Роберт Майкл Гейтс
Секретный проект
Исчерпывающая инсайдерская
история пяти президентов и того,
как они вели холодную войну

ROBERT M. GATES
FROM THE SHADOWS
THE ULTIMATE INSIDER’S STORY OF FIVE PRESIDENTS AND HOW THEY
WON THE COLD WAR
© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026
© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Введение
При взгляде из сегодняшнего дня крах советского коммунизма, распад
Советского Союза, освобождение Восточной Европы, воссоединение

Германии – все это кажется таким легким, таким безболезненным, таким
неизбежным. После сорока пяти лет тупика, войн, горячих и холодных, и
угрозы ядерного уничтожения головокружительная скорость, с которой
творилась история после 1988 года, – освобождение Восточной Европы
менее чем за шесть месяцев, распад Советского Союза менее чем за год –
ошеломляла, была почти чудесной.
То, что эти революционные события произойдут в этом столетии,
предсказывали очень, очень немногие. То, что они произойдут так быстро,
не предвидел никто. И поэтому начался поиск «как» и «почему».
Первым шагом при ответе на вопрос «Как это произошло?» следует
напомнить себе, что произошло на самом деле, а вторым – спросить, почему
это произошло. В этом рассказе очевидца о второй половине холодной
войны, от Вьетнама до распада Советского Союза, я на основе материалов
ЦРУ и почти девяти лет работы в Совете национальной безопасности в
Белом доме при четырех президентах пытаюсь ответить на оба вопроса.
Из личного опыта работы в ЦРУ и Белом доме, а также знания никогда
ранее не обнародованных и не рассекреченных документов и операций ЦРУ
я хочу рассказать о том, что произошло на самом деле, о реальных чувствах
людей и руководителей – об опасностях, страхах, конфликтах и просчетах, о
лидерстве и мужестве с обеих сторон, о жертвах ради свободы во всем мире,
в том числе в Советском Союзе, о мудрости и глупости, о целенаправленных
стратегиях и политике и ужасающих непредвиденных последствиях, о
патриотах и негодяях и патриотах-негодяях, о превосходящих все земное
честолюбиях. Я хочу бросить вызов распространению мифов и
ревизионизму, а также общепринятым взглядам на важные события и
личности того периода.
Эта книга предлагает взгляд на весь период с 1969 по 1991 год от лица
человека, который непосредственно участвовал в событиях на протяжении
всего этого времени. Мемуары ключевых игроков за все эти годы либо уже
доступны, либо скоро будут доступны. Но они написаны с точки зрения
четырех- или восьмилетнего (или менее) горизонта событий. Обычно их
пишут люди, стремящиеся защитить свою политику, планы, которые нужно
воплотить в жизнь, или, слишком часто, свести счеты, которые накопились.
Ни одна книга не была написана беспартийным, высокопоставленным
кадровым чиновником, который присутствовал на протяжении всего этого
замечательного времени, знал и наблюдал за всеми высокопоставленными
лицами, принимающими решения, и мог писать с удобного насеста Белого
дома и ЦРУ, и с постсоветской точки зрения.
С некоторым смятением я хочу написать также книгу о ЦРУ и о его
деятельности и культуре, свидетелем которой был на протяжении всей
своей карьеры, чтобы открыть двери этого уникально закрытого общества
для общественного контроля – операции, тайные действия, как они видны
изнутри, оценки и, возможно, самое интригующее, его бюрократическая
политика и руководители. Пришло время впустить немного солнечного
света и позволить людям увидеть ЦРУ как неотъемлемую часть
правительства. Как единственный директор Центрального

разведывательного управления, поднявшийся до самого верха с самых
низов, я считаю, что у меня есть уникальный взгляд на эту историю.
Большинству читателей этой книги, вероятно, интересно узнать о
настоящем ЦРУ, и безусловно, об Олдриче Эймсе, офицере ЦРУ,
шпионившем в Управлении в пользу Советов с 1985 по 1994 год. На
протяжении всей этой книги читатель найдет наблюдения о бюрократии и
традициях ЦРУ, которые помогут объяснить, как Эймсу удалось так долго
вести свою грязную изменническую деятельность. Эти отрывки
написаны после ареста Эймса, хотя часто они основаны на событиях и
документах, задолго предшествовавших его предательству.
Вследствие огромной огласки дела Эймса и вопреки очень незначительной
роли, сыгранной им в четвертьвековой истории, которую мне предстоит
рассказать, я хочу здесь подвести итог тому, что сделал и чего не сделал
Олдрич Эймс. Затем читатель сможет поместить эту информацию в
контекст, читая об этом необычайном периоде истории. Также я хочу ясно с
самого начала дать понять, что, когда я писал о событиях последних лет
Советского Союза, я был полностью осведомлен о деятельности Эймса.
Нет никаких сомнений в том, что измена Олдрича Эймса была величайшим
провалом контрразведки Управления, а его работа в качестве советского
«крота» в самом сердце тайной службы ЦРУ в течение почти десяти лет,
возможно, была величайшим оперативным провалом во второй половине
холодной войны. В этот период он разрушил разведывательную и
контрразведывательную деятельность ЦРУ против Советского Союза, выдав
личности ряда американских агентов в СССР, и, как следствие, по меньшей
мере девять человек были казнены. Он многое рассказал о кадровых и
технических возможностях американской разведки и сделал реальным
проведение ряда двойных агентурных операций КГБ против США –
операций, в ходе которых контролируемые КГБ агенты ЦРУ вербовали и
передавали через этих агентов как достоверную информацию, так и
дезинформацию. Короче говоря, значительное число разведывательных
операций ЦРУ внутри СССР в последние годы его существования КГБ были
ему известны и часто им контролировались. Это была трагическая и
печальная заключительная глава холодной войны для секретной службы,
которая, как увидит читатель, сыграла столь важную роль в получении
важнейших советских военных секретов и в оказании давления на СССР по
всему миру в течение столь долгого времени.
В 1995 году в рамках усилий по оценке масштаба нанесенного Эймсом
ущерба встал вопрос о том, как повлияли проведенные через двойного
агента советские операции на восприятие или решения правительства США
в 1985–1991 годах – повлияли ли на принятие решений США тридцать пять
тайных отчетов, которые, как известно, поступили от двойного агента (и
еще шестьдесят других отчетов от «подозреваемых» двойных агентов),
отправленные политикам в течение десятилетнего периода. Большая часть
отчетов двойного агента касалась технических характеристик советских
систем вооружения, и, таким образом, они, вероятно, были направлены в
первую очередь на министерство обороны США. Тем не менее, согласно
обнародованным в декабре 1995 года сводным выводам официальной

«оценки ущерба» деятельности Эймса, влияние отчетов на решения о
закупках в сфере обороны варьировалось от «незначительного» до
«малого». «Очевидный ущерб» в сфере анализа программ оборонных
исследований и разработок и закупок «мог ограничиваться несколькими
случаями». Ни одного серьезного примера влияния отчетов на позиции или
переговоры США по контролю над вооружениями не выявлено. Так,
представляется, что в целом получившие ранее широкую огласку заявления
о том, что отчеты двойного агента привели министерство обороны к
миллиардным тратам, неверны, а конкретный ущерб был весьма
ограниченным – как минимум в той мере, в какой можно реконструировать
процесс принятия решений.
Однако в одной области ущерб был серьезен: в течение этих лет
оперативный директорат растерял доверие как аналитиков ЦРУ и
министерства обороны, так и политиков США, в ряде случаев не
предупредив их о том, что получаемые ими секретные сообщения
поступали из контролируемых источников. Восстановление их доверия
может потребовать много времени.
Более широкий и политизированный вопрос, вытекающий из оценки
ущерба 1995 года, заключался в том, привели ли отчеты двойного агента и
советские усилия по «управлению восприятием» к тому, что в конце 1980-х
и начале 1990-х годов Соединенные Штаты, по утверждениям некоторых,
переоценили советский военный потенциал. Я твердо убежден: этого не
произошло, и прежде всего потому, что, как позже станет очевидным, к
1987–1989 годам (когда большая часть этих отчетов попала в Вашингтон) на
оценки ЦРУ будущего советского военного потенциала повлиял главным
образом быстро набирающий в СССР силу экономический кризис, кризис,
который, как я покажу, был в то время Управлением хорошо
задокументирован.
Возможно, отчеты двойного агента в этот период привели к переоценке
советского прогресса по нескольким конкретным военным программам.
Однако мнение, что несколько десятков секретных отчетов за почти семь
лет – малая толика общего объема секретных отчетов из СССР – привели к
тому, что разведывательное сообщество США переоценило советский
военный потенциал, неверно, свидетельствуя о недостаточном понимании
представлений разведывательным сообществом растущей слабости СССР
после 1986–1987 годов и о многостороннем характере анализа
разведывательных данных. Также это выдает незнание того, что ЦРУ и
разведывательное сообщество в действительности говорили в то время.
Наконец, мнение о том, что менее сотни отчетов за десятилетие изменили
или сформировали взгляды высокопоставленных политических
чиновников, отражает слабое понимание того, как принимаются решения и
как высокопоставленные чиновники читают, используют и реагируют на
отдельные разведывательные сводки – то, что я видел собственными
глазами в Белом доме на протяжении многих лет. Подводя итог, можно
сказать, что распространенное в 1995 году мнение о том, что посредством
Эймса через донесения двойного агента Советы смогли повлиять на
решения министерства обороны и взгляды принимающих в США решения
высокопоставленных лиц, было совершенно ошибочным.

Читателю с самого начала этой книги необходимо знать, что неспособность
ЦРУ в течение десятилетия найти Олдрича Эймса нанесла тяжкий ущерб,
но в основном разведывательному сообществу США, и в особенности
самому ЦРУ, его агентам и операциям. Прежде всего, длительная
неспособность Управления идентифицировать Эймса, особенно в свете его
ошибок и очевидных личных слабостей, выявила серьезные проблемы не
только в контрразведке ЦРУ, но и в управлении и культуре оперативного
директората ЦРУ и в цепочке командования Управления. В середине 1990-х
годов эти проблемы приведут как к всеобъемлющей внутренней переоценке
ценностей, так и к чрезвычайно сильному внешнему давлению с целью
радикальных изменений и реформ в секретной службе – культурной
революции. Эта книга ясно показывает, что и проблемы, и необходимость
такой культурной революции в ЦРУ были осознаны задолго до того, как
Олдрич Эймс предал своих коллег и страну. И она ясно показывает, почему
попытки добиться перемен потерпели неудачу.
Я работал при шести президентах, от Линдона Джонсона до Джорджа Буша,
и восьми директорах ЦРУ. На протяжении этой четверти века я служил в
аппарате Совета национальной безопасности в Белом доме при четырех
президентах – Ричарде Никсоне, Джеральде Форде, Джимми Картере и
Джордже Буше. Я был начальником аналитического директората ЦРУ
(заместителем директора по разведке), заместителем директора ЦРУ (и
почти шесть месяцев исполняющим обязанности директора) при
администрации Рейгана. Я был заместителем советника по национальной
безопасности, а затем директором ЦРУ при Джордже Буше. В этот период
ни у кого не было большего срока непрерывной работы на руководящих
или ключевых должностях в сфере национальной безопасности. Благодаря
возможностям, предоставляемых моей должностью, я знал и своими
глазами видел практически всех главных деятелей, как в американских, так
и в советских структурах национальной безопасности. Во время
знаменательных событий с конца 1960-х до начала 1990-х годов я
присутствовал, в тени, как пресловутая муха на стене, на самых секретных
правительственных совещаниях, слушая, внимая, наблюдая многие из
величайших событий века.
Начало моему путешествию по этой истории положила встреча с
вербовщиком ЦРУ в кампусе Индианского университета осенью 1965 года. В
те дни вербовщики ЦРУ были желанными гостями в кампусах, особенно
консервативных, таких как кампус Индианского университета. С
вербовщиком я встретился ради забавы, рассчитывая, что мне удастся
бесплатно побывать в Вашингтоне. Шесть месяцев спустя после той поездки
в Вашингтон для тестирования, проверки и прохождения полиграфа меня
пригласили войти в мистическое братство ЦРУ. Я пришел на работу в
августе 1966 года, зная, что – поскольку ЦРУ не предлагало отсрочек от
призыва – всего через несколько недель я под эгидой ЦРУ поступлю на
службу в Военно-воздушные силы США.
Штаб-квартира ЦРУ в пригороде Вирджинии окружена деревьями и
высоким забором из сетки-рабицы с полосами колючей проволоки. В те дни
на новобранца огромное серое бетонное сооружение с антеннами на крыше
произвело устрашающее впечатление. Въезжая в ворота на автобусе

Управления, я подумал: «Так вот где замышляются заговоры, вот откуда
агенты отправляются в отдаленные уголки мира, вот где сказочные
технические устройства собирают информацию из самых неожиданных
мест и позволяют цээрушной версии Джеймса Бонда расстраивать
коварные коммунистические заговоры, так вот где находится американское
„тайное правительство“». По крайней мере, таковы были мои мысли или те
слухи, которые до меня доходили. Было мне двадцать три, и мне предстояло
многому научиться.
Внутри здание было обманчиво безликим. Длинные, лишенные декора
коридоры. Крошечные кабинки для работы. Линолеумные полы.
Металлическая казенная мебель. Обстановка напоминала гигантскую
страховую компанию. Но отнюдь не при внимательном рассмотрении. На
каждом столе высился сейф. В каждом кабинете в ряд стояли сейфы и
радуга телефонов – красных, черных, зеленых, серых, каждый с разным
уровнем секретного доступа. При выходе обыскивали портфели и дамские
сумочки, иногда к великому смущению людей, пытавшихся взять работу на
дом, а в результате нарушавших правила безопасности.
В те дни аналитическую и оперативную части Управления разделяли
турникеты и вооруженная охрана, и пройти туда и обратно без специальной
отметки в пропуске было невозможно. Когда друг провел мне по зданию
экскурсию, по коридору седьмого этажа, где находились кабинеты
директора и самых старших офицеров Управления, мы шли на цыпочках.
Говорили мы шепотом и боялись, что из-за одной из вечно закрытых
дверей кто-нибудь выйдет и спросит, зачем мы шныряем мимо кабинетов
начальства. Даже в фантазиях я не мечтал, что однажды стану хозяином
большинства этих кабинетов, включая директорский.
В октябре 1966 года я с помощью ЦРУ поступил в школу подготовки
офицеров ВВС в Техасе. После присвоения в январе 1967 года офицерского
звания и очень короткого отпуска на женитьбу прибыл к месту несения
службы на авиабазу Уайтмен в Миссури, базу межконтинентальных
баллистических ракет. В разведывательном отделе нас было двое, и мы
информировали о международных политических и военных событиях
ракетные расчеты. Отсутствие интереса с их стороны было поразительным.
Для совсем зеленого второго лейтенанта у меня было несколько необычных
возможностей пообщаться с высшими чинами ВВС, потому что я оказался
единственным в нашем подразделении, кто мог произнести названия
наших целей. Это все еще было Стратегическое авиационное командование
Кертиса Лемея, и один из моих самых памятных брифингов был для
генерал-лейтенанта, который командовал 8-й воздушной армией. Я
проинформировал его о наших целях, включая тот факт, что 120 из наших
150 ракет «Минитмен» нацелены на советские МБР. Генерал, «косящий»
под Лемея, куря огромную сигару, пришел в ярость. Он вскочил и закричал,
что это «чертово безобразие» – целиться в то, что во время войны будет
пустыми ракетными шахтами. Он потребовал, чтобы я – второй лейтенант
– изменил стратегию нацеливания, заявив, что, «когда будет подан сигнал,
я хочу убить гребаных русских, а не разгребать грязь». Из моих слушателей

он был не самым искушенным, но, безусловно, одним из самых
незабываемых.
Мои взгляды на Вьетнам во многом сформировал год на ракетной базе. Там
я мельком увидел влияние войны во Вьетнаме на общую стратегическую
мощь Америки, и это удручало. Из-за ресурсов, направляемых во Вьетнам,
денег было мало, и мы с тревогой наблюдали, как потери пилотов в войне
привели к тому, что с нашей базы летать в Юго-Восточной Азии перевели
седовласых подполковников. Тогда мы поняли, что войну не выиграем.
После года нацеливания американских МБР на СССР я в январе 1968 года
вернулся в Вашингтон, чтобы всерьез начать карьеру в ЦРУ, по-прежнему
сосредоточенный на той же цели, но совсем другими способами.
Как только мы с женой приехали в Вашингтон, я поступил на программу
подготовки кадров в ЦРУ, что означало шесть месяцев изучения реалий
разведывательного дела и прощания с мечтами о скоростных авто,
доступных красотках и прочей фантастике. Мы учились писать
разведывательные отчеты, организовывать встречи с агентами, тайники,
изучать Советский Союз, штудировали подпольные методы разведки,
знакомились со спутниковыми системами сбора информации, узнавали о
бюрократии разведки и вели наружное наблюдение. (Никогда не думал,
насколько в восемь утра на улицах Ричмонда, штат Вирджиния,
малолюдно. Целью наблюдения – «кроликом» нашей команды – была
женщина из Управления, так как добропорядочный гражданин Ричмонда
сообщил полиции, что несколько сомнительного вида мужчин эту женщину
преследовали. К счастью – хотя это и не принесло мне профессионального
удовлетворения – контакт с кроликом я почти сразу же потерял, а
следовательно, в отличие от коллег, разминулся с местными стражами
порядка. Для любого из нас такой дебют в шпионском деле был не самым
удачным.)
В те дни все, проходившие программу подготовки кадров, должны были
работать под «прикрытием» – то есть, поскольку вы могли отправиться за
границу с тайным заданием, вас не должны были идентифицировать или
узнать, что вы работаете на ЦРУ. Поэтому каждому из нас придумали
историю прикрытия, или легенду – ложную историю о назначении в другое
правительственное агентство и на другую работу. Я по легенде работал в
министерстве обороны. В те дни Управление не слишком усердно трудилось
под прикрытием для большинства новых сотрудников, и это стало еще
одним испытанием моей пригодности к подпольной работе. На
коктейльной вечеринке ко мне подошел мужчина и спросил, где я работаю.
Я невнятно пробормотал что-то о работе на правительство (в Вашингтоне
это явный признак того, что ты работаешь на ЦРУ). Он спросил меня, в
каком департаменте, и я ответил: «В министерстве обороны». Его лицо
просветлело, и он сказал, что у него тоже все хорошо. Он поинтересовался:
а где именно? Я ответил: «В здании ВМС на Конститьюшн-авеню». Он
сказал: «Я тоже, а где ты?» Я назвал ему номер своего легендированного
офиса. Он помолчал, затем нахмурился и произнес: «Это крыло снесли
около двух месяцев назад». С легкостью и обходительностью, которой
позавидовал бы Шон Коннери, я – совершенно расстроенный –
пробормотал, что «я нечасто бываю в офисе», и просто прекратил разговор.

Многим из нас наша неопытность не помешала предлагать инструкторам
кое-что улучшить. Неудивительно, что ветеранов Вены, Берлина, Конго и
Вьетнама – самых темных закоулков холодной войны – идеи новобранцев
не слишком заинтересовали, а мы сами не особенно впечатлили. Да и идеи,
по правде говоря, были, скорее всего, не такими уж и потрясающими. Но я
и мои друзья рано начали высказывать свое мнение и недовольство
старыми методами работы – и, к чести Управления, нас не уволили сразу. Я
быстро пришел к выводу, что не создан для секретной службы, и уверен, что
его разделяли все инструкторы по оперативной работе. Итак, в августе 1968
года я начал карьеру в качестве аналитика, работающего над Советским
Союзом.
Время, к счастью, притупило воспоминания тех из нас, кто постарше, чтобы
помнить 1968 год, потому что я считаю его одним из худших годов в
современной истории Америки. Год начался в январе с захвата Северной
Кореей в международных водах американского судна для сбора
радиоразведывательных данных «Пуэбло». Также в январе 1968 года,
втайне от американского народа или правительства, старший уорентофицер ВМС США Джон Уокер связался с агентами КГБ в Вашингтоне,
предложив свои услуги в качестве шпиона. Насколько нам известно, он был
главным агентом КГБ в Соединенных Штатах в течение почти семнадцати
лет – до тех пор, пока Олдрич Эймс из ЦРУ добровольно не пошел на
государственную измену. По словам высокопоставленного перебежчика
КГБ, информация Уокера об американских шифровальных устройствах
позволила Советам расшифровать почти миллион американских военных
сообщений. Другой бесценный агент КГБ, предоставлявший информацию о
радиоразведке, гражданин Великобритании Джеффри Прайм, добровольно
вступил в сотрудничество с КГБ всего за несколько дней до Уокера.
Тетское наступление во Вьетнаме также произошло в январе. Мечты
Линдона Джонсона о прогрессе и примирении у себя дома разлетелись в
прах, и 31 марта он объявил, что не будет баллотироваться на второй срок.
Четыре дня спустя был убит преподобный Мартин Лютер Кинг-младший, и
последовавшие за этим беспорядки охватили множество американских
городов, включая столицу страны. Через несколько недель после этой
трагедии, 6 июня, был убит и Роберт Ф. Кеннеди. На съезде
Демократической партии в июле нация стала свидетелем еще одного акта
насилия, когда демонстранты столкнулись с полицией возле зала
выдвижения кандидатов в Чикаго, и то, что позже получило название
полицейского бунта, вылилось в новые сцены кровопролития и ужаса на
улицах. В ноябре Ричард Никсон наконец достиг цели своей жизни. Он
добился права управлять страной, оказавшейся в ловушке дорогостоящей,
проигрышной и грязной войны, обществом, глубоко разделенным по
признаку расы и поколений, где в политическом диалоге доминировали
ненависть и грубые оскорбления, страной, которая из-за Вьетнама уже
давно перестала доверять собственному правительству, и в особенности
ЦРУ, где я только что начал работать.
Советские лидеры в 1968 году могли с удовлетворением наблюдать
проблемы, стоящие перед Соединенными Штатами. И они также могли
видеть, что конфликт поколений создает атмосферу кризиса в других

странах Запада, особенно в Западной Германии и Франции. Однако
проблемы на Западе Советы могли рассматривать только как передышку от
своих собственных. Самым серьезным вызовом для Советов был
начавшийся в январе 1968 года политический кризис в Чехословакии. В то
время Александр Дубчек сменил старого сталиниста Антонина Новотного
на посту первого секретаря партии и продолжил попытки улучшить и
реформировать систему. Последовавшая за этим борьба за власть
обострилась до такой степени, что были поставлены под сомнение основы
системы.
В ночь с 20 на 21 августа 1968 года Советская армия и войска всех
восточноевропейских государств, за исключением Румынии и Югославии,
вторглись в Чехословакию. Вторжение произошло на второй день после
того, как я начал работу аналитика. Всего за несколько коротких дней я
многое узнал о работе разведки, кризисном управлении, о Советском Союзе
и об опасностях ложных или неподтвержденных разведывательных
донесений. В общем, это было необыкновенное посвящение в мой новый
мир.

Часть первая
1969–1974 годы: разрядка – годы
обмана и дымовой завесы
Глава 1
Вашингтон и Москва: 1969 год
Вьетнам
К 1969 году во всем доминировала война. Уход администрации Джонсона и
очевидное стремление нового президента уйти из Вьетнама не остановили
антивоенные демонстрации.
Трудно представить себе две группы людей более далеких по взглядам, чем
многие демонстранты и мы, «опрятные», застегнутые на все пуговицы
мужчины и женщины преимущественно из среднего класса, доставшиеся
Ричарду Никсону в наследство в качестве правительственной бюрократии.
Особенно резким контраст был между нами, двадцатилетними в
правительстве, и нашими сверстниками на улицах. Казалось, что эти люди с
разных планет.
Но у нас было больше общего, чем обе стороны в то время осознавали.
Потому что внутри правительства было много людей, в особенности
молодых, – а также родителей среднего возраста, на которых повлияли их
дети-студенты, – враждебно относившиеся к войне и к так называемому

истеблишменту. Мне было двадцать пять, я служил в ВВС и был
аналитиком ЦРУ, работавшим над советской политикой на Ближнем
Востоке и в Африке. Я и практически все мои друзья и знакомые в ЦРУ
были против войны и любой длительной стратегии по выжиманию из нас
соков. Чувства среди моих коллег – а в те дни почти все мужчины были
ветеранами войны – били через край. Многие из ЦРУ маршировали на
антивоенных демонстрациях на Мэлл и у Пентагона. Моя единственная и
неповторимая демонстрация была 9 мая 1970 года после военного
наступления США в Камбодже.
Тогдашние и теперешние расхожие представления о ЦРУ – как о некоем
консервативном бюрократическом монолите времен холодной войны –
никогда не соответствовали действительности. В конце 1960-х и начале
1970-х годов в Управлении были не только сильны антивоенные
настроения, но на нас также влияла контркультура. Не сомневаюсь, что
некоторые из моих старших коллег и руководителей, наверняка в какой-то
мере под влиянием своих детей-студентов, экспериментировали с
марихуаной, а может быть, даже с другими наркотиками. Стены кабинетов
ЦРУ украшали антивоенные и антиниксоновские плакаты и наклейки.
Столкнувшись с этой значимой пятой колонной в собственном
правительстве, Ричард Никсон приступил к поиску такой стратегии вывода
страны из войны, которая, по его мнению, позволила бы Америке сохранить
честь и репутацию. В первые месяцы его пребывания у власти возникла
двойная стратегия, которая заключалась в том, чтобы 1) передать ведение
боевых действий во Вьетнаме вьетнамцам (вьетнамизация), что позволило
бы американским войскам вернуться домой и тем самым разрядить
обстановку внутри страны; 2) воспользоваться заинтересованностью СССР в
более тесных отношениях с Вашингтоном, чтобы заручиться советской
поддержкой в оказании влияния на Северный Вьетнам для переговоров о
почетном выходе. Некоторые из ближайших советников Никсона считают,
что в действительности разрядка родилась из решимости Никсона
положить конец войне.
В условиях антивоенных акций протеста у парадных дверей Белого дома и
сильных антиоборонительных настроений в конгрессе администрация
Никсона столкнулась с серьезной проблемой сохранения жизнеспособного
оборонного бюджета и программ модернизации американских
стратегических вооружений. 1969 год стал первым годом, когда в конгрессе
серьезно оспорили оборонные и разведывательные бюджеты. Для разведки
это ознаменовало начало более чем десятилетия бюджетных сокращений,
которые привели к уменьшению численного состава на 50 процентов, а
денежных средств примерно на 40 процентов – с соответствующим
урезанием возможностей. Что касается обороны, то под сомнение были
поставлены все аспекты программы – присутствие за рубежом,
стратегическая доктрина и практически все программы вооружений (в
особенности стратегических наступательных вооружений).
Необходимость стратегической модернизации США Никсон видел сквозь
призму одного из самых значительных провалов в истории американской
разведки. Во время Карибского кризиса в 1962 году Соединенные Штаты

имели очень большое преимущество над Советским Союзом, как в
наземных, так и в морских межконтинентальных баллистических ракетах.
Президент Кеннеди в то время знал, что Соединенные Штаты имели
примерно четырехкратное преимущество в МБР (более четырехсот против
семидесяти – восьмидесяти или около того советских), значительное
преимущество в баллистических ракетах подводного базирования и
огромное преимущество в стратегических бомбардировщиках (около 1300
против менее 200).
Унижение на Кубе побудило Советы к действию. СССР приступил к
крупнейшему в истории наращиванию военной мощи за
двадцатипятилетний период, что имело серьезные последствия для
международного баланса сил, для Соединенных Штатов и, в конечном
счете, стало роковым для советской экономики и государства. К 1968 году
Советы увеличили количество своих МБР с менее сотни до более чем 850, а
к 1972 году до более чем 1500, а количество американских ракет оставалось
неизменным и составляло 1054. Они начали масштабное расширение своих
подводных баллистических ракетных сил и заложили основы для
качественных улучшений своих стратегических сил, таких как ракеты с
разделяющейся головной частью с индивидуальным наведением
боеголовок на цели.
Независимо от того, насколько точно ЦРУ определяло, что на самом деле
происходит на местах, реальность такова, что в середине – конце 1960-х и
начале 1970-х годов Управление не предвидело этих масштабных усилий
Советского Союза сравняться, а затем и превзойти Соединенные Штаты по
количеству стратегических ракет и их возможностям – и не поняло
советских намерений. Таким образом, внезапность усилила влияние
изменений в глобальном балансе сил и ликвидации американского
стратегического превосходства – и оказала глубокое влияние на восприятие
советской угрозы внутри США. За этот провал ЦРУ заплатило высокую цену
своей репутацией, особенно в глазах нового президента и его министра
обороны Мелвина Лэйрда.
И словно нахождение достойного выхода из Вьетнама и поддержания
национальной обороны в самой антивоенной с 1930-х годов атмосфере в
Вашингтоне было недостаточно сложной задачей, новую администрацию во
второй половине 1960-х годов встревожила неподобающая спешка
ключевых союзников Америки достичь сепаратных соглашений с Советами.
Это оказало глубокое влияние на Никсона и Генри Киссинджера, его
советника по национальной безопасности, и их подход к Советам. Никсон,
уже настроенный на установление более устойчивых, менее нестабильных
отношений с Советским Союзом, дабы, опираясь на него, помочь вытащить
Соединенные Штаты из Вьетнама, по-видимому, решил, что если он
публично не примет европейское понятие «разрядки» с Москвой,
Соединенные Штаты окажутся внутри альянса в изоляции и станут
свидетелями того, как русские и ключевые союзники США заключают
отдельные сделки – «сепаратную разрядку» – с Москвой, у которой при
этом будут на руках главные козыри.

Вопреки устоявшемуся мнению, стремление Никсона к разрядке
напряженности не было продиктовано в первую очередь желанием
установить новые отношения с Советским Союзом. Скорее, это, повидимому, был тактический ответ на 1) решение проблемы наращивания
советской военной мощи, 2) улучшение антикризисного управления в
опасное время, 3) преодоление внутреннего давления, связанного с
Вьетнамом и оборонным бюджетом, угрожавшего способности президента
формулировать и реализовывать свою внешнюю политику в Вашингтоне, и
4) противодействие давлению заигрывающих с Москвой европейских стран,
что ставило под угрозу способность президента сохранить лидерство США в
Североатлантическом альянсе.

Никсон и ЦРУ
Взгляды Центрального разведывательного управления мало что значили
для администрации Никсона, которая разрабатывала политические
стратегии для Вьетнама, Европы, контроля над вооружениями, обороны,
Советского Союза и Китая – вопросов, доминировавших в первый срок
Никсона. Президент, Киссинджер и позже министр обороны Мел Лэйрд –
каждый из них лично не придавал большого значения тому, что думало
ЦРУ. Антипатия Никсона к ЦРУ глубоко укоренилась, начиная с его
убеждения, что с подачи бывшего директора Аллена Даллеса кандидат
Джон Ф. Кеннеди использовал на выборах 1960 года «ракетный разрыв»
с Советами, что стоило Никсону победы. Память у него была хорошая.
Кроме того, зная о неспособности ЦРУ точно предсказать размещение
советских ракет в 1960-х годах, Никсон пренебрегал его оценками, полагая,
что Управление ошибалось или, того хуже, было «мягким» в оценках
Советского Союза и Вьетнама, и он редко их читал. На самом деле, по
воспоминаниям тогдашнего директора ЦРУ Ричарда Хелмса, Никсон
никогда не упускал возможности подколоть или поддеть Управление за его
оценки советской военной мощи. Президент мало обращал внимания на
ежедневные утренние разведывательные сводки ЦРУ, разработанные и
предназначенные специально для него. Никсон считал Управление
политически либеральным и не скрывал своего мнения о том, что слишком
многие его должностные лица, включая Хелмса, тесно связаны с
«великосветским обществом Джорджтауна». ЦРУ с самого начала не
согласилось с Никсоном в оценках ситуации в Индокитае, персонально
недооценив объем поставок северовьетнамским войскам через
камбоджийский порт Сиануквиль. Никсон также обвинил Управление в
неспособности предсказать переворот Лон Нола в Камбодже в 1970 году
(«Что, черт возьми, делают эти клоуны там, в Лэнгли?» – спросил он
госсекретаря Уильяма Роджерса), забыв, что под давлением конгресса все
сотрудники ЦРУ к тому времени были отозваны из Пномпеня. Затем, в 1971
году, Управление недооценило ожидаемое сопротивление
южновьетнамскому наступлению на тропу Хо Ши Мина в Лаосе (операция,
известная как «Лам Сон 719»).
В начале президентства Никсона еще одна важная битва с участием ЦРУ,
закончившаяся для Управления политическим провалом, развернулась по

поводу того, способны ли три боеголовки советской сверхмощной МБР SS-9
к независимому наведению (точка зрения министерства обороны) или
после пуска они просто летят по баллистической траектории, как бомбы
(точка зрения ЦРУ).
Хелмс стоял на своем, оппонируя министерству обороны в том, что касалось
технических возможностей SS-9, и позже было доказано, что ЦРУ оказалось
право. Однако Управление выиграло битву, но проиграло войну: эта борьба
превратила в противника жесткого и воинственного Лэйрда, по слухам
спросившего: «В чьей ЦРУ команде?» Лэйрд был грозным
бюрократическим оппонентом, одним из самых опытных бойцов в
современном американском правительстве. Хелмс вспоминает историю о
том, как зашел в Овальный кабинет встретиться с Никсоном, а Лэйрд как
раз уходил, и Никсон, указывая на выходящего Лэйрда, произнес: «Вот
идет самый коварный человек в Соединенных Штатах». Своеобразная
похвала, учитывая источник.
В последние годы Джонсона ЦРУ пользовалось у президента и его
ближайших советников большим уважением. Однако с приходом Никсона и
Киссинджера, учитывая предвзятость первого против Управления и
реакцию обоих на злополучные первоначальные ошибочные оценки
Управления, воздушный шарик ЦРУ быстро сдулся. После прихода новой
администрации ЦРУ лишилось особого статуса, особого доступа. Хелмс
участвовал во встречах, однако, в отличие от Джонсона, у Никсона он
доверенным лицом никогда не был.
Влияние и роль ЦРУ больше, чем любого другого правительственного
департамента, определяются его отношениями с президентом и советником
по национальной безопасности, отношениями, которые находят свое
выражение почти исключительно в личных взаимоотношениях директора
ЦРУ с этими двумя людьми. Отношение Никсона к Управлению и к Хелмсу,
умноженное недовольством его оценками Киссинджера и Лэйрда, ослабило
позиции ЦРУ, увеличило его и без того сильную изолированность и в
конечном итоге сделало Управление более уязвимым для грядущих
разрушительных атак.
Однако внутри Управления конец 1960-х и начало 1970-х годов были
последними днями работы тех, кто помогал создавать организацию и попрежнему ею руководил. Хелмс пользовался всеобщим уважением,
считался непревзойденным профессионалом и одним из самых искусных
политических деятелей в Вашингтоне. Тогдашние руководители ЦРУ –
Хелмс, Уильям Колби, Джеймс Джизес Энглтон и другие – внутри
Управления были легендой. Они и их соратники прошли закалку в
Управлении стратегических служб во время Второй мировой войны, а также
в огне холодной войны конца 1940-х и 1950-х годов – Берлин и Германия,
Австрия, Франция, Италия, Балканы. Они лицом к лицу сталкивались со
Зверем – «империей зла» – и побеждали гораздо чаще, чем проигрывали.
Некоторые, как Энглтон, были загадочными, даже странными, – сидя в
темном кабинете с единственной настольной лампой, куря одну сигарету за
другой, – словно люди из другого мира. Другие были из «Лиги Плюща», из
истеблишмента, с очень хорошими связями. Люди, управлявшие остальной

частью правительства на самых высоких уровнях, были их личными
друзьями и часто их партнерами по теннису. По этим причинам, а также
потому, что о критическом отношении Никсона и Киссинджера в те дни
большинство из нас в ЦРУ не ведали, вокруг этого места царила общая аура
уверенности, власти и влияния, придававшая нам гордости и
независимости – и, как сказали бы многие, немалого высокомерия.
ЦРУ тогда, как и сейчас, состояло из четырех директоратов: Директорат
планирования (DP) (в 1973 году преобразован и далее в этой книге
именуется Оперативный директорат [DO]) – секретная служба;
Разведывательный директорат (DI) – анализ; Научно-технический
директорат (DS&T) и Административный директорат (DA). Они
представляли четыре отдельные, очень разные бюрократические культуры.
В 1969 году в ЦРУ полностью доминировала секретная служба. Начальники
ее отделов (Ближний Восток, Советский блок и т. д.) были влиятельными
фигурами сами по себе и не боялись вести свои дела самостоятельно,
независимо как от директора центральной разведки, так и от главы
секретной службы (заместителя директора по оперативным вопросам –
DDO). Они решали, чем поделиться со своим боссом, а он решал, что будет
передано директору. Хотя при Хелмсе эта независимость была ограничена,
поскольку он руководил секретной службой и был одним из членов клуба
(на самом деле руководил клубом), и до, и после Хелмса секретная служба
настойчиво отстаивала в Управлении свое уникальное место и свою
независимость.
Оперативный директорат (ранее Директорат планирования) был и остается
сердцем и душой ЦРУ. Во многих различных организациях в Вашингтоне
есть аналитики, которые изучают международную арену. Спутники могут
создаваться и уже разрабатываются в нескольких учреждениях. Но только
ЦРУ руководит шпионами, разрабатывает технологии для их поддержки и
проводит тайные операции по приказу президента. А в ЦРУ только
секретная служба и ее вспомогательные подразделения регулярно
отправляют офицеров на опасные и рискованные задания за границей, где
они живут и добиваются успеха благодаря своему уму – и часто подвергают
свои семьи суровым испытаниям. Сотрудники Госдепартамента и
министерства обороны также сталкиваются с трудностями и смертью, но
работа шпионов превращает риск в рутину, а опасность в повседневного
спутника. Для них секретность – это не удобство или вопрос бюрократии, а
важнейший инструмент их ремесла – без нее источники будут уничтожены,
операции провалятся, карьере оперативников придет конец, а иногда и они
сами, и их агенты погибнут. В 1969 году культура, их этика были присущи
ЦРУ. Они руководили Управлением бюрократически и доминировали в нем
психологически. И мало кто сомневался в правильности этого.
Другим ведущим элементом Управления был Разведывательный
директорат (DI), домашний аналитический отдел. Отдел, в котором
работали ученые и специалисты всех дисциплин, от точных до
общественных наук, опирался на традиции Исследовательскоаналитического отдела Управления стратегических служб, наиболее
успешной части этой организации военного времени.

Аналитики ЦРУ собирали информацию от шпионов, посольств, мировой
прессы и спутников, интегрировали ее и информировали президента и
конгресс о том, что происходит по всему миру. И они делали это лучше, чем
кто-либо другой на земле. В прогнозировании намерений иностранных
правительств или того, сколько ракет будет у Советского Союза через пять
лет, их послужной список был неоднозначным, в нем имелись как
впечатляющие успехи (например, война на Ближнем Востоке 1967 года), так
и эпические провалы (наращивание советской ракетной мощи в 1960-х
годах). Но провалы еще не были общепризнаны, и существовало чувство
превосходства не только над другими разведывательными службами, но и
над самими политиками, большинство из которых считались выскочками.
Тем не менее ЦРУ действительно обладало непревзойденной способностью
описывать существующие военные возможности и технические
характеристики оружия, а также собирать и предоставлять (в понятной и
пригодной для практического применения форме) огромные объемы
информации, и притом без оглядки на ведомственные программы или
необходимость отстаивания определенной политики. Аналитики часто
привносили свои собственные пристрастия – в особенности умонастроения,
оппонирующие практически любому мнению или предложению
министерства обороны, – но все же они представляли президенту жизненно
важную, независимую точку зрения. И более того, в бюрократическом
плане они, как никакая другая часть правительства, служили лично ему.
Тем не менее Никсон и Киссинджер чаще всего этим преимуществом
пренебрегали.
В 1969 году сотрудники секретной службы и аналитики мало общались друг
с другом, за исключением самого высокого уровня. Я, молодой аналитик по
СССР, как и мои коллеги, имел одну точку контакта в Отделе советского
блока секретной службы, офицера низшего звена, ответственного за
обработку входящих отчетов с мест и распространение их среди серого
люда, в том числе и нас.
Последствия этой бюрократической Берлинской стены в то время были
минимальными только потому, что благодаря чрезмерному рвению
Энглтона и сотрудников его контрразведки в тот период советских агентов
внутри СССР, достойных этого названия, у нас было очень мало. По мере
ослабления в Управлении власти Энглтона уровень его подозрительности и,
возможно, даже паранойи рос. После того как директором центральной
разведки стал Джеймс Шлезингер, у него возникла серьезная
обеспокоенность по поводу Энглтона, он не знал, что с ним делать.
Шлезингер попросил одного из своих специальных помощников, Сэма
Хоскинсона, моего друга, поговорить с Энглтоном и выяснить, что
происходит, в том числе об отношениях с израильтянами, которые
оставались под контролем Энглтона. Много лет спустя Хоскинсон рассказал
мне, как зашел для этого разговора в кабинет Энглтона и обнаружил его
сидящим за столом, с опущенными жалюзи и единственной горящей
настольной лампой. Он курил одну сигарету за другой. По словам
Хоскинсона, в течение сорока пяти минут Энглтон длинно и запутанно
излагал объяснение советского заговора, завершив заявлением о том, что
Шлезингер (директор ЦРУ) был одним из «них». Заплутавший в этой

византийской истории Хоскинсон испытал шок и сказал Энглтону, что
вынужден передать его слова Шлезингеру. Тут, как вспоминает Сэм,
Энглтон на него посмотрел и просто сказал: «Ну, тогда ты тоже наверняка
один из них».
Энглтон к концу карьеры превратился в карикатуру на контрразведчика,
настолько, что его личность и поведение стали препятствием для
серьезного рассмотрения вполне реальной проблемы определения того,
проникнуто ли ЦРУ или правительство США иностранной разведкой или
завербованный нами шпион настоящий, а его информация истинная. При
Энглтоне подозрения, в конце концов, зашли слишком далеко, но, когда он
ушел, в ответ на него и его методы бюрократический маятник качнулся
слишком далеко в другую сторону. В 1980-х годах ЦРУ заплатило высокую
цену за то, что после его ухода не воспринимало контрразведку достаточно
серьезно.
Мы в ЦРУ очень много работали, но и веселились тоже. Мы собирали
забавные отчеты для досье «Великие моменты в разведке» – такие,
например, как доклад о ситуации в Камбодже от главнокомандующего
Тихоокеанским флотом председателю Объединенного комитета
начальников штабов, в котором говорилось: «Ситуация проясняется – хотя
все еще не слишком хорошо, но и не слишком плохо». Или отчет из Ирана
за 1968 год, где подробно описывается успех советского премьера Алексея
Косыгина на государственном обеде в ласкании внутренней поверхности
бедер жены иранского генерал-губернатора и ее соответствующий
«иранский танец рук, головы и груди». Или записка из Оперативного
центра Управления, описывающая движение камбоджийских войск к реке
Бассак как движение «в сторону Бассака». Мы, как и президент, которому
мы служили, могли быть в изоляции и даже в осаде, но тогда мы этого не
знали, а если бы и знали, то с нашим уровнем высокомерия нас бы это не
волновало. Это было затишье перед бурей расследований.
ЦРУ в 1969 году еще не было травмировано множеством расследований,
которые выявили неудачные или непродуманные операции, почти все они
по приказу президента. Большинство из нас тогда имели лишь
поверхностное представление – в основном из журнала «Рампартс» – о
причастности Управления к деятельности американских учреждений или в
сборе информации об американцах. Это было еще впереди.
Мы были в конце эпохи, и даже не знали об этом.

Проблемы Москвы
К счастью, у другой сверхдержавы были свои проблемы. Вашингтону для
достижения внутренних целей и в рамках союзнической политики было
необходимо наладить более тесное взаимопонимание с СССР. Прежде всего,
к 1969 году обострилась проблема Кремля с Китаем.
По мере ухудшения политических отношений начались и стали учащаться
мелкие пограничные столкновения. В начале 1969 года ЦРУ узнало, что
китайцы были особенно оскорблены агрессивным патрулированием отряда
во главе с советским лейтенантом пограничной охраны, которого китайцы

считали очень назойливым. ЦРУ узнало из нескольких источников, что в
какой-то момент несколько китайских солдат выстроились на берегу реки
Уссури, повернулись спиной к советским солдатам на противоположном
берегу, сняли штаны и «показали задницу» Советам. В следующий раз,
когда это произошло, советские солдаты оказались наготове, и, когда
китайцы показали им задницу, вынули фотографии Мао, так что жест
китайцев оказался адресованным их лидеру. Впредь подобного не
повторялось.
Ситуация достигла апогея 2 марта 1969 года, когда около трехсот китайских
солдат устроили засаду на патруль «настойчивого» лейтенанта на острове
Даманский (на китайских картах Ченпао) в русле реки Уссури и убили
десятки советских пограничников. 15 марта Советы ответили китайцам
яростной контратакой на остров с задействованием как бронетехники, так и
артиллерии. Результаты битвы были ясно видны с наших спутников. Один
из дешифровщиков фотоснимков рассказал нам, что после битвы китайская
сторона реки была настолько изрыта советской артиллерией, что
напоминала «лунный пейзаж». Советы, доказав свое, покинули остров, и
китайцы восстановили контроль над ним.
Самым ценным аспектом соперничества с Китаем и пограничных
столкновений в 1969 году был импульс, который дал китайским лидерам
возможность обратиться к Соединенным Штатам. Вскоре были
предприняты первые шаги, которые в 1971 году привели к исторической
дипломатической революции – примирению между Соединенными
Штатами и Китаем.
После двух лет игры с Никсоном Москва внезапно оказалась в проигрыше и
в невыгодном положении. Советские лидеры просто не могли позволить
Соединенным Штатам и Китаю развивать отношения, независимые и
враждебные Советскому Союзу. А поскольку примирение с Мао было
исключено, Советы также оказались вынуждены обратиться к Вашингтону
за новым типом отношений.
Это был необычайный поворот в стратегическом уравнении. Никсон
осуществил стратегический переворот исторического масштаба таким
образом, что он значительно укрепил американскую позицию в мире и
резко осложнил советскую позицию именно там, где они чувствовали себя
наиболее уязвимыми – и где они с 1969 года надеялись на помощь США.
Для Москвы это был кошмар, ставший реальностью.
Вторым мотивом советского интереса к улучшению отношений с Западом
было плачевное состояние советской экономики. То, что у Советов
возникли серьезные экономические проблемы, не было новостью ни для
кого. С конца 1950-х годов ЦРУ документировало хроническую и растущую
экономическую слабость Советского Союза, а также его растущую военную
мощь.
В конце 1960-х годов в Вашингтоне не было никаких дебатов по поводу
оценок ЦРУ советской экономики. ЦРУ предоставляло политикам и
общественности в целом точную картину тенденций в советской экономике
и ее серьезных слабостей. И каждый президент, начиная с Джонсона,

основывал свою политику и отношение к СССР, по крайней мере отчасти, на
убеждении, что это была страна, переживающая все большие
экономические трудности, а позднее и кризис.
Нежелание советских лидеров вносить элементарные изменения в
экономические приоритеты – тяжелая промышленность и армия
неизменно занимали первое место – или в экономическую структуру к
концу 1960-х годов не оставило им иного выбора, кроме как обратиться к
Западу как за технологиями, так и за зерном из-за неспособности
удовлетворить собственные нужды. Что потребовало улучшения
политических отношений с Западом. Таким образом, к концу 1960-х годов
генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев и его коллеги возлагали
большие надежды на то, что разрядка принесет им экономические выгоды
без какого-либо ущерба для их более широких политических амбиций во
всем мире. Они были правы – до поры до времени.

Другие проблемы Москвы
Нет никаких сомнений в том, что Китай и экономика были главными
мотивами, побудившими Советы стремиться к изменению отношений с
Западом. Но были и другие проблемы, которые тяготели над Брежневым,
Косыгиным и другими лидерами.
Политические последствия вторжения в Чехословакию были временными
почти везде, за исключением Восточной Европы. Советы были особенно
обеспокоены продолжающимися проблемами в Чехословакии, Польше и
даже Восточной Германии. Экономические проблемы продолжали расти в
Польше в конце 1960-х годов, с небольшим ростом заработной платы и
постоянным дефицитом потребительских товаров. Два плохих урожая
усугубили эти проблемы реальной нехваткой продовольствия. Владислав
Гомулка, лидер польской партии, решил в декабре 1970 года
воспользоваться популярностью только что подписанного договора с
Западной Германией, чтобы поднять цены на продукты питания, особенно
на мясо. Кризис обострился. В Гданьске (будущем месте рождения
«Солидарности») произошли беспорядки, которые распространились на
другие города. Для подавления беспорядков пришлось использовать танки,
и 20 декабря Гомулку сменил Эдвард Герек. Был назначен новый премьерминистр, и его первым действием стало замораживание цен на продукты
питания на два года. Ситуация успокоилась, но теперь и в Польше, и в
Чехословакии Советы вновь осознали, что Восточная Европа по-прежнему
представляет собой пороховую бочку.
До 1969 года Советы всегда положительно отзывались о системе
противоракетной обороны, и советские исследования и разработки в
области ПРО, а также строительство и модернизация объектов ПРО
оставались высоким советским приоритетом до конца холодной войны. Тем
не менее они боялись идеи разработки такой стратегической обороны
Соединенными Штатами, и решение Никсона в августе 1969 года
продолжить разработку ПРО стало очень плохой новостью. Все
разведывательные отчеты указывали на то, что Советы были обеспокоены,
поскольку, осознавая, насколько примитивна их собственная система,

считали, что Соединенные Штаты могут построить гораздо более сложную
систему, чем они, и, что еще хуже, сделать это быстрее. Их страх выпустить
из бутылки джинна американских технологий был очевиден. После
последовательного сопротивления включению ПРО в переговоры по
стратегическим вооружениям Советы после августа 1969 года изменили
свою позицию. С этого момента прекращение ПРО США (а затем и
«Стратегической оборонной инициативы») стало центральным элементом
переговорной позиции Москвы по контролю над вооружениями – и
оставалось таковым до конца существования Советского Союза.
Очевидно, что к 1969–1970 годам у Брежнева, Косыгина и остальных членов
советского руководства было достаточно мотивов для улучшения
отношений с Соединенными Штатами – Китай, проблемная экономика,
Восточная Европа, перспектива американской ПРО. Всеобъемлющая
советская стратегия сближения с Западом, «Программа мира», была
выдвинута 30 марта 1971 года в главном выступлении Брежнева на XXIV
съезде партии. Брежнев ясно дал понять тогда, как и неоднократно сделает
в будущем, что разрядка и улучшение отношений с Западом не означают
никаких изменений в советской поддержке «национальноосвободительных движений» или какого-либо отхода от идеологических
принципов. Советские лидеры явно считали, что могут достичь своих целей
– и справиться со своими кошмарами, – не заплатив за это
соответствующую цену.

Глава 2
Так это была «разрядка»?
Разрядка родилась в Европе и, по сути, никогда не имела смысла или
последствий за пределами Европы. Несмотря на раздутую политическую
риторику о «совместной работе по построению мира», «новой дороге
сотрудничества» и «новом веке в отношениях между нашими двумя
странами» во всем неевропейском мире и в двусторонних отношениях,
Советский Союз и Соединенные Штаты после 1968 года продолжали ту же
самую напряженную конкурентную борьбу, которая характеризовала их
отношения с конца 1940-х годов. Об этом наглядно свидетельствуют
события, происшедшие в «лучшие» дни разрядки.
После декабря 1969 года СССР смог отодвинуть Вьетнам как фактор
двусторонних отношений в сторону. Советы вывели Никсона и
Киссинджера на вершину горы, показали им широкий спектр вопросов, по
которым может быть достигнут прогресс – ОСВ, Берлин, Ближний Восток,
встреча на высшем уровне, – и президент решил двигаться вперед без
советского сотрудничества по Вьетнаму. Разрядка и Советы не имели
отношения к исходу во Вьетнаме. ЦРУ неоднократно предупреждало, что
Советы не будут помогать Соединенным Штатам и что «увязка» – никакого
прогресса по другим вопросам без советской помощи в выводе

Соединенных Штатов из Вьетнама – не сработает. Мы говорили, что
Соединенные Штаты предоставлены сами себе, и мы были правы.
Нигде соперничество между двумя сверхдержавами, их борьба за
преимущество не были столь необузданными и интенсивными, как на
Ближнем Востоке. Нигде якобы складывающиеся новые отношения не
были столь неуместными. В двух отдельных кризисах на Ближнем Востоке в
1970 году, в Египте и Иордании, Советы играли ради выгоды, рискуя
конфронтацией с Соединенными Штатами и независимо от других
вопросов двусторонней повестки дня. Я не верю, что у Советов за этим
стояла какая-то великая стратегия, за исключением широкой цели
воспользоваться любой подвернувшейся возможностью, которая могла
сулить геополитические выгоды. Также очевидно, что они чувствовали, что
могут воспользоваться такими возможностями, не ставя под угрозу
разрядку в Европе или развивающиеся двусторонние отношения с
Соединенными Штатами.
Секретные советские усилия по созданию базы поддержки для подводных
лодок с баллистическими ракетами (ПЛАРБ) на Кубе в 1970 году
представляют важный пример их готовности действовать агрессивно, даже
когда целью возможности была одна из самых болезненно
воспринимаемых и чувствительных проблем в американо-советских
отношениях.
Никсон и Киссинджер успешно справились с Советами, и конфронтация
закончилась тем, что Советы подтвердили договоренности 1962 года и
заверения в том, что действующие подводные лодки с баллистическими
ракетами никогда больше не зайдут в кубинские порты.
И Никсон, и Киссинджер считали, что в войне 1971 года между Индией и
Пакистаном Москва сыграла вероломную роль, поддержав Индию, и это в
конечном счете грозило китайско-советской войной и вмешательством
США на стороне Пакистана и Китая против СССР и Индии. В течение всего
кризиса в правительстве был глубокий раскол – в основном между
Государственным департаментом и Белым домом. Средства массовой
информации и конгресс резко критиковали «уклон» США в сторону
Пакистана (чье правительство создало проблему). Мы в ЦРУ оставались в
значительной степени в неведении относительно махинаций нашего
собственного правительства. Мы просто бездельничали, стремясь
оставаться в стороне от войны в центре города и пытаясь отслеживать, как
могли, войну в Южной Азии.
Если противостояния с Советами в 1970–1971 годах по Египту, Иордании,
Кубе и индо-пакистанская война происходили на ранних этапах разрядки,
то третий ближневосточный кризис и последовавшая за ним опасная
американо-советская конфронтация произошли на самом пике разрядки.
Этим кризисом, конечно же, была война Судного дня в октябре 1973 года.
Начало войны стало серьезным испытанием для ЦРУ и поводом для моего
самого серьезного личного конфуза в разведке. Я был советником по
разведке американской делегации по ОСВ в Женеве и утром 6 октября отнес
для ознакомления утреннюю сводку разведданных старшему делегату Полу

Нитце. Тем утром телеграфная версия цээрушной «Нэшнал интеллидженс
дейли» сообщала о событиях на Ближнем Востоке, но снова предполагала,
что конфликт вряд ли будет. Нитце прочитал, поднял на меня взгляд и
спросил, говорю ли я по-французски и слушаю ли радио. Я дважды ответил
отрицательно, и Нитце сказал мне, что, ответь я утвердительно, я бы знал,
что война уже началась, о чем он узнал из новостей по радио. Я
выскользнул из его кабинета.
Несмотря на всю риторику о новых правилах взаимодействия и новом виде
двусторонних отношений между Соединенными Штатами и СССР в
результате разрядки, реальность такова, как продемонстрировала война
Судного дня, что ничего из этого не имело большого значения. Никсон
считал, что Советы даже поощряли войну. Оглядываясь назад, кажется, что
Советы знали – скорее всего, задолго до 3 октября через агентов в
египетской армии – о намерениях президента Анвара Садата и, возможно,
пытались его отговорить, но, потерпев неудачу, не предприняли никаких
шагов, чтобы предупредить Соединенные Штаты или иным образом
предотвратить войну. Вот вам и новый подход к международным делам.
К чести Никсона и Киссинджера – и благодаря их стальным нервам – они
наголову переиграли Советы на Ближнем Востоке во время и после войны
Судного дня, даже в момент, когда наше правительство переживало один из
величайших политических кризисов – Уотергейт, увольнение Никсоном
специального прокурора Арчибальда Кокса («резня в субботу вечером») и
позорную отставку вице-президента Спиро Агню. И снова разрядка не
оказалась сдерживающим фактором жесткой глобальной конкуренции. На
этот раз Соединенные Штаты показали, что они столь же, как и Советы, не
стеснены новыми отношениями.

Наращивание Советами военной мощи
Одновременно с переговорами и соглашениями по контролю над
вооружениями, встречами на высшем уровне и выработкой регулирующих
новые американо-советские отношения «Основных принципов»,
наращивание Советами военной мощи продолжалось без перерывов и
ослабления темпов. Число советских пусковых установок
межконтинентальных баллистических ракет сначала сравнялось с
американским, а затем и превысило его, пока у Советов не стало почти на
50 процентов больше пусковых установок, чем у Соединенных Штатов, –
примерно от 1500 до 1054 единиц. Следом за этими усилиями последовала
модернизация всех сил МБР, при этом разрабатывались четыре новые МБР,
по крайней мере три из них были оснащены разделяющейся головной
частью с боеголовками индивидуального наведения. Строились новые
подводные лодки, оснащенные ракетами такой дальности, что их можно
было запускать по Соединенным Штатам из советских портов, и десятки
других новых видов оружия – обычных и стратегических – переходили от
исследований и разработок к развертыванию.
Анализ ЦРУ советских стратегических намерений начал приобретать
новый, более тревожный тон, особенно после назначения в феврале 1973
года на должность директора разведки Джеймса Шлезингера. Хелмс,

никогда не близкий к Никсону, был уволен в конце 1972 года, как полагали
некоторые, за то, что он отверг попытки Никсона заставить ЦРУ
заблокировать расследование Уотергейта. Три с половиной месяца, в
течение которых Шлезингер работал в ЦРУ, были неудачным периодом.
Высшие руководители прошли путь от директора ЦРУ, который был одним
из них, понимал суть и душу разведки и был джентльменом старой школы,
до директора ЦРУ с мандатом от Никсона на встряску и с намерением
ужесточить анализ, сократить численность секретной службы и урезать
бюджетные расходы. В отличие от Хелмса, он пользовался полной
поддержкой Никсона. Но до нас на более низких уровнях доходило то, что
высших руководителей Управления особенно беспокоило резкое, грубое
обращение Шлезингера с людьми. Нам говорили, что он был грубым,
требовательным, высокомерным и пренебрегал опытом. В расстегнутой
рубашке, с нечесаными волосами, внешностью и манерами Шлезингер явно
не принадлежал к «старой школе».
Прежде всего, Шлезингер хотел избавить ЦРУ от людей, которых он
называл «сухостоем», в особенности от «старичков» из секретной службы,
которые, по его мнению, преграждали путь наверх более молодым, свежим
людям. Он также считал, что в Управлении в целом слишком много
сотрудников. Так началось то, что все Управление назвало «резней». В
общей сложности за недолгий срок своего пребывания в должности
Шлезингер сократил около 7 процентов сотрудников ЦРУ. Во всех
директоратах людей увольняли, вынуждали уйти в отставку или на пенсию.
Причем не слишком церемонясь. Самый большой удар, безусловно, принял
на себя оперативный директорат – шпионы, сборщики разведданных из
агентурных источников, планировщики и исполнители тайных операций.
Позже мне рассказали, что в зарубежной поездке Шлезингер сказал шефу
одной из наших резидентур: «Я разобью преторианскую гвардию Хелмса».
Эти его слова разнеслись мгновенно, пусть и на уровне неподтвержденного
слуха. В возникшей в результате всего этого атмосфере тревожности
каждый из нас боялся за свою работу, тем не менее многие также
сочувствовали попытке Шлезингера ослабить в Управлении контроль
оперативного директората и воскресить энергию, энтузиазм и значимость
ЦРУ. Однако, за редкими исключениями, даже тем, кто в общем цели
Шлезингера поддерживал, не нравились ни он сам, ни его методы. И хотя в
должности Джим Шлезингер пробыл всего четырнадцать недель среди тех,
кто тогда работал в Управлении, он по сей день остается одним из самых
непопулярных за всю историю директоров ЦРУ.
Новый директор был твердо уверен, что анализ ЦРУ носит чересчур
академический характер, слишком часто не соответствует потребностям
политиков. Он язвительно напоминал нам: «Знаете, ЦРУ – это часть
американского правительства». Он был особенно заинтересован в том,
чтобы сделать наш анализ советских стратегических разработок более
объективным и реалистичным.
Именно в этой обстановке весной 1973 года национальной разведке была
заказана новая оценка, призванная отразить более скептическое отношение
к СССР и советским намерениям. Я подготовил первый вариант этой оценки
(«Советские стратегические программы и разрядка: что они задумали?» –

специальная оценка национальной разведки 4.11.73), а потом ее передали
на доработку Фрицу Эрмарту из «Рэнд корпорэйшн», одному из
помощников, приведенных в ЦРУ Шлезингером. Оценка была
опубликована 10 сентября 1973 года.
Эта оценка национальной разведки менее двусмысленно, чем обычные
оценки, говорила американским политикам, что Советы собираются
использовать оба пути – преимущества разрядки (реальные для Советов) и
неограниченное наращивание стратегического потенциала, что впервые изза внутренних проблем в США они действительно увидели реальный шанс
на то, что наращивание военной мощи может принести подлинное
стратегическое преимущество (по умолчанию над США) и что это
наращивание не остановится, если они не убедятся, что оно спровоцирует
американскую реакцию, которая поставит под угрозу их достижения, или
что они могли бы достичь своих целей с помощью контроля над
вооружениями.
Оценка точно отразила весь импульс наращивания Советами военной мощи
и представила Советский Союз гораздо более агрессивным, стремящимся
получить любые возможные преимущества. Она отражала тип советского
поведения, свидетелем которого Соединенные Штаты стали на Ближнем
Востоке в 1970 году (и снова столкнулись в октябре 1973 года, всего через
месяц после публикации оценки), на Кубе в 1970 году и в Индии и
Пакистане в 1971 году. Подготовив эту оценку – отражающую
интеллектуальное наследие Шлезингера – и публиковав ее в сентябре 1973
года, ЦРУ и разведывательное сообщество США оказались на задворках
процесса разрядки.

Немного хороших новостей
Единственным вопросом, где взаимозависимость сработала, был Берлин, и
именно там (и только там) разрядка имела значение для региональной
проблемы.
Из европейцев, спешивших заключить собственные сделки с Советами в
этот период, западные немцы были самыми стремительными.
Правительство Западной Германии во главе с новым канцлером Вилли
Брандтом 16 ноября 1969 года сделало официальное предложение СССР
начать переговоры по соглашению о взаимном отказе от применения силы.
У Никсона не было иного выбора, кроме как поддержать политику Брандта
на Востоке (Ostpolitik). Но он и Киссинджер также знали, что Брандту для
ратификации его договоров с Советским Союзом и другими
коммунистическими государствами дома нужно соглашение по Берлину.
Таким образом, они использовали так называемые восточные договоры в
качестве рычага (или взаимозависимости) с Брандтом, чтобы держать его
под контролем, а с Советами – чтобы дать понять Москве, что выгоды,
которых оно добивается посредством соглашений с Западной Германией,
могут быть реализованы только при соглашении по Берлину.
Берлинские переговоры наконец увенчались успехом, и 3 сентября 1971 года
было подписано Четырехстороннее соглашение по Берлину. Берлинское

соглашение по сути устранило город как очаг напряженности в холодной
войне, которая была далека от завершения. Усилия Никсона связать
гарантии границы, которых Советы добивались от Западной Германии, с
успешным заключением Берлинского соглашения сработали. Хотя
Четырехстороннее соглашение было менее ярким достижением, чем
открытие Китая или саммиты в Москве и Пекине, оно имело историческое
значение. Оно не только принесло немедленное улучшение жизни многих
людей; в сочетании с восточными договорами оно создало в Центральной
Европе климат, который, по-моему, внес огромный вклад в глубокие
изменения, которые произойдут в Восточной Европе.
ЦРУ стояло на обочине Берлинского соглашения, но с самого начала
переговоров по ограничению стратегических вооружений (ОСВ)
Управление было неотъемлемым и постоянным участником. Не будет
преувеличением сказать, что без активного участия ЦРУ не было бы ни
ОСВ, ни контроля над вооружениями вообще.
При постоянной поддержке Хелмса глава группы ЦРУ на переговорах
Говард Штерц осуществил тихую культурную революцию в ЦРУ,
разведывательном сообществе и правительстве США в целом, поскольку
день за днем он неуклонно расширял тип разведывательной информации,
которой мы делились с Советами. Внутреннего сопротивления в ЦРУ было
мало, если вообще было. Для бюрократии, которую приходилось
подталкивать к обмену информацией в рамках одного и того же агентства,
это было действительно революционно. И к тому времени, когда
переговоры стали интенсивными, практически все обсуждавшиеся обеими
сторонами данные о советских системах были информацией ЦРУ.
В этом подходе были риски, и, вероятно, мы заплатили определенную цену.
Мы просто дали Советам хорошее представление о том, как много мы знали
и чего мы не знали, об их программах вооружения. Несомненно, они много
узнали и о возможностях нашего спутникового фотографирования, и о
нашей радиоэлектронной разведке. Мы, вероятно, помогли им улучшить их
способность лишать нас информации и, возможно, в некоторых
ограниченных областях, обманывать нас.
Участие в ОСВ и делегациях по контролю над вооружениями повлечет за
собой для ЦРУ другие, более серьезные политические издержки. Так же как
Управление подвергнут нападкам, в особенности со стороны либералов, за
участие в тайных операциях, так и участие в контроле над вооружениями
все больше поставит ЦРУ под огонь критики со стороны правых политиков
– тех, кто в принципе выступал против контроля над вооружениями, и тех,
кто пришел к выводу, что ЦРУ относится к контролю над вооружениями
предвзято и он искажает его стратегический анализ.
Договор ОСВ был спорным с момента подписания, а со временем он
становился все более спорным, поскольку Советы продолжали расширять
свои стратегические наступательные возможности. Консерваторы обращали
внимание на несоблюдение и мошенничество Советов в отношении условий
соглашений, а также советские военные разработки, которые, по их
мнению, им противоречили. Либералы утверждали, что соглашение
касательно стратегических наступательных вооружений недостаточно

далеко идущее – оно лишь закрепило существующие программы обеих
сторон и просто перенаправило гонку вооружений с количественных
параметров на качественные. Я считаю, что эта критика с обеих сторон в
основном была обоснованной.
Тем не менее я считаю, что договор и процесс ОСВ были важны и внесли
реальный вклад в удержание под контролем конкуренции сверхдержав.
Наиболее полезной частью, вероятно, был сам процесс. Впервые обе
стороны сели за стол переговоров и начали диалог о своем ядерном оружии
и, косвенно, о своих ядерных стратегиях. Военные и гражданские эксперты
с обеих сторон смогли оценить друг друга и в то же время беспрецедентным
образом вовлечь своих политических лидеров в изучение баланса страха.
Если конкретизировать, ОСВ начал процесс регулирования гонки ядерных
вооружений. Как ОСВ, так и разрядка переоценены, и от их имени
выдвигались претензии, совершенно необоснованные. Конечно, это не
было разоружением – напротив, количество оружия у каждой стороны
значительно возросло во время переговоров. Тем не менее переговоры и
соглашения впервые установили некоторые свободные границы того, что
представлялось открытым соревнованием. Гонка стала более
предсказуемой как по количеству, так и по видам оружия.
Кроме того, хотя критики по всем направлениям политического спектра
называли переговоры и достигнутые соглашения обманом и уловкой, на
самом деле они давали определенный якорь, чтобы держаться на ветру в
бурных морях глобальной борьбы. Оба правительства сделали огромную
политическую ставку, как дома, так и за рубежом, на продолжение
переговоров, и таким образом были установлены определенные границы
того, насколько плохими могли стать отношения. Даже в дни самой острой
вражды, за исключением 1983 года, переговоры продолжались.
Участие в ОСВ как в Вашингтоне, так и за рубежом стало для меня
настоящей школой. Я увидел, что внутренние переговоры, как в нашем
правительстве, так и в Советском Союзе, вероятно, жестче и грязнее, чем
между двумя странами. Чем сложнее становились проблемы, тем больше
высокопоставленным чиновникам – в особенности президентам –
приходилось полагаться на экспертов. Четверых из пяти президентов, на
которых я работал, подробности контроля над вооружениями изматывали
до слез. И слишком часто мы не только не видели леса из-за деревьев, но и
принимали за них крошечные кусты. Все это было поучительным опытом.
Этого я никогда не забуду.
«Разрядка» была палкой о двух концах, когда дело касалось оборонного
бюджета. С одной стороны, климат предполагаемого снижения
напряженности с Советами усилил боевой клич перераспределения
национальных приоритетов от обороны к внутренним делам. В то же время,
когда с Советами велись переговоры по системам вооружений, большинство
членов конгресса не были готовы в одностороннем порядке ликвидировать
программы вооружений, которые в случае достижения договоренности
могли бы привести к сокращениям с другой стороны. Это помогло
сохранить некоторые новые программы стратегического оружия, несмотря
на чрезвычайно антимилитаристские настроения в конгрессе.

Никсону и стране повезло в этих обстоятельствах иметь в качестве министра
обороны Мела Лэйрда, одного из самых хитрых, самых коварных, самых
жестких борцов, когда-либо работавших в столице страны. Лэйрд был
двойной угрозой как бюрократ, потому что если ему не удавалось победить
вас в исполнительной власти, он шел к своим бывшим коллегам в конгрессе
и прижимал вас там. Он был потрясающей силой и в худшие годы
антивоенных настроений в значительной степени обеспечил не только
сохранение структуры сил за рубежом, но и подводной лодки и ракеты
«Трайдент», программы бомбардировщиков B-1, МБР «Минитмен-3»
с разделяющимися головными частями, новой МБР (MX) и ПРО
«Сейфгард».
На ранних стадиях большинство этих программ финансировались на
относительно низком уровне, просто ради их поддержания в рабочем
состоянии. Лэйрд и другие в администрации надеялись финансировать их
полнее и ускорить в «последующие годы» – бюджетного будущего, когда
Административно-бюджетное управление обещало исполнение всех
мечтаний. Последующих лет пришлось бы ждать долго, но благодаря
разрядке, переговорам по ОСВ и фокусам Лэйрда программы были готовы к
разработке. По одной из маленьких ироний истории разрядка – во многом
несовершенная – сыграла важную роль в спасении программ модернизации
стратегических вооружений Америки.

Разрядка: баланс активов и пассивов
Двадцать лет спустя после Уотергейта и после ухода Никсона эпоха
разрядки все еще вызывает споры. Консерваторы продолжают утверждать,
что Никсон и Киссинджер сдали все Советам за чечевичную похлебку, что
опытные советские переговорщики водили их за нос, обманывая самыми
разнообразными способами, – что Америка проиграла. Либералы склонны
презирать бессердечный подход баланса сил с Советами и подход,
пренебрегавший правами человека и не отражавший более
идеалистический лик Америки на мировой арене. Консерваторы и
либералы в равной мере жалуются, что Никсон и Киссинджер признали
равенство и уважение Советскому Союзу, не пытаясь изменить внутреннюю
репрессивную систему. А конкретные соглашения, такие как ОСВ, все еще
критикуются за их недостатки или неудачи.
Итак, с точки зрения более чем двадцатилетнего опыта каков баланс в
плане разрядки?
С положительной стороны, как средство взаимодействия с
общественностью США и конгрессом, разрядку следует считать успехом.
Разрядка, и особенно ее компонент контроля над вооружениями, были
успешно использованы для защиты ряда программ стратегического оружия
от бюджетного сокращения на Капитолийском холме – от ПРО до
«Трайдента», крылатых ракет и бомбардировщика B-1. Взаимодействие с
Советами и их неохотное согласие на переговоры об обычных вооруженных
силах в Европе в конечном итоге парировали поправку Мэнсфилда и другие
инициативы конгресса по сокращению в одностороннем порядке
численности американских войск в Европе. Оборонные программы,

развернутые в 1980-х годах под аплодисменты консерваторов, без разрядки
не удалось бы в годы Никсона запустить или поддерживать политически. В
1970-х годах, когда речь шла об оборонных программах, консерваторам так
и не удалось добиться подкрепления своих слов голосами конгресса.
Разрядка – наряду с открытием отношений с Китаем – также дала
администрации в начале 1970-х годов популярный и порой впечатляющей
инструмент для проведения очень активной внешней политики и
сохранения национального авторитета во всем мире после поражения в
крупной войне и сильного внутреннего стремления к изоляционизму.
Никсон и Киссинджер далее эффективно использовали разрядку, чтобы
поддерживать разумную степень сплоченности альянса в отношениях с
Советским Союзом. Взаимозависимость в контексте разрядки привела к
действительно важному соглашению по Берлину, которое, по сути,
обезвредило город как очаг возгорания во второй половине холодной
войны. Открытие Восточной Европы под эгидой разрядки и межгерманских
соглашений положило в регионе начало процессу взаимодействия – посева
семян – еще до истечения десятилетия 1970-х годов приведшего к
появлению первых трещин в железном занавесе. Разрядка также открыла
диалог по стратегическим вооружениям, который оказался более
значимым, чем достигнутые в результате соглашения, по крайней мере в
период до конца 1980-х годов. И она положила начало процессу, по крайней
мере обращенному на то, чтобы направить гонку вооружений в
определенное русло или регулировать ее так, чтобы сделать более
предсказуемой, а следовательно, менее опасной.
Однако в то же время, с точки зрения американо-советского
противостояния, за исключением Берлина и стратегического диалога, мало
что изменилось. Вопреки своим благим публичным обещаниям, каждая
сверхдержава пыталась обеспечить себе «одностороннее преимущество»
над другой всякий раз, когда появлялась такая возможность, на Ближнем
Востоке, в Южной Азии, на Карибах и в Китае. Каждая была готова пойти
на грань крупного кризиса или конфронтации, чтобы достичь своих
амбиций в региональных спорах. Каждая была готова пойти на вполне
реальные риски, чтобы получить преимущество над другой. Ни одна из них
не была готова отказаться ни от одного крупного нового стратегического
наступательного оружия в переговорах по вооружениям, даже в области
исследований и разработок, хотя обе воспользовались возможностью
избежать траты десятков миллиардов долларов на создание
общенациональной системы противоракетной обороны. И Советы,
несмотря на все свои разговоры, никогда не воздействовали на Северный
Вьетнам, чтобы помочь Соединенным Штатам менее болезненно уйти из
Индокитая.
В целом в разгар и после самого крупного за 160 лет поражения Америки в
войне разрядка помогла президенту избежать национального унижения,
сохранить некое подобие ответственного оборонного бюджета, настойчиво
добиваться дальнейшего международного лидерства и активной роли
Америки и привести Североатлантический альянс (и в особенности

Германию) к взвешенному подходу к советским соблазнам – с
долгосрочными выгодами для Берлина и Восточной Европы.
Вопреки взглядам консерваторов, ни Никсон, ни Киссинджер не питали
никаких иллюзий относительно Советов. Они не были «мягкими»
к Советам и в ряде случаев фактически вели с Москвой жесткую игру – и с
большим успехом. Они также не предоставили никаких систем вооружений
в обмен на ОСВ. В конце 1960-х и начале 1970-х годов на руках у них было
мало хороших карт, но в Китае, на Ближнем Востоке, на Кубе и в других
местах они часто играли ими очень искусно – а иногда и гениально. Иногда
у них было мало вариантов, кроме как следовать тем курсом, который они
выбрали. Реально нельзя было ожидать, что за столом переговоров они
добьются одностороннего сокращения советских стратегических
вооружений или пересмотра советских стратегических решений, особенно в
отсутствие каких-либо сопоставимых планируемых в ближайшее время к
развертыванию возможностей США.
Величайшим достижением разрядки стало установление постоянных
контактов между Соединенными Штатами и СССР в начале 1970-х годов –
постепенно усиливающееся взаимодействие на многих уровнях и во многих
областях, которое по мере своего развития с годами медленно, но широко
открывало Советский Союз для информации, контактов и идей с Запада и
способствовало постоянному диалогу между Востоком и Западом, который
повлиял на мышление многих советских чиновников и граждан.
Вместе с тем после 1974 года разрядка была дискредитирована, поскольку к
тому времени стало очевидно, что ни одна из держав не была готова
изменить свой базовый враждебный подход к сопернику. Кроме того, ни
одна из сторон не могла получить от разрядки то, чего она больше всего
хотела. Соединенные Штаты хотели остановить наращивание советского
вооружения и получить советскую помощь в освобождении Индокитая.
Провал по обоим пунктам. Советы хотели союзника против Китая и
помощи в решении все более серьезных экономических проблем. Также
провал по обоим пунктам.
С 1969 по конец 1974 года американская политика в отношении Советского
Союза и американо-советские отношения в целом характеризовались
обманом и дымовой завесой – сокрытием реальности продолжающегося
соперничества и вражды, а также ограничений и неудач разрядки,
преувеличением ее скромных успехов, временем тайных сделок и
публичного сокрытия информации (и обмана), и все это отражало личности
ее главных архитекторов точнее, чем они себе представляли.
Когда реальность продолжающегося соперничества сверхдержав – и
советской агрессивности – стала очевидной, наступило разочарование.
Разочарованные американцы лишили своих лидеров доверия и средств
противодействия советскому оппортунизму. Американцы замкнулись в
себе, измученные внутренним кризисом и пристыженные собственным
правительством. Пришло время платить по счетам.

Часть вторая
1975–1980 годы: маска растущего
советского влияния
Глава 3
Американский паралич
Работа в Белом доме
Я чувствовал себя матросом на «Титанике». Несколько месяцев назад я
прошел собеседование в Совет национальной безопасности в Белом доме,
но когда наконец 8 июля 1974 года настал великий день явиться на работу,
это было всего за месяц до того, как президент Никсон объявил о своей
отставке. Хотя большинство высокопоставленных назначенцев Никсона
уже ушли, а несколько человек сидели или садились в тюрьму, все
остальные в старом здании исполнительной власти и Белом доме
оставались верными сторонниками Никсона. Фотографии на стенах
представляли «славные дни» президентства Никсона и казались мне
такими же далекими от сегодняшнего дня, как и портреты его давно
ушедших предшественников. К моменту моего прихода Никсон и его
президентство были ожившими мертвецами, а атмосфера в Белом доме –
похоронной. Оборонительная позиция каждого подвергавшегося
нападению Белого дома «сплотить ряды» сильно пострадала после
окончательного осознания того, что виновником этого беспорядка был сам
президент. Продолжало раздаваться недовольство прессой – неизменное за
все годы моей работы в Белом доме – за ее решимость «достать» Никсона,
но даже оно казалось вялым.
Мои начальники в ЦРУ были не в восторге от моего согласия на назначение
в штат СНБ. Некоторые из них категорически возражали и предупреждали
меня, что я совершаю серьезную карьерную ошибку – что интересно (и
узковедомственно) не потому, что президентство Никсона шло под откос, а
потому, что в ту пору любое назначение в ЦРУ за пределы Управления не
приветствовалось и осуждалось. Так что с личной точки зрения мой шаг в
профессиональном плане был несколько рискованным. Тем более что никто
из нас не имел ни малейшего представления о том, когда закончится агония
Никсона и страны из-за Уотергейта и оставит ли кого-нибудь из нас
Джеральд Форд.
С работой в Белом доме ничто не сравнится, даже когда президентство
находится в политической осаде. Темп бешеный, а часы немыслимые.
Интриги. Удары в спину. Безжалостные амбиции. Постоянные конфликты.
Информаторы. Утечки. Шпионы (в Белом доме из правительства США). Эго
огромностью с окружающие памятники. Битвы титанов. Чиновники
кабинета министров, ведущие себя как дети. Вспышки гнева на высоком
уровне. В конечном итоге я работал в Белом доме при четырех президентах

и все это видел. Борьба за лучшее положение и место, всепоглощающий
поиск «тет-а-тет» (личной встречи) с президентом или даже его самыми
старшими советниками, дешевый трепет мелкого тщеславия от сверкания
значком и прохода через эти массивные ворота под взглядами туристов,
гадающих, кто вы, молодые и не очень молодые сотрудники, или от голоса
секретарши в трубке: «Звонок из Белого дома» при телефонном
соединении с друзьями (или станцией техобслуживания).
Вечная толкотня и давка за попадание в списки. В списки заседаний Совета
национальной безопасности, заседаний в Овальном кабинете, посадки на
борт номер один или президентский вертолет (Marine One), списки гостей
на государственных ужинах, участие в президентских зарубежных поездках,
доступ на теннисный корт Белого дома, в списки лиц, имеющих право
пользоваться автомобилями Белого дома, столовой Белого дома, в списки
на парковку, на рождественские вечеринки в Белом доме, на фейерверки на
Южной лужайке в честь Дня независимости, на концерты в Белом доме и в
бесчисленное множество других списков. Учитывая ежедневные усилия на
всех уровнях для попадания в списки или улучшения в них своей позиции,
удивительно, что удалось проделать столько работы.
Легкость, с которой ущемляется самолюбие на всех уровнях, – эти чувства и
переживания свойственны каждому человеку и каждой администрации, в
которой я служил в Белом доме. Вызывающее неловкость низкопоклонство
– даже со стороны высокопоставленных лиц – ради попадания в списки и
слезы при неудаче потрясали и немного пугали. Один высокопоставленный
сотрудник СНБ, печально известный тем, сколько времени и энергии он
тратит на то, чтобы попасть в списки и лично встретиться с президентом,
получил от Секретной службы прозвище Хорек. Агентам было дано
указание, что, если кто-то из них увидит под ковром движущийся в сторону
Овального кабинета комок, он должен на него наступить – это Хорек. В
секретной службе шутили о проверке документов у официантов на
государственном ужине, если Хорек отсутствовал в списке гостей.
И все же, несмотря на все личные столкновения, восхождения к вершине и
игры (а я уверен, что так будет всегда), настоящий кайф от работы в Белом
доме заключается не в стремлении к власти – не нужно там долго работать,
чтобы понять, как мало реальной власти у кого-либо, кроме президента, –
но это шанс оказаться в центре событий, поучаствовать в них и, возможно,
даже изменить ситуацию к лучшему. Есть также чувство истории и гордости
за то, что тебя выбрали помогать президенту в управлении страной, а в
случае с СНБ – в защите нашей национальной безопасности. За двадцать
лет я знал мало людей, которые не разделяли бы этих чувств, выходящих
далеко за рамки личных достижений или амбиций, независимо от того, в
скольких списках они значились.
Когда я присоединился к штату СНБ, Генри Киссинджер все еще был и
госсекретарем, и советником по национальной безопасности (технически
помощником президента по вопросам национальной безопасности). Его
заместителем был генерал-лейтенант Брент Скоукрофт. Правая рука
Киссинджера в Госдепартаменте по советским и европейским делам,
Хельмут (Хэл) Зонненфельт был заменен сотрудником Зонненфельта А.

Денисом Клифтом. Уильям Хайленд, также эксперт по Советскому Союзу,
тоже отправился вместе с Киссинджером в Госдепартамент, и много лет
спустя меня назначили на должность Хайленда.
Киссинджер, когда меня зачислили в штат, был на коне, к тому времени он
был труднодоступной, всемирно известной фигурой. Писать для него
аналитические записки в его двойной роли было все равно что писать для
Волшебника страны Оз. Мы почти никогда не видели его лично, но время
от времени с заоблачных горных вершин обрушивались рычание или удар
грома, напоминая нам о его присутствии и наших недостатках. Ни Клифт,
ни я не питали никаких иллюзий вместе с должностями приобрести
влияние наших предшественников. Клифт был самым компетентным
старшим штабным офицером из всех, кого я когда-либо знал, и со
временем, когда политическая звезда Киссинджера угасла, а Скоукрофт
стал более независимой силой, Клифт – и я в его свите – благодаря
стабильной, надежной и умелой работе и сдержанному, добродушному
стилю также добился большего влияния.
Наша работа была разнообразной, начиная от подготовки важных
документов и тезисов для выступлений президента на значимых встречах с
европейскими и советскими лидерами и заканчивая менее масштабными
задачами – подготовкой ответов президента на письма, касающиеся нашей
области, составлением вопросов и ответов для пресс-конференций,
подготовкой пресс-релизов о зарубежных визитах и первых черновиков
речей и даже тостов за ужином. Мы и наши коллеги были личным штатом
президента по внешней политике. Он нуждался в этом. Общей чертой
наших дней были бесплодные попытки убедить бюрократию, и особенно
Государственный департамент, в том, что они работают на президента и
могут иногда выкраивать время в своем плотном графике, чтобы
поддержать его требования и проводить его политику. Референт
Государственного департамента однажды сказал мне: «Если бы я только
мог избавиться от этих чертовых президента и госсекретаря, я бы смог
делать свою работу».
Опыт поддержки президента на внешнеполитической арене для меня, как
офицера разведки, стал откровением. Я быстро понял, что ЦРУ знало, как
делается внешняя политика в каждой стране мира, кроме одной – нашей
собственной. Аналитики и их руководители не знали, как информация
доходит до президента. Они не имели ни малейшего представления о
цепочке событий, предшествующих визиту иностранного лидера или
поездке президента за границу, или даже о вопросах повестки дня, над
которыми президент и его старшие советники будут работать в течение
данной недели. Короче говоря, расстояние от штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли
до Белого дома было намного длиннее поездки по бульвару Джорджа
Вашингтона. Я понял, что Управление могло бы сделать гораздо больше в
поддержке процесса принятия политических решений, если бы попыталось
больше узнать о том, как все функционирует на самом деле.
Мы с Клифтом пытались помочь ЦРУ, когда имели возможность.
Например, давали советы по срокам некоторых из их текущих
разведданных. Мы говорили им, что составление психологического

портрета иностранных лидеров в тот самый день, когда они должны
встретиться с президентом, означало, что эти портреты часто оставались
непрочитанными. В конце концов, в то утро президент, так же и другие
люди, должен побриться, принять душ и одеться, разрезать грейпфрут и
поджарить на тостере английский кекс и так далее. Короче говоря, им надо
думать об адресате своей работы – вовремя доставить информацию ему или
его сотрудникам, чтобы он мог ее прочитать и воспользоваться ею. Именно
битву за своевременность и актуальность разведданных я буду вести
следующие двадцать лет.

Конгресс перехватывает президентские полномочия
Летом 1974 года находиться в Белом доме было невесело. Помимо
неизбежности окончания президентства Никсона, нападкам подвергался
сам институт президентства. Наша система «сдержек и противовесов»,
благодаря которой каждая из трех ветвей власти удерживает две другие от
чрезмерного усиления, замечательно функционирует, однако процесс это
отнюдь не нежный и деликатный. Также он не похож обычную рутину
частых незначительных корректировок. Скорее это колебания маятника, а
не стрелки весов – и одна ветвь (или настроение страны в целом) реагирует
обычно только тогда, когда другая ветвь пытается расширить свою власть
настолько глупо или настолько вопиюще, что вынуждает к ответу. Вьетнам
и то, как Линдон Джонсон развязал и вел войну, спровоцировали атаку
конгресса на президентские полномочия. Неприязнь к Никсону, то, как он и
Киссинджер вели тайные и окольные переговоры, и, наконец, Уотергейт и
сокрытие Никсоном фактов значительно усилили интенсивность атак.
В этот период президентской слабости конгресс стремился добиться для
себя и от президента равной (а порой и доминирующей) роли во внешней
политике, которой у него не было со времен Второй мировой войны и
становления Америки как сверхдержавы. Попытки конгресса перехватить у
президента инициативу в вопросах обороны начались вскоре после
инаугурации Никсона.
Первой целью были расходы на оборону. Поскольку за бесчисленными
решениями конгресса и бюджетными сокращениями не было
всеобъемлющей стратегии и поскольку внутренний процесс сокращения
бюджета в обороне был настолько обусловлен тактическими
компромиссами, маневрированием с конгрессом и политикой военной
службы, всему бюджету и оборонной программе не хватало рациональности
и согласованности. В результате в 1970-х годах наши военные возможности
и моральный дух серьезно снизились. Большинство структур вооруженных
сил сохранились, уцелел и ряд программ вооружений, но пострадали
обучение, логистика, связь, эксплуатация и техническое обслуживание,
боеготовность и льготы для войск.
По Вьетнаму конгресс фактически почти на год оставил Никсона в покое.
Но затем, потеряв веру в готовность президента быстро закончить войну,
спровоцированную военной кампанией США против Камбоджи в мае 1970
года и подталкиваемую возмущением СМИ и огромными демонстрациями,
направленными против камбоджийской операции, конгресс принял

законодательные меры по ограничению военных возможностей Никсона в
Юго-Восточной Азии. Ограничения конгресса на полномочия
исполнительной власти по проведению военных операций в Индокитае
стали особенно суровыми после подписания мирных соглашений.
К 1973 году, когда Вьетнам был на заднем плане, а Уотергейт в заголовках
подрывал политическую силу президента, открылись шлюзы для
инициатив конгресса по ограничению полномочий президента в различных
областях. И после ухода Никсона эта эрозия исполнительной власти в
вопросах национальной безопасности не уменьшалась. Напротив, она
набирала обороты. Действительно, выборы «уотергейтского» конгресса в
ноябре 1974 года усилили активность конгресса в попытках установить
законодательные полномочия по одобрению или определению широкой
политики и стратегии и даже тактики в дипломатии, обороне и разведке.
Из всех преемников Джонсона и Никсона самое большое бремя взвалил на
себя и самую высокую цену заплатил за это возрождение конгресса
Джеральд Форд. Имея дело с Советским Союзом, Северным Вьетнамом, еще
одним кипрским кризисом с участием Греции и Турции, гражданской
войной в Анголе и другими внешнеполитическими вызовами, Форд – без
избирательного мандата или одобрения и ослабленный помилованием
Никсона – был наиболее ограниченным конгрессом современным
президентом. И в это время, 1974–1976 годы, для Советского Союза
появились новые значительные возможности, которыми он, видя
американский паралич, агрессивно воспользовался.

Цель – ЦРУ
Поскольку ЦРУ служило в основном инструментом президента и, кроме
него, сторонников ни в законодательной, ни в исполнительной ветвях
власти у Управления не было, уязвимость президента после 1973 года
сделала ЦРУ уязвимым. Его слабость стала слабостью ЦРУ. А нежелание
Никсона и неспособность Форда защитить ЦРУ, в прошлом бывшее
орудием президентов, сделали его чрезвычайно уязвимым. ЦРУ и раньше
попадало в беду – неточные оценки, операция в бухте Кочинос, другие
провалы, – но поддержка сильных президентов позволила ему выдержать
шторм, даже если иногда не выдерживали его директора. Однако начиная с
1973 года, в разгар Уотергейта и в конце Вьетнама, ЦРУ столкнулось с
новым видом журналистских расследований, новым агрессивным
конгрессом и президентом, который не только не любил Управление, но и
сам умирал медленной политической смертью. Теперь ЦРУ пришлось
лицом к лицу столкнуться со своим прошлым, прошлым действий по
приказу президентов, без них. В одиночку.
Смутное время для Управления можно датировать началом мая 1973 года,
когда в газетном сообщении утверждалось, что взлом «сантехниками»
Белого дома в кабинете психиатра Дэниела Эллсберга (сливщика
документов Пентагона) был осуществлен бывшим сотрудником ЦРУ
Говардом Хантом с использованием оборудования ЦРУ и что папки
должны быть переданы в ЦРУ для оценки. Это удивило как Шлезингера,
так и его преемника на посту директора Уильяма Колби. Во избежание

подобных сюрпризов в будущем, 9 мая Шлезингер издал директиву всем
нынешним и бывшим сотрудникам ЦРУ, в которой просил их сообщать
любую имеющуюся у них информацию о предыдущей деятельности ЦРУ,
которая могла быть незаконной или, по крайней мере, выходящей за рамки
его устава. В последующем отчете генерального инспектора ЦРУ о
возможных нарушениях или сомнительной деятельности, связанной с
уставом ЦРУ, было представлено 693 страницы «потенциальной секретной
деятельности». Вскоре этот отчет стал известен как «семейные
драгоценности» ЦРУ.
По данным Колби, «семейные драгоценности» включали операцию «Хаос»,
направленную против антивоенного движения во Вьетнаме; наблюдение за
американскими журналистами с целью определения источников утечек; все
связи с заговорщиками Уотергейта; эксперименты агентства с препаратами
для контроля над разумом; и участие в покушениях на Кастро, Патриса
Лумумбу, Трухильо и других. В тот же день, 9 мая, когда Шлезингер издал
свою директиву, глава администрации Белого дома Александр Хейг
сообщил Колби, что Шлезингер перейдет в министерство обороны, а он,
Колби, станет директором ЦРУ.
Хотя Колби пришлось нелегко на слушаниях по утверждению его
кандидатуры, члены сенатского комитета – за исключением председателя –
пока не знали о «семейных драгоценностях», и поэтому эта весьма
деликатная тема не поднималась. Скелеты ЦРУ в шкафу оставались там еще
некоторое время.
Но только до 18 декабря 1974 года. В этот день журналист-расследователь
Сеймур Херш позвонил Колби, чтобы сообщить ему, что он раскрыл
операцию «Хаос» – деятельность по наблюдению, проводимую ЦРУ против
антивоенных активистов. Попытки Колби объяснить в конечном итоге
подтвердили часть того, что узнал Херш, и поэтому не остановили и не
смягчили статью на первой полосе «Нью-Йорк таймс» от 22 декабря.
Произошел взрыв возмущения прессы и политиков.
15 января 1975 года состоялось первое слушание конгресса по «семейным
драгоценностям», совместное слушание подкомитетов по разведке
сенатских комитетов по вооруженным силам и ассигнованиям. Когда была
обнародована стенограмма слушания, разразилась новая буря и возникло
глубокое подозрение, что все еще существуют важные нарушения, которые
держатся в секрете. 21 января сенат проголосовал за создание Специального
комитета по изучению правительственных операций в разведывательной
деятельности, и председателем был назначен сенатор Фрэнк Черч. После
сообщения Дэниела Шорра о предполагаемой причастности ЦРУ к
заказным убийствам в «Вечерних новостях Си-би-эс» от 28 февраля, то, что
было тирадой против ЦРУ, превратилось в истерию.
1975 год был худшим годом в истории ЦРУ. В течение года, когда Южный
Вьетнам был завоеван Севером, красные кхмеры захватили Камбоджу,
произошла революция в Португалии и гражданская война в Анголе, куда
отправили воевать десятки тысяч кубинцев, «Маягуэс», ОСВ, кризис с
Турцией и многое другое, старших офицеров ЦРУ привлекли к множеству
расследований. Колби постоянно давал показания, часто по несколько раз в

неделю, перед целым рядом комитетов конгресса практически по всей
истории ЦРУ.
В конце расследований у ЦРУ осталось мало секретов, кроме имен
источников и некоторых технических возможностей сбора информации.
Конечно, секретов в его оперативной деятельности было мало. И когда к
концу года расследования были завершены или свернуты, выводы комитета
Черча оказались недалеки от того, о чем Колби сообщил в начале года. И
комитет Черча, и комитет Пайка вынуждены были признать, что ЦРУ не
действовало независимо, как «буйный слон», что фактически оно было
оперативным подразделением президентов, а его злодеяния – пусть
реальные и порой вопиющие – гораздо менее ужасны, чем живописала
риторика конгрессменов или предрекали новостные сообщения в начале
года.
К сожалению, налицо определенная закономерность. Любое обвинение в
адрес ЦРУ автоматически становилось правдоподобным, каким бы
надуманным оно ни было, и всегда годилось для заголовка журналисту,
законодателю или даже случайному мошеннику. Но когда конгрессмены,
представители исполнительной власти или судебные следователи
устанавливали факты по большинству обвинений, те оказывались либо
гораздо менее злостными, либо свидетельствовали о невиновности в
совершении правонарушений. Однако каким-то образом более взвешенный
отчет или оправдание так и не получили широкого распространения. Так
же как и полные окончательные выводы комитета Черча.
С убийством в декабре 1975 года Ричарда Уэлча, главы резидентуры ЦРУ в
Афинах, и пробудившимся осознанием того, что Советский Союз все еще
существует, а мир по-прежнему враждебен, пришло понимание того, что
секретная разведывательная служба – и секреты – все еще необходимы. Тем
не менее, несмотря на то что шумиха улеглась, статус и роль ЦРУ
изменились навсегда. Если во многих своих ненадлежащих действиях ЦРУ
выступало агентом президента, то способом контролировать ЦРУ было
ослабление доселе почти абсолютного контроля президента над
Управлением. И это могло быть сделано с помощью гораздо более
агрессивного механизма надзора конгресса, в котором доминировали бы не
старые львы конгресса, защищающие ЦРУ, а постоянные комитеты,
представляющие весь политический спектр, которые рассматривали бы не
только бюджеты, но и весь спектр деятельности агентства – от анализа до
тайных операций. Отнимая у президента гибкость, полномочия и власть в
других областях внешней политики, конгресс также отнимал у него
уникальную власть над ЦРУ.
В течение и после 1975 года ЦРУ неуклонно переходило от своих
исключительных отношений с президентом к позиции, примерно
равноудаленной от конгресса и президента, – ответственное и подотчетное
обоим, не желая действовать по запросу президента без разрешения
конгресса. И после 1975 года большинство старших профессиональных
кадровых офицеров ЦРУ приняли эту реальность и сделали все возможное,
чтобы служить двум господам, как бы неловко это ни было.

Пережив чистку Шлезингера в 1973 году и многочисленные изменения,
которые Колби ввел в 1973–1974 годах, люди в ЦРУ провели год в
публичном чистилище. До 1975 года мы все говорили себе, что мы
уникальны по своим навыкам, по качеству наших сотрудников и нашей
работы, а также по нашему бюрократическому статусу в Вашингтоне и за
рубежом. Если у людей «со стороны» и было какое-то представление о ЦРУ,
то как о месте силы и тайны, и нигде в мире не падал ни один лист, о
котором ЦРУ не знало или не было причиной его падения. В 1975 году эти
иллюзии развеялись. Наша гордость, пусть и основанная на вымысле,
получила удар, от которого мы так и не оправились. Вечером мы все
приходили домой к своим женам и детям, которые смотрели новости о
пистолетах с отравленными дротиками, покушениях на убийство и других
гнусных действиях, и спрашивали себя, хотят ли они, чтобы супруг, отец
или мать там работали. Некоторые коллеги отдалились от своих детейстудентов, которые не могли понять, как родитель может работать в таком
месте, как ЦРУ. В стенах Управления царила горечь, поскольку аналитики и
другие сотрудники жаловались на то, что секретная служба навлекает на
Управление дурную славу.
В Белом доме и ЦРУ Колби и его сотрудничество со следствием подверглись
серьезной критике. В кругах ЦРУ Колби и по сей день остается
противоречивой фигурой, особенно из-за его разоблачений конгрессу и его,
по крайней мере, косвенной роли в последующих юридических трудностях
Дика Хелмса, а также из-за заявления об отказе оспаривать обвинение том,
что он не дал полных показаний о чилийских операциях ЦРУ перед
Сенатским комитетом. Я познакомился с Колби только после того, как он
стал директором и стал еженедельно встречаться с офицерами
национальной разведки для обсуждения оценок и глобальных событий.
Выглядел он как типичный учитель: зачесанные назад волосы, очки в
прозрачной пластиковой оправе, вдумчивый и сдержанный, постоянно
вертел в руках пару желтых карандашей. Он был дружелюбен и вежлив.
Однажды меня с другими младшими офицерам попросили с ним пообедать
и поделиться мыслями об Управлении и его руководстве. Мне показалось,
что он открыт для новых идей и подходов.
И тогда и сейчас я видел Колби как директора по реформам – готового
изнутри внести изменения, чтобы ЦРУ лучше справлялось со своей
работой, и как человека, который раньше других понял, что после Никсона
и Уотергейта роль ЦРУ уже не будет прежней. Столкнувшись с
расследованиями, он был очень одинок. Белый дом – в особенности
Киссинджер и Скоукрофт – последовательно критиковали его готовность
уступить требованиям конгресса о предоставлении информации, хотя я
убежден, что они никогда бы не смогли убедить Форда всего через
несколько месяцев после отставки Никсона спровоцировать
конституционный кризис, чтобы не дать конгрессу получить документы
ЦРУ. Белый дом и люди в Управлении критиковали Колби за подготовку
«семейных драгоценностей», забыв, что отчитываться сотрудникам
приказал Шлезингер. Колби допустил несколько тактических ошибок –
например, принес «показать и рассказать» на Капитолийский холм

пистолет с дротиками для введения яда, – но я считаю, что в 1975 году ему
ничего другого не оставалось, кроме как сотрудничать.
У Колби было не так много союзников среди отставников Управления и
старших офицеров оперативного директората, особенно после того, как с
трудностями столкнулся Хелмс. Многие считали, что Колби пожертвовал
своим бывшим коллегой и покровителем. И многие считали, что его
сотрудничество со следователями разрушало Управление. Возможно,
именно потому, что я исполнял обязанности директора ЦРУ в самый
напряженный период расследований «Иранконтрас», я сочувствую Колби в
1975 году. Никто не знает, выжило бы ЦРУ, займи он гораздо более жесткую
позицию и сопротивляйся. Я считаю, что президент Форд не поддержал бы
такой курс достаточной степени – вплоть до конституционного
противостояния – и в конечном итоге был бы вынужден уступить конгрессу
либо политически, либо юридически, и, по моему мнению, препятствование
расследованиям было бы бесполезным и обошлось бы ЦРУ очень дорого.
Силы, с которыми столкнулся Колби, – новый и другой вид конгресса,
возбужденная пресса, общественное возмущение и слабый президент –
были непреодолимыми. Его заслуга в том, что независимо от того,
осознавал он все это тогда или нет, ему в конечном счете удалось
умиротворить эти силы или приспособиться к ним так, что эффективность
ЦРУ как разведывательной службы удалось сохранить, даже несмотря на то,
что теперь она находится под совместным управлением президента и
конгресса.
Несмотря на усилия Колби, до конца 1970-х годов ЦРУ, по сути, было
травмировано и ослаблено. Чистка Шлезингера, расследования конгресса,
огромная текучка кадров из-за отставок и увольнений, продолжающиеся
сокращения бюджета и новая администрация в 1977 году, открыто
враждебная ЦРУ и разведке (многие из назначенцев которой работали в
комитете Черча), – все это повлияло на моральный дух. Внутри Управления
было мало заинтересованности в продвижении смелых новых оперативных
идей, даже когда Советы ринулись в третий мир. После середины 1970-х
годов ЦРУ в значительной степени стало просто еще одной вашингтонской
бюрократией, а – осознанная или нет – самозащита его отличительной
чертой. И это как раз в тот период, когда последующие президенты снова
обращались к ЦРУ, чтобы оно несло основное бремя противодействия
новой советской агрессии в странах третьего мира.

Глава 4
Война в третьем мире
Когда 9 августа 1974 года Джеральд Форд, первый назначенный вицепрезидент, стал президентом, он был ослаблен отсутствием доверия
избирателей и помилованием Ричарда Никсона. Эти неблагоприятные
обстоятельства усугублялись тем, что конгресс яростно выступал против
прерогатив и полномочий исполнительной власти (включая ЦРУ). Хуже

того, новый, избранный в ноябре 1974 года конгресс («уотергейтский»
конгресс), быстро выступил не только против исполнительной власти, но и
против власти собственного руководства в законодательном органе. К
сожалению, от остального мира – и в особенности Советского Союза – не
ускользнули наше замешательство и слабость. И если политика Советов и
прежде в лучшем свете рассматривалась как безжалостно
оппортунистическая, то следующие несколько лет предоставили им ряд
возможностей, которыми они безжалостно воспользовались.

Вьетнам
Как будто судьба, прежде чем избавить Соединенные Штаты от этой
трагедии, требовала от Америки испытать унижение во Вьетнаме в полной
мере, первая ожидавшая Форда катастрофа произошла в Индокитае.
1 января 1975 года началось последнее наступление Северного Вьетнама в
Камбодже. Неделю спустя началось последнее наступление в Южном
Вьетнаме. 10 апреля 1975 года Форд запросил у конгресса 722 миллиона
долларов на боеприпасы для правительства Сайгона. Запрос был сразу же
отклонен. На следующий день под натиском красных кхмеров пала столица
Камбоджи Пномпень, а менее чем через три недели, 29 апреля, под
натиском армии Ханоя – Сайгон.
Советский посол в Соединенных Штатах Анатолий Добрынин отказался
обратиться к Ханою с просьбой дать время для упорядоченной эвакуации
беженцев, заявив, что помочь они не могут из-за жесткой позиции Севера. В
ответ на угрозы Киссинджера Советы, по-видимому, помогли организовать
короткую паузу в финальном наступлении, но только для того, чтобы
позволить спешно эвакуировать американцев.

Ангола
Весна 1975 года ознаменовала окончание и начало борьбы сверхдержав в
третьем мире. Для Соединенных Штатов она ознаменовалась окончанием
войны во Вьетнаме, окончательной победой коммунистов и поражением
Америки в этой войне. Опыт США в Индокитае и внутренние муки, которые
он повлек за собой, казалось, говорили политикам и военным: «Никогда
больше!» Быстро росло восприятие того, что скорее замерзнет ад, чем
Соединенные Штаты снова ввяжутся в военное противостояние в третьем
мире. Это почти повсеместно общепринятое выражение здравого смысла,
кратко именуемое «вьетнамским синдромом», имела для ЦРУ глубокие
последствия, потому что, даже когда весной 1975 года было произнесено
благословение Вьетнаму, открылась новая арена соперничества
сверхдержав – в Африке.
Новая, значительная возможность для советского вмешательства в дела
Африки появилась в 1974 году после военного переворота в Португалии,
приведшего к власти левый военный режим, тесно связанный с
Португальской коммунистической партией. Новое португальское
правительство быстро объявило о своем намерении лишить Португалию ее
колониальной империи и предоставить бывшим колониям независимость –

прежде всего Анголе. Успешный правый контрпереворот в Португалии в
марте 1975 года не изменил решения Лиссабона отпустить Анголу, и день
независимости Анголы был назначен на 11 ноября 1975 года.
В Анголе, когда она обрела независимость, существовало три боровшиеся за
контроль над страной фракции: Народное движение за освобождение
Анголы (МПЛА), коммунистическая группа, близкая к Кубе и Советам и
возглавляемая Ангостиньо Нето, Национальный фронт освобождения
Анголы (ФНЛА) во главе с Холденом Роберто, которого ранее
поддерживали и США, и Китай, и Национальный союз за полную
независимость Анголы (УНИТА) во главе с Жонасом Савимби, который
также имел давние отношения с китайцами, а позже его поддержит Южная
Африка. Все трое по отдельности боролись с Португалией за независимость
Анголы и на основе достигнутых в январе 1975 года между ними и
Португалией Алворских соглашений, должны были сформировать
коалиционное правительство для подготовки к выборам.
Хотя Советы в течение многих лет предоставляли Нето небольшую помощь,
в начале 1970-х годов они еще не решили, какую из трех фракций
поддерживать. Позже из советских источников нам стало известно, что
Нето они подозревали в связях с Западом, а также знали, что у него
серьезные проблемы с алкоголем. После 1973 года они снова оказали ему
поддержку, в первую очередь потому, что две другие фракции поддерживал
Китай.
В течение некоторого времени до и после радикального переворота 1974
года в Лиссабоне коммунисты в португальской армии содействовали
поставкам советского и кубинского оружия МПЛА. К 1974 году в Республике
Конго были созданы плацдармы с учебными центрами и перевалочными
пунктами в столице Браззавиле. В октябре 1974 года Советы усилили
поставки советского оружия МПЛА по воздуху и по морю в предвкушении
борьбы за контроль над новой независимой страной. А в декабре они
начали проводить обучение новым видам оружия для войск МПЛА в СССР.
Вскоре после соглашения в январе 1975 года между португальцами и тремя
фракциями – каждая из них формировалась на племенной основе, что
придавало их конфликту этнический аспект, – ЦРУ предложило Белому
дому выделить очень ограниченную сумму денег для политической
организации ФНОЛА, возглавляемой Холденом Роберто. Предложение
рассмотрел «Комитет 40», группа СНБ, оценивавшая и контролировавшая
тайные операции, и одобрил 300 000 долларов на политическую помощь –
печатный станок и агитационные материалы – для ФНЛА, которые должны
были быть доставлены из Заира. Это был тривиальный жест по сравнению с
давней, а теперь быстро растущей советской военной помощью МПЛА.
Представление о том, что в то время эта мизерная помощь ЦРУ вообще
была замечена, не говоря уже о том, чтобы спровоцировать, как утверждают
некоторые, последовавшее массированное наращивание советских и
кубинских войск, глупо.
В январе 1975 года МПЛА обратилась к Советам с просьбой о
дополнительной помощи, и вскоре дополнительное оружие и военная
поддержка начали прибывать по воздуху через Браззавиль в Конго и по

морю. На помощь Нето также был отправлен контингент кубинских
военных советников, а в мае – контингент кубинских наемников и
регулярных войск. Получив подкрепление, 9 июля МПЛА начала
полномасштабное наступление и успешно вытеснила из Луанды как ФНЛА,
так и УНИТА.
Реакция США на эту активность заключалась не в том, чтобы вмешаться, а,
что более типично, в нерешительности. В Госдепартаменте традиционно
ненавидели любые тайные операции, идеи которых исходили не от него, и
написали документ, рекомендующий дипломатические меры для
разрешения ситуации.
Также традиционно идея дальнейшего участия не понравилась ЦРУ.
Помимо того факта, что в секретной службе тайные операции – в отличие
от вербовки агентов – редко выступали «карьерным стимулом», а потому в
целом в Управлении были непопулярны, еще одним реальным
соображением незаинтересованности великих стратегов в центре города
была ограниченная на тот момент способность ЦРУ проводить крупную
тайную операцию. ЦРУ с момента свертывания деятельности во Вьетнаме
практически безудержно избавлялось от тайных активов и возможностей. К
этому добавилась бойня Шлезингера, сосредоточенная, в частности, на
избавлении от офицеров тайных операций. Совокупный эффект этих
факторов – и убежденность в том, что тайная программа ЦРУ не сможет
противостоять масштабной, открытой советской программе помощи, а
следовательно, не принесет успеха, – все это заставило ЦРУ отложить
Анголу.
Поскольку и ЦРУ, и Госдепартамент были настроены к дальнейшему
вмешательству прохладно или враждебно, до лета 1975 года ничего не
происходило. В этот момент активно участвовать и продвигать этот вопрос
начал Киссинджер, в немалой степени из-за того, что к власти в Португалии
и Анголе могли почти одновременно прийти коммунисты. По его
настоянию ЦРУ наконец выступило с предложением об оружии и другой
помощи для ФНЛА и сокращенной версии того же для УНИТА. Эта
программа и около 14–17 миллионов долларов военной помощи ФНЛА
одобрил «Комитет 40», а потом в начале июля президент Форд. В конце
августа было добавлено еще около 10 миллионов долларов, а к сентябрю
1975 года общий объем секретной программы в Анголе составил около 25
миллионов долларов. Стоит отметить, что правительства как Заира, так и
Замбии – соседей Анголы – поддержали секретную программу военной
помощи противникам МПЛА. Джозеф Мобуту согласился сделать Заир
базой для поставок оружия ФНЛА, а Кеннет Каунда из Замбии разрешил
перевалочные базы в своей стране для помощи УНИТА. Первый самолет с
оружием покинул Соединенные Штаты 29 июля.
Тем летом ФНЛА и УНИТА – теперь с помощью материально-технической
поддержки США, Китая и Южной Африки и несколькими тысячами
южноафриканских солдат – перешли в наступление и двинулись к столице,
Луанде. В этот момент МПЛА снова обратилась к Москве с просьбой о
дополнительной помощи. Советы сказали Нето обратиться к Кастро. В
начале августа он так и поступил, и Кастро быстро дал согласие, вскоре

последовала необычайно хорошо скоординированная советско-кубинская
переброска войск по воздуху и морю (с Кубы) и оборудования для них (из
СССР). В самом деле, это было крупнейшее советское развертывание войск
и материальных средств в стране, не входившей в Варшавский договор,
которое мы видели до того времени. К ноябрю в Анголе находилось около
4000 кубинских солдат, а сам Кастро позже признал, что к концу 1976 года в
Анголе находилось около 36 000 кубинцев. ЦРУ подсчитало, что к февралю
1976 года Советы отправили 38 000 тонн припасов и оружия на сумму около
300 миллионов долларов. Имеющиеся данные довольно убедительно
свидетельствуют о том, что Советы не так уж неохотно, как впоследствии
утверждали, вмешивались в дела Анголы – просто они были умны.
Наблюдая за советским и кубинским наращиванием сил осенью 1975 года и
неудачами, которые в ноябре потерпели ФНЛА и УНИТА, администрация
Форда запросила у ЦРУ новый вариант документа. Управление ответило
альтернативными программами на разных уровнях финансирования. Было
одобрено еще около 30 миллионов долларов военной и другой поддержки
Холдена Роберто и Савимби. Резервные фонды Управления не могли
обеспечить такое финансирование, и Колби обратился в конгресс за
дополнительными деньгами.
Попытки директора ЦРУ получить больше денег вызвали противодействие
в конгрессе и критику, что мы ввязываемся в новый Вьетнам. Вся операция
в Анголе была передана журналисту-расследователю Сеймуру Хершу из
«Нью-Йорк таймс» и 13 декабря была опубликована в статье на первой
полосе. Что, вместе с просьбой Колби о дополнительных деньгах, побудило
сенатора Дика Кларка внести поправку о прекращении всей тайной помощи
любой фракции в Анголе. 19 декабря сенат его поправку принял. 9 февраля
1976 года крайне возмущенный президент подписал поправку Кларка, 9
февраля 1976 года ставшую законом.
Таким образом, участие США в ангольском конфликте прекратилось на
десятилетие, после того как было потрачено около 30 миллионов долларов
– максимум одна десятая предполагаемых советских расходов на тот
момент. Когда кубинские войска хлынули в Анголу, а помощь США
прекратилась, ФНЛА Холдена Роберто рухнула, южноафриканцы
отступили, а УНИТА Савимби пришлось вернуться в леса своей родной
провинции на юго-востоке Анголы.
Как позже писал Аркадий Шевченко, самый высокопоставленный
советский перебежчик в Соединенные Штаты, советские лидеры были в
восторге от этого бесславного завершения американского присутствия в
Анголе. В следующий раз, когда представилась возможность, в Эфиопии,
Советы не колеблясь, сами взяли на себя инициативу, независимо от того,
насколько это было провокационно, и привели с собой кубинцев. Советские
лидеры, похоже, не возражали против того, что с каждым таким шагом
американо-советские отношения ухудшались, а в Вашингтоне эта разрядка
быстро дискредитировала себя и становилась политической обузой.
Первый раунд войны в третьем мире, Анголу, выиграли Советы и кубинцы.
В следующем раунде должна была участвовать новая американская
команда. Таково было только начало более агрессивной политики Советов в

Африке и других странах третьего мира, которая будет преследовать новую
администрацию в течение четырех лет. Внутренние разногласия в новой
администрации относительно реакции на нее, проявившиеся в течение
нескольких недель, еще больше усложнили решение проблемы советского
вызова в странах третьего мира.

Картер и компания
После выборов 1976 года я решил вернуться из СНБ в ЦРУ, главным
образом полагая, что всех нас в новой команде в любом случае заменят, и
желая уйти сам. После почти трех лет в Белом доме мне было трудно
приспособиться к бюрократии Управления. Поэтому, когда 5 мая 1977 года
Дэвид Аарон, заместитель нового советника по национальной безопасности
Збигнева Бжезинского, позвонил мне и спросил, не хочу ли я вернуться в
СНБ, работать на них, я быстро ответил согласием. Позже один из
секретарей в Совете сказал мне, что Бжезинский и Аарон жаловались, что
они уволили всех, кто знал, как заставить бюрократический процесс СНБ
работать, а другой секретарь назвал меня как человека, способного помочь.
На следующий день я встретился с Аароном, коротко поговорил с
Бжезинским и был принят на работу. Ну, почти. Новый директор ЦРУ
Стэнсфилд Тернер, по-видимому, был обеспокоен тем, что я могу помочь
Бжезинскому обойти надлежащую роль директора ЦРУ, и задержал мой
уход из ЦРУ, пока его опасения не развеялись. В свой новый кабинет в
западном подвале Белого дома я прибыл 23 мая 1977 года. В общей
сложности я занимал четыре разных кабинета в западном крыле при трех
президентах.
В отличие от многих других, и Бжезинский, и Аарон мне сразу понравились
– хотя трудно представить себе двух более разных людей. Бжезинский был
организован и аккуратен до щепетильности. Бжезинский мне особенно
нравился, потому что к административно-техническому и обслуживающему
персоналу – секретарям, сотрудникам службы безопасности, персоналу
Ситуационной комнаты, грузчикам – он относился уважительно и
достойно. Он – как и Киссинджер – мог быть строг к профессиональным
сотрудникам СНБ, но они выбрали работу по собственному желанию и
могли постоять за себя. По отношению к другим он был джентльменом. Он
нечасто ругался и, хотя и мог пофлиртовать, в своем поведении и взгляде на
поведение других был сдержан. У него было хорошее чувство юмора, хотя
думаю, вряд ли когда-либо слышал, чтобы он подшучивал над собой.
Бжезинскому нравилось переигрывать других. Когда Тернер стал
директором ЦРУ, он заметил, что Бжезинский в расписании президента
указан как проводящий разведывательный брифинг в 6:30 утра. Он сказал
Бжезинскому, что, как директор ЦРУ, разведывательные брифинги должен
проводить он. Бжезинский любил вспоминать, как он согласился с
Тернером и на следующий день показал директору ЦРУ расписание
президента, в котором в 6:30 утра теперь стоял «брифинг по национальной
безопасности» – то есть никакого директора ЦРУ. Летом во время
энергетического кризиса Картер приказал установить все термостаты в
Белом доме на несколько градусов выше, чтобы снизить энергопотребление

на кондиционирование воздуха. Периодически приходил обслуживающий
персонал, чтобы убедиться, что люди не сбросили показания датчика, – мы
прозвали их «термостатной полицией». Бжезинский передвинул лампу под
термостат, чтобы тепло от света включало кондиционер. На самом деле
температура его не волновала, ему доставляло удовольствие побеждать
систему.
У Бжезинского был дисциплинированный ум, он много думал и писал о
Советском Союзе и Восточной Европе, имел стратегический подход и, на
мой взгляд, был очень реалистичен в отношении Советов. Он был
красноречив до такой степени, что многие считали его болтливым.
Пожизненный профессор, он наслаждался словесными дуэлями и не давал
спуску ни профессиональному персоналу, ни другим членам правительства.
Он спорил так, как будто играл в теннис, – все время выигрывать и
побеждать. Интеллектуально слабые, несостоятельные или тугодумы не
заслуживали сочувствия. Иногда его воинственные инстинкты брали верх
над здравым смыслом, и он отвергал идеи или подходы просто ради победы
в споре. Соответственно, всякий раз, когда у меня возникала дискуссионная
проблема или вопрос, который я хотел с ним обсудить, я ему писал. Я и
другим советовал поступать так же. Его реакции на письменное слово
всегда были более взвешенными, более вдумчивыми. И тогда и сейчас я
считал его самым реалистичным, опытным и уравновешенным из
внешнеполитической команды Картера. Также с ним было приятно
работать.
Ближе к концу Кэмп-Дэвидского процесса, когда Картеру предстояло лететь
в Каир и Иерусалим, Бжезинский на два дня раньше отправился в Египет
для предварительных переговоров с Садатом. Я полетел с Бжезинским.
Египетского президента я увидел единственный раз. Збиг быстро закончил
работу с Садатом, и следующий день у нас оказался свободен.
Притворившись туристами, мы отправились к пирамидам и Сфинксу в
Гизе. Пока мы там находились, нас нашла съемочная группа телеканала
ABC и принялась снимать. Догадавшись, что в этом замечательном месте
Бжезинский хочет остаться наедине со своими мыслями, я встал примерно
в двадцати метрах между ним и оператором. По возвращении домой и
просмотра записи новостей он положил мне руку на плечо и сказал, что я
умный молодой человек и, несомненно, далеко пойду, но только если снова
встану между ним и съемочной группой телевизионных новостей.
Однако к собственной персоне он относился легче большинства, несмотря
на все разговоры о его желании соперничать с Киссинджером, чего я,
честно говоря, никогда не замечал. Он и Аарон неизменно любили слегка
пройтись по протеже друг друга в штате СНБ. Однажды на нашей тройной
утренней встрече, когда они об этом заспорили, я им сказал, что на самом
деле штат делится на три неравные части – протеже Бжезинского, протеже
Аарона и толика нас, нанятых по заслугам.
Несмотря на все написанное о разногласиях в команде национальной
безопасности Картера, в личном плане у Збига были сердечные, если не
близкие, отношения со всеми. Почти до момента отставки госсекретаря
Сайруса Вэнса они периодически играли в теннис. И хотя Бжезинский мог

язвить о взглядах Вэнса на проблемы, не припомню ни одного недоброго
слова о Вэнсе как человеке. На самом деле, не считая Советского Союза –
исключение, конечно, немаловажное, – мне показалось, что Вэнс и
Бжезинский сходились по целому ряду вопросов.
Борьба Бжезинского с Вэнсом не была личной в смысле амбиций, власти и
восприятия влияния – их разногласия были глубокими, философскими и
были сосредоточены в первую очередь на том, как вести себя с Советским
Союзом. Оба признавали желательность ОСВ, но Вэнс считал, что контроль
над вооружениями был настолько первостепенно важен, что не следует
предпринимать никаких шагов, ставящих под угрозу переговоры или
политические отношения, необходимые для их конечного успеха. Все
возникавшие один за другим региональные конфликты Вэнс рассматривал
как локальные и опасался их превращения Бжезинским и прочими в
проблему Востока и Запада, ставящую под угрозу его главный приоритет.
Для Бжезинского ОСВ должен был быть встроен в общие отношения,
отношения, которые потенциально были основаны на сотрудничестве, но
по своей сути были конфронтационными, – и он был убежден, что ни один
из аспектов не может урегулироваться в отрыве от другого. Этого, как
минимум, не допустит общественное мнение.
Дэвид Аарон был полной противоположностью Бжезинскому почти во всех
отношениях. Он был одним из самых недисциплинированных и
неорганизованных людей, которых я когда-либо встречал. В отличие от
очень эффективного Бжезинского, Аарон ненавидел бумажную работу и
занимался ею только из-под палки. У него был вулканический темперамент
и богатый ненормативный словарный запас, который он регулярно
употреблял. Действительно, однажды он ругался так громко, что вицепрезидент Мондейл – его наставник и друг – вышел из его кабинета и
хлопнул дверью.
При всем при этом Дэвид Аарон был одним из самых умных людей, с
которыми я когда-либо работал. У него также было отличное чувство юмора
– он вправду умел рассмешить. Познакомился я с ним в Вене в 1971 году,
когда мы оба были в делегации ОСВ, и он, как и многие другие, работал в
СНБ Киссинджера. Сложные вопросы и справочники он осваивал быстрее
любого из моих знакомых. Он умел быстро и четко прорваться сквозь всю
бюрократическую чепуху к сути дела. Он был чем-то вроде
интеллектуального и политического задиры, но, если ты стоял на своем,
тебя всегда выслушивали. Хотя в политическом плане его считали крайне
либеральным, в отношении Советов он на самом деле был очень жестким и
в критические моменты оказывал сильную поддержку Бжезинскому. За два
с половиной года работы под началом Бжезинского – Аарона я вспоминаю
их единственный яростный спор по Никарагуа в последние дни Сомосы. В
начале президентства Рейгана некоторые правые резко критиковали меня
за связь с Аароном. Было ясно, что на самом деле они не знали ни нас, ни
наших взглядов, по крайней мере на Советский Союз.
Картер был труднодостижим. Вероятно, никогда не было президента умнее
с точки зрения чистой интеллектуальной мощи. У него было общее с
Никсоном – холодная манера поведения даже в окружении сотрудников

Белого дома и недостаток чувства юмора, хотя Роберт Штраус,
руководивший его кампанией 1980 года и занимавший несколько
руководящих постов, однажды сказал мне, что в личном общении с
близкими чувства юмора Картеру не занимать. Думаю, что, кроме близких,
мало кто это видел.
Единоличные решения президент Картер принимал исходя из технических
достоинств, но – как и в случае с решениями по системам вооружений –
почему-то не понимал, что эти решения, вместе взятые, передают
политическую философию или направление. Он жадно читал. Бжезинский
отправлял длинный документ и прямо говорил президенту, что ему нужно
прочитать только резюме или первые несколько страниц, но возвращалась
нам бумага с заметками и даже исправлениями в самых отдаленных
приложениях. Мы иногда называли его «главным грамматистом» страны.
Он исправлял даже ежедневные сводки ЦРУ для президента, а однажды
написал Бжезинскому специальную записку, напоминая, что имя миссис
Картер – Розалинн – пишется с двумя «н».
Вот в такую команду я вошел в качестве младшего специалиста в мае 1977
года.

Эфиопия
В 1974 году коммунистическая фракция во главе с полковником Менгисту
Хайле Мариамом свергла эфиопского императора Хайле Селассие.
Столкнувшись с поддерживаемым Сомали мятежом в пустыне Огаден и
сепаратистским движением в Эритрее, новое эфиопское правительство
обратилось за помощью к Советам. Вынужденные выбирать между своим
старым клиентом, Сомали, и новой возможностью в Эфиопии, Советы
предсказуемо выбрали последнюю – десятикратное превосходство по
численности населения и еще более выгодное стратегическое расположение
с видом на морские пути для поставок нефти из Персидского залива на
Запад. После того как Советы и Эфиопия подписали соглашение о военной
помощи в мае 1977 года, сомалийцы обратились за помощью к
Соединенным Штатам.
В начале июля в Эфиопии впервые появились кубинские войска. Народ
Эфиопии встретил присутствие этих войск отнюдь не единогласной
поддержкой. Кубинцы, как и Советы, вели себя властно, оскорбительно и
игнорировали культурные особенности местного населения. В мае 1978 года
мы получили сообщение о растущих трениях между эфиопами и
кубинцами. В частности, были сообщения о злоупотреблениях кубинских
военных в отношении эфиопского населения, включая «обвинения в
воровстве, изнасиловании и нанесении увечий». Самым серьезным
обвинением против кубинцев, согласно одному авторитетному отчету, было
обвинение в зоофилии с эфиопскими козами и овцами. В последнем случае
эфиопы поймали кубинцев на месте преступления, и неудивительно, что
они назвали кубинцев «чертями».
Кризис на Африканском Роге стал поводом для первого серьезного
столкновения между Бжезинским и Вэнсом. Бжезинский считал, что

вторжение повстанцев из Анголы в провинцию Шаба в Заире в марте 1977
года было советской проверкой новой администрации, и в равной степени
он был убежден, что советская и кубинская интервенция в Эфиопии была
частью более масштабной советской стратегии, направленной на то, чтобы
бросить вызов Соединенным Штатам в странах третьего мира. Если Вэнс
хотел заниматься Анголой, Шабой и Африканским Рогом в отрыве от общих
американо-советских отношений и, в частности, ОСВ, Бжезинский был
убежден в необходимости связать советское поведение в Африке и других
местах с другими аспектами отношений, включая контроль над
вооружениями.
В конце концов, администрация Картера не предприняла никаких военных
или политических действий в ответ на советскую интервенцию в
Африканском Роге, и эта интервенция не оказала никакого влияния на
более широкие американо-советские отношения. Однако Соединенные
Штаты потеряли важного союзника в Африканском Роге (Эфиопия), наши
друзья в регионе – Саудовская Аравия, Судан, Кения и Северный Йемен –
почувствовали угрозу, а Советы получили важный плацдарм в
географически и политически важной стране.

Лето 1978 года: разведка подталкивает политику
Как раз в разгар эфиопского кризиса, 1 июня 1978 года Тернер и старшие
эксперты разведывательного сообщества проинформировали президента
Картера о новой оценке национальной разведки, озаглавленной «Советские
цели и ожидания на мировой арене влияния». Секретная (теперь
рассекреченная) оценка, появившаяся всего за три недели до встречи,
свидетельствовала о заметном сдвиге во взглядах разведывательного
сообщества на Советский Союз – сдвиге в сторону более мрачной оценки
основных направлений советской военной политики и вероятного
поведения СССР, особенно в странах третьего мира. Оценка была не
паникерская, но отрезвляющая, как холодный душ. И она обрушилась на
администрацию как раз в то время, когда Бжезинский и другие были
глубоко обеспокоены советской агрессивностью во всем мире.
Учитывая вытекающие из этой оценки шаги Белого дома, стоит привести
некоторые из ее основных выводов:
• Советская военная помощь и поддержка своим прокси стали эффективной
формой распространения советского влияния на отдаленные районы.
• Сами советские лидеры считают свою внешнюю политику по сути
революционной, основанной на ожидании фундаментальных изменений в
международной системе и внутри составляющих ее государств, и
сознательно – хотя и осторожно и дискретно – стремятся способствовать их
осуществлению.
• Советское поведение на международной арене в 1980-х годах, вероятно,
будет включать целенаправленное, осторожное изучение политических
последствий возросшей военной мощи СССР. Советская политика
продолжит оставаться состязательной и напористой в большинстве
областей взаимодействия с Западом.

Я уверен, что Бжезинский воспринял оценку и информирование
президента как возможность активизировать действия правительства США
в ответ на советскую интервенцию в Эфиопии, растущую роль их и Кубы в
Анголе и агрессивное советское поведение в других местах. Требовалось
что-то предпринимать.
Следующим шагом Бжезинского было назначение на 15 августа 1978 года
заседания Комитета по оценке политики под председательством Вэнса.
Консенсус встречи состоял в том, что Соединенные Штаты, по сути,
продолжат сталкиваться с напористым Советским Союзом во внешней
политике, а наиболее динамичной зоной будет третий мир. После встречи
Бжезинский и Аарон рассказали нам, что выводы руководителей были во
многом обусловлены осознанием растущей советской военной мощи и
общим снижением конкурентоспособности США.
После этой встречи, с одобрения Картера, Збиг предпринял несколько
новых инициатив, чтобы начать борьбу с советским вызовом. Во-первых, 24
августа он подписал президентский Обзорный меморандум № 42
«Стратегия США по невоенному соперничеству с Советским Союзом»,
адресованный Мондейлу, Вэнсу, министру обороны Гарольду Брауну,
генералу Дэвиду Джонсу и Тернеру. В нем говорилось, что президент в
соответствии со встречей 15 августа поручил подготовить варианты
усиления позиции США по отношению к СССР в глобальной конкуренции –
как противостоять советским действиям в третьем мире и как наилучшим
образом воспользоваться экономическими и технологическими
преимуществами США в соперничестве сверхдержав. Меморандум
Бжезинского также предусматривал разработку широкой концепции
проведения стратегии США в ключевых географических областях; изучение
мест, где могут возникнуть конкретные проблемы или возможности для
Соединенных Штатов или СССР, связанные с политическим, торговым или
военным влиянием, и изучение того, как заручиться поддержкой
инициатив администрации общественностью и конгрессом.
В тот же день, 24 августа, Збиг также подписал президентский Обзорный
меморандум № 43, «Глобальное присутствие Соединенных Штатов». В
продолжение встречи 15 августа в нем также указывалось, что президент
поручил изучить военное присутствие США за рубежом с точки зрения
поддержания и укрепления нашей политической и военной позиции по
отношению к Советам и предоставления гарантий и безопасности
ключевым странам, вызывающим у нас беспокойство. Он также поручил
разработку вариантов «военного присутствия США» в различных районах.
Это исследование должно было проводиться под эгидой СНБ и также
должно было быть завершено 2 октября.
Это один из немногих случаев на моей памяти, когда оценка национальной
разведки вызвала такую сильную реакцию президента и
высокопоставленных политиков и привела к действиям – двум
президентским Обзорным меморандумам. Очевидно, на фоне событий в
Африке в начале года выводы задели за живое.
Но нервы бюрократии были на пределе. Инициативы Збига столкнулись с
бюрократическим обструкционизмом, опять же со стороны

Госдепартамента и ЦРУ. Оппозиция президентскому Обзорному
меморандуму № 42 была сформулирована по существу, но тогда я считал –
и до сих пор считаю, – что за другими аргументами скрывалась
враждебность к более агрессивной позиции по отношению к Советам.
Типичным возражением президентскому Обзорному меморандуму 42 была
служебная записка Госдепартаменту от 26 сентября Арнольда Хорелика,
офицера национальной разведки ЦРУ по СССР, в которой указания Белого
дома описывались как «нечеткие», а проблема – как «плохо
определенная». Он указывал, что объем запрошенной работы огромен,
«такой же широкий, как и объем внешней политики США», и жаловался,
что структура исследования явно ориентировала президентский Обзорный
меморандум на противостояние в третьем мире.
В конце процесса, в конце марта 1979 года, Хорелик написал: «Предприятие
[президентского Обзорного меморандума № 42] было обречено с самого
начала, и проблема заключалась в том, как завершить его с наименьшим
ущербом и заметностью, принимая во внимание его инициатора
[Бжезинского]».

Южный Йемен, Родезия и Ливия
Ангола и Эфиопия привлекли наибольшее международное внимание в
период с 1975 по 1978 год, но Советы и Куба также активно участвовали в
других событиях. Например:
• В результате переворота в Народной Демократической Республике Йемен
(НДРЙ) к власти пришло еще более просоветское правительство. Это
привело к дальнейшему расширению советского влияния и военного
присутствия на Аравийском полуострове, тем самым повысив потенциал
для беспорядков на нестабильном Ближнем Востоке.
• В Родезии Советы предоставляли оружие, обучение, деньги и
политическую поддержку партизанским движениям «Союз африканских
народов Зимбабве» (ЗАПУ) и «Африканский национальный союз
Зимбабве» (ЗАНУ), которые были черными националистическими
организациями, пытавшимися свергнуть правительство сторонников
превосходства белых.
• В середине 1970-х годов Советы также установили более тесные
отношения с полковником Муаммаром Каддафи в Ливии. Настоящий
прорыв произошел в 1974 году, когда правая рука Каддафи, майор Абдул
Салам Джаллуд, посетил Москву и подписал первую из серии сделок по
поставкам оружия, которые за десятилетие принесли Советам около 20
миллиардов долларов в твердой валюте. К концу 1978 года агрессивная
политика Ливии поставила ее на грань войны с Египтом. Помогая Иди
Амину, Триполи разместил войска в Уганде, вступил в военные действия в
Чаде и попытался свергнуть правительство Судана, где один из самолетов
Каддафи попытался разбомбить крупный суданский вещательный объект.
Неудивительно, что я согласился с общим анализом ситуации Бжезинского.
После того как из Совета национальной безопасности Форда я наблюдал за
ролью Советов в окончательном крахе Вьетнама, их действиями в Анголе и

их поведением в начале 1970-х годов, мне из Совета национальной
безопасности Картера казалось очевидным, что Советы продолжают
наступление в третьем мире – тактически используя возможности,
стратегически эксплуатируя нежелание США после Вьетнама снова
вмешиваться. Независимо от того, соглашались ли мы с предлагаемыми
Збигом действиями по увеличению для Советов издержек этого
агрессивного поведения, сделанный им анализ последствий – закрепление
Советами своих завоеваний и использование следующих возможностей –
казался очевидным и неопровержимым. Он понимал, что использование
Советами войск кубинских прокси в третьем мире представляло собой
новый и иной вид вызова, который, если ничего не предпринимать,
неизбежно приведет к дальнейшим интервенциям.
Точно так же решимость Вэнса изолировать действия СССР в странах
третьего мира от всех других аспектов двусторонних отношений; избегать
любых действий США, которые могли бы превратить региональные
конфликты в конфликты между Востоком и Западом, именно этого Советы
страстно желали; вера, что дипломатия может обратить вспять советские и
кубинские силовые игры и реалии применения силы на местах – все это
показалось мне идеалистичным и наивным. Возникший сразу после
Вьетнама подход Вэнса свидетельствовал о слабости и провоцировал
дальнейшую агрессию Советского Союза в странах третьего мира – вот чего
мы добились.
Разведывательные оценки с января по апрель 1978 года косвенно
поддерживали Бжезинского. Национальная разведывательная оценка по
Советам, кубинцам и Эфиопии в конце января утверждала, что Советы
считали, что не могут позволить себе не отреагировать в Эфиопии после
череды неудач на Ближнем Востоке – в Судане, Ливане и Египте, а также
изгнания из порта Бербера, Сомали. Без расширяющегося присутствия в
мире они видели угрозу авторитету своего заявленного статуса великой
державы. Далее предполагалось, что на Африканском Роге Советы видели
возможность консолидировать свое влияние в самом густонаселенном
государстве Восточной Африки, восстановить свои военно-морские позиции
на побережье Африканского Рога, укрепить идеологически
симпатизирующий им режим и, возможно, добиться свержения
сомалийского лидера Сиада Барре.
В апреле 1978 года офицер национальной разведки Арнольд Хорелик дал
Тернеру еще более мрачную оценку. Он указал, что с 1975 года Советы
обнаружили возможность широкомасштабного вмешательства в Анголу и
Эфиопию и обеспечения побед идеологически близких сил и надеялись
обеспечить себе прочное присутствие. Он отметил, что каждое
вмешательство создавало новые прецеденты: масштаб советских
логистических усилий, количество развернутой военной техники, размер
кубинских прокси и серьезность препятствующих западному ответу
политических ограничений.
Далее он писал, что самым ценным советским открытием было
политическое преимущество широкого использования кубинских прокси.
Это была дальновидная и точная оценка.

Куба: главный прокси
В конце 1970-х годов ЦРУ пришло к выводу, что в 1975 году советскокубинские военные отношения вступили в новую фазу. Тогда началась
крупная советская программа по модернизации обороны Кубы, а также по
предоставлению ей возможности проводить военные операции в странах
третьего мира. Это далеко идущее решение, по-видимому, было принято до
того, как участие Кубы в Анголе стало крупным вмешательством. Наш
вывод состоял в том, что часть оружия, предоставленного после кубинского
вмешательства, могла быть добавлена к первоначальной программе
модернизации в качестве «награды» за действия Кубы в Анголе и Эфиопии.
Тем не менее программа явно отражала обоюдное желание усилить
возможности Кубы в будущих конфликтах в странах третьего мира. В 1979
году Управление пришло к выводу, что предоставленное с 1975 года оружие
превратило силы Кубы из по сути сил внутренней обороны в военную
державу с «грозными наступательными возможностями по сравнению с ее
латиноамериканскими соседями, а также со всеми, кроме крупнейших
стран третьего мира».
Также возросло советско-кубинское разведывательное сотрудничество.
Примерно в это же время был значительно расширен огромный советский
центр радиотехнической разведки в Лурдесе, Куба. Как отмечалось в
совместном докладе министерства обороны: «С этого ключевого поста
прослушивания Советы отслеживают американские коммерческие
спутники, американские военные и торговые судоходные коммуникации, а
также деятельность космической программы НАСА на мысе Канаверал.
Лурдес также позволяет Советам прослушивать телефонные разговоры в
Соединенных Штатах».
Модернизация вооруженных сил Кубы в конце 1978 года привела к
очередному конфликту между администрацией Картера и Советским
Союзом – на этот раз по поводу того, поставляли ли Советы Кубе новые
варианты самолетов МиГ-23, способные нести ядерное оружие, а
следовательно, в нарушение американо-советских договоренностей 1962 и
1970 годов, теоретически способные служить наступательным оружием,
потенциально угрожающим Соединенным Штатам.
Специальный координационный комитет провел первую встречу по этому
вопросу 13 ноября, вскоре после того, как политики получили от ЦРУ
разведданные о том, что спутниковая разведка заметила новые МиГи. На
встрече был достигнут консенсус в том, что эти самолеты представляют
собой нарушение договоренностей с Советским Союзом 1962 и 1970 годов, и
все согласились обратиться к Советскому Союзу, чтобы выразить
озабоченность США. Вечером 14 ноября Вэнс позвонил послу Анатолию
Добрынину и передал сообщение.
Как это часто случается, чтобы усложнить дипломатические усилия США,
история о МиГ-23 просочилась и была опубликована на следующее утро, 15
ноября, в колонке Роланда Эванса и Роберта Новака. 16 ноября советское
руководство ответило публично. Косыгин заявил делегации конгрессменов
США, что СССР никогда не нарушал договоренности 1962 года, а шумиха

вокруг МиГ-23 «сфабрикована». О нарушении договоренностей 1962 года
не могло быть и речи.
После недель переговоров и огласки – «договоренностей», «заверений» и
«разъяснений» – 4 января 1979 года посол США в Москве Малкольм Тун
получил от Вэнса указание оставить все как есть. Советы никогда не
отступали от своей позиции, что они могут поставлять самолетыштурмовики на Кубу «в неограниченном количестве».
Итог: Соединенные Штаты раздули проблему до масштабного
дипломатического противостояния с Советами и ушли, не изменив
ситуацию на местах. В результате Картер выглядел слабым, администрация
– неэффективной, а после интервенций Советов в Анголу и Эфиопию
усилилось ощущение, что Советский Союз успешно ведет агрессивное
наступление. И не последний раз. А утечки в прессе всего эпизода сделали
невозможным урегулировать проблему скрытно – что, по крайней мере,
минимизировало бы ущерб.
Советская и кубинская интервенция в Анголе и Эфиопии, в других странах
Африки и на Аравийском полуострове, их растущая консультативная роль в
третьем мире и укрепление возможностей Кубы по предоставлению
военных советников, а также по вмешательству с задействованием
собственных вооруженных сил положили начало периоду многолетних
вызовов безопасности и политическим интересам Соединенных Штатов в
третьем мире. Иногда отвергаемый в то время в прессе и конгрессе, а также
некоторыми в администрации, этот агрессивный советско-кубинский
оппортунизм по расширению своего присутствия и влияния (вскоре
усиленный также подключением Ливии и Вьетнама) был проблемой для
Форда, и Картера, и Рейгана. И поскольку все три президента выбрали ЦРУ
в качестве своего основного оружия для ответа на советско-кубинский
вызов в третьем мире, он досаждал и нам.

Снова китайцы
Если уж на то пошло, ЦРУ – и правительство США в целом – недооценили
советскую паранойю в отношении Китая и ту степень, в которой Пекин
постоянно занимал мысли советских лидеров. Более того, я думаю, мы
также недооценили ту степень, в которой советская агрессивность в третьем
мире – по крайней мере, в середине 1970-х годов – изначально была
направлена как против Китая, так и против Запада и Соединенных Штатов
в частности.
Советы были в полном ужасе от того, что за примирением США и Китая в
1971–1972 годах последуют военные отношения – либо вооружения, либо
союз, либо и то и другое. Однажды ЦРУ узнало, что Косыгин на встрече с
датским политическим лидером жалобно спросил: «Что все это значит?
Неужели все ополчились против нас?» Советы знали, что использование
трехсторонних отношений дает Соединенным Штатам важные
стратегические преимущества. И они никогда не переставали искать
способы нейтрализовать это преимущество.

Одной из возможностей, на которую они рассчитывали, была смерть Мао
Цзэдуна. Советы видели в нем архитектора антисоветской политики в Китае
и надеялись и верили, что есть другие китайские лидеры, более склонные к
улучшению отношений с СССР. Таким образом, смерть Мао в конце 1976
года Советы восприняли как возможность изменить почти двадцатилетний
период растущей враждебности.
Тем не менее они просто не могли удержаться от того, чтобы не поддеть
китайцев. После смерти Мао они с омерзительным ликованием
распространили историю о том, что китайцы провалили бальзамирование.
Согласно советской версии, китайцы обратились за помощью к вьетнамцам,
которые недавно бальзамировали Хо Ши Мина, но оказалось, что Ханой
полагался на советскую помощь. Когда вьетнамцы спросили у Советов,
могут ли они передать китайцам информацию о процессе бальзамирования,
который они использовали на Хо, Советы отказались, заявив, что китайцы
должны обратиться к ним напрямую. Китайцы отказались и, по словам
Советов, «самостоятельно» забальзамировали Мао. Однако массы,
прошедшие мимо открытого гроба, непреднамеренно подвергли останки
воздействию бактерий, и произошло «постыдное разложение».
В декабре 1976 года, после того как Мао отошел в мир иной (никак не ведая,
что Советы продолжали досаждать ему и после смерти), Советы отправили
своего посла и заместителя министра иностранных дел Ильичева обратно в
Пекин оценить позицию нового китайского руководства по китайскосоветским вопросам. Ильичев пробыл до февраля и вернулся в Москву в
крайне пессимистическом настрое. По нашим агентурным данным, он
сказал, что китайцы абсолютно непреклонны, возможно, даже больше, чем
до смерти Мао. К лету 1977 года, согласно информации ЦРУ, советский
пессимизм в отношении Китая усилился. После Мао Китай занял по
отношению к Советам более жесткую и угрожающую, чем при Мао,
позицию. Люди в Кремле смотрели на мир и видели китайские происки
везде – в Индокитае, Восточной Европе, Африке и даже в среде
западноевропейских коммунистических партий.
Если весной и летом 1977 года опасения Советов касались их политической
уязвимости, то к осени они также стали свидетелями тревожных событий,
связанных со стратегическими военными возможностями Китая: решение
сделать выбор в пользу упорядоченного экономического роста, обеспечив
тем самым больше ресурсов для армии; поворот к Западу за базовой
технологией для создания китайской производственной базы обороннопромышленного комплекса; прием Китаем западных и японских
чиновников, имеющих военный или разведывательный опыт (включая
бывшего министра обороны США и директора ЦРУ Шлезингера, бывшего
начальника военно-морских операций Элмо Зумвальта и бывшего
заместителя директора ЦРУ Джорджа Буша); продолжение разработки и
испытаний ядерного и стратегического оружия Китая и разработка
прототипов спутников радиоэлектронной и радиотехнической разведки и
развертывание Китаем около сотни средств доставки ракет (наша гораздо
более точная оценка состояла в том, что у китайцев было менее одной
десятой этого числа).

Советские опасения продолжали расти, подпитываемые их паранойей и
действиями Китая. 3 апреля мы узнали, что Брежнев сказал руководителям
Забайкальского военного округа во время поездки по железной дороге с
министром обороны Устиновым, что Китай теперь является «главным
врагом», «врагом номер один».
Так же как Советы использовали новые возможности в третьем мире в
период политической слабости США и отсутствия интереса к участию в
таких ситуациях, они также пытались упредить китайцев, особенно в
Индокитае и Африке. Таким образом, одной из многих ироний в этот
период была реальность того, что, хотя члены конгресса США, секретарь
Вэнс, другие в администрации и различные эксперты подчеркивали
важность не превращать локальные или региональные конфликты в
международные или конфликты Восток – Запад, это уже было сделано –
эти «локальные» конфликты в Анголе и других местах уже приобрели
международный характер, часто как конфликты Восток – Восток, прежде
чем стать конфликтами Восток – Запад.

Ближний Восток: преимущество Соединенных Штатов
В этот период для Соединенных Штатов в третьем мире наступил светлый
момент. Прогресс, достигнутый Никсоном и Киссинджером в снижении
советского влияния на Ближнем Востоке в конце войны на истощение 1970
года и кризиса в Иордании, а также после войны Судного дня в 1973 году,
продолжился после ухода Никсона с поста. Киссинджер начал еще один
раунд челночной дипломатии в августе 1975 года и, после колоссальных
усилий, 1 сентября заключил соглашение между Израилем и Египтом о
дальнейшем отступлении на Синае.
Президент Картер также был полон решимости отстаивать дело мира на
Ближнем Востоке. О его усилиях, кульминацией которых стали КэмпДэвидские соглашения, написано много томов, и я не буду пытаться здесь
кратко изложить столь сложное дело. Достаточно сказать, что подписание
соглашений 25 марта 1979 года стало драматическим моментом и важным
успехом американской дипломатии и престижа.
Оставив в стороне внутренние достоинства миротворчества, важным
побочным эффектом ведущей роли Соединенных Штатов с 1970 по 1978 год
в качестве посредника и переговорщика с арабами и израильтянами стало
почти полное исключение Советского Союза из политических событий в
регионе. Сведенные к поставкам оружия для Сирии и не имеющие
значительного политического влияния ни в одной арабской столице,
Советы стали сторонними наблюдателями.

Война в третьем мире
В погоне за преимуществом перед Соединенными Штатами и Китаем, а
также для расширения собственного влияния и присутствия к 1978 году
советские лидеры предприняли масштабные и быстрые действия, чтобы
использовать возможности, созданные американским поражением во
Вьетнаме, а также крахом Португальской империи в Африке и свержением

Хайле Селассие в Эфиопии. В то же время они начали крупное расширение
и модернизацию кубинских военных возможностей, в процессе чего
значительно повысили способность Кастро вмешиваться в другие
конфликты третьего мира. И поэтому в 1979 году были достигнуты и другие
значительные советско-кубинские успехи в третьем мире.
К 1978 году во всем мире росло впечатление о советских и
коммунистических успехах в третьем мире, несмотря на наш успех на
Ближнем Востоке. Соединенные Штаты воспринимались как
парализованные своим поражением во Вьетнаме и слабостью двух
сменивших друг друга президентов. Оборонные и разведывательные
бюджеты продолжали сокращаться, и «выхолощенная армия» – плохо
обученная, плохо снабжаемая, плохо укомплектованная и плохо
вооруженная – стала реальностью. На фоне западных экономических
проблем и отсутствия направления, а также неуклонно растущей советской
военной мощи и международного влияния это были времена расцвета для
Кремля.
Но с каждым новым вмешательством за рубежом, с укреплением
клиентских отношений с Вьетнамом, Кубой и другими, Советский Союз
брал на себя новые обязательства, связанные с его ресурсами и престижем.
Сейчас, оглядываясь назад, становится более очевидным, чем в то время,
что в каждом месте, где вмешивались Советы и кубинцы и, в меньшей
степени, вьетнамцы и ливийцы, были силы сопротивления, ожидающие
возможности выйти из укрытия, чтобы бросить вызов Советам, их
ставленникам и их местным клиентам. И поскольку в конце 1970-х и в 1980х годах эти советские достижения одно за другим подвергались сомнению,
издержки для сильно стесненной в средствах советской экономики стали
непомерными.
Первые раунды, начавшиеся в 1974–1975 годах, войны в третьем мире
достались Советам. Неправильно истолковав преходящие американские и
западные проблемы и слабость как долгосрочные кризисы и уязвимости,
Советы агрессивно и быстро двигались в одну страну третьего мира за
другой. Они слишком поздно обнаружили, что оказались в долгой и
изнурительной схватке, где решающим фактором окажется общая
национальная сила, а не только военная мощь. И таким образом, их
«господство» в третьем мире во второй половине 1970-х и начале 1980-х
годов оказалось преходящим – вопреки их и нашим ожиданиям того
времени.

Глава 5
Посев смертельных семян
Дела с Никсоном Советам нравилось вести по двум причинам. Во-первых,
он был готов публично признать советское равенство – этого признания
они беспардонно и неоднократно добивались и явно считали его
легитимизующим как внутри страны, так и за рубежом. Во-вторых, Никсон
и Киссинджер никогда не пытались доставить Советам неприятности дома,

всерьез оспорить их внутреннюю политику или законность их власти.
Тогдашний министр иностранных дел СССР Андрей Громыко вспоминал о
Никсоне так: «Не припомню случая, чтобы Никсон в ходе рассмотрения тех
или иных проблем пускался в экскурсы на тему о социальном строе
государств, их идеологии. В беседах со мной он никогда этого ракурса не
касался. Никсон всегда высказывался как прагматик. Собственно, он и не
скрывал, что не желает развивать теоретические аспекты проблем, что его
устраивает дискуссия, приближенная к практическим потребностям». С
уходом Никсона этот подход США начал меняться.

Хельсинкские соглашения: корзина проблем
Для того чтобы получить согласие Запада на участие в Совещании по
безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ), Советам пришлось не
только согласиться на достижение прогресса по Берлину, но и включить в
Хельсинкскую декларацию формулировку, касающуюся прав человека.
Похожие темы Декларации были сгруппированы – по предложению
Великобритании – в «корзины», а в проекте Декларации «Третья корзина»
включала «свободное перемещение» людей и идей. По словам Хайленда,
«Третья корзина» была, по сути, «изобретена» западными участниками для
доказательства несостоятельности утверждений о том, что конференция
проводилась только ради ратификации политического и военного статускво в Европе после Второй мировой войны.
В начале лета 1975 года я отправился в предварительную поездку в
Хельсинки, чтобы подготовиться к участию президента. Форд также
намеревался посетить Восточную Европу, чтобы подчеркнуть, что он не
отказывается от их интересов на конференции. Остановки включали
Польшу, Румынию и Югославию.
В Румынии службы безопасности хотели убедиться, что я знаю, что они
знают, что я из ЦРУ. Едва мой официальный паспорт оказался в руках
сотрудников службы безопасности Румынии, он «таинственно исчез». В
течение ночи в мой гостиничный номер поступило несколько телефонных
звонков, в ходе которых голос с сильным акцентом спрашивал, есть ли у
меня паспорт, и мрачно описывал, что может произойти, если у меня его не
будет. Это и беспокоило, и злило меня, и во время деловых встреч на
следующий день я был крайне враждебно настроен по отношению к
присутствовавшим на наших встречах высокопоставленным румынским
чиновникам службы безопасности – настолько, что высокопоставленный
государственный служащий сообщил мне, что, если я не успокоюсь, это
может повлиять на визит.
Паспорт мне не вернули, и посольству пришлось выдать мне туристический
паспорт, чтобы я мог покинуть страну. Как раз перед тем, как после вылета
за нами закрылась дверь нашего президентского самолета, в достойном
сожаления, но чрезвычайно приятном проявлении досады и незрелости я
попрощался с румынской полицией безопасности, подняв из дверного
проема самолета вице-президента США средний палец.

Ко времени проведения Хельсинкской конференции прошло уже немало
лет с момента первоначального всплеска европейского энтузиазма по ее
поводу в 1969 году. Отношение изменилось, и теперь идея проведения
конференции на высшем уровне для ратификации территориального
статус-кво в Европе стала весьма спорной как в Европе, так и в
Соединенных Штатах. В Соединенных Штатах в особенности
восточноевропейские эмигранты и консерваторы в целом считали это
односторонней уступкой Запада, чтобы сохранить разрядку. Это было
воспринято как распродажа Восточной Европы Фордом. Почти все считали
«Третью корзину», посвященную правам человека, наставительной
показухой, упражнением на бумаге, не имеющим никакого значения.
Политическая проблема была очень реальной для Форда, поскольку
консерваторы, уже критически настроенные по отношению к разрядке,
широко демонстрировали свое недовольство, а также потому, что
отношения с Советами уже ухудшались из-за Анголы, Вьетнама, ОСВ и
многого другого. Действительно, собственные сотрудники Форда говорили
ему, что отношения катятся под откос. В Белом доме некоторые из
ближайших советников президента считали, что Киссинджер ведет Форда
по ложному пути в отношениях с Советами и пытается спасти
провалившуюся политику разрядки. Напряженность между этими
сотрудниками и Киссинджером будет неуклонно расти в течение 1975 и 1976
годов.
В мемуарах Форд описывает оказываемое на него политическое давление,
чтобы он не ехал на конференцию. Передовицы в крупных газетах, таких
как «Уолл-стрит джорнал» («Джерри, не езжай») и «Нью-Йорк таймс»
(«Бессмысленная и пустая поездка»), консерваторы, такие как Рональд
Рейган и сенатор Генри М. Джексон, критиковали, а американцы
восточноевропейского происхождения были особенно возмущены.
Я упоминаю об этом противодействии, потому что, оглядываясь назад,
результаты Хельсинкской конференции и Декларации сильно отличались
от того, что ожидалось в то время. Годы спустя Билл Хайленд напишет:
«Если и можно сказать, что в какой-то момент Советская империя начала
давать трещину, то это было в Хельсинки». Оглядываясь назад,
действительно очевидно, что СБСЕ дало искру, которая зажгла широкое
сопротивление коммунистической власти и организацию многочисленных
независимых групп по всей Восточной Европе и даже в Советском Союзе,
полных решимости принести перемены. Всего через несколько месяцев эта
искра сопротивления вспыхнула в Польше и за короткое время
распространилась по всей Советской империи. Никто этого не ожидал, и
меньше всего советские власти.
Первой страной, которая испытала на себе последствия СБСЕ, стала
Польша. По словам Леха Валенсы, 1976 год стал поворотным моментом «на
пути к переменам в Гданьске», поскольку начали появляться организации,
полностью независимые от Коммунистической партии, такие как
«Движение в защиту прав человека и гражданина», посвятившие себя
«преданию гласности нарушений прав человека, гарантированных
Хельсинкскими соглашениями». Валенса утверждает, что это движение

также породило идею независимого профсоюза для защиты прав
трудящихся. Эта неправительственная политическая деятельность была
интенсифицирована неудачной попыткой правительства Герека повысить
потребительские цены в июне 1976 года.
Вскоре после подписания Хельсинкских соглашений проблемы начались и
в Восточной Германии. ЦРУ сообщило нам в Белый дом, что к концу лета
1976 года в Восточной Германии вновь возникли волнения, что вызвало
жалобы партийного босса Эриха Хонеккера Советам о необходимости
принятия жестких мер. Из восточногерманских источников ЦРУ также
узнало, что Хонеккер жаловался Советам, что растущее число диссидентов в
Восточной Германии привлекает большое внимание в западногерманских
СМИ и диссидентские послания транслируются обратно в ГДР. Он сообщил
о новых проблемах с лютеранской церковью. Наконец, он сослался на
возросшее число подвигнутых Хельсинкскими соглашениями и
расширившимися межгерманскими контактами восточных немцев,
подающих иммиграционные документы в западногерманскую миссию в
Восточном Берлине.
От своих шпионов в Восточной Германии ЦРУ узнало, что в июне 1976 года
Хонеккер и Громыко договорились о мерах по сокращению межгерманских
контактов, однако по настоянию Громыко их принятие отложили до
октябрьских выборов в Западной Германии – Советы не хотели снижать
шансы на победу канцлера Гельмута Шмидта. ЦРУ также сообщило, что
советский посол в ГДР Петр Абрасимов рисовал Москве картину растущих
угроз стабильности Восточной Германии.
Продвигая СБСЕ и соглашаясь с положениями о правах человека, какими
бы ограниченными они ни были, Советы совершили исторический просчет.
Хельсинки стимулировали диссидентскую деятельность в гораздо большей
степени, чем ожидала Москва, не только в Восточной Европе, но и дома – и
не только среди евреев и интеллигенции, но и национальных меньшинств и
пользующихся широкой поддержкой христианских вероучений. Подписав
Хельсинкский акт, Советы и их восточноевропейские приспешники
придали легитимность усилиям собственных граждан и Запада по
реализации принципов документа, касающихся прав человека и свободы
передвижения. Что, в свою очередь, стимулировало рост движений и
неправительственных организаций в Восточной Европе и в Советском
Союзе, которые помогли изменить ход истории.
В направленной 18 февраля 1977 года Бжезинскому аналитической записке
ЦРУ объяснило новой администрации Картера, почему Советы столь
чувствительны к его агрессивному подходу к правам человека. В ней
говорилось: «Недавние публичные и частные сигналы недовольства
Советов кампанией США по правам человека отражают тревоги гораздо
более широкие, чем советское диссидентство». Далее отмечалось, что
Советы еще больше обеспокоены тенденциями в Восточной Европе,
рассматривая западную критику поведения тамошних официальных лиц
как усугубление и без того серьезной проблемы. В записке добавлялось:
«Появление диссидентской активности по всей Восточной Европе с начала
1976 года добавило новое измерение к проблемам Восточной Германии и

Польши. С точки зрения Советов, это связано с поведением диссидентов в
СССР как единственной проблемой, которую Запад раздувает против
существующего порядка на Востоке».
В документе ЦРУ делался вывод о том, что Советы явно видели общие
элементы в антиправительственной деятельности по всей Восточной
Европе. Одним из примеров было возникновение движения «Хартия 77»
в Праге, в котором участвовало менее пятисот интеллектуалов, но которое
было поддержано венгерскими и румынскими интеллектуалами. Документ
ЦРУ заканчивался утверждением, что Советы, несомненно, считали
происходящее признаком того, что СБСЕ – Хельсинкская конференция –
способствовала распространению инакомыслия.
А какова была реакция на Западе? Решение Форда отправиться в Хельсинки
и поставить американское официальное одобрение на Соглашениях было и
мудрым, и дальновидным. Оно не было случайным или необдуманным, как
ясно показывают его мемуары 1979 года. На самом деле в 1975 году газеты,
консервативные критики и американцы восточноевропейского
происхождения ошибались. СБСЕ было, возможно, самой важной ранней
вехой на пути драматических изменений внутри Советской империи. Самые
красноречивые свидетельства его важности исходят от тех, кто был за
железным занавесом, кто начал свой политический путь к свободе в то
время и кто стал лидерами свободных стран Восточной Европы в 1989 году.
Советы отчаянно хотели СБСЕ, они его получили, и СБСЕ стало началом
конца их империи. Мы годами СБСЕ противились, пошли на него неохотно,
за подписание Хельсинкского акта Форд заплатил ужасную политическую
цену – возможно, самим переизбранием, – только чтобы годы спустя
обнаружить, что СБСЕ принесло нам выгоды, превосходящие наши самые
смелые фантазии. Кто бы мог подумать.

Картер и права человека: имело ли это значение?
Джимми Картер с самого начала своей президентской кампании
критиковал «политический прагматизм» Никсона – Форда – Киссинджера,
который, по его мнению, неоправданно низводил до второстепенного
значения такие принципиальные вопросы, как права человека.
Приверженный идее улучшения отношений с Советами и прогресса в
контроле над вооружениями, Картер считал, что он может проводить эту
политику, даже подчеркивая важность прав человека. 1 февраля 1977 года
впервые встретившись с послом Добрыниным, Картер заявил, что
вмешиваться во внутренние дела Советского Союза не будет, «но будет
ожидать выполнения всех существующих соглашений, в том числе
касающихся прав человека. Подписав эти документы, Советы твердо
поставили вопрос о правах человека в повестку дня законных дискуссий
между нашими двумя странами».
В середине февраля выдающийся советский физик Андрей Сахаров написал
президенту Картеру, обрисовав свое бедственное положение. По совместной
рекомендации Вэнса и Бжезинского Картер решил ответить и сделал это,

сообщив Сахарову о своей личной приверженности делу продвижения прав
человека в Советском Союзе.
14 февраля Картер отправил Брежневу развернутое письмо, составленное
Вэнсом и Бжезинским, с намерением использовать его для начала диалога с
советским лидером. В нем рассматривались различные аспекты контроля
над вооружениями, продажи оружия, Берлина и прав человека. Ответ
Брежнева от 25 февраля был резок, в особенности в отношении прав
человека. Он особо упомянул об обмене письмами Картера с Сахаровым.
Начало отношений было неудачным.
Я считаю, что мы все недооценили, насколько чувствительны – болезненно
подозрительны – Советы в отношении диссидентов. К тому времени они
больше нашего были осведомлены о последствиях Хельсинкских
соглашений и распространении групп по наблюдению за соблюдением прав
человека в Восточной Европе и в самом Советском Союзе. Хайленд позже
писал: «Проблема прав человека нанесла удар по самой легитимности и
выживанию советской политической системы».
В ответ на политику Картера и проблему распространения в империи
инакомыслия в феврале – марте 1977 года Советы начали действовать.
Режим запустил волну арестов Хельсинкской наблюдательной группы,
включая ее основателей Юрия Орлова и Александра Гинзбурга, а затем, в
марте, арестовал Анатолия Щаранского.
Ранней весной 1977 года ЦРУ тайно получило от венгерского лидера
характеристику советского руководства, в которой подчеркивалось влияние
кампании по защите прав человека на советское руководство. Венгр
отметил: «Это картина мрачного, на редкость неуверенного в себе, почти
параноидального советского партийного руководства, до смерти
напуганного тем, что оно воспринимает как реальную угрозу или вызов
своей власти со стороны американской кампании по защите прав человека,
и, как это ни невероятно, верящего, что позиция США по правам человека –
это целенаправленная стратегия, направленная на свержение советского
режима». Действительно, Громыко в мемуарах отмечает личную роль
Картера: «Сам президент на протяжении срока своего пребывания в Белом
доме шаг за шагом сползал к линии конфронтации с Советским Союзом».
Усилия по продвижению прав человека, поддержке диссидентов и
разжиганию национальностей – все усилия, которые имели эффект атаки
на легитимность советского правительства, – вышли далеко за рамки
президентских заявлений и писем. Начиная с самого начала правления и
выходя за рамки кампании за права человека, Бжезинский инициировал, а
Картер одобрил беспрецедентную попытку Белого дома атаковать
внутреннюю легитимность советского правительства.
Збиг не терял времени, хотя бюрократическая оппозиция в
Госдепартаменте и ЦРУ значительно ограничивала и задерживала его
честолюбивую антисоветскую программу. Еще в марте 1977 года Картер
одобрил несколько предложений Бжезинского по тайным
пропагандистским акциям внутри СССР. Из-за бюрократической
инертности и даже сопротивления внутри ЦРУ из этих усилий ничего

особенного не вышло. 10 мая 1977 года Бжезинский попытался снова,
возглавив заседание Специального координационного комитета (в состав
которого в качестве ядра входили Вэнс, Браун и Тернер), на котором была
создана рабочая группа для разработки и рассмотрения предложений как
по открытым, так и по тайным операциям, направленным против
Советского Союза. Рабочая группа под председательством Аарона собралась
позже в тот же день. На этой встрече Аарон сказал участникам, что
Бжезинский «обеспокоен» вялостью направленных против Советского
Союза операций и поэтому хотел, чтобы были сформированы целевые
группы для разработки предложений как по тайным, так и открытым
операциям.
Внутренняя территория СССР (или даже Восточная Европа) никогда не
была центральной в войне ЦРУ против Кремля – предпочтительным полем
битвы были другие страны. Действительно, уровень тайной деятельности
отдела СССР – Восточной Европы Оперативного директората – в отличие от
тайного сбора информации – опустился с низкого до почти нулевого.
Именно в отделе СССР – Восточной Европы тайная деятельность,
одобренная Картером в марте 1977 года, была приостановлена.
Соответственно, после майского заседания Специального
координационного комитета приступила к действиям другая часть
секретной службы, отдел тайных операций. Отдел тайных операций
обновил четыре устаревших мартовских предложения по отделу СССР –
Восточной Европы и представил их секретной рабочей группе.
Предложения включали:
• Расширение подпольного распространения в СССР русскоязычных книг и
периодических изданий авторов-диссидентов и советского самиздата
(диссидентские произведения авторов в СССР, распространявшиеся внутри
страны в частном порядке), мера, продвигаемая эмигрантами.
• Расширенную книгоиздательскую программу, включающую
субсидирование журналов, ориентированных на Восточную Европу (в
первую очередь польских и чешских), с распространением в культурных
кругах Восточной Европы.
• Программу для меньшинств, направленную на распространение
письменных материалов, посвященных культуре и условиям жизни в
различных этнических регионах СССР, в первую очередь на Украине.
Предложение предусматривало перевод одной такой поддерживаемой ЦРУ
этнической группы из Соединенных Штатов в Европу с последующим
расширением.
• Поддержку групп в Западной Европе, пропагандирующих соблюдение
Советским Союзом прав человека и демократии публикацией статей в
прессе и другими средствами.
Против последнего предложения выступил Государственный департамент,
всегда обеспокоенный тайными операциями в Западной Европе, даже если
они направлены в другие места, а также, что удивительно, Уолт Слокомб из
министерства обороны.

Несмотря на поддержку Бжезинского, эти меры, какими бы скромными они
ни были, продвигались через межведомственный процесс и ЦРУ
мучительно медленно. Только 26 октября 1977 года, почти пять с половиной
месяцев спустя, Специальный координационный комитет собрался для
рассмотрения предложений рабочей группы. На этом заседании были
одобрены и направлены президенту расширенные программы тайного
печатания и распространения книг.
До заседания Специального координационного комитета рабочая группа
реанимировала идею тайной программы, нацеленной на советских
мусульман и украинцев, и направила в Специальный координационный
комитет мусульманские и расширенные программы меньшинств, а также
усилия по поддержке активистов в борьбе за права человека. Тогда и позже
Государственный департамент счел идею поддержки этнических
меньшинств в Советском Союзе отвратительной и «затормозил»
предложения. Аналогичным образом тайные программы, направленные на
поддержку активистов по правам человека, столкнулись с очень суровыми
штормами в Госдепартаменте. Тайные программы действий по нагнетанию
обстановки внутри СССР были спорными как в ЦРУ, так и в
Госдепартаменте.
Помимо увеличения масштабов тайного проникновения книг и
периодических изданий, бюрократия подавляла попытки Збига накалить
обстановку внутри СССР. Этого просто не было сделано, это не
соответствовало устоявшимся за десятилетия параметрам правил игры. 18
ноября 1977 года национальный офицер разведки по Советскому Союзу
Арнольд Хорелик написал главе аналитического директората ЦРУ Роберту
Боуи: «Этот поток предложений был спровоцирован проявлением
Бжезинским интереса в мае прошлого года к тому, что еще может сделать
ЦРУ против советских и восточноевропейских целей. Никому в этом здании
[ЦРУ] не ясно, что Збиг имел в виду; я не исключаю возможности, что
заранее он не слишком это продумал…» Три дня спустя, 21 ноября, Хорелик
написал Боуи: «В нынешних обстоятельствах политические интересы США,
направленные на усиление недовольства восточноевропейских рабочих,
особенно в Польше, по меньшей мере двойственны (некоторые сказали бы,
что они прямо противоречат друг другу)».
В течение всего этого периода ЦРУ воздерживалось от прямой поддержки
или контактов с советскими диссидентами. В то время как ЦРУ активно
работало над тем, чтобы вернуть диссидентские сочинения в Советский
Союз и обеспечить им более широкое распространение, все осознавали, что
любая оперативная связь могла нанести серьезный вред диссидентскому
движению, за которым усердно следит КГБ.
Госдепартамент также опасался тайно (или открыто, если на то пошло)
вторгаться в сферу национальностей, например в Среднюю Азию, поскольку
он считал, что Соединенные Штаты просто недостаточно информированы,
чтобы принимать соответствующие решения. Бжезинский, с другой
стороны, был глубоко заинтересован в эксплуатации проблемы
национальностей СССР. Он хотел провести тайные операции в этой сфере и
заставил Госдепартамент, после долгой задержки, подготовить документ о

национальностях в СССР и предложить альтернативы политики США. Этот
документ был предметом заседания Специального координационного
комитета 20 июня 1978 года.
В документе Госдепартамента утверждалось, что Соединенные Штаты
недостаточно знают о советских национальностях и что для расширения
наших знаний явно необходимы более жесткие, более целенаправленные
усилия. Затем Госдепартамент предложил провести масштабную работу
США по сбору информации о советских национальных группах. Это была
классическая бюрократическая тактика проволочек. Госдепартамент также
хотел изучить все программы, нацеленные на советские национальности со
времен Второй мировой войны, а также получить ответы на множество
других вопросов, на сбор информации по которым явно уйдет много
времени, а затем, вероятно, она никогда не будет полной.
Только после того, как ЦРУ было загружено достаточным количеством
бюрократической бумажной работы, чтобы занять его на годы,
Госдепартамент обратился к политическим вопросам, которые его
попросили решить. Госдепартамент описал две школы мысли по
советскому этническому вопросу. Первая точка зрения заключалась в том,
что проблема национальностей способствовала экономическому
замедлению, ослаблению вооруженных сил, возможному распаду
Советского государства и ослаблению советской власти и ее способности
вести войну. Если бы была принята эта точка зрения, эти тенденции были
бы желательны и должны были бы продвигаться. Другая точка зрения
заключалась в том, что советская власть способна сдерживать этнические
силы в пределах своих границ и извне мало что можно предпринять для
уменьшения их способность это делать. Короче говоря, продвижение
этнической повестки обладало для Советского государства
разрушительным потенциалом или проблема была разрешимая?
Госдепартамент также поднял несколько более широких соображений: вопервых, национализм в Восточной Европе был как минимум таким же
разделяющим, как и в СССР, и были возможные негативные последствия
усилий по оказанию помощи центробежным силам среди советских
национальностей или в Югославии и Чехословакии, «каждая из которых
могла распасться». Более того, этнические и националистические силы,
вероятно, были одними из самых жестоких и разделяющих сил в мире в
течение следующих десятилетий и принесли сепаратизм и насилие на
каждый континент. Госдепартамент также, по-видимому, был обеспокоен
связью продвижения этих разделений с политикой США в области прав
человека, а также связью с внутренней политикой США. Я должен
признать, что Госдепартамент был весьма дальновиден в своих опасениях
относительно первых двух из приведенных выше соображений.
Непреклонное противодействие Госдепартамента – как бы искусно и
косвенно оно ни прикрывалось бюрократически – любым тайным
операциям, затрагивающим национальности, было очевидным. Что
удивило СНБ, так это то, что точка зрения Госдепартамента имела сильную
поддержку аналитической части ЦРУ. Например, в июне 1978 года офицер
национальный разведки по СССР написал главе отдела тайных операций,

что доклад Госдепартамента, по-видимому, является разумным
направлением движения и что приостановка новых тайных программ также
была разумной.
К огорчению Оперативного директората и Совета национальной
безопасности, победу одержали аналитики Госдепартамента и разведки. На
протяжении всего оставшегося срока администрации Картера и даже
администрации Рейгана попытки содействовать тайным операциям,
разжигающим советские национальные проблемы, постоянно терпели
неудачу в правительстве США. (Выяснилось, что такие усилия оказались
излишними. Этнические меньшинства внутри СССР не нуждались в особом
поощрении.)
В целом Бжезинский при поддержке Картера разработал амбициозную
программу тайных операций, направленных на то, чтобы посеять внутри
СССР смуту. Хотя Госдепартамент и ЦРУ смогли его тайную программу
существенно сократить, все равно наблюдалось значительное увеличение
количества диссидентской и западной информации и литературы,
контрабандой ввозимой в Восточную Европу и СССР.
У Бжезинского, опять же при поддержке Картера, также было открытое
оружие для общения с гораздо большей аудиторией внутри Советского
Союза, чем могла быть охвачена программой тайных публикаций ЦРУ, –
поддерживаемые правительством США радиостанции, особенно «Радио
„Свобода“» и «Радио „Свободная Европа“». Збиг заранее принял меры по
усилению радиостанций. В «Отчете о международном вещании» Картера,
представленном конгрессу 22 марта 1977 года по настоянию Бжезинского,
президент рекомендовал установить дополнительные передатчики для
преодоления интенсивных усилий по глушению со стороны правительств
СССР и Восточной Европы. Он призвал установить шестнадцать новых
передатчиков мощностью 250 киловатт: пять для «Голоса Америки»
и одиннадцать для «Радио „Свободная Европа“» и «Радио „Свобода“».
Радио было эффективным. В интервью 1977 года известный советский
диссидент Андрей Амальрик, который был вынужден покинуть страну,
сказал о радиоприемниках: «Иностранные передачи в России играют
огромную роль. Это единственная альтернативная информация, доступная
миллионам советских граждан. Роль радио постоянно растет по двум
причинам. Одна из них чисто физическая: количество транзисторных
радиоприемников в Советском Союзе продолжает расти. А вторая – сама
активность советских диссидентов постоянно растет, и рост этой активности
передается и становится широко известным». Позже Бжезинский напишет
о своих мотивах: «Хотя радио не должно использоваться для разжигания
восстаний на Востоке, оно должно, по моему мнению, служить
инструментом для преднамеренного поощрения политических изменений».
Таким образом, после Хельсинкского заключительного акта и с
возрождением диссидентов и распространением организаций,
занимающихся контролем за соблюдением Заключительного акта,
западные журналисты получали сочинения советских диссидентов или
интервью с ними и публиковали их на Западе. Радиостанции правительства
США транслировали их обратно в Советский Союз, а ЦРУ тайно

переправляло письменные версии обратно в Восточную Европу и СССР.
Короче говоря, посредством публичной политики и заявлений президента,
а также значительно более агрессивного использования радиостанций и
тайной сети распространения ЦРУ в Восточной Европе и Советском Союзе
администрация Картера вела идеологическую войну с Советами с
решимостью и интенсивностью, которые сильно отличались от ее
предшественников. Этот вызов продолжался в течение всего срока Картера
и поддерживался и расширялся еще больше его преемником. Больший
доступ к информации с Запада сыграл важную роль в растущем советском
внутреннем кризисе. Я считаю, что пропаганда и тайные операции
администрации Картера внесли свою лепту в появление крошечных трещин
в советской системе, которые в конечном итоге привели к ее краху.
Картер фактически изменил давние правила холодной войны. Благодаря
своей политике в области прав человека он стал первым президентом после
Трумэна, который напрямую бросил вызов легитимности советского
правительства в глазах собственного народа. И Советы немедленно
осознали, что это был фундаментальный вызов: они считали, что он
стремился свергнуть их систему. Отступая от подхода Никсона –
Киссинджера – Форда, заключавшегося в том, чтобы избегать
идеологических вопросов в отношениях, кроме как для того, чтобы
успокоить определенные круги внутри страны по поводу эмиграции, Картер
с самого начала вмешался во внутренние дела СССР, направив письмо
Сахарову и впоследствии открыто поддержав диссидентов. Советские
лидеры знали о последствиях для них того, что делал Картер, и ненавидели
его за это.
В то время как на родине политика Картера в области прав человека
высмеивалась как наивная и контрпродуктивная, в последующие годы
советские диссиденты практически единодушно восхваляли эту политику и
важность для демократических диссидентов той публичности, которую эта
политика принесла их делу. Действия и политика Картера воодушевляли
зарождающиеся группы по правам человека, которые возникли по всей
Восточной Европе и в Советском Союзе после подписания Хельсинкского
заключительного акта в 1975 году. Его подход ознаменовал решающий и
исторический поворотный момент в американо-советских отношениях. К
сожалению для Картера, важное влияние его политики стало известно
лишь спустя годы, когда диссиденты бежали с Востока, а те, кого затронула
его политика, стали лидерами после обретения их странами свободы.
Хельсинкские соглашения. Кампания Картера по защите прав человека.
Избрание кардинала Кароля Войтылы папой римским. Первые два события
были отвергнуты, особенно теми, кто считал себя упрямыми реалистами во
внешней политике. Мало кто осознал значение избрания этого папы для
Восточной Европы, для Польши и для самого Советского Союза.
Уолтер Липпман много лет назад написал, что мы все должны «посадить
деревья, под которыми нам никогда не удастся посидеть». Усилия
Джеральда Форда и Джимми Картера по посадке и выращиванию семян
перемен во имя прав человека на Востоке и по борьбе с обращением
коммунистических правительств с собственным народом, на мой взгляд,

вдохнули новую жизнь, решимость и мужество в тех, кто находился в
советской «тюрьме народов», людям, которые бросали вызов не только
обращению правительств со своими гражданами, но и легитимности и
самому существованию этих правительств. Слабые семена перемен,
посеянные между 1975 и 1978 годами, столь презираемые и оспариваемые в
то время, принесли смертельные плоды и помогли разрушить империю,
оказавшуюся уязвимее, чем думали ее собственные правители или Запад в
то время.

Глава 6
Московский неопознанный технический
сигнал, шпионы и диссиденты
В период взлетов и падений в отношениях между США и СССР после 1975
года – а в основном это были падения – можно было ожидать того, что
разведывательные службы двух стран сделают и без того непростые
отношения еще более сложными. У каждой из них была определенная роль
от своего правительства, но непредсказуемость разведывательных операций
и кажущаяся реальность того, что фундаментальным законом работы
разведки является закон Мерфи, неоднократно создавали напряженность, а
иногда и кризисы в отношениях.

Московский неопознанный технический сигнал
В начале 1960-х годов Соединенные Штаты впервые подтвердили
неопознанный микроволновый сигнал очень низкой интенсивности,
направленный на наше посольство в Москве. За эти годы были обнаружены
различные такие сигналы, которые были признаны безвредными для
здоровья людей в посольстве. Затем, в 1973 и снова в 1975 годах, были
обнаружены два новых и постоянных сигнала. Сигналы были направлены
на верхние этажи центрального крыла посольства, где находились
кабинеты посла и сотрудников разведки, и из-за их продолжительности и
особых характеристик они были расценены как представляющие
значительную опасность для здоровья.
Мы знали, что эти сигналы были направленными микроволновыми лучами
– ультра- и сверхвысокочастотными радиоволнами, исходящими от
передатчиков, расположенных в непосредственной близости к посольству.
Очевидно, что сигналы были связаны с разведывательной деятельностью.
Неясно было, предназначены ли они для глушения наших электронных
радиоволн или нацелены на сбор информации Советами в посольстве. 31
января 1976 года Уолтер Штоссель, посол США в СССР, выразил протест
Советам по поводу излучений московского неопознанного микроволнового
сигнала. Вскоре после этого история московского неопознанного
микроволнового сигнала просочилась в прессу.
Во время встречи с Киссинджером, Скоукрофтом и Хайлендом 13 февраля
Форд принял решение добиваться взаимного сокращения усилий США и

СССР по сбору электронных данных, а также устранения советских
сигналов, направленных в наше посольство. Хотя Соединенные Штаты
демонтировали одну из антенн на крыше нашего посольства в Москве,
никаких ответных действий с советской стороны в Соединенных Штатах не
последовало и наблюдалось лишь небольшое снижение неопознанного
технического сигнала. В начале апреля 1976 года советский поверенный в
делах в Вашингтоне Юлий Воронцов вручил Хайленду записку, в которой
говорилось, что «соответствующим компетентным органам» даны указания
предпринять шаги для максимально возможного снижения уровня
электромагнитного поля, создаваемого промышленными установками в
Москве, и эти меры были приняты. Хайленд сказал Воронцову, что в этом
ответе нет «ничего обнадеживающего». Дальнейших переговоров между
США и СССР по неопознанному техническому сигналу не было.
История неопознанного технического сигнала завершилась сообщением
Юнайтед пресс интернэшнл из Москвы от 29 мая 1979 года, где говорилось
о заявлении посольства США о том, что Советы прекратили микроволновую
бомбардировку здания посольства.
С помощью московского неопознанного технического сигнала Соединенные
Штаты выявили проблему и подняли ее перед Советами. Однако утечки в
прессу и желание того или иного политика или политической группировки
в Вашингтоне использовать проблему в своих интересах привели к тому, что
дело переросло в крупную конфронтацию, и тогда Соединенным Штатам
пришлось отступить или найти какую-то формулу, чтобы сохранить лицо. В
последующие годы таких эпизодов будет больше. Ни один из этих
периодических кризисов не будет разрешен на требуемых Соединенными
Штатами в самом начале условиях, вызвав различные политические
издержки внутри страны. Но такие кризисы станут регулярной и
разрушительной чертой отношений на протяжении всего периода холодной
войны. И подобно атаке с использованием микроволнового излучения в
Москве – московского неопознанного микроволнового сигнала – эти
кризисы слишком часто были связаны с разведкой.

Диссиденты, шпионы и журналисты
Ни Джон Ле Карре, ни какой-либо другой писатель, описывающий
перипетии холодной войны, не смог бы придумать столь сложный,
циничный и полный недоразумений и просчетов сюжет, как череда
событий первой половины 1978 года с участием настоящих шпионов,
диссидентов и их западных журналистских контактов.
Как описано в главе 5, Хельсинкские соглашения оказали значительное
влияние на ситуацию в Советском Союзе, что привело не только к созданию
Московской Хельсинкской наблюдательной группы, созданной для
контроля за соблюдением прав человека в СССР, но и к формированию
новых националистических этнических групп в ряде республик Советского
Союза.
Этот расцвет инакомыслия после СБСЕ стал проблемой, которую Кремль не
мог оставить в стороне. Советское руководство предприняло шаги по

устранению этой проблемы. В период с 1975 по 1977 год было арестовано
несколько диссидентов, в том числе те, кого арестовали сразу после
вступления Картера в должность. Некоторых, например Анатолия
Щаранского, обвинили в том, что они были агентами ЦРУ.
Советские проблемы, связанные с правами человека и нерусскими
националистическими диссидентами, были усилены решительной
поддержкой их усилий президентом Картером, но также – и это важно –
свободным доступом диссидентов к западным газетным репортерам и
другим журналистам, которые доносили их послание и информацию до
мировой аудитории. Таким образом, советское руководство предприняло
попытку разорвать связь между диссидентами и журналистами, особенно
американскими, проведя новую серию арестов диссидентов. В ходе этой
кампании в мае и июне 1977 года были арестованы десятки известных
диссидентов.
Судебные процессы над двумя наиболее известными диссидентами,
Гинзбургом и Щаранским, арестованными сразу после вступления Картера
в должность, были объявлены в начале июля 1978 года. Они оба, а также
обвиняемый в шпионаже Анатолий Филатов предстал перед судом и в
середине июля был осужден.
В то же время западные газетные контакты диссидентов также подверглись
нападкам. 13 июня 1978 года КГБ попыталось устроить провокацию против
шефа бюро «Нью-Йорк таймс» Дэвида Шиплера, но отступило, когда он не
попался на приманку. Мы слышали, что его уведомили о потере посылки и
что он должен забрать ее в определенном отделении милиции. Не зная ни о
какой потерянной посылке, Шиплер не явился. 27-го числа Советы подали
иск о клевете против Гарольда Пайпера из «Балтимор Сан» и Крейга Уитни
из «Нью-Йорк таймс», и на следующий день им пришлось явиться в суд. (25
мая «Сан» опубликовала статью Пайпера о ситуации в Советской Грузии.)
Одновременно с этой советской кампанией против диссидентов и
попытками разорвать их контакты с американскими журналистами
происходил крупный – и настоящий – шпионский кризис. Шпионская
история условно начинается 17 мая 1978 года, сразу после того, как КГБ
начал облаву на диссидентов. В тот день Бжезинский получил от директора
ЦРУ Тернера информацию о том, что ФБР предлагает арестовать трех
сотрудников КГБ, проживающих в Нью-Йорке. Единственного из трех,
имеющего дипломатический иммунитет, Бюро намеревалось объявить
персоной нон грата и выслать, а двух других арестовать.
20 мая в Нью-Джерси ФБР арестовало Валдика Энгера и Рудольфа
Черняева по обвинению в шпионаже. Они попались на «подставу» ФБР,
когда подконтрольный ФБР офицер ВМС США предложил им продать
военные секреты. (Операция «заманивания в ловушку» в разведке похожа
на операцию «Подсадная утка» правоохранительных органов:
контролируемый субъект с известным доступом к секретным документам
предлагает продать или передать их другой стороне – его «подставляют»
перед ней.) Оба предстали перед федеральным судом, где судья установил
залог в размере 2 миллионов долларов для каждого. (Предыдущий высокий
размер залога, установленный для пойманного советского шпиона,

составлял 500 000 долларов в 1963 году, впоследствии он был снижен до
100 000 долларов.) Это было первое с 1960-х годов дело о шпионаже с
участием советских граждан без дипломатического иммунитета, и высокий
залог, самостоятельно установленный судьей, явно превысил все, с чем
сталкивалась каждая из сторон в прошлом.
Пять дней спустя американские эксперты обнаружили сложное техническое
проникновение в наше посольство в Москве – дымоход служил для доступа
всепроникающего прослушивания посольства, а вверх по дымоходу шел
провод, играя роль антенны. Это была крупная операция советской
разведки, и она выглядела очень успешной. В тот же день, 25 мая, Советы
передали в Вашингтоне свою вторую ноту протеста относительно ареста и
высокого залога для Энгера и Черняева.
Следует просто отдать должное Советам за смелость, когда их посольство в
Вашингтоне 28 мая представило ноту в Государственный департамент с
протестом против «незаконного» проникновения сотрудников посольства
США в Москве в дымоход соседнего советского жилого дома, где была
обнаружена система подслушивания. В то же время советское посольство
отметило, что информация об обнаружении американцами «жучков» в их
посольстве и на объектах в Вашингтоне огласке не предавалась, а затем
предупредило Соединенные Штаты о необходимости вести себя так же
сдержанно. Информация о подслушивании посольства США просочилась
через неделю.
По моей просьбе ЦРУ провело для Бжезинского анализ того, как на все это
смотрят Советы. Управление считало, что Советы, скорее всего,
рассматривали аресты Энгера и Черняева (и сопутствующую огласку), а
также шумиху вокруг прослушивания посольства как чрезмерную реакцию
Соединенных Штатов и часть антисоветской кампании. Управление
заявило, что Советы наверняка считали очень высокий залог и всю огласку
вокруг ареста – обычно шпионов высылают тихо – нарушением «правил», а
утечку о «раскрытии» сложного технического проникновения в посольство
всего через неделю после арестов – частью той же антисоветской кампании.
ЦРУ отметило совпадение в глазах Советов между этими событиями и
проблемным характером двусторонних отношений в то время – советская
деятельность в Африке, оставшиеся неурегулированными вопросы ОСВ-2,
возобновление интереса к китайско-советским отношениям и укрепление
решимости НАТО – и пришло к выводу, что все это, вероятно, выглядело
для Советов как преднамеренно организованная политика усиления
враждебности по отношению к Советскому Союзу. Но в реальности дело
обстояло иначе. Для недовольства высоким залогом основания у Советов
были законные, однако обнаружение системы прослушивания посольства
стало чистой случайностью.
Теперь инициативу в свои руки взяли Советы. ЦРУ стало известно, что
Первое главное управление КГБ (зарубежные операции) в конце мая
разослало телеграммы во все свои отделения – «резидентуры», где
сообщалось об аресте трех его сотрудников и говорилось, что залог в
размере 2 миллионов долларов, который, по мнению, установлен
администрацией, «нереалистичен и вызывающ». Наконец, офицерам КГБ в

Москве был отправлен приказ опорочить тамошних граждан США. В нем
говорилось, что планируются дополнительные меры и резидентуры
приказано спланировать новую кампанию антиамериканских действий в
странах пребывания, включая шантаж и клевету. КГБ был явно раздражен.
9 июня советский посол Добрынин встретился с Вэнсом и предупредил о
неизбежных скорых суровых ответных мерах и публичных последствиях,
если залог для Энгера и Черняева не будет уменьшен. Он обвинил США в
том, что они изменили правила игры, и, «если мы будем действовать на
новой основе, последствия не заставят себя ждать».
Три дня спустя, 12 июня, КГБ выполнил свои угрозы и арестовал
американского бизнесмена Джея Кроуфорда по обвинению в валютных
спекуляциях. На следующий день, 13 июня, посольство США выразило
протест против статьи «Известий» о шпионской деятельности США в
Москве, а КГБ устроил провокацию против корреспондента «Нью-Йорк
таймс» Дэвида Шиплера. Обстановка накалялась.
17 июня вследствие возросшей политической напряженности Добрынина
отозвали в Москву. Примерно в это же время ЦРУ стало известно, что
Советы резко отреагировали на речь Картера в Военно-морской академии
США 7 июня, жестко сформулированное обращение, предлагавшее Советам
«либо конфронтацию, либо сотрудничество» и указывавшее, что
Соединенные Штаты готовы к любому варианту. По словам источника, до
этого момента Советы большую часть антисоветской риторики
администрации игнорировали, считая ее исходящей исключительно от
Бжезинского, справедливо расценивая его как настроенного к ним
враждебно. После Аннаполиса Советы убедились, что за шагами к
конфронтации стоял лично президент. Тот факт, что речь прозвучала через
две недели после возвращения Бжезинского из Китая, также вызвал у
Советов опасения, что Соединенные Штаты активно стремятся к военному
союзу с Пекином. Эти события в совокупности привели к тому, что июнь
выдался холодным.
Переговоры продолжались с 22 по 26 июня об освобождении из-под стражи
двух советских шпионов и Кроуфорда соответственно в Вашингтоне и
Москве. Это произошло в понедельник, 26 июня. Теперь обе стороны были
готовы начать переговоры об обмене.
Американская сторона взяла на себя инициативу в попытке организовать
обмен, который вернул бы двух шпионов в Советский Союз и таким образом
смягчил бы кризис в отношениях. 30 июня Вэнс встретился с Добрыниным,
чтобы обсудить идею обмена с участием Энгера и Черняева. Он предложил
обменять двух советских на Анатолия Щаранского плюс еще несколько
советских заключенных. Это было редкое – возможно, беспрецедентное –
предложение обменять советских шпионов на советских политических
заключенных. Это было также только начало секретных переговоров,
которые продлятся несколько месяцев.
В обоих правительствах накалились страсти. ЦРУ стало известно, что 29
июля глава КГБ Юрий Андропов встретился с Георгием Корниенко из
МИДа для обзора хода переговоров по обмену. Андропов был зол на

западное «вмешательство» во внутренние дела СССР и неохотно согласился
на идею переговоров вообще. Андропов жаловался, что Запад продолжит
вмешиваться и что любой обмен, результатом которого станет «расчет
вчистую», будет всего лишь временным – Советский Союз продолжит
применять свои законы. Он поручил Корниенко в целях торга
преуменьшить интерес к Энгеру и Черняеву.
Поскольку переговоры затягивались, 8 ноября Бжезинский поднял перед
Тернером вопрос о «кодексе поведения» для разведки, заявив, что
Добрынин поднимал этот вопрос перед ним несколько раз и ему нужно
быть готовым к его обсуждению. Збиг предложил, что обе стороны будут
использовать для шпионской деятельности только людей с
дипломатическими паспортами.
В ЦРУ на «кодекс» отреагировали резко негативно. Ветеран Оперативного
директората выразил общее мнение ЦРУ о «кодексе». В одной из статей он
писал: «Работая шпионом, я полагал, что если меня поймают, то казнят.
Когда я об этом думал – а думал я об этом часто – мне оставалось лишь
надеяться, что все закончится быстро и прежде, чем меня вынудят выдать
слишком много секретов. Подход был ясный, и мне он кажется
предпочтительнее, тем не менее, если нам захотелось кодекса прав
пойманных шпионов, предлагаю снести памятник Натану Хейлу [в ЦРУ], –
а вместо него водрузить на пьедестал, скажем, статую Тони Лэпхема». Тони
Лэпхем был генеральным юрисконсультом ЦРУ – его главным юристом.
Уговоры и переговоры по поводу обмена продолжались еще несколько
месяцев, пока не было достигнуто соглашение, и Советы, вероятно из-за
предстоящего саммита США и СССР и подписания ОСВ-2, решили наконец
действовать. 27 апреля 1979 года в Москве в самолет, направлявшийся в
Нью-Йорк, сели пять ведущих диссидентов. В тот же день в Нью-Йорке в
самолет, направлявшийся в Москву, сели Энгер и Черняев.
С момента ареста Энгера и Черняева до завершения обмена прошел почти
год. Отношения между Соединенными Штатами и СССР, и без того
сложные, за это время значительно ухудшились. Тем не менее
американская сторона достаточно хорошо сыграла жесткую игру и
получила от Советов за свои усилия значительную цену, хотя и не
желаемый результат – освобождение Щаранского. Его пришлось ждать
долгие годы. ЦРУ сделало все возможное, чтобы помочь тем, кто на него
работал, узнав в процессе, что один из них, Огородник (Тригон), почти
наверняка казнен, и ничего не узнав о другом – перебежчике по фамилии
Шадрин. (Несколько лет спустя ЦРУ от высокопоставленного перебежчика
из КГБ узнало, что Шадрин погиб в 1975 году в Вене, когда КГБ попыталось
его похитить и в багажнике автомобиля вывезти обратно на Восток.
Впоследствии нам стало известно, что умер он в результате несчастного
случая: либо задохнулся в багажнике, куда через отверстие попадал
угарный газ из выхлопной трубы, либо из-за передозировки хлороформа,
которым его пытались вырубить.)
Эти события 1978 года иллюстрируют, насколько разведывательные
операции обеих сторон были потенциально способны, а порой
действительно серьезно осложняли американо-советские отношения. В то

же время они демонстрируют, что к 1977–1978 годам Советы настолько
беспокоило распространение диссидентского движения, что Кремль был
готов рискнуть отношениями с США, чтобы разорвать связь диссидентов с
западными журналистами, доносившими их взгляды до всего мира.

Глава 7
Оборона и контроль над вооружениями:
преимущество СССР
Ко второй половине 1970-х годов согласиться советские и американские
наблюдатели могли минимум в одном: советская звезда, казалось,
восходила, а американская закатывалась. Уотергейт. Победы коммунистов в
Индокитае. Советско-кубинские интервенции в Эфиопии, Анголе и других
странах третьего мира. Перевооружение Кубы. Экономические проблемы
Запада и утрата доверия. Политически слабый президент США. Список
советских достижений и американских проблем, казалось, рос с каждым
месяцем.
Но что действительно создало у мировой аудитории впечатление об
изменении баланса сил в пользу Советского Союза, так это гонка
стратегических вооружений. В течение многих лет раздавались голоса,
выражавшие обеспокоенность по поводу советского наращивания
стратегических вооружений, однако настрой страны и в особенности
конгресса против оборонных и военных расходов привел к тому, что семена
этой обеспокоенности упали на не слишком благодатную почву – прежде
всего с точки зрения принятия каких-либо мер по исправлению ситуации.
Несколько стратегических программ были свернуты сразу, и все они, даже
по мере ослабления разрядки, испытывали нехватку средств,
растягивались, а их развертывание часто запаздывало и урезалось. К
середине 1970-х годов по сравнению с бурно развивающимися советскими
программами дома создавалось впечатление американской стратегической
апатии.
В 1970-х годах Советы явно сократили стратегический разрыв и по
нескольким показателям стратегического наступательного потенциала
превзошли Соединенные Штаты, Соединенные Штаты еще при
администрации Джонсона начали собственные программы стратегической
модернизации, которые, как признавали даже консерваторы, будь они
развернуты по плану, к середине 1980-х годов устранили бы уязвимость
США. Программы, начатые при администрациях Джонсона и Никсона,
включали установку на каждую из 550 ракет «Минитмен» трех боеголовок
индивидуального наведения; замену баллистической ракеты «Поларис»
с одной боеголовкой на ракету «Посейдон» с десятью – четырнадцатью
боеголовками; разработку подводной лодки с баллистической ракетой
«Трайдент» (строительство первой началось в 1975 году) и новой связанной
с ней ракеты; разработку и испытание крылатых ракет воздушного

базирования; начало разработки новой американской МБР MX;
модернизацию устаревших бомбардировщиков B-52 и разработку нового
стратегического бомбардировщика B-1.
Тем не менее сокращение бюджета затормозило многие из этих программ,
некоторые из них едва выжили в конгрессе (в 1973 году сенат одобрил
«Трайдент» с перевесом в два голоса), а графики развертывания оказались
растянуты. Стратегическое оружие всегда вызывало резкую и очень
громкую критику, и история многих программ очень походила на «Опасные
похождения Полины», когда им раз за разом чудом удавалось избежать
фатального столкновения с циркулярной пилой.

Советская военная махина: наше «окно уязвимости»
Экономическая слабость СССР и окончательный политический крах в конце
1980-х и начале 1990-х годов затмили воспоминания многих людей о
беспощадности, масштабах и устрашающей силе – по сути, самой
реальности – советского военного строительства с 1962 по 1987 год.
Действительно, критическим фактором советского экономического кризиса
в конце 1980-х годов были гигантские инвестиции, которые страна сделала
в армию за двадцатипятилетний период, и решение руководства
поддерживать этот уровень инвестиций, даже когда экономика погрузилась
в кризис. Но ресурсы, вложенные в оборону, имели грозные результаты с
точки зрения возросшей военной мощи.
Директор ЦРУ Джордж Буш, одобряя Национальную разведывательную
оценку 11—3.8.76 «Советские силы для межконтинентального конфликта в
середине 1980-х годов», приложил к ней сопроводительное письмо,
охарактеризовав ее содержание: «В той мере, в какой эта оценка дает более
четкое представление о советских стратегических возможностях и целях,
она лишь последняя в серии произведенных по мере накопления данных
оценок о неизменной настойчивости и энергичности советских программ в
стратегической наступательной и оборонительной областях».
Оценка действительно представила «более четкое» представление угрозы.
Ее ныне рассекреченные ключевые выводы таковы:
• «По состоянию на 1 ноября 1976 года у Советов было 1556 пусковых
установок МБР в оперативных комплексах». (У Соединенных Штатов их
было 1054.) У Советов было четыре новые развернутые МБР, три из них
оснащены разделяющимися головными частями индивидуального
наведения, от четырех боеголовок на SS-17, до шести на SS-19 и десяти на
огромной SS-18. Все МБР имели лучшую, чем у предшественников,
точность и были развернуты «в несколько раз более прочных», то есть
менее уязвимых для атаки, чем их предшественники, шахтах. Все они
имели больший, чем предшественники, забрасываемый вес (полезный вес,
который мог быть доставлен к цели), в случае SS-17 и SS-19 в три-четыре
раза больше. Эти две ракеты также уникальным образом использовали
технику «холодного запуска», при которой они «выскакивали» из шахты
перед воспламенением, что позволяло перезарядить шахту за относительно

короткое время. В оценке также говорилось, что разрабатывается еще одно
поколение МБР, точность которых, вероятно, будет еще выше.
• «Советы неуклонно наращивали размер и общую ударную мощь своих
баллистических ракет подводных лодок с середины 1960-х годов. По
состоянию на 1 ноября 1976 года у них было 799 пусковых установок БРПЛ
на 60 атомных подводных лодках с баллистическими ракетами (ПЛАРБ),
введенных в строй». (У Соединенных Штатов в то время было около сорока
ПЛАРБ.) Согласно оценкам, новые ПЛАРБ Советы производили со
скоростью около шести в год и спустили на воду четыре единицы своей
новейшей подводной лодки Delta-III. В оценке также говорилось, что
Советы разрабатывают гораздо более крупный класс ПЛАРБ, размером
примерно с американский «Трайдент», который может поступить на
вооружение к 1980 году. (Это была подводная лодка «Тайфун»,
прославившаяся благодаря писателю Тому Клэнси в его романе «Охота за
Красным Октябрем».) В то время как две советские подводные лодки все
еще патрулировали у каждого побережья США, в оценке говорилось, что
новые подлодки оснащены ракетами такой большой дальности, что их
можно будет запускать по целям в Соединенных Штатах из портов их
базирования в СССР.
Основываясь на своих прогнозах относительно возможностей советских
МБР и БРПЛ и явных планах, оценка была сосредоточена на нескольких
вызывающих тревогу возможностях. Хотя в ней делался вывод о том, что
Советы в течение следующих десяти лет «не ставят перед собой в качестве
оперативной, осуществимой цели достижение явного стратегического
превосходства над США», в ней говорилось, что «Советы стремятся достичь
возможностей ведения войны и выживания в войне, которые в случае ее
начала поставили бы СССР в лучшее положение, чем США». В оценке также
говорилось, что советские лидеры видели «политически полезные
преимущества» в более крупных стратегических силах и, кроме того, что их
стратегические возможности дадут им «более широкую свободу действий»,
чем в прошлом, для энергичного достижения внешнеполитических целей, и
что «эти возможности будут удерживать США и других от применения силы
или угрозы применения силы с целью повлиять на действия Советского
Союза».
Другим выводом оценки, вызвавшим много комментариев, было
утверждение, что в начале 1980-х годов мощь советских стратегических
наступательных сил может превзойти силы США и будет представлять
растущую угрозу для ракетных шахт США. Именно это тогда назвали «окно
уязвимости», спрогнозированное на начало 1980-х годов, то есть
ограниченный период времени – несколько лет, когда существовала
теоретическая возможность того, что Советы смогут нанести по
Соединенным Штатам обезоруживающий превентивный удар, уничтожив
достаточно наших МБР в шахтах, чтобы парализовать ответный удар и либо
предотвратить ответ США, либо позволить СССР выйти из войны в
значительно лучшем, чем Соединенные Штаты, состоянии.
Необязательно было настолько верить, что Советы действительно начнут
войну, чтобы это вызывало беспокойство. На самом деле в Вашингтоне

очень немногие считали, что Советы решатся на подобное самоубийство. Но
многие беспокоились, что если Советы получат над нами значительное
преимущество в стратегических возможностях, включая представление о
том, что они могут в значительной мере уничтожить наши силы МБР до их
запуска, это поощрит еще напористее реализовывать свои
внешнеполитические амбиции и действия, а другие страны начнут
поступать исходя из предполагаемого советского превосходства. Кроме того,
существовало опасение, что в реальном кризисе Советы могут
действительно поддаться искушению напасть, если посчитают, что им
удастся получить преимущество, уничтожив наши МБР. Таким образом,
идею «окна уязвимости» восприняла значительная часть
заинтересованного в таких вопросах политического спектра, как
республиканцы, так и демократы, и она существенно влияла на
стратегические дебаты в течение ряда лет.

Картер и оборона: восприятие и реальность
Расхожее представление гласит, что по мере укрепления Советов в конце
1970-х годов президент Картер начал сокращать оборонный бюджет и
проводить антивоенную политику, которая ослабила страну. Расхожее
представление обманчиво.
К 1977 году расходы США на оборону снижались на протяжении почти
десятилетия, в особенности если исключить расходы на операции во
Вьетнаме. В мемуарах Картер пишет, что за предыдущие восемь лет
оборонный бюджет в реальных долларах (то есть без учета инфляции)
сократился на 35 %, а советский бюджет рос примерно на 4 % в год. Сильно
пострадали разведывательные возможности.
К приходу администрации Картера невозможно было сбрасывать со счетов
масштабы или важность наращивания Советами стратегических или
обычных вооружений. Мнение администрации Картера о Советах, их
военных достижениях предыдущих лет и их вероятном поведении вполне
соответствовало оценкам, подготовленным разведывательным сообществом
в 1976 году – в администрации Форда. Дюжина лет целенаправленных
советских усилий и огромные затраты ресурсов позволили Советам
сократить стратегический разрыв и установить благоприятный военный
баланс в Европе, а также дали им возможность получить в ряде областей
превосходство – благодаря действиям Соединенных Штатов. Утверждавшие
после распада СССР, что советская военная угроза была преувеличена, в
1976 или 1977 году нашли бы мало сторонников в любой политической
партии или в американском правительстве в целом. Фактически,
оглядываясь назад, совершенно ясно, что трезвые оценки военной мощи
Советов – сил, которыми они на самом деле располагали, – в
администрациях Форда и Картера были довольно точны.
Несмотря на реалистичную оценку администрацией Картера советской
военной мощи и возможностей, его собственный подход к обороне
выглядел явно негативным (или слабым):

• В январе 1977 года он сократил свой первый и без того скудный
оборонный бюджет, более чем на шесть миллиардов долларов.
• В июне 1977 года Картер отменил программу разработки
бомбардировщика B-1.
• В начале своей работы в администрации, в рамках нового предложения по
ОСВ, он уполномочил Вэнса «предложить отказаться» от программ B-1 и
подводных лодок с баллистическими ракетами «Трайдент», если
представится возможным соглашение о глубоких сокращениях.
• Картер инициировал ряд новых переговоров с Советами по контролю над
вооружениями, включая ограничение продажи обычных вооружений в
чувствительных районах и военных развертываний в Индийском океане.
Все они вызвали споры внутри администрации, и после различной
продолжительности переговоров с Советами практически все сошли на нет.
• Вопреки советам Вэнса, Брауна и Бжезинского, Картер в апреле 1978 года
решил отложить производство усовершенствованного радиационного
оружия (ERW). Этим шагом и тем, как он его предпринял, он вызвали
глубокое отторжение канцлера Западной Германии Шмидта и других
союзников. (На мнение Картера о том, что европейцы не хотели
усовершенствованного радиационного оружия, и, конечно, на публичную
критику усовершенствованного радиационного оружия в самой Европе
повлияла одна из самых агрессивных тайных операций, когда-либо
проводившихся Советами в Европе. В июле и августе 1977 года КГБ провел в
Европе масштабную пропагандистскую кампанию против так называемой
нейтронной бомбы, чтобы создать так обеспокоившее Картера впечатление
о широкой непопулярности бомбы в Европе.)
• Картер призвал к сокращению численности американских войск в Южной
Корее, что вызвало ужас у южнокорейцев, японцев и других азиатов.
• Картер без особого энтузиазма отнесся к созданию MX – новой МБР для
США. (По словам Бжезинского, Картер в этот период постоянно спрашивал
Брауна, надо ли по-прежнему сохранять триаду – МБР, БРПЛ,
бомбардировщики, и на одной из встреч пожаловался, что восприятие
советского превосходства создала «эта группа» – имея в виду своих
собственных старших советников.)
Эти основные и ряд менее важных решений, включая некоторые
бюджетные, сформировали (и продолжают формировать) представление о
слабости Картера в оборонных делах. Как и в случае с B-1, он потратил
много времени на изучение вопросов, включая технические аспекты, и я
убежден, по каждому из них принял решение на основе фактов. Однако
казалось, что он почему-то не мог посмотреть со стороны и увидеть, как ряд
этих однонаправленных решений сформировал шаблон – и этот шаблон
создал основу для атак на него как на противника обороны. Казалось, он не
понимал кумулятивного политического эффекта отдельных решений.
Кроме того, думаю, что его репутация слабого человека была обусловлена
его риторикой, его глубоко укоренившимся амбивалентным отношением к
Советскому Союзу, его недостаточным уровнем поддержки увеличения
оборонного бюджета, несколькими его односторонними инициативами и

тем, что он отклонил две пришедшиеся на его срок крупные программы
вооружений – усовершенствованное радиационное оружие (нейтронная
бомба) и бомбардировщик B-1. То, что он в конечном итоге поддержал, а
поддержал он очень многое, он поддерживал неохотно, часто под огромным
давлением и обычно только после мучительной нерешительности.
Учитывая, насколько далека от нас атмосфера той эпохи, реальность такова,
что сегодня достижения Картера в области обороны выглядят солиднее, чем
в то время. Взлеты и падения ежедневной борьбы постепенно исчезают, как
и случаи, когда президент принимал решение не из желания, а под
давлением обстоятельств или уступая рекомендациям своих старших
советников.
Какими бы ни были отношение или риторика Картера, он продолжил
начатые его предшественниками стратегические программы модернизации
крылатой ракеты воздушного базирования MX, завершил «Минитмен»
с разделяющейся головной частью, а также баллистические ракеты
«Трайдент» для подводных лодок и новой ракеты подводного базирования.
Он одобрил и профинансировал разработку технологии самолетов типа
«стелс», которая привела к появлению совершенно новых видов
тактических и стратегических ударных самолетов. На самом деле, за
исключением B-1, Картер поддержал практически все основные программы
стратегической модернизации США и начал важную новую. Представление
о новой стратегической мощи и могуществе США, возникшее по мере
создания и развертывания новых вооружений в первой половине 1980-х
годов, на самом деле было связано с тем, что Рональд Рейган пожинал
плоды, посеянные Никсоном, Фордом и Картером.
Было еще кое-что.
Администрация Картера с самого начала серьезно отнеслась к
неблагоприятным военным тенденциям в Европе и связанным с ними
опасениям европейцев. В мае 1977 года главы правительств стран НАТО во
главе с Картером договорились в Лондоне разработать долгосрочную
оборонную программу для укрепления как обычных, так и ядерных
военных возможностей альянса.
Действительно спорным вопросом для альянса было то, как восстановить
баланс в плане ядерных возможностей, в частности как реагировать на
развертывание Советами в 1977 году на европейском театре военных
действий новой баллистической ракеты средней дальности SS-20,
высокоточного оружия с тремя боеголовками. Для решения этой проблемы
Картер 5–6 января 1979 года организовал встречу на высшем уровне с
премьер-министром Великобритании Джеймсом Каллаганом, президентом
Франции Жискаром д’Эстеном и канцлером Западной Германии Шмидтом
на французском острове Гваделупа.
Мне и еще двум людям из Белого дома посчастливилось планировать эту
встречу, и мы полетели на самолете ВВС в Гваделупу в середине декабря.
Мы прибыли в отель в деловых костюмах, и нам сказали, что наши
французские хозяева ждут нас в небольшом павильоне на пляже. Поэтому

мы спустились в павильон, несколько неуместно выглядя в костюмах на
карибском пляже.
Но ситуация была еще хуже. Павильон оказался открытым с одной
стороны, и наша встреча с шефом кабинета французского президента
(своего рода начальником протокола, старшим офицером штаба) и его
коллегами проходила прямо посреди топлес-пляжа, густо населенного
молодыми француженками, в полной мере наслаждавшимися карибским
солнцем. В такой обстановке мы запланировали историческую встречу на
высшем уровне по одному из самых важных вопросов в истории НАТО –
размещению нового ядерного оружия в Европе. Я был благодарен, что
саммит в Гваделупе прошел без сучка и задоринки, потому что, признаюсь,
мои заметки в том павильоне были несколько разрозненными.
Я сопровождал Картера и Бжезинского на саммит в Гваделупе.
Неформальный характер обсуждений там способствовал очень
откровенному разговору между четырьмя лидерами о том, как НАТО
должно реагировать на SS-20. Именно в ходе этих переговоров родился
«двуединый» подход к ядерным средствам тактического назначения, TNF
(позже известные как ядерные средства средней дальности, или INF), то
есть размещение американских ракет в Европе будет происходить только
после того, как будет предпринята попытка договориться об ограничениях
на такое оружие, и только в случае ее провала.
Несмотря на интенсивные и масштабные советские усилия, явные и
тайные, по срыву инициативы, НАТО согласовало и опубликовало
окончательный план 11–12 декабря 1979 года. Он предусматривал
развертывание 108 ракет «Першинг II» для замены такого же количества
«Першинг I» и 464 новых крылатых ракет наземного базирования. Чтобы
продемонстрировать, что НАТО не пытается увеличить свою зависимость от
ядерного оружия, план предусматривал вывод из Европы тысячи старых
боеголовок. И конечно, большое внимание уделялось продолжению
переговоров с Советами.
Принятое в декабре 1979 года на основе обсуждений в предыдущем январе в
Гваделупе решение стало самой важной инициативой НАТО за многие годы
и подтвердило военную и политическую жизнеспособность альянса в то
время, когда Советы активно вели наступательную политику и располагали
замечательным набором программ военной модернизации. Решение было
одним из самых первых признаков того, что Запад вышел с Советами из
тупика и был на пути к преодолению кризиса, доминировавшего в
отношениях США и Европы в течение нескольких лет. И именно Джимми
Картер проделал львиную долю работы и обеспечил лидерство, которое
сформировало консенсус альянса.
Картер добился большего в сфере обороны, не ограничиваясь
стратегическим соперничеством и укреплением обычных и ядерных сил в
Европе. Новая стратегическая доктрина обеспечила большую гибкость в
выборе целей, а также новый акцент на военных целях, военнопромышленном комплексе и советском командовании и управлении. Эта и
другие директивы повысили способность Соединенных Штатов вести войну
продолжительностью более нескольких часов. По иронии судьбы

реализация Рейганом зародившихся во время администрации Картера мер
для улучшения боевых возможностей США привела к тому, что его
заклеймили как сумасшедшего поджигателя войны, а критики в
Соединенных Штатах и Советском Союзе подвергли яростным нападкам.
Последние были на самом деле глубоко обеспокоены этими улучшениями в
стратегической позиции США.
Картер одобрил создание сил быстрого развертывания, усиленного
преемника Ударного командования и предшественника Центрального
командования – военной организации, которая более десятилетия спустя
осуществляла командование и вела войну в Персидском заливе. В своем
обращении о положении страны 23 января 1980 года Картер утверждал, что
«любая попытка любой внешней силы получить контроль над регионом
Персидского залива будет рассматриваться как нападение на жизненно
важные интересы Соединенных Штатов Америки, и такое нападение будет
отражено любыми необходимыми средствами, включая военную силу». Это
заявление о политике США, которое стало известно как доктрина Картера,
будет проводиться в жизнь как президентами Рейганом, так и Бушем. (Вэнс
хотел вырезать эту часть речи и удалил ее из возвращенного в Белый дом
проекта Госдепартамента. Бжезинский сказал пресс-секретарю Джоди
Пауэллу, что без этого отрывка речь ничего не стоит, и Пауэлл убедил
Картера его оставить. Так часто решаются вопросы исторической
важности.)
Независимо от энтузиазма или отсутствия такового у Картера в отношении
некоторых (или даже большинства) из этих мер, совокупный эффект
заключался в том, что они заложили прочный фундамент для Рональда
Рейгана, на котором он мог строить свою политику. Я на самом деле считаю,
что Советы видели Джимми Картера совсем другим, чем большинство
американцев к 1980 году, другим, более враждебным и угрожающим. В
дополнение к пониманию Москвой долгосрочных последствий программ
стратегического и обычного оружия, одобренных Картером, я думаю, что к
1980 году Советы чувствовали себя все более изолированными. Они были
ошеломлены нормализацией отношений между США и Китаем и
последовавшим за этим немедленным заявлением о том, что Соединенные
Штаты не будут возражать против продажи западного оружия Пекину,
благодаря китайско-японскому договору они увидели, что величайшая
экономическая держава Азии и ее крупнейшая страна отбросили более чем
полувековую враждебность и заявили о желании сотрудничества, косвенно
направленного на предотвращение советской гегемонии; и они увидели
новую решимость в НАТО укрепить альянс в военном отношении.
В середине 1980-х годов мы получили небольшое представление о
советской паранойе в отношении Соединенных Штатов. По крайней мере в
трех случаях в компьютерной системе раннего оповещения США
происходили сбои, приводившие к боевой тревоге стратегических сил США.
Позже ЦРУ узнало, что в первой половине июня 1980 года КГБ разослал
сообщение всем своим резидентурам с информацией об этих сбоях и
утверждением, что они не были результатом ошибок, а были намеренно
инициированы Министерством обороны для обучения. В циркуляре КГБ
говорилось, что советское правительство считает, что Соединенные Штаты

пытаются дать Советскому Союзу ложное чувство безопасности, создавая
впечатление, что такие ошибки возможны, и тем самым уменьшают
советскую обеспокоенность по поводу будущих оповещений, обеспечивая
этим прикрытие для возможного внезапного нападения.
Два из этих ложных сигналов тревоги действительно вызвали панику, но
при обстоятельствах, сильно отличающихся от тех, о которых сообщал КГБ.
Во время одного из них военный помощник Бжезинского Билл Одом
подслушал по своей коммуникационной сети диалог между Национальным
военным командным центром (NMCC) в Пентагоне и Североамериканским
командованием противовоздушной обороны (NORAD), в котором они
описывали ракету, направлявшуюся из Советского Союза к побережью
Орегона. Как позже Одом описал мне это событие, Североамериканское
командование противовоздушной обороны и Национальный военный
командный центр спорили, действительно ли это ракетная атака с уже
давно просроченным временем, когда они должны были уведомить
министра обороны. В конечном итоге они пришли к выводу, что это была
ложная тревога, компьютерный сбой.
Второй инцидент был еще драматичнее. Бжезинский мне рассказал, что в
три часа ночи его разбудил Одом и сообщил, что по Соединенным Штатам
запущено около 220 советских ракет. Бжезинский знал, что время принятия
решения президентом для приказа о возмездии составляло от трех до семи
минут после советского запуска. Поэтому он сказал Одому, что будет ждать
следующего звонка для подтверждения советского запуска и
предполагаемых целей, прежде чем звонить президенту. Бжезинский был
убежден, что мы должны нанести ответный удар, и приказал Одому
подтвердить, что Стратегическое авиационное командование запускает
свои самолеты. Когда Одом перезвонил, он сообщил, что у него есть
дополнительное подтверждение, но запущено 2200 ракет – это была
тотальная атака. За минуту до того, как Бжезинский собирался звонить
президенту, Одом позвонил в третий раз и сказал, что другие системы
оповещения не сообщают о советских запусках. Сидя один среди ночи,
Бжезинский не разбудил жену, полагая, что через полчаса все умрут. Это
была ложная тревога. Кто-то по ошибке загрузил в компьютерную систему
записи военных учений. Когда все закончилось, Збиг просто вернулся в
постель. Хотя я сомневаюсь, что заснул. Таковы были ужасы и кошмары
холодной войны, которые теперь стерлись из памяти.
С моей беспартийной точки зрения, и особенно с течением времени,
послужной список Картера – продолжение почти всех стратегических
программ развития и модернизации США, работа с НАТО по укреплению
обычных военных возможностей альянса и реагирование на
усовершенствования советских ядерных сил театра военных действий (SS20), а также внесение далеко идущих улучшений в стратегические боевые
возможности США – это гораздо значимее, чем принято считать. Как в
обычных, так и в стратегических военных сферах Картер заложил основы
многого из того, что предпримет в области обороны Рональд Рейган, пусть и
со значительно увеличенным бюджетом и неподдельным президентским
энтузиазмом. Это факт, независимо от того, насколько он может показаться
неприятным фанатикам по обе стороны политических баррикад.

Картер и ОСВ-2: благие намерения
Если относительно стратегического баланса и перспектив главные
советники президента Картера были в значительной степени едины, они
были сильно разделены относительно того, что делать с этой проблемой, и
сам Картер был настроен неоднозначно. Сами публичные разногласия
между Вэнсом и Бжезинским о том, как реагировать на советский вызов, и
столь же публичная неспособность Картера сделать выбор между ними или
даже для себя примирить их взгляды нанесли администрации и стране
большой ущерб.
Единственным исключением из этой картины был ОСВ. В администрации
начиная с президента было согласие в поддержку контроля над
вооружениями в целом и ОСВ в частности. Вэнс, Браун и Бжезинский были
настроены на успех и достаточно хорошо работали вместе для его
достижения. Им удалось договориться с Советами о новом соглашении, но
их отношение к договору после подписания, а также внутренняя политика и
действия Советского Союза практически исключили всякую надежду на
ратификацию сенатом.
ЦРУ усложнило усилия администрации по ОСВ, настаивая на том, чтобы
договор пошел даже дальше, чем было согласовано, чтобы
удовлетворительно решить проблему шифрования телеметрии. Каждая
ракета, проходящая летные испытания, посылает обратно на землю
сигналы, которые позволяют оценить ее эффективность. За эти годы
американская разведка не только узнала, как получать от советских ракет
эти сигналы, но и как извлекать из сигналов большой объем информации о
возможностях ракет. Однако со временем Советы все больше кодировали
эти сигналы, лишая тем самым Соединенные Штаты информации,
необходимой как для информирования наших военных, так и для
мониторинга соглашений ОСВ. В последние месяцы переговоров по ОСВ-2
Тернер настаивал на том, что разведка США должна иметь доступ к
незакодированным телеметрическим сигналам, необходимым для
мониторинга соблюдения Советским Союзом положений договора. Он
поставил администрацию в затруднительное положение. Если директор
ЦРУ не заверит сенат, что разведка США может адекватно контролировать
соблюдение Советским Союзом договора ОСВ, у договора не будет никаких
шансов на ратификацию.
Проблема телеметрии усложнилась тем фактом, что иранская революция
лишила США доступа к своим объектам мониторинга «Тэксмен» на севере
Ирана и значительно снизила качество и количество телеметрии, которую
мы могли собрать. Те в сенате, кто относился к договору скептически, это
знали и использовали в полной мере. Высшее руководство
разведывательного сообщества, весной 1979 года Специальный
координационный комитет и конгресс потратили необычайное количество
времени и усилий, выясняя, как заменить объекты «Тэксмен». Ответ был
найден в Китае.
Несмотря на напряженность внутри администрации, в результате
кратковременного улучшения отношений с Советами в мае был завершен

договор ОСВ-2, что подготовило почву для саммита и церемонии
подписания в Вене 18 июня 1979 года.
В ходе подготовки к саммиту ЦРУ предоставило Белому дому большой
объем материалов и 6 июня провело большой брифинг. Представители ЦРУ
отметили следующие два момента:
• По мере приближения саммита Брежнев и советское руководство «могут
рассматривать свое положение в мире с большим удовлетворением. Часть
советского настроя – ощущение динамики в пользу СССР в третьем мире».
• «Разведывательное сообщество в целом согласно с тем, что перспективы
советской экономики на ближайшие пять-десять лет более мрачны, а
перспективы политического выбора более неопределенны, чем когда-либо
после смерти Сталина».
Брифинги проведены, подготовка завершена, и мы отправились в Вену.
Встречи проходили поочередно в посольствах США и СССР в Вене. Как
помощник Бжезинского, в нескольких встречах я активно участвовал, а на
других присутствовал.
Я не мог поверить, насколько слаб к тому времени был Брежнев. Когда мы
входили и выходили из посольств, два огромных – буквально огромных –
офицера КГБ держали его под мышки и фактически несли. В какой-то
момент мы вместе с советологом Одомом, когда сотрудники КГБ пронесли
Брежнева на руках, оказались зажаты в ловушке в узком проходе, и нас едва
не раздавило. В другой раз старый эксперт по Советам полковник К.Г.
Фицджеральд видел, как телохранители Брежнева буквально несли его
вверх по лестнице и его ноги не касались земли. На ступеньках
Фицджеральда оттеснили плечом (как и нас с Одомом), и он начал падать, и
один из поддерживавших Брежнева левой рукой массивных охранников со
словами «Осторожно, господин полковник» протянул правую руку и
подхватил Фицджеральда, не дав ему упасть.
Во время встреч Громыко и министр обороны Устинов не стеснялись
поправлять Брежнева, когда он оговаривался или допускал ошибку, и он
часто обращался к ним с вопросами или за комментариями. Не раз после
окончания выступления Брежнев поворачивался к Громыко и спрашивал:
«Я все сделал правильно?» Он все еще явно был главным, они все еще явно
ему подчинялись, но он чрезвычайно зависел от их поддержки. Это был
очень слабый старик с шаркающей походкой, невнятной речью и
одутловатым лицом. Видевший Брежнева в Вене врач сказал: «Он выглядел
жутко, как зомби, которого перевозят с места на место, при этом он
практически не осознавал, что происходит вокруг».
Венский саммит был лишь короткой интермедией в четырехлетних
отношениях, отмеченных конфронтацией, жесткой риторикой,
агрессивным оппортунизмом со стороны Советов и все более жесткой
реакцией США, в основном за кулисами. Военный и закулисный ответ
администрации Картера Советам был омрачен решениями президента по Б1 и нейтронной бомбе и растущей волной критики его и его коллег за
полное отсутствие реакции на действия Советов. События, происходившие в
мире раз во время завершения процесса подготовки и подписания ОСВ-2, к

концу 1979 года сделали ОСВ-2 политически неактуальным и – отчасти
несправедливо – навсегда закрепили за Джимми Картером репутацию
слабого президента.

Глава 8
1979 год: холодная война, горячая война –
восточная война, западная война
1979 год стал знаменательным поворотным моментом во второй половине
холодной войны. Советские (и, в некоторых случаях, кубинские) операции в
Африке, на Ближнем Востоке и в Юго-Западной Азии, в Центральной
Америке, Карибском бассейне и в завершение советское вторжение в
Афганистан – все это сразу после интервенций в Анголе и Эфиопии и на
фоне продолжающегося наращивания советской военной мощи –
привлекли наконец внимание администрации, конгресса и американского
народа. Напористость Москвы в сравнении с бессилием Америки в Иране и
очевидным отсутствием реакции в других местах, упрочила решимость
Вашингтона противостоять Советам, вновь укрепить вооруженные силы
США и ЦРУ как наиболее подходящие инструменты для борьбы с
советскими амбициями.
По тем же причинам 1979 год стал очень тяжелым для Джимми Картера и
его команды национальной безопасности. Вызовы и проблемы
обрушивались со всех уголков земного шара. В то время казалось, что
Советы или их сателлиты, повторяя модель своих действий нескольких
предыдущих лет в странах третьего мира, самоутверждаются и
беспрепятственно расширяют свое влияние и присутствие по всему миру.
Тогда мы (или они) и представить себе не могли, что этот год станет пиком
расцвета Советской империи.

Китай вторгается во Вьетнам: разрешение Картера?
Для Картера 1978 год завершился грандиозным событием и важным
достижением – нормализацией дипломатических отношений между США и
Китаем. Об этом историческом событии было объявлено в 21:00 15 декабря.
Мало что сравнится с пребыванием в Белом доме в период между
принятием решения или организацией важного исторического соглашения
или события в обстановке строжайшей секретности и объявлением о нем.
За почти десятилетие работы в Белом доме при четырех разных
президентах я могу вспомнить лишь несколько подобных случаев. У них
много общего, и атмосфера, царящая в ближнем кругу Белого дома при
подобных событиях, достойна описания. Большинство персонала Белого
дома – фактически почти все, включая очень высокопоставленных людей,
которые позже ради сохранения своего статуса будут умалчивать (или
откровенно лгать) о своей неосведомленности, – все еще пребывает в
неведении. И все же в кабинете советника по национальной безопасности,

где весь день проходят закрытые совещания, где дорабатываются
окончательные договоренности или формулировки заявлений, писем и
посланий иностранным лидерам, витает дух тихого безумия. Советник по
национальной безопасности и один или два его старших помощника
неоднократно в течение дня посещают президента. Из кабинета советника
надо пройти двадцать шагов по коридору, повернуть налево, и справа будет
кабинет вице-президента, а прямо перед тобой – кабинет главы
администрации, а затем еще в десяти шагах – потайная дверь справа,
ведущая в святая святых – кабинет президента, где он действительно
работает – в отличие от церемониального Овального кабинета. Другой
способ – пройти еще несколько шагов через небольшой камбуз стюардов,
где они готовят кофе или чай для президента и его гостей.
В администрации Картера только Бжезинский, глава аппарата президента
Гамильтон Джордан и Пауэлл могли регулярно пользоваться этими
частными входами. Иные только в особых случаях могли избежать
страшного гнева президентского секретаря или привратника за проход для
встречи с президентом в эти двери, поскольку время входа и выхода людей
через них не фиксируется. (Это также ослабляло их контроль.) Даже самые
высокопоставленные сотрудники входили в кабинет через Овальный
кабинет под бдительным оком привратника. В годы, когда я работал в
Белом доме, незапланированный доступ к президенту был исключением и
дозволялся лишь двум-трем, редко еще нескольким людям – последним во
время серьезных кризисов или в разгар важных событий.
Кабинет представляет собой небольшую комнату, в которой разместятся
всего трое или четверо, а сесть обычно могут только один-два человека. У
президента письменный стол, одно-два кресла, небольшой телевизор,
иногда стереосистема. Здесь даются окончательные утверждения,
президент вносит в документы последние личные правки. И те, кто в курсе
дела, а таких не больше трех-четырех человек на весь комплекс Белого
дома, жалеют остальных, вынужденных жить, не подозревая, что вот-вот
свершится история.
Когда последнее слово написано, последнее решение принято, ожидание
становится самым мучительным: ты тщетно пытаешься скоротать время до
часа объявления, притворяясь, что занимаешься бумажной рутиной, хотя
даже в кресле не можешь спокойно усидеть. От нервного напряжения ты
готов подпрыгивать до потолка, но подпрыгивать нужно незаметно и тихо,
чтобы никто не заметил, даже твоя секретарша. Опыт незабываемый.
Так прошли вторая половина дня и вечер 15 декабря, пока незадолго до
девяти мы не собрались в комнате Рузвельта рядом с Овальным кабинетом,
чтобы посмотреть, как президент сделает свое заявление. К этому времени
остальные сотрудники уже знали, что происходит что-то действительно
важное, потому что телеканалам требуется несколько часов, чтобы
подготовить трансляцию из Овального кабинета, и интерес к теме был
очень велик. Обычно уже за час до объявления кто-то, кому не терпится
продемонстрировать свой статус «посвященного», успевает раскрыть хотя
бы суть дела, и начинаются пересуды и домыслы.

Сколько бы раз я ни переживал эту сцену, она никогда не теряла остроты,
волнения от сопричастности к истории. Это один из величайших
естественных источников кайфа. И тогда говоришь себе: «Я расскажу своим
детям и внукам, что был там в тот день». Я принял участие, пусть и
незначительное, в событиях, о которых историки будут писать еще долго
после того, как все участники умрут. И острота переживаний компенсирует
долгие часы, разочарования, ночные звонки и в какой-то степени даже дни
и ночи, которые провел, не видя жену и детей.
В соответствии с приглашением, направленным Картером в начале декабря
1978 года на заключительном этапе переговоров о нормализации, 29–31
января 1979 года Вашингтон и Белый дом посетил Дэн Сяопин. У Дэна был
один вопрос, который он попросил обсудить с президентом в частном
порядке в 17:00 30 января. В присутствии вице-президента, Вэнса и
Бжезинского Дэн сообщил Картеру, что Китай намерен «сдержать
необузданные амбиции вьетнамцев и преподать им соответствующий
краткий урок». Китайцев не мог не воодушевить ответ моралиста Картера,
который на следующий день встретился с Дэном один на один, обобщил
возможные последствия действий Китая и просто призвал к сдержанности.
Никаких упоминаний о срыве нормализации. Никаких упоминаний об
изменении направления экономического и военного сотрудничества.
Никаких принципиальных возражений против вторжения в другое
государство. Только слабо, хотя и твердо выраженное беспокойство по
поводу того, что это может создать проблемы. Более того, никаких указаний
на то, что только что раскрытая тайна послужит для предупреждения
намеченной жертвы или осложнения китайских планов. И подозреваю,
хотя и не могу доказать, были комментарии Бжезинского и других, которые
китайцы сочли еще более обнадеживающими, как бы деликатно они ни
были выражены.
2 февраля, сорок восемь часов спустя, ЦРУ сообщило Белому дому о
присутствии четырнадцати китайских дивизий на вьетнамской границе и о
том, что для подкрепления на юг следует второй эшелон войск. 18-го эти
силы двинулись на юг через вьетнамскую границу. Численность
задействованных сил изначально заставила ЦРУ опасаться, что китайцы
могут решить продолжать наступление до самого Ханоя, тем более что
Белый дом – в соответствии с практикой Никсона и Киссинджера – держал
ЦРУ в полном неведении относительно комментариев Дэн Сяопина
президенту, Мондейлу, Вэнсу и Бжезинскому. Тем не менее не прошло и
нескольких дней, как с помощью наших систем сбора данных стало
очевидно, что вьетнамцы держатся хорошо, а у китайцев возникли
проблемы с поддержанием командования и управления, их вооружение
устарело, а войска Ханоя по сравнению с китайскими – закаленные
ветераны. Собирались ли китайцы идти дальше, мы до сих пор не знаем
(хотя Дэн Сяопин сообщил Картеру, что операция будет иметь
ограниченный масштаб и продолжительность). В любом случае они
оставались в пределах нескольких десятков миль от границы.
Помимо намерений Китая после пересечения границы, вторым
неизвестным были действия Советов. В ноябрьских и последующих

брифингах для Картера ЦРУ довольно последовательно заверяло, что
советская реакция во многом зависит от того, насколько глубоко китайцы
вторгнутся во Вьетнам, но что Москва, как всегда надежный союзник,
сделает все возможное, чтобы избежать неприятностей, и не пойдет на риск
прямого военного столкновения с китайцами. По данным Управления,
единственным серьезным поводом для беспокойства по поводу действий
СССР было то, продвинется ли Китай на юг настолько далеко, чтобы
представлять угрозу ханойскому режиму.
В этом ЦРУ оказалось право. Когда опасность была высока, советский ответ
был минимальным. Советский «воздушный мост» во Вьетнам стартовал 22
февраля, через четыре дня после начала «урока». Однако за первые две
недели было совершено всего десять рейсов. (Сравните это с советскими
самолетами, каждые двадцать минут в течение трех месяцев
приземлявшимися в Эфиопии.) Непререкаемое московское
«предупреждение» Пекину содержало преднамеренную двусмысленность в
отношении действий СССР по выполнению своих договорных обязательств
с Вьетнамом, если Китай не отступится. В целом, несмотря на мощную
политическую и пропагандистскую поддержку СССР, его практические
усилия были скромными и сосредоточены на помощи Вьетнаму в пределах
собственных границ.
Однако, как отреагируют Советы, как и Китай, мы точно не знали. Поэтому
в рамках новых американо-китайских отношений каждый вечер во время
китайско-вьетнамского конфликта Бжезинский встречался с китайским
послом или его представителем и сообщал последние американские
разведданные о действиях Советов.
К тому времени, как китайцы отступили, Вьетнам, безусловно, усвоил урок.
Он быстро укрепил свои военные и оборонные отношения с Советским
Союзом. Во второй половине марта вьетнамцы впервые разрешили
советским военным кораблям использовать построенную американцами
военно-морскую базу в бухте Камрань, объект, который в конечном итоге
стал единственной прочной (не Варшавского договора) зарубежной базой
Советов. Кроме того, вьетнамцы разрешили Советам построить крупный
центр радиоэлектронной разведки вблизи бухты Камрань. Этот центр
радиоэлектронной разведки, аналогом которого в мире был только
советский центр радиоэлектронной разведки в Лурдесе (Куба), значительно
улучшил возможности советской разведки в отношении Юго-Восточной
Азии, Южного Китая, сил США в западной части Тихого океана и
американских кораблей в Восточно-Китайском и Южно-Китайском морях.
Помимо предупреждения о вьетнамском уроке и воодушевляющей реакции
США, визит Дэна в Вашингтон в конце января 1979 года привел к еще
одному важному шагу вперед в отношениях в области безопасности между
двумя странами – предложению Дэна о сотрудничестве в сборе и обмене
разведывательной информацией о Советском Союзе. Соединенные Штаты
потеряли два своих самых ценных объекта сбора информации о советских
ракетных испытаниях, когда новое революционное исламское
правительство Ирана закрыло американские станции сбора (известные как
Тэксмен) на севере Ирана. Это создало реальный пробел в сборе данных

США, пробел, который, несомненно, использовали критики ожидаемого
соглашения ОСВ как доказательство того, что Соединенные Штаты
неспособны должным образом контролировать соблюдение Советским
Союзом важных положений договора. В ходе переговоров между Дэном и
Бжезинским было достигнуто принципиальное соглашение о продолжении
совместных усилий по созданию новых пунктов сбора в Западном Китае.
Эти усилия были исключительно деликатными.
Кульминации переговоры достигли в самом конце декабря 1980 года –
начале января 1981 года, когда директор ЦРУ Тернер совершил тайный
визит в Пекин, о котором никогда ранее не сообщалось. Его сопровождал я.
Мы вылетели с авиабазы Эндрюс 27 декабря и вернулись 7 января. Визит
проходил в строжайшей секретности. Тернер даже специально для этого
визита отрастил усы.
Переговоры включали в себя технические обсуждения и обмен
информацией о событиях в Советском Союзе – именно поэтому я и был там,
поскольку к тому времени уже был офицером Национальной разведки по
СССР. Мы много времени уделили советским военным разработкам.
Состоялся ряд встреч на высоком уровне, и было очевидно, что китайское
руководство, особенно Дэн Сяопин, рассматривало это сотрудничество как
важное стратегическое решение. Таким же оно было и для нас, поскольку
мы встречались с людьми, с которыми мы, разведчики, воевали с 1949 года.
Порой нам приходилось щипать себя, чтобы убедиться, что все это не сон.
Вопреки моим ожиданиям, это была не единственная моя поездка в
Китайскую Народную Республику.
Таким образом, нормализация отношений и визит Дэн Сяопина в
Вашингтон ознаменовали собой кардинальные шаги вперед в отношениях
между Соединенными Штатами и Китаем. Они не только изменили
политическое содержание и уровень отношений, но и включали в себя
переговоры и соглашения по вопросам безопасности, которые заложили
прочную и долгосрочную основу для отношений, переживших множество
политических взлетов и падений, как в Пекине, так и в Вашингтоне. Все это
происходило за счет Советского Союза, но в то же время, безусловно,
открывало Советскому Союзу путь к установлению прочных отношений в
сфере безопасности и военного присутствия во Вьетнаме.

Куба
К весне 1979 года Куба начала серьезно действовать на нервы
администрации Картера, и больше всего не кому иному, как на
Бжезинскому. Бжезинский и Аарон были обеспокоены растущим числом
примеров советско-кубинского военного сотрудничества, включая
интервенции в Анголе и Эфиопии, поставки МиГ-23 на Кубу, информацию
об учениях советских войск на Кубе, активность подводных лодок и барж на
военно-морской базе в Сьенфуэгосе и многое другое.
Разведывательная информация, предоставленная Бжезинскому адмиралом
Тернером летом 1979 года, свидетельствовала о тесных военных
отношениях между Советским Союзом и Кубой, которые были направлены

не только на укрепление и модернизацию военных возможностей Кубы, но
и на сотрудничество в целях интервенции в ряде регионов Африки,
Латинской Америки и Ближнего Востока.
Напористость Советов и Кубы, а также масштабы их деятельности не
отрицались, не ставились под сомнение и не отвергались никем в
администрации. Однако Вэнс хотел оградить контроль над вооружениями,
и особенно ОСВ, от этой советской деятельности. Бжезинский, а в конечном
итоге и Картер, считали, что если администрация не проявит готовности
противостоять такому поведению СССР и если Советы не прекратят или не
ограничат его, ратификация ОСВ будет крайне проблематичной.
Тем летом Картер, Вэнс и Бжезинский рассматривали возможные пути
решения советско-кубинской проблемы и, за неимением реальных
вариантов, решили сначала попытаться отделить Кубу от СССР. Идея
заключалась в том, чтобы авторитетно дать понять Кастро, что
администрация готова снять эмбарго и другие карательные меры против
Кубы, если Гавана отступит от своих обязательств в Анголе, Эфиопии и
других странах третьего мира.
У ФБР был высокопоставленный сотрудник кубинской разведки, близкий к
Кастро, которого они использовали в качестве канала передачи
информации о беженцах из Мариэля и практических проблемах
правоохранительных органов, требующих скрытого канала связи между
властями США и Кубы. Было принято решение организовать встречу в
Нью-Йорке между Дэвидом Аароном и этим сотрудником кубинской
разведки, чтобы Аарон передал ему деликатное послание Картера. Дэвид
подходил к таким миссиям с определенным размахом и решил, что встреча
должна состояться за обедом, и выбрал для нее один из самых шикарных
ресторанов Нью-Йорка.
ФБР, Бжезинский и Аарон также решили, что я буду сопровождать Аарона
и, более того, что я буду «подключен» к записи всего разговора. Примерно
за час до обеда я встретился с ФБР в номере отеля «Эссекс Хаус» с видом на
Центральный парк и разделся до пояса, чтобы специалисты ФБР могли
прикрепить к моей пояснице диктофон, а к каждому плечу и к груди –
провода и микрофоны. Помню, они говорили мне, что это очень
чувствительное и очень дорогое устройство. Я оделся, и агенты Бюро отвели
меня в ресторан, где я встретился с Аароном. Через несколько минут
прибыл сотрудник кубинской разведки в сопровождении охранника.
Начать разговор с заклятым врагом всегда непросто, особенно в крайне
неловких обстоятельствах (было очевидно, что оба кубинца вооружены, а
ресторан полон хорошо вооруженных агентов ФБР). Поэтому мы
неминуемо начали с разговора о бейсболе. По мере смены блюд Аарон
перевел разговор на тему кубинского авантюризма в странах третьего мира
и выдвинул предложение администрации: прекратите играть за рубежом, и
мы снимем эмбарго. Редко когда столь исторически значимое предложение
делалось так просто и прямолинейно. Аарон был жесток с этим парнем,
безжалостно описывая подробности их деятельности, во что они обходятся
его родине, и об очевидной эксплуатации Кубы Советами. Единственная

трудность заключалась в том, что кубинец ничего из этого не хотел
понимать. Спустя почти три часа мы завершили разговор.
Сразу после встречи нам с Аароном стало ясно, что инициатива была
стоящей, но полностью провалилась. Я настоятельно рекомендовал
отказаться от дальнейших встреч. Уверен, Аарон согласился. Но, как
обычно, Госдепартамент не отступил, и Питер Тарнофф, тогдашний
исполнительный секретарь Вэнса, вместе с Робертом Пастором из Совета
национальной безопасности провели еще несколько встреч с кубинцами –
все с аналогичными отрицательными результатами.

Гренада
Нежелание Кастро идти на сделку, вероятно, во многом обусловливалось
тем, что на тот момент события развивались в его пользу и в пользу СССР.
Например, ему достаточно было только посмотреть на юг и восток, на
небольшой остров Гренада, расположенный менее чем в ста милях от
побережья Венесуэлы.
13 марта 1979 года Морис Бишоп, поддерживавший тесные отношения с
Кубой в течение шести лет, захватил власть в Гренаде. Два дня спустя
Госдепартамент сообщил Совету национальной безопасности, что они не
готовы характеризовать Бишопа как кубинскую марионетку, несмотря на
его давние связи с кубинцами. Госдепартамент предположил, что Бишоп
по-прежнему «может быть привлечен на свою сторону» как Соединенными
Штатами, так и кубинцами. Госдепартамент не мог ошибаться сильнее.
Чуть меньше месяца спустя, 14 апреля, с борта кубинского судна было
доставлено большое количество грузовиков, оружия, боеприпасов и не
менее пятидесяти кубинских военных советников. Это привлекло внимание
Белого дома, и 8 мая Бжезинский направил Тернеру сообщение, в котором
выражалась обеспокоенность президента растущим кубинским
присутствием на Гренаде.
К сентябрю мы узнали от гренадской полиции, что ранее в том же месяце на
остров прибыли почти четыреста кубинских военнослужащих регулярной
армии для подготовки спецподразделения из 3000 гренадцев для Бишопа.
В декабре кубинцы начали строительство аэропорта Порт-Салинас
стоимостью 50 миллионов долларов, с привлечением трехсот кубинских
«рабочих». Короче говоря, в течение шести месяцев после захвата Бишопом
власти – и задолго до того, как Соединенные Штаты хоть как-то выразили
обеспокоенность, – на небольшой остров были отправлены сотни кубинских
солдат и большой запас оружия с целью укрепить позиции этого
убежденного авторитарного марксиста.

Никарагуа
Администрация Картера видела аналогичную активную роль Кубы в победе
партизан-сандинистов в Никарагуа в том же году. Еще в мае 1979 года ЦРУ
считало, что у сандинистов мало шансов захватить власть. Более того, когда
8 июня аналитики подготовили документ для высокопоставленных
политиков, в котором говорилось, что теперь сандинисты, скорее всего,

одержат победу, заместитель директора ЦРУ Фрэнк Карлуччи раздраженно
пожаловался на то, что аналитики все это время сообщали о прочности
позиций президента Анастасио Сомосы. «Тревожное предупреждение»
о ситуации в Никарагуа было разослано лишь 11 июня. Таким образом,
администрация Картера практически не получила предостережений, по
крайней мере от ЦРУ, о возможной победе сандинистов в Никарагуа.
Меня поражает тот факт, что ни Картер, ни Вэнс, ни Бжезинский в своих
мемуарах не уделяют даже мимолетного внимания победоносной
Сандинистской революции того лета 1979 года. Однако я помню – и это
подтверждают документы, – что в то время они весьма серьезно относились
к поддерживаемым Кубой событиям в Центральной Америке и после
середины лета 1979 года для обсуждения этих событий часто созывался
Специальный координационный комитет.
25 июня, незадолго до отъезда Картера на Токийский экономический
саммит, Бжезинский созвал Специальный координационный комитет для
обсуждения событий в Никарагуа. Снова Специальный координационный
комитет собирался 2 и 10 июля. Во время и после этих встреч обсуждались
различные варианты влияния США на исход событий в Никарагуа.
Некоторые утверждали, что не следует предпринимать подобных усилий,
другие же считали, что сандинистов следует остановить или, по крайней
мере, послать кубинцам мощный сигнал. После одной из встреч, на которой
обсуждалась возможность отправки такого сигнала посредством
значительного усиления американской истребительной авиации в Панаме,
Аарон ворвался в кабинет Бжезинского, громко протестуя против отправки
самолетов в Панаму. Збиг был весьма озадачен и отреагировал тихо, но
резко. Они спорили несколько минут, после чего Аарон выбежал из
кабинета. Самолеты так и не были отправлены. Это был один из немногих
случаев, когда я стал свидетелем серьезного разногласия по существу между
Бжезинским и Аароном.
18 июля ЦРУ предупредило Белый дом, что Национальная гвардия Сомосы
слабеет и, вероятно, прекратит свое существование через несколько часов.
19 июля к власти пришли сандинисты.
20 июля Специальный координационный комитет (SSC) собрался для
обсуждения общей ситуации в Центральной Америке после победы
сандинистов. Важным вопросом было состояние американской разведки в
регионе. Все согласились, что оно не очень хорошее. Было единодушно
выражено мнение о необходимости улучшения сбора информации из
агентурных источников. Ресурсы ЦРУ были настолько скудны, что
большинство резидентур в регионе были сокращены и мы были на волосок
от полного закрытия нескольких резидентур. Тернер был пессимистично
настроен относительно перспектив улучшения сбора информации,
особенно в Сальвадоре, где мы очень мало знали о происходящем. Он с
некоторой иронией отметил скорость, с которой Специальный
координационный комитет принял как от Госдепартамента, так и от
министерства обороны документы, призывающие к смягчению позиции
администрации в отношении прав человека в Центральной Америке.

ЦРУ и Белый дом Картера знали в то время, что кубинцы сыграли свою
роль в победе сандинистов. Кубинцы поставляли сандинистам
значительные объемы оружия, а тактическое руководство боевыми
действиями осуществляли двадцать четыре кубинских военных советника,
базировавшиеся в Коста-Рике. По общему мнению разведывательного
сообщества, эти советники сыграли важную роль в свержении режима
Сомосы. Более того, сразу после победы сандинистов, согласно оценке
разведки, кубинские военные советники быстро перебрались в Никарагуа, и
вскоре была создана сеть военной связи, соединившая Гавану с Манагуа. К
началу августа 1979 года эксперты разведки прогнозировали, что новое
правительство Никарагуа, вероятно, обратится к кубинцам с просьбой
направить дополнительных военных советников «для преобразования
партизанских сил в обычную армию». В оценке далее предсказывалось:
«Можно ожидать, что в ближайшие месяцы кубинцы начнут использовать
Никарагуа для поддержки партизан из стран северной части Центральной
Америки».
Это было ЦРУ Стэна Тернера и Джимми Картера, а не Билла Кейси и
Рональда Рейгана. Обстоятельства захвата власти сандинистами и будущая
стратегия сандинистов на Кубе были точно определены с самого начала. Но
что поделать?

Иран
Свержение шаха и последовавшие за ним события заслуживают внимания,
потому что эти события оказались для Советов большой неожиданной
выгодой, поскольку США потеряли своего главного союзника в районе
Персидского залива, а также потому, что опасения по поводу советских
успехов в Иране могли повлиять на позиции и решения как администраций
Картера, так и Рейгана. По Ирану, как и по многим другим вопросам, в
администрации, и особенно между Вэнсом и Бжезинским, разгорелся
ожесточенный спор о том, как справиться с кризисом.
С уходом шаха в середине января и возвращением аятоллы Хомейни в
Тегеран 1 февраля 1979 года в Иране вскоре воцарился террор. В
Вашингтоне царила полная неразбериха относительно того, кто
контролирует Тегеран, и контролирует ли кто-либо вообще. ЦРУ не сильно
помогло. На заседании Специального координационного комитета 12
февраля Тернер доложил, что ситуация вышла из-под контроля Хомейни и
премьер-министра Мехди Базаргана. Трудности ЦРУ в проникновении в
туман иранской ситуации были вновь подчеркнуты в конце февраля
оценкой, в которой выражалось сомнение в том, что Хомейни и Базарган
обладают достаточным контролем, чтобы оставаться у власти.
Последующие месяцы характеризовались чередованием нереалистичного
оптимизма в отношении Хомейни и кризисов в американо-иранских
отношениях. Все лето обсуждался вопрос о допуске шаха в Соединенные
Штаты. Главным сторонником этой идеи в правительстве был Бжезинский
(извне правительства поддерживаемый Киссинджером и Дэвидом
Рокфеллером), а Вэнс возражал. Вопрос оставался открытым до октября,
когда стало известно, что шах болен, возможно, смертельно. В этих

обстоятельствах, после того как Госдепартамент проконсультировался с
иранским правительством, объяснил обстоятельства дела и получил
заверения в том, что американцам в Иране будет обеспечена защита,
Картер согласился принять шаха, и 23 октября тот въехал в Соединенные
Штаты.
Несколько дней спустя Бжезинский вылетел в Алжир, чтобы представлять
Соединенные Штаты на праздновании двадцать пятой годовщины
Алжирской революции – жест примирения. Я сопровождал его. Это был
необыкновенный опыт. Кульминацией торжеств стал прием для
иностранных гостей и роскошный банкет. Прием стал воплощением мечты
разведчика. Присутствовали все главные головорезы мира – Асад из Сирии,
Каддафи из Ливии, Ясир Арафат из ООП, генерал Зяп из Вьетнама,
адмирал Горшков из ВМФ СССР (на шее у него был красный медальон с
гигантским бриллиантом посередине) и целая плеяда малоизвестных
террористов, лидеров партизан и представителей различных национальноосвободительных движений. Я отошел от Збига и побродил по залу,
наблюдая и знакомясь с большинством из этих персонажей. О своей
национальной и институциональной принадлежности я умолчал – это
казалось самым мудрым решением. Збига втащили в очередь гостей, где
фактически заставили пожать руку Арафату – к его неудовольствию и
последующему политическому дискомфорту, однако избежать этого жеста
без огромного и неприятного переполоха не представлялось возможным.
В перерывах между экскурсией по алжирской Касбе, впечатляющим (и
продолжительным) военным парадом и другими торжествами Бжезинский
провел ряд содержательных встреч. Самая драматичная из них – с иранской
делегацией, которая сообщила о желании с ним встретиться. Он согласился
и 1 ноября прошел по холлу отеля в их номер – со мной в качестве секретаря
– для проведения встречи. Нас принимали премьер-министр Базарган,
невысокий сухощавый человечек с прядями седых волос, развевающимися
вокруг головы, министр иностранных дел Ибрагим Язди и министр
обороны Мустафа Али Чамран. Их приветствие и тон всей встречи были на
удивление дружелюбными, учитывая обстоятельства.
Збиг заверил их в принятии Америкой их революции, обсудил реальность
общего врага в лице советского соседа на севере, необходимость
сотрудничества в вопросах безопасности, связанных с Советским Союзом, и
оставил открытой возможность возобновления военных поставок. Неделей
ранее они подняли вопрос о возвращении шаха в США и потребовали его
передачи Ирану для суда. Этот вопрос долго обсуждался, а затем
Бжезинский сделал красноречивое заявление об истории предоставления
убежища в Америке. Наконец он встал и прямо заявил иранцам:
«Возвращение вам шаха было бы несовместимо с нашей национальной
честью». Несмотря на это, встреча завершилась мирно. Однако три дня
спустя было захвачено наше посольство в Тегеране, и начался кризис,
который будет доминировать до конца президентства Джимми Картера. Две
недели спустя правительство Базаргана пало, во многом из-за встречи с
Бжезинским.

Советы, должно быть, наблюдали за всем этим с ликованием. Крупный
союзник США в критически важном регионе мира буквально в одночасье
превратился в непримиримого врага. Хотя внутренние события в Иране
Советы также не слишком воодушевляли, потеря Соединенными Штатами
Ирана в условиях глобального противостояния сама по себе стала для СССР
важным стратегическим приобретением.
Советы не просто наблюдали и ждали. ЦРУ стало известно, что в течение
нескольких недель после захвата нашего посольства 4 ноября советский
генеральный штаб подготовил на случай непредвиденных обстоятельств
планы по оккупации всего Северного Ирана, если Москва решит, что
события в Иране представляют угрозу безопасности СССР, или в случае
военного вмешательства США. Более того, в течение первых четырех
месяцев 1980 года действия советских войск, дислоцированных напротив
Северо-Западного Ирана, свидетельствовали о том, что Советы улучшали
позиции и боеготовность этих сил, включая необычно интенсивную
полевую подготовку.
Специальная оценка национальной разведки, подготовленная в августе
1980 года и отражающая советскую деятельность в предыдущие несколько
месяцев, завершалась на тревожной ноте: «…очевидно, что Советы
действительно разрабатывают планы на случай непредвиденных
обстоятельств в Иране». Мы узнали, что советское планирование включало
крупномасштабное вторжение вплоть до Исфахана на юге и в центральной
части Ирана. В рамках усилий были поставлены цели в Персидском заливе.
Более того, крупные советские учения в том же августе предполагали, что
советские планы на случай непредвиденных обстоятельств
предусматривали вторжение на двух фронтах: один в Закавказье и один из
Туркестана и Афганистана, с целью захвата всего Ирана. Советские планы
предусматривали двенадцать дивизий из Закавказского военного округа,
три-четыре дивизии из Туркестана и часть 40-й армии в Афганистане. В
оценке отмечалось, что общая боеготовность задействованных
подразделений улучшена не слишком значительно.
Хотя между разведывательными службами не было особых разногласий по
поводу свидетельств советского планирования на случай непредвиденных
обстоятельств, существовали серьезные разногласия по поводу того, что это
означало и планировались ли Советами военные действия. Большинство
считало, что решения о вторжении в Иран Советы не приняли, хотя и
предпринимали шаги по укреплению способности своих вооруженных сил
его осуществить, «если советское руководство такое решение примет».
Представители американской военной разведки были больше остальных
обеспокоены возможными действиями Советов, в то время как причастные
к этому представители Госдепартамента и ЦРУ считали, что для Советов
шансы на возможность «с низким уровнем риска» весьма малы. Более того,
они утверждали, что с гораздо большей вероятностью Советы отреагируют
военным путем на действия Соединенных Штатов по восстановлению своих
позиций.
Однако суть заключалась в том, что начиная с месяца после захвата
посольства США в Тегеране и в течение нескольких недель после советского

вторжения в Афганистан Соединенные Штаты наблюдали тревожную
военную активность советских войск на северной границе Ирана и узнали о
планах советского вторжения в Иран в случае возникновения
определенных обстоятельств. В свете советской напористости последних лет
в других странах третьего мира и только что завершившегося вторжения в
Афганистан эти опасения не казались преувеличенными. Советский
интерес к Ирану беспокоил администрацию Картера, хотя и не так сильно,
как следующую.

Афганистан
Если когда-либо и существовал кризис, который можно было предвидеть
заранее, то это было постепенное, но несомненное растущее советское
присутствие в Афганистане. Еще 28 марта 1979 года офицер национальной
разведки по Советскому Союзу Арнольд Хорелик написал Тернеру письмо, в
котором предупредил его о возможности трудного выбора в Афганистане.
Он обрисовал правдоподобный сценарий, в котором режим Тараки
распадется до такой степени, что: 1) спасти его сможет только обширная и
прямая внешняя военная помощь; 2) Советы решат оказать такую помощь;
3) это вызовет открытую политическую и плохо скрываемую тайную
военную помощь повстанцам со стороны Пакистана, Ирана и, возможно,
даже Китая и 4) это приведет к резкому ухудшению советско-пакистанских
отношений и, возможно, к призыву Исламабада к Соединенным Штатам
сдерживать или противостоять советской военной интервенции в Пакистан
и оказывать военную помощь государствам, помогающим повстанцам.
Описав возможный сценарий, Хорелик пришел к выводу, что «Советы
вполне могут быть готовы вмешаться от имени правящей группы».
Хорелик задал вопрос на шестьдесят четыре доллара: насколько далеко
зайдут Соединенные Штаты в ответ на просьбы Пакистана или Ирана о
поддержке афганских повстанцев, выступающих против советского
вмешательства? Он отметил, что такая помощь дает возможность
переломить ход событий в отношении Советов в Африке и Юго-Восточной
Азии, способствует поляризации мусульманских и арабских настроений
против СССР и может открыть возможность для установления отношений с
иранским правительством. Хотя прогноз Хорелика не был точным во всех
деталях, он оказался на удивление дальновидным.
Менее чем через месяц, 24 апреля, Хорелик снова написал Тернеру,
сообщив, что все разведывательное сообщество, следящее за Афганистаном,
согласно с тем, что Советы постепенно расширяют свое присутствие там.
Эксперты по разведке наблюдали за ростом числа советников и поставок
техники. Тем временем Советы все чаще обвиняли США и Китай в
подстрекательстве к мятежу. (Удивительным проявлением
бюрократического узколобия и разобщенности стал тот факт, что той же
весной ЦРУ рассматривало Афганистан в качестве возможного места для
размещения своих недавно закрытых Хомейни пунктов сбора данных РРТР
«Тэксмен» в Иране.)
С течением недель роль Советского Союза росла. В секретном документе
ЦРУ, опубликованном 20 августа, говорилось, что советское вмешательство

к тому времени было настолько масштабным, что Советы могли полагать,
что обладают ресурсами для организации успешного переворота, хотя было
неясно, осуществят ли они его в ближайшее время. ЦРУ заключило: «Мы
видим мало признаков того, что Советы настолько привержены правлению
левых в Афганистане, что готовы предпринять операцию такого масштаба».
В другом докладе ключевым политикам от 24 августа говорилось, что
большинство аналитиков «по-прежнему считают, что ухудшение ситуации
не предвещает эскалации советского военного вмешательства в форме
прямого участия в боевых действиях».
По мере ухудшения ситуации в Афганистане росло напряжение и в
кабульском правительстве. 11 сентября президент Нур Мохаммад Тараки,
возвращаясь домой с саммита неприсоединившихся стран, остановился в
Москве, чтобы обсудить с Брежневым замену премьер-министра
Хафизуллы Амина. Два дня спустя Амин упредил попытку Тараки в борьбе
за власть против него, и 16-го объявили об «отставке» Тараки (он был убит
Амином). Советская поздравительная телеграмма Амину была особенно
прохладной.
В предупреждающем меморандуме 14 сентября Тернер вновь предупредил
президента и других высокопоставленных чиновников о возможном
крупном шаге Советского Союза. В документе прямо говорилось:
«Советские лидеры, возможно, находятся на пороге решения о
привлечении собственных сил для предотвращения краха режима и
защиты своих значительных интересов в Афганистане». Однако после
изложения прямой и довольно смелой позиции разведывательный
меморандум снова сдавал назад. В нем лишь предсказывалось, что Советы,
хорошо понимая явные военные и политические трудности, которые могут
возникнуть в результате любого расширения их роли в борьбе с афганскими
повстанцами, скорее всего, будут наращивать свое военное присутствие не
резко, а постепенно, увеличивая число советников, расширяя боевые
действия, возможно вводя специальные батальоны или полки для
обеспечения безопасности в ключевых городах Афганистана.
Несмотря на некоторую уклончивость, предупреждающий меморандум все
же побудил Белый дом к действию. 20 сентября, через неделю после
публикации документа, в старом здании Исполнительного управления по
соседству с Белым домом состоялось межведомственное совещание, на
котором обсуждались планы действий на случай возможного советского
военного вторжения в Афганистан. Основное внимание уделялось
возможным шагам – дипломатическим, политическим и пропагандистским
– до вторжения, направленным на привлечение внимания наиболее
заинтересованных стран.
ЦРУ регулярно докладывало о растущем советском присутствии и роли в
Афганистане, в том числе в конце осени появились свидетельства
наращивания советских войск на границе. 19 декабря Тернер подписал
очередной «предупреждающий» меморандум президенту и его старшим
советникам, предупреждая, что «Советы перешли значительный рубеж в
своем растущем военном участии в Афганистане». В нем говорилось, что
Советы «наращивают… более значительные силы вблизи советско-

афганской границы», и также сообщалось, что ведется подготовка к
прибытию гораздо более значительных подкреплений. Однако самое ясное
предупреждение политикам поступило от директора Управления
национальной безопасности, вице-адмирала Б.Р. Инмана, который 22
декабря позвонил Бжезинскому и Брауну и сообщил, что нет никаких
сомнений в том, что Советы серьезно вмешаются в течение семидесяти двух
часов. 24 декабря он позвонил снова, чтобы сообщить, что советская
операция будет предпринята в течение пятнадцати часов.
Начиная с кануна Рождества и самого Рождества 1979 года советские войска
вторглись в Афганистан, примерно 85 000 человек за несколько недель.
Спецотряд КГБ, переодетый в афганскую форму, напал на президентский
дворец и расстрелял Амина и его любовницу в баре на верхнем этаже.
ЦРУ с большой точностью отслеживало растущее советское вмешательство
и своевременно сообщало политикам о растущем присутствии и военной
роли Москвы в Афганистане. Кроме того, ЦРУ предоставило президенту
тактическое предупреждение о том, что вторжение вот-вот произойдет. Но с
лета по декабрь аналитики ЦРУ по СССР просто не могли поверить, что
Советы действительно вторгнутся, чтобы сыграть важную роль в наземных
боевых действиях. Они видели все причины, по которым для Советов было
бы глупо так поступать, – те же причины, что видели и многие в советском
руководстве, – и просто не могли поверить, чтобы Брежнев или другие
могли видеть ситуацию иначе. Аналитики считали, что советские лидеры
думали так же, как и они. Это был не первый и не последний раз, когда они
совершали подобную ошибку.

Глава 9
Картер обращается в ЦРУ
ЦРУ под руководством Стэнсфилда Тернера
Звонок из кабинета директора раздался около 16:30 в пятницу. Это было 25
января 1980 года, и я вернулся в ЦРУ всего через три недели после работы
старшим помощником Бжезинского. Работа в Белом доме Картера мне
ужасно не нравилась, и в начале 1979 года я впервые обратился к Збигу с
просьбой о возвращении в ЦРУ. Бжезинского я любил и уважал и почти во
всем соглашался с его взглядами, но его кабинет казался мне одиноким
островком здравомыслия в этом в остальном разваливающемся Белом
доме. Мне предложили мою первую руководящую должность директора
Центра стратегической оценки в Отделе стратегических исследований ЦРУ,
и я отчаянно хотел ее занять. Мне потребовалось почти девять месяцев,
чтобы уйти из СНБ.
Когда Тернер пригласил меня на встречу в тот январский день, я подумал,
что это просто знак внимания, чтобы снова приветствовать меня в
Управлении. Наши пути периодически пересекались в Белом доме, когда он

заходил повидаться со Збигом или заглядывал перед совещанием. За всю
свою карьеру до этого момента в кабинете директора я был всего пару раз, и
оба раза при Колби.
Войдя к Тернеру, я внимательно осмотрелся. По меркам руководителей
большинства вашингтонских департаментов и агентств, кабинет директора
ЦРУ пригляден, но не особенно впечатляет. Он прямоугольный, размером,
наверное, двенадцать на шесть метров, с небольшой выгородкой в углу под
ванную комнату и душ. Стены отделаны панелями светлого дерева, а в
потолке несколько светильников. Согласно легенде как минимум в одном
из светильников над зоной отдыха стоит жучок, по первой версии –
директорский для записи разговоров с посетителями, а по второй, более
зловещей, установлен карьеристами ЦРУ для слежки за директором. Я в
существование жучка никогда не верил, но и не проверял.
Тернер, одетый в кардиган, дружелюбно меня поприветствовал, спросил о
моем новом назначении и несколько минут вел светскую беседу. Потом он
меня удивил. Он предложил мне стать его старшим помощником. Я был в
ужасе. Я только что сбежал с этой должности в Белом доме у Бжезинского и
жаждал вернуться к аналитической работе и набраться опыта управленца.
Мне, в конце концов, удалось уговорить Збига позволить мне вернуться в
ЦРУ, упирая на мое желание работать над важнейшими вопросами и делать
все возможное, чтобы помочь улучшить аналитическую работу ЦРУ. Прими
я предложение Тернера, для Бжезинского, которого я ценил как друга, это
означало бы, что я либо ввел его в заблуждение, либо обманул. Я сказал все
это Тернеру и отклонил его предложение. Он велел мне все обдумать за
выходные и дать ему ответ в понедельник утром.
На утренней встрече в понедельник все повторилось: он сказал, что хочет
снова встретиться со мной в обед. На этой третьей встрече он наконец
прямо сказал, что я, по его мнению, не понимаю ситуацию. До меня дошло,
и я понял, что он принял решение. С непреклонной решимостью я ответил:
«Адмирал, буду рад с вами работать». Так я оказался работающим
непосредственно на человека, к которому многие, как в ЦРУ, так и за его
пределами, относились с глубокой враждебностью и неприязнью.
Администрация Картера, сверху донизу – за исключением Бжезинского –
прибыла в Вашингтон с подозрениями и недоверием к ЦРУ. Новый
президент вел кампанию против ЦРУ, принимая за чистую монету
обвинения в «роли ЦРУ в подготовке убийств и других преступлений».
Новый вице-президент Уолтер Мондейл был либеральным членом
Комитета Черча, расследовавшего деятельность Управления. Его протеже
Дэвид Аарон, новый заместитель советника по национальной безопасности,
входил в штат этого комитета, как и Рик Индерфурт, помощник
Бжезинского. Другие сотрудники СНБ также работали в штате Комитета
Черча. Более того, в Белом доме, Госдепартаменте, Административнобюджетном управлении, министерстве юстиции и в других местах были
другие новые чиновники, враждебно настроенные к американской разведке
в целом и к ЦРУ в частности.
Тернер пришел в ЦРУ, затаив злость и обиду. Он был разочарован. В своих
мемуарах он писал, что предпочел бы назначение заместителем

Главнокомандующего ВМС, а затем повышение до Главнокомандующего
ВМС. Теперь он оказался в чуждом ему мире: в одной из самых закрытых
бюрократических систем Вашингтона, в Управлении, враждебно
относящемся к «чужакам» любого уровня, в сложной и клановой
организации, глубоко не склонной к переменам. Агентство, которое почти
два года подвергалось нападкам со стороны прессы и конгресса, потеряло
финансирование и штат, чьи секреты – как хорошие, так и плохие – были
раскрыты. Управлению этому было почти тридцать лет. Многие из тех, кто
стоял у его истоков, приближались к пенсионному возрасту, и надвигалась
смена поколений колоссальных масштабов.
Такова была ситуация. Новый приверженный переменам директор ЦРУ
назначен президентом с поручением взять ЦРУ под контроль. В
бюрократии по-прежнему доминирует тайная служба, ресурсы истощены,
репутация подорвана, и ЦРУ находилось на грани демографической
революции.
Тернер прибыл настроенным скептически и подозрительным и вскоре
нашел тому основания. Он быстро решил, что его заместитель,
профессионал, скорее всего, окажется нелоялен. Брифинги были слишком
длинными, слишком подробными и стандартизированными, а не
погоняемыми под его потребности. Они предлагали однобокий взгляд на
сложные вопросы. Употребляемый жаргон был совершенно новым и
сложным для понимания. Ответам на его вопросы недоставало конкретики
и ясности. Он не встретил «теплого приема или ощущения высокой
компетентности».
Вскоре он отмежевался от организации. Он привел с собой нескольких
морских офицеров, которые какое-то время входили в его окружение. В
какой-то момент ходили слухи, что он приведет с собой до шестидесяти
человек, но даже та горстка, которая действительно пришла, послала
организации очень негативный сигнал. И когда один из них отказался
пройти стандартную проверку на детекторе лжи для новых назначенцев,
Тернер все равно дал ему работу, хотя тот был огражден от
конфиденциальной информации в офисе в центре города.
Тернер с самого начала был полон решимости быстро и безоговорочно
утвердить свою власть над Управлением. Он считал, что Джордж Буш
пользовался такой популярностью на посту директора ЦРУ, в частности,
потому, что позволял профессионалам управлять Управлением так, как им
хотелось. Тернер хотел командовать ЦРУ, как капитан командует кораблем,
вплоть до каждого аспекта деятельности.
Тернер еще больше отдалил себя от ЦРУ, назначив ряд новых
высокопоставленных сотрудников извне. На должность заместителя
директора он назначил Фрэнка Карлуччи, тогдашнего посла в Португалии.
Он заменил Сейра Стивенса на посту заместителя директора по разведке
Робертом Боуи, которого привел в ЦРУ из Гарварда. Кроме того, явно
стремясь дистанцировать аналитическую работу ЦРУ от оперативной и
даже «разведки», Тернер упразднил Разведывательный директорат (как
десятилетиями именовалось аналитическое подразделение ЦРУ) и
переименовал его в Национальный центр оценки обстановки за рубежом, а

Боуи стал его директором. Вскоре Тернер также заменил Уильяма Уэллса,
руководителя секретной службы, Джоном Макмэхоном, кадровым
сотрудником ЦРУ, имевшим опыт работы не в агентурной разведке, а в
области технического сбора информации (он сыграл важную роль в
программе SR-71). Хотя Макмэхон был сотрудником ЦРУ, он не был связан
с секретной службой и, следовательно, не считался там своим. Произошли и
другие изменения на руководящих должностях, поскольку новый директор
ЦРУ стремился оставить свой след в Управлении и взять на себя
управление.
Культурная и философская пропасть между Тернером и секретной службой
была слишком велика, чтобы ее можно было преодолеть. Один эпизод за
другим отравляли отношения. Тернер сразу же поручил одному из своих
специальных помощников, гражданскому лицу, расследовать деятельность
Оперативного директората. Он путешествовал по всему миру, заглядывая в
углы резидентур ЦРУ, пытаясь определить, соблюдаются ли правила и
выполняются ли процедуры. Хотя помощник в целом давал Оперативному
директорату хорошие оценки, его усилия породили множество историй о
том, как он сообщал Тернеру о романах оперативников и других
доказательствах аморального или неэтичного поведения сотрудников
Оперативного директората. На самом деле не имело значения, были ли эти
истории правдой. Их просто принимали за правду. Аналогичным образом
желание Тернера сделать ЦРУ «открытым» для общественности, чтобы
роль Управления была более заметной, вызвало в Оперативном
директорате отрицательную реакцию. И когда Тернер неоднократно
использовал неподобающее обращение Оперативного директората с
перебежчиком в качестве примера ненадлежащего обращения, его
постоянное ковыряние в этой теме – даже спустя долгое время после того,
как он уже высказал свою точку зрения, – по-видимому, отражало его
неприязнь к Оперативному директорату, его работе и его людям.
Однако событием, которое действительно испортило отношения между
Тернером и секретной службой, стало его решение сократить численность
Управления, особое внимание – как и Шлезингер – уделив Оперативному
директорату. Он сократил 820 должностей в Оперативном директорате, что
как действующие, так и отставные сотрудники Оперативного директората
сочли неэффективным и неразумным. Следствием этого решения стали
последующие провалы разведки. Как будто самих сокращений было
недостаточно, они были проведены излишне хладнокровно, которая
показалась всем пощечиной мужчинам и женщинам, долго и верно
служившим своей стране.
И снова восприятие стало важнее фактов. Возможно, это связано с тем, что
факты представляли действия Тернера в более благоприятном свете, а люди
предпочитали верить в худшее. В середине 1976 года Оперативный
директорат проанализировал свои кадровые потребности в условиях,
сложившихся после войны во Вьетнаме, и пришел к выводу, что штат
следует сократить на 1350 должностей в течение пяти лет. До прибытия
Тернера никаких мер предпринято не было, и, когда он впоследствии
спросил директора Оперативного директората Уильяма Уэллса, что тот
думает о предыдущей рекомендации, Уэллс не стал сильно противиться

сокращению. Приняв рекомендации контролера Управления, Тернер
уменьшил число сокращаемых сотрудников до 820, но решил провести его
в течение двух лет, а не пяти. Это означало, что ряд сотрудников были
вынуждены уйти досрочно или на пенсию. Фактически сразу были уволены
не менее 20 человек и не менее 150 были вынуждены досрочно уйти на
пенсию. Довольно бессердечное уведомление в адрес пострадавших стало
результатом того, что административные и юридические сотрудники
Управления дали понять Тернеру, что сочувственное письмо, которое он
намеревался направить, может привести к судебным искам со стороны
людей, пытающихся вернуть себе работу.
Если отношения Тернера с секретной службой были натянутыми, то с
Разведывательным директоратом (или Национальным центром оценки
обстановки за рубежом) все было наоборот. Поскольку Тернер
интересовался аналитикой и нуждался в существенной поддержке для
своих частых брифингов для президента, он проводил много времени с
аналитиками всех предметных и на всех уровнях руководства. Для
аналитика быть выслушанным – это хлеб насущный, а Тернер слушал
много. Он был требовательным, но заинтересованным. Время от времени он
навязывал свои взгляды и подходы к анализу и оценкам, но это обычно
воспринималось как желание Тернера идти своим путем и иметь свои
прерогативы, а не как политическая ангажированность. Опять же,
восприятие имело большое значение.
Тернер был проводником перемен. Разочарованный четырьмя разными
кадровыми системами в одном ведомстве, он считал, что их следует
объединить. Он хотел разрушить барьеры между четырьмя директоратами,
и его концепция «единого управления» стала нарицательной для многих
руководителей, считавших, что директор ЦРУ просто не понимает сути
организации. Он был полон идей по улучшению обучения, управления
карьерой, стратегического планирования, бюджетирования, системы
разделения безопасности и многого другого. Не было ни одного аспекта
управления огромным предприятием, который бы его не интересовал или
не привлекал его внимание. Его попытки наладить коммуникацию с
сотрудниками, особенно с младшими офицерами, еще больше заслужили
неприязнь высшего руководства, поскольку он нарушал цепочку
командования и вызывал на ковер старших, основываясь на том, что ему
говорили их подчиненные.
В целом ЦРУ при Тернере было не очень-то благополучно. Он фактически
враждовал со своими старшими руководителями, часто с теми же людьми,
которых сам назначал. Существовал взаимный дефицит лояльности и
доверия. Они часто тянули время, когда он призывал к переменам, и
находили способы обойти его пожелания. Он, в свою очередь, находил
способы обойти или проигнорировать их. Он был реформатором, человеком
высокой порядочности, верящим в верховенство закона и надзор конгресса,
умным человеком. Но он также был нетерпеливым и, сталкиваясь с
бюрократическим обструкционизмом внутри ЦРУ и в разведывательном
сообществе, просто бросался вперед и пытался протащить изменения
силой. В ЦРУ, где его полномочия были непререкаемы, многие изменения
были проведены. Там, где его власть не была абсолютной, он добился

частичного успеха. Но почти в каждом случае его неспособность
сформировать значительную внутреннюю поддержку своих реформ
приводила к тому, что его инициативы очень быстро сворачивались после
его ухода.
К тому времени, как в феврале 1980 года я пришел работать к Тернеру, он
многому научился и немного смягчился. И Управление под его
руководством успокоилось. Со временем воспоминания о прежних
столкновениях и проблемах притупились. Он оставался приверженцем
реформ, перемен. Я был согласен со многими его предложениями:
разрушить стены между различными частями организации, предоставить
молодым людям больше возможностей (это мне особенно нравилось),
рационализировать управление сбором разведывательных материалов и
многое другое. Полагая, что руководители хотят слышать прямое мнение
своих ближайших коллег, я часто был предельно откровенен с Тернером о
его стиле управления, а также о проблемах, которые я видел в Управлении.
Время от времени я проявлял явное нарушение субординации. Но Стэн
Тернер никогда не отстранялся от меня, никогда не затыкал мне рот. На
самом деле он был весьма терпим к довольно резкой критике. Придя под
конец срока полномочий Тернера, я быстро оценил то, что он пытался
сделать, понял сопротивление бюрократии этому и проникся к нему
большим уважением. Наблюдая, как бюрократия ЦРУ тормозила его
усилия, я однажды сказал ему, что, работая на него, я усвоил ценный урок.
Теперь я знал, что никогда не хотел бы быть старшим инспектором – любой
стремящийся на эту должность явно этого не понимал.
В том году я как минимум в одном посодействовал работе Тернера. Его
отношения с Бжезинским с самого начала отличались взаимной
настороженностью. Вскоре я понял, что по ряду существенных вопросов
Тернер и Бжезинский сходились во мнениях, а по многим из них были
естественными союзниками. Проблема заключалась в том, что в
администрации, столь раздираемой междоусобными войнами, как у
Картера, все бюрократические структуры искали способы спровоцировать
конфликт между своими начальниками. В основном это было связано с
продвижением узких интересов, отчасти – с столкновением личных
амбиций на низовых уровнях, а отчасти, я думаю, это было просто кровавое
развлечение постоянной бюрократии. Как бы то ни было, мой близкий
друг, Лес Дененд, сменивший меня на посту помощника Бжезинского, и мы
вместе работали над тем, чтобы предотвратить или хотя бы смягчить
провокации со стороны сотрудников СНБ и бюрократии ЦРУ. Мы также
старались снизить уровень подозрительности и паранойи двух
руководителей по отношению друг к другу. Мы добились значительных
успехов, и в последний год правления администрации Картера Тернер и
Бжезинский плодотворно и продуктивно сотрудничали. С тех пор, как
впервые пришел в Совет национальной безопасности при Никсоне, я был
убежден, что советник по национальной безопасности и директор по
разведке – естественные бюрократические союзники в Вашингтоне: первый
обеспечивал доступ к президенту и информацию по вопросам
национальной безопасности, а второй – кадровые ресурсы и критически

важную информацию о ситуации в мире. Работа на Тернера стала для меня
первой возможностью помочь этому альянсу стать эффективнее.
Отношения Тернера с Картером были странными и неоднозначными. Он
был избранником Картера. Их связывала давняя дружба – они вместе
учились в Военно-морской академии. Збиг рассказал мне, что однажды
Картер обсуждал Тернера с Вэнсом, Брауном и Бжезинским, восхваляя его
почти в льстивых выражениях, и сказал им, что «когда-нибудь Тернер
может стать государственным секретарем, подобным Джорджу Маршаллу».
(Интересно, что почувствовал при этом Вэнс.)
Поначалу Тернер информировал Картера не реже одного раза в неделю по
темам, которые тот выбирал сам. Через некоторое время брифинги стали
проводиться раз в две недели, а затем и с более длительными интервалами.
Тернер прилагал огромные усилия к подготовке брифингов, но Бжезинский
сказал мне, что Картер часто находил их скучными. Наиболее
показательным для отношения Картера к Тернеру было исключение
директора разведки в течение всего срока полномочий Картера из
регулярного пятничного завтрака по внешней политике, на котором
присутствовали Картер, Мондейл, Вэнс/Маски, Браун, Бжезинский, а позже
и несколько других высокопоставленных советников Белого дома. Думаю,
Тернера приглашали один или два раза, но не чаще. Я всегда думал, что
Тернер винит в своем исключении Бжезинского, но я знаю, что Збиг
несколько раз предлагал Картеру пригласить Тернера, но Картер
отказывался, а однажды даже твердо сказал ему оставить эту тему.
Итак, вот что представляло собой ЦРУ при Стэне Тернере. Но фактом
остается и то, что, несмотря на все потрясения и конфликты, и Тернер, и
ЦРУ продолжали свою работу – как анализ, так и оперативную
деятельность. И несмотря на обвинения, как тогда, так и впоследствии, в
том, что ЦРУ было парализовано Картером, было проведено много
качественной аналитической работы и реализованы весьма оригинальные
программы тайных операций и сбора разведданных, как с использованием
агентуры, так и технических средств.
Но что самое важное, вопреки общепринятому мнению, администрация
Картера практически с самого начала обратилась к ЦРУ для проведения
тайных операций. Как вскоре понял Джимми Картер, употребляя
выражение Дика Хелмса, «это его ЦРУ». Однако к 1977 году возможности
ЦРУ в проведении тайных операций были серьезно ослаблены. В основном
это ослабление было обусловлено сокращением инфраструктуры для
проведения тайных операций (людей и оборудования) после Вьетнамской
войны, чистками Шлезингера в 1973 году, расследований конгрессом в
1974–1975 годах предыдущей тайной деятельности Управления и более
широких бюджетных потерь в масштабах всего Управления. Короче говоря,
возможности ЦРУ в проведении тайных операций были значительно
ослаблены еще до администрации Картера решениями и событиями
предыдущих четырех лет.
Действительно, поскольку к тайным операциям Картер обратился через
несколько недель после инаугурации, а потом прибегал все чаще, наиболее
частой критикой ЦРУ, которую я слышал как от Бжезинского, так и от

Аарона, было отсутствие энтузиазма в отношении тайных операций, а также
отсутствие воображения и смелости в реализации «постановлений»
президента (юридическое обозначение президентских решений,
санкционирующих тайные операции). Как уже упоминалось ранее, Картер и
компания обратились к ЦРУ за тайными операциями, направленными на
подрыв внутриполитической ситуации в СССР, еще в марте 1977 года. В
течение того и следующего года ЦРУ просили активизировать свою
деятельность, направленную на советскую внутреннюю политику. Уже в
сентябре 1977 года ЦРУ выявило масштабную советскую тайную кампанию
в Европе против размещения нейтронного оружия и получило разрешение
Специального координационного комитета начать контркампанию по
распространению информации о том, что Советы разработали собственную
нейтронную бомбу.
Помимо тайных операций, сосредоточенных внутри СССР, администрация
Картера также обращалась к ЦРУ для противодействия советской и
кубинской агрессии в странах третьего мира, особенно начиная с середины
1979 года. Поскольку Вэнс не желал использовать дипломатические рычаги
давления на Советский Союз, а Браун и другие не желали участвовать в
военном вмешательстве США в дела стран третьего мира, их
противостояние предоставило Бжезинскому колоссальную возможность
выдвинуть идею тайных операций, находившихся в ведении Совета
национальной безопасности, как средства противодействия Советскому
Союзу. Именно этим он и занимался, и до сих пор практически все эти
усилия, как и операции внутри СССР, оставались скрытыми от
общественности.

Гренада
Выше я описывал захват власти на Гренаде в марте 1979 года Морисом
Бишопом, прокубинским марксистом, и прибытие на остров кубинского
оружия и советников в течение месяца. В результате 8 мая 1979 года
Бжезинский направил Тернеру меморандум, в котором выражалась
обеспокоенность президента растущим присутствием кубинцев на Гренаде
и предлагалось тайно привлечь к этому вопросу внимание международной
прессы. 14 мая Тернер ответил программой политических действий,
которая вышла за рамки предложений Бжезинского и была направлена на
противодействие кубинцам на острове. 3 июля 1979 года Картер подписал
«постановление», санкционировавшее тайные усилия по содействию
демократическому процессу на Гренаде, а также по поддержке
сопротивления марксистскому правительству.
Настоящий ад начался, когда 19 июля постановления Картера были
доложены сенатскому комитету по разведке. Комитет выразил свое
«крайнее недовольство» постановлениями и указал на расхождение между
предложением о тайных операциях и позицией администрации по правам
человека и невмешательству. На следующий день комитет направил
президенту письмо, в котором сообщил, что они «не могут поддержать
запланированные тайные операции, направленные против Гренады». Хотя
у комитета не было юридических полномочий остановить тайные операции,

после расследований конгресса, к огорчению Белого дома и вопреки
общественным и политическим представлениям, ЦРУ отреагировало на
позицию конгресса и 23 июля прекратило всю тайную деятельность,
связанную с Гренадой. Попытка Картера тайно отреагировать на
посягательство Кубы на Гренаду была сорвана конгрессом. Теперь проблема
будет обостряться до тех пор, пока президент Рейган четыре года спустя не
применит военную силу.

Афганистан
Администрация Картера начала рассматривать возможность тайной
помощи повстанцам, выступавшим против просоветского марксистского
правительства президента Тараки, в начале 1979 года. 5 марта 1979 года
ЦРУ направило в Специальный координационный комитет несколько
вариантов тайных операций в Афганистане. В сопроводительной записке
отмечалось, что повстанцы активизировали свою деятельность против
правительства и добились удивительных успехов. В ней также говорилось,
что Советы явно обеспокоены неудачами афганского коммунистического
режима и что советские СМИ обвиняют США, Пакистан и Египет в
поддержке повстанцев. На следующий день Специальный
координационный комитет провел заседание и запросил новые варианты
тайных операций.
В конце марта Оперативный директорат сообщил заместителю директора
ЦРУ Карлуччи, что правительство Пакистана, возможно, будет более
открыто оказывать помощь повстанцам, чем считалось ранее, ссылаясь на
обращение высокопоставленного пакистанского чиновника к сотруднику
Управления с просьбой обсудить помощь повстанцам, включая стрелковое
оружие и боеприпасы. Пакистанец заявил, что без твердой поддержки со
стороны Соединенных Штатов Пакистан «не может пойти на риск
разгневать Советский Союз».
Тем временем в Саудовской Аравии высокопоставленный чиновник также
поднял вопрос о возможном поражении СССР в Афганистане и заявил, что
его правительство рассматривает возможность официального предложения
Соединенным Штатам о помощи повстанцам. В меморандуме министерства
обороны сообщалось, что от Саудовской Аравии можно ожидать
предоставления финансирования и поддержки пакистанцам, а от других
правительств, скорее всего, можно ожидать хотя бы негласной поддержки.
В меморандуме признавалось, что Советы могли бы легко увеличить
объемы снабжения и военной помощи, хотя «мы считаем, что они вряд ли
введут регулярные войска». Более того, если бы они решили оккупировать
страну военным путем, остановить их было бы невозможно, но такой шаг
нанес бы им серьезный ущерб в регионе.
30 марта 1979 года Аарон председательствовал на историческом «минизаседании» Специального координационного комитета в продолжение
встречи, состоявшейся тремя неделями ранее. На этом мини-заседании
заместитель госсекретаря по политическим вопросам Дэвид Ньюсом
заявил, что политика США направлена на то, чтобы обратить вспять
нынешнюю советскую тенденцию и присутствие в Афганистане,

продемонстрировать пакистанцам нашу заинтересованность и
обеспокоенность советским вмешательством, а также продемонстрировать
пакистанцам, саудовцам и другим нашу решимость остановить расширение
советского влияния в странах третьего мира. Однако Ньюсом продолжил,
что мы недостаточно знаем о реальных возможностях обратить вспять
нынешнюю тенденцию или о советском ответе на такие усилия. Он
беспокоился об усилении роли СССР в Афганистане после неудачной
интервенции США и о риске того, что они могут настроить племена
белуджей против пакистанского правительства. Уолт Слокомб,
представлявший министерство обороны, спросил, есть ли смысл
поддерживать афганское повстанческое движение, «затягивая Советы во
вьетнамскую трясину». В заключение Аарон задал ключевой вопрос: «Есть
ли заинтересованность в оказании помощи и поддержке повстанческого
движения, или слишком велик риск того, что мы спровоцируем Советы?»
Если такая заинтересованность есть, сказал он, нам необходимо
консультироваться с другими и быть готовыми взять на себя ограниченные
обязательства. Второй вопрос заключался в том, что можно сделать, чтобы
помочь пакистанцам справиться с ситуацией. Госдепартаменту было
поручено разработать стратегию политики США, а ЦРУ – подготовить
документ о возможной реакции СССР.
В преддверии заседания Специального координационного комитета по
Афганистану 6 апреля все соответствующие бюрократические структуры
«готовили документы своим руководителям». Я узнал, что в
Госдепартаменте Бюро по Ближнему Востоку говорило Вэнсу, что на
данном этапе Соединенным Штатам не следует выходить за рамки
скромных усилий по освещению действий и намерений СССР, как
посредством дипломатических контактов, так и публично. Более того,
бюрократия Госдепартамента настоятельно рекомендовала Вэнсу
дождаться реакции Пакистана на недавний подход США к их ядерной
программе, прежде чем проводить с ним консультации по Афганистану, и
утверждала, что контакты по линии разведки должны быть ограничены
обменом информацией о деятельности Советов и возможностях повстанцев.
За день до заседания Специального координационного комитета 6 апреля,
на котором обсуждались варианты тайных операций в Афганистане,
советский разведчик Арнольд Хорелик направил Тернеру доклад о
возможной реакции СССР. Хорелик заявил, что, если Советы будут полны
решимости сохранить Тараки у власти, тайные операции не смогут этому
помешать и внешняя помощь будет использована для оправдания их
собственного углубляющегося вмешательства. Но, добавил он, они в любом
случае займут эту позицию и уже выдвигают подобные обвинения. Его
вывод: тайные операции увеличат расходы Советов и настроят против них
мусульманское сообщество во многих странах. Риск заключался в том, что
масштабная программа тайной помощи США может повысить ставки и
побудить Советы к более прямому и решительному вмешательству, чем
предполагалось.
В пятницу, 6 апреля, в 11:00 состоялось заседание Специального
координационного комитета, на котором был рассмотрен широкий спектр
вариантов. Среди них:

• небольшая пропагандистская кампания, освещающая деятельность
Советского Союза в Афганистане;
• косвенная финансовая помощь повстанцам;
• прямая финансовая помощь афганским эмигрантским группам для
поддержки их антисоветской и антиправительственной деятельности;
• поддержка нелетальными боевыми средствами;
• поддержка оружием;
• различные варианты обучения и поддержки.
На встрече эти варианты обсуждались, и все отдали предпочтение
активному участию, но только в оказании нелетальной помощи. ЦРУ было
поручено подготовить постановление для согласования и подписания
президентом. Оно оперативно выполнило эту задачу и вернуло документы в
Совет национальной безопасности.
После быстрых действий предложенное постановление задержалось на
несколько недель. В это время один из лидеров афганских повстанцев,
находившихся за границей, связался с сотрудником ЦРУ и попросил
Управление оказать прямую помощь повстанцам. Тернер сообщил об этом
Бжезинскому и рекомендовал нам сделать все возможное, чтобы заставить
пакистанцев действовать в одностороннем порядке. 4 апреля мы узнали,
что китайцы сообщили афганцам о возможной поставке оружия афганским
моджахедам. Два месяца спустя Карлуччи, наблюдая за неспокойной
обстановкой в Афганистане, предложил на утреннем совещании
сотрудников безотлагательно рассмотреть постановление о тайной
операции. Тернер ответил, что оно все еще находится у Бжезинского и
ожидает окончательного заседания Специального координационного
комитета.
Встреча наконец состоялась 3 июля 1979 года – почти за шесть месяцев до
советского вторжения в Афганистан, – Джимми Картер подписал первый
документ о тайной помощи моджахедам. Он разрешал поддержку
пропаганды повстанцев и других психологических операций в
Афганистане; обеспечение радиосвязи с афганским населением через
объекты третьих стран; а также оказание поддержки афганским повстанцам
в одностороннем порядке или через третьи страны в виде денежных средств
или невоенных поставок. Афганские усилия начались с относительно
небольших средств. Изначально было выделено чуть более полумиллиона
долларов, и почти вся сумма была освоена в течение шести недель.
Результаты расследования по Афганистану были представлены Комитету по
безопасности и сотрудничеству в Европе (SSCI) 19 июля, одновременно с
результатами расследования по Гренаде. Хотя они не вызвали такого же
сопротивления, члены комитета были очень обеспокоены.
К концу августа президент Пакистана Мухаммед Зия уль Хак оказывал
давление на США, требуя поставок оружия и снаряжения для повстанцев в
Афганистане. Он вызвал посла США, чтобы тот высказал свою позицию, и
дал понять, что во время своего визита в Нью-Йорк на сессию Генеральной
Ассамблеи ООН в сентябре поднимет этот вопрос на более высоком уровне в

Государственном департаменте. Кроме того, на нас оказывала давление
пакистанская разведка, требуя предоставления военной техники для
поддержки расширяющегося повстанческого движения.
Узнав об этом, Тернер настоятельно призвал министерство обороны
активизировать усилия по оказанию повстанцам большей помощи. В ответ
было предложено несколько вариантов помощи, включая поставку для
повстанцев через Пакистан или Саудовскую Аравию оборудования связи,
выделение пакистанцам средств на закупку для повстанцев летального
военного снаряжения и предоставление нами аналогичного количества
летального снаряжения для распространения среди повстанцев.
В сочельник и само Рождество 1979 года Советы осуществили масштабную
интервенцию в Афганистан. Тайная операция, начавшаяся шестью
месяцами ранее с бюджетом всего чуть более чем полмиллиона долларов,
за год выросла до десятков миллионов и, несомненно, включала поставки
оружия.
Нет сомнений, что вторжение в Афганистан стало переломным моментом
не только для Советов, но и для разрешения разногласий в правительстве
США относительно намерений Советов и того, как Соединенные Штаты
должны с ними бороться. Администрация ввела против Советов широкий
спектр санкций, зачастую без особых консультаций с союзниками, которые
были вынуждены согласиться на многие меры и просто игнорировали
другие, например бойкот Олимпийских игр 1980 года.
Когда высокопоставленные американские чиновники анализировали
действия СССР после вторжения, ключевым вопросом было то, что это
означало с точки зрения долгосрочных целей СССР в регионе. Тернер
затронул этот вопрос в конфиденциальной записке «для служебного
пользования», которую он направил президенту и другим членам Совета
национальной безопасности 16 января 1980 года. Она была озаглавлена
«Возможности Советского Союза в Юго-Западной Азии после вторжения в
Афганистан» и излагала следующие выводы:
• «Маловероятно, что советская оккупация является заранее
спланированным первым шагом в реализации четко сформулированного
грандиозного плана по быстрому установлению гегемонистского контроля
над всей Юго-Западной Азией.
• Оккупация, возможно, была неохотно санкционированной реакцией на то,
что Кремль воспринимал как неизбежное и в остальном необратимое
ухудшение своего уже сложившегося положения в стране, входящей в
законную сферу влияния Советов.
• Однако они жаждут большей сферы влияния в Юго-Западной Азии и,
вероятно, считают, что оккупация улучшает их доступ к выгодным объектам
и возможностям.
• Из всех целей, которые оккупация Афганистана могла бы облегчить
Советскому Союзу, просоветский Иран является наиболее заманчивой.
Оккупация размещает советские войска на восточных и северных границах
Ирана и создает возможность для масштабной советской помощи
белуджам, а также азербайджанским и курдским сепаратистским

движениям. Иран может оказаться на грани политического, социального и
экономического хаоса. В то время, когда Советы вот-вот столкнутся со
значительным дефицитом внутренних энергоресурсов, расширение его
влияния на Иран, вполне вероятно, займет одно из первых мест в иерархии
региональных приоритетов Кремля».
В феврале 1980 года Бжезинский отправился в Пакистан, где наедине с
президентом Мухаммедом Зией они обсудили расширенную программу
тайных операций. Из Пакистана Бжезинский отправился в Саудовскую
Аравию, где закрепил договоренность о том, что саудовцы будут оказывать
поддержку моджахедам в размере, сопоставимом с американским.
В конце марта Бжезинский попросил Тернера оценить, было ли вторжение
в Афганистан отклонением от нормы в советском поведении или
симптомом изменения мирового баланса, которое привело бы к
дальнейшей советской агрессии. Ответ, подготовленный Хореликом, был
отправлен Збигу в середине апреля. Хотя анализ однозначно рассматривал
обе стороны вопроса («Каждая точка зрения отражает важные аспекты
реальности, но упускает важные соображения»), в нем делался вывод:
«Следует серьезно отнестись к возможности того, что Афганистан
представляет собой качественный поворот в советской внешней политике в
регионе и в отношении третьего мира».
Но что еще интереснее, так это личное сопроводительное письмо Тернера к
Бжезинскому, в котором он пересылал статью Хорелика. Тернер писал: «Я
бы лишь добавил от себя, что был бы несколько более категоричен, чем
авторы статьи, утверждая, что поведение Советов в Афганистане не было
отклонением от нормы. Согласен, у нас нет доказательств того, что Советы
твердо намерены продолжать столь же агрессивную политику в отношении
стран третьего мира, как в случае с Афганистаном. Тем не менее я считаю,
что советский опыт за последние пять-шесть лет определенно
свидетельствует о большей готовности исследовать пределы нашей
терпимости. „Разрядка“ не стала препятствием для этой большей
напористости в Анголе, Эфиопии, Кампучии и Йемене. Этого не должно
повториться, даже если мы вернемся к разрядке. Как сказано в заключении
статьи, напористость Советов в будущем, скорее всего, будет зависеть от
того, насколько „успешным“ советское руководство сочтет вмешательство в
Афганистан».
Тернер был совершенно прав.
К июлю 1980 года тайная программа значительно расширилась, включив в
себя поставки всех видов оружия и военную поддержку моджахедам. 23
июля Тернер доложил президенту, что повстанцы становятся все более
зависимыми от Пакистана, который согласился увеличить поставки
оружия.
Последним шагом администрации Картера по Афганистану стала встреча
Тернера и Бжезинского 29 октября, на которой последний «снова и снова»
жаловался, что ЦРУ, по его мнению, поставляет недостаточно оружия
повстанцам, и просил ЦРУ увеличить поставки. Вернувшись в ЦРУ,
директор ЦРУ заявил, что разделяет эту точку зрения и хотел бы заверить

Бжезинского на следующей встрече, что ЦРУ продвигает по системе
снабжения все, что пакистанцы готовы получить.
Большинство наблюдателей, начиная с администрации Картера,
приветствовали то, что воспринималось как «запоздалое» осознание
советской агрессивности и решительная реакция США на вторжение в
Афганистан. Фактически Картер и Бжезинский увидели, что Советы начали
усиливать свою роль в Афганистане почти за год до вторжения,
инициировали разработку тайного ответа за девять месяцев до этого и
реализовали секретное постановление, чтобы помочь повстанцам
противостоять Советам почти за шесть месяцев до масштабного советского
наступления. До вторжения помощь США была нелетальной и скромной по
размеру, но это было начало. Были заключены главные союзы с Саудовской
Аравией и Пакистаном, и были собраны первые элементы необычайно
мощной логистической цепочки от поставщиков по всему миру. Была
подготовлена почва для масштабного будущего расширения внешней
помощи, полностью управляемой ЦРУ.

Аравийский полуостров
Другой конфликт в третьем мире, который привлек внимание
администрации Картера, произошел на Аравийском полуострове, где в
конце февраля – начале марта 1979 года радикальное марксистское
правительство Народно-Демократической Республики Йемен (НДРЙ)
напало на Йеменскую Арабскую Республику (ЙАР) на севере. С самого
начала существовало подозрение, что в нападении вместе с НДРЙ были
замешаны Советы, кубинцы и (или) эфиопы.
Этот вопрос обсуждался на том же малом Специальном координационном
комитете 30 марта, где в повестке дня был Афганистан. В документах,
подготовленных для Карлуччи к этой встрече, Оперативный директорат
сообщил, что концепция оборонительной борьбы с повстанцами отметена
событиями и что будущее обсуждение тайных операций в этом районе
должно быть сосредоточено на мерах по предотвращению разжигания
Абдель Фаттахом Исмаилом, лидером НДРЙ, марксистской революции на
всем Аравийском полуострове. Варианты, предложенные Оперативным
директоратом, были направлены на укрепление шаткой политической
безопасности и ситуации в области безопасности в ЙАР и помощь оманцам
в предотвращении разжигаемых НДРЙ беспорядков. Эти усилия были
описаны как временные меры, которые в конечном итоге потерпят неудачу,
если не будут реализованы в сочетании с более широкой программой США,
направленной на решение основной проблемы, созданной режимом
Исмаила. Основное предложение заключалось в том, чтобы посеять раздор
в НДРЙ, тем самым помешать Исмаилу дестабилизировать другие страны
Аравийского полуострова, подорвать его авторитет и, возможно, привести к
его отстранению от власти.
На встрече 30 марта состоялось продолжительное обсуждение дальнейших
действий в сложившейся ситуации. Госдепартамент был особенно
обеспокоен ролью Саудовской Аравии и ее готовностью поддержать ЙАР.
На этой встрече ЦРУ было уполномочено обсудить с саудовцами вопрос об

их решимости, их отношении к нынешнему руководству ЙАР и
альтернативных вариантах действий.
В целом встреча была довольно оптимистичной в плане возможных тайных
операций по оказанию помощи ЙАР. Аарон спросил, можем ли мы помочь
ЙАР улучшить работу служб разведки и безопасности, и ЦРУ было
уполномочено обсудить этот вопрос с несколькими дружественными
разведывательными службами в регионе. Аналогичным образом была
выражена общая поддержка оказанию помощи Оману в борьбе с
подрывной деятельностью, спонсируемой Народно-республиканской
партией Йемена (НДРЙ).
Тайная помощь ЙАР была обсуждена и согласована на заседании
Специального координационного комитета 6 апреля после очередных
дебатов о возможной реакции СССР. Президент подписал постановление по
Ближнему Востоку 3 июля 1979 года, одновременно с постановлением по
Афганистану и Гренаде.

Центральная Америка
События на Гренаде, в Никарагуа и Сальвадоре летом 1979 года вызвали
серьезную обеспокоенность администрации Картера. Реакция на
укрепление позиций Кубы на Гренаде уже была описана. Однако теперь
администрация столкнулась с победой сандинистов в Никарагуа и
связанным с этим подъемом марксистского движения в Сальвадоре.
Реакция США была отчасти сдержанной из-за отсутствия достоверной
разведывательной информации о том, что происходило на самом деле.
Картер снова обратился к ЦРУ и тайным операциям. Президент подписал
постановление по Никарагуа и Сальвадору в конце июля – менее чем через
две недели после прихода сандинистов к власти, – а Комитет палаты
представителей по разведке был проинформирован о постановлении по
Никарагуа уже 1 августа. (Вот и все, что касается представления о том, что
тайные операции в Центральной Америке были исключительно детищем
администрации Рейгана.) Это постановление было в основном направлено
на пропаганду, разоблачая истинную сущность сандинистов и роль Кубы в
поддержке никарагуанской революции. Постановление по Сальвадору было
скорее направлено на помощь правительству в борьбе с повстанческим
движением. В обеих странах параллельно велись активные усилия по
улучшению сбора разведывательной информации.
Ввиду центральной роли Кубы были также предприняты значительные
усилия по разработке стратегии противодействия «авантюризму» Гаваны,
как в Африке, так и в Латинской Америке. 20 сентября Аарон
председательствовал на мини-заседании Специального координационного
комитета, посвященном приоритетам национальной разведки в отношении
напористости СССР и Кубы в мире. В результате Совет национальной
безопасности (СНБ) потребовал от Тернера предоставить список
предложений по приоритетности для улучшения освещения событий и
операций ЦРУ.

19 октября состоялась еще одна встреча с президентом, посвященная
Центральной Америке и Карибскому бассейну. К этому времени тайные
операции были разрешены в Гренаде (хотя и приостановлены конгрессом),
а также были разрешены и проводились в Сальвадоре и Никарагуа. На этой
встрече Госдепартамент, часто стремящийся содействовать как военным,
так и тайным операциям – вместо дипломатии – для решения проблем,
решительно выступил за еще более активные тайные операции в регионе.
Особенно оживленные дебаты разгорелись вокруг вопроса о том, можно ли
«вывести» премьер-министра Ямайки Майкла Мэнли из-под советского
влияния. Примерно пять недель спустя, 24 ноября 1979 года, президент
подписал более широкое постановление, разрешающее ЦРУ действовать
против Советского Союза и Кубы по всей Латинской Америке.
В августе 1980 года ЦРУ направило политическим ведомствам и
департаментам отчет о советской и кубинской военной деятельности в
Центральной Америке и Карибском бассейне. После шестистраничного,
через один интервал, перечисления военной деятельности Кубы в
Центральной Америке в документе отмечалось, что Куба является
основным источником военной подготовки и помощи никарагуанским
вооруженным силам. В нем анализировались различные фрагментарные
сообщения о кубинской военной помощи повстанческим группировкам в
других частях Центральной Америки, особенно в Сальвадоре и, в меньшей
степени, в Гватемале и Гондурасе.
В частности, в документе сообщалось, что присутствие кубинских
советников в Никарагуа неуклонно растет и, по оценкам, составляет 3400–
4000 человек и что авиакомпания «Кубана Эйрлайнз» теперь совершает
ежедневные рейсы из Гаваны в Манагуа и обратно. Далее в нем говорилось,
что кубинцы поставляют оружие советского производства, что сандинисты
проходят военную подготовку и подготовку по вопросам безопасности на
Кубе и что семьдесят пилотовсандинистов были отправлены на Кубу для
обучения полетам на МиГах. Что касается Сальвадора, кубинцы
продолжали обучать, консультировать и вооружать сальвадорских
повстанцев, и с конца 1978 года обучение прошли более пятисот человек. В
документе делался вывод, что в течение следующих нескольких месяцев
«Советы, вероятно, продолжат политику, направленную на расширение
своего влияния в регионе, особенно на никарагуанский режим». Однако за
пределами Кубы было мало свидетельств прямой советской военной
активности в Центральной Америке – Советы явно позволяли кубинцам
взять на себя ведущую роль в оказании военной помощи левым группам.
К октябрю 1980 года, несмотря на тайные операции, сандинисты, очевидно,
укрепляли свою власть в Никарагуа с помощью Кубы, а повстанцы в
Сальвадоре становились все активнее. Встал вопрос о поддержке
сопротивления сандинистам, и Тернер выразил Бжезинскому
обеспокоенность тем, что попытка контрреволюции или даже сообщение о
ней могут быть использованы кубинцами как повод для расширения своего
присутствия. Он также сообщил Бжезинскому, что тайная операция в
Сальвадоре идет полным ходом, что министерство обороны оказывает ей
поддержку, но выразил надежду, что министерство обороны обязательно

будет координировать с ЦРУ все, что собирается предпринять для
пресечения поставок оружия.
За пять дней до выборов в США Браун сообщил Тернеру и другим, что
министерство обороны рассматривает два военных сценария в Никарагуа на
случай попытки переворота против сандинистов. Первый вариант
заключался в том, чтобы ввести туда американские войска быстрее, чем
кубинцы успеют ввести свои. Второй вариант заключался в перехвате
кубинских войск, направляющихся в Никарагуа.
В межведомственном докладе, опубликованном 24 ноября, изложена
советская стратегия в регионе: «Советы стремятся создать условия для
продвижения левых сил и собственного влияния в регионе. Советы
рассматривают политическую борьбу в Гватемале и Сальвадоре как
возможности, и у нас есть ограниченные свидетельства того, что Советы
помогали левым в последней стране и рассматривают политику поддержки
левых в Гватемале. Советы продолжали поддерживать левый фронт в
Сальвадоре посредством крупной пропагандистской кампании против
предполагаемого вмешательства США, сообщений о финансовых выплатах,
тайных поставках оружия через Кубу и периодической пропаганды
насильственной революции… Кубинское военное влияние в Никарагуа
очевидно в строительстве военных лагерей в Вилья-Нуэва и Матагальпе
примерно в 70 милях к северу от Манагуа. По планировке и конструкции
зданий они похожи на самые современные военные лагеря на Кубе и не
типичны для нынешних никарагуанских лагерей».
Подводя итог, можно сказать, что озабоченность правительства США
коммунистическим прогрессом в Центральной Америке и Карибском
бассейне и роль Кубы в его содействии начались не с администрации
Рейгана. Как и использование тайных операций по всему региону в качестве
предпочтительного средства предотвращения спонсируемых Кубой
насильственных революций, направленных на установление марксистских
правительств. Основы политики и действий США в Центральной Америке в
1980-х годах были заложены Джимми Картером – задолго до вторжения в
Афганистан.

Иран: спасение заложников
Две самые смелые и отважные тайные операции за всю мою карьеру
состоялись в первые четыре месяца 1980 года, и обе были связаны с
попытками спасти американцев, взятых в заложники в Тегеране после
захвата нашего посольства 4 ноября 1979 года.
Во время захвата посольства шестерым американцам удалось сбежать с его
территории и укрыться в канадском посольстве, где они и спрятались. Когда
канадцы сообщили нам о сложившейся ситуации, ЦРУ занялось
разработкой способа вызволить этих людей. Один очень смелый сотрудник
ЦРУ, используя коммерческое прикрытие, проник в Иран с поддельными
документами на шестерых и, используя методы, которые должны
оставаться в тайне, чтобы их можно было использовать повторно, сумел
вывезти их из Ирана.

Вторая операция по спасению, конечно же, была более масштабной,
предпринятой американскими военными при поддержке разведки.
Основной план заключался в том, чтобы перебросить вертолеты на взлетнопосадочную полосу в пустыне на территории Ирана, где они должны были
встретиться с транспортными самолетами C-130, доставляющими войска и
топливо. Затем вертолеты должны были перелететь в Тегеран, где спецназ
должен был спасти заложников и под прикрытием с воздуха их вывезти.
Военная часть этой операции уже была описана (и подвергнута критике)
ранее, поэтому я сосредоточусь на той ее части, которая была связана с ЦРУ.
У ЦРУ было две ключевые задачи в операции по спасению. Первая
заключалась в разведке места посадки в пустыне (Desert One) для самолетов
C-130 и вертолетов, а также в установке посадочных огней для взлетнопосадочной полосы вдали от цивилизации. Вторая – в получении
информации из здания посольства о точном местонахождении заложников
и предоставлении грузовиков для их доставки на вертолетную площадку
рядом с посольством.
Мы использовали наши спутниковые снимки для разведки иранской
пустыни в поисках подходящего места посадки – такого, где самолеты
могли бы приземлиться, оставаясь скрытыми от дорог и возможных
свидетелей. Наши дешифровщики фото нашли такое место. Тем временем
специалисты из Управления технических служб ЦРУ разработали
посадочные огни на батарейках, которые можно было легко установить и
дистанционно включить с воздуха. Когда все это было сделано, примерно за
две недели до начала спасательной операции, винтовой самолет ЦРУ «Твин
Оттер» пролетел на небольшой высоте над побережьем Ирана, избежав
обнаружения радарами. Те немногие из нас в штаб-квартире, кто знал об
операции, провели очень долгий день в ожидании известия о том, что наша
команда завершила свою невероятно рискованную миссию и благополучно
вернулась. Они нашли указанное место – относительно ровную удаленную
местность – и посадили самолет. Пока один пилот устанавливал
посадочные огни, другой выкатил из самолета мотоцикл, завел двигатель и
помчался, чтобы разведать местность и убедиться, что движение на
близлежащей дороге достаточно редкое, чтобы обеспечить значительную
вероятность того, что спасатели не будут обнаружены. Миссия была
успешно завершена, и они покинули Иран незамеченными.
Роль ЦРУ в Тегеране была не столь успешной, но нам удалось создать
надежный источник информации на территории посольства, арендовать
склад и приобрести грузовики для спасательной операции. Тем не менее эта
часть работы постоянно подвергалась критике со стороны военных,
утверждавших, что она недостаточна, и в период, предшествовавший
фактической операции, накопилось немало негативных эмоций.
Эффективность подготовки ЦРУ в Тегеране так и не была проверена из-за
трагедии в пустыне, когда вертолет врезался в один из самолетов C-130.
Вечер спасательной операции был долгим. Я был с Тернером все это время,
в том числе в Белом доме. К концу дня мы узнали о проблемах с
вертолетами и решении не продолжать операцию. Новости о новой
трагедии в пустыне пришли позже. Картер и большая часть его

высокопоставленных сотрудников национальной безопасности находились
в зале для совещаний и Овальном кабинете, совершая защищенные
телефонные звонки – единственный защищенный телефон был в Овальном
кабинете – и уведомляя конгресс и другие инстанции. Мы наконец
покинули Белый дом около половины второго ночи. Меня отвезли обратно
в Управление, где я сел в свою машину. Я включил радио и в два часа ночи
поймал новости о катастрофе в Иране. Убежденный в том, что миссия могла
бы увенчаться успехом, подавленный гибелью наших военнослужащих и
понимая, во что Картеру обойдется смелый поступок и неудача, я совершил
долгую и печальную поездку домой.

Роберт Майкл Гейтс, 2006 г.

Ностальгическая встреча с президентом Никсоном, спустя много лет после
того, как я недолго проработал у него в Совете национальной безопасности
в Белом доме

С президентом Фордом в 1976 году. Он так и не получил того признания,
которого заслуживал, особенно во внешней политике

С президентом Картером в декабре 1979 года, когда он прощался с
Бжезинским. Советы считали Картера опасным противником, что
совершенно противоречит представлению американцев о его внешней
политике

Президент Рейган проводит совещание перед Женевским саммитом с
Горбачевым в ноябре 1985 года. Кейси, Шульц и глава администрации Дон
Риган внимательно слушают

В Кеннебанкпорте, штат Мэн (август 1990 года) с президентом Бушем и
Джимом Бейкером при подготовке к операциям «Щит пустыни» и «Буря в
пустыне». Главным вопросом было включение в коалицию и удержание в
ней СССР

Президент Джордж Буш-старший встречается с Робертом Гейтсом,
генералом Колином Пауэллом, госсекретарем Диком Чейни и другими по
поводу ситуации в Персидском заливе и операции «Щит пустыни», 15
января 1991 г.

Мы с Михаилом Горбачевым снова встречаемся в мае 1991 года в Белом
доме. На этот раз мы обменялись только улыбками

В качестве первого директора ЦРУ, посетившего Москву, я в октябре 1992
года встретился с Евгением Примаковым, главой российской службы
внешней разведки, преемницы КГБ. Мы были старыми противниками,
пытавшимися перевести наши организации в новую эру

В октябре 1992 года я встретился с президентом Ельциным в Кремле. Мы
обсуждали как прошлое, так и будущее. В комнате с обеих сторон было
много призраков

Миниатюрный экземпляр «Архипелага ГУЛАГ», великой книги
Солженицына о советских концлагерях, похожий на многие подобные,
напечатанные ЦРУ и контрабандой ввезенные в Советский Союз

Общественное признание: одна из наград главы ЦРУ. Надпись на плакате:
«ОБЪЯВЛЯЕТСЯ В РОЗЫСК Роберт Гейтс, директор ЦРУ. За нарушение
международного права и прав человека. ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЦРУ»

Мы с женой Бекки приветствуем премьер-министра Тэтчер. После того как
мы с заместителем госсекретаря Ларри Иглбергером дважды прилетали к
ней с предложением о сокращение численности американских войск в
Европе, она стала называть нас «Твидлдам и Твидлди». На этот раз у меня
не было для нее плохих новостей

Министр обороны Роберт М. Гейтс садится в вертолет UH-60 «Блэкхок»
после пешей прогулки по городу Гнилане. Косово, лагерь Кэмп-Монти, 7
октября 2008 г.

Фиаско: советская бригада на Кубе
Несмотря на то что Картер все больше и больше полагался на ЦРУ и тайные
операции как на инструмент борьбы с советской и кубинской агрессией по
всему миру, во второй половине 1979 года разведка была ответственна за
один из самых постыдных эпизодов во внешней политике администрации
Картера.
Все началось с запроса Бжезинского в апреле 1979 года на оценку советскокубинских военных отношений. Одним из разведывательных агентств,
изучавших документы для подготовки всеобъемлющего доклада, было
Агентство национальной безопасности. В пятницу, 13 июля 1979 года, оно
опубликовало для других разведывательных служб сводный доклад, в
котором, среди прочего, делало вывод о том, что советское воинское
формирование, замеченное на Кубе, «является бригадой», состоящей из
подчиненных мотострелковых, артиллерийских, бронетанковых и
вспомогательных подразделений, некоторые на уровне батальона и роты.
Тернер был незамедлительно проинформирован и в следующий
понедельник, 16-го числа, предупредил своих старших сотрудников о
вероятном высоком интересе к сообщениям о советской бригаде на Кубе в
ближайшие дни. Межведомственная разведывательная оценка от 19 июля
была довольно сдержанной. В ней были рассмотрены доказательства АНБ, а
также последние снимки и сделан вывод о том, что «доказательства не
указывают на какие-либо подозрительные изменения за последние годы».

В этот момент, еще в самом начале, в дело вмешались политика и СМИ. 19
июля Тернер узнал, что журналист Тед Коппел намерен в тот же день
сделать репортаж о советском военном присутствии на Кубе. Тернер
встретился с Вэнсом, который привлек к себе своего пресс-секретаря
Ходдинга Картера для обсуждения пресс-релиза. В заявлении упоминалось,
что советские войска долгое время находились на Кубе в учебных целях, и
Тернер хотел добавить: «И для ведения электронного шпионажа». Вэнс
согласился с этим утверждением, но воздержался от его добавления, заявив,
что не хочет накалять обстановку с Советами во время рассмотрения
сенатом договора ОСВ-2, подписанного всего три недели назад, что
отражало стремление Вэнса на протяжении всего эпизода преуменьшать
значение бригады, чтобы не ставить под угрозу ратификацию ОСВ-2.
Тернер ответил, что он «по-прежнему обеспокоен… тем фактом, что Советы
ведут себя с нами безоглядно, несмотря на ОСВ». Вернувшись в ЦРУ, он
сказал коллегам, что хочет составить список того, как Советы ведут себя с
Соединенными Штатами, чтобы показать его Вэнсу в качестве противовеса.
Теперь вмешалась политика. Сенатор Ричард Стоун от Флориды задавал
Вэнсу и Брауну вопросы во время их отдельных показаний в сенатском
Комитете по иностранным делам 10 и 11 июля соответственно о советской
деятельности на Кубе и о том, как она вписывается в советско-американские
соглашения по Кубе 1962 и 1970 годов. Вэнс направил Стоуну письмо с
анализом истории этих соглашений и, по сути, пришел к выводу, что
текущая советская военно-морская и другая военная деятельность на Кубе
не нарушает соглашения 1962 года. Но конгресс уже начал нервничать.
24 июля вице-президент Мондейл обедал с сенатором Стоуном. Этот обед
нисколько не успокоил Стоуна. В тот же день он направил президенту
Картеру письмо с просьбой обнародовать договоренности с Советским
Союзом от 1962 года: «Во время дебатов по ОСВ-2 важно знать, выполнил
ли Советский Союз эти обязательства в отношении Кубы». Он сослался на
новостные сообщения последних дней, в которых упоминались
высокопоставленные чиновники администрации, получившие
разведданные о том, что Советы создают на Кубе структуру органов
военного управления высокого ранга, способную управлять силами
размером с бригаду. Стоун пришел к выводу, что такая командная структура
– «на мой взгляд» – представляла собой попытку СССР создать военную
базу, и попросил Картера предпринять «соответствующие шаги» для ее
ликвидации.
В течение августа разведывательное сообщество все больше убеждалось в
существовании советской бригады. 29 августа в Белом доме состоялось
совещание, посвященное дальнейшим действиям. Заместитель
госсекретаря США Дэйв Ньюсом сообщил, что специальный советник Вэнса
по СССР Маршалл Шульман 27 июля сообщил советскому поверенному в
делах, что Соединенные Штаты будут относиться к присутствию
организованных советских боевых подразделений на Кубе с «глубокой
обеспокоенностью». На совещании был подготовлен новый демарш в адрес
Советов, который должен был быть согласован с руководящими органами.
На совещании было решено, что демарш необходимо будет предпринять в

ближайшие день-два в ожидании расследования конгресса и возможной
утечки информации.
Как и следовало ожидать, утечка информации произошла первой и
вынудила конгресс принять меры. 30 августа, на следующий день,
Госдепартамент узнал, что история бригады была опубликована в журнале
«Эвиейшн уик энд спэйс текнолоджи», и все начали думать о том, как
проинформировать лидеров конгресса перед их возвращением с каникул,
посвященных Дню труда. Госдепартамент был особенно чувствителен,
поскольку они, как и Вэнс, изначально понимали негативные последствия
этого события для ратификации Договора о сокращении вооружений (ОСВ).
Ситуация вокруг этого вопроса явно накалялась. 30 августа в
Госдепартаменте было проведено совещание, на котором были
рассмотрены предлагаемые документы по стратегии работы с бригадой, а
также рекомендации для прессы и стратегии относительно конгресса. Все
понимали, что у Соединенных Штатов практически нет прямых рычагов
воздействия на Советы и что максимально реалистичной целью США могло
быть лишь убедить Советы согласиться не наращивать свои сухопутные
силы на Кубе и не вводить никаких дополнительных боевых
подразделений. Мы могли надеяться добиться от Советов характеристики
подразделения как ненаступательного, заверения нас в том, что оно не
является «слаженным», и внести заметные изменения в само
подразделение. Короче говоря, уже существовал огромный разрыв между
требованиями членов конгресса и тем, что, по мнению администрации, по
состоянию на 30 августа она могла получить от Советов.
Обсуждение стратегии конгресса было почти полностью сосредоточено на
том, как ограничить ущерб от ОСВ. Как сказал один из участников: «Если
вопрос о бригаде повлияет на голоса хотя бы нескольких сенаторов, это
может привести к срыву или задержке ОСВ. Негативная связь с ОСВ может
быть усилена обвинениями в том, что наши разведывательные
возможности в 90 милях от наших берегов оказались недостаточными. Еще
важнее восприятие нашей способности эффективно противодействовать
Советам из-за их боевого подразделения на Кубе. Некоторые могут
призвать к конфронтации и потребовать его немедленного вывода».
Как только стало ясно, что «Эвиейшн уик» располагает информацией,
представители конгресса США по связям с общественностью
рекомендовали проинформировать лидера большинства в сенате Роберта
Берда и лидера меньшинства Говарда Бейкера, которые, по всей видимости,
находились в Вашингтоне; позвонить сенаторам Фрэнку Черчу в Айдахо и
Джейкобу Джавитсу в Нью-Йорк и проинформировать спикера Типа
О’Нила и лидера меньшинства Джона Родса. Они предложили также
встретиться со Стоуном. Все согласились с тем, что, какие бы брифинги ни
проводились, они должны были проводиться незамедлительно.
Сенатор Черч был в самом разгаре отчаянной кампании по переизбранию.
Он посетил Кубу и сфотографировался с Кастро, и его оппонент
использовал это против него на выборах. Поскольку Госдепартамент
заверил его, что беспокоиться не о чем, Вэнс и Ньюсом сочли, что его
следует проинформировать о том, что стало известно администрации,

прежде чем это будет опубликовано в прессе. Вэнс позвонил Черчу и
проинформировал его. Черч спросил, будет ли Госдепартамент делать
заявление, и, когда сенатору сказали, что, вероятно, не будет, он ответил,
что информация настолько секретная, что он не может «сидеть сложа
руки». Госсекретарь не возражал против того, чтобы Черч предал ее
огласке, что он и сделал. И задача администрации по решению проблемы с
бригадами значительно усложнилась.
ЦРУ и Тернер оказались в самом центре событий. На совещании 30 августа,
посвященном разработке стратегии администрации в отношениях как с
конгрессом, так и с Советами (иногда было сложно определить, кто из них
был более серьезным противником в вопросе о бригаде), помощник
Хорелика, заместитель начальника информационное бюро НАТО Роберт
Дин, образно говоря, бросил гранату в комнату, заметив доказательства
того, что упомянутые войска находились на Кубе задолго до 1975–1976
годов.
И уже через несколько дней начала появляться информация,
показывающая, что бригада действительно находилась на Кубе долгое
время. Адмирал Инман, директор Агентства национальной безопасности, 3
сентября представил более полную хронологию, касающуюся бригады. Из
нее следовало, что первое упоминание бригады в разведывательной
информации относится к середине 1968 года, а также что другие сведения о
сухопутных войсках появлялись в конце 1968, 1969, 1970 и 1971 годов.
Несколько дней спустя Управление операций ЦРУ обнаружило в своих
архивах сообщения агентов за 1968–1971 годы, подтверждающие
информацию Агентства национальной безопасности, полученную в течение
двух предыдущих недель. Эти сообщения убедительно свидетельствовали о
том, что указанные войска находились на Кубе как минимум с 1968 года, а
возможно, и раньше.
В беседах с Вэнсом советский посол Добрынин занял непреклонную
позицию по вопросу бригады, заявив, что, по его мнению, вывод советского
подразделения с Кубы неприемлем. Более того, он отметил, что с 1962 года
численность подразделения не менялась, как и не менялась задача
обучения кубинских офицеров на советской технике.
Когда на последующей встрече Вэнс передал дипломатическую ноту с
рядом подробных дополнительных вопросов о бригаде и советском
присутствии на Кубе, Добрынин ответил: «У нас кризис. Если бы Советский
Союз задал США подобные вопросы о его объектах по всему миру, США
послали бы Советы к черту. Эти вопросы не ведут к выходу, они ведут в
тупик».
На завтраке с президентом между Вэнсом и Бжезинским разгорелась
серьезная перепалка по поводу дальнейших действий. Вместе с Брауном
они рассмотрели два документа о дальнейших действиях: один от
Госдепартамента, а другой от Совета национальной безопасности. Вопрос
заключался в том, насколько жесткими должны быть отношения с
Советами. Хорелик описал эти дебаты для Тернера следующим образом.

Спор в основном идет между 1) теми, кто отдает главный приоритет
сохранению ОСВ и сохранению некоего подобия «разрядки» в наших
отношениях с Советским Союзом, 2) теми, кто рассматривает провал
переговоров по бригаде как отправную точку для восстановления
консенсуса по внешней политике США, на основе которого можно было бы
выстроить более энергичную конкурентоспособную позицию США в
отношении Советского Союза (если возможно, с ОСВ, но если необходимо,
без него), и 3) теми, кто в первую очередь озабочен спасением
президентства Картера, что по большей части склоняет их ко второй, а не к
первой позиции.
Вэнс и Громыко несколько раз обсуждали бригаду во время своих встреч в
Нью-Йорке в конце сентября. Громыко в какой-то момент спросил, зачем
Советам отправлять некое «подразделение», угрожающее безопасности
США, зачем это делать. Вэнс ответил, что Кастро мог бы сказать Советам,
что он разместил кубинские войска в Африке и поэтому хотел получить
гарантированную поддержку дома, и попросил Советский Союз направить
туда свои войска. В этот момент Громыко съязвил: «Госсекретарь, должно
быть, прочитал очень художественный детектив. Вы что, пристрастились к
детективам?.. Когда я вернусь в Москву, мне придется сказать советскому
руководству и лично Брежневу, что произошло нечто, чего советские власти
никогда не предполагали, – что госсекретарь и администрация США
находятся в плену заблуждений».
Четыре дня спустя Картер лично завершил этот неловкий эпизод речью, в
которой принял советские заверения в том, что «они не намерены
расширять подразделение или наделять его дополнительными
возможностями». Он также объявил, что Соединенные Штаты усилят
наблюдение за Кубой, создадут Карибскую объединенную оперативную
группу в Ки-Уэсте, расширят военные маневры и экономическую помощь
региону, а также гарантируют, что советские войска на Кубе не будут
использоваться в качестве боевой силы, угрожающей безопасности какойлибо страны в Западном полушарии. А 31 октября Вэнс публично заявил,
что Советы предприняли шаги на Кубе, чтобы снизить обеспокоенность
США по поводу присутствия там советских войск. Он добавил, что
«некоторые факторы изменились, и эти изменения не являются
неприятными».
Фиаско с «советской бригадой» началось с того, что разведслужбы не
выполнили свою работу перед тем, как спешно публиковать материалы и
предоставлять брифинги, подняв тревогу по поводу ситуации, которая, по
сути, существовала уже давно, и слишком быстро отреагировали на
требования политиков предоставить информацию немедленно – часто еще
до ее проверки. Эти ошибки усугубились последующей утечкой
разведывательного предупреждения, а затем политически мотивированной,
быстрой и чрезмерной реакцией конгресса. Поскольку администрация не
смогла добиться от Советов никаких реальных уступок, чтобы сохранить
лицо, эта цепная реакция ошибок поставила под угрозу судьбу ОСВ-2
задолго до советского вторжения в Афганистан. Все это было раной,
нанесенной ими самим себе.

Однако этот эпизод привлек внимание к двум серьезным проблемам. Вопервых, он показал администрации и конгрессу, каково реальное влияние
многолетних бюджетных сокращений на возможности как агентурной, так
и радиотехнической разведки. С 1968 по 1975 год сбор данных о Кубе был
минимальным, а ресурсы значительно сократились. К 1979 году
американская разведка просто не знала, что такое «наземная информация»
об острове.
Второй проблемой, выдвинутой на первый план в прессе, была реальная
советско-кубинская подрывная угроза в Центральной Америке и Карибском
бассейне, и эпизод с бригадой впервые привлек к ней серьезное внимание.
В сентябре, при содействии разведывательного сообщества, Ллойд Катлер
из Белого дома подготовил рассекреченную «белую книгу», посвященную
советско-кубинскому вмешательству в дела Центральной Америки. В ней
говорилось, что вопрос о бригаде следует рассматривать не изолированно, а
на более широком фоне советско-кубинской военной активности и
интервенционизма в странах третьего мира, «особенно продолжающегося
расширения этой активности в Латинской Америке и Карибском бассейне.
Непрерывное продолжение этих событий представляет угрозу глобальной
стабильности, миру в Западном полушарии и безопасности США».
В документе Белого дома говорилось, что к тому времени за пределами
Кубы находилось около сорока тысяч кубинских военнослужащих, которые
получали всю необходимую поддержку – логистику, транспорт, боевое
оружие и многое другое – от Советского Союза.
Самое важное, что в результате недавнего наращивания советского
присутствия на Кубе с 1975 года у кубинцев теперь есть возможность
перебрасывать грузы для продолжения своих авантюр по всему Карибскому
бассейну и Центральной Америке. Это расширение военного
сотрудничества между Советским Союзом и Кубой, в сочетании с ростом
советско-кубинского военного потенциала на нашей территории и
поддержкой Кубой революционных движений и тайных операций в ряде
стран Латинской Америки, вызывает серьезную обеспокоенность
Соединенных Штатов. Это было предпринято вопреки давним интересам
США, и его продолжение может представлять серьезную угрозу
стабильности в регионе, который исторически считался важным для
национальной безопасности США.
Так описывала проблему в Центральной Америке администрация Картера
осенью 1979 года, а не администрация Рейгана в середине 1980-х годов.

Польша
Завершающим этапом в американо-советских отношениях для
администрации Картера стало урегулирование кризиса в Польше. И
администрация, и ЦРУ завершили 1980 год с большим успехом.
1970-е годы были тяжелым десятилетием для Польши. За протестами и
беспорядками декабря 1970 года, приведшими к власти Эдварда Герека,
последовал новый кризис в 1975 году, когда правительство попыталось
сократить заработную плату, и еще один в середине 1976 года, когда была

предпринята еще одна попытка повысить цены на продукты питания. В
1976 году, в ответ на протесты рабочих, правительству снова пришлось
отступить.
В качестве реакции на эти события и с учетом обязательств, взятых
советским и польским правительствами на конференции в Хельсинки в 1975
году, начали появляться новые организации и издания. Летом 1976 года
был основан «Комитет защиты трудящихся» (KOR) в надежде, что такая
организация сможет защитить трудящихся. В том же 1976 году впервые
появилось «Движение в защиту прав человека и гражданина», целью
которого был мониторинг нарушений прав человека в соответствии с
Хельсинкским заключительным актом. Вскоре появились и другие
организации, такие как «Движение молодой Польши». Осенью 1977 года
среди рабочих активистов начались дискуссии о создании свободного
профсоюза. Однако проблемы и препятствия, с которыми сталкивались
рабочие, оставались серьезными. Валенса сказал о том времени: «Я
вспоминаю середину и конец 1970-х годов как время поражений и неудач на
всех уровнях: социальном, профессиональном и моральном».
По словам Валенсы, «решающий момент» наступил 3 мая 1980 года, когда
были арестованы члены «Движения молодой Польши» и «Движения в
защиту прав человека и гражданина», а другие, включая Валенсу, начали
распространять листовки с требованием к правительству политических и
экономических уступок: признания политических прав поляков,
немедленной реформы экономики, прекращения роста цен и инфляции и
т. д. Правительство проигнорировало эти требования, направило милицию,
и между представителями рабочих и солдат возникла патовая ситуация.
ЦРУ пристально следило за всем этим. 19 июля 1980 года мы направили
высокопоставленным правительственным чиновникам аналитический
документ, предупреждая, что волнения рабочих в польском городе Люблин,
начавшиеся 2 июля из-за повышения цен на мясо, могут усилиться и
распространиться на другие части страны. Мы выразили обеспокоенность
ростом напряженности по всей Польше и тем, что некоторые соглашения,
улаживающие споры между рабочими и администрацией,
«расклеиваются». В документе говорилось о возможности перерастания
забастовок в ожесточенную конфронтацию с режимом. Всего три дня спустя
мы успокоились, поскольку волнения прекратились, а режим продолжал
придерживаться примирительной политики. Советская политика
невмешательства продолжалась.
Все изменилось, когда 14 августа 100 000 рабочих Гданьской судоверфи
объявили забастовку после того, как работница Анна Валентинович была
уволена за пять месяцев до выхода на пенсию за распространение газеты
Свободного профсоюза. Требования бастующих включали разрешение на
установку памятника погибшим в декабре 1970 года, повышение
заработной платы и, самое главное, право на создание профсоюзов,
независимых как от администрации, так и от правительства.
Требования о повышении заработной платы в конечном итоге были
удовлетворены, и 17 августа забастовка была близка к завершению, но
лидеры решили ее продолжить. По словам Валенсы, «Солидарность»

родилась в тот момент, когда забастовка на верфи «переросла из
локального успеха на верфи в забастовку в поддержку других заводов и
предприятий, больших и малых, нуждающихся в нашей защите: моральные
соображения побуждали нас к солидарности с нашими соседями и
коллегами во всех сферах деятельности». Был сформирован Межзаводской
забастовочный комитет, который 22 августа опубликовал список из
двадцати одного требования, включая признание независимого Свободного
профсоюза, гарантированное право на забастовку, гарантированную
свободу слова, восстановление на рабочих местах уволенных за защиту прав
трудящихся, доступ к средствам массовой информации и ряд
экономических требований. Начались переговоры с правительством.
Тем временем мы в ЦРУ были активны. 29 августа исполняющий
обязанности начальника отдела информации Роберт Дин направил Тернеру
служебную записку, в которой говорилось, что кризис, возможно, вступил в
решающую фазу. Забастовки продолжали расширяться, увеличивая
вероятность общенациональной стачки. Дин признал, что мы не можем
предсказать, чем все обернется, потому что даже краткосрочные меры
сдерживания со стороны правительства будут иметь высокий потенциал
раскола и эскалации. Он заключил, проявив глубокую проницательность,
что любые уступки свободным профсоюзам приведут к фактическому
ослаблению монополии партии на власть: «Это приведет к
фундаментальным изменениям в распределении политической власти и
подготовит почву для развития плюралистической системы». Тем не менее
31 августа правительство подписало список требований и общее
соглашение. Вскоре после этого Герек ушел в отставку.
На встрече с Тернером 3 сентября Бжезинский выразил обеспокоенность
возможностью советского вторжения в Польшу, поскольку соглашение с
рабочими подрывало основы польской политической системы. Он поручил
нам подготовить доклад о перспективах советского вмешательства.
Он получил менее условный документ, чем ожидал. 19 сентября Тернер
направил президенту и другим руководителям Совета национальной
безопасности аналитическую записку, в которой говорилось: «Советская
военная активность, обнаруженная в последние несколько дней, заставляет
меня полагать, что советское руководство готовится к военному
вмешательству в Польше, если ситуация в Польше не будет взята под
контроль способом, удовлетворительным для Москвы». В меморандуме
упоминалась военная активность в трех самых западных военных округах
СССР и другие военные события, а также выражалась явная
обеспокоенность советского руководства событиями в Польше. В документе
делался вывод о том, что Советы, вероятно, дадут новому лидеру,
Станиславу Кане, дополнительное время для восстановления контроля,
«но, если нынешние тенденции, направленные против контроля польской
партии над страной, не ослабнут или роль Польши в Варшавском договоре
будет поставлена под сомнение, Советы будут угрожать применением или
применят военную силу».
В этом документе также упоминалось о наших растущих проблемах с
получением информации о том, что происходит внутри Польши и в

западной части Советского Союза. Большая часть территории была покрыта
облаками, что затрудняло нам наблюдение за действиями как польских, так
и советских воинских частей. Сообщения посольства в Варшаве, как
отмечалось в одном из докладов, были «фрагментарными из-за переводов
сотрудников дипломатической службы и общей нехватки персонала».
Сокращение бюджета в 1970-х годах ощущалось повсеместно.
23 сентября Специальный координационный комитет провел заседание под
председательством Бжезинского, а также Брауна, Уоррена Кристофера
(тогдашнего заместителя госсекретаря), исполняющего обязанности
председателя Объединенного комитета начальников штабов генерала Лью
Аллена и Тернера. Тернер начал заседание с сообщения о том, что
беспорядки в Польше ширятся и советские военные предпринимают
подготовительные мероприятия, аналогичные тем, что были предприняты
в Чехословакии в 1968 году. Он сказал, что, по его мнению, Советы еще не
приняли решения о вторжении в Польшу. Он добавил, что для вторжения
потребуется около тридцати советских дивизий и что у нас будет две-три
недели на предупреждение. Все согласились, что поляки будут сражаться в
случае советского вторжения.
На встрече также обсуждалась общая ситуация в Восточной Европе. Тернер
заявил, что Польская коммунистическая партия, очевидно, находится в
состоянии разброда из-за реформ, некоторые ее члены вышли из партии.
Польская церковь добилась успехов. В других странах Восточной Европы
экономическая ситуация была столь же мрачной, росла обеспокоенность по
поводу влияния Польши. Восточные немцы, румыны и чехословаки,
очевидно, были наиболее нервными.
Тернер продолжил, заявив, что Советы рассматривали события в Польше
как угрозу всей коммунистической системе. Они видели, что это может
отразиться на других странах Восточной Европы и, в конечном итоге, на
самом Советском Союзе, представляя реальную опасность. Тернер
предположил, что Советы рассматривали текущую ситуацию как
потенциально более заразную, чем предыдущие кризисы в отдельных
странах, поскольку рабочий класс продемонстрировал стратегию,
направленную на получение принципиальных уступок от
коммунистического правительства. Он пришел к выводу, что события в
Польше угрожают самой сути Варшавского договора, и поэтому Советы не
могли допустить их распространения. Однако он добавил, что советское
руководство разделилось во мнениях относительно дальнейших действий.
На другой встрече 29 сентября был поднят вопрос о финансовой поддержке
польских профсоюзов со стороны АФТ-КПП. Збиг заявил, что собирается
встретиться с главой АФТ-КПП Лейном Киркландом и попытаться донести
до него всю деликатность ситуации. Как обычно, больше всех нервничал
Госдепартамент, опасаясь, что поддержка АФТ-КПП станет мишенью для
советской пропаганды и вызовет у советских властей серьезную
обеспокоенность. Кристофер спросил, можно ли предпринять какие-либо
шаги, чтобы убедить американские профсоюзы не оказывать афишируемой
помощи польским профсоюзам.

На встрече с Тернером 30 октября Бжезинский высказал свое мнение о
наиболее вероятном развитии событий. Он сказал, что, по его мнению,
русские попытаются организовать переворот с участием правых,
сторонников России внутри Польши, польской полиции и других силовых
структур, а не осуществить прямое вторжение. Тернер заявил, что считает
это крайне рискованным, учитывая возможность противодействия
польской армии. Бжезинский ответил, что польская армия отреагирует
единым фронтом только по приказу верховного руководства, а Советы
сменят это руководство.
Польский кризис вступил в особенно опасную фазу в конце ноября. 24
ноября, в самый разгар этого кризиса, я стал офицером национальной
разведки по Советскому Союзу и Восточной Европе. Я вспомнил, что мой
первый день в ЦРУ был за день до вторжения в Чехословакию в 1968 году.
Это было похоже на дежавю. Я знал и уважал помощника начальника
национальной разведки по СССР Боба Дина, и он продолжал нести
тяжелейшее бремя наблюдения за Польшей. Мы курировали подготовку
очередного предостерегающего документа, который довели до сведения
президента 25 ноября. В нем сообщалось: «Польское руководство
столкнулось с самым серьезным вызовом своей власти с тех пор, как в
августе закончились забастовки на Балтийском побережье». Мы доложили,
что варшавские лидеры «Солидарности» выдвинули шесть политических
требований и пригрозили масштабными забастовками, если режим не
начнет переговоры по этим требованиям к полудню 27 ноября. Мы
полагали, что режиму будет трудно согласиться с этими требованиями,
особенно в свете советского предупреждения от 24-го числа о забастовке
железнодорожников. «Таким образом, нынешняя ситуация приближает нас
к принудительным мерам со стороны режима или, возможно, к советскому
военному вторжению».
28 ноября, через четыре дня после того, как я стал членом Национального
разведывательного управления (NIO), я отправил Тернеру свой первый
личный анализ ситуации. Я написал: «Ситуация в Польше нетерпима для
Советского Союза». Я описал разобщенное и деморализованное состояние
Польской партии и ее неуклонное ослабление под тяжестью уступок
«Солидарности». Я сказал, что требования «Солидарности» достигли точки,
когда они ударили по основам коммунистической власти в Польше – по
силам безопасности. Партия все больше теряла контроль, а экономическая
ситуация была мрачной. «Даже если не будет никаких дальнейших
требований или уступок, я считаю, что Советы не могут и не будут мириться
с существующим положением вещей». Я пришел к выводу, что «в
ближайшие несколько недель тон советской пропаганды ужесточится и
Советы окажут давление на Каню, чтобы тот покончил с „Солидарностью“.
В противном случае его сменят. До Рождества режим окажется под сильным
советским давлением, требующим принятия мер принуждения… Если это
не удастся, Советы вмешаются. Восстановление партийного контроля в
Польше обойдется дорого, но цена невыполнения этого требования будет
по советским представлениям неисчислимой». Я был абсолютно прав,
угадав, что предпримут Советы, но опередил события почти на год.

Однако последующие дни, казалось, подтверждали мою правоту. 1 декабря
ЦРУ сообщило, что советские учения у берегов Польши были
«внеплановыми и беспрецедентными для этого времени года». Наши
опасения усиливались из-за продолжающейся плохой погоды, которая
негативно влияла на сбор информации о передвижениях советских войск.
2 декабря мы опубликовали очередной предупреждающий документ,
который Тернер сопроводил драматичной запиской президенту: «Я
полагаю, что Советы готовят силы к военному вмешательству в Польше.
Однако мы не знаем, приняли ли они решение о вмешательстве или все еще
пытаются найти политическое решение…» В документе описывались
советские военные приготовления в Польше и вокруг нее, которые «крайне
необычны и беспрецедентны для этого времени года». Велась подготовка к
предстоящим внеплановым учениям с участием советских,
восточногерманских, польских и, возможно, чехословацких войск, и
обширные районы Восточной Германии вдоль восточногерманскопольской границы должны были быть закрыты с 30 ноября по 9 декабря. В
западных военных округах Советского Союза «сейчас может начаться
значительное наращивание сил». В неловком и уклончивом тоне,
характерном для слишком многих разведывательных прогнозов, в
документе был сделан следующий вывод: «В целом эта деятельность не
обязательно указывает на неизбежность советского вторжения. Мы, однако,
полагаем, что эти приготовления указывают на все большую вероятность
советского вмешательства».
Теперь кризисная машина заработала на полную мощность. 3 декабря
состоялась встреча Бжезинского, Эда Маски (сменившего Вэнса на посту
госсекретаря в апреле 1980 года), Брауна и Тернера, на которой
обсуждались экстренные меры в ответ на действия СССР, включая
публичное заявление с предостережением от интервенции. Пока шли
споры о целесообразности такого публичного заявления, Збиг заметил:
«Было бы странно, если бы губернатор Рейган и [его советник] Ричард
Аллен выступили с более резкими заявлениями».
Затем они обсудили, стоит ли предварять публичное заявление сообщением
по горячей линии Брежневу. Маски считал, что, возможно, стоит
подождать, пока не случится «что-то неизбежное». Браун сказал, что, по его
мнению, это заставит Брежнева серьезнее отнестись к публичному
заявлению и позволит нам одновременно быть жестче и увереннее. Збиг
сказал, что постепенно приходит к такому мнению, и добавил: «Нужно
задуматься об истории. Нам придется спросить себя, сделали ли мы все
возможное, чтобы предотвратить вторжение».
Затем Бжезинский продиктовал сообщение по «горячей линии» от Картера
Брежневу, и все с ним согласились. В окончательном варианте публичного
заявления содержалось предупреждение о «весьма серьезных последствиях
для американо-советских отношений» в случае военных действий СССР в
Польше. Кроме того, были отправлены сообщения Жискару д’Эстену,
Шмидту, китайским властям и Индире Ганди с призывом как можно
решительнее выступить против советского вторжения в Польшу.
Бжезинский также обратился с аналогичным посланием к папе римскому.

В тот же день в три часа дня в Ситуационной комнате собралось минизаседание Специального координационного комитета (SCC). На брифинге
разведки обсуждалась военные действия, и представитель Госдепартамента
согласился с тем, что Советы готовы ввести войска в Польшу, но пока не
приняли решения об этом. Затем мы перешли к военным операциям, и
представитель Объединенного комитета начальников штабов (JCS)
отметил, что Верховный главнокомандующий ОВС НАТО в Европе
(SACEUR) запросил полномочия на проведение определенных
подготовительных действий, включая меры по повышению бдительности,
задействование штабов альянса военного времени и другие меры по
повышению боеготовности. Аарон также настоятельно призвал
Объединенный комитет начальников штабов рассмотреть возможность
предложения на рассмотрение Специального координационного комитета
некоторых весьма заметных мер, таких как увеличение запасов боеприпасов
военного резерва. Все согласились. Что касается экономических санкций,
Аарон заявил, что мы должны ясно дать понять европейцам, что в случае
вторжения, по нашему мнению, «1) крупные проекты „под ключ“ должны
быть отменены, а 2) сделка по газопроводу должна быть приостановлена.
Мы также должны стремиться к достижению соглашения между
союзниками о том, как квалифицировать вторжение, какие
непровоцирующие меры могут быть приняты для укрепления обороны
союзников, и о других аспектах экономических санкций».
В воскресенье днем, 7 декабря, Совет национальной безопасности
встретился с президентом в Зале для совещаний, чтобы обсудить ситуацию
в Польше. К команде Картера по национальной безопасности впоследствии
присоединилось руководство конгресса, чтобы быть в курсе событий и
планов администрации. Я сопровождал Тернера и сидел позади него.
Несколько членов руководства выразили обеспокоенность тем, что мы
делаем недостаточно. И Браун, и генерал Дэвид Джонс несколько раз
выражали обеспокоенность тем, что мы «опережаем союзников». В какойто момент лидер фракции меньшинства в палате представителей Джон
Роудс из Аризоны откинулся на спинку кресла, засунул большие пальцы за
ремень и сказал: «То, что вы называете „опережением союзников“, в моей
части страны мы называем лидерством».
Через несколько дней мы узнали, что 5 декабря в Москве состоялся саммит
Варшавского договора, на котором Каня убедил лидеров других блоков дать
ему еще немного времени. Он также согласился отказаться от политики
дальнейших уступок «Солидарности». Впоследствии в Польше стало ясно,
что страна была близка к советскому вторжению, и это осознание заставило
«Солидарность», партию и церковь с новой трезвостью взглянуть на
ситуацию. (Спустя годы бывшие военные лидеры Варшавского договора
напишут, что интервенция действительно планировалась на 5 декабря с
участием пятнадцати советских дивизий, двух чешских дивизий и одной
восточногерманской дивизии, а еще девять советских дивизий должны
были прибыть в течение нескольких дней. Приказ о вторжении был
отложен 5 декабря в 18:00.)
Несмотря на затишье, в докладе Тернеру от 22 декабря мы заявили, что
Советы вряд ли примут статус-кво в качестве долгосрочного решения –

фактическое двоевластие, фрагментацию и потенциальную деленинизацию
партии.
Когда кризис временно стих, Тернер сообщил своим старшим офицерам в
ЦРУ, что Управление сыграло важную роль в формировании реакции
политиков на события в Польше. Значительная часть заявления Белого
дома о ситуации в Польше стала результатом встреч директора ЦРУ с
аналитиками, состоявшихся 6 декабря, перед заседаниями Специального
координационного комитета и Совета национальной безопасности.
Фактически Управление хорошо себя проявило во время польского кризиса,
несмотря на облачность, которая существенно затрудняла получение
четкой картины состояния боеготовности и активности советских военных,
скудные сообщения посольств и малое количество секретных сообщений о
действиях или намерениях лидеров «Солидарности», польского
правительства или партии, а также о намерениях и помыслах Советского
Союза. Качественный анализ основывался главным образом на
фрагментарной информации, опыте и навыках. Аналогичным образом,
основываясь на фрагментарной информации, администрация Картера,
даже будучи занята иранским кризисом с заложниками, умело разыграла
свои карты с союзниками и Советским Союзом. Заявление президента и
сообщение по горячей линии, наряду со строгими предупреждениями
европейских лидеров, возможно, не сыграли решающей роли, но они были
своевременны и, несомненно, как минимум донесли до советских лидеров,
что в случае вторжения они столкнутся с огромными дополнительными
издержками: отношениями с Западом. Кроме того, ЦРУ начало тайную
деятельность в поддержку польских диссидентов.
Несмотря на внутренние неурядицы в ЦРУ при Тернере и первоначальную
настороженность новой администрации, в конечном итоге ЦРУ стало
главным орудием администрации в борьбе с советской и кубинской
агрессией в странах третьего мира и важным инструментом в борьбе с
советскими злоупотреблениями внутри страны. И президент, и директор
ЦРУ прошли долгий путь с начала 1977 года.

Глава 10
Маска советского господства, реальность
уязвимости
Представление, что с 1973 по 1979 год мы могли бы вести и проиграть самую
ожесточенную войну в нашей истории, едва не подвергнуть импичменту и, в
конечном счете, отстранить от должности президента, пережить два
катастрофических с экономической точки зрения повышения цен на нефть
и каким-то образом не осознать, что эти эпохальные события глубоко
повлияют на нас и на восприятие нас миром, всегда казалось мне
невероятно наивным.
Еще более поразительным и опасным является то, что этот период крайней
политической слабости страны – паралича – совпал с уникальными

возможностями для Советского Союза расширить свое влияние и
присутствие на международной арене на фоне беспрецедентного в то время
в мировой истории стратегического наращивания военной мощи. Распад
СССР в 1991 году не должен затмевать реальность проблем, с которыми он
столкнулся в 1970-х годах. Более того, именно масштаб этих усилий, по
крайней мере в значительной степени, в конечном итоге обанкротил
Советский Союз и разрушил его пустую политическую оболочку,
поддерживавшуюся за счет военной и полицейской мощи и готовности
применять ее как внутри страны, так и за рубежом.
В этот период Советскому Союзу не удалось добиться стратегического
превосходства над Соединенными Штатами, но психологический баланс
сил полностью изменился, как и стратегический ядерный баланс. В то
время как количество американских стратегических ракетных пусковых
установок оставалось относительно стабильным в течение пятнадцати лет,
количество советских выросло почти в семь раз. Благодаря использованию
разделяющихся боеголовок (РГЧ) Соединенные Штаты удвоили количество
своих межконтинентальных боеголовок, в то время как Советский Союз
увеличил свое почти в двадцать раз. Таким образом, Соединенные Штаты
не только утратили свое подавляющее превосходство 1960-х годов, но и вся
динамика развития в стратегической гонке, казалось, была на стороне
СССР.
Многие американцы, похоже, в то время не осознавали, что новые
стратегические возможности США также находятся в разработке, включая
новую тяжелую межконтинентальную баллистическую ракету MX;
стратегические крылатые ракеты воздушного и морского базирования;
самолеты-невидимки и многое другое. Строились новые подводные лодки
«Трайдент». Хотя у нас не было планов стратегической обороны и
практически все наши программы были ограничены бюджетом, мы только
что приняли на вооружение основной боевой танк «Абрамс» и боевую
машину пехоты «Брэдли»; истребители F-15 и F-16 только поступили в ВВС,
а ВМС строили новые атомные авианосцы класса «Нимиц» и ударные
подводные лодки класса «Лос-Анджелес». Короче говоря, Соединенные
Штаты, даже в темные дни 1970-х годов, продолжали модернизировать
свои вооруженные силы и существенно наращивать их потенциал. Более
того, в 1970-х годах я несколько раз слышал, как президент и
высокопоставленные члены конгресса спрашивали наших военачальников,
готовы ли они обмениваться войсками с Советами. Ответ всегда был
отрицательным.
Было ясно и не вызывало особых споров то, что растущая военная мощь
Советского Союза побуждала его действовать и идти на риск ради
продвижения своих интересов и амбиций по всему миру. Как заявил
директор ЦРУ Тернер конгрессу в своем «Всемирном брифинге» в феврале
1980 года: «При Брежневе, и особенно с середины 1970-х годов, напористая,
глобальная советская внешняя политика достигла своего апогея».
Размышляя о 1970-х годах, разведывательное сообщество официально
выразило свою точку зрения на советскую внешнюю политику в
общенациональном докладе, опубликованном в середине 1981 года.

Секретный доклад «Советские цели и ожидания на мировой арене
влияния» начинался с необычайно откровенного и недвусмысленного
вывода: «Вступая в 1980-е годы, нынешнее советское руководство видит,
как крупные военные инвестиции, сделанные за последние два
десятилетия, окупаются в форме беспрецедентно благоприятных
достижений по всему военному спектру, а в долгосрочной перспективе – в
политических выгодах, где военная сила или военная помощь были
фактическим инструментом политики или решающим дополнением к
советской дипломатии… Это более напористое поведение Советов,
вероятно, сохранится до тех пор, пока СССР будет ощущать, что мощь
Запада снижается, и по мере того, как он будет все больше рассматривать
преимущества своей возросшей военной мощи как средства реализации
своих глобальных амбиций».
Что касается Соединенных Штатов, то в оценке говорилось, что «в свете
изменения стратегического баланса и продолжающегося расширения сил
общего назначения Советы теперь более подготовлены и, возможно, более
склонны пойти на риск конфронтации в случае серьезного кризиса,
особенно в регионе, где у них есть военные или геополитические
преимущества». Выводы межведомственной «Комплексной оценки»,
подготовленной под руководством СНБ во времена администрации
Картера, были поразительно схожими.
В целом к концу 1970-х годов и разведывательное сообщество, и политики
администрации Картера считали, что, хотя Советский Союз и не достиг
стратегического превосходства, для поддержания баланса необходимо
продолжение программ модернизации США и выделение дополнительных
ресурсов. Геополитические последствия беспрецедентного наращивания
советской военной мощи, начавшегося в середине 1960-х годов, были столь
же очевидны: потеря военного превосходства США и рост советской
военной мощи придали Кремлю новую уверенность в реализации своих
амбиций на международной арене, более агрессивно и не особо заботясь о
чувствах США.

Комплексное неблагополучие: Запад и Восток
Углубляющийся пессимизм в Соединенных Штатах относительно будущего
соперничества с Советским Союзом усугублялся обострением внутренних
проблем. Если слишком многие наблюдатели как внутри страны, так и за
рубежом недооценили последствия поражения США во Вьетнаме, то, я
полагаю, слишком многие недооценили последствия Уотергейтского
скандала. Вся эта печальная история глубоко изменила американскую
политику, значительно усилив недоверие народа к федеральному
правительству, и без того высокое из-за Вьетнама, а также усилив недоверие
и враждебность между исполнительной властью и конгрессом.
Еще важнее, чем политический кризис середины – конца 1970-х годов, был
серьезный экономический кризис. Когда Картер стал президентом,
инфляция все еще составляла около 6 процентов, безработица была
высокой – 7,8 процента, а экономика росла довольно медленно по
сравнению с показателями прошлого. К 1980 году и инфляция, и

процентные ставки приближались к 20 процентам, безработица росла, и
страна находилась в рецессии. И американцы были не единственными
недовольными гражданами западной демократии в конце 1970-х годов.
Общим результатом стало широко распространенное впечатление о том,
что Запад попал в беду, столкнувшись с трудными экономическими
временами, низким ростом, низкими ожиданиями и неуверенностью в том,
что его лидеры знают, что делают. Личные отношения между Картером,
новым премьер-министром Великобритании Маргарет Тэтчер, Шмидтом и
Жискаром д’Эстеном, казалось, персонифицировали и подчеркивали
осознание смятения Запада по сравнению с растущей мощью Советского
Союза. Европейцы нуждались в американском лидерстве и не нашли того,
что искали, в Джимми Картере. И когда Картер в июле 1979 года заявил
американскому народу, что страна страдает от «духовного кризиса», он был
прав. К несчастью для Картера, виновником этого недуга считали его.
Озабоченность Запада, и в особенности Соединенных Штатов, внутренними
трудностями маскировала нарастающий во второй половине 1970-х годов
кризис в Советском Союзе. Политики буквально принимали за истину тот
факт, что у Советского Союза были серьезные экономические проблемы.
Более того, убежденность в необходимости западной экономической
помощи была основополагающим аспектом подхода Никсона. Тем не менее
американские лидеры рассматривали советские экономические проблемы
через призму своих собственных экономических трудностей и, пожалуй,
считали, что Советскому Союзу живется лучше. Большинство не понимало,
что Запад переживает определенную фазу, цикл, вызванный совершенно
конкретными причинами, включая очередное резкое повышение цен на
нефть в 1979 году, в то время как советская экономическая проблема была
системной в конечном счете необратимой, а вскоре могла стать
критической.
Это было связано не с тем, что ЦРУ не стремилось описать советский
экономический кризис. С конца 1950-х годов ЦРУ четко описывало
хронические слабости и огромную военную мощь Советского Союза. В
конце 1970-х годов Управление начало фиксировать не только
усугубляющиеся экономические трудности, но и социальные проблемы:
недовольство населения, идеологическую деградацию, недовольство
материальным положением и этнические волнения. В августе 1979 года
ЦРУ опубликовало оценку, согласно которой «недовольство советских
потребителей растет и создаст для режима 1980-х годов серьезные
экономические и политические проблемы».
В июне 1980 года старший инспектор Тернер выразил долгосрочный
пессимизм ЦРУ относительно советской экономики. Он назвал
экономические перспективы «мрачными» и заявил, что размер военного
бремени будет продолжать расти по отношению к экономике в целом,
поскольку оно развивается значительно быстрее, чем сама экономика.
Бремя поддержания и расширения советской империи увеличивалось.
Тернер продолжил: «Перспективы [советской экономики] заключаются в
дальнейшем упадке до конца 1980-х годов». Подводя итог тому, что
брежневское руководство будет топтаться на месте, Тернер заявил: «К

середине 1980-х годов новое, хорошо организованное Политбюро может
быть убеждено в необходимости более радикальной политики». Затем они
могли бы либо перейти к режиму жесткой экономии «всеми доступными
средствами», чтобы поддержать дальнейший рост военных расходов, либо
«в качестве альтернативы, экономическая ситуация к середине 1980-х годов
может выглядеть настолько удручающе, что руководство может
объединиться вокруг более либеральной политики. Эта политика могла бы
включать в себя серьезные изменения в распределении ресурсов,
структурные реформы или и то и другое».
В свете более поздней критики работы ЦРУ над советской экономикой
заслуживают внимания результаты его работы в конце 1970-х годов. В
течение этого периода и позже ЦРУ представило ряд мрачных прогнозов на
десятилетие 1980-х годов, предсказывая, что медленный промышленный
рост и производительность сохранятся на протяжении 1980-х годов, могут
усилиться и что к середине десятилетия могут начаться серьезные
изменения. В 1979 году ЦРУ считало, что советская экономика находится в
состоянии кризиса, и его прогнозы производили впечатление весьма
пессимистичных.
Тем не менее к осени 1980 года ощущение того, что Советы и их
приспешники «идут в прорыв» по всему миру, стало осязаемым и в
Вашингтоне, и в других местах. Вьетнам. Ангола. Эфиопия. Мозамбик.
Йемен. Ливия. Камбоджа. Никарагуа. Гренада. Куба. Афганистан. Во всех
этих и многих других местах видели, как Советы или их приспешники
бросали вызов существующим правительствам, поддерживали
симпатизирующие им движения или правительства и создавали сильное
военное и разведывательно-консультативное присутствие.
Однако, даже когда мы размышляли о вероятных следующих шагах
Советов, действовали силы, превратившие большинство символов
расширяющейся советской империи в третьем мире в политические
обязательства и чрезвычайное бремя, которые, в сочетании с нарастающим
внутренним кризисом, способствовали политическому и экономическому
банкротству режима и его окончательному краху.
В течение двух лет после смерти Мао Пекин установил дипломатические
отношения с Соединенными Штатами, и эти отношения расширились,
включив в себя сотрудничество в области безопасности, которое так
занимало и беспокоило Брежнева в его переговорах с Никсоном, Фордом,
Шмидтом и другими. По всей видимости, при содействии США Китай
напал на Вьетнам, союзника СССР. Вскоре Китай как самостоятельно, так и
совместно с Соединенными Штатами, начал действовать, поддерживая
антисоветское сопротивление в Афганистане. Наконец, экономические
реформы Китая обещали обеспечить ресурсы для модернизации его
вооруженных сил и дальнейшей интеграции с несоветским миром. «Второй
фронт» на Востоке все более становился реальностью, а не самым
страшным кошмаром.
В Восточной Европе экономические проблемы в сочетании с возросшей
политической активностью некоммунистических элементов общества,
вызванной Хельсинкским совещанием, привели к полномасштабному

кризису в Польше, который грозил разрастись. Польская
коммунистическая партия была расколота и деморализована,
дискредитирована как в глазах поляков, так и советских властей.
«Солидарность» наносила тяжелые удары по основам коммунистической
власти в Польше. Другие восточноевропейские коммунистические лидеры,
особенно в Восточной Германии и Чехословакии, отчаянно опасались
распространения «польской болезни» и требовали от Москвы действий.
Однако к 1980 году Советы уже не могли успокоить ситуацию, просто
предоставляя больше товаров, а перспектива военного вмешательства – с
невероятными политическими, экономическими и военными издержками
– была пугающей.
В странах третьего мира закладывались основы контрнаступления,
направленного против советских завоеваний 1970-х годов. Менее чем через
год после вторжения в Афганистан Советы столкнулись с сопротивлением
моджахедов, поддерживаемым Пакистаном, Ираном, Саудовской Аравией,
Китаем и Соединенными Штатами. Хотя уровень помощи был все еще
скромным, казалось, что он будет расти. В Анголе Южная Африка
продолжала поддерживать Савимби в его противостоянии правительству,
поддерживаемому Советским Союзом, поддерживая УНИТА и позволяя ей
расширять военные операции за пределы юго-восточной части страны. В
Никарагуа, Ямайке, Йемене и других странах уже начала поступать
скромная тайная помощь США тем, кто противостоял советским
сателлитам, а там, где поддержка не доходила до сопротивления, она была
направлена на разоблачение и дискредитацию действий этих сателлитов, а
порой и на усугубление их проблем. В каждом случае эта поддержка только
росла.
Тем временем угроза продолжающегося наращивания советской военной
мощи, ощущение (и реальность) советской агрессивности в странах третьего
мира, национальное унижение в Иране и чувство растущей национальной
слабости наконец-то склонили общественное мнение в США в пользу
увеличения расходов на оборону и разведку. Когда в конце октября 1979
года, после фиаско с кубинской бригадой, возобновились сенатские дебаты
о ратификации договора ОСВ-2, основное внимание снова было уделено
оборонному бюджету, но теперь с новым поворотом: насколько его
следует увеличить?
По мере приближения президентских выборов 1980 года в США эти
зарождающиеся вызовы Советскому Союзу были едва заметны экспертам, а
тем более политикам и избирателям. Более того, ни одно из этих
начинаний в третьем мире еще не достигло уровня, достаточного для того,
чтобы представлять для Советов реальную проблему. Но Картер, зачастую
неохотно, посеял семена, которые Рейган взрастил в полноценные вызовы
Советской империи.
Советские вопросы стали моей основной обязанностью в ЦРУ в ноябре 1980
года, когда я наконец сбежал с работы помощника Тернера, убедив его
назначить меня офицером национальной разведки по Советскому Союзу.
Просидев некоторое время прямо у двери кабинета Бжезинского в Белом
доме, а затем Тернера в ЦРУ, я полагал, что ЦРУ посылает политикам

противоречивые, а следовательно, запутанные сигналы о Советском Союзе.
Поскольку наш военный и стратегический анализ мы публиковали
отдельно от наших политических и экономических оценок, я подозревал,
что занятые высокопоставленные чиновники не могли постичь истинный
смысл того, что все еще растущий советский военный гигант продолжает
поглощать ресурсы и без того находящейся в тяжелом экономическом
положении страны. Я 29 октября 1980 года написал Тернеру аналитическую
записку, в которой попытался объединить эти два момента.
Я указал, что Советы воспринимали стратегическую обстановку в 1980-х
годах иначе, чем публиковало ЦРУ. Я полагал, что Советы считали себя
изолированной сверхдержавой, противостоящей объединенной
враждебности Соединенных Штатов, Западной Европы, Японии и Китая, в
то время как сами они сталкивались с серьезными проблемами в Восточной
Европе, нестабильностью на своих южных границах и глубокими
экономическими проблемами. В то же время они видели, как Соединенные
Штаты реализуют ряд программ вооружений, призванных обратить вспять
стратегические тенденции середины 1960-х годов, и стратегию (опять же по
их мнению), направленную на обретение США способности к нанесению
первого удара, стратегического превосходства или провоцирование
конфликта, который развернется исключительно в Европе и СССР. Более
того, они столкнулись с меняющейся внутренней ситуацией, включая
долгосрочные промышленные, энергетические, сельскохозяйственные,
социальные и демографические проблемы, а также со сменой руководства,
начавшейся со смертью Косыгина. В октябре 1980 года я писал, что
советская агрессивность на международной арене и активные военные
программы маскировали то, что они к тому времени считали вполне
реальными уязвимостями.

Переоценка Картера
Я считаю, что историки и политические обозреватели не смогли оценить
важность вклада Джимми Картера в распад Советского Союза и окончание
холодной войны.
Он был первым президентом времен холодной войны, который публично и
последовательно оспаривал легитимность советской власти в стране.
Политика Картера в сфере прав человека, основанная на важной и в то
время в значительной степени непризнанной роли Хельсинкского
заключительного акта, подтвержденная свидетельствами бесчисленных
советских и восточноевропейских диссидентов и будущих демократических
лидеров, бросила вызов моральному авторитету советского правительства и
обеспечила американскую поддержку и одобрение тех, кто этому
правительству сопротивлялся. Будь то изолированный и малоизвестный
советский диссидент или всемирно известный советский ученый, политика
Картера вдохновляла их на дальнейшие действия. Сила этой политики
лучше всего измеряется резкой реакцией советских лидеров, которые
лучше западных лидеров понимали опасность такого американского
подхода. Этот вызов подготовил почву для еще более сильного
идеологического нажима, оказанного на Кремль Рональдом Рейганом.

И это не было пустой проповедью. Картер подкреплял свою риторическую
поддержку противников советского правительства практической
поддержкой. Открыто он вливал новые средства в спонсируемые
правительством США радиостанции, которые могли вещать напрямую на
Советский Союз и Восточную Европу. Тайно он одобрил программы,
которые расширили усилия по контрабанде в Советский Союз литературы о
свободе и демократии, а также трудов самих диссидентов, таких как
«Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына. Администрация также
тайно стремилась сохранить наследие этнических меньшинств в Советском
Союзе, внедряя письменные материалы об их истории и культуре.
Что касается советского экономического кризиса, Картер не намеревался
усугублять трудности страны экономической войной, но политика, которую
он проводил в ответ на другие события, оказывала такое практическое
воздействие. После того как в 1978 году Советы решили судить видных
диссидентов Щаранского и Гинзбурга и после ожесточенной внутренней
борьбы внутри администрации Картер в июле принял решение ввести
против СССР отдельные экономические санкции. Гораздо более широкие
санкции были введены после вторжения в Афганистан. Этот новый, более
жесткий подход к экономическим отношениям и передаче технологий,
вызвавший возмущение американских фермеров и предпринимателей,
создал условия для продолжения и усиления экономических мер против
Советского Союза со стороны Рейгана.
При Картере Соединенные Штаты либо продолжили, либо начали
программы модернизации (за исключением бомбардировщика B-1),
которые составили основу американской стратегической мощи в 1980-х
годах и в дальнейшем. Были инициированы крупные программы
модернизации НАТО и принято первоначальное обязательство развернуть в
Европе ядерные средства средней дальности, такие как ядерные крылатые
ракеты и баллистические ракеты средней и меньшей дальности «Першинг2».
И наконец, Картер начал проводить многочисленные тайные операции по
противодействию советским наступлениям в странах третьего мира.
Задолго до вторжения в Афганистан он одобрил разведывательные
постановления, направленные на противодействие Советскому Союзу
и/или Кубе на Гренаде, Ямайке, в Никарагуа, Сальвадоре, Йемене и даже в
Афганистане. Хотя зачастую эти меры были скромными и ограничивались
– по крайней мере до 1980 года – нелетальными вооружениями, они стали
важным началом. И что самое важное, стратегия Картера по обращению к
ЦРУ и тайным операциям для противодействия Советскому Союзу в странах
третьего мира была продолжена и значительно расширена Рональдом
Рейганом – с согласия и при поддержке конгресса.
Почти все вышесказанное противоречит современному взгляду на Картера
и даже историческому восприятию его деятельности. Как такое возможно?
Во-первых, большинство этих шагов он предпринял без энтузиазма.
Некоторые он одобрил только после ожесточенных баталий внутри
администрации и долгих раздумий. В других случаях, например в вопросах
прав человека, я полагаю, его мотивы были идеалистическими, а

продиктованными в первую очередь идеей подрыва советского
правительства. Кроме того, его двусмысленность в публичных
выступлениях и комментариях о том, как он видит отношения с Советским
Союзом, в лучшем случае выражала нерешительность, а в худшем –
замешательство касательно дальнейших действий. Его главный спикер,
министр Вэнс, был глубоко привержен контролю над вооружениями и в
своих заявлениях изо всех сил старался озвучивать примирительный
подход по отношению к Москве. Наконец, отношение к нему и его политике
формировали весьма заметные отрицательные решения по таким военным
программам, как нейтронное оружие и B-1.
На восприятие слабости Картера также существенное влияние оказало его
поведение в различных кризисных ситуациях. Бездействие администрации
во время советско-кубинской интервенции в Эфиопию создало
первоначальное негативное впечатление. Кризис с заложниками в Иране
создал впечатление, что Соединенные Штаты слабы, робки и
некомпетентны в военном отношении. Это, несомненно, повлияло на его
подход к Советскому Союзу. Администрация также неудачно вела
переговоры с Советским Союзом по поводу размещения на Кубе способных
нести ядерное оружие МиГов, а потом и советской бригады на Кубе.
Ирония заключается в том, что отношения между Советским Союзом и
Соединенными Штатами при администрации Картера были более
напряженными и враждебными, чем при любом другом президенте времен
холодной войны, за исключением Гарри Трумэна, включая Рональда
Рейгана. Советы гораздо больше, чем американцы или европейцы, считали,
что Картер отказался от основополагающих правил, десятилетиями
регулировавших отношения, и смело встал на путь конфронтации и вызова.
Вопреки общепринятому мнению, я полагаю, что Советы видели в Картере
как заклятого идеологического и геополитического противника, так и
президента, готового действовать в соответствии со своей враждебностью на
обеих аренах. И в этом он представлял собой решительный шаг вперед по
сравнению со своими предшественниками начиная с Эйзенхауэра. Более
того, я думаю, позже Кремль осознал высокую преемственность в подходе к
ним Картера и его преемника, Рональда Рейгана. Фактически Картер
подготовил почву для Рейгана на стратегической арене, противостоя
Советскому Союзу и Кубе в странах третьего мира и оспаривая
легитимность советской власти внутри страны. Он сделал первые шаги к
тому, чтобы сорвать маску советского господства и воспользоваться
реальностью советской уязвимости. К сожалению для Картера, до сих пор
об этом мало кто знал.

Часть третья
1981–1986 годы: возрождение Запада

Глава 11
Пробуждение
Новое лидерство на Западе
Впечатление о доминировании Советского Союза и ощущение глубокого
неблагополучия на Западе прочно укоренились в общественном сознании
американцев и европейцев в конце 1970-х – начале 1980-х годов.
Избиратели во всех ведущих странах были готовы к переменам.
Первыми перемены произошли в Великобритании, где в мае 1979 года
Консервативная партия во главе с Маргарет Тэтчер, выдвинувшая
революционную экономическую программу, свергла лейбористское
правительство Джеймса Каллагана. Тэтчер также была встревожена ростом
советской военной мощи и международным авантюризмом и полна
решимости восстановить военную мощь Великобритании и противостоять
Советскому Союзу.
Взгляды и устремления британского премьер-министра – в экономической,
международной и психологической сферах – практически полностью
разделял Рональд Рейган в США. Как и у Тэтчер, взгляды Рейгана
расходились не только со взглядами тогдашнего президента-демократа, но
и со взглядами его предшественников-республиканцев. В недавнем
руководстве своей партии он, как и она, обнаружил подход к управлению
государством, который был лишь бледной тенью их политических
оппонентов – как во внутренней, так и во внешней политике.
Следующая перемена произошла во Франции с окончанием в мае 1981 года
президентского срока Жискара д’Эстена и приходом к власти Франсуа
Миттерана. Хотя социалист Миттеран не разделял экономическую
философию Тэтчер и Рейгана, но всю свою карьеру боровшийся с
французскими коммунистами новый французский президент был яростно
настроен против Советского Союза и готов был внести свой вклад в
оспаривание достижений Москвы по всему миру, особенно в бывших
французских колониях или на соседних с ними территориях.
Последней из грозной фаланги лидеров 1 октября 1982 года в результате
падения коалиционного правительства канцлера Шмидта в Федеративной
Республике Германии стала фигура Гельмута Коля, возглавившего
коалицию Христианско-демократического союза и Свободной
демократической партии во главе с Гансом Дитрихом Геншером. Перемены
в Бонне были не столь радикальными, как в трех других странах, поскольку
в Социал-демократической партии Шмидт занимал консервативную
позицию как по экономическим вопросам, так и по вопросам безопасности.
Таким образом, в относительно короткие сроки ведущие западные лидеры
второй половины 1970-х годов ушли в отставку, а вместе с ними и те, кто
поддерживал разрядку и первостепенную важность контроля над
вооружениями как наилучшего способа взаимодействия с напористым
СССР. В Соединенных Штатах и Великобритании новые лидеры
олицетворяли собой революционные перемены, как во внутренней, так и во

внешней политике. Оба они излучали давно утраченное чувство
уверенности и оптимизма в отношении будущего своих стран и Запада в
целом. А в международных делах к ним вскоре присоединились новые
лидеры во Франции и Западной Германии, готовые присоединиться к ним и
бросить вызов достижениям Советского Союза.

Москва: приближающиеся сумерки
По мере того как в начале 1980-х годов западные экономики начали
восстанавливаться, все большее внимание стал привлекать тот факт, что
советская экономика продолжала катиться вниз. Мы в ЦРУ это
подчеркивали, поскольку наши оценки советской экономики (вопреки
более поздним утверждениям) были мрачными.
Характерным примером стал ежегодный брифинг ЦРУ по советской
экономике, представленный Объединенному экономическому комитету
конгресса в середине 1981 года. В докладе председателя Национального
совета по разведке Гарри Роуэна сообщалось, что показатели советской
экономики за два предыдущих года – 1979–1980 – даже «хуже, чем мы
ожидали». Он отметил, что дефицит промышленного производства и два
последовательных неурожая привели к снижению роста советского ВВП до
самого низкого со времен Второй мировой войны уровня и что в 1981 году
признаков восстановления практически не наблюдалось. В течение
следующего года состояние советской экономики не улучшилось.
ЦРУ предвидело – и предсказывало, – что к середине 1980-х годов новое
советское руководство в условиях экономического спада будет вынуждено
задуматься о радикальных изменениях в системе, чтобы изменить ее
нисходящую траекторию. По мере восстановления западных экономик
проблемы СССР усугублялись из-за особенностей советской системы,
высоких и продолжающих расти военных расходов и усиливающегося
экономического бремени Советской империи, прежде всего в Восточной
Европе, но также и в странах третьего мира.
Советы столкнулись с еще одним серьезным препятствием. В то время как
Соединенные Штаты, Великобритания, Франция и Западная Германия
избрали новых, энергичных и агрессивных, хотя и не обязательно молодых,
лидеров, престарелое советское руководство буквально умирало на ногах.
В начале 1980-х годов, когда в Кремле начала происходить смена
руководства, вызванная главным образом «смертью с косой», а не
политическими причинами, у ЦРУ было мало содержательной
инсайдерской информации о советской политике на самом высоком уровне.
Немного помогли несколько фрагментов секретных донесений и некоторые
данные перехвата сообщений средств связи.
После семнадцати долгих лет правления Брежнева в течение трех лет у него
было три преемника. Учитывая скудность у ЦРУ достоверной информации,
именно благодаря таким экспертам, как Роберт Блэквелл, Грей Ходнетт,
Кей Оливер, Джордж Колт и другие, мы смогли правильно предсказать
судьбу двух из трех победивших кандидатов и, что еще важнее, помогли

американским политикам понять, какие проблемы и последствия
подразумевались в каждом из этих выборов.
Последние два года жизни и правления Брежнева, вероятно, лучше описал
бы романист, поскольку, независимо от фактов, исходившие из Москвы
интриги и истории затмили все ожидавшееся от царских дворов по части
интриг и драматизма.
У ЦРУ было мало информации о развернувшейся межфракционной борьбе.
Мы знали, кто был в окружении Брежнева, но не имели четкого
представления о существовании сильной фракции Андропова, решившей
захватить власть. В ядро этой фракции, помимо самого главы КГБ Юрия
Андропова, вероятно, входили его близкий соратник министр обороны
Устинов, министр иностранных дел Громыко, Горбачев и Григорий
Романов, ленинградский партийный лидер, чья лояльность основывалась
на том, сколько грязи Андропов знал о нем и его личной
коррумпированности, что поражало даже по советским меркам.
Борьба за власть была достойна заговора либо ЦРУ, либо Мэла Брукса.
Андропов, похоже, задался целью дискредитировать Брежнева еще до
смерти старика. В начале 1982 года, вскоре после смерти Михаила Суслова –
партийного идеолога и влиятельной фигуры – КГБ начал преследовать
нескольких ближайших соратников Брежнева и даже его семью за
коррупцию. До ЦРУ, а также до журналистов дошли слухи, что КГБ вел
расследование в отношении дочери Брежнева Галины, у которой был роман
с московским певцом и плейбоем Борисом Буряце, прозванным Борис
Цыган. Скандал был связан с крупной группой контрабандистов
бриллиантов, включавшей сотрудников Московского цирка, и Борис
Цыган, по-видимому, был ее участником. В ходе расследования первый
заместитель председателя КГБ (и близкий соратник Брежнева) генерал
Семен Цвигун покончил жизнь самоубийством. Одно из обвинений
заключалось в том, что он пытался замять скандал. Согласно другой версии,
Борис Цыган, здоровый при аресте, не пережил первую ночь в тюрьме, его
убил либо ревнивый муж Галины, либо власти. Заместитель министра
внутренних дел, генерал Юрий Чурбанов, зять Брежнева и муж Галины,
потерял работу. Вскоре другие соратники Брежнева оказались под
следствием по обвинению в коррупции, и поползли слухи о других
самоубийствах. Независимо от того, кто кого убил или кто покончил с собой
(а возможно, никаких убийств или самоубийств не было), КГБ позаботился
о том, чтобы западные спецслужбы и журналисты получили доступ ко всем
этим сенсационным историям.
В последние месяцы своей жизни Брежнев, по-видимому, пытался
назначить своим преемником Константина Черненко, но смерть пришла
слишком рано, чтобы он и его окружение успели обеспечить
преемственность его давнему помощнику. Андропов же пользовался
поддержкой Устинова, военных и КГБ. Что, в сочетании с недостаточным
авторитетом Черненко, сделало Андропова в 1982 году труднопреодолимым
противником. Согласно нескольким источникам, к весне 1982 года
руководство приняло решение, что преемником Брежнева станет Андропов.

Более того, в одном из сообщений говорилось, что его кандидатуру
предложил именно Черненко.
18 сентября 1981 года, примерно за четырнадцать месяцев до смерти
Брежнева, новый директор ЦРУ Уильям Кейси потребовал тщательного
анализа преемственности власти – не только самих действующих лиц, но и
их возможностей и положения, характера их поддержки,
институционального влияния, источников поддержки и позиции по
отношению к каждому из них ключевых сил кремлевской политики (КГБ,
армии, остальных членов Политбюро). 6 ноября директор ЦРУ запросил
еще один доклад, на этот раз о советских национальностях и диссидентах. А
23 ноября Кейси запросил еще один доклад, анализирующий отношения
между советским правительством и советским народом. Он хотел больше
узнать о национализме, меньшинствах, здравоохранении, алкоголизме,
проблемах Центральной Азии, сепаратистских силах, тюрьмах и
психиатрических центрах, а также рабском труде.
Все эти задачи были поставлены в конце более чем десяти лет сокращения
оборонного и разведывательного бюджетов США, и, честно говоря,
возможности ЦРУ по реагированию были ограничены. Из-за длительного
периода застоя в советской политике и внутренних делах руководству
казалось, что ресурсы ЦРУ можно сократить, как в плане анализа, так и
сбора информации. И их действительно сократили.
Нам нужны были новые возможности, чтобы ответить на многие вопросы
Кейси. Но вопросы эти, безусловно, были верными.
Директор ЦРУ не стал ждать, пока мы перестроимся. В дополнение к
документам, запрошенным им осенью 1981 года, 10 мая 1982 года он
попросил меня подготовить доклад о политических последствиях советской
преемственности власти и взглядах каждого из претендентов.
Хотя многое из того, что хотел узнать Кейси, было непостижимо – скорее
загадка, чем секрет, – четыре дня спустя мы приложили все усилия.
• Что касается экономики, мы посчитали, что предложения, одобренные
даже самыми «настроенными на реформы» лидерами, будут недостаточно
радикальны, чтобы принести какие-либо серьезные улучшения.
• По нашему мнению, ни один из лидеров не был достаточно уверен в себе,
чтобы пойти на уступки в вопросе контроля над вооружениями, хотя в
долгосрочной перспективе Черненко, похоже, был более склонен к торгу и
подчеркивал экономические выгоды.
• Что касается авантюризма в странах третьего мира, нам показалось, что
руководство было довольно единодушно в поддержке усилий по
расширению советского влияния и проецированию советской мощи.
Однако мы полагали, что Черненко и Андропов считали, что
экспансионизм должен сдерживаться экономическими потребностями
внутри страны. В действительности же разброс мнений был невелик.
• Что касается наращивания военной мощи, то, по нашим данным, все
руководство поддерживало увеличение военной мощи в годы правления
Брежнева, и никто, похоже, не был готов снизить уровень обязательств.

• Наконец, что касается внутренних проблем, мы посчитали, что Андропов
был наиболее опытным, хотя Черненко пытался представить себя
человеком, восприимчивым к народным чаяниям, и казался несколько
более чувствительным к социальным проблемам страны, чем другие
лидеры.
20 июля 1982 года администрация Рейгана начала планирование действий
на случай советской преемственности, собрав в Ситуационной комнате
заседание Группы предварительного планирования кризисов. (Группа
предварительного планирования кризисов представляла собой
межведомственный комитет под председательством СНБ, ответственный за
разработку вариантов политики и планов действий на случай
непредвиденных обстоятельств, а также за управление кризисами.) К тому
времени, будучи заместителем директора по разведке, я работал в ЦРУ.
Меня попросили подготовить новую, более подробную биографию
Андропова, которая позволила бы лучше понять человека, который, по
нашему мнению, представлял собой серьезный вызов.
3 августа Кейси направил президенту Рейгану доклад, давший
представление об атмосфере в Москве в последние дни долгого правления
Брежнева. Согласно информации из Центрального комитета
Коммунистической партии, ощущалось недовольство, вызванное
коррупцией, насильственными преступлениями и экономическими
трудностями. Некоторые уже тогда считали, что со всей партийной
системой необходимо покончить. Безудержная коррупция и воровство
среди партийных чиновников подтолкнули других к поиску возможностей
украсть что-нибудь у системы, и уровень преступности резко вырос. Один
агент рассказал нам примечательную историю о том, как какой-то негодяй
украл шесть прекрасных меховых шапок, принадлежавших важным гостям,
с вешалки прямо перед кабинетом Андропова на Лубянке. Недовольство
приводило к многочисленным коротким забастовкам рабочих на
протяжении многих лет, но в 1981 году состоялись две крупные забастовки
– в Горьком и Тольятти. Источники в КГБ сообщили нам, что в КГБ царило
твердое ощущение необходимости что-то предпринять для наведения
порядка в стране.
Мы завершили наш доклад президенту следующим образом: «Влияние
разрядки и общий подрыв дисциплины в советском обществе привели к
растущей критике советских институтов и режима в целом. Проведение
реформ при любых обстоятельствах означало накликать
катастрофу [курсив добавлен]. В Восточной Европе некоторые
эксперименты могут быть терпимы, поскольку, если ситуация выйдет изпод контроля там, советские войска будут готовы восстановить контроль,
однако, если дела пойдут плохо в самом Советском Союзе, никто не защитит
партию».
Брежнев умер 10 ноября, и Юрий Андропов был быстро объявлен его
преемником. После «долгого прощания», затянувшегося бдения по
усопшему Брежневу, у Советского Союза появился новый лидер. В Москве
на похоронах Брежнева с Андроповым встретились вице-президент Буш и
госсекретарь Джордж Шульц. По возвращении Шульц рассказал нам, что у

него сложилось впечатление, что Андропов способен быстро обострить
ситуацию и «бросить нам вызов». Госсекретарь сказал, что Андропов был
мастером дезинформации и что он исказил контекст своей утренней
встречи с американской делегацией, когда днем встречался с немцами. Он
сказал, что, хотя с ним и Бушем Андропов был дружелюбен, с немцами его
тон был угрожающим, и он высказывался открыто. Шульц описал
Андропова как энергичного, бледного, со стальным взглядом и совершенно
непроницаемым выражением лица. Отношения с Громыко у Андропова,
казалось, были легкие и непринужденные, они время от времени
перешептывались и смеялись. Когда Буш сказал, что у них с Андроповым
была одинаковая работа в разведке, Андропов ответил: «Да, мы сторонники
мира, но они [имея в виду Громыко и Шульца] – создают проблемы».
Шульц сказал нам, что нет никаких сомнений в том, что Андропов
полностью контролировал ситуацию. Также было очевидно, что он уже
какое-то время управлял страной – он не просто принял эстафету после
смерти Брежнева.
Похороны Брежнева предоставили ЦРУ уникальную возможность оказаться
в первых рядах американской делегации в Москве. Вице-президент Буш
возглавлял американский контингент и пригласил Роберта Блэквелла,
превосходного эксперта ЦРУ по политике советского руководства,
сопровождать его в самолете до Москвы, а затем быть рядом и
комментировать события. Это была редкая возможность для аналитика
ЦРУ, и Блэквелл воспользовался ею в полной мере. Он отлично поработал
для Буша – он и представить себе не мог, что его успехи и уходящее
советское руководство позволят ему еще дважды в течение чуть более двух
лет повторить этот опыт.
Многие как в США, так и в СССР возлагали большие надежды на то, что
после паралича, вызванного поздним брежневским периодом, Андропов
привнесет перемены в Советский Союз и в советско-американские
отношения. Так и случилось, но иначе, как ожидалось.
Андропов провел пятнадцать лет в качестве главного полицейского при
одном из самых репрессивных режимов в истории и хорошо справлялся со
своей работой. Если он и видел необходимость в переменах, в реформах, то
лишь для того, чтобы тоталитарная машина работала эффективнее. Юрий
Андропов не был каким-то протодемократом или сторонником свободного
рынка. Отнюдь. В исследовании ЦРУ об Андропове, проведенном в апреле
1978 года, был сделан вывод: «Для внешнего мира, включая США,
Андропов представляет собой грозного противника, чей интеллект,
прагматизм, хитрость и искушенность делают его еще более опасным».
Через несколько дней после того, как Андропов стал генеральным
секретарем, я написал аналитический документ о том, чего нам следует
ожидать. 29 ноября Кейси отправил его президенту и другим
высокопоставленным чиновникам. Я предположил, что Андропов быстро
займется решением советских проблем – существовало широкое согласие с
необходимостью обновления, придания импульса экономике, борьбы с
коррупцией, восстановления дисциплины и подтверждения мессианской
роли России внутри страны и за рубежом. По моему мнению, в Андропове

партия искала сталинскую жесткость, решительность и способность
управлять страной, «веря, что сможет получить все это без менее желанных
качеств старого диктатора (например, склонности расстреливать своих
коллег)».
Я писал, что мы, вероятно, увидим новые ресурсы для армии и КГБ, чтобы
отреагировать на предполагаемый рост угрозы со стороны США (и отражая
политические долги и институциональную лояльность Андопрова). В
экономике я предсказал реформы и ограниченные эксперименты, но с
упором на внутреннюю дисциплину, антикоррупционную кампанию и
бдительность, чтобы избежать «польской болезни». В странах третьего
мира, я полагал, мы увидим продолжение дестабилизирующей
деятельности Советов, а возможно, и ее усиление.
Чего мы тогда не знали – и, вероятно, не знали тогда и советские власти, –
так это того, что Андропов тоже умирал. А для страны, находящейся в
состоянии нарастающего экономического и социального кризиса,
пятнадцати месяцев было бы недостаточно, особенно учитывая, что
большую часть этого времени Андропов провел в больнице.
Политическая, экономическая и психологическая инициатива к концу 1982
года уже перешла к пробудившемуся Западу.

Пришествие в Вашингтоне
20 января 1981 года в Вашингтоне меньше всего думали о преемственности.
Демократы потеряли пост президента и контроль над сенатом. Хотя захват
сената республиканцами был для них ужасен сам по себе, еще хуже было то,
что пост президента выиграл «правый» республиканец. Презрение
большинства демократов и большей части прессы к бывшему киноактеру и
его идеям о внешней политике, в особенности в отношении Советского
Союза, и о том, как оживить внутреннюю экономику, было очевидным.
Чуть менее очевидным было недовольство многих традиционных,
умеренных республиканцев в Вашингтоне. Рональд Рейган отличался от
них так же, как Маргарет Тэтчер от «соглашательских» тори двух
предыдущих десятилетий.
То, что сторонники Рейгана восприняли свой приход как враждебный
захват, стало очевидно в самый необычный переходный период моей
карьеры. Впервые за десятилетия вступающий в должность президент
разработал комплексный план действий по захвату города, долгое время
считавшегося находящимся во власти противника. Главные политические
подразделения, фланговые маневры, ложные атаки, саперы и
психологическая война – все это сыграло свою роль, когда Рейган и его
команда с ноября по январь развернули свои силы для политического
блицкрига.
В переходный период каждое министерство и ведомство превратилось в
поле политической и идеологической битвы. Некоторые, например
министерство обороны, контролируемые против своей воли президентомдемократом и конгрессом, охотно, без борьбы перешли на сторону войск
Рейгана еще до 20 января. Другие пали после коротких стычек. А

некоторые, в особенности внутриполитические, вели межпартийную войну
восемь лет, подчиняясь превосходящим политическим силам, но так и не
сдавшись консервативной идеологии Рейгана и его приспешников.
В ЦРУ и раньше бывали политические переходные команды, но
переходный период при Рейгане в ЦРУ был чем-то совершенно иным. Хотя
в состав переходной команды вошли несколько бывших сотрудников ЦРУ
(Джон Бросс, Джордж Карвер, Уолтер Пфорцхаймер), доминировали и
задавали тон в этой работе «политики» – Анджело Кодевилла, Кен де
Граффенрейд, Марк Шнайдер и другие. Убежденные консерваторы и
республиканцы, из состава сенатского Комитета по разведке, они мало что
находили приемлемым в ЦРУ. Диапазон взглядов на то, что необходимо
сделать для «исправления» разведки, был радикальным и охватывал все
направления: от масштабных структурных и кадровых изменений до
полного роспуска Управления.
Прогноз для нас, внутри, был мрачным. По мнению многих пришедших
сторонников Рейгана, а не только радикалов из переходной команды, ЦРУ
годами сильно недооценивало советские военные возможности и
политические намерения. Они считали, что Управление было парализовано
Картером и Тернером, которые, по их мнению, урезали его бюджет и
уничтожили его возможности по проведению тайных операций. ЦРУ
пассивно приняло изменения Тернера (уверен, для Тернера это было
новостью). Сторонники Рейгана считали, что ЦРУ за эти годы было
ангажировано политикой разрядки 1970-х годов и что его деятельность
даже на несоветских территориях характеризовалась провалами. Как и
Никсон в 1969 году, люди Рейгана в начале 1981 года были глубоко
убеждены, что в ЦРУ доминируют политические либералы, очень далекие
от реального мира и мировоззрения президента. Контрразведка,
технический и в особенности агентурный сбор и анализ информации и
т. д. – все это было отклонено или находилось под угрозой срыва.
Реакция внутри Управления на этот перечень провалов и
некомпетентности, в сочетании со слухами о грядущих чистках среди
высокопоставленных сотрудников, представляла собой смесь обиды и гнева,
страха и личной неуверенности. Мы слышали, что радикалы из переходной
команды рекомендовали уволить или отправить в отставку несколько сотен
высших должностных лиц Управления, уделив особое внимание всем, кто
занимал руководящие должности и имел хоть какое-то отношение к
советским делам. Как сообщается, список возглавлял Джон Макмэхон,
тогдашний заместитель директора по оперативной работе и старший
специалист Управления, а также многие представители Управления
разведки и Национального разведывательного совета.
Поэтому я считал, что моя карьера окончена. В глазах переходной команды
я был трижды проклятым. Я три года проработал на Бжезинского и Аарона
в Белом доме Картера. Почти год я был помощником Стэна Тернера. А
затем я был старшим аналитиком по СССР в качестве офицера
Национальной разведки. Почти столь же скверно было то, что я работал на
Никсона, Форда и Киссинджера, почти так же проклятых для радикалов
переходного периода, как и команда Картера. И не важно, что в 1970-х, при

Никсоне, Форде и Картере, меня считали кем-то вроде жесткого политика
по отношению к Советам. Вина в соучастии перевешивала любые взгляды
по существу вопросов. Мое личное беспокойство широко разделяли в
Управлении.
Никого из переходной команды, кроме Джорджа Карвера, я не знал, и было
совершенно неясно, имели какое-то влияние в команде отставные
сотрудники ЦРУ. Также я не был знаком с Уильямом Кейси, которого
Рейган вскоре объявил своим кандидатом на пост директора ЦРУ. Поэтому
большим облегчением для меня стали первые слухи о возможном
назначении заместителем директора ЦРУ вице-адмирала Б.Р. (Боба)
Инмана, директора АНБ. С Инманом я познакомился, работая на
Бжезинского, он мне понравился, и я был полностью уверен в его
профессионализме как разведчика. Мне казалось, что он будет бесценен
для ЦРУ и разведывательного сообщества, поскольку сможет противостоять
радикальным планам и политизации Управления. Это вызывало особую
тревогу в связи с вероятным назначением на пост директора ЦРУ
руководителя предвыборной кампании Рейгана. Я позвонил Инману в АНБ
и, зная о слухах о его нежелании принимать назначение, настоятельно
рекомендовал ему согласиться и сказал, что ему необходимо помогать
профессионалам.
Назначение Кейси вызвало в Управлении немало недоумения, но
большинство воздержалось от суждений. В конце концов, председателем
Национального совета республиканцев был Джордж Буш и не играл в
Управлении в политику. И после длительного периода бюджетных
сокращений и публичной критики многие в агентстве увидели в новой
администрации шанс восстановить утраченные возможности и вновь
сделать ЦРУ важным игроком в команде президента. Наконец, Кейси
завоевал некоторое первоначальное сочувствие и поддержку, когда, придя к
власти, просто выкинул переходную команду и ее доклад. Также он не
уволил ни одного высокопоставленного кадрового сотрудника. За что
консерваторы и другие Кейси критиковали.
В других сферах национальной безопасности реакция на переходную
кампанию была схожей. Новый госсекретарь Александр Хейг также
распустил переходную команду и, работая с Белым домом, заполнил
руководящие должности в Госдепартаменте традиционным сочетанием
сторонников нового президента и карьерных дипломатов. В обороне
министр Каспар Уайнбергер также уволил переходную команду. Более того,
он написал советнику Белого дома Эдвину Мизу: «Поскольку у переходной
команды была своя собственная повестка дня, она не принесла мне никакой
пользы в разработке президентской программы; по сути, она стала
источником ряда проблем». В то же время он назначил по всему
министерству сторонников Рейгана или, по крайней мере, тех, кто
поддерживал его стремление укрепить оборону. Он также легко завоевал
поклонников в Пентагоне, предложив колоссальное увеличение расходов
на оборону.
Больше всего меня беспокоила судьба Совета национальной безопасности.
Его роль, престиж и значение были понижены, как и положение советника

по национальной безопасности Ричарда Аллена. Символом этого стало его
изгнание из большого светлого углового кабинета на первом этаже
Западного крыла Белого дома, который более десяти лет назад получил
Киссинджер, а Бжезинский сохранил, в подвальный кабинет рядом с
Ситуационной комнатой. В городе, где символы власти хорошо известны и
имеют большое значение, перевод Аллена в подвал красноречиво
свидетельствовал о снижении статуса Совета национальной безопасности.
Вскоре также стало ясно, что советник Совета национальной безопасности
больше не имеет такого открытого доступа к президенту, как его
предшественники, и не играет никакой независимой роли. Думаю, отчасти
это изменение было направлено на преодоление междоусобной войны в
администрациях Никсона, Форда и Картера, которую порой разжигал
весьма заметный советник по национальной безопасности. Такое умаление
функций и места Совета национальной безопасности не предотвратило еще
более жестокий внутренний конфликт в администрации Рейгана, но, помоему, настолько ослабило и изолировало советника по национальной
безопасности, что это привело к некоторым серьезным проблемам
президентства Рейгана в сфере иностранных дел.
Переходный период был завершен, новая команда сформирована,
«революция Рейгана» была готова начаться.

Вызов Советам
Подход администрации Рейгана к вопросам национальной безопасности
основывался на ряде допущений, преподносимых как факты. А именно:
военная мощь и международный престиж Америки находились в упадке
уже более десяти лет. Многие ключевые игроки считали разрядку уловкой,
позволившей Советам практически без сопротивления расширить свое
присутствие и влияние за рубежом, особенно в странах третьего мира.
Контроль над вооружениями считался мошенничеством, позволявшим
Советскому Союзу стремительно реализовывать свои стратегические
программы, в то время как наша мощь шла на спад. Советы стремились к
достижению стратегического военного превосходства и использовали его в
качестве щита, за которым намеревались вытеснить Запад из третьего мира,
заменив западное влияние и присутствие своими собственными, и со
временем изолировав и окружив Соединенные Штаты.
Однако даже в этой администрации, по крайней мере, на высших
должностях, Рональд Рейган, скорее всего, был единственным искренне
верившим в то, что эти тенденции можно за время его президентства
повернуть вспять и победить сам Советский Союз. Его решимость повернуть
вспять очевидный ход истории лежала в основе всей его внешней политики.

Экономическое давление
Хотя взгляды Рейгана на экономические неудачи Советского Союза,
возможно, были элементарными, даже примитивным, в целом они
соответствовали советской действительности. Поэтому он был весьма
восприимчив к содержанию получаемых им докладов о советской

экономике. Рейган был убежден, что Соединенные Штаты и Запад в целом
могут оказать на Советский Союз серьезное экономическое давление,
которое негативно скажется на его способности поддерживать
функционирование системы, одновременно реализуя амбициозные
военные программы. Как он позже писал: «Успешное развитие
капитализма дало нам мощное оружие в борьбе с коммунизмом – деньги.
Русские никогда не смогли бы выиграть гонку вооружений, мы могли
опережать их в расходах до бесконечности».
Усилия Рейгана по усилению экономического давления на Советский Союз
состояли из трех элементов. Во-первых, по его мнению, наращивание
военной мощи США, помимо усиления нашей военной мощи, также
вынуждало Советы увеличивать расходы, несмотря на падение их
экономических показателей. Во-вторых, администрация, за редкими
исключениями, прилагала все усилия для предотвращения расширения
торговых отношений Запада с СССР, которое могло бы способствовать
экономическому укреплению последнего. И в-третьих, администрация
значительно активизировала предшествующие усилия по пресечению
передачи Советскому Союзу технологий, предназначенных как для военных
целей, так и для повышения эффективности экономики.
Администрация начала не с комплексной политики ведения экономической
войны против Советов. Все началось с широкого консенсуса в отношении
того, чтобы как можно больше усложнить ситуацию Кремлю. По мере
появления возможностей для экономического давления они
реализовывались с энтузиазмом, хотя и не всегда эффективно. Каждый из
трех описанных выше подходов применялся более или менее независимо,
исходя из своих достоинств, а их совокупное воздействие иногда
декларировалось на словах, но вплоть до конца 1982 года не выражалось в
качестве политики – и даже тогда тщательно формулировалось. Отчасти это
было связано с тем, что само по себе объявление экономической войны
СССР вызвало бы серьезное политическое сопротивление, как в
Соединенных Штатах, так и в Европе. Более того, большинство экспертов,
включая ЦРУ, принялись бы утверждать – и утверждали, – что такая
кампания не сработает, поскольку, несмотря экономические проблемы,
Советы неуязвимы для внешнего давления. Более того, горстку людей,
писавших, что Соединенные Штаты могут, принудив Советы к тратам на
оборону, довести их до разорения, тем самым ускорив развал системы,
большинство в Вашингтоне отвергало как праворадикальных экстремистов.
И должен признать, я, как и мои коллеги из ЦРУ, разделял эту
общепринятую точку зрения. Наконец, даже администрация Рейгана
старалась не подталкивать Советы слишком сильно к открытой
конфронтации, даже в первые дни. Но в конечном итоге президент считал,
что подобное давление может еще больше вывести пошатнувшийся режим
из равновесия.
Поэтому он подталкивал, и подталкивал сильно.

Военное давление
С точки зрения новой команды Рейгана администрация Картера разрушила
оборону, проигнорировала наращивание советской военной мощи и
пренебрегла важнейшими военными нуждами. По их мнению, Картер не
смог отреагировать на советскую агрессию в странах третьего мира и
проявил слабость в решении таких важных проблем, как революция в
Иране, кризис с заложниками и наращивание военной мощи на Кубе. Более
того, «слабость» была девизом, применимым ко всем аспектам внешней и
оборонной политики, а также разведки в течение предыдущих четырех лет.
Но, как я уже говорил, бюджетные сокращения, которые к 1981 году так
сильно подорвали наши оборонные и разведывательные возможности,
стали наследием более чем десятилетнего давления со стороны конгресса и
других структур, оказываемого на три президентские администрации, две
из которых были республиканскими. Хотя три президента 1970-х годов
смогли сохранить программы стратегической модернизации и начали
добиваться определенных улучшений в Европе, сокращения действительно
имели разрушительные последствия. Потребность в средствах на весьма
заметные новые виды вооружения, как стратегические, так и обычные,
была очевидна. Но что было абсолютно необходимо, так это восстановление
всех остальных элементов эффективного оборонного потенциала:
логистики, связи, оплаты, обучения, запасов, технического обслуживания и
многого другого.
Таким образом, первоочередной задачей Рейгана было значительное
увеличение ресурсов на оборону и четкое разъяснение как Советскому
Союзу, так и американцам, что расширение военной мощи США –
приоритетная задача. Увеличение ресурсов оказало реальное воздействие
на наш военный потенциал, что мы могли наблюдать в ходе операции
«Буря в пустыне» в начале 1991 года. Но это воздействие было также и
психологическим, как с точки зрения доверия и отношения мужчин и
женщин, служащих в вооруженных силах, так и с точки зрения
американской общественности и международного сообщества в целом.
Почти сразу же, за годы до того, как стали заметны конкретные результаты
увеличения инвестиций, внутри страны и за рубежом – особенно в
Советском Союзе – возникло ощущение растущей военной мощи и
политической решимости Америки. Уверенная, даже агрессивная риторика
Рейгана начала на международном уровне приносить плоды наращивания
военной мощи еще до того, как успели высохнуть чернила на первых чеках.
В 1970-х годах советские лидеры время от времени изводили друг друга
опасностью, которую представляла собой спущенная с цепи мощь
американской промышленности и технологий в военной сфере. Пока
Брежнев и другие высокопоставленные члены советского руководства
умирали, а советская иерархия видела, как экономика катится по спирали
вниз, в Америке прямо на их глазах сбывался их худший кошмар. Впервые с
тех пор, как в середине 1960-х годов Советы начали масштабное
наращивание военной мощи, принялась набирать обороты военная мощь
США. И это их до смерти напугало.

Вызов Советам в третьем мире
Усилия Картера по противодействию советской агрессивности в странах
третьего мира были широкомасштабными, как описано в главе 9, но в
значительной степени скрытными. Американская общественность ничего
об этом не знала, за исключением помощи афганским моджахедам,
информация о которой в конечном итоге просочилась. Видимость
бездействия лишь усиливалась из-за того, что администрация была
поглощена кризисом с захватом заложников в Иране, а затем и
предвыборной кампанией.
В этих обстоятельствах риторика Рейгана до и после его избрания и
инаугурации бросала вызов Советскому Союзу.
Он неоднократно осуждал поддержку Советским Союзом «национальноосвободительных войн», а также его попытки свергнуть и уничтожить
некоммунистические правительства в странах третьего мира. Он также ясно
дал понять, что Соединенные Штаты больше не будут просто наблюдать за
этими событиями со стороны.
Итак, с самого начала администрация Рейгана сосредоточилась на тайных
операциях, иностранной помощи, дипломатии и даже прямом военном
вмешательстве на полях сражений в странах третьего мира, выступая
против Советов, кубинцев, ливийцев и всех, кого считали ставленниками
Советского Союза. Поначалу эти усилия носили характер обороны, реакции
на успехи СССР и Кубы и новые угрозы правительствам стран третьего
мира. Со временем Соединенные Штаты стали использовать возможности,
чтобы оспорить, а затем и попытаться обратить вспять предшествующие
успехи Кремля. Но при Рейгане суррогатные войны в странах третьего мира
были не просто заметны, но и открыто характеризовались как передний
край более широкого противостояния Советскому Союзу.
В экономическом, военном, политическом, идеологическом плане, а также
в странах третьего мира Рейган с самого начала ясно дал понять, что
намерен изменить «соотношение сил» с СССР – изменить как реальность,
так и восприятие того, какая страна сильнее и какая представляет будущее.
Казалось, он нисколько не сомневался в том, что сможет изменить
десятилетнюю тенденцию к кажущемуся доминированию Советского
Союза. Рейган практически единственный, кто в 1981 году искренне верил в
уязвимость советской системы, причем не в какой-то смутной, отдаленной
исторической перспективе, а именно в тот момент. И он был полон
решимости перевести Соединенные Штаты и Запад из обороны в
наступление.

Глава 12
Меч Рейгана: Кейси в ЦРУ
Старик, почти лысый, высокий, но сутуловатый, рывком распахнул дверь
своего кабинета и, ни к кому конкретно не обращаясь, крикнул: «Две водки
с мартини!» И, не дожидаясь ответа, захлопнул дверь. Так 11 февраля 1981

года впервые я увидел нового директора ЦРУ. Занимавший эту должность
меньше трех недель Кейси обедал с Джоном Маккоуном, своим
предшественником при президенте Кеннеди. В приемной царила паника.
При адмирале Тернере в апартаментах директора ЦРУ царила засуха,
спиртное отсутствовало. В конце концов, бутылку достали – несомненно, из
ящика чьего-то стола – и жаждущей паре подали смутное подобие мартини.
Однажды я зашел к секретарям директора, с которыми работал под
руководством Тернера, и в этот момент совершенно случайно Кейси
ненадолго вышел. Он бросил в мою сторону быстрый, злобный взгляд и
исчез. Я видел его всего второй раз.
Годы спустя я вспомнил эпизод с мартини и понял, что, каким бы
тривиальным он ни был, он предвещал, как Кейси будет обращаться к ЦРУ
по важным вопросам. Он требовал немедленного выполнения того, что
Управление могло сделать. Он давал указания ближайшему человеку,
независимо от того, имел ли этот человек какое-либо отношение к
рассматриваемому вопросу. И даже не ждал подтверждения, что кто-то его
услышал. Люди начали суетиться, пытаясь понять, кто должен принять
меры. И в конце концов, Управление более или менее удовлетворительно
отвечало и создавало возможности для эффективного выполнения
требования в следующий раз – если такой следующий раз возникал.
О Кейси написано очень много, его преимущественно демонизируют и
очерняют его память, подозревая в преступной деятельности и в том, что он
– мрачная фигура, стоящая за «Иран-контрас», многие считают, что он
скрывал правду, у него почти общепризнанная репутация грубо
нарушавшего этику и закон человека, живущего на грани. За шесть лет, что
он был директором ЦРУ, я, вероятно, провел с Биллом Кейси больше
времени, чем кто-либо кроме его семьи. Я не был его близким другом, он не
доверял мне личные дела и не предлагал доверить их ему. Я редко бывал у
него дома и мало что знал о нем до его прихода в ЦРУ. При всем при этом я
считаю, что был ближе к нему в профессиональном плане и знал его лучше,
чем кто-либо другой в ЦРУ или в правительстве. Поскольку Кейси играет
центральную роль в войне Рональда Рейгана против Советского Союза,
понимание его и той роли, которую он играл в ЦРУ, критически важно. На
данный момент публичные сведения о Кейси, как правило, сосредоточены
исключительно на его роли в деле «Иран-контрас» и тайных операциях
(книга Боба Вудворда «Признание шефа разведки»), и поэтому – за
исключением биографии Джозефа Персико – крайне поверхностны и
неинформативны о его работе директора ЦРУ. Поэтому я хочу рассказать о
том Кейси, которого я знал.

Кейси, Донован и управление стратегическихслужб: как вести войну
Уильям Джозеф Кейси, почти шестидесятивосьмилетний, был приведен к
присяге в качестве директор ЦРУ 28 января 1981 года. Сенат утвердил его
кандидатуру 95 голосами против 0. Он был уникальным директором ЦРУ во
многих отношениях: ранг в кабинете министров, богатство, возраст,
единственный директор ЦРУ, служивший в Управлении стратегических

служб во время Второй мировой войны, но не построивший карьеру в ЦРУ,
и так далее.
Однако по-настоящему Билла Кейси от его предшественников и
преемников на посту старшего разведчика отличало то, что он пришел в
ЦРУ не с целью улучшить его работу, управлять им эффективнее,
реформировать или повышать качество разведывательной информации.
Лишь годы спустя я понял, что Билл Кейси пришел в ЦРУ в первую очередь
для того, чтобы вести войну против Советского Союза. И его подход к
ведению этой войны был сформирован прежде всего событиями и
личностью, вошедшей в его жизнь тридцатью восемью годами ранее.
Я считаю, что у Кейси был только один настоящий герой: Уильям Дж.
Донован. Донован практически в одиночку создал американскую военную
разведку, Управление стратегических служб (УСС). У Кейси и Донована
было одинаковое первое и второе имя. Оба были ирландскими католиками.
Оба юристами с Уолл-стрит. Я думаю, во многом, хорошем и плохом, Кейси
пытался Доновану подражать. Если Донован быстро читал бесчисленные
книги и документы, то и Кейси отличался тем же. Если Донован ради
выполнения миссии был готов принимать нестандартные решения, то был
готов и Кейси. Если Донован был слоном в бюрократической посудной
лавке Вашингтона, то и Кейси был таким же. Если Донован был склонен
идти на риск, не боясь отстаивать свою точку зрения, так же поступал и
Кейси. На стене директорского кабинета Кейси на главном месте висела
черно-белая фотография Донована с его автографом. Невозможно было
войти или выйти, не увидев его. Кейси редко говорил с нами о Доноване, но
для него пример Донована был перед глазами каждый день.

Кейси и аналитики ЦРУ: два разных мира
Подход Кейси к анализу разведданных сформировался под влиянием его
опыта работы в УСС. Еще на раннем этапе работы в УСС он оценил ценность
работы отдела исследований и анализа и то внимание, которое Донован
уделял сбору основных данных для использования военными
планировщиками. Выпускник Исследовательского института Америки, где
он в 1930-х годах работал с Лео Черном, автор нескольких трудов по
налоговому праву, историк-любитель и автор книги об Американской
революции, Кейси был выдающимся аналитиком и писателем.
Итак, Кейси в силу личных склонностей и интересов, а также опыта работы
в УСС – как и Донован в УСС – уделял много внимания анализу
разведданных, постановке вопросов, обсуждению выводов, отправке
исследователей за новыми данными, новыми доказательствами, поиску
новых и необычных источников информации, изучению и выслушиванию
малоизвестных и не столь малоизвестных внешних экспертов, опросу
любого, у кого, казалось, была хорошая идея, и установлению контактов с
бизнесменами с международным опытом. У него вызывало чрезвычайное
раздражение и нетерпение нежелание профессиональных аналитиков
следовать его примеру, активно искать новую информацию и идеи за
стенами ЦРУ, быть готовыми подвергать сомнению собственные

предположения и всегда оспаривать общепринятые взгляды. Что
случилось, спрашивал он, с предприимчивыми экспертами времен УСС?
Прежде всего, Кейси требовалась информация и аналитика, которые давали
бы пищу для размышлений или побуждали к действиям. Он не искал
просто «интересных» или познавательных оценок. Ему нужна была
информация, которая помогла бы лучше выявлять тайные операции, была
бы полезна для американской пропаганды, содействовала бы военным
операциям или снабжала бы переговорщиков оружием. Для Кейси США и
ЦРУ находились в состоянии войны – как и в его молодости и в УСС, – и
критериями эффективного анализа для него были скорость и
релевантность.
Кейси был потрясен безразличным подходом к ключевым вопросам. Весной
1982 года он написал Гарри Роуэну, председателю Национального совета по
разведке, и мне возмущенную записку, требуя, чтобы разведывательные
оценки стали более агрессивными и оперативными. Как обычно, он
выполнил свою домашнюю работу. Он сообщил нам, что последняя оценка
национальной разведки (NIE) перспектив международного коммунизма
была сделана в 1964 году – восемнадцать лет назад; последняя оценка
перспектив распространения ядерного оружия – в 1976 году; последняя
оценка надежности восточноевропейских союзников Москвы – в 1966 году;
последняя оценка возможностей ЦРУ контролировать ограничения
советских стратегических систем вооружений – в 1965 году и так далее.
Пришло время действовать по существу.
Интересы Кейси были эклектичными, и наш экономический анализ,
безусловно, привлек его внимание, но реальное давление на него оказывали
те темы, которые имели отношение к войне против Советского Союза. Таков
был стиль Донована.
Советская экономика. Самые замысловатые детали их военнопромышленного комплекса. Внутренние демографические, социальные,
этнические проблемы. Полный спектр советских военных разработок.
Советская наука. Советский пропагандистский аппарат. Советская
подрывная деятельность, обман и тайные операции. Любая информация о
советских агентах – на Кубе, в Ливии, Вьетнаме, Восточной Европе.
Экономические, политические и социальные события в странах третьего
мира, которые могли бы предоставить Советскому Союзу или нам
благоприятные возможности действовать. Передача технологий.
Терроризм. Католическая теология освобождения. Именно эти темы его понастоящему зажигали. Его интерес к этим и смежным областям был
ненасытен. Именно такими широкомасштабными исследованиями
занимались в УСС отделы исследований и анализа. И это было так же
важно для войны с Советами, как и для войны с нацистами.
Тернер больше, чем любой другой директор ЦРУ, обращал внимание на
аналитиков из Разведывательного директората, использовал их,
прислушивался к ним и, по большей части, полагался на их мнение. Теперь
же, больше чем любой другой директор ЦРУ, Кейси подталкивал их,
побуждал их к более активным действиям по темам, которые он считал
важными для своей войны с Советами.

Кейси уделял пристальное внимание анализу. Он почти никогда не
критиковал и не пересматривал ежедневные, «текущие» разведывательные
данные, поступавшие президенту и его команде. За более чем четыре года
моей работы заместителем директора по разведке я лишь изредка
консультировался с ним по поводу того, что собираюсь освещать в
ежедневной разведывательной сводке для президента, и могу по пальцам
одной руки пересчитать, сколько раз показывал ему черновик статьи перед
публикацией – каждый раз потому, что знал: наш анализ вызовет
недовольство Шульца, Уайнбергера, советника по национальной
безопасности или кого-то еще из администрации. Кейси также не выражал
недовольство по поводу технического анализа возможностей вооружений
или оценки численности войск.
Аналитические продукты, вызвавшие пристальный интерес и активное
участие Кейси, представляли собой межведомственные разведывательные
прогнозы относительно намерений Советского Союза и других стран. Все
эти документы, кстати, традиционно выпускались от имени директора
разведки, и его предшественники также принимали в них активное участие.
Его основное внимание было сосредоточено на СССР и странах третьего
мира, где шла война. Относительно мало внимания он уделял Китаю,
остальной Азии, Южной Азии или событиям в третьем мире, которые
каким-либо образом не были связаны с возможностями или проблемами,
создаваемыми СССР или его ставленниками.
На посту директора ЦРУ Кейси быстро указал на серьезный недостаток в
сборе и анализе информации ЦРУ о Советском Союзе. Каким бы
удивительным – на самом деле шокирующим – это ни казалось, хотя
Оперативный директорат собирал информацию о советских тайных
операциях по всему миру, о шпионской деятельности Советов против стран,
не входящих в НАТО, и о его пропагандистских сетях, эти отчеты считались
не сущностными, а «оперативными», и редко передавались аналитикам,
еще реже эта информация распространялась за пределы Оперативного
директората. Это были инструменты советской подрывной деятельности, их
усилия по дестабилизации стран третьего мира, а мы практически не
обращали на это внимания. Мы тщательно отслеживали военную и
экономическую помощь, а также советскую дипломатическую деятельность,
однако аналитики ЦРУ игнорировали более темную сторону советской
деятельности по всему миру. Слишком часто в этом проявлялось незнание
советской истории, предвзятое отношение к поведению Советского Союза и
нехватку информации от секретной службы.
Новый директор ЦРУ был полон решимости это изменить, и через пять
недель после утверждения в должности, 4 марта 1981 года, написал
заместителю директора ЦРУ Инману, призывая выступить с двумя
инициативами:
• Во-первых, обратить внимание на всемирную «неосязаемую угрозу»
интересам США – пропагандистские атаки, подрывную деятельность,
терроризм, шпионаж, «с особым вниманием к тому, в какой степени они
могут быть организованы, поддержаны, направлены и скоординированы
враждебными нам силами в мире».

• Во-вторых, он хотел получить новую разведывательную оценку
относительно 1) экономических сил в мире, либо как угрозы нашей
безопасности, либо с точки зрения политических рычагов, которые они
могут использовать за нас или против нас; и 2) «нестабильности и
возможности для развития нестабильности в тех регионах мира, которые
имеют для нас геополитическое значение, и других районов,
представляющих для нас особый интерес».
Другие представители администрации Рейгана также интересовались этими
вопросами. В конце апреля госсекретарь Александр Хейг запросил
межведомственную оценку подрывной деятельности КГБ СССР и других
стран советского блока по всему миру: что делали Советы и их союзники,
каковы были результаты, насколько эти усилия уязвимы для атак и
разоблачения. Госсекретарь также хотел знать основные текущие цели
Советов, основные методы работы, масштабы их деятельности (количество
агентов и расходы). И он хотел получить эту информацию к 1 июня.
Именно в контексте этого интереса к «обратной стороне» советского
поведения Хейг и запросил у национальной разведки оценку советской
поддержки терроризма. К сожалению, он сделал это только после того, как
публично заявил, что за значительной частью международного терроризма
стоят Советы. Все знали, что он хотел получить ответ, подтверждающий его
слова, – в конце концов, политики всегда требуют этого от разведки, когда
заходят слишком далеко. Задача по подготовке оценки была возложена на
Управление по Советскому Союзу (Office of Soviet Union Analysis).
Борьба вокруг этой оценки внутри разведывательного сообщества
заслуживает пристального рассмотрения, поскольку она отравила
отношения между директором ЦРУ и некоторыми советскими аналитиками
ЦРУ на весь оставшийся срок его полномочий. Это также был первый
случай, когда Кейси обвинили в изменении оценки в угоду своим
предубеждениям и пожеланиям администрации. Эта оценка также
способствовала возникновению у Кейси подозрения, что аналитики ЦРУ,
работающие с советской деятельностью в странах третьего мира, были
оторваны от грязных реалий поведения Москвы и, по-видимому, не
осознавали их. Как обычно, обе стороны спора имели свои аргументы, но
историческая перспектива показывает, что Кейси одержал верх, хотя и вел
себя в этой ситуации, мягко говоря, неумело.
Первый вариант, подготовленный аналитиками, без тени сомнения
доказал, что Хейг преувеличил роль СССР – что Советы не организовывали
и не направляли международный терроризм. В проекте, по сути,
утверждалось, что Советы осуждали терроризм, не одобряли убийства
невинных людей группами, которых они обучали и поддерживали, не
поддерживали и не помогали независимым террористическим
группировкам из стран третьего мира, таким как организация Абу Нидаля,
и что Москва ни при каких обстоятельствах не поддерживала
нигилистические террористические группировки Западной Европы –
«Красные бригады», «Фракцию Красной армии» и так далее. В нем
цитировались публичные осуждения таких групп советскими властями и
подробно описывались различия, проводимые Советами между

национально-освободительными группами или повстанческими
движениями и группами, занимающимися открытым терроризмом.
В то время главным аргументом аналитиков было отсутствие прямых
доказательств причастности Советского Союза или восточноевропейских
стран к терроризму или террористическим группам. Ходили слухи, а иногда
и тайные сообщения, полученные из очень опосредованных источников,
свидетельствовали о том, что тот или иной террорист получал некоторую
помощь. Но это были довольно сомнительные данные. Все сводилось к
базовому взгляду наблюдателя на поведение СССР. Некоторые считали, что
Советы поддержат террористов, если это будет служить их интересам,
другие же считали, что нет – не из соображений совести, а из-за возможных
последствий в случае обнаружения. Ирония для меня заключалась в том,
что те же аналитики, которые постоянно жаловались на отсутствие
качественной агентурной информации о деятельности СССР, по сути,
утверждали, что отсутствие такой информации доказывает их правоту.
Кейси был очень недоволен проектом. 26 марта 1981 года он направил
Макмэхону, тогдашнему начальнику Аналитического директората, письмо,
в котором выразил свое «крайнее разочарование» и заявил, что «не готов
поставить под ним свою подпись». Он заявил, что проблема была
неправильно сформулирована и что проект слишком узко фокусировался
на том, осуществлял ли Советский Союз прямой оперативный контроль над
террористическими группами. Он сказал, что проект «напоминал
ходатайство адвоката» о том, что обвинительное заключение не должно
быть вынесено, поскольку нет достаточных доказательств, чтобы доказать
дело вне разумных сомнений.
Далее Кейси отметил, что в этом подходе есть два недостатка. Во-первых,
«практические суждения, на которых основывается политика в реальном
мире, не требуют такого стандарта доказательств, который зачастую просто
отсутствует». Во-вторых, «реальный вопрос заключается в том, в какой
степени Советы, напрямую или косвенно через своих сателлитов, обучают,
снабжают и иным образом поддерживают эти группировки, что это говорит
нам об их политических и стратегических целях и о том, как советская
политика в отношении терроризма может быть изменена или иным
образом трактована». Но он на этом не остановился. Он добавил: «Я
считаю, что [проект Управления по Советскому Союзу] недостаточно
интеллектуальной и семантической строгости и чрезмерно полагается на
советские заявления. Я не хочу просить тех, кто готовил этот проект,
исправлять его ошибки или как-то его изменять». Уже на следующий день
он поручил Разведывательному управлению министерства обороны
подготовить совершенно новый проект.
Разведывательное управление министерства обороны США подготовило
альтернативный проект оценки и отправило его Кейси, которому он
понравился гораздо больше, чем проект ЦРУ. Но теперь новые проекты
готовили все. В результате внутри разведывательного сообщества возникли
своего рода разногласия: аналитики ЦРУ и Разведывательного управления
министерства обороны оказались по разные стороны баррикад. Вопрос был
окончательно решен много недель спустя, когда опытный специалист по

составлению оценок подготовил текст, который обе стороны неохотно (и
главным образом потому, что устали от борьбы) приняли. В нем
описывалась «роль Советского Союза в революционном насилии».
Оценка была окончательно обнародована только в конце мая, и, по сути,
она оказалась не такой уж плохой. В ней признавалось, что Советы активно
поддерживали «революционное насилие» по всему миру, стремясь ослабить
недружественные общества, дестабилизировать враждебные режимы и
продвигать советские интересы. Советы были безразличны к тому,
применялась ли террористическая тактика, и не испытывали по ее поводу
никаких угрызений совести. Имелись неопровержимые доказательства
того, что Советы прямо или косвенно поддерживали большое количество
национальных повстанческих движений и некоторые сепаратистскоирредентистские группы, многие из которых осуществляли
террористическую деятельность в рамках своей более масштабной
программы революционного насилия. Далее в оценке говорилось, что
многие группы, применявшие терроризм, не признавали советского
контроля и руководства, хотя некоторые и признавали. Что касается
нигилистических, чисто террористических групп, в оценке говорилось, что
доказательства скудны и противоречивы, но отмечалось, что некоторые
члены таких групп прошли обучение у советских друзей и союзников,
которые также предоставляли им оружие и безопасный транзит. В докладе
также отмечалось, что Советский Союз часто публично осуждал подобные
группы, считая их неконтролируемыми авантюристами, чья деятельность
порой подрывала цели СССР. Отмечалось, что некоторые подобные
нигилистически настроенные террористы нашли убежище в Восточной
Европе.
Кейси, Разведывательное управление министерства обороны,
Национальный совет по разведке и советские аналитики ЦРУ, – все они
боролись за руль управления этой спорной оценкой и вместе свели все
усилия на нет. Потребовались недели, чтобы все восстановить, однако
ущерб, нанесенный отношениям Кейси с рядом советских аналитиков ЦРУ,
был непоправим. Более того, многие не вовлеченные в это дело были
обескуражены тем, как и с какой энергией он словесно очернял их коллег.
Будучи в то время начальником штаба Кейси, я находился в стороне от этой
борьбы и поэтому недооценил нанесенный ущерб.
Несмотря на все кровопролитие и тщательную выработку компромисса
ради этой чертовой оценки, спустя десятилетие мы узнали, что она
оказалась слишком осторожной. После падения коммунистических
правительств в Восточной Европе мы обнаружили, что восточноевропейцы
(особенно восточные немцы) действительно не только предоставляли
убежище западноевропейским «нигилистическим» террористам, но и
обучали, вооружали и финансировали многих из них. Например, в конце
1970-х – начале 1980-х годов восточногерманская Штази
(разведывательная служба) снабжала западногерманскую «Фракцию
Красной армии» оружием, подготовкой кадров, фальшивыми документами
и деньгами. Эти подготовка и вооружение были использованы при взрыве
заминированного автомобиля Королевских ВВС на военно-воздушной базе
Рамштайн в Западной Германии 31 августа 1981 года, в результате которого

17 человек получили ранения. Эта же группа также участвовала в
неудачном ракетном обстреле автомобиля генерала Фридриха Крезена в
Гейдельберге в сентябре 1981 года. Было немыслимо, чтобы Советы, и
особенно КГБ, глубоко проникавшие в эти правительства, не знали об этом
и не позволяли (если не поощряли) продолжать эту деятельность. Как
оказалось, Кейси был прав больше остальных.
В контексте этой и других подобных ей баталий заставить бюрократию ЦРУ
больше заниматься советскими тайными операциями и подрывной
деятельности оказалось мучительно трудно и в конечном итоге приобрело
политическую остроту. Только в конце ноября 1981 года всем резидентурам
ЦРУ было поручено представлять ежемесячный отчет о советских тайных
операциях («активных мероприятиях») в своих странах, чтобы обеспечить
более агрессивные контроперации. И лишь после того, как в январе 1982
года я стал заместителем директора по разведке, мы наконец создали
аналитическую организацию для изучения советских и других иностранных
тайных операций и дезинформационной деятельности по всему миру.
Весной 1982 года была создана «Группа по возможностям внешней
разведки», но не в ведомстве по Советам, а в ведомстве, ответственном за
мониторинг терроризма на глобальном уровне. Лишь горстка советских
аналитиков ЦРУ отнеслась к этой работе серьезно.
Чтобы создать базу данных о советских тайных операциях, мне в конце
концов удалось убедить заместителя директора по операциям Джона
Стайна разрешить группе аналитиков изучить оперативные досье по СССР
и, приложив немало усилий, извлечь крупицы информации о советской
тайной деятельности по всему миру. И спустя тридцать пять лет после
начала холодной войны ЦРУ смогло-таки организованно и тщательно
отслеживать советские тайные операции. Именно такая медлительность и
шаблонное мышление раздражали, а порой и бесили Билла Кейси.
Кейси горько и часто в красках жаловался, когда полученный им анализ
казался расплывчатым, неконкретным, упускал суть или был, по его
мнению, наивным в плане реального мира, когда ему не хватало «реальной
ситуации». В то же время, несмотря на твердые убеждения, он был готов
изменить свое мнение (или учиться), когда ему представляли веские
доказательства или убедительные аргументы.
Однако аналитик должен был быть жестким и обладать мужеством
отстаивать свои убеждения, чтобы бросить вызов Кейси в том, что его
волновало и в чем он разбирался. Он спорил, дрался, кричал, ворчал на
аналитиков лично и на бумаге. Он не стеснялся в выражениях. Некоторым
это даже нравилось. Многих отталкивала его резкость, его порой грубая
манера поведения, его самонадеянность в оспаривании их работы и
суждений, а также его решимость направлять их работу на практическую
пользу и на пользу его войне. Для группы аналитиков, привыкших к
«джентльменскому общению», а еще больше к невмешательству в их работу
со стороны своих старших руководителей в аналитическом управлении,
такая навязчивость и напористость со стороны директора ЦРУ были
беспрецедентными и нежелательными. Это открыло его для обвинений в
том, что его усилия по проведению и фокусированию анализа – особенно в

отношении СССР – на актуальность и действия распространяются на
формирование выводов в поддержку его войны.
Убежденность Кейси в том, что анализ ЦРУ был слишком вялым,
нецеленаправленным и «академичным», побудила его искать людей за
пределами Управления, которых можно было бы привлечь к работе, чтобы
спровоцировать большее интеллектуальное брожение и предложить иную
точку зрения. Результаты оказались неоднозначными. Он проявил
мудрость, не назначив никого из этих людей в оплот кадровой службы ЦРУ,
например в Управление разведки. Вместо этого он перевел их в
Национальный совет по разведке, куда ранее привлекались различные
сотрудники национальной разведки для контроля за подготовкой
межведомственных разведывательных оценок.
Самым выдающимся и успешным из них был профессор Генри (Гарри)
Роуэн из Стэнфорда, которого Кейси назначил председателем
Национального совета по разведке. Гарри возглавлял корпорацию RAND и
на протяжении многих лет постоянно бывал в Вашингтоне. Вдумчивый,
провокативный и невероятно обаятельный интеллектуал с обширными
связями как в правительстве, так и в академической среде, Гарри был
довольно хорошо принят кадровыми сотрудниками ЦРУ. Он
председательствовал в Национальном совете по разведке более двух лет,
прежде чем уйти в отставку и вернуться в Стэнфорд.
Другие, кого Кейси привел в Национальный совет по разведке, были
разношерстной группой. Некоторые, как Роуэн, были успешными и
уважаемыми. Другие же были чрезмерно политически ориентированными,
идеологизированными и высокомерными, хотя, на мой взгляд, часто
задавали проницательные, даже колкие, вопросы и давали полезные идеи и
предложения по улучшению нашей работы. Большинство кадровых
сотрудников ЦРУ терпеть не могли чужаков, и эти чувства часто были
взаимными.
Как и в случае со многими инициативами Кейси, сложный вопрос,
связанный с некоторыми из этих назначений, заключался в том,
перевешивают ли выгоды издержки.

Кейси и оперативный директорат: разочарование и проблемы
Подход Кейси к тайным операциям был сформирован даже больше его
опытом работы в УСС, чем его подходом к анализу. К тому времени, как он
стал заместителем директора по разведке, Оперативный директорат ЦРУ
превратился в своеобразную гильдию. Там не было места дилетантам, тем,
кто даже внутри ЦРУ не вырос в шпионском деле. Оперативный директорат
стал похож на армию, и каждый офицер для продвижения по службе
должен был соответствовать определенным критериям. Для оперативного
сотрудника выход за пределы этого директората на работу в другое
подразделение Управления, за редким исключением, не способствовал его
карьере, а часто и вредил ей. Все больше и больше процесс набора в тайную
службу приводил к тому, что новые сотрудники выглядели очень похожими
на тех, кто их вербовал, – белые, в основном англосаксы; представители

среднего и высшего класса; выпускники гуманитарных колледжей;
в основном поступали в возрасте от 30 до 35 лет; они привлекали здоровых
парней, которых хорошо знали. Мало кто был неевропейской расы. Мало
женщин. Немногочисленные этнические группы, даже недавнего
европейского происхождения. Другими словами, даже не такое
разнообразие, как было среди тех, кто помогал создавать ЦРУ и секретную
службу в конце 1940-х годов.
К 1981 году Оперативный директорат превратился в замкнутый круг, да еще
и бюрократический. Никто не вписывающийся в рамки не мог туда попасть.
Мало кто мог выбраться, чтобы расширить свой опыт либо в ЦРУ, либо гдето еще в Вашингтоне. И за редким исключением, они возмущались и
увольняли любого не из своих рядов, кто имел безрассудство предлагать
идеи или советы о том, как лучше выполнять свою работу. Критики извне?
Что мог знать об операциях тот, кто никогда не вербовал агентов, не делал
тайники и не жил в какой-нибудь богом забытой дыре третьего мира?
Новые виды информации и новые способы ее получения? Если
информация не украдена, она ничего не стоит. Контрразведка? Полиграф
не обманешь, а кроме того, Энглтон зашел слишком далеко и парализовал
операции.
В 1981 году обремененный годами бюрократической волокиты и уроками
расследований середины 1970-х годов Оперативный директорат испытывал
острую нехватку ресурсов, был лишен воображения, представлял собой
ослепленное братство, жившее легендами и достижениями своих
предшественников 1950-х и 1960-х годов. Все еще проводились смелые и
успешные операции, все еще вербовались выдающиеся иностранные
агенты, и все еще были отдельные сотрудники, отличавшиеся мужеством и
изобретательностью. Но это учреждение было лишь бледной копией своего
прошлого. Даже чиновники администрации Картера были разочарованы
отсутствием воображения и смелости.
Управление стратегических служб (УСС) было совсем не таким. Там почти
все, включая Кейси, были дилетантами. И все же они помогли победить в
мировой войне. Они вербовали агентов, проникали в немецкий тыл,
проводили успешные операции. Люди, никогда раньше не занимавшиеся
шпионажем, показали, что при наличии лидерства, мотивации и военного
давления можно добиться многого. Кейси был полон решимости
реформировать Оперативный директорат, даже более радикально, чем
аналитическую часть управления. Его раздражали громоздкие
бюрократические методы, количество времени, которое требовалось для
выполнения простых задач, нежелание смотреть в будущее, робость,
отсутствие разнообразия. Ветеран УСС пришел в ЦРУ, чтобы вести войну, и
вместо тайного кинжала обнаружил удушающую бюрократию. Его подход к
изменению этой бюрократии в духе Донована – и слишком часто, из-за
разочарования и нетерпения, склонность обходить ее – раз за разом
доводили Кейси до беды.
Действительно, именно его вера в то, что секретной службе нужны новые
силы, новые идеи, новая энергия и менее ориентированный на
истеблишмент подход, привела Кейси к первой серьезной ошибке на посту

директора ЦРУ. Он привел с собой в ЦРУ из президентской кампании
задиристого маленького уроженца Новой Англии Макса Хьюджела. Макс
заработал много денег как рисковый бизнесмен и привнес в кампанию
Рейгана то, что Кейси считал настоящей «уличной смекалкой». ЦРУ в
целом нетерпимо относится к приходу посторонних, тем более на
руководящие посты. И хотя к 1981 году значительная часть элитарности
истеблишмента Восточного побережья в этом месте размылась,
определенные внешние данные и стиль все еще оставались важны.
Коротышка Макс, с его париком и манерами, его стилем речи и одежды,
был отвергнут иерархией агентства – за исключением Билла, – как только
он прибыл. Когда ранней весной 1981 года Кейси назначил его
заместителем директора по административным вопросам, все сглотнули,
отдали честь и постарались извлечь из этого максимум пользы.
Когда 5 мая 1981 года, после нескольких недель упрашиваний Макса
перевести на работу в оперативное подразделение, Кейси назначил его
заместителем директора по оперативной работе – самой элитной и
закрытой организации в ЦРУ, – все были в ужасе. Кейси искренне верил,
что Хьюджел привнесет в работу Оперативного директората свежесть,
оживит ее, подстегнет творческий потенциал и, возможно, даже привнесет в
комплект костюмов в тонкую полоску немного уличного стиля.
На следующий день, 6 мая, Кейси написал Рейгану, представив отчет о том,
что он обнаружил в ЦРУ, и объяснив свой нетрадиционный выбор
назначенца на должность заместителем директора по оперативной работе.
Он сообщил президенту, что «в ЦРУ было допущено сокращение персонала
и возможностей высшего звена… Аналитические и оперативные
подразделения в наибольшей степени нуждаются в улучшении и
перестройке… Анализ был академичным, поверхностным, недостаточно
релевантным и реалистичным…».
Что касается оперативной работы, он сказал, что возможности
военизированных формирований, контрразведки и тайных операций также
были урезаны. Что касается сбора агентурной информации, он сообщил
президенту, что «будущее агентурной разведки, на мой взгляд, будет в
большей степени зависеть от использования агентов под неофициальным
прикрытием и привлечения к работе представителей американской
этнической общины, посещающих и работающих на эту страну
дружественных иностранцев и американских бизнесменов, работающих,
торгующих и финансирующих за рубежом». Он сообщил президенту, что
собирается реорганизовать Оперативный директорат в два подразделения:
1) всемирную секретную службу и 2) тайное вспомогательное
подразделение, охватывающее военизированные, контрразведывательные,
тайные операции, сбор информации внутри страны и неофициальные
операции прикрытия ЦРУ, все их необходимо укрепить. Затем он сообщил
президенту, что Хьюджел возглавит весь Директорат.
Это было назначение из ада. У Макса не было никакого опыта тайной
работы. Хотя Директорат отчаянно нуждался в притоке сторонних
специалистов в качестве свежего источника идей и новых подходов, даже я,
сторонник увеличения числа внешних назначений в ЦРУ, не считал, что

новичок извне должен возглавлять все зарубежные операции. Хьюджел
совершал ошибки и, конечно же, не представлял интересы тайной службы
эффективно ни в ЦРУ, ни за его пределами. Но верно и то, что Директорат
не дал ему ни единого шанса. Результат стал для Управления неприятным
позором. Утечки в прессу об ошибках, манерах и промахах Хьюджела
начались практически сразу. Всем было неловко отправлять его на
Капитолийский холм для дачи показаний или в Белый дом на встречи, и
применялись всевозможные уловки, чтобы скрыть его из виду. Его
заместитель, Джон Стэйн, был хорошим солдатом и, похоже, делал все
возможное, чтобы назначение сработало. Но даже если бы Хьюджел в
начале лета не оказался в центре публичного скандала из-за некоторых
предыдущих деловых отношений (включая обвинения в инсайдерской
торговле), Кейси был бы вынужден его перевести. Как выяснилось,
Хьюджела несправедливо обвинили в этом скандале, но записи его
телефонных разговоров были опубликованы в «Вашингтон пост»
и настолько очернили его репутацию, что он не смог бы выжить. Он ушел в
отставку 14 июля, всего через семьдесят дней после назначения на
должность заместителя директора по оперативной работе. На его место был
назначен заместитель, Стэйн, – кадровый оперативный сотрудник и
беспроигрышный вариант.
Пресса раскритиковала Кейси за назначение, и конгресс обрушил на него
шквал критики. Даже Белый дом недоумевал, что же, черт возьми,
происходит в ЦРУ. Его первая попытка ввести дерзкого новичка в
Оперативный директорат, чтобы сделать его более открытым и сократить
бюрократию, полностью провалилась и дорого ему обошлась. Это был
первый и последний раз, когда Кейси бросил вызов Оперативному
директорату на институциональном уровне. Сильно обжегшись, он с тех пор
предпочитал обходить бюрократию Оперативного директората, а не
пытаться ее изменить. Это имело ужасные последствия. Теперь он пойдет
на поводу у своих инстинктов и сыграет роль Донована – проникнет в
тайную службу к родственным душам и будет работать прямо с ними.
Он так поступил, поскольку все еще считал Оперативный директорат
недостаточным инструментом для своей войны против Москвы. Он явно
хотел, чтобы ЦРУ стало гораздо более агрессивным в противодействии
Советскому Союзу, и стремился использовать ранее неиспользованные
возможности для вербовки агентов и проведения тайных операций.
Инвестор Билл Кейси также знал, что американский частный сектор,
особенно бизнес, располагает обширной информацией о событиях в мире,
которая могла бы быть полезна ЦРУ. Управление десятилетиями
связывалось с бизнесменами, выезжающими за рубеж учеными, чтобы на
добровольной основе получить ценную информацию, которую они могли
бы получить. Но Кейси имел в виду нечто другое. Он намеревался
внедриться в высшие эшелоны крупных компаний, чтобы установить
контакты и получить информацию. Но он также хотел пойти дальше.
Директор разведки хотел использовать этих руководителей компаний в
качестве агентов доступа – независимые каналы, которые администрация
(или он сам) могли бы использовать для связи с недоступными
официальным путем иностранными лидерами, например с Каддафи. Он не

верил, что сотрудники секретной службы, ответственные за взаимодействие
с частным сектором, могли бы получить доступ к самым
высокопоставленным лицам или что наши сотрудники могли бы
произвести нужное впечатление на руководителей крупнейших компаний.
Поэтому поначалу он делал многое самостоятельно, хотя и отправлял меня
– в качестве заместителя директора по разведке – в Нью-Йорк и
Калифорнию для установления пары таких контактов. Я сосредоточился
исключительно на сборе информации.
Вскоре стало ясно, что ни у него, ни у меня нет на это времени, и поэтому,
как это вошло у него в привычку, он обошел структуру Оперативного
директората, связался с низшим звеном, нашел оперативника, который ему
нравился и которому он доверял, и поручил ему установить эти контакты.
Невероятный псевдоним этого оперативника был Лоулесс. Макмэхон,
Стэйн, а позже и я – все были крайне обеспокоены тем, что Кейси
руководил этим человеком без проверок и надзора. Макмэхону, в конце
концов, удалось свернуть эту операцию – по большей части – и вернуть
Лоулесса и некоторых других независимых операторов Кейси в
бюрократическое русло под руководством нового заместителя директора по
оперативной работе – должность, созданная, по сути, для надзора за
инициативой Кейси в частном секторе.
Эта и другие подобные действия были проявлениями недовольства и
разочарования Кейси Оперативным директоратом. К осени 1981 года он
больше не пытался казаться позитивным. 15 октября он написал Стэйну:
«Несмотря на месяцы обсуждения направлений для перестройки, ни
директор разведывательного директората, ни заместитель директора по
разведке не знают, что делается». Он потребовал отчет о более тесной
интеграции и расширении усилий по получению информации от бизнессообщества в Управление, восстановлении возможностей тайных операций
и военизированных формирований, расширении и улучшении
неофициальной программы офицеров прикрытия и укреплении
контрразведки. Было легко заметить, что он устал от Оперативного
директората. Он был слишком осторожным, слишком бюрократичным,
слишком медлительным, слишком робким и слишком ограниченным.
Слишком уж закрытым. Совсем не похоже на Управление стратегических
служб.
Но 1981 год – это не 1943 год. Сдерживание Советского Союза – даже при
напористом Рональде Рейгане – отличалось от тотальной войны против
нацистской Германии. Тот тип изобретательного обхода правил, «борьбы с
бюрократией», самодеятельности и риска, который допускался и даже
поощрялся в военное время в Управлении стратегических служб, был
неприемлем в четвертое десятилетие холодной войны. Такой подход был
анахронизмом. Кейси об этом не забывал. Он был слишком умен для этого.
Но его инстинкты и импульсы, невосприимчивость бюрократии
Оперативного директората – и его преданность войне против Советов –
склоняли его к старому подходу, к подходу, которому он научился в
Управлении стратегических служб и у Донована.

Кейси, конгресс и пресса: дело о неуважении
Я полагаю, что отношение Кейси к конгрессу и прессе в вопросах разведки
также было сформировано его опытом работы в Управлении
стратегических служб. Когда Кейси служил в Управлении стратегических
служб, не существовало никакого надзора со стороны конгресса, не было
законодательства о разведке, фактически не было никаких правил или
предписаний. Донован и его подчиненные могли проводить любые
операции, которые считали необходимыми для достижения победы,
практически без ограничений.
Исходя из этого Кейси был виновен в неуважении к конгрессу с того дня,
как был приведен к присяге в качестве директора по разведке. Он терпеть
не мог то, что считал вмешательством конгресса в оперативную работу, и
был особенно несдержанным, когда считал, что конгресс контролирует
каждый шаг. Его возмущало то время, которое он тратил на поглаживание
по головке разных членов конгресса, время, которое он тратил на дачу
показаний и брифинги, и даже время, которое тратили на дачу показаний
некоторые из нас. Кейси был убежден, что конгресс не может хранить
секреты, и постоянно сливал информацию. Он презирал сотрудников и не
уделял им ни малейшего внимания. Хотя он уважал нескольких членов
клуба как личностей, большинство он считал эгоистичными и корыстными.
Вот он, как и в Управлении стратегических служб, пытается вести войну
против тоталитарной империи, но теперь эти ребята на Капитолийском
холме отнимают у него время, беспокоят его и его людей, сдерживают его.
Отношение главного инспектора полиции было очевидным во время дачи
показаний. Например, во время брифингов о мировых событиях он часто
выглядел скучающим, поглядывал на часы, делал заметки и не слишком
старался сдержать презрение, отвечая на вопросы, которые казались ему
глупыми. Кейси периодически приходил на слушания и объявлял в начале,
что ему нужно уйти в такое-то время на другую встречу, а затем уходил в это
же время, передавая председательство своему подчиненному.
Несмотря на убедительное утверждение Кейси в должности, его негативное
отношение к конгрессу вскоре стало взаимным. Буквально через несколько
недель после вступления в должность у него возникали одна неприятность
за другой с комитетами по надзору, будь то из-за его явно неполного
раскрытия финансовой информации, неспособности создать слепой траст,
назначения Макса Хьюджела или других проблем. По правде говоря, самой
сложной и разочаровывающей работой в ЦРУ была должность директора
по связям с конгрессом у Билла Кейси.
Прошло всего несколько недель после утверждения, и у Кейси на
Капитолийском холме осталось мало личных союзников. Конечно, были
консерваторы, разделявшие его взгляды на Советы, и те, кто скрепя сердце
поддерживал перемены, которые он пытался провести в ЦРУ. Но было
очень мало тех, кто готов был лично защищать Билла Кейси. Как
республиканцы, так и демократы с трудом его переносили. Когда начиная с
1982 года начались настоящие проблемы, у него появилось множество

врагов в конгрессе и едва ли кто-то из друзей. И ЦРУ не могло избежать
чувства вины из-за связи со своим директором.
Другим врагом Кейси в Вашингтоне была пресса. Здесь его проблема
распадалась на две категории. Во-первых, не уважая вашингтонский пресскорпус, он не уделял ему особого внимания, за исключением горстки
журналистов, которых считал полезными или единомышленниками. (За
исключением Боба Вудворда из «Вашингтон пост», которому Кейси
предоставил исключительный доступ и время. Помимо попыток повлиять
на книгу, которую Вудворд о нем писал – «Признание шефа разведки», – я
так и не понял, зачем это Кейси, разве что он просто наслаждался игрой,
пытаясь использовать Вудворда больше, чем Вудворд его.) Кейси
фактически изолировал себя от прессы, и поэтому, как и в случае с
конгрессом, когда возникли проблемы, там у него было мало друзей и
союзников.
Второй проблемой Билла в отношениях с прессой была его жесткая
позиция по вопросу утечек. По мере того как поток утечек из
администрации Рейгана становился все обильнее, Кейси все больше злился
на администрацию, неспособную ничего предпринять, чтобы остановить их.
Он написал бесчисленное количество докладных записок об утечках
президенту и другим высокопоставленным чиновникам.
Столкнувшись с неудачей в своих попытках разобраться с корнем проблемы
– утечкой информации из правительства, – Кейси обратился к
альтернативному варианту: пытался оказывать давление на прессу и
угрожать ей судебным преследованием в случае публикации
конфиденциальной разведывательной информации. И здесь его ждало
разочарование. Кейси громко жаловался на нежелание министерства
юстиции расследовать утечки в прессе и принимать меры и несколько раз
обращался напрямую к генеральному прокурору, пытаясь добиться какихлибо результатов. Он встретил сочувствие, но никаких шагов не
последовало.
Неудачи Кейси в пресечении утечек не помешали развитию враждебного
отношения к нему со стороны большей части прессы. СМИ считали, что его
усилия были продиктованы не столько заботой о безопасности, сколько
враждебностью к ним и их критикой. В результате у Кейси – в отличие от
Инмана – было мало поклонников или контактов в четвертой власти. И
даже несмотря на то, что он пережил ошибки и проступки ЦРУ в ходе
секретных операций и неоднократные кризисы с конгрессом, любой из
которых мог свалить другого директора, его репутация была настолько
запятнана, что любому обвинению в его адрес все чаще безоговорочно
верили.
Пока Кейси был на высоте, его презрение к конгрессу и враждебность к
прессе были лишь помехой и время от времени ставили в затруднительное
положение. Но со временем, когда наступали настоящие неприятности, они
уже были тут как тут.

Настоящий оригинал
Если в своем подходе к разведке Кейси следовал примеру Донована, то как
личность он был оригинален. Внешне он был высок, несколько сутуловат,
лысоват, с прядями седых волос на висках и затылке. У него были
скошенный подбородок, пухлые губы, кривая улыбка и пронзительный
взгляд. Одевался он дорого и официально. Даже по выходным, когда
приходил на работу, он почти всегда надевал пиджак и галстук. Ботинки у
него неизменно были начищены до блеска. При всем при этом обычно он
выглядел так, будто только что завершил ночной перелет. Когда он шел,
казалось, что совокупность костей и мышц пытается двигаться более или
менее в одном направлении.
Сидя за столом, Кейси почти все время находился в движении. Он
постоянно теребил скрепки для бумаг, сгибал и разгибал их, ковырял ими в
зубах. Приводило в замешательство то, что он часто жевал кончик галстука.
Он постоянно нажимал кнопки на телефоне, и почти всегда не те. Система
защищенного телефона и ее кнопки сбивали его с толку, и, когда ему
звонили по зеленому телефону и он нажимал не ту кнопку, он ругался и
кричал на секретаршу, что она не работает. После того как он звонил комуто из нас по прямой линии, мы знали, что телефон зазвонит снова, потому
что он перешел к следующему звонку, но не нажал больше ни одной
кнопки. И иногда, в порыве нетерпения, он просто давал указания о том,
что ему нужно, своему абоненту, даже если это был не тот человек и даже не
тот директорат. Мы тратили много времени, чтобы разобраться с его
задачами.
Он всегда был нетерпелив. Никогда не получал требуемое так быстро, как
ожидал. Я не раз слышал, как он говорил, что хочет штамп как у Черчилля с
надписью «действовать сегодня». Бумаги, которые он искал, лежали на его
столе всегда в другом месте. Он ненавидел долгие совещания. Он был
требователен, и обычно люди реагировали не так быстро, как он хотел. Он
был нетерпелив с бюрократией, прессой, конгрессом, другими членами
администрации, а иногда и с Рональдом Рейганом, хотя и не напрямую.
Особенно он был нетерпелив с теми, кто обслуживал его лично. С
сотрудниками службы безопасности директора ЦРУ. С секретарями. С
врачами. В начале своей работы он, играя в гольф, поскользнулся на
мокрой траве и сломал ногу. Он не пропустил ни часа работы, сидя за
столом с загипсованной ногой, закинутой на табурет. Однажды врач из
Управления пришел осмотреть ногу, поднял ее слишком высоко и
причинил острую боль. Кейси оттолкнул его с криком: «Черт возьми! Ты
что, не понимаешь, что эта чертова штука сломана?»
Кейси часто небрежно относился к вопросам безопасности, возможно, по
рассеянности. Каждый вечер он уносил домой несколько больших
портфелей с секретными документами и часто читал их в постели. На
следующее утро охране приходилось обыскивать спальню в поисках всех его
бумаг: заглядывать под кровать, перетряхивать простыни и одеяла. Он
часто вел себя беспечно, обсуждая дела по телефону.

Бормотание Кейси вызывало множество комментариев и шуток, в том
числе и о том, что ему не нужен телефон с шифратором. Думаю, те, кто знал
его достаточно хорошо, без труда его понимали. Я так точно, и думаю, то же
самое можно сказать и о других старших офицерах, которые часто
находились рядом с ним. Однако бывали моменты, когда даже тем, кто
проводил с ним больше всего времени, приходилось нелегко. Однажды
одна из его секретарш, Дебби Гир, записывала что-то под его диктовку, пока
он ел сэндвич. Он откусил кусок и что-то ей пробормотал. Она помолчала, а
затем извиняющимся тоном сказала, что не поняла, не мог бы он
повторить. Он снова пробормотал, и Гир снова пришлось просить его
повторить. В третий раз она уже преодолевала сильную неловкость. В конце
концов Кейси проглотил и отчетливо произнес: «Я говорил: „Подожди,
пока я дожую“».
Мне всегда казалось, что речь явно требует дополнительных усилий со
стороны Кейси, и, когда он не хотел прилагать усилия, понять его было
трудно. Это особенно проявлялось, когда он имел дело с конгрессом. В то же
время, давая показания перед Комитетом палаты представителей по
разведке, когда его члены начали между собой препираться, Кейси
повернулся к стоявшему рядом с ним человеку и театрально, звонко, как
колокольчик, прошептал: «Иногда я боюсь за Республику!»
Если не считать личных причуд, которые большинство окружающих
обычно находили не раздражающими, а забавными или милыми, Билл
Кейси был одним из самых умных людей, которых я когда-либо знал, и,
безусловно, самым интеллектуально ярким. Как и Донован, он жадно,
много и быстро читал. Казалось, он редко читал для удовольствия. Он мог
быстро проглотить книгу – свой стиль он называл «чтением с
пропусками», – высасывая суть и двигаясь дальше. Он подписывался на
рассылки и информационные листки, у которых, как мне иногда казалось,
могло быть не больше пяти читателей в мире, а потом спрашивал, не видел
ли я в них того или другого. Кабинет и стол Билла обычно были забиты
книгами, и он постоянно давал людям тот или иной том, настоятельно
советуя их прочитать.
Его интеллектуальное любопытство было глубоким, он встречал и читал
писания невероятного множества людей – практически всех, у кого, по его
мнению, могла быть интересная идея. Либералы, консерваторы,
оригиналы, писатели, бизнесмены. Его двери были открыты для всех. Он
был особенно искусен в том, чтобы выслушивать нестандартные точки
зрения и извлекать из их темных глубин одну-две идеи, концепции или
факты, которые могли быть полезны. Он прекрасно понимал, насколько
нелепо то, что читал. Например, он прислал мне статью из журнала
«Экзекьютив интеллидженс ревью» Линдона Ларуша с комментарием:
«Ребята, которые это опубликовали, – сумасшедшие, но [статья о] Каддафи
и Хомейни… интересная». В отношении статьи, которую Кейси мне прислал
о противодействии советскому обману, он написал: «Возможно, вам стоит
об этом знать, но я бы не рекомендовал вам ее читать, если вы не хотите
увидеть, как легко все усложнить».

Слишком часто в ЦРУ (и во многих других местах) люди отвергали
нетрадиционную точку зрения или критику из-за источника или из-за того,
что тот или иной элемент презентации был некорректным или ошибочным.
Кейси, как никто другой из тех, кого я когда-либо знал, умел отделять зерна
от интеллектуальных плевел и сделать разговор или прочитанное стоящим
внимания.
У Билла Кейси были твердые убеждения, и свою точку зрения он отстаивал
агрессивно. Он был в некотором роде задирой и отвергал тех, кто робел или
боялся с ним спорить. Однако он не был догматиком, и, если оппонент в
споре приводил веские доказательства и аргументы, Кейси менял свое
мнение. Несмотря на ершистость, он был непредубежденным, по крайней
мере по существенным вопросам. Он не терпел подхалимов. Его
приближенные в ЦРУ больше всего с ним спорили – Макмэхон,
генеральный юрисконсульт Стэнли Споркин и я. Макмэхон и Споркин на
него кричали. Я просто стоял на своем. К сожалению, было слишком много
тех, кто не желал с ним спорить. Более того, даже когда стал директором
ЦРУ, я был разочарован тем, как мало высокопоставленных людей в ЦРУ
высказывали директору ЦРУ именно то, что они думали. И я старался это
облегчить. Кейси нет, и расплатился за это.

Кейси, Рейган и команда ЦРУ
Я всегда считал, что близость Билла Кейси к Рональду Рейгану
преувеличена. Думаю, самыми близкими их отношения были в первые
месяцы правления администрации, хотя Рейган все еще испытывал
искреннюю благодарность к Кейси за успешное руководство президентской
кампанией. В тот начальный период они продолжали обсуждать политику и
назначения. Однако со временем их контакты стали реже и больше
касались вопросов внешней политики, чем политических или кадровых. Он
всегда мог встретиться с президентом, когда хотел, и связаться с ним по
телефону, но со временем делал это все реже. Кейси ясно видел сильные и
слабые стороны Рейгана. Он искренне восхищался Рейганом и считал его
потенциально великим президентом. Однако в частном порядке со мной и,
возможно, с кем-то еще Кейси жаловался на отсутствие у президента
интереса к деталям, на его нежелание принимать трудные решения
(особенно между враждующими членами кабинета) и на его довольно
упрощенный взгляд на мир. Чета Кейси нечасто бывала светскими гостями
в Белом доме, подозреваю, в немалой степени потому, что в глазах миссис
Рейган он был не слишком презентабелен (наблюдать за тем, как Кейси ест,
было не для слабонервных), а также потому, что после 1982 года она
считала его растущей политической обузой для своего мужа.
На протяжении всего президентства Кейси поддерживал тесные личные
отношения с Эдом Мизом, но отдалился от Джеймса Бейкера, которого
привлек в кампанию, а потом продвинул на пост начальника штаба, после
их спора о том, как книга с инструкцией Картера для дебатов кандидатов в
1980 году попала в руки лагеря Рейгана.
Билл с уважением относился к Ричарду Аллену, первому советнику по
национальной безопасности при Рейгане, и считал его преемника, Билла

Кларка, другом и союзником, хотя и не питал особых иллюзий
относительно недостатка у Кларка знаний и опыта во внешней политике.
Наконец, в Белом доме Кейси не слишком жаловал Джорджа Буша. Он
считал Буша слабым и редко говорил о нем добрые слова. Он не считал, что
Буш должен стать преемником Рейгана на посту президента.
Уайнбергер из министерства обороны и Кейси оставались союзниками до
тех пор, пока оба находились в администрации. У них был общий подход к
политике в отношении СССР, и Уайнбергер поддерживал критически
важные аспекты восстановления разведки, особенно в вопросах
финансирования. Они завтракали каждую пятницу, когда оба были в
городе, и расходились практически по любому вопросу.
У Кейси были теплые отношения с Александром Хейгом, хотя считалось,
что он хотел занять пост госсекретаря. Поначалу отношения Кейси с
Джорджем Шульцем были хорошими, но уже через несколько месяцев
после назначения Шульца между ними стремительно нарастал антагонизм.
Наконец, Кейси рекомендовал своего друга Дона Ригана на пост министра
финансов, и, хотя у них было мало дел друг с другом, они поддерживали
связь. Кейси особенно симпатизировал Джин Киркпатрик, послу США в
ООН, и в шутку называл ее «своей девушкой». В разное время он продвигал
ее на пост советника по национальной безопасности, госсекретаря, а в 1986
году даже говорил о поддержке ее кандидатуры на пост президента.
В ЦРУ отношения Кейси с его первым заместителем Бобом Инманом с
самого начала были напряженными. Они оба знали, что Инман был там,
потому что Барри Голдуотер ясно дал Рейгану понять, что, хотя он и
считает, что Инман должен стать директором ЦРУ, он поддержал бы Кейси,
если бы рядом с ним был профессиональный офицер разведки Инман. У
Инмана были исключительно прочные связи и огромное уважение в
конгрессе. Учитывая мнение Кейси о конгрессе и понимание того, что его
заместитель пользовался гораздо большим уважением, чем он сам,
напряжение было неизбежным. Отношения не улучшились даже после
того, как Инман ясно дал понять, что недоволен тем, что на него оказывали
давление, вынуждая согласиться на эту работу. Не помогало и то, что
Инман был главным в Агентстве национальной безопасности, руководя
своим собственным шоу в организации в несколько раз крупнее ЦРУ.
Единственной областью, в которой Кейси и Инман сошлись во мнениях,
была необходимость восстановления разведывательного сообщества после
более чем десятилетнего забвения. Кейси работал с Уайнбергером и
другими членами администрации, чтобы обеспечить наличие средств, а
Инман разработал пятилетний план, определяющий, как будут
использоваться эти ресурсы, и провел значительную часть работы по
лоббированию в конгрессе. План, ориентированный на новые технические
и кадровые ресурсы разведки, создание новых возможностей по сбору и
анализу информации из стран третьего мира и советского военнопромышленного комплекса, а также модернизацию давно заброшенной
инфраструктуры разведывательного сообщества, был разумным и
послужил основой для возрождения американской разведки.

Противодействие Инмана созданию новой централизованной
контрразведывательной организации внутри СНБ и снятию ограничений на
сбор информации против американцев вызвало к нему неприязнь
некоторых наиболее консервативных элементов администрации, особенно
среди сотрудников СНБ. Они часто жаловались Кейси и, как мне кажется,
передавали ему сплетни, предвзятые по отношению к Инману, в частности
о том, что Инман работает на Капитолийский холм за его спиной и во вред
ему. В свою очередь, контакты Инмана, разбросанные по всей
администрации и конгрессу, сообщали ему о негативных или язвительных
высказываниях Кейси и его друзей. Ситуация только усугублялась по мере
того, как между ними росла дистанция по вопросам тайных операций и
другим вопросам.
Заместителем директора по оперативной работе при назначении Кейси был
Джон Н. Макмэхон, кадровый офицер, руководивший созданием
разведывательного самолета SR-71 и занимавший различные должности в
ЦРУ и разведывательном сообществе. Макмэхон был седовласым,
коренастым ирландцем с острым и богохульным языком и удивительно
искренним смехом. Он обожал ЦРУ, был полон решимости защищать
организацию, поддерживал надзор конгресса, не терпел «ковбоев»
в тайных операциях и никого не боялся. Он железной рукой управлял ЦРУ
под руководством Тернера, и за время его руководства практически не было
никаких промахов. Те, кто не информировал его или нарушал правила,
дорого заплатили Джону. Он был сильным руководителем, пользовался
всеобщей любовью и уважением. До прихода Кейси я его почти не знал, но
со временем стал считать его другом и советником. Его здравый смысл и
честность были ценными качествами для ЦРУ.
Кейси он понравился с самого начала. Когда Билл вскоре решил, что ему
нужно более сильное руководство в Разведывательном директорате для
улучшения анализа, он пригласил на эту должность Джона. Ходили слухи,
что Кейси хотел перевести Макмэхона из Разведывательного директората,
чтобы освободить место для Хьюджела или самому руководить операциями.
Я не могу подобного исключить, но полагаю, что Кейси перевел Макмэхона
по причинам, которые он сам назвал в то время: ему нужен был гораздо
более сильный и смелый руководитель, отвечающий за анализ, улучшение
которого было одним из его главных приоритетов. Думаю, Кейси считал,
что Макмэхон может все.
Джон действительно внес немало изменений. Он полностью реорганизовал
аналитический отдел по географическому признаку – травматическое
изменение, которого избегали несколько десятилетий. Но после
завершения реорганизации Джону анализ наскучил. Он был активистом,
человеком, ориентированным на действие, и всего через несколько месяцев
начал поговаривать об уходе на пенсию. Чтобы удержать его, Кейси и
Инман восстановили должность исполнительного директора ЦРУ, третью
по значимости, исключительно для того, чтобы удержать Джона от ухода.
Вскоре он превратил ее в настоящую опору власти.
После скандала с Хьюджелом Кейси назначил заместителем директора по
оперативной работе верного Джона Стэйна, а его заместителем – Клэра

Джорджа. Кейси не очень хорошо знал Стэйна, но после дела Хьюджела
счел необходимым сделать традиционное назначение, которое успокоило
бы и директорат, и конгресс. Стэйн был кадровым оперативником, и его
назначение было встречено с облегчением. Но Кейси знал, что Стэйн мало
что изменит в директорате. Таким образом, чтобы добиться с помощью
секретной службы желаемого, Кейси пришлось действовать в обход Стэйна
и руководства директората. Это вскоре стало очевидно всему директорату.
После того как один из начальников отдела оперативной деятельности
встретился с Кейси и получил оперативные указания, я спросил начальника
отдела, не стоит ли ему пройти по коридору и сообщить об этом Стэйну. Он
ответил, что Стэйну «знать не нужно». Если бы заместителем директора по
оперативной работе все еще был Макмэхон, начальник отдела уже вечером
искал бы новую работу.
Кейси пробыл на своем посту всего несколько недель, когда ему стало ясно,
что его главный офис работает не очень хорошо. Он перепробовал
нескольких помощников, но все они оказались неадекватными. Более того,
между персоналом Кейси и Инмана практически не было координации, и
они двигались по своим вопросам каждый своим путем, не зная, чем
занимается другой, – даже в деятельности, которую они и не пытались друг
от друга скрывать. В поиске решения Кейси обратился за помощью к Джону
Броссу, старому другу и отставному сотруднику Управления, которого он
убедил поработать консультантом в течение нескольких месяцев. Я не был
знаком с Броссом до того, как он ушел в отставку из ЦРУ, но я пришел к
убеждению, что он представлял лучшее из «сети старых друзей» –
выпускник Лиги плюща, богатый, юрист с хорошими связями, ветеран УСС
и секретной службы ЦРУ, человек редкой рассудительности и юмора.
Совершенно не испытывающий страха перед Кейси, олицетворяющий
собой связь с прошлым ЦРУ, воплощение здравого смысла и честности,
Бросс был бесценен для Кейси в течение первых нескольких месяцев его
работы на посту директора ЦРУ.
Наблюдая хаос в офисе, Инман в день своего утверждения предложил
Броссу вызвать для наведения порядка меня. Бросс спросил, не хочет ли
Инман предложить мою кандидатуру Кейси, и Инман ответил:
«Посмотрите на Гейтса и сами решите – я не хочу, чтобы Кейси подумал,
что я внедряю шпиона в его офис». Поэтому Бросс попросил меня
встретиться в конце февраля. Он спросил, учитывая мой опыт работы
помощником и Бжезинского, и Тернера, что можно сделать, чтобы навести
порядок в офисе. Я рассказал ему, что, по моему мнению, следует сделать.
Следующее, что я помню, – это то же самое, что я сказал Кейси, и к началу
марта я уже не был главным разведчиком по СССР, а стал директором
новой организации под названием «Исполнительный штаб директора
ЦРУ/замдиректора ЦРУ» – по сути, начальником штаба Кейси и Инмана.
Так я вернулся в офис директора ЦРУ.
Мы с Кейси нашли общий язык с самого начала. У нас были схожие взгляды
на Советский Союз, и я знал, как функционирует национальная
безопасность в правительстве, благодаря работе в Совете национальной
безопасности. Я разбирался в вопросах контроля над вооружениями и
считал, что ЦРУ нуждается в обновлении. Я не боялся Кейси, подшучивал

над ним и организовывал поток документов и материалов таким образом,
чтобы облегчить ему жизнь. В 1981 году я присутствовал практически на
всех его встречах и после них высказывал свое мнение о том, что следует
делать. Как и с Тернером, я был очень откровенен с Кейси о его действиях и
деятельности, о том, что было хорошего и плохого в ЦРУ, и о том, что
следует сделать.
Однако вскоре я понял, что одной из моих основных обязанностей стало
обеспечение связи между Кейси и Инманом. По мере того как шли недели,
становилось очевидно, что каждый доверяет мне больше, чем другому.
Поэтому, когда один из них слышал сплетни о деятельности другого или
критику в его адрес, меня посылали выяснить, что происходит. Я советовал
каждому из них, что раздражало другого. Я прокладывал дорожку по ковру,
покрывавшему внутренний коридор между двумя кабинетами. Это было
очень неловко, потому что единственный способ выжить – быть абсолютно
откровенным с ними обоими, а для этого приходилось говорить некоторые
вещи – даже если это говорил не я, а другой, – которые были довольно
неприятными.
Параллельно я писал доклады Кейси и Инману о том, что, по моему
мнению, следует сделать для улучшения работы ЦРУ. В области анализа я
настаивал на расширениях внешних контактов, спонсорской поддержки
ЦРУ конференций и семинаров с участием неправительственных экспертов,
программ обучения и повышения квалификации аналитиков, поручений
руководителям в политическом сообществе, чтобы они лучше понимали,
как используются разведданные, ведении учета оценок аналитиков и
использовании их при принятии решений о повышении в должности и
назначении на должности, создании отдела внутренней оценки для анализа
предыдущих анализов и оценок, чтобы увидеть, как мы справились и чему
смогли научиться, более строгий процесс внутренней проверки для
повышения качества и многое другое.
Исходя из личного опыта и моих заданий в Совете национальной
безопасности мне казалось, что ЦРУ стало крайне бюрократичным. 23
сентября 1981 года я написал Кейси и Инману: «Одной из приоритетных
задач руководства Управления должна быть борьба с бюрократической
рутиной и устоявшимся образом мышления, которые абсолютно не
способствуют сбору информации, проведению наилучшего возможного
анализа и проведению максимально эффективных тайных операций. Вряд
ли нужно напоминать, что сейчас ЦРУ в таком ключе уже не
охарактеризовали бы…»
Я пришел к следующему выводу: из-за отсутствия инновационного и
креативного управления персоналом Управление переполнено людьми,
просто ожидающими выхода на пенсию: некоторым осталось всего год-два,
а некоторым – двадцать пять лет. Но слишком многие из них предпочитают
перестраховываться, действовать осторожно, не настраивать против себя
руководство и, конечно же, не расширять кругозор, особенно пока их
собственное высшее руководство четко дает понять, что это не способствует
карьерному росту. Как обстоят дела с ЦРУ? Я бы сказал, что в настоящее
время оно страдает запущенным бюрократическим атеросклерозом:

артерии засоряются бюрократами-карьеристами, утратившими искру. По
моему мнению, именно этот неуклонно растущий процент бюрократов в
разведке привел к снижению качества сбора и анализа разведданных за
последние пятнадцать лет – в большей степени, чем сокращение наших
ресурсов… или расследования конгресса, или юридические ограничения.
ЦРУ постепенно превращается в министерство сельского хозяйства.
Кейси принял это к сведению, но никогда не уделял постоянного и
эффективного внимания решению институциональных проблем ЦРУ.
Я был столь же прямолинеен с Кейси относительно его взгляда на
центральную роль тайных операций в войне с Советским Союзом. В
сентябре 1981 года он прислал мне доклад о тайных операциях,
подготовленный для Никсона в 1968 году Фрэнком Линдси, и попросил
меня высказать свое мнение. Линдси писал: «Тайные операции редко
позволяют достичь важной цели сами по себе». Я написал: «Чаще всего
наши тайные операции рассматриваются как дешевый способ достижения
политической цели (если таковая имеется), как справиться с проблемой,
когда никто не имеет ни малейшего представления о том, как заручиться
общественной поддержкой для решения проблемы, или тайные операции
используют как краткосрочную тактику для предотвращения проблемы или
катастрофы – тактику, которую можно повторять или расширять при
отсутствии изобретательности, воли или средств, необходимых для
разработки жизнеспособного долгосрочного открытого варианта».
Другим пунктом в эссе Линдси было: «Гораздо больше внимания следует
уделять секретности». Я ответил: «Оперативный директорат хорошо
разбирается в вопросах безопасности и прикрытия; как правило, там
гораздо менее строги, когда это причиняет им некоторые неудобства».
В вопросах анализа, тайных операций, управления и кадров я делился с
Кейси и Инманом своими мыслями и часто предлагал свои идеи по
решению проблем. Им нравилось то, что они читали и слышали,
независимо от того, насколько близко это было к их делу. И ни от кого
другого они этого не слышали. Я верил в ЦРУ, но также верил, что оно
может быть гораздо лучше, чем есть сейчас. Наконец-то кто-то меня
услышал.
Когда Макмэхон сообщил, что хочет уйти на пенсию, а Кейси и Инман
решили перевести его из заместителя директора по разведке на должность
исполнительного директора, это оставило позицию заместителя директора
по разведке открытой. Они обсуждали, стоит ли повысить его заместителя –
Эвана Хайнемана, моего старого друга и коллегу, – а меня сделать его
вторым номером, или просто поставить меня главным. Инман предложил,
чтобы я стал вторым номером, заместителем директора по разведке, но,
когда Кейси взглянул на амбициозную программу изменений, которую я
рекомендовал и которую он хотел реализовать, он сказал Инману: «Если он
так хорош, зачем тратить время?» Мое назначение на должность
заместителя директора по разведке было объявлено в декабре 1981 года и
вступило в силу 4 января 1982 года. Мне было тридцать восемь лет.

Я быстро реализовал амбициозную программу преобразований, и, при
поддержке Инмана, сделал это сразу, а не по частям. Я начал с обращения
ко всем руководителям и аналитикам Разведывательного директората в
зале Управления 7 января 1982 года. Я прямо говорил о недостатках в
анализе Управления, об аналитических ошибках, об интеллектуальном
высокомерии и сопротивлении чужому мнению. Я подробно изложил
изменения, которые собирался осуществить в десятке различных областей.
Если меня и подозревали в излишней прямолинейности, то после этого
выступления все в этом удостоверились. Хотя некоторые аналитики и
управленцы считали, что пора открыто говорить о таких вопросах, и многие
согласились с объявленными мной мерами по улучшению анализа,
описание прошлых неудач возмутило многих из тех, кто в противном
случае мог бы меня поддержать. Более тактически грамотная – «добрая,
мягкая» – речь, подчеркивающая достижения прошлого и необходимость
их развития, была бы воспринята лучше. Я выдержал выступление,
реализовал меры, и мы все приступили к работе.
Итак, вот кем были Билл Кейси и ЦРУ, которое он обнаружил в январе 1981
года. Две незыблемые силы. Одна из них – Кейси. Сформированный Второй
мировой войной, УСС и Биллом Донованом. Агрессивный,
изобретательный, неистощимый, максимально небюрократичный,
враждебный конгрессу и прессе и имеющий единственную цель – бросить
вызов Советской империи повсюду. Вторая – ЦРУ. Управление среднего
возраста, бюрократическое, израненное расследованиями и чистками,
сменившее шесть директоров за восемь лет. Ресурсы сокращены.
Управление переживает глубокие демографические изменения: поколение
основателей уходит на пенсию, и приходит огромное количество новых,
молодых, неопытных сотрудников. Мы знали, что предстоящие месяцы и
годы будут нелегкими. Я понятия не имел насколько.

Глава 13
Переламывая ситуацию в свою пользу
Администрация Рейгана пришла к власти в январе 1981 года, изрыгая
пламя и готовая противостоять советской угрозе. Переходные команды
беспокоились и наводили справки в ЦРУ о возможности первой проверки
Советами администрации. Мы отвечали, что запланированная проверка
маловероятна, но Москва будет внимательно следить за первыми шагами
нового президента. Проверка состоялась почти сразу же, но была отнюдь не
запланированной. И она стала определяющим фактором в повестке дня
национальной безопасности новой администрации в первый год ее
пребывания у власти.

Польша: рабочий профсоюз против «рабочей партии»
Остальной мир не отдыхал, пока Соединенные Штаты выбирали нового
президента, он подбирал команду, и все готовились взять под контроль
американское правительство. В Польше новый секретарь
Коммунистической партии Станислав Каня едва избежал советского
военного вмешательства, когда на саммите Варшавского договора 5 декабря
1980 года ему дали отсрочку для восстановления контроля над ситуацией в
Польше. Однако Советы продолжали наблюдать за ситуацией скептически
и настороженно, а польский режим и «Солидарность» зимой 1980/81 года
кружили друг вокруг друга.
Очевидно, что советская военная позиция в ноябре – декабре 1980 года
сделала угрозу интервенции более убедительной для рабочих и режима. Это
привело к шестинедельному забастовочному мораторию «Солидарности»,
который, в свою очередь, дал четыре-пять недель затишья. Однако к началу
января 1981 года ужесточение – несомненно, по настоянию СССР –
политики правительства привело к усилению сопротивления профсоюзов.
К этому моменту у правительства в Варшаве не было последовательной
стратегии, направленной на ограничение политических требований
профсоюзов или прекращение подрыва авторитета партии.
Такова была ситуация, когда на сцену вышла администрация Рейгана.
Первое межведомственное совещание по Польше при новом президенте
состоялось 23 января. Все еще занимая пост главы Национального
разведывательного управления по СССР и Восточной Европе, я на нем
присутствовал и доложил, что «Солидарность» оказывает давление на
правительство, нанося контролируемые «предупредительные удары», и что
обеспокоенность Советов растет, что нашло отражение в усиливающейся
критике «Солидарности» в прессе. Госдепартамент проинформировал
новых людей Рейгана о планах действий на случай непредвиденных
обстоятельств, все в расчете на худший сценарий – советское вторжение,
сопротивление и большое кровопролитие, – полагая, что к менее
драматичным сценариям список ответных мер США можно будет
адаптировать.
На этой встрече я сначала проинформировал новую команду, что вместо
советского вторжения в Польшу поляки, скорее всего, сами примут меры
принуждения, чтобы не допустить вмешательства Советов. Я основывался
на докладе польского агента ЦРУ, выдающегося и отважного офицера
польского Генерального штаба, полковника Рышарда Куклинского. Мы
годами получали от него информацию о Варшавском договоре, но теперь
нас больше всего интересовала информация о подготовке военных действий
в Польше как со стороны поляков, так и со стороны Советов. Мы с
нетерпением ждали каждого его сообщения, одновременно осознавая
дополнительный риск для него, связанный с нашими требованиями более
частой связи. Его информация сыграла важную роль в том, что в декабре
1980 года Картер сделал жесткое предупреждение, и имела решающее
значение для нас всех в течение 1981 года. Опираясь на его доклад, я на
встрече 23 января предложил, чтобы политики пересмотрели планы на

случай непредвиденных обстоятельств, включив в них сценарий
внутренних репрессий. Дэвид Ньюсом из Госдепартамента согласился.
На этой встрече был предложен дополнительный ответ США, помимо
политического и экономического возмездия в случае вторжения Советов.
Этот ответ, предложенный Ричардом Бертом из Госдепартамента,
заключался в том, чтобы воспользоваться польским кризисом для
долгосрочного укрепления альянса НАТО (идея, которую Дэвид Аарон
продвигал в последние месяцы правления администрации Картера) и
перестроить в пользу США международные механизмы, способные
усложнить жизнь Советов, например КОКОМ (организацию,
определяющую, какие технологии можно экспортировать в СССР).
К следующему заседанию, 30 января, план действий на случай
непредвиденных обстоятельств был доработан. Был проведен обзор мер,
принятых в декабре 1980 года для повышения боевой готовности НАТО.
Что касается передачи технологий, все согласились с тем, что министерству
обороны следует подготовить документ о том, следует ли Соединенным
Штатам расширить ограничения на передачу технологий двойного
назначения на все технологии, которые могли бы быть полезны советской
промышленности.
Наконец, в случае применения силы самими поляками мы согласовали
набор политических и экономических ответных мер, таких как угроза
серьезного сокращения на экономической арене; отзыв нашего посла для
консультаций; введение более жестких условий погашения огромного – и
просроченного – долга Польши западным банкам и другим учреждениям;
прекращение сельскохозяйственных кредитов; задержка любых новых
кредитов Экспортно-импортного банка; подача западным банкам сигнала о
том, что правительство США выступает за сокращение их присутствия в
Польше, и т. д.
Я подробно останавливаюсь на этих двух встречах в январе 1981 года по
двум причинам. Во-первых, потому, что на них была изложена основная
позиция США по ситуации в Польше, которая сохранялась при
администрации Рейгана. Несмотря на все эти жесткие декларации, новая
консервативная команда была полностью сосредоточена на строгих
предупреждениях и возможных экономических санкциях в случае, если
Советы вторгнутся в Польшу – более драматические меры даже не
обсуждались. Во-вторых, как в отношении, так и в планировании подходы к
польской проблеме у людей Рейгана и администрации Картера были
практически одинаковы.
В течение всего февраля 1981 года в Вашингтоне ощущалось нарастание
напряженности в Польше и приближение кризиса. 30 января ЦРУ
опубликовало специальную национальную оценку, в которой
предсказывалось: «Советское давление на польский режим будет
усиливаться, и эта тенденция ведет к применению польскими властями мер
принуждения». Более того, провал мер принуждения со стороны поляков
«неизбежно приведет к вводу советских войск». Управление развило этот
вывод в своем секретном «международном брифинге», представленном
различным комитетам конгресса в начале года, отметив: «Нынешний

кризис представляет собой самый серьезный и масштабный вызов
коммунистическому режиму в Варшавском договоре за более чем
десятилетие», а также отметив, что повторяющиеся столкновения между
режимом привели к тому, что Польша «все ближе» к краю советской
военной интервенции. Мы утверждали, что Советы менее, чем в декабре,
были уверены в том, что Каня сможет взять ситуацию под контроль. Короче
говоря, с советской точки зрения тенденции к началу февраля оставались
однозначно негативными.
В брифинге также отмечалось, что по сравнению с предыдущим октябрем и
ноябрем шансы, что польский режим в случае серьезной конфронтации
применит силу, вероятно, по настоянию СССР, возросли. В брифинге был
сделан вывод: «Мы считаем, что советское давление на польский режим
усилится и что, если внутренняя конфронтация сохранится, тенденция
ведет к тому, что в конечном счете будет предпринята интервенция».
Замена Ежи Пеньковского на посту польского премьера министром
обороны генералом Войцехом Ярузельским 10 февраля и очень жесткие
выступления руководства на пленуме Центрального комитета партии
произвели в Польше шоковый эффект, который успокоил ситуацию и дал
режиму еще немного времени. 11 февраля на заседании Совета
национальной безопасности Кейси заявил, что польская сторона
приблизилась к возможному применению силы. Опираясь на еще один
необычный тайный отчет Куклинского, Кейси сообщил президенту и его
коллегам, что 13–14 февраля Советы и Польша опробуют процедуры
введения военного положения, хотя военное положение они по-прежнему
рассматривают как крайнюю меру из-за высокого риска конфронтации и
повсеместного насилия.
Фактически призыв польского правительства к периоду спокойствия
получил широкую поддержку населения. «Солидарность», явно
отрезвленная назначением Ярузельского, объявила 90-дневный мораторий
на забастовки. Тем не менее ЦРУ предсказывало, что ситуация,
наблюдавшаяся в предыдущие несколько месяцев, вновь проявится:
спорадические споры по местным и национальным вопросам, а также
трудности, с которыми режим или «Солидарность» справятся с
установлением контроля над местными организациями или активистами.
Мы сомневались, что затишье продлится девяносто дней. Более
долгосрочные опасения Советского Союза ничуть не ослабли.
Затишье в Польше, длившееся всего четыре недели, было обманчивым. За
кулисами, как нам стало известно от Куклинского, шло совместное
советско-польское планирование введения военного положения. Еще 4
марта 1981 года на встрече польских и советских лидеров Ярузельский
представил Советскому Союзу для ознакомления пакет польских
документов о введении военного положения.
Следующий кризис разразился 19 марта, когда активисты «Солидарности»
в городе Быдгощ, призывавшие чиновников признать «Сельскую
солидарность», подверглись нападению и избиению. Имелись
доказательства того, что инцидент спровоцирован сторонниками жесткой
линии в польском Политбюро и министерством безопасности.

«Солидарность» потребовала наказания лиц, ответственных за насилие в
Быдгоще, гарантий отказа от применения принуждения в будущем,
регистрации «Сельской солидарности» и освобождения всех
политзаключенных, отбывающих наказание с 1976 года. В заявлении
Политбюро ПОРП от 22 марта было ясно указано, что режим не намерен
идти на серьезные уступки, даже несмотря на стремление разрядить
обстановку.
Пробыв у власти чуть более двух месяцев, администрация Рейгана прошла
боевое крещение, проверку на прочность. В течение последней недели
марта и первой недели апреля 1981 года события в Польше балансировали
на грани катастрофы.
Первая критическая ситуация, казалось, наступила в выходные 28–29
марта. По мере того как в конце недели в Польше нарастала
напряженность, включая четырехчасовую всеобщую забастовку в пятницу,
мы начали получать как техническую, так и агентурную информацию, от
которой у разведчика кровь стынет в жилах, – о подготовке к военным
действиям. Вскоре мы узнали, что в ночь с 28 на 29 марта польское
воздушное пространство будет закрыто «по техническим причинам»; 23
марта восточногерманским железнодорожным властям было приказано не
использовать вагоны-платформы – они должны были находиться в резерве
для операции Совета национальной обороны; советский Генеральный штаб
инициировал значительное расширение сети командования, управления и
связи, которая должна была обеспечить управление интервенцией; и в
Польшу были отправлены по меньшей мере три оперативные группы
советского Генерального штаба. Наконец, поступил ряд донесений,
сообщений, ни одно из которых не было окончательным, указывающих на
вероятность серьезных событий в Польше в следующие выходные (с 28-го
по 29-е). В разведывательных и политических кругах США существовало
общее мнение, что в эти выходные будет введено военное положение,
возможно с участием советских военных.
От Куклинского мы узнали, что 28 марта (в критические выходные, когда,
как мы полагали, могла произойти интервенция) с согласия Кани и
Ярузельского группа высокопоставленных чиновников КГБ, Министерства
обороны СССР и Госплана СССР прибыла в Варшаву для консультаций по
вопросу о военном положении. Советская сторона раскритиковала польские
планы как неадекватные и призвала к полной передаче власти военным и
внедрению советских советников на всех уровнях польской армии.
Польское руководство отклонило советское предложение, но пошло на
некоторые уступки.
По прошествии более чем десятка лет легко забыть опасения, связанные с
этим и подобными кризисами времен холодной войны. Польский кризис и
возможные военные действия СССР создавали атмосферу глобальной
напряженности, опасность просчета и даже возможного военного
конфликта сверхдержав. Это было советское руководство, которое всего год
назад вторглось в Афганистан и утверждало свои военные позиции на
глобальном уровне. Поэтому радио и телевидение по всему миру были
настроены на трансляцию событий в Польше. Наши союзники также

полагали, что введение военного положения уже близко, и
Североатлантический совет собрался в Брюсселе и договорился о созыве
встречи министров иностранных дел для рассмотрения соответствующих
ответных мер НАТО.
За выходные были подготовлены важные и деликатные планы действий в
чрезвычайных ситуациях, включая реализацию первоочередных
улучшений в НАТО, наращивание действующих и резервных сил США, а
также развертывание в Европе новых специальных систем вооружений.
Другой план действий на случай непредвиденных обстоятельств включал
подготовку проекта президентского заявления, которое президент Рейган
должен был зачитать по национальному телевидению в случае советского
вторжения. Предлагаемое заявление заканчивалось провозглашением
президентом «Дня польских патриотов» и обращением к американскому
народу с просьбой проявить солидарность: «Я прошу американцев надеть в
этот день красно-белые ленты – национальные цвета Польши» и
«…собираться на площадях и местах собраний наших городов, чтобы
поддержать наших польских братьев и сестер».
Выступать с заявлением президенту не пришлось. Начало репрессий в
Польше снова было отложено – но кто знает, на какой срок. В воскресенье,
29 марта, режим и Валенса достигли соглашения, по которому
правительство уступило требованиям профсоюза в отношении жестокости
полиции и отложило рассмотрение вопроса о «Сельской солидарности», а
также проблемы политзаключенных. Взамен Валенса согласился с тем, что
«Солидарность» отложит всеобщую забастовку, назначенную на вторник, 31
марта. Кризис не закончился, он был всего лишь отсрочен.
9 апреля Кейси направил президенту оценку ЦРУ, отражающую видение
Советами ситуации в Польше. В ней говорилось, что, если Советы пустят
ситуацию на самотек, они почти наверняка потеряют контроль над
ключевым буферным государством, «страной, жизненно важной для их
стратегического положения в Европе». В статье цитировались слова
Куклинского о том, что Советы оказывают сильное давление на польское
руководство, требуя от него введения чрезвычайного положения, но поляки
отклонили советский план введения военного положения, передававший
всю власть в руки польских военных.
Кейси сопроводил оценку ЦРУ собственной запиской президенту, в которой
заявил, что Советы оказались перед «отчаянной дилеммой». «Если они
войдут, то получат экономический хаос из-за долга, снижение темпа работы
всего экономически активного населения Польши и миллионы поляков,
ведущих против них партизанскую войну. Если же нет, то они открыты для
Запада и политической силы, которая может разрушить всю их систему.
Прежде чем посылать дивизии, они сделают все возможное, чтобы
заставить самих поляков принять меры».
В течение первых двух недель апреля, когда угроза всеобщей забастовки
еще сохранялась, в Варшаве и Риме произошел один из самых драматичных
эпизодов за всю холодную войну. В нем участвовали Ярузельский, папа
римский, Валенса и польский кардинал Вышиньский. Кейси описал

события в двух очень личных сообщениях президенту. ЦРУ стало известно,
что в выходные 4–5 апреля режим получил информацию о том, что
«экстремистские элементы» «Солидарности» начали готовиться к
насильственной конфронтации с правительством – готовили коктейли
Молотова и планировали захват правительственных зданий и уничтожение
комитетов Коммунистической партии по всей стране. В этих
обстоятельствах Ярузельский считал, что всеобщая забастовка заставит его
объявить военное положение своей собственной властью. Он и польские
генералы в этот период приложили все усилия, чтобы убедить Советы не
вмешиваться, пока не станет очевидно, что ситуация вышла из-под
контроля. В этот момент они пообещали пригласить Советы.
В этих обстоятельствах, очевидно опасаясь потери контроля и советского
вмешательства, Каня и Ярузельский обратились за помощью к кардиналу
Вышиньскому, заявив, что Польша находится на грани катастрофы.
23 апреля папа римский заявил Кейси во время их встречи в Ватикане, что
Москва больше не потерпит инициированный «Солидарностью» процесс и
что «отступление» профсоюза – единственный способ избежать
репрессивных мер, катастрофических для польского народа. В этих
обстоятельствах, сказал папа римский Кейси, в начале апреля церковь
поддержала тактический отход «Солидарности», который позволил бы
сохранить некоторые из уже достигнутых успехов. Более того, кардинал
Вышиньский пытался убедить Валенсу в том, что он обязан отменить
всеобщую забастовку, чтобы разрядить обстановку.
Согласно источникам ЦРУ, кардинал Вышиньский, очевидно по поручению
папы римского и убежденный Каней и Ярузельским в том, что Польша
находится «на грани катастрофы», встретился с Валенсой в первую неделю
апреля и снова решительно высказался за полную отмену, а не за отсрочку
всеобщей забастовки. Валенса и другие лидеры «Солидарности»
отказались. Поскольку дальнейший тупик казался неизбежным,
восьмидесятилетний кардинал, который умирал, опустился перед Валенсой
на колени, схватил его за пальто и сказал, что будет стоять на коленях в
молитве до самой смерти, если «Солидарность» не откажется от своих
планов.
Этот драматичный жест сработал. Валенса, как сообщается, заявил, что
противостоять «этому эмоциональному шантажу невозможно». А когда
«Солидарность» отменила всеобщую забастовку, подготовка к военному
положению была приостановлена, ситуация успокоилась, а советские
приготовления к вторжению затихли. Кардинал Вышиньский скончался
несколько недель спустя, 28 мая.
Очевидное нежелание Советов вмешиваться побудило меня 30 апреля
письменно обратиться к Кейси с призывом начать Управлению думать об
альтернативах: «Я считаю, что мы должны начать уделять внимание
перспективе того, что Советы не будут вмешиваться в дела Польши и что
движение за реформы будет продолжено». В документе упоминался ряд
радикальных изменений в сторону демократизации Коммунистической
партии и далее говорилось: «На мой взгляд, мы, возможно, являемся
свидетелями одного из самых значительных событий послевоенного

периода, которое, если его не остановить, может предвещать глубокие
изменения созданной Сталиным, как в Советском Союзе, так и в Восточной
Европе системы, которые произойдут в этом десятилетии». Я предположил,
что нашим аналитикам пора рассмотреть последствия советского
невмешательства как для Польши, так и для ее коммунистических
союзников.
«Эмоциональный шантаж» Вышиньского дал лишь несколько недель
передышки. Причина была очевидна: Советы просто не могли принять
статус-кво, именно по тем причинам, которые я указал в своей записке
Кейси. В середине мая маршал Куликов, командующий войсками
Варшавского договора, вернулся в Польшу, где оставался до середины
июня, консультируясь с Каней, Ярузельским и генералом Сивицким,
начальником польского Генерального штаба. Давление на польский режим
продолжалось в начале лета по мере приближения съезда Польской
коммунистической партии. ЦРУ и разведывательное сообщество вновь
выступили с предупреждениями об опасности действий Советов до или
вскоре после съезда.
На заседании Центрального комитета Польской компартии в середине
июня Советы попытались добиться отставки Кани и Ярузельского. Им это
не удалось. Вместо этого произошли масштабные кадровые перестановки в
Политбюро партии и региональных партийных структурах: старую гвардию
заменили умеренные или либеральные члены партии. На последующем
съезде Польской компартии сформировалась практически полностью новая
команда: состав Центрального комитета изменился на 90 процентов, и из
пятнадцати членов Политбюро осталось лишь четверо.
В середине лета Ярузельский и маршал Куликов снова встретились, и
Куликов потребовал более решительных действий в отношении возможного
введения военного положения. Офицеры советского Генерального штаба
уже тогда работали в Польше с польскими коллегами, разрабатывая
предложения по корректировке польских планов действий в чрезвычайной
ситуации. Несколько дней спустя генерал Сивицкий представил Советскому
Союзу пересмотренный польский план действий. Теперь он касался таких
вопросов, как закрытие границ, усиление связи и управления и другие.
Осенью польский кризис вновь обострился. Куклинский сообщил нам, что 9
сентября генерал Сивицкий сообщил небольшой группе в Генеральном
штабе о том, что Польша приближается к введению военного положения.
Они, в свою очередь, спросили его, получит ли режим «помощь» от Советов,
если введение военного положения сорвется. Он ответил утвердительно.
Сивицкий также сообщил группе, что указы о военном положении будут
напечатаны в СССР. В середине сентября польское политическое
руководство отклонило предложение польских военных о введении
военного положения.
К 25 сентября Сивицкий пришел к убеждению, что политическое решение,
вероятно, невозможно, и предложил польскому руководству два варианта
введения военного положения. Ни один из них не исключал необходимости
обратиться за помощью к СССР и странам Варшавского договора. Сивицкий
призвал к более тесному сотрудничеству с Советским Союзом и странами

Варшавского договора для подготовки к интервенции в случае
необходимости. Другие источники сообщили нам, что к 29 сентября в
советском Генеральном штабе обсуждалась возможность советского
вооруженного вмешательства в Польшу во второй половине октября.
В октябре события начали набирать обороты. 7 октября в Советском Союзе
начали публиковаться указы о введении военного положения, и польские
офицеры признавали «вклад» Советов в разработку планов введения
военного положения. Пять дней спустя, под псевдонимом Петров, советское
руководство опубликовало в «Правде» крайне резкую критику событий в
Польше и косвенно пригрозило вмешательством для исправления
ситуации.
К середине октября нам стало известно, что Брежнев провел ряд весьма
неприятных бесед с Ярузельским, без участия Кани. От Куклинского мы
также узнали, что к тому времени Советы расширили свое влияние на
польское правительство и партию, получив доступ ко всем членам
Политбюро и Центрального комитета, а также к провинциальным властям.
Советы постоянно настаивали на том, что Польша должна принять
немедленные и жесткие меры против «Солидарности». К тому времени нам
также стало известно, что Ярузельский поддался влиянию своих
собственных министерств обороны и внутренних дел, а также советского
руководства, высказавшись в поддержку введения военного положения.
Советские опасения снова усилились в свете результатов пленума ЦК ПОРП
16–18 октября, на котором стало ясно, что партия столкнулась с
продолжающимся падением своего авторитета. В ответ на возросшее
советское давление с целью восстановить контроль над партией Каню
партия заменила на Ярузельского и жестко высказалась в своем публичном
заявлении, одновременно подтвердив свою приверженность
«обновлению». «Солидарность» подверглась сильной атаке, повторившейся
на заседании парламента 31 октября, где Ярузельский лично осудил
забастовки и «кампанию ненависти», развернутую против Польши и ее
союзников. Последняя попытка примирения была предпринята 4 ноября,
когда Валенса, архиепископ Глемп и Ярузельский встретились в Варшаве.
Требования Ярузельского были серьезны, но Валенса – по-настоящему
умеренный внутри «Солидарности» – не купился. И это была, по сути,
конечная остановка.
3—5 ноября министр иностранных дел Польши Чирек и секретарь партии
Стефан Ольшовский посетили Москву, где они столкнулись с трудностями.
Советы заявили им, что польское руководство позволило ситуации выйти
из-под контроля и поставило под угрозу социализм во всем альянсе. Советы
прямо отказались поддержать политику национального примирения
Ярузельского. Две недели спустя, 18–19 ноября, комиссия из девяти
офицеров советского Генерального штаба и Варшавского договора во главе
с К.Г. Николаевым, заместителем начальника Главного оперативного
управления советского Генерального штаба, встретилась с польским
Генеральным штабом в Варшаве. Главная тема: обсудить документацию,
касающуюся введения военного положения. Советы заявили, что все

документы подготовлены, и предложили помочь полякам осуществить эти
меры. Поляки явно не хотели ничего делать.
Заключительный акт начался 25 ноября сидячей забастовкой в пожарной
академии в Варшаве. На заседании Центрального комитета 27–29 ноября
Ярузельский заявил, что польский парламент будет просить принять закон,
запрещающий забастовки. 2 декабря, на фоне встречи министров
иностранных дел стран Варшавского договора в Бухаресте и встречи
министров обороны в Москве, польская полиция и военные выдворили
бастующих курсантов из пожарной академии. На следующий день, 3
декабря, президиум «Солидарности», собравшийся в Радоме, заявил, что
правительство уничтожило шансы на национальное согласие и что
«Солидарность» решила рассмотреть вопрос о всеобщей забастовке.
7 декабря польское правительство обнародовало магнитофонные записи,
сделанные на собрании «Солидарности» в Радоме, а «Солидарность», в
свою очередь, объявила, что 11–12 декабря проведет в Гданьске заседание
своей Национальной комиссии. К 7 декабря стало известно, что маршал
Куликов вернулся в Варшаву. Польский архиепископ Глемп 8 декабря
направил Ярузельскому письмо, в котором призвал его не просить
парламент запретить забастовки.
Национальная комиссия «Солидарности» собралась 11 декабря и
продолжала заседать в ночь с 12 на 13 декабря, когда было введено военное
положение и начались аресты. С точки зрения Советского Союза,
подавление и поражение (по крайней мере, временное) «Солидарности»
были достигнуты с минимальными потерями на международном уровне.
Каким образом введение военного положения в Польше при бездействии
США и НАТО можно считать «изменением ситуации в свою пользу» по
отношению к Советам? Во-первых, как и в Афганистане, Советы заплатили
гораздо более высокую политическую цену, чем им сразу казалось.
Демонстрация их жестокости в Польше – поскольку ЦРУ позаботилось о
том, чтобы все знали об их роли в введении военного положения, –
сплотила НАТО и, вероятно, способствовала готовности альянса развернуть
ДРСМД полтора года спустя. Были приняты конкретные ответные меры,
особенно в экономической сфере. Кроме того, события в Польше,
произошедшие сразу после советской агрессии в Юго-Западной Азии, не
оставили никаких иллюзий относительно характера советского режима.
Вторым аспектом событий в Польше было то, что советское руководство
оценило политические, военные и экономические издержки военного
вмешательства в Польше и решило не платить. В ситуации, когда под
угрозой оказалась вся восточноевропейская буферная зона, Советы изо всех
сил старались держать свои войска в казармах и в конечном итоге вообще
не задействовали их. Эта нерешительность и неуверенность в себе в то
время, когда в империи появлялось столько мелких трещин, не ускользнула
от внимания людей, особенно в Восточной Европе.
Наконец, введение военного положения привело к тому, что впервые с
начала холодной войны тайные операции ЦРУ и США стали в значительной
степени направлены против советского господства в Восточной Европе.
Хотя администрация Картера и предпринимала некоторые скромные шаги

в поддержку «Солидарности» за пределами Польши, еще в марте 1981 года
на межведомственных совещаниях обсуждалась идея усиления нашей
секретной роли. Тем не менее до советского вторжения Кейси с
осторожностью относился к планированию любых тайных операций. Он
сказал Уайнбергеру, что операции США до советского вмешательства будут
очень рискованными и не сулят большой выгоды.
По причине настороженности Кейси серьезные разговоры о тайных
операциях в Польше начались только после введения военного положения.
Отчасти это было связано с тем, что, по мнению Кейси, Лейн Киркланд и
его АФТ-КПП проделывали в Польше «первоклассную» работу, помогая
«Солидарности» – лучше, чем, по его мнению, могло бы сделать ЦРУ. Более
того, Кейси опасался, что, если вмешается ЦРУ, мы все можем
«облажаться».
В последние годы много писалось о трехстороннем тайном альянсе ЦРУ,
АФТ-КПП и Ватикана, призванном помочь «Солидарности» выжить в
подполье. Мне известно, что с Ватиканом активно обменивались
информацией о событиях в Польше, иногда посредством визитов Кейси,
иногда через посла по особым поручениям и специалиста по улаживанию
конфликтов Дика Уолтерса, а иногда, возможно, и через нашего посла в
Ватикане. Не сомневаюсь, что обсуждения необходимости оказания
помощи «Солидарности» велись на самом высоком уровне. Однако также я
уверен, что, хотя на самом высоком уровне, возможно, некоторая
координация действий во избежание взаимных помех и существовала,
каждая из этих организаций по собственным важным причинам четко
держалась в своей деятельности отдельно от других.
Мне неизвестно о каком-либо тайном сотрудничестве между ними в плане
помощи «Солидарности» в 1980-х годах, хотя некоторые представлявшие
«Солидарность» посредники, вероятно, вели дела с несколькими из них, а
возможно, и со всеми тремя.
Мне всегда говорили, что ЦРУ не имеет прямых связей с «Солидарностью»
и что профсоюз, по сути, не знал, что именно, если вообще что-то получает
от ЦРУ. Наши люди считали, что для «Солидарности» важно отрицать свою
причастность, поэтому мы действовали через третьих лиц или других
посредников в Западной Европе. Большая часть того, что ЦРУ через
посредников давало в «Солидарность», представляла собой печатные
материалы, средства связи и другие материалы для ведения подпольной
политической войны.
Усилия ЦРУ по-настоящему активизировались только во второй половине
1982 года. Билл Кларк, сменивший Дика Аллена на посту советника по
национальной безопасности, 6 августа написал Кейси, прося совета
относительно шагов, которые ЦРУ могло бы предпринять, чтобы «оказать
скромную помощь умеренным элементам „Солидарности“» в поддержку
политики США по «давлению на польское и советское правительства с
целью отмены военного положения, освобождения политзаключенных и
восстановления общественного договора с польским народом». 1 сентября
Кейси попросил Кларка назначить встречу по вопросу об усилении тайной

операции в Польше и сообщил, что уже обсудил это с Шульцем (который к
тому времени сменил Хейга) и Уайнбергером.
Когда тайная операция уже началась, Кейси почти не обращал на нее
внимания. Его периодически информировали, но он, конечно, не уделял ей
того внимания, которое я наблюдал в других регионах, особенно в странах
третьего мира.
За одним исключением. Кейси время от времени общался с Бжезинским о
событиях в Польше. Однажды Бжезинский пожаловался на сокращение
финансирования очень важного проекта. Кейси спросил, сколько
потребуется для решения этой проблемы, и Збиг ответил: «Около 18 000
долларов». Позже Бжезинский рассказал мне, что на следующий день к
нему в офис без предварительной записи пришел мужчина и попросил о
встрече. Збиг неохотно согласился, и мужчина вручил ему портфель,
полный наличных, – 18 000 долларов, если быть точным, – для проекта, о
котором Бжезинский упомянул Кейси. Немного растерявшись, он все же
взял портфель и передал его поляку, связанному с проектом, который
возвращался в Европу. Это свидетельствовало о склонности Кейси к
«действиям сегодня же».
К слову, ЦРУ удалось вызволить полковника Куклинского в ноябре 1981
года, когда он убедился, что власти приближаются к нему. Советы узнали о
наших планах введения военного положения, и, когда они сообщили об
этом Куклинскому, он понял, что его раскрыли. Он был одним из
важнейших источников информации ЦРУ о советских вооруженных силах в
период холодной войны. Всегда верный своей любимой Польше, он за
десять лет предоставил нам более тридцати тысяч советских документов,
включая планы Варшавского договора на случай войны в Европе, сведения
о большом количестве советских систем вооружения, планы
радиоэлектронной борьбы и многое другое. Я убежден, что его усилия
позволили Соединенным Штатам и их союзникам предотвратить советское
вторжение в Польшу в декабре 1980 года, а нам – предупредить, а затем и
раскрыть роль СССР в объявлении Ярузельским военного положения годом
позже.
В целом в 1980–1981 годах, при Картере и Рейгане, я считаю, Соединенные
Штаты успешно разыграли свои карты в польском кризисе. Благодаря
хорошей разведывательной информации – полковнику Куклинскому – мы
знали, что происходило между лидерами Польши и Советского Союза, а
также между их высшим военным командованием. Мы могли решительно
высказываться в ключевые моменты и указывать советскому руководству на
чрезвычайную цену вмешательства. У Соединенных Штатов были
ограниченные возможности влиять на ход событий в Польше. Оглядываясь
назад, можно сказать, что наше правительство при двух президентах
максимально эффективно использовало эти возможности. И решение
Советов не вмешиваться имело огромные исторические последствия.
1981 год был богат событиями для Соединенных Штатов. Новая
администрация. Законы Рейгана о снижении налогов и усилении обороны.
Покушение на президента. Покушение на папу римского. Бомбардировка
израильтянами иракского ядерного реактора в Осираке. Конфликт с

Ливией из-за залива Сидра. Убийство президента Садата. Война между
Ираном и Ираком. И многое другое. Но ничто в международных
отношениях не отняло столько времени и энергии, как польский кризис,
который доминировал во внешней политике со дня инаугурации почти до
Рождества. И ни один из них не имел столь важных последствий для
будущего, как Польша.

Попытка убийства папы
Ни одно обсуждение событий в Польше в 1981 году не будет полным без
упоминания о попытке Мехмета Али Агджи убить папу Иоанна Павла II 13
мая. Мы, возможно, никогда не узнаем, были ли в этом замешаны советские
или болгарские спецслужбы, или, по крайней мере, знали ли они об этом
заранее, или же за покушением стояли турецкие правые или кто-то еще.
Те, кто считает, что в этом замешаны Советы, утверждают, что именно папа
римский в значительной степени был главной причиной советских проблем
в Восточной Европе, и особенно в Польше. Они указывают на избрание
папы римского в 1978 году и его последующий визит в Польшу как на
искру, из которой разгорелся тлеющий польский национализм и гордость и
которая в значительной степени способствовала возникновению протестов,
забастовок и, в конечном итоге, самой «Солидарности» в 1980 году. Они
указывают на страх Советов перед влиянием папы римского в Литве,
Западной Украине и других странах Восточной Европы. Короче говоря,
аргумент заключается в том, что избрание Иоанна Павла II, его действия и
публичная позиция грозили спровоцировать массовую реакцию не только в
Восточной Европе, но, возможно, даже в некоторых частях Советского
Союза, предвещая начало распада империи. Опасность такого
стратегического вызова советской гегемонии, утверждали они, оправдывала
бы столь радикальный шаг, как попытка устранения папы.
Противоположная точка зрения, господствовавшая среди большинства
экспертов ЦРУ в 1981–1982 годах, заключалась в том, что Советы
рассматривали папу как стабилизирующий элемент и вели с ним тайный
диалог с начала сентября 1980 года – вскоре после создания
«Солидарности». Советы инициировали контакт с папой во время
нарастающей напряженности в Польше из-за ситуации с трудовыми
отношениями в Гданьске. Под непосредственным руководством папы
римского диалог вел кардинал Казароли. В ходе серии контактов Советы
обратились к папе с просьбой сдержать польских рабочих и тем самым
ослабить напряженность. Они дали понять, что прибегнут к военному
вмешательству, если ситуация выйдет из-под контроля. Целью Ватикана на
этих переговорах было воспрепятствовать советскому вмешательству,
которое, по мнению папы, могло привести к кровопролитию. Он, очевидно,
симпатизировал рабочим, но также стремился не провоцировать Советы и
старался убедить советское правительство призвать польские власти к
снижению напряженности.
К середине ноября 1980 года обе стороны, как сообщалось, были
удовлетворены диалогом. Казароли и папа считали, что достигнутые ими
компромиссы предотвратили советское военное вмешательство.

Аналогичным образом советский чиновник заявил лидеру итальянских
коммунистов, что церковь является «стабилизирующей силой в Польше».
В период интенсивного советского давления на Польшу в начале декабря
1980 года, когда было решено вмешаться, но в последний момент
отложили, Советы направили из Москвы высокопоставленного чиновника
Вадима Загладина, чтобы заверить Ватикан в отсутствии намерений
Кремля вмешиваться. В этот момент папа, по-видимому, пришел к выводу,
что главная опасность для Польши исходит уже не от советских военных
действий, а от давления на польскую армию с целью проведения
внутренних репрессий.
За несколько недель до покушения советско-ватиканские контакты
активизировались, когда силы Варшавского договора провели учения
«Союз». Папа римский и советский посол в Риме провели двухчасовую
встречу 28 марта – в те же выходные, когда мы считали интервенцию
вероятной, – после чего папа сообщил помощникам, что достиг соглашения
с Советами по Польше и что в апреле в Рим прибудет высокопоставленный
польский чиновник для обсуждения вопросов реализации соглашения.
Советы заверили его, что не будут вмешиваться в течение шести месяцев.
В течение следующего напряженного периода, с 19 по 25 апреля, папа
римский и Казароли трижды встречались с советским послом, который
сообщил им, что, по мнению Советов, ситуация вновь стабилизировалась, и
призвал церковь продолжать сдерживать польских рабочих. Казароли
сообщил, что папа римский «удовлетворен» ситуацией в Польше и
призывает польские профсоюзы, правительство и армию к сдержанности.
После покушения Агджи на папу римского диалог между СССР и Ватиканом
продолжился. Например, в июне Казароли отметил, что усилия Ватикана
по смягчению ситуации и оказанию помощи польскому правительству в
преодолении кризиса были подорваны медленным восстановлением сил
папы. Очевидно, он был ключевым посредником, и Советы не были
заинтересованы в переговорах с представителями Ватикана более низкого
уровня. Диалог продолжался до введения военного положения в декабре
1981 года.
По мере того как итальянские власти расследовали покушение, политики и
члены конгресса неоднократно обращались к ЦРУ с просьбой определить,
кто стоял за этой попыткой убийства. В 1981–1982 годах мы знали очень
мало, кроме того, что получали от итальянцев, а в этой информации было
больше дыр, чем в швейцарском сыре. Что касается Советов, то в сентябре
1982 года я сказал Кейси, что наши аналитики и оперативные сотрудники
считали, что, если бы Москва хотела убить папу, Агджа был бы слишком
рискованным инструментом. 20 декабря 1982 года Кейси направил Шульцу,
Уайнбергеру и Кларку краткое изложение того, что нам было известно по
этому поводу. Никаких выводов из этого сделано не было.
Покушение на папу преследовало ЦРУ годами. Критика обрушивалась со
всех сторон. Некоторые обвиняли нас в попытке скрыть роль Советов, хотя
я так и не понял, зачем нам, а в особенности Кейси, на это идти. Другие,
тогда и позже, утверждали, что мы слишком стараемся свалить вину на

Советы. В 1983 году мы со Стэйном давали показания в Специальном
сенатском комитете по разведке – единственный раз на моей памяти, когда
заместитель директора по оперативной работе и заместитель директора по
разведке давали совместные показания, – и не имели никакого
представления о том, кто стоял за этим преступлением, к большому
недовольству некоторых сенаторов. По сути, эта позиция ЦРУ сохранялась
до тех пор, пока зимой 1984/85 года секретная служба не получила новую
информацию.

Центральная Америка: в большое болото
По мере того как росло число и масштабы войн Кейси против Советского
Союза, он эмоционально от них отстранялся. Больше всего его беспокоили
советские подрывные действия и агрессия в странах третьего мира в целом,
и он интересовался и отслеживал тайные операции в Афганистане, Польше,
Ливане, Камбодже, Эфиопии, а позднее в Анголе и других местах. Но
никакая отдельная тайная операция не вызывала у него энтузиазма, не
занимала его мысли и даже время, за исключением одной. По причинам,
которые я так и не смог до конца понять, Билл Кейси стал одержим
Центральной Америкой.
Одним из самых любопытных явлений в Центральной Америке начала
1980-х годов было то, что практически не было разногласий по поводу
происходящего. Когда мы информировали конгресс и прессу о характере
наращивания военной мощи Никарагуа, включая численность войск и
вооружения, а также их кубинское и советское происхождение, мы
обнаружили мало сомневающихся.
Вопрос, конечно, заключался не в том, что происходило в Центральной
Америке и Никарагуа, а в том, что с этим делать. Как уже говорилось, даже
администрация Картера резко отреагировала на действия сандинистов. В
конце концов, Тернер еще в 1978 году предупреждал, что Сальвадор вот-вот
«вскипит». Я заметил поразительное сходство между тем, как Тернер,
Браун, Бжезинский и Маски описывали ситуацию и ее последствия для
Соединенных Штатов, и характеристиками Кейси, Хейга, а затем Шульца,
Уайнбергера и Рейгана. А к 1980 году Картер санкционировал проведение
небольших, нелетальных тайных операций в Центральной Америке и
Карибском бассейне для противодействия Кастро и амбициям сандинистов.
Таким образом, когда 24 февраля 1981 года Кейси предложил новую, более
масштабную, но по-прежнему нелетальную тайную операцию, призванную
разоблачить и противодействовать кубинским и никарагуанским
нарушителям спокойствия в Центральной Америке, а также пресечь поток
оружия и поддержки из Никарагуа сальвадорским партизанам, мне
показалось, что это вполне соответствует проявлениям обеспокоенности,
которые я наблюдал до смены администраций.
Когда 9 марта Рейган подписал новые постановления по Центральной
Америке и Кубе в попытке замедлить поток коммунистического оружия в
Сальвадор, мало кто, даже в правительстве, осознавал, что эти
постановления заменяли и расширяли политические и пропагандистские

тайные операции в Центральной Америке против сандинистов, одобренные
Джимми Картером. Только теперь для пресечения поставок оружия было
разрешено применять силу. Аналогичным образом, когда Рейган 1 апреля
объявил о прекращении помощи США Никарагуа, он вновь подтвердил
решение, принятое некоторое время назад Картером.
В целом первые шаги команды Рейгана в Центральной Америке вполне
соответствовали действиям предшественников. Однако к лету 1981 года
администрация Рейгана стала гораздо более настороженно относиться к
происходящему в этой стране и начала разрабатывать гораздо более
агрессивные ответные меры. В этот момент консенсус внутри и вне
исполнительной власти раскололся.
Вовлеченность самого Кейси в дела Центральной Америки начала расти
вскоре после его назначения в январе 1981 года. Он потребовал провести
исследования потоков оружия из Никарагуа в Сальвадор в качестве
прелюдии к новому постановлению. 6 апреля он утвердил национальную
оценку «Политика Кубы в Латинской Америке», в которой информировал
политиков об изменении Советами своего подхода к региону: после победы
сандинистов советское руководство, по-видимому, пришло к выводу, что
перспективы успеха революционных сил в Центральной Америке оказались
более радужными, чем они предполагали. В результате местные
коммунисты начали проходить партизанскую подготовку в СССР, и, в
частности, Советы помогли организовать более широкую поддержку
сальвадорских повстанцев, особенно оружием и военной техникой, со
стороны четырех восточноевропейских стран: Эфиопии, Вьетнама и ООП.
Хейг и Кейси были единомышленниками по многим вопросам, но на Кубу и
Центральную Америку смотрели по-разному. Хейг считал, что, поскольку
источником проблем в Центральной Америке является Куба, усилия США
должны быть сосредоточены на самой Кубе. 12 мая 1981 года он заявил
Кейси, что у администрации «осталось всего около шести месяцев, чтобы
взять Кастро под контроль». Хейг заявил, что Соединенным Штатам
необходимо «начать военную подготовку в Карибском бассейне и на юговостоке США, и, когда Кастро станет свидетелем этих действий, нам,
возможно, удастся убедить его прекратить свои авантюры». Министр
презирал тайные операции в Центральной Америке, считая, что они не
решат проблему.
Кейси, с другой стороны, продолжал считать, что проблема, в конечном
счете, заключалась в Советском Союзе, а Куба – лишь ее частичка. Он
считал, что реальных шансов добиться того, что хотел Хейг, практически
нет, а тайные операции, по крайней мере, принесут нам хоть какую-то
пользу.
Эти дебаты следовало вести более структурированно, поскольку они
обнажили основную дилемму администрации Рейгана. Надежда Хейга
«дойти до источника» – Кубы – была политически неосуществима. К тому
же одной лишь дипломатии было недостаточно, чтобы остановить
Советский Союз, Кубу и сандинистов. О прямых военных действиях против
Кубы или Никарагуа мало кто задумывался. Более того, смелая риторика

Рейгана противоречила тому ограниченному риску, на который он был
готов пойти ради Центральной Америки.
С самого начала Кейси испытывал отвращение к слабым и провальным
попыткам администрации заручиться общественной поддержкой своей
политики в Центральной Америке. Он считал их политические усилия
непоследовательными, неубедительными, слишком ограниченными по
масштабу и слишком непостоянными. По его мнению, администрация
никогда не была готова к тому, чтобы обратиться к американскому народу с
настойчивыми и интенсивными попытками объяснить необходимость
открытых действий в Центральной Америке, и никогда всерьез не пыталась
создать политическую базу для таких действий. Поэтому единственным
доступным ей вариантом были тайные операции. Поэтому главная роль
досталась Биллу Кейси и ЦРУ. И если ЦРУ было единственной игрой в
Центральной Америке, то, ей-богу, Билл Кейси отдал все, что у него было.
Практически во всех тайных операциях, за исключением операций в
Центральной Америке, Кейси проявлял разумную осмотрительность, часто
даже осторожность, довольствуясь работой по каналам как внутри ЦРУ, так
и на межведомственной арене. На протяжении всего своего почти
шестилетнего пребывания в должности из всех «тайных» войн ЦРУ только
Центральная Америка доставляла ему и Управлению неприятности –
внутри администрации, с конгрессом, а также со СМИ и общественностью.
Центральная Америка была единственной тайной операцией, где Кейси с
самого начала вышел за рамки каналов в ЦРУ. Он вытащил из Европы
замечательного и яркого офицера, Дуэйна Дьюи Кларриджа, и назначил его
руководить операциями в Латинской Америке. Дьюи не говорил поиспански и не имел опыта работы в Латинской Америке. Но он был
оперативником и чрезвычайно талантливым руководителем тайных
операций. Получив приказ «Взять этот холм!», Дьюи приступил к
выполнению задачи, не обращая внимания на условности или правила. Во
время афганской войны он был бы героем. Во время напряженного
политического конфликта в Центральной Америке он предстал перед
судом. Заместитель директора по оперативной работе Джон Стэйн, а также
Инман (а затем и Макмэхон) находились на периферии, поскольку Дьюи
общался, встречался и путешествовал с Кейси в частном порядке. Жребий
был брошен.
В середине июля 1981 года Кейси посетил штаб Южного командования в
Панаме и вернулся, убежденный, что поддерживаемые Никарагуа
повстанческие движения в Центральной Америке набирают силу быстрее,
чем предполагалось. Оставшуюся часть лета Кейси все больше
концентрировался на действиях внутри Никарагуа и прямом давлении на
сандинистов для отвлечения их от организации беспорядков в других
местах, например, в Сальвадоре, а также воспрепятствования укреплению
там режима. К сентябрю он взял с собой Кларриджа, чтобы
проинформировать Уайнбергера и Хейга о тайных программах в
Центральной Америке и сообщить им, что Соединенные Штаты еще не
осознали последствий наращивания вооружений в Никарагуа.

К началу октября 1981 года Кейси выступал за новый подход, выходящий за
рамки попыток перекрыть поставки оружия из Никарагуа в Сальвадор.
2 октября он заявил Уайнбергеру, что между крайними вариантами чисто
дипломатической и чисто военной стратегии есть еще один, «который
усложнит жизнь кубинцам и никарагуанцам – создание третьей силы».
Хейг сохранял скептицизм. 10 ноября, в ходе продолжительной беседы с
Кейси, госсекретарь заявил, что «не желает, чтобы страна согласилась на
половинчатые меры. Либо мы ввязываемся в это ради победы, либо нам не
следует вмешиваться вообще. Вместо того чтобы вставать на половинчатый
путь, мы должны просто смириться с тем, что страна становится
коммунистической, а затем разобраться с последствиями».
Несмотря на возражения Хейга, к середине ноября Кейси добился успеха в
своей новой стратегии, которая была предварительно одобрена на
заседании Совета национальной безопасности 16 ноября. 1 декабря Рейган
подписал новое постановление, впервые санкционировавшее тайную
поддержку контрас (так стали называть оппозицию сандинистам). Было
выделено 19 миллионов долларов на сбор пятисот бойцов сопротивления.
Два комитета по разведке были проинформированы (сложные вопросы
поднял только Комитет палаты представителей), и к началу 1982 года
оружие в никарагуанское сопротивление потекло рекой.
На самом деле аргентинская хунта финансировала тайную группу
сомосистов (бывших бойцов Национальной гвардии при диктаторе Сомосе),
многие из них проходили обучение в Аргентине. США фактически взяли на
себя финансирование пятисот из них. Оправданием по-прежнему служило
перекрытие поставок оружия в Сальвадор и отвлечение внимания
сандинистов, чтобы замедлить их поддержку сальвадорских партизан.
Усилия администрации по разоблачению сандинистского правительства
получили новый импульс 15 апреля 1982 года, когда Эден Пастора, один из
величайших героев сандинистской революции (известный как Команданте
Зеро), открыто осудил режим и перешел в вооруженную оппозицию. В
феврале ЦРУ получило информацию о том, что Пастора подумывает о
дезертирстве, и Кларридж полетел на юг и встретился с ним. ЦРУ
согласилось обеспечить быструю поставку оружия Пасторе в Коста-Рику под
видом предупреждения незаконного оборота. В то же время Пастора
отрицал, что получал поддержку от США.
Вскоре после заключения сделки Инман зашел на встречу Кейси и
Кларриджа, где обсуждалось исполнение этого плана. Инман спросил, что
происходит, и, услышав ответ, выразил несогласие с планом без
подписания нового постановления.
Он сказал, что трудно понять, как действия Пасторы в Коста-Рике могли
быть направлены на предупреждение незаконного оборота оружия,
поступающего из Никарагуа в Сальвадор, поскольку Никарагуа находится к
северу от Коста-Рики и между ней и Сальвадором на севере. Инман сказал,
что поддержка Пасторы показалась ему направленной на попытку
свержения сандинистов. Кейси отмахнулся от своего заместителя, обвинив
его в том, что он «чертов юрист». Именно в этот момент Инман решил уйти
в отставку. В день, когда Пастора объявил о своем выходе из движения

сандинистов, сенатор Крис Додд сказал Инману: «Вы все еще пожалеете,
что связались с Эденом Пасторой». В тот момент Инман уже подал
заявление об отставке.
К этому времени Комитет палаты представителей по разведке, который в
декабре 1981 года был встревожен докладом о тайной операции в
Центральной Америке, все больше подозревал, что Кейси пытается
свергнуть сандинистов, и его председатель Эдвард Боланд начал
рассматривать законопроект, призванный это предотвратить. К концу
апреля 1982 года, после того как Пастора был внесен в программу ЦРУ,
члены комитета заинтересовались, как силы, базирующиеся в Коста-Рике,
помогут остановить поток оружия в Сальвадор – по другую сторону
Никарагуа (именно то, что говорил Инман). Скептицизм нарастал.
28 апреля Кейси написал Макмэхону (ныне исполнительному директору),
Стэйну и Кларриджу, что Комитет палаты представителей хочет провести
на следующей неделе еще одно слушание по Центральной Америке. Кейси
поручил докладчикам сообщить в отношении Пасторы, что ЦРУ установило
контакты со всеми диссидентскими силами, которые могли бы
способствовать плюрализму и помощи в остановке потока оружия в
Сальвадор. «Более того, я не думаю, что следует предоставлять
подробности».
Когда Комитет палаты представителей внес в законопроект о запрете
выделения средств на свержение сандинистов, Кейси написал записку
заместителю директора по оперативной работе и начальнику отдела по
делам конгресса о том, что необходимо принять срочные меры, чтобы
избежать «мелочной опеки», который мог бы ввести Комитет палаты
представителей.
Невозможно гарантировать, что усилия по ограничению поставок оружия
или поддержке политического фронта в пользу плюралистической,
демократической Никарагуа не приведут «прямо или косвенно»
к дестабилизации или свержению правительства Никарагуа. Кроме того,
было бы чрезмерным требовать от нас «уверенности» в том, что средства на
военизированные операции будут использоваться таким образом, чтобы
избежать провоцирования военных столкновений между Никарагуа и
Гондурасом… Мы не осуществляем и не должны осуществлять
«достаточный контроль» над военизированными формированиями, чтобы
гарантировать выполнение таких строгих требований.
Стратегия Кейси в отношении формулировок Боланда заключалась в том,
чтобы сначала попытаться обсудить их с Комитетом палаты
представителей, «но, что еще важнее, нам необходимо быстро, сегодня или
завтра, добраться до сената, объяснить, что эти формулировки невозможны,
и заставить их включить в законопроект формулировки, которые
позволили бы уладить все это на слушании».
К осени Кейси вновь настаивал на расширении программы. К моменту
визита Рейгана в Центральную Америку в конце ноября у ЦРУ в Никарагуа
было более 3500 бойцов: 2300 из Гондураса, 900 индейцев мискито и около
500 под командованием Пасторы в Коста-Рике и на юго-востоке Никарагуа.

Несмотря на похвалы в адрес оперативных достижений Дьюи Кларриджа (с
Капитолийского холма их было немного), политическая стратегия Кейси по
блокированию поправки Боланда, запрещающей ЦРУ пытаться свергнуть
правительство Никарагуа, провалилась, и 8 декабря поправка была принята
конгрессом. 15 декабря Кейси сказал Кларку, что слушания в Комитете
палаты представителей, на которых он только что присутствовал, были
«жесткими» и что некоторые члены комитета обеспокоены тем, что, «даже
если мы не пытаемся свергнуть правительство Никарагуа, некоторые из тех,
кого мы поддерживаем, пытаются». Затем директор по связям с
общественностью заявил: «Нам нужно серьезно подумать о развитии
программы». Когда сенатор Дэниел Патрик Мойнихэн в декабре 1982 года в
письме Шульцу обвинил администрацию в том, что своей тайной
программой в Никарагуа она нарушает закон, Кейси сказал Кларку, что,
хотя он и не согласен с Мойнихэном, но должен признать, что «между
нашими целями и целями тех, кого мы поддерживаем, существует тонкая
грань».
В течение 1981–1982 годов внутри ЦРУ также существовала напряженность
из-за никарагуанской тайной программы. Аналитики постоянно, и не без
оснований, жаловались на то, что Разведывательный директорат
практически не делился с ними оперативными данными и поэтому у них
мало информации о планах контрас. (Оперативные телеграммы в целях
безопасности редко показывали кому-либо, кроме сотрудников секретной
службы. Когда ЦРУ участвовало в тайных операциях, эта «изоляция» часто
оставляла аналитиков в неведении.) Аналитики считали, что
Разведывательный директорат постоянно проявлял чрезмерный оптимизм
в отношении перспектив своей программы в целом и контрас в частности, а
информируя политиков и конгресс, преувеличивал свои достижения.
И оперативники, и Кейси часто считали, что аналитики слишком
академичны, слишком отстранены. Например, в июле 1982 года Кейси
отправил Кларриджу подготовленный Разведывательным директоратом
брифинг для его использования на заседании Совета национальной
безопасности, с указанием: «Попробуйте добавить немного информации и
актуальности в этот проект разведывательного брифинга».
Центральноамериканская оперативная группа Оперативного директората
создала собственную «военную комнату», где их «аналитики» отслеживали
ход партизанской борьбы и докладывали Дьюи и Кейси. Они утверждали,
что это сделано в поддержку тайной программы, и поэтому, как
заместитель директора по разведке, я мало что мог с этим поделать. Но
иногда я узнавал, что они делились своей точкой зрения за пределами
Управления, и устраивал Кейси по этому поводу скандал. (Это была не
просто борьба за влияние. Сотрудники «военной комнаты» были
сторонниками тайной программы и, естественно, были склонны
преувеличивать как угрозу, так и успех своих усилий.) Я также предупредил
Кейси, что он рискует попасть в неловкую ситуацию, если будет брать для
брифинга конгрессу или коллегам в администрации только офицеров
Оперативного директората, в особенности Дьюи. В результате он начал
привлекать Боба Викерса из Национального совета по разведке в качестве
своего рода «группы правды». Викерс был кадровым экспертом по военным

вопросам и обладал спокойным, аналитическим подходом, что резко
контрастировало с энтузиазмом его коллеги-оперативника.
Возникали также разногласия по поводу некоторых аспектов самой тайной
программы. Здесь я был совершенно лишен возможности влиять на
ситуацию. Например, в сентябре 1982 года меня попросили одобрить
предложение об использовании боевого вертолета AC-47, оснащенного
инфракрасными датчиками, для обнаружения и пресечения поставок
оружия из Никарагуа в Сальвадор. Я возражал, ссылаясь на опасность того,
что использование детекторов и скорострельных орудий ночью может
привести к гибели невинных людей. Кейси проигнорировал мои опасения,
одобрил предложение и направил его в Совет национальной безопасности
вместе с другими предлагаемыми мерами по улучшению пресечения
поставок оружия сальвадорским повстанцам. ЦРУ на заседании Совета
национальной безопасности, где обсуждались эти меры, представлял
Макмэхон. Когда он указал на опасность, Джин Киркпатрик за это
ухватилась и настоятельно призвала Рейгана отклонить предложение. Он
так и сделал.
По мнению Кейси, Центральная Америка была важнейшим полем битвы в
войне с Советами. Он считал, что если Соединенные Штаты не смогут
победить советские амбиции у себя дома, нам будет трудно сделать это гделибо еще. И поэтому он погрузился в «большое болото».
С глубоким подозрением относившийся как к дипломатии, так и к
конгрессу, он с самого начала вел себя в Центральной Америке так, что
лишил себя важных союзников – от Джорджа Шульца, столь же
воинственно, как и он сам, настроенного в отношении этого региона, до
некоторых членов конгресса, которые, увидев, что директор ЦРУ готов
говорить с ними откровенно, могли его поддержать. Это была единственная
тайная война, где он проявил политическую слепоту в глазах
общественности и процедурную некорректность на внутреннем контуре.
Несмотря на всю свою критику Белого дома за отсутствие серьезных
политических усилий в поддержку своей политики в отношении
Центральной Америки, в единственной сфере – конгрессе, – где от него
требовалось политическое мастерство для завоевания доверия и
поддержки, он потерпел полную неудачу. Уже к концу 1982 года, испытывая
трудности на Капитолийском холме в вопросе о Центральной Америке, он
еще ничего не понимал. Настоящие бури были еще впереди.
В то же время в конце 1982 года Советы и Куба знали, что столкнулись с
новым типом реакции США в Центральной Америке, а революционерам в
Манагуа пришлось иметь дело со своим собственным повстанческим
движением.

Кейси и третий мир
За исключением Центральной Америки, интерес Кейси к вмешательству и
подрывной деятельности Советов их прокси в странах третьего мира рос
постепенно. Хотя войну против СССР он хотел вести с того самого дня, как
впервые пришел в ЦРУ, прошло больше года, прежде чем его кампания

набрала обороты и стала обретать форму. Полный масштаб его намерений и
планов начал проясняться лишь в марте – апреле 1982 года. И начал он, как
обычно, с аналитического подхода.
29 марта он направил Инману и Макмэхону служебную записку с просьбой
дать общую оценку стратегически расположенных стран третьего мира:
экономическому давлению на них; угрозам подрывной деятельности и
повстанцев; помощи в сфере безопасности, которую они получали в
прошлом; и их стратегическому значению для США и других развитых
стран. Он хотел узнать, как конкурировали и какое влияние на эти страны
оказывали продажа вооружения, боевой техники и военного имущества и
политика иностранной помощи Советского Союза, Соединенных Штатов и
их союзников; как соотносились Соединенные Штаты и СССР в
привлечении в эти страны иностранных советников и привлечении
командного состава, проходящих военную подготовку и гражданских
студентов из этих стран в Соединенные Штаты и СССР; и как эта
деятельность развивалась и окупалась с точки зрения влияния. Четыре дня
спустя Кейси прислал мне – теперь уже директору Разведывательного
директората – копию этой служебной записки с пометкой: «Считаю, что
тема представляет особый интерес и вопрос очень важен».
Поездка Кейси в апреле 1982 года на Ближний Восток – в Тунис, Пакистан,
Сомали, Судан и Оман – оказала на него огромное влияние. Вернувшись, он
написал президенту длинную записку, в которой говорилось, что эти
визиты вызвали у него «более чем когда-либо обеспокоенность прогрессом,
которого Советы и их ставленники добиваются и могут добиться в этих
странах и других соседних и близлежащих государствах». Он сообщал, что в
каждой стране вывозят и обучают инакомыслящих, обычно в Ливии или
Южном Йемене, вооружают и отправляют обратно, чтобы «организовать,
пропагандировать или осуществлять террор против правительства». Кейси
написал президенту, что Ливия, Эфиопия, Южный Йемен, Афганистан и
Сирия «все действуют сообща или под советским влиянием», так или иначе
«почти полностью окружают наших друзей Египет и Израиль, а также
нефтяные месторождения Ближнего Востока».
Думаю, под влиянием лидеров, с которыми он встречался во время своей
поездки, особенно пакистанского лидера Зии, Кейси завершил свою
записку Рейгану следующим замечанием: «Через Ливию, Южный Йемен и
Эфиопию Советы создавали угрозы подрывной деятельности и мятежа в
странах, контролирующих самые стратегически важные точки в мире: Оман
в Ормузском проливе; Северный Йемен и Сомали в устье Красного моря, на
пути в Суэц; и Марокко в Гибралтарском проливе. За последние восемь лет
Советы и их прокси способствовали возникновению мятежей в более чем
дюжине стран, пять из которых были успешными, а семь находятся в
процессе реализации. Опыт Советов в Афганистане продемонстрировал,
насколько эффективнее и дешевле завоевывать страну подрывной
деятельностью, чем вторжением. Большинство из этих государств не могут
эффективно применять современное дорогостоящее оружие и не
нуждаются в нем. Что им нужно, так это легкие вооружения, транспорт и
средства связи, чтобы противостоять многочисленным, широко
рассредоточенным силам, которые наносят удары и убегают. Эта помощь в

области безопасности и борьбы с подрывной деятельностью должна быть
малозаметной».
Другими словами, тайные операции под руководством Кейси.
Кейси до конца своей жизни оставался одержим подрывной деятельностью
Советского Союза и его прокси в странах третьего мира. Именно этому
советскому вызову он и был призван противостоять, поступив на работу в
ЦРУ. И с середины 1982 года директор ЦРУ начал крестовый поход.
Опираясь на Центральную Америку и Афганистан, его кампания
задействовала ЦРУ на всех континентах, где ему удавалось убедить
администрацию Рейгана и конгресс в операциях Советов и их прокси.

Афганистан: медленное начало
В 1981 году Кейси уделял мало внимания и усилий тайной программе
помощи афганским моджахедам. В течение первых трех лет администрации
Рейгана (1981–1983) финансирование программы оставалось в целом на
предложенном Картером уровне, приблизительно 60 миллионов долларов
в год, и соответствовало объему финансирования со стороны саудовцев.
Однако 14 января 1982 года Кейси зачитал сообщение от руководителя
курировавшей программу резидентуры ЦРУ, в котором содержался призыв
к поставкам моджахедам большего количества оружия для усиления
давления на Советский Союз. На встрече 26 февраля 1982 года Кейси и
заместитель министра обороны Карлуччи обсудили усилия по получению
от министерства обороны еще 20 миллионов долларов для ускорения и
расширения афганской программы. Хейг также активно добивался
увеличения финансирования программы. Несмотря на заинтересованность
Хейга и Кейси, а также общую поддержку Уайнбергера, министерство
обороны США не выделило больше средств, и программа осталась на
уровне 60 миллионов долларов.
Но уже был втянут Кейси. 6 апреля в Пакистане на встрече с президентом
Зией тот открыл атлас с картой региона и разложил на нем красный
целлулоидный шаблон, наглядно изображающий, как советское владение
Афганистаном вобьет клин между Ираном и Пакистаном, причем самый
южный кончик клина будет направлен на Ормузский пролив в ЮгоВосточной Азии – узкий проход для нефти, поступающей из залива. Зия
напомнил Кейси, что в XIX веке Великобритания провела линию против
России по реке Амударья, северной границе Афганистана, и дала понять,
что будет препятствовать любому продвижению на юг. В результате русские
не предпринимали никаких действий в течение девяноста лет. Но после
Второй мировой войны образовался вакуум, и в 1979 году русские наконец
начали действовать. Зия подчеркнул, что свои позиции в Афганистане
русские не намерены сдавать и у Соединенных Штатов есть «моральный
долг» провести линию по северным границам Ирана и Пакистана и дать
понять, что любое движение на юг встретит сопротивление.
В конце урока истории Кейси согласился найти способ усилить давление и
оказать моджахедам больше помощи. Затем Зия попросил усилить

противовоздушную оборону. Он сказал: «Пуштуны – отличные воины, но
ужасно боятся авиации».
Вернувшись, Кейси поднял вопрос об увеличении финансирования, но так и
не смог убедить оборонную бюрократию выделить дополнительные деньги.
Может, Рейган и президент, а Уайнбергер – министр обороны, но упрямая
бюрократия способна быть грозным противником, в особенности когда речь
идет о финансовых потерях. Увеличения финансирования моджахедов
пришлось ждать еще год.
Зия и Кейси снова встретились в конце 1982 года, после смерти Брежнева и
прихода к власти Андропова. Во время встречи Зия рассказал Кейси о
долгосрочных целях СССР в Афганистане. Он рассказал, что Николае
Чаушеску из Румынии сообщил ему, что Советы вошли в Афганистан,
потому что 1) Иран и Пакистан возвысили свой голос за ислам, что
недопустимо для позиции Советского Союза из-за его собственных
мусульманских республик; и 2) Советы хотели находиться в выгодном
военном положении для вмешательства в Иран, если того потребует
ситуация. Зия сказал Кейси, что он согласен с Чаушеску, но добавит еще две
цели: 3) это приблизит Советы к Ормузскому проливу (Кейси согласился,
заявив, что по этому вопросу они с Зией в меньшинстве), и 4) в «самые
мрачные времена» Советы могли бы через Белуджистан – часть Пакистана
– двинуться к прибрежному Гвадару, получив доступ к морю.
Наконец, по словам Кейси, Зия сказал ему, что нашей целью в Афганистане
должно быть «поддержание ситуации кипения в котле, но не позволять
переливаться через край», чтобы спровоцировать советское нападение на
Пакистан. Он сказал, что нынешний уровень вооружений вполне
достаточен, но нам все еще необходимо предоставить моджахедам оружие
класса «земля – воздух» для борьбы с советской и афганской авиацией.
Учитывая бюджетные ограничения министерства обороны и стремление
Зии не провоцировать Советы, любые попытки значительно расширить
программу пришлось отложить. Но к концу 1982 года была заложена
основа, так что когда появятся деньги, а Зия станет более агрессивным,
афганская программа ЦРУ значительно расширится.

Ливия: зудящая рана
Отношения Ливии с Советским Союзом вступили в новую фазу в 1974 году,
когда Триполи подписал соглашение о первой крупной закупке у СССР
оружия. Хотя оно и останется основой отношений, Советы также либо
сотрудничали с Каддафи в его авантюрах в Африке, либо мирились с ними.
Кроме того, общеизвестна роль Ливии в поддержке терроризма, и имелись
подозрения, что Советский Союз участвовал в обучении, оснащении и
финансировании некоторых базирующихся в Ливии террористических
группировок.
Если до 1981 года отношения США с Ливией были непростыми, то приход к
власти Рейгана вскоре привел к конфликту между двумя странами и
откровенной антипатии, не имеющей аналогов в современном мире. Весной
1981 года Ливия была замешана в террористическом убийстве в Чикаго. В

результате Соединенные Штаты распорядились закрыть посольство Ливии
в Вашингтоне. В начале июня Уайнбергер настоятельно призвал президента
одобрить возобновление ежегодных учений Шестого флота в заливе Сидра,
который Ливия считает своими территориальными водами. (Различные
страны во всем мире в нарушение международного права предъявляют
претензии на территориальные воды, и ВМС США периодически
направляются в эти спорные воды, чтобы продемонстрировать непринятие
Соединенными Штатами этих претензий и заявить о свободе
мореплавания.) Каддафи объявил территориальной границей Ливии
линию, проходящую далеко за пределами двенадцатимильной зоны, назвал
ее «линией смерти» и пригрозил атаковать любого пересекшего эту линию
нарушителя. Рейган санкционировал проведение учений в августе. 20
августа ливийские боевые самолеты обстреляли два американских
истребителя F-14, участвовавшие в военно-морских маневрах примерно в
шестидесяти милях от побережья Ливии. Ливийские самолеты были сбиты.
После инцидента ЦРУ получило несколько секретных сообщений о
желании Каддафи отомстить. В одном из них говорилось, что он
намеревался убить Рейгана. Затем, в декабре, мы получили еще более
откровенное секретное сообщение о том, что Буш, Уайнбергер и Хейг также
подвернутся атакам тайно засланных в страну банд ливийских наемных
убийц.
Этот единственный секретный доклад буквально изменил облик
Вашингтона. Доклад казался достоверным, и в результате меры
безопасности президента, вице-президента и руководителей национальной
службы безопасности были значительно усилены. Началось строительство
баррикад вокруг въездов на ключевые правительственные объекты.
Баррикады были расширены и укреплены после того, как в следующем году
в Ливане взрывы автомобилей и грузовиков показали масштабы
возможного ущерба. За два года были построены выдвижные стальные
заграждения и бетонные лабиринты, а штат личной охраны значительно
вырос. В такой обстановке присутствие личной охраны стало весьма
заметным символом статуса: если ты не стоишь покушения на убийство,
значит, ты не представлял особой важности. Скудность доказательств
ливийских заговоров против руководства американского правительства в
последующие годы позволяет предположить, что, даже если исходные
секретные доклады были достоверны, Вашингтон слишком остро
отреагировал на угрозу убийства со стороны Ливии.
Тем временем администрация наблюдала за операциями Каддафи в Чаде, к
югу от Ливии, где он пытался свергнуть раздираемое разногласиями
профранцузское правительство. Его главным противником и лидером
сильнейшей фракции был бывший министр обороны Хиссен Хабре. Кейси
считал Ливию повсеместным советским прокси, включая Чад, и стремился
действовать против Каддафи. Более того, через пять дней после того, как
ВМС США сбили самолеты Каддафи, Хейг призвал к эскалации, заявив
Кейси, что хочет держать Каддафи «в напряжении». Комитет по разведке
палаты представителей, напротив, был обеспокоен подобными операциями
и возражал. Администрация все равно продолжила.

Операция в Чаде также была сопряжена с трудностями, поскольку Чад был
бывшей французской колонией и Париж все еще считал его своей
подопечной территорией. Поэтому мы усиленно пытались привлечь
французов к более активной поддержке Хабре. Эти старания в целом
увенчались успехом, и к середине 1982 года Хабре взял под контроль
Нджамену, столицу Чада, и сформировал переходное правительство.
Кейси рассматривал Чад лишь как одно из сражений в кампании на многих
фронтах против Каддафи. 18 сентября 1982 года он сообщил нам, что хочет
подготовить доклад национальной разведывательной оценки по «советсколивийско-кубинской оси» в Африке. Он хотел сосредоточиться на недавнем
ливийско-эфиопско-южнойеменском пакте и угрозе, которую он
представлял для Судана и Сомали. Он также хотел, чтобы мы рассмотрели
перспективы СССР и Кубы в Шабе, последствия поставок современного
оружия Советами и их ставленниками в Намибию и Мозамбик, последствия
поддержки алжиро-ливийцами Фронта Полисарио в Южной Сахаре и
возможное расширение ливийско-эфиопско-южнойеменского пакта на
кампанию против Омана, что позволило бы им взять под контроль
западный берег Персидского залива. Оценка была завершена в середине
ноября. К его огорчению, в ней существенно недооценивалось влияние
радикальных «альянсов», которые его беспокоили.
Некоторые аналитики ЦРУ считали, что администрация Рейгана совершает
серьезную ошибку, публично выступая против Каддафи, – что они создают
из Каддафи образ арабского героя-мученика, поскольку Каддафи
воспринимался как противник невероятно могущественных Соединенных
Штатов. Они были правы, однако верно и то, что Ливия была рассадником
терроризма и попыток дестабилизировать ряд правительств Африки и
Ближнего Востока. Игнорировать все это также было бы ошибкой, на мой
взгляд, даже большей, чем реагировать на его действия.

Камбоджа: принимаемся за еще одного прокси
В конце декабря 1978 года Вьетнам начал наступление на Камбоджу с целью
свергнуть Пол Пота и «красных кхмеров» и заменить их вьетнамскими
марионетками. Хотя невозможно было сожалеть о свержении невероятно
варварского режима Пол Пота, Соединенные Штаты были недовольны
дальнейшим распространением контроля Вьетнама на остальную часть
Индокитая. Но еще больше были недовольны китайцы. «Красные кхмеры»
были клиентами Китая, и их свержение стало для Китая серьезным ударом,
усугублявшимся дерзостью Вьетнама, напавшего на связанное с Пекином
правительство.
И Госдепартамент, и Кейси считали, что вьетнамской – и косвенно
советской – агрессии в Камбодже надо противостоять, как и Советскому
Союзу в других местах. Хотя Соединенные Штаты не могли поддержать
«красных кхмеров», в камбоджийском сопротивлении были две
политически приемлемые и пользовавшиеся поддержкой АСЕАН
(Ассоциации государств Юго-Восточной Азии) некоммунистические
фракции. Помощь США разворачивалась медленно. Начался процесс
осенью 1981 года с продолжительных дискуссий о том, следует ли

Соединенным Штатам вообще поддерживать сопротивление. Довольно
последовательно на протяжении всего периода правления Рейгана
Госдепартамент был главным сторонником тайного вмешательства в
Камбодже. Еще 22 декабря в разговоре с Хейгом Кейси был осторожен,
беспокоясь о расходах. Наконец, следующим летом (1982 года) было
выдвинуто предложение о программе в 5 миллионов долларов, но не без
оговорок. Мы указали, что не уверены, что резерв сил, доступных
некоммунистическому сопротивлению, позволит набрать двадцать тысяч
бойцов, предусмотренных в предложении. Мы также недвусмысленно
заявили, что эти группы, вероятно, не являются политической
альтернативой правительству в Пномпене, поддерживаемому Вьетнамом,
напомнив политикам, что опорой некоммунистического сопротивления
был камбоджийский средний класс, из которого мало кто остался в живых.
Тем не менее к концу лета 1982 года все ключевые игроки согласились, что
«стоит потратить несколько миллионов, чтобы показать АСЕАН, что мы о
них заботимся и поддерживаем». Но никто не ожидал многого от этих
инвестиций.

Переламывая ситуацию в свою пользу
Нажим. Нажим. Нажим. Кейси не переставал придумывать – или
перенимать у других – идеи для ведения войны против Советов шире,
агрессивнее и эффективнее. От Новой Каледонии до Суринама, от
Афганистана до Никарагуа, от Сахары до Камбоджи – ни одно сообщение о
советской, кубинской, ливийской или вьетнамской активности, каким бы
незначительным оно ни было, не ускользало от его внимания и его
требований к ЦРУ ей противодействовать. Вечно неугомонный, вечно
летящий в «свои» зоны боевых действий. Вечно подгоняющий и
подстегивающий, грозящий, требующий. Вечно разочарованный слишком
медлительным, слишком робким, слишком рутинно работающим
оперативным директоратом. Вечно нетерпеливый к аналитикам, не
видевшим того, что видел он. И все же день за днем ЦРУ все шире
вовлекалось в глобальную борьбу с Советами и их приспешниками. Даже в
1950-х годах ЦРУ не действовало на стольких глобальных фронтах. К концу
1982 года желание Кейси при вступлении в должность перенести войну из
третьего мира на территорию Советского Союза стало реальностью.
Его войны наконец-то признал Рейган. 9 мая 1982 года, выступая в своей
альма-матер, колледже Юрика, президент объявил Советам войну в странах
третьего мира, пообещав, что Соединенные Штаты будут по всему миру
поддерживать борцов за свободу против коммунизма. Его заявление
получило известность как «доктрина Рейгана».
К концу 1982 года тайное наступление администрации Рейгана на
Советский Союз начало обретать очертания. В Центральной Америке,
Афганистане, Чаде и других местах, часто опираясь на начатые Картером
программы, они противостояли советским клиентам – силам
сопротивления, теперь финансируемым, а подчас вооружаемым
Соединенными Штатами. В Польше, Камбодже, странах Карибского
бассейна, Ливии, на Ближнем Востоке, в Африке, Центральной Америке и

других местах Советы, их сателлиты и прокси столкнулись с
противодействием, поддерживаемым Соединенными Штатами. В
некоторых случаях программы значительно расширились. Когда в ноябре
1982 года Леонида Брежнева сменил Юрий Андропов, в Кремле должны
были ясно понимать, что достижения империи 1970-х в 1980-х становятся
обузой. А два старика, один в Белом доме, а другой в ЦРУ, обеспечат только
возрастание расходов. Переламывая ситуацию в свою пользу.

Глава 14
1983-й: самый опасный год
Самым жарким годом второй половины холодной войны – периода, когда
риск просчета, неправильного истолкования каждой из сторон действий
другой и максимальным уровнем напряженности – был 1983 год. Хотя мы,
сотрудники американской разведки, безусловно, воочию видели
напряженность в отношениях между США и СССР, на самом деле мы не
осознавали, насколько сильно советское руководство ощущало растущую
угрозу со стороны Соединенных Штатов и хода событий.
Почему мы этого не поняли? Ответ, я думаю, заключается в том, что мы
тогда не осознали растущего отчаяния людей в Кремле, состояния ума,
которое задавало рамки того, как они будут смотреть на события в том году.
К началу 1983 года в Москве больше не было иллюзий относительно того,
что по сравнению с Западом советские проблемы временные и их можно
решить путем незначительных изменений в системе. Западные экономики
начали активно развиваться, и начался бум технологических разработок.
Великий страх Советов в 1970-х годах, что промышленное и
технологическое мастерство США может быть высвобождено в новом
наращивании военной мощи, оправдался, и они увидели, как оборонный
бюджет США растет ошеломляющими темпами, казалось бы, без какойлибо экономической нагрузки. К началу 1980-х годов они увидели
развертывание стратегического оружия и реализацию новых программ,
которые, по их мнению, могли бы обеспечить Соединенным Штатам
возможность первого удара. Кремль увидел возобновление доверия к
Западу и его готовность использовать военную силу.
Политбюро боролось со страхами и этим набором проблем руководства на
последнем издыхании. В течение двух месяцев после возвышения
Андропова до генерального секретаря он оказался в больнице и боролся с
серьезной болезнью на протяжении всего своего короткого срока
полномочий. Его болезнь означала еще большую стагнацию, еще больше
времени, потерянного в борьбе с кризисом советской экономики и
общества. Прикованный к постели советский лидер, столкнувшийся лицом
к лицу с энергичными, уверенными в себе и напористыми новыми
лидерами на Западе, был ярким символом контраста между обществами в
целом.

Советские перебежчики много лет предупреждали, что у нас нет реального
представления об узости кругозора и мировоззрении кремлевских лидеров;
того, насколько на самом деле они заурядны, изолированы и эгоцентричны;
насколько параноидально боятся как своего народа, так и мира, который
они считали неумолимо враждебным и угрожающим. И теперь мы знаем,
что в 1983 год эти лидеры вступили еще более болезненно
подозрительными, чем обычно.

Развертывание РСМД: ставка, повышениеи уравнивание ставки
Одним из самых катастрофических решений, принятых руководством
Брежнева в 1970-х годах, было размещение в 1977 году на Европейском
театре военных действий новой баллистической ракеты SS-20 с тремя
боеголовками. Как было описано ранее, в декабре 1979 года НАТО приняло
решение о развертывании собственных новых ракет средней дальности для
восстановления ядерного баланса в Европе. «Двойное решение»
предусматривало переговоры с Советами, чтобы выяснить, можно ли
убедить Москву сократить или ликвидировать SS-20. Если такие
переговоры не увенчаются успехом, развертывание крылатых ракет
наземного базирования и баллистических ракет «Першинг-2» должно было
продолжиться в ноябре 1983 года.
После объявления Советским Союзом военного положения в Польше в
декабре 1981 года и в целом плохого состояния отношений между США и
СССР в 1982 году не было достигнуто большого прогресса на переговорах по
ракетам средней и меньшей дальности (РСМД). Единственным важным
признаком оживления было неофициальное соглашение, предложенное
летом 1982 года двумя переговорщиками по РСМД в Женеве, Полом Нитце
и Юлием Квицинским. Вашингтон сошел с ума. В то время как многим
экспертам компромисс понравился, министра обороны хватил удар, а его
соратники высмеяли компромисс и потребовали снять с Нитце скальп.
Президенту эта идея тоже не понравилась. Вскоре она ушла в историю.
С того дня, как Джордж Шульц стал госсекретарем, он был озабочен
крайним сроком переговоров НАТО по РСМД – ноябрем 1983 года. Он
понимал из личных контактов с европейцами, и я думаю, инстинктивно,
что решение о развертывании будет очень сложным в политическом плане
для почти всех наших союзников. Поэтому он упорно работал над тем,
чтобы расставить все на свои места в спорах, которые могли бы сорвать
решение о развертывании, и укрепить позицию европейских лидеров в
пользу развертывания.
Эта обеспокоенность побудила Шульца в начале 1983 года попытаться
добиться некоторой гибкости в позиции США по РСМД. Его усилия были
весьма спорными, и как министерство обороны, так и Совет национальной
безопасности выступили против него.
Пока Шульц работал над тем, чтобы развертывание шло по плану, Кейси в
целом его поддерживал, хотя в основном молча. В этом деле он слушал
Дугласа Джорджа, главу разведывательного штаба ЦРУ по контролю над
вооружениями, и меня. (Действительно, Дуг Джордж сыграл чрезвычайно

важную роль в обеспечении часто конструктивного подхода Кейси к
вопросам контроля над вооружениями – одной из немногих областей, в
которых Джордж Шульц мог сказать что-то положительное о ЦРУ и Кейси.)
В этот период Советы провели масштабную тайную операцию,
направленную на то, чтобы помешать развертыванию ДРСМД НАТО. Мы в
ЦРУ в то время приложили огромные усилия, чтобы раскрыть эту
советскую тайную кампанию. Кейси подытожил эти необычайные
советские усилия в документе, который он отправил Бушу, Шульцу,
Уайнбергеру и Кларку 18 января 1983 года. Позже мы опубликовали его и
широко распространили в правительстве и среди союзников и, наконец,
предоставили несекретную версию для общественного пользования.
Подавляющее большинство лиц и групп, участвовавших в европейском
движении за мир в начале 1980-х годов, были искренни в своих убеждениях
и не имели никакой связи или особой симпатии к Советскому Союзу. Но это
движение было целью советской кампании, которая длилась три года и
включала в себя значительные усилия по его проникновению,
манипулированию и эксплуатации. Москва косвенно и тайно предоставляла
пропагандистские темы, организационную экспертизу, координацию, а
также материалы и финансовые ресурсы движению за мир против ДРСМД.
Советы мобилизовали местные коммунистические партии и подставные
группы, проникали в местные группы за мир, использовали сочувствующих
и агентов влияния и подделывали якобы американские военные документы
и политические заявления.
Советские тайные операции, или «активные мероприятия», были сердцем
кампании. Многие из активных мероприятий против РСМД, применяемых
Советами, были адаптациями того, что было эффективно в кампании
нейтронной бомбы в 1977–1978 годах, хотя и в гораздо большем масштабе. В
Западной Германии, Нидерландах, Бельгии и Великобритании
коммунистические партии работали напрямую, через третьи стороны и в
поддержку независимых групп, чтобы блокировать развертывание РСМД.
Советы и восточноевропейцы оказали большую финансовую поддержку
усилиям против РСМД. Восточногерманские коммунисты –
Социалистическая единая партия Германии (СЕПГ) ежемесячно
предоставляла около 2 миллионов долларов своим западногерманским
товарищам и оказывала финансовую помощь различным элементам
движения за мир в Западной Германии. В марте 1982 года датчане
обнаружили советское финансирование датского движения за мир в
размере 100 000 долларов в год посредством денежных переводов
секретарю Коммунистической партии Дании и Ассоциации датскосоветской дружбы. Было много таких примеров. Советы также стремились
направить внимание западноевропейского движения за мир, предоставляя
коммунистическим партиям и подставным организациям
пропагандистские темы, соответствующие местным проблемам и политике
США и НАТО.
Усилия Москвы также были оборонительными. Учитывая растущую
тенденцию западноевропейских активистов движения за мир обвинять
СССР и США в гонке вооружений, осенью 1982 года Центральный комитет

КПСС издал директиву своим посольствам и ведомствам собирать
информацию об «антисоветских явлениях» в странах Западной Европы для
использования в пропагандистской битве против РСМД. В конце октября
1982 года Советы приказали лидерам Всемирного совета мира, советской
подставной организации, попытаться ограничить эффективность группы
сторонников мира, которая критиковала советскую политику.
Советы также использовали подделки. В мае 1982 года в Бельгии и
Нидерландах было распространено поддельное письмо госсекретаря Хейга
Генеральному секретарю НАТО Лунсу относительно ядерного оружия. Оно
искажало стратегию НАТО и играло на страхе перед применением ядерного
оружия НАТО в ограниченных военных ситуациях. В середине ноября 1982
года западногерманская коммунистическая партия участвовала в
изготовлении или распространении в Бонне якобы официального
уведомления, предупреждающего граждан о мерах, касающихся
транспортировки ядерного и обычного оружия через город.
Подробный доклад ЦРУ о советской тайной кампании прояснил масштаб и
структуру их усилий. Наша работа имела два полезных результата. Вопервых, по мере того, как она была опубликована, европейские группы за
мир стали гораздо более восприимчивыми к тому, как их невольно
эксплуатировали Советы. Они стали более бдительными к таким усилиям, и
это усложнило жизнь Советам. Также они начали формулировать свои
протесты как в антисоветских, так и в антиамериканских терминах. Вовторых, наши усилия в значительной степени убедили очень
консервативную администрацию Рейгана, что Советы не «контролируют»
движение за мир, как бы они ни старались его эксплуатировать, и что
большая часть протеста была подлинной, а следовательно, проблемой, к
которой европейские лидеры должны были быть политически
восприимчивыми.
Несмотря на успешные усилия Шульца привнести некоторую гибкость в
позицию США по РСМД, дипломатического прорыва перед развертыванием
не произошло. Все советские маневры, тайные операции и политиканство
не отвлекли НАТО. 14 ноября 1983 года в Великобританию прибыли первые
американские крылатые ракеты наземного базирования. 16-го числа
итальянский парламент проголосовал за развертывание РСМД на своей
территории, за чем последовали аналогичные положительные голоса
парламентов Норвегии и Западной Германии 22 ноября. 23-го числа
американские ракеты «Першинг-2» прибыли в Западную Германию, и в тот
же день Советы вышли из переговоров по РСМД в Женеве, пообещав
военные контрмеры для развертываний РСМД.
Советы продолжали пытаться предотвратить полное развертывание РСД
НАТО, но потерпели неудачу. Своими действиями по развертыванию SS2 °Cоветы фактически вынудили НАТО отреагировать. Тем самым альянс
продемонстрировал определенную степень солидарности и готовности
модернизировать ядерные силы, которые в течение многих лет были слабы
или отсутствовали. И в основном благодаря Шульцу Соединенные Штаты
проявили достаточно гибкости, чтобы сделать развертывание политически

возможным для европейских правительств, столкнувшихся с резкой
внутренней оппозицией.
Инициированное Шмидтом, продолженное Картером и завершенное
Рейганом, развертывание РСМД привело к дальнейшему росту
напряженности в краткосрочной перспективе с Советами, но подготовило
почву для прорыва в переговорах по РСМД позже, что, в свою очередь,
стало сигналом начала кардинальных изменений в отношениях между
США и СССР. Однако в 1983 году развертывание стало крупным
стратегическим поражением для Советского Союза, и напряженность
между Востоком и Западом значительно возросла.

Звездные войны: американский скептицизм, советский кошмар
Как раз когда напряженность нарастала и начался эндшпиль по
развертыванию РСМД в начале весны 1983 года, Рейган бросил Кремлю два
вызова, которые кардинально повлияли на американо-советские
отношения до конца холодной войны. Они также подняли температуру
отношений до небес.
8 марта 1983 года Рейган выступил в Орландо, Флорида, на ежегодном
собрании Национальной ассоциации евангелистов – организации,
объединяющей проповедников. Его намерением было противостоять
набиравшему силу движению за замораживание ядерных вооружений,
особенно в церквях страны. В своей речи Рейган произнес следующие
слова: «Хочу вас предостеречь: говоря о замораживании ядерных
вооружений, не впадайте в соблазн гордыни, в соблазн поставить себя над
всеми и в равной степени обвинять обе стороны, игнорируя факты истории
и агрессивные устремления империи зла и упрощенно называя гонку
вооружений величайшим недоразумением, тем самым отстраняясь от
борьбы между правдой и неправдой, между добром и злом…»
Если советские лидеры и стремились к чему-то в своих политических
отношениях с Соединенными Штатами на протяжении многих лет, так это
к признанию равноправного статуса сверхдержавы и уважению,
причитающемуся законной, прочной, крупной державе. Сначала Джимми
Картер, а теперь Рональд Рейган отказали им в этом уважении и чувстве
легитимности. Рейган выставил их международным изгоем, «злым»
режимом, и для параноиков в Кремле это было невыносимо. Речь в
Орландо застряла в их головах и горле на долгие годы. По иронии судьбы
спустя десятилетие многие россияне признают, что да, это была империя
зла.
Две недели спустя Рейган сбросил на Советы еще более мощную бомбу. 23
марта президент выступил по национальному телевидению из Овального
кабинета, чтобы рассказать о советской угрозе и американской обороне. Он
описал агрессивное поведение в третьем мире, но особенно сосредоточился
на наращивании советской военной мощи и том, что он охарактеризовал
как растущую стратегическую наступательную силу, выходящую далеко за
рамки необходимого сдерживания. Затем он описал необходимость того,
чтобы Соединенные Штаты избавились от нашей длительной зависимости

от наших сил возмездия в целях обеспечения безопасности и сдерживания.
Рейган сказал: «Позвольте мне поделиться с вами видением будущего,
которое дает надежду. Оно заключается в том, что мы приступаем к
разработке программы, которая позволит противостоять существующей
угрозе советского ракетного нападения при помощи оборонительных мер…
Что, если свободный народ сможет жить в безопасности, зная, что она
основывается не на возможности американских сил сдерживания отразить
нападение Советов, а на возможности перехватить и уничтожить
стратегические баллистические ракеты до того, как они достигнут нашей
собственной территории или территории наших союзников?» Так родилась
Стратегическая оборонная инициатива (СОИ).
Среди бесчисленных скептиков, веривших в то, что такой защитный зонтик
когда-либо может быть построен, были две небольшие группы людей,
которые верили, что это, вероятно, возможно. Первой были Рональд Рейган
и небольшая группа его советников. Второй было советское руководство.
СОИ была ожившим советским кошмаром. Американская промышленная
база в сочетании с американскими технологиями, богатством и
управленческими навыками мобилизовала все для создания совершенно
нового и иного военного потенциала, который мог бы свести на нет
советское наступление, наращиваемое четверть века назад. Радикально
новый подход Соединенных Штатов, который потребовал бы
дорогостоящего советского ответа во время глубокого экономического
кризиса.
Как это часто случалось, открытая дверь Кейси раскрыла ЦРУ идею
американской космической обороны более чем за год до речи Рейгана. В
первую неделю января 1982 года генерал-лейтенант Дэниел О. Грэм (армия
США, в отставке), представлявший проект «Хай Фронтир», посетил Кейси и
оставил ему пачку документов, описывающих космическую оборону для
Соединенных Штатов. В документах также описывались советские усилия в
этой области. 8 января Кейси попросил меня дать нашим аналитикам
оценку материалов.
20 января он снова написал мне о «Хай Фронтир», сказав, что мы услышим
об этом из Белого дома и, возможно, с Капитолийского холма. Он
продолжил: «Я хочу получить нашу текущую оценку того, где Советы
находятся в отношении противоракетной обороны, лазерных и
направленных энергетических возможностей и уязвимости наших
космических систем, угрозы, которую представляет возможность ЭМИ
[электромагнитного импульса], уязвимости наших систем C3I
(командование, управление, связь и разведка), а также ускорения советской
космической программы и ее возможных военных аспектов».
26 января мы ответили, что описание советских космических и
противоспутниковых возможностей, приведенное в материалах «Хай
Фронтир», по сути верно. За четырнадцать месяцев до речи Рейгана о СОИ
мы точно предсказали советский ответ на нее (или на версию «Хай
Фронтир»). Мы сказали, что они охарактеризуют Соединенные Штаты как
воинственную страну, вовлеченную в опасное и беспрецедентное
расширение и ускорение гонки вооружений; проект они будут

рассматривать как явное нарушение Договора по ПРО, что приведет к
дальнейшему ухудшению отношений; обязуются укрепить свои ракетные
ускорители и боеголовки и ускорят свою собственную программу
разработки космического оружия. В заключение аналитики предвосхитили
некоторые критические замечания в адрес СОИ в Соединенных Штатах и
среди наших союзников, заявив, что, по их мнению, масштабы проекта
были занижены, что он не может быть реализован как минимум до начала
1990-х годов и что его стоимость будет выше, чем указано в документах
«Хай Фронтир».
Именно советское утверждение о том, что СОИ не сработает, вовлекло ЦРУ
в дебаты по СОИ. Собственные программы Советов утверждали их веру в
возможность противоракетной обороны, и, кроме того, они исследовали
многие из тех же типов технологий, которые включала СОИ. Они обладали
единственной в мире действующей системой ПРО, установленной вокруг
Москвы, которую с большими затратами начали в 1980 году
модернизировать. Они построили общенациональную систему чрезвычайно
дорогих больших радаров раннего предупреждения о баллистических
ракетах и сеть из девяти больших радаров с фазированной антенной
решеткой для улучшения отслеживания ракет – один из них, в
Красноярске, был явным нарушением Договора по ПРО. Мы видели
разработку компонентов ПРО – радаров, наземных пусковых установок,
ракет с высоким ускорением и других элементов, – что заставило нас
беспокоиться о том, создают ли Советы возможности, которые при желании
позволят им значительно и довольно быстро расширить свой зонтик ПРО.
Кроме того, мы знали и сообщали администрации и конгрессу, что Советы
разрабатывают передовые технологии для стратегической обороны,
включая лазерные, пучковые, кинетические и микроволновые технологии,
применимые к стратегическому оружию. Масштаб усилий был
впечатляющим. Разведывательное сообщество выявило, например, более
полудюжины крупных научно-исследовательских и опытноконструкторских учреждений и испытательных полигонов, связанных с
разработкой оружейных лазеров, программой, в которой участвовало около
десяти тысяч ученых и инженеров. Хотя мы предоставили много
конкретной информации об этих советских программах, мы также
сообщили, что существуют серьезные препятствия для советского успеха,
особенно их относительная отсталость в области дистанционного
зондирования и компьютерных технологий.
Американские сторонники СОИ утверждали, что именно эта программа
сломала хребет Советскому Союзу и внесла решающий вклад в его
окончательный крах. Это преувеличение в остальном обоснованной точки
зрения. СОИ действительно оказала значительное влияние на советское
политическое и военное руководство. СОИ вызывала глубокую тревогу с
военно-стратегической точки зрения, поскольку означала, что
Соединенные Штаты впервые намеревались реализовать стратегическую
оборонную программу, обладающую реальным потенциалом; что
Соединенные Штаты развязывают новую невероятно дорогостоящую гонку
вооружений в сфере, в которой СССР вряд ли мог рассчитывать на
эффективную конкуренцию; и, если бы инициатива сработала, военные

усилия СССР, предпринимавшиеся в течение двух с половиной десятилетий
и в итоге приведшие к банкротству Советского Союза, оказались напрасны.
Для советского политического руководства СОИ была символической.
Материализовались их страхи предыдущего десятилетия о пробуждении
американской промышленной и технологической мощи на новой арене
гонки вооружений. Все тенденции на Западе, которые они видели и о
которых беспокоились в течение предыдущих двух лет, символически
сошлись в СОИ: ускорение экономического роста США, которое дало бы
Вашингтону деньги на создание при желании дорогостоящего нового
потенциала; взрыв технологических достижений на Западе, который,
вероятно, сделал бы СОИ осуществимой; пользующаяся широкой
поддержкой населения и масштабная военная модернизация США, частью
которой должна была стать СОИ; и уверенное, напористое американское
руководство, которое, скорее всего, доведет проект до конца. И поскольку
они верили, что Соединенные Штаты смогут построить работоспособную
оборонительную систему (в отличие от их знания ограничений
собственной), они не сомневались, что такая система даст Соединенным
Штатам возможность первого удара – позволяя нам уничтожить СССР, сидя
под оборонительным зонтиком.
Советских лидеров пугала не СОИ как таковая; в конце концов, в лучшем
случае потребовалось бы много лет, чтобы разработать и развернуть
эффективную систему. Я думаю, их пугала идея СОИ и все, что она
представляла. Глядя на Соединенные Штаты, они видели Америку, у
которой, по-видимому, были ресурсы, чтобы резко увеличить расходы на
оборону, а потом добавить сверху эту программу, и все это, казалось, без
особого труда.
Между тем возглавлявшее страну ослабленное советское руководство,
сталкивавшееся с серьезными экономическими и социальными
проблемами, знало, что не сможет конкурировать – по крайней мере, без
проведения некоторых серьезных изменений. На мой взгляд, именно
широкое возрождение Запада, символизируемое СОИ, убедило даже
отдельных консервативных членов советского руководства в необходимости
серьезных внутренних изменений в СССР. Это решение, будучи однажды
принятым, подготовило почву для драматических событий внутри
Советского Союза в течение следующих нескольких лет.
В то же время запуск Рейганом новой гонки вооружений через две недели
после речи об «империи зла» еще больше усилил уровень напряженности и
подозрительности. И для такого лидера, как Андропов, уже наполовину
убежденного, что Соединенные Штаты готовятся к ядерному конфликту с
Советским Союзом, СОИ, вероятно, усилила его паранойю.

«Цель уничтожена»: рейс 007 «Корейских авиалиний»
Одной из самых ужасающих трагедий второй половины холодной войны
стало то, что 1 сентября 1983 года советскими войсками был сбит самолет
рейса 007 «Корейских авиалиний». Самолет, по-видимому, отклонился от
курса и вошел в советское воздушное пространство, где его выследил и

затем атаковал СУ-15. В Соединенных Штатах этот сбитый самолет
расценили как суровую демонстрацию бессердечной жестокости советского
режима. Американские спецслужбы представили осуждавшие советское
правительство доказательства, в частности разговоры между пилотомштурмовиком и его наземным диспетчером. Мы задокументировали приказ
открыть огонь по неопознанному самолету, подтверждение выполнения
приказа и отчет об успешной атаке.
Под большим давлением Шульца мы согласились на использование
разведданных на пресс-конференции, которую он дал в 10:45 утра 1
сентября. Он представил хронологию событий и выразил праведное
негодование страны. Его явный гнев был бледным по сравнению с волной
ярости, которая прокатилась по Соединенным Штатам. Из-за Советов в
двенадцатиминутном падении в море погибли несколько сотен невинных
людей, и американцы были просто в ярости. Похоже, что советский пилот в
конечном итоге опознал самолет как пассажирский и все равно получил
разрешение хладнокровно сбить его.
Разведывательное сообщество продолжило изучать доказательства сразу
после инцидента, и позднее в тот же день (1 сентября) наши эксперты
пришли к выводу, что история может быть немного сложнее. В ежедневной
сводке для президента от 2 сентября ЦРУ сообщило о нашем заключении,
что на протяжении большей части инцидента Советы думали, что
отслеживают американский разведывательный самолет RC-135, который
ранее находился в этом районе, наблюдая за ожидаемым испытанием
советской МБР. Мы заявили, что Советы минимум час отслеживали «Боинг
RC-135», прежде чем обнаружили полет рейса 007. Примерно через час
советский пилот СУ-15 сообщил, что он видит цель «визуально», и в течение
следующих четырнадцати минут – до атаки – сообщил, что летал вокруг
самолета, иногда приближаясь на расстояние до двух километров. Он так и
не опознал самолет как пассажирский.
Позже в тот же день на встрече Совета национальной безопасности с
президентом Кейси сообщил, что, хотя в районе атаки не было
разведывательных самолетов, «это не означает, что не могла возникнуть
путаница между американским разведывательным самолетом и самолетом
рейса 007 „Корейских авиалиний“, когда самолет „Кобра Болл“
[разведывательный] улетел, а к району к северо-востоку от полуострова
Камчатка приблизился корейский авиалайнер». На самом деле
большинство аналитиков ЦРУ и РУМО считали, что советские военные на
земле неправильно идентифицировали самолет.
По мере того, как шли дни, риторика администрации опережала известные
ей факты. В своей речи в Овальном кабинете перед нацией 5 сентября
президент сказал: «Невозможно поверить, что, видя его размеры и
опознавательные знаки, летчик не понял, что преследует огромный
пассажирский авиалайнер». Два дня спустя в ООН посол Киркпатрик
заявила, что доказательства установили, «что Советы решили сбить
гражданский авиалайнер, сбили его, убив 269 человек на борту, а затем
солгали об этом».

По мере того как просачивалась информация о том, что на самом деле
произошло, росло подозрение, что от политиков скрыли разведывательную
информацию. Идея, что президент и Шульц не знали разведданных о том,
что Советы могли не знать, что самолет был гражданским авиалайнером,
была высказана в статье «Нью-Йорк таймс» от 7 октября 1983 года. Кейси
был одновременно оскорблен статьей и обеспокоен тем, что его старшие
коллеги в администрации могут хоть отчасти ей поверить. Поэтому 13
октября он написал Шульцу, Уайнбергеру и Кларку, выражая свое
«огорчение по поводу деталей в статье и идеи разрыва между заявлениями
администрации и отчетами разведки». Директор ЦРУ заявил, что статья
«Нью-Йорк таймс» правильно передала некоторые основные моменты, а
именно что Советы не предприняли необходимых шагов для надлежащей
идентификации самолета; они, вероятно, не знали, что сбивают
авиалайнер; и советский пилот вполне мог подумать, что он сражается с RC135. Однако, продолжил Кейси, утверждение о том, что все это было
определено спустя несколько недель после события, «не соответствует
действительности». Затем он перечислил оперативные отчеты ЦРУ от 1
сентября.
В дополнение к докладам о ситуации, которые Кейси цитировал в своей
записке, ежедневная сводка для президента от 2 сентября и брифинг Кейси
в Совете национальной безопасности в тот же день, не говоря уже о других
докладах, отправленных в те первые дни, совершенно ясно показывают, что
возможная советская неопределенность относительно опознания самолета
была известна всем в администрации Рейгана в течение двадцати четырех
часов. В действительности, поддавшись накалу эмоций по всей стране,
некоторые американские чиновники увлеклись. А некоторые просто нам не
поверили.
Интересно, что подтверждение этому приводит Шульц в своих мемуарах.
После того как утром 2 сентября ЦРУ и Разведывательный директорат
проинформировали его о возможности того, что Советы ошибочно
идентифицировали авиалайнер, Шульц позже сказал своим сотрудникам,
что случай ошибочной идентификации «даже отдаленно не
правдоподобен». Он пишет, что выдвижение ЦРУ такой теории вызвало у
него подозрения, что ему не все рассказали. Он сказал своим сотрудникам:
«Они [ЦРУ] не испытывают угрызений совести, обманывая вас».
Какой у ЦРУ мог быть возможный скрытый мотив продвигать идею о том,
что Советы облажались, а не намеренно атаковали гражданский
авиалайнер, мне не понять. У Кейси была репутация крайнего
антисоветчика. Зачем ему давать Советам передышку, когда они были
загнаны в угол и политически размазаны? Зачем аналитикам предлагать
более мягкую интерпретацию такого ужасного события? Здесь сработала
периодически гиперактивная «железа подозрения» Шульца. Никакой
альтернативной повестки или мотива не было. ЦРУ просто сообщало факты
– факты, которые, как правило, усложняли прекрасное чистое дело,
используемое для того, чтобы пригвоздить СССР к позорному столбу. Факты
были достаточным осуждением.

В августе 1992 года российское правительство опубликовало стенограмму
заседания Политбюро от 2 сентября 1983 года по сбитому самолету рейса
007 «Корейских авиалиний». Что показательно в стенограмме, так это
ощущение того, что участники, находившиеся под сильным влиянием
резкой позиции, занятой могущественным министром обороны Устиновым,
действительно верили, что предпринятые действия были правильными и
уместными. Не поднялся ни один голос сомнения или возражения.
Уязвленные тем, что США представили их действия как варварские, они
сплотились, ища утешения у военных, что были соблюдены надлежащие
процедуры, и убеждая себя, что все это было провокацией, заслуживающей
жесткого ответа.
Спустя десять лет после этого судьбоносного заседания Политбюро
расследование трагедии ООН 15 июня 1993 года пришло к выводу, что
советские военные «предположили», что южнокорейский авиалайнер был
разведывательным самолетом США, хотя по крайней мере два
высокопоставленных офицера командования ПВО Дальнего Востока
примерно за десять минут до атаки предположили, что самолет мог быть
пассажирским.
После этого главным вопросом для Вашингтона было то, как реагировать.
Шульц считал важным продолжить встречу с Громыко в Мадриде.
Уайнбергер и другие считали, что ему не следует ехать так скоро после
инцидента, но Шульц был непреклонен и согласился при повестке дня на
рейсе 007 «Корейских авиалиний» и правах человека. Рейган встал на
сторону Шульца. Обмен мнениями между Громыко и Шульцем в Мадриде
был очень жестким. Громыко написал в мемуарах: «Это был, вероятно,
самый резкий обмен мнениями, который у меня когда-либо был с
американским госсекретарем, а я провел переговоры с четырнадцатью из
них».
В дополнение к продолжению встречи Шульца – Громыко Соединенные
Штаты продолжили свое участие в переговорах по ДРСМД и СНВ, несмотря
на сильное противодействие со стороны ряда людей в администрации и за
ее пределами. Фактически, помимо риторики, ответ США в значительной
степени ограничивался многонациональным возмездием в сфере
гражданской авиации. Тем не менее Советы посчитали, что реакция США –
особенно риторика об их варварском поведении – была «провокационной».
Хотя ответная официальная реакция США на сбитый самолет была
довольно сдержанной, мощный общественный отклик в Соединенных
Штатах и официальная риторика добавили еще больше напряжения и без
того очень напряженным отношениям. В начале 1983 года были
предприняты некоторые осторожные, но закулисные шаги по ослаблению
напряженности и началу продвижения вперед по вопросам,
представляющим взаимный интерес, таким как контроль над
вооружениями. Но СОИ, рейс 007, а затем развертывание РСМД и выход
Советов из переговоров по контролю над вооружениями в совокупности
привели к глубокой заморозке американо-советских отношений. Хуже того,
с обеих сторон нарастал реальный страх, что ситуация настолько плоха, что
возможен вооруженный конфликт.

«Опытный лучник»
Один из потенциально самых опасных эпизодов холодной войны был
вызван командно-штабными учениями НАТО в период с 2 по 11 ноября
1983 года. Учения, направленные на отработку процедур сброса ядерного
оружия, пришлись на момент максимального напряжения в американосоветских отношениях, описанных выше. Но они также произошли на фоне
кажущейся зацикленности Андропова на возможности того, что
Соединенные Штаты планируют ядерный удар по Советскому Союзу.
То, что мы знаем об этом, в первую очередь – но не исключительно – от
перебежчика из КГБ Олега Гордиевского. Он написал, что в мае 1981 года
Андропов заявил на совещании КГБ, что Соединенные Штаты активно
готовятся к ядерной войне. Те в КГБ, кто был знаком с Соединенными
Штатами, посчитали это «паникерством» и предположили, что
«апокалиптическое видение» Андропова возникло у советского военного
командования и, в частности, у близкого соратника Андропова министра
обороны Устинова. Еще в 1981 году из штаб-квартиры КГБ (Центра) в его
резидентуры в столицах стран НАТО и в Японии были отправлены указания
о «тщательном наблюдении за всеми политическими, военными и
разведывательными действиями, которые могли бы указывать на
подготовку к мобилизации». Эта программа называлась РЯУ – русская
аббревиатура словосочетания «ракетно-ядерный удар». Это был главный
приоритет КГБ в 1982 году. Повышение Андропова до генерального
секретаря только добавило РЯУ приоритета.
Угроза превентивного ядерного удара США, по данным источников
разведки, все еще воспринималась «очень серьезно» в Москве в середине
1983 года и даже в 1984 году. Наши источники утверждали, что видели
документы, свидетельствующие о неподдельной нервозности по поводу
того, что такой удар может быть нанесен в любой момент под прикрытием
явно рутинных военных учений. Согласно одному источнику, «немногие
должностные лица, имеющие непосредственный опыт жизни на Западе,
воспринимали угрозу первого удара США всерьез, но в высших партийных
кругах такая возможность была широко распространенным
представлением».
Советский пропагандистский аппарат заработал в октябре 1983 года и
фактически создал в СССР военную панику. Официальная линия партии и
общественности была пессимистичной относительно шансов на контроль
над вооружениями и продвигала идею о том, что развертывание РСМД
ухудшит отношения с Соединенными Штатами, которые, казалось,
стремились к мировому господству. Личные нападки на Рейгана были
необычайными.
Все это было еще до начала «Опытного лучника» («Able Archer») 2 ноября.
По словам Гордиевского, учения особенно встревожили Москву, потому что
1) процедуры и форматы сообщений, используемые при переходе от
обычной к ядерной войне, отличались от тех, которые использовались
ранее, и 2) в этих учениях силы НАТО прошли все фазы тревоги от
нормальной готовности до общей тревоги. Кроме того, он говорит, что

паникерские сообщения КГБ убедили Центр, что была настоящая тревога с
участием реальных войск. Кроме того, наблюдение вокруг баз США в
Европе сообщало об изменении схем передвижения офицеров. Таким
образом, «КГБ пришел к выводу, что американские силы были приведены в
состояние боевой готовности – и, возможно, даже начали обратный отсчет
до ядерной войны». Такого рода сообщения продолжались на протяжении
всех учений.
Но дело было не только в КГБ. Кейси встретился с Рейганом 22 декабря и
сообщил ему, что, как нам стало известно, в ноябре ГРУ (советская военная
разведка) отдало всем постам указание получать ранние предупреждения о
военных приготовлениях противника, чтобы Советский Союз не был
застигнут врасплох реальной угрозой войны. Все посты должны были
попытаться определить намерения и действия «противника». Наконец,
элементы ГРУ должны были создать новые агентурные группы за рубежом
с возможностью независимой связи со штаб-квартирой ГРУ. Директор ЦРУ
сообщил президенту в тот декабрьский день, что информация КГБ и ГРУ
«кажется, отражает советское восприятие возросшей угрозы войны и
осознание необходимости продолжать подачу разведывательной
информации в Москву во время войны или после разрыва дипломатических
отношений».
Несмотря на декабрьский брифинг Кейси для президента, мы в ЦРУ на
самом деле не осознавали, насколько советские лидеры могли быть
встревожены, пока не прошло некоторое время после завершения учений –
фактически до тех пор, пока наши британские коллеги в марте 1984 года не
опубликовали оценку, в которой говорилось, что Советы считали, что
ядерная война может быть неизбежной во время учений «Опытный
лучник». Британцы изучили отчет Гордиевского и добавили, что в середине
1983 года и начале 1984 года угроза превентивного удара воспринималась в
Москве очень серьезно.
В оценке отмечалось, что в середине 1983 года чешский офицер разведки
признался коллеге из Варшавского договора, что примерно годом ранее на
его службе приказали искать любые признаки того, что Соединенные
Штаты собираются нанести упреждающий ядерный удар. Также
существовал приоритетный приказ с особой тщательностью следить за
крупными учениями НАТО. Он продолжил, что повышенная боеготовность
баз США, наблюдавшаяся в начале ноября 1983 года (весьма вероятно, из-за
возросшей обеспокоенности терроризмом после бомбардировки казарм
морской пехоты в Бейруте в конце октября), вызвала в Варшавском
договоре «исключительную тревогу» в связи с «Опытным лучником».
Среди руководства договора укоренилась настоящая вера в возможность
упреждающего удара НАТО.
Позже мы узнали больше о советской военной реакции во время «Опытного
лучника». В период со 2 по 11 ноября наблюдалась значительная активность
советских и других войск Варшавского договора в Прибалтийском военном
округе, а также восточногерманских, польских и чехословацких войск в
ответ на подготовку к учениям и сами учения. Подразделения ВВС Группы
советских войск в Германии были приведены в состояние повышенной

боеготовности, поскольку, по словам командующего, во время учений
возросла угроза возможной агрессии против СССР и его союзников по
Варшавскому договору. Советские военные метеорологические трансляции
были сняты с эфира во время учений. Подразделения советской 4-й
воздушной армии были переведены в состояние повышенной готовности, и
все боевые вылеты были приостановлены с 4 по 10 ноября.
Из-за всех этих сообщений и стойких взглядов одного из наших союзников
мы в мае 1984 года подготовили специальную национальную оценку
«Последствия недавней советской военно-политической деятельности».
Общее мнение ЦРУ и военной разведки США состояло в том, что возросшая
обеспокоенность Советов была вызвана развертыванием РСД; было
признано, что сокращение времени предупреждения, вызванное
«Першинг-2», «не могло не вызвать опасений» того, что уязвимость
Советов увеличится, тем самым заставив советское руководство искать
средства нейтрализации потенциально ослабляющего эффекта сокращения
времени предупреждения. Они написали, что нет достаточных
доказательств для вывода о том, что Советы были обеспокоены возможным
нападением из-за «Опытного лучника», и заявили, что реакция Москвы,
вероятно, была обусловлена военной осмотрительностью и мерами
предосторожности, чтобы гарантировать поддержание надлежащих
уровней готовности.
Мы боролись с этим противоречием еще год, и наши собственные эксперты
разделились. Вопрос был чрезвычайно важным. Прошлой осенью
Соединенные Штаты были близки к ядерному кризису и даже не знали об
этом? Советское руководство настолько оторвано от действительности, что
вправду верило в реальную возможность упреждающего удара? Не
произошел ли ужасный просчет? В какой степени наш скептицизм по
поводу угрозы войны был вызван тем фактом, что наши военные не хотели
признавать, что одно из их учений могло быть опасным и провокационным,
хотя непреднамеренно, или тем, что наши эксперты по разведке не хотели
признавать, что мы совершенно неверно истолковали образ мыслей
советского руководства?
Появившаяся после распада Советского Союза информация о своеобразном
и удивительно искаженном образе мыслей советских лидеров в те времена
заставляет меня думать, что есть большая вероятность – учитывая все
другие события 1983 года – что они действительно считали нападение
НАТО минимум возможным и приняли ряд мер по повышению военной
готовности, за исключением мобилизации. На опыте того времени и пройдя
выяснение обстоятельств произошедшего, а теперь и получив документы, я
не думаю, что Советы кричали «волки». Возможно, в ноябре 1983 года они
и не верили в неизбежность нападения НАТО, но, похоже, они
действительно считали, что ситуация была очень опасной. И разведка США
не смогла понять истинную степень их беспокойства. В 1990 году
Консультативный совет по внешней разведке при президенте провел
повторный анализ всего этого эпизода и пришел к выводу, что уверенность
разведывательного сообщества в том, что все это было попыткой советского
руководства добиться политического эффекта, безосновательна.

Обострения
Два других события 1983 года, хотя и не столь драматичные, как РДСМ,
СОИ, рейс 007 или «Опытный лучник», тем не менее привели к тому, что
обе сверхдержавы были настороже и обеспокоены действиями друг друга, а
также усилили общую напряженность.
Серьезным событием в 1983 году стало более активное участие СССР на
Ближнем Востоке (и не связанные с этим катастрофы для Соединенных
Штатов). После того как в июне 1982 года Израиль нанес сокрушительный
удар по оснащенным советским оружием сирийским ВВС и сирийцы
заявили, что советский ответный удар был неадекватным, позднее тем
летом Советы поставили сирийцам самое передовое оборудование ПВО,
которое у них было, – вместе с советниками, техниками и, наконец,
ракетами SA-5 класса «земля – воздух». Строительство объектов для
ракетных комплексов SA-5 в Сирии началось в октябре и к 9 января 1983
года было завершено. Поскольку управлять ракетами, пока сирийцы не
пройдут обучение, должны были советские расчеты, внезапно советские
боевые расчеты столкнулись с израильтянами. Было очевидно, что
произошло качественное увеличение советских обязательств перед Сирией,
а Советы подвергались гораздо большему риску быть втянутыми в арабоизраильский конфликт напрямую. Замаячил потенциал настоящей
катастрофы.
20 января Кейси сообщил вице-президенту, Шульцу, Уайнбергеру и Кларку,
что «трудно приписать советские действия по SA-5 какой-либо иной цели,
кроме как заставить все стороны считаться с Советским Союзом и в
конечном итоге иметь с ним дело». Почти все в администрации
согласились, что с SA-5 началась новая игра, которая, возможно, позволит
Советам впервые с тех пор, как Киссинджер, а затем Картер отстранили их
от участия в урегулировании ситуации на Ближнем Востоке, прорваться в
него.
Другой эпизод в 1983 году, усиливший напряженность в отношениях между
США и СССР, касался маленького острова Гренада. В 1979 году Джимми
Картер подписал постановление о поддержке сопротивления
марксистскому лидеру Гренады Морису Бишопу. Комитет по разведке
сената не позволил ему реализовать его, и Бишоп продолжил укреплять
свою власть над островом и увеличивать присутствие и роль кубинцев на
острове. 13 октября 1983 года Бишоп был помещен под домашний арест его
еще более радикальным заместителем премьер-министра Бернардом
Кордом. Несколько других министров кабинета были арестованы в течение
следующих двух или трех дней. 19 октября сторонники Бишопа его
освободили, и все они двинулись в центр города. Силы Корда там смогли
снова схватить Бишопа, и он и несколько его сторонников были казнены.
Ситуация на Гренаде с каждым часом становилась все более запутанной.
ЦРУ направило на остров женщину, которая с «прогулочной яхты»
в открытом море предоставила информацию о местонахождении войск и
оружия. Мы были обеспокоены видимостью судна с берега и попросили
одного из наших близких союзников, для которого мы много сделали в

прошлом, использовать свою дипломатическую почту, чтобы передать
женщине более мощную радиостанцию, которая могла бы связаться с
Флоридой, что позволило бы судну уйти. Наш союзник наотрез отказался.
Потом нам пришлось отозвать женщину, и отсутствие ЦРУ на острове
затруднило попытки выяснить, что происходит. Тем временем велось
планирование действий на случай непредвиденных обстоятельств для
эвакуации около тысячи американских студентов медицинской школы на
острове. Теперь планирование действий на случай непредвиденных
обстоятельств в Белом доме было несколько затруднительным из-за того,
что Пентагон не был заинтересован в игре. Они не хотели никаких военных
действий на Гренаде. Представитель Объединенного комитета начальников
штабов вице-адмирал Арт Моро даже отказался обсуждать эту тему.
По моему опыту, за эти годы одним из самых больших заблуждений,
которые сложились у общественности, было то, что наши военные всегда
рвутся с поводка, желая применить силу в любой ситуации. Реальность
прямо противоположна. За более чем двадцать лет посещения заседаний в
Ситуационной комнате мой опыт показал, что самые большие голуби в
Вашингтоне носят форму. И возможно, так и должно быть. Наши военные
лидеры видели слишком много незрелых идей по применению военной
силы, выдвигаемых в Ситуационной комнате гражданскими с волосатой
грудью, никогда не видевшими боя и не стрелявшими из оружия в гневе.
Генералы чувствуют большую ответственность за военнослужащих,
находящихся в их подчинении, и очень осторожны, бросая их в боевые
действия по прихоти «торговцев перьями» – старое военное название
гражданских.
Несмотря на все это, на этот раз Рейган, имея на руках запрос на военную
помощь от Организации восточнокарибских государств, встретился с
Комитетом начальников штабов 24 октября и вскоре после этого сказал
Уайнбергеру отправиться на Гренаду – спасти студентов и предотвратить
коммунистический переворот. Военное наступление началось 25 октября.
Операция в Гренаде не только имела большой успех внутри страны, но
совершенно неожиданные последствия в других местах. Так,
никарагуанские сандинисты вскоре стали вести себя лучше (временно) и
заговорили о переговорах. А множество плохих парней проводили
«мучительное переосмысление» того, в чьих руках сила и кто был готов ее
применить. Урок успешного применения военной силы США не прошел
даром и для Советов, которые увидели в этом применении силы еще больше
причин для беспокойства – на фоне развертывания РСМД и «Опытного
лучника», – что этот президент не дрогнул перед жесткими решениями или
перед применением силы.

Ночь страха
1983 год был годом кризисов и напряженности, годом, когда Советы
действительно могли подумать, что опасность войны высока. Хотя
правительство США не разделяло эти опасения, их разделял американский
народ.

К 1983 году многие в Соединенных Штатах были обеспокоены, даже
напуганы. Разрядка рухнула, советское военное наращивание
продолжалось, Советы вторглись в Афганистан, конфликты бушевали в
других странах третьего мира, в США шла масштабная программа
перевооружения, впервые за много лет новое ядерное оружие размещалось
в Европе, а СОИ ознаменовала собой совершенно новую арену для гонки
вооружений. Политический диалог между Москвой и Вашингтоном рухнул,
притом что обе стороны создавали и развертывали новые поколения
стратегического ядерного оружия.
Противники политики Рейгана отреагировали резко, полагая, что его
воинственность фактически увеличивает опасность войны. Теперь почти
забытое движение за замораживание ядерного оружия – попытка заставить
обе стороны прекратить создание ядерного оружия, которая фактически
стала призывом к одностороннему замораживанию США, – представляло
собой серьезный политический вызов сторонникам стратегической
модернизации США и достигло своего апогея с «Неделей нулевой точки».
Также в 1983 году группа американских ученых забила тревогу о «ядерной
зиме» – теории о том, что детонация определенного количества ядерного
оружия вызовет серьезные изменения климата с разрушительными
последствиями.
Дух времени, 1983 года, был также запечатлен в популярных развлечениях
в Соединенных Штатах. Одним из крупных телевизионных событий года
стал фильм «На следующий день» – наглядный художественный рассказ о
ядерной войне и ее последствиях. Премьера состоялась 21 ноября, как раз в
разгар развертывания РСМД в Европе. Фильм был признан настолько
политически значимым, что Шульц принял участие в групповых
дискуссиях в прямом эфире и попытался успокоить людей. В этот период
были и другие подобные фильмы и телешоу.
К концу 1983 года растущая напряженность между сверхдержавами,
ускоряющаяся гонка вооружений, готовность обеих сторон применять силу
и отсутствие каких-либо уравновешивающих переговоров или диалога – все
это способствовало значительному общественному беспокойству – страху –
в обеих странах, что ситуация выходит из-под контроля. РДСМ. СОИ.
«Опытный лучник». Шпионские войны. Ливан, Сирия и SA-5. Гренада. 1983
год был настоящим годом «опасностей». Кейси и Уайнбергер были
встревожены, видя впереди еще больше проблем и советской напористости.
Они не ошибались.
Но Рейган и Шульц, столь же жесткие, также считали, что в том году в
американо-советских отношениях произошло нечто фундаментальное, что
с каждым днем Соединенные Штаты становились сильнее, а СССР слабее.
Что, несмотря на все стрессы и тревоги года, динамика – «соотношение
сил» – необратимо изменилась в пользу Соединенных Штатов.
Администрация пережила тьму 1983 года. Военное строительство США
стремительно набирало обороты. Развертывались ракеты средней и
меньшей дальности. Экономика начинала процветать. Уверенность была
высока. Североатлантический альянс был сильнее, чем когда-либо.

После ночи наступал рассвет. К концу 1983 года Запад действительно
пробудился. Пришло время приступать к сбору урожая.

Глава 15
Война в Вашингтоне, 1983 год: Шульц
делает ставку «против всех»
Моя служба в ЦРУ и СНБ совпала с пребыванием в должности девяти
госсекретарей, семерых из них я наблюдал или знал лично. Джордж Шульц
был для меня самым сложным из них как личность и, возможно, самым
дальновидным как политик. Более шести с половиной лет он периодически
интересовался моими личными взглядами на события в Советском Союзе,
тратил время для обсуждения существенных разногласий между нами и
обычно относился ко мне вежливо, уважительно и дружелюбно. Тем не
менее в тот же период на меня не раз обрушивалась его ярость по телефону,
а старшие советники президента Рейгана в Белом доме говорили мне, что
госсекретарь пытался добиться моего увольнения. Я видел, как он проявлял
большую доброту и терпение, и я был свидетелем того, как он действовал
мелочно и подло. Человек, добившийся редкого успеха как в частной, так и
в общественной жизни, Шульц был уверен в себе и смел. Но также он был
чрезвычайно раним, чувствителен даже к завуалированной критике и
охранял свою территорию настолько ревностно, что за все годы моего
пребывания в Вашингтоне не припомню ему равных.
Джордж Шульц сразу произвел на меня огромное впечатление. Кругозор у
него был широк, а интересы весьма разнообразны. За эти годы он приобрел
огромное количество друзей и знакомых во всех сферах жизни, включая
многих мировых лидеров, с которыми общался в качестве госсекретаря. По
опыту работы на руководящих государственных должностях ему
практически не было равных в его поколении.
На мой взгляд, Шульц также был самым жестким госсекретарем из всех,
кого я знал. Бывший морской пехотинец, он не колебался, а порой,
возможно, даже излишне мало колебался в отношении применения
военной силы. Его планы действий никогда не предполагали слабость или
отсутствие воли у американцев, он с энтузиазмом принимал тайные
операции, когда считал их полезными (довольно часто) и
жизнеспособными (несколько реже), и не видел несоответствия между
обескровливанием Советов в одной части мира и ведением с ними
переговоров в другой – или той же – части.
Шульц не был командным игроком, если только он не мог быть тренером,
капитаном и квотербеком. Однако, в отличие от Хейга, он всегда помнил,
кто владелец команды. Он признавал главенство президента и в период с
1983 по 1988 год наладил с Рейганом одно из самых успешных в
современности партнерств президента и госсекретаря. Однако со всеми
остальными он хотел командовать. Для Шульца внешняя политика и
политика национальной безопасности были фактически синонимами, и

всякий раз, когда министерство обороны, ЦРУ или кто-либо еще выходил за
рамки узких ролей, отведенных для них Шульцем, это приводило к адским
последствиям.
Контроль над вооружениями был той сферой, где Шульц просто обязан был
заставить действовать межведомственный процесс, поскольку и Пентагон, и
ЦРУ играли важную роль. И здесь он действительно добился уникальной
для администрации гармонии. Конечно, были постоянные, порой
ожесточенные разногласия, но решались они за столом переговоров, и
каждый получал шанс быть услышанным. Шульц был главным, но к
разным игрокам относился как к команде, включал их в свой разъездной
отряд, держал в курсе событий и завоевывал – чаще всего – их поддержку.
Я неизменно удивлялся, почему такой умный человек, как Шульц, не
воспользовался этим уникальным опытом, не понял, насколько сильно его
лидерство и подход изменили ситуацию, и не применил его к другим
политическим вопросам. Его подход к контролю над вооружениями
завоевал ему союзников как в Пентагоне, так и в ЦРУ и значительно
облегчил его путь, по крайней мере в Вашингтоне.
В неформальной обстановке Шульц казался мне обаятельным, с чувством
юмора, интересным. Временами в нем чувствовалось некое озорство, и ты
почти осязаемо ощущал, как облекается в слова родившаяся у него в голове
шутка или ироничный комментарий. Он носил галстуки-бабочки, особенно
по выходным, хотя иногда и в рабочие дни, а на своих субботних семинарах
или воскресных встречах появлялся в действительно возмутительной
одежде для гольфа, совершенно не соответствовавшей его обычному
деловому виду. Он пребывал в состоянии непрестанной войны со своей
талией и пытался сидеть на диете. Мы обедали в элегантной столовой в
Государственном департаменте, нам подавали обед из нескольких блюд, и,
пока остальные набивали желудки, он ел тост с творогом или что-то в этом
роде.
Многие высокопоставленные лица в других агентствах и департаментах по
некоторым из вышеописанных мною причин Шульца невзлюбили.
Фактически во всем правительстве (исключая Госдепартамент, где он
пользовался огромной популярностью) Шульца скорее уважали, чем
любили. Я должен признать: несмотря на то что он часто критиковал меня
и работу ЦРУ, а также их с Кейси взаимное презрение, я его и любил, и
восхищался им – даже когда он временами приставлял мне нож к горлу.

Американо-советские отношения: альтернатива Шульца
На посту госсекретаря Джордж Шульц проявил незаурядную
стратегическую проницательность, непреклонное упрямство и
исторический оптимизм, который временами был наивным, а временами
дальновидным.
Его стратегическая проницательность проявилась в его понимании еще на
раннем этапе первостепенной важности ДРСМД и реальности того, что в
Европе необходимо создать политические условия, позволившие
правительствам стран предполагаемого размещения оружия фактически

его разместить. Таким образом, его усилия – в итоге успешные – разрядили
ожесточенный спор между администрацией и нашими европейскими
союзниками из-за попытки США воспрепятствовать их содействию Советам
в строительстве экспортного газопровода на Запад. В рамках
организованной Шульцем сделки Рейган снял санкции на строительство
трубопровода в обмен на европейское согласие на торговые и кредитные
санкции против Советов. Такой подход ослабил напряженность в
отношениях с европейцами по поводу газопровода и внес значительный
вклад в восстановление отношений.
Соглашение европейцев о развертывании РСМД также потребовало
серьезных усилий со стороны Соединенных Штатов по обсуждению
ограничений на РСМД. Шульц довел эту политику до конца, несмотря на
большое противодействие как со стороны СНБ, так и со стороны Пентагона.
Опять же, Рейган был реалистом. Подтверждая свое предложение
«нулевого варианта» по РСМД (ни одна из сторон не должна иметь никаких
ракет РСМД), он дал Шульцу некоторое пространство для переговоров,
которое тот эффективно использовал, к огорчению остальной части
команды Рейгана по национальной безопасности – то есть всех, кроме
Рональда Рейгана.
По моему мнению, решения о развертывании РСМД отдельных стран –
Федеративной Республики Германии, Италии, Бельгии и Нидерландов –
были бы намного сложнее, а некоторые вообще не состоялись без ведущей
роли Шульца (при критической поддержке Рейгана) в продвижении
серьезной попытки договориться об ограничениях на РСМД и
восстановлении отношений США с европейцами в 1982–1983 годах. Шульц
смотрел вперед, определял самую важную стратегическую цель и работал
над формированием политики для достижения этой цели. Я не знаю
лучшего определения стратегической проницательности. И для
предполагаемого идеолога поддержка Рейганом Шульца вопреки советам
стольких других в этот период чрезвычайной напряженности в американосоветских отношениях подчеркивает его собственную дальновидность и
понимание стратегических приоритетов. Не может быть никаких
аргументов в пользу того, что без поддержки Рейгана усилия Шульца
потерпели бы крах и сгорели бы в Вашингтоне.
Шульц продемонстрировал не меньше стратегического видения в подходе к
американо-советским отношениям в целом. Главное, Шульц, практически
единственный из высокопоставленных лиц внешнеполитической команды
администрации, понимал, что Рональд Рейган рассматривал
возрождающуюся военную мощь Америки и ее вызов советской
самоуверенности во всем мире в качестве средства достижения цели –
сокращения ядерного оружия и, благодаря более конструктивным
отношениям, принятия мер по содействию укреплению мира во всем мире.
Когда Рейган публично об этом заявил, большинство членов его
собственной команды, прессы и общественности сочли эти слова
политическим спектаклем. Только Шульц, похоже, понял, что Рейган был
действительно серьезен и имел в виду то, что сказал. Идеализм Рейгана,
основанный на американской экономической и военной мощи, также
распространялся на мечту о полной ликвидации ядерного оружия, которую

отвергли его советники, не понимавшие, что, хотя это была мечта Рейгана,
он также серьезно относился к ее осуществлению.
При взгляде из сегодняшнего дня, как ни странно, но именно Шульц, у
которого, в отличие некоторых других высокопоставленных членов
администрации, не было столь близких или столь длительных личных
отношений с Рейганом, кажется, был единственным из команды
национальной безопасности действительно верившим Рейгану и его словам.
Возможно, потому, что это совпадало с политическими интересами
Шульца, но думаю, не только.
Я убежден, что ряд консервативных старших советников Рейгана, включая
Кейси, Кларка, Уайнбергера и Киркпатрик, считали президента не особенно
умным. Они восхищались им как человеком, ценили его политические
навыки и умение общаться с американской общественностью и
соглашались с его общими приоритетами: сократить роль правительства,
налоги и укрепить оборону. Но они не считали его искушенным во внешней
политике и думали, что он слишком легко поддается влиянию тех, кто
заинтересован в переговорах с Советами или в сдержанных ответах на
советские провокации. На завтраках и встречах, неделя за неделей,
Уайнбергер и Кейси ворчали о нежелании Рейгана «обуздать» Шульца или
действовать более агрессивно в той или иной ситуации, связанной с
Советами.
Я никогда не слышал, чтобы кто-либо из них высказывал мысль о том, что,
возможно, Рейган, даже полностью поддерживая наращивание военной
мощи Уайнбергера и тайные войны Кейси, понимал, что сила – не
самоцель. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из них размышлял о
том, что в сознании Рейгана не было противоречия между поддержкой их
усилий и полным согласием с представлением Шульца о том, как
использовать возрождающуюся силу страны.
На самом деле я думаю, что ни они, ни другие никогда не понимали
развивающиеся взаимно усиливающие отношения Рейгана и Шульца –
госсекретарь предложил президенту практичный план действий по
воплощению в реальность его надежд на будущее американо-советских
отношений.
Из-за политических реалий внутри Советского Союза масштабные идеи
Шульца о прогрессе в отношениях опередили свое время минимум на два
года – поскольку Андропов, а потом Черненко были физически слабы и
затем умерли. Лишь в последние месяцы правления Черненко и потом с
приходом в марте 1985 года к власти Михаила Горбачева Советский Союз
был готов двигаться вперед.
Эти два года были тяжелыми для Шульца. Его усилия по достижению
прогресса в отношениях не нашли собеседника с советской стороны и
столкнулись с постоянным противодействием в Вашингтоне. За
исключением, возможно, молчаливой поддержки Нэнси Рейган, Джима
Бейкера и заместителя главы аппарата Белого дома Майка Дивера, Шульц
был один. Часто наталкиваясь на противодействие министерства обороны и
СНБ и, как он думал, ЦРУ, он не раз предлагал подать в отставку вследствие

разочарования. Шульц, похоже, не понимал, что, несмотря на правильное
видение стратегии, для танго нужны двое, а другая сторона еще не была
готова танцевать – даже с таким опытным танцором, как Джордж Шульц. В
результате его постоянные усилия стимулировать прогресс в отношениях с
Советами выглядели безнадежно оптимистичными и порой даже глупыми
на фоне событий как на международном уровне, так и внутри СССР в 1983–
1984 годах.

Оппозиция
Главными противниками Шульца в администрации были Уайнбергер,
Кларк и Кейси. Самыми сложными из всех были отношения Шульца и
Каспара «Кэпа» Уайнбергера, поскольку они вместе работали как в
правительстве, так и вне его, и Шульц, как правило, занимал более высокую
должность.
Уайнбергер был главным и самым нетипичным врагом Шульца в
политических вопросах. Невысокий, улыбчивый, обладавший хорошим
чувством юмора, Уайнбергер был сдержан и неконфликтен, но только
внешне: определившись с курсом действий или позицией, Кэп становился
непоколебимым, самым упорным противником из всех. В нем не было
ничего хитрого, подлого, изощренного или коварного. Он был таким же
упрямым, неумолимым, непреклонным, как Шульц. Но самым милым
непримиримым врагом. Действительно, за вычетом конгресса, я никогда не
встречал никого – как бы сильно он или она ни расходились с
Уайнбергером, – кому он не нравился как человек.
Уайнбергер и Шульц разошлись во мнениях в самом начале, в августе 1982
года, по поводу отправки американских морских пехотинцев в составе
многонациональных миротворческих сил в Ливан. Шульц хотел их там
видеть, а Уайнбергер – нет. В этом случае СНБ был на стороне Шульца. Их
первое разногласие по СССР возникло рано – по поводу смягчения санкций,
касающихся советского экспортного газопровода. Уайнбергер был против
отмены санкций, и только после столкновения Шульца и Уайнбергера у
президента 15 октября 1982 года Рейган встал на сторону Шульца. Спорили
они и по вопросам контроля над вооружениями и продажи оружия. Они
поссорились из-за встреч с Советами и того, сколько Шульц мог или должен
был сказать Громыко. После рейса 007 Уайнбергер хотел очень жестких
действий против Советов, Шульц хотел жесткой риторики, но не действий и
одобрения его встречи с Громыко через несколько дней. Шульц победил.
Так продолжалось с июля 1982 года до отставки Уайнбергера в ноябре 1987
года.
Отношения Шульца с Уильямом Кларком были менее сложными. Несмотря
на полное отсутствие опыта в международных делах, Кларк был выбран
заместителем Хейга в Госдепартаменте. Там он оставался до тех пор, пока в
январе 1982 года с поста советника по национальной безопасности не ушел
Ричард Аллен, после чего перешел в Белый дом на его место.
Совет национальной безопасности был создан в 1947 году как механизм,
помогающий президенту координировать различные направления

деятельности США за рубежом – дипломатическое, военное и
разведывательное. В его состав входят только президент, вице-президент,
государственный секретарь и министр обороны. Директор ЦРУ и
председатель Объединенного комитета начальников штабов по закону
являются советниками СНБ, и вся деятельность ЦРУ осуществляется под
его эгидой. С начала 1950-х годов персонал СНБ работал под руководством
помощника президента по вопросам национальной безопасности (ранее
специального помощника), также известного как советник по
национальной безопасности.
Должность советника президента по национальной безопасности даже при
самых благоприятных обстоятельствах сложна и трудна. Президентам
лучше всего подходят люди, обладающие существенными знаниями и/или
опытом работы в сфере национальной безопасности, практической
политики и государственного управления, пользующиеся полным доверием
президента и других членов команды по национальной безопасности.
Советник по национальной безопасности должен поддерживать личные
отношения с президентом, позволяющие вести с ним открытый диалог,
включая дебаты и разногласия. Члены кабинета должны быть уверены в
том, что их мнения будут полно и достоверно доведены до сведения
президента, что варианты будут представлены ему беспристрастно, что все
взгляды будут услышаны и что ни одно решение не будет принято за
спиной руководителя. Советник по национальной безопасности должен
быть посредником для чиновников кабинета и поощрять их доступ к
президенту. Советник по национальной безопасности должен быть столь же
искусным в управлении кризисными ситуациями, как и в долгосрочном
стратегическом планировании и осмыслении. Он должен иметь опыт
работы в Вашингтоне, желательно на должности, подразумевающей
взаимодействие с конгрессом. Наконец, как сказал одному из предыдущих
президентов потенциальный кандидат на эту должность: «Вам нужен
человек, который может приносить вам плохие новости каждый день, а вы
все равно его не возненавидите». Очевидно, что полностью всем этим
высоким критериям не соответствует никто, но некоторые (например, Брент
Скоукрофт) приближались.
К сожалению, в течение первых шести лет администрации Рейгана
советник по национальной безопасности такой роли не играл, отчасти по
структурным причинам, отчасти из-за недостатков людей, занимавших эту
должность. Пониженный в 1981 году в статусе, слабый и часто
некомпетентный Совет национальной безопасности Рейгана исключил из
бюрократического уравнения мощного защитника президента – его
влиятельного личного представителя, который мог бы объединить
руководителей национальной безопасности, вырабатывать, если возможно,
соглашения и компромиссы и кристаллизовать споры в управляемые
альтернативы для президентского решения. Среди старших членов
команды национальной безопасности Рейгана было еще больше
внутренних распрей, ссор, злословия и борьбы за преимущество, чем в
администрации Картера. В течение первых шести лет администрации
Рейгана в Совете национальной безопасности не было никого, кого бы
должностные лица кабинета министров регулярно информировали о своей

деятельности и кто мог бы при необходимости координировать эту
деятельность и следить за тем, чтобы все придерживались заданной
президентом политики. Попытки отдельных членов кабинета в обход
межведомственного процесса Совета национальной безопасности навязать
президенту собственную кандидатуру были обычным делом и вызывали
бесконечные проблемы.
Когда СНБ работает, должностные лица кабинета не оказываются
застигнутыми врасплох, им не приходится беспокоиться о том, что
затрагивающие их решения будут приняты в их отсутствие. При слабом
СНБ в течение большей части администрации Рейгана слишком важные
решения часто принимались на личных встречах с президентом без
присутствия или информирования всех ключевых игроков. И Шульц, и
Уайнбергер были жертвами – а также преступниками – не раз. И всякий
раз, когда это случалось, уровень недоверия резко возрастал, пока
госсекретарь фактически не перестал разговаривать с министром обороны
или директором по связям с общественностью.
Разочарования привели к отставке по крайней мере двух советников
Рейгана по национальной безопасности – Билла Кларка и Бада
Макфарлейна. Еще одно проявление того, что в Белом доме что-то серьезно
не так: со времен Эйзенхауэра в среднем на президентский срок приходился
один советник СНБ, средний срок пребывания в должности составлял около
четырех лет. За восемь лет у Рейгана было шесть советников по
национальной безопасности.
К сожалению, именно в такой среде оказался Билл Кларк. Чрезвычайно
милый человек, Кларк соответствовал очень немногим критериям,
необходимым для компетентного советника по национальной
безопасности. Старый калифорнийский друг Рейгана, Кларк старался изо
всех сил, но явно был не в своей стихии и плохо служил президенту. Он
быстро объединился с Уайнбергером, Кейси и Киркпатрик и выступил
против Шульца. Таким образом, мнение министра о нем не было
благосклонным. Шульц перестал доверять Кларку и считал, что тот
пытается узурпировать роль государственного секретаря – с согласия
министра обороны и директора разведки.

Шульц, Кейси и разведка
Кейси, как мне показалось, был искренне рад, когда Шульца назначили на
место Хейга. Сразу после того, как Шульц был назначен на место Хейга,
Кейси приложил все усилия, чтобы отправить ему информационные
материалы и информацию, которая помогла бы назначенному
госсекретарю быстро войти в курс дела. Насколько это помогло и
использовал ли Шульц это вообще, менее важно, чем тот факт, что это
свидетельствовало об отсутствии изначальной враждебности со стороны
Кейси. Шульц тоже, казалось, подходил к отношениям непредвзято. Он
организовал еженедельный обед с Кейси и его заместителем и с самого
начала стал активно использовать разведданные.

Но прошло совсем немного времени, и наступило похолодание. К концу
осени 1982 года Шульц ясно увидел, что Кейси объединился с Уайнбергером
и Кларком в противодействии новым инициативам по улучшению
отношений с Советским Союзом. Со временем его стало раздражать то, что
он считал независимостью действий Кейси в различных местах по всему
миру. По мере того как Кейси все критичнее относился к решению
Шульцем политических вопросов, особенно к тому, что он считал
неадекватно агрессивной позицией госсекретаря по отношению к
Советскому Союзу, директор все чаще читал Шульцу за обедом лекции о
том, что он должен делать. Шульц ненавидел, когда Кейси читал ему
лекции, что, вместе с недовольством госсекретаря тем, что глава разведки
так настойчиво продвигал политические позиции, неуклонно увеличивало
между ними дистанцию. Дистанция вскоре переросла в антагонизм,
враждебность и конфликт.
Не имеющий аналогов в истории послевоенной американской разведки
Билл Кейси на посту директора ЦРУ имел свои собственные
внешнеполитические планы и, будучи членом кабинета, энергично
проводил их в жизнь, часто идя вразрез с позицией госсекретаря.
Действительно, иногда Кейси был хвастливо прямолинеен в том, что
касалось использования им разведывательных данных. 11 декабря 1983 года
он заявил лидерам разведывательного сообщества на выездной
конференции: «Наша программа оценки стала мощным инструментом для
ускорения темпов в области политики». На встречах он иногда предлагал
свои собственные взгляды на ситуацию за рубежом, не уточняя прямо, что
это его личные взгляды и их не обязательно разделяют эксперты ЦРУ или
другие представители разведывательного сообщества. Президенту
несдобровать, если директор ЦРУ не может высказать точку зрения,
отличную от точки зрения аналитиков разведывательного сообщества, но
директор ЦРУ должен очень четко проводить различие между ними. Кейси
редко так поступал.
Вражда между Кейси и Шульцем значительно усугубила то, что в лучшем
случае было бы сложными отношениями между экспертами ЦРУ и
госсекретарем. Сложными только потому, что были существенные
элементы работы ЦРУ, которые Шульц уважал и использовал.
Хотя Шульц часто критиковал разведку, я думаю, что – возможно, за
исключением Джорджа Буша – он был лучшим высокопоставленным
пользователем разведданных, с которым я когда-либо сталкивался. Одной
из важных причин было то, что Джордж Шульц, казалось, искренне
интересовался и уделял внимание нашей работе – хотя бы потому, что
периодически ему казалось, что мы что-то не так делаем, и хотел помешать
говорить это другим. Он проводил с нами время, ставил перед нами задачи
и использовал нас, встречался с нашими аналитиками и оперативными
сотрудниками, был готов выслушать их ответы, и все это в беспрецедентной
для кабинета министров степени.
Шульц часто обсуждает разведку и ЦРУ в своих мемуарах, почти всегда
критически. Однако в то время наши отношения с ним имели значительно
больше положительных аспектов, чем он описывает. Ему особенно

нравилась большая часть нашей работы по международным
экономическим вопросам и энергетике, и он постоянно просил нас
предоставить информацию по этим и смежным темам. Шульц был
активным пользователем нашей информации перед своими встречами с
иностранными лидерами, и, когда он находил ошибки или пробелы, он
предоставлял нам более подробную информацию и личные соображения.
Он получал много брифингов о советских военных и особенно
стратегических разработках. Госсекретарь также получал подробные
брифинги ЦРУ по вопросам распространения, таким как пакистанская
ядерная программа. Он запрашивал и получал много оценок по таким
разнообразным темам, как Китай, передача технологий, влияние разливов
нефти, Советский Союз. Даже после того, как его отношения с Кейси
испортились, он запрашивал у нас кипы материалов – как, например, в
начале 1984 года, когда он запросил ряд специализированных отчетов по
Ирану и Ираку.
Хотя у Шульца и Кейси были разногласия по вопросу контроля над
вооружениями, Шульц ценил экспертную помощь, которую ЦРУ оказывало
по элементам проверки переговорных позиций, и включал Дуга Джорджа,
главу разведывательного штаба по контролю над вооружениями ЦРУ, во
все свои поездки для встреч с Советами. Он часто хвалил Дуга и его
преемников и говорил Кейси, что они могут иметь к нему доступ в любое
время. В марте 1983 года Шульц запросил новые оценки советских взглядов
на контроль над вооружениями и впоследствии провел много времени,
получая от Джорджа и других информацию о наших возможностях по
мониторингу соглашений по советскому стратегическому оружию.
Шульц критиковал разведку, но слушал, даже когда не соглашался. Он
считал наш анализ слишком пессимистичным по слишком многим
вопросам, от Сальвадора до Ливана и Анголы, от опасности индопакистанской войны до событий в Советском Союзе и советской внешней
политике. Он был особенно настойчив в оспаривании взглядов наших
экспертов, когда они могли осложнить его переговоры, когда они давали
боеприпасы его критикам на Капитолийском холме и внутри
администрации и когда он считал их просто неправильными.
Шульц относился к разведке вдумчиво. Не раз он призывал меня,
например, больше сосредоточить нашу работу на том, что он называл
«разведкой возможностей», – выявлении вопросов или проблем по всему
миру, которые предлагали возможности для американских действий и
успехов. Я с этим соглашался, но также предупреждал его, что грань между
выявлением возможностей и политической ангажированностью очень
тонка, что трудно определить направления действий без клейма сторонника
таких действий.
После того как я стал заместителем директора по разведке, мы с Шульцем
встречались несколько раз, обычно в присутствии только одного человека,
чтобы обсудить его проблемы с нашим анализом и решить трудности.
Самым сложным для меня было время от времени убеждать его, что, когда у
наших аналитиков была отличная от его точка зрения, они не подкуплены
и под нажимом Кейси, а на самом деле предлагали собственную

независимую точку зрения. Они также не прикрывали секретную службу и
ее тайные операции. Его реакция часто выражала открытое недоверие. По
мере того как тянулись 1980-е, отношения не улучшались. И наши
разногласия по поводу событий внутри Советского Союза подпитывали
продолжающийся спор даже после ухода Кейси.

Американо-советские отношения: Рейгансклоняется к Шульцу
В течение первых двух лет правления Рейгана отношения между
Соединенными Штатами и СССР были заморожены. Были скромные
попытки Америки наладить отношения с Советами в 1981–1982 годах, но
они были действительно очень скромными. Хотя к середине лета 1982 года
обе стороны говорили о контроле над вооружениями, это было все. Ни одно
из правительств не было настроено на сделку. Таким образом, Джордж
Шульц стал госсекретарем в один из самых холодных периодов холодной
войны.
Первым крупным стратегическим набегом Шульца на Рейгана была
аналитическая записка «Американо-советские отношения в 1983 году»,
которую он отправил 19 января 1983 года. Документ призывал к
активизации диалога с Советами по повестке дня из четырех пунктов: права
человека, контроль над вооружениями, региональные проблемы и
двусторонние отношения (основная повестка дня, которая будет определять
политику США на оставшуюся часть холодной войны). Шульц отправил
Рейгану еще две записки, обе в марте, о том, как действовать с Советами и
выполнять указания, данные ему президентом, – двигаться вперед шаг за
шагом, основываясь на советской готовности к диалогу.
Кларк, Уайнбергер и Кейси не разделяли точку зрения Шульца, что начало
1983 года было подходящим временем для начала серьезного диалога с
Советами. Они считали, что поведение Советов в третьем мире, их
продолжающееся наращивание военной мощи, их попытки остановить
развертывание РСМД и другие действия не создали надлежащей
атмосферы для изменения направления в отношениях.
В результате в начале 1983 года началась междоусобная война по поводу
того, как вести себя с Советами, которая два года бушевала, а до конца
администрации Рейгана тлела. Дошло до того, что в июле 1983 года Кларк в
служебной записке Рейгану раскритиковал управление Шульцем
отношениями с Советами и предложил президенту передать этот вопрос в
СНБ. В следующем месяце Шульц подал в отставку из-за продолжающегося
конфликта с Кларком. Рейган отказал.
События 1983 года, описанные ранее, как в то время, так и в ретроспективе,
ясно показывают, что надежды Шульца на диалог в тот период были
нереалистичными. И позитивный настрой, который он придал
незначительным советским шагам, был несоразмерен их
продолжающемуся упрямству в отношении ДРСМД, их подстрекательству
сирийцев в Ливане и поставке им современных ракет SA-5, а также их
действиям в других местах.

Куда идет СССР: Шульц против ЦРУ и меня(раунд первый)
В 1983 году между Джорджем Шульцем и мной начался диалог о том, куда
движется Советский Союз, диалог, который продлится следующие пять лет.
На встрече с Кейси 13 мая Шульц спросил, что происходит в Советском
Союзе. На их следующей встрече, 20 мая, я сопровождал Кейси и дал
краткий обзор по СССР и Андропову в частности. Джон Макмэхон позже
написал: «Это было очень хорошо воспринято госсекретарем, который был
очень внимателен». Джон преувеличил.
Брифинг Шульца не удовлетворил, 13 июня он попросил Кейси «обсудить»
с ЦРУ цели и приоритеты СССР, уделив основное внимание их готовности
продолжать разговоры и переговоры. В результате 17-го числа я передал
Кейси документ для отправки Шульцу. В нем я сказал, что главным
приоритетом Андропова была внутренняя экономическая ситуация. Я
изложил ряд советских экономических проблем, которые будут
рассмотрены в серии аналитических статей в ближайшие недели, и их
влияние на результаты советской экономики. Я заметил, что советские
экономические проблемы были глубокими и их было трудно исправить и
что они частично были вызваны инвестиционными решениями,
принятыми в 1975 году, более высокой, чем прогнозировалось, стоимостью
добычи сырья и более медленным ростом в базовых отраслях
промышленности, сельском хозяйстве и так далее. Я написал, что советские
оборонные усилия и промышленность не были застрахованы от проблем,
вызванных этими более крупными экономическими трудностями, и сказал,
что было бы разумно предположить, что при таких проблемах интерес
Андропова к контролю над вооружениями, вероятно, усилился, если это не
поставит СССР в невыгодное положение в военном отношении. Я пришел к
выводу: «У Андропова и Устинова, а также у Громыко достаточно власти,
чтобы проявлять большую гибкость в вопросах внешней политики».
Следующий раунд моего диалога с Шульцем произошел в сентябре, после
того как он пригласил меня посетить один из его субботних семинаров по
советским делам. В конце семинара 24 сентября он попросил меня
изложить свои мысли по поводу высказанных на завтраке идей.
Каждое утро сотрудник ЦРУ доставлял копию ежедневной сводки для
президента Шульцу (и Уайнбергеру), и я время от времени использовал
этот канал, чтобы отправлять личные заметки или анализы
непосредственно госсекретарю. Я поступил так 27 сентября в ответе на его
запрос. Я начал свой анализ, указав, что тон двусторонних отношений,
вероятно, был таким же «повсеместно мрачным», как и в любое время
после смерти Сталина, но поскольку у Советов есть долгосрочные
перспективы, то и у нас должны быть такие же. Согласно аналитической
записке, «безмятежные дни разрядки длились менее 30 месяцев в начале
1970-х годов, и тенденция в отношениях в целом была нисходящей при трех
последовательных президентах обеих партий».
Словами, которые, должно быть, нашли отклик у Шульца, я обозначил то,
что каждый раз, когда появлялась возможность начать обращать вспять эту
тенденцию к снижению, в Вашингтоне, Москве или странах третьего мира

происходило какое-либо событие или действие, которое убивало этот
момент. «Короче говоря, Советы видят проблемы с США, выходящими за
рамки этой администрации, и это делает общее развитие событий и
будущее еще более тревожными для них». Я подчеркнул, что, по моему
мнению, Советы считали администрацию Рейгана более опасной для них,
чем ее предшественники, не из-за ее риторики и отношения, а потому, что
она была более успешной в противодействии СССР в трех областях:
оборона, третий мир и РСМД.
Я предложил прогноз, который был пессимистичным в краткосрочной
перспективе, но становился более оптимистичным через пару лет. В
частности, написал: «Я считаю, что русские все еще признают
необходимость вести дела с США и будут делать это с этой администрацией,
но не раньше 1985 года. Они готовы быть терпеливыми. Ряд
экономических, политических и стратегических мотивов побуждают СССР
развивать связи с США, хотя и не любой ценой». Я сказал, что они не
откажутся от активной роли в третьем мире, не потерпят попыток
вмешаться или изменить их внутреннюю политику, не позволят
Соединенным Штатам использовать контроль над вооружениями для
реструктуризации советских сил, не откажутся от своих глобальных
претензий или амбиций.
Я предположил, что на следующий год двусторонние перспективы были
мрачными – что рейс 007 затруднит для Соединенных Штатов
инициирование диалога до конца 1983 года. Затем будут развернуты ракеты
средней и меньшей дальности и Советы отреагируют на это, а затем
начнется избирательная кампания в США, «в которой Советы всем сердцем
надеются на поражение президента». Короче говоря, двусторонние
отношения будут находиться в глубокой заморозке до 1985 года, когда
Соединенные Штаты смогут перехватить инициативу.
В документе говорилось, что первой проблемой было «пережить
следующий год без дальнейшего опасного роста напряженности». Я
предложил Шульцу принять реальные решения относительно советских
мер в ответ на развертывание РСМД; продолжить рутинные дела и встречи,
ясно демонстрируя Москве наше понимание, что некоторые линии связи
должны оставаться открытыми; новые инициативы по мерам укрепления
доверия и продолжение делового подхода к СНВ. Я указал, что такого рода
«сохранение линий открытыми» было бы лучшим способом пережить год и
подготовить почву для возможного некоторого улучшения отношений в
1985 году.
Я закончил предупреждением: «Я уже упоминал о случаях в последние
годы, когда многообещающий диалог прерывался знаковыми событиями. В
наши дни слишком много мест, где могут происходить такие события.
Потребуется немало мастерства и удачи, чтобы не допустить дальнейшего
ухудшения ситуации в течение следующего года».
С большим мастерством Шульц, при поддержке президента Рейгана,
предотвратил ухудшение отношений в 1984 году и начал долгий путь
вперед. Даже в худший из годов, 1983 год, Шульц «огородничал», по его
выражению, – подготавливал почву вместе с Рейганом и Советами. Он

продолжал этим заниматься в 1984 году. А в 1985 году он вступил в свои
права. И диалог о том, что происходило в Советском Союзе, между
секретарем и ЦРУ – между Шульцем и мной – продолжался, причем он
часто не соглашался, но все еще был готов говорить и слушать.

Рейган и Шульц: единство мысли
В самые мрачные дни 1983 года Джорджу Шульцу удалось добиться
замечательного взаимопонимания с Рональдом Рейганом. Он вышел из
этого трудного периода, добившись решающего личного и политического
преимущества в отношениях с президентом над своими соперниками и
критиками. После января 1983 года Шульц все чаще оказывался на
вершине бюрократической борьбы за то, как вести себя с Советами, как в
широком смысле, так и в конкретных ситуациях. Он выиграет не все
бюрократические битвы за советскую политику, но он будет побеждать все
чаще, и он выиграет почти все важные битвы.
Рейган слушал Шульца и в каждый критический момент решал вопросы,
касающиеся СССР, либо в пользу Шульца, либо, по крайней мере,
склонялся в его сторону. Шульц поддерживал наращивание вооружений
США и тайные войны ЦРУ, но он также разработал стратегию
взаимодействия с Советским Союзом, которую президент одобрил и
поддержал, хотя порой и с оговорками. Действительно, Рейгана тянули то в
одну, то в другую сторону разные члены его команды по национальной
безопасности, и его желание быть уступчивым по отношению к людям
обычно приводило к большему количеству конфликтов, чем к их
избеганию. Но при всей неопределенности, разочарованиях и конфликтах я
считаю, что в 1983 году Рейган и Шульц выработали жесткий, но
прагматичный подход к тому, как иметь дело с Советами, подход, который в
целом указывал на позитивное направление, на возможные переговоры и
соглашение по ряду вопросов, как только Советы будут готовы отступить.
Однако еще одна смерть в Москве означала, что им придется еще немного
подождать.

Глава 16
Центральная Америка, 1983–1984 годы:
наш собственный злейший враг
Дом разделенный
Соединенные Штаты и Никарагуа. Со времен Вьетнама американское
правительство не было столь резко разделено и по стольким линиям
разлома. Между исполнительной властью и конгрессом. Внутри конгресса.
Внутри исполнительной власти. Внутри Белого дома. Внутри
Госдепартамента, министерства обороны и Совета национальной
безопасности. Внутри ЦРУ.

К концу 1982 года наиболее фундаментальный разлом по Центральной
Америке в ЦРУ произошел между Кейси и кадровыми профессионалами.
На самых высоких уровнях основной мотив противников тайных операций
в Центральной Америке был отнюдь не моральным или политическим.
Вместо этого считалось, что эта тайная операция, больше, чем любая
другая, была спорной, а сама политика не получила одобрения народа или
конгресса. Мы извлекли урок из расследований середины 1970-х годов:
когда президент просит ЦРУ провести тайную операцию, потому что он не
может заручиться общественной поддержкой для проведения открытой
политики, ЦРУ останется с пресловутым президентским багажом. Этот
скептицизм родился из болезненного опыта, и вытекающее из него
желание бюрократической защиты было столь же реалистичным, сколь и
местническим. И эта самозащита ЦРУ приводила правое крыло в
Вашингтоне, а зачастую и Кейси в полное замешательство.
И Инман, и Макмэхон были настроены скептически. Инману было крайне
неприятно, что Кейси, минуя его и высшее руководство Оперативного
директората, напрямую сотрудничал с Дьюи Кларриджем в управлении
центральноамериканской программой. У него были серьезные опасения,
что оба они склонны нарушать правила, и подход Кейси к Центральной
Америке сыграл определяющую роль в решении Инмана уйти в отставку.
Макмэхон представлял кадровых сотрудников ЦРУ, полагая, что такая
непопулярная программа, как центральноамериканская, в конечном итоге
опозорит ЦРУ как в конгрессе, так и в глазах общественности. Хотя он был
лоялен к Кейси, но не стеснялся высказывать свои взгляды, критику или
советы. Ему нравился Кларридж – Дьюи было очень трудно не любить, – но
он не доверял его суждениям и считал, что Дьюи нуждается в пристальном
надзоре. И, узнавая, что происходит нечто, о чем ему неизвестно, Макмэхон
взрывался. Это было напоминающее Везувий звуковое, световое и
словесное представление, чтобы увидеть и услышать которое можно было
продавать билеты.
Например, 17 января 1983 года после такого представления, мишенью
которого был Кларридж, Макмэхон направил заместителю директора по
оперативной работе Джону Стэйну краткую записку, которая – сильно
смягченная по сравнению с предшествующей персональной выволочкой –
не оставляла места для воображения. Джон писал: «Мы с директором ЦРУ
огорчились, узнав, что Дьюи Кларридж был в Панаме и говорил о создании
панамцами военизированных формирований численностью 250 человек
без моего и директора ЦРУ ведома… Я хочу быть в курсе всех основных
действий в Никарагуа, осуществляемых силами, находящимися под нашим
покровительством, и давать предварительное согласие на любые
переговоры с иностранными гражданами о любых планируемых тайных
операциях». Конечно, Стэйн тоже почти наверняка не знал.
Внутри Оперативного директората критики центральноамериканской
тайной программы имелись, но на аналитической стороне ЦРУ их – равно
как и по Вьетнаму – было больше. Кого-то возмущало, как
Латиноамериканский отдел Оперативного директората и его
Центральноамериканская оперативная группа отрезали их от информации,

кто-то считал, что все усилия обречены, кто-то понимал, что операция
навлечет на Управление беду, а кто-то – как отдельные их коллеги по
секретной службе – знал, что тайная операция в Центральной Америке
проводилась потому, что открытой американской политике противостояния
сандинистам в Никарагуа не хватало политической поддержки. Самыми
истово верующими, как правило, были те несколько человек, которых
Кейси привел в Управление извне, и те, кто напрямую участвовал в
управлении программой.
Я разрывался. Как Инман и Макмэхон, я полностью соглашался с нашим
анализом того, что кубинцы, Советы и сандинисты делали в Никарагуа и
других местах Центральной Америки. Однако контраст между
апокалиптической риторикой администрации и малодушным характером
ее действий, а также неспособность администрации (и Кейси) обеспечить
поддержку конгресса заставили меня чувствовать себя очень неуютно. Мне
хотелось победить сандинистов, но я считал, что это не удастся с помощью
все более ограниченных тайных операций.
К концу 1984 года я пришел к выводу, что мы обманываем себя, думая, что
контрас могут победить. 14 декабря я написал Кейси: «Контрас не могут
свергнуть сандинистский режим». Я продолжил, что мы завязли в
Никарагуа с половинчатой политикой из-за отсутствия согласия внутри
администрации и с конгрессом относительно наших реальных целей. Я
настоятельно рекомендовал перейти к открытой политике, включая отзыв
дипломатического признания; предоставление открытой военной помощи
и средств правительству в изгнании; введение экономических санкций,
возможно включая карантин; и использование воздушных ударов для
уничтожения военной базы Никарагуа – никакого вторжения, но и никаких
военных поставок из СССР/Кубы. Я заключил: «Опора на контрас и их
поддержка как наш единственный образ действий может в
действительности ускорить конечный печальный исход».
Самое ругательное слово в лексиконе профессионального разведчика –
«фанатик», и слишком много людей, связанных с усилиями в Центральной
Америке, как в ЦРУ, так и за его пределами, были фанатиками. Что
заставляло многих нервничать. Они еще ничего не видели. В Центральной
Америке, и только там, фанатиком был сам директор ЦРУ.
Фанатизм Кейси в отношении Центральной Америки внес большой вклад в
создание глубоких разногласий внутри администрации. Шульц тайные
операции поддерживал, но считал, что администрация должна иметь
дипломатический или переговорный путь, чтобы добиться успеха в
Центральной Америке, а также заручиться поддержкой конгресса и
общественности. Он внимательно прислушивался к растущей оппозиции на
Капитолийском холме. Вместе с тем Кейси, Кларк, Уайнбергер и
Киркпатрик принципиально выступали против любых переговоров.
В разговоре с Кейси 22 февраля 1983 года Шульц изложил суть своей
позиции. Он сказал, что в отношении Центральной Америки вопрос
заключается в том, является ли это вопросом национальной безопасности
или просто заботой о нашем собственном заднем дворе. Если это вопрос
национальной безопасности, то мы должны послать морских пехотинцев и

заставить их заняться этой проблемой. А если это вопрос заботы о нашем
заднем дворе, то мы должны искать решение на политическом фронте.
В течение следующих нескольких месяцев конфликт между Шульцем и
Биллом Кларком из СНБ обострился, когда они боролись за то, кто будет
отвечать за внешнюю политику. Немногословный, внешне сдержанный
Кларк сводил госсекретаря с ума. В конце мая, стремясь вернуть контроль
над политикой в Центральной Америке, Шульц отправился к Рейгану и
описал свои проблемы с Кларком и СНБ, сказав президенту, что «перед
вами уставший, разочарованный госсекретарь». Когда солнце зашло,
Шульц получил одобрение Рейгана на то, кто должен управлять политикой
в Центральной Америки – это Джордж Шульц.
Тем временем мы подготовили по Никарагуа новую разведывательную
оценку – «Перспективы повстанцев». Она не принесла много хороших
новостей. Признавая растущее число контрас, был отмечен небольшой
масштаб их деятельности по сравнению с повстанцами в Сальвадоре,
необходимость ощутимого успеха в ближайшее время, их недостаточная
численность и тактическая направленность, а также отсутствие
политической стратегии. В ней был сделан вывод, что контрас пока не
удалось перехватить или пресечь поставки оружия из Никарагуа
партизанам в Сальвадоре.
Кейси передал проект документа президенту 25 июня 1983 года с
сопроводительной запиской, в которой говорилось: «В Центральной
Америке мы проигрываем». Он настоятельно призывал к укреплению
возможностей Сальвадора по борьбе с повстанцами, укреплению контрас и
«устранению их страха, что у них выбьют почву из-под ног», укреплению
Гондураса и принятию мер по недопущению дополнительных кубинских
военных и сил безопасности в Никарагуа.
Еще одна схватка произошла в июле 1983 года, когда в отсутствие Шульца
министерство обороны запланировало проведение весьма заметных
военных учений США вокруг Никарагуа, особенно в Гондурасе. Шульц в
очередной раз был застигнут врасплох и 25 июля попытался уйти в отставку
из-за независимых действий СНБ как на Ближнем Востоке, так и в
Центральной Америке. 29 июля Шульц и Кейси вместе пообедали, и
госсекретарь горько пожаловался на то, что его исключили из обсуждения
предложения об учениях и принятия решения о размещении американских
кораблей в Центральной Америке. Кейси сказал, что он тоже не знал о
рассмотрении этой идеи, и отметил, что министерство обороны явно
стакнулось с СНБ по этому вопросу. Уверен, что Шульц тогда так же
скептически относился к неосведомленности Кейси, как и я сегодня.
Кларк получил много внимания прессы тем летом в том смысле, что стал
доминирующей фигурой во внешней политике администрации. В
действительности всякий раз, когда Шульц пытался убедить Рейгана в
своей правоте, он неизменно побеждал. И это повторилось вновь. Хотя
стразу после военных учений конфронтация между Шульцем и Кларком
обострилась, итог был уже предрешен. К началу августа 1983 года
договоренности были в очередной раз утверждены в соответствии с
предпочтениями Шульца. 13 октября Кларк подал в отставку.

Новости об июльских военных учениях в Центральной Америке вызвали
фурор в конгрессе. Конечным результатом стало то, что 28 июля палата
представителей проголосовала за прекращение любой помощи
никарагуанской оппозиции, контрас. Таким образом, собственные
неуклюжие действия администрации в очередной раз дали весомые
аргументы ее критикам по Центральной Америке.

Конгресс возражает
Трактовка администрацией Рейгана ситуации в Центральной Америке
имела много общего с позицией команды по национальной безопасности
Джимми Картера. Конечно, крайне правая новая администрация, столь
пренебрежительно относящаяся к своей предшественнице, не могла
заставить себя признать перед общественностью или конгрессом, что две
совершенно разные администрации видели ситуацию и опасности
советского и в особенности кубинского вмешательства практически
одинаково. Как описано в главе 13, в 1981 году Рейган подписал два
постановления, расширяющие «нелетальные» тайные операции Картера в
Центральной Америке. Одно постановление разрешало применение силы
для перехвата оружия, а другое предусматривало помощь контрас в
качестве способа оказания давления на правительство в Манагуа, чтобы оно
отказалось от своей интервенционистской деятельности в других частях
региона.
К осени 1982 года Кларридж, казалось, сотворил бюрократическое чудо.
Ему удалось создать силы контрас из почти 3500 антисандинистских
партизан – 2300 испаноговорящих бойцов, 900 индейцев мискито и около
500 человек Эдена Пасторы. Точно так же, как на первых порах усилиям
Дьюи помогала поддержка 500 контрас, финансируемых аргентинской
хунтой, так и расширению этих спонсируемых США сил способствовало
свержение хунты после того, как Британия разгромила Аргентину в
Фолклендской войне ранее в этом году. Когда хунта исчезла, Соединенные
Штаты унаследовали от аргентинцев еще 2000 контрас. Все произошло так
быстро, что нам пришлось с трудом изыскивать средства для их поддержки.
В течение 1982 года росло недоверие конгресса к Кейси и Кларриджу.
Первоначально они заявили о численности в 500 человек, а теперь их было
во много раз больше. Вся их манера поведения во время дачи показаний
говорила о презрении, выполнении абсолютно необходимого минимума,
присутствии против воли и решимости закончить слушание и вернуться к
реальной работе. Многие демократы (и, подозреваю, немало
республиканцев) в комитетах по надзору вскоре убедились, что им – в
лучшем случае – не дают полной картины. Кое-кто считал, что их вводят в
заблуждение, а кое-кто – что им лгут.
В результате недоверия конгресса (изрядной доли политики) – и
вдохновленный ноябрьской 1982 года статьей «Ньюсуик» о поддержке
контрас ЦРУ, председатель Комитета по разведке палаты представителей,
конгрессмен из Массачусетса Эдвард Боланд, внес поправку, запрещающую
министерству обороны или ЦРУ предоставлять военное оборудование,
обучение или консультации «с целью свержения» никарагуанского режима.

8 декабря она была принята палатой представителей 411 голосами против 0.
Это голосование невозможно рассматривать как партийное.
В конце декабря, через две недели после того, как сенатор Мойнихэн
написал Шульцу, обвиняя его в том, что программа тайных операций
администрации по поддержке контрас является нарушением закона, Кейси
сказал Кларку, что высокопоставленные гондурасские чиновники сообщили
сенатору Патрику Лихи, что цель тайных операций США – свержение
сандинистского правительства. Кейси предупредил Кларка, что это
«подольет масла в огонь» беспокойства Мойнихэна и других относительно
того, законна или незаконна программа США.
Затем вмешался Государственный департамент. Когда 26 января 1983 года
Кейси и Кларк снова обсуждали, нарушает ли ЦРУ своей программой закон,
директор сообщил, что Государственный департамент предложил
обратиться для вынесения решения к генеральному прокурору. Кейси
сказал, что не считает это необходимым. Тем не менее Кейси сказал Кларку,
что не будет предпринимать никаких действий в Центральной Америке,
пока ему «не будет дано соответствующее указание». Кларк дал ему
указание действовать.
Растущая конфронтация с конгрессом по Центральной Америке еще больше
обострилась в апреле 1983 года. 1 апреля «Нью-Йорк таймс» процитировала
слова Мойнихэна, снова поставившего под сомнение законность
разведывательной деятельности в Никарагуа. 5 апреля председатель
комитета Барри Голдуотер потребовал провести слушания по Никарагуа. В
тот же день Лихи в зале сената обвинил администрацию в поддержке и,
возможно, руководстве крупномасштабным антисандинистским
партизанским движением, направленным на свержение правительства
Никарагуа.
12 апреля помощник госсекретаря по Латинской Америке Том Эндерс дал
показания перед Сенатским комитетом по иностранным делам и
Специальным комитетом по разведке сената о скромной программе
поддержки контрас. В Специальном комитете по разведке Мойнихэн и
сенатор-республиканец Дэвид Дюренбергер выступили против программы,
снова заявив, что Управление нарушает поправку Боланда. Комитет, в
котором доминировали республиканцы, не согласился.
18 апреля 1983 года Кейси предупредил Кларка о вероятной конфронтации
по Центральной Америке на следующий день, когда Специальный комитет
по разведке сената рассматривал бюджет на 1984 финансовый год. По его
мнению, перспективы были неблестящими, но голосование –
«выигрышным». Кейси, как всегда, занял жесткую позицию. Он сказал
Кларку: «Я голосую за то, чтобы изложить это людям на совместном
заседании и разгромить их [противников программы]». В то же время он
предупредил Джона Макмэхона: «Вероятность провала велика и, возможно,
потребуется дальновидность, чтобы справиться с этим вариантом».
В тот же день Кейси отправил Рейгану письмо, призывая президента
выступить с национальным обращением по проблеме Центральной
Америки. Он призвал к решительному, смелому шагу, чтобы объяснить

американскому народу, «с чем мы сталкиваемся в Центральной Америке».
Он сказал, что речь, чтобы оказать влияние, должна быть произнесена
перед совместным заседанием конгресса.
Директор ЦРУ направил президенту тезисы о том, что поставлено на карту
в Центральной Америке, раскрывавшие источники воинственности самого
Кейси: Советы «заботятся о сохранении нестабильности в регионе к югу от
границы с Соединенными Штатами и отвлечении Соединенных Штатов от
угроз в Европе, Африке и Азии. Целью советско-кубинских отношений
является дестабилизация или контроль над каждой страной от Панамы до
Мексики и создание потока беженцев по суше и по морю через
Мексиканский залив к границам Соединенных Штатов. Если будет
потеряна Центральная Америка, вместе с ней исчезнет наш авторитет в
Азии, Европе и НАТО…».
Кларк, очевидно, встал на сторону Кейси в попытке использовать
обстановку в конгрессе, чтобы обратиться к американскому народу через
головы конгрессменов, потому что 27 апреля 1983 года Рональд Рейган
выступил на совместном заседании конгресса с речью о Центральной
Америке. Однако, когда она закончилась, стало ясно, что для Кейси даже
Рейган не был достаточно резким в Центральной Америке. После речи
президента Кейси пожаловался Уайнбергеру, что, хотя подача Рейгана была
хорошей, «сотрудники Белого дома испортили текст». В речи не было
изюминки, сказал он. Она не ставила перед конгрессом прямых задач.
Кейси все еще был недоволен. И конгресс тоже.
3 мая 1983 года Комитет по разведке палаты представителей назначил
голосование по второй поправке Боланда. Кейси попросил дать показания
до голосования, и Боланд согласился. В день голосования Кейси
предупредил их, что прекращение финансирования «Проекта Никарагуа»
пошлет сигнал о том, что мы не желаем защищать наши законные интересы
национальной безопасности вблизи нашей собственной границы, Панама
вернется к более или менее открытой прокубинской политике, Коста-Рика и
Гондурас будут искать с Никарагуа соглашения (и в Тегусигальпе может
произойти военный переворот), а в Сальвадоре, когда США отступят из
Центральной Америки, весьма вероятен правый переворот. Билл охватил
все детали, нажал на все кнопки запугивания, но безрезультатно. Комитет
проголосовал за прекращение любой помощи контрас.
Несмотря на все его жесткие речи, Кейси теперь был вынужден отступить.
Его стратегия «взять их нахрапом» провалилась. Теперь ему пришлось
смириться. 10 мая он написал президенту и предложил переписать
программу по Центральной Америке, чтобы получить поддержку конгресса.
Кейси предложил создать двухпартийную комиссию конгресса, профсоюзов
и других сегментов американской жизни для разработки рекомендаций по
всеобъемлющей программе по сохранению демократии и свободы в
Центральной Америке. Он предложил возглавить комиссию сенатору
Ллойду Бенсену и призвал к участию «неконсерваторов», таких как глава
АФТ-КПП Лейн Киркланд. Он добавил, что администрация должна
подчеркнуть, что будет помогать антисандинистам только до тех пор, пока
сандинисты продолжают поддерживать сальвадорское повстанческое

движение, должна искать новые пути поощрения политических и
гражданских действий, а также действий военизированных формирований
и должна создать более широкую двухпартийную поддержку этой
программы в конгрессе.
Стратегия Кейси и администрации на лето и осень заключалась в том,
чтобы разработать постановление и программу, которые могли бы получить
поддержку большинства в Комитете по разведке сената. Палата
представителей, проголосовав против помощи контрас 228 голосами
против 195, была потеряна.
10 августа 1983 года Кейси направил Шульцу и Кларку новый проект
постановления по Центральной Америке, «соответствующий тому, что я
считаю приемлемым для сенатского Комитета по разведке». СНБ собрался
16 сентября, чтобы рассмотреть ситуацию в Центральной Америке и
обсудить новое постановление, санкционировавшее, среди прочего,
сотрудничество с другими правительствами в предоставлении контрас
поддержки, оборудования и обучения.
Новое постановление также был изменено, чтобы более четко указать, что
целями программы были воспрепятствование кубинско-никарагуанским
поставкам оружия, отвлечение энергии и ресурсов сандинистов от экспорта
революционного насилия и побуждение их к переговорам о прекращении
поддержки мятежей. Когда Кейси 20 сентября проводил брифинг для
сенатского Комитета по разведке, он добавил предостерегающее
примечание: «Новое постановление… больше не дает нам явного права
проводить военизированные операции, а скорее оказывать поддержку
никарагуанским военизированным группам сопротивления. Это
свидетельствует о том, что у нас меньше лидерских и больше пассивных
функций».
Благодаря Барри Голдуотеру стратегия Кейси сработала и сенат
воспротивился воле палаты представителей. Однако вторая поправка
Боланда ограничила финансирование контрас на следующий год (1984
финансовый год) суммой в 24 миллиона долларов, что было значительно
ниже запрашиваемого администрацией уровня. Но программа Управления
по Центральной Америке получила еще один год на жизнь.

Как продать то, что не хотят покупать?
У Кейси была еще одна проблема, связанная с Центральной Америкой,
помимо конгресса, и, по его мнению, администрация не смогла убедить
американский народ в том, что угроза в Центральной Америке реальна и
что Соединенные Штаты должны действовать. Результатом стало
постоянное давление со стороны Кейси как на Кларка, так и на Шульца,
чтобы они сделали больше. Например, 22 декабря 1982 года он написал об
этом Кларку, сослался на ряд директив Белого дома о необходимости делать
больше, отметил отсутствие прогресса и заключил: «Всем должно быть
ясно, что реакция на эти директивы была неадекватной, если не слабой».
7 января 1983 года Кейси напрямую обратился к Шульцу по этому вопросу.
Он утверждал, что Госдепартамент мог бы сделать больше, чтобы привлечь

внимание наших друзей в Южной Америке и укрепить их в отношении
кубинской и советской угрозы. Затем он передал Шульцу документы, в
которых перечислялись инициативы публичной дипломатии, требуемые
различными президентскими директивами. В тот день Шульц холодно
ответил, что он пытался убедить европейцев и латиноамериканцев в
готовности Соединенных Штатов вести переговоры, но не проявить
слабость.
Кейси сосредоточил особое внимание на президенте. После успеха своей
кампании по привлечению президента к выступлению в конгрессе в апреле
Кейси в июне отправил ему аналитическую записку с изложением
программы из двенадцати шагов, которую должен был предпринять
Рейган, чтобы «возложить на конгресс и народ» ответственность за
поддержку президента и за то, что необходимо сделать для спасения
Центральной Америки. Кейси перешел от попыток указать Шульцу, что
делать с Центральной Америкой, к попыткам указать президенту, как
выполнять свою работу.
Несмотря на усилия, которые все приложили для рассекречивания и
предоставления разведывательной информации по Центральной Америке
всем и каждому, в подходе администрации и Кейси было два
фундаментальных недостатка. Во-первых, усилия всегда были
бессистемными, в значительной степени нескоординированными и
нерегулярными. Во-вторых, просто неправильной была предпосылка
подхода. Проблема была не в отсутствии информации. В 1983 году в
политическом спектре почти не было разногласий по поводу того, что
происходило в Никарагуа или что никарагуанцы делали в других местах
Центральной Америки. Глубокие разногласия были по поводу того, что,
если вообще что-то, должны были делать по этому поводу Соединенные
Штаты. И никакое количество сборников или великолепных брифингов
разведывательной информации не могло помочь.

Недоверие к дипломатии
Уилл Роджерс однажды определил дипломатию как искусство говорить
«милая собачка», пока не найдешь камень. Именно таким был подход
Кейси к большинству переговоров. Он считал дипломатию по Центральной
Америке в лучшем случае не более чем необходимой дымовой завесой,
чтобы утихомирить оппозицию военизированной программе в конгрессе,
среди американского народа и в регионе. Он, вместе с Кларком,
Уайнбергером, а иногда и Киркпатрик, решительно противился
инициативам Шульца по исследованию возможностей переговоров в
качестве дополнения к военизированной программе.
В конце 1982–1983 году Шульц попытался воплотить в жизнь что-то из двух
отдельных региональных дипломатических инициатив. Первой была
встреча, организованная США в октябре 1982 года, где от каждой
подписавшей «Принципы Сан-Хосе» региональной стороны были
получены обещания о создании демократического правительства, отказа от
вмешательства в дела соседей и ограничении вооружений. Вторым был
Контадорский форум, в котором участвовали Венесуэла, Мексика,

Колумбия и Панама, а также пять других государств Центральной Америки.
Представители этих девяти стран – без США – впервые встретились на
острове Контадора у побережья Панамы в январе 1983 года. Целью была
попытка достичь переговорного решения конфликтов в Центральной
Америке независимо от внешних держав. Соединенные Штаты пришли
поддержать этот процесс.
Кейси выступал против усилий Сан-Хосе и Контадоры. Он беспокоился, что
Шульц и особенно его приспешники так увлекутся заключением
соглашения, любого соглашения, что могут пойти на неоправданные
уступки, и это приведет к консолидации власти и влияния сандинистов в
Центральной Америке. Он также опасался, что поддержка США таких
инициатив, даже если рассматривать возможность урегулирования путем
переговоров, может расстроить контрас и убедить их в том, что их вот-вот
бросят.
К сожалению, и Шульц, и Кейси оказались в чем-то правы, а их
неспособность доверять друг другу или вести продуктивный диалог – не
говоря уже об отсутствии нейтрального советника по национальной
безопасности, который мог бы способствовать или даже вынудить к такому
диалогу, – привела к упущенной возможности провести действительно
сбалансированную политику, которая могла бы получить большую
поддержку в конгрессе и среди общественности. Внутренние баталии в
администрации заставили многих на Капитолийском холме считать, что
переговоры были просто фарсом – или что Шульц был сильнее
сторонников жесткой линии – и что Рейган и компания не примут
урегулирование даже на своих условиях. Здесь, опять же, я думаю, у Кейси
была серьезная политическая слепая зона. За это пришлось заплатить
высокую цену.
Тем не менее к концу 1983 года дела у Соединенных Штатов в Центральной
Америке шли не так уж плохо. Программа помощи контрас оставалась в
силе, и на военной арене наблюдался прогресс. В Сальвадоре прошли
достаточно свободные и честные выборы, которые дали правительству этой
страны новую международную респектабельность. Переговорный процесс в
Контадоре продолжался и подавал скромные надежды. А 11 января 1984
года Комиссия Киссинджера опубликовала свой беспристрастный доклад,
который дал толчок усилиям администрации в Центральной Америке.
Тем не менее тайная программа помощи контрас висела на политической
нити в конгрессе. Поскольку демократическое большинство палаты
представителей решительно выступало против нее, вся тайная программа
зависела от постоянной симпатии и поддержки Комитета по разведке
сената, и в особенности его председателя Барри Голдуотера. Эту жизненно
важную нить в 1984 году разорвало именно ЦРУ, а не политика или сенат. И
скорее по небрежности в сочетании с политической глупостью, нежели
умышленно. В чем и состояла трагедия.
Однако прежде, чем перейти к этой истории, стоит упомянуть
стратегическое и тактическое руководство Кейси центральноамериканской
программой. Два примера, относящиеся к середине 1983 года,
иллюстрируют как его широкий кругозор и стратегический подход, так и

тактическое мелочное регламентирование. Во-первых, стратегия. В конце
мая он отправил Дьюи Кларриджу аналитическую записку, приложив к ней
33-ю и 59-ю главу «Семи столпов мудрости» Т.Э. Лоуренса (Лоуренс
Аравийский). Он пересказал описание Лоуренса того, как во время Первой
мировой войны крошечное арабское подразделение имело реальное
преимущество, держась подальше от гарнизонов более крупных турецких
сил, оставляя их там потреблять транспорт и продовольствие, в то время как
арабы оставались в состоянии угрожать и перекрывать приток или отток
материальных средств и сил. Он считал, что этот подход можно применить
в Никарагуа: «Это может вдохновить нас на то, чтобы сформулировать наше
решение таким образом, чтобы, по выражению Лоуренса, поставить
интеллектуальный аспект выше физического, но при этом прибегать к
умеренной силе для поддержания доступа к цели и постоянной угрозы,
которая будет определять поведение цели».
Я не могу представить себе никого другого за все годы моей службы, кто
просто попытался взять труды Лоуренса Аравийского о повстанческой
войне и творчески переложить их относительно Центральной Америки.
Насколько я знаю, все это было полной ерундой, но для Кейси были
характерны постоянные поиски в истории, литературе и личных контактах
новых и лучших способов что-то делать – редкая открытость одновременно
старому и проверенному, а также новому и интересному.
На другом конце спектра, в начале июля 1983 года, Кейси потащил
Макмэхона с собой в Центральную Америку, чтобы тот сам увидел, как все
работает, и попытаться вдохновить Джона. (Тем летом Макмэхон пытался
убедить правительство сделать программу по Центральной Америке
открытой и передать ее министерству обороны. Он видел, что
приближается крушение поезда, и знал, что ЦРУ привязано к рельсам.)
Когда они вернулись, Кейси отправил Макмэхону, заместителю директора
по оперативной работе и мне пояснительную записку, в которой
перечислил двадцать три шага по итогам поездки. Сюда входили такие
мелочи, как инструкции по изготовлению пончо (дождевиков) и униформы
для контрас в Сальвадоре, по созданию тайников с припасами в центре
Никарагуа, чтобы привлечь туда контрас, более тесная координация
маршрутов поставок и многое другое. И горе тому офицеру, который думал,
что при реализации Кейси упустит хотя бы малейшую деталь.

ЦРУ и сальвадорские «эскадроны смерти»
1984 год был плохим для ЦРУ в Центральной Америке. Он начался с
утверждений в прессе о том, что ЦРУ связано с сальвадорскими
«эскадронами смерти». Эти правые группировки убили ряд противников
военного правительства в Сальвадоре с 1970-х годов, и убийство ими
архиепископа Ромеро, а позднее и четырех католических монахинь вызвало
возмущение в Соединенных Штатах. Таким образом, любая связь с этими
головорезами была анафемой. Действительно, во время поездки Кейси и
Макмэхона в Центральную Америку летом 1983 года директор ЦРУ прямо
сказал сальвадорцам, что с эскадронами смерти необходимо покончить –

хотя бы потому, что это негативно влияет на поддержку Сальвадора в
Соединенных Штатах.
Попытки Разведывательного директората предоставить политикам и
конгрессу информацию и анализ относительно «эскадронов смерти»
привели в начале 1984 года к реальному конфликту с Оперативным
директоратом. 3 февраля я писал Джону Стэйну: «В этой работе нет ничего
хуже, чем обнаружить, что этому директорату отказано в информации,
необходимой для выполнения его работы. …По-видимому, в Оперативном
директорате есть информация об «эскадронах смерти», которую нам не
показали. …Предположительно информация Оперативного директората о
сальвадорских «эскадронах смерти» находится в таком потоке сообщений в
оперативных каналах. …Я понимаю чувствительность Оперативного
директората в этом вопросе. Мы проявляем большое почтение к
Оперативному директорату в плане использования нами информации,
полученной из их потока сообщений в оперативных каналах по контрас,
возможно, слишком большое почтение. Я готов ограничить число людей в
Разведывательном директорате, имеющих доступ к потоку сообщений в
оперативных каналах Оперативного директората из Центральной Америки
одним или двумя, но мы не можем и дальше идти по этому пути со
связанными за спиной руками».
После этого ситуация улучшилась, но не намного.
Обвинения в причастности к «эскадронам смерти» не утихали несколько
недель, дерзкие заголовки кричали, что ЦРУ в сговоре с сальвадорскими
убийцами, а комментаторы и редакторы свежевали вас заживо. В таких
ситуациях нашим единственным выходом было выяснить и вытащить на
поверхность факты. К сожалению, для ЦРУ процесс этот был (и остается)
мучительно медленным. В середине апреля директор ЦРУ не нашел
«никаких оснований для беспокойства на сегодняшний день» по поводу
связей ЦРУ с «эскадронами смерти». Обвинения также рассмотрели
комитеты по разведке конгресса и не смогли найти ничего, способного их
подтвердить. Однако в тогдашней нестабильной политической атмосфере в
Вашингтоне, в особенности в отношении всего, что касалось Центральной
Америки, Управлению был нанесен реальный ущерб. К сожалению,
неприятности только начинались.

Минирование портов: исследование бюрократического самоубийства
28 мая 1983 года Группа предварительного планирования кризисов Совета
национальной безопасности рассмотрела и одобрила размещение ЦРУ
магнитных мин на судах в портах Никарагуа и минирование реки выше
порта Эль-Блафф. Когда об этом плане узнал Шульц, он взбеленился. Он
добился отсрочки плана, а затем его отмены президентом на заседании
Совета национальной безопасности 31-го числа.
Кларридж был неустрашим и непреклонен. После налетов на
нефтехранилища в нескольких никарагуанских портах осенью 1983 года он
снова поднял идею минирования гаваней страны, на этот раз минами
производства ЦРУ, наносящими минимальный физический ущерб, но

производившими много шума и просто отпугивавшими торговые суда,
поставлявшие в Никарагуа военные и гражданские товары. Поскольку
контрас мины ставить не умели, операцией руководило бы ЦРУ,
задействовав быстроходные катера типа «Сигарет» с плавучей базы у
атлантического побережья Никарагуа. Кейси эта идея понравилась. Об этой
операции никто не удосужился рассказать мне или проконсультироваться с
нашими аналитиками.
31 января об операции минирования подробно проинформировали Комитет
по разведке палаты представителей. Брифинг Сенатскому комитету,
напротив, был в лучшем случае скудным. 8 марта в середине длинной
презентации для комитета по различным темам Кейси вставил следующее:
«В тихоокеанской гавани Коринто и атлантической гавани Эль-Блафф, а
также на нефтяном терминале Пуэрто-Сандино размещены магнитные
мины». По данным «Нью-Йорк таймс», также комитет был
проинформирован 13 марта, а сотрудники – 2 апреля.
В свете фурора в сенате, а затем в прессе, вызванного расследованием
минирования, надо пояснить, чтобы было ясно, как сенаторы могли
присутствовать на брифинге комитета и не услышать или не понять, что им
сказали. Во-первых, как бы это ни сводило с ума дающего показания во
время слушаний или брифингов, сенаторы постоянно приходят и уходят.
Они часто опаздывают, выходят, чтобы ответить на звонки, уходят
ненадолго для присутствия на слушаниях других своих комитетов, работы
над другими делами, делают перерывы, чтобы проголосовать, поговорить с
персоналом, друг с другом, поспать и так далее. Их внимательность, когда
докладчик читает подготовленное заявление, особенно мала, часто потому,
что большую часть сказанного сенаторы уже слышали раньше или они
знают, что смогут получить текст из протокола. Добавьте к этим
обстоятельствам тот факт, что, когда докладчиком выступал Кейси, обычно
его едва можно было услышать, а еще он любил пропускать потенциально
спорные места. Это подготовило почву для ожесточенной борьбы между
ЦРУ и Сенатским комитетом по поводу минирования.
5 апреля разразился настоящий ад. В марте на минах подорвалось
несколько кораблей, в том числе один советский. Однако большинство
полагало, что это была операция контрас, потому реакция оказалась вялая.
Однако 5 апреля несколько сенаторов, включая Голдуотера, узнали, что
операция проведена не контрас, а ЦРУ. Поразмыслив на выходных о том,
что произошло, Голдуотер написал Кейси письмо о минировании и о том,
как Управление с этим справилось, заключив: «Все сводится к одной
простой короткой фразе: „Я в бешенстве“». Копию письма он передал
прессе.
В ответ на новости о роли ЦРУ разразилась буря критики в конгрессе и
СМИ. Минирование назвали актом войны и крайней глупости.
Соединенные Штаты подверглись резкой критике со стороны союзников,
включая Маргарет Тэтчер. Однако те, кто был в курсе событий в ЦРУ,
чувствовали себя обиженными, поскольку они полностью
проинформировали Комитет палаты представителей, а Кейси сделал свое
заявление в комитете сената 8 марта. Отдельные сенаторы, такие как Лихи,

признали, что были полностью проинформированы. Несмотря на это,
Мойнихэн подал в отставку с поста вице-председателя, забрав заявление
только после того, как Кейси принес ему личные извинения и пообещал
разработать процедуры для полного и своевременного уведомления
комитетов о тайных операциях.
В результате минирования пострадало три человека. Во-первых, Дьюи
Кларридж был переведен на должность начальника Европейского отдела
секретной службы и больше не был связан с контрас – по крайней мере, так
считалось.
Во-вторых, события после огненной бури превратили Пэта Мойнихэна из
проницательного критика ЦРУ в непримиримого врага. В Вашингтоне
распространилась информация о том, что Голдуотер не помнил показаний
Кейси, потому что из-за возраста и проблем со здоровьем он просто не
справлялся с работой. Мойнихэн был убежден, что такая грязная клевета
исходит из ЦРУ, скорее всего, от Кейси. В последующие годы Мойнихэн
снова и снова напоминал мне этот эпизод, и я безуспешно пытался
выяснить источник истории. Не думаю, что это имело бы значение. Считаю,
что Мойнихэна так возмутил поверхностный (а по его мнению,
несуществующий) брифинг Оперативного директората по минированию и
так глубоко оскорбило то, что он считал личным нападением на друга и
коллегу Голдуотера, что он никогда не сможет этого пережить.
Третьей жертвой стала ранее безоговорочная поддержка Барри Голдуотера
как ЦРУ, так и Кейси. Тонкая нить, которая поддерживала программу
контрас в конгрессе, порвалась, как мы узнали следующей осенью.
Кейси понял, что у него очень серьезная проблема на Капитолийском
холме, и решил загладить вину. 25 апреля он отправил Голдуотеру
рукописное послание с извинениями за «недоразумения и сбои в
общении». 26-го числа дал показания в сенатском комитете по разведке, где
отчитался о брифингах для Капитолийского холма по минированию, но в
уважительной и полной раскаяния манере.
Макмэхон, ярый сторонник контроля со стороны конгресса, тем не менее
считал, что Управление осуждают незаслуженно, и не согласился с
решением Кейси признать свою неправоту. Макмэхон в то время находился
за границей и получил от Кейси телеграмму, в которой говорилось, что не
будет продолжать борьбу с сенатом по поводу того, знали ли они о
минировании, а вместо этого хочет заключить сделку – он публично
извинится за неадекватный брифинг, а они будут аккуратнее с оказанием
помощи контрас. В ответ Макмэхон прислал в короткую, но характерную
отповедь: «Если вы собираетесь начать лгать сейчас, то когда же вы
остановитесь?»
Кейси пользовался некоторой поддержкой в комитете. В комитете только
для сенаторов проводилось совещание по вопросу минирования и был
информационный бюллетень с расшифровкой стенограммы предыдущих
показаний, включая одно предложение, в котором говорилось о
минировании. Сенатор Джейк Гарн неоднократно указывал на это
предложение Мойнихэну и остальным, говоря, что неспособность к

дальнейшей работе и получению дополнительной информации была
ошибкой комитета. Когда Мойнихэн уперся и отказался хоть в чем-то
уступить, Гарн вышел из себя, швырнул свой информационный бюллетень
через всю комнату и накричал на Мойнихэна, обозвав его «мудаком».
Повисло напряженное молчание. Как много лет спустя рассказал мне Гарн,
Мойнихэн, в конце концов, глянул на Гарна поверх очков и разрядил
обстановку, тихо проговорив: «Улыбайся, когда называешь меня мудаком».
После этого я услышал все аргументы, объяснения и самооправдания
внутри ЦРУ по поводу наших брифингов и заседаний на Капитолийском
холме, касающихся минирования. Не подвергая их сомнению, я все равно
считал, что мы облажались, причем крупно. Это был вопрос простой
логики. Если в конгрессе есть только один комитет, который поддерживает
программу на плаву, это означает, что нужно из кожи вон лезть, чтобы у его
членов не было претензий к тому, что их хорошо информируют. Когда
политическая ситуация критическая, выходящая за пределы простых
требований закона забота о союзниках в конгрессе кажется само собой
разумеющимся. Невыполнение этого требования не только поставило под
угрозу программу контрас, но и повлекло за собой ужасные политические
издержки для ЦРУ, как в Вашингтоне, так и по всей стране.
Я был зол как на то, что Разведывательный директорат и я сам не имели
возможности высказать свое мнение по предложению о минировании, так и
на то, что высокопоставленные сотрудники Управления так плохо
сработали.
Поскольку расходы на минирование для ЦРУ росли, я думал, что должны
полететь головы, – такой масштабный и такой ненужный беспорядок
требовал решительных ответных мер. В результате 5 мая 1984 года я в
желтом юридическом блокноте от руки написал Кейси шестистраничное
письмо, призывая к радикальной хирургии в ЦРУ. Я никогда никому
больше его не показывал. Оно было длинным, но в нем были обозначены
проблемы в Оперативном директорате, которые будут преследовать и
вредить ЦРУ в последующие годы:
«Я считаю, что поддержание комитетов в курсе тайных операций и
удовлетворение того, что они хорошо информированы, является работой
заместителя директора по оперативной работе – я имею в виду Джона
Стэйна. Отвечая на вопросы и просьбы о брифингах только тогда, когда их
запрашивают, и с минимальными затратами, мы навлекаем на себя
неприятности. Мы даем тем, кто выступает против тайных операций
[тайных действий] в том или ином месте, палку, чтобы нас побить. И тогда
наши друзья также чувствуют себя неинформированными… А теперь, когда
в штабе комитета есть крючкотворство и негодяи – тем больше причин
лишить их оружия для атак на нас. Они и так все получают – более
агрессивные самостоятельные усилия заместителя директора по
оперативной работе по вовлечению их в диалог кажутся необходимыми для
преодоления образа Оперативного директората, связанного с нежеланием
говорить, недостатком откровенности и т. д. Это образы, но, как вы увидели
в последние две недели, это важно.

Вторая проблема, которую я вижу в Оперативном директорате, – это
отстраненность и слабость головного офиса. Я не знаю, сколько раз
поднимал вопрос или проблему с Джоном [Стэйном] или Эдом [Юхневичем
– заместителем Стэйна], чтобы показать, что они совершенно не в курсе
дела – совершенно не информированы начальниками отделов… Когда я
договариваюсь с Джоном С., он часто кажется неспособным или не
желающим придерживаться этой договоренности с начальниками отделов.
Старшие начальники резидентур… регулярно игнорируют указания или
предложения от начальников своих отделов… Я считаю, что все это можно
отнести к ослаблению руководства Оперативного директората. И это
вызывало и будет продолжать вызывать проблемы Управления…
Короче говоря… собственные интересы Оперативного директората требуют
нового жесткого управленца, который восстановит дисциплину, будет
контролировать директорат, сможет защитить его интересы на
Капитолийском холме, сделать его более отзывчивым и который
попытается что-то сделать на фронте политической разведки. Кто этот
человек? Я думаю, что он должен быть из ЦРУ. Из всего персонала только
Клэр Джордж и Джим Келли кажутся мне подходящими кандидатами…»
Кейси вернул мне письмо через неделю без пометки. Я чувствовал себя
плохо из-за критики моих коллег, особенно потому, что Стэйн мне нравился
и я хорошо с ним работал. Но я чувствовал себя еще хуже из-за
бедственного положения Управления. В любом случае я думаю, что я
спровоцировал Кейси на действия. Несколько недель спустя в середине лета
Стэйна на посту заместителя директора по оперативной работе заменил
Клэр Джордж. Вскоре после этого последовало еще несколько перестановок
в руководстве. Минирование гаваней, последовавший за этим фурор и моя
убежденность в необходимости далеко идущих изменений в том, как мы
ведем дела, в особенности с конгрессом, привели к еще нескольким
жертвам.

«Руководство по убийствам»
В начале осени 1984 года ЦРУ и программа контрас получили еще один
серьезный удар. Когда летом 1983 года Кейси и Макмэхон посетили
Центральную Америку, Кейси говорил о необходимости для контрас
уделять больше внимания политической и психологической войне.
Результатом стала подготовка небольшого руководства под названием
«Психологические операции в партизанской войне», написанного
контрактным сотрудником. Он взял себе псевдоним Таякан, легендарного
воина-индейца из Центральной Америки. Старшие должностные лица в
штаб-квартире ЦРУ даже не заметили этого руководства на испанском
языке.
Опять же, как бы противоречива ни была программа по Центральной
Америке, отсутствие строгого надзора привело к катастрофе. В руководстве
упоминалось о «нейтрализации» должностных лиц; говорилось о шантаже,
терроре и использовании профессиональных преступников; и было
откровенно сказано о свержении сандинистов как цели. Руководство,
казалось, нарушало поправки Боланда, запрет на убийства и многое другое.

Еще одна буря и еще больше неприятностей для Кейси и Управления.
Белый дом выпустил пресс-релиз, подтверждающий правила против
убийств и объявляющий, что президент попросил Кейси поручить
генеральному инспектору расследовать возможность ненадлежащего
поведения. Президент также попросил провести расследование
назначенному им Совету по надзору за разведкой. На следующий день
Кейси приказал генеральному инспектору провести расследование.
И снова, после того как были собраны факты, стало очевидно, что
руководство было продуктом некомпетентности, а не злого умысла.
Управление смогло доложить, что несколько оскорбительных отрывков
были удалены из руководства до того, как его распространили среди
контрас, и что характеристика прессой другого отрывка «выходила за
рамки как его предполагаемого, так и буквального значения». По иронии
судьбы одной из целей подготовки руководства была попытка
предотвратить некоторые из упомянутых эксцессов. Тем не менее 31
октября Кейси сказал двум надзорным комитетам, что руководство «не
было должным образом или адекватно рассмотрено». В конечном счете
Комитет палаты представителей приписал недостатки руководства
халатности, а не намерению нарушить закон.
Но это не важно. Конгресс и американский народ в очередной раз осудили
Управление. И если уж на то пошло, руководство укрепило мою
уверенность в том, что командование и контроль в Оперативном
директорате оставляют желать лучшего.

Финансирование контрас: работа на грани
Вскоре после ожесточенной борьбы осенью 1983 года за финансирование
контрас на 1984 финансовый год и последовавшего за этим финансового
ограничения на поддержку повстанцев администрация Рейгана начала
искать способы пополнения предоставляемых конгрессом средств. То, что
опишу ниже, я узнал только в ходе расследований «Иранконтрас».
Согласно отчету Независимого совета «Иран-контрас», 6 января 1984 года
СНБ одобрил попытку получить дополнительные 10–15 миллионов
долларов из внутренних или иностранных источников для компенсации
сокращения уровня официальной поддержки США. Баду Макфарлейну
было поручено организовать это, и в феврале он выдвинул идею о том,
чтобы побудить другие страны вносить вклад в поддержку контрас.
27 марта Кейси лично передал Макфарлейну письменное указание,
призывая его изучить с Израилем и другими странами возможность
получения оружия и оборудования, а также финансовой помощи для
контрас. Кейси также предположил, что «после изучения законности вы
могли бы рассмотреть возможность призвать соответствующего частного
гражданина США основать фонд, который мог бы стать получателем
неправительственных фондов, которые могли бы быть распределены между
Революционно-демократическим альянсом и Демократическими силами
Никарагуа [фракциями контрас]».

В мае Макфарлейн убедил саудовцев ежемесячно выделять контрас 1
миллион долларов и поручил Оливеру Норту открыть тайный банковский
счет для перевода контрас саудовских средств.
На еще одном заседании Совета национальной безопасности 25 июня 1984
года Кейси выступил за финансирование третьей страной, но Шульц
процитировал главу аппарата Белого дома Джеймса Бейкера, заявившего,
что такие ходатайства могут быть «преступлением, за которое можно
объявить импичмент». Все согласились получить юридическое заключение
от министерства юстиции. На следующий день Кейси отправился в
министерство юстиции, и, согласно отчету Уолша, генеральный прокурор
«постановил, что финансирование контрас третьей страной является
законным, если для этой цели не используются средства США и если третья
страна не ожидает, что Соединенные Штаты вернут помощь».
Кейси продолжал развивать идею финансирования из третьих стран. В
служебной записке, которую он написал в декабре 1984 года Макмэхону,
Клэру Джорджу (тогдашнему заместителю директора по оперативной
работе) и Алану Фирсу (главе Центральноамериканской оперативной
группы), директор ЦРУ настоятельно рекомендовал: «Как и в Афганистане,
нам необходимо участие других стран, которые заинтересованы в
сдерживании коммунистического экспансионизма в менее развитом мире».
Он отметил, что в Анголу вовлечены саудовцы, марокканцы, французы,
заирцы и южноафриканцы, а в Камбоджу – Сингапур, Таиланд, Малайзия и
Китай. «На нашем заднем дворе мы не должны, по моему мнению,
препятствовать содействию сдерживания советского и кубинского
экспансионизма со стороны этих и других стран, включая Израиль и
Тайвань, которые проявили некоторую заинтересованность».
Открытые усилия по получению новых полномочий конгресса и
финансирования программы контрас всерьез начались 20 июня 1984 года с
совещания, созванного Шульцем и включавшего Кейси, Уайнбергера,
Киркпатрик, Макфарлейна и заместителя советника по национальной
безопасности Джона Пойндекстера. Кларридж все еще был рядом и
присутствовал вместе с Кейси. Было принято решение «выложиться по
полной», чтобы попытаться заставить сенат одобрить для контрас 21
миллион долларов, а затем бороться столько, сколько потребуется, чтобы
получить поддержку конгресса. Кейси, как всегда, хотел сражаться
насмерть, а затем, если проиграет, обвинить конгресс в потере Центральной
Америки.
Шульц также хотел не ограничиваться в вопросе финансирования только
возможным поражением в конгрессе. Как Кейси сказал Макмахону, Стэйну
и Клэру Джорджу: «Если это не удастся, я должен созвать совещание, чтобы
обсудить, как наилучшим образом сохранить ценности, созданные контрас
в Никарагуа; справиться с проблемами, которые распространились на
Коста-Рику, Гондурас и Сальвадор, помочь этим странам в контексте их
сотрудничества в рамках программы, а также для поддержания духа
надежды в сопротивлении».
Несмотря на значительные усилия администрации, 10 октября 1984 года
конгресс принял третью поправку Боланда, которая окончательно

прекратила все финансирование контрас со стороны США и запретила
пожертвования из других стран. Все было кончено, или так думало
большинство из нас. Тогда мы еще ничего не знали.

1985 год: сделайте что-нибудь!
Поддержание на плаву контрас было главным приоритетом для
администрации, и она преследовала свою цель на трех уровнях. Первый, в
котором участвовала лишь кучка людей в Белом доме, – поиск
пожертвований от частных лиц. Второй, известный в Белом доме,
Госдепартаменте, ЦРУ и министерстве обороны более широкому кругу
лиц, – сбор денег у других правительств, которые могли бы проявить
сочувствие. Третий – разработка нового законодательства.
В первом случае в марте 1984 года Кейси предложил Макфарлейну идею
частного фонда и, вероятно, впоследствии имел некоторые сведения о
спонсорах. Однако, судя по отчету независимого прокурора, помимо того,
что Норт направил к нему одного потенциального спонсора, похоже, что он
держался подальше от фактического сбора средств «частным
благотворителем». Когда на личной встрече 23 мая 1985 года Макфарлейн
спросил Кейси, было ли «подключено ЦРУ к усилиям по сбору 14
миллионов долларов частных лиц» для контрас, Кейси ответил: «Мы что-то
слышали об этом, но не имеем подробностей».
Что касается привлечения к сотрудничеству третьих стран, Кейси был
главным сторонником, если не автором, этой идеи. В декабре 1984 года –
почти через девять месяцев после того, как он рекомендовал
администрации обратиться за помощью к третьим странам, – он попросил
генерального юрисконсульта ЦРУ рассмотреть законность привлечения
других стран к поддержке контрас. Ему не понравился ответ Стэнли
Споркина от 26 декабря, и 5 января 1985 года он написал генеральному
юрисконсульту, заместителю директора по оперативной работе, начальнику
латиноамериканского отдела и начальнику Центральноамериканской
оперативной группы, что их пояснительная записка не затрагивает
интересующую его проблему: «Вопрос не в том, можем ли мы иметь дело с
другими странами по вопросам разведки в отношении сандинистов. Вопрос
в том, могут ли Государственный департамент или СНБ законно обращаться
в другие страны и предлагать им оказывать финансовую и/или
военизированную поддержку контрас». Спустя несколько месяцев после
того, как Макфарлейн подписал контракт с саудовцами, поздновато было
просить юридическое заключение.
Третий подход – заставить конгресс пересмотреть свое решение и снова
проголосовать за выделение денег контрас был не таким безнадежным, как
это казалось в конце 1984 года. Одной из неизменных характеристик
конгресса, особенно в иностранных делах, является его стремление избегать
четких действий, которые однозначно возложат ответственность на
Капитолийский холм, если что-то пойдет не так, в особенности если
парламентарии действовали вопреки воле президента. Таким образом, в
силу ничтожности реальных разногласий из-за того, что кубинцы и
никарагуанцы делали в Центральной Америке, было также большое

беспокойство из-за того, что сопротивление брошено на произвол судьбы.
Соответственно, конгресс был склонен восстановить какую-то, хотя бы
только гуманитарную, помощь.
На встрече с Макфарлейном 20 марта 1985 года Кейси выразил
обеспокоенность тем, что администрация будет довольствоваться поиском
для контрас нелетальной помощи, в поставках оружия или денег на оружие
полагаясь на третьи страны. Макмэхон добавил, что в следующем году
конгресс попытается выяснить, какие страны поставляли оружие или
доллары контрас, и попытается прекратить помощь или продажу им
оружия. Макфарлейн согласился и сказал, что он передаст это президенту и
позволит ему принять решение, «вместо того чтобы проводить еще одну
встречу».
К апрелю был принят новый закон о помощи контрас до начала нового
финансового года. Поскольку предоставление гуманитарной помощи стало
практически неизбежным, следующей попыткой ЦРУ было отразить
поползновение палаты представителей – по настоянию спикера О’Нила –
исключить из программы оказания помощи ЦРУ. В конгрессе подозрения в
отношении ЦРУ и Кейси были настолько сильны, что ответственность за
управление гуманитарной программой была возложена на Госдепартамент,
хотя администрации удалось избежать положений, полностью
исключающих ЦРУ. Таким образом, ЦРУ оказалось в явно вспомогательной
роли. Такое положение сохранится еще на один финансовый год.

Кейси, ЦРУ и Центральная Америка
Политика США в Центральной Америке и поддержка никарагуанского
сопротивления были бы спорными, даже если бы в регионе и в Вашингтоне
ЦРУ сделало все идеально. В конгрессе и администрации Рейгана
существовали реальные разногласия по поводу того, как бороться с
советской/кубинской напористостью и сандинистским коммунизмом и
интервенционизмом в Центральной Америке. И сохранялась
неудовлетворенность в отношениях с некоторыми из наших «друзей и
союзников» в этом регионе.
Презрение Кейси к конгрессу и ошибки ЦРУ в управлении программой
дали противникам поддержки контрас возможность избежать прямой
конфронтации с администрацией по животрепещущему вопросу о том, как
бороться с коммунистическим интервенционизмом в регионе. Вместо этого
оппозиция смогла сосредоточиться на том, как ЦРУ осуществляло
программу, и это дало достаточно оснований для атаки на более широкие
усилия администрации. Грехи бездействия и действия ЦРУ были более
прибыльными и легкими целями, чем сложный вопрос о том, что делать в
Центральной Америке.
С самых первых дней программы контрас Кейси работал в ЦРУ вне
обычных каналов, устанавливая прямой контакт с офицерами низшего
звена в секретной службе и часто оставляя заместителя директора по
разведке и даже заместителя директора по оперативной работе в неведении
относительно того, что происходит. Поскольку конгресс все сильнее и

сильнее давил на проводимую ЦРУ программу, директор ЦРУ, повидимому, руководил переводом всего администрирования программы
контрас в автономный режим. В марте 1984 года он предложил
Макфарлейну идею частного «фонда» для поддержки контрас и в течение
1984 года подкидывал ему идеи и предложения для доноров из третьих
стран. А поскольку ЦРУ постоянно ограничивали в оказании помощи и
консультировании контрас, Кейси, по-видимому, поощрял Олли Норта
заполнить пробел в плане оперативного руководства.
Хотя в качестве заместителя директора по разведке я слышал кулуарные
разговоры о помощи третьих стран, практически все, что я описал выше,
было мне неизвестно до смерти Кейси и расследования «Иран-контрас».
Кейси никогда не говорил со мной об этих вопросах, возможно, из-за
аналитических записок, которые я раньше отправлял ему, с критикой
управления программой ЦРУ. Вместе с тем он также был весьма
осторожным старым оперативником. Он знал, как обезопасить операцию –
по крайней мере, на какое-то время. Однако он сильно рисковал, подвергая
опасности президента, себя и ЦРУ.
Энергия, изобретательность, смелость и ориентированность Билла Кейси на
оперативный подход сделали возможным создание все более эффективного
вооруженного сопротивления сандинистскому режиму, сопротивления,
которое стало беспокоить режим и представлять собой значительную
подрывную силу в Никарагуа. Кейси и те в Оперативном директорате, кто
ему помогал, сделали то, что их просили, и, вероятно, лучше и быстрее, чем
кто-либо другой. Кейси помог сохранить контрас, когда от них отвернулся
конгресс.
Но в конце концов задолго до «Иран-контрас» присущие ему манеры и
методы поставили его значительные успехи в Центральной Америке под
угрозу. После минирования и руководства Таякана, после слишком
большого количества не вызывавших особого доверия брифингов, после
того, как его неоднократные извинения утратили убедительность, его
начали покидать в конгрессе даже сторонники. Билл Кейси провел
грандиозную операцию в ЦРУ, однако под его руководством издержки
стали очень высоки.

Глава 17
Кончины: последний вздох старой
советской гвардии
Самым большим вызовом, с которым столкнулись Андропов (и его
преемники) дома, была экономика. Он понимал, что ширящийся
экономический кризис также порождал социальный – а потенциально
политический – кризис. Таким образом, Андропов был убежден в
необходимости сочетать твердость в отношении населения со
значительными изменениями в экономическом механизме. Реальная

проблема заключалась в том, что руководство не рассматривало
возможность демонтажа командной экономики и замены ее какой-либо
разновидностью рыночного социализма.
Так же как Андропов в 1983 году сосредоточил свое внимание в первую
очередь на советской экономике, так и ЦРУ приложило немало усилий для
оценки того, что там происходило.
В крупной оценке ЦРУ, опубликованной в середине 1983 года, говорилось,
что экономический кризис в СССР существенно усилился и ускорился из-за
нескольких катастрофических ошибок, допущенных советским
руководством с середины 1970-х годов. Самой важной ошибкой, приведшей
к заметному и стремительному спаду промышленного производства, было
решение в 1975 году прекратить массовые инвестиции в новые заводы и
оборудование и связать экономическое будущее СССР с повышением
эффективности и производительности труда, что позволило бы увеличить
производство за счет имеющихся ресурсов. ЦРУ пришло к выводу, что
множество экономических проблем, которые оказали столь
разрушительное воздействие на промышленный рост с 1976 по 1982 год,
сохранятся до конца 1980-х годов и могут даже усилиться. Кроме того,
крупные системные реформы, которые могли бы обеспечить решение в
долгосрочной перспективе, «еще не были включены в повестку дня
руководства».
Дальнейшие планы Андропова по смене руководства и возрождению
страны резко изменились, когда, менее чем через четыре месяца
пребывания у власти в конце февраля 1983 года, его здоровье пошатнулось.
В конце января 1984 года состояние Андропова ухудшилось, и 9 февраля он
скончался. 13 февраля новым генеральным секретарем был утвержден
Черненко. Старая гвардия уходила. Двое ушли, оставался один.

1984-й: год неразберихи
Если 1983 год был годом напряженности, кризиса и опасности в
отношениях между США и СССР, то 1984 год был годом неразберихи.
Фактически это был переходный год в обеих странах, когда личности и
фракции в советском и американском правительствах бились над разгадкой
намерений другой стороны, пытались интерпретировать внутренние дебаты
и события в стане противника и выскользнуть – выползти – за рамки
конфронтационного подхода, доминировавшего в отношениях почти
десятилетие.
Особенно напряженными были дебаты в Москве, где споры о ресурсах для
армии проходили на фоне нарастающего советского экономического
кризиса. Когда Черненко стал генеральным секретарем, он довольно
последовательно отстаивал разрядку и выступал за выделение большего
количество ресурсов для нужд внутренней экономики и потребителей. Он
был не одинок, но очевидно, что против него выступали мощные силы.
В то время как советские лидеры столкнулись с экономическими
последствиями своего огромного военного бремени, ЦРУ продолжало свои
многолетние усилия, направленные на то, чтобы дать американским

политикам представление, насколько велико это бремя. Многие эксперты в
правительстве и за его пределами считали, что оценки ЦРУ занижали
полный размер советских военных затрат – а следовательно, занижали
бремя, которое они налагали на советскую экономику и общество.
Как аналитик, а затем заместитель директора по разведке, я никогда не был
доволен нашими оценками советских военных расходов. Не экономисту, не
статистику, мне было затруднительно спорить с методологией. Однако я
видел, в какой мере в советской экономике доминировали военные нужды,
и я инстинктивно полагал, что в этом коммунистическом варианте Спарты
бремя военных расходов намного превышало те 14–16 процентов советского
валового национального продукта, о которых говорило ЦРУ, – возможно,
составляя где-то между 25 и 40 процентами.
В любом случае с начала 1983 года ЦРУ было на ножах с Уайнбергером и
министерством обороны, когда мы впервые сообщили о том, что темпы
роста советских военных закупок выровнялись, то есть они все еще
покупали оружие, но не так много, как раньше. В разгар огромного
наращивания военной мощи США, вызвавшего бурные дебаты в конгрессе
и СМИ, последнее, что было нужно Уайнбергеру, – это анализ ЦРУ,
который предполагал, что советские оборонные расходы замедляются.
Хуже того, мы заявили, что с 1976 года в Советском Союзе практически не
наблюдалось реального роста расходов на военные закупки.
Наш анализ настолько расходился с политической повесткой дня
администрации, что в министерстве обороны и Белом доме мне
неоднократно читали лекции о проблемах, которые мы создавали этим
анализом. Мы не отступали ни на шаг, но я испытал разочарование как изза моего скептицизма относительно наших оценок советских военных
расходов, так и из-за того, что я видел, как члены конгресса и
высокопоставленные чиновники администрации злоупотребляли нашим
анализом, приводя из него вырванные из контекста цитаты в поддержку
своей специфической повестки. Сюрприз! Сюрприз! Проблемы, связанные
с этим таинственным, но политически нежелательным анализом, будут
преследовать ЦРУ до конца Советского Союза и после него.

Третий мир: Рейган и Кейси усиливают давление
В течение года, когда поступали противоречивые сигналы и царила
неразбериха в будущих направлениях отношений сверхдержав, был один
недвусмысленный элемент: Кейси с некоторыми неожиданными
союзниками усилил давление на Советский Союз и его заместителей в
странах третьего мира. Это расширение войны в странах третьего мира
произошло почти на всех фронтах.
АФГАНИСТАН. 1984 год ознаменовал собой важный поворотный момент в
тайной программе США по оказанию помощи моджахедам в Афганистане.
В предыдущие пять лет помощь США была скромной, включающей
ежегодно несколько десятков миллионов долларов. Отчасти это было
связано с осторожным подходом секретной службы, отчасти с тем, что
президент Пакистана Зия не хотел слишком агрессивно бросать вызов

Советам, отчасти из-за желания США сохранить программу в тайне и
оставить возможности ее отрицания, а отчасти с тем, что кое-кто в
правительстве США опасался, что более масштабная программа
спровоцирует Советы на массированное подкрепление и приведет к
ужасной резне моджахедов. Все эти соображения изменились в 1984 году,
однако катализатором стал не Советский Союз, не Пакистан, не
Афганистан, не Рональд Рейган и даже не Кейси. Скорее, им был высокий,
долговязый конгрессмен из восточного Техаса Чарли Уилсон. Мотивы
Чарли были довольно просты: в ситуации международного общественного
мнения за Соединенными Штатами и достаточно веской причины пойти на
риск ему хотелось убивать советских людей.
С политической точки зрения Чарли обладал исключительными
возможностями для того, чтобы добиться значительного увеличения
скрытой поддержки США в Афганистане, – он был высокопоставленным
демократом в подкомитете по ассигнованиям на оборону Комитета по
ассигнованиям палаты представителей. Чарли знал, что влиятельный член
палаты представителей от Демократической партии, заседающий в
Комитете по ассигнованиям, которого глубоко волнует проблема, может
получить все, что захочет. А Чарли хотел еще 40 миллионов долларов для
моджахедов.
Единственной ложкой дегтя в бочке меда было то, что Чарли не очень
нравился человек, отвечавший за афганскую программу ЦРУ, начальник
ближневосточного отдела Чарльз Коган. Коган был очень способным
кадровым оперативником, имевшим большой опыт в делах Ближнего
Востока. Большую часть карьеры он работал и жил в этом регионе. Но он
был представителем старой школы Оперативного директората в том
смысле, что стремился не связывать афганскую программу с Соединенными
Штатами, прислушивался к взглядам Пакистана, и ему не очень нравилось,
что чужак из восточного Техаса рассказывает ему, как вести войну с
повстанцами в горах Афганистана.
У Чака Когана имелся еще один изъян, мешавший поладить с Уилсоном.
Чак был двойником Эррола Флинна, владеющим несколькими языками, с
тонкими усиками и едва заметной отметиной на щеке, выглядевшей как
дуэльный шрам. Казалось, они с Чарльзом Уилсоном принадлежали к двум
разным мирам. И между ними не было взаимопонимания. Уилсон просто
разнес Когана в пух и прах – и ЦРУ, если уж на то пошло.
Уилсон считал, что осторожная стратегия ЦРУ просто обескровит афганцев
(вместе с Советами), пока сопротивление не рухнет. Первым шагом к
изменению баланса, по его мнению, было усиление огневой мощи и
усиление противовоздушной обороны моджахедов.
В то время как Уилсон добивался увеличения финансирования на эти цели
на 40 миллионов долларов через конгресс, Кейси отправился на Ближний
Восток, где президент Пакистана Зия в феврале обсудил с ним возможность
«резкого увеличения» объема поставок оружия моджахедам. Кроме того,
пока Кейси был в Саудовской Аравии, принимающая его сторона
согласились увеличить свой вклад до 75 миллионов долларов на 1984
финансовый год и до 100 миллионов долларов в 1985 году. Это

обязательство теперь требовало от Соединенных Штатов увеличить
собственный вклад в общей сложности на 50 миллионов долларов – не
считая 40 миллионного трансфера Уилсона из министерства обороны.
Осенью 1984 года произошло еще одно значительное наращивание
расходов. 11 октября Кейси предложил саудовцам, чтобы на следующий год
каждая страна для отражения ожидаемых весной более масштабных
советских наступлений и усиления давления на Советы выделила по 250
миллионов долларов – на 150 миллионов долларов больше, чем в 1984 году.
Это был огромный скачок. Две недели спустя Кейси отправил сообщение
пакистанцам и саудовцам, что в 1985 финансовом году Соединенные Штаты
планируют потратить 250 миллионов долларов, а немедленно выделяют 175
миллионов долларов. К концу года Уилсон настаивал на том, чтобы в 1985
году вклад США составил 300 миллионов долларов, хотя мы изо всех сил
пытались достичь отметки в 250 миллионов долларов.
Подводя итог, можно сказать, в 1984 году характер политики США в
отношении Афганистана резко изменился.
Главным образом благодаря давлению Чарли Уилсона и тому, что Кейси
заручился его поддержкой, в течение календарного 1984 года размер
тайной программы ЦРУ по оказанию помощи моджахедам увеличился в
несколько раз. В течение этого года Зия открыл шлюзы, рискуя
подвергнуться возмездию Советского Союза (и число нападений через
пакистанскую границу из Афганистана значительно возросло). Кроме того,
благодаря инициативам Госдепартамента и министерства обороны
президентской директивой была изменена сама цель программы США – с
увеличения бремени советских расходов на борьбу за победу. Большую
часть денег вложило министерство обороны. Однако именно ЦРУ и его
секретная служба взяли все это на себя и заставили работать.
ЛИВИЯ. У Каддафи 1984 год выдался напряженным. 16 марта он
осуществил бомбардировку вещательных объектов недалеко от Хартума,
Судан. Это было своего рода злополучное дело, в котором участвовал один
бомбардировщик, напугавший многих суданцев, но не нанесший большого
физического ущерба. Примерно в то же время он повышал ставки в других
местах Африки, включая попытку договориться о займе в 2 миллиарда
долларов для Нигерии в обмен на помощь Нигерии против Чада, а также
Эфиопии в ее усилиях против Судана. Из этих попыток, опять же, мало что
вышло, но они взбудоражили Вашингтон.
Что еще серьезнее, 17 апреля ливийцы в ливийском Народном бюро
(посольство) в Лондоне спровоцировали ожесточенную конфронтацию с
британской полицией, в ходе которой была убита наблюдавшая за
демонстрацией в Народном бюро женщина-полицейский. Из
разведывательных источников нам стало известно о поддержке Каддафи
этой преступной акции, включая его указание Народному бюро
«мобилизовать всю революционную силу, использовать все средства для
преследования бродячих собак и превратить Великобританию в ад, если
бродячие собаки продолжат [анти-ливийские] демонстрации».
Затем, 6 июля, группа ливийских водолазов, действовавшая с борта
грузового судна Ghat, заминировала участки Красного моря, а именно

Суэцкий залив и Баб-эль-Мандебский пролив. В общей сложности от мин
пострадало девятнадцать судов. Доказательство ответственности Каддафи
за минирование стало важным успехом ЦРУ и классической историей
хорошего сбора информации в сочетании с квалифицированным и
проницательным анализом.
С начала 1981 года администрация Рейгана никогда не оставляла попыток
блокировать Каддафи за рубежом, бросив ему военный вызов и свергнув
его. После нападения на Судан и установки мин судном Ghat ЦРУ
активизировало – продолжавшиеся уже около трех лет – усилия по
выявлению экономических, военных и политических уязвимостей Ливии и
способов их возможного использования.
КАМБОДЖА. К 1984 году, через пять лет после вторжения Вьетнама, Ханой
все еще не смог нанести камбоджийскому сопротивлению решительное
поражение. Тайная помощь ЦРУ была направлена на создание
политической и организационной структуры некоммунистического
сопротивления и организацию программ пропаганды и информации. По
закону ЦРУ было исключено из предоставления летальной помощи.
Программа на 1984 финансовый год составляла 5 миллионов долларов.
Камбоджийская секретная операция была уникальна тем, что
высокопоставленные государственные чиновники к 1984 году постоянно на
нас давили, требуя расширить программу. Когда 6 марта Кейси в Овальном
кабинете информировал Совет национальной безопасности о секретных
операциях, Шульц снова выступил в пользу большей помощи
камбоджийскому сопротивлению. Кейси вернулся в Управление, позвонил
финансовому инспектору и получил заверения, что ЦРУ может
предоставить еще 2 миллиона долларов. Кейси написал Макмэхону: «Я
склонен это сделать». Но аппетиты Госдепартамента были велики. Когда в
июле документы, увеличивающие камбоджийскую программу, наконец
дошли до Госдепартамента, Шульц сказал Кейси, что ЦРУ должно
«мыслить масштабно». Я подозреваю, что это был один из немногих
случаев, когда Шульц убеждал Кейси принять более активное участие и
расширить секретные операции. Кейси действительно добавил немного
денег в программу, но он никогда не был ее энтузиастом. Он был готов
держать руку на пульсе, но считал, что это деньги, выброшенные на ветер.
К концу 1984 года тайная война Кейси в третьем мире против Советского
Союза и его ставленников была в полном разгаре. За исключением
Центральной Америки, ресурсы росли, иногда феноменально. Пока
бушевали дебаты между Черненко и другими представителями советского
руководства по поводу намерений США и будущего двусторонних
отношений, глобальная кампания Билла Кейси против СССР должна была
стать аргументом тех в Москве, кто настаивал, что миротворческая
риторика Рейгана – это уловка, а на самом деле Соединенные Штаты
стремились свести на нет советские достижения – как в военном плане, так
и в третьем мире.

Год Шульца и Громыко
На фоне политических маневров в борьбе за власть в Кремле (не говоря уже
о Вашингтоне), дебатов по поводу ресурсов и продолжающейся
конкуренции на военной арене и в третьем мире большую часть 1984 года
советское и американское правительства пытались найти возможность,
которая могла бы ослабить напряженность и успокоить общественность
своих стран. Советскую сторону возглавлял Громыко, находившийся на
пике влияния и власти.
Со стороны США внутренняя борьба, особенно между Шульцем и
Уайнбергером, бушевала в течение всего года. Как обычно, Шульц считал
себя в значительной степени одиноким голосом разума, изолированным и
осажденным, ведущим сражение с министерством обороны, ЦРУ и СНБ.
Однако, по крайней мере оглядываясь назад, становится ясно, что
междоусобную войну Шульц уже выигрывал. Конечно, ему все равно
придется подталкивать правительство вперед в его отношениях с СССР, и
будут продолжаться споры, нападки в прессе, утечки и критика, связанная с
бюрократической войной в Вашингтоне. И он время от времени будет
проигрывать в спорах о тактике и сроках. Но госсекретарь явно разделял
взгляды и чаяния президента, а также взгляды других в Белом доме, кто
видел, что подход Шульца также максимально отвечает интересам
президента в его кампании по переизбранию.
Наконец, по крайней мере в сознании Рейгана, впечатление об
американской политической и военной слабости было стерто, и теперь он
считал возможным и желательным пожинать дипломатический урожай
наращивания США военной мощи и глобальных усилий по сдерживанию
СССР. В результате, несмотря на все крики и все жалобы Шульца, с
сентября 1983 года госсекретарь выигрывал практически каждый
значимый спор о том, как вести дело с Советами.
Однако предварительные и осторожные зондажи каждой из сторон в
начале 1984 года перевесили другие события. С советской точки зрения в
первой половине 1984 года Соединенные Штаты говорили о мире, но на
деле продолжали конфронтацию – повредили американскими минами
советский танкер и ранили его экипаж у берегов Никарагуа; усилили
поддержку афганского сопротивления и других антисоветских сил по всему
миру, «подчеркнуто вызывающе» вели военную разведку и учения США.
Между тем список вызывающих беспокойство действий СССР, особенно в
военной сфере в первой половине 1984 года (описанный в главе 15),
заставил относиться к советским намерениям скептически почти всех в
правительстве США. За исключением Шульца.
В начале лета 1984 года советское руководство наконец осознало, что их
выход из переговоров по СНВ и РСМД и отказ взаимодействовать с
администрацией наносили СССР гораздо больший вред, чем Соединенным
Штатам, и, по сути, помогали Рональду Рейгану дома. После начального
гамбита Советов обе стороны в течение июля ходили вокруг да около по
вопросу возобновления переговоров по контролю над вооружениями. Хотя
в конечном итоге на тот момент ничего согласовано не было,

маневрирование показало, что каждая сторона считала возвращение за стол
переговоров в своих интересах – при условии, что любые переговоры будут
оформлены удовлетворительным образом. И это подготовило почву для
долгожданного прорыва.
Личная и решающая роль Рейгана на ключевых этапах политики США в
отношении Советского Союза в этот период была в то время неизвестна, и в
нее бы не поверили, если бы об этом заявил представитель Белого дома.
Тем не менее эта роль была продемонстрирована снова в середине августа,
когда Шульц сообщил ему о признаках с советской стороны, что Громыко
может быть заинтересован во встрече с Рейганом в Вашингтоне в сентябре,
когда министр иностранных дел находился в Нью-Йорке на Генеральной
Ассамблее ООН. Шульц очень осторожно задал Рейгану вопрос, показывая,
что он не дает рекомендаций. Согласно мемуарам Шульца, Рейган тотчас
ответил, что он хотел бы провести такую встречу.
Это была бы первая встреча Громыко с президентом после вторжения в
Афганистан в 1979 году и его первая встреча с Рейганом. Консерваторы в
администрации были до смерти напуганы тем, что мог сделать Рейган.
Таким образом, заседание Совета национальной безопасности 18 сентября,
примерно за десять дней до встречи, было по-своему важным
противостоянием. Я сопровождал Кейси.
Вступительный брифинг Кейси был на удивление позитивным. Он
перечислил целый ряд советских бед дома и по всему миру и заметил, что
им «не хватало креативности, энергии или сообразительности, чтобы
выбраться из любой из этих рамок». Кейси призвал президента
использовать встречу и сессию ООН для изложения «по сути позитивного»
подхода, сосредоточенного на будущем и контроле над вооружениями.
Президент должен признать, что на переговорах могут рассматриваться все
системы вооружений, но не должен делать никаких конкретных
предложений и рекомендаций и соглашаться ни на какие моратории.
В ходе обсуждения Шульц зашел слишком далеко, даже для президента.
Его вступительные замечания о проведении переговоров по связанным
наступательным и оборонительным вооружениям были разумными, но он
быстро перешел к аргументации в пользу конкретного предложения и
поиска временного соглашения. На этот раз он оказался в полной
изоляции. Наконец, заговорил Рейган, заявив, что не будет вдаваться с
Громыко в детали, что попытки переговоров о деталях в атмосфере
взаимного недоверия уже предпринимались. У Советов были
идеологические цели, но также существовал элемент подозрительности и
страха перед внешним миром. Он хотел вступить в общую дискуссию и
прояснить ситуацию – что ни одна из сторон на самом деле не может
получить преимущества, что ни одна из сторон не должна представлять
угрозы для другой. Когда после этого Уайнбергер сказал, что президент
должен говорить, но с позиции силы, Рейган осторожно, но твердо поставил
министра обороны на место: «Нам надо за встречей с Громыко перейти к
деталям и пойти на уступки».
Встречи Громыко с Шульцем в сентябре 1984 года в Нью-Йорке и
Вашингтоне, а также его встреча с Рейганом на самом деле не принесли

особых результатов, за исключением восстановления прежней системы
регулярных контактов на высшем уровне, что, в свою очередь, дало понять,
что две сверхдержавы наконец-то возобновили взаимодействие. Рейган
произнес очень примирительную речь в ООН (на которую Громыко не
ответил на началах взаимности). Эта речь, вместе с его встречей с Громыко,
сняла остроту с американо-советских отношений как политического
вопроса в предвыборной кампании США. Но что еще важнее, она
ознаменовала важный шаг в подходе Рейгана к Советскому Союзу.
После сентябрьской встречи в Вашингтоне ситуация начала набирать
обороты. В результате последующих переговоров между Шульцем и
Громыко в январе 1985 года стороны договорились провести переговоры по
СНВ, РСМД и космосу 12 марта. За два дня до этого, 10 марта, умер
Константин Черненко.
Рейган и Черненко оба надеялись изменить направление отношений, но
действия каждого правительства – особенно в августе 1984 года – усилили
сохраняющуюся обеспокоенность другой стороны и затрудняли
продвижение вперед. Стремление Рейгана к таким отношениям, как
правило, несвоевременно вступало в противоречие с его столь же твердым
убеждением в том, что советская система по своей сути была агрессивной и
исторически обреченной. Последняя тема в его публичных заявлениях, по
крайней мере с советской точки зрения, мешала им воспринимать его более
возвышенные надежды на отношения всерьез. Эта советская
подозрительность и стремление к признанию равенства усиливались
вопиющим американским триумфализмом, который был столь очевиден на
Олимпийских играх в Лос-Анджелесе и стал неотъемлемой частью
кампании по переизбранию Рейгана.
Только когда всему советскому руководству стало очевидно, что нынешняя
политика обречена на провал, дальнейшее развитие получила готовность
возобновить взаимодействие, выраженная Черненко. К моменту его смерти
были подготовлены все условия для того, чтобы его преемник попытался
вывести СССР из многочисленных внешнеполитических тупиков и, таким
образом, заручиться иностранной помощью в преодолении острого кризиса
в Советском Союзе. Это была трудная задача, однако, в конце концов, обе
стороны были готовы двигаться вперед одновременно.

Глава 18
1985 год: Рейган и Горбачев – лучшие враги
ЦРУ и восхождение Горбачева
ЦРУ с энтузиазмом относилось к Горбачеву с тех пор, как он стал протеже
Андропова в начале 1983 года. Мы многое о нем знали. Тем не менее нам
потребовалось несколько лет, чтобы его понять – осознать его смелость и
отвагу, а также присущие ему противоречия, и пределы как его смелости и
отваги, так и его дальновидности. Мы переоценили его в важных

отношениях и недооценили в других, не менее важных. Годы спустя
некоторые из его правых оппонентов утверждали, что он и его приятель
Яковлев были агентами ЦРУ. Они ими не были, и это хорошо. Мы не
смогли бы привести его к столь успешному разрушению Советской
империи.
Излишне говорить, что энтузиазм ЦРУ по поводу Горбачева был
любопытным явлением. Существовало несколько причин, лежащих в
основе нашего интереса к его восхождению во власти.
Во-первых, мы осознали масштаб политического, экономического и
социального кризиса в Советском Союзе. Вызывала беспокойство двойная
опасность хаоса и возможного отчаянного военного рывка в поисках
экономического спасательного круга или отвлечения от проблем дома.
Соединенные Штаты приветствовали приход наконец к власти лидера,
готового принимать жесткие решения для преодоления этого кризиса.
Во-вторых, аналитики ЦРУ были убеждены, что советский экономический
кризис невозможно эффективно преодолеть без значительного сокращения
военных расходов, и многие были убеждены, что Горбачев в конечном итоге
смирится с этой реальностью. В-третьих, специалисты ЦРУ не более, чем
другие американцы, были застрахованы от ощущения, что в последние
годы американо-советская конфронтация стала слишком острой. Следовало
приветствовать появление нового руководства, способного охладить
обстановку и отступить по всему миру, чтобы сосредоточиться – с помощью
Запада – на внутренних проблемах.
Наконец, после долгих лет наблюдения за каждым шагом группы
стареющих, бесцветных, неинтересных советских лидеров, появился
человек из плоти и крови, энергичный, деятельный, эмоциональный,
человек, по-видимому решивший изменить положение вещей.
Тем не менее мы не питали относительно Горбачева никаких иллюзий. Мы
знали, что он достиг известности как стандартный коммунистический
функционер, сначала в Ставрополе, затем в Москве. В продвижении
Горбачева важную роль сыграли идеолог партии Михаил Суслов и
председатель КГБ Юрий Андропов – особенно последний. В ноябре 1978
года Горбачев был назначен секретарем ЦК по сельскому хозяйству и всего
год спустя стал кандидатом в члены Политбюро. Еще через год, в октябре
1980 года, он был избран членом Политбюро. Ему было сорок девять.
Так же как Хрущев и Брежнев до него, Горбачев тоже не пострадал за свои
неудачи на поприще сельского хозяйства. Фактически в течение первых
четырех лет – 1979–1982 годов, – когда он курировал сельское хозяйство,
было четыре неурожая подряд, что привело к огромным закупкам зерна за
рубежом. В 1981 году Рейган помог Советам выбраться из трудного
положения, сняв американское эмбарго на зерно, введенное Джимми
Картером. Ситуация была настолько плохой, что деятельность Горбачева и
его политическое будущее почти наверняка подверглись бы
неблагоприятному разбору на пленуме Центрального комитета,
запланированном на 17 ноября 1982 года, но смерть Брежнева за неделю до
этого и покровитель Горбачева Андропов, унаследовавший пост

генерального секретаря, его спасли. Проживи Брежнев еще две или три
недели, весь ход истории мог бы измениться.
Мы в ЦРУ с самого начала были убеждены, что Черненко сменит Горбачев.
5 февраля 1985 года мы сообщили президенту, что двумя вероятными
преемниками Черненко являются Горбачев и Романов (руководитель
Ленинградской партийной организации), причем Горбачев был явным
фаворитом. Мы описали его как самого прагматичного, наиболее открытого
для новых подходов к советским экономическим проблемам. У него было
мало опыта во внешней политике, но он продемонстрировал способность
действовать гибко, не отступая от давно устоявшихся советских позиций.
Затем мы написали о потенциале перемен при Горбачеве: «Если Горбачев
будет избран, это может привести к появлению более четкого и уверенного
в себе советского руководства. Он может настаивать на более
инновационных решениях советских экономических проблем и большей
гибкости и инициативности в использовании возможностей и вызовов за
рубежом».
В начале 1985 года мы также работали над тем, чтобы предоставить
политикам некоторое представление о том, каким может быть Горбачев.
Как заместитель директора по разведке, я был обеспокоен тем, что мы были
слишком очарованы публичным Горбачевым, которого мы видели в Канаде
и Великобритании. Некоторые из первоначальных черновиков
разведывательных оценок его личности и вероятных позиций по вопросам
читались как предвыборные листовки. Меня беспокоило то, что мы
упускали что-то фундаментальное в Горбачеве – жесткость, «железную
хватку», которая сочеталась с «милой улыбкой», как, по слухам, описывал
его Громыко. В конце концов, протеже Андропова и Суслова не мог быть
такими уж милым и легкомысленным. Сами они были два самых сложных
случая в недавней советской истории. Они не взяли бы под свое крыло
слабака.
6 февраля 1985 года, более чем за месяц до смерти Черненко, я написал
одному из наших ведущих советских экспертов Бобу Блэквеллу: «Мне не
очень нравится, как мы пишем о Горбачеве. Мы теряем нить того, какая
жесткость и мастерство привели его туда, где он сейчас. Это не какой-то
советский Гэри Харт или даже Ли Якокка. Мы должны дать политикам
более четкое представление о том, с каким человеком они могут
столкнуться».
Законное наследование, которое мы в ЦРУ рассматривали как коронацию,
по-видимому, представляло собой грязную политическую борьбу между
старой фракцией Брежнева и фракцией Андропова во главе с Горбачевым.
Последний, очевидно, победил. Однако важен был характер его победы.
Никто из тех, кто помог ему стать генеральным секретарем, не был ему
ничем обязан. Громыко, обеспечивший Горбачеву критически важную
поддержку, был независим, а другие сторонники Горбачева в Политбюро,
как и он сам, были назначенцами или протеже Андропова. Так, хотя
Горбачев, возможно, пришел к власти в качестве носителя народных
надежд на то, что у страны наконец-то появился здоровый, дееспособный
лидер, которому под силу решать ее проблемы в рамках традиционных

советских подходов, также он пришел к власти, обладая меньшим опытом
работы в партийной верхушке или вблизи нее, чем любой из его
предшественников, и практически никто из членов Политбюро не был ему
обязан.
Многое из того, что ЦРУ знало в 1985 году о личности и стиле Горбачева,
было связано с его визитом в Канаду в 1983 году и визитом в
Великобританию в декабре 1984 года, где он пользовался большим успехом
у премьер-министра Тэтчер. Мы с нетерпением ждали подробностей от
наших канадских и британских коллег, а также наблюдений тех политиков
и других лиц, которые общались с Горбачевым. В обоих случаях его
основные позиции по вопросам были довольно непреклонными и
следовали официальной линии без каких-либо реальных отклонений. Но
как мы впервые узнали из визита в Канаду, это был советский лидер,
готовый слушать и допускать взаимные уступки, который стремился
наблюдать и учиться и который был более искусен, чем практически любой
из его коллег, в защите советских позиций и в реагировании на критику. По
стандартам западного политика его поведение было ничем не
примечательным. Для члена советского руководства это было
беспрецедентное чудо мастерства.
То же самое было и в Великобритании, где он считался вероятным
преемником Черненко и, следовательно, стал объектом пристального
общественного внимания, в том числе и на телевидении. Он не разочаровал
свою аудиторию, ни за рубежом, ни дома, хотя его коллеги, вероятно, были
недовольны его игрой на публику и услужливым поиском одобрения.
В целом ЦРУ считало, что Горбачев пришел к власти с широкой
поддержкой и сильным мандатом на борьбу со стоящими перед СССР
проблемами, хотя единого мнения, как их решить, не было. В
действительности, хотя конкретные отчеты различаются, сейчас
большинство согласно с тем, что его возвышение оспаривалось и четкого
мандата не было. Кроме того, он столкнулся с Политбюро, на одну половину
состоявшим из старых друзей Брежнева, а на другую – из независимых
политиков, самые новые из них своим быстрым продвижением по службе
были обязаны не Горбачеву, а Андропову. Центральный комитет в
подавляющем большинстве по-прежнему находился под контролем людей,
назначенных в брежневские годы.

Точка зрения ЦРУ на план Горбачева
Горбачев был новатором, инициативным коммунистом, а не
революционером. Он возглавлял для Андропова различные
исследовательские комиссии по необходимым изменениям и реформам в
экономике и обществе. Однако, хотя у Горбачева явно были идеи и
программы, вскоре стало очевидно, что у него отсутствовала стратегия. Во
внутренних делах Горбачев был истинно верующим коммунистом. Он
считал, что государство, созданное Лениным, было в корне искажено и
извращено Сталиным и его преемниками и что при правильном
политическом подходе все это можно исправить – в рамках

коммунистического государства. Тут его взгляды, в особенности в
отношении экономики, никогда не менялись.
В марте 1985 года Горбачев начал там, где и ушедший годом ранее
Андропов. Его первыми политическими мерами были восстановление
энергичных антикоррупционных и антиалкогольных кампаний Андропова,
возобновление кампании за укрепление дисциплины на рабочем месте и
омоложение партии посредством кадровых перестановок. Новые
технологии рассматривались как ключ к решению многих экономических
проблем.
Когда мы из постсоветской перспективы оглядываемся назад и видим, как
далеко зашел Горбачев в изменении системы, важно помнить, что он
никогда не хотел заходить так далеко. Начинал он скромно и осторожно, и,
только когда одна серия шагов не давала результатов, он делал еще один
шаг, а потом еще один… Его подход был эволюционным, и подозреваю, что,
увидь он даже в 1985 году, насколько далеко зайдет всего за два-три года,
его подход мог бы оказаться совсем иным. Он никогда не хотел разрушить
систему, которая привела его на вершину власти.
Первый всесторонний взгляд ЦРУ на политику нового лидера был
представлен в документе, подготовленном советским отделом в середине
июня 1985 года, – «Горбачев, новая метла». Кейси отправил его президенту
27 июня. Он начинался с заявления о том, что «Горбачев делает ставку на
то, что внутреннюю ситуацию изменит атака на коррупцию и
неэффективность, а не радикальные реформы… Его новый стиль как лидера
подчеркивает бескомпромиссный подход к решению хронических
внутренних проблем». Он ясно дал понять, что его политика оправдана
внешними и внутренними проблемами, с которыми сталкивается СССР, и
он усыпал свои речи словами, вызывающим образ кризиса, поворотного
момента. Он предупредил, что ускорение экономического роста является
обязательным из-за необходимости поддерживать текущий уровень
потребления «при одновременном инвестировании в оборону, требуемом
текущей международной напряженностью».
В нашем документе Рейгану подчеркивалось, что первоочередной задачей
Горбачева было продвижение его внутренней экономической программы,
но мы также указали на ограничения его подхода. «Хотя некоторые
советские чиновники указывали, что он симпатизирует использованию
прагматичных методов, включая введение частной инициативы, его
заявления и действия подчеркивают его общую приверженность нынешней
экономической системе и его решимость заставить ее работать лучше».
Во внешней политике мы сказали Рейгану, что влияние Горбачева до этого
момента было в значительной степени стилистическим, отчасти потому, что
у него не было срочной повестки дня, которая соответствовала бы его
амбициям внутри страны. Различные источники, как мы докладывали,
сообщили нам, что Горбачев не расположен к уступкам в контроле над
вооружениями и намеревался расширить предыдущие усилия по вбиванию
клиньев между Соединенными Штатами и их союзниками. Другие же
сообщили нам, что Горбачев также придерживался жесткой линии в
отношении Варшавского договора. Наконец, мы доложили, что первые

действия Горбачева предполагали сильную поддержку ключевых
союзников из стран третьего мира. В частности, советские войска в
Афганистане придерживались более агрессивной тактики, которую мы
увидели в 1984 году, и Горбачев встретился с Даниэлем Ортегой из
Никарагуа и пообещал увеличить поставки нефти всего через несколько
дней после того, как конгресс США отклонил просьбу Рейгана о помощи
контрас.
Сопроводительная записка Кейси при пересылке этого документа Рейгану
была выдержана в ином, нежели анализ, тоне. Он писал, что Горбачев и его
окружение «не реформаторы и не либералы ни во внутренней, ни во
внешней политике СССР». Он сказал Рейгану, что Советы уверены, что
«первоначальная повестка дня Рейгана остается актуальной: возрожденная
военная мощь США, возрожденное лидерство альянса, возрожденное
участие в вопросах региональной безопасности и возрожденный
идеологический вызов бесчеловечным чертам советской системы». Кейси
завершил политическим предписанием, выходившим далеко за рамки
анализа разведданных, который он пересылал, и за рамки того, что было
уместно для директора ЦРУ. Он писал: «Преодоление этой советской
уверенности вопреки накапливающимся в Москве сомнениям потребует
политических побед в вашей политической программе в конгрессе, среди
общественности США и в Североатлантическом союзе. Это потребует
умения и приверженности прочной стратегической концепции при
решении всех вопросов, которые связаны с борьбой сверхдержав США и
СССР. Для этого необходимым условием является большая дисциплина,
настойчивое и активное выражение нашей цели и реализация политики и
инициатив».
Хотя многие – однако отнюдь не все – из нас в ЦРУ соглашались с оценкой
Кейси советских мотивов и стратегии, его собственноручно составленные
сопроводительные записки, подобные процитированным выше, тезисы
выступлений и письма были неуравновешенны и лишены намека на
объективность. Его прозрачная пропаганда нравилась Уайнбергеру,
приводила в ярость Шульца и отталкивала других. В общем, для Билла
Кейси не существовало границы между пропагандой политики и разведкой.
Таким образом, в этот период ЦРУ было более чем немного шизофренично,
а я более основной массы. Как заместитель директора по разведке, я
всячески поддерживал аналитиков, когда у них была информация,
нежелательная для политиков, будь то Шульцу по Анголе или Уайнбергеру
по сокращению расходов на советскую армию, изменившемуся подходу
Советов к химической войне или новым, более низким оценкам советских
ядерных испытаний и многое другое. Я санкционировал публикацию и
распространение всех этих и многих других спорных оценок, не спрашивая
одобрения Кейси, хотя в ряде случаев заранее его информировал и
предупреждал, чтобы он ждал неприятностей. Большую часть того, что
публиковал Разведывательный директорат, он никогда не читал, пока это
не попадало в руки высокопоставленных политиков, включая ежедневную
сводку для президента, отправлявшуюся каждый день не только Рейгану, но
и Бушу, Шульцу, Уайнбергеру, Кроу и Макфарлейну. Несмотря на
позднейшие обвинения в том, что я искажал работу Разведывательного

директората в поддержку политики администрации Рейгана (Шульца?
Уайнбергера? Макфарлейна?), документы показывают, что тогда
Разведывательный директорат сохранял объективность и честность. Даже
если мы не всегда были правы, мы были честны.
Гораздо меньше я контролировал ситуацию на своей второй работе в
качестве председателя Национального совета по разведке, группы, которая
производит все национальные разведывательные оценки и представляет
все разведывательное сообщество, а не только ЦРУ. Традиционно директор
ЦРУ глубоко вовлечен в подготовку национальных разведывательных
оценок. Фактически в течение многих лет директора ЦРУ подписывали
титульный лист, и оценки считались оценками директоров ЦРУ. Шлезингер
и Колби были активными участниками процесса оценки, а Тернер был
глубоко вовлечен в содержательное представление и выводы оценок, в
особенности по стратегическим силам. Поэтому активное участие Кейси не
было ни необычным, ни неуместным.
Тем не менее он твердо управлял процессом, навязывал свои взгляды и
часто был очень жестким с людьми. В этих обстоятельствах я считал своей
задачей попытаться обеспечить включение различных точек зрения, в том
числе из ЦРУ, попытаться разрешить межведомственные споры или
вопросы, которые казались незначительными, и успокоить Национальный
совет по разведке, аналитиков и другие агентства, оскорбленные либо
Кейси, либо одним из «чужаков», которых он назначил в Совет. (Когда
Кейси назначил меня на дополнительную должность председателя Совета,
некоторые из привлеченных лиц считали, что один человек не должен быть
главой Совета и главой аналитического компонента ЦРУ. Они были правы.)
Скептицизм старого воина холодной войны в отношении Горбачева в июне
1985 года и его беспокойство о том, что администрация слишком рано
ослабляет бдительность в ответ на всеобщие надежды на то, что
намеревался сделать Горбачев, основывались на действиях нового лидера в
первые несколько месяцев: больше ресурсов для армии, новые наступления
в Анголе и Афганистане и мало действий дома, кроме нового, более
открытого тона. Кейси и другие из нас в конечном итоге оказались слишком
осторожными в отношении шагов Горбачева по отходу от внешней
политики и превращению СССР в более демократичную страну (под
властью Коммунистической партии). Но в 1985–1987 годах наша
осторожность соответствовала его делам в то время. К чести Рейгана – при
поддержке Шульца – следует сказать, что он оставался трезвым и
скептичным в отношении того, насколько далеко сможет (или смог бы)
зайти Горбачев, но был готов предоставить возможность, если новый
советский лидер проявит гибкость.

Вашингтон оценивает Горбачева
Весной 1985 года общая реакция на Горбачева практически всех старших
советников Рейгана, включая Шульца, была положительной, но
настороженной. Как написал Рональд Рейган – честнее некоторых из своего
окружения – в своих мемуарах: «Не могу похвастаться, что я с самого
начала поверил в то, что Горбачев станет новым типом советского лидера».

Однако было ясно, что он будет более сложным противником, чем три его
умерших за последние тридцать шесть месяцев предшественника.
На самом деле с самого начала между различными высокопоставленными
чиновниками администрации Рейгана не было особых разногласий по
поводу Горбачева. Он был откровенным защитником ресурсов для военных.
В его речах не было ничего, что предполагало бы что-то меньшее, чем
агрессивная политика в третьем мире. Он был протеже Андропова, и мы
знали, какие отношения сложились у нас с Советским Союзом при нем.
Новый и более инновационный подход к решению внутренних проблем не
обязательно привел бы к аналогичному подходу к внешней политике – и в
течение некоторого времени этого не произойдет.
Шульц в своих мемуарах открыто высмеивает не только анализ ЦРУ
личности Горбачева, но и выводы своих собственных советских экспертов в
Госдепартаменте. Описывая подготовку к избранию Горбачева на пост
генерального секретаря, он сказал: «Наши знания о Кремле были
скудными, и ЦРУ, как я обнаружил, обычно ошибалось на этот счет».
Фактически у ЦРУ (и у меня лично) позже возникли серьезные разногласия
с Шульцем по поводу Горбачева и событий в Советском Союзе, но в этот
ранний период пребывания Горбачева у власти существовала
замечательная гармония взглядов. У нас был новый жесткий, но также и
интересный соперник – тот, с которым в конечном счете можно было
добиться прогресса. Это еще предстояло увидеть. Однако мы все знали, что
началась новая эра.

Ранний Горбачев: реальные переменыили самообман?
Оглядываясь назад из постсоветского периода, периода после окончания
холодной войны, кажется, что с приходом к власти Горбачева в Советском
Союзе изменилось все, особенно во внешней политике. В действительности
в течение некоторого времени изменилось очень мало, за исключением
того, что у Советского Союза был новый, более творческий, более
энергичный лидер, эффективность и умение которого как минимум в
начале были, несомненно, чересчур преувеличены в немалой степени
просто по контрасту с его тремя предшественниками.
То, как люди в Вашингтоне относились к Горбачеву в его ранние дни на
посту генерального секретаря, во многом зависело от того, где они
работали, от их собственной политической философии и от того, насколько
хорошо они знали русскую и советскую историю. Например, Шульц был
довольно реалистичным в отношении Горбачева как преданного
коммуниста, который намеревался исправить, а не заменить систему. В то
же время у госсекретаря была дипломатическая повестка дня, которая
требовала прагматичного политика с советской стороны с похожими
приоритетами и решимостью кардинально изменить направление
советской внешней политики. Конечно же, именно такого Горбачева он и
нашел. Кейси, Уайнбергер и большинство советологов в правительстве и за
его пределами рассматривали продолжающиеся действия СССР по всему
миру, продолжающийся рост советских оборонных программ,

продолжающиеся примеры возмутительного поведения СССР и
преемственность в русской и советской истории и находили во всех этих
реалиях Горбачева, который был просто новым и более умным и
утонченным сторонником советского глобального империализма за
рубежом и коммунизма внутри страны. Я тоже так думал. Как ни странно,
какое-то время мы все были более или менее правы, потому что Горбачев
показал нам все эти разные лица.

Советская военная махина наступает
Во многих отношениях действия Советов и подход Горбачева на раннем
этапе придали правдоподобности опасениям консерваторов администрации
Рейгана. Самое главное, что приход нового лидера в охваченный глубоким
экономическим кризисом Советский Союз не привел к заметному
сокращению военных исследований и разработок, производства,
развертывания вооруженных сил или расходов. В течение первых трех с
половиной лет у власти Горбачев мало что сделал для того, чтобы
преодолеть инерцию утвержденных много лет назад масштабных военных
программ или сократить уровень военных расходов. В 1985 году Советский
Союз развернул мобильную МБР SS-25; провел летные испытания МБР
железнодорожного базирования SS-X-24; продолжил программы
следующего поколения МБР; начал развертывание модернизированной
подводной лодки с баллистическими ракетами, вскоре за ней последует
новая, более дальнобойная и точная ракета; разработал новый истребитель
ПВО; добился новых успехов в области высокоточных боеприпасов;
запустил первый из нового класса авианосцев и испытал два новых типа
ударных подводных лодок, одна с новым видом полимерного покрытия на
носу для повышения скорости и на гребных винтах для снижения
шумности.

Горбачев и третий мир: деньги на ветер
Годы спустя мы узнаем – или нам скажут, – что в 1985 году произошел тот
или иной поворотный момент или Горбачев принял решение разрешить
конфликт в Афганистане, урегулировать ситуацию в Никарагуа или
отказаться от конфликтов в странах третьего мира. В некоторых случаях это
правдоподобно, в некоторых, вероятно, правда. Тем не менее в то время
никто ослабления советских усилий не заметил. Совсем наоборот.
В Афганистане в 1985 году Советы обострили конфликт, вливая
дополнительную помощь афганскому правительству и применив против
моджахедов более агрессивную тактику. Этот более агрессивный советский
подход в сочетании с существенным увеличением нашей помощи
моджахедам в этот период привел к значительному обострению войны в
Афганистане в 1985 году.
Советы также активизировали действия в Анголе. Советы были активно
вовлечены в боевые действия и руководили анголо-кубинскими
вооруженными силами в нескольких крупных столкновениях. Их
наступление было настолько массированным и угрожающим, что

южноафриканцы вновь вступили в конфликт в значительном количестве, и
конгресс США отменил десятилетний запрет на тайную помощь США
Савимби.
Аналогично в Никарагуа, даже когда конгресс все больше ограничивал, а
затем и вовсе прекратил поддержку контрас ЦРУ, Советы и кубинцы
пытались нарастить преимущество сандинистов большим количеством
оружия и оборудования и более прямым участием в боевых операциях. И
здесь их усилия также были настолько очевидными, что вновь начали
склонять чашу весов в конгрессе в пользу помощи контрас.
По мере того как в течение 1985 года ЦРУ продолжало сообщать об этих
«реалиях на местах», это описание еще более агрессивного подхода Советов
при Горбачеве к конфликту в третьем мире все больше противоречило
планам Шульца в отношении Советов, в частности диалогу по
региональным вопросам. Он обвинил нас в подрыве его дипломатии как в
Анголе, так и в Мозамбике и в преследовании собственных интересов.
С одобрения Кейси я хотел прояснить ситуацию с Шульцем, что наши
аналитики предлагают собственные независимые суждения и преследуют
собственные планы. 6 декабря 1985 года я передал сообщение
непосредственно госсекретарю через ежедневную сводку для президента с
просьбой встретиться с ним, чтобы обсудить его проблемы и опасения
нашей аналитической поддержкой.
9 января 1986 года мы встретились. Вскоре после 16:30 меня провели в его
большой официальный кабинет, и мы устроились в двух больших креслах
перед ревущим в камине огнем. Я почти сразу понял, что мне грозит
серьезная опасность быть изжаренным дважды – один раз госсекретарем и
еще раз его огнем. Мы проговорили в течение часа об анализе ЦРУ
ситуации в мире, но постоянно возвращаясь к Анголе. Я попытался
объяснить ему различия, которые имели большое значение для
профессионалов в области разведки, – между анализом ЦРУ
межведомственными оценками разведки и ролью в них директора ЦРУ, и
тем, что директор ЦРУ говорил на встречах в Белом доме и указывал в
своих сводках. Я подчеркнул, что прочитанное им об Анголе было
непредвзятой точкой зрения аналитиков, и ни секретная служба, ни Кейси в
это не вмешивались. На их взгляды также не повлияли тайные операции,
которые, возможно, проводило ЦРУ. Я описал структуру ЦРУ и различные
культуры секретной службы, аналитиков и существующее между ними
соперничество и объяснил, что не существует монолитного,
целеустремленного бюрократического организма, который, по его мнению,
постоянно пытался проводить собственную политику и подрывать его
политику. Он изложил свои критические замечания и жалобы. Это была
долгая, сердечная, серьезная дискуссия. Я подозреваю, что ни один
высокопоставленный сотрудник ЦРУ и госсекретарь никогда не вели
подобного разговора. К сожалению, я не думаю, что смог поколебать его
растущее недоверие к ЦРУ. Но предстояло поговорить еще раз.

Убийство в Германии
Всего через две недели после того, как Горбачев стал генеральным
секретарем, советская кампания по оспариванию западных позиций в
Берлине прогремела политическим взрывом, когда 24 марта часовой на
советском военном объекте застрелил майора Артура Д. Николсона, члена
военной миссии взаимодействия и связи США. (В соответствии с
неофициальными, взаимными основными правилами миссии
взаимодействия и связи США, Великобритании, Франции и СССР – трех
западных союзников на Востоке – осуществляли сбор разведывательной
информации на большей части территории Германии. Время от времени
обе стороны действовали довольно смело и даже агрессивно в поисках
информации.) Когда Николсон, тяжело раненный, лежал на земле, Советы
отказались оказать помощь, и он истек кровью и умер. Все были в ярости от
действий Советов, но Уайнбергер потребовал, чтобы не было никаких
встреч или других контактов с Советами, пока они не извинятся и не
пообещают компенсацию семье. Шульц, не менее возмущенный, гневно
выразил протест Добрынину – но также настаивал, чтобы трагедия не
подорвала общие усилия по решению двусторонних проблем и
обеспечению контроля над вооружениями. Это было первое серьезное
испытание желания Шульца устранить «увязки» в отношениях. Рейган
снова склонился к Шульцу, особенно после того, как Советы неохотно
отдали приказ часовым в Восточной Германии не применять «огонь на
поражение» против американцев.

Тайная советская террористическая кампания
В марте 1985 года мы также узнали о советских попытках, которые потрясли
нас всех, сделать американских военнослужащих в Западной Германии
мишенью террористических атак. По информации из советских
источников, советским агентам поручили обнаружить тайники – места, где
информация передавалась агентам и от них – в барах и ресторанах вблизи
американских военных объектов в городах Западной Германии. Однако
целью были не сами тайники, а сокрытие в них взрывных устройств,
которые приводились в действие таким образом, чтобы это выглядело как
террористические атаки. Места включали в себя: за торговыми автоматами,
в вентиляционной полости под раковиной, в ванной над подоконником, на
деревянной балке над унитазом, под дном диспенсера для бумажных
полотенец и так далее. ЦРУ проверило четырнадцать из этих сообщенных
мест и подтвердило существование всех, кроме одного. И в каждом месте
было полно американских военнослужащих или их иждивенцев, или они
часто посещались военнослужащими США и НАТО. Позднее мы пришли к
выводу, что планирование атак было осуществлено в 1983 году, вероятно, в
связи с крайне агрессивной советской кампанией против размещения ракет
средней и меньшей дальности.
Кейси передал всю эту информацию президенту, Бушу, Шульцу,
Уайнбергеру и Макфарлейну. Излишне говорить, что, хотя планирование
атак, по-видимому, имело место, возможно, двумя годами ранее, «ястребы»
в администрации считали, что такая советская жестокость укоренилась

настолько глубоко, что ее вряд ли существенно смягчит приход к власти
нового генерального секретаря.

Советское восприятие Соединенных Штатов: нисколько не лучше
Если мы не заметили существенных изменений в действиях СССР на
военной арене или в странах третьего мира, Советы могли бы сказать то же
самое о нас.
• 1 февраля 1985 года администрация Рейгана опубликовала еще один
доклад о несоблюдении Советским Союзом соглашений о контроле над
вооружениями, подчеркнув их обман.
• 22 февраля, за три недели до того, как Горбачев стал генеральным
секретарем, Шульц («умеренный» в администрации) выступил с речью в
Сан-Франциско, в которой изложил истинное содержание «доктрины
Рейгана»: повстанцы, борющиеся против коммунистического господства по
всему миру, получат американскую помощь.
• 19 марта сенат одобрил размещение ракеты MX, а на следующий день за
ним последовала палата представителей.
• В июне Соединенные Штаты предприняли действия по сокращению числа
советских дипломатов в Соединенных Штатах и числа советских граждан,
работающих в нашем посольстве в Москве.
• В июне Рейган принял решение, что Соединенные Штаты будут
придерживаться условий истекающего договора ОСВ-2, но только временно
и только после острых и публичных дебатов.
• 8 августа конгресс отменил поправку Кларка 1975 года, запрещающую
помощь Савимби в Анголе.
• Летом администрация обсуждала, стоит ли объявлять о решении
интерпретировать договор относительно ПРО таким образом, чтобы
программа СОИ могла свободно развиваться, а некоторые вообще
выступали за выход из договора. В середине октября вопрос был
окончательно решен в рамках ограничительного толкования, но опять же
только после многочисленных публичных споров и споров с конгрессом.
Короче говоря, с обеих сторон все еще было много доказательств того, что с
точки зрения действий, отношения и поведения любой из стран
значительных изменений не произошло.

Наконец-то перемены: первая ласточка
Даже в то время, когда было много доказательств отсутствия значительных
перемен в Москве с приходом нового генерального секретаря, произошло
ощутимое изменение тона отношений, и в течение первых семи или восьми
месяцев появлялись первые ласточки чего-то нового и принципиально
иного. В основном это была откровенность Горбачева дома о внутреннем
кризисе Советского Союза и то, как он подходил к необходимости далеко
идущих действий. Мы часто писали об этом в ежедневных сводках для
президента.

Но были явные признаки перемен и во внешней политике. Частый обмен
письмами с Рейганом, хотя обычно и пересказывал старые советские
позиции, также передавал серьезный интерес к диалогу и решению
проблем. (Поскольку большая часть этой переписки в то время не
доводилась до сведения сотрудников разведки, жалобы некоторых
высокопоставленных политиков на то, что мы пропустили некоторые из
содержащихся в ней сигналов, звучат несколько неубедительно. Для нас это
не было новой проблемой, но она всегда была неприятной.)
Весной и летом 1985 года Горбачев сделал ряд предложений по контролю
над вооружениями. Они односторонне благоприятствовали Советскому
Союзу и рассматривались Вашингтоном в первую очередь как пропаганда –
каковыми они, несомненно, и были. Однако они также указывали на
работающий в Кремле гибкий политический ум, и это само по себе давало
некоторую надежду на то, что дела могут пойти лучше.
Тем временем переговоры по региональным вопросам, таким как Ближний
Восток, юг Африки и Афганистан, продолжались всю весну. Обсуждения,
которые были спорными в Вашингтоне из-за опасений уступок
Госдепартамента, по крайней мере, давали шанс на успешный диалог. На
довольно бесплодной в остальном встрече Шульца и Громыко в Вене в
середине мая они в частном порядке начали обсуждать проведение
саммита, который привел к женевской встрече Рейгана и Горбачева в
ноябре следующего года.
3 июля, в тот же день, когда было объявлено о саммите в Женеве, Горбачев
удивил мир, объявив, что Андрея Громыко сменит Эдуард Шеварднадзе,
коммунистический лидер Грузии и человек без опыта во внешней
политике. Уход Громыко был встречен всеми с одобрением и расценен как
обнадеживающий. В биографической статье, предоставленной ЦРУ
Шульцу, мы описали Шеварднадзе как «все, что угодно, но только не
безликого исполнителя политики». Мы описали человека с «ярким стилем,
смелого, решительного, умного и с творческим подходом к решению
проблем». В дополнение ко всему этому он сохранил репутацию честного
человека, на протяжении всей своей карьеры жил в одной и той же
квартире и добирался на работу общественным транспортом. Он также был
новаторским экономическим менеджером. Наш отчет завершился
следующим наблюдением о новом министре иностранных дел: «В
конечном счете он оставит заметный след в советской внешней политике и
дипломатической деятельности». (В своих мемуарах Шульц критикует ЦРУ
при каждом удобном случае, когда думает, что мы что-то неправильно
поняли, включая биографическую информацию об иностранных лидерах, с
которыми он встречался. При этом он умалчивает о таких важных
личностях, как Шеварднадзе, о которых мы поняли все правильно.)
Впервые Шульц и Шеварднадзе встретились на конференции в Хельсинки с
30 июля по 1 августа. Хотя существенных успехов достигнуто не было,
американская команда была поражена иным тоном и подходом нового
советского министра иностранных дел. 2 ноября Шульц отбыл в Москву на
заключительную встречу с Шеварднадзе по подготовке к Женевскому
саммиту. Он встретился с Горбачевым, и они оба обменялись мнениями по

ряду вопросов, но так, что это понравилось Шульцу. Он дал Горбачеву все,
что мог, и, что более важно, как он напишет позже, почувствовал
налаживающуюся связь с советским лидером, несмотря на диапазон
разногласий.
Эти и другие события, произошедшие в период между мартом и ноябрьской
встречей на высшем уровне в Женеве, не уравновесили и не затмили
действия Советского Союза, вызывавшие реальную озабоченность в тот же
период. Позитивная сторона этого процесса в первую очередь заключалась
в изменениях в тоне, подходе и мышлении, но еще не в действиях. Но эти
изменения, по-видимому, действительно свидетельствовали о подлинной
смене направления советской внешней политики, которая была сложной в
одних отношениях и многообещающей в других.

Дорога в Женеву
Кейси, ЦРУ и Национальный совет по разведке были глубоко вовлечены в
подготовку встречи президента с Горбачевым в Женеве. Я участвовал в
подготовке четырех предыдущих саммитов с 1974 года, и ни одно из этих
усилий не сравнится с изнурительным процессом подготовки Рональда
Рейгана к встрече с Горбачевым. Как представитель Кейси на
межведомственных встречах, связанных с саммитом, и основываясь на том,
что я слышал от контактов нашего советского отдела в городе, я написал
Кейси 3 сентября:
«Билл, я думаю, что Горбачев так сильно нуждается в сделке, что чувствует
ее вкус. Я участвовал в подготовке ряда американо-советских саммитов и
никогда не видел такого открытого сигнала о желании вести дела. Тем не
менее я замечаю оборонительную позицию в мировоззрении США, которая
не соответствует обстоятельствам. Это не значит, что мы должны заключить
сделку по оружию или чему-то еще – это просто означает, что президент
Рейган едет в Женеву с лучшими картами, чем любой другой президент,
встречавшийся со своим советским коллегой с тех пор, как Эйзенхауэр
отправился в Женеву 30 лет назад. Наше планирование должно начинаться
с этой предпосылки и сосредоточиться на конкретных, реалистичных
требованиях, которые мы должны предъявить Горбачеву – не для того,
чтобы набрать очки в дебатах, а для продвижения интересов США по
конкретным вопросам – от Никарагуа до Анголы, Афганистана, Кампучии,
ирано-иракской войны, контроля над вооружениями, культурных
соглашений и прав человека…
Встреча становится крайне важным моментом в президентстве Рейгана. Я
опасаюсь, что штаб президента подходит к встрече рутинно и без ясного
представления о более масштабных целях и возможностях».
Именно так и происходило. Это было еще одним проявлением того, что
мало кто из окружения президента был уверен в нем или в его способности
иметь дело один на один с инициативным и ловким Горбачевым.
На заседании Совета национальной безопасности 20 сентября, перед
встречей Шульца с Шеварднадзе на следующей неделе, Кейси предупредил
– совершенно обоснованно, – что Советы представят в Женеве

предложение, предусматривающее существенное сокращение
стратегических вооружений в обмен на ограничения СОИ, которые, как они
знали, администрация не сможет принять. Целью их было использовать
стремление СМИ и конгресса к сокращениям средств для создания
давления внутри Соединенных Штатов ради ликвидации СОИ. «В целом
Советы рассматривают Женеву почти исключительно с точки зрения
политического соревнования, и то, чего они не могут выиграть у вас за
столом переговоров, они намерены выиграть посредством манипуляции
американскими СМИ и конгрессом».
Дни перед Женевским саммитом были заполнены отчетами для Рейгана и
всех остальных. ЦРУ отправило тонну справочных материалов Джеку
Мэтлоку, теперь старшему эксперту по СССР в СНБ. 7 ноября президент
обедал с полудюжиной видных зарубежных советологов. Я присутствовал
на обеде и был поражен степенью консенсуса относительно того, что в СССР
происходят кардинальные перемены, но ни одна из них не угрожает самой
системе.
По предложению Кейси Рейган согласился встретиться с несколькими
экспертами ЦРУ на часовом брифинге перед Женевой, и он состоялся в
Овальном кабинете 13 ноября. Я уверен, что Шульц был одновременно
раздражен и обеспокоен вероятным тоном брифинга, и неизбежно
присутствовал. Кейси нас представил, и я начал.
Я описал Рейгану серьезные внутренние проблемы, с которыми столкнулся
Горбачев, и указал на его потребность в передышке, а также в западном
экономическом сотрудничестве и помощи. Прежде всего, ему требовалось
избежать крупных непредвиденных расходов на оборону. Я сказал, что, по
моему мнению, Горбачев не готов дорого платить за передышку с
Соединенными Штатами – скорее всего, он в любом случае ее предвидит на
оборонной арене, особенно в СОИ. Я сказал, что то же самое верно и для
стран третьего мира, где поддержка борцов за свободу снизится, когда
Рейган покинет свой пост. Мой вывод: Горбачев просто намеревался
переждать Рейгана.
Наконец, я высказал сомнения, что планы Горбачева заставить советскую
экономику работать увенчаются успехом. Мы ожидали неуклонный рост
давления на него, «и в какой-то момент – возможно, уже через два или три
года – Советы должны будут рассмотреть реальные уступки в
стратегических силах и внешней политике – если США выдержат давление
в стратегическом соревновании и третьем мире».
Однако самым ярким моментом брифинга для Рейгана стала презентация о
внутренних проблемах и испытаниях в Советском Союзе, которую сделала
Кей Оливер, опытный аналитик из нашего советского отдела. Она только
что подготовила черновик оценки «Внутренние проблемы в советской
системе» и подробно описала для Рейгана проблемы отчуждения,
алкоголизма, наркомании и преступности в СССР. Она также рассмотрела
падение доверия населения к системе и руководству; всепроникающую
коррупцию, экономическую стагнацию и антирусский национализм;
возрождение религии и инакомыслия. Оливер описала, как в конце 1970-х и
начале 1980-х годов правящая элита стала застойной, циничной,

возмутительно коррумпированной и неэффективной, и все это покрывала
относительно пассивная политика Брежнева. Она также сообщила о
большом влиянии внутри СССР информации, поступающей из
иностранных обществ и о них, а также о событиях за рубежом, в
особенности в Польше, и о том, как это способствовало всеобщему
недовольству.
Все это были проблемы, с которыми пришлось столкнуться Горбачеву. Тем
не менее нам представлялось, что внутренняя политика Горбачева в
течение следующих нескольких лет будет относительно осторожной и
консервативной – что он не пойдет слишком далеко в принятии рыночных
механизмов для экономики или легализации частного
предпринимательства. Кей Оливер резюмировала наиболее важный
прогноз в оценке: «Мы не можем предвидеть момент времени, но можем
видеть тенденцию к тому, что эта напряженность [между социальными
устремлениями и контролем режима] в конечном счете приведет режим к
столкновению с вызовами его политическому контролю, которые он не
сможет эффективно сдержать».
Я чувствовал, что Рейган был внимателен, но не очень заинтересовался тем,
что говорил я и другие. Однако материал Оливер его захватил, думаю,
потому, что она описывала Советский Союз с точки зрения повседневной
жизни людей и условий, в которых они жили. Для президента все это было
гораздо реальнее, чем стратегические концепции и широкая геополитика, о
которых говорили остальные эксперты.
Однако в брифинге был один момент, когда Рейган чуть не вскочил со
своего кресла. Я сидел к нему ближе всех и примерно через две минуты
после начала моих комментариев услышал пронзительный электрический
гул. Глаза Рейгана сильно расширились, и он потянулся к уху, чтобы
поправить слуховой аппарат. Пару минут спустя гул повторился, и,
поскольку его слышал даже я, мне оставалось только догадываться,
насколько оглушительным он был для него. В этот момент Рейган с
некоторым отвращением поднял руку, вытащил из уха слуховой аппарат и
пару раз постучал им по ладони. Возвращая его в ухо, он посмотрел на
меня, улыбнулся и сказал: «Мой куратор из КГБ, должно быть, пытается до
меня дозвониться».
Этот брифинг, проведенный через восемь месяцев после вступления
Горбачева на пост главы партии, зафиксировал как сильные, так и слабые
стороны анализа ЦРУ действий последнего генерального секретаря. В
вопросах внешней политики и обороны мы просто следовали за действиями
Горбачева; но после 1986 года чаще всего не могли предвидеть, насколько
далеко он зайдет. По той же причине те, кто в то время был в правительстве
США и за его пределами, утверждающие сейчас, что предвидели
радикальные изменения, которые произведет Горбачев, явно видели
больше, чем Горбачев, потому что его внешняя политика и решения в
оборонной сфере явно были эволюционными, часто тактическими и понастоящему начали проявляться только на XXVII съезде Коммунистической
партии в феврале 1986 года. И если мы в ЦРУ не спешили замечать

изменения, то это не оправдывает нашу неспособность предвидеть, куда он
может зайти.
С другой стороны, мы были абсолютно точны в отношении того, как
Горбачев справлялся с внутренними проблемами в Советском Союзе, и его
неспособности осознать их масштаб или разработать последовательную и
работоспособную стратегию для их решения. Его меры по демократизации
партии и поощрению гласности – открытости – были ошеломляющим
отходом от прошлого Советского Союза. Но с самого начала было очевидно,
что Горбачев не понимал, что он делает в экономической сфере или в
национальных вопросах, и никогда не понял. Обращаясь к этим реалиям,
ЦРУ точно описало текущие события и правильно предсказало его неудачи.
И национальная оценка внутренних напряжений в СССР, и доклад Кей
Оливер Рейгану перед Женевой предвещали растущую угрозу
продолжающемуся контролю советской коммунистической партии – за
шесть лет до того, как этот контроль рухнул.
Как написали участники в своих мемуарах, в Женеве не было достигнуто
большого прогресса по существенным вопросам. И Рейган, и Горбачев
держались твердо и проводили жесткую политику, мало отходившую от
прошлого. Тем не менее диалог начался с их переписки и через их
дипломатических сторонников, Шульца и Шеварднадзе, что привело к
первому за шесть лет саммиту и изменению взглядов и подхода, которые в
конечном счете изменили мир. К концу 1985 года Рейган и Горбачев,
возможно, еще не стали друзьями, но они стали лучшими врагами. И почти
все знали, что с приходом этого нового советского лидера что-то
фундаментально изменилось между двумя сверхдержавами. Даже те из нас,
кто работал в ЦРУ.

Глава 19
Соревнование в третьем мире, 1985–1986
годы: Вашингтон его усиливает
Для многих из нас лакмусовой бумажкой серьезности намерений Горбачева
изменить внешнюю политику было то, сократит ли он советские военные
программы и отступит ли от агрессивного вмешательства в третьем мире.
Позитивных изменений в подходе к обороне – по крайней мере изменений,
которые нелегко обратить вспять, – мы не увидим до 1987–1988 годов. По
той же причине в 1985 и 1986 годах соревнование в третьем мире стало еще
острее, поскольку Советы вливали оружие и военную технику своим теперь
уже находящимся под угрозой клиентам. Такое советское поведение, как
казалось многим в ЦРУ и министерстве обороны (и некоторым в Белом
доме), значительно перевешивало советскую риторику и жесты, которые
Шульц находил столь обнадеживающими. И поэтому в этот же период
Соединенные Штаты и их друзья – ощущая как советский вызов, так и
советскую уязвимость – также расширили свою тайную помощь

антикоммунистическим силам сопротивления по всему миру; новые деньги
и новое оружие хлынули к ним потоком. И все это при поддержке, а часто и
в ответ на давление конгресса.

Ангола: изменение взглядов конгресса
В течение десяти лет после того, как в 1975 году конгресс запретил США
тайную поддержку группировки УНИТА Жонаса Савимби, приняв поправку
Кларка, Соединенные Штаты были сторонним наблюдателем гражданской
войны в Анголе. В течение нескольких лет военное преимущество
колебалось между УНИТА и правительством МПЛА, пока в начале 1980-х
годов Советы не начали оказывать МПЛА крупномасштабную военную
помощь в дополнение к почти 40 000 кубинских солдат, сражавшихся на
стороне МПЛА. К 1985–1986 годам эта помощь составила несколько
миллиардов долларов. УНИТА поддерживалась на плаву благодаря помощи
Южной Африки и скромным взносам из нескольких других стран, а также
мастерству ее бойцов. Однако к 1985 году УНИТА оказалась в
затруднительном положении, поскольку Советы, кубинцы и ангольцы
неуклонно оттесняли силы Савимби на восток и юг, обратно к его штабквартире в Джамбе.
Летом 1985 года наступление МПЛА-кубинско-советских войск было
сорвано значительным вливанием людей и техники из Южной Африки.
Однако чрезвычайные усилия Москвы в третьем мире снова оказались
обречены на провал. 8 августа 1985 года конгресс США отменил поправку
Кларка.
12 ноября 1985 года, всего за неделю до своей первой встречи на высшем
уровне с Горбачевым, Рейган подписал президентское постановление,
разрешающее тайную летальную помощь УНИТА. Для управления
программой ЦРУ сформировало специальную оперативную группу, и
оружие и другое военное снаряжение вскоре потекли к Савимби – хотя и в
объеме, составляющем малую часть объема советской помощи МПЛА. Мы
отправили в Джамбу человека, чтобы он служил в качестве связного с
Савимби, и представитель ЦРУ в течение следующих нескольких лет жил
там в соломенной хижине. Наш воздушный мост был шедевром
логистического планирования, поскольку мы часто использовали один C130 для переброски грузов с нашей промежуточной базы в Джамбу – где
самолет оставался на земле всего несколько минут, пока его быстро
разгружали.
К середине декабря 1985 года Кейси настаивал на том, чтобы Савимби
получил оборонительные противовоздушные и противотанковые системы.
Советская ракета SA-7 класса «земля – воздух» была недостаточно хороша.
20 декабря Кейси поднял этот вопрос перед Уайнбергером. К февралю 1986
года СНБ одобрил поставку Савимби как зенитных ракет «Стингер», так и
ПТРК TOW.
В то время как много споров было вокруг того, поставлять ли «Стингеры»
моджахедам в Афганистане, вокруг их поставки УНИТА большого шума не
было. И мы были ошеломлены замечательной эффективностью ракет и

солдат, применивших их в Анголе. Действительно, пока мы не начали
получать видео и другие доказательства, армия США была довольно
скептически настроена к показателям поражений, сообщаемым УНИТА.
Мало известен факт, что исключительная эффективность «Стингеров»
в Анголе помогла преодолеть сопротивление их применению в
Афганистане.
Короче говоря, в то время, когда американо-советская дипломатия снова
заработала и с приходом нового руководства в Кремле возросли надежды на
изменение отношений, масштабная советская военная помощь своему
клиенту из третьего мира спровоцировала новую и крупную
военизированную тайную операцию США. Кейси предстояло управлять еще
одной войной. Хотя тайная операция в Анголе никогда не пользовалась в
конгрессе такой популярностью, как афганская, ЦРУ вело по ее правилам, и
эта операция сохраняла сильную двухпартийную поддержку на протяжении
всего периода ее проведения. А главное, она предоставила Шульцу рычаг,
необходимый для оказания давления на МПЛА, и он им воспользовался.

Афганистан: волшебный амулет
В 1985 году Советы значительно подняли ставки в Афганистане. Были
отправлены войска спецназа, и Советы прибегли к ковровым
бомбардировкам, использованию боевых вертолетов и мощным кампаниям
в основных долинах и опорных пунктах моджахедов. Самолеты разбросали
миллионы небольших мин, терроризируя афганский народ. Повстанцы
сопротивлялись растущему давлению и летом 1985 года отбили четыре
крупных советских наступления в Конарской долине, Панджшерском
ущелье, провинции Пактия и городе Герат.
Хотя к концу 1984 года мы запланировали в 1985 финансовом году
потратить на афганскую программу несколько сотен миллионов долларов –
сумму, соответствующую предоставляемой саудовцами, – мы столкнулись с
растущей конкуренцией за оружие между группировками моджахедов. В
1985 году старые политические, религиозные, племенные и этнические
конфликты из далекого Афганистана добрались до коридоров власти в
Вашингтоне – в Белый дом, Госдепартамент, министерство обороны, на
Капитолийский холм и в прессу. Довольно впечатляющее зрелище, когда
бородатые и облаченные в мантии политические лидеры моджахедов
переходили из кабинета в кабинет, из здания в здание, излагая свои личные
и местные доводы в пользу большей поддержки. Ни у кого не должно было
быть иллюзий относительно того, что эти люди объединятся политически –
до или после поражения Советов. Конечно, в ЦРУ ни у кого таких фантазий
не было.
В марте 1985 года администрация сформулировала свой новый подход к
войне в Афганистане. По мере того как в конфликт вливалось все больше
ресурсов для помощи моджахедам, росло недовольство, особенно в
Госдепартаменте и министерстве обороны, традиционными правилами
тайных операций, которым следовало ЦРУ, а также стратегией простого
обескровливания Советов. Эти многомесячные дебаты достигли апогея в
начале 1985 года и завершились новой президентской директивой о войне –

Директивой 166 о национальной безопасности. Подписанная в марте, она
изложила новую американскую цель в Афганистане: победить. Вытеснить
Советы.
В течение всего 1985 года мы поставляли оружие в Афганистан –
крупнокалиберные пулеметы, SA-7 и зенитные пушки «Эрликон», и все это
привело к увеличению потерь советской авиации. В дополнение к
значительному увеличению количества оружия, мы улучшили
логистическую базу и нашу способность доставлять оружие, боеприпасы,
продовольствие и одежду тем, кто находился внутри Афганистана, –
заложив основу выдающихся успехов моджахедов в 1986 и 1987 годах.
(Сюда входил импорт в Афганистан тысяч китайских мулов для перевозки
оружия. Мы не смогли найти достаточно подходящих американских мулов
для удовлетворения наших потребностей.) Фонды на 1986 год были
увеличены более чем на 125 миллионов долларов по сравнению с 1985
годом, чтобы использовать их для покупки гораздо большего количества
оружия всех видов.
Именно в этот период мы начали узнавать о значительном увеличении
числа арабских граждан из других стран, которые отправились в
Афганистан, чтобы сражаться в священной войне против Советов. Они
приехали из Сирии, Ирака, Алжира и других мест, и большинство них
сражались на стороне исламских фундаменталистских группировок
моджахедов, в особенности тех, которые возглавлял Абдул Расул Сайяф. Мы
изучали пути расширения их участия, возможно, в форме некой
«интернациональной бригады», но из этого ничего не вышло. Годы спустя
эти фундаменталисты, обученные моджахедами в Афганистане, начали
появляться по всему миру, от Ближнего Востока до Нью-Йорка, все еще
сражаясь в своей священной войне – только теперь включив в число своих
врагов Соединенные Штаты. Наша миссия состояла в том, чтобы вытеснить
Советы из Афганистана. Мы ожидали, что постсоветский Афганистан будет
отвратителен, но никогда не думали, что он станет прибежищем
террористов, действующих по всему миру.
Большой проблемой, связанной с Афганистаном в конце 1985 года, было то,
поставлять ли моджахедам зенитные ракеты «Стингер». До этого момента
ЦРУ выступало против поставок оружия, производства Соединенных
Штатов. Военные выступали против поставок «Стингеров» из-за страха
передачи технологий, в случае захвата пусковой установки и вероятной
разработки Советами мер противодействия. На протяжении большей части
года проблема была своего рода слабо выраженной бюрократической
лихорадкой, а не яростным спором.
Ситуация изменилась в декабре. 6 декабря на встрече за завтраком с Кейси,
Макмэхоном и Уайнбергером заместитель министра обороны Фред Икле
задал вопрос, может ли ЦРУ применять «Стингеры». Макмэхон ответил,
что ЦРУ будет применять все «Стингеры», предоставленные Икле. Неделю
спустя на встрече в Государственном департаменте с участием Кейси,
Макмэхона, заместителя государственного секретаря по политическим
вопросам Майка Армакоста и директора Бюро разведки и исследований

Морта Абрамовица последний настоятельно призвал поставить «Стингеры»
в Афганистан.
Месяц спустя, в январе 1986 года, во время визита Кейси в Пакистан, Зия
сказал ему: «Сейчас самое время усилить давление». Кейси пообещал
президенту Пакистана вероятное одобрение США поставок «Стингеров».
Наконец, к середине февраля было принято принципиальное решение о
том, что министерство обороны предоставит ЦРУ для моджахедов
четыреста «Стингеров».
К сентябрю моджахеды были готовы к бою. В первый день, когда
моджахеды применили «Стингеры» в бою, они поразили три из четырех
целей. Действительно, прошло совсем немного времени, прежде чем они
начали разрушительную противовоздушную кампанию против советской и
афганской правительственной авиации. По мере того как росли потери,
Советы перешли к ночным полетам. Затем, пять месяцев спустя, когда ЦРУ
разработало для «Стингеров» новую систему прицеливания, сделавшую их
эффективными и ночью, советские и афганские летчики, чтобы избегать
попадания ракет, начали летать выше. Таким образом, пострадали как
бомбардировочные функции самолетов, так и функции наземной
поддержки – к большой выгоде моджахедов.
«Стингеры» были настолько успешными, а истории, ходившие о них среди
моджахедов, настолько фантастическими, что ракеты хотела заполучить
каждая группа. С мест нам рассказывали, что те, у кого были «Стингеры»,
стали еще смелее в бою – многие бойцы считали «Стингеры» своего рода
«магическим амулетом», защищающим их от Советов.
Нет сомнений, что предоставление «Стингеров» стало важным поворотным
моментом в Афганской войне. Оно значительно увеличило потери
советских и афганских самолетов (и летчиков) и тем самым цену войны для
Москвы; заставило изменить советскую тактику, что помогло моджахедам
на земле; и было большим психологическим стимулом для сопротивления.
Огромный рост финансирования, который значительно увеличил поток
всех видов помощи моджахедам, более изощренное нацеливание на
советские и афганские объекты на основе спутниковой информации США и
поток «Стингеров» к концу 1986 года начали переламывать ситуацию.
Советам оставалось либо усилиться, либо проиграть. Потому что они явно
не побеждали.

Навязчивая идея: терроризм и Каддафи
В конце 1984 и в 1985 году администрация Рейгана уделяла особое
внимание борьбе с терроризмом, особенно террористическим актам,
совершенным правительствами Ирана, Сирии и Ливии или от их имени.
Все обратились в ЦРУ. В середине января 1985 года Шульц спросил Кейси,
что мы можем сделать, чтобы «разработать более агрессивные меры против
террористов». Он хотел «увидеть какие-то меры, которые дали бы
террористическим группам понять, что их деятельность сопряжена с
риском».

Под давлением президента, Шульца и конгресса Кейси в начале февраля
1985 года наконец серьезно занялся терроризмом. В этот момент ЦРУ резко
переключилось со сбора и анализа информации о терроризме для
предупреждения к упреждению и возмездию. 14 февраля я отправил Кейси
нашу первую оценку иранской, сирийской и ливийской поддержки
терроризма и их уязвимости к возмездию.
Наша работа по уязвимости трех основных государств-спонсоров
терроризма – Ливии, Ирана и Сирии – начала предоставлять
администрации информацию, которую они могли бы использовать, хотя бы
для того, чтобы начать думать о реальных действиях против
поддерживаемого государством терроризма. Мы провели исследования
ливийских и иранских портов и военных объектов, а также изучили
аналогичные цели в Сирии. Мы проанализировали потенциальное
воздействие различных видов санкций.
Мы сосредоточились на Иране, самом злостном нарушителе. Недостатки
атаки на Иран, к всеобщему сожалению, перевешивают то, насколько Иран
заслуживает наказания. Мы указали, что неспособность нанести удар по
Ирану гарантирует, что спонсируемый Ираном терроризм продолжится и
даже усилится, но цели, связанные с террористами, находятся вблизи
городов, и атаки на них сами по себе не будут иметь большого эффекта. Мы
предположили, что, хотя постоянное военное и экономическое давление на
Тегеран может со временем укрепить «умеренных», оно также может
подтолкнуть иранцев к сближению с Советами в поисках защиты. Что,
возможно, было единственным самым значительным сдерживающим
фактором. Таким образом, Иран оказался «слишком крепким орешком» –
ограниченная атака, как некорректно выразился участник одной встречи,
«просто их разозлит» и ухудшит ситуацию.
Сирия как цель всерьез не рассматривалась, поскольку такие атаки почти
наверняка привели бы к конфронтации с Советами. Сирия имела самые
эффективные военные силы, должна была бы играть ключевую роль в
любом мирном процессе на Ближнем Востоке и была относительно
неуязвима для экономического давления США.
Итак, процесс отбора привел ЦРУ в Ливию. По иронии судьбы Ливия не
хотела напрямую атаковать Соединенные Штаты из-за страха возмездия.
Но поскольку она находилась в худшем положении для противостояния
мерам США – военным или экономическим, – стала целью для возмездия
США против всего поддерживаемого на государственном уровне
терроризма.
Администрация Рейгана отчаянно хотела разобраться с Каддафи. Она была
одержима им с 1981 года, и ее список обвинений в адрес ливийского лидера
с каждым днем становился все длиннее. К началу июля 1985 года Ливия
стала явным объектом ответных мер администрации. 15 июля я отправил
Бушу, Шульцу, Уайнбергеру, Макфарлейну и председателю Объединенного
комитета начальников штабов генералу Джеку Весси обновленную
информацию о наших предыдущих исследованиях уязвимостей и целей в
Ливии, Сирии и Иране. В тот же день я отправил другим членам Группы
предварительного планирования кризисов – Пойндекстеру, Армакосту,

Ричу Армитиджу из министерства обороны, Икле и адмиралу Арту Моро –
документ «Варианты противостояния Каддафи». В нем оценивалось
соотношение ливийско-египетской военной мощи; вероятные потребности
и желания Египта в случае, если его попросят вступить в бой против Ливии;
возможности предупреждения Ливии; ливийская, арабская и советская
реакции на несколько сценариев; список ключевых вопросов, на которые
необходимо ответить; и первый проект Белой книги, где кратко излагаются
преступления Каддафи.
В тот момент Макфарлейн, Пойндекстер и Олли Норт имели в виду
совместное нападение США и Египта на Ливию, включающее наступление
египетской армии через пустыню и вторжение в Ливию с востока, в то
время как воздушные и наземные силы США атаковали Триполи и другие
цели. Это была, мягко говоря, амбициозная идея. Министерство обороны
взяло документ ЦРУ о египетских и ливийских возможностях и составило
планы действий на случай непредвиденных обстоятельств и численность
вооруженных сил США, необходимых для подшефной СНБ операции.
Поскольку министерство обороны не хотело участвовать в этой операции,
план, который они подготовили, был очень похож на вторжение в
Нормандию в день «D» 1944 года. Заседание СНБ для обсуждения этого
предложения запланировали на 22 июля.
Я выступил против этого плана в личной записке Кейси перед заседанием
СНБ. 19 июля я сказал ему, что издержки и риски включают масштабный
протест против американского империализма во всем мире, острую
реакцию в арабском мире на вторжение США в арабскую страну, чреваты
значительными советскими успехами на Ближнем Востоке и в других
странах третьего мира, вероятным краткосрочным всплеском терроризма
против граждан и объектов США и потенциальным регрессом в американосоветских отношениях. Я пришел к выводу, что, по моему мнению, действия
Ливии все еще не достигли порога для крупного вторжения в арабскую
страну и что, по мнению многих за рубежом и в Соединенных Штатах, в
нашем арсенале остались более пропорциональные действия.
Ни один директор на заседании СНБ не поддержал предложение штаба
СНБ. Оно было похоронено. Остаток года ушел на попытки разработать
варианты действий против Каддафи, которые получили бы поддержку
директоров СНБ. И поскольку к тому времени Шульц почти не
разговаривал с Кейси и Уайнбергером, а они, в свою очередь, выступали
против практически всех его предложений, задача найти вариант, который
получил бы поддержку всех троих, была непростой.
24 марта 1986 года американские самолеты, пролетавшие над заливом
Сидра, были атакованы ливийскими зенитными ракетами, и после
первоначального колебания в Вашингтоне американские самолеты
потопили несколько ливийских патрульных катеров и нанесли удары по
ракетным объектам SA-5 в Ливии. Мы узнали, что в ответ Каддафи поручил
нескольким своим «Народным бюро» в Европе спланировать
террористические операции против Соединенных Штатов. 27-го ливийцы
сообщили ряду послов в Триполи о существовании «состояния войны»
с Соединенными Штатами. Мы быстро начали собирать информацию о

планах Ливии нанести по нам удар. 5 апреля агенты Каддафи добились
успеха, взорвав мощную бомбу в Западном Берлине на дискотеке «Ла
Белль», месте тусовки американских военнослужащих. Перехваченные
сообщения дали нам «неопровержимые доказательства» ответственности
Ливии, которые – по настоянию Шульца – мы позже опубликовали.
7 апреля Рейган встретился с Кейси, Шульцем, Уиллом Тафтом
(исполняющим обязанности Уайнбергера), Пойндекстером и генералом
Джоном Уикхэмом (представляющим Комитет начальников штабов), чтобы
обсудить дальнейшие действия. Кейси сообщил группе, что у нас есть
убедительные доказательства того, что после инцидента в заливе Сидра в
конце марта Каддафи организовал широкомасштабную террористическую
кампанию, чтобы нанести по Соединенным Штатам ответный удар. У нас
были конкретные данные о девяти отдельных ливийских атаках,
запланированных или уже осуществляемых. Затем участники встречи
перешли к целям в Ливии, и на этот раз все были едины: пришло время
применить военную силу.
Шульц в мемуарах упоминает, что после решающей встречи 7 апреля
Рейган отправился в Балтимор на первую игру бейсбольного сезона.
Президент сидел на скамейке запасных «Ориолз», рядом с Рейганом сел
кэтчер Рик Демпси и предложил, как поступить с Каддафи. Но Шульц,
возможно из осторожности, рассказал только часть истории. Продолжение
некоторым из нас стало известно от владельца «Ориолз» Эдварда Беннета
Уильямса на прощальном ужине, который Кейси дал Джону Макмэхону в
отеле «Мейфлауэр» два дня спустя. По словам Уильямса, Рейган минуту
или две слушал Демпси, а потом сказал: «Знаешь, что бы я сделал, если бы
Каддафи сидел здесь прямо сейчас? Я бы прибил его яйца к этой скамейке,
а затем толкнул его назад!»
Не имея такой возможности, 14 апреля Рейган отправил бомбардировщики
F-111 из Великобритании и палубные самолеты против ливийских военных
целей, а также резиденции Каддафи. Хотя ущерб оказался меньше, чем мы
надеялись, он все же был существенным и реально повлиял на Ливию.
Месяцы спустя мы узнали, что Каддафи едва успел покинуть резиденцию
перед атакой и был совершенно выбит из колеи нападениями и тем, что сам
оказался на волосок от гибели. И как и после Гренады, воздействие мер
США сделало его гораздо осторожнее и, вероятно, также сдержало других –
по крайней мере, на некоторое время. Еще одним результатом стало то, что
европейцы стали гораздо охотнее сотрудничать с нами в вопросе санкций из
страха, что мы снова ответим Каддафи военной силой.
Рейган нанес серьезный удар другому советскому клиенту. Москва учла, что
новые отношения, развивающиеся с Вашингтоном, не удержат
Соединенные Штаты от принятия мер в третьем мире, когда они увидят
угрозу своим интересам или шанс пустить кровь советскому приспешнику.
Поскольку Горбачев еще не предпринял шагов по отзыву советской
поддержки своих прокси из третьего мира, Вашингтон не гарантировал
сдержанности на арене, где отношения рухнули в 1970-х годах. Мы не
упустим ни единой возможности бросить вызов Советам и усложнить им
жизнь в третьем мире, пока они не уйдут, или не договорятся об

урегулировании, которое нас удовлетворит, или не изменят свое поведение.
Таким образом, конкуренция в третьем мире станет последним элементом
отношений, который изменится к лучшему.

Терроризм: Cоветы и папа римский
Хотя покушение на жизнь папы Иоанна Павла II в 1981 году не имело
никакого отношения к американо-советскому соперничеству в третьем
мире, оно было воспринято как террористический акт, и мы постоянно о
нем помнили, когда бросали вызов Советам и их клиентам в третьем мире.
С того момента, как стреляли в папу, ЦРУ занялось вопросом, были ли в
этом замешаны болгары, а следовательно, Советы.
Правда была в том, что на самом деле мы этого не знали. Секретная служба
усердно работала в Италии, в других странах Западной и Восточной
Европы, чтобы получить больше информации и, как мы надеялись,
неопровержимые улики. И мы многое выяснили о пистолете, которым
воспользовался нападавший, Агджа, и о его поездках и договоренностях, но
ничего о том, кто мог стоять за заговором. Я достаточно внимательно
прочитал наш собственный анализ, чтобы знать пробелы в деле, и поэтому
в этом вопросе оставался агностиком. Кейси был убежден, что за
покушением стояли Советы, и был разочарован тем, что мы не смогли этого
доказать.
Потом, зимой 1984/85 года, мы начали получать из тайного источника
информацию о роли Болгарии и Советов, которая впервые, казалось,
предоставила доказательную базу для возбуждения дела против них. Я
предложил заместителю директора нашего антитеррористического отдела
написать статью, оценивающую возможную роль Советов в покушении на
убийство в свете последних сообщений агентов из Восточной Европы. Она
была написана в сотрудничестве с несколькими аналитиками нашего
советского отдела. Проект статьи объединил все нити, предполагающие
участие Советов. Он назывался «Покушение Агджи на убийство папы
римского: доказательства причастности Советского Союза» и представлял
собой увлекательное исследование, в котором четко указывалось на
ненадежность наших источников, пробелы в информации и косвенный
характер большей ее части. Мы отправили документ только семи лицам за
пределами ЦРУ: президенту, Бушу, Шульцу, Уайнбергеру, Весси,
Макфарлейну и Энн Армстронг, председателю Консультативного совета по
внешней разведке при президенте (PFIAB).
Однако внутри ЦРУ он получил более широкое распространение и вызвал
весьма негативную реакцию некоторых аналитиков, не принимавших
участия в его подготовке. Аналитик в советском отделе сделал критический
анализ документа и 20 мая отправил его мне. На следующий день я
отправил его Кейси. Затем, в июне, Энн Армстронг направила директору
ЦРУ информационное письмо, в котором критиковала изначальный общий
подход ЦРУ к анализу «заговора против папы». Имея на руках эти два
критических отзыва, я самостоятельно заказал независимый обзор
изначального анализа покушения, сделанного ЦРУ. Три недели спустя я его

получил и разослал ряду старших должностных лиц для извлечения
уроков.
В то время я упустил из виду, что оценка давала представление о проблемах
в советском отделе, как с точки зрения внутренних разногласий, так и,
неявно, недовольства мной некоторыми аналитиками и управленцами.
Оценка указала, что до недавнего времени этот отдел не был ориентирован
на изучение инструментов советской политики, а сосредоточен на внешней
политике в различных регионах. Ряд аналитиков в отделе считали, что
некоторые их коллеги и управленцы по-прежнему предпочитали не
рассматривать «изнанку» советской политики – «мокрые дела» (убийства)
и тому подобное. Эти аналитики считали, что некоторые их коллеги
изначально отмахнулись от возможности советского участия в покушении, а
потому приветствовали доклад, где рассматривался вопрос о советском
соучастии. В то же время оценка также указала, что в отделе была еще одна
группа с сохраняющимся «чувством неудовлетворенности» после
конфликта в 1981 году между Кейси и советским отделом о советской роли в
терроризме. Короче говоря, внутри советского отдела имелись
существенные разногласия и фракции, а также расхождения между
отдельными советологами, директором ЦРУ и мной о том, что замышляли
Советы по всему миру.
Статья о покушении на папу, опубликованная в мае 1985 года, была
последней крупной аналитической оценкой ЦРУ этого ужасного события.
Мы больше не получили дополнительной информации от наших
источников, даже после распада Советского Союза. В результате вопрос,
причастны ли Советы или знали о покушении, остается без ответа и одной
из величайших нераскрытых тайн холодной войны.

Глава 20
Войны разведки
В 1985 году диалог о потеплении отношений затрудняла как
продолжающаяся острая конкуренция сверхдержав в третьем мире, так и
деятельность их разведывательных служб. Проводя друг против друга
тайные операции, обличая деятельность друг друга, вербуя агентов друг у
друга в странах, ЦРУ и КГБ сцепились по всему миру так, что подпитывали
подозрения и скептицизм лидеров обеих стран. Холодная война шпионов
продолжалась не ослабевая.

Тайные операции ЦРУ и КГБ: «предвыборные трюки»
В 1985 и 1986 годах и КГБ, и ЦРУ спонсировали бесчисленное множество
тайных мероприятий, призванных опозорить другую сторону и ее лидеров.
Некоторые из них были довольно серьезными, а другие при взгляде из
сегодняшнего дня кажутся скорее глупыми розыгрышами, практикуемыми
в ходе политических кампаний в США или в студенческих городках.

Советы повсюду тайно поддерживали противников продолжения
развертывания ДРСМД, а затем и СОИ, которую они стремились
дискредитировать всеми возможными способами. Они подделали
документы, якобы подписанные Шульцем, Кейси и высшими военными
чинами США, в надежде до смерти напугать наших друзей и союзников. В
Африке они обвинили ЦРУ в создании эпидемии СПИДа. В Южной Азии в
этот период КГБ потратил много времени и денег, пытаясь обвинить
Соединенные Штаты в убийстве премьер-министра Индии Индиры Ганди.
(В январе 1985 года КГБ в качестве первоочередной задачи поручили
представить доказательства или «разумно обоснованные предположения»
об участии Америки в убийстве.) По всему третьему миру они
распространяли историю о том, что Соединенные Штаты похищают там
младенцев, чтобы использовать их органы в операциях по трансплантации.
Эти усилия, безусловно, породили антиамериканские настроения, и
некоторые из этих историй обрели собственную жизнь и продолжали
ходить после распада Советского Союза.
Но ЦРУ тоже не дремало. Пример тому операции в Польше:
• В марте мы напечатали и контрабандой ввезли в Польшу сорок тысяч
открыток с фотографией отца Попелушко (польского священника, которого
до смерти избили спецслужбы) и текстами некоторых его проповедей.
Позже мы узнали, что некоторые из них видел папа и они ему очень
понравились.
• В мае мы организовали демонстрацию в поддержку «Солидарности» на
футбольном матче между Польшей и Бельгией, включая шестиметровой
ширины плакат, который было хорошо видно по польскому (и
международному) телевидению.
• В июне ЦРУ получило копию карты, которую использовали гитлеровский
министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп и народный комиссар
иностранных дел СССР В.М. Молотов во время встречи в Москве в сентябре
1939 года, приведшей к разделу Польши. Мы сделали сотни уменьшенных
копий и организовали их ввоз в Польшу. На обратной стороне карты на
польском мы напечатали текст секретных протоколов встречи.
Мы действовали активно и на других фронтах.
• В ноябре 1985 года ЦРУ сделало все возможное, чтобы Горбачев
почувствовал себя нежеланным гостем в Женеве, когда он впервые
встретился с президентом Рейганом. ЦРУ мобилизовало свои ресурсы для
участия в широком спектре антисоветских демонстраций, митингов,
выставок и других подобных мероприятий в Женеве. Наша первая крупная
попытка предать гласности роль Советов в Камбодже была предпринята в
Женеве в это время и привлекла широкое освещение в СМИ.
• В течение 1985 и 1986 годов ЦРУ спонсировало множество демонстраций,
протестов, встреч, конференций, статей в прессе, телевизионных шоу,
выставок и т. п., чтобы привлечь внимание всего мира к советскому
вмешательству в Афганистане. Эти усилия за рубежом, американское
участие в которых скрывалось, дополняли открытое освещение роли СССР
на «Голосе Америки» и по другим официальным каналам США.

Ни одна из этих или бесчисленных других тайных пропагандистских акций
не определила исход холодной войны. Некоторые из них, возможно, были
контрпродуктивными, усложняя и затрудняя дипломатические усилия по
установлению контакта с Советами. Однако большинство из них, в
особенности связанные с публикацией информации о правах человека в
Советском Союзе и дел конкретных лиц, а также в поддержку польской
«Солидарности», на мой взгляд, послужили полезной цели, привлекая
внимание мировой общественности к поведению Советов и оказывая на них
давление с целью изменить это поведение. Мы поддерживали яркое
всемирное внимание к скверной советской деятельности дома, в Восточной
Европе и в поддержку своих приспешников в третьем мире, которые в
противном случае остались бы в значительной степени неизвестными или
забытыми.

Открытые разведывательные операции
В 1985 году ЦРУ также проводило против СССР открыто признанные
операции. Наиболее важной из них была публикация информации о краже
технологий на Западе и в Японии. Начиная с 1981 года, благодаря
сотрудничеству с западноевропейской разведывательной службой, ЦРУ
получало подробную информацию о советских операциях по завладению
западными технологиями. В 1982 году получать информацию мы
перестали, а два года спустя узнали, что предоставлявший информацию
советский источник был обнаружен и казнен.
Предоставленная информация широко распространялась среди западных
разведывательных служб, и в декабре 1984 года французская служба
предложила помочь западным правительствам и компаниям защитить их
технологии, обнародовав то, что было известно о шпионаже в этой сфере. В
нашем правительстве на высшем уровне было полное согласие
опубликовать документ с изложением действий Советов. ЦРУ подготовило
несекретную версию под броским заголовком «Приобретение Советским
Союзом значимых в военном отношении западных технологий». В июле
вице-президент Буш привез черновик документа во Францию, где сообщил
президенту Миттерану о нашем желании его опубликовать, и Миттеран дал
согласие. В начале сентября ЦРУ напечатало пятьдесят тысяч экземпляров
«Белой книги», а Госдепартамент и министерство обороны распространили
их по всему миру.
Еще одна из наших попыток разоблачить советский шпионаж и тайные
информационно-психологические операции была предпринята в рамках
исследовательского проекта, проведенного ЦРУ в начале 1985 года и
посвященного советскому присутствию в Организации Объединенных
Наций. Один из наших аналитиков отследил каждого из восьмисот
советских граждан, прикомандированных к ООН, и показал, что они
напрямую подчинялись советским дипломатическим миссиям и были
частью организации, которой управляли советское Министерство
иностранных дел, разведывательные службы и Центральный комитет
Коммунистической партии. Исследование «Советское присутствие в
Секретариате ООН» подробно описывало, как Советы использовали свой

персонал в ООН для достижения внешнеполитических и разведывательных
целей. В нем убедительно доказывалось, что около четверти советских
сотрудников Секретариата ООН были офицерами разведки, а многие
другие сотрудничали с КГБ и ГРУ.
Статья стала откровением и вызвала настоящий переполох. Особенно был
взбудоражен конгресс, и в мае сенатский комитет по разведке опубликовал
собственную несекретную версию нашей оценки.
Горбачев мог стать глотком свежего воздуха и располагать потенциалом
изменить природу Советского Союза, но еще этого не сделал, и пока
Соединенные Штаты не собирались смягчать позицию. Советские
разведслужбы продолжали вести холодную войну, мы не собирались
ослаблять наши усилия по противодействию им.

«Враждебное присутствие»
Одной из сфер, где у ЦРУ и Госдепартамента был общий подход, был
вопрос о том, что делать с огромным количеством советских граждан в
Соединенных Штатах, многие из которых были офицерами разведки.
Называлось это проблемой «враждебного присутствия». Профессиональная
дипломатическая служба и секретная служба ЦРУ были единодушны – они
ненавидели идею высылки советских шпионов и дипломатов. Ненавидели
потому, что Советы всегда зеркально отвечали за высылку из Соединенных
Штатов, высылая из СССР такое же количество американских дипломатов
(или шпионов). А поскольку советских граждан в Соединенных Штатах
было намного больше, чем американцев в СССР, мы всегда страдали
непропорционально.
Из-за отношения секретной службы по этому вопросу Кейси на Шульца
никогда особенно сильно не давил. Настоящее давление исходило от
конгресса и СНБ, которые считали, что разница в численности в
Вашингтоне и Москве возмутительна, и были полны решимости привнести
в отношения большее равенство. В этом вопросе Кейси играл на обе
стороны. В частном порядке он обвинял Госдепартамент и Шульца в
бездействии, но также в частном порядке поддерживал Шульца. Например,
26 апреля 1985 года он написал госсекретарю, что сенаторы Патрик Лихи и
Билл Коэн обратились в ЦРУ за помощью по советскому присутствию,
потому что им не понравился ответ, который они получили от
Госдепартамента. Говоря о промежуточном подходе, который требовал бы,
чтобы число граждан СССР и Соединенных Штатов, имеющих
дипломатический статус, было одинаковым, Кейси сказал Шульцу в своей
записке: «Думаю, что мы в значительной степени находимся на одной
волне».
7 августа 1985 года вопрос был наконец вынесен на рассмотрение
президента. После долгого и порой острого обсуждения президент в
конечном итоге одобрил подход, который потребовал бы от Советов к
апрелю 1988 года сократить численность своей миссии ООН с 275 до 170
человек. Госдепартаменту эта идея по-прежнему не нравилась, и он
находил те или иные причины, чтобы продолжать откладывать

информирование Советов и начало процесса. Наконец, Советам сообщили,
и решение публично объявят 7 марта 1986 года.
Так закончился первый раунд по вопросу о враждебном присутствии. Он не
был последним, и следы каблуков Джорджа Шульца были по всему
полотну.

Шпионы: они везде!
Агрессивные действия КГБ и ЦРУ по всему миру в попытке продвигать
интересы и политику своих правительств были лишь наиболее заметной
частью их теневой деятельности.
Другой ареной была их война друг с другом – попытки завербовать
офицеров противной стороны и попытки предотвратить такую вербовку. До
середины 1980-х годов мы в американской разведке думали, что козыри в
этом соревновании у нас – учитывая дезертирства офицеров КГБ и ГРУ,
наши вербовки среди их офицеров и нашу самодовольную уверенность в
том, что все наши люди лояльны. Действительно, мы похвалялись перед
самими собой, что у Советов никогда не было своего агента в ЦРУ. Конечно,
Уильям Кампилс, молодой офицер ЦРУ, продал Советам руководство к
нашей самой сложной спутниковой системе в 1970-х годах (за жалкие 3000
долларов), но это был разовый прокол. В 1985 году мы и остальная часть
разведывательного сообщества получили по заслугам.
В конце 1984 года ЦРУ и ФБР подверглись контрразведывательному удару,
который предвещал более серьезные проблемы. 2 октября был арестован за
шпионаж агент ФБР Ричард Миллер, став первым подобным предателем,
пойманным в Бюро. А в следующем месяце за работу на чешскую
разведывательную службу был арестован Карл Кёхер, контрактный
сотрудник ЦРУ (тогда особенно подчеркивалось, что он не был кадровым
сотрудником).
Однако первым раскрытым в 1985 году крупным делом о шпионаже стал
арест 24 мая Джона Уокера, работавшего на ВМС США. Уокер в течение
примерно семнадцати лет предоставлял Советам самые секретные
криптографические и другие документы, что позволило им расшифровать,
возможно, миллион закодированных сообщений ВМС США. Хотя
потребовалось много времени, чтобы досконально установить масштаб
ущерба, в разведке США все инстинктивно понимали, что он чудовищен.
Тем не менее ЦРУ излучало уверенность и гордость за свою репутацию в
области безопасности. Однако, по-видимому, примерно в то же время – в
мае 1985 года – неведомо в Соединенных Штатах ни для кого Советы
завербовали отвечавшего за советские операции и контрразведку кадрового
офицера ЦРУ Олдрича Эймса. С момента его вербовки в 1985 году и до
ареста в 1994 году он предоставлял информацию о самых секретных
операциях ЦРУ против Советского Союза, в процессе обрекая на смерть
девять или более завербованных ЦРУ советских агентов.
В июне 1985 года ЦРУ потерпело еще одну неудачу, когда был арестован
один из наших самых ценных агентов в Советском Союзе Адольф Толкачёв,
который предоставил подробную информацию о советских

аэрокосмических и других оружейных программах. Почти сразу же был
выслан из СССР сотрудник посольства США Пол Стомбо. Толкачёва судили
и казнили.
В июле и августе Запад добился двух огромных успехов в шпионской войне.
Первым был успешный вывоз в конце июля из Москвы (и из-под носа КГБ)
сотрудника британской секретной разведывательной службы Олега
Гордиевского. Гордиевский, на момент побега резидент КГБ в Лондоне,
работал на британскую службу с 1974 года и был чрезвычайно ценным
агентом. Под подозрение он попал весной, ему приказали вернуться в
Москву, его допрашивали, и он, не дожидаясь следующего шага КГБ, 19
июля переоделся в спортивный костюм, вышел и исчез. О побеге
Гордиевского британцы объявили 12 сентября. (Накануне Кейси позвонил
Рейгану сообщить ему эту новость.)
Очередь Соединенных Штатов сорвать джекпот в тайной войне настала 1
августа, когда к нам в Риме перебежал Виталий Юрченко. Юрченко перед
своим побегом получил в КГБ звание генерала и отвечал за советский
шпионаж в Соединенных Штатах. Самой желанной целью ЦРУ был офицер
КГБ или ГРУ, в особенности осведомленный о шпионских операциях в
Соединенных Штатах (как и Эймс для них). Такой агент или перебежчик
обычно мог раскрыть текущие операции и часто указать на тех, кто в
Соединенных Штатах работал на Советский Союз. Таким образом, Юрченко
считался особенно ценным.
Кейси носился с Юрченко, как дитя с новой игрушкой. Он не только с
нетерпением ждал, практически ежедневно, сообщений о допросах: он
также не мог не хвастаться этой великой удачей ЦРУ. Он встречался с
Юрченко, обедал с ним, не мог им налюбоваться. Тогда мне казалось, что я
(в ту пору заместитель директора по разведке) довольно близок с Кейси,
однако мою просьбу взять меня с собой на ужин с Юрченко директор ЦРУ
пропустил мимо ушей, а когда я стал настаивать, холодно мне отказал,
заявив, что, по мнению Оперативного директората, это может Юрченко
смутить. Тогда мне подумалось, что ответ странный и, по сути,
невероятный, но я не настаивал. Таким образом, пока Юрченко был в
Соединенных Штатах, я его не видел. Поскольку Кейси свободно
рассказывал о Юрченко и хвастался им, новости об этом замечательном
перебежчике просочились очень быстро. Не сомневаюсь, Кейси этой утечки
хотелось – в конце концов, он, как обычно происходит в таких случаях,
оказался в центре внимания прессы и конгресса, а огласка большого успеха
разведки полезна с политической точки зрения.
Наступил сентябрь, и настала очередь Советов позлорадствовать. Одним из
советских агентов в Соединенных Штатах, выявленным по наводкам
Юрченко, был бывший оперативный сотрудник ЦРУ Эдвард Ли Говард.
Говарда приняли на службу в ЦРУ в 1981 году в отдел СССР, и вскоре он
получил назначение в Москву. Он прошел всю необходимую подготовку и,
что самое важное, узнал почти все о деятельности ЦРУ в Москве, как в
плане техники, так и личностей информаторов. Однако проверка на
полиграфе перед отъездом в Москву показала, что в прошлом Говард

употреблял наркотики и скрыл это. Его уволили. Вероятно, из мести он
начал продавать секреты Советам.
Когда допросы Юрченко привели контрразведку ЦРУ к Говарду, ФБР
установило за ним слежку в его доме в Нью-Мексико. К всеобщему ужасу и
сильному смущению ФБР, Говард ускользнул от слежки и сбежал из
Соединенных Штатов, в конце концов объявившись в Москве. Чтобы
ускользнуть от ФБР, он воспользовался своей подготовкой в ЦРУ, заставив
жену увезти его из дома, а затем выпрыгнул из машины, оставив вместо
себя одетый, как он, манекен. В результате создавалось впечатление, что на
переднем сиденье все еще находились два человека. На все это могло
потребоваться куда меньше минуты. На тот момент Говард был самой
сокрушительной неудачей контрразведки ЦРУ. Многие из наших советских
операций были скомпрометированы и либо свернуты КГБ, либо закрыты
нами. Мы считали, что именно из-за Говарда Советы арестовали, судили, а
затем казнили Толкачёва.
Дело Говарда также стало ужасным политическим позором для ЦРУ в США.
Консерваторы и другие указывали на предполагаемую слабость
контрразведывательной деятельности после вынужденной отставки
Энглтона в середине 1970-х годов и требовали принятия мер.
Сам Кейси был приведен в замешательство и разгневан делом Говарда. Он
поручил генеральному инспектору ЦРУ провести расследование дела, а
после отчета генерального инспектора разгневался еще сильнее, 11 ноября
написав, что тот «недостаточно жесток» и надо «указать на недостатки и
дать конкретные рекомендации». Второй отчет тоже его не порадовал, и 26
ноября он написал генеральному инспектору: «Я обеспокоен… отсутствием
обсуждения какой-либо конкретной ответственности за ужасающую
путаницу и невнимание к деталям…» в рассмотрении дела генеральным
инспектором.
Шесть месяцев спустя, после прочтения расследования Консультативного
совета по внешней разведке при президенте по делу Говарда, гнев Кейси на
Оперативный директорат вскипел с новой силой. 4 июня 1986 года он
написал Клэру Джорджу личную записку. Она была жесткой: «Я потрясен
тем, как Оперативный директорат ведет дело Говарда, судя по описанию в
недавнем отчете Консультативного совета по внешней разведке при
президенте». Он указал на проигнорированные предупреждения, задержки
в доведении дела до сведения ФБР, отсутствие общего руководства,
нежелание признать серьезную проблему контрразведки до тех пор, пока не
стало слишком поздно, «и, прежде всего, поразительную
самоуспокоенность и, по-видимому, нежелание рассмотреть даже
возможность того, что офицер Оперативного директората занимается
шпионажем в пользу Советского Союза». Кейси сказал, что причастные
организации «заслуживают порицания», а «недостатки в процессе,
организации и отношении, которые способствовали этой катастрофе,
должны быть исправлены, и я считаю вас лично ответственным за это». Я
тесно сотрудничал с Кейси в течение пяти с половиной лет. Он никогда не
писал столь сильных писем ни одному другому сотруднику ЦРУ. Короче
говоря, его и без того немалое недовольство секретной службой как

институтом только усилилось из-за дела Говарда и его последствий. (А его
критика Оперативного директората почти дословно повторится
десятилетие спустя после скандала, связанного с Олдричем Эймсом.)
К сожалению, Говард был лишь первым из нескольких ужасных конфузов
той осени. Сначала, 2 ноября, произошло «возвращение на родину»
Юрченко, когда он уговорил приставленного к нему сотрудника службы
безопасности поужинать в Джорджтауне, а затем просто встал и ушел,
направившись в советское посольство. Возвращение Юрченко в Советский
Союз вызвало серьезные сомнения относительно того, было ли его бегство
настоящим, или это какой-то тщательно продуманный обман. Вопросы о
Юрченко продолжаются до настоящего времени и стали еще сложнее в
связи с вербовкой в 1985 году Олдрича Эймса и возможностью наличия в
ЦРУ других «кротов».
Но это было еще не все. 25 ноября за шпионаж в пользу Советов был
арестован Рональд У. Пелтон, до ухода в отставку в 1979 году около
четырнадцати лет проработавший в советском отделе Агентства
национальной безопасности. Юрченко дал наводку, которая привела к
Пелтону, передавшему Советам информацию о некоторых из самых
секретных (и эффективных) технических разведывательных операций
Америки.
Притом что Уокер, Говард, Толкачёв, Юрченко и Пелтон были участниками
шпионской войны США и СССР, их разоблачения в 1985 году
сопровождались другими, почти такими же позорными, если не столь
разрушительными, шпионскими делами. 11 июля была арестована молодая
сотрудница ЦРУ Шэрон Скрейнадж за предоставление разведывательной
информации своему парню, работавшему на правительство Ганы. 21 ноября
за шпионаж в пользу Израиля был арестован Джонатан Поллард,
гражданский аналитик разведки ВМС. Два дня спустя – и за два дня до
ареста Пелтона – за многолетний шпионаж в пользу коммунистического
Китая был арестован давний сотрудник ЦРУ Ларри Вутай Чин.
В 1986 году случались и другие шпионские инциденты, однако для
Соединенных Штатов ни один из них не мог сравниться по позорности или
потере престижа с теми, что имели место в 1985 году. Тем не менее во
второй половине года произошел инцидент, более чем на месяц втянувший
в свою орбиту самых высокопоставленных должностных лиц обоих
правительств и приведший к дальнейшему обострению отношений Кейси и
Шульца.
23 августа 1986 года в Нью-Йорке ФБР арестовало за шпионаж работавшего
в ООН советского ученого Геннадия Захарова. Дипломатического
иммунитета у него не было, и он стал мишенью «подставы» ФБР. В ответ
КГБ дозволялось ответить симметрично, арестовав не работающего на
правительство американца. Их мишенью оказался корреспондент журнала
«Ю. С. Ньюс энд уорлд рипорт» Николас Данилофф. Данилофф 30 августа
встретился с советским контактом, обещавшим предоставить информацию
о советской деятельности в Афганистане. Материалы были секретные, и
Данилофф был арестован.

Данилофф не был шпионом ЦРУ и, основываясь на заверениях Кейси на
этот счет, 5 сентября Рейган написал Горбачеву, повторив заверения. 12
сентября и Захаров, и Данилофф были отпущены из-под стражи под
ответственность послов своих стран. Когда неделю спустя в Вашингтон
прилетел Шеварднадзе, они с Шульцем потратили на это дело много
времени, советский министр иностранных дел ознакомил Шульца с
обвинительными материалами против Данилоффа, которые Советы были
готовы выдвинуть. Была заключена сделка, и 29 сентября без суда был
освобожден Данилофф, а на следующий день после заявления об отказе
оспаривать предъявленное обвинение – Захаров. В день освобождения
Захарова эмигрировать из СССР разрешили советскому диссиденту Юрию
Орлову и его жене. Наконец, также 30 сентября оба правительства
объявили, что Рейган и Горбачев встретятся в Рейкьявике 11–12 октября.
Не в последнюю очередь Шульц стремился к заключению сделки, узнав, что
Данилофф оказался помимо воли втянут в одну из операций ЦРУ,
компрометирующую США. Кейси 8 сентября сообщил Шульцу, в 1981 году
ЦРУ получило от источника «самый значительный из всех когда-либо
полученных ЦРУ по советским стратегическим ракетам» документ.
Источник ЦРУ отследить не смогло. Затем, 22 января 1985 года, Данилофф
получил звонок от «священника Потемкина», впервые встретившегося с
ним месяцем ранее. От отца Потемкина Данилофф узнал, что отправил ему
некоторые материалы. 24 января Данилофф получил в своем офисе
адресованный ему конверт. Внутренний конверт был адресован послу, а
третий конверт внутри его – Кейси. Данилофф отнес письмо в посольство.
Почерк в этих материалах и темы были идентичны материалам 1981 года,
которые ЦРУ считало столь ценными.
Оперативный директорат отчаянно пытался установить контакт с
источником этих материалов и поэтому решил попытаться связаться с ним
через Потемкина. Во время второй встречи с Данилоффом в посольстве
наша резидентура получила номер телефона Потемкина. Затем, 23 марта,
один из наших офицеров связался с человеком, которого он считал
Потемкиным и который признался, что доставил конверт. Наш офицер
посетил Потемкина и оставил для источника письмо, а также
опознавательный знак контакту. В письме наш оперативник представился
«другом Николая» – вовлекая, таким образом, Данилоффа без его ведома.
Источник так и не вышел на связь. В начале апреля Данилофф сообщил
двум сотрудникам посольства, что ему позвонил Потемкин, сослался на
письмо от 23 марта и сообщил, что договориться о встрече не удалась.
Данилофф сказал временному поверенному в посольстве США о нежелании
быть вовлеченным в это дело, на что тот ответил, что правительство не
хочет его вмешивать и пытается держать подальше. 18 апреля другой
источник ЦРУ в Москве сообщил, что письмо было доставлено не тому
человеку и попало в КГБ.
9 сентября, после того как Кейси сообщил Шульцу вышеуказанную
информацию, они снова поговорили, и Кейси согласился отправить в
советское посольство сообщение, объясняющее, как Данилофф получил
предоставленный без просьбы пакет и доставил его в наше посольство.
Данилофф не имел никакого отношения к попыткам ЦРУ продолжить

расследование. По мнению Шульца, сообщение о том, что Данилофф не
работал на ЦРУ, все еще не было достаточно четким.
Все это сопровождалось политической бурей, вызванной широким
возмущением по поводу ареста в Москве американского журналиста. Сам
Рейган, плохо информированный о том, что Кейси сказал Шульцу, был в
ярости и даже отправил Горбачеву по этому поводу сообщение по горячей
линии. Консерваторы требовали отмены поездки Шеварднадзе, Кейси и
Уайнбергер хотели отменить предстоящий саммит, а другие хотели выслать
большое количество советских граждан из Соединенных Штатов. Когда
объявили об описанной выше сделке, на Шульца обрушилось много
критики со стороны консерваторов и других лиц за то, что он уступил. Он
был этим недоволен, полагая, что ЦРУ безнадежно подорвало любые
доказательства невиновности Данилоффа, которые могли бы привести
Соединенные Штаты, и обнародование фактов сработает против
Соединенных Штатов.
Однако дело не обошлось без обмена ожесточенными взаимными
обвинениями Шульца и Кейси. В середине эпизода с Данилоффом Шульц
обрушился на Рейгана с критикой по поводу неуклюжести ЦРУ и неумелого
ведения дела. Когда об этом услышал Кейси, он 7 октября написал Рейгану,
Шульцу, Уайнбергеру, Ригану и Пойндекстеру, предоставляя подробную
информацию о роли ЦРУ (как в письме Шульцу месяцем ранее).
Подтвердив ценность информации 1981 года, Кейси затем раскритиковал
заявления правительственных чиновников (Шульца) о том, что попытка
обновить эту информацию была «непрофессиональной» или «неумелой».
Наконец, в ноябре Шульц отправил Кейси письмо, упоминая дело
Данилоффа и задаваясь вопросом, нужны ли новые руководящие
принципы для защиты частных граждан США в СССР – по сути, чтобы
никто из персонала или резидентуры ЦРУ не вступал с ними в контакт.
Кейси ответил 15 ноября, заявив: «Думаю, что существующая система
работает настолько хорошо, насколько можно ожидать. Новые
руководящие принципы не требуются. Ваше замечание относительно
прямых контактов с резидентурой принято во внимание, и на этот счет
будут отправлены инструкции». Это было ближе всего к готовности Кейси
когда-либо признать постороннему, что ЦРУ совершило ошибку с
Данилоффом.
В разгар всего этого дела, но независимо от него (по крайней мере
технически) Рейган 17 сентября издал приказ – с поименным указанием 25
офицеров КГБ из советского представительства при ООН – покинуть его к 1
октября. Советы ответили высылкой пяти американцев, а Соединенные
Штаты ответили высылкой еще пяти советских сотрудников, а затем еще
пятидесяти. Затем Советы выслали еще пять сотрудников американского
посольства и отозвали из посольства США весь советский вспомогательный
персонал в количестве 260 человек – шоферов, горничных, поваров и так
далее. Эскалация высылок наконец прекратилась в середине октября. Но те,
кто годом ранее выступал за сокращение «враждебного присутствия»
в Соединенных Штатах и в нашем посольстве, добились своего с лихвой.

Из истории с Данилоффом я извлек личный урок. К этому времени я
проработал заместителем директора по разведке всего четыре месяца.
Когда в начале сентября до меня начали доходить обрывки истории
Данилоффа и причастности ЦРУ, стало ясно, что у ЦРУ нет точной записи
того, что произошло в 1985 году с «отцом Потемкиным» и нашей
резидентурой. И каждый раз, когда задавал еще один вопрос, я получал
ответ, который противоречил предыдущему. Я попросил Клэра Джорджа,
чтобы его люди составили подробную хронологию произошедшего, но даже
она была запутанной и противоречивой. Наконец, разочарованный и
нетерпеливый, я решил, что секретная служба не справится с этим и я
попробую сам. Поэтому однажды днем я собрал всех задействованных
оперативников в своем кабинете и методично просмотрел нашу
информацию начиная с контакта 1981 года – сортируя разные отчеты и
сверяя даты и информацию. В конце концов у нас получилась достаточно
точная хронология. Однако в свете грядущих проблем это стало тревожным
предвестником бессистемности и беспорядочности отчетов Оперативного
директората о своей деятельности.
Служебная конспирация и безопасность – это одно. Дезорганизация и
путаница – другое.

Похищения и шпионская пыль
По мере усиления шпионских войн каждая сторона считала, что другая
прибегала к насилию и опасным методам, чтобы «заполучить» агентов или
защититься. Например, КГБ был убежден, что ЦРУ накачивает
наркотиками и похищает его сотрудников. В частных каналах связи между
двумя разведывательными службами – наиболее активным из которых был
«канал Гаврилова» – Советы снова и снова жаловались на то, что ЦРУ
применяет насилие по отношению к его агентам. Они просто не могли
поверить, что все перебежчики, от которых они страдали, были
инициативные. И были не правы.
Со своей стороны, Юрченко рассказал нам, что в течение некоторого
времени КГБ использовало химические средства слежения и мечения
против американского персонала в СССР. В 1976, 1977, 1979, 1980 и 1982
годах мы собирали в Москве образцы странного желтого порошка – в 1982
году идентифицированного как нитрофенилпентадиен (NPPD), – но
доказательства того времени предполагали, что воздействие было нечастым
и несистематическим. Мы не знали о какой-либо опасности для здоровья, в
частности о потенциальной кумулятивной токсичности, пока лабораторные
испытания в 1984 году не показали потенциальный вред. Еще восемь
образцов были собраны весной и летом 1985 года. Затем нам сказали, что
это химическое вещество является потенциально канцерогенным и
мутагенным. По словам Юрченко, разрабатывались новые материалы в
качестве отслеживающих веществ.
17 августа Кейси написал президенту о маркирующем порошке, назвав его
«более прямым, раздражающим и в конечном итоге опасным, чем
микроволновое излучение против посольства». Он сказал, что порошок
вызвал большую обеспокоенность по поводу рисков для здоровья, и было

достигнуто межведомственное соглашение о том, чтобы заявить Советам
решительный протест и предпринять шаги «для консультирования и
защиты» наших людей. Заместитель госсекретаря Джон Уайтхед выразил
протест Советам в Вашингтоне 19 августа, а 21-го числа состоялся прессбрифинг.
Позже появились утверждения, что дело о «шпионской пыли» было
сфабриковано как политическая тактика, и, в конце концов, мы узнали, что
нитрофенилпентадиен, вероятно, не причинял вреда. Однако возмущение –
и опасения за здоровье – в то время были искренними. И многие
служившие в Москве оперативники и члены их семей провели тревожный
период, размышляя, не подверглись ли они воздействию химического
вещества, вызывающего рак. Всегда ища новую тему для антисоветской
пропаганды, ЦРУ организовало крупную тайную кампанию, эксплуатируя
советское использование «токсичных веществ» для слежки.

Войны разведки: сенат США
В 1985 и 1986 годах отношения Кейси с конгрессом, даже независимо от
Центральной Америки, продолжили ухудшаться, в особенности когда в 1985
году стал очевиден масштаб потерь разведки. Сенатский комитет по
разведке, и в частности его председатель, сенатор Дэвид Дюренбергер, и
вице-председатель, сенатор Патрик Лихи, были заклятыми врагами Кейси.
Дела Юрченко и Говарда вызвали бурное возмущение со стороны комитета,
и Кейси подвергся уничтожающей критике, часть которой прозвучала за
пределами зала слушаний и вылилась на публику.
Кейси проявлял одинаковое нетерпение как перед лицом серьезного
расследования конгресса, так и перед лицом публичного выступления
конгресса. Таким образом, когда в ноябре 1985 года Дюренбергера
публично процитировали как критикующего неадекватность ЦРУ в
решении долгосрочных проблем, таких как Советский Союз, Филиппины и
другие ситуации, Кейси пришел в ярость. Он ответил Дюренбергеру
гневным письмом, в котором критиковал его «спонтанный» подход к
надзору и рассматривал отчет ЦРУ по вопросам, упомянутым
Дюренбергером. Устав от публичных заявлений Дюренбергера и Лихи о
разведке, он заключил: «Публичное обсуждение конфиденциальной
информации и взглядов, изложенных на закрытом заседании комитета по
надзору, всегда пагубно и нецелесообразно. Как мы уже много раз
обсуждали, если процесс надзора вообще должен работать, он не может
появляться на первых полосах американских газет. Цена за раскрытие
источников, моральный ущерб и влияние на наши возможности в целом
слишком высока».
Отношения Кейси с Лихи были не лучше, и об этом свидетельствуют два
письма, которые директор ЦРУ написал сенатору в начале 1986 года. Он
отправил первое, но, по-видимому, не второе. В первом, отправленном в
начале февраля, были жалобы на Лихи за его комментарии прессе, более
ранние утечки и более поздние комментарии о Кейси и надзоре. Один из
отрывков был следующим: «Вчера вечером вы упомянули о случае, когда
сенатор Мойнихэн пожаловался на то, что Комитет не был

проинформирован о минировании [в Никарагуа], хотя на самом деле о нем
сообщалось, и вы сказали по телевидению, что получили информацию [о
минировании] и что она была доступна другим. Я, конечно, ценю это, но не
могу отдать вам должное. Все, что вы сделали, это сказали правду. Если
Мойнихэн с тех пор с вами не разговаривал, как вы сказали, мне кажется,
вы уже были щедро вознаграждены».
Второе письмо сенатору Лихи было составлено 1 апреля, после того как
Кейси услышал от друга, что на званом ужине Лихи назвал директора ЦРУ
лжецом. Кейси написал, что он прочитал сотрапезнику Лихи по ужину
переписку между ними (Кейси – Лихи), и этого «было достаточно, чтобы
объяснить, почему вы добровольно согласились вести такие возмутительно
лживые и клеветнические разговоры… Как вам должно быть известно, в
течение сорока лет я поддерживал безупречную репутацию надежности и
правдивости в отношениях с деловыми, финансовыми и политическими
лидерами, а также с юристами и другими профессиональными коллегами
по всей Америке и по всему миру. Если я еще раз услышу от вас подобные
клеветнические высказывания, можете рассчитывать на то, что я привлеку
вас к суду». Думаю, что этого письма Кейси никогда не отправлял.

Часть четвертая
1986–1991 годы: освобождение и
мусорная корзина истории
Глава 21
Неуверенная труба Горбачева, 1986–1987
годы
Не совсем верно, что, даже «нюхая цветы», офицер разведки оглядывается
в поисках гроба. Однако сама природа нашего ремесла, как в сфере
оперативной, так и аналитической работы, превращает нас в больших
скептиков и пессимистов. В первую очередь в отношении не подкрепленных
делами слов. Такой подход – склад ума – чаще всего ставит нас в
противоречие с дипломатами и переговорщиками, которые, встречаясь с
самой неразрешимой проблемой, могут находить надежду или возможность
в кивке головы, подмигивании, в малейшей перемене или языковом
нюансе. Их подход тоже понятен. Они должны попытаться решить
проблемы или договориться о соглашениях, а это требует некоторой доли
оптимизма, склонности видеть все с положительной стороны, сводить к
минимуму плохие новости или препятствия.
Это столкновение офицеров разведки и дипломатов, скептицизма и
надежды особенно остро проявилось в 1986–1987 годах, когда каждый
пытался понять, как иметь дело с Михаилом Горбачевым. Конечно, распад

не был совсем чист. Обе школы наличествовали и в Госдепартаменте, и в
ЦРУ, и многие люди, считавшиеся прочно укоренившимися в одном лагере,
разделяли некоторые взгляды представителей другого. Тем не менее
вашингтонская политика и СМИ, выстраивая конфликтующие группировки
и враждующие фигуры наверху, не допускают много оттенков серого.
Все это приобрело значение в январе 1986 года, когда Горбачев начал
предпринимать шаги в новых и совершенно разных направлениях, как во
внешней, так и во внутренней политике. Эти шаги все еще были
преимущественно на словах. Однако они настолько расходились с
советским прошлым, что игнорировать их было невозможно. Вопрос в
Вашингтоне заключался в том, что все это означало. Видим ли мы базовый
и долгосрочный отход от прошлого в советском поведении и целях за
рубежом и управлении внутри страны? Или шаги Горбачева на обеих
аренах были смелой и драматичной попыткой «исправить» то, что не
работало, и таким образом подготовить Советский Союз к возобновлению
стратегического соперничества с Соединенными Штатами в будущем в
гораздо более сильной позиции? И как мы могли примирить то, что он
сказал, с тем, что на самом деле происходило на местах в СССР и за его
пределами? Или понять, что он задумал, когда из агентурных отчетов и
даже прессы мы узнавали, что разным аудиториям он говорил разное? Эти
главные вопросы доминировали в дебатах о Горбачеве в администрации
Рейгана, как в целом, так и в ответ на каждую новую инициативу, которые
следовали одна за другой в течение первых нескольких месяцев 1986 года.
Полагая, что межведомственный процесс США слишком заторможен,
чтобы эффективно реагировать на Горбачева, Шульц в середине января
получил одобрение Рейгана на создание «руководящей группы» из
высокопоставленных чиновников для управления американской стороной
отношений. Группа будет периодически встречаться по субботам утром в
кабинете Шульца. Об этой идее 17 января Кейси рассказал мне, и что
участниками будут Уайнбергер и помощник министра Ричард Перл из
Пентагона, Пойндекстер и советолог Джек Мэтлок из Совета национальной
безопасности, Кейси и я из ЦРУ, а также Шульц и еще несколько человек из
Госдепартамента. Замен участников не предусматривалось. Планировалось
встречаться каждую субботу, чтобы быть в курсе американо-советских
отношений и управлять ими.
Судя по мемуарам Шульца, думаю, что он, по-видимому, считал ЦРУ – и
меня – самыми большими скептиками в отношении Горбачева и
перспектив реальных изменений в советской системе. Я, конечно, ни на
секунду не сомневался, что Горбачев представлял собой существенную
смену руководства, что теперь мы столкнулись с гораздо более серьезным
советским политическим вызовом или даже что Горбачев намеревался
произвести в СССР кардинальные изменения и найти выход из различных
внешнеполитических тупиков. Однако, поскольку я видел, как он
продолжал закачивать деньги и оружие в Никарагуа, Анголу и Афганистан
и поддерживать на очень высоком уровне советские военные программы,
его слова показалась мне менее убедительными, чем его дела. Аналогичным
образом в начале 1986 года его шаги дома не представляли серьезного

вызова существовавших десятилетиями Советскому государству и
партийной структуре.
Когда люди пишут свои мемуары, а мы размышляем о второй половине
1980-х годов, возникает тенденция эти годы объединять и предполагать, что
в 1988–1989 годах Горбачев оказался там, куда он намеревался отправиться
в 1986 году. Фактически он придумывал стратегию по ходу дела – как он
выразился, «на марше». Я и по сей день считаю, что мой скептицизм в
начале 1986 года по поводу того, что он намеревался революционизировать
как внешнюю, так и внутреннюю политику, был оправдан его действиями.
Действительно, отсутствие у него стратегии, плана в сочетании с его
лихорадочным темпом напомнили мне наклейку на бампере «Я
заблудился, но двигаюсь с опережением».
Первый из семинаров Шульца состоялся 25 января, и я присутствовал на
нем без Кейси. Само собой разумеется, что между мной и госсекретарем не
возникло общего языка. Снова свое несогласие с моей точкой зрения (и со
мной) относительно советских намерений Шульц выразил 1 февраля на
завтраке и утреннем семинаре по Афганистану, на котором, среди прочих,
присутствовали Бжезинский, Скоукрофт и бывший министр обороны Дон
Рамсфелд. После двух таких сессий в течение недели 4 февраля 1986 года я
написал Шульцу письмо, выразив обеспокоенность тем, что «мы можем
говорить друг с другом о Горбачеве и о том, что делают Советы». Я
продолжил:
«У меня сложилось впечатление, что вы считаете нас в ЦРУ слишком
жестко зацикленными на идее отсутствия изменений в советском подходе к
США или собственных внутренних проблемах и, следовательно,
упускающими из виду важность текущих событий, а также неверно
истолковывающими облик грядущих событий в Советском Союзе… Я
согласен с вами относительно жесткости Горбачева, его необычайной
тактической гибкости, креативности и смелости. Однако все, что мы
увидели с момента прихода Горбачева к власти, заставляет нас полагать,
что в отношении фундаментальных целей и политики он до сих пор
остается в целом таким же негибким, как и его предшественники. Приведу
примеры.
Как вы указали в субботу, в советских позициях по региональным вопросам
или их обязательствам перед своими клиентами не произошло никаких
изменений.
Внутри страны все шаги Горбачева по модернизации экономики
соответствовали рамкам, установленным его предшественниками.
С США он пытается воссоздать атмосферу разрядки начала 1970-х годов на
тех же самых основаниях. Как указал Нитце, новое всеобъемлющее
предложение по вооружениям, хотя и представляет собой тактически
умный ход, не изменило ни одной базовой советской позиции по СОИ или
СНВ и не обеспечило реалистичного подхода к РСМД.
Горбачев полон решимости обсуждать внутренние проблемы, но до сих пор
он был весьма ортодоксален в важнейших вопросах как внутри страны, так
и за рубежом.

Одним из наших главных приоритетов является скорейшее выявление
признаков реальных изменений в ключевых аспектах и целях советской
внутренней, внешней и военной политики. Хотя сейчас мы таких признаков
не видим, мы продолжим непредвзято работать над этой проблемой».
Прочитав последнее предложение моего письма, госсекретарь, вероятно,
поперхнулся. Тем не менее он продолжил диалог о советских делах с ЦРУ и
со мной, хотя бы для того, чтобы узнать, что думает «враг».
После того как Горбачев пробыл у власти чуть меньше года, Шульц,
казалось, не расходился во мнениях ни с ЦРУ, ни со мной по поводу того,
что на самом деле происходило в Советском Союзе – от помощи партнерам
из стран третьего мира до военного бюджета и незначительного
продвижения экономических реформ. Тем не менее в риторике и
предложениях Горбачева он разглядел гораздо больше потенциала
фундаментальных изменений в советской системе, чем мы. Проблема
состояла в том, что, за единственным исключением контроля над
вооружениями, риторика Горбачева об изменении внешней политики
намного превосходила любые реальные изменения на местах на
протяжении еще почти двух лет – до конца 1987 года. И поскольку мы,
будучи вынужденны указывать на эту уродливую реальность, находились в
неудобном положении, нас в ЦРУ называли ретроградами.

Я делаю большой шаг наверх
16 апреля, через два дня после американской бомбардировки Ливии, вицепрезидент Буш привел меня к присяге в качестве заместителя директора
ЦРУ. 26 февраля Кейси написал президенту Рейгану письмо, в котором
рекомендовал мою кандидатуру в качестве преемника Джона Макмэхона,
который решил уйти в отставку. Он подробно рассказал о моем прошлом,
сказал несколько лестных слов и отметил, что «проконсультировался»
с Бушем, Шульцем, Уайнбергером, Пойндекстером и Риганом. Поскольку у
Кейси уже было согласие Рейгана, обычная процедура экспертизы Белого
дома на предмет соответствия была пропущена. Мои слушания прошли в
начале апреля в защищенном зале заседаний сенатского комитета по
разведке и длились около двух часов. Слушания прошли в деловой, но
дружественной атмосфере, и о моей кандидатуре с единогласного
одобрения комитета было доложено сенату. 14 апреля меня единогласно
утвердили в сенате. У меня сложилось впечатление, что все эти
утверждения были довольно простыми. Меня ждал сюрприз!
В первые месяцы работы заместителем директора ЦРУ я не понимал, что за
улыбками и духом сотрудничества секретной службы скрывается серьезная
обеспокоенность пребыванием на посту заместителя директора ЦРУ кого-то
из аналитической части Управления – в особенности кого-то столь
активного и небезразличного, каким, как они подозревали, окажусь я.
Думаю, что в Оперативном директорате некоторые видели во мне критика и
ЦРУ, и их самих, а теперь я буду их боссом, а не просто легко игнорируемым
главой аналитического директората. Они знали, что я вмешаюсь в их дела.

Их опасения, несомненно, возросли, когда 23 апреля, всего через неделю
после вступления в должность, я возобновил полугодовой обзор всех
программ тайных операций небольшой группой старших должностных лиц
ЦРУ, включая исполнительного директора (который должен был стать
председателем), заместителей директоров по оперативной работе и
разведке и генерального инспектора. На следующий день я создал Группу
по обзору тайных операций для предоставления скоординированных
рекомендаций директору ЦРУ и заместителям директора ЦРУ по всем
аспектам предлагаемых выводов относительно тайных операций и
изменений в существующих выводах. В эту группу входили
исполнительный директор, заместитель директора по оперативной работе,
заместитель директора по разведке, генеральный юрисконсульт, контролер
и директор по связям с конгрессом. Хотя группа была создана для
оптимизации и улучшения процесса внутренней координации ЦРУ, она
также была предназначена для более пристального надзора за тайными
операциями. Позже Билл Уэбстер, став директором ЦРУ, еще больше
укрепил эту группу и формализовал ее процедуры. В любом случае тайная
служба – как я узнал позже – не была ни довольна, ни удовлетворена
подобным участием других структур Управления в ее деятельности.
Я начал еженедельно встречаться с главами оперативных групп по Анголе и
Афганистану, а в конце лета добавил главу оперативной группы по
Центральной Америке в ожидании нашей утвержденной конгрессом
программы, которая должна была возобновиться 1 октября. Я также
попросил специального помощника заместителя директора по оперативной
работе проводить ранний утренний брифинг о событиях за ночь, а также о
проблемах и вопросах, о которых мне следует знать. Годы спустя один из
этих специальных помощников рассказал мне, что поначалу Клэр Джордж
внимательно следил за тем, что мне говорили, и время от времени
жаловался, что о чем-то мне не нужно знать или не следует говорить. Со
временем секретная служба, казалось, несколько расслабилась, и мои
утренние брифинги становились все длиннее и длиннее. Однако в то время
я ничего этого не чувствовал и думал, что дела с Оперативным
директоратом идут довольно хорошо. Позже я понял, что, как и
большинство бюрократических структур, и даже в большей степени,
секретная служба неохотно делилась информацией о внутренних проблемах
или опасениях за пределами директората, в особенности с заместителями
директора ЦРУ или директором ЦРУ, которые могли помочь решить
проблему сверху.
При моей решительной поддержке Кейси назначил моего заместителя,
Дика Керра, на должность заместителя директора по разведке. Это
означало, что он, а не я, будет представлять ЦРУ на межведомственных
совещаниях по выработке политики в Белом доме. Мне эта часть работы
нравилась, и я буду скучать по ней. Но Керр был первоклассным
специалистом по разведке, хорошим другом и обладал замечательным –
хотя порой и странным – чувством юмора (например, наряжался в костюм
гориллы и ездил на мотоцикле по шикарному парку Грейт-Фолс в
Вирджинии). С Керром было здорово работать, он глубоко заботился о ЦРУ
и всегда давал мне дельные советы и рекомендации, неизменно

прямолинейный и здравомыслящий. Мне и в дальнейшем нравилось тесно
сотрудничать с ним.

Неоднозначные сигналы
Первая значимая «риторика перемен» Горбачева о советской внешней
политике имела место во время XVII съезда КПСС, 25 февраля – 6 марта
1986 года. Исторический поворотный момент, представленный речью
Горбачева на съезде партии в марте 1986 года, стал очевиден только в
ретроспективе, поскольку последующие месяцы были наполнены
событиями, которые поддерживали подозрения с обеих сторон. Тем не
менее речь Горбачева и вытекавшая из нее повестка дня в конечном итоге
вылились в радикальный поворот советской внешней политики от
конфронтации прошлого к международному сотрудничеству. Изменения
происходили медленно, по одному за раз, начиная с Европы и контроля над
вооружениями, затем вовлекая Соединенные Штаты в более широком
плане и, наконец, распространяясь на последний оплот холодной войны –
третий мир. Таким образом, 6 марта 1986 года следует отметить как начало
конца холодной войны.
Несколько американских историков перечисляют ряд тогдашних
американских шагов, враждебных Советскому Союзу (поставка
«Стингеров» моджахедам, налет на Триполи, возобновление помощи
контрас, арест советского шпиона Захарова и многое другое). Они не в нашу
пользу противопоставляют эту американскую «агрессивность» далеко
идущим предложениям Горбачева по контролю над вооружениями в
январе, его согласию выпустить из СССР в рамках шпионского обмена
Анатолия Щаранского (он пересек Глиникский мост из Восточного в
Западный Берлин 11 февраля), его инициативе 18 апреля о существенном
сокращении обычных вооруженных сил в Европе, его заявлению на
июньском пленуме ЦК о разрыве связи между РСМД и МБР, что позволяло
заключить отдельное соглашение о РСМД, которое запретило ракеты в
Европе и заморозило их уровень в Азии, и другим шагам, в целом
свидетельствующим о компромиссном подходе и миролюбивых
намерениях.
Мы тоже все это видели. Но мы видели и другую сторону советского
поведения, сторону, не упомянутую в этих книгах или Шульцем в его
мемуарах. В 1986 году при Горбачеве мы увидели, как Советский Союз –
вследствие инертности крупных военных программ, его решений или и того
и другого – продолжил развертывание мобильной МБР SS-25, летные
испытания своей железнодорожной и шахтной МБР SS-24, развертывание
дополнительных подводных лодок «Акула» и «Дельфин», начало
производства своего первого за поколение стратегического
бомбардировщика (Ту-160), начало испытаний новых крылатых ракет,
развертывание новых МиГ-29 в передовых районах и отправку на морские
испытания четвертого авианосца класса «Киев». Мы увидели новую
советскую кредитную линию в размере 600 миллионов долларов,
предоставленную Никарагуа, более миллиарда долларов новой
экономической помощи Вьетнаму и еще 1,5 миллиарда долларов военной

помощи Анголе. Мы получили новые и тревожные доказательства
советской программы биологического и химического оружия, включая
разработку ими нового и разрушительного биологического оружия. В
январе мы увидели то, что, как представляется, было спонсируемым
Советами переворотом в Южном Йемене во главе с четырьмя
просоветскими сторонниками жесткой линии. В мае мы стали свидетелями
того, как Советы бесцеремонно свергли своего ставленника в Афганистане
Бабрака Кармаля и заменили его Мохаммедом Наджибуллой.
В своих мемуарах Шульц иронично и критически относится к
неспособности ЦРУ (особенно меня) и министерства обороны оценить
изменения, происходящие в Советском Союзе в этот период. Он утверждает,
что мы видели СССР как «могучую нацию, противостоящую нам повсюду, –
уверенную, неизменную, решительную». Это неправда. Мы лучше, чем ктолибо до того времени, документировали экономический и социальный
кризис в Советском Союзе, а также отсутствие его политической
привлекательности во всем мире.
К этому времени Запад не только уже несколько лет был на подъеме, но и
побеждал почти везде – и мы это знали. Но мы также видели Советский
Союз в глубоком экономическом кризисе, безостановочно продолжающий
свои обширные военные программы и массированный слив денег и оружия
своим клиентам по всему миру. Либо Горбачев на самом деле не
командовал, во что мы не верили, либо между его риторикой и действиями
существовал разрыв – разрыв, который, как мы подозревали, был вызван
его нежеланием бороться с военными, КГБ и все еще многочисленными
традиционалистами в ЦК. Таким образом, как и в 1984 и 1985 годах, борьба
за развитие новых отношений продвигалась медленно на фоне
неоднозначных сигналов с обеих сторон.

Горбачев дома: противоречия
Столкнувшись с гигантской страной в разгаре политического,
экономического и социального кризиса, Горбачев не имел ни стратегии, ни
плана «исправления» системы. Идеи замены советской системы нет в одной
речи, письме или частной беседе Горбачева, доступных на Западе. Его
подход, как в экономическом, так и в политическом плане, был основан на
экспериментах, попытке пробовать что-то одно, а если это не удавалось, то
пробовать что-то другое. У него не было концепции, которая позволила бы
ему понять, что коренной причиной кризиса была базовая структура самого
Советского Союза. Он, казалось, верил, что проблемы его страны
проистекали из искажения Сталиным созданного Лениным, и если бы
удалось устранить сталинское наследие – отсутствие демократии в партии,
централизованное управление экономикой, страх, – то созданное Лениным
социалистическое государство станет сильнее и «лучше» в политическом,
социальном и экономическом плане, готовое занять свое законное место в
качестве модели для мира.
Дома Горбачев в 1986 и 1987 годах начал серьезно противостоять трем
вызовам – экономическим, политическим и этническим, с которыми он
сталкивался на протяжении всего времени пребывания у власти. Во всех

трех случаях, неосознанно и непреднамеренно, он предпринял шаги,
которые ускорили разрушение Советского Союза.
Во-первых, экономика. Было много шума о новых экономических
инициативах, было объявлено много новых программ и политик, но на
местах мало что происходило. К концу 1987 года Горбачев еще не начал
выбивать подпорки из-под советской экономики – сталинской
административной структуры Коммунистической партии, которая была
грубо эффективна в удовлетворении минимальных потребностей, – но
сумбур политик и прокламаций, многие из которых были
противоречивыми, не смог улучшить экономические показатели и
значительно усилил путаницу и неопределенность. И путаница и
неопределенность оказали предсказуемое воздействие на управлявших
советской экономикой бюрократов: они стали бояться что-либо делать (тем
более действовать смело) и затаились в надежде, что это тоже пройдет. И
контраст между исходивших из Москвы бурь новых предложений и идей и
отсутствием действий на местах стал действительно очень резким.
Чего Горбачев тогда не мог видеть, так это того, что его шаги по
разрушению центрального управления – партийного руководства –
экономикой сработают, но беспорядочный, противоречивый,
половинчатый и запутанный комплекс мер, который он пытался ввести в
действие, пробуксует. Его постепенный подход к изменению структуры
экономики, как я сказал тогда в своей речи, был похож на постепенный
переход от правостороннего к левостороннему движению. И результаты
были аналогичны. На самом деле идеологические шоры Горбачева
фатально ограничивали экономические реформы до конца его дней у
власти.
Вторым вызовом Горбачева была политическая проблема, и здесь он
добился своего величайшего «успеха», хотя его успехи посеяли семена
разрушения СССР и его собственной политической карьеры. Здесь его
изменения были драматичными и эффективными. После поведения в
традиционной советской скрытной манере относительно Чернобыльской
катастрофы Горбачев отреагировал способом, который стал типичным, – он
стал смелее и повысил ставки, особенно путем расширения «гласности».
Эта политика гласности, с точки зрения Горбачева, имела несколько целей.
Более открытый подход к обмену информацией был необходим для
получения поддержки интеллектуальной элиты – особенно ученых и
инженеров. Гласность позволила режиму конкурировать с иностранными и
неофициальными источниками информации и придать им официальный
оттенок. Раскрытие проблем в системе, будь то коррупция,
некомпетентность или просто отсталость, давало возможность заручиться
поддержкой его реформаторских усилий. Легитимация более широкого
обсуждения проблем и возможных решений способствовала ослаблению
внутреннего сопротивления переменам и увеличила пространство для
маневра самого Горбачева. Наконец, публичное разоблачение и осуждение
дали Горбачеву мощное оружие, которое он мог использовать против своих
политических оппонентов, и он его использовал.

Размышляя о своих путешествиях по России в начале 1830-х годов,
французский дворянин маркиз де Кюстин писал: «Слово правды, упавшее в
России, – это искра, которая может упасть в пороховую бочку». Так было и
во второй половине 1980-х годов. Коммунистическая власть в Советском
Союзе зависела от мифов и лжи. Она зависела не только от полного
контроля над информацией о настоящем, но и от контроля над историей.
Думаю, что Горбачев не понимал этого или того, что, дав волю художникам,
журналистам и, наконец, историкам, он подорвет легитимность и саму
выживаемость режима, который он стремился реформировать. Гласность, и
прежде всего правда о советской истории, наряду с отказом Горбачева от
принуждения внутри России, внесли наибольший вклад в окончательный
крах Советского Союза.
В конце 1986 года Горбачев обратил внимание на реформирование партии.
До сих пор это было главным препятствием для изменений, реформ. Он
чувствовал себя обязанным сделать ее более гибкой и подотчетной. Кроме
того, он, по-видимому, считал, что чиновники, столкнувшиеся с
конкуренцией за свои должности, будут больше поддерживать перестройку
– реформы и реструктуризацию. Он с горечью говорил о роли партии в
застое страны. Он описал систему в кризисе и яростно критиковал
коррупцию при Брежневе и бюрократический обструкционизм. Он
призывал к выборам из нескольких кандидатов как на правительственные,
так и на партийные должности, тайному голосованию на партийных
выборах, открытию высших государственных должностей для
беспартийных и многому другому.
На брифинге для нескольких комитетов конгресса в качестве
исполняющего обязанности заместителя директора ЦРУ в начале 1987 года
я высказал следующее мнение относительно политической повестки дня
Горбачева: «Осторожные изменения, которые были до сих пор введены,
недостаточны для достижения его целей, и поэтому ему придется обдумать
более радикальные, рискованные и разрушительные реформы». Понимало
ли ЦРУ масштаб того, что делал Горбачев? Вот какой вывод я сделал:
«Горбачев меняет правила по всем направлениям в обществе и культуре,
которые традиционно сопротивлялись переменам. Он оказывает огромное
давление на систему, и эти изменения значительны по советским меркам.
Было бы ошибкой недооценивать степень давления, напряженности и
беспорядков в Советском Союзе сегодня».
Даже когда общественное преклонение перед Горбачевым, особенно на
Западе, росло, те из нас, кто внимательно за ним наблюдал, заметили
несколько тревожных характеристик. Несмотря на всю его мужественную
поддержку гласности, в этот период она еще не включала критику Ленина
или Горбачева. Далее, за все его разговоры и содействие демократизации,
когда это устраивало его цели, он отступал от старых способов ведения
политики в СССР – чисток, доносов, секретности, подтасовки голосов и т. д.
Судя по всему, гласность и демократизация были для всех, кроме
Горбачева. Наши редкие попытки указать на это не приветствовались в
большинстве политических кругов в Вашингтоне.

Третьей проблемой Горбачева была национальная политика. После как
минимум одной неудачной попытки вывести главу Казахстана
Динмухамеда Кунаева из состава Политбюро 16 декабря 1986 года Горбачев
наконец добился его отставки. В качестве примера, иллюстрирующего
невежество Горбачева и его нечувствительность к советским национальным
проблемам, на место Кунаева первым секретарем коммунистической
партии Казахской ССР был избран представитель чувашского меньшинства
(многие казахи считали его русским) Геннадий Колбин. На следующий день
в столице Казахстана Алма-Ате вспыхнули массовые беспорядки, в которых
в итоге приняли участие тысячи людей, и было много насилия. Погибли как
правоохранители, так и демонстранты. Мы предоставили Белому дому
необычные спутниковые фотографии беспорядков.
Помимо назначения человека, считавшегося русским, на пост первого
секретаря, восстание было выражением более широкого негодования среди
казахов Москвы и России, чем признавалось в Кремле. Примененная с
удвоенной силой в Средней Азии и других местах на советской периферии
и, в частности, в Казахстане антикоррупционная программа Горбачева
воспринималась как инструмент ослабления местной власти и укрепления
власти Москвы. Местами она также рассматривалась как оскорбляющая
национальное достоинство. Результатом стал рост антирусских,
антимосковских настроений, подкрепленных – по иронии судьбы –
гласностью на региональном уровне. Гласность распространила то, что
произошло в Казахстане, по всему Советскому Союзу, что имело важные
последствия. Как выразился один ученый, «Алма-Ата показала, что в СССР
Горбачева стало возможным восстать против Москвы». Давно запуганные в
нерусских республиках Советского Союза националисты наблюдали за
событиями в Алма-Ате и зашевелились.

А что думало ЦРУ?
ЦРУ внимательно следило за событиями в каждой из этих сфер –
экономической, политической и национальной – и регулярно докладывало
о них высокопоставленным политикам и конгрессу. Наши оценки
экономической политики Горбачева и особенно того, что происходило на
самом деле, были, оглядываясь назад, точными и реалистичными. Мы
лучше Горбачева понимали противоречия в его программах, их недостатки
и бюрократическую оппозицию. И мы предоставляли нашу информацию не
только в секретных публикациях, но и в регулярных несекретных отчетах
Объединенному экономическому комитету конгресса. В то время мы
получили мало критики по поводу этой работы.
Когда дело касалось политических событий, наши ежедневные доклады
были точными, но ограниченными из-за отсутствия конфиденциальной
информации о политике на самом высоком уровне, которая все еще
оставалась крайне секретной. Определенные события мы отслеживали, но
слишком часто были неспособны отступить на шаг назад, чтобы увидеть
значение этих событий в более широкой перспективе.
На самом деле в этот период среди некоторых лиц в правительстве и за его
пределами росло ощущение, что ЦРУ, возможно, за деревьями не видит

леса, что за оценками Управления о хроническом и усугубляющемся
экономическом кризисе и политической нестабильности может
происходить нечто более драматичное и животрепещущее.
Внутри советского аналитического отдела ЦРУ росло убеждение, что
нисходящая спираль советской экономики не сможет поддерживать
существующие военные программы, не говоря уже о будущих программах
вооружений и развертываниях, которые мы прогнозировали. Отсутствие
связи между экономистами и военными экспертами казалось безнадежным.
Начальник этого отдела Дуг Макичин в апреле 1986 года писал моему
преемнику на посту заместителя директора по разведке Дику Керру, что по
самому скромному прогнозу проецирования силы в оценках властей страны
потребуется ежегодный минимум 10 процентов роста расходов на советские
стратегические силы в последующие пять лет – темп, который никто не
считал реалистичным.
Опасения по поводу нашей работы в 1986 году росли также и в конгрессе.
Сенатор Билл Брэдли, член сенатского комитета по разведке, все больше
выражал обеспокоенность тем, что мы не уделяем достаточного внимания
возможным драматическим изменениям в СССР и тому, как они могут
выглядеть. В мае 1986 года Брэдли встретился с аналитиками из советского
офиса, чтобы обсудить будущее Советского Союза, и в дальнейшем таких
встреч происходило все больше. В какой-то момент Брэдли спросил меня на
слушаниях о дополнительных ресурсах для изучения альтернативного
советского будущего, и я сказал ему, что для такого гипотетического
анализа у нас нет ресурсов. Этот ответ был не только неудачный, но и
неверный. 7 августа Специальный сенатский комитет по разведке провел
слушания по оценкам разведки в отношении СССР. Брэдли утверждал, что в
ходе этого процесса в оценках недоставало инноваций или самоанализа. Он,
а также сенаторы Билл Коэн и Сэм Нанн выразили обеспокоенность тем,
что процесс оценки не позволяет предвидеть возможные серьезные
изменения в политике Советского Союза. Брэдли пошел дальше, заявив,
что, возможно, происходят значительные изменения, которые не учтены в
оценках. Все они старались распознать возможности перемен, задаваясь
вопросом, способны ли огромные экономические проблемы Советского
Союза не привести к серьезным переменам.
Хотя Шульц, Брэдли и другие, казалось, считали меня неисправимым
сторонником мнения, что в Советском Союзе не происходит ничего
существенного, на самом деле я был обеспокоен нашим анализом – как бы
ни защищал его внешне. В 1985 году, будучи заместителем директора по
разведке, я финансировал исследовательскую группу внешних экспертов во
главе с Гарри Роуэном, которая критиковала статистическое изображение
советской экономики ЦРУ. В служебной записке от 11 июня 1985 года я
жаловался в советский отдел на «неизменную природу прогноза
аналитического отдела по СССР о том, что советский экономический рост
составит от полутора до двух с половиной процентов до конца
десятилетия… Продолжающаяся литания о 2 процентах росте в 1980-х
годах вызывает у меня все меньше и меньше доверия». Я сказал, что не
вижу в работе отдела никакого отражения проблем и беспокойств, которые
изложил в других докладных записках о нашем подходе к оценке советской

экономики, добавив: «Я поражен отсутствием какого-либо упоминания о
неопределенностях и переменных в этих выводах». Я закончил, сказав, что
«не вижу никакого прогресса в плане предложений и комментариев,
которые сделал о том, как нам следует начать решать проблемы, которые я
вижу в нашем анализе советской экономики, и как сделать его
одновременно более реалистичным и более живым».
После того как оставил работу заместителя директора по разведке и стал
заместителем директора ЦРУ, я выразил свои самые сильные опасения, что
мы что-то в СССР упускаем. 16 октября 1986 года я написал своему
преемнику Дику Керру: «Я по-прежнему обеспокоен тем, что мы
недостаточно творчески подходим к анализу внутренних событий в
Советском Союзе. Мне кажется, что мы смотрим на советские внутренние
(социальные) и экономические проблемы с точки зрения прямолинейных
прогнозов, основанных на методологиях и источниках данных, которые
доминировали в нашем анализе в прошлом, не открывая новых
направлений исследования, не задавая новых вопросов и не используя
ранее малоиспользуемые источники… Из разговоров с эмигрантами и
перебежчиками я чувствую, что в Советском Союзе гораздо больше
беспорядков и недовольства, чем мы передаем во всем, что мы написали… В
какой степени мы не уделяли должного внимания тому, что на самом деле
сделал Горбачев?.. Действительно ли он сделал гораздо больше, чем просто
[экспериментировал с системой], а еще больше привел в движение, создав
возможность качественных изменений в советской системе в перспективе
нескольких лет?.. Я обеспокоен тем, что мы находимся в колее и, возможно,
не признаем существенных изменений в Советском Союзе, даже когда они
происходят… Все кажется слишком шаблонным».
Несмотря на мое пресловутое запугивание советского отдела, я оказался на
удивление бессилен изменить подход его сотрудников к советской
экономике – даже убедить их признать неопределенность или серьезно
отнестись к иным взглядам. Я, конечно, не утверждаю, что в 1986 году у
меня были правильные ответы – как и все остальные и даже сильнее
большинства я испытывал скептицизм относительно того, насколько далеко
Горбачев может зайти у себя дома. Тем не менее я чувствовал, что нами не
заданы некоторые правильные вопросы, а наша уверенность в
статистических прогнозах советской экономики превосходила их
обоснованность.

Соскальзывание в… хаос
К концу 1987 года перестройка в СССР, по мнению большинства западных
наблюдателей, казалось, продвигалась на удивление успешно. Изменения,
которых большинство из них никогда не ожидало увидеть в СССР, были в
самом разгаре. Система подвергалась критике, изучению и изменению.
Разрабатывалась и медленно внедрялась экономическая реформа.
Изменения в партийных правилах открывали путь к демократизации.
Вынося за скобки замечательные внешнеполитические инициативы,
Горбачев решительно продвигался вперед, практически одновременно
нападая на каждый аспект старого порядка в попытке возродить Советский

Союз. Однако в конце 1987 года даже оптимисты на Западе полностью не
осознавали того, что «реформы» Горбачева, помимо его намерений и
желаний, сеяли семена разрушения Советского Союза.
Горбачев не понимал принципиального противоречия, которое обрекало
его на провал. Без авторитарного централизованного контроля над
экономикой и обществом, подкрепленного мифами и страхом, советская
система нежизнеспособна. Однако в постиндустриальном мире, зависимом
от свободного потока информации и быстрой интеграции новых
технологий, централизованно контролируемая экономика и общество не
могли выжить, по крайней мере в смысле военной или экономической
конкурентоспособности. Централизованный контроль обрекал советскую
экономику на гибель, но без этого контроля советский коммунизм
существовать не мог. Горбачев так и не понял фундаментальной ошибки
своего подхода – веры в то, что советскую систему можно «исправить». Она
могла «развалиться», потенциально за несколько лет, но была фатально
ошибочной, и, по иронии судьбы, реформа только ускорила ее конец.
И вот когда в 1986 и 1987 годах Горбачев начал демонтировать дом,
построенный Сталиным, он неосознанно ускорил крах всей системы.
Гласностью и новым взглядом на советскую историю он разоблачил мифы
и ложь, служившие главными опорами сохранения централизованной и
партийной власти. Экономической реформой он начал подрыв
централизованной административной системы, удовлетворявшей хотя бы
самые минимальные базовые материальные потребности, не создав вместо
нее альтернативной системы. Демократизацией он раскрыл внутреннюю
работу партии и за месяцы доказал – в том числе и себе, – что партия не
может помочь решить проблемы СССР. Невежеством и игнорированием он
разжег на периферии националистические страсти, которые в конечном
итоге не удалось сдержать.
В 1986–1987 годах Михаил Горбачев устроил ряд политических,
экономических, социальных и этнических пожаров, которые, по его
мнению, освободят СССР от прошлого и обновят почву для нового роста. Ни
он, ни практически никто другой тогда не осознавал, что пожары выйдут
из-под контроля, в конечном итоге породив пожар, который поглотит его и
систему, которую он пытался спасти. Труба его лидерства звучала
неуверенно, потому что его видение было ограниченно. Он мог избавить
народы Советского Союза от их прошлого, а видения будущего у него не
было. Это было великолепием Горбачева и его трагедией.

Глава 22
Перенаправление денежных средств
Кошмар начался сразу после девяти утра по тихоокеанскому времени во
вторник 25 ноября 1986 года. К тому времени я, уже семь месяцев
заместитель директора ЦРУ, находился в Сан-Франциско, где должен был

произнести две речи. В дверь моего гостиничного номера постучал
сотрудник службы безопасности ЦРУ. Я открыл, и он сказал мне, чтобы я
срочно включил телевизор, потому что генеральный прокурор проводит
пресс-конференцию: по-видимому, прибыль от продажи оружия США
Ирану шла – перенаправлялась – на финансирование контрас в Никарагуа.
О продаже оружия Ирану «оружие в обмен на заложников» стало известно
3 ноября. Это была внешнеполитическая катастрофа. Но последние новости
меняли суть дела.
Я сел на край кровати, чувствуя, как у меня сводит живот. То, что до прессконференции Миза было просто внешнеполитическим провалом,
превратится в полномасштабное расследование конгрессом нарушений,
возможно, даже уголовных преступлений, на основании того, что сказал
Миз. 25 ноября кризис стал ядерным и вскоре грозил уничтожить
президентство Рональда Рейгана.
Название скандала, «Иран-контрас», неверное, продукт журналистской
скорописи. На самом деле, как мы увидели яснее после начала
расследований, для всех, кроме нескольких человек в Белом доме, было две
совершенно отдельные катастрофы, две отдельные бомбы замедленного
действия, ожидающие своего часа. Первой из них было полускрытое
финансирование контрас администрацией через частных граждан США и
иностранных доноров, вместе с тайным управлением СНБ операцией
контрас – и то и другое противоречило ясно выраженному намерению
конгресса, запретившему ЦРУ их поддерживать. (Будучи главой
аналитического управления ЦРУ до апреля 1986 года, я очень мало знал о
сборе средств и практически ничего об оперативной роли СНБ. На самом
деле я думал, что главная роль СНБ заключается в том, чтобы служить
точкой контакта для лидеров контрас и частных сборщиков средств, а также
поощрять усилия последних.) Второй бомбой замедленного действия была
тайная продажа Ирану зенитных ракет «Хоук» и противотанковых
комплексов TOW в попытке добиться освобождения удерживаемых в
Ливане американских заложников. (После января 1986 года я знал об этом
довольно много.) Для почти всех старших должностных лиц в
администрации Рейгана, осведомленных обо всех или отдельных частях
каждой операции, они оставались отдельными и полностью автономными,
пока Миз не раскрыл финансовую связь.
Поскольку «Иран-контрас» прервал движение администрации Рейгана к
улучшению отношений с Советским Союзом, а впоследствии, на мой взгляд,
значительно этот процесс ускорил, возвращая президенту место в истории,
этот скандал заслуживает рассмотрения в этой книге. Поскольку считалось,
что Билл Кейси стоял в центре заговора, ЦРУ неизбежно было втянуто в
штормовой вихрь. Я оказался в самом эпицентре этого шторма, и вот как я
это увидел.

Бомба замедленного действия контрас
Глядя из сегодняшнего дня, вызванный деятельностью администрации
Рейгана в поддержку контрас после распоряжения конгресса о
прекращении роли ЦРУ был неизбежен. Единственной неопределенностью

оставалось то, когда он произойдет. В политическую бомбу замедленного
действия программу контрас превратили три компонента.
Первым было решение Рейгана найти способ поддержать усилия контрас,
несмотря на противодействие большинства конгресса и усиление
законодательных ограничений в отношении ЦРУ, что привело к полному
прекращению полномочий и финансирования с 1 октября 1984 года. В
начале 1984 года, когда американская программа помощи контрас начала
испытывать нехватку денег, Кейси и Макфарлейн начали обсуждать
альтернативные источники получения дополнительных доходов. Как
описано в главе 16, Кейси настоятельно рекомендовал обратиться в первую
очередь к иностранным донорам, странам, для которых было важно
поддержать США. Его главными кандидатами были Израиль и Саудовская
Аравия, и саудовцы готовы были пожертвовать для контрас миллионы
долларов. Отдельно, осенью 1984 года, Белый дом начал поощрять частные
пожертвования контрас, и ответственным был Олли Норт.
Поскольку летом 1984 года прекращение конгрессом поддержки ЦРУ
контрас стало неизбежным, оперативная ответственность за
никарагуанское сопротивление перешла от секретной службы ЦРУ к Норту
из Совета национальной безопасности. Поскольку закон запрещал
поддержку контрас любому «агентству или организации США…
вовлеченным в разведывательную деятельность», Кейси и другие, повидимому, полагали, что СНБ – не считавшийся разведывательным
агентством – не подпадал под действие этого закона. С мая 1984 года Норт
был проинформирован об операциях ЦРУ в Никарагуа и в течение лета
принял на себя все большую ответственность за оперативное руководство
сопротивлением. Таким образом, к тому моменту, когда 1 октября 1984 года
запрет на деятельность ЦРУ вступил в силу, действия в Никарагуа и контрас
перешли от ЦРУ к СНБ. Подробности всего этого были известны лишь
горстке людей в штаб-квартире ЦРУ. Я в их число не входил.
Администрация была настолько привержена сохранению сопротивления в
Никарагуа, что поддержкой неофициальной тайной операции поставила на
кон свою политическую репутацию, однако Рейган и его старшие советники
никогда не предпринимали последовательных, серьезных усилий, чтобы
убедить американский народ в важности сопротивления коммунистам в
Центральной Америке. Кейси был потрясен контрастом между угрозой,
которую он и другие ощущали, и слабой реакцией администрации. Его
усилия по активизации открытой политической кампании в пользу контрас
достигали пика каждую весну в течение трех лет подряд – в 1984, 1985 и
1986 годах. Он хватал за пуговицу и уговаривал каждого
высокопоставленного человека в администрации, включая президента, в
попытке заставить их взглянуть на проблему Никарагуа политически.
Администрация не только не вынесла этот вопрос на обсуждение страны, но
и отказалась занять четкую позицию перед конгрессом и принудить
законодательный орган к прямому голосованию за или против. Вместо
этого она смирилась с все более ограничивающими поправками Боланда и
другими законодательными барьерами поддержки контрас, а не наложила
вето на важные законы, к которым такие поправки прилагались.

Существовал разительный контраст между жесткой риторикой о
коммунистической опасности в Никарагуа и выжиданием и уступками
администрации, пока конгресс постепенно парализовал программу помощи
сопротивлению. Администрация Рейгана стояла в стороне и наблюдала, как
конгресс принимает законодательство, которое ограничивало и, в конце
концов, уничтожало способность ЦРУ поддерживать контрас, в то время как
президент, подписывая эти законопроекты, позволял законодательному
органу уклоняться от ответственности за удушение.
Поэтому первым компонентом бомбы замедленного действия контрас стала
администрация, не желавшая превращать Никарагуа в крупную
политическую проблему и мирившаяся с результатами, но при этом
настолько преданная делу контрас, что пошла против очевидной воли
конгресса и, что беспрецедентно, провела тайную операцию за рубежом,
финансируемую Белым домом, иностранными правительствами и
частными лицами.
Вторым компонентом был конгресс, в котором демократическое
большинство выступало против – иногда резко – поддержки США контрас,
но в равной степени боялось нести ответственность за то, что Никарагуа, а
возможно, и другие страны Центральной Америки «станут
коммунистическими». Таким образом, вместо того чтобы просто
проголосовать за или против этого вопроса, конгресс в течение четырех лет
принимал все более сложные ограничения для ЦРУ. То, какое оборудование
и информацию могли предоставить сотрудники ЦРУ на местах, было
настолько запутанным, что порой даже надзорные комитеты и их
сотрудники не могли прийти к единому мнению о том, что они имели в
виду. Поэтому пояснительные записки и юридические справки ходили
туда-сюда между юристами конгресса и председателями комитетов, а
оперативные сотрудники ЦРУ постоянно передавали конкретные запросы
от контрас в Капитолий, чтобы узнать, разрешено ли ЦРУ отвечать
положительно или нет. В то время, когда ЦРУ было разрешено помогать
контрас в определенных районах, существовало еще одно ограничение,
запрещавшее сотрудникам ЦРУ приближаться к границе Никарагуа на
расстояние в двадцать миль. В октябре 1986 года сенат 50 голосами против
47 отклонил поправку, которая обязывала администрацию отчитываться
перед конгрессом об официальной причастности к частным
благотворителям контрас. Какой сигнал это послало сотрудникам ЦРУ на
местах? Замешательство в Вашингтоне было огромной несправедливостью
по отношению к сотрудникам ЦРУ в Центральной Америке, сделав их
ответственными за соблюдение сложных правил, которые порой даже
принявший их конгресс не понимал до конца. После шторма «Иранконтрас» стало очевидно, что на самом деле ЦРУ усердно трудилось над
соблюдением установленных ограничений, хотя несколько сотрудников
попали в ловушку операции Олли Норта.
Кроме того, в 1984 и 1985 годах в прессе было много намеков на
продолжающееся сотрудничество администрации с контрас. Тем не менее
попытки конгресса разузнать больше были вялыми и не сопровождались
решительными действиями. Отказы администрации в ответ на запросы
принимались как должное, и не было никаких навязчивых запросов и

расследований, которые конгресс часто проводит в отношении
деятельности исполнительной власти, о которой он хочет знать больше. По
такому спорному и политически чувствительному вопросу, как поддержка
контрас, помимо пристального внимания к ЦРУ комитетов по разведке,
конгресс был необычайно пассивен в ответ на распространявшиеся
новостные сюжеты и слухи.
В целом вторым компонентом бомбы замедленного действия контрас был
конгресс, не желавший, как и администрация, решать вопрос Никарагуа
напрямую. Вместо этого он неуклонно ограничивал возможности ЦРУ
поддерживать контрас, но так и не принял законодательства, которое
просто уничтожило бы всю американскую помощь сопротивлению –
политически рискованный шаг, который оставил бы конгресс с
неоспоримым доказательством вины, стань Никарагуа советским
форпостом, к тому же поддерживаемые коммунистами повстанцы угрожали
другим правительствам в регионе.
Третьим компонентом никарагуанской бомбы замедленного действия было
руководство программой контрас со стороны ЦРУ и роль Кейси. В
результате политического малодушия в отношении Никарагуа
администрации и решимости президента – при поддержке своего
директора ЦРУ – сохранить контрас в игре, вкупе с замаскированной под
двусмысленность и замешательство законодательной оппозицией
конгресса, ЦРУ оказалось в ужасном положении. Военспецам ЦРУ на
местах пришлось внедрять и соблюдать ограничения, которые иногда не
понимали эксперты-юристы на Капитолийском холме. Ребята на местах
могли помочь контрас в одном, но не в другом – а неясности в тайном
повстанческом конфликте всегда очень велики. Люди на местах знали
позицию Кейси и позицию президента в отношении помощи контрас. В
этом свете как решать, кто находится на грани, а кто – нет? В течение
нескольких лет конгресс одобрял контрас летальную помощь. Наши
офицеры строили отношения, дружбу с бойцами сопротивления, иногда
знакомились с их женами и детьми. Затем политика в Вашингтоне
потребовала от них отказаться от тех людей, которые, заручившись
поддержкой Америки, посвятили себя борьбе. То, что в Вашингтоне было
клинически стерильным и всего-навсего еще одной словесной войной, в
Центральной Америке было близким и личным. И наше правительство, как
законодательная, так и исполнительная ветви власти, возложили на
сотрудников ЦРУ на местах бремя, решения и требования, которые они
никогда не должны были выполнять. Только благодаря их
профессионализму и честности в этих условиях так мало кто – даже
непреднамеренно – вышел за грань.
Но, по правде говоря, штаб-квартира ЦРУ в Вашингтоне усугубила и без
того тяжелую ситуацию. Минирование гаваней, руководство Таякана,
неполные и уклончивые брифинги на Капитолийском холме,
пренебрежительное отношение к конгрессу, политические игры, мелкие
обманы – все это и многое другое подорвало на Капитолийском холме
уверенность в том, что ЦРУ ведет в Центральной Америке прямую игру,
ведет ее разумно и умело. Почти полное отсутствие доверия конгресса к
Кейси и его надежности, особенно в этом вопросе, просто ухудшило

ситуацию. И он, по-видимому, несколько раз перешел черту, например
продолжив предоставлять тайное финансирование католической церкви в
Никарагуа после того, как пообещал конгрессу, что прекратит это делать.
Оперативный директорат также усугубил сложные обстоятельства, в
которые его поставили собственные и других действия и бездействия. И все
в ЦРУ, связанные с Центральной Америкой, были поставлены под угрозу
готовностью Кейси – на самом деле часто его рвением – играть на самой
крайней линии, на грани. И по мнению многих, выйти за грань.
Последним компонентом бомбы замедленного действия контрас было ЦРУ,
чье работавшее в Центральной Америке высшее руководство играло на
грани закона, а о фанатизме в отношении контрас лидера ходили легенды.
Президент и конгресс сдали паршивые политические карты, и ЦРУ сыграло
на удивление глупо. И только потому, что высшие руководители ЦРУ по
Центральной Америке, помогая контрас, работали в рамках закона, даже
эксплуатируя при этом по полной программе его серые зоны,
разразившаяся огненная буря «Иран-контрас» сожгла, но не уничтожила
ЦРУ как учреждение. Некоторым его сотрудникам на местах и в штабквартире повезло меньше.

Иранская бомба замедленного действия
У администрации Рейгана было два мотива для продажи оружия Ирану.
Главным из них была надежда президента на то, что продажа оружия
приведет к освобождению американских заложников в Ливане. Мы знали,
что большинство из них, если не все, находились в руках «Хезболлы»,
которая получала обильное финансирование и политическую поддержку от
Ирана. Вторым мотивом было растущее беспокойство о том, что у
Советского Союза есть виды на Иран, и поэтому Соединенным Штатам
нужно было сделать что-то радикальное, чтобы попытаться восстановить
свои позиции в Тегеране.
Как подробно изложено в заключительном отчете независимого прокурора
и в мемуарах Бада Макфарлейна, на ранних этапах дела о поставках оружия
Ирану важную роль сыграло правительство Израиля. Давид Кимхи,
бывший офицер Моссада, а к тому времени генеральный директор
министерства иностранных дел Израиля, 3 июля 1985 года пришел в Белый
дом к Макфарлейну и сообщил ему об израильских контактах среди
иранской оппозиции. Кимхи сказал, что этим людям нужна внешняя
поддержка, и они хотели получить ее от Соединенных Штатов. Чтобы
доказать свою добрую волю, они предложили добиться освобождения всех
американских заложников в Ливане – без каких-либо дополнительных
условий. Когда об этом сообщили Рейгану, он одобрил взаимодействие с
иранскими контактами израильтян, если сначала будут освобождены все
заложники.
13 июля Макфарлейну сообщили, что иранские «оппозиционеры» решили,
что если они должны доказать свою добрую волю, освободив заложников,
то Соединенные Штаты должны сделать то же самое, предоставив сотню
противотанковых ракет TOW. В течение следующей недели или около того
эта идея обсуждалась среди самых высокопоставленных советников

Рейгана, причем Уайнбергер и Шульц были категорически против, Риган и
Буш «умеренно» против, и только Кейси был категорически за, по крайней
мере по словам Макфарлейна. Рейган в конечном счете сказал
израильскому предложению «нет», однако неохотно и сохраняя
заинтересованность возможностью вывести заложников через этот канал.
2 августа Кимхи спросил Макфарлейна, позволят ли США Израилю
закупать у США оружие на замену, если израильское правительство
предоставит Ирану свое собственное оружие. На следующий день, по
словам Макфарлейна, состоялась встреча с президентом по этому
предложению. Уайнбергер остался категорически против израильского
предложения, как и Шульц. Кейси не присутствовал, но Риган и Буш –
опять же по словам Макфарлейна – «умеренно поддержали» инициативу
Израиля. Позже в тот же день, 3 августа, Рейган одобрил действия
израильтян.
К ноябрю иранцы искали зенитные ракеты «И-Хоук», и израильтяне
готовились удовлетворить их требования. Кимхи снова встретился с
Макфарлейном (8 ноября), и на следующий день Макфарлейн сказал
Уайнбергеру, что усилия по освобождению заложников явно связаны с
продажей оружия Ирану. 22 ноября с помощью США и, в частности, ЦРУ из
Израиля в Тегеран были отправлены ракеты «Хоук». Оказалось, что были
отправлены не те «Хоук», и иранцы были в ярости. Заложников не
освободили. Когда Макмэхону задним числом сообщили о вспомогательной
роли ЦРУ, он сразу понял, что без постановления это незаконно, и настоял
на подготовке постановления, одобряющего задним числом участие ЦРУ.
Макфарлейн ушел с поста советника по национальной безопасности 4
декабря по личным причинам, не связанным с оружейной сделкой.
10 декабря состоялась ключевая встреча президента и его старших
советников по вопросам отношений с Ираном. Вернувшийся Кейси написал
и отправил Макмэхону информационное письмо по этому поводу, только
для ознакомления. Он сказал, что все участники встречи поддержали
сохранение связи с представителями «умеренных сил» в иранском
правительстве, «говорить и слушать исключительно с разведывательной
целью, но внимательно следить за любыми действиями, которые могут
повлиять на события в Иране». Кейси заключил, когда встреча
закончилась: «У меня осталось впечатление, что президент не полностью
отказался от поощрения израильтян продолжать отношения с иранцами. Я
подозреваю, что он был бы готов пойти на риск и принять на себя удар в
будущем, если это приведет к освобождению заложников».
Как оказалось, сделка «оружие в обмен на заложников» продолжилась, но
Израиль выбыл из игры. В январе 1986 года Рейган одобрил прямые
поставки оружия США Ирану в обмен на освобождение заложников, а 17
января ЦРУ получило официальное разрешение организовать поставку.
Рейган специально поручил ЦРУ не информировать комитеты конгресса по
разведке. В 1986 году было осуществлено три поставки.
Мне кажется, нет никаких сомнений в том, что лично Рейган был
мотивирован на продолжение иранского дела почти исключительно своей
одержимостью освобождением американских заложников. И эта

одержимость сильно повлияла на Кейси. Рейган был озабочен судьбой
заложников и не мог понять, почему ЦРУ не способно найти и спасти их. Он
все больше и больше давил на Кейси, чтобы тот их нашел. Давлению
Рейгана было трудно противостоять. Никаких громких слов или резких
обвинений – ничего в стиле Джонсона или Никсона. Только недоуменный
взгляд, в котором читалась скрытая боль, а затем почти ежедневно, неделя
за неделей, месяц за месяцем повторялась просьба: «Мы просто должны
вытащить этих людей». Подразумевалось обвинение: что, черт возьми, за
разведывательным агентством вы управляете, если не способны найти и
спасти этих американцев?
О Кейси и иранской сделке «оружие в обмен на заложников» написано
много. И несомненно, свою роль в его почти единоличной поддержке
сыграли попытки не допустить усиление в Иране позиции Советов, помоему, корни его поддержки в том, что Рейган наседал на него в поиске
заложников, и, что менее важно, но существенно, с надеждой вызволить из
рук террористов резидента ЦРУ Уильяма Бакли. Я думаю, что он чувствовал
себя одновременно и под давлением, и уязвимым из-за заложников,
причем со стороны единственного человека в правительстве, чье мнение
действительно имело для него значение.
Есть и более циничное объяснение. К концу 1985 – началу 1986 года
отношения Кейси с Шульцем были действительно на нуле. В
продолжающейся борьбе за влияние с Рейганом, я думаю, Кейси осознал
сильное желание президента сыграть на иранской струне и решил пойти
ему навстречу, объединившись с президентом в рискованном предприятии
как средстве усиления своего влияния на босса по другим вопросам – и тем
лучше, если за счет Шульца. В разговорах со мной весной и летом 1986 года
Кейси довольно откровенно высказывался о том, что иранцы просто водят
нас за нос и что мы почти наверняка не вернем всех заложников. Также
было очевидно, что он не собирался тратить свой политический капитал на
противодействие операции, которую президент очень хотел провести. В
целом для Билла Кейси реализация сделки «оружие в обмен на
заложников» была беспроигрышным вариантом. Он единственный из
старших советников поддерживал президента, операция избавила
президента от необходимости искать и спасать заложников, а в случае
провала это была бы не его операция, а СНБ.
По мере продвижения оружейной сделки центральным посылом
сторонников было то, что в Тегеране есть «умеренная» фракция или
«оппозиция», которую стоит поддерживать. Такова была точка зрения
израильтян, и эту точку зрения принял СНБ. Эксперты ЦРУ по Ирану
думали иначе, и весной 1985 года и в дальнейшем они неоднократно
публиковали аналитические материалы, подтверждающие существование
внутри Ирана фракции, которую с точки зрения внутренних дел – особенно
экономической политики – можно назвать умеренной. Однако по
отношению к Соединенным Штатам такой фракции не существовало. По
отношению к Соединенным Штатам радикалами были все. Этот анализ был
предоставлен Макфарлейну и СНБ. Те предпочли поверить израильтянам.
Представление о том, что у ЦРУ нет разведданных о внутренних иранских

делах, неверно. Наличествовавшие у нас разведданные просто оказались
неудобны.
Я почти не сомневаюсь, что Кейси на встречах продвигал взгляды, которые
не отражали собственный анализ ЦРУ. Кроме того, Норт установил личные
отношения с отдельными аналитиками ЦРУ, которые работали с ним по
вопросам терроризма, и получил от них информацию, предполагающую,
что Иран ослабляет поддержку терроризма. Такого рода информация
использовалась для оправдания продолжения оружейной сделки, а если ее
использовали Кейси или СНБ, это приводило Шульца в ярость.
К сожалению, сначала Макмэхон, а затем и я допустили ошибку, позволив
СНБ ограничить число сотрудников и даже круг осведомленных в ЦРУ об
оружейной сделке и диалоге СНБ с иранцами. Таким образом, мы не смогли
проинформировать наших иранских аналитиков, а затем использовать их
взгляды для попытки повлиять на Кейси или других. Аналитики также не
были проинформированы о беседах офицера Национальной разведки
Чарльза Аллена, начальника Отдела по борьбе с терроризмом, с иранским
посредником Манучером Горбанифаром. Я не думаю, что их участие в итоге
изменило бы чье-либо – то есть Кейси или СНБ – мнение, однако наша
неспособность настоять на их привлечении была халатностью и уклонением
от ответственности. Позволить СНБ устанавливать правила участия ЦРУ в
иранской сделке, как в оперативном, так и в аналитическом плане, было
серьезной ошибкой. Тем не менее в наше оправдание следует сказать, что
каждый раз, когда Макмэхон и я оспаривали подход СНБ, например, о
предоставлении иранцам разведывательной информации, Кейси
поддерживал Пойндекстера.
Многие полки библиотек ломятся от книг об иранском деле, полных
обвинений и конспирологии или оправданий и самовосхвалений. Согласно
отчету независимого прокурора и мемуарам Макфарлейна, практически все
высокопоставленные лица в команде национальной безопасности Рейгана
хорошо знали о происхождении, а затем и о текущих подробностях
иранской операции по обмену оружия на заложников. Первоначальные
заявления Шульца и Уайнбергера о том, что они о многом из
происходящего не знали, позже явно опровергли записи, сделанные в то
время ими или их помощниками. В связи с этим возникает вопрос о том,
как переговоры с Ираном могли так долго продолжаться в свете явно
сильной оппозиции как со стороны Шульца, так и со стороны Уайнбергера,
а также других высокопоставленных лиц.
Я считаю, что настоящий ответ кроется в последнем маленьком грязном
секрете иранской истории: никто не думал, что это настолько серьезное
дело. В конце 1986 и в 1987 году, когда стало известно о продаже оружия
Ирану, а затем были выдвинуты обвинения в том, что администрация не
только подрывала нашу политику в отношении терроризма, но и пыталась
подорвать Конституцию, никто не хотел признавать, что все это дело
рассматривалось в правительстве как дурацкая, скорее всего провальная
операция СНБ, которую хотел провести президент, и никто не был готов
рискнуть своей работой, чтобы ее остановить. На фоне саммитов с
Советами, ДРСМД, революции на Филиппинах, возмездия Ливии,

просоветского переворота в Южном Йемене, избавления от Дювалье на
Гаити, войн в третьем мире и многого другого иранская операция не
казалась такой уж важной. А потому, когда она периодически всплывала в
течение 1986 года, высокопоставленные лица команды Рейгана следили за
развитием событий от одних неудачных переговоров до следующей
поставки оружия, от освобождения очередного заложника до захвата еще
большего количества заложников. Однако на самом деле никто на это
особого внимания не обращал.
Сделку по поставке оружия остановили бы в любой момент, сочти ее Шульц
или Уайнбергер достаточно важной. Как я уже предполагал ранее, начиная
с осени 1983 года влияние Шульца на президента неуклонно росло, до такой
степени, что он не проиграл практически ни одной важной стратегической
битвы, которую вел в Овальном кабинете. Достаточно было бы, если в
любой момент иранской операции Шульц пошел к президенту и сказал:
«Или все кончено сейчас, или я уйду завтра – никаких если и но, по моему –
и других – мнению, с этим пора кончать». С другой стороны, поступи так
Уайнбергер, это также могло бы сработать, хотя не столь определенно. А
если бы они оба хотя бы раз отложили в сторону свою личную неприязнь и
в частном порядке обратились к президенту по этому вопросу, где их
мнение совпадало с совместным ультиматумом, операция была бы
прекращена гарантированно. Однако это не представлялось таким уж
важным. До 25 ноября 1986 года.

Роль Кейси в «Иран-контрас»
В декабре 1986 года, не имея друзей в конгрессе или СМИ и
многочисленных врагов в исполнительной власти, Билл Кейси быстро стал
злым гением «Иран-контрас». И после того как в середине декабря он слег с
опухолью мозга, стал недееспособным, а затем умер, не только СМИ и
конгресс указали на него как на плохого парня; то же сделали и анонимные
источники в Белом доме, которые увидели возможность снять вину и
переложить ответственность с Овального кабинета. Однако сегодня, имея
все доказательства, которые вообще возможно получить, о роли Кейси
можно судить более справедливо.
Что касается контрас, нет сомнений, что начавшаяся в 1984 году попытка
обеспечить иностранное финансирование, была идеей или, как минимум,
подходом Кейси, который он предложил и поддержал. И хотя он пытался
оградить ЦРУ от участия в этих действиях и позволял руководить ими
Госдепартаменту и СНБ, могли быть один или несколько случаев, когда эта
черта была пересечена и сотрудники ЦРУ обращались к правительствам
других стран – например, Южной Африки. Кейси также мог быть
инициатором идеи частного сбора средств, но впоследствии, похоже,
держался в стороне от этого, направляя потенциальных доноров и частных
благотворителей к Норту.
Летом и осенью 1984 года Кейси, вероятно, также сыграл важную роль в
передаче оперативного руководства контрас от ЦРУ к СНБ, Норту. И
кажется, нет никаких сомнений в том, что он консультировал и помогал
Норту в период, когда ЦРУ запретили принимать участие. Действительно,

как только начались расследования, даже Кейси был удивлен, увидев в
записях, как часто он встречался и разговаривал с Нортом.
Короче говоря, рвение Кейси в деле контрас привело его к действиям, явно
противоречащим намерениям конгресса, начиная с весны 1984 года. Были
ли эти действия незаконными, никогда так и не рассматривалось в суде. Но
его действия подвергли президента и ЦРУ, как минимум, политической
опасности, а сотрудников ЦРУ – опасности.
Что касается операции Ирана «оружие в обмен на заложников», Кейси был
вовлечен в нее с самого начала и, как предполагалось выше, был
единственным высокопоставленным чиновником, который полностью
поддержал эту идею с самого начала. В феврале 1986 года он предложил
ряд конкретных предложений о том, как вести дальнейшие переговоры с
иранцами. Кейси понимал последствия секретных переговоров: «Факт
переговоров между США и Ираном может изменить всю вселенную.
Сопротивление Ирака ослабнет. Арабский мир может сойти с ума, если
обсуждения не будут скрупулезно и адекватно объяснены».
Опять же, в докладной записке Пойндекстеру в конце июля Кейси
проанализировал ситуацию и пришел к выводу: «Подводя итог,
основываясь на имеющихся в моем распоряжении разведданных, я считаю
необходимым рассмотреть, что мы можем быть готовы сделать для
выполнения минимальных требований [иранцев], которые приведут к
освобождению остальных заложников… Я убежден, что это может быть
единственным способом продолжить, учитывая хрупкий фракционный
баланс в Иране».
Поддержка Кейси сделки «оружие в обмен на заложников» была больше,
чем простой формальностью, больше, чем просто встречи с президентом,
гораздо более агрессивной, чем он передал мне, своему заместителю.
Мотивы Кейси были смешанными, как с точки зрения его отношений с
президентом, так и геостратегически. Он чувствовал себя уязвимым из-за
заложников и неспособности ЦРУ даже найти их. Его раздражало, что мы
не сделали и не смогли сделать больше. Поэтому Кейси стал агрессивным в
попытках найти какой-то способ их освободить, и так же агрессивен,
рассказывая президенту обо всем, что он делает.
Он радел об Уильяме Бакли, но, в отличие от других, я не считаю, что в
иранском деле он руководствовался в первую очередь заботой о
похищенном резиденте в Бейруте. Он не был бессердечным, но и не боялся
нести потери в войнах с террористами или советскими ставленниками.
Наконец, по причинам, описанным ниже, я убежден, что его поддержка не
основывалась на возможности использовать операцию в Иране для
получения больших сумм для контрас.
А как насчет Кейси и перенаправления денежных средств? Я считаю, что
сейчас, в отличие от 1987 года, весомость доказательств решительно
подтверждает вывод о том, что Кейси, вероятно, не знал о перенаправлении
средств из иранской операции для контрас.
• Во-первых, после семилетнего расследования независимый адвокат
Лоуренс Уолш не нашел ни одного документа и не принял ни одного слова

показаний о том, что Кейси знал о диверсии – кроме как от Оливера Норта.
Ни от Пойндекстера, Макфарлейна, отставного генерала ВВС и посредника
по оружейным сделкам Ричарда Секорда или кого-либо еще.
• Во-вторых, Пойндекстер свидетельствовал перед Объединенным
комитетом конгресса «Иран-контрас» летом 1987 года, что он никогда не
обсуждал диверсию с Кейси. Предположение о том, что в правительстве
лишь три человека знали о перенаправлении денежных средств и Норт
обсуждал перенаправление денежных средств с Пойндекстером и Кейси по
отдельности, но Кейси и Пойндекстер вообще никогда не обсуждали
перенаправление денежных средств, не выдерживает критики. Летом 1987
года у Пойндекстера были все основания включить Кейси в круг тех, кто
знал о перенаправлении денежных средств. У него не было причин
защищать мертвого директора. Таким образом, его показания заслуживают
доверия.
• В-третьих, в компьютерном сообщении (заметка PROF) от 15 мая 1986 года
Пойндекстер специально сказал Норту не сообщать Кейси о
перенаправлении денежных средств. Позже он дал показания: «Я не хотел
ставить его или кого-либо еще в положение, когда вынужден давать
уклончивые ответы на вопросы [конгресса]».
• В-четвертых, всю весну 1986 года Кейси беспокоился о выживании
контрас, пока 1 октября не возобновилась одобренная конгрессом
программа ЦРУ. Действительно, 16 мая (на следующий день после того, как
Пойндекстер предупредил Норта не информировать Кейси о
перенаправлении денежных средств) директор разведки сообщил
президенту на заседании Совета национальной безопасности о тяжелом
положении контрас. Однако в тот же день Норт сообщил Пойндекстеру, что
от сделки с Ираном по поставке оружия только что получено несколько
миллионов долларов, которые переданы контрас. Кейси, возможно, был
готов уклониться от ответа перед конгрессом, но намеренно ввести в
заблуждение президента? В присутствии других он мог бы просто
промолчать.
• В-пятых, по словам как генерального прокурора Миза, так и независимого
прокурора, с первого допроса Норта о перенаправлении денежных средств
(23 ноября 1986 года) и до смерти Кейси Норт ни разу не упоминал Кейси
как одного из тех, кто знал о перенаправлении денежных средств. Только
после того, как директор ЦРУ благополучно оказался в могиле, Олли его
обвинил. Действительно, независимый прокурор указывает:
«Достоверность показаний Норта подрывает то, что он никогда не делал
таких утверждений, пока был жив Кейси». Наконец, когда Норт рассказал
Фирсу о перенаправлении денежных средств, он не сказал, что Кейси знал.
Почему?
• В-шестых, показания Норта о Кейси не заслуживают доверия в других
отношениях. Например, он свидетельствовал, что Кейси дал ему
отравленную таблетку, чтобы взять ее с собой в поездку в Иран с
Макфарлейном в мае 1986 года. Однако в ЦРУ нет никаких записей о
приготовлении такой таблетки (известной как таблетка «L» – летальная).
Спускался ли Кейси в подвал и готовил эту капсулу с помощью своего

домашнего химического набора? Купил ее в аптеке? За более чем четверть
века работы в ЦРУ я знаю только об одной такой таблетке, разрешенной
для агента, и бумажная волокита была экстраординарной. После
расследований, проведенных конгрессом в середине 1970-х годов, и
разоблачений экспериментов ЦРУ было бы немыслимо, чтобы научнотехнический директорат ЦРУ тайно изготовил такую таблетку без
бумажного следа ради собственной защиты. Аналогично Норт утверждает,
что Кейси дал ему бухгалтерскую книгу для отслеживания денег, собранных
и распределенных по различным банковским счетам. Кейси просто пошел в
местный магазин канцтоваров и купил Олли ему бухгалтерскую книгу?
Реквизировать ему бухгалтерскую книгу из канцелярских запасов ЦРУ?
Почему бы ему просто не сказать Норту, чтобы он купил бухгалтерскую
книгу сам? Это не проходит проверку на серьезность.
• В-седьмых, когда Чарльз Аллен, офицер Национальной разведки Отдела
по борьбе с терроризмом и сотрудник ЦРУ, первым заподозривший
перенаправление денежных средств, 7 октября в моем присутствии
рассказал Кейси о своих подозрениях, и Аллен, и я подумали, что Кейси
выглядел удивленным. Кроме того, хотя это мало что значит для скептиков,
Кейси сказал многим из нас в ЦРУ в частных беседах, что он не знал о
перенаправлении денежных средств, и я думаю, мы все ему поверили.
В целом я считаю, что Кейси несет большую ответственность за внештатные
операции в поддержку контрас в 1984 и 1986 годах, операции в некоторых
случаях неправомерные, а возможно, незаконные. Аналогично, он был
важным и информированным сторонником сделки с Ираном об обмене
оружия на заложников. Однако я убежден, что о перенаправлении
денежных средств, связывающем операции Ирана и контрас, он не знал. А
если так, это, в свою очередь, означает, что так называемое предприятие по
несанкционированным тайным операциям за пределами Никарагуа,
финансируемое перенаправлением денежных средств, было, вероятно,
плодом воображения Норта.

Глава 23
Женева – Вашингтон
Дорога в Рейкьявик
К концу 1985 года все знали, что Горбачев отчаянно нуждался в улучшении
отношений с Западом, в особенности с Соединенными Штатами. Из-за
многочисленных кризисов внутри страны ему нужно было сдерживать
гонку вооружений и, в частности, новые стратегические программы США,
чтобы избежать новых, а возможно, допустить даже некоторое сокращение
советских военных расходов. Внутренние кризисы вынудили СССР
предпринять инициативы по ослаблению напряженности.
В течение 1985 и 1986 годов Горбачев пытался добиться этого изменения
атмосферы почти задаром – ничего не заплатив. Он поменял тон и лицо

советской внешней политики, но не ее суть. Военные расходы остались
примерно на том же уровне, а может быть, даже немного возросли. СССР
продолжал вливать деньги в своих клиентов и в свои авантюры в третьем
мире. Там, где советские военные силы или советники участвовали в боевых
действиях непосредственно, как в Афганистане и Анголе, операции
интенсифицировались, а наступления стали агрессивнее. Начиная с
Женевского саммита в ноябре 1985 года и до саммита в Рейкьявике годом
позже Горбачев пытался отвлечь внимание от этих реалий и убить СОИ
драматичными инициативами по контролю над вооружениями.
В 1986 году в администрации Рейгана основные споры разгорелись о том,
как ответить Горбачеву и развеять публичный образ Советского Союза как
инициатора значительного сокращения ядерной угрозы. С точки зрения
этой далекой перспективы у администрации не было расхождений
относительно ответных мер: не уступать и продолжать оказывать давление
на Советы повсеместно.
Реальное различие во взглядах начиналось с вопроса, как этой стратегии
следовать. Уайнбергер и Кейси, вследствие подозрительности к Шульцу и
сторонникам переговоров в целом, были очень осторожны в общении с
Советами вообще. Шульц, не менее непреклонный в базовой стратегии, был
убежден, что в какой-то момент Горбачев должен будет двигаться в нашем
направлении, и считал, что Соединенные Штаты могли бы этот процесс
ускорить, взаимодействуя с Советами практически по каждому вопросу и
при любой возможности. Я думаю, он считал, что гибкость и скромные
уступки с нашей стороны приведут к крупным, фундаментальным уступкам
со стороны все более отчаивающегося Советского Союза. Однако основная
стратегия США, разделяемая всеми (хотя никто никогда этого не
признавал), была очень жесткой: твердо отстаивать основные позиции
США в области контроля над вооружениями и агрессивных действий СССР
в странах третьего мира и позволить Горбачеву прийти к нам. Как все время
повторял Шульц: «Они движутся по нашей повестке».

Отвлечение
В первой половине 1986 года Соединенные Штаты также были озабочены
Ливией, ответным налетом после взрыва на берлинской дискотеке «Ла
Белль» и последующими событиями. Апрельский налет на Ливию,
советского клиента, побудил Москву отменить запланированную на
середину мая встречу Шульца и Шеварднадзе.
В течение мая и июня в Ситуационной комнате шли напряженные дебаты
по поводу нанесения второго авиаудара по Ливии, провоцирования
внутренних проблем в Ливии и экономического саботажа – от атак на
нефтеперерабатывающие заводы до нарушения работы коммуникаций и
компьютеров. Кейси был неравнодушен к последнему.
Внутренние разногласия в администрации по поводу того, что делать в
Ливии, которые мешали обсуждениям в 1985 году, возобновились после
взрыва в апреле, в результате чего – как обычно – операцию передали ЦРУ.

Кейси добивался операций по саботажу, нарушению работы ливийских
коммуникаций и компьютеров и многого другого.
14 августа на заседании Совета национальной безопасности Кейси
проанализировал действия ЦРУ по разжиганию беспорядков в Ливии и
выведению Каддафи из равновесия. Главной целью этих действий было
продемонстрировать ливийскому населению слабость Каддафи внутри
страны и побудить к действиям любую оппозицию. Наши операции
включали запуск воздушных шаров с кораблей Шестого флота (23–24
августа, в годовщину революции Каддафи) с сообщениями о свержении
правительства. Когда меня об этом проинформировали, я сказал, чтобы
листовки были конкретными, с призывом свержения именно Каддафи.
Опыт ЦРУ с воздушными шарами был небезупречным, и я лишь наблюдал,
как сильные ветры несли воздушные шары с неперсонализированным
призывом «свергните ваше репрессивное правительство» в Египет, где их и
подбирали. Думаю, президент Египта Хосни Мубарак был недоволен. Мы
также спустили на воду небольшие пустые лодки, чтобы создать у Каддафи
и его приспешников впечатление высадки группы коммандос.
Задействование для этих операций кораблей ВМС США привело к ссоре
ЦРУ и министерства обороны, к которой мы относились как к шутке, а они
– серьезно. Мне позвонил мой друг Рич Армитидж, тогдашний помощник
министра обороны по вопросам международной безопасности, и сказал, что
Пентагон выставит нам счет на 4,5 миллиона долларов за задействование
кораблей. Мы с Армитиджем вечно шутили, и я подумал, что он меня
разыгрывает. Я сказал ему: «Не знал, что мы арендовали Шестой флот, и,
если вы пытаетесь подлатать свой бюджет, возможно, имеет смысл сдавать
флот в аренду для празднования дней рождения и тому подобного». Но Рич
не шутил. На следующей неделе заместитель министра обороны Уилл Тафт
сказал мне, что у них возникли проблемы с получением от нас денег. Я
сказал ему, что считаю выставленный счет шуткой: с нас требуют денег за
рутинные по сути операции Шестого флота? После чего Тафт отступил на
заранее подготовленную позицию и спросил, оплатим ли мы доставку
воздушных шаров в средиземноморский порт, где их погрузили на корабль.
В конце концов я согласился, что за это ЦРУ должно возместить
министерству обороны 200 000 долларов.
Армитидж был необычным человеком в Вашингтоне, одним из тех людей
на уровне заместителей министров, которые обладают огромным влиянием.
Один из самых влиятельных чиновников в министерстве обороны Рейгана,
Рич Армитидж – как и почти все, кто чего-то добился в Вашингтоне, – имел
широкий круг влиятельных друзей и несколько влиятельных врагов.
Невысокого роста веселый парень, он был популярен в Пентагоне на всех
уровнях, но особенно среди низших чинов. Невероятно физически
сильный, этакий танк «Абрамс» в человеческом обличье, Рич был также
умен и подкован, очень хорошо разбирался в мировой и международной
политике. Ему были одинаково рады во дворцах Ближнего Востока, и
азиатских центрах власти, и в унтер-офицерском клубе. Человек, полностью
лишенный каких-либо этнических или расовых предрассудков, он
отличался в высшей степени неполиткорректным юмором, почерпнутым из
самой большой в Вашингтоне коллекции грязных шуток. Чем изысканнее

была компания, тем больше Рич был склонен отпускать какую-нибудь понастоящему грубую шутку, просто чтобы посмотреть на реакцию. Он оказал
большую помощь Уайнбергеру, а позднее и Карлуччи, привнеся мудрость,
житейскую смекалку и здравый смысл в высшие правительственные
советы.

Назад к Cоветам
Параллельно с планированием ответных действий против Ливии и
последующими действиями администрация в начале 1986 года боролась за
то, должны ли Соединенные Штаты продолжать придерживаться договора
ОСВ-2. Это было частью более масштабной борьбы за определение
следующих шагов в отношениях США и СССР и их общего направления.
Как и прежде, несмотря на отдельные тактические неудачи Шульца, чаще
всего связанные с переговорными позициями, затрагивающими СОИ, стало
ясно, что в плане взаимодействия с Советами он и президент находятся на
одной волне. Рейган считал и говорил на встречах того времени, что
Горбачев нащупывает подход к Соединенным Штатам и что, возможно,
действия СССР по разделенным семьям и другим проблемам с правами
человека были способом проверить сказанное Рейганом Горбачеву в
Женеве, а именно что США не представляют угрозы и не желают причинять
им вред. Рейган сказал, что хочет дать Горбачеву немного боеприпасов для
использования в борьбе со сторонниками жесткой линии, выразив
признательность за эти жесты, настаивая на более «совместных» действиях.
Первоначально встреча Шульца и Шеварднадзе 19 сентября в Вашингтоне
должна была сосредоточиться на подготовке к запланированному саммиту.
Вместо этого, как это часто случалось в отношениях, запланированную
повестку пришлось отменить, чтобы разобраться с заварушкой – в данном
случае найти выход из дела Данилоффа. 30 сентября в течение часа после
окончательного судебного решения по делу советского шпиона Захарова и
его освобождения Рейган объявил, что он и Горбачев встретятся в Исландии
10–12 октября.

Рейкьявик: пан или пропал
Так называемая рабочая встреча на высшем уровне Рейгана и Горбачева в
Рейкьявике остается самым спорным американо-советским саммитом
второй половины холодной войны. Что кажется очевидным по прошествии
нескольких лет, так это то, что Горбачев пошел на очень рискованную игру с
высокими ставками, чтобы подставить Рональда Рейгана, устроить ему
засаду и уничтожить СОИ. А показателем того, до какой степени Советы
боялись СОИ, служит то, сколько они были готовы отдать, чтобы от нее
избавиться.
Подготовку к саммиту Советский Союз запустил еще до его начала. За
несколько дней до прибытия лидеров в Исландию Советы предприняли
масштабные шаги по формированию у правительства США и
общественности представлений о своих планах. Публично и в частном
порядке они пытались создать впечатление, что основное внимание на

саммите будет уделено РСМД и ядерным испытаниям. В те дни десятки
советских дипломатов и сотрудников разведки по всему миру говорили
западным странам, что по этим двум вопросам Советы будут готовы
проявить гибкость. СОИ мало кто даже упоминал.
Для встречи, объявленной как «частный» рабочий саммит, Советы
предприняли важные шаги, чтобы обеспечить колоссальное освещение в
прессе со своей стороны. К концу дня прибытия лидеров, 10 октября,
Советы уже провели полдюжины различных пресс-конференций или
встреч с представителями международной прессы, а 11-го они нарушили
согласованное ограничение доступа прессы, объявив о советских
предложениях «исторического масштаба».
Во время сессий между президентом и Горбачевым и параллельных
переговоров Пола Нитце и маршала Ахромеева Советы
продемонстрировали удивительное изобилие уступок почти в каждой
области контроля над вооружениями. Рейган проникся духом события и
повторил свое июльское предложение ликвидировать все баллистические
ракеты, а Горбачев в ответ предложил ликвидировать все стратегические
наступательные силы. Затем они согласились ликвидировать все ядерное
оружие. Выдвижение советских уступок и драматичных предложений,
ранее считавшихся несбыточными мечтами, оставило американских
участников в напряжении.
Затем Горбачев захлопнул ловушку. Оглядев все, что было на столе, весь
достигнутый прогресс, улыбающийся Горбачев сказал: «Все это, конечно,
зависит от того, откажетесь ли вы от СОИ». Он отвел Рейгана на вершину
горы, показал ему историческое достижение и соблазнил его. Однако в его
плане был изъян – Горбачев, как и многие до него, недооценил Рональда
Рейгана. Президент разозлился. Он понял, что его подставили. Он еще
немного поговорил о том, почему Советам нечего бояться СОИ, а поскольку
Горбачев оставался непреклонным, Рейган разозлился еще больше.
Наконец, как он позже написал, он повернулся к Шульцу и сказал: «Встреча
окончена. Пойдем, Джордж, мы уходим».
Горбачев надеялся и, возможно, верил (как и многие американцы, включая
правительственных чиновников), что для Рейгана СОИ была уловкой,
средством добиться уступок со стороны СССР, чем-то, о чем можно было
договориться. Ранее Шульц убедился в обратном. Рейган искренне верил в
СОИ и в то, что она обещала более безопасное будущее для американцев и
остального мира. А то, во что он глубоко верил, невозможно было
поколебать.
Первоначально реакция была такова, что саммит обернулся катастрофой.
Некоторые были разочарованы тем, что замечательный прогресс,
достигнутый почти во всех областях контроля над вооружениями, похоже,
принесен в жертву СОИ. Другие, включая наших союзников и многих в
нашей стране, были в ужасе от согласия Рейгана ликвидировать все
баллистические ракеты и многое другое, тем самым отказавшись от нашего
сдерживания советского превосходства в обычных силах, и испытали
глубокое облегчение от того, что все это сошло на нет.

Засада Горбачева провалилась и, по сути, дала обратный эффект. В
Рейкьявике он раскрыл далеко идущие советские позиции по переговорам о
контроле над вооружениями, которые было невозможно стереть или
забыть. Теперь мы знали, что они могли принять и как далеко готовы зайти.
Более того, он на собственном горьком опыте убедился, что, говоря о СОИ,
Рейган не лукавил и американский президент от нее не откажется.
Советы продвинулись далеко в сторону американских позиций по ДРСМД и
СНВ, а мы совсем незначительно. После Рейкьявика большинство знало,
что Горбачев продолжит приезжать, потому что у него нет выбора.
В своих мемуарах Шульц жалуется, что в Рейкьявике он «еще раз убедился
в том, насколько низким было качество нашей разведывательной
информации о Советском Союзе. У нас не было точных сведений от
разведывательного сообщества о том, чего ожидать…». Это просто
неправда. За несколько дней до саммита, 7 октября, Кейси выступил на
заседании Совета национальной безопасности: «Мы думаем, что Горбачев
будет сильнее всего давить на ограничение СОИ… Ему придется
использовать призыв к сокращению ядерных вооружений, чтобы заставить
вас согласиться на ограничения, которые фактически заблокируют СОИ и в
конечном счете закроют программу…» На различных межведомственных
совещаниях, посвященных контролю над вооружениями, мы также
подчеркивали, что СОИ будет ключевым вопросом Горбачева на саммите.

Последние месяцы Кейси: трагедия в политикеБелого дома
После кратких моментов эйфории в Рейкьявике американо-советские
отношения в течение нескольких месяцев пошли на спад. Но если эти
отношения стали прохладнее, президентство Рональда Рейгана после
Рейкьявика погрузилось в глубокую заморозку.
Все началось, когда на выборах 3 ноября республиканцы потеряли контроль
над сенатом. Опубликованное в тот же день в бейрутской газете сообщение
о продаже оружия Ирану, а затем, тремя неделями позже, о переводе
иранских денег контрас поставило администрацию на колени. Внутренняя
борьба приобрела ожесточенный характер, Шульц в сотый раз попросился в
отставку, а Кейси отправил Рейгану отвратительное, лично оскорбительное,
политически глупое письмо с требованием уволить Шульца за то, что он не
командный игрок: «Вам нужен новый питчер!»
Но через несколько недель ушел Кейси, а не Шульц. Крах, отставка и смерть
директора ЦРУ не только повлияли на результаты расследований, но и
убрали со сцены независимого игрока во внешней политике и препятствие
на пути к более быстрому прогрессу в отношениях с Советами. Вследствие
значимости его болезни и отказа от власти – а также выросших вокруг этих
событий мифов – эти обстоятельства стоит описать подробнее.
Кейси мог давать показания почти три недели, прежде чем потерял
сознание. Вторая неделя декабря 1986 года была для него трудной. У него
было несколько слушаний по делу «Иран-контрас» на Капитолийском
холме, и 16 декабря ему предстояло еще одно изнурительное слушание в
Сенатском комитете по разведке, на этот раз под присягой. Как

заместитель, я получал сообщения от сотрудников службы безопасности
директора ЦРУ о том, что в течение нескольких дней Кейси дома падал и
натыкался на предметы. В отличие от утверждений, сделанных позже
другими, я не заметил никаких особых изменений в поведении Кейси за
предыдущие недели или месяцы, которые могли бы свидетельствовать о его
болезни.
Утром в понедельник, 15 декабря, старший инспектор службы безопасности
сказал мне, что за выходные Кейси стал еще более неуверенно держаться на
ногах, и я заметил у него на лбу порез от падения. Он приехал поздно, около
9:00, и зашел в мой кабинет (соседний с его) около 9:30. Он выглядел
ужасно и передвигался неуверенно, перебирая руками с одного предмета
мебели к другому, пока не сел перед моим столом. Мы немного поговорили,
а затем он вернулся в свой кабинет, чтобы подготовиться к показаниям в
сенате на следующий день.
Между 10:00 и 10:15 Джим Маккалоу, наш с Кейси руководитель аппарата,
зашел в мой кабинет и сказал, что Кейси только что потерял сознание, пока
врач Управления измерял ему кровяное давление. Я открыл дверь между
нашими кабинетами и наблюдал, как Биллу делали уколы и, наконец,
положили его на носилки. Я не знал, что произошло и насколько серьезно
положение директора, но у меня было предчувствие, что он никогда не
вернется.
Кейси в течение трех дней проходил обследование, в том числе запросил
повторное заключение о диагнозе опухоли головного мозга и
рекомендованной операции. Операция состоялась в четверг, 18 декабря.
22 декабря я встретился с вице-президентом Бушем, чтобы
проинформировать его о состоянии Кейси. Он предложил мне оставаться с
ним на связи и держать в курсе и Дона Ригана, и президента. Надеюсь,
сказал я вице-президенту, что люди подождут и посмотрят, достаточно ли
поправится Кейси, чтобы вернуться к своим обязанностям. А до этого
момента готов справиться с делами как исполняющий обязанности
директора.
Далее я сказал, что в свете уже распространяющихся слухов о преемнике, в
случае решения о назначении замены, надеюсь, что это будет сторонний
выдающийся человек, располагающий влиянием в конгрессе и доступом в
Белый дом, который продвинет ЦРУ вперед, не разрушая то, что было
достигнуто в за предыдущие шесть лет. Вице-президент добавил, что он не
хотел бы также, чтобы набирало обороты впечатление, что директором ЦРУ
не может быть его кадровый сотрудник.
После праздников, когда в прессе возобновились спекуляции о преемнике
Кейси, я увиделся с Риганом и впервые поговорил с Карлуччи, новым
советником по национальной безопасности. На каждой встрече я повторял
три доступных варианта в порядке моих предпочтений – дать Кейси время
прийти в себя и самому принять решение об отставке, назначить
выдающегося стороннего человека или назначить кадрового сотрудника.
Однако выздоровление Кейси шло очень медленно. К середине января
стало ясно, что он никогда не вернется в Управление. Мне сказали, что он

вообще едва мог говорить – в лучшем случае односложно. Поэтому я был
очень удивлен, когда в субботу 24 января зазвонил телефон и сотрудник
службы безопасности ЦРУ в больнице сказал мне, что со мной хочет
поговорить директор. Он подошел к телефону и попытался выдавить из
себя свое хриплое «Привет, Боб!». Это был неловкий разговор. Он пытался
что-то сказать, и я понимал достаточно, чтобы спрашивать его, то ли он
имел в виду. На что он мог ответить одним словом, обычно
трудноразличимым «да» или «нет». В ходе этого разговора мы
договорились, что я постараюсь приехать к нему – в первый раз – 26 или 27
января. Когда я 26-го числа рассказал все это миссис Кейси, она сказала,
что, по ее мнению, лучше приехать в конце недели.
27 января один из сотрудников службы безопасности директора ЦРУ сказал
мне, что мистер и миссис Кейси были в уединении, написали ряд записок и
вели очень серьезную беседу. Позже другой сотрудник службы
безопасности передал, что утром 28 января мистер Кейси начал диктовать
одному из агентов службы безопасности слова «Я считаю, что пришло
время…», после чего миссис Кейси прервала разговор.
Миссис Кейси позвонила мне тем же утром – 28-го числа – и попросила
вечером прийти к Биллу. Я сообщил о встрече Ригану, и он настоятельно
рекомендовал мне попробовать обсудить с Кейси будущее. Я сказал, что
попробую.
Я приехал в больницу около 17:00. Я был поражен тем, что физически
Кейси почти не изменился – похудел, но не сильно, никаких повязок или
шрамов у него на голове не было. Он сидел у окна в синем халате. Был
очень рад меня видеть. Мы поболтали несколько минут – он произносил по
несколько слогов, мы с миссис Кейси дополняли и подсказывали ему.
Потом я сказал, что мне нужно обсудить с ним кое-какие дела, и миссис
Кейси вышла. Я перечислил ряд событий за рубежом и в Управлении,
которые, насколько знал, могли его заинтересовать. Посреди моих слов он
резко хлопнул рукой по подлокотнику своего кресла и очень невнятно
произнес, что ему пора уходить, «убраться с дороги», а мне взять дело в
свои руки. Я сказал ему, что это очень печальное решение, о котором я не
хочу думать. Я поблагодарил его за то, что он хотел видеть меня своим
преемником, но сказал, что рассматриваются и другие кандидатуры и
действуют мощные политические силы. Я упомянул некоторых кандидатов,
и он отреагировал на каждого из них в своей недвусмысленной манере.
Затем он жестом попросил меня принести лист бумаги и сообщил, что
хочет, чтобы я написал за него заявление об отставке. В этот момент я
решил, что лучше пригласить к обсуждению миссис Кейси, поэтому вышел
и пригласил ее. Войдя, она спросила его, уверен ли он, что стоит так
торопиться, возможно, ему следует немного подождать. Он очень
убедительно дал понять, что хочет сделать это немедленно. Хочет написать
заявление об отставке, а потом позвонить президенту.
Я знал, что президент не сможет понять Кейси, и сказал Биллу, что важная
роль будет отведена Ригану – возможно, я организую его встречу с Риганом
на следующий день. Кейси согласился, что это хорошая идея. Затем я
сказал, что, по моему мнению, было бы хорошей идеей, чтобы пришел кто-

то еще, кто имел независимый доступ к президенту и был хорошим другом
Билла, – и предложил Эда Миза. Им эта идея очень понравилась. Билл
снова сунул мне бумагу, чтобы я написал за него заявление об отставке, но я
отказался. Вскоре я ушел. Я позвонил Мизу из своей машины, и он сказал,
что примет участие во встрече завтра утром. Затем я отправился в Белый
дом доложить Ригану. Он сказал, что тоже придет.
Вечером 28-го, докладывая Ригану о встрече с Кейси, я упомянул, что жена
Кейси, София, – женщина очень властная, а он сказал, что мне и половина
подобной проблемы не ведома – а ему пришлось нахлебаться досыта. Помоему, прозрачно намекал на миссис Риган. Так или иначе, Риган попросил
меня подготовить заявление об отставке и посмотреть, смогу ли я его
подписать, когда вечером 29-го снова увижу директора ЦРУ.
Мы с Риганом встретились днем перед тем, как я должен поехать к Кейси,
чтобы он мог рассказать мне о встрече с ним и Мизом. Что касается
преемника, я снова сказал, что надеюсь, что посторонний человек принесет
влияние, будет тем, кто сможет работать с другими руководителями
национальной безопасности, и тем, кто сможет продвигать повестку дня
вперед, заглядывая в будущее. Затем я признался, что не могу упустить
возможность, не сказав, что, по моему мнению, смогу справиться с работой
не хуже любого другого на этой должности. В заключение я подчеркнул,
что, как бы ни разрешился вопрос, я хотел, чтобы он знал, что мой успех в
руководстве Управлением в течение предыдущих семи недель при довольно
необычных обстоятельствах в немалой степени обусловлен поддержкой,
которую он мне оказал, и уверенностью, которую в меня вселил, в том, что у
меня есть любой доступ или помощь, которые мне могут понадобиться. Я
поблагодарил его за это.
Я встал, чтобы уйти, но Риган остановил: «Ну, еще одно. Ты действительно
хочешь эту работу?» И я сказал, что у меня смешанные чувства по этому
поводу, но да, я хочу. Затем он сказал: «Ну, ты ее получил». Он сказал, что
утром говорил с президентом, а потом еще раз после встречи с Кейси, и
президент принял решение. Он взял с меня слово пока никому не говорить,
а в понедельник утром будет объявление.
В тот же вечер, в 6:00, я снова увидел директора ЦРУ. Мы разговаривали –
в некотором роде – около получаса, пока не пришла миссис Кейси. На этот
раз он лежал в постели. Как только она пришла, я вышел в коридор и дал ей
прочитать короткое письмо, которое набросал. Она на мгновение
растерялась, но быстро взяла себя в руки, и мы вернулись. Я показал Биллу
письмо, и он сказал, что все в порядке.
Мы переместились к краю кровати Кейси, чтобы дать ему возможность
попытаться подписать письмо или хотя бы поставить инициалы левой
рукой (правая была парализована). В течение нескольких минут мы
пытались придать ему такое положение, чтобы он мог поставить свою
подпись. После первой попытки миссис Кейси все время говорила ему, что
он должен просто позволить ей подписать за него, что он писать не может.
Но он продолжал пытаться. Наконец он в нетерпении протянул ей письмо,
и она его подписала. В этот момент она плакала, а он со слезами на глазах
откинулся на подушку и сказал: «Ну вот и конец карьеры». А я сказал: «Это

никогда не должно было закончиться так». Я несколько минут подержал
его за руку и ушел.
На следующее утро 30 января в 9:45 я встретился с Риганом. Я отдал ему
заявление об отставке, которое подписал как свидетель. Потом около 10:00
мы пошли в Овальный кабинет. Вышел вице-президент, пожал мне руку и
прошептал поздравления. Мы вошли, и сначала Риган вручил президенту
заявление об отставке. Президент его прочитал, опечаленно его принял, а я
пересказал ему слова Билла после того, как София его подписала. Потом он
распорядился, чтобы Риган написал директору очень хорошее ответное
письмо. Риган ответил, что да, конечно, после объявления в понедельник.
Затем президент повернулся ко мне и произнес: «Мне нужно принять
решение относительно директора ЦРУ. Вас эта работа интересует?» Я
сказал «да» и продолжил, что это большая честь, только мне хотелось бы,
чтобы это произошло при любых других обстоятельствах. Он согласился.
Затем они с Риганом поговорили со мной как о доступе, так и о важности
быть исключительно профессиональными, то есть доносить до президента
правдивую информацию – мне надо быть тем, кто говорит честно.
Президент также сказал, что Кейси часто приносил ему особенно
интересную информацию и я не должен стесняться делать то же самое. Я
поблагодарил его и сказал, что было приятно служить ему и Биллу Кейси в
течение первых шести лет его полномочий, и выразил надежду, что
последние два года мы сможем сделать такими же успешными, как и
первые шесть. Президент Рейган снова поздравил меня, пожал мне руку, и
мы с Риганом вышли. Позже у меня сложилось впечатление, что я уже
второй или третий кандидат на эту должность – должность, которую в
конце января 1987 года, казалось, больше никто занимать не хотел. Что
неудивительно.

Испытание огнем: свидание с сенатом
3 декабря 1986 года Директорат ЦРУ по связям с конгрессом сообщил мне,
что Сенатский комитет по разведке хочет, чтобы завтра я дал показания по
делу «Иран-контрас». Я был удивлен и немного обескуражен. До апреля я
был заместителем директора по разведке, до этого времени практически не
имел отношения к оперативной стороне деятельности ЦРУ в Центральной
Америке (или где-либо еще), а операция в Иране уже была развернута и
продолжалась задолго до того, как я стал заместителем директора ЦРУ.
Время от времени я высказывал свое мнение Кейси, когда чувствовал, что
Управление страдает от собственных ошибок в Центральной Америке
(например, минирование и моя рекомендация по смене заместителя
директора ЦРУ по оперативной работе). Я анализировал результаты в
качестве директора по разведке, и иногда мне давали возможность
прокомментировать предлагаемые действия. Иногда Кейси ко мне
прислушивался, иногда нет. Аналогично я получил представление об
иранской операции на встрече с Макмэхоном и другими в начале декабря
1985 года, но более полно был проинформирован в конце января, когда
Разведывательный директорат попросили предоставить Ирану
разведданные об иракском фронте. Мы с Макмэхоном возражали Кейси, и

наши возражения были отклонены. В то время я ничего не знал о тесных
рабочих отношениях Кейси с Нортом по Центральной Америке или
активном участии директора ЦРУ в сделках по продаже оружия в обмен на
заложников.
Наконец, когда осенью 1986 года все стало разваливаться, я был на стороне
хороших парней. Услышав от старшего офицера ЦРУ Чарльза Аллена о его
подозрениях в организации перенаправления денежных средств, я
приказал ему проинформировать Кейси. Когда Кейси попросил
подготовить документ с изложением сути его подозрения, я,
ознакомившись с этим документом, попросил у Кейси разрешения обсудить
с главным юрисконсультом ЦРУ план дальнейших действий. Генеральный
юрисконсульт рекомендовал передать документ Пойндекстеру и сказать
ему, чтобы он привлек юрисконсульта Белого дома, и я убедил Кейси
сделать это. Как только в ноябре пришло время готовить показания Кейси
по «Иран-контрас», я распорядился о полном раскрытии информации.
Итак, я отправился в зал для слушаний Сенатского комитета по разведке, S219, немного встревоженный, но вполне уверенный в том, что действовал
должным образом на каждом этапе пути. К чему я был не готов, когда
вошел в коридор, ведущий в зал для слушаний, так это к безумию СМИ. Для
меня это было впервые. Множество фотографов, телеоператоров и
репортеров кричали и толкали друг друга. Окруженный сотрудниками
службы безопасности, я чувствовал себя так, будто меня вели на скамью
подсудимых для суда – единственное, чего не хватало, это наручников.
Было тревожно, но, оказавшись в зале слушаний, я успокоился. У меня
было мало времени, чтобы просмотреть свои ежедневники или досье или
даже порыться в памяти, но я набросал в юридическом блокноте несколько
заметок и дат. И слушание, похоже, прошло не так уж плохо.
Это выступление 4 декабря стало началом семи лет свидетельских
показаний, публичных и частных, показаний под присягой и письменных
ответов на бесчисленные вопросы. Это был странный отрезок времени,
время большого личного удовлетворения в качестве заместителя директора
ЦРУ, затем заместителя советника по национальной безопасности и,
наконец, директора ЦРУ. Но на протяжении всего этого времени мы
испытывали огромное напряжение, а иногда и мучительный страх из-за
продолжающегося расследования независимого прокурора.
В течение этого периода я неоднократно давал показания перед
комитетами по разведке сената и палаты представителей, другими
комитетами конгресса, комитетом «Иран-контрас», комиссией Тауэра,
назначенной президентом для расследования дела «Иран-контрас», и, что
хуже всего, независимым прокурором. Я всегда являлся добровольно и
полностью сотрудничал. Как заместитель директора ЦРУ, а затем
исполняющий обязанности директора ЦРУ в течение первых пяти месяцев
расследований, я настаивал на том, чтобы ЦРУ полностью сотрудничало со
следователями, и практически всегда разрешал споры о доступе способами,
выгодными следователям.
Расследования конгресса никогда не обвиняли меня в противоправных
действиях в деле «Иран-контрас». Но меня жестко критиковали по двум

пунктам. Во-первых, что после того, как стал заместителем директора ЦРУ,
я должен был более решительно возражать против продолжающегося дела
Ирана, особенно неуведомления комитетов по разведке (руководимых
президентом), включая готовность уйти в отставку, если они не будут
уведомлены. Во-вторых, после того, как Чарльз Аллен сообщил мне о своих
подозрениях относительно перенаправления денежных средств, я также
должен был отреагировать гораздо решительнее: настоять, чтобы Кейси
пошел к генеральному прокурору (или сделать это сам, если не хотел он) и
потребовал полного раскрытия информации комитетам по разведке. Меня
критиковали за то, что я намеренно устранился от информации о том, что
происходит в Центральной Америке, за то, что не стал активно заниматься
операциями в Иране и контрас, когда занял должность заместителя
директора ЦРУ.
По моему мнению, когда я давал показания, были и смягчающие
обстоятельства – например, заверения юристов ЦРУ, что в иранской
операции не было ничего противозаконного, включая неуведомление
конгресса. Кроме того, я знал Джона Макмэхона как настоящего
приверженца правил, и, если бы он получил информацию о каком-либо
неподобающем поведении или продолжающихся сомнительных операциях
в Иране или Центральной Америке, я был уверен, что он забил бы тревогу
или, по крайней мере, предупредил бы меня. Пока все это происходило, я
был в этой работе новичком и пытался освоиться. И наконец, я
отреагировал на подозрения Аллена, обратившись к главному
юрисконсульту и последовав его совету сообщить Пойндекстеру, что что-то
не так.
Я тысячу раз обдумывал эти моменты в последующие месяцы и годы, но
критика все равно задела меня за живое. Тысячу раз я бы обдумывал, что
было бы, если бы я поднял больше шума, чем в разговоре с Кейси, по
поводу неуведомления конгресса, если бы я потребовал, чтобы СНБ
прекратило тайные операции, если бы настоял на том, чтобы ЦРУ не играло
по правилам СНБ, если бы более агрессивно отнесся к Оперативному
департаменту в первые месяцы на посту заместителя директора ЦРУ, если
бы обратился к генеральному прокурору по поводу подозрений Аллена в
перенаправлении денежных средств, если бы…
В своих показаниях перед комитетом «Иран-контрас» Шульц сказал: «Я не
ставлю себе оценку „отлично“ за все это» и «Я посмотрел и спросил себя,
сделал ли я достаточно, мог ли сделать больше?». Я задавал себе те же
вопросы, и мои ответы мне не нравились, несмотря на ощущение, что, как
бы я ни поступил, вряд ли что-то изменилось. Я годами мастерски
справлялся с внешнеполитическими кризисами. В свой первый кризис в
качестве заместителя директора ЦРУ я поставил себе тройку с минусом, но
я оценивал по кривой, которая включала действия чиновников гораздо
более высокого ранга в других правительственных структурах. Другие были
не столь великодушны.
Поскольку я был близок к Кейси и работал в ЦРУ в период «Иран-контрас»,
из-за моей неспособности действовать энергичнее, как описано выше, и изза того, что это было на ранней стадии расследования и все еще оставалось

много вопросов без ответов о роли ЦРУ (и моей), я столкнулся с критикой
со стороны нескольких республиканцев и большинства демократов в
комитете, когда президент Рейган выдвинул меня на место Кейси
директором ЦРУ. Конгресс был возмущен «Иран-контрас», и я был первым
утверждаемым в должности, кто встретил новое демократическое
большинство в сенате в момент его возвращения на работу в феврале 1987
года. И я был отличной мишенью. Когда начался второй день слушаний, я
разговаривал с сорока или пятьюдесятью фотографами, выстроившимися
перед столом свидетелей. Один из них спросил меня: «Как вам нравится
работа [директора по разведке]?» Я ответил: «Вы знаете эту песню в стиле
кантри и вестерн Take This Job and Shove It?» («Бери эту работу и
проваливай». – Пер.) К моему огорчению, оказалось, что передо мной был
открытый телевизионный микрофон, и в тот вечер эта цитата стала главной
в новостях на двух каналах. Тем не менее она точно передала мои чувства.
На середину февраля были запланированы двухдневные слушания, и в
конце стало очевидно, что выдвижение кандидатуры не состоится быстро, а
если и состоится, то она будет отклонена. Слишком много было вопросов
без ответов о роли ЦРУ и моей роли. Председатель сенатского комитета по
разведке Дэвид Борен сказал мне в частном порядке, что, если выдвижение
отложить до осени, после того как комитет «Иран-контрас» сообщит о
своих выводах, оно может быть успешным. Я знал, что ЦРУ и
разведывательное сообщество не смогут так долго обходиться без
утвержденного директора. Более того, со 2 марта, когда Говард Бейкер стал
новым главой администрации Белого дома, а с декабря Фрэнк Карлуччи
новым советником по национальной безопасности, было ясно, что мое
выдвижение было слишком легкой мишенью для тех, кто хотел сохранить
«Иран-контрас» открытой раной для президента Рейгана. Хотя мне
позвонили из Белого дома в пятницу вечером, 27 февраля, чтобы заверить
меня – в свете спекуляций в прессе, – что президент по-прежнему
решительно поддерживает мое выдвижение, я знал, что мне нужно сделать.
В субботу 28 февраля я позвонил Говарду Бейкеру в Теннесси и сказал ему,
что в понедельник – в его первый день в Белом доме – нам первым делом
нужно встретиться. Сначала мы встретились в частном порядке в его
угловом кабинете в Западном крыле, и я перебрал аргументы за и против
того, чтобы остаться, а затем сказал Говарду, что я думаю, что ради блага
страны, президента и ЦРУ мне надо уйти. Я также признал, что мне лично
тоже не очень весело, учитывая ежедневные репортажи в прессе и лагерь
репортеров, разбитый перед моей подъездной дорожкой. Я подозреваю, что
Говард был очень рад моей инициативе, потому что, уверен, совсем скоро
ему пришлось бы это сделать самому. Он попросил Карлуччи
присоединиться к нам, я повторил свое решение и предложил остаться
заместителем, и они быстро приняли это предложение. Карлуччи сказал,
что я заслуживаю медали. Затем мы пошли в Овальный кабинет, где
рассказали об этом президенту.
Через день или два после моего отзыва Рейган выдвинул на должность
директора ЦРУ кандидатуру тогдашнего директора ФБР, судьи Уильяма
Уэбстера. Уэбстер в течение девяти лет был главой ФБР и готовился уйти в
отставку, чтобы его преемник не был выбран в политически накаленной

атмосфере президентских выборов 1988 года. 26 мая Уэбстер был приведен
к присяге в качестве директора ЦРУ.
Я исполнял обязанности директора ЦРУ чуть более пяти месяцев, в период
самого худшего расследования роли Управления в деле «Иран-контрас».
Личные потери были тяжелыми, от моих слушаний и отзыва в качестве
кандидата на должность директора ЦРУ до руководства ЦРУ и
разведывательным сообществом в одиночку в трудный период. Я очень
любил Уэбстера и восхищался им, а потому с нетерпением ждал его прихода
и работы с ним.
С чувством, будто с моих плеч свалилась огромная ноша, я вернулся в свой
кабинет после дневной церемонии его приведения к присяге – и получил
телефонный звонок от моего брата. Мой отец, с которым я был очень
близок, скоропостижно умер в Канзасе в тот самый момент, когда Билл
Уэбстер принял присягу. Он страдал от проблем с сердцем, и я считал, тогда
и сейчас, что нагрузка на него из-за моего назначения на должность
директора ЦРУ, слушаний и отзыва ускорила его смерть на месяцы, если не
больше. Шок от его смерти, вдобавок ко всему, что я пережил за последние
шесть месяцев, был слишком сильным. Я закрыл дверь в свой кабинет, сел
за стол и заплакал.
Уэбстер был находкой для ЦРУ и для меня. Он имел непререкаемый
авторитет человека честного, порядочного и преданного Конституции.
После примерно двадцати лет работы федеральным судьей и директором
ФБР, как раз когда готовился вернуться к частной жизни и заслуженной
возможности преуспеть, он поставил на карту свою репутацию ради ЦРУ.
Он согласился, пока ЦРУ все еще было в тени, оказать еще одну
общественную услугу своей стране и своему президенту. Позже Билла время
от времени критиковали за недостаточную компетентность в
международных делах и многое другое, но все это, на мой взгляд, не шло ни
в какое сравнение с тем, что он принес ЦРУ в мае: лидерство, уважение
конгресса и замечательный характер.
Остаться в Вашингтоне на высокой должности после того, как я снял свою
кандидатуру с более высокой должности, – это почти беспрецедентно и
крайне неловко. Люди не знают, что сказать, ты смущен тем, что
произошло, и всей этой оглаской, чувствуешь себя прокаженным, к
которому люди испытывают симпатию, но все равно не хотят подходить
слишком близко. Это было еще более неловко, потому что я должен был
исполнять обязанности директора ЦРУ еще три месяца и, таким образом,
вынужден оставаться на виду, вместо того чтобы делать то, что я хотел, –
просто скрыться.
Как ни странно, снятие мною кандидатуры имело некоторые важные
положительные аспекты. Я слышал от сенаторов со всего политического
спектра, что произошедшее было просто неудачным выбором времени,
поскольку выдвижение состоялось слишком скоро после того, как
разразился скандал вокруг «Иран-контрас». Неожиданно важные и
влиятельные люди в Вашингтоне и за его пределами стали оказывать мне
поддержку. Я получил бесчисленное количество писем ободрения. И что
самое важное для меня, в отличие от некоторых других, затронутых «Иран-

контрас», вскоре стало очевидно, что конгресс все еще мне доверяет, и я
установил более близкие отношения, чем когда-либо, со многими членами
палаты представителей и сената, как республиканцами, так и демократами,
и слева и справа. (Когда я снова был на утверждении в 1991 году,
большинство лидеров комитета «Иран-контрас», а также главный
юрисконсульт комитета поддержали меня.) Мне пришлось встать посреди
ужасной политической бури и в полном одиночестве защищать себя и ЦРУ
– Белого дома нигде не было видно. Я потерпел поражение, но был готов
остаться на ринге, и многие люди, казалось, этим восхищены. И вот я
вышел из опыта утверждения 1987 года, закончившегося моим уходом, без
какой-либо горечи или обид. Но гораздо, гораздо мудрее.

Из пасти катастрофы
По правде говоря, «Иран-контрас» проложил путь к значительному
прогрессу в американо-советских отношениях в течение последних двух лет
администрации Рейгана. Конечно, немедленное влияние было негативным,
поскольку президент временно потерял опору, отношения администрации с
конгрессом испортились, его авторитет и политическая сила серьезно
подорваны, а в его администрации царил беспорядок.
Но последствия «Иран-контрас» также привели к резкой смене высших
должностных лиц и созвездия власти в администрации, что имело
значительные последствия для внешней политики. Кейси, самый ярый
консерватор и противник Шульца в сфере национальной безопасности, был
выведен из строя в середине декабря из-за опухоли мозга. Пойндекстер
ушел из СНБ и был заменен опытным, политически подкованным и
прагматичным Фрэнком Карлуччи, а генерал-лейтенант Колин Пауэлл был
отозван из Германии, чтобы стать его заместителем. Вскоре ушел и Риган,
его заменил бывший сенатор Говард Бейкер и его новый заместитель Кен
Дуберштайн.
Тем временем влияние Шульца в Вашингтоне, и без того большое, резко
возросло, когда стало известно о его оппозиции продаже оружия Ирану.
Оно еще больше возросло в результате его показаний перед комитетом
конгресса «Иран-контрас» летом 1987 года, в которых он осудил не только
«Иран-контрас», но и СНБ, ЦРУ и всех, кто встречался ему на пути.
Самодовольное возмущение самого высокопоставленного чиновника
администрации Рейгана, который, как будет показано позже, так много
знал и все же так мало сделал в отношении иранского дела, оскорбило
многих коллег Джорджа Шульца в администрации – многие из которых
были такими же противниками иранской операции, как и он сам, – даже
несмотря на то, что конгресс и пресса восхваляли его. Но реакция
конгресса, СМИ и общественности на оппозицию Шульца этой схеме раз и
навсегда утвердила его как доминирующий голос в администрации.
Уайнбергер, теперь единственный сторонник жесткой линии во главе
команды по национальной безопасности, не успокоился, но его влияние на
Рейгана по вопросам отношений США и СССР быстро ослабевало, и в
течение года он тоже ушел.

Другим важным результатом событий «Иран-контрас» в американосоветских отношениях стало убеждение Рейгана, его жены и ближайших
советников в Белом доме в том, что ужасное пятно скандала может быть
смыто или, по крайней мере, уменьшено только в том случае, если
президент станет миротворцем и достигнет исторического прорыва в
отношениях с Советским Союзом.
Горбачев также столкнулся с политическими трудностями дома. Его
реформаторские усилия зашли в тупик, и в декабре он столкнулся с
антирусскими беспорядками в Казахстане. Он, как обычно, перешел в
наступление и на пленуме ЦК в январе 1987 года атаковал партийную
бюрократию и начал крупную политическую реформу. Он провел кадровые
перестановки, которые укрепили его позиции, и произвел еще более
масштабные кадровые изменения на другом пленуме в июне.
В целом после тяжелой зимы и Рейган, и Горбачев к началу весны 1987 года
были готовы двигаться вперед.

По дороге в Вашингтон
28 февраля 1987 года Горбачев объявил, что Советы готовы отказаться от
своей прежней, давней позиции, которая связывала прогресс во всех
областях контроля над вооружениями, – Советы были готовы отделить
РСМД и не делать его заложником решения проблемы СОИ. Урок
Рейкьявика был усвоен. Однако предложение Горбачева также стало
важным прорывом для Рейгана, барахтавшегося в «Иран-контрас».
Впервые с момента возникновения скандала он появился перед прессой,
чтобы поприветствовать предложение Горбачева. 6 марта Соединенные
Штаты объявили, что Шульц поедет в Москву в апреле, чтобы заняться
РСМД и возможным саммитом в конце года.
В этот период один за другим появлялись признаки реальных перемен в
Советском Союзе. И мы понимали, что они важны. Например, трудно было
не заметить влияние немецкого подростка Матиаса Руста, пилотировавшего
свой маленький самолет и приземлившегося на Красной площади 28 мая, и
последовавшую за этим масштабную чистку армии. В тот же день Горбачев
представлял лидерам Варшавского договора в Восточном Берлине новую
советскую военную доктрину, «оборонительную» доктрину. Эта новая
доктрина, публично объявленная 30 мая, отдавала приоритет
предотвращению войны и заявляла, что Варшавский договор не начнет ни
одного конфликта, если на него не нападут первым, не считает ни одно
государство своим врагом, не имеет территориальных претензий в Европе
или за ее пределами и не будет первым применять ядерное оружие. Еще
более радикальные шаги Советов летом и осенью 1987 года, разрешившие
инспекцию на месте, сделали возможным заключение договора о РСМД.
Вопреки тогдашним (и последующим) жалобам Шульца на то, что ЦРУ не
обращало внимания на эти и другие изменения и их последствия, мы
неоднократно публиковали оценки драматических событий в Москве.
Например, в статье нашего советского офиса от июля 1987 года «Горбачев:
управление СССР в 1990-е годы» предсказывалось, что под политическим

давлением дома Горбачев будет добиваться соглашений о контроле над
вооружениями с администрацией Рейгана и продвигать еще более
радикальную программу реформ. В оценке также давалось предупреждение
– в июле 1987 года еще раз, – что Горбачева могут сместить: «Риски,
связанные с более радикальными реформами и переписыванием
общественного договора, заключаются в том, что неразбериха,
экономический спад и недовольство рабочих дадут потенциальным
оппонентам платформу для отстаивания своей позиции… Если партия
заподозрит, что этот процесс [ослабление цензуры и демократизация]
выходит из-под контроля, она вполне может развернуться на 180 градусов,
попутно избавившись от Горбачева».
Что касается военной стороны, то в июне 1988 года Отдел советского
анализа предположил, что Горбачев «вполне может попытаться ввести
односторонние сокращения» расходов на оборону. В своей оценке он
пришел к выводу: «Плохие результаты усилий Горбачева по запуску
экономического возрождения на данный момент свидетельствуют о том,
что, по нашему мнению, есть все шансы, что он будет вынужден принять
этот курс». Этот прогноз односторонних сокращений советской обороны
был сделан за шесть месяцев до драматического заявления Горбачева в
ООН – и был в значительной степени проигнорирован.
Эти и другие подобные оценки не были просто засунуты в ящик стола,
чтобы когда-нибудь вытащить их оттуда и показать, что мы владели
ситуацией. Эти документы о Горбачеве часто передавались читателям
ежедневной сводки ЦРУ от президента и ниже, часто с сопроводительной
запиской от заместителя директора по разведке.
Теперь мы знаем, что помимо событий в Москве, о которых мы знали, были
и другие драматические события, нам неизвестные. Например, в то время
мы не владели информацией, что на встрече Варшавского договора в конце
мая 1987 года Горбачев также сказал, что Советы не будут вмешиваться в
военные действия в Восточной Европе, хотя весной 1988 года мы говорили
политикам примерно то же самое: Советы не будут вторгаться в Восточную
Европу, чтобы сохранить империю. Нам также не было известно, что, когда
афганский лидер Наджибулла был в Москве 20 июля 1987 года, Советы
сказали ему, что в течение года начнут вывод своих войск. (Позже
Шеварднадзе публично заявил, что принципиальное решение о выводе
войск было принято в декабре 1985 года.)
Почти исключительно благодаря продолжающимся уступкам со стороны
Горбачева договор о РСМД в 1987 году выглядел все более возможным к
концу лета. Когда 30 октября в Вашингтон прибыл Шеварднадзе, он привез
письмо от Горбачева с предложением 7 декабря провести саммит, на
котором должен был быть подписан договор о РСМД.

Вашингтонский саммит: и шпионскийсаммит тоже
Визит Горбачева в Вашингтон 7—10 декабря стал чрезвычайным событием
для СМИ. 8-го числа был подписан договор о РСМД, а также достигнут
важный прогресс по СНВ. Подписание РСМД было историческим во многих

отношениях. Прежде всего, договор ознаменовал переход от «контроля над
вооружениями» к «разоружению» – по договору мы начнем фактически
уничтожать оружие. Это было беспрецедентно.
Однако всех поразило не содержание саммита, а главным образом
отношение к нему публики, в особенности охватившая столицу
«горбимания». На улицах собрались огромные толпы, чтобы хоть мельком
увидеть Горбачева, и он, казалось, наслаждался тем, как народ на него
реагирует. Высшие должностные лица правительства, члены конгресса,
главные звезды СМИ и знаменитости всех мастей из кожи вон лезли, чтобы
приблизиться к Горбачеву, пожать ему руку – увидеть этого уникального
человека, который так отличался от любого из своих предшественников и
так много изменил у себя в стране и во всем мире. За два десятилетия,
проведенные мной в Вашингтоне, я ничего подобного не видел.
Во время визита Горбачева в Вашингтоне состоялся еще один саммит,
который прошел тайно, – встреча, не имевшая прецедента за всю долгую
историю холодной войны. Это был саммит двух самых высокопоставленных
сотрудников КГБ и ЦРУ, которые когда-либо встречались.
Днем 4 декабря, до приезда Горбачева в город, мне позвонил Колин Пауэлл,
теперь советник по национальной безопасности (Уайнбергера на посту
министра обороны сменил Карлуччи). Колин ужинал с Владимиром
Крючковым, начальником Первого главного управления КГБ – главой всех
зарубежных операций КГБ. Крючков прибыл раньше Горбачева якобы для
того, чтобы контролировать безопасность визита. Колин спросил, не хочу
ли я – тогда заместитель директора ЦРУ – присоединиться к ним за
ужином. Я связался с Оперативным директоратом и с Биллом Уэбстером и с
их одобрения принял приглашение.
Мы встретились в шикарном ресторане «Мезон Бланш» в центре города в
19:30. Я прибыл в окружении своей охраны и заметил в ресторане еще
несколько человек из службы безопасности – сотрудников КГБ. (Я пошутил,
что между моими головорезами, головорезами Крючкова и ФБР в ресторане
уже не осталось места ни для кого другого. Позже я пошутил с Уэбстером,
что это был единственный раз, когда я видел вооруженного официанта в
плаще.) Пауэлла сопровождал Фриц Эрмарт из персонала СНБ, а Крючкова
– советский посол Юрий Дубинин (преемник Добрынина), вид у него был
такой, будто ему очень хотелось оказаться в другом месте. Я был один. Мы
сидели за столиком в центре ресторана, и было ясно, что никто в зале
никого из нас не узнал и не понял, что происходит беспрецедентная
встреча. Я сидел рядом с Крючковым, у которого под пиджаком был
кардиган и выглядел он точь-в-точь как пожилой профессор колледжа, а
совсем не как высокопоставленный офицер КГБ. Я заказал мартини, он
заказал скотч. Когда переводчик заказал для него «Джонни Уокер Ред»,
Крючков поправил его: «Чивас Ригал». Было ясно, что вкусы у него не
крестьянские.
Пауэлл сообщил Советам о моем приезде всего за полчаса до ужина, и
поначалу все чувствовали себя немного неловко. Затем Крючков сказал:
«Это событие исторической важности – два таких высокопоставленных
чиновника двух разведывательных служб никогда не встречались. Другие

наши службы встречались за столами переговоров в других местах, но это
впервые». Я ответил, что такая личная встреча действительно произошла в
первый раз, «хотя каждая сторона, безусловно, хорошо знакома с
повседневной жизнью друг друга в обеих столицах».
Затем мы сыграли в небольшую игру, чтобы показать, как много знаем о
биографии, симпатиях и антипатиях друг друга. С этого момента разговор в
основном состоял из взаимных колкостей и дискуссионных моментов,
перемежающихся обсуждениями по существу.
Мы долго говорили о перестройке, и Пауэлл отмечал сложность удержания
процесса под контролем и сложность экономических реформ при
отсутствии денежной экономики и невозможности подсчитать военные
расходы. Крючков признал большинство доводов Колина, но заметил
генералу без всякой иронии: «К военным не следует быть слишком
строгим». Затем он повернулся ко мне и сказал, что поделится секретом:
«Перестройка продвигается гораздо медленнее, чем мы предполагали два
года назад».
Мы говорили об отстранении Ельцина от должности московского
партийного лидера в ноябре. Крючков сказал, что Ельцин «просто оказался
неадекватным своей работе, пытаясь навязать реформы сверху старыми
способами». Затем он спросил: «Вы думали, что Ельцин был каким-то
демократом?»
Крючков сделал несколько комментариев о Соединенных Штатах, которые
я нашел потрясающе показательными. Он сказал: «Насколько
могущественными кажутся Соединенные Штаты – чувствуется их сила».
Несколько раз он упомянул о богатстве и экономической мощи
Соединенных Штатов. В какой-то момент он повернулся ко мне и в
заявлении, которое говорило о многом, сказал: «Я надеюсь, что ЦРУ
говорит руководству США, что Советский Союз – не слабая, бедная страна,
которой можно помыкать». Я ответил, что у нас нет проблем с недооценкой
ни их силы, ни их гордости.
Мы обсудили Афганистан, и он повторил, что Советы хотят уйти, но, чтобы
уйти, должны найти какое-то политическое решение. Крючков выразил
обеспокоенность возможным формированием в Афганистане
фундаменталистского мусульманского государства, обеспокоенность,
которую, по его мнению, мы должны были разделить: «Вы, кажется,
полностью заняты попытками справиться только с одним
фундаменталистским исламским государством». Затем разговор перешел к
передаче технологий и прослушиванию посольства США в Москве. Он
сказал: «Вы должны приехать в Москву и посмотреть, что мы вывезли из
нашего нового посольства в Вашингтоне».
Когда мы собирались уходить, я сказал Крючкову, что поделюсь с ним
секретом. Госдепартамент сообщил ЦРУ, что Горбачеву нужны записи
вечерних новостей из Москвы, чтобы он мог каждый день видеть, как этот
визит освещается на советском телевидении. Я сказал, что в городе есть
только одно место, где могут предоставить такие записи, и что Крючков
должен передать Горбачеву, что записи вечерних новостей с советского

телевидения – подарок ему от ЦРУ в надежде на успешную встречу на
высшем уровне. Крючков поблагодарил меня и добавил: «Это, вероятно,
единственное, что вы делаете». Советский посол был очень удивлен тем, что
я сказал Крючкову. По имевшимся у него сведениям, записи были
предоставлены дружественной телекомпанией. Я ответил: «Это не совсем
неправда».
Так закончился «другой» вашингтонский саммит, секретный саммит. Еще
один весьма необычный шаг в направлении развития новых отношений
между США и Советским Союзом. Два заклятых врага осторожно кружили,
нанося удар здесь, парируя там. Но также начав диалог между последними
участниками холодной войны. Вашингтонские саммиты закончились.
Теперь Рейган поедет в Москву. И мы с Крючковым тоже встретимся снова.
Задним числом очень неприятно понимать, что на этом первом саммите
ЦРУ и КГБ Крючков самодовольно осознавал наличие своего шпиона –
Олдрича Эймса – в самом сердце ЦРУ и был прекрасно осведомлен о том,
что мы докладывали президенту и другим о Советском Союзе, был в курсе
многих наших агентурных и технических усилий по сбору информации в
СССР. За несколько месяцев до этого Уэбстеру и мне сказали, что
провалены несколько советских операций Оперативного директората,
однако секретная служба не знала, вызвано это нарушением безопасности
наших коммуникаций, серией не связанных между собой оперативных
ошибок или «кротом» в ЦРУ. Поиски ответов велись полным ходом, но, к
сожалению, пройдут годы, прежде чем мы узнаем ужасную правду об
Эймсе. К тому времени единственным утешением будет то, что и Крючков,
и СССР стали историей.

Глава 24
Окончание войны в странах третьего мира
Для СССР, испытывающего серьезные и растущие экономические
трудности, цена поддержки своей «социалистической семьи», своей
империи, стала к началу 1980-х годов непомерной. А в начале 1980-х годов
эти расходы росли еще быстрее, поскольку сопротивление
поддерживаемым Советским Союзом правительствам усилилось. По
подсчетам ЦРУ, с 1981 по 1986 год расходы СССР на поддержку своих
клиентов только в Афганистане, Анголе и Никарагуа составили около 13
миллиардов долларов. К середине 1980-х годов Советы субсидировали и
иным образом помогали Кубе Кастро на сумму еще 5–7 миллиардов
долларов в год.
Но экономическое бремя представляло собой лишь часть расходов. Война в
Афганистане была постоянной политической обузой в мировом масштабе,
особенно в исламских странах. Более того, хотя негласно Советы защищали
необходимость своего присутствия там для предотвращения
распространения фундаменталистского ислама в своих среднеазиатских
республиках, по иронии судьбы война взбудоражила мусульман, живущих в
СССР. Еще одним элементом издержек был подрыв авторитета Горбачева.

И советскому народу и людям за его пределами было трудно серьезно
воспринимать риторику Горбачева о демократизации, «новом мышлении»,
более активной роли Советского Союза в решении международных проблем
и так далее, если более 100 000 советских солдат продолжали опустошать
Афганистан. Кроме того, внутри самого Советского Союза росло
недовольство и протест в связи с войной в Афганистане, и мы, сотрудники
ЦРУ, делали все возможное, чтобы усилить эту проблему. Что не составляло
труда. Все, что от нас требовалось, – это рассказать советскому народу
правду о деятельности их правительства.
Наконец, еще одной ценой для Горбачева было то, что советская поддержка
клиентов в третьем мире была постоянным препятствием для настоящего
прорыва в отношениях с Соединенными Штатами. Обе стороны могли
добиваться контроля над вооружениями, потому что это было в их
взаимных интересах и помогало уменьшить колоссальную опасность. Но
для реального изменения политических отношений – а не просто
повторения ложной разрядки начала 1970-х годов – требовались
доказательства того, что Советы всерьез настроены изменить свой
враждебный, конфронтационный подход к остальному миру. И никто в
администрации Рейгана не был готов ослабить борьбу с Советами в третьем
мире, пока они сами не изменятся. Никто.
В то же время у нас были свои проблемы в ведении тайной войны в третьем
мире. Самое важное, что внутри администрации существовало
фундаментальное разногласие – в основном между Кейси и Шульцем –
относительно характера и цели наших усилий. Целью Кейси было просто
победить Советы или их ставленников или, по крайней мере, обескровить
их как можно болезненнее. Шульц считал нашу тайную военизированную
поддержку необходимым рычагом для прекращения каждого конфликта на
удовлетворяющих нас условиях, – но это означало, что наряду с военной
стратегией необходима и стратегия переговоров. Кейси к этим переговорам
всегда относился с подозрением, опасаясь, что Шульц предаст «борцов за
свободу» или, как минимум, подорвет их моральный дух. Таким образом,
хотя внутри администрации Рейгана не было существенных разногласий
относительно проведения этих тайных действий, важные разногласия были
относительно их цели.
Великий поворот в третьем мире состоял в том, что режимы, которые
Советы привели к власти или помогали оставаться у власти в 1970-х годах, к
середине 1980-х годов сами столкнулись с серьезным сопротивлением,
спонсируемым Соединенными Штатами. В конце 1986 года Горбачев был
готов предпринять шаги, чтобы вывести Советский Союз из
внешнеполитического тупика.

Афганистан: к Термезскому мосту
По словам Горбачева, принципиальное решение о выводе войск из
Афганистана Политбюро приняло в конце 1985 года. Тем не менее он, повидимому, согласился позволить военным предпринять последнюю
крупную попытку сломить моджахедов. Таким образом, в течение первых
восемнадцати месяцев правления Горбачева мы увидели новую, более

агрессивную советскую тактику, распространение войны на восточные
провинции, нападения на территории Пакистана и более неизбирательного
применения авиации – в целом сильный толчок к перелому в развитии
событий. Благодаря нашей массивной помощи в 1985–1986 годах
моджахеды смогли противостоять максимальному натиску советских войск.
Но они чувствовали давление. В июле 1986 года старший офицер ЦРУ на
месте сообщил штаб-квартире, что темпы и энтузиазм операций
моджахедов обнадеживают, но в боевых действиях случаются более
длительные и частые затишья, и, по его мнению, их динамизм постепенно
сходит на нет.
Из-за его опасений я, в то время заместитель директора ЦРУ, решил
посетить Пакистан в октябре 1986 года, чтобы ознакомиться с афганской
программой. Я провел много времени с высокопоставленными
пакистанскими офицерами, связанными с моджахедами, осмотрел склады с
запасами оружия и был проинформирован офицерами США, Пакистана и
моджахедов. Я также тайно встретился с близким родственником Масуда,
очень эффективного командира моджахедов – этническим таджиком – на
северо-востоке Афганистана. Он жаловался, что пакистанцы сдерживают
его силы и не предоставляют необходимое оружие, особенно «Стингеры».
Мы говорили о ходе войны, советских операциях в Панджшерском ущелье и
желании моджахедов продолжать войну. Я был впечатлен и позже оказал
давление на пакистанцев, чтобы те дали Масуду несколько «Стингеров».
На следующий день мы отправились в учебный лагерь моджахедов. Он
показался мне сочетанием летнего лагеря, военного учебного центра и
потемкинской деревни. Около сотни афганцев всех возрастов
тренировались с тяжелыми пулеметами и РПГ (реактивными
гранатометами). Когда я увидел, что все они одеты в новенькие пальто, и
заметил их демонстративный энтузиазм и мастерство, я сразу заподозрил,
что мне устроили «экскурсию» – стандартный пакет услуг, предлагаемый
всем высокопоставленным американским визитерам. Даже с учетом этого
стрельбу я увидел очень впечатляющую. На отдаленном холме, в
нескольких сотнях метров от нас, они выстроили белые камни в форме
советских танков. Их меткость была замечательной (даже с учетом
вероятности, что я наблюдал за кучей метких выстрелов, собранных, чтобы
ослепить парня, который подписывал чеки), и после каждого точного
попадания все подпрыгивали и кричали: «Аллах акбар!» (Бог велик!). Они
познакомили меня с одним парнем, которому, по их словам, было
шестнадцать и который, как они утверждали, убивал по одному русскому за
каждый год своей жизни. Возможно, весь этот спектакль был постановкой,
но нельзя было не заметить решимости этих солдат и их ненависти к
Советам.
Теперь мы знаем, что 13 ноября 1986 года советское руководство приняло
решение о том, что война должна быть закончена в течение одного-двух
лет. Они также решили заменить лидера Афганистана Бабрака Кармаля
Наджибуллой. Точно по расписанию Кармаль был свергнут неделю спустя.
12 декабря Наджибуллу вызвали в Москву и в ходе визита ему приказали
укрепить свои позиции, поскольку советские войска в течение полутора-

двух лет должны вернуться на родину. До осени 1987 года никто за
пределами узкого круга в Москве и Кабуле об этом решении не узнал.
Тем временем в Афганистане начало ощущаться влияние «Стингеров».
6 января 1987 года мы получили еще один отчет с поля боя, и тон заметно
изменился и стал оптимистичнее, чем оценка предыдущего июля. На этот
раз наш старший офицер доложил, что моджахеды добивались все
большего успеха на поле боя, нанося значительные потери советским и
афганским правительственным наземным и воздушным силам. Он
сообщил, что моджахеды разработали контрмеры против советской тактики
прерывания коммуникаций и что большинство конвоев проходят через
горные перевалы и в Центральный Афганистан. Он заметил, что «наиболее
значительным событием на поле боя за последние шесть месяцев стало
появление „Стингеров“».
На встрече в середине сентября 1987 года Шеварднадзе в частном порядке
сообщил Шульцу, что Советы решили покинуть Афганистан, и озвучил
подразумеваемый график. В ноябре Шульц наконец поделился этой важной
информацией с Уэбстером и мной.
Большинство из нас в ЦРУ не сомневались в том, что Советы очень хотели
уйти из Афганистана, но мы не думали, что они могли или хотели бы
вывести все свои силы или сделать это в условиях, которые подвергали бы
опасности их клиента, правительство Наджибуллы. Дебаты о том, выведут
ли Советы свои войска и когда они это сделают, продолжались без перерыва
на наших еженедельных обедах с Шульцем, заместителем секретаря
Джоном Уайтхедом, Армакостом и Абрамовицем в течение многих месяцев.
31 декабря 1987 года веселый обед в канун Нового года стал поводом для
одной из наших самых оживленных дискуссий. Армакост затронул эту тему,
и он, Уайтхед и Абрамовиц, очевидно, поверили заявлению Шеварднадзе,
сделанному Шульцу, о том, что Советы уйдут в 1988 году. Они также
считали важным добиться массового советского исхода как можно скорее.
Кроме того, они сказали, мы должны максимально облегчить им
выполнение этой задачи.
Я ответил, что нет никаких сомнений в том, что Советы хотели уйти и,
возможно, приняли решение уйти, но им еще предстоит принять трудные
решения – как выйти, когда и без потери лица. Я сказал, что, по моему
мнению, Горбачев не предпримет тот спорный шаг до партийной
конференции в июне 1988 года, а возможно, до конца правления
администрации Рейгана.
На том обеде в конце года я поспорил с Армакостом на двадцать пять
долларов, что Советы не уйдут из Афганистана до конца срока полномочий
администрации. Я сказал ему и его коллегам, что для меня это
беспроигрышная ставка. Я получу двадцать пять долларов или буду иметь
удовольствие заплатить двадцать пять долларов, если советские войска
будут выведены раньше. Небольшая цена за большую победу.
Я был искренне убежден, что Советам будет трудно уйти, сохранив лицо.
Кроме того, Советы не отказывались от территориальных приобретений под
военным давлением со времен Второй мировой войны. У китайцев была

поговорка о советских территориальных аппетитах и их нежелании
отдавать: «Что медведь съел, того он никогда не выплюнет». Ну, само собой
разумеется, я ошибался. Несколько месяцев спустя я заплатил Майку
Армакосту двадцать пять долларов – лучшая за всю мою жизнь трата денег.
Я также сказал себе, что это будет последний раз, когда я делаю
разведывательный прогноз, основанный на мудрости печенья с
предсказаниями.
8 февраля 1988 года в своем обращении по национальному телевидению
Горбачев объявил, что вывод советских войск из Афганистана начнется 15
мая и будет завершен к 15 марта 1989 года.
У меня был еще один долгий обмен мнениями об Афганистане с Шульцем
19 февраля 1988 года, перед очередной его поездкой в Москву. Он спросил,
что произойдет в Афганистане после вывода советских войск. Все
аналитики, сказал я, сходятся во мнении, что ситуация будет запутанной, с
борьбой за власть между различными группами моджахедов, и
результатом, скорее всего, станет слабое центральное правительство и
сильные племенные вожди в сельской местности. И большинство
аналитиков не верят, что правительство Наджибуллы сможет продержаться
без активной советской военной поддержки.
Затем Джон Уайтхед сказал, что, по его мнению, мы сделали два неверных
предположения. Во-первых, он считал достаточно большими шансы, что
тот или иной командир моджахедов заключит сделку с Наджибуллой,
чтобы получить возможность разделить власть в стране, и Наджибулла
останется у власти дольше, чем многие считают. Во-вторых, предположение
о возвращении беженцев в Афганистан представлялось ему сомнительным.
Абрамовиц сказал, что согласен с Уайтхедом – преждевременно
предполагать немедленное падение правительства Наджибуллы. Как
оказалось, Уайтхед и Абрамовиц были правы по обоим пунктам.
После поездки Шульца Колин Пауэлл, ныне советник по национальной
безопасности, сказал мне, что в Москве мало что было согласовано. Затем
он задал те же два вопроса, которые ранее поднял Уайтхед. Сможет ли
Наджибулла продержаться и как долго? Насколько хороша афганская
армия – при каких обстоятельствах она может продержаться дольше, чем
мы ожидали? Он продолжил, что у ЦРУ были «очень серьезные
предположения» относительно этих «двух факторов», и он хотел убедиться,
что мы думаем об альтернативах. Я не думал, что Пауэлл или Шульц
обязательно не согласны с нашим мнением о том, что после вывода
советских войск Наджибулла долго не продержится, – в конце концов, в
этом не было уверенности у самих Советов (и они даже пытались убедить
Наджибуллу бежать из страны). Однако очевидно, что многое зависело от
наших ответов, и они хотели, чтобы мы удостоверились, что серьезно
продумали другие возможности.
Женевские соглашения по Афганистану были подписаны 14 апреля в
присутствии Шеварднадзе, Шульца и министров иностранных дел
Пакистана и Афганистана. 17 апреля, снова на нашем обеде с госсекретарем
Шульцем, сыгравший центральную роль в переговорах с Советами
Армакост сказал нам: «Некоторые люди получают общественное признание

за достигнутое в Афганистане, и за победу моджахедов. Люди, сыгравшие в
этом главную роль – сотрудники ЦРУ, – как обычно, никакого признания
не получают». Это было любезное заявление одного из самых опытных
дипломатов нашей страны. (И парня, разбогатевшего за мой счет на 25
долларов.)
Советы вывели войска по графику и уложились в сроки, которые они
ускорили. 15 февраля 1989 года советский командующий в Афганистане
генерал Борис Громов с гордостью прошел по Термезскому мосту,
соединяющему Афганистан с Советским Союзом.
Советы и ЦРУ оказались не правы относительно стойкости афганского
правительства после ухода советских войск. Наджибулла оставался у власти
еще три года, поскольку США и СССР продолжали помогать своим
сторонам. 31 декабря 1991 года и Москва, и Вашингтон прекратили всякую
помощь, и четыре месяца спустя правительство Наджибуллы пало. Оно
продержалось дольше и Горбачева, и самого Советского Союза.
В течение десяти лет, при трех президентах, Соединенные Штаты – через
ЦРУ – снабжали и вооружали тех, кто сопротивлялся советскому
вторжению в их страну. В течение первых нескольких лет мало кто верил,
что Афганистан когда-либо будет освобожден. Дорогу к Термезскому мосту
в 1989 году открыли кровь и мужество афганских патриотов,
международная тайная коалиция во главе с Соединенными Штатами,
рвение президента Пакистана Зии и реализм Михаила Горбачева и Эдуарда
Шеварднадзе. Это была великая победа. Афганистан наконец-то
освободился от иностранного захватчика. Теперь афганцы могли
возобновить боевые действия между собой – и вряд ли это кого-то
волновало.

Ангола: победа американской дипломатии
Программа ЦРУ по оказанию помощи движению УНИТА Жонаса Савимби,
одобренная президентом Рейганом в конце 1985 года, фактически была
запущена только в начале 1986 года. Мы поставляли Савимби различные
виды вооружения, но наиболее важными были «Стингеры»
и противотанковое оружие.
Мало кто из американцев думал, что в этой гражданской войне Савимби
победит ангольцев, кубинцев и Советы. Целью нашей военной помощи
было оказать достаточное давление на правительство Анголы, чтобы оно
вступило в переговоры и чтобы все стороны нашли политическое решение.
Очень талантливый и удивительно настойчивый Чет Крокер вел
переговоры со всеми участниками с самого начала правления Рейгана. Хотя
Чет, помощник госсекретаря по делам Африки, еще в феврале 1984 года
сумел убедить МПЛА принять концепцию вывода из Анголы всех
иностранных войск, в последующие годы он значимого прогресса не
добился, главным образом потому, что ангольское правительство и его
советский покровитель не видели необходимости идти на уступки. Шульц
поддержал тайную операцию ЦРУ как средство давления на них и
изменения их взглядов. Это сработало.

В январе 1988 года, в то самое время, когда кубинцы и ангольцы атаковали
силы УНИТА в районе Куито-Куанавале, Крокер убедил кубинцев
согласиться в рамках урегулирования на вывод своих войск из Анголы – в
обмен на разрешение участвовать в переговорах. 3–4 мая в Лондоне, в
течение нескольких недель после того, как кубинцам, Советам и ангольцам
удалось снять осаду Куито-Куанавале, Крокер добился соглашения о том,
что в рамках урегулирования кубинцы покинут Анголу, а южноафриканцы
– Намибию. К концу августа южноафриканцы ушли из Анголы, а месяц
спустя был принципиально согласован двухлетний график вывода
кубинских войск из страны. Окончательный договор стороны
парафировали 13 декабря, а официальная церемония подписания
состоялась 22 декабря 1988 года в присутствии Шульца и Шеварднадзе.
Соглашение стало огромным достижением Чета Крокера, которому Кейси
так долго не доверял, боясь, что Чет предаст Савимби, договорившись о
прекращении внешней поддержки УНИТА и продолжении поставок МПЛА
на время затянувшегося вывода кубинских войск. Дипломатия Крокера в
сочетании с давлением, оказываемым США и ЦРУ, помогавших Савимби
оружием, и изменением взглядов в Москве, положила конец начавшемуся в
1975 году советскому и кубинскому вмешательству в дела Анголы. Роль ЦРУ
в попытках выдворить Советы и кубинцев из Анголы, начатая президентом
Фордом и Генри Киссинджером и быстро пресеченная конгрессом,
возобновилась спустя годы и внесла важный вклад в успешный исход. Кто
знает, насколько скорее была бы достигнута эта цель, если бы американская
команда не была отстранена на десятилетие?

Никарагуа: из пасти поражения
Заключительный этап войны в Никарагуа был таким же мрачным и
сложным, как и весь остальной ее период, и характеризовался
междоусобными конфликтами контрас, внутри США, а также Вашингтона с
правительствами Центральной и Латинской Америки.
С началом 1986 года политический климат в Вашингтоне снова изменился,
и перспективы того, что конгресс одобрит повторное вступление ЦРУ в
конфликт, прояснились. 25 июня палата представителей одобрила
программу ЦРУ помощи контрас на 100 миллионов долларов, а также еще
300 миллионов долларов экономической поддержки Коста-Рики,
Гондураса, Гватемалы и Сальвадора. Сенат 13 августа ожидаемо последовал
его примеру. 1 октября, в начале следующего финансового года, мы снова
были в деле. И в течение следующего года ЦРУ добилось большого
прогресса в укреплении контрас и оказании значительного давления на
никарагуанский режим.
Когда Соединенные Штаты снова официально начали помогать контрас,
активизировались переговоры. Шульц привлек к решению никарагуанской
проблемы одного из наших самых выдающихся и успешных дипломатов
Филиппа Хабиба, только что поучаствовавшего в организации перехода
власти на Филиппинах. В январе 1987 года Хабиб встретился с министром
иностранных дел Коста-Рики, чтобы рассмотреть то, что получило название
«план Ариаса» (Ариас был недавно избранным президентом Коста-Рики).

Он призывал к новым выборам в Никарагуа, прекращению огня и
амнистии, а также к региональному мирному договору. Тем не менее,
несмотря на все усилия Хабиба, к лету 1987 года стало ясно, что дипломатия
зашла в тупик и в администрации произошел глубокий раскол
относительно дальнейших действий.
30 сентября подошла к концу программа помощи контрас летальным
оружием через ЦРУ. Конгресс, все еще злясь на «Иран-контрас» – что
неудивительно, – оказался не готов санкционировать новую программу
помощи контрас еще на один год, сохранив, таким образом, неизменным
десятилетний рекорд США по отсутствию последовательной политики в
Никарагуа в течение двух финансовых лет подряд. В результате
законодательные полномочия на наши операции мы получали из месяца в
месяц. Была надежда на одобрение конгрессом до каникул по случаю Дня
благодарения пакета гуманитарной – нелетальной – помощи. Ей не
суждено было сбыться.
В полночь 28 февраля 1988 года завершилась вся военная помощь ЦРУ
контрас. Для нас война в Никарагуа подошла к концу.
Столкнувшись с отсутствием поддержки со стороны США или других стран,
23 марта 1988 года в Сапоа контрас подписали с никарагуанским
правительством Соглашение Сапоа о прекращении огня. Оно
предусматривало формальное взаимное признание, амнистию и давало
контрас возможность «включиться» в политическую и гражданскую жизнь
Никарагуа. На следующий день Шульц рассказал Уэбстеру и мне, что во
время его только что завершившихся переговоров с Шеварднадзе у него
сложилось впечатление, что Советы уговаривали сандинистов согласиться
на мирное урегулирование.
Уэбстер, Колин Пауэлл и я обсудили соглашение в тот же день, 24 марта.
Уэбстер и я считали, что для контрас, учитывая отсутствие поддержки США,
соглашение выглядит весьма неплохо. Пауэлл был очень подавлен и сказал,
что, по его мнению, контрас совершили ужасную ошибку. Мы согласились,
что долгосрочные перспективы для них мрачны. 25 марта за завтраком
Карлуччи также был подавлен, сказав, что сандинисты победили. Мы с
Биллом понимали, что это вполне вероятно, однако у контрас не было
иного выбора, кроме как заключить максимально выгодную сделку.
После этого положение контрас неуклонно ухудшалось, поскольку
сандинисты активизировали усилия по их искоренению в Никарагуа,
несмотря на прекращение огня. В июле правительство Никарагуа выгнало
посла и персонал посольства США, рассматривая его как координационный
центр организованной оппозиции.
Но и у сандинистов дела шли не блестяще. Советская помощь, как военная,
так и экономическая, почти весь год сокращалась. Вследствие
продолжающихся военных действий оставались в силе экономические
санкции, и экономика была в ужасном состоянии. В рамках переговоров
Никарагуа в 1991 году согласилась на выборы. Уверенные в победе на
честных выборах, за которыми последует экономическая помощь, они
перенесли их на более ранний срок – 25 февраля 1990 года. Мы все – за

исключением Джорджа Буша – были удивлены, когда, сместив Даниэля
Ортегу, выборы выиграла Виолета Чаморро. Перед выборами президент
Буш поспорил со своим докладчиком из ЦРУ на мороженое, что она
победит. На следующее утро докладчик из ЦРУ по пути в Овальный кабинет
зашел в столовую Белого дома и принес президенту ставку выигрышного
пари – мороженое.
Прекращение деятельности ЦРУ в Никарагуа также, по сути, положило
конец более широкому участию Америки, за исключением политической
сферы и наших усилий заставить Советы прекратить военные поставки
Кубы и СССР сандинистам. Эта борьба была долгой и напряженной. В конце
февраля, уходя, мы думали, что проиграли. Но военные и политические
усилия контрас, явное и скрытое экономическое и военное давление США,
влияние соседей Никарагуа, ослабление в первую очередь экономической
поддержки СССР, политические и экономические репрессии сандинистов и
мужество политической оппозиции в Никарагуа позволили «сохранить
надежду». А когда самоуверенный режим предоставил оппозиции шанс,
она победила сандинистов на выборах. Ликвидация Никарагуа как
советского форпоста в Латинской Америке произошла менее чем за год до
распада самого Советского Союза. В Никарагуа США не победили. Просто
проиграли сандинисты.

Несколько мыслей вдогонку
Поддержка Советским Союзом новых авторитарных режимов –
коммунистических или социалистических – в странах третьего мира и его
агрессия против Афганистана во второй половине 1970-х годов стали ядром
затяжной холодной войны 1980-х годов. Когда в Москве Горбачев говорил о
«новом мышлении», продолжающееся и даже возросшее советское участие
в делах Афганистана, Анголы и Никарагуа стало лакмусовой бумажкой его
искренности и авторитета. А когда более чем через два года после прихода к
власти он решил наконец прекратить советское участие в делах
Афганистана и Анголы, это стало окончательным доказательством того, что
это был совсем другой советский лидер как минимум во внешней политике.
Мы в ЦРУ и другие в Пентагоне и СНБ, наблюдая за делами Горбачева и
скептически относясь к его словам, воспринимали его всерьез только тогда,
когда его дела соответствовали словам. Так, администрация Рейгана
продолжала оказывать давление на Советы, как в вопросах вооружений, так
и в странах третьего мира, пока не произошли реальные изменения. Я
убежден, что это помогло ускорить изменения.
Госсекретарь Шульц больше, чем кто-либо другой в администрации,
чувствовал, что Горбачев имел в виду то, что говорил, даже когда никаких
подтверждающих такую уверенность доказательств на местах не
существовало. Неизменно поддерживая оказание военного давления,
Шульц также задействовал дипломатию, помогая Советам найти выходы,
через которые, по его мнению, им следует двигаться. Примечательно,
насколько при взгляде из сегодняшнего дня администрации Рейгана –
столь раздираемой конфликтами и разногласиями – удалось так

эффективно сочетать явную и скрытую силу с дипломатией, чтобы
положить конец войне в странах третьего мира.

Глава 25
Горбачев: разрушение советской системы
Горбачев кусает руку, которая его кормила
Наслаждающимся успехом Михаила Горбачева в последний раз видели в
декабре 1987 года на Вашингтонском саммите. Картина стала слишком
знакомой – триумф и признание за рубежом, даже когда внутри страны
ситуация ухудшилась. Он демократизировал партию изнутри и обнаружил,
что новоизбранные слишком часто также мало чем отличались от тех, кого
они заменяли. Помимо гласности его политические реформы, казалось,
зашли в тупик. А экономика страны ускорялась в нисхождении по спирали
на фоне путаницы его экономической политики.
В этих обстоятельствах и, возможно, еще больше мотивированный
растущей враждебностью консерваторов, Горбачев действовал полностью в
своем духе: он поднял ставки и смело двинулся на подавление оппозиции.
Теперь он использовал свои полномочия генерального секретаря
Коммунистической партии, чтобы резко ослабить ее роль и власть в
управлении Советским Союзом – полностью отстранить ее от
повседневного управления страной. Провалив реформирование партии, он
ее стреноживал, а затем отбросил.
Это был судьбоносный поворот для Горбачева и для Советского Союза. Вопервых, гласностью и разрешением свободной работы историков он
разоблачил и разрушил мифы, которые поддерживали коммунистическую
власть. Теперь, вторым ударом, он ускорил распад Советского государства,
ослабив те самые структуры, которые поддерживали его целостность и
функционирование управления – какими бы плохими они ни были. В
первой половине XIX века Алексис де Токвиль писал о периоде до
Французской революции: «Самое опасное время для плохого правительства
– это когда оно начинает само себя реформировать». Так что Горбачеву
следовало бы усвоить этот урок. Его попытка реформировать то, что не
поддавалось реформированию, приблизила день окончательной расплаты.
На одной из редких партийных конференций в июне 1988 года Горбачев
осудил партию как некомпетентную (вот это откровение!), и она
поплатилась, отказавшись от своей власти и контроля. Руководствуясь
давними традициями партийной дисциплины и почтения к генеральному
секретарю, делегаты партии, скрипя зубами, проголосовали за то, чтобы
начать свой резкий отход от власти.
Голосование на Первом съезде народных депутатов в марте 1989 года стало
первыми относительно свободными выборами в России с 1918 года, и
результаты потрясли партию. Высокопоставленные члены партии один за
другим проигрывали, в том числе некоторые баллотировавшиеся без

оппозиции. Выборы отчетливо выявили отношение народа к партии и ее
высшим должностным лицам. Однако даже после этого последние не
осознавали, что стоят на пороге революции.
Первый съезд народных депутатов проходил с 25 мая по 9 июня 1989 года,
его заседания по указанию Горбачева транслировались по телевидению.
Горбачев добился желаемых им структурных изменений. Был избран
Верховный Совет, а Горбачев избран президентом. Но гораздо важнее
результатов голосования было непредвиденное психологическое
воздействие на страну. Народы Советского Союза, казалось, чувствовали,
что это был исторический момент. И поэтому вся страна села перед
телевизором и смотрела. Это был преобразующий опыт. Впервые в
Советский Союз пришла настоящая политика. Завороженная национальная
аудитория увидела Горбачева, партию и даже КГБ подвергнутыми прямой,
уничтожающей критике. Увидела споры и дебаты. Увидела руководство во
плоти – злое, презирающее, спорящее, эгоистичное, грубое и разобщенное.
Коммунисты, которые так долго управляли страной из-за кулис, предстали
перед всей страной и всем миром как продажные, мелочные, сварливые
бюрократы.
Последствия всего этого были непредвиденными как для Горбачева, так и
для ЦРУ. Оба они по-прежнему считали, что политика в Советском Союзе
происходит в стенах Кремля. Но ЦРУ, в отличие от Горбачева, видело, что
политическая революция, которую он спровоцировал, его настигла и вскоре
оставит в прошлом.
Съезд народных депутатов снова собрался в марте 1990 года и одобрил
сильные президентские полномочия, избрал Горбачева президентом на
пять лет, одобрил его предложение о создании Президентского совета –
кабинета министров, фактически заменившего Политбюро, – и Совета
Федерации, состоящего из глав всех республик. Парадоксально, но человек,
утверждавший, что только избранное народом правительство может
провести болезненную экономическую реформу, теперь расширял
полномочия нового президентства, чтобы навязать экономическую
реформу сверху, – при этом сам по-прежнему не имел никакого народного
мандата.
К маю – июню события вышли из-под власти Горбачева и его планов. В
конце мая 1990 года Ельцин стал всенародно избранным председателем
Верховного Совета России. Две недели спустя, 12 июня, Россия объявила о
своем суверенитете, а в течение нескольких недель за ней последовали
практически все остальные республики.
Неспособный преодолеть обструкционизм партии, переделать ее в
инструмент изменений и реформ или подчинить своей воле, Михаил
Горбачев разрушил ее власть. Начиная с мая 1988 года, он создал
альтернативную политическую структуру, систему выборных советов,
неуклонно укрепляя ее за счет партии. В октябре, сместив своего старого
союзника Громыко с поста председателя Президиума Верховного Совета
СССР, Горбачев возглавил новую структуру и резко усилил свою власть в
ней. Хотя он до последнего оставался главой партии, к маю 1989 года ту
власть, которая была у него в руках, он осуществлял в основном через новое

президентство. Генеральным секретарем он оставался только для того,
чтобы лишить этой должности любого потенциального соперника.
В течение года Горбачев совершил политическую революцию, радикально
преобразовав политическую жизнь и структуру Советского Союза. Он
атаковал и парализовал ту самую организацию – Коммунистическую
партию, которая вознесла его к верховной власти. Что еще более важно, он
освободил народы СССР от сталинского прошлого, от Коммунистической
партии и от страха. Это освобождение было и останется его величайшим
достижением. Однако созданная им альтернативная политическая система
продержалась недолго и не могла продержаться долго вследствие его
политических ошибок, личной враждебности к нему Ельцина, его провалов
в экономической и национальной политике, а также потому, что его
альтернатива опиралась на быстро распадающийся фундамент старого
Советского Союза.

Горбачев и экономические реформы: робкий коммунист
Первоначальная политика Горбачева в области экономических реформ и
обещания сделать еще больше в будущем, а также некоторое улучшение
экономических показателей в 1986 году усилили ожидания населения, что
жизнь начнет улучшаться. Однако Горбачев провел лишь косметические
перемены в экономической системе, которую он намеревался сохранить, по
крайней мере в основных компонентах. Ни одна из его мер серьезно не
затрагивала сложные вопросы ценовой реформы, коллективизированного
сельского хозяйства, централизованного управления, руководящей роли
государства и бюрократов в Москве и многого другого. Никто не признавал
реальность того, что главный проблемой была сама система. Ограниченные
меры, объявленные Горбачевым, не смогли предложить никакой реальной
перспективы улучшения экономики. А главное, ослабление им структур,
удовлетворявших по крайней мере минимальный личный и
промышленный спрос, сколь бы несовершенны они ни были, вместе со
сбоями, вызванными программой реформ, а также противоречиями и
недостатками в самой программе реформ, фактически гарантировали, что
длительный советский экономический спад быстро наберет обороты.
В своих секретных и несекретных оценках ЦРУ (и Разведывательное
управление министерства обороны США) документировали экономические
неудачи Горбачева, их проблемы и последствия:
• Горбачеву пришлось отказаться от антиалкогольной программы,
оказавшейся в значительной степени неэффективной, имели место
огромные потери налоговых поступлений из-за сокращения официальных
продаж водки, а самогоноварение в огромных масштабах подорвало
кампанию и привело к широко освещаемому дефициту сахара.
• Несмотря на крупные новые ресурсы для инвестиций в модернизацию
промышленности, она не принесла существенных результатов ни с точки
зрения производительности, ни с точки зрения качества.
• Новые станки не соответствовали мировым технологическим стандартам,
и советское технологическое отставание от Запада росло (пятнадцать лет по

большим ЭВМ и суперкомпьютерам; десять лет по передовым микросхемам
и волоконно-оптическому оборудованию; девять лет по станкам с
компьютерным управлением).
• Реализация пакета экономических реформ 1987 года оказалась
катастрофически разрушительной.
• Хуже всего то, что повседневная жизнь становилась все труднее для
многих граждан. Не хватало продовольствия, росло недовольство
потребителей. А те товары, которые были доступны, как продукты питания,
так и непродовольственные, подорожали.
Неудивительно, что по мере того, как жизнь становилась все труднее,
общественность взбунтовалась. Это стало очевидным для Горбачева и для
всего мира, когда в июле 1989 года сибирские шахтеры объявили
забастовку. Требования повышения заработной платы, улучшения условий
труда и проведения политической реформы не были неожиданными. Но в
качестве одной из тех мелких деталей, которые могут многое рассказать,
требования шахтеров включали мыло. Эта «сверхдержава» не могла даже
обеспечить своих рабочих мылом. ЦРУ доложило, что число забастовок, о
которых сообщалось в советской прессе, выросло с пары десятков с
участием нескольких тысяч рабочих в 1987–1988 годах до более чем 500
забастовок с участием сотен тысяч рабочих за первые семь месяцев 1989
года.
К концу 1989 года Управление сообщало, что советские экономические
проблемы достигли почти кризисных масштабов, с серьезным дефицитом
потребительских товаров, инфляцией и ростом общественного и
этнического насилия. Повсеместные сбои в работе транспортных и
распределительных систем препятствовали доставке всех видов товаров от
производителей к потребителям. ЦРУ связало «паралич» советской
экономики в 1989 году с ошибками экономической политики, изменениями
в политической системе и отчасти с отказом от «административных
методов» – централизованного принуждения, – традиционно
использовавшихся для управления экономикой из центра, в момент, когда
«экономические рычаги», необходимые для руководства
децентрализованным принятием решений, не были введены в действие.
Перед лицом экономического кризиса Горбачев медлил и выжидал.
Несекретная оценка ЦРУ, проведенная в мае 1990 года, подчеркивала
опасность сложившейся ситуации. Она повысила вероятность резкого
экономического ухудшения даже за пределами текущего кризиса и
предсказала, что «одно крупное событие может привести к существенному
падению производства и вызвать хаос в распределении как средств
производства, так и потребительских товаров». Экономика была в таком
бедственном положении, что еще одна непредвиденная ситуация могла
превратить кризис в безудержный крах.
Хотя статистика ЦРУ не была столь тревожной, как его общий анализ, она
также подчеркивала продолжающийся спад советских экономических
показателей. Несмотря на всю последующую критику статистической
работы ЦРУ по советской экономике, в этот период Управление

неоднократно и недвусмысленно предупреждало, что вследствие
ухудшения стабильности советской экономики статистический анализ
«сейчас гораздо менее информативен, чем в прошлом». Динамика, как
говорилось в нем, структурных и системных изменений, а также природных
и техногенных катастроф, этнического насилия, нерешительности и ошибок
«не может быть отражена в сводном показателе национального
производства. Сопоставление экономических показателей конца 1980-х
годов с показателями других периодов сравнением темпов роста ВНП
упускает слишком много информации». Вместо этого ЦРУ настоятельно
рекомендовало сосредоточиться на качественных оценках советской
экономики как более показательных, чем статистика. Политики того
времени прислушались к этому совету и осознали масштабы описываемого
нами кризиса. Какая ирония в том, что позже критики использовали
статистику, на которую ЦРУ предупреждало не полагаться, в качестве
доказательства того, что оно вообще упустило из виду кризис!
Еще летом 1990 года, даже когда Советский Союз вокруг него рушился,
Горбачев – возможно, понимая свою непопулярность дома – боялся
предпринимать смелые экономические шаги. Столкнувшись с массовым
недовольством из-за ухудшения условий жизни, забастовок, национальных
конфликтов и ужасающих центробежных сил, он, возможно, счел, что
радикальная экономическая реформа вызовет взрыв, который не удастся
сдержать. Кроме того, очевидно, что он просто не мог принять важные
элементы экономической реформы – от роспуска колхозов до продажи
крупных государственных предприятий. Какими бы радикальными ни
были его политические изменения, в экономических вопросах он оставался
убежденным коммунистом. Ирония в том, что Горбачев не понимал, что его
изменения существующей политической системы сделали сохранение
экономической системы невозможным. Политическая реформа
ликвидировала механизмы управления централизованной экономикой, но,
в отличие от политической сферы, Горбачев был неспособен разработать
альтернативу. Политические изменения в сочетании с недостатками и
противоречиями экономических реформ Горбачева, которые то
возобновлялись, то прекращались, повергли находившуюся в кризисе
экономику в состояние свободного падения.

Дебаты по поводу Горбачева и реформв Вашингтоне
До утра 17 октября 1988 года я и не подозревал, насколько Джордж Шульц
вспыльчив. За три дня до этого я выступил с речью о Горбачеве и
перестройке в Американской ассоциации содействия развитию науки и был
весьма пессимистично настроен относительно его перспектив дома. Около
девяти утра 17-го числа Шульц мне позвонил. Он был в ярости. Он сказал,
что ни Уэбстер, ни я не имеем права произносить содержательные речи и
что, по его мнению, эта будет воспринята как заявление о Горбачеве
администрации. Он сказал, что я доставил ему много хлопот, и сказанное
мною о Горбачеве – не более чем домыслы.
Я, чувствуя, как заколотилось сердце, – игнорировать разгневанного
госсекретаря не может даже заместитель директора ЦРУ – как можно

спокойнее и ровнее напомнил ему, что на протяжении более чем десяти
месяцев заранее передавал копии всех своих речей ему, Пауэллу и
Карлуччи, и никто мне не сказал, что мне не следует произносить такие
речи. Я подчеркнул, что речь отнюдь не антигорбачевская, а описывает
проблемы, с которыми он столкнулся.
Однако я и не надеялся сдержать его ярость. Шульц подытожил, сказав, что
после выступления он «глубоко разочарован» мной как профессионалом.
Он заявил, что в период правления Горбачева ЦРУ постоянно ошибалось, а
он сам «очень недовольный клиент» во всех отношениях.
Позже я узнал, что Шульц поднял эту тему за завтраком с Пауэллом и
Карлуччи и потребовал моего увольнения, но мне сказали, что Колин не
выразил недовольства, а Фрэнк был удивлен. Что еще важнее, мне сказали,
что, пытаясь добиться моего увольнения, Шульц пошел к Рейгану. Однако
по окончании того разговора Рейган заявил другим, что в целом со мной
согласен. С его одобрения Марлин Фицуотер, пресс-секретарь, вышел и
сказал в ответ на вопрос прессы, что мои замечания соответствуют тому, что
говорили президент и министр обороны.
Что же в сказанном мной так разозлило госсекретаря? По поводу
экономической реформы я сказал, что программа Горбачева зашла
недостаточно далеко, указал на многочисленные проблемы и противоречия
в его подходе и сделал вывод: «Хотя в принципе были выиграны важные
битвы, война за фундаментальное изменение сталинской экономической
системы на данном этапе проиграна. После трех лет реформ,
реструктуризации и потрясений нисходящая спираль советской экономики
практически не замедлилась, если вообще замедлилась».
Говоря о политической реформе, я сказал: Горбачев решил обойти партию,
чтобы добиться больших политических и экономических перемен, и
заметил: «Хотя смелые политические шаги и радикальная риторика
Горбачева потрясли советскую систему, он еще не изменил ее понастоящему… Нет никакой уверенности – я бы даже сказал, сомнительно, –
что Горбачев сможет в конечном счете обновить систему».
Я думаю, что на самом деле Шульца – помимо моих публичных
выступлений по этим вопросам – в первую очередь разозлили мои выводы
из этих событий для советской внешней политики и для Соединенных
Штатов. Я сказал, что Горбачев стремился к далеко идущей разрядке с
Западом, чтобы получить технологии, поощрять инвестиции и торговлю и,
прежде всего, избежать значительного увеличения военных расходов. Я
также указал на продолжающиеся при Горбачеве «чрезвычайные
масштабы и размах советской военной модернизации и НИОКР в области
вооружений». «На данный момент мы не видим ослабления советского
оружейного производства или программ». Наконец, я рассмотрел
продолжающуюся поддержку Советами клиентов в третьем мире – в
размере почти 12 миллиардов долларов в 1987 году в виде экономической и
военной помощи и огромных субсидий только Кубе, Анголе, Никарагуа и
Вьетнаму. Я признавал готовность Горбачева отказаться от дорогостоящих
и проигрышных вложений в третьем мире, например в Афганистане, более
конструктивный подход Москвы к сотрудничеству в таких странах, как

Ангола и Камбоджа. Но я также сказал, что советские цели в третьем мире –
«как показало недавнее предложение Горбачева обменять залив Камрань
на наши базы на Филиппинах» – оставались враждебными и стремились
уменьшить глобальное влияние и охват США.
Я не пренебрегал масштабами того, что пытался сделать Горбачев, и не
делал вид, что ничего не изменилось: «То, что Горбачев уже привел в
движение, представляет собой политическое землетрясение… Он является
фигурой огромной исторической важности». Но я также сказал, что он
намеревался улучшить экономические показатели СССР, политическую
жизнеспособность внутри страны и вести более динамичную дипломатию,
чтобы сделать СССР более конкурентоспособным и сильным противником в
предстоящие годы.
В попытке смягчить гнев Шульца по отношению ко мне я после эпизода
написал ему записку, извинившись за любые проблемы, которые доставил,
и заверив, что я не пытался причинить ему неприятности. Несколько
коллег в правительстве, которым я рассказал о записке, посчитали ее
ненужной и слишком любезной. Со своей стороны я уважал Шульца и не
хотел с ним враждовать – ни лично, ни с точки зрения интересов
Управления. Однако я не отказался ни от чего сказанного о событиях в
СССР.
Другие люди в администрации разделяли мои опасения по поводу этих
событий. Ряд высокопоставленных чиновников ЦРУ, министерства
обороны и СНБ не подвергали сомнению политические изменения, которые
Горбачев проводил дома, его усилия по улучшению экономики или даже
масштабы его изменений в советской внешней политике. Но у этих
чиновников, включая меня, были две постоянные проблемы. Во-первых,
насколько все это было попыткой получить «передышку» на десятилетие
или около того, в течение которого Советский Союз мог бы попытаться
встать на ноги, не отказываясь от своих долгосрочных амбиций?
Во-вторых, даже принимая искренность и серьезность Горбачева в
изменении поведения и целей СССР на международной арене, все в тот
момент зависело исключительно от него. Для Соединенных Штатов
казалось преждевременным предпринимать необратимые военные и
политические шаги в ответ на советские инициативы, которые на тот
момент еще можно было повернуть вспять и реализация которых
полностью зависела от того, останется ли Горбачев жив и у власти. Только в
конце 1988 года мы увидели изменения в советских военных программах и
размещении войск, а также в основной структуре их империи, которые, как
мы считали, трудно, если не невозможно, обратить вспять. До тех пор, в
1988 году, как и в 1985 году, но с новым министром обороны, советником по
национальной безопасности и директором ЦРУ, в правительстве США все
еще были разногласия по поводу того, как оценивать события в Советском
Союзе: Шульц был более оптимистичен в отношении перспектив Горбачева
и реформ, большинство других были полны надежд, но осторожны. Как
сказал мне в августе 1988 года после визита в Советский Союз Карлуччи,
советские военачальники «для относительно зрелых, хорошо образованных
и вдумчивых лидеров все еще придерживаются некоторых глупых идей».

Шульц был склонен представлять в лучшем свете события в Советском
Союзе по всем направлениям, даже в экономике. Здесь он также не
соглашался с анализом ЦРУ. Еще весной 1988 года он призывал нас быть
«осторожными» в выводах о том, что экономические реформы Горбачева не
сработают. За нашим обедом 28 апреля он сказал Уэбстеру, Дику Керру и
мне, что мы «не должны недооценивать ободряющего воздействия на
экономику простого прекращения совершения глупостей». Он пришел к
выводу, что мы не должны «вводить себя в заблуждение снижением ВНП
или конкретной статистикой – что, хотя ВНП может снижаться, количество
пригодных и полезных продуктов по сравнению с прошлым может расти. Я
повторяю, экономика может получить толчок, просто если люди перестанут
делать глупости».
Шульц вернулся к этой теме всего неделю спустя, 5 мая. Он запросил нашу
оценку советской экономики, и, когда мы дали мрачный прогноз, он и
Уайтхед сначала согласились. Однако затем госсекретарь предложил
альтернативу. У Горбачева, сказал он, нет альтернативы реформированию
экономики. Он (Шульц) «не так уж уверен, что какого-то прогресса не
удастся добиться в долгосрочной перспективе». Он продолжил: «Я только
недавно понял, насколько неразвит СССР, и даже незначительные
улучшения в таких областях, как сельское хозяйство, могут иметь
существенное значение». Очевидно, что он и ЦРУ были далеки друг от
друга.
Хотя я уверен, что Шульц и, возможно, другие считали, что ЦРУ прятало
голову в песок и отказывалось смотреть на события в Советском Союзе
непредвзято, на самом деле мы понимали, что важность происходящих в
Советском Союзе событий, обязывала нас воспользоваться мнением
международного сообщества, то есть привлечь внешних экспертов. Как
заместитель директора ЦРУ, 29 ноября 1988 года я написал главе
Национального совета по разведке и заместителю директора ЦРУ по
разведке и призвал их организовать конференцию с участием экспертов, не
сотрудников ЦРУ, для рассмотрения будущего Советского Союза. В моей
служебной записке отмечалось, что многих шагов Горбачева мы не
предвидели: «Мы признали проблему, которая заключается в том, как
часто Горбачев удивлял нас диапазоном и масштабом своих предложений
по изменению советской системы… Мы часто отставали от кривой
мощности и реагировали на события».
В этот период ЦРУ преисполнялось ложной гордости, что у нас лучшие или
правильные ответы. И мы знали, что ставки были невообразимо высоки.

Революционер поневоле
К концу правления Рейгана Горбачев и выпущенные им на свободу силы
разрушили мифы и страх, поддерживавшие правление Коммунистической
партии. Он разрушил политическую монополию партии и ее аппарата,
отстранил партию от повседневного управления Советским Союзом и
создал альтернативную структуру власти и политической легитимности в
стране. Шаг за шагом он осуществил одну из самых далеко идущих и
бескровных политических революций в истории. В конце концов, его

политическая революция подорвала, а затем и в значительной степени
разрушила административную систему, управлявшую советской
экономикой. Готовый в конце радикально изменить советскую
политическую систему, Горбачев был не готов и не желал отвергать
коммунизм или обреченную экономическую систему, которая была его
творением.
Ближе к концу Горбачев столкнулся с двумя парадоксами. Во-первых,
человек, так далеко и в одиночку зашедший по пути демократизации
советской политики, никогда не был готов вверить свою судьбу
избирателям, в результате чего начатый им политический процесс в
конечном итоге прошел мимо него. Возможно, это объясняется тем, что для
него демократизация всегда была средством, а не целью – политически
сподручным средством победить своих оппонентов в партии и добиться
перемен, но не отражением истинных убеждений. Во-вторых, пытаясь
исправить советскую систему, он ускорил ее неизбежный крах. Особенно в
сфере экономики его идеологические шоры и личные ограничения, а также
политическая оппозиция, русская культура и история препятствовали
созданию какой-либо альтернативной системы. В результате в 1987–1988
годах советская экономика, поскольку ее старые механизмы
экономического контроля были ослаблены или устранены Горбачевым
задолго до появления новых механизмов, начала рушиться. А
экономические трудности значительно усугубили другие поразившие
режим кризисы, особенно в нерусских республиках.
Как заметил Генри Киссинджер о курсе Горбачева во время брифинга в
Управлении осенью 1989 года: «Собираясь уничтожить Советский Союз, вы
поступили бы как-то иначе?»

Глава 26
«Бархатные революции» 1989 года: лавина
освобождения
Восточная Европа: предзнаменования
По правде говоря, американское правительство, включая ЦРУ, в январе
1989 года не подозревало, что на нас вот-вот обрушится приливная волна
истории. Конечно, мы знали, что в Советском Союзе происходят
драматические перемены, но было неясно, принесет ли будущее
дальнейшие реформы или возврат к репрессиям, поскольку экономический
кризис и напористый национализм подорвали государственность и
общественный порядок. Мы также знали, что в Восточной Европе снова
нарастает давление в пользу перемен, давление, усиливаемое
драматическими переменами, происходящими в СССР. И хотя в мемуарах
некоторые люди стали очень мудрыми и дальновидными, я не знаю никого
в правительстве или вне его, кто в начале 1989 года предсказал бы, что до
следующих президентских выборов Восточная Европа будет свободна,

Германия объединится в НАТО, а Советский Союз станет артефактом
истории. Легко было сказать, что все это неизбежно. Невозможно было
сказать «когда» – сказать «сейчас», и никто на Востоке или Западе этого не
сказал.
Советская империя в Восточной Европе держалась на силе. Снова и снова –
в 1953, 1956, 1968, 1970 и 1980 годах – народы Польши, Венгрии, Восточной
Германии и Чехословакии восставали против советских марионеточных
режимов и подвергались жестоким репрессиям со стороны этих режимов
или советских войск. Советские сатрапии бурлили, власть Москвы
держалась только на страхе.
Страх в Восточной Европе, как и в самом Советском Союзе, сломал именно
Михаил Горбачев. Показателем идеологической убежденности Горбачева –
и его почти невероятной наивности – служит вера в то, что реформы и в
Восточной Европе, и в СССР приведут к более сильным, более легитимным
коммунистическим правительствам. Я думаю, он никогда не мечтал и уж
точно не предполагал, что его действия разрушат мир, который он знал.
Начиная с 1985 года Горбачев начал подавать сигналы о том, что времена
изменились, что Москва больше не будет использовать силу для удержания
своей империи в Восточной Европе. Возможно, самым суровым посланием
Горбачева старой гвардии в Восточной Европе стало его заявление в ООН 7
декабря 1988 года о том, что в отношении Восточной Европы «отказать
нации в свободе выбора, независимо от предлога или словесной оболочки, в
которую она прикрыта, означает нарушить неустойчивое равновесие,
которое было достигнуто… Свобода выбора – универсальный принцип. Он
не знает исключений».

ЦРУ и Восточная Европа
Первоначальное нежелание Кейси более агрессивно вовлекать ЦРУ в дела
Восточной Европы и особенно Польши со временем ослабло, и мы стали
более активно поддерживать подпольное движение сопротивления в
Польше и диссидентов в других восточноевропейских странах. Наши
тайные программы фокусировались на отправке печатных станков,
копировальных машин и других материалов для подполья с целью
публикации информационных бюллетеней и газет и пропаганды их
деятельности иным образом, а также на подготовке речей и статей лидеров
подполья и либо их публикации и переправки контрабандой обратно в
Восточную Европу, либо передачи по радио. Другим основным
направлением нашей работы была всемирная пропагандистская кампания,
направленная на освещение репрессий против этих групп и ущемлений
прав человека в Восточной Европе со стороны режимов – а также на
придание гласности деятельности сопротивления. По мере того как
реформы Горбачева начали открывать трещины в Восточной Европе,
облегчая тем самым распространение наших сообщений, мы
активизировали наши усилия.
Наиболее активны мы были в Польше. Нашу тайную поддержку
«Солидарности» мы увеличивали медленно, в основном предоставляя

подполью печатное оборудование и другие средства связи. Им не говорили,
что источником помощи было ЦРУ, хотя подозрения наверняка были. По
мере роста активности «Солидарности» росла и агрессивность режима
Ярузельского в подавлении подпольной издательской и оппозиционной
деятельности. В начале 1986 года несколько наших поставок были
конфискованы.
Поскольку традиционные каналы связи стали более пристально
отслеживаться, мы попробовали новые подходы. Одним из них было
использование техники тайного телевещания, которую мы разработали
ранее для использования в Иране. Мы предоставили польскому подполью
для этого много денег и оборудования – фактически чтобы захватить эфир
на короткое время. Усилия были эффективными, и в июне 1987 года
подполье перекрыло вечерние телевизионные новости Варшавы накануне
визита папы с сообщением, призывающим активистов «Солидарности»
принять участие в публичных демонстрациях.
Весной 1987 года мы узнали, что книги, которые мы тайно отправляли в
Польшу, достигли целевой аудитории. В мае радио «Солидарность»,
спонсируемое нами, нарушило монополию режима на средства массовой
информации и начало делать анонсы будущих оппозиционных
мероприятий и сообщать новости.
К концу весны 1988 года мы воспользовались менее строгим пограничным
контролем, чтобы через Венгрию переправлять оборудование и материалы
в Польшу и Чехословакию. Мы также использовали растущую сеть
сотрудничества между восточноевропейскими оппозиционными группами.
В октябре 1988 года ЦРУ организовало первую спутниковую
телетрансляцию в Польшу из Западной Европы, десятиминутную
программу, освещавшую недавние волнения рабочих в Польше. Мы
получили сильную, позитивную реакцию от лидеров «Солидарности». К
ноябрю нам сообщили, что почти каждый заводской комитет в Польше
имеет возможность выпускать информационный бюллетень и что недавние
волнения рабочих привели к увеличению требований к издательскому делу,
что привело к предельной нагрузке на оборудование.

Переходы
26 августа 1988 года судьба – или закон Мерфи – ополчились против Билла
Уэбстера и меня. Мы по просьбе президента Рейгана находились в Бостоне
для проведения всемирного разведывательного брифинга для кандидата в
президенты от Демократической партии Майкла Дукакиса. Мы хотели,
чтобы наше присутствие было сдержанным и привлекало как можно
меньше внимания – никаких сирен или мигалок. Мы сказали охране
оставить достаточно времени, чтобы добраться из отеля «Ритц-Карлтон»,
где провели часть дня, просматривая наши материалы, до дома Дукакиса в
Бруклине. Они так и сделали, скоординировав свои действия с полицией
Бостона. Мы выехали из отеля вовремя и сразу же попали в огромную
пробку – в тот день у «Ред Сокс» был доигровочный матч на стадионе
«Фенуэй Парк», что как-то ускользнуло от внимания организаторов. У нас

не оставалось выбора – пока наша машина и полицейский эскорт
пробирались сквозь поток машин, пришлось включить мигалки и сирену.
Когда мы замедлили ход у бейсбольного стадиона из-за толпы
переходивших улицу пешеходов, дама средних лет прижалась лицом к окну
Уэбстера и, глядя прямо на него, с отвращением закричала: «Это же чертов
Ллойд Бентсен!» – кандидат Дукакиса на пост вице-президента. Уэбстер
улыбнулся и тепло помахал ей рукой.
Наконец мы прибыли в дом, и нас встретила Мадлен Олбрайт, тогдашняя
советник Дукакиса по вопросам национальной безопасности, с которой я
работал в администрации Картера. Мы вошли в дом и в фойе пожали руки
губернатору и миссис Дукакис, а затем Ллойду Бентсену (о произошедшем у
стадиона мы не рассказали) и его жене, а также конгрессменам Ли
Гамильтону и Лу Стоуксу. Мы с Уэбстером хорошо знали всех, кроме
Дукакисов, и начали болтать и сплетничать о старых делах Вашингтона.
Внезапно я понял, что Дукакис выпал из разговора, чужак в своем
собственном доме среди опытных вашингтонских политиков.
Брифинг длился два часа. Дукакис слушал, но, как мне показалось, был
безучастен. Мы вывалили на него лавину информации, и я не удивился, что
у него остекленели глаза. (Это был последний раз, когда я видел его лично
до национального саммита по образованию в Университете Вирджинии 27
сентября 1989 года. Ужин состоялся в Монтичелло, невероятном горном
доме Томаса Джефферсона, и там мы с Марлином Фицуотером нашли
Дукакиса одного в одной из комнат, снова чужака, даже среди коллеггубернаторов. Пожалев его, мы задержались и с ним выпили.)
После победы на выборах Буша мы с Уэбстером знали, что он будет
заинтересованным и информированным пользователем разведданных – в
конце концов, он когда-то был директором ЦРУ. Но мы не знали, оставит
ли новый президент на посту директора ЦРУ Уэбстера. Я не думаю, что для
Билла имело большое значение, останется ли он, – из правительства он был
готов уйти в 1987 году, когда его назначили директором ЦРУ. Однако его
очень заботило, чтобы уход прошел корректно и достойно, а не с помощью
какой-нибудь истории в прессе. Как оказалось, его попросили остаться.
Буш, по-видимому, хотел попытаться восстановить аполитичный характер
работы директора ЦРУ и продемонстрировать, что она не обязательно
должна измениться со сменой президентов.
Я тоже планировал остаться, хотя и без особого энтузиазма. У меня
сложились прекрасные отношения с Уэбстером, и мы были сильной
командой, но я знал, что второго шанса стать директором ЦРУ у меня не
будет, а потому мне предстояло еще восемь лет провести в качестве
заместителя, прежде чем смогу уйти на пенсию. Эта мысль привела меня в
ужас.
Затем, 15 декабря, когда я обедал в кафетерии Управления, один из
сотрудников моей службы безопасности сказал, что мне звонит Брент
Скоукрофт. Я ответил на звонок на посту охраны сразу за кафетерием.
Брент был назначен советником Буша по национальной безопасности и
попросил меня стать его заместителем. Это было как гром среди ясного
неба. Мы договорились встретиться на следующий день.

Я разрывался. Скоукрофт был трудоголиком, для него 14—16-часовой
рабочий день считался обычным делом. В СНБ я уже работал – в том числе
в руководстве – при трех президентах и знал, что за фасадом помпезности и
власти скрывается реальность бесконечных разочарований,
бюрократических баталий, внутриорганизационной политики и злословия,
а также бездны рутинной работы. И это означало уход из ЦРУ, моего
профессионального дома со времен аспирантуры. Вместе с тем я не
собирался оставаться заместителем директора ЦРУ бесконечно, Скоукрофт
был моим старым другом, я думал, что знаю, как наладить
межведомственный процесс, и мне нравился Джордж Буш. Кроме того,
Скоукрофт сказал, что видит меня своим вторым «я» – у меня будет много
времени с президентом, я буду настоящим участником и советником. 16
декабря я сказал Скоукрофту, что приму его предложение при одном
условии – не буду придерживаться его рабочего графика. Дома у меня двое
детей, и видеться с ними я хотел чаще, чем только по воскресеньям. Я хотел
выбираться на школьные мероприятия, бейсбольные матчи и так далее.
Скоукрофт с готовностью согласился. Смех, да и только. Он прекрасно знал,
что, стоит мне только в это ввязаться, работать я буду, невзирая на время.
Но я ни о чем не жалел. За всю свою карьеру никогда не получал столько
удовольствия и столько личного и профессионального удовлетворения, как
за те почти три года, что провел в Белом доме Буша в качестве заместителя
советника по национальной безопасности. Это значит оказаться в нужном
месте в нужное время, чтобы наблюдать, как разворачивается история, и
даже помогать ее творить!
Кроме Скоукрофта, членами команды национальной безопасности Буша,
которых я знал, были президент, министр обороны Дик Чейни, которого я
знал как члена Комитета по разведке палаты представителей, адмирал
Билл Кроу, председатель Объединенного комитета начальников штабов, а
позже его преемник Колин Пауэлл, и Ларри Иглбергер, заместитель
Джеймса Бейкера в Госдепе. Я не был знаком с Бейкером, разве что
мельком, Куэйлом или Джоном Сунуну, главой администрации Белого
дома.
Мне повезло, что из шести президентов, которым я служил, именно
Джордж Буш был тем, с кем мне довелось работать наиболее тесно. Он был
чрезвычайно сведущ в международных делах, его интуиция была
безошибочной, и он обладал необычным – почти уникальным –
пониманием важности личных отношений между лидерами для
достижения важных целей. Он уделял много времени решению проблем.
Он был прилежным учеником и стремился получить информацию не
только от правительственных экспертов. Он умел слушать. Он часто был
смелым и всегда мужественным. А в личном плане был добрым и
великодушным. Его слабости во внешней политике отражали его сильные
стороны: порой он был слишком терпелив и снисходителен к амбициям и
игре, как иностранных лидеров, так и некоторых представителей
собственного народа. Иногда он был лоялен к тем, кто этого не заслуживал
или не отвечал тем же. Но в общем и целом трудно представить себе
президента, более подходящего для того, чтобы справиться с

экстраординарными событиями, произошедшими во время его срока
полномочий.
По действительно важным вопросам Буш был не из тех, кто любит
тщательно продуманные информационные материалы и варианты,
изложенные в официальной форме. По объединению Германии, войне в
Персидском заливе, интервенции в Панаму процесс принятия им решений
включал в себя небольшие, но частые встречи доверенных советников и
открытый диалог с бывшими высокопоставленными чиновниками и
другими, которых Буш вдохновлял на выражение разных точек зрения и
дискуссии. Большинство его старших советников действовали таким же
образом, обращаясь к небольшому кругу доверенных помощников. Именно
поэтому советы таких людей, как Пол Вулфовиц и Стив Хэдли в
министерстве обороны, Боб Зеллик и Деннис Росс в Госдепартаменте, а
также Боб Блэквилл, Кондолиза (Конди) Райс и Ричард Хаас в СНБ,
оказались столь влиятельными. Это был процесс, который делал ставку на
квалифицированных сотрудников – и отражал многолетний опыт всех
участников, которые пришли к выводу, что, хотя бюрократия очень важна,
новые инициативы и путь к смелым решениям ей недоступны.
Работать с Бушем было одно удовольствие. Он был веселым человеком и
терпимо относился к шуткам и розыгрышам своих высокопоставленных
сотрудников по национальной безопасности, даже поощрял их, что
укрепило личные дружеские отношения и уровень коллегиальной
командной работы, возможно не имеющий себе равных в послевоенном
американском правительстве. На Буша постоянно нападал карикатурист
Гарри Трюдо, чей комикс «Дунсбери» часто изображал невидимое второе
«я» президента – «президента Скиппи» – в виде звездочки. Однажды
утром, когда Буш во время брифинга вышел из Овального кабинета, к нам
зашел фотограф и сфотографировал Скоукрофта, Сунуну и меня,
разговаривающих и яростно жестикулирующих у пустого президентского
кресла. Позже мы вручили ему большую копию фотографии в рамке с
надписью «Президенту Скиппи от банды, которая знает вас лучше всех».
Ему понравилось, и он сразу же решил показать это прессе. Когда он вошел
в пресс-центр, там едва не начался бунт – без предварительного
предупреждения, без указания на то, не произошла ли национальная
катастрофа. Он показал им фотографию, сказал, что в администрации
против него явно существует заговор, и приписал всю идею Марлину
Фицуотеру. Он всегда был готов к хорошему розыгрышу, например
подменить на подставке мяч Скоукрофта взрывающимся мячом для гольфа
или многим другим. Его внимание всегда можно было привлечь хорошей
грязной шуткой – если только она не была действительно грубой и если
присутствовали только мужчины.
Буш был джентльменом в ту эпоху, когда это качество не слишком
ценилось. Он относился одинаково ко всем – садовникам, персоналу
резиденции, секретной службе, клеркам и чиновникам Кабинета – открыто,
дружелюбно и с достоинством. Он шутил с ними, спрашивал об их семьях –
и все это не искусственно или неискренне. Недаром многие люди, долго
проработавшие в Белом доме, плакали, когда он проиграл в 1992 году. У
Буша был вспыльчивый характер, хотя показывал он его редко, и в частной

жизни, когда его провоцировали, умел искусно и даже не без толики
поэтического вдохновения ругаться.
Джордж Буш был стоек. Он мог держать удар и вставать снова. Тому
множество примеров его общественной жизни. Для меня самым ярким
стало событие из его личной жизни. Я был с ним и миссис Буш, когда они
впервые посетили свой дом в Кеннебанкпорте после того, как он был
разрушен штормом. Подойдя, мы увидели, что их самые ценные вещи –
семейные фотографии, сувениры и тому подобное – либо унесены морем,
либо разбросаны по всей территории, застряли в кустах, большинство
уничтожено. Вся сторона дома, обращенная к морю, была разбита волнами,
и обломки валялись повсюду. Но Джордж Буш не дрогнул. Сжав зубы,
президент Соединенных Штатов надел водонепроницаемые штаны, схватил
лопату и принялся спасать из своего дома то, что мог.
Нередко он бывал сентиментальным, в особенности по отношению к
другим. Некоторые журналисты критиковали его за слишком поспешно
произнесенные слова на панихиде по членам экипажа, погибшим от взрыва
на линкоре «Айова». Они не знали того, в противном случае он бы вообще
не сдюжил. Я видел это снова и снова, от встреч с умирающими детьми для
благотворительного фонда «Мэйк-А-Виш» («Осуществи мечту») до
родителей погибших военнослужащих – он очень глубоко переживал.
Я видел Буша на той арене, где он преуспел, где проблемы казались
ясными, где он был наиболее искусен, где он с окружавшей его командой
чувствовал себя наиболее комфортно. Это Джордж Буш, которого я здесь
описываю. Я не знал Джорджа Буша, которого часто изображали в прессе,
Джорджа Буша, политика и занимающегося внутренней политикой, я видел
не часто.
Бейкер был настоящим мастером своего дела. Бывший руководитель
предвыборных кампаний Форда, Рейгана и Буша, бывший глава
администрации Белого дома, бывший министр финансов, Бейкер на посту
госсекретаря продемонстрировал поразительную политическую
проницательность в отношении Вашингтона, тесную личную дружбу с
президентом на протяжении десятилетий и не слишком богатый опыт в
международных делах. Но то, чего он не знал о работе с прессой и
манипулировании ею, вряд ли стоило знать. Бейкер был искусным
переговорщиком за рубежом и дома. Наблюдая, как он работает со своими
коллегами за рубежом, членами конгресса и прессой, и даже со
Скоукрофтом и Чейни, я видел мастера убеждения и закулисных интриг на
пике своих возможностей. Я уважал Бейкера и со временем полюбил его. Я
также всегда был рад, что он был на нашей стороне.
При всех его сильных сторонах два аспекта ведения Бейкером дел меня
беспокоили. Во-первых, он требовал от президента большей лояльности,
нежели давал взамен. Это была сложная дружба, и они оба возмущались
журналистами, которые пытались уложить их отношения «на кушетку»,
чтобы подвергнуть их психоанализу. Но когда Бейкер выходил за рамки
своего задания, сам попадал в затруднительное положение или ставил в
неловкое положение президента, он звонил Скоукрофту и настаивал, чтобы
президент его поддержал. С другой стороны, когда ему было удобно, он

порой присваивал себе заслуги, которые на самом деле принадлежали
президенту, а иной раз, в сложных обстоятельствах, от президента
дистанцировался.
Во-вторых, у Бейкера был редко выказываемый, но грозный характер.
Однажды я вместо Скоукрофта присутствовал во время одной из личных
встреч Бейкера с президентом. Обычно присутствовавший на этих встречах
Сунуну сделал несколько типичных для него пренебрежительных
замечаний об усилиях Госдепартамента по взаимодействию с конгрессом.
Бейкер вышел из себя. Он повернулся к Сунуну и, не обращая внимания на
президента (и на меня), в течение нескольких минут выплеснул на него
самые яркие и едкие выражения – начав с того, как должен себя вести
начальник штаба. Президент Буш и я просто смущенно уставились на свои
ботинки.
Другой пример: министр жилищного строительства Джек Кемп
действительно доставал Бейкера и мог вывести его из себя всего парой слов.
Как-то утром Кемп вошел в Овальный кабинет после совещания в Кабинете
министров, чтобы сопровождать президента в поездке в Сент-Луис. Бейкер
находился прямо напротив Кемпа в Овальном кабинете и направлялся к
двери, чтобы вернуться в свой кабинет. Кемп отпустил в адрес Бейкера
какую-то колкость, на что госсекретарь ответил – в Овальном кабинете –
криком на весь зал: «Пошел ты, Кемп!» Кемп бросился через комнату,
погнался за Бейкером по коридору, и я подумал, что сейчас в Западном
крыле Белого дома начнется драка. Столкнулись они друг с другом прямо у
кабинета Марлина Фицуотера. Как только президент сказал мне, что
вертолет улетает, министр жилищного строительства и городского развития
вернулся, и мы улетели. Позже мне сказали, что никакого насилия не было.
Эти эпизоды мне запомнились, потому что они были редки, насколько я
знал. Обычно Бейкер был спокойным, добродушным, и работать с ним
было приятно. За исключением, я полагаю, тех, кто ему не нравился или
кого он не уважал.
Чейни был очень впечатляющим. Он был командным игроком, и, хотя
представлял свои взгляды решительно и последовательно, когда
проигрывал, он не сливал информацию или не пытался играть за спинами
людей. Он и Пауэлл (который стал председателем Объединенного комитета
начальников штабов осенью 1989 года) были сильной командой, и, когда
они не соглашались – что случалось редко, – Дик поощрял Колина излагать
свои взгляды президенту. Чейни был довольно консервативным и
решительным сторонником обороны как публично, так и на
Капитолийском холме. Он всегда был очень уравновешенным,
невозмутимым. Он также мог быть очень упрямым, особенно когда на карту
были поставлены интересы министерства обороны. Чейни был
единственным высокопоставленным членом администрации, который был
более скептично настроен, чем я, в отношении того, что Горбачев добьется
успеха дома.
Наконец, я перехожу к Скоукрофту. За шесть президентств моей карьеры
некоторые советники по национальной безопасности были любимы, а
другие уважаемы. Только трое были любимы и уважаемы своими

коллегами в правительстве – Карлуччи, Пауэлл (оба проработали на этой
должности всего около года) и Скоукрофт (прослуживший двум
президентам в качестве советника по национальной безопасности в общей
сложности почти шесть лет). Упорный защитник президентства, Скоукрофт
благодаря отсутствию эгоизма и мягким манерам имел самые близкие
рабочие отношения с другими старшими членами команды национальной
безопасности. Кроме того, сильные личности, которые руководили
Госдепартаментом, обороной, ЦРУ и другими ключевыми институтами
национальной безопасности, доверяли Скоукрофту, как ни одному другому
советнику по национальной безопасности – зная, что он честно представит
их и их взгляды президенту, точно доложит ему о встречах, будет
содействовать, а не блокировать их доступ к президенту. Скоукрофт
руководил СНБ и его процессом так, как это должно быть.
К тому же по существенным вопросам у Брента были собственные взгляды,
и он их упрямо продвигал и отстаивал. Ни Чейни, ни Бейкер, ни Пауэлл
никогда не считали Скоукрофта мягким в этих вопросах. Скоукрофт был
менее гибким, чем Бейкер, в переговорах, но более радикальным в своих
взглядах на будущие структуры вооруженных сил и контроль над
вооружениями, чем Чейни, в угловом кабинете Скоукрофта происходили
настоящие сражения. Но почти все заканчивались хорошим настроем и
дружбой.
Я никогда ни с кем не работал так долго и интенсивно, как со Скоукрофтом.
Я никогда ни с кем так много не спорил. Я никогда ни с кем так сильно не
расстраивался. Но когда я стал директором ЦРУ и покинул Белый дом, я
считал Брента Скоукрофта своим самым близким другом в мире.
Лояльность и привязанность Скоукрофта к Бушу были взаимны. Я
подозреваю, что никогда не было такой тесной личной связи между
президентом и его советником по национальной безопасности. Со всеми
играми и маневрами, которые происходят в Белом доме, никто бы не
осмелился высказать Джорджу Бушу критику Брента – существенные
вопросы не в счет. И его дружба с Барбарой Буш была столь же крепкой.
Скоукрофт был, по сути, настолько близким к Бушам, насколько это вообще
возможно для неродственника. Хотя при других президентах и других
обстоятельствах это могло быть проблемой, в этот период это было
преимуществом для страны – и для мира.
Из отношений Брента с президентом я извлек выгоду. Я присутствовал
практически на всех встречах руководителей в Овальном кабинете и в
других местах, регулярно отправлялся с президентом в его поездки по
стране, у меня был такой же свободный доступ к нему, как и у Брента. И я
тоже пользовался дружбой и поддержкой миссис Буш.
Моя основная работа, помимо поддержки президента и Скоукрофта,
заключалась в надзоре за межведомственным процессом Совета
национальной безопасности – планированием политики и действий на
случай непредвиденных обстоятельств, разработкой вариантов политики,
процессом выработки рекомендаций и принятия решений, а также
управлением повседневными операциями по обеспечению национальной
безопасности. Для выполнения этой функции во всех администрациях с

разной степенью успеха создавалась межведомственная группа высокого
уровня. В нашу, называемую Комитетом заместителей, входили Роберт
Киммитт, заместитель государственного секретаря по политическим
вопросам и близкий советник Бейкера, Пол Вулфовиц, заместитель
министра обороны по политическим вопросам и назначенец Чейни, Дик
Керр, который заменил меня на посту заместителя директора ЦРУ по
политическим вопросам, и генерал ВВС Роберт Херрес, заместитель
председателя Объединенного комитета начальников штабов, которого
позже сменил адмирал Дэйв Джереми. Эта группа, время от времени
дополняемая другими, разрабатывала среднесрочные и долгосрочные цели
политики США и ежедневно управляла политикой США в течение одного
из самых замечательных периодов в современной истории. После
неудавшейся попытки государственного переворота в Панаме в начале
осени 1989 года президент также поручил Комитету заместителей
заниматься урегулированием кризисов в интересах американского
правительства.
Личное взаимодействие было правильным, талант был налицо, группа
пользовалась доверием начальства, все были опытны, эго под контролем, и
у каждого имелся последний ключевой ингредиент успеха – отличное
чувство юмора. Что историкам трудно понять из сухих документов, так это
важность этих отношений из плоти и крови для обеспечения работы
правительства. Дружеские отношения и доверие, которые сложились между
основными членами Комитета заместителей в 1989–1991 годах, не только
помогли процессу работы СНБ, но и резко сократили количество личных
ударов в спину и ведомственные интриги, которые были так хорошо
знакомы. Кроме того, мы никогда не забывали, что окончательные решения
принимали наши начальники, а в конечном счете президент, а не мы.
Размышляя как о личных отношениях между «главными», так и о роли,
которую играл Комитет заместителей, я считаю, что стране повезло, что в
критический момент истории основные департаменты американского
правительства объединились более эффективно и гармонично, чем когдалибо прежде.
Вот таковы были действующие лица и базовая структура администрации
Буша, когда мы вошли в необычайную череду событий от освобождения
Восточной Европы до объединения Германии, войны в Персидском заливе
и распада Советского Союза и его империи. Это обещало стать сошествием в
ад.

Прыжки на несущихся американскихгорках
Каждая новая администрация начинает с ревизии событий и политики
США по всему миру. Однако, поскольку Буш был вице-президентом при
Рейгане, широко распространилось предположение, что преемственность в
вопросах национальной безопасности будет в порядке вещей и что такие
пересмотры либо не нужны, либо будут носить формальный характер. Но
это был новый президент, который чувствовал личную и политическую
потребность выйти из тени Рейгана и самостоятельно утвердить свое
президентство. Более того и что еще важнее, многие из нас считали, что

надежда Шульца достичь нового соглашения по стратегическим
вооружениям в 1988 году (против которого выступали Билл Кроу и
Объединенный комитет начальников штабов) не оправдала ни анализ
стратегических последствий, проведенный американскими военными, ни
способности американской разведки отслеживать любое такое новое
соглашение. Наконец, Буш, Скоукрофт и я, все считали, что Горбачев
столкнулся с серьезными проблемами дома и в Восточной Европе. Поэтому
мы сочли разумным выделить несколько недель в начале работы
администрации, чтобы все это взвесить, дать постоянному правительству
перевести дух после 1988 года, позволить новой команде ознакомиться с
ситуацией и проблемами, а затем продолжить работу.
Никогда не было больших ожиданий, что ревизии политики приведут к
резкому отходу от базового дальновидного и примирительного подхода
администрации Рейгана к Советскому Союзу. Мы надеялись, что
бюрократия может выступить с какими-то новыми инициативами или
подходами в отношении событий в Советском Союзе и Восточной Европе –
триумф надежды над опытом. В этом нас предсказуемо ждало
разочарование.
Весной 1989 года в прессе, конгрессе, Европе и СССР (а теперь и
историками) было много критики по поводу этой «паузы» и того, что она
означала. Скоукрофт и я, считавшиеся сторонниками жесткой линии в
администрации, были представлены как злодеи в попытке сорвать подход
Рейгана – Шульца к СССР. Однако ревизии, на наш взгляд, были не больше
и не меньше, чем упорядоченный процесс оценки того, где мы находимся,
введения всех в курс дела, зондирования бюрократии на предмет идей и
определения направлений на будущее. В конце концов, не было никаких
резких отступлений от предыдущей политики, но мы были гораздо лучше
подготовлены к бурным событиям, как в Восточной Европе, так и в СССР,
которые обрушились на нас к весне. Эти усилия также еще раз подтвердили,
что новые идеи будут исходить от Буша, Бейкера, Скоукрофта и их
сотрудничающих приближенных.
Новым в конце обзоров было то, что впервые на моей памяти
приближенные госсекретаря и советника по национальной безопасности
фактически стали партнерами и соратниками, хотя порой и их отношения
были непростыми. Эта группа – Боб Зеллик и Деннис Росс в
Госдепартаменте, а также Боб Блэквилл и Кондолиза Райс в СНБ – внесли
большую часть интеллектуального и политического вклада, определявшего
политику администрации в отношении Восточной Европы и СССР. Из этой
группы вышло много идей по оказанию экономической помощи недавно
освобожденным восточноевропейским государствам, стратегия «за
пределами сдерживания» в отношении СССР, концепция «два плюс
четыре» для управления объединением Германии и многое другое. К чести
Буша, Бейкера и Скоукрофта, они обратились к этим замечательным
«молодым» сотрудникам, выслушали их и воплотили их идеи в
американскую политику.
Их вклад, в сочетании с опытом и инстинктами Буша, политической
смекалкой и переговорным мастерством Бейкера, стратегическим и

историческим видением Скоукрофта и моим управлением
межведомственным процессом, позволили Соединенным Штатам играть
уверенную руководящую роль в освобождении Восточной Европы,
объединении Германии и окончательном крахе Советского Союза. Эта
команда, к которой весной присоединился Дик Чейни, а осенью – генерал
Колин Пауэлл, руководила политикой и действиями победившей
сверхдержавы в конце холодной войны и при распаде Советского Союза –
несомненно, одних из самых драматичных моментов кровожадного века. И
когда мы закончили, почти во всех бывших коммунистических государствах
были более или менее демократические правительства, древняя и хорошо
вооруженная империя была демонтирована, и революция в мировых делах
была совершена, и все это практически без кровопролития.
В январе 1989 года мы вместе сели на американские горки. Будучи
экспертами, мы понятия не имели, какие нас ждут события, причем
раньше, чем могли себе представить.

Вывод советских войск из Восточной Европы
Буш решительно защищал процесс ревизии СНБ в течение двух месяцев –
«паузы», – но к середине весны он начал нервничать. На Западе росло
восприятие того, что Горбачев был гораздо проворнее в политическом
плане и получал преимущество в Европе, пока новая администрация Буша
медлила.
Чтобы вернуть себе политическую инициативу в Европе и отреагировать на
события, как в Восточной Европе, так и в СССР, Буш с самого начала дал
понять, что хочет сделать смелое предложение о сокращении сил в Европе
на саммите НАТО в конце мая. На встрече в Овальном кабинете 30 марта
Буш сказал нам, что, по его мнению, Горбачев подорвал лидерство США в
Европе и что он хочет получить ряд предложений, чтобы снова вывести
Соединенные Штаты вперед.
Скоукрофт, по предварительной договоренности с президентом, выдвинул
радикальную идею: как насчет того, чтобы поставить перед собой цель
вывести все сухопутные войска США и СССР из Европы к концу столетия?
(Скоукрофт еще до Рождества 1988 года подначивал Буша, предлагая
выдвинуть такое предложение, в первую очередь для того, чтобы ослабить
присутствие советских войск в Восточной Европе.) Чейни посмотрел на
Скоукрофта так, будто тот сошел с ума. Он выступил с предложением
призвать Горбачева обнародовать военную информацию. Бейкер выдвинул
еще одну идею – давайте предложим избавиться от всех танков в Европе.
Чейни снова парировал, утверждая, что сейчас не время выдвигать
инициативу в вопросе вывода войск из Европы вследствие
неопределенности относительно того, что произойдет в СССР. Буш
раздраженно закончил встречу. Его последние слова: «Если мы не вернем
себе лидерство, все развалится».
Несмотря на очевидное недовольство Буша, ни один из главных советников
президента не предложил никаких новых идей в последующие недели.
Ощущение Буша, что ему нужно сделать что-то смелое, было подкреплено

Скоукрофтом, лидерами союзников и прессой. Он знал, что лучшая
возможность будет на саммите НАТО в конце мая, а время поджимало. Его
разочарование читалось во время наших утренних встреч.
Наконец он решился. 15 мая – всего за две недели до саммита – он созвал
совещание своих главных советников, чтобы обсудить разработанную
Скоукрофтом новую инициативу по сокращению войск в Европе. Новой
особенностью было то, что сокращение численности войск коснется только
США и СССР, а не их союзников. И очевидно, большая часть советских
сокращений будет в Восточной Европе.
Министру обороны это не понравилось. Чейни утверждал, что НАТО –
«слабая коалиция», что США – «скала», предложение о войсках «расшатает
альянс», а «британцы и французы сойдут с ума». Он пожаловался, что в
попытке выйти вперед в политическом плане «мы предпримем большой
шаг, который недостаточно продуман». Генерал Боб Херрес,
представляющий Объединенный комитет начальников штабов, сказал, что,
по его мнению, предложение Скоукрофта начальники штабов могли бы
принять в той или иной форме.
Президент был самым решительным из всех. Он снова настаивал на
необходимости «перейти в наступление», резко сократив свои силы, и в
какой-то момент встречи заговорил о сокращении численности наших
войск наполовину, если Советы ответят нам тем же. (Даже Бейкер сказал,
что он считает это нереальным.) Встреча закончилась тем, что президент
пожелал продвинуться в доработке предложения. Объединенный комитет
начальников штабов был отправлен делать домашнюю работу.
Следующие две недели были напряженными. 20 мая Буш должен был
принять президента Франции Миттерана в Кеннебанкпорте, резиденции
президента в штате Мэн. За день до этого все ключевые игроки,
участвующие в новом предложении США по обычным вооруженным силам,
вылетели в Мэн для дальнейшего обсуждения. Около дюжины из нас
собрались в президентской гостиной, светлом и просторном помещении с
видом на океан, и продолжили внутренние переговоры, которые
предшествуют любой крупной новой инициативе. Но одно было ясно: такая
инициатива будет. Теперь мы улаживали детали. После встречи президент
вытащил нас всех на лужайку для пресс-конференции. Все, даже Чейни,
были в хорошем настроении, и было много шуток и дурачеств. Легко было
забыть о масштабах вопросов, которые мы решали.
Мы снова встретились с президентом во второй половине дня 22 мая. В тот
день в Овальном кабинете Буша бушевал ураган цифр, процентных
соотношений, этапов, фраз и сокращений, и даже после этого
продолжались споры. Наконец, Буш принял решение. Наше предложение
включало значительное сокращение танков, бронетранспортеров и боевых
самолетов, но в основе его лежало ограничение до 275 000 военнослужащих
как для Соединенных Штатов, так и для Советского Союза (за пределами их
национальной территории, что потребовало сокращения Советами
примерно 325 000 солдат в Восточной Европе по сравнению с сокращением
США примерно на 30 000 в Западной Европе). Наконец, мы предложили

ускорить график достижения соглашения с пяти лет, предложенных
Советами, до шести месяцев или года.
Всего за два дня до саммита НАТО заместитель госсекретаря Ларри
Иглбергер и я были отправлены в Европу, чтобы разъяснить и продвинуть
это предложение лидерам НАТО. Сначала мы с Ларри взялись за самое
сложное испытание. Мы решили, что если сможем преодолеть Маргарет
Тэтчер, то остальное будет легко. Нас провели в гостиную премьерминистра и указали на два мягких кресла. Ларри передал ей письмо от
президента, в котором объяснялось, что он хотел предложить. Она быстро
его просмотрела, отложила в сторону и холодно попросила нас объяснить
ей. Мы так и сделали, причем большую часть времени говорил Иглбергер.
Мы оба чувствовали себя школьниками, вызванными к директору за
совершение несказанно подлого поступка. Она задавала острые,
обоснованные вопросы и четко выражала свои опасения и сомнения. Она
досконально знала предмет и его детали. Вероятно, понимала суть
предложения лучше некоторых американцев, которые помогали его
формулировать. Особенно ее беспокоило сокращение военно-воздушных
сил. И все же в конце она так же решительно заявила, что, конечно же,
поддержит президента Соединенных Штатов в этой инициативе.
Измученный испытаниями, но облегченно выдохнув, наш маленький
бродячий цирк отправился в Германию, где мы встретились с канцлером
Гельмутом Колем. К нему присоединились его помощник по национальной
безопасности Хорст Тельшик и министр иностранных дел Ганс Дитрих
Геншер. Мы сидели на террасе официальной резиденции Коля (называемой
«Бунгало»), с лужайкой, спускающейся к Рейну. На столе стояла тарелка с
пирожными, и, пока мы разговаривали, почти все – конкуренцию ему
составил лишь Иглбергер – съел Коль. От предложения он пришел в
восторг, похвалил смелость и дальновидность президента и пообещал свою
полную поддержку. Это было именно то, на что он надеялся.
Затем в Рим, на встречу с премьер-министром Джулио Андреотти, а затем в
Париж, чтобы встретиться с президентом Миттераном. Бесстрастный, он
внимательно слушал. Как и премьер-министр Тэтчер, он выразил
обеспокоенность по поводу сокращения ВВС. Но затем он также пообещал
свою поддержку. После этого в штаб-квартиру НАТО, чтобы встретиться с
генеральным секретарем Манфредом Вернером, в Гаагу, чтобы встретиться
с голландским кабинетом министров, и, наконец, домой. Мы прибыли всего
за пару часов до отъезда президента на саммит 28 мая.
Предложение США о сокращениях стало политическим триумфом. Лидеры
альянса осыпали похвалами президента за его смелую инициативу и даже
за его дальновидность. И предложение, и европейская похвала за него
вызвали очень позитивную реакцию в Соединенных Штатах. Он был
победителем.
Но, как изначально предполагал Скоукрофт, у этого предложения была
другая аудитория – в Восточной Европе. И сообщение для этой аудитории
состояло в том, что, по всей вероятности, после более чем четырех
десятилетий советская оккупационная армия – или, по крайней мере,
большая ее часть – в обозримом будущем отправится домой.

Девять месяцев, которые изменили мир
К осени 1988 года отчеты ЦРУ ясно дали понять, что экономические
проблемы в Восточной Европе порождают политические трудности –
включая все более частые демонстрации и забастовки – для
коммунистических правительств, особенно в Венгрии и Польше. Кроме
того, радикальные изменения, которые Горбачев проводил в Советском
Союзе, в большинстве стран Восточной Европы не проводились, тем самым
делая последние режимы более консервативными и изолированными, чем
их наставник. К концу 1988 года послание Горбачева дошло: режимы в
Восточной Европе становились все более неуверенными, потому что Москва
больше не будет помогать подавлять субъектов, которые переставали
бояться.
Диалог за круглым столом между «Солидарностью» и правительством
Ярузельского, начавшийся в январе 1989 года, завершился 5 апреля
соглашением о проведении новых выборов в польский сенат, о разрешении
свободной оппозиционной прессы и о разрешении другим оппозиционным
партиям участвовать в выборах.
Нам нужно было отреагировать на эти события. 24 марта состоялось
заседание Совета национальной безопасности по оказанию помощи
Восточной Европе, а 17 апреля – в тот же день, когда была легализована
«Солидарность», – Буш изложил политику администрации в отношении
региона в своей речи в Хамтрамке, штат Мичиган. Это была первая из
нескольких важных речей Буша по внешней политике, произнесенных в
апреле и мае, и все они были, по сути, проигнорированы американской
прессой. Казалось, что только европейцы восприняли их всерьез. В
Хамтрамке Буш проанализировал события в Польше и Венгрии, заявил, что
происходящее в Польше заслуживает поддержки США, и объявил о ряде
шагов, которые Соединенные Штаты предпримут для поощрения процесса
реформ. Из-за своего технического характера эти меры не имели особой
привлекательности для американской аудитории, но они были важны для
поляков и свидетельствовали о признании Бушем того, что происходящее в
Восточной Европе было реальным и заслуживало поддержки. В речи также
был установлен принцип, согласно которому помощь США будет связана с
поступательным ходом процесса реформ в Восточной Европе.
Даже эти меры требовали значительных усилий бюрократии. Казначейство
ненавидело идею списания долгов, потому что она могла дать другим
правительствам-должникам нежелательные идеи. Торговля была
обеспокоена тарифными уступками, которые могли создать торговые
проблемы с другими странами. Короче говоря, практически все меры – ни
одна из которых не была действительно революционной, – которые мы
выдвинули в рамках польской инициативы, натолкнулись на критику. Было
мало компромиссов, и в конечном итоге ключевые решения принял Буш.
4 июня – в тот же день, когда китайское правительство разгромило
демонстрантов на площади Тяньаньмэнь, – Польша провела новые выборы
в свой парламент, как и было согласовано на переговорах за круглым
столом в апреле. Коммунисты были разгромлены. Кандидаты от

«Солидарности» и ее союзников получили девяносто девять из ста мест в
верхней палате. Ярузельский попросил Валенсу присоединиться к
коалиции. Тот отказался, и в результате еще одного раунда переговоров на
июль были назначены еще одни выборы для заполнения оставшихся мест в
нижней палате. Не было никаких сомнений в том, каким будет результат.
7 июля Горбачев встретился с лидерами Варшавского договора в Бухаресте.
По сути, он сказал им, что принимает политические изменения,
происходящие в Польше и Венгрии. Советский Союз не будет вмешиваться,
чтобы остановить происходящие изменения.
С 9 по 13 июля Буш посетил Польшу и Венгрию. Для своей
восточноевропейской аудитории послание было одним из поддержки и
поощрения процесса реформ. То, что многие критики считали чрезмерной
симпатией Буша к старой гвардии во время поездки, было попыткой
смазать им путь от власти, демонстрируя уважение и притворяясь – по
крайней мере, где он мог, сохраняя серьезное выражение лица, – что они
играют конструктивную роль в развитии истории своей страны. Если
избежать насилия, мы знали, что реформы неумолимо продолжатся.
Дружелюбный, заботливый подход Буша к лидерам, которых вскоре
должны были свергнуть, например, в Польше, был направлен на то, чтобы
сгладить переходы власти и не давать им или их режимам никаких
предлогов для предсмертного оргазма кровопролития. И поэтому он
обеспечил присутствие и Ярузельского, и Валенсы на обеде, который он
устроил в резиденции посольства США в Варшаве, – и сделал тройную
фотографию, просто одну большую счастливую семью.
Второй аудиторией Буша были Советы. Так же, как он пытался облегчить
переход от власти старых лидеров в Восточной Европе, обращаясь с ними
уважительно и делая их партнерами в процессе перемен, он также создавал
впечатление, что страны, выходящие из советской орбиты, делают это с
помощью Москвы и что это было выгодно Кремлю.
В то время, не зная, что должно было произойти в Восточной Европе в
ближайшие месяцы, журналисты и другие наблюдатели не увидели ничего
примечательного в поездке Буша. Только оглядываясь назад, люди могли
увидеть, что американский президент отправился в Восточную Европу в
середине июля 1989 года с неприкрытым посланием поддержки
политической свободы и национальной независимости. Он уехал несколько
дней спустя, подстегнув реформы и притупив страхи тех, кто больше всего
подвергался угрозам. Только позже все, включая тех из нас, кто был
вовлечен, увидели, что это был замечательный акт балансирования на
высоком канате, в котором неверный шаг мог бы иметь катастрофические
последствия. И по правде говоря, если бы мы знали все, что должно было
произойти, из-за страха перед такой ошибкой поездка могла бы вообще не
состояться.
После поездки события начали набирать обороты. В Польше после
июньских выборов и второго тура между «Солидарностью» и польским
правительством шла длительная борьба по поводу характера
коалиционного правительства. Коммунисты не могли вынести мысли об
отказе от власти после более чем сорока лет.

Горбачев снова сыграл решающую роль, причем положительную. 22 августа
он позвонил польскому коммунистическому лидеру Раковскому и в
сорокаминутной беседе убедил его принять участие в коалиционном
правительстве под руководством «Солидарности». Таким образом, 24
августа, по настоянию советского лидера, польские коммунисты передали
бразды правления некоммунистическому правительству под руководством
«Солидарности».
23 августа, на следующий день после исторического звонка Горбачева
Раковскому, министр иностранных дел Венгрии Дьюла Хорн принял
решение открыть венгерскую границу с Западом для того, чтобы восточные
немцы могли покинуть свою страну. (Еще 2 мая венгры начали
демонтировать колючую проволоку и заграждения вдоль границы с
Австрией.) 10 сентября венгерское правительство официально объявило об
открытии границы.
Восточные немцы не теряли времени, воспользовавшись этой
возможностью, и в течение следующих трех недель десятки тысяч
отправились в Западную Германию, в основном через Венгрию, хотя также
и через Чехословакию. Лидер Восточной Германии Эрих Хонеккер 3
октября попытался закрыть границу с Чехословакией, но преуспел лишь в
обострении ситуации. Когда 6 октября Горбачев посетил Восточную
Германию, его встретили огромными демонстрациями.
ЦРУ получило те же сообщения, что и журналисты: во время визита
Горбачев сказал Хонеккеру, что советские войска не будут задействоваться
для восстановления порядка. Были даже истории о том, что Горбачев
призвал других восточногерманских коммунистов выгнать Хонеккера,
открытого противника перестройки. Горбачев вернулся домой 7 октября.
В тот же день Венгерская социалистическая рабочая партия –
Коммунистическая партия – отказалась от ленинизма и, как ее лидеры
предвещали Бушу 12 июля, стала Венгерской социалистической партией.
Таким образом, Венгрия стала вторым восточноевропейским государством
за семь недель, сбросившим коммунизм.
Хонеккер в Восточной Германии был тяжелым случаем. 9 октября он
приказал применить силу для разгона демонстрации 70 000 участников
марша в Лейпциге, но местные лидеры отказались подчиниться. Неделю
спустя, 16-го числа, в Лейпциге прошла еще одна огромная демонстрация,
на этот раз, возможно, 150 000 человек. Другой лидер коммунистов
Восточной Германии, Эгон Кренц, объединился с демонстрантами,
присоединившись к восстанию. Он смог заставить Хонеккера уйти в
отставку 18 октября и стал его преемником.
Неделю спустя Горбачев заявил в Хельсинки, что Советский Союз не имеет
права вмешиваться в дела Восточной Европы. Из всех «зеленых огней»,
которые Горбачев послал восточноевропейцам, этот был самым явным. 31
октября Горбачев приказал Кренцу открыть границу Восточной Германии с
Западной Германией. Четыре дня спустя в Восточном Берлине прошла
демонстрация в 500 000 человек, а премьер-министр Вилли Штоф и весь

его кабинет подали в отставку. Коммунизм Восточной Германии шатался,
но еще не исчез.
9 ноября переходное правительство Восточной Германии объявило, что
граждане страны могут покидать страну без специального разрешения.
Почти сразу же потоки хлынули через ранее сильно укрепленные
контрольно-пропускные пункты и проходы в Берлинской стене, и вскоре
сама стена была прорвана.
Никто из тех, кто смотрел по телевизору, никогда не забудет образы толп
восточных и западных немцев, танцующих на вершине стены,
откалывающих от нее куски для сувениров и, наконец, демонтирующих
целые секции с помощью строительной техники. Если когда-либо и был
символический момент, когда большая часть мира подумала, что холодная
война закончилась, то это была та ночь в Берлине.
Те из нас, кто участвовал в той войне, мысленно видели американосоветское танковое противостояние в 1961 году, дни, когда возводилась
стена, бесчисленные столкновения и кризисы из-за разделенного Берлина,
изрешеченные пулями тела молодых восточных немцев, год за годом
пытавшихся спастись бегством, действие бесчисленных романов и фильмов
разворачивается в Берлине на фоне затянувшегося тупика. Я думаю, что
большинство из нас в ту ночь молча наблюдали за этим торжеством,
потрясенные до глубины души этим незабываемым моментом в эпической
истории человеческой свободы. Эта огромная, уродливая змеевидная стена
из бетона и стали, стена смерти была убита той ночью. И та часть мира,
которая не радовалась, должно быть, содрогнулась, зная, что их время тоже
приближается.
Действительно, в тот же день в Софии коммунистический лидер,
правивший Болгарией в течение тридцати пяти лет, Тодор Живков был
свергнут в результате переворота, организованного его собственным
министром иностранных дел.
10 ноября Горбачев, который во многом привел эти изменения в движение
и в ключевые моменты поощрял критические действия, включая открытие
стены, написал лидерам трех других правящих держав в Берлине – Бушу,
Тэтчер и Миттерану. Он, как ни странно, выразил тревогу по поводу
скорости развития событий в Восточной Германии. Это было так, как будто
он поджег свой собственный дом и обнаружил, что тот действительно горит.
Теперь очередь за Чехословакией. Студенческий митинг 17 ноября был
разогнан полицией. 19 ноября 10 000 человек вышли на акцию протеста в
Праге. 20-го в марше участвовало 200 000 человек. 22-го – 250 000
человек. 24 ноября – 350 000 человек. Послание было ясным, и той же
ночью чешский генеральный секретарь Милош Якеш и все его Политбюро
подали в отставку.
3 декабря ушло в отставку восточногерманское Политбюро. Таким образом,
когда лидеры Варшавского договора встретились 4-го числа, все они были
новыми, за исключением Горбачева и Чаушеску из Румынии. Они осудили
вторжение в Чехословакию в 1968 году и объявили доктрину Брежнева
мертвой.

В Чехословакии Гусак ушел с поста президента 10 декабря. И наконец,
румынский народ устал от Николае Чаушеску. 19 декабря произошло
восстание и значительное насилие. Когда ситуация изменилась против
правительства, Чаушеску и его жена были схвачены при попытке бежать из
Бухареста. Их судил военный суд, а на Рождество их расстреляли.
В конце 1989 и начале 1990 года ЦРУ быстро двинулось вперед, чтобы
установить контакт со службами безопасности новых демократических
правительств Восточной Европы. Целью было частично получить
информацию о советских шпионских операциях, проводимых совместно со
шпионскими организациями старых организаций Варшавского договора,
частично оказать помощь, когда новые службы пытались установить свою
независимость от КГБ, частично получить доступ к военному и
коммуникационному оборудованию КГБ, частично получить доступ к
советскому военному оборудованию и частично заложить основы для
будущего сотрудничества.
Если уж на то пошло, мы с Скоукрофтом пытались немного замедлить
работу Управления. Мы хотели узнать, шпионят ли все еще те службы, с
которыми они устанавливали отношения, за Соединенными Штатами или
все еще приобретают американские технологии. Мы также хотели узнать
больше об их отношениях с собственными новыми правительствами. Мы
также не хотели, чтобы Управление было настолько впереди в Восточной
Европе, что это могло бы создать неловкую ситуацию для Горбачева или
для Буша. К тому же способность ЦРУ помогать некоторым новым лидерам
Восточной Европы развивать сети связи и личные силы безопасности была
для нас важным активом и реальной помощью этим лидерам. Еще одна
историческая веха была пройдена, когда директор ЦРУ Билл Уэбстер
посетил Венгрию, Чехословакию и Польшу в ноябре 1990 года.

Буш, Горбачев и Восточная Европа
В течение девяти месяцев, за исключением Румынии, бескровная
революция – «бархатная революция», как ее назвал Вацлав Гавел из
Чехословакии – охватила Восточную Европу. Лишенные возможности
обратиться к Советской армии для поддержки незаконных и ненавистных
режимов, все коммунистические правительства, кроме Албании, были
вынуждены уйти с власти из-за гнева собственных граждан. И советская
империя на Западе рухнула в мгновение ока. Холодная война, начавшаяся в
Восточной Европе, закончилась, и теперь Европа, Советский Союз и
Соединенные Штаты обратятся к последнему незаконченному
европейскому делу – объединению Германии.
Как все это произошло? Очевидно, что действовали исторические и
экономические силы. Советы сделали все возможное, чтобы избежать
военного вмешательства в Польшу в 1956, 1970 и 1980 годах, каждый раз
обращаясь к польским коммунистам, которые обещали восстановить
порядок, и каждый раз уступая Варшаве большую автономию. Но в 1980
году все было по-другому. Это было восстание организованной оппозиции
рабочих, поощряемое и морально санкционированное новым польским
папой. Они были подавлены в декабре 1981 года, но цена, которую

пришлось заплатить Советам и польскому правительству, была высока. И
хотя рабочее движение на какое-то время могло быть подавлено,
правительство оказалось неспособным справиться с экономическим
кризисом, который день за днем подрывал его власть. В других местах
Восточной Европы группы, порожденные Хельсинкским процессом,
становились все более громкими, а коммунистические правительства, как и
в Польше, были в равной степени неспособны управлять внутренними
политическими и экономическими кризисами. Это были прогнившие
правительства, удерживавшиеся у власти исключительно за счет образа
советских танков – за счет страха.
И в Восточной Европе, как и в Советском Союзе, именно Михаил Горбачев
избавил от этого страха. Он думал, что результатом будут более
демократичные, более эффективные коммунистические правительства.
Легитимные правительства. В Восточной Европе, как и в СССР, он
ошибался. Когда страх исчез, полное моральное и политическое
банкротство режимов – и их слабость – были раскрыты.
Почему Горбачев поступил так? Потому что он знал, что военные действия
разрушат его отношения с Западом и любые шансы на помощь в
экономическом возрождении СССР. Потому что Москва никогда не
сталкивалась с проблемами в большинстве восточноевропейских государств
одновременно, и репрессии с помощью военной силы, таким образом, стали
действительно масштабным мероприятием с неисчислимыми затратами.
Потому что он знал, что военное подавление в Восточной Европе
уничтожит перестройку в Советском Союзе. Потому что он не понимал
глубоко укоренившихся националистических страстей восточноевропейцев
и их негодования по поводу российского господства. И я думаю, потому что
у него не было смелости для кровопролития, которое потребовалось бы.
Вынужденный либо сражаться, либо отпустить Восточную Европу, он ее
отпустил. Наконец, я полагаю, что он действовал нерешительно, потому что
его ошеломили скорость и масштаб событий, стремительность истории.
Вклад Джорджа Буша в успех «бархатных революций» 1989 года
заключался как в том, что он не сделал, так и в том, что делал. Он не
злорадствовал. Он не делал громких заявлений. Он не объявлял о победе.
Он не пытался ускорить события ни в одной из стран Восточной Европы. Он
не присоединился к пляшушим на вершине Берлинской стены. Он не
пригласил новых лидеров Восточной Европы в Вашингтон сразу же. Он не
угрожал и не сердился в напряженные моменты. Он не осуждал тех, на кого
оказывалось давление, чтобы они отпустили рычаги власти.
Он просто играл хладнокровно. В обширных и постоянных личных
контактах с различными фракциями и обещаниями поддержки и помощи
он помог смазать полозья, по которым коммунистов отстанили от власти.
Буш мало что мог сделать для продвижения или ускорения революций 1989
года. Американский президент мог бы многое сделать, чтобы сорвать или,
по крайней мере, усложнить эти революции. Буш играл правильно, как
позже подтвердили практически все лидеры новых демократий в
Восточной Европе. Но, даже учитывая все многочисленные исторические
факторы, действовавшие в 1989 году, Буш также понял, что многие

изменения в Восточной Европе, и прежде всего отсутствие кровопролития
во время этих революций, были обусловлены лидером Советского Союза
Михаилом Горбачевым. В конце концов, именно советский лидер позволил
империи развалиться мирно.

Глава 27
Наконец вместе: Буш и Горбачев
В понедельник, 23 января 1989 года, через три дня после того, как Джордж
Буш принял президентскую присягу, к северо-западным воротам Белого
дома подъехал серый фургон без опознавательных знаков. Водитель
сообщил Секретной службе, что его попросили доставить новому
президенту большую коробку, отправленную из Советского Союза. Он
понятия не имел о содержимом коробки, которая, по его словам, была
доставлена в Соединенные Штаты Аэрофлотом, советской авиакомпанией.
На коробке не было ни сообщения, ни карточки, ничего. Секретная служба
связалась с Конди Райс из персонала СНБ, и она позвонила в советское
посольство. Они ничего не знали ни о каком подарке или грузе. Все это
было очень загадочно и немного тревожно. Приняв необходимые меры
предосторожности, Секретная служба отвезла коробку на одно из своих
предприятий в районе Анакостии на юго-востоке Вашингтона, где эксперты
по взрывчатым веществам осторожно ее вскрыли.
Это был торт. Торт весом в пятьсот фунтов. Но от кого? Так началась
великая авантюра с тортом, первый вызов в советско-американских
отношениях администрации Буша. Райс играла в детектива. Она отследила
торт до коллектива пекарей в Советском Союзе, которые только хотели посвоему выразить Бушу добрые пожелания. Когда я рассказал об этом
подарке президенту – признаюсь, с толикой непочтительного юмора, – он
был весьма впечатлен приложенными усилиями и решил, что нам следует
сфотографировать рядом с тортом члена его семьи и отправить снимок
коллективу. К тому времени, когда мы смогли об этом договориться –
несколько недель спустя, – торт был в гораздо худшем состоянии (а крысы
на объекте Секретной службы – гораздо толще). По мере того как торт
портился, я несколько раз пытался просто забыть обо всем этом, но Буш так
и не спустил меня с крючка. Он настоял на том, чтобы пекарям прислали
эту фотографию и милую записку.
Именно это человеческое отношение сделало Буша столь эффективным в
общении с иностранными лидерами, его забота об их чувствах и гордости,
его способность понимать их обстоятельства и позицию, видеть вещи с их
точки зрения. Это было особенно верно в отношении Михаила Горбачева. И
эта редкая способность оказалась критически важной во время
знаменательных событий 1989–1991 годов.

Фракции
Журналисты того времени и историки, писавшие впоследствии, много
говорили об отсутствии внутренних распрей и разногласий в команде
национальной безопасности Буша, особенно в сравнении с предыдущими
администрациями. Фактически разногласия, иногда резкие, были все время
и почти по каждой проблеме, с которой мы сталкивались. В отличие от
моих коллег, назначенных Бушем, я работал во всех этих предыдущих
администрациях и поэтому мог точно определить, что отличало команду
Буша. Почти все основные игроки знали друг друга и работали друг с
другом время от времени в течение двадцати лет или даже больше. Почти
каждый держал свое эго под контролем. Никому не приходилось
беспокоиться о том, что его взгляды не дойдут до президента напрямую и
без прикрас – ни лично, ни на бумаге, ни через СНБ. Каждый на высшем
уровне мог получить доступ к президенту в кратчайшие сроки по телефону
или лично. И прежде всего, все были преданы президенту и знали, как
сильно он ненавидел – ненавидел, это верное слово, – когда разногласия
разыгрывались в прессе. Буш был старым вашингтонским сотрудником и
умел читать между строк в сообщениях прессы, чтобы выяснить источник,
если не человека, то департамент. В этом ему помогал его пресс-секретарь
Марлин Фицуотер. Результатом стала замечательная, хотя в основном
благодаря Госдепартаменту далеко не идеальная, дисциплина на высшем
уровне администрации в сдерживании публичных споров и утечек в
корыстных целях. Для меня это было большой переменой по сравнению со
временами Картера и Рейгана.
С самого начала правления администрации не было разногласий по поводу
событий в Советском Союзе или сильных и слабых сторон Горбачева. Все,
начиная с Буша, скептически относились к шансам Горбачева на успех в
реформировании советской системы. Было четкое понимание советского
экономического кризиса и неэффективности усилий Горбачева по его
преодолению. Не было разногласий по поводу сохранения военной мощи
СССР или способности Горбачева политически осложнять наши отношения
с союзниками и другими странами, когда это служило его целям. Было
полное признание масштаба реформ, которые он уже провел, и того, что он
еще может осуществить, но не было и ложных надежд.
Линия разлома в администрации заключалась в установках относительно
того, что делать – как действовать с Советами, чтобы максимально
увеличить шансы на дальнейшие изменения в наших интересах. Буш,
Бейкер и Скоукрофт были более или менее привержены работе с
Горбачевым, видели в нем лучшего человека для продолжения и
управления изменениями в СССР, и я думаю, надеялись, что есть шанс, что
он сможет довести процесс до успешного завершения. Они были далеки от
наивности и ложных ожиданий. Они просто были открыты для
возможности.
Дик Чейни, Ларри Иглбергер и я были самыми скептичными в отношении
того, что Горбачев мог навсегда оторвать Советский Союз от его
философских и исторических корней и построить новую систему,
основанную на демократических ценностях и рыночной экономике. Чтобы

измениться коренным образом, Советскому Союзу нужно было отказаться
от коммунизма, и мы трое считали, что, какими бы ни были наклонности
Горбачева, он уже показал, что не может – и не будет – идти по этому пути.
Он действительно полагал, что существующую систему можно исправить.
Мы думали, что до тех пор, пока Советский Союз не откажется от
коммунизма, независимо от того, сколько сделал Горбачев, многие из
сделанного им можно будет обратить вспять, и СССР по-прежнему будет
представлять собой серьезную потенциальную проблему безопасности для
Соединенных Штатов.
Про мой взгляд говорилось в статье «Вашингтон пост» от 28 мая 1989 года:
«Гейтс для мира советологии стал тем же, чем Иа-Иа для Винни-Пуха –
человеком, способным даже в самом светлом облаке найти темную
сторону».
За возможным исключением Чейни, все, в том числе и я, согласились, что,
как бы скептически мы ни относились к перспективам Горбачева (или его
политике), мы не можем стоять на месте. Как показали Рейган и Шульц, с
Горбачевым можно было бы добиться многого, что способствовало бы
безопасности Запада, более мирной международной обстановке, контролю
над вооружениями и приветственным изменениям в самом Советском
Союзе. Бейкер лучше всего выразил тему, которая объединяла ключевых
игроков в администрации по советским вопросам: мы не знаем, что там
произойдет, но мы должны действовать быстро, чтобы закрепить все
достижения, которые мы можем получить, пока Горбачев еще здесь. Как бы
ни различались степени нашего скептицизма, в этом мы могли прийти к
согласию.

Личные связи
Горбачев явно стремился начать с Бушем на правильной ноте. Утром в день
инаугурации советский посол в Вашингтоне позвонил Скоукрофту и сказал,
что Горбачев хочет стать первым иностранным лидером, который
поздравит нового президента после церемонии. Были приняты меры, чтобы
Горбачева соединили с Капитолием. Однако закон Мерфи сорвал все
договоренности, и звонок не состоялся. Таким образом, 23 января Буш
позвонил Горбачеву.
Склонность Буша поднимать телефонную трубку и «протягивать руку,
чтобы к кому-нибудь прикоснуться» была беспрецедентной на
международной арене и стала важным новым инструментом внешней
политики. Мы все знали, что большая часть переписки между лидерами
осуществлялась их сотрудниками и, таким образом, отличалась безличной,
напыщенной одинаковостью независимо от того, кто кому писал.
Канцелярит примерно одинаков на всех языках. Телефонные звонки Буша
установили личную связь с лидерами других стран.
Риски были. Спонтанность не всегда желательна в общении мировых
лидеров. Небрежное замечание, словесная оплошность, плохо понятая
разговорная речь, даже чье-то раздражение – все это могло привести к

неприятностям. А когда имеешь дело с советским лидером, опасности
возрастали.
Но опыт и личные качества Буша позволили ему избежать этих ловушек.
Наоборот, за эти месяцы он лучше понял Горбачева как личность и
многому научился, слушая, как он объясняет свои проблемы и позиции. А
это, в свою очередь, помогало Бушу в ключевые моменты говорить и делать
то, что облегчило Горбачеву отказ от давних советских позиций – будь то в
Восточной Европе, Германии или Персидском заливе. Как указывалось в
главе 26, внимательность Буша к Горбачеву как к человеку и политику,
безусловно, способствовала мирному освобождению Восточной Европы.
Точно так же я наблюдал, как Джим Бейкер устанавливал собственные
отношения с Эдуардом Шеварднадзе. Впервые они встретились в начале
марта в Вене. Бейкеру пришлось нелегко, поскольку Шульц и Шеварднадзе
встречались десятки раз, и у них сложились очень прочные отношения.
Несмотря на это, Бейкер лично общался с Шеварднадзе и проявлял к нему
такое явное уважение, что со временем возникло настоящее партнерство.
Очевидно, о Шеварднадзе также многое говорит тот факт, что он смог так
тесно сотрудничать и даже подружиться с двумя такими разными людьми,
как Шульц и Бейкер.

«Простаки за границей»: шпион в Москве
Я установил с советскими лидерами собственные личные связи, хотя и на
совершенно ином уровне и иным способом. Бейкер продолжил практику
Шульца брать с собой для переговоров с Советами большой
межведомственный контингент, и вот в мае 1989 года, всю сознательную
жизнь проработав в сфере советских и российских дел, я впервые ступил на
территорию Советского Союза. На пресс-конференции американской
делегации в Москве репортер спросил меня, как мне понравился СССР. Я
ответил, что после всех этих лет приятно было увидеть его своими глазами.
Меня предупредили, что моя комната в Спасо-Хаус, резиденции посла США
в Москве, скорее всего, прослушивается, и, готовясь ко сну в первую ночь, я
громко сказал слушателям, что сразу лягу спать, дружеских встреч у меня
не запланировано, я всю ночь буду в постели и они могут на ночь взять
выходной.
Мне показалось, что я услышал смешок, но мне это явно показалось.
Находясь в Москве, я во второй раз тайно встретился с Владимиром
Крючковым, ставшим к тому времени главой КГБ. В 17:00 я перед СпасоХаус сел в советский лимузин «чайка». Меня отвезли на конспиративную
квартиру КГБ в центре Москвы. Это был старый, дореволюционный
купеческий дом, отремонтированный в тщательно проработанном, но
безвкусном стиле, который вызвал ассоциации с очень пожилой, но богатой
незамужней тетушкой. Позже мне сказали, что когда-то этот дом
принадлежал Лаврентию Берии, садисту и убийце, начальнику тайной
полиции Сталина. Крючков пригласил меня поужинать с ним, и мы
отправились в столовую, где мне подали самые изысканные деликатесы,
которые я когда-либо видел. Еды хватило бы на дюжину человек, и все это

было приготовлено для нас двоих в сопровождении переводчиков. Я был
впечатлен, но больше всего тем, скольких голодных русских этой едой
можно было накормить в тот вечер.
Наш разговор на этой второй встрече был не такой исторический и
философский, как на нашей первой встрече в Вашингтоне семнадцатью
месяцами ранее. Он долго говорил об ошибках прошлого, злоупотреблении
властью, периоде застоя при Брежневе и необходимости перестройки. Он
описал, как привнес перестройку в КГБ и пытался сделать его
«управляемой законом» службой. В ходе разговора о советских
национальных проблемах он спросил, как работает наша федеральная
система, кто разрешает споры между штатами и центральным
правительством и так далее. Все это было довольно стандартно, но мне
показалось, что он решительно поддерживал Горбачева и перестройку и,
кроме того, что его работа заключалась в том, чтобы убедить меня, что даже
КГБ был с ним заодно.
Затем мы обратились к шпионским делам. В Испании исчез советский
ученый Владимир Александров, и КГБ был убежден, что его похитило ЦРУ.
(В конце лета 1988 года мы узнали, что КГБ был настолько обеспокоен тем,
что ЦРУ, по его мнению, накачивало наркотиками и похищало их
сотрудников и других советских граждан, что планировал принять ответные
меры против некоторых наших сотрудников. Чтобы предотвратить
неприятный инцидент, я, как заместитель директора ЦРУ, предпринял
беспрецедентный шаг, передав Крючкову послание, в котором отрицалась
наша причастность или использование нами этих методов.) Это всплыло на
нашем ужине в Москве, и я пытался, безуспешно, убедить его, что мы
ничего не знаем об Александрове и что другие пришли к нам по
собственной воле. Мы говорили и о других случаях. Наконец, я
настоятельно попросил его освободить семью Олега Гордиевского,
резидента КГБ в Лондоне, несколько лет бывшего британским агентом и
сбежавшего в середине 1980-х годов. Он был непреклонен, говоря, что
семье никогда не позволят уехать, но если Гордиевский вернется домой, его
не накажут, воссоединят с семьей, предоставят работу и квартиру. Я сказал
ему: «Никаких шансов». На этой ноте наша вторая встреча закончилась.
На следующий день я впервые встретился с Горбачевым, когда Бейкер
пригласил меня принять участие в пленарном заседании с генеральным
секретарем. Я был впечатлен энергией Горбачева и, учитывая все его
проблемы к тому времени, поражен его уверенностью. В своих
вступительных комментариях он отметил мое присутствие и сказал
Бейкеру, что слышал, будто я возглавляю «ячейку» в Белом доме с целью
его дискредитации. Он сделал еще несколько комментариев, а затем сказал
Бейкеру, что если они преуспеют в своих усилиях по улучшению
отношений, то, возможно, «мистер Гейтс будет уволен с работы». Мне было
неловко, что меня так выделили, в особенности человек, к которому я
испытывал большое уважение и которого считал фигурой большой
исторической важности. Когда встреча закончилась и мы уходили, он
наклонился ко мне и тихо сказал, что понимает, насколько у нас с
Крючковым была полезная встреча. Я согласился, а затем сказал ему, что
никто в администрации не против него – мы все восхищаемся тем, что он

пытается сделать, но хотим реалистично оценивать проблемы, с которыми
он сталкивается.
По дороге обратно в Спасо-Хаус я думал о том, что в течение восьми
месяцев и американский госсекретарь, и лидер Советского Союза хотели
моего увольнения. По крайней мере, врагов я себе наживал не среди
«матрасных мышей» – чиновников низшего звена. Но я все же задавался
вопросом, как скромному пареньку из Канзаса удалось угодить в
расстрельные списки у стольких высокопоставленных лиц.

Выездное мероприятие: советскиепосещают Вайоминг
1989 год был годом Восточной Европы, и большая часть американосоветского диалога в том году была сосредоточена на драматических
изменениях там. Тем не менее был достигнут значительный прогресс в
других областях отношений, особенно на двух встречах на высоком уровне в
самых неожиданных местах.
Однако до этих встреч администрация удостоилась визита Бориса Ельцина.
Некоторые из нас считали, что нам следует наладить контакты с другими
реформаторами, помимо Горбачева. Ельцин собирался приехать в
Соединенные Штаты, чтобы прочесть лекцию при поддержке частных
спонсоров, и мы с Конди Райс считали, что его следует как минимум
принять в Белом доме. (Я живо помнил пренебрежительное отношение
президента Форда к Солженицыну в 1975 году.) Президент и Брент
беспокоились, что официальная встреча с президентом в Овальном
кабинете и пресс-релизами вызовет раздражение Горбачева, поэтому они
решили, что Ельцин встретится со Скоукрофтом и со мной в кабинете
Брента, а президент туда «заглянет».
Поездка Ельцина в Соединенные Штаты в сентябре этого года не укрепила
его репутации. Он, по-видимому, слишком много пил, плохо проявил себя в
речи в Университете Джонса Хопкинса и вообще был груб. Так было и в
Белом доме, куда он пришел 12 сентября. Ему сказали, что он, скорее всего,
увидится с президентом, однако поскольку мы хотели, чтобы визит был
максимально незаметным, стопроцентных гарантий ему не дали. В
комплекс Белого дома его провели по боковой улице, Уэст-Экзекьютивавеню, подальше от прессы. Конди Райс поприветствовала его и провела
через подвальный вход Западного крыла. Оказавшись внутри, он
заартачился и отказался идти дальше, пока его не заверили, что он
встретится с президентом. После короткого, но довольно напряженного
разговора между ним и Райс хрупкая молодая женщина взяла Ельцина за
локоть и фактически потащила вверх по лестнице в кабинет Скоукрофта.
Затем он снова заартачился из-за того, что не мог привести на встречу всех
своих помощников. После этого он наконец сел поговорить с Брентом, Райс
и мной. Оглядев его, я заметил, что у него не хватает пары пальцев. Позже
мне сказали, что их оторвало, когда он был маленьким и играл с гранатой.
Я подумал, что он все еще играл с гранатами, но теперь они были
политическими и гораздо более опасными.

Ельцин провел длинную, мучительно монотонную презентацию десяти
предложений о том, как Соединенные Штаты могли бы помочь советской
экономике. Пока он бубнил, я видел, что Брента все сильнее одолевала
сонливость, и, в конце концов, мы его совсем потеряли. Он дремал, пока
Борис Ельцин рассказывал о том, как следует управлять Советским Союзом.
Погруженный в себя Ельцин, казалось, совершенно не замечал того
воздействия, которое он оказывал на свою аудиторию.
Когда вошел и сел президент, все его поведение изменилось. Ельцин
преобразился подобно хамелеону. Он ожил, был воодушевлен, интересен.
Очевидно, по его мнению, появился кто-то, с кем стоило поговорить, – ктото действительно влиятельный. Так что у Буша и Ельцина в течение
примерно двадцати минут состоялся хороший разговор, дух которого не
испортило заявление президента о поддержке Горбачева. После ухода Буша
к нам зашел вице-президент Куэйл, и все сфотографировались с Ельциным
на память.
Шеварднадзе приехал в Вашингтон девять дней спустя на очередную
рутинную встречу между советским министром иностранных дел и
президентом, когда первый присутствовал на сессии Генеральной
Ассамблеи ООН. Встреча состоялась 21-го числа и была очень сердечной.
Буш сказал Шеварднадзе, а затем и прессе, что он поддерживает
перестройку, убежден, что процесс реформ будет продолжаться и что
Соединенные Штаты не будут использовать происходящие в Восточной
Европе изменения в своих интересах.
Теперь пришло время заняться вопросами по существу. Вместо того чтобы
просто перейти в Госдепартамент, Бейкер провел Шеварднадзе на самолет
ВВС США, и они вместе со своими командами полетели в Джексон-Хоул,
штат Вайоминг, одно из самых впечатляющих мест под открытым небом в
Соединенных Штатах. И вот мы в пиджаках и галстуках, погруженные в
тайны контроля над вооружениями.
Тем не менее инициатива Бейкера в выборе нетрадиционной обстановки
для встречи была вдохновенной, и я думаю, помогла упрочить его
отношения с Шеварднадзе, начавшие формироваться, когда они
встретились в Париже в июле предыдущего года. Во время полета на запад
они часами говорили о проблемах внутри Советского Союза, и особенно об
экономических трудностях. Шеварднадзе привез с собой экономистареформатора Николая Шмелева, и они двое, а также Бейкер, Зеллик и Росс
сидели в каюте Бейкера, обсуждая проблемы и идеи. Я сидел совсем рядом
и слышал большую часть того, что говорилось, и был поражен самим
фактом обсуждения и тем, кто в нем участвовал. Бейкер настойчиво
настаивал на необходимости фундаментальной реформы, включая реформу
цен и скорейший переход к рыночной экономике. Его советы как бывшего
министра финансов были разумными и заслуживающими доверия.
Во время переговоров в Вайоминге был достигнут реальный прогресс в деле
демонтажа Советами их незаконного радара в Красноярске, в разрыве связи
между СНВ и СОИ и в уничтожении химического оружия. Не менее важно и
то, что царила непринужденная атмосфера, способствовавшая
установлению тех человеческих связей, которые так редко отмечаются

историками, но которые в реальной жизни так много значат в отношениях
между народами. В неформальных обсуждениях была откровенность,
которую я никогда раньше не видел. Шеварднадзе сыграет решающую роль
в следующие пятнадцать месяцев, особенно в воссоединении Германии и в
участии СССР в коалиции против Саддама Хусейна. Я считаю, что личные
отношения, которую он и Бейкер установили в Вайоминге, имели
решающее значение для той роли, которую сыграет Шеварднадзе. Даже
если их короткая поездка на рыбалку в конце встречи закончилась
неудачей. И подозреваю, что по возвращении домой он никогда не
появлялся на публике в ковбойских сапогах ручной работы, подаренных
ему Бейкером.

Еще одна проблема с речью
Через месяц после встречи в Вайоминге у меня было запланировано
выступление в Джорджтаунском университете. Я подготовил проект
доклада, в котором снова основное внимание уделялось событиям в
Советском Союзе. Как и в предыдущих подобных выступлениях, в нем было
много похвал Горбачеву, но в то же время был реалистичный взгляд на
внутренний кризис в Советском Союзе. Я отправил черновик в
министерство обороны, Госдепартамент и ЦРУ для комментариев и
исправлений. Бейкер выступил категорически против. В сложившихся
обстоятельствах Бренту ничего не оставалось, кроме как попросить меня не
выступать с этой речью. После всех усилий я был действительно взбешен
тем, что меня заставили замолчать. Однако, пообижавшись день или два, я
сменил гнев на милость, нехотя признав правоту Бейкера.
Осенью того года госсекретарь произнес две речи, в которых излагал
политику США в отношении Советского Союза и обсуждал происходящие
там события. Учитывая мою репутацию «сторонника жесткой линии»,
различия в тоне и нюансах наших речей могли бы быть использованы для
демонстрации раскола в администрации, внутреннего конфликта – именно
то, что так не нравилось президенту. Это история, которая прессе
непременно понравилась бы: Белый дом против Госдепартамента.
К сожалению, Бейкер или его сотрудники создали ту самую проблему,
которую, как я думал, мне удалось предотвратить, не выступив с речью.
Либо Бейкер, либо один из его ближайших советников слили в «Нью-Йорк
таймс», что он заставил меня не произносить речь, потому что она была
слишком жесткой по отношению к Горбачеву. Это получило широкую
огласку и породило те самые слухи о расколе в советской политике,
которых, как я думал, мы пытались избежать. Особенно сильно
возмущались никогда не любившие Бейкера консерваторы. Я промолчал и
отклонил просьбы ряда журналистов, обозревателей и других передать им
черновик непроизнесенной речи. Я сказал Скоукрофту, что благодаря
Госдепартаменту речь привлекла гораздо больше внимания, чем если бы я
ее произнес. Хотя я все время играл по правилам, мне было неловко из-за
того, что я спровоцировал проблему. Во второй раз речь – на этот раз даже
непроизнесенная – поставила меня в неловкое положение перед
государственным секретарем.

Мальта
После саммита НАТО и поездки в Польшу и Венгрию в июле 1989 года Буш
лучше, чем кто-либо из нас, понимал, насколько быстро развиваются
события в Восточной Европе, в контроле над вооружениями и в самом
Советском Союзе, и пришел к выводу, что было бы ошибкой ждать личной
встречи с Горбачевым до запланированного в 1990 году официального
саммита в Вашингтоне. Он считал, что в свете происходящих важных
изменений необходимы более тесные личные отношения и прямой диалог.
Учитывая предстоящие события, это было мудрое решение. Поэтому по
пути обратно из Восточной Европы он написал Горбачеву личную записку с
предложением о встрече в конце 1989 года либо в Кэмп-Дэвиде, либо в
Кеннебанкпорте. Горбачев ответил, что не хочет возвращаться в ООН
осенью, что дало бы ему повод встретиться с Бушем в Соединенных Штатах,
поскольку был там только в декабре предыдущего года. Затем Буш
предложил Аляску, а когда Горбачев окончательно дал понять, что не
может приехать в Соединенные Штаты, президент предложил Мальту. Эта
инициатива держалась в правительстве в строжайшей тайне, о ней знали
лишь шесть или семь человек из нас.
Буш очень ясно дал понять, какого рода встречи он хотел бы провести. Он
не любил заранее подготовленных встреч с лидерами других стран,
предпочитая неформальную обстановку, способствующую
непринужденному, но откровенному обмену мнениями. Поэтому на Мальте
он хотел избежать всех дипломатических формальностей и сосредоточиться
только на разговоре с Горбачевым. Объявление о встрече в начале декабря
на Мальте было сделано 31 октября.
Ноябрь был лихорадочным, поскольку мы готовились к встрече на Мальте.
Берлинская стена рухнула, и правительство Восточной Германии
балансировало на грани исчезновения. Чехословацкое коммунистическое
правительство рухнуло. Советское Закавказье было охвачено волнениями.
И посреди всего этого мы пытались подготовиться к важной встрече на
высшем уровне. Буш хотел охватить как можно более широкий круг
вопросов, но, что более важно, он хотел выложить на стол подробный
список инициатив и действий, которые Соединенные Штаты были готовы
предпринять в качестве проявления доверия к процессу реформ и
Горбачеву. Когда Буш уезжал на Мальту, у него был пакет из семнадцати
предложений, которые он должен был выложить на стол. Мы все знали, что
по отдельности ни одно из них не имело большого значения. Однако,
взятые вместе, они, как мы считали, представляют собой значительный
политический вклад в Горбачева и перестройку.
Встреча на Мальте, с точки зрения Буша, имела большой успех. Был
достигнут прогресс в СНВ, обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ)
и других переговорах по контролю над вооружениями, включая реальный
прогресс в такой чувствительной сфере, как инспекции на местах. Состоялся
прямой разговор о советской помощи Никарагуа и Кубе. Горбачев подробно
описал ситуацию в Советском Союзе, включая то, что он пытался сделать и
в чем были его проблемы. Состоялось откровенное обсуждение
Прибалтийских государств, причем Буш настоятельно призвал Горбачева

избегать насилия и заверил его, что при соблюдении этого условия
Соединенные Штаты отреагируют сдержанно. Буш далее заверил
Горбачева, что Соединенные Штаты не будут пытаться использовать
изменения в Восточной Европе в своих интересах. А Горбачев сказал Бушу,
что СССР хочет, чтобы американские войска оставались в Европе.
В некотором смысле необычайно бурные моря у Мальты и штормы во
время встречи символизировали политическую бурю и штормы,
бушевавшие тогда в Восточной Европе и Советском Союзе. В самом
вооруженном регионе мира происходила революция. Мальта дала миру
уверенность в том, что Буш и Горбачев будут работать сообща, чтобы
процесс перемен продолжался и был мирным. Со своей стороны Буш
прибыл на Мальту, решительно поддерживая Горбачева и то, чего он
пытался добиться. Когда он отбыл, эта позиция осталась неизменной, но
теперь к ней добавились новые личные отношения с обеих сторон, которые
окажутся важными в ближайшие месяцы.

«Только верой»: воссоединение Германии
Оглядываясь назад, можно только удивляться, как за это время на нас одно
за другим обрушивались события исторического значения. Историки
слишком часто навязывают великим событиям порядок,
последовательность действий, которые совершенно не отражают сумятицу
реального мира, сложность решения нескольких разных проблем
одновременно, физическую выносливость, необходимую для того, чтобы
работать на пределе возможностей в течение нескольких месяцев подряд,
сложность организации действий многих элементов американского
правительства и интеллектуальную энергию, необходимую для
выдвижения идей, которые, как вы знаете, к добру или к худу, будут иметь
глубокие последствия. А когда вы сталкиваетесь с проблемами, которые
изменят ход истории, это может стать поистине пугающим. С 1989 по 1991
год мы мчались по стремнинам истории без спасательного жилета.
Именно в этой атмосфере, когда осенью 1989 года Восточная Европа
отходила от коммунизма, на первый план вышел вопрос об объединении
Германии. Этот вопрос обсуждался и раньше, но открытие 10 сентября
венгерской границы и массовый поток устремившихся в Западную
Германию восточных немцев превратили политическую проблему из
гипотетической в реальную.
В сентябре 1989 года большинство европейцев и многие американцы были
не в восторге от идеи воссоединения Германии. Французы и британцы были
настроены почти так же враждебно, как поляки и Советы. Воспоминания о
том времени, когда Германия в последний раз была единой, были
долговечными и очень болезненными. Но Джордж Буш, сам ветеран
Второй мировой войны (правда, на Тихом океане), придерживался иного
мнения.
Эта точка зрения была впервые ясно выражена в самом неожиданном
месте. Буш был в поездке по американскому Западу и 18 сентября дал
пресс-конференцию в зале заседаний палаты представителей штата

Монтана. Я сопровождал Буша почти во всех его поездках по стране и был
там в тот прекрасный осенний день, стоя в конце зала. Буша спросили,
считает ли он, что объединенная Германия станет стабилизирующей или
дестабилизирующей силой в Европе. Он ответил следующим образом: «Я
бы подумал, что это вопрос решения немцев. Но скажем так: если это было
достигнуто между Германией, я не думаю, что мы должны рассматривать
это как что-то плохое для интересов Запада. Я думаю, что после Второй
мировой войны в Германии произошли разительные перемены. И поэтому
я этого не боюсь. И я обратил внимание на то, что канцлер на днях
высказался по этому поводу – тут мне может понадобиться помощь Боба
[Гейтса]. Но тем не менее это то, что они должны определять сами. Но я
думаю, что в некоторых кругах есть мнение, что воссоединение Германии в
какой-то мере нанесет ущерб миру в Европе, в Западной Европе, и я с этим
совершенно не согласен, просто не согласен».
Джордж Буш, единственный среди лидеров Запада и Советского Союза, в
глубине души верил, что немцы изменились, и был готов поставить на эту
веру очень многое. Он связал свою судьбу с Гельмутом Колем и немецким
народом. Он также знал, что американское лидерство в объединении
Германии установит еще более прочную политическую связь между двумя
странами. Его прямой ответ в тот день в Хелене, штат Монтана, определил
политику США на следующий год.
В конце ноября канцлер Коль в речи в западногерманском бундестаге
(парламенте) предложил программу из десяти пунктов для достижения
германского единства. Это был постепенный, пошаговый подход,
основанный на предположении, что объединение займет несколько лет. Но
он определил путь и ясно обозначил цель. В телефонном разговоре на
следующий день, 29 ноября, Буш предложил Колю свою поддержку его
программы. Канцлер не получил такого звонка от Горбачева, который был
недоволен предложением Коля и публично говорил о непреходящей
реальности существования двух Германий.
Два дня спустя на Мальте Буш и Горбачев говорили о будущем Германии.
Буш сыграл с Горбачевым в этом вопросе правильно. Он говорил об
изменениях, происходящих в Восточной Европе и Восточной Германии, и
призвал Горбачева принять их. Он ясно дал понять, что Америка
поддерживает воссоединение, но в осторожной, не угрожающей манере,
отметил, насколько он сдержанно действовал. Он старался не ставить
Горбачева в затруднительное положение и сказал, что и впредь будет
избегать «лезть на рожон». Горбачев объяснил свои опасения по поводу
воссоединения Германии и предложил, чтобы все было сделано в контексте
Хельсинки (СБСЕ). Но Буш, как рыбак, ловко играл удочкой: он начал
подсаживать Горбачева на крючок – воссоединения Германии, – не
отпугивая его. Самое главное, он избегал любых заявлений или вопросов о
воссоединении, на которые Горбачев ответил бы «нет».
Не менее сложная задача была у Буша по пути домой с Мальты на саммите
НАТО в Брюсселе. На втором, дневном заседании Буш одобрил
воссоединение Германии на основе четырех принципов: 1) стремление к
самоопределению без предрешения исхода; 2) объединение в контексте

постоянной приверженности Германии НАТО и Европейскому сообществу;
3) объединение как мирный, постепенный и пошаговый процесс; и 4) в
вопросе границ, поддержка принципов Хельсинкского заключительного
акта. Несмотря на обеспокоенность, выраженную премьер-министром
Италии Андреотти и премьер-министром Тэтчер, альянс одобрил подход
Буша. Теперь НАТО официально заявило об объединении, хотя Горбачев
вскоре дал понять, что он все еще не изменил позицию.
События, происходившие в Восточной Германии в декабре 1989 и январе
1990 года, вскоре ускорили выполнение календарного плана в Германии.
Самое важное, что правительство Восточной Германии рушилось и не могло
гарантировать основу для советского подхода к немецкому вопросу,
радикально отличающегося от подхода Запада. Выборы в Восточной
Германии были перенесены с мая на 18 марта. К концу января Советы
обсуждали, как действовать в случае воссоединения, а стоит ли на него
идти. А в Соединенных Штатах внутренние круги в Госдепартаменте и СНБ
разрабатывали предложения не только по быстрому воссоединению
Германии, но и по тому, как сохранить эту Германию в НАТО. Выражаясь
словами Блэквилла, это действительно был «грандиозный замысел».
Идея объединения была детищем Росса и Зеллика из Госдепартамента. Это
они предложили использовать послевоенный механизм четырех держав
(США, Великобритания, Франция и СССР) для решения внешних аспектов
объединения Германии и добавить к нему форум, на котором восточные и
западные немцы могли бы обсуждать внутренние аспекты объединения
независимо от них. В то же время двойка была бы включена в обсуждения
четверки.
Эта политическая арифметика началась с предпосылки, что Советы должны
были быть вовлечены в процесс объединения в любом случае, и механизм
четырех держав был тем, что им бы понравилось. Такой форум также
гарантировал, что воссоединение не станет результатом сделки между
Советами и Бонном, в которой связь ФРГ с НАТО будет отброшена как цена
за советское согласие. Наконец, это позволило немецкой гордости
самостоятельно определять свое будущее, но в контролируемой среде. Так
родилась договоренность «Два плюс четыре» о достижении объединения
Германии.
Поскольку воссоединение Германии стало вероятным, а Варшавский
договор как военный союз распался, мы снова обратились к вопросу
численности американских войск в Европе. Было несколько причин
рассмотреть новую инициативу. Во-первых, некоторые члены конгресса
начали сомневаться в необходимости большого американского присутствия
в Европе, учитывая освобождение Восточной Европы и растущий кризис в
Советском Союзе. Во-вторых, с практической точки зрения, учитывая
давление на оборонный бюджет и события в Европе, насколько большие
силы нам действительно нужны в Европе? В-третьих, мы настаивали на
завершении работы над ДОВСЕ в 1990 году, включая предложения,
выдвинутые Бушем на саммите НАТО в мае прошлого года, а Советы на
переговорах бормотали о выводе с территории Германии всех иностранных
войск. Нам – и НАТО – нужно было соглашение, санкционирующее

остаточное военное присутствие США в Германии. Наконец, нам нужен был
обоснованный подход к численности войск, который обеспечил бы
устойчивую основу для военного присутствия США в Европе после
окончания холодной войны. Нам нужно было установить нижний предел
для нашего присутствия – уровень, ниже которого мы не опустимся.
Высокопоставленные чиновники министерства обороны, Госдепартамента
и СНБ снова взялись за разработку альтернативных идей. Теперь в январе
1990 года, как и в предыдущем мае, команда Буша по национальной
безопасности неоднократно встречалась в Овальном кабинете – Куэйл,
Бейкер, Чейни, Пауэлл, Скоукрофт, Сунуну и я. На каждой встрече я вел
записи, и из обсуждения легко можно понять тот факт, что Буш и
Скоукрофт вместе и поодиночке последовательно выступали за более
смелые инициативы, особенно в области контроля над вооружениями, и
встречали столь же последовательное сопротивление со стороны Бейкера,
Чейни и Пауэлла. Чейни сопротивлялся, потому что он ненавидел контроль
над вооружениями в принципе и, как это ни парадоксально, видел в нем
препятствие для сокращения вооружений. Бейкер сопротивлялся, потому
что он был близок к соглашению с Советами по предложениям, которые
уже были на столе, и любое изменение позиций США снижало шансы на
скорейшее и успешное завершение этих переговоров. Пауэлл был
обеспокоен влиянием на альянс и способностью военных выполнять
задачи, все еще возложенные на них политическим руководством НАТО.
Эти дебаты подчеркивают разногласия внутри администрации, но также и
то, как Буш подталкивал своих старших советников к все более смелым
действиям. На глазах у всех остальных в своей команде по воссоединению
Германии, включая Скоукрофта, вопреки своему публичному имиджу, Буш
будет изо всех сил стараться использовать новые возможности в области
контроля над вооружениями. Если слово «благоразумие», по слухам, было
одним из его любимых на публике, то в частной жизни, когда он смотрел на
Европу и СССР, любимыми были «смелость» и «возможность».
Первая встреча состоялась 4 января, и, когда обсуждение перешло к
ДОВСЕ, президент и Скоукрофт выступили с новой смелой инициативой.
Начал Скоукрофт, заявив: «Мы могли бы обратиться к союзникам и
сказать, что хотим договориться о двустороннем сокращении численности
до 200 000 человек [с 275 000, предложенных в мае прошлого года]. Мы
можем опередить конгресс и установить устойчивый уровень».
Первым выступил Бейкер, выразил свои сомнения и внес встречное
предложение: придерживаться текущей позиции США, достичь
договоренностей на июньском саммите и на саммите объявить, что мы
будем стремиться к достижению цели по численности войск в 200 000
человек в рамках ДОВСЕ II. Затем вмешался Чейни. Он сказал, что его
первый день в штаб-квартире НАТО во время недавней поездки был
потрачен на «тушение пожаров». Значительные сокращения США были
проблемой. Восточноевропейцы, Советы и западноевропейцы – все хотели,
чтобы мы остались. «Все, кроме конгресса… Это только создает нам
большую проблему на Капитолийском холме».

Наконец заговорил Буш. Отвечая Чейни, он несколько раздосадованно
произнес: «Разве это не хорошие новости? Итак, у нас 270 000
военнослужащих? Мы никак не реагируем на действия Советского Союза?
Мир меняется, и мы будем меняться вместе с ним… Почему нам всегда
нужно равное количество солдат и бомб? Давайте проверим Советы.
Попросим их сделать то, чего они никогда бы не сделали. В противном
случае мы упустим возможность, нам придется пойти на односторонние
сокращения, и мы за это не получим ничего. Давайте не будем
ориентироваться на незначительные перемены, а ответим смело. У нас есть
прекрасная возможность сделать что-то кардинально иное… Я не хочу эту
возможность упускать».
Несмотря на настойчивость Буша, дебаты на самом высоком уровне
администрации по поводу новой инициативы продолжались
безрезультатно более двух недель. Показателем того, насколько быстро
развивались события в Европе, служит тот факт, что к моменту следующей
встречи, 22 января, весь тон обсуждения изменился. Восточноевропейцы
призывали к большим сокращениям, чтобы вывести Советы, и были
обеспокоены тем, что ДОВСЕ будет использован ими как предлог для отказа
от сокращения. Пауэлл, только что вернувшийся из Европы, сказал, что, по
его мнению, немцы пойдут на дополнительные сокращения, хотя мы не
узнаем наверняка, пока президент не поговорит с Колем. Британцы будут
возражать, а французы будут обеспокоены. Колин сказал, что «все ожидают
значительно меньшую численность войск, чем 275 000, и все согласны, что
это в наших интересах».
Президент, явно довольный, заметил, что это «большой шаг в русле
предложения Брента». Затем он сказал, что Соединенным Штатам нужно
будет найти кого-то, кто поговорит с Тэтчер и Колем.
Чейни подписался, заявив: «Я чувствую, как бежит время. Давайте выведем
их из Восточной Европы. У Колина и меня в любом случае есть проблема на
Капитолийском холме… Нам трудно спорить против этого предложения,
если союзники так к нему относятся».
Затем Буш сказал, что следующим шагом Иглбергер и Гейтс обратятся к
Тэтчер и Колю с предложением и подробностями. Я поморщился. В мае
прошлого года Тэтчер была достаточно жесткой. Это было бы совсем не
весело.
Благодаря телефонным звонкам Буша европейским лидерам мы имели
довольно хорошее представление о том, с чем нам предстоит столкнуться.
Коль, как мы и ожидали, был полон энтузиазма. Миттеран не имел особых
возражений против предложения, но беспокоился о немцах, которые в
своем стремлении к воссоединению двигались к нейтралитету и выводили
все иностранные войска из своей страны. Беспокойство Тэтчер также было
связано с Германией в той же степени, что и с Советами, но также ее
беспокоило желание немцев создать в своей стране безъядерную зону.
Ларри Иглбергер и я, в сопровождении генерал-лейтенанта ВВС Ли Батлера
(который позже стал командующим Стратегическим авиационным
командованием), прибыли в Лондон рано утром 29 января для нашей

второй секретной миссии. Мы привели себя в порядок после ночного
перелета, а затем нас отвезли на Даунинг-стрит, 10. Премьер-министр
поприветствовала нас в той же гостиной и, указав нам на те же стулья, на
которых мы сидели в мае прошлого года, проговорила с изрядной долей
сарказма: «Не хотите ли занять свои привычные места?» И снова мы
поняли, что это наша самая сложная встреча. О военных развертываниях
США и стратегии НАТО она знала больше, чем Иглбергер, любой из ее
советников или я. Но поскольку большую часть времени говорил Ларри, мы
представили предложение США и то, почему, по нашему мнению, оно
обеспечивает основу для сохранения вооруженных сил США в Европе в
долгосрочной перспективе. В своей неподражаемой манере смешивать
юмор, изящество и стратегический здравый смысл Иглбергер был очень
эффективен – по крайней мере, достаточно, чтобы нас не вышвырнули вон.
И в конце концов нам стало ясно, что британский премьер-министр, хоть и
неохотно, согласилась с президентом.
Когда мы встали, чтобы уйти, миссис Тэтчер была с нами обоими вполне
дружелюбна, сказав на прощание: «Здесь вам двоим будут всегда рады».
Затем улыбку сменил суровый взгляд, и она продолжила: «Но больше
никогда на эту тему». Позже она будет называть наши с ней встречи
визитами «Твидлдам и Твидлди».
Другие наши встречи, в том числе с Колем и Миттераном, прошли гладко и
без сбоев. 31 января Буш позвонил Горбачеву, чтобы сообщить ему о
предложении, а затем тем же вечером обнародовал его в своем обращении к
конгрессу о положении страны.
Всего за несколько недель мы прошли долгий путь. Коммунистические
правительства сменились по всей Восточной Европе. Мы выдвинули план
вывода войск США из Европы в соответствии с радикальной стратегической
трансформацией континента в течение предыдущих месяцев (и, наоборот,
подход, который дал бы нам сильную позицию дома для сохранения
значительных сил в Европе на неопределенный срок, как того добивались
наши союзники, восточноевропейцы и Советы). И мы разработали процесс
объединения Германии в НАТО на наших условиях – «два плюс четыре».
Теперь все, что нам нужно было сделать, – это продать этот механизм
нашим союзникам и Советам.
Основная нагрузка в этом вопросе легла на плечи Бейкера. Британцы и
немцы согласились на этот подход без особых затруднений. Бейкер вылетел
с авиабазы Эндрюс близ Вашингтона в Восточную Европу и СССР 6
февраля. По пути он встретился с министром иностранных дел Франции
Роланом Дюма в Шенноне, Ирландия, во время дозаправки самолета
Бейкера и получил благожелательную реакцию на подход «два плюс
четыре».
Наконец, перейдем к Москве и критически важным дискуссиям об
объединении Германии. В начале февраля 1990 года Горбачев и
Шеварднадзе уклонялись от политических пуль. Горбачев был в самом
разгаре кризиса с Литвой. За две недели до нашей встречи в Баку
произошли беспорядки и убийства. Когда мы прибыли в город, Горбачев
только что завершил крупный пленум Центрального комитета, на котором

было достигнуто согласие на создание нового исполнительного
президентства и существенные изменения в партийной структуре. Но на
пленуме также прозвучали резкие нападки на Шеварднадзе, обвинявшие
его в потере Восточной Европы и в неэффективном управлении внешней
политикой в целом.
Итак, 9 февраля 1990 года Горбачев был человеком, у которого было о чем
подумать. И все же он все еще казался уверенным и даже расслабленным.
Бейкер уже провел немало времени наедине с Шеварднадзе по Германии, и
это было трудно. Мы не были оптимистичны по поводу Горбачева.
Примерно через девяносто минут Горбачев закончил пленарное заседание,
и все ушли, кроме Бейкера, Шеварднадзе и стенографистов. Настало время
поговорить о Германии.
После сессии Бейкер позвал Зеллика, Маргарет Тутвайлер (советника
Бейкера по связям с прессой и политическим вопросам) и меня в свой
гостиничный номер, и он и Росс (который был стенографистом) рассказали
нам о том, что произошло. Заседание продолжалось два часа, с 12:30 до
14:30.
Горбачев начал с описания внутренних обстоятельств – «Это новшества» –
и того, что произошло на пленуме Центрального комитета. Он говорил о
необходимости радикальной экономической реформы и сказал, что пленум
представляет собой «радикализацию перестройки».
Бейкер начал с Германии, заявив, что необходим механизм для управления
внешними аспектами объединения и предотвращения немецкого
национализма. Затем он объяснил подход «два плюс четыре». Он заверил
Горбачева, что Соединенные Штаты не ищут одностороннего
преимущества, но никто не выступает за нейтральную Германию –
нейтральная Германия не обязательно будет невоенной Германией.
Горбачев был на удивление миролюбив. Он сказал Бейкеру: «В принципе я
разделяю ход ваших мыслей. Стабильность в Европе должна быть
сохранена. Мы не можем быть пассивными, если мы хотим обеспечить
стабильность в Европе. В перспективе объединенной Германии нет ничего
ужасающего». Он говорил об обеспокоенности в Восточной Европе по
поводу «нового рейха», а также об обеспокоенности в Великобритании и
Франции. Он сказал, что важно направить процесс объединения в нужное
русло, и «механизм четыре плюс два или два плюс четыре подходит». В
ходе дальнейшего обсуждения Горбачев сказал, что он обдумает все
обсуждаемые ими варианты, но подчеркнул: «Любое расширение зоны
НАТО неприемлемо. Присутствие американских войск может сыграть
конструктивную роль. То, о чем вы упомянули, возможно. Мы не хотим,
чтобы Германия вооружалась, как после Версаля, – нам нужно создать
процесс, который ограничит Германию в рамках европейской структуры».
Рассуждая о ситуации внутри страны, он заключил: «Не приписывайте мне
это как конечный результат».
Но Бейкер добился важного прогресса. Он, как и Буш на Мальте, своим
поведением и заверениями вел Горбачева дальше к принятию
объединенной Германии в НАТО, не давая ему повода сказать «нет». Дорога

впереди будет очень ухабистой, но у нас была карта, и все светофоры либо
зеленые, либо, по крайней мере, предупреждающе желтые.
На уровне человеческих отношений после вечернего заседания с
Шеварднадзе в пятницу 9-го, министр иностранных дел попросил меня о
разговоре наедине. Такое случилось впервые, и мне было не по себе. И он, и
Горбачев, казалось, считали, что я каким-то образом ответствен за разведку
США, и эту точку зрения нетрудно понять. Он сказал мне, что его бывший
коллега пишет о нем отвратительную книгу, в которой будет сказано много
неправды, и эта книга будет опубликована в Соединенных Штатах. Могу ли
я что-нибудь сделать, чтобы этому помешать? Удивляясь вере Советов в
силу ЦРУ, что, вероятно, отражает роль КГБ в СССР, я пообещал
Шеварднадзе сделать все, что смогу. На самом деле я пытался быть
вежливым, но знал, что ничем не смогу ему помочь. На нашей следующей
встрече в мае Шеварднадзе подойдет ко мне и горячо поблагодарит меня за
мои успешные усилия от его имени. Видимо, либо автор, либо издатель в
одностороннем порядке решили не продолжать книгу, и Шеварднадзе
приписал это решение мне. Я улыбнулся и принял его теплые
благодарности, думая, что теперь у меня есть зачет за доброе дело от
советского министра иностранных дел, который может когда-нибудь
пригодиться.
Во время той встречи в Москве у меня также была третья и последняя
тайная встреча с Крючковым из КГБ. Это было довольно
настораживающим, даже для такого, как я, пессимиста относительно
советских внутренних событий. На этот раз не было ни конспиративной
квартиры, ни роскошного ужина. Вместо этого мы встретились в его
кабинете – старом кабинете Андропова – в штаб-квартире КГБ. Его тон,
манера поведения и весь подход были совсем другими. Более
официальными и жесткими, менее откровенными. Больше никаких
разговоров о необходимости реформ или поддержки перестройки. Он долго
говорил о проблемах в СССР, о национальностях и удручающих условиях в
России. Он сказал: «У людей голова кружится от перемен», и поэтому
пришло время сбавить обороты, восстановить порядок и стабильность.
Крючков, казалось, списал Горбачева со счетов и пришел к выводу, что
перестройка была ужасной ошибкой. Мы проговорили около часа, и я ушел.
Как я сказал Бейкеру по возвращении в отель, Крючков больше не был
сторонником перестройки, и Горбачеву лучше быть начеку. И позже я
сказал Конди Райс, что, по моему мнению, это был важный и даже опасный
поворот альянсов в Москве. Меня особенно поразил тот факт, что Крючков
так откровенно говорил со мной о перемене своих взглядов – он открыто
выступал против Горбачева на встрече с высокопоставленным
американским чиновником, и к тому же считающимся сторонником
жесткой линии. Я решил, что больше с ним не встречусь.
Из открытых и секретных источников мы знали, что в конце зимы и весной
Горбачев находился под большим давлением со стороны правых
политических сил в Москве. Но более консервативный подход Горбачева
как во внешней, так и во внутренней политике был не просто реакцией на
внешнее давление. Экономическая ситуация продолжала ухудшаться, и он
столкнулся с кризисом в Литве и двух других странах Балтии. Ему

принадлежала идея создания президента с сильной исполнительной
властью, и он стремился к все большей и большей власти, чтобы, как он
сказал, продвигать реформы. Но он также был полон решимости сохранить
Союз и восстановить порядок.
Эти трудности неизбежно повлияли на советский подход к Германии, и
весна была полна новых идей, предложений и переговоров. Какими бы
неприятными они ни были в то время, оглядываясь назад, становится ясно,
что они не затянули объединение надолго. 14 мая Коль объявил, что
общегерманские выборы могут состояться в 1990 году, и в тот же день его
помощник Хорст Тельшик тайно отправился в Москву, где сообщил
Горбачеву, что немцы готовы оплатить расходы на содержание советских
войск в Восточной Германии после объединения до их вывода, а затем
построить для них жилье в Советском Союзе.
Бейкер прибыл в Москву на следующий день, и этот визит был посвящен
Литве и жестким переговорам по контролю над вооружениями. Его личная
встреча с Горбачевым по Германии прошла не особенно хорошо, и
советский лидер, казалось, был настроен гораздо более негативно по
отношению к объединенной Германии в НАТО, чем в феврале. Немцы уже
предложили Советам ряд финансовых и политических благ, и теперь
Соединенные Штаты неофициально предложили ряд политических
обязательств, чтобы успокоить их – от изменений в стратегии НАТО,
усиления роли СБСЕ и отсутствия у Германии ядерного, химического или
биологического оружия до урегулирования будущих границ Германии –
всего девять предложений.
«Побуждения» и «стимулы» были хорошими дипломатическими словами.
На самом деле мы пытались на двух уровнях подкупить Советы, чтобы они
покинули Германию. Во-первых, зная об их отчаянном экономическом
положении, Западная Германия предлагала им кучу денег за согласие на
объединение в НАТО. Кроме того, Советы обратились к нам за кредитами,
и, хотя они сетовали на то, что им будет трудно заручиться политической
поддержкой в Соединенных Штатах в то время, когда они пытаются
подавить литовцев, мы не сказали «нет», тем самым оставив возможность
открытой. Во-вторых, не идя на компромиссы и не уступая по ключевым
вопросам, касающимся нашей безопасности или суверенитета Германии,
мы пытались разработать ряд предложений, которые сделали бы
объединение в НАТО приемлемым для Горбачева и дали бы ему некоторые
важные уступки Запада по Германии и европейской безопасности, которые
он мог бы использовать дома.
Американо-советский саммит в Вашингтоне с 30 мая по 2 июня стал
важным поворотным моментом в объединении Германии. Хотя на эту тему
велись продолжительные беседы, ключевой момент наступил во время
пленарного заседания в кабинете министров днем 31 мая, когда Буш
заметил, что в соответствии с принципами СБСЕ каждая страна имеет право
выбирать свой собственный альянс. Так разве Германия не должна иметь
право решать сама? Когда Горбачев согласился с этим, на советской стороне
было тихое смятение.

Позже в тот же день Буш отвез Горбачева в Кэмп-Дэвид для переговоров по
региональным вопросам и отдыха. После обсуждений Буш и Горбачев
отправились на экскурсию по Кэмп-Дэвиду на гольф-каре, за рулем
которого был Горбачев. Марлин Фицуотер и я сидели на крыльце одного из
домиков, когда два президента проехали на своем каре. Оба подняли глаза
и помахали нам, и в этот момент отвлекшийся Горбачев чуть не врезался на
гольф-каре в дерево, совершил резкий маневр, чтобы его объехать, и чуть не
перевернул гольф-кар. Пока они уезжали, мы с Марлином размышляли о
международных последствиях столь странной аварии двух президентов и
шутили, что наше финансовое будущее было бы вполне обеспечено, если бы
это произошло, и у нас были бы эксклюзивные фотографии.
Июнь был напряженным месяцем. 12 июня Горбачев заявил Верховному
Совету, что он будет поддерживать объединенную Германию в НАТО, пока
будет переходный период для военных сил в Восточной Германии. Девять
дней спустя законодательные органы Восточной и Западной Германии
одобрили быстрый экономический союз и пообещали подписать договор,
подтверждающий послевоенные границы с Польшей. 22 июня на встрече
«два плюс четыре» в Берлине Шеварднадзе занял очень жесткую позицию
в отношении Германии. Он ясно дал понять, что многое зависит от саммита
НАТО, запланированного на 5 июля в Лондоне, и сообщения, которое будет
отправлено НАТО об изменениях в альянсе в соответствии с новой
ситуацией в Европе и изменившимися отношениями с СССР. Он также ясно
дал понять, что ничего не произойдет до XVIII съезда КПСС,
запланированного на 2—13 июля.
Разработка изменений в НАТО, которые Шеварднадзе искал как
предварительное условие для объединения Германии в рамках западного
альянса, выпала на долю нового комитета высокого уровня, который я
возглавлял, называемого Европейской стратегической руководящей
группой. В нее вошли ближайшие и наиболее доверенные советники
Бейкера, Чейни, Пауэлла, Скоукрофта и Вебстера. Несколько громоздкая,
эта группа – расширенная версия Комитета заместителей – все же хорошо
работала вместе и обеспечивала механизм для перевода идей Зеллика,
Блэквилла и их коллег в правительственную политику или четкие варианты
для рассмотрения руководителями и президентом.
Группа постоянно встречалась в Ситуационной комнате Белого дома с 4
июня до саммита НАТО в начале июля. Было критически важно выступить
с пакетом инициатив в отношении переоценки и изменения роли альянса.
Ожидания драматических предложений по изменению НАТО были очень
высоки как в Европе, так и в Советском Союзе. Руководящая группа была не
чем иным, как способом обойти бюрократию США при перестройке альянса
НАТО. Было мало времени и необходимости в решительных изменениях, по
крайней мере в том, как американское правительство относилось к
Североатлантическому союзу до того момента. Это был один из случаев,
когда мои собственные близкие отношения с президентом и легкий доступ
к нему – вместе с широкими знаниями этих отношений в бюрократии –
были важны. Было важно, чтобы, когда я начинал заседание руководящей
группы, участники знали, что то, что я говорю, отражает мысли президента
и направление, в котором он хотел двигаться.

И в одном или двух случаях, когда мы заходили в тупик, помогало то, что я
мог прервать заседание, пойти к нему и вернуться с указаниями.
И снова большую интеллектуальную работу проделали Зеллик, Блэквилл,
Филип Зеликов (также из СНБ), Райс и Росс, с большой помощью других.
Это дань уважения качеству людей, сидевших за этим столом в
Ситуационной комнате, что в течение трех недель мы подготовили проект
декларации саммита НАТО, Североатлантическом союзе, существующем
уже четыре десятилетия, и позволит ему взглянуть в совершенно иное
будущее.
Реакция на проект в альянсе в целом была положительной, хотя Тэтчер попрежнему относилась к нему скептически. Коль был вне себя от радости. Но
что самое важное, Горбачев счел декларацию НАТО реальной поддержкой.
Имея на руках позитивную декларацию НАТО и съезд партии за спиной,
Горбачев согласился 15 июля во время визита канцлера Коля на
объединенную Германию в НАТО, «если это ее выбор». Он объявил об этом
на следующий день на пресс-конференции.
Переговоры продолжались все оставшееся лето, в ходе которых были
урегулированы все детали, связанные с воссоединением. 12 сентября в
Москве четыре державы, находившиеся в Германии с 1945 года,
благословили воссоединение, а две недели спустя в Нью-Йорке они
подписали декларацию об отказе от своих особых прав четырех держав в
момент объединения. Декларация вступила в силу 3 октября 1990 года.
Это было выдающимся достижением. Задача, стоявшая перед Джорджем
Бушем по мере освобождения Восточной Европы, состояла в том, чтобы
способствовать конечному результату, предложить стимулы для
дальнейших реформ, попытаться сохранить мирные изменения и в
особенности направить американское правительство так, чтобы не дать
Советскому Союзу никакого повода попытаться прервать процесс. Мы
тренировали со стороны, но на самом деле не руководили игрой на поле.
В воссоединении Германии Джордж Буш был тренером и квотербеком. Без
его веры в немцев, мастерства, которое он и Бейкер привнесли в работу с
европейцами, и в особенности с Горбачевым, и вклада остальной части его
команды я считаю, что велика вероятность того, что воссоединение
Германии было бы отложено – возможно, значительно – и вполне могло бы
состояться за пределами НАТО. В то время и позже Гельмут Коль будет
свидетельствовать об этой исторической роли президента Соединенных
Штатов.

Страхование наших ставок в Москве
К середине лета 1990 года Буш проникся глубоким восхищением
Горбачевым и оценил его смелость в проведении перемен в СССР, его
сдержанность при уходе Восточной Европы и его готовность дать Германии
объединиться в НАТО. По мнению Буша, Горбачев заслуживал
благодарности за сыгранную им при творении истории роль. Кроме того, в
контроле над вооружениями и других областях нужно было сделать больше,

и он, Бейкер и Скоукрофт считали Горбачева лидером, который лучше всего
мог бы помочь Советскому Союзу в этих начинаниях.
Я не был против всего этого, но, видя, как Советский Союз разваливается на
части, думал, что мы делаем все наши ставки на человека, который почти
исчерпал свои политические силы. Продолжающаяся поддержка Горбачева
с точки зрения Буша и Скоукрофта – и моей тоже – не заставляла нас
отказываться или упускать конкретные возможности для продвижения
наших собственных или союзнических интересов. Напротив. Тем не менее я
думал, что нам нужно обратиться к другим реформаторам и установить
новые отношения на будущее. Особенно с председателем Верховного Совета
России Борисом Ельциным. Я знал, что Чейни, Иглбергер и Конди Райс
согласны с этой точкой зрения.
13 июля 1990 года я направил президенту аналитическую записку,
призывающую изменить подход США. Я указал, что на родине широкая
общественность все чаще воспринимает Горбачева негативно – как
нерешительного, «болтуна», лидера, который не предлагает выхода из
нынешнего плачевного состояния, в которое он привел СССР: «…Он
остается, в глубине души, коммунистом – и продолжает так говорить… И по
мере того, как в СССР в результате выборов появляется все больше лидеровреформаторов, он все больше становится символом старого подхода к делу…
Его попытка объединить государственный социализм и „регулируемые“
рынки… и бессвязная мешанина реформаторских мер – все это привело к
экономической катастрофе. И нет никаких признаков того, что у него на
самом деле есть хоть малейшее представление о выходе».
Затем я перешел к сути своего аргумента: «Горбачев успешно осуществил
политическую революцию и тем самым разорвал связь СССР с прошлым.
Благодаря ему страна может размышлять о другом будущем экономически,
политически и структурно. Но, подобно Моисею, выведшему свой народ из
рабства, становится все более очевидным, что Горбачев не может привести
его в Землю обетованную. Народы СССР, освобожденные Горбачевым из
прошлого, похоже, обречены скитаться по пустыне в ожидании Иисуса
Навина, который поведет их в будущее».
Затем я предложил «обезличить» нашу поддержку реформ в Советском
Союзе, больше сосредоточиться на поддержке процесса реформ и
предоставить возможность увидеть других лидеров реформ, сторонников
демократических и рыночных реформ, а также сами ключевые
реформаторские меры.
Я пришел к выводу: «Горбачев заслужил свое место в истории, но история,
похоже, теперь оставляет его позади. Было бы жаль, если бы вы, господин
президент, смело и уверенно ведущий Запад в будущее, в Советском Союзе
считались человеком, который ставит все на человека, чье видение в
конечном счете не простирается достаточно далеко».
Реакция президента была неоднозначной. Он написал: «Брент/Боб –
хорошая мыслительная работа. Совет… разумный, однако Горби, похоже, по
крайней мере пока, выживает».

Я не знаю, какое влияние оказала моя записка, но были и другие люди,
такие как Иглбергер и Чейни, которые отстаивали ту же позицию. В любом
случае, когда Бейкер встретился с Шеварднадзе в Париже 18 июля, он
сообщил ему, что Соединенные Штаты намерены начать больше
взаимодействовать с Ельциным и другими реформаторами.

Последний танец вместе: война в заливе
Никогда не стоит недооценивать роль удачи в делах народов. Нам очень
повезло, что 2 августа 1990 года, когда Саддам Хусейн вторгся в Кувейт,
Бейкер был с Шеварднадзе в СССР.
В качестве ответа на встречу в Вайоминге Шеварднадзе пригласил Бейкера
и его делегацию в Иркутск. Когда пришло известие, Бейкер призвал
Шеварднадзе заставить Горбачева присоединиться к эмбарго на поставки
оружия в Ирак. Хотя Шеварднадзе решил немедленно вернуться в Москву,
Бейкер, как и планировалось ранее, отправился в Монголию для
проведения встреч и долгожданной поездки на охоту. Росс и Зеллик
вернулись в Москву, что стало еще одной удачей, потому что они летели с
Шеварднадзе и воспользовались возможностью, чтобы добиться
совместной позиции США и СССР против агрессии – совместного
заявления, которое написали два советника Бейкера.
Хотя Шеварднадзе понравился проект заявления, он столкнулся с
разногласиями с другими членами советского правительства. В
Министерстве иностранных дел, вооруженных силах и КГБ были
влиятельные люди, выступавшие против любых действий Советского
Союза, которые могли бы разорвать их давние отношения с Ираком.
Когда Бейкер прибыл в Москву, он сказал Шеварднадзе, что предложенное
заявление, в конечном итоге приемлемое для Советов, было
недостаточным. Они обсудили его в аэропорту, и, как зачитал Бейкер,
правительства двух стран совместно призвали к эмбарго на поставки
оружия Ираку. Шеварднадзе взял на себя всю ответственность за согласие с
американским предложением. Что касается Германии, то он был далеко
впереди Горбачева и остального советского правительства.
С первых дней после иракского вторжения в Кувейт Бушу пришлось
балансировать между двумя одинаково желательными, но порой
несовместимыми целями: первой была попытка собрать максимально
возможную международную коалицию против Саддама Хусейна и добиться
широко поддерживаемых международных санкций против Ирака; второй
была защита свободы действий США в военной сфере от посягательств со
стороны этой политической коалиции. Советы были важны для достижения
первой цели и представляли опасность для второй. Бейкер отвечал за
первую, Чейни – за вторую. Наша работа в Белом доме заключалась в том,
чтобы поддерживать связь между ними.
Серьезное столкновение между нашей дипломатической и военной
стратегиями произошло 20 августа, когда мы узнали, что иракский
нефтяной танкер направляется в Южный Йемен. Военный корабль США
произвел предупредительный выстрел, но танкер продолжал движение.

Вопрос заключался в том, следует ли выводить судно из строя. В то время я
был в Кеннебанкпорте с президентом и постоянно общался по телефону со
Скоукрофтом, который все еще находился в Вашингтоне. Бейкер хотел
отложить удар по судну и использовать это как рычаг, чтобы заручиться
поддержкой Советов при принятии резолюции ООН, разрешающей
военные действия для обеспечения соблюдения санкций. Пару дней спустя
президент вызвал ключевых советников по военным вопросам в Мэн, и
Иглбергер (представлявший Бейкера, который отдыхал в Вайоминге),
Чейни, Пауэлл, Скоукрофт, Сунуну и я сидели за небольшим столом на
террасе дома Буша, чтобы обсудить этот вопрос. Чейни, Пауэлл, Скоукрофт
и я – все мы поддерживали удар по кораблю, считая, что мы не можем
позволить Советам делать наши военные действия или представления о
нашей воле заложниками их политических маневров. После всей жесткой
риторики США о Саддаме это был первый настоящий вызов, и мы были
глубоко обеспокоены тем, что могли бы дать понять Саддаму, что мы не
хотим применять силу, когда пересечены границы, которые мы провели.
Это был непростой вопрос, и, опять же, чутье Буша привело его к
правильному решению. Он дал Бейкеру больше времени, чтобы получить
советскую поддержку резолюции по обеспечению санкций, и Джим
эффективно его использовал. После последней отчаянной попытки
Советского Союза добиться от Саддама каких-либо примирительных шагов
Шеварднадзе 24 августа отправил Бейкеру сообщение, в котором указал,
что Советы поддержат резолюцию. Те из нас, кто поддерживал
немедленное нападение на корабль, ошибались. С тех пор Буш будет
лавировать между политическими/дипломатическими и военными
решениями, склоняясь в ту или иную сторону в зависимости от проблемы. В
течение следующих пяти месяцев он не допустил ни одной ошибки.
Мы все знали, что Горбачев был гораздо более скептичен в отношении
сотрудничества с нами против Ирака, чем его министр иностранных дел.
Мы также полагали, что кроме них двоих, в руководстве советского
правительства не было никого, кто одобрял бы это сотрудничество. В этих
обстоятельствах Буш снова проявил инициативу, пригласив Горбачева на
личную встречу в Хельсинки 8 сентября. Целью встречи было прояснение
советской позиции по Ираку. На встрече в Хельсинки Буш предложил
Горбачеву кое-что взамен – американское согласие на совместное
спонсорство международной конференции по Ближнему Востоку после
окончания конфронтации с Ираком. Было опубликовано совместное
заявление, в котором не было прямой увязки конференции с советским
сотрудничеством в борьбе с Саддамом. Более важным было проявление и
реальность этого сотрудничества. Буш получил то, ради чего приехал в
Хельсинки.
8 ноября Бейкер снова был в Москве, и на этот раз он использовал
возможность – как и в случае с Германией, – чтобы заставить Горбачева
задуматься о возможном применении силы против Ирака и разрешении
ООН на это. Горбачев говорил о двух резолюциях ООН, одна из которых
санкционировала применение силы после отсрочки, а вторая – о начале
войны. Бейкер возразил, что есть еще одна резолюция, в которой
предусмотрена отсрочка. В конце концов, Горбачев снова не сказал «нет» и,

казалось, склонялся к одобрению. После дальнейших переговоров с
Советами 18 ноября в Париже, где было подписано соглашение об ДОВСЕ,
Совет Безопасности ООН 29 ноября принял резолюцию, санкционирующую
изгнание Ирака из Кувейта «всеми необходимыми средствами». Буш и
Бейкер умело обработали Горбачева и Шеварднадзе.
Несмотря на соглашение в Хельсинки, Горбачев продолжал пытаться
играть по обе стороны между Вашингтоном и Багдадом до последнего. 11
января за четыре дня до истечения крайнего срока он позвонил Бушу,
чтобы потребовать отсрочки нападения. Присоединившись к Бейкеру, не
желая рисковать вытеснением Горбачева из коалиции в последний момент,
Буш смягчил опасения по поводу Прибалтики и продолжал это делать, хотя
он уже шел к отсрочке запланированного на февраль саммита. Конди Райс
и я считали, что президент должен более решительно отреагировать на
Прибалтику, и сказали об этом Скоукрофту.
Воздушная война началась ночью 16 января. Бушу удалось не только
добиться одобрения начала войны Советом Безопасности ООН, но и
заручиться поддержкой обеих палат конгресса США, хотя и с небольшим
перевесом в сенате. Эти голосования, как в стране, так и в ООН, были
чрезвычайно полезны в политическом плане, но если бы они закончились
иначе, я не думаю, что это как-то повлияло бы на решение президента
начать войну. Я слышал, как он несколько раз говорил, что готов пойти на
импичмент, чтобы выдворить Саддама из Кувейта. Для Джорджа Буша
вопрос был не в рабочих местах или нефти, хотя они были важны. Реальной
проблемой была «открытая агрессия» после окончания холодной войны,
которую нужно было обратить вспять, иначе это создало бы прецедент,
который подорвал бы всякую надежду на установление мира во всем мире.
Он был холодно и непримиримо настроен к Саддаму. Джордж Буш
собирался вышвырнуть этого сукина сына из Кувейта, и в этом не было
никаких сомнений – независимо от того, что говорили конгресс или ООН.
Однако этот период не состоял целиком и полностью из стресса и
напряженности. Однажды в субботу днем, когда Банда восьми собиралась в
Овальном кабинете, в комнате было холодно, и Буш разжег огонь в камине.
Управляемый электроникой дымоход оказался закрыт, и исторический
кабинет быстро наполнил дым. Это было действительно очень забавно,
поскольку мы все пытались сохранять спокойствие и притворяться, что все
в порядке, – то есть пока не начали задыхаться. Чейни вышел, чтобы
привести Секретную службу и принести огнетушитель. Секретная служба
наконец-то открыла дымоход, но, стараясь избавиться от дыма, мы
распахнули все двери в кабинет президента – и это в феврале, – так что чуть
не замерзли.
21 февраля Горбачев снова попытался остановить наземную войну. Он
позвонил президенту около 6:00 вечера, и Буш принял звонок в своем
кабинете на втором этаже. Я примчался по его просьбе из Западного крыла.
Они с Горбачевым довольно долго разговаривали, пока советский лидер
излагал еще один вариант своего мирного плана. Когда разговор
закончился, президент отправился в театр Форда в черном галстуке. Он
попросил меня собрать Банду восьми на встречу после спектакля. Цель

встречи состояла в том, как ответить Горбачеву, и мнения разделились.
Бейкер предлагал ему подыграть и удержать Советы на борту. Чейни хотел
сказать ему, где сойти. В конце концов, на следующий день Буш позвонил
Горбачеву, и президент и Бейкер почти полтора часа его уговаривали, но
также выдвинули ультиматум Саддаму. Президент был полон решимости
не дать Саддаму выбраться из ловушки, в которую он сам себя загнал. И
Горбачев неохотно согласился.

Конец игры
На протяжении всего своего правления Горбачев пытался балансировать
между реформаторами и более консервативными элементами старого
режима. Эта золотая середина была для него удобной политической
территорией, поскольку позволяла тянуть время, идти на компромиссы и
принимать половинчатые меры, что соответствовало неуверенности
Горбачева в будущем. Начиная с 1988 года эта широкая средняя позиция,
на которой он проводил перестройку, начала неуклонно сокращаться по
мере того, как он продвигался вперед, а советский политический спектр
поляризовался. Сначала он пытался руководить как реформаторами, так и
старой гвардией. Затем он пытался балансировать между ними. И наконец,
в последние два года у власти он прыгал между ними – сначала
предпринимая радикальные действия по реформам, затем поворачиваясь
вправо и прибегая к репрессиям, затем снова возвращаясь к реформам и так
далее. Его собственный начальник штаба Болдин описывал его как
бегущего «с одной стороны тонущего корабля на другую, сбивая всех с
толку и скрывая свои истинные намерения». В результате к весне 1991 года
Горбачев дискредитировал себя в глазах обеих фракций. К марту он ходил
по канату, и политики, националисты, «традиционалисты», реформаторы и
институты, образно говоря, бросали в него камни и ждали, когда он хоть раз
оступится. Его время истекало.
Конди Райс и я всем сердцем верили в это, в то время как Брент и, думаю,
президент были более оптимистичны. Райс и я могли видеть, что
реакционеры в Москве – военные, КГБ, партия – доминировали в центре. В
то же время мы видели, что республики выходили за пределы притяжения
этого центра и сами оставляли Горбачева позади. Таким образом, время
истекало для человека, который так много сделал для изменения
Советского Союза – и мира. И администрация Буша подвергалась все более
сильной критике за то, что не отказалась от Горбачева в пользу новых
лидеров реформаторского движения.
На самом деле администрация Буша сама пыталась найти баланс.
Большинство из нас понимали, что Горбачев зашел в реформах так далеко,
как только мог, и ему пришлось либо вступить в союз с реформаторами и
уступить другим, либо быть отодвинутым в сторону. С лета 1990 года
правительство США во главе с Госдепартаментом настойчиво пыталось
связаться с лидерами реформ, помимо Горбачева, и поговорить с главами
республик. К началу 1991 года в Вашингтоне наблюдался постоянный поток
этих людей, которые встречались с должностными лицами на разных
уровнях, вплоть до президента. По-настоящему трудным решением, когда в

Вашингтоне появились новые и неизвестные лидеры из разных республик,
было определить, с кем из них должен встретиться официальный
представитель США, и решить, с кем должен встретиться президент. Он не
мог принять всех – большинство из них были не так уж значимы, а мы не
хотели обесценивать важность президентской встречи. Было трудно
разобраться, кого стоит слушать, а кто должен слушать. Райс и я, например,
считали необходимым, чтобы Скоукрофт увидел нового лидера Казахстана
Нурсултана Назарбаева. Он был важной фигурой, но это не защитило нас от
презрения Скоукрофта после встречи, на которой Назарбаев в течение часа
цитировал статистику производства.
Даже когда мы обращались к другим, Буш, Бейкер и Скоукрофт считали,
что мы все еще можем достичь некоторых важных целей с Горбачевым, в
частности окончательно завершить договор ДОВСЕ (который пытались
сорвать советские военные) и завершить договор СНВ. Кроме того,
администрация очень боялась нестабильности в разваливающемся
Советском Союзе и хотела сделать все возможное, чтобы способствовать
упорядоченному процессу изменений. Чейни и я хотели увидеть Советский
Союз распавшимся, тем самым значительно уменьшив вероятность того,
что он когда-либо снова сможет угрожать нашей безопасности. Скоукрофт в
частном порядке разделял эту точку зрения, но считал, что это плохая
политика и плохая политика – говорить об этом публично. Наш подход был
четко изложен в заявлении, которое Скоукрофт сделал президенту в
Овальном кабинете во время нашего брифинга по национальной
безопасности 31 мая. Он сказал: «Наша цель – сохранить Горби у власти как
можно дольше, делая при этом все возможное, чтобы помочь им двигаться
в правильном направлении, и делая то, что лучше для нас во внешней
политике». Этот подход будет направлять нас до 19 августа 1991 года.
Три высокопоставленных советских визитера приезжали в Вашингтон в мае
и июне. Начальник Генерального штаба генерал Михаил Моисеев приехал
20–21 мая в результате предложения Буша Горбачеву (по рекомендации
Скоукрофта, сотрудника СНБ Арнольда Кантора и меня) и привез с собой
предложение по решению крупной проблемы с ДОВСЕ, вызванной в
первую очередь советскими военными.
Затем, 27 мая, также по просьбе Горбачева, наш старый «друг» Евгений
Примаков, который заслужил нашу искреннюю неприязнь своими
заигрываниями с Саддамом Хусейном в январе и феврале, приехал в город,
чтобы поговорить об экономических реформах, и особенно об
экономической помощи Запада. Он привез с собой заместителя премьерминистра Владимира Щербакова и экономического реформатора Григория
Явлинского. В апреле премьер-министр Павлов представил свой
«антикризисный» экономический план, который подавал некоторые
позитивные сигналы, но, по сути, оставлял центральное правительство в
качестве окончательной инстанции в экономических вопросах. Мысль о
том, что в этом плане было много позитивного или что Примаков мог
сказать что-то ценное об экономике, показалась всем нам смехотворной. То,
что Буш вообще согласился встретиться с Примаковым, было показателем
его неизменного уважения к Горбачеву и безграничной вежливости. И
Скоукрофт, Зеллик, Эд Хьюитт (который занял место Райс в аппарате

Совета национальной безопасности, когда она вернулась в Стэнфорд) и я
настоятельно просили Буша задать вопросы непосредственно Явлинскому,
которого, как мы были уверены, Примаков привез только для вида.
Почему Горбачеву вообще могло прийти в голову, что Примаков сможет
что-то продать администрации Буша, остается загадкой. Вряд ли он мог
выбрать кого-то более неприятного ему лично или менее
квалифицированного по существу. Результат был предсказуем: Примаков и
Щербаков оба продемонстрировали, что советское правительство понятия
не имеет, что оно делает с экономикой, и любая западная помощь будет
пустой тратой денег. Встреча в кабинете министров 31 мая была самым
резким и недружелюбным обменом мнениями, который я мог вспомнить,
поскольку наша сторона задавала сложные вопросы, а у Советов не было
ответов. Явлинский с таким же успехом мог бы сидеть по нашу сторону
стола из-за своих критических замечаний и очевидного отсутствия
поддержки программы своего правительства.
Третьим гостем был Борис Ельцин. Всю весну мы ломали голову над тем,
как вести себя с главным соперником Горбачева. Мы (и он) прошли долгий
путь с момента его неудачного выступления в Белом доме в сентябре 1989
года, хотя чиновники администрации продолжали критиковать и петь ему
отходную еще долго после той злополучной встречи. Примерно через
восемь месяцев после встречи Ельцина с президентом, Скоукрофтом и мной
в кабинете Скоукрофта и через неделю после того, как он был избран
председателем Верховного Совета России в мае 1990 года, я написал Бушу о
новом российском лидере. В короткой записке от 6 июня 1990 года я
предупредил, что мы, возможно, недооценили Ельцина по результатам
встречи 1989 года. Я сказал: «Он показал себя удивительно искусным в
использовании новых правил системы, чтобы вновь стать политическим
лидером. Он кажется эффективным и популярным политиком, хотя и
непредсказуемым…» Я добавил следующую рекомендацию: «Он будет
играть важную роль, по крайней мере, некоторое время, и нам следует
избегать дальнейших негативных публичных комментариев о нем –
однажды мы можем оказаться за столом переговоров с ним». Буш написал
на полях: «Я с этим согласен».
Хотя после этого негативные подробности в значительной степени сошли
на нет, Буш, Бейкер и Скоукрофт оставались настроенными по отношению
к Ельцину скептически и беспокоились, что любая серьезная попытка
сблизиться с ним может разозлить и ослабить Горбачева. Чейни и я,
вероятно, были самыми ярыми сторонниками установления отношений с
ним. Вражда между Ельциным и Горбачевым и их прямые нападки друг на
друга не помогли ни в Москве, ни в Вашингтоне и способствовали
нежеланию Белого дома принять Ельцина.
ЦРУ было еще одним сторонником Ельцина, но не на словах, а посредством
ряда оценок, подчеркивающих его популярность в России и за ее
пределами, его реформаторские инициативы и его подход к работе с
национальностями. Двумя наиболее авторитетными представителями ЦРУ,
положительно отзывавшимися о Ельцине, были Джордж Колт, глава
советского аналитического отдела, и Фриц Эрмарт, председатель

Национального совета по разведке. Я привел Колта в ЦРУ и вновь включил
в список Эрмарта, и неудивительно, что их взгляды оказали на меня
большое влияние. Скоукрофт, с другой стороны, был склонен списывать
ЦРУ со счетов как безнадежно проельцинское и не принимал всерьез
никаких оценок ЦРУ о Ельцине или отношениях Ельцина и Горбачева.
Я считаю, что влиятельным фактором в изменении подхода Буша и
Скоукрофта к Ельцину был визит в конце марта в Москву Ричарда Никсона
и его личный доклад Бушу в апреле. Никсон встречался с Ельциным, и изза уважения, которое и Буш, и Скоукрофт питали к проницательности
бывшего президента в оценке зарубежных политиков и событий, я думаю,
его оценка Ельцина имела большое значение. К резким переменам это не
привело, но, по крайней мере, изменило климат. 12 июня Ельцин был
избран на новую должность президента России (исполнительное
президентство, а не председатель или президент парламента).
Всего несколько дней спустя, 17 июня, премьер-министр Валентин Павлов
заявил Верховному Совету СССР, что иностранная помощь и рыночные
реформы являются частью западного заговора, а затем он и другие ораторы
напали на Горбачева, Ельцина, Шеварднадзе и все аспекты реформ. Павлов
призвал Горбачева отдохнуть и передать многие президентские
полномочия ему. Мы из Вашингтона с удивлением наблюдали, как люди,
которых Горбачев возвысил, пытались его свергнуть с помощью
«конституционного переворота».
В разгар этого кризиса в Москве Ельцин приехал в Белый дом. Он
встретился с Бушем в четверг, 20 июня. Это был «новый Ельцин». Было
очевидно, что он вырос, осознав возложенные на него обязанности. Он был
хорошо одет, держался с достоинством и серьезностью. Он вел себя как
человек, к которому нужно относиться серьезно и который ожидал, что к
нему будут относиться серьезно. Даже Скоукрофт неохотно признал, что
впечатлен, когда я его подтолкнул и указал на изменения.
Вокруг встречи поднялась буря волнения. Наш посол в Москве Джек
Мэтлок был предупрежден реформаторским мэром Москвы Гавриилом
Поповым о том, что на следующий день реакционеры предпримут попытку
переворота с целью свержения Горбачева. Он хотел, чтобы предупредили
Ельцина. ЦРУ получало информацию о такой попытке государственного
переворота в течение нескольких недель, и к сообщению Попова мы
отнеслись очень серьезно. Поэтому, после того как волны прессы покинули
Овальный кабинет, Буш сообщил Ельцину о предупреждении. Мне
показалось, что Ельцин был обеспокоен, но не встревожен, и предложил
позвонить Горбачеву и сообщить ему. Меня поразила странная картина
того, как президенты Соединенных Штатов и России звонят из Белого дома
президенту Советского Союза, чтобы предупредить его о возможной
попытке переворота. В любом случае связаться с Горбачевым они не
смогли, и Буш попросил Мэтлока срочно встретиться с ним в Москве.
Горбачев был обеспокоен еще меньше, чем Ельцин.
И конечно же, на следующий день, 21 июня, советский президент предстал
перед Верховным Советом, сразился со своими оппонентами и вышел с
сильным вотумом доверия. «Конституционный переворот» закончился. Он

ушел с совещания с Павловым, Крючковым и министром внутренних дел
Борисом Пуго, как будто все забыто и они снова друзья. Мы в Вашингтоне
думали, что он совершил глупость, оставив этих людей на своих постах. Они
продолжали представлять большую опасность.
Последний акт на международной арене для Горбачева и Советского Союза
начался на Лондонском экономическом саммите 21 июля и завершился
поездкой Буша в Москву в конце месяца. Когда Горбачев менял советскую
внешнюю политику, отказывался от авантюр за рубежом, заключал сделки
по контролю над вооружениями или осуществлял односторонние
сокращения вооруженных сил, отпускал Восточную Европу и шагал по
мировой сцене как автор радикальных и позитивных изменений, он часто
заставлял других лидеров затаить дыхание и всегда поражал. Однако его
последнее появление на этой большой сцене высветило самую уязвимую его
слабость и самый грандиозный провал: неспособность осознать масштабы
советской экономической катастрофы, а затем предпринять решительные,
драматичные, рыночные шаги для ее преодоления. На Лондонском
экономическом саммите G-7 грустно покачали головами. Горбачев не смог
убедить и без того скептически настроенную аудиторию в том, что осознает
перспективу своих действий, понимает правильный путь для Советского
Союза и может направить страну по этому пути. Что касается советской
экономики, то на международной арене, где когда-то доминировал, он
оказался таким же большим разочарованием, как и у себя на родине.
Восемь дней спустя, 29 июля, Джордж Буш прибыл в Москву на последний
официальный саммит США и СССР. (Буш и Горбачев встретились еще раз –
на конференции по Ближнему Востоку в Мадриде 30 октября 1991 года.)
Самой главной частью встречи было подписание договора СНВ, переговоры
по которому велись в течение десятилетия.
Поездка Буша была примечательна по нескольким причинам. Во-первых,
подписание соглашения СНВ. Во-вторых, соглашение о ряде двусторонних
договоренностей о сотрудничестве, а также соглашение об участии в
международной конференции по Ближнему Востоку в октябре. В-третьих,
постоянное соперничество между Горбачевым и Ельциным в стремлении
затмить друг друга – при этом поведение Ельцина больше напоминало
поведение выскочки. Эта игра не делала чести ни одному из них и
напоминала нам о «старом» Ельцине.
Четвертым и последним важным элементом визита стала поездка Буша на
Украину. Буша тепло встретили в Киеве, где собрались большие и
восторженные толпы. Кульминацией должно было стать его выступление
перед украинским парламентом. В черновике речи явно прослеживалась
рука самого Буша и значительное влияние Скоукрофта. Этот язык,
призванный способствовать мирному развитию отношений между центром
и республиками, показался многим слушателям на Украине – и в
Соединенных Штатах – рекламой подхода Горбачева к будущей форме
союза. Особенно оскорбительными для украинских слушателей были
следующие строки: «Американцы не поддержат тех, кто стремится к
независимости, чтобы заменить далекую тиранию местным деспотизмом.
Они не будут помогать тем, кто пропагандирует самоубийственный

национализм, основанный на этнической ненависти». Эффект оказался
гораздо более негативным, чем предполагалось. В тот момент мы были
очень обеспокоены разрастающейся гражданской войной в Югославии и
гражданской войной в Советской Грузии и видели потенциал распада
Советского Союза, крайне дестабилизирующий и очень опасный. Таким
образом, послание было общим, но, произнесенное в Киеве, звучало как
обращенное именно украинцам. Результат оказался неутешительным.
Как квалифицированная команда Буша не смогла предвидеть реакцию? Вопервых, его заявления были вырваны из контекста. Но важнее то, что мы к
тому времени не до конца осознали эмоциональный накал в Киеве, на
Украине, и не понимали, что украинцы будут рассматривать каждое слово
Буша через призму своего рвения к независимости.
Горбачев имел дело с двумя американскими президентами, Рейганом и
Бушем. Рейган покинул свой пост после двух сроков в январе 1989 года. Буш
пережил Горбачева у власти всего на год. Тем не менее за эти шесть лет эти
трое изменили мир. Сосредоточенные на повседневных событиях,
американцы не осознавали потенциальных опасностей революции,
происходящей в Советском Союзе, и не понимали, какая государственная
мудрость необходима для того, чтобы положить конец огромной и древней
империи и сформировать новые правительства, и все это мирным путем.
Величайшим достижением Буша с Горбачевым было объединение
Германии, поскольку роль президента была очень важна. Но воображение
замирает при мысли о менее опытном и умелом президенте, пытающемся
использовать освобождение Восточной Европы в интересах своей страны
или разобраться с последним кризисом и агонией Российской и Советской
империи. Буш манипулировал Михаилом Горбачевым и использовал его
для достижения внешнеполитических целей, имеющих решающее значение
для Запада, Соединенных Штатов, республик бывшего Советского Союза и
демократической России. В то время как коммунистический блок
распадался, именно умелая, но тихая государственная политика Джорджа
Буша сделала революционное время гораздо менее опасным, чем оно было
на самом деле.

Глава 28
Уничтожение «империи зла»
Слепота
У Михаила Горбачева было три «слепых пятна», ставших причиной его
провала на родине и ускоривших распад Советского Союза: 1) он считал, что
коммунистический режим в Советском Союзе можно реформировать,
сделать более компетентным и сохранить у власти; 2) он считал, что
советскую экономику можно возродить, сохранив централизованное
управление, индустриальный социализм и коллективизированное сельское

хозяйство; и 3) он считал, что восточноевропейцы и нерусские
национальности в СССР захотят остаться частью реформированной и более
демократической Советской империи.
Поскольку Горбачев, по его собственному признанию, оставался преданным
коммунистом до конца своих дней у власти, он был слеп к реальности того,
что советский коммунизм был Российской империи навязан и
поддерживался принуждением, страхом и мифами. Показателем глубины
его веры служит убежденность, что он сможет устранить эти три столпа
коммунистической власти и сделать реформаторский коммунизм
легитимным и приемлемым в России, нерусских республиках и Восточной
Европе. Его слепота к реальным основам советской коммунистической
власти породила политику, которая помогла разрушить эту власть. А
слепота Горбачева к реалиям отношений между нерусскими
национальностями и Москвой, а также к степени их враждебности к центру
к концу 1980-х годов – его третье слепое пятно – ускорила фактический
распад Советского Союза.
Гласность создала среду, в которой этнические и националистические
настроения могли выражаться открыто и быстро расти. Однако другие
аспекты перестройки, такие как антикоррупционная кампания и
региональные чистки партии и правительства, настроили против нерусских
враждебно, убедили их, что они подвергаются особо суровому обращению, и
раздули пламя антирусских настроений. Углубляющееся убеждение в
снижении их статуса и влияния в Москве, отсутствие представительства
значительных этнических групп и национальностей на высших уровнях в
Кремле, политика русификации в нерусских республиках, экономические
трудности, неспособность Москвы успешно посредничать между
конфликтующими этническими группами и собственное недомыслие
Горбачева по отношению к националистическим призывам и требованиям
– все это значительно усугубило ситуацию.
В конце 1987 года ЦРУ предупредило о растущем этническом конфликте в
СССР. Управление утверждало, что этнические конфликты в отдельных
советских республиках имели более серьезные последствия для Советского
Союза в целом – что росла вероятность объединения этнических кризисов в
разных республиках и создания общего кризиса центрального управления в
нерусских республиках. Разведывательное бюро Госдепартамента
категорически не согласилось с этим, утверждая, что каждый отдельный
кризис уникален и объясним с точки зрения местных условий. По мнению
Госдепартамента, никаких кумулятивных или распространяющихся
воздействий не будет. Когда предупреждение ЦРУ было опубликовано в
виде статьи в «Нэшнл интеллидженс дейли», Госдепартамент настоял на
том, чтобы в статье было прямо указано на их мнение о том, что оценка ЦРУ
«паникерская».
После трех лет отказа от использования принуждения как инструмента
перемен внутри Советского Союза обращение Горбачева к силе для
поддержания порядка и контроля в нерусских республиках превратило их
накопившееся негодование и гнев в полномасштабный мятеж. К тому

времени даже советские военные не смогли подавить распространяющееся
стремление покинуть эту «тюрьму народов».

Армения и Азербайджан
Заключительный акт семидесятилетней советской трагедии начался в
отдаленном горном районе Кавказа под названием Нагорный Карабах.
Регион, этнически более чем на 90 процентов населенный армянами, был
древним источником конфликта между Арменией и Азербайджаном.
Несмотря на этническую принадлежность к Армении, советские власти в
1920-х годах по политическим причинам сделали Нагорный Карабах
автономной областью в составе соседнего Азербайджана. Жители ни
Нагорного Карабаха, ни Армении никогда об этом не забывали и никогда не
отказывались от своей мечты о присоединении Нагорного Карабаха к
Армении. И когда в середине 1980-х годов наступила перестройка, местные
жители решили, что если «перестройка» означает пересмотр всех аспектов
советской жизни, то должен быть пересмотрен и их статус. Горбачев и центр
долгое время их игнорировали, а затем безоговорочно отклонили просьбу о
пересмотре границ для включения региона в состав Армении.
Настоящие проблемы начались 11 февраля 1988 года с демонстраций в
столице Нагорного Карабаха и в армянской столице Ереване. Неизбежно
вспыхнуло насилие. В конце февраля армяне напали на азербайджанцев в
Нагорном Карабахе, и это, в свою очередь, спровоцировало
продолжительное и кровавое возмездие азербайджанцев армянам,
проживающим в столице Азербайджана, Баку. Для восстановления порядка
Москва направила войска Министерства внутренних дел. Но войска не
смогли сдержать страх, и большое количество армян бежало из
Азербайджана, а многие азербайджанцы бежали из Армении. Насилие,
страх и ненависть сделали компромисс или политическое решение
невозможным. На Кавказе разразилась война.
ЦРУ следило за ситуацией в регионе, насколько это было возможно. Наши
усилия долгое время были сосредоточены на событиях в Москве, и мы
только начинали понимать, насколько малы и недостаточны были наши
возможности сбора информации и экспертные знания о нерусских
республиках и этнических группах. Впервые в таких местах, как Ереван и
Баку, важным источником информации стала пресса, и все же нам
потребовались недели, чтобы получить копии газет. Агентурных
источников у нас практически не было, а наши технические системы сбора
информации, если не считать наблюдения за военными действиями, мало
что значили. У нас имелось бесчисленное множество фотографий
демонстрантов, но это не сильно помогало в изучении или понимании
решений и действий, принимаемых на местах. Это был не последний раз,
когда основную информацию ЦРУ получало от журналистов Си-эн-эн. Они
могли спокойно и открыто идти туда, куда мы не могли. И даже тайно мы
туда не ходили.
Тем не менее у нас были хорошие аналитики, и они рано поняли значение
событий в Армении и Азербайджане не только для этих двух республик, но
и для Советского Союза в целом. На нас с директором Уэбстером произвело

впечатление то, что они рассказали, и с середины июня 1988 года мы
начали предупреждать Колина Пауэлла, тогдашнего советника по
национальной безопасности, о том, что Москва теряет контроль на Кавказе.
Ситуация на местах ухудшилась в первые месяцы 1989 года, когда сначала
армяне, а затем азербайджанцы попытались блокировать и изолировать
города и форпосты друг друга. Как в географии, так и в структуре
поддержки преимущество было у азербайджанцев, и вскоре Армения
оказалась почти полностью отрезанной от остального Советского Союза.
Поезда подвергались нападениям, мосты минировались, дороги
блокировались, поставки энергии прекращались, были перехвачены даже
поставки гуманитарной помощи для жертв землетрясения в Армении.
В конце апреля 1989 года Билл Уэбстер предоставил высокопоставленным
политикам еще одно предупреждение ЦРУ о внутренней ситуации в СССР.
В нем говорилось, что ситуация в Советском Союзе мрачная – менее
стабильная, чем когда-либо со времен великих чисток 1930-х годов, – и
«далеко не факт, что Горбачев сможет контролировать процесс, который
сам запустил». В нем давалось подробное описание растущей угрозы
национализма и предупреждение, что политика Горбачева «может
высвободить центробежные силы, которые разорвут Советский Союз на
части или создадут такую серьезную напряженность между
национальностями, что последующий социальный и политический хаос
подорвет реформы Горбачева». Его экономическая программа была
«близка к катастрофе», и аналитики обещали, что следующие несколько
лет будут «одними из самых бурных в советской истории». Наконец, в нем
прямо предупреждалось о возможности консервативной реакции и
попытки переворота.
В мае Национальный совет по разведке подготовил межведомственный
документ о шансах Горбачева на сохранение власти. ЦРУ было настроено
наиболее пессимистично и фактически формально с ним не согласилось,
предсказывая, что, если Горбачев не изменит свою нынешнюю политику,
он не сможет сохранить власть.
В Закавказье разгорелась гражданская война. Горбачев приказал
прекратить блокады и восстановить транспортные связи, но его
проигнорировали. Верховный Совет СССР издал такой же указ, но его тоже
проигнорировали. В сентябре Азербайджан и Армения объявили о своем
национальном суверенитете. Центральное правительство утратило
контроль над регионом.

Поворот Грузии
Советская республика Грузия имела древнюю историю как независимая
страна до ее завоевания русскими и последующего установления советской
власти после революции 1917 года. Крайне националистическая, Грузия для
советского руководства была постоянным источником нервозности. Чтобы
обуздать грузинский национализм, Сталин в 1920-х годах переселил в
республику негрузинские этнические группы. Самой крупной из них были
абхазы, которым в Грузии была предоставлена собственная территория.

Абхазы, естественно, хотели быть независимыми от Грузии и идти своим
путем. В июне 1988 года они подали в президиум XIX партийной
конференции КПСС петицию о предоставлении им права на отделение от
Грузии. Из этого ничего не вышло, кроме ухудшения ситуации внутри
Грузии. В феврале и марте 1989 года в столице Грузии Тбилиси прошли
демонстрации.
Катастрофа случилась в начале апреля, когда в ряде грузинских городов
прошел новый раунд демонстраций, в которых приняли участие десятки
тысяч человек. По приказу из Москвы, или по решению местных властей,
или по какой-то другой причине 9 апреля в Тбилиси вошли войска МВД
СССР, чтобы подавить демонстрации и восстановить порядок. О числе
жертв спорили, но они были высоки, как и веские доказательства того, что
при атаке на толпу войска использовали спецсредства. Это было
отвратительно и произошло при Горбачеве. Результатом стало
значительное усиление антирусских, антисоветских настроений в Грузии и
укрепление решимости добиваться независимости.
Наконец, в сентябре Грузия объявила о своем суверенитете, а 18 ноября
1989 года Верховный Совет Грузии проголосовал за то, что Грузия имеет
право отклонять любой федеральный – советский – закон, не отвечающий
интересам республики. Тбилиси бросал вызов унитарному характеру
Советского государства. Таким образом, он присоединился к Азербайджану
и Армении в восстании против Москвы, которая, по мнению всех трех
республик, проводила национальную политику, угрожающую их
национальному существованию.

Прибалтика: маленький Давид разрушает империю
Прибалтийские государства представляли собой иную материю, как для
Горбачева, так и для Соединенных Штатов – политически, дипломатически
и юридически. Независимость Литвы, Латвии и Эстонии пала жертвой
пакта Молотова— Риббентропа от сентября 1939 года, предусматривавшего
захват трех стран Советским Союзом. Соединенные Штаты и почти все
остальные западные страны юридически или дипломатически никогда не
признавали включение этих трех стран в Советский Союз, и все они
сохранили в Соединенных Штатах свои «дипломатические
представительства». Более того, в отличие от народов Кавказа, масса
беженцев из стран Прибалтики иммигрировала в Соединенные Штаты и со
временем превратилась во влиятельную политическую силу, требующую к
себе внимания последовательно сменяющих друг друга президентов и
составов конгресса. Таким образом, когда эти три «республики» начали
двигаться к независимости, их невозможно было игнорировать – в
противном случае Горбачев получил бы меньше сочувствия от Вашингтона.
Первый прибалтийский Народный фронт, «Саюдис», был сформирован в
Литве 3 июня 1988 года. Его целями были стремление к большей
автономии для Литвы, защита литовской культуры и языка, а также охрана
окружающей среды. «Саюдис» поддерживал перестройку, но хотел вывести
ее за рамки идей Горбачева. Новый фронт провел свою первую
демонстрацию в Вильнюсе на следующий день. Идея Народного фронта

прижилась. Эстонский Народный фронт был сформирован 1 октября, а
латвийский Народный фронт – 8 октября.
16 ноября 1988 года Верховный Совет Эстонии объявил страну суверенной –
первой из советских республик. Это означало, что она будет осуществлять
контроль над своими собственными природными ресурсами и определять
свою собственную экономическую политику и что она отвергла идею
верховенства федерального центра. Провозглашение суверенитета
маленькой Эстонией – примерно на десять месяцев опередившей Грузию –
положило начало ряду действий других республик, приведших в итоге к
распаду Союза Советских Социалистических Республик. Как сказал один
ученый: «Своим смелым шагом Эстония одним ударом разрушила всю
систему, которую Москве теперь предстояло переосмыслить сверху донизу».
10 июля 1989 года Литовская коммунистическая партия опубликовала
новую платформу, призывающую к независимости Литвы. Менее чем через
три недели Латвия присоединилась к прибалтийским соседям,
провозгласив свой суверенитет и отвергнув верховенство Союза. 22 августа
литовский парламент осудил секретные протоколы пакта Молотова—
Риббентропа 1939 года и объявил аннексию 1939 года незаконной. На
следующий день мир увидел необычайное зрелище: человеческая цепь,
образовавшаяся от Вильнюса, столицы Литвы, до Таллина, столицы
Эстонии, – цепь, возможно, из миллиона или более человек,
протянувшаяся на сотни километров. Это была демонстрация протеста, но
это также демонстрация солидарности и неповиновения, демонстрация
приверженности независимости. Из Москвы прозвучало жесткое заявление,
по сути предупреждение. Но Кремль не мог бороться со всеми в Союзе за
пределами России. Большая автономия, суверенитет, независимость: слова,
идеи были заразительны и неудержимы. Центр опоздал. Империя начала
распадаться на глазах.
Сначала Кавказ, затем Прибалтика, а потом аналогичные шаги по
организации народных фронтов в Белоруссии и Молдавии. В сентябре 1989
года последовал следующий крупный удар. На Украине, второй по
величине республике после России и неотъемлемой части империи на
протяжении столетий, 9—10 сентября был сформирован Народный фронт
перестройки. Известный под украинской аббревиатурой РУХ, он выступал
за украинскую автономию и защиту украинской культуры, языка и
окружающей среды. Вскоре после этого о своем суверенитете объявил
Азербайджан, а через несколько дней за ним последовали Армения и
Грузия.
Нерусские наконец-то привлекли внимание Кремля. В феврале 1988 года
Горбачев впервые призвал к проведению пленума Центрального комитета
по национальному вопросу. 18 месяцев спустя, 19–20 сентября 1989 года,
тот наконец состоялся.
И показал, насколько Горбачев оторван от реальности. Призывая к
«радикальной трансформации» Союза, включая большую автономию
республик, он подчеркивал главенство русского языка, заявлял, что связь
Прибалтики с СССР не подлежит обсуждению, и исключил возможность
отделения.

В сентябре того же года советский отдел ЦРУ опубликовал оценку под
названием «Внутренние авантюры и нестабильность Горбачева». Статья
Грея Ходнетта, аналитика советского отдела, к которому я испытывал
огромное уважение, оказала в то время огромное влияние на формирование
мышления в Белом доме – в особенности мое. Она, безусловно,
подтвердила мое более раннее предложение о том, чтобы мы начали
совершенно секретное планирование на случай возможного распада
Советского Союза.
В оценке Ходнетта говорилось: «Сложившиеся условия, вероятно, приведут
в обозримом будущем к продолжению кризисов и нестабильности в еще
большем масштабе в форме массовых демонстраций, забастовок, насилия и,
возможно, даже к локальному возникновению параллельных центров
власти». Он предсказал растущее давление, направленное на применение
жестких мер, и то, что самые далеко идущие уступки Горбачева нерусским
национальностям их не удовлетворят. Ходнетт подытоживал, что
независимо от того, останется Горбачев у власти или нет, в обозримом
будущем Соединенным Штатам придется иметь дело с советским
руководством, столкнувшимся с «повсеместными народными волнениями»,
и эта нестабильность «не позволит вернуться к экономике государстваарсенала, создававшего фундаментальную военную угрозу Западу в период
после Второй мировой войны». Ряд других аналитиков из советского отдела
с этой статьей не согласились, заявив, что она слишком пессимистична. И
поэтому ее снабдили предупреждением читателям, что это «умозрительная
статья, написанная старшим аналитиком». Важно то, что ее опубликовали.
Она свою роль сыграла.

Распад империи
Заключительный этап советской истории начался в декабре 1989 года.
7 декабря Верховный Совет Литвы проголосовал за отмену статьи 6
конституции республики – статьи, гарантирующей политическую
монополию Коммунистической партии. Коммунистическая партия Литвы
одобрила и поддержала это изменение. Две недели спустя, 20 декабря,
Коммунистическая партия Литвы объявила о своей независимости от
Коммунистической партии Советского Союза. Для Горбачева это было
слишком, и он отреагировал жестко. 25–26 декабря он созвал специальный
пленум Центрального комитета для обсуждения литовского кризиса. Он не
был настроен на компромисс. Литовцам придется отступить.
Однако теперь проблемы возникли сразу в нескольких местах. Занятый
Литвой, Горбачев был вынужден в начале января 1990 года отправить
войска для наведения порядка на границе Азербайджана и Ирана. В
Молдавии прошли демонстрации за воссоединение с Румынией. Армения
заявила о праве налагать вето на советские законы. И все это только в
первой половине января. 11-го числа Горбачев совершил свою знаменитую
поездку в Вильнюс, где в течение нескольких дней пытался убедить как
руководство, так и граждан не добиваться суверенитета, напоминая им об
их экономической взаимозависимости с остальной частью Союза. Это был
смелый поступок, но даже его искусство убеждения не оказало на литовцев

никакого воздействия. Он просто не понимал стремления нерусских
народов к независимости.
Не успел Горбачев вернуться из Вильнюса в Москву, как в Баку снова
вспыхнули антиармянские беспорядки, сопровождавшиеся быстрым
распространением насилия, как в Азербайджане, так и в Армении. Горбачев
вводил все больше и больше войск Министерства внутренних дел, и, когда
они оказались не способны навести порядок, 18 января 1990 года он
направил им на подкрепление армию. 19 января Советская армия
пробилась в Баку, преодолевая организованное и жесткое сопротивление
Народного фронта. Битва за Баку и понесенные азербайджанцами потери
вызвали в Азербайджане огромный гнев как по отношению к Горбачеву, так
и к Союзу. Ситуация наконец начала успокаиваться, в основном потому, что
армяне и азербайджанцы приняли предложение прибалтийских
чиновников выступить посредниками. Москву обошли.
Даже когда Горбачев в те первые месяцы 1990 года создавал президентскую
систему, укреплял свою власть и революционизировал советскую политику,
события за пределами Кремля подчеркивали, что все его маневры
становились все более сюрреалистичными и бессмысленными в Советском
Союзе в целом. Он по-прежнему был мастером политического
маневрирования в партии и в Москве, но эта территория неуклонно
сужалась. Только с февраля по апрель, в период выборов делегатов нового
Съезда народных депутатов и его первой сессии, кризис на национальной
почве усилился.
Выборы на Съезд народных депутатов по всему Советскому Союзу показали,
насколько сдали коммунисты и нарастили силу националисты. 25 февраля
на выборах в Литве огромную победу одержал Народный фронт. 4 марта
выборы на Украине и в Белоруссии привели к крупным поражениям
коммунистического аппарата и победам Народных фронтов. На выборах в
России Ельцин одержал важную победу в Москве. Выборы, в особенности за
пределами России, показали, что народные фронты, сформированные в
1988 и 1989 годах, внутри и вне Советского Союза представлявшиеся тогда
многим ничтожными группками, могущими рассчитывать лишь на
продвижение местного языка и культуры, в действительности обеспечили в
большинстве республик некоммунистическую организационную базу, на
которой можно было противостоять Москве. И они смогли организовать
списки кандидатов и выдвинуть их на выборах на съезд. В то время как на
съезде и мероприятиях в Москве еще некоторое время продолжал
доминировать аппарат, в большинстве республик, включая Россию,
политическая власть переходила к людям, действительно представлявшим
настроения народа. И эти настроения все больше фокусировались на
автономии или даже независимости от Советского Союза.
1 марта 1990 года ЦРУ снова привлекло внимание к нарастающему
советскому кризису. Управление описало советское руководство,
столкнувшееся с «общей неспособностью обеспечить выполнение своих
указаний во многих национальных республиках, потерей контроля над
обществом в целом и стремительным упадком Коммунистической партии
Советского Союза, сепаратистскими движениями в Прибалтике и других

республиках, серьезными межэтническими распрями и продолжающимся
ухудшением экономической ситуации». В заключении говорилось:
«Вероятно, политическая нестабильность, социальные потрясения и
межэтнические конфликты будут продолжаться и могут усилиться».
12 марта Горбачев созвал Съезд народных депутатов. Тон съезду задала
принятая накануне Верховным Советом Литвы декларация независимости.
Горбачев снова был непреклонен, осудил декларацию независимости,
заявил, что по этому вопросу не будет никаких переговоров, пригрозил
военными мерами и заявил, что сохранит политическую и
территориальную целостность Советского Союза. 15-го числа съезд одобрил
позицию Горбачева о непризнании независимости Литвы.
16 марта Горбачев выдвинул председателю Верховного Совета Литвы
Витаутасу Ландсбергису ультиматум: декларация независимости должна
быть аннулирована до 19 марта. Когда этого не произошло, Горбачев
обратился к военным и КГБ. Десантники заняли здания, принадлежащие
Коммунистической партии Литвы, мимо литовского парламента с грохотом
проехали танки, были предприняты и другие акции устрашения. Возможно,
отчасти из-за давления со стороны Буша, Тэтчер и других западных лидеров
в конце марта Горбачев предложил Ландсбергису диалог в случае отмены
декларации. Предложение было отклонено.
Пока в центре внимания продолжал оставаться литовский кризис, 4 апреля
Съезд народных депутатов принял закон о процедуре отделения Литвы. Его
следовало бы назвать законом о непризнании отделения. Сложный новый
закон выдвигал такие жесткие требования, которые должны были
выполняться в течение такого длительного времени, что в его сути трудно
было ошибиться: отделения не будет.
10 апреля Горбачев заявил литовцам, что не будет настаивать на отмене
декларации о независимости, если они просто прекратят принимать
законы, противоречащие советскому законодательству. Через три дня он
пригрозил экономической блокадой. 17-го числа предупредил, что через
сорок восемь часов в республику прекратят поставки природного газа, а
вечером 18-го выполнил свою угрозу.
В то время как внимание было сосредоточено на Литве, советское давление
там не запугало две другие Прибалтийские республики. 11 апреля призыв
своих граждан в Советскую армию отменила Эстония. (Литва сделала это в
марте.) 4 мая о своей независимости объявила Латвия.
Значительно осложнила жизнь Горбачева политика РСФСР. 29 мая в РСФСР
прошли собственные выборы, и на пост председателя Верховного Совета
России баллотировался Ельцин. Он баллотировался на крайне
националистической платформе, пообещав добиваться полного
суверенитета России, масштабных экономических реформ и
восстановления роли Русской православной церкви. Горбачев по глупости
поставил на карту свой престиж в противостоянии с Ельциным и
фактически выступил перед российским парламентом с призывом его не
избирать. Горбачев потерпел неудачу, а затем ему пришлось столкнуться с
последствиями своих действий.

В июне 1990 года ЦРУ выпустило самое пессимистичное на тот момент
предупреждение: «Недавнее ускорение политических событий в СССР
может в ближайшее время привести к серьезным изменениям в советской
политике и существенным изменениям в высшем руководстве. Президент
Горбачев теряет контроль над политическим процессом и будет находиться
под растущим давлением, вынуждающим его сделать резкий шаг влево или
вправо, чтобы попытаться вернуть себе политическую инициативу… Период
размеренных реформ, направляемых центральными властями в Москве,
подходит к концу». В документе снова поднимался вопрос о возможности
попытки государственного переворота.
12 июня Верховный Совет России провозгласил суверенитет. 20 июня
суверенитет провозгласил Узбекистан, 23 июня – Молдавия, 16 июля –
Украина, а 27 июля – Беларусь (Белоруссия). Советский Союз все больше
напоминал пустую оболочку.
В тот же день, 12 июня 1990 года, когда о своем суверенитете объявила
Россия, столкнувшийся лицом к лицу с реальностью Горбачев встретился с
председателями трех Верховных Советов Прибалтийских республик и
пообещал провести с ними переговоры, если они просто заморозят свои
декларации о независимости. 29 июня Литва заморозила свою на сто дней.
На следующий день было снято экономическое эмбарго.
Даже когда переговоры по новому Союзному договору начались, между
республиками и центром начался новый виток конфронтации. 13 октября
Горбачев встретился с лидерами одиннадцати республик, но соглашения о
том, как действовать дальше, достигнуто не было. Затем началась «война
законов». 24 октября и Россия, и Украина заявили о верховенстве своих
законов над советскими. В тот же день Верховный Совет СССР объявил о
верховенстве федерального закона над законами республик. По сути,
лидеры республик брали управление в свои руки, не дожидаясь результатов
какой-либо реформы или переговоров по изменению отношений центра и
республик.
Осознание того, что Советский Союз, как ранее Восточная Европа, от него
ускользает, побудило Горбачева радикально изменить политическую
позицию и объединиться с консерваторами. 23 ноября 1990 года Горбачев
представил новый союзный план, призванный восстановить федерацию из
центра. Четыре дня спустя он уполномочил министра обороны генерала
Дмитрия Язова применить силу для защиты правительственных объектов
по всей стране. Несколько дней спустя он уволил сторонника реформ
министра внутренних дел Вадима Бакатина и заменил его Борисом Пуго.
17 декабря Горбачев открыл сессию Съезда народных депутатов жесткой
новой линией по национальному вопросу и призвал к двенадцати –
восемнадцати месяцам исполнительного правления. Его риторика была
сильна: «Самое важное сейчас для преодоления кризиса – навести порядок
в стране. Это сводится к вопросу власти… Необходима сильная
исполнительная власть на всех уровнях… Ситуация берет нас за горло. И мы
должны действовать». 20-го числа Шеварднадзе подал в отставку с поста
министра иностранных дел, мрачно предупредив о грядущей диктатуре.

Резкий поворот Горбачева вправо в политическом плане проявился прежде
всего в применении силы против нерусских республик. В течение первых
десяти дней января 1991 года подразделения «черных беретов» МВД
захватили штаб-квартиру Коммунистической партии Литвы, типографии и
другие объекты. Для обеспечения соблюдения закона о воинской
повинности в республики Прибалтики, Армению, Грузию, Молдавию и на
Украину были отправлены десантники. В Литву для восстановления
контроля Москвы было отправлено еще больше войск. 13 января они
атаковали литовскую телебашню, а 19-го числа «черные береты» с боем
пробились в министерство внутренних дел Латвии. Видя опасность для
республик (и их лидеров), в случае восстановления Горбачевым контроля
центра, Ельцин отправился в Таллин для подписания с Прибалтийскими
республиками пакта о взаимной поддержке.
Однако в действительности Горбачев оказался не готов к репрессиям. В
конце января 1991 года последовал приказ вывести отправленные в
Прибалтику дополнительные войска; 1 февраля он назначил
переговорщиков, которые должны были сесть за стол переговоров с
лидерами Прибалтики. 9 февраля литовский народ проголосовал за
независимость; 3 марта его примеру последовали Латвия и Эстония.
На Съезде народных депутатов в декабре 1990 года Горбачев добился
одобрения всенародного референдума по новому Союзному договору.
Референдум был назначен на 17 марта 1991 года. Новая версия проекта
договора была опубликована 7 марта; она давала республикам новую власть
и полномочия в таких областях, как оборона, внешняя политика и
бюджет, – по сравнению с предыдущим проектом изменения представляли
собой реальные уступки республикам. Результатом стало показательное
голосование в пользу Союза и договора, хотя в Прибалтике, Грузии,
Армении и Молдавии голосование бойкотировали. Горбачев утверждал, что
выиграл этот раунд.
В апреле и мае 1991 года тон прогнозов ЦРУ о надвигающемся
крупномасштабном политическом и экономическом кризисе стал еще
резче. 25 апреля в документе под названием «Советский котел» Управление
информировало политиков: «Экономический кризис, стремление к
независимости и антикоммунистические силы разрушают Советскую
империю и систему управления». В нем говорилось, что централизованная
плановая экономика безвозвратно рухнула, доверие к Горбачеву упало
почти до нуля, экономика движется по нисходящей спирали, конца которой
не видно, и в такой ситуации растущего хаоса «все более вероятными
становятся взрывоопасные события». Среди упомянутых вероятностей
упоминалось, что «реакционные лидеры, с Горбачевым или без него, могут
рассудить, что настал последний шанс действовать, и выступить под
знаменем закона и порядка». В документе отмечалось, что если произойдет
переворот, его долгосрочные перспективы будут «плохими, и далеко не
гарантирован даже краткосрочный успех». Мысль ЦРУ была
недвусмысленна: в Советском Союзе быстро надвигались серьезные
неприятности.

В мае 1991 года ЦРУ сообщило президенту и его старшим советникам, что
господство Горбачева на советской политической сцене закончилось и «не
возродится». Управление предсказывало: «Независимо от того, будет ли он
у власти через год или нет, за это время произойдет значительный переход
власти к республикам, если только этому не помешает переворот
традиционалистов». Вывод был таков: «Короче, в Советском Союзе сейчас
имеет место революционная ситуация в том смысле, что он находится в
процессе перехода от старого порядка к пока еще неопределенному новому
порядку. Хотя переход может пройти мирно, нынешняя политическая
система, в которой доминирует центр, обречена. По аналогии с тем, как это
произошло в Восточной Европе за последние два года, в СССР сейчас
присутствуют компоненты, которые могут привести к быстрой смене не
только режима, но и политической системы».
Этот аналитический документ ЦРУ мая 1991 года вновь предсказывал, что
традиционалисты могут предпринять жесткие меры, которые они считают
необходимыми для предотвращения победы реформаторов, и организовать
заговор с целью смещения Горбачева и установления своего режима – и
«существует вероятность, что начать действовать против Горбачева они
могут в любой момент». Также высказывалось предположение, что
Горбачева они предпочтут свергнуть законными методами, вынудив его
уйти в отставку и выдвинув на его место своего кандидата. Что, повидимому, и произошло несколько месяцев спустя.
В то же время, когда в марте состоялся референдум по Союзу, русские
одобрили прямые выборы президента – а не только председателя
Верховного Совета, – и 12 июня 1991 года на эту должность был избран
Ельцин. При его поддержке Верховный Совет России одобрил проект
Союзного договора, а к середине июля это сделали все остальные восемь
республиканских Верховных Советов, за исключением Украины, а также
Верховный Совет СССР. Украина назначила голосование на 1 декабря.
Проект договора был опубликован 23 июля, и было объявлено, что
подписание договора состоится 20 августа.
ЦРУ предупредило нас в Белом доме, что, как только будет назначена дата
подписания, консерваторам будет установлен своего рода крайний срок для
действий. Изменения, которые последуют за подписанием, вкупе с
общественным настроением значительно усложнят действия после этой
даты. Августовский отпуск Буша в Мэне Скоукрофт всегда делил со мной, и
я брал первую половину. Таким образом, 17 августа мне выпало вручать
президенту ежедневную сводку ЦРУ, в котором предупреждалось о высокой
вероятности того, что консерваторы начнут действовать в течение
следующих нескольких дней. В ней говорилось: «Растет опасность того, что
сторонники жесткой линии спровоцируют широкомасштабное насилие»
и описывались их усилия по подготовке к попытке захвата власти. Мы
сидели на террасе дома Буша с видом на Атлантику. Он спросил меня,
считаю ли я ситуацию серьезной и справедливо ли предупреждение
Управления. Я объяснил значение церемонии подписания 20 августа и
сказал, что, по моему мнению, он должен отнестись к предупреждению в
ежедневной сводке ЦРУ для президента весьма серьезно.

На следующий день, в воскресенье, я вернулся в Вашингтон, а в
Кеннебанкпорте меня сменил Скоукрофт. Он всегда засиживался допоздна
и около 11:30 вечера позвонил мне, спросив, слышал ли я по Си-эн-эн о
возможном перевороте в Москве. Могу ли я проверить это в ЦРУ? За ночь
нам удалось узнать о домашнем аресте Горбачева и личностях лидеров
переворота. Казалось, участвовали руководители армии, КГБ, МВД и
партии.
Успех переворота казался гарантированным, основываясь на событиях
прошлого в СССР. К утру понедельника, 19 августа, президент Франции
Миттеран публично признал переворот делом решенным. Первое
заявление Буша, сделанное рано утром, было двусмысленным, но выражало
неодобрение. Реалии власти были (и остаются) такими, что не было смысла
без нужды настраивать против себя новое и потенциально неустойчивое
правительство с десятками тысяч ядерных боеголовок. Буш решил
вернуться в Вашингтон.
Однако к утру у нас в Вашингтоне возникло ощущение, что в Москве что-то
не так, что-то неладно. Почему продолжали работать все входящие и
исходящие из Москвы линии телефонной и факсимильной связи? Почему
почти не нарушен привычный образ жизни? Почему по всей стране – и
даже в Москве – не арестована демократическая «оппозиция»? Как режим
мог позволить оппозиции забаррикадироваться в здании российского
парламента, а затем позволить людям приходить и уходить? Мы начали
думать, что лидеры переворота действовали не слаженно и что, возможно,
эти действия можно обратить вспять.
В середине утра, примерно в то время, когда самолет президента улетел в
Вашингтон, в Белом доме я получил письмо Бушу от Ельцина, к тому
времени уже находившегося в здании парламента, в котором он заявлял о
своей решимости сопротивляться и призывал президента поддержать
оппозицию перевороту. Это было сильное письмо, и я позвонил Скоукрофту
на борт номер один, чтобы зачитать его ему. После консультации с
президентом Брент отправился в заднюю часть самолета в пресс-сектор и
сделал заявление, гораздо более критическое по отношению к лидерам
переворота, чем то, которое Буш сделал рано утром, основываясь на
доступной тогда отрывочной информации.
Тем временем Виктор Комплектов, советский посол в Вашингтоне,
попросил разрешения как можно скорее приехать в Белый дом и передать
послание президенту или Скоукрофту. Я сказал ему, что я там один и
принять его не сможет никто, кроме меня. Он пришел вскоре после
полудня. Он только что встречался с Иглбергером в Госдепартаменте. Я не
стал обмениваться любезностями или вести вежливую беседу и постарался
создать максимально холодную атмосферу. Я хотел, чтобы в его докладе
лидерам переворота не было никаких заверений или теплых слов. Он
зачитал мне записку лидеров путча к президенту, где они заверяли в
неизменности отношений с Соединенными Штатами, в своих мирных
намерениях, стремлении продолжать реформы и благополучии Горбачева.
Он попросил США понять ситуацию. Я сказал ему, что передам послание, и
без дальнейших комментариев закончил встречу. Было ясно, что

Комплектов приветствовал переворот, и с того момента, как переворот
провалился, я понял, что мы можем разрушить его карьеру одним
телефонным звонком. Мне понравилась эта перспектива.
Около полудня я председательствовал на заседании Комитета заместителей
в Ситуационной комнате по подготовке для президента гораздо более
сильного заявления, которое он должен был сделать тем вечером,
заявления, осуждающего переворот и выражающего отказ его признать или
сотрудничать с его лидерами. К тому времени стало очевидно, что
переворот еще не увенчался успехом, хотя его лидеры, казалось,
продолжали удерживать в своих руках власть в Москве – исключительно
благодаря явной поддержке КГБ и армии. Тем не менее неповиновение
Ельцина и перспектива крупной битвы у здания российского парламента
были в центре внимания всего мира. Это была именно та конфронтация в
присутствии Си-эн-эн и других средств массовой информации, которой
лидеры переворота не хотели и которая высвечивала их личные и
политические слабости.
Заявление, которое мы составили, было сильным, в нем переворот
назывался незаконным и неконституционным. В нем содержался призыв к
восстановлению власти Горбачева и предостережение от применения силы
против других республик или Восточной Европы. После встречи Стив
Хэдли из министерства обороны вернулся вместе со мной в мой кабинет и
обратил мое внимание на тот факт, что, хотя заявление было сильным,
прямо оно нигде переворот не осуждало. Я его перечитал и сказал: «Ну, все
его поймут именно так». Стив возразил: «Но этого там не сказано». Стив
был прав. Поэтому я вставил предложение, прямо осуждающее переворот, и
обсудил его со Скоукрофтом. Он согласился.
Около 17 часов я снова собрал Комитет заместителей в комнате Рузвельта
для последнего просмотра заявления. Президент дал понять, что хочет с
нами встретиться во второй половине дня, чтобы обсудить заявление и
получить новую информацию о событиях. Таким образом, я
председательствовал на уникальном заседании заместителей, к которому
присоединились президент, Скоукрофт, а затем Чейни. Дик Керр из ЦРУ
повторил им то, что он сказал нам, – все причины, по которым это был в
лучшем случае некомпетентный переворот, и вполне реальную
возможность его провала. После дальнейшего обсуждения ситуации в
Москве мы снова просмотрели заявление, а затем разошлись.
В тот вечер все телеканалы вышли с новостями о том, что администрация
осудила переворот. Стив Хэдли мог записать очко на свой счет.
На следующее утро, когда противостояние перед зданием парламента
усилилось, Буш попытался позвонить Горбачеву, но безуспешно. Он решил
попытаться дозвониться до Ельцина в здании парламента, хотя мы все
сомневались в его успехе. К нашему удивлению, звонок прошел без
проблем. Лидеры переворота даже не перерезали телефонные линии в
здании парламента. Звонок Буша был поддержкой для Ельцина и других, и
теперь уже единое и сильное осуждение переворота Западом, несомненно,
помогло оппозиции, как укрепив их моральный дух и мужество, так и
посеяв сомнения среди самих лидеров переворота.

Во вторник днем и вечером 21 августа мы все смотрели Си-эн-эн, чтобы
узнать, атакуют ли советские военные здание парламента. Хотя и насилие
имело место, когда граждане столкнулись с танками перед парламентом, и
трое протестующих были убиты, битва не обострилась. Комитет
заместителей (на который в значительной степени повлиял Дик Керр и
анализ ЦРУ) с самого начала чувствовал, что попытка переворота может
провалиться – одна из причин, по которой мы настаивали на более жестком
ответе администрации. Наша уверенность в этой точке зрения и
уверенность других росли по мере того, как ночь проходила без
полномасштабной атаки. Мне казалось, что Ельцин проявил героизм и
теперь стоял в одиночестве в качестве лидера демократических,
реформаторских сил в Советском Союзе.
Напротив, пережив попытку реакционного переворота 19–21 августа,
Горбачев сам решил свою судьбу, вернувшись в Москву со своей
черноморской дачи, где находился под домашним арестом. Мы из Белого
дома с изумлением наблюдали, как он игнорировал роль Ельцина и
мужественное сопротивление в российском Белом доме – без которого он
больше не был бы президентом. Затем Горбачев завершил свое
политическое самоубийство на пресс-конференции 22 августа, когда
заявил, что остается коммунистом – хотя и ушел с поста генерального
секретаря партии, – и, что еще хуже, похоже, не понимал, что в результате
попытки переворота все изменилось. В предыдущие восемнадцать месяцев
он руководил все более пустеющей оболочкой Союза, но все еще имея хотя
бы номинальный контроль над рычагами государственной власти –
армией, КГБ и МВД. Теперь даже их не стало, их лидеры арестованы,
институты либо бездействовали, либо находились под новым,
реформаторским руководством.
Попытка переворота оборвала последние нити власти советского
правительства и прямо привела к контрперевороту Ельцина.
Коммунистическая партия была запрещена, и Ельцин начал захватывать
рычаги бывшей центральной власти, включая 28 августа Государственный
банк и Министерство финансов. Умно, даже блестяще, Ельцин быстро и
ловко воспользовался не удавшимся государственным переворотом 19
августа, чтобы уничтожить центральное правительство и передать
российскому правительству – и самому себе – его власть и полномочия.
Советский коммунизм, умирая, совершил 19 августа 1991 года самоубийство
и тем самым одновременно окончательно разрушил Советский Союз. 21
августа полную независимость провозгласила Латвия, 24 августа Украина, и
стремительно, одна за другой, большинство других республик. 2 сентября
собрался Съезд народных депутатов и признал, что государственная
структура Советского Союза распалась. К концу сентября Горбачев, по сути,
был всем, что осталось от Советского Союза.
28 октября 1991 года Россия официально взяла под контроль институты
старого центрального правительства, а в ноябре Россия приняла свой план
экономических преобразований, тем самым уничтожив идею
экономического сообщества, заявив, что другие должны последовать за
Россией или остаться позади.

В декабре 1991 года Советский Союз прекратил свое существование.
7 декабря в Минске Ельцин (Россия), Кравчук (Украина) и Шушкевич
(Беларусь) встретились и объявили о создании Содружества Независимых
Государств, а через неделю к нему присоединились пять республик Средней
Азии. Решимость украинцев быть независимыми и принятие этой
реальности Ельциным имели решающее значение для этого исторического
события.
17 декабря Горбачев объявил, что СССР прекратит свое существование в
конце года. На Рождество 1991 года он ушел в отставку, и советский флаг
был спущен с Кремля в последний раз.

Роль Вашингтона
Восстание республик против Советского Союза было результатом долго
подавляемых националистических и этнических страстей, экономических
трудностей, освобождающей атмосферы перестройки и связанного с ней
ослабления страха, а также слепоты и ошибок Горбачева. В целом ни
Соединенные Штаты, ни какие-либо другие внешние силы (кроме событий
в Восточной Европе) не сыграли значительной роли в возбуждении этих
националистических и этнических страстей. За исключением некоторой
скрытой пропаганды, проникшей в Среднюю Азию в середине 1980-х годов,
подчеркивающей советские репрессии против ислама и среднеазиатской
культуры, ЦРУ не создавало проблем центральному правительству.
Управление предлагало сделать это, но ни Рейган, ни администрация Буша
на это не пошли.
Мы в администрации Буша знали, что перемены в Советской империи
происходят быстро, так быстро, что мы беспокоились о взрыве или
широкомасштабной нестабильности. Благодаря анализу и
предупреждениям ЦРУ, мы в Белом доме летом 1989 года начали думать о
крахе Советского Союза и готовиться к нему.
Первый подробный взгляд изнутри Белого дома на растущий
националистический кризис и его последствия для нас был представлен в
аналитической записке, которую я подготовил и отправил президенту 18
июля 1989 года. На основе потока отчетов и оценок, которые я видел из
ЦРУ, моя записка была озаглавлена «Размышления о немыслимом:
нестабильность и политическая турбулентность в СССР». В ней говорилось:
«Растет вероятность того, что в ближайшие год или два в СССР начнутся
народные волнения, политические потрясения и/или официальное насилие
в таких масштабах, которые повлияют на позицию Горбачева, его
программу и текущую политику Запада… Мы должны начать думать о
возможности того, что эта реальность будет включать в себя значительную
политическую нестабильность». Я проанализировал недавние
этнические/националистические и профсоюзные беспорядки и заметил:
«Перспектива провала реформ и страх беспорядков – этнического или
экономического происхождения – могут напрямую повлиять на Горбачева,
либо вынудив его уйти, либо заставив действовать: либо отступить от
реформ, либо восстановить порядок и власть центра, либо прибегнуть к
драконовским мерам в ответ на экономическую катастрофу».

Я пришел к выводу: «Когда смотрим в 1990 и 1991 годы, мы не должны быть
уверены в том, что Горбачев останется у власти, в продолжении реформ в
том виде, в каком они проводятся в настоящее время (с ним или без него),
или в продолжающейся управляемости широкомасштабных беспорядков и
даже насилия. Мы не должны быть застигнуты врасплох… Каковы
последствия для нас такой перспективы?.. С точки зрения будущего мы
должны очень тихо начать некоторое планирование на случай
непредвиденных обстоятельств в отношении возможных ответов, действий
и политики США в случае смены руководства или внутренней политики
или широкомасштабного этнического насилия и репрессий – и рассмотреть
последствия для нас таких событий».
Буш согласился на планирование на случай непредвиденных обстоятельств,
которое я впервые рассмотрел весной, и в сентябре 1989 года я попросил
Конди Райс собрать группу людей и в обстановке большой секретности
начать эту работу. Когда я встретился с ней, чтобы объяснить задачу, то
сказал ей, что, по моему мнению, планирование было очень важным,
потому что ситуация в Советском Союзе могла быстро ухудшиться, а
правительство США работало на «автопилоте», когда речь шла о таких
драматических событиях. В ее группу входили: Деннис Росс из
Госдепартамента, Фриц Эрмарт и Боб Блэквелл из ЦРУ и Пол Вулфовиц и
Эрик Эдельман из министерства обороны. Эта группа заказала ЦРУ ряд
исследований и использовала их при рассмотрении и планировании
вариантов действий США. Хотя ни одно подобное усилие не может
подробно предписать политику, основанную на конкретных будущих
событиях, эта работа сослужила нам большую службу в борьбе с событиями
в течение следующих двух лет, и особенно после того, как Советский Союз
рухнул в 1991 году.
Впоследствии президент и его старшие советники были в курсе событий в
Прибалтике и на Кавказе, в основном через ежедневные доклады для
президента. Но, по правде говоря, национальная проблема не занимала
высокого места в повестке дня Белого дома. В 1989 и 1990 годах проблемы
на Кавказе рассматривались в первую очередь как межэтнический
конфликт, когда Москва пыталась поддерживать порядок, предотвращать
новое кровопролитие и приносить спокойствие.
На высших уровнях администрации существовало значительное сочувствие
многочисленным вызовам, с которыми столкнулся Горбачев, и его
продолжали считать – и тогда он был – движущей силой реформ в СССР.
Более того, его акции выросли еще больше к концу 1989 года из-за его
готовности скорее позволить восточноевропейцам отказаться от
коммунизма, чем вводить войска.
Нежелание администрации Буша сильнее давить на Горбачева в отношении
стран Прибалтики летом 1990 года во многом было обусловлено тем, что
воссоединение Германии считалось гораздо более важным приоритетом.
Здесь позиция и действия Горбачева были критически важны. Таким
образом, когда в марте 1990 года советские десантники были отправлены в
Литву, Буш и Тэтчер в частном порядке договорились, что дальнейшее
публичное давление на Горбачева будет непродуктивным, даже несмотря

на то, что Буш снова отправил Горбачеву личное письмо о необходимости
разрядить ситуацию и избежать насилия. Когда в конце апреля давление на
Прибалтику дошло до введения советского эмбарго, Буш решил не
принимать ответных мер против Советов за их действия в Литве. Однако он
ясно дал понять Горбачеву, что торговое соглашение, которое советский
лидер отчаянно хотел подписать на саммите в Вашингтоне в конце мая, не
будет заключено без разрешения литовского кризиса. Когда Горбачев
пообещал в Вашингтоне урегулировать ситуацию мирным путем и принять
закон об эмиграции, Буш пошел дальше и подписал соглашение, а в конце
июня советское эмбарго против Литвы было снято.
Журналисты и историки порой не отдают должного значения роли закона
Мерфи в государственных делах. Так было, когда премьер-министр Литвы
Казимира Прунскене приехала к Бушу в Белый дом 3 мая 1990 года.
Некоторое время на него оказывали сильное давление, требуя встречи с
ней, и в конце концов он согласился. Однако, когда ее машина подъехала к
северо-западным воротам Белого дома, электронные ворота не открылись.
В результате ей пришлось выйти из машины и пройти по подъездной
дорожке к Белому дому, где она встретилась с президентом. Подстрекаемые
«Нью-Йорк таймс» прибалтийские группы очень критически отнеслись к
тому факту, что Буш заставил премьер-министра Литвы позорно идти на
встречу пешком – явно ужасное неуважение. На наши протесты о том, что
ворота сломаны, они указали, что всего два часа назад, когда с президентом
встречался премьер-министр Ямайки Майкл Мэнли, они прекрасно
работали. Тем не менее это было правдой. Ворота сломались, и результатом
стал внутренний и международный политический скандал. Реальное
объяснение было слишком простым и обыденным, чтобы в него поверить.
Когда мы рассматривали ситуацию в Прибалтике, было еще одно
соображение. Очевидно, что правые оказывали на Горбачева огромное
давление, требуя от него жестких мер. Мы были обеспокоены тем, что
слишком сильное давление на него может спровоцировать сторонников
жесткой линии выступить против него или даже заставить его к ним
присоединиться. Перед нами постоянно стоял вопрос о том, какое давление
сможет выдержать система без негативной реакции правых (о чем мы все
беспокоились), которая могла бы свести на нет многие, если не
большинство, внутренних и внешних изменений (о чем беспокоились мы с
Чейни).
К началу 1991 года на высших уровнях администрации также широко
распространилось мнение, что Горбачев делал то, что мы хотели, по одному
важному вопросу за другим – от его готовности позволить Германии
воссоединиться в НАТО до его партнерства с нами в борьбе с Ираком. Не
было никакого желания ставить это под угрозу. Также росло беспокойство,
что любая фрагментация Советского Союза, кроме той, которая могла бы
быть выработана политически и по соглашению, спровоцирует
гражданскую войну и опасную нестабильность в стране с десятками тысяч
ядерных боеголовок. В результате, даже после трагедий в Тбилиси, а затем в
Баку, подход администрации Буша заключался в том, чтобы реагировать
сдержанно, чтобы не усугублять трудности Горбачева.

Тем не менее в начале 1991 года, как публично, так и в частном порядке –
даже когда мы приближались к началу войны в Персидском заливе –
администрация Буша предостерегала Советы относительно Прибалтики.
Когда в начале января 1991 года мы узнали из источников ЦРУ, что
советским десантникам приказано отправиться в Прибалтику для
обеспечения призыва на военную службу, администрация опубликовала
публичное заявление, в котором говорилось, что советское правительство
виновно в провокации в Прибалтике. Скоукрофт нервничал из-за реакции
Москвы на это заявление, поскольку приближалась война в Персидском
заливе. Поскольку Райс и я выступали за это заявление, когда в тот вечер в
программе «Эй-би-си ивнинг ньюс» появился сюжет о том, что
администрация дала пощечину Советам резким заявлением по Прибалтике.
Мы сделали больше. После советских атак на Вильнюс неделю спустя
президент направил Горбачеву личное письмо с угрозой прекратить всю
американскую помощь Советскому Союзу, если Москва не прекратит
операции в Литве. Письмо оказало влияние, так как вскоре после этого я
увидел в Овальном кабинете советского посла Александра Бессмертных,
умолявшего президента не доводить дело до конца. Кроме того, начиная с
советско-литовской конфронтации в январе 1990 года Бейкер поддерживал
постоянный, но частный диалог с Шеварднадзе, поощряя переговоры и
подчеркивая важность мирного взаимодействия с Прибалтийскими
государствами.
Хотя администрация была далека от того, чтобы не обращать внимания на
судьбу стран Прибалтики и других республик, она считала, что в 1990 и
начале 1991 года у нее были гораздо более важные дела с советским
правительством и очень ограниченные возможности влиять на события.
Почти все в администрации считали, что распад бывших коммунистических
государств чреват насилием и нестабильностью, если он не будет
осуществлен упорядоченным, мирным путем и в рамках политикоправового процесса, который ограничил бы в будущем кровную месть и
стремление к возмездию или повторному завоеванию. Это была политика
Буша, как в отношении Советского Союза, так и Югославии.
После неудавшегося переворота реакционеров и успешного
контрпереворота Ельцина, добившего тяжелораненое советское
правительство, мы в Вашингтоне в основном наблюдали за событиями в
бывшем Советском Союзе со стороны. У нас не было большого выбора или
много вариантов. Но мы очень беспокоились о том, сохранится ли страна,
которая была Советским Союзом, и кто будет контролировать ядерный
арсенал.
Банда восьми впервые обсудила эти вопросы в Овальном кабинете 5
сентября 1991 года, через две недели после попытки переворота. Чейни был
самым агрессивным участником, заявив: «Распад Советского Союза в
наших интересах. Если он будет добровольным, произойдет некое
объединение республик. Если демократия потерпит неудачу, нам будет
лучше, если оставшиеся части СССР будут небольшими». Бейкер возразил:
«В наших интересах мирный распад, а не еще одна Югославия». Затем мы
спорили о том, как вести себя с лидерами республик, стоит ли ждать нового

союзного договора, сможем ли мы иметь дело со слабым центром – и
сможет ли слабый центр контролировать вооруженные силы.
Президент был обеспокоен нестабильностью ситуации: «Завтра ситуация
изменится. Каждый день происходит что-то новое… Мы недостаточно
знаем, чтобы разработать программу помощи». Когда Скоукрофт
предупредил, что вся помощь из Европы, стран Большой семерки и
Соединенных Штатов зависит от сильного центра, Чейни ответил: «Это
старое мышление!»
Колин Пауэлл высказался где-то в середине дебатов. Он сказал, что хотел
бы увидеть роспуск старого Советского Союза, но не был уверен, что это
означает «существование шестнадцати республик. <…> В наших интересах
некая конфедерация, а затем поиск двусторонних отношений». Когда его
спросили о советском ядерном оружии, Колин ответил: «Меня устраивает
то, где оно находится. Важнее, у кого оно. Сейчас оно у Красной армии.
Если его переместят обратно в Россию, кто будет его контролировать?»
Президент наконец перешел к реальной повестке дня – как реагировать на
драматические события предыдущих двух недель. В конце августа, после
попытки переворота, он решил предложить целую серию новых инициатив
по дальнейшему сокращению вооружений. На этом этапе он столкнулся с
сомнениями Чейни относительно дальнейшего продвижения. Теперь, на
этой встрече, он спросил, можем ли мы что-нибудь сделать в военном
плане, чтобы сэкономить деньги и показать, что мы осознаем
существование нового мира. Президент завершил выступление, призвав к
«драматическому заявлению» об инициативах, которые дадут
Соединенным Штатам лидера в глобальном восприятии происходящих
изменений. Интенсивные усилия по разработке таких инициатив достигли
кульминации три недели спустя в президентском обращении к нации, в
котором Буш описал ряд предложений по сокращению вооруженных сил и
смягчению военного противостояния, включая предложение о ликвидации
всех ракет с разделяющимися боеголовками, как хотел сделать Скоукрофт
на Мальте.
Банда восьми снова встретилась 11 октября 1991 года. Вопрос все еще стоял
в том, поощрять ли проявления центральной власти в России или передачу
полномочий республикам. Чейни все еще был против всех. Когда он сказал:
«Поддержка центра ставит нас на неправильную сторону реформ», Бейкер
возразил, что он выступает не за центральный контроль, а за
трансформацию в соответствии с принципиальной дорожной картой.
«Сказать, что поддержка центра делает вас противником реформ, слишком
упрощенно. Ребята в центре – реформаторы. Президент Грузии не
демократ, но при этом он самый ярый сторонник независимости». Бейкер
завершил встречу следующим заявлением: «Мы не должны проводить
политику поддержки распада Советского Союза на двенадцать республик.
Мы должны поддерживать то, что они хотят, в соответствии
с нашими принципами».
События и целесообразность взяли верх над принципиальным подходом.
На встрече с американцами украинского происхождения 27 ноября Буш

заявил, что признает независимость Украины после референдума. Как и
ожидалось, Украина проголосовала за независимость 1 декабря.
Историки могут критиковать администрацию Буша за то, что она не заняла
более агрессивной позиции в поддержку движений за независимость среди
нерусских республик Советского Союза в период с 1989 по 1991 год.
Конечно, американцы прибалтийского происхождения в то время были
настроены критически. Однако полезно помнить, что в тот период
президент столкнулся с освобождением Восточной Европы,
воссоединением Германии, революцией в Советском Союзе и опасностью
взрыва в результате либо экономического кризиса, либо центробежных сил.
Задача состояла в том, чтобы продвигать эти изменения и организовывать
их в случае с Германией, сохранять их мирными и пытаться осуществить
таким образом, чтобы не спровоцировать будущий конфликт. Мы также
вели войну в Персидском заливе, в которой советская политическая
помощь была важна. Как и в Восточной Европе, возможно, наибольший
вклад Джорджа Буша заключался в том, что он знал, что делать во время
этих событий, а чего не делать.
В то же время нет сомнений, что твердая позиция Буша во время попытки
переворота 19 августа сыграла свою роль в его крахе – сам Ельцин
подтвердил это вскоре после этого. Кроме того, Буш и Бейкер оказывали на
Горбачева постоянное негласное давление, требуя избегать применения
силы в Прибалтике и других местах, быстро прекратить применение силы и
экономических санкций, когда Горбачев к такому принуждению прибегал,
и начать процесс переговоров для разрешения споров.
Распад Советской и Российской империи был одним из самых
значительных событий насыщенного и кровавого XX века. То, что он
сопровождался относительно небольшим насилием, было чудом. Чудом, в
котором важную роль сыграли Михаил Горбачев, Борис Ельцин, около
дюжины лидеров национальных республик – и Джордж Буш.

Глава 29
Безрадостная победа
15 января 1953 года в прощальном обращении к народу президент Гарри
Трумэн пророчески сформулировал новое кредо:
«По мере того как свободный мир будет крепнуть, сплачиваться и
становиться все притягательнее для людей по обе стороны железного
занавеса – а советским надеждам на легкую экспансию будет поставлен
заслон, – в советском мире неминуемо настанет пора перемен. Никто не
скажет наверняка, когда и как именно они произойдут: будут революция,
волнения в странах-сателлитах или изменения в самом Кремле.
По собственной воле откажутся от своего курса коммунистические
правители или перемены произойдут иным путем – у меня нет ни тени
сомнения: перемены неминуемы.

Я глубоко и непоколебимо верю в будущность свободных людей. В один
прекрасный день мы терпеливо и мужественно вступим в новую эру».
В конце 1991 года мир вступил в новую эру, предсказанную Трумэном почти
четыре десятилетия назад. И все это время борьба Советского Союза и
Соединенных Штатов была величайшим вооруженным противостоянием в
истории человечества. Накопленная каждой из сторон разрушительная
мощь затмила все предыдущие гонки вооружений и войны.
Противостояние затронуло все уголки земного шара, какими бы
отдаленными они ни были. Цена была так же огромна, как и сам конфликт,
только с американской стороны расходы превысили два триллиона
долларов. Противостояли не только вооруженные силы, но и
непримиримые идеи, противоположные философии, расходящиеся в
понимании самой природы человека и его отношений с государством. Если
в военном плане обе стороны и могли «сосуществовать», то в политическом
– нет.
Угроза ядерного апокалипсиса не допускала полномасштабную войну двух
главных противников, будь то стратегический ядерный удар по
территориям друг друга или война на территории их союзников в Европе.
Поэтому конфликт протекал на трех аренах: 1) стратегическое
соревнование, в котором каждая сторона экспоненциально увеличивала
свой стратегический же арсенал, одновременно пытаясь совершить
научный прорыв, способный дать ей известное военное преимущество; 2)
борьба за политическое и экономическое влияние или контроль над
странами третьего мира, где можно избежать прямого военного
столкновения и сопутствующего ему риска глобальной эскалации, и 3)
менее очевидное – проверка воли и способности каждой из сторон
десятилетие за десятилетием это противостояние выдерживать.

Почему Советы проиграли
Несмотря на политический и исторический ревизионизм, в американском
правительстве – и в конгрессе, и в исполнительной власти – до последнего
никто не верил, что неизбежный крах Советского Союза действительно
возможен. Неизбежность краха была на Западе символом политической
веры и предметом интеллектуального анализа. А нежелание
прогнозировать его конкретные сроки диктовалось лишь
неопределенностью и политическим самосохранением. Никто не хотел
оказаться в дураках.
Как Советский Союз от медленного сползания на свалку истории дошел до
быстрого самосожжения? Я убежден, что причина в решениях и шагах,
сделанных в Москве и Вашингтоне. Брежнев, Никсон и Форд подготовили
почву, а Горбачев, Картер и Рейган сыграли решающую роль в
скоропостижном сошествии Советского Союза в могилу – превратив
постепенный упадок, «неразбериху», в стремительный коллапс.
В последнее десятилетие правления Брежнева спад советской экономики
усугубился и ускорился вследствие катастрофических стратегических
инвестиций и других политических решений; авантюризма в странах

третьего мира, со временем ставшего чрезвычайно дорогостоящим и
политически затратным как внутри страны, так и за рубежом; взрывного
роста коррупции; триумфа партийных и правительственных бюрократов в
продлении пребывания на своих постах легиона некомпетентных
чиновников; продолжающихся репрессий диссидентов и подавления
свободного обмена информацией; и полной неспособности провести какиелибо значимые реформы. Общественный цинизм и отчуждение, а также
сопровождающий их социальный кризис усугубились. Более того, на фоне
неуклонного замедления экономики продолжали расти колоссальные
военные расходы. Руководство осознавало эти истощающие затраты, и с
конца 1960-х годов его заинтересованность в контроле совместно с
Соединенными Штатами над вооружениями подпитывалась в первую
очередь желанием замедлить американские программы и избежать новых
непредвиденных военных расходов, хотя собственные давно
запланированные программы военной модернизации оно продолжало
осуществлять. Хотя в конце 1970-х – начале 1980-х годов темпы роста
советского военного бюджета, особенно в области закупок вооружений,
замедлились, всемогущество военной номенклатуры и их сторонников в
партийной иерархии было таково, что ни Андропов, ни Черненко, ни даже
Горбачев (вплоть до 1988 года) оказались не в состоянии пойти на
сокращение огромных оборонных затрат. Таким образом, по мере
усугубления экономического кризиса военные расходы и щедрое
финансирование авантюр в странах-сателлитах становились все более
неподъемным грузом. К тому времени, когда ситуация изменилась, было
уже слишком поздно. Тем не менее уже в 1986 году советский
экономический кризис носил хронический характер – болезнь,
подтачивающая силы, но пока не опасная для жизни.
Все изменил Горбачев. Во-первых, его робкие, путаные и противоречивые
попытки реформировать экономику лишь значительно усугубили кризис.
Эти меры, вкупе с демонтажом старых управленческих и хозяйственных
структур при полном отсутствии новых, а также углубляющийся
финансовый кризис превратили постепенный спад в стремительное
падение в пропасть. Его постоянные обещания перемен к лучшему, притом
что повседневная жизнь становилась все тяжелее, усиливали и без того
повсеместный общественный цинизм и порождали растущее чувство
предательства.
Во-вторых, его политические реформы сорвали покровы иллюзий и мифов
прошлого, что породило в народе новую, еще более горькую форму чувства
предательства – предательства со стороны партии, доведшей страну до
такого плачевного состояния, и предательства со стороны самого Горбачева,
который отнял у людей их последнюю опору – веру в историческую миссию
и неизбежную победу коммунизма, единственное, что оправдывало
десятилетия лишений и жертв. Но еще важнее было то, что реформы
Горбачева избавили от страха, годами заставлявшего миллионы молчать и
быть покорными. Горбачев сделал выражение недовольства и протеста
относительно безопасными, но в тот исторический момент, когда
возможности решить эти проблемы не было. В результате многолетняя

русская общественная дисциплина также начала ослабевать, и массовые
забастовки и открытые выступления против власти стали обыденностью.
В-третьих, и что самое важное, усугубляющиеся экономические трудности,
политические реформы Горбачева и его неправильная национальная
политика высвободили долго копившуюся злобу обширных нерусских
частей страны. Одна за другой национальности воспользовались новой
политической обстановкой, чтобы заявить о своих претензиях к Москве и
потребовать большей свободы. Неумелое противодействие Горбачева
проблеме национальных республик, и в особенности его
непоследовательные и безрезультатные попытки подавить националистов –
от Алма-Аты, Баку и Тбилиси до Прибалтийских государств – привели к
тому, что возмущение народов лишь возросло, а запугать их так и не
удалось. Так первоначальные требования о большей автономии сначала
выражались в декларации о суверенитете и, в конечном счете, в их
независимости. В конечном итоге распад Советского Союза предопределила
не экономика, сколь сильно она ни способствовала ему, а решимость
народов – прежде всего украинцев и, наконец, самих русских – отбросить
советскую систему и правительство, приведшие к экономической
катастрофе и неспособные далее удерживать их страхом и силой.
Экономика стремительно катилась под откос, но первой рухнула
многонациональная политическая система. Еще одна ирония судьбы
состояла в том, что смертельный удар ей нанес русский по национальности
– Борис Ельцин (если отбросить глобальные исторические причины, нельзя
не учитывать и личную неприязнь Ельцина к Горбачеву, стремление во что
бы то ни стало отстранить соперника от власти).
Коммунистическая партия Советского Союза, сильно ослабленная
Горбачевым, нанесла себе смертельную рану неудачной попыткой
переворота 19 августа 1991 года. Однако именно последующие действия
Ельцина, умело воспользовавшегося провалом коммунистов, фактически
положили конец существованию Союза Советских Социалистических
Республик. Если большевистский переворот 1917 года привел коммунистов
к власти в России, то контрпереворот Ельцина спустя почти семьдесят пять
лет выбил их из последних оплотов власти, положив конец советской эпохе.
И если действия и решения Горбачева в период с 1985 по 1991 год привели
Советский Союз от усугубляющегося кризиса к полному коллапсу, то
Соединенные Штаты в период с 1970 по 1985 год сыграли значительную
роль в обострении этого советского кризиса, вынуждая Москву к таким
действиям и решениям, которые в конечном счете и привели к краху.
Во-первых, пожалуй, самым важным и долгосрочным достижением
начатой европейцами и подхваченной Никсоном разрядки стало то, что она
положила начало непрерывному «открытию» Советского Союза, его
контактам с Западом и знакомству с западной информацией. Особенно с
1972 года растущий поток западных чиновников, журналистов,
бизнесменов, ученых, деятелей культуры и, наконец, туристов хлынул в
Советский Союз, затрагивая жизни советских граждан – особенно
партийно-государственных чиновников и интеллигенции. Переговоры по
контролю над вооружениями не только увеличили контакты между двумя

правительствами и вооруженными силами, но со временем привели к
большей осведомленности общественности с обеих сторон о военных
возможностях противника. В Советском Союзе это ослабило монополию
государства на информацию.
С течением времени этот процесс явно расширился благодаря
прекращению советского глушения западных радиостанций, таких как Биби-си, «Голос Америки» и других, и за счет большего доступа, особенно в
Восточной Европе и республиках Прибалтики, к западному телевидению.
Они могли сравнивать свою жизнь при коммунизме с жизнью на Западе,
допускаю, идеализированной, и это было бесспорно. Тайно ЦРУ неуклонно
расширяло проникновение книг, периодических изданий, кассет и даже
видеокассет в Восточную Европу и Советский Союз, усилия, которые
донесли до советских граждан слова их собственных диссидентов, таких как
Солженицын, информацию о злодеяниях их собственного правительства и
литературу о демократии и национальных культурах. Все эти пути помогли
многим в советской элите и в научно-техническом сообществе осознать
отсталость Советского Союза и контраст между словами и делами их
правительства. Эти усилия заложили основы гласности и способствовали
разрушению мифов, которые поддерживали советское правительство дома.
Время и технологии разрушили советский контроль над информацией.
Во-вторых, начиная с Хельсинкской декларации 1975 года – включая ее
сильно раскритикованное подписание президентом Фордом – Запад
принялся открыто атаковать и подрывать легитимность советского
правительства у него дома. По мере того как Декларация была
обнародована, разрыв между советской риторикой и советской практикой
становился очевидным для все большего числа советских граждан. Были
основаны такие организации, как Хельсинкская группа в СССР, «Хартия77» в Чехословакии и многие другие, независимые от партии и
правительства и полные решимости предать гласности несоблюдение их
правительствами международных стандартов в области прав человека,
которые они обязались соблюдать.
Кампания президента Картера по правам человека, включая его публичную
поддержку Андрея Сахарова, еще больше подчеркнула контраст между
декларируемой СССР политикой и репрессиями против собственных
граждан. Кроме того, тайные операции администрации Картера в
Восточной Европе и Советском Союзе способствовали подрыву
легитимности советского режима в глазах его граждан.
Наконец, усиление президентом Рейганом идеологической войны и его
нежелание признать советское правительство легитимным и приемлемым
(«империи зла») лишили режим уважения и «равенства», которых он так
долго жаждал, и способствовали внутренним событиям в СССР в начале –
середине 1980-х годов, обнажив слабости партии и правительства.
Взятые вместе, открытая политика и публичное презрение, а также тайные
программы, последовательно проводившиеся администрациями Картера и
Рейгана, помогли разрушить видимость внутренней и международной
респектабельности и легитимности, столь важные для статуса советского
режима у себя дома, и дали ободрение и поддержку тем, кто внутри

Советского Союза стремился способствовать переменам и бросать вызов
системе. Подходы этих двух президентов, одного демократа, а другого
республиканца, подробно описанные на этих страницах, заметно
отличались и в этом отношении были более агрессивными, чем подходы
любого из их предшественников.
В-третьих, эти же два президента вели против Советского Союза
экономическую войну. Экспортный контроль был установлен задолго до
середины 1970-х годов, но осуществлялся нерегулярно и, как правило,
неэффективно. Основные усилия по содействию двусторонней торговле и
коммерческим отношениям были предприняты в рамках политики
разрядки Никсона. Несмотря на мощное противодействие бюрократии и
деловых кругов, Белый дом Картера (и особенно Совет национальной
безопасности) начал ужесточать контроль за экспортом, а после
Афганистана ввел жесткие ограничения на торговлю США и Советского
Союза – как сельскохозяйственной продукцией, так и промышленными
технологиями.
Эти меры были еще больше усилены и расширены администрацией
Рейгана, за исключением отмены введенного Картером эмбарго на
поставки зерна. Действительно, администрация Рейгана предприняла
значительные усилия не только для расширения ограничений всеми
возможными способами, чтобы усугубить советские экономические
трудности, но и для того, чтобы заручиться поддержкой и участием других
промышленных демократий. Эти усилия, вызывавшие большие споры как
внутри страны, так и среди наших союзников, тем не менее увенчались
значительным успехом. Таким образом, в период усугубления советского
экономического кризиса Соединенные Штаты в 1977 году начали проводить
кампанию экономической войны, направленную на усугубление этого
кризиса и навязывание советскому режиму болезненных экономических и
политических решений, и эта кампания резко активизировалась после 1981
года.
В-четвертых, в 1975 году, даже когда войска Северного Вьетнама
захватывали Сайгон, президент Форд продолжал американские усилия по
борьбе с Советами в третьем мире. В то время как первоначальная тайная
операция США в Анголе провалилась из-за оппозиции конгресса, еще
весной 1979 года в Афганистане и летом того же года в Центральной
Америке администрация Картера начала закладывать основы тайной
оппозиции США советским клиентам и поддерживать в странах третьего
мира группы, сопротивляющиеся Советам и их приспешникам.
Эти усилия были расширены после советского вторжения в Афганистан и
при Рональде Рейгане стали обширной всемирной кампанией. В одной
стране за другой то, что в середине – конце 1970-х годов казалось
долгосрочными достижениями Советского Союза в странах третьего мира,
становилось серьезным экономическим и политическим бременем для
Советского Союза по мере усиления внутреннего сопротивления, а
государства-клиенты проводили самоубийственную экономическую
политику в соответствии с советской моделью. К началу 1980-х годов в
Афганистане, Никарагуа, Анголе, Камбодже и других местах советские

клиенты столкнулись с проблемами дома и потребовали все большей
помощи от Москвы. Это не помешало Советам вплоть до середины 1980-х
годов искать новые возможности на Ближнем Востоке, в Карибском
бассейне и Африке, но «соотношение сил» в третьем мире сместилось в
пользу Соединенных Штатов и тех, кого они поддерживали.
Таким образом, почти сразу после Вьетнама Соединенные Штаты
возобновили свои усилия по предотвращению советского экспансионизма и
авантюр в третьем мире, действуя главным образом тайно, чтобы
поддержать свою долговременную политику сдерживания. В момент, когда
задействование американской военной мощи в третьем мире было
дискредитировано, последующие президенты прибегали к скрытой силе
американской власти – ЦРУ и тайным операциям.
Пятое и последнее – вопреки общепринятой политической мудрости,
Соединенные Штаты продолжали сразу после Вьетнама бросать вызов
Советам в деле непрерывного наращивания военной мощи, хотя в 1970-х
годах оборонные бюджеты США были сокращены, а боеготовность
снизилась. Почти все программы модернизации стратегических
вооружений, начатые при Джонсоне, Никсоне и Форде, были продолжены
при Картере. Разработка стратегических и тактических крылатых ракет
продолжалась, наряду с подводными лодками «Трайдент», ракетой MX и
важными новыми мерами по укреплению НАТО, включая решение о
разработке и развертывании в Европе новых ядерных сил средней
дальности – баллистической ракеты «Першинг-2» и крылатых ракет
наземного базирования. Были начаты новые программы, в первую очередь
истребители и бомбардировщики «стелс». Что заметили Советы, даже если
не заметили большинство американцев. В оборонной политике
администрации Картера для Кремля было мало поддержки или облегчения.
Но дальше было хуже. Если годы Картера не дали передышки в военном
соревновании, то администрация Рейгана представляла собой новый и
значительный вызов для Советов. Скромное увеличение расходов на
оборону при президенте Картере в 1980 году разрослось до огромных
размеров в первые годы Рейгана, поскольку стратегические программы
были продолжены, ускорены и расширены, а модернизация обычных
вооруженных сил надежно финансировалась, превратив поствьетнамскую
«пустую армию» 1970-х годов в скверное воспоминание.
Продолжающаяся в 1970-х годах программа модернизации вооруженных
сил США, а затем масштабное наращивание военной мощи в 1980-х годах
оказали на Советы огромное давление и вынудили их в период растущего
экономического кризиса поддерживать и даже выборочно увеличивать
расходы на вооруженные силы, чтобы не потерять позиции в гонке
вооружений, ради которой они так многим жертвовали в течение
пятнадцати лет. К 1983 году советских лидеров, уже задыхавшихся в
попытке не отстать от текущих и перспективных военных разработок США,
ошеломила одна военная инициатива США, которая по своим амбициям и
последствиям их действительно ужаснула, – решимость Рейгана создать
космическую противоракетную оборону, Стратегическую оборонную
инициативу.

Для Советов СОИ символизировала возрождающуюся и многообразную
силу Соединенных Штатов – экономическую, техническую и военную – и
подчеркивала собственное невыгодное положение в этой технологической
гонке. Соответственно, ограничение СОИ стало единственной важнейшей
целью советской дипломатии и тайных действий после 1983 года.
Даже для Советов, скептически относящихся к тому, что СОИ сработает, эта
программа также стала важным, хотя и символическим, доказательством
отчаянной необходимости модернизации экономики, если Советский Союз
хотел остаться конкурентоспособной в военном отношении сверхдержавой.
Изменения в системе были необходимы – экономические реформы были
необходимы. В этом все в руководстве пришли к согласию. И это было
началом конца, поскольку советскую систему было невозможно понастоящему реформировать, не посеяв семян ее разрушения.
Короче говоря, одновременно со значительным ухудшением экономических
и социальных условий в СССР в середине – конце 1970-х и начале 1980-х
годов Соединенные Штаты стали заметно более агрессивно
эксплуатировать и атаковать наиболее уязвимые места советской системы:
экономику, гонку вооружений, основанную на технологиях, нелегитимность
режима и его репрессии против собственных граждан, растущее
недовольство различных народов Советского Союза и соперничество в
странах третьего мира. Эти одновременные давления на режим, уже
пошатнувшийся от собственных ошибок и недостатков, в значительной
степени способствовало осознанию Кремлем в начале 1980-х годов того, что
для поддержания господства внутри страны и статуса сверхдержавы за
рубежом срочно необходимы перемены – реальные, далеко идущие
реформы. И как только это решение было принято, окончательная,
неизбежная гибель советской системы значительно ускорилась. Прямыми
причинами распада империи были перемены и проблемы внутри
Советского Союза, однако решающую роль в создании осознанной
необходимости немедленных реформ, на мой взгляд, сыграло значительно
усилившееся экономическое, политическое и военное давление Запада,
Соединенных Штатов.

Победные дебаты
Когда 8 мая 1991 года президент Буш – всего через две недели после
встречи «Девять плюс один» на даче Горбачева – вызвал меня в свой
кабинет на борту президентского самолета, я подозревал, что он хотел
попросить меня занять место Билла Уэбстера в качестве директора ЦРУ. Он
всегда высоко ценил профессионалов в области разведки, и я думаю, что он
приветствовал возможность впервые за почти двадцать лет назначить на
должность директора ЦРУ профессионала. Там, в своем кабинете, он
попросил, и я согласился.
Я был польщен и не колебался, но чувства у меня были очень смешанные.
Вновь получить номинацию на должность директора ЦРУ от второго
президента было невероятно приятно – в 1987 году, отзывая свою
кандидатуру, я был уверен, что возможность стать директором больше
никогда не представится. В Вашингтоне просто не случалось получения

номинации на эту должность во второй раз. Более того, стать директором из
кадрового сотрудника разведки и аналитика было событием
беспрецедентным. У меня было много идей по поводу изменений и реформ
в ЦРУ и разведывательном сообществе, и теперь появился шанс их
реализовать.
Однако в предложении были и недостатки. Это означало, что придется
оставить самую удовлетворяющую меня работу, которую у меня когда-либо
была. Тесное сотрудничество с Бушем и Скоукрофтом в качестве
заместителя советника по национальной безопасности в эпоху
знаменательных изменений с 1989 года было таким опытом, который
выпадает раз в жизни. Однажды я сказал Скоукрофту, что мы с ним похожи
минимум в одном – наши эго не меньше, чем у тех, кто занимает видные
должности; просто свое эго мы удовлетворяли по-другому, используя
личное влияние. Находиться по правую руку от президента – этого
президента – было настолько приятно, насколько это вообще возможно. Я
бы не отказался от этого постоянного контакта и от того огромного
удовольствия, которое мы все получали, даже в трудные времена.
Был еще один большой недостаток: процесс утверждения. Я не питал
иллюзий относительно предстоящих трудностей. За сорокачетырехлетнюю
историю ЦРУ директорами были только два кадровых сотрудника разведки
– Ричард Хелмс и Уильям Колби – и ни один кадровый сотрудник не был
назначен с 1973 года (за исключением моего счастливого опыта в 1987 году).
Хотя я сказал президенту, что уверен в утверждении, предупредил его, что
процесс будет похож на добавление комнаты к дому – это займет больше
времени, будет дороже и болезненнее, чем ожидалось, и нам обоим повезет,
если в конце дня субподрядчик не сбежит с деньгами и материалами.
Также я знал то, чего никто другой знать не мог: если все пойдет плохо,
пути назад, пути отступления не будет. В 1987 году я отступил, потому что
считал это правильным. Больше я не отступлю никогда, не важно, какой
ценой.
Я считаю, что был самым реалистичным в отношении сложности
утверждения. В 1991 году единственным кадровым госслужащим, который
поднялся до должности главы крупного департамента за поколение, был
Фрэнк Карлуччи (назначенный министром обороны в последний год
пребывания Рейгана у власти), и он несколько лет не работал в
правительстве, прежде чем вернуться в качестве советника по
национальной безопасности, а затем и министра обороны. Любой
профессионал, особенно работавший на руководящих должностях и
имевший твердые взгляды, обязательно набрал нежелательный
политический багаж – врагов. (Я напомнил Скоукрофту вашингтонскую
поговорку: «Друзья приходят и уходят, а враги накапливаются».) Также я
работал с некоторыми противоречивыми и даже презираемыми в
определенных кругах людьми – Киссинджером, Бжезинским, Тернером и, в
первую очередь, Кейси. Почти четверть века я был вовлечен или находился
на периферии некоторых самых горячо обсуждаемых и вызывающих
разногласия вопросов американской внешней политики. При таких

обстоятельствах я не уверен, что выдвинул бы свою кандидатуру на
должность директора ЦРУ.
Более того, не умерло дело «Иран-контрас». Я все еще был в повестке
независимого прокурора. В начале расследования Лоуренса Уолша мне
сказали, что я просто свидетель. Я встречался с юристами независимого
прокурора и с Уолшем, когда просили. В начале лета 1987 года я впервые
дал показания перед Большим жюри, потому что хотели, чтобы я был в
протоколе до начала слушаний в конгрессе (и иммунизированных
показаний). После этого я время от времени получал от них весточки. Через
несколько месяцев после того, как я ушел из ЦРУ, чтобы стать заместителем
советника по национальной безопасности в начале 1989 года, они снова
попросили меня о встрече, и теперь я узнал, что был «рассматриваемым
лицом», то есть, попросту говоря, как мне сказали, мои действия в 1986 году
подпадали под их расследования.
Весной 1991 года группа людей из офиса Уолша пришла ко мне в Белый
дом. До этого у меня складывалось ощущение, что юристы, которые меня
опрашивали, были объективны и беспристрастны, искренне стремились
просто узнать, что произошло и не были ли нарушены какие-либо законы.
На этот раз у них был новый шеф, и его высокомерие и грубость
заполонили мой кабинет. Это был другой тип адвоката, цепная собака, и он
оставил меня очень встревоженным. Это чувство еще раз возникло меня в
начале мая, когда я снова давал показания перед Большим жюри –
большинство присяжных которого, казалось, едва проснулись.
Всего через несколько дней после этих показаний президент предложил
мне должность директора ЦРУ. Прежде чем было сделано какое-либо
объявление, я настоял, чтобы Скоукрофт нашел способ узнать, нахожусь ли
я под прицелом Уолша. Я не хотел ставить президента в неловкое
положение. Через посредника Брент узнал, что мой статус «не менялся с
начала расследования» – немного двусмысленно, но обнадеживающе.
Тем не менее в течение лета казалось, что «Иран-контрас» останется моим
самым большим препятствием к утверждению. Действительно, катастрофа
нависла, когда в июле я получил конфиденциальную информацию о том,
что Алан Фирс, глава Центральноамериканского оперативного отдела ЦРУ
в середине 1980-х годов, заключил с независимым прокурором сделку о
признании вины. Худший момент в моей жизни наступил за день до того,
как Уолш объявил о заключении сделки о признании вины. Мне позвонили
два человека, которые сказали, что заявление Файерса может каким-то
образом связать с этим делом меня. Я знал, что это будет означать, что
Уолш придет и за мной. Это предполагало быстро положить конец моему
назначению на должность директора ЦРУ, что, впрочем, в моем сознании
было второстепенным по сравнению с потенциальными юридическими
проблемами. Я был в отчаянии. Уверенный в том, что не сделал ничего
плохого и сказал правду, а также уверенный в справедливости нашей
системы правосудия, я никогда за все предыдущие годы расследований
«Иран-контрас» не нанимал личного адвоката. Я, скорее всего, был глуп –
или как минимум безумно наивен, – что не нанимал личного адвоката. Так
или иначе, в тот день перед сделкой о признании вины Фирса я попросил

Рассела Брюммера, генерального юрисконсульта ЦРУ при Уэбстере, прийти
ко мне в Белый дом и спросил его, стоит ли мне теперь нанять адвоката. Он
сказал, что мне следует подождать и посмотреть, что скажет Фирс.
Оказалось, Фирс меня не упомянул, и с этого момента я немного
расслабился, чувствуя, что, если бы Уолш смог обвинить меня, заместителя
директора ЦРУ в 1986 году, он бы обвинил. Истории, слышанные мной (от
друзей-юристов) о тактике работы офиса независимого прокурора и об их
рвении, отбрасывающем действующие нормы права и даже этику, и то, что
они творили с людьми, которых я знал и которые, по моему ощущению,
находились на периферии и не совершили никаких уголовных
преступлений, на долгие годы поселили во мне глубокое, гложущее
беспокойство. Как однажды сказал мне один государственный прокурор:
«Большое жюри может вынести обвинительный вердикт свинье». Я не
знал, что могут сказать люди, которым грозит тюрьма, чтобы избежать этой
участи. Я пришел к выводу, что справедливость не играла большой роли в
повестке независимого прокурора, и беспокоился, что меня могут обвинить
в том, чего я не совершал. Это разрушит благосостояние моей семьи в
финансовом отношении, не говоря уже о моей репутации – и все это без
судебного процесса или осуждения. Самым пугающим была именно
неосведомленность.
(На самом деле причины для беспокойства у меня были. Уолш, повидимому, пришел к выводу, что об оперативной деятельности Норта в
Центральной Америке я знал больше, чем раскрыл в своих показаниях, и о
перенаправлении денежных средств мне стало известно примерно на месяц
раньше, чем я показал. Однако в своем отчете он признал невозможность
доказать ни одно из обвинений, отчасти потому, что ключевые свидетели не
дали таких показаний. В своем ответе на его отчет я оспорил обвинения,
отметив, что причина, по которой ключевые свидетели не дали показаний
по обвинениям, заключалась в том, что это неправда. Кошмар, который
начался для меня 25 ноября 1986 года в Сан-Франциско, закончился почти
семь лет спустя, 4 августа 1993 года, когда был опубликован окончательный
отчет Лоуренса Уолша. Для меня это был мучительный опыт, но я знал, что
для некоторых хороших и достойных друзей он был еще хуже.)
Как выяснилось в процессе утверждения, как в тайных показаниях под
присягой, так и на открытых заседаниях, все в ЦРУ, отдаленно связанные
делами Ирана или контрас, либо подтвердили то, что я сказал о своей роли,
либо не смогли существенно это опровергнуть. Три вопроса о моей роли
были заданы Клэру Джорджу в письменной форме. Позже мне сказали, что
его адвокат сообщил Сенатскому комитету по разведке, что Клэр не будет
давать показания, поскольку ему предъявлено обвинение, а если бы он дал
показания, его ответы были бы отрицательными и, таким образом, не
нанесли бы мне ущерба.
(Большим вопросом в прессе было то, откуда Кейси и Клэр Джордж,
тогдашний заместитель директора по оперативной работе, могли знать об
операциях в Центральной Америке, о которых не знал заместитель
директора ЦРУ – в иерархии ЦРУ стоящий между ними. Ответ, на мой
взгляд, прост: я никогда не верил, что Клэр тоже знал, несмотря на

показания Фирса против него. Учитывая то, как Кейси действовал в
Центральной Америке вне обычных бюрократических рамок и насколько
свободно управлялся Оперативный директорат, я счел вполне вероятным,
что Джордж был в гораздо большем неведении, чем утверждал
независимый прокурор.)
В любом случае, как только были сделаны эти заявления, «Иран-контрас»
как серьезный вопрос для моего утверждения исчез, хотя комитет публично
и под присягой подверг меня исчерпывающему допросу по этой теме.
Я ожидал разногласий по «Иран-контрас», но был очень удивлен
разнообразием и интенсивностью других атак на меня. С самого начала
начали выходить не имеющие отношения к «Иран-контрас» люди,
нападать на меня и выдвигать против меня другие обвинения. В конце мая
в дело вмешался даже Горбачев, 25-го числа резко спросив нашего посла о
смысле назначения меня – известного «сторонника жесткой линии» – на
пост главы ЦРУ.
Горбачев был наименьшей из моих забот. По телевидению и в печатных
СМИ люди, с которыми я никогда не разговаривал и не встречался,
обвиняли меня в продаже оружия Ираку, в том, что я ходил по аэропорту
Майами с чемоданами, полными денег, в том, что в октябре 1980 года я был
с Бушем в Париже для встречи с иранцами, и так далее и тому подобное.
Мое первоначальное веселье от нелепости всего этого сменилось
разочарованием, а затем гневом, когда я увидел, как на телевидении, чтобы
очернить мое имя, появилась кучка торговцев оружием и международных
негодяев – интервью у некоторых из них брали в тюремных камерах. Один
обвинитель был настолько неумолим и получил так много эфирного
времени, что его нападки побудили правительства нескольких иностранных
государств официально уведомить правительство США (и сенат) о своих
предыдущих встречах с ним и о его фальсификациях.
Утверждения о встречах со мной по всему миру легко опровергались для
комитета моими записями о поездках, календарями и бесчисленными
свидетелями, это обычно не могло угнаться за первоначальным публичным
обвинениям. Все лето появлялась одна группа обвинителей, и их обвинения
опровергались ФБР или комитетом только для того, чтобы за ними
следовала еще одна. Будучи ярым и последовательным противником
теорий заговора, я тем не менее начал задаваться вопросом, не
организовано ли все это какой-то группой дома или за рубежом. Я не мог
подумать, что испытываемое мной было магнетическим притяжением
внимания СМИ, привлекающим всевозможных очень странных людей.
В этом водовороте мне очень повезло, что по сравнению с 1987 годом у меня
были сильные союзники и друзья. Прежде всего это был президент.
Неоднократно я был воодушевлен, но и смущен, когда он чувствовал себя
вынужденным защищать меня публично, иногда с большим чувством.
Скоукрофт был бесценным источником перспективы, юмора и утешения.
Он постоянно предупреждал меня не бросать свою «повседневную работу».
Было много других, таких как Боб Инман, Эли Джейкобс и Стэн Московиц
(заместитель директора ЦРУ по связям с конгрессом), поддерживавших и
дававших советы.

Но помимо президента, моим самым важным союзником и другом был
сенатор Дэвид Борен, председатель Сенатского комитета по разведке.
Прочные отношения взаимного доверия и дружбы у нас с Бораном (вместе с
заместителем председателя комитета сенатором Биллом Коэном)
установились после «Иран-контрас», когда я, будучи исполняющим
обязанности директора, работал с ним над построением новых отношений
ЦРУ и конгресса. Он был уверен, что я был истинным сторонником надзора
конгресса и что я играл прямо и честно. И поэтому Дэвид воспринял мое
утверждение как личный вызов. Его стратегия была проста. Разобраться с
каждым обвинением и утверждением прямо до начала слушаний. Принять
показания под присягой, собрать факты, установить истину. На слушаниях
не должно было быть никаких сюрпризов. Длительные задержки в начале
слушаний летом 1991 года были преднамеренными, поскольку Борен,
директор его штаба Джордж Тенет и вице-председатель Фрэнк Мурковски и
его заместитель Джон Моузман кропотливо разбирали каждое обвинение.
Если я окажусь честен в каждом случае, стратегия, скорее всего, приведет к
утверждению. Если я окажусь нечестен, Борен почувствует себя преданным,
и утверждение станет невозможным. На протяжении всего процесса он вел
его объективно и скрупулезно. Но утешительно было знать, что втайне он
так сильно ратовал за мое утверждение.
Итак, наступил сентябрь. Я не могу рекомендовать противоречивое
подтверждение как опыт, которым можно насладиться. Действительно, в
начале сентября я достиг точки, когда мне было все равно, будет ли меня
подтверждать, – я только отчаянно хотел иметь возможность, после
месяцев молчания, защитить себя и стереть грязь и пятна необоснованных
обвинений и клеветы.
Слушания начались в понедельник, 16 сентября. Предыдущие выходные
предоставили мне возможность правильно оценить происходящее. В
субботу утром мы были на похоронах одного из моих лучших друзей, Дуга
Джорджа, часто упоминаемого на этих страницах в связи с контролем над
вооружениями. Дугу было около сорока, когда весной он узнал, что у него
рак. Лежа на больничной койке, он давал мне советы и помогал в процессе
утверждения. Свой бой он проиграл за неделю до начала слушаний. Сидя в
церкви на похоронах Дуга, я размышлял о нем, о непредсказуемости жизни
и о том, что важно на самом деле. После похорон мы с моим
одиннадцатилетним сыном Брэдом отправились в горы в Блу-Ридж, чтобы
пойти в поход и разбить лагерь на оставшиеся выходные. Я решил, что это
будет гораздо лучшей подготовкой к битве, которая начнется в
понедельник.
Комитет проводил слушания три дня в первую неделю, а потом снова 24
сентября. После предварительных слушаний – вступительных заявлений
всех сенаторов и меня – эти четыре дня были потрачены на рассмотрение
всех обвинений против меня. Я давал показания в течение первых двух
дней, а другие свидетели – сторонники, противники и те, кого комитет
хотел услышать (например, Алан Фирс), – заполнили оставшиеся два дня.
Это было невесело. Чисто физические усилия, необходимые для сидения на
прямом стуле, лицом к рядам телевизионных софитов, и слишком частой
необходимости пытаться понять вопрос, а также ответ в течение многих

часов подряд, – испытание необычайное. Во время перерывов я, как
профессиональный боксер, удалялся в нейтральный угол – комнату
ожидания – и брал закуску или банку газировки, а мои тренеры, образно
говоря, вытирали кровь и готовили меня к следующему раунду. Боже, я
начал бояться вставать со стула, чтобы туда вернуться. Прежде чем все это
закончится, мне, по подсчетам комитета, предстоит ответить почти на
девятьсот вопросов на открытом заседании, не говоря уже о тех, которые
задавались на закрытых заседаниях и в письменной форме.
Многие позже меня спрашивали, как я сохранял самообладание, когда
противники моего выдвижения на меня нападали. Ответ прост и не очень
идеалистичен: я знал, что должен был сосредоточиться на причине, по
которой я там находился, – на утверждении. К тому времени президент
вложил в меня значительный политический капитал, как и другие члены
комитета, и республиканцы, и демократы. Потерять самообладание,
наброситься, ответить тем же было бы и непрофессионализмом, и
глупостью. Ни тем ни другим я заниматься не собирался. Но, боже мой,
какое было искушение!
На политическом фоне, когда одно за другим рассматривались уже
знакомые обвинения в мой адрес, разразился еще один кризис,
единственный, на мой взгляд, который действительно поставил под угрозу
мое утверждение. Как и следовало ожидать, когда мы наблюдали за
распадом Советского Союза, даже во время продолжавшихся слушаний,
этот вопрос касался моих взглядов на Советский Союз и советскую угрозу. В
первую очередь вопрос заключался в том, преувеличивал ли я советскую
угрозу в первой половине 1980-х годов и не скрывал ли я результаты
анализа в ЦРУ, которые расходились с моей точкой зрения. Однако по мере
того, как вопрос разрастался, дебаты в зале слушаний и в прессе свелись к
старому спору о природе Советского Союза, о том, как нам следовало вести
себя с Советами, и о том, не преувеличивало ли ЦРУ мощь СССР и не
провалило ли важнейший тест на предвидение советского кризиса.
В течение нескольких недель до меня доходили слухи о том, что несколько
бывших аналитиков советского аналитического отдела ЦРУ шепотом
передавали сотрудникам комитета обвинения в том, что я «политизировал»
или искажал анализ разведывательных данных о Советском Союзе, чтобы
утвердить свои «жесткие» взгляды и политическую программу Кейси и
администрации Рейгана. У меня вызывала смех сама мысль, что это
серьезно – в конце концов, мне было известно слишком много случаев,
некоторые из них упомянуты в этой книге, когда ЦРУ под моим
руководством или с моего одобрения как заместителя директора по
разведке сообщало администрации Рейгана то, что та слышать о Советах не
хотела. Включая уязвимые места Советов. Я считал, что было слишком
много примеров того, как мы передавали нежелательные новости и
сопротивлялись политическому давлению с целью изменить наш анализ,
чтобы подобного рода обвинения воспринимались всерьез. Я ошибался.
Повторение многих старых битв в Вашингтоне времен холодной войны
началось для меня поздно вечером 25 сентября, когда я получил тревожный
звонок от Стэна Московица, начальника отдела ЦРУ по связям с

конгрессом. Во время закрытого вечернего заседания комитета, на котором
заслушали несколько недовольных аналитиков, один из моих самых старых
друзей в Управлении, Мел Гудман, показал, что я извратил аналитический
процесс и этику разведки, преувеличив советскую угрозу, «включая доводы
о советском участии в папском заговоре, международном терроризме и
антиамериканском противостоянии в третьем мире». Он также обвинил
меня в игнорировании и подавлении «признаков советского
стратегического отступления, включая крах Советской империи, и самого
Советского Союза». Чуть позже тем же вечером другой старый друг и
коллега, Гарольд Форд – ветеран и всеми любимый аналитик – удивил
сотрудников комитета, изменив свои показания и присоединившись к
нападкам на меня. Их показания, по словам присутствовавших, были
крайне драматичными, особенно когда Форд обманул ожидания и выступил
против меня.
В тот вечер, когда проходило закрытое заседание, мы праздновали дома
мой сорок восьмой день рождения. Это был день рождения, который я не
забуду. Я был ошеломлен и встревожен телефонным разговором о том, что
произошло на слушании. Никто из них никогда не подходил ко мне
выразить обеспокоенность или несогласие. Гудман и его семья были
близкими друзьями нашей семьи на протяжении почти двадцати пяти лет.
Мы с Мэлом много лет вели оживленные, но дружеские дебаты о советских
намерениях и политике, но он никогда не намекал, что я следую чьей-то
чужой линии или нечестен. После того как в 1982 году я стал заместителем
директора ЦРУ, мы виделись редко, но я повысил его и, разумеется, не
чувствовал, что он испытывает ко мне неприязнь. Я был ошеломлен
показаниями Форда, особенно потому, что позже он признал, что лично не
сталкивался с моим предвзятым отношением к анализу или грубым
обращением с аналитиками.
Мои друзья в комитете были обеспокоены. Мои противники в комитете –
особенно сенаторы Метценбаум и Брэдли – получили мощные боеприпасы,
а критически настроенные сенаторы, такие как Сэм Нанн, были глубоко
обеспокоены услышанным. Короче говоря, у меня возникла большая
проблема с совершенно неожиданной стороны. Стоило мне разобраться с
«Иран-контрас» и множеством ложных обвинений и подозрений критиков
и противников, известных и неизвестных, как мне прилетел подзатыльник
от двух старых друзей, которые от меня отвернулись. Процесс утверждения
начинал напоминать мыльную оперу.
Ряд сенаторов, особенно Нанн, настаивали на том, чтобы то, что они
услышали в тот вечер на закрытом заседании, было заслушано в публичных
показаниях. Результатом стали четыре полных дня показаний по
советскому анализу ЦРУ. Это было некрасиво. Гудман, Форд и еще один
аналитик, которого я не знал (или не помнил), повторили свои обвинения
против меня. Затем ряд экспертов Управления по Советскому Союзу дали
показания в мою пользу. Они признали, что, хотя они не всегда со мной
соглашались, я на них не давил, побуждая изменить свой анализ, а, по сути,
поощрял представление альтернативных взглядов и разногласий.
Несколько человек дали показания о случаях, когда я был категорически не
согласен с их анализом и все равно одобрял его публикацию, в то время как

другие рассказали о случаях, когда я выступал за оценки, вызывавшие
существенную критику и давление со стороны политиков. В какой-то
момент свидетели начали ссориться друг с другом и снова вспоминать еще
больше старых битв, связанных с нашей советской работой. Споры и
перекладывание вины не представляли Управление в худшем свете. То, что
на более высоком уровне было столь необходимыми для хорошего анализа
разведданных обменом идеями и мнениями, под ярким светом
телевизионных прожекторов и провокациями со стороны комитета
выродилось в интеллектуальный и бюрократический раздрай.
Неубедительно это было и с точки зрения выдвинутых против меня
обвинений.
Мои друзья и сторонники пытались указать комитету, что практически все
обвинения против меня исходили от горстки людей, большинство которых
были из одного подразделения советского отдела – того, которое
занималось Советами в третьем мире и которое возглавлял Мэл Гудман.
Короче говоря, это было более локальное недовольство, чем можно было
предположить по результатам слушаний. (Действительно, ни в одной из
областей, еще более спорных – советских военных и стратегических
программах, экономике или внутренних событиях – ни одного обвинения
со стороны аналитиков против меня не было.)
После двух полных дней подобной работы стало ясно, что мне нужно
предпринять что-то весьма решительное, чтобы спасти утверждение. Перед
мной стояли две задачи: я должен был авторитетно опровергнуть
выдвинутые против меня обвинения и убедить комитет, что, несмотря на
всю эту вражду, я все еще могу возглавлять Управление.
Первую из этих задач я предвидел сразу после ночного заседания 25
сентября. Я срочно запросил в Управлении множество оценок разведки,
имеющих отношение к вопросам, поднятым моими обвинителями. Днем в
пятницу, 27 сентября, я сопровождал президента и миссис Буш на остров
Сент-Саймонс, штат Джорджия, где они планировали отдохнуть в
выходные. Я вез с собой два огромных портфеля документов на борту
президентского самолета. Прибыв на курорт, я задернул шторы в своей
комнате и провел следующие сорок восемь часов, от руки записывая ответ
на обвинения, основываясь на стопках оценок разведки, предоставленных
ЦРУ, и копиях полученных под присягой заявлений аналитиков,
предоставленных комитетом. Я резюмировал каждое обвинение, а затем
опирался на оценки или заявления под присягой тех, кто непосредственно
участвовал в их подготовке, чтобы показать, что обвинения против меня
ложные. Когда мы вернулись в Вашингтон, я был готов. Более того, я
окончательно разозлился.
На третий день я дал показания и зачитал свое рукописное заявление. В
ответ на каждое обвинение я не только привел подтвержденные
документами доказательства того, как лично решал проблему, но затем
предоставил списки оценок ЦРУ, которые показывали, как решало
проблему Управление, – в каждом случае документально доказывая, что
обвинение ложно и в большинстве случаев опирается на необоснованные
слухи или незнание фактов. Последнее из рассмотренных мной двадцати

обвинений состояло в том, что мы с Кейси «создали в ЦРУ субъективный
взгляд на СССР, который игнорировал уязвимые места и слабости
Советского Союза и не признавал плюралистическую политическую
культуру, созданную Горбачевым за относительно короткий период
времени». Я напомнил комитету о служебной записке, которую я в 1986
году отправил тогдашнему заместителю директора ЦРУ по разведке,
выражая обеспокоенность тем, что наш анализ недооценивал
турбулентность в Советском Союзе, а также степень перемен, вызванных
Горбачевым, – «что мы находимся в тупике и, возможно, не замечаем
происходящих в экономике существенных изменений». Я указал на другие
материалы и директивы, демонстрирующие, что в Разведывательном
директорате я энергично настаивал на том, чтобы аналитики взглянули на
Советский Союз в новом свете, более непредвзято и с целью избежать
недооценки характера происходящих там изменений. Я напомнил комитету
о созываемых мною конференциях с привлечением внешних специалистов,
посвященных будущему Советского Союза и нестабильности в СССР.
Я заключил: «В целом с начала 1980-х годов по 1987 год советский отдел
предоставил значительный объем анализа советских проблем, слабостей и
уязвимостей, а также перспектив крупных изменений. Он подчеркнул
изначальную склонность Горбачева к реформам и продолжил отслеживать
радикализацию его реформаторской программы вплоть до 1987 года, когда
наступление демократизации высвободило силы, которые в конечном итоге
подорвали старую систему».
После того как я разобрался с конкретными обвинениями, я сказал
комитету: «…Тщательный анализ фактических данных о том, что было
опубликовано и разослано политикам, показывает, что целостность
процесса была сохранена. Иногда мы ошибались, но наши суждения были
честными и не зависели от желания угодить или уклониться от ответа. Наш
процесс оценки был непростым. Но он был далеко не закрытым. Он был
строгим. Но при этом справедливым. Люди, которые хотели быть
услышанными, были услышаны. Я был требовательным и резким.
Возможно, порой чересчур. У меня были и есть твердые взгляды. Но… я
открыт для дискуссий, и их было много. И я никогда не искажал
разведданные в поддержку политике или в угоду политикам».
Затем я обратился к вопросу, который волновал сенатора Нанна и других, –
смогу ли я после этой бюрократической потасовки руководить
Управлением. Я представил комитету восемь различных инициатив,
которые готов предпринять для обеспечения объективности
аналитического процесса и учета мнения некоторых аналитиков
относительно критики оценок вышестоящими должностными лицами.
Остаток этого дня и часть следующего мы провели, разбирая многие из
выдвинутых обвинений. Основное внимание уделялось анализу
Управлением Советского Союза, моей роли в этом анализе и моим взглядам
на советские дела. Несмотря на все это, мои ответы на двадцать обвинений,
касающихся советского анализа, привлекли внимание – в конце концов, я
знал, что их будут анализировать, и поэтому старался цитировать
документы беспристрастно.

Каждое мое дело и слово на высоком посту за предыдущее десятилетие
рассматривалось под микроскопом, и в существующей политической
обстановке внимание было ожидаемо сосредоточено на недостатках, а не на
поступках, идеях, суждениях и навыках, которые привели к моему
беспрецедентному восхождению по служебной лестнице или остановили на
моей кандидатуре на пост директора ЦРУ выбор двух президентов. Во всем
этом моим самым решительным и агрессивным публичным защитником
выступал сенатор Уоррен Рудман, которому содействовал сенатор Билл
Коэн. Рудман был особенно эффективен, наглядно доказывая, что
обвинения Гудмана против меня были ложными или основывались на
слухах и домыслах, а не на личном опыте или знаниях.
После завершения слушаний я предпринял еще одну инициативу. Сэм
Нанн был близким другом Борена, но к концу слушаний все еще не
определился. Поэтому я от руки написал ему длинное личное письмо,
призванное заверить, что я смогу обеспечить эффективное руководство
ЦРУ, изложив новые инициативы, которые я надеюсь предпринять, и ясно
давая понять, что приму к рассмотрению высказанные опасения.
Когда слушания подходили к концу и я чувствовал себя разбитым, мой
старый друг и коллега Дик Керр, в ту пору исполнявший обязанности
директора ЦРУ, позвонил мне и сказал, что собирается в одиночку
покататься на яхте по Чесапикскому заливу. Он сказал: «В последнее время
тебя обвиняли во многом, но я собираюсь добавить еще кое-что». Керр
продолжил: «Я положу в свой бумажник записку на случай, если упаду с
лодки и утону. В записке будет написано: „Это сделал Боб Гейтс“». Кажется,
я рассмеялся.
18 октября комитет 11 голосами против 4 рекомендовал полному составу
сената утвердить кандидатуру. До того как 5 ноября проголосовал сенат,
Борен лично встретился с более чем тридцатью сенаторами, чтобы призвать
их проголосовать за. Итоговый результат голосования был 64:33, хотя за
меня подали голоса три сенатора, не присутствовавшие при голосовании.
Самое важное, что голосовавшие за представляли весь политический
спектр, от правых до левых, среди них значительное число и демократов, и
республиканцев. Я всегда чувствовал, что двухпартийное голосование
важно. Я сожалел о потере голосов двух сенаторов, которых всегда уважал и
которые мне нравились, – Билла Брэдли и Пэта Мойнихэна.
Через месяц после моего вступления в должность директора Центрального
разведывательного управления 12 ноября Ельцин и другие создадут
Содружество Независимых Государств в качестве преемника Советского
Союза.
Дебаты, проходившие в последние недели слушаний по моему
утверждению в должности, во многом отражали суть более масштабных и
давних американских дебатов о Советском Союзе. Для некоторых мои
слушания стали возможностью успешно внедрить представление –
чудовищно неверное представление – о том, что ЦРУ потерпело
катастрофическую неудачу, проглядев финальный кризис и крах СССР, а
также продолжить политическую дискуссию о том, что огромные затраты

на оборону 1980-х годов не были нужны, Советский Союз был слаб и рухнул
бы сам по себе. Эти дебаты продолжаются и по сей день.
Поскольку в декабре 1991 года в Вашингтоне не было согласия о том, что
Соединенные Штаты фактически помогли СССР раньше времени сойти в
могилу, не было и ощущения победы. Поскольку сама холодная война
велась в оттенках серого, в ее завершении было мало определенности или
резкости. Оно тоже было серым. Мы победили или Советы просто
проиграли? Или и то и другое? Более того, из-за того, что с Россией
оставалось так много незавершенных дел, само американское
правительство пребывало в подавленном настроении. Джордж Буш,
отказавшийся «плясать на стене», не собирался объявлять о победе в
холодной войне. Никакого национального празднования, подобного тому,
которое последовало за войной в Персидском заливе, не было.
Старые разногласия по поводу отношений с Советами продолжали
вспыхивать, а мы как народ быстро обратились к давно забытой внутренней
повестке, партийной политике и президентским выборам 1992 года. Таким
образом, величайший из триумфов Америки – триумф сорокалетнего
постоянства приверженности целенаправленной политике, купленного
ошеломляющей ценой, – стал на редкость безрадостной победой. Мы
выиграли холодную войну, однако парада не было.

Размышления
Кортеж промчался по улицам Москвы и влетел через Кремлевские ворота.
Стоял октябрь 1992 года, и я, уже почти год директор Центрального
разведывательного управления, направлялся на встречу с президентом
России Ельциным. Глядя в окно посольского лимузина, я вспоминал годы
холодной войны от Вьетнама до распада Советского Союза. Думал о
президентах, которых знал и которым служил, о годах в ЦРУ и Белом доме.
Вспоминал бесконечные часы в Ситуационной комнате в подвале Белого
дома, когда кризис следовал за кризисом. Я размышлял о более чем
двадцати пяти годах ведения войны – тайной и не очень – против
Советского Союза, коммунистической империи, которую, со времен
аспирантуры и моей вербовки ЦРУ, всегда считал злом.
Теперь я ехал на встречу с Борисом Ельциным раз и навсегда поставить
точку в сорокапятилетней битве ЦРУ против Кремля. Конечно, холодная
война к тому времени уже давно закончилась, и ЦРУ давно приступило к
демонтажу нашего антисоветского пропагандистского аппарата и других
тайных программ. Тем не менее первый визит в Москву директора ЦРУ
каким-то образом вел к завершению, формальному прекращению нашей
роли. Как жест доброй воли, символ новой эры, я вез с собой советский
военно-морской флаг, покрывавший полудюжины гробов советских
моряков, чьи останки извлек «Гломар Эксплорер», когда поднял часть
советской подводной лодки с баллистическими ракетами из глубин Тихого

океана в середине 1970-х годов. Также я вез Ельцину видеозапись их
морского захоронения, сопровождавшуюся молитвами за усопших и
советским государственным гимном, – достойная и уважительная служба
даже в разгар холодной войны.
На протяжении всего моего визита в Россию у меня голова шла кругом от
этой иронии судьбы. Я думаю о моем визите в загородную штаб-квартиру
Первого главного управления КГБ – его подразделения внешней разведки
– и о многочисленных сотрудниках КГБ, стоящих у окон и глядящих на
кортеж, везущий начальника давнего врага на их родную территорию. О
тостах с ветеранами-руководителями КГБ, злейшими врагами ЦРУ, когда
их предыдущий начальник и мой старый сотрапезник Крючков томился в
тюрьме за участие в попытке переворота. О моей поездке в Санкт-Петербург
и посещении летнего дворца царей за пределами старой столицы – поездка
на лимузине ЗИЛ, который, как мне сказали, некогда принадлежал
руководителю коммунистической партии Ленинграда. О том, как во дворце
меня встретил одетый в форму царской армии оркестр и мужественно
пытался сыграть «Знамя, усыпанное звездами», и как затем меня провели
во дворец под звуки «Сент-Луис блюз». Это было одновременно
трогательно и весело. Когда мой кортеж проезжал по Москве и я посещал
Санкт-Петербург, мне иногда казалось, что не проведенные в Вашингтоне
церемонии, посвященные окончанию холодной войны и распаду Советского
Союза, по иронии судьбы организовали для последнего главы ЦРУ,
участника холодной войны, русские. О мыслях принимавших меня людей
из КГБ я мог только догадываться.

Горбачев
Распад Советского Союза в 1991 году не был неизбежным, но был ускорен
Михаилом Горбачевым, лидером, который намеревался спасти Советский
Союз, а вместо этого разрушил его. Его пребывание на посту последнего
советского лидера было воплощением закона непредвиденных
последствий. Он не стремился ослаблять, а затем распускать
Коммунистическую партию Советского Союза. Он не стремился к тому,
чтобы Восточная Европа стала независимой от Советского Союза. Он не
стремился объединять Германию, а затем позволить ей остаться в НАТО. Он
не стремился председательствовать при распаде Советского Союза. И все же
его политика и действия, направленные на исправление экономических и
политических ошибок его предшественников и придание новой жизни
реформированному Советскому Союзу, несомненно, решили его судьбу и
ускорили его гибель. Хотя мы, очевидно, никогда не сможем узнать это
наверняка, я считаю, что, если бы Андропов был моложе и здоровее, велики
шансы, что мы все еще были бы лицом к лицу с Советским Союзом, все еще
сильным в военном отношении, хотя и все еще обреченным в конечном
счете – неуклонно приходящим в упадок, слабеющим. Как бы тяжелы ни
были сегодня трудности, выпавшие на долю народов бывшего Советского
Союза, они в неоплатном долгу перед Горбачевым, поскольку он разрушил
Советское государство и предоставил им возможность выбора своего
будущего.

Что, если бы Горбачев пошел по китайскому пути, сосредоточившись на
экономических изменениях и модернизации до политических реформ? Вопервых, исторические и культурные обстоятельства России и Китая очень
разные. Вот лишь один пример: Горбачев все равно столкнулся бы с
серьезным вызовом со стороны укоренившегося партийного аппарата –
аппарата, который в Китае был в значительной степени разрушен
культурной революцией. Во-вторых, даже если бы Горбачев успешно пошел
по китайскому экономическому пути, я считаю, что это лишь отсрочило бы
день расплаты – как он был лишь отсрочен в Китае. Рыночная экономика и
коммунистическое правление принципиально несовместимы. Рано или
поздно кто-то должен уступить. Китаю предстоит столкнуться с этой
реальностью.

Как общаться с Москвой
Оказывать ли на Советский Союз новое давление, протягивать ли руку в
духе сотрудничества, или следует стремиться к конфронтации? Принципы
общения с Советским Союзом были в Соединенных Штатах чрезвычайно
спорным вопросом на протяжении второй половины холодной войны.
Открытость Никсона для Москвы, особенно в контроле над
стратегическими вооружениями, встретила яростное сопротивление
консерваторов, однако его усилия по поддержанию стратегической
модернизации США в свете масштабного наращивания Советами
стратегического вооружения встретили столь же яростное сопротивление
либералов. Стратегические развертывания, о которых так гордо трубила
администрация Рейгана, пережили младенчество при администрации
Никсона благодаря перевесу всего в несколько голосов.
Растущее разочарование в разрядке в 1974–1975 годах сделало решение
Джеральда Форда отправиться в Хельсинки и подписать Декларацию
весьма спорным, особенно среди консерваторов и американцев
восточноевропейского происхождения. Но даже когда это разочарование
росло и советская агрессивность в третьем мире повышалась, усилия Форда
по поддержанию оборонных расходов США и тайному противодействию
Советам в Анголе были сорваны либералами.
Кампания Картера по защите прав человека против Советов была почти
повсеместно осуждена гуру внешней политики и экспертами как
неуместное и неизбежно безуспешное вмешательство во внутренние дела
СССР. Консерваторы критиковали его инициативы по контролю над
вооружениями как опасные и наивные, но либералы выступали против его
решения разместить ДРСМД в Европе и продолжить MX и другие
стратегические программы. По мере того, как росла советская
агрессивность в третьем мире, администрация Картера раскололась по
вопросу о том, как реагировать, и окончательно он был решен только
советским вторжением в Афганистан. Американские бизнесмены в
партнерстве с либералами выступили против инициатив Картера по
введению новых и более жестких мер контроля за экспортом в Советский
Союз. И даже после Афганистана многие призывали Картера отреагировать
мягко, чтобы не подрывать контроль над вооружениями.

Либералы резко критиковали Рейгана за наращивание вооружений,
пламенную риторику, экономические меры и неспособность привлечь к
участию череду умирающих советских лидеров. Но консерваторы
набросились на своего предполагаемого защитника (и особенно на его
госсекретаря), когда он наконец-то протянул руку Горбачеву, чтобы
привлечь его, – ближайшие друзья и союзники президента беспокоились,
что он продаст умному советскому лидеру СОИ, даже когда этот советский
лидер шаг за шагом уступал позиции по каждому важному вопросу.
Наконец, либералы – ирония через край – критиковали Буша за то, что он
слишком долго не возобновлял энергичный подход Рейгана к Советам,
особенно по контролю над вооружениями. Позже консерваторы и либералы
будут ругать Буша за то, что он был слишком миролюбив по отношению к
Горбачеву, за отсутствие должного триумфализма, когда Советская
империя начала распадаться, и за то, что он слишком долго держался за
старого коммунистического лидера. Никто никогда по-настоящему не
определил, какие возможности были упущены или отброшены в результате
продолжения работы с Горбачевым. И никто не предположил, что
невыполнение этого требования могло привести к тому, что тот возглавил
бы августовский переворот – кто знает, какие последствия это имело для
Ельцина и других реформаторов.

Преемственность и двухпартийность, которые незаметно
поддерживались
В действительности все пять президентов жонглировали своими критиками
слева и справа, все пятеро довольно систематически вызывали
недовольство обоих флангов, пробираясь сквозь политические минные
поля дома, проводя в отношении СССР политический курс, сочетающий
конфронтацию и примирение. Содержание и значение варьировались от
администрации к администрации в зависимости от личных пристрастий,
внутренней политики и действий Советского Союза. Но политика всех пяти
содержала элементы давления и уступок.
На самом деле секрет, который все пять президентов и их политические
советники скрывали от американской общественности, заключался в
необычайной преемственности в отношениях США с Советским Союзом от
администрации к администрации. Скрывали потому, что, независимо от
философии, публичный подход соперников в нашей политике обычно
заключается в разрушении, а не обещании строить на основе работы
занимающих должности лиц – в особенности если занимающие должности
лица представляют другую партию.
По правде говоря, корни переговоров Никсона по ОСВ и его стратегических
программ по большей части уходили к администрации Джонсона. Форд
перенимал разрядку Никсона, пока действия Советов не вынудили к
переменам. Кампания Картера по правам человека строилась на
подписании Фордом Хельсинкской декларации. Он продолжил все, кроме
одной, стратегические программы Никсона по вооружению, а также, в
конечном итоге, подход Форда к ОСВ. Стратегические программы Рейгана,
тайная конфронтация с Советами в третьем мире, экономическое давление,

возможное участие в контроле над вооружениями и нападки на
легитимность самого советского правительства строились на усилиях
Картера в каждой сфере – хотя сторонники обоих президентов предпочли,
чтобы у них почернели и выпали языки, нежели это признать.
Меня всегда разочаровывало то, что каждый президент не мог, не хотел
признать свой долг перед своим предшественником и эту существенную
преемственность – даже несмотря на то, что каждый привносил свой тон и
характер, а также новые инициативы в отношения с Советами. Потому что,
если отбросить риторику, на протяжении всей второй половины холодной
войны – как и в первой половине, до Вьетнама, – существовала
двухпартийная преемственность политики США в отношении СССР,
которая была одной из ее самых сильных сторон. Действительно, я считаю,
что общепринятое мнение о том, что Вьетнам разрушил американский
консенсус во внешней политике, не подтверждено опытом. И как часто
была противоречивой конкретная президентская политика в отношении
Советского Союза в первой половине холодной войны, так же обстояло дело
и во второй ее половине. Однако, оглядываясь назад, поразительно то, как
мало Вьетнам повлиял на последующую политику, действия и программы
стратегического оружия США в отношении Советского Союза.
Несмотря на риторику, поддерживающий конкуренцию двухпартийный
консенсус оставался сильным, поскольку каждый президент основывал
поддержку своей политики на политическом центре, а затем набирал
достаточное для победы число дополнительных голосов слева и справа – в
большинстве случаев. Я считаю, что самая важная преемственность была
между Картером и Рейганом, поскольку начиная с 1977 года Соединенные
Штаты неуклонно усиливали давление на слабеющий Советский Союз –
экономическое, военное, политическое и тайное в странах третьего мира. И
это возросшее давление ускорило неизбежный крах Советского Союза.

Роль конгресса: хорошая, плохая и уродливая
Конгресс был непостоянным и трудным партнером для всех пяти
республиканских и демократических президентов, когда они вели вторую
половину холодной войны. Хорошей новостью было то, что под давлением
президентов, которым помогали отдельные члены и некоторые лидеры в
обеих палатах, конгресс в целом следовал президентскому руководству и
поддерживал президентскую политику как политически, так и ресурсами. В
конце концов, именно демократы в конгрессе предоставили Рейгану
решающие голоса по расходам на оборону и тайным операциям в
Афганистане, Анголе и даже в Центральной Америке (факт, который ни
демократы, ни республиканцы не любят признавать). Часто президенты
побеждали с небольшим перевесом – как Никсон с ПРО или Рейган с
тайными операциями в Анголе, – но прямые поражения по крупным
инициативам были редкостью.
Плохая новость заключалась в том, что члены конгресса порой создавали
некоторые кризисы, на урегулирование которых президентам приходилось
тратить время и политический капитал. Время от времени кто-то из
конгресса терял чувство меры и хватался за отдельный инцидент, событие

или проблему, раздувал его и устраивал политическую шумиху, а затем
предоставлял президенту самому решать, как вернуть Соединенные Штаты
из-под контроля конгресса. Шумиха вокруг потенциального перебежчика
Симаса Кудирка в администрации Форда, Фрэнк Черч и бригада на Кубе, а
также шумиха с МиГами на Кубе при Картере, компромисс по вопросам
безопасности посольства в середине 1980-х при Рейгане – в этих и многих
других случаях члены конгресса начинали нервничать, а затем требовали,
чтобы президент предпринял что-то неразумное или поспешное. И
выпутываться из этих передряг всегда было отвратительно.
Первым побуждением конгресса на протяжении многих лет было
критически относиться к любому применению силы президентом. Во время
инцидента с судном «Маягуэс», операции «Орлиный коготь», Гренады,
Ливии и других военных действий первая реакция почти всегда была
отрицательной, а затем, как в Гренаде и Ливии (дважды), реакция стала
положительной, когда конгресс увидел популярность этих действий у
американского народа. В том, что касалось применения силы, существовал
вьетнамский синдром, но он затронул в первую очередь некоторых членов
конгресса и Объединенного комитета начальников штабов. Конечно, не
президентов.
Другая проблема с конгрессом заключалась в том, что после многих лет
президентства республиканцев демократическое большинство в конгрессе
все чаще стремилось навязать свою волю и свои предпочтения во внешней
политике, принимая законы, которые президенты по различным
тактическим и политическим причинам слишком часто подписывали.
Представляя собой грубый и зачастую недальновидный метод
формирования внешней политики, такие законы не только усложняли
процесс принятия решений и стратегический подход, но и способствовали
«криминализации» политических разногласий между конгрессом и
исполнительной властью – не только в Центральной Америке, но и в других
регионах. Нормативный подход к формированию внешней политики не
был здоровым развитием событий и ослабил тех в обеих ветвях власти, кто
стремился к двухпартийности.
Однако, в конечном счете, несмотря на весь обструкционизм, критику и
преграды, конгресс одобрил программы вооружений, тайные операции,
соглашения о контроле над вооружениями и другие меры, запрошенные
президентами для продолжения – и контроля – борьбы с Советами.
Преемственность конгресса была, по сути, отражением широкого
консенсуса американского народа. И эта постоянная широкая
общественная поддержка была главной движущей силой Соединенных
Штатов в долгой борьбе с Советским Союзом.
Однако обструкционизм и препятствия конгресса выполняли полезную
функцию. Я сидел в Ситуационной комнате на секретных заседаниях почти
двадцать лет при пяти президентах, и все, что я могу сказать, – это то, что
некоторые ужасно безумные схемы вполне могли быть одобрены, если бы
все присутствующие не знали и не ожидали сложных вопросов, дебатов и
критики конгресса. А когда в нескольких случаях конгресс держали в
неведении и такие схемы все же реализовывались, все причастные

президенты почти всегда долго сожалели. Президентам всегда было
нелегко работать с конгрессом, но, с другой стороны, согласно Конституции,
этого и не должно было быть легко. Я видел, как в Белом доме слишком
многие об этом забывали.

Центральное разведывательное управление
ЦРУ, как и президенты, которым оно служило, подвергалось политическим
нападкам как со стороны консерваторов, так и либералов с начала 1970-х
годов. Либералы в целом выступали против его оперативной деятельности,
а консерваторы – против его оценок Советского Союза, который они
считали слишком мягким и слишком поддерживающим контроль над
вооружениями. ЦРУ, как и президенты, которым оно служило, более или
менее постоянно подвергалось нападкам на протяжении почти всей второй
половины холодной войны. Однако в ретроспективе его послужной список
гораздо лучше, нежели признают его критики всех политических оттенков.
В оперативном плане у него были важные успехи. Самым большим из них
была война в Афганистане, где под руководством ЦРУ Соединенные Штаты
и их партнеры направляли моджахедам миллиарды долларов в виде
материального обеспечения и оружия. Таким образом, сопротивление
смогло противостоять хваленой советской армии и в конечном итоге
принудить ее к политическому решению о выводе войск. И издержки, и
тупиковая ситуация оказали реальное и широкое политическое воздействие
на весь Советский Союз. Аналогичным образом тайные операции в Анголе
и даже в Никарагуа оказали достаточное давление на советских клиентов,
чтобы заставить их искать политическое решение. В других странах
третьего мира ЦРУ успешно работало с дружественными Соединенным
Штатам правительствами для борьбы с подрывной деятельностью Советов
или их ставленников. Мы вели войну идей и тайную кампанию за права
человека внутри Советского Союза и поддерживали растущую оппозицию в
Восточной Европе, особенно в Польше. ЦРУ вело пропагандистскую войну
против советского режима, рассказывая миру о злоупотреблениях
Советского Союза внутри страны и агрессии за ее пределами. Используя
наших собственных прокси, мы бросали вызов советским клиентам, таким
как ливийцы, кубинцы и даже вьетнамцы.
Успехи ЦРУ в секретном противостоянии вышли за рамки тайных
операций. Мы тайно приобрели широкий спектр советского военного
оборудования для американских военных, чтобы они могли его
препарировать и изучать, что позволило подготовить контрмеры. Мы
украли советские руководства по оружию, наняли ученых и инженеров,
которые рассказали нам об оружии в исследованиях и разработках, и
завербовали агентов, которые многое рассказали о военных планах и
военных возможностях Варшавского договора. Мы разработали и
установили поразительно передовые технические устройства, которые дали
много информации о советских военных и их операциях.
Показатели оперативной работы, хотя и очень сильные, были, очевидно,
далеки от совершенства. Нами были допущены существенные ошибки в
Центральной Америке, почти все в Вашингтоне, и мы не смогли сместить

Каддафи в Ливии. Нас одурачили двойные агенты на Кубе и в Восточной
Германии. Советы, по крайней мере однажды, в случае с Олдричем Эймсом,
проникли в нашу организацию с разрушительными последствиями, и мы
потерпели другие неудачи в контрразведке и службе безопасности. Мы ни
разу не завербовали шпиона, который давал бы нам уникальную
политическую информацию из Кремля, и нам слишком часто не удавалось
проникнуть в ближний круг лидеров советских прокси. И слишком долго
наша поддержка военных операций была неудовлетворительной из-за
бюрократического соперничества и борьбы за влияние с обеих сторон, а
также из-за культурного разрыва, который стал слишком большим после
Вьетнама.
Управление время от времени критиковали, и часто уже постфактум, за
характер людей и правительств, которым мы помогали или которые с нами
сотрудничали или работали. Печальный факт жизни заключается в том, что
ни в один момент холодной войны в странах третьего мира не было много
демократических правительств. В результате во время глобальной борьбы с
Советским Союзом ЦРУ (и Соединенные Штаты в целом) обзавелись
странными и зачастую сомнительными партнерами. Большинство из них
вы бы не привели домой, чтобы познакомить с мамой. Но, особенно после
середины 1970-х годов, иностранным агентам и правительствам были
разъяснены наши правила, и, если они их не соблюдали, наша политика
заключалась в том, что мы уходили. Послужной список Управления в этом
отношении был далек от совершенства, но он становился лучше, и мы
работали над ним усерднее, чем принято считать.
Аналогично, в некоторых случаях, наши операции, например в
Афганистане, имели затяжные и опасные последствия. Военная подготовка
и оружие, которые мы предоставляли после окончания конфликтов, иногда
использовались в нежелательных целях и даже в операциях, враждебных
интересам США. Мы всегда осознавали такую вероятность и действительно
предупреждали политиков о такой возможности во время дебатов о том,
следует ли использовать «Стингеры» в Афганистане.
В целом ЦРУ – уникальное среди мировых разведывательных служб –
пыталось вести свою деятельность во второй половине холодной войны в
соответствии с президентскими постановлениями, в соответствии с
верховенством закона и, во всех возможных отношениях, в соответствии с
американскими ценностями. Никто не может и не будет отрицать, что были
упущения и провалы, – и Управление заплатило за них высокую цену. Но в
теневой войне, которая охватила весь мир, такие провалы были на
удивление редки.
В целом ЦРУ успешно выполняло оперативные задания, поставленные
президентом. Хотя на этих страницах я впервые раскрыл многие тайные
операции ЦРУ (как успешные, так и неудачные), другие остаются
секретными, чтобы защитить агентов, которые все еще живы, или методы,
которые все еще используются. У меня были разногласия с секретной
службой на протяжении многих лет, и, вероятно, многие ее офицеры
считали меня неопытным в оперативном плане и чрезмерно критичным.
Но их достижения во второй половине холодной войны не имеют себе

равных и намного превзошли достижения их советских оппонентов. Они
были эффективной тайной силой американских президентов в теневых
войнах второй половины холодной войны.
В области технического сбора информации ученые и инженеры ЦРУ и
разведывательного сообщества США были блестящими. Американский
народ – да и Запад в целом – в огромном долгу перед невоспетыми
техническими экспертами разведки США (и теми, кто работал с ними в
промышленности), которые придумали, как получать информацию с
расстояния в сотни или даже тысячи миль, которые спроектировали и
построили уникальные технические системы для контроля за испытаниями
и развертыванием ракет и которые могли извлечь смысл из
ошеломляющего массива волнистых линий, рядов цифр и нечетких, по
крайней мере в начале, изображений. Если когда-либо и существовали
легенды и предания об американском технологическом гении, которые еще
не были осознаны, то они об ученых и инженерах – волшебниках ЦРУ,
которые первыми создали разведывательные самолеты, такие как U-2 и SR71 (Blackbird), и фотографические спутники от KH-4 до KH-11, такие люди,
как Лес Диркс и многие другие, работали анонимно, чтобы служить своей
стране. Поскольку они имели дело с самой засекреченной страной в мире,
следует отдать должное этим замечательным мужчинам и женщинам за то,
что после 1960-х годов практически не было советских военных сюрпризов
широкого стратегического значения.
Огромная сила и успех аналитиков ЦРУ и разведывательного сообщества
заключались в том, что они с поразительной точностью описывали
реальную военную мощь и возможности Советского Союза с конца 1960-х
годов до распада Советского Союза. Либералы долго утверждали, что ЦРУ
преувеличивало советскую военную мощь, а консерваторы столь же яростно
утверждали, что мы ее недооценивали. Но мы определили и точно
подсчитали количество развернутых самолетов, танков, кораблей и
стратегического оружия. И на эти цифры и возможности с уверенностью
полагались исполнительная власть (включая министерство обороны),
конгресс и наши союзники как в переговорах по контролю над
вооружениями, так и в военном планировании.
Возможно, наибольшим вкладом разведывательного сообщества было то,
что во второй половине холодной войны не было никаких существенных
стратегических сюрпризов – больше никаких «бомбардировочных
разрывов» или «ракетных разрывов», как в 1950-х годах. Кроме того, наши
подробные знания о советских силах и возможностях после середины 1960х годов практически лишили Советы возможности блефовать, и это
помогло предотвратить просчеты и недоразумения, которые могли бы
уничтожить мир.
Аналогично, работа ЦРУ над оценкой советской экономики оказалась на
гораздо большей высоте, чем предполагает ретроспективная критика.
Послужной список ЦРУ – буквально тысячи оценок, брифингов и
монографий, как открытых, так и секретных, за тридцатилетний период –
ясно показывает, что Управление:

• с конца 1960-х годов точно описывало растущую экономическую,
политическую и социальную слабость Советского Союза и его
углубляющийся системный кризис;
• точно изобразило тщетность попыток изменить систему и указало на то,
как Горбачев подрывал основы старой системы, не принимая новую;
• к 1988–1989 годам предупреждало об углубляющемся кризисе,
возможности правого переворота и возможном крахе всей системы.
Эти успехи были отмечены группой ученых извне, которых Комитет по
разведке палаты представителей в 1991 году попросил оценить работу
Управления по советской экономике. В отчете группы, направленном в
комитет в конце 1991 года, отмечалось, что экономическая работа ЦРУ по
СССР «периодически представлялась научному сообществу для
рассмотрения, критики и рекомендаций. Эта работа вызвала очень мало
критики, и оценки ЦРУ были признаны авторитетными во всем мире,
включая Советский Союз… Мы приходим к выводу, что… доклады ЦРУ
были высококачественными, своевременными и полезными для
политиков».
В аналитической, как и в оперативной, работе результаты были
неидеальными. В военных аспектах мы иногда удивлялись техническим
возможностям конкретного советского оружия, например скорости
подводной лодки класса «Альфа». Время от времени мы как
переоценивали, так и недооценивали определенные характеристики
советского оружия. Мы постоянно пересматривали наши оценки того,
сколько именно советских войск было размещено в странах Варшавского
договора. Кроме того, возможно, как отражение критики (и реальности)
наших недооценок будущих советских стратегических сил в конце 1960-х –
начале 1970-х годов, в середине 1980-х годов наши прогнозы военных сил,
которые, как мы думали, Советы развернут через пять – десять лет, были
слишком высокими. Хотя мы не увидели ослабления военных расходов или
активности советских программ исследований, разработок и модернизации
вооружений, и без того огромные советские развернутые силы в 1980-х
годах не росли так быстро, как мы прогнозировали.
Тем не менее в течение четверти века американские президенты и конгресс
вели переговоры и принимали решения с уверенностью в наших знаниях о
реальной военной мощи противника – уверенностью, которая была
оправдана. Существующий советский военный потенциал, который мы
описали, был реальным, и этот потенциал был создан – в значительной
степени – ценой того, что экономическая система, и без того в корне
ущербная, была поставлена на колени. Советские военные помогли
разрушить систему, защищать которую они были призваны.
В экономической сфере ЦРУ в своих статистических данных завысило
масштабы советской экономики и, соответственно, недооценило бремя
военных расходов для этой экономики и общества. Статистический анализ
ЦРУ советской экономики, хотя и был лучшим из доступных на Востоке или
Западе, в абсолютном выражении описывал более сильную и масштабную
экономику, чем представлял наш собственный интерпретационный анализ

и чем она существовала в действительности. Наши количественные данные
не смогли адекватно отразить растущее несоответствие между советской
экономикой и экономикой Запада. ЦРУ потерпело неудачу и подверглось
критике в своих попытках сравнить американскую и советскую экономики и
военные расходы двух стран.
Наконец, ЦРУ поздно осознало, что вся советская система может рухнуть.
До начала 1989 года ЦРУ не предполагало, что советский
коммунистический аппаратчик – Горбачев, придя к власти,
непреднамеренно приведет в движение силы, которые выбьют опоры изпод уже приходящей в упадок экономической системы и тем самым
обрушат всю политическую и имперскую систему. Справедливости ради, у
Управления было много партнеров в этом отношении – в Соединенных
Штатах, в других странах Запада и в Советском Союзе.
Однако самым важным было то, что к началу 1989 года ЦРУ предупреждало
политиков об углубляющемся кризисе в Советском Союзе и растущей
вероятности краха старого порядка. Мрачность и обреченность этих оценок
имели два конкретных результата. Во-первых, в Белом доме к ним
отнеслись серьезно и из-за них организовали планирование на случай
непредвиденных обстоятельств, чтобы подготовиться к возможности краха.
Во-вторых, эти отчеты помогли к лету 1989 года администрации Буша
утвердиться в своем решении действовать быстро, чтобы как можно скорее
закрепить как можно больше достижений в наших национальных
интересах. Предотвращение внезапности было задачей ЦРУ, и эту задачу
оно выполнило с двухгодичным упреждением. Горбачев такой временной
форы в оценках не получил. Пророчества сверх этого в уставе ЦРУ не
значились, а высказываемые задолго до этого в реальном мире
предположения о советском внутреннем апокалипсисе принимающие
решения лица проигнорировали, если не высмеяли.
ЦРУ обвиняли в том, что в 1980-х годах оно не предупредило об
ограничениях, уязвимостях и слабостях Советского Союза. Обвинения не
подкреплены фактами и документами. Отчет Управления о советском
экономическом и социальном кризисе хорошо задокументирован. Что
касается военной сферы, то после многих ожесточенных дебатов ЦРУ
предупредило о недостатках Советского Союза и ограничениях конкретных
советских систем вооружения. Затрагивая самые разные вопросы, начиная
от снижения темпов роста советских военных расходов в начале 1980-х
годов и заканчивая проблемами морального духа и ненадежности
союзников СССР по Варшавскому договору и экономическим кризисом, мы
описывали советские проблемы и уязвимости, часто предоставляя анализ,
который политики не хотели слышать. Хотя мы напомнили нашему
правительству о продолжающемся интересе Советов к возможностям в
третьем мире и о больших суммах, которые Москва все еще тратила на
поддержку Кубы, Анголы, Никарагуа, Вьетнама и других стран во время
правления Горбачева, мы также сообщили им о напряженности в этих
отношениях и недовольстве советских клиентов большей частью
полученной ими помощи. Анализ Управления точно отобразил советскую
политику и деятельность в третьем мире на момент подготовки оценок. Что

касается советского участия в международном терроризме, то, оглядываясь
назад, теперь мы знаем, что ЦРУ роль Москвы недооценило.
Подводя итог, можно сказать, что ЦРУ внесло важный вклад в победу в
холодной войне. Американский меч в суррогатных войнах третьего мира,
мировой источник информации о реалиях советских репрессий и
подрывной деятельности, собиратель важной военной информации,
точный оценщик сильных и слабых сторон Советской армии, летописец
растущего военного кризиса. Советский кризис внутри страны, а к 1989 году
– предвестие потенциального системного краха – во всех этих ролях ЦРУ
успешно, если не идеально, выполняло задачи, возложенные на него
президентами во второй половине холодной войны.
А как насчет моего личного анализа событий в Советском Союзе за
последние годы? С 1985 по 1987 год, я полагаю, мой скептицизм в
отношении экономических реформ Горбачева и вера в то, что ему не
удастся оживить экономику, были справедливы. Наконец, мое наблюдение
о том, что, во всяком случае, в странах третьего мира он повышал ставки и
быстрыми темпами продолжал советские военные программы, также было
точным для того периода времени. Я был бы прав в отношении обреченной
экономической программы Горбачева до тех пор, пока он не лишился
власти, а в отношении военной политики – до конца 1988 года.
Тем не менее, когда в 1988 году Горбачев начал радикальные внутренние
политические реформы, направленные на ослабление партии и
демократизацию, я недооценил, насколько далеко он зайдет. А с конца 1987
года он начал вносить изменения в советскую внешнюю политику и
поведение в странах третьего мира, которые оказались гораздо более
драматичными, чем я ожидал. И в конце 1988 года он смело пошел на
одностороннее сокращение вооруженных сил, важность которого я сразу же
признал, но которого я никак не ожидал. Подводя итог, я думаю, что мои
оценки Горбачева были довольно точными по всем направлениям в течение
первых трех лет его правления, но я не сразу оценил его резкое изменение
курса во внешней политике в конце 1987 года и готовность отринуть
Коммунистическую партию в 1988 году. Я, как и многие другие, изучавшие
русскую и советскую историю, не рассчитывал на то, что советский лидер
отступит за границу и разрушит советскую систему дома. В то же время
начиная с 1985 года мое мнение о том, что Горбачев не сможет
«реформировать» советскую систему и усугублял ее кризис, неизменно
оказывалось верным.
Я видел Горбачева как традиционного, но реформаторски настроенного
советского лидера, который хотел восстановить систему, которую он считал
по сути надежной. До тех пор пока он, дольше, чем признавали многие
американские политики того времени и более поздние наблюдатели,
оставался в рамках этой модели, мой анализ был обоснованным. В 1988
году, когда он непреднамеренно стал революционером и начал, сам того не
ведая, разрушать советскую систему, я недооценил, как далеко он был готов
зайти.
На протяжении всего правления Горбачева я оставался убежденным, что
его целью было восстановить политическое и экономическое здоровье

Советского Союза и тем самым позволить ему сохранить место
сверхдержавы с глобальными интересами и амбициями, коммунистической
сверхдержавы не только в военном отношении. Я все еще верю в это.

Президенты и ЦРУ
Однажды президент Джонсон на частном ужине в Белом доме обсуждал
разведку с «мудрецом» Второй мировой войны Джоном Дж. Макклоем. По
словам тогдашнего директора разведки Дика Хелмса, Джонсон сказал
Макклою, что дела в разведке идут хорошо, а затем продолжил:
«Позвольте мне рассказать вам об этих парнях из разведки. Когда я рос в
Техасе, у нас была корова по кличке Бесси. Я ставил ее в стойло, садился и
выдаивал ведро свежего молока. Однажды я много работал и получил
полное ведро молока, но я был невнимателен, и старая Бесси опустила свой
измазанный дерьмом хвост в это ведро с молоком. Так вот теперь вы знаете,
что делают эти ребята из разведки. Ты усердно работаешь и проводишь
хорошую программу или политику, а они опускают свой измазанный
дерьмом хвост в это ведро».
ЦРУ – уникальная президентская организация. Практически каждый раз,
когда оно попадало в неприятности, это было связано с выполнением
какого-либо действия, предписанного президентом – от Никарагуа до
Ирана. Однако мало кто из президентов может сказать о ЦРУ или
получаемых им разведданных что-то хорошее. Как так?
Самая важная причина – провалы разведки. Будь то недовольство Никсона
заниженными оценками предполагаемого размещения советских
межконтинентальных баллистических ракет, гнев Картера из-за
невозможности предсказать революцию в Иране, или несвоевременный
пересмотр в сторону увеличения численности северокорейских войск, или
тревога Рейгана из-за того, что ЦРУ не смогло найти заложников в
Ливане, – в этих и других случаях президенты и их советники полагали, что
разведданные либо способствовали политическим катастрофам, либо
сделали президентов уязвимыми для критики. (С точки зрения офицера
разведки, некоторые так называемые неудачи разведки в прогнозах были
вызваны тем, что президенты принимали предупреждения близко к сердцу
и либо меняли свою политику, либо предпринимали действия, которые
меняли прогнозируемый результат.)
Президенты также не любят противоречий в исполнительной власти,
которые часто провоцирует разведка. Им и их старшим советникам также
не нравятся оценки разведки, которые показывают, что их политика не
работает вообще или не так хорошо, как им хочется верить, особенно когда
эти оценки поступают в конгресс. Вот эта реальность стоит за историей
Джонсона о «измазанном дерьмом хвосте Бесси».
За последние двадцать лет президенты с предубеждением смотрели на
растущие прямые отношения между конгрессом и ЦРУ. Действительно,
Морт Абрамовиц, глава разведывательного управления Госдепартамента
при Шульце, однажды сказал мне, что одна из причин, по которой
госсекретарь придерживался предвзятого отношения к разведке, что мы

«слишком часто бежали в Капитолий с информацией», которую можно
было бы предоставить позже, не ставя под угрозу формулирование
политики исполнительной власти. «Он [Шульц] думает, что вы забываете,
кто ваш настоящий хозяин».
Наконец, президенты и их старшие советники обычно плохо
информированы о возможностях разведки. Поэтому у них нереалистичные
ожидания относительно того, что разведка может для них сделать, особенно
когда они видят примеры некоторых действительно замечательных вещей,
которые мы сделать можем. И когда они узнают об ограничениях, они
неизбежно разочаровываются. Президенты обычно учатся на горьком
опыте, что, хотя разведка им многое может рассказать, но разведка лишь
изредка – и обычно в военных кризисах – предоставляет такую
недвусмысленную и своевременную информацию, которая может упростить
принятие ежедневных решений проще и сделать их менее рискованными.
Президенты ожидают, что за те деньги, которые они тратят на разведку,
ЦРУ сможет точнее предсказывать перевороты, потрясения, беспорядки,
намерения, военные действия и тому подобное. Ранним утром, когда
советник по национальной безопасности должен отправиться в кабинет
президента с плохими новостями о таких событиях, директор ЦРУ не
сильно удивится, почему выделенные ему на разведку миллиарды не
избавляют его от сюрпризов.
Несмотря на все их недовольства и жалобы, президенты держат ЦРУ при
себе по двум простым причинам. Во-первых, это бесконечный поток
информации от разведки о военных, экономических, политических и даже
социальных событиях, постоянно происходящих по всему миру. Конечно,
много информации они получают из Си-эн-эн и массы других источников.
Но откуда они узнают о северокорейских или иранских ядерных
программах, или о мошенничестве с контролем над вооружениями, или
экономических соглашениях третьих стран, или о многом другом, что им
нужно знать для принятия обоснованных решений? ЦРУ с президентами
связывают не долгосрочные оценки или предположения о будущем, а
материнское молоко политиков – фактическая, точная информация.
Во-вторых, президенты также всегда хотят сохранить возможность тайных
операций при решении проблем за рубежом. Каждый президент обращался
к тайным операциям либо как к лучшему, либо единственному доступному
политически варианту решения сложных проблем за рубежом. Поскольку
национальные интересы, как их воспринимает президент, иногда можно
защитить или продвинуть только действиями в серых зонах – где-то между
политически приемлемым и неприемлемым, – президенты всегда
обращаются к единственной правительственной организации, которая
может действовать в этом мире неопределенности и теней: ЦРУ. Исчезни
ЦРУ в реальном мире, президенты создали бы на ее месте некую
организацию. И разумеется, не столь ограниченную конгрессом и законом.

«Ястребы» и «голуби»
Хотя ястреб – птица, может, и американская, но в Вашингтоне, округ
Колумбия, или его окрестностях этих птиц не так уж много. Во время

холодной войны политические орнитологи чаще всего наблюдали
«ястребов» и «голубей». В политической стенографии холодной войны
«ястребами» были те, кто выступал за жесткость, давление на Советы,
военную мощь и готовность применять силу, а также общий скептицизм в
отношении переговоров с ними. «Голуби» предпочитали подчеркивать
переговоры, сдержанность и стремление найти общую почву для
сотрудничества; последовательно продвигали контроль над вооружениями;
часто выступали против военных программ США и военных действий США;
часто приписывали кризисы, конфронтации или упущенные возможности
близорукости или ошибкам США; и часто рассматривали советское
поведение как реакцию на действия США. Обе характеристики являются
очевидными упрощениями, но широко использовались в то время и
остаются удобными художественными терминами.
Американские «голуби» с момента окончания холодной войны с гордостью
заявляли, что они с самого начала были правы в отношении Советского
Союза – что он прогнил насквозь и рухнул бы (и рухнул) без подталкивания
со стороны Соединенных Штатов. Что «советская угроза уже не та, что была
раньше» и «ее никогда не было». «Ястребы» столь же уверенно утверждали,
что Советский Союз разрушили наращивание военной мощи США – в
особенности СОИ, войны в третьем мире и экономическая война. «Голуби»
всегда беспокоились о том, что могут ухудшить американо-советские
отношения, оказывая давление или предпринимая действия, в то время как
«ястребы», как правило, не желали ждать развития событий в Москве или
довольствоваться статус-кво. Так кто же был прав? Я считаю, что правы
были и те и другие, а кроме того, успешная политика США на протяжении
почти трех десятилетий зависела от постоянного влияния на процесс
принятия решений в Вашингтоне как «ястребов», так и «голубей».
Я считаю, что влияние «ястребов» – наращивание наших вооруженных сил,
борьба с Советами в странах третьего мира, вызов им у них дома, ведение
экономической войны и осторожные действия в области контроля над
вооружениями – сыграло решающую роль в оказании на СССР всего
спектра давления, которое заставило его лидеров начать проводить
изменения дома, изменения, в конечном итоге разрушившие всю шаткую
систему. С другой стороны, инициативы, которые обычно поддерживались
«голубями», – путь переговоров, обещание торговли и кредитов,
расширение двусторонних контактов, усилия по поиску вопросов
возможного сотрудничества двух оппонентов, контроль над вооружениями
и так далее – даже в самые мрачные дни не позволяли американосоветским отношениям выйти из-под контроля и поддерживали
критически важный для сохранения мира диалог. Эти усилия – как со
стороны Соединенных Штатов, так и со стороны СССР – сохраняли
холодную войну холодной. Диалог и переговоры с Западом также делали
риск продолжения внутренних изменений приемлемым для Советов.
Если бы президенты слушали только «ястребов», воинственность и
агрессивность США были бы настолько подавляющими, что Советы
побоялись бы вносить в свою систему изменения, вообще ослаблять
бдительность. Намного выше была бы опасность прямого конфликта. Если
бы президенты слушали только «голубей», Советы не только увидели бы

множество возможностей получить стратегическое военное преимущество и
новое влияние в странах третьего мира, но и значительно меньше
нуждались бы в переменах. Тем, кто утверждал, а я слышал их много раз,
что Советы ответили бы сдержанностью на сдержанность США, надо
напомнить замечание Гарольда Брауна, министра обороны в
администрации Картера: «Мы наращиваем, они наращивают. Мы
останавливаемся, они наращивают».
Термины «ястребы» и «голуби» на самом деле упрощают
противоборствующие фракции в американском правительстве с 1969 по
1991 год. В действительности трое из самых эффективных
высокопоставленных чиновников США в этот период – Киссинджер,
Бжезинский и Шульц – по сути, были, на мой взгляд, «ястребами», широко
пользовавшиеся идеями и инициативами «голубей». Все они были ярыми
сторонниками применения военной силы и тайных операций, но каждый
из них также был ярым сторонником контроля над вооружениями и
диалога. Важно то, что все пять президентов в этот период стремились как к
конфронтации, так и к примирению, конфликту и диалогу с Советским
Союзом. И именно их твердое балансирование этих двух направлений
политики обеспечило поддержку конгресса и общественности в
Соединенных Штатах, поддержку наших европейских союзников и
оказывало давление на СССР, заставляя их начать внутренние изменения –
с уверенностью в том, что последние возможны с ограниченным риском
того, что США воспользуются чрезмерным преимуществом.
Каждому президенту требовались советники, которые уделяли особое
внимание тому или иному из этих направлений. Различия между
сторонниками этих направлений – как личные, так и философские – в
реальном мире вашингтонской политики правильно интерпретировались
общественностью и прессой как проявления раскола в исполнительной
власти. Однако самым поверхностным, даже глупым было восприятие этого
как чего-то необычного или как признак президентской слабости и
нерешительности. Киссинджер и Роджерс, Киссинджер и Лэйрд,
Киссинджер и Шлезингер, Вэнс и Бжезинский, Бжезинский и Картер,
Браун и Вэнс, Хейг и все в Белом доме, Хейг и Уайнбергер, Уайнбергер и
Шульц, Шульц и Кейси, Бейкер и Чейни, Скоукрофт и Бейкер – эти споры
не были ни чем-то необычным, ни проявлением слабости. По сути, это было
здоровое противостояние идей и подходов, которые, какими бы они нам
изнутри в то время ни казались запутанными и неудобными, помогали
президентам принимать лучшие и более сбалансированные решения, даже
когда споры усложняли им жизнь лично, а иногда и политически.
Президентам требовались и «ястребы», и «голуби», потому что это
сочетание птиц в вольере позволяло президентам чаще быть «совами».

Президенты
Я служил при шести президентах и лично знал пятерых из них. Джонсону
не позволила остаться война во Вьетнаме. Никсону едва не объявили
импичмент, и он ушел в отставку. Форд прослужил всего два с половиной
года, прежде чем потерпел поражение. Картер был уволен народом после

одного срока, когда экономика была в руинах, а внешняя политика
воспринималась как слабость. Рейган прослужил два срока, но был почти
уничтожен «Иран-контрас». А Буш прослужил всего один срок, потерпев
поражение после того, как одержал великие победы за рубежом, но был
признан электоратом неспособным справиться с внутренними делами.
Неудивительно, что годы Эйзенхауэра выглядели такими спокойными.
Оглядываясь назад, удивляешься тому, что в период таких потрясений во
внутренней политике – в эпоху после Вьетнама, после Уотергейта, в течение
которой политическая обстановка в Америке год от года становилась все
более напряженной, – мы сохраняли такую преемственность в нашем
подходе к Советскому Союзу.
Хотя я входил в правительство при Джонсоне, но лично его не встречал.
Пять следующих президентов я знал в разной степени – лучше всего Буша,
за ним по порядку шли Рейган и Картер, Форд на дистанции, Никсон
отдаленно и в основном после того, как он покинул президентский пост.
Пять очень разных людей, с очень разными командами соратников и
стилями руководства. Я наблюдал за ними всеми в действии, и вот их
краткий очерк из окопов.
Ричард Никсон исследован и подвергнут психоанализу столькими
историками, политологами, журналистами и режиссерами, что мне мало
что удастся добавить. На мой взгляд, из пяти президентов он, вопреки
восприятию многих, как во внутренней, так и во внешней политике был
самым либеральным. Не припомню американского президента,
представления о котором сильнее расходились бы с реальностью, чьи
публичные слова и личные поступки настолько друг другу противоречили
или кто фетишизировал жесткие высказывания, избегая при этом личной
конфронтации, и наладил контакт со старыми иностранными врагами.
Больше ни один странный человек в американской истории не
доминировал в нашей политике и нашей жизни так долго.
Консерваторы так и не простили Форду поддержку Киссинджера и
разрядки, а многие представители политического спектра так и не простили
ему помилования Никсона. Он был хорошим человеком и хорошим
президентом. Никогда это не было столь очевидно, как в первые дни и
недели после его вступления в должность после беспрецедентной отставки
Никсона, когда он успокоил страну и мир и быстро восстановил веру в
президентство и правительство. Один из наших самых физически сильных
президентов, прессой он был представлен неуклюжим и неловким,
поскольку журналисты пристрастно следили за тем, чтобы он споткнулся,
сбился с пути или иным образом не вписался в отведенную ему нишу. И
каким-то образом образ физической неуклюжести был подло
распространен на его интеллектуальные способности. Достаточно умный,
чтобы своими познаниями в области политики и экономики произвести
впечатление на таких людей, как канцлер Западной Германии Шмидт и
президент Франции Жискар д’Эстен, и здесь его публичный образ дома был
несправедлив. Я не был знаком с Фордом до того, как он стал президентом,
но в последующие два с половиной года, работая в Совете национальной
безопасности в Белом доме, я все больше восхищался его здравым смыслом,
его личным подходом, его успешными отношениями как с конгрессом, так

и с иностранными лидерами, а также его мужеством – как во время его
поездки в Хельсинки.
Картер был первым президентом, которого я часто видел, сидя в Западном
крыле Белого дома. Не было президента, который бы усерднее трудился –
больше читал, дольше работал или был добросовестнее. В финансовом
отношении он был самым консервативным президентом из всех, кому я
служил. В противоположность Никсону, в частной жизни он был намного
жестче, чем на публике. Он не боялся быть резким со своими самыми
старшими советниками и должностными лицами кабинета. И, установив
приоритет – договоры о Панамском канале или Кэмп-Дэвидские
соглашения, например, – он демонстрировал непоколебимую решимость и
политическое мастерство до тех пор, пока не одерживал победу. Кейси часто
указывал на политическую кампанию по ратификации договоров о
Панамском канале как на выдающийся пример политического маневра и
организации, достойный подражания.
История Картера в отношениях с Советским Союзом, как я показал на этих
страницах, была гораздо более сложной и успешной, чем было принято
считать в то время или после. На самом деле он был самым
последовательным – хотя часто и непреднамеренно – агрессивным
президентом в отношениях с Советским Союзом со времен Гарри Трумэна.
В отличие от Рейгана, Картер не рассчитывал на примирение с Советами в
конце своего президентского срока. На фоне экономики,
характеризующейся необычайно высокими процентными ставками и
высокой инфляцией, а также кризиса с заложниками в Иране поражение
Картера в 1980 году – и риторика той кампании – затмили результаты его
внешней политики, в которой был достигнут ряд важных успехов. Если бы
люди знали, что он делал тайно, чтобы бросить вызов Советам, восприятие
его истории, вероятно, было бы другим.
Я считаю, что со временем взгляд на Рональда Рейгана историков будет
сильно отличаться от восприятия многих современных наблюдателей. В
какой-то момент кто-то признает, что Рейган, дважды избиравшийся
губернатором Калифорнии и дважды президентом, был куда лучшим
политиком, чем актером, и уникальным образом сочетал два таланта. Он
сосредотачивался на своих приоритетах и шел напролом, наступая на горло
идеологии. Свою политическую силу Рейган использовал осторожно –
говоря о социальных консерваторах, он редко тратил политическую
энергию на то, чтобы помочь им в достижении их целей. Он сохранял
дистанцию даже с самыми высокопоставленными членами своей
администрации. Миссис Рейган считают жесткой, способной подорвать
авторитет высокопоставленного чиновника и вывести его из игры. Но в
такой дружной, как они двое, команде кто осмелится утверждать, что это не
что иное, как всего лишь небольшая хитрость, – и, пусть и скрыто, там
присутствовал он? Расхожее представление, что Рейган уделял внимание
двум или трем крупным вопросам и оставался над схваткой (или не
интересовался) и остальными. Я в это не верю, по крайней мере, не в
первый срок. Из моих наблюдений за этой наигранно легкой манерой
поведения скрывался один из самых жестких и проницательных
политических умов нашего времени – опять же, по крайней мере, в течение

первых четырех или пяти лет его правления. Историки, как и слишком
многие политики и журналисты до них, по-моему, ошибаются,
недооценивая Рейгана, всего лишь второго за полвека президента,
переизбранного на второй срок.
Другие, кто знал его лучше и видел его ближе, чем я, могут не согласиться,
однако я считаю, что с конца 1985 – начала 1986 года Рейган начал
постепенно угасать. В течение первых пяти лет или около того я наблюдал
за Рейганом в Ситуационной комнате, видел, как он выслушивал сложные
варианты или проблемы, а затем рассказывал историю, превращавшую эти
сложные идеи в понятные среднестатистическому гражданину. Его истории
были в духе Линкольна и часто точно передавали суть обсуждения.
Наблюдать за этим было удивительно. Однако по мере того, как тянулся
второй срок, мы слышали рассказываемую снова и снова историю часто
вообще без всякого смысла. Я думал, что он оставался в курсе проблем, по
крайней мере основных, но качество, которое я считал почти магическим, с
каждым днем ослабевало. И когда в 1987 году он предложил мне работу
директора ЦРУ, и когда позже я сказал ему, что ухожу, у меня было
ощущение, что пять минут спустя он не мог вспомнить, как меня зовут.
Несмотря на это, он был человеком мужественным и убежденным, и я
всегда гордился тем, что на него работал.
Я всегда думал, что трагедией Джорджа Буша было то, что лучшие его
советники были в сфере национальной безопасности – там, где он меньше
всего в них нуждался. Бейкер, Чейни, Пауэлл, Скоукрофт, Иглбергер и
другие были лучшей командой по национальной безопасности со времен
администрации Трумэна. Однако именно Буш определил стратегию, решил
добиться воссоединения Германии, решил, что делать с революцией в
Восточной Европе, решил, как справляться с рушащейся Советской
империей. Он также был мастером тактики, начиная с того, когда звонить
иностранному лидеру, и заканчивая необходимостью произвести фурор
новым предложением по контролю над вооружениями. Его инстинкты
были верны, и все мы в основном делали то, что он нам говорил. К
сожалению, в сфере, где он чувствовал себя менее уверенно, где его
инстинкты не были так тонко настроены – во внутренних делах, – у него не
было советников такого же калибра. И поскольку они не соглашались и
тянули его то в одну, то в другую сторону, поскольку по бюджету и другим
вопросам он принимал тактические решения, не имея более широкой
стратегии, не было никакого единства, никакой темы, способной убедить
американский народ в том, что президент, приведший его к победе в
холодной войне и в войне Персидском заливе, может так же успешно
решить их внутренние проблемы. Он был моим президентом и моим
другом, и я за него болел.
Форд, Картер, Рейган и Буш были хорошими людьми, людьми с характером
и силой. Я видел их со всеми их недостатками, увиденное мне понравилось.
Я видел, как сильно они заботились о стране, как сильно они ее любили. Я
видел, как много они отдавали этому делу. Я видел, как их трогало величие
их должности и внушающее благоговейный трепет величие американского
народа. Каждый из них по-своему был скромным человеком. Каждый из
них был полон решимости сделать все, что в его силах, и я видел, как

каждый сознательно принимал решения, которые могли ему дорого стоить
с политической точки зрения – возможно, даже переизбрания. Для каждого
на первом месте была страна. Они все были достойны страны. И мне было
грустно видеть, как трое из них потерпели поражение, отвергнутые
народом, ради которого они отдали все свои силы. Государственная служба
в условиях бурной американской демократии не для слабых духом.
Белый дом – место, будоражащее чувства и разум. Я там проработал
дольше, чем любой президент, кроме Франклина Д. Рузвельта. И мне
кажется, что для тех, кто там живет и работает, если они до конца честны с
собой, за редким исключением, самые яркие воспоминания связаны не с
победой и радостью, а с кризисом и поражением, а у немногих
счастливчиков – с одним или двумя событиями исторической важности.
Вот почему президенту так важен характер. В Белом доме восторг победы
мимолетен, а бремя ответственности – непреходяще.

Заключительные мысли
Советский Союз был империей зла. По мере того, как публикуют все больше
документов из советских архивов, мы узнаем не только о том, что
коммунисты в Кремле совершили практически все злодеяния, о которых мы
давно подозревали, но и о многих других, которые вызывали споры,
сомнения или даже были неизвестны на Западе. Вина Советов в
преступлениях против человечности доказана их собственными архивными
документами и архивными документами их сателлитов. Теперь мы узнаем,
что, как бы плохо мы о них ни думали, они были еще хуже.
В 1966 году я не мог и мечтать, что долгая борьба с Советским Союзом
закончится при моей жизни. Два поколения из нас приняли анализ
Джорджа Кеннана 1947 года о том, что если советский экспансионизм
удастся сдержать, то в конечном счете фундаментальные противоречия в
советской системе его разрушат. Тем не менее мы ожидали, что борьба
будет продолжаться поколениями. Холодная война и ее повторяющиеся
кризисы были фактом жизни – и смерти. На самом деле, хотя удалось
избежать ядерного пожара, на бесчисленных полях сражений люди
умирали, сопротивляясь советскому коммунизму или его местным
сатрапам. От Берлинской стены до гор Афганистана, Центральной Сахары,
джунглей Камбоджи, полей сражений Анголы, лесов и холмов Никарагуа и
заводов Восточной Европы люди умирали, но не подчинялись, умирали в
борьбе с советским коммунизмом. Внутри самого Советского Союза, от
древних национальностей до русских диссидентов и других совестливых
мужчин и женщин, люди шли в лагеря или умирали, но не подчинялись.
Именно за всех этих людей боролись американцы. Именно ради
сдерживания настоящей империи зла мы так долго вооружались сами и
вооружали других и вели политическую, экономическую и тайную войну по
всему миру. Даже после Вьетнама под руководством одного за другим
президента, одного за другим состава конгресса американский народ
платил высокую цену за противостояние военной мощи империи, ее

стремлению к новым завоеваниям, за сохранение надежды на свободу – и
все это движимый верой в то, что советский коммунизм, новым
завоеваниям которого будет поставлен заслон, в конечном итоге рухнет под
тяжестью присущих ему слабостей. Мы оказались правы.
Это был славный крестовый поход.