-
ганки и черные маленькие хорватки.
Они не понимают друг друга. Дерутся из-за места,
одеяла, миски, из-за кружки воды. У каждой группы
иной язык, иной темперамент, но у всех лагерь пробу-
дил звериную дикость, хищность, едва ли не преступные
инстинкты.
Заснуть в лагере нельзя. Когда женщины уклады-
ваются спать, из щелей в нарах выползают миллионы,
миллиарды клопов. Это пора их размножения. Рядом с
крупными бегают маленькие, которые кусаются особен-
но больно. Клопы опились крови, их туго натянутая
тонкая кожица лопается от малейшего прикосновения.
После них остаются кровавые пятна, множество мелких
кровавых пятен.
Летняя ночь. Оставаться в спертом воздухе барака,
гудящего криками и проклятиями на чужих языках, ле-
жать на обжигающих сотнями укусов нарах — это пыт-
ка невыносимая. Лучше выйти наружу и там провести
ночь, прикорнув где-нибудь у стены.
Тишина. В северной части лагеря в кромешной тьме
светятся линии проволоки — границы между множест-
вом секторов второго строительного участка. Смотришь,
и кажется, будто это длинные улицы современного го-
рода, обозначенные пунктиром огней.
Только сейчас, забравшись в глубь Биркенау, узна-
вая его поближе и видя своими глазами бесконечные
ряды бараков... ряды бараков... ряды бараков... ты по-
нимаешь, что Освенцим всего лишь отполированная
крышка, прикрывающая бурлящий, клокочущий паром
котел — Биркенау.
Как тщательно отделанное, усыпляющее подозри-
тельность своим красивым оформлением преддверие
газовой камеры крематория совсем не походит на глав-
ную, 'внутреннюю часть, так и многие показательные
строения в Освенциме ничем не напоминают зыбкую,
живую трясину — Биркенау, где бесчисленные бараки,
точно ковчеги, бросившие якорь в порту смерти, стоят,
дожидаясь, с сотнями тысяч путешественников на борту.
Порой, глядя ночью на несчетные огни малознако-
мого города, человек испытывает страх перед его гро-
162
мадностыо и кажется себе ничтожным атомом мирно
дышащей вселенной.
Но здесь, при виде огней этого города, кровь сты-
нет в жилах, сердце леденеет. Здесь, в мертвенном све-
те неподвижных, уходящих в бесконечную даль огней,
в молчании часовых, держащих палец на курке, ты чи-
таешь свой приговор.
Какой несбыточной фантазией, навеянной приклю-
ченческими книжками и фильмами, кажется желание
вырваться за пределы этого окруженного огнями прост-
ранства.
Справа доносятся голоса. Там мужчины. Дезинфек-
ционный барак, с примыкающими к нему пятым и ше-
стым бараками, отгорожен обычной колючей проволокой
от женского лагеря, здесь поселили большую партию
мужчин, собранных со всей Польши. Многие из
них — варшавяне. Они шли все утро, молодые, строй-
ные, красивые. Принесли с собой за проволоку очаро-
вание желанной и давно утерянной жизни. Среди них
много студентов, трамвайщиков, железнодорожников.
Их привели в пятый и шестой бараки занятого женщи-
нами лагеря, и вот они стоят неподвижной толпой и
ждут.
Всей душой жалеют новичков старожилы. Они не
забыли своих первых дней в лагере, самых тяжелых из
пережитых здесь. Они помнят, и оттого еще больше со-
чувствуют всем вновь прибывшим. Им ли не знать, что
лишь немногие, совсем немногие из примостившихся у
стены босых мужчин останутся в живых.
Завтра эти мужчины уже будут заключенными. Но
сегодня, сейчас, они еще связаны с той, прежней жиз-
нью. А что, если под покровом ночи подкрасться к про-
волоке и тихо позвать кого-нибудь из них, пусть бы по-
дошел, протянул руку, обменялся братским рукопожа-
тием. Из родного дома, из дальних городов, солнечных
улиц они привезли сюда неуловимое дыхание свободы,
ею словно пропитаны их одежда, тело, волосы...
Днем и ночью топится баня. Пнем и ночью туда за-
гоняют группами мужчин. Женщины .видят, как на го-
ловы новичков опускаются эсэсовские палки. Видят, как
из ворот пятого барака выходят голые фигуры, стоят
на ветру, а потом бегом устремляются в баню. Вскоре
они выходят оттуда, бритоголовые, с лохмотьями в
руках. Поеживаясь, надевают это отрепье. Грязная рва-
6*
163
нина вместо белья, узкие, короткие брюки, куцые курт-
ки, тесные для взрослых мужчин. В этой одежде, при-
дающей любому вид бродячего циркача, они сидят, под-
жав босые ноги, дрожа от холода, голода -и недосы-
пания.
Время от времени к ним подбегает кто-нибудь из по-
лицаев и, громко ругаясь, пускает в ход кулаки...
И снова тишина. На фоне освещенных окон бани выри-
совываются темные фигуры. Порой прозвучит польское
слово или тихая и, увы, невыполнимая просьба:
— Воды, воды!
Мужчин загнали в барак. Площадь перед дезинфек-
ционным бараком опустела. Но вот ее заполняют но-
вые. Снова мужчины, на этот раз все, как один, в тю-
ремной полосатой одежде. Насколько иначе они себя
ведут! В их движениях — торопливость рабов, на лету
схватывающих приказ, торопливость животных, знако-
мых с кнутом и всячески увиливающих от его ударов.
Они бегут группами по нескольку человек, чаще все-
го по двое, и складывают что-то у стены. Некоторые не-
сут свой груз с осторожностью, стараясь скрыть эту
осторожность от эсэсовцев. Кончив работу, они сами
устраиваются у стены на корточках. Тишина. Эсэсовцы
наконец ушли.
Лампы на проволочных заграждениях освещают
сложенные на земле предметы — они тоже покрыты ма-
терией в бело-синюю полоску. Вот бесформенный пред-
мет зашевелился — стало быть, это все-таки люди —
тянет руку, машет ею, садится.
Женщины пристально вглядываются в бесформенные
фигуры. У одних конечности обмотаны тряпками — до
локтей, до колен. С иных сползли повязки, открывая
беспомощно торчащие культи.
Это заключенные из шахты в Явожне. Они отморо-
зили себе руки и ноги и больше не могут работать.
Женщины, проникшись к ним жалостью, крадутся в
темноте к проволочному забору с кусками хлеба и ми-
сками воды. Мужчины голодны, это ясно по их виду.
Кажется, висящая мешком одежда прикрывает ске-
леты. Они подходят к проволоке, берут куски хлеба,
делят между собой.
Но не у всех хватает силы встать, подойти, взять
ломоть. Иные, не двигаясь с места и не поднимая голо-
вы, лишь протягивают руку. Столько раз их обходили,
164
столько раз про них, самых слабых, забывали сильные,
еще способные бороться за жизнь.
Если же случится, что в беспомощную ладонь го-
лодной тени человека кто-нибудь все-таки положит ку-
сок хлеба, несчастный подносит руку к широко откры-
тым глазам и смотрит, потрясенный. На лице его
недоумение, и боль, и радость, горящие глаза не отры-
ваются от зажатого в руке хлеба, все его чувства со-
средоточились на этой крохе. Хлеб, он видит хлеб, ему
дали хлеб, и этот хлеб — его.
Не плачь, узник, замученный в шахтах Явожна,
пусть не текут слезы по твоему иссохшему лицу, хотя
это слезы благодарности за полученный в последний раз
на этой земле нежданный подарок — хлебную корку.
Те, у кого вместо рук загнивающие раны, не сводят
с хлеба голодных глаз. В шахтах они отморозили себе
руки, а накормить их некому. Они лежат у стены — те-
ни, которые еще не покинули землю, но жизнь уже ухо-
дит из них. Рабочая сила, сегодня уже непригодная.
Когда у тебя за спиной громадный, слепленный из
множества лагерей город, а перед тобой выхваченная
светом из темноты эта группа, ты вдруг осознаешь, что
уже давно, испокон века, не все в мире обстоит так, как
должно. Монументальные строения, воздвигаемые ру-
ками целых поколений, храмы и посольства, советы ми-
нистров и парламенты начинают крениться и рушатся,
превращаясь в развалины — в них недоставало какого-
то звена, что-то порочное было в их конструкции. А в
облаке пыли застыла над столиком группа одетых в
черные фраки господ, которые за всю свою жизнь ни
разу не оторвались от ученых фолиантов и не шагнули
в реальный мир. Воздев руки, они торжественно заяв-
ляют, что война — это рычаг прогресса.
Жаль, что их не обрили, как нас, и не нарядили в
шутовские лохмотья. Тогда они задумались бы над тем,
что единственно важно в этот момент—куда увезут
больных мужчин из шахты в Явожне.
Этого никто не знает — но все догадываются.
Живя в лагере дни, недели, месяцы, ты иногда
вдруг с удивлением ощущаешь прилив сил и мужества.
Это радует тебя, изумляет, заставляет поверить в свои
силы.
165
Но настает день, когда внутри у тебя будто обрыва-
ется что-то со скрежетом,— и все, ни с места.
Первая ночь в новом лагере. Уже поздно, людей
сморил сон. А за окном девятого барака застыло жен-
ское лицо. Взгляд устремлен куда-то вдаль. На толпу
заключенных из Явожна, на уходящие огни — границу
цыганского и мужского лагерей, а может, на полыхаю-
щее пламя из хорошо видного отсюда крематория. Ли-
цо и фигура женщины неподвижны, бодрствуют лишь
глаза, широко раскрытые, немигающие. Это деревен-
ская девушка. Некогда завидного здоровья, она легко
перенесла тиф и выписалась из больницы.
Никто не сказал ей, куда идти, а сама она не доду-
малась спросить. До сих пор заключенную после бо-
лезни обычно выписывали в тот барак, откуда она при-
была. Девушка знала этот порядок, и ей в голову не
пришло, что он изменился. Она вернулась на свое
прежнее место — туда, где жила до болезни, и там
вместе с другими женщинами стала на вечернюю
поверку. Не разобралась, что счет не совпадает и что
причиной этому она. Когда все выяснилось, виновную
сурово наказали, отсчитав ей сто палочных ударов по
спине.
Потерявшую сознание девушку без чувств отнесли в
больничный барак, где она долго бредила в жару. Из
больницы она вышла с грыжей, к тому же ее стали му-
чить сильные головные боли.
Теперь она сидит у маленького оконца и смотрит.
Глаза устремлены куда-то вдаль, в них — красный от-
блеск пламени крематория. Может, позабыв обо всем,
она мечтает в эту летнюю ночь или напряженно думает,
глядя на огни далеких лагерей, или прислушивается к
голосам из дезинфекционного барака. Трудно сказать.
Все спят, никто не тревожит ее забытья.
Вдруг женщина встает, своим крепким плечом с лег-
костью выдавливает жалкое оконце, так что стекла
звеня падают на землю, и, упершись руками в проем,
кричит с отчаянием:
— Нет!
Вокруг тишина. Она испуганно глядит по сторонам
и снова кричит:
— Нет!
В глазах ее ужас. Видно, то, что было лишь зер-
нышком, искоркой в ее мозгу, теперь вспыхнуло, охва-
166
тило мысли, воображение, все Чувства. Как еще вы-
сказать, как выразить все, что в ней происходит? Она
сжала голову руками, прячась от того, что помутило ее
разум, и повторяет в испуге:
— Нет! Нет! Нет!
Счастливы те, кому безумие позволяет вслух выра-
жать свои мысли, счастливы те, кто может высказать
вслух свое «нет». Потому что «нет» скрыто в каждом
заключенном, оно пульсирует и клокочет в его крови,
пеленой бессильного гнева застилает ему глаза в мину-
ты опасности, когда он сдерживается лишь ценой ве-
личайшего усилия. Есть заключенные, умеющие глубо-
ко прятать свое «нет» под внешней корректностью и
мнимой учтивостью в обращении с эсэсовцами. Но есть
и такие, кто громко заявляет «нет» всем своим поведе-
нием, выражением лица, взглядом, кто не прячет своих
кричащих о правде глаз от эсэсовцев, навлекая этим на
себя преследования и ненависть.
От безумных их отличает только то, что свое вели-
кое, единственное «нет» они не высказывают вслух.
Глава седьмая
АЛЕГРИ ИЗ СОЛНЕЧНОЙ ГРЕЦИИ
На полевые работы теперь велено ходить босиком.
Изо дня в день в серый предрассветный час по колко-
му гравию Биркенау ступают тысячи покрасневших от
холода ног, под звуки оркестра они проходят ворота и,
миновав дорогу в крематорий, идут дальше, по росной
траве. Сразу за крематориями раскинулись уцелевшие
среди сожженных деревень фруктовые сады, усыпан-
ные грушами, яблоками и вишнями. ,По этой дороге
идет колонна 115 — югославки, польки, русские и ев-
рейки из разных стран. Для них, голодных, путь через
фруктовые сады спасителен. Правда, не всегда. Не
всегда начальник и конвоир разрешают подбежать
к дереву и кинуть в него камнем, да и не всегда
удается сбить фрукты. Но ощущение сытости дает
даже сознание того, что кругом плодородная мест-
167
ность, где всегда можно раздобыть еду. От этого стихает
голод, стихает мучительный страх перед завтрашним
днем.
Начальник колонны, вероятно для собственного раз-
влечения, что ни день ведет их иным путем, то корот-
ким, то очень длинным, кружным, через зеленые полян-
ки, выстланные буйным великолепием давно нехоже-
ной травы, окруженные плотным кольцом деревьев,
смыкающихся зелеными сводами; ведет их через селе-
ния, мимо крестьянских дворов и построек, частью пу-
стующих, частью обжитых заключенными-мужчинами,
работающими здесь. И всегда на этом пути, каждый
раз в новом месте, перед колонной вдруг расступается
зелень, открывая вид на пруды, откуда веет прохладой.
Эта местность по соседству с Хармензе называ-
ется «Фишераи» L
Чистая вода прудов рябит и плещется о берега, где
шуршат, колыхаясь на ветру, камыши. Рядом с пруда-
ми, полными воды, есть высохшие, дно которых покры-
лось затвердевшим илом; местами он зеленый от слоя
сухих водорослей. За прудами поднимается желтый ко-
согор возделанного поля, на самом его верху, у го-
ризонта зеленеет пышная морковная ботва. Слева в ку-
пе деревьев белеют хозяйственные постройки.
Взглянув впервые на этот пейзаж, такой типичный
для земли польской, можно на какой-то миг позабыть,
где ты находишься.
Повсюду в эту пору вот так же золотится стерня, по-
всюду разливается над землей солнечный зной, то и де-
ло отступая перед влажным дыханием воды, повсюду
так же перекликаются чайки в камышах.
Благословенны минуты забвения для заключенного,
который в любое время дня и ночи должен помнить, где
он. В эти минуты волшебная природа овладевает его со-
знанием самим фактом мирного своего бытия, утверж-
дая в нем право бороться и жить. Природа словно вну-
шает ему, что он — мельчайшая частица вселенной и
должен существовать, чтобы существовала вселенная,
должен все превозмочь, раз в нем струится жизнь, как
вода в соседних прудах.
1 Рыболовство (от нем. Fischerei). Здесь: название хозяйства,
где разводили рыбу в прудах.
168
Проникнувшись извечной мудростью природы, ты
ощущаешь восторженное благоговение, и тогда крепнет
в тебе, словно сжатый кулак, ослабевшая было воля к
жизни, готовая разрушить все препятствия и побороть
собственную немощь, готовая среди однообразия будней
решиться на одной ей ведомый героизм, помогающий
выжить, вопреки всему.
От купы тенистых деревьев, от цветущего ржавым
цветом щавеля и качающихся на ветру черных прямых
палок камыша идет к заключенному по залитой солн-
цем плотине между прудов мечта—неотступный друг
его. Мечта, что полностью отгораживает его от действи-
тельности, устраняет все ненужное и лишнее, оставляя
один на один природу и человека, погруженного в свой
фантастический мир.
Разве можно проникнуть в мир чувств божьей коров»
ки, день-деньской ползающей по листьям... Разве можно
постичь внутренний мир узника, долбящего киркой гли-
ну на плотине и таскающего дерн...
Но совсем забыться узнику нельзя. Точно предосте-
режение, на глаза то и дело попадаются разные предме-
ты. Вот на влажном дне пересохших прудов, на зарас-
тающей клевером стерне валяется деревянный башмак,
потерянный, может, с год назад, или жестяная миска. В
конце плотины сложены штабелями носилки, лопаты,
кайлы, деревянные молоты. А на горизонте, за ширью
лугов, закрытый купами деревьев, поднимается дым из
лагерного крематория. За ним, над Освенцимом, в лазу-
ри погожего неба неподвижно повисли аэростаты, слов-
но громадные раздутые рыбы. Время от времени порыв
ветра поворачивает их.
Как наивен заключенный, который во всем, даже в
аэростатах, ищет благоприятных для себя примет. Но
чем еще заполнить ему однообразие будней?
Вот высохший пруд. На одном его берегу весь день
напролет под знойным солнцем женщины, согнувшись,
ковыряют кирками твердую глину. Другие непрерывно
грузят ее на носилки. По дну высохшего пруда, наиско-
сок, двумя рядами движутся вереницы женщин. По пра-
вой тропинке — пустые носилки, по левой — груженные
глиной. Ноги женщин вязнут в трясине, трескаются,
кровоточат, покрываются нарывами.
Комья глины сбрасывают на другой берег пруда, об-
разующий плотину. Здесь группа женщин разбивает
169
комья и деревянными бабами утрамбовывает глину. По-
том, для укрепления берега, к нему деревянными клинь-
ями прибивается дерн. Так возникает новая плотина.
Достаточно, чтобы прошел ливень или проехала гру-
женая телега,— и несколько месяцев тяжелого труда
двух сотен женщин пойдет насмарку.
И снова, в который уж раз, начнется перестройка
плотины. Но тем, кто сегодня работает здесь, не дове-
дется пережить горечь бесцельного труда. Через нес-
колько месяцев, когда плотину начнут строить заново,
этой группы уже не будет в живых. Сюда придут жен-
щины из следующих эшелонов; на тропинке, бегущей
посередине трясины, они не заметят кровавого следа
своих предшественниц.
ксФишераи»—'Хозяйство обширное, и работы здесь
хватает всем. Иногда сюда приходят мужчины косить
траву для лошадей. С ужасом глядят они, как молодые
полицайки ломают палки о спины согнувшихся в работе
узниц, выкрикивая ругательства на своем омерзитель-
ном жаргоне, а вконец отупевшие женщины равнодушно
принимают побои и даже как будто не слышат брани.
«Что будут делать,— невольно думают мужчины,— в бу-
дущей, послелагерной жизни эти озверевшие поли-
цайки?»
Трава и камыши растут повсюду, их косят даже на по-
верхности прудов. Через несколько дней после косцов
на пруд приходят женщины. Громадный пруд с множе-
ством заливов скорее напоминает озеро. К нему с косого-
ра спускаются по дороге двести женщин. У противопо-
ложного берега, примыкающего к обширной трясине,
покачивается на воде скошенный камыш — его-то и ну-
жно собрать. Женщинам страшно. Хотя сейчас лето, они
все равно зябнут, всегда простужены, дрожат в ознобе
и лихорадке. Начальник колонны, выведенный из терпе-
ния их нерешительностью, начинает угрожать палкой.
Тогда .вперед выступает молодая надсмотрщица, извест-
ная тем, что никогда не бьет заключенных. Она подво-
рачивает платье по самые бедра, подвязывает его и вхо-
дит в воду. Икры у нее сплошь покрыты нарывами. Она
идет вое глубже, нащупывая дно, вода доходит ей уже
до бедер. Вот она оборачивается к женщинам, не спус-
кающим с нее глаз:
170
— Кто мне дойерйет, riycfb даст руку и сМеЛо иДеТ
вперед.
Первыми вызвались старая югославка, очень привя-
занная к девушке, и молодая еврейка. Ободряющий,
полный спокойной решимости взгляд скользит по рядам
стоящих в растерянности женщин. И, видно, впрямь ка-
кие-то душевные узы связывают ее с женщинами раз-
ных национальностей, потому что все они по очереди
входят в воду и, взявшись за руки, образуют длинную
цепь.
Еврейки хотя и побаиваются, но ни за что не хотят
потерять расположение надсмотрщицы. Под ее надзо-
ром они таскают дерн из дальнего сада. Она разрешает
им отдохнуть в тени деревьев и помогает набрать све-
жей, чистой воды из колодца в заброшенной усадьбе.
Югославки видят в ней сестру, когда, присев на берегу
плотины и не обращая внимания на то, что женщины
все медленнее укрепляют дерн, она разговаривает с ни-
ми на понятном им всем польско-сербском диалекте о
далекой Югославии, а под конец обещает после войны
приехать к ним в гости. Стоит надсмотрщице появить-
ся, как сразу же пробуждаются воспоминания о род-
ных, о семье, югославки радуются ей, как кому-то
близкому, встречают ее со слезами волнения на глазах.
И сейчас, помешкав немного, они завязывают на
бедрах подобранные юбки и заходят в пруд.
Сомкнув руки, женщины двумя длинными рядами
идут за надсмотрщицей. Она — впереди, словно буксир,
усилием собственного тела разрезающий волны,— тянет
за собой двести женщин и погружается вместе с ними
все глубже. Затянутые узлом платья и передники рас-
правляются в воде, покачиваясь на волнах. Дно все
уходит из-под ног, но никто уже не боится намочить
одежду. Главное сейчас — одолеть глубину и добраться
до скошенного камыша. Идя рядом, плечо к плечу, жен-
щины ощущают закон взаимодействия. Они ступают
уверенно, без страха. Вот уже последние миновали
опасную быстрину, теперь все вместе обходят полукру-
гом скошенный камыш, бедрами и плечами подталки-
вают его вперед, к берегу. Женщины идут молча, но
всем как-то особенно радостно от сознания того, что
они преодолели трудности без всяких понуканий.
Порой кто-нибудь, завидев на волнах белую водя-
ную лилию, срывает ее и бросает на колыхающийся
171
перед ними зеленый ковер. Так собирается болыйои йук
кувшинок, его тайком пронесут через ворота, и вечером
цветы будут уже в больничном бараке.
Когда, вытащив камыш, женщины выходят на берег,
они видят, что нарывы на ногах надсмотрщицы прорва-
лись и вытекли в воде. После них остались кровоточа-
щие ямки.
Уже поздно. Начальник поспешно выстраивает ко-
лонну пятерками и поторапливает с уходом. Мокрые
платья липнут к телам, ощущение прохлады бодрит.
Нелегко, проработав в прудах по пояс в воде, выйти
оттуда целым и невредимым, обойти расставленные ру-
ками смерти ловушки. Впереди уж маячит цель, но кто
знает, дойдешь ли до этой цели...
Бредут через трясину с носилками в руках верени-
цы безликих «мусульман». Но, вглядевшись, увидишь —
их лица говорят о многом. Все они разные, среди них
много женщин незаурядных, даже выдающихся. Одни
выделяются красотой, несмотря на сожженную солнцем
кожу и отрезанные волосы, другие — спокойным привет-
ливым нравом, а третьи — тем, кем они были на воле,
судя по рассказам знавших их людей.
Некоторые из женщин навсегда остаются в памяти.
Кто помнит Алегри? Алегри — с глазами прекрасны-
ми, как черный бархат, как бурная ночь. Иссиня-черпые
волосы еще не отросли, лишь первый короткий локон
виднеется из-под белой косынки. Но это ничуть ее не
портит. Смуглое лицо Алегри так прекрасно, что при
взгляде на него невольно задумываешься, художники
ли учились у природы, или же, наоборот, природа в
своих творениях подражала руке художника.
Алегри пятнадцать лет. Ее привезли сюда с далекой
родины и бросили, словно глухонемую, в разноязыкую
толпу. Она не знает никакого другого языка, кроме гре-
ческого, и говорить может только с гречанками.
Движения Алегри спокойны даже здесь, в толпе нерв-
ных, издерганных борьбой за существование людей. Что-
то неуловимое отличает ее, делает ее непохожей ни на
кого другого; будто солнце, что светит над Польшей,
подарило ей лучи, предназначенные для далекой Греции.
Оказывается, Алегри хорошо поет. По требованию
капо она бросает работу и выходит на плотину. Вопро-
172
СИТёЛьйо смотрит йа сЬбйк начальниц, которые языков
жестов объясняют ей, что надо петь.
Стоит тИхий знойный день. Душистый от трав воз-
дух наполнен влажными дуновениями. Аэростаты, как
обычно все эти последние дни, застыли в небе, где не-
изменно блуждает облако дыма, то вырываясь высоким
столбом из трубы, то ненадолго сникая. По плотине, по
дну высохших прудов тянутся вереницы женщин. Их
согнали сюда, на эту бессмысленную работу, для того
лишь, чтобы руки выкручивались от тяжести, чтоб сол-
нечный жар перегревал головы и жажда иссушала тело,
хотя рядом волнуется и плещет вода.
Алегри поняла, о чем ее просят. Черты ее осветила
неуловимая улыбка,— так солнечный луч пробегает по
тенистой поляне. Она запрокидывает лицо, ее большие
глаза, в которых не различишь зрачков, смотрят вдаль,
словно не замечают ничего кругом, словно увидели на
горизонте острова далекой Греции, словно в голубом
воздухе перед ними возникло Эгейское море, по которо-
му плывет белый парус. Кажется, будто они спокойно
и доверчиво ждут корабля спасения.
Алегри начинает свою песню, и первое слово, кото-
рое раздается над прудами и горами Верхней Силе-
зии,— это слово «мама», звучащее именно так, как его
выговаривают все в Польше, привычное слуху каждого
поляка. И в песенке на греческом языке то и дело по-
вторяется это слово-зов, слово-тоска, слово-любовь.
Голос Алегри, глубокий и мягкий, временами дрожит
от страстной тоски, и кажется—тоска эта вот-вот про-
рвет песню и выльется в безутешном плаче. Но слезы,
звучащие в песне, неслышно стекают в сердце певуньи,
а из уст ее тишайшим пианиссимо несется: «...мама...»,
и вдруг: «...мама!!!» — отчаяние, внезапная боль сужают
черные глаза Адегри.
Неожиданно прекрасна эта песнь о матери — спетая
на незнакомом языке, в котором понятно одно лишь
слово.
Песня растворилась в тишине. Трудно угадать, знает
ли Алегри судьбу своей матери, с которой ее разлучила
война. Трудно угадать, где, в какой стороне света слу-
шало ее песню единственное беззаветно преданное серд-
це и живо ли оно, это сердце...
Куда Алегри должна обратить свою песню? К обла-
ку гари над крематорием, или к далекой Греции, или к
173
тем необъятным просторам вселенной, в которых зате-
рялась ее мать?
Кругом шуршат, гнутся камыши, будто аккомпани-
руя песне, которая, словно роса, растеклась по ним и
осела на листьях.	>
Алегри поет еще одну песню. Начинается она слова-
ми: «О тальме хасис», что, кажется, означает «О, вер-
нись». Это песня о тоске по родине. Много раз повто-
ряется в ней слово «ностальгис». Песня необычайно ме-
лодична, затаенная грусть и тоска так и рвутся из нее.
За эту песню, Алегри, кувшин золотого вина должны
бы поднести тебе любимые руки, те руки, что сумели
бы успокоить твою боль.
Неведомо почему, эсэсовцам вдруг взбрело в голову
сажать рябину.
И вот по обе стороны дороги, ведущей через Бже-
зинку в Биркенау, на плантациях лесного питомника в
Будах и на большой площади вокруг лагеря были поса-
жены сотни тысяч деревцев, которые быстро покрылись
листвой.
Сегодня Освенцим и его окрестности — пусты. Меж-
дународное кладбище простирается без малого на два-
дцать километров. Окрестная земля — сплошь красная
от капель рябины, им нет числа, словно то капли кро-
ви, годами орошавшей эту землю.
Ничего не осталось от людей, погибших в Освенци-
ме, кроме того, что впиталось в землю, и того, что зем-
ля излучает.
Женщин, работавших летом на прудах «Фишераи»,
осенью уже не было в живых.
Когда они ползали по дну прудов, нить их жизни
была менее прочной, чем у амеб, двигающихся на стек-
ле под микроскопом. На какой-то миг они нужны, и вот
уж — нет в них надобности. Завтра или через час на
«стекло» надавит рука человека, он и не задумывается,
что губит живые существа.
Их тела поднялись дымом над крематорием,
как тела многих женщин до них и после них. Погибло
одно лагерное поколение, предоставляя место следую-
щему.
Погибла Алегри, белый цветок, один из множества
цветов, которые бездумно растоптала война.
174
Наверну, сегодня, как и тогда, колышутся камыши
на прудах ЧФишераи», будто нашептывают свою одно-
образную песнь. Наверно, можно бы найти поросшие
травой и водб^ослями вещи, потерянные людьми, рабо-
тавшими здесь\до последнего дня. Рваный ботинок на
деревянной подошве, продавленную жестяную кружку —
предметы, какими обычно был отмечен путь заключен-
ных. Возможно, наискосок по дну все еще бежит тро-
пинка, протоптанная людьми, которых уже нет.
Исчезли аэростаты на горизонте, исчезло облако
дыма над крематориями.
Не придут сюда больше по утрам вереницы одетых
в лохмотья темных фигур, за которыми шаг в шаг сле-
довала многоликая смерть.
Не придут заключенные, чтобы долгими жаркими
днями перетаскивать ил с места на место.
На «Фишераи» тишина.
Навсегда умолкли крики, проклятия и стоны, ни
один звук не напоминает о тех днях. Но когда стоишь
на плотине меж прудов, в протяжном свисте завываю-
щего в камышах ветра слышится порой печальная пе-
сенка на чужом языке, экзотическая, непонятная, в ко-
торой, как крик отчаяния, повторяется слово «мама!».
Глава восьмая
ПОЛЕ СРАЖЕНИЯ
Проходят дни, долгие, как годы. Прибывают все но-
вые партии заключенных и, будто поколения, отжившие
свой срок, уходят в крематории. Все меняется. В стре-
мительном темпе сегодня уничтожается то, что вчера
создал человеческий инстинкт самосохранения.
Кто пробыл здесь год и выжил — подобен человеку,
наделенному даром бессмертия. Он встречает новые по-
коления и прощается с ними, когда те уходят. Если у
него не совсем еще зачерствело сердце, он порой привя-
зывается к кому-нибудь из прибывших, и они вместе
придумывают мир, в котором живется легче. Этот мир
зовется завтра. Кто сумел создать его в своем вообра-
жении, тот среди суеты повседневных дел ходит как
175
будто в шапке-невидимке, как будто в заколдованном
панцире, неуязвимом для ударов эсэсовских/кулаков.
Вкус здешней дружбы необычайно сладок — и одно-
временно горек. Тебе радостно от сознания того, что ты
нашел родственную душу в этой необычайной пусты-
не,— и страшно при мысли о том, что ты почти навер-
няка потеряешь ее.	!
На исходе лета условия жизни в /женском лагере
улучшились. Причин было много. Главная: переезд ча-
сти женщин в новый лагерь. Первое время на новом
месте очень просторно. Правда, по ночам нечем укры-
ваться (во время всеобщей дезинсекции одеяла унесли
и до сих пор не вернули), но детом можно спать и не
укрывшись. И спится хорошо, ведь наконец-то женщины
избавились от вшей. Вшей нет, потому что нет шерстя-
ных свитеров, нет грязных одеял, появилась вода в умы-
вальнях возле уборных, сверкают чистотой доски нар,
собственноручно вымытые и продезинфицированные
хлоркой, «организованной» в больнице. Нет и тесноты
на нарах, где в жаркой духоте размножались и пере-
ползали от одного к другому насекомые. На нарах те-
перь свободно, и вечером, после работы, можно сесть,
вытянув ноги, или улечься, подперев голову руками, и
глядеть через оконце на высокий дуб за бараками, ко-
торый год назад маячил вдалеке.
Отсюда из оконца видно, как на дворе, раздевшись,
моются женщины. Как они стирают одежду, старательно
наводят порядок, сдирают с себя отвратительную коро-
сту грязи, своими руками устраняя причины эпидемий,
которых не пожелали устранить немцы. Была бы вода,
уж как-нибудь сами справятся.
Но стирать запрещено. Вот бежит староста лаге-
ря, нарядная и красивая Стеня Старостка из Тар-
нова, полька, занимающая самое высокое положение
среди заключенных-женщин. Пинком начищенного до
блеска сапога она разливает драгоценную воду, опро-
кидывает в грязь миску с бельем, разгоняет стираю-
щих, никому не давая спуску. Охрипшим голосом кри-
чит им вслед:
— Du, Mistbiene! Du, alte Kuh! Du, Krematoriumsfi-
gur ’.
Но нужда научила женщин изворотливости, они
1 Гы дерьмо! Ты старая корова! Падаль для крематория!
(нем.)
170
умудряются перехитрить старосту лагеря. В постоянной
борьбе с эсэсовцем и его помощником — заключенным,
который бьщает и поусерднее эсэсовца, женщины сооб-
ща прибегают ко всевозможным уловкам, лишь бы вы-
жить.
Лагерное начальство, не раз проявлявшее свою ха-
латность, тупость, непригодность, и сейчас не может с
нужной гибкостью решить непосильную для него задачу.
Дело в том, что для многих эсэсовцев работа в лаге-
ре— это возможность обогатиться; забросив админист-
ративные дела, они принимают эшелоны, прибывающие
в крематорий; отбирают у людей золото, драгоценности,
меха и высылают награбленное добро в Германию. И вот
после переезда начальство растерялось: как наладить
учет в новом лагере, перегруппировать колонны, выде-
лить нужное количество людей для работы?
Эта неразбериха только на руку женщинам. Куда
легче «филонить» п не выходить на работу теперь, когда
еще не все колонны сформированы, когда эсэсовцы не
могут разобраться, кто остался на участке «а» и кто
перешел на «б», в так называемый трудовой лагерь.
С тех пор как появилась вода, очень важно время от
времени остаться в лагере на весь день. Спрятаться те-
перь, когда женских лагеря два, значительно проще —
начальство почти никогда не проверяет оба лагеря одно-
временно. Эсэсовцы сначала гурьбой налетают на один
лагерь, а потом набрасываются на второй. Иногда про-
верка дальше первого лагеря не идет. По-видимому, они
не допускают, что кто-то из женщин, отлынивающих от
работы, посмеет перейти из одного лагеря в другой через
открытые теперь, но все же охраняемые ворота. В воро-
тах этих дежурят полицайки, и они свободно пропус-
кают тех, кто идет по служебным делам. Ни одна из
полицаек, даже самая усердная, не знает в лицо писа-
рей бараков, заместительниц штубовых, всех, кому раз-
решается ходить по лагерю в рабочее время. Да и сами
они не могут знать друг друга в этой многотысячной,
каждый день меняющейся толпе. Если женщина обо-
рванная, грязная и идет она неуверенно, пугливо ози-
раясь, ей обязательно влепят пощечину и повернут
обратно, пусть бы она шла по самому важному делу.
Женщину опрятную, идущую с решительным видом,
обычно не задерживают. Если к тому же держать в руке
чистую белую бумажку — среди этого засилия невеже-
177
ства любая бумажка обладает магическим свойством,—
полицайки пропустят тебя без единого слова. Могут,
правда, взглянуть с подозрением, тогда отрывисто бро-
саешь:
— Dienstlich! 1
Чаще всего в этом нет надобности, настолько крас-
норечив клочок бумаги; с его помощью можно свободно
передвигаться по территории обоих женских лагерей.
Облик лагеря меняется. И не только потому, что он
стал просторнее. Происходят события, казалось бы не-
значительные, будничные, но тем не менее очень важ-
ные по своим последствиям.
Должность капо бани выполняет «Пуффмутти» (ее
фамилия Мусскеллер)—распоясавшееся существо, по
наглости не имеющее себе равных в женском лагере.
Пользуясь тем, что старшая надзирательница Мандель
благоволит к ней (они землячки), Мусскеллер самоволь-
ничает, как ей только вздумается. В сущности, она де-
лает то же, что и многие другие полицайки, полностью
лишенные моральных устоев, но( те, то ли из страха пе-
ред начальством и опасения лишиться должности, то ли
сохранив еще остатки совести, не так омерзительны, как
Мусскеллер. Она же буквально измывается над заклю-
ченными. Когда во время дезинсекции Мусскеллер про-
ходит между голыми женщинами,— толстая, раздав-
шаяся вширь, громадная,— ее появление вызывает страх,
будто идет самый грозный эсэсовец. Ее облик на долгие
годы врезался в память узниц Биркенау, — верно, и те-
перь, вдруг встретившись с нею, они бы невольно от-
шатнулись. Раскорячив ноги, она покачивает широчен-
ными толстыми бедрами в такт шагам; на налитом
кровью, бугристом лице — самодовольная ухмылка. Гла-
за на этом лице не смотрят, но видят все. Набухшие
мускулы распирает сила, ищет выхода, перекатывается
в этой громадной туше при каждом движении, взры-
вается при каждом нанесенном ударе. Избивая, Мусс-
келлер возбуждается, налитые кровью глаза мутнеют.
Удары ее руки вызывают слезы — и не только унижения,
но и боли. Мусскеллер бьет по лицу, пока голова жерт-
вы не запрокинется назад, бьет без причины, охотнее
всего, когда на нее смотрят эсэсовцы.
В баню, которой она заведует, не попасть. Разве
1 По делу! (нем.)
178
4fo во время Дезинсекций иди Предусмотренных, очень
редких купаний. В другое время нечего и пытаться до-
быть оттуда даже миску воды.
Мусскеллер может купить в лагере любую вещь,
подкупить любого человека за драгоценности и пищу,
награбленные у проходящих через ее руки новичков.
Эсэсовцы, получая свою долю «военных трофеев», смот-
рят на все это сквозь пальцы. Не один раз она таким
вот способом спасала свою шкуру и по-прежнему ка-
тается как сыр в масле, а пьяная, удовлетворяет свои
многочисленные прихоти. Однако случилось так, что
«Пуффмутти» хватила через край.
Однажды изумленные женщины увидели у лагерных
ворот стоящую на коленях Мусскеллер — она дожида-
лась наказания. Вот мимо проходит рапортфюрер Тау-
бе. Мусскеллер вскакивает с колен — сколько раз они
вместе измывались над заключенными — и просит у него
помощи. Но Таубе не желает с ней разговаривать.
«Пуффмутти» сгибает свою жирную спину, порывается
целовать ему руки... Длинный Таубе приходит в ярость,
бьет ее, а потом изо всей силы пинает ногой. Это очень
смешное зрелище. Как будто сцена из немецкого ку-
кольного театра: длинный, худой, бледный эсэсовец Тау-
бе остервенело пинает багрово-красную, толстую «Пуфф-
мутти». Приятно видеть, как дьявол пинает дьявола,—
ведь можно надеяться, что из двоих останется только
один. Так и случилось. Назавтра «Пуффмутти» уже ша-
гала в первой шеренге штрафной команды, водрузив на
плечо лопату; двери бани открылись для всех.
Случай этот показателен для лагеря. Изменчивость
судьбы, присущая человеческой жизни вообще, здесь
проявляется заметнее, чем где бы то ни было. То и
дело видишь, как подобные «Пуффмутти» — властитель-
ницы жизни и смерти,— посрамленные, покорно чистят
уборные плечом к плечу с женщинами, которые вчера
еще стонали от их ударов.
Колесо фортуны вращается здесь быстрее, тот, кто
очутился наверху,— стремительно падает вниз. Такое
перебрасывание человека из одного крайнего состояния
в другое — типичный лагерный метод. И нужно иметь
крепкую голову, чтобы суметь противостоять этому.
Однажды решено было освободить из штрафной
команды всех полек. С трудом скрывая бурное ликова-
ние, польки возвращаются в бараки. Этой ночью они
179
будут diiafb «ИЯ свободе». Одновременно в барак два-
дцать пять запирают всех немок с черными треугольни-
ками— то есть рецидивисток, убийц и проституток. Сра-
зу даже трудно себе представить все значение этого со-
бытия. Выяснилось, что все важные должности в лагере
прибрали к рукам немки, преимущественно эти, с чер-
ными треугольниками. За один час колонны остаются
без капо, бараки без блоковых, склады без заведующих.
За один час многие важные посты занимают польки, им
разрешают подбирать себе работниц по своему усмот-
рению. Времена «голубого пятнышка» бесповоротно ми-
новали. Благодаря помощи Ванды Марошани, польки,
работающей в конторе по учету рабочей силы, различ-
ные должности заняли политические заключенные, со-
знающие всю важность своей новой работы. Правда, и
теперь случается, что кто-то обкрадывает заключенных,
кто-то проявляет полное равнодушие к ним, тупой эго-
изм. Не удивительно: ведь любая должность здесь дает
в руки палку, требует — будь жестоким, добивайся по-
слушного выполнения эсэсовских приказов. Таков закон
концентрационных лагерей. Исполнять обязанности капо
или блоковой, не пуская в ход кулаки, сумели лишь не-
многие женщины, сознательные, убежденные враги гит-
леризма. Большинство из них не пожелало превращаться
в эсэсовских пособниц. Их не сломили лишения и не-
взгоды, тяжелая работа под открытым небом. Не оста-
новили насмешки, когда, еле держась на ногах от слабо-
сти, они учились дробить камни, таскать тяжести, ору-
довать топорОхМ и лопатой.
Кому под силу нелегкий физический труд, кто на-
учился бросать хлеб, словно мяч, прямо в руки то-
варки и ловить на лету две падающие сверху бухан-
ки, не давая им упасть на землю, не нарушая ритма
«бросай — лови», кто таскает тяжести не хуже заправ-
ской работницы, кто, окрепнув физически, в то же время
всей своей волей, интеллектом, душевными силами не-
навидит гитлеризм, тот прочно стоит на ногах, и погу-
бить его может только коварный случай. Сам он вы-
держит всё. «Паршивая интеллигенция» начинает побеж-
дать, все более оттесняя «голубые пятнышки».
Когда в июле в лагерь прибыла большая партия по-
лек из тюрьмы Павяк, условия здесь были несравненно
лучше, чем два-три месяца назад. Кругом чисто, про-
сторно, есть вода, капо и блоковые терпимо обращаются
180
с Заключенными. Смертность сократилась, больные в пу'
стующих больничных бараках могут действительно от-
дохнуть.
Нет сыпного тифа!
Новеньким не понять, что улучшение это — времен-
ное, что такие счастливые времена приходят и уходят.
Они не слушают советов, не верят предупреждениям,
смеются над пессимизмом «старожилов». И признаются,
что куда хуже думали об освенцимском лагере. На деле,
мол, не так уж здесь страшно и мрачно.
Еда им, правда, не нравится, но это не столь суще-
ственно— очень скоро к ним приходят посылки из Вар-
шавы, часто даже до отправки первого письма на волю.
Бараки, конечно, отвратительны, но в солнечную по-
году это не так бросается в глаза. Работать вне лагеря
тяжело, зато как приятно возвращаться с поля. На до-
рогах, по которым шагают колонны заключенных, то и
дело попадается что-нибудь съестное. Многие женщины
осторожно подбирают всякую всячину, пригодную для
вечернего обмена: морковь, яблоки, груши, птичьи яйца,
щавель.
Вдоль дороги на несколько километров тянутся гу-
стые заросли ежевики. Раньше, до войны, сюда, навер-
ное, забирались дети из окрестных деревень. Теперь
черные перезрелые ягоды долго висят на кустах, пока
наконец, под собственной тяжестью, не упадут на
землю.
Идя в колонне, женщины подбегают к кустам.
Подставишь миску под облепленные ежевикой ветки, ле-
гонько потрясешь их — и ягоды сыплются сами, слад-
кие, пахучие, мягкие. Конвоиры, как правило, смотрят
на это сквозь пальцы. Вдали от лагеря, от суровых глаз
эсэсовского начальства, они не столь усердствуют.
Ежевичные шипы цепляются за ноги, раздирают их
в кровь, но в спешке никто не обращает на это вни-
мания.
Под осень польки из новых партий при помощи то-
варок без особого труда получают работу внутри лагеря.
Они приносят с собой в бараки, в затхлые складские
помещения здоровую веру, естественный оптимизм, ни-
как не уживающийся с болезненным неверием женщин,
повидавших здесь многое.
Однажды утром в хвосте колонны, работающей на
вещевом складе, выстроилась небольшая группа новень-
181
Кйх. В своих полосатых платьях (теперь их носйт лишь
те, кто работает в поле, остальным разрешено надевать
обычные платья), они стоят ровными рядами, притих-
шие, словно девочки, собравшиеся в школу. Среди блед-
ных с желтизной, одутловатых лиц давнишних узниц, с
которых работа в темных бараках и лагерная жизнь на-
чисто стерли румянец, лица новеньких привлекают своей
выразительностью, они освещены блеском глаз, интерес-
ны, как книги, прекрасные книги, прибывшие из желан-
ного далека, чтобы утешить печальных узников.
А ведь и те тоже были такими. Многие из таких
вот интересных книг внезапно закрыла смерть и кину-
ла в огонь...
Новенькие, разделяя судьбу своих предшественниц,
отправились чинить и штопать одеяла, привезенные пос-
ле дезинфекции.
Стоит на редкость погожая осень. Кажется, будто
лагерные бараки полиняли, высохли и уменьшились под
мягкими теплыми лучами солнца. Сонное жужжание мух
навевает лень. В глубине барака на кучах одеял, рас-
сортированных на рваные и менее рваные, воняющих
газом и распаренной грязью, уселась группа женщин.
В распахнутую дверь видна зеленая стена барака на-
против, в ярком сиянии солнца цветом она удивительно
напоминает траву.
Это всего-навсего деревянные, покрытые зеленой
краской доски, но в глазах, которые давно уже не ви-
дели ничего, кроме старых одеял, заплат и прорех, стена
эта превращается в прекрасный луг.
Работа в лагере начинается на несколько часов
раньше, чем в поле. Сразу после поверки, в предрассвет-
ных сумерках, когда полевые колонны лишь формируют-
ся и еще долго будут стоять у ворот, женщины, рабо-
тающие в лагере, уже начинают свой трудовой день.
Одни час или два будут идти полями, прежде чем вон-
зят лопату в землю, другие уже давно чинят дырявые
одеяла, которых день ото дня становится все больше.
Время до обеденного перерыва тянется неимоверно дол-
го; усталость, тепло и сидячая работа (редчайший слу-
чай в лагере) размаривают женщин.
— В сон клонит, — говорит, моргая, актриса виль-
ненского театра Валентина Александрович-Келяновская.
Она встает, вынимает обмылок из кармана и вопроси-
тельно смотрит на остальных.
182
Несколько женщин выходят с ней из барака, чтобы
хоть немного умыться. Валентина идет впереди по тро-
пинке между бараками. Ее красивая голова — в сере-
бристом ореоле волос (их не обрезали при поступлении
в лагерь). Есть в Валентине неповторимое, подкупаю-
щее обаяние, она бездельничает, но делает это так оча-
ровательно, что все ей прощается. Вот она порезала
палец на правой руке и, состроив озабоченную мину,
подходит к капо — польке Фелиции Ивановской. Капо
видит Валентину насквозь, но тоже поддается ее обая-
нию.
— Пани капо,— огорченно говорит Валентина,— что
делать, правой рукой работать не могу, а это лагерю во
вред.
По лицу ее, по тону не поймешь — шутит она или
говорит всерьез. А Валентина продолжает:
— Вы не возражаете, если я буду все делать левой
рукой?
Капо не возражает. Левой рукой Валентина делает
то же, что делала правой — то есть ничего. Она сидит
на куче грязных одеял, сложив на коленях красивые и
все еще холеные руки, и словно бы спокойно дожи-
дается возвращения домой. Мыслями она уже там, да-
леко от лагеря, далеко от действительности, которую
она воспринимает только в прошедшем времени. Она
убеждена, что приехала сюда затем лишь, чтоб увидеть
Биркенау и рассказать потом о своей жизни в лагере.
Ее мысли блуждают по Варшаве, по Вильно, по Като-
вицам и Львову. Она на сцене, в театральной уборной
перед зеркалом, в котором отражается ее фигура в
пышном кринолине.
Известно, что о самых глубоких переживаниях легче
всего говорить с незнакомыми людьми, случайными
встречными; через час они уедут восвояси, и — поми-
най как звали. Вероятно, именно так относится Ва-
лентина к работающим с ней женщинам. Точно путе-
шественник, которому пришлось на неопределенное вре-
мя задержаться в пути на берегу большого озера, она
глядит на свое отражение в воде. Заново вспоминает
все ценное, что было в ее жизни, и то, что принес ей
случай, и toi, что она создала собственными руками. Вот
она мечтает о театре, вот готовится к экзамену и вол-
нуется на репетициях. А потом первый спектакль. Рас-
сказывает Валентина образно. Женщины слушают, сле-
183
дя за каждым ее жестом, за мимикой. Перед ними пол-
ный зрительный зал. Медленно гаснут сверкающие
огнями люстры, освещена только рампа. Тихий, мело-
дичный звук гонга, занавес поднимается. На сцене Ва-
лентина Александрович-Келяновская. Барак уплывает
куда-то в небытие, груды одеял превращаются в удоб-
ные кресла, в которых сидят женщины, захваченные
зрелищем. Меняются декорации, вращается сценический
круг, уходят и приходят актеры. Застывшие в напря-
женном внимании лица окружают рассказчицу.
Женщины не только увлечены прекрасным рассказом.
Нечто высокое, значительное отражено на их лицах.
Заключенные глядят на женщину, приехавшую к ним
из Варшавы, она была там недавно, едва ли не вчера.
В ней пульсирует нерв жизни, неуемный, восприимчи-
вый ко всему, в то время как они давно уже пребывают
где-то за границей бытия. Рассказ Валентины застав-
ляет думать. Женщины поднимают от работы свои блед-
ные лица, как сгорбленный годами старик, который
невзначай поднял голову и с изумлением заметил, что
солнце по-прежнему светит.
Велосипедный звонок у барака. Это начальник Зи-
бенэйхель приехал проверить работу. Забывшие обо всем
на свете женщины хватают одеяла и поспешно ищут
дырки. Смолкает разговор, головы склоняются над гряз-
ным тряпьем, быстро мелькают пальцы и иголки, и
тогда-то в тишине зарождаются мысли...
Еще одна из группы новеньких — Зофья Сикорская.
У нее была совсем иная жизнь, и запомнилась она сво-
им товаркам по-другому. Зофью арестовали вместе с
отцом, братом и мужем. Мужа поместили в Освенциме,
отца и брата — в Биркенау. Старику время от времени
удается побывать в женском лагере, где он роет кана-
лизационные канавы. В глубокой яме за глиняной на-
сыпью его белая голова напоминает отцветающий оду-
ванчик. Он роет весь день ради того, чтобы хоть на миг
взглянуть на дочь и мимоходом спросить:
— Ты здорова?
Зофья недавно в лагере, она не знает еще многих
лазеек, не разбирается в здешних обычаях, не умеет
предугадать опасности. И все же она изловчается подо-
греть кружку кофе, испечь в золе несколько картофе-
лин, а потом, выбежав из барака, мимоходом оставить
еду на краю канавы. В обмен на снедь, присылаемую ей
184
с воли, она покупает свитера, носки и ботинки для своих
мужчин.
Как рассказывали женщины, гестапо, арестовав
Зофью, уже знало, что к ней сходятся все нити интере-
сующего их дела. От ее выдержки на допросах зависела
судьба многих людей. Немцы решили, что Зофья Си-
корская должна заговорить. Она поняла это. Вероятно,
после первых допросов у нее не хватило мужества, ве-
роятно, она почувствовала, что под пытками может рас-
сказать все. В одиночной камере, неизвестно где р-аздо-
бытым осколком стекла, Зофья перерезала себе вены. От
потери крови лишилась чувств, но на рассвете пришла
в сознание. Зная, что как раз в это время надзиратель
через глизок проверяет камеры, Зофья подползла по-
ближе и, оперевшись о стену, стала ждать. Маневр
удался. Она заслонила собой залитую кровью камеру.
После проверки Зофья снова перерезала себе вены, на
этот раз добившись своего. Отперли дверь и увидели:
стена вся — красная, на полу в луже крови лежит Зофья
Сикорская... Надзиратель сообщил о случившемся по
телефону в гестапо, немедленно прибывшие гестаповцы
учинили страшный разнос в тюрьме. Больную передают
под присмотр врачей, за ней установлен особый уход, ее
кормят самыми изысканными по военному времени блю-
дами.
На последующих допросах она молчит.
Когда Зофья приехала в Освенцим, все тело ее вдоль
и поперек было исполосовано красными, синими, черны-
ми рубцами от побоев. Это отличие за стойкость. Но
Зофья весело смеется, обретя веру в свои силы.
Барбара Чарнецкая-Хлаповская — стройная, крепкая,
по-девичьи гибкая. Барбару не постригли. Ее светлое,
прекрасное лицо с правильными чертами обрамляют бе-
локурые волосы, непокорно по-мальчишески падающие
на высокий лоб. Вся она излучает спокойствие и свет.
Светом озарены лицо и лоб, почти неподвижные черты,
спокойствием теплятся большие, задумчивые, светло-
голубые глаза. Не верится, что Барбаре сорок лет.
Столько молодого задора в ее страстном желании жить,
в смелости суждений, в увлеченности планами на буду-
щее. Барбара была инспектором в варшавском суде, за-
нималась делами несовершеннолетних преступников и
часто рассказывает о своих подопечных, считая их со-
циальным явлением. Кругом свалены кучи грязных оде-
185
ял, держа одно из них на коленях, Барбара аккуратно
латает его. Не в пример Валентине Келяновской, она
работает на совесть. Старается выполнить все, что по-
ложено, починить как можно больше одеял,— ведь они
нужны заключенным. Начальство злоупотребляет усер-
дием Барбары. Ее посылают на самую неблагодарную
работу. Проработав весь день, она с улыбкой возвра-
щается к своим товаркам. Даже самое жестокое обра-
щение полицаек не выводит ее из равновесия. Тихая,
сдержанная, она всегда готова уступить, но в уступчи-
вости ее нет смирения, нет даже следа униженности.
Барбара — как апостол, который, облачившись в поло-
сатую одежду, пришел к заключенным, чтобы разделить
с ними тяжелый труд, хлеб и грязь.
Оптимизм — вот то общее, что объединяет этих трех
женщин. Впрочем, оптимизмом отличаются многие жен-
щины, прибывшие вместе с ними или несколько позже,
уже как шестидесятая тысяча. Своим мужеством, уве-
ренностью в скором возвращении они заражают лагер-
ных старожилов. Война обрушила на них столько бед-
ствий, и все же не сломила,— значит, и Освенцим не
сломит. Эти женщины непреклонны в своем стремлении
вернуться во что бы то ни стало. Проявляется это стрем-
ление по-разному. Одни бравируют, бесстрашно идя на-
встречу опасности, другие терпеливы, и это помогает
им сохранить душевное равновесие в лагере.
Их жизнеспособность передается женщинам из более
ранних партий. Они подобны пчелам, что вечером упали
на землю, сжавшись от холода, а теперь, под лучами
утреннего солнца, поднимаются, расправляют крылья к
полету.
Женщины, прибывшие в лагерь летом, постепенно
сближаются со старожилами Биркенау. В этих жутких
условиях обычная симпатия быстро перерастает в при-
вязанность и глубокую дружбу. Им уже мало коротких,
отрывочных разговоров за работой, когда говорить во-
обще запрещено. Живая мысль тех, кто прибыл сюда
недавно, еще более обострилась, непосредственно столк-
нувшись с проблемами Освенцима. Мысль тех, кто, дол-
го пробыв здесь, истратил все свои силы на то, чтобы
выжить, теперь начинает пробуждаться. Этому способ-
ствует внезапное улучшение условий жизни, а также
общение с яркой индивидуальностью новеньких.
Женщины встречаются короткими летними вечерами
186
после долгого рабочего дня. Они собираются в восьмом
бараке, в крохотной комнатушке бывшей амбулатории
или на вещевом складе, иногда у Идалии Суйковской и
Барбары или у Ванды Мощенской. Темы собраний са-
мые разные.
Когда программу вечера ведет Лента Келяновская,
женщины спорят о драматургии, о театре, обсуждают
проблемы написанной ею драмы.
Иногда — очень редко — речь заходит о лагере.. Бар-
бара не прочь стать блоковой (она блестяще говорит
по-немецки), чтобы создать заключенным нормальные
условия жизни. Она продумала все до мелочей. Миска,
грязный ботинок, мокрая одежда — все становится объ-
ектом ее пристального внимания. Раз нельзя разрушить
частокол нелепых приказов, Барбара готова смягчать
их на каждом шагу не в пример большинству блоко-
вых, которые зачастую еще усиливают их суровость.
Она хочет, чтобы барак, где живет заключенный, стал
для него приютом и убежищем после тяжелой работы
и лагерной суматохи, а не как сейчас — продолжением
мучительного дня.
Созвездия меняют свои места на небе, а группа
женщин все сидит в темноте. Они не видят, только слы-
шат друг друга.
Порой, когда, задумавшись, они умолкают, кажется,
будто тут никого нет. Будто в пустоте прозвучали мыс-
ли, каким-то чудом воплощенные в слова, прозвучали
и затихли. А может, женщины были здесь и ушли, мо-
жет, их поглотила темнота, лагерь, смерть — и после них
осталась тишина.
Но они не думают о смерти. Смело идут навстречу
трудностям, идут, побеждая. Вопреки приказу, наказа-
ниям, вопреки усталости, отстаивают они свое право
на жизнь, стараясь сделать ее как можно более нор-
мальной. Они научились быть чистыми, научились быть
сытыми и учат других своей мудрости, помогая им
удовлетворить две эти первейшие потребности. Их му-
жественному примеру следует все больше женщин. Ка-
жется, будто в ледяной плите, придавившей лагерь,
кто-то пробил небольшое отверстие и туда ворвался воз-
дух, оживляя сдавленные легкие.
В это время в лагере часто проводят дезинсекции.
Голые фигуры бегают по лагерной территории. Поваль-
ной вшивости в Биркенау уже нет. Бывает, правда, что
187
какая-нибудь женщина, совсем опустившись из-за бо-
лезни или доведенная до душевного расстройства, ютит-
ся в темной норе на нижних нарах, сплошь покрытая
кишащими насекомыми. Но таких немного. На поверках
от них держатся подальше, одни с брезгливостью, дру-
гие — жалея несчастных.
И все же дезинсекции продолжаются, как кто-то шут-
ливо заметил, для того, чтобы облегчить скрещивание
различных видов вшей. Получается ли скрещивание, не-
известно, но вши после дезинсекции переходят с гряз-
ной одежды на чистую.
Новая вспышка эпидемии сыпного тифа приняла
устрашающие размеры. Многочисленные партии заклю-
ченных, прибывших в последнее время из Бельгии,
Франции, Голландии, Германии, гибнут день ото дня.
Гибнут гречанки. Смерть настигает их по-разному. Одни
умирают в больнице, другие, скрывая болезнь, прячут-
ся в бараке, заражают здоровых, мучаются на поверках
и в конце концов тоже умирают где-нибудь в углу. По
ночам жилые бараки полнятся стонами и криками мечу-
щихся в жару женщин. Под нарами стоят, недавно вы-
данные заключенным, белые фаянсовые миски,— ночная
посуда тяжелобольных.
На разгоряченных телах размножаются вши. Сопро-
тивляться этому страшному бедствию бесполезно. Эпи-
демия косит всех, кто раньше не болел тифом. На тех,
у кого выработался иммунитет против тифа, обруши-
ваются другие болезни. Женщины страдают от нары-
вов— все тело покрывается гнойниками. Вспыхивает ма-
лярия. Из больницы доходят тревожные вести о новой,
неведомой болезни. Предполагают, что это менингит
или пузырчатка, а возможно — разновидность чумы. Бо-
лезнь протекает очень быстро, тело синеет, чернеют гу-
бы, часто вздувается живот, кожа покрывается крупны-
ми пятнами. Через сутки наступает смерть.
Никогда еще больница не была так переполнена.
Почти в двух десятках больничных бараков лежат
на одних нарах по трое и четверо больных.
Одна беда сменяется другой.
Теперь каждый вечер женщин заставляют подолгу
стоять на коленях. За что их наказывают — неизвестно.
В осенних сумерках сквозь туман и дым из крематори-
188
ев допоздна маячат ряды пятерок, стоящие на коленях
в грязи. Иногда руки женщин подняты кверху, а слу-
чается, им велят держать кирпичи в поднятых руках.
Осенью веет с полей за колючей проволокой, смертью
веет от печей крематориев.
Всякого, кто провинился, теперь, как правило, от-
правляют в «стоячий карцер». Кажется, будто обленив-
шиеся за лето эсэсовцы вдруг вспомнили о существо-
вании лагеря, будто запах горящих тел и вид трупов
пробудили их энергию. Они деятельны, как никогда.
Пустячный проступок влечет за собой самую суровую
кару. Вот группа женщин из Бабиц. Они отбывают на-
казание в Биркенау за то, что, идя на полевые работы,
пели польскую песенку.
Полевая колонна, состоящая главным образом из по-
лек и русских, подает властям жалобу на капо-немку,
которая обманывает узниц при раздаче похлебки. Ка-
по— заявили они — сперва вылавливает из котлов кар-
тошку и мясо себе и своим дружкам на обед и полд-
ник, а затем уж распределяет скудные порции брюквен-
ной баланды среди изголодавшихся женщин. Жалобу
приняли.
Многие женщины не раз видели, как капо поджа-
ривают в поле колбасу, предназначенную заключенным,
едят ее сами и потчуют эсэсовцев (они обхаживают эс-
эсовцев, чтобы те не мешали им обделывать свои де-
лишки), а остатки бросают собакам. Но до сих пор
никто не заявлял об этом вслух. Отважная колонна
возвращается с работы. В воротах женщин встречает
эсэсовец Шульц. После поверки он ведет их на обне-
сенный каменной стеной двор барака два «б», где уста-
новлены деревянные козлы для экзекуций. Шульц ве-
лит старосте лагеря присмотреть, чтобы женщины не
выходили из пятерок, а сам берет хлыст:
— Na, los, komm’!1 — кричит он первой с краю.
Ему предстоит высечь двести женщин, каждой поло-
жено двадцать пять ударов. Неожиданно одна из ста-
рост лагеря заступается за полек, Шульц отпускает их
и принимается за русских. Наступила ночь, а он еще
не управился. В полосах света видно, как вереница жен-
щин медленно двигается к месту порки. На фоне осве-
1 Давай, подходи! (нем.)
189
щенной двери мерно сгибается фигура Шульца, мель-
кает его рука с хлыстом.
Вдруг — замешательство. Шульц заметил, что жен-
щины в темноте пытаются незаметно присоединиться к
тем, кто уже прошел наказание. Схватив одну из них —
худую, с трудом бредущую по грязи, — он с размаху
бросает ее оземь головой. Затем, осмотрев свою распух-
шую руку, снова берется за хлыст.
Посередине двора лежит неподвижное тело рус-
ской — голова ее запрокинута, руки разбросаны. Тем-
ный осенний вечер наполняется криками, воем, сто-
нами.
Каждый день приносит изменения к худшему.
Полек, занявших летом должности в лагере, стано-
вится все меньше — их уносят тяжелые болезни, смерть.
На их места заступают немки с черными треугольника-
ми, которых одну за другой освобождают из штрафной
команды. В то же время ряды штрафной команды опять
пополняются за счет полек. Лагерь мало-помалу приоб-
ретает прежний мрачный облик. Новые полицайки, очень
скоро уловив настроение лагерного начальства, начи-
нают безнаказанно самовольничать.
Блоковая барака двадцать пять «б» — еврейка из
Словакии. Половина живущих в нем — это работницы
вещевого склада, подзпечные капо Шмидт. Хотя посы-
лок они не получают, еды у них всегда вдоволь, даже
сардины, фрукты, колбаса. Все это им достается за
белье и одежду, которую они крадут на складе и по-
том продают втридорога. Хочешь быть чистой, покупай
одежду, мыло, белье, обувь. Если ты получаешь продо-
вольственные посылки, это не так сложно. Но если
нет — приобрести рубашку или теплые чулки почти не-
возможно.
Каждый вечер в бараке двадцать пять «б» толкутся
женщины. На их одежде, на ногах, руках — дорожная
пыль, комки засохшей грязи. Женщины подходят к вы-
соким нарам, где лежат работницы вещевого склада, и
на разных языках предлагают им свой товар.
— Пани! Рубашку не маешь? — кричит одна.
Сверху высовывается голова.
— А чо мате?
Снизу протягивается загрубелая рука, в ней — пла-
та. Если это темный лагерный хлеб с ломтиком марга-
рина, голова немедленно исчезает. Измученное лицо
190
пришедшей не дрогнуло. Только глаза хмуро глядят
исподлобья.
— Хлиба не хочет,— говорит она с горечью и
уходит.
Особенно тяжело приходится русским. Они ведь не
получают посылок, вынуждены довольствоваться лагер-
ным пайком, а это равносильно голоду. Они роются в
помойках или выстаивают подле кухни, воруя брюквен-
ную похлебку из котлов. Они и самые грязные, одежду-
то им купить не на что, а в лохмотьях на чистую рабо-
ту не берут. Впрочем, более выгодная работа им 'недо-
ступна еще и потому, что, как правило, они не говорят
по-немецки.
В бараке двадцать пять «б», кроме работниц веще-
вого склада и нескольких женщин из интендантства,
живут полевые работницы — польки и русские. Под од-
ной крышей как бы две разные касты, одна из которых,
внутрилагерный персонал,— привилегированная. Анта-
гонизм между ними приводит к столкновениям, а за это
сурово наказывают.
Блоковая и штубовые, которым перепадает белье,
одежда и обувь со склада, делают всякие поблажки
работницам капо Шмидт.
Барак двадцать пять «б» стоит в глубине лагеря, да-
леко от кухни. Каждое утро, за час до побудки, стало
быть, в три часа по берлинскому времени (в два по
местному), небольшая группа дежурных направляет-
ся отсюда в кухню за кофе. Темно, невыспавшиеся жен-
щины тащат на себе тяжелые пятидесятилитровые
котлы, проваливаются в лужи, в выбоины, вязнут в
грязи.
Девушки из вещевого склада за котлами не ходят.
Кофе каждый день приносят полевые работницы. Они
терпеливы, как и положено узнику в лагере: он сознает
всю несправедливость и все свое унижение, но молчит.
И все же русские девушки, вспыльчивые и к тому же
воспитанные в атмосфере справедливости и равенства,
взбунтовались. Однажды утром, видимо сговорившись,
они решили не вставать на дежурство. Блоковая знает
свое дело, она силой сгоняет их с нар. Но они и тут
не сдаются. Убежав во двор, они кричат, требуют, что-
бы на кухню шли девушки из вещевого склада. Блоко-
вая гонится за ними и, поймав, жестоко избивает. Жен-
щины вырываются, отчаянно сопротивляясь. Одна из
191
них, когда кулаки блоковой опускаются на ее глаза,
губы, в кровь разбивают нос, кричит:
— Жидовка!
Другая в свалке ударяет блоковую. Этого достаточ-
но. Блоковая записывает номера и рапортует началь-
ству.
Вечером перед бараком двадцать пять ставятся в
грязь деревянные козлы. Рядом — женщины, выстроен-
ные пятерками на поверку. Приходит немка Лео. После
возвращения из карантина ее снова назначили старо-
стой лагеря. У Лео, арестованной много лет назад, буд-
то бы за коммунизм,— редкий для немок красный тре-
угольник.
Она устала за долгие годы скитаний по разным ла-
герям, и эта выгодная должность, видимо, ей в тягость.
Ее согнутая, точно у больного животного, спина не вы-
прямляется, даже когда Лео поднимает голову. Она
пришла сюда выполнять сверхурочную работу и хочет
поскорее отделаться. Лео тупо глядит на стоящих перед
ней женщин, на ее потухшем лице не отражается ника-
ких чувств. Ни малейшего проблеска удовлетворения,
торжества или возбуждения, в которое приводит обычно
немцев экзекуция.
В ней давно уже убили человека, но не смогли раз-
будить зверя. Лео вызывает приговоренных. Первая,
смирившаяся со своей участью заключенная, тихо и по-
слушно ложится на деревянные козлы. Но следующая
ведет себя странно. Она закатывает глаза, тело ее, по
мере того как растет возбуждение окружающих, напря-
гается, будто его подключили к электрическим прово-
дам и пустили через него ток. Женщина все сильнее
бьется в судорогах, на губах ее выступает пена, непо-
движный взгляд устремлен на избитую. Тяжелый при-
ступ эпилепсии опрокидывает ее на землю. Лео, не уда-
рив свою жертву и пятнадцати раз, бросает хлыст и со
словами «Шляг трафи!»1 уходит прочь, — тяжело,
устало.
Судорожные рыдания больной напоминают лай, она
лежит в собственной моче, в испражнениях, истекая
слезами и слюной.
Полевые работницы проиграли, победил вещевой
склад.
1 Чтоб ты сдохла! (Лекаж, полъек.)
192
Пример заразителен. Произвол полицаек все растет,
и все безотраднее становится жизнь заключенных.
В бараке девятнадцать «б» блоковая Песси ввела
такой обычай: узницы стоят на коленях в грязи, а она
издали швыряет им куски хлеба.
Женщины протестуют. В наказание их заставляют
всю поверку стоять на коленях с кирпичами в поднятых
над головой руках.
Мария Имеля, тогда еще блоковая одиннадцатого,
открыто берет взятки за освобождение больных от ра-
боты. Полкилограмма ветчины, килограмм масла, кекс,
бисквит. Этот обычай распространился на все бараки и
мог .бы стать спасительным, если бы всем больным
было чем откупиться.
Начинаются селекции. Подвергаются осмотру жен-
щины с высокой температурой, подобно умирающим
животным заползшие в угол.
Лагерь охвачен страхом смерти. Страхом тысяч
жаждущих жить. Не сегодня-завтра над крематорием
загустеет темной вспышкой дым от их сожженных тел,
как загустел он вчера после ухода отобранной группы
узниц.
В это утро никто не пошел на работу. Выходить из
бараков запрещено. Вдруг где-то вдалеке, на другом
краю лагеря, раздался крик — пронзительный, громкий,
знакомый предсмертный крик. По лагерю несутся слова
«Sortierung»1 и «Таубе». Для многих это звучит как
«смерть». Полутрупы поднимаются с нар, со своих во-
нючих логов. Лазари встают со свого одра проти-
востоять опасности. На бледные, без единой кровинки
щеки они наносят румянец, синие губы покрывают
слоем помады, а затем, обессилев, откидываются на
нары, тяжело дышат в испарине.
Но страх превозмогает слабость. Больные с жад-
ностью узнают все подробности о селекции. Спрятаться,
спрятаться во что бы то ни стало. Тихо, незаметно, они
славно растворяются, исчезают... Остальные выходят,
им предстоит пройти голыми перед эсэсовцами в ба-
не. Разъяренные блоковые врываются в бараки, вме-
сте с помощницами ищут и находят недостающих —
они прячутся по углам: кто неподвижно лежит на за-
правленных нарах, кто даже завязан в тюфяк. Еле
1 Селекция (нем.).
7 С. Шмаглевская
193
передвигая больные ноги, падая, идут женщины на-
встречу своей неизбежной судьбе.
На вечерней поверке в этот утомительный день счет
не сходится. Все поиски безуспешны. Женщины теряют
сознание в строю.
Переворошили бараки, склады, осмотрели уборные,
помойки, канавы, проволочные заграждения — безре-
зультатно. Поиски осложняются тем, что женских лаге-
ря— два. В обоих идет поверка, в обоих ведутся под-
счеты и поиски. Только поздним вечером кто-то заме-
тил: в нетопленной банной печи ярко сверкают чьи-то
глаза. Две тощие француженки протиснулись в печь
сквозь небольшую дверцу и, скрючившись, просидели
там до утра. Выйти было намного труднее, чем войти.
Казалось невозможным повернуться в тесной топке и
выползти наружу. Когда наконец они выбрались из
печи, их одежда, тело и волосы были черны как смоль.
Лагерный врач, снисходительно посмеиваясь, велел
дать им мыло и отвести в горячий душ.
Во время осенних селекций в списки смертников не-
редко попадали совершенно здоровые, молодые еврей-
ки. Они не знают языка, не понимают, за что пригово-
рены к смерти. Обезумев от страха, врываются они в
бараки, падают на колени, жестами, криком умоляют
спасти их, ищут укрытия. Но спасения нет. Их выклик-
нут по номерам и по длинной дороге поведут в крема-
торий. И еще вырвут перед смертью золотые зубы, у
кого они есть. Тысячи снующих между уборными и ба-
раками «мусульман», тысячи больных и здоровых исче-
зают с территории лагеря, наподобие мотыльков-одно-
дневок, которых прикрыла и стерла с лица земли чья-то
ладонь.
Вспышки протеста не останавливают хода событий.
Однажды из крематория дошли слухи о том, будто мо-
лодая еврейка, кажется киноактриса, увидев, как пья-
ный эсэсовец Шиллингер издевается над женщинами,
вместе с ней идущими на смерть, вырвала у него ре-
вольвер и застрелила его. Но что такое одинокий вы-
стрел, прозвучавший среди непотревоженной тишины
днем и ночью дымящих крематориев? Ушли, навсегда
ушли и мятежные одиночки, и пассивные толпы.
Навсегда ушли гречанки. Как сказка о солнечном
крае появились они весной, чтоб исчезнуть осенью.
Ушли люди, которые могли бы жить еще и сегодня.
194
Среди лиги шквала, этой бездумной и слепой сти-
хии, что обрушилась на людей, истребляя тысячи из
них, чудом уцелела Зофья Коссак-Щуцкая. Ураган
смерти пронесся над ней — и затих. Трудно угадать, чем
обязаны оставшиеся в живых столь милостивому капри-
зу судьбы: то ли побеждала воля к жизни — у всех раз-
ная, то ли действовали иные силы. Женщины часто заду-
мывались над этим. Если взглянуть сквозь призму вре-
мени на приезд пани Зофьи в лагерь, на ее жизнь там,
то кажется, будто все это подстроено великим режис-
сером, который раздает нам роли, расставляет рекви-
зиты и пишет декорации. По-видимому, так было нуж-
но, чтобы именно она—автор «Крестоносцев» — пере-
жила Биркенау, с начала до конца своего пребывания
сохраняя инкогнито, чтобы увидела все и запомнила.
Селекции в то время проводятся с разными целя-
ми. В Освенциме, в бараке двадцать четыре «а», откры-
ли публичный дом, чтобы эсэсовцы и полицаи могли
«достойно развлекаться». Туда поселили в первую оче-
редь немецких проституток, но брали и других женщин.
Набор происходил тайно. Считалось, будто женщины
идут в барак двадцать четыре «а» исключительно по
собственной воле. Но порой трудно бывало понять, что
заставило некоторых из них решиться на это.
В бараке двадцать пять «б» живет женщина сред-
них лет. Она, не разгибая спины, работает в прачечной
и, кроме того, чтобы как-то продержаться, за жалкие
крохи стирает грязное белье своих товарок. У нее крас-
ный треугольник, стало быть, арестована не за прости-
туцию. Однажды женщину вызвали в политический от-
дел. Все заволновались, и вполне понятно: после до-
проса в политическом отделе ничего хорошего не жди,
дело может кончиться даже отправкой в карантин.
После обеда женщина вернулась и, не проронив ни
слова, стала укладывать свои вещи. На все расспросы
отвечала плачем. А через несколько дней, возвращаясь
с работы, заключенные узнали ее среди разодетых, за-
витых и накрашенных модниц из публичного дома, раз-
гуливающих без номеров и тюремных знаков по лагер-
ной дороге.
Случается, что даже самый разумный человек не в
состоянии поверить совершенно очевидным фактам,—
тогда он призывает весь свой ум и эрудицию, находит
7*
195
самые невероятные доводы, чтобы обмануть самого
себя.
Подобно тому как раненый после ампутации никак
не может свыкнуться с тем, что у него нет больше ног„
и, чувствуя обманчивый зуд, все тянется рукой — вдруг
ноги окажутся на месте, так и женщины всячески отка-
зываются поверить, что они больны сыпным тифом.
Это губит их. При тифе, особенно сильно поражаю-
щем органы кровообращения, сердце, мозг, необходимо,
лежать. Ложиться надо сразу же, не дожидаясь, пока
сорокаградусный жар окончательно свалит тебя с ног,
когда любое движение и малейшее усилие вызывают
ослабление сердца. У того, кто благодаря случаю по-
падет в больницу в первой стадии болезни, больше шан-
сов выздороветь. Тот, кто пытается в первые дни побо-
роть недомогание, тот лишает сердце возможности со-
противляться во время кризиса. Тиф — слишком серьез-
ная болезнь, чтобы можно было перенести ее на ногах*
Это знает каждый. Но не каждый склонен поверить,
что заболел тифом.
Когда в лагере все поголовно простужены, ничего не
стоит уговорить себя и даже окружающих, что у тебя
грипп или ангина.
Зофья Сикорская решительно заявляет:
— Не могу же я идти в больницу с простудой, ведь
там наверняка подхватишь тиф. А у меня дети, я хочу
к ним вернуться.
Возразить ей нечего. И вот она, больная, ходит на
работу, опираясь на руки подруг, принимает с величай-
шим трудом добытый аспирин, слабея от него еще боль-
ше. Бледная, в испарине, часами простаивает на повер-
ках. Симптомы ее болезни настолько типичны, что лю-
бая из лагерных старожилов почти уверена — это тиф.
Но ведь можно и ошибиться. И никто не решается ска-
зать ей: иди в больницу.
И Зофья томится вместе с множеством точно так же
страдающих больных женщин. На их разгоряченных
температурой телах появляются вши.
Барбара сидит в бараке, прислонившись к стене,—
неподвижная, будто мертвая. Громадные глаза устрем-
лены на оконца, тянущиеся под потолком вдоль всего
барака. Там, за стеклами, вьется и кружит, клубится
густой лавой и исчезает дым из крематориев. Трудно
угадать, чем занят светлый ум Барбары, когда, горя в
196
лихорадке, она сидит вот так, неподвижно, целыми ча-
сами.
— Сегодня утром унесли Идалию,— сказала однаж-
ды Барбара.— На носилках. Мы потеряли несколько за-
мечательных книг по географии.
А на следующий день, подняв руку кверху:
— Идалия — уже дым...
Лента Келяновская отлеживается днем в комнатке
писаря барака, поднимаясь на утреннюю и вечернюю
поверки. У нее тоже тиф, но она не хочет в это пове-
рить.
Изнемогая от жара, не в силах побороть слабость,
больная с трудом ловит ртом воздух. Открывает прова-
лившиеся, оттененные синевой глаза.
— Здешнее существование,— с трудом говорит Лен-
та,— напоминает усилия паука, который натягивает свои
сети между пальцев повисшей руки спящего человека.
Одно случайное движение, паутина рвется и — конец.
Валентина Александрович-Келяновская умерла через
несколько дней в больнице. Ей, наверное, безразлично
было, что ее обнаженные останки прикрыли белой про-
стыней, а сверху положили букетики цветов, что тело ее
бережно поместили в фургон. Ведь умершие ничего не
чувствуют. Это нужно только живым — не успев выра-
зить свои чувства к ближним, они испытывают потреб-
ность выказать их хотя бы после смерти.
Зофья Сикорская попадает в больницу. Все поража-
ются ее невероятному терпению, хотя здесь уж давным-
давно привыкли ничему не удивляться.
Увы, больница не поможет. Поздно. Сердце сдало.
Тифозный кризис проходит благополучно, но тиф дает
осложнения — перикардит и тромб в бедре, при котором
нужно сохранять полную неподвижность.
За жизнь Зофьи Сикорской борется много женщин.
Она всего-навсего одна из тысяч политических за-
ключенных, одна из тысяч желающих вернуться домой.
Но Зофья — женщина необычайного, беспримерного му-
жества. Мужеством своим она много раз окупила из-
бавление от смерти. Избавления желают ей все.
Доктор Венгерская — она днем и ночью не отходит
от трехъярусных нар, где по четыре на каждом месте
лежат больные,— собирает врачей у постели Зофьи.
Вместе с доктором Касей Ланевской, с доктором Ясин-
ской, с русскими врачами она пытается спасти Зофью.
W7
Все напрасно. Медицина беспомощна. Надежда лишь
на выносливость организма. Идет решающая борьба.
И, кто знает, может быть, она окончилась бы победой,
но как раз в это время к Зофье приходит весть: отец
умер, брата увезли в Германию.
— Скажите моим девочкам Еле и Гизе, пусть любят
друг друга, как сестры,— говорит Зофья, и горящие
глаза ее смотрят сосредоточенно.— Они и есть сестры,
Гизя — дочь моей умершей подруги.
На трехъярусных сооружениях лежат исхудалые,
сраженные недугом тела. Живые скелеты и лохмотья на
них сливаются в серую бесформенную массу. Нередко
это уже холодеющие останки, а иногда — выздоравли-
вающие люди, от истощения и голода потерявшие соз-
нание. Они лежат неподвижно, как мертвые. Среди них
Барбара. Смерть, уже завладевшая ее истощенным ор-
ганизмом, отняла все, кроме способности дышать и
мыслить.
Она лежит среди скорченных тел умирающих. В но-
гах у нее громоздятся большие коробки — продоволь-
ственные посылки — целые буфеты с едой. Но Барбара
ничего> не ест.
Ночью, когда никто не видит, она садится на посте-
ли, открывает коробки и достает оттуда завернутые в
папиросную бумагу апельсины, яблоки, торты, копчено-
сти. Потом она окликает соседок, свешивается вниз, на
нижние нары, стучит в доски верхних нар. Там — она
знает — лежат выздоравливающие. Они не спят. Голод
терзает их. Приподнимаются облезлые головы на ис-
худалых шеях, костлявые руки тянутся за свертками.
— Бери, бери, ешь!—зовет шепотом Барбара.
Так повторяется из ночи в ночь. Раздав все, Барба-
ра закрывает глаза. Теперь она похожа на умершую
старуху. Смерть наложила свою печать на это прекрас-
ное лицо, как осень на цветок. Кожа обтягивает за-
острившийся нос и резко выступившие скулы. Рот уз-
кий, синий. В глубоких глазницах, скрытый под пеленой
век, застыл взгляд.
Но вот веки медленно поднимаются и открывают
глаза — громадные, лазоревые; только они, эти глаза,
остались прежними и смотрят издалека, с другого бере-
га жизни.
В этом мозгу лихорадочно работает мысль, прояв-
ляясь во взгляде, напряженно устремленном вдаль. Бар-
198
бара говорит уже не с людьми, а со своими мыслями,
с видениями, являющимися ее возбужденному вообра-
жению. Порой мысли ее облекаются в слова, произно-
симые в пустоту.
Мысль Барбары, как ровно и ярко горящий священ-
ный огонь, сжигает дотла ее тело. Кругом тишина.
Ослабевшие от болезни женщины едва способны отры-
вистыми словами выразить свое желание, а порой они
лишь открывают рот, не в силах произнести ни звука.
Барбара говорит целыми фразами, ясно и четко, словно
уходящая жизнь именно здесь, в сфере мысли, задер-
жалась на миг прощания. Слова ее звучат над смерт-
ным одром как последняя воля умирающих, как речь,
произносимая с трибуны невидимым оратором:
— Для немцев существовать — значит воевать. Каж-
дому человеку, каждому народу в большей или меньшей
степени свойственна агрессивность, стремление овла-
деть новыми ценностями, инстинкт завоевателя, нена-
сытность. Различные народы по-разному используют
эту силу, превращая ее в рычаг прогресса. И немцам
она знакома, они называют ее «Drang»1. Все способ-
ности, таящиеся в народе, они обращают в стремление
к завоеваниям. Со свойственной им психологией пещер-
ного человека, они видят цель своих усилий только в
убийстве, захвате добычи, кровопролитии. Подобно пер-
вобытным существам, они волокут добычу в свою пе-
щеру, там рвут ее на части, делят, а потом, улегшись
среди крови, засыпают и видят во сне новые завое-
вания.
— Жаль, что немецкий народ, бесспорно очень спо-
собный, не видит, какую мрачную роль сыграл он в
истории. Немецкий народ виноват в том, что человече-
ство в наше время сбилось с пути и переживает период
безумия.
— Кто участвовал в подобных преступлениях, кто,
будучи немцем, сражался и не бросил винтовку на зем-
лю, тому не дано понять все это.
— Когда-нибудь, когда немецкая молодежь станет
изучать историю, когда узнает прошлое своего народа
и других народов, когда постигнет законы развития
культуры,— возможно, тогда в ней вспыхнет протест
против того, чтобы так преступно растрачивались спо-
’ Натиск (нем.).
199
собности народа, возможно, тогда она поднимется на
новые деяния.
— Смогут ли немцы возродить свою душу?
— Научится ли когда-нибудь созидать народ, кото-
рый до сих пор был величайшим в истории разрушите-
лем? Увидим. А пока что он доставит еще много забот
человечеству и не раз нарушит спокойствие в мире.
Барбара погружается в оцепенение, веки ее опуска-
ются. Спит? Нет, вытянув худую руку, она говорит с
усмешкой:
— Строят уборные, сажают кусты. Здесь, «in Ausch-
witz О/S»!1 Мы знаем, что это значит: они заметают
следы. Хотят вернуть название «Верхняя Силезия» ме-
сту, которое называется «Auschwitz — лагерь смерти».
О вы, Herrenvolk!1 2 Мы хорошо узнали вас, ваших жен-
щин и ваших мужчин, ваш Fanatismus3, подсте-
гиваемый гестаповским кнутом. Мы другие. Хотя мы
и соседи с вами, но живем на противоположных по-
люсах.
— Польский народ не станет вашим «Knechten-
volk»4,— с тихим смехом добавляет Барбара.
А потом, сев на постели, она зовет шепотом, широко
раскрыв глаза:
— Эй, гитлеровцы, отворяйте ворота! К вам идет
весь мир, идут народы, объединенные в великую коали-
цию. Она победит варваров. Торопитесь! Заметайте сле-
ды! Смывайте кровь с земли!
— Во многих странах земля насыщена кровью за-
губленных вами людей. Зерно, что родится на полях,
еще долгие годы будет пропитано кровью. Через него и
постигнут истину следующие поколения. Поймут, кто вы
такие, поймут, что с вами нельзя вести переговоры, что
не помогут ни контрибуции, ни расплата, ни золото, по-
хищенное у евреев, ни бриллианты, сорванные с евреек
в преддверье газовой камеры. Все напрасно!
— Мы не настолько примитивны, чтобы призывать:
«зуб за зуб». Мы не опустимся до того, чтобы сравнять-
ся с вами в вашей звериной жестокости. Мы не хотим,
1 In Auschwitz Oberschlesien — Освенцим Верхняя Силезия
(нем.).
2 Народ господ (нем.).
3 Фанатизм (нем.).
* Народ рабов (нем.).
200
подобно вам, вонзать нож по самую рукоятку в тело
беззащитного.
— Торопитесь, эсэсовцы, заметайте следы. Все вам
не замести. Хоть частичка того, что сделано вами, оста-
нется свидетельствовать против вас. Правда восторже-
ствует. Сама земля поведает о ней людям.
— Черным столбом дыма из крематория, что днем и
ночью сдавливает нам дыхание в груди, нависнет над
вами правда; плачем детей, которых вы живьем броса-
ли в пламя, ударит в вас правда; несметной толпой
обездоленных всего мира, объединенных братством
смерти, восстанут против вас народы. Подобно челове-
ческому пеплу, рассеянному вами по полям, рассеется
по миру наш народ, который своим безумством вы са-
ми ведете к гибели. Неприкаянные, вы будете влачить
бездомную жизнь, несчастнее евреев, несчастнее
цыган.
Барбара падает между телами умирающих женщин.
В объятом тишиной бараке время от времени раздается
чей-то последний стон или вздох. В полумраке чьи-то
глаза, выразительные, как глаза немого, всматриваются
в здоровых, пытаясь взглядом внушить им свою послед-
нюю мысль, когда уже нет сил произнести слова.
Утром и вечером возле каждого из почти двух де-
сятков больничных бараков вырастают штабеля мерт-
вых тел. Средняя смертность в обоих женских лагерях
осенью и зимой 1943/44 года достигает трехсот умерших
в день.
На запорошенную снегом землю второпях сложили
голые трупы, мертвых обступила тишина. Живые идут
к живым, идут к умирающим, чтобы вместе сражаться
со смертью. Мертвые остаются одни. Живые отводят
глаза от этих штабелей, словно от дурного предзнаме-
нования. А мертвые, каждое утро иные, лежат возле
бараков под серым небом, день за днем, всю осень и
зиму.
Наберись мужества, одинокий узник, бредущий сре-
ди бараков, наберись мужества, подойди поближе и
взгляни. Все дружеские руки свело смертным холо-
дом, все горячие сердца остыли. То, что лежит на сне-
гу возле барака, могло бы сойти за рисунок из цик-
ла «Картинки голодных лет»... Некому прибрать по-
ео]
койников, сложить им руки на груди, как велит христи-
анский обычай. Тела застыли в последней судороге
жизни, в последней секунде борьбы, и так остались,
так лежат и так отойдут. Крик страдания замер в от-
крытом рте и выпученных глазах, в судорожно прижа-
тых к груди руках. Вздутые в запавшие животы, ребра,
проступающие сквозь почти прозрачную кожу, кости
вывороченных рук и ног. На многих телах — темно-си-
ние пятна.
Вот и все. Таков конец этих жизнелюбивых, стойких
женщин, так потухло солнечное лето в Биркенау, пол-
ное веры, полное проектов.
Напрасно отводишь ты глаза. Повсюду за колючей
проволокой, куда ни глянь, повторяются те же картины:
тут женские трупы, там мужские, а там мужские, жен-
ские и детские вместе. Напрасно глядишь вверх. Это
не небо над проволокой. Это неприметно и тихо со-
мкнулся толстый непроницаемый ледяной свод. Напрас-
но взываешь к богу или к человеку. Все равно никого
не дозовешься.
Разве можно поверить, что именно сейчас, в занесен-
ных снегом городах и деревнях, над столами, в кругу
света от лампы, склоняются головки детей, которые го-
товят елочные игрушки на рождество.
Неправда! Этого нет. А если и есть, то так далеко,
в стране, столь безвозвратно утерянной, что лучше за-
быть про это. Смутный, далекий сон, который не повто-
рится. Лучше забыть и жить только тем, что тебя окру-
жает.
Здесь, под непроницаемым слоем льда, словно водо-
росли, вросшие корнями в дно, бредут по грязи стран-
ники — «мусульмане».
Кто из них выдержит срок неволи, где, на каком
миллиметре пути значится конец их странствий?
Силой злого колдовства они обречены бродить, пока
не свалятся на свой смертный одр. Эти черно-серые
призраки умирают одинаковой смертью, а потом опу-
скаются на лагерь густым дымом из крематориев, ды-
мом, что стелется между бараков, ползет, тянется, пока
не загустеет и не примет человеческие очертания.
Ты чувствуешь, как рвутся нити, соединяющие тебя
с действительностью, напрасно, пожалуй, за летние ме-
сяцы ставшей тебе такой близкой. Не надо было смо-
треть на цветущие луга, радоваться сознанию того, что
202
к тебе возвращаются силы, сознанию своей солидарно-
сти с шагающими рядом женщинами.
Дух тьмы блуждает среди бараков Биркенау. Нога-
ми, обернутыми в тряпье, месит никогда не замерзаю-
щую грязь, живую, все засасывающую грязь и тихо хо-
хочет. Как и прошлой зимой, он с наслаждением вды-
хает запах горящих человеческих тел и оставляет пятна
следов на свежем снегу.
Куда же идти, чтобы не натыкаться на трупы, лежа-
щие на земле. Куда идти, чтобы забыться?
* * *
Время отсчитывает осенние дни, недели эпидемий,
месяцы неволи.
Снова сочельник. Уже несколько дней снегопад. Слов-
но разверзлись неподвижно повисшие над землей тучи:
сыплет и сыплет ослепительно-белый снег. Снежинки
кружатся, прежде чем выбрать место и упасть, снежин-
ки на лету задевают ресницы и брови, касаются губ и
сразу тают, садятся на волосах и одежде, привлекая
глаз своей затейливой формой. В этом краю, лишенном
цветов, почти совсем лишенном красоты, взгляд с удо-
вольствием задерживается на крохотной снеговой звез-
дочке, что опустилась на рукав и дрожит на нем от ду-
новения ветра, пока не растает.
Миллиарды мелькающих снежинок кружатся у ламп,
точно белые мотыльки, что ринулись к свету и трепы-
хаются в ярком кругу. Конус холодного света от ламп
теперь не ложится на землю, на колючую проволоку, а
кружит, пляшет вместе с метелью, которая осыпает
снежной пушистостью разветвления колючей проволоки,
окутывает изоляторы и все более толстым слоем оседает
на земле. На бетонных столбах вырастают белые шап-
ки, будки часовых обросли снегом, точно мхом, все
предметы, все здания оделись в белые чехлы.
Метель заслоняет все, все заглушает. Не слыш-
но человеческих шагов, потонувших в глубоком сне-
гу, не слышно голосов — их поглотила кружащаяся
туча.
И все же в этой снежной белизне, в этой метели
кто-то ждет, кто-то зовет издалека — надо идти между
бараками, глядя, не мелькнет ли сквозь снеговую заве-
су знакомая фигура, идти к самой проволоке, к дубу,
203
овеваемому вьюгой, и дальше через ворота, между ла-
герями к больничным баракам.
Шаг в шаг неслышно ступает кто-то по снегу и го-
ворит языком тишины. А снег все сыплет и сыплет — это
сама природа в своем великом милосердии окутывает
девственно-белым покрывалом гигантское кладбище, при-
крывает наготу тел, брошенных у бараков и крематориев.
В этом году женщинам, работающим вне лагеря,
удалось пронести в бараки довольно много маленьких
елочек. Елочки разместили на нарах, сложив под ними
письма от близких.
Если ты уже давно не видел родной дом — аромат
хвои и свет единственной, с трудом раздобытой свечки
могут совершить чудо.
Руки встречаются на бедой облатке, присланной из
дома в праздничной посылке, отламывают ее по кро-
хам, чтобы хватило еще многим, а задумчивые лица
женщин светлеют в улыбке. Они знают, что сейчас, ког-
да зажглась первая звезда, их семьи тоже делятся об-
латкой, желая счастья друг другу и тем, кого нет ря-
дом. И, вспомнив о дорогих сердцу существах, что на-
ходятся в концентрационном лагере, об их неведомой
судьбе, они не могут удержать слез.
Сидящие на нарах женщины не плачут. Здесь не
ищут печали, здесь, если это возможно, отстраняют ее
ради себя и других, хотя бы на самый короткий, обман-
чивый миг.
Но печаль не отступает. Она лишь отодвигается за
круг света елочных свечей, выглядывая из темноты ли-
цами умерших товарищей, которых так не хватает жи-
вым.
Все взгляды обращены к горящей свечке, кто-то, увле-
ченный собственными словами и вниманием окружаю-
щих, рассказывает рождественскую сказку.
Глаза, следящие за фантастическими событиями
сказки, не замечают, как гаснет свечка, барак погру-
жается в темноту, и только по балкам и пролетам под
крышей мелькают время от времени отблески света.
И кажется, вот-вот из темноты, с соседних нар, встанут,
подойдут женщины, жившие здесь год назад.
Когда-нибудь, когда лагерь опустеет, они останутся
здесь и зимними вечерами, возможно в такой же, как се-
годня, сочельник, когда ветром нанесет снег внутрь бара-
ка, призовут из ночной тьмы рождественскую сказку.
204
В этом году в сочельник в дезинфекционный барак
пригласили всех немок (германских подданных и фолькс-
дойчей), наказав принести с собой миски и ложки. За-
служенные полицайки других национальностей тоже по-
лучили приглашение и разделяют пиршество.
Над миской лукового супа они выслушивают гром-
кую речь начальника лагеря Хесслера. В эту банальную
речь, полную заверений и обещаний на будущее взамен
за хорошее поведение в «исправительной колонии», то
и дело врываются громкие, гулким эхом отдающиеся в
бараке слова:
—• Wir Deutsche! — Wir Deutsche! — Wir Deutsche! 1
В них звучит гордыня тех, кто поставил хорошо обу-
тую ногу на горло побежденному.
Сквозь разбитые окна бани эти громкие слова выры-
ваются наружу и в тишине запорошенного снегом лагеря
долетают до бараков, где празднуют сочельник женщи-
ны, которые не называют себя: «wir Deutsche».
День рождества Христова — единственный в истории
лагеря день, прошедший без утренней и вечерней по-
верки,— завершился выступлением женского оркестра.
На концерт разрешено прийти даже женщинам из
штрафной команды, которых не заперли в этот день.
В толпе, возбужденной отсутствием эсэсовцев, музы-
кой и желанием забыться, снуют фигуры с алым круж-
ком на спине. Среди них все еще не помилованная Мус-
скеллер.
Оркестром дирижирует голландка Альма Розе — ди-
рижер-виртуоз, видавшая успехи покрупнее, чем выступ-
ление в Биркенау. И когда в этот праздничный вечер за-
звучала грустная мелодия, великолепно исполняемая
женским ансамблем, собранным со всей Европы,— ме-
лодия, щемящая сердце, и после первых звуков затихла
тесно стоящая толпа, рядом с дирижером появилась
Мусскеллер — в сером платье с алым кружком на спине.
За последние месяцы она исхудала, почернела, по-
теряла самоуверенность. Она поднимает на дирижера
налитые кровью глаза, учащенно дыша и покачиваясь в
такт мелодии. Дирижер дает знак. Мусскедлер улы-
бается в экстазе, запрокидывает голову и, широко рас-
кинув руки, начинает петь.
В этой песне нет ничего, кроме тоски. Кажется, что
1 Мы немцы! Мы немцы! Мы немцы! (нем.)
205
Стены барака взорвутся от сйльк которую йоюшая вкля
дывает в бесхитростные слова:
— Wien, Wien, nur allein...1
Распростертые руки этой женщины, страстный звери-
ный крик придают песне отчаяние. Это слишком гром-
ко, чересчур крикливо, чтобы могло называться пением.
То вопиет сама природа, защищаясь от насилия.
Оркестр уловил настроение песни. Заиграл какой-то
нерв, затронутый в глубине инструментов и в глубине
сердец. Распахнулись и запели на все голоса джунгли
тоски, которые стороной обходили заключенные. Оркестр
играет форте, фортиссимо. Раздается топот табуна ди-
ких коней — они не слышат, что один из них, уже в
путах, уже укрытый в глубине крепкого загона, жа-
лобным ржанием напрасно призывает своих свободных
собратьев.
Мелодия звучит тише. Мусскеллер, с улыбкой загля-
девшись на невидимые другим картины, заканчивает
песню. Проникновенно, с жаром произносит она послед-
ние слова:
— О du, mein Wien!1 2
В бане по-прежнему гомон и музыка, а на улице все
идет снег. Ноги бредут по белому простору, невольно
выбирая нехоженые еще места. У самой проволоки не-
тронутая белизна. Сквозь метель упорно мелькает чье-то
лицо и исчезает, если поднять глаза. Может, это кто-
нибудь из тех, что ушли? Или это та самая милосерд-
ная сила, что часто приходит к баракам, уводя с собой
людей туда, откуда нет возврата?
1 Вена, Веста, только ты одна... (нем.)
2 О ты, моя Вена! (нем.)
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
1944 ГОД
Глава первая
ЛАГЕРЬ ЖДЕТ
Минула зима, неотрывно, до слепоты глядевшая в
темную бездну, куда входят живые, превращаясь в прах.
И вот в какой-то день ты снова замечаешь, что время
движется вперед. Снова настал февраль, первый месяц
лагерной весны. Это самый обычный день, будто выхва-
ченный наугад из ряда других, не отмеченный никаким
событием. Слабый морозец схватывает снег, такой кра-
сивый на недолгом зимнем солнце. Воздух чист, и на
душе не так тоскливо — крематорий сегодня не дымит.
Прислонись спиной к стене барака для музыкантов —
там, за колючей проволокой, пустое пространство между
женским и мужским лагерями, дальше — белые от инея
заграждения и белые от инея бараки, разделенные про-
волокой. Как белое видение, как кошмарный сон. С той
лишь разницей, что сон этот нельзя прервать, вздрог-
нув и открыв глаза.
Оркестр едва слышно играет какую-то мелодию Гри-
га. Белоснежные перья облаков медленно плывут в зим-
нем небе. Заиндевелые ряды проволоки — как огромные
нотные линейки, выведенные белой тушью на сером фоне
пейзажа Биркенау. Взгляд блуждает по ним, угадывая
на разной высоте нотные знаки.
Порой, словно бемоль отчаяния, темным лоскутом
падает на колючую проволоку человек — он не захотел
ждать завтрашнего дня. Но сейчас проволока пуста. Во-
робей сел на нее, раскачался, нащупал лапками ме-
стечко на металлических шипах и улетел дальше, к
мужским лагерям.
Звучит оркестр, музыка навевает образ белого цвет-
ка, что покоится на самом дне озера под слоем льда.
Куда устремиться оцепеневшей мыслью, если вче-
рашний день рассыпался прахом, а завтрашний не при-
несет никакой перемены?
207
Возле шестого барака торчат голые ветки шиповни-
ка. Качаются на ветру, легко ударяют о деревянную
стену барака, задевая ее шипами и царапая зеленова-
тую краску. Кто-то из мужчин, когда они еще жили
здесь, посадил этот куст, а затем ушел куда-то, в глубь
лагеря, как уходит каждый, кто в этом краю расстава-
ний к чему-нибудь привяжется.
Нет, мысль твоя еще не разбужена, но, глядя на эги
ветки, невольно спрашиваешь"^ времени — что будет ле-
том, когда их покроют листья?
В мужском лагере у дороги снует взад-вперед серая
человеческая фигура. Наклоняется и выпрямляется, ухо-
дит и возвращается, нагружает тачку песком, толкает
ее, высыпает песок и снова идет с пустой тачкой.
Кто ты, узник? Зачем ты день-деньской в этой серой
беспросветности перевозишь песок с места на место, вы-
полняя работу столь же бесполезную, как если бы вы-
черпывать ложкой воду из моря?
Зачем ты это делаешь? Неужели ты настолько стар,
что способен лишь вот так, монотонно, в одиночестве
засыпать лужи песком?
Или, напротив, ты молод и стремления твои были
такими возвышенными, что им не нашлось применения
здесь, в лагере?
Возможно, работа в одиночестве дает тебе время
для спокойных размышлений, позволяет забываться в
мечтах, вполголоса вести с самим собой беседы, за ко-
торые, веди ты их среди людей, тебя приняли бы за
безумного?
Или лагерь превратил тебя в бездумное животное,
тоскующее только по теплу, отдыху и еде?
Кто же ты?
Может, это ты посадил шиповник у стены шестого
барака и теперь приходишь сюда смотреть за ним?
Где ты будешь, когда куст зацветет?
Очень трудно писать о начале 1944 года сквозь приз-
му времени. Тогда, после ужасающей волны эпидемии,
погасившей в людях веру, казалось, что ничего бодее
страшного произойти уже не может, что нет такого горя,
которое не испытал бы запертый за колючей проволо-
кой узник. Казалось, он достиг уже самого дна бездны
и тоскует потому, что выбраться оттуда нет мочи.
Несколько месяцев спустя, когда это дно вдруг раз-
верзлось у нас под ногами, наподобие горной пропасти,
поглощая, часто навечно, беззащитных людей, начало
1944 года преобразилось в наших глазах в период за-
тишья и безмятежности.
Прекратились эпидемии. Вероятно, потому, что все
женщины уже переболели всеми возможными болезня-
ми. Неразбериха, вызванная постоянной необходи-
мостью размещать новых узников в и без того перепол-
ненных бараках, понемногу идет на убыль,— приток эше-
лонов в Освенцим сокращается. В лагере теперь больше
порядка, и в то же время здесь незаметно, день ото дня,
ослабевает связь с действительностью. Остров-лагерь
все дальше уплывает от берега.
Работа изо дня в день, работа все семь дней недели,
лишь в воскресенье немного сокращенная, да неизбеж-
ные заботы о хлебе насущном — это поглощает все мыс-
ли, все время.
Кто пережил эпидемии, тот, подобно переболевшему
растению, начинает приспосабливаться к неблагоприят-
ному климату и почве.
Мало-помалу пробуждаются потребности.
Когда уже можно хоть изредка помыться, когда в
одеялах нет вшей, а голод, благодаря посылкам, уже не
так донимает, начинаешь искать радость вокруг себя.
Радость — это витамин, необходимый человеческому
организму, как солнце и воздух, возможно, даже боль-
ше, чем сахар и жиры. Особенно организму, который
с трудом возвращается к жизни.
Этот витамин не присылают в посылках. Иногда он
содержится в письмах, но далеко не во всех.
Напрасно; искать радости в сомнительных политиче-
ских сообщениях, они оставляют лишь горький осадок
в душе.
По воскресеньям, пополудни, в дезинфекционном ба-
раке лагеря «б» играет женский оркестр,— играет пре-
восходно, постепенно совершенствуя свое мастерство под
руководством замечательного дирижера. Узницы охотно
приходят на эти концерты. Барак всегда переполнен, за
окнами толпится народ. Посередине зала Альма Розе
играет на скрипке в сопровождении оркестра.
Кому посвящает она свою музыкальную легенду? Го-
лодной толпе? Себе самой, забыв, где она? Дыму над
крематориями или последним дням своей жизни?
209
Неизвестно. Воображение уводит тебя за проволоку, н
прошлое или будущее. Мешает надпись на покрытой из-
весткой стене: «Im Block Miitzen ab!> Лучше закрыть
глаза. Лагерь исчез.
Не знаю, радость это или только забытье. Когда ме-
лодия стихает, еще тоскливее возвращаться в свой ба-
рак.
Бездействие, такое недолгое в этот воскресный день,
наводит на мысли, которые отнимают силы и лишают
веры в смысл каких бы то ни было усилий.
Мысленно вызываешь в памяти облик ушедших, на-
стойчиво ища объяснения, почему у них не хватило воли
к жизни, что сломило ее. Фрагменты их биографий
здесь, в лагере, предстают перед глазами, будто фраг-
менты поэм.
Напряженный ритм каких-то спешных работ, цель
которых пока что еще неясна, нарушает тишину в на-
чале года.
Женщины, работающие на пустом участке «в», ко-
торый лишь дорогой отделен от мужского лагеря, с
изумлением видят, как идут от Освенцима бесчислен-
ные колонны мужчин, неся взятые со складов трехъ-
ярусные нары. Этот движущийся лес нар, которому нет
конца, вызывает тревогу.
Это уже не такая работа, как бессмысленное пере-
таскивание кучи песка с места на место, единственная
цель которой — заставить заключенного весь день тру-
диться в поте лица.
Это, несомненно, какие-то приготовления.
Для кого они? Где те люди, что будут здесь спать?
Они еще разгуливают по каким-то улицам, сидят дома
или едут в поезде, не предполагая, что будущий их брат
«мусульманин», загнанный хуже скотины, уже готовит
им место в концентрационном лагере. К северу от участ-
ка «в» виден обширный пустырь. На нем мужчины на-
чинают собирать деревянные части, и через несколько
дней там уже стоит готовый лагерь. Бараки простор-
ные, как в женском карантине, в стенах окна, еще не
застекленные. Даже издали не видно клочка свободной
земли. Разрастающийся город заключенных, пока еще
пустующий, заслонил все.
Открытая в Биркенау строительная контора (до сих
пор такая была только в Освенциме) ведает множест-
вом всяких работ. В обоих женских лагерях проклады-
210
вают Aopotn, мостят территорию вокруг больничных бй
раков, посыпают гравием площадки для оркестра возле
ворот. Заключенные охотно выполняют эти работы,
усматривая в них пользу для себя. День ото дня улуч-
шаются санитарные условия, редко дымят трубы кре-
маториев, не работают газовые камеры — все это снова
вселяет бодрость и придает силы для работы, о назна-
чении которой заключенный привык не размышлять.
Никто не задумывается над тем, для чего железно-
дорожный путь из Освенцима подводят к самому Бир-
кенау. В марте он подступил к воротам караульной, в
апреле продвинулся еще дальше, отделяя два женских
лагеря от узкого ряда бараков на другом строитель-
ном участке, потом пролег между ними и достиг Бже-
зинки.
Вокруг крематориев, у редколесья работает множе-
ство людей. Они строят бараки и роют глубокие рвы.
Возникает новый лагерь «Бжезинка».
К концу апреля все пространство вокруг кремато-
риев густо обсажено деревцами и кустами. Вырастает
плотная зеленая стена, за которой не видно людей, и
над ней высится громадная крыша с трубой.
Сонная, неподвижная тишина наполняет лагерь, буд-
то вместо воздуха все кругом залито прозрачным стек-
дом.
Мертвый крематорий сверкает стеклами, как огром-
ный храм с трубой вместо башни, как некое мрачное
здание из страшной сказки. Вообразите себе заблудив-
шегося человека, который после долгих поисков и стран-
ствий набрел наконец на какой-то дом. Он видит кир-
пичные стены, громадные окна и, не испугавшись этого
странной формы здания, направляется ко входу, в на-
дежде встретить там хозяина. Но кругом безлюдье и
тишина, не лает собака, никто не выходит навстречу, и
гость вынужден сам отпереть себе дверь. Тут-то и встре-
чает его хозяин — смерть.
Мороз пробегает по коже, не оттого, что картина эта
поражает воображение, а оттого, что не можешь отде-
латься от безумных, навязчивых мыслей.
Какой вздор! Крематории пусты, в эти спокойные
дни они бездействуют, откуда ж там бродить какому-то
хозяину?
И все же трудно оторвать глаз от их розовеющих
кирпичом мертвых стен, от могучих дубов, растущих у
211
входа, от сосен, берез и плакучих ив С порыжевшей в
горячем дыму листвой.
Кружат черные птицы, тяжело взмахивая крыльями,
парят над пустыми строениями, опускаются на край тру-
бы и, перегнувшись, смотрят вглубь.
Глава вторая
ЦИКЛОН
И вот как-то ночью началось. Забывшихся тяжелым
сном заключенных разбудили свистки и крики. В тем-
ноте слышен перестук колес, пыхтенье выпускающего
пар локомотива, лязг буферов. Словно в железнодорож-
ном тупике, построенном, казалось бы, только для того,
чтобы занять работой заключенных, возникла вдруг
ночью шумная станция.
Слышны мужские и женские голоса, порой громкий
детский плач или заглушающий все окрик:
— Los! Aufgehen! Aufgehen! 1
Время от времени доносятся стоны избиваемых, ино-
гда прозвучит выстрел, а потом — тишина.
Под угрозой сурового наказания заключенным запре-
щено выходить из бараков. Потом запрет будет нару-
шен. Но пока все идет по точно намеченному плану,—
а по этому плану заключенным не полагается видеть, что
происходит.
Утром женщин ведут на работу другой дорогой, к
платформе нельзя приближаться, нельзя даже смотреть
в ту сторону; ворота «б» заперты, в уборную в северной
части лагеря ходить не велено, можно только на южную
сторону, и то группами — по пять человек под присмот-
ром полицаек. Солнечный день, что опустился золоти-
стой пыльцой на луга и поля, там, за проволокой —
обман. Обман все, что человек когда-либо принимал
за реальность. Есть лишь одна безусловная, несомнен-
ная, очевидная реальность: дым.
В бараках и между бараками высоко в небе и низко
над землей, тяжелый и неподвижный в зыбком воздухе,
1 Давай! Сомкнуть ряды! Сомкнуть ряды! (нем.)
212
как твердое теЛо, дь!м этот зайолнйет рот, горло, Лёгкие,
нос, пропитывает одежду, проникает в пищу.
Из четырех крематориев выползают темными витка-
ми два столба, упираются в небо, а потом спиралью
опускаются вниз.
Порой в гуще этой темной лавы вспыхнет колеблю-
щееся пламя, вырвется мощной струей из горловины
трубы, пробьется сквозь черноту в светло-голубую высь
и исчезнет. Иногда, особенно по ночам, крематории дол-
гие часы, а то и до самого утра, пышут огнем.
Проходит несколько дней, и суровость эсэсовцев сме-
няется почти полным безразличием. Занятые прибыва-
ющими эшелонами, которых никогда еще не было так
много, они перестают обращать внимания на лагерь.
В пределах заграждений можно ходить куда угодно и
смотреть на что угодно.
Но смотреть тяжко. Дорога, прилегающая к желез-
нодорожной платформе, запружена людьми, идущими
густой толпой, как в процессии. Мужчины, женщины и
дети всех возрастов, в самой разнообразной одежде, мед-
ленно, шаг за шагом, движутся на запад. Небо пышет
зноем, одни раскрыли зонтики для защиты от жары, вре-
дящей здоровью, другие, утомившись, садятся на траву
у лагерных заграждений, предварительно подложив
плед, а вставая, аккуратно отряхивают одежду. Они
сдержанны, спокойны и, устремив взгляд на полыхаю-
щие трубы, медленно идут вперед. Иногда в людском
потоке, точно лодочка, покачивается белая детская ко-
ляска; подталкиваемая заботливыми руками, она мед-
ленно катит по обочине дороги. Слышен громкий плач
грудного младенца — женщина ласково наклоняется над
ним, пеленает, и снова тишина весеннего утра опус-
кается на идущую толпу.
Когда поезд подходит к платформе, а бывает это
чаще всего ночью, и люди, подгоняемые эсэсовцами и
зондеркомандой, высаживаются из вагонов, они должны
оставить здесь все свои вещи. Наивные попытки сопро-
тивляться кончаются плохо: пьяные палачи быстро рас-
правляются со строптивыми.
Толпы уходят в крематорий, их вещи остаются на
платформе. Того, что о|ни привезли с собой, за глаза
хватит даже самым ненасытным. Пьяные эсэсовцы бро-
дят среди несметных богатств, буквально топчут сокро-
вища. Убеждая «выселенцев» со всей Европы брать с
213
собой все свое добро, а затем лишая их этого добра, гит-
леровцы создавали добавочный капитал для покрытия
военных расходов.
Они отправляют в Третий рейх бесчисленные эшело-
ны с золотой валютой и драгоценностями, золотом и пла-
тиной, часами лучших марок, обувью и едой. Они упи-
ваются оргией животной радости, возможно заглушая
таким образом человеческие инстинкты, которые дают о
себе знать в подобных обстоятельствах.
Они богатеют, за несколько недель наживая целые
состояния. Легко представить себе, сколько привозят с
собой евреи-«выселенцы», если даже на кухню к заклю-
ченным поступают бочки мармелада, варенья, мешки
пирожных, которые потом добавляют в суп, пшеничная
мука, сахар, крупа, бочки смальца. Еды так много, что
всем узникам перепадают куски сала в супе, венгерский
сыр или колбаса на ужин, и так называемый «эшелон-
ный» хлеб, который время от времени выдается на днев-
ной паек. В продуктах нередко находят запрятанные
там драгоценные камни и золото.
Сколько же должно быть съестных припасов, если,
отослав огромное количество в армию, накормив досыта
эсэсовцев и зондеркоманду, можно еще снабжать ими
лагерную кухню!
Женщины из картофелехранилища нашли в кучах
картофеля, который вместе с другими запасами привезли
венгерские евреи, растоптанные куски туалетного мыла,
раздавленный шоколад, орехи.
Посуда, за которой ездят на платформу,— тоже крас-
норечивое свидетельство грабежа. Громадные бутыли,
наполненные гусиным жиром, копчености, объемистые
горшки с клубничным, сливовым, персиковым варень-
ем, четверти вина, водки, уксуса можно найти среди
«остатков», предназначенных для лагеря. Порой в бру-
ске мыла или буханке хлеба попадаются драгоценные
камни.
Здесь слишком много вещей, куда более ценных, не-
жели вся эта снедь, чтобы эсэсовцы проявляли к ней
интерес. «Выселенцы» привозят с собой невиданные за-
пасы продовольствия. Бочки меда, свиные окорока, жи-
вых гусей, мешки сахара, вино, фрукты в неслыханном
количестве. Кажется, будто они взяли с собой все, что
представляло хоть какую-то ценность и могло понадо-
биться для работы на новом месте. Вместе с чемодана-
214
ми, забитыми новым бельем, обувью и мехами, они ве
зут сундуки деревянных сапожных гвоздей. Приобрести
швейцарские часы с золотым браслетом — если бы на-
шелся желающий — легче, чем найти хоть минуту покоя.
Для разгрузки постоянно прибывающих эшелонов не
хватает зондеркоманды и работниц из вещевого склада
капо Шмидт. То и дело врывается кто-нибудь из эсэсов-
ских чинов и уводит работниц интендантства, а то и
первую попавшуюся группу заключенных носить посуду,
возить продукты. Тогда оказываешься лицом к лицу с
людьми, идущими на смерть.
Одни совершают свой последний в жизни путь, дви-
гаясь пятерками на запад, другие сидят на земле, до-
жидаясь, когда их построят.
На краю рва — ветхозаветные евреи в длинных лап-
сердаках, закрученные пейсы свисают из-под черных
шляп. На лицах — тревога. Растерянно переводя глаза
с эсэсовцев на узниц, они выжидают момент, чтобы шеп-
нуть: •
— Wasser! Wasser! 1
В ответ можешь бросить им взгляд, да и то неза-
метный, если не хочешь тотчас же получить затрещину
от эсэсовца.
Ничего не дождавшись, они опять устремляют неви-
дящие, широко раскрытые глаза на дорогу к кремато-
рию, по которой уплывает молчаливая толпа и по ко-
торой вскоре уйдут они сами.
Некоторые, стоя на краю рва, обматывают головы
тфилном; черные фигуры на фоне рассвеченной восхо-
дящим солнцем проволоки начинают в последний раз
на земле свою утреннюю молитву.
Эсэсовцы выталкивают людей из только что отпер-
тых вагонов. Другие вагоны, еще запломбированные, на-
полнены гулом и стонами, из щели тянутся руки с
кружками — жест, не требующий объяснения; кто-то ло-
вит капли, стекающие после ночного дождя с крыши
вагона. Иногда видишь: к щели прильнули чьи-то губы,
умоляющие сказать правду. На нескольких языках
взволнованно сыплются вопросы: где они? Правда ли,
что их везут работать на завод? На кирпичный завод?
Возвышаясь над грудами свертков, чемоданов, ве-
дер, стоят заколоченные досками вагоны, откуда доно-
1 Воды1 Воды1 (нем)
215-
сится мольба открыть правду. Испуганные глаза запер-
тых людей напрасно пытаются угадать ее. По обе сто-
роны платформы они видят колючую проволоку, а за
ней отделенные друг от друга барачные городки. Среди
бараков хлопочут здорфые на вид люди, они чем-то
заняты, что-то делают, едят, моются — словом, нормаль-
но живут. Это внушает обманчивую уверенность, что и
для них, пришельцев, тоже найдется место на этом за-
строенном бараками пространстве.
Они ждут лишь слова подтверждения от узников,
приходящих на платформу.
Но те молчат. Ни на долю секунды не спускают с
них глаз эсэсовцы из политического отдела, коменданты,
врачи СС, обрекающие на смерть. Глаза эти безумные,
но в таких случаях очень внимательные.
В напряжении, которое царит на платформе, нельзя
решиться на поступок, за который следует револьвер-
ная пуля.
Нельзя поднять голову и крикнуть:
— Вас везут на смерть!
Нельзя помочь им, предостеречь, крикнуть, чтобы
перестали быть стадом баранов, покорно идущим на
смерть, чтобы вцепились в горло, в глаза своих пала-
чей.
Зато можно собирать предметы роскоши, изломан-
ные плитки шоколада, растоптанные связки инжира.
Братом быть нельзя, гиеной — можно.
Встречаются такие, что равнодушно проходят мимо
лежащих на земле вещей. Но что это меняет?
Найдутся желающие, они сверху донизу переворо-
шат тряпье.
Одни бескорыстные руки в хищной толпе ровно ни-
чего не значат.
Многие говорят: лучше взять все, что только можно,
чем оставлять немцам. Но это всего лишь самообман,
оправдание первого проявления алчности. Достаточно
сделать этот первый шаг — и человек катится по на-
клонной плоскости; с того момента постепенно меняется
его личность.
Кто в первый раз протянул руку за еще теплыми
вещами, за окровавленными вещами, и при этом испы-
тал радость обладателя, тот, словно под действием дур-
мана, начинает проникаться алчностью. В будничной
суете этот сдвиг в сознании поначалу остается незамет-
216
ным, пылинка, попавшая в глаз, не более, но алчность
растет, переполняет мысли, подчиняет себе людей.
Возможно, это тоже один из способов забыться, как
пьянство для эсэсовцев.
В пламени, поглощающем человеческие тела, словно
в химическом реактиве, проявляются различные элемен-
ты человеческой натуры. И гибелью часто бывают от-
мечены не только идущие на смерть, но и те, кто остает-
ся жить.
Было бы ошибкой подходить к людям того времени
с политическими шаблонами и мерками, делать выводы
и строить гипотезы национального толка.
Перед лицом смерти, перед лицом порожденного вой-
ной беззакония стираются расовые и национальные гра-
ницы. -Между людьми вырастают совсем иные преграды.
Я особо хочу подчеркнуть это, чтобы мое описание
никогда не вызывало тенденциозной, ошибочной реак-
ции тех, кто никогда не дышал угарным дымом сожжен-
ных человеческих костей и поэтому может позволить
себе произвольно, по-своему, интерпретировать мои
слова.
Иногда нужно потрясение, которое выбьет у тебя поч-
ву из-под ног и уведет от жизни, где живут абстракция-
ми, не оставляя надежды на возвращение, чтобы ты
прозрел и постиг то, что не мог постичь твой разум,
ограниченный лозунгами, убеждениями, предвзятыми
мнениями.
Зондеркоманда. Пьяные евреи, что обращаются со
своими гибнущими братьями-евреями не лучше, чем
эсэсовцы. Печальный пример того, как может потерять
себя человек в горящих джунглях, называемых Биркенау.
А ведь иногда работники той же зондеркоманды, рис-
куя жизнью, подбегают к проволоке, чтобы передать ев-
реям— узникам лагеря слова прощания, присланные из
преддверья крематория, мелкие сувениры, фотографию
или письмо от гибнущей семьи. Но такие примеры ред-
ки. Чаще приходится наблюдать другое.
Вот прибыл новый эшелон. Заключенные настолько
подавлены всем происходящим на платформе, что не
могут уж ни говорить, ни думать об этом, ни даже смот-
реть в ту сторону. Нервы не выдерживают. Вдруг по-
близости раздается топот множества ног, идущих в
ритме марша, и громкое нестройное пение; последние
слова песенки звучат уже в воротах барака:
217
— Und ja! Und ja! Und ja! Bekleidungskammer ist
schon da ’.
В первой пятерке идет Лицы, словацкая еврейка,
раскрасневшаяся от ветра и возбуждения, шумная, сме-
ющаяся. Кто-то из группы молчаливых женщин спра-
шивает:
— Лицы, кого привезли сегодня?
— Богатейший эшелон! Какое белье! Какая обувь!
А еда! Канада!
Лицы, бедное дитя, три года своей юности провела
гы в лагере. Здесь каждый тебя знает. Ты тихо напе-
ваешь печальные песенки о Татрах. Умеешь быть доб-
рой, предупредительной. Ты хороший товарищ. Иногда
грустишь. Твой пылкий темперамент, твоя слишком дол-
го заглушаемая радость жизни, твоя юная сила прорва-
лись наружу в столь неподходящее время. Ты опьянела,
Лицы, от вида прекрасного белья, гор лакомств, вороха
ничьей обуви. Эти вещи будто нашептывают о людях,
которые еще вчера надевали их, и мысль о собственной
смерти возбуждает тебя. После долгого голода в тебе
проснулась неукротимая жажда жить, она тебя ослеп-
ляет. В туфельках сестры своей — еврейки, которая в
эту минуту задыхается от газа,— ты поешь и пляшешь
на ее великих похоронах.
Девиз «лови момент» захватывает многих.
В воротах барака стоит какой-то грязный еврей. Без-
думно стуча молотком по пустой бочке, он подпевает в
такт ударам на мотив популярной немецкой песенки:
«Хватай — пока хватается, ведь завтра все кончается...»
Биркенау теперь джунгли, где легко можно сбиться
с пути. Ты сам не знаешь, как будешь воспринимать
какие-то вещи сегодня, а как завтра. Не знаешь, как
поступит твой сосед справа и сосед слева,— независимо
от их национальности. Слетает шелуха принципов, обо-
лочка пристойности, благодаря которым, в условиях нор-
мальной жизни, даже ничтожеству удается порой сохра-
нить видимость достоинства в различных ситуациях, при-
чем ни он сам, ни люди вокруг не сознают его ничтож-
ности. Здесь, в лагере, в какой-то момент, а возможно,
в первый же день, когда с тебя сорвана твоя собствен-
ная одежда и острижены волосы, — оболочки исчезают.
Замена личной одежды лагерной и стрижка наголо
’ Да! Да! Да! Вещевой склад уже тут! (нем.)
218
приобретают символическое значение. Человек остается
голым и беззащитным. Он должен выработать в себе
новое отношение к действительности, основой которого
будет его внутренняя правота.
Есть души, напоминающие цветок каштана: они дер-
жатся прямо, хотя защитные чешуйки отпадают. Есть
и такие, что, наподобие амебы, приспосабливающей свое
тело к любому внешнему воздействию, теряют свое «я»
в нравственном хаосе лагеря.
Быт гитлеровского концлагеря пробуждает атавизм,
инстинкты, казалось бы давно уснувшие.
Извечное белое и черное, извечное добро и зло всплы-
вают на поверхность из глубин человеческого существа.
Мы все еще прислушиваемся к голосам дубовой ча-
щи и лесных божеств, которые вещали нашим предкам.
Мы по-разному оцениваем кровь, мы и верим в кровь,
и боимся крови.
Как по-разному раскрывается человеческая душа пе-
ред платформой смерти! Одни схожи с простейшими ор-
ганизмами— несясь по течению, они поглощают все, что
им подбрасывает волна. Другие, несмотря на голод и
нужду, не касаются добра обреченных на гибель людей.
Есть и такие, кто лишь «организует», ничего не остав-
ляя себе. Этим, по их мнению, они смывают кровь с
чужих вещей, делают их общим достоянием и, таким
образом, как бы снимают с них проклятие. Деньги и
ценные вещи переправляют за пределы лагеря—для
войск, для партизан. Белье, одежду, обувь раздают обо-
рванцам, грязным, босым. Едой подкрепляют голодных.
Себе же не оставляют ничего, не желая, чтобы протяну-
тая рука задрожала от губительной жадности, чтобы в
глазах, при виде новых эшелонов, сверкнула радость.
Они «организуют» без всякой личной выгоды.
На полях поспевают хлеба, наливаются и желтеют
колосья. Время идет.
Вот вдали от лагерных заграждений на ржаном
поле появились копны. Началась жатва. За будкой
часового желтеет большое поле сурепки. Каждый раз,
когда оттуда дует ветер, прогоняя прочь дым кре-
матория, аромат мелких цветочков сурепки проникает
между бараков. А в лагере время будто остановилось.
И днем и ночью все та же ужасная картина: дымящие
крематории и стекающиеся к ним людские толпы.
219
В целях экономии газа маленьких детей сжигают
живьем. Поэтому их сразу же разлучают со взрослыми и
ведут отдельно. Как-то, возле самого крематория, от эсэ-
совцев убежал, маленький, пятилетний, верно, мальчик,
и во всю силу своих ножек понесся обратно, вдоль плат-
формы. Куда бы мог он добежать? Куда спрятаться?
Бегство отсюда почти невозможно.
Эсэсовец Першель вскакивает на мотоцикл и гонится
за малышом. Его глаза так и бегают на побледневшем
лице, словно он ни минуты не может глядеть прямо.
Тысячи глаз наблюдают за погоней. Прямая, широ-
кая и пустая дорога аккуратно усыпана гравием, и все
же мотоцикл, неожиданно вильнув, опрокидывается. Тя-
жело раненный Першель исчезает из лагеря. /Многие
желают ему смерти, однако, долго проболев, он все же
возвращается с негнущейся, укороченной ногой. Пер-
шель еще увидит январь 1945 года в Биркенау.
Вот снова прибыл эшелон. Ночь. Пламя над крема-
ториями и горящий на платформе мусор, облитый керо-
сином, как будто специально для того, чтобы больше
огня полыхало среди ночи, освещают гудящий бивуак.
Посыльная бежит к оркестровому бараку с приказом
выйти к воротам. В темноте расставляют пюпитры, не-
верный отблеск пламени освещает ноты.
Начинается ночной концерт. Возле вагонов кричат
эсэсовцы, стонут избиваемые, плачут дети — и под этот
аккомпанемент звучат испанские танцы, грустные се-
ренады, сентиментальные песенки.
Те, кто спит в шестом бараке на верхних нарах у
дверей, всегда, когда бы они ни проснулись ночью, ви-
дят платформу и слышат, что на ней творится. Каждое
слово оттуда долетает до барака. Стоит только на долю
секунды приоткрыть глаза, и сразу возникает неотвяз-
ная картина, — медленная процессия сгорбленных людей,
лица, освещенные заревом.
Для многих женщин ночи те — бессонные. Порой ше-
пот, порой молитва прозвучат в тишине — знак, что
здесь бодрствуют. Поднимаются головы.
В свете вселяющего ужас пламени старые женщины
на разных языках шепчут молитвы за умирающих.
Люди, у которых еще осталась минута жизни, мо-
лятся за людей, погибающих в газовых камерах.
@20
— Скажите, — взволнованно шепчет кто-то, — почему
мы не сходим с ума, глядя на все это?
— А разве мы нормальные, если можем есть, спать,
работать рядом с этим? Если можем говорить и даже
улыбаться, когда кругом траур... Если не бросаемся на
проволоку или на эсэсовцев, пусть даже с голыми ру-
ками... Может, это и есть безумие?
Кто-то добавляет:
— Если сейчас не сойдем с ума, это может случиться
потом, когда столкнемся с нормальной жизнью.
• На платформе слышен выстрел и крик:
— Los! Aufgehen! Los! Aufgehen!
В тишине барака кто-то повторяет одно и то же:
— Станция назначения — судьба. Начальник стан-
ции — смерть!
Это к ней, к этой станции, устремляется нескончаемое
шествие. Никто, ни один человек, не избежит ее. Все
мы идем туда. Так идем же быстрее, зачем медлить,
смерть — полыхающий вечный огонь над крематория-
ми — ждет, уносит с собой толпы, толпы.
От нее нас отделяет несколько сот шагов и колючая
проволока. Ночью думать об этом еще страшнее, чем
днем.
Эта ночь не единственная. Так повторяется каждую
ночь. Только ты забылся тяжелым сном после утоми-
тельного дня, как уже вскакиваешь, разбуженный кри-
ком с платформы,— реальность происходящего на ней
врезается в сознание, будоражит, лишает сна.
С той самой ночи, когда первый эшелон выгрузился
в Биркенау, мимо проволочных заграждений непрерыв-
но движется это медленное шествие. Кажется, будто
где-то поблизости стоят нагруженные людьми поезда,
и оттуда все время поступает в Биркенау определенное
число вагонов.	'
Каждое утро, когда лагерь выстраивается на повер-
ку, эсэсовцы на платформе подходят к прибывшей ночью
толпе.
— Los! Aufgehen! Los! Aufgehen!
На дорогу выходит первая пятерка.
Юноша, перекинув через руку дорожный плед, по-
могает идти опирающейся на него молодой женщине.
Рядом —седая старушка,, которую поддерживают ста-
рик и девушка-подросток. Следующую пятерку состав-
ляют одни мужчины во цвете лет, одетые > элегантные
221
Костюмы и пальто. Несколько следующих пятерок —
это женщины с детьми; одна с близнецами, которые ве-
село гоняются друг за дружкой по дороге. Пока что
их не разделяют, они лишь выстраиваются пятерками
и под окрики: «Los, aufgehen!» — идут по усыпанной
гравием дороге. По левую сторону от нее — сектор «б»
женского лагеря, по правую, за платформой, видны
бараки мужского и цыганского лагерей и мужской
больницы.
В конце этой дороги, по обеим ее сторонам, на фоне
деревьев поднимаются красные стены и высокие трубы
крематориев I и II. По пути женщин отделяют от муж-
чин и снова выстраивают пятерками.
Перед крематориями собралась на пригорке группа
эсэсовцев. Здесь, как обычно, маленький толстый Моль
(бывший арбейтсдинстфюрер, ныне хауптшарфюрер), с
некоторых пор назначенный начальником крематориев,
вместе с бывшим арбейтсдинстфюрером Шульцем. Вы-
сокий властный Менгеле, главный врач, его фамилия
еще долгие годы будет вызывать в памяти чудовищную
картину гибели тысячных толп. Иногда к ним присое-
диняется комендант лагеря Крамер вместе со своим
неразлучным шофером, рьяным любителем истязать
женщин. Среди них всегда можно увидеть Першеля (он
великолепно говорит по-польски, в 1939 году сражался
под Модлином в польской армии). Часто сюда прихо-
дят эсэсовцы из политического отдела. Издали бросает-
ся в глаза дегенеративный череп обершарфюрера Эр-
бера, с уродливо выступающей вперед, точно совок,
челюстью (он же Хустек, какая из этих фамилий на-
стоящая— неизвестно). Здесь и начальник политическо-
го отдела Грабнер, распоряжающийся жизнью сотен
тысяч людей. Лахманн — у которого на совести около
четырехсот смертных приговоров полякам. Известный
своей ненавистью к полякам Богер. И, наконец, Аль-
брехт, бывший мельник из-под Лодзи.
Они приходят, чтобы проникнуться атмосферой ды-
ма и крови, при случае сунуть в карман несколько бу-
тылок, какие-нибудь интересные вещицы, плитку-другую
шоколада, драгоценность и заодно поглядеть, как идет
селекция. Приходят выполнить приказ фюрера.
. Вплоть до этого места люди идут пятерками, потом
по одному направляются прямо на группу эсэсовцев.
Здесь дорога поворачивает, через несколько метров —
222
развилка: влево — обратно в лагерь, вправо — в крема-
торий.
Тут-то быстро, на ходу происходит разделение.
Не останавливаясь ни на миг, люди идут вправо,
только немногие, отобранные эсэсовцем, возвращаются
по дороге влево. Первые идут прямо на смерть, другим
предстоит прожить несколько недель, может быть, не-
сколько месяцев тяжелейшей лагерной жизни.
Влево идут красивые молодые девушки или креп-
кие, великолепно сложенные юноши. Вправо движется
большинство; здесь старики, инвалиды, дети, женщины
с грудными младенцами. Они не знают, что в эту са-
мую минуту им выносят приговор по гитлеровским за-
конам. Эсэсовцы, проводящие селекцию, нередко бы-
вают пьяны. Они пьянеют не только от водки. Ведь это
что-нибудь да значит — стоять так на пригорке и взма-
хом руки дарить: смерть, смерть, жизнь, смерть, смерть,
жизнь — непрерывно текущей толпе. Глаза мельком
скользят по приближающимся людям, усталая ладонь
автоматически показывает: вправо, влево, вправо, впра-
во, влево,— в то время как мысли заняты приятными
подсчетами. Столько золота для партии — это укрепит
положение. Безопасность обеспечена, отправка на фронт
больше не угрожает. Да и себе кое-что перепадет. Брил-
лианты! Бриллианты! Обеспечена спокойная старость и
жизнь в достатке. Жене достаток на всю жизнь. И де-
тям— на всю жизнь — на всю жизнь.
— ...Жизнь, жизнь, смерть, смерть, смерть, смерть,
жизнь,— вправо, вправо, влево...
Напротив того места на платформе, где выходят из
поездов «выселенцы», стоят, притаившись за немецкой
уборной, женщины из лагеря и через колючую прово-
локу смотрят, как происходит селекция. Среди них мно-
го евреек, которые месяцы, а то и годы ничего не знают
о своих семьях. Эдита Линкс, работающая в политиче-
ском отделе, вдруг делает шаг к проволоке. Напряженно
вглядывается, а затем тихо произносит:
— Моя сестра Шарика.
Женщины не знают, которая в этой толпе ее сестра.
Эдита поднимается на цыпочки и смотрит в сторону по-
езда, откуда все время выходят люди, потом лицо ее
сереет, и она говорит, широко раскрыв от ужаса глаза:
— Моя мать — зять — отец — бабушка — тетка. Все
здесь. Вся моя семья.
223
И, не думая об опасности, она кричит:
— Шари! Шари! Отдай ребенка бабушке!
Молодая женщина с ребенком на руках смотрит в
сторону лагеря, узнает стоящую за проволокой сестру
и приветственно машет ей. Эдита настойчиво повторяет:
— Ребенка бабке, дай ребенка бабке!
Шари не знает, что означают эти слова. Она по-
слушно поворачивается к идущей за ней старой женщине
в черном и передает ей маленького. Уже некогда обме-
ниваться жестами или словами. Семья Эдиты прибли-
жается к группе эсэсовцев, и Эдита видит, как все, кро-
ме Шари, по очереди уходят вправо.
Женщины, прошедшие селекцию, через несколько
часов входят в лагерные ворота, оглядываясь вслед
своим семьям. Их бритые головы отливают синевой.
Большинство из них — те, кому вскоре предстоит
отъезд в Германию,— одеты в свободные платья из се-
рого тика. Когда они шагают пятерками в длинной ко-
лонне, кажется, будто усыпанное пеплом поле сдвину-
лось с места и заполнило ряды между бараками. Они
будут дожидаться отправки в женском лагере, день ото
дня теряя свой здоровый, юный вид.
Остальных отправляют в лагерь «в».
Он тянется параллельно мужскому лагерю и отделен
от него дорогой, а с другой стороны примыкает к так
называемому «семейному» лагерю, где давно проживают
еврейские семьи из Чехии. Ворота лагеря «в», так же
как и ворота всех лагерей на втором строительном
участке, выходят на дорогу, параллельную платформе и
ведущую к крематориям III и IV.
К северу от этой дороги (той самой, что в 1942 году
прокладывали работавшие в лесу женщины) стоят бара-
ки нового сектора, выросшего здесь весной, который за-
ключенные неизвестно почему называют «Мексикой».
Здесь нет пи света, ни воды (ни единого крана, ни еди-
ного колодца!)—ничего. На траве поставили стены из
досок и покрыли их худыми крышами. Собрать такой
барак — по времени почти одно и то же, что разбить
палатку. «Мексика» — лагерь временный.
Здесь нет ни канцелярии, ни кухни, ни канализаци-
онных устройств. В колючую проволоку не пропущен
ток под высоким напряжением. «Мексику» используют
как филиал на случай сильного перенаселения секто-
ра «в».
224
Обе эти части лагеря — пересыльные пункты, отсюда
Венгерских евреек постепенно отправляют в глубь Гер-
мании или в крематории. По этой причине здесь не ве-
дут никаких работ. Не ремонтируют крыш, не прокла-
дывают канализации, хотя все эти работы запроектиро-
ваны и будто бы уже начаты. В этой части лагеря ца-
рит атмосфера временности, хотя количество женщин
постоянно возрастает. В июне в секторе «в» помещается
двадцать тысяч евреек, остальные — восемь тысяч—>
живут в «Мексике». Эшелоны прибывают непрерывно.
В это время в Освенцим переводят еврейский лагерь из
Терезиенштадт. В июле количество людей в секторе
«в» и в «Мексике» достигает самой высокой цифры —
сорок две тысячи.
Этот странный город женщин обречен на тяжелей-
шую участь — на бездействие. Теряя сознание от исто-
щения, в ветшающем день ото дня платье, они жаркими
летними днями слоняются среди бараков, дожидаясь
своей участи.
«Мексика»! «Мексика»! Экзотическая часть лагеря.
Как много тайн, неизвестных даже заключенным, скры-
вает это человеческое поселение, под боком у огорожен-
ной смертью неволи, кое-как обнесенное колючей про-
волокой и забытое среди лугов, утопающих в солнеч-
ном зное.
В «Мексике» рожденные лагерем проблемы обост-
ряются до крайности.
Здесь ничего не стоит унизить человека.
Экономические контрасты заметнее всего проявляют-
ся в больших городах. Лагерь породил контрасты куда
более резкие, более драматические, особенно в ситуа-
ции, казалось бы равной для всех,— перед лицом смер-
ти. Проблемы, лишь назревающие во всем остальном
лагере, в «Мексике» выявились со всей остротой, так
как здесь не находят нужным их скрывать.
Вот барак — совершенно пустой, точно громадный
сарай. Посередине сложены одеяла. Нар здесь еще нет,
и ночью женщины опят на полу.
В тени барачных стен и рядом, на солнцепеке, ле-
жат полуголые существа, серые от истощения и грязи.
Лохмотья на них давно уж истлели. Платья, которые
им выдали, часто кружевные или шелковые, а то и ве-
черние, с вырезом на опине, сожжены в многочисленных
дезинфекциях и едва держатся на теле. Встречаются
8 С. Шмаглевская
225
женщины, вся одежда которых — рваная рубашка или
передник. День ото дня тела все больше обнажаются.
Над женщинами неотступно стоят штубовые с палками,
не разрешая переходить с места на место. В лагере нет
воды, и жаркая солнечная погода — настоящее бедствие.
В ненастье полураздетые женщины зябнут под дождем.
Когда подходит время раздачи супа, голодная обор-
ванная толпа теснится возле кухни в ожидании котлов.
Вот под дождем стоит женщина в коротенькой сорочке,
другая в одной только кофточке до бедер. Волокут ко-
тел, шлепая босиком по грязи, женщины-скелеты в лох-
мотьях, едва прикрывающих бедра, или в одной юбке.
У них нет возможности что-либо «организовать», и они
месяцами ходят и спят в одном и том же отрепье.
— Утеряли женственность и	стыд,— говорят про
женщин из «Мексики».
Мимо проходит тепло одетая полицайка в сапожках,
в яркой резиновой накидке. А рядом, через стену, си-
дит в своей комнатке блоковая. На ней изысканное
белье и модное платье, тонкие чулки и изящные туфель-
ки на пробке. Она красиво причесана, пахнет хороши-
ми духами и, довольная собой, улыбается.
Комната ее обставлена, по лагерным условиям, с
роскошью. Настоящие персидские ковры и коврики,
дорогие венгерские ткани покрывают пол, стены и -ме-
бель. Кровать застлана иногда несколькими пуховыми
одеялами, а сверху атласным — лазурным, золотым или
цветастым. Одним одеял-ом укрываются, остальные под-
стилают вниз. Блюда, которые ест полицайка, даже от-
даленно не напоминают вкусом лагерную по-хлебку.
Для нее и нескольких ее приближенных стряпает спе-
циальная прислуга.
Когда имеешь возможность урезать порции сорока
тысяч женщин (а полицаек всего-навсего несколько
десятков), можно, конечно, купить все, что душе угод-
но. Здесь, где нет никакого контроля, а узницы, затрав-
ленные еще больше, чем -их товарки в других лагерях,
не осмеливаются заявить о своих правах, блоковые во-
руют без всякого удержу. Полицайки часто ходят по
служебным делам к крематорию в близлежащую Бже-
зинку, где склады всегда забиты и процветает обмен-
ная торговля.
В конце июля из евреек, живущих в секторе «в» и
в «Мексике», начинают формировать эшелоны для от-
226
правки в Германию. Случается, что женщинам выдают
приличную одежду и уезжают они в пассажирских ва-
гонах.
Спустя несколько дней, в начале августа, в Биркенау
прибывают лодзинекие евреи. Как обычно, проводят се-
лекцию: большинство, оставив свои запасы и узлы воз-
ле вагонов, отправляются в крематорий, лишь незначи-
тельный процент поступает в лагерь.
Но стоит этим «счастливчикам» осознать, что их
близких уже сожгли или сжигают в этот самый момент,
ими овладевает нечто вроде безумия, а порой и настоя-
щее безумие. Молодая еврейка из Лодзи бросается к
колючей проволоке (днем ток выключен) и пытается
перелезть через нее, чтобы попасть на дорогу между
лагерями. Ее насилу удалось оттащить, и вот она сто-
ит между женщин, вся в крови, не спуская неподвиж-
ного взгляда со столба дыма. Неотвязная мысль сверлит
ее мозг, и, не в силах понять происходящее, она с не-
доумением повторяет:
— Ведь немцы — люди. И мы, евреи, тоже люди.
Верно? Мы, евреи, люди, и немцы тоже люди.
Молодая еврейка из Будапешта, образованная и
разбирающаяся в политике, заявляет, что обо >всем, что
ей пришлось увидеть в Биркенау и Освенциме, она слы-
шала в передачах английского радио, но считала это
преувеличением антигитлеровской пропаганды.
Как-то, в конце июня, выстраиваясь утром на ра-
боту, заключенные с удивлением замечают, что чеш-
ский лагерь опустел.
Никто не проснулся ночью, никто не слышал, как
эсэсовцы уводили в газовые камеры целые семьи чеш-
ских евреев, проживших здесь больше года.
Через несколько недель, тоже ночью, весь мужской
лагерь был разбужен криками многих тысяч людей.
Выйдя из бараков, мужчины увидели: в ярко освещен-
ном цыганском лагере эсэсовцы выгоняют на дорогу
цыган, цыганок и их детей. Выстроив всех пятерками,
они велят людям выйти на дорогу и идти к кремато-
рию. Цыгане сопротивляются, это их крики слышит
Биркенау. Крики не смолкают всю ночь, но к утру цы-
ганский лагерь уже пуст. Героизм безоружных бессилен
перед вооруженным зверством.
В конце августа лагерь «в» и «Мексику» навещает
главный врач Менгеле, чтобы провести там строжай-
8*
227
1пие селекции. Среди евреек уже ширятся горячка И
дизентерия, усиленная 'голодным истощением, и селек-
ции проходят очень успешно. Теперь часто можно уви-
деть, как по дороге в крематорий медленно движутся
пятерками бледные женщины, с трудом придерживая на
себе рваную одежду, через прорехи которой белеет ху-
дое тело. Это повтор я ется все чаще. Они знают, куда
идут, но слишком 'слабы, чтобы бунтовать. А может,
для них это желанный конец. Из сорока двух тысяч не-
татуировэнных евреек, которые жили здесь, пятнадцать
тысяч уехали в Германию, осенью оставалось еще около
пяти тысяч, остальных поглотил огонь.
«Мексика»! «Мексика»! Многие узницы выговарива-
ют это слово, как Меексико. Облик «Мексики» трево-
жен, как морды химер Нотр-Дам. Кривое зеркало, пре-
вращающее человека в. собственную карикатуру.
Хорошо бы забыть о ней, отрешиться напрочь от
всех пробуждаемых ею чувств.
Но нет, «Мексика» осталась в памяти точно так же,
как и платформа, через которую непрестанно перека-
тывается людская толпа, с каждым шагом все при-
ближаясь к смерти, так же как столбы дыма, в кото-
рый превращается эта толпа.
Евреи, при селекции направленные вправо, идут пря-
мо на смерть. Когда рука эсэсовца вершит над ними
приговор, в газовых камерах уже настежь открыты две-
ри, и вентиляторы уже впускают свежий воздух. Это
готовится место. Ждать своей судьбы недолго, самое
большее несколько часов, пока газовые камеры не
освободятся от твоих предшественников.
Если идти по платформе вправо, то вскоре окажешь-
ся перед крематориями I и II, что высятся друг против
друга по обе стороны дороги.
Случай решает, в который из них попадешь, а впро-
чем, не все ли равно? И все же люди обеспокоены, как,
бы их не разлучили, как бы им вместе попасть в одно
здание; матери с дочерьми, отцы с сыновьями держатся
поближе друг к другу.
Ведь они не знают про эти здания с дымящими тру-
бами того, что знаем мы. Они не з.нактг, куца входят.
Огромные, несчетные толпы обмануты!
По рассказам электриков, которым по должности ча-
сто приходится переступать порог крематория, зал ожи-
дания его — это чистый зал, где, как в корабельной каю*
228
те, нет свободно стоящих предметов. Все крепко привин-
чено. Вдоль стен металлические скамеечки, точно в при-
емной у врача. При входе в длинный коридор — боль-
шая красная стрелка, под ней надпись на нескольких, ка-
жется шести, языках: «В баню и дезинфекционную
камеру». Здесь люди раздеваются и аккуратно склады-
вают свои вещи, рассчитывая скоро вернуться, затем, по-
лучив из рук евреев, работающих здесь >в зондеркоман-
де, полотенце и мыло (это обычно усыпляет подозре-
ния), они идут по длинному коридору, ведущему «в
баню и дезинфекционную камеру». Входят в громад-
ный пустой зал, где нет ничего, кроме закрытых колпа-
ками отверстий, напоминающих вентиляторы. Электри-
ческие лампы скрыты в потолке. Когда дверь за послед-
ним из этой группы затворяется, из отверстий вверху
сыплются голубые комочки. Это газ — циклон.
Нет, вовсе не так просто умереть от газа, смерть при-
ходит не сразу. Известно, что немцы экономят газ, то
ли потому, что собираются уничтожить огромное коли-
чество людей, то ли по какой-то другой причине... Боль-
шая доза циклона убивает мгновенно, та, какую дают
здесь, вызывает медленную агонию.
Иногда электрики входят в газовую камеру сразу,
как только там отпирают двери. И видят: трупы засты-
ли в позах, говорящих об отчаянной борьбе, о нечелове-
ческих муках. Видят, как люди по штабелям тел взби-
рались на стену, — так и лежат они там, наверху, скрю-
ченные, с выпученными глазами, с раздутыми живо-
тами...
После того как двери закрылись за ними, у них
еще было время осознать, что это' смерть, что немцы
обманули их, а заключенные, работники крематория,
предали.
Предсмертный крик из последних сил, крик предо-
стережения идущим за ними следом собратьям, не про-
никает наружу. Он замирает в открытом, кошмарно
зияющем рте.
Газовые камеры работают значительно быстрее, чем
кремационные печи. И хотя печи горят днем и ночью, хо-
тя непрерывно подъезжают грузовики с брикетами и дро-
вами, хотя вырыты ямы в лесу, где сжигают одновре-
менно сотни тел —огонь не поопевает за газом. Поэто-
му вблизи крематория складывают штабеля разбуха-
ющих тел и сжигают их постепенно.
229
Лето в этом поду .выдалось необычайно жаркое. От
малейшего дуновения ветра смрад разлагающихся тру-
пов проникает повсюду. Но ни эсэсовцев, пьяных днем
и 'ночью, ни пьяную зондеркоманду не отпугивает зло-
воние и опасность заразы.
То, что должно было свершиться в глубочайшей тай-
не, становится явной, безумной болезнью, она поража-
ет всех эсэсовцев.
Тишина царит вокруг крематория, тишина царит в
лагере. В этой тишине вдоль платформы неторопливо
движется толпа. Циклон, несущий людям смерть, неви-
дим, он воплощается в столбы дыма, и они медленно,
густыми клубами поднимаются в небо из труб крема-
тория.
Глава третья
СМЕХ ИЛИ СТРАХ
Беззвучный смех при неподвижном обычно лице,—
смех, заметный только в прищуре глаз,—.не сходит с
лиц эсэсовцев. Иногда хохот их подобен утробному ры-
чанию. Эсэсовцы не перестают смеяться с тех пор, как
началось массовое умерщвление газом, с тех пор, как
они стали ходить пьяные и одурманенные наркотиками.
Хохочут они и глядя на молодых венгерских евреек из
оркестра, играющих им задорные чардаши. Солистки
мягко покачиваются вместе со скрипками в такт мело-
дии, низко пригибаются к земле, потом, захваченные
ритмом, вскидывают руки и продолжают в бешеном
темпе играть над головой. Они играют, почти танцуя,
едва не колдуют, прекрасной своей музыкой откупаясь
от смерти. Слышат ли их эсэсовцы? Они хохочут и
уходят на платформу, громко распевая: «Ungarland»1
или: «Die Juliska, die Juliska von Buda-Budapest!»2
В них что-то рухнуло, что-то расслабилось, открылись
неведомые затворы, лопнули неведомые тормоза. Они
перестали чувствовать разницу между трупом и живым
человеком. От трупа и от живого им нужно одно:
острота ощущений. Они хотят видеть страх, всепроника-
1 Венгрия (нем.)
г Юлишка, Юлишка из Буда-Будапсшта!
230
(ощйи ужас. Поэтому они истязают трупы, измывают-
ся над останками женщин, доводя себя до бешенства,
до экстаза, до пены на губах. Для них нет большей ра-
дости, чем, бросив труп в огонь, видеть, что он дрогнул,
корчится и потрески1вает в пламени. Тогда раздается
взрыв хохота, пальба в воздух или в огонь, затем пры-
жок на мотоцикл — и врт уж немец как безумный мчит-
ся в другой лагерь — продолжать игру.
Воскресный полдень. Среди бараков стоят на повер-
ке женщины. Когда с двух сторон бараки, а кругом,
куда хватает глаз, хлюпающее под ногами меси-
во, когда над тобой серые тучи, а под ними клубит-
ся, опадая вместе с дождем, дым из крематориев, можно
забыть, какое это время года. В дождливую погоду
здесь всегда одинаково, будь это май, октябрь или
март. Здесь нет растительности, по которой можно бы-
ло бы определить ход времени. Вчера так похоже на
завтра, что в конце концов ты теряешь счет дням.
И тогда единственным мерилом времени становится
промежуток от свистка до свистка.
В нескольких метрах отсюда, по ту сторону колючей
проволоки и рва, медленно двигаются в сторону крема-
тория евреи. Они раскрыли черные зонты и закутались
в пледы. Один из них, с наружностью поэта или фи-
лософа, отделился от толпы и легким шагом прогулива-
ется по обочине дороги. Движения его свободны, он
оживленно жестикулирует, словно ведет беседу с кем-
то невидимым. Вдруг, повернувшись липом к проволо-
ке, он стал внимательно разглядывать женский лагерь.
На бледном лице — крайнее напряжение, у рта просту-
пили горестные складки. Подняв к вискам дрожащие
руки, он всматривается в лагерь, и вдруг лицо его оза-
ряет улыбка. Он подпрыгивает на месте и пускается бе-
жать вдоль проволоки, смеясь и бормоча что-то невнят-
ное. Бежит вприпрыжку, будто едет на самокате-неви-
димке или будто он легче других людей и земля, пру-
жиня, подбрасывает его вверх. Кажется, что ветер по
ту сторону проволоки несет это, ставшее невесомым, су-
щество. Длинные волосы развеваются черной волной,а
голову он вскидывает на бегу, точно лошадь. Но вот.
наткнувшись на большой камень у подножия бетонных
столбов, он сел. Локтем уперся в колено, подбородок
опустил на кулак и глядит перед собой, бормоча что то
по-древнееврейски. Он повторяет фразы все громче,
231
Громче, мелодичнее и вот уже поёт их. Слова не всем
понятны, но модуляция отчетлива В высоких, визгли-
вых, почти женских тонах еврей вопрошает о чем-то, во-
здев руки, поднимается с камня, обращая к тучам свои за-
унывные, напевные, много раз монотонно повторяющиеся
слова. Потом умолкает, словно ждет, что тучи ответят,
Долго Молчит так с воздетыми руками, 'Снова принима-
ется тихо и покорно стонать и снова ждет. Внезапно
дождь переходит в ливень. Укрываться и кутаться уже
ни к чему, вода ручьями стекает по телу, будто ты
стоишь совсем нагая. Толпа на платформе прибавляет
Шаг, она спешит к крематорию, чтобы спрятаться от
Дождя.
Молитву еврея, поющего у проволоки, заглушает
шум ливня. Он снова повторяет свой вопрос в невнят-
ном, полном отчаяния крике и застывает в ожидании,
подняв руки вверх, под струями воды. Потом падает
ничком на камень. Глухой стон вырывается из его гру-
ди, но это не плач, это все та же молитва. На этот раз
в ней больше не звучит вопрос. Теперь это жалобная
мольба.
На платформе появляется эсэсовец в дождевике. За-
видев лежащего еврея, он подходит к нему крупными ша-
гами и пинком сбрасывает с камня. Для эсэсовца ле-
жащее тело подобно пустой консервной банке, валяю-
щейся в грязи, которую походя можно пнуть ногой.
Ливень перехватывает дыхание, рушит барьеры по-
виновения, толпа, ломая шеренги, бросается к баракам.
Но ворота заперты. В едином порыве отчаяния множе-
ство кулаков- обрушивается на двери, слышен многого-
лосый крик. Ворота не поддаются. Больно хлещет
дождь, больно сознавать свое бессилие перед теми, кто
заставляет тебя стоять у двери барака. Когда на-
конец раздается свисток к окончанию поверки, с людей
потоками стекает вода.
Дождь барабанит по крыше, дождь шумит, и под
этим дождем все шагают и шагают евреи. Забудь об
этом, узник. Когда тебя впустят наконец в барак, ста-
райся думать только о супе и отдыхе. Плотно закутайся
в одеяло и попробуй забыть хоть на мгновенье, что
корабль, на котором ты плывешь, обречен на гибель.
Мечта, словно спасательная лодка, приплывет к тебе
из бесконечности, коснется края твоих нар и заберет
тебя отсюда.
232
Тихо, размеренно накрапывает дождь, вода с крыш
гулко стекает в грязь. Шум дождя напоминает шум
едущего по мокрому асфальту автомобиля. В такой
дождь белые шары ламп,, висящие посредине улицы
Фильтровой, отражаются в мокрой мостовой. Цветет
ли в эту пору вишня на Вавельской? Ах, нет! Теперь
она должна уже поспевать в палисадниках.
Гляди, приоткрываются ворота, кто-то встает у тво-
ей постели. Ты спишь высоко, рядом с твоей головой
показывается рука с 'бумажкой, сложенной в несколько
раз. Рука исчезает. Почему у тебя так сильно колотится
сердце — ведь это обычный листок 'бумаги из купленно-
го в лавке блокнота, испещренный мелкими буквами.
Почему,, прочитав его, ты опускаешь голову на руки и
лежишь, устремив взгляд в щель? Там, снаружи, капли
дождя догоняют друг друга, стекают по крыше и, по-
виснув «а долю секунды’ падают вниз.
В воскресный полдень, когда идет дождь и эсэ-
совцам и полицаям неохота бродить по лагерю, осто-
рожные пальцы заключенного добывают из укрытия
эти листки. Глаза блуждают по доскам крыши, задум-
чиво останавливаясь на крохотных дрожащих капель-
ках.
Спасательная лодка отчаливает в бесконечность.
Наступает ночь. Боль стихает.
Почти никто не услышал заглушаемого дождем и
ветром шума мотора, лишь крик в дверях заставил всех
насторожиться:
— Los! Alles raus! Alles raus! Sofort aufstehen und
raus!1
Всеобщий ужас. Это комендант лагеря Крамер со
своим шофером. Оба кричат. Руки пытаются что-то
прятать, тянутся к одежде, но шофер уже схватил пер-
вую попавшуюся женщину и вышвырнул ее за дверь.
В темноте слышен всплеск жидкой грязи. Комендант
лагеря пинком выгоняет еще одну — она спрыгнула на
пол и, стоя в одной рубашке, пыталась надеть ботинки.
В рубашках на дождь! В рубашках на дождь! Это и
было нужно. Так была задумана игра. Тысячи согнан-.,
ных с постелей, босых и раздетых женщин стоят в тем-
ноте перед бараком. Крамер с шофером врываются в
1 Всем выходить! Всем выходить! Немедленно встать и вц-.
ХОДИТЬ!
эту толпу. Кулаки остервенело раздают удары, глаза
налиты яростью. Нужно быть очень ловкой, чтобы
увернуться от этих ударов', тиняков, затрещин.
— Zu fiinf! Zu fiinf! Und Hande hoch! 1
Женщины стоят и-a коленях в грязи. В зто время по-
лицайки в бараке проводят какой-то непонятный обыск.
Все, даже одежду, даже еду, они уносят на вещевой
склад. Крамер ходит между стоящими на коленях жен-
щинами, погон выравнивая пятерки, и следит, чтобы
ни одна из них даже на миг не опустила поднятых
РУК.
Весь женский лагерь не спит. Женщины лежат
одетые и ждут. Но этой ночью обошлось без продол-
жения. Оба эсэсовца ушли из лагеря пешком, оставив
там автомобиль. Всю ночь малейший, скрип ворот вызы-
вает тревогу, но эсэсовцы возвращаются только утром.
Теперь они стоят среди бараков и наблюдают за жен-
щинами. Тем, кто работает внутри лагеря, приказано
носить гражданское платье с красной полоской через
всю опину. Эсэсовцы пристально всматриваются. Если
на глаза им попадается женщина, у которой на опине
нет красной полосы или она мало заметна, эту женщи-
ну задерживают. Велят раздеться в их присутствии, на
виду у всех проходящих. Иногда в наказание отрезают
волосы под самый корень. Иногда отнимают одежду,
отпуская женщину в одной рубашке. Одну такую, кото-
рая сопротивлялась, поставили раздетую напротив зда-
ния охраны СС. В эту пору там людно, в лагерь то и
дело входят работающие в нем мужчины, и эсэсовцы
отменно развлекаются видом стоящей на главной улице
лагеря голой женщины.
— Na, du stolze Polin? Ist’s gut? 1 2
Часто Крамер в сопровождении начальника лагеря
Хесслера заходит в дезинфекционный барак, садится
там на скамейку и смотрит, как купаются женщины.
Выбрав взглядом красивую и здоровую, он подзывает
ее, спрашивает, какая у нее профессия, возраст, знает
ли она языки, и .записывает номер. Так многие моло-
денькие венгерские еврейки попали в оркестр, близне-
цов передали эсэсовцам, проводящим опыты над близ-
нецами, а некоторых женщин отправили в Освенцим в
1 Пятерками! Пятерками! И руки вверх! (нем.)
2 Ну что, гордая полька? Довольна? (нем.)
234
десятый барак или б здйние штаба прислуживать, сти-
рать и гладить эсэсовцам. Самых цветущих опреде-
ляют в доноры, они лягут на грязный стол, и эсэсовец
будет брать у них кровь.
В бараке десять производят медицинские экспери-
менты над молодыми женщинами. Каждая из несколь-
ких сотен пациенток имеет право выбрать — либо укол,
либо гинекологическую операцию.
Укол — прививка болезни, после которой женщины
обычно вскоре умирают под наблюдением врачей. Опе-
рация — удаление части матки, удаление яичников и
другие манипуляции. Некоторые женщины после этого
живут и чувствуют себя хорошо, но многие через какое-
то время умирают, и тогда эсэсовцы ищут новых
«подопытных кроликов». Самой младшей в этом ба-
раке, немецкой еврейке Хеди Шлезингер, шестнадцать
лет. Она подвергается опытам вместе со своей ма-
терью.
В июне весь опытный барак переносят в так назы-
ваемый Ирек — новый строительный участок, примы-
кающий к лагерю в Освенциме. Эксперименты продол-
жаются. Но надзирательница Бруннер возражает про-
тив того, чтобы опытный барак остался в Иреке. У нее
есть на это свои причины. Дело вот в чем: лагерное на-
чальство решило, что раз опыты необходимо вести на
оплодотворенны1х женщинах, а попытки искусственного
оплодотворения потерпели неудачу, группа мужчин
должна оплодотворить нужное для опытов количество
женщин. Надзирательница Бруннер считает недопусти-
мым, чтобы все это происходило поблизости здания
штаба, где работают женщины (в основном еврейки и
несколько полек).
Неизвестно, что побудило эсэсовцев изменить свое
решение, но этот проект так и не осуществился.
Среди женщин, работающих в здании штаба в эс-
эсовской прачечной и гладильной, есть две сестры —
близнецы. Это еврейки из Словакии, поступившие в
Освенцим с первым эшелоном. Вскоре после прибытия
их подвергли процедуре, которую не избежал никто из
женщин этой партии в возрасте от шестнадцати до
двадцати двух лет. Каждую из них ставили между двух
целлулоидных плит, придвигая плиты впереди близко
к животу, сзади к крестцу. Когда прибор, напоминаю-
щий рентгеновский аппарат, начинал действовать, жен-
235
Шина ощущала в этой части тела тейЛо, потом жар й,
наконец, боль. Через некоторое время у нее внутри буд-
то что-то обрывалось, потом наступала общая слабость.
У всех из этой группы прекратились менструации,
все болели и умерли, кроме двух близнецов, у которых
уже никогда за все время пребывания в лагере мен-
струации не было.
Эсэсовцы и эсэсовки, живущие в здании штаба, по
ночам устраивают здесь оргии. Ни в чем, даже в еде,
не знают они меры. Богатство и роскошь и самые пош-
лые, незамысловатые развлечения. Кого-то стошнило;
глядя на него, не сдерживаются и другие, и вот уже
загажены все персидские ковры и другие — алые, с вы-
соким, точно трава, ворсом. А после — смех, беготня,
грубые шутки, которые чаще всего сводятся к щипкам,
шлепкам, или же кто-нибудь внезапно выбьет стул
из-под сидящей женщины, и она, ко всеобщей радости,
падает на ковер. Особенно шумно веселятся надзиратель-
ница Бруннер — управляющая зданием штаба, надзи-
рательница Франц — заведующая кухней и продоволь-
ственным складом, и ее сестра Хассе—арбейтсдинст-
фюрерин. У Хассе крупное лицо с отвисшей нижней гу-
бой. Эсэсовцы говорят, что она очень похотлива.
После попойки какой-нибудь мало-мальски трезвый
немец выкидывает на двор .мертвецки пьяных эсэсов-
цев, тащит за волосы по грязным коврам спящих зсэсо-
вок. После новой дозы наркотика они пойдут в бара-
ки проводить обыск и распределять наказания. Зага-
женный пол в комнате вымоют терпеливые руки узниц.
Группа эсэсовцев остановилась на пороге сверкаю-
щего чистотой барака. Они смотрят на вымытые до бле-
ска красные кирпичи пола, на аккуратно застланные
одеяла, на букет полевых цветов посередине стола. Улы-
баются. Потом быстро решают что-то между собой, и
Крамер кричит:
— Stubedienst! Alles runter! Alles runter!1
Ничего не стоит, забравшись на печку, приказать
мгновенно сбросить на. пол -все с нар: одеяла, тюфяки,
белье, посылки, Вздымается густое облако пыли, в ко-
торой тускнеет даже электрический свет. Барак пуст —
часть женщин занята в лагере, часть па полевых рабо-
тах. Вернувшись вечером, они не найдут здесь ничего.
1 Штубовые! Всё «а пол! Всё на пол! (нем.)
23G
Разве разыщещь в этой куче мусора, сваленной посе-
редине барака, свой тюфяк, одеяло, полотенце, мыло,
ночную рубашку или гребенку. Они лишились всего,
даже своего места в бараке. Приехал комендант Кра-
мер, он выгоняет прежних обитательниц (не зная еще,
куда их поместить), бежит в другой барак и приводит
оттуда ошеломленных женщин, которые тащат на спи-
не или волокут по земле тюфяки и одеяла.
— Los! Schlafen! Schlafen!1 — орет Крамер.
Задыхаясь в клубах слепящей пыли, оглушенные
непонятными окриками, женщины ложатся спать.
Тогда Крамер, расхаживая по плоской печи, цепляет
согнутой палкой спящих женщин, вытаскивает их из-под
одеял и велит браться за уборку. Он будит капо веще-
вого склада, приказав ей собрать работниц, выбирает
на складе самые красивые ночные рубашки и на полном
ходу въезжает на мотоцикле в барак. Теперь женщины
должны встать, выстроиться .и подходить к нему за
ночным бельем, которое он раздает, улыбаясь. Чтобы
тебя оставили !в покое, нужно лечь плашмя под одея-
лом, укрывшись с головой, — впрочем, это удается
только тем, кто спит на верхних нарах, подальше от
печи.
Рев мотора поминутно слышится в разных кон-
цах лагеря. Особенно часто Крамер спьяну буйст-
вует по ночам, словно боится оставаться один в своем
особняке близ Освенцима. Зато другие приходят
днем.
Заключенные напоминают стаи затравленных, нося-
щихся с места на место животных. Никогда не извест-
но, в какой миг нагрянет эсэсовец и нарушит их минут-
ное спокойствие.
В женском лагере свирепствует надзирательница
Борманн, — от ее придирчивого (Взгляда ничего не
скроется. Это по ее инициативе произвели /нашумевший
обыск у работниц ботанической лаборатории в Райеке.
Женщинам приказали снять все, вплоть до белья, на-
деть серые платья, а затем собраться у барака и
стоять, не трогаясь с места. Из жилых бараков и ма-
стерских вынесли все вещи, под руководством Борманн
отыскали все тайники, даже в дупле дерева и в саду
под листьями. Перерыли даже мусорную свалку.
1 Давайте! Спать! Спать! (нем.)
237
КомеНдайт лагеря Крамер, Начальница лагеря МапделЬ,
надзирательница Милан-Фолькенрат принимают ^гамое
деятельное участие в обыске. Все найденное сортирует-
ся на две кучи, продовольственные посылки /йидают
целиком то в одну, то в другую кучу,— Крамер запре-
тил накапливать еду, чтобы не заводились мыши.
Обыск продолжается весь день. К вечеру подъезжа-
ют грузовики и увозят вещи. Семь полных доверху ма-
шин! Все, что осталось, облили бензином и подожгли.
Когда грузовики подъехали к бараку интендантства
и к вещевому окладу в Биркенау, местные работницы
не могли скрыть своего восхищения. Качество полоте-
нец, пахнущих хорошим мылом, думки, покрытые
ярким шелком, красивые мешочки, полные туалетных
принадлежностей, чистое белье и книги говорят о том,
что женщины в Райеке наловчились великолепно «орга-
низовывать».
У них отняли все. Даже нож надолго стал там пред-
метом роскоши. Пройдет немало времени,.прежде чем ко-
лонны, идущие из Освенцима и Биркенау в Райско, смо-
гут снабдить тамошних работниц самым необходимым.
На следующий день после обыска капо Райека в
наказание перевели в Биркенау, где она должна была
дожидаться эшелона в Германию.
Через некоторое время раскрылось, что эсэсовцы,
усердствуя при обыске, .заодно сожгли и бумаги с .за-
писями опытов над похожим на одуванчик растением
кок-сагыз. Его в большом количестве выращивали в
Райеке для производства искусственной резины. Кроме
того, были сожжены личные вещи жены Цезаря — на-
чальника Р.айска, что' послужило причиной недоразуме-
ний между ним и надзирательницей Борманн.
Работницы интендантства обеспокоены обыском в
Райеке.
Как вскоре выясняется, тревога их не напрасна.
Лагерное интендантство, благодаря предприимчиво-
сти капо, польки Фелиции Ивановской, превратилось в
тихую пристань в Биркенау. Превосходно владея не-
мецким, она ухитряется держать начальство подальше
от своего барака и шестидесяти работающих в нем по-
лек. Это одно из немногих мест, где можно в рабочее
время не только свободно помыться и выстирать свое
белье, но и, соблюдая осторожность, читать .раздобы-
тые тайно книги, писать на запрещенном польском язы-
238
ке, учиться. Склад большой и ino- самую крышу запол-
нен байковыми и ватными одеялами, всевозможными
горшками, ведрами, ящиками, досками, стружкой для
набивки^ тюфяков. В этом складе легко можно спря-
тать свои вещи, книги, тетради, карты с намеченной
линией фронта, 'бумаги. Но вот, однажды вечером, в
барак врывается группа эсэсовцев во главе со знамени-
тым «Totenkafer» 1 Лахманом из политического отдела,
комендантом Крамером и начальницей лагеря Мандель.
Они перетряхивают громадный склад, точно ищут
иголку в стоге сена; обыск длится несколько часов,
затем барак запирают, якобы за коммунистические
козни его обитательниц. Три женщины в наказание бы-
ли высланы в Равенсбрюк.
Никогда нельзя знать, чем вызван обыск и какая
его цель. Эсэсовцам нет дела до мелочей, которыми
так дорожит заключенный. Но им нужнб, чтобы он по-
бледнел, чтобы у него задрожали руки, чтобы, заикаясь,
он просил снисхождения. Тогда они разражаются хохо-
том и, записав номер, уезжают. Но когда они видят
презрительное спокойствие, тихую улыбку узника, го-
ворящие о том, что им не удалось потревожить его ду-
шевное равновесие, что, отняв у него все, они не отня-
ли ничего,— эсэсовцы звереют. Бьют, истязают, секут
плетью в кровь, потому что они идут в бараки, пожа-
луй, только затем, чтобы вызвать страх и, достигнув
своего, хоть на миг громким хохотом заглушить безум-
ный ужас, не оставляющий их ни днем, ни ночью.
Глава четвертая
СОН О СВОБОДЕ
Лето в этом году выдалось на редкость жаркое. Не-
бо без единого облака, воздух сухой, загустелый от
дыма из крематориев,— узники томительно дожидают-
ся малейшего дуновения ветра,
За колючую проволоку все чаще проникают вести о
поражениях немцев.
1 Жук-могплыцик (нем.).
£39
Слухи будоражат, бросают в жар. Определился/ но-
вый счет времени — от сообщения до сообщения,
Новости поставляют заключенные, работающее по-
близости от радиоприемников. Радио есть в пиитиче-
ском отделе, в строительной конторе и в немецком ла-
зарете. Заключенные ухитряются слушать радйо, когда
начальник уезжает, оставляя комнату открытой для
уборки.
Мужчины подходят к колючей проволоке женского
лагеря и, делая вид, будто заняты работой, шепотом
рассказывают, что передавали по радио. Чистое небо
излучает радость, будто колышутся в нем развеваю-
щиеся на ветру флаги освобожденных стран.
Над кругом неволи и смерти витает свобода, воскре-
шенная уже во Франции и на восточных землях Поль-
ши.
Иногда мужчины заходят в женский лагерь по слу-
жебным делам и изловчаются сообщить новости, не
навлекая подозрений. Жена, разговаривающая с мужем
в лагере,— это странное зрелище. Он — наклонив-
шись над тележкой, которую прикатил сюда, будто чи-
нит что-то, она — в нескольких шагах от него кидает
лопатой землю. Говорят они, не глядя друг на друга.
При виде эсэсовца незаметно отстраняются и начинают
работать с удвоенным рвением.
Молодого поляка — блокового, обвиненного в том,
что он слушал радио и распространял известия,— спер-
ва посадили в карцер, а затем приговорили к смерти
через повешение. Но жизнь в лагере напоминает
фронтовую обстановку: шагающий в строю не может
позволить себе остановиться, оглянуться на павшего
товарища. Смертью здесь не отпугнешь. Слушать же
радио необходимо: слухи, что кружат в лагере, слиш-
ком противоречивы, чтобы им верить, сообщения немец-
ких газет явно недостаточны. К тому же заключенный
подозрителен и недоверчив. Он сопоставляет информа-
ции, полученные из разных источников, и потому, чем
больше в лагере радиоприемников, которыми можно
тайно пользоваться, тем лучше.
Каждый вечер, возвращаясь в барак, работницы по-
литического отдела и строительной конторы дают са-
мый подробный отчет о последних событиях. Югослав-
ки, работающие в эсэсовском лазарете, приносят не-
мецкие газеты. Из них можно узнать, насколько не--
240
мец-к^е сводки соответствуют тому, что передает радио,
там же иногда ‘помещают карту военных действий.
А в^сти все отраднее. Поговаривают о Люблине, но
как-то не решаешься поверить этому. Болезненный
страх перед разочарованием, свойственный психике за-
ключенного, борется с очевидностью фактов. Каждое
утро, когда взгляд натыкается на уходящие вдаль ряды
колючей проволоки, ты боишься, как бы вчерашняя ра-
дость «е оказалась плодом твоей разгоряченной фан-
тазии.
Все так же идет на работу колонна штрафников,
все так же дымит труба, все так же за проволокой
склоняются над лопатами мужские фигуры, все так же
однообразна лагерная жизнь. Сомнения одолевают да-
же самых больших оптимистов.
В Биркенау прибывает Майданек. Заключенные
Майданека рассказывают невероятные вещи.
Они шли пешком под эсэсовским конвоем. По ночам
останавливались на постой. В лесах были попытки к
бегству. Вот об этом заключенные из Освенцима хотят
узнать подробнее. Ведь фронт приближается и, возмож-
но, лагерь будут эвакуировать.
Но вразумительного ответа не получишь. Люди из
Майданека рассказывают охотно, но все по-разному, и
каждый убежден, что ‘было именно так, .как он говорит.
По словам одних, в Освенцим привели только боль-
ных или разинь, не сумевших 'воспользоваться таким
благоприятным случаем, как этот переход. Другие,
считая по пальцам и называя фамилии, уверяют, что
бежать удалось лишь небольшой горстке узников.
А третьи утверждают, что убежать никто не сумел,
а те, кто пытался, лежат теперь мертвые у дороги. Ко-
лонна, говорят они, была окружена густой цепью эсэсов-
цев и шла, оставляя на своем пути трупы и следы
крови.
Чего только не услышишь от них: то советские тан-
ки вошли в Люблин в тот самый момент, когда ко-
лонна выступила из лагеря, то на одной заставе еще
были немцы, а на другой уже стреляли русские, а то
еще — что город жил спокойно и русских никто не ви-
дел...
Узник, отрезанный колючей проволокой от остально-
го мира, предоставленный собственным домыслам, по-
добен сейчас дикому зверю в клетке,— с одной стороны
241
его жгут огнем, с другой колют, с третьей бьют по дла-
зам.	/
Никто не находит себе места, работа вали/ся из
рук. Группы заключенных под самыми разный пред-
логами пробираются к пришельцам из Майда10ка, что-
бы составить себе хоть какое-то представление о том,
что происходит. Но увы, результат—полнейшей хаос в
мыслях.
Лишь одно известно наверняка — фронт двинулся,
пробудился да востоке и западе. Его медленная поступь
слышна днем и ночью.
Порой заключенный прервет работу, поднимет голо-
ву, прислушается. Издалека доносятся взрывы, глу-
хое— ух-ух-ух!
Как спорится работа, когда слышишь, — сам слы-
шишь, а не с чужих слов, — что фронт двинулся. Знать
бы, откуда эти взрывы. Неужели под Тарновом? Или в
горах?
Вечерами заключенные засыпают под далекий ору-
дийный гул. Они засыпают, все больше проникаясь ве-
рой в свое освобождение, которое близится с каждым
днем.
Все чаще уходят в Германию переполненные эше-
лоны. По плану весь лагерь должен быть вывезен до
того, как подойдет фронт. Каждый узник мечтает про-
держаться в Освенциме до прихода Красной Армии.
Но как? Это совсем не просто, колонны отобранных
заключенных отправляют в полном составе.
В эти знойные дни, полные радости, возбуждения п
тревоги, часто видишь длинные шеренги женщин, ожи-
дающих отправки. Они стоят пятерками на дороге меж-
ду 'женскими лагерями под охраной эсэсовок. После
бани у них отняли все имущество и выдали серые
платья, — в таких же платьях уезжали из лагеря вен-
герские еврейки. И снова они лишены всего. Их ждет
новый лагерь, где все придется начинать сначала.
В последний раз глядят женщины на вросшие в
землю бараки Биркенау. К уезжающим нельзя подой-
ти. Можно лишь помахать на прощание рукой, втайне
от немецких глаз, или крикнуть:
— Мы тоже завтра едем!
И действительно, завтра уезжают следующие. Ме-
няется облик лагеря. Исчезают люди, которые запали
в память, слились с Биркенау, став неотъемлемой его
4ас\ыо, .как колючая проволока или Ворота. К пйМ При-
надлежит «Пуффмутти». Теперь ее, как и многих дру-
гих, ждут новые места заключения. Уезжает вся штраф-
ная команда.
Время от времени уходят из Биркенау эшелоны с
родившимися тут младенцами. Новорожденных немед-
ленно отнимают у матерей и, наколов номер на бедре,
помещают до поры до времени в больничные бараки.
Когда ребятишек набирается много, их в сопровожде-
нии нескольких сестер и эсэсовок увозят — 'будто бы
под Лодзь. Но ни одной семье не удалось потом разы-
скать своего ребенка.
На смену эшелонам, увозящим людей в Германию,
в лагерь прибывают итальянки и югославки, арестован-
ные чаще всего за участие в партизанской борьбе. Пер-
вые часы они держатся с достоинством, не разрешают
срывать с себя офицерские погоны и требуют* чтобы с
ними обращались, как с военнопленными. Случается,
что вновь прибывшие избивают эсэсовок. Однако на
них быстро находят управу. Политический отдел запи-
сывает их под номерами от 78000 до 98000. В то же
время немцы вводят двойную нумерацию, так называе-
мую «А», для вновь поступающих евреек. Эта нумера-
ция превысит 30 000. Общее число зарегистрированных
женщин (кроме умерщвленных без регистрации в газо-
вых камерах) к концу существования лагеря прибли-
зится к 130 000.
Итальянки приезжают с детьми, и их сразу же раз-
деляют: дети остаются в секторе «а» женского лагеря,
матери живут в секторе «б» и оттуда ходят на работу
в поле. По воскресеньям пополудни можешь увидеть
итальянских женщин у ворот между участками «а» и
«б». Протягивая руки, они зовут: «Bambino, bambino»,
умоляют стоящую в воротах полицайку пропустить их
к детям. Но обычно их прогоняет палкой и грубым
окриком по-немецки староста лагеря — полька.
Итальянские девочки ходят по другую сторону ко-
лючей проволоки, держась за руки. Тщетно ждут они
своих матерей. Громадные глаза смотрят с недоуме-
нием и печалью. Должно быть, есть среди них и сест-
ры, — слышно, как они называют друг друга «1а sorel-
lina». На детских лицах не увидишь улыбки, глаза
серьезные не по годам. В ожидании каких-то перемен
бродят они среди бараков.
243
Каждое воскресенье, во время Полуденной поверий,
к (платформе подкатывают пу-стые товарные вагоны.
В этих вагонах с крохотным отверстием под крышей и
с дверью, запирающейся на засов, обычно перевозят
заключенных. Пятерками идут мужчины в полосатой
одежде, неся полученные на дорогу пайки хлеба и
маргарина. У немногих с собой посылки. Мужчины
заполняют вагоны. Двери закрываются. В крохотном
оконце видны лица: кто-то захотел в последний раз
взглянуть на лагерь, кто-то помахал рукой на про-
щанье...
По ночам над уснувшим Биркенау разносится иног-
да громкое пение — отъезжающие птоют по-польски.
Все это похоже па планомерную ликвидацию лагеря.
И снова мечты — а вдруг ночью разбомбят паровоз
эшелона...
Воздушные налеты учащаются. Тревожно ревут си-
рены Освенцима и Биркенау, надрываются сирены Си-
лезии. Для заключенных этот их вой звучит ликующей
песней. При звуках сирен эсэсовки что есть сил бегут к
воротам, чтобы залечь там во рвах. Вот оно, предвку-
шение свободы. Известно, что до отбоя ни один эсэсо-
вец в бараках не появится. Ты бросаешь работу и сле-
дишь, куда падают бомбы. Заключенным прятаться во
рвах не обязательно, и теперь, не опасаясь эсэсовцев,
они дают волю своим чувствам.
Высоко в синеве летит эскадрилья. Самолеты свер-
кают на солнце, то исчезая, то снова появляясь в небе.
В дверях открытого барака 'Стоят заключенные и
смотрят вверх. Нельзя описать волнение, охватываю-
щее их в момент, когда к ним снова приходит вера.
Люди, что сохранили 'спокойствие перед лицом смерти,
во время эпидемий, голода, под палочными ударами,
теперь не в силах совладать с радостью, перехваты-
вающей горло, слезами, застилающими глаза. Грохочет
противовоздушная артиллерия Освенцима и Биркенау,
дождем сыплются осколки, а они все стоят. Даже ра-
ненный осколком .заключенный не уходит. Накроет го-
лову миской и остается на месте.
Первая эскадрилья пролетела, оставив в небе тон-
кую полосу — белоснежную, похожую на длинное об-
лако, Будто в воздухе вычерчен маршрут для тех, кто
прилетит сюда следом.
Лагерь окутывает густой туман, даже бараков не
244
видно. «Туман» ест глаза. Это немцы маскируют мест-
ность.
Но даже сквозь дымовую завесу в небе видна белая
полоса, — там, в вышине, сейчас появятся новые само-
леты. Уже слышен рокот моторов. Чем громче он зву-
чит, отзываясь мощным аккордом в сердце узника, тем
сильнее, неудержимее его радость. А потом, по тому,
откуда доносятся взрывы, заключенные пытаются уга-
дать, куда попали бомбы.
Немцы отдают распоряжение: по звуку сирены ра-
ботающие в поле колонны должны бегом возвращать-
ся в лагерь. За непослушание — смертная казнь.
Обычно сперва подает голос сирена Освенцима,
после нее сирена Биркенау — «наша истеричка». Со
всех дорог, ото всех канав бегут тысячи людей, побро-
сав лопаты и полные земли носилки. Они благослов-
ляют этот голос — голос испуганной Германии.
Чаще всего, когда небо чистое, а оно вот уж много
недель подряд чистое, налет бывает около одинт/адцати
часов дня по берлинскому времени. Заключенные ждут
не дождутся этой поры, и страшно довольны, когда
ожидания их оправдываются. День без налета — про-
пащий день, день претензии к войскам союзников. Но
случаются и такие дни, когда сирены не умолкают,
эскадрилья за эскадрильей с ревом мчатся в сторону
Силезии. Эсэсовцы в такие дни не покидают канав,
заключенные не выходят на работу.
Иногда налет бывает ночью. Тогда к голосу сирен
присоединяются заунывные оклики:
— Licht aus! Licht aus!1
Гаснут огни на колючей проволоке. По крышам
шуршат осколки зенитных снарядов. До чего приятно
под это шуршание повернуться на другой бок. Словно
осенний ветер ворошит сухие листья. До чего приятно
засыпать, когда отзвук далеких взрывов рассказывает
самую прекрасную в мире сказку, начинающуюся сло-
вами: «Война кончается».
Да, лето 1944 года в Освенциме наслушалось голо-
сов сирен. Кроме отрывистых, предупреждающих о на-
лете, звучат еще протяжные, заунывные сигналы. За-
ключенные поднимают головы, прислушиваются. Если
1 Гасить свет! Гасить свет! (нем.)
245
это не сигнал воздушной тревоги, й протяжный вой, oiin
говорят, подняв руку:
— Дуй, парень, сколько силы в ногах!
Знаете, что означают эти слова? Кто-то смылся.
Какой-то заключенный бежал. Оставшиеся желают ему
счастливого пути. Сегодня после поверки они в наказа-
ние будут стоять до .поздней ночи с непокрытыми голо-
вами, в то время как блоковые и капо, вооружившись
палками, выбегут за ворота разыскивать беглеца. Неко-
торые полицаи уже знают возможный маршрут побе-
га и укрытия, где обычно .прячутся беглые, но они с
растерянными лицами ходят вокруг лагеря, заглядывая
во все ямы и канавы.
Капо штрафной команды, вместе с другими послан-
ный на поиски беглецов, прислонился к заграждениям
женского лагеря и мгновенно погиб под током. Гово-
рят, будто он был пьян.
Ищет беглецов и молодой обер-капо Здисек, вско-
ре он сам благополучно бежал из лагеря.
Побеги все учащаются, теперь они уже не носят
случайный характер. Исчезают мужчины, годные к
военной службе, — поляки, русские. Заключенные не
сомневаются: кто-то извне помог им. Вблизи лагеря, в
пщинских лесах и в горах есть партизаны, на них-то и
рассчитывает лагерь.
Поэтому, стоя с непокрытыми головами, — а в пос-
леднее время это повторяется из вечера в вечер, — уз-
ники не думают об усталости. Они доверяют тем, кто
так ловко уводит людей на свободу, и охотно повинуют-
ся им.
Теперь не трудно часами стоять под чистым вечер-
ним небом,— ведь в нем вспыхивают огни ракет и ша-
рят прожекторы. Теперь можно поверить в приближение
свободы, ведь ты собственными глазами убедился, что
радиосводки не лгут.
Неверие заключенных имело глубокие корни. Но се-
годня, когда не одну согнутую спину выпрямила на-
дежда, когда потухшие глаза широко раскрылись от
радостного удивления, что сбывается то единственное,
о чем все мечтали наяву и во сне, сегодня вера узни-
ков крепнет, крепнет их энтузиазм, хотя никто не выка-
зывает его.
Заключенные умеют молчать, этому научило их раб-
ство. Никто не расспрашивает, не выясняет, но всем
246
уже известно, что помощь с оружием в руках уже
близка, что разомкнулась колючая проволока, откры-
вая выход к ищи неким лесам и горам, где ждет своих
братьев польский солдат.
Судьба этого польского солдата, покинувшего (город,
чтобы воевать во вражеском тылу, немногим лучше
судьбы заключенного в концентрационном лагере.
Там, среди лесов и гор, он, правда, владеет вели-
чайшим богатством — свободой, но зачастую бывает
голоден, и ноги его кровоточат на тяжелом марше.
Заключенный сознает это и глубоко чтит того, кто не-
сет ему помощь.
Лагерь готовится, приказ не застает его врасплох.
Приказ такой: иметь наготове прочные ботинки, не-
прикосновенный запас продуктов, смену белья и, по
возможности, немного перевязочного материала.
И все. Но как много это значит для женщин, кото-
рые, затаив дыхание, вслушиваются в гул орудий сов-
сем близкого восточного фронта!
Лагерь переживает легенду, одну из самых пре-
красных легенд, какую могут пережить вместе люди,
согнанные со всех концов света, люди, столь непохожие
друг на друга, столь разные по своему общественному
положению и духовному складу.
Сегодня они братья. Сегодня все говорят друг другу
улыбкой глаз, что взят Тарнов. Что разбомблены Кше-
шов'ицы, а Краков готовится к эвакуации.
Готовится и Освенцим.
Заключенные выйдут за колючую проволоку.
Когда впервые, по секрету, узнаешь эту весть, ты
поражен, как будто узнал о рождении или о смерти.
Нет ни радости, ни тревоги. Только потрясение.
По глазам можно угадать, кто из заключенных уже
знает новость. И взгляд юноши, и взгляд старой женщи-
ны выражают одно и то же: спокойную радостную ре-
шимость— смерть или освобождение.
Посвящены не все. Но заключенных не разделяют
ни стены, ни двери — утаить что-либо невозможно.
Заключенные на виду, они наблюдают друг за другом,
и очень скоро тайна становится достоянием всех. Все
готовятся.
В лагере ни за какие деньги нельзя купить хорошие
туристские или лыжные ботинки. На этот раз не выру-
чат ни копчености, ни сласти, присланные в посыдке
247
из дома. Ботинок нет, и все! Трудно достать даже
полуботинки, даже удобные туфли на низком каб-
луке.
Каждый вечер, после отбоя, когда гаснут огни в ба-
раках, заключенные аккуратно развешивают одежду
на гвоздях, чтобы ночью ощупью найти все нужное.
Они знают, тогда света не будет, потому что электрики
выключат свет, чтобы можно было сразу во всех секто-
рах перерезать проволоку.
Лагерное начальство, бог весть из каких побужде-
ний, возможно заботясь о собственной безопасности,
по мере приближения к лагерю Красной Армии провело
несколько строжайших обысков. Отняты все железные
инструменты и все острые предметы. Мужчинам запре-
щено носить перочинные ножи. Но у плотников в Бир-
кенау больше сорока топоров — этого достаточно, что-
бы перерубить проволоку,
Дни тянутся в томительном ожидании вечера — ла-
герь, по-видимому, будут освобождать ночью.
Дни радуют дыханием жаркого неба, откуда непре-
рывно доносится гул самолетов, ночью лагерь обращен
в слух — ночью ждут сигнала. Все отчетливей слышны
взрывы, и когда сквозь лагерный шум доносятся их
глухие голоса, ты уже уверен-—события, за которыми
так пристально следит заключенный, надвигаются.
Как тщательно смазываешь маргарином из своего
пайка верх и подошвы ботинок, предназначенных для
дороги,— тех ботинок, которые однажды ночью сту-
пят в высокую траву лугов. До чего приятно склады-
вать в рюкзак каждый предмет: обмылок, несколько ку-
сков сахара, запасенных на дни, что ожидают тебя
по ту сторону проволоки.
Утра стоят туманные, влажные от росы, покрываю-
щей землю и траву возле проволоки. Еще только брез-
жит холодный рассвет, когда у женщин кончается по-
верка. Слышны громкие голоса мужчин, отправляющих-
ся на работу. Надежда сопутствует им: а вдруг сегод-
ня в последний раз они проходят пятерками в ворота,
вдруг уже завтра они не будут узниками...
Каждая минута дня и особенно каждый вечер на-
полнены теперь ожиданием.
Весть о восстании в Варшаве приходит вместе с
другими сенсационными сообщениями, и никто не вос-
принимает ее всерьез. Верно, это немецкая пропаганда
348
гроМкО нарекла восстанием беспорядки в городе, чтобы
оправдать возможные репрессии. Первое упоминание о
восстании в немецкой газете — краткое и невразуми-
тельное.
Склонясь над столом, женщины ищут линию фрон-
та, точно клещами охватившую Освенцим с юго-востока.
Только вечерам выясняется, что кто-то слушал Вар-
шаву — молебен за восставших и передачу на (польском
языке. Теперь уж не до сна. Мысль о Варшаве, о вос-
стании, которое, судя по первым сообщениям, удалось,
настолько осязаемы, что ты словно видишь собственны-
ми глазами знакомые улицы, площади, .излюбленные
уголки Старого Мяста. Неожиданно всплывает какая-
нибудь деталь, а с ней воспоминание, порой ничтожное,
но сейчас оно кажется значительным.
Знакома ли вам тоска, которая сильнее голода и
жажды? Известно ли вам, что потребность мечтать бы-
вает сильнее потребности в сне? Поверите ли, зача-
стую узник, весь день гнувший спину, вечером укла-
дывался в нарочито неудобной позе, чтобы не заснуть,
не прервать напряженную работу ума. Так бывает. Ла-
герь стих и замер. Люди лежат без сна, устремив
взгляд на доски крыши, на льющийся сквозь оконце
лунный свет. Судьба улыбнулась им, подарила пре-
красную иллюзию. Они верят. Мечтают.
Поздним вечером, осторожно приоткрыв скрипучие
ворота, в барак проскальзывают темные фигуры. Жен-
щины на нарах поднимаются. Это пришли работницы
строительной конторы, политического отдела или юго-
славки из эсэсовского лазарета. Они принесли новости
и, зная, с каким нетерпением их дожидались, повто-
ряют, как можно точнее, сообщения радио.
В тишине разрастается передаваемое из уст в уста
слово Варшава и вслед за ним слово восстание.
Поляки рассказывают всем вокруг о своей столице.
Трепещут радостью деревья в Аллеях, сверкает вода в
Висле, лениво дремлют львы перед советом министров,
звенят смехом средневековых горожанок закоулки Ста-
рого Мяста. Столица восстала! Пение ее Сирены огла-
шает весь мир, проникает в самую дальнюю даль; его
слышат в лагерях для военнопленных, в трудовых ла-
геряХ; в карцерах, в концентрационных лагерях.
Тишина летней ночи спускается на лагерь. Тишина,
полная радостных предвидений, мужественных реше-
249
Ний, беспокойных слов. Варшава зовет! Варшава йДбТ
в бой!
Варшава сражается — Освенцим ждет, когда его
отобьют.
Над бараками мерцают звезды, засматриваясь в
открытые глаза узника. Когда под утро он забывается
недолгим сном, ему снится, будто он бежит ночью меж-
ду уснувшими домами чужого города. На площадях и
улицах пусто. Он слышит лишь эхо собственных шагов.
С тревогой ищет он знакомые очертания домов, ищет
человека, у которого можно было бы спросить, что за
город перед ним. Но нигде ни души. И он бежит и бе-
жит дальше — под сводами старых домов, мимо фаса-
дов высоких зданий, отбрасывающих густую тень на
мостовую.
Над крышами, в облаках, плывет луна, но свет ее
не проникает в теснину улиц.
Он поднимает голову, чтобы взглянуть на луну, и
видит над домами силуэт знакомых башен костела. Он
не знает, как пройти к ним, но снова пускается бежать,
сворачивает в переулки, огибает здания, преодолевает
путаницу улиц чужого города, боясь потерять из виду
эти башни, а они все ближе, ближе. И вдруг дома, точ-
но фанерная декорация в театре, раздвигаются — и
перед его удивленными глазами возникает костел Спа-
сителя. Да ведь это Варшава! С пением шагают тол-
пы, и он тоже шагает, слушая, как звенят над городом
колокола. Улицы уже знакомы, а поблизости, в несколь-
ких шагах от него,— его родной дом.
Он просыпается в тишине и слушает, не прозвучит
ли условный сигнал.
И вот наконец ночь, которая, по слухам, должна ре-
шить все. Напряжение достигло предела. Заключенные
уже не в силах сдерживать волнение и томиться ожи-
данием в одиночестве, перед сном обмениваются руко-
пожатиями и радостными взглядами. Мыслями они уже
по ту сторону проволоки.
Под утро приходит крепкий сон.
Шум, топот, какой-то гул будят лагерь. Рука в тем-
ноте инстинктивно тянется за ботинками и, нащупав
пропитанную жиром кожу, замирает. В бараке тиши-
на. Топот доносится снаружи. Здесь лишь шорох — это
одеваются заключенные. Они делают это так тихо, что
можно услышать биение их сердец.
250
Словно ланцет, шеререзает все мысли озарение:
уже! Началось!
Прежде чем потянуться за одеждой, на миг припа-
дешь лицом к шершавой поверхности рюкзака, нако-
нец дождавшегося своего часа.
Зуб на зуб не попадает то ли от холода, то ли от
возбуждения, но мысль работает четко. За проволокой
поджидает смерть. Кому удастся ее избежать, тот бу-
дет свободен. Будет свободен! Ощущение опасно-
сти исчезает. Ночь над лагерем теперь поет только о
свободе.
Кто-то быстро вбегает в барак. Из темноты скраши-
вают:
— Свет на проволоке горит?
— Горит.
— А что это за беготня?
— Какие-то люди приехали на платформу. Будто бы
из Варшавы. Надо спросить у них.
Ворота барака захлопываются. Шаги во дворе, они
удаляются к колючей проволоке; кто-то тихо зовет:
— Люди! Вы откуда?
С платформы отвечают:
— Из Варшавы. Повстанцы и гражданское населе-
ние. Районы и улицы. Охота, Груецкая, Опачевская,
Фильтровая, Вавельская, Слупецкая, площадь Наруто-
вича.
Этому трудно поверить. В первый день заключенные
еще надеются, что лишь Охота не была охвачена вос-
станием и попала в руки к немцам. Но последующие
дни разбивают все иллюзии.
— Варшава едет! — слышится на платформе, в во-
ротах, в бараках.
— Варшава едет!
Целыми кварталами, улицами, домами покидает
свои границы Варшава, днем и ночью увозят ее освен-
цимские вагоны.
Все те дни, что в лагерь стекается ’ Варшава, стоит’
изумительная погода. На полях краснеет рябина, небо»
дышит зноем, то и дело дует прохладный ветерок.
А сюда, за колючую проволоку, словно хлынула струя
крови из самого сердца Польши, и остановить ее невоз-
можно.
Это длится весь август.
Весь август идут с платформу в дагерь варшавяне.
951
Их рваная, грязная, нередко окровавленная одежда,
их кое-как забинтованные раны, бесконечно усталые
лица и полные немого отчаяния глаза как бы воссоз-
дают картину поля боя, откуда они прибыли. Заключен-
ный ищет встреч с ними и в то же время боится уви-
деть среди них дорогое существо, боится услышать
плохую весть.
От них можно узнать про близких; встречаются зна-
комые, отыскиваются родственники. С изумлением гля-
дят они на бритые головы заключенных, на красные по-
лосы на спинах, а заключенные с трудом угадывают
знакомые лица — так они измучены. Желанный дом, все
его обитатели, которые дожидались твоего возвраще-
ния, пришли сюда сами, превратившись в изгоев. Ты
наконец вознагражден за то, что долгое время не об-
щался с близкими, не получал от них вестей, но какой
дорогой ценой... Отец? Да, он был вместе с другими в
подвале, помогал, лечил. В Прушкове его взяли вместе
с группой стариков. Возможно, приехал сюда, в муж-
ской лагерь. Мать первого августа ушла утром в город
и больше не вернулась. Сестра наверняка где-нибудь
здесь, в толпе, она ехала с эшелоном. В сентябре дол-
жна родить. Мужа ее расстреляли. Оба брата участвова-
ли в восстании. Младший дважды прорывался домой, а
шестого августа сообщил по телефону, что придет со стар-
шим, которого ранили. И не пришел. Дом? Разрушен
дотла, в этом квартале не осталось ни одного здания.
Вот, узник, твоя семья, твой дом. Ты отрезан от них,
как растение от земли. Отныне ты будешь мысленно
блуждать в поисках близких по бесчисленным концла-
герям, по заводам боеприпасов, по всей «великой Гер-
мании». Незачем вспоминать дом на Бонифратерской
улице, незачем восстанавливать в памяти каждую его
деталь. Возвращение, о котором ты мечтал с первых же
дней лагерной жизни, не будет уже возвращением
домой.
В памяти всплывает день, когда гестапо увело тебя
из дому. Разве мог ты знать, что в последний раз ви-
дишь этот дом и этот город и что вернешься ты на раз-
валины.
Варшава! Варшава! Невозможно заглушить в себе
воспоминания о твоих улицах и переулках, невозможно
поверить, что ты разрушена, невозможно смириться с
участью раба^ с утра до вечера снующего за колючей
252
проволокой с груженной песком тачкой. Узник помогает
варшавянам, несмотря на запреты и наказания. Он добы-
вает для них хлеб, кофе, полотно и мыло, он заботится
о детях — их много прибывает сюда вместе с родителя-
ми,—и на минуту-другую ему удается забыть о восстании.
Лагерь тепло встретил варшавян. Они — гости, и за-
ключенные делятся с ними своим хлебным пайком, поят
их кофе, «организуя» целые котлы на кухне.
Нельзя позволить себе падать духом, если хочешь
помочь этим обездоленным людям.
И лишь вечером, когда дети забираются на нары и,
прислонившись к кирпичной стене, начинают рассказы-
вать, опять оживает Варшава, многоэтажная, много-
уличная, где каждый закоулок поднялся на борьбу,
безумная Варшава, обреченная Варшава.
Там, в эту самую минуту, столица рушится, превра-
щаясь в груду развалин, а здесь, в сердцах узников, она
воссоздается их тоской и печальной уверенностью, что
прежнюю Варшаву им больше не видать.
Вот мальчик лет восьми — десяти рассказывает:
— Мне велели разносить листочки по адресам. На
них было написано, что надо явиться на фабрику. Там
был сбор. А потом я разносил свертки. Небольшие, но
очень тяжелые.
Ты не знаешь, маленький узник, что был связным,
что ты повстанец. Не догадываешься, что пройдут годы и
тебе воздвигнут прекрасный памятник на улицах новой
Варшавы, а мальчишки будут мечтать о твоей славе.
Не знаешь ты и того, что никогда уже не увидишь
своей матери, которая умирает в горячке на другом
краю Биркенау, не знаешь, что отец твой объявлен бан-
дитом и едет в глубь Германии в каменоломни.
Дети все еще не могут оправиться после пережитого
и непрерывно говорят о восстании.
Они рассказывают заключенным, какой фугасный
снаряд называли «шкафом», а какой «коровой», обстоя-
тельно объясняют, почему оружие и припасы, сброшен-
ные с самолетов, попадали в руки врага. Словно неуго-
монные воробьи, шныряли они по улицам и знают иной
раз лучше взрослых, в каких кварталах началось вос-
стание, какие сдались сразу, какие еще сражаются. От
детишек можно узнать о судьбе знакомых улиц, домов,
а нередко и людей. Они — неисчерпаемый источник ин-
формации о Варшаве, их молодая память воссоздает
253
все более точно, чем память взрослых, к тому же по-
давленных. А перед сном, когда уже рассказано все,
что теснится в усталом детском воображении, кто-ни-
будь робко спрашивает:
— Вы не знаете, где мой папа?
Дети притихают и напряженно ждут ответа, шикая
на тех, кто вертится и шумит.
Непривычно видеть детей, которые так по-взрослому
сдержанны. Шестилетний мальчик вдруг отворачивает-
ся, глотая слезы, а затем взволнованным голосом назы-
вает фамилию отца.
Прибывающих из Варшавы мужчин поселяют вдале-
ке от женского лагеря, в секторе «а» (предварительный
карантин). Со дня на день их должны отправить в Гер-
манию.
Женщины в этот сектор не ходят. Передать сведения
берутся заключенные из мужского лагеря.
Началось со списка из нескольких десятков фами-
лий. Фамилии называли дети, попросив разыскать их
отцов. Список, запрятанный в ботинок, отнес в каран-
тинный сектор и отдал приятелю один молодой заклю-
ченный, которому по роду его занятий разрешалось хо-
дить в Биркенау. Приятель, вместе с другими варшавя-
нами дожидавшийся отправки в Германию, взял список
фамилий и обещал разыскать отцов. Минуло два дня.
Дети молчат, но в их глазах — немой вопрос. Прихо-
дится подробно объяснить им сложные пути лагерной
переписки и трудности, из-за которых сведения запаз-
дывают. Дети очень разумны и все понимают. На тре-
тий день утром в женский лагерь пришли два плотника
с топорами и пилами. Часа два они работают, не по-
кладая рук. Потом вдруг подходят к одной из заклю-
ченных: один поглядывает на двери, другой кладет ей
на колени сверток величиной с кулак. И снова прини-
маются за свою работу, бросив на ходу:
— Если понадобится, рассчитывайте на нас.
В пакетике — девяносто семь записок. На обрывке
картона, на клочке разорванной коробки, даже на рас-
правленном мундштуке окурка. Несколько слов и адрес.
Такой, например: Янковская Мария из Варшавы, Ста-
рое Място, Фрета 5.
Совершенно безумная затея искать кого-нибудь в
этой толпе, особенно в первые дни. В лабиринт барака
затолкали больше тысячи женщин и детей, нары заби-
254-
ты до отказа. Кто здесь — неизвестно. Списков нет.
В бараке очень шумно, а стоит войти кому-нибудь, на
чью помощь здесь рассчитывают, шум поднимается
невообразимый.
А ведь это Охота. Охота, которая первое время пре-
зрительно, как к «уголовщине», относилась к пришед-
шим ей на помощь нумерованным заключенным. Позд-
нее, разобравшись в ситуации, люди с Охоты преврати-
лись в «подопечных». Каждая из женщин о чем-то
просит, каждая чего-то хочет, каждая умоляет ради
самого святого помочь ей только в одном-единствен-
ном — разыскать ребенка, или написать и переслать
письмо мужу, или устроить перевод в другой барак, где
находится ее престарелая мать, или поместить кого-ни-
будь в больницу.
За записки в лагере бывали разные наказания.
В последнее время за малейшую провинность отправ-
ляют в Германию. Что уж тут говорить о массовой пе*-
редаче записок! Как незаметно вручить их адресатам,
не привлекая ничьего внимания? Не все они адресованы
детям, и это усложняет задачу. К тому же ведь некото-
рых блоковых нужно остерегаться наравне с эсэсовцами.
Первую партию записок раздавать было трудно. Но
уже на следующий день, когда плотники принесли зна-
чительно больше записок, был разработан свой метод —
и дело пошло на лад. Женщины составляют список фа-
милий по алфавиту и идут с ним в бараки. Со «свои-
ми» блоковыми трудностей нет. У дверей барака ставят
караульного, свистком требуют тишины, а затем вы-
кликают фамилии. Например:
— Пани Бабанчик! Пани Бабанчик! Пани Бабанчик!
Но иногда нужно действовать осторожнее. Счастье
еще, что блоковые — доносчицы часто безграмотные,
хоть и хитрые. «Бумажка» обычно оказывает на них
магическое действие. Входишь в комнатку блоковой,
обставленную с варварской безвкусицей, и, чтобы за-
воевать ее расположение, говоришь по-немецки:
— Block Alteste, ich bin dienstlich von der Schreib-
stube (или Ambuianz, или Paketkammer, или Unter-
kunft), ich suche paar Leute k
1 Блоковая, меня прислали из канцелярии (или амбулатории,
или посылочного оклада, или интендантства), нужно отобрать не-
сколько человек (нем.).
255
Ёсе в порядке. Полицайки днем выгоняют заключен-
ных из бараков, и они сидят на солнцепеке, прислонив-
шись к стенам. С утра тут стоят котлы с супом, прик-
рытые крышками. Залезешь на такой котел (точно ора-
тор на трибуну во время митинга) и читаешь список.
Даже начальник барака, чаще всего пьяный, не дога-
дывается, что происходит нечто недозволенное.
Конечно, води в эту минуту Дрекслер, Мандель,
Хассе или еще кто-нибудь из опытного лагерного
начальства, все бы раскрылось. Но, к счастью, никого
нет.
Прочитав список фамилий, ты уводишь группку жен-
щин и где-нибудь за уборными раздаешь им письма.
В передаче записок активно помогают мужчины.
Этим занимаются женщины, незнакомые друг с другом.
Никто ни о чем не спрашивает, никто заранее не дого-
варивается— дело идет само собой.
Нужды Варшавы тысячекратно превышают возмож-
ности заключенных. И хотя многие должности в лагере
занимают польки, которым удается раздобыть для де-
тей хлеб, одежду,— все это лишь капля в море.
Женщин из Варшавы поселили в нескольких ка-
менных бараках, около тысячи человек в каждом. Им
роздали номера (без татуировки), и номера все
растут. Постепенно прибывают другие кварталы: Ста-
рое Място, Повислье, Центр. Всего в Биркенау вывезли
около семи тысяч варшавянок. Целый барак занимают
дети.
Новых узниц без конца отправляют 'мыться (от-
сутствие бани два года назад было бедствием для за-
ключенных Биркенау, теперь же слишком частое купа-
ние становится бедствием для варшавян), и женщины
дни напролет выстаивают перед баней. У них отняли
все, вплоть до носового платка, выдав взамен грязные
лохмотья, оставшиеся после умерших в «Мексике».
Женщины, которым удалось попасть в больницу,— в
лучшем положении. Окруженные заботой доктора Ко-
стюшко-младшей и других врачей, они задерживаются
в лагере.
Остальная Варшава почти целиком уезжает в Гер-
манию. Остаются дети, беспомощные старухи и
больные.
Ежедневно от платформы отходят поезда, увозящие
варшавян.
256
Заключенный глядит им вслед, зная, что вскоре —
его очередь. Он бессилен и безучастен, мысль об отъ-
езде теперь не вызывает ни страдания, ни протеста.
Когда не ждешь больше вестей от семьи, когда рухнул
план освобождения, не все ли равно, как называется
лагерь, где за колючей проволокой толкает свою тачку
с песком человек в полосатой одежде.
Глава пятая
NACH DEUTSCHLAND1
Небо голосом сирен пропело рабам песню свободы,
и они уже не могут забыть ее. Все лето прошло в не-
прерывном ожидании великого события, которое свер-
шилось только в их душах. Так и не дождались они
ночи, когда топоры плотников должны были разрубить
проволоку, и все же неведомая сила раздвинула за-
граждения вокруг них.
Наступает такой момент в жизни заключенного, ко-
гда он вновь чувствует себя человеком, чувствует, что
свобода, которой он так долго жаждал, которую создал
усилием воображения, работой интеллекта,— проснулась
и крепнет в нем. Эта нарождающаяся свобода отли-
чается от той, которой он бессознательно пользовался
до войны, но в условиях лагеря ощущение внутренней
свободы многим оказывается не под силу. Быть
в лагере им теперь невмоготу, он — слишком горькая
карикатура на жизнь. Чересчур пристально вглядыва-
лись они летними месяцами в светлые видения, слиш-
ком далеко шагнули в своих планах, намерениях, мы-
слях, чтобы теперь отступать. Они словно заговорщики,
которые, взяв в руки оружие, ждали сигнала. Сигнала
не последовало, но мосты за ними оказались сожжены.
Теперь у них один путь — вперед.
Заключенные бегут из лагеря. Будто кто-то решил
увести всех мужчин. Когда перед поверкой колонны
мужчин возвращаются с работы, в глазах у многих —
1 В Германию (нем.).
9 С4 Шмаглевская
257
хитрая улыбка. Над лагерем заходится воем сирена, но
они спокойны — друг их в безопасности. Все только
спрашивают:
—• Кто сегодня удрал?
Бежал Костек из учетной конторы, которому разре-
шалось свободно расхаживать по лагерям, бежали мно-
гие другие. Потом — сенсация: убежала еврейка Маля
Циммерман — посыльная у старшей надзирательницы
Дрекслер, знавшая многие лагерные тайны. Вместе с Ма-
лей бежал поляк Эдек. Заключенные полны оптимизма
и предсказывают успех побегу Мали.
К сожалению, не послушавшись советов и здравого
смысла, беглецы остановились неподалеку, в Вельске,
где их и поймали. Продержав обоих долгое время в
карцере, их приговорили к смерти через повешение.
Заключенным в женском и мужском лагерях ве-
лено собраться после вечерней поверки у колючей
проволоки, где установлены виселицы. Эдек умер вме-
сте с двумя другими приговоренными. Когда ему наки-
нули петлю на шею, он громко воскликнул, и крик обо-
рвали на полуслове:
— Да здравствует Поль...!
В это самое время Мздя в женском лагере перере-
зала себе вены на обеих руках. Начальник барака Ру-
иттерс пытается ее остановить, но Маля дважды бьет
его по лицу своими окровавленными руками. Виселица
остается пустой, Малю забирают в крематорий.
Эта неудача не останавливает тех, кто задумал по-
бег. Они словно играют со смертью вперегонки.
Пойманных немного, но лагерное начальство решило
использовать их для устрашения остальных. Теда скла-
дывают в воротах на площадке, где играет оркестр.
Возвращаясь с работы под звуки бодрого марша, муж-
чины глядят на убитых. Идут мимо, сняв шапки (воро-
та положено проходить с непокрытой головой), и ду-
мают о тех, кто собирается бежать завтра.
А завтра снова воют сирены и эсэсовцы напрасно
ищут беглеца.
В начале октября поднимают бунт евреи. Зондер-
команда крематория. Намеченный на ночь бунт начался
преждевременно, после обеда. Несмотря на это, крема-
торий сгорел от пожара, а часть работающих в нем ев-
реев убежала из лагеря. Выстрелы и свистки загоняют
заключенных в бараки в тот момент, когда ненавистное
258
здание крематория охвачено огнем, а группа евреев
стремглав мчится на юго-восток, в сторону лугов, напо-
следок перерезав еще и проволоку с западной стороны
женского лагеря. Этой же ночью во время очень силь-
ного налета на проволоке гаснут огни, и заключенные с
сожалением думают, что произойди побег в назначен-
ный срок, он бы удался еще лучше.
Опять каждый день заливаются сирены над Освен-
цимом: кто-то бежал, за ним погоня. Прейскурант об-
менной торговли в лагере пополняется новыми статья-
ми— сколько нужно дать эсэсовцу водки (купленной за
еду или драгоценности у вольнонаемных мастеров из
Силезии), чтобы он перебросил через проволоку в ла-
герь винтовку, сколько нужно дать за боеприпасы,
сколько за полное обмундирование. У немецких сол-
дат, даже у тех, у кого под мышками вытатуировано—•
СС, теперь все можно купить, особенно за водку, до-
ставляющую им минуты забвения. Побеги учащаются и,
как правило, проходят удачно.
Но вот наступил день, когда сирены умолкли. Это-
му дню предшествовали необычные события. Примерно
в одно и то же время из Освенцима ночью бежала во-
оруженная группа заключенных; другая группа, в не-
мецких мундирах, удрала на машине из Биркенау. По
дороге они остановились в Будах, где один из бегле-
цов, выдав себя за эсэсовца из политического отдела,
вызвал по номеру заключенного, посадил его в машину,
и машина укатила.
Несколько дней заключенные только и говорили что
об этом побеге, с гордостью называя имена смельчаков:
Тадеуша Ляха из строительной конторы, известного
всему лагерю возчика Мариана из Буд и других. Вти-
хомолку улыбаясь, они добавляют:
— Ну, теперь уж нам дадут жару!
Побег совершился между пятнадцатым и двадцать
вторым октября: до двадцать четвертого все было спо-
койно, мужчины, как обычно, ходили на работу, не по-
мышляя пока что о бегстве. Двадцать четвертого с са-
мого утра моросит дождь. Кто смог — укрылся в бара-
ке, спрятался, чтобы не выходить в грязь. Всем невдо-
мек, что это число станет одной из самых знаменатель-
ных дат в истории Освенцима.
Над лагерем нависла осень. Косые полосы дождя
секут землю, превращая ее в вязкую трясину. Неожи-
9*	259
данная грусть пронизывает сердце, когда достаешь из
укрытия лыжные ботинки. Ты хранил их здесь, смазы-
вал маргарином, и для чего? Чтобы выйти в них в
грязь. Больно смотреть, как они постепенно покрыва-
ются слоем размякшей глины, уподобляясь самым что
ни на есть жалким деревяшкам. И сразу вспоминаются,
теперь уже как несбыточная мечта, планы освобожде-
ния лагеря.
У колючей проволоки еще зеленеет густая трава, но
в холодном мерном плеске дождя ощущается прибли-
жение зимы. Нынче в лагере необычайно тихо и пусто.
Никого нет на дороге между воротами, никто не бро-
дит возле колючей проволоки, не видно группы муж-
чин, мостящих дорогу; вагонетки для перевозки песка,
опрокинутые, валяются на платформе.
Лагерь затих, словно вымер. Под вечер в учетную
контору приходит по делу заключенный из мужского
лагеря. Мрачный, подавленный. Ни на кого не глядя,
он стряхивает комочки грязи, приставшие к брюкам,
На вопрос: какие новости — отвечает тихо:
— Что ж, едем.
— Кто?
— Поляки. Взгляните-ка на сектор «а», на мужской
карантин. Знаете, кто там сейчас? Все поляки из Освен-
цима, независимо от должности и работы. У них все
отняли, выдали полосатую одежду и деревянные баш-
маки. Не сегодня-завтра отправят в Германию, на но-
вые мытарства.
— А из Биркенау?
— Поляки из Биркенау тоже не вышли сегодня на
работу. Вы заметили? Здесь нет ни одной мужской ко-
лонны. После поверки они перейдут на бывший цыган*
ский участок. Там и будут ждать отправки.
Вопросов и просьб еще много, но тут входит конвой-
ный эсэсовец.
— Na, komm los!1
Ушел. Теперь уже никак не установишь связь с
людьми, которые вот-вот уедут в неизвестность, в лаби-
ринт концентрационных лагерей Третьего рейха, о кото-
ром немцы с гордостью пишут, что он уже превратился
в один гигантский лагерь.
Теперь только, когда слово отправка необрати-
1 Давай, иди! (нем.)
260
мым приговором прозвучало над самой головой, стало
ясно, что для многих отъезд — это жизненная ката-
строфа.
Есть заключенные, у которых вся семья в лагере.
Они поддерживают друг друга в самые тяжелые мину-
ты. Когда встретиться нельзя, они обмениваются запи-
сками, довольствуясь тем, что хоть издали, через колю-
чую проволоку, или случайно, по дороге на работу уда-
ется увидеть знакомую фигуру.
Эти семьи разделят, и неизвестно, найдут ли они
когда-нибудь друг друга.
У многих заключенных семьи остались в Варшаве
или на территории, занятой Красной Армией. Писать
домой им запрещается. Лагерная цензура подала спи-
сок городов, куда писем не принимают. Людям неведо-
мы судьбы близких, а теперь вот их увозят... Куда же
писать с нового места? И разве найдет их в новом ла-
гере письмо от семьи?
Кажется, это так мало для близких людей — лишь
изредка видеть друг друга, да и то через проволочную
сетку и под присмотром эсэсовца с кнутом в руках; ка-
жется, это так мало—с деланным равнодушием неза-
метно перекинуться двумя-тремя словами... Но для за-
ключенного это очень много. Уезжая в неизвестность,
начинаешь еще больше ценить такие минуты.
Как это мало — дозволенное цензурой письмо из до-
ма на немецком языке. Но с тех пор как не стало этой
единственной вести оттуда, вести о том, что близкие
твои живы, какие тяжелые предчувствия одолевают
заключенного.
До чего обидно уезжать сейчас, когда в любой день
может прийти письмо от семьи — и уже не застанет ад-
ресата. Письмо отправят обратно с надписью — «Auf
пене Adresse warten» L Но он, узник, не сможет выслать
свой адрес из лагеря, куда его завезут, потому что не
знает, где сейчас его семья, ведь он как раз дожидался
вестей от нее.
Бывает, что с внешним миром человека соединяют
совсем слабые ниточки, и только когда они обрывают-
ся, понимаешь, что это были кровеносные сосуды.
В женском лагере допоздна снуют между бараками
узницы — беспомощные, растерянные. Тоска гонит их к
1 Ждать нового адреса (нем,).
Ж
колючей проволоке, над которой простерлась черная
ночь. Яркие лампы слепят глаза, не видно ничего, 'кро-
ме полосы света по другую сторону платформы. Не уни-
мается дождь, заволакивая все серебристой сеткой. Сю-
да, к проволоке, приходят жены, дочери, матери, сест-
ры, встревоженные событиями в мужском лагере. Они
слышат шум с платформы. Им страшно, а вдруг эше-
лон уже отправляют?
Мужчинам, которых перевели в бывший. цыганский
лагерь, ничего не разрешено брать с собой. После по-
верки, с наступлением ночи, они подзывают к колючей
проволоке своих товарищей, оставшихся в мужском ла-
гере. Если подойти близко, можно передать из рук в
руки мелкие предметы, а что покрупнее — перебросить
поверх заграждений. Вдоль проволоки по обеим сторо-.
нам стоят мужчины. Все это похоже на необычную бир-
жу. В мужском лагере остались немцы, а также евреи,
русские, эстонцы, голландцы, югославы. Они выходят
к проволоке, чтобы передать полякам их продовольст-
венные посылки, перебросить одеяла или теплую одеж-
ду. Они делают это осторожно, и хотя проволока под
высоким напряжением, обходится без несчастных слу-
чаев.
Усталых мужчин не тянет на голые доски нар цы-
ганского лагеря. Они не идут спать, а собираются груп-
пами и бесцельно бродят, вглядываясь в черную па-
смурную ночь. Сегодня Биркенау особенно мрачен —
сотни огней тают в дожде и отражаются в лу-
жах. Где-то сбоку — очертания будки часового, кон-
туры барака, где-то мелькнет человеческая фигура. Бе-
жать, бежать бы отсюда! Но разве можно в этом краю
беспросветной тоски бросить любимое существо? Мо-
жет, она стоит сейчас там, в темноте, и смотрит на ли-
нии огней. Кулаки заключенного сжимаются в два на-
литые силой камня и, поднятые над головой, дрожат —
от бессилия.
Утро. В тумане за несколько шагов ничего не вид-
но, слышен только гомон из женского лагеря,— там кон-
чилась поверка.
Засунув руки в рукава куртки, прислонился к сте-
не заключенный. Он пришел сюда в тумане, рассчиты-
вая, что, когда женщины будут проходить мимо на pa-
ges
боту, уже развиднеется. Он хотел .бы издали отыскать
глазами знакомую фигуру, хотел бы попрощаться взгля-
дом, не привлекая к себе внимания. Но еще темно. Слы-
шны голоса, их не различишь. Двое мужчин спускаются
к самому рву подле проволоки, один, сняв с головы шап-
ку, размахивает ею. Теперь, когда впереди отъезд, их не
страшит никакое наказание. Со стороны женского ла-
геря в тумане движется темное расплывчатое пятно.
— Алло! — слышится голос. — По-жа-лу-й-с-та, по-
зо-ви-те моего му-жа!
— Фа-ми-лия?— скандируют мужчины.
Но он уже здесь. Отошел от барака и стал у прово-
локи в тот самый момент, когда женщина называла его
фамилию. Лиц не видно. И все же бурная радость
охватывает их: оба угадали—искали, ждали здесь друг
друга.
Говорить трудно. Наконец она неуверенно произно-
сит:
— Может, еще не поедешь. Может, тебя отзовут!
В тумане громко звучит ответ:
— Сомневаюсь!
Ничего не видно. Кажется, будто сонная тишина во-
круг крематория ответила за узника.
Женщине нельзя здесь больше оставаться. Надо на
работу. Она уходит, оглядываясь в тумане; там, вдали,
едва проступают очертания человеческой фигуры. Хо-
лодный ветер развеял тучи и с протяжным свистом уда-
ряет в доски бараков. Громыхая цепями и лязгая бу-
ферами, к платформе подкатывает длинный товарный
состав; его изъеденные ржавчиной вагоны выглядят
так, 'будто их вытащили из свалки металлолома, приве-
зенного с фронта в тыл армии. Локомотив уехал, ваго-
ны остались на рельсах между лагерями.
Когда в обеденный перерыв женщины подошли к
колючей проволоке, стена вагонов отделяла их от уез-
жающих мужчин. Но люди в лагере научились преодо-
левать препятствия. Одни садятся на корточки и, вы-
сматривая своих близких между колесами стоящего на
высокой платформе поезда, обмениваются знаками;
другие становятся напротив друг друга, между вагона-
ми. Но поезд — серьезная помеха для голоса, к тому
же слова относит в сторону сильными порывами ветра.
Тщетно мужчины, поднеся ладони трубочкой ко рту,
кричат по слогам — недоуменно разведенные руки слу-
263
жат единственным ответом. Остается только смотреть
на дорогое существо через поезд, который сейчас при-
несет им разлуку, и объясняться жестами.
Вот мужчина, глядя на полную горести женскую фи-
гуру, подбегает к самой проволоке и кричит что 'есть
мочи:
— Не плачь! Помни, не плачь!
Он поднимает вверх кулаки и грозит ими — то ли
их общей тоске, излившейся в слезах, то ли железному
насилию, особенно ощутимому в эту минуту, то ли мол-
чаливым небесам.
У проволоки встречаются целые семьи. Две сестры
Тщинские, мать которых умерла в Освенциме, а пят-
надцатилетняя сестра уже год как находится в Павяке,
прощаются с отцом и братом.
Вдоль железнодорожного пути идет, глядя под ваго-
ны, Кристина Кобылецкая; во время войны она лишилась
всей семьи, мать потеряла в Освенциме. Ее муж при-
ехал сюда зимой из Майданека, теперь он тоже уезжает.
А вот к проволоке бежит светловолосая девочка,
увлекая за собой мать и сестру. Прикладывая руку к
губам, она зовет:
— Папа! Юрусь!
Двое мужчин становятся прямо напротив них. Отец
и сын. Родители и трое детей. Их арестовали и привез-
ли в Освенцим за то, что, нося фамилию Фогель, они
отказались зарегистрироваться как фольксдойчи.
Тут и восьмилетняя девочка, приехавшая в Бирке-
нау вместе с варшавскими повстанцами. Отец ее, уже
четыре года запертый в Освенциме, узнав о прибытии
дочки, отчаянно искал возможности попасть в Бирке-
нау, повидаться с ней. До сих пор, однако, это ему не
удавалось, и отец в записках просил сестру своего то-
варища позаботиться о девочке. Сегодня, перед самым
отъездом, судьба забросила его в Биркенау. Он смот-
рит через вагоны, но мало что видит — глаза затумани-
ли слезы. Девочка очень выросла за эти четыре года,
пока отца не было дома. Сегодня и самого дома уже
нет. За колючей проволокой стоит его ребенок, тоже
политический заключенный. Отец уезжает. Ему нельзя
ни о чем спросить свою дочь, нельзя почувствовать теп-
ло ее объятий. Четыре года прожил он в Освенциме
один. Сегодня, когда привезли его ребенка, он едет
дальше, в Германию.
264
Девочку подвела к проволоке ее опекунша, улучив
удобный момент. Отцы многих детей-повстанцев уедут
даже без такого прощания: в лагере начался дифтерит,
и детям не разрешается ни на минуту покидать свой ба-
рак.
Толпа у проволоки все растет. Пробегающая мимо
Имела — староста лагеря хлещет, не глядя, кожаным
ремнем столпившихся женщин, те бросаются врассып-
ную, но через несколько минут приходят снова.
Двадцать седьмого октября в дезинфекционный ба-
рак собрали женщин, намеченных для отправки. С са-
мого утра они стоят на ветру под дождем. Только вече-
ром их пускают в баню. Искупавшись, они голые до-
жидаются одежды. Через окна бани видно, как очередь
обнаженных женщин подходит к фрау Шмидт и ее ра-
ботницам, выдающим белье.
В темноте, за стеной банного барака снуют взад-впе-
ред женщины, которые сегодня еще не едут. Они стара-
ются передать отъезжающим самые необходимые ве-
щи. Капо Шмидт и капо лагеря Эля, еврейка из Слова-
кии, то и дело выбегают в темноту и, разбрызгивая
грязь вокруг, ругаясь самыми последними словами, го-
нят женщин от окон.
После полуночи партия женщин покидает лагерные
ворота. Тишина. Ветер с посвистом и стоном проносит-
ся над жидкой грязью, над спящими бараками, со зво-
ном задевает колючую проволоку.
В мужском лагере тоже тишина. Громадный про-
жектор со стороны крематория заливает призрачным
светом все, что находится в его секторе; предметы от-
брасывают длинные тени.
У колючей проволоки больше ни души.
Замерли слова прощания, весь день пролетавшие над
платформой. Теперь их не повторит никто, даже эхо
крематория.
Вдалеке, возле Освенцима, свистит паровоз и, с ши-
пеньем выпуская пар, подъезжает к стоящим в темно-
те вагонам. Тихо, заглушаемый посвистом ветра м шу-
мом дождя, выкатывается с платформы поезд. Когда
он уже далеко, слух улавливает знакомый напев — это
польская песня, едва слышная в перестуке колес.
Назавтра многие женщины, подойдя утром к колю-
чей проволоке, услышат весть:
— Уехал этой ночью.
265
Для многих это будет последняя весть о брате, муже
или отце.
Следующая, двухтысячная партия мужчин уезжает
в воскресенье, двадцать девятого октября, после обеда.
За громадами крематориев заходит солнце. Серые де-
ревья, с изъеденными дымом листьями, стоят мертвые,
испепеленные. Длинная тень труб ложится на платфор-
му неподвижной полосой, а рядом извивается тень от
дыма.
Дурной сон. Они вот-вот уедут, освободятся от это-
го кошмара, но как тяжело уезжать, когда за проволо-
кой остается твоя семья.
Тех, кто уедет, ожидает голод, бомбежки, работа
под землей на глубине нескольких этажей, ожидают
вши и болезни, ожидает тоска по родине, откуда им не
получить уже никаких вестей.
Весь ноябрь и декабрь из лагеря уходят перепол-
ненные поезда. В них главным образом поляки, русские
и украинцы. Иногда в лагерь поступают особые заявки
на специалистов любой национальности. Так, например,
немецкой авиации нужны две тысячи металлистов. Тог-
да вместе с поляками едут русские, евреи и другие.
Эшелон уходит под специальным конвоем солдат авиа-
ционных частей.
Выпал снег, скоро рождество. Последние эшелоны
покидают Биркенау. Звездными, светлыми от снега но-
чами слышно, как перекликаются между собой заклю-
ченные в разных секторах. Последние слова прощания,
люди желают друг другу удачи.
В Биркенау остались немцы и фольксдойчи. Оста-
лась группа немецких евреев и еврейские мальчики из
Венгрии. Остались советские военнопленные, попавшие
в плен в последние месяцы. Остались поляки — горстка
больных и врачей в больнице, десятка с полтора заня-
тых в учетной конторе и несколько человек, обслужи-
вающих насосы, которые снабжают лагерь водой. И
еще: в мужском лагере есть один барак мальчиков-по-
встанцев в возрасте от шести до пятнадцати лет, а в жен-
ском лагере — барак девочек. Остались русские, поль-
ские, еврейские дети, прибывшие в лагерь вместе с ма-
терями. Осталась последняя группа новорожденных,
которые уедут в январе 1945 года.
Почти все мужчины и большинство женщин
уехали.
266
Биркенау, этот многоязычный, шумный, кипящий
страстями город, частичка которого, сектор «в» и «Мек-
сика», еще летом насчитывала сорок две тысячи жен-
щин,— пустеет на глазах. Осенью во всем Биркенау, в
женских и мужских лагерях живет уже только шесть-
десят тысяч. А восемнадцатого января 1945 года в
Освенциме I, II и III — то есть в Освенциме, Бирке-
нау, Буне, Будах, Бабицах, Райеке, Хармензе, Евишо-
вицах, Явожне—'осталось не более двадцати тысяч
заключенных. Освенцим был ликвидирован еще до его
освобождения.
Глава шестая
ЛИКВИДАЦИЯ ЛАГЕРЯ
Политические прогнозы обманули полностью. Гигант-
ский пожар летнего наступления, осветивший заревом
людские жилища,—гаснет. Каждое утро перед началом
работы женщины склоняются над картой, сверяя с ней
сообщения немецких газет. Заключенные, точно морфи-
нистки, не могут обойтись без своего наркотика.
Наркотиком служат волшебные названия.
Река Маас, река Рур и город Рурмонд, Антверпен—
Ахен, и робкие мечты о Кельне, подсчеты, сколько до
него километров и далеко ли он от линии Зигфрида,
Мец-Диденгофен — эти слова навсегда впитали запах
барака, забитого одеялами. Германия еще велика —
наступление едва лишь краешком затронуло ее. Выиг-
рыш или проигрыш? От этого зависит дальнейшая
жизнь заключенного.
Рейн-Марна-Канал. Холодная дождливая осень, са-
мая тоскливая из всех, а на далеком канале — сраже-
ния, Durchbruchsversuche *, за которыми напряженно
следят женщины.
Длинные путаные сводки о Гумбиннене — при мыс-
ли о том, как далеко от Восточной Пруссии до Берлина,
радость сменяется отчаянием.
На Буге — уже несколько месяцев все тот же Бара-
нов. Это название раздражает. Хоть бы километров на
1 Попытки прорвать фронт (нем.).
267
двадцать вперед, хоть бы километр в день, а тут все
Баранов и Баранов.
Слова Дуклапасс и Лупков вызывают тайную
надежду — вдруг оттуда, с гор придет Красная Армия.
Фюнфкирхен — Будапешт — Мишкольц — ожесточен-
ные бои, но как все это далеко! Каждый день — милли-
метр вперед или полмиллиметра назад.
Утром, до того как ты выйдешь из барака, до того
как побредешь по липкой грязи, забрызгавшись по ко-
лено, ты должен знать, что фронт продвинулся вперед,—
так легче перенести день, от которого уже ничего не
ждешь. Работа стала тяжелее и бессмысленней — ведь
теперь от нее никакой пользы другим. Они уехали,
оставив после себя грязные одеяла, грязные подстилки,
грязные миски.
Одеяла — настоящая летопись их страданий. Они
впитали в себя все: пот, кровь, слезы, выделения. Сот-
ни, тысячи, десятки тысяч одеял отсчитывают руки ра-
ботниц, занятых ликвидацией лагеря.
Сотни, тысячи, десятки тысяч людей поглотила Ге,р-
.мания, чтобы в решающий момент войны использовать
их как рабочую силу, чтобы они собственными руками
производили на военных заводах боеприпасы против
своего народа.
Сгорбившись, ты идешь по глубокой слякоти за те-
лежкой, нагруженной ворохом одеял. Работа эта бес-
смысленна, но выполнять ее надо—такова участь рабов.
Они сами, собственными руками построили этот ла-
герь, сами его расширили, вырыли ямы в лесу и выстро-
или крематории, сами сделали орудия пыток. Теперь
уничтожают все и заметают следы. Такова участь
рабов.
Из канцелярии «а» женского лагеря вынооят длин-
ные ящики, полные карточек из плотной бумаги; скла-
дывают их в кузов грузовика рядами, и так до самого
верха. И хотя за этой работой присматривает сам на-
чальник, заключенные успевают пробежать глазами на-
писанное в карточках:
— Todesmeldung, Maslowna Maria, Durchfall, Tod1.
— Todesmeldung, Bialobrzeska Wanda, Grippe, Tod1 2.
1 Извещение о смерти, Маслувиа Мария, понос, умерла (нем.).
2 Извещение о смерти, Бялобшеская Ванда, грипп, умерла
(нем.).
268
«— Todesmeldung, Babska Danuta, Lungetterttzun-
dung, Tod *.
— Todesmeldung, Koczwaiska Bronislawa, Grippe,
Tod1 2.
— Todesmeldung, Barzdajn Henryka, Durchfall, Tod3.
— Todesmeldung, Lewandowicz Anna, Lungenentziin-
dung, Tod4.
— Todesmeldung, Niedzielska Ewa, Grippe, Tod5.
Слово «Todesmeldung» стоит на всех без исключе-
ния карточках, которые узники везут в канцелярию
сектора «в», — там их сожгут.
Узники перевозят также картотеки с фамилиями рас-
стрелянных. Толстые, с застежками тома стоят в ряд на
полке. «Auf Befehl erschossen»6. Только и всего. Это
тоже предстоит сжечь.
Возможно, эти документы удалось бы спасти от ог-
ня. Но ведь здесь днем и ночью горят люди, что за бе-
да, если сгорит несколько тележек извещений о смерти!
Заключенные везут их из лагеря в лагерь... а кто пове-
зет их Todesmeldung?
Они, точно неприкаянные души, бродят по лагерю,
наталкиваясь на следы тех, кто ушел. «Мексика» пуста.
Сектор «в» пуст. Пусты чешский и цыганский секторы.
Из мужского карантина завтра вечером уезжает в Гер-
манию последняя группа. В мужском лагере осталась
лишь горстка — в больнице. Женщин еще довольно мно-
го, но уже объявлено о переводе женского лагеря «а»
в цыганский сектор, лагеря «б»— в чешский.
Там, на опустелых нарах, где некогда спали люди,
летом умерщвленные газом, улягутся спать женщины,
начавшие новый этап своей лагерной жизни.
Переезжают они, как обычно, в воскресенье.
Пятнадцатого ноября — день отправки писем домой.
Но сегодня почти никто не пишет. Посылать письма
можно только в Рейх, а в Генерал-губернаторство —
лишь лагерные стандартные открытки. Но в лавке они
1 Извещение о смерти, Бабская Данута, воспаление легких,
умерл1а (нем.).
2 Извещение о смерти, Кочварская Бронислава, грипп, умерла
(нем..).
3 Извещение о смерти, Баждайн Хенрика, .понос, умерла (нем.).
4 Извещение о 'смерти, Левандович Анна, воспаление легких,
умерла (нем.).
6 Извещение о смерти, Недзелыская Эва, грипп, умерла (нем.),
8 Расстрелян по приказу (нем.),
86*
кончились, а новых не печатают, Поэтому заключенный
в день переезда ничего не посылает своим близким,
только думает о них.
Из старого Биркенау, того Биркенау, где больные
утопали в грязи и умирали в ней, потянулись колонны
заключенных.
Опустели каменные бараки, выстроенные из облом-
ков кирпича, оставшихся от разбомбленных домов; та-
ких бараков не было и нет ни в одном концентрацион-
ном лагере. Если они превратятся в развалины, ника-
кой кистью, никаким пером uie восстановить их внутрен-
нее устройство.
Переезд женщин в новые секторы занимает меньше
времени, чем в летние месяцы ежедневный выход колонн
на работу.
Захлопнулись ворота. На старый Биркенау впервые
за три года опускается тишина. И только слышно, как
скрежещет под ветром таблица на проволоке, на ней
изображен череп с надписью:
«Achtung! Hohe Spannung! Lebensgefahr!» У
Против лагерных ворот, на платформе, шлагбаум —
две выкрашенные в белый и красный цвет перекладины.
Они поднимаются перед женщинами и замирают в си-
неве— будто польские флагштоки, готовые к подъему
флага.
Колонна проходит между лагерями. Многие впервые
идут по этой дороге, впервые видят мужской лагерь.
Кучка немцев и евреев выстроилась на дневную повер-
ку. На окаменевшей земле — протоптанные заключен-
ными тропинки, но ворота большинства бараков уже за-
колочены досками. Вот этой дорогой ходил близкий те-
бе человек. Вот здесь, среди этих бараков, можно было
бы увидеть знакомую фигуру.
Территория между мужским лагерем и сектором
«в»— самая сердцевина лагеря.
Поблескивает уходящая вдаль проволока, от нее ни-
как не оторвешь глаз. Отсюда открывается вид на «Мек-
сику»— точнее, на то, что осталось от «Мексики». Про-
странство теперь просматривается до самого горизонта.
Не осталось никаких следов, кроме вытоптанных в тра-
ве проплешин. К востоку отсюда, за проволочными за-
граждениями стоят бараки строительного отдела — кон-
1 Внимание! Высокое напряжение! Опасно для жизни! (нем.)
87в
торы и склады. К ним ведет мостик через глубокий ров.
Ставни закрыты, мрак и тишина заняли место заклю*
ченных.
А там, где женщины когда-то таскали рельсы, укла-
дывая путь узкоколейки, теперь стоит высокое здание
караульной, выкрашенное в защитный цвет. За ним усы-
панная гравием дорога подходит к большим баракам,
занимающим обширную территорию. Это эсэсовская
кухня, эсэсовский лагерь, эсэсовский лазарет.
Женщины выходят на дорогу между крематориями
и караульной. Они сгибаются под тяжестью своей ноши,
хотя весь их убогий скарб — небольшие узелки. Их со-
гнули печаль и заботы. Из лагеря в лагерь идут они со
своей ношей. Солнце уже зашло, но в небе, будто вос-
поминание о нем, пламенеют облака. Океан розовых,
изнутри пронизанных светом волн медленно проплыва-
ет над идущими женщинами. По перламутровому купо-
лу с востока на запад несутся перья облаков. Розовой
ребристой раковиной прикрыло небо крохотный комо-
чек— землю. Когда закатный отблеск ложится к йогам
женщин, они поднимают глаза. Небо горит, предвеща-
ет радость. Надежда переполнила сердце и звучит ли-
кующей победной песней.
Нельзя устоять перед голосом небес. Женщины гля-
дят на багряные облака, боясь поверить этой песне. Они
давно уже отчаялись во всем, но теперь проникаются
молчаливой глубокой верой. С лязгом отворились воро-
та нового лагеря, женщины молча входят туда.
Новый лагерь отличается от всех предыдущих.
Здесь во сто крат больше 'чувствуется заключение.
Там был дуб, трава у проволоки и обширные луга к
югу за проволокой. Там планировка была разнообразнее,
каменные и деревянные бараки образовывали квадрат.
Здешний лагерь — это длинная узкая полоса. Посе-
редине проходит дорога, а по обе стороны — совершенно
одинаковые бараки, разные лишь номера над дверью.
Между бараками, от стены до стены, громадные лужи,
глубокие и заросшие водорослями, как пруды. Если пой-
дешь по этой дороге, уткнешься в колючую проволоку,
за которой видна платформа, опять проволочные за-
граждения и женская больница, сегодня уже опустев-
шая. На запад — точно такой же сектор «в», к востоку —
сектор «а». К северу — пустырь на месте бывшей «Мек-
сики», но там — эсэсовская канцелярия, и днем туда не
271
подойдешь. Только ночью можно омотреть туда, стоя
у самой проволоки. В тишине спящих лагерей доносит-
ся далекий собачий лай. Собаки глухо тявкают, словно
спросонок, потом вдруг захлебываются отчаянным ла-
ем, потом смолкают, и снова — тишина. Стоишь, слуша-
ешь голоса вдали, а глаза напряженно всматриваются
в темноту,— не замелькают ли огоньки в окнах изб?
Ведь именно так лают собаки в деревнях. Откуда же
они здесь, за проволокой? Да это же немецкие овчарки
в эсэсовском лагере, те самые, что каждое утро сопро-
вождают колонны заключенных.
Ночью лагерь выглядит еще более уныло, чем днем.
Бараки как картонные домики. Полное однообразие,
ни малейшего признака индивидуальности — вот что
определяет его облик.
Внутри бараков — широкие нары (иные, чем в жен-
ском лагере). Тут спало десятка с полтора мужчин.
Когда лежишь на краю верхних нар, вглядываясь в слу-
ховые оконца,— других окон в бараке нет,— невольно
думаешь о тех, кто жил здесь раньше. Кто ложился сю-
да каждый вечер. Быть может, человек этот лежал без
сна, не сводя глаз с огонька папиросы? Быть может,
ночь рассказывала ему о прекрасной жизни на свободе,
когда он со всем юношеским пылом стремился к дале-
кой цели, которую теперь отняла у него война. Быть мо-
жет, он засыпал, положив руки под голову, а мысль его
бродила далеко от лагеря, от бараков и от этих нар.
Женщины заняты теперь работой, связанной с лик-
видацией лагеря и строительством стратегических
укреплений на берегу Вислы. Небольшие ликвидацион-
ные группы ходят по всем лагерям. И то и дело натал-
киваются на следы тех, кто ушел отсюда.
Вот стоят кади, полные извести, песка или цемента.
Вчера еще работали здесь заключенные с лопатами.
— Bewegt euch! 1 — кричал надсмотрщик.
Сегодня и надсмотрщик, и те, кого он погонял, уже
далеко отсюда.
Затих моторчик на западной стороне женского лаге-
ря. Всю нынешнюю весну и лето шумел он, своим тарах-
тением «так, так, так, так, так, так, так, так» отсчиты-
вая время, сотканное из тоски и радостных надежд. Те-
• Шевелитесь! (нем.)
872
перь он остановился и умолк. Не видно людей, которые
дни напролет возили песок поблизости от него.
Плотники оставили ящик с инструментом. Лежат
свежераспиленные доски. Вороха стружки так и оста-
нутся здесь до последнего дня. Сквозь щели в стенах
пробиваются солнечные блики и загораются на завит-
ках стружек. Пахнет смолой. Замерли фуганки. Те, кто
ушел вчера, уже не вернутся.
Стоят ванны и ватерклозеты, канализационные ра-
боты так и не довели до конца, не успели подключить
воду, и все это осталось в пустых бараках среди мно-
жества других, едва начатых работ.
Крематории не дымят. Каждое утро большая колон-
на отправляется разрушать эти мрачные здания.
Группа «крематорий» собирается охотно. Женщины
идут туда без всякого принуждения; одни из любо-
пытства, другие надеются найти в стенах запрятанные
там драгоценности, а иные из желания собственноруч-
но превратить эти стены в развалины.
На платформе стоят вагоны, в которых вывозят ра-
зобранные бараки, нары, рулоны ватных и байковых
одеял, машины н оборудование крематориев в Гросс-
Розен и в другие концентрационные лагеря.
Биркенау должен исчезнуть с лица земли. За прово-
локу уводят кипевшую здесь жизнь, за проволоку вы-
скальзывает и смерть, чтобы следовать за конвоируемы-
ми узниками из лагеря в лагерь — до самой Германии.
При разборке бараков женщинам помогают совет-
ские пленные, взятые в последних боях. С ними обра-
щаются особенно жестоко, попирая все права военно-
пленных. Офицеры, нередко высокого звания, исхуда-
лые и голодные, выполняют в лагере самую тяжелую
работу.
С особым рвением работают мальчишки—участники
Варшавского восстания. Им и в голову не приходит
уклоняться. Женщины ежедневно добывают для них ко-
тел супа (кроме того, который мальчики получают ве-
чером, возвратившись в мужской лагерь), и ради порции
брюквенной похлебки они каждое утро упрашивают
блокового взять их на работу. Мальчишек в бараке
больше, чем может увести с собой блоковый, поэтому
они приезжают по очереди. Ребята перевозят все, что
нужно, из опустевшего лагеря в заселенные сейчас сек-
торы. У них два возка: большой и поменьше, одни та-
273
щат возок, другие его подталкивают. Ребята, переняв
лагерный жаргон, называют возки «рольвагами». Регу-
лярно, четыре раза в день, они проделывают долгий
путь: два раза с пустыми возками, два с полными. Пере-
возят деревянные настилы, швейные машины, уголь, ру-
лоны ватных и байковых одеял. И разгружают все это
сами, с помощью блокового.
Конец осени. Однажды ночью выпал снег. Руки
мальчишек с каждым днем все больше краснеют от хо-
лода, изнашивается их одежонка, стираются номера на
куртках. Войдя в барак, где выдают суп, они сразу же
окружают жарко натопленную печь. Кто не видел их
долго, тот с трудом узнает тех ребятишек, что в августе
приехали в лагерь. Нелегко достались им эти месяцы.
Усталые, грустные мальчишеские лица словно постаре-
ли. Сестры их, а у некоторых и матери, живут в цыганс-
ком лагере, и ребята видятся с ними тайком через про-
волоку. (Многие уносят добавочную порцию супа в ко-
телке, чтобы вечером передать это матери.) Отцы их
давно уже уехали.
Эти дети ни о чем не просят. Они всегда тихи, сдер-
жанны, да и кому им жаловаться? У них бледные, ис-
худалые лица, и многие, особенно те, кто постарше, пря-
чут глаза от взрослых, словно опасаясь вызвать сочув-
ствие. Когда им нездоровится, они скрывают это не ху-
же любого взрослого.
Самому младшему шесть лет. Старшие ребята реши-
ли— и соблюдают это очень ревностно, — что работать
он не будет, и опекают его на каждом шагу. Дожидаясь
супа, они становятся по росту, младшие впереди.
— Ты где там бродишь? — строго скликают они ма-
лыша, если он отлучится.— Суп стынет! Малец! Следи
за очередью!
И никто, никогда не протянет свою миску к котлу,
пока малыш не отойдет от него, медленно, держа в ру-
чонках мисочку с порцией брюквенной похлебки.
После обеда блоковый разрешает им немного побыть
в бараке, а добрая Леснячиха моет и вытирает их миски.
Мальчики усаживаются поближе к печке и тихо перего-
вариваются о том, вкусен ли был суп, кому попалась
картошка, о том, что, возможно, сегодня им выдадут
добавочный хлеб. Эти маленькие заключенные, рабо-
тающие лучше взрослых, получают меньшие порции
хлеба.
074
Но пора за работу. Мальчишки созывают друг друга:
— Большая рольвага! Малая рольвага!
Они уезжают. Согнутые в три погибели спины, на*
пряженные руки. Рядом шагает шестилетний. Глаза
мальчишек часто останавливаются на его фигурке, ру-
ки этих восьми- девяти- и двенадцатилетних опекунов
старательно выполняют свою и его часть работы. Про-
светленные взгляды как бы говорят: «Работа в концла-
гере не для таких сопливых».
Иногда в зимнюю стужу маленькие ребячьи руки
приоткрывают ворота продовольственного склада,— ве-
тер рвет дверь, дергает ее вместе с мальчишкой,— и то-
ненький голосок громко спрашивает:
— Папиросы нужны?
Они приспосабливаются к лагерной жизни, кое-чему
уже наученные в Варшаве.
Когда началась ликвидация лагеря, на продовольст-
венном складе обнаружили большие излишки. Прибли-
жение Красной Армии застигло гитлеровцев врасплох.
Они рассчитывали, что концлагерь еще долго будет су-
ществовать. И вот—бараки опустели, а склады ломят-
ся. Надзирательница Франц, пользуясь неразберихой,
очень ловко ведет двойную бухгалтерию. Работницы
продовольственного склада, имеющие доступ к бухгал-
терским книгам, видят, что Франц заносит в них далеко
не все поступающее продовольствие, а из учтенных про-
дуктов только часть выдает в котел. Так, однажды зи-
мой 1944 года к складу подъехала машина с продукта-
ми, предназначенными для супа. Это шестьсот банок
мясных консервов (около килограмма каждая) и не-
сколько бочек со свежей бычьей кровью. Франц записы-
вает все в рубрике «Ausgabe»1, бочки с кровью отдает
на кухню, а консервы отправляет обратно с той же
машиной. Так из-за Франц заключенным недода-
ют горячей еды — единственной за весь день. Под-
купленный ею шофер нередко наведывается в ла-
герь около трех часов утра и под покровом темноты вы-
возит маргарин, консервы, мешки сахара, макарон, го-
роха, муки. Иногда продукты увозят под видом даров
«от заключенных для армии», для эсэсовского лагеря,
для эсэсовского лазарета. Франц быстро идет в гору,
получает награды и безнаказанно продолжает грабить.
1 «Выдача» (нем.).
275
В караульной только приветствуй? подобные МаХина*
ции. Начальник главного продовольственного склада,
который должен контролировать склады в отдельных
лагерях, смотрит на это сквозь пальцы. Нет законов,
которые могли бы защитить заключенного от грабежа.
Один эсэсовец как-то громогласно заявил, что на кон-
ференциях Красного Креста в Берлине и на заседаниях
других международных комитетов провозглашаются
права заключенного, которых на самом деле не суще-
ствует.
Узник сам пытается завоевать свои права. В то вре-
мя когда уже почти никто не получает продовольствен-
ных посылок, работницы продовольственного склада
«организуют» еду в количестве, во сто крат превышаю-
щем их личные потребности. В громадном бараке, по
самую крышу заполненном хлебом, маргарином, саха-
ром, мукой, остаются четыре женщины — их заперла
на замок Франц, уехавшая на велосипеде в Освенцим.
В дверях — щель величиной с ладонь, в нее можно вы-
брасывать наружу бруски маргарина или через узкую
картонную воронку сыпать сахар, муку, манную крупу.
Женщины пытаются подкармливать лагерь, но накор-
мить всех невозможно. Хотя условия жизни во многом
улучшились, лагерь сохраняет свой первоначальный об-
лик: до последних дней здесь остаются привилегирован-
ные кварталы и темные закоулки, где ютится беспро-
светная нищета.
По ночам над лагерем рокочут эскадрильи. Ухо на-
столько привыкло к гулу, что он не тревожит спящих.
Порой бомбы падают совсем близко, и тогда по лагерю
объявляют подъем. Но никто уже не обманывается и
одеваться не спешит.
Однажды вечером разбомбили соседний эсэсовский
лагерь. Работающих там немок и югославок бомбежка
застигла в тот момент, когда они уже выходили за во-
рота. Погибло десятка два эсэсовцев, сгорел барак. Из
заключенных погибла одна немка. В другой раз пост-
радало большое бомбоубежище в этом же эсэсовском
лагере, забитое до отказа немцами, которые так и
остались под развалинами. Однажды здание охраны СС
в секторе БПб (чешском) засыпало бомбами с часо-
вым механизмом. Гитлеровцы в панике. Они заставля-
ют заключенных очистить территорию от бомб. Прошел
слух, что в награду за это их отпустят на свободу. Спу-
276
стя немного времени лагерь сотрясается от взрыва, а
часа через два женщины находят на снегу за уборными
красный ковер из комнаты эсэсовцев. В ковер заверну-
то человеческое туловище без головы, рук и ног, опа-
ленное огнем и дымом. С туловища свисают лохмотья
полосатой куртки. Этот человек — мужчина или жен-
щина, неизвестно,— погиб в тот самый момент, когда
от многих бараков Биркенау остались лишь трубы, ког-
да приходит конец лагерю, войне, рабству. Его завер-
нули в ковер, вынесли за уборные, и вот он лежит —
мертвый, в мертвой тишине. Среди миллионов жертв
еще одна, незаметная.
Зимой в лагерь приходит новый комендант по фами-
лии Краузе. У него лицо типичного арийца, как на ста-
ринном немецком портрете. Прежде чем приступить к
своим обязанностям, он наведался в отдельные секто-
ры— проверить, как идет ликвидация. Вот новый ко-
мендант останавливается перед группой женщин. Чем
объяснить, что у некоторых узниц небольшие номера,
спрашивает он у сопровождающего его Першеля. Не-
ужели эти узницы уже год в Освенциме, а то и два, и
дольше?
— Jawohl, Herr Kommandant *.
Краузе возмущен. Глядя прямо в болезненно расши-
ренные глаза Першеля, он заявляет, что заключенный
в концентрационном лагере должен жить не больше
шести недель. Если он еще не умер, значит, научился
комбинировать, а такого нужно поскорее прикончить.
— Verstanden? 1 2
— Sicher, Herr Kommandant3.
Согласитесь, господин комендант, нам недолго при-
шлось ждать, чтобы узнать у вас, остаетесь ли вы при
своем мнении? А что, если этот ваш принцип применить
к немецким военнопленным?
В ту минуту мы стояли друг против друга — он, хо-
зяин нашей жизни, и мы — эфемериды. Он — один из
тех, кто насильно отнял у природы священное право рас-
поряжаться смертью, кто auf Befehl превращает толпу
людей в груду мертвецов — отпугивающих своей худо-
бой, остекленелым взглядом невидящих глаз, беззвуч-
1 Да, господин комендант (нем.).
2 Ясно? (нем.)
3 Конечно, господин комендант (нем.).
971
НЫМ крйкоМ раскрытых ртов. И мы — братья погибших.
Мы были как каторжники на галерах, скованные одной
цепью. И все мы видели, что он глух, раз не слышит
беззвучного крика мертвых, который страшнее громко-
го зова живых.
* * *
Бараки тихо осели в бескрайнем снежном море. Го-
рящие на колючей проволоке лампы уходят в темноту
длинными рядами огней. Как далеко отсюда еще живут
тебе подобные, думаешь, глядя на них. Белые четки ог-
ней через равные промежутки разделены красной лам-
пой, предостерегающей: здесь смерть.
В тени последнего барака, у самой колючей прово-
локи, бредет по глубокому снегу одинокий человек. Снег
только что выпал — пушистый, вязкий. Последние сне-
жинки из уплывающей тучи еще кружат в свете фона-
рей и медленно опускаются на землю. Он идет вдоль
барака, оставляя глубокие следы. Это узник. Безраз-
лично, в каком он лагере — Освенциме или Гросс-Розе-
не, в Гузене, Дахау, Маутхаузене или Флоссенбурге. Во
всех лагерях в этот день узники одинаково проводят со-
чельник.
Засунув руки в карманы полосатой куртки, он мед-
ленно идет тропинкой, которая заглушает его шаги, а
тень барака размывает очертания его фигуры. Это его
рождественская прогулка.
На небе, откуда ветер вымел остатки туч, видны те-
перь созвездия, мерцающие над снежными просторами.
Узник поднимает глаза. Звезды все те же. Большая
Медведица, Кассиопея, Полярная звезда, а здесь Орион,
который ключами своими, возможно, отворит когда-ни-
будь врата неволи. Человек, прикованный к лагерной
земле, обозревает бесконечные миры, вращающиеся над
его головой. Он ищет взгляды своих близких на созвез-
диях— так было условлено,— но не знает, живы ли те
глаза, которые должны бы сейчас смотреть одновремен-
но с ним.
Жена его — заключенная, как и он, брат погиб в вос-
стании, родители, если они живы, возможно, пишут ему
на прежний адрес. Их письма, наверное, возвращаются
с отметкой «Auf neue Adresse warten». Он не может вы-
слать им свой адрес, потому что не знает, куда заброси-
?7Н
ла их судьба, когда вместе с группой стариков их отде-
лили от варшавских повстанцев.
Ветер гонит снежную пыль. Несколько снежинок
упали на губы узника и растаяли на них, когда он шеп*
тал самое дорогое ими.
В безбрежном небе так много созвездий. Под каким
из них, одинокий страдалец, ты найдешь то, что утерял?
ЯНВАРЬ 1945
Единственный союзник заключенного, силы которого
уже на исходе, — это время, идущее с ним шаг в шаг.
И вот второго января ты уже можешь сказать:
—'Еще триста шестьдесят три дня до конца года.
А третьего остается всего триста шестьдесят два.
Дни стоят солнечные, морозные, они белые, тихие и по-
хожи один на другой, в отличие от ночей с их разнооб-
разными снами. Когда сильный порыв ветра врывается
между бараками, слышно позвякивание — это гонг, под-
вешенный на веревке, ударяется о столб. По дороге,
вдоль бараков в секторе «а» (мужской приемный ка-
рантин) идет женщина с доской на плече. Она устала.
Товарки, у которых ноги покрепче, обогнали ее, и она
шагает одна, погруженная в свои мысли. На свете есть
уже свободные люди, от которых война ушла, но дорога
заключенного осталась (неизменной: от рассвета до по-
лудня и от полудня до вечерней поверки все тот же ки-
лометр. Километр на север с пустыми руками, повисши-
ми вдоль тела, километр на юг, с доской на плече.
Мысль устремляется вперед, далеко от лагерной доро-
ги, по которой дальше одного километра не уйти.
Женщина открывает двери четвертого барака и оста-
навливается (на пороге. Здесь ютились первые четыре
недели мужчины, которых привозили в Биркенау. Здесь
они переживали самое трудное время, здесь от голода
им сводило внутренности. Справа — ниша, где делили
хлеб, толстым барьером из кованого железа отгорожен-
ная от остальной части барака. Они были очень голод-
ны, голод неудержимо толкал их на все, недаром приш-
лось поставить такие барьеры в местах раздачи хлеба.
Преграда выдержала натиск, стоит, а их нет, они ушли
отсюда, уехали, опустел барак, опустели пары. Ветер
перекатывает по крыше пригоршни сухого снега, зали-
279
вается громким свистом, гонит снег из конца в конец и
стихает.
Что-то мешает пройти дальше, как будто здесь
стоит толпа, как будто из глубины нар смотрит множе-
ство глаз, голодных, печальных, отчаявшихся. В памяти
всплывает смутное воспоминание о событии, происшед-
шем именно здесь. Это было на нижних нарах. В гуще
тел — больной дизентерией и рядом — его здоровый со-
сед. Больной лежит, не подавая малейших признаков
жизни. Ему очень плохо, лагерный понос истощил его
вконец. Он ничего не ест,— чтобы выжить, нужно со-
блюдать строжайшую диету. Сосед — молодой заклю-
ченный— режет несколько тоненьких ломтей хлеба на
сухари. Он стучится в комнату блокового и вежливо
спрашивает, нельзя ли подсушить их на печке. Блоковый
разрешил, и парень, обрадовавшись, прижимает палкой
ломтики хлеба к раскаленной дверце. Вскоре они пре-
вращаются в хрустящие сухари. Блокового позвали, и
он уходит в глубь барака, парень подсушивает послед-
ний ломоть. Скрипнули ворота барака, шаги, незнако-
мый голос произносит что-то по-немецки. Заключенный
мгновенно прячет сухари за пазуху, на печке остался
один-единственный. И тут в дверях появляется староста
лагеря, немец.
— Was machst du denn da? На?! 1
Парень плохо говорит по-немецки, он растерянно по-
казывает на ломоть, и в этот самый момент удар кула-
ком в лицо свалил его с ног. Парень сразу вскочил, но
ему пришлось расплатиться за такую резвость — тут-то
староста лагеря показал, на что он способен.
Пинком он опять свалил парня, пинком сбросил с
него шапку, пинком вышвырнул за дверь и, толкая но-
гой, катил по полу через весь барак до задней двери.
Стоящему у двери блоковому он сказал, что наглый
«мусульманин» осмелился сушить хлеб в его комнате.
— Я ему разрешил.
— Ach, so? Also weg! Du, bidder Hund! 1 2
Немец в последний раз пнул свою жертву ногой и
ушел. Теперь парень уже не смог вскочить с прежней
резвостью. Он приподнялся на руках, немного постоял
на четвереньках, потом встал. Искать шапку он не ре-
1 Ты что здесь делаешь? (нем.)
2 Ал, так? Убирайся! Наглый шее! (нем.)
280
шился. Проводив взглядом старосту лагеря и блоково-
го, он расстегнул рубаху и сунул руку за пазуху. Суха-
ри на месте, только чуть искрошились. Парень зажал
их в руке, улыбнулся и медленно побрел к больному
товарищу.
Дня через три тот же староста лагеря вывихнул
себе руку и выл от боли. Тот же парень смотрел на
него, колеблясь. Наконец он быстро подошел к нему и
одним умелым движением вправил ему руку.
Благодарный староста снизошел до разговора с
«мусульманином».
— Bist du Pole? 1
— Jawohl1 2.
—* Wer hat dir das gemacht? 3— спросил он, глядя
на синяки под глазами и ссадины на щеках.
— Sie4.
Так было. Новый порыв ветра ударяет в барак, со-
трясая крышу. Нет, никто не глядит из глубины нар.
Кругом пусто. На досках над нарами надписи, выцара-
панные гвоздем, ножом, реже — написанные каранда-
шом. Ветер свистит в щелях.
Женщина наклоняется, поднимает свою доску и, сги-
баясь под ней, как под крестом, который ей никогда не
донести и от которого ей никогда не избавиться, уходит
из барака.
В бывшем женском лагере и в других секторах
впервые лежит нетронутый белый снег. И сразу вспо-
минаешь о людях, которые уже никогда не оставят на
нем своих следов. В тишине слышен металлический
голос заводов Силезии. За проволокой тянутся необо-
зримые снежные просторы. Тишина, удивительная ти-
шина шумит в ушах и звенит кругом. Странную, не-
знакомую до сих пор радость испытываешь, свободно
расхаживая среди бараков, откуда не выйдет началь-
ство. В. щель запертого десятого барака видно несколь-
ко автомашин. Но сегодня это не будит надежды. Ни-
что уже не будит ее. Последнее время женщины воз-
вращаются с работы под конвоем вооруженных
эсэсовцев. Таков новый приказ. Это тоже не вызывает
никаких толков. Вчера из лагеря отправили по-
1 Ты поляк? (нем.)
2 Да (нем.).
3 Кто это тебя так разделал? (нем.)
4 Вы (нем.).
281
следнюю группу маленьких детей в сопровождении ме-
дицинских сестер, — сестры не знают, что дороги на
Лодзь, по которым им предстоит ехать, уже заняты
Красной Армией.
Сегодня семнадцатое января. В небе разгорелось
алое зарево, в его отблеске облака приобретают живые
причудливые очертания. Над проволокой поднимается
залитый багрянцем силуэт караульной вышки. Рядом
проходят женщины, минуя мальчиков, толкающих те-
лежки. Люди возвращаются с работы и хотят отдох-
нуть. Кто-то принес вчерашнюю газету, где немцы пи-
шут, что хотя они и не ожидали русского наступления
в это время года, но застигнуть себя врасплох не да-
дут. Правда, сорок дивизий Красной Армии стоят на
Лысой Горе и, вероятно, столько же за Вислой...
О, еловые леса! О, леса, долгие годы впитывающие
кровь! Заключенный, укладываясь спать, видит зелень
ваших крон, слышит ваш шум над головой, не предпо-
лагая, что завтра в эту пору он будет уже далеко от
Освенцима. Сегодня в последний раз считает он дни
своего рабства.
— Еще триста сорок восемь.
В глубине барака на низкой печи сидит горянка из
Щавницы, Захвеиха, которая приехала в Освенцим вес-
ной 1942 года с седьмой тысячей женщин. (Число заре-
гистрированных в лагере женщин уже достигло ста
тридцати тысяч.) Перед Захвеихой лежат карты. Свеч-
ной огарок освещает ее рослую фигуру и скорбное лицо
матери, потерявшей всех сыновей на войне. Она подни-
мает над картами свою натруженную, всю в ссадинах,
обернутую грязной тряпицей руку, глаза ее пытаются
проникнуть в тайну завтрашнего дня. Захвеиху окру-
жает группа женщин:
— Скажи, что будет с нами через месяц, если толь-
ко останемся живы?
Не зная, что сулит им будущее, засыпают в опусте-
лом лагере немногочисленные заключенные. Полные
людей бараки стоят рядом с пустыми. Надзирательни-
ца Мейер, которая дежурит сегодняшней ночью, нервно
вздрагивает, поглядывая на затихший лагерный город,
и говорит с испугом:
— Schrecklich! Die Baraken stehen in Ruhe, so wie
ein Todeslager
1 Ужас! В бараках пишитаа, точно это лагерь .мертвецов (нем.).
282
Ветер задувает в пустоте, пересыпая пригоршни снега
по крышам, скрипя досками, дергая запертые ворота, с
протяжным свистом проносится над пустыми нарами,
врывается в щели, звенит проволокой, перебегает дороги.
Ветер свистит, вызывая на еще одну общую поверку.
В тишине распахиваются ворота опустелых бараков, с
пустых нар выходят на дорогу колонны полосатых фи-
гур, серо-белые, словно полосы тумана, и занимают свои
места. На каждой пяди земли стоит человек, заполнено
все пространство от проволоки до проволоки, люди сто-
ят на дороге между лагерями, на дороге в крематорий,
на платформе. И все идут, идут новые. Океан челове-
ческих голов, пепельно-серых в ночной тьме, покрыл
Освенцим, Биркенау и окрестности. Идет общая повер-
ка мертвецов. Ветер еще раз засвистел над крематория-
ми, с силой ударил в гонги и затих. Лишенные речи,
молча стоят люди, чья жизнь оборвалась на середине.
Стоят пятерки, сотни, тысячи, сотни тысяч.
Пятимиллионный город. Неподвижный, мертвый, ти-
хий город.
ЭПИЛОГ
Ночь. В последний раз собрались на тайное совеща-
ние полицайки. В снежной тишине раздаются торопли-
вые шаги, беготня, шепот. Заключенный уверен, что все
это ему снится, что в сонном видении перед ним снова
возникла картина, столько раз рисующаяся в мечтах
тогда, в те августовские дни, когда готовились к ночно-
му выходу.
Но это не сон. Из щели в дверях комнаты блоковой
просачивается свет, и слышен возбужденный голос:
— Под угрозой смерти нельзя сообщать заключен-
ным. Сегодня в четыре утра выходим. Теперь час ночи.
...Час. Значит, наступила долгожданная ночь. В со-
седнем лагере слышны голоса, мелькают огни.
Что это? Неужели плотники бегут перерезать прово-
локу? Неужели электрики выключили ток? Нет. Кругом
тишина. Над заснеженным пространством горят элек-
трические лампы, уставившись в полосу земли у прово-
локи. Воздух полнится молчанием умерших, которые
останутся здесь навсегда.
Из барака в барак несется зов, будит каждого спя-
щего:
283
— Проснись! Вставай!
Склоняется над каждым следом, застывшим в мерз-
лой земле, и зовет:
— Проснись! Вставай!
Опускается на колени в поле за крематорием и, при-
пав губами к усеянной пеплом земле, зовет:
— Проснись! Вставай!
Тем, кто погиб, уже не встать! Из пятимиллионного
города сегодня выйдет лишь горсточка, всего двадцать
тысяч.
Распахиваются ворота. Светает. С буханкой лагер-
ного хлеба и сумкой за спиной выходят изгои, отправ-
ляясь в последний, тяжелейший этап своих странст-
вий.
Им невдомек, что в этот момент они обретают свои
человеческие права. Не знают они, что дорогами, леса-
ми и полями бегут немцы.
Не догадываются, что Кельцы, Радом, Ченстохова и
Варшава уже свободны.
Не знают, что пришла пора бить в победные коло-
кола.
Проволока, окружающая лагерь, тихо звенит, про-
щаясь с живыми, покидающими город умерших.
Горы, изгибаясь голубой лентой над заснеженным
простором, приветствуют заключенного, который идет
к ним.
Весь день открыты ворота, весь день выходят пя-
терки. Вечером в Биркенау темно, горят лишь костры,
куда побросали извещения о смерти и другие бумаги
из отдела учета и политического отдела. Першель с бу-
тылью керосина в руке разжигает пламя. Энгстер кри-
чит вдогонку уходящим:
— Nach Gross-Rosen zu Fuss! Zwei hundert fiinfzig
Kilometer
Прямо с востока на запад к Пщине бежит широкая
и длинная дорога. По ней с самого рассвета движутся
заключенные. Наступают сумерки. Придорожные ивы,
акации и грабы отбрасывают длинные тени на снегу,
протягивают свои голые ветки к заключенным, словно
хотят остановить их.
Многих, кто упал здесь, окрашивая снег струйкой
5 В Гросс-Розен пешком! Дэести пятьдесят километров! (нем.)
£84
крови, приголубили они. Точно погребальным саваном
окутали своей тенью и предвечерней тишиной.
Сгущается мрак. И чем он плотнее, тем чаще в кон-
це шествия раздаются выстрелы, отраженные далеким
эхом пщинских лесов,— и снова человек валится в снег,
припадая к нему лицом в последнем вздохе. Отброшен-
ный ногой эсэсовца, он лежит на краю кювета, не спу-
ская полуприкрытых глаз с дороги, по которой уходят
Другие.
Шагающие в шеренгах заключенные чувствуют на
себе взгляды погибающих товарищей. На каком кило-
метре суждено пасть им самим?
В небе засверкала Полярная звезда. Медленно об-
ходит ее кругом Большая Медведица, над лесом встала
луна. Умиротворяющая тишина разлита над миром.
Лишь по силезской дороге, под скрип снега, шагают
тысячи ног. А на севере—не там ли, где Вроцлав,—
взлетают ракеты, полыхает зарево, грохочут разрывы.
Это последние тосты уходящей войны.
Там, куда направляются колонны заключенных, гу-
дит земля.
А здесь мирно спит утопающая в снегу Силезия. Из
придорожных изб тянет дымом и свежевыпеченным
хлебом.
Не гляди в ту сторону, узник, за тобой неотступно
следует череп и скрещенные кости — эсэсовец с вин-
товкой наготове. Ты должен идти вперед.
Но когда тебя загонят на ночлег в пустой сарай или
в теплый коровник, когда ты прикроешь свои мокрые
ноги пучком сена — можешь тайком от всех дать волю
слезам радости, что ты лежишь здесь, поблизости от
свободных людей.
Темно ночью в пщинских лесах. Во тьме трудно от-
личить фигуры заключенных от фигур эсэсовцев из кон-
воя. Они шагают в едином ритме, в едином напряжении
сил. Порой только выглянувшая из-за деревьев луна
осветит красную полосу на сутулой спине заключенного
и винтовку на спине немца.
Куда вы идете, темной ночью, плечом к плечу,— ты,
с винтовкой, и ты, с красным пятном на спине? Куда
идете,— ты, свободный человек, и ты, враг его?
Дорога широкая, но вам вместе на ней нет места.
Потому что узник возвращается на родину.
Ничего, что идти ему долго. Может, на одном из
285
привалов он убежит из-под твоей винтовки, опустится
па колени в открытом поле, закопает в глубокий снег
свою полосатую одежду и номер, а потом, скрываясь от
немцев, пойдет через Силезию. Ту самую Силезию, ко-
торая служит в немецкой армии, в немецком ополче-
нии, и в то же время принимает беглеца из концлагеря
и, прижав его к своему сердцу, горячему силезскому
сердцу, угощает всем, что есть в доме наилучшего, и
устраивает на ночлег, застелив кровать бельем из при-
даного старшей дочери.
А может, он пойдет дальше по усеянной трупами
дороге; поедет в вагоне, в котором у него закоченеют
ноги, увидит Вронлав, Гросс-Розен, Берлин, Ораниен-
бург, Равенсбрюк, Нейштадт-Глеве.
Может, ему придется прокрадываться ночью мимо
жандармских постов, моля святого Роха, покровителя
домашних животных, усыпить силезских собак. Может,
он пройдет по заминированным мостам, минуя немец-
кие позиции, все ближе к фронту.
А может, после пяти суток, проведенных в вагоне,
простояв всю ночь у ворот Равенсбрюка, он будет есть
снег, мечтая о глотке воды.
Может, он будет идти десять дней, обходя стороной
еще занятые немцами силезские деревни и города, где
смерть не раз заглянет ему в глаза, пока не подойдет
к горам, по которым так тосковал за колючей проволо-
кой. И, взглянув на синие, покрытые лесом громады,
услышит в шуме елей слово свобода и загрустит о
тех. кто никогда уже сюда не придет.
Впереди — прямая дорога. Он идет, вслушиваясь в
голос земли, где бьются сердца его павших в борьбе
братьев. По их наказу идет он делать то, за что уже
никогда не смогут взяться их руки, идет сажать деревья
на месте сожженных лесов, идет зажигать радость в
грустных глазах детей, идет строить дома в этой траги-
ческой стране, через которую время от времени прока-
тывается танк, миллионом тонн давя гнезда.
А куда идешь ты, человек с винтовкой?
/5 июля 1945 года
СОДЕРЖАНИЕ
С. С. Смирнов. Свидетельство очевидца ....	3
ДЫМ НАД БИРКЕНАУ
Вступление , ................................ 7
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
19 4 2 ГОД
Глава первая.	Arbeit... Arbeit... Arbeit.. 10
Глава вторая.	Это всего лишь грипп ....	31
Глава третья.	Первая большая дезинсекция .	.	57
Глава четвертая. У начальника Эфингера хоро-
шее настроение........................... 73
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
19 4 3 ГОД
Глава первая. Команда 1117.................. 95
Глава вторая. Воскресенье ...»................Н4
Глава третья. Es kommt hoher Besuch ....	121
Глава четвертая. На свободу ...	....	130
Глава пятая. Штрафная команда................143
Глава шестая. Новый лагерь . ...............157
Глава седьмая. Алегри из солнечной Греции . .	167
Глава восьмая. Поле сражения..............,	175
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
1 9 4 4 ГОД
Глава первая. Лагерь	ждет...................207
Глава вторая. Циклон........................212
Глава третья. Смех или страх ....	...	230
Глава четвертая. Сон	о	свободе..............239
Глава пятая. Nach Deutschland . .	.	257
Глава шестая. Ликвидация лагеря .	267
Январь 1945 . .	........... 279
Эпилог ......... . ........................ 283
287
Северина Шмаглевскал
ЦЫМ НАД БИРКЕНАУ
Редактор С. Тонконогова
Художественный редактор Г. Масляненко
Технический редактор Л. Титова
Корректоры Г. Асланянц и Н. Гористова
Сдано в набор 10/1II 1970 г. Подписа-
но в печать 10/VI 1970 г. Бумага
№ 1. Формат 84Х108Уа2. 9 печ. л.
15,12 усл. печ. л. 15,48 уч.-изд. л.
Тираж 50 000 экз. Заказ 75
Цена 1 р. 01 к.
Издательство Художественная
литература»
Москва, Б-66, Ново-Басманная, 19
Московская типография № 20
Главполиграфпрома Комитета
по печати при Совете Министров
СССР
Москва, 1-й Рижский пер., 2