Оглавление:
ПО ТУ СТОРОНУ ВУАЛИ ....................................................................................3
– 1 –.................................................................................................................3
– 2 –...............................................................................................................54
– 3 –............................................................................................................. 102
– 4 –............................................................................................................. 158
– 5 –............................................................................................................. 199
– 6 –............................................................................................................. 249
– 7 –............................................................................................................. 298
– 8 –............................................................................................................. 343
– 9 –............................................................................................................. 388
– 10 –........................................................................................................... 433
– 11 –........................................................................................................... 478
– 12 –........................................................................................................... 531
– 13 –........................................................................................................... 580
– 14 –........................................................................................................... 635
– 15 –........................................................................................................... 672

Координаты для связи с автором:
E-mail: letter@imi.su
https://vk.com/mihail_lost

2

Михаил Лост
ПО ТУ СТОРОНУ ВУАЛИ
Живые видят немногое,
остальные по мере сил.

–1–
Сырая, раскисшая земля скользила. Приглушенно чавкая,
она норовила раздаться и расползтись, обнажая слои липкой глины. Мокрая трава сдерживала это коварное намерение. Сплетаясь
тугими корнями, протягивая упругие стебли, она не давала ей
превратиться в вязкое месиво. Сбивчивые и неровные, шаги
звонко шуршали по ней как ковру, чьи ворсинки звенели налитыми каплями, и поминутно оступались в промозглой тьме. Опавшая
листва пахла гнилью, резко дополнявшей ароматы сырости, а ее
бурая масса сочилась водой, едва на него оказывалось малейшее
давление.
Освещение оставляло желать лучшего. Смартфоны подсвечивали вполне ярко, однако в таких условиях довольно бестолково.
Едва разгоняя мрак, они больше светили себе под нос, нежели
действительно помогали что-либо разглядеть. Выхватывая траву,
кустарники и деревья, они делали это словно для проформы, чтобы успеть увидеть, куда сейчас надлежит упасть. И шестеро молодых людей постоянно падали. Скользя и чертыхаясь, они то и дело
шлепались на мокрую землю, когда опускаясь на нее коленом, а
когда и опрокидываясь куда-то в темноту. Последнее было чревато. Свидание с мокрым кустом означало купание, а столкновение
с надгробием грозило увечьями и чем похуже. Отчаянная ругань
обычно означала, что кто-то пребольно ударился о могильный камень или плиту.
Кладбище практически не освещалось. После продолжительной бури туристические тропы погрузились во мрак, а на запущенные территории электричество и вовсе никто не проводил.
Тропинки туда также не протаптывались. Если туристы бродили
по сносным дорожкам, то любителям острых ощущений приходилось пробираться через заросли. На джунгли те еще не походили,
но ухоженные лужайки точно не напоминали. Охота, однако, пуще
неволи. Ведь только она и могла заставить тащиться вот так, среди ночи, скользя по намокшей траве и подворачивая ноги.
Мелкий моросящий дождь настроения не прибавлял. Впрочем, это был и не дождь, а скорее абсолютная влажность, просту-

3

павшая в воздухе крошечными капельками невесомой влаги. Подхваченная порывами ветра, она овеивала лицо, проникала за шиворот и пропитывала одежду. Холодя кожу, хлюпая в обуви, она
отлично дополняла туман, вздымавшийся от темной земли, и колючие ветви, норовившие воткнуться в глаза. Выскакивая словно
из ниоткуда, они не давались свету смартфонов, отбрасывая уродливые тени и прячась в них острыми пиками.
В очередной раз поскользнувшись, один из молодых людей
шумно свалился под корявое деревцо. Громкий треск возвестил,
что он приземлился в обширный куст, а не менее громкие проклятья сообщили об обнаружении еще одного могильного камня. Поздоровавшись с ним как подобает, он экспрессивно сетовал на
гнусные обстоятельства.
— Да заткнись ты, Пайк! Хочешь, чтобы сюда все сторожа сбежались?! — сердито прошипел предводитель отряда.
— Какие сторожа? — простонал упавший, насилу выбираясь из
разгромленного куста.
Падение вышло отменным. Отирая листья и грязь, он смахивал на
потерпевшего кораблекрушение. Его коренастая фигура теперь
выглядела не так спортивно и подтянуто, а короткие взъерошенные волосы напоминали птичье гнездо.
— Все сторожа сидят в тепле, пьют джин и смотрят телик, — просипел он, отплевываясь от налипшей грязи. — Дьявол меня дернул
пойти с вами в такую погодку.
— В другую не получится, — напомнил писклявый девичий голос.
— Из-за бури все попрятались. Даже освещение вырубилось. Нам
никто не помешает.
— Тебе, Аманда, даже весь Скотленд-Ярд не помешает, — буркнул
Пайк. — Последний раз тебя по всему Лондону ловили, да так и не
поймали.
Миниатюрная, с дреддами, кареглазая девица хихикнула. Ее
хулиганские проделки были предметом зависти такой же молодой
шпаны, нашедшей смысл жизни в поиске неприятностей и раздражении властей. Неприличное граффити на машине инспектора стало очередной вехой в ее растущем послужном списке. Забитая выхлопная труба, да не чем-нибудь, а нечистотами, добавила
охоты поймать хохочущую нахалку.
— Сам рвался, — напомнила Аманда. — Однако еще не поздно
вернуться домой к мамочке, пока сопельки не потекли.
— Только если к твоей, — фыркнул Пайк, намекая на некий распутный образ жизни.
Злобно заурчав, девица попыталась тут же свершить возмездие,
но впотьмах промахнулась и свалилась в другой мокрый куст.
4

— Шагайте уже, почти пришли, — раздраженно бросил предводитель, вытаскивая ее обратно.
Скользя и чертыхаясь, все шестеро продолжили хлюпать в ночную
тьму.
Ветер прекратился, туман развеялся и опал. По небу все еще
бежали тучи, но через прорехи в их рваных краях блеснула парочка наиболее ярких звезд. На большее рассчитывать не приходилось. Засвет большого города давно сокрыл их сыпь от лондонцев,
которые, впрочем, это особо и не замечали. Шестерке искателей
приключений стало легче. Прояснявшееся небо позволяло увидеть
несколько больше, чем ничего, да и хлесткие порывы ветра уже не
стегали в лицо и не толкали в спину. Сырость, правда, никуда не
делась, продолжая докучать с каждым шагом.
— Пришли, — выдохнул Филмор, долговязый шатен с шельмоватым выражением лица, он же предводитель всей компании.
Пройдя немного вперед, он остановился и выразительно повел рукой. Остальные, распределившись рядом, принялись взбудоражено озираться.
Вокруг не было решительно ничего. Аллеи с рядами склепов
остались позади. Где-то там же остались и старые могилы, регулярно посещаемые туристами. Здесь, в запущенной, до отказа заросшей части кладбища виднелись только узловатые деревья и
высокая трава пополам с кустами. Неухоженная лужайка, где очутилась компания, к достопримечательностям также не относилась,
разве что на ней было менее противно и сыро, нежели в мокрых
зарослях. На этом всякая ее польза заканчивалась.
— Ну и куда ты нас завел? — хмуро осведомилась крупная особа
лет двадцати с небольшим, чьи скулы резко очерчивались под
слегка раскосыми глазами.
— Куда и обещал, — усмехнулся Филмор. — Разуй гляделки, Ида.
Или они у тебя только для того, чтобы мужиков стрелять?
— А не пойти бы тебе знаешь куда?!. — возмутился ее парень,
вихрастый молодец, присовокупив к пожеланию вполне конкретный адрес. — Здесь нет ничего, кроме чертополоха и твоей вороватой рожи!
— Ты, Гарри, дураком был, дураком и помрешь, — отозвался
предводитель. — Не умеешь смотреть глазами, смотри ногами.
Предложение вихрастому не понравилось. Глуповатый и
вспыльчивый, он очень плохо воспринимал, когда речь заходила о
коэффициенте его ума. Разразившись ругательствами, он надулся
как взбешенный индюк, однако с кулаками не полез. Филмор умел
и мог внушить уважение не только нравом, но и крепкими тумаками. Это знали все, отчего сквернословили и грозили, но своих
5

угроз никогда не исполняли. Выпустив пар, вихрастый попробовал
сообразить, о чем ему говорили, и не сумел.
Самый тощий участник ночной вылазки проявил больше сообразительности. Потыкав носком ботинка в траву, он попрыгал
на месте и помимо хлюпа услышал приглушенный звук.
— Мы на них стоим? — догадался он.
— Именно так, Мик, именно так, — милостиво кивнул предводитель.
Остальные, сообразив, что к чему, принялись жадно таращиться
под ноги. Затем, подсвечивая себе смартфонами, стали ковырять
раскисшую травянистую почву.
Могил оказалось шесть, прямо по числу явившихся молодых
людей. Сокрытые под слоем земли, они выглядели совсем старыми. Растрескавшиеся плиты потемнели от времени, а надписи
практически не читались. Это стало ясно, когда компания припомнила о существовании свечей. Поставив их вокруг лужайки,
она осветила ее колеблющимися красными огнями. Затем, вооружившись лопатками, расчистила могилы от травы и листьев. Лопатки она брала не впервой, однако доселе не проводила таких
продолжительных работ. Копая и чертыхаясь, молодые люди
скребли по шершавому камню, возясь в грязи и отбрасывая пучки
жухлой травы.
Запах гнили усиливался по мере того, как плиты расчищались
от земли, а сочившаяся вода выглядела особенно неприятно.
— Фу! Гадость какая! — отпрянула Аманда, натолкнувшись на
связку жирных червей.
— Мерзотненько, — поддакнул Пайк, разгребая гнездо каракатиц.
Прыснув во все стороны, часть из них попыталась укрыться в
траве, а часть в его ботинке.
— Я не понял, вы что, в Макдональдс пришли или спортивный
паб? — раздраженно осведомился Филмор.
Обнажив одну из могил, он уже светил на нее смартфоном, одновременно делая запись и фотографии.
— Тут ничего не разобрать, — заметил Гарри, разглядывая другую
могилу. — Непонятно, кто похоронен.
— Кое-что разобрать все-таки можно, — заметил Филмор.
Призвав к вниманию, он наклонился и неторопливо провел пальцем по какой-то щербатой выбоине. До всех тут же дошло, что он
обрисовал латинскую букву V, еще не до конца затертую в верхней
части плиты. Точно такие же буквы отыскались и на прочих плитах — с трудом, но различимые, в той или иной степени. Распознавание по фото, сделанное смартфонами, безошибочно подтвердило версию Филмора. Могилы и впрямь обозначались буква6

ми V.
— Ого, — сдерживая грубоватый голос, блеснула глазами Ида. — А
вот теперь мне действительно интересно.
Сама по себе буква V ничего особенного не означала и вряд
ли могла, но только не на этом кладбище. Известное далеко за
пределами Лондона и даже Британии, оно прославилось в том
числе могильными плитами, о которых ходили дурные легенды. В
частности, о том, кто под ними погребен. В любой стране, в любом
городе всегда найдутся туристы, кого манят именно некрополи,
однако здесь у них был особый интерес. Интерес к таким вот могилам с буквой V, иногда встречавшихся на кладбище Хайгейт.
Считается, что молва об этом кладбище пошла со времен романа, описывавшего кровавые похождения небезызвестного графа Дракулы. Прямо не именуясь, немалая часть повествования
проходила именно там, среди викторианских декораций этого
хоть и мрачного, но по-своему привлекательного места. Разумеется, тут же нашлись охотники досужих сплетен. Одни распространялись в шутку, чтобы напугать трепетных дев и суеверных глупцов; другие пересказывались самими девами и глупцами, легко
поверившими в жутковатую мистику. Тот, кто боится и собственной тени, уж точно усмотрит ужасы в местах упокоения мертвецов, даже если этих ужасов там никогда не было. Однако, как поговаривают, были.
Иной, довольно редкий раз, подобные истории исходили от
тех, кто шутить отнюдь не привык, да и вообще считался не особенно разговорчив. Бледные молодые люди, дамы в старинных
одеяниях и призрачные фигуры казались навеянными пинтой
виски, но страх, читавшийся в глазах, подсказывал нечто иное.
Страх в глазах стариков, повидавших в жизни всякое, или угрюмых смотрителей, обычно язык и вовсе не распускавших. Некий
гид, ушедший от дел, обычно наотрез отказывался обсуждать Хайгейт, и вдруг, под влиянием спиртного, порой рассказывал знакомым такое, что у тех только челюсти отвисали. Бывало, и молодежь говорила странные вещи, которая прежде шалила среди надгробий, и вдруг совсем отказалась от этого занятия.
Истории ходили разные, со временем множась и обрастая
особым колоритом. Из недостоверных источников их было хоть отбавляй, но до серьезных утверждений они не дотягивали. Кто бы и
что ни говорил, по факту никто не знал, действительно ли на
кладбище водится нечто из мира иного. Вот только слухи делают
свое дело. Любители оккультизма, досужие обыватели, туристы и
искатели приключений овеяли Хайгейт таким ореолом, что и явись
сам граф Дракула, истово присягать о всяком отсутствии там
7

вампиров, ему бы в жизни не поверили. Не верила и молодежь. В
частности, та, что забрела этой ночью в густые, насквозь пропитанные влагой заросли.
В полном соответствии с возрастом, компания искала острых
ощущений, а кто не испытывает трепет, стоя у старых могил, где
якобы захоронена зловещая нечисть? Не испытывает в глухую
ночь, когда вокруг ни души, а суеверные страхи пробуждаются в
груди тысячей леденящих уколов. Темнота усиливает ощущения.
Фильм ужасов, просмотренный при свете дня, никогда не произведет такого воздействия, как при ползучем мраке, когда ночные
шорохи будоражат воображение, а где-то там, в незримой пустоте,
как будто и впрямь притаилось древнее зло. Глядя под ноги, молодые люди ощущали, как бешено перегоняют кровь их взбудораженные сердца, и как им очень хочется, но отчего-то вдруг не можется произнести заветные слова.
Слова были важны. При всех своих мифах, Хайгейт считалось
вполне безопасным местом, если не нарушать
одногоединственного правила. Стоя у могилы, отмеченной буквой V, не
следовало звать умершего по имени, и уж тем более добавлять после этого "вампир". Но именно это молодежь и собиралась сделать.
Исхоженные тропы ее не привлекали. Вероятно, означенные буквы выбили для театрального эффекта, чтобы добавить кладбищу
популярности, и вампиров в тех могилах отродясь не бывало. Вот
почему их призыв никогда не увенчивался успехом. Однако это не
означало, что в старинной, веками слежавшейся земле Хайгейта
их не было вообще.
Находка Филмора выглядела многообещающей. Кому бы
пришло в голову так шутить, чтобы сначала выгравировать V, а
затем засыпать могилы, о которых с годами все забыли. Это вряд
ли. И именно поэтому компания вдруг подумала, что затея так себе. Желая острых ощущений, она отнюдь не стремилась, чтобы из
гроба объявился настоящий кровосос.
— Чего молчим? — требовательно осведомился Филмор.
Ему очень хотелось, чтобы кто-нибудь произнес заветные слова, и
желательно все, но первым теперь точно не он.
— Имен нет. Не разобрать, — вывернулся Мик, длинноволосый
помятый юнец.
Впрочем, после похода через заросли помятыми сейчас выглядели
решительно все.
— Олухи! Вам зачем дорогущие смартфоны? Выкладывать в интернет свою домашнюю клубничку? — фыркнул Филмор. — Включите распознавание по фото. Я же скинул вам ссылку на приложение.
8

Приложение и впрямь сработало. Темные, потрескавшиеся, в
комьях земли, но все же расчищенные могильные плиты поддавались некоторому анализу. То, что ускользало от человеческого восприятия, более-менее открывалось компьютерным алгоритмам.
Им, конечно, требовалась некоторая корректировка. Экспериментируя так и эдак, молодые люди пытались получить внятный результат.
— Опа! Кажется, у меня вышло! — внезапно заявил Пайк.
— Где?! Как? Покажи! — посыпалось со всех сторон.
— Поставьте фильтр. Похоже, кто-то намеренно пытался стереть с
плиты все, что на ней было выбито, — предложил Пайк. — Если
программе это указать, она сделает правильный анализ.
— Ты прав! — вскоре подтвердила Ида. — Читается.
— И у меня! — кивнула Аманда.
Надписи прочитались и у остальных. Старательно кем-то уничтоженные, имена предстали на экранах смартфонов. Программа
вывела их вполне разборчиво, хотя фамилии, даты рождения и
смерти установить так и не смогла. Возникло подозрение, что их
тут и вовсе не было.
— Так чего молчим? — снова осведомился Филмор.
— Твоя была идея, ты и говори, — вкрадчиво предложил Мик.
Пауза снова затягивалась. Отныне зная имя, предводитель
поглядывал то на экран, то на плиту, не решаясь сказать нужные
слова. Спутники замерли в ожидании.
— Ну-у-у? — настойчиво протянула Ида.
— Трус! — выразил мнение Гарри.
Мнение, которое грозило стать всеобщим. Филмор выругался, однако силой восстановить свой авторитет не посмел. Теперь он мог
подкрепить его только действием. Набрав в грудь воздуха, словно
собираясь глубоко нырнуть, он скороговоркой произнес требуемое
словосочетание. В частности, имя, а затем "вампир".
Хрусь! Должно быть, не выдержав тяжести влаги, на старом
дереве обломилась ветка. Шумно упав в кусты, она загремела в
ушах разорвавшейся бомбой.
— Мама! — взвизгнула Аманда.
Отшатнувшись, она поскользнулась и гулко шлепнулась. Шарахнулся и Пайк. Вообразив, что за ним уже припустили все черти
ада, он едва не ринулся наутек, но споткнулся о какой-то корень и
грохнулся в траву. Поднявшаяся ругань несколько развеяла жуткий эффект.
— И кто тут трус? — издевательски осведомился Филмор.
Подбоченившись, он стоял в свете фонаря, невольно испытывая
облегчение. Правда, недолго.
9

— Скажи нормально, — предложила Ида. — Ты сболтнул невесть
что, я вообще ничего не разобрала.
Пришлось Филмору повторить. Дважды. Раздельно выговаривая
имя, он нарочито четко, после паузы, добавил к нему "вампир".
Ничего особенного не произошло. Компания переглянулась. Втайне боясь, теперь она испытала некоторое разочарование. Предвосхищаемые ужасы не случились. Миф оказался мифом, а в мире попрежнему не было ничего, кроме уродов, копов и всякой наркотической дряни.
Страхи отступили. Один за другим, молодые люди назвали
имена, присовокупив к ним заветное слово. Назвали, теперь действительно надеясь на успех, чтобы заглушить унылую констатацию серой действительности. Ни у кого не сработало, ни на первый, ни на третий раз.
— Я знал, что все это фуфло, — уверенно заявил Мик, который,
разумеется, и понятия ни о чем таком не имел. — Сказки для детей и наивных дураков.
— Мой дядя верит! — окрысилась Ида. — А он отнюдь не дурак!
— Правда? Там почему не получилось? — пожал плечами Мик.
Опасаясь ее ногтей, вполне способных разодрать физиономию, он
решил несколько сбавить тон.
— Должно быть, они слишком крепко спят, — предположила
Аманда. — Просто позвать уже недостаточно. Не слышат.
Взбудораженная приключением, ее фантазия пустилась вскачь,
выискивая какое-нибудь нетривиальное решение.
— Нам чего? В барабаны сплясать или футбольную сирену врубить? — усмехнулся Гарри.
— Кажется, я знаю, о чем она, — подхватила эстафету Ида.
Выхватив складной нож, она развернула лезвие и проколола палец. Затем, обратив его вниз, пролила несколько капель на плиту и
тут же сунула в рот, облизывая ранку.
— Ха! Ну ты даешь! — одобрил выходку Филмор.
Недолго думая, он проделал то же самое, используя заостренный
стержень, который носил для неких сомнительных целей. Следуя
примеру этих двоих, остальные четверо тоже окропили кровью
могильные плиты.
Идея, подкрепленная алкогольными парами, показалась
очень даже недурна. Сочась из поврежденной кожи, алые капли
падали на темный камень и впитывались в его шероховатые, покрытые грязью щербины. Просачиваясь в трещины, они проникали в глубину могил, сокрытую от глаз и самого неба толщей слежавшейся земли. Результата молодежь уже не ждала. Выудив
фляжку с абсентом, Филмор пустил ее по рукам, и каждый хоро10

шенько приложился к содержимому. Было отступив, хмель ударил
в голову с новой силой. Проверив свою храбрость, компания испытала эйфорию и теперь испускала возгласы, воздевая руки и
выделывая полутанцевальные движения. Обмениваясь репликами,
молодые люди вторично глотнули спиртного, и стали обсуждать,
чем заняться дальше. Мало-помалу абсент перекочевывал из
фляжки в желудки, а идеи звучали одна безумнее другой. Проникнуть в какой-нибудь склеп и поискать чего-нибудь ценное была из
самых безобидных. Вызывающе смеясь, Ида предлагала всякие
отвязные штучки, когда внезапно побелела и затряслась. Истошно
взвизгнув, она протянула руку, указывая куда-то в темноту. Друзья обернулись, и тут же страх жестко стиснул их екнувшие сердца. Среди бурьяна, под ветвями дерева, стояла женская, облаченная в старинные одежды фигура.
Пайк орал. Пытаясь удрать, он снова поскользнулся и грохнулся прямо на могильную плиту, доселе орошенную его кровью.
Ссадив себе бровь, он налил еще больше крови, равно как набил
земли в одежду и ботинки. Аманда верещала. Терзаемая на части,
она уже мучительно умирала. В агонии бился и Гарри. Охваченный ужасом, он тоже не успел убежать, упал в траву и теперь находил в ней свой конец. Во всяком случае, так выглядело со стороны. Также объятый страхом, Филмор застыл столбом. Внезапное
видение выбило его из колеи, однако рассудка не лишило. Глядя
на друзей, он не мог понять, чего те валяются и корчатся, хотя
ничего ужасного пока не произошло.
Тяжело дыша, Ида выдохнула и медленно попятилась назад.
Бочком-бочком подумывал ретироваться и Мик, косясь, куда бы
лучше всего задать стрекоча, и едва не задал, когда женская фигура пришла в движение. Подол ее платья шевельнулся. Всего несколько шагов — и она вышла из тени, ступая беззвучно будто
бесплотный дух. Слова ее, однако, звучали вполне естественно и
отнюдь не загробно. В них даже не было интонаций, обычно приписываемых чудовищам и вампирам.
— Вы что тут устроили? — спокойно осведомилась она, обводя всю
компанию неторопливым взглядом.
Паническая атака прекратилась. Человеческая речь вернула
молодежь к действительности. Пайк вдруг уяснил, что черти не
тащат его в разверзшуюся могилу, как и Аманда поняла, что на
части ее никто не рвет и даже не собирается. Осознание пришло и
к Гарри. Никому на расправу не нужный, он пытался прикончить
себя собственным воображением. Ида еще раз шумно выдохнула.
За ней выдохнул Мик. Остановившись, оба уже не пытались удрать, хотя самой этой идеи все же не оставили. Филмор тоже.
11

Сбросив оцепенение, он решал, пуститься в бега или держаться
молодцом. Первое обещало жизнь и спасение. Вот только от кого?
Если от обычного человека, то это сулило и несмываемый позор, а
вот во втором случае почет, если в такой ситуации он не ударит
лицом в грязь.
— Ты кто? — стараясь говорить уверенно, кое-как изрек Филмор,
одновременно избрав, куда рванет в случае чего.
— Аделаида, — отозвалась женская, лет тридцати, фигура.
— Твою мать! Это же имя с одной из могил! — снова взвизгнула
Аманда.
Вернувшись с возросшей силой, ужас грозил всей компании
хроническим недержанием и нервным срывом до конца ее дней.
Еще пара секунд — и сейчас она бы точно дала стрекача, не начни неизвестная вполне прозаический разговор.
— А чему удивляться? — фыркнула объявившаяся леди. — У нас
тут ролевой маскарад. По-вашему, чего я так вырядилась?
— То есть, ты не вампир? — сглотнув, просипел Пайк.
— Ты идиот? — осведомилась Аделаида.
— А почему тебя так звать? И почему у тебя такое платье? — уточнила, мелко дрожа, Ида.
— Потому что мы, в отличие от вас, более подготовлены, — рассмеялась Аделаида. — Вы явились сюда сами не знамо зачем. А у
нас все как полагается. Наряды, общество, атмосфера… Мы не
любители, у нас все по-настоящему.
— У кого, у нас? — не выдержал Филмор.
— У тех, кто не занимается раскапыванием могил, нализавшись
самодельного абсента, — криво усмехнулась Аделаида. — Но мы
будем не против вашей компании. Присоединяйтесь.
— И ты вот так запросто нас зовешь? — полыхнул недоверием
Мик.
— Это лучше, нежели вы будете орать на все кладбище и привлекать внимание, — прохладно заметила Аделаида. — Еще испортите нам весь замысел. Так что давайте вместе. Так надежнее. Заодно и научитесь кое-чему.
Формально резонное, предложение все же звучало настораживающе, учитывая декорации и обстоятельства.
— А если не пойдем? — осторожно поинтересовался Гарри.
— Тогда придется устроить вам кровавую баню прямо здесь и
сейчас, — заявила Аделаида. — Бу! — громко добавила она, сделав
резкий шаг вперед.
Истошно возопив, Гарри попытался удрать, но из-за мокрой травы
только и свалился на спину.
— Вот это храбрецы, вот это я понимаю! — язвительно рассмея12

лась Аделаида.
— Выпивка есть? — совладав с собой, коротко осведомился Филмор.
— Виски. Такой же старый, как и эти могилы, — подмигнула ему
Аделаида.
Грим был поистине мастерский. Бледное лицо новой знакомой идеально вписывалось в старинного покроя платье, хранившее следы продолжительного лежания в гробу. Прическа оказалась под стать. Сотворенная искусной рукой, она фиксировала
каждый локон, и при этом создавалось впечатление, будто завили
их очень и очень давно. Глаза Аделаиды отливали таинственным,
поистине неземным блеском, а ее жемчужным зубам позавидовали
бы и голливудские звезды.
— Покажи клыки, — опасливо попросил Мик.
Тихо рассмеявшись, Аделаида явила свою открытую улыбку. Клыков не наблюдалось и в помине.
— Упущение, — расхрабрившись до критики, заметил Филмор.
— По этому кладбищу бродит уйма недоумков с накладками. А они
зубы портят. Особенно если их приклеивать, — пояснила Аделаида. — Мы придерживаемся стиля, но до ерунды не опускаемся.
— Кто это — мы? — в свою очередь, пожелала уточнения Аманда.
Шествуя вместе со всеми, она испытывала смесь страха и романтического возбуждения. Здесь, в темноте, с наряженной в вампира незнакомкой, шагать куда-то через кладбище и вести непринужденные разговоры — ничего себе приключение.
— Нас шестеро. И звать нас можете по тем именам на плитах. В
этом вся прелесть, — сверкнула глазами Аделаида.
— А ты умеешь нагнать жути, — одобрил Гарри. — Долго еще идти?
— Уже пришли, — послышался короткий ответ.
Заросли расступились. Отойдя всего на сотню ярдов, компания узрела в земле дыру. Узрела потому, что оттуда пробивался зеленоватый, поистине потусторонний свет. Приблизившись к его
источнику, Аделаида вдруг исчезла из виду, словно ее и не было.
Вся компания опять испытала прилив леденящего страха.
— Здесь ступеньки, — пояснила, объявляясь над землей, голова
Аделаиды. — Ну, долго еще будете трусить?
И снова скрылась. Объятые противоречивыми чувствами, друзья
решили не представать напуганными детьми. В свете фонарей
ступеньки действительно нашлись, изрядно присыпанные землей
и обросшие корнями. Они выглядели так, словно по ним уже лет
сто никто не ходил, если не двести. Приглушенно ругаясь, шестеро
молодых людей начали спускаться за ушедшей вперед ряженой.
13

Актерская игра Аделаиды поражала. Как выяснилось из разговора, она и впрямь подвизалась в театре, так что выступать перед зрителями ей оказалось не впервой. Она умело балансировала
на грани реальности и ужаса. Реальности — чтобы не дать молодежи пуститься наутек, и ужаса — чтобы поддерживать в них
ощущение некой мистичности происходящего. Все выглядело невероятно натурально, и при этом апеллировало лишь к собственному воображению взбудораженной компании. Она хотела приключения? Она его получила, да такое, о котором впоследствии
будет невероятно эффектно рассказать. Снимая все на смартфоны, шестеро молодых людей следовали за Аделаидой, пока не очутились в каком-то подземелье.
Заросшие, полупровалившиеся ступени привели под низкие
своды. С потолка, увитого корнями, свисал белесый кладбищенский мох. Такой же мох и корни виднелись на стенах, где росли,
выбиваясь из стыков камней, полупрозрачные светившиеся грибы. Промеж них, в замусоренных нишах, выглядывали широкие
свечи, на чьих фитилях плясали зеленоватые огоньки. Их силы едва хватало, чтобы разогнать по углам затхлый полумрак. Его объятия скрывали ходы, уводившие куда-то вглубь. Они же с трудом
позволяли разобрать, что было начертано на стенах.
— Ничего такой декор, — стараясь храбриться, протянул Пайк.
Обернувшись, Аделаида улыбнулась. Ее глаза замерцали так, словно в них отражались не только свечи, но и появилось что-то еще.
— Мы вообще где? — озаботился Филмор.
— Когда-то здесь складывали тех, кто ожидал погребения, — сообщила Аделаида. — В трескучий мороз, знаете ли, выкопать могилу почти невозможно. Если холода затягивались, тел скапливались десятки, а то и сотни.
— Миленькое местечко, — огляделась Ида.
С ее страстью к диким выходкам было не совсем понятно, ирония
это или одобрение.
— Где твои друзья? — припомнила Аманда.
— Скоро будут, — блеснув белоснежными зубами, ответила Аделаида.
Свою роль новая знакомая отыгрывала с блеском. Приведя
всю компанию в забытую мертвецкую, она все больше походила
на вампира, в этом зеленоватом свете, старинном платье и плавными, поистине чарующими движениями. Она передвигалась совершенно бесшумно, словно парила над каменным полом. Ее мерцающие глаза прямо-таки поражали мистической подлинностью, а
зубы только тем и не соответствовали, что отсутствием клыков.
Достав невесть откуда запыленную, покрытую паутиной бутыль,
14

она предложила обещанный виски.
— Это что за марка? Я такой даже не знаю. Выглядит, словно бутылке лет триста, — протянул, примериваясь, Мик.
— Так и есть, — кивнула Аделаида. — Она подлинная. Здесь вообще все подлинное.
— Недурно, — глотнув, Мик передал виски дальше. — А все же,
как тебя зовут?
— Я уже представилась, — снова улыбнулась Аделаида, да настолько жутко, что у всех аж мурашки пошли. — Нас зовут так,
как написано на плитах. В этом весь смысл. Иначе мы походили
бы на тех, кто слоняется здесь в поисках мифов, в которые и сам
не верит.
— А ты веришь? — приложившись к бутылке, осведомилась Ида.
— Это слово мне совершенно не подходит. Я верю во многое, но
только не в это, — усмехнулась Аделаида.
— Тогда зачем так выряжаться? Зачем вообще все это? — уточнил, отхлебывая в свой черед, Пайк.
— Пожалуй, просто дань традиции, — немного помедлив, отозвалась Аделаида. — Мне не очень комфортно в дырявых джинсах и
майках с животом навыпуск.
— Мне тоже, — кивнул Гарри, предпочитавший кожаные штаны и
куртку.
Выделываясь под байкера, настоящим байкером он никогда не
был, а только возился с хромированным мотоциклом, в котором
мало что понимал. Иде это нравилось, а он очень хотел ей нравиться — ей, крутой девчонке, не боявшейся подложить свинью
любому Бобби.
Разговор протекал неторопливо, ускоряясь по мере того, как
пригублялось старое виски. Порции алкоголя притупляли страх,
невольно подступавший в столь нетривиальной обстановке. Когда
одна бутылка опустела, Аделаида где-то взяла вторую — менее замызганную, но такую же старую, как предыдущая. Виски оказался превосходным — хоть сейчас на аукцион.
— Где твои друзья? — обосновавшись на плоском камне, осведомился Пайк.
— Скоро придут, — неопределенно отозвалась Аделаида.
— Давно вы здесь собираетесь? — разгоряченная выпивкой, осведомилась Аманда.
Чем больше она пила, тем больше ей тут нравилось. Обстановка,
фантазия, с которой происходило действо, заслуживали похвал
даже от прожженных любителей ролевых игр и острых ощущений.
— Сколько себя помню, — усмехнулась Аделаида.
— Тебе который год? Ты вроде постарше нас, — допытывалась
15

Аманда.
— Вроде, — послышался сдержанный ответ.
Виски согревал и дурманил, наполняя кровь приятной истомой, а разум рассеянной дымкой. Переходя по кругу, бутылка постепенно пустела, ибо ее содержимому охотно отдавали должное.
— У меня другой вопрос! — поднимая палец, воскликнул Мик. —
Как ты узнала про те надгробия? Ты и твои друзья. Откуда вам
известны имена, если они были сокрыты в земле? Это была настоящая земля — гнилая, слежавшаяся. Я пару лет провел у своего
деда на ферме, я в этом понимаю.
— А вы не пробовали задать этот вопрос своему приятелю? — Аделаида кивнула на Филмора. — Он же вас привел.
— А ведь и правда! — спохватился Мик. — Ты-то откуда знал? Мы
ведь при тебе копали! Земля была нетронутая!
История оказалась не намного хуже, чем антураж Аделаиды,
хотя и началась весьма прозаично. Об этом месте Филмору поведал знакомый наркоман. Выпрашивая на дозу, он клялся, что знает нечто интересное. Нечто такое, что заинтересует Филмора и его
приятелей, которые славились эпатажными выходками. Выложенные в интернет, фотографии с Хайгейта это подтверждали, чем и
решил воспользоваться трясущийся торчок. По его словам, он видел здесь нечто необыкновенное. Забредя сюда ночью, он наблюдал, как светятся серебром шесть могильных плит, и как восстают, плывут к нему оттуда призрачные фигуры. Самих плит, он,
конечно, не нашел. Придя в себя, он поискал следы видения, потыкал в землю палкой и ощутил под ней твердый камень. На
большее у него духу не хватило. Услышав чей-то глухой зов, он
пустился наутек и больше в эту часть кладбища не приходил. Место, однако, он согласился показать, если ему заплатят.
Сперва Филмор принял эти россказни за неловкую попытку
раздобыть на дозу. Попрошайку, однако, он сразу отшивать не
стал. У Филмора, обнесшего одного хмыря, тогда водились деньги,
и в итоге он раскошелился за историю. Не сразу, разумеется, а когда увидел зловещее место и сам услышал, как стучит под слоем
земли твердый камень. В перспективе это выглядело многообещающим, и уж точно заслуживало внимания отвязной компании.
Торчок получил свое, и Филмор свое. На том и разошлись, причем
наркоман поспешил убраться не оглядываясь.
Случай поразвлечь друзей представился накануне. Последнее
время ничего интересного у них не приключалось. Воспользовавшись бурей, разогнавшей всех сторожей, Филмор позвал друзей и
отправился на ночные раскопки. Он, разумеется, не знал, что
именно те обнаружат, и рассчитывал на психологический эффект.
16

Логика подсказывала, что на кладбище не бывает простых камней, зато хватает затерявшихся надгробий. Так оно и оказалось, а
поиски буквы V пошли уже по наитию. Кто же станет так маскировать могилы, если в них похоронены обычные люди?..
Изрядная доля виски придала рассказу особое впечатление.
Где-нибудь у камина, в теплом коттедже или, тем паче, баре, она
воспринималась бы по-другому, но здесь, в затхлом подземелье с
призрачными свечами, после могил и в компании Аделаиды все
звучало весьма интригующе.
— Ни за что бы не поверил, кабы не сидел сейчас здесь, после всего увиденного, — констатировал Пайк, выражая общее убеждение.
— А все же, как ТЫ узнала про то место? — напомнил, не унимаясь, Мик. — Только не заливай о призрачных фигурах. Спорю на
что угодно, они лишь плод наркотического угара того торчка.
— Не все, что он видел, было галлюцинацией, — блеснула глазами
Аделаида. — В свете луны эти плиты и впрямь слабо светятся. Даже сквозь землю. Просто в свете правильной луны, в определенном стоянии. Ну а фигуры, зов… Это уж кто как слышит и видит.
Чтобы войти в контакт, одного лишь желания недостаточно.
— В какой контакт? — не поняла Ида.
— В контакт с тем, что хотят увидеть. И обычно не видят. А потом
очень жалеют, что увидели, — усмехнулась Аделаида.
— Ты не слишком переигрываешь? — изогнул бровь Филмор. —
Как я понял, ваша шайка тут оккультизмом занимается. Давай не
болтай мне про ролевые игры — уж слишком ты для этого хороша.
Как, вероятно, и остальные. Кстати, где они? Их до сих пор нет, а
ты говорила, что вас тоже шестеро.
— Они уже ждут. Там, где вы встретили меня, — внезапно сказала
Аделаида. — Ваша реакция была излишне бурной. Чтобы спокойно
сблизиться, мне потребовалось вас подготовить. Идемте назад.
Они сами в нетерпении.
Умолкнув, она проследовала к выходу, призывно маня пальцами
за собой. Переглянувшись, захмелевшая компания поднялась, откуда кто пристроился, и отправилась за ней. Оставаться здесь, в
жутковатом подземелье, где некогда складировались трупы, не хотелось решительно никому. К тому же это представление требовалось довести до конца.
Лужайку озарял бледный свет. Казалось, он струился по траве, отливал в ее спутанных корнях, сочился из самой земли. Вероятно, то сказывался эффект луны, плывущей на расчищенном небосводе. Тучи ушли, торопливо уплывая на восток. Полновластно
взойдя на небо, луна озаряла весь Хайгейт, серебря кряжистые
деревья и густые заросли. Серебрила она и могильные плиты, рас17

чищенные от слежавшейся земли. Возле них, собравшись в полукруг, стояло пятеро людей разного возраста. Как и Аделаида, они
были облачены в старинные одежды, чей покрой, ткань и качество выдавали руку подлинного мастера. Мастера, казалось, реально
жившего лет триста назад, который и сшил их, и давно уже упокоился где-то неподалеку.
— Позвольте всех представить, — предложила Аделаида.
Уговаривая не робеть, она подвела молодежь поближе, после чего
церемонно назвала всех своих знакомцев.
Другую особу в старинном платье звали Лилиан. Присев в реверансе, она подмигнула смутившемуся Пайку. Третья леди носила имя Кэтрин. Ее наряд походил на облачение графини, да и вела
она себя как благородная особа. Холодный кивок — вот и все, чем
она удостоила разношерстную компанию. Вероятно, стоявший с
ней мужчина тоже был знатного происхождения. Его холеное, напудренное — иначе откуда бы такая смертельная бледность — лицо хранило врожденную надменность. Аделаида представила его
как Гамильтона. Отвесив гордый поклон, он остался стоять будто
высеченный из камня. Двое других мужчин вели себя более приветливо. Первый сделал изящный жест, словно заправский придворный. Нося имя Джулиан, он обладал изысканными манерами,
под стать воспитанному джентльмену. Его товарищ, Сэмюель,
также не отличался чопорностью. Мускулистый, с отличной фигурой, он откинул назад свои длинные волосы, волнисто блеснувшие
при вежливом поклоне.
Зрелище вышло поистине сногсшибательным. Вся эта атмосфера, игра и лунный свет поражали и без того взбудораженное
воображение.
— Ну вы, ребята, даете, — возбужденно произнесла Аманда. —
Вам бы в кино сниматься.
— С пленкой мы не очень дружим, — вздохнула Аделаида. — Но
на ваши телефоны, если хотите, можете снимать.
Вся компания, собственно, это уже и делала. Изрядно впечатленная, она записывала видеоролики на смартфоны, которые сама
же и просматривала. Всякие страхи снова развеялись. Согласно
легендам, вампиры не запечатлевались решительно никакими
средствами. Аделаида же, вместе с другими ряжеными, вполне себе смотрела на них с экранов, что на фотографиях, что на видео.
— Разрешите вас пригласить? — внезапно спросил Джулиан.
Подойдя к Иде, он протянул ей ладонь, утопавшую в кружевах
бархатного камзола.
— Пригласить на что? — оторопела та.
И вдруг послышалась музыка. Тихий, раздававшийся словно из
18

ниоткуда, пространство наполнил вальс, прямо-таки вплетавшийся нотами в серебристый свет Луны. Ида и глазом не успела моргнуть, как уже танцевала, хотя в жизни не отплясывала ничего,
кроме хип-хопа. Гарри приревновать не успел. Подхваченный Лилиан, он утонул в глубине ее чарующих голубых глаз.
Филмор в принципе не танцевал. Он сдался под взглядом
Кэтрин, которая и повела в плавном танце. Понятия не имея, как
это делается, он кружил с ней на удивление хорошо, словно и сам
стал невесомым как холодная партнерша. На долю Пайка досталась Аделаида. Взяв его за руку, она позволила — или велела? —
обнять себя за талию, после чего оба завертелись под лунный
вальс. Аманду увлек Сэмюель. Встряхнув длинными волосами, он
очаровал ее не иначе, как некой магией, после чего их пара заскользила над мокрой травой. Необычнее всего вышло с надменным Гамильтоном. В партнеры ему девушки не досталось, однако
он явно не растерялся. Наоборот — внезапно выглядел даже удовлетворенным, что заставляло предположить определенные наклонности. Раскланявшись с Миком, он потянул его на себя, а тот и
опомниться не успел, как завихрился в танце с этим чопорным, но
внезапно галантным лордом.
Музыка чаровала и очаровывала. Тихая и неземная, она лилась в уши мелодичным серебром, пением бесплотных ангелов.
Привыкшая к грубостям, сквернословию и гнусным выходкам,
компания разнузданной молодежи кружила в вальсе как завороженная, отдаваясь доселе неведомому чувству легкости и счастья.
Это счастье наполняло кровь, вспеняя ее энергией молодости, а
легкость отрывала от земли, вздымая утратившие тяжесть ступни.
Лужайка, кустарники и деревья — все это вдруг стало таким
удобным, уютным и знакомым, словно шестеро друзей провели
здесь не одну сотню лет. Трава больше не цеплялась за ноги, а
обувь не скользила по раскисшей земле. Сливаясь с лунным светом, тела будто и сами становились сотканными из его лучей, невесомыми словно призрачные нити и порхающими как крылья
беззаботной бабочки. Лужайка все еще была здесь, со светившимися на ней могильными плитами, и как бы ушла куда-то вниз, от
воспарявших к Луне танцоров.
— Вы точно не вампиры? — тихо выдохнула Аманда.
Шестеро новых знакомых мелодично рассмеялись. Их смех еще
журчал, разбегаясь в ночи незримыми волнами, когда каждый,
отведя голову партнера, приник к его пахучей, живой, пульсирующей жизнью шее.
Поцелуй неведомой страсти дарил блаженство. Аманда задохнулась, но не от удушья, а всеобъемлющего счастья. То же ис19

пытали ее друзья. Филмор закатил глаза, отдаваясь доселе незнакомому чувству. Лихая Ида впервые ощутила трепет своего существа, покорного чужой, столь доминирующе сладостной воле. Гарри владело примерно то же, не в пример его байкерской коже и
ложной страсти. Мик и Пайк вообще забыли себя. Как в наркотическом опьянении, они только и видели, что серебряный свет и
чарующие фигуры, чьи движения кружили в такт некому непреодолимому и упоительному волшебству. Поцелуи завораживали.
Они влекли, лишали всякого сопротивления и самого желания сопротивляться. Они звали. Они заставляли требовать, чтобы их
жаждали и о них мечтали, не прекращались и длились целую вечность.
Сгущавшаяся тьма уняла лунное сияние. Потускнев, надгробия уже не серебрились, а потом и вовсе погрузились в темноту —
такую же, как и вся лужайка. Вальс утих. Воздушный танец прекратился. Опустив партнеров на землю, шестеро ряженых распрямились. На их лицах сквозило неприкрытое удовлетворение.
Глаза мерцали так, как не мерцает и целая звездная сыпь. Не говоря ни слова, они лишь молча стояли, подставляя грудь прохладному ночному ветру. Затем словно растворились в воздухе, будто
их никогда и не было. Должно быть, то окончательно сгустилась
тьма, ибо люди из плоти и крови исчезать мгновенно и в никуда
попросту не умеют.
Пробуждение вышло так себе. Стуча зубами, Аманда резко
села, силясь определить, где она вообще находится. Сырость давала себя знать. Занимался утренний туман, поглощавший все окрестные заросли. Ночевка на влажной земле отдавалась в теле холодом и ноющей, по-стариковски ревматоидной болью. Аманда попробовала привстать и застонала. Затекшие конечности плохо повиновались, а насквозь промокшая одежда впивалась в закоченевшую кожу. С трудом поднявшись, она охватила голову руками.
Потом, взъерошив волосы, потерла виски и наконец-то огляделась,
словно что-то припоминая. Да, она ведь была не одна! Вокруг, неподалеку, лежали тела друзей. Бездыханные тела, распростертые в
разных позах. Ужаснувшись, Аманда вскрикнула, ощущая в глубинах памяти события какой-то невероятной и страшной ночи.
— Заткнись. Башка раскалывается, — пробормотал ближайший
труп.
Перевернувшись на бок, он кое-как протер расклеенные глаза. Затем, приподнявшись на локте, предстал в виде воскресшего Пайка.
— Что мы вчера пили? У меня голова как чугунный котел, — простонал он, плохо понимая, где очутился.
20

— Абсент, — подал голос труп Гарри. — Самодельный, с примесью
всякой дряни. Этот придурок Филмор напоил нас своим фирменным пойлом. Если он еще раз скажет, что это контрабандная поставка, я лично залью ему галлон в лживую глотку.
— Да чтобы я с вами еще пошла? — просипела Ида. — Это не приключение, а мучение. Приключение — это когда легавые верещат
светомузыкой или богатенький сброд, перетрусив, называет тебя
тварью и дьяволицей. Упороться и заснуть на мокрой земле — так
только законченные торчки делают. Спасибо, мальчики, я вам этого до смерти не забуду.
Мало-помалу компания приходила в себя. Голова у каждого
трещала так, словно по ней вдарили кузнечным молотом, причем
предварительно засунув в громадный колокол. Тела знобило. Бледные и вялые, молодые люди едва нашли силы, чтобы подняться.
Держась друг за друга, они обозрели окрестности, изрядно сокрытые туманом, и узрели разрытые могильные плиты.
— Это мы сделали? — морщась от височной боли, осведомился
Филмор.
— Нет, святоши из ближайшей церкви, — съязвил Пайк.
Его стошнило. Успев отскочить на пару ярдов, он шумно вывернул
содержимое желудка. Его лихорадило. Он был таким холодным,
словно едва оттаял изо льда, либо же страдал крайней стадией
анемии.
— Вот же свинья, — заключила Аманда и вывернулась следом, не
утруждая себя отползать куда-то в кусты.
— Что мы вообще вчера творили? — осведомился Мик, после того,
как последовал их примеру. — Вроде бы мы приперлись искать
вампиров. Потом напились. Потом… не помню.
— Потом вызывали, — проскрипела Ида. — Этот недоумок Гарри
накинулся на меня как маньяк. Лапал будто ненормальный и
впился в шею так, что до сих пор болит. Поди, засос поставил, который я не видала с подростковых времен.
— Поставил, — подойдя, подтвердила Аманда. — Даже не засос, а
скорее укус. Хотя все так покраснело и распухло, поди тут пойми.
— У тебя, кстати, тоже, — заявила Ида, заметив ее шею, мелькнувшую в воротнике. — Знатная чернота. Пайк, твоя работа? Ты
на нее давно глаз положил. Только и ждал, когда она нажрется.
— А мне кто, господь бог нарисовал?! — огрызнулся тот. — У самого шея горит — не дотронуться! Вы, девки, вчера взбесились и
стали на всех кидаться. Что-то я такое помню.
— Меня Аманда укусила. Вон, рубашка в крови, — подтвердил
Мик, указывая на бурую дорожку.
Самодельный абсент, с примесью разной дури, сотворил с
21

мозгами и памятью черти что. На сей раз куда больше обычного,
поскольку перед внутренним взором, обрывочно, вертелась всякая
дичь. Галлюцинации перемешивались с реальностью, а к ощущениям от переохлаждения добавлялись игры воспаленного разума.
Забыв про сырость и боль, некоторое время компания препиралась. Все выясняли, кто кого терзал, и кто, собственно, начал. Зачинщиков в добровольцы не вызывалось, зато обвинителей было
хоть отбавляй. В итоге, большинство сошлось на том, что это дело
рук Филмора. Пустившись в эксперименты, он намешал в абсент
какой-то лютой дряни, которая и сорвала всем головы вплоть до
бесчинства и беспамятства.
Определив виновника, приятели почувствовали себя немного
лучше. Кошмары и дикости всегда не так пугают, когда им находится банальное объяснение.
— Имейте в виду, козлы! Если я вдруг забеременею, я заявлю об
изнасиловании! — грозно заявила Ида. — Идти к легавым последнее дело, только и насилие того же рода!
— Давайте уже отсюда выбираться, — устало предложил Гарри. —
Тут неподалеку отличный паб. Погреемся элем да разойдемся по
домам. Потом придем в себя, и все обсудим. Мы давно вместе, не
думаю, что кто-то хотел кому-то зла. Просто начудили, как это
спьяну бывает. Никто никого не насиловал. Если только вампиры,
в которых мы вроде как не верим.
— Ну да, вызываем, но не верим, — проворчала Аманда. — Кстати, в который уже раз. Хоть бы один тебя, дурака, сожрал.
Оперевшись на руку Пайка, она кое-как похромала лужайки, окутанной вздымавшимся туманом.
— Филмор, воровская твоя рожа. Если еще раз сыпанешь в выпивку дури, я тебя отравлю лично, — добавила она настолько сурово, что может и всерьез.
— Сыпанул, каюсь, — махнул рукой предводитель. — Обычно вам
заходит, но тут, видимо, паршивое зелье попалось. Не срослось.
— Чтоб ты сдох со своим зельем! — в сердцах пожелала Ида.
Держась за Гарри, чей байкерский наряд скрипел будто несмазанная телега, она покинула лужайку и захлюпала в промозглых
зарослях. Устало и без энтузиазма переругиваясь, вся компания
растворилась в зеленых зарослях старинного и молчаливого Хайгейта.
***
Звякнул колокольчик. Подняв глаза, администратор небольшого отеля увидел вошедшую в фойе молодую леди. Покрой ее
22

платья удивлял своим несоответствием эпохе. Складывалось впечатление, будто она только сейчас вышла со сцены театра, пользуясь перерывом между актами, либо выбралась из фамильного
склепа. Некоторые признаки свидетельствовали в пользу последнего. Леди приблизилась. Администратор напрягся, но при этом
сохранял вид любезный и предупредительный. Несмотря на
странный вид, посетительница производила впечатление особы из
высшего общества, а тем были свойственны эксцентричные выходки. Внушительный кровавый рубин на ее среднем пальце
предполагал весьма немалую стоимость, и жемчужное ожерелье
тоже.
— Чем могу служить? — осведомился администратор.
— Мне нужен номер, — сказала леди, блеснув чернотой бархатных
глаз. — Двухместный, тихий. Не на солнечной стороне.
— Полагаю, мы такой найдем, — кивнул администратор. — Чтонибудь еще?
— Еще мне нужна новая одежда, — сообщила леди.
— Простите, но здесь отель, а не ателье, — невольно удивился администратор.
— А что, в отелях уже нет посыльных? Раньше были, — заметила
леди. — Отправьте одного купить мне что-нибудь сообразно нынешней эпохе. Что-нибудь простое, но не такое вульгарное, во что
одета танцующая на углу молодежь.
Звуки грохочущей музыки доносились даже здесь, отчего администратор невольно скроил понимающую физиономию.
— Леди желает что-нибудь особенное? — осведомился он, быстро
прикидывая в уме.
— Женский костюм, пару туфель без каблуков, пару блузок и
брюк. В которых будет неброско на улице и прилично выйти в
свет, — уточнила молодая женщина. — Размеры и цвет я скажу.
— Хорошо, — кивнул администратор. — Вот ключ от номера. Поднимитесь туда с моим помощником. Если вас все устроит, он поможет с вещами.
Комнаты пришлись леди по вкусу. Задернув шторы, она
обошла их и не обнаружила каких-либо явных недостатков. Цена
ее также устроила. Оставалось решить вопрос с новой одеждой.
Помощник администратора быстро понял ее желание, однако не
сумел найти общий язык касательно сроков исполнения. Подыскать дамский костюм требовало некоторого времени, да и остальное быстро не возьмется. Все осложняла примерка, без которой
вещи могли банально не подойти.
— Для начала сойдут любые, это уж моя забота, — отмахнулась леди. — Просто принесите, что я прошу.
23

— Вы вполне можете заказать что угодно через приложение, —
заметил помощник администратора. — Поверьте, я рад вам услужить, однако боюсь вызвать ваше неудовольствие чем-нибудь совсем не подходящим.
— Надеюсь, это развеет ваши сомнения, — сказала леди, кладя
ему в ладонь что-то довольно тяжелое.
Опустив глаза, помощник обнаружил в ней золотой соверен. Старинный, каких давно уже не выпускали, однако подлинный. Это
подсказывали вес и вид монеты, плюс чутье, мгновенно проснувшееся при виде золота.
— Вот вам еще один. Обменяйте его на обычные деньги. С того,
что принесете мне, возьмите щедрые комиссионные, — предложила леди, добавив к первому соверену второй.
Моментально прикинув барыш, помощник тут же исполнился услужливого рвения.
— Ваше желание будет непременно исполнено, — вежливо кивнул
он, и более упрашивать себя не заставил.
Близился рассвет. На улице, в лучах вереницы фонарей, объявилась женщина лет тридцати с небольшим. Та самая, что расплачивалась золотом, а теперь сменила старинное платье на современный дамский костюм. Купленный без примерки, он сидел
на удивление хорошо, как и туфли без каблуков. Остановившись у
проезжей части, женщина огляделась и махнула рукой, подзывая
ближайшее такси.
— Куда? — спросил водитель, глядя в зеркало заднего вида.
И никого не увидел. Ошарашенный, он повернулся, ибо был абсолютно уверен, что в машину только что села пассажирка. Она оказалась на месте, а ее глаза мерцали таинственным колдовским огнем.
— Кладбище Хайгейт, — назвала она весьма странный адрес, однако водитель и не подумал чему-либо удивляться.
Спокойно повернувшись, он выкрутил руль. Тихонько урча, такси
миновало перекресток, а затем, прибавив газу, покатило по ночному Лондону.
Лишенная привычных диких выходок, компания разладилась. Прежде частенько собиравшаяся, она уже не пылала прежним энтузиазмом и не рвалась учинить очередное безобразие. Казалось, недавние друзья избегают встреч, как будто совершили
нечто постыдное и теперь не решаются посмотреть друг другу в
глаза. Общаясь лишь поверхностно, они виделись исключительно
мельком, и дальше пары минут разговоры не затягивались. Вероятно, это объяснялось дурным самочувствием. После ночевки на
мокрой земле, да употребления филморского зелья, здоровье у мо24

лодых людей изрядно пошатнулось.
Иде и Филмору пришлось явно туго. Они напоминали тени
самих себя. Утратившие былую подвижность, они постоянно испытывали вялость, а их болезненная бледность говорила о неком
недуге. Круги под глазами свидетельствовали о том же. Их часто
знобило, причем температура никогда не поднималась. Дрожа от
холода, они невольно растирали озябшие руки и наотрез отказывались идти к врачу, хотя наверняка подцепили какую-то скверную инфекцию.
Мик практически не просыхал. Свою простуду, по его же диагнозу, он лечил ударными порциями спиртного. Кровь они действительно горячили, зато мутнеющий разум погружался во все
большие дебри. Страдая от интоксикации, Мик нес околесицу и
старался не показываться на глаза, предпочитая любому обществу
свою завешенную спальню и бубнивший телевизор. Его видели
только изредка, когда он пополнял запасы алкоголя или же, на
ночь глядя, отправлялся куда-то погулять.
Гарри страдал по-своему. Практически перестав видеться с
Идой, сторонившейся всех и вся, он катался невесть где на своем
трескучем байке. Поговаривали, что он пропадал на окраинах,
выбирая для безумных поездок самые глухие и темные дороги.
Выглядел он не лучшим образом, и прятал это под слоем бесноватого грима, раскрасившись под пресловутого Джокера. Так себе
раскрасившись, поскольку его мастерство оставляло желать лучшего. Водил он и то искуснее, а знатоки лишь дивились, как Гарри
до сих пор не разбился, и прочили смертельную аварию. Мол, если
этот чудик не прекратит носиться абы где, исход вполне предсказуем.
У Аманды пострадало не столько тело, сколько психика. Сама
она не рассказывала, но по слухам ее одолевали кошмары и галлюцинации. Она видела всякое, либо наоборот — не видела вовсе.
Ей мерещились люди, которых не было, и при этом она, порой, не
наблюдала в зеркалах то, что точно было. Расставляя последние по
всему дому, она, вероятно, сама же их и била, ибо поутру те регулярно находили разнесенными вдребезги, и сделать это кроме нее
никто не мог. Ища успокоения, она подсела на психоделики, но
стало только хуже. Сны без сновидений сменялись нездоровым
возбуждением, во время которого Аманда вела себя неадекватно и
непредсказуемо. Начиная заговариваться, она могла исчезнуть из
дома и вернуться лишь к утру, ничего не помня и не говоря ни
слова. Падая в кровать, она тут же забывалась, а потом открывала
глаза едва ли посвежевшая и ничуть не более вменяемая.
Пайку в этом отношении повезло. Хоть и осунувшись, он
25

ощущал лишь умеренную слабость, пусть и нараставшую день ото
дня. Круги под глазами не слишком выделялись, а странный холод
вполне компенсировался физическими упражнениями и доброй
порцией витаминов. Утратив прежнюю прыть, он все же не потерял интереса к жизни. Во всяком случае, полностью. Отринув
многое из прежнего, он сосредоточился на новых ощущениях, даривших доселе никогда не испытываемые радости. Он думал о
них и мечтал, страстно жаждал и мучительно коротал время, отсчитывая часы и минуты до очередного свидания. Следуя всем
указаниям, он всегда приходил один, никому ни о чем не рассказывал и ничуть об этом не жалел, не желая делить с кем-то свое
удивительное счастье.
Аделаида ждала Пайка в неприметном отеле. Она всегда его
там ждала, с тех пор, как обосновалась в двухкомнатном номере
для собственного удовольствия. Пайк не возражал. Свидания в таких условиях были всяко комфортнее, чем на кладбище, куда он
отправлялся в первые ночи после их знакомства. Слыша ее зов,
рожденный пламенем подлинной страсти, он откликался без всякого промедления, не в силах противостоять этому неведомому
чувству. Аделаида была чарующа и неотразима. Ее плавные движения и воздушная грация приводили Пайка в восторг. Глаза сияли неземным светом, а впивавшиеся губы дарили ощущение величайшего блаженства.
Пайк толком не помнил, как проходила ночь. Лобзанья Аделаиды — вот и все, что смутно хранила его память. Она любила его
целовать, подолгу припадая к своему избраннику. Секунды превращались в минуты, минуты в часы, и вот уже близился рассвет,
прерывавший столь сладостное свидание. Вливая в Пайка бодрящее вино, Аделаида провожала его до двери, и к себе он возвращался словно окутанный дурманом. Вроде бы вполне ясная, дорога таяла в сознании, оставляя после себя лишь обрывочные видения и сказочное послевкусие. Пайк пребывал как в полузабытье.
Он даже толком не понимал, к чему так отчаянно стремился вновь
и вновь, но стремился истово, и никогда не заставлял Аделаиду
ждать, едва слышал ее вездесущий зов.
И все же слабость дала себя знать. Силы таяли. Витаминный
коктейль, дополненный белковым, неплохо поддерживал их, чтобы
растянуть неземное удовольствие, только это была не панацея.
Пайк не помнил, как упал. Упал там, на улице, когда цепочка фонарей внезапно изогнулась в замысловатой дуге, а затем асфальт,
резко подпрыгнув, пребольно ударил его по лицу. В следующее
мгновение глаза кольнул свет. Как оказалось, свет от фонарика
врача, которым тот проверял его зрачки, ибо очнулся Пайк уже в
26

больнице.
Медик не лукавил. Состояние молодого пациента вызывало у
него больше недоумение, нежели опасения за его жизнь. Последние — к слову, весьма серьезные, — просто растворялись на фоне
причин, вызвавших обнаруженный недуг. Пациент страдал от
сильного физического истощения, крайне усугубившегося на фоне
исключительно необычной анемии.
— Я настоятельно не рекомендую вам сдавать кровь в ближайшие
месяцы, — сообщил врач, в очередной раз сверившись с картой
больного.
— И в мыслях не было, — просипел Пайк.
Пролежав под капельницами, он чувствовал себя намного лучше,
хотя ощущение слабости не исчезло, да и голова временами кружилась.
— Вот и хорошо, — кивнул врач. — Иначе я буду вынужден сообщить, что вы намерены причинить критический вред своему здоровью. Как вы понимаете, это означает ряд мер принудительного
характера.
— С какой это стати? — насупился Пайк. — Вы меня что, за чокнутого принимаете?
— Я принимаю вас за того, кто очень опрометчиво сдал слишком
много крови, — неторопливо разъяснил врач. — Неужели вы не
понимаете, что ограничения установлены не просто так. Даже если у вас тяжелое материальное положение, этим вы можете себя
убить. Тогда и никакие деньги не понадобятся.
— Что вы несете?! Я ничего не сдавал! — раздраженно возразил
Пайк.
— Результаты исследований говорят обратное, — мотнул головой
врач.
Ошибка исключалась. По сути, пациент был вполне здоров и
не страдал от недостатка кроветворения. Красный костный мозг,
эритроциты и прочие органические показатели вопросов не вызывали. Мало было самой крови. Она куда-то делась, и врач усматривал в этом только одно логичное объяснение, которое и озвучил.
Пациент, однако, все отрицал. Его реакция казалась вполне искренней, чем изрядно озадачивала. В ее пользу говорило отсутствие следов, обычно оставляемых иглой. Не считая царапин, единственные проколы кожи имелись лишь на шее, но оттуда ни один
донорский пункт кровь не забирал. Синяки, старательно укрытые
воротником, предполагали физическое воздействие, вот только
романтического ли характера? Возможна ли кровопотеря, о которой пациент и сам не подозревал, либо знал, однако не хотел о ней
сообщать? Например, в результате жестокой любовной игры или
27

некоего насилия?..
Внимательно разглядывая пациента, врач оказался в замешательстве. На психически неуравновешенного тот не походил и
даже вроде бы не лгал, однако очевидные физические проблемы
были налицо.
— Вы точно ничего не хотите мне сказать? — взвесив все "за" и
"против", осведомился врач.
Пайк ответил отрицательно, и в свою очередь поинтересовался,
когда он сможет уйти.
— Как только мы убедимся, что вашей жизни ничего не угрожает,
— уклончиво ответил врач. — Сейчас вы слишком слабы. Признаться, я вообще удивлен, как вы стояли на ногах при вашем дефиците крови. Полежите пару деньков, пока мы сделаем еще одну
серию тестов. Отдохнете, восстановитесь.
Идея Пайку не понравилась, однако принять ее все же пришлось.
Попытка встать и удалиться закончилась провалом. Ощутив сильнейшее головокружение, он чуть не плюхнулся на пол и был уложен в постель прибежавшим медбратом.
Противиться зову было трудно. Раздавшись ближе к полуночи, звонок пробудил Пайка от накатившей дремы. Четвертые сутки пребывания в больнице близились к концу. Накачанный всякой всячиной, он заметно окреп и больше не шатался при малейшей попытке встать. Особая мелодия, установленная на телефонный номер, сообщила о том, кто звонит, и без взгляда на экран
смартфона. Поддавшись накатившим эмоциям, Пайк принял вызов незамедлительно.
— Как ты себя чувствуешь? — беспокойно осведомилась Аделаида.
— Я в порядке, — не вдаваясь в подробности, отозвался Пайк.
— Правда? Тогда что ты делаешь в больнице? — выразительно
подчеркнула Аделаида.
— Кто тебе рассказал? — невольно напрягся Пайк, не желавший
демонстрировать подобные слабости.
— От меня такое не скроешь, — усмехнулась Аделаида. — Приходи, я жду тебя.
И повесила трубку. Откинув одеяло, Пайк тут же спустил ноги на
пол. Когда врач заглянул проверить, как обстоят дела у странного
пациента, он нашел его постель смятой, а палату пустой.
Аделаида и впрямь была очень озабочена состоянием своего
избранника. В эту ночь она практически его не целовала, больше
уделяя время расспросам, нежели привычным ласкам. Пайк не
сердился, хотя и ощущал томление по ее губам. Когда Аделаида
прикасалась к его шее, он испытывал невероятную эйфорию и
жаждал ее как наркоман новой дозы.
28

— Что тебе говорили? — допытывалась Аделаида, мерцая глубокой
чернотой бархатистых глаз.
И сам удивленный своей памяти, Пайк мало-помалу рассказывал
такие подробности, которые странно что вообще помнил. Например, что говорил один врач другому, украдкой от пациента, и о
чем шептались медсестры, чьи голоса доносились из коридора.
Аделаида вытягивала из него все как под гипнозом, включая любую, самую неприметную мелочь. Так она узнала о его состоянии и
о том, что именно беспокоило назойливого доктора.
— Значит, еще один раз, не больше, — задумчиво протянула она.
Отстранившись от Пайка, Аделаида выглядела так, словно ее
раздирали противоречивые желания. Стремясь провести встречу
как обычно, она удерживала себя усилием воли, доставлявшим
едва ли не физические страдания.
— О чем это ты? — спросил Пайк с нетерпением страждущего, недовольного тем, что никак не может получить свое.
— Т-с-с. Не бери в голову, — прошептала Аделаида, приложив точеный палец к его губам.
Неверно истолковав этот жест, Пайк привалился к ней всем телом,
заключив в жадные объятия. От его близости Аделаиду аж затрясло. Ее лицо исказилось так, будто она вот-вот вонзит в него когти
как изголодавшаяся львица, наконец-то поймавшая добычу. Ее
пальцы стиснули Пайка поистине стальной, причиняющей боль
хваткой. Приоткрыв коралловые губы, она резко наклонилась, откидывая его голову. И столь же резко отпрянула прочь.
— Уходи! — велела она. — Уходи немедленно! На сегодня все!
Пайк заупрямился. Чарующая сила зова внезапно сыграла
против Аделаиды, не позволяя ему вот так запросто покинуть
свою пленительную красавицу.
— Уходи! — отступала Аделаида, поскольку Пайк кружил за ней
следом по комнате. — Очнись! Держи себя в руках!
В ответ раздавался лишь глуповатый смешок, с которым преследователь норовил получить свое. Ему это почти удалось, и Аделаида поняла, что еще одного контакта она не выдержит. Ее глаза
вспыхнули гневом, а на лице промелькнуло неописуемое выражение.
— Прочь! — зло воскликнула она. — Повинуйся, или я больше никогда не позволю тебе прийти!
Меняя полярность, чары нивелировали друг друга и развеялись.
Пайк остановился, растерянно моргая. Затем понуро, как побитая
собака, побрел к двери.
— Когда мы снова увидимся? — только и спросил он, наткнувшись
на непреклонный взгляд Аделаиды.
29

— Скоро. Я тебя позову, — послышался сдержанный ответ.
Последняя надежда растаяла. Вздохнув, Пайк пригорюнился
и, волоча ноги, покинул отельный номер. Он очень хотел возвратиться, но то же чувство, что прежде притягивало его к себе, теперь усиленно гнало прочь. Однако и вернувшись, Аделаиду он бы
не застал. Вроде не выйдя через дверь, та исчезла неведомо куда,
хотя других способов удалиться из номера не наблюдалось. Ведь
не считать же таковым лунную дорожку, что падала на пол через
слегка приоткрытое окно.
За неделю, прошедшую без внимания Аделаиды, Пайк еще
больше окреп, но только физически. Его психика изрядно страдала, вожделея о той, кто внезапно лишил ее сказочного наслаждения. Это походило на настоящую ломку. Кровоподтеки на шее заживали, однако от этого еще больше желали коралловых губ и волнующей близости бархатных глаз. Засосы, присущие подросткам,
стали для Пайка чем-то не просто естественным, а прямо-таки необходимым. В этой саднящей боли он находил неземное блаженство, упиваясь вниманием красавицы Аделаиды. Сам по себе заурядный, Пайк сходил по ней с ума и был невероятно горд, что такая как она обратила на него внимание. Горд и счастлив, готовый
выполнить любое ее желание. Он и исполнял. Бежал по первому
зову, и теперь не находил себе места, когда этот зов внезапно прервался. Когда же тот раздался вновь, Пайк ринулся в ночь, даже
не желая задумываться, что и зачем делает.
Пробираться через густые заросли помогали привычный, прежде уже исхоженный путь и безоблачное небо. Подсвечивать было
нечем. Оставив смартфон дома, Пайк шел туда, где впервые
встретил Аделаиду, и куда теперь торопился по ее новой прихоти.
Спотыкаясь и покачиваясь, он шелестел травой и трещал потревоженными ветками, шагая в темноте безмолвного Хайгейта. Гдето в стороне гулко ухала сова. Заглушаемые расстоянием, среди
старых надгробий затухали звуки ночного города. Пайк плохо видел, куда ступал, однако был абсолютно уверен в направлении.
Ведомый зовом, он направлялся к нему словно к путеводному
маяку, становившемуся тем ярче, чем больше сокращалось расстояние. В своем воображении он видел Аделаиду, слышал ее голос
и весь трепетал, ожидая давно уже не испытываемого блаженства.
Раскопанные могильные плиты не серебрились, но были хорошо видны. Достаточно, чтобы Пайк не наступил на них, а миновал лужайку и удалился в густую траву. Он шел не сюда — он шел
к подземелью, куда вели засыпанные землей, объятые корнями
ступеньки. Они и сейчас были там, доступные лишь немногим посвященным. Сокрытые от глаз, они открывались не всякому. Пайк
30

оказался в числе избранных. Желая уединения, Аделаида звала его
в свою укромную обитель, и он следовал к ней будто Тесей по нити
Ариадны. Он не задавался вопросами, почему именно здесь и в
такую пору. Странности Аделаиды с лихвой перекрывались ее
колдовской красотой. Их первые встречи проходили тут, под ночным покровом старинного кладбища, и лишь позднее переместились в отельный номер. Сюда же, по желанию Аделаиды, они вернулись, и Пайка не волновало, отчего и зачем. Мелко дрожа, он
только и ждал, что объятий своей чаровницы, ради которых отправился бы и на край света. К счастью, туда идти не пришлось.
Добравшись до заветных ступенек, Пайк узрел знакомый зеленый
свет и спустился в затхлый, пахнувший тленом и сыростью полумрак.
Пугающего, гнетущего подземелья более не существовало.
Точнее, Пайк его просто не замечал, не видя ничего кроме Аделаиды. Заняв все помыслы, она полновластно царила в его покорившемся сознании, не желавшем более ничего кроме встреч со своей
госпожой. В игре зеленых свечей ее платье отливало особым светом. То самое, в котором она явилась поначалу и теперь показалась вновь. Складки и лежалости исчезли. Сейчас оно выглядело
как новое, старательно ухоженное и тщательно выутюженное. Обновленной выглядела и Аделаида. С момента первой встречи она
будто прибавила уверенности. Уверенности и энергии. Ее необычайная бледность отступала, разбавленная проявившимся румянцем. В глазах мерцала просыпавшаяся сила. Завидев Пайка, Аделаида раскрыла ему объятия и поплыла навстречу, словно совсем
не касалась пола. Пайк упивался этими глазами, пронзавшими его
как две горящие звезды. Пылавший в них огонь жег и притягивал,
страшил и манил.
Долгожданный час встречи пробил. Прильнув к Аделаиде —
этой властной и безупречной красавице, — Пайк аж содрогнулся
от охватившего всепоглощающего чувства. Он давно не отмечал
странное несоответствие, присущее этому вроде бы горячему, но
на поверку совсем холодному телу; не видел дьявольского пламени, плясавшего в сверкавших глазах, игнорировал боль, причиняемую саднящими поцелуями. Аделаида повелевала им, как хотела, а он находил величайшее наслаждение покоряться ее желаниям и воле. Обвитый точеными руками, подхваченный клубившейся дымкой, он пошел с ней вглубь подземелья, не чуя под собой
ног. Там, в глубине, он и остался, ибо Аделаида встречалась с ним
в последний раз.
На большее Пайка просто не хватало. Как пустеющий сосуд,
он физически иссякал, и завершить все следовало где-то в укром31

ном месте, подальше от нежелательного внимания людей. Аделаида требовала этого и от остальных. Лилиан тоже была здесь. Все
это время она сдерживалась с великим трудом, однако сумела укротить свои бушующие страсти. Угасающим сознанием, уже безразличным ко всему земному, Пайк видел, как при появлении
Аделаиды она отнялась от Филмора. Свежая кровь, стекавшая по
ее подбородку, заливала его клетчатую рубашку, обильно покрытую алыми пятнами. Филмор не шевелился. Жизнь покидала его
быстрее, нежели вода продырявленный кувшин. Исказившись в
лице, Лилиан поглощала ее последние мгновения, наслаждаясь
каждой дымившейся каплей. Оторвав взгляд от Аделаиды, она
снова склонилась к Филмору и впилась острыми зубами в его студенеющую шею.
Ида уже была мертва. Упиваясь содеянным, Джулиан стоял
рядом с ее распростертым телом, похожим на нелепо упавшую
куклу. Смертельная бледность перекочевала с его щек на ее. В
стекленеющих глазах Иды теперь не отражалось ничего, кроме
грядущего тлена. Глаза Джулиана, напротив, сияли страшным
торжеством и неописуемой, поистине демонической радостью. Утратив интерес к остывавшему трупу, он жадно смотрел на Пайка,
трепетавшего в хватке Аделаиды, но посягнуть на него не посмел.
Он лишь кривил губы, показывая белизну зубов, и жадно проводил
по ним языком.
Раздавшееся подземелье служило пристанищем и для Гамильтона. Свою трапезу он заканчивал поодаль, в едва различимом
уголке. Его острые клыки терзали пахучую плоть. Они то впивались в безропотного Мика, а то скрывались обратно в десны, растягивая долгожданное удовольствие. Изысканный воротничок Гамильтона потемнел от крови, обильно стекавшей из прокушенной
шеи. По мере того, как Мик умирал, он все менее церемонился,
выпуская свирепость истосковавшегося по убийствам хищника. В
конце концов, он не выдержал и разорвал шейную артерию.
Алый фонтан ударил остатками сердечного трепета. Прильнув к его биению, Гамильтон упивался с неистовой жаждой, орошая все вокруг энергией стремительно угасавшей жизни. Кровь
пульсировала горячими бурунками, и Гамильтон глотал ее, давясь
и причмокивая. Утратив свой великосветский лоск, сейчас он походил на дикого зверя, обуянного жестокими инстинктами. Когда
все было кончено, он вскинул окровавленное лицо и разжал цепкие пальцы. Выскользнув из его хватки, тело Мика упало на землю, а он даже не посмотрел на то, что минуту назад было живым
человеком.
Аделаида не спешила. Наслаждаясь каждой каплей, она по32

зволяла своей жертве протянуть подольше, пусть даже та видела,
что происходит с ее друзьями. Теперь это ровным счетом ничего
не меняло. Здесь, сокрытые землей Хайгейта, их тела не найдут
никогда, в отличие от лондонских улиц или отельных номеров.
Подходившие как временное пристанище, для сокрытия трупов
они уж точно не годились. Излишнее внимание пробудившейся
шестерке было ни к чему, и особенно сейчас, когда она еще слишком слаба. Именно поэтому ей требовалось соблюдать предельную
осторожность. По той же причине Аделаида запретила умерщвлять
людей абы где и велела проявить терпение, хорошенько все разыгрывая и планируя. Признавая за ней лидерство, остальные пятеро ей повиновались и…
— Где Сэмюель? Я его не вижу, — отметив присутствующих, внезапно насторожилась Аделаида.
Оторвавшись от обмякшего Пайка, она порывисто огляделась,
всматриваясь и вслушиваясь в пространство.
Сэмюель действительно отсутствовал, хотя предполагалось,
что сегодня все соберутся здесь.
— Кэтрин тоже нет, — лениво заметил Джулиан, оглаживая тонкие
губы.
— Так где же они? — еще сильнее озаботилась Аделаида.
Настолько, что желание допить жертву досуха ушло на второй
план, подарив той еще несколько мгновений жизни.
— Я им не нянька, — скривился Гамильтон, поймав на себе вопросительный взгляд.
— По-моему, они вообще не приходили, — заметила Лилиан, приблизившись к Аделаиде.
Не удержавшись, она провела пальцем по шее Пайка и собрала с
нее несколько капель крови. С удовольствием их слизав, она вознамерилась это повторить, но попятилась, поймав яростный
взгляд Аделаиды. Та, впрочем, разгневалась отнюдь из-за посягательства на свою добычу.
— Проклятье! Лишь бы эти двое не вытворяли то, о чем я сейчас
думаю! — прорычала она.
Пайк тихо застонал. Жизнь покидала его и без стороннего
вмешательства. Врач был безусловно прав, когда предупреждал,
что еще одно кровопускание его убьет. Сообразив, что происходит,
Аделаида впилась зубами в обмякшую шею. С минуту она пила,
получая то, ради чего все и затевалось. Затем, когда глаза Пайка
закрылись навеки, втянула клыки и отерла окровавленные губы.
— За мной! — велела она, опуская бездыханное тело на землю. —
Надеюсь, еще не слишком поздно!
Устремляясь к выходу, она прямо на глазах обретала бесплотную
33

форму, подобную газообразному скоплению или густому туману. В
ней угадывались человеческие черты, но только до тех пор, пока
Аделаида не очутилась под открытым небом и не растворилась в
свете занимавшейся луны. Последовав за своей предводительницей, Джулиан, Гамильтон и Лилиан также растаяли в ночи.
Сэмюель вошел в спальню по-хозяйски. Замки и щеколды ему
не препятствовали. Колдовать он не умел, но этого и не требовалось. Как правило, жертва открывала сама, да и бесплотная форма позволяла проникать практически куда угодно. Помех, как
обычно, не возникло. В доме стояла тишина. Все уже спали и видели десятый сон. Спала и Аманда, забывшись на своей большой
измятой постели. Приблизившись, Сэмюель оглядел ее с жадным
торжеством. Потом, протянув руку, сделал манящее движение
пальцами. Аманда встрепенулась. Повернувшись, она приподнялась на локте и уселась, глядя перед собой немигающими глазами.
Она смотрела, но не видела, слушала, но не слышала. Ее разум
пребывал в состоянии сомнамбулы, а все движения подчинялись
велению незримых нитей, порожденных волей жестокого кукловода.
На лице Сэмюеля расплылась довольная улыбка. Присев рядом с Амандой, он неторопливо откинул прядь ее волос, распущенных из некогда пышных дреддов. Дредды ему не нравились.
Эта современная прическа вызывала у него брезгливую неприязнь. Он предпочитал более классические вариации, а жертва не
смела ему противиться. Она сама протянула запястье, с которого
Сэмюель любил начинать. Склонившись, он приложился к нему губами, собираясь обновить клыками затянувшийся прокол. В лунном свете что-то блеснуло. Покосившись, Сэмюель перевел взгляд
на прикроватную тумбочку и увидел зеркало. В его отражении
просматривалась сидящая девушка и окружающий интерьер,
вплоть до последней мелочи. Там отражалось все, кроме самого
Сэмюеля, которого словно и не существовало.
— Плохая, плохая девочка, — едко произнес он. — Сколько раз я
велел этого не делать.
Скривившись, Сэмюель сделал резкое движение пальцами.
Зеркало дало трещину. Протягиваясь и ширясь, она становилась
все длиннее, давая ответвления будто древесный ствол. И вот уже
вся поверхность покрыта их густой сетью, в которой и разобратьто ничего нельзя. Затем тихий звон — и осколки зеркала осыпались на тумбочку, фрагментами опадая с нее на пол. Их стук приглушал палас, расстеленный возле кровати, да и не слышал его
никто, за рядом стен и перекрытий.
Оглядевшись, Сэмюель увидел другие зеркала, которые успе34

ла понаставить измученная Аманда. Он не переносил зеркала. Те
выдавали его сущность, одним своим видом напоминали о том,
кто он есть, и в каких отношениях с мирозданием. С тенями еще
как-то получалось бороться, а с электроникой сладить, однако зеркала неизменно отражали истину. Истину, которую Сэмюель охотно принимал, но только до тех пор, пока не видел ее со стороны.
Демоны ненавидели свое отражение за то, что оно показывало все
их уродство. Сэмюель ненавидел его потому, что оно не показывало ничего. Осколки все еще осыпались, когда он, покончив с последним зеркалом, вновь обратил свое внимание на Аманду.
В отличие от некоторых, излишними хлопотами Сэмюель себя
не обременял. Навещая жертву прямо у нее дома, он сполна получал свое, не прибегая ни к отелям, ни к прочим человеческим
штучкам. Пусть этим занимается Аделаида, если уж примерила на
себя роль лидера. Кстати сказать, это всегда его раздражало, и он
подчинялся постольку поскольку — лишь потому, что та была
сильнее. Это отнюдь не означало, что он выполнял все ее приказы
беспрекословно. Так или иначе, он брал свое, находя чрезмерные
предосторожности отравой для удовольствия. Люди хоть и суеверны, но слепы и глупы, а нынешние и тем более. Церемониться с
ними почем зря просто оскорбительно. Свои потребности Сэмюель
намеревался удовлетворять как и когда пожелает. И он уж точно
не станет спрашивать дозволения, можно выпить Аманду как ему
нравится или нет.
Подобно остальным, Сэмюель растягивал процесс, стараясь
не прикончить жертву второпях. Несмотря на жажду, порывы
утолить ее давние терзания, в этом был прямой смысл. Жизнь, отнятая постепенно, придавала намного больше сил. Несравнимо
больше, отчего в данном отношении Сэмюель и придерживался
наставлений Аделаиды. Наставлений, но не методов. Той удавалось очаровать свою жертву, заставить желать себя, самой стремиться к мучениям и печальной участи. Это позволяло ей набирать больше сил, становиться невероятно могущественной. Так
получалось лишь у немногих, и даже среди них Аделаида выделялась своим искусным умением.
В той или иной степени, каждый владел какими-то особенностями, которыми и пользовался по мере своих возможностей. К
примеру, Гамильтон зверел и терзал добычу, находя в этом особое
упоение. Он и выслеживал ее как зверь, полагаясь на нюх, и давил
надменным превосходством. Подобно лорду перед чернью, он излучал авторитет, устоять перед которым мало кому удавалось.
Солдаты не обсуждают приказы генерала, слуги делают, что велят.
Лилиан являла полную противоположность. Она кокетничала.
35

Она, напротив, позволяла жертвам чувствовать себя хозяевами
положения. Создавая ложное впечатление, она превосходно прикидывалась хрупким созданием, нуждавшимся в опеке мужественного покровителя. Лилиан играла с ними как кошка с мышкой,
когда последняя воображает себя в роли кошки. Ее защитники и
герои жертвовали собой до последнего, и жеманная вертихвостка
преспокойно вонзалась в них острыми клыками. Безусловно, она
была настоящим мастером в своем умении, как и Гамильтон в
своем, но при этом никто из них — решительно никто не умел манипулировать людьми так, как Аделаида, и тем более заставлять
себя желать.
Аманда переходила в мир иной. Ее глаза уже овеяла смерть,
подернув их нараставшей дымкой. Оторвавшись от замиравшей
артерии, Сэмюель сделал небольшой перерыв, наслаждаясь наступавшим моментом. Мысли об Аделаиде вертелись крайне некстати. Сэмюель не признавался, что завидовал ей, отчего периодически и самовольничал. Он нарушал ее инструкции намеренно, как
мятежный подросток, поступающий наперекор. Он отлично умел
гипнотизировать людей, управляя ими словно марионетками. Он
считал, что это куда лучше внушенной страсти, да и вообще полезнее. В перспективе Сэмюель видел себя главным, отчего и не
уходил одиночкой, придерживаясь устоявшейся группы. Он, разумеется, сам себе не признавался, что с Аделаидой добивается
большего. Женское лидерство его изрядно раздражало. Пребывая
в конфликте с очевидным, он вступал в противоречие с собственным "я", что и объясняло его вызывающие поступки. Не осмеливаясь открыто восстать против Аделаиды, он выказывал самостоятельность таким вот способом, не особо задумываясь, насколько
это может отразиться не только на всех, но и на нем самом.
Сердце в последний раз дрогнуло и остановилось. Медленно
отведя голову, Сэмюель облизнул влажные губы, с наслаждением
поглощая стекавшие теплые капли. Его взгляд, обращенный на
Аманду, содержал многое, но уж точно не сожаление об отнятой
жизни. Страдания девушки закончились. Он сжимал в объятиях
труп. Опустив его на подушку, он поднялся и собрался уходить.
Он так бы и поступил, не возникни в мыслях все та же Аделаида.
Должно быть, она заметила ослушание и пришла в ярость, что передалось даже на расстоянии. Сэмюель поморщился. Помедлив, он
нехотя вернулся к постели. Подняв тело девушки, он развернулся
и проследовал с ним к окну. Отворив его, он встал на подоконник,
а затем сбросил несчастную вниз. Глухой удар возвестил, что труп
ударился о мостовую. Вот вам и причина смерти. Взбалмошная
девица, глотавшая таблетки пригоршнями, совсем помутилась
36

рассудком и прыгнула навстречу гибели. На том и конец. Более ни
о чем не беспокоясь, Сэмюель и сам шагнул из окна, только не
упал, влекомый силой тяжести, а растворился в пустоте, пронизанной лунным светом.
Байк низко стрекотал. Давая газу, Гарри катил по темной дороге, держась в стороне от ярко освещенных магистралей. Он мало что видел, но это не мешало ему рулить, вписываясь в повороты
и избегая любых препятствий. Аварии, прочимые знатоками, ему
не грозили. За него видела Кэтрин. Она же направляла Гарри, устроившись позади будто обычная пассажирка. Прижавшись к его
спине, она ощущала тепло, где бурлила вожделенная кровь, и пила
ее, приникнув к пульсирующей шее.
Ночные поездки повторялись регулярно. Облюбовав свой способ пития, Кэтрин придерживалась его с растущим удовлетворением. Во-первых, его необычность усиливала наслаждение. Задувавший ветер, быстрая езда и движения живого тела создавали
особую атмосферу, порождавшую особое же насыщение. Кэтрин
получала больше, нежели в обычном случае, когда жертва безмолвно замирает в хладных объятиях. Во-вторых, она терпеть не
могла подчиняться Аделаиде. Как и Сэмюель, она желала полной
независимости, а ее отсутствие порождало приступы зависти и
злобы. Рациональность требовала держаться вместе — по крайней
мере, до поры; эго велело брать свое. Уступая пользе и силе, Кэтрин не собиралась повиноваться Аделаиде во всем. Хоть и признавая, что ее лидерство приносит выгоду, она физически не выносила, когда ей указывали не собственные желания, а кто-то еще.
Весьма благородного происхождения, Кэтрин считала себя
выше Аделаиды, пусть это и осталось в давно минувшей жизни.
Она находила несправедливым, что в нынешней все обстояло иначе, и мечтала набрать такую же силу. И превзойти. Увы, это и означало то самое подчинение, которое приходилось терпеть в собственных интересах. Что ж, пусть пока будет так, однако и от
своих нужд Кэтрин не откажется. Облюбовав эту пародию на байкера, она нашла отличный способ пить его нетривиально, и пила
вполне себе вволю, сохраняя жизнь ровно настолько, насколько
это было нужно.
Налетая из темноты, ветер упруго задувал Гарри в раскрашенное лицо. Грим был идеей Кэтрин. Неумелая мазня, выполненная под Джокера, скрывала мертвенную бледность, присущую
тем, в ком крови оставалось всего ничего. Она скрывала ее от самого Гарри, что несколько берегло его психику и восприятие. А их
стоило беречь. Дееспособным ему требовалось оставаться до конца, что было не так уж просто, когда тебя опустошают будто кув37

шин. При обычных обстоятельствах человек просто не смог бы
жить с таким объемом крови, которое еще оставалось в зябнувшем теле. Сохранять активный образ жизни так уж точно. Жертву
поддерживало влияние ее мучителя. Не бесконечно, но поддерживало. Лишь это направляло ее тогда, когда любой другой уже упал
бы в беспамятстве. Это же позволяло упиваться ей как можно
дольше, размеренно подводя к роковому концу.
Полы кожаной куртки развевались, порывисто хлопая по бокам. Гарри не ощущал этих хлестких ударов. Последнее время он
вообще мало что ощущал, утрачивая функции нервных окончаний. Холодная кожа немногое воспринимала, в том числе боль.
Недавно Гарри обжегся чайником, что заметил лишь мельком, без
внятной реакции. Боль в шее он замечал еще меньше. Впиваясь в
нее клыками, Кэтрин не доставляла ему неудобств. Гарри походил
на обреченное животное, к которому присосалась огромная пиявка. Не чувствуя ее присутствия, оно так и путешествовало с паразитом, который убивал его тем больше, чем дольше это путешествие продолжалось.
Быстрая езда напоминала Кэтрин ощущение полета. Того, которого она, не набравши силу, пока оставалась лишена. Кровавая
трапеза сочеталась с ним особняком. Доселе это сочетание было
неведомым, отчего представлялось невероятно вожделенным и
изысканным. Кэтрин берегла своего байкера не потому, что так
велела Аделаида. Она сама растягивала удовольствие, упиваясь им
помимо получения силы. К сожалению, всему приходит конец.
Гарри угасал. Его физический ресурс иссякал, а восстановление
занимало слишком много времени, причем без особого смысла. Забрав его жизнь, Кэтрин найдет себе другую. Затем еще и еще, обретая могущество и одно за другим осушая податливые тела. Бессмертие предполагало именно это — нескончаемую череду людей,
чью кровь она выпьет, чтобы продолжить свое существование.
Приникая к Гарри, опустошая его холодевшую артерию, Кэтрин
улавливала, что осталось ему недолго. Оставь она его сейчас — и
Гарри тут же свалился бы с мотоцикла, найдя свою смерть на пустынной дороге. К этому и шло, только обставить все следовало как
полагается. Наставления Аделаиды не проходили даром. В отличие
от Сэмюеля, Кэтрин ими не пренебрегала, мотая на ус и преследуя
собственные интересы.
То были особые мгновения — последние удары сердца. Они
даровали силы больше всего. Душа покидала тело, а его остаточная энергия целиком и полностью доставалась вампиру. Поймав
момент, Кэтрин насладилась им целиком. Гарри умер прямо за рулем, мчась по темной дороге на полной скорости. Отнявшись от
38

шеи, где уже не бежала горячая кровь, Кэтрин придерживала
труп, управляя им так, чтобы тот сохранял равновесие и своим
весом давил на газ. Долго стараться ей не пришлось. Приближавшийся поворот завершал убийственную сцену. Отпустив бездыханное тело, Кэтрин словно взлетела вверх и назад. Будто бесплотная, ее фигура воспарила в лунной дорожке, протянувшейся
между ветвистых деревьев. Утрачивая форму, она обратилась в
сгусток вьющегося тумана, растворяясь легким призрачным облачком.
Пронесясь мимо поворота, мотоцикл слетел с дороги, взревел,
перескочил через ухаб и врезался в кряжистый дуб. Удар был настолько силен, что грохот сминавшегося металла поглотил хруст
костей, с которым деформировалось тело Гарри. Но оно уже ничего не почувствовало. Наступив незадолго до этого, смерть избавила его от мучений.
На месте аварии Кэтрин не задержалась. Удостоверившись,
что обставила все как надо, она окончательно растаяла в лунном
свете, словно ее и не было. У дороги, с ее опасным поворотом,
только и остался разбитый байк, поодаль от которого лежал его
изуродованный столкновением владелец. Кто бы его ни обнаружил, он вряд ли заподозрит нечто иное, нежели несчастный случай, порожденный лихим и неумелым вождением. Репутация Гарри вполне тому соответствовала. Используя ее как прикрытие,
Кэтрин взяла свое и исчезла, не оставив после себя даже намека
на присутствие.
Опоздав к дому Аманды, Аделаида и ее спутники застали там
скорую помощь и полицию. Медики грузили труп. Полицейские
опрашивали родных и отгоняли немногочисленных, ночной порой,
зевак. Аделаида прошипела ругательство. В ее глазах сверкала
ярость, порожденная выходкой Сэмюеля. Пренебрегая осторожностью, тот прикончил жертву почти на людях, не особо беспокоясь
о потенциальных последствиях. Его уловка с падением из окна
была шита белыми нитками. Быстро сообразив, что и почему произошло, Аделаида так же быстро поняла, что провести эксперта,
если тот надумает копнуть, не получится. Даже в былые времена
врачи мало-мальски смыслили в причинах смерти, а с тех пор медицина шагнула далеко вперед. Если патологоанатом не проявит
халатность и не окажется дураком, у него возникнут нежелательные вопросы, которых следовало избегать.
Стоя поодаль от места происшествия, четверо вампиров не
привлекали чьего-либо внимания. Их никто толком и не видел, в
то время как они, своим острым взором, все видели очень даже
хорошо.
39

— Джулиан, я могу на тебя рассчитывать? — осведомилась Аделаида, наблюдая за действиями людей.
— Безусловно, — кивнул тот, прекрасно поняв, о чем идет речь.
И тут же направился к скорой помощи, которая готовилась отбыть. Растворившись в тени, он стал недосягаем для человеческих
глаз. Хлопнули дверцы. Забрав тело, медики забрались внутрь и
сами. Заурчав, их машина вырулила от обочины и покатила по
улице, неторопливо набирая ход. Никто и не заметил, что помимо
трупа и бригады она прихватила и еще одного пассажира,
скрывшегося под ее днищем. Удовлетворенная увиденным, Аделаида отступила в темноту вместе с Гамильтоном и Лилиан.
Обнаружить, где обретается Кэтрин, оказалось гораздо сложнее. В общих чертах, Аделаиде было известно, что та навещает
своего байкера для вполне понятных целей. Только вот поди найди, где их носит, учитывая что Кэтрин, в отличие от Сэмюеля, не
приходила в одно и то же место. Разлетевшись по окраинам Лондона, четверо вампиров и то потратили бы уйму времени, пытаясь
ее разыскать. Сейчас же, лишенные полета, они были вынуждены
прибегать к более приземленным средствам транспортировки, что
кратно уменьшало их мобильность и возможности. Лунный свет
позволял растворяться в нем и путешествовать в бесплотной форме, однако скорость такого путешествия была довольно невелика.
Автомобили ездили быстрее. Одурманив случайного водителя, четверка воспользовалась его машиной и отправилась колесить по
самым глухим пригородам Лондона. Туда, где обычно разъезжала
ночами жертва Кэтрин, если верить ее же самодовольным словам.
Способность издавать и слышать зов ничего не меняла, даже
хвати сейчас у Аделаиды могущества. И услышь ее Кэтрин, она
наверняка бы не откликнулась, занятая своим неуместным делом.
Не для того она удалилась, не для того нарушила уговор, чтобы вот
так запросто внять и стать послушной паинькой. Скрежеща зубами, Аделаида всматривалась в ночь, пока Лилиан подгоняла покорного водителя. Ее цепкий взор примечал любую мелочь, улавливал многое из того, о чем люди даже не догадывались, однако
пользы было маловато. Она прекрасно понимала, что ищет сейчас
иголку в стоге сена.
— Запах! — внезапно потянул ноздрями Гамильтон. — ЕГО запах!
Я его чую!
Врываясь в опущенное окно, воздух обдавал его вихрившимся потоком, в котором он уловил нотки пота и кожи знакомого человека.
— Веди! — встрепенулась Аделаида.
Гамильтон велел притормозить. Выйдя из машины, он старательно
40

принюхался, кружа по дороге как охотничья собака. Определив
направление, он уселся обратно и скомандовал свернуть налево на
ближайшем повороте.
Чутье, присущее Гамильтону, не подвело. Наткнуться на Кэтрин не удалось, зато ее жертва отыскалась там, откуда и шел характерный запах. Вдребезги разбитый, байк лежал поодаль от могучего дуба, куда и пришелся его удар. Содранная кора тянула
маслом и бензином, разбрызганным по траектории разрушения.
Тело Гарри обнаружилось за кустами, где упало после столкновения. Все переломанное, оно уже остыло, хотя из-за кровопотери
этот показатель изначально основательно хромал. И все же Аделаида определила, что смерть забрала его недавно. Разумеется, до
того, как байк на полном ходу врезался в дерево. Невольно отметив, что хотя бы здесь Кэтрин проявила благоразумие, она все
равно не сменила гнев на милость. На первых порах им требовалось соблюдать осторожность, и не пренебрегать ей даже при полном восстановлении сил. Сейчас, сразу после возвращения, они
были наиболее уязвимы, и сбрасывать людей со счетов не стоило.
Свидетелей на пустынной дороге не оказалось. Об аварии
еще никто не узнал, и сюда не неслись экстренные службы с сиренами и мигалками. Недолго думая, Аделаида решила подстраховаться. Водитель, по-прежнему пребывая в дурмане, безропотно
смотрел, как в багажник его машины укладывают труп. Также
безропотно он поехал дальше, куда было велено, и остановился
лишь возле Хайгейта.
Пользуясь безлюдностью, Гамильтон потащил тело Гарри в
заросли кладбища, сопровождаемый бдительно смотревшей вокруг Лилиан. Аделаида осталась. Водитель подчинялся пока кто-то
из них был рядом. Неизвестно, что он сделает или вспомнит, как
только останется один и развеется дурман. Слишком уж много
всего произошло, а им было далеко до полного восстановления могущества. Выход напрашивался сам собой. Вернувшись на пассажирское сиденье, Аделаида велела трогаться.
Способ долго искать не пришлось. Успев изучить карту, Аделаида облюбовала подходящее место. Темза никуда не делась. Веками, тысячелетиями она несла свои воды, повидав и прародителя
Лондона под названием Лондиниум, и римлян, и кельтские племена. Даже Аделаиды, грозной и бессмертной, тогда еще не было и в
помине, а эта река текла себе и текла, безразличная к суетным перестроениям людей. Конечно, теперь от ее чистоты не осталось и
следа, но Аделаиде это оказалось даже на руку. Муть скрывала все
куда лучше, нежели кристальная прозрачность. Ухнув в темные
волны, машина подняла фонтан брызг и быстро ушла в глубину.
41

Стоя на берегу, Аделаида убедилась, что потенциальный свидетель
уже никому ничего не расскажет. Затем растворилась в тени, торопясь поспеть до приближавшегося рассвета.
Джулиан с Аделаидой не конфликтовал. Лидерство этой давней знакомой его полностью устраивало. Отдавая дань ее силе и
уму, он не считал себя ни обойденным, ни уязвленным. По его разумению, главным в иерархии мог быть любой, кто возвысился за
счет несомненных достоинств, вне зависимости от пола, происхождения или возраста. Аделаида ценила такую лояльность и знала,
что всегда может на него положиться. Так вышло и на этот раз.
Сопроводив тело Аманды в морг, Джулиан взялся исправить то,
что натворил этот капризный болван Сэмюель.
Яркие лампы, понатыканные на каждом углу, не осложняли
дело, а очень даже упрощали. Светя со всех сторон, они не создавали выраженной тени, что было очень на руку тому, кто в принципе ее не отбрасывал. Миновав пару санитаров, внимательных
настолько, насколько внимателен объевшийся ленивый кот, Джулиан без труда прошел в здание. Указатели и характерный запах
вели его безошибочно. За поздней порой, случайные встречи становились редкостью, легко исправляемой даже поверхностным
внушением. Что же касалось камер видеонаблюдения — этих особенностей нынешней эпохи, — то они не доставляли хлопот, поскольку подчинялись законам электромагнитных полей. Долговечность присутствия на записи зависела от скорости распада энергетического следа, а потенциальные наблюдатели если и объявятся, то сразу же попадут под воздействие дурмана.
В морге было тихо. Зевая в кулак, дежурный патологоанатом
отпустил санитаров и бегло осмотрел доставленное тело. В свете
холодных ламп оно выглядело неестественно бледным, однако освещение не впервые давало такой эффект. Что там у нас? Прыжок
из окна? Потенциальное самоубийство? Эх, девчонка-то совсем
молодая. Должно быть, наглоталась какой-то дряни да и сиганула,
помутившись рассудком. Вздохнув, патологоанатом покачал головой. Вот же времена пошли. Похожих случаев насчитывалось пруд
пруди. Наводнили страну всяким отребьем, испортили великую
культуру, а теперь вот и плоды поспели. Снова вздохнув, патологоанатом закрыл тело простыней, загрузил в пустую ячейку холодильника и вернулся к прерванному занятию. Его ждал надкушенный, с чесночным соусом, сэндвич, и стынущая чашка сладкого чая. Покойница никуда не денется, а вот своевременным
приемом пищи лучше не пренебрегать. Усевшись за свой стол, установленный в боковой каморке, патологоанатом вытянул ноги и
вернулся к полуночной трапезе.
42

Стрелка настенных часов мерно накручивала круг за кругом.
Хорошенько перекусив, патологоанатом вовсю клевал носом. Отсутствие какой-либо срочности не побуждало его немедленно заняться доставленным трупом. Это еще успеется, а там, глядишь, и
смена подойдет к концу. Он и вышел-то в ночь лишь разово, чтобы закрыть недавний отгул, отчего работать по-настоящему отнюдь не порывался. По этой причине он и дремал, благо что новых
тел не привозили, и собирался предаваться своему чинному занятию до утра. Он бы так и поступил, кабы сквозь дрему до слуха не
донесся какой-то звук. Он проигнорировал бы его так же, как и
свои должностные обязанности, но все же не сумел, опознав
слишком примечательный источник. Это был звук открывшейся
ячейки холодильника.
Даже в современном мире, наполненном космическими спутниками, компьютерами и интернетом, обыватели боятся покойников. При свете дня они вполне храбры, зато с наступлением ночи
их страхи и суеверия пробуждаются, обретая власть над давшим
слабину разумом. Реальность для них преображается. Кладбищенская мгла таит неведомые ужасы, притаившиеся среди безмолвных надгробий, а стены морга, хорошо освещенного и технологичного, пугают одним своим видом.
Большинство бахвалов, уверяющих, что ужас им неведом, в
действительности найдут любой предлог, чтобы не переночевать
среди мертвецов, а если и согласятся, то это окажется худшая
ночь в их жизни. Шарахаясь от каждого шороха, они станут предвосхищать восстающие трупы, хотя доселе уверяли, что это бабушкины сказки, и вполне могут получить психический срыв, если
кто-нибудь надумает над ними подшутить. А шуточки очень даже
случались.
Среди персонала частенько разыгрывали новичков, порой
довольно жестоко. Эта дурацкая традиция прижилась настолько,
что ее не искореняли никакие дисциплинарные взыскания. Иной
бедолага, доведенный до обморока или истерики, поспешно увольнялся, не успев проработать и нескольких дней. Не выдержав злой
шутки, он в слезах уносил ноги, клянясь больше никогда не приближаться к моргу, да только дежурный патологоанатом к таковым не относился. Проработав четырнадцать лет, он повидал, конечно, всякого, но не призраков и не оживших мертвецов. Звук
открывшейся ячейки не был плодом воображения, однако означал
лишь одно — кто-то явился в морг и полез к какому-то покойнику.
Зачем? Это и требовалось установить. Стряхивая дрему, патологоанатом встал и пошел разбираться, кого принесло в подотчетные
ему владения.
43

Звук соответствовал действительности. Одна из ячеек холодильника и впрямь оказалась открыта. Более того, ее поддон был
выдвинут, и поддон не пустующий. На нем, под откинутой простыней, лежала та самая молодая девушка, доставленная последней. Машинально остановившись, патологоанатом заморгал. Он
давно уже не боялся ни этого места, ни всех покойников вместе
взятых, однако сейчас ощутил, как дрогнуло его сердце. Девушка
на поддоне была, а в морге, кроме самого патологоанатома, больше никого не было. Быстро оглядевшись, он удостоверился в этом
очевидным образом, и ничуть такому факту не обрадовался. Труп
кто-то выдвинул, — не сам же тот это сделал, — только этого когото решительно нигде не наблюдалось.
Рациональное объяснение все же взяло свое. Какой-то недоумок сподобился подшутить. Вероятно, кто-то из молодежи, в отместку за устроенный ему самому розыгрыш. Только вот кто?
Ощутив невольное облегчение, патологоанатом быстро перебирал в
уме потенциальные кандидатуры. Определив подходящую парочку, он сосредоточился на ней так, словно уже изобличал в этой
дурной выходке. Теперь оставалось понять, куда подевался шутник, и каким образом ему следовало преподать урок.
Окончательно успокоившись, патологоанатом вторично обвел
взглядом морг, не слишком присматриваясь к мертвой девушке.
Он был абсолютно уверен, что та не надумает преподнести ему
сюрприз. И совершенно напрасно. Периферическое зрение уловило какое-то движение. Скосив глаза, патологоанатом вдруг ощутил, как его сердце замирает, а затем проваливается куда-то вниз.
Прежде традиционно направленная вверх, голова покойницы оказалась обращена лицом к нему. Нервно сглотнув, патологоанатом
наскоро соображал, возможно ли, чтобы такое произошло само собой, и получил ответ быстрее, чем хотелось. Девушка пошевелилась. Сползая до конца, простыня неслышно скользнула на пол,
открывая все лежавшее под ней тело. Цепляясь за металл, умершая стала медленно подниматься.
Патологоанатом понял, что кричит. Шарахнувшись назад, он
оступился и упал, пребольно ударившись затылком об пол. Сознание помутилось, однако не настолько, чтобы оставить содрогавшееся тело. Елозя руками и ногами, он силился подняться, но вместо этого лишь отползал назад. Вылезая из орбит, его глаза не отрывались от покойницы. А та времени не теряла. Сползя с поддона, она угловато встала на пол. Плечи ее перекосились. Свисавшая
набок голова смотрела на патологоанатома закрытыми глазами.
Шаг. Еще шаг. Переступая и покачиваясь, она двинулась к нему,
одновременно вытягивая закоченевшие руки. Их сомкнутые паль44

цы хоть и не шевелились, однако ничего хорошего не предвещали.
Стремясь избежать их прикосновения, патологоанатом продолжал
отползать, своими паническими движениями не столько помогая
себе, сколько усугубляя ситуацию.
И все же встать удалось. Покойница была близка. Отчаянно
извернувшись, патологоанатом подскочил будто подброшенный
пинком. Его доселе рациональный ум пребывал как в лихорадке.
Кошмар, воплотившийся наяву, одним махом выбил все флегматичное восприятие смерти. Какое-то мгновение — и она обрела
для него новые, поистине страшные черты, описанные в предостережениях и легендах давно почивших предков. Как оказалось,
не беспочвенных предостережений и очень даже правдивых легенд. Неверие рассыпалось в прах, узрев перед собой восставший
труп, а цинизм испарился в мгновение ока, сменившись инстинктами самосохранения. Стой, бей или беги — сверх этой триады
иного, как обычно, не было. Пытаясь спастись от грядущего ужаса, избежать хладных объятий ожившего мертвеца, патологоанатом приготовился к битве не на жизнь, а на смерть. Его мятущийся взгляд наткнулся на подходящее оружие. Примериваясь, он уже
изготовился схватить его и пустить в дело, как вдруг немыслимая
сцена приняла стремительный оборот. Доселе ковылявшая, покойница наклонилась и совершила молниеносный бросок.
Скорость, с которой умершая преодолела несколько футов
расстояния, казалась невероятной. Как будто выстреленная из
пушки, она врезалась в патологоанатома и опрокинула его навзничь. Навалившись сверху, она придавила его своим хладным
телом. Тот не выдержал. Из его груди вырвался дикий вопль, как
предвестник чего-то невероятно мучительного и ужасного. Разум
отказал, мгновенно погрузившись в дремучую пучину животных
рефлексов.
Отчаянно отбиваясь, патологоанатом колотил покойницу руками и ногами, не позволяя той кусать и рвать его плоть. Ее приоткрытый мертвый рот осклабил желтоватые зубы. Острые ногти
скребли даже сквозь плотную одежду. Окончательно пожранный
паникой, патологоанатом вырвался из страшных объятий. Вскочив на четвереньки, он пробежал ярдов пять, словно ополоумевший зверь, а затем, распрямляясь на ходу, опрометью ринулся
наутек. Ударившись об дверь, он едва не снес ее в коридор, куда и
выскочил, подвывая от невыносимого страха. Совершенно обезумев, он заметался промеж стен, сделал громадный прыжок и вихрем понесся прочь, сотрясая пространство истошными воплями.
Пребывавшего на грани помешательства, патологоанатома
никто не преследовал. Несчастная, выпитая вампиром Аманда так
45

и лежала на полу, куда ее отбросило. Она не шевелилась. Она в
принципе не шевелилась, с тех пор как умерла еще там, у себя в
спальне. Без постороннего вмешательства она просто не могла
этого сделать, отчего ее движениями и управлял Джулиан. Чесночный соус, которым изрядно угостился патологоанатом, его не
слишком-то привлекал. Близкий контакт становился нежелательным. Брезгливо морщась, Джулиан поразмыслил, как разрешить
сложившуюся ситуацию, и придумал весьма творческий подход.
Находись в морге несколько людей, вампир не сумел бы затуманить их разум, однако с одним человеком все традиционно получилось хорошо. Патологоанатом не заметил стоявшего у холодильника Джулиана, ибо тот применил свой особый талант. Он не
умел внушать страсть, выслеживать по запаху или мастерски гипнотизировать, зато легко становился неразличим для человека, если смотрел ему прямо в глаза. А он еще как смотрел, впиваясь в
них не хуже клыков. Патологоанатом видел только покойницу, которая пришла в движение потому, что ее подталкивал вампир.
Поставив ее на пол, он придерживал тело сзади, а в подходящий
момент швырнул вперед. Такого удара патологоанатом не выдержал. Его психологические предохранители перегорели. Уже ничего
не соображая, он оставил всякие мысли о сопротивлении и рванул
наутек. Сбивая опешивших, сбегавшихся на дикие вопли санитаров, он удирал невзвидя света, и тем самым превосходно вписывался в разыгранную сцену.
Обладая огромной физической мощью, вампир мог разорвать
человека голыми руками, однако именно так поступать и не следовало. Декорации требовали полного соответствия. Вооружившись пилой, молотком и скальпелем, Джулиан приступил к финальной части замысла. Времени было немного. Когда внимание
переключится с патологоанатома на морг, сюда кто-нибудь да
явится, и вот здесь-то и пригодилась сила. Жесточайшие удары
кромсали тело Аманды, отхватывали от нее клочья, резали на куски и отрубали конечности. Сокрушая череп и кости, молоток уродовал ее до неузнаваемости. Лохмотья разорванной одежды разлетались в стороны, а вслед за ними летели и ломти истерзанной
плоти.
Результат вышел на славу. Отбросив инструменты, Джулиан
удовлетворенно оглядел содеянное. Удовлетворенно, но не в плане
наслаждения. В отличие от осушения живых, надругательство над
трупом не доставляло ему удовольствия. Оно было технической
необходимостью, чтобы столь нетривиально замести следы. Теперь
за вскрытие жертвы Сэмюеля можно не опасаться. Тот фарш, в
который она превратилась, и изучать-то никто не станет, а даже
46

если изучит, то вряд ли сосредоточится на неком несоответствии
объема крови. Орущий, дрожащий от ужаса патологоанатом расскажет такое, что его однозначно запишут в сумасшедшие. Тогдато прикрытие и сработает. Ему не поверят, что покойница поднялась и напала, зато никто не усомнится, что это именно он, в припадке внезапного безумия, искромсал ее до неузнаваемости.
Пребывание абы где настроения Аделаиде не улучшало. Не
успев к Хайгейту до рассвета, она была вынуждена переждать
день в каком-то подвале. Пауки, крысы и всякий мусор ее ничуть
не смущали, поскольку для вампира антураж вроде склепа как
дом родной. Другое дело — опасность такого дневания. Недостаточно сильную, ее могла погубить простая случайность. Например,
солнечные лучи, проникшие в подвал из-за какого-нибудь визитера. Они сожгли бы ее в прах, без всякой надежды на спасение. К
счастью, обошлось, хотя Аделаида испытала ряд скверных мгновений, когда неподалеку раздавалась человеческая возня. Дождавшись сумерек, она покинула свое ненадежное убежище и уже
затемно объявилась в подземелье, когда-то действительно служившим для складирования ожидавших погребения.
Невозмутимый и даже довольный вид Сэмюеля расположения
духа ничуть не прибавлял. Яростно сверкая глазами, Аделаида
сходу обрушилась на беспечного бунтаря. Не ожидавший такой
бури, тот даже попятился. Вздыбленные волосы Аделаиды шевелились как от ветра, лицо исказилось, а пальцы и клыки едва удерживались, чтобы не начать немедленную расправу.
— Недоумок! — гремела она. — Да пропади ты пропадом сам, так
ведь утянешь всех нас!
— Да что я сделал? Ничего ж особенного, — стушевано огрызался
Сэмюель. — Подумаешь, бросил один труп.
— Ничего особенного?! — еще больше взъярилась Аделаида. — Так
же, как в прошлый раз?! Не по твоей ли милости Лилиан едва не
погибла, а нас не разоблачили только чудом?!
— Было дело, — мстительно поддакнула Лилиан, припоминая ту
давнюю историю.
Сэмюель и впрямь наломал тогда дров, едва не сделав званый вечер последним в ее загробном существовании. Им всем пришлось
поспешно уносить ноги, когда разодетые гости внезапно выяснили, что среди них затесались самые настоящие вампиры.
— А ты не бери на себя слишком много, — холодно подала голос
Кэтрин. — Может ты и главная, да только отнюдь не королева.
Успев изрядно струхнуть, Сэмюель испытал невольное облегчение. Переключив свой гнев, Аделаида уже не испепеляла его огнем своих ныне не бархатных, а жгуче-колючих глаз. Благоразум47

но отступив в сторонку, он решил придержать язык, пока его, в
свою очередь, распускала Кэтрин. Найдя свою жертву в подземелье, лежавшую среди заплесневелых стен, а отнюдь не у разбитого
байка, та все поняла и готовилась дать Аделаиде отпор. Ну а лучшая защита — это нападение.
Нежить, восставшая из некогда живших людей, представляла
собой нечто совсем иное, нежели они, однако сохраняла многие
прежние черты. Сейчас, под сводами кладбищенского подземелья,
столкнулись не только два вампира, но и две властные женщины,
чьи амбиции были далеки от компромисса. Кэтрин уступала Аделаиде, и все же никогда не оставляла попыток оспорить ее власть.
В данный момент, пользуясь слабостью предводительницы, она
полагала, что ничем ей особо не уступает. Продолжительный голод,
долгое пребывание в могиле в равной степени обессилили их всех,
отчего Аделаида была уже не такая грозная, сколь раньше. Желая
отстоять свое право на самостоятельность, Кэтрин полезла в бутылку, чем распалила Аделаиду дальше некуда. Злобная перебранка быстро превратилась в нечто большее. Страсти накалились.
Аделаида осознала, что это прямое посягательство на ее авторитет.
Если немедленно не преподать урок, бунт неизбежен, причем бунт
не только Кэтрин и Сэмюеля, но потенциально и остальных. Оборвав яростную тираду, она тут же перешла от слов к делу.
Бессмертие вампиров носило условный характер. При соблюдении ряда условий, оно и впрямь было таковым, однако им тоже
случалось умереть. Их убивало довольно многое, в зависимости от
набранной силы и жизненных обстоятельств. Солнечный свет фигурировал в этом списке лишь как один из вариантов. Зная как,
вампиров уничтожали люди, но это получалось и у других. Порой
их обращали в прах иные формы мира духов, а иногда существа и
высшего порядка. При этом не стоило забывать, что история знавала случаи, когда причиной гибели сородичей становились и другие вампиры. Конкуренция, распри или месть — причина роли не
играла. Эпизоды, когда один из них сокрушал другого, были не
так уж и редки. Способы для этого находились все те же, за исключением присущего исключительно их породе. Клыки помогали
высасывать не только людей.
Схватка была кратковременной и свирепой. Отпрянув в стороны, Джулиан, Сэмюель, Лилиан и Гамильтон безмолвно наблюдали, как выясняют отношения Кэтрин и Аделаида. Они не вмешивались. Не вмешивался даже Сэмюель, хотя по логике вещей он
вполне мог прийти на помощь фигуральной союзнице. Он небезосновательно подозревал, что тогда в него вцепится либо Джулиан, либо Лилиан, а то и оба сразу. Лояльные Аделаиде, они не ус48

матривали ничего предосудительного в поединке один на один.
Лидером должен быть сильнейший, однако вмешательство посторонних никоим образом не допускалось. Аделаида это знала. Не
ожидая нападения со спины, она полностью сосредоточилась на
сопернице, что позволяло сконцентрировать силы воедино.
Кэтрин очень скоро поняла, что изрядно недооценила Аделаиду. Налетев как разъяренная фурия, та сразу перехватила инициативу. В воздухе только и мелькали что ее острые когти и еще
более острые клыки. Сплетясь воедино, две женские фигуры закружили смертоносной мельницей, то взмывая к своду подземелья, а то метаясь по нему в хаотичных бросках.
Кэтрин держалась достойно, контратакуя и стараясь достать
рычавшую Аделаиду. Слабела она, однако, заметно быстрей. Разрывая тактические объятия, вместо любви и заботы дарившие
жестокие финты, Аделаида все чаще швыряла ее прочь, и тут же
налетала снова, ляская зубами. Совершая обманные движения,
она заставляла Кэтрин делать бесплодные выпады. Сама же регулярно достигала цели, особенно после ложного маневра и удачного
парирования атаки. В конце концов, Кэтрин выдохлась настолько,
что уже не смогла сдержать внезапно усилившийся натиск. В очередной раз отбросив соперницу, Аделаида налетела коршуном и
прижала ее к стене. Какое-то мгновение — и вот она уже приникла к ее шее, глубоко вонзив далеко вытянувшиеся клыки.
Выпивая жизнь из людей, вампиры могли выпить ее и друг
из друга. Кэтрин попыталась вырваться, но уже не смогла. Обездвиженная Аделаидой, она утратила львиную долю сил, а теперь
быстро утрачивала и сознание. Еще немного — и победительница
покончила бы с побежденной, забрав ее энергию и обратив в распадавшийся прах. Упиваясь моментом, она источала злобу и
мощь, торжество и неоспоримое превосходство.
Завороженные зрелищем, четверо наблюдателей невольно
подались вперед, ожидая грядущего конца Кэтрин. Этого, однако,
не произошло. Аделаида была не только сильным, но и умным лидером. Заставив соперницу ощутить дыхание смерти, она втянула
клыки и разжала стальные объятия. Побелевшая — как сейчас из
могилы, — Кэтрин сползла по стене и осела на пол, предельно ослабшая, но живая. Усмиряя гнев, Аделаида смерила ее оценивающим взглядом, а затем обернулась к остальным.
— Надеюсь, это послужит всем хорошим уроком, — неторопливо
произнесла она. — В следующий раз пощады уже не будет.
Подавленный на корню, зарождавшийся бунт восстановил
статус-кво. Лояльная троица восприняла произошедшее естественно. Аделаида подтвердила статус лидера, который вновь не вы49

зывал никаких сомнений. Во всяком случае, у нее. Возможно, Сэмюель своего мнения не изменил, однако глядя на Кэтрин, едва
державшуюся на ногах, предпочел запрятать его в дальние уголки
сознания. Обращенный на Аделаиду, его взгляд уже не выражал
недовольства, равно как и признаков неповиновения. Аделаида, в
свою очередь, перестала метать гром и молнии, и уже не напоминала разъяренную фурию. Вернув себе спокойствие и рассудительность, она напомнила, что насильно тут никто никого не держит. Любой из присутствующих вправе уйти когда угодно и жить
так, как пожелает. Это его священное право, и пересмотру оно не
подлежит. Однако в составе группы необходимо соблюдать ряд
требований и правил, и отнюдь не по прихоти ее предводителя. Их
диктовала всеобщая безопасность, чьи основы проверены веками.
Нравоучения Аделаиды носили отнюдь не абстрактный характер. Отвязные, жаждавшие выходок юнцы сумели пробудить
шестерых вампиров, пусть даже и сами не верили в то, что творили. Волею случая — но сумели. Вот только мало восстать из могилы
— надо сделать так, чтобы не вернуться туда вновь. Давно всеми
забытые, шестеро сбросили связующие оковы, и упустить столь
редчайший шанс было абсолютно недопустимо. Поднявшись первой, Аделаида старательно разыграла дальнейшее развитие событий. Она действовала очень осторожно, чтобы не спугнуть критически важную добычу. Малейшая оплошность — и компания молодежи рванула бы наутек, а она бы уж точно рванула, узрей восстававшие из земли бесплотные фигуры.
Как самая сильная, Аделаида сумела объявиться поодаль,
сразу приняв нормальный человеческий вид. Она не отбрасывала
тень, однако среди зарослей это было незаметно. Старинное платье несколько осложняло ей задачу, но другого образа на тот момент просто не было. К счастью, выдумка про ролевой маскарад
сработала. Убежденная, молодежь отправилась за ней, а дальнейшее пребывание в подземелье преследовало только одну цель. Покидая могилы, вампиры обретали форму без свидетелей, которые
наверняка не остались бы равнодушными к столь примечательному зрелищу.
Виски, уцелевший с былых времен, заглушил недоверие и
страх. Изрядно отхлебнув, намеченные жертвы игнорировали очевидное, а зеленых, не от мира сего свечей Аделаида не опасалась.
Она сама их зажгла, использовав оставшееся от давно проведенных ритуалов. Зрение вампиров не нуждалось в освещении, однако люди некомфортно чувствуют себя во мраке, да и смартфоны
их могли выявить некоторое несоответствие в тенях.
Расчет Аделаиды оправдался. Введенная в заблуждение, мо50

лодежь вернулась на лужайку, где ступила на путь уготованной ей
участи. Восстановив человеческий облик, вампиры распределили
добычу и пустили свои чары в ход. Лунный свет рассеивал игру
теней, а вальс, в котором закружили пары, зазвучал не для развлечения или художественного антуража. Он стал частью дурмана, гипнотизирования жертв. Первичное насыщение было чрезвычайно важно, однако ему, по возможности, не следовало заканчиваться смертью. Подчиняясь воле вампиров, жертвы пребывали
в прострации, не понимая, что произошло. И что еще произойдет.
Очнувшись, они не помнили ничего из внезапной встречи, которая стала частью их отныне недолгой жизни. Своих новых знакомцев они увидели позднее, когда настал час явиться вновь.
Одурманенная и частично выпитая, жертва слышала зов,
противиться которому удавалось немногим. И этот зов следовало
надлежаще обставить до конца. Как самая сильная и умелая, Аделаида обустроилась в отельном номере, куда ее пища мечтала
прийти сама. Остальные, более слабые, еще недостаточно полноценно прикидывались людьми, отчего довольствовались встречами на кладбище, либо иными вариантами, вроде ночных визитов
на дом или пригородных поездок на байке. Аделаида не возражала. Она лишь запретила умерщвлять людей в публичном месте, отчего и рассвирепела, когда Кэтрин и Сэмюель пренебрегли безопасностью и внесли коррективы в старательно разработанный
план.
Жертва приносила кратно больше пользы выпитая постепенно, нежели впопыхах. В ночь возвращения это имело особую важность. У Аделаиды вообще не было уверенности, что одной на каждого хватит. Сказывалось слишком долгое пребывание в могилах. Ее замысел гарантировал первичное восстановление, которое
позволит уверенно выходить в ночь. Вереница трупов, чья смерть
носила бы примечательный характер, была тут совсем ни к чему.
Никто не станет искать оголтелых юнцов, сгинувших неизвестно
где, однако заинтересуется телами, обнаруженными в домашней
постели или на мостовой. Даже могущественным вампирам лишнего внимания следовало избегать, не говоря уж о тех, кто едва
вернулся и в данный момент был уязвимее некуда.
Рассуждения Аделаиды носили вполне обоснованный характер. Привыкшие к электрическому свету, удобствам и технологиям, современные люди в вампиров давно не верят и облаву на них
устраивать не станут. Вот только и безучастными к определенным
вещам вряд ли останутся. Пытаясь разобраться, что к чему, они
вполне способны выйти на логово шестерки и прикончить ее, если
уж не специально, так непроизвольно. Ниточки могли привести и
51

на кладбище. Солнечный свет, хлынувший в открытый гроб, обратит вампира в прах, вне зависимости от того, знающая рука это
сотворила или нет. Дотошное следствие, вполне эффективное даже в былые времена, отправит полицейских, а они перевернут
отельный номер кверху дном. Случись это днем — и откинутые
шторы явят им незабываемое зрелище, даже если никто не сумеет
найти ему рационального объяснения.
Аделаида хорошо разбиралась в том, о чем говорила. Несмотря на долгое отсутствие, о нынешней эпохе она знала довольно
много. Она имела представление о смартфонах, компьютерах и
интернете, равно как и других современных технологиях, что позволяло ей быстро и адекватно ориентироваться в обстановке.
Аделаида мало чему удивлялась и схватывала все налету. Ее понимание вещей, которые она видела впервые, казалось необъяснимым, но только не для посвященных.
Ключевую роль сыграла репутация Хайгейта. Забытое кладбище, затерянное в безлюдной пустыне, принципиально отличалось от того, куда регулярно наведывались обыватели и туристы.
Покойники, спящие вечным сном, всего лишь тлеющие трупы.
Они не слышат разговоров и безучастны ко всему. Вампир же,
хоть и прикованный к гробу, остается не мертвым и улавливает
каждый звук. Терзаемой жаждой, мечтавшей о возвращении к
живым, Аделаиде только и было доступно, что прислушиваться и
анализировать. Ее пытливый ум заполнял пробелы, а логические
цепочки выстраивал поистине с блеском. Восстав из могилы, она
знала обо всем достаточно, чтобы не шарахаться от смартфонов и
не удивляться пролетавшим авиалайнерам. История минувших
лет также не была для нее тайной. Оставаясь в курсе событий,
Аделаида с первого же шага начала претворять теорию в практику. И с первой же ночи поняла, насколько технологии, вроде бы
играющие в пользу людей, на самом деле могут служить интересам
вампиров.
Человечество забыло то, о чем ему не следовало забывать. По
большей части надуманные, суеверия все же таили долю правды,
прежде известной практически любому. Сказания и легенды растворялись в веках, подернутые пылью истории и памяти. Религиозные обряды утратили свой сакральный смысл и превратились в
повседневную, лишенную веры рутину. Веяния культуры искажали основы бытия, придавая злу романтический ореол и ошибочно
трактуя законы иного мира. Художественный вымысел принимался за истину, хотя и не имел к ней никакого отношения. Электронные устройства, которыми окружили себя люди, подчинялись
законам электромагнитных полей, то есть вполне корректирова52

лись теми, кто принадлежал иному миру. Не воспользоваться всем
этим было бы глупее некуда, вот только воспользоваться правильно, отчего оступаться в первые же ночи уж точно не стоило.
Именно поэтому Аделаида разозлилась, когда выходки Сэмюеля и
Кэтрин угрожали запороть все на корню. По той же причине, восстановив свой авторитет, она снизошла до обстоятельных разъяснений.
Укрощенная Кэтрин не перечила. Кое-как восстановившись,
она куда внимательнее относилась к словам Аделаиды, нежели
прежде. Сэмюель также услышанным не пренебрегал. Смиряя гордыню, он не мог отрицать, что в основе стратегии лидера лежит
сугубо рациональное зерно. Вот только надолго ли? Аделаида никогда не оперировала одной лишь прихотью, не забывая просвещать
всю группу, что и почему. И не в первый уже раз это не предотвращало неосмотрительную инициативу и вопиющее самоуправство. Вероятно, то сказывалась вампирская суть, не терпевшая
ничего, кроме удовлетворения главнейших потребностей. Как и
люди, вампиры были ведомы своими страстями, только вместо
любви у них выступала жажда, а материальные ценности заменялись стремлением к вечной жизни. Эго желало власти, которую
давало положение в иерархии, только приносила она не золото, а
больше жертв и могущества, повышая шансы на неограниченно
долгое существование.
Аделаида распиналась не зря. В конце концов, с ее доводами
согласились даже Сэмюель с Кэтрин. Как бы им ни хотелось, осушение в подземелье было самой лучшей, на данный момент, идеей. Утоление жажды где-то еще не приносило столько осложнений,
сколько окончательное умерщвление, требовавшее особой осторожности. Разумеется, постоянно приводить сюда людей стало бы
слишком приметно, и в итоге сыграло обратный эффект, однако
сейчас, на первых порах, лучше места и не придумаешь. Сокрытое
от глаз, подземелье отлично хранило свои тайны, которые выглядывали из замшелых стен стародавними, изрядно истлевшими
костями.
— Можно утащить и поглубже. Будем их переносить или оставим
так? — спросил Сэмюель, подразумевая обескровленные трупы.
— Перенесем, а то побросали абы где. Аделаида же своего спрятала, — заметила Кэтрин.
— О чем это ты? — удивилась предводительница.
— Ну, ты же не поленилась, куда-то своего воздыхателя подевала,
— пояснила Кэтрин. — Все здесь, а его нет.
Не сразу усвоив, о чем речь, Аделаида глянула туда, где оставила тело Пайка. Там было пусто. Не веря глазам, она молча
53

всматривалась в пустоту, стараясь уразуметь, куда запропастился
труп. Впопыхах, со всей этой кутерьмой, его отсутствие она сразу
и не заметила. Впрочем, ее недоумение длилось недолго. Очевидный ответ напрашивался сам собой.
— Признавайтесь, кто из вас его куда закопал? — хмуро осведомилась Аделаида.
Приняв это за благосклонную шутку, вампиры озадаченно переглянулись, когда сообразили, что ни о каком юморе не идет и речи. Реакция Аделаиды была красноречивее некуда. Полагая, будто
над ней подтрунивают, она разозлилась вновь, но ее клятвенно
заверили, что никто из присутствующих к пропаже тела не причастен.
Дело принимало странный оборот. Осушенная, жертва едва
ли могла уползти самостоятельно, и все же отсутствовала. Старательно обыскав подземелье, вампиры заглянули в каждый уголок,
не преминув прочесать и окрестные заросли, однако ничего не
нашли. Пребывая в изрядном ошеломлении, Аделаида была вынуждена констатировать, что труп испарился неведомо куда.
–2–
Придя в себя, Пайк снова увидел интерьер больничной палаты. Белый потолок, характерная кровать и медицинские приборы
знакомо сочетались с примечательными трубками и зеленой занавесью. Мерно пикал аппарат, измерявший давление и пульс. Рядом, вертикальным стальным стержнем, возвышалась капельница,
а к ноздрям подавался кислород. Заморгав, Пайк попробовал приподняться и ощутил сильнейшую слабость. Откинувшись обратно
на подушку, он испустил протяжный стон. Мелькнула чья-то тень.
Пайк услышал шуршание, с которым кто-то откинул занавесь, и
возле кровати объявилась фигура в белом халате.
Сперва разговор не клеился. Плохо соображая, Пайк только и
слышал, что неразборчивый гул, заглушаемый звоном в ушах. Мало-помалу ему стало немного легче, и особенно после того, как в
вену поступило какое-то лекарство. Звон пошел на убыль, а слова
врача приобрели большую внятность.
— Вы помните, что произошло? — упорно спрашивал он.
С ответом Пайк не торопился. Во-первых, недавние события не
очень-то всплывали в его сознании. Пребывая как в тумане, они
проявлялись лишь фрагментарно, да и то смахивали на галлюцинации. Во-вторых, часть из них Пайк в принципе озвучивать не
хотел. Он вспомнил кладбище, но вспомнил и Аделаиду. Как ни
странно, без былого трепета, однако и рассказывать о ней первому
54

встречному всяко не собирался.
— Вы понимаете, что с вами делали? — продолжал допытываться
врач.
Вопрос прозвучал нелепо и даже вызывающе. Кому какая забота,
чем он там занимался на пару со своей возлюбленной?! Разозлившись, Пайк потребовал, чтобы ему сообщили, что с ним делают
конкретно здесь.
— Мы спасли вас от верной гибели, — внимательно глядя на него,
произнес врач. — По-правде говоря, это просто поразительно. Вам
надлежало умереть задолго до того, как вас привезли.
Поскольку откровенничать пациент не спешил, говорить в
основном пришлось врачу. Тот поведал, что Пайка обнаружил
смотритель кладбища Хайгейт. Выйдя на стук, он увидел у порога
бездыханное тело. Обомлев, он тут же вызвал скорую помощь, которая доставила Пайка в больницу. Его спасло срочное переливание крови, по-своему и ставшее загадкой. То ее количество, что
оставалось в теле, просто не могло поддерживать жизнь. С точки
зрения физиологии, Пайк должен был скончаться намного раньше,
чем его нашли. Отсюда возникал вопрос, как ему удалось выжить,
а заодно и кто тогда стучался к смотрителю, если он лежал мертвец мертвецом.
Постепенно приходя в себя, Пайк не усмотрел в произошедшем какой-то загадки. Что бы с ним ни случилось, к смотрителю
его доставил тот, кто с ним был. Видимо, Аделаида, которая не захотела раскрывать свою личность. Он ее тоже не раскрыл, однако
о самом факте свидания упомянул.
— Исключено, — возразил врач. — Кто бы вам ни помог — это был
уж точно не тот, с кем вы провели ночь, и кто довел вас до такого
состояния.
— Вы-то откуда знаете?! — окрысился Пайк.
— Потому что исключений отродясь не бывало. Выпивая свою
жертву, вампир целенаправленно ее умерщвляет. Вас выпили почти досуха, что выдает намерение с головой, — неторопливо произнес врач. — Нет, там был кто-то еще. Некий добрый самаритянин,
кто спас вас от верной смерти, но предпочел остаться неизвестным.
Несмотря на свое состояние, Пайк отчетливо разобрал каждое слово, и все равно подумал, что ослышался. Часто заморгав, он
силился уразуметь, о чем толковал ему врач. Сказанное им сейчас
представлялось откровенным бредом. Отерев ладонью лоб, Пайк
переспросил и получил примерно тот же ответ.
— Вы это серьезно? Вампир?! Вы, часом, не рехнулись?! — оторопел он.
55

— Нет, не рехнулся, — спокойно заявил врач. — И вы не рехнулись, когда видели всякое, что ваш разум отказывался принимать,
— веско добавил он. — Теперь очень важно выяснить, что именно
и где. И поскорее, ибо вас будут искать.
— Кто искать? — тупо спросил Пайк.
— Вампир, который вас пил, — пояснил врач. — Если он поймет,
что вы не мертвы, то придет завершить начатое.
Вот теперь все и впрямь стало ясно. Пайк очутился в руках
сумасшедшего. Кем бы ни был этот доктор, он явно спятил, уж от
переработки ли или еще по какой причине. Психам же лучше не
перечить, особенно если у них под рукой может оказаться скальпель, а ты в полной их власти. Осознав столь нехитрую истину,
Пайк повел себя чрезвычайно покладисто. Заулыбавшись доброму
доктору, он посетовал, что чувствует ужасную слабость и хочет
поспать. Тот не возражал. Подкрутив капельницу, он проверил показания приборов и пообещал, что их разговор продолжится позднее. Затем пожелал добрых снов и удалился, не забыв задернуть за
собой занавесь. Прикрыв глаза, Пайк слушал, как затихают его
шаги и как закрывается невидимая отсюда дверь. Потом откинул
одеяло и не без труда спустил ноги на пол. Слабость никуда не делась, однако ему во что бы то ни стало следовало отсюда убраться.
Куда? Да куда-нибудь подальше, пусть даже в руки копов — лишь
бы не оставаться под опекой спятившего эскулапа. Отсоединив
капельницу и трубки, Пайк просунулся через занавесь и предпринял попытку к бегству.
Первое препятствие возникло сразу. Выходная дверь больше
подходила тюремной камере, нежели больничной палате. Последняя, как оказалось, тоже выглядела странновато. Занавесь скрывала помещение, в котором Пайк пребывал один. Все бы ничего,
да только оно пустовало, включая полное отсутствие окон. В какой
же больнице пациентов содержат в подвале? Ведь это, похоже,
был именно подвал, поскольку глухие стены комбинировались с
какими-то трубами. Частично зашитые, они все же проглядывали
в приметном изобилии. Встревоженный интерьером, Пайк сунулся
к двери со смотровым окошечком и удостоверился, что та заперта.
Не совладав с собой, он принялся стучать, хотя на шум мог прийти все тот же врач. И вдруг дверь открылась. В проеме показалась
чья-то фигура, но чья — этого Пайк выяснять не стал. Собрав немногие силы, он оттолкнул неизвестного, выскочил из палаты и
ринулся наутек.
Бегства не получилось. Едва переставляя ноги, Пайк не
столько бежал, сколько ковылял, и его догнала бы даже слепая
трехлапая собака. Кроме того, он и сам резко притормозил, пора56

женный открывшимся зрелищем. Ожидаемого больничного коридора не было. Вместо него глазам представился совсем другой коридор, с железными лампами под потолком и коммуникациями на
стенах. Простой бетонный пол не устилал даже намек на декоративное покрытие. Оно отсутствовало решительно везде, и даже
потолок — весь в подтеках, — оказался весьма посредственно побелен.
Ошалев от увиденного, Пайк окончательно утратил всякую
прыткость, и тут же был схвачен чьими-то дюжими руками. Заорав, он стал отчаянно вырываться, однако быстро сник, усмиренный последовавшим уколом.
— Не бойтесь. Вам нечего бояться. Здесь вы в безопасности, —
слышал он слова, которые производили совершенно обратный
эффект.
Поймавший его детина симпатии не вызывал, равно как и худая
женщина, вколовшая черти что. Появление рехнувшегося врача
ситуацию не улучшало. Еще раз попытавшись вырваться, Пайк
безвольно опустил конечности и потерял сознание.
Приковывавшие к кровати, кандалы оптимизма не внушали,
а уж доверия и тем паче. Хоть и эластичные, как в сумасшедшем
доме, они лишали свободы не хуже стальных наручников. Возвращенный на постель, очнувшийся Пайк лицезрел все того же
врача, компанию которому ныне составляла какая-то суровая тетка. Составив пару, они наперебой несли околесицу про вампиров,
чем приводили его в смятение, перемешанное со страхом за свою
жизнь. Пленнику ненормальных чего-то радужного ожидать явно
не приходилось. Соображая, как ему выпутаться, Пайк решил
прикинуться, будто верит им безоговорочно. Верит всему, что они
говорили, хотя давалось это с превеликим трудом.
Итак, Пайка выпил вампир. Вампир самый настоящий, ибо
те очень даже существовали. Учитывая историю болезни — ведь
Пайк давеча попадал в больницу, — это происходило постепенно,
что иной раз случалось. Умерщвляя жертву не спеша, эти твари
получали больше энергии, когда растягивали ее угасавшую жизнь.
Как правило, это означало, что вампир еще очень слаб и предпочитает не рисковать, стараясь выжать из одного человека максимум. Он привязывает его к себе, дурманит и зовет. Этот зов заставляет жертву самой приходить к своему мучителю, и чем дольше длится их ужасная связь, тем больше становится его власть.
Под конец она едва ли способна оказать сопротивление, и без посторонней помощи этот конец один. Он всегда один, ибо вампиры
никого не оставляют в живых. Даже тех, кто им по-настоящему
приглянулся, они, рано или поздно, убивают, ибо просто не могут
57

иначе. Их бессмертная жизнь напрямую зависит от смертей других. Сущность нежити требует свое точно так же, как человеческий организм требует кислород. Не нуждаясь в последнем, вампир жаждет крови, без которой слабеет и постепенно уходит в небытие. К сожалению, уходит слишком долго, способный веками
пребывать в гробу, ожидая своего часа.
Сила кровососа росла пропорционально числу его жертв. Могущественный вампир был способен на такое, о чем начинающий
или давно не кормившийся мог только мечтать. Дожидаться этого
не стоило. Их уязвимость снижалась по мере насыщения, а некоторые средства поражения и вовсе утрачивали эффективность. Их
логово требовалось обнаружить как можно скорее. Убежище, где
они пережидали день и где лежали, прикованные к своим гробам.
Тогда их власть оказывалась минимальной, равно как и всякие
нечеловеческие способности.
Напуская дурман, вампиры умели гипнотизировать людей,
скрываться от их взора, преображаться и прятаться в тенях. Они
карабкались по отвесным стенам, совершали огромные прыжки и
проникали туда, куда самому искусному взломщику путь заказан.
Мериться с ними физической силой не стоило и чемпиону мира по
тяжелой атлетике. Даже не в лучшей форме, вампир мог разорвать человека голыми руками. Его скорость и реакция выходили
за пределы воображения, а зрение с обонянием — и тем более.
Они воспринимали мир иначе, и эта разница была не пользу людей.
Пайк понимал не все, хотя и старался. Вызывая в голове гул,
лавина ахинеи перегружала его и без того пострадавший мозг. Насмотревшись фильмов ужасов, начитавшись тематической литературы, двое ненормальных смешали все в одну кучу. Добавив туда порцию своей фантазии, они хорошенько приправили ее воспаленными идеями и подогнали под существующий антураж. Самым пугающим было то, что говорили они обо всем очень серьезно, с видом многоопытного доктора наук. Стараясь не свихнуться
и сам, Пайк сосредоточился на обещаниях безопасности. Конечно,
заверения маньяка ничего не стоили, однако сулили некую отсрочку, если придерживаться определенных правил.
Связь с вампиром исчезала только в двух случаях: либо он
сам прекращал существование, либо его жертва. На долю Пайка
выпало своеобразное исключение. Клиническая смерть, каким-то
чудом не ставшая необратимой. Переливание крови вернуло его к
жизни, и тем самым избавило от непреодолимого зова. Его уже не
потянет неведомо куда, лишая воли и туманя разум. Вампир утратил над ним власть и больше не мог повелевать на расстоянии.
58

Это была хорошая новость. Плохая заключалась в том, что слабая
односторонняя связь потенциально сохранялась. Поскольку в жилах текла доля прежней крови, вампир ее чувствовал. Не так, как
прежде, но чувствовал. Разница заключалась в том, что теперь это
удавалось ему лишь вблизи. Издалека жертва была для него невидима, но окажись она где-то рядом — и тогда вампир уловит ее
присутствие. А он, как уже упоминалось, будет стремиться довести начатое до конца.
Обещанная безопасность оказалась с подвохом. Она проистекала из того, что Пайк лежал не в больнице, а совсем другом месте. Там, где ему не грозил внезапный визит кровососа, причем было бы даже лучше, явись тот именно сюда. Тогда он сунется прямо
головой в петлю, которая затянется быстрее, чем эта тварь чтонибудь поймет.
— Почему? — невольно спросил Пайк.
— А как вы думаете, чем мы занимаемся? — усмехнулся врач.
Риторический это был вопрос или нет, но Пайк не ответил. У него
имелось одно предположение, однако вслух он его не высказал.
Это сделала тетка, убедительно доказав, что здесь практиковали
больные фантазии и еще более больные игры. В ее устах это звучало как истребление всякой нечисти, включая упомянутых вампиров, от которых Пайк сейчас надежно защищен. Час посвящения
пробил. Степенно откашлявшись, она приступила к изложению
сокровенных тайн.
Патетичное вступление вполне себе увязывалось с предыдущей бредятиной. Речи лились такие, что хоть стой, хоть падай.
Падать лежавшему Пайку было некуда, а вставать ему не позволяли. Оставаясь неподвижным, он старался сохранять невозмутимость, чтобы не злить разговорчивых сумасшедших. А говорили те
обстоятельно и много.
Они называли себя Декартами, подразумевая определенную
ассоциацию с известным философом. Их сообщество составляли
энтузиасты, владевшие особыми знаниями и самозабвенно преданные делу. Каждый играл свою роль, и каждый посвятил жизнь
общей цели. Избегая публичности, они предпочитали действовать
скрытно, не просвещая людей о воплощениях зла, но оберегая их
от опасности. Совмещая неустанную борьбу и ученый интерес,
они вели такие изыскания, о которых простые обыватели даже не
догадывались.
Суровая тетка, она же Анналена Бауэр, ведала научной частью. Ну, в ее представлении. Как бывший профессор, не нашедший понимания у коллег, она оставила преподавательскую деятельность, но не свои идеи. Она собирала анализы, различные об59

разцы, изучала аномальные явления и искала соответствия в своих мистических каталогах. Обнаружив хоть какое-то совпадение
— по всей видимости, додуманное ее воспаленной фантазией, —
она тут же била в колокола. В частности, сваливала свои теоретические выкладки на практических исполнителей, заставляя их искать черную кошку в темной комнате. Она поступала так регулярно, а в случай Пайка вцепилась с особым рвением.
Практиков, воображавших себя эдаким спецназом, возглавлял Бруно Мальстрем — тот самый детина, который дежурил возле
узилища Пайка. Бывший армейский капитан, он давно подозревал, что в этом мире не все так гладко, как кажется. Контузия,
приведшая к отставке, его представлений ничуть не улучшила.
Посидев на антидепрессантах, он едва не рехнулся на почве посттравматического синдрома, однако судьба уберегла его в лице
случайно встреченных единомышленников. Убедившись, что он не
чокнутый, капитан быстро вернулся в норму и примкнул к новым
соратникам, где его боевые навыки очень даже пригодились.
Врач был настоящим. Звали его Ибрахим Вудс. Индус по происхождению, он считался британцем в третьем поколении. Следуя
одному своему призванию, он лечил людей в разных больницах.
Следуя другому, избавлял их от проявлений зла. В его обязанности
входило изучение информационной базы, куда заносились все
данные пациентов. Так, по определенным маркерам, он искал подозрительные случаи, и так, разумеется, обратил внимание на диагноз Пайка. Обескровливание выглядело слишком примечательным. Предполагая неладное, он известил своих и отправился навестить больного. Увы, к его прибытию тот сбежал, заставляя
предположить наихудшее, а розыск не дал результата. Повторное
появление Пайка стало редчайшей удачей. Не желая повторения
ошибки, Вудс вывез его из клиники и доставил в штаб-квартиру
Декартов.
Экскурс в клуб ненормальных не озвучил еще каких-то имен,
плюс многое оставил нераскрытым, однако Пайк ничуть об этом
не жалел. Он уяснил главное — его похитили, в чем фактически и
сознался добрый доктор Вудс. Благородная праведность, он истово обещал защитить Пайка от вампиров. Вот только кто бы защитил его от самого доктора Вудса.
— Если вы меня оберегаете, почему приковали к постели? — осторожно осведомился Пайк.
Выразительно потянув рукой, он дал понять, что кандалы не особо
вяжутся с сердечной заботой.
— Для вашей же безопасности, — вполне ожидаемо ответила Бауэр. — Один раз вы уже ушли из больницы. Второго допускать
60

нельзя.
— Но я же не могу всю жизнь провести на этой постели, — апеллировал к логике Пайк
— Разумеется, — кивнул доктор Вудс. — Не волнуйтесь, вы не заключенный и не пленник. Скоро вы окрепнете, и тогда мы сможем
приступить к главному.
— Это еще к чему? — насторожился Пайк.
— Мне казалось, вы слушали меня внимательно, — укоризненно
вздохнул врач. — Пока вампир слаб, его надо поскорее выследить
и уничтожить.
Пайк восстановился быстро. Переливания крови вернули тепло его телу и былую ясность разуму. Постепенно они возвращали
и воспоминания. Не все, конечно, однако достаточно многие,
прежде сокрытые как густым туманом. Волнующие свидания с
Аделаидой стали вызывать вопросы. На фоне разговоров, которые
продолжали вести Вудс и Бауэр, Пайк начинал сомневаться в своем восприятии. С одной стороны, он просто не мог принять эту
чушь про вампиров. С другой, теперь он и сам находил, насколько
странными выглядели встречи в отеле, не говоря уже о Хайгейте.
Странными, если не сказать больше.
Напрягая извилины, Пайк силился припомнить детали свиданий, но не видел ничего, кроме бархатных глаз Аделаиды. Его
не влекло к ней, как прежде, и все же обаяние этой женщины засело в нем глубоко. Пайк избегал о ней рассказывать, не хотел
предавать, и уж тем более каким-то психам. Гордая красавица
никогда ему не простит, и видеть не захочет, а он не отказался бы
вновь с ней увидеться. Как минимум, для того, чтобы расспросить
и развеять нараставшие сомнения. Должна же Аделаида знать,
что случилось в ту ночь, когда он пришел на кладбище, а очнулся
под капельницей в каком-то подвале. Да, должна. Вероятно, и
знала.
Мимолетной зарницей, каким-то неуловимым проблеском, в
сознании Пайка иногда проносилось пугающее видение. В зеленом
свете, порожденном огнем свечей, возникало неподвижное тело
Иды, подле которого стоял утонченный джентльмен. Его глаза сияли торжеством, лучились какой-то поистине демонической радостью. Хрупкая молодая леди склонилась над Филмором. Его клетчатая рубашка была вся в крови, и эта кровь стекала по ее подбородку. Мика терзал чопорный лорд. Впиваясь ему в шею, он, в
конце концов, разорвал артерию, и упивался хлынувшим из нее
фонтаном. Аделаида не обращала на это внимания. Словно убаюкивая Пайка в объятиях, она уводила его в мир сладких грез, где
ему надлежало остаться навсегда.
61

Ощущая проступавшие мурашки, Пайк приходил в себя. Образы никогда не задерживались. Каждый раз он грезил одним и
тем же, и каждый раз недостаточно долго, чтобы отчетливо зафиксировать и описать. По мере того, как видение повторялось,
он примечал все больше деталей, пронзавших сознание могильным
холодом. Это пробуждало страхи, дуновение чего-то ужасного, чему он был свидетелем и каким-то чудом сумел избежать. Пайк пытался разобраться в себе — и никак не мог. Складывалось впечатление, словно где-то в закоулках памяти таилась некая, от самого
себя скрываемая правда. Она рвалась на свет, пыталась преодолеть некий возведенный барьер, но всегда обессилено возвращалась во мрак забвения. Это выглядело так, будто Пайка и впрямь
кто-то загипнотизировал, с целью сокрыть нечто очень плохое. Нечто такое, что он не должен был помнить и кому-либо рассказать.
Хотя тому, конечно, имелось и альтернативное объяснение.
Речи сумасшедших давали себя знать. Расписывая бредятину
про вампиров, они занесли ее семена в ослабший разум, и теперь
те давали всходы. Хоть и не веря на слово, Пайк впитывал россказни подсознательно, и они невольно увязывались с нетривиальными событиями в его недавнем прошлом. Ругаясь на чем свет
стоит, он старался отбросить сумасбродные мысли, однако те плодились как грибы после дождя. Их становилось чем дальше, тем
больше. Память частично восстанавливалась. Произошедшее требовало объяснений. В итоге, спустя несколько дней, Пайк не то
чтобы поверил Вудсу и Бауэр, однако был вынужден признать, что
в истории с Аделаидой явно неладно.
Некоторую ясность могли навести друзья, с которыми Пайк
бывал на кладбище Хайгейт. К сожалению, никакой связи с ними
не было. По желанию все той же Аделаиды, его смартфон остался
дома, со всеми номерами и контактами. Разумеется, интернет никто не отменял, и Анналена Бауэр быстро нашла Филмора и компанию. Их статус настораживал. Судя по всему, в сети они не
объявлялись с тех пор, как запропастился и сам Пайк. Оставленные знакомыми, различные комментарии подтверждали их исчезновение, однако тревогу пока никто не поднимал. Шальная молодежь пропадала не впервые, а ее образ жизни подразумевал всякие фортеля. Вот только на этот раз Пайк нутром почувствовал,
что все обстоит иначе. Страшная сцена преследовала его разум, и
довела настолько, что он сам захотел получить ответы. Правда, для
этого требовалось покинуть узилище, откуда его пока не выпускали.
Декарты готовились быстро, но обстоятельно. Пайку объяснили, что действовать придется оперативно и решительно. Время
62

играло против них. Едва вампир поймет, что раскрыт, он немедленно примет меры и может исчезнуть с горизонта. Допускать этого ни в коем случае нельзя, отчего Пайку до поры и не стоило высовываться. Встреча вампира с его уцелевшей жертвой должна
была стать последней, но не для жертвы. Пребывая о ней в неведении, кровосос ничего не подозревал. Его следовало застать
врасплох, иначе ситуация грозила стать непредсказуемой. Пайка
не неволили, а удерживали исключительно из стратегических соображений. Его содействие считалось очень важным, а сведения
ключевыми. Декарты рассчитывали, что он приведет их к вампиру, а даже если нет, они установят наблюдение и обождут, когда
тот явится по его душу.
Обретя свободу в пределах подвальной комнаты, Пайк подолгу лежал все на той же постели, уже не нуждаясь в медицинском
уходе, а иногда часами бродил из угла в угол. Все больше сомневаясь, он не знал, что и думать. Бред бредом, да только и аномалий в
его воспоминаниях хватало. Таких, которые россказни Декартов
трактовали весьма подходяще. Устав от гаданий на кофейной гуще, Пайк захотел узнать, сколько вампиров они уже уничтожили,
и могут ли предъявить неопровержимые доказательства. Об этом
он и заявил, когда Вудс и Бауэр заглянули для очередной беседы.
Ожидая такого поворота, те с готовностью откликнулись, однако
тут-то и выяснилось, отчего с реальными фактами никто не спешил.
Доказательств не оказалось. Более того, Декарты никогда не
сталкивались с настоящими вампирами, а знали о них лишь теоретически. Все свои убеждения, все наработки они почерпнули из
хроники былых лет. Бауэр апеллировала к старинным записям,
дневникам и фолиантам, собранным в специальной библиотеке.
Когда-то, в прежние века, тогдашние Декарты действительно
встречались с нежитью и успешно ее уничтожали. Передавая свой
опыт преемникам, они велели не забывать про зло и учили всему,
что постигли сами. К сожалению или к счастью, вампиров уже
давно никто не видел. Нынешнее поколение Декартов основывалось лишь на том, что донесла до него история и вера в слова прадедов. Но вера это была искренняя и истовая. Не сомневаясь в
существовании нечисти, они постоянно искали признаки ее присутствия, и вот, наконец, наткнулись на случай с Пайком. Взбудораженные настоящим делом, они готовились приложить все усилия, чтобы оказаться достойными далеких предков и не ударить
лицом в грязь.
Искренность похитителей, решивших не лукавить и не вилять, ничуть не воодушевляла. В отличие от них, Пайку требова63

лось нечто большее, нежели одна лишь уверенность в своей правоте. Начитавшись книг про вампиров, только идиот мог вообразить, что те действительно существуют, а байки старых маразматиков уж точно не научный аргумент. Осознав, что дикие россказни ничем не подкреплены, в целом Пайк не очень удивился. А
чего он, собственно, ожидал? Психи на то и психи, что их больные
фантазии абсолютно не обоснованы. Разумеется, в отношениях с
Аделаидой следовало разобраться, но только не в компании свихнувшейся шайки и уж точно не под эгидой ее сумасбродных идей.
Утвердившись в этой мысли, Пайк обрел известную уверенность.
Он понял, что ему нужно делать, и отныне придерживался СВОЕЙ
стратегии.
Декартов заметно раздражало, что после всех их откровений
взамен они не получили ничего. Они старались этого не выказывать, однако выражение их лиц говорило красноречивее слов.
Ссылаясь на провалы в памяти, Пайк так ничего им и не рассказал — ни про Аделаиду, ни про визиты на кладбище Хайгейт. Отделываясь отговорками, он с нетерпением ожидал начала операции, которого, завершая подготовку, ждали и его похитители.
Обещая им содействие, он только и мечтал, когда окажется за
пределами подвала. Его мечты сбылись. Один ловкий укол — и
Пайк потерял сознание, а когда очнулся, то понял, что его похоронили заживо.
Истошные вопли оглушали. В тесном пространстве могилы
они отражались так, что разрывали барабанные перепонки. Объятый животным ужасом, Пайк колотил в крышку гроба и задыхался в нестерпимой духоте. Тьма выжимала воздух из легких, давила
на грудь, гасила остатки полыхавшего сознания. Мысли о страшной смерти лишали воли. Забившись как в припадке, Пайк отбивал кулаки, обдирал ногти и срывал надрывавшуюся глотку. Поглощаемый отчаянием, он был в одном шаге от помешательства,
когда в его гроб внезапно хлынул свет. Выпучив глаза, Пайк повернулся и узрел лицо доктора Вудса, за которым маячили еще
двое. Прибежав на вопли, тот откинул плотную штору и пытался
уразуметь, что вообще происходит.
Пайка усыпили для того, чтобы он не узнал, где находится
штаб-квартира. Доверия он пока не заслужил, и Декарты хотели
избежать потенциальных осложнений. Бесчувственное тело особых
хлопот не доставило. Спланировав все заранее, Декарты погрузили его в трейлер, куда погрузились и сами. Уложив Пайка в спальную нишу, где было душновато, но вполне уютно, они убедились,
что тот почивает крепким сном, задернули штору и поехали. Прибыв на место, они припарковали трейлер, а сами отправились ос64

мотреться. Пробуждение Пайка застало всех врасплох. Решив, что
до него добрался вампир, Декарты бросились к нему со всех ног, и
крайне вовремя, поскольку со страху тот едва не спятил.
Сказывались переживания. После недавних событий, включая похищение, оголтелую чушь и пугающие видения, Пайк испытывал проблемы с психикой. Он и сам это понимал, без визита к
профильному специалисту. Удостоверившись, что заживо его не
похоронили, он осведомился, где, собственно, находится. Ответ
его чрезвычайно обрадовал. Как оказалось, трейлер был припаркован неподалеку от его жилища. Не зная деталей, Декарты привезли его именно туда, что Пайка вполне устраивало. Еще больше
его устроило то, что ему даже не разрешили, а настоятельно рекомендовали отправиться к себе. Не дожидаясь повторного приглашения, он вышел из трейлера и поспешил домой.
Компанию Филмора объединяла не только тяга к отвязным
выходкам. Технически, та была лишь следствием, как производная от повседневной жизни. Никому не нужная, предоставленная
самой себе, молодежь находила утешение в асоциальном поведении, криминале и ощущениях одно острее другого. Сойдясь на
этой почве, она сдружилась, уж как умела, и старалась проводить
время вместе. По крайней мере, не дома, где никого из них никто
особо не ждал. Недельного отсутствия Пайка родные даже не заметили. Пройдя к себе, он не услышал ни "привет", ни "как дела".
Пришел и пришел. Не пришел — так и ладно.
Батарея смартфона успела сесть. Поставив его на зарядку,
Пайк еле дождался, пока сможет включить экран, и тут же жадно
стал выяснять, что пропустил. Звонки, оставшиеся без ответа сообщения, поступившие электронные письма… Ноутбук, включенный заодно с телефоном, также выдавал массу информации.
Очень примечательной такой информации, где совершенно не фигурировала Аделаида — даже ни одного СМС не написала, — зато
обнаружилась новость о Гарри. В сети распространялось фото с
его разбитым байком. Сомнений в принадлежности тот не вызывал, а вот версии строились разные.
Наиболее приоритетной считалась самая правдоподобная.
Должно быть, Гарри кто-то сбил. Отсутствие тела предполагало
вполне конкретный умысел, попытку скрыть следы преступления.
Виновник смертельного ДТП забрал его с места аварии, да где-то
и спрятал. Скрывая труп, он надеялся остаться неизвестным, и
отнюдь небезосновательно. Судя по всему, Гарри искали спустя
рукава, и поднимать ради него всю полицию никто не собирался.
С высокой вероятностью, его вообще никогда не найдут, а дело, в
конце концов, закроют. Лишенный даже надгробия, Гарри только
65

и окажется, что в полицейском архиве, не нужный обществу точно
так же, как не был нужен своей семье.
Новость о самоубийстве Аманды привела Пайка в уныние. В
последнее время с ней действительно было неладно, но никто не
обращал на это внимания. Совсем никто — даже немногие друзья,
включая самого Пайка. Сосредоточенный на Аделаиде, он не протянул Аманде руку помощи, оставив ее во власти психоза и антидепрессантов. Не выдержав душевных мук, она выпрыгнула из
окна, а ее тело хоронили в закрытом гробу. Вот только странно,
что Декарты об этом не упомянули, пока Пайк торчал у них в подвале. Они же проверяли данные его друзей. Судя по сплетням в
сети, тут был замешан некий инцидент в морге. Какой? Никто толком не знал, словно его нарочно пытались скрыть.
В целом, ответов на вопросы не прибавилось. Скорее наоборот, последних стало еще больше, особенно когда Пайк удостоверился, что ни на сообщения, ни на звонки друзья не отвечают.
Аманда покончила собой, Гарри, вероятно, погиб в аварии, но вот
куда запропастились Ида, Мик и Филмор? Ох, странно все это, ой
как странно. Вызвав на смартфоне еще один номер, Пайк услышал гудок, а потом и тишину, установившуюся на той стороне.
Звонок там приняли, однако говорить никто не спешил.
— Хелло, — сказал Пайк. — Чего молчишь?
— Это… ты?! — в голосе Аделаиды звучало ошеломление.
— А кто же еще? У тебя ведь высветился мой контакт, — недоуменно заметил Пайк. — Ты что, ожидала услышать кого-то другого?
Да, именно этого Аделаида и ожидала. Точнее, она вообще
никого не ожидала услышать с того телефона, откуда звонил Пайк.
Ему полагалось быть мертвее некуда, а не объявляться как ни в
чем не бывало.
— Ты где? — напряженно спросила она.
— А ты где? — в свою очередь, спросил Пайк. — Нам надо встретиться и поговорить.
— Надо, — подтвердила Аделаида. — Ты один?
— Да, — не так уж и соврал Пайк.
Тащить с собой Декартов он всяко не собирался. Он даже в дом их
не пустил, предложив ошиваться где-нибудь на улице.
— В отель ко мне не приходи, — быстро сказала Аделаида. — Я буду ждать тебя там, где мы первый раз увиделись. Но я не появлюсь, если ты придешь с кем-то еще. Мои слова только для твоих
ушей. Тебе действительно нужно кое-что узнать, но ты не узнаешь
ничего, если нарушишь мое условие. Договорились?
— Хорошо, — согласился Пайк.
66

Наживка была проглочена. Интрига захватила Пайка быстрее, чем логика и разум успели среагировать на очевидную опасность. Едва не умерев, он не помнил, почему, и стремился узнать
это от своего потенциального убийцы. Впрочем, винить Пайка было особо не в чем, ибо то по-прежнему сказывалось влияние Аделаиды.
— В десять после полудня, — подытожила она. — Приходи, я буду
ждать. Целую. Люблю.
И повесила трубку. Уточнений не понадобилось. Она назначила
свидание в десять часов вечера на кладбище Хайгейт.
Декарты оставались снаружи. Подойдя к окну, Пайк выглянул на улицу и увидел приметного мужчину в спортивном костюме. Стоя под уличным фонарем, он делал безразличный вид, а на
деле следил во все глаза. Пайк махнул ему рукой, а затем перевел
взгляд на женщину в плаще, маячившую у соседнего дома. Ей он
тоже помахал, чем вызвал явное неудовольствие, и вернулся
вглубь комнаты. Наблюдения соответствовали ожиданиям. Компания ненормальных расположилась по периметру, подкарауливая
вампира, Пайка или самого дьявола. Презрительно фыркнув, Пайк
сбросил верхнюю одежду и направился в ванную. Оттуда он вернулся посвежевшим и умытым. Взяв заряжавшийся смартфон, он
уселся возле ноутбука и проторчал в сети до самого вечера.
Сборы много времени не заняли. Облачившись в чистую одежду, Пайк наскоро перекусил, уделяя больше внимания воде, нежели еде. К спиртному, схороненному в заначке, он не притронулся. Ощущая нездоровое возбуждение, он поминутно поглядывал на
часы, а когда настала пора, вышел из комнаты и спустился в подвал. Приоткрываясь, окошечко тихо скрипнуло, но этого никто не
услышал. Присматривая за задней дверью, Декарты не видели,
как Пайк выбрался во двор где-то на уровне земли. Прокравшись
за кустами, он добрался до дальнего угла забора и сдвинул одну из
досок. Скользнув в образовавшийся проем, он проник на соседский двор, но там не задержался. Отойдя подальше, он примерился, перемахнул через ограду и был таков.
В целом, Декартам повезло, что Пайк с полицией не дружил и
не сдал их веселую компанию с потрохами. Рассказывать про
вампиров им пришлось бы в участке, а то и Скотленд-ярде. Правда, только до тех пор, пока их не упекли бы в подходящую психушку. Весьма недовольный своим похищением, Пайк все же подумывал об анонимном звонке, но отказался от этой мысли опятьтаки из-за Аделаиды. Он по-прежнему не хотел устраивать шумиху, предавать их страстные отношения огласке. Для себя Пайк
решил, что не предпримет ничего, пока не встретится с ней и не
67

поговорит. Ну а там видно будет. Аделаида ведь и сама хотела ему
что-то рассказать. Что именно? Это он скоро узнает. Убравшись
подальше от дома, Пайк немного покружил, чтобы убедиться в отсутствии хвоста, а затем отправился прямиком к Хайгейту.
Сумерки наступили быстро. Вот только еще солнце клонилось
к горизонту, а вот уже о нем напоминала лишь западная кромка
небосвода, окрашенная в цвета позднего заката. С востока же на
Лондон и пригороды наваливалась тьма. Миновав ворота, Пайк
торопливо пошел по притихшему кладбищу, свернул с проторенной дорожки и углубился в знакомые заросли.
Еще не стемнело, когда глазам открылась лужайка с раскопанными могильными плитами. Точнее, лужайка, где им надлежало быть. Неизвестно зачем, кто-то заложил их дерном, попутно
присыпав жухлой травой и листьями. Не знай Пайк заведомо, что
плиты там, он бы их и не заметил. Выйдя из высокой травы, он
покрутил головой, но никого не увидел. Тогда он позвал. Позвал
раз, другой, третий. Он уже решил, что напутал место или время,
когда прямо-таки ощутил, будто рядом кто-то стоит. Резко повернувшись, футах в пяти от себя он увидел Аделаиду, объявившуюся
невесть откуда. Одетая в кардиган и джинсы, та смотрела на него
так, словно просвечивала рентгеном.
— Значит, это действительно ты, — как-то странно произнесла
она. — Впрочем, чутье не обмануло меня еще издали.
— Тебя это будто бы удивляет, — озадачился Пайк. — Почему? Что
вообще произошло при нашей последней встрече?
Чарующе улыбнувшись, Аделаида приблизилась. Какое-то мгновение — и ее точеные руки обвились вокруг шеи Пайка, а бархатные
глаза глянули прямо в душу.
— Я тоже хотела бы это знать, — приоткрывая свои коралловые
губы, жарко прошептала она. — Куда же ты тогда пропал?..
Голова Пайка пошла кругом. Он ощутил волну подступавшего
блаженства. Того, которое заставляло его искать свидания с Аделаидой и желать ее пленительных, сводящих с ума объятий. Блеснув в свете редких звезд, ее белоснежные зубы показались прекраснее жемчуга. Наклоняясь все ближе, Аделаида затмевала весь
мир, становясь его центром и самой сутью.
— Я пришел в себя у каких-то шизиков! Они похитили меня из
больницы! Они несли бред про вампиров! — скороговоркой выпалил Пайк. — Говорили, они существуют! Говорили, что ты вампир!
Хотели, чтобы я помог тебя найти!
— Вот как? — замерла у самой его шеи Аделаида.
Объятия разжались. Отстранившись, Аделаида окинула Пайка пристальным взглядом. На ее лице появилось довольно жесткое
68

выражение.
— Я от них сбежал! — торопливо заверил ее Пайк. — Мне с этими
поехавшими не по пути!
— А обо мне что ты им рассказывал? — с холодком осведомилась
Аделаида.
— Ничего! — истово заверил Пайк. — Ни единого слова! У меня
появились некоторые вопросы, но ответы на них я хотел услышать
от тебя.
— И ты их услышишь, — подобрела Аделаида.
Уяснив, что Пайк не лжет, она тут же вернула ему свое расположение. Ее настороженность, однако, никуда не делать. Наоборот,
с каждой секундой она нарастала. Доселе спокойная и уверенная,
теперь Аделаида выглядела так, будто к чему-то прислушивалась.
Наступавшую ночь пронзил бодрый ритмичный звук. То зазвонил смартфон в кармане Пайка. Вздрогнув от неожиданности,
тот чертыхнулся и полез проверить, кому там и чего понадобилось.
Аделаида помрачнела.
— Я же просила эту штуку сюда не приносить, — сверкнула она
потемневшими глазами.
— Прости. Я второпях, — смутился Пайк. — Старался поскорее
улизнуть от этих чокнутых. А еще я искал своих друзей. Двое
мертвы, а остальные куда-то пропали. Ты, случайно, не знаешь,
где они?
Аделаида знала. Они были там, где надлежало быть и Пайку,
который по какой-то причине остался жив. Это представлялось
той еще загадкой, однако в ней имелся и плюс. Пайк вернулся
полнокровным. Его вены бурлили до отказа, а на лице красовался
здоровый румянец. Предвкушая восхитительную трапезу, Аделаида еле сдерживалась, чтобы не приступить к ней прямо сейчас,
однако обстоятельства требовали повременить.
— Пойдем, — позвала она, потянув Пайка за руку. — Здесь не
слишком удобно, а нам надо о многом поговорить.
Пайк не сопротивлялся. Власть этой чаровницы возвращалась. Она и прежде не ослабла настолько, чтобы Пайк допустил
очевидное и пошел против нее. Теперь она восстанавливалась в
полной мере. Ведомый Аделаидой, он проследовал за ней к подземелью, где и остановился у самых ступенек. Аделаида опять замерла. Ее острый, чрезвычайно острый слух улавливал нечто такое, чего Пайк, разумеется, слышать не мог, но о чем невольно
предупредил.
— Идут, — тихо сказала она, глядя куда-то в темноту.
— Кто идет? — не понял Пайк.
— Не бери в голову, любовь моя, — прошептала Аделаида.
69

Притянув Пайка к себе, она одарила его долгим поцелуем. Настоящим поцелуем, а не тем, что всегда жег его кровоточившую
шею. От накатившего блаженства Пайк весь затрепетал. Он стоял,
не чуя времени, пока Аделаида прижималась к его губам. Затем,
оторвавшись, повлекла его в подземелье.
— Что ж, вот и логово, — процедил Бруно Мальстрем, проследив за
ней через прибор ночного видения.
Поведение Пайка выдавало его намерения. Декарты ожидали, что он выкинет чего-нибудь эдакое. Судя по всему, он все-таки
вспомнил нечто такое, о чем говорить упорно не хотел. Подыграв
нехитрому замыслу, Декарты позволили Пайку удрать, а сами проследили за его сотовым телефоном. Молодежь ведь без этой техники никуда. Вернувшись домой, Пайк сразу же его включил, а затем и прихватил с собой, когда выбирался через задний двор. Куда он направлялся — было очевидно, на что, собственно, Декарты
и рассчитывали. Жертва шла к вампиру, а они шли за жертвой. К
тому моменту они давно знали и адрес Пайка, и номер его телефона. Свой человек у оператора связи помог им отследить сигнал,
который и привел на кладбище Хайгейт. С дальнейшим управились приборы ночного видения и тепловизоры. Вампир определялся безошибочно. Его человеческий облик выглядел безупречно, однако тепловое излучение полностью отсутствовало. Исчезновение
куда-то под землю расставило все точки над i. Обнаружив логово,
Декарты готовились нанести удар.
Охотиться на вампира ночью — так себе идея. К сожалению,
выходка Пайка не оставляла другого выбора. Он сбежал к закату,
а по кладбищу шел уже в сумерках. В отличие от него, Декарты
иллюзий не строили. Они прекрасно понимали, что если не атакуют сейчас, в живых Пайка больше никто не увидит. Тот, конечно,
сам дурак, чтобы ради него еще рисковать, вот только вампир,
вероятно, все поймет. Покончив с жертвой, он не станет дожидаться охотников, и когда те объявятся на рассвете, ловить им будет уже некого. Таким образом, Декарты вынужденно шли вабанк. Впервые наткнувшись на настоящего вампира, они просто
не имели права его упустить. Вооруженные теоретически и физически, они тихонько окружили логово и собрались атаковать.
В свете зеленых свечей Аделаида и впрямь чувствовала себя
как дома. Пайка она не пила — это еще успеется. Она завела его
вниз, прекрасно зная, что за ней наблюдают, и тем самым стала
разыгрывать события по своему сценарию. Подземелье действительно играло важную роль, однако к пресловутому логову отношения не имело. Охотники об этом не знали, и их неосведомленностью следовало воспользоваться. Не опасаясь разрушить свое
70

убежище, Аделаида могла позволить себе то, на что в ином случае
никогда бы не пошла.
Будь это обычные люди, Аделаида сумела бы покончить с ними голыми руками. К сожалению, сейчас она все еще была слаба, а
их снаряжение заставляло отказаться от прямой атаки. Зачем
охотники взяли дубинки и ножи — кто ж разберет, однако помимо
бесполезного оружия они прихватили и кое-что еще. Кое-что такое, что и впрямь могло навредить Аделаиде, а то и вовсе с ней
покончить. К тому же охотников оказалось довольно много. Не желая рисковать, она решила действовать наверняка, тем более что
на кладбище сейчас кроме нее никого не было. Немного окрепнув,
пятерка вампиров отправилась осваивать современный Лондон.
Испуская зов, Аделаида тянула время, а заодно заманивала незваных гостей в ловушку.
Ведущие куда-то под землю, полузасыпанные ступеньки выглядели весьма зловеще. Еще более зловеще выглядел зеленый
свет, пробивавшийся внизу. Выбирать, однако, не приходилось.
Других входов в логово не наблюдалось, а вампир прошел тут вместе с жертвой. Держа оружие наготове, Мальстрем начал спускаться первым. За ним, цепочкой, последовали его люди, а снаружи, не выпуская друг друга из поля зрения, остались дежурить часовые. Рассредоточенные вокруг, они внимательно наблюдали, не
покажется ли кровосос поодаль, из какого-нибудь секретного хода.
Теснота ступенек сменилась раздавшимся коридором, приведшим в большую запущенную комнату. Сложенные из грубых
камней, ее стены увивали разросшиеся корни. Промеж них, осыпаясь на пол, ломтями свисала земля, тянувшая сыростью и перегноем. Покачиваясь огоньками, в замусоренных нишах горели зеленые свечи. Исключая две пустые бутылки из-под виски, комната
была пуста, но ей подземелье не заканчивалось. Наоборот, отсюда
оно только начиналось.
Прямо и налево уходили темные коридоры. Протянувшись
куда-то вглубь, они таили узкие ответвления и приводили в другие
комнаты. Осторожно продвигаясь, Декарты надеялись, что их
экспедиция не затянется, но вскоре поняли, что попали в своеобразный лабиринт. Это им решительно не понравилось. Постоянно
ожидая нападения, они были вынуждены распылять и внимание,
и силы. Расставляя по пути фонари, они запоминали устройство
подземелья и старались не пропустить ни одного хода.
Тактическая логика была проста. Поняв, что они находятся в
забытой структуре кладбище, Декарты также поняли, что та не
могла оказаться бесконечной. Рано или поздно, они обшарят все
закоулки, отсекая проверенные участки, и вампиру просто некуда
71

будет деться. Во всяком случае, если он не сбежит через запасной
ход, ради чего снаружи и дежурили часовые. Хоть и обладая
сверхъестественными способностями, вампир все же оставался
уязвим и подчинялся определенным законам мироздания. Телепортироваться он не умел, а осиновые стрелы, торчавшие с заряженных самострелов, напомнят ему о смертности любого бытия.
Исходя из этих соображений, Мальстрем и его люди продолжали
идти под заплесневелыми сводами, и по-своему преуспели.
Впереди, в свете фонарей, наконец что-то мелькнуло. Поворот, еще один — и вдруг глазам Декартов открылась очередная
комната. Ее предназначение заставляло поежиться, поскольку
среди запустения угадывались разбитые урны и трухлявые остатки гробов. Иные не пустовали. Прогнившие кости соседствовали с
черепами, чьи провалы глазниц таращились в никуда давно угасшим взором. Фрагменты одежды покрывала вековая плесень и
грязная паутина. Это было настоящее царство смерти, экспозиция
бренности всего земного, но в этом кладбищенском тлене была и
жизнь. Возле каменного, подпиравшего потолок столба, недвижно
стояла знакомая фигура, в которой Декарты немедленно признали
Пайка.
Слова, призывающие подойти, замерли на языке. Уже протянув руки к Пайку, передние Декарты остановились и вскинули
опущенные было самострелы. Тот оказался не один. За ним, прикрываясь его телом, так же неподвижно стояла молодая, лет тридцати, женщина. Одетая в джинсы и кардиган, она выглядела как
обычный человек, отличавшийся несомненной красотой. Ее лицо и
руки выделялись точеным изяществом, а глаза поражали глубиной
бархатистых глаз. Не знай Мальстрем наверняка, он мог бы подумать, что Пайку составляет компанию еще одна жертва. Однако
он знал. Это была та самая женщина, которую он видел еще снаружи, и которая не излучала теплового следа. И которая не отбрасывала тени. Последнее стало очевидно, когда Декарты направили
на нее свои фонари.
Несмотря на полную готовность, со стрельбой никто не спешил. Все самострелы были направлены на вампира, но ни одна
стрела не покинула ствол. Немного растерявшись, Декарты никак
не могли решить, имеют они право на случайный промах, или нет.
Дюйм за дюймом, они продвигались вглубь комнаты, рассредоточиваясь и стараясь занять более выгодное положение. Сыграл
свою роль и эффект первого контакта. Никогда не сталкиваясь с
вампиром, да еще настолько близко, Декарты не спешили атаковать и таращились на него во все глаза. Они словно и сами не верили тому, что, наконец, видели.
72

— Это начинает надоедать, — чуть прищурившись, холодно произнесла Аделаида. — Просто всегда одно и то же. Я и в свет не успела выйти, а незваные гости уже тут как тут. Зачем пожаловали?
— Отправить тебя в ад, злобная тварь! — встрепенувшись, воскликнул Мальстрем.
И все же побоялся спустить крючок. Заряженный арбалет смотрел
прямо на вампира, но тот находился в критической близости от
Пайка.
Промедление оказалось роковым. Аделаида нанесла удар. Нанесла не людям, а по каменному, сложенному из блоков столбу.
Будь она человеком, ее усилий не хватило бы даже на то, чтобы
отколоть кусочек, но она была вампиром — сверхъестественно
сильным не мертвым существом. Потемневший от времени, грубо
сложенный столб тут же рухнул. Вслед за ним, грохоча ударявшимися камнями, обвалился и потолок, засыпая комнату слежавшейся землей.
Двух передних Декартов погребло заживо. Не успев отскочить, они сгинули под неудержимой тяжестью, придавившей их в
мгновение ока. Остальным повезло больше. Отпрянув назад, они
успели выбежать из-под осыпавшегося свода, отрезавшего их от
коварного вампира.
Обвал еще гудел, ворочаясь землей и постукивая камнями,
когда Мальстрем разразился свирепыми проклятьями. Осознав
произошедшее, он ринулся было раскапывать своих бойцов, но
повис на руках товарищей. Площадь обрушения оказалась так велика, что ни о каком быстром спасении не шло и речи, а от небыстрого толку не было. Помочь Мальстрем никому не поможет, зато
подвергнет себя опасности. Потолок над головой угрожающе подрагивал, намекая на дальнейшее разрушение, и лучшее, что могли
сделать Декарты — это отступить, чтобы проверить другие ходы.
Эффект неожиданности был утрачен. Вампир явно понял,
кто за ним пришел, и устроил все это с прямым умыслом. Он целенаправленно возвел преграду между собой и охотниками, рассчитывая уйти через какой-нибудь лаз. Не в состоянии справиться
грубой силой, он пустил в ход хитрость, и пустил довольно успешно. Как минимум, он выиграл время для отхода, на что теперь обрел очень даже неплохие шансы. Во всяком случае, ситуация выглядела именно так, пока Декарты не осознали всю глубину своих
заблуждений. Вампир не отступал — он атаковал. Раскатываясь
между стен, по коридорам прокатился гулкий хохот — свидетельство второго обвала. Набирая мощь, он еще гремел, когда за ним, с
небольшим промежутком, последовал третий. Об их назначении
долго гадать не пришлось. Обойдя охотников с тыла, Аделаида со73

крушила опорные столбы и заблокировала их в подземелье.
Ловушка оказалась внушительной. Удушье Декартам не грозило, однако о быстром освобождении не шло и речи. Земли насыпалось столько, что сладить с ней голыми руками было, мягко говоря, затруднительно. Положение осложняли камни и переплетенные корни. Если первые, худо-бедно, извлекались и отбрасывались, то вторые крепко удерживали пласты почвы и цеплялись за
руки. Ножи рубили их и резали с несомненным эффектом, только
возни здесь было явно надолго.
Вампир, не будь дураком, в засыпанной части подземелья не
остался. Проверив это досконально, Декарты сосредоточились на
завале, который отделял их от выхода. Бдительности они не теряли, на случай, если кровосос притаился в каком-нибудь тайнике и
собирался напасть. Выставив самострелы, часть запертых Декартов обеспечивала безопасность, пока другая ворочала камни и
раскапывала землю. Это было совсем не то занятие, ради которого
они сюда пришли, но ничего другого им сейчас не оставалось.
Обеспокоенные грохотом, часовые снаружи немного успокоились, когда стало ясно, что произошло. А именно, что ударная
группа не пострадала, хотя и угодила в ту еще ловушку. Из-под
земли доносились приглушенные голоса. Скрежещущие звуки чередовались с руганью и характерным перестуком — вместо вампира ударный отряд воевал с обвалом. Соображая, как им поступить, часовые ожидали нового приказа, однако через помехи ничего не могли разобрать. Оставаться на постах или прийти товарищам на помощь? Принять участие в раскопках или удвоить
бдительность? Вопросы задавали многие, но ответа не получил ни
один. Рации выдавали только треск, заглушавший обрывочные
слова Мальстрема. Вероятно, сигнал не проходил из-за толщи земли, хотя до обвала с этим не было никаких хлопот.
Неопытность Декартов сыграла свою роль. Настоящего вампира не видел никто, а половина в них не очень-то и верила. Антураж, необычное сообщество, сохранение традиций, дань истории и прошлому — многие жаждали нетривиальных приключений
и адреналина. Сейчас они их получали, явившись ночью на легендарное кладбище, однако ситуацию воспринимали менее серьезно,
чем следовало бы. С собой, в подземелье, Мальстрем взял наиболее
надежных, самых преданных делу бойцов. Таких, которые не сомневались в идеологии сообщества и стреляли бы не задумываясь.
Формально, это имело очевидный смысл, но именно здесь он и допустил ошибку. В отличие от ударного отряда, на часовых возлагалась задача куда проще, отчего на поверхности и остались наименее подкованные. Обвал застал их врасплох не меньше Мальст74

рема. Решив поступать по ситуации, часть из них не покинула посты, продолжая наблюдать за окрестностями. Другая приняла участие в раскопках, для ускорения которых двое часовых отправились за лопатами.
В машинах, припаркованных неподалеку от кладбища, имелся целый походный склад. К сожалению, взять все и сразу возможности не представлялось, равно как и проехать прямо к месту
операции. Второстепенная амуниция оставалась в фургоне и багажниках легковых автомобилей. В частности, и походные лопаты,
чтобы окопать лагерь или вызволить засыпанных товарищей. Не
прихваченные сразу, теперь они стали такой же острой необходимостью, как самострелы.
Двое часовых хотели обернуться быстрее ветра. Поспешая со
всех ног, они и впрямь вскоре добрались до машин, где дежурила
пара водителей. Их рации также не выдавали ничего, кроме неразборчивого треска, а смартфоны были отключены из соображений конфиденциальности. Отследив местоположение Пайка, Декарты не хотели, чтобы кто-нибудь отследил их самих. Подобные
трюки умели проворачивать не только они. Серьезная операция
требовала осторожности, поскольку в глазах закона они выглядели
будто преступники — как минимум, похитители и вандалы, а то и
убийцы.
Уяснив ситуацию, один из водителей тоже отправился на
подмогу. Другой остался с машинами. Так, для надежности, чтобы
случайный полисмен или взломщик не устроили забот почище
вампира. Проводив взглядом троих товарищей, он огорченно
вздохнул и приготовился к унылому дежурству. Пока там, на
кладбище, события принимали лихой оборот, он станет торчать
здесь в одиночестве, лишенный даже малейшего развлечения.
Взволнованный, преисполненный ожиданий, в итоге он проведет
ночь в машине, пока остальные охотятся на вампира и помогают
друг другу в передряге. Вздохнув, водитель подумал, не приложиться ли ему к заветной фляжке, хотя спиртное было строжайше
запрещено, и вдруг услышал стук. Вздрогнув от неожиданности,
он повернулся и увидел молодую особу неопределенного возраста.
Стоя у водительской дверцы, она настойчиво взывала к его вниманию.
Волнение и даже испуг, молниеносно поднявшие пульс где-то
втрое, тут же пошли на убыль. Молодая особа угрозы не излучала.
Одетая в худи с капюшоном, она выглядела обычнее некуда. Ее
лицо обрамляли вьюшки светлых волос, а голубые глаза смотрели
открыто и приветливо. Приветливой была и улыбка. Показывая
белые зубки, она демонстрировала несомненное расположение.
75

Фигурка молодой особы окончательно развеяла у водителя всяческие опасения. Такая хрупкая барышня просто не могла причинить ему какое-то зло. Наоборот — она, скорее, сама нуждалась в
помощи, о которой, не исключено, сейчас и хотела попросить.
Улыбнувшись в ответ, водитель приспустил стекло и осведомился,
чем может быть полезен.
Хрупкая барышня надеялась, что ее кто-нибудь подвезет. Наличных на такси у нее не осталось, телефон разрядился, а никто из
знакомых поблизости не жил. Кроме того, ее напугала компания
хулиганов. Ведь кто, как не они, станет в этот час ошиваться на
кладбище — это обстоятельство ее мелодичный голосок озвучил не
без испуга.
Водитель смутился. Учитывая происходящее, он предположил, что речь идет о его товарищах. Те, конечно, никакие не хулиганы, однако не объяснишь же этой барышне, чего они тут все забыли. Еще больше водитель смутился, когда сказал, что подвезти
ее никак не получится. Он, мол, кое-кого ждет, и уехать не имеет
права.
— Ой как жаль, — голубые глаза едва не наполнились слезами. —
Я так боюсь идти одна по пустынным улицам.
Водитель ощутил сильнейший укол совести, смешанный с приступом внезапного героизма. Ему вдруг захотелось что-то сделать для
этой напуганной крошки, стать ее защитником и покровителем.
— Вы можете сесть ко мне в машину и подождать, — порывисто
предложил он. — Я, правда, не знаю, когда освобожусь, но со
мной несравнимо безопаснее, чем снаружи.
В этой фразе крылся известный смысл. Где-то в ночи рыскал вампир, так что хрупкой особе лучше бы и впрямь не разгуливать у
кладбища в одиночестве.
— Вы действительно хотите, чтобы я села к вам? — протянула,
всматриваясь в салон автомобиля, барышня.
Водитель спохватился. Самострел, лежавший на переднем
сиденье, выглядел не совсем сообразно обещанной безопасности.
Кое-что из амуниции на заднем доверия также не вызывало. Кажется, хрупкая особа это заприметила, и ее белокурое личико потемнело.
— Мои друзья оставили. Они участвуют в исторических постановках. То еще сборище глупых шутников, — торопливо пояснил водитель.
Прикрыв самострел, он соображал, что бы сейчас могла подумать
и без того испуганная барышня. Как бы не ударилась в крик и бега, а то еще и полицию накличет. Решив этого избежать, он вышел
из машины с самым доброжелательным выражением лица. Улич76

ный фонарь тут же прочертил его тень, протянувшуюся далеко по
проезжей части. Не заметить ее было невозможно, как не заметить
и то, что та оказалась одна. Отступив от дверцы, хрупкая особа
стояла совсем рядом, но тень она не отбрасывала.
Округлив глаза, водитель застыл, стараясь уразуметь несоответствие. Формально, он моментально догадался, что здесь к чему,
однако теория не сразу уложилась в шокирующую реальность. Он
видел перед собой обычную молодую барышню, говорившую с
ним с самым обычным же голосом, и у этой барышни не было тени. Означать это могло только одно. В глазах водителя блеснул испуг и нараставшее осознание. В глазах хрупкой особы полыхнул
демонический огонь. Затем она сделала движение — резкое, короткое и единственное.
Грудь водителя пронзила дикая боль и невыносимое жжение.
Глянув вниз, он увидел, что одежда его прорвана, а на месте сердца образовалась дыра. Само же сердце теперь сжимали пальцы
блондинки, смотревшей на него с жадностью голодного хищника.
Больше водитель не увидел ничего. Колени его подогнулись, и на
дорогу он упал бы уже мертвый, не будь подхвачен своей убийцей.
— Какая расточительность, — прошептала Лилиан.
Затолкав труп в салон, она прикрыла его пледом с заднего сиденья, чтобы схоронить хотя бы на первый взгляд. Потом захлопнула
дверцы и с наслаждением облизала измазанные в крови пальцы.
Сердце она выжала прямо в рот, наслаждаясь каждой добытой
каплей. Она бы задержалась и еще, но зов Аделаиды донесся снова. Стерев с дверцы кровавые брызги, Лилиан перемахнула через
машину и ринулась на кладбище.
Посланцы за лопатами задерживались. Не дожидаясь, пока
они вернутся, несколько часовых копали как есть. Просевшая земля образовала впадину, где они, обдирая руки, раскидывали ее
комья и отбрасывали камни. Корявые узловатые корни мешали
больше всего. Цепкие и ветвистые, они норовили впиться под ногти и порезать кожу, крепко удерживали пласты и путались под ногами. Испуская ругательства, часовые разбирали завал уж как
могли, пока в глубине шла встречная работа. В остальном все было
спокойно. Вокруг не наблюдалось ни души и не фиксировалось
даже малейшего движения.
По-прежнему лишь треща, рации не сообщали ничего нового,
да ничего нового и происходило. Правда, только до тех пор, пока
вдалеке не раздался приближавшийся топот. Судя по всему, то
поспешали долгожданные товарищи с лопатами. Приободрившись, копавшие Декарты начали отпускать скабрезные шуточки,
как вдруг топот прекратился. Раздался такой звук, как будто на
77

землю что-то упало. За ним еще один, похожий на глухой удар, а
вслед за ним странный хруст и шелест, как если бы сломалась ветка и некий тяжелый предмет укатился в траву. Приглушенное
бряканье железа вызывало ассоциацию с оброненными лопатами.
Потом, если не считать шума раскопок, наступила тишина.
Декарты насторожились. Прекратив копать, они стали звать
ожидаемых товарищей по именам, но никто не отзывался. Часовым это не понравилось. Перегруппировавшись, они сместили
внимание в сторону затихшего шума. Держа самострелы наготове,
двое из них пошли прямо туда. Остальные заняли позиции возле
осевшей земли.
Приборы ночного видения позволяли обходиться и без фонарей. Сквозь заросли, правда, они просвечивать не умели, зато с
этим отлично справлялись тепловизоры. Впереди, за полсотни ярдов, вполне отчетливо угадывался источник тепла. Даже два. По
мере приближения оказалось, что один находился на условной
тропе. Другой был несколько поодаль, в смятой густой траве. Рядом с ними подсвечивались источники поменьше. Распределенные
фрагментарно, они быстро затухали, словно таяли сами собой.
Пролившаяся кровь остывала гораздо быстрее тел. Ее дорожки и
капли стремительно утрачивали тепло, пока тела его все еще сохраняли. Неподвижные, они лежали там, где их настигла смерть, и
смерть эта была насильственная. Одному из посланцев разорвали
горло, превратив в его зияющие лохмотья. Второму сломали шею,
но с такой жестокостью, что позвонки прорвали кожу и забрызгали все вокруг алой кровью. Страшная находка повергала в трепет,
но еще больше шокировала другая. Присев возле тела с разорванным горлом, Гамильтон оборотил на часовых клыкастый оскал.
Самострел все же выпустил стрелу, однако та свистнула мимо. Реакция Гамильтона тут была не при чем. Выскочив невесть
откуда, часового сбила Кэтрин. Даже не сбила, а снесла как товарный поезд. Отброшенный прочь, тот еще не упал, а она уже
терзала его тело, превращая в кровавый фарш. Его напарник и
вовсе выстрелить не успел. Спрыгнув откуда-то сверху, Сэмюель
одним движением свернул ему шею. Тут же обмякнув, убитый выронил оружие и свалился к его ногам. Сэмюель больше не удостаивал свою жертву взглядом. Он смотрел туда, откуда объявилась
Лилиан. Покончив с одним водителем, она успела догнать другого,
отставшего по пути, и расправилась с ним не самым безболезненным образом.
— Я чую еще семерых, — потянув воздух, сказал Гамильтон.
— Я видела три легковые машины и фургон, — сообщила Лилиан.
— Полагаю, еще с десяток охотятся на Аделаиду.
78

— Тогда не будем мешкать, — предложил Сэмюель, и все трое тут
же устремились к подземелью.
Прибыв значительным числом, Декарты имели отличные
шансы на успех, даже несмотря на допущенные ошибки и неопытность. Атакуя в одиночестве, Аделаида сумела бы кого-нибудь
убить, но заплатив за это самую высокую цену. Вот только она была не одна, о чем незваные гости даже не подозревали. Поэтому
она не отступила, заманивая их в ловушку. По той же причине
Декарты не дали вампирам достойный отпор. Рассчитывая встретить одного, они никак не ожидали столкнуться с шестерыми.
Последний обвал Аделаида устроила так, чтобы самой остаться за его пределами. Охотники застряли в подземелье, но и она
выбраться на поверхность не смогла. Ей мешал часовой. Расположившись рядом с дырой, он не видел Аделаиду в сплетении зарослей, но обязательно бы увидел, попробуй та сунуться наверх. И запросто попал бы в нее стрелой, причем не единственной, а сразу
серией, ибо самострелы были не однозарядные. Аделаида не хотела рисковать. Испуская зов, она терпеливо поджидала, пока часовой совершит оплошность. И тот совершил. Встревоженный, он
обернулся в сторону ушедших товарищей. Тихий шорох прозвучал
для него смертным приговором. Он увидел Аделаиду лишь тогда,
когда та уже бросилась на него спущенной пружиной. Перехватив
самострел, другой рукой она сдавила часовому горло, да с такой
силой, что сломала. Тот не смог даже закричать. Выпучив глаза, он
лишь тихо хрипел, не в состоянии глотнуть воздуха или позвать на
помощь. Его мучения тут же прекратились. Переломив ему шею,
Аделаида не проявила милосердие — она лишь сделала то, что не
удалось сразу. И больше не задерживалась ни на секунду.
Даже готовые к атаке врага, шестеро часовых у провала имели бы только минимальные шансы на успех. А готовы они не были.
Во всяком случае, к тому, что из кладбищенских дебрей на них
кинется сразу полдюжины вампиров. Самая миниатюрная, Лилиан оказалась и самой проворной. Хоть и успев спустить курок, часовой промахнулся, а вторая стрела ушла куда-то в небо. Напрыгнув будто пантера, Лилиан выпустила когти и нанесла такой
страшный удар, что одним махом разорвала ему пол-лица. Потом
она пронзила грудь, чтобы лишить его всякой возможности к сопротивлению. Тут бы, разумеется, ей и конец, поскольку этот часовой был не один. Расположившись вокруг провала, они страховали друг друга в пределах поражения, и непременно всадили бы
в нее уйму стрел, однако атаковала Лилиан не в одиночестве. Помочь своему товарищу они не успели, а помочь им самим было
уже некому.
79

Гамильтон действовал с типичной для него жестокостью. Выскочив как дикий зверь, он сверкал глазами в ожидании расправы. Своей жертве он голову даже не свернул, а оторвал. Отшвырнув ее прочь, он порыскал глазами, не нуждается ли кто из своих
в поддержке. Убедившись, что нет, он не стал терять времени и
приник к фонтанирующей артерии.
Кэтрин выпустила всю ярость, которой не сумела одолеть
Аделаиду. Руку часового она попросту выдернула из плеча. Та еще
сжимала оружие, когда Кэтрин вспорола ему живот, не столько
для надобности, сколько удовольствия. И при этом не убила. Истекавшая кровью, истошно кричавшая жертва больше устраивала
ее живой. Разумеется, только до поры. Криков, впрочем, следовало
избегать. Разносясь далеко в ночи, они могли привлечь чье-нибудь
излишнее внимание. Пробив жертве горло, Кэтрин лишила ее голоса, после чего приступила к трапезе.
Джулиан вел себя более утонченно. Он обошелся без разрыва
тканей. Используя свое умение, он остался невидим для часового.
Сверля его глазами, он совершил рывок, бесшумный и неотразимый. Сбив жертву с ног, он даже не убил ее, а оглушил ударом в
висок. Смерть наступила позднее, когда он выпустил клыки и выпил то, что причиталось ему по праву.
Проявив изощренность, Сэмюель вырвал самострел из рук
часового. Вырвал, но не выбросил. Развернув оружие, он приставил его к подбородку жертвы и спустил курок. Стрела пробила голову насквозь, застряв в костях черепа. Из вздыбившихся волос
показалось ее острие, заляпанное выбитыми мозгами. Закатывая
глаза, часовой задергался в конвульсиях. Сэмюель опрокинул его
навзничь и сходу впился клыками в шею, стремясь заполучить последние удары сердца.
В отличие от других, свою жертву Аделаида не убила и даже
не покалечила. Опрокинув на землю, она придушила ее так, чтобы
лишить дееспособности, но и только. Это далось с великим трудом.
От желания вонзить клыки ее аж трясло. Дурманящий запах крови кружил ей голову и сводил с ума, однако Аделаида удержалась.
Жажда требовала утоления, но и вопросы требовали ответов. У
покойника же, как говорится, не спросишь. В бархатных глазах
Аделаиды занялось чарующее мерцание. Направленное в глаза
жертвы, оно подчиняло ее разум и волю, наводило дурман и превращало в преданного раба.
Расхолаживаться не стоило, но и спешить было особо некуда.
Под открытым небом никого из охотников не осталось. Все они
были убиты, либо здесь, либо поодаль. Остальные же по-прежнему
торчали под землей, стараясь прокопать себе путь через завал. По80

зволив другим испить заслуженной крови, Аделаида приступила к
допросу своего пленника. К сожалению, ее воздействие сейчас носило лишь поверхностный характер. Для серьезного требовалась
более продолжительная связь, основанная на внушенной страсти и
неторопливом вкушении крови. Пленник не очутился в полной
власти Аделаиды, только и мечтая, что служить ей. Безусловно
одурманенный, он все же сопротивлялся, не желая выкладывать
все как на духу. Но это было лучше, чем ничего. Задавая вопросы,
Аделаида худо-бедно получила некоторые ответы.
В подземелье, пойманный в ловушку, в живых оставался
ударный отряд численностью двенадцать человек. Его возглавлял
отставной капитан по имени Бруно Мальстрем, искренне веривший в существование всякой нечисти в целом, и вампиров в частности. Его имя не говорило Аделаиде ничего, в отличие от названия сообщества. Декарты. Те, кто прежде именовали себя Эмпириками. Эти фанатики прослыли эксцентричными даже в
прежние времена, молодости и расцвета Аделаиды. Их название
происходило из того, что они взяли за основу своей философии —
мол, источником знания является только чувственный опыт, а разум способен лишь обрабатывать этот материал. Таким образом,
они хотели подчеркнуть свое отношение к сверхъестественному,
основанному не на разуме, а собственных ощущениях и вере. Якобы воспринимая неподвластное науке, они исходили исключительно из внутреннего видения мира. В Декартов, после раскола и
дебатов, они трансформировались по той же причине. В частности, когда стало очевидно, что распознать вампира удается лишь
рациональными методами, а отнюдь не чувствами.
В общем и целом, Аделаиде было наплевать, как и почему называют себя охотники. Важнее всего оказалось то, что судьба сводила ее с ними и прежде. Спустя поколения, охотники про это ничего не помнили, а вот Аделаида не забыла. Доселе необъяснимое,
их появление обрело для нее смысл. Их общество, безусловно, зачахло. Оно не шло и в сравнение с прежним размахом и возможностями, однако по-своему оставалось весьма опасным. Опасным
тем, что продолжало выискивать вампиров, даже если и само в
них уже не очень-то и верило. Попав в больницу, обескровленный
Пайк привлек их внимание, и результат не заставил себя ждать.
Прояснив, что к чему, Аделаида изрядно помрачнела. Услышанное тревожило, злило и раздражало. При всей своей осторожности, Аделаида умудрилась засветиться среди людей, чего старательно пыталась избежать. Теперь ситуация резко усугублялась.
Одно дело — спрятать несколько тел, которые и искать-то никто
не будет; другое — перебить толпу из двадцати трех человек. Более
81

того, целенаправленно посланных за вампиром двадцати трех человек. Их убийство решало одну проблему, но порождало другую.
Не вернувшись, они автоматически подтвердят другим фанатикам всю подлинность их убеждений, и тогда хлопот с ними не оберешься. При этом и оставлять их в живых было бессмысленно, да
и нельзя. Придя к такому выводу, Аделаида тут же решила, что
делать дальше. Она начала с пленника. Тот сказал достаточно, и
всякая надобность в нем отпала. Выпустив клыки, Аделаида наконец-то смогла утолить сатаневшую жажду, досадуя лишь на то,
что это происходило второпях. Когда она отнялась, пятеро вампиров стояли рядом и ожидали ее распоряжений.
***
Блуждая по кладбищу, одинокая девичья фигура давно потеряла счет времени. Она его не замечала. Дни сливались в недели,
недели в месяцы, месяцы в годы. Осень приносила листопад, засыпавший увядавшие заросли. Сбрасывая кроны, деревья устилали траву красно-желтым ковром. Шуршащий и мимолетный, он
быстро обращался в бурую массу, такую же тленную, как и все
кругом. С зимой появлялись белые, кружившие в воздухе снежинки. Порой, в таком изобилии, что надгробия скрывались под ними
полностью, а склепы заносило едва ли не до крыш. Оголенные
ветви покрывались инеем, кора леденела, а со столбов свисали
хрустальные сосульки. С весной все это таяло, давая дорогу пробуждавшейся природе. Робкие цветы показывали свои чашечки
на прогалинах. Из мира мертвых поднималось нечто не потусторонее, а по-настоящему живое, чье дыхание смешивалось с дыханием теплевшего ветра. Лето воцарялось полновластно, превращая
старинное кладбище в шелестящую рощу, пусть и запущенную, но
тихую и уединенную. Жара отступала перед тенистой прохладой,
царившей среди камней. Гремучие летние грозы омывали позеленевшие статуи, иногда оставляя опалины в расщепленном древе.
Затем снова приходила осень, и все повторялось вновь. Одинокая
девушка относилась к этому с безразличием. Зной или мороз — ей
было все равно. С печалью на челе, она неторопливо бродила среди могил, ни на что не реагируя и думая о своем.
Однообразие, присущее такому существованию, девушке не
надоедало. Она его просто не замечала. Она игнорировала людей,
все чаще посещавших ставшее популярным кладбище, ни с кем не
разговаривала и видела мир лишь таким, какой он преставал перед ее внутренним взором. Но это, однако, не означало, что она не
замечала ничего. Просто любое движение, будто то метла уборщи82

ка или чья-то неуместная беготня, не вызывало у нее никакого отклика. К речам она не прислушивалась, даже если те раздавались
рядом, и к лицам не присматривалась. Идя своим чередом, жизнь
расцветала и угасала, рождалась и уходила на вечный покой, а девушка словно была вне этого всего, предоставленная самой себе и
своим неторопливым мыслям. Происходящее вокруг напоминало
сменявшиеся декорации, давно утратившие всякий смысл. Как
фон, как заевшая карусель, они продолжали пустое движение, не
то сами по себе, не то по чьей-то непонятной прихоти. Возможно,
по этой же прихоти девушка оставалась предоставлена самой себе.
Ночь или день ни на что не влияли, равно как восход или закат. Блуждания девушки не зависели от времени суток. Возможно, сначала она и выходила лишь в определенные часы, но потом
это изменилось. Или нет. Она не помнила, и внимание на этом не
заостряла. Она просто появлялась, испытывая тягостное томление,
и неспешно брела мимо склепов и могил, иные из которых давно
знала наперечет. Ее восприятие мира можно было описать как неизменные сумерки. Не те, что воцаряются на исходе цветастого
заката, и не те, что наступают при бурном ненастье. Серые, будто
лишенные палитры, они пронизывали все пространство, и из них,
казалось, было соткано само сущее. Мертвенно-недвижные, не ярче и не тусклее, они представали в неизменном виде, вне зависимости от того, что творилось кругом.
Мир одинокой девушки замкнулся в ее отрешенности. Ее
мысли текли об одном и том же, и пока так происходило, она не
ведала чего-то еще. Не ведала, потому что не хотела, а не хотела,
ибо не знала, что еще может чего-то хотеть. Ловушка ее восприятия была незримой и нерушимой. Не сознавая границ, девушка
не думала о том, чтобы их пересечь, а без собственного побуждения это оказывалось не просто трудно, но и невозможно. Но иной
раз границы очерчивали другие, а считавшееся привычным выбивалось из общей картины сумеречного бытия.
Лунный свет перестал серебрить сокрытые плиты. Давно лежавшие в могилах, шестеро покинули их свободно, сбросив узы
прикованной плоти. Их гробы еще оставались там, в слежавшейся
земле, а они разгуливали под открытым небом, словно никогда и
не умирали. Но они не были живы, как не были и мертвы. Девушка это знала. Откуда? Просто знала. Столько раз проходя неподалеку, она ощущала присутствие их сущности и терзания страстей.
Мучительные терзания, порожденные каким-то нечеловеческим
желанием, и припадки злобной ярости от невозможности его удовлетворить. До недавнего времени эти шестеро были девушке без83

различны, как и все остальное. Она воспринимала их как часть
окружающего мира, суетного в своем движении, но неизменного в
неспешной бесконечности. Она привыкла не реагировать на серебристый свет и на угасавшие проявления злобы. Эти сущности
слабели, кто-то больше, кто-то меньше, и постепенно уходили в
небытие. И вдруг однажды все изменилось.
Не заметить перемену одинокая девушка не могла. Доселе
чахнувшие, сущности преображались. Обретая силы, они уже не
лежали подобно мертвецам. Они ходили, разговаривали, покидали
пределы кладбища и во многом уже ничем не отличались от живых. Процесс развивался, возвращая на их бледные лица слабый
румянец, и вскоре стало очевидно, почему. Шестеро забирали
жизни других. Они приникали к ним как к источнику, поглощали
энергию из их вен, насыщались ими будто растения лучами солнца. Вот только солнца они не выносили, да и растения, пусть даже
самые красивые, не трогали их небьющиеся сердца. Их интересовали только свои желания — та самая неукротимая страсть, которая терзала их в могилах, а теперь нашла выход в возвращенном
облике. Одинокая девушка осознала, что это была за страсть. Утоление жажды, даровавшей силы и жизнь, но ценою жизней чужих.
В безразличии девушки появилось нечто новое. Мимолетное,
как зарница, и неосознанное, словно забытый сон, оно встрепенуло что-то в ее душе, спавшей наяву нескончаемой чередой сумеречных грез. Блуждая по царству мертвых, привыкнув к его неизменному тлену, она считала смерть чем-то само собой разумеющимся. Она видела естественную гибель, становилась немым свидетелем насильственной. Она не замечала боли и страданий, слез,
плача и взывания к небесам. Болезни, мучения и скорбь воспринимались ей как короткий, трепетный миг перед безмолвной покойной вечностью. При ней и прежде отнимали жизнь, и одинокая
девушка, не поднимая головы, погруженная в себя проходила мимо. Но ее никогда не отнимали так, как на этот раз.
Умершим уже ничем нельзя было помочь. Обескровленные и
холодные, они лежали в подземной комнате, где некогда складировались гробы. Но смерть не всегда мгновенна. Порой она забирает свое довольно долго, когда чаша весов колеблется, и может
отступить, если таково окажется веление судьбы. В одном теле
еще теплилась жизнь. Быстро угасая, она готовилась уйти навсегда, однако пока не уходила. Вуаль хоть и таяла, но этот процесс
оставался обратим. По всем признакам мертвый, юноша все еще
сохранял шанс на возвращение, если бы кто-то ему помог. И одинокая девушка помогла. Внезапно проникнувшись состраданием,
84

давно забытым в сумеречной череде, она сделала то, о чем прежде
даже не помышляла.
Времени почти не оставалось. Вуаль уже таяла перед тускневшими глазами. Подхватив несчастного юношу, одинокая девушка вывела его из подземелья, удерживая исключительно за
счет своих сил. Она вела его будто куклу, пребывавшую между
жизнью и смертью. Врачом девушка не была, но она поняла, как
ей следует поступить. Беднягу могли спасти другие люди. Выйдя
на стук, смотритель кладбища увидел на своем пороге бездыханное тело и немедленно вызвал медиков. Стоя рядом, девушка наблюдала, как они приехали и как повезли юношу в больницу. В
больницу, не в морг, ибо покойникам дыхание не восстанавливают и капельницы не ставят. Тогда она ушла, оказав умиравшему
всю возможную помощь. А тот объявился вновь. Спасенный на волоске от смерти, он опять явился туда, где едва не расстался с
жизнью. Пришел к тому, кто почти убил его в тот раз, и теперь
намеревался закончить начатое.
Возвращение юноши одинокую девушку ничуть не обрадовало. Точнее, расстроило, поскольку она уже давно ничему не радовалась и совершенно позабыла это чувство. Свернув с молчаливого
пути, она подошла поближе, глядя на то, что происходит. А происходило многое. Те шестеро, восставшие из гробов, уже убили с десяток человек. Кого разорвав, а кого обескровив, они усеяли округу хладными трупами, после чего занялись теми, кто был еще жив.
Жив там, за завалом, откуда пытался выбраться, и куда теперь
стремилась смерть. Взметая комья земли, шестеро принялись рыть
будто бешеные. Орудуя голыми руками, они дали бы фору и бригаде землекопов. Они не боялись острых корней, а тяжелые камни
отшвыривали словно невесомые пушинки.
Обвалившаяся толща уменьшалась на глазах. Подбираясь к
живым, шестеро копали тем быстрее, чем ближе становились.
Обуянные жаждой, в ожидании скорой расправы они рвались в
подземелье, которое одна из них прежде и обрушила. Наступал
критический момент. Одинокая девушка поняла, что вот-вот произойдет. Глянув на знакомого юношу, она даже не успела задуматься, как ей следует поступить, когда обвал был раскопан сразу
в трех местах.
Лишенный связи, ударный отряд не знал, что творится наверху. Рации выдавали только треск, заглушавший голоса. Сотовый сигнал не ловился вовсе. Он исчез еще тогда, когда Декарты
углубились в подземелье. Сначала Мальстрем не усмотрел в этом
ничего необычного, однако после обвала заподозрил неладное. Поделать, правда, он уже все равно ничего не мог. Его приказы слы85

шали только те, кто находился с ним, запертый в подземной ловушке. Контакт с остальными отсутствовал, равно как и любая
информация извне. Выставив охрану, Мальстрем велел копать, к
чему приступил и сам, не жалея рук. Судя по звукам, часовые на
поверхности поступили так же. Мальстрем считал, что это не
очень хорошая идея. Ослабив внимание, часовые могли прозевать
вампира, чем окончательно свести на нет и без того срывавшуюся
операцию. Ему, разумеется, и в голову не пришло, что все способно обернуться куда хуже. Увы, в голову это не пришло и часовым.
Приглушенные толщей, истошные крики были коротки и неразборчивы, чтобы сделать из них какие-то выводы. Возможно,
кто-то сильно поранился или даже повредил себе конечность.
Вскоре рытье снаружи возобновилось, став при этом куда интенсивнее. Вероятно, часовые привели подмогу, и теперь откапывали
товарищей умноженными силами. Мальстрем приободрился. Подгоняя своих, он уже рассчитывал на скорое освобождение, когда
один из бойцов, поставленных на страже, сообщил, что шум слышится не только здесь. Удивленный, Мальстрем пошел проверить
и убедился, что стражник прав.
Завал раскапывался не только у известного выхода. Судя по
звукам, это происходило сразу в трех местах — везде, где потрудился вампир. И это Мальстрема очень обеспокоило. Зачем бы товарищам снаружи так копать? Зачем распылять усилия, да еще
невесть каким образом попав в подземелье? Тут что-то не сходилось. Тревожась все больше, Мальстрем велел прекратить рытье.
Теперь он испытывал неуверенность, кого вот-вот увидит по другую сторону, и отнюдь не напрасно. Вместо ожидаемой помощи
Декарты подверглись нападению одновременно из нескольких ходов.
Вампиры хорошо ориентировались в давно всеми забытом
подземелье. Охотники видели его впервые. За счет эффекта неожиданности, Аделаида получила значительное преимущество, дополненное атакой с разных концов. Правда, в дыру, прорытую
возле охотников, сразу никто не полез. На серебряные накладки
наконечников вампирам было наплевать. Этот металл, придававший стрелам форму и жесткость, на них никак не влиял. Вот только сами наконечники оказались изготовлены из осины, а заодно и
древки. Тут старинные легенды не врали. Стрела, конечно, не кол,
однако ее эффективность была достаточной, чтобы вампиры не
совались на рожон. Прямое попадание в сердце лишит их дееспособности, а менее точные изрядно ослабят. Учитывая, что пневматические самострелы могли выпустить целую очередь, Аделаида не
хотела рисковать. В лобовую атаку она не пошла, выполнив об86

манный маневр. Ожидая угрозу из дыры у выхода, по-настоящему
охотники были атакованы из подземелья.
Трупы очень пригодились. Используя их как щит, вампиры
добрались до охотников невредимыми. Невероятно сильные, они
держали их как соломенные чучела, и бежали с ними едва ли медленнее, чем обычно. Засвистевшие стрелы толку не принесли. Попадая в убитых часовых, вампиров они не доставали, а тем только
и потребовалось, что выиграть несколько секунд. Потом мертвое
тело полетело в одного охотника, а вампир кинулся на другого, и
этот сценарий разыгрался в каждом из коридоров. Боясь допустить ошибку, именно ее Мальстрем и допустил. Отправив по паре
бойцов к завалам, он разделил ограниченные силы, и своевременно прийти на помощь не успел.
Лилиан и Сэмюель терзали тех охотников, на кого накинулись
сразу. Об их напарниках они не беспокоились. Сбитые трупами, те
ненадолго лишились боеспособности, отчего стали легкой добычей
Гамильтона и Кэтрин. Опьяненные запахом крови, вошедшие в
раж, вампиры двигались с невероятной быстротой. Победить их
врукопашную нечего было и думать. Связки чеснока, надетые
вместо ожерелий, помогали спастись не больше, чем плошка воды
во время пожара. Вампиры действительно не любили чеснок, но и
только. По возможности, они его избегали, как человек избегал бы
кого-то облитого нечистотами, однако избегать — не значит бояться, и уж тем более получать урон.
Разорванные в мгновения ока, фрагменты пахучих ожерелий
полетели в стороны вместе с клочьями одежды, а за ними и плоти.
Вгрызаться в шеи, припадать к артериям и венам вампирам было
некогда. Используя когти, они пустили в ход грубую силу. Кромсая
грудь, руки и горло, они полосовали все, до чего получалось дотянуться. Придавленные к земле, кричащие охотники словно попали
под бритвенные лопасти мясорубки. Но ненадолго. Их вопли захлебнулись в хлынувшей крови, затихли в хрипении разорванного
горла. Двое были еще живы, когда вампиры оставили их лежать,
однако сражаться уже не могли. Они просто умирали, содрогаясь
в агонии боли и удушья.
Не добив свои жертвы, не испив их крови, вампиры отступили не просто так. С четверыми охотниками они расправились, но
оставалось еще восемь. Хоть и не успев помочь товарищам, они
все же объявились и сходу попытались взять реванш. Стрелы просвистели мимо, а вот яркий белый свет доставал везде. Магниевые
фальшфейеры полыхали не хуже солнца. Испуская слепящий
огонь, они вызывали невыносимое жжение, грозившее перейти в
нечто большее. Его кратковременное воздействие приводило к
87

ожогам. Продолжительное было чревато глубокими язвами и могло
обратить в прах. Злобно шипя, две пары вампиров нырнули в глубину подземелья. Охотники их не преследовали. Во-первых, Мальстрем боялся угодить в очередную ловушку. Во-вторых, на сцене
объявилась Аделаида.
Дыра в завале, отделявшем охотников от выхода, была под
присмотром до двойного нападения. Формально, под присмотром
она и осталась, но только одного дозорного. Семь его товарищей
поспешили на крики, чем снова усугубили свое положение. Стараясь не разделяться, они только это и делали, не поспевая везде и
сразу. Аделаида планировала нечто другое, однако такой подарок
упустить не могла. Она не прикрывалась трупами, не использовала обманный маневр и вообще не прибегала к хитроумным комбинациям. Она пустила вперед Джулиана. Остаться незаметным для
двоих тот бы не сумел, но одинокий охотник смотрел прямо на него и никого не видел. Появившись из дыры, Джулиан беспрепятственно приблизился к своей жертве и убил ее в мгновение ока.
Хруст шейных позвонков никто не услышал бы и в тишине, не говоря уже о шуме, которым полнилось подземелье. Выскочив следом, Аделаида одним трупом не удовлетворилась. Оценив ситуацию, она тут же нанесла Мальстрему удар с тыла.
В традиционных, веками устоявшихся легендах, вампиры
предстают либо отвратительными чудовищами, либо утонченными
аристократами. При этом в обоих случаях они никогда не используют ничего, кроме собственных когтей и клыков. Здесь крылась
фундаментальная ошибка. Вампиры действительно брезговали
банальными вещами, как герцог скривил бы губы при одной лишь
мысли встать к сохе пахаря. Возиться с человеческими поделками
они считали ниже своего достоинства. Вот только так считать —
не значит вообще не использовать. Это убедительно доказала стрела. Коротко свистнув, она пробила затылок одного из охотников и
уложила его на месте.
Самострелы охотников обернулись против них самих. Собрав
оружие с трупов, Аделаида пустила его в ход. Она не бежала напролом, рискуя сгореть в свете магниевых фальшфейеров. Держась за углом, она опустошила магазин в ближайшую цель. Даже
по неопытности, она поразила бы и другие, но тому помешала теснота. Ширина коридора не позволяла идти плечом к плечу, что затрудняло охотникам операцию, но в данном случае уберегло. Убитый свалился ничком, буквально в паре шагов от комнаты, а его
товарищи успели покинуть зону поражения. Тем временем Джулиан обстрелял другую группу. Ему повезло меньше. Свою цель он
только ранил. Одна стрела вонзилась ей в плечо, другая резанула
88

шею, а третья застряла между ребер. Впрочем, это тоже был неплохой результат. Теперь охотников насчитывалось всего шестеро,
и один из них стал скорее обузой, нежели бойцом.
Слепящее пламя, исторгаемое фальшфейерами, удерживало
вампиров получше любой преграды. Оно служило и защитой, и
оружием. Увы, оно не сочеталось с приборами ночного видения.
Выслеживая вампира, предполагая, что тот один, Мальстрем даже
не задумывался, чтобы разжигать такой огонь. Фальшфейеры превратились в необходимость, когда о скрытности уже не шло и речи, плюс стало ясно, что вампиров много. Сколько? Этого толком
никто не знал, однако явно достаточно, чтобы перебить почти
всех Декартов. И чтобы покончить с уцелевшими. Истерзанные
товарищи либо уже умерли, либо умирали, и помочь им хоть чемнибудь выжившие не могли. Собравшись в одной комнате, они
светили фальшфейерами, щурясь от яркого огня, и держали под
прицелом два противоположных коридора. Не зная, чего ожидать,
бойцы не исключали любого, самого невообразимого нападения.
Их прежние храбрость и азарт сменились растерянностью и страхом. Мальстрема лихорадило. Перевязав раненого, он быстро соображал, что следует предпринять.
Подземный бой складывался явно не в пользу Декартов. Наземный, правда, тоже, ибо логика подсказывала, что в живых там
не осталось никого, и все же Мальстрем предпочитал обороняться
под открытым небом, нежели в затхлой, отовсюду сулившей
смерть глубине. Кроме того, там было пространство для маневра,
чтобы если уж и не перебить вампиров, то хотя бы унести ноги с
кладбища. В подземелье же отступать просто некуда. Рассудив таким образом, Мальстрем сгруппировал отряд и попробовал добраться до выхода. Не тут-то было. Вампиры не лезли на рожон.
Судя по всему, магниевые фальшфейеры удерживали их на расстоянии, только это мало что меняло. В Декартов полетели стрелы.
Освещенные ярким огнем, они оказались прекрасной мишенью на
фоне тьмы. Мальстрем никого не потерял лишь каким-то чудом.
Не сумев покинуть комнату, он и его люди распределились возле
стен.
Самострелов, собранных у мертвецов, и боезапаса более чем
хватало. Освоив оружие, шестеро вампиров не позволяли охотникам высунуться. Заняв позиции, они оставались в недосягаемости
для обжигающего света и осиновых стрел. Охотники же, едва выглядывая в коридор, становились уязвимее некуда. Стремительная
атака превратилась в позиционную борьбу. Вампиры не продвигались, охотники не высовывались. Создавшееся положение выглядело странным, однако имело тактическое обоснование.
89

Аделаида знала, что скоро рассвет, однако знала она и то, что
фальшфейеры охотников не бесконечны. Точнее, логически предполагала. Вряд ли они прихватили с собой целый ящик, чтобы
жечь его всю ночь напролет. Следовательно, вскоре огонь угаснет,
и тогда их песенка будет спета. Это, в свою очередь, понимал и
Мальстрем. Рассвет и впрямь стал бы для Декартов спасением, вот
только до него еще следовало дожить. Фальшфейеров же было в
обрез, иначе он давно приказал бы швырять их в глубину коридоров, отгоняя вампиров и пробираясь к выходу в ярком свете пламени. В итоге время играло в пользу Аделаиды, благодаря которой
вампиры не оплошали с самого начала. Это она убедила их использовать оружие людей. Она же спланировала атаку, и теперь
уверенно держала ситуацию под контролем.
Часы тикали, драгоценные минуты утекали. Нехитрый расчет
показал, что под землей Декарты до рассвета не дотянут. Взвесив
все за и против, Мальстрем был вынужден пойти на отчаянный
шаг. Трупы товарищей послужили щитами, как прежде служили
вампирам. Держа их перед собой, бойцы ринулись в коридор, озаряя его фальшфейером и стараясь преодолеть как можно больше
ярдов. Их встретили стрелы. Множество стрел, выпускаемых разящим роем. Большая их часть впивалась в мертвые тела или
скользила мимо, но некоторые и попадали. Попадали в ноги, прикрытые хуже всего, или в незащищенные пальцы. Тому, кто бежал
впереди, они пробили обе ноги, и торчали из них как колючки из
ежа. Передовой лишился трех пальцев на руках, отхваченных
стрелами, и поистине чудом добрался до развилки. Там он упал,
уже не в силах даже стоять, но свою задачу выполнил. Отогнанные светом, вампиры отступили, а Декарты сумели прорваться
ближе к выходу.
Успех следовало немедленно развивать. Пока кровососы перегруппировывались, пока выбирали новую позицию для атаки, у
Декартов оставались хорошие шансы на спасение. Мальстрем решил их не упускать. Подхватив упавшего товарища, прикрываясь
телами с тыла, бойцы устремились к завалу, где сами вампиры
прорыли внушительную дыру.
Имей Декарты дело с людьми, у них бы непременно все получилось. Вампиры же обладали рядом несомненных преимуществ.
В данном случае, скоростью. Они перемещались с головокружительной быстротой. Когда Декарты добрались до обвала, где уже
был проделан путь наверх, их ждали. Ждали не только изнутри,
неотступно преследуя по пятам, но и снаружи. Обороняя лаз,
Мальстрем бросил наружу последний фальшфейер, не считая того,
который держал в руке. Озаряя окрестности, горящий магний
90

должен был обеспечить прикрытие, пока Декарты выбирались из
подземелья. Поначалу так все и было. Уверенно разгоняя тьму,
фальшфейер выхватывал из нее края обвала, вырванную траву и
разбросанные трупы часовых. Теснясь один за другим, Декарты
миновали лаз и стали карабкаться по наклону, но тут-то и оказалось, что они угодили в очередную ловушку.
Вынырнув из темноты, Аделаида ястребом ринулась на белое
пламя. Ее сильно жгло, а от фигуры потянулся белый дым, но
только в тех местах, которые оставались неприкрыты. Разящий
свет проникал не повсюду. Ему мешало полотно, состряпанное из
одежды мертвецов. Прикрываясь им, как экраном, Аделаида частично блокировала урон, где-то меньше, а где-то почти полностью.
Досталось ей все равно изрядно, однако не так, как вообще могло
бы. Решающую роль сыграло время атаки. Аделаида управилась
меньше чем за две секунды. Подскочив к фальшфейеру, она накрыла его полотном, а сверху и грудой тряпья. Тут же с разных
сторон полетела земля. Лилиан, Джулиан и Сэмюель стали швырять ее грузными комьями, забрасывая источник света, и тот померк быстрее, чем охотники успели этому помешать. Он не потух,
поскольку пылавший магний так просто не погасишь, но и толку
от него теперь не было.
В Аделаиду полетели стрелы, однако та сумела увернуться и
ретировалась, восстанавливаться от ожогов. Как лидер, она взяла
на себя самую опасную роль, и теперь имела полное право на передышку. Остальным занялась кидавшая землю троица. Палящий
свет ее больше не жег и не причинял даже малейших неудобств.
Стреляя в Аделаиду, охотники прозевали ее приближение, и эта
ошибка стала роковой. Атаковав в полную силу, Лилиан, Джулиан
и Сэмюель устроили мясорубку.
Фальшфейер, горевший в руке Мальстрема, светил и через
дыру, озаряя воронку провала. Вампиры ударили с налета, но так,
чтобы в освещенной области не задерживаться. Они не рвали
охотников на месте — они хватали их на бегу, одним прыжком
преодолевали склон и скрывались во тьме. И уже там, без малейших помех, начинали кровавую расправу. В безмолвии кладбища
опять раздались дикие вопли, и опять затихли так быстро, что от
этого становилось еще страшнее.
Замыкая группу, Мальстрем не видел, что произошло, но прекрасно понял. Он лишился трех здоровых бойцов, растерзанных
тотчас, как угасло спасительное пламя. Теперь рядом с ним оставались только двое раненых, у одного из которых не работала правая рука, а другой не мог самостоятельно ходить. Фальшфейер все
еще горел, не подпуская вампиров слишком близко, но исход про91

тивостояния становился очевиден. Мальстрем до скрежета стиснул зубы. Протолкнув раненного бойца в дыру, он попытался просунуться туда с другим, изрешеченным в обе ноги. Короткий свист
подвел к завершению мучения несчастного. Мелькнув из подземелья, одна стрела вонзилась ему в спину, а вторая в шею. Пробив
аорту, она лишила его всякого шанса на спасение. Притаившись
во тьме, Кэтрин и Гамильтон не упустили легкую мишень. Умирающий упал, осев с плеча Мальстрема, и забился в конвульсиях,
обливаясь кровью. Мальстрему только и оставалось, что с окаменевшим лицом податься в дыру. Он и себе уже едва ли мог помочь.
Казалось, вампиры бездействовали. Они позволили двум
охотникам покинуть подземелье, а затем добраться до внешнего
края провала. Только тогда, встав на ровную поверхность, Мальстрем сообразил, почему. Они всего лишь дожидались, когда
жертвы окажутся в наиболее удобном ракурсе. Уйти им не дали.
Из темноты полетели нескончаемые стрелы, как бы издевательски
напоминая, какой солидный Декарты прихватили боезапас. Большинство прошло мимо, но только потому, что вампиры стремились поразить не тела. Они стреляли в одну конкретную цель.
Пронзенная сразу во многих местах, рука Мальстрема разжалась и
безвольно повисла будто плеть. Оброненный фальшфейер ударился о край провала, запрыгал вниз по склону и скатился в дыру
подземелья. Теперь вампиров ничто не сдерживало. Они наскочили со всех сторон, и противопоставить им было уже нечего.
Последних охотников вампиры старались использовать с
большей пользой. Простым убийством дело не ограничивалось. Худо-бедно, они глотнули горячей крови, сочившейся и хлеставшей
из еще живых тел. Охотника, оставшегося с Мальстремом, они и
вовсе выпили досуха. Самого же Мальстрема оставили Аделаиде.
Приняв на себя удар, пострадав от жгучего света, она несомненно
его заслужила. Это признавала даже Кэтрин. Хищно урча, она
отошла в сторонку, уступая место возле жертвы. Придавленный к
земле Гамильтоном и Сэмюелем, Мальстрем рычал, сыпал проклятьями и вырывался. Отставной офицер, сейчас он испытывал
не страх, а лишь приливы жгучей ненависти, умноженной собственным бессилием.
— Тише, тише, — мерцая глазами, мурлыкнула Аделаида.
Склонившись к Мальстрему, она явила ему свою коралловую
улыбку, в которой вытягивались острые клыки.
— Не радуйся, дьявольское отродье! — бушевал Мальстрем. —
Пусть я и сдохну, но Декарты еще возьмут свое! Они отомстят за
павших и отправят тебя и твою свору в ад!
92

— Спасибо за напоминание, — зловеще произнесла Аделаида. —
Пожалуй, теперь я знаю, кем нам заняться.
И неторопливо склонилась к горячей шее.
Рассвет приближался. Далеко на востоке небо уже не выглядело по-ночному темным, а у горизонта, хоть и невидимая с Хайгейта, показалась слабая светлая кромка. Следуя неизменному порядку, со стороны континента подступало солнце. Готовясь вступить в свои права, оно посылало сигнал просыпавшимся пичугам,
уже начинавшим попискивать где-то в зарослях, а заодно и вампирам, которым следовало искать укрытие. Те забегали пуще
прежнего. Пока Аделаида насыщалась, залечивая полученные
ожоги, они прибирали бардак, учиненный вследствие ночного побоища.
Управиться с охотниками было недостаточно. Раскиданные
тут и там, их трупы вряд ли оставят кого-нибудь равнодушным.
Оставалось порадоваться, что на пусть и непродолжительные, но
вопли никто до сих пор не явился. Возможно, их и слышали, однако желающих прийти и поглазеть, что там ночью поделывается, не
нашлось. Смотрители, случайные зеваки и полиция в перспективе
очень даже ожидались. А еще ожидались и другие Декарты. Они
наверняка захотят узнать, куда подевались соратники, и нагрянут
при свете дня. Отсутствие тел их поиски притормозит, да и вообще оставлять улики все равно не стоило. На сей раз это понимала
не только Аделаида. Пятеро вампиров искренне усердствовали,
перетаскивая тела и оторванные конечности в подземелье. Туда
же они отнесли оружие, клочья одежды и вообще все, что только
можно было унести. К земле, пропитанной кровью, это не относилось. Темные пятна выглядели очень примечательно, но вампиры
присыпали их листьями и пучками травы.
Последним утащили Мальстрема. Аделаида пила его столько,
сколько могла, наслаждаясь и не торопясь. Она полностью восстановилась. На ее лице проступил легкий румянец, а от ожогов не
осталось и следа. Теперь она стала еще сильнее. Оглядевшись, она
по достоинству оценила старания пятерых вампиров. Придраться
было не к чему. Не поленившись, Лилиан даже сбегала за трупом в
машине. Никем не замеченная, она доставила его к подземелью,
где и спрятала вместе с другими убитыми.
— Отличная работа, — похвалила Аделаида. — Всегда бы так. Мы
бы с вами быстро обрели могущество.
Бросив взгляд на небо, она прикинула, сколько у нее времени.
Рассвет все надвигался, а у нее оставалось одно дело. Отложенное
дело, которым теперь, после ликвидации охотников, следовало заняться.
93

Пайк не погиб. Несмотря на то, что обвал похоронил двух Декартов, его не засыпало. Стремительность Аделаиды затронула и
его. Сломав опорный столб, она метнулась быстрее, чем рушился
потолок, и по пути прихватила свою воскресшую жертву. Она не
собиралась от нее отказываться даже из-за охотников. Аделаида
желала насладиться полнокровным юношей, благо что тот вернулся к ней в добром здравии. Повторное умерщвление очарованной
жертвы — да когда такое вообще случается?! Вот только это пришлось отложить. Испуская зов, Аделаида призывала вампиров на
помощь, а до их появления времени даром не теряла.
Таскать Пайка с собой возможным не представлялось, а оставлять его в одиночестве было никак нельзя. Хоть и одурманенный, тот вполне мог совершить какую-нибудь глупость. Недолго
думая, Аделаида велела ему спать, а для верности приложила по
голове. Пайк потерял сознание и уже не чувствовал, как его, на
всякий случай, еще и связали по рукам и ногам. Понимая, к чему
все идет, Аделаида прихватила веревку, запасливо припрятанную
в подземелье, и нашла ей подходящее применение. Только тогда
она ушла и устроила еще два обвала, после чего развязала настоящую битву. Пайк ничего не видел и не чувствовал. Лежа во
тьме, он так и оставался между снами и забытьем. Истошные
крики не тронули его слух, и он никак не отреагировал на побоище, развернувшееся неподалеку. Не отреагировал он и тогда, когда рядом с ним появился кто-то еще.
Одинокая девушка стала свидетелем схватки, разразившейся
между людьми и шестерыми, но свидетелем безмолвным. Жесткость, с которой совершались убийства, ее не шокировала, ибо она
повидала всякого, однако угнетала. Солдат отнимает жизнь на
войне, грабитель может зарезать из страха, а наследник отравить
ради корысти. Для бренного мира все это выглядело хоть и удручающе, но естественно. Как правило, насильственная смерть имела причину. Она становилась лишь способом достижения цели,
даже если убийством затыкали кому-то рот. Она была радикальной мерой неразглашения, обретения материальных ценностей,
запугивания или борьбы за власть. Сейчас все было иначе. Шестеро забирали то, что им не принадлежит. Забирали целенаправленно, умерщвляя ради самой смерти, и останавливаться явно не собирались. Одинокая девушка поняла, что тот юноша следующий.
Это было ясно и так, но кровавое побоище она восприняла как
призыв к действию. Никем не замеченная, она вошла в подземелье и очутилась возле бесчувственного Пайка.
Пальцы слушались плохо. Девушка как-то и позабыла, что
ими можно делать разные вещи, в том числе развязывать путы.
94

Кляп изо рта она вынула сразу, а вот с остальным возилась долго.
Веревку завязали не то чтобы туго, но довольно замысловато. Не
собираясь отступать, девушка упорно воевала с узлами, пока, наконец, не преуспела. Освобожденные, руки Пайка безвольно упали
на прелую землю. Теперь оставалось развязать его ноги. Изрядно
замотанные, они доставили много хлопот, однако девушка постаралась на совесть. В конце концов, ее пальцы сладили и с этой задачей. Словно оживая, они обретали былую ловкость, с которой
некогда вышивали или щипали корпию. Внезапно проявившись,
эти видения заставили девушку вздрогнуть. Застыв, она уставилась в никуда невидящим взором. Она словно искала ответ на вопрос, который и сама не знала; успела себе задать, но уже успела и
позабыть.
Мелькнув мимолетной тенью, видения растворились и ушли.
Встрепенувшись, девушка снова посмотрела на Пайка. Избавленный от веревок, теперь тот был совершенно свободен, однако сам
уйти не мог. По-прежнему пребывая без чувств, он мало чем отличался от тогдашнего полумертвеца. Девушка не растерялась. Однажды она уже вывела его из подземелья — значит, выведет и еще
раз. Наклонившись, она потянула Пайка на себя. Подставив плечо, она обхватила его за талию, одновременно придерживая под
руку. Все выглядело так, словно она помогала пьяному, самостоятельно не стоявшему на ногах, и управлялась на удивление хорошо.
— Так вот оно что! — грозно сказал чей-то голос. — Теперь понятно, куда подевался труп!
Одинокая девушка подняла глаза. В нескольких футах от нее
стояли шестеро, во главе с Аделаидой.
Закончив прятать убитых, вампиры явились за живым и были немало удивлены, что тот оказался не один. Их удивление,
впрочем, быстро сменилось злобой, тем более распаленной из-за
того, что они поняли, с кем имеют дело.
— Ах ты бледная поганка! — шагнула вперед Аделаида. — Я давно
тебя заприметила! Только не думала, что ты способна на такое! Вы
же ходите себе и ходите, без конца и края! Или стоите столбами,
уставясь в никуда! А тут на тебе!
Девушка промолчала. По сути, она даже не знала, может ли говорить, а если когда-то и говорила, то давно об этом забыла.
— А ну пошла прочь! — громыхнула Аделаида.
Подойдя еще ближе, она наотмашь ударила девушку по лицу. Точнее, попыталась ударить. Ладонь прошла ее насквозь, не встретив
даже малейшего препятствия. Вот только Пайк при этом осел на
землю, поскольку лишился твердой опоры.
95

— Проваливай! Он мой! — показала зубы Аделаида, еще больше
разозленная тем, что не может причинить девушке вреда.
— Нет. Я не позволю, — внезапно ответила девушка.
Она и сама удивилась звукам собственного голоса, раздавшимся
из давно безмолвных губ.
— Да неужели?! — сверкнула глазами Аделаида. — И как же ты
собираешься мне помешать?!
Нарочито игнорируя девушку, она потянулась к Пайку, намереваясь схватить его и сделать все, что пожелает.
Девушка воспротивилась. Заслоняя Пайка своим телом, она
искренне не хотела отступать. Она не совсем понимала, что сейчас
делает, зато как будто чувствовала, что это хорошо и правильно.
Пройдя сквозь нее, рука Аделаиды по-прежнему не встречала сопротивления, и вдруг все изменилось. Бесплотное тело девушки
подернулось свечением. Проявившись изнутри, оно залило ее целиком, от макушки до кончиков башмаков. Аделаида взвизгнула.
Ее руку сильно обожгло. Отдернувшись назад, она уставилась на
дым, который взвился от ее вроде бы неуязвимой сущности. Словно не веря глазам, она потянулась снова, и снова обожглась. Свечение девушки стало еще сильнее. Оно причиняло такое жжение,
что Аделаида попятилась, окруженная занявшимися дымками.
Пространство возле Пайка преобразилось. Доселе погруженное во тьму, теперь оно озарялось фигурой девушки. Ее свет был
не таким ярким, как магниевое пламя фальшфейера, а скорее
мягким и даже рассеянным. Он не слепил глаза, не лучился звездой и не полыхал жарким пламенем. Его насыщенное сияние лилось во все стороны, но не резко, а спокойно и даже умиротворенно. И при этом для вампира нестерпимо. Отступая от него все
дальше, Аделаида щерилась в злобном оскале, однако поделать ничего не могла. Приблизиться к девушке нечего было и думать. Чтобы добраться до Пайка, ей пришлось бы ощутить на себе этот ясный свет, а он жег каленым железом. Жег невыносимо и неотразимо, грозя обратить не только в дым, а и вообще в прах.
Сияние девушки сопровождалось еще одним удивительным
эффектом. Она стала не только бесплотной, но и полупрозрачной.
Казалось, она начала растворяться в пространстве, и при этом не
до конца. Утратив осязаемую плотность, она частично утратила и
связь с материальным миром. Сквозь нее удавалось рассмотреть
каждый камень, каждый дюйм мрачного подземелья, а также лежавшего на полу Пайка. Все выглядело так, будто ее прозрачность
напрямую увязывалась со светом, и необычный это был свет, действительно необычный. Вампиры не отбрасывали тени, но сейчас
ее не отбрасывало ничего. Выступы, неровности, ниши подземелья
96

и углы коридоров — все это озарялось свечением девушки, и ни на
что, ровным счетом ни на что не ложилась тень, как будто его источник имел некую иную, отнюдь не физическую природу. Вампиров, однако, это совсем не удивило. Похоже, они прекрасно знали, с чем имеют дело, и контактировать с одинокой девушкой не
спешили. Более того, они отступали все дальше, по мере того, как
белый свет завивал на них жгучие дымки. Отступали все шестеро,
даже не помышляя атаковать.
Аделаиду разрывали страсти. Охваченная яростью, она стремилась забрать Пайка себе, и при этом отлично понимала, что
прямо сейчас это не получится. В ее глазах горела ненависть, раздуваемая бессилием, и неистовое желание устранить внезапную
преграду, тем более свирепое, что по сути неосуществимое. Ох, с
каким бы удовольствием Аделаида искромсала эту девчонку в
клочья, разорвала на части, заставила выть и страдать каждую
клетку ее жалкого тела! Об этом приходилось лишь мечтать. Как
вампир, Аделаида сама была неуязвима для очень многого, но эта
унылая, давно забывшая себя бродяжка была неуязвима для самой Аделаиды. А в данный момент и очень опасна.
— Рассвет, — тихо напомнил Джулиан, ничуть не обрадованный разыгравшейся сценой.
— Останемся здесь или как? — злобно посматривая на девушку,
пытливо спросила Кэтрин.
Укрощая ярость, Аделаида быстро прикинула обстоятельства. Просевшее подземелье, набитое трупами, уже не представлялось надежным убежищем. Если сюда сунутся охотники или полиция, при
свете дня ситуация могла стать непредсказуемой.
— Уходим, — решила она, не сводя ненавидящего взгляда с девушки. — Осторожность прежде всего.
Как лидер, она была обязана показать пример, не ставя личные
интересы выше безопасности группы. До Пайка она еще доберется, и с девчонкой как-нибудь поквитается. Потом. Выразительно
показав клыки, Аделаида развернулась и скрылась во тьме. Пятеро вампиров последовали за ней.
Выведя Пайка на поверхность, девушка усадила его спиной к
дереву. Опасность миновала. Поднимавшееся солнце золотило небосвод ласковыми лучами, столь желанными для всего живого, и
столь невыносимыми для шестерых не мертвых. Легкий ветерок
шелестел травой, ронял редкие листья и обдувал поникшую голову
Пайка. Тот все еще не пришел в себя, однако его здоровью ничего
не угрожало. В отличие от прошлого раза, его вены были нетронуты, а сердце билось ровно и неторопливо. И все же девушка не
уходила, хотя могла бы считать свою миссию выполненной.
97

Сейчас этот юноша был в безопасности, но только сейчас. С
наступлением ночи он снова окажется во власти убийцы, как уже
оказывался дважды, и на третий раз ему вряд ли сумеет кто-то
помочь. Убийца позовет его в другое место или он придет туда
сам. Тогда — конец, и все усилия девушки будут напрасны. А она
не хотела, чтобы они были напрасны. Осмелившись воспрепятствовать злой сущности, найдя в себе силы сделать прежде неведомое, девушка ощутила нечто новое, и оно пришло в ее серые сумерки пахучими, давно забытыми красками. В них появились капли росы и солнечные искры, дуновение ветра и щебетание птиц.
Заевший фон, что двигался без всякой цели, обрел наполнение и
форму. Однообразие мира сменялось всей многогранностью его
воплощений. Цепляясь за это ощущение, девушка внезапно поняла, что очень боится его потерять, вернуться к своему блужданию
среди могил. Блужданию без конца и края, без всякой цели и в
мыслях лишь о своем. Этот юноша стал для нее своеобразным маяком. Якорем, который не позволял сорваться и уплыть назад, в
бескрайний океан унылого безмолвия и пустоты. Проявляя заботу
о его жизни, девушка словно оживала сама, и явно не для того,
чтобы вот так все оставить.
Тихонько застонав, Пайк пошевелился и приоткрыл один
глаз. Дурман рассеялся, но затылок, куда приложила его Аделаида,
болезненно ныл. Сидевшая в каком-то футе, девушка окинула его
озабоченным взглядом. Определив, что его беспокоило, она приложила ладонь к пострадавшему месту, и Пайк ощутил приятный
умиротворяющий холодок. Боль стала утихать, а потом и вовсе
улетучилась, словно ее и не было. Открыв второй глаз, он уже не
морщился и мыслил более связно, отчего и задал закономерный
вопрос.
— Ты кто? — поинтересовался он, оглядывая девушку с головы до
ног.
Незнакомка будто сошла со старинной картины. Простенькое
серое платье, века так восемнадцатого, дополнялось скромным белым воротником и грубыми, той же эпохи, башмаками. Согласно
тогдашней моде, ей надлежало носить на голове чепец, но девушка, вероятно, его потеряла. Ее темные волосы ниспадали с плеч
длинными волнами, несколько встрепанными, но довольно привлекательными. Чуть светлее них, брови не были ни тонкими, ни
толстыми, а ресницы выделялись природной густотой. Карие глаза
смотрели выразительно и печально. Бледное лицо не отличалось
аристократизмом, однако его черты не хранили и грубости. Иными словами, это была обычная девушка, одна из многих, неизвестно зачем облаченная в стародавний наряд. Должно быть, Хай98

гейт и впрямь посещали одни лишь любители экстравагантных
ощущений.
Вопрос, заданный Пайком, казался проще некуда, однако девушку он заметно озадачил. Растерянно заморгав, с ответом она
не торопилась.
— Что значит, кто? Я — это я, — наконец, произнесла она.
Складывалось впечатление, что слова давались ей с трудом, будто
она не разговаривала целую вечность и просто разучилась это делать.
— Откуда ты взялась? Как тебя зовут? Как я здесь очутился? —
изумленно оглядываясь, троекратно уточнил Пайк.
На последний вопрос девушке было не так уж легко ответить. При
этом на первые два еще тяжелее. Худо-бедно донеся, что Пайк
пришел сюда по воле злого существа, намеревавшегося его убить,
девушка запнулась на том, кто она такая.
— Ты что, под кайфом? Свое имя позабыла? — криво усмехнулся
Пайк, не слишком тому удивленный после заявления об убийствах
и мертвецах.
— Са… Са… Саманта, — как будто что-то вспоминая, не с первой
попытки отозвалась девушка.
Ее лицо внезапно просветлело, словно она обрадовалось звуку собственного имени.
— Отлично, Саманта. Какими ты тут судьбами? — милостиво
улыбнулся Пайк.
— Я тут давно. Наверное, всегда была, — смутилась девушка, и на
сей раз больше ничего не смогла сказать.
Разумеется, Пайка такой ответ не устроил, только ничего
кроме растерянного и даже жалобного взгляда он не получил.
— Ясно, — подытожил он, вставая. — Спасибо за компанию, но я,
пожалуй, пойду. Мне еще надо кое-кого найти и поговорить.
Разрядившийся смартфон не позволял ему вызвать Аделаиду тотчас, и он намеревался побыстрее исправить это затруднение.
— Постой, — поднялась и девушка.
Пусть даже запутавшись во многом другом, она прекрасно поняла,
кто имелся в виду. Не успев очнуться, юноша уже уносился мыслями к своей мучительнице.
— Мне надо кое-что тебе показать, — добавила она.
— Не уверен, что это хорошая мысль, — с сомнением заметил
Пайк, обеспокоенный ее видом и поведением.
И сам хоть куда, он все же с недоверием относился к эксцентричным, болтавшимся по кладбищу незнакомкам.
— Пожалуйста. Это недолго. Просто посмотри, — едва ли не умоляюще позвала девушка.
99

Пайк заколебался, однако ему стало интересно, о чем речь. А
вдруг это как-то связано с Аделаидой? Та ведь тоже изначально
предстала ряженой. Может, эти двое знакомы и затеяли какую-то
игру? Или же ее подослали Декарты, чтобы выведать больше, чем
он хотел им сказать? Пайка манило любопытно, но обуревали и
сомнения. Серьезные сомнения, которые кратно усилились, когда
оказалось, что надо лезть под землю, да еще через какую-то полузасыпанную дыру. Одно дело — встречаться там с Аделаидой, и
совсем другое — с какой-то тронутой.
— Ты знаешь, я все же пойду, — попятился он, и впрямь собираясь поскорее удрать. — Счастливо оставаться.
— Желай я причинить тебе вред, я бы уже это сделала. Ты ведь
долго был без сознания, — с неожиданной твердостью подчеркнула девушка.
— М-м-м, — протянул Пайк, находя это не лишенным смысла.
— Хочешь узнать, к кому ты приходил? Хочешь разобраться в том,
что тебя так манит и волнует? Ответ там, внизу, — указала девушка. — Просто посмотри. Если после этого ты снова к ней придешь, я не стану тебя удерживать.
Вот уж интрига так интрига. "К ней"? Значит, они все-таки
знакомы? Озадаченный такими речами, Пайк почесал в затылке.
Разумная осторожность подсказывала, что от неизвестной особы
следовало держаться подальше. Тем не менее, он ощущал к ней
странное, ничем не объяснимое доверие. Уняв его боль, она как
будто прикоснулась к нему душой, в которой не было ни капли
дурного, а струились лишь доброта и белый свет. Пайк решился.
Кряхтя, он все же полез вместе с девушкой в дыру. Обратно он
выбрался побелевший и трясущийся.
Истерзанные и разорванные трупы на галлюцинацию уж
точно не походили. Сваленные целой грудой, они поражали воображение искромсанными телами и оторванными конечностями,
валявшимися там же, в глубине подземелья. Кто бы это ни сотворил, он был настоящим чудовищем, а по словам странной девушки
это сотворила Аделаида. Шокированный дальше некуда, Пайк хотел что-то сказать, но лишь тяжело дышал. Аделаида? Гордая красавица Аделаида, чьи глаза подобно колдовским вселенным, а
прикосновения внушают блаженство и трепет? Да как такое вообще может быть?! Девушка утверждала, что может. Несмотря на
увиденное, Пайк все равно ей не верил, но только до тех пор, пока
не проснулась его память. Касание девушки не только исцелило
голову. Овеяв ее светом, оно сработало как противоядие против
дурмана, ослабило его влияние и прояснило прежде замутненные
воспоминания. Они возвращались. Холодея от ужаса, Пайк при100

помнил такое, что волосы на его голове зашевелились. Он попрежнему испытывал к Аделаиде тягу, но при этом отчетливо
осознал, что она делала.
Пайк пришел в себя лишь у ворот кладбища. Сопровождаемый Самантой, он шел словно зомби, не в силах избавиться от видений. Нахлынувшие чередой, они то сбивались в кучу, мельтеша
скомканными эпизодами, а то представали поодиночке, выпирая
кошмарными деталями перед взвинченным разумом. Тягостные
сцены терзали сердце, а приходившее на ум заставляло усомниться в собственном рассудке. Пайк бы и дальше пребывал в этом
внутреннем аду, однако вид каких-то людей вернул его к действительности. Присмотревшись, он резко умерил шаг, а потом и вовсе
остановился. Внутренним чутьем он узнал Декартов. Кто бы еще
сейчас вертелся возле Хайгейта, настороженный как гончий пес,
но входить не спешил. Да вон и Анналена Бауэр, и доктор Вудс!
Легки на помине!
И без того тяжело переживавший, Пайк занервничал еще
больше. Грядущее свидание его совершенно не устраивало.
— Пойдем другой дорогой, — предложил он, норовя нырнуть в
кусты.
— Наоборот, тебе надо к ним, — возразила девушка. — Только с
ними ты сейчас будешь в безопасности.
— Как нынче ночью? — резонно напомнил Пайк, аж содрогнувшись от мысли о резне.
— Полагаю, они сделают выводы. Да и эти существа к ним просто
так не сунутся, — возразила девушка.
— Существа? Вампиры! — выдохнул Пайк. — Декарты называли
их вампирами. Пожалуй, теперь я с ними соглашусь.
— Да, наверное, — как-то бесцветно сказала девушка. — Я как-то
об этом не задумывалась.
Даже уверовав в кровососов, Пайк до сих пор не разобрал,
чему больше удивляться — неожиданной помощи или той, кто ее
оказывал.
— Тебе кто-нибудь говорил, что ты очень странная? — невольно
заметил он.
— Со мной вообще очень долго никто не разговаривал, — потускнела девушка.
— Теперь я буду говорить за десятерых, — заверил Пайк. — У меня
к тебе миллион вопросов. Что ж, сделаю по-твоему. Идем к этим
охотникам на вампиров. Кажется, Вудс меня заметил.
— Я не могу, — внезапно сказала девушка.
— Что значит, не могу? — не понял Пайк.
— Я не могу покинуть это место, — тихо пояснила она.
101

— Да пошли уже! Давай, не валяй дурака! — фыркнул Пайк.
Отвернувшись, он глянул на доктора Вудса, который уже спешил
к нему вместе с Анналеной Бауэр. Когда он снова повернулся к
девушке, той уже не было. Мгновение назад она стояла рядом, и
внезапно исчезла, как сквозь землю провалилась.
–3–
Помимо подобия медицинской палаты, где Пайк содержался
в прошлый раз, подвал изобиловал и другими помещениями. В частности, вполне уютными жилыми комнатами, различными техническими узлами и даже небольшим кинотеатром. Пайка уже не
держали взаперти, однако и за пределы жилой зоны не выпускали. Разумеется, опять для его же безопасности, только теперь он
это не оспаривал и не протестовал. Наоборот, за глухими дверями,
скрывавшими и людей и конфиденциальность, он и впрямь чувствовал себя не так нервозно. Последнее было не лишним, учитывая, что он старался припомнить все в мельчайших деталях. Для
этого требовались покой и определенная концентрация. Сидя в зале для совещаний, оборудованном телеэкранами и прочей аппаратурой, он уже не юлил и абсолютно честно рассказывал обо всем.
Пайк больше не стремился сбежать. Отныне он понял, что так
называемые Декарты хоть и эксцентричные, однако отнюдь не
чокнутые. Как минимум, часть их безумных утверждений оказалась правдой, причем совершенно не укладывавшейся в голове.
Даже после наглядных свидетельств, даже с учетом собственных
воспоминаний она представлялась наваждением — кошмаром
вследствие злоупотребления всякими веществами. Отнюдь не безгрешный, Пайк действительно иногда что-то такое принимал,
только не в чрезмерных дозах и уж точно не до потери сознания.
Увы, он бы и рад был списать увиденное на психотропные и алкоголь, однако прекрасно понимал, что дело не в них. В известном
смысле, сейчас он знал даже больше, чем Декарты, и выкладывал
им все без утайки. Проблема заключалась в том, что у тех у самих
теперь концы с концами не сходились.
Доктор Вудс не мог понять, откуда единовременно взялось
сразу такое количество вампиров. Охотясь поодиночке, они нечасто действовали сообща, а если и сбивались в стаю, то весьма
ненадолго. Их раздирали эгоистичные противоречия, природная
неспособность идти против своих страстей. Они никому не подчинялись, отчего положение лидера становилось достаточно условным, а без твердого руководства любое сообщество недолговечно.
Появление кровосовов было довольно редким явлением даже
102

в минувшие века. Несмотря утверждения в легендах, они не выскакивали сплошь и рядом, и тем более из ниоткуда. Обычно, за
каждым из них стояла некая история, поддающаяся хронологическому анализу. По нынешним же временам, обнаружить хотя бы
одного считалось тем еще событием. Наткнуться сразу на целую
группу представлялось поистине невероятным. Зловещая слава
Хайгейта по большей части базировалась на досужих россказнях,
не имевших отношения к реальности. Внезапно объявившись, целый выводок вампиров стал для Декартов неприятным сюрпризом, приведшим к трагическим потерям.
В отличие от доктора Вудса, профессора Бауэр озадачивало
не столько количество вампиров, сколько их качество. Иными словами, они физически могли такое, чего вроде как не должны, и
наоборот. За примерами далеко ходить не требовалось. Заносимые
в особую тетрадь, они становились современным дополнением исторических архивов.
Раны на шее Пайка выглядели именно кровоподтеками, а не
сквозными проколами. При несомненном физическом воздействии, на коже отсутствовали следы проникновения клыков. Именно
поэтому в больнице не заметили ничего особенного, за исключением специфической анемии. По той же причине Декарты не сразу
разобрались, как именно вампир осушает Пайка. Вероятно, неспешное кровососание заживляло разорванные ткани, однако в
литературе об этом ничего не говорилось. Тут оставалось лишь гадать, всегда они так умели, или же регенерация оказалась следствием эволюционного развития. Как бы там ни было, неожиданное
открытие внушало тревогу. Если вампиры научились скрывать
следы укусов, их становилось куда труднее обнаружить, как установить и реальную численность жертв.
Накладка с чесноком заставляла усомниться как в общей
стратегии, так и отдельных тактических приемах. Судя по всему,
он вообще не помогал защититься от нападения. Об этом говорили
сорванные ожерелья, которым вроде как надлежало гарантировать неприкосновенность. Казалось, вампиры игнорировали запах
и касались чеснока словно ни в чем не бывало. Классические поверья утверждали, что им не проникнуть туда, где щедро навешаны его пахучие луковицы. Нанизанные в виде ожерелья, они оберегали от нападения кровососа, и достаточно надежно, чтобы чувствовать себя в безопасности. Во всяком случае, так всегда считалось. Реальность свидетельствовала об обратном.
Отдельное недоумение вызывали способности, причем недоумевали одновременно и Вудс, и Бауэр. Об остальных вампирах
Пайк мог поведать только вскользь, обрывками расплывчатых
103

воспоминаний, зато немало рассказал про Аделаиду. О ней он грезил до сих пор, хотя и знал, с кем имеет дело, и продолжал ощущать неестественную тягу. Безусловно, вампиры умели гипнотизировать своих жертв, вызывать у них помутнение рассудка и
даже желать встречи со своим убийцей. Пайк, однако, испытывал
нечто большее. Аделаида его очаровала, внушив нездоровую
страсть, и он стремился к ней как влюбленный, ищущий свидания
с возлюбленной. Он и теперь сопротивлялся лишь усилием воли,
так до конца и не избавившись от пагубного влияния. Он напоминал наркомана, который научился воздерживаться от наркотиков,
однако уже никогда не мог забыть, что это такое.
Теория с практикой не сходились окончательно, когда Пайк
упоминал странную девушку Саманту. С одной стороны, ему действительно кто-то помог — отрицать это было глупо. С другой, уж
точно не тот, кого он столь детально описал.
— Полагаю, ты до сих пор находишься под воздействием дурмана.
Твое восприятие искажено, — озабоченно заключил доктор Вудс.
— Не исключаю, что таковы последствия кислородного голодания.
Мне до сих пор неясно, как ты тогда выжил, настолько обескровленный. Нейронам твоего мозга надлежало погибнуть. Часть, вероятно, и погибла, а часть, в той или иной степени, пострадала.
Адаптируясь и образуя новые связи, они сделали для тебя нереальное реальным, и наоборот.
— Да говорю вам, это была Саманта! — все больше раздражаясь,
едва не кричал Пайк. — Это она вывела меня на солнце! Она показала трупы! Она довела до ворот кладбища!
— Куда же она тогда подевалась? — вкрадчиво спросила Бауэр.
— Сам не пойму, — гораздо менее уверенно ответил Пайк. — Чего
не знаю, того не знаю.
— Это потому что ее и не было, — ласково, как больному ребенку,
сказала Бауэр.
— Вы издеваетесь?! — воскликнул Пайк. — Когда вы нас заметили, она стояла рядом со мной!
— В этом и загвоздка, — покачал головой доктор Вудс. — Мы видели только тебя. Пайк, ты стоял совершенно один. Рядом с тобой
никого не было.
Разумеется, Пайк решил, что его дурачат с какой-то непонятной целью. А что же еще ему следовало подумать? Он видел Саманту воочию, разговаривал с ней, и с ней же лазал в дыру, чтобы
увидеть разорванные тела. Сам он, что ли, до этого додумался?
Подсознание, шестое чувство, желание докопаться до правды?
Так говорил доктор Вудс, однако до галлюцинаций не дотрагиваются. Пайк же ощущал руку Саманты, поданную ему неоднократ104

но, и даже плечо, когда пошатнулся и от избытка впечатлений
чуть не упал. Это как прикажете объяснить?
— Довольно просто, — пожал плечами Вудс. — Твое воображение
дорисовало какие-то детали. В твоем мозгу до сих пор неладно.
Как врач, я не отправляю тебя в сумасшедший дом лишь потому,
что мне известна причина твоих страданий. Это последствия
влияния вампира, кислородного голодания и психологической
травмы, причем травмы комплексной. Чудо что ты вообще не рехнулся и до сих пор ведешь себя более-менее адекватно.
— Саманта была настоящей! Даже не пытайтесь убедить меня в
обратном! — едва не приходя в ярость, взвился Пайк.
— Девушка, одетая по восемнадцатому веку? Девушка, говорившая странные вещи? Та, которую кроме тебя никто не видел? —
аккуратно уточнила Бауэр.
— Она самая! — запальчиво ответил Пайк.
— Хорошо. Тогда посмотри на это, — предложила Бауэр, включая
мощный, установленный под потолком проектор.
Глазам Пайка представилось видео, снятое на сотовый телефон.
Выведенное на большой экран, оно было более чем разборчивым и
наглядным.
Кружа возле кладбища, Декарты исподтишка записывали все
подряд. Встревоженные дальше некуда, они приехали выяснять,
куда подевались их соратники во главе с Мальстремом, отчего
фиксировали каждую мелочь. На одном из видео было запечатлено приближение Пайка. Ракурс получился не очень, да и дальность
оставляла желать лучшего, однако этого оказалось достаточно,
чтобы установить очевидное. Пайк действительно был один! Он
подходил один и остановился в одиночестве. Судя по всему, он и
впрямь с кем-то разговаривал, ибо только так и толковались его
жесты, наклон головы и движения губ. И вместе с тем его собеседник отсутствовал. В конце, следуя его же словам, Пайк выразительно позвал кого-то с собой, но с ним так никто и не пошел, потому что идти было просто некому.
Вновь и вновь просматривая запись, Пайк ничего не понимал. Если это не мистификация, не монтаж и не розыгрыш, то рационального объяснения он не находил. При всей ее правдоподобности, версия доктора Вудса не укладывалась в голове. Глядя на
экран, Пайк одновременно вспоминал, как смотрел на Саманту и
видел ее карие глаза. Большие и печальные, они были слишком
настоящими, чтобы оказаться галлюцинацией. А ее ладонь? Та,
прикоснувшаяся к его затылку. Она уняла ноющую боль, отчего
дурман начал спадать, а сквозь него проступили пугающие, доводящие до дрожи воспоминания. Стоп! Минутку! С каких это пор
105

живые люди проделывают такое одним касанием?!. Теряясь в догадках, растерянный Пайк не знал, что и думать. Он верил своим
глазам и чувствам, но при этом был вынужден поверить и предъявленному видео, отчего пребывал в логическом оксюмороне.
Версия с вампиром казалась убедительной, учитывая старинный, как у Аделаиды, наряд Саманты, но только на первый
взгляд. Дело было не в том, что эти твари не способны творить
добро, а в элементарной физике вещей. Даже задури она Пайку
разум, все вышло бы с точностью наоборот. Того, что не видит
жертва, видят свидетели. Это Пайк мог забыть о присутствии
вампира, но никак не те, кто смотрел на них издалека. Кроме того,
все происходило утром, то есть при свете солнца, обращавшего
кровососов в прах. Была Саманта наваждением или нет, ее природа отличалась от природы той же Аделаиды, и в этом не оставалось даже малейших сомнений.
Желая докопаться до истины, Пайк рвался обратно в Хайгейт. Декарты, разумеется, тоже, намереваясь покончить с вампирами и поквитаться за убитых соратников. Загвоздка заключалась в том, каким образом это сделать. Во-первых, самые боеспособные члены общества погибли — не все, но львиная доля. Вовторых, повторный визит на кладбище именно о погибших и спотыкался. С их телами требовалось как-то поступить, и желательно
так, чтобы из одной серьезной проблемы не породить еще большую, а то и сразу несколько.
Прямой или косвенный, вызов полиции исключался. Обнаружив двадцать три разорванных трупа, следствие неминуемо установит между ними взаимосвязь и придет задавать вопросы. Задавать оно их станет Декартам, а никаким не вампирам, о которых
официально лучше бы помалкивать. Вместо пострадавших члены
общества станут подозреваемыми, и любое дальнейшее расследование только усугубит их потенциальную причастность к ночной
расправе. Иными словами, задействовать власти было ни в коем
случае нельзя. Неприглядную тайну требовалось сохранить, пусть
даже совершенно незаконным способом. При этом просто взять и
бросить павших товарищей ни у кого и мысли не возникало.
Наскоро посовещавшись, Декарты поступили достаточно
прозорливо. Машины, оставленные у Хайгейта, они отогнали, а в
подземный могильник, до поры, не полезли. Решив обождать хотя
бы сутки, они наблюдали, не объявится ли неподалеку смотритель,
обеспокоенный ночными шумами, или шпик, направленный по
анонимному вызову. Не стоило забывать и про вампиров, которые
вполне могли устроить засаду. Ничего не предпринимая, Декарты
сидели как на иголках, зато на следующий день работали не по106

кладая рук.
Тела выносили в мешках для строительного мусора, маскируя
процесс под уборку территории. До людей в спецодежде, с тачками и граблями, никому, кроме подлинных сотрудников кладбища,
и дела не было. Тех же удалось отвлечь визитом съемочной группы, мечтавшей сделать документальный фильм о Хайгейте. Липовой, естественно, съемочной группе, благодаря которой перетаскивание тел осталось незамеченным. Вот выписанные чеки, тут
же вызвавшие благосклонность, были настоящими. Научный интерес — тоже. Показав засыпанные могильные плиты, Пайк не без
волнения смотрел, как их внимательно изучает и фотографирует
профессор Бауэр.
Возвращаясь в обратном порядке, обнаружение шести захоронений стало последним в череде пробуждавшихся воспоминаний. Ложная память смешивалась с подлинной, как бы представая
перед глазами двумя реальностями. В одной Пайк с друзьями изрядно перебрал, отчего вместе с ними и заснул прямо на промозглом кладбище. В другой фигурировала Аделаида, одетая по старинной моде, равно как и их дальнейшие встречи. Теперь Пайку
было очевидно, что произошло с остальными из компании Филмора. Они стали жертвами вампиров, которых насчитывалось столько, сколько могильных плит, и о которых он практически забыл.
Лишь не умерев, причем не умерев дважды, Пайк сумел припомнить то, о чем даже живой и подумать был не должен.
Аделаида старательно скрывала не только сам факт своего
существования, но и откуда она взялась. И наверняка не просто
так. Это подсказывал травянистый дерн, старательно уложенный
поверх захоронений. Прикрыв раскопанные плиты, он возвратил
лужайке ее прежний вид, где ничто не указывало на надгробия.
Пайк этого не делал, его друзья были мертвы, а больше о могилах
никто не знал. Следовательно, их замаскировали сами вампиры,
однако с чего бы им так утруждаться? Недолго думая, Бауэр решила проверить свою догадку, и тут же приступила к делу, пусть
даже ей грозил арест за вандализм.
Закончив переносить тела, Декарты в спецодежде сняли наконечники граблей, чем превратили их в острые колья. Не слишком эффективное с людьми, это оружие безотказно работало против вампиров. Поддетые ломами, старинные, потемневшие от
времени плиты были оперативно сдвинуты в сторону. Глазам
представились ямы, традиционно не засыпанные при этом виде
похорон, а в них гробы, заплесневелые от времени и влаги. Их атласная обивка давно истлела, обратившись в бурые лохмотья, а
декоративная отделка утратила прежний лоск. Некогда красивое
107

и полированное, дерево прогнило насквозь. Еще сохраняя форму,
местами оно было изъедено до дыр, и в нем уже не держались ветхие гвозди.
Почерневшие подушки все еще хранили отпечатки голов. На
ложах виднелись вмятины, оставшиеся от лежавших тел, но только вмятины, поскольку самих тел не было и в помине. Гробы ломать не пришлось. Их сорванные крышки уже не скрывали свою
страшную тайну, доселе забытую в глубине веков. Кто бы оттуда
ни поднялся, он успел покинуть эту зловещую обитель. В могилах
не осталось ничего, кроме запаха гнили, многоножек и свидетельства неумолимости времени. Гробы были пусты.
Против всяких ожиданий, резонная догадка не подтвердилась. Закусив губу, Бауэр хмурилась. Следуя ее указаниям, Декарты забили гробы землей, предварительно смешав ту с землей особо
освещенной, и положили поверх распятия. Распятия они положили
и на закрытые крышки, после чего вернули плиты на место. Особым штрихом, белым на темном камне, стали соляные дорожки,
насыпанные в форме крестов. Их приметный узор тут же скрылся
под возвращенным дерном. Все эти меры принимались не для
привлечения внимания, а чтобы не допустить возвращения вампиров. Вот только Бауэр и не думала, что они туда вернутся.
Птички покинули клетку и наверняка нашли себе новое гнездо.
Поди найди, где.
Погруженная в размышления, Бауэр не заметила, как Пайк
отошел в сторону. Ее помощники, занятые гробокопательством,
тоже. Увлеченный происходящим, он не собирался отлучаться, однако кое-что привлекло его значительно больше, нежели гробы и
могилы. Поодаль, под деревьями, он увидел одинокую женскую
фигуру. Мгновенно ее узнав, Пайк хотел было позвать остальных,
но не издал ни звука. Он вдруг испугался, что наваждение исчезнет. Пусть даже это плод воображения, он хотел опять ощутить его
реалистичность. В принципе, именно поэтому и хотел, как бы
проверяя глубину своей иллюзии. Приближаясь к девушке, Пайк
ни на мгновение не сводил с нее глаз, ловя момент, когда она пропадет. Ничего подобного не произошло. Девушка спокойно дождалась, когда он окажется рядом, и позволила навести на себя
смартфон.
Разговор начался не сразу. Сначала Пайк молчал, переводя
взгляд с телефона на Саманту. Перед ним она была, а вот на экране ее не было. В отличие от его глаз, мобильная техника никого не
видела, что становилось очевидным доказательством если и не
помешательства, то галлюцинации.
— Рада видеть тебя живым и здоровым. Только зря вы сюда при108

шли. Их там уже нет, — тихо сказала Саманта.
— Кого? — машинально спросил Пайк.
— Не мертвых, — пояснила ненастоящая девушка. — Они поняли,
что здесь оставаться небезопасно, и ушли. Не знаю, куда. Я их
больше не замечаю.
— А раньше замечала? — опять поинтересовался Пайк, хотя вроде
и разговаривал сам с собой.
— Давно. Уж и не помню, кто был здесь раньше, я или они, —
вздохнула девушка.
— Они здесь были точно. Насчет тебя не уверен даже сейчас, —
выложил свои сомнения Пайк.
Не удержавшись, он протянул руку к девушке, и его пальцы неожиданно наткнулись на ее плечо. Неожиданно потому, что им
вроде как надлежало пройти насквозь. Оторопев, Пайк отдернул
их, словно обжегшись, и воззрился на галлюцинацию с округленными глазами.
— Наверное, меня действительно здесь нет, — согласилась девушка. — Как-то все это странно.
— Странно? Ты это мне говоришь?! — вконец растерялся Пайк.
Возникла небольшая пауза. Девушка просто смотрела на Пайка, храня неопределенное выражение лица. Тот, в свою очередь,
пожирал ее глазами, однако изречь что-либо связное не мог.
— Не приходи сюда больше, — нарушив молчание, попросила девушка. — Это для тебя опасно.
— Ты же сказала, что их здесь нет, — живо напомнил Пайк.
— Сейчас нет. Только Найтингейл может вернуться, поскольку
знает, что можешь вернуться ты, — помрачнела девушка.
— Кто такая Найтингейл? — не понял Пайк.
— Та, кто пытался тебя убить. Ты звал ее Аделаида, — пояснила
девушка.
— Тебе известно ее полное имя?! Откуда?! Его же нет на могильной плите! — обомлел Пайк.
— Она встречалась мне раньше, — неторопливо, как бы что-то
припоминая, произнесла девушка.
— Ну, дела, — только и сказал Пайк. — А еще ты что-нибудь о ней
знаешь? О ней, и о других.
— Возможно… Не помню, — успевшие оживиться, глаза девушки
опять наполнились грустью.
Она действительно была страннее некуда, даже для галлюцинации.
Придя в себя, Пайк захотел спросить Саманту еще. Пусть даже он беседовал со своей фантазией, диалог явно налаживался.
Глядишь, в нем и проскочит что-либо из подсознания, что он уже
109

откуда-то знал, да забыл. Ведь именно это и втолковывал ему рациональный, хоть и веривший в вампиров доктор Вудс. Пожирая
девушку глазами, Пайк уже открыл рот, когда торопливые шаги за
спиной заставили его обернуться.
— Куда тебя унесло?! — сердито воскликнула Бауэр. — От меня ни
на шаг, чего тебе не ясно!
— Да я здесь вроде по делу, — ответил Пайк.
Спохватившись, он снова посмотрел на Саманту, но той уже не
было. Не было ни за деревом, за которым особо и не спрячешься,
ни где-либо еще. Если она не умела телепортироваться, то значит
изначально тут и не стояла.
— Понятно, — тихо пробормотал Пайк, решив не уточнять, зачем
сюда пришел.
Увлекаемый Бауэр, он вернулся к другим Декартам, которые уже
закончили с могилами и ожидали указаний.
Вскоре лужайка опустела. Обретя прежний облик, теперь она
снова выглядела пустынной и запущенной, без всякого намека на
захоронения. Уходя, Пайк трижды обернулся, но девушка больше
не показывалась. Под деревом он видел лишь пичугу, искавшую
жучков, да траву, примятую не то одной, не то двумя парами ног.
В целом, Декартам невероятно повезло, если не считать потери двадцати трех человек. Об их визите в Хайгейт никто не узнал,
погибшие товарищи были вывезены, а наука в лице профессора
Бауэр получила массу ценнейшей информации. Информации,
впрочем, которая порождала больше вопросов, нежели давала ответов. В вампирской сути Аделаиды, равно как и ее своры, сомневаться не приходилось, однако здесь-то и наблюдалось немало несоответствий. Держа Пайка при себе, профессор Бауэр копалась в
библиотеке, бормоча и стараясь разобраться, что к чему.
Вампиры не отражались в зеркале и не отбрасывали тени.
Это были каноны, на которых основывалось очень многое. Рассеянный лунный свет тени мог и скрывать, отчего компания Филмора, на свою беду, ничего не заподозрила. Зеркала тоже загадки не
составляли. Встречаясь с Пайком, Аделаида постаралась, чтобы
рядом не очутилось ничего такого. И то, и другое представлялось
вполне вероятным, однако как прикажете объяснить смартфоны?
Пайк клятвенно заверял, что и он, и его друзья фотографировали вампиров много раз, и те прекрасно отображались как на
снимках, так и на экранах. Это казалось невероятным само по себе, не говоря уже о том, что их изображения позднее куда-то подевались. Сами фотографии никуда не пропали, а вот кровососы
на них исчезли. Перерыв свой телефон, Пайк только руками разводил, не преминув уточнить, что выложить снимки в интернет у
110

него ни разу не получилось. Мешал какой-то сбой, ошибки сыпались за ошибками. Не в силах подтвердить свои слова, Пайк горячился и краснел, боясь предстать объятым галлюцинациями, однако Бауэр ему поверила. Здесь наблюдалась какая-то аномалия,
которую еще предстояло определить.
Первичное появление Аделаиды также не укладывалось ни в
какие рамки. Как бы ее ни вернули из могилы, она же не могла
материализоваться из воздуха. Допустим, она увела молодежь намеренно, чтобы остальные вампиры сдвинули плиты и выбрались
из гробов. Свидетели такому действу были действительно ни к чему, только что же насчет нее самой? Согласно воспоминаниям
Пайка, Аделаида объявилась на краю лужайки, где лунный свет
озарял густые заросли. Объявилась отнюдь не из земли, и вот ЭТО
вменяемого объяснения не находило.
Отдельное недоумение вызывали поведение и одежда. Восстав, вероятно, в том, в чем ее похоронили, на второй раз Аделаида предстала уже в современном наряде. Где она его раздобыла, и
как разжилась деньгами, чтобы снять отельный номер? Она ведь
его сняла — ища, куда идти, Пайк справлялся об этом у администратора. Убила кого-то и ограбила? Возможно. Лондон город большой, и за ночь в нем чего только не происходит. Вот только чутье
подсказывало Бауэр, что это не так. Аделаида с самого начала вела себя осторожно и умно. Следовательно, она не пустилась бы
сразу во все тяжкие, предпочитая не рисковать почем зря. Отсюда следовал неутешительный вывод — неизвестно как, она очень
хорошо ориентировалась в новых для нее условиях. Для той, кто
долго лежал в гробу, ее осведомленность о современном мире поражала, равно как и способность к адаптации.
Еще одной неясностью оставалось нынешнее местопребывание Аделаиды и ее компании. По канонической логике, днем им
полагалось лежать в гробах, вот только они были пусты, и возвращаться туда никто не спешил. Следовательно, эти твари нашли
себе другие, либо — что куда хуже, — каким-то образом и вовсе
обходились без них. Во всяком случае, определенное время, которое невероятно осложняло поиски, а заодно и вынуждало усомниться в традиционных представлениях о вампирах.
Как ни странно, наименьшей из всех забот оказалась массовая гибель товарищей. В частности, как объяснить столько смертей, и какую официальную версию представить. Декарты не ожидали такого развития событий, однако это не означало, что они к
чему-то подобному не готовились. У них имелся план, учитывавший кровавый форс-мажор. Правда, его придумали на случай гибели невинных людей, однако годился он и для самих Декартов.
111

Предъявить властям сразу столько трупов было невозможно, как и
неосведомленным, ничего не знавшим о вампирах родственникам.
Властям надлежало самим их найти, но только не так, как если бы
прямо там, в подземелье на кладбище. Обеспечивая прикрытие, об
этом и заботился доктор Вудс, пока профессор Бауэр занималась
Пайком и библиотекой.
Помимо прочего, подвал штаб-квартиры был оборудован и
моргом, достаточно вместительным для множества трупов. По сути, в подвале штаб-квартира и находилась, чтобы скрыть от посторонних глаз всякие сомнительные дела. Тайны Декартов разглашению не подлежали, и случайные свидетели, вроде курьеров
или стражей порядка, им были ни к чему. Благодаря такой прозорливости, доктор Вудс работал спокойно и без помех, а работы у
него хватало. Следуя сценарию, он приводил тела в надлежащий
вид, чтобы их состояние соответствовало инсценировке.
Инсценировка предполагала мощный взрыв бытового газа, с
последующим обрушением коттеджа и мощным пожаром. Это
объяснило бы деформацию трупов, их повреждения и даже расчлененность, а то, что не сумеет утаить мастерство врача, сокроет
огонь. Вудс, правда, не был волшебником, способным в момент
управиться с таким количеством тел. Ему требовался помощник, и
он обрел его в лице Эштона, молодого перспективного коллеги. Работая в похоронном бюро, тот изрядно поднаторел по части мертвецов, и сейчас оказался поистине неоценим.
Время поджимало, но дело спорилось. Один за другим, убитые товарищи перебирались из холодильников на прозекторский
стол. Одни выглядели более-менее, и требовали только косметического вмешательства; других приходилось собирать едва ли не по
кускам. Стараясь не давать волю чувствам, доктор Вудс держался
молодцом. Глядя на тела, он видел лишь поставленную задачу, которую выполнял поистине отменно, и дал слабину только раз, когда взглянул в мертвое лицо Мальстрема.
Аделаида выпила свою жертву досуха. Пока остальные заметали следы, она насытилась каждой каплей, забирая жизнь хоть и
быстро, зато с полной отдачей. Полностью обескровленный, Мальстрем был белее мела. Его восковое лицо застыло в гримасе страдания и ненависти. Аделаида не тратила время на дурман, да отставной капитан ему не слишком и поддавался. Он понимал, что с
ним происходит, до конца, и до конца же пытался оказать сопротивление. Увы, чтобы дать отпор вампиру, требовалось нечто
большее, нежели слабое царапанье ногтями и ответная попытка
вонзить в него зубы. Мальстрем лишь искусал себе губу и разодрал
кожу на руках. В уголках его рта засохли пятна крови, также вид112

невшиеся на подбородке и запястьях. Он умер не самой спокойной смертью, и доктору Вудсу было очень тяжело смотреть в его
остекленевшие глаза.
Глаза упорно не закрывались. Попытавшись их сомкнуть раза
три, доктор Вудс ощутил нервную дрожь. В старину, в таких случаях, использовали монеты, придавливая непослушные веки за
счет естественной тяжести. Машинально проведя рукой, доктор
Вудс не нашел в кармане халата ни шиллинга. Современная медицина, разумеется, умела обходиться и без них — этот жест был
скорее психологическим, нежели продуктивным. Вудс поймал себя
на мысли, что просто не может заниматься своим давним соратником и другом. Он не хотел смотреть в эти стеклянные глаза, и
при этом не хотел их закрывать. Закрывать навеки, да еще в
преддверии столь недостойного погребения.
— Я им займусь, — понимающе предложил Эштон.
Сообразив, что происходит, он мягко отстранил доктора Вудса от
стола. Тот не сопротивлялся. Спасательный круг был брошен весьма кстати. Ухватившись за его борта, он глубоко вздохнул и отошел в сторонку. Затем, увидев скальпель в руках помощника, пробормотал извинения и вышел из морга.
Библиотека Анналены Бауэр не походила на те классические
книгохранилища, которые обыкновенно показаны в тематических
кинофильмах. Никаким антиквариатом в ней и не пахло. Старинные фолианты и бумаги там, разумеется, имелись, однако лежали
они не в музейной мебели, а вполне себе современных шкафах. С
ними соседствовали такие же современные стеллажи, выполненные из стекла и металла. Компанию им составляли обширные, поделенные на множество ячеек боксы. Офисные столы озаряли не
столетние абажуры, а потолочное светодиодное освещение. Оно
дополнялось светом от больших дисплеев, куда выводилась информация с двух компьютеров, и лампы мощного проектора. Задорно моргая, сетевое оборудование обеспечивало контакт с другими ресурсами и внешним миром. Наполненная всякой аппаратурой, библиотека сияла новизной, и при этом полнилась тайнами
истории.
Листая книги и тетради, Бауэр не забывала и про цифровые
архивы. Компьютерный поиск было сложно переоценить. Введенная информация прогонялась по базам данных с огромной скоростью, позволяя за минуты и часы делать то, на что когда-то уходили недели, месяцы и даже годы. К сожалению, этот поиск имел
один существенный недостаток. Все серверные мощности, все
файловые хранилища были совершенно бесполезны, если пользователь и сам не знал, что искать. А Бауэр пыталась искать инфор113

мацию по захоронениям.
Безликие, раскопанные, да еще кем-то затертые надгробные
плиты не хранили практически ничего. Компьютерный алгоритм,
гораздо более совершенный, нежели программа на смартфоне
Пайка, лишь подтвердил уже известное. Имена. Аделаида, Джулиан, Гамильтон, Лилиан, Сэмюель и Кэтрин. Ни фамилий, ни какихлибо чисел на плитах не было. С такими исходными данными все
архивные записи по Хайгейту пользы не приносили. Согласно расположению, эти могилы нигде не значились, так что все совпадающие имена указывали мимо. Отсутствие дат окончательно осложняло поиск дальше некуда.
По сути, было даже неясно, когда появились зловещие захоронения — изначально на территории кладбища, после его расширения в середине XIX века, или же расширение прихватило уже
существовавшие могилы. В первом случае их возраст составлял
лет максимум полтораста. Второй мог уводить в неопределенную
древность, а чем древнее был вампир, тем опаснее он становился.
Формально, буква V подсказывала временной период. Эту метку,
якобы указывавшую на вампиров, стали наносить не так уж и
давно. С другой стороны, ее могли выбить не сразу, а позднее, чем
как раз и занимались мистификаторы и шутники.
Составляя компанию профессору, Пайк ничуть не скучал. Доселе предоставленный самому себе, впервые в своей жизни он почувствовал, что кому-то интересен. Пусть даже причиной тому
служили обстоятельства, а не особенности характера и личные качества, его устраивало и это. Как жертва вампира, да еще дважды
выжившая, Пайк представлял для Бауэр настоящую находку. Теперь она не отпускала его ни на шаг. Кроме того, в его болтовне
нет-нет, да и проскальзывало что-нибудь полезное, способное пролить свет на важные детали.
— Когда я видел Аделаиду последний раз, она была совсем другая,
— копаясь в воспоминаниях, сообщил Пайк.
Сидя на стуле рядом с Бауэр, он наблюдал, как та копается в компьютерных файлах, и от нулевого результата помаленьку начинает
сквернословить.
— А? — глянула на него профессор.
— Она стала не такая бледная, — пояснил Пайк. — Бледность ей
тоже очень шла, но этот легкий румянец был просто восхитителен.
Представая перед внутренним взором, Аделаида совсем не
казалась чудовищем. Пайк продолжал испытывать к ней нездоровую тягу, и ойкнул, получив чувствительный щипок от Бауэр.
— Держи себя в руках. Не забывай, с кем имеешь дело, — сурово
напомнила она.
114

— Это проще сказать, чем сделать, — проворчал, потирая запястье, Пайк. — Румянец ей и правда к лицу.
— Это плохо, — задумчиво протянула Бауэр.
— Знаю, — кивнул Пайк. — Никак не могу с собой совладать.
— Ты не понял, — покачала головой Бауэр. — Румянец. Чем больше вампир насыщается, тем меньше он похож на восставшего
мертвеца. Его сила растет. Расцветя во всей красе, твоя Аделаида
станет неотличима от человека и по-настоящему страшна. Ее розовые щеки будут прямым свидетельством могущества, а власть
над сознанием людей поистине ужасна. Поди и сам дьявол не знает, на что она окажется способна.
— Тогда с ее поисками лучше не затягивать, — глубокомысленно, в
роли капитана очевидность изрек Пайк, не без надежды снова
увидеть свою мучительницу. — Неужели в ваших компьютерах совсем ничего нет?
— Ее имя примечательно, но не уникально. Слишком много в архиве Аделаид, даже в записях Хайгейта, — чертыхнулась Бауэр. —
Всех, чьи изображения доступны, ты не опознал. Как жаль, что мы
не можем прогнать ее лицо по базе данных. Ни фотографию, ни
даже рисунок. Просто какая-то необъяснимая аномалия.
Пайк снова приуныл, хотя его вины здесь не было. Уразумев,
что Аделаида исчезла из смартфона, он попытался составить ее
словесный портрет. Художник старательно зарисовал, что ему говорили, причем неоднократно, и всегда выходила какая-то ерунда. Получавшаяся женщина даже отдаленно не напоминала оригинал. В конце концов, Пайк осознал невероятное. Он представлял
себе Аделаиду как живую, такую пленительную и манящую, и при
этом совершенно не мог ее описать. Более того, у него не получалось даже указать, на кого она вообще похожа, выбрав из библиотеки женских снимков.
— Проклятье! — воскликнула Бауэр, в очередной раз не преуспев.
Меняя условия поиска, она пересмотрела уже сонм Аделаид, и начинала подозревать, что имя это ненастоящее.
— Мне бы знать еще хоть что-нибудь! — взмолилась она. — Чтонибудь такое, что поможет сузить диапазон!
Мольба прозвучала риторически. Полагая, что Пайку уже нечего
добавить, Бауэр лишь констатировала проблему, взывая к небесам
не самыми литературными словами.
— Попробуйте поискать Найтингейл, — внезапно предложил Пайк.
— Это еще кто такая? — не поняла профессор примерно так же,
как недавно и он сам.
— Возможно, ее полное имя звучит как Аделаида Найтингейл, —
115

осторожно сказал Пайк, соображая, стоит ли уточнять, откуда бы
такое предположение.
Бауэр, разумеется, спросила, пытливо уставившись на него во все
глаза.
— Просто проверьте, — уклончиво отозвался Пайк. — Если я отвечу, именно этого вы можете и не сделать.
Прищурившись, профессор изучила его так, как энтомолог изучает
вроде бы известного и внезапно мутировавшего жука. Затем, пожав плечами, отправила запрос в базу данных. Приняв новый параметр, компьютер принялся пересматривать весь доступный архив. Он еще не выдал результат, когда в библиотеку заглянул доктор Вудс.
Уйдя из морга, Вудс искал себе занятие, на тот период, пока
его помощник занимался Мальстремом. Идея навестить профессора и Пайка показалась самой продуктивной. Сочетая приятное с
полезным, он быстро осмотрел жертву вампира и удостоверился в
ее добром здравии. Во всяком случае, физическом, поскольку психологическое хромало до сих пор. Влияние Аделаиды наложило
слишком сильный отпечаток, который не факт что изгладится даже когда она обратится в прах. ЕСЛИ обратится, ибо такими темпами еще неизвестно, кто кого переживет.
— Как успехи? — выразил свою озабоченность доктор Вудс.
В ответ он услышал немецкую речь, ибо по происхождению профессор была немкой. Вудс не знал этот язык, однако хорошо распознавал частенько встречавшийся лексикон. Типичный, скажем
так, лексикон, которым Бауэр сопровождала свое экспрессивное
недовольство, и слово "шайзе" там было не самым грубым.
— Понятно, — вздохнул Вудс. — Что ж, сообщи мне, если получишь какие-то результаты.
— Получу, если сама буду знать, что ищу, — проворчала Бауэр. —
Наш новый друг перешел от воспоминаний к предположениям. А
вот откуда он их берет — не говорит.
— О чем речь? — не понял Вудс.
Внезапно раздался грохот. Доселе сидевший смирно, Пайк
резко вскочил, да так, что стул опрокинулся на пол. Его лицо выражало живейшее волнение, а глаза округлились и блестели.
— Это она! — воскликнул Пайк, указывая дрогнувшей рукой. —
Сдохнуть мне в тюряге, если это не она!
Ошеломленные его реакцией, Вудс и Бауэр посмотрели на большой экран. Туда, куда компьютер выводил результаты поисков, и
где объявился старый, написанный еще маслом портрет какой-то
женщины.
Время не пощадило работу неизвестного художника. Изрядно
116

пострадав, по краям она не уцелела вовсе, а на холсте виднелись
дефекты и даже сквозные прорехи. Помимо прочего, на нем можно было заметить следы воздействия копоти и, предположительно,
пожара. Поблекшие краски утратили изначальную палитру, а в
некоторых местах совсем потускнели. С точки зрения состояния,
портрет оставлял желать лучшего, как и мастерство живописца,
отличавшееся специфичностью. И все же Пайк не сомневался ни
мгновения, безошибочно узнав эти черты лица. С экрана компьютера, оцифрованная и превращенная в файл, на него смотрела
Аделаида. Аделаида Найтингейл, если верить записи, датировавшей эту картину 1655 годом.
— Ты уверен?! — выдохнула профессор Бауэр.
— Абсолютно! — с незыблемой твердостью заявил Пайк. — Ну, и
как вам теперь моя галлюцинация?!
— Ты это о чем? — озадачился доктор Вудс.
— Найтингейл! От кого я, по-вашему, о ней узнал? — аж затрясся
от возбуждения Пайк.
— От кого? — тупо спросила Вудс.
— От Саманты! Той самой, которая якобы плод моего воображения, и с которой я разговаривал там, под деревом, пока вы копались в пустых могилах! — торжествующе воскликнул Пайк.
Смятенного удивления, воцарившегося в библиотеке, Эштон
не разделял. Высокий и сухощавый, он склонился над телом будто
аист, искавший добычу в мутной воде. Скальпель, который произвел такое впечатление на Вудса, особо и не понадобился. Тело
Мальстрема пострадало мало, глубоких разрезов не требовалось, а
вскрытие исключалось. На обугленных телах, обнаруженных после
грядущего пожара, никакого очевидного хирургического вмешательства быть не должно. А жаль. Как молодому Декарту, еще никогда не встречавшему жертву вампира, Эштону очень хотелось
изучить ее досконально. Увы, ему пришлось ограничиться образцами тканей, для чего и понадобился скальпель. Во всем остальном работа оказалась рутинной. Подготовленное как следует, тело
Мальстрема ожидало одеяния и последующей транспортировки в
коттедж.
Удовлетворенный результатом, Эштон распрямился и положил инструменты на подставку. На перерыв он отвел себе лишь
пять минут. На большее, учитывая количество трупов, времени
элементарно не оставалось. Прикрыв тело Мальстрема простыней,
он отошел в сторонку, где быстро заварил себе чай в небольшом
электрическом чайнике. Его металлическая поверхность была настолько отполирована, что отражала все вокруг, причем не только
вблизи. Размешивая сахар, краем глаза Эштон вдруг заметил ка117

кое-то движение — легкое и едва уловимое, как будто в морге
промелькнула чья-то тень. Удивленный, он обернулся, однако ничего особенного не заметил. В обширном помещении, озаренном
холодным светом потолочных ламп, был только он да трупы, теперь уже никак не способные шевелиться.
Эштон ничуть не испугался. Как врач, он никогда не видел
живых мертвецов, а как сотрудник похоронного бюро — и тем более. И все же некое движение было, хоть и мимолетное, но в чайнике отмеченное. Продолжая помешивать чай, Эштон оглядывал
столы и трупы. Оглядывал довольно внимательно, отчего и понял,
что мог увидеть в отражении. Простыня. Та, что прикрывала
Мальстрема. Кажется, она немного сползла, накинутая не совсем
удачно. Усмехнувшись, насколько все прозаично, Эштон поставил
чашку на столик. Ради доктора Вудса все надлежало сделать идеально. Подойдя к Мальстрему, он стал укладывать простыню ровнее, чем частично приоткрыл его лицо. И невольно отпрянул, увидев смотревшие в потолок глаза.
Всякое сшивание нитками исключалось. Что скажет судмедэксперт, если обнаружит следы от работы иглой? Уж точно не оставит это без внимания. Поднаторев в похоронном бюро, Эштон
использовал специальный клей, и был немало удивлен, что веки
умершего разомкнулись. Неужели он так плохо постарался, или же
проблема крылась в самом клее? Немало озадаченный, Эштон повертел головой, словно припоминая, куда он его положил, а затем
снова посмотрел на Мальстрема. И вздрогнул. Теперь глаза умершего глядели прямо на него.
Выдержка у молодого медика заслуживала похвалы. Он не
заорал и не бросился наутек, сшибая по пути столы и тумбы. Формально, медицина знавала такие случаи, когда скончавшиеся проявляли посмертную мышечную активность. Хоть и немало взволнованный, рациональный ум искал ей надлежащее объяснение. Не
отступив и на шаг, Эштон смотрел Мальстрему в глаза, и даже потянулся, чтобы проверить эластичность кожных покровов. И в
этот момент понял, что глаза мертвеца больше не стеклянные и
даже не затуманенные. Они выглядели так, как у живого, если не
считать, что в них отражалось нечто совсем иное.
Эштон сглотнул. Вот здесь его нервы все-таки дали слабину.
Сохраняя самообладание, он не позволил себе истерику, однако
совершенно не понимал, как сейчас следует поступить. В голове
завертелось всякое, перемешивая адекватные действия с очевидно безрассудными. Насилу отделив одно от другого, Эштон принял
эдакое половинчатое решение. Забравшись в карман, он извлек
телефон и вызвал знакомый номер.
118

— Слушаю! — раздался взбудораженный голос доктора Вудса.
— Ты не мог бы прийти сюда? — ворочая сухим языком, попросил
Эштон.
— Это никак не подождет? — довольно раздраженно осведомился
Вудс.
Услышав от Пайка про несуществующую Саманту и вполне себе
реальную Аделаиду Найтингейл, он был не очень благосклонен отвечать на всякие вызовы.
— Не знаю, — честно ответил Эштон. — Тут что-то странное. Нужно, чтобы ты взглянул.
— Да что случилось-то?! — недовольно повысил голос доктор Вудс.
В ответ он услышал лишь нечто неразборчивое, напоминавшее
хрипы и звуки борьбы. Приподнявшись на столе, Мальстрем вытянул руку и схватил молодого медика за горло.
Хватка была цепкой, но все же недостаточно. Рванувшись
назад, Эштон высвободился. Опрокинув соседнюю каталку, с которой свалилось лежавшее там тело, сам он удержался от падения.
Вот телефон упал, пойдя сеточкой трещин, однако беспокоиться о
нем времени уж точно не было. Скинув простыню, Мальстрем соскочил на пол. Его порывистые движения выглядели не очень уверенно, зато глаза смотрели тверже некуда. Они уставились на Эштона как пришпиленные, и в их выражении не читалось чего-либо
человеческого. Голодный хищник, желающий утолить нестерпимый голод, и то выглядел бы менее пугающе. Этот холодный блеск,
порожденный внутренним огнем, и энергия неестественной жизни
смешивались во что-то потустороннее, неумолимое и злое.
Эштон ринулся к двери. Раздавшийся грохот возвестил о том,
что Мальстрем тоже. Своротив по пути еще одну каталку, он едва
не преуспел. Эштон увернулся каким-то чудом, прямо-таки спиной ощутив приближение угрозы. Изменив траекторию, он сумел
нырнуть в сторону, едва не поскользнувшись на гладком полу.
Мальстрем промахнулся. Его скрюченные пальцы уже тянулись к
убегавшей жертве, но вместо нее схватили только воздух. Испустив глухое рычание, Мальстрем развернулся и по-звериному присел, готовясь к новой атаке.
Выход был перекрыт. Сбежать из морга возможным не представлялось. Уцелеть в нем — тоже. Стараясь держаться от Мальстрема подальше, Эштон лавировал так, чтобы между ними всегда
было какое-нибудь препятствие. Он не знал наверняка, чем грозит
ему встреча с восставшим покойником, но ничего хорошего это
уж точно не предвещало. Кажется, упавший телефон все еще работал. Оттуда, хоть и неразборчивые, неслись как-то отрывистые
звуки. Эштон заорал, призывая на помощь, но тем спровоцировал
119

рычавшего мертвеца. Прекратив кружить между препятствиями,
тот вскочил на ближайший стол, а затем стал перемахивать с одного на другой, роняя тела и опрокидывая каталки. Прыжок, еще
прыжок — и вот он уже ринулся на Эштона, вытягивая руки с
внезапно удлинившимися ногтями.
Эштон нырнул под стол. Последняя каталка подвела ожившего мертвеца, еще не освоившегося в своей новой роли. Накренившись, та упала, а вместе с ней и он, потеряв неустойчивое равновесие. Его движения отличались скоростью, резкостью и хищной
свирепостью, однако их балансир и точность оставляли желать
лучшего. Кем бы ни стал Мальстрем, он еще не привык к своему
нынешнему образу, и действовал на одних инстинктах. Те же велели ему добраться до Эштона и впиться в него клыками. В нетерпеливом ожидании, они уже выросли на полдюйма, и яснее некуда
дополняли злобный оскал. Грянувшись на пол, Мальстрем не поймал свою жертву, но все же успел ухватить ее за ногу. Пролезая
под столом, Эштон испуганно вскрикнул, а потом по-настоящему
заорал, когда оживший мертвец вонзился в его лодыжку зубами.
Удары посыпались за ударами. Елозя на полу, Эштон пытался
освободить схваченную ногу, мутузя нападавшего другой ногой.
Казалось, тому было хоть бы хны. Даже не оглушенный, он только
ляскал, отрываясь от лодыжки лишь для того, чтобы вцепиться
еще выше. Вырывавшийся Эштон ему этого не позволял. Сверкая
глазами, Мальстрем упорно тянул его к себе, чему Эштон всячески
препятствовал. Цепляясь за все подряд, он старался избавиться от
страшной хватки, и в итоге ему это удалось. Желая забраться
ближе к шее, Мальстрем отнялся от ноги и немедленно получил
очередной удар. Пришедшийся прямо в лицо, он отбросил его назад, в опрокинутую каталку и лежавшего мертвеца. Пользуясь
удачным мгновением, Эштон выкатился с другой стороны стола.
Немедля вскочив на ноги, он бросился наутек, и тут же вскрикнул
от острой боли. Искусанная лодыжка сильно кровоточила, оставляя на полу изогнутый след. Хуже того, она уже не позволяла развить прежнюю прыть. Теперь Эштон не бегал, а лишь поспешно
хромал. Мальстрем же наоборот, явно прибавлял в подвижности.
Отшвырнув каталку, он вихрем вскочил на стол и приготовился к
решающему прыжку.
Сбежать от ожившего трупа, учившегося атаковать быстрее,
чем его жертва искать спасения, с распоротой ногой нечего было и
думать. Одним наскоком Мальстрем своего не достиг. Удар пришелся в плечо, но удар настолько сильный, что Эштон полетел на
пол. Второй прыжок увенчался успехом. Не дав ему подняться,
Мальстрем накинулся сверху и грузно придавил. Эштон услышал,
120

как громко клацают зубы и как урчит в глотке мертвеца. Три укуса пришлись абы куда. Эштон завопил, ощущая, как чудовищный
враг вгрызается в его плоть, но спонтанные терзания быстро прекратились.
До Мальстрема постепенно доходило, чего ему, собственно,
надо. Продолжая наваливаться, он подбирался к шее, где столь соблазнительно, столь желанно пульсировала аорта. Ему мешал воротник халата. Схватив за его край, Мальстрем рванул так сильно,
что ткань с надрывным треском разошлась. Этого показалось недостаточно. Испустив рычание, он рывком перевернул свою жертву лицом вверх, и тут же получил удар острым скальпелем. Удар
настолько глубокий, что в ухо ему вошла даже часть рукояти. Стараясь освободиться, Эштон увидел оброненный инструмент, успел
схватить и тут же пустил в ход, едва ему представилась такая
возможность. Вот только толку от этого не было. Как будто ничего
и не заметив, Мальстрем вообще никак не отреагировал на сталь,
пронзившую его голову. Склонившись к брыкавшемуся Эштону,
он приник к его шее и впился в нее клыками. Брызнула кровь. Горячая, алая, пахучая кровь, чей одурманивающий аромат притягивал Мальстрема и доводил до исступления. Завопив, Эштон
продолжал оказывать яростное сопротивление. Отнявшись от артерии, Мальстрем приложил его кулаком по скуле. Затем еще и
еще. Оглушенный, Эштон обмяк, придя в состояние прострации.
Добившись своего, Мальстрем вторично припал к прокушенной
шее и стал глотать вытекавшую кровь.
Связь не обрывалась. Судя по звукам, раздававшимся из телефона, в морге происходило нечто очень неладное. Доктор Вудс
бежал туда со всех ног. Следом за ним бежала профессор Бауэр, а
за ней, никем не остановленный, Пайк. Они поспели раньше всех,
едва успев известить других Декартов. Грохнула распахнувшаяся
дверь. Ворвавшись в морг, доктор Вудс с первого же взгляда оценил создавшееся положение.
— Бруно! — крикнул он ожившему мертвецу, насыщавшемуся
свежей кровью.
Услышав свое имя, Мальстрем отнялся от Эштона и обернулся на
зов. Скальпель, торчавший из уха, выглядел еще жутче, чем он
сам. Его сверкающие глаза встретились с глазами того, с кем он
некогда дружил, но теперь в них не осталось ничего от прежнего
офицера.
— Уходи, — прорычал он. — Уходи прочь.
— Ты знаешь, я не могу, — сказал доктор Вудс. — Отпусти его,
Бруно. Отпусти, ради нашей старой дружбы.
В ответ раздалось низкое ворчание. Сочась из раненной шеи,
121

кровь притягивала Мальстрема больше, нежели диалог. Отвернувшись от Вудса, он продолжил свое первое осушение.
Вбежав в открытый морг, Бауэр в ошеломлении остановилась, увидев перевернутые каталки и разбросанные трупы. Потом
она увидела Вудса. Заходя со стороны, тот неторопливо приближался к мертвому Мальстрему, который вел себя куда активнее
живых. Насыщаясь кровью Эштона, он ненадолго приподнимал
голову и шипел, давая понять, чтобы ему не мешали. Но Вудс упрямо подходил. Не разобравшись в ситуации, Бауэр кинулась Эштону на помощь. Не безоружная, нет. Вытаскивая на ходу какойто кинжал, она готовилась пустить его в дело, и не успела. Оставив лежавшего медика, Мальстрем ринулся ей навстречу и настиг
одним прыжком.
Столкновение было настолько сильным, что Бауэр грохнулась
на спину, выронив кинжал, и вот уже возле ее шеи заляскали острые клыки. Скользящие укусы болезненно разорвали кожу. Бауэр
закричала, стараясь оттолкнуть от себя это чудовище, и тут над
ней возникла чья-то фигура. Подхватив металлическую табуретку,
Пайк со всего размаху заехал ей по голове неистового мертвеца.
Убить он его не убил, и даже не покалечил, однако эффекта всетаки достиг. Не ожидавший такой атаки, Мальстрем скатился с
Бауэр, тут же сумевшей отпрянуть в другую сторону. Рассвирепев
пуще прежнего, мертвец вскочил на четвереньки, готовясь наброситься на Пайка. Доктор Вудс оказался быстрее. Подскочив к
Мальстрему, он набросил ему на шею какой-то предмет, похожий
на ожерелье. Это оказались четки с деревянным, отделанным серебром распятием. Мальстрем дико взвыл. Его кожа под четками
задымилась и пошла расползавшимися язвами. Распятие жгло невыносимо, опаляя неживую плоть. Пытаясь сорвать это с шеи, он
только обжигался, отчего приходил в еще большее неистовство. В
конце концов, он забился на полу, катаясь туда-сюда, а из его рта
посыпались хриплые проклятья.
Вторым, кто неверно оценил ситуацию, стал Пайк. Отбросив
табуретку, он схватил хирургическое долото, которым и нанес первый удар. Точнее, попытался нанести, поскольку промазал, с налета подскочив к Мальстрему словно ястреб. Второй удар пришелся
в плечо, не достав до сердца. Вполне вероятно, что третий достиг
бы цели, и тогда Пайк узнал, годится стальное долото как оружие
или нет. Не вышло. Чей-то сильный толчок выбил инструмент из
его руки. Ошеломленный нападением, он увидел Бауэр, и в следующую секунду отлетел в сторону сам. Бившийся будто в судорогах, Мальстрем отбросил его прочь.
— Вы что?! — кое-как вставая, поразился Пайк.
122

— Болван! Он нужен нам живым! — воскликнула профессор.
Это относилось и к вбегавшим Декартам. Припозднившаяся охрана держала пистолеты, которые оперативно сменились характерными самострелами.
— Не стрелять! — завопила Бауэр, прикрывая Мальстрема своим
телом.
И вовремя. Стрелы уже засвистели, едва не пронзив бесновавшегося мертвеца. Бауэр очень повезло, что они не пронзили и ее.
Спасая бесценный образец, она здорово рисковала, и одна стрела
даже вспорола ей бок.
— Наручники сюда! — рявкнула она. — И веревки! Вяжите его
скорее! Он так долго не протянет!
Мальстрем и впрямь продолжал дымиться. Четки жгли его
все сильнее, и от наручников с гравировкой распятия лучше точно
не становилось. Спеленатый по рукам и ногам, он неистово грыз
кляп и вырывался, обезумев от прикосновения освященных предметов. Лишь тогда, когда охрана его уволокла, Пайк сообразил,
куда подевался доктор Вудс. Лишив Мальстрема дееспособности,
он спасал беднягу Эштона, и вовсю хлопотал возле него, пока
ожившим мертвецом занималась Бауэр.
Эштон выжил. По неопытности, Мальстрем не разорвал его
слишком сильно, и крови выпустил не очень много. Точнее, много,
но не до смерти. Он пришел в себя еще тогда, когда ему оказывали первую помощь.
— Мертвец ожил. Мертвецы же не оживают, — слабо сказал он,
подразумевая приключившийся кошмар.
— Это не мертвец. Это вампир, — коротко пояснил доктор Вудс.
— Тебе очень повезло, что новоявленный. Он еще не осознал, кто
он и что он. И силы его были малы.
Вудс не солгал. Эштону и впрямь невероятно повезло. Более
того, везение касалось всех Декартов. Оказаться настолько неготовыми к случившемуся, и при этом не потерять никого было настоящим чудом. Захватить живого, пусть и едва зародившегося
вампира — тем более. С той же Аделаидой такой номер бы не
прошел. Вудс вряд ли сумел бы накинуть ей четки, которые и носил-то как символический атрибут, и она все равно бы их сорвала,
как и наручники, не способные удержать столь опасную тварь.
Шансы пленить Аделаиду сводились к нулю. К моменту появления
охраны не только Эштон, но и Вудс, и Бауэр, и Пайк были бы уже
мертвы. Далее — кто знает, однако Мальстрем не представлял такой серьезной угрозы, а победителей не судят. Доктор Вудс сумел
его нейтрализовать, а Бауэр докончить начатое. На том все благополучно и завершилось.
123

Из любой ситуации требовалось сделать надлежащие выводы,
и Декарты их сделали. Они учились на ходу, на собственном опыте
проверяя, насколько правдивы древние легенды. Это приводило к
потерям, но приносило и плоды. Несмотря на допущенный прокол,
Вудса трудно было винить в неосторожности. Работая с умершими, он не относился к делу легкомысленно — он имел все основания не предполагать столь неожиданный исход.
— А чего вы ожидали?! — горячился Пайк, когда ситуация в морге
нормализовалась. — Его укусил вампир! Он и стал вампиром!
Охотники, называется!
— Тебя тоже кусал. И сколько раз, — напомнила Бауэр.
— Я — другое дело. Я же выжил, — смутился Пайк.
— А твои друзья — нет. И наши двадцать два товарища, не считая
Бруно Мальстрема, тоже. И в вампиров при этом не превратились,
— развил мысль доктор Вудс.
— Я не понимаю, к чему вы клоните, — совсем растерялся Пайк.
— Все очень просто. Утверждение о том, что укушенный вампиром сам становится вампиром — не более чем глупый миф, — неторопливо пояснила Бауэр. — Сам посуди, просто по логике вещей. Будь это так, всю планету уже давно населяла бы одна нежить.
Математика и впрямь представала убедительнее некуда. Передавайся вампиризм через укус, он в лучшем случае распространялся бы в арифметической прогрессии. Та же шестерка Аделаиды могла искусать за одну ночь сотни человек. Восстав через сутки или двое, они, в свою очередь, обратили бы уже тысячи. Чтобы обратить весь Лондон им потребовалось бы меньше недели.
Понятно, что люди не станут сидеть сложа руки. Почуяв неладное,
они примут меры, однако пока поймут, с чем имеют дело, неизвестно, до какой критической ситуации все дойдет. Скорее всего,
до необратимой, ибо места на всех в бункерах не хватит, а в неизолированные места вампиры, так или иначе, попадут. Они
возьмут не качеством, так количеством, и давно бы уже взяли, поскольку в прежние века никаких бункеров не существовало. Ничего подобного, однако, не произошло, и именно потому, что настолько простым путем вампиризм не передавался.
У этой медали имелась и обратная сторона. Зная точно, как
нельзя заразиться, Декарты не имели понятия, каким образом заразиться можно. Они основывались на исторических источниках,
сочетая их с записями в своих архивах, а там наблюдалось изрядное разночтение. Наиболее распространенной считалась версия,
что для инфицирования необходима кровь самого вампира. Мол,
если ее проглотить, или ввести напрямую в вены, результат не за124

ставит себя ждать. Опыты, при этом, ничего подобного не подтверждали. Об их бесчеловечности оставалось лишь судить, однако в ряде экспериментов использовалось немало бродяг и других
несчастных. За единичным случаем, никто из них вампиром не
стал, а он вызывал сомнения в достоверности. Его описание принадлежало тому, кто уже попадался на шарлатанстве и выводе заведомо ложных теорий.
Собрав все сведения воедино, Декарты смогли установить,
когда человек точно не обращался. Укус, сам по себе, ни к чему не
приводил. Инъекция крови вампира — тоже. Укус, инъекция, а
затем и смерть трансформацией также не заканчивались, равно
как и любые их комбинации. Все это было доказано экспериментально, и все это не оставляло сомнений, что тот же Бруно Мальстрем не оживет. Декартов не получалось обвинить в легкомысленном отношении к убитым. Обращение погибших исключалось,
отчего меры предосторожности никто и не принимал. Бруно Мальстрем оказался аномалией. Почему? Этого никто не знал. И это
была одна из причин, почему его следовало захватить живым. Точнее, не мертвым. Ну, или как там это вообще называлось…
Для новоявленного вампира отыскалась подходящая камера.
С железобетонными стенами, она отличалась фронтальным пуленепробиваемым стеклом, которое было не под силу разбить даже
разъяренной нежити. Там Мальстрем находился под непрерывным
наблюдением, причем как воочию, так и через видеотехнику, и
выбраться оттуда самостоятельно не мог. Изнутри камера не открывалась, а ее надежность конкурировала с банковскими хранилищами. Видимый как на ладони, вампир был совершенно не опасен.
Декарты, разумеется, даже не надеялись на такого постояльца. Они оборудовали этот бокс на всякий случай. Положение, как
говорится, обязывало. И вот внезапно он пригодился. Стоя по
безопасную сторону, Вудс и Бауэр наблюдали за Мальстремом, с
которого уже сняли всякие путы. Направив на него аппаратуру,
они фиксировали различные показатели или, наоборот, не фиксировали вовсе, в зависимости от их природы. Тепло, к примеру,
вампир не излучал, тени не отбрасывал и в зеркале действительно
не отражался. При этом он не был бесплотен и вызывал движение
воздуха, взаимодействовал с окружающим миром и присутствовал
на видеозаписи. Вудс и Бауэр пребывали в невероятном ажиотаже. Теперь, вооруженные неоспоримыми доказательствами, они
сумеют предъявить их всему миру. Предъявить настоящего вампира, открывая глаза на невероятную правду и реабилитируя себя
в глазах насмешников.
125

Мальстрема терзала жажда. Свежеиспеченному вампиру требовалась кровь, и это желание было тем неодолимее, чем дольше
он его ощущал. Заполоняя все помыслы, оно мешало ему уразуметь
свое новое амплуа. Понимание приходило не сразу. Этим и объяснялась неловкость, с какой Мальстрем кидался на Эштона. Отсюда
проистекали и звериные повадки, включая нечленораздельное рычание. Движимый инстинктами, сперва он только их и воспринимал, пока его новая сущность не пробудилась в полной мере. С
вернувшимся сознанием вернулась и речь. Мальстрем прекрасно
различал, что ему говорят. Вот только на контакт он идти не хотел.
Или не мог, оглушенный нестерпимой жаждой. Вопросы, которые
ему задавали, он оставлял без ответов, пока Бауэр не догадалась
подсунуть ему полпинты донорской крови.
Разорвав упаковку, Мальстрем выпил все без остатка, а потом облизал и пакет, и бетонный пол, на который пролились вожделенные капли.
— Еще! — заявил он, горя нечеловеческими глазами.
— Как ты себя чувствуешь? — стараясь не думать о нем, как о
друге, негромко спросил доктор Вудс.
— Еще! — вторично потребовал Мальстрем.
— Опиши, что с тобой происходит, — предложила Бауэр. — Опиши, и тогда получишь.
— Все красное. Все как в огне. Дайте еще, — глухо произнес Мальстрем.
— Так не пойдет, — качнул головой Вудс. — Давай договоримся,
Бруно. Ты нам информацию, мы тебе кровь.
— Дурак! — с неожиданной злобой бросил Мальстрем. — Неужели
ты и впрямь воображаешь, что сумеешь ЭТО понять? Жалкий наивный человечек!
— Друзья так не разговаривают, — укоризненно заметил Вудс.
— Друзья? Ты дружил с тем, кому принадлежало это тело. Его
больше нет, — процедил Мальстрем. — Мои глаза больше ничто не
застилает. Теперь я вижу и чувствую такое, что тебе не дано. Твои
глупые вопросы ничего не значат и ничего не изменят. Не хочешь
дать мне крови — я сам ее заберу.
— Если еще не ясно, ты отсюда не выйдешь, — повела рукой Бауэр, подразумевая пуленепробиваемое стекло. — Ты останешься
здесь, но тебе решать, с комфортом или без. Не будешь сотрудничать — не получишь крови. Я вижу, жажда причиняет тебе страдания. Твои ответы могут ее унять.
— Если еще не ясно, это ты отсюда уже не выйдешь. Вы все, —
внезапно осклабился Мальстрем, и более не проронил ни слова.
Терзания вампира, вне всяких сомнений, были очень сильны.
126

Его сущность требовала насыщения, вожделела горячей живой
крови. Присутствие людей доводило ее до исступления. Рыча от
злобных страстей, Мальстрем кидался на стекло, пытаясь добраться до пульсировавших вен. Стекло не поддавалось. Глубоко армированное, оно выдерживало огромную нагрузку, создать которую
новоявленный вампир был неспособен. Когда Пайк это усвоил, он
перестал шарахаться. По-прежнему не отходя от Бауэр, он стоял
вполне спокойно, хотя Мальстрем бесновался совсем рядом. Правда, только до поры, пока не встретился с ним глазами. Внезапно
Мальстрем затих. Уставившись на Пайка, он словно фиксировал
его в своей памяти, беззвучно шевеля мертвенно-бледными губами. Это внимание вызывало неприятный холодок, дополненный
побежавшими мурашками. Настолько изменившееся, поведение
вампира Пайку совершенно не понравилось.
— Тебе чего? — насупился он.
— Скоро увидимся, — неожиданно улыбнулся Мальстрем.
И снова пришел в неистовство, кидаясь на непрошибаемое стекло.
Несмотря на бесценного, абсолютно невероятного пленника,
другие дела никто не отменял. Вудс вернулся в морг. Часы продолжали уходить, тела погибших соратников не ждали. Оставшись
без Эштона, отправленного восстанавливаться и отдыхать, он
должен был уложиться в срок. Он вообще не хотел отходить от
бывшего друга, надеясь его разговорить, а заодно и продолжая
изучать, но долг требовал присутствия в другом месте. А доктор
Вудс был очень ответственным человеком.
Бауэр тоже удалилась. Ей не терпелось подвергнуть Мальстрема различным тестам, однако это требовало времени. Фиксируя
каждое его движение, взяв надлежащие образцы, в данный момент там, у камеры, она все равно больше ничего поделать не могла. Вернувшись в библиотеку, она не забыла прихватить с собой и
Пайка. Поглядывая на один из экранов, куда теперь выводились
метания Мальстрема, она приступила к обработке данных, а также прерванному разговору.
— Выкладывай, — предложила она, записывая какие-то пометки в
личном журнале.
— Это вы о чем? — не понял Пайк.
— Найтингейл. Саманта. И все с этим связанное, — сурово уточнила Бауэр.
Разговор продлился до начала ночи. Пока доктор Вудс, шатаясь от усталости, заканчивал в морге, профессор Бауэр совмещала
два дела сразу. Собирая сведения о вампире, запертом под прицелом многочисленного оборудования, она допытывалась у Пайка о
странной девушке. Тот уже раз двадцать поведал одно и то же,
127

описывая как первую встречу с Самантой, так и вторую, под деревом. Бауэр это не удовлетворяло. Переспрашивая на разные лады, она словно старалась уличить его в несоответствии, очевидных нестыковках и в итоге, видимо, во лжи.
— Вы что, думаете, я сочиняю?! — не выдержав, вспылил Пайк.
— Я ищу правдоподобное объяснение, — смилостивилась Бауэр. —
Я ведь тоже там была. Подошла прямо к тебе, однако никакой девушки не видела. При этом теперь я понимаю, что ты и впрямь с
кем-то разговаривал. Или — что более вероятно, — тебе казалось,
что ты с кем-то разговаривал.
— И в этом меня убеждает охотница на вампиров! — всплеснул
руками Пайк.
— Вампиры — реальность. Они физически существуют, хотя над
ними не властны многие законы природы, — наставительно сказала профессор. — Видения не существуют в принципе, как производные индивидуального пострадавшего мозга.
— Я до нее дотронулся! Вы что, глухая?! — разозлился Пайк.
— Галлюцинации бывают очень реалистичными. Психиатрия знавала и не такое, — не слишком-то корректно заметила Бауэр.
Насупившись, Пайк громко засопел. Еще недавно он и сам
примирился со своей поехавшей головой, однако теперь отказывался рядить Саманту в иллюзии. Что бы ему ни говорили, теперь
он точно знал, что видел, и еще точнее — слышал.
— Допустим. Но тогда откуда, по-вашему, я узнал про Найтингейл? — раздраженно осведомился он.
— Это я и пытаюсь установить, — подняла палец Бауэр. — При
общении с вампиром — или где-то еще, — твоя память что-то зафиксировала. Позднее, при рассеивании дурмана, это проявилось
в подсознании таким вот нетривиальным образом. И мне очень
важно знать, не проявится ли там чего-нибудь еще. Уяснив, как
твои фантазии соотносятся с реальностью, мы можем обнаружить
какие-то важные детали.
— А сейчас что, мало? — проворчал Пайк. — Ваш компьютер выдал портрет. Он не хочет рассказать, кому тот принадлежал?
Бауэр вздохнула. Находка, безусловно, отличалась огромной ценностью, однако информации о ней оказалось всего ничего.
Портрет Аделаиды Найтингейл датировался с высокой точностью, однако принадлежал кисти неизвестного художника. Более
того, его оригинал не сохранился. И без того пострадавший в пожаре, он был окончательно утрачен при загадочных обстоятельствах. В архиве Декартов имелась только фотокопия, попавшая туда
случайно из чьей-то частной коллекции. Следы этой коллекции терялись, поскольку ее распродавали на уличном аукционе. Иными
128

словами, теперь было известно полное имя вампира и когда он
жил, если верить надписи, указывавшей на 1655 год, однако на
этом сведения заканчивались. И даже здесь следовало отметить,
что на портрете могла оказаться не живая женщина, а то, кем она
стала. Холст — не зеркало, а краски не отражение. Рисуя Аделаиду, художник не обязательно знал, кто именно перед ним, и подлинный ее возраст не поддавался однозначному вычислению.
Унывать, разумеется, не стоило. Комбинируя год, имя и
холст, профессор Бауэр собиралась перерыть все базы данных.
Библиотек в мире насчитывалось множество, начиная от платной
Лондонской и заканчивая закрытой библиотекой Ватикана. Хоть
где-нибудь, да информация об Аделаиде Найтингейл всплывет, а
там, глядишь, удастся распутать клубок и до остальных. Тех самых, что были погребены рядом с ней, и вряд ли случайно, учитывая особенности и расположение могил. Правда, на это потребуется время. Много, очень много времени, которое, прямо скажем,
поджимало. Сейчас вампиры разгуливали неизвестно где, и вряд
ли осматривали современные достопримечательности. Возможно,
они уже покинули Лондон, чтобы замести следы, либо же наоборот
— обустроили себе новое логово, дарующее убежище и безопасность. Оба варианта выглядели равновероятными, и оба внушали
изрядную тревогу.
Первый не сулил ничего хорошего. Сбежавших вампиров Декарты долго не увидят, что было очень скверно, поскольку те успеют набрать немалую силу. Второй представлялся едва ли радужнее, если эти твари надумают поискать, кто заявился к ним на
кладбище. Они ведь наверняка понимают, что в покое их не оставят, а лучшая защита — это нападение. Внезапная атака упредит
грядущий удар. Следовательно, к этой атаке стоило подготовиться
заранее, да побыстрее, вместо того чтобы возиться с убитыми,
Пайком и восставшим Мальстремом. Так может, надо заняться
этим прямо сейчас? Отдать распоряжения немедленно, пока не
стряслось еще какой-нибудь беды, почище инцидента с Эштоном?
Прикидывая все обстоятельства, профессор Бауэр размышляла,
как лучше поступить, и даже не подозревала, насколько ее предположения близки к истине.
Далекие звуки были едва различимы. Они походили на хлопки от петард, затухавшие по мере расстояния и толщины перекрытий. В большие праздники такое случалось, когда на улицах
веселилась масса народу, да и эксперименты в подвале, порой,
вызывали схожий эффект. Сегодня, однако, никаких опытов не
проводилось, да и праздничные дни в календаре не значились. Более того, ночная пора предполагала известную тишину, даже в та129

ком мегаполисе как Лондон. И все же хлопки откуда-то донеслись,
а потом повторились, став будто бы ближе и отчетливее. Рация затрещала, словно кто-то пытался выйти на связь. Схватив ее со
стола, Бауэр включилась в эфир, но там не было ничего кроме помех.
Хлопки раздались снова. Целая серия хлопков, в чьем звучании начинали угадываться знакомые нотки. Лицо Пайка вытянулось. Он догадался, что их вызывало, а посмотрев на Бауэр, понял,
что и она тоже. Это были выстрелы. Выстрелы из огнестрельного
оружия, одиночные и целыми очередями. Рация продолжала трещать, никак не информируя о происходящем, однако освещение
внезапно изменилось. Мягкий белый свет разбавили лампы, закружившие красными огнями. Тут же зазвенела трель, пронзившая тишину библиотеки. Это был общий сигнал тревоги, извещавший о неком критическом событии.
— Кажется, у нас гости, — сообразила Бауэр.
Вскочив, она подбежала к одному из длинных книжных шкафов.
Стоявший у стены, тот ничем не отличался от остальных, пока не
отъехал в сторону. За ним, к изумлению Пайка, открылся целый
арсенал.
Уйма всякой всячины не поддавалась быстрому перечислению. Огнестрельное оружие соседствовало с арбалетами, а пистолеты лежали рядом с пневматическими самострелами. Клинки перемежались с деревянными колами, и эту комбинацию дополняли
дротики, баллончики, гранаты и распятия. Не знай Пайк, где очутился, он решил бы, что угодил в логово безумца. Теперь же он надеялся, что в этом наборе диковин отыщется нечто действительно
стоящее.
— Стрелять умеешь? — осведомилась Бауэр, снимая с потайного
стенда то одно, то другое.
— Я рос не в католическом районе, — невольно усмехнулся Пайк.
— С какого конца держать пушку я узнал еще в детстве.
Кивнув, Бауэр бросила ему кольт М1911. Точнее, его увеличенную
версию повышенной мощности, сделанную под патроны .45
Winchester Magnum. Следом Пайк поймал две дополнительные
обоймы.
— А разве эти штуки против вампиров эффективны? — усомнился
он, уже догадавшись, кто пожаловал.
— Смотря что под этим подразумевать, — заметила Бауэр. — Усиленный патрон здесь не просто так. Убить он тварь не убьет, и даже не ранит, однако пули ее притормозят. Особенные пули, освещенные и со специфическим составом.
— Вы в этом уверены? — усомнился Пайк, подразумевая уже слу130

чавшиеся проколы.
— Нет, — честно сказала Бауэр.
Арсенала на стенде хватило бы на целый отряд. Вооружившись кольтом и сама, Бауэр прихватила самострел, надела пояс с
колющим оружием и навесила такой же на Пайка. Потом насовала
в карманы всякой всячины, а напоследок закинула себе за спину
штурмовую винтовку, уподобившись героине боевика.
— Вас этому на кафедре обучали? — не удержался Пайк.
— Держись рядом со мной! — не оценила шутку профессор Бауэр.
— И сними пушку с предохранителя!
Рекомендация последовала своевременно, поскольку в библиотеку
кто-то шумно вбежал. Наведя оружие, Пайк едва не пристрелил
охранника, объявившегося как чертик из коробочки. К счастью,
именно "едва", поскольку курок все же не спустил.
— Вы в порядке?! У нас проникновение! — громко возвестил охранник.
— А то я не поняла, — фыркнула Бауэр. — Что ж, идем, поглядим,
кого там черт принес.
Против всяких кинотрадиций, свет нигде не погас, и аварийными огнями не сменился. Наоборот, он стал еще ярче, наливаясь какой-то особенной энергией. Едва заметно моргая, он словно окрашивался в разные тона, не то пытаясь менять их, не то
воспроизводя все одновременно. Заведомо не зная, как электрическое освещение влияет на вампира, Декарты внедрили целую
гамму излучений, во всех доступных спектрах и множестве вариаций. Их комбинациями мерцание и вызывалось, когда световые потоки чередовались с неуловимой для глаза частотой.
Иллюминация дополнялась и другими эффектами. Из репродукторов доносились латинские слова, похожие не то на молитву,
не то на заклинание. Что-то появилось и в воздухе. Следуя рядом с
охранником и Бауэр, Пайк звучно потянул носом.
— Ладан, — коротко пояснила профессор.
— А что, помогает? — удивился Пайк, ни разу не слыхавший об
этом средстве применительно к вампирам.
— Не знаю, — раздался лаконичный ответ.
Несмотря на свою деятельность, осведомленность Декартов и
впрямь оставляла желать лучшего. Они оперировали тем, о чем
знали только понаслышке. Архаичные, проверенные историей методы они сочетали с достижениями современных технологий, но
ведь в летописях о тех ничего не говорилось. Поди тут разбери,
как вампиры реагируют на разноволновые прожекторы или ультразвук. Полевых-то испытаний никто не проводил, за отсутствием
подопытных. Технически, Декарты напихали в штаб-квартиру все
131

подряд, что в теории могло принести хоть какую-то пользу. То же
относилось и к оружию — холодному, огнестрельному и самодельному. Их тактика предполагала количество, заведомо не зная о гарантированном качестве. В общем и целом, не безосновательно.
Недавних примеров вполне хватало. Традиционный, всем известный чеснок свою эффективность внезапно не доказал. Погибшим Декартам он не очень-то помог, отчего Бауэр не стала
прыскаться его эссенцией из баллончика. Запах пойдет знатный, и
при этом против вампиров бесполезный. Не оправдали себя и
ультрафиолетовые фонари. Их успели проверить на Мальстреме,
которому они навредили не больше, чем праздничные гирлянды.
Пайк, впрочем, баллончик все-таки взял, не в силах вот так сразу
отказаться от стереотипов. По той же причине он навесил на
грудь и большое распятие, хотя в бога никогда не верил. С другой
стороны, такие же навесили и Бауэр с охранником, предполагая,
что с религиозными символами вампиры действительно не в ладах. В последнем убеждали четки, более чем красноречиво обжигавшие Мальстрема.
В длинном коридоре, изобиловавшем дверями и переходами,
торопливые шаги раздавались далеко и отчетливо.
— Куда мы идем? — возбужденно спросил Пайк.
— В морг, — сообщила Бауэр.
Ее тревога возрастала с каждой секундой. В рации раздавался
только треск, а сотовый телефон молчал. Сигнал исчез, словно его
и не было. Снаружи в подвал он действительно не проходил, однако доселе ретранслятор функционировал вполне исправно.
— Мы должны забрать Вудса, — пояснила Бауэр. — Он очень
умен, однако как боец совершенно беспомощен. Надеюсь, он там.
По рации он нас явно не слышит.
— Может, стоит его покричать? — предложил Пайк. — Слышимость здесь хорошая, он наверняка отзовется.
В ответ, словно зловещее предупреждение, откуда-то донеслись
истошные вопли.
— Плохая идея, — констатировала Бауэр. — Мартин, черт тебя дери! Держи повороты под прицелом! Если оттуда кто-то выскочит,
мы и охнуть не успеем! — сердито добавила она.
Замечание было по существу. Любой перекресток, любое ответвление грозило незваными гостями. Сама профессор не забывала целиться наперед, однако охранник больше глазел по сторонам, нежели держал палец на курке. Спохватившись, он тут же
вскинул винтовку, с которой и пошел наперевес.
— Я не пойму, у вас тут частная военная лавочка, секретная корпорация или вообще что? — удивился Пайк, которого в особенно132

сти штаб-квартиры до сих пор никто не посвящал.
— Нашел время для расспросов, — проворчала Бауэр, но без раздражения.
Конечно, этому юноше следовало поведать о Декартах больше, однако теперь ей было не до выдачи информационных справок.
Худшие опасения подтвердились. Морг оказался пуст, если не
считать двадцати двух трупов. Точнее, двадцати шести, включая
четырех молодых людей.
— Ида! — изменившимся голосом воскликнул Пайк. — И Гарри! О,
мой бог!..
Его друзья лежали на столах — холодные, недвижно смотревшие в
потолок. Рядом, на каталках, покоились Мик и Филмор. Закончив
с погибшими Декартами, доктор Вудс успел привести в порядок и
тех, кого нашли в том же подземелье.
— Почему?! — надрывно воскликнул Пайк. — Почему вы мне не
сообщили?!
— Мы собирались, но на тот момент это было вредно для твоей
психики, — смутилась Бауэр.
— Боже. Друзья. Мои единственные друзья, — простонал Пайк.
Опустив пистолет, он приблизился к их телам, переводя увлажнившийся взгляд с одного на другое.
— Эй, парень! Не хочешь к ним присоединиться, подбери сопли и
держи ствол наготове! — строго заявил охранник, которого Бауэр
назвала Мартином. — Оплачешь своих друзей потом!
Наливаясь краской, Пайк гневно обернулся, однако сообразил, что
совет, в целом, недурен.
— Ну и где ваш доктор? — только и спросил он, обводя взглядом
пустынный морг.
— Кажется, я знаю, где, — мрачно ответила Бауэр, кивая на
большой настенный экран.
Вернувшись к прерванной работе, Вудс не хотел прекращать
наблюдение за Мальстремом. Из его камеры транслировался видеосигнал, который он вывел на компьютер в морге. Не отрываясь
от дела, он приглядывал за новоявленным вампиром, изучая его
поведение и особенности. Таким образом, не заметить неожиданных изменений он не мог. Прекратив бесноваться, Мальстрем спокойно стоял возле стекла. Стоял совершенно неподвижно, уставившись в некую далекую точку, и как будто чего-то ждал. Объявленная тревога тут вряд ли была простым совпадением. Элементарная логика увязывала одно с другим. Кто бы ни явился в штабквартиру, это имело отношение и к новоявленному вампиру. Доктор Вудс не стал дожидаться, когда подтвердится его догадка. Не
сумев с кем-либо связаться, он отправился помешать освобожде133

нию Мальстрема.
Возможно, время шло на минуты, если не на секунды. Вместе
с Мартином и Пайком, профессор Бауэр торопилась к изоляционной камере. Явившись к Декартам, вампиры не обязательно стремились освободить одного из своих, однако наверняка захотят это
сделать помимо прочего. Опять же, не обязательно из благих побуждений, а чтобы замести следы. Они предпочтут увидеть Мальстрема мертвым, нежели в руках людей, что в перспективе сулило
им непредсказуемые осложнения. Проблема заключалась в том,
что вместе с Мальстремом они прихватят и Вудса, который вряд
ли сумеет дать им надлежащий отпор. Ругаясь на ходу, Бауэр не
бежала лишь по той причине, что излишняя поспешность грозила
внезапным столкновением с вампирами. Из-за этого путь до камеры затянулся, и прежде чем все трое успели туда добраться, они
услышали выстрелы. На сей раз очень громкие выстрелы, грянувшие совсем рядом.
Охранник, дежуривший возле камеры, не помог. Он просто
не увидел того, кто на него набросился, хотя держал коридор под
прицелом. Словно пораженный слепотой, он подпустил врага
вплотную, чем тот немедленно и воспользовался. Правда, от Вудса
этот враг не укрылся, но толку от доктора и впрямь оказалось мало. Кроме того, его отвлек другой противник, в которого он ни разу не попал. Пусть и разжившись по пути оружием, боеспособнее
он ничуть не стал. Пули ушли в молоко, а до остального и вовсе не
дошло. Опрокинутый навзничь, Вудс выронил пистолет, а ударить
колом ему уже не позволили. К тому моменту охранник уже вышел
из строя. Было неясно, жив он или нет, однако неподвижная поза
заставляла предположить наихудшее. Вампиры не пьют кровь
мертвецов, а нападавший оставил его в покое. С другой стороны,
он был занят другим, более неотложным делом. Объявившись из-за
угла, Бауэр увидела, как он открывает камеру с Мальстремом, пока другая тварь восседает на поверженном докторе. Не медля ни
мгновения, она тут же открыла огонь.
Брызнула кровь. К сожалению, не из того чудовища, которое
желало угоститься Вудсом. Это была кровь самого Вудса. Кэтрин
так сильно прокусила ему шею, что оттуда ударили алые струйки.
Сочетая приятное с полезным, она хотела убить этого человечка,
но одновременно воспользоваться его беспомощностью. Засвистевшие пули заставили ее отказаться от этого намерения. Короткая очередь сорвала Кэтрин с распростертой жертвы. Отброшенная прочь, она кувырнулась через голову, вскочила и тут же вновь
едва не попала под обстрел.
Не чета доктору Вудсу, Бауэр стреляла метко. Оценив ситуа134

цию, Кэтрин не полезла на рожон. Джулиан уже открыл камеру с
Мальстремом, так что конкретно эта задача была решена. Открытие, кстати, состоялось в вампирском стиле. Запирающий механизм сдал от пары мощных ударов. Прозрачную дверь Мальстрем
распахнул уже изнутри. Фактически, он ее просто выбил, сорвав
из пазов будто кусок картона. Джулиан не мешкал. Пули жужжали
слишком близко, чтобы он позволил себе их игнорировать. Объявившись вместе с Бауэр, охранник Мартин и Пайк не жалели боеприпасов. Хуже того, Мартин вскидывал самострел, вполне управляясь им другой рукой. Джулиан уже знал, чего стоили его стрелы,
и в прямом коридоре рисковать не хотел. Как и Кэтрин, он ринулся прочь, только не в паническое бегство, а тактическое отступление. Следом за ними выскочил и Мальстрем.
Чувства взяли верх. Отгоняя вампиров, Бауэр сейчас видела
только Вудса, вокруг которого виднелось слишком много крови.
Поверженный охранник также не остался без внимания. Не прекращая стрелять, Бауэр не преследовала врагов и не старалась
непременно их поразить. Она спешила на помощь другу и коллеге.
Мартин поступал примерно так же. Взяв в одну руку винтовку, а в
другую самострел, он яростно палил, выпуская в нечисть и пули, и
стрелы. К сожалению, пресловутым Терминатором он все-таки не
был. Точность его стрельбы заметно снизилась. Он так ни в кого и
не попал. С другой стороны, вампиры отступили, решив не соваться под интенсивный огонь. Пайк ведь тоже вносил свою лепту. Его кольт громко лаял, хотя и без особого толку. Растерявшись
да с непривычки, он никак не мог выбрать цель, отчего постоянно
наводился то на Кэтрин, то на Джулиана. В меткости этим он ничуть не прибавлял, и в эффективности тоже. Пайк действовал на
одних рефлексах, испытывая сильнейший прилив адреналина.
Впрочем, не он один. Мальстрем не припустил за другими вампирами. Жажда взяла свое. Сконцентрированные на Кэтрин и Джулиане, Бауэр и Мартин проморгали, как он покинул камеру и кинулся на Пайка.
Пайк так и не понял, попал он в бывшего Декарта или нет.
Сбитый с ног, он рухнул на пол, выронив тяжелый кольт. Над его
лицом вспыхнули, зажглись холодным огнем глаза голодного вампира. В осклабленной пасти блеснули быстро удлинявшиеся клыки. Мальстрем пылал нестерпимой жаждой, но не убийства, а
осушения, и вряд ли до конца осознавал, что именно сейчас делает. Напав на одного человека, он становился уязвим для двух других, вооруженных и находившихся совсем рядом. Это было чрезвычайно неосмотрительно, и все же именно так он и поступил.
— Вот мы и свиделись, — услышал Пайк зашелестевшие слова, не
135

то из уст вампира, не то в собственной голове.
В следующее мгновение опять загремели выстрелы.
Бауэр и Мартин палили не в Мальстрема, хотя до него было
рукой подать. Оценив ситуацию, Кэтрин и Джулиан ринулись в
новую атаку. Вряд ли они хотели помочь новоиспеченному сородичу. Скорее, решили воспользоваться моментом, раз уж этот неопытный болван ворвался в отряд людей и отвлек их внимание на
себя. Расчет был вполне верен. Бауэр и Мартин растерялись. Боясь
угодить в Пайка, они не открыли огонь по Мальстрему. Стараясь
бить наверняка, они попытались хорошенько прицелиться, а целиться оказалось некогда. Стремительно приближаясь, Кэтрин и
Джулиан поставили их на грань выживания. Интуитивно переведя винтовку, Бауэр встретила этих двоих очередями, заставив замедлиться и лавировать. Мартин поступил так же.
Стрельба пресекла атаку вампиров, но только двоих из трех.
Мальстрем никуда не делся. Он клацал зубами у шеи Пайка, и не
ухудшил ситуацию только тем, что не бросился на остальных. Тогда бы им и конец, однако новоявленный вампир не думал о тактике, а жаждал лишь упоительно горячей крови. Одурев от ее близости, он вцепился в Пайка так, что тот заорал от боли, и вот наконец-то его клыки достигли желанной шеи. Периферическое зрение подсказало Бауэр, что дело дрянь. Вторично переведя винтовку, она пальнула в Мальстрема уж как придется, за что чуть не
поплатилась. Не теряя времени, Кэтрин метнулась прямо к ней, и
Бауэр едва успела встретить ее огнем. Проворная как молния,
Кэтрин перескочила с пола на стену, со стены на потолок и отступила. Мальстрем, тем временем, всадил клыки. Поставив все на
карту, Бауэр и Мартин направили на него оружие, уже не считаясь ни с риском, ни с чем-либо еще. И тут произошло нечто неожиданное.
Мальстрем испустил пронзительный вопль. Отпрянув от Пайка, он выгнулся назад. Его раскинутые руки затряслись, как от
удара током, а следом затряслось и все тело. И вдруг пошло белым
дымом, становившимся тем гуще, чем больше в груди разрасталась дыра. Пылающая дыра, тлевшая краями и при этом полыхавшая чадным огнем. Обнажая ребра, неживая плоть обугливалась и проваливалась. Кости чернели и осыпались. Пожрав всю
грудь, пламенеющий провал добрался до живота, расширился до
боков, распространился на плечи. И вот он уже пожирает позвоночник, не оставляя от него даже фрагмента, превращает в труху
тазовые кости, перебирается на конечности. Те затрещали и отпали. Не соединенные с телом, они свалились на пол, но целыми не
остались. Пламя пожрало и их; проглотило без остатка, до самого
136

последнего клочка.
Мальстрем больше не вопил. Его пылающий, светившийся
угольями каркас безмолвно качался на лежавшей жертве, испуская частички неестественной сажи. Затем как будто взорвался,
окончательно обратившись в пепел. Завертевшись в безвоздушном
вихре, он взвился как от сильного ветра, разлетелся в стороны и
бесследно исчез, словно его и не было. Но его и не было. Тело вампира не принадлежало этому миру, и при смерти растворялось в
нем без остатка.
Ошеломленные увиденным, Бауэр и Мартин даже перестали
стрелять. Причина испепеления Мальстрема оказалась такой же
внезапной, как и оно само. Орущий, насмерть перепуганный Пайк
сжимал осиновый кол, армированный освященным серебром. Уж
как он его исхитрился достать, да еще в такой ситуации — оставалось лишь поражаться. Тем не менее, факт оставался фактом.
Удар пришелся Мальстрему в грудь, зацепив и сердце, а в данном
случае легенды не солгали. Для вампира он оказался неотразим и
смертелен. Вот только праздновать победу было рано. Кэтрин и
Джулиан не очень-то расстроились гибели новичка. Воспользовавшись паузой, они налетели в мгновение ока и опрокинули людей на пол.
Повторить успех Пайка у Бауэр не вышло. Она имела дело с
Кэтрин, то есть куда более зрелым и опытным вампиром. Та решила не тянуть резину. Шарахнув профессора затылком об пол,
она вогнала ее в ступор. Придавленная и оглушенная, Бауэр не
могла сопротивляться, а Кэтрин уже заносила руку с острыми ногтями. Удар был бы роковой. Еще мгновение — и она пробила бы
сердце, решив обойтись банальным убийством. Судьба распорядилась иначе. Загрохотавшие выстрелы пробили саму Кэтрин. Кувырнувшись назад, она оставила всякие мысли о нападении и ринулась наутек. Объявившись из-за угла, ее обстреляли сразу четверо Декартов. Досталось и Джулиану. Не успев покончить с Мартином, он тоже ретировался, преследуемый градом пуль.
Охраннику у камеры уже ничем нельзя было помочь. Ему
сломали шею, не то в пылу борьбы, не то намеренно. Вудсу повезло больше. Он остался жив, хотя и лежал весь в крови, слабо трепыхаясь в бессознательном состоянии. Держа коридор под прицелом, четверо прибывших стрелков, плюс поднявшийся Мартин,
обеспечили безопасность. Убедившись, что Пайк перепуган, но невредим, Бауэр немедленно занялась доктором. И тут же удостоверилась в уже приходившей на ум догадке.
— Смотрите! Я была права! — с жаром воскликнула она, указывая
на шею Вудса.
137

Технически, в этих обстоятельствах приглашение звучало так себе.
Отводить глаза от оружия не стоило. Более того, даже глянув, куда
указывали, Декарты все равно ничего не поняли, поэтому Бауэр
пришлось объяснять.
— Регенерация! Раны затягиваются! — взбудоражено заявила она,
констатируя очередное очевидное и невероятное.
Как у нежити, у вампиров не было настоящей крови. Ее роль
играла некая субстанция, похожая на оригинал как и неживые тела. О сути этой имитации оставалось лишь гадать, является она
атавизмом их былого мира или связующей, принципиально необходимой частью нового. То же самое, вероятно, относилось и к
слюне. Не существующая в привычном понимании, она, при этом,
выполняла очень необычную функцию. Необычную применительно к вампиру, от которого ничего подобного ожидать не приходилось. Она заживляла ткани жертв.
Для чистого зла, несуразной такая способность казалась лишь
на первый взгляд. По здравому размышлению, она имела смысл.
Поврежденная аорта приводила к очень быстрой потери крови, с
неотвратимой и скорой смертью. Прокусив ее клыками, вампир
заведомо исключал неторопливое, в несколько визитов, осушение.
И все же он это осуществлял, а жертва не истекала кровью. Что
легенды, что кинематограф сходились на укусах в шею, которой
вампиры действительно отдавали предпочтение. При этом никто
не задумывался, почему жертвы не умирали в считанные минуты,
хотя медицинскую помощь им не оказывали, и аорту, насколько
это вообще возможно, никто не зашивал. Ответ крылся в регенерации. Вампир высасывал кровь, но сам же и залечивал рану.
Прокусы быстро затягивались, ткани заживали, а на коже оставались только характерные, как при страстном поцелуе, синяки, в
простонародье именуемые засос.
Применительно к Вудсу, подтверждение теории означало, что
смерть от кровопотери ему не грозила. Прокусы на шее затянулись, и он не мог потерять больше, чем уже потерял. К счастью, не
слишком много, поскольку хорошенько отпить Кэтрин не успела.
Приведенный в чувство, Вудс быстро вошел в курс дела и схватился за голову. Бесценный для опытов и наблюдения, чудом захваченный Мальстрем был нужен живым. Он представлял настоящий кладезь уникальнейших данных, доселе недоступных для
изучения ни одному человеку. Его потенциальный вклад в науку и
религию не поддавался даже приблизительной оценке, и вот все
это пошло прахом. Прахом в прямом смысле слова. Декарты умудрились уничтожить единственного вампира, которого убивать как
раз и не стоило. В остальном же они успеха не достигли.
138

Внезапное вторжение пробило глубокую брешь в системе
безопасности. Технически, штаб-квартира охранялась хорошо.
Расположенная в современном здании, она находилась под круглосуточным наблюдением, и наблюдением не для галочки. Все
входы и выходы контролировали не простые вахтеры, а настоящие бойцы, имевшие право носить оружие. Периметр просматривался новейшими системами наблюдения, а их дополняли квадрокоптеры и прочие дистанционно управляемые аппараты. Формально, через эти посты не сумел бы проникнуть ни один злоумышленник. Проблема заключалась в том, что к Декартам также
явились отнюдь не простые головорезы.
Вампиры проникли через подземную парковку и вентиляцию. Два поста охраны они просто вырезали. Бывалые и действительно опытные, тамошние бойцы даже не успели поднять тревогу. Это сделал третий пост, заподозрив нечто крайне неладное. Он
же открыл стрельбу, и он же задержал вампиров. К сожалению,
ненадолго. Расправившись с досадной помехой, они спустились в
подземные ярусы, где атаковали сразу в двух местах. Одним из
них была камера Мальстрема. Другим, как оказалось, стал
ретранслятор сотовой связи и радиоканалов, оптоволоконный
узел, а заодно и резервный генератор. Перебив весь тамошний
персонал, они сокрушили технику не хуже бульдозера, чем нанесли функционалу штаб-квартиры очень серьезный урон. Разделившись на отряды, охрана пыталась изолировать проворного врага и
либо уничтожить, либо, хотя бы, прогнать. Ситуацию осложняло
полное отсутствие связи. В эфире слышались одни помехи, отчего
каждый действовал сам по себе. Результат получался удручающий.
Потери росли, узлы и коммуникации выходили из строя, а врага
все не убывало.
Заслушав доклад лейтенанта, чей отряд фактически спас ей
жизнь, Бауэр помрачнела еще больше.
— Теперь понятно, почему молчат телефоны, — заиграла скулами
она. — Но почему освещение все еще работает? Если эти твари
столько переломали, то…
Вот уж кто за язык тянул! Не успела она договорить, как яркий,
доселе вполне стабильный свет вырубился подчистую. Вампиры
лишь теперь отрезали основную силовую линию. Теперь, когда вывели из строя резервный генератор, чем СРАЗУ погрузили всю
штаб-квартиру в кромешный мрак. Ну, почти в кромешный, не
считая аварийных ламп и автономно работавшего оборудования.
Его редкие огни по-прежнему горели и перемигивались, но погоды
уж точно не делали.
Вероятно, система пожаротушения тоже отказала. Откуда-то
139

потянуло дымом, а сигнализация не включалась и потолочные разбрызгиватели бездействовали. Если вампиры сокрушили генератор, они могли поджечь и резервуары с топливом.
— О мой бог! Библиотека! — воскликнула Бауэр, мигом сообразив,
чем чреват такой неконтролируемый пожар.
— Мне надо спасать людей, а не книги, — усомнился в ее намерениях лейтенант.
— Потеряем библиотеку — от людей пользы уже не будет! — обрисовала перспективу профессор.
Лейтенант покачал головой, но противиться не стал. Выстроившись в боевой порядок, его четверка и Мартин двинулась к книгохранилищу, не забыв прихватить Бауэр, доктора Вудса и дрожавшего от адреналина Пайка.
Завитками у потолка и поземкой у пола, в коридоры проникало все больше дыма. Более того, задымление быстро нарастало,
поскольку с ним никак не боролась молчавшая вентиляция. Раскатываясь зловещей дробью, то с одной, то с другой стороны раздавались выстрелы. Доносились и крики, и хорошо если ярости, а не
боли или ужаса. Где-то уже гудело занявшееся пламя. Набирая
мощь, оно порождало зарево, своими отблесками заметное даже
издали. Бауэр этого не замечала. Ее волновала лишь библиотека,
которую непременно следовало спасти. Если бы не лейтенант, она
уже бежала бы туда со всех ног, но тот ей не позволял. Их отряд и
так поспешал как мог, хотя по-хорошему следовало бы спешить в
другом направлении. Дальнейшее задымление и пожар становились прямой угрозой жизни. Кислородные маски, раздобытые на
стенде в коридоре, решили проблему удушья, но не видимости, и
уж точно не огня, способного отрезать все пути к отступлению.
— Советую повернуть, пока не поздно! — воскликнул лейтенант,
теперь встревоженный дальше некуда.
Но было поздно. Во-первых, Бауэр все же добралась до библиотеки, где начинал осваиваться трескучий огонь. Во-вторых, там их
уже ждали.
Ценность архивов, накопленных не за одно столетие, понимала не только профессор. Ее точку зрения разделял и кое-кто еще.
Тот, кто также отдавал им высокий приоритет, но только с целью
не сохранить, а уничтожить. Лишившись всех своих знаний, Декарты ослабнут куда больше, нежели от потери личного состава.
Новых людей можно набрать и обучить. Утраченные записи, уникальные свидетельства и документы восстановлению не подлежали.
Было неизвестно, как вампиры так хорошо ориентировались
в планировке подземных ярусов. Ясным становилось только то,
140

что они точно знали, зачем пришли, и все свои удары наносили
целенаправленно. Бауэр убедилась в этом лично, ибо проникновение в библиотеку требовало изрядных усилий. Вампиры хорошенько постарались, чтобы сломать тяжелые двери и надежные,
как в банке, замки. При этом одним поджогом они не ограничились. Совмещая два дела сразу, они устроили диверсию и засаду,
вполне справедливо рассудив, что на огонек кто-нибудь да придет.
Бауэр спасла осторожность лейтенанта. Только благодаря ему
она не сунулась на рожон, и только благодаря ему вампиров
встретили интенсивным огнем, а не голой шеей. Мелькая в дыму и
огне, эти твари вели себя как дома, прекрасно ориентируясь в обстановке и явно выжидая момент для атаки. Искусно расставив
людей, лейтенант их не подпускал. Заняв стратегическую позицию, он был надежно защищен с двух сторон, и при этом держал
библиотеку под прицелом. Выйти оттуда никто не мог. Войти, к
сожалению, тоже. Созерцая, как огонь подбирается к стеллажам,
Бауэр стенала и рвалась, желая спасти архивы пусть даже собственной головой. Лейтенант удерживал ее как мог. Забот ему хватало и без профессора, которая, в конце концов, все же вырвалась
и ринулась в задымленный проем.
— Стой! Куда?! — заорал лейтенант, понимая, насколько скверно
все вот-вот обернется. — За мной! Держать строй! — велел он своим людям, устремляясь за Бауэр.
— Ну, вот мы и свиделись, — тут же раздался еще один голос,
вкрадчивый, чарующий и тихий.
Но услышал его только Пайк. Покрутив головой, он обернулся и
увидел Аделаиду.
Голос разума сдал. Он что-то кричал — там, за пеленой завороженного сознания, но его слова тонули в колдовском огне, источаемом глазами пленительной красавицы. Она звала, она очаровывала. Она представала во всем великолепии, такая желанная и
при этом такая доступная. Разум знал, что видит перед собой чудовище. Чувства же влекли к нему как мотылька на огонь. Здесь,
вблизи, находясь в прямой видимости, чары Аделаиды достигали
апогея. Она порабощала волю, притягивала к себе как магнит и
заставляла желать себя даже с пониманием, что это желание равносильно смерти. Пайк даже не пытался ему противиться. Никем
не остановленный, в поднявшейся суматохе он покинул отряд и
направился прямо к подзывавшему его вампиру.
Аделаида была не одна. Рядом с ней, облизывая окровавленные губы, стояла Лилиан. Такая хрупкая на вид, она уже убила
многих сильных мужчин, а одного успела наскоро выпить. Непо141

далеку, высасывая какого-то беднягу, виднелся Сэмюель, также
усеявший свой путь трупами. Гамильтон, Кэтрин и Джулиан тоже
были здесь. Джулиан завлекал людей в библиотеку, где все сильнее
разгоралось пламя. Он готовился захлопнуть ловушку, чтобы прикончить еще один отряд Декартов. Гамильтон и Кэтрин отвлекали
охрану, причем нет-нет, да и снимали свою кровавую жатву.
Именно им посвящались доносившиеся выстрелы, и они же вызывали крики ярости и боли. Пайк ничего этого не осознавал, а даже
если и приметил, то не хотел анализировать и понимать. В его
восприятии теперь существовала лишь Аделаида. Пятна крови
только украшали ее джинсовый наряд, а острые, неестественно
белоснежные зубы манили пуще прежнего. Беспощадная убийца,
забравшая множество жизней, для Пайка она была прекрасным
творением небес.
Аделаида не спешила. Явившись уничтожить охотников, она
убивала направо и налево, с поистине молниеносной скоростью.
Ее быстрота впечатляла даже других вампиров, а люди, порой, и
вовсе ничего не успевали понять. Пайка, однако, она прикончить
не торопилась. Теперь, наконец-то, она желала насладиться им без
помех. Эта кладбищенская тень, эта пустышка Саманта больше не
сможет ей помешать, а про Декартов не шло и речи. Аделаида не
собиралась осушать Пайка прямо здесь. Прямо здесь она собиралась сокрушить всех и вся, не оставив от штаб-квартиры Декартов даже воспоминания. Пайка она хотела забрать с собой. Не для
того, разумеется, чтобы тот стал ее игрушкой или рабом. Аделаида
не питала к нему каких-то особенных чувств, на которые вампиры
просто неспособны. Она планировала выпить его досуха, как делала всегда, и как будет делать впредь, только размеренно, в своем
новом убежище и не за один присест. И получить от этого столько
энергии, сколько не принесет и десяток обычных жертв.
Пайк не противился. Когда Аделаида взяла его за руку, он аж
задрожал от неестественной страсти. За ним, в гуле огня, слышались крики и гремящие выстрелы. Там боролись за жизнь другие
люди. Там они пытались спасти ценнейшую библиотеку и себя, а
заодно и его, неблагодарного дурака. Но Пайку было все равно. Он
вновь обрел это сладостное чувство, вернувшееся рядом с пленительной красавицей, и ради него собирался пожертвовать хоть целым миром.
— Мне бы так уметь, — с завистью проворчала Лилиан, наблюдая
за абсолютным порабощением воли жертвы.
— Может, и умела бы, натерпись с мое этими великосветскими ублюдками, — отозвалась Аделаида.
— Чего ждем? — подал голос Сэмюель, отбрасывая обескровлен142

ный труп.
— Теперь можете убить всех, — чарующе улыбаясь Пайку, милостиво разрешила Аделаида.
— Э, нет, так дело не пойдет! — внезапно возразил Сэмюель. — Ты
у нас самая сильная. Вот ты и покажи себя.
Лицо Аделаиды исказила вспышка гнева. Повернувшись, она глянула на Сэмюеля так, словно хотела его разорвать. Мгновение
спустя черты ее разгладились.
— Если я отойду, он может прийти в себя, — сдержанно пояснила
она. — А я желаю забрать его с собой.
— Я его подержу, — предложила Лилиан. — Иди, прикончи всех.
Твоя добыча никуда не денется.
Аделаида что-то прошипела, но вынужденно согласилась. Она и
впрямь была самой сильной, не чета другим, и такая замена шла
на пользу всем. Как лидер, она не могла этим пренебречь.
— Упустишь его — голову оторву, — только и сказала она.
И молнией ринулась в библиотеку.
Замкнутое пространство существенно ухудшало ситуацию и
осложняло маневрирование. Проворство вампиров здесь обретало
особую опасность, и все же оно не стало решающим тактическим
обстоятельством. Несмотря на возраст, тридцатилетний лейтенант
оказался настоящим воином и очень серьезным противником.
Джулиану становилось туго. Заманивая людей в библиотеку, он и
сам вдруг оказался там как в ловушке. Расчетливо ведя огонь,
стрелки зажимали его в угол, не позволяя выскочить или перейти
в атаку. Пули его не убивали, однако вызывали определенный эффект своей специфической начинкой. Это вынуждало Джулиана
не подставляться почем зря. Держась на расстоянии, он уже жалел, что не прихватил винтовку одного из убитых, ибо положение
складывалось не в его пользу. Дистанционную борьбу он проигрывал, а рукопашная и вовсе грозила смертью, как тому же Мальстрему. Джулиан не хотел опускаться до призыва о помощи, однако
сгинуть прямо здесь и сейчас желания тоже не испытывал.
Сэмюель объявился крайне кстати. Разделив внимание, люди
не успели добраться до Джулиана, но при этом не успели поразить
и новую цель. Сунувшись почти в открытую, Сэмюель прямо-таки
приглашал расстрелять себя и добить. Ничего не подозревая, лейтенант именно это и приказал, пока Бауэр и Вудс орудовали огнетушителями. Возможно, при других обстоятельствах ему и впрямь
удалось бы покончить сначала с одним вампиром, а затем и с другим. Увы, вся эта доступность была лишь для отвода глаз, ложным
маневром для выхода самого опасного врага.
Аделаида ворвалась в ряды Декартов как посланница смерти.
143

Завеса из дыма, разгоравшееся пламя послужили ей отличным
прикрытием, дополненным выпадами Сэмюеля. Первого бойца
она сразила одним ударом. Выставив руку, она налетела молнией
и пробила его насквозь. Бедняга даже не успел упасть, а его оружие все еще стреляло, когда Аделаида атаковала вновь. Схватив
винтовку другого бойца, она выдернула ее столь сильно, что сломала ему пальцы. Сэмюель не получил короткую очередь, Аделаида
получила еще один труп. Внезапный рывок притянул стрелка
вплотную к ней. Аделаида поразила его снизу вверх, вонзив сложенные пальцы под челюсть. Вонзив аж по запястье, настолько
сильно был нанесен удар. Пробив плоть и кости, ее острые ногти
вошли несчастному прямо в мозг, убив его на месте.
Лейтенант успел среагировать. Отступив на шаг, он одновременно развернулся и всадил в Аделаиду несколько пуль. Точнее,
думал, что всадил. Его реакция была действительно отменной, однако не могла сравниться с реакцией опаснейшего вампира. Очередь ушла в тело погибшего бойца. Не вынимая руку, Аделаида
успела закрыться им как щитом. Затем, ударом другой руки, сбросила этот щит прямо в лейтенанта. Того просто снесло; сбило будто
грузовиком. Отброшенный вместе с убитым прочь, он врезался в
книжный шкаф, да настолько сильно, что вырвал его крепления и
опрокинул на пол. Жалобно зазвенели расколотые стекла. Дерево
громко затрещало, лучась и выходя из пазов. С развороченных полок взмыли и посыпались многочисленные книги. Разворачиваясь
на лету, их листы опалились и пошли огоньками подступавшего
пламени.
Четвертый боец не обладал реакцией лейтенанта. Так и не
попав в Сэмюеля, он только и успел, что повернуться к Аделаиде.
Она пронзила его в сердце, выбросив свою точеную, действительно красивую и при этом чудовищно смертоносную руку. Пронзил
его и Джулиан, наконец-то сумевший перейти в наступление. Он
угодил в область поясницы, разорвав почку и повредив позвоночник. Несчастный даже не кричал, сраженный болевым шоком. Он
просто висел, нанизанный на пальцы двух вампиров, но недолго.
Те сделали резкие, едва заметные глазу движения, и бойца разорвало на две части, брызнувшие в огонь плотью и кровью.
Огнетушители шипели, унимая охочее до бумаги пламя. Предоставив охране воевать, Вудс и Бауэр спасали библиотеку, предполагая, что лейтенант держит ситуацию под контролем. Реальность они уразумели лишь тогда, когда Аделаида расправилась с
Мартином. Прикрывая профессора и доктора, тот принял удар на
себя, а его предсмертный крик заставил содрогнуться до глубины
души. Обернувшись, Вудс и Бауэр увидели, как его тело оседает
144

на пол, теряя при этом вываливающиеся внутренности. Над ним
они узрели Аделаиду, чей оскал был страшнее ее окровавленных
рук, и тут же поняли, что сейчас будут следующими.
В ореоле дыма и пламени, в красном свете аварийных огней
Аделаида казалась посланцем ада, и несла такое же зло, как если
бы ад действительно явил свой дьявольский лик. Уже не глядя на
убитого, она смотрела только на Вудса и Бауэр, и ее осклабленные
зубы предвещали смерть. Неотвратимую смерть, которая немедленно бы и наступила, не произойди в этот момент нечто совершенно непредвиденное. Глухая стена библиотеки, доселе непрошибаемая даже для вампиров, внезапно осыпалась дюжиной
квадратных ярдов. В образовавшейся дыре, среди взвившегося
дыма и бетонной крошки, возникла чья-то рослая фигура.
Джулиан не стал разбираться, кто объявился из пролома.
Одинокий противник был перед ним совершенно беззащитен.
Глядя прямо на него, он ринулся в лобовую атаку, без всяких
скачков и маневров. Невидимость для взора автоматически делала их излишними. Какая-то секунда — и вот он подскочил вплотную, намереваясь с налета сразить очередную жертву. Его встретил пронизывающий взгляд. Очень выразительный, он отличался
какой-то необъяснимой проницательностью и глубиной. А еще он
отличался внимательностью. Джулиан вдруг понял, что этот противник его прекрасно видит. Более того, он не медлит, а просто
ждет, ничуть не застигнутый врасплох молниеносностью вампира.
Подтверждение не заставило себя ждать. Удар ладонью походил
на удар кувалдой. Грудь не пробило только потому, что она принадлежала не человеку. Джулиан отлетел назад, снеся по пути сразу три стеллажа. Кувырнувшись о стол, он смахнул с него все тамошние бумаги и рухнул у бокса с ящиками.
Рослый незнакомец ступил в библиотеку, наполненную клубами дыма и парами от огнетушителей. Первым порывом Бауэр
было стрелять. Винтовка, закинутая за спину, никак не позволяла
его осуществить. Сосредоточившись на пожаре, она сама себя
обезоружила, из-за чего и оказалась беззащитной перед Аделаидой; однако теперь, может, и к лучшему. Незнакомец не принадлежал к числу Декартов — похожая на армейскую, его форма отличалась цветом и покроем, да и Бауэр видела его впервые. При
этом он был очевидно не на стороне вампиров. Врезав одному из
них, он явно не собирался останавливаться на достигнутом, как и
те спускать ему такую выходку. Перебитые стрелки предоставили
им свободу действий. Оставив Вудса и Бауэр на долю Аделаиды,
Сэмюель ринулся на незваного гостя. И не один. Объявившись из
пролома, сзади на него накинулась Лилиан.
145

Противостоять сразу двум вампирам не сумел бы ни один человек. Даже сразив одного, он неминуемо стал бы жертвой другого, физически не способный дать отпор обоим. Незнакомец смог.
Он лишь посторонился, отчего Сэмюель и Лилиан едва не столкнулись. В следующее мгновение он отбросил их прочь как худых котят. Лилиан отлетела недалеко, приземлившись в груду упавших
книг. Сэмюель притормозил о шкаф, разнеся его в дребезги прямо
у стены.
Пораженные зрелищем, Вудс и Бауэр молча созерцали разыгравшуюся сцену. Как ни странно, созерцала ее и Аделаида. Уже
рванувшись к незнакомцу, она вдруг остановилась, не сводя с него замерцавших глаз. Причины на то очень даже были, и речь шла
не только про огромную силу. Оправившись от падения, Джулиан
подхватил винтовку и выпустил в неизвестного остатки обоймы.
Тому оказалось хоть бы хны. Он не то что не упал, а даже не пошевелился. Пули глухо щелками в его мускулистый корпус, не
причиняя какого-либо вреда. Аделаиде это сказало многое. Очень
многое, отчего она передумала атаковать. Остальные были менее
прозорливы и осмотрительны. Сила незнакомца Лилиан и Сэмюеля
ничему не научила. Вскочив, оба снова ринулись на врага, который, похоже, только этого и ждал.
— Осторожно! — крикнула Аделаида, одновременно испуская тревожный зов, но объяснить ничего не успела.
У незнакомца не было винтовки или пистолета, ни в руках,
ни где-либо еще. На его поясе не висели ножи, осиновые колья и
прочая амуниция, частично бесполезная, а частично очень даже
действенная. Единственным оружием оказался меч, в ножнах за
спиной. Он вытащил его быстрее, чем вампиры успели подбежать.
Настолько быстро, что клинок, казалось, аж смазался в воздухе,
оставляя за собой размытую светящуюся полосу. Но он и впрямь
светился, не то наэлектризованный, не то покрытый слоем светодиодов. Со стороны он напоминал игрушку, столь привлекательную для многих детей. Световые мечи и всякое такое они очень
даже ценили и любили. Вот только незнакомец не был ребенком, а
его клинок не имел отношения к развлечениям. Аделаида сразу это
поняла, а вот Лилиан и Сэмюель не успели. Подскочив вплотную,
они постарались управиться грубой силой, и тем совершили последнюю ошибку.
Вампиры просто не успевали за проворным врагом. Он двигался быстрее, легче, на опережение. Он вел себя так, как обычно
вели они сами, когда их жертвой был человек. Теперь же, в этот
самый момент, жертвами оказались они. Ни один их удар не достиг цели. Незнакомец даже не уклонялся — он просто выгадывал
146

подходящий момент для замаха, а замахнувшись, клинок уже не
останавливал. И разил без промаха.
Правую руку Сэмюеля отсекло по плечо. Это казалось невероятным. Неживое тело крайне редко подвергалось подобной деформации, при очень необычных обстоятельствах. Рука просто
упала, дымясь в месте разреза, как дымилось и плечо, словно его
опалило нечто чрезвычайно раскаленное. Но вампиров температура не жгла. Их вообще ничего не жгло, включая холод и кислоту, и
только два исключения заставляли их гореть и дымиться. Это были освященные субстанции и свет. На религиозный символ меч
никак не походил, даже если его и благословили по всем правилам.
Светился же он и впрямь довольно интенсивно. Теряя равновесие,
Сэмюель глухо вскрикнул, обожженный не столько телом, сколько
нечестивой сущностью.
Второй удар клинка до локтя отрубил левую руку Лилиан. Истошно завизжав, она отпрянула назад, и тем спаслась, поскольку
светившееся лезвие лишь царапнуло ее горло. Сэмюелю повезло
меньше. Пальцы его левой руки осыпались на пол как переспелые
плоды со старого дерева. Налетевший Джулиан ситуацию не изменил, а только отсрочил. Незнакомец сделал разворот, швырнув
его через плечо, но мечом при этом оперировать не перестал. Тот
мелькал словно луч света, каким-то образом испускаемый рукояткой и при этом ограниченный всего четырьмя футами. Скользящее острие едва не вспороло живот Лилиан, окончательно охладив
ее боевой пыл. Джулиан еще падал, переброшенный неведомым
противником, а тот уже сделал разящий выпад. Разящий и неотразимый. Сэмюель замер, пронзенный мечом насквозь. Из раны
ударил белый дым, как если бы он попал на прямой солнечный
свет. Он уже не мог сопротивляться и тем более атаковать, а жил
только глазами своей неестественной, вечно томимой жаждой
жизни. Незнакомец выдернул меч, но только для того, чтобы вновь
пустить его в ход. До Лилиан он уже не достал, однако не слишком
и стремился. Молниеносный замах — и голова Сэмюеля слетела с
плеч.
О смерти вампира возвещали горение и пепел. Отрубленная,
сама по себе рука не считалась критической потерей и уничтожением не грозила. Пробитое сердце или отсеченная голова не оставляли и шанса, особенно если это делало не простое железо, а нечто
явно другое. Тело Сэмюеля полыхнуло все и сразу. Загорелись его
лежавшие на полу фрагменты, окуталась взвившимся пламенем
голова. И пламя это было яростным. Оно не тлело и не раздувалось, не набирало силу и не достигало апогея. Оно мощно запылало
в один момент. Вампирская сущность распадалась на глазах. Осе147

дая и прогорая, она стремительно обращалась в пепел, а тот, в
свою очередь, взметался как подхваченным вихрем и растворялся
в ничто. Крутанув мечом, незнакомец развернулся, собираясь нанести еще один удар. Но не в Сэмюеля. От него, обращенного в
прах, не осталось и следа.
Бросок Аделаиды был настолько стремительным, что почти
сравнялся с проворностью незнакомца. Метнувшись настоящим
метеором, она успела его опередить, но лишь по одной причине.
Она не атаковала, она пыталась не допустить второго фатального
удара. Налитый светом, меч не достал Лилиан совсем чуть-чуть.
Он рубанул воздух там, где та только что была, и следующий выпад также пришелся в пустоту. Подхватив Лилиан будто куклу,
Аделаида совершила рывок на пределе своих возможностей. В
библиотеке она не задержалась, и прятаться за стеллажами не стала. Швырнув Лилиан в дыру, она нырнула туда и сама, увлекая за
собой выскочившего было Джулиана.
— Бежим! — рявкнула Аделаида для особо непонятливых. — Нам с
ним не совладать!
— Погоди, он же не может быть… — начал Джулиан, но фразу не
закончил при виде закружившего клинка.
— МОЖЕТ! — заключила Аделаида, исчезая в дыму вместе с Лилиан.
Не дожидаясь приближения незнакомца, Джулиан последовал за
ней.
За вампирами рослый незнакомец не погнался. Убедившись,
что те оставили поле боя, он поднес ко рту запястье, где виднелись
самые обыкновенные на вид смарт-часы.
— Один уничтожен. Трое сбежали. Попробуйте их перехватить, но
без необходимости не преследуйте. У нас другая цель, — сказал он
абсолютно спокойным, для такой ситуации, голосом.
— Принято, — отозвалась какая-то женщина. — Мы засекли двоих. Одного тяжело ранили, он сбежал. Другая скрылась в вентиляции.
— Перекрыть периметр. Людей выпускать, но не впускать. Действуем по плану, — велел рослый незнакомец и опустил запястье с
часами.
В следующее мгновение щелкнул затвор. Бросив баллон огнетушителя, профессор Бауэр схватила винтовку и перезарядила магазин, а затем навела ее на неизвестного.
— Уходите, — ровным голосом предложил тот. — Я не причиню
вам зла, но это место вот-вот сгорит. Я бы на вашем месте поторапливался.
— Вы вообще кто такой?! — воскликнула Бауэр. — Я никуда не
148

уйду! — тут же добавила она. — Я должна потушить огонь!
— Вы не понимаете, — по-прежнему невозмутимо сказал незнакомец. — Сейчас я сам все здесь сожгу.
Услышанное поразило Бауэр даже больше, чем доселе увиденное. Столь лихо управившись с вампирами, незнакомец в союзники явно не набивался. Фактически, он собирался довести их
замысел до конца, исключая разве что человеческие жертвы. Называть себя он тоже не спешил.
— Буду стрелять! — предупредила Бауэр.
Ее палец на курке недвусмысленно побелел. Доктор Вудс разделял
ее воинственные намерения. Также отбросив огнетушитель, он
поднял винтовку Мартина и навел на неоднозначного спасителя.
— У них не получилось, думаете, у вас получится? — усмехнулся
тот, подразумевая стрельбу не преуспевшего вампира.
— Вот и проверим, — процедила Бауэр.
— Это вряд ли, — качнул головой незнакомец.
И подразумевал он явно не разгоравшийся пожар.
До поры, огнетушители унимали распространение пламени,
но теперь, никем не останавливаемое, оно быстро набирало мощь.
Незнакомца это вполне устраивало, а вот наличие людей не особо,
однако вступать с ними в противостояние он не торопился. Во
всяком случае, в такое, как с вампирами. Он поступил иначе. Его
глаза неожиданно блеснули. Появившись из глубины, в них появился свет, похожий на тот, которым сиял клинок. Бауэр вскрикнула, но не от удивления, а боли. Винтовка в ее руках вдруг стала
такой горячей, что пальцы разжались сами. Вскрикнул и Вудс, тем
же манером роняя оружие на пол. Вороненая сталь раскалилась,
испуская насыщенное свечение, и стрелять из винтовок было все
равно нельзя, даже удержи их кто ценой обожженных рук. Их попросту заклинило.
Открытой агрессии незнакомец по-прежнему не проявлял.
Что бы сейчас ни произошло, никакого вреда профессору и врачу
он не причинил.
— Поспешите, пока сами не сгорели, — снова предложил он.
— Без моих архивов я никуда отсюда не уйду! — несмотря на оторопь, вспылила Бауэр, одновременно гадая, что это вообще было.
Новейшая микроволновая технология? Иллюзия? Колдовство?! Она
все еще не понимала, чего увидела, и что вообще происходит, но
от спасения библиотеки отказываться не собиралась.
— Видимо, придется тащить вас силой, — вздохнул незнакомец.
— Да послушайте! Наши архивы! — воскликнул Вудс. — Мы наконец-то получили доказательства существования вампиров! Убедительные доказательства! Образцы! Записи! Уникальные данные!
149

Вы хоть понимаете, как это повлияет на общественность?!
— Вот именно что понимаю! — неожиданно громыхнул незнакомец. — Бестолочи! Дилетанты! Безмозглые тупицы! Не лезьте туда,
в чем ничего не соображаете! Люди не должны ничего такого
знать! Воображаете, что обелитесь в их глазах?! Перестанете быть
посмешищем?! Восстановитесь в правах и на кафедрах?! Тоже
мне борцы за правду! Вы хоть подумали о чем-то дальше своих
близоруких интересов?! Пусти вы такое в массы, вы устроите религиозную истерию!
Вудс и Бауэр в замешательстве переглянулись. Не ожидав такое услышать, оба основательно растерялись, соображая, что возразить. Придумать аргументацию им не дали. В разгоравшуюся
библиотеку, топоча сапогами, вбежало с полдюжины вооруженных
людей. Не Декартов, судя по той же форме, что и у незнакомца.
— Берите этих двоих. По-хорошему они явно не уйдут, — указал
рукой тот.
Профессора и доктора тут же схватили — не больно, но крепко и
настойчиво. Особенно профессора, которая отчаянно вырывалась
и сыпала проклятьями по-немецки.
— Куда вы нас ведете? — только и спросил Вудс.
— Наверх, к остальным уцелевшим. Не бойтесь, вам ничего не угрожает, — сказал предводитель отряда, по выправке похожий на
офицера.
— Не-е-е-е-ет! — истошно завопила Бауэр, и это относилось не к
услышанному.
В библиотеку, пройдя мимо пленников, вошли двое с огнеметами. Не обращая ни на кого внимания, они смотрели только на
рослого незнакомца, стоявшего посреди дыма и хаоса. Крича и
вырываясь, Бауэр успела узреть, как ударило из огнеметов ревущее пламя. Охватывая стеллажи, шкафы и столы, оно пожрало
экраны и компьютеры, боксы с документами и бесценные рукописи. Книги, журналы и исторические раритеты исчезали в нем наравне с электронными архивами и многочисленными файлами.
Исчез в нем и рослый незнакомец. Очутившись в сердце огненного самума, он словно бы его и не замечал, и Бауэр уже не увидела,
куда он подевался, и подевался ли вообще.
Уцелевших Декартов собрали на первом этаже. Охрана, техники и обслуживающий персонал — здесь были все, кому посчастливилось уцелеть при нападении вампиров. Обезоруженные, они
бросали на незваных гостей недобрые взгляды, хотя их следовало
бы благодарить. Пока Аделаида занималась библиотекой, Кэтрин и
Гамильтон пускали кровь, убивая так много Декартов, сколько успевали. Появление новых врагов тут же перевернуло ситуацию с
150

ног на голову. Гамильтон еле уцелел, страшно изъязвленный интенсивными очередями. Теряя лохмотья плоти, изувеченный и
изуродованный, он спасся только потому, что целенаправленно его
никто не преследовал. Сделав надлежащие выводы, Кэтрин ретировалась до того, как попала под обстрел. За ней также никто не
гнался. Прогнав вампиров, незнакомцы занялись уцелевшими Декартами, которых и вывели наверх, кого по-хорошему, кого силой.
Бауэр и Вудса эвакуировали одними из последних. Бауэр сулила гостям возмездие со стороны владельца здания и закона.
— Да вы хоть знаете, кому все это принадлежит?! — ярилась она,
вне себя от горя из-за потери библиотеки. — Вандалы! Головорезы!
Слышите сирены?! Вас всех отправят за решетку!
Снаружи, становясь все громче, и впрямь приближались характерные многочисленные завывания.
— Это вряд ли, — спокойно сказала женщина в костюме, показав
ей удостоверение MI5. — Мы прекрасно осведомлены, что здесь к
чему. Именно поэтому я бы рекомендовала вам молчать и не высовываться. Полагаю, это вам порекомендует и владелец здания,
он же спонсор ваших доморощенных Декартов. Обвинения в биотерроризме и изготовлении оружия массового поражения — просто минимум, который вам светит, если откроете рты.
Бауэр рот открыла, но от ошеломления не издала ни звука. Она
подала голос только тогда, когда вдруг выяснилось, что Пайка
среди спасенных нет. Там, внизу, штаб-квартиру уже пожирал
свирепый огонь, и никто, даже незнакомцы не знали, куда запропастился этот молодой человек, и выбрался ли он вообще.
Советуя Пайку не возвращаться, одинокая девушка была ничуть не рада своему предложению. Случайно пробудив ее из забытья, зарницей озарив ее блеклый мир, он вызвал в душе давно исчезнувшие чувства, воскресил утраченные воспоминания. Уцепившись за этот огонек, девушка словно оживала, снова примечая
ласковое солнце и голубое небо, капли дождя, алмазно искрившиеся радугой, и шелестевшую листву. Без юноши все это опять померкло, подернулось унылой серой пеленой. Бродя среди могил,
она все меньше видела облака, бегущие по далекому небосводу, и
уже не ощущала упоительное дуновение ветра. Недолгое возвращение уходило, а вместе с ним уходили краски и звуки, тепло солнечного света и биение самой жизни. Да, девушка была не рада,
давая юноше спасительный совет, но еще меньше она обрадовалась, когда увидела его на кладбище вновь.
Судя по виду, Пайк пребывал не в себе. Его блуждающий
взгляд сочетался с нетвердой походкой, а неловкие движения с
растерянным поведением в целом. Он словно и сам не знал, куда и
151

зачем идет, и пытался найти ответ где-то здесь, среди надгробий и
зарослей Хайгейта. Девушка поняла это тогда, когда приблизилась, а затем и преградила ему путь.
— Зачем ты опять пришел? — нахмурилась она, но в ответ получила отсутствующий взор.
Похоже, Пайк ее не видел, либо видел да не узнавал. Как бы там
ни было, отреагировал он очень вяло. Глядя сквозь девушку, он
попытался ее обойти, и лишь на его лице мелькнула тень воспоминания. Это сказало девушке больше, нежели самая вдумчивая
речь.
— Ну-ка постой! — воскликнула она, хватая его за руку.
Пайк сильно вздрогнул, как удара током, и тут же остановился. Прикосновение вернуло сознание к действительности, а девушка уже приложила ладонь к его голове, словно отводя дурман и
унимая ослепляющую страсть. Те самые дурман и страсть, что заполонили разум при встрече с Аделаидой. Горячечное наваждение
рассеялось, сменяясь приятным холодком. Прохладная ладошка
девушки помогала будто компресс при болезненном жаре. Часто
заморгав, Пайк глубоко вздохнул, как при внезапном пробуждении. Подняв, словно чужую, руку, он озадаченно потер висок, а
затем недоуменно огляделся по сторонам.
— Как я здесь оказался? — вымолвил он, пребывая в сильнейшем
замешательстве.
— Куда важнее, откуда ты пришел, — с нескрываемой озабоченностью произнесла девушка.
Солнечное утро, оттенявшее склепы лучистыми дорожками,
сулило безопасность и покой. Держась в стороне от проторенных
троп, девушка и Пайк не рисковали попасться на глаза праздношатающимся. Что куда важнее, они не опасались встречи с Аделаидой и ее компанией. Впрочем, в присутствии девушки Пайку
ничего не грозило. Она защитила его в прошлый раз, защитит и
снова, если случится такая оказия. Другое дело, что она рассчитывала доверить его охрану Декартам, а не отгонять вампиров среди
зарослей Хайгейта.
— Вот оно как, — протянула девушка, когда Пайк вкратце поведал о вторжении в их штаб-квартиру.
Прояснившись сознанием, он вспомнил обо всем, что там творилось, а заодно и о том, как попал на кладбище.
Подавив его волю, Аделаида вверила Пайка вампиру по имени Лилиан. Та же бросилась своим на выручку, когда дело приняло
неожиданный оборот. Настолько, что в итоге вампиры бежали,
уже и не помышляя забрать Пайка с собой. Тот последовал за Аделаидой сам. Одурманенный, он забрался в вентиляцию, из кото152

рой и вылез где-то на задворках. К Хайгейту он пришел подобно
сомнамбуле, поскольку не знал, где теперь искать свою вожделенную мучительницу. Как обычно, он явился туда, где видел ее прежде, и где подсознательно рассчитывал найти вновь.
Услышанное девушке совсем не понравилось. Судя по всему,
отступаться Найтингейл не желала, и при первом же удобном случае она опять попытается вернуть свое. На Декартов же теперь
рассчитывать особо не приходилось.
— Надо бы тебе уехать, — озабоченно заключила она. — Если охотники тебе не помогли, стоит покинуть Лондон, а еще лучше и Британию. Ты сможешь перебраться на континент?
— Скажи, Саманта, почему тебя вижу только я? — в свою очередь,
задал Пайк давно назревший вопрос. — Бауэр и Вудс говорили,
что ты плод моего воображения. По сути это означает, что я чокнулся.
— Точно не знаю, — смутившись, произнесла девушка. — Прежде
меня вообще никто не замечал, как и я не замечала никого. Возможно, когда я обратила на тебя внимание, это стало взаимно.
— Вот ничего сейчас не понял, — скривился Пайк. — Яснее нельзя? Я просто не знаю, есть ли ты на самом деле, а если есть, то
кто?
— Саманта, — слабо улыбнулась девушка. — Я здесь давно. Большего не знаю и сама, хотя теперь мне порой кажется, что вот-вот
припомню.
Вздохнув, Пайк только взъерошил свои короткие волосы.
По-своему, совет был хорош. В Лондоне Пайка ничего не
держало. Уж точно не семья, даже не замечавшая его отсутствия,
и не Декарты, у которых ныне своих забот хоть отбавляй. Постоянной работы он не имел — тем более такой, за которую стоило бы
цепляться, — и в колледже не учился. По правде говоря, Пайк и
сам бы давно уехал, чего сплошь и рядом желает неприкаянная,
разочарованная во всем молодежь. Мечтая о новом месте, фактически она мечтает о новой жизни, быть может, способной пойти
иначе где-то там, в далеких и не опостылевших краях. В действительности, обычно это ничего не меняло, однако мечта на то и
мечта, чтобы стремиться к ней в уходе от реальности. Пайка останавливали только средства. Будь у него наличные, он махнул бы
на все рукой и отправился куда глаза глядят, подальше от надоевших кварталов и безразличного, погрязшего в конформизме социума.
— Если дело только в этом, я помогу, — просияла Саманта.
И тут же исчезла, словно ее и не было.
Протирая глаза, Пайк начал всерьез подозревать себя в по153

мешательстве. Теперь он точно видел, что Саманта стояла перед
ним и вдруг пропала неизвестно куда. Даже Аделаида, при всей ее
прыти, не умела мгновенно растворяться в воздухе. Бормоча под
нос, Пайк стал бродить туда-сюда, растерянно почесывая затылок
и думая всякое. В конце концов, он решил, что и впрямь тронулся.
Придя к такому выводу, он уже собрался уходить, как вдруг увидел нечто совершенно невообразимое. Над тропинкой, прямо к
нему, плыл какой-то предмет, похожий на старинный кошелек. По
мере приближения, это действительно оказался кошелек, только
летевший отнюдь не самостоятельно. Как выяснилось, его держала
Саманта, которая появилась так же неожиданно, как и исчезла.
Появилась тогда, когда Пайк уже уверился в своем сумасшествии.
— Держи! — радостно воскликнула она, сунув ему свою потертую
ношу.
Увесистый кошелек на иллюзию совсем не походил. Потянув завязки, Пайк высыпал на ладонь несколько кругляшей, тускло отливавших желтым.
— Это откуда? — только и спросил он, узнав старинные золотые
соверены.
— Из тайника Найтингейл, — сообщила Саманта. — Ну что, теперь
тебе хватит денег, чтобы уехать?
Собираться было некогда, да и незачем. Судя по весу, золото
тянуло на кругленькую сумму, которую, монета за монетой, можно
раздобыть в любом ломбарде. Все личные вещи Пайк сумеет приобрести в дороге, а из дома ему и забирать особо нечего. С глаз долой — из сердца вон. Лишившись друзей, очутившись в событиях
уровня наркотического бреда, он разрубит гордиев узел, унося ноги подальше от эксцентричных охотников и еще дальше от Аделаиды. Эту неистребимую тягу, эту неестественную страсть можно
было преодолеть только расстоянием, как испокон веков поступали мятущиеся сердца. Пайк не желал выяснять, чем там закончилось у Декартов, и что по этому поводу скажет полиция. Дальнейшие похождения вампиров его тоже не интересовали. С крупной
суммой наличных, выраженной в полновесном золоте, он уберется
из этого кошмара и постарается забыть все как страшный сон.
Начать новую жизнь, без разорванных тел и всамделишных, восстающих из могил кровососов. Окрыленный подарком Саманты,
Пайк поспешил с этого зловещего кладбища, на сей раз и впрямь
больше никогда не собираясь сюда возвращаться.
У ворот Хайгейта не было ни души. Остановившись на краю
дорожки, Пайк внимал наставлениям своей удивительной знакомой. Удивительной и странной, хотя с недавних пор в его жизни
решительно все считалось таковым.
154

— Будь осторожен, — напутствовала его девушка. — Возможно,
Найтингейл станет тебя искать. Но даже если нет, однажды вы
можете встретиться, и эта встреча почти наверняка станет для тебя последней. Беги, как только почувствуешь ее присутствие. Не
рассуждай — беги со всех ног!
В ее карих глазах наливалась грусть. Расставаясь со своей зарницей, она уже ощущала приближение серых сумерек. Девушка
держалась, стараясь не подавать и виду. Преодолевая эгоизм, она
желала этому юноше лишь добра, пусть даже ценой своего забвения.
— Беги… Знать бы, куда, — вздохнул Пайк. — Неужто от нее совсем нет спасения?
— Есть, конечно, — подумав, кивнула девушка. — Только тебе потребуется время, чтобы его найти. Понять, как управиться с подобными Найтингейл. И одному это будет сделать очень трудно.
Возможно, я сумела бы тебе помочь, но ты же не можешь торчать
на этом кладбище вечно.
— Так идем со мной! — порывисто воскликнул Пайк. — Идем, уедем отсюда вместе!
Предложение прозвучало совершенно искренне. В нем не было лицемерия, корыстного умысла и желания воспользоваться ситуацией. Пайк говорил от чистого сердца, желая продолжить это
необыкновенное знакомство. Продолжить уж как есть, без всяких
нелепых условностей и ограничений. Собираясь отправиться неведомо куда, пересечь океан или целый континент, он был непрочь, чтобы Саманта составила ему компанию. Та единственная,
которую он и впрямь хотел бы видеть, и с которой охотно говорил
бы по душам, когда угодно и о чем угодно. Он чувствовал это нутром, ее доброту и бесхитростность; понимал, что может довериться ей, и что она никогда его не подведет. Как? Он понятия не
имел, как и о том, кто она такая. Пайк просто хотел уехать, и чтобы она уехала с ним.
Отступив на шаг, девушка посмотрела с таким выражением,
что у Пайка защемило сердце.
— Я же говорила, что не могу, — с тоской произнесла она. — Ты
уходи. Будь свободен, как ветер, но мне придется остаться.
— А я говорю, пошли со мной! — заупрямился Пайк.
На сей раз эти недомолвки его не устраивали, как и предыдущие
расставания. Боясь, что Саманта снова исчезнет, он протянул ладонь и взял ее за руку.
— Идем, — потянул он. — Не знаю, почему ты упираешься, но я
буду крепко тебя держать и не выпущу. Идем.
Девушка подалась; нерешительно, словно не желая отказать,
155

и при этом замирая от того, что в итоге произойдет. Пайк тянул,
не отпуская ее прохладные пальцы, и его тепло производило очень
трепетное, удивительно животворящее ощущение. Шаг, еще шаг.
Продолжая уговаривать, он шел с ней к воротам кладбища, которые становились все ближе. Пайк сдерживал обещание. Он не выпускал Саманту ни на миг, не ослабляя аккуратной, но крепкой
хватки. Он словно и впрямь не позволял ей ускользнуть, исчезнуть
в пространстве так, как она уже неоднократно исчезала. Еще фут,
и еще, и еще…
Минуя ворота, Пайк глянул Саманте в глаза, а затем, не отводя от них взора, вышел сам и повел ее возле себя. Здесь проходила
незримая черта. Некая граница, которой так избегала Саманта, и
которую он решил пересечь. Упрямо преодолеть, с ней и для нее,
во что бы то ни стало. В чем дело, он не знал, но понял только то,
что наступил решающий момент. Чему бы он ни бросал сейчас вызов, у него либо получится, либо нет.
Еще один шаг, и еще одна веха. Держа Саманту за руку,
Пайк окончательно увел ее за ворота, по-прежнему не отводя
взгляда от карих глаз. И вдруг в них блеснул солнечный луч. Заморгав, Саманта невольно зажмурилась, очутившись в потоке яркого света. Сень от деревьев осталась позади. Скользя по голубому
небу, солнце озарило ее во всю красоту своего золотого диска.
— Ты все еще здесь, — улыбнулся Пайк, внутренне переводя дух.
Он так боялся, что Саманта исчезнет, и противился этому всеми
помыслами колотившегося сердца.
В глазах девушки разливалось откровенное изумление. Ее лицо просветлело так, словно и само стало частью солнечного волшебства. По-прежнему не отпуская, Пайк уводил Саманту прочь,
оставляя Хайгейт за ее спиной. Ворота отдалялись, а она была тут,
в лучах яркого света, и ее пальцы трепетали в ладони Пайка, не
иллюзорные, а очень даже настоящие.
— Ну вот, а ты говорила, что не можешь уйти, — ласково напомнил Пайк. — И все так просто оказалось.
— Я не понимаю, — прошептала Саманта.
— Да чего тут понимать, — фыркнул Пайк. — Идем со мной. В дороге все и обсудим, пока едем куда захотим. Я думаю, путь будет
долгий, а нам есть что друг другу рассказать.
Ответить Саманта не успела. Ее губы раскрылись, однако в ответ
прозвучало нечто такое, чего он никак не мог ожидать.
— Эй, с кем ты разговариваешь, придурок? — послышался чей-то
грубый голос.
Невольно обернувшись, Пайк увидел бродягу лет пятидесяти.
Помятый и небритый, тот явно искал местечко, где можно при156

сесть и выпить спиртного, на что намекала упрятанная в пакет
бутылка. Судя по виду и запаху, он уже сделал не один глоток, а
остальное, не иначе, собирался употребить на тихом кладбище.
— Со своей подругой! Глаза протри, пьянь! Мужик, у тебя проблемы?! — забываясь, с вызовом осведомился Пайк.
Наливаясь краской, он сжал кулаки, и машинально выпустил руку
девушки.
Возможно, бродяга и впрямь был непрочь подраться, однако
услышанное кардинально изменило его намерения.
— Псих, — заключил он, посторонившись и проходя мимо. — Сам
протри. Тут никого нет, дебил.
Пайк охнул. Отвернувшись, он потерял Саманту из виду, и теперь
припомнил, чем это грозит. Припомнил, что произошло при появлении Бауэр, и что вообще происходило до сих пор. Похолодев, он
резко повернулся, отчаянно боясь, что Саманта исчезла. Но она не
исчезла. Она стояла все там же, хотя никто больше не держал ее за
руку. Из груди Пайка вырвался облегченный вздох.
— Он что, тебя действительно не видит? — поразился он, даже не
зная, чему сейчас больше удивляться.
Саманта сделала неопределенный жест.
— Псих! — донесся голос бродяги.
Пайк покатился со смеху, и смеялся тем громче, чем большей каракатицей, бочком-бочком, семенил от него прочь опешивший
выпивоха.
— Уведи меня отсюда, — попросила Саманта, подставляя лицо
солнечному свету.
Они уходили все дальше, оставляя Хайгейт далеко позади, и
уже не оборачивались. Они шли и разговаривали, толкались, смеялись и встречали удивленные взгляды прохожих. Точнее, встречал
их Пайк, поскольку Саманту по-прежнему никто не замечал. Но
его это не беспокоило. Забыв про разорванные трупы, вампиров и
прочие кошмары, он словно заново родился, и к прежней жизни
возвращаться не хотел. Он жаждал новой, в которую входил вместе с необъяснимой, поистине поразительной девушкой. Вне всяких сомнений, она была настоящей, хотя даже камера на смартфоне так не считала.
— У меня определенно к тебе куча вопросов, — заметил Пайк, минуя очередной перекресток.
— И у меня, — улыбнулась Саманта.
Она тоже будто заново родилась. Озираясь по сторонам, она смотрела на все с таким изумлением, словно видела в первый раз. И
удивление ее только нарастало, по мере того, как Пайк уводил ее
все дальше по оживленным улицам Лондона.
157

–4–
Все вокруг окончательно стало неузнаваемым. Узкие ходы,
развилки и захламленные пустоты не вызывали в памяти никаких
ассоциаций. Хуже того, они никак не определялись навигатором.
Электроника сбоила, выдавая какую-то ахинею. Карта постоянно
сдвигалась, подергиваясь и искажаясь. Отметка текущего местоположения хаотично прыгала. GPS под землей не работал, однако
специальная программа использовала компас, привязку к заданным точкам и шагомер. Взаимно обрабатываясь, эти данные вносились в самодельную схему, формируемую энтузиастами, и
обычно позволяли ориентироваться очень хорошо, с небольшой,
вполне приемлемой погрешностью. И вот система дала сбой. Дала
уже довольно давно, заставляя положиться исключительно на собственное восприятие. Оно, в свою очередь, тоже оставляло желать
лучшего.
В конце концов, троица катафилов была вынуждена признать, что заблудилась, и даже понятия не имеет, где находится.
Но это оказалось не самой главной проблемой. Кроме нее, отклонившейся от известных троп, здесь находился кто-то еще. Его
присутствие выдавали тихие, сухо постукивающие звуки, да желтые огоньки, иной раз видневшиеся далеко во тьме. И этот кто-то
вряд ли был плодом воображения. Изначально катафилов насчитывалось четверо. Один из них пошел посмотреть, куда ведет незнакомый, прежде невиданный проход, и не вернулся. Отправившись его искать, остальные нашли только неизведанную область,
не обозначенную ни на одной карте, зато потеряли выход. Потом
они потеряли ориентацию в пространстве, а заодно и душевное
равновесие, особенно когда увидели ЕГО. Того, кто молча стоял в
глубине тоннеля, а затем куда-то исчез, так и не показав лица.
Граффити на стенах означали, что трое любителей катакомб
здесь не первые. Формально, из этого следовал вывод — мол, прошли одни, пройдут и другие. Выход уж где-нибудь да найдется,
либо в известные тоннели, либо в подвал какого-то здания. В действительности же граффити, скорее, свидетельствовали об обратном. При рассмотрении они пугали. Кошмарные, невообразимые
существа здесь сочетались с непонятными знаками, похожими на
элементы колдовских ритуалов. Надписи на разных языках также
оптимизма не внушали. Те, что удавалось прочитать, оставили либо душевно больные, либо насмерть перепуганные люди. Они
предвещали бесконечные плутания и безысходность. Поначалу
троица катафилов им не очень-то верила. Привыкнув ко всяким
158

страшилкам, она не воспринимала эти росписи всерьез, пока и
впрямь не усвоила, что находится неизвестно где, а ситуация все
хуже и хуже.
Природа тихого звука давно уже напрашивалась сама собой.
В какой-то момент она и вовсе показалась очевидной, но разум
отказывался ее признавать, чтобы не открывать врата подступавшей панике. Сухой и постукивающий, скрежещущий и мимолетный, это был звук костей. Вот только сами по себе они не двигаются, даже если вокруг их более чем хватало. По сути, катакомбы из них состояли. Сложенные ярусами, большие кости образовывали стены, порой скрывавшие замурованные ходы и зловещие
тайны. Черепа вкраплялись фрагментарно, или же сами образовывали штабеля, воздвигнутые рядами. Дополняя друг друга, они
формировали жутковатый орнамент, созданный будто самой
смертью, но орнамент очень прочный, не подверженный спонтанному шевелению.
Конструкции оссуария отличала монолитность. Крепкие и
слежавшиеся, они тянулись сплошняком, без малейших подвижек
и взаимных смещений. Любые колебания попросту исключались.
Самый сильный сквозняк не тревожил их покой, не в состоянии
сдвинуть давно выложенные останки, и никакая вибрация не разрушала кладку. Скрежетать, перестукиваться могли лишь отдельные кости, которые, конечно, тоже встречались, особенно в запущенных уголках. Наваленные, порой, целой грудой, они лежали
там как попало, без всякой внятной основы, однако движение все
равно не происходило само по себе. Кто-то нарушал их безмолвие
— порыв ли ветра или чья-то неосторожная поступь. Но ветра не
было. В тяжелом и затхлом воздухе не наблюдалось и малейшего
дуновения. Вот некто неизвестный был, и он вполне мог задевать
разбросанные части скелетов. Другое дело, не сам ли он издавал
этот примечательный звук?..
В свете фонарей иной поворот выглядел тупиком. Случался и
обратный эффект, когда коридор внезапно завершался глухой
стеной. Это изрядно сбивало с толку. Загвоздка заключалась в
том, что возвращения на исходную точку никто не гарантировал.
Проверив три ответвления, можно было вернуться, чтобы заглянуть в последнее четвертое, и внезапно обнаружить, что оно исчезло. Худо-бедно, это списывалось на взбудораженное восприятие и невнимательность, порожденную тревогой и поспешностью. Полное преображение лабиринта таким объяснением никак
не обосновывалось.
— Мы здесь не проходили, — ошеломленно заключил Жан-Пьер,
высвечивая абсолютно незнакомые углы и стены.
159

Хоть и похожие словно близнецы, кости были выложены иначе,
формируя довольно специфический узор. Отличалась и планировка. На том перекрестке сходились три коридора, не считая изначального. На этом их насчитывалось столько же, однако совершенно под другим углом.
Объективная реальность протестовала против такого вопиющего заключения.
— Не может быть! — возразила Петра. — Мы же отсюда пришли!
Видимо, не туда свернули!
Выбившись из-под шлема с фонарем, ее короткие косички непокорно топорщились поверх оранжевой куртки.
— Если ты не заметила, некуда было сворачивать, — тихо отозвался Жан-Пьер. — Я еще не ослеп.
Его длинные пальцы нервно сплелись, как будто искали спасительную, способную развеять колдовство фигуру.
— А я говорил. Я вам говорил, — простонал Николя. — Мы заблудились не потому, что забыли дорогу. Меняется сама дорога!
Изменения происходили не в первый раз, хотя поначалу об
этом никто и мысли не допускал. Здравомыслящий человек и не
подумает, что лабиринт самостоятельно преображается. Когда же
такое допущение было сделано всерьез, никто уже не знал, чего
пугаться больше: пропаже Антуана, четвертого члена группы, или
неведомой части катакомб, их метаморфозам или же того, кто таился во тьме, напоминая о себе костяным перестуком и желтыми
огоньками. Все навалилось сразу, не позволяя найти рациональное
объяснение и наперегонки заливая грудь леденящим страхом.
О парижских катакомбах ходило много легенд, однако опытные катафилы знали, что львиная их доля придумана для запугивания обывателей. Чем больше плодилось слухов, тем больше они
отваживали народу. Такие места не для всех, зеваки и дилетанты
пусть держатся подальше. Обратный же эффект приносил неплохие деньги. Гиды водили тех, кого лишь раззадоривали подобные
россказни. Эти любители острых ощущений не переводились никогда. Забираясь во тьму, они бродили среди костей, дрожа от
вожделенного страха, и на каждом углу им мерещились воплощения кошмаров, над которыми опытные ходоки только посмеивались. За редким исключением, чего-либо экстраординарного не
происходило никогда, а самым драматическим событием становилась шишка, набитая под мрачными сводами.
Профессионалы беспокоились не о чудовищах, а том, о чем
должен помнить любой диггер или спелеолог. Подземелье есть подземелье, то есть экстремальная зона, со всеми ее опасностями, случайностями и человеческими факторами. Удушье, потопы, обва160

лы, потеря света, паника и встреча с неадекватными людьми —
вот этого следовало бояться, среди безобидных человеческих останков и досужих легенд. Жан-Пьер, Петра и Николя старались
представить, будто попали в чрезвычайную, но поправимую ситуацию. Надышавшись неких испарений, они видели всякое и
плутали только потому, что плохо соображали в давящей духоте.
При этом каждый из них боялся признать — здесь происходит
что-то еще. Что-то такое, о чем страшно даже подумать, и чему
посвящались те немногие истории, в которых содержалась крупица правды.
Коридор сужался. Слишком длинный коридор и слишком
странный даже для оссуария. Уходя во тьму, он казался бесконечным, словно атмосфера здесь обретала особую плотность, через
которую не проникали лучи электрических фонарей. Они как будто вязли в густых парах, и эти пары как будто и впрямь существовали, представляя собой нечто среднее между дрожавшим от нагрева воздухом и частичками вьющейся сажи. Но воздух никто не
нагревал. Наоборот, здесь было чертовски холодно, отчего казалось даже странным, что изо рта не идет пар, а на стенах не выступает иней. Сажи не было тоже, поскольку нигде и ничто не горело, и не собиралось гореть.
— Сколько мы уже прошли? — негромко спросил Жан-Пьер.
— Много, — срывающимся голосом отозвался Николя.
Кажется, он пребывал на грани нервного срыва, однако трудно
было его винить.
Навигатор по-прежнему сбоил. Сбоило вообще все, начиная
от смартфонов и заканчивая видеокамерами на шлемах. Прикидывая расстояние, троица сознавала, что отмахала уже несколько
миль, вот только толку с того не наблюдалось. Она шла в никуда,
окончательно потеряв ориентацию и просто надеясь на тот факт,
что катакомбы не могут быть бесконечными. Физический факт, но
именно с физикой здесь выходило неоднозначно.
— Лестница! — внезапно воскликнула Петра. — Там, впереди!
Сквозь тьму, в конце коридора, и впрямь показались ступеньки,
причем ведущие не вниз, а вверх.
Протянувшись на множество миль, парижские катакомбы отличались не только обширностью — они отличались и ярусностью.
Фактически, порой один огромный лабиринт располагался под
другим, а ниже вполне мог находиться следующий. В известном
смысле, самые верхние ходы были публичными. Там проходили
городские коммуникации, располагались технические узлы и даже
транспортные развязки. Людей там всегда хватало, как сервисных
рабочих так и клошаров. Ниже спускались немногие, а совсем глу161

боко забирались даже не все катафилы. Таким образом, глубина
напрямую влияла на обитаемость, а она, в свою очередь, на потенциальную помощь и опасности. Лестница наверх воодушевляла, ибо чем ближе становилась поверхность, тем больше шансов
было выбраться. Заплутавшая троица оживилась. Прибавив шаг,
она быстро добралась до конца коридора, однако там ее поспешность сошла на нет. Воодушевление сменилось оторопью, а затем
и накатившей жутью.
— Лестница из костей, — тихо констатировал Жан-Пьер. — Ктонибудь видел прежде ЛЕСТНИЦУ из костей?
Ступеньки, всего около ярда шириной, были выполнены из
человеческих останков. В основном, из тех же, из чего выкладывались стены, только с вкраплениями камней и фрагментами
спрессованной земли.
— Это что, осколки надгробий? — боязливо спросила Петра.
В луче ее фонаря камни темнели грубыми углами. Местами, на их
поверхности угадывались буквы и цифры, слишком примечательные для каких-то случайных надписей. Читались и отдельные
имена, набитые явно не туристами. Катакомбы катакомбами, однако безликие кости это одно, а элементы могил — совсем другое.
При ближайшем рассмотрении догадка подтвердилась. Помимо костей, лестницу составляли могильные памятники, разбитые на неровные части.
— Сюда перенесли останки миллионов. Почему бы не прихватить
и надгробия? — стараясь храбриться, пожал плечами Жан-Пьер.
— Не вижу в этом проблемы.
— Вот и хорошо, что не видишь. Ты первый и иди, — предложил
Николя.
Деваться было некуда. Мысленно содрогаясь, Жан-Пьер поставил
ногу на ступеньку, словно проверяя ее прочность. Затем, немного
погодя, вздохнул и начал подниматься, высвечивая фонарем грубо
отесанные стены.
Против ожиданий, воздух на более высоком ярусе не посвежел. Шумов извне также не прибавилось. Звуки по-прежнему не
проникали, ни от наземных парижских улиц, ни подземных, составлявших свою распределенную сеть. А ведь их близость не могла не сказываться. Странностей продолжало прибавляться. Уже не
раз троица поднималась заметно выше, а ощущение складывалось
такое, будто она наоборот, забиралась все глубже в землю.
— Сколько мы уже плутаем? — спросила Петра, просто для того
чтобы спросить.
Посмотреть на время она могла и сама. Отмеряя секунды, хронометр складывал их в минуты, а минуты в часы, которых все при162

бавлялось и прибавлялось.
— Скоро утро, — альтернативно ответил Жан-Пьер.
— Утром мне на смену, — засопел Николя. — Я так работу потеряю.
Жан-Пьер промолчал. По его разумению, это было лучше, нежели
потерять жизнь. Если так пойдет и дальше, они станут не первыми, кто сгинул в катакомбах, и вряд ли последними, учитывая неиссякаемый к ним интерес. Может это и звучало излишне мрачно,
однако его соображения наглядно подтвердил следующий коридор. Открывшись из-за поворота, он отличался узором из черепов,
выложенных не то в виде слова, не то произвольным, просто похожим на него орнаментом. Но больше всего он отличался телом.
Промеж костяных стен кто-то лежал. Кто-то безмолвный и неподвижный, невероятно худой и облаченный в наряд из серой мешковины.
Петра тихонько взвизгнула. Проглотив комок, Жан-Пьер посветил вперед, выхватывая из темноты очертания мертвеца. Бесспорно, именно мертвеца, ибо серой мешковиной оказался слой
пыли, покрывавший полуистлевшую одежду. Живой человек столь
долго ну никак пролежать не мог.
— Я посмотрю поближе, — сообщил Жан-Пьер.
Николя не возражал, ограничившись парой всхлипов. Вот только
его истерики сейчас не хватало! Впрочем, Петра тоже едва держалась, хотя обычно выказывала стойкость и сопли не распускала.
Неторопливо переставляя ноги, Жан-Пьер приблизился к телу. Потом осмелел и опустился рядом с ним на колено, продолжая подсвечивать фонарем.
Худоба объяснялась отнюдь не комплекцией. Труп лежал давно. Несколько десятков лет, за которые успел мумифицироваться.
На этот срок наводила одежда, давно вышедшая из моды. Когда
такое вообще носили? В семидесятые? Еще раньше? Уткнувшись в
землю, этот человек нашел свой конец в странной позе, как будто
внезапно упал и остался лежать навсегда.
— От чего он умер? — подходя, пугливо осведомилась Петра.
— Я что, патологоанатом? — фыркнул Жан-Пьер. — Наверное,
сердечный приступ.
— Обессилел. Заблудился, как мы, и выхода не нашел, — предложил Николя свою, поистине оптимистичную версию.
Оба предположения оказались несостоятельными. Разглядывая тело, Жан-Пьер задел его шарф, и тот рассыпался в прах. Вместе с
ним осыпалась и пыль, обнажая шею мумии. Она была не просто
повреждена, она была сломана. В этом не оставалось ни малейших
сомнений, судя по характерно торчавшим позвонкам.
163

Кто бы ни совершил убийство — а смерть, несомненно, носила насильственный характер, — он, поди, давно скончался от старости, так что его появления бояться не стоило. Он не выскочит
из-за угла и не прикончит катафилов, ставших свидетелем его
давнего злодеяния. Вот сама давность по-настоящему пугала. Если
труп лежит до сих пор, значит, тут не бывала ни одна душа. По
той, возможно, причине, что на сокрытый вход, он же выход, никто столько лет не натыкался. Да, троица сюда вошла, однако часы блужданий говорили о том, что обратно она могла и не выйти.
Тихий перестук, донесшийся откуда-то сзади, серьезно упрочивал в этом жутковатом соображении. Желтые огоньки — возможно, всего лишь плод взбудораженной фантазии, — провоцировали очередной приступ леденящего страха.
— Идем вперед, — предложила Петра, и сделала это прямо на ходу.
Протиснувшись мимо Жан-Пьера, она поспешила по коридору,
мысленно радуясь, что между ней и звуками теперь как минимум
двое.
Формально, поиски Антуана продолжались, однако по имени
его уже давно никто не звал, как не звал и на помощь. Поначалу
троица пыталась кричать, но быстро перестала. Эффект получался
ужасающим и действовал на нервы почище любых кошмаров.
Звуки искажались. То звонкие, то глухие, порой они уносились
вдаль, где и затухали, а иногда возвращались эхом, причем оно
приносило не совсем и то, что было изначально. Менялась тональность, менялся тембр. А еще менялись гласные и даже слова, не
иначе преобразованные подземной акустикой. Складывалось впечатление, будто из темноты кто-то отвечал, и совсем не тот, кого
хотелось бы услышать. Это вызывало мурашки, ползущие по спине
сродни ораве муравьев. Гусиная кожа проступала крупными и холодными пупырышками. В конце концов, троица прекратила голосить, ограничиваясь непродолжительным и негромким зовом. И
даже он, бывало, прилетал кратно отраженным из ближайшего
тупика. Пронзительный же вопль пугал до чертиков. Он загонял
душу прямо в пятки, и именно такой испустила Петра, когда повернула за угол и столкнулась с наскочившим на нее чудовищем.
Поистине, это был ужасающий конец. Шарахнувшись назад,
Петра оступилась и упала, ударившись головой о стену. Доселе незыблемые, тамошние кости вдруг осыпались, накрывая ее гремучей лавиной. Стуча зубами, на Петру валились черепа, кусавшие
ее теплую плоть. Раскалываясь на лету, берцовые кости впивались
как кинжалы, пробивая внутренности и исторгая фонтаны крови.
Их мелкая крошка колола глаза и забивала легкие. Вопя и выры164

ваясь, Петра содрогалась в хищной груде останков, но та пожирала ее заживо, обгладывая мясо и жилы до последней фаланги
пальцев. В конце концов, она просто задохнулась, уже неспособная кричать разорванной в клочья грудью. Сознание померкло.
Прекращая мучения, смерть наконец-то сжалилась и накрыла ее
своим черным покрывалом. В следующее мгновение последовал
рывок. Очень сильный рывок, выдернувший Петру из костяной и
вполне безобидной груды. Крови, пробитых органов, терзаемой
плоти — ничего этого не было. В свете фонарей, мельтешивших
туда-сюда, ей вдруг предстало лицо Антуана. Наскочив на Петру,
он едва не оглох от ее дикого вопля, а затем и сам чуть не свалился в лавине рухнувших костей.
— Ты с ума сошла, так орать? — ошалело осведомился он. — Скажи спасибо, что мы не в пещере. Обвал вышел бы знатный.
Радости всех троих не было предела. Появление исчезнувшего
товарища словно отринуло наваждение, перечеркнуло весь необъяснимый кошмар. Он здесь и он жив — стало быть, все преодолимо, и обязательно закончится хорошо!
— Дружище, как же я рад тебя видеть! — просиял Жан-Пьер.
— Ты где был?! Куда пропал?! Где тебя носило?! — вскрикивал
ободренный Николя. — Мы с ног сбились тебя искать!
— Сам не пойму, — смущенно отозвался Антуан. — Бес попутал.
Зашел в тот дурацкий лаз и заплутал.
— Ты что, не слышал, как мы тебя звали? — осведомилась Петра.
Устыдившись своей истерики, она нарочито старательно отряхивалась от костяной пыли.
— Я многое слышал, но тут какой-то невообразимый лабиринт, —
развел руками Антуан. — Мне кажется, я брожу в нем целую вечность.
— Мы тоже, — сразу посерьезнел Жан-Пьер. — Мы пошли тебя искать и заблудились. Выход ищем до сих пор. Тебе ничего не кажется в этом месте странным?
Все непонятное сочеталось с невероятно невозмутимым к нему отношением, словно все было так, как и должно быть. Посвоему, Антуан волновался, однако в целом воспринимал происходящее на удивление спокойно. Отбившись от группы, он долго
бродил, одиноко расхаживая по неведомым коридорам, и ничуть
этому не смущался. Он словно не чувствовал времени. Затерянный
во мраке, он миновал ходы, тоннели и перекрестки, и все шел и
шел, просто вперед и особо не задумываясь, куда именно идет. Он
даже не проголодался и совершенно не испытывал жажды. Выход? Пожалуй, он искал его. Пожалуй, именно за этим он тут и ходил, потерянный друзьями и потерявшийся сам. Это было странно
165

сознавать — теперь, когда его об этом спросили, и когда он сам
попытался ответить, как и откуда он сюда пришел.
Поведение Антуана удивляло, хотя еще больше удивляло то,
что он говорил. Никакой костяной лестницы он не видел. По его
словам, там был уклон, по которому текла черная, как смола, река.
Ступить туда он не решился, чтобы его не унесло течением. Оно
вело в такое место, куда попадать уж точно не стоило. Оттуда доносились голоса, и говорили они всякое. Антуан реку обошел. Он
миновал несколько арок, протиснулся в череду узких лазов, а потом петлял промеж колонн из шептавших черепов. Затем был
мост, протянувшийся над черной пустотой. Довольно длинный, и
закончился он целой анфиладой залов. Полные костей, они хранили свои тайны, давно похороненные временем, и Антуан шел
очень тихо, чтобы не потревожить их спящих стражей. На Петру
он выскочил случайно. Он хотел посмотреть, куда приведет его
блуждающий огонек, и столкнулся с ней тотчас, едва пролез
сквозь вязкую вуаль паутины.
Радость от встречи с товарищем померкла. Она тускнела по
мере того, как он говорил, а с последними словами испарилась
окончательно. Жан-Пьер, Николя и Петра переглянулись. Спокойствие Антуана находило у них только одно, весьма правдоподобное в таких обстоятельствах объяснение.
— Спятил, — лаконично выразился Николя.
— Дружище, ты, это серьезно? — более участливо спросила Петра.
— Ты хочешь сказать, что действительно все это видел?
Ей и самой чего только ни мерещилось. В царстве духоты, кислородное голодание никто не отменял, однако всему же есть предел.
— Конечно, — как-то даже потускнел Антуан. — Там, — он неопределенно махнул рукой.
— Покажешь? — вкрадчиво предложил Жан-Пьер.
— Нельзя, — внезапно встревожился Антуан. — Слышите этот
стук? Он там. Тот, желтоглазый. Я встретил его почти сразу, когда
заплутал. Он здесь за всеми ходит по пятам.
Троица напряглась. Огорошенная услышанным, она пребывала в смятении, но теперь оно сменилось даже не оторопью —
оно сменилось испугом. НАСТОЯЩИМ испугом, в сравнении с которым предыдущий был просто детской нервозностью.
— Кто там ходит? — выдохнула Петра, обратив глаза на покинутый коридор.
Туда, откуда совсем недавно раздавался перестук, и где она неоднократно видела желтые огоньки.
— Он, — как-то невнятно отозвался Антуан. — Слышите? Он там,
в темноте.
166

Петру аж мороз по коже пробрал, но это было только начало.
Поманив ее к себе, Жан-Пьер приложил палец к губам. Он стоял
несколько поодаль, всматриваясь туда, откуда вроде как пришел
потерявшийся товарищ. Когда он обернулся, то застыл столбом,
побледнев не хуже мертвеца.
— Тебе чего? — шепнула Петра, не понимая такой таинственности.
— Тихо. Ни звука, — едва слышно произнес Жан-Пьер. — Сейчас
Антуан стоит к нам спиной. Обернись и посмотри. Только не кричи. Сделай вид, что ничего не произошло.
— А почему я должна кричать? — опешила Петра.
— ОБЕРНИСЬ, — не столько голосом, сколько лицом сказал ЖанПьер.
И она обернулась. Антуан действительно был повернут к ним спиной. В своей потертой куртке, он выглядел как обычно, не считая
налипшей пыли и пятен какой-то грязи. И не считая того, из его
шеи торчали сломанные позвонки.
Петра не закричала. Ценой тому стали ее губы, где выступили
капельки крови. Она их прокусила, пытаясь сохранить хотя бы
внешнюю невозмутимость. Смуглая от природы, она стала белее
ткацкого полотна. Да, она не кричала — она просто онемела, мгновенно позабыв целый миллион вертевшихся на языке вопросов.
Молчали и остальные. Жан-Пьер мучительно соображал, что следует предпринять, Николя слушал Антуана, а тот уже закончил свое
повествование. Не слыша вопросов, теперь он просто стоял, недвижно глядя куда-то в пространство.
Тишина давила даже сильнее, нежели низкие своды и костяные стены. В лучах фонарей, в недвижимо-мертвенном воздухе
все выглядело как-то неестественно. Особенно Антуан. К нему никто не обращался, а сам он ни на что не реагировал. Он словно
замер в неком нереальном стоп-кадре, превратившись в элемент
здешнего декора.
— Приятель, ты чего? — не выдержав, хлопнул его по плечу Николя.
Антуан вздрогнул, будто выходя из забытья, и повел отсутствующим взором. С его уст внезапно сорвалось неопределенное бормотание.
— Что происходит? — практически беззвучно спросила Петра.
— Я думаю, нам надо поскорее отсюда убираться, — в той же манере ответил ей Жан-Пьер. — Нам троим, — многозначительно добавил он.
— Троим? — поняв, невольно озадачилась Петра. — А Антуан? Он
же ранен. Ему нужна помощь. Этим и вызван его бред.
167

— Я не думаю, что он ранен, — проглотив комок, шепнул ЖанПьер. — Я думаю, он мертв.
Нервы Петры не выдержали. От природы крепкая, доселе она
держалась, даже во всей этой фантасмагории хотя бы частично
сохраняя душевное равновесие. Но тут плотину прорвало. Долгие
блуждания, менявшийся лабиринт и это нечто, притаившееся во
тьме, исчерпали ее психологические силы. Найденный друг олицетворял надежду, и теперь эта надежда превратилась в наихудший
кошмар.
— Это бред! Это просто бред! — взвизгнула Петра. — Антуан! Ты
же с нами?! Ты же не мертв?! — выпалила она.
Рванувшись вперед, она схватила друга за плечо и рывком повернула к себе. Глаза, искавшие ответа, передали его сердцу. Троекратно разогнавшись, теперь оно сжалось и практически остановилось.
Этот взгляд просто не мог принадлежать человеку. Пустой и
отрешенный, он не блестел ни единой искрой, и ничто не проникало туда, в недвижно застывшие зрачки. Лицо Антуана осунулось, будто из него внезапно ушла вся жизнь. Скулы обострились.
Кожа стала восковой, как лишенная кровотока, а глаза подернулись белесым, словно у покойника.
— Мертв? Я не мертв, — пробормотал Антуан. — Я просто тут хожу. Я просто… ищу выход?..
В духоте, наполнявшей катакомбы, по-прежнему не было и
дуновения, но фигура Антуана подернулась, будто ее сносило порывом воздуха. Выщербливаясь частичками, испещряясь провалами, она все сдувалась и сдувалась, и в какой-то момент унеслась, исчезнув беззвучно и бесследно. Но только она. Костяной перестук раздался совсем рядом. Обращенные в проход, фонари тут
же высветили чью-то фигуру, одетую по моде XV века. Она походила на типичного буржуа, парижанина средневековья, не иначе
сошедшего с одной из исторических гравюр. Вот только глаза…
Они были желтыми. Яркими, как огни свечи, и злыми будто у голодного хищника. Не говоря ни слова, буржуа шел прямо к троице, и его лицо внезапно исказил прозрачный оскал. Сквозь кожу
проявился череп, зиявший провалами глазниц, а в жилистой шее
мелькнули элементы позвоночника. Она была сломана каким-то
сильным воздействием. Сломана так же, как у мумии и Антуана.
Николя заорал. Глубоко шокированный, он и так едва соображал после неожиданно рассыпавшегося товарища. Появление
желтоглазого окончательно доконало его психику. Этого зрелища
он уже не выдержал. Забывши про все и вся, он ринулся прочь, и
сбил бы Петру с Жан-Пьером с ног, не произойди нечто невообра168

зимое.
Средневековый буржуа осклабился. Его лицо исказила жгучая ненависть, а пальцы скрючились, словно пытались сломать
железо. Вытягивая руки, он издал тот самый звук, будто гремел
сухими костями. Гремел так, как гремит повешенный, обточенный
ветрами на позорной виселице. В воздухе мелькнула веревка.
Взявшись из ниоткуда, она протянулась в направлении Николя,
настигла его и обернулась вокруг шеи. Рывок дернул его назад.
Это был очень сильный рывок, сопровождавшийся коротким хрустом. Остановленный на бегу, Николя пролетел несколько ярдов,
прежде чем упал, и более не двигался. Не издав даже стона, он
умер быстрее, нежели успел что-либо понять. Все поняли ЖанПьер и Петра. Поняли, несмотря на то, что это понимание граничило с помешательством и бредом. А еще они поняли, что сейчас
станут следующими.
Веревка, обвивавшая шею Николя, ослабла и завилась в обратном направлении. Буржуа звал ее назад, обратив желтоглазый
взор с убитого на живых. И снова этот сухой стук, и снова веревка
протянулась в воздухе, стремясь затянуться на следующей шее.
Вспышка! Короткая и яркая, испарившая ее быстрее, чем она
достигла цели.
— Прочь! — грянул чей-то звонкий голос. — Прочь, злая жестокая
тень!
Свет усилился, заливая все открытое пространство. Средневековый буржуа зашипел. Потом завыл, гремя костями и испуская
проклятья. Подавшись назад, он старался удержаться, закрываясь
от света рукой, а затем исчез, с пеной у рта и страшной ненавистью в небьющемся сердце. Свечение угасло. Восстановив дыхание, Петра и Жан-Пьер осознали, что остались в живых. А еще они
осознали, что рядом с ними стоит кареглазая, также одетая по
старинной моде девушка.
В какой-то момент оба решили, что все это сон. Просто кошмарный сон. Исчезнувший, а потом развеянный Антуан, убитый
Николя, эти скитания в катакомбах и прочая дичь никогда не были реальными. Их породили причуды лихорадящего воображения.
Как и почему? Да какая разница! Быть может, тому стал причиной удар головой, при срыве с лестницы, или даже раньше — еще
там, до входа в катакомбы, когда пьяный водитель вылетел на
тротуар. Это событие память не зафиксировала. Бред наслоился
его следствием, а чего именно — в такие подробности Жан-Пьер и
Петра не вдавались. Доведенные до крайности, они уверились, что
все это не может быть реальным. Не может ни в малейшей степени, иначе их представления о мире раз и навсегда пойдут прахом.
169

Жить в ожидании ночных кошмаров — такого не пожелаешь и
врагу, даже если сулишь ему провалиться в девятый круг ада.
Предположения о сне вызывали нездоровое спокойствие. Вогнанная в ступор, психика находила в нем спасение, хотя визуально это выглядело не очень. Жан-Пьер и Петра смахивали на
помешанных, которым вкололи дозу успокоительного. Их глаза
расфокусировались, а на лицах застыло сомнительное выражение.
— Вы в порядке? — озабоченно спросила девушка. — Нет. Вижу,
что нет. Идите-ка сюда, сейчас будет легче.
Сказав так, она приблизилась, чем заставила обоих вжаться в костяную стену. Дальше отступать было некуда, и девушка тут же
этим воспользовалась. Какой-то миг — и вот одна ее ладонь коснулась головы Петры, а другая Жан-Пьера.
Кошмары ушли. Горячечный жар сменила приятная прохлада. Мятущийся разум успокоился, вновь обретя возможность мыслить рационально. Правда, рациональность, как таковая, вокруг
отсутствовала, однако здравое мышление вернуло способность
рассуждать. А еще оно вернуло способность говорить.
— Ты кто? — быстро спросил Жан-Пьер.
— Саманта, — ответила девушка так, как будто это все объясняло.
— Что происходит?! Что ты здесь делаешь?! — вскинулась Петра.
— Я-то знаю, что я здесь делаю. Что ВЫ здесь делаете? — усмехнулась девушка, сделав особое ударение на этом "вы".
Смерть Николя стала неопровержимым фактом. Подойдя к
его телу, Петра убедилась, что веревка сломала ему шею. Прорвав
кожный покров, позвонки торчали окровавленной костяной веткой. Саманта взирала на это молча, но на ее лице отражалось сочувствие, а также печаль, что она не в силах чем-либо помочь.
— Кто его убил?! Что тут вообще творится?! — воскликнула Петра,
отчаянно ломая руки.
Слезы хлынули водопадом, и она ревела так, как не ревела, пожалуй, даже в далеком детстве.
— Вопрос стоит иначе, — веско сказала Саманта. — ЭТИХ я не
смогу долго сдерживать. Они очень злые и желают всем смерти.
Хотите жить — идите со мной. Уговаривать не стану — на это
просто нет времени. Останетесь одни — вам точно конец.
— Куда? — коротко спросил Жан-Пьер.
— К выходу, разумеется, — закатила глаза Саманта. — Тьфу ты,
право слово! Как будто делать мне больше нечего, бросать свои дела и вытаскивать из забытья всяких любителей экстрима!
Против всяких ожиданий, путь из загадочных катакомб не
затянулся. Сумев сделать выбор, Петра и Жан-Пьер последовали
за Самантой, ежесекундно подозревая, что добром это не кончит170

ся. В какой-то момент их опасения едва не оправдались. Из костяного провала, зиявшего в кладке черепов, на них ринулось чтото темное. Монашеская ряса? Погребальное полотнище или просто
сгусток тьмы, обретший форму полотнища с кроваво-красными
глазами? Жан-Пьер и Петра не успели понять. Саманта реагировала молнией. Заслонив их собой, она сверкнула лучистой звездочкой, разгоняя царивший повсюду мрак. Сгусток ретировался, развевая полами своего черного одеяния, и только зубовный скрежет
напоминал о его существовании.
— Скорее, — велела, к чему-то прислушиваясь, Саманта. — Он
уже опомнился и снова идет за вами. Есть и другие.
Откуда-то издали донесся уже знакомый сухой перестук. ЖанПьер и Петра не стали спрашивать, о ком речь, и чем чревата излишняя задержка. Они это поняли и так. К тому же на вопросы
Саманта все равно не отвечала — ни о том, где она прячет светодиоды, порождающие ее яркие вспышки, ни про свои намерения.
Она заметно спешила — настолько, насколько за ней успевали
выжившие, и тратить время на болтовню не собиралась. И правильно делала, ибо каждая минута и впрямь была на счету.
Казалось, вокруг были все те же катакомбы, неведомые и
бесконечные. Тьма не расступалась, по-прежнему довлея густой
пеленой, и ничего не указывало на то, что выход близится. Но воздух свежел. Духота ослабевала, по мере того, как Саманта вела
выживших через лабиринт, и вдруг Петра услышала шум. Это был
не стук костей, не визг кровожадного чудовища и не что-либо еще,
явившееся прямиком из ночных кошмаров. До ее слуха донесся
шум подземки, а вскоре впереди, за очередным углом, показался
свет. Самый обычный свет, а не какой-то там сверхъестественный, излучаемый трупами или злобными глазами. Там был тоннель, озаренный электрической лампой, и возле него читалось название одной из проходивших наверху парижских улиц. Сердце
Петры заколотилось, выпрыгивая из груди, и в этот момент сзади
раздался леденящий душу вопль. Истошный и яростный, он напоминал нечто среднее между стенанием банши и визгом атакующего динозавра.
Петра невольно обернулась, как обернулся и Жан-Пьер. Из
катакомб, теснясь наперегонки, к ним быстро приближалось несколько человек, одетых кто во что горазд. Кажется, на одной
женщине было подвенечное платье, в каком выходили замуж лет
пятьсот назад. На другом мужчине красовалась форма, не иначе
королевской охраны времен расцвета Пале-Рояля. Черная монашеская ряса и красные огоньки заставили вспомнить о сгустке
тьмы. Присматриваться точнее было некогда, поскольку среди них
171

виднелся и знакомый желтоглазый буржуа.
— Бегите! — крикнула Саманта, внезапно оказываясь не впереди
выживших, а позади.
— А ты?! — воскликнул Жан-Пьер!
— БЕГОМ! — рявкнула Саманта. — Мне они ничего не сделают!
В Жан-Пьере проснулся джентльмен, не способный бросить
девушку наедине с чудовищами. Отринув обстоятельства, он собрался встретить с ней угрозу лицом к лицу. К счастью, Петра разыгрывать леди не стала. Схватив его за локоть, она потащила
друга к выходу. Потащила не оборачиваясь, ибо панически боялась обернуться. Там, за спиной, раздавался свирепый визг, пронзительные хрипы и свирепое рычание. Мелькавшие тени говорили
о ярких вспышках, а треск, шум и грохот о падающих камнях и
ломавшихся костях. И все это приближалась. Что бы ни сотворила
Саманта, она дала кому-то бой, и держала оборону уж как могла.
Теряя последние силы, Петра бежала к выходу, а рядом, забыв о благородстве, несся Жан-Пьер. Впечатленный грянувшей
какофонией, он уже не помышлял ни о чем, кроме бегства. Томительные секунды превращались для обоих в бесконечность. Казалось, их ноги едва шевелятся, а сами они ползут как улитки, по
шею увязшие в болоте. Эта медлительность убивала, а приближавшиеся звуки сулили убийство настоящее.
Отчаянно застонав, Петра выжала последние ярды. Она прямо-таки ощущала, как тянулась, настигала ее чья-то иссохшая рука, но успела достигнуть заветного проема и выскочить наружу.
Следом за ней вылетел Жан-Пьер. Его куртка затрещала в хватке
костистых пальцев. Ткань не выдержала и разошлась, оставив на
долю нападавшего изрядный кусок. Кого именно — ни Петра, ни
Жан-Пьер уже не увидели. Очутившись в свете фонаря, на подземной парижской улице, они мигом развернулись. Задыхаясь,
они собирались продать свою жизнь подороже, готовились узреть
кровожадных мертвецов, однако увидели только смыкавшийся
проход. Вот он был, зияя в стене странной формы провалом, и
вдруг сомкнулся, словно хищная, оставшаяся без добычи пасть.
Закрылся бесследно, без малейшей трещины или стыка.
Слабость нахлынула лавиной, смывающей все на своем пути.
Ноги Петры и Жан-Пьера подкосились. Плюхнувшись под фонарем, они так и уселись на холодном полу, хватая ртами воздух.
Многочасовые блуждания, физическая и психологическая усталость дали себя знать. И напади кто сейчас, никто из двоих уже не
дал бы ему отпор, просто не в состоянии это сделать. Но никто и
не нападал. Похоже, кошмар остался позади. Там — в этой неведомой части катакомб, закрытой от посторонних глаз. Закрытой,
172

явно, не случайно, учитывая, как исчез проход. Возможно, это были не просто катакомбы, где водилось всякое. Напрашивался вопрос, существовали ли они вообще, или компания катафилов, в
поисках острых ощущений, угодила куда-то еще. В некое зловещее
место, куда никак не стоило попадать.
— Пожалуй, я больше вообще в катакомбы не полезу, — мрачно
заключила Петра. — Только не знаю, как быть с Антуаном и Николя. Нельзя же их там бросать.
— Здравая мысль, насчет катакомб, — сказала объявившаяся, невесть откуда, Саманта. — Нечего туда соваться. А друзьям вы уже
ничем не поможете. Только сами сгинете почем зря.
Появление кареглазой девушки спровоцировало новую волну
испуга. Страх вызвала не она, а предположение, что ничего еще
не кончилось.
— Успокойтесь, все позади, — заверила Саманта. — Они сюда не
пройдут.
— Не могут? — облегченно спросил Жан-Пьер.
— Не знают, что могут, — как-то странно ответила Саманта. — Их
ведь никто за руку не выводит.
— Мы думали, ты осталась там. Мы думали, тебя разорвали, —
всматриваясь в спасительницу, сказала Петра.
— Нет. Я не пострадала, да и не могла, — усмехнулась Саманта. —
Пострадали только мои планы, — нахмурилась она. — Сегодня я
ощущала, что гораздо ближе к цели, а из-за вас все придется начинать сначала. Как вас вообще туда занесло?! Поверьте, это не
так просто, как кажется.
Сил идти сейчас все равно не было. Даже встать, отчего двое
выживших и втянулись в разговор. Усевшись напротив них, Саманта пытливо всматривалась в изможденные лица.
— Антуан заметил проход, которого прежде вроде как не существовало, — припоминая обстоятельства, пояснил Жан-Пьер. — Заглянул туда, просто посмотреть, и пропал. Мы пошли его искать и
заблудились.
— Полагаю, он что-то с собой принес, — задумчиво произнесла
Саманта. — Что-то такое, что помогло открыть путь.
— На нем был новый талисман, — покопавшись в памяти, сообщила Петра. — Кажется, он купил его в какой-то лавке. Говорил,
что это охранный оберег.
— Стырил он его. И не в лавке, а в музее. Или в какой-то заброшенной церкви. Может, и то и другое сразу, — фыркнул ЖанПьер. — По-моему, это вообще был не талисман, а мощи. Чья-то
кость в стекле и серебре.
Глаза Саманты блеснули. В них появилось понимание, сме173

шанное с неудовольствием.
— Вот как? — прищурилась она. — Тогда вообще ничего удивительного.
— Почему? — невольно спросила Петра.
— Ты шутишь? Оглядись! — повела рукой Саманта. — Вы же на
кладбище! Точнее, сразу на нескольких кладбищах, объединенных
в один огромный оссуарий. Здесь миллионов шесть лежит. Сплошные кости, которые вы привыкли считать чем-то вроде кирпичей.
Но это КОСТИ. Останки умерших людей, и некоторые из них все
еще не покинули место своего погребения. Фрагмент в талисмане
мог принадлежать кому-то, кому он очень недоставал. И дверь открылась, куда успели пройти и вы. Но вела она только в одну сторону.
— В какую? — туповато осведомился Жан-Пьер.
— Туда, где бродят неупокоенные, — вздохнула Саманта. — Вы
что, еще не поняли, кого видели? Это были призраки. И многие из
них очень злые. Они убили ваших друзей, и убили бы вас, не проходи я неподалеку.
— Призраки? Ты серьезно? — опешил Жан-Пьер. — Ты действительно веришь в то, что говоришь?
Даже после всего пережитого, заправский катафил не мог вот
так взять и принять существование привидений. Понять его было
можно. Увиденное не вписывалось в общеизвестную концепцию.
Призрака нельзя обнять, похлопать по плечу, и уж тем более он не
вытворяет то, что вытворял желтоглазый. Он же не зомби и не
вампир. Безусловно, там творилась какая-то чертовщина, только
она наверняка трактовалась куда более приземленно.
— У тебя есть другое объяснение? — подняла бровь Саманта.
— Нет, но… — замялся Жан-Пьер.
— Повторяю, это были призраки, — наставительно заявила Саманта. — А говорю я это потому, чтобы вы, в свою очередь, никому ничего не говорили. За тем я, собственно, к вам сюда и вышла,
хотя опасность уже позади. Сказать напутственное слово.
Обойдясь без прелюдий, Саманта не ходила вокруг да около и
выражалась прямо. Петре и Жан-Пьеру следовало помалкивать, а
лучше бы и забыть все раз и навсегда. Официально, печальная
участь их друзей трактовалась просто. Они заблудились в катакомбах, и больше их никто не видел. Именно это следовало сообщить полиции, желательно не дожидаясь, когда полиция придет с
расспросами сама. Это было в собственных интересах Петры и
Жан-Пьера. Тогда их вряд ли обвинят в убийстве, или каком ином
преступлении, кроме незаконного проникновения в катакомбы. За
последнее влепят штраф, но не более, и он пойдет им только на
174

пользу. Авось и отобьет охоту соваться к мертвым, часть из которых до сих пор бродит во тьме оссуария.
Безусловно, у Жан-Пьера и Петры был альтернативный вариант — поведать людям правду, начиная с той же полиции. Рассказать, как вышло дело; разумеется, с подробностями, включая метаморфозы лабиринта, призрак друга и напавшего буржуа, явившегося прямиком из XV века. И обязательно не забыть упомянуть
сломанные шеи и веревку, имевшие, кстати, свое особое объяснение.
Желтоглазый парижанин закончил свои дни на виселице —
вполне заслуженно, хоть и повесили его не за то, что он совершил.
Вероятно, в таком несоответствии и крылась причина неупокоения. Он считал несправедливым, что отправился на тот свет за
чужое преступление. Заслуживая ад, он, мол, лишился возможности заслужить прощение, которое, быть может, и вымолил бы, не
очутись в руках палача. В его потенциальное раскаяние плохо верилось. Его душа почернела и могла творить только зло, однако
зацепилась за прежний мир, так и не двинувшись дальше. Она застряла здесь, среди мертвых костей, перенесенных оттуда, где изначально было погребено тело. Но она и впрямь творила только
зло. Бродя во тьме, призрак казненного не находил покоя, и любого встречного убивал тем способом, каким был умерщвлен сам.
Бедняга Антуан оказался не первой жертвой желтоглазого,
однако единственной, кто разделил его судьбу. Он и сам стал призраком. Он даже не понял, что умер, и продолжал бродить по катакомбам, сохраняя свой материальный облик. Он видел то, что
недоступно живым, и воспринимал это как должное. Вуаль уже не
скрывала от него ни духов, ни иных существ, но не мешала видеть
и все прежнее. В том числе, своих друзей, на которых Антуан наткнулся как на знакомые огоньки. Он выглядел как живой, и вел
себя как живой, но влияние другой стороны уже давало себя
знать. Он начинал забываться, терять понимание, где и почему
находится. Вопрос о смерти выбил его из колеи. Не желая принять
очевидное, он гнал его прочь, и в результате изгнал сам себя. Ушел
на другую сторону Вуали, где его не видели живые, и где он, быть
может, сумеет найти свой дальнейший путь.
Итак, Петра и Жан-Пьер могли все это рассказать. Скорее
всего, их просто поднимут на смех, и тогда история закончится
относительно хорошо. Куда хуже, если к их словам отнесутся серьезнее, и обоих отправят в сумасшедший дом. Это очень даже не
исключалось. В наихудшем же варианте им все-таки поверят.
Именно в наихудшем, ибо о таких вещах простым людям знать ни
в коем случае нельзя. Не суйтесь, куда не просят, и одиноким при175

зракам до вас дела нет, зато как зашатается мир, когда каждый
вдруг узнает о реальном проявлении потусторонних сил. Религиозная истерия, волна самоубийств, расцвет мошенничества, трещащие по швам государственность и экономика — все, решительно
все станет пересматриваться под другим углом, в свете загробной
жизни и переоценки ценностей. Сумеют ли два человека поднять
такую волну? Вряд ли, только и проверять не стоит.
Закончив свою выразительную речь, Саманта почувствовала
сострадание к двум выжившим. Их лица вытянулись, а в глазах
отражалось сомнение в самих основах бытия. Бедняги. Они уже
достаточно натерпелись, однако оглушить их такой порцией правды стало насущной необходимостью.
— Зачем ты тогда нас спасала? — внезапно задала вопрос Петра,
и вопрос очень даже резонный. — Не проще ли было оставить нас
там? Тогда и болтать некому.
— Они старались вас убить. Я же не могла не попытаться вас спасти. Такова природа вещей. Тех, что делают нас нами, — как-то
неопределенно ответила Саманта.
Жан-Пьер и Петра переглянулись. Понятнее им ничуть не
стало, однако вид спасительницы говорил о том, что добавить ей
нечего.
— Допустим, все сказанное тобой — правда, — помолчав, потер
лоб Жан-Пьер. — Но как ты оказалась там сама?
— Я кое-что ищу. И из-за вас эти поиски мне придется начинать
сначала, — напомнила Саманта. — Вам, кстати, уже пора. Наверху день давно, топайте домой. Я вижу, ваши силы немного восстановились. Провожать не стану, сами доберетесь. Тем более мне
еще самой сколько идти. И так уйму времени потеряла.
— Далеко живешь? — вставая, уточнила Петра.
— Да я вообще не живу, — пожала плечами Саманта.
— А, ты не парижанка? — сообразил, поднимаясь на ноги, ЖанПьер.
— Нет, я из Лондона, — усмехнулась Саманта, ибо совсем не то
имела в виду.
— Слушай, можно откровенный вопрос? — шагнула к ней Петра.
— Только прошу, не отвечай загадками. Я готова поверить, но откуда тебе все это известно? О сокрытых катакомбах, о том висельнике. Почему ты так уверена в том, что произошло с Антуаном? Откуда ты столько знаешь о призраках?
— Все очень просто, — улыбнулась Саманта. — Я ведь и сама призрак.
С этими словами она развернулась и ушла обратно сквозь глухую
стену.
176

На земле или под землей, путь через Париж занимал определенное время. Саманта умела исчезать и проходить сквозь материальные объекты, однако не могла телепортироваться. Любое
расстояние ей приходилось преодолевать точно так же, как и живому человеку, то есть пешком или на транспорте. Разница заключалась в том, что на своих двоих Саманта не уставала, а в поезде
или автобусе не раскошеливалась за билет. Из катакомб удобнее
всего было доехать на метро. Дождавшись поезда, она просто запрыгнула в кативший мимо вагон. В бесплотном виде инерция на
нее не действовала, а телесный она пока не принимала. Сейчас
тот был ни к чему. Забравшись в уголок, подальше от пассажиров,
Саманта прикинула маршрут, а затем стала обдумывать свои сегодняшние похождения.
Спасение двух катафилов, безусловно, шло в неофициальный
зачет. Этим по праву можно было гордиться. Со времен Хайгейта
такие инциденты приключались нечасто. С другой стороны, пострадала основная задача. Вернувшись туда, откуда вытащила
выживших, Саманта убедилась, что ее предположения верны. Поиски приходилось начинать сначала. Столь долго пробираясь к цели, улавливая ее далекие отголоски, она уже ощущала, что близка
к успеху, но теперь это чувство ушло. Физическое воплощение,
вспышки света и прочие проявления сущности обернулись своей
ценой. Как нашумевший охотник, Саманта спугнула добычу и теперь могла рассчитывать лишь на ее приблизительное местонахождение. Лабиринт ведь менялся не только для живых. Фактически, он менялся именно для духов, блуждающих в нем совсем не
за тем, за чем занесло туда охочих до экстрима катафилов.
Мелькнула чья-то тень. Крупная фигура заслонила свет, а затем придвинулась вплотную. Саманта машинально посторонилась,
привыкнув реагировать на людей, вот только те на нее не реагировали. Они ее банально не видели. Небритый детина, в обнимку с
развязной подружкой, сунулся на место Саманты и фактически
занял его собой.
— …и вот я свои кулаки об его зубы-то и почесал! — самодовольно
излагал он, притягивая к себе вызывающе разряженную спутницу.
— Да ты у меня просто Геркулес! — слащаво сказала она, выразительно вытягивая губки. — Ты у меня просто… Ай!
— Ай?! — удивленно переспросил детина, так и не получив сочного поцелуя.
— Тут холодно! — поежилась девица. — Прямо как в морозильнике!
"Ошибаешься, дорогая, — мысленно фыркнула Саманта. — Как в
морозильнике — это если бы ты слилась со злым призраком. А со
177

мной лишь так, слегка прохладно". Попробовав увернуться от детины, она сдвинулась и угодила прямиком в наскочившую мадам.
Столкновение с живыми людьми духам ничем не грозило, исключая определенные неудобства. Внутри ничего не было видно,
да и слышимость становилась специфическая — как в бочке, набитой работающими органами. При этом никакого вселения в чужое тело не происходило. Дух оставался сам по себе, человек сам
по себе, без всяких нетривиальных контактов. Другое дело, что
такие контакты были в принципе возможны.
Обычно наличие призрака угадывалось именно по холоду,
внезапно повеявшему даже в жаркий летний день. При внутреннем касании это относилось и к тем, кто считался добрым. Злые
же могли холодом убить. Хуже того, они могли прибегнуть к воплощению, технически пребывая в границах живого тела. Полноценно это не получалось и человека не разрывало, однако печальные последствия очень даже были. Инфаркт, инсульт, закупорка
сосудов и прочие внезапные смерти только медицине казались
странными, а порой и необъяснимыми. Врачи ведь не знали про
другую сторону Вуали, и ничего не видели за ее пеленой. Саманта
никогда не причиняла кому-либо вреда, и рисковать не хотела.
Потеснившись с насиженного места, она покинула причитавшую
девицу и бочком-бочком двинулась искать себе новое.
Ехать оставалось всего три остановки, когда в вагон зашла
ничем не примечательная пассажирка. Сторонясь людей, она проследовала к свободному креслу и уселась, чинно глядя перед собой.
Саманта насторожилась. Потом, невольно заинтригованная, приблизилась, всматриваясь в эту одинокую, лет тридцати пяти, женщину. Ее заинтересовала не одежда, несколько отстававшая от
современной моды — внимание привлекал отсутствующий вид.
Отдельного упоминания заслуживал пакет в руках одного из пассажиров. Женщина задела его уголок, а тот не шелохнулся. Не шелохнулись и ее собственные волосы, когда по вагону пробежало
дуновение сквозняка. Саманта прищурилась. Рыбак рыбака, как
говорится, видит издалека. Остановившись напротив женщины,
она стала украдкой ее разглядывать. Затем уселась рядом, благо
что соседнее место освободилось, и окончательно утвердилась в
своих предположениях.
В поезде ехал призрак. Это было довольно примечательно,
ибо парижская подземка ими отнюдь не изобиловала. Следовало
отметить, что ими вообще мало что изобиловало. Настоящий, полноценный дух встречался нечасто, а местом его обитания обычно
оказывалось кладбище. Останков там было больше, чем где-либо
еще, откуда увеличивалась вероятность, что кто-то не обретет упо178

коение. Но только вероятность. Теоретически, призраки встречались где угодно, если к тому сложились определенные обстоятельства. Особенно призраки маршрутные. Они не кружили у своей
могилы и не привязывались исключительно к одной точке. Глядя в
никуда, они шли по какому-то пути, неизменно повторяя одно и
то же. Обычно они воспроизводили свой последний день, став его
своеобразным эхом, но иногда за этим стояло некое драматическое событие. Такое, к которому они возвращались вновь и вновь,
и даже сами не осознавали всей трагедии замкнутого круга. В зависимости от причины, им можно было помочь, но для этого требовалось достучаться до отрешенного сознания.
Да, отрешенность женщины несомненно носила специфический характер. Она не просто ни на кого не обращала внимания
— она была как кинопленка, воспроизводимая с проектора: двигалась, но словно картинка, совершала определенные действия,
однако всегда одни и те же.
— Эй, — тихонько окликнула Саманта. — Вы меня слышите?
Женщина не отреагировала. Даже глазом не моргнула, пребывая
где-то в глубине своих неведомых мыслей. Именно неведомых.
Хоть и сама будучи призраком, подслушивать чужое сознание Саманта не умела. Она не могла ничего узнать, если дух не давал
увидеть свою сущность — когда вольно, когда невольно. Например, тот повешенный парижанин. Он забыл собственное имя, однако злоба запечатлела виселицу и некоторые обстоятельства его
судьбы. Он олицетворял их собой, воплощал в претензии к миру, и
тем позволял прочесть свою черную душу. Женщина в вагоне оставалась непроницаемой. Вероятно, в каком-то глубоком горе, поскольку именно оно обычно и воздвигает столь непреодолимую
стену.
— Эй, — снова позвала Саманта, попробовав прикоснуться к
плечу соседки.
Ничего не вышло. Призрак не хотел, чтобы его беспокоили. Его
бесплотная форма оставалась недоступной даже для другого призрака. Она и впрямь была как эхо, как персонаж с повторявшейся
кинопленки. Просто тень, сохранившая облик живого человека.
Сердце Саманты сжалось — по сути, несуществующее, но попрежнему умевшее сострадать. Приподнимая руку, она попыталась овеять женщину своим светом. Та вдруг поднялась. Увы, не
потому, что Саманта сумела произвести хоть какой-то положительный эффект. Она следовала своим маршрутом. Поезд остановился на станции, и безмолвная женщина, двигаясь словно робот,
меланхолично покинула вагон.
Поколебавшись, Саманта за призраком не пошла. Когда речь
179

заходила о живых, время играло критическую роль. Этой же бедняжке терять уже нечего. Если она следует одним путем, ее можно
встретить и в другой раз, а сейчас у Саманты были другие, более
важные дела. Она ведь не способна спасать всех подряд, едва
только увидит. К тому, безусловно, тянулась ее натура, однако за
Самантой оставалось право выбора. Опечаленно вздохнув — опять
же, без всякой необходимости дышать, — она продолжила свой
путь и вышла на следующей остановке.
В дневное время Лувр изобиловал посетителями, стекавшимися со всех концов света. Утром и вечером, впрочем, тоже, причем иной раз и побольше, однако день традиционно оставался на
пике популярности. Будь Саманта злоумышленником, она поостереглась бы соваться туда при скоплении народу, когда практически каждый щелкает камерой смартфона или профессионального
фотоаппарата. Но она была призраком. Тем, для кого что людное
место, что безлюдное — все равно. Ее видели только тогда, когда
она сама этого хотела, и ни охрана, ни системы безопасности не
могли ее остановить. Миновав оживленную, озаренную солнцем
площадь, она спустилась в прохладу музея и пошла чередой тамошних залов.
Причиной визита служило отнюдь не праздное любопытство.
Исторические экспонаты Саманту не интересовали, хотя это не
означало, что она не обращала на них внимание. Оставив серые
сумерки, вновь ощутив дуновение ветра, она испытывала возрождавшийся вкус ко всему живому, пусть и не такой, как у понастоящему живых. Саманта чувствовала многое, и ко многому
теперь тянулась, находя тихую радость в созерцании цветов или
осмотре исторических достопримечательностей. Там, на кладбище
Хайгейт, ничего этого у нее не было, а весь мир замкнулся в блуждании среди могил. Теперь все изменилось, но сразу во всех смыслах. Саманта явилась в Лувр не поглазеть на шедевры, выставленные в резиденции французских королей. Она искала встречи,
возможной исключительно ввиду здешней уникальной исторической сути.
Минуя длинный тенистый зал, Саманта машинально лавировала между посетителями. Она не проходила сквозь них, хотя и
могла. Она училась вести себя среди живых. Казусы уже случались. Обретая физическую форму, что, кстати, автоматически не
означало стать видимой для всех, Саманта, с непривычки, уже наталкивалась на людей. Подобных инцидентов следовало избегать,
если она не хотела прослыть как полтергейст. Ей не надо было
есть, пить или дышать, спать в кровати и выполнять прочие такие
действия, но в остальном стоило вести себя соответствующе. Сой180

ти за обычного человека можно только в том случае, если ты и
впрямь ведешь себя как обычный человек. От того, кто веками
блуждал одиноким привидением, это требовало сноровки, и Саманта училась быть живой. Получалось у нее все лучше, по мере
того, как жизнь расцветала прежними красками, однако периодически случались и накладки. Старательно обходя группу туристов, она зазевалась и едва не налетела на мальчика лет десяти.
Успев увернуться, Саманта пошла было своей дорогой, как вдруг
произошло нечто неожиданное.
— Почему вы так одеты? — раздался ей вслед детский голос. —
Здесь все в придворных костюмах, а на вас простое платье. Помоему, даже не французское.
Саманта остолбенела. Обернувшись, она покрутила головой, а
потом уставилась на мальчика. Тот смотрел прямо на нее, словно
ждал ответа на заданный вопрос. Саманта растерялась. Недоумевая, она сделала шаг в сторону, и глаза мальчика переместились
вслед за ней.
— Вы играете крестьянку? — спросил он вдруг. — Вы как на картинках.
Его лицо выражало простое бесхитростное любопытство.
— Ты что?.. Ты… меня видишь? — запинаясь, поразилась Саманта.
— Почему я не должен вас видеть? — удивился мальчик. — А, вы
прячетесь?! Вас надо искать?! Это игра такая?! — обрадовался он.
Да, Саманта пряталась. В том смысле, что сейчас она оставалась недоступной для взоров живых. Для призраков это было
обычное состояние, если какие-то обстоятельства не распоряжались иначе. Например, их собственное желание или чрезмерное
выражение экспрессии. В противном случае живые их не видели,
ибо вообще никогда ничего не видели по ту сторону Вуали. Ну,
почти никогда.
Покрутив головой, Саманта убедилась, что остальные посетители по-прежнему ее не замечают. Они смотрели сквозь нее, в отличие от мальчика, чье любопытство очевидно разгоралось.
— Как тебя зовут? — не зная, что и сказать, спросила Саманта.
— Ленни, — немного зарделся мальчик.
— Это сокращенно от Леонид или Леонард? — озадачилась Саманта.
— Просто Ленни, — смутился мальчик. — А вас как зовут?
Все больше недоумевая, Саманта назвала свое имя.
— Вы здесь работаете? — спросил мальчик.
— С чего ты взял? — машинально осведомилась Саманта.
— Ваше платье, — напомнил мальчик. — Оно такое старое и такое
181

странное. Вы как со старой картины. Здесь таких много. И людей
в костюмах тоже много. Только со мной никто не играет.
Мальчик погрустнел. Саманта нутром почувствовала одиночество и обиду. О, она очень хорошо их чувствовала, ибо когда-то
присматривала за целым приютом. Охваченная порывом, она
присела рядом и взяла его за руку.
— Ты здесь с кем? — участливо спросила она.
— С сестрой. Ее родители заставили. Но ей до меня дела нет, —
вздохнул мальчик. — Сидит где-то в своем телефоне. Меня отправила погулять. Чтобы не мешал.
— Понятно, — скривилась Саманта. — Семейные узы на высоте.
— А почему они на нас так смотрят? — внезапно сказал мальчик.
Сообразив, о чем речь, Саманта огляделась. Их диалог начал
привлекать внимание. По мнению присутствующих, мальчик разговаривал с пустотой. Игнорировать это не стоило, но ведь ему не
объяснишь, в какую нетривиальную ситуацию они попали. Саманта распрямилась, собираясь ретироваться, и тут же увидела
огорчение на лице ребенка. Угадав ее намерение, он так потускнел, словно где-то в нем выкрутили лампочку.
— Все меня бросают, — только и сказал он.
— Пойдешь со мной? Поболтаем. Расскажешь о себе, — не выдержав укола совести, предложила Саманта.
Мальчик сразу ожил. Горячо закивав, он пристроился рядом с ней,
и тут же вернулся к своему вопросу, почему добрая тетя так вырядилась.
С нарядом у доброй тети имелись определенные проблемы.
Став призраком, человек навечно оставался неизменным, в том
облике, в котором так и не покинул прежний мир. Саманта не
могла избавиться от своего старинного платья, сделать волосы короче или выкинуть башмаки. Призраки не случайно появляются в
одном и том же виде, даже если им так не хочется. Предстать подругому просто невозможно. Любые изменения носили только
временный характер, и становились доступны при обретении телесной формы. Саманта не сразу это поняла, а лишь по мере освоения, когда оставила Хайгейт далеко позади.
Физическое воплощение лишало призрака бесплотных
удобств, зато даровало многие человеческие возможности. В том
числе носить другую одежду. Когда Саманта прикидывалась живой, на нее никто не таращился, ибо она уже не выглядела как
женщина из далекого века. Она предусмотрительно переодевалась. Она не снимала старые вещи, которых в реальности не существовало. Как часть ее сути, они скрывались под новыми, специально подобранными на такой лад. К примеру, Саманта могла но182

сить джинсы, ибо призрачное платье вполне закатывалось, и
именно как призрачное не торчало комом, однако шорты и топ
принципиально исключались. Блузка и брюки подходили идеально, велосипедки и футболка смотрелись поистине дико. Последнее
касалось и туфель, особенно на шпильках. Саманте приходилось
носить такую обувь, чтобы она скрывала ее старинные башмаки,
для чего годились кроссовки большого размера или внушительные
молодежные боты.
Отдельную историю представляли прическа и макияж. Подстричься или завиться Саманта физически не могла, однако вполне себе расчесывалась, заплетала косички и даже красилась. Ей
были доступны любые головные уборы, скрывавшие или открывавшие волосы, а также платки, вуали и прочие элементы создания образа. Внезапно для призрака, это включало и прелести современной косметики.
Губная помада, тени, пудра, тушь и румяна шли в ход очень
даже эффективно. Порой Саманта изменялась так, что узнать в
ней прежнюю девушку было едва ли возможно. Загвоздка заключалась в хрупкости такого преображения. Когда она утрачивала
физическую форму — например, чтобы исчезнуть или пройти
сквозь стену, — вещи с макияжем осыпались, лишенные опоры.
Как призрак, Саманта тут же обретала прежний вид, в котором и
бродила в катакомбах, и в котором приехала в Лувр. Вот только
поди это объясни ребенку, смотревшему на добрую тетю во все
глаза. С обратными объяснениями тоже получалось не очень. Кажется, мальчик и понятия не имел, что видит призрака, и уж тем
более не знал, почему.
Ленни оказался общительным спутником. Найдя благодарного слушателя, он оживленно рассказывал о своих интересах и о
том, как ему нравится в этом месте. Его привлекал исторический,
присущий Лувру дух, причем отлично сочетавшийся с современностью. Загвоздка заключалась в том, что для всех окружающих
мальчик по-прежнему разговаривал с пустотой. Недолго думая,
Саманта предложила ему делать снимки на смартфон. Так люди
подумают, что он с кем-то на связи, и перестанут коситься и оборачиваться. Идея сработала, тем более что мальчику очень нравилось фотографировать. Правда, в итоге он закономерно поинтересовался, почему на экране отсутствует добрая тетя.
— Э-э, просто у тебя камера неисправна, — нашлась Саманта, невидимая не только для глаз, но и техники.
Сокрытое Вуалью проявлялось по-разному, в зависимости от
сущности и наблюдателя. К примеру, вампиры не отражались в
зеркалах и не отбрасывали тени, однако люди их замечали, и в
183

кадр они тоже попадали, хотя и со своими особенностями. Пускай
и нежить, они физически существовали, обладая сверхъестественными, но телами. Призраки же телесно не существовали в принципе. Вампиры умели растворяться в лунном свете, обманывать
восприятие и прятаться в тенях, однако никак не исчезать, и тем
более бесследно. Так могли только призраки. Другое дело, как им
удавалось воплощаться, становясь неотличимыми от живых, но
этого Саманта не знала и сама. Ее бренная оболочка давно лежала
в могиле, а по свету странствовал бесплотный дух. Чего и удивляться, что никакая электроника его не замечала.
— Камера барахлит, — повторила Саманта, соображая, хорошо ли
вот так обманывать ребенка.
Ленни расстроился. Явственно засопев, он бормотал что-то
насчет дешевых подарков. Его смартфон не отличался качеством
и стоил очевидно немного. Слова Саманты он автоматически увязал с возможностями скромной техники, которая ему доставалась
уже не впервой. Сестре родители покупали всякие дорогие вещи.
Младшему сыну — мол, все равно сломает, — они приобретали
только чего попроще. Несправедливость заключалась в том, что
регулярно все ломала как раз сестра, а Ленни относился к вещам
очень бережливо.
Уяснив столь нехитрую истину, Саманта устыдилась. Безоговорочно ей поверив, мальчик испытал обиду, причиной которой
были отнюдь не мама с папой, а юливший призрак.
— Хочешь, фокус покажу? — предложила она, стараясь отвлечь
ребенка от грустных мыслей.
— Давайте! — оживился Ленни.
Подойдя к колонне, Саманта повернулась и помахала ему рукой, а
затем взяла и прошла сквозь нее. Появившись с другой стороны,
она снова повернулась и сделала изящный реверанс. Ленни аж в
ладоши захлопал, чем вызвал неудовольствие какой-то чопорной
старушенции.
— Как вы это сделали?! — удивленно воскликнул он.
— Т-с-с-с, — загадочно улыбаясь, Саманта приложила палец к губам. — Фокусник не раскрывает своих секретов.
К молчанию, собственно, она призывала не ради сохранения тайны, а чтобы мальчик не восторгался на весь Лувр.
Придя в хорошее настроение, Ленни уже не вспоминал о проблемах с камерой и своих домашних обидах. Очарованный Самантой, он оживленно болтал, все больше втягивая ее в диалог.
Кружа по Лувру, они вдвоем изучали достопримечательности и делились комментариями. Довольный мальчик больше не грустил и
отлично проводил время. Саманте это было как бальзамом на ду184

шу. С другой стороны, она попала в сложное положение. Уходить
куда-то сам Ленни явно не собирался, а отделаться от него вот так
запросто она уже не могла. Придя сюда по делу, она по сути валяла дурака, хотя задача перед ней стояла более чем серьезная.
— Послушай, мне надо отойти на полчасика, — косясь в сторону
заветной комнаты, как можно мягче сказала Саманта. — Подождешь меня один? Не заскучаешь.
— А это обязательно? — обеспокоился мальчик.
— Ну, я же здесь вроде как работаю, — улыбнувшись, напомнила
Саманта.
Вздохнув, Ленни согласился. Усадив ребенка поудобнее, Саманта
подсунула ему почитать цветастый буклет, а сама проворно
упорхнула, наконец-то оставшись в привычном одиночестве.
Внутри царил полумрак. Завешенное плотными шторами,
окно едва пропускало дневной свет, а искусственный здесь никто
не зажигал. Его и не было. Электрические лампы, проводка и всякие выключатели отсутствовали. Вместо них виднелись канделябры, где топорщились остатки оплывших свечей. Они, впрочем,
тоже не горели, покрытые слоем пыли, а пыль покрывала все. Она
лежала на старинной мебели, серебрилась на зеркалах и свисала в
паутине по углам. Картины в массивных рамах утопали в ее объятиях, а узор на дряхлом паркете практически не различался из-за
ее толстого серого ковра. На всем лежала печать запустения, тем
более заметного, что оно изъело в прах расшитые ткани, а серебряные изделия потемнели до черноты. Удивляться, однако, тут было нечему. В этой части Лувра посетителей не водилось. Гомон голосов, шаги и прочие звуки жизни раздавались там, за старинными дверями. Поодиночке и группами, туристы и парижане проходили мимо, как проходили и служители музея. Сюда же не заглядывали даже уборщики. Люди вообще забыли о существовании
этих смежных комнат, и входа в них не замечали. Но то люди.
Саманта к таковым не относилась. Спокойно переступив порог,
она оглядела неизменную обстановку и увидела группу из пяти
персон.
Заметив постороннего, что-то обсуждавшая пятерка встревожилась. Она выглядела так, словно затевала некий преступный
замысел, за чем и была застигнута врасплох. Саманту встретили
колючие настороженные взгляды и очень недоброжелательные лица.
— Вы кто? — быстро спросил молодой человек, одетый в шапочку
и сутану.
— Вы как сюда вошли? — напряженно осведомился мужчина в
форме офицера королевской гвардии.
185

— Спокойно, она одна из нас, — повел ладонями франт в дорогом
камзоле, по виду напудренный дворянин.
Еще двое дворян, мужчина и женщина, промолчали, но их добела
напудренные лица разгладились. Разгладились они и у остальных.
Кивнув Саманте, они вернулись к прерванному было обсуждению,
которым занимались весьма давно.
Уже привычная к этому зрелищу, Саманта молча прошла мимо. Здешние привратники отличались оригинальностью, под стать
всему остальному. Это были призраки заговорщиков, некогда злоумышлявших против короля. Застряв в своем деянии, они воспринимали ее как свою именно потому, что видели призрака и в
ней, и даже не осознавали, какая причина заставляет их так считать. Они вообще не понимали, что на дворе другая эпоха, все
французские монархи давно мертвы, а сами они только тени самих себя. История не запомнила их имена, сокрытые вместе с неудавшимся злодеянием, но судьба запечатлела этих людей посвоему. Собираясь вновь и вновь, они планировали одно и то же,
даже не ведая, что происходит такое не в первый раз, а завтра
произойдет снова. Могли ли они это изменить? Разорвать бесконечный круг и обрести себя за пределами этого узилища? Кто знает, но привратники из них были хороши. Благодаря им, эти покои
Лувра оставались незаметными для живых, храня свои тайны без
всякого участия Вуали.
Некогда роскошная, комната совсем поблекла. Облезшие
кресла соседствовали с полинявшими занавесями, а запыленные
гобелены не так уж и уродливо смотрелись на фоне выцветших,
сползавших лохмотьями обоев. Промеж настольных канделябров
красовались длинные кружева паутины. От ковров и скатертей
осталось лишь воспоминание, однако пол все еще не проваливался, а крепость красного дерева выдерживала испытание временем. Мебель знатно запылилась, но до сих пор служила по своему
назначению. На полках замерли фарфор, хрусталь и безделушки, а
стулья выдерживали вес взрослого человека. Сидел же на одном из
них рослый мужчина, облаченный в армейского покроя форму, в
то время как соседний занимала пожилая, в кашемировом платье,
женщина. Другая, молодая и утонченная, облокотилась на краешек стола. Ее короткая юбка подчеркивала линии загорелых ног, а
стильный жакет плавно обводил очертания тела. Контраст ей создавал мальчик лет двенадцати, в изрядно поношенном наряде
простого ремесленника. Столь скромно одетый, он устроился в
старом кресле, словно не замечая торчавшие оттуда пружины. Когда Саманта вошла, он приветливо ей кивнул. Остальные проявили больше сдержанности, смешанной с недовольством.
186

— Мы тебя уже больше часа дожидаемся, — суховато заметил рослый мужчина.
— У нас, знаешь ли, есть и другие дела, — заметила пожилая женщина.
— Она болталась по Лувру со смертным ребенком, — обронила молодая особа, внимательно оглядев Саманту из-под опущенных ресниц.
Саманте стало неловко. Загулявшись с Ленни, она и впрямь
изрядно опоздала, причем гораздо больше, нежели ей казалось.
Призраками время ощущается иначе, а привычку смотреть на часы она еще не выработала. Да и где бы она их носила?
— Извините, так получилось, — смутилась она, и впрямь чувствуя
себя виноватой.
— Не в первый раз уже. Постарайся быть более ответственной, —
строго изрек рослый мужчина. — Ладно, присаживайся. Давайте
начнем. Бельмегона! Да сядь ты уже, наконец! Хватит глаза мозолить!
Последние восклицания адресовались утонченной женщине, которая все ерзала у стола и словно места себе не находила.
— Фи. В такую пылищу, — наморщила она точеный нос. — Сами
сидите в хлеву, мон шер. Вот сейчас я это исправлю…
Сказав так, она вдруг повела выставленной рукой. Ее глаза зажглись оранжевыми огнями, а вся фигура осветилась легкой
красноватой дымкой.
Комната преобразилась. Пыль и паутина исчезли, а от запустения и разрухи не осталось и следа. Теперь стол покрывала белоснежная кружевная скатерть, свисавшая шелковыми кисточками
по краям. Канделябры сияли золотом и начищенным серебром. Их
свечи ярко горели, будто сию минуту зажженные слугами, а их огни отражались в зеркалах и роскошном хрустале. На полу, словно
из ниоткуда, объявились пышные ковры, устилавшие до блеска
начищенный паркет. Кресла вернули себе былую пышность, вобрав пружины и восстановив обивку. Гобелены на стенах выглядели так, словно буквально накануне сошли со станка искусного
мастера. Обои также отличались новизной, совершенно свежими
красками и позолотой. Даже цветы в доселе пустующих вазах и то
оказались свежими, что в этом забытом уголке было и вовсе непонятно. Впрочем, непонятно для тех, чьи голоса доносились из публичной части Лувра. Здесь же метаморфоза не вызвала у коголибо удивления. Разве только раздражение.
— Опять ты со своими штучками, — проворчал рослый мужчина.
— Не будь таким аскетом, Ларэндим. Какой тогда смысл в искушении душ, если материальными благами нельзя воспользоваться
187

для собственного удовольствия? — отмахнулась утонченная женщина. — Вот, теперь другое дело, — удовлетворенно добавила она,
устраиваясь в обновленном глубоком кресле.
Расшитое золотом, оно прямо-таки убаюкивало мягким бархатом,
чей узор загадочно переливался в свете ярких свечей.
— Присаживайся, чего стоишь, — напомнила Саманте пожилая
женщина.
Та огляделась и заметила, как мальчик повел глазами подле себя.
Подойдя, рядом она и уселась, обменявшись с ним приветливой
улыбкой.
Ларэндим сообщил, что вопрос с Декартами закрыт окончательно. После недавнего разгрома их дилетантская организация
перестала существовать. Она не причиняла беспокойства, пока
занималась всякой ерундой, однако тут же стала нежелательной,
когда столкнулась с настоящими вампирами. Хуже того — заполучила одного из них. Публичное разглашение такой информации
было бы еще полбеды. Это идейные болваны вроде Вудса и Бауэр
занимались всякой мистикой, воображая, что служат людям. В реальности же их хозяин владел фармацевтической компанией, активно экспериментировавшей в области генной инженерии и биотехнологий. Он мечтал заполучить образцы сверхъестественных
сущностей, чтобы на их основе создавать нечто из ряда вон. Лекарства от всех болезней, омолаживающие препараты, таблетки
для вечной жизни… Фантазия этого человека была тем и опасна,
что в известном смысле основывалась на реальности, то есть угрожала потенциальной реализацией на практике. Его амбиции
могли завести неведомо куда, попробуй он и впрямь как-то использовать кровь и ткани вампира. Лиха беда начало. Этого нельзя было допустить. В итоге все закончилось зачисткой, во время
которой архив Декартов удалось уничтожить. За ними последовали и биолаборатории вместе с филиалами. Фармацевт остался ни с
чем, а горе-охотники все равно никакой реальной пользы не приносили.
Прикрытие, как обычно, обеспечила Бельмегона. Ее теплая
компания, с удостоверениями MI6 и CIA, отлично заметала следы
после вмешательства Ларэндима. Он хорошо знал свое дело, способный сокрушить практически кого угодно; она — свое, великолепно играя на человеческих страстях и пользуясь возможностями, которые давал контроль над силовыми структурами. Алчность,
слава, власть — пестуя величие и нарциссизм, жажду наживы и
плотские утехи, Бельмегона добивалась от людей чего угодно не
без прямой выгоды для себя. От высокопоставленных людей, чьи
пороки она раздувала и использовала в собственных интересах.
188

Помощников у нее хватало. Посвященные и неведающие, могущественные сущности и простые смертные, они исправно выполняли
ее приказы, иной раз даже не ведая, зачем те отдаются. В курсе
всех событий оставалась только Бельмегона. Вторя Ларэндиму,
она подтвердила, что на уровне властей инцидент с Декартами
исчерпан. Деятельность компании прекращена, а в ее распоряжении не осталось ни единого опасного документа.
Само собой, в Лувре все собирались отнюдь не за этим. К сегодняшнему вопросу Декарты относились постольку поскольку.
Они были частью общей картины, где вампиры пробуждались из
гробов, а на дне океанов восставали из небытия древние чудища.
В лепреконе, пойманном прямо на радуге, и лесной дриаде, объявившейся в городском парке, тоже ничего положительного не усматривалось. Хорошим или плохим, добрым или злым, вне зависимости от полярности им надлежало оставаться по другую сторону Вуали. Конечно, всякая нечисть объявлялась не впервой, да и
сверхъестественные события в истории случались регулярно, однако они не доставляли особых хлопот. Жизнь шла своим чередом,
и единичные инциденты не влияли на устоявшийся порядок вещей. Не влияли они и сейчас, однако их численность заметно возросла, а видимых причин к тому не наблюдалось.
Каждой части мироздания отводилась своя роль. Разграничивая одно от другого, Вуаль скрывала тайны, которые смертным
нельзя было знать. Тогда разрушился бы сам смысл их бренного
существования, чего такие как Ларэндим и Бельмегона старались
не допускать. Не ради самих смертных, а чтобы вместе с теми не
рухнуло и все остальное. Вот почему они терпели друг друга, считаясь с личными, порой взаимоисключающими интересами.
Именно поэтому они пошли на столь нетривиальный союз, тем более странный, что в нем состояла ведьма, причем давно покинувшая мир живых.
Шафира — пожилая женщина в кашемировом платье, —
умерла уже очень давно. Активно практикуя колдовство, согласно
посулам священников она должна была угодить прямо в ад, однако ничего подобного не случилось. Она не натворила такого зла, за
которое полагалось настолько суровое наказание, но и райские
кущи ей не открылись. В представлении верующих это означало
чистилище. Оно предполагало постепенное очищение от грехов,
чтобы душа могла войти в обитель блаженных. Загвоздка заключалась в том, что в реальности все обстояло куда сложнее. В зависимости от многих факторов, судьба усопшего определялась поразному, вплоть до нового круга смертного бытия.
Шафира оказалась невостребованной решительно нигде. При
189

этом и призраком она не стала, то есть не бродила по земле, не
сумев отправиться в дальнейший путь. Она застряла между мирами, очутилась в неопределенном подвешенном состоянии. Это была полутьма ночного вокзала, заснувшего в вечном ожидании поезда. Для других эти поезда приходили и уходили, а для нее проносились мимолетными расплывчатыми огнями. Ее вокзал оставался тих и пуст, с безжизненными платформами и безмолвно витавшей темнотой.
Ларэндиму и Бельмегоне такая кандидатура подходила идеально. Бельмегона вернула ведьме тело, а Ларэндим закрепил в
нем душу без последствий гниения. Тело-то было мертво, ибо воскрешать людей по-настоящему даже эти двое не могли. При этом,
именно что родное, оно возвращало способности живого человека,
то есть ведьма опять начала колдовать. На сей раз — для важной
цели, освобожденная от скитаний в полумраке только пока ей служила. Шафира не была призраком, зомби или мумией, которой
движет заключенный в ней дух. В отличие от нежити, она считалась вимортусом — настоящим живым мертвецом.
Вернули Шафиру не только ради колдовства, ибо им владели
и более сильные ведьмы. Ее подлинным даром было совсем другое.
Она прослыла как ведунья, причем не столько среди людей, сколько по другую сторону Вуали. Могущество Бельмегоны и Ларэндима
имело свои ограничения. Иные вещи оставались доступны только
смертным, во всей хрупкости их бренного существования. В частности, пророчества и предвидение.
Озарения Шафиры, ее уникальное чутье и умение заглянуть в
туманное будущее порой оказывались ценнее, нежели целый легион серафимов. Это подтверждалось неоднократно, если и не сразу,
то по прошествии многих лет. Недавно же Шафира сообщила, что
ее все чаще охватывает тревога, вызванная волнением за судьбы
мира. Волнением смутным и непонятным. Она нутром почуяла,
что участившиеся проявления через Вуаль как-то связаны. Ларэндим не остался к этому безучастным. Следуя видению колдуньи,
он нагрянул к Декартам, не успевшим натворить со своими вампирами всяких бед. С ее же подачи он рекрутировал Саманту, которую Шафира сочла полезной для их общего дела. Для этого дела
ее в катакомбы и отправили, а теперь желали получить отчет, достигла ли она там каких-нибудь результатов.
Услышав, что проблема с Декартами решена, Саманта поняла, что теперь знакомых ей людей оставят в покое. Это, несомненно, радовало. К сожалению, ответить услугой за услугу ей было пока нечем. Экспедиция в оссуарий не удалась по ее собственной
инициативе. И впрямь неплохо справляясь, Саманта преуспевала
190

там, где ничего не добились другие. Вылазка за вылазкой, она
приближалась к цели, справедливо надеясь на успех, и вдруг сама
все испортила. Поддавшись душевному порыву, она вмешалась в
драматический инцидент, что повлекло за собой последствия. Заплутавшие катафилы были обязаны ей жизнью, но ценой тому
стал провал поставленной задачи. Ловя на себе взоры присутствующих, об этой своей выходке Саманта решила не говорить. Стараясь выглядеть невозмутимой, она сообщила, что достигла определенного прогресса. Увы, сегодня она вернулась ни с чем, однако
в следующий раз у нее получится наверняка.
Казалось, все обошлось без неприятностей. Никто не возмутился, что Саманта явилась ни с чем. Чудес от нее все-таки не
ждали, поэтому известные задержки считались нормой. Опыта у
нее маловато, да и всякое бывает — не за что ее ругать. Пусть пробует и дальше, лишь бы на совесть. Судя по выражению лица, так
считал Ларэндим, и Шафира придерживалась того же мнения.
Саманта уже возрадовалась, клятвенно пообещав себе впредь не
оплошать, как вдруг подала голос Бельмегона.
— Вранье! — внезапно заявила она. — Эта непутевая бросилась
спасать пару остолопов. Черт их туда занес, к черту бы и отправлялись. К цели она была близка, но плюнула на все и побежала геройствовать. Хороша у нас помощница, нечего сказать.
— Откуда ты это узнала? — растерялась смущенная Саманта.
— Я же демон, милочка, забыла? — усмехнулась Бельмегона. — Я
не умею видеть будущее как Шафира, зато отлично читаю прошлое прямо в душах. Они не в состоянии сокрыть от меня хоть
что-нибудь.
— Это правда? — нахмурился Ларэндим.
Саманта не стала отпираться и честно пересказала все как было.
Манкирование обязательствами ожидаемо не понравилось.
Бельмегона многозначительно щурилась, и в уголке ее рта сквозила презрительная усмешка. Вот вам и доказательство, что пресловутое добро только само себе яму роет. Шафира поджала губы, неодобрительно качая головой. Легкомысленность этого призрака
была в соответствии с его невесомостью. Уж не ошиблась ли ведунья, сочтя полезной столь бестолковую особу? Ларэндим помрачнел, находя недопустимым подобное пренебрежение долгом. На
пути к серьезной цели нельзя все бросать ради первой же случайной мелочи. Пожалуй, он переоценил достоинства этой особы, и ей
слишком рано выдавать такие поручения. А, может, и вообще не
стоит.
— Я ожидал от тебя большего, — довольно холодно произнес он. —
Теперь я не уверен, что твое место среди нас.
191

— И совершенно напрасно, — внезапно заговорил мальчик.
Доселе молчавший, он только слушал, внимая присутствующим
глубиной больших голубых глаз. Несмотря на возраст, в них читался незаурядный ум, а сквозь подлинную скромность угадывалось
чувство собственного достоинства.
— Саманта сделала то, что и должна была, — очень выразительно
добавил он. — То, что составляет саму суть ее чистой души, и поистине странно, что именно это вы и ставите ей в упрек.
На лице Ларэндима отразилось замешательство. Никак не
ожидав такой тирады, он хотел было что-то сказать, но передумал.
Бельмегона неопределенно хмыкнула. Покосившись на мальчика,
она изогнула бровь, однако также не проронила ни слова. Глаза
Шафиры блеснули. Ее морщины тронула слабая, ничуть не ироничная улыбка.
— Возможно, вы не до конца понимаете ситуацию, — помолчав, с
какой-то необычной осторожностью произнес Ларэндим. — Кадровые вопросы уж позвольте решать нам.
— Вам понадобился добрый призрак, чья бесхитростная душа
полна света — и вы его позвали. Он делает добро, но вас, кажется,
это не просто удивляет — вас это не устраивает, — очень выразительно заметил мальчик. — Может, это вы сами не знаете, что
именно вам надо?
Не ожидав ничего подобного, Саманта была благодарна за
заступничество. Этот юный призрак с самого начала отнесся к
ней приветливо. Саманта не знала, кто он — ее вообще мало во
что посвящали, — однако чувствовала исходившую от него доброжелательность, особенно когда тот узнал, кто она, и чем занималась при жизни. Забота о приютских детях растрогала его до глубины души. Вот интересно, чем занимался он? Его взор был ясным и открытым, однако сущность оставалась тайной для непосвященных глаз.
Приободренная вмешательством, Саманта осмелела, однако
теперь опасалась нападок со стороны Ларэндима. Уверенный в себе и властный, тот не очень-то любил, когда ему перечили. Вот и
сейчас на его лице отражалось немало разных чувств, готовых вотвот выплеснуться наружу. На этом фоне очень странно звучал его
тон, с каким Ларэндим аккуратно подбирал слова. Складывалось
впечатление, что он совершенно не хочет вступать в конфронтацию с этим мальчиком. Мальчиком в одежде ремесленника, к которому он обращался на "вы".
— Я готова вернуться в катакомбы прямо сейчас, — предложила
Саманта, чтобы разрядить обстановку. — Я докажу, что на меня
можно положиться.
192

— Я в этом и так не сомневаюсь, — заметил мальчик. — Но мне бы
хотелось, чтобы в этом не сомневались и другие.
Обстановка не то чтобы накалялась, однако в атмосфере витало напряжение. Ларэндим и впрямь не любил посягательства на
свой авторитет. Бельмегона так вообще не привыкла с кем-то считаться, и особенно с представителями противоположного лагеря.
Если Ларэндима она терпела, то людей — в любой их ипостаси, —
и в грош не ставила. И все же она не язвила, и резкостей не отпускала, хотя ей явно было что сказать.
— Вами движет участие и сострадание. Возможно, это хорошие
качества, однако для лидера куда важнее твердость и умение
принимать трудные решения, — в конце концов, довольно дипломатично выразилась она.
— Я приму ваш совет к сведению, — вежливо отозвался мальчик.
— Однако позволю себе заметить, что я вынужден крайне осторожно воспринимать от демона уроки поведения и морали.
— Туше, — выразительно ухмыльнулся Ларэндим.
— Ты бы помалкивал, пока я тебе перья не выщипала! — прошипела Бельмегона, выплескивая раздражение на него. — Между
прочим, наш доблестный призрак опять раскрыл свою суть! На
сей раз двум парижским обывателям. Как долго они станут держать язык за зубами?
— Они бы точно не стали его держать, не объясни я им ситуацию,
— попробовала оправдаться Саманта.
— Да вообще не надо было их спасать! Не решив одну проблему,
взяла и создала другую! — возмутилась, распаляясь, Бельмегона.
— Вы возвращаетесь к тому же, только другими словами, — укоризненно возразил мальчик. — Это ядовитая риторика.
— Однако ситуацию и впрямь лучше бы прояснить до конца, —
иносказательно поддержал демона Ларэндим.
Желая дать надлежащую оценку, разобраться во всем по существу, по-своему каждый был прав. Вот только это вызывало
больше раздоров, нежели означенной ясности. Спорщики не решали вопрос, а раздували. Мешая аргументы с казуистикой, они,
скорее, отстаивали личные убеждения, нежели беспристрастно
рассматривали конкретный случай. Не чуждые эмоциям, они все
чаще им поддавались, и кто знает, до чего бы договорились, не
раздайся вдруг из прихожей какой-то шум. Довольно громкий такой шум, немедленно привлекший внимание всех присутствующих.
— Кажется, у нас гости! — констатировала Шафира, до сих пор
избегавшая прения сторон.
Переглянувшись, все тут же забыли про разногласия и поспешили
193

к выходу.
Злобно ворча, пятеро привратников ощерились как голодные
хищники. Их заговор был раскрыт случайным свидетелем. Утратив всякий лоск, дворяне скалили зубы, а их лица исказила ненависть. Та ненависть, что стала частью их посмертного заключения, невольно ощущаемая этими призраками к живым. Гвардеец
и человек в сутане выглядели не лучше. Горя глазами, они подступали к двери, у которой стоял оробевший мальчик.
— Простите, если я вас побеспокоил, — жалобно сказал он, испуганный видом этих странных людей.
Но призраки прощать не собирались. Их внимание носило мстительный характер, опасный для любого, кто потревожил их специфический покой.
— Эй! Он со мной! — мгновенно оценив ситуацию, воскликнула
Саманта.
В одно мгновение она метнулась к двери и встала между привратниками и Ленни. Пошарив ладонью, она для верности взяла его за
руку. Ленни тут же стало легче. Спрятавшись за добрую тетю, он
выглядывал из-за ее старинного платья — с опаской, но уже не без
любопытства.
Злоба пяти призраков пошла на убыль. Они все еще ворчали,
однако вмешательство себе подобной остудило их членовредительский пыл. Прекратив подбираться к Ленни, они отступили и вернулись на прежние позиции. Этот бой Саманта выиграла, однако
другой только начался.
— Это еще что за новости?! — грозно вопросил Ларэндим, смерив
мальчика тяжелым взглядом.
— Это Ленни, — только и сказала Саманта.
— Это я вижу и сама. Тот смертный мальчишка, с которым ты
болталась по Лувру. Как он сюда попал? — задала более правильный вопрос Бельмегона.
— Я не знаю, — честно ответила Саманта. — И как он меня увидел
— тоже не знаю.
— Я соскучился и устал вас ждать. Я просто пошел сюда за вами,
— робко подал голос Ленни из-за ее спины.
Объяснение получилось так себе, однако не для тех, кто разбирался в подобных вещах. Саманта ничего не поняла, да и не
только она, но в глазах ведьмы мелькнуло озарение.
— Все ясно, — сообразила она. — Этот мальчик — медиум, и наша
маскировка для него просто решето. Он видит сквозь Вуаль.
— Да неужели? — усомнился Ларэндим, изучая ребенка, который,
в свою очередь, разглядывал его. — А я так думаю, это очередной
прокол нашей добрейшей Саманты.
194

— А что у вас за спиной? — внезапно спросил Ленни.
Это прозвучало очень неожиданно и для непосвященных непонятно. Но только для непосвященных, которых здесь, в общем-то,
кроме самого Ленни и не было. Ларэндим запнулся. Поймав взгляд
Шафиры, он озадаченно крякнул и утратил стратегическую инициативу.
— Что нам теперь с ним делать? — тут же перехватила ее Бельмегона.
— Ленни, милый, иди, подожди меня снаружи, — предложила Саманта, намереваясь по-быстрому выпроводить мальчика вон.
— Э, нет! Так не пойдет! — сурово возразила Бельмегона. — Еще
не хватало, чтобы он разболтал об увиденном на весь Париж!
Какое-то мгновение — и выход оказался перекрыт фигурой демона, чья поза недвусмысленно сулила неприятности.
— И что ты предлагаешь? — притянув к себе Ленни, напряженно
осведомилась Саманта.
— Я предлагаю вернуться и все спокойно обсудить, — послышался
сдержанный голос голубоглазого призрака.
Как заботливая наседка, Саманта не отпускала своего маленького друга ни на шаг. Устроив его в роскошном кресле, она
всем своим видом показывала, что в обиду мальчика не даст. Пускай она и совершила ошибку, столь неосмотрительно сведя с ним
знакомство, однако если кто и должен за нее расплачиваться, то
уж точно не Ленни. По справедливости, Ларэндим это понимал,
отчего и оказался в непростом положении. Его мораль и чувство
долга диссонировали и конфликтовали. Неукоснительное сохранение тайны разбивалось о принципиальную невозможность причинить вред ребенку. Бельмегона, разумеется, придерживалась противоположной точки зрения. Она практиковала идеологию в стиле
"цель оправдывает средства", причем не гнушаясь никакими методами. Для неразглашения секретов она пожертвовала бы и дюжиной невинных младенцев. Ну, демон на то и демон — что с него
взять.
Шафира занимала нейтральную позицию. Такую, которая позволяла поступить достаточно гуманно. Она предлагала использовать колдовство. Ей было по силам замутить мальчику разум, чтобы тот ничего и не вспомнил. Это гарантировало его молчание.
Проблема заключалась в том, что побочные эффекты могли сказаться на его здоровье и даже нарушить умственные способности.
Шафира не хотела причинять ребенку зла, однако такой выход из
положения представлялся ей наилучшим. Ей, но не голубоглазому
мальчику. Он не возражал, когда ведьма возвела колдовской барьер, чтобы спорящих не слышал сам предмет этого спора. Потенци195

ально пагубное колдовство не устраивало его чрезвычайно. Обычно тихий и сдержанный, он открыто выражал неприемлемость
любого вредоносного решения.
— Но мы же не можем просто так его отпустить! — небезосновательно воскликнула Бельмегона. — Мальчишке, конечно, никто не
поверит, но мало ли кого он сюда приведет! Если он вошел в эту
дверь, с ним войдут и другие. Вы только представьте заголовки
газет!
— Чего мы точно не можем, так это во имя добра сотворить настоящее зло. Во всяком случае, я, — ясно обрисовал свою позицию
Ларэндим.
Прения затягивалась. Забыв о цели встречи, ее участники соображали, как выпутаться из щекотливой ситуации. Бельмегона
настаивала, что ради большего можно пожертвовать меньшим.
Если все такие чистоплюи, она готова решить проблему сама, не
тем, так другим способом. А хоть бы и забрать мальчишку прямо в
ад, не оставив на земле даже малейших следов. Когда она это говорила, глаза ее горели, а взоры, обращенные на Ленни, уже вожделели прелести невинной жертвы.
В своем кровожадном намерении Бельмегона была в явном
меньшинстве. По мнению остальных, ни о каком физическом устранении не могло быть и речи. Вот стирание памяти выглядело отличным вариантом, если бы не потенциальный ущерб для ума и
тела. Шафира уже жалела, что об этом проговорилась, однако слово не воробей, и колдовство не одобрял Ларэндим. Он вообще ничего не одобрял, пока, в конце концов, самолично не придумал
выход из положения.
— Я заберу мальчика с собой, — заявил он таким тоном, словно
уже все решил. — Я отвезу его туда, где о нем позаботятся. Там он
никому не выдаст наши тайны, и там его вырастят как подобает.
Он станет достойным человеком, способным понять и принять
свой непростой, но почетный долг.
— Ты про один из ваших повернутых монастырей? Тех, что штампуют оголтелых фанатиков? — уточнила Бельмегона. — Если да,
впервые я это одобряю.
— А я — нет! — вскинулась Саманта. — Забрать мальчика из семьи! Увезти неведомо куда! Лишить его родного дома, друзей и
родителей! Перечеркнуть всю его жизнь! Да ни за что!
— Но это действительно хороший вариант, — мягко попыталась
убедить ее Шафира. — И никакого вреда, никакого применения
силы.
— Никакого вреда?! Я даже не уверена, что это лучше смерти! —
аж зашлась от возмущения Саманта.
196

Ленни не слышал разговор, по результатам которого решалась
его судьба. Установленный ведьмой, колдовской барьер проходил
между ним и доброй тетей. До его слуха доносилось лишь потрескивание свечей, горевших в канделябрах, журчание воды, исходившее от барьера, и то, что говорила ему Саманта. А говорила
она только ласковые слова, не забывая обращать к ребенку улыбавшееся лицо. Совсем другое лицо она обращала к остальным, да
и слова им адресовались куда более резкие.
— Просто ушам не верю! — возмущалась Саманта. — Какой такой
долг, какая такая ответственность оправдывают подобные поступки?! На мое согласие даже не рассчитывайте! Я категорически
против!
— А тебя, между прочим, никто и не спрашивает! — раздраженно
бросила Бельмегона. — Сама кашу заварила, так лучше помалкивай! Добродетельная саботажница.
— Я не буду молчать! — стиснула кулаки Саманта. — Со мной поступайте как угодно, а его не трогайте! И не смейте затыкать мне
рот!
— Можешь говорить все что хочешь. У тебя все равно нет права
голоса, — практически подытожил разговор Ларэндим.
— А у меня есть, — неожиданно сказал голубоглазый мальчик. — И
я не позволю разлучить этого ребенка с его семьей.
Вторично получив поддержку, Саманта заметно приободрилась. Закрыв собой Ленни, безмятежно разглядывавшего гобелен,
она готовилась защищать его даже ценой собственной души. Приблизившись, голубоглазый мальчик встал рядом с ней, и тем как
бы противопоставил себя остальным. Его лицо не выражало агрессию — оно выражало твердость, почерпнутую в правоте. В его
глазах не сверкали гнев или злость — в них отражалась необыкновенная решимость. Скромность отступила, уступая место спокойному величию.
— Спасибо, — шепнула Саманта. — Прости, если тебе из-за меня
достанется.
— Не достанется, — слабо улыбнулся мальчик.
Кажется, он действительно полагал, что им никто ничего не сделает, однако Саманта не была бы в этом так уверена.
Ларэндим просто не мог проигнорировать столь открытый
вызов, оставить без внимания посягательство на свой авторитет.
Судя по его тону, он уже все решил, и обсуждать это не собирался.
Было даже странно, что он не пытался забрать Ленни незамедлительно, тем более что его поддержали Шафира и Бельмегона. Он
отчего-то медлил. Обычно такой властный и непреклонный, сейчас
он пребывал в замешательстве. Это казалось необъяснимым, учи197

тывая явное неравенство сил. Что мог противопоставить ему призрак — этот голубоглазый мальчик в изношенном костюме ремесленника? Что он вообще здесь делает, и какую роль играет? Саманта видела его не впервые, но поговорить им до сих пор не доводилось. Держась немного уединенно, обычно он молчал, глядя на
нее большими задумчивыми глазами.
— Предложение хорошее, — стараясь обойтись без экспрессии, нарушила паузу Бельмегона. — Так будет лучше для всех.
— Для всех, кроме Ленни, — выразительно подчеркнул голубоглазый мальчик.
— Идеального выхода не получится, — покачала головой Шафира.
— Я его и не ищу. Я ищу правильный, — твердо сказал мальчик.
— Правильный для кого? — вкрадчиво осведомилась Бельмегона.
— Для судьбы этого ребенка, — сдержанно ответил мальчик. — Я
не позволю принести ее в жертву. Мне очень хорошо известно, что
это такое, и сам я не обреку на подобные страдания никого и никогда.
— Ну, это уж нам решать, — нахмурился Ларэндим.
— Ошибаетесь! — вспыхнул мальчик, и в глазах его появился доселе сокрытый величественный огонь. — Он человек. Следовательно,
принадлежит этому миру, и вам неподвластен. Более того, он
француз, и значит только я имею право решать. И вот каково мое
решение. Я хочу, чтобы об этом ребенке позаботилась Саманта.
Она возьмет его под свое покровительство и ответственность. Она
станет поступать так, как сочтет нужным, и отвечать будет только
передо мной.
Воцарилась пауза. Саманта испугалась взрыва, вполне закономерного после такого спича, однако его не последовало. У Бельмегоны вытянулось лицо. Глаза ее сверкали, однако она молчала,
что давалось с явным трудом. Ничего не говорила и Шафира. Она
лишь внимательно всматривалась не в то мальчика, не то сквозь
него, и на лице ее витало неопределенное выражение. На удивление безмолвствовал и Ларэндим. Его решение отвергли и заявили
о своем. Заявили окончательно и безапелляционно, а он и слова не
сказал.
— Я очень признательна, что ты хочешь доверить Ленни мне, но
ведь нам никто этого не позволит, — тихо произнесла Саманта,
тронув голубоглазого мальчика за рукав.
— Позволят. Потому что я так сказал, — столь же негромко ответил он.
Саманта вконец растерялась. Здесь происходило нечто такое,
чего она явно не понимала, но чего теперь ей очень хотелось понять. Раздираемая тревогой, заботой и невольным любопытством,
198

она разнервничалась, забыла всякие приличия, и давно назревшие вопросы посыпались сами собой.
— Прости, но я совсем запуталась. Ты?.. Они?.. Это место?.. —
сбивчиво заговорила она. — Извини, что спрашиваю, но ты вообще кто такой? Я ведь даже имени твоего не знаю.
Голубоглазый мальчик немного смутился, но отвечать ему не пришлось.
— Да, не знаешь, однако это легко исправить, — криво усмехнулась Бельмегона. — Дорогая моя добродетельная дурочка, позволь
представить тебе Луи-Шарля Бурбона, некоронованного, но признанного короля Франции и Наварры Луи Семнадцатого.
–5–
Свет зажегся, но так, что стало только хуже. Мерцая как заведенный, он больше резал глаза, нежели позволял рассмотреть
хоть что-нибудь. В подсобке он барахлил и прежде, на что неоднократно поступали жалобы, однако теперь совсем уж вышел из
строя. Ругаться и качать права, однако, было некогда — особенно
тому, кто устроился в ресторан на правах разнорабочего. Точнее, в
забегаловку фастфуда, где царило соответствующее меню и соответствующие же правила. Пока клиенты заправлялись может и
вкусной, но уж точно нездоровой пищей, сотрудники крутились
как белка в колесе. Чем ниже должность, тем больше нагрузка и
меньше прав. Пайку сидеть без дела не приходилось. Он приносил
замороженные продукты, драил пол растрепанной шваброй, протирал запачканные столики, и вообще был на все руки от скуки.
Вот электриком он не был, поэтому починить мерцающее освещение не сумел бы при всем желании. Тяжело вздохнув, он удостоверился, что с лампами лучше не станет, и направился вдоль высоких рядов полок.
В подсобке хранилась всякая всячина, не претендовавшая на
место в холодильнике. Коробки, бутылки, пакеты, пластиковые
контейнеры — все это громоздилось штабелями, выстроенными в
соответствии с чьей-то своеобразной логикой. Пищевые запасы,
вроде упаковок с подсолнечным маслом, складировались в одной
части помещения, но по соседству с бумажными полотенцами.
Моющие средства и одноразовые скатерти — в другой, а компанию им составляли бутилированная вода и праздничные гирлянды. Где-то промеж них примостились ведра вперемежку с запасными лампочками, и служебная униформа вместе с канцелярскими принадлежностями. Иными словами, в подсобке чего только ни
лежало, только с непривычки поди найди. Пайк работал здесь уже
199

не первую неделю, однако до сих пор периодически терялся, а тут
и вовсе заплутал.
Странно, но помещение оказалось гораздо больше, нежели
представлялось до сих пор. Разглядывая коробки и контейнеры,
Пайк все бродил и бродил, разыскивая то, за чем сюда заскочил.
Пройдя мимо одного ряда полок, он углублялся в другой, затем в
следующий и следующий. И вот вроде бы он здесь уже проходил, а
вроде бы и нет. Стеллажи казались одинаковыми, и при этом
словно подменялись как в некоем динамическом лабиринте. Пайк
не кружил, проверяя их один за другим непосредственно от входа,
только проверка эта затянулась. В мерцающем свете полкам не
было конца и края. Он даже не видел откуда пришел, и лишь продолжал искать, невольно дивясь, насколько прежде не замечал истинных размеров подсобки.
К мерцанию добавлялось назойливое пощелкивание, испускаемое неисправной электрикой. Триггеры, конденсаторы или что
еще — значения не имело. Тихое, но довольно звонкое, поначалу
оно было незаметным, но со временем превратилось в назойливый
шум. Оно колотило слух барабанным боем, проникало в уши не
хуже раскаленной спицы. Дзинь. Щелк-щелк. Щелк-щелк. Дзинь.
Щелк-щелк. Щелк-щелк. И так без конца. Глаза, чрезвычайно
утомленные мерцанием, уже болели, а цикличные однообразные
звуки стали вызвать еще и головную боль.
Схватившись за висок, Пайк поморщился, стараясь не выйти
из себя. Поди тут отыщи хоть что-то в таком бедламе, где ноздри
щекочет запах моющего средства, а под ногами шуршит разбросанная оберточная бумага. Доносившийся невесть откуда, аромат
прогорклого масла комфорта также не создавал, как и капающая
из неисправной сантехники вода. К тому же вентиляция молчала,
из-за чего воздух в подсобке стал совсем уж тяжелым. Пайк ощутил внезапный приступ головокружения. Опершись рукой на стеллаж, он перевел начинавшее сбиваться дыхание. Нет, правда, поди тут в таких условиях что-нибудь найди! Гм. Минуточку, а зачем
он сюда вообще пришел?..
Это было поистине странно. Растирая виски, Пайк озадаченно озирался, словно искал ответа на свой вопрос среди полок и
всякого добра. Нет, действительно, зачем он сюда пришел? Рабочий день в разгаре, каждая минута на счету; в зале оживленный
гул, у касс огромная очередь, а на кухне настоящий шкворчащий
ад. Все вкалывают как ошпаренные, и он прибежал в подсобку
за… ЗА ЧЕМ? Мало что понимая, Пайк неожиданно осознал, что
даже не помнит, как здесь оказался. Он просто возник на пороге,
щелкнул выключателем и узрел этот треклятый мерцающий свет, а
200

затем углубился в однообразные ряды полок. Как выяснилось, совершенно напрасно, поскольку теперь ему, видимо, стоило пойти
обратно. Конечно, возвращаться с пустыми руками — так себе
идея, но смысл бродить тут в духоте, если и сам не знаешь, на кой.
Менеджер, поди, уже на слюну изошел, а на его проплешине можно блины поджаривать. Рассудив таким образом, Пайк махнул рукой и отправился обратно, рассчитывая поскорее добраться до
выхода. Вот только это оказалось проще сказать, чем сделать.
Выхода не было. Стены, со старыми плакатами и пожелтевшими портретами кинозвезд, не тянулись в неведомую даль. Уложенная на них проводка привычно сводилась в один общий узел,
где располагался шкафчик с автоматами и выключатель. Шкафчик и выключатель находились там, где и полагалось, а дверь —
нет. На ее месте громоздилась череда широких полок, заставленных всякой всячиной.
Пайк аж глаза протер, удостоверяясь, что ему не мерещится.
Полки никуда не делись. Они стояли как прибитые, несмотря на
все попытки сдвинуть их прочь. Что это, шутка? Заблокированный секретный выход? Откуда бы в обычной забегаловке такие
чудеса? Сообразив, что дверь и впрямь отсутствует, Пайк не стал
орать и крушить преграду. Он вынул смартфон, про который
словно забыл, и попытался вызвонить коллегу.
Сигнала не было так же, как и выхода. Это относилось и к
вай-фаю, предназначенному для посетителей. Не ловилось ровным
счетом ничего. Недоумевая, Пайк вертел смартфоном то так, то
этак, но связь и не думала появляться. Складывалось впечатление,
будто он очутился под землей, куда не доставали никакие
ретрансляторы. Очень глубоко под землей, где все громче капала
вода, и где тянуло гнилью и сыростью. Поведя наморщенным носом, Пайк понял, что ему не мерещится. В воздухе и впрямь объявился какой-то запах, очень похожий на плесень или перегной.
Последний раз он ощущал такой там, среди зарослей Хайгейта, в
недрах жуткого всеми забытого подземелья.
Пайк поежился. Эти воспоминания он старался не выпускать, ибо те воскрешали не только драматичные эпизоды. Они напоминали о чувстве порабощения, полном доминировании чужой
воли. В новой жизни им места не находилось, и было даже странно, что они вдруг нахлынули вот так, в подсобке заштатной забегаловки. Пайку стало неуютно. Покрутив головой, он увидел все те
же ряды нагруженных полок, то озарявшихся мигавшими лампами, а то погружавшимися в кромешную тьму. Вызволения из подсобки они не обещали, однако Пайк сообразил, что ему делать.
Стеллажи тянулись к дальней стене, где располагались окна.
201

Внешние окна, выводившие на задний двор. Обыкновенно закрытые, они отпирались изнутри и служили альтернативным выходом
в чрезвычайной ситуации. Например, такой, как сейчас. Еще раз
удостоверившись, что окаянная дверь не появилась, Пайк прошипел ругательство и зашагал прочь.
Подсобка и впрямь оказалась намного больше, нежели представлялось до сих пор. Отмахивая ярды, Пайк только дивился, как
она вообще помещается в забегаловке, не выходя далеко за ее
пределы. По логике вещей, он уже миновал соседнее здание и даже улицу, но все шел и шел, причем не в подвале, что хоть как-то
бы да объясняло происходящее. Чудеса, однако, кончились, как
раз тогда, когда Пайк решил, что угодил в параллельную реальность. За последним стеллажом открылась, футов десять, пустота,
тянувшаяся до дальней стены.
Пайк невольно напрягся. После исчезновения двери он опасался, что и здесь произошло нечто из ряда вон. Как выяснилось,
напрасно. Окна никуда не делись. Темнота, царившая в этой части подсобки, объяснялась глухими шторами. Закрывая их череду,
они вообще не пропускали свет, но также не пропускали и любопытные взгляды. Воришек никто не отменял, а кражи в этом
предместье Парижа были не редкостью. Облегченно вздохнув,
Пайк отдернул штору, глянул в окно и не увидел ничего. Совсем
ничего, кроме мутной мглы, порожденной непроглядным туманом.
Пришедшая непогода поглотила дома и улицы, оживленные перекрестки и дрожавших от сырости пешеходов. Поглотила она и
задний двор, затянув его сплошной дымчатой пеленой.
Задвижка не поддалась. Давно не открывавшееся, окно
прочно заклинило в запыленной раме. Чертыхаясь, Пайк тряс его,
дергал и толкал, но результата не добился. Сердечно плюнув, в
итоге он оставил окаянную конструкцию и перешел к другой. С
таким же результатом. Словно сговорившись, окна сидели как
влитые, отказываясь его выпускать. Пайк уже не тревожился и не
удивлялся происходящему — он закипал. Не преуспев с очередным
окном, он начал подумывать, как подступиться иначе, и вдруг услышал тихий протяжный скрежет.
Дальнее окно внезапно стало открываться самостоятельно.
Рядом не было ни души, на нем отсутствовали всякие механизмы,
к нему не вели тросы жалюзи, и все же оно распахивалось, пропуская в подсобку густой туман. Его клубы стекали вдоль стены,
проливались на пол, тянулись по нему бурлившей поземкой. Набирая объем, они становились все выше, как будто снаружи сюда
хлынуло целое море волнующегося молока. Заполонив весь угол,
оно постепенно ширилось, надвигаясь в сторону Пайка, и вдруг в
202

этой непроглядной мгле что-то появилось. Что-то большое, плотное
и темное, выступавшее из ее глубины и быстро обретавшее очертания. Колыхаясь густыми волнами, туман подался прочь, и из него плавно выступила женская фигура.
Движения женщины были бесшумны и грациозны. Их подчеркивало алое платье, ниспадавшее с плеч до пола, окаймленное
золотой нитью и усеянное крошечными блестками. В мерцавшем
освещении они вспыхивали словно звезды, перебегали искорками
и горели таинственными огнями. Но еще таинственнее горели глаза на красивом, с правильными чертами, лице. Они загадочно
светились, завораживая своей колдовской глубиной. А еще они
пронзали насквозь. Пронзали того, на кого смотрели, впиваясь в
его ум, сердце и саму душу. В подсобке было тепло, но Пайк ощутил леденящий холод. Он шел не только от женщины и тумана, но
и самих его мыслей, немедленно завертевшихся полубезумным хороводом. Он узнал эту женщину, едва только бросил на нее взгляд,
и ошибки тут быть не могло.
— Ну, вот мы и свиделись, — зашелестел в его голове тихий голос
Аделаиды.
Порой мы хотим забыть наше прошлое, но это не означает,
что оно забудет нас. И тем более отпустит. Пайк надеялся на лучшее. Он искренне верил, что оставил позади все кошмары, и ничего подобного уже не случится никогда. Готовился, однако, при
этом к худшему. У него были хорошие учителя, и на сей раз он мог
за себя постоять. Сунув руку за пазуху, он извлек оттуда распятие,
которое всегда носил на груди. Звякнув цепочкой, он выставил его
в направлении вампира.
— Изыди, чудовище! — воскликнул он, стараясь не поддаваться
страху. — Изыди, у тебя нет надо мной власти!
Аделаида сверкнула глазами, ставшими еще глубже и ярче. Она
остановилась, не спуская их с Пайка, и вдруг рассмеялась. Грудной и бархатистый, этот смех мог бы очаровывать и пленять мужские сердца, кабы не внушал такой холодный ужас.
— Ошибаешься, ты мой, — отсмеявшись, властно произнесла Аделаида. — Мой навсегда.
И двинулась прямо к Пайку, стелясь в тумане шлейфом алого платья.
О вампирах говорили много всякой ерунды, и близко не соответствовавшей действительности. Литература и кинематограф
упражнялись в выдумках, которые со временем в той же литературе и кинематографе принимались на веру и начинались считаться эталоном. Вампирам это было только на руку. Защита, к
которой прибегали люди, по большей части не работала, за совсем
203

уж очевидными исключениями. К последним относилось распятие.
Аделаида не могла к нему прикоснуться без ущерба для себя. Оно
надежно удерживало ее на расстоянии, не позволяя добраться до
носителя напрямую. Формально, оно лишало ее всякого шанса
вцепиться в Пайка, однако это не означало, что Аделаида ничего
не предпринимала. На полках лежало много всякой всячины, и та
полетела в Пайка. Посыпалась поодиночке и целыми коробками, в
расчете на то, что он потеряет равновесие и выпустит из руки
распятие. Надо сказать, небезосновательно.
Едва уворачиваясь и закрываясь, Пайк едва не упал, потом
оступился и снова удержался на ногах лишь каким-то чудом. Удары становились все чувствительнее, а предметов летело все больше, захламляя пространство и наставляя ему синяков. Аделаиду
устраивало что угодно, кроме его преждевременной смерти. Небрежно вытянув руку, она смахивала с полки даже тяжести, пасовавшие перед силой вампира. Металлические чушки свистели целым роем. Электрические лампочки лопались как гранаты, и их
острые осколки болезненно врезались в кожу. Шарахнувшись от
колючей шрапнели, Пайк открылся для удара и тут же, крутанувшись в воздухе, большая бутыль тюкнула его прямо в лоб. В голове
у него зашумело, а в глазах помутилось. Сообразив, к чему идет,
он кое-как отступил и одним прыжком скрылся в коридоре.
Догонялки с вампиром могли закончиться только одним. От
того, кто движется как молния и пренебрегает многими законами
физики просто нельзя убежать. Пайк это понимал. Его хорошо
обучили. Он лишь выгадывал более удобную диспозицию, чтобы
дать Аделаиде надлежащий отпор.
— Вот мы и свиделись, — звучал, шелестел ее чарующий голос, не
то по-настоящему, не то исключительно в его разуме.
Так он звучал не впервые. Обращенный Мальстрем говорил эти
слова не сам — он лишь передавал сказанное Аделаидой. Вступив
с ней в контакт, он выдал все, что знал о штаб-квартире Декартов, и о том, кого видел по другую сторону пуленепробиваемого
стекла. Аделаида предвкушала, как доберется до Пайка. Она специально внушала ему идею, что их предстоящее свидание неизбежно. Когда жертва напугана, когда она не исключает вездесущности своего мучителя, то становится более уязвимой, и уж точно
менее способной к сопротивлению. Пайк это помнил. Он старался
игнорировать голос Аделаиды, нашептывавший ему всякое. Укрывшись за стеллажами, он ожидал ее неминуемого появления и
боялся только одного — его прозевать. И чуть не прозевал, когда
она спрыгнула откуда-то сверху, практически прямо ему на голову.
204

Пайка спасло распятие. В последний момент он выставил его
так, что отгородился от зубов вампира. Те щелкнули совсем рядом,
а перед взором Пайка промелькнули горящие голодом глаза. Не
преуспев в своем намерении, Аделаида зашипела, отшатнувшись
от деревянного креста. Именно деревянного, что было и легче и
практичнее. Роль играл сакральный смысл, а серебро над ней власти не имело, в отличие от грабителей, наверняка приметивших
бы такое сокровище.
Избежав укуса, Пайк времени не терял. Сунув распятие в лицо вампиру, он вынудил его отшатнуться. Сам же сделал шаг назад и вытащил что-то из-под форменной куртки забегаловки. В
следующее мгновение это что-то полетело в Аделаиду. Затем еще и
еще, лопаясь при ударе и окатывая ее с головой.
Формально, это были простые латексные шарики, наполненные водой. При резкой деформации они успешно лопались, выпуская содержимое наружу. Порой, крайне некстати, если Пайк
случайно сдавливал их прямо за пазухой. С другой стороны, они
никому не причиняли вреда, если не считать мокрой одежды и
лужи на полу. Никому, кроме вампиров, потому что вода была
святой. Там, в штаб-квартире Декартов, незваные гости стреляли
особыми пулями, а их эффективность объяснялась проще некуда.
Разрываясь, они разбрызгивали освященную воду. Совсем немного, да еще из-за нагрева обращенную в пар, но осадить вампира
этого вполне хватало. Сейчас же, в подсобке, Пайк устроил настоящую бомбардировку. Аделаида оказалась в уязвимом положении, и если он не поразит ее сейчас, то уже не сделает этого никогда. Он бросил в нее все шарики, которые держал при себе, и уже
вытаскивал осиновый кол, как вдруг рука его замерла. Он услышал то, чего никак не ожидал, и что привело его в некоторое замешательство. Вместо визга и воплей, присущих разъеданию вампира, он услышал смех.
Оправившись от неожиданности, Аделаида хохотала. Покрытая святой водой, она лишь небрежно отряхнулась, смахивая ее
капли с волос и платья. Вокруг растекалась лужа, а она стояла в
ней как ни в чем не бывало, хотя вампиру надлежало бы гореть
словно человеку в потоке лавы.
— Не может быть, — прошептал побелевшими губами Пайк.
Средство считалось достоверным, причем на сей раз без всяких
домыслов. Ошибка исключалась, однако вампир почему-то не пострадал. Даже не задымился — не то что полыхнул жгучим пламенем.
— И на что ты рассчитывал этим душем? — показывая клыки,
ехидно улыбнулась Аделаида.
205

И снова двинулась к нему.
Казалось, распятие утратило свою силу. Вампир становился
все ближе, а оно как будто выдохлось и уже не испускало незримого и неотразимого для него сияния. Была ли тут некая связь? Не
сработала же святая вода, так отчего бы не перестать работать и
церковному кресту? Пронзенный этой мыслью, Пайк вообще
усомнился в своей способности противостоять Аделаиде. Она лишь
издевательски хохотала и тянула к нему свои холеные, но такие
когтистые руки. В ее глазах полыхала нестерпимая жажда, а язык
облизывал раздавшиеся губы. Она наступала, невзирая на всякие
там религиозные штучки, и явно собиралась взять свое. Нервы
Пайка не выдержали. Швырнув в нее осиновым колом, он опрометью бросился наутек.
Окно было близко. Открытое вампиром, оно по-прежнему
пропускало туман, все еще густевший под открытым небом. Сокрытое его завесой, там светило солнце, пусть и едва заметное
сквозь белесую пелену. Оно дарило шанс, надежное избавление от
клыков кровососа. Уж как оттуда пришла Аделаида — Пайк не
знал. Возможно, она с самого начала пряталась в подсобке, где и
устроила ему этот морок. Рассуждать о таких вещах времени просто не было. Сейчас Пайком движило только одно — стремление
выбраться наружу, к свету дня, где он окажется недосягаем для
вампира. Забыв про наставления, которые пользы все равно не
принесли, он рвался к окну. Он даже успел пролезть туда наполовину, когда Аделаида потащила его назад.
Пайк орал и вырывался. Он лягался так, что проломил бы череп и быку, однако хватку вампира преодолеть не мог. И вот он
уже снова в подсобке. Брошенный навзничь, он распластался на
холодном, залитом туманом полу, придавленный грациозным и
смертоносным телом Аделаиды. Восседая на жертве, она склонилась к ее шее, более не прикрытой распятием. Цепочка лопнула, и
оно упало в тот момент, когда Пайка тащили обратно из окна.
— Вот мы и свиделись, — торжествующе повторила Аделаида,
впиваясь в его артерию кровожадными клыками.
Пайк истошно завопил. Собрав последние силы, он двинул
вампиру по голове и сбил его на пол. Отпрянув в сторону, он резво
вскочил и бросился наутек, однако убежал недалеко. Врезавшись
во что-то невидимое, он пребольно ушибся, да так, что аж в глазах
потемнело. Свалившись на четвереньки, Пайк ткнулся носом во
что-то мягкое, и тут же ощутил повеявшее тепло. В глаза ударил
свет, а в ушах раздались чьи-то громкие голоса. Борясь за жизнь,
Пайк барахтался и мычал, стараясь продать ее подороже. Прошло
несколько секунд, прежде чем он понял, что лежит на ковре в сво206

ей спальне, шарахнувшись коленом о комод, а нему склонились
взволнованные Вудс и Бауэр.
После разгрома штаб-квартиры Декартов врач и профессор
остались не у дел. Продолжать свою работу им оказалось решительно негде. Кто бы ни заявился к ним с огнем и светящимся мечом, он обладал поистине грандиозными связями. Незваные гости
сожгли подвал дотла и им за это ничего не было. Более того, владельцу здания предъявили серьезный иск, а само здание опечатали. Вудс и Бауэр ожидали торжества правосудия, и по-своему оно
восторжествовало, да только не в их пользу. Многие филиалы
фармацевтической компании закрылись. Подразделение Декартов
было ликвидировано, а все его специалисты распущены. Распущены насовсем, не только официально, но и неофициально. Им дали
понять, что отныне и впредь в их услугах не нуждаются. Кроме того, их недвусмысленно предупредили, что любая самодеятельность
понимания не найдет, зато вызовет проблемы с законом.
С MI6 не поспоришь, особенно если бывший наниматель бросает тебя на произвол судьбы. Потеряв работу, Бауэр и Вудс пытались устроиться на новую, но им либо не везло, либо кто-то внес их
в негласный черный список. В конце концов, оба покинули Лондон, а затем и Британию. Не зная, куда податься, они остановились в Париже, где и строили планы на будущее, внезапно ставшее таким неопределенным.
Как их ни предупреждали, Вудс и Бауэр просто не смогли обо
всем забыть. Так или иначе, они наводили справки, рассчитывая
выяснить, кто ликвидировал Декартов. Они хотели разобраться,
кем были эти люди, и какие тайны столь радикально пытались сохранить. Шпионы из доктора и профессора получились так себе.
Стараясь выйти на след, они сами попались на глаза одной особе,
и эта особа решила, что незадачливая парочка способна принести
некоторую пользу.
Поначалу Пайк не желал видеть бывших Декартов. Они напоминали ему о прошлом, которое он решил забыть. Саманта рассуждала иначе. Пусть лучше это сделают они, нежели Аделаида
Найтингейл. Париж от Лондона был не так уж и далеко, а опасный
вампир по-прежнему разгуливал на свободе. Саманта уехала бы с
Пайком и дальше, однако ей пришлось задержаться, а расставаться он не хотел. Вудс и Бауэр подвернулись кстати. Доверив его
этой парочке, Саманта смогла сосредоточиться на делах, ввиду
особой важности не терпевших промедления.
Саманту задержали те, кому так просто не откажешь. Кроме
того, ее вопросы требовали ответов, которые она и получала в награду за свои старания. Как оказалось, быть призраком не означа207

ло это понимать, и ей раскрыли глаза на очень многое. Ей также
обещали не трогать Пайка, и вообще не причинять ему неприятностей. Его осведомленность кое-кому не нравилась, однако содействие Саманты гарантировало ему спокойную жизнь. В какомто смысле это смахивало на шантаж, зато обещание распространялось и на Вудса с Бауэр, приставленных к Пайку в качестве наставников и телохранителей. Так себе, конечно, телохранителей,
зато наставники из них получились неплохие. Большие специалисты в своем роде, профессор и доктор действительно могли Пайка
чему-нибудь научить.
Узнав, с кем имеют дело, Вудс и Бауэр тут же согласились на
все. От общения с призраком их научный интерес прямо-таки лихорадило. Саманта поддерживала его так, чтобы энтузиазм этой
парочки не угасал. Доверив ей Пайка, она стала куда спокойнее за
его судьбу, особенно когда подолгу пропадала в катакомбах. Вудс
и Бауэр, тем временем, обживались, открывая для себя удивительные вещи, а заодно тянули Пайка к новой жизни.
Сняв дом в предместье Парижа, доктор устроился в одну из
городских больниц. Там он пришелся ко двору, сочетая доход,
практику и полезные наблюдения. Профессор занялась репетиторством, ибо путь в учебные заведения ей был заказан. Мешала репутация, полученная еще со времен теорий про вампиров. С другой стороны, работа на дому позволяла проводить с Пайком больше времени. С подачи Саманты, бывшие Декарты взялись за него
всерьез. Новая жизнь — это хорошо, но только если не оставаться
в ней необразованным оболтусом.
Узнав, что его новая подруга призрак, Пайк воспринял это
спокойно и даже положительно. О чем-то таком он уже догадывался, хотя и не был до конца уверен из-за ряда несоответствий.
Ее поведение и возможности казались странными, никак не соответствующими классическому образу. Саманта объяснила, что люди вообще имеют о многом крайне ошибочное представление, изрядно заблуждаясь по части духов и тех же вампиров. Теперь, с
подачи компании из Лувра, она разбиралась в себе куда лучше,
нежели прежде, и просвещала Пайка со знанием дела. Тот же
внимал каждому ее слову, а заодно и слушался в таких вещах, в
которых доселе не позволял собой командовать никому. Он стал
учиться, подтягивая знания с помощью Вудса и Бауэр. А еще он
пошел работать.
В отличие от призрака, людям требовалось пропитание и
прочие материальные блага. Золота Аделаиды навечно не хватит,
а зарабатывать себе на жизнь как-то надо. Саманта хотела, чтобы
Пайк встал на ноги и втянулся в социум. Этот путь она видела че208

рез любовь к труду и образование, которые однажды сделают его
достойным членом общества. Избавленная от серых сумерек, она
старалась отплатить Пайку как подобает, совершить для него чтото по-настоящему хорошее. Впрочем, она занималась этим не
впервой. Когда-то, при жизни, Саманта заботилась о приютских
детях, и теперь ее душа делала то же в виде призрака.
Пайк воспринимал опеку без агрессии и даже с благодарностью. Впервые ощутив, что кому-то есть до него дело, он беспрекословно терпел работу в забегаловке, а дома подтягивал знания с
двумя наставниками. Нагрузка, однако, сказывалась. Продолжительный рабочий день и последующие уроки выжимали из него
все силы. Уставший дальше некуда, он падал на кровать и засыпал беспробудным сном. Кошмар с Аделаидой не иначе стал следствием переутомления. Так объяснил доктор Вудс, прибежавший
на шум в спальне Пайка. С ним согласилась и Бауэр. Саманта, однако, придерживалась другого мнения. Вернувшись из Лувра, она
хорошенько расспросила Пайка обо всем, что ему привиделось, и
не усмотрела в этом обычное сновидение.
— Я думаю, все куда серьезнее, — неторопливо заключила Саманта. — Боюсь, что Найтингейл где-то недалеко. Полагаю, что она в
Париже.
Формально, повода для паники не возникало. У Саманты было достаточно времени, чтобы избавить Пайка от влияния вампира. По словам того же Ларэндима, в этом заключалась способность, ради которой ее в Лувр и позвали. Аделаида больше не имела над Пайком власти и не могла призвать его к себе. Увы, это не
означало, что она не обретет ее вновь, и тем более не означало, что
она не сумеет почувствовать Пайка, если окажется неподалеку. А
она, вероятно, оказалась, ибо сон почти наверняка был навеян ее
близостью.
— Держитесь настороже, — подытожила свои умозаключения Саманта. — Если я права, то контакт ощутила и Найтингейл. Я даже
не исключаю, что он произошел прямо во сне, причем с ее же подачи. Кто знает, что она теперь предпримет.
— Надеюсь, она побоится. Один раз она уже удирала со всех ног.
Второй раз авось и не рискнет, — заметила Бауэр, подразумевая
инцидент в сожженной библиотеке.
— Как раз наоборот. Найтингейл почти наверняка осведомлена,
что Ларэндиму до нее дела нет. Следовательно, она позволит себе
все, что не привлечет его внимания, — вздохнула Саманта.
Вудс и Бауэр продолжали недоумевать. Их уже просветили,
что рослым мужчиной, раскидавшим вампиров как детей, был
именно Ларэндим. Он же возглавил рейд, поставивший точку в
209

деятельности Декартов. Тут-то у них концы с концами и не сходились. Если он обладал такой силой, то почему не уничтожил вампиров? Почему не стал их преследовать, как злейшую нечисть, а
вместо этого спалил штаб охотников за упомянутой нечистью? Он
же вроде как ей противостоит! Поистине странное поведение для
того, чьи боевые навыки превосходили Декартов в сотню раз.
— Вы переоцениваете этого ангелочка, — помрачнела Саманта. —
Он делает только то, что считает достойным своей миссии, и всякие мелочи его не интересуют.
— Ничего себе мелочи! — всплеснул руками Вудс. — Целая свора
вампиров! Десятки трупов! Несчастный юноша, за которым гоняется опаснейшая кровососка! Попроси его помочь. Ты же с ним
теперь на короткой ноге.
По челу Саманты пробежало облачко. Временами общение с
живыми давалось ей не без труда. Она многое недоговаривала, и
потому, что сама не знала, и по той причине, что о некоторых вещах лучше бы молчать.
— Вы неправильно воспринимаете Ларэндима, — покачала головой Саманта. — Это не герой с сияющим мечом, и грудью он вас
не прикроет. Спасибо и на том, что он обещал оставить вас и Пайка в покое. Но дальше мы сами по себе.
— Да что же это за охотник такой! — возмутилась Бауэр. — Тоже
мне гроза темных сил! У него целая армия хорошо подготовленных
людей. Да, я наводила справки! Это частная военная компания
под названием "Серафимы". Это они вломились к Декартам под
прикрытием агентов MI6. Хороши борцы со злом. Мы попросим
защитить нас от вампира, а он проигнорирует?!
— Он не охотник и никогда им не был, — слабо усмехнулась Саманта. — Повторяю, вы изрядно переоцениваете этого ангелочка.
— Да хватит уже так его называть, — поморщился Вудс. — Твоя
ирония понятна, только не смешно уже. Уши режет.
— А вы что, не поняли смысл этой иронии? — удивилась Саманта.
— Он и есть ангел. Потому так и называю.
Недостаток информации порождал недопонимание. Там, в
Лувре, Саманте и самой открывали весьма немногое. Как правило,
лишь то, что ей надлежало знать исключительно для пользы дела.
Саманта, в свою очередь, не все из этих сведений могла поведать
людям. Они и так были под впечатлением от общения с настоящим призраком. Пожалуй, лучше им не говорить, что за недавними событиями стоят ангел и демон, компанию которым составляет
ведьма. Точнее, вимортус в роли ведьмы. Такие откровения не для
ушей простых смертных, которые вряд ли воспримут их адекватно. С другой стороны, совсем уж молчать Саманта тоже не могла.
210

В свете ситуации, это было вредно для Пайка и его наставников.
Она сообщала им ровно столько, сколько требовала необходимость, в качестве пряника удовлетворяя и безобидное любопытство. Такой бы тактики она и придерживалась, если бы не сегодняшние трения с Ларэндимом. Его планы на Ленни встретили у
Саманты сильнейшее неприятие. Теперь она куда лучше стала понимать его сущность, поведение и мотивы. Теперь же она решила,
что настало кое-что открыть и своим людям.
Узнав, что Ларэндим и впрямь ни кто иной, как ангел, Бауэр,
Вудс и Пайк пришли в изрядное смятение. В еще большее смятение они пришли, когда сопоставили все события и не усмотрели в
них логики, присущей воину света.
— Это потому, что вы воспринимаете его так, как слышали от других людей. Они же, за тысячелетия, напридумывали черти что,
перемешав правду и вымысел, — пояснила Саманта.
— Погоди-погоди! — ужаснулась Бауэр. — Ты хочешь сказать, что
ангел не создание света?! Не противник тьмы и не олицетворение
добра?!
— Ты оперируешь набором стереотипов, причем не до конца понимая их смысл, — неторопливо ответила Саманта. — Безусловно,
он создание света, и состоит в конфронтации с исчадиями преисподней. По сути, он и впрямь носитель добра, но только в широком его понимании. Ваше частное восприятие может с ним совпадать, а может и нет. За примерами далеко ходить не надо. Ларэндим разгромил вашу штаб-квартиру, но не стал гоняться за вампирами. По его разумению, некую угрозу представляли именно
Декарты. Точнее, фармацевтическая компания, под крылом которой они существовали. До вампиров же Ларэндим просто не опускается, считая ниже своего ранга гоняться за всякой мелочью.
Пока кто-либо не нарушает устоявшийся порядок, ангел не станет
вмешиваться. И демон придерживается того же мнения. Эти двое
не перебегают дорогу друг другу.
— Демон?! — разинул рот доктор Вудс.
— Бельмегона, — улыбнулась Саманта. — Только не спрашивайте,
что их объединяет. Я и сама не знаю. Возможно, это знает Луи
Семнадцатый, но мне неловко приставать к нему с вопросами. Он
все-таки король.
— Кто-кто?! — вытаращила глаза Бауэр.
Саманта сообразила, что сболтнула лишнее, однако слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Хочешь не хочешь, пришлось поведать, к кому она приходила в Лувр, и кто заступился за нее столь
неожиданным образом.
По молодости и недостатку образования, Пайк отнесся к но211

востям довольно спокойно. Он вообще плохо представлял себе, кто
есть кто из французских королей. Ангелами и демонами он тоже
интересовался без особого фанатизма. Вудса же и Бауэр едва ли
не лихорадило. Узнав массу поразительных вещей, они долго не
могли успокоиться. Пайк пошел досыпать, а они, сидя как на иголках, вцепились в Саманту словно клещи в собаку.
— Нет, дорогие мои, так дело не пойдет, — не выдержала она,
прямо-таки изнемогая под лавиной вопросов. — Я сказала вам
достаточно. При случае скажу больше, однако на сегодня все. И
вот еще что. Между собой можете обсуждать это сколько хотите,
но предупреждаю — никаких записей! И чтобы ни она душа! Если
я узнаю, что вы кому-нибудь проболтались, вы больше никогда и
слова от меня не услышите. Договорились?
Судя по лицам профессора и врача, призрак попал не в
бровь, а в глаз. У них, вероятно, уже чесались языки — открыть
столь сногсшибательную информацию всему миру. Как минимум,
научному, с которым оба до сих пор поддерживали контакт. Возможно, лишь избранным и по секрету, но это гарантировало правило "по секрету всему свету".
— Так мы договорились? — сурово повторила Саманта, оценив установившееся молчание. — Я сейчас серьезна как никогда.
— Договорились, — вздохнул доктор Вудс, уже мечтавший создать
новый раздел в медицине.
Раздел, посвященный созданиям не от мира сего.
— Хорошо, — буркнула профессор Бауэр, примерявшая примерно
те же лавры.
— Мне и вам-то не стоило рассказывать. Этого никто не должен
знать, — подчеркнула Саманта. — И вы больше ничего не узнаете,
если нарушите обещание.
— Ладно, мы поняли, — ответил за обоих Вудс.
Обещание прозвучало вполне искренне. Угроза, озвученная
призраком, была слишком велика, чтобы ей пренебрегать. Распаленные любопытством, профессор и врач просто не могли себе позволить остаться не у дел; оказаться лишенными такого уникального и бесценного источника информации.
— А ты не могла бы устроить нам встречу? — не удержавшись,
спросила Бауэр.
— Встречу? С кем? — не поняла Саманта.
— С Луи Семнадцатым, — быстро пояснила профессор. — Он же
ходячая история. Я даже ангела и демона не так хочу увидеть, как
его. Тем более что с Ларэндимом мы уже встречались.
— Ни в коем случае! — внезапно вспылила Саманта. — Это вам
что, игрушка?! Музейный экспонат?! Вы хоть представляете, что
212

выстрадал этот несчастный мальчик?! Полистайте историю, освежите ее в памяти! И это будет только половина правды!
В парижские катакомбы Саманта отправилась весьма не в
духе. Она уже жалела, что рассказала живым о серьезных тайнах,
особенно после интереса к призраку юного короля. Она сочла это
возмутительным. Как будто мало ему пришлось натерпеться, чтобы теперь еще и стать предметом изучения, будто насекомое под
окулярами энтомолога. Молодцы, хорошо придумали! Добрая сердцем, на сей раз Саманта прямо-таки вышла из себя, чем изрядно
напугала Вудса и Бауэр.
Сердитый призрак несколько отличается от рассерженного
человека. Его облик преображается, черты становятся резкими, а
выражение лица таково, что глазами с ним лучше не встречаться.
И просвечивает через контуры всякое, а вокруг фигуры появляются энергетические вихри, похожие на лоскуты ткани. Зрелище,
прямо скажем, не для слабонервных, даже когда сам призрак старается его сдержать. Саманта сдержала, устыдясь прилива гнева,
однако невольно добилась полезного эффекта. Бауэр как язык
проглотила, да и Вудс тут же позабыл о всяких фантазиях. Пожалуй, теперь они нескоро вспомнят о своем беспардонном желании,
только и Саманта вот так сразу не забудет. Проникшись состраданием к юному королю, теперь она поняла, почему тот держался
уединенно и молчаливо. Это было следствием последних лет его
жизни, невольно унаследованным призраком, а в таком загробном
существовании ему лучше уж точно не стало. Кто знает, как он
провел два с лишним века, пока не оказался в компании Бельмегоны и Ларэндима…
Из личного опыта, Саманта была в курсе, что жизнь у призрака так себе. Не все даже сознают, кем они стали. Застряв в каком-то месте, они бесконечно повторяют одни и те же действия,
являются при неком событии или бродят возле своего захоронения. Их серый и пустынный мир лишен всего, что делало его живым. Не у всех, конечно, но у многих. Оставшаяся же часть не
претендовала на роль счастливчиков. Понимая, кто они, эти призраки, порой, страдали куда больше, нежели отрешенные бродяги.
Желая умереть, они не находили смерти, поскольку уже умерли.
Наблюдая жизнь, они пытались стать ее частью, но уже не могли к
ней вернуться. Застревая на своем пути, по некой причине дух
был не в состоянии двинуться дальше. Без посторонней помощи
он терялся для себя и мира, и даже обретя ее, не обязательно знал,
что с этим делать.
Саманте повезло. В ее сумерках блеснула искра заботы о живом, пробудившая в ней чувства былых дней, и волею случая этот
213

живой не дал ей угаснуть. Более того, он вывел ее не только из
этих сумерек, но и с территории кладбища, покинуть которое, как
выяснилось, не возбранялось. Иные призраки и впрямь прикованы к своим местам, но многие просто не знают, что могут уйти.
Саманта ушла, и с того момента ее существование преобразилось.
Она не стала по-настоящему живой, однако вернула себе часть
полноценной жизни. Теперь, при желании, она была неотличима
от обычного человека, одновременно обладая и возможностями
призрака. Как и почему — она понятия не имела. Худо-бедно, ее
просвещал Ларэндим, а тот намеренно не торопился обо всем рассказывать. По совету Шафиры, это он нашел ее в Париже. Он же
рекрутировал ее в Лувр, прибегая к политике кнута и пряника.
Пряником было обещание дать ответы на ее вопросы. Не сразу —
постепенно. Кнутом — безопасность Пайка и его наставников.
Саманта согласилась, и с тех пор ей открыли многое, но далеко не
все. Так, крупинку в целой плеяде больших и малых тайн мироздания.
На фоне возмущения за юного короля, Саманта вспомнила о
своей истории неспроста. Она знала, что такое быть призраком.
Отсюда возникал вопрос, почему им стал Луи XVII, и чего от него
понадобилось Бельмегоне и Ларэндиму. Даже столь бесхитростная
душа, она уже поняла, что эта парочка ничего не делает просто
так. Ангел и демон преследовали некую цель, остававшуюся для
нее неясной. Целых двести лет их не волновала судьба несчастного
мальчика, и вдруг они загорелись желанием ему помочь. Да, Саманта была той еще простушкой, однако и она сообразила, что
здесь присутствует скрытый умысел. Какой? Ларэндиму такой вопрос не задашь, и Бельмегоне тоже. Тут если с кем и поговорить,
то только с самим Луи XVII. Другое дело, хорошо ли это? Живым
Саманта запретила даже упоминать о возможности такой встречи.
Насколько она вправе пойти на нее сама?..
Блуждая по катакомбам, Саманта постепенно успокаивалась.
Эмоции отступали. Ее размышления принимали более взвешенный и неторопливый характер. Вопрос оставался актуальным, однако в данный момент его стоило отложить на потом. Позднее —
там, наверху, — она обязательно к нему вернется, но сейчас ей
стоило сосредоточиться на своей задаче. Той, ради которой она
сюда пришла, и за которую уже получила нагоняй от Ларэндима.
Рассудив таким образом, Саманта временно оставила мысли о
юном короле. Она сконцентрировалась на ощущениях, доступных
ей как призраку, и вскоре результат не заставил себя ждать. Почуяв знакомое присутствие, она ускорила шаг и быстро миновала
череду запутанных тоннелей.
214

В царстве тьмы и костей призраку не требовался свет. Призраки вообще не видели темноту как таковую, поскольку их зрению позавидовала бы и кошка. Они ее просто чувствовали, как
плотность воздуха или некую газообразную субстанцию. Конечно,
они замечали разницу между солнечным днем и подземной мглой,
но на обзоре это ничуть не сказывалось. Глубоко в катакомбах,
лишенных даже проблеска света, от Саманты не укрывалась ни
одна деталь. Она прекрасно видела, куда шла, а вело ее чутье,
уловившее нечто уже известное. Вело оно безошибочно, указывая
на цель словно компас, вот только Саманта могла ошибиться в самом выборе цели. Неопытность и эмоциональная чувствительность
сбивали ее с толку. Она пока не стала экспертом по катакомбам и
не знала здесь все наперечет. Иными словами, она ориентировалась только на немногое и заведомо знакомое. Следовательно, она
точно шла туда, куда нужно, в чем испытывала полнейшую уверенность. Увы, уверенность не гарантировала результат, что выяснилось позднее, когда Саманта миновала костяную лестницу и
увидела Антуана.
Призрак катафила, убитого злым духом, никуда не исчез. Он
так и бродил в этих тоннелях, начиная забывать не только то, как
тут оказался, но и самого себя. У Саманты аж сердце защемило.
Ведь именно так бродила и она сама, с той лишь разницей, что
происходило это на кладбище Хайгейт. Ну неужели она ничего не
сделает? Неужели так и оставит этого беднягу веками скитаться
среди костей? Решение пришло само собой. Приблизившись, Саманта поравнялась с Антуаном и пошла рядом с ним.
— Привет, — невозмутимо сказала она. — Как дела? Ты чего тут
потерял?
— Привет, — лицо Антуана озарила смущенная улыбка. — Я просто осматриваюсь. Я люблю катакомбы. Хожу сюда уже много лет.
Полагаю, ты тоже?
— Вроде того, — неопределенно отозвалась Саманта. — Только я
малость заплутала. Ты знаешь, где выход?
— Выход? — в глазах Антуана появилось растерянное выражение.
— Да, наверное… Он был тут где-то недалеко.
— Хочешь, поищем вместе? — дружелюбно предложила Саманта.
Новоявленный призрак оказался довольно общительным собеседником. Ориентируясь на свои ощущения, Саманте удалось
его разговорить. Он еще не совсем забыл прежнюю жизнь. Правильно направляемый, он вернул эмоции и болтал так оживленно,
словно их связывала давняя дружба. Саманта добивалась этого
неспроста. Антуану следовало вспомнить, кто он, перед тем как
столкнуться с фактом, что с ним произошло. К этому факту она
215

его и подводила. Пробираясь по тоннелям, она и впрямь помогала
ему найти выход, однако совсем не в том в виде, в котором Антуан его представлял. Это заняло много времени, но в итоге Саманта
добилась своего. В одном закутке, возле груды костей, лежал уже
тронутый разложением труп.
— Ого! — взволнованно воскликнул Антуан. — Здесь погиб какойто бедолага!
— Действительно, — осторожно согласилась Саманта. — Давай посмотрим, кто он.
Подойдя с ним поближе, она внимательно наблюдала, как дух наклоняется, чтобы рассмотреть свое мертвое тело. Она была наготове и ждала критический момент. Когда тот, наконец, настал,
она действовала без промедления.
Сбежать от реальности Саманта Антуану не дала. Он бы и
развеялся, как в прошлый раз, не удержи его твердая рука. Рука
призрака, ибо помешать одному призраку мог только другой призрак. Вцепившись стальной хваткой, Саманта не ослабляла ее ни
на мгновение, как бы Антуан ни старался высвободиться.
— Вспомни! — взывала она. — Вспомни и осознай! Не беги от этого! Прими! Не цепляйся за прошлое! Сделай шаг в будущее!
Она не знала, сработает это или нет. Ей движила лишь интуиция;
порыв души, порожденный добрым сердцем. Объятая состраданием, она увещевала неприкаянного духа как могла. Удерживая его
от бегства, она все повторяла на разные лады проникновенные
слова, и лишь надеялась, что они возымеют хоть какое-то действие.
Мало-помалу, Антуан затих и уже не пытался вырваться. Глядя на свое тело, он только мелко содрогался от беззвучных рыданий. Весь ужас положения свалился на него безмерной тяжестью,
придавив и фактом смерти, и ее горьким следствием. Саманта
испытывала к нему живейшее участие. Идя прямо из души, оно
вызывало в ней свечение той природы, что отпугнуло Аделаиду.
Это свечение уняло боль Антуана. Оно избавило его от пустоты,
развеяло ложное восприятие реальности, растворило незримые
оковы. Ладонь Саманты успокоила мятущиеся мысли, сменила их
полубредовый жар легкой и приятной прохладой.
Антуан перестал содрогаться. Обретя спокойствие, он мягко
высвободился из рук Саманты, чему та уже не препятствовала.
— Я даже не успел понять, как это случилось, — тихо сказал он. —
Потом все превратилось в бесконечные блуждания среди костей.
Кажется, я видел своих товарищей… Боже, они в порядке?!
— Николя погиб, — не стала утаивать Саманта. — Но Петру и
Жан-Пьера я отсюда вытащила. Надеюсь, они больше никогда не
216

полезут к мертвым.
— Спасибо, — сжал ее пальцы Антуан. — Не знаю, как ты это сделала, но спасибо тебе и за них, и за меня. Их ты спасла от гибели.
Мне не дала уйти от реальности. Помогла осознать и принять.
— Не спеши благодарить, — возразила Саманта. — Да, я помогла
тебе вернуть себя, но это все, что в моих силах.
— Этого более чем достаточно, — слабо улыбнулся Антуан.
— Не уверена. Я понятия не имею, что будет дальше, — развела
руками Саманта.
— Ты не знаешь, что дальше? — искренне удивился Антуан. — Но
ведь это так просто…
Внезапно впереди, в нескольких футах от призраков, появилась овальная волнующаяся поверхность, похожая на прозрачные
воды озера. Возникнув из ниоткуда, она быстро расширялась и
заслонила собой часть подземного закутка. Вокруг нее, в сиреневой облачной пелене, вихрились беззвучные зарницы. Колеблющийся центр заполоняло насыщенное свечение, исходившее откуда-то изнутри. Голубоватое свечение, порожденное пространством
из чистого эфира. Там, в глубине, угадывались какие-то далекие
очертания, и оттуда доносились тихие мелодичные звуки.
— Теперь я могу двинуться вперед. Сделать шаг в будущее, как ты
и сказала, — улыбнулся Антуан.
Его фигура стала растворяться. Свечение потянуло к нему кружившиеся завитки, и он потянулся туда сам. Его контуры обрели
расплывчатость. Они как будто смазывались по мере того, как Антуана притягивало в эфир, влекло туда очень мягко, но настойчиво и неудержимо.
— Спасибо, — раздался в последний раз его затихавший и вдруг
ставший таким далеким голос. — Теперь я свободен. Теперь я
знаю, куда идти.
И тут же вся фигура Антуана исчезла, втянулась в прозрачные воды и растворилась в голубоватом свете. Исчезла и волнующаяся
поверхность, так же неожиданно, как и появилась.
Катакомбы обрели свой обычный вид, словно ничего и не было. Труп лежал там, где и прежде, уже не озаряемый эфирным
свечением, но призрак Антуана больше не бродил среди костей,
навсегда покинув это мрачное место. Как? Саманта не знала. Она
лишь молча стояла, глядя туда, где исчез освобожденный ей дух.
Она не успела его спросить, а он не успел ей ответить. Приняв себя, осознав реальность, он вдруг не просто понял, куда идти — он
смог это сделать. А она так и не смогла, по-прежнему оставаясь в
неведении, все тем же неизменным призраком среди живых.
Саманта не двигалась довольно долго, теряясь в догадках и
217

размышляя о произошедшем. Потом тяжело вздохнула, придя к
умозаключению, что сама она не в состоянии в этом разобраться.
Она и действовала-то интуитивно, помогая Антуану, но понятия
не имея, чем это обернется. Она преуспела, чему, несомненно, была очень рада, однако вопросов к самой себе у нее теперь лишь
прибавилось. Она-то почему здесь застряла, хоть и покинув Хайгейт, но так и не двинувшись дальше? Может, все-таки стоит задать этот прямой вопрос Ларэндиму? Ой, Ларэндим!..
— Ах ты ж, черт, — вслух спохватилась Саманта, сообразив, что
опять завалила миссию.
И тут же поспешила прочь, надеясь, что ей удастся чего-нибудь
наверстать.
Наверстать, разумеется, не получилось. Есть такая поговорка:
"Ни одно доброе дело не остается безнаказанным". Саманта хорошенько и неоднократно проверила ее на своей шкуре. Опять преобразившись, запутанные катакомбы обрели какую-то уж совсем
невообразимую структуру. Складывалось ощущение, что добро и
свет в этом месте были не в почете. Каждый раз, когда Саманта
совершала нечто хорошее, мрачные тени мигрировали и сгущались, а тьма старалась запутать ее и обмануть. Это походило на безумную фантазию, плод разыгравшегося воображения, однако такое положение вещей смахивало на правду.
За редким исключением, катакомбы были пристанищем для
недобрых духов и очень зловещих сущностей. Чуждые свету, они
сторонились его проявлений, предпочитая холод и мрак, отрешенность и сокрытые закоулки. Намеренно или непроизвольно, они не
выносили тепло живых, солнечные лучи и звуки непринужденного
веселья. Сострадание к ближнему было им противоположно, непонятно и неприемлемо. Чего и удивляться, что они не приветствовали Саманту. Она олицетворяла для них все то, чего они лишились или никогда не имели, быть может, и желали, но не заслужили и оттого ненавидели. Сумев освободить безвинного духа, она
вызвала еще большее отторжение. И без того гнетущее, это царство мрака не желало прощать ей потерю жертвы. Не в силах навредить ей напрямую, оно сомкнуло свои темные лабиринты, переплело их в невообразимый узел и сокрыло забытые там секреты. А
вместе с ними все вещи, места и души. Как Саманта ни вслушивалась, как ни всматривалась своим призрачным видением в пустоту, она и видела только пустоту, не желавшую отдавать ей ничего из навеки забранного.
Предстоящее свидание с Ларэндимом оптимизма не внушало.
Ангел наверняка рассердится, узнав об очередном провале Саманты. Провале, опять допущенном исключительно по ее вине, а отде218

латься отговорками не получится. Саманта старалась никогда не
лукавить, только и захоти она соврать, с Бельмегоной такой номер
не пройдет. Этот могущественный демон знал все и обо всех,
стоило ему как следует всмотреться в душу. С недобрыми, разумеется, намерениями, но Ларэндима явно устраивал подручный детектор лжи. Придется рассказывать как есть, и Саманте наверняка устроят выволочку, а то и придумают подходящее наказание.
Из катакомб она ушла несолоно хлебавши. Направляясь в Лувр,
она предавалась невеселым думам, и не заметила, как ноги сами
привели ее совсем в другое место.
Ленни проживал в многоэтажном доме, где его семья владела
большой квартирой. Стоящей, но довольно запущенной. Былой
достаток сходил на нет. Экономические потрясения затронули немало французов, и его семья не оказалась исключением. Доходы
отца и матери сократились, а старшая сестра училась и еще не
начала зарабатывать. Они не бедствовали, однако и прежний образ жизни уже не вели. Отец стал сварлив и прижимист. Мать
больше не баловала детей как раньше, ограничив их расходы и
дорогие подарки. Впрочем, Ленни их особо и не видал. Он уже
проболтался Саманте, что лучшее доставалось сестре, и это была
сущая правда. Мальчик довольствовался малым, открыто не возмущался и претензий не выражал. Он чувствовал несправедливость, иной раз порождавшую обиду, однако держал ее при себе.
Он считал, что семейные дрязги из-за каких-то там вещей — это
плохо и неправильно. Сидя на балконе, он как раз играл в свой
дешевый телефон, когда рядом объявилась Саманта.
Чудесное появление, из ниоткуда и на изрядной высоте,
вполне соответствовало легенде. Отбить Ленни у Ларэндима оказалось меньшей частью проблемы. В большую превратилась печать
молчания. Пользуясь решением короля, Саманта старалась придумать, как убедить мальчика не проболтаться, и нашла довольно
интересный выход. Она представила все так, будто состоит в секретном клубе добрых волшебников, которых, кстати, нельзя сфотографировать на телефон. Она, мол, и остальные занимаются
очень важными делами, помогают хорошим людям, наказывают
плохих, и воюют со злыми волшебниками. А те не должны знать,
где собираются добрые. Если Ленни проговорится, они обязательно это выяснят, и тогда Саманте с друзьями придется очень туго.
Они будут вынуждены покинуть эти края, и много, очень много
людей останется без помощи в трудный час.
Наболтав Ленни с три короба, Саманта невольно соображала,
насколько хорошо вот так обманывать ребенка. С другой стороны,
она же не могла поведать ему правду. Призрак, ангел, демон и
219

ведьма. Серьезно? Да какая детская психика это выдержит! Да, в
Лувре Ленни увидел светящиеся крылья Ларэндима, но не понял,
что это такое. Если он и не слетит с катушек, его представление о
мире окажется искажено, и все по вине добродетельной Саманты,
принципиально не желающей врать. Тут и взрослый-то может в
уме повредиться, а дитя, даже если примет все как есть, на самом
деле не факт, что примет правильно. Нет уж, на сей раз она всетаки опустится до красивой лжи, тем более что та пришлась мальчику очень даже по душе.
В волшебников Ленни поверил охотно и сразу, поскольку это
прекрасно подтверждалось необычными особенностями Саманты.
Тут вам и невидимость для окружающих, и хождение сквозь колонны, и внезапное появление на балконе. Летать, конечно, призраки не умели. Изображая колдовство, Саманта просто пришла
из соседней квартиры, до времени стараясь не попадаться Ленни
на глаза. Тот ведь по-прежнему ее видел, и укрыться от его взора
еще ни разу не получилось.
— Ой! Это ты! Я так тебе рад! — просиял мальчик, узрев свою добрую волшебницу.
Теплота общения уже не требовала обращаться на "вы". Положив
телефон, он тут же кинулся обниматься.
— Т-с-с-с, — заговорщицки напомнила Саманта. — Ты забыл? Если я не хочу, кроме тебя меня никто не замечает.
Ленни снова ойкнул. Обернувшись, он убедился, что за ним не наблюдают. Судя по звукам, сестра гоняла в своей комнате музыку,
от которой мелко подрагивал пол. Мать гремела тарелками на кухне, а отец допоздна работал.
— Не волнуйся, нам никто не помешает, — заверил Ленни. — Ты
расскажешь мне что-нибудь интересное?
Взявшись опекать ребенка, Саманта подошла к делу не спустя рукава. Она добилась его молчания, но ей захотелось сделать
больше. Она нутром почуяла, что Ленни нуждается во внимании; в
добром друге, который составит компанию и проявит к нему интерес. Родители не то чтобы не заботились о сыне. Ленни был накормлен, одет и обут, ходил в приличную школу и в целом считался благополучным мальчиком. Его внутренним миром, однако, никто не занимался, что являлось серьезным упущением даже для
обычного ребенка, а ведь он был медиумом. Настоящим, а не шарлатаном, которые, по словам Шафиры, в процентном выражении
составляли девяносто девять целых, девятьсот девяносто девять
тысячных.
Жулики выступали на телевидении, вели собственные шоу,
соревновались друг с другом в искусстве обмана и дурачили до220

верчивых людей, верящих в мистику и чудеса. Настоящие же медиумы держались в тени, либо страшась своего дара, либо скрывая его по многим причинам. В том числе потому, что львиная их
доля находилась не где-нибудь, а в психушке. Там, куда с большой
вероятностью попадет и Ленни, когда подрастет и поймет, что видит призраков. Видит всякое, что недоступно простому смертному
из-за Вуали, и что будет воспринято окружающими как явный
признак помешательства. С подачи Шафиры, Саманта быстро поняла, к чему все придет, и посчитала своим долгом этого не допустить. Она решила, что позаботится о мальчике как подобает, и в
итоге сумеет уберечь его психику и дар. Пользуясь благоволением
короля, она смогла поступать так, как считала нужным, а считала
она, что не бросит Ленни на произвол судьбы. Завоевав доверие
мальчика, она не собиралась его подводить, но это требовало ответственности и должного подхода, что было не так уж и просто
между живым ребенком и призраком.
Развлекая Ленни, Саманта рассказывала ему всякое. Образ
волшебницы требовалось поддерживать и развивать. Узнав, что
мальчик исправно сделал уроки, она поощряла его старания. Уподобляясь Шахерезаде, она говорила удивительные вещи, с прицелом пробудить не столько его фантазию, сколько уравновесить ее с
реальностью. С грядущей для него реальностью, о которой однажды он узнает. Недавние разговоры в Лувре пришлись весьма кстати. Озабоченность Ларэндима и Бельмегоны подсказала нужные
слова. Недолго думая, Саманта подняла тему лепреконов. Мол, они
очень даже настоящие, со всеми этими радугами и горшками с золотом. Просто показываются они немногим, и об этом тоже стоит
молчать, иначе сказочное создание уйдет. Быть может, навсегда.
— А я смогу увидеть лепрекона? — слушая, как завороженный,
жадно спросил Ленни.
— Уверена, что однажды сможешь, — ничуть не покривила душой
Саманта. — Но они действительно очень осторожные. Повстречаться с ними удается еще реже, чем с дриадой.
— А кто такие дриады? — заблестел глазами Ленни.
Вопрос прозвучал неожиданно. Саманта сообразила, что не
все современные дети разбираются в мифологии. Точнее, в том,
что считалось мифологией, за которой подчас скрывалась реальность. Про лепреконов не слышал только глухой, зато другие существа частенько оставались за бортом их восприятия, если не фигурировали в знакомых играх и фильмах. Почесав в затылке, Саманта обрисовала Ленни типичный образ. Мол, это такие лесные
создания, хранительницы деревьев. Они выглядят как обычные
женщины, но кожа у них зеленоватая, в разводах. У них длинные
221

волосы, куда они вплетают цветы, а одежду им составляет убор из
листьев. Дриады очень скрытные и избегают людей. Они любят
деревья и не любят тех, кто причиняет им вред. Заботящимся о
лесе они благоволят, но тот, кто губит его почем зря, может вызвать их гнев.
Красочное, веявшее сказкой повествование прервалось самым непредвиденным образом.
— Это правда! Я видел дриаду! — с жаром воскликнул Ленни.
— Неужели? И где же? — подняла брови Саманта.
— В Булонском лесу! Все как ты сказала! Зеленая, с длинными волосами и в одежде из листьев! — закивал Ленни.
— О, даже так, — улыбнулась Саманта.
Учитывая, что это давно был не древний дубовый лес, а парижский парк, аниматоров там действительно хватало.
— Да-да! — подтвердил Ленни. — Какой-то мужчина вырезал надпись на коре дерева. Зеленая женщина рассердилась и сбросила
на него большую ветку. Его увезла скорая помощь.
— Чего?! — обомлела Саманта.
— Я правду говорю! — насупился Ленни, полагая, что ему не верят.
Дело приняло совсем неожиданный оборот. Саманта внезапно поняла, что мальчик ничего не сочиняет. Он передавал ей свои
впечатления, а те носили весьма примечательный характер.
— Погоди. Ты действительно это видел? — взволнованно спросила
Саманта.
— Да. Я все думал, кто она такая. Я рассказал маме, но та посчитала меня выдумщиком, — посетовал Ленни.
— Что ж, могу ее понять, — заметила Саманта. — Люди не верят в
такие вещи, пока не увидят собственными глазами.
— Она и не видела. Никто не видел. Только я. Надо мной посмеялись. Сказали, у меня богатая фантазия, — шмыгнул носом Ленни.
— Я решил, мне почудилось, раз никто не видел. Но теперь ты
сказала, что дриады настоящие. Значит, я правда видел дриаду.
Разинув рот, Саманта уразумела, что это очень даже может быть;
что Ленни и впрямь столкнулся с той, о ком говорит. Стараясь выглядеть спокойной, она расспросила его о всяких подробностях,
понятных только ей. Затем искусно переключила тему, одновременно прикидывая, насколько вероятно появление дриады в Булонском лесу.
Повод увильнуть от Ларэндима подвернулся очень даже кстати. Памятуя слова юного короля, Саманта посчитала, что не только может, но и обязана сообщить ему о рассказе Ленни. Если тот
подтвердится, значит, маленький медиум видит сквозь Вуаль вез222

де и всюду. Более того, видит наверняка не впервой, то есть ему
мог повстречаться и кто-то еще. Согласно компании из Лувра, подобные существа не должны объявляться сплошь и рядом. Их частое появление относилось к аномалии, которая, видимо, и впрямь
набирала обороты. Заблуждался Ленни или нет — Саманта не знала, но умолчать об истории с дриадой не могла. Тепло с ним распрощавшись, она удалилась в стиле волшебницы, то есть спрыгнула прямо с балкона, имитируя колдовской полет. На радость мальчику, она следовала своему амплуа, как призрак физически не
способная расшибиться о мостовую. Помахав Ленни рукой, она
присела в реверансе и немедля отправилась с визитом к юному
королю.
Под сводами Сен-Дени все еще витали печальное величие и
отголоски былой эпохи. Это аббатство хранило их веками, несмотря на революции, космическую эру и многочисленных туристов.
Как и везде, последние бродили здесь с видеокамерами и фотоаппаратами, докучливыми телефонами и вездесущим интернетом. В
электрическом освещении, они делали селфи и групповые снимки,
обменивались досужими репликами и вели себя так же свободно,
как и в Диснейленде. Они просто заходили поглазеть, не зря потратить деньги и поставить галочку в своем непременном желании посетить достопримечательности. Поглощенные обыденностью, они обычно не задумывались, что находятся в священном
месте Франции, хранилище самой истории, усыпальнице некогда
всесильных королей.
Встречались, однако, и другие посетители, чтившие атмосферу аббатства и покой ушедших монархов. Они выделялись серьезным и даже благоговейным видом, а разговаривали негромко, порой и вовсе шепотом. Они хорошо понимали, куда и зачем пришли, и вели себя достойно, выказывая почет усопшим, а следовательно и себе. Призракам, впрочем, ни те, ни другие никак не мешали. Следуя полученным указаниям, Саманта прошла туда, где в
часовне Бурбонов находился, пожалуй, самый драматичный артефакт из всех, что знавала история. "Сердце Франции" — так
именовался сосуд, действительно заключавший настоящее сердце.
Сердце Луи Семнадцатого, не взошедшего на трон и скончавшегося в возрасте десяти лет. Остановившись возле прозрачного саркофага, Саманта немного помолчала, пытаясь совладать с нахлынувшим волнением. Она вдруг подумала, так ли уж значим повод,
чтобы потревожить дух юного короля. Затем все-таки решилась.
— Ваше величество, — тихо позвала она.
Саманта сама была призраком, но здесь все получалось както иначе. Луи Семнадцатый появился из ниоткуда. Вот только что
223

она стояла одна, а вот он уже оказался рядом с ней, глядя на свое
собственное сердце.
— Здравствуй, Саманта, — негромко приветствовал он. — Я полагаю, ты с какими-то новостями.
— Да, ваше величество, — так же тихо ответила Саманта.
— О, оставь это обращение, — слабо улыбнулся юный король. —
Мы не во дворце, а я не на троне. Я же говорил, ты можешь звать
меня по имени.
— Мне… неловко, — смутилась Саманта.
— Это я заметил, — кивнул Луи Семнадцатый. — Ты и прежде ни
разу не решилась заговорить со мной. Теперь же и вовсе теряешься, когда узнала, кто я. А ведь у тебя наверняка уйма вопросов.
— Королям вопросов не задают, — машинально пояснила Саманта, по воспитанию сама родом из прежних веков.
— Вот и я о том, — покачал головой Луи Семнадцатый. — Зови
меня по имени. Иначе мы с тобой далеко не уйдем.
— Я… попробую, — пообещала Саманта.
— Хорошо, — одобрил юный король. — Итак, какие новости? Думаю, это связано с маленьким медиумом Ленни. С твоей скромностью, ты просто не осмелилась бы прийти ко мне по другому поводу.
Пользуясь возможностью скрыть смущение, Саманта довольно
сумбурно вывалила историю про дриаду.
В современном восприятии, Булонский лес представлял собой
обычный городской парк — обширный, но исхоженный вдоль и
поперек, красивый, однако практически лишенный настоящей
дикой природы. Минули времена тенистых дубрав и тихого уединения, усатых егерей и королевских оленей. Давно уже не трубили
здесь охотничьи горны и не скакали доезжачие со сворой гончих
псов. Лесорубы не стучали топорами, заготавливая бревна и дрова, а водоемы не служили источником свежей рыбы. Девственная
чаща исчезла без следа, а с ней исчезла и далекая эпоха. Нынешняя природа была под стать развитому мегаполису. Ухоженные
кусты и деревья царили над старательно прибираемыми газонами.
Вода плескалась и журчала упорядоченно, декоративно забранная
в прудообразные озера и речные каналы. Аккуратные дорожки
освещались словно бульвары с магазинчиками и киосками. Хоть и
действительно большой, Булонский лес стал частью огромного города, слился с его инфраструктурой и прочно вошел в один из округов Парижа.
Без сомнения, уникальный, этот парк ценили как туристы,
так и местные жители. Всегда оживленный, он даровал семейный
отдых и занятия спортом, неторопливые прогулки и непринуж224

денное веселье. Найти себе досуг мог практически любой. Поодиночке и спонтанными группами, парами и организованными компаниями, посетители изобиловали в Булонском лесу львиную долю
суток. Сады и оранжереи, аттракционы, детские площадки и зверинец дополнялись различными мероприятиями, на недостаток
которых жаловаться не приходилось. Хватало тут и иных развлечений, набиравших активность вечерней и ночной порой. Они
имели свой, специфический колорит, принесший Булонскому лесу
не самую добрую славу. Эта известность, эта ночная жизнь была
уже не по части музыкантов или аниматоров, а полиции нравов.
Впрочем, иные не насекомые, но бабочки одевались так, что поди
разбери, какому именно профильному специалисту следует ими
заниматься. Следователю? Психиатру? Частному детективу? Возможно, самому настоящему призраку. Игнорируя тех, кто предлагал компанию за деньги, Саманта искала одиночку, не желавшую
показываться на глаза.
Разгоняя ночную тьму, фонари порождали густые тени, протянувшиеся от кустарников и деревьев. Одни, слабые и бледные,
не особо прятали и какую-то обнимавшуюся там парочку. Другие,
отброшенные могучими стволами, могли бы укрыть и шайку грабителей, которых в былые времена здесь очень даже хватало. Грабители, конечно, не перевелись и поныне, да и воришки в парке
водились, однако не настолько, чтобы гоняться за ними во всех
тенях. Там их никто и не искал. Даже полицейские не кружили
вокруг темных идеревьев, не заглядывали за каждый неосвещенный куст. Другое дело, Саманта. Злоумышленники ее, разумеется,
не интересовали, как в данный момент не привлекали и местные
достопримечательности. В тенях она бродила по другому поводу.
Пусть и невидимая для людей, дриада вряд ли будет разгуливать по дорожкам, ярко освещенная уличными фонарями. Скорее,
она станет придерживаться тени, держась укромных уголков и
выглядывая оттуда лишь по необходимости. Например, посмотреть, что происходит с ее любимыми деревьями, и не хочет ли кто
навредить одному из них. Саманта, в свою очередь, высматривала
ее сама. Как призраку, тени ей не мешали. Исключение составляли только люди, с которыми она могла спутать дриаду. Второпях
да по неопытности, иногда такое происходило. Сбитая с толку подозрительным уединением, она уже несколько раз на них натыкалась, ожидая увидеть совсем не то, что в результате видела. Реальность оказывалась прозаической, и Саманта быстро уходила,
сконфуженная и никем не замеченная. Она не практиковала вуайеризм и смущенно чертыхалась, мысленно советуя людям искать для таких занятий другое место. Своего же занятия не остав225

ляла. Выполняя поручение короля, она последовательно обходила
Булонский лес, не пропуская ни одного темного угла.
Известие о дриаде смахивало на сказку, однако Луи XVII воспринял его достаточно серьезно, чтобы не отмахнуться как от детской фантазии. В отличие от Саманты, он застал Париж еще XVIII
века. Более того, его династия восходила к тем временам, когда
столица Франции представляла собой совсем другое зрелище, а на
месте Булонского леса находился древний дубовый лес Руврэ. По
сути, Булонский лес был его небольшой уцелевшей частью — живым подлинником, неузнаваемо изменившимся, и все же в своей
основе тем самым, что и тысячу лет назад. Юный король хорошо
это понимал, отчего и считал появление дриады вполне вероятным. Аномальным — да, но объяснимым и вероятным, отчего и
командировал Саманту, пообещав прикрыть ее от Ларэндима.
Саманта старалась на совесть. Как призрак, она не знала физической усталости. Ей не требовались сон, пища или хотя бы скамейка, чтобы дать передохнуть натруженным ногам. Вот психологически она устать могла, вплоть до полного изнеможения, отчего
непрерывно и не бродила по зловещим катакомбам. Их гнетущая
атмосфера давила на нее не хуже океанской толщи, выматывая и
ослабляя. Другое дело Булонский лес. Здесь Саманта ощущала
бодрость, что ночной порой, а что при свете дня. Заря не загоняла
ее во мрак, подобно затаившемуся вампиру. Наоборот, ее лучи золотили не только кожу, но и душу, даровали тепло и как будто подзаряжали для дальнейших поисков. Увы, бесплодных. Саманта
провела в Булонском лесу более двух суток, однако дриаду так и
не нашла. Не зная, что и думать, она приостановила обход и вернулась к юному королю.
Луи XVII появился так же, как и в прошлый раз. Судя по всему, он всегда так появлялся, а не только исключительно для Саманты. Он не разгуливал по Сен-Дени и не пугал посетителей, не
просиживал на скамейке и не гремел скатами крыш. Он вообще
не показывался на глаза. Без зова — даже Саманте, которая доселе считала, что всегда может видеть призраков. Как выяснилось,
ее зрение тоже было ограничено, только уже не Вуалью, а особенностями других сущностей. Например, пресловутой дриады. Если
та не хотела, Саманта увидеть ее не могла. Это и пояснил юный
король, заслушав доклад расстроенного неудачей призрака.
— Не переживай. Тебя не в чем упрекнуть, — подытожил он. —
Вероятно, дриада прячется. Ты пройдешь мимо нее сотню раз — и
даже не заметишь.
— А может, ее там просто нет? — осторожно предположила Саманта.
226

— Не думаю, — покачал головой юный король. — Теперь не думаю. Здешние туристы много болтают и делятся фотоснимками.
Порой я слышу и вижу это помимо воли, но это же позволяет мне
оставаться в курсе событий. Судя по всему, в Булонском лесу наблюдаются неординарные вещи. Там зацвело вдруг то, чего уже
давно не могло. Прорехи в коре затягиваются, сухие ветви возвращаются к жизни. Старые деревья преображаются, словно в
них вдохнули новые силы. В листве появилась пышность, в земле
плодородие. Заботливая рука садовников? Следствие насыпанных
удобрений? Возможно, но лично я полагаю, что всему причиной
появление дриады.
— Но ведь это же хорошо, так? — поразмыслив, робко предположила Саманта.
— Да, хорошо. Пока дриада не пошла войной на людей, — помолчав, сказал юный король. — Особенно если вскоре она окажется
не одна.
В природе все — абсолютно все имело свои корни, начало и
конец, естественную причину и такое же развитие. Это относилось
и к дриадам, подчинявшимся всеобщим законам мироздания. Из
ниоткуда они не возникали. Они не умели разъезжать по свету как
призраки или менять гробы подобно вампирам. Они, конечно,
могли мигрировать по региону, если тот соединялся растительностью, однако обычно вели оседлый образ жизни.
Формально, пришлая дриада не считалась невозможным явлением, однако ей вряд ли удалось бы преодолеть каменные
джунгли парижских кварталов. Если только переехать с пересаженным деревом. Одинокая и слабая, она не представляла бы угрозы, не успев освоиться на новом месте. Другое дело — пробудившаяся в самом Булонском лесу, то есть в остатках древнего леса Руврэ. Это была бы очень сильная дриада, способная на очень и
очень многое. Тем более сильная, что ей удалось появиться в современных условиях, среди вездесущего электричества и декоративных насаждений, шумного города и облаков из удушливого
смога. Такая вряд ли останется безучастной к переменам. К тому,
что люди сотворили с некогда величественной дубравой. У дриад
не только свои понятия о прекрасном — у них своя мораль, свой
взгляд на добро и зло. И он может очень сильно отличаться от
взглядов человечества, вплоть до ожесточенной конфронтации.
Каковые, между прочим, история очень даже знавала, и отнюдь
не редко. Пожары, сжигавшие деревни и целые города, порой
возникали отнюдь не по житейским причинам.
Уяснив причину беспокойства Луи XVII, Саманта уяснила и
то, почему он не переложил эту проблему на Ларэндима и компа227

нию.
— Если уж я хоть и не коронованный, но король, кому еще заботиться о Париже и его жителях, — очень серьезно сказал он.
— Но не лучше ли привлечь не меня, а кого-то другого? Более
опытного и компетентного, — вполне резонно удивилась Саманта.
— На то есть три причины, — по губам Луи XVII скользнула слабая
улыбка. — Во-первых, привлекать мне особо и некого. Это у Ларэндима с Бельмегоной целая армия серафимов и бесов. Я такой
возможности лишен. Если ты еще не поняла, призраков на свете
хватает, но таких свободных и способных как ты — считанные
единицы.
— А вторая? — осмелилась спросить Саманта, когда пауза что-то
уж слишком сильно затянулась.
— Из этих считанных единиц у меня нет ни одной, — вздохнул
юный король. — Не стану лукавить — ты не первая в своем роде, с
кем мне доводилось общаться, однако единственная, кто выразил
желание остаться и помогать. Другим либо ни до чего дела нет, либо я сам не счел их достойными доверия.
Саманта растерялась и озадачилась. Кого бы ни подразумевал Луи XVII, он явно был не рад этим воспоминаниям, ибо по его
челу скользнуло облачко. Оплошав в катакомбах, не преуспев в
Булонском лесу, не окажется ли и она среди тех, о ком и думать не
хочется.
— Даже так? — тихо произнесла Саманта. — А какова третья причина?
— Ты сама, — блеснул глазами юный король. — Тебя я считаю достойной доверия. Чего бы там ни говорил Ларэндим, тебе знакомо
чувство долга. Того, что светится в твоей душе. Я не сомневаюсь,
что ты все делаешь старательно и на совесть, никогда не обманешь и не сотворишь ничего дурного. Поверь, в нашем положении
это большая редкость.
— Рада услужить, — присела в реверансе Саманта, однако от Луи
XVII не укрылась едва уловимая нотка в ее голосе.
— Что бы ты сейчас ни подумала, мной движет не только расчет,
— мягко сказал он. — Я считаю, что ты очень добрая душа, и невероятно рад, что она хочет и может стать мне другом.
Саманта смутилась. Потом зарделась. Затем забормотала какие-то слова, предположительно выражавшие ее признательность.
Она и впрямь была очень польщена. Услышать такое от королевской особы доводится не каждому, и тем более не каждый день. А
Луи XVII говорил явно искренне. Ложь ему была не присуща. Она
никогда не таилась в его больших и печальных глазах, зато там
постоянно сквозили ум и сострадание.
228

— Благодарю, ваше вел… Луи, — сбившись, быстро поправилась
Саманта.
— Ну, это мы прояснили. Теперь к делу, — полководчески заявил
юный король. — Полагаю, мне известен способ найти дриаду. Но
он потребует от тебя некоторой изобретательности.
— От меня? — удивилась Саманта.
— Именно, — кивнул Луи XVII. — Сейчас одно мое поручение увязывается с другим. Попробуй придумать, как прогуляться в Булонский лес вместе с Ленни. Законный способ, без обмана и похищения детей. Если маленький медиум увидел дриаду в первый раз,
она не укроется от него и во второй.
Поручение и впрямь требовало специфического подхода. Саманта не сомневалась, что Ленни захочет ей помочь — еще бы, такое приключение! Вместе с доброй волшебницей пойти искать
дриаду! Другое дело, как официально заполучить на прогулку десятилетнего мальчика. Чужого десятилетнего мальчика. Даже
представ в телесном обличье, забрать его из дома она ну никак не
могла. Какой родитель согласится отдать ребенка неизвестной девушке? Как тут поступить? Прикинуться учительницей? Работницей социальной службы? Родственницей одного из его друзей?
Прорабатывая варианты, Саманта понимала, что все они требовали времени, причем успеха отнюдь не обещали.
— Идеи есть? — спросила она у самого Ленни.
Спросила так, между прочим, скорее для галочки, нежели ожидая
готового решения проблемы.
— Я могу попросить сестру. Если она сводит меня погулять, взамен я пообещаю прикрыть ее от родителей, — внезапно предложил
мальчик.
Заморгав, Саманта уставилась на своего юного подопечного.
— Это как? — удивилась она.
— Родители уезжают на выходные. Она должна провести эти дни
со мной. А у нее были планы, — пояснил Ленни. — Она просила не
оставлять ее нянькой. Просила нанять кого-нибудь. Даже ревела
на весь дом, но родители решения не изменили.
— Да уж, она от этого явно не в восторге, — заметила Саманта.
— Вот именно! — просиял Ленни. — Она наверняка согласится погулять со мной. Погулять сейчас. А потом я дам ей уйти на вечеринку, и родителям ничего не скажу.
— Какой ты хитренький, — рассмеялась Саманта. — А дома-то
один не забоишься?
— Конечно нет, — мотнул головой мальчик. — Да и ты ведь останешься со мной?
Перспектива провести с Ленни день Саманту вполне устраи229

вала. Другое дело, как на это отреагирует Ларэндим. День-то получится очередной. На встречу она так и не явилась, а миссия в
катакомбах все откладывалась и откладывалась. Саманта всерьез
разволновалась, но Луи XVII пообещал все уладить. Мол, пока она
выполняет его поручение, тревожиться не о чем. Саманта не думала, что Ларэндим так просто отступится, однако результат был
налицо. Она не приходила в Лувр, и никто не выказывал ей свое
недовольство. Возможно, ангел и не знал, где носит непослушного
призрака, зато ему был известен адрес Пайка и его наставников.
А их никто не беспокоил.
— Твоя сестра нам не помешает? — только и спросила Саманта,
явившись в урочный час.
— Не-а, — махнул рукой Ленни. — Сесиль опять уткнется в свой
телефон. Она всегда так.
И радостно отправился в Булонский лес, в компании шагавшей
рядом сестры и незримо сопровождавшего их призрака.
Мальчик оказался прав. Как и ожидалось, Сесиль хлопот не
доставила. Щедрости брата она удивилась, однако охотно ее приняла, потратив их общие карманные деньги на себя. Вооружившись чипсами и энергетиком, она с комфортом устроилась на тенистой лавочке. Какое-то время она поглядывала, как Ленни кормит уток и бродит туда-сюда, а потом с головой ушла в свой
смартфон. Ушел и Ленни. Вместе с Самантой, не отступавшей от
него ни на шаг.
Как обычно, разговор прикрывал телефон. Мальчик держал
его так, будто отправлял кому-то голосовые сообщения, хотя в
действительности их адресат был совсем рядом. Довольный прогулкой и компанией, он весело болтал, причем без умолку. Саманта его не одергивала, напоминая, зачем оба сюда пришли. Слушая
Ленни, она не молчала и сама, поддерживая оживленный диалог,
но все же о деле не забывала. Нет-нет, да она и спрашивала маленького медиума, не видит ли тот чего-нибудь особенного, и не
попалась ли ему на глаза та зеленая, в листьях и разводах, тетя. Но
тетя упорно не попадалась. Ленни не халтурил, и сам заинтригованный найти дриаду, однако сколько они ни ходили, а толку особо не наблюдалось. Они уже побывали и там, где мальчик видел ее
в первый раз, и во всяких укромных уголках — безрезультатно.
Мало-помалу, Саманта начинала думать, что Ленни просто
ошибся, а впоследствии ошиблась уже она, приняв желаемое за
действительное. Раздутая история на поверку могла оказаться
пшиком. Это выглядело так себе, однако своего разочарования
Саманта не выказывала. Ребенок получал от прогулки удовольствие, которое наверняка будет испорчено, если огорошить его на230

кладкой с дриадой. Настраиваясь на скептический лад, она прикидывала, как спокойно завершить эту неудачную экспедицию,
но при этом оставить о ней у мальчика только хорошие воспоминания.
— А мы на лодке прокатимся? — спросил вдруг Ленни.
— Как ты себе это представляешь? Тебе лодку не дадут, а меня
никто не видит, — напомнила Саманта, не уверенная, стоит ли
воплощаться ради такой затеи.
— Жаль, — погрустнел Ленни. — Я никогда не бывал на острове с
беседкой. Туда можно добраться только на лодке.
— Гм. Возможно, для этого подойдет и паром, — припомнила диспозицию Саманта.
Недавние изыскания в Булонском лесу не прошли для нее даром.
— Так прокатимся?! — загорелся Ленни.
Мгновение поколебавшись, Саманта ласково кивнула. Нет дриады, так пусть хоть свою беседку посмотрит.
С паромом обошлось не без хлопот, но все же довольно удачно, благо что Сесиль продолжала манкировать своими обязанностями. Решив не разочаровывать ребенка, Саманта устроила переезд через озеро и ступила на островок, Ленни был так рад, что
она ничуть об этом не жалела — только и соображала, как не привлечь внимание и вернуться без приключений. И уж совсем не
пожалела, когда Ленни вдруг замер, вытянув руку вперед.
— Смотри! Вот она! — произнес он горячим шепотом.
— Кто? Где? — не поняла Саманта.
— Зеленая женщина в листьях. Стоит возле беседки, — пояснил,
горя глазами, Ленни.
Саманта машинально посмотрела, куда он указывал, и вздрогнула.
Она действительно увидела. Увидела, ибо теперь, благодаря маленькому медиуму, точно знала, куда смотреть.
Разглядывая большое дерево, в тени беседки стояла стройная
молодая женщина. Ее светло-зеленая кожа отличалась плавными,
как рисунок древесины, разводами. Грудь и бедра скрывали плетеные листья, неувядающие в своей неизменной свежести, а голову украшал венок из живых цветов. Цветы были вплетены и в волосы, ниспадавшие до самого пояса. Босые ноги женщины не отягощала обувь, зато на ее запястьях виднелись браслеты из корешков, где место драгоценных камней занимали орехи и желуди. Несмотря людей, видневшихся неподалеку, зеленая женщина совсем
не обращала на них внимания. Они ее не видели, да и не могли
видеть, не обладая возможностью заглянуть сквозь Вуаль. Но это
мог маленький медиум, отчего и смотрел на зеленую женщину во
все глаза. Смотрела на нее и Саманта, ибо поняла, что перед ней и
231

впрямь самая настоящая дриада.
Обуянный любопытством, мальчик побежал к обнаруженной
незнакомке и заговорил с той быстрее, чем призрак успела его остановить.
— Здравствуйте! — бойко поздоровался он. — Меня зовут Ленни! А
вас как зовут?!
Не ожидав ничего подобного, дриада бросила на него недоуменный взгляд. Потом завертела говолой, соображая, к кому он, собственно, обращался. Людей она поблизости не обнаружила, отчего
ее недоумение стало еще сильнее.
— Здравствуйте! — ничуть не смутившись, повторил Ленни. — А
вы действительно дриада?!
Недоумение, воцарявшееся на лице зеленой женщины, сменилось оторопью. Вопрос исключал всякую неопределенность. Дугой воздев тонкие брови, она уставилась на мальчика так, словно
доселе не видела детей никогда.
— Прошу прощения, — вмешалась Саманта, кладя Ленни руку на
плечо. — Он еще не привык общаться с кем-то по нашу сторону
Вуали.
— А я тебя видела, — прищурившись, вместо приветствия отозвалась дриада. — Все думала, чего ты забыла в моем лесу.
— Не стану скрывать, я искала вас, — решила не отрицать очевидное Саманта.
Очевидное в свете дальнейшего развития диалога, ибо вскоре станет ясно, ради кого она сюда прибыла.
— Ну, теперь нашла, — довольно прохладно произнесла дриада. —
За этим ты притащила Зрячего?
Последнее относилось к маленькому медиуму, ибо не все использовали тот же термин, что и люди. Сообразив, в чем тут дело, она
тоже выражалась без обиняков.
— А почему вы обращаетесь к ней на "ты"? Это же невежливо, —
нахмурившись, заступился за свою волшебницу Ленни.
Урок хороших манер, да еще от ребенка, не всякий бы принял без
возмущения. Как правило, уязвленная гордость вызывала экспрессию гордыни, которая никого не красила. Саманта испугалась, что дриада скажет какую-нибудь резкость, но в действительности вышло еще хуже.
— Потому что я Ирменгарда, королева Руврэ! — величественно
заявила она. — А твоя подружка всего лишь обычное привидение.
Ситуация принимала крайне неприятный оборот, вызванный
отнюдь не тем, была ли дриада той, кем представилась. Надменность монаршей особы можно и потерпеть, в отличие от грядущего
разоблачения. Будучи не в курсе, кем прикидывался призрак, она
232

называла вещи своими именами. Легенда о компании из Лувра
грозила рассыпаться, явив взамен совсем другую картину. К счастью, Ленни ничего не понял. Он лишь озадаченно приоткрыл рот,
зато Саманта поняла, что на исправление ситуации у нее считанные секунды.
— Как добрая волшебница, я пришла сюда, чтобы сохранить ваше
появление в тайне. Защитить от сил зла. Но если вы, ваше величество, не отличитесь сейчас сообразительностью, о нем могут узнать очень и очень многие. Дети боятся привидений, и способны
рассказать гораздо больше, нежели нам всем хотелось бы. И в
первую очередь тем, кто меня послал, — быстро, практически скороговоркой выпалила Саманта.
Дриада прищурилась. Формально, она услышала ахинею, но
дурой действительно не была и быстро уразумела, что тут к чему.
Мальчишка понятия не имеет, с кем связался, и для всех будет
лучше, если так оно и останется.
— И что мне за дело до болтовни людей? — помедлив, неторопливо
произнесла дриада. — Они у себя под носом ничего не замечают.
Единственная моя проблема — это сам Зрячий, так ведь ее можно
и исправить.
В траве раздался подозрительный шорох. Скосив глаза, Саманта
увидела, как появляются, ползут в ней гибкие корни. Выпрастываясь из земли, они шуршали зелеными стебельками и быстро
прибавляли в численности. Они вились и приближались, подобно
коварным змеям, и явно не сулили ничего хорошего.
— Навредите мальчику — для нас обеих будут очень серьезные последствия, — очень выразительно предупредила Саманта.
Оценив недобрую реакцию, она уже жалела, что не подготовилась
должным образом. Не подготовилась сама и совсем не подготовила
Ленни. Дриаду-то они нашли, однако в реальности сказочное существо могло оказаться сродни чудовищу.
Даже Саманта ожидала встретить покровительницу леса, чья
любовь питает все, что растет и цветет, придает зелени пышность
и наполняет ее энергией жизни. Скрываясь в чаще, она бродит в
тенистых зарослях, поет мелодичные песни деревьям и тихие колыбельные желудям, пестует ростки и ухаживает за старыми великанами. Она дарит земле плодородие, делает бесплодное цветущим. От ее прикосновения затягиваются древесные раны, а слезы
способны оживить уже засохшие ветви. Ее чарующий голос полон
красоты и гармонии, а облик напоминает сошедшую со страниц
книги фею. Фею, которая на поверку могла удобрять почву и телами, а поить растительность не только водой, но и кровью.
Ползущие к Ленни корни выбора не оставляли. Мысленно
233

стиснув кулаки, Саманта приготовилась дать отпор. Конечно, полноценная схватка исключалась, за очевидным неравенством сил
— волшебницей призрак был только на словах, в отличие от дриады, явно обладавшей парой тузов в рукаве. Спасительное отступление, однако, никто не отменял. Саманта вполне могла схватить
мальчика и убежать — уж наплевать, что подумают люди. Так бы
она и поступила. Готовая ко всему, она уже примерялась для молниеносного броска, как вдруг поведение корней изменилось. Приникнув к земле, те резко зашелестели в стороны. Ожидая нападения, Саманта придвинулась вплотную к Ленни, и тут откуда-то
сзади послышался громкий крик.
На пароме мальчик и призрак приехали не одни. Они вообще
были в Булонском лесу не одни, и другие посетители то появлялись
неподалеку, а то проходили мимо. Порой они оказывались рядом,
и тогда Саманта просила Ленни быть особенно осторожным. На
острове же, из-за трений с дриадой, оба невольно позабыли, где
находятся. Люди при этом никуда не исчезли, в том числе туристы, также подошедшие посмотреть на беседку. Один из них внезапно упал. Обернувшись, мальчик и призрак увидели, как он лежит на земле и кричит от боли.
Срывать что-либо в Булонском лесу было запрещено. Ни один
парк долго не протянет, если его начнут разбирать на сувениры, а
то и вовсе обдирать цветы и листву просто так, между прочим.
Формально, этот запрет действовал на любые растения, что дикие,
что посаженные, причем не только здесь, но и вообще во всем городе. К сожалению, всегда найдется тот, кто его игнорирует. Туристы, растаскивающие пляжи по песчинкам, или же любители
природы, желающие унести ее кусочек себе домой, не переведутся, видимо, никогда. Прельщенный цветущими ветками, какой-то
мужчина отломал одну из них. Возможно, хотел поставить в вазу,
чтобы украсить гостиную, или кому-нибудь подарить. Мимолетное
стремление сорвать и тут же бросить — присущее, увы, очень многим, — также никто не отменял. Дриаде, впрочем, было безразлично, зачем человек взял и повредил растение. Она реагировала
и целенаправленно и подсознательно, перенаправив свое внимание со Зрячего на губителя природы.
Ползущие корни отличались гибкостью щупалец. С их проворством они и атаковали, обладая не только подвижностью, но и
силой. Один из них рванул туриста за лодыжку. Потеряв равновесие, тот грянулся оземь, прямо навстречу второму корню, стеганувшему его по лицу. Расквасив нос, он уже примерялся для другого удара, однако передумал и шмыгнул в траву. Для продолжения экзекуции становилось слишком шумно. Упавший мужчина
234

закричал и привлек внимание других людей. Выронив ветку, он
хватался за пострадавшую ногу. Пытаясь подняться, он тут же валился обратно, капая текущей из носа кровью. Состояние его конечности предполагало, что одним ушибом дело не ограничилось.
Саманта нахмурилась. Поступок туриста она не одобряла, однако и наказания тоже.
— Ваша работа? — не то спросила, не то констатировала она.
Потянув на себя Ленни, она отвлекла его от созерцания пострадавшего и вновь переключила на их собеседницу.
— Пусть скажет спасибо, что я не свернула ему шею! — жестко
отозвалась дриада. — От моего любимого Руврэ не осталось даже
воспоминания. В ответ я заставлю людей сожалеть об этом очень и
очень долго.
— Вы злая, — уловив ее настрой, насупился Ленни.
— Мальчик, если бы на твой дом напали? Напали на твоих родителей, брата, сестру, ты бы стал их защищать? — неожиданно сдержанно спросила дриада.
— Конечно! — кивнул, без размышлений, Ленни.
— Ты бы сделал все, что в твоих силах? Защитил бы дом и семью
любой ценой? — уточнила дриада.
— Да! Я бы уж задал плохим людям! — воинственно подбоченился
Ленни.
— Вот и я задам, — грозно блеснула глазами дриада. — Руврэ был
моим домом, а ваш Булонский лес — просто садик на потеху детворе, крохотная крупица его прежнего великолепия.
Заявление прозвучало слишком выразительно, чтобы не воспринимать его всерьез. Судя по всему, за ним стояло уже не только намерение, но и вполне конкретный расчет.
— Продолжите в том же духе — люди быстро поймут, где источник
угрозы, — спрогнозировала Саманта, поглядывая, как туристу
оказывают помощь. — Даже не видя вас, они вполне способны извести и королеву, и ее вотчину. Поверьте, я знаю, о чем говорю.
— Не успеют, — холодно улыбнулась дриада.
— Я допускаю, ваше величество, что вы очень сильны. Однако
этого не хватит, чтобы бросить вызов всему Парижу, — обрисовала ситуацию Саманта.
— Пока я одна. Но это ненадолго, — скрестила руки на груди
дриада. — Скоро я верну своих сестер. Скоро нас станет так много, что я не только разнесу ваш драгоценный Париж — я преподам урок всему человечеству. Заставлю пожалеть о том, что оно
натворило. Самозваных царей природы этой самой природой пора
хорошенько развенчать.
Разговорив дриаду, Саманта слушала и мотала на ус. Похоже,
235

опасения Луи XVII подтверждались. Ничуть не обрадованная увиденным, дриада не желала мириться с переменами — она желала
мстить. Если она и впрямь не простая хранительница леса, а могущественная королева, проблем тут не оберешься.
— О ядерном оружии слыхать доводилось? — осторожно, чтобы не
звучать как вызов, осведомилась Саманта.
— Это что? Игрушки людей? — презрительно уточнила дриада.
— Игрушки, способные в одночасье испепелить всю планету, а не
только зарвавшихся лесных сестер, — разъяснила Саманта. — Они
испаряют даже металл, превращают леса и поля в безжизненные
пустыни. У людей хватит глупости его применить. Они уже не те
дикари, размахивающие ржавыми топорами и гнилыми дубинами. Умнее они особо не стали, зато опаснее несравнимо. Это так,
для справки, чтобы вы понимали перспективу. До которой, кстати, вряд ли дойдет, поскольку вас, вместе с вашим лесом, спалит
кое-кто другой.
— Это кто же, мой вещий дух? — иронично, однако не без некоторой настороженности спросила дриада.
— Кое-кто с крыльями и мечом из луча света. Кое-кто, кому по силам учинить разгром и без всякого ядерного оружия, — неторопливо сообщила Саманта. — Он не будет сжигать Париж, как уже
сжег штаб-квартиру моих знакомых людей. Он сожжет только небольшую его часть, не оставив от Руврэ и пепла.
— Вы о чем вообще? — хлопая глазами на обеих, вконец растерялся Ленни.
Слушая волшебницу и дриаду, мальчик пытался уяснить, отчего те не поладили и по какой причине спорят. Если дриада злая,
почему волшебница ее не проучит? Если же это не так, к чему тогда ожесточение и неприязнь? Мозаика не складывалась, а логика
хромала. Не выдержав, он подал голос, тем более что нет-нет, да и
чувствовал на себе внимательный взгляд дриады.
— Ленни, милый, у нас с ее величеством возникло некоторое недопонимание, — ласково проворковала ему Саманта. — Она в Париже недавно, еще не освоилась и не все знает. Потому и ведет
себя так напряженно. Нам надо бы поговорить, но в более подходящей обстановке.
— А-а-а, — просветлел Ленни. — Тогда пригласи ее в гости. Ну, к
себе туда. Ты знаешь, куда. Или давайте вместе сходим в Бургер
Кинг. Ей там понравится.
В последнем Саманта откровенно усомнилась. В первом, впрочем,
тоже, учитывая щекотливые обстоятельства. Раздумывая, что сказать, она не находила подходящих слов, и пауза нежелательно затягивалась. Она уже испугалась, что сейчас все испортит, как
236

вдруг ситуация разрешилась сама собой.
— В полночь, — угадав ее желание, внезапно сказала дриада. — Я
буду ждать. А теперь уходите. Люди уже смотрят, с кем тут мальчик болтает.
Реальность никуда не делась. Вуаль лишь скрывала одну ее
часть от другой, порой создавая очень необычные ситуации. Оглянувшись, Саманта поняла, что дриада права. Оказывая помощь
туристу, остальные пассажиры парома начали обращать на Ленни
ненужное внимание. Для одинокого ребенка тот вел себя слишком
примечательно. А еще она поняла, что дриада назначила ей встречу.
— Идем, дорогой. Ее величеству сейчас не до нас. Навестим ее
как-нибудь в другой раз, — позвала Саманта. — Идем скорее, а то
паром сейчас отчалит.
Ленни это не очень-то понравилось. Встретив живую дриаду, заинтригованный происходящим, он явно не желал вот так просто
уходить. Он рассчитывал на большее, а теперь все вдруг прерывалось, и причем в тот момент, когда как следует началось. Ленни
помрачнел и заупрямился, однако Саманта поднаторела в общении с детьми. Невольно усмехаясь, дриада только и наблюдала,
как призрак сумел уговорить Зрячее дитя и не без сопротивления,
но все же повел к парому.
Выслушав свою разведчицу, юный король в целом одобрил ее
действия. Конечно, с подготовкой вышел прокол. Саманта рисковала прогневить дриаду, не говоря уже об опасности для Ленни. К
счастью, она сумела справиться с ситуацией, что Луи XVII отметил
отдельно. Отметил и похвалил.
— Значит, в полночь, — подытожил он. — Хорошо, это уже скоро.
Возвращайся в Булонский лес и будь предельно дипломатична.
Никаких угроз, никаких выпадов. Одно неверное слово — и королева может отказаться от дальнейших разговоров. Дриады любят
все живое, но к людям не особенно терпимы. А мы с тобой для нее
те же люди, хоть и призраки.
— Королева? — выразительно подчеркнула Саманта. — Ваше велич… Ты считаешь, она и впрямь королева?
— Да. Полагаю, Ирменгарда та, за кого себя выдает, — кивнул
юный король. — Мне уже доводилось слышать ее имя. Я думал, это
легенды. Вот почему я призываю тебя соблюдать вежливость и осторожность. Утроенные вежливость и осторожность, иначе все
может обернуться очень скверно.
— Но ты же не допускаешь, что она и впрямь сожжет Париж? —
опешила Саманта, и в глазах юного короля неожиданно прочла
ответ.
237

Затем тот последовал и на словах.
Роднясь с деревьями, дриады умели физически на них воздействовать. Они вдыхали жизнь, пробуждали ото сна, придавали
силу корням, исцеляли от болезней и насыщали энергией. Их волей
и любовью, соки бежали быстрее, кроны раздавались вширь, а
стволы крепчали и наливались мощью. Янтарные смолы обретали
невиданные свойства, становились не только слезами, но и доспехами дерева. Кора обращалась в крепкий панцирь, ветви выдерживали огромную нагрузку. Молодые побеги росли как на дрожжах, и даже сухие, вроде бы отмершие ветви выбрасывали свежую листву. Благодаря дриадам, их силе и дару, сухая древесина
оживала, наполняясь прохладной влагой. Она восстанавливала
структуру, возрождаясь как феникс, однако особенность заключалась в том, что этот процесс имел и обратную вариацию.
Поддерживая температуру деревьев, дриады помогали перенести им палящий зной и продолжительную жару. И они ее именно что поддерживали, то есть могли не только понижать, но и повышать. В том числе у сухой, вроде как мертвой древесины. А что
есть город, как не целый лес, порубленный на дрова и попиленный
на мебель. Крыши, стены, полы, фурнитура, предметы обихода и
даже детские игрушки — у людей они изготавливались из того материала, который вызывал у дриад приступы сердечной боли и
вспышки ярости. И когда их терпение иссякало, они выплескивали свой гнев, порой становившийся ужасающе разрушительным.
Древесина нагревалась. Она нагревалась тем значительнее,
чем неистовее хотела того дриада, и чем больше ее экспрессии изливалось на людей. Дальнейшее зависело исключительно от обстоятельств. Разгневанная мимолетно, одинокая хранительница
леса поджигала чью-нибудь избушку или небольшое село, однако
на том и успокаивалась. Множество дриад, чьи эмоции били через
край от накопившихся проблем, могли спалить целый город.
Процесс имел обратную связь. Чем больший масштаб он обретал, тем большие площади охватывались огнем, а чем больше
появлялось огня, тем еще больший масштаб он принимал. Пламя
перекидывалось с дома на дом. Дымясь и потрескивая, перекрытия занимались его пляшущими языками. Фурнитура вспыхивала
как свечки. Комнаты превращались в пышущие жаром печи. Любое дерево становилось пищей для пожара, и ничто — ровным
счетом ничто не спасало его от трескучей хватки. Каменная кладка ничего не меняла. Температура достигала такого уровня, что
пожар трансформировался в неудержимый огненный самум. Его
дыхание поджигало все окрест, и даже сами дриады, захоти они
вдруг это прекратить, уже не смогли бы легко унять рассвирепев238

шую стихию. Но они никогда и не унимали, испепеляя осточертевшие им города дотла. История знавала такие случаи, причину
которых трактовала весьма ошибочно. Угроза королевы, адресованная Парижу, носила более чем серьезный и реализуемый характер.
Согласно сказаниям, Ирменгарда была очень могущественной
дриадой, великой правительницей чащ, настоящим полководцем
лесной армии. Огромная, поистине бескрайняя дубрава, каковой
когда-то шумел Руврэ, стала ее колыбелью, домом и троном. Человечество тогда не знало даже о бронзе, когда она бродила в сени
величественных исполинов, дарила им свою любовь и сама росла
на их жизненной силе и энергии. Росла и набирала мощь, преображаясь из юной лесной девы в зрелого и грозного матриарха. Конечно, самой по себе даже ей было не по зубам уничтожить такой
мегаполис, как Париж, но она иллюзий и не строила. Как королева, Ирменгарда обладала благословением возвращать других дриад. Одинокое дерево получало всю полноту их заботы, но числа
хранительниц не прибавляло; целая роща кратно усиливала численность самих дриад. Даже в нынешнем состоянии, Булонский
лес мог подарить ей достаточно сестер, чтобы нанести по городу
сокрушительный удар.
В отличие от людей, дриады подчинялись иным законам, где
не существовало таких понятий как душа, воскрешение, рай или
ад. По-своему, язычники были правы, когда верили в наличие
многих божеств. Нюанс заключался в том, что условными божествами эти сущности оказывались сами для себя. Великий матриарх
сосредотачивал в себе великую же мощь, возможность возвращать
и множить своих сестер. Он был их сердцем и хранителем, защитником, опорой и бессмертным зовом. Восстанавливая силы, Ирменгарда вполне могла восстановить и свое лесное воинство, и вот
тогда Парижу и впрямь пришлось бы очень и очень несладко.
Причем не только ему, но и вообще всему, куда она начнет рассылать своих ожесточенных, мечтающих о мести дриад.
Сложно было угадать, откуда Луи XVII все это знал, однако
говорил он уверенно, явно разбираясь в теме. Саманта только
слушала, и вопросов об источнике его сведений не задавала.
Впрочем, косвенный ответ она все же получила, когда юный король закончил вводить ее в курс дела.
— Как видишь, все может обернуться весьма прискорбно, — подытожил он. — Сам я с таким не сталкивался, но за два века мне
было от кого об этом услыхать. У королевской особы есть не только
свое бремя, но и привилегии. Сомнительные, между прочим, привилегии, ибо лучше простая жизнь крестьянина, чем нескончаемое
239

прозябание среди безмолвных гробниц.
— Если все обстоит так, как ваше… как ты говоришь, почему бы
нам не известить Ларэндима? — немного поразмыслив, вполне резонно осведомилась Саманта.
— Плохая идея, — покачал головой Луи XVII. — Он либо не вмешивается, либо любую проблему решает слишком радикально. Он не
ланцет — он атомная бомба; не Геракл, а Зевс-громовержец. Ирменгарда королева, я король. Мы можем и должны договориться, к
взаимному благу наших народов. И только нам решать, как быть и
как сосуществовать, а не разным ангелам и демонам, суть пришельцам из другого царства.
— А если Ирменгарда не захочет договариваться? — осторожно
спросила Саманта.
— Должна захотеть. Именно поэтому я и отправляю к ней тебя, а
не зову Ларэндима, — очень выразительно произнес юный король.
В полночь, как и было условлено, Саманта снова прибыла к
беседке, построенной на островке еще во времена Наполеона III.
Паром или лодка ей не понадобились. Она ведь была одна, отчего
спокойно прошла по воде, невесомым и бесплотным призраком.
Вот королева оказалась не в одиночестве. Выйдя на зов, она появилась в компании сразу двух дриад.
— Мирдалина и Гуарендиль, повелительница рощи и повелительница бора. Мои правая и левая рука, — величественно представила своих спутниц Ирменгарда.
Она выглядела уставшей, но держалась с нарочитым достоинством. Навскидку казалось странным, отчего она предстала в ослабшей форме, однако Саманта сообразила, в чем тут посыл. Это
было проявление не слабости, а силы. Ирменгарда намеренно поторопилась, чтобы вернуть ближайших сподвижниц, и тем самым
давала понять, насколько ее слова не пустой звук.
— Мое почтение, — церемонно присела в реверансе Саманта, адресуя его сразу всем троим.
Тем тоже были не чужды хорошие манеры. Приседать, конечно,
они не стали, слишком гордые для такого жеста, однако вежливо
кивнули.
На вид все взрослые дриады казались примерно одного возраста. Вечно молодые, они в принципе не старели. Годы не серебрили их волосы, не сгибали спины и не бороздили лица оврагами
морщин. Трехсотлетняя хранительница леса выглядела так же, как
и трехтысячелетняя. Переводя взгляд с Ирменгарды на ее сестер,
Саманта невольно отмечала, насколько они похожи. Разница заключалась лишь в наряде и чертах лица. Более утонченная, Мирдалина носила одежду из березовых листьев, а ее светлые пряди
240

отливали воздушной белизной. Гуарендиль отличалась подтянутостью фигуры. Облаченная в мох и хвою, она неторопливо оглаживала свои длинные, хвостом через плечо, волосы. Волосы цвета
красного золота, каким отсвечивают сосны в лучах ясного заката.
Неопределенного возраста, дриады выглядели лет на двадцать
пять. Вот уж точно три сестры, что по родству, что по виду.
— Мы тебя слушаем. Говори, зачем пришла, — нарушив взаимную
созерцательную паузу, предложила Ирменгарда.
По сути, Саманта и сама не хотела бы натравить Ларэндима
на этих грациозных и удивительных существ. Следуя наставлениям Луи XVII, она одновременно следовала и зову своей души, из-за
чего, вероятно, тот ее и отрядил. Он ведь только внешне выглядел
двенадцатилетним мальчиком, причем скончавшись в десятилетнем возрасте. В облике призрака он провел больше двух веков, а
время по ту сторону Вуали воспринимается иначе. Там, в Лувре, в
компании ангела и демона был не наивный юнец; под сводами
Сен-Дени с Самантой разговаривал умудренный годами муж. Этот
муж прекрасно понимал, что посланцем мира может стать только
светлая душа, а отнюдь не крылатое орудие света. Доверив Саманте миссию, он поручил ей говорить от своего имени. Саманта и
говорила. Говорила долго и проникновенно, не забывая про чувства, но соблюдая при этом все правила этикета, вежливости и дипломатии. Для простушки, каковым считался ее призрак, она выражалась на удивление разумно и хорошо. Слова ей подсказывало
сердце, а фразы сплетались сами благодаря уверенности в своей
правоте.
Ирменгарда позволила Саманте высказаться до конца. Удивленная ее речами, она ни разу их не прервала, и в целом приняла
довольно благосклонно. С другой стороны, только их и только ее,
но не выраженную идею в целом.
— Твой король хочет мира, — неторопливо произнесла она, когда
Саманта снова присела в глубоком реверансе. — Но где он был
раньше? Где были все его предки, рубившие Руврэ на развлечения
и дрова?
— Он не оправдывает уничтожение лесов. Это ужасное деяние и
для ушедших, и для грядущих поколений. Он лишь просит не зацикливаться на прошлом и смотреть в будущее, — пояснила Саманта. — Найти точки соприкосновения, умение сосуществовать.
Человечество и впрямь изрядно потрепало Землю, отравило ее
природу, поставило само себя на грань выживания. Его величество Луи Семнадцатый полагает, что вас впору просить не о снисходительности, а о помощи. Той помощи, что поможет восстановить
леса, вернуть былую пышность зелени, возродить дубравы на бес241

плодных землях.
Дриады приняли Саманту не для галочки. Честно и неторопливо, они обдумали услышанное, однако на их лицах отразилось
примерно одно и то же выражение. Выражение плохо скрытого
или намеренно выказанного недоверия.
— Красиво говоришь, — усмехнулась уголком рта Ирменгарда. —
Что думаете, сестры?
— Думаю, это лишь утопия. Люди не меняются, — покачала головой Мирдалина.
— Думаю, это уловка, — прищурилась Гуарендиль. — Они просто
хотят выгадать время, чтобы подготовиться для удара.
— Вовсе нет! — пылко возразила Саманта. — Мы искренне хотим
если и не дружбы, которой вы нас вряд ли почтите, то хотя бы
добрососедских отношений. Нам не нужно воевать. Люди признают свои ошибки, и впредь не станут их повторять.
Недобрый блеск, мелькнувший в глазах королевы, выразил ее
чувства лучше всяких слов. Слушая Саманту, она находила ее аргументы не беспочвенными, однако в мнении насчет человечества
оставалась непоколебима.
— Мирдалина права, вы не меняетесь. Ничего вы не признаете, —
поморщилась Ирменгарда. — Кроме того, может ли твой король
выступать от лица людей? Он же призрак — те о нем даже не
знают. Какая у него власть?
— У него есть власть говорить от лица людей по нашу сторону
Вуали, — неторопливо ответила Саманта. — Во всяком случае, говорить за Францию и французов.
— Ага. А по другую сторону люди продолжат рубить деревья и выводить под корень леса, — фыркнула Гуарендиль. — Вот уж абсолютная монархия, ничего не скажешь.
— Согласна, — поддержала ее Мирдалина. — Как мне представляется, живому мэру Парижа и дела нет до клятв давно умершего
короля.
— Он предполагал, что вы это скажете. У него есть возможность
влиять на мир живых. Он обещал, — заверила Саманта.
— Пока я только и слышу обещания, — нахмурилась Ирменгарда.
— Нет, милочка моя, так дело не пойдет.
— Дело точно не пойдет, если мы не договоримся, и если к вам нагрянет Ларэндим, — в свою очередь, помрачнела Саманта. — Он
не из тех ангелов, что роняют слезы у постели умирающих и выносят раненых с поля боя. Он восстанавливает порядок в том виде, в
каком его представляет. Если он сочтет вас угрозой, то не останется безучастным. А он наверняка сочтет, если вы начнете жечь Париж.
242

Переход, сделанный призраком, не остался без должного
внимания. Акцент сместился с дипломатии на ущерб. Критический ущерб, если учесть, о ком именно говорилось. Скорее всего,
дриады не простили бы Саманте такое заявление, сродни ультимативному выпаду, однако ангел был слишком серьезной фигурой,
чтобы от нее отмахнуться.
— Это фарс! — поразмыслив, заявила Мирдалина. — Пустая угроза, чтобы на нас надавить!
— Ты простой призрак. С чего бы тебя слушать ангелам? — более
резонно выразилась Гуарендиль.
— Будьте внимательнее, сестры. Может это и фарс, однако у призрака короля контакты с ангелом действительно не исключены, —
наставительно произнесла Ирменгарда. — Не думай, что я испугалась, — добавила она Саманте. — Я королева дриад, хранительница великого Руврэ. Твой Ларэндим будет не первым ангелом, с кем
я имела дело.
— Простите меня за прямоту, ваше величество, но он вполне может стать последним, — сознательно пойдя на риск, весьма недвусмысленно намекнула Саманта.
Для некоторых это прозвучало уж слишком. Изменившись в лице,
Гуарендиль и Мирдалина разразились гневными восклицаниями.
Их воля, они бы немедленно присоветовали призраку отправляться куда подальше.
— Тише, сестры! — сохранив хладнокровие, воздела руку Ирменгарда.
Дриады тут же утихли.
Довольно долго королева молчала. Она глядела куда-то вдаль,
на другой берег озера, лишь иногда бросая взгляды на Саманту.
Потом заговорила вновь.
— Хорошо. Допустим, я не хочу столкновения с этим Ларэндимом.
Однако мне нужно нечто большее, нежели слова простого привидения, — неторопливо произнесла она.
— Я представляю здесь его величество Луи XVII. Он наделил меня
правом выступать от его имени, — напомнила Саманта.
— Может, да, а может, и нет, — выразительно изогнула бровь Ирменгарда. — Вот пусть он сам ко мне и придет. Придет и подтвердит все то, что я от тебя услышала. Пусть лично меня убедит. Тогда, возможно, мы заключим договор.
— А если он не сможет прийти? — осторожно, боясь перегнуть
палку, спросила Саманта.
— Я все сказала! Это не обсуждается! Теперь ступай. Аудиенция
окончена, — властно заявила королева, делая повелительный знак.
Не проронив более ни слова, дриады тут же развернулись и ушли.
243

Близился рассвет, когда Саманта вернулась в Сен-Дени. Она
бы пришла и раньше, да в бесплотной форме призрак такси не
поймает. Обретя же ее, вызовет неприятие не столько странным
видом, сколько отсутствием платы за проезд.
— Запрыгивай на попутки. Хоть прямо на капот, тебе же ничто не
угрожает, — лукаво присоветовал юный король. — Даже если свалишься на повороте, что тебе расшибать?
— Ой. Как-то я об этом не подумала, — смутилась Саманта. — Видимо, права Бельмегона, я действительно дурочка.
— Ничего подобного! — строго заявил Луи XVII. — Простодушный
не означает глупый. Не внимай речам демона. Причина в другом.
Ты еще недостаточно освоилась. Призраком ты стала давно, а себя
вернула без году неделя.
— Благодарю, сир, — порозовев, присела в реверансе Саманта.
— Я вроде говорил быть со мной проще, да у тебя, видимо, еще не
выветрилось расшаркивание с Ирменгардой, — укоризненно заметил Луи XVII. — Ладно, какие новости? По твоему лицу вижу,
что тебе есть, о чем рассказать.
На сей раз Саманта считала, что ее миссия увенчалась успехом. Она изложила все подробно, начиная с появления Мирдалины и Гуарендиль. Королева дриад не отвергла переговоры, и в целом отнеслась к ним без враждебности. С предубеждением — да,
но без враждебности. Саманта говорила о многом, и услышанное
Ирменгарда не отринула на корню, ни в общем, ни по отдельности. Людей, конечно, она любить от этого не стала, однако согласилась допустить некий компромисс. Его условие она озвучила яснее некуда. Если Луи XVII лично ей все подтвердит, тогда договор
не исключен, но только так, и никак иначе. Саманта полагала, что
это отличный результат. Ирменгарда не требовала чего-то невыполнимого. Юному королю только и оставалось, что нанести ей визит в Булонский лес, без всякого ущерба для чести и достоинства.
Он ведь не опустится до ничтожного злодея, а встретится с другим
монархом. Встретится и подтвердит слова своей посланницы.
По сути, Луи XVII согласился, что Саманта принесла добрые
вести. Вот только радоваться им отчего-то не спешил.
— Честь и достоинство для меня важны, но только до тех пор, пока служат на благо народа. Ведь кто станет слушать презренного,
никем не уважаемого короля? Ради этого блага я без колебаний
поступился бы и тем, и другим, — неторопливо произнес Луи XVII.
— Условие действительно выглядит проще некуда. Вряд ли Ирменгарда вложила в него коварство. Она желает удостовериться, кого
ты представляешь, на что имеет полное право. Вот только с этим
как раз и возникает серьезное затруднение.
244

— В чем же тут коварство? В чем загвоздка? — озадачилась Саманта. — Теперь, когда мы точно знаем, куда и зачем идти, тебе
уже не нужно отправлять меня на поиски; шататься неизвестно
где, разыскивая поди пойми кого. Тебе всего и остается удостоить
Ирменгарду своим визитом.
— Наивный мой друг. Неужели ты воображаешь, что я гонял тебя
потому, что как королю мне таким заниматься не пристало? — печально улыбнулся Луи XVII. — Поверь, я бы с радостью прогулялся
в Булонском лесу, да и много где еще. Хотя бы для удовольствия.
Вот только с этим небольшая заминка. Я не могу покинуть СенДени.
Даже при своей неопытности, Саманта уже знала, чем обычно отличаются призраки, и умела их различать. Она повидала тех,
кто был привязан к какому-то месту, да и сама прежде относилась
к таковым. Привязки имели разные причины, обусловленные разными же особенностями, однако на Луи XVII ни одна из них вроде
как не распространялась. Об этом говорило его появление в Лувре,
и оно же сбивало Саманту с толку. Встречаясь с ним в Сен-Дени,
она увязывала в уме дворец и аббатство, что автоматически предполагало свободу перемещения. Как оказалось, тут-то и крылась
кардинальная ошибка.
Луи XVII не мог удаляться за пределы усыпальницы. Исключение составлял тот же Лувр, как символ королевской власти, обитель его предков и хранилище трона. Упоминая о неких привилегиях, помимо прочего Луи XVII подразумевал и это. В особых случаях он мог появляться и там, причем мгновенно, без всяких промежуточных путешествий. Например, по зову ангела Ларэндима.
Но и только. Будь все иначе, он не вынуждал бы Саманту каждый
раз приходить к нему в Сен-Дени.
Уразумев причину, исключавшую визит в Булонский лес, Саманта ужаснулась. Она не забыла, как бродила в серых сумерках,
потерянная для себя и мира. Это была беспросветная тоска, в нескончаемых блужданиях на одном и том же кладбище. Вот только
она не оставалась в здравом уме, не пребывала в твердой памяти.
Она словно спала наяву, бледной безмолвной тенью, и не понимала, что происходит. Луи XVII понимал все.
— Теперь ты знаешь, почему простое условие Ирменгарды невыполнимо именно для меня, — безрадостно подытожил юный король. — В отличие от тебя, мне недостаточно осознать, что я способен уйти. Вывести меня за руку не может даже Ларэндим.
— Но из-за чего ты здесь? — проглотив комок, спросила Саманта.
— По какой причине?
— Меня держит здесь ЭТО, — тихо ответил юный король, указав
245

на хрустальный, полностью прозрачный сосуд.
Сосуд, носивший наименование "Сердце Франции", где и впрямь
было заключено его собственное сердце.
На лице Саманты отразилось понимание, смешанное с проникновенной жалостью. Затем, — внезапно, — растерянность и
удивление, сменившиеся еще большей растерянностью и растущей
озадаченностью.
— Погоди, тут что-то не вяжется, — окончательно запутавшись,
произнесла она. — Разве бальзамировать части тела не было в
обычаях погребения королей? Не просто бальзамировать, но и оставлять в разных местах?
— Ты совершенно права, — кивнул Луи XVII. — Так поступали с
незапамятных времен, а мощи моего предка, Луи Святого, и вовсе
растащили едва ли не все. И это не помешало ему упокоиться с
миром, как и другим усопшим. Вот только в моем случае все вышло иначе.
Согласно старинной традиции, французских монархов и
впрямь хоронили отлично от других людей. Забальзамированные,
их внутренние органы могли храниться в разных церквях и городах, равно как и иные части тела. С концепцией воскрешения, соблюдения христианских обычаев это не конфликтовало. Наоборот,
благословлялось духовенством, поскольку носило глубокий сакральный смысл. Как помазанник божий, король, его наместник
на земле, олицетворял две ипостаси — человеческую и божественную. Если первой куда больше внимания уделялось при жизни, то
вторая становилась крайне важна после смерти. Священное тело
монарха подлежало особому обращению, за которым внимательно
следили. Именно поэтому с предками Луи XVII не произошло никаких осложнений. К ним изначально относились должным образом. Увы, похожие действия над его телом произвели совсем другой эффект.
Невинная жертва революции, последний год своей жизни
Луи-Шарль, некоронованный король Франции, провел в ужасающих условиях. За зверями в клетке и теми ухаживали больше. Его
лишения превосходили все пределы даже для отпетых, брошенных
в застенки негодяев. Было просто поразительно, как долго десятилетний мальчик выдержал такое обращение. Смерть пришла к нему в Тампле, где он содержался в одиночном заключении. На дворе стоял 1795 год, не особо лояльный к дворянству в целом и монархии в частности. Вскрытие тела проводилось непосредственно
в тюрьме. Следуя традиции, хирург Филипп-Жан Пелетан выкрал
сердце юного короля. Традиции не выкрасть, а сохранить, что было не так уж и просто во времена Директории, пришедшей на
246

смену диктатуре якобинцев.
Формально, доктор Пелетан сделал хорошее дело, поступив
именно так, как и поступали с королями. Однако дьявол, как говорится, кроется в деталях. Филипп-Жан Пелетан был не только
республиканцем, но и атеистом. Он заспиртовал сердце Луи XVII
не в сакральных целях, а для дальнейшего научного изучения.
Этим он полностью изменил весь ритуальный смысл; сам того не
ведая, даровал не священную свободу, а обрек на заточение. Ведь
тело юного короля тайно погребли в общей могиле — захоронили
во рву, куда сбрасывали останки казненных, уличных бродяг и
нищих попрошаек. Сердце же осталось, заключенное в хрустальный сосуд, а вместе с ним остался и дух юного короля. Смерть не
поставила точку в его страданиях — она открыла их новую главу.
Со временем, хрустальный сосуд начал именоваться "Сердце
Франции". Переходя из рук в руки, оно, в конце концов, вернулось
на положенное место. Спустя два с лишним века, 8 июня 2004 года, оно было погребено в базилике Сен-Дени, усыпальнице французских монархов. Сердце поместили в саркофаг, покрытый знаменем с королевскими лилиями, и на этом его скитания были благополучно завершены. Скитания, но не судьба Луи XVII, ибо с того
момента он стал бесплотным узником аббатства Сен-Дени.
Когда юный король умолк, Саманта долго не осмеливалась
нарушить молчание. Она так и стояла, глядя на хрустальный сосуд, усваивая всю глубину связанной с ним драмы. Луи XVII сообразил, что первой она, видимо, не заговорит. Не решится.
— Я поведал тебе свою историю, — разряжая обстановку, довольно непринужденно сказал он. — Теперь за тобой должок. Теперь
ты должна мне свою.
— Ой. Так я же, вроде, рассказывала, — встрепенувшись, растерялась Саманта.
— Только в общих чертах. О приюте, и о том, что ты ухаживала за
детьми, — заметил юный король. — Однако ни слова о том, почему
ты вдруг стала призраком. Без серьезной причины это ни с кем не
происходит.
— Но большего я не помню! — истово заверила Саманта.
— Я в этом и не сомневаюсь, — кивнул Луи XVII. — Потому и говорю про должок, а не прошу прямо сейчас. Расскажешь, как вспомнишь. А ты обязательно вспомнишь, когда придет время. Твою
память что-то подхлестнет, позволит расставить все точки над i.
— Что?! — жадно спросила Саманта.
— Если бы я знал… — развел руками юный король. — Однако вернемся к делу, — вновь посерьезнел он. — Навести Ирменгарду и
сообщи, что я не могу прийти на встречу. Объясни ей то, что ус247

лышала сейчас от меня.
— Я все исполню! — с жаром воскликнула Саманта. — Я сумею ее
убедить! Она поймет! Я уговорю ее прийти к тебе самой! Вы переговорите, и тогда проблема будет решена!
С визитом в Булонский лес Саманта не затянула. Ирменгарда
не пряталась. Завидев все того же призрака, она вышла к нему
одна. Мирдалина и Гуарендиль ее не сопровождали. Они были не
свитой, а вернейшими сподвижницами, то есть не ходили за королевой попятам, а занимались важными делами. В данный момент
— где-то явно в другом месте.
— Зачем пожаловала? — не слишком дружелюбно осведомилась
Ирменгарда. — Я ожидала увидеть твоего короля.
Саманта принесла церемонные извинения. Затем, стараясь звучать убедительно, изложила особенность создавшейся ситуации.
Она была сама вежливость и красноречивость, а ее обходительности позавидовал бы и придворный. Она очень аккуратно обрисовала суть, и в заключение просила ее величество не гневаться,
войти в положение и навестить Луи XVII в его королевской усыпальнице.
Верховная дриада встретила предложение без энтузиазма.
Слушая Саманту, она неоднократно менялась в лице, и в итоге не
выглядела удовлетворенной.
— Ничего не выйдет, — довольно мрачно ответила она.
— Но ваше величество! Мы очень просим вас пойти на эту уступку! Не из прихоти или гордости, а по объективным, не зависящим
от нас обстоятельствам! — проникновенно воззвала Саманта.
— Не трать слова понапрасну. Я же сказала — ничего не выйдет,
— жестом отринула ее обращение Ирменгарда.
— Я просто не верю, что вы не хотите оказать нам эту честь, —
дипломатично огорчилась Саманта.
— Дело не в том, чего я хочу, а в том, что могу, — нахмурилась королева. — Я прекрасно поняла, почему твой король не в состоянии
прийти ко мне. Я вам даже верю. Но с чего вы оба взяли, что я вот
так запросто покину Руврэ — свою колыбель, дом и трон? Дриады
не способны ходить по вашим улицам и мостовым. Асфальт для
нас как жгучие уголья, а бетон подобен раскаленной лаве. Стоит
мне уйти из леса, углубиться в каменный город — и это станет последним, что я сделаю.
— Вот оно как… — ошеломленно протянула Саманта, даже отдаленно не ожидавшая подобного поворота.
— Да. И потому у нас проблема. Твой король не может явиться
сюда, а мне не удастся прибыть к нему, — подытожила Ирменгарда.
248

— Но что же делать?! — всплеснула руками Саманта.
— Не знаю. Однако это ВАША проблема, — холодно заявила королева. — У вас месяц, чтобы ее решить. По его истечении я буду
действовать так, как пожелаю. На этом все. Я тебя больше не задерживаю.
Дурные вести Луи XVII встретил и глазом не моргнув. Более
того, он даже не выглядел удивленным или расстроенным. Озадаченная такой реакцией, Саманта предположила, что ответ королевы не стал не него сюрпризом.
— К сожалению, я как-то и подозревал. Дриады с городами несовместимы, — подтвердил он свою прозорливость. — Ирменгарда
чертовски права — у нас действительно проблема. Огромная проблема, на решение которой остался всего месяц.
— А что, потом она не станет с нами разговаривать? — недоуменно уточнила Саманта.
— Потом просто не с кем будет разговаривать, — пояснил Луи
XVII. — Если ты не поняла, Ирменгарда объявила день, когда начнет жечь Париж. Дату начала войны. Тогда схлестнутся другие силы, и я уже ничего не смогу поделать.
— Ты предлагаешь известить Ларэндима? — помрачнела Саманта,
ничуть не восторге от такой идеи.
— Ни в коем случае! — воздел руку юный король. — Тогда мы навсегда утратим доверие Ирменгарды, как бы впоследствии ни повернулось дело. Нельзя терять дружбу столь уникального существа!
Я ведь не юлил, когда говорил о восстановлении лесов и плодородия земель. Климат на планете меняется, человечество начинает
скатываться в пропасть. Безжизненные пустыни и растрескавшиеся поля, суховеи и вымирающие континенты — вот его очень
даже вероятное будущее.
— Но мы же не можем сидеть сложа руки! — впечатленная обрисованной картиной, воскликнула Саманта.
— Не можем, — согласился Луи XVII. — Именно поэтому теперь я
прошу тебя только об одном. С данного момента сосредоточься
исключительно на катакомбах.
–6–
Хитросплетения судьбы поистине непредсказуемы, и уж точно для тех, кто не держит в руках ее незримые нити. Откладывая
поручение Ларэндима, Саманта даже не предполагала, что с таким рвением станет его исполнять. Она и прежде не искала повод,
чтобы не возвращаться в мрачные закоулки, а теперь самоотверженно проводила в них сутки напролет; отдавала им все силы,
249

доступные ее бесплотной сущности, лишь ненадолго навещая Пайка и мельком заглядывая в Сен-Дени. Она изнемогала, действуя
на пределе возможностей, однако держалась стиснув зубы, выказывая удивительную стойкость и еще более невероятную волю. Да,
Саманта была призраком, не нуждавшимся в еде и сне, но это не
означало, что ей не требовался отдых.
Катакомбы иссушали. Они давили на Саманту тьмой и горечью, угнетали атмосферой, гасили тот свет, который составлял
каждую частичку ее сущности. Это место не предназначалось для
таких, как она. Его лабиринты заключали в себе других. Они были
их тюрьмой, наказанием и кошмаром. Они таили в себе отчаявшиеся души, порождения иных миров и ожесточенное зло. Там
обитало нечто такое, о чем живые даже не догадывались, но оно и
не выходило к живым, пребывая за гранью доступной им реальности, сокрытое пеленой вездесущей Вуали. Саманта, однако, давно
умерла, отчего и видела все без преград. А еще, как призрак, она
могла пройти туда, куда не был вхож сам Ларэндим; почувствовать вещи, которые укрывались даже от Бельмегоны. Хоть и поистине могущественные, ангел и демон были все же не всесильны.
Именно поэтому им понадобилась Саманта, рекомендованная
ведьмой-вимортусом Шафирой. По той же причине старалась и
сама Саманта. Старалась на износ, вдохновленная речами и благословением юного короля, ибо кроме нее было просто некому.
Черная река не журчала и не плескалась. Та самая река, которую видел убитый катафил Антуан. Ее непроницаемые воды визуально походили на смолу, а от поверхности тянуло мертвенным
холодом. Погружаться в них категорически не стоило, и ходить по
ним не мог даже призрак. Более того, именно призраков эти воды
и уносили. Коварные и лишь внешне спокойные, они пытались затянуть их во мрак, скрыть с головой и навеки сомкнуться над своей жертвой.
Чернота носила не физический характер. Это был психологический осадок, источаемый недобрыми сущностями; пороки, прегрешения и злодейства в текучем воплощении. Река насыщалась
ими как отравленными сбросами, впитывала в себя нескончаемые
терзания, полнилась квинтэссенцией страданий, которые испытывали забытые и отверженные. Она аккумулировала их из ручейков и притоков, набирала полноводную силу и проносила через
весь лабиринт, представляя его артерию и барьер одновременно.
Нечестивые, отчаявшиеся, затерянные духи не видели выхода, ибо путь им всякий раз преграждала зловещая река. Она запутывала их, обманывала восприятие и уводила неведомо куда. Стараясь ее преодолеть, духи искали мосты, нащупывали брод, но
250

даже в случае успеха опять удалялись в катакомбы, чтобы в итоге
выйти все к той же реке. Саманта видела их тени, мелькавшие то
в отдалении, то неподалеку. Они шелестели во тьме и нашептывали жуткие вещи. Они подкрадывались и таились, искали, на ком
выместить злобу и бормотали всякое. Саманта их не боялась. При
всем желании, другие призраки не могли ей навредить, как бы ни
старались и ни грозили. Опасные лишь для живых, они были не в
состоянии напасть на нее или как-нибудь помешать. Формально
это означало неуязвимость, однако беспечность проявлять не
стоило. В запутанных переходах, среди костей и черепов призраки
обитали не одни.
Светляки, они же болотные огоньки, присутствовали и в катакомбах, хотя технически ни к болотам, ни к катакомбам отношения не имели. Они появлялись везде, где бродили неупокоенные
души, и кружили возле недостойно захороненных трупов. Учитывая обстоятельства, в Парижском оссуарии хватало и тех, и других. Светляки не нападали, и вообще были условно безобидны, вот
только идти за ними не стоило. Путеводные огоньки, ведущие через тоннели или тьму, обычно заманивали в трясину или куда похуже. Живые тонули, доверившись их свечению, или срывались в
глубокие колодцы. Призраков они сбивали с толку, водили по кругу или прикидывались другими призраками, улавливая и отражая
своеобразное эхо. Саманте они изрядно мешали. Ведя свои поиски, она постоянно наталкивалась на их фон и неоднократно следовала за ложной целью. Не будь она мертва, светляки давно бы
завели ее в ловушку, стали не причиной, но предпосылкой гибели.
Иными словами, неприятностей от них хватало, и Саманте приходилось проявлять внимательность, чтобы не сбиться с пути и не
уйти еще дальше от цели.
О присутствии кого-то еще говорил странный клекот. Саманта не знала, кто его испускал, однако точно не духи, в обычном их
понимании. Он всегда раздавался лишь издали, а его источник ни
разу не попался на глаза. Он словно нарочно держался на расстоянии, то ли присматриваясь к Саманте, а то ли намеренно ее
избегая. Совсем, при этом, не исчезал. Оставаясь на грани слышимости, он то и дело давал о себе знать, когда тише, когда громче, но всегда вдалеке и поди пойми где. Держа ухо востро, Саманта все высматривала, не покажется ли тот, кто издавал этот звук,
однако так никого и не увидела.
На некие сущности указывали и тени. Не те, что бродили в
виде духов — поблекших, безмолвных и затерянных. На стенах и
сводах, среди переходов и нагромождения костей мелькали, порой, чьи-то мимолетные силуэты. При отсутствии освещения это
251

было очень примечательно, и от зрения призрака не укрывалось.
Как это вообще возможно? Какие силы проявляются в темноте ее
же отпечатками? Кто отбрасывает тень, если нет даже малейшего
проблеска света? Видимо, кто-то такой, чья суть напрямую увязана с воплощением мрака. О большем приходилось лишь гадать, а
еще надеяться, что тени не заинтересуются Самантой — ни сами,
ни те, кому они принадлежали.
Казалось, черная река текла по кругу. Она то резко забирала
в сторону, а то тянулась вдаль неторопливым и геометрически
правильным изгибом. Чередуя повороты, она могла уйти направо,
а затем резко налево, но в итоге снова выровняться в прежнем
направлении. Ее метания сбивали с толку, однако Саманта раскусила подвох. Едва заметно русло шло под уклон. Оно не кружило
— оно уводило все ниже, опускаясь в неведомую глубину по спирали. Это объясняло, отчего Саманта испытывала двойственность,
одновременно и приближаясь к цели, и вроде как удаляясь. Радиально она и впрямь могла отдаляться, но в конечном счете становилась все ближе. Спустя несколько витков в этом не оставалось
никаких сомнений, что, безусловно, воодушевляло. К сожалению,
воодушевление нивелировало поведение реки.
Продолжая раздаваться, черная вода почти поглотила берега,
оставив от них только узкую кромку. Дорожка из плит превратилась в жалкую полоску, чья ширина продолжала таять. Саманта
уже не шла, поддерживая высокий темп — она осторожно пробиралась, высматривая, куда поставить ногу, чтобы не потерять
равновесие и не свалиться в реку. В конце концов, она и вовсе остановилась. Берег настолько сузился, что дальнейшее продвижение сулило подлинную опасность.
Взвешивая все за и против, Саманта соображала, идти ли
дальше. Чутье звало ее вперед — туда, куда утекала черная вода.
Полоска суши, однако, критически уменьшалась. И без того не
тротуар, она сокращалась до жалких дюймов, практически сравнявшихся с поверхностью реки. Саманта все еще могла пройти,
но стоило ей оступиться — и это наверняка закончилось бы падением. С другой стороны, какие у нее были варианты? Смастерить
себе плот из костей? Вернуться, чтобы поискать обходной путь?
Такой не факт что вообще существовал, а река вела в правильном
направлении. Топчась на месте, Саманта колебалась, вглядываясь
в длинный изгиб. Затем решилась, поступившись благоразумием
ради цели. Бочком-бочком, она пошла вдоль стены, держась к ней
спиной и стараясь не свалиться.
Ловушка это была или случайность, некая особенность или
нечто большее — призраку извне оставалось невдомек. Здесь, в
252

катакомбах, он ориентировался постольку поскольку, и просто не
знал обо всех особенностях. Да какое там особенностях — он вообще мало что о них знал, исходя из скудных, полученных в Лувре
сведений. Он — то есть Саманта. Сорваться с узенькой кромки
было проще некуда даже для ее бесплотной формы, без всякой посторонней помощи. А ей еще и помогли. Вынырнув из воды, лодыжку Саманты обвило гибкое щупальце, такое же черное, как и
река. Оно и казалось частью реки, внезапно обретшей столь цепкое воплощение. Какое-то мгновение — и вот оно уже держит Саманту словно цепь, лишая всякой возможности вырваться. Еще
мгновение, рывок и…
Нет, Саманта не полетела в реку, вздымая фонтаны неестественных брызг, и не ушла в нее с головой, затянутая тягучим и неумолимым водоворотом. Блеснув зарницей, ее фигура испустила
свет, особенно яркий в том месте, где к нему прикоснулась хищная тьма. Щупальце отдернулось столь же стремительно, как и
появилось. Извиваясь и трясясь, оно засновало в стороны так,
словно сильно обожглось, а затем нырнуло в глубину, откуда донеслись глухие протяжные звуки. Вода приподнялась, вздымаясь
тяжелыми бурунами, но быстро осела и успокоилась. Как оказалось, щупалец было много, однако все они передумали хватать неподходящего призрака. Протянувшись к нему отовсюду, они вынесли урок и ретировались, беззвучно исчезнув в смолистой мгле.
Река решила оставить его в покое. Именно река, ибо Саманта поняла, что эти образования и впрямь были ее неотъемлемой частью.
Изрядно испугавшись, назад она, тем не менее, не пошла, ибо не
видела в этом смысла. Все теми же шажками она двинулась дальше, установив с рекой некий паритет. Та не стремилась ее схватить, а Саманта старалась не свалиться в нее сама.
Подземное русло не уводило в бесконечность, хотя чем дальше, тем больше оно именно такое впечатление и производило. За
очередным изгибом оно закончилось, резко раздавшись вширь,
как бывает, когда река впадает в озеро. Но это было не совсем
озеро — скорее, череда водоемов, наполнявших сеть из смежных,
связанных между собой пустот. Как маленькие гроты, они теснились друг за другом наподобие сот, визуально не имевших конца и
края. Пройти можно было лишь у самых стен, при необходимости
перепрыгивая через протоки. Пустоты походили друг на друга
словно близнецы. Одинаковые стены увенчивались одинаковыми
низкими сводами, с одинаковой черной водой внизу и покатыми
берегами по периметру. Чернота, вздымавшаяся снизу вверх, тоже была одинаковая. Эта отличительная черта стала очевидна, когда Саманта миновала их длинную череду. Покинув речной канал,
253

она углубилась в ячеистое озеро, отмечая необычный даже для
этого места эффект.
По сути, вокруг находилась все та же река. Она была везде, в
каждой из пустот, заливая их до краев неизменной смоляной
тьмой. А еще она заливала одну из их стен. Наползая на берег, она
поднималась по камню и тянулась вверх, превращаясь в обратный
водопад, неестественную, против всех законов физики, завесу.
Впрочем, какие там законы физики… Здесь, в этих сюрреальных
катакомбах, они не особо и действовали, поскольку их лабиринты
не принадлежали к известному людям миру. Их переплетения и
закоулки не предназначались для живых. Они служили другой цели, но именно потому Саманта сюда и пришла. Пробираясь чередой пустот, она вдруг ощутила, что близка к цели как никогда. В
одной из них она и остановилась, глядя на черную, вертикально
вздымавшуюся воду.
Ошибка исключалась — чутье звало именно сюда. Куда бы
Саманта ни отходила, как бы ни разворачивалась, она ощущала,
что удаляется от незримого маяка. Покружив по соседним пустотам, всякий раз она возвращалась и снова останавливалась у вертикальной завесы. Дальше пути не было, но правильно ли она понимала ситуацию? Устройство этого кошмарного, давившего на
нее места. Не в том ли и заключалась хитрость, чтобы сокрыть
свои тайны за тем, куда не осмелится соваться ни одна вменяемая
душа?
Время шло, словно пробегая по челу неощутимым дуновением. Саманта колебалась, не зная, как поступить. Она чувствовала,
как тают ее силы, и как слабеет, затухает ее внутренний свет. Она
понимала, что надолго ее не хватит, но также понимала и то, что
так далеко никогда еще не забиралась. Казалось, до цели было рукой подать, стоило лишь сделать последний недолгий рывок. Вот
только сделать прямо в черную воду, которая только и ждала, чтобы поглотить неосторожного призрака. Словно уловив его неуверенность, она вдруг пришла в движение. Доселе спокойная, она
подернулась рябью, а затем стала волноваться, расходясь концентрическими кругами. Она вела себя так, словно реагировала на
присутствие Саманты и вступала с ней в некое взаимодействие.
Волнение черноты выглядело довольно жутко. Убоявшись ее
намерений, Саманта было попятилась, собираясь поискать альтернативу, и вдруг вспомнила юного короля, когда подумала, что
вернется ни с чем. Он-то, поди, не отступил бы перед преградой,
послушался зова своего сердца. Благородное и сострадающее, оно
никогда бы его не подвело, точно указав, куда идти, и что следует
сделать. Указав точно так же, как чутье души указывало и Саман254

те. Ой непроста тут обратный водопад, и не случайно он расходится волнами, стоит приблизиться к его поверхности. Подавив
нараставший страх, Саманта приободрилась. Ее стойкость немедленно вернулась, а вместе с ней окрепла и ослабшая воля. Окреп и
душевный свет, уверенно растолкав наседавший мрак. Стиснув
кулаки, Саманта решилась. Набрав в бесплотную грудь побольше
ненужного воздуха, она зажмурилась и шагнула в колыхавшуюся
водную мглу.
Ночные кошмары, худшие в жизни страхи и самые дикие,
порожденные безумием фантазии — все это накатило в одно мгновение, при контакте с черной рекой. Но только на мгновение. Хоть
и впитывая в себя все дурное, она не поглотила Саманту и не накрыла бесконечной тьмой. Глубиной всего несколько дюймов, волнующаяся поверхность служила своеобразными вратами. Перекрывая проход, она осталась за спиной, а впереди, с изгибами и
развилками, тянулись привычные стены из костей.
Чего бы Саманта ни ожидала, однако уж точно не очередной
секции катакомб. Недоуменная и даже разочарованная, она постояла, озираясь, а затем углубилась в коридор. Целую череду коридоров, сменявшихся один за другим. Ее привело сюда чутье, и
оно же звало дальше, хотя теперь обрело расплывчатый характер.
Это выражалось самым непосредственным образом. Оказываясь
на распутье, Саманта уже не понимала, идти ей направо или налево, протиснуться между выступами или вообще вернуться назад.
Фактически, отныне она шла абы куда, и с каждой минутой все
больше опасалась заплутать. Прежде она точно знала, как выбраться наверх, однако теперь, за черной завесой, она ощутила
себя в шкуре неопытного катафила. Лабиринт перестал ей открываться. Она шагала по нему наугад, и лишь старалась запомнить
каждый поворот. Тех ведь хватало, как и тупиков, а такие скитания и впрямь могли закончиться очень плохо.
Силы Саманты иссякали. По сути, она держалась лишь усилием воли. Если бы не обещание, данное Луи XVII, она бы давно
ушла, восстанавливаться и отдыхать. Ее удерживала близость цели, боязнь потерять такой несомненный, с трудом достигнутый
прогресс. А низкие своды, тем временем, давили все сильнее. Вездесущая тьма стала по-настоящему густой, холодной и какой-то
колючей. Саманта напоминала свечу, чей трепетный фитилек колебался в порывах налетавшего ветра, доедал заплывавший огарок и грозил угаснуть навсегда. Пробираясь меж костей, она уже
начинала думать, что переоценила свои возможности. За себя Саманта не особо переживала, однако душу сильно щемило, когда
она представляла, как подведет юного короля, и как останется без
255

ее поддержки подающий надежды Пайк. Протиснувшись в очередной проход, она уже решила, что не выберется отсюда никогда, как вдруг костяные кладки разошлись, открывая довольно
широкий коридор. Он тоже вел во тьму, но тьма эта носила несколько иной характер.
Глазам Саманты предстал просторный зал. Его далекие своды
терялись где-то в выси, а стены разбегались далеко в стороны. В
зале громоздилась земля, накиданная из вырытых ям. Ям было
много — очень много, и у каждой, помимо земли, лежали мертвые,
изъеденные тленом тела. Из одной доносился характерный шум.
Судя по звукам, там кто-то копал. Иногда, над кромкой провала,
мелькало нечто похожее на кожаную шапку, увенчивавшую чьюто голову, и над ним же вздымалась ржавая лопата. Саманта ощутила, что она у цели. Ощутила так ясно, как никогда. Забыв про
все напасти, она устремилась к яме, но тут произошло нечто совсем уж неожиданное.
Земля впереди раздалась. Дав трещину, она образовала провал, из которого поднялась высокая человеческая фигура. Человеческая, впрочем, только на первый взгляд. Отступив на шаг, Саманта всмотрелась в нее и обомлела. Дальнейший путь ей преградило чудовище, облаченное в дырявую, с ободранными полами
мантию. Сквозь нее, в груди и боках, проглядывали белесые кости.
Долговязые, узловатые в коленях ноги уходили в громоздкие, подозрительной кожи, сапоги с широкими раструбами. Пряжку пояса, сложенного из фаланг пальцев, составлял беззубый череп. Чудовище склабилось, выказывая не столько рот, сколько клыкастую
дыру. Лишенное всякой мимики, его лицо походило на гротескную, плохо приклеенную бумажную маску. Голову увенчивала тиара, звеневшая металлическими кольцами цепей, а в руках оно
держало косу, чей изгиб окаймляла не то ржавчина, не то засохшая, бурыми пятнами, кровь.
Да, чудовище не было человеком, ни по особенностям скелета, больше похожего на сплетение ветвей, ни по плечам и хребту,
из которых торчали длинные шипастые кости. Его глаза горели
двумя угольями, источавшими завитки чадного дыма, и такой же
дым струился из глотки, где тлело коптящее нутро.
— Ни шагу дальше, — выдохнуло чудовище, засипев так, словно
воздух выходил из пробитых кузнечных мехов. — Сюда тебе пути
нет.
Атаки не последовало. Испугавшись худшего, Саманта попятилась, однако кошмарное существо не сдвинулось с места. Оно
лишь молча покачивало косой и не спускало с нее глаз, отслеживая каждое движение. Саманта сообразила, что услышала не угро256

зу, а некое предупреждение, высказанное хоть и шипящей, но все
же разборчивой речью. Смахивая на человека, чудовище и говорило как человек, однако чутье подсказывало призраку, что это
был кто-то совсем другой. Кто-то, кто объявился неспроста и уже
напал бы, если бы захотел. Шагнув вперед, Саманта проверила
свою догадку. Придя в движение, чудовище зашипело, отводя для
удара громадную косу. Саманта немедленно отступила, и неведомая сущность тут же вернулась в прежнее положение. Она просто
стояла, держа свое грозное оружие, и не издавала ни звука, если
не считать позвякивавших цепей.
Несколько минут сохранялся статус-кво. Чудовище не исчезало и не шевелилось, не считая плавных колебаний косы. Не двигалась и Саманта, созерцая внезапное препятствие и соображая, что
же теперь делать. Идея пришла методом простого исключения.
Бочком-бочком, она начала смещаться, желая удостовериться, не
удастся ли пройти в обход. Не удалось. Перехватив косу, чудовище
шагнуло наперерез. Маневр в другую сторону привел к тому же
результату. Как бы Саманта ни кружила, оно всегда преграждало
ей путь, не позволяя углубиться в зал ни напрямую, ни вдоль стены. В конце концов, ему это явно надоело, и оно снизошло повторить предупреждение.
— Уходи, — снова выдохнуло оно. — Сюда тебе пути нет.
Но уходить Саманта не собиралась. Пассивность чудовища сподвигла ее на отважную попытку. Сделав обманный маневр, она сунулась было слева, а затем ринулась направо.
Помноженная на быстроту, ловкость сулила успех, теоретически подкрепляемый неуязвимостью призрака. Его нельзя было
убить, так может чудовище страшно лишь на вид? Как ему удастся поразить бесплотную, лишенную всякой материи душу? Способно ли оно вообще причинить давно скончавшейся девушке какой-то вред? Саманта, конечно, не хотела это проверять. Предположения — это одно, а реальность — совсем другое, особенно когда дело заходит о собственной шкуре. Хоть и осмелев, она предпочитала избегать непредсказуемого контакта, отчего и старалась
проскользнуть проворной газелью. Увы, чудовище оказалось еще
проворнее. Крутанувшись на месте, оно не пустилось в догонялки
и атаковало не с тыла, а навстречу. Перехватив в руках косу, оно
прочертило ей дугу под сто восемьдесят градусов. Рассекая пустоту, лезвие мелькнуло разящей молнией и встретило ускользавшего
призрака.
Не успев перепугаться, Саманта подумала, что тут ей и конец. Удар пришелся прямо в торс, и должен был разрубить ее пополам. Но не разрубил. Насквозь, при этом, он тоже не прошел.
257

Издав сердитый гул, во тьме фонтаном сыпанули искры, когда коса поразила бесплотное тело Саманты. Ее словно поездом сшибло.
Вот только что она бежала вперед, а вот уже летит назад. Летит,
падает и катится кубарем, будто отброшенная пинком кукла. Физической боли она не почувствовала, да и не могла почувствовать,
зато от круговерти потеряла ориентацию в пространстве. Распластавшись у входа в зал, она еще долго лежала, приходя в себя, а
когда поднялась, чудовище недвижно стояло на том же месте.
Свидание с косой обошлось без увечий и переломов. Как призрак, Саманта даже синяков не получила, хотя и чувствовала себя
словно после центрифуги. Уяснив, что осталась невредимой, она
осмелилась на вторую попытку, о чем немедленно пожалела. Вероятно, настырная гостья начинала чудовищу надоедать. Щадя ее
поначалу, оно меняло милость на гнев. Удар был явно сильнее предыдущего. У Саманты аж в глазах потемнело, а ее бесплотная фигура стала бледной и полупрозрачной. С трудом поднявшись, она
уже не пыталась испытать чудовище, а только и смотрела на него,
расстроенная непреодолимым препятствием. Непреодолимым как
раз тогда, когда до цели оставалось всего ничего. Она была там, в
той яме, выбрасывая оттуда кости и комья земли.
— Кто вы? Почему вы меня не пускаете? — не выдержала Саманта.
На ответ она особо не рассчитывала. Она спросила так, между
прочим, устав терзаться бесплодными догадками. Спросила просто для того, чтобы сделать хоть что-нибудь.
— Что? — внезапно отозвалось чудовище.
— Кто вы? Зачем вы мне мешаете? — тут же встрепенувшись, повторила Саманта.
Гротескная, лишенная мимика маска — и та исказилась. Чудовище так удивилось, что отступило на шаг. Его угольные, доселе
сверлившие призрака глаза окинули его с таким выражением,
словно увидели впервые.
— Ты не знаешь, кто я? — в голосе чудовища прозвучало подлинное изумление. — Ты пришла сюда, отыскала путь, и даже не знаешь, с кем столкнулась?
— Знала бы, не спрашивала бы, — резонно заметила Саманта.
— Тогда пусть так и остается! — громыхнуло чудовище. — Возвращайся назад! Туда, где тебе надлежит быть, наивная светлая
душа! Это место не для таких, как ты! И дальше тебе ходу нет!
— Но мне нужно пройти, — заупрямилась Саманта. — Мне нужен
тот, кто роется в той яме.
Неожиданный диалог придавал смелости. Если чудовище
снизошло до контакта, если оно не настроено нападать и вредить,
258

значит, авось с ним и удастся договориться. Приободрившись,
Саманта уже не боялась раскатов его голоса и косы, чье острие
маячило в неприятной близости.
— Я ненадолго, — пообещала она. — Одна нога здесь, другая там.
— Мое терпение на исходе! — прогудело чудовище. — Я не трогаю
таких, как ты, но и пропустить не могу! Уходи! Немедленно! Иначе
я могу передумать!
— Таких, как я? Каких таких? — невольно озадачилась Саманта.
— Светлых. А он — черный, — пояснило чудовище, указывая в
сторону ямы. — Немыслимо! Как и зачем ты вообще сюда явилась,
не зная столь элементарных вещей?!
— Один ангел подсказал, — довольно дерзко, однако не без умысла
ответила Саманта.
Она подумала, что в данной ситуации было очень даже не лишне
упомянуть о столь примечательном знакомстве.
— Вот пусть этот ангел тебя и просветит! — рассердилось чудовище. — Авось до тебя и дойдет, во что ты ввязалась!
Саманту такой исход не устраивал. Пользуясь случаем, она
собиралась разговорить неведомое существо, на поверку вроде
как не такое уж и страшное. С королевой дриад нашла язык — и с
ним найдет. Ох, как же она ошибалась! Похоже, чудовище и
впрямь делало для нее исключение, однако его терпение иссякло.
Уяснив, что по-хорошему призрак не уходит, оно перешло от слов
к делу. Тут-то Саманта и поняла, насколько ее до сих пор щадили.
Чудовище двигалось с невероятной скоростью. Его коса разила
быстрее молнии. Удар был такой силы, что в глазах все не потемнело, а погасло. Саманта только и ощутила, что куда-то летит. В
себя она пришла уже снаружи, выброшенная из обратного водопада. Перелетев через черную воду, она грохнулась у противоположной стены и лежала там до тех пор, пока не вспомнила, кто
она вообще такая.
Выбираться назад оказалось несравнимо легче. Темные лабиринты уже не препятствовали Саманте, как будто сгущаясь перед
ней и запутывая. Складывалось впечатление, что они и сами от
нее избавлялись. Черное озеро вскоре осталось позади, а вместе с
ним, как-то уж очень быстро, и река, со всеми ее спиральными
кругами. Череда катакомб Саманту не задерживала. Костяные нагромождения расступались, не заслоняя и не скрывая проход, и
даже самые хитроумные развилки не представляли для нее головоломки. Она хорошо ощущала, куда шла, и на сей раз ей никто
не препятствовал.
В обычные, доступные живым катакомбы Саманта выбралась
до того, как окончательно обессилила, и даже с некоторым запа259

сом. Шум подземки указывал, что ее изнурительное путешествие
окончено. Отдыхать, однако, она не собиралась. Еще способная к
продуктивной деятельности, она повертела головой и направилась
к ближайшему поезду. С докладом затягивать не стоило. Миновав
пару тоннелей, она свернула раз, другой, примерилась было пройти сквозь служебную дверь и вдруг наткнулась на одинокого катафила. Этот бородатый, подобающе снаряженный мужик явно
пребывал в поисках острых ощущений.
— Тянет волка в лес, — пробормотала Саманта. — Вот же неймется всяким оболтусам.
Торопливые шаги замерли сами собой. Хоть и спеша по делу,
Саманта замедлилась, а потом остановилась. В обычном случае
она прошла бы мимо, ничем не выдавая своего присутствия, но
сейчас ее слишком разбирало от недавних впечатлений. Насмотревшись на страдания и жуть, она была раздосадована неуемным
и неуместным интересом любителя экстрима. Вот же шастают да
шастают, даже не понимая, куда лезут! Чего вы забыли в оссуарии?! Что вам неймется бродить среди мертвых?! Распаляясь от
этих мыслей, Саманта вышла из себя, что случалось с ней крайне
редко. Возможно, ее реакция была продиктована недавними потрясениями, а может, то сказывалась черная вода, которой она
пусть и ненадолго, но коснулась. Вода, которая вбирала наихудшие человеческие деяния и помыслы. Как бы там ни было, она
окончательно разошлась и решила преподать катафилу урок.
Добрый призрак тоже умеет до чертиков напугать. Однажды
рассердившись, Саманта нагнала страху на Вудса и Бауэр, только
не специально. Сейчас она провернула такой фокус целенаправленно. Чего бы ни жаждал в катакомбах бородатый, к этому вряд
ли относилось жуткое привидение. Объявившись во всей красе,
Саманта истошно завизжала, поубедительнее расставила руки и
двинулась к нему. Ее развевавшиеся волосы походили на волосы
утопленницы. Лицо искажалось как у голодного упыря, а бескровные губы окаймляли ряд ощеренных зубов. Сквозь старинную
одежду проглядывали череп и кости, такие же полупрозрачные,
как и тело. Для пущего эффекта Саманта сверкала глазами, испускавшими неземной свет. Последним штрихом стали скрюченные пальцы, хищно подрагивавшие в ожидании горячей плоти.
Выходка получилась на славу. Бородач впечатлился дальше
некуда. Застыв на пару секунд, он вытаращился на внезапное
зрелище, разинув рот и не издавая ни звука. Затем завопил так,
что его, вероятно, слышали и на другом конце Парижа. Бросив
все, что держал в руках, он шарахнулся назад, потерял равновесие
и шлепнулся на пол. Созерцая подступавшего призрака, он отпол260

зал в сидячем положении, отталкиваясь ногами и не в силах отвести от него взгляда. Орать при этом он не переставал. Оценив
ситуацию, Саманта решила ускорить процесс, а то мужик как-то
не слишком торопился. Прекратив визжать, она зашипела получше змеи, вздыбив волосы так, словно ее шарахнуло током. Бородач оценил это по достоинству. Он даже не вскочил — он подпрыгнул будто подброшенный взрывом, и задал заячьего стрекача.
Выделывая огромные прыжки, он унесся по тоннелю быстрее ветра, не забывая сотрясать пространство дикими воплями.
О том, что такой поступок ее не красил, Саманта подумала
лишь тогда, когда угомонилась и приняла обычный вид. Она не
сомневалась, что экстремал еще не скоро вернется в оссуарий, если вообще вернется. В этом свете ее затея была оправдана и вполне удалась. Другое дело, побочные эффекты. Так ведь и до инфаркта можно довести, или энуреза с нервной горячкой. Ночные
кошмары тоже никто не отменял. Кто знает, сколько бедняге будет
сниться жуткий призрак. Призрак, который в жизни и мухи не
обидел, да он-то этого не знал.
Саманте стало совестно. Чем дольше она размышляла, что
натворила, тем больше стыдилась своего хулиганского поступка.
Она бы и побежала за бородачом, чтобы успокоить его и нивелировать последствия потрясения, однако того и след простыл. Уразумев, что ничего теперь не поделаешь, Саманта тяжело вздохнула. Вот уж постаралась так постаралась. Прямо как черт попутал.
Снова став невидимой, она развернулась и побрела на шум пробегавшего поезда, и всю дорогу, пока ехала в уголке вагона, терзалась уколами возмущенной совести.
Компания в Лувре собиралась по зову Шафиры. Пройдя мимо
привратников, неизменно плетущих свой бесконечный заговор,
Саманта увидела ведьму, чинно сидевшую в одном из кресел. Думая о своем, та выглядела совершенно неживой, которой, собственно, как вимортус и была. Ощутив присутствие призрака, она
оборотила на него свой внимательный взгляд.
— У меня срочное сообщение, — заявила Саманта.
Ведьма кивнула. Уставившись в пространство, она принялась беззвучно шептать губами. Ее глаза стали бесцветными, а взор отсутствующим. Она словно общалась с незримыми, видимыми только
ей сущностями, как делают шаманы, наглотавшись всяких грибов.
Разница заключалась в том, что шаманы обычно беседовали с
плодами галлюциногенов, то есть своим воспаленным воображением, в то время как Шафира и впрямь входила в контакт с вполне конкретными персонами.
Первым в комнате показался Луи XVII. Просто из ниоткуда,
261

как и положено призракам. Подойдя к Саманте, он приветливо
поздоровался и озабоченно осведомился о ее самочувствии. Она
выглядела слишком усталой, чтобы это укрылось от его проницательного взгляда. Без напускного героизма, Саманта призналась,
что еле ноги волочит, однако у нее очень важные новости. Она
должна рассказать, чем закончился ее поход в катакомбы. Не
только рассказать, но и получить новые инструкции, иначе следующий окажется бессмысленным.
— Ни слова больше. Подождем остальных, — воздел руку Луи XVII,
поскольку понял, что Саманта намеревается выложить ему все.
И тут же завел с ней непринужденный разговор.
В отличие от призрака короля, ангел и демон не всегда появлялись незамедлительно. Их приходилось ждать, и продолжительность ожидания зависела от того, чем они занимались. Ларэндим
вполне мог громить кого-то на другом конце Земли, а то и вовсе
пребывать где-то вне ее. У Бельмегоны тоже хватало забот, как
среди людей, так и за пределами доступного им мира. Оба слышали призыв Шафиры и никогда не игнорировали. Они понимали,
что ведьма просто так звать не станет. Откликнувшись в ее сознании, они обещали вскоре прибыть, и велели обождать. Призраки
и ждали. Развлекая Саманту, юный король рассказывал забавные
истории, возвращая румянец на ее бледное лицо. Ведьма тоже никуда не торопилась. Неся вахту в Лувре, она привыкла к неподвижности, вполне присущей мертвому телу. Прислушиваясь к разговору призраков, она приглядывала за окружающим пространством и думала о своем.
Хоть и создания высшего порядка, телепортироваться ангел и
демон не умели. Во всяком случае, на Земле. Для преодоления
больших расстояний они пускались на хитрость. Уходя в свои миры в одном месте, они тут же возвращались оттуда в желаемом,
что и выглядело как мгновенное перемещение, однако таковым не
было. Их появление выглядело весьма примечательно, не предназначаясь для глаз простых смертных.
Ларэндим представал в потоке яркого света, льющегося из
раздавшегося пространства. Реальность как бы расслаивалась,
наполняясь клубами белого эфира, в ней раздавалось окно, и оно
пропускало ангела, во всем его крылатом великолепии. Саманта не
решалась спросить, считаются ли крылья обязательным атрибутом
перемещения, ибо на Земле он их обычно не показывал. Вопрос о
цвете она также не поднимала. Оперение у Ларэндима отливало
золотистым, словно окрашенным в тона раннего восхода. Его
крылья не подчинялись законам физики, отчего он легко складывал их за спиной сквозь любое одеяние. Это было воплощение све262

та, вполне способное обрести и твердость, и условную материальность. Их-то и видел Ленни, своим взором медиума, и временами
видела Саманта, когда вот так, откуда-то извне, объявлялся этот
нетривиальный ангел. Прибыв на зов Шафиры, он наполнил комнату светом, откуда и предстал во всей красе — пластинчатых
доспехах и фигурных накладках. Доспехи, впрочем, он тут же
сменил на армейскую форму, сделав это простым мановением руки. Крылья же сложил, чем окончательно принял вид обычного человека, только очень рослого и мускулистого.
Дольше всего пришлось ждать Бельмегону, застрявшую гдето почти на час. Ларэндим уже начал ворчать, очень нелестно отзываясь о демоне, когда тот, наконец, изволил явиться в Лувр. Пол
в комнате покраснел, словно начал светиться изнутри. Его пустой,
не заставленный мебелью участок покраснел особенно. Казалось,
он вот-вот воспламенится, настолько насыщенная там пошла
краснота, характерная для жерла вулкана или раскаленного металла. Огнем не полыхнуло, но он вдруг раздался, пойдя сетью
крупных ширившихся трещин. В центре образовалась дыра, откуда повеяло жаром и пахнуло чем-то очень неприятным. Вероятно,
серой. Бельмегона поднялась в столбе дыма и копоти, обрамленная искрами и завитками пламени. Саманте очень не хотелось
представлять, откуда явился демон, да и спрашивать. По сути, это
и так было понятно, хотя она успела узнать, что мироздание не делилось только на землю, рай и ад.
Как и в случае с ангелом, появление демона носило некий
косметический характер. Все метаморфозы были временными, не
имея физических последствий. Пол остался целым, без единой
трещины. Дыра исчезла, а вместе с ней дым и пламя, не оставив
опалин и следов копоти. Красное свечение унялось. Теперь оно исходило лишь от глаз Бельмегоны, но и те вскоре погасли, обретая
вид обычных человеческих.
— Приношу свои извинения, задержалась, — мурлыкнула Бельмегона. — Несговорчивая попалась душонка. Долго я ее уламывала, а
упускать не хотела.
Разумеется, она обронила это специально, давая понять, что ее
очередное коварство увенчалось успехом.
Пока ангел разбирался с какими-то напастями, демон традиционно промышлял душами. Это не означало, что он приходил и
торговался. Методы заполучить их он использовал разные, в том
числе подстроив любовный треугольник, финансовые потрясения,
кровопролитный конфликт, а то и войну. В его арсенале водилась
уйма всяких приемов. Могущество демона расширяло его возможности, а людские слабости становились для него маяком и врата263

ми. Лишь выглядя утонченной женщиной, по сути Бельмегона была совсем другим существом, чьи чувства и помыслы не имели с
человеческими ничего общего. Искусная обольстительница, она
была очень умна и еще более хитра. А еще она была жестока и
расчетлива, получая наслаждение от истязания других. Вид ангела, скривившего мину, доставил ей подлинное удовольствие. Она
прекрасно знала, насколько Ларэндим не переносит ее деятельность, отчего и не забывала о ней напоминать. Она ведь также
знала, что он ничего ей не сделает, пока находит их сотрудничество необходимым.
Не заостряя внимание на поисках, Саманта лишь вкратце
рассказала, как добралась до цели. Вот там она расписала увиденное в деталях. Увиденное и услышанное, дословно передавая разговор с неизвестным существом. Закончила она своим фиаско, то
есть ударом косой, вышвырнувшим ее прочь.
— Я так понимаю, мимо него мне не пройти, — подытожила она.
— Что это вообще за чудовище, и как с ним сладить?
— Досадно, — вместо ответа помрачнел Ларэндим. — Я надеялся,
все окажется проще.
— Да ладно! — откровенно усомнилась Бельмегона. — Ты прекрасно знал, куда посылаешь эту девчонку, и удивляешься, что
там оказался макресторий?
— Кто? — переспросила Саманта.
— Макресторий. Страж мятущихся душ. Тех, что находятся в подвешенном состоянии, отказываются подчиняться или пытаются
сбежать, — пояснила Бельмегона.
Пояснила явно в пику Ларэндиму, который заведомо был в курсе,
однако Саманте, по своим соображениям, не сообщил.
— Не стоит ей слишком много знать, — покосившись на демона,
тут же он эти соображения и озвучил.
— Послушай меня, наивное дитя. Послушай добрую Бельмегону,
раз уж этот нехороший ангелочек не считает нужным тебя просветить, — ядовито улыбнулся демон.
Саманте, в общем-то, оказалось без разницы, кто предоставит ей
нужные сведения, и она вся обратилась в слух.
Макресторий — это было не имя, а сущность, но не чета каким-то вампирам или русалкам. В завуальной иерархии они считались близки к ангелам и демонам, а в некоторых особенностях и
вовсе с ними равнились. Вот только моральной направленности
они не имели. Он не творили так называемое добро или зло, а просто делали то, для чего предназначались. В известном смысле, они
были нейтральными существами. Стражами, эскортом и тюремщиками для тех, кто по каким-то причинам находился в неполо264

женном месте.
Немногие могли прикоснуться к призракам, не говоря уже о
том, чтобы нанести им ущерб. Макресторий обладал такой возможностью. Саманте повезло. Действительно повезло. Страж и
впрямь обошелся с ней весьма снисходительно. Его коса не убивала, ибо право уничтожить душу принадлежало только ее создателю, однако сила ее была велика. По воле макрестория, она не
только отбрасывала, но и рассекала бесплотные сущности, в том
числе на куски. Это действенно укрощало излишне строптивых
духов. Едва себя сознавая, они испытывали крайне тяжкие ощущения, медленно и с трудом собираясь вновь. Как правило, до
второго урока уже не доходило, а на третий отваживались только
подлинные мазохисты.
Макресторий хорошо знал свое дело. Играть с ним в догонялки было бесполезно, и это всегда заканчивалась одинаково. Мимо
него никому не удавалось проскользнуть. Он неизменно настигал
свою цель, и той приходилось несладко. Его неусыпная бдительность гарантировала результат, вне зависимости от того, стоял ли
он на посту или отправлялся кого-то забрать. Да, именно забрать,
поскольку макресториям случалось исполнять и такое.
Человеческая история полнилась мифами о смерти. Ее художественными образами полнились и книги, равно как гравюры,
картины и гобелены. Особенно красочно ее расписывали игры и
кинематограф. Как правило, ее представляли в виде скелета с косой, облаченного в черный балахон. Скелета, старухи, или кого-то
в этом роде. Вне зависимости от религии, народа или национальности, люди изображали смерть примерно одинаково, лишь с небольшими, исключительно по собственному почину отличиями.
Такое сходство объяснялось проще некуда. Иногда, в крайне редких случаях, они и впрямь ее видели. Точнее, они думали, что видели смерть, поскольку в действительности они видели макрестория.
Саманта была не единственным призраком, способным разгуливать по свету и обретать физическую форму. Довольно редким, но не единственным. А призрак призраку рознь. Иные становились аномалией — из тех, кому заведомо не полагалось бродить
среди живых. Случалось и так, что человек умирал, а его душа не
покидала тело или была прикована к трупу неким колдовством. В
таких ситуациях и приходил макресторий. Обычно люди не видели сокрытое Вуалью, но если дух имел материальное воплощение,
страж тоже его обретал. Тогда-то все и выглядело так, словно за
человеком явилась смерть с косой. Для непосвященных это зрелище было поистине незабываемым, что и находило отклик в искус265

стве и мифологии. Пораженные и напуганные, люди передавали
увиденное из уст в уста, изображали на рисунках, описывали в
литературе. Само собой, со временем все это искажалось, обрастая
надуманными подробностями, однако общая основа оставалась
неизменной. Смерть — она же макресторий, — действительно существовала, хотя о ее подлинном назначении людям было невдомек.
Выслушав демона, Саманта поняла, что связываться с тем
чудовищем действительно не стоило. А еще она поняла, что Ларэндим намеренно подверг ее опасности. Не прояви макресторий
снисходительности, кто знает, чем бы для нее все закончилось.
Саманта вздрогнула, припомнив, как пыталась его обдурить, и
даже гадать не хотела, чем грозила ей громадная коса.
— Ничем, — проворчал Ларэндим, угадав немой и, в общем-то, закономерный вопрос. — Макрестории не трогают тех, кто не в их
сфере деятельности. А светлые души они не трогают в принципе.
— Светлые? — зацепилась Саманта, ибо уже слышала это слово от
стража.
— Светлые, хорошие, добрые — называй как пожелаешь, — повел
рукой Ларэндим. — Они не причиняют им вреда. Во всяком случае, без необходимости.
— Иначе говоря, прояви Саманта большую настойчивость, она
могла бы пострадать? — подал голос Луи XVII, доселе традиционно
предпочитавший молчать и слушать.
— Я был уверен, что до этого не дойдет, — отринул обвинение Ларэндим. — Потому и не счел обязательным ее во все посвящать.
Мне только и не хватало, что излишне осведомленного, разгуливающего среди людей призрака. Страшно представить, кому и что
она наболтает! Ее живые друзья уж точно охочи до такого, что и
многим духам знать не положено!
Ангел говорил уверенно и безапелляционно, но у Луи XVII сложилось особое мнение. Вслух он его не выразил, однако Саманта
поняла — ему есть, что сказать. Также она догадалась и о потенциальной причине молчания. Со своими тайнами об Ирменгарде,
юный король считал себя не вправе корить Ларэндима. Во всяком
случае, прямо сейчас. Вместо этого он избрал другую тактику.
— Я хочу узнать, какие рекомендации вы намерены дать Саманте,
— неторопливо, с выраженной настойчивостью произнес Луи XVII.
— Она сильно рисковала. Теперь она имеет полное право знать.
Или вы даете ей надлежащие инструкции, как обойти Стража, или
миссия отменяется.
— Вообще-то эта миссия ради вас. Если вы, Луи, не забыли, — нахмурившись, напомнил Ларэндим.
266

— Вот именно поэтому мне и решать, продолжит она ее или нет.
Не так ли? — приподнял бровь юный король. — А она ее не продолжит, если вы, уважаемые Ларэндим и Бельмегона, не предложите ей действенный план. Я подчеркну — именно действенный
план, а не набор рекомендаций. С вашими знаниями и опытом,
вы точно знаете, что можно, а что нельзя; что сработает, а что нет.
Поправьте меня, если я ошибаюсь.
— Не ошибаетесь, — кивнула, опять же всаживая шпильку ангелу,
Бельмегона. — И у меня есть идея.
Инициатива демона Ларэндиму не очень-то понравилась. И
без того недовольный словами Луи XVII, причем именно из-за их
справедливости, он покосился на нее с заметным раздражением.
— Да неужели? — неприязненно осведомился он. — Ну, давай,
выкладывай. Порази всех нас. Только сразу говорю: если ты, в
своем стиле, собираешься подкупить макрестория, то не выйдет.
— Ничего подобного, — дернула плечом Бельмегона. — В отличие
от тебя, я использую более утонченные методы. Только я позволю
себе взять паузу. Кое-что подготовить. Через три дня я представлю
надежный способ преодолеть сложившуюся ситуацию.
— Три дня? — нарочито усмехнулся Ларэндим. — Не многовато ли
для птицы твоего полета?
— Хватило бы и нескольких часов. Однако возможны накладки, а
я не собираюсь давать тебе пищу для издевок, — едко бросила
Бельмегона.
— У меня тоже есть план, — насупился ангел, уязвленный тоном
своего антагониста.
— Который заведомо не сработает, — фыркнул демон. — Мне прекрасно известны твои премудрые ходы. Макресторию они до лампочки.
— Так что ты предлагаешь? — начал закипать Ларэндим.
— Через три дня и узнаешь, — сладко улыбнулась ему Бельмегона.
— А пока отпустим нашу добродетельную героиню. Пускай отдохнет. Полагаю, в компании своих Ленни и Пайка она быстрее восстановит силы.
Отпущенная восвояси, Саманта покинула Лувр и тут же направилась в Сен-Дени. Она поняла, что Луи XVII хочет с ней переговорить, но так, чтобы не слышали остальные. Место подходило
идеально, даже имей он возможность удаляться за его пределы.
Бельмегона не совалась в это аббатство, как одну из самых значимых святынь. Земля там просто горела у нее под ногами, доставляя те самые муки, на которые она лично обрекала многие души.
Ларэндим, как ни странно, тоже избегал усыпальницы королей.
Ни при каких обстоятельствах, он ни разу не навестил в ней Луи
267

XVII, предпочитая встречаться в Лувре.
— Спасибо, что пришла, — сказал юный король, объявившись еще
до того, как его позвала Саманта.
— Мне спасибо?! — удивилась она.
— Да. Ты самоотверженно стараешься ради меня. И ради совершенно чужих людей, — подчеркнул Луи XVII. — Это не ты, это я у
тебя в долгу. Так что давай выкладывай, что тебя гложет.
— О чем ты? — еще больше удивилась Саманта.
— Тебя что-то беспокоит. Только не увиливай, я это очень ясно заметил, — прищурился юный король. — Ты чего-то не рассказала.
Чего-то, что вряд ли относится к делу, но что серьезно влияет на
тебя. И не говори мне, что я ошибаюсь.
— Это сущие пустяки. Так, ерунда, — смутилась Саманта, не в состоянии солгать.
— Выкладывай, — взял ее за руку Луи XVII. — Мы же друзья.
Саманта аж затрепетала от такого внимания. Более не в силах
молчать, она выложила все про свой хулиганский поступок в катакомбах.
Луи XVII слушал очень внимательно. Разволновавшись под его
взглядом, Саманта не выдержала и поведала, как напугала того
бородача. Поведала в красках и зашмыгала носом, искренне сожалея о дурном поступке.
— Твоей вины тут нет, — поразмыслив, заключил юный король.
— Спасибо за сочувствие, — продолжая терзаться, вежливо поблагодарила Саманта.
— Это не участие, это констатация факта. Индульгенций я не продаю и грехи не отпускаю. Не по моей части, — очень серьезно
разъяснил Луи XVII. — Черная вода. Дело в ней. Это она спровоцировала тебя на недостойный поступок. Вот почему тебя столь
остро кусает совесть. Ты слишком светла. По доброй воле ты никогда бы так не поступила. К счастью, ее эффект был непродолжительным и уже развеялся.
— Ты правда так думаешь? — оживилась, прямо-таки расцвела
Саманта.
— Я в этом уверен, — коротко отозвался юный король.
Саманте изрядно полегчало. Она уже успела поблагодарить
судьбу за своего нового друга и покровителя. Ее душевные страсти
улеглись, а на лицо вернулось привычное мирное выражение.
— Спасибо, — еще раз сказала она, на сей раз с глубочайшей искренностью. — Теперь мне действительно лучше.
— Это ненадолго, — неожиданно нахмурился Луи XVII.
— Почему? О чем вы, ваше вел… Что ты имеешь в виду? — озадачилась Саманта.
268

— Бельмегона. Она заявила, что у нее есть некая идея, — напомнил юный король.
— И что? Это же хорошо, разве нет? — удивилась Саманта.
— Не из уст демона. Вряд ли ее замысел нас обрадует. И она, против обыкновения, не назвала тебя дурочкой, — выразительно воздел палец Луи XVII. — Не находишь, что это довольно примечательно?
Ленни благоденствовал. С тех пор, как в его жизни появилась
добрая волшебница, он забыл про все свои огорчения. Невнимание старшей сестры, недостаток родительского тепла его уже не
слишком и волновали. Жизненные неурядицы, в том числе с немногими друзьями, также отошли на второй план. Друзей у него и
впрямь было мало. Эксцентричное поведение среди детей не приветствуется. Они не любят, когда кто-то не такой, как они, а маленький медиум просто физически не мог с ними равняться. Это
выражалось по-разному — поведением, ли, настроением, или вещами, которые Ленни говорил и делал. Ввиду возраста, пока это
не слишком проявлялось, однако Саманта понимала, что вскоре
его способности пойдут в гору. Они начнут расти резко и выраженно, становясь причиной беспокойства окружающих и пугая
самого Ленни. И вот тогда ему как никогда будет нужен друг. Друг
и наставник, прекрасно знающий, что с ним происходит, и способный правильно ввести его в мир по ту сторону Вуали. Саманта
подходила на эту роль как нельзя лучше. С благословения Луи XVII,
она строила на Ленни долгосрочные планы, и мало-помалу, не затягивая, начинала его просвещать. Разумеется, аккуратно и с учетом возраста мальчика, но с прицелом на развитие и перспективу.
Дриады в Булонском лесу служили лучшим тому примером.
Глядя, как Ленни задорно блестит глазами и радуется жизни,
Саманта действительно куда быстрее восстанавливала душевные
силы. Гнетущая атмосфера оссуария не забывалась, но отступала.
Запутанные катакомбы уходили в закоулки памяти, уже не маяча
перед глазами и не причиняя едва ли не физического дискомфорта. Черная река по-прежнему текла там, глубоко под Парижем, и
макресторий стоял на своем посту, однако сейчас это не имело
значения. Его имел только Ленни.
Возясь с ребенком, Саманта ощущала душевный покой, а ее
внутренний свет оживал и наливался новой силой. Возможно, настолько, что это стало проявляться вовне. Алоэ в комнате Ленни
пошел в бурный рост и внезапно зацвел, чего с ним прежде не
случалось. Растения на балконе также выказывали чудеса пышности. Ленни очень радовался их преображению, приписывая его
доброй волшебнице. Та же радовалась, что он воспринимает все в
269

желанном русле, видя по другую сторону Вуали, но не пугаясь этого и никому не рассказывая. Ему ведь было что порассказать. Помимо Лувра и Саманты, маленький медиум теперь насмотрелся и
на дриад, с которыми, между прочим, встречался уже не один раз.
Ребенок есть ребенок. Уж как получится, Ленни искал возможность попасть в Булонский лес. За время отсутствия Саманты
он четырежды там побывал — с родителями, друзьями и даже
один, — и всякий раз видел дриад, ибо теперь он тоже знал, где и
кого искать. Как ни странно, те от него не прятались. Толковый и
предусмотрительный, Ленни соблюдал осторожность, чтобы его
поведение не вызывало вопросов у отдыхающих. Дриадам это
нравилось. Не усматривая угрозы, они снисходили до того, чтобы
завести с ним разговор. Им и самим был интересен этот маленький Зрячий, чьи способности серьезно выделяли его среди людей.
Приветливее всего с Ленни общалась Мирдалина. Она даже
показала ему, как воздействует на деревья, и как по ее воле заживают их раны, тяжелеют листвой ветви. Пользуясь случаем, она
рассказывала, как любит леса, и сколько горя им причинило человечество. Она говорила о временах, когда Парижа не было и в помине, повествовала об эпохе, где люди только начинали свое разумное существование. О пожарах и войнах, ожесточении и смертоубийстве она, разумеется, помалкивала. Мирдалина прекрасно
понимала, что некоторые вещи не для ушей ребенка, особенно если ты намереваешься вызвать у него симпатию. А она намеревалась. С ее точки зрения, сделать из медиума врага дриады всегда
успеют, зато не стоит отмахиваться от шанса заполучить полезного друга. В своих, разумеется, интересах, с чем вполне соглашалась Ирменгарда и одобряла Гуарендиль. Даже в перспективе
войны, они не ожесточались настолько, чтобы игнорировать одаренное дитя. Тем более дитя, с которым общался призрак, имевший связи с королем и ангелом. Пожалуй, таким знакомством и
впрямь не следовало пренебрегать, особенно если удастся перетянуть медиума на свою сторону.
Слушая Ленни, Саманта невольно забеспокоилась. Судя по
тому, что он рассказывал, Ирменгарда опять обзавелась прибавлением. Значительным прибавлением. Блуждая по мрачным катакомбам, Саманта отсутствовала не так уж и долго, а дриад в Булонском лесу уже насчитывалось дюжины полторы, и это только
тех, кого насчитал маленький медиум.
— Мальчик мой, ты уверен? — спросила Саманта, когда он поведал ей про танец хранительниц леса.
— Да, — кивнул Ленни. — Их было десять и еще пять. И это было
очень красиво. Они удивительные. Такие плавные, грациозные.
270

Королева позволила мне смотреть.
— А что это был за танец? — не особо надеясь на ответ, уточнила
Саманта.
Она подозревала, что дриады отплясывали не ради своего удовольствия, а наверняка преследовали некую цель.
— Танец призыва сестер, — внезапно, не моргнув и глазом, ответил Ленни. — Так их становится больше.
Саманта только что рот не разинула, однако быстро уяснила причину его осведомленности. Дриады знали — от своей доброй волшебницы мальчик не утаит ничего. Они передавали послание,
свидетельство их растущей силы.
Навещая Ленни, Саманта не забывала и про Пайка. Тот, конечно, не нуждался, чтобы она сидела у его постели и рассказывала занимательные истории. Он вполне довольствовался дружеским
общением, выслушивая новости и рассказывая свои. Дела у него
шли неплохо. На работе он справлялся, выказывая расторопность
и производительность. Ворчливый и дотошный, менеджер на него
не жаловался. Вудс и Бауэр также его хвалили. Пайк занимался с
ними добросовестно, осваивая индивидуальную программу. Ему,
конечно, предстояло пройти долгий путь, но оба наставника прогнозировали неплохие перспективы. Если так пойдет и дальше, он
сумеет получить аттестат и пойти в приличный колледж, а то и
университет, если хватит знаний, и если на то найдутся деньги. С
последним Вудс и Бауэр обещали помочь, однако не только по доброте душевной. Взамен они жаждали откровений от призрака, то
есть Саманты, которая согласилась поразмыслить, чего им допустимо поведать в рамках такой сделки. Честной и доброй, ей даже
в голову не приходило, насколько легко она сама могла бы раздобыть капитал, пользуясь бесплотностью и невидимостью, да еще в
комбинации с физической формой и неуязвимостью.
Ночные, внезапно зачастившие кошмары Пайка отступили.
Как врач, Вудс прописал ему какие-то лекарства, и перед сном, и
вообще. Что-то присоветовала и профессор, также неплохо подкованная по части биологии и медицины. И все же окончательно
беспокойные сновидения не исчезли. Расспрашивая Пайка, это
Саманта подметила особо. Временами он что-то видел — то ли тени, то ли чьи-то фигуры, словно краем глаза и между делом. Была
ли это Аделаида или кто другой — неизвестно. Пайк не придавал
им особого значения, да и не особо помнил. Просыпаясь, он забывал практически все. Возможно, так сказывались побочные эффекты лекарств, однако не исключался и другой вариант — если
некто воздействовал на его память. Не зная наверняка, Саманта
могла лишь гадать. Не теряя бдительности, она внимательно при271

слушивалась к своим чувствам — не объявится, не выдаст ли себя
нечто не от мира сего. Все было спокойно. Никто не попадался ей
на глаза, и тонкое, особое чутье призрака не улавливало ни малейшей опасности.
По совету врача, к которому присоединилась и Саманта,
Пайк стал чаще гулять. По возможности, хотя бы час в день он
проводил на улице, неторопливо следуя по аллеям или устраиваясь
на лавочке. Предместья Парижа к этому очень даже располагали.
Пользуясь передышкой, Саманта прогуливалась с ним и сама, загримировавшись под обычную девушку. Конечно, для пользы дела
она предпочла бы Булонский лес, однако опасалась, что их могут
проведать Бельмегона или Ларэндим. Так, просто удостовериться,
как они проводят время, и случайно увидеть дриад, чего допускать не следовало. Их появление по-прежнему оставалось тайной,
которую Саманта выдавать не хотела.
Теоретически не исключалось, что могущественная пара уже
знала об Ирменгарде, однако Луи XVII ставил это под сомнение.
Ангел и демон были не всеведущи. Они не могли обнаружить когото просто так, неким внутренним радаром за тридевять земель.
Вблизи — вполне возможно, но только не за много миль. Логика
подсказывала, что о дриадах они пока не проведали, поскольку
никаких шагов не предпринимали. А они бы наверняка предприняли, учитывая воинственный характер Ларэндима и коварные
выходки Бельмегоны. Первый не станет мириться с замыслом Ирменгарды. Так или иначе, он ему воспрепятствует, считая сожжение Парижа явным перебором. Вторая — наоборот, с высокой вероятностью окажет дриадам содействие. Это было бы как раз в
духе демона — чужими руками учинить великое бедствие, попутно
собрав приличную жатву и прикрываясь вынужденным попустительством Ларэндима. Саманта не могла так рисковать, отчего и
не приводила Пайка в Булонский лес. Она ведь не исключала, что
за ними следят. Впрочем, был еще Венсенский, куда их, в конце
концов, и занесло.
Саманта не посвящала Пайка в свои дела, и о катакомбах не
говорила. Тому уже с лихвой хватило впечатлений, о которых он
всячески старался забыть. Стращать его черной рекой и макресторием уж точно не стоило. Она предпочитала поведать чтонибудь безобидное — например, одну из историй Луи XVII, как
очевидца многих небезынтересных событий, или про тех же дриад, опуская тот факт, что они разгуливали по соседству. Несмотря
на опасения Ларэндима, Саманта лишнего не выбалтывала. Она
придерживалась нейтральных тем, без всяких потенциальных последствий, и сама с удовольствием слушала Пайка. Ей нравились
272

его рассказы о самой обычной жизни. Той, которой она столь долго была лишена, да и сейчас не могла обрести в полной мере.
Несомненно, физическое воплощение имело свои преимущества. Прогуливаясь с Пайком, Саманта не только вела себя как
обычная девушка, но и чувствовала почти так же. Она ощущала,
как ласкают, золотят ее солнечные лучи, внимала перебранке воробьев, не поделивших что-то в кустах, и наслаждалась дуновением ветра, шевелившего ее распущенные волосы. Вот дышать она
не могла, как бы ни старалась, да и кровь не пульсировала в ее
венах, однако полноценного возвращения к жизни никто и не обещал. Саманта, разумеется, не жаловалась. В сравнении с серыми
сумерками, того, что было ей ныне доступно, хватало с лихвой.
Бельмегона оказалась права, когда говорила, что в компании своих любимчиков она восстановится быстрее. Отпустив все невзгоды, забыв о заботах и тяготах, Саманта отдыхала душой и сердцем, наслаждаясь покоем, звуками бегущей жизни и самым обычным человеческим разговором.
Солнечный день был в разгаре. Успев хорошенько выспаться,
оставшееся до смены время Пайк проводил в обществе Саманты.
Устроившись на скамейке, оба чувствовали себя прекрасно, слушая друг друга и музыку из смартфона. Разница заключалась в
том, что Пайк жевал чипсы и запивал их газировкой, а Саманта
при всем желании так не могла. Призраки не пьют и не едят, даже
в физическом воплощении, и имитировать эти процессы они тоже
не в состоянии. Саманту, однако, ничуть не задевало, что Пайк
получал недоступное ей удовольствие. Он был живым, и имел полное право быть живым, а ее век давно прошел. Может, и не слишком справедливо, но прошел, если не считать дальнейшего существования в виде призрака.
Размышляя над их нынешним положением, Саманта решила
поинтересоваться, звонил ли или писал Пайк своим родным. Собственных-то она не помнила. Общее то было забвение, до сих пор
скрывавшее многое из прошлого, или же оно носило иной характер — Саманта не знала. Зато она знала то, что Пайк, в отличие от
нее, все еще может сделать выбор. Начав новую жизнь, он больше
не желал контактировать ни с кем из прежней, и его родственники не стали исключением. С одной стороны, Саманта находила в
этом плюс. Так было меньше шансов, что на его след кто-нибудь
нападет. С другой, она считала неправильным разрывать все контакты с семьей. Семья — та ведь только одна. А вдруг она места
себе не находит, гадая, куда подевался Пайк? Да, раньше она не
слишком хорошо к нему относились, но ведь люди начинают чтото ценить как раз тогда, когда потеряют.
273

— Послушай, а ты… — начала было Саманта, собираясь поднять
эту непростую тему, и осеклась.
Вопрос о родных остался незаданным. Причиной тому стало
не сомнение и не то, что Пайк поперхнулся газировкой и закашлялся. Саманту прервало кое-что другое. Внутренним чутьем, голосом в голове она услышала призыв Шафиры. Ведьма звала ее в
Лувр, как делала всегда, когда присутствие Саманты считалось
обязательным. Звала точно так же, как Луи XVII, Бельмегону и Ларэндима, если не считать того, что у призраков, ангела и демона
это проявлялось несколько по-разному. Утратив безмятежный вид,
Саманта заволновалась. Почему ее призывают? Неужели что-то
случилось? Что-то такое, что не может подождать, ибо обещанные
три дня еще не истекли.
Восстановив дыхание, Пайк повернулся к Саманте и осведомился, чего та хотела спросить. Он ведь списал ее паузу на собственный кашель.
— Прости, мне надо идти, — поднимаясь, торопливо извинилась
Саманта. — Меня зовут.
— Кто? Я никого не слышу, — удивившись, покрутил головой
Пайк.
Хоть и насмотревшись на сверхъестественное, он все еще упускал
из виду его проявления.
— Это доступно только мне. Напомнил о себе кое-кто из моих знакомых, — невольно улыбнулась Саманта. — Так, ничего серьезного. Не сердись, но мне и правда пора. Один не заскучаешь?
— Переживу, — усмехнулся Пайк. — Иди, раз уж надо. Не знаю,
что у тебя за дела, но это явно не приглашение на чай, если в них
замешаны ангел, демон и призрак короля.
— Резонно, — в тон ему усмехнулась Саманта, и тут же поспешила
из Венсенского леса.
Оставшись один, Пайк действительно не скучал. Ему, конечно, было жаль, что удивительная подруга ушла, однако смартфон
оставался вполне приемлемым спутником. Выключив музыку,
Пайк порылся в интернете и нашел занятное видео. Потом другое,
третье… Этого добра там всегда хватало. Газировка и чипсы очень
даже подходили такому времяпрепровождению. Не отрывая глаз
от экрана, Пайк запускал руку в пакет и хрустел его содержимым,
не забывая прихлебывать из бутылочки. Он был так увлечен своим
занятием, что не обратил внимания, как на скамейку рядом с ним
кто-то сел. Да и с чего бы ему обращать? Народу в парке много, а
скамейка большая — места на всех хватит. Продолжая смотреть,
пить и есть, Пайк так бы и провел остаток дня, если бы не услышал голос. Очень знакомый голос, раздавшийся в какой-то паре
274

футов.
— Ну, вот мы и свиделись, — произнес он такие же знакомые слова.
Пайк испустил неопределенное восклицание. Выронив чипсы,
он ненадолго застыл, не в силах поверить своим ушам. Затем порывисто повернулся, нащупывая взглядом источник этого бархатистого, но одновременно пугающего до дрожи голоса. Долго искать не пришлось. Рядом с ним, на скамейке, небрежно закинув
ногу на ногу, сидела Аделаида.
Неоднократные учения не прошли даром. Движения были
натренированы до автоматизма. Сунув руку за пазуху, Пайк извлек шарики со святой водой и стал швырять их в вампира. Лопались они не все, порой упруго отскакивая прочь, но и тех, что разливались, вполне хватало с лихвой. И их было много. Пальцы Пайка дрожали, да и сам он весь трясся, словно охваченный лихорадкой, однако вот уже и пять, и десять, и шестнадцать латексных
снарядов были брошены прямиком в Аделаиду. Брызги летели
фонтаном. Расплескиваясь наружу, святая вода струилась по ней
ручьями, заливала кожу, стекала по летнему платью и капала на
сандалии. Ее было столько, что хватило бы и на двух, и на трех
вампиров, окажись они сейчас рядом, а уж на одного и подавно.
Попав под такой обстрел, уцелеть он просто физически не мог.
Последние шарики Пайк метнул уже стоя, а затем вытащил
пистолет. Не боевой — игрушечный водяной пистолет, не опасный
ни для кого, кроме вампира. Он даже успел нажать на курок, выпустив пару струй, прежде чем его атака захлебнулась. Точнее,
прекратилась. Пайк вдруг осознал, что Аделаида не дымится,
разъедаемая до дыр, и не кричит. Против всех ожиданий, она не
вертелась на скамейке, пожираемая нестерпимой болью, не распадалась на части, и вообще вела себя как ни в чем не бывало. Ей
надлежало пойти пеной, опасть ее хлопьями на дорожку и растворится в клубах едкого пара, а она никак не реагировала, сохраняя
прежний, никак не изменившийся вид. Впрочем, нет — реагировала, но только не так, как следовало бы. Аделаида хохотала. Вся
мокрая от святой воды, она смеялась так, что аж подрагивала от
раскатов своего голоса.
Водяной пистолет брызнул вампиру прямо в лицо. Потом еще
раз, и еще. Затем рука Пайка невольно опустилась сама собой.
Святая вода капала с ресниц Аделаиды, а та не обращала на нее
ни малейшего внимания. Ее глаза должны были вытечь, полопавшись как переспелые яблоки, а они лишь замерцали, наполняясь
знакомым колдовским светом.
— И на что ты рассчитывал этим душем? — показывая клыки,
275

ехидно улыбнулась Аделаида.
Пайк в ужасе попятился. Сюрреализм происходящего лишал
его воли и обескураживал. Эти слова он слышал во сне. В том самом сне, где уже метал в Аделаиду водяные шарики, и они точно
так же не приносили ни малейшего эффекта. Вот только сейчас
это был не сон. Сон можно перепутать с явью, но явь со сном —
никогда. Пайк был абсолютно уверен, что не спал, и это вызывало
у него когнитивный диссонанс, ощущение кошмара наяву. Ничего
не понимая, он вытащил, прямо-таки вырвал из кармана распятие, обратив его на вампира.
— Убери эту штуку. Люди же смотрят, — скривила рот Аделаида.
— Изыди, чудовище! — едва ворочая языком, не своим голосом
воскликнул Пайк. — У тебя нет надо мной власти!
— Ты похож на чокнутого. На тебя уже пальцем показывают, —
предупредила Аделаида. — Поверь, в психушке я доберусь до тебя
еще быстрее.
Уразумев, о чем она толковала, Пайк невольно огляделся. Внимание он действительно привлек. Ближайшие посетители Венсенского леса не сводили с него недоуменных глаз.
— Ты бы не паясничал при свете дня, — присоветовала Аделаида.
— Давай, бросай свои глупые штучки и будь хорошим мальчиком.
Дня! Пайк аж задохнулся, ошарашенный этим словом, осененный оглушительной мыслью. Сейчас же день! Солнце! Не заслоненное даже облачком, оно полновластно сияло на небе во всем
своем великолепии. Минуя листву, его лучи падали прямо на Аделаиду. Теплые и золотые, они лились в изобилии, как прежде лились на Саманту, а вампиру было хоть бы хны. Он не бежал от небесной лазури, не прятался от ненавистного светила, а преспокойно сидел себе на скамейке, будто грелся и загорал.
— Это сон! — убежденно заявил Пайк. — Это все не понастоящему! Сейчас я стану биться, орать, и снова очнусь у себя в
спальне.
— Да неужели? — подняла брови Аделаида. — С чего бы такое
умозаключение?
— Свет. Солнце. Ты не можешь разгуливать при свете дня! — категорично, испытывая облегчение, констатировал Пайк.
Да, это точно был кошмар. Поразительно реалистичный, на
сей абсолютно неотличимый от реальности, но все же именно кошмар. Наваждение. Возможно, навеянная лекарствами галлюцинация. Быть может, сидя на скамейке, Пайк незаметно задремал, и
ему приснилось вот это вот. Аргументы в пользу такой версии он
уже привел, и те выглядели неопровержимее некуда.
— Это кто тебе наболтал такую ерунду? Твоя призрачная подруж276

ка или недоумки Декарты? — снова расхохоталась Аделаида.
— Да это всем известный факт! — перестав трястись, резко заявил
Пайк.
Сообразив, что вампир ему лишь привиделся, он сразу расхрабрился и даже обнаглел.
— Видимо, всем, кроме меня, — продолжала веселиться Аделаида.
— Будь это не так, чего же ты раньше избегала света? Я ведь не
забыл, как мы встречались только по ночам. Ты выходила на закате, и всегда пряталась к восходу, — сердито напомнил Пайк. —
Если солнце тебя не сжигает, чего же ты тогда боялась?
— Ключевое слово — ТОГДА, — блеснув глазами, очень выразительно подчеркнула Аделаида. — Если ты не понял, сейчас все
иначе. Солнечный свет мне больше не опасен. Неприятен, как тот
же чеснок, но не опасен. Теперь я очень сильна, и достаточно утоляю жажду. Напившись свежей крови, я могу не прятаться днем,
и ты от меня уже никуда не денешься.
Услышанное Пайку очень не понравилось. Реализм происходящего заставлял подозревать, что Аделаида, быть может, и не
лжет, и все это действительно взаправду. Во рту у него опять стало
сухо, а в пальцы вернулась предательская дрожь. Ох, как же не
вовремя ушла Саманта!..
— Допустим, — стараясь не удариться в панику, с напускной небрежностью сказал Пайк. — А как насчет святой воды? Только не
уверяй, что и она на тебя не действует — не поверю!
— Ты совершенно прав, это как раз вопрос веры, — как-то пугающе улыбнулась Аделаида.
— А? — не понял Пайк.
— Не стану скрывать, эта треклятая вода мне совсем не по нраву.
Да только твоя к таковой не относится, — прищурилась Аделаида.
— Исключено! — возразил Пайк. — Ее набирали в церкви! Ее благословил священник!
— Вот и спроси у него, верил ли он в то, что делал, — усмехнулась
Аделаида. — Видишь ли, в чем тут тонкость. Формально пробубнить молитву, аки заклинание, и всерьез рассчитывать на результат — так это не работает. Ни у кого не работает, что у простого
священника, что хоть у Папы Римского. При отсутствии веры не
выйдет сотворить и таинство. Уж не знаю, к кому ты обращался,
но в твоих дурацких шариках самая обычная вода. Я это сразу
поняла, иначе не сунулась бы под твой душ. Я же не дура.
Пайку уже доводилось убеждаться, что общепринятые представления о сверхъестественном сплошь и рядом расходились с
действительностью. На этом фоне слова вампира звучали все убедительнее. Он и выглядел убедительно, очевидно чувствуя себя хо277

зяином положения.
— Ты лжешь, — теряя уверенность, похолодел Пайк.
— Так давай проверим, — мурлыкнула, показывая клыки, Аделаида. — Если я лгу, да и если все это сон — пойдем со мной. Чем ты
рискуешь?
— Изыди, чудовище! — снова воскликнул Пайк, сунув распятие ей
в лицо.
Аделаида реагировала молниеносно. Легко увернувшись, она раскрыла телескопическую, невесть откуда взявшуюся дубинку, и
треснула его по руке. Распятие тут же отлетело прочь, а Пайк
схватился за запястье и вскрикнул от боли.
— Невероятно. Никто и мысли не допускает, что вампир может
выбить крест, как боец самый обычный нож, — фыркнула Аделаида. — Поразительно, насколько высокие технологии отбили у
людей азы логического мышления. Ну, мне это только на руку. Я
вас буду пачками осушать. Я уже это делаю, иначе как бы я ходила при свете дня.
Поднять распятие Аделаида не дала. Притянув к себе Пайка,
она впилась в его глаза своими чарующими глазами. Их колдовское свечение лилось прямо в разум, пленяло сердце и завораживало душу. Ощущая его силу, Пайк чувствовал, как слабеет, и как
вновь подпадает под власть вампира. Вырваться он не мог. Тонкие пальцы Аделаиды держали его как в стальных тисках, лишая
всякого шанса освободиться. И все же он сопротивлялся. Сопротивлялся что было мочи, только не физически, а ментально. Аделаида представала пленительной красавицей — той самой, которую он желал еще в Лондоне, и вместе с тем Пайк видел в ней чудовище; холодную, безжалостную, кровожадную тварь, в которой
не осталось и капли человеческого. Не покидая разум, этот образ
препятствовал чарам вампира, не позволяя вернуться под его
влияние. Во всяком случае, прямо здесь и сейчас, по одному лишь
его желанию.
Аделаида не могла не отметить волю жертвы. Действуя безотказно, ее способность крайне редко встречала такое сопротивление. Порабощая кого угодно, она всегда добивалась своего, однако
на сей раз ей приходилось постараться. Она бы и вовсе дала осечку, не обладай нынешним могуществом.
— Я смотрю, эта бледная поганка неплохо с тобой поработала, —
протянула, подразумевая Саманту, Аделаида. — От моего былого
влияния не осталось и следа. Что ж, так даже лучше. Мне будет
втройне приятнее сломить тебя вновь. Идем, не упрямься. Я подарю тебе минуты блаженства, которые ты не забудешь до конца
своей недолгой жизни.
278

— Ни за что! — выдавил, стиснув зубы, Пайк. — Я лучше сдохну
так! Ты можешь меня убить, но я больше никогда тебе не подчинюсь!
Он и впрямь был готов умереть. Покончить со всем немедленно,
лишь бы снова не стать игрушкой Аделаиды. Увы, его храбрые речи расходились с делом. Отчаянно сопротивляясь, он чувствовал,
что вот-вот сдаст, понимал, что проигрывает.
Сила Аделаиды преодолевала, сокрушала барьеры хоть и
стойкой, но стремительно слабевшей воли. Ее могущество было
слишком велико. Уверенная в исходе, она играла с Пайком как
кошка с мышкой. Она могла бы проследить за ним, выбрать укромное место и напасть в такой момент, когда он не сумел бы дать
ей даже минимальный отпор, однако поступила иначе. Всю эту
болтовню, весь этот спектакль Аделаида затеяла исключительно
для удовольствия — показать свою власть и неизбежность участи
жертвы. Она была ее хозяйкой, а та лишь жалким рабом, вместилищем крови и очередным беспомощным человечком.
— Желай меня! Мечтай обо мне! Зови меня! — выдыхала, мерцая
глазами, Аделаида.
— Да, моя госпожа, — не выдержав ее напора, наконец-то узрел
свою красавицу Пайк.
Узрел во всем ее пленительном великолепии — такую грациозную,
такую желанную. Как он вообще мог отталкивать эту изумительную женщину? Как он только осмелился сопротивляться своему
великому счастью? Приникнув к ее коралловым губам, Пайк получил в награду пьянящий поцелуй.
— Я долго этого ждала, — шепнула Аделаида. — Идем же со мной.
Теперь я напьюсь тобой вдоволь. Наслажусь медленно и до последней капли.
И тут же, взяв Пайка под руку, собралась увести его прочь.
— А вот это вряд ли, — раздался вдруг чей-то насмешливый голос.
Оба — и вампир, и его жертва невольно обернулись. Не сводя
с них глаз, у скамейки стояла утонченная, в красном платье, молодая женщина. Дурман в голове Пайка сразу поубавился. Не целиком, однако достаточно, чтобы он догадался, что влияние вампира
ослабила именно она.
— Ты еще кто?! — пораженная вмешательством, резко осведомилась Аделаида.
— Бельмегона, — улыбнулась женщина, да так, что не по себе стало даже вампиру. — Отпусти этого болвана. Нам с тобой надо поговорить.
— Проваливай! — злобно предложила Аделаида. — Этот парнишка
мой, а ты бы лучше убиралась, пока цела!
279

Пытаясь уловить, с кем имеет дело, вампир решительно ничего не понимал. Женщина в красном платье выглядела как обычный человек, однако ее поведение явно говорило о другом. Это
была даже не чрезмерная самоуверенность, а излучение превосходства. На такую наглость не осмеливались и те недоумки Декарты, воображавшие, что знают все и обо всех. Оценивая ситуацию,
Аделаида медлила и терялась в догадках. Ее тактика обычно диктовалась обстоятельствами, а вампирское чутье не сообщало ровным счетом ничего.
— Проваливай, пока я добрая! — повторила она свое предложение,
на которое женщина не торопилась отзываться.
— Нет, милочка, все обстоит иначе. Это Я пока добрая, — отозвалась Бельмегона, делая особое ударение на местоимении. — И
лучше бы тебе меня не сердить.
В глазах Аделаиды сверкнула ярость. Ей стало безразлично, кто
эта нахалка. Вне себя от ее слов, она зашипела и выпустила клыки, намереваясь впиться в Пайка прямо здесь и сейчас. Впиться
демонстративно, давая понять, что ей никто не указ.
— Отпусти его! Немедленно! — гулко громыхнула Бельмегона.
Изменившись в лице, Аделаида невольно отпрянула. В глазах
женщины в красном она увидела пламя преисподней. Сквозь ее
фигуру проступили очертания демона, а под ногами проявился
полупризрачный провал, ведущий прямиком в ад. Обычно не
сквернословившая, Аделаида испустила проклятье. Да, теперь она
поняла, с кем имеет дело. Не поняла, правда, почему, и на кой
этой дьяволице понадобился Пайк, но и выяснять не захотела. Силы были предельно не равны, а перспективы доверия не внушали.
Пожалуй, долгожданная жертва может подождать и еще. Рассудив
таким образом, Аделаида толкнула Пайка прямо в демона и пустилась наутек.
Человек просто не смог бы догнать убегавшего вампира. Догнать и тем более поймать. Его движения были столь быстры, что
рядом с ним и гепард показался бы черепахой. К сожалению для
Аделаиды, на этот раз за ней явились не Декарты и даже не Ларэндим. От него, если повезет, она еще смогла бы удрать. Удрать
от демона было невозможно. Ангел олицетворял силу света и обладал соответствующими возможностями. Он легко разил таких, как
Аделаида, однако не имел над ними прямой власти. Демон представлял собой полную противоположность. Исчадие пламени, воплощение тьмы, он уж точно не вел борьбу с вампирами, зато в
любой момент мог схватить их и утащить в преисподнюю. Их черные души давно растворились во зле, а демоны командовали злом,
всячески управляли им и направляли. Они не забирали их в ад
280

лишь потому, что не видели в этом смысла. Зачем же досрочно
терзать тех, кто служит орудием и интересам дьявола? Вот только
на этот раз некий смысл у Бельмегоны был.
Мгновенно уйдя в пролом под ногами, демон тут же появился
снова. Появился не где-нибудь, а в сотне ярдов впереди, прямо
возле уносившейся Аделаиды, и цепко схватил ее за руку. Набравши скорость, та обязательно осталась бы без конечности, будь
она обычным, подчинявшимся законам физики человеком. Как
вампир, она всего лишь остановилась, словно застряв в капкане и
практически не испытав перегрузки.
— Не играй со мной, милочка, — прошипела Бельмегона. — Или
ты меня слушаешься, или мы потолкуем с тобой там, внизу. Но обратно ты уже не выйдешь. Ты знаешь правила.
Прежде такая самоуверенная, Аделаида всерьез перепугалась. Повеявший на нее жар, пламя ада, испускаемое могущественным
демоном, убеждало лучше всяких слов.
— Чего ты хочешь? — оставив попытки к бегству, только и спросила она.
— Надеюсь, у тебя не запланировано важных дел, ибо нам предстоит долгий разговор, — сокрыв демонический облик, нарочито
ласково сказала Бельмегона.
Откликнувшись незамедлительно, Саманта недоумевала. Как
оказалось, Шафира позвала ее в Лувр по сущему, отнюдь не требовавшему срочности пустяку. Ей оставили послание, перевязанное нематериальной ленточкой. Сломав печать, Саманта увидела,
что оно от Бельмегоны. Та обещала помочь, если Саманта, в свою
очередь, поможет ей. Поможет и поддержит ее план. В чем это заключалось, и о чем вообще шла речь — в послании не говорилось.
Мало что понимая, Саманта вернулась к Пайку, только уже к нему
на работу, а не в Венсенский лес. Но Пайк на смену не вышел.
Всегда такой пунктуальный, он внезапно не явился, даже не сообщив о причине своего отсутствия. Изрядно этим встревоженная,
Саманта побежала к нему домой, где и нашла, дрожавшего от пережитого и бормотавшего об Аделаиде.
Выслушав своего друга, Саманта пришла в ужас. И все-таки
здесь действительно не обошлось без вампира! Он и впрямь вторгался в сны, прощупывая и ослабляя Пайка, и сумел напасть на
его след. Появление среди бела дня — это что-то неслыханное! Вероятно, он подкарауливал свою жертву, выжидая удобный момент, и тут же им воспользовался, едва Саманта удалилась.
— Если бы не Бельмегона, мне конец, — мелко дрожа, подытожил
Пайк. — Та, о которой ты рассказывала.
Благодаря заботам наставников, ему немного полегчало. Прогло281

тив таблетки, щедро отсыпанные доктором Вудсом, он болееменее успокоился, хотя до нормального состояния ему было далеко. Саманта уже провела с ним свою терапию, отчего Аделаида
перестала казаться пределом мечтаний. Провела немедленно, едва
поняла, в чем тут дело. Выслушивая Пайка, она ее повторяла.
Приложенные к его голове, руки призрака испускали мягкое белое
свечение, давшее волну при упоминании демона.
— Кто?! — поразилась Саманта, никак не ожидав услышать это
имя.
Пайк не был уверен, что произошло в самом конце. Дурман
развеялся лишь частично. Аделаида убежала, а женщина в красном, то есть Бельмегона, не то исчезла, не то последовала за ней.
Он остался один, предоставленный сам себе. Он плохо помнил, как
добрался домой, а о том, чем закончили демон с вампиром, не
знал и вовсе.
— Я так и подозревала! — воскликнула Саманта. — Они действительно за нами следят! Иначе как бы Бельмегона столь удачно очутилась в Венсенском лесу!
— Признаться, лично я теперь ничего не имею против, — отер испарину Пайк. — Не окажись она там, мне бы наверняка не жить.
Ваши-то нелепые штучки подвели!
Последняя фраза относилась к Вудсу и Бауэр. Снарядив Пайка
святой водой, они даже не подозревали, что по факту оставили его
без защиты.
Уяснив суть проблемы, Саманта подтвердила, что Декарты
дали маху. Аделаида не лгала. Все таинства были вопросом веры.
Если священник сам не верил в то, что творил, результат получался соответствующий. Она успела узнать это от Луи XVII, во время
его рассказов про сакральные обычаи, погребение и бальзамирование. Это, и многое другое.
— Впредь рекомендую проверять, где и у кого вы берете святую
воду, — наставительно заявила Саманта.
— Ну и как мы это сделаем? — хмуро осведомилась Бауэр. — Чтото я не припомню нужной лакмусовой бумажки, а ручного вампира в нашем распоряжении нет.
— Хороший вопрос. Я над ним подумаю, — уразумела затруднение
Саманта.
— У меня вопрос еще лучше. Что нам теперь делать?! — озабоченно воскликнул Вудс. — Аделаида! Даже если она одна, без своей
своры кровососов, это огромная проблема!
— Может и нет. Зависит от того, чем все закончилось в Венсенском лесу, — предположил Пайк. — Демон велел меня отпустить. А
вдруг больше и бояться нечего? Вдруг Аделаида ко мне и на пу282

шечный выстрел теперь не подойдет?
— Пожалуй, тут имеет смысл расспросить Бельмегону, — задумчиво кивнула Саманта. — Надеюсь, она не станет отпираться. Как
вернусь в Лувр, вызову ее через Шафиру.
— Вызывать меня не надо, да и отпираться я не стану, — неожиданно раздался знакомый голос.
Раздался точно так же, как недавно в парке. Присутствующие
ошеломленно обернулись. На пороге гостиной, небрежно поигрывая пальцами, собственной персоной стояла Бельмегона.
Демону не требовалось стучаться или входить через дверь. Он
просто появлялся там, где считал нужным — на сей раз в соседней
комнате, чтобы почем зря не впечатлять людей. Вампиру следовало напомнить о пламени преисподней, а вот знакомцам Саманты
такое зрелище было ни к чему. Креститься еще начнут, в молитвы
ударятся, и останутся глухи к словам демона. Кому нужны такие
разговоры? Ступив в гостиную, Бельмегона окинула живых прищуренным взглядом. Живые, в свою очередь, вытаращились на
нее. Они видели изящную молодую женщину, одетую в красное
платье и сандалии, и при этом замирали от того, кого именно видят в действительности. Не каждый, знаете ли, день удается узреть настоящего демона. Даже после общения с вампирами и призраками.
Саманта опомнилась первой. Оно и понятно, поскольку
встреча с исчадием ада была у нее не впервой.
— Что произошло в Венсенском лесу? — обойдясь без прелюдий,
взяла она с места в карьер.
— Вампирша хотела полакомиться твоим драгоценным приятелем.
Я ей помешала, — повела рукой Бельмегона.
— Очевидное можно не объяснять, — уточнила Саманта. — Почему ты это сделала? С каких это пор демоны спасают людей от
вампиров?
— С тех самых, как находят их полезными для дела, — усмехнулась Бельмегона.
— Это для какого же? Какие дела у тебя могут быть с Найтингейл?
— подозревая неладное, помрачнела Саманта.
— За тем я и пришла. Поговорим? — предложила Бельмегона.
Не дожидаясь приглашения, она уселась за стол. Люди только ахнули, когда она сотворила бутылку и бокал. Налив себе на три
пальца, она с удовольствием пригубила кроваво-красное вино и
завела пространный монолог.
Запросив три дня, Бельмегона готовила свой план, однако
осознала, что несколько переоценила свои силы. Он мог не сработать. Бахвальство, присущее противостоянию с ангелом, сходило
283

на нет при взгляде в зеркало. Красноречивая обманщица, дитя
лжи, самой себе Бельмегона никогда не лгала, то есть самообманом не занималась. Она понимала, насколько хрупка ее затея, и
чем могла обернуться в случае неудачи. Ставки были слишком высоки. Обычный провал, задержка и новый замысел — это одно, а
критическое фиаско с необратимым ущербом — совсем другое.
Размышляя, стоит ли рисковать, или все же передать инициативу
Ларэндиму, Бельмегона коротала время в слежке за Самантой.
Так, на всякий случай, думая о своем и проверяя, не болтает ли
призрак лишнего.
Аделаида Найтингейл подвернулась очень кстати. Приглядывая за Самантой и Пайком, Бельмегона сразу сообразила, как использовать вампира. Могущественного вампира, который расхаживал при свете дня. Саманта чувствовала то, что укрывалось от
многих. Как призрак, она находила путь через мытарства других
призраков, и уверенно достигала цели. Вот дальше она пройти не
могла, остановленная неумолимым макресторием. Каждому уготовано свое место. Ее душа была слишком светла, чтобы попасть в
узилище отверженного, зато Аделаиды это не касалось. Сама она
никогда не отыскала бы дорогу, а то и вовсе застряла в катакомбах, однако с проводником в виде Саманты проблема решалась
сама собой. Призрак провожал вампира до макрестория. Вампир
благополучно проходил мимо него, и прямо к тому, кто копался в
могильной яме.
С точки зрения логики, теоретически идея выглядела безупречно. Как разные полярности, совместно призрак и вампир решали такую задачу, с которой не справились бы по отдельности. К
сожалению, практическая реализация представлялась куда сложнее.
Наполненные тьмой, сюрреалистичные катакомбы были относительно безопасны только для Саманты. Аделаиду Найтингейл
они могли и поглотить. Падение в черную реку стало бы для нее
фатальным, без шанса на обратный путь. Грозил ей и лабиринт,
где действовали свои законы. Оторвись она от Саманты, Аделаида
рисковала заплутать там очень надолго, если не навсегда. Она была вампиром, а не живым человеком и не призраком, отчего на
скорую помощь от Саманты рассчитывать не приходилось. Хуже
того, она была уязвима. Хоть и сама по сути зло, Аделаида могла
столкнуться с другим злом, которое не побрезговало бы на нее напасть. С непредсказуемым, между прочим, исходом, ибо даже демон не ручался, чем закончится настолько редкий случай в его
практике. Иными словами, Саманте придется беречь Аделаиду как
зеницу ока, что в свою очередь представлялось той еще задачей.
284

Свет — ее единственное, но мощное оружие, — отпугивал и жег не
только обитателей катакомб, но и вампира. Защищая Аделаиду от
опасностей, Саманта вполне могла ее спалить, то есть собственноручно пустить план насмарку.
Драматическую паузу Бельмегона выдержала весьма эффектно. Люди и призрак обратились в слух, а она, осушив бокал
вина, неторопливо налила себе новый. Затем также медленно отпила, действительно наслаждаясь каждой каплей. Это ангелы были чужды плотских удовольствий. Демоны же их очень ценили, во
всей широчайшей гамме проявлений.
— А что дальше?! — не выдержав, с жаром спросила Бауэр.
Она не знала, отчего Бельмегона решила предстать перед бывшими Декартами, как не знала и то, с чего вдруг их посвящают в
секретный план. Она даже не знала, кто такой макресторий, и что
вообще Саманта забыла в Парижских катакомбах, а лишь слушала
во все уши, пользуясь уникальнейшей, потенциально единственной возможностью.
— А дальше — все, — взмахнула пальцами Бельмегона. — Если эти
двое пройдут, если доберутся до макрестория, других осложнений
не возникнет. Кстати, прекрати снимать. Думаешь, я не вижу?
Последние слова относились к Бауэр. Не удержавшись, та исподтишка навела на демона смартфон, которому это не очень-то понравилось.
— Дело за малым. Осталось уговорить Аделаиду. Учитывая, что ей
грозит, я бы на ее месте не согласился, — вполне резонно заметил
Вудс.
— О, иногда я бываю очень убедительной, — рассмеялась Бельмегона, но так, что от ее смеха у всех мороз по коже пошел.
Угроза затащить прямо в ад была весьма действенной, однако с оговоркой. Для этого Аделаиду следовало поймать — примерно так, как в Венсенском лесу, что становилось затруднительно,
если она удерет. Далеко удерет, покинув поле зрения демона, и заляжет на дно, выжидая, когда все утрясется. Пойдет ли Аделаида
на такой риск? Осмелится ли прогневать Бельмегону, которая может этого и не простить? Однозначного ответа не было. Выбирая
между катакомбами и наказанием, гипотетически Аделаида могла
поступить как угодно. Исходя из неопределенности, Бельмегона
решила действовать наверняка. В случае ослушания, она пригрозила ей Ларэндимом. Мастерица лгать, она наплетет такого, что
ангел разыщет Аделаиду хоть на краю земли, где с удовольствием
и прикончит. Он натравит на нее всех своих серафимов, укрыться
от которых ей удастся разве что в аду. В том самом, куда ее и так
может заключить Бельмегона.
285

Коварный расчет оказался верен. С демоном шутки плохи, с
ангелом шутки плохи, а с ними обоими одновременно лучше вообще не шутить. Поставленная перед таким выбором, Аделаида,
скрипя зубами, согласилась на сотрудничество.
Несмотря на его злую сущность, люди по достоинству, без
предубеждений оценили хитрость демона.
— Неплохо придумано, — протянул Вудс. — Очень неплохо.
— Впечатляет, — поддакнула Бауэр. — При должном подходе, даже вампира можно запугать и пронять.
— А что насчет меня? — подал голос Пайк. — Аделаида оставит
меня в покое?
— Об этом спроси у своей подружки, — как-то странно блеснув
глазами, кивнула на призрака Бельмегона.
— Да, подружку вообще неплохо бы спросить, — очень выразительно произнесла Саманта. — Как минимум, спросить, захочет ли
она водиться с вампиром. Станет ли разгуливать с ним по катакомбам, сдувать с него пылинки и вместе распевать Кумбайя. Так
вот, не захочет и не станет. Меня аж переворачивает от мысли,
что я буду находиться с ним бок обок. Мириться с этим ужасным,
кровожадным, жестоким и злобным существом. Да ни за какие
коврижки! Твоя идея — сама с Найтингейл и отправляйся! И Ларэндима прихвати!
— Тебе уже говорили, почему это невозможно, — невозмутимо ответила Бельмегона. — Ангелы и демоны не могут участвовать в
прямом распределении душ. Потому нам туда и не попасть.
— А вот это уже ваша проблема! — запальчиво бросила Саманта.
— Нет, милочка, твоя. Ты же не хочешь подвести своих друзей? —
как-то подозрительно мурлыкнула Бельмегона.
— Ты про Луи XVII? Он меня поймет! — вздернула подбородок Саманта. — Поймет и поддержит! Или он наотрез откажется иметь
дело с вампиром, или я вообще ничего не понимаю!
— Я про других друзей. Про тех, кто сейчас рядом с тобой, в этой
самой комнате, — ядовито улыбнулась Бельмегона, и в глазах ее
полыхнул огонь. — Как думаешь, долго они протянут, если я сниму
с них протекцию? Жажда вампиров неутолима, а вместе с Найтингейл их целых пятеро. И они знают, где кто работает и живет.
В гостиной повисла тяжелая пауза. Карта за картой, демон
выложил детали своего плана, постепенно рассказав, как именно
намерен его осуществить. Последняя карта ответила на все вопросы — в том числе и на тот, с чего это вдруг он решил предстать
перед людьми; объявиться вот так перед Пайком и его наставниками, которых он сам, вроде как, запрещал просвещать. Расчет
был прост — для должного эффекта. Надлежаще подготовленной,
286

Саманте поставили ультиматум. Либо она, как и Аделаида, соглашается на сотрудничество, либо наступят последствия, которые не
заставят себя ждать.
— Ты не посмеешь, — осознав ситуацию, прошептала Саманта. —
Это подло даже для тебя.
— Милочка, я же демон, — напомнила Бельмегона. — Для меня не
существует проблемы морали. Я проворачивала номера и похлеще.
Принудить тебя — это так, мелкая шалость, детский лепет.
Саманта обескуражено замолчала. Пребывая в некоторой
прострации, остальные так и вовсе как язык проглотили. Их только что объявили предметом торга. Апеллировать к демону, который считает тебя разменной монетой, было не только бесполезно,
но и в принципе глупо.
— А ты не боишься, что я все расскажу? Луи XVII. Ларэндиму, —
совладав с ошеломлением, все так же тихо произнесла Саманта.
— Ничуть, — небрежно отмахнулась Бельмегона.
— Думаешь, они мне не поверят? — прищурилась Саманта.
— Да просто наплевать. Без разницы. Это ничего не меняет, — с
презрительными нотками ответила Бельмегона. — Луи XVII и Ларэндим связаны обстоятельствами, а твои людишки — расходный
материал. Ради своего нового друга, призрака короля, ты не сбежишь, даже если я прикончу их лично. Не бросишь его в усыпальнице. Никуда не денешься. Думаешь, я не читаю в твоей душе? Я
прекрасно вижу, как ты прониклась к нему состраданием. И это
стало твоей уязвимостью. Твои светлые порывы оборачиваются
против тебя. Ты можешь принять мой план и выполнить задание,
сохранив жизни этих людей. А можешь отказаться, и тогда они
умрут, но задание ты выполнишь все равно, просто позднее и другим путем. И потом до конца времен будешь терзаться, что могла
бы их спасти, но последовала своим дурацким моральным принципам. Выбор за тобой.
Замысел Бельмегоны точно учитывал реалии. Она предвидела
реакцию Саманты, чьим первым порывом станет праведное возмущение. Добродетельная дурочка воспротивится, и работать с
вампиром ожидаемо откажется наотрез. Предвидела она и то, что
отказ Саманты не пройдет испытание привязанностью. Загнанная
в угол, она будет вынуждена сделать выбор, и сделает его правильно. Не столько для себя, сколько для демона. Ее всего лишь
следовало подтолкнуть.
— Надеюсь, ты понимаешь, что не стоит бежать в Лувр или СенДени? Это наш маленький секрет. Не надо расстраивать наших
общих знакомых, — холодно произнесла Бельмегона. — Если ты
развяжешь язык, я обещаю, что твоих друзей не спасет даже Ла287

рэндим. Твои дела с Найтингейл меня не касаются, но я не потерплю, если ты бросишь вызов мне.
Саманта промолчала, и от избытка чувств, и просто пока не зная,
что вообще сказать.
— Я взяла паузу на три дня. Остался один. Думай. У тебя сутки на
размышление, — подытожила Бельмегона.
Обсуждать это она не собиралась, давая понять, что разговор
окончен. Очень выразительно давая понять.
Поставив бокал, демон встал, и тут же под его ногами объявился полупризрачный провал. Лизнув его сандалии, оттуда немедленно взвились языки пламени. Поднимаясь все выше, они вились вокруг его фигуры, испуская дым и выбрасывая пепел. В
комнате повеяло жаром. Резко потянуло серой. Откуда-то из глубины донесся целый набор смешанных звуков — и гул, и рев, и
вопли, и пронзительные завывания.
Бельмегона преобразилась. Сквозь ее человеческие черты
проявилась истинная сущность. Перепончатые крылья увенчивали
шипы, вокруг которых вились завитки огня. На голове показались
костяные отроги, изгибавшиеся в небольшие, сочившиеся дымом
изогнутые рога. Изящность фигуры осталась, но кожа уподобилась
панцирю, а ногти на пальцах заострились. В глазах полыхнуло адское пламя — подлинная часть того, что взвивалось из-под ног.
Бельмегона больше не опасалась напугать людей — давая понять,
насколько все серьезно, она вгоняла их в ужас намеренно. Производя неизгладимое впечатление, она готовилась уйти во всей красе, однако сделала это не сразу.
— Я же сказала не снимать! — гулко прогремела она. — Не шути с
лордом ада!
Натуру не изменишь. Несмотря на предупреждение, Бауэр —
даром что профессор, — продолжала исподтишка наводить на демона телефон. Она записывала его даже тогда, когда ей стало понастоящему страшно, и особенно теперь, перед разломом в глубины ада. Ученый интерес был превыше всего, а наука требовала
жертв, которые едва не воспоследовали. Глаза Бельмегоны выбросили струи пламени, загнувшиеся к огненным дугам бровей. Словно сам по себе, смартфон в руке Бауэр вспыхнул. Громко вскрикнув, она выронила его на пол. Смартфон не разбился и не рассыпался. Оплавляясь в бесформенный сгусток, он сгорел в считанные секунды, не оставив после себя даже сажи. О нем напоминали
только след на полу, выжженный в виде контура, да ожег на ладони Бауэр.
— Сутки! — громыхнул демон, и тут же исчез в пламенеющем провале.
288

Дыра сомкнулась, втянув в себя дым и огонь, и комната немедленно обрела свой обычный вид.
В свете расписанной затеи, демон и не думал шутить. Гений
лжи и мастер блефа, на сей раз он говорил чистейшую правду. Это
подсказывала логика, к которой, немного успокоившись, вернулась Саманта. Уложив Пайка в постель, она держала совет с Вудсом и Бауэр. Держала на кухне, подальше от своего друга, чтобы
не будоражить его и без того изрядно пострадавшую психику. Оттуда даже их голоса не доносились. Она не боялась оставить Пайка одного. Он не маленький мальчик, а сторожить у его кровати
не имело смысла. Здесь и сейчас он был в безопасности как никогда. Выдвинув ультиматум, Бельмегона сама разорвет любого, кто
осмелится все испортить. В данный момент она была заинтересована в здравии Пайка как никто другой, и до поры Саманта могла
за него не волноваться. В известном, конечно, смысле, потому что
вообще переживала она дальше некуда.
Не зная, как поступить, Саманта разрывалась между противоречивыми желаниями. Стремление прибежать в Сен-Дени сменялось порывом взять Пайка и уехать куда подальше. Затем она
опять рвалась рассказать обо всем Луи, и снова думала, не позвать
ли Ларэндима, но тут же отказывалась от этих мыслей и в очередной раз хотела собрать Пайка и убежать. Пытаясь принять решение, Саманта никак не могла это сделать, ибо каждый раз перед
ее внутренним взором представала Бельмегона.
Любой исход приводил к последствиям, разным для Саманты,
однако одинаковым для Пайка, Вудса и Бауэр. Любой, кроме согласия на замысел демона. Саманту аж переворачивало, когда она
представляла себя рядом с Найтингейл. Ее душа противилась подобному альянсу, считая его чудовищным и недопустимым, но
также она противилась и тому, что могло произойти. Бельмегона
рассчитала дьявольски верно. Саманта и мысли не допускала, что
станет сотрудничать с убийцей, забравшим столько невинных
жизней, но не допускала прежде. Пойдя на принцип, она никогда
себе простит, если ее упрямство погубит Пайка, станет причиной
смерти его наставников. Она, скорее, согласится пострадать сама
— пусть даже хоть отправиться в ад, нежели пожертвовать друзьями ради неких идеалов. Советуясь с Вудсом и Бауэр, она искала
утешение в их словах, рассчитывала на моральную поддержку в
принятии трудного решения. Возможно, самого трудного в ее
прежней и нынешней жизни. Отправив Пайка спать, Саманта избавила его от мучений выбора, целиком и полностью взяв их на
себя.
Благие намерения не всегда приводят в ад. Куда чаще они
289

банально остаются втуне. Потрясения были слишком сильны, чтобы Пайк сумел забыться хотя бы на пару часов. Его голова плыла
от лошадиной, выданной Вудсом дозы снотворного, однако в забвение не проваливалась. Ворочаясь в постели, он отлеживал то
один бок, то другой, не находя ни удобной позы, ни вообще места.
Саманта помогла ему, как могла. Она нивелировала воздействие
вампира и оказала целительное влияние на психику, но даже ей
было не по плечу урезонить собственные мысли Пайка. Взбудораженные мысли, которые вели непрерывный, скакавший на ухабах
полубреда хоровод. Впечатлений для одного дня было многовато:
Аделаида, Бельмегона, пламя преисподней и открытая угроза, выраженная в крайне пугающей перспективе. Вполне реальная угроза. Отправленный отдохнуть, Пайк и сам хотел бы поспать, чтобы
хоть ненадолго позабыть обо всем. Увы, навязчивые мысли не
унимались даже таблетками, изматывая нервы дальше некуда.
Ночная тишина практически не нарушалась звуками улицы,
такими далекими сквозь запертое окно. Проникая в комнату, лунный свет мягко струился промеж распахнутых занавесок, падая
на пол длинной серебряной дорожкой. Разгоняя темноту, он преображал обычную спальню в ночную сказку. Подобно звездам, в
его объятиях посверкивали крошечные пылинки. Паркетные стыки прочерчивались загадочным узором, а старая мебель полнилась
тайн, где в шкафах прятались не скелеты, а открывались двери
иных миров. Пронизанный дыханием луны, сам воздух насыщался
ее бледным хрусталем. Ее печать ложилась на обои, становившиеся пергаментом для письмен мироздания, мимолетно играла в зеркале, глядя оттуда отражением былого и грядущего.
Усталость брала свое. Проваливаясь в мимолетную дрему,
Пайк видел всякое. Издерганный и измотанный, он грезил наяву и
даже не разбирал, что видит по-настоящему, а что нет. Но ему было все равно. Слипавшиеся веки не познали сна, однако в глазах
сквозило безразличие. Пайк так утомился переживать, что в какой-то момент словно перегорел. Его перегруженная психика
включила защитный механизм, чтобы элементарно не перегореть.
Проблемы никуда не делись, и некая часть Пайка все еще металась, пылала от их жгучего груза, но это было как бы в отдалении,
не здесь и не сейчас. Здесь и сейчас Пайк просто лежал, убаюканный успокоительным и отрешенный от давящего бытия. Приоткрывая глаза, он обводил ими комнату, а затем снова прикрывал,
даже не понимая, реальность это или нет.
Воздух словно сгустился. Посверкивающих искорок стало
больше. Как будто подхваченные дуновением, они сплотились и
завертелись, вспыхивая все ярче и все чаще. Оставаясь непод290

вижной, лунная дорожка по-прежнему серебрила комнату, но в ее
потоке что-то изменилось. Призрачная и бесплотная, она выглядела более насыщенной, пронизанной легкой дымкой. Ее сияние усилилось и пошло плавными волнами. Количество искорок нарастало. Кружа в безветрии, они сбивались в стайку, сгущались и принимали странную форму. Теперь они уже не походили на звезды
— они напоминали облачко. Облачко, наплывавшее извне. Струясь в лунном свете, оно волновалось завитками, переливалось поблескивавшими частичками, мягко клубилось серебряной взвесью.
Оно набирало плотность и обретало очертания. Проникая с улицы,
скользя по лунной дорожке, здесь, в комнате, оно становилось
чем-то большим, нежели простая безликая туманность.
Сначала в облачке проявилось лицо, состоявшее из искрящихся клубов, затем шея и плечи. Продолжая сгущаться, облако
сформировало торс, вытянулось в руки, сузилось в пальцы. И вот
оно уже ниспадает в ноги, а само целиком и полностью трансформируется в человеческую фигуру. Женскую фигуру, обретавшую
реальность по мере того, как ее свивали клубы и искорки. Воплощаясь все интенсивнее, она озарилась мимолетной вспышкой, подобной далекой, у горизонта, зарнице. Доля секунды, неуловимое
мгновение — и вот она окончательно перешла из воздушного состояния в телесное, перестала литься туманом и вернула привычный облик. Облик привлекательной тридцатилетней женщины, облаченной в легкое, до колен, летнее платье. Лунный свет озарял ее
волосы, убранные на затылке, изящные руки и точеные плечи. Соткав ее словно из ничего, теперь он струился вокруг как вода,
принесшая к берегу прекрасное творение иного мира. Но прекрасным оно было лишь на вид, таивший совсем другую сущность. Туман развеялся, свечение унялось. На подоконнике, мерцая глубокими глазами, сидела Аделаида.
Путая грезы с явью, Пайк далеко не сразу отреагировал на
то, что в комнате он теперь не один. Уже неоднократно мерещась,
вампир представал очередной галлюцинацией, пугающим, но не
опасным видением. Утомленный и едва соображавший, пребывавший под действием снотворного, Пайк вяло хлопал ресницами,
созерцая уже увиденную днем Аделаиду. Та предстала в том же
наряде, словно вынырнула из глубин памяти. Расположившись на
подоконнике, она пристально смотрела на Пайка и нападать не
торопилась. Она вообще не двигалась, подтверждая свою фантомную природу. Она лишь мерцала глазами, чей колдовской свет,
как и обычно, манил и завораживал.
— Ну, вот мы и снова свиделись, — тихонько, как и подобает видениям, произнесла Аделаида.
291

Моргая тяжелыми веками, Пайк медленно вникал в эту ночную сцену. Вполне традиционно, сон начался с произвольного
места, не имея предыстории, зато развиваясь как ни в чем не бывало. Все воспринималось естественно, игнорируя нестыковки и
не порождая вопросов. Правда, исключая те, что уж слишком бросались в глаза даже для нормально ненормальной абстракции.
— Тебя здесь нет, — расклеив губы, раза с третьего пробормотал
Пайк.
— Да неужели? — изогнула бровь Аделаида. — Это почему бы?
— Ты не можешь войти без приглашения. Я тебя не приглашал, —
то закрывая, то открывая глаза, неторопливо произнес Пайк.
Язык с трудом ему повиновался. Из-за снотворного, как это иногда бывает, у него во рту царила великая сушь. Настолько, что он
едва выговаривал слова, да и те не своим, довольно искаженным
голосом.
Странное поведение Пайка не осталось без внимания. Оценив его состояние, Аделаида усмехнулась. Она уяснила причину
флегматичности и накладок с речью. Соскользнув с подоконника,
она неторопливо подошла к его постели и протянула бутылку воды, доселе стоявшую на тумбочке. Не просто протянула, а открыла
и поднесла ее горлышко к губам, пересохшим от жажды. Обойдясь
без капризов, Пайк приник к благодатной жидкости и хорошенько
отпил, проливая капли на подбородок и покрывало.
— Я что-то не пойму, а на кой мне твое приглашение? — уже все
поняв, просто забавы ради спросила Аделаида.
Вернув бутылку на тумбочку, она присела на край кровати, будто
заботливая, поправляющее одеяло сиделка.
— Ты же вампир. Вампир не может войти без приглашения, —
уже куда членораздельнее пояснил Пайк, вернувший губам подвижность, а голосу нормальное звучание.
— Фильмов насмотрелся? — улыбнулась Аделаида. — Один фантазер придумал, остальные подхватили. На чем это вообще основано? Мне еще чьего-то разрешения спрашивать? Серьезно? Да с
какой стати? Когда это хищник спрашивал добычу, можно ли ее
сожрать? Я, дорогой мой, вхожу куда захочу, и когда захочу. Но
мне, безусловно, на руку, если разные дурачки в это не верят.
Сквозь дебри снотворного, вязко овевавшего разум, пробилась логическая нить. Пайк немного обеспокоился. Для видения,
речи Аделаиды звучали подозрительно связно. Более того, они соответствовали уже услышанному днем, в том же ключе и даже с
теми же интонациями. Впрочем, сны ведь и есть отражения действительности. Они возникают на ее основе, проецируют наши
потаенные желания и кошмары.
292

— А как ты сюда попала? Окно же заперто, — только и спросил
Пайк.
— Мы можем растворяться в лунном свете. Скользить в нем туманной дымкой, хоть на земле, хоть в небе. Скорость невысока,
зато нам нипочем любые препятствия, — охотно разъяснила Аделаида. — На это способен любой из нас, вне зависимости от насыщения. Жаль, с дневным светом такой номер не проходит.
— А он тебя что, совсем не жжет? — невольно, втягиваясь в эту
сюрреалистичную беседу, полюбопытствовал Пайк.
— Теперь нет, — качнула головой Аделаида. — Но он мне неприятен. Если я буду голодна, он начнет меня обжигать, как чувствительного к солнцу человека. Такие ведь есть, с нарушением меланина. Они используют всякие мази. Мне мази не нужны, да и не
помогут, но продолжительное голодание лишит меня многих возможностей. Так уже бывало. Ох, если бы ты мог представить,
сколько лет я пролежала в гробу. Когда меня заперли в могиле, там
еще не было Хайгейта. Кладбище расширилось позднее. Я чуть не
свихнулась от неподвижности и жажды. Я даже мечтала о смерти,
но вампиры так просто не умирают. Ваша компания юнцов стала
настоящим спасением. Мои оковы пали, а у меня хватило самообладания не накинуться на вас сразу. Я была слишком слаба, и
могла все испортить. Кстати, чтобы ты знал. Букву V на могильной
плите гравировали как предупреждение о вампире, а не чтобы
всякие кретины его призывали. Только когда и кого кретины слушали. Они их выбили на половине надгробий Хайгейта, забавы
ради.
Слушая откровения Аделаиды, Пайк помаленьку начинал
приходить в себя. Он все еще не понимал, грезит или нет, однако
находил разговор весьма занимательным. Не проявляя агрессии,
вампир по-приятельски устроился рядом, и нападать вроде как не
собирался. Если это разговор с подсознанием, где таилось всякое,
то интересно, удастся ли вытянуть из него что-нибудь еще?
— А почему ты мне все это говоришь? — уточнил Пайк. — Разве
тебе выгодно раскрывать свои тайны?
— Я ничего особо и не раскрываю, — пожала плечами Аделаида.
— Это люди все забыли. Хотя странно, что конкретно тебя не просветили должным образом. Тоже мне защитнички. С другой стороны, чему тут удивляться, когда интриги плетет такая, как Бельмегона.
— Ты боишься этого демона? — уцепился за имя Пайк.
— Придержи язык! — в глазах Аделаиды вспыхнула злоба. — Я была бы идиоткой, если бы не боялась, — взяв себя в руки, более спокойно добавила она. — Но впредь не смей так со мной говорить. Я
293

очень сильна, а такие не любят, когда им тыкают кем-то, кто могущественнее их.
— Она действительно настолько опасна? — осторожно спросил
Пайк.
— Дурачок. Ты боишься меня, а я тебя всего лишь выпью. Ты умрешь и попадешь в рай. Получается, я даже окажу тебе услугу, —
усмехнулась Аделаида. — Бояться тебе надо не меня, а Бельмегоны. Поверь, она способна сотворить нечто несравнимо хуже. Если
ей приспичит тебя заполучить, тут никакой Ларэндим не поможет.
Мерцающие глаза Аделаиды изменились. Их свет ненадолго
померк, перестав проникать в сознание Пайка, притягивать его
как мотылька, подчинять своей воле. Подумав о демоне, вампир
невольно ослабил влияние, отвлеченный на свои заботы. Мысли
Пайка тут же прояснились. Хватка снотворного ослабла, а дрема
слетела при одном лишь блеснувшем соображении. Он внезапно
осознал, что все это по-настоящему. Аделаида ему не мерещится —
она действительно сидит на его постели, болтая словно давняя
подруга. Лицо Пайка окаменело. Округлив глаза, он застыл, боясь
пошевелиться. Затем… Затем все произошло молниеносно. Сообразив, что сейчас произойдет, Аделаида заткнула ему рот своей
изящной ладонью.
— Не ори. Я тебя не трону, — спокойно сказала она. — У меня было полно времени выпить тебя досуха.
Пайк угомонился не сразу. Аделаида отпустила его лишь тогда, когда убедилась, что он и впрямь не станет голосить. Появление Саманты ей сейчас было бы ни к чему. Рано. Аделаида еще не
сказала, что хотела, и не в полной мере насладилась моментом.
— Бельмегона? — догадался Пайк о причине своей безопасности.
Приподнявшись на подушке, он старался храбриться и соображал,
можно ли извлечь выгоду из столь необычной ситуации.
— Не верьте ни одному ее слову, — дала своеобразный ответ Аделаида. — Этот лживый демон знает в миллион раз больше, чем говорит. Он всегда вас обманет, даже когда вы будете уверены, что
контролируете ситуацию, и использует к собственной выгоде.
— Ты про соглашение с Самантой? — уточнил Пайк.
— Не только, — мотнула головой Аделаида. — Я чую, тут нечто
большее. Твоя Саманта, эти чертовы катакомбы — это лишь вершина айсберга.
— Большее? А что именно — большее? — навострил уши Пайк.
— Понятия не имею, — искренне отозвалась Аделаида. — Но такая
как Бельмегона не станет хлопотать из-за ерунды. А ваша возня
для нее ерунда. Для этого есть персоны рангом пониже.
Обдумывая услышанное, Пайк замолчал. Замолчала и Аде294

лаида. Она лишь созерцала его своими глубокими глазами, куда
вернулось прежнее колдовское мерцание. Правда, оно больше не
гипнотизировало Пайка, а лишь прощупывало его сознание, напоминая о себе, однако не подчиняя.
— Как ты это делаешь? — машинально произнес Пайк.
— Это моя особенность, — догадавшись, о чем он, слабо улыбнулась Аделаида. — Только не спрашивай, как она работает — сама
не знаю.
— Другие тоже так могут? — уточнил Пайк.
— Нет. Только я, — удовлетворила его любопытство Аделаида. — У
каждого из нас свое умение. Мое, как я полагаю, проистекает из
того, кем я была прежде, пока не стала нынешней. Тогда, в прошлом.
— А кем ты была? — живо поинтересовался Пайк.
— Когда-то я подчиняла сердца. Теперь умы, — неопределенно ответила Аделаида, и по ее челу скользнуло облачко. — Я не люблю
об этом говорить. Богатые, породистые, именитые свиньи… Вот
они уж точно получили по заслугам.
Слова вампира оставались не слишком-то ясны, однако могли
быть более понятны другим. Например, Декартам или Саманте.
Мотая на ус, Пайк продолжал попытки разговорить свою ночную
гостью.
— Я видел твой потрет. Датирован тысяча шестьсот пятьдесят пятым годом, — припомнил он.
— Да? — удивилась Аделаида. — Что ж было дело. Но к тому времени я уже прожила больше ста лет. Этот портрет заказал один
лорд, которого я пленила. Художник не знал, кого рисует.
— То есть ты уже была вампиром? — сообразил Пайк.
— Что-то ты больно любопытный, — прищурилась Аделаида. — К
чему бы такие расспросы?
— Если ты не собираешься меня прикончить, зачем ты вообще
пришла? — вопросом на вопрос ответил Пайк.
— А что, садовник не любуется розой, которую впоследствии срезает? Ценитель доброго вина не спускается в погреб? Не осматривает, трепеща от вожделения, запыленные бутылки, чья ценность
со временем лишь растет? — зловеще улыбнулась Аделаида. — Лицезреть тебя мне тоже доставляет некоторое удовольствие. Я даже
нахожу некоторую сладость в столь томительном ожидании. Чем
оно дольше, тем восхитительнее будет развязка.
Что подразумевал вампир, догадаться было совсем нетрудно.
В его понимании, развязка могла означать только одно.
— Рискнешь ослушаться Бельмегону? — внутренне съежившись,
напомнил Пайк.
295

— Ты воображаешь, что она станет прикрывать тебя вечно? —
фыркнула Аделаида. — Наивный. Я уже сказала не верить ни одному ее слову. Она тут же снимет свою протекцию, едва в тебе отпадет всякая надобность.
— Я успею подготовиться. Теперь у меня будет настоящая святая
вода. Да и Саманта меня защитит, — стараясь не поддаваться
страху, выразительно подчеркнул Пайк.
— Вот и не спи двадцать четыре часа в сутки. Где-нибудь в соборе
Парижской Богоматери, — игриво показала клыки Аделаида.
— Мы найдем, как с тобой сладить. На каждого находится своя
управа, иначе мир давно бы заполонили такие, как ты, — привел
довод Пайк.
— Забавно слышать подобные утверждения от того, кто воображает, будто вампиру требуется особое разрешение, — тихо рассмеялась Аделаида. — Много ли ты знаешь о тех, кто веками, тысячелетиями находится среди вас? Сокрыт непроницаемой для
живых завесой Вуали.
Слово прозвучало довольно примечательно. Слишком примечательно, чтобы Пайк его проигнорировал. Мимолетом, он слышал
его и прежде, однако воспринимал в качестве описания, выражения сравнительного характера. Теперь же ему стало очевидно, что
это не художественный пассаж — это термин.
— Какой еще вуали? — удивился Пайк.
— О. Даже так? — в свою очередь, удивилась Аделаида. — Тебе не
рассказали? П-ф-ф-ф. И он еще всерьез рассчитывает на защиту.
— Что такое вуаль? — насупился Пайк.
— Я тебе кто? Советник? Наставник? — с внезапной холодностью
отозвалась Аделаида. — Вот у своей Саманты и спрашивай.
— Кстати о Саманте. Откуда она тебя знает? Это ведь она назвала
твою фамилию. Еще там, среди могил Хайгейта. Найтингейл, —
уловив, что вампир теряет словоохотливость, попытался ухватиться Пайк.
— Вот у нее и спроси, — еще холоднее повторила Аделаида.
— Зря ты так, — укоризненно заметил Пайк. — Между прочим,
мы могли бы помочь друг другу.
— Да неужели? — процедила Аделаида. — И что ты можешь мне
предложить? Свою кровь? Стать моим донором, в надежде сохранить свою жизнь за регулярные порции?
— Союз против Бельмегоны. Я думаю, Саманта примет его куда
охотнее, чем вынужденное сотрудничество с тобой. И остальные
тоже, — пояснил Пайк.
Удивить можно было и вампира. Правда, ненадолго. Не ожидав ничего подобного, Аделаида слегка подалась назад, окидывая
296

Пайка озадаченным взглядом. В ее глазах вспыхнул интерес, но
исчез так же мимолетно, как и появился.
— Не предлагай того, что не в ваших силах, — в голосе Аделаиды
послышалось раздражение. — У Бельмегоны может и нет над вами
прямой власти, но и у вас над ней тоже. Ты действительно не понимаешь, с кем имеешь дело? Выше нее только дьявол и старшие
архидемоны.
— Силой, напролом лезут только дураки. Можно ведь вести свою
игру, — развил идею Пайк.
— Перехитрить мастера хитрости? Обмануть гения обмана? Ну-ну,
— криво усмехнулась Аделаида.
— Сидеть сложа руки я уж всяко не собираюсь! И мои друзья тоже! — запальчиво заявил Пайк.
— Вот и развлекайтесь, сколько влезет. А мне моя шкура дороже,
— сверкнула глазами Аделаида. — Я сделаю то, что от меня хочет
Бельмегона. А потом спокойно дождусь, когда она бросит тебя на
произвол судьбы.
— Ты же сама сказала, что ей нельзя верить. Ты уверена, что она
сдержит слово, чего бы тебе ни пообещала? — напомнил Пайк.
— Туше, — хмуро проворчала Аделаида. — Ну, поживем — увидим, — тут же добавила она. — А сейчас мне пора. Сюда идет твоя
Саманта. Мне ее световые фокусы ни к чему.
— Погоди! Я хотел сказать кое-что еще! — забывшись, схватил ее
за руку Пайк.
— Не волнуйся, мой дорогой. Скажешь. Мы ведь с тобой много раз
увидимся, — снова рассмеялась Аделаида, и в глазах ее промелькнул хищный блеск.
Продолжая удерживать вампира, Пайк вдруг осознал, что не
держит ничего. Аделаида утратила материальность. Растворяясь в
лунном свете, она вновь превращалась в облачко, невесомую волнующуюся дымку. Теряя форму, она потянулась к окну и стала
свободно ускользать на улицу прямо через двойное стекло. Серебристые завитушки, блестящие искорки — все это исчезало, уплывая из комнаты по длинной, прямо с неба, лунной дорожке.
Откинув покрывало, Пайк ринулся к окну. Ясная ночь позволяла рассмотреть все очень хорошо, особенно если знать, на что
смотришь. Он увидел, как удаляется, тает в бледном свете Аделаида, туманным дуновением взмывая над предместьем Парижа. А
еще он увидел четыре фигуры — двух мужчин и столько же женщин. Стоя на соседней крыше, они смотрели прямо в его окно, и
вдруг растворились в сиянии луны точно так же, как и Аделаида.
— Ты чего вскочил? — раздался позади озабоченный голос. — А ну
живо в постель!
297

Войдя в комнату, Саманта обнаружила кровать пустой, а своего
друга совсем не там, где следовало бы.
— Аделаида. Она только была здесь, — повернулся к ней Пайк. —
А там, снаружи, я, кажется, видел сейчас всю ее компанию.
Саманта испуганно охнула. Подбежав к окну, она оглядела
окрестности, высматривая малейшую угрозу, но там уже никого
не было. Никого и ничего, кроме самых обычных улиц и самых
обычных горожан. Переливаясь огнями, Париж и его предместья
никогда не засыпали. Их жители гуляли, смеялись, танцевали, пили вино, ссорились и мирились, расставались и влюблялись. При
свете луны, в объятиях ее романтики, они воображали, что ночь
принадлежит только им, и даже не подозревали, кто свободно расхаживает среди них, скрытый по другую сторону Вуали.
–7–
Знакомые катакомбы представали совершенно в другом свете. Сами по себе они ничуть не изменились — изменился настрой,
восприятие окружающего. Находиться в тягостном, полном злобы
месте было не то же самое, что теперь еще и идти через них вместе со злом. Уже привычная к темным переходам, Саманта старалась не думать, кем была ее спутница. К сожалению, это получалось так себе. Всего один взгляд — и она с трудом подавляла желание полыхнуть белым светом, породить такую вспышку, чтобы
от нее аж пепел пошел. А взгляды приходилось бросать, когда намеренно, высматривая опасность, когда машинально, в ответ на
какую-то реплику. Последних, впрочем, было не так уж и много.
Спутница тоже не испытывала к Саманте ни малейшей симпатии,
поэтому от излишней болтовни воздерживалась и внимание к себе
почем зря не привлекала.
Обществу Саманты, этого добродетельного призрака, Аделаида радовалась ничуть не больше. Бледную поганку, внезапно возомнившую о себе, она на дух не переносила. Отторжение усиливал тот факт, что Аделаида ничего не могла ей сделать, даже если
бы очень захотела. Саманта же строго наоборот — очень даже
могла. Это обстоятельство раздражало, бесило и, положа руку на
сердце, вызывало страх, а из-за того, что вызвало страх, еще
больше бесило и раздражало. Аделаида еще как-то мирилась, что
ей нечего противопоставить Бельмегоне. Та все-таки была демоном, лордом ада. Но эта простушка! Кто она вообще такая?! Выискалась спасительница одиноких юнцов и заблудших душ! Беззвучно шипя ругательства, Аделаида держалась рядом со своей провожатой, стараясь не отставать и одновременно ненавидя ее всем
298

своим существом. Вот же угораздило подвернуться в поле зрения
демона, который от своей затеи отказываться явно не собирался.
Неестественную пару, немыслимых компаньонок Бельмегона
сопроводила лично. Назначив время и место, она объявилась прямо в оссуарии, до смерти перепугав компанию катафилов. Она
сделала это не нарочно. Озабоченная совместимостью Саманты и
Аделаиды, она поднялась из разлома без предварительной разведки, сразу в нужном тоннеле. Позабыв обо всем на свете, катафилы
бросились наутек. Бельмегона же, припомнив реалии, перешла в
состояние невидимости для живых. Как и ангелы, демоны могли
оставаться незаметными. Просто они, как правило, не прятались,
выдавая себя за обычных людей. Дождавшись Саманту и Аделаиду, Бельмегона напутствовала их добрым словом. В частности, напомнила, что каждой грозит, если они ослушаются или напортачат. Затем сама распахнула проход в лабиринт, где бродили уже
не охочие до ужасов люди, а сами ужасы и заблудшие души.
Бельмегона приходила на ум отнюдь не из-за одних угроз.
Саманта не желала разговаривать с Аделаидой, однако ее прямотаки распирало от пары вопросов. Аделаида, в свою очередь, тоже
хотела кое-что прояснить, но при этом не заговаривая первой. Вот
еще делать жест, особенно по отношению к той, кого она попрежнему называла бледной поганкой! Она бы вообще с ней не
связывалась, если бы не вмешательство демона. Бельмегона выступала провокатором и катализатором, организатором всего этого действа и одновременно непредсказуемой переменной. Аделаида непредсказуемость не любила, особенно когда она исходила от
того, кто мог серьезно испортить ей жизнь.
— Поверить не могу, что я провожатая для убийцы. Убийцы друзей своего друга, — глядя вперед, как бы сама себе пробормотала
Саманта.
— Охотно верю. Я бы уже в гробу извертелась, скажи мне кто, к
чему приведет мое возвращение, — эхом отозвалась Аделаида.
Слово зацепилось за слово. Проскочившая искра подпалила
облако напряжения. Фразы, сказанные будто невзначай, сработали спусковым механизмом.
— Чего тебе пообещала Бельмегона?! Моего друга?! — остановившись, резко развернулась Саманта.
При виде вампира, чьи глаза полыхнули недобрым огнем, она едва
сдержалась, чтобы не обжечь его вспышкой света. Ее эмоции били
через край, однако выдержка оказалась на высоте. Озарившись
белым, ее фигура быстро угасла, к нескрываемому облегчению, но
одновременно и злобе Аделаиды.
— О чем мы договорились — тебя не касается! — огрызнулась она.
299

— Еще как касается! — начиная забывать, куда и для чего они
идут, воскликнула Саманта. — Зачем ты приходила к Пайку?!
— Много будешь знать — никогда не состаришься! — довольно
оригинально переделала поговорку Аделаида.
— А, чтоб тебя! — воскликнула Саманта, и тут же, выставив руки,
все-таки полыхнула ярким светом.
Сначала Аделаида решила, что добродетельный призрак наконец-то сорвался, слетел с катушек и надумал свести счеты с
кровопийцей. Шарахнувшись назад, она невольно закрылась локтем, пытаясь уберечься от разящего света. В принципе, довольно
бесполезно, особенно в тесном пространстве запутанного туннеля.
Тут закрывайся ни закрывайся, а мало не покажется, что подтвердил взвившийся дымок. Ее немедленно обожгло, но на удивление не сильно. Куда сильнее обожгло злобного призрака. Выскочив из-за угла, он сверкнул оранжевыми глазами и выбросил в
Аделаиду пеньковую веревку.
Похоже, предыдущий опыт этого казненного парижанина
ничему не научил. Прекрасно зная, чем все уже заканчивалось, он
снова полез, и вызвал закономерный ответ. С другой стороны, что
он терял? В случае успеха он получал еще одну жертву. Неудача не
грозила ему ничем особенным, исключая массу не столько неприятных, сколько ненавистных ощущений. Но эти ощущения он получил сполна. Не прозевав его появление, Саманта спалила веревку налету, а заодно обдала светом и нападавшего. Хоть и сам будучи призраком, свет он не переносил. Его черная душа была с
ним не совместима. Свет не убивал ее как вампира, но причинял
сильнейшие муки, порожденные нечистой и отягощенной совестью. Издав непередаваемый вопль, сочетавший в себе визг и
ярость, хрип и ненависть, злой призрак отпрянул и исчез во тьме,
в которой продолжал бродить, давно умерший, но сеявший смерть
среди живых.
Дымки улеглись, жжение унялось. Поняв, что особо не пострадала, Аделаида быстро оценила ситуацию.
— Уф, — произнесла она, сообразив, что световой удар предназначался отнюдь не ей. — Кто это был?
— А, ходит тут один дух, — неохотно ответила Саманта.
Это был тот самый парижанин, который сломал шею Антуану, а
впоследствии убил его товарища Николя. Никуда не девшись, он
так и продолжал бродить в бесконечном лабиринте, уже неоднократно попадаясь ей на глаза.
— Он мог мне навредить? — напряженно вглядываясь в тоннель,
обеспокоилась Аделаида.
— Понятия не имею. Но если бы совсем не мог, вряд ли бы напал.
300

На меня-то он ни разу не кидался, — заметила Саманта.
— У тебя хорошая реакция, — помолчав, сказала Аделаида.
— Сама себе удивляюсь, — хмуро отозвалась Саманта, подразумевая не саму реакцию, а то, ради кого она так проявилась.
Благодаря накопленному опыту, путь к реке отыскался быстро. Саманта уже поднаторела в катакомбах и точно ощущала, куда и зачем идет. Отлично ориентируясь, она и впрямь оказалась
прекрасным проводником. Будь у нее выбор, она предпочла бы
повести Аделаиду другой дорогой, однако река выступала своеобразным путепроводом; ключевой, открывающей врата не обходимой вехой. Попасть в самые глубины, к однообразным гротам черного озера получалось только вдоль ее течения, уносившего забытые души в их узилище.
— Держись подальше от черной воды, — сделав над собой усилие,
предупредила Саманта. — Упадешь — и я тебе уже не помогу.
— Как избежать воды — я знаю. Только до нее еще надо дойти, —
проворчала Аделаида.
— Дойдем. Не вижу препятствий, — фыркнула Саманта.
— Уверена? — в голосе Аделаиды послышалось нечто похожее на
испуг. — А ними что будем делать?
— С кем? — не поняла Саманта.
— С НИМИ, — как-то уж очень выразительно повторила Аделаида.
И тут до Саманты дошло. Она так привыкла к этим звукам, что
уже не обращала на них внимания. Она даже не знала, кто их издает, ибо никогда никого не видела, однако Аделаида, похоже, была более осведомлена. Шикнув на Саманту, она указала туда, откуда раздавался доселе необъяснимый клекот.
Производная от парижских катакомб, сюрреалистичный лабиринт становился их неотъемлемым продолжением, и очень специфическим. Не принадлежа к миру живых, он еще не полностью
принадлежал и обители духов. Порой пересекаясь, эти две ипостаси сплетались в единое целое, превращались в ловушку для катафилов и испытание для призраков. Несведущий взгляд воспринимал их как должное, не задумываясь о причинах и способе воплощения. Лабиринт, между тем, менялся отнюдь не сам по себе. Его
не построил некий Дедал, чтобы укрыть там Минотавра. Условных
минотавров в катакомбах и впрямь водилось предостаточно, однако изюминка заключалась в том, что они сами ими и управляли.
Судя по всему, Аделаида встревожилась не на шутку. Злые,
шатавшиеся во тьме призраки вызывали у нее умеренное беспокойство. Тот, кто издавал трескучий клекот, впечатлял ее явно
больше, и уж точно не с хорошей стороны. Остановившись, она
напряженно глядела вперед, куда тянулся извилистый тоннель.
301

Остановилась и Саманта. Прислушиваясь к клекоту, она одновременно смотрела на Аделаиду, силясь уразуметь причину ее примечательной реакции.
— Ты идешь или как? — хмуро спросила она.
— Туда нельзя, — озабоченно отозвалась Аделаида.
— С чего бы вдруг? До реки рукой подать. Я здесь сколько раз к
ней проходила, — заверила Саманта.
— У тебя нет тела. А у меня есть, — огрызнулась Аделаида.
— И что с того? Говори толком. Я тебя не понимаю, — начала сердиться Саманта.
— Стены. Лабиринт. Все эти ходы и прочая ерунда. Как они, потвоему, меняются? Сами по себе? — раздраженно бросила Аделаида.
— Да какая разница, как они меняются? — пожала плечами Саманта. — Я всегда находила путь.
— Разница огромная, если они тебя раздавят, — процедила Аделаида.
Как призрак, Саманта не до конца осознавала физическую
сущность вампира. Научившись обретать телесную форму, она все
равно от нее не зависела. С Аделаидой обстояло иначе. Хоть и
умея растворяться в лунном свете, бесплотной она становилась
лишь эпизодически, и то с рядом ограничений. Пусть и неживое,
ее тело было необходимостью. В нем отсутствовал человеческий
метаболизм, да и остальное носило сверхъестественный характер,
однако сверхъестественный не означает всемогущий и нематериальный.
Телу вампира требовалась энергия, получаемая через выпитую кровь. Также оно нуждалось в покое, хотя и не обязательно в
одном и том же гробу. А еще оно оставалось уязвимо. Его жег свет
— солнечный до поры, а уж божественный так и всегда, — оно
сгорало в огне, и его можно было банально рассечь на куски. Например, отрубить голову, исключив возвращение вампира до воссоединения с туловищем, или расплющить все тело целиком. В последнем случае эффект получался весьма сокрушительным, лишая
его дееспособности и шанса на самостоятельное восстановление.
Вот только практиковался он крайне редко, поскольку средневековые охотники за нежитью до него обычно не додумывались.
Иными словами, падения морского контейнера, да прямо себе на
голову, вампиру следовало избегать. То же относилось и к смыкавшимся, работавшим подобно прессу стенам.
Идея с обходным путем Саманте не понравилась. До реки и
впрямь оставалось всего ничего — до конца тоннеля с парой поворотов. Поиск альтернативного маршрута означал возвращение на302

зад. Не то чтобы очень далеко, но все же, а уж там по обстоятельствам. Аделаида, однако, уперлась как осел.
— У нас задание, ты не забыла? — теряя терпение, напомнила Саманта. — Как мы его выполним, если ты не собираешься идти за
мной?
— Мы его точно не выполним, если я тут загнусь! — возмутилась
Аделаида. — Давай, проводница недоделанная, ищи другую дорогу! Или так, или вообще на выход. Бельмегона нас рассудит.
Вздохнув, Саманта нехотя согласилась. Бормоча нечто нелестное,
она повела спутницу обратно, где-то на полмили. Там, постояв и
подумав, она сориентировалась и двинулась в один из туннелей,
на первый взгляд ведущий совсем не туда.
Река была совсем близко, когда все повторилось. Заслышав
клекот, Аделаида застыла как вкопанная, отказываясь идти дальше.
— Ты издеваешься? — холодно осведомилась Саманта.
— Ищи другой путь, — безапелляционно заявил вампир. — Там
небезопасно. Или так, или никак.
Это Саманте не понравилось, однако она стерпела и на сей раз. Не
стерпела на третий. Ее уступчивость окончательно иссякла, когда
Аделаида опять озвучила свое упрямое требование.
— Так! С меня хватит! — рассердилась Саманта. — Это уже ни в
какие ворота! Ты либо намеренно устраиваешь саботаж, либо хочешь свалить неудачу на меня!
— Да пропади ты пропадом, добродетельная идиотка! Я правду
говорю! — сжала кулаки Аделаида.
— Ты ничего толком не говоришь. Только упираешься. А я говорю,
что либо мы идем дальше, либо возвращаемся, и ты будешь сама
объяснять все Бельмегоне, — отрезала Саманта.
Аделаида пришла в ярость. Она даже покраснела, что с насытившимся вампиром очень даже случалось. Вернув на щеки румянец, она вернула и типично человеческие проявления эмоций. Ругая Саманту на чем свет, она и впрямь была в одном шаге от того,
чтобы повернуть назад. Она бы и повернула, не приди на ум все
та же Бельмегона. Оправданий демон не примет, а наверняка обвинит в попытке уклониться от задачи. Мол, столкнулась с препятствием и сразу убежала, а никто ковровой дорожки и не обещал.
— Да чтоб тебе провалиться! Чтоб тебе до конца света покоя не
знать! — прошипела Аделаида. — Отойди, к чертовой матери! Я
пойду вперед. Сейчас сама все поймешь.
И она действительно пошла, грубо прошагав прямо сквозь плечо
Саманты. Та изрядно удивилась, однако препятствовать не стала.
303

Следуя за Аделаидой, она лишь молча старалась разглядеть, чего
же опасался вампир. И разглядела, ибо долго ждать не пришлось.
До реки оставался последний изгиб. Ее дыхание уже витало в
атмосфере, а до слуха доносился тихий плеск, когда тоннель внезапно пришел в движение. Сложенный из костей, он резко искривился, будто калейдоскопная спираль, и пошел многочисленными
черточками. Как оказалось, не черточками, а костями, начавшими
перемещаться одна относительно другой. В тоннеле тут же стало
теснее. Его конец скрутился до вершины конуса. Пол, потолок и
стены стремительно пошли на сближение. Саманта вновь услышала клекот, но на сей раз очень громкий. Его источник находился
совсем рядом. Она вдруг поняла, что его издавал сам тоннель. Тот
самый, что уже сомкнулся впереди и грозил сомкнуться вокруг
них. Он и сомкнулся. Саманта и глазом не успела моргнуть, как
очутилась среди земли и костей. Ее словно похоронили заживо,
зажав в сплошной, крепко сжавшейся толще. Правда, ненадолго,
поскольку физически ее раздавить не могло. Сориентировавшись
в пространстве, бесплотная Саманта выбралась наружу, объявившись из глухого завала как и подобает призраку. Объявившись
там, где тоннель сохранил прежний вид, и где стояла, испуская
брань, Аделаида.
Как честная душа, Саманта признала свою неправоту. Об
этом она и заявила, уяснив, что могло произойти. Тому, кто не зависел от тела, не грозило ничего. Вампира же спасла его подвижность. Едва не засыпанный, он успел проскользнуть меж смыкавшихся стен, выскочив из-под опускавшегося потолка практически
на четвереньках. Еще бы немного — и он остался там, под завалом, придавленный массой оживших костей.
— Да не придавленный, дура, а перемолотый! — ярилась Аделаида, которую всю трясло от гнева и страха.
Она практически выскочила из пасти льва, едва не сожравшего ее
целиком. Костяная хватка не просто завалила бы ее в своей толще,
а превратила в труху. Измельчила и сгрызла не хуже стаи пираний, ничуть не побрезговав вампирской плотью. Ведь ей, по большому счету, было все равно, кого грызть и перемалывать.
— Что это такое? — виновато спросила Саманта.
— Минотавр! Да черт тебя раздери, ты думала, я пошутила?! —
свирепо воскликнула Аделаида. — С тобой, да в этом месте мне
вообще не до шуток!
Вампиру и впрямь было чего бояться. В завуальной классификации минотавр соседствовал с полтергейстом. Их роднила
сущность, но отличали ареал, образ воплощения и принцип деятельности. Полтергейст обычно проявлялся в жилищах людей,
304

причем именно в обитаемых. Проявлялся очень по-разному, от
безобидных шалостей до крайне опасных нападений. В отличие от
него, минотавр не швырялся предметами, не двигал мебель и не
запугивал до полусмерти. Он заманивал в бесконечный лабиринт.
Заманивал кого угодно, от неприкаянных духов и вампиров до
живых людей. Он не был чудовищем, расхаживавшим внутри лабиринта — он сам был лабиринтом, его особенностью и неотъемлемой частью.
Иногда, довольно редко, минотавры попадались и в домах,
чьи подвалы на поверку оказывались не тем, чем кажутся. Иные
жильцы уходили туда и терялись, становясь основой для городских
легенд. И все же обычно они встречались в заброшенных подземельях, как правило, связанных с погребением. Классическим
примером служили египетские пирамиды. Дурные слухи об их лабиринтах носили отнюдь не беспочвенный характер. Охочие до
сокровищ, грабители не понимали, что имеют дело вовсе не с хитростью архитектора. Они совались в пирамиду, порой даже располагая планом ловушек, и оставались там навсегда.
Парижский оссуарий подходил минотаврам идеально. Они
обитали здесь во множестве, иной раз влияя и на мир живых. Заплутавшие, уцелевшие катафилы рассказывали правду, когда утверждали, что знакомые коридоры внезапно преображались до
неузнаваемости. Им не верили и над ними подшучивали, обвиняя
в собственной неопытности и беспечности, однако лабиринт и
впрямь менялся. И особенно он менялся там, где уже не действовали законы физики, то есть в кромешной мгле, ставшей узилищем для неприкаянных душ.
У минотавров не было имен, да и сознание, как таковое, не
присутствовало. Во всяком случае, выраженно. Не столько существа, сколько явления, они походили на живой горный обвал или
самоуправляемое нагромождение вещества. В данном случае, иссохших человеческих костей. Останки из оссуария служили им
вместилищем и инструментом, воплощением и орудием. Сами их
часть, минотавры перестраивали лабиринт будто игрушечный
конструктор. Оставаясь вне поля зрения, они перекрывали тоннели тупиками, меняли развилки, устраивали повороты там, где их
прежде не было. Знакомые места утрачивали узнаваемость, а вроде бы исхоженные коридоры неожиданно представали в ином
свете. Минотавры часами, днями, годами и даже столетиями могли водить кругами, перемещая известняк и кости сюрреалистичного лабиринта. Заблудшие, мятущиеся души искали выход, но
обычно находили только черную реку, которая, в конце концов, их
и уносила.
305

Не принадлежа тьме катакомб, Саманта оказалась исключением. Не понимая, с чем имеет дело, она просто улавливала, куда
идти, и в итоге находила выход даже из самой запутанной системы. Ведь он всегда был. Изменяя лабиринт, минотавры неизменно
оставляли лазейку, иначе в их существовании терялся всякий
смысл. Чем водить по кругу, не проще ли сразу замкнуть в безвылазный мешок? Они так не поступали. Они становились испытанием, кошмаром наяву, однако давали жертве шанс, по-своему
играя честно. Вот только к Аделаиде они отнеслись иначе. Обычно
направляя к реке, именно ее они туда и не пропускали. Ни разу не
сомкнувшись вокруг Саманты, они едва не искрошили вампира.
Неестественная и уносящая в глубину, черная вода предназначалась лишь для мертвых.
Честная и добрая, Саманта чувствовала вину даже перед
кровожадным вампиром. Не поверив на слово, восприняв его беспокойство за увиливание и издевку, она подвергла его опасности,
а с ним и всю миссию. Порядочные призраки так не поступают, и
Саманта, отбросив предубеждения, признала свою неправоту.
— Реверансами делу не поможешь, — перестав ругаться, менее
злобно отозвалась Аделаида. — Ищи проход. Минотавры ловки, но
не вездесущи. Они не могут быть везде одновременно.
Лучшим ориентиром служил приметный клекот. Его источник
указывал, где скрывалось воплощение минотавра, и куда соваться
не стоило. У Саманты ушло несколько часов, прежде чем ей удалось найти безопасный путь. Ничем не примечательный, он кружил заумным маршрутом, однако к реке все же выводил, и в нем
не притаилась живая часть мертвого лабиринта. Во всяком случае,
по мнению Саманты. Гордая собой, она вела Аделаиду к черной
воде, когда та снова остановилась.
— Погоди, — обеспокоилась она. — Здесь что-то не так.
— Что? Почему? — удивилась Саманта. — Тут тихо. И стены не
меняются. Минотавров здесь нет.
— Я забыла тебе кое-что сказать, — внимательно вглядываясь в
кости, протянула Аделаида. — Они хоть и примитивны, но тоже
учатся.
Как ни старалась, Саманта не видела подвох. С ее точки зрения, выход к реке оставался безопасным. Она уже журчала там, в
конце тоннеля, и даже угадывалась смолянисто-черной водой. Доверившись ее чутью, Аделаида не стала бы противиться, однако
усмотрела нечто странное. Тоннелей было два. Незадолго до реки
они расходились, и оба выводили туда, куда требовалось. Оба, а не
один, судя по звукам течения и далеким колыханиям стремнины.
— Какой выбираешь? — помолчав, спросила Аделаида.
306

Саманта, поколебавшись, указала на правый.
— Значит, идем налево, — шепнул вампир.
— Почему? — таким же шепотом спросил призрак.
— Видишь светляка? В левом тоннеле. Он отражает то, что на самом деле справа, — едва слышно пояснила Аделаида. — Левый
тоннель тебе кажется опаснее, но опасность на самом деле в правом.
— Ты с ума сошла. Идти за светляком, — практически беззвучно
поразилась Саманта.
— Мы пойдем не за светляком, а от того, кто его использует, — одними губами объяснила Аделаида.
— Что ж, тебе решать. Только потом не вали все на меня, — подумав, заключила Саманта.
— Договорились. Идем налево. Только сделаем вот что… — подняла палец Аделаида.
Закончив совещаться, странная парочка миновала развилку
и двинулась в правый тоннель. Двинулась весьма бодро, в противовес вроде бы высказанным сомнениям. Правда, недолго. Внимательно слушая пространство, Аделаида внезапно развернулась и
припустила со всех ног. Отступила как раз тогда, когда тоннель
начал приходить в движение. Вылетев стрелой на развилку, она
развернулась и вихрем нырнула в соседний коридор. А вслед ей
уже несся пронзительный клекот. Разозленный, что его раскусили,
минотавр стучал костями, чей грохот нарастал по мере роста недовольства. И не только его. Поспешая рядом с Аделаидой, Саманта обернулась и обомлела. За ними, приближаясь с огромной скоростью, неслась мешанина из костей. Кружа и перемещаясь, они
непрерывно перестраивались, заполоняя тоннель и при этом оставаясь его отдельной частью. Переделать всю структуру минотавр
уже не успевал, либо же не хотел, чтобы формально оставить выход. При этом отпускать свою жертву он тоже не собирался. Не
заполучив ее в пасть, он ринулся за ней в погоню, кружа, гремя и
клекоча мертвыми костями.
Аделаида не оглядывалась. В отличие от призрака, для нее
любое промедление было фатальным. Клекочущая мясорубка измельчит ее в мгновение ока, раскидав кусочки на сотню ярдов.
Собирать потом будет особо нечего. Стараясь не думать о настигавших звуках, она во весь дух неслась к черной реке, во всю возможную прыть, доступную вампиру. И все же она не успевала.
Как часть лабиринта, минотавр обладал феноменальной подвижностью, что и позволяло ему легко мигрировать и перестраиваться. Он почти настиг Аделаиду, уже протянув к ней передние кости, когда Саманта шарахнула его вспышкой света.
307

Обожженная словно кипятком, Аделаида взвизгнула. Внезапное жжение придало ей дополнительной скорости. Минотавр же
наоборот — замешкался, и разница в этих мгновениях оказалась
решающей. Подхлестнутая ненавистным светом, Аделаида выскочила из тоннеля, совершила огромный скачок и перемахнула через
реку. Следом за ней, уже из завертей костяной мельницы, выпорхнула и Саманта. Яростно клекоча, "тоннель" сомкнулся, оставив призрака стоять на краю черной воды. Его стоять, а вампира
висеть. Отнюдь не бесплотная, Аделаида не могла остановиться
мгновенно. Деваться ей было некуда, отчего на всей скорости она
и прыгнула через воду. Затем впилась ногтями в стену, благополучно погасив удар и не свалившись в непроглядную стремнину.
Ближайший мостик отыскался недалеко. Из обычного известняка, он не таил угрозы, и призрак воссоединился на одном
берегу с вампиром. Там он продолжил слушать поток его экспрессии, правда теперь она была посвящена не ему, а Бельмегоне. До
чертиков перепуганная, Аделаида честила демона на все корки.
Хоть и не пострадав, она прекрасно понимала, насколько была
близка к уничтожению, и от этого ее прямо-таки трясло. Ожог от
Саманты настроения ей также не прибавлял.
— За каким дьяволом ты это сделала? — поморщилась Аделаида,
ощупывая пострадавшую спину. — Минотаврам безразличен твой
свет. Они не могут тебе навредить, но и ты им тоже.
— Но ведь сработало. Сбило с толку, — позволила себе заметить
Саманта. — Свет они явно нечасто видят.
— Что ж, не могу не согласиться, — немного успокоившись, проворчала Аделаида. — Сколько нам еще?
Последний вопрос относился к цели экспедиции. Точнее, к расстоянию до этой цели. Прикинув, где они находятся, Саманта рассказала про спиральные, уводившие в глубину круги.
Берег сужался. Для Саманты, уже знакомой с этим явлением,
это не сулило каких-либо неприятностей. По собственному почину
река не стремилась ее захватить, а сама она туда не совалась.
Другое дело, вампир. Элементарная логика подсказывала, что
знакомства со щупальцами ему следовало избегать. Недолго думая,
Саманта озвучила свою озабоченность. Она, конечно, не стала бы
сожалеть, сгинь вампир раз и навсегда, однако сгинуть ему надлежало не здесь и не сейчас.
— О, на сей счет не беспокойся, — тихо рассмеялась Аделаида, и
вдруг исчезла.
Округлив глаза, Саманта таращилась туда, где она только что
стояла, и никого не видела. Это выходило за всякие рамки. Несомненно могущественная, Аделаида все же не умела испаряться в
308

никуда. Во всяком случае, не в лунном свете, которого в катакомбах не бывало отродясь, а в тенях она растворялась лишь для живых людей.
— Я здесь, — раздался насмешливый голос.
Поискав глазами, Саманта подняла голову и увидела летучую
мышь. Очень крупную летучую мышь, махавшую крыльями у низкого свода.
— Я же говорила, что знаю, как избежать черной воды, — сделав
пируэт, напомнила Аделаида.
Набравши силу, вампир не только получал возможность разгуливать днем. Ему становились доступны и метаморфозы. Летучая мышь была отличным образом как для маскировки, так и для
скорости перемещения. Правда, сквозь препятствия она летать не
умела, врезаясь в них как настоящее животное, зато порхала проворно и очень быстро. Это считалось несомненным достоинством,
крайне полезным и весьма перспективным. К недостаткам относилось то, что превращение оставалось уделом ночи. Оно не работало при свете солнца, как бы вампиру того ни хотелось, однако в
катакомбах его никогда и не видали.
Обратившись в летучую мышь, Аделаида чувствовала себя в
безопасности. В тесных тоннелях особо не полетаешь, зато над рекой простора было куда больше. Порхая туда-сюда, она сновала
как заведенная, благополучно избегая контакта с черной водой.
Сновала довольно шустро, выделывая разные виражи и кульбиты.
Прямой необходимости в этом не было, но Аделаиде захотелось
повыделываться. В отличие от призрака, она умела массу всяких
штучек, которыми, в пику ненавистному свету, ей и захотелось
блеснуть. Мол — на, полюбуйся, добродетельная святоша. Чего
стоит твоя жалкая иллюминация в сравнении с такими возможностями.
— Смотри, долетаешься, — высматривая, куда ступает, проворчала Саманта.
Она-то летать не умела, как и ходить по черной воде, ибо та была
не совсем и вода.
— Давай, согрей меня в лучах своей зависти, — забыв про ненависть к Саманте, игриво отозвалась Аделаида.
Подлетев к ней поближе, она снизилась над рекой и начала выписывать замысловатые фигуры, демонстрируя маневренность и
элементы высшего пилотажа. За что чуть и не поплатилась.
Взметнувшись из воды, черное щупальце не ухватило летучую
мышь лишь каким-то чудом. Испуганно пискнув, та порскнула в
сторону, но и там едва не попалась другому щупальцу. Заметавшись над рекой, она отчаянно кружила, ища, куда податься, а из
309

стремнины, уже целыми десятками, выныривали хищные конечности. Забурлившая река ловила крылатую, возомнившую о себе
нахалку, и к своему намерению становилась все ближе. Аделаида
не находила спасения даже у свода. На ее беду, довольно низкого
свода, без единой щели или отдушины. Ударяя из реки, черные
фонтаны пытались достать ее и там. Расплескиваясь о потолок, в
каскаде брызг они оседали обратно, но только для того, чтобы
взвиться вновь. Выдыхаясь и теряя ориентацию, Аделаида носилась все беспорядочнее, что грозило закончиться для нее плачевно.
— Ко мне! Ко мне лети, бестолочь! — призывно размахивая руками, надрывалась Саманта.
Сумев не поддаться панике, Аделаида услышала зов. Вернув
ощущение пространства, она завертелась над рекой как самолет
под огнем зениток. Затем, улучив момент, спикировала прямо к
Саманте. Закрыв ее собой, та немедленно осветилась всей фигурой. Летучая мышь заверещала, чувствуя нестерпимое жжение, но
это было явно лучше, нежели знакомство с черными щупальцами.
Те ведь устремились за ней едва ли не стеной. Свет призрака им
очень не понравился. Опыт у них уже был. Не желая обжечься,
они тут же отступили, однако сразу не исчезли. Покачиваясь над
водой, они как будто размышляли, уйти или остаться. Дымившаяся мышь не знала, сколько еще выдержит. Щупальца, вероятно
тоже, но мышь обладала сознанием, а они, видимо, нет. Как и минотавры, река была явлением, а не разумным существом. Решив
не связываться с Самантой, она уняла свои образования, втянула
фонтаны и обрела прежний спокойный вид. Уняла свечение и Саманта. Отбив атаку, она убедилась, что опасность миновала, и тут
же озаботившись состоянием спутницы.
Вампиру изрядно досталось. Опаленная шерсть говорила об
этом краше некуда, равно как и следы ожогов на кожистых
крыльях.
— А я ведь предупреждала, — нравоучительно напомнила Саманта.
Под влиянием переживаний, она тоже позабыла, с кем имеет дело,
и сейчас смотрела лишь на пострадавшее существо.
— Давай обойдемся без нотаций, — огрызнулась Аделаида.
Теперь она летала с трудом, но уже и не рвалась. Правда, человеческий облик она тоже пока не принимала. Прицепившись к стене, она ползла по ней как настоящее рукокрылое, пользуясь цепкими и острыми когтями. Это получалось медленно, зато верно.
Саманта ведь тоже не спешила. Узкий берег не оставлял ей такой
возможности, отчего они обе, по шажку по шажку, пробирались
уж как могли.
310

— Вот уж не думала, что будет настолько трудно, — стараясь не
сорваться в реку, констатировала Саманта.
— Аналогично, — эхом отозвалась Аделаида.
Черное озеро принесло долгожданное облегчение. Пробираться фут за футом, рискуя оступиться и упасть, здесь уже не приходилось. Решив не рисковать, вампир по-прежнему оставался в облике летучей мыши, однако на крыло не вставал. По его предложению Саманта обрела физическую форму. Конкретно ей это не
давало ничего, зато Аделаида устроилась у нее на плече. Там она и
впрямь находилась в безопасности. Никто не знал, водятся ли щупальца в озере, и выяснять желанием не горел. Теперь, на относительном просторе, телесное воплощение призрака не обременяло.
Вес летучей мыши — тоже. Убедившись, что она держится на совесть, Саманта огляделась и углубилась в череду однообразных
гротов.
Согласно чутью, до цели оставалось совсем немного. Никуда
не исчезнув, она находилась там же, где и в прошлый раз.
— Нам повезло, что идти недалеко, — прокомментировала Саманта, перебираясь через очередную протоку. — Озеро, поди, огромное.
— Дура. Везение тут не при чем. Узилищ для духов здесь не сосчитать. Мы бы сутки шли, и то до конца не добрались. Просто так
устроено это место. Ты знаешь, куда идешь, и оно подстраивается
тебе навстречу. Полная противоположность минотаврам, — пояснила Аделаида.
— Хватит меня обзывать, — насупилась Саманта.
— Тогда не веди себя как дура и не говори глупости, — фыркнула
летучая мышь.
— Я не виновата, если чего-то не знаю, — обиделась Саманта. —
Кстати, тебе-то откуда известно? Ты же здесь не была.
— Конкретно здесь — нет, но сути это не меняет, — как-то странно, с неопределенной интонацией отозвалась Аделаида, и дальше
объяснять не стала.
Несмотря на одинаковость, нужный грот отыскался безошибочно. Закрытый обратным водопадом, проход никуда не делся,
как и цель, на которую указывало чутье Саманты.
— Можно спросить? — произнесла Аделаида, недоверчиво глядя
на вертикальную, пошедшую волнами воду.
Обретя человеческий вид, уверенность она наоборот, несколько
подрастеряла.
— О чем? — собираясь пройти сквозь завесу, глянула на нее Саманта.
— Откуда ты знаешь, где и кого искать? Что вообще за чудеса на311

вигации? — подразумевая ее ориентирование, задала давно назревший вопрос Аделаида.
— Шафира. Ведьма. Она его вызывала. Я уже видела того, к кому
мы идем, отчего и чувствую его даже в этом лабиринте, — пояснила Саманта, и в подробности тоже не вдавалась.
Махнув Аделаиде, она шагнула в черную, заколыхавшуюся кругами воду. Сделав над собой усилие, Аделаида последовала за ней.
Во внутренних, скрывавших узника катакомбах снова пришлось поплутать. Правда, куда меньше, чем в прошлый раз. В них
чутье Саманты давало сбой, как будто ее цель находилась сразу
повсюду, зато ему на выручку пришло восприятие Аделаиды. Перехватив инициативу, она начала подсказывать, куда идти.
— С каких это пор ты его чувствуешь? — искренне удивилась Саманта.
— Ни с каких. Я ориентируюсь на макрестория, — как бы между
прочим, отозвалась Аделаида. — Преимущество вампира, улавливать то, что недоступно тебе. Впрочем, вынуждена признать, что
случается и наоборот.
— А почему у тебя получается, а у меня нет? — как-то даже огорчилась Саманта.
— Потому что опыта нет. По твою душу такие не приходили, —
мрачно ответила Аделаида. — А мной, знаешь ли, интересовались.
— Как это? Когда? — поразилась Саманта.
— Когда я умерла, но еще не стала… нынешней, — нехотя буркнула Аделаида.
И умолкла, игнорируя все последующие вопросы. Сыпались они,
однако, недолго, поскольку лабиринт закончился и впереди показался огромный зал, преисполненный ям и вырытой земли.
Макресторий объявился тотчас, едва Саманта попыталась
пересечь незримую границу.
— Снова ты?! — грозно вопросил он, выразительно покачивая внушительной косой.
— Она просто тут постоит. Дальше пойду я. Ты же не против? —
вкрадчиво осведомилась Аделаида.
— А ты еще что за птица? — удивился, оглядев ее, макресторий. —
А, понятно, — определив, кто перед ним, негромко добавил он. —
Что ты здесь забыла? Это не твой кошмар. Полагаю, собственный
тебе лишь предстоит.
— Вот и чудненько, — кивнула Аделаида. — Значит, я могу пройти?
— Зачем? — коротко осведомился макресторий.
— Перекинуться парой слов с твоим постояльцем, — решила не
дурить стража Аделаида.
312

— Не уверен, что мне следует тебя пропускать, — оценивая ее
взглядом, прогудел макресторий.
— Конкретный запрет есть? Как вот на эту святошу, — кивнула
Аделаида на Саманту.
Облик стража олицетворил некоторые сомнения. Продолжая таращиться на вампира, он неторопливо размышлял, храня выразительное молчание. Молчала и Аделаида, благоразумно не двигаясь
с места.
Запрета не нашлось. Макресторий не стал препятствовать,
однако предупредил, чтобы вампир не вздумал вызволять его подопечного. Любое нарушение повлечет за собой суровую кару.
Также он добавил, что вампир войдет в узилище на свой страх и
риск. Если он там застрянет, то обратно уже никогда не выйдет.
— А с чего бы мне застревать? — насторожилась Аделаида.
— Если ты знаешь, что такое чистилище, то и вопросов не задавай. Если же не знаешь, уходи, пока можешь, — своеобразно ответил макресторий.
Услышанное Аделаиде не понравилось, хотя она и представляла, куда шла. Это ей разъяснили хорошо, за исключением сущего пустяка — оказывается, она рисковала остаться там навсегда.
Вероятно, Бельмегона умолчала об этом намеренно. Макресторий
не заботился о благополучии Аделаиды и не пытался ввести ее в
заблуждение. Как нейтральная сторона, он просто предупреждал.
Учитывая обстоятельства, к его словам стоило относиться всерьез.
С другой стороны, что это меняло? Если Аделаида, в шаге от цели,
передумает и ретируется, Бельмегона этого точно не оценит. Выбор, соответственно, напрашивался сам собой, снова оказавшись
лишь иллюзией такового. Что ж, назвался груздем — полезай в кузов. Велев Саманте не геройствовать — ибо как потом выбираться
без этой добродетельной дуры? — Аделаида чарующе улыбнулась
макресторию и прошла мимо него, исподтишка поглядывая на косу. Косу, способную не просто рассечь ее на части, а прервать
вампирское существование. Та не шелохнулась. Она вообще никак
на нее не отреагировала, а потом и вовсе исчезла. Аделаида даже
не поняла, когда и как, поскольку вместе с косой исчезло и все остальное.
Костлявый страж, огромный зал, катакомбы и вездесущая
тьма — ничего этого не было. Над головой Аделаиды протиралось
пасмурное, в серых тучах, небо. Под ногами оказалась утоптанная,
заменявшая дорогу земля, окаймленная густым травянистым покровом. Сочную траву дополняли кусты и деревья, привольно
росшие где угодно и абы как. Поодаль, за их чередой, виднелись
низенькие домишки, теснившиеся один к другому, а между ними
313

и дорогой тянулся ров. Обрамленный насыпью, он не напоминал
ни крепостной, ни сточный. Приблизившись, Аделаида поняла,
почему. Это был не столько ров, сколько траншея для трупов.
Привезенные на тачках, они складировались возле него поодиночке и целыми рядами. Замотанные в полотно, безликие и безымянные, они ожидали своей очереди на погребение. Погребение по
низшему разряду, которого удостаивали бродяг и нищих. Их просто сваливали в ров, а затем присыпали известью и закидывали
землей.
Контраст с катакомбами оказался, прямо скажем, разительным. Дивясь, куда это она попала, Аделаида внимательно огляделась по сторонам. Похоже, она находилась на окраине города, и
довольно большого, если судить по открывавшейся перспективе.
Старинного города, учитывая полное отсутствие достижений цивилизации. Высокоэтажной застройки не наблюдалось. Ее заменяло обилие небольших домов, лепившихся в гущу под черепичными
и соломенными крышами. Над ними, из многочисленных труб, вились дымки, местами чадившие не хуже паровоза. На электрические фонари и провода не было даже намека. Автомобили заменяли лошади, тянувшие примитивные повозки, а рядом месили грязь
прохожие, облаченные кто во что горазд. У внешних ворот, в приметном мундире, стоял солдат, опираясь на ружье со штыком. Зевая во весь рот, он отмахивался от мух и сонно глядел на луг, расстилавший далеко окрест. Под присмотром полуодетого мальчишки, там мирно паслись коровы и козы. Там же, ближе к видневшемуся лесу, косили траву загорелые крестьяне.
Аделаида неопределенно хмыкнула. Антураж заставлял предположить век этак XVIII, с поправкой на конкретные десятилетия.
Вот только какие, да и где? Для более точного определения требовалось нечто примечательное, исторически узнаваемое даже в череде веков. Прекратив глазеть на общее, Аделаида сосредоточилась на частностях. Внимательно и неторопливо она оглядела городские постройки, прощупала взглядом горизонт и вдруг опознала колокольни. Очень характерные колокольни, уже неоднократно
встречавшиеся ей прежде. Да это же Париж! Не средневековый,
но и не современный. Скорее, эпохи просвещения или…
— Ну конечно! — вслух хлопнула себя по лбу Аделаида.
Это был Париж времен Великой французской революции, также
вошедший в историю как драматический "Девяносто второй год".
Наряд человека во рву полностью соответствовал наблюдениям. Вооруженный лопатой, этот сутулый мужик раскапывал землю, выбрасывая ее через край. В кожаной шапке с накладками на
ушах, засаленной куртке и до невозможности грязных штанах, он
314

олицетворял отсутствие гигиены и весьма поверхностного ухода за
собой. Аделаида даже не разбирала, от кого сильнее несло — от
этого копателя или лежавших во рву трупов. Впрочем, от последних смердело крепче, хотя бы потому, что мертвецами вампир не
интересовался, а сутулый копатель, патлатый и желтозубый, полнился теплой кровью. Его плохо выбритое, покрытое оспинами
лицо краснело от излишнего пристрастия к алкоголю. Краснели и
маленькие глазки, сидевшие промеж крючковатого носа. Сухой и
жилистый, он выглядел незавидно, но все-таки представлял собой
источник утоления жажды, в сравнении с посиневшими хладными трупами. Следовательно, его ароматы оказывались менее зловонными и вполне терпимыми.
По сути, запах тлена Аделаиду не беспокоил. Она отметила
его лишь в сравнении, ничуть не морща нос, ибо как нежить давно привыкла к обитателям кладбищ, гробов и могил. Вот запах копателя ее привлекал. Несмотря на перегар, грязищу и чудовищно
застарелый пот, он обладал особой притягательностью, какой Аделаида давно не ощущала. Невольно облизнувшись, она шагнула к
краю рва и глянула сверху вниз.
— Эй, любезный, можно тебя на минуточку? — повелительно, как
подобает хорошо одетой даме, позвала она.
— Я занят, — коротко отозвался сутулый мужик, даже на мгновение не переставая махать лопатой.
Задача, стоявшая перед копателем, выглядела жутковато,
однако яснее некуда. Погребальный ров тянулся ярдов на сто. Раскапывая землю, он выбрасывал ее на вал, подготавливая место
под трупы. Затем он стаскивал их вниз и укладывал рядком, а
сверху, все той же лопатой, присыпал известью. Безликие, замотанные в полотнище умершие находили последнее пристанище в
общей могиле, которая и называлась таковой лишь условно. Мужчины, женщины и дети — они заваливались землей, но лишь немного, чтобы сверху на них уложили другие тела, также обработанные известью. Покойников, ожидавших своей очереди, хватало. Заливаясь потом, сутулый мужик все копал и копал, явно не
собираясь останавливаться.
— Сударь, извольте обратить на меня внимание! — насмотревшись на это действо, велела Аделаида.
— Мне надо работать, — безучастно отозвался мужик. — У меня
очень много работы.
— Это я вижу, — скривила губы Аделаида. — Просто скажи мне,
где я могу найти Жака Флери, и я оставлю тебя с твоим увлекательным занятием.
Сутулый мужик вздрогнул. Перестав копать, он застыл, дер315

жа приподнятую лопату. Затем, словно не веря своим ушам, воззрился изо рва на Аделаиду.
— Это мое имя. Да, так меня зовут, — растерянно пробормотал он.
— Что вам угодно, сударыня?
Сударыне было угодно побеседовать. Она и так предполагала, с
кем говорит, просто вся эта обстановка, внезапно пришедшая на
смену катакомбам, несколько обескураживала.
— Скажи, любезный, много ли тебе доводилось хоронить? — строго осведомилась Аделаида.
— Много. Всех и не упомнишь, — тяжко вздохнул сутулый мужик,
обуянный наплывом явно безрадостных воспоминаний.
— Всех и не надо. Достаточно одного, — очень выразительно произнесла Аделаида. — Я попробую направить твою память. Это был
мальчик десяти лет. Страшно худой, одетый как нищий простолюдин. Его звали Луи-Шарль. Он был сыном короля Луи Шестнадцатого, казненного на гильотине. Припоминаешь?
Сутулый мужик отшатнулся. Выронив лопату, он шагнул назад, оступился и чуть не упал, уставившись на Аделаиду с видом
осужденного, наблюдавшего за восхождением палача на эшафот.
— Что, вспомнил? — прищурилась Аделаида.
— О нет, нет, нет! Зачем вы мне об этом напоминаете?! — схватился за голову сутулый мужик. — Я не хочу это вспоминать! Я хочу все забыть! Работать, мне надо работать!
Дико вскрикнув, он поднял за лопату и с ожесточенным рвением
снова принялся копать.
— Эй! Так дело не пойдет! — возмутилась Аделаида.
Решив расшевелить собеседника, она ненадолго отринула дипломатию. Спрыгнув в погребальный ров, она подскочила к сутулому
мужику и крепко схватила его за шиворот. В то же мгновение в
глазах у нее все перевернулось, словно небо рухнуло на плечи и
перемешалось с землей.
Ощутив сильнейшее головокружение, Аделаида едва не грохнулась на четвереньки. С трудом удержавшись на ногах, она
вскинула голову и поняла, что сутулого мужика больше нет. Рва
тоже не было. Вместо него появилось кладбище. Окаймленное незатейливой оградой, оно изобиловало кустами и могилами, между
которых тянулись присыпанные дорожки. Могилы выглядели несколько странно. На одних стояли вполне приличные памятники,
достойные и дворянина, а иные не обозначало практически ничего. Впрочем, для массовых погребений это было вполне характерно. Отдельно, по высшему разряду, в те времена хоронили очень
немногих. Даже обеспеченные люди частенько делили свое последнее пристанище с соседями, а уж бедняки и вовсе не могли
316

рассчитывать на особое отношение. В одну могилу зачастую подкладывались десятки тел.
Тихое и безлюдное, кладбище походило на сельское, однако
дома неподалеку подсказывали обратное. Судя по всему, это был
все тот же Париж. Как минимум, его окрестности, только в другом
месте и, не исключено, в другом времени. Стараясь уразуметь, где
именно находится, Аделаида покрутила головой и увидела табличку, приделанную на столбе. Надпись сказала ей многое. Это было
кладбище Эрранси, где помимо прочего хоронили и обезглавленных на гильотине. Правда, недолго, ибо недолго просуществовало
и само кладбище, зато в те самые кровавые девяностые годы.
Хоть и будучи вампиром, Аделаида никогда не считалась специалистом по некрополям. Она понятия не имела, какие из них и
когда существовали, за исключением, разве что, самых знаменитых. Об Эрранси, однако, ей слыхать доводилось. Буквально накануне, получая инструкции от Бельмегоны. Совпадение тут явно
исключалось. Разжевывая вампиру, куда и зачем он отправляется,
демон провел экскурс в историю, упоминая немало различных деталей. Как выяснилось, действительно полезных, поскольку Аделаида усмотрела прямую связь. Время и место, тот ров и Эрранси
увязывались в одну цепочку, ведущую к одному же человеку. Решив не ломать голову, как здесь оказалась, она миновала ворота и
пошла через кладбище.
Сутулый мужик отыскался довольно скоро. Как и во рву, он
занимался все тем же делом — рыл землю и возился с трупами.
Правда, на сей раз процесс носил обратный характер. Орудуя лопатой, он не хоронил умерших, а наоборот — выкапывал останки
из могил. Полусгнившие, источавшие ужасный запах, они лежали
у вскрытых захоронений, где-то на тачках, а где прямо на траве.
Работы у него и впрямь было невпроворот. Зияющих, уже раскопанных могил много, но оставалось их кратно больше.
— И снова привет, — выжидающе произнесла Аделаида, остановившись на краю свежевырытой ямы.
Сутулый мужик не обратил на нее особого внимания. Мерно махая
лопатой, он усердно утюжил свои заскорузлые мозоли.
— Зачем ты это делаешь? Зачем раскапываешь? — соображая, с
чего зайти, осведомилась Аделаида.
— Кладбище закрылось, — бесцветно отозвался сутулый мужик. —
Я обрабатываю останки и переношу их в оссуарий. В старые каменоломни.
— Понятно. А это где-то записывается? Кого, откуда и куда именно перенесли, — осторожно, стараясь не повторить ошибку, спросила Аделаида.
317

— Каждому кладбищу в оссуарии соответствует табличка, — послышался формально скудный, но при этом невероятно содержательный ответ.
Извлеченные из разных могил, черепа и кости складывались
вместе безо всякой идентификации. Простой буржуа мог лежать
рядом с именитым сановником или герцогом. Глядя на их останки, никто никогда в жизни уже никого бы не узнал, что, собственно, и происходило в современных парижских катакомбах. Худобедно, о происхождении костей упоминали только таблички с названиями кладбищ. На этом опознавательная информация заканчивалась. Записей не сохранилось просто потому, что они изначально и не велись. О том, кого откуда откопали, и куда впоследствии положили, знали только могильщики, если к ним вообще
подходило это слово. Искомый Жак Флери был одним из них.
— Кого выкапываешь? — как бы невзначай поинтересовалась
Аделаида.
— Какой-то Симон. Сапожник, — бесцветно отозвался сутулый
мужик.
— Вот как, — насилу скрыла волнение Аделаида. — А это случайно
не тот, кому поручили воспитывать юного дофина? Наследника
престола, маленького Луи-Шарля, когда его отняли у родителей.
Помнится, он тоже был сапожником, и звали его как раз Симон.
— Тот не тот — какая разница?! — безучастность в голосе могильщика резко сменилась выразительной экспрессией.
В гневных словах угадывались тоска и затаенная боль. Давние терзания дали себя знать. Лицо сутулого мужика исказилось.
Отпустив лопату, он оперся на нее так, словно боялся упасть. Слезу он не пустил, однако отводил глаза, словно стыдился встретиться ими с Аделаидой.
— Разница большая, если тебе известен нужный мне ответ, —
взвешивая каждое слово, сказала Аделаида.
— Я ничего не знаю! Я просто делаю свою работу! — мучительно
воскликнул сутулый мужик.
Снова вонзив лопату в землю, он принялся метать ее так, словно
старался прорыть планету насквозь.
Аделаида проторчала у могилы с четверть часа. Сутулый мужик все копал, а она бесплодно пыталась его разговорить. Копание, кстати, результата тоже особо не приносило. Земли, казалось,
не убывало. По логике вещей, мужик бы уже вырыл и сапожника,
а с ним и еще множество тел, однако в монотонном процессе ничего особо не менялось. Аделаида заподозрила, что наблюдает некий цикл — бесконечную, замкнутую без результата петлю. Это ее
не устраивало. Присев у могилы, она протянула руку и попыталась
318

дотронуться до мужика, чтобы остановить его работу, разрушить
заклинившую сцену. Она и разрушила. Повторная круговерть
швырнула ее на землю, головой прямо в могилу, но при этом в непроглядное ничто. Так и не ударившись, Аделаида взмахнула руками и ощутила только пустоту. Она не поняла, мгновение это
длилось или целую вечность. Придя в себя, она опять увидела
кладбище, однако совсем не похожее на Эрранси.
С ориентированием на местности дело не затянулось. Поднаторев в декорациях, Аделаида быстро установила, что на сей раз
очутилась на кладбище Мадлен. Логическая цепочка продолжала
складываться. Здесь, в общем рву для трупов, хоронили обезглавленных на гильотине. Хоронили очень многих, включая именитых
жертв Великой французской революции. Самыми именитыми среди них были король Луи XVI и королева Мария-Антуанетта, венценосные родители дофина Луи-Шарля, впоследствии ставшего призраком Луи XVII. Когда кладбище Мадлен закрылось, некоторые
останки были перенесены как раз на кладбище Эрранси, и в итоге
оказались в парижских катакомбах. И всякий раз с ними работал
один и тот же человек.
Фигура Жака Флери теперь узнавалась издалека. Кроме того,
своей работой он занимался один, хотя для перекапывания кладбищ отряжалась внушительная команда. Она ведь отряжалась в
реальном мире, а совсем не там, куда прошла мимо макрестория
Аделаида.
— Давно не виделись, — усмехнулась она, остановившись возле
трудившегося могильщика.
Тот не отреагировал. Для него времени уже не существовало. Менялись только сцены, трансформировались обстоятельства. Вероятнее всего, Аделаиду он воспринимал как часть окружающего
кошмара, причем вряд ли сознавая, где все происходит, и где он
вообще находится. Его работа некогда имела начало, но теперь не
ведала конца.
— Бог в помощь, — сыронизировала Аделаида, по понятным причинам обычно не упоминавшая главу небес.
— Вряд ли он здесь, — глухо отозвался могильщик. — И вряд ли он
меня слышит.
Раскапывая останки, Жак Флери складывал их длинной чередой. Некогда присыпанные известью, те уже едва опознавались. В
лучшем случае удавалось определить причину смерти, на которую
указывали отсеченные головы. На все остальное уже вовсю опускалась печать забвения. Непосвященный взор теперь не знал, какое тело кому принадлежит. Найти кого-то конкретного становилось сложнее, чем пресловутую иголку в стоге сена, и было просто
319

удивительно, как позднее обнаружат Луи XVI и МариюАнтуанетту. Обнаружат и перезахоронят в Сен-Дени, по приказу
брата казненного короля, взошедшего на престол Луи XVIII. Но
Жак Флери уже не приложил к этому руку, ибо отошел от дел до
Реставрации Бурбонов. Орудуя лопатой, он извлекал из земли другие гниющие трупы, а тех все не убывало.
Мало-помалу, Аделаида начинала понимать, в чем заключался
персональный кошмар Жака Флери. Своим жутковатым делом он
занимался бесконечно. Сутками, годами, веками он закапывал
умерших, безликих и замотанных в полотно. Таким же манером он
их и выкапывал, как действительно поступал при жизни, и на что
оказался обречен после смерти. Другое дело, обречен за что? По
большому счету, Жак Флери ничего особенного не натворил. Он же
никого не казнил. Он просто выполнял свою работу, а в те времена было принято так хоронить. И хоронить, а впоследствии и выкапывать, перенося останки с кладбища на кладбище или в оссуарий. Начало последнему, причем, положили отнюдь не революционеры, которых формально можно было бы обвинить в кощунстве.
Первые пустующие карьеры начали заполнять костями еще при
Людовике XVI. Как могильщик, Жак Флери строго следовал профессии, нормам и требованиям своего времени. Так отчего же он
продолжал следовать им снова и снова? По какой причине не ведал покоя, непрерывно возясь с гниющими трупами? Аделаида и
понятия не имела. Будучи вампиром, она могла понять, за что покарали бы персонально ее, но этот-то сутулый мужик чего натворил?..
— А ты, милок, покойников не обворовывал? — только и осведомилась она.
— Да что там брать, — вздохнул Флери. — Их перед смертью не
наряжали. К тому же все растаскивалось еще до меня, а случайно
оставшееся забирать не возбранялось.
Версия с воровством провалилась, как и любая другая. Наблюдая за могильщиком, Аделаида не усматривала в его действиях
какой-либо крамолы. В принципе, ей было все равно, за что он
здесь, однако это могло иметь отношение к делу.
— Король и королева тоже тут? — спросила она, оглядывая череду
неузнаваемых останков.
Флери скривился так, словно его пронзила сильнейшая зубная
боль. Аделаида не разобрала, кивнул он, или же его шею свела судорога.
— Ты их хоронил или выкапывал? Или все сразу? — допытывалась
она.
— Да что вам от меня нужно?! — мучительно воскликнул могиль320

щик. — Работать! Я должен работать!
— Мне нужно кое-что узнать. Как я полагаю, тебе известно то, что
меня интересует, — вкрадчиво произнесла Аделаида. — Скажи
мне — и я оставлю тебя в покое.
— Ничего я не знаю! И знать не хочу! — усердствовал лопатой
Флери.
— Знаешь! — настойчиво заявила Аделаида. — Я допускаю, что ты
не в состоянии запомнить всех безымянных бродяг. Но я никогда
не поверю, что ты позабыл королей. Отца, мать, и их юное дитя.
Много ли ты имел дел с телами монархов?
— А-а-а-а! — швыряя лопату, внезапно завопил могильщик. — Уйди! Не терзай меня! Изыди, демон!
— Чего?! — опешила Аделаида.
Утратив связную речь, Жак Флери стал совершенно невменяем. Грохнувшись на колени, он принялся выть и скрести пальцами
по краю могилы. В уголках его рта выступила пена, черная от налипшей земли. Красные глаза еще больше налились кровью. Затуманившись, они перестали реагировать на окружающее и подернулись дымкой безумия. Ошарашенная его реакцией, Аделаида
соображала, как привести Флери в чувство. На слова он не отзывался, раскачиваясь, содрогаясь и испуская такие звуки, что пробирало даже вампира. Ничего не добившись увещеваниями, Аделаида спустилась в могилу и дотронулась до его плеча. Она хотела
растормошить Флери, но в тот же момент небо с землей перемешались снова.
На сей раз все выглядело совершенно иначе. Вместо туч над
головой теперь оказались каменные своды, а простор ограничили
глухие стены. Дома, зелень, дорожки, рвы и раскопанные могилы
отсутствовали, не наблюдаясь даже в перспективе. Их сменили
плиты, устилавшие пол, и большие саркофаги, украшенные искусно вырезанными фигурами людей. Фигурами настолько примечательными, что их принадлежность опознавалась и без сопутствующих надписей. Скипетры и короны говорили за себя более чем
красноречиво. Учитывая обстоятельства, ТАК могло выглядеть
только одно место, вполне соответствовавшее происходящему.
Даже не гадая, Аделаида поняла, что очутилась в усыпальнице
французских королей, знаменитом аббатстве Сен-Дени.
С первого же взгляда становилось ясно, что вокруг творилось
нечто очень неладное. Последнее пристанище монархов выглядело
удручающе. Против обыкновения, здесь царил не величественный
покой, а полный разгром. Короли и королевы, принцы крови и
другие именитые особы больше не лежали в своих гробах. Повсюду
валялись бесформенные обломки, изодранная материя, растоп321

танная лепнина, груды камней и фрагменты изваяний. Все выглядело так, будто усыпальницу поразило стихийное бедствие,
вроде падения метеорита или землетрясения. В известном смысле,
это соответствовало действительности. Хорошенько оглядевшись,
Аделаида поняла, что бедствие здесь и впрямь стряслось, однако
отнюдь не природного характера. Поистине масштабное, оно было
делом рук человеческих.
Одним свержением монархии революция не ограничилась.
Буквально через год Конвент начал разрушение так называемых
памятников феодализма, включая дворянские захоронения по
всей республике. Эта участь не обошла и королевскую усыпальницу. "Нечистый прах тиранов, веками угнетавших простой народ",
было решено уничтожить под предлогом повторного использования свинцовых гробов. В итоге это означало, что также будут
уничтожены могилы и мавзолеи. К тому моменту они уже подверглись расхищению. В частности, многие захоронения в аббатстве
были вскрыты в поисках металлических изделий, чтобы переплавить их якобы для нужд обороны. После решения Конвента разгром принял масштабный и окончательный характер.
Замысел по надругательству над собственной историей прошел в несколько этапов. По разным причинам, разорить усыпальницу в кратчайшие сроки не удалось. Из культурных соображений, Комиссия Изящных искусств пыталась спасти хотя бы немногое, что представляло ценность для исторического наследия.
Благодаря ей, часть разобранного сохранялась, и позднее вошла в
экспозицию музея французских памятников. Наличие огромного
количества зевак тормозило процесс естественным образом. Настолько, что иногда тот и вовсе останавливался, пока толпу не
удастся хоть как-то обуздать. Вносили свою лепту и комиссары,
хотя и сугубо меркантильную. Отряженные для поиска ценностей,
они автоматически замедляли разгром, тщательно высматривая и
описывая все, чем можно было поживиться. К сожалению, замедление не означало отмены.
Извлекаемые при разрушении надгробий, тела выставлялись
на всеобщее обозрение. Некоторые быстро рассыпались в пыль.
Иные сохранились достаточно хорошо, чтобы надругательство над
ними продолжалось в полной мере. Без всяких церемоний, разорители могил отрывали различные части, как на сувениры, так и
для последующей продажи. Особо ловким удавалось собрать целую
коллекцию, на которой они впоследствии хорошенько спекулировали. Настрой, с которым происходило осквернение, очень тому
способствовал, при явном попустительстве властей. Когда же
коммерческий и досужий интерес угасал, останки сбрасывались в
322

две братские могилы, одну для Бурбонов, другую для Валуа и более
ранних династий. Их засыпали негашеной известью, а землю утрамбовали катком.
Несмотря на задержки, растянувшиеся на месяцы, усыпальница в Сен-Дени была разорена полностью. Деревянные гробы
разбивали молотками, свинцовые вскрывали долотом. Ломали все,
что только вообще ломалось, либо на переплавку, либо просто так.
Комиссары по драгоценным металлам и свинцу, под надзором комиссаров по эксгумации, собирали золото, серебро и означенный
свинец. Остальное растаскивали либо официальные лица, либо
абы кто, но от гробниц и камня на камне не оставалось. От гробниц и останков. Всех, кого не раскромсали на реликвии, в итоге
зарыли будто безымянных нищих бродяг.
Почти никому не удалось избежать надругательства. К немногим счастливчикам относился Анри IV, действительно почитаемый
в народе, да и то с его тела отрывали ногти и пряди бороды. Просто на память. В отличие от остальных королей, его похоронили на
кладбище, а с лица сняли маску. Из других же останков многие
были столь деформированы, что впоследствии уже не идентифицировались даже при Реставрации Бурбонов, когда Луи XVIII попытался вернуть своих предков обратно, под своды усыпальницы
Сен-Дени.
Не считая зевак, разорители делились на две категории. Одни
командовали, исполняя приказы Конвента и не гнушаясь проявлять собственную инициативу. Другие исполняли. Моральный облик того, кто подписался на такую работенку, априори вызывал
закономерные вопросы, а ведь многие исполняли ее с тем еще
рвением. Кощунство, помноженное на грабеж и откровенное надругательство, достигало поистине вопиющих масштабов, и это на
фоне самого процесса, предполагавшего вскрытие гробов и возню
с разлагавшимися трупами. Что за душа была способна на такое,
Аделаида поняла незамедлительно, едва увидела Жака Флери. Расколов чей-то саркофаг, он сломал и извлеченный оттуда гроб, после чего оторвал пару пальцев на сувениры, а перстни с них скрутил и отложил для комиссара. А еще Аделаида поняла, почему Жак
Флери очутился в своем кошмаре, бесконечно закапывая и раскапывая трупы. Ему аукнулись все эти подвиги, сотворенные при
осквернении усыпальницы в Сен-Дени.
Разумеется, Жак Флери трудился не один. Гробницы разоряло
немало достойнейших людей, подлинный цвет столь оберегаемой
Конвентом нации, которые теперь наверняка расплачивались за
это кто в чистилище, а кто и в аду. Кошмар, однако, был индивидуальным, отчего поблизости обычно не наблюдалось посторонних.
323

Различные персонажи и массовка отводилась на долю иллюзий.
Свои мытарства Жак Флери переживал в одиночестве, однако
Аделаиду никто другой и не интересовал, хотя бы потому, что они
не интересовали Бельмегону.
Жак Флери представлял интерес по особой причине. Как настоящий могильщик, он привлекался для важных работ, отчего и
участвовал в разгроме королевской усыпальницы, причем участвовал добровольно. До этого же он трудился на кладбище Мадлен,
закапывая казненных короля и королеву, а впоследствии, волею
случая, похоронил во рву для бродяг и их умершего сына. Каждое
звено этой примечательной цепи накладывало свой отпечаток, и в
итоге она окончательно сформировала кошмар, под неусыпной
охраной макрестория. Она же стала ключом, который надеялась
использовать Бельмегона. Как очевидец и непосредственный исполнитель, Жак Флери знал то, чего теперь не ведал никто иной. В
частности, где и кого он похоронил. В еще большей частности —
куда он подевал останки несчастного мальчика, скончавшегося в
Тампле некоронованного Луи XVII, чей призрак томился возле
"Сердца Франции" в Сен-Дени.
Местонахождение играло критическую роль. Очутись Жак
Флери на небесах, там его без труда расспросил бы Ларэндим. Небеса, однако, за такие деяния ему были заказаны, отчего куда вероятнее он загремел бы в ад, в полное распоряжение Бельмегоны.
К сожалению для демона, задача осложнялась тем, что туда Флери
все-таки не попал. Хоть и основательно нагрешив, он не дослужился до геенны огненной, а застрял в своей версии чистилища,
под стражей макрестория. Вряд ли навечно, но застрял, на непредсказуемо длительный отрезок времени. Для ангела и демона
загвоздка заключалась в том, что туда им входа не было. Они не
могли влиять на процесс распределения душ, и выражалось это
самым непосредственным образом. Именно поэтому они и привлекли призрака Саманту, чью кандидатуру подсказала Шафира.
По той же причине Бельмегоне понадобился и вампир Аделаида.
Занимаясь разграблением усыпальницы, Жак Флери уже не
испытывал энтузиазма. В его глазах не горела жажда наживы, да
и в целом к своему занятию он явно охладел. Гробы он вскрывал
как робот, и останки осквернял с монотонностью бездушной машины. Наблюдая за его манипуляциями, Аделаида отметила их
отрешенность. Флери делал все не спустя рукава, но как будто вынужденно. Отрывая фрагменты тел, собирая ценности, он старался на совесть, однако весь его вид говорил об обратном. Складывалось впечатление, что он и рад бы бросить свое занятие, да не
получалось. Сотворенное однажды возвращалось к нему вновь и
324

вновь, заставляя переживать нескончаемый кошмар.
Открытых, разломанных гробов вокруг было много, и еще
больше расколотых саркофагов. Извлеченные, брошенные как мусор останки валялись с очевидным к ним пренебрежением. Такое
варварство не нравилось даже вампиру, который к умершим относился с большим пиететом, нежели к живым. Тяжелого, освежаемого можжевельником воздуха он не замечал, зато от него не
укрывалось все остальное. Кощунские деяния в усыпальнице отличались шокирующим размахом. Работы у Флери было невпроворот. Осквернив один труп, он брался за другой, потроша гробы
словно перезрелые плоды. Аделаида не знала, как долго станет
продолжаться эта сцена, и выяснять не собиралась. Осматриваясь, она медлила лишь потому, чтобы вновь не наступить на те же
грабли. Она уже сообразила, что любой контакт с Флери запускает
метаморфозу. Следовательно, она могла рассчитывать лишь на
слова, но как достучаться до того, кто вряд ли осознавал происходящее. Некогда запертая в гробу, Аделаида сама испытывала те
еще мучения, однако все понимала. Флери, несомненно, страдал,
но его страдания отличала потеря восприятия.
Приблизившись, Аделаида остановилась возле гроба, где Флери отрывал палец очередного трупа. Кажется, какой-то королевы,
но какой именно, на вид уже было не разобрать. Многолетний тлен
сделал свое дело, а испорченную надпись Аделаида не прочла.
— Помощь нужна? — поразмыслив, сменила она тактику.
Прервав свое занятие, Флери поднял на нее глаза. Совершенно
пустые, отрешенные глаза, хотя тело он осквернял с изрядным,
требовавшим внимания проворством.
— Сам справлюсь, — бесцветно ответил он. — Это моя работа.
— Уверен? Я могу подсобить, — вторично предложила Аделаида.
Желая доказать свои намерения, она протянула руку, чтобы снять
с королевы ее ожерелье, и внезапно поняла, что не в состоянии
этого сделать.
Гроб и труп выглядели как настоящие, но пальцы Аделаиды
проходили сквозь них будто у призрака. Недоумевая, она попробовала трижды, прежде чем ее осенила догадка. В известном
смысле, здесь она и впрямь считалась призраком. Иллюзия реальности существовала только для Флери, чтобы поддерживать его не
прекращавшийся кошмар. Как гость извне, Аделаида не имела
возможности на него повлиять. Она могла наблюдать, слушать и
разговаривать, но не более. К неожиданности для себя, она очутилась в роли Саманты, когда та не принимала осязаемую форму.
Уразумев столь нехитрую истину, Аделаида закусила губу, соображая, как это отразится на ее задаче. Скользя вокруг глазами,
325

она опять перевела их на труп, затем на Флери, и внезапно поняла, что тот пристально на нее смотрит. Смотрит уже не отрешенно, а целенаправленно и с выражением растущего удивления.
— Вы не отсюда, — внезапно сказал он. — Не делайте того, о чем
пожалеете, иначе тоже можете здесь застрять.
— Ты знаешь?! — поразилась Аделаида, оценив его примечательные слова. — Знаешь, что с тобой происходит?!
— Да, — кивнул Флери. — Часть меня давно все поняла. Другая не
хочет с этим мириться. Она все отрицает и мечтает забыть. Но не
может. И повторяет все вновь и вновь.
— Так прекрати! — машинально предложила Аделаида. — Перестань разорять гробницу!
— Я пробовал. Будет только хуже, — очень тоскливо произнес
Флери, но уточнять, чем именно, не стал.
Воцарилась пауза. Установив осмысленный контакт, Аделаида соображала, как его не упустить, и никак не могла придумать,
что именно сказать. На языке вертелась тысяча слов одновременно. Ей требовалось выбрать правильные, чего она, боясь все испортить, никак не могла. Флери тоже безмолвствовал, рассматривая неожиданную гостью. О чем он размышлял, осталось неизвестным. Вряд ли избалованный посетителями, он не спешил тут
же броситься к ней с распростертыми объятиями. Не исключено,
он воспринимал Аделаиду как часть мучений, но уже не иллюзорного персонажа, а намеренно засланного к нему палача. И все же
молчание он нарушил первым.
— Кто вы? Как вы сюда попали? — тихо, словно не надеясь на
правдивый ответ, в конце концов спросил Флери.
Правдивый говорить действительно не стоило. Кто знает, как этот
дух, страдающий за свои поступки, отнесется к вампиру, чья деятельность в принципе ничего хорошего не предполагала. Рассказывать ему про катакомбы и черные воды также представлялось
не лучшей идеей.
Дальнейшее молчание становилось строго нежелательным.
Быстро взвесив все за и против, Аделаида решила придерживаться наставлений Бельмегоны. Назвав свое имя, дальнейшие подробности о себе она опустила. Ответ на второй вопрос она дала
более развернуто, но при этом с умыслом.
— Меня прислали те, кто знают, что ты здесь. Им нужно кое-что
узнать, — неторопливо сообщила она.
Увы, колдовское мерцание ее глаз на сей раз не работало. Неотразимое для живых, оно не производило эффекта на мертвых.
— Кто прислал, и о чем именно речь? — немного помедлив, уточнил Флери.
326

— Те, кому по силам облегчить твою участь, — коварно закинула
приманку Аделаида. — А вопрос я уже пыталась задавать, когда
упомянула короля, королеву и их юное дитя.
— Вы хотите знать, где останки мальчика? — тихо осведомился
Флери.
Слова страдающего духа прозвучали настолько неожиданно,
что Аделаида вмиг утратила напускное спокойствие.
— Как ты догадался?! — поразилась она.
— Если те, кто вас прислал, настолько могущественны, то им известно, что останки казненного короля и его жены выкапывал не
я. Их нашли по приказу Луи XVIII, следующего монарха Франции,
и перенесли в Сен-Дени, — мрачно скривился могильщик. — Следовательно, вас интересует судьба их сына, дофина Луи-Шарля.
Он действительно был доставлен ко мне истощенным, в жалком
рубище, и я зарыл его во рву для бродяг и нищих.
— А дальше?! Что дальше?! — охваченная волнением, с жаром
спросила Аделаида.
— Позднее парижские кладбища очищались, и многие останки переносились в катакомбы. Древние известняковые карьеры. Я в
этом участвовал. И не счесть, скольких я выкопал, продезинфицировал их кости и уложил туда, где они, по всей вероятности, лежат
и поныне, — продолжил Флери.
Это были уже не просто догадки. Фактически, в речах могильщика прозвучала конкретика, способная расставить все точки
над i.
— Так ты знаешь, где останки дофина?! — вконец потеряла самообладание Аделаида.
— Через мои руки прошли тысячи. Разве всех упомнишь? — както сгорбившись, вздохнул Флери. — Но — да, я не забыл этого
мальчика. Такое, конечно, не забудешь, — внезапно добавил он,
когда Аделаида уже успела подумать, что потерпела сокрушительное фиаско. — Я хорошо помнил, где его закопал. Именно поэтому
я опознал его, когда выкапывал, и не забыл, где упокоил его кости.
— ГДЕ?! — выдохнула Аделаида, едва не схватив могильщика за
грудки.
С ответом, однако тот не торопился. Глядя на свою собеседницу,
он словно ожидал каких-то слов, которые ей надлежало сказать.
— Чего ты хочешь? — сообразила, уразумев простую истину, Аделаида.
— Работать! Я должен работать! — внезапно, к ее полнейшему
ошеломлению, воскликнул Флери.
К своему гнусному занятию он вернулся с поспешностью почтового голубя. Оторвав у мертвой королевы прядь волос, он принялся
327

откручивать драгоценное кольцо.
Аделаида чертыхнулась. Похоже, момент просветления был
упущен. Опять утратив связь с реальностью, Жак Флери погрузился в бесконечную череду своего кошмара.
— Эй! Вернись! Мы так не договаривались! — с возмущением и
одновременно отчаянием воскликнула она.
— Тихо. Комиссар идет, — едва слышно шевельнул губами Флери.
— Работать! Я должен работать! — тут же громко повторил он,
продолжая осквернять полуистлевшее тело.
Аделаида обернулась. Разлапистой походкой, из глубины усыпальницы к ним приближался грузный мужчина. Это был комиссар, отряженный Конвентом для поиска ценностей. Точнее, когдато был. Сейчас его роль играло некое существо, чью жуткую сущность Аделаида угадывала своим вампирским чутьем. Черное существо, сокрытое за человеческим обликом в виде бурлившей
массы. От него веяло злом и холодом, пробиравшими до мелкой
гусиной кожи. Вампир таковой не покрывался, однако леденящее
излучение этого нечто он все же ощущал.
Подойдя к Жаку Флери, комиссар остановился, буравя его
тяжелым взглядом.
— Вот. Я нашел. И еще найду, — быстро сказал тот, сунув ему собранные с трупов драгоценности.
Оглядев добычу, чудовище в виде комиссара кивнуло. Протянув
свою лапищу, на пальцах которой незримо угадывались когти, оно
приняло подношение. Опустив его в бездонную, у пояса, сумку,
оно внимательно изучило фрагменты останков, оторванные могильщиком для своих целей. Чудовище на них не претендовало.
Оно лишь желало удостовериться, что осквернение протекает как
надо, своей положенной чередой. Жак Флери продемонстрировал
ему добычу. Ненастоящий комиссар снова кивнул, утробно рыкнул
и удалился.
— Всегда одно и то же, — прошептал, глядя ему вслед, Флери. — Я
вынужден повторять свой грех. Иначе будет намного, намного хуже.
Но в чем это выражается, опять уточнять не стал. Аделаида и не
спрашивала. Ей, в общем-то, было абсолютно все равно.
— Где останки Луи-Шарля? — коротко сказала она.
— Что я за это получу? — не став ходить вокруг да около, с плохо
скрываемой надеждой спросил могильщик.
Вернув самообладание, к вопросу торга Аделаида уже была
готова. Предвидела его и Бельмегона. События могли развиваться
по-разному, однако конкретно в этом случае инструкции имелись
вполне себе конкретные. Придав себе ханжеский вид, Аделаида
328

стала вещать про облегчение совести, снятие груза с души. Мол,
любое покаяние подразумевает не только слова, но и действия.
Посмертно, обычно душа их лишена, уже не в силах что-либо изменить, однако выпади ей шанс, таковой лучше не упускать. Добрые дела не требуют награды. Желая чего-то взамен, душа низводится до жалкого торгашества. Она не только ничего не выиграет
— она рискует усугубить свое положение, окончательно лишившись всякой надежды на спасение.
Следуя наставлениям демона, Аделаида заливалась соловьем.
Глядя на Флери, она налету оценивала его реакцию, словно читая
мысли по лицу, и корректировала свою проникновенную речь. А
говорить она умела. Когда-то не только красота, но и слова ее пленяли сердца мужчин, делали рабами ее прихотей и кошелька.
Сейчас красноречие пригодилось вновь. Странное правда, красноречие. Душеспасительное увещевание, присущее какому-нибудь
святоше, произносили уста вампира. Уста, с трудом не кривившиеся от них как от горечи пополам с кислятиной. Аделаида проявила невероятную стойкость. Она действительно была сильна, и
не только как кровожадная нежить. Сохранив напускное выражение, она довела свой спектакль до конца, хотя ее жгло каждое ненавистное слово.
Дослушав, Жак Флери оценил спич по достоинству. Правда,
совсем не так, как рассчитывал коварный вампир.
— Я не торгуюсь, — внезапно произнес он. — Я просто хочу знать,
есть ли для меня надежда.
— Конечно! — пылко воскликнула Аделаида. — Те, кто меня послал, не останутся безучастны! Когда они узнают, что им нужно,
они тебя вознаградят. Но только ПРАВДИВЫЙ ответ. И тогда они
облегчат твою участь. Возможно, даже помилуют, и ты отправишься в другое, более привлекательное место.
Говоря столь уверенно, Аделаида и выглядела как сама искренность. Она была олицетворением прощения, вожделенной мечты и
казавшихся несбыточными ожиданий. Была именно потому, что
лгала. Лгала, все сознавая, заведомо и совершенно беззастенчиво.
Прощение души, освобождение ее из чистилища, да и вообще
любое вмешательство в ее судьбу было не во власти Бельмегоны. И
даже Ларэндима. Не эти двое принимали подобные решения. Пообещав нечто в таком роде, они заведомо пошли бы на обман, дали слово, которое не в состоянии исполнить. Однако они и не обещали. Это делала Аделаида, по наущению коварного демона, и забытая, настрадавшаяся душа ей поверила. Поверила, что и для
нее блеснул лучик света, спустя столько лет и нескончаемой череды кошмаров.
329

— Идем, — только и сказал Жак Флери.
На сей раз он прикоснулся к Аделаиде сам. Шагнув навстречу, он
положил свои пальцы ей на плечо, и тут же усыпальницу Сен-Дени
поглотила уже знакомая круговерть.
Спустя века оссуарий оставался неизменным, если не считать
граффити и электрического освещения. Аделаида сразу поняла,
где оказалась. Эти ряды костей, узоры из черепов она не спутала
бы ни с чем. Жак Флери стоял возле изгиба стены, тянувшегося в
виде полумесяца.
— Вот то, что вы ищете, — глухо сказал он, протягивая руку.
Его дрогнувшие пальцы почти коснулись останков, но все же не
осмелились дотронуться. Они лишь провели возле них, указывая
на кости. Ничем не примечательные, они никак не выделялись
среди окружающих, что делало невозможным визуальную идентификацию.
— Это юный дофин. Луи-Шарль. Его бренные останки. Все, что от
него осталось, — как будто проглатывая комок, произнес Жак
Флери.
Понимая важность момента, своим вампирским чутьем и
зрением Аделаида запоминала каждую мелочь. Могильщик не располагал GPS-навигатором, и даже банальных бумажных карт у него не имелось. Единственное, на что приходилось рассчитывать,
так это на собственную память.
— Зачем они вам? — тихо спросил Флери.
— Сама не знаю, — ответила Аделаида, и на сей раз сказала чистейшую правду.
— Так я могу надеяться? — помолчав, напомнил Флери.
— Конечно. Если покажешь мне выход, — кивнула, закончив свою
миссию, Аделаида.
Запомнив каждую деталь, в другой информации она больше не
нуждалась.
— Что? Выход? — неприятно удивился могильщик. — Это не в моих силах. Выход вы должны найти сами.
Услышанное Аделаиде не понравилось. Доселе все развивалось хорошо, хоть иногда и походило на катастрофу, а закончилось так и вовсе блестяще. И что теперь? Что это еще за фокусы с
"найди сама"?
— Ты же здесь все знаешь, — стараясь выглядеть невозмутимо,
беснула глазами Аделаида. — Не заставляй меня искать. Это же
просто глупо.
— Вы пришли сюда, но не знаете, как уйти? — в голосе Флери послышалось не столько изумление, сколько оторопь. — Боюсь, это
не глупо. Боюсь, вам придется выбираться самостоятельно. И я
330

очень надеюсь, что вы сунулись сюда не наобум. Вам достало возможности сюда попасть. Тот, кто вас послал, должен был наделить
вас и возможностью вернуться.
Похоже, Флери и впрямь не упрямился, а говорил как есть.
Он не отказывался показать Аделаиде выход — где тот находится,
он и понятия не имел. Он вообще не знал, как можно выбраться из
бесконечного кошмара. Это знала Аделаида. Точнее, предположила. С учетом недавнего опыта, решение напрашивалось само собой. Подскочив к Жаку Флери, она дотронулась до него и тут же
провалилась в очередную круговерть.
В целом, Париж конца XVIII века выглядел не так уж и плохо,
особенно для той, кто родилась за триста лет до этой эпохи. Бродя
по его унавоженным улицам, Аделаида не чувствовала себя как
астронавт, попавший на пресловутую Планету Обезьян. Она ощущала себя словно дома, с поправкой на столицу Франции вместо
столицы Англии. Вот только это не особенно утешало. Дома, площади, переулки, запряженные кареты, торговые лотки и прохожие
выглядели как настоящие. Самое поразительное — дразня обоняние вампира, они и пахли как настоящие, хотя Аделаида понимала, что все еще находится в кошмаре. Коснувшись Жака Флери,
она и впрямь перенеслась, вот только не в его очередную сцену, а
прямиком ко дворцу Тюильри. Тому, что взяли штурмом во время
Великой революции, и где пролились реки дворянской крови. Жака Флери там не было. Нигде — ни рядом, ни поодаль, что выяснилось после часовых метаний. Уразумев, что теперь она сама по себе, Аделаида отправилась осматриваться, соображая, куда идти и
что, собственно делать.
Положение осложнялось неопределенностью. Выход из кошмара не представал в виде врат, увешанных мигающими лампочками. Указующие стрелки туда тоже не вели. Блуждая по Парижу,
Аделаида понятия не имела, что именно она ищет. Она даже не
знала, нужен ей теперь Жак Флери или нет. Согласно его же словам, вроде бы не нужен, но лишь теоретически. Пусть он и не
знал, как отсюда выбраться, однако мог служить своеобразным
ключом. А вдруг, если коснуться его снова, Аделаида все-таки перенесется к макресторию? Не с первого раза, так с десятого. Попробовать уж точно стоило, однако для этого требовался Флери,
который куда-то подевался. Придерживаясь элементарной логики,
Аделаида отправилась туда, где видела его прежде.
На удивление, разыскать усыпальницу Сен-Дени, кладбища
Мадлен и Эрранси оказалось не так уж и трудно. Аделаида не ориентировалась в старинном Париже, однако дорогу ей подсказали
прохожие. Как выяснилось, те реагировали на ее присутствие и
331

даже вступали в словесный контакт, весьма достоверно изображая настоящих людей. Приятно удивленная, Аделаида воспользовалась этим открытием и поочередно обошла все места, где встречалась с Флери. Безрезультатно. Она повидала всякое, включая
уличные драки, погнавших лошадей и приставучих нищих. Она
даже увидела похороны, проводимые другими могильщиками, вот
только Флери среди них не было. Это Аделаиде не понравилось.
Все больше тревожась, она подумала про ров, у которого очутилась при входе в кошмар. Если Флери там, поди этот ров найди,
но хуже всего было то, что он мог оказаться не один. Кто знает,
сколько в практике могильщика их всего, и где каждый из них находится. Это ж весь Париж придется обыскать, да еще с окрестностями! Задача представлялась невыполнимой, но в итоге именно к
ней Аделаида и пришла. Попав в безвыходное положение, сначала
она действовала упорядоченно, а затем стала соваться наугад.
Размеры, наполнение и реалистичность кошмара поражали
воображение. Даже для той эпохи, Париж был очень большим. Оставив церемонии, Аделаида раздобыла лошадь и объездила его
вдоль и поперек. Кошмар никуда не исчезал. Каждая улица, площадь или пустырь представали в натуральную величину, с присущей им детализацией. Они были уникальными и никогда не повторялись, как клоны или модули компьютерной программы. Иллюзия воспроизводилась достоверно, со всеми деталями и в масштабе один к одному.
Интересуйся Аделаида историей, она нашла бы себе занятие
и узнала массу любопытных вещей. События, люди, их быт, особенности Парижа и утраченные образчики его архитектуры — все
это представляло настоящий кладезь для ученого и любого пытливого ума. Умом, впрочем, Аделаида отличалась незаурядным, однако ее не трогали перипетии давно минувших дней. Единственным, что ее сейчас заботило, был выход, который среди этих декораций упорно не находился. К сожалению, не находился он и за их
пределами. Не будь идиоткой, Аделаида пыталась покинуть Париж, следуя то по одной, то по другой дороге. Так она и установила, что границы у кошмара все-таки есть.
Это всегда происходило одинаково. Предместья Парижа уходили в перспективу, однако добраться до нее возможным не представлялось. В какой-то момент воздух вокруг сгущался, и если
Аделаида не отступала, то ее выбрасывало в произвольное место
внутри кошмара. Где она только ни оказывалась — и на улице, и в
грязной канаве, и даже на вершине колокольни, балансируя у самого края. Падение, впрочем, ей ничем не грозило, и не только
как вампиру.
332

Кошмар не предполагал необратимой гибели, нарушавшей
саму его суть. Аделаида заподозрила, что и умудрись она разбиться насмерть, то появилась бы вновь в случайной точке. Замкнутый
на себя, он не выпускал своего узника, а не пытался с ним покончить. Гипотетически, это означало бы некую перемену обстановки,
дальнейшее путешествие души, чего, опять же, противоречило самой идее кошмара. Исследуя окрестности, Аделаида все ощущала
— и предметы, и температуру, и дуновение ветра, но те ничем ей
не угрожали. А еще она ощущала жажду, и вот та была очень даже
чревата.
Вампир не ведал сытости. Денно и нощно, вне зависимости
от обстоятельств, его существование обременяла одна и та же особенность. Как бы он ни старался, сколько бы жертв ни осушал, насыщение не наступало никогда. Даже ненадолго. Вампир всегда
испытывал жажду, просто в разной степени ее интенсивности.
Хорошо питаясь, он низводил ее до легкого голода. Такого, который его особо не беспокоил, и позволял вести размеренное существование. Но полностью жажда не отступала. Она не позволяла о
себе забыть, и нарастала по мере того, как вампир не торопился
испить очередную жертву.
Процесс носил нелинейный характер. На пике облегчения
кровь почти не требовалась, лаская обоняние, но не сводя с ума.
Спустя неделю голодовки вампиру было непросто сосредоточиться
на чем-либо еще, кроме желания вонзить в кого-нибудь клыки.
Через месяц он мог думать только об этом, растеряв многие особые
возможности. Воздержание длиною в год приводило к пытке, наполненной пылающей жаждой, и голодные столетия уже ничего
особо не меняли.
Разыскивая выход, Аделаида все чаще думала о том, что ей
неплохо бы подкрепиться. Сколько прошло времени — она не знала. По Парижу и его предместьям она намотала сотни миль, на что
в реальности у нее ушли бы дни, а то и недели, однако в кошмаре
время текло иначе. С тех пор, как она тут очутилась, даже не
стемнело. Затянутое тучами, небо медленно вечерело, а стрелки на
часах едва ползли. Ненастоящие горожане этого не замечали, зато
Аделаида понимала, насколько все неестественно. Лишенная настоящих часов, она ориентировалась лишь на собственные ощущения, а те начинали подсказывать одно. Жажда нарастала, приближаясь к тому порогу, когда ее требовалось утолить.
В сопровождении Саманты, обратный путь Аделаида могла
проделать и голодная. Другое дело, что до этого пути еще следовало дотянуть. Мотаясь по городу, плутая по его окрестностям, она
вдруг поймала себя на мысли, насколько ей хочется попробовать
333

кого-нибудь на зуб. Ненастоящие люди начинали пахнуть все восхитительнее. Они дразнили ее обоняние, соблазняли теплом своих
тел вампирское чутье. Даже против воли, Аделаида слышала стук
их сердец и практически видела, как струится, пульсирует в венах
кровь. Осушать иллюзии было довольно глупо, и все же их реалистичность мало-помалу затмевала рационализм. Запахи нарастали, соблазн становился непреодолим. В конце концов, Аделаида не
выдержала. Чем она рисковала? Любопытный опыт не грозил безвременной кончиной, зато обещал волнующий результат. За жертвой дело не стало. В безлюдном переулке ей попалась молоденькая
парижанка. Соскочив с лошади, Аделаида опрокинула ее на землю, заткнула рот и впилась в шею выпущенными клыками.
Эффект получился странным. Отбросив еще теплый труп,
Аделаида распрямилась, утирая капли с окровавленного рта. Она
почувствовала знакомый вкус, даривший упоительное блаженство, однако жажда вроде бы никуда не делась. Она хорошенько
испила, жадно поглощая кровь, да результата особо не замечала. С
одной стороны, чего и ожидать от иллюзии, лишь имитировавшей
живого человека. С другой, все ощущения были налицо, полностью
соответствуя ощущениям в реальности. Все, кроме самого важного, ради которого осушение и затевалось. Вскочив на лошадь, Аделаида погнала ее вскачь, оставляя переулок и остывавшее тело.
Эксперимент прошел довольно занятно. В целом, ей даже понравилось, если не считать, что жажда ничуть не унялась.
Следующей жертвой стал загорелый, средних лет, крестьянин. Кружа вдоль границы кошмара, Аделаида прикончила его
возле стога. Фактически, прикончила прямо в нем, проливая кровь
не только себе в рот, но и в сено. Испытывая удовольствие, она
все пила и пила, неаккуратно и торопясь, словно на заре своего
вампирского существования. Она осушила его очень быстро, и
вернулась к лошади, шатаясь, как пьяная. Процесс насыщения
ощущался в полной мере, во всех его нюансах, однако долгожданного облегчения не приносил. Не заглушая основную потребность,
он вызывал желание повторить его вновь.
Это напоминало снежок, покатившийся под уклон. Превращаясь в огромный ком, он разрастался до размеров лавины. Спровоцированная попыткой насыщения, распаленная обострившимися инстинктами, жажда требовала свое. Начиная заполонять сознание, она подчиняла все мысли вампира до единой. Промежуток
между нападениями сокращался. Аделаида не проехала и десятка
миль, как не удержалась и набросилась на пару юнцов, не иначе
братьев. Оглушив одного, она вонзила клыки в другого и выпила
его спеша, словно бродячая собака из случайной плошки. Затем
334

вернулась к бесчувственному и высосала из него всю кровь до последней капли. Всклокоченная и перепачканная, она взгромоздилась на лошадь и пустила ее рысцой. Поглядывая по сторонам,
Аделаида все еще высматривала некий выход, но уже так, между
прочим. Теперь ее поиски обретали иной характер. Чем дальше,
тем больше, ее внимание посвящалось лишь тому, на кого бы еще
напасть.
Наконец-то наступив, ночь облегчения не принесла. Для вампира она была как приятная прохлада, пришедшая на смену зною
дня, однако жгучая жажда нивелировала эту разницу. Согласно
суточному циклу, Аделаида стала быстрее, проворнее, могущественнее. Она обрела полную силу, возможную лишь в темноте, но ее
терзания не прекратились. Обращаясь в летучую мышь, она сновала по окрестностям, заглядывая в окна домов, и оставляла за
собой череду обескровленных трупов. Ненастоящих, разумеется,
трупов, зато осушенных с вполне реальной жаждой. И та все росла. Порабощая сознание, она влекла Аделаиду от одной жертвы до
другой, не позволяя думать более ни о чем. Ей овладел процесс.
Текущая по губам, льющаяся в горло кровь пахла упоительно, и ее
вкус никогда не был таким пьянящим. Но это был вкус пустоты.
Аделаида все пила, и никак не могла напиться. Она нападала все
чаще, а чувство неудовлетворенности, потребности в свежей крови росло.
Хотя бы раз в жизни, почти любой испытывал то же самое,
что и Аделаида. Порой, когда очень хочется пить, это проявляется
во сне. Но человек не знает, что он спит. Он находит источник —
бутылка ли то, родник или чашка воды, — и начинает утолять нестерпимую жажду. Струясь прямо в рот, стекая по губам, благословенная жидкость льется в горло и на одежду, дарит блаженство
вкуса и наслаждение самим процессом. Но облегчения не приносит. Зачерпывая пригоршнями, человек не останавливается. Условная бутылка пустеет, а пить как хотелось, так и хочется. Процесс все идет, а желанного эффекта нет. Как правило, в конце
концов он просыпается, облизывая сухие губы и понимая, что видел сон. И тогда он идет утолять жажду по-настоящему. Аделаида
проснуться не могла, ибо в общем-то и не спала. Она продолжала
пить, но иллюзорная кровь лишь раззадоривала подлинную жажду, и чем дольше это длилось, тем больше Аделаида забывалась.
Она уже не думала ни о чем, кроме очередной жертвы. Едва таковую находя, она с урчанием опустошала ее до капли, и тут же переключалась на следующую.
День сменялся ночью, сутки бежали чередой. Прежде неторопливое, время ускорялось, заводя нескончаемый хоровод. Кошма335

ру требовалось повторяться, но изощренно и в полной мере. Ненастоящий Париж волновался. Оставленная вампиром, череда трупов все росла, уже не оставаясь незамеченной. Иллюзии не переживали насчет смерти, однако деяния Аделаиды вызывали реакцию кошмара. Провоцируя ее на убийства, он не собирался оставлять их безнаказанными. Как и положено в таких случаях, люди
усилили бдительность. Часовые жгли костры и перекликивались.
На улицах объявились патрули. Собираясь в группы, горожане и
крестьяне выискивали злую напасть. Старики открыто говорили о
вампирах. Вооружившись вилами, факелами и осиновыми кольями, люди выглядели достаточно угрожающе, чтобы попадаться им
на глаза.
Как по волшебству появились и охотники. Точно зная, с кем
имеют дело, они подходили к задаче профессионально, и сеть вокруг Аделаиды начинала сужаться. Ей бы остановиться, залечь на
дно и переждать, пока опасность не минует, однако неукротимая,
ослепляющая жажда требовала свое. Попав в ловушку кошмара,
Аделаида очутилась во власти его влияния. Она следовала навязанным правилам, и события развивались своей чередой. Кончилось это вполне ожидаемо. Окруженная в каком-то доме, Аделаида
была не в состоянии оттуда выбраться, ибо снаружи бушевала
толпа. А дом уже подожгли. Занимаясь с разных сторон, он полнился дымом, и огонь постепенно взбирался все выше.
Загнанная на крышу, Аделаида только шипела, высовываясь
из-за трубы, но поделать ничего не могла. Ощущая жар, слыша,
как трещит пылающее дерево, она скрежетала зубами и озиралась, выискивая путь к спасению. Но его не было. При свете дня,
метаморфоза в летучую мышь исключалась. Она бы и спрыгнула
вниз, да там бесновалась орава с вилами и кольями, а соседние
крыши находились далеко и полнились охотниками. Аделаиде оставалось рассчитывать лишь на чудо, с учетом кошмара вряд ли
возможное. И все же оно произошло. Традиционно затянутое тучами, небо осветила вспышка. Затем еще одна и еще, озаряя взбудораженную округу ярче солнца. Откуда ни возьмись, над Парижем и его предместьями разразилась гроза.
Странная это была гроза. Безветренная. Серые тучи налились
чернотой, где мелькали яркие вспышки, однако в воздухе не прибавилось ни дуновения. Не прибавилось и воды, в виде дождя или
проливного ливня. Небесные хляби не разверзлись, и на Париж не
упало ни единой капли. Содрогая землю, рокот нарастал, вспышки
ярились, и гроза, казалось, вознамерилась расколоть город на части, обрушить на него вселенский потоп, однако тот все никак не
наставал. Загнанная и ошеломленная, Аделаида смотрела в небо,
336

где сверкало как при взрыве сверхновой, и внезапно уловила в
громовых раскатах голоса.
— Прекрати немедленно! — грохотал кто-то знакомый. — Прекрати, или пожалеешь!
— Я не буду просто так стоять! — дерзко отвечал другой, еще более
известный.
— Достаточно! Мое терпение на исходе! — гневался первый.
— Никто мне это не запретит! Никто не вправе! И ты тоже! —
храбрился второй.
Заморгав, Аделаида узнала эти голоса. Один принадлежал
макресторию. Другой, судя по интонациям, Саманте. Гремя в самом сердце грозы, они раскатывались на весь Париж, эхом отдаваясь до предместий. Ненастоящий Париж, порожденный нескончаемым кошмаром. Аделаида вспомнила об этом тотчас, едва поняла, кто бушевал там, наверху. Вспомнила и тут же все осознала.
Жажда немедленно отступила. Частично. Аделаида сумела ее превозмочь еще тогда, восстав из гроба на Хайгейтском кладбище.
Совладала она с ней и сейчас.
Весь мир вокруг был наваждением. Озлобленной толпы, трескучего пламени и охотников в действительности не существовало.
Голоса же были настоящими. Они доносились с неба — оттуда, где
серые тучи разбавляла густая чернота. Не грозовая, нет. Это была
чернота катакомб, проступавшая в разрыв псевдорельности, пробивавшая в ней брешь напором какой-то неудержимой силы. Целостность кошмара нарушилась, его граница ослабла и утратила
непреодолимость. Скорее всего, ненадолго, и Аделаида ждать не
собиралась. Раз это все иллюзия, то и условный день никакой роли
не играет. Мгновенно обратившись в летучую мышь, она покинула
крышу и по спирали устремилась в небо.
— Последнее предупреждение! — громыхнул макресторий.
— Я не отступлюсь! — воскликнула Саманта.
Тучи озарили еще три ярчайшие вспышки, едва не ослепившие подлетавшую Аделаиду. От ее шерсти пошел белый дым.
Крылья сильно обожгло, однако она не отступилась, а лишь прибавила усилий. Стремясь навстречу боли, она выложилась на максимум и нырнула в черноту, откуда снова полыхнуло все тем же светом. Видимо, в последний раз. Взбешенный, доведенный Самантой макресторий уже занес над ней косу, когда из кошмара вывалилась Аделаида. Полуослепшая, дымящаяся, на полном ходу она
обратилась в человека, взмахнула руками и врезалась в разъяренного стража.
Не столько от удара, сколько от удивления и неожиданности,
макресторий даже зашатался. Забыв про Саманту, он опустил ко337

су, поискал глазами и увидел Аделаиду. Отскочив при столкновении, она свалилась поодаль, где теперь и вставала, кряхтя как
старая бабка.
— Это что еще за выходки?! — возмутился макресторий.
— Миль пардон, — просипела Аделаида. — Больше не повторится.
Насилу поднявшись, она заковыляла к Саманте, которая едва избежала атаки стража. Стоя у границы кошмара, она не отступала,
не дрогнув перед грозной косой. А та уже вознамерилась закончить начатое.
Вспомнив про настырного призрака, макресторий вспомнил
и о том, что собирался преподать ему урок. Гневный рык, могучий
замах — и на траектории удара неожиданно возникла Аделаида.
— Полноте, ваша костлявость. Ты же не хочешь испортить такое
отличное приключение, — улыбнулась она, стараясь не думать о
возможных последствиях своей выходки.
Заслонив Саманту, она рисковала получить косой вместо нее.
— Проваливай, — присоветовал макресторий, попросту ошалевший от такой наглости. — Радуйся, что вернулась. Мне не за что
тебя рассекать, но мое терпение иссякло.
— Да мы уже уходим. Все, больше никаких фокусов, — заверила
Аделаида, выразительно махая Саманте отступать.
— Я еще не закончил с этим призраком, — раздраженно заявил
макресторий.
— Да ладно, она просто погорячилась. С кем ни бывает. Ты серьезно хочешь предъявить этой добродетельной дуре ее световые
подвиги? Брось. Она всего лишь неуемная святоша. Подрядилась
спасать всех подряд. Даже меня. Ты не можешь наказывать ее за
то, кем она является. С каких пор ты ополчился на святош? —
втирала очки Аделаида.
Втирала, надо сказать, убедительно и на совесть.
Скривив непередаваемое выражение, макресторий пришел к
заключению, что в словах вампира есть зерно истины.
— Уносите ноги, пока я не передумал! — прогудел он. — И предупреждаю! Явитесь еще раз — я даже разговаривать не стану! Сразу встречу, как подобает!
Взмах косы выразительно продемонстрировал, что именно это будет за прием.
— Да чтоб мне крови больше никогда не пить! Ни за что я сюда
больше не полезу! — истово заверила Аделаида.
Продолжая пятиться, она убедилась, что Саманта уже бежит к выходу, и тут же сама припустила прочь.
Разумеется, никакой грозы не было и в помине. Прождав
Аделаиду двое суток, Саманта поняла, что приключилось нечто не338

ладное. Отправившись в кошмар, вряд ли вампир задержался там
по доброй воле. Скорее всего, застрял, не зная, как выбраться назад. Ведь именно об этом и предупреждал макресторий. Саманта
понятия не имела, что происходило там, куда ей путь был заказан.
Она только и видела, что землю и ямы, в одной из которых мелькала кожаная шапка. Как выяснилось, это обозначало общее содержание, сродни витрине или аннотации. Уйдя, Аделаида попросту исчезла, тем самым доказав, что за макресторием таится некое особое пространство. Обратно она не появлялась, а Саманта
тем временем слабела. Слабела медленно, но верно. Гнетущая атмосфера этого места брала свое. Не переставая давить, она глушила ее свет, желала погасить его навсегда, и навсегда же оставить в своих темных объятиях.
Саманта пришла к выводу, что бездействовать ей нельзя.
Пройти мимо макрестория она не могла, ибо тот оставался непреклонен и дальше незримой границы не пускал, однако и уйти считала себя не вправе. Оставить Аделаиду одну почти наверняка означало не увидеть ее больше никогда. Недолго думая, Саманта
сделала то единственное, что до сих пор помогало ей в глубине
сюрреалистичных катакомб. Она испустила вспышку света. Затем
еще одну и еще, в надежде предположив, что в царстве мрака такое явление не останется незамеченным. И вполне резонно.
Таким, как Саманта, проход запрещали не просто так. По воле случая или своей прихоти, они нарушали целостность кошмара.
Воздействие чистого света разрушало непреодолимую границу, со
всеми вытекающими. Как следствие, они были способны освободить его узника, что считалось вопиющим нарушением распределения душ и принципиально недопустимым. Там, в кошмаре, Аделаида увидела грозу, чьи молнии заменял свет Саманты. Последовавший гром происходил от недовольства макрестория. Не оставив старания призрака без внимания, он сначала опешил, затем
рассердился, а потом и серьезно осерчал. Не унимаясь, Саманта
тратила силы на свет, чувствуя нутром, что ей удается привлечь
внимание Аделаиды. Макресторий также ощущал, какие искажения происходят в той структуре, которая была поручена его заботам. Стоять столбом и ждать, когда она окончательно растает, а
Жак Флери упорхнет, он уж точно не собирался.
Аделаида объявилась как раз вовремя. Влекомая долгом, Саманта не желала отступать. Даже перед гневом макрестория, не
убоявшись угрозы его косы, она продолжала сиять, испуская одну
вспышку за другой. Кто знает, чем закончилось бы дело, не вырвись вампир из кошмара, и не прикрой он собой храброго призрака.
339

— Не обольщайся, я не ради тебя старалась, — сообщила Аделаида, когда они обе вернулись к черному озеру. — Одной мне отсюда
не выбраться.
— Взаимно. Я спасала наше общее дело, — нахмурилась Саманта.
— Рисковала только ради Луи. Надеюсь, оно того стоило.
— Еще как стоило! — поддавшись бахвальству, не стала скрывать
Аделаида. — Я узнала то, чего так хотела Бельмегона!
— Тогда поспешим! Надо поскорее доставить добрую весть! — немедленно оживилась Саманта.
— Поспешим, — согласилась Аделаида. — У меня такая жажда,
что я уже подумываю, не укусить ли тебя. Идиотская затея, спору
нет, но по кошмару мне не привыкать.
Ближе к выходу из катакомб — той их части, где мир духов
пересекался с миром живых, — Саманта внезапно поняла, что насчет жажды вампир не шутил. Да и с чего бы ему шутить? Его
сущность оставалась неизменной. Вернувшись на землю, он тут же
продолжит свои злодеяния, и кто знает, сколько погубит невинных
людей.
— Не расскажешь, что выяснила? — стараясь выглядеть невозмутимо, предложила Саманта. — На всякий случай. Мало ли. Минотавры, прочие напасти. Вдруг что произойдет?
— Это ты брось, — хмуро произнесла Аделаида. — Думаешь, я не
раскусила, что у тебя на уме?
— Не понимаю, о чем ты, — пожала плечами Саманта, у которой
крайне неудачно получалось врать.
— Не выйдет оставить меня здесь, дорогуша. Даже не мечтай, —
процедила Аделаида. — Все сведения у меня в памяти. В зрительной памяти, — сделала она особое ударение. — Даже и захоти, я не
сумею толком ничего описать. Нужное место я могу лишь увидеть.
Показать сама, и никак иначе.
— Удобная версия, — поджала губы Саманта. — Надежнее любой
брони.
— Какая есть, — огрызнулась Аделаида, возмущенная коварными
помыслами добродетельного призрака.
Чтобы разгадать столь нехитрый замысел особой гениальности не требовалось. Аделаида сама оставила бы здесь Саманту без
зазрения совести, однако от святоши подобных идей не ожидала.
Хороша добродетель, бросить компаньона на произвол судьбы!
Саманта, в свою очередь, и впрямь предпочла бы вернуться одна,
добившись результата, но без кровожадной, надежно запертой в
катакомбах Найтингейл. Кто обвинит ее в том, что она избавилась
от настоящего зла, причем не прибегая к насилию? Продолжая работать проводником, Саманта украдкой поглядывала на Аделаиду.
340

Та же бросала на нее косые, полные недоверия взгляды. Приглушенное совместными заботами, взаимным преодолением трудностей, прежнее неприятие вернулось. Странный альянс распадался,
и чем ближе становился выход, тем больше вампир и призрак
вспоминали, как относятся друг к другу.
Последнюю сотню ярдов Саманта и Аделаида проделали уже
практически на ножах, а в обычных катакомбах так и вовсе чуть
не сцепились. Едва там оказавшись, они стали выяснять отношения, и разраставшемуся конфликту помешало лишь появление
Бельмегоны. Сама она караулила своих посланниц или же понаставила в оссуарии бесов — суть с того не менялась. Аделаида и
Саманта только начали друг другу предъявлять, а она уже вынырнула из преисподней, показавшись в столбе дыма и зареве огня.
Несмотря на жар, театральное появление автоматически произвело охлаждающее действие.
— А ну прекратите! Обе! — грозно велел демон, не желая терять
время на перебранку. — С чем вернулись?
— Я все выяснила, — решив не испытывать судьбу, тут же угомонилась Аделаида.
— Не думаю, что она врет, — успокаиваясь, подтвердила Саманта.
— Правда?! — обрадованно сверкнула глазами Бельмегона. — Выкладывай! — аж полыхнула огнем она.
— Все здесь, — постучала Аделаида пальцем по своей голове.
— Вот и не томи, пока я тебе ее не оторвала! — весьма выразительно заявила Бельмегона.
— Не оторвешь. Тогда ведь ничего не узнаешь, — заметила Аделаида.
— Еще как узнаю! — вспылил демон. — Ты загремишь прямо в ад,
и уж там я найду способ тебя разговорить!
— А вдруг не загремлю? — подняла бровь Аделаида. — Вдруг попаду туда же, где застрял и Жак Флери? Что тогда?
— Мерзавка, — процедила Бельмегона. — Да ты, никак, вздумала
торговаться? Это плохая затея, играть со мной в такие игры.
— Наоборот, только в них с демоном и играют. С ним ведь заключают сделки, — небезосновательно напомнила Аделаида. — Мерзавка зверски хочет пить, и не скажет ни слова, пока не утолит
свою жажду.
Продолжительное путешествие по катакомбам было изнурительным даже для сущностей по ту сторону Вуали. Обессиленной
Саманте требовался отдых. И без того изрядно устав, она основательно выложилась, когда сияла вспышками и вытаскивала из
кошмара Аделаиду. Она нуждалась в перерыве, восполнении энергии, однако для этого ей требовался лишь покой. Желательно, в
341

умиротворяющей обстановке, в присутствии дорогих людей. В отличие от нее, восстановление Аделаиды носило менее безобидный
характер. Существенно ослабшая, она еще и пострадала от света,
пусть и испускаемого для ее защиты. На это накладывалась жажда, накопленная за время скитаний и усиленная эффектом кошмара. Аделаида едва держалась, чтобы немедленно не отправиться
на поиски жертвы. Владея собой, она улаживала дела, но только
для того, чтобы вскоре утолить свою жгучую страсть. И было совершенно очевидно, как именно она намерена это сделать.
Уразумев ситуацию, Саманта категорически воспротивилась.
Стараться на пару с вампиром ради Луи XVII — это одно, а отпускать его кормиться — совсем другое. Никак не отреагировав, она
фактически закроет глаза на убийство, отнятие жизни у невинного человека. Ведь Бельмегона собиралась позволить Аделаиде
именно это.
— Делай что хочешь, но я молчать не стану! И Луи, и Ларэндим —
все узнают, какой ты все провернула ценой! — сжала кулаки Саманта.
— Ты совершишь ошибку, милочка. Серьезную ошибку, за которую поплатишься, — злобно предупредил демон.
— И пусть! Только и моей уступчивости есть предел! Есть вещи, с
которыми я мириться не намерена, так что не запугивай — бесполезно! — твердо заявила Саманта.
Демон промолчал. Недобро пламенея глазами, он внимательно
оценивал реакцию призрака. Его принципиальность становилась
камнем преткновения. Похоже, он хорошо отдавал себе отчет, что
говорил. Угрозы друзьям тут уже не работали. Пожалуй, заткнуть
его и впрямь не удастся, а огласка сулила серьезные осложнения.
Весь замысел мог рухнуть просто потому, что его отвергнет Ларэндим. Хуже того — его запросто не примет Луи XVII, когда узнает,
какой все оплачено монетой. Бельмегоне было решительно наплевать, кого там Аделаида прикончит и осушит. Как демон, она бы
этому даже порадовалась, но добродетельная Саманта не останется безучастной. А, черт бы побрал эту светящуюся дуру!..
— Эй, ты же не пойдешь на поводу у этой святоши? — оценив
примечательное молчание, обеспокоилась Аделаида.
— Тихо, я думаю, — буркнула Бельмегона.
— Серьезно?! Мне, может, у нее еще разрешения теперь спрашивать?! — язвительно осведомился вампир.
— Молчать, я сказала! — рыкнула Бельмегона. — Или я так тебя
напою, что тысячу лет огнем икать будешь!
— Тут и думать нечего, — скрестила руки на груди Саманта. — Я
не позволю губить невинных людей.
342

— А что, если не невинных? Что если таких, у кого грехов хоть отбавляй? — прищурившись, уцепилась за это слово Бельмегона.
Вернувшись под ясное небо, Саманта ощутила, как ласкают,
проходят ее насквозь теплые солнечные лучи. День еще не кончился, даря ей невыразимое блаженство, столь резко контрастировавшее с недавней холодной тьмой. Усевшись на капот попутной
машины, она с упоением оглядывала улицу и самых обычных прохожих. Тарахтение моторов, человеческий говор и шумы большого
города казались ей райской музыкой в сравнении с клекотом минотавров и перестуком неупокоенных костей. Вернувшись из чистилища, она наслаждалась каждым звуком живого мира, любым
дуновением его трепетного дыхания. Чело Саманты омрачало
только одно. Аделаида. Она осталась там, в катакомбах, ослабев
настолько, что уже не могла выйти при свете дня. Осталась в компании Бельмегоны, наставлявшей ее согласно уговору.
Саманта неоднократно слыхала, что демону доверять нельзя.
Пойдя на компромисс, теперь она раздумывала, не допустила ли
ошибку. Проверить, как именно напьется Аделаида, возможным
никак не представлялось. Ей только и оставалось, что верить обещанию Бельмегоны. Обещанию, которое она вполне способна нарушить, если вообще собиралась держать. С другой стороны, обман был не в ее интересах. Нарушать уговор не имело смысла. Исключая демоническую радость, Бельмегона ничего не выигрывала,
зато многое могла потерять. Саманте хотелось надеяться на ее
здравый рационализм, но даже при этом проблемой оставалась
сама Аделаида. Оставшись без присмотра, а ну как она пустится
во все тяжкие, прикрываясь индульгенцией из кошмара? Поди ее
тронь, пока она располагает нужными сведениями. М-да, положение.
Стараясь не думать о дурном, Саманта посмотрела на небо,
где плыли воздушные белоснежные облака. Подгоняемые ветерком, они держали путь на восток, откуда к Парижу уже близился
вечер, а с ним и красно-золотой закат. Когда зайдет солнце, она
уже повидается с Ленни, а затем составит компанию Пайку, доставлявшую ей подлинную радость. Где и в какой компании окажется Аделаида — оставалось только гадать.
–8–
Столица Франции никогда не засыпала. Ее ночная жизнь била ключом, и порой была более бурной, нежели в дневное время. В
сиянии фонарей, вихрившейся музыке и гомоне голосов, она
струилась по улицам, танцевала по площадям и проникала даже в
343

сонные кварталы, отгородившиеся от нее шумозащитными экранами и жалюзи. Витая над городом словно бесплотный, сотканный
из ритма жизни дух, она по-хозяйски располагалась в ресторанах,
светилась с витрин, разгуливала по Сене бликами огней и уверенно предъявляла свои права на предместья. Оплот веселья и спутница радости, она не чуждалась и драм, находя их такими же романтичными и достойными своей милости. Вне зависимости от
богатства, невзирая на сословие и национальность, она властвовала повсеместно, никогда и ни для кого не делая исключений. В
местах скопления людей она поистине фонтанировала, представая
во всем многообразии звуков и красок. Кипела она и там, где на
первый взгляд царило сплошное запустение.
Окраина окраине рознь. Одни котировались высоко и пользовались спросом у бизнеса и жилищных риэлторов. Ухоженные и
развитые, с отличной транспортной доступностью, они могли похвастаться благополучием и всеми прелестями жизни. Даже дети
там гуляли спокойно и допоздна, без присмотра нянек и родителей. Других порядочные люди старались избегать. Причин тому
хватало, и не только из-за неудовлетворительной инфраструктуры.
Заброшенные здания, плохие дороги и разбитые фонари составляли меньшую часть проблем. Без целых скамеек, опрятных бульваров и уютных магазинчиков еще можно как-то жить. Соседство с
сомнительными личностями ставило это под вопрос. Дикорастущая зелень, ржавевшее железо и груды мусора грозили разве что
крысами. Бесхозные дома и обветшалые склады таили опасность
другого рода. Как это часто бывает, запущенные кварталы становились рассадником криминала.
По разным причинам, власти на многое закрывали глаза, и в
иных местах это принимало ярко-выраженный характер. Криминогенная обстановка достигала такого уровня, что туда не совались даже полицейские, а отсутствие полиции автоматически раздувало и без того избыточную преступность. Скопления нелегалов,
наркопритоны и логова банд расцветали буйным цветом, отравляя
окрестности как нарыв, источающий ядовитые миазмы. Пренебрегая законом, они становились им сами для любого, кому не повезло очутиться с ними рядом. Фактически, они делали что хотели,
устанавливая свои порядки, и не боялись никакой ответственности. Им просто некого было бояться, исключая взаимные междоусобицы и конфликты в сфере криминальных интересов.
Даже вооруженные, простые люди избегали связываться с
преступниками и отбросами, для которых не существовало красных линий. Те это знали, отчего их наглость поистине зашкаливала. Держась по принципу стаи, они практически никогда не полу344

чали отпора, отчего и чувствовали себя королями целых кварталов. Но иногда и на старуху бывает проруха. Безнаказанность не
означала всесильность, и уж тем более неуязвимость, а в жизни
встречалось всякое. Иной раз такое, чего и самые жестокие криминальные группировки никак не ждали.
Где-то лаяли собаки, то ненадолго умолкая, а то вновь заводя
заливистый гвалт. Крупный, сидевший у дома бойцовый пес топорщил уши, водя головой, однако голос не подавал. Он был хорошо дисциплинирован. Он бы и рад разгавкаться, да хозяин не
велел. Устроившись у входной двери, тот курил, поигрывал, от
скуки, здоровым ножом, и почесывал выпиравшее брюхо. От его
кожаной куртки тянуло табаком и потом, а ношеные ботинки перебивали аромат мусорного бачка. Пес, впрочем, не протестовал.
Он любил резкие запахи, и за милю чуял засаленные хозяйские
патлы, елозившие по толстым плечам. Он много чего чуял. Вот и
сейчас, раздувая ноздри, он улавливал нечто необычное, что взбудоражило окрестных собак, но чего именно — разобрать не получалось.
Нечто неведомое пса интриговало. Скучая, как и его хозяин,
он иногда гонялся за крысами, но предпочел бы погнаться за кем
покрупнее. Например, за человеком, опрометчиво зашедшим на
охраняемую территорию. Увы, таковых обычно не объявлялось.
Старый двухэтажный дом пользовался дурной репутацией. Его заколоченные окна таращились на улицу фанерой, а через армированную дверь иногда проходили подозрительного вида личности.
Машины, подъезжавшие обычно ночью, доверия также не вызывали, как и груз, то вносимый, а то выносимый.
Соседи предполагали, что именно происходит в доме, и держались от него подальше. Пес и его хозяин знали это наверняка.
Потому они у входа и торчали, охраняя скрывавшиеся там секреты. Торчали, впрочем, почем зря, ибо никто не осмеливался явиться, чтобы доставить его обитателям каких-нибудь неприятностей.
С другой стороны, положение обязывало. Полиция сюда не совалась, однако конкурирующие группировки никто не отменял. Пошаливали и наркоманы, терявший всякий рассудок при поиске
дозы, так что хозяин бойцового пса с поста не уходил. Не уходил и
пес, смирно устроившись рядом и вслушиваясь в ночную тьму.
Ночь что-то таила. Усердно перекликаясь, окрестные собаки
внезапно замолчали, теперь если и осмеливаясь, то лишь на негромкое, как-то странное ворчание. Доселе сидевший беззвучно,
бойцовый пес внезапно заскулил; тихо и жалобно, словно впервые
в своей суровой жизни чего-то по-настоящему испугался. Перестав играть с ножом, пузатый мужик взглянул на своего питомца с
345

удивлением.
— Что такое, малыш? Ты не захворал? — обеспокоенно спросил он.
"Малыш" обернулся, показывая свою здоровенную зубастую морду. В его глазах читалась растерянность, а по мускулистой фигуре
пробегала мелкая дрожь. Все так же скуля, он будто хотел что-то
сказать, да не было в собачьем языке подходящих выражений.
— Ты кого-то почуял? — нахмурился мужик.
Поднявшись с плетеного, видавшего виды стула, он хмуро оглядел
прилегавшие окрестности.
Давно разбитые, уличные фонари не очень способствовали
обзору, исключая фонарь у самого дома. В его свете вычерчивалась лужайка, заросшая бурьяном, и короткая дорожка, ведущая к
входной двери. Высвечивался и пикап, припаркованный у обочины, на котором пузатый мужик ездил и сам. Казалось, все было
спокойно, однако пес продолжал скулить, глядя куда-то в ночную
тьму. Его поведение удивляло и настораживало.
— Тихо, малыш. Иди ко мне, — поманил мужик.
Пес тут же прибился к его ногам, продолжая сотрясаться мелкой,
поистине непонятной дрожью.
Мужику это вконец не понравилось. Сунув руку за пояс, он
извлек внушительных размеров пистолет. Если кто полезет, он тут
же схлопочет порцию свинца, и это не считая зубов бойцовой собаки. Тут даже поди разбери, что хуже.
— Пусть только сунутся. Мы им покажем, малыш, — пробубнил
мужик, выразительно придерживая пистолет. — Правда ведь?
Но "малыш" его мнения не разделял. Прижавшись к хозяину, он
почувствовал себя смелее. Он уже не скулил, однако выглядел неуверенно, словно решал, остаться с ним или все-таки дать деру.
— Да кого ты так испугался?! — как-то даже рассердился мужик.
— Нет же никого! Ни единой души! Смотри! Пусто!
И тут же осекся, ибо прямо перед ним, буквально в нескольких
футах, будто ниоткуда возник человек.
Разинув рот, пузатый мужик уставился на неожиданного визитера. Ошеломление вызывал не сам факт его появления, а то,
как оно произошло. Фонарь у дома не выхватывал всю улицу, зато
пространство у фасада освещал очень даже хорошо. Ладно бы пузатый стоял к мостовой спиной, так ведь лицом! Ну и откуда же
взялся этот хорошо одетый, подчеркнуто ухоженный тип, по виду
настоящий джентльмен? Не из воздуха же, в самом деле!
— Чего надо? — только и нашелся мужик, выбрав эти грубые слова из тысячи завертевшихся в голове.
— О, я вас не задержу, — улыбнулся джентльмен. — Я буквально
на минутку. Просто уточнить, сколько вас в этом доме всего.
346

И тут же слегка потянул носом, словно пытался уловить некие витавшие ароматы.
— А? — не понял пузатый мужик. — Ты проблем хочешь?
— Именно их я и стараюсь избежать, — еще шире улыбнулся
джентльмен. — Правда, песик?
Пузатый мужик машинально посмотрел на своего питомца и обомлел. Пес уже не скулил. Вжавшись ему в ноги, он не шевелился, а
его расширенные глаза не отрывались от незнакомца. Его мускулистое тело теперь сотрясала не мелкая, а крупная дрожь. Пес был
в ужасе. В непередаваемом ужасе, парализовавшем все его существо.
Пораженный реакцией бойцовой собаки, чей характер и повадки были грозой всего живого, мужик пришел к выводу, что
здесь точно неладно. Что именно — он не знал, однако решил довериться чутью животного, чье состояние напоминало панику.
— Пристрелю! — заключил он, заподозрив нечто очень недоброе.
Вскинув пистолет, он навел его прямо на незнакомца и вдруг замер сам. Цель мужик видел очень хорошо — вот она, только руку
протяни, тут и слепой бы не промазал, — но эта цель не отбрасывала тени. Ее отбрасывал пес, жавшийся к ногам, она тянулась от
самого мужика, неизменно следуя за его фигурой. От незнакомца
ее не было и в помине, хотя тот стоял прямо в свете довольно
мощного фонаря.
— Что за бред? — ошеломленно выдохнул пузатый мужик.
— Заканчивай уже, — произнес вдруг позади него женский голос.
Резко обернувшись, мужик увидел хрупкую молодую женщину, небрежно поправлявшую светлые завитые локоны.
— Ты еще что за птица?! — вконец поразился он.
— Беги, песик. Тут тебе нечего делать, — сказала женщина, обращаясь к бойцовой собаке.
Та не заставила себя упрашивать. Взяв с места в карьер, она
громко выдохнула и громадными прыжками унеслась в ночную
тьму. Мужик и окликнуть ее не успел. Впрочем, ему все равно было не до того. Молниеносным движением джентльмен выхватил у
него пистолет. Женщина же шагнула вплотную, протянула тонкую
руку и провела указательным пальцем у его шеи. Казалось, просто
провела, но на его коже вдруг выступила тонкая красная полоса.
Сначала тонкая, а потом все более насыщенная. Выступила — и
вдруг раздалась, открывая глубокий, сделанный чем-то невероятно острым разрез.
Кричать пузатый мужик уже не мог. Дышать тоже. Шипя и
булькая, рассеченное горло лишало его жизни. Но не сразу. Закатив глаза, он пошатнулся и рухнул на колени, прямо в объятия
347

хрупкой женщины. На поверку очень сильная, она придержала его
от падения и приникла к нанесенной ране, глотая хлынувшую оттуда кровь. Содрогаясь в конвульсиях, мужик быстро умирал, а
женщина упивалась его жестокой кончиной. Сцена была та еще,
но ее уже никто не видел, даже и окажись поблизости случайные
наблюдатели. Еще до убийства фонарь погас, погрузив фасад дома в темноту.
— Чего ты с ним возился? — ненадолго отрываясь от жертвы,
буркнула Лилиан.
— Проверял кое-что, — отозвался Джулиан, с улыбкой взирая на
ее кровавую трапезу. — Все-таки с тенями нам не сладить. В рассеянном свете еще туда-сюда, а в прямом никак не получается.
Это как с зеркалами. Против сущности не попрешь. Да и собака
меня чуяла. Я пытался ей управлять, но пока не получилось. Надо
больше практиковаться.
— Собаки — это по части Гамильтона. Он еще будучи лордом с
ними охотился, а теперь и вовсе мастер, — усмехнулась Лилиан. —
Ладно, зови наших.
И тут же продолжила высасывать теплую кровь из содрогавшегося
мужика.
Внешние приличия соблюдались. Мало ли что. Снаружи полузаколоченный дом выглядел обычной развалюхой, которой не
факт что поможет и капитальный ремонт. Внутри же никто уже
не таился. Повсюду, в каждом углу, комнатах и даже коридорах,
виднелись признаки вполне определенного ремесла. Там и сям
стояли разнокалиберные банки, наполненные всякой жидкой и
сыпучей всячиной. Канистры с цветастыми химикатами громоздились целыми батареями. Штабелями валялись мешки, с маркировкой и без. Коробки, пустые и с неким содержимым, складировались в настоящем изобилии. Кругом была развешана пленка, закрывавшая стены и дряхлую мебель. Бурлили перегонные кубы,
покрываясь мелкой испариной. Шипели на огне большие и малые
посудины, источая пар и едкие запахи. Производственный процесс кипел. Кипел, не переставая, благодаря тарахтевшему генератору, обилию колб, соединительных шлангов и реторт. За ним,
сутки напролет, присматривали настоящие мастера своего дела.
Болезненно-худые, с ввалившимися глазами, они хорошо разбирались в своей продукции, ибо регулярно дегустировали ее лично.
Традиционные органические наркотики были по-прежнему
востребованы, представляя для служителей закона настоящую головную боль. В борьбе с этой напастью они использовали различные научные достижения, лучшие современные технологии. Надо
сказать, вполне успешно, однако проблема заключалась в том, что
348

эти достижения и технологии использовались не только ими, и для
совершенно других целей. Благодаря им, то здесь, то там, в подпольных лабораториях и даже университетах изобретались наркотики синтетические.
В отличие от традиционного наркотического сырья, синтетики не требовали полей и вызревания, особой выделки и определенных производственных издержек. Логистические трудности,
порой представлявшие наибольшую проблему, зачастую отсутствовали вовсе. В изготовлении синтетиков участвовало совсем немного людей. Как правило, их себестоимость оказывалась низка, а
технологический процесс не зависел от чего-то особенного. В современном мире, с развитой химической промышленностью нужных ресурсов было навалом, как и способов их раздобыть. При
этом обработка не требовала ни завода, ни даже дорогостоящего
оборудования. При знании дела, производство налаживалось в
кратчайшие сроки и практически в любом помещении. Непрерывное, прямо-таки конвейерное производство, чьи объемы зависели лишь от задействованной площади и привлеченного числа
людей. Единожды запущенный, несложный процесс не требовал
особой корректировки. Отлаженный до мелочей, он редко давал
сбой, и криминальные химики возились с ним исключительно ради новых открытий, равно как и собственного удовольствия.
Становясь все более доступными, синтетические наркотики
превращались в бич развитой цивилизации. Их распространению
способствовало несколько факторов. Ключевым, безусловно, являлась дешевизна. Низкая себестоимость позволяла продавать их за
недорого, компенсируя малую цену высоким спросом. Сопутствующим выступала простота изготовления, помноженная на минимальные хлопоты с транспортировкой. К третьему фактору следовало отнести значительный ассортимент. Упражняясь в изобретательности, химики постоянно варили что-то новое, на радость
криминальным структурам и потребителям. Если классические
наркотики предоставляли неизменный выбор, то синтетические не
ведали никаких ограничений. Повсеместно реализуемые и легко
употребляемые, они уверенно завоевывали рынок, превращая
борьбу с ними в настоящий кошмар.
Любая цивилизованная страна была озабочена незаконным
оборотом наркотиков. Им занимались особые силовые структуры,
обладавшие довольно широкими полномочиями. Накапливая
опыт, они действовали вполне эффективно и уверенно, используя
самые различные, отточенные годами методы. Касалось это, однако, в основном наркотиков традиционных. Когда враг известен
как облупленный, держать его в узде удается более-менее хорошо.
349

Места изготовления известны, пути транспортировки предсказуемы, а задействованные группировки находятся под неусыпным
наблюдением.
Синтетические наркотики выбивались из этого ряда. Их ассортимент и производственные точки вырастали как грибы после
дождя. Заняться их созданием и реализацией мог практически
любой, вне зависимости от региона и какого-то особенного положения. Борьба с их распространением напоминала сражение с
мифической гидрой. Стоило отрубить ей одну голову, как на ее
месте вырастало две, и этот процесс не ведал конца. А бороться с
синтетической заразой очень даже требовалось, причем не спустя
рукава.
Развиваясь по своим законам, современный мир менялся,
как делал это всегда, уж когда в лучшую, когда в худшую сторону.
Взгляды на наркотические вещества постепенно пересматривались. Взвесив все за и против, иные государства начинали разрешать так называемые "легкие" наркотики. Обычно, только в медицинских целях, однако некоторые объявляли их употребление свободным для всех. Оправданность этой меры стала камнем преткновения для многих людей, непрерывно ломавших копья на поле научной и культурной деятельности. Споря о вреде и привыкании, известных проблемах и потенциальных, одни добивались запрета уже разрешенного, другие наоборот — требовали разрешить
запрещенное. Силовики, тем временем, сбивались с ног. Не в состоянии уследить за всем, они частенько закрывали глаза на те же
"легкие" наркотики, предпочитая сосредоточиться на тяжелых. И
особое внимание они уделяли синтетическим, отнюдь не таким
безобидным, как могло бы показаться.
Главная угроза химического варева заключалась даже не в
широкой доступности. Иные, продающиеся за грош, дарили фантастическую эйфорию, однако вызывали немедленное привыкание. Немедленное и очень разрушительное для организма. Оно
сводило в могилу быстрее, нежели любой традиционный наркотик,
не оставляя шансов на своевременную помощь и даже спасение
при передозировке. Услышав прямой вопрос, любой здравомыслящий человек согласился бы, что синтетические наркотики являются настоящим злом. Злом ярко-выраженным, без всяких допущений и оговорок. Ну а раз так, то к нему автоматически причислялся и любой, кто участвовал в процессе изготовления. Заведомо
понимая, что делает, он заведомо же становился и виновен в многочисленных смертях, исковерканных судьбах, причем не только
наркоманов, но их близких и родственников. Чему и удивляться,
что для таких замечательных людей, искусных творцов яда для
350

души и тела, было сделано особое исключение. Оно и определило
жребий обитателей полузаколоченного дома.
Химики давно зависели от собственного зелья, что и выдавала их болезненная худоба пополам с ввалившимися глазами. Разума, однако, они не утратили. Хоть и пустая в остальном, их жизнь
имела один прямой смысл, наполненный единственным же интересом. Они экспериментировали. Поставив продукцию на поток,
они не забывали создавать что-нибудь новенькое. Если они не сидели в прострации, глядя в никуда, или не лежали в беспамятстве
на старом диване, то обязательно возились с колбами и порошками. Опытные образцы у них получались регулярно, а в качестве
подопытных крыс им служили знакомые наркоманы.
Бесполезные во всем остальном, рабы наркотика составляли
обслуживающий персонал. Как и химики, они жили непосредственно в доме, нечасто оттуда выходя. В производстве они не разбирались, зато исправно следили за его этапами по принципу
обезьян. Они не особо понимали, что делали, а лишь повторяли
показанные им манипуляции. Они досыпали сырье, паковали продукцию, таскали тяжелые грузы, приглядывали за цифрами и индикаторами. Реагируя на таймеры, они выполняли различные операции, не особо забивая голову, что и зачем надо. Их пустые
взгляды не обременялись мирскими заботами. Разум и тело были
заняты только тем, чтобы дотянуть до очередного приема синтетика, за которым и ходить далеко не приходилось.
В качестве награды наркоманы всегда имели дозу. Сменяя
друг друга, они только и пребывали либо под кайфом, либо в ожидании такового. У химиков, по большому счету, происходило то же
самое, однако они вели осмысленную творческую жизнь, когда
выбирались из наркотического угара. Наркоманы уподоблялись
роботам, да и разговаривали примерно так же. Криминальную,
заправлявшую всем группировку это устраивало. Такие работники
легко подлежали замене в любой момент, и при этом были не способны раскрыть кому-либо формулы выгодного бизнеса. Правда,
химики это могли, но с ними разговор выходил особый. Вопервых, в доме дежурили бандиты, в качестве охраны и для общего порядка. Они приглядывали за химиками в оба и не выпускали
в одиночку. Во-вторых, за творческие таланты им щедро платили.
За свою работу, плюс новые изыскания, химики получали солидное вознаграждение, которое отправляли близким или родственникам. Они старались не за дозу, а за деньги и идею, и пока все
ладилось, криминальная группировка держала их на льготном положении.
Обязанности в доме распределялись проще некуда. Пока
351

наркоманы и химики работали, бандиты играли присущую прайду
роль настоящих львов. А именно, они не делали ничего. Они распивали спиртное, таращились в смартфоны, расхаживали по дому, бряцая оружием, или преспокойно спали. Условно говоря, они
не участвовали в охоте, а лишь накладывали лапу на все готовое.
Как и львы, они приходили отведать уже пойманную добычу, и
подобно львам охраняли прайд исключительно от других львов. То
есть от других бандитов.
Конкуренцию в жестоком бизнесе никто не отменял. Вооруженные до зубов, бандиты могли устроить маленькую войну, сунься в полузаколоченный дом кто посторонний. Посменно меняясь,
они, безусловно, обленились, ни разу не пустив оружие в ход, но
были готовы сделать это в любой момент. Пойди что не так, часовой на улице подал бы сигнал, а не он, так его бойцовый пес. Камеры наружного видеонаблюдения также помогали уверенно контролировать обстановку. Правда, этой ночью они что-то засбоили,
пойдя рябью и смазывая картинку, однако часовой тревогу не
поднимал. Его хорошо видел один из бандитов, вполглаза приглядывавший за мониторами. Положив на стол дробовик, он положил
на него и ноги. Сам же, покачиваясь на стуле, потягивал пиво и
тыкал в свой смартфон, коротая время за сетевой игрой. Та у него
ладилась. Бандит преуспевал, отчего испытывал приятное возбуждение и не особо обращал внимание на экраны. Впрочем, он все
равно бы не понял, что там произошло. Картинка и впрямь походила на сбой.
Сначала по дорожке прошел полупрозрачный, будто наложенное видео, элегантный мужчина. Прошел прямо к часовому, а
тот его словно и не замечал. Затем в кадре объявилась хрупкая
молодая женщина, чьи контуры и лицо также были размыты. Наружный свет вдруг погас, а когда настроился ночной режим, камера показывала лишь труп, лежавший у дорожки. Труп часового,
с глубоко рассеченным горлом. Вот эту картинку бандит за мониторами увидел, однако отреагировать не успел. Едва уловимый
шорох, мимолетное движение — и он очутился в чьей-то стальной
хватке. Крепкая рука зажала ему рот, попытавшийся закричать, и
особенно тогда, когда шею пронзила страшная боль. Действуя с
привычной жестокостью, Гамильтон разорвал артерию, после чего
приник к хлеставшей оттуда крови. Жертву он держал как в тисках, не позволяя вырваться и даже шуметь. И недолго, поскольку
та быстро обмякла, становясь еще теплым, но уже трупом.
Не занятые трудовыми обязанностями, наркоманы могли валяться абы где, однако для них предназначались две ободранные
спальни. Там стояли старые кровати и не менее старые тумбочки
352

в компании скрипучего, лишенного одной дверцы шкафа. Наркоманам большего и не требовалось. Нечасто моясь и еще реже переодеваясь, они либо лежали, пребывая в эйфории мира грез, либо
сидели с отсутствующим видом. Мир грез предполагал видения, а
те, в свою очередь, частенько сводились к галлюцинациям. Прожженные, с нарушенной психикой наркоманы видели их все чаще, по мере того, как близилось их окончательное путешествие на
тот свет.
Причудливая и пугающая живность, танцующая мебель, порталы в иные вселенные и распадавшийся потолок, на смену которому открывались звезды — в сравнении с этим какая-то женщина выглядела сущим пустяком. Даже банальностью, ибо под дозой
наркоманы видали чего и похлеще. Склонившись над одним из
них, женщина долго не отрывалась от его шеи, а когда, наконец,
распрямилась, то по ее губам стекало что-то красное. Утерев их
тыльной стороной ладони, она прошла к другой кровати и снова
прильнула к ее обитателю.
Рассеянно наблюдая за женщиной, очнувшийся наркоман
невольно отметил ее черты, присущие благородной леди. Вот уж
точно видение, ибо откуда бы таковой взяться в этом небом забытом доме. Глаза у нее горели неземным огнем, а язык облизывал
белоснежные и чрезвычайно острые зубы. И клыки. Длинные клыки, похожие на те, что показывали в фильмах ужасов. Флегматично взирая на женщину, наркоман не сомневался, что видит галлюцинацию. Лишь тогда, когда она подошла к нему, он вдруг
осознал, что все это взаправду; что она очень даже настоящая, и
что сейчас с ним произойдет все то же, что уже произошло с остальными. Но закричать не успел. Хищно осклабившись, Кэтрин
встретилась с ним глазами и парализовала волю. Наркоман расслабился и обмяк, вяло ожидая своего грядущего конца. Снова облизнувшись, Кэтрин склонилась к его жалкому телу и неторопливо
осушила до последней капли.
Самым опрятным местом в доме по праву считалась кухня. В
отличие от наркоманов, бандитам было не все равно, в каком состоянии пребывает их еда, а есть они хотели регулярно. Конечно,
стерильной чистотой кухня не сияла, но выглядела более-менее
прилично. Здесь стоял большой холодильник, относительно прибранный, покрытый новой клеенкой стол и хорошая, из нержавейки, не запущенная раковина. Рабочую плиту дополняла очень
даже неплохая микроволновка. Мебель знавала лучшие времена,
однако исправно служила по назначению и полнилась всякой всячиной. Посуда была вымыта и громоздилась на полках, а в ящиках
лежали пригодные столовые приборы.
353

Разумеется, готовку бандиты не практиковали. Они лишь разогревали припасы из холодильника да варили кофе, если к тому
появлялась охота. Один из двоих, перекусывавших среди ночи,
как раз этим и занимался, нажав на кнопку офисной кофемашины. Другой грыз разогретые куриные крылышки, запивая их бутылочным пивом. Зевая от скуки, оба обсуждали, не нанять ли по
кухне какую-нибудь расторопную девицу. По кухне, ну и вообще,
для разных надобностей. За деньги таких ведь найдется навалом.
— Старший будет против. Он считает, это нас расслабит, — проворчал обритый бандит, пробуя горячий кофе.
— А надо нанять какую-нибудь оторву. Безбашенную девку с
пушкой и крутым нравом, — предложил мордатый пожиратель
крылышек.
— Ха. Такая и пальцем не пошевелит, чтобы чего-нибудь пожарить или свинарник прибрать, — фыркнул обритый.
— Не скажи. Кузина моего братана как раз такая, — разгрызая
косточки, пробубнил мордатый. — По хозяйству ниче так справляется и марку держит. Хата в порядке, а попробуй оскорби — живо
мозги вышибет. Она даже спит со стволом.
— Так может ее и позвать? — оживился обритый. — Бабла у нас
хватает. В обиде не оставим.
— Она не шлюха, — с сожалением вздохнул мордатый. — А нам бы
эдакую… Гм… Универсалку.
— Вот я и говорю — такую девицу не найдешь, — подытожил обритый.
— Кажется, разговор о дамах, — раздался вдруг чей-то певучий
голос.
Оба бандита оторопело обернулись. Раздвинув занавесь, в кухню
вошла невысокая и хрупкая молодая женщина.
Светлые локоны очаровывали, как и хрустальный смех. Голубые глаза источали удивительный свет, а жемчужные зубки задорно блестели, когда их показывал улыбавшийся тонкий рот.
Бандиты вообще не поняли, откуда взялась эта милая особа, и что
она забыла в такой дыре. Их ошеломление улеглось в первые же
секунды, так и не сменившись вполне бы закономерной тревогой.
Логичных вопросов никто из них не задавал. Внезапно почувствовав себя большими и мужественными, бандиты просто мечтали
оказать покровительство такой очаровательной крошке. Ведь та
пришла к ним за защитой — за чем же еще? Ее голос так журчал,
когда она смеялась над их грубыми шутками, что бандитам и в голову не приходило поинтересоваться, кто эта девица такая и как
попала в дом. Она лишь назвала свое имя — Лилиан, и этого им
оказалось достаточно.
354

— Так что, мальчики, вы тут одни? — жеманно поинтересовалась
она, усевшись прямо на стол.
Закончив игривую прелюдию, она начала переходить к делу.
— Нет, — хором отозвались бандиты, и в их интонациях послышалась ревность.
Делить эту крошку с кем-то еще они явно не собирались, но и
скрывать от нее ничего не стали.
Как на исповеди, бандиты поведали, кто и где находится в
доме, а заодно не забыли упомянуть, что скоро явится их смена.
Они же отбудут с товаром, уже приготовленным для отправки.
— Вот как? — хрустально рассмеялась Лилиан. — Это отличные
новости. Вы так милы. Идите-ка сюда, я вас награжу, мои мужественные герои.
Как по команде, мужественные герои приникли к ней оба. Уделяя
внимание то одному, то другому, Лилиан обвивала их тонкими руками. Поцелуи же быстро сменила на укусы. Бандиты не возражали. Когда она приступила к кровососанию, оба стали рабами вампирской воли, и до последнего оставались в ее объятиях, пока бездыханными не свалились на пол.
Бандита на втором этаже прикончил Гамильтон. Придерживая автомат, тот клевал носом в глубоком кресле, и остался в нем
навсегда. На сей раз Гамильтон не торопился разорвать свою
жертву. Страсть к насилию он чередовал с неторопливым, более
эффективным утолением жажды. Он лишь крепко стискивал этого
грузного человека, целенаправленно причиняя ему физическую
боль. Тот не кричал. Лишенный языка, откушенного вампиром
сразу, он лишь пускал изо рта кровавую пену и мычал, не в состоянии вырваться. Совмещая приятное с полезным, Гамильтон
терзал свою жертву, но так, чтобы убить ее высасыванием, а не
грубой силой.
К часовому у дома Джулиан не прикоснулся, но наверстал
упущенное на лестнице. Сначала он отведал бандита, который выходил из уборной. Затем угостился тем, что сидел на лестнице,
преспокойно пройдя в его прямой видимости. Третьего он выпил в
подвале, спустившись туда и своим чутьем, и услышав подсказку
от Лилиан. Тамошний бандит служил дежурным на экстренной
кнопке. В случае чего, он должен был немедленно поднять тревогу,
послав сигнал всей группировке. Следовало отметить, что бдительность он сохранял на совесть, однако та не предусматривала
столкновение с вампиром. Особенно таким, как Джулиан, способным оставаться незаметным для своей жертвы. Бандит полагал,
что в подвале он совершенно один, пока у него внезапно не выхватили телефон. Остальное он тоже не успел понять, поскольку в
355

глазах у него все померкло, а жизнь вскоре оборвалась.
Форма летучей мыши по-прежнему оставалась прерогативой
Аделаиды. Упиваясь кровью и набираясь сил, другие вампиры тоже рассчитывали ее получить, но пока трансформация была доступна только их лидеру. Влетев в слуховое окно, Аделаида без труда обезвредила бандита на чердаке. Обернувшись в человека, она
вырвала ему сердце и наскоро выпила то, что хлестало из разорванных артерий. Затем, словно губку, выжала сердце себе в рот,
бросила как мусор и ушла, даже не обернувшись на упавший
труп. К дальнейшему своему питанию она подходила более неторопливо.
На долю Аделаиды достались химики. Остальными обитателями дома занимались Джулиан, Кэтрин, Гамильтон и Лилиан, с
кем уже покончив, а кого еще осушая. Она же прошла туда, где
экспериментировала болезненно-худая троица. Войдя в гостиную,
служившую импровизированной лабораторией, Аделаида поняла о
них все с первого взгляда. Это были студенты. Несомненно одаренные, по глупости или нездоровой страсти они занялись изготовлением синтетических наркотиков, чему в итоге и посвятили
свою загубленную жизнь. За талант им щедро платили. Подобное
творчество у наркоторговцев было очень даже востребовано, и посвоему пребывало в почете. Вот только изменить что-либо в происходящем студенты уже не могли. И захоти они уйти, их бы уже
никто не отпустил. Теперь им оставалось лишь одно — варить свое
зелье, изобретать новые рецепты и сохранять лояльность группировке. Сохранять до конца, что вряд ли затянется надолго, поскольку в криминальном мире до старости обычно не живут. Студенты, впрочем, особо не расстраивались. Убивая себя своим же
продуктом, они обеспечивали близких солидными деньгами и думали только о том, как бы сварить нечто поистине сногсшибательное.
Мерцающие глаза Аделаиды умели околдовывать не только
кого-то одного. В отличие от Джулиана, невидимого лишь для
единственной жертвы, она эффективно воздействовала и целую
группу, лишь бы та находилась рядом. Химики были очарованы ей
полновластно и все втроем. Правда, не без осложнений. Расстроенный наркотиком, поврежденный и психически, и органически,
их мозг уже не воспринимал воздействие Аделаиды как у здоровых людей. Уловив это искажение, она скорректировала свой образ, представ не столько соблазнительной возлюбленной, сколько
гордой и недоступной валькирией.
— Итак, чем вы тут занимаетесь? — осведомилась Аделаида, установив над студентами абсолютную власть.
356

Те наперебой заговорили, однако она быстро пресекла их неуемную словоохотливость. Ее интересовала конкретика: продукт, его
особенности, техпроцесс и химические формулы. Хвастаясь своими достижениями, студенты с энтузиазмом расписывали ей все в
деталях. Аделаида внимательно слушала и запоминала.
Кроме химиков, в доме уже не осталось никого живого, когда
лекция о синтетическом наркотике, наконец, закончилась. В студентах более не было нужды. Распределив их по очередности, Аделаида наконец-то приступила к утолению жажды.
— Ты чего с ними возилась? — подходя, недоуменно осведомился
Гамильтон.
— Получала полезные сведения, — на секунду отрываясь от жертвы, пояснила Аделаида.
— Ну и какой нам прок от этих человеческих химикатов? —
фыркнула Кэтрин. — По мне так отрава отравой. Эти наркоманы
даже пахнут иначе, и на вкус как подпорченное вино. Убить их —
сделать им же одолжение.
— Согласен, — подтвердил Гамильтон, успевший отведать не только охранников, но и кого-то из подвернувшихся торчков. — У меня тонкое чутье. Я бы предпочел добычу поприятнее.
Вампиры не капризничали как избалованные дети. В данном
случае они ничуть не грешили против истины. Забирая кровь, они
именно что забирали жизнь, а в том, кто уже и сам умирает, ее не
так и много оставалось. Причем ослабшей и больной.
— Пора бы уже усвоить, что наш дорогой лидер ничего не делает
просто так, — подал голос неплохо подкрепившийся Джулиан.
На осушенных им бандитов синтетическая дрянь не распространялась. Не будь дураками, они ее не употребляли, поэтому Джулиан не жаловался. Впрочем, лояльность Аделаиде он сохранял не по
этой причине, а за ее ум и стратегическое мышление.
— Я этого и не отрицаю, — проворчала Кэтрин. — Я просто хочу
знать, для чего была нужна вся эта болтовня.
— Думаю, она хочет как-то воспользоваться полученной информацией, — предположила Лилиан.
Высказывая мнения, вампиры смотрели не друг на друга, а
на Аделаиду. Допив второго по счету химика, та решила внести
некоторую ясность.
— Если вы не заметили, на дворе уже не средние века, — многозначительно произнесла она.
— И что с того? — пожал плечами Гамильтон.
Как лорд, он находил это явным недостатком, поскольку теперь
благородное сословие уже не доминировало в обществе и не внушало прежнего уважения.
357

— Нынешним миром правят деньги. У кого их много, у того есть
власть. У кого есть власть, тот может делать все что пожелает, —
коротко изложила основу своих размышлений Аделаида.
Поскольку их лидер и впрямь слов на ветер не бросал, вампиры призадумались. Какая же тут связь между химической отравой, преступниками и некими преимуществами?
— Их деньги для нас ничего не стоят. Да и власть ни к чему, — потерла нос Лилиан. — Ты в депутаты, что ли, собралась? Издать закон, разрешающий вампиров?
— Может и к чему, — догадалась Кэтрин. — Если это означает, что
мы сможем пить крови столько, сколько захотим, прикрываясь
верными, служащими нам людишками.
— Да, идея примерно в этом, — усмехнулась Аделаида.
Склонившись к последнему студенту, она как раз собралась им
заняться, когда снаружи раздался звук подъехавшей машины. Согласно сведениям от Лилиан, бандитам прибыла смена.
— По местам! — скомандовала Аделаида, погружая химика в глубокий сон.
Не считая водителя и сопровождающего, в фургоне прибыло
восемь человек. Семеро из них приехали сменить бандитов, прозябавших в полузаколоченном доме. Всех, кроме владельца бойцовой
собаки, в чьей собственности он значился, и который проживал в
нем постоянно. Восьмой руководил ротацией, а заодно отвечал за
погрузку готовой продукции. Как старший, он отдавал приказы,
ведая и подчиненными, и конкретно этой производственной точкой.
Пройдя по дорожке, где уже не лежал вовремя убранный
труп, бандиты подошли к входной двери. Старший хотел постучать, но внезапно увидел, что та приоткрыта. Это его насторожило. Отсутствие часового усилило тревогу, проснувшуюся еще при
странных звонках. Звонил он сам, на телефоны в доме, традиционно извещая о грядущем приезде. Ответов либо не было, либо те
звучали коротко и странно, буквально в пару обрывистых слов.
Сделав знак своим людям, старший поднял автомат и еще больше
приоткрыл его дулом входную дверь.
— Заходите, мы здесь! У нас проблемы со связью! — донесся вдруг
голос из глубины дома.
Очень знакомый голос, принадлежавший одному из бандитов.
— Да не торчите вы там, ослы! Дуйте сюда! У нас все в порядке!
Только мобилы чудят! И интернет сдох! — поддержал его другой,
также очень хорошо известный. — Это наши гении налажали!
Заслышав такие речи, старший немного успокоился. Голоса
звучали уверенно, без всякой наигранности. Тех, кому они при358

надлежали, старший знал лично и давно. Обознаться он не мог,
так что ошибка исключалась, и все же полностью бдительности он
не потерял. Вдруг в дом проникли конкуренты или легавые? Взяли
охрану в заложники и теперь хотят заманить остальных. Велев
держаться настороже, он пропустил вперед двух матерых боевиков, а сам пошел вслед за ними, придерживая снятый с предохранителя автомат.
Голоса раздавались из гостиной. Переругиваясь на разные
лады, они выясняли, кто виноват в поломанной связи и кому надлежит расплачиваться за испорченную технику. Кажется, к ним
добавлялись и возгласы химиков, просивших не мешать работать.
Слыша эту перебранку, старший подавил смешок, настолько она
была колоритной и уморительной. Уже не особо беспокоясь, он
вошел в гостиную сразу за боевиками, где и налетел на них, застывших на месте. Возмутившись вслух, он осведомился, какого,
собственно, черта оба олуха застыли столбами, но ответа дожидаться не стал. Он его увидел.
Кругом лежали трупы. Брошенные в разных позах, одни невидяще таращились в потолок, другие ткнулись ничком в диван
или пол. Некоторые валялись друг на друге, походя на груду нелепого тряпья. Наркоманы, химики и бандиты больше не разделяли
роли на жалкую прислугу и хозяев. Они по-прежнему различались
на вид, но их безусловно объединяло то, что все они были мертвы.
Различия же наблюдались не только в ухоженности и одежде. На
иных телах виднелись серьезные раны и увечья. Их постигла не
просто насильственная смерть, а смерть жестокая. Такая, виновником которой не стал бы обычный человек, и вряд ли благородного вида женщина. Та, что стояла посреди гостиной и преспокойно смотрела на вошедших.
На фоне трупов, вид этой женщины, пожалуй, шокировал
еще больше, нежели все остальное. Он совсем уж поразил дальше
некуда, когда с ее губ сорвались громкие возгласы.
— Это ты во всем виноват, кретин! — возмущался один знакомый
голос.
— За собой следи, недоумок! — огрызался второй.
— Да идите уже разбираться в другое место! Работать мешаете! —
сердился третий, явно принадлежавший одному из химиков.
Но химики были мертвы. Бандиты тоже. За них за всех говорила
эта женщина, не сводя с вошедших пронизывающего взгляда.
Взгляда, в котором читалось нечто очень недоброе, лучившееся
жестким и холодным светом. Каким-то внутренним, внезапно проснувшимся чутьем старший вдруг понял, что видит в нем приговор.
359

— Огонь! — крикнул он боевикам.
Но было поздно. Наведя автоматы, те даже успели выстрелить,
однако в женщину не попали. А и попали бы, что с того толку?
Обычные пули не могли навредить вампиру. Ринувшись разящей
молнией, Кэтрин в мгновение ока очутилась возле боевиков и нанесла первый удар. Из коридора и соседних дверей тут же налетели Джулиан, Лилиан и Гамильтон. Заманив бандитов в дом, они
устроили им настоящую мясорубку.
Психологический эффект был рассчитан очень даже правильно. Чем гоняться за людьми на улице, да еще потенциально
убегавшими как тараканы, вампиры предпочли собрать их скопом
и атаковать в замкнутом пространстве. Кэтрин очень тому способствовала. Ее талант заключался в имитации личности. Любой личности, чей голос и манеры она могла подделывать в идеальной
точности. Результат достигался поразительный, когда она подделывала и внешность. Разумеется, исключительно в восприятии,
что требовало изрядного могущества. Его она пока не набрала, однако была к тому близка, регулярно испивая крови. Стараниями
Аделаиды, в Париже группа вампиров процветала, и на достигнутом останавливаться не собиралась. Используя свое умение, Кэтрин озвучила сразу несколько голосов, чем ввела приехавших боевиков в заблуждение. Самое большое и фатальное заблуждение в
их теперь уже недолгой жизни.
Шансов выжить у бандитов не было. В такой ситуации его не
было бы даже у охотников на вампиров, а не то что обычных преступников, вооруженных обычным же огнестрельным оружием.
Кэтрин, Джулиан, Лилиан и Гамильтон убивали мастерски. Это
мастерство заключалось не в скорости умерщвления, ибо вчетвером прикончить восьмерых людей они могли бы за секунды. Они
действовали так, чтобы бандиты еще какое-то время оставались в
живых. Они вырывали у них оружие вместе с пальцами, повреждали гортани, лишая способности кричать, перебивали конечности
и ломали спинные позвонки. Не шею — нет, ибо это привело бы к
мгновенной смерти. Они ломали их так, чтобы вызвать телесный
паралич, что в тесноте и всеобщей свалке представлялось той еще
задачей. Но они справились. Под хруст костей, хрипы, стоны и
короткие, быстро затихавшие вопли, они обезвредили всех бандитов, только и успевших сделать несколько выстрелов. Это произвело некоторый шум, но о нем никто не беспокоился. Четверка вампиров заполучила восемь тел, уже недееспособных, но очень даже
пригодных для грядущего осушения, а водителем и сопровождающим занималась Аделаида.
Трюк с летучей мышью сработал и на этот раз. Влетев в фур360

гон через опущенное окно, Аделаида появилась прямо возле водителя, где и превратилась в человека. Одним ударом она отправила
его в беспамятство, и как раз тогда, когда в доме грохотнули выстрелы. Стоя у машины, сопровождающий вскинул оружие, но
сделать ничего не успел. Аделаида так шарахнула по пассажирской дверце, что та снесла бандита словно товарный поезд. Мешком отлетев прочь, он грянулся оземь, и прийти в себя ему уже не
дали. Подскочив к нему тигрицей, Аделаида проследила, чтобы он
не очнулся уже никогда. Затем вернулась к водителю, проявив о
нем некоторую несвойственную вампирам заботу. Прежде чем отдать свою кровь, тот должен был сообщить, куда собирался отвезти товар. С товаром-то, в отличие от людей, еще ничего не закончилось.
На последнем этапе вампирам пришлось поработать грузчиками. Хорошенько напившись крови, они не роптали и уж тем более не возмущались, когда таскали в фургон коробки. Впрочем,
чего бы им выказывать недовольство, если процесс не отягощал их
ни в малейшей степени. Они бы и штанги перенесли — не устали.
У них вызывало недоумение само занятие.
— Пусть думают, что нападение совершила другая группировка,
которая всех убила и забрала наркотик. Следы всегда надо заметать, — пояснила Аделаида. — Товар же нам самим еще пригодится.
— Зачем? Он же на нас не действует, — хмыкнул Гамильтон, отличавшийся звериным чутьем и силой, но уж точно не сообразительностью.
— Я найду, зачем, — коротко отозвалась Аделаида. — Давайте грузите. Пора отсюда убираться.
— Ой! — роняя коробку, внезапно воскликнула Лилиан.
Внутри тут же что-то разбилось, но от радости она не обратила на
это внимания. Радости не от своей неловкости, разумеется, а от
того, что с ней произошло.
Ощущения пришли внезапно, как это обычно и происходило.
Масштабная охота, ударная порция крови и несколько забранных
жизней стали последней каплей, в прямом и переносном смысле.
Эффект был слишком примечательным, слишком характерным,
чтобы Лилиан смогла его проигнорировать. Почувствовав в себе
изменения, она тут же проверила их на практике и превратилась
в летучую мышь. Небольшую, в отличие от Аделаиды, но очень
юркую, сродни ее собственной хрупкой фигуре.
— Мои поздравления, — с завистью сказала Кэтрин.
Не считая лидера, Лилиан первой среди них вышла на новый уровень могущества и обрела способность к метаморфозе.
361

— Давай не шали. Потом полетаешь, — усмехнулась, не сердясь за
коробку, Аделаида.
— Я хочу сейчас! — выделывая виражи, пискнула Лилиан. — Я так
долго этого ждала!
— Нужна практика. Еще врежешься куда-нибудь, — пояснила
Аделаида. — А ну превращайся обратно! Дело не ждет! — более сурово добавила она.
Подкрепленный благополучием всей группы, ее авторитет делал
свое дело. Лилиан, не без сожаления, подчинилась, и больше погрузку ничто не задерживало. Перенеся все коробки в фургон,
вампиры погрузились туда сами. Усевшись за руль, Аделаида выжала газ, вырулила от обочины и укатила в ночь.
***
Повидавшись с доброй волшебницей, Ленни пребывал в прекрасном настроении. Когда Саманта запропастилась, он разволновался, ибо прежде аж на несколько дней та никогда не пропадала. И вот она вернулась, навестив его на закате, а потом еще и
утром, заскочив справиться о здоровье. Совсем ненадолго, как
будто проверяла, не пропал ли куда сам Ленни, а затем ушла, сославшись на срочные дела. Но Ленни хватило и этого. Удостоверившись, что о нем не забыли, и что волшебница полна добрых
забот, он сидел на балконе, читая книжку и греясь в лучах утреннего солнца.
Следуя своей натуре, привыкшей опекать детей, книжку подсунула Саманта. Она рекомендовала Ленни поменьше сидеть в телефоне и побольше читать. Солнце рекомендовало себя само. Играя задорными зайчиками, оно ласкало завитки волос, непокорно
торчавшие с головы мальчика, и дарило приятное тепло. Увлеченный чтением, Ленни не видел ничего кроме страниц, от которых
не отрывал жадных глаз. В этих буквах, словах и строках он видел
целый мир, расстилавшийся перед его распаленным воображением. Видел как обычный ребенок, а не медиум, ибо фантазия и
чтение доступны всем и каждому. Как медиум он увидел нечто
другое. Точнее, почувствовал. Погруженный в книгу, даже забыв
про все на свете, своим необычным чутьем он вдруг ощутил, что
на него кто-то смотрит. Вздрогнув, Ленни поднял голову, поискал
глазами и обнаружил крупную черную кошку. Усевшись на широких перилах, она легонько тянула носом и таращилась на него
большими желтыми глазами.
Ленни замер, созерцая грациозное животное. Его густая, без
единого пятнышка, шерсть красиво отливала на солнце. Длинные
362

усы выразительно топорщились, как и прямые уши с загнутыми
кисточками. Они словно сканировали мальчика, а пушистый
хвост неторопливо помахивал у гибкого тела, как и положено любопытствующим кошачьим.
— Здравствуйте, — негромко сказал Ленни.
Кошка промолчала. С чего бы ей, обычному домашнему питомцу,
говорить?
— Здравствуйте! — куда увереннее повторил Ленни.
Кошка по-прежнему безмолвствовала. Она лишь повела усами и
немного быстрее задергала хвостом.
— Почему вы не отвечаете? — не то чтобы с обидой, но огорченным выражением спросил Ленни. — Я же вижу, что вы не кошка.
Не простая кошка. Вы кто-то другой. Вы тоже волшебница?
— Так значит, это правда, — неожиданно, против всех законов
природы, изрекла пушистая гостья. — Значит, ты действительно
медиум. Сильный, как я погляжу, медиум.
Речь кошки казалась неестественной. Звучала она нормально,
да только розовая пасть не двигалась, а лишь слегка приоткрывалась, показывая острые белые зубы. С другой стороны, что тут вообще естественного в говорящем животном?
— Кто такой медиум? — не понял Ленни.
— Ты, — коротко отозвалась кошка. — Любопытно, любопытно.
— А вы кем будете? — обрадованный разговором, поинтересовался мальчик. — И как вас зовут?
— Это секрет, — сверкнула глазами кошка. — Но — да, я волшебница, как и твоя Саманта.
— Нет. Не как она! — внезапно возразил Ленни.
— Это еще почему? — поведя ушами, удивилась кошка.
— Потому что вы другая, — пояснил маленький медиум. — СОВСЕМ другая, — очень выразительно повторил он. — Если Саманта добрая волшебница, значит, вы злая.
Слова мальчика прозвучали весьма нетривиально. Спонтанно
начавшись, беседа с ним принимала непредвиденный оборот.
— Это с вами она воюет? — немного помедлив, спросил он, с детской бесхитростностью прямо в лоб.
— С чего ты взял?! — опешила кошка.
— Она добрая. Вы злая. Она говорила, что добрые волшебники
воюют со злыми. Значит, вы злая. Все просто, — привел свои умозаключения Ленни. — Вы пришли сделать что-то плохое?
От неожиданности кошка чуть с балкона не свалилась. Удержав
равновесие хвостом, она повела ушами и переминулась на пружинистых лапках.
— Нет. Я пришла на тебя взглянуть, только и всего — поразмыс363

лив, сказала она.
— А зачем на меня смотреть? — удивился Ленни. — Вы хотите
подружиться?
— Возможно, — жмуря глаза, как-то по-особенному мурлыкнула
кошка. — Только дружить со мной непросто. Я, знаешь ли, очень
необычная, и к людям отношусь… Гм. По-своему.
— Саманта говорит, я тоже необычный. Так что мы точно подружимся! — с жаром заявил Ленни.
Кошка облизнулась. Похоже, она и впрямь была не против
такого развития событий. Соображая, как упрочить контакт, она
встала и потянулась, показывая всю свою гибкую грацию. Выпустив когти, она царапнула ими перила с таким сладостным выражением, будто запускала их в пойманную добычу. Она уже собиралась спрыгнуть к мальчику, чтобы устроиться у него на коленях,
как вдруг из квартиры донесся чей-то окрик. Ленни звала мать,
требуя его присутствия для какого-то дела. Извинившись перед
кошкой, тот вскочил и убежал, попросив обязательно его дождаться. Кошка, разумеется, не возражала. Снова усевшись на перилах,
она бы обязательно это и сделала, не возникни вдруг перед ней
чья-то рослая фигура.
— Ты что здесь забыла? — выразительно положив руку на рукоять
меча, холодно осведомился Ларэндим.
Прикинуться безобидной киской не получилось. Как медиум,
Ленни видел, что кошка совсем не такая, какой выглядит на первый взгляд. Как ангел, Ларэндим и вовсе видел ее насквозь.
— Я так понимаю, ты и есть пресловутая идея Бельмегоны. Не
удивлен. Чего-то такого от нее и следовало ожидать, — процедил
он.
— М-р-р, мяу-у-у, — подкручивая хвост, умильно протянула кошка.
— Будешь изображать дуру, я церемониться не стану, — предупредил Ларэндим.
— Чего тебе от меня надо? — раздумывая, не задать ли стрекоча,
проворчала Аделаида.
— Вопрос стоит иначе, и я его уже задал. Что ты здесь забыла? —
еще холоднее поинтересовался Ларэндим.
В отличие от вампира в кошачьем обличье, открыто разлегшегося на балконе, ангел объявился тайком и в своем подлинном
виде. Для живых он оставался по ту сторону Вуали, хотя и стоял
во весь рост в дверном проеме квартиры. Он не прилетел снаружи, махая крыльями в небесной лазури — он вышел в лучах света,
в набитом вещами чулане, и некоторое время наблюдал за разговором мальчика и нежити. Квартира была достаточно большой,
364

чтобы он пришел незаметно и таковым оставался.
— Ты за мной шпионил?! — возмутилась Аделаида, по-прежнему
обдумывая пути к отступлению.
— Я? За тобой? Не льсти себе, — презрительно скривил губы Ларэндим. — Я заглянул проверить, в порядке ли мальчик. В том
числе потому, что не доверяю Бельмегоне. Как оказалось, не зря.
— Так может, я пойду? — предложила, попятившись, Аделаида.
— Не так быстро, — блеснул белым ангел. — Сначала мы кое-что
проясним.
Аделаида зашипела. Не от злости — от боли. Благодаря могуществу, дневной свет ее не жег, но это не относилось к тому, что
исходил от ангела или добродетельной дуры. Это был свет другой
природы, который вампир не мог стерпеть никогда. Ларэндим испустил его намеренно, чтобы припугнуть и дать понять — с ним
лучше не шутить. Аделаида и не помышляла. Она уяснила, что
сбежать не получится. Если ангел не желает ее отпускать, то бегство провалится и ничего не изменит, зато если собирается, то изза такой выходки может и передумать.
— Выкладывай уже, — только и сказала она, топорща опаленные
усы.
— Твоя наглость говорит лишь об одном. Ты узнала нечто достаточно ценное, что позволяет тебе торговаться. Вероятно, затея
Бельмегоны увенчалась успехом, — неторопливо произнес Ларэндим. — Однако предупреждаю. Если ты причинишь этому мальчику вред, я снесу тебе башку, даже владей ты всеми тайнами
Вселенной. Это понятно?
Ожидая чего посерьезнее, Аделаида невольно удивилась. С
каких это пор ангелы занимаются такими мелочами, как охрана
от вампиров?
— Какое тебе до него дело? — осмелилась спросить она. — Я еще
понимаю тот разгром, с безмозглыми Декартами, когда мы впервые свиделись. Там я попала под горячую руку. А сейчас? Ты меня
голодом морить собрался? Тебе же не по рангу вопросы пропитания мне подобных.
— Повторю для особо понятливых, — снова чуть осветился Ларэндим. — Не будь ты, к сожалению, нужна, мы бы вообще не разговаривали. Я предупредил, чего не потерплю в любом случае. Так
что не зарывайся. Знай свое место и не испытывай пределы моего
попустительства.
— Но почему этот мальчик? Из-за его дара? — все пыталась уразуметь Аделаида. — Хорошо, я отступлюсь. Я хотела насолить Саманте, однако не стану его трогать, раз ты так настаиваешь. Просто ответь.
365

Ларэндим немного помолчал, очевидно размышляя, стоит ли
опускаться до диалога с вампиром.
— И да, и нет, — сделал он выбор в пользу продуктивного объяснения. — Дар и впрямь ценный. В правильных руках он способен
послужить Свету. Но трогать его запрещаю не только поэтому. Мне
надоели козни Бельмегоны. Однажды я уже не вмешивался в ее
интриги, о чем впоследствии пожалел. Больше такого не повторится.
— А что произошло?! — с поистине кошачьим любопытством загорелась глазами Аделаида.
— Вот ЭТО тебя не касается! — вспылил Ларэндим. — Я сказал
достаточно! Тронешь мальчика — и от моей руки тебя спасет только Всевышний. Что вряд ли.
— Если ты считаешь, что я заодно с Бельмегоной, то ошибаешься.
Она и меня использовала, — сочла нужным ввернуть Аделаида. —
Я вообще хотела держаться от вашей компании подальше. Она
меня спровоцировала, а затем поймала на крючок.
В разговоре с вампиром и впрямь звучало нечто полезное.
Прищурившись, ангел окинул его изучающим взором.
— Уточнение интересное, однако, опять же, не удивлен, — криво
улыбнулся он. — Это в ее стиле. И это ничего не меняет. Скажи
спасибо, что я тебя не тронул. Мне нет до тебя дела, и не поступай
так, чтобы было.
— А как насчет моей жажды? Моей, и остальных, — осторожно
напомнила Аделаида. — Диета из росы мне не подходит. Ты не
станешь вмешиваться?
— Нет, если все будет происходить примерно так, как минувшей
ночью, — веско подчеркнул Ларэндим.
— Ты это о чем? — по-кошачьи зажмурилась Аделаида.
— Не считай меня ослом, — жестко заявил ангел. — Даже у людей
новости разносятся быстро. Пол-Парижа уже обсуждает вашу
ночную бойню. А я уж поосведомленнее буду.
— Мне теперь что, всегда под вашу дудку плясать?! — злобно ощерилась Аделаида.
— У тебя есть выбор, — усмехнулся Ларэндим, чуть вытянув меч
из ножен.
Сотканное из света, его лезвие напомнило вампиру, кто здесь хозяин положения. Один его вид резал глаза и был физически невыносимым.
Вздыбив шерсть, Аделаида услышала собственное низкое урчание. Вживаясь в роль кошки, она и вела себе подобающе. Метаморфоза выглядела правдоподобной потому что была предельно
приближенной к действительности. Разумеется, повадками и
366

внешностью, но не сознанием, продолжавшим быстро обдумывать
ситуацию. А если сменить тактику? Прикинуться ласковой киской
и подлизаться к Ларэндиму. От этой мысли, конечно, воротило,
однако прямолинейность ангела служила лучшим гарантом, нежели коварство лживого демона.
— Ты разве не хочешь услышать, что я узнала? Там, в катакомбах,
— усмиряя злобу, мурлыкнула Аделаида.
Безусловно, Ларэндиму было чрезвычайно интересно, какими
сведениями располагает вампир. Он подумал об этом сразу, едва
увидел его у Ленни и связал с Бельмегоной, однако подумал и о
том, что пороть горячку не стоит. Пусть демон доведет свой замысел до конца, а он за ним незаметно присмотрит. И вмешается, если что-то пойдет не так. С вампиром же, в отличие от демона, он
сделку заключать не будет.
— Всему свое время, — не клюнул на уловку Ларэндим. — А сейчас
разговор окончен. Мальчик вот-вот вернется. Я отвлек его с помощью матери, но слишком долго воздействовать на людей нельзя. Это сводит их с ума.
— Ты можешь управлять людьми?! — сообразив, о чем он, чуть не
сгорела от зависти Аделаида.
Вампиры гипнотизировали жертв, но не манипулировали
ими на расстоянии, и мысли им в головы не закладывали. Во всяком случае, полноценно, исключая дурман. Аделаида умела внушать непреодолимую страсть, однако для этого требовалось установить контакт. Приказать кому-то вот так, даже не видя, сделать
что угодно и когда угодно — это была настоящая власть, сродни
абсолютной.
— Не управлять, а звучать в голове, — нахмурился Ларэндим. —
Подсказывать какие-то действия, словно их предлагает собственный разум. Демоны так тоже могут. Поэтому и нельзя слушать голоса. Люди не знают, кого именно слышат. Но обычно они слушают, как и мать Ленни. Я шепнул, и она позвала сына помочь.
— И Бельмегона так может? — уточнила Аделаида.
— Получше многих. Иначе ей не удалось бы столкнуть в кровавой
резне такие толпы, — помрачнел Ларэндим.
— О чем это ты? — искренне не поняла Аделаида.
Но разговор и впрямь был окончен. Ангел и так сболтнул лишнего.
Озаряясь светом, он выжил черную кошку с цветущего балкона.
Потом удалился и сам. Когда, спустя минуту, Ленни действительно
вернулся, к своему разочарованию он уже не нашел там ни одной
души, ни по эту, ни по другую сторону Вуали.
Упомянутая Ларэндимом, кровавая ночь поистине удалась на
славу. Не считая того, что Аделаиде не нравились сами жертвы,
367

она сумела восстановить потраченные силы. И даже преумножить.
Обращение в кошку стало прямым тому следствием. Теперь она
могла совмещать появление при солнце с метаморфозой. Правда,
днем форма летучей мыши исключалась, оставаясь прерогативой
ночи, но и превращение в пушистую красавицу имело свои преимущества. Оно позволяло разгуливать под носом у людей, прикидываясь обычным домашним питомцем. Опробовав это на Ленни,
Аделаида уже строила планы на будущее, далеко идущие и весьма
амбициозные. Строила даже тогда, когда вернулась к заданию
Бельмегоны и снова отправилась с Самантой в катакомбы.
Неприятная загвоздка всплыла практически сразу же. В
обычном оссуарии чутье Саманты не очень-то работало, поскольку
речь не шла о поиске сверхъестественного. Кроме того, она не видела то, что довелось увидеть Аделаиде. Та же рассказывать не торопилась, а и захотела бы — это мало что меняло. Она и впрямь
запомнила все до последней мелочи, и сразу узнала бы нужное место, но узнала только оказавшись там. Катакомбы же простирались очень далеко, занимая поистине огромную площадь. Более
поздние захоронения, разумеется, заведомо отсекались, но и тех,
на рубеже XVII-XVIII веков, очень даже хватало. В итоге и получалось, что призрак не мог помочь в поисках, а вампир не знал, где
именно искать. Блуждая едва ли не наугад, несовместимая пара и
сама торопилась закончить начатое, однако чем дальше, тем
больше переругивалась, не слишком-то на пользу делу.
Изначально появившись, Бельмегона своих посланниц не сопровождала. Сообразив, что немедленного успеха не предвидится,
она быстро оставила эту затею. Во-первых, у нее хватало других
забот, причем с избытком. Безвылазно торчать в Париже у нее не
было ни желания, ни возможности, и особенно бродить по затхлым
коридорам. Во-вторых, ее присутствие приносило больше вреда,
чем пользы. Под ее присмотром Саманта и Аделаида открыто не
конфликтовали, но и энтузиазма к поискам особо не выказывали.
Они только и думали, как держать себя в руках и не разозлить
маячившего рядом демона. Ведя себя неестественно, они утрачивали эффективность, ибо думали о чем угодно, но только не о деле.
Сообразив, где тут собака зарыта, Бельмегона удалилась, пообещав, что будет иногда навещать странную парочку. С ее уходом та
почувствовала себя куда свободнее. Она обходила катакомбы с
большей пользой, правда и собачилась на совесть.
Саманту беспокоило будущее. Не ее, и даже не Луи XVII, а
кровожадного вампира. Каковой станет его судьба в грядущей
перспективе? Отпустят на все четыре стороны? Это означало
смерти, причем очень и очень многие. Даже сама по себе, Аделаи368

да представляла огромную опасность, а во главе целой шайки и
подавно. Наблюдения Пайка приводили к неутешительному выводу. Компания вампиров не распалась. Под руководством такой,
как Аделаида, она становилась все сильнее, грозя превратиться в
проблему похуже дриад. С хранительницами леса еще можно было
договориться, а с теми, кто в принципе существует за счет чужих
жизней — вряд ли. Ругаясь с Аделаидой, Саманта цеплялась ко
многому, однако по сути выплескивала свои тревоги за будущее.
Аделаиде априори не нравилось общество светоносного признака. В известном смысле, ей куда больше импонировал даже
Ларэндим. Несомненно грозный, в качестве противника он представлял фигуру другого масштаба, и до таких мелочей как вампир
просто не опускался. Генерал командует полками, а не гоняется,
потрясая мечом, за вражескими лейтенантами. Аделаиде требовалось его хорошенько пронять, чтобы он занялся ее персоной. Саманта же вполне могла задаться целью извести вампира. К счастью, добродетельная дура до этого пока не додумалась, но захоти
она податься в охотники — проблем с ней не оберешься. Такая
перспектива Аделаиду не устраивала. Переругиваясь с Самантой,
она не выносила ее всей душой, однако при этом не исключала
уговор и обдумывала, как обезопасить себя от нападок. Ее слабым
местом были друзья, но в ход ведь можно пустить не только угрозы. Рычаги влияния бывают разные. Выражаясь иносказательно,
не всякий позволит обидеть пушистую киску.
Время шло, а дело особо не двигалось. Аделаида не сомневалась, что в конце концов сумеет наткнуться на нужное место. Саманта, в общем-то, тоже. Сначала она подозревала вампира в саботаже — мол, тот намеренно затягивает поиски, чтобы оставаться бесценным. Все чаще и все недвусмысленнее она это и высказывала, но потом ее подозрения развеялись. Экспрессивные переругивания носили не только склочный, но и продуктивный характер. Из слов Аделаиды, ее поведения и выражений Саманта поняла, что тянуть резину никто не собирается.
Выполнив обещанное, вампир мечтал убраться подальше, пока им не занялись вплотную. И побыстрее, ибо не верил никому и
на грош. Играть на нервах у Бельмегоны, собаку съевшей на лжи
и хитрости, представлялось очень скверной затеей. Шутить с Ларэндимом также не стоило, да и прогулки с Самантой представлялись настоящей пыткой. Разыскивая нужное место, Аделаида и
впрямь старалась честно. Другое дело, что результативность выходила так себе. Ее следовало не ругать и не доводить до белого каления — ей требовалось помочь. Осознав эту нехитрую истину,
Саманта внезапно поняла, как это сделать.
369

Уловив перемену в отношении призрака, Аделаида отнеслась
к ней с недоверием. Это недоверие выросло еще больше, когда она
уразумела суть идеи.
— Не пытайся залезть ко мне в голову — не выйдет, — сухо сказала она. — Я к тебе тоже не могу, даже если бы захотела. Ты не живой человек. Я не в состоянии тебя гипнотизировать.
— Толку бы все равно не вышло, — пожала плечами Саманта. —
Ни ты, ни я в этих катакомбах не разбираемся. Нам нужен тот,
кто ориентируется в них не хуже, чем я у черной воды. И, кажется, я знаю, кто нам поможет. Иди за мной. Только давай без препирательств.
И тут же свернула в боковой проход. Немало удивившись, Аделаида подумала, не бросить ли очередную резкость, однако пораскинула мозгами и последовала за ней.
Чутье Саманты отлично работало на тех, с кем она уже
встречалась. На живых, конечно, не так, как на сущности по ту
сторону Вуали, но все же. Знакомую парочку она приметила издалека, примерно за полмили, что и навело на мысль. По мере приближения, уверенность в успехе крепла и достигла максимума, когда из-за угла блеснули светодиодные фонари. Приняв физический облик, Саманта спокойно выступила вперед. Навстречу ей
раздались испуганные возгласы, вкупе с нецензурными словами.
— Тянет волка в лес, — укоризненно произнесла Саманта все ту
же фразу. — Неужели вам показалось мало? Друзей потеряли, а
лезете все туда же.
— Проклятье, ты нас до чертиков перепугала! — воскликнул ЖанПьер.
— Я чуть не обделалась! — отирая испарину, подтвердила Петра.
Горбатого, как говорится, могила исправит. Переживших
глубочайшее потрясение, заправских катафилов надолго не хватило. Придя в себя, они снова полезли в катакомбы. Да, уже не столь
опрометчиво, и с большим знанием дела, но полезли. Откровения
Саманты их в итоге не отпугнули, а распалили. К тому же людям
свойственно многое забывать. Успокоившись при свете дня, они
уже не были уверены, что общались с настоящим призраком. Остальное тоже притупилось, перестав напоминать оживший кошмар.
— Вот говорили мне там вас оставить, — проворчала Саманта,
уяснив причину и мотивацию.
— Ты-то сама чего здесь разгуливаешь? — перестав стучать зубами, парировала Петра.
— Я призрак. Разгуливать среди останков для меня куда нормальнее, чем для вас, живых, — напомнила Саманта.
370

Для пущей убедительности она неторопливо исчезла, как затухающая гирлянда, а затем объявилась вновь.
Впечатленные представлением, катафилы шумно выдохнули,
убедившись, что память им не врала. Та странная девушка действительно оказалась той, за кого себя выдавала.
— Мы уж думали, нам привиделось, — пояснил Жан-Пьер.
— Поразмыслив, мы приняли тебя за другого катафила. Ты нас
вывела, а остальное, от стресса и гипоксии, мы додумали сами, —
добавила Петра.
— Нет, я действительно призрак, а вы видели то, что видели, —
усмехнулась Саманта. — Кстати, сегодня я не одна. Со мной… э-ээ… одна знакомая. И нам нужна ваша помощь.
— Наша помощь? — удивился и одновременно обрадовался ЖанПьер.
— Да, — кивнула Саманта. — Выйди сюда, — добавила она через
плечо, и из темноты тут же объявилась Аделаида.
— Ох ты какая красотка! — впечатлился Жан-Пьер, и тут же получил ревнивый тычок от Петры.
— Она что, тоже призрак? — пытливо осведомилась та.
— Нет, дорогуша, я вампир, — чарующе улыбнулась Аделаида.
Приняв все за шутку, катафилы было рассмеялись, однако
смех быстро замер у них на устах. Во-первых, Саманта выглядела
слишком серьезно, чтобы списать эти слова на юмор. Покосившись на спутницу, она и не думала улыбаться, а смотрела на нее с
явным недовольством и укором. Во-вторых, эта спутница не отбрасывала тени. Фонари светили почти в упор, но их лучи будто
проходили ее насквозь. В катакомбах метались тени только от катафилов, включая и Саманту, принявшую физический облик. У
Аделаиды таковая отсутствовала, и даже самый необразованный
человек слыхал, что это означает.
— Твою мать… — обомлел Жан-Пьер.
Петра только и пискнула, не зная, поздороваться или бежать.
— Не бойтесь, она вас не тронет, — заверила Саманта, мысленно
честя Аделаиду на все корки.
Ну кто ее за язык тянул?!
— Да, она вас не тронет, — замерцав глазами, кивнула Аделаида.
— Но только если поможете.
По мнению Саманты, вампиру откровенничать о своей сущности не стоило. Намереваясь сделать выговор, она вдруг поняла,
что думала компания из Лувра, когда ей самой доводилось распускать язык. К счастью, катафилы не оцепенели от страха и не
бросились наутек. Наоборот, справившись с оторопью, они воспылали еще пущим интересом. Не иначе, насмотрелись глупых филь371

мов, где вампиры предстают не злобными чудовищами, а эдакими
сопливыми романтиками. Саманта вздохнула с облегчением, когда
стало ясно, что криков и паники не предвидится. Это было очень
кстати, поскольку всплыла причина, по которой Аделаиде все равно требовалось представиться.
— Мне надо его укусить, — заявила она, указывая на Жан-Пьера.
— Исключено! — возмутилась Саманта.
— Иначе мои чары не сработают, — развела руками Аделаида. —
Или так, или никак.
Неприятие призрака уперлось в техническую необходимость.
Аделаида не могла полноценно проникать в сознание человека, если не установила с ним контакт. Гипнотизировать — да, отдавая
простые приказы и окутывая дурманом, но не навеивать образы и
желания. Для этого требовался укус, и достаточно продолжительный, чтобы она распробовала кровь. Только тогда жертва видела
то, что хотел ей внушить вампир.
— Да ладно, это же ерунда! Подумаешь, чуть-чуть отопьет, —
храбрился Жан-Пьер, усматривая в этом уникальный опыт и потрясающее приключение.
Саманта только головой покачала. Этот балбес не понимал, во что
ввязывается, и чем грозит особая связь с Аделаидой. Если ли бы
все было так просто!..
— Иначе точно никак? — обращаясь к вампиру, еще раз спросила
она.
Вопрос прозвучал так, для очистки совести. На удовлетворительный ответ Саманта не надеялась. Аделаида могла банально
соврать, чтобы отведать запретную жертву. Как ее проверишь?
Кроме того, Саманта уже и сама уверилась, насколько все непросто. Аделаида это доказала, вкратце описав катафилам искомое
место. Теперь, когда стало ясно, что самим его поди найди, она
перестала скрывать эти сведения от призрака.
— Изгиб, груда костей, вкрапления черепов. Да так выглядит половина катакомб! — воскликнул Жан-Пьер.
— Вот потому мне и надо передать мысленную картинку. Тогда у
тебя возникнут реальные ассоциации, — глядя на Саманту, пояснил вампир.
К неожиданности для всех, Петра вызвалась добровольцем.
Не иначе приревновав, она предложила себя для укуса и опыта.
Аделаида не возражала. В отличие от преступников и наркоманов,
ее кровь также не была отравлена насилием и болезнями. Точнее,
не кровь, а жизненная энергия, которую по сути и высасывал
вампир. В данном случае ей было все равно, ибо на вкус годились
оба катафила. Хищно облизнувшись, Аделаида приступила к тра372

пезе. Не в состоянии на это смотреть, Саманта отвернулась, мысленно засекая время. Жан-Пьера она заставила последовать своему примеру, чтобы тот не удовлетворял нездоровое любопытство.
Как следует испить Аделаиде, разумеется, не дали. Распаленная жаждой, ощущая вкус и запах крови, она едва оторвалась,
предупрежденная свечением Саманты. Петра не пострадала. Во
всяком случае, физически, поскольку отныне смотрела на вампира
другими глазами. Его власть проявлялась быстро, становясь прочнее по мере продолжения воздействия. Петра больше не ревновала
Жан-Пьера к Аделаиде. Теперь она ревновала Аделаиду к ЖанПьеру. Держась рядом с вампиром, она всячески выказывала ему
свое расположение и щебетала с ним как птица по весне.
— Я надеюсь, потом ты свое влияние уберешь, — наблюдая эту
картину, хмуро процедила Саманта.
— Кусая, змея травит ядом, но не в состоянии от него исцелить,
даже если захочет. У нее нет противоядия, — криво улыбнулась
Аделаида. — Но я обещаю не пользоваться своей властью. Остальное должно сделать время.
Саманта помрачнела. Слову вампира она не верила, зато прекрасно знала, на что тот способен. С другой стороны, винить в сложившейся ситуации теперь она могла только себя. Если с Петрой
что-нибудь случится, этот груз окажется камнем на ее совести.
В ожидании эффекта все четверо неторопливо брели через
катакомбы. Так, наугад, пока у Петры не появились видения. Та
чувствовала себя прекрасно, будто под действием наркотика. Аделаида отпила немного, больше устанавливая связь, нежели насыщаясь. Жертва не ослабла, зато испытывала эйфорию. Ее болтовня
начинала надоедать, однако приходилось терпеть. Контакт требовал обоюдного внимания.
— Как это надолго? — шепнул Жан-Пьер.
— Сама не знаю, — честно сказала Саманта. — Просто ждем.
— Расскажи чего-нибудь, — предложил катафил. — Я полагаю, за
наше участие мы это заслужили. Расскажи мне, а я потом расскажу Петре.
— Я и так наболтала достаточно, — недовольно отозвалась Саманта. — Вы уже знаете о многом таком, о чем вам не следовало бы
знать.
— Да ладно. Давай, не скупись, — настаивал Жан-Пьер. — Я вижу, как тебе не нравится происходящее с Петрой. За тобой должок.
— Я его уже вернула, — ответила Саманта, и рассказала о том, как
помогла духу Антуана.
Многие подробности пришлось опустить. Живым лучше не
373

знать, как все устроено там, по другую сторону Вуали. Особенности перехода душ, их преображение и скитания пусть только для
душ и остаются. Кроме того, Саманта и сама многого не знала.
Увидеть не означало понять, так что и черное озеро до сих пор вызывало у нее вопросы. Она сосредоточилась на главном — освобождении Антуана из мрачного лабиринта и перехода в мир иной.
Куда? Она понятия не имела, но в явно лучшее место, нежели окрестности зловещей реки и придаток чистилища. Она как раз закончила свое повествование, когда Аделаида внезапно остановилась.
— На сегодня все! — решительно заявила она. — Дальнейшие блуждания бессмысленны. Пусть поспит. Я попробую явиться к ней
во сне, а завтра мы продолжим.
— Ты издеваешься?! — рассердилась Саманта.
— Была охота, — фыркнула Аделаида. — Не все сразу. Даже мне
требуется время. Вспомни Пайка, тогда и дурацкие вопросы отпадут.
— Кто такой Пайк? — насупилась Петра.
Но объяснять ей не стали.
Уяснив, что сегодня и впрямь ничего не выйдет, Саманта
смирилась. Скрепя сердце, она прекратила поиски и условилась о
встрече на завтра. Потом, не доверяя Аделаиде, удалилась вместе
с катафилами. Она хотела узнать, где живут Петра и Жан-Пьер, а
заодно проследить, чтобы с ними ничего не приключилось. Аделаида не возражала. Пусть делает, что хочет, лишь бы не мешала.
Ее даже устраивало, что Саманта неотлучно проторчит с этой парочкой, поскольку у нее были планы в другом месте. Дождавшись,
когда они уйдут, Аделаида обратилась в летучую мышь и понеслась по темным коридорам.
Осень вступала в свои права. Привнося желтизну и багрянец,
горевшие золотым огнем и сменявшие зелень, сентябрь веял наступавшим холодом, сочился обильной влагой. Дожди учащались.
Становясь все бледнее, небо куда реже радовало солнцем, чей суточный ход смещался к горизонту. Наливаясь серой мглой, его регулярно затягивали низкие тучи. Надсадно взвизгивая, ветер гулял
по лужам, вихрил опадавшую листву и стучался в окна, покрытые
дорожками капель. По ночам крепчали заморозки, оставляя на
тротуарах тонкий хрустящий ледок. Увядавшую траву устилал серебристый иней. В воздухе тянуло сыростью и прелой землей. С
далекой выси доносилась протяжная многоголосица птиц, державших путь на юг.
Переобуваясь и переодеваясь, ежась по утрам и топорща зонтики, Париж чихал, ворча на проливные дожди. Он брызгался лу374

жами по тротуарам, шелестел метлами дворников, гонял слякоть
по мостовым и кутался во что потеплее. А еще он согревался вином, слушал легкую музыку и преспокойно занимался своими делами. Жизнь продолжалась, как она делала всегда, и смена времени года лишь окрашивала ее в присущие тона, накладывая свой
неповторимый, но всегда чарующий отпечаток.
Вернувшись чередой обязанностей, школьная пора напомнила Ленни про обычный мир. Обычный, банальный, до пресности
прозаический. Теперь, знакомый с удивительными вещами, он
ждал от него чудес, сокровенных тайн и волнительных историй. В
его воображении рисовались приключения, наполненные добрыми
и злыми волшебниками, полетами в облаках, драконами и колдовскими замками. Школа возвращала его с небес на землю. Занудные, особенно тяжкие для медиума уроки полнились скучных слов
и таких же заданий. Заливистый гвалт, сотрясавший стены школы во время перемен, удовольствия Ленни также не доставлял. Он
тянулся к чему-то большему, нежели эта беспорядочная суета, и
если уж хотел с кем-то резвиться, так с дриадами, а болтать о разном с Самантой и ее поразительными друзьями. И прежде казавшийся странным, теперь он производил такое впечатление еще
сильнее, однако на сей счет не переживал. С трудом досиживая до
конца занятий, Ленни торопился домой, надеясь увидеть там добрую волшебницу. Бывало и иначе. Улучая возможность, он избавлялся от посторонних глаз и отправлялся в гости к дриадам.
Некогда чарующий, безмятежный и миролюбивый, Париж
по-прежнему открывал объятия всем желающим, однако былого
впечатления уже не производил. Что бы там ни говорили власти,
наплыв мигрантов ни к чему хорошему не привел. Беженцы, переселенцы и нелегалы не только множились, но и активно влияли на
социум, снижали благополучие горожан и устанавливали свои порядки. Культурной ассимиляции не получилось. Масса необразованных, недалеких, но при этом грубых и агрессивных людей,
движимых архаичными устоями, чихать на нее хотела. Она игнорировала высокую культуру, не желая разделять ее ценности. Она
исповедовала и насаждала свои. Криминогенная обстановка
ухудшалась. Иные предместья Парижа превращались в настоящий
рассадник преступности, захламленную отравленную клоаку, где
царило беззаконие или верховенство какой-нибудь религии. Они
напоминали нарывы, бубоны запущенной чумы, тем более опасные, что власти даже не пытались их лечить и закрывали на все
глаза.
Не меньшую опасность представляли метастазы, то есть сновавшие по Парижу вороватые одиночки и целые группировки.
375

Они не знали пола или возраста. Их интересовало одно — чем бы
поживиться, причем настолько нагло, что они все чаще не гнушались орудовать и среди бела дня. Эту наглость подстегивали сами
власти, запрещавшие трогать мигрантов. Те же воспринимали такие жесты как слабость и вели себя соответствующе. Безнаказанность порождает вседозволенность. Чем больше с ними церемонились, тем нахальнее они становились. Не ведая кнута, любые пряники они воспринимали лишь как поощрение к своей агрессивной
деятельности. И эта агрессия проявлялась во всем — от социального поведения до вполне конкретных поступков.
Уйдя из школы пораньше, Ленни торопился в Булонский лес,
когда дорогу ему преградила компания подростков. Разряженные
абы как, они выглядели не слишком-то ухоженно, зато вели себя
вызывающе. Типичный парижанин с первого взгляда распознавал
в них нетипичных парижан. Это происходило и наоборот. Привыкшие, что местные не дают им отпор, малолетние мигранты
считали, что нашли идеальную жертву.
— Выворачивай карманы, — сразу перешел к делу их вожак. — И
телефон сюда гони.
Рюкзак у Ленни тут же забрали. Сорвав с плеча, его уже открывал какой-то рябой парень. Ленни повернулся к нему и попытался вернуть свою собственность. Плосконосый подросток и
смуглая девица тут же схватили его под руки и толкнули на землю.
Ленни упал, а нападавшие издевательски засмеялись.
— Смотри, лягушатник трепыхается! — скалила зубы еще одна девица, с многочисленными плетеными косичками.
— А я думал, они тут все слизняки! — веселился приземистый, до
уродливости, мальчишка лет двенадцати. — Слушаются и не пикнут!
— Вот сейчас и проверим, — криво усмехнулся вожак, чьи волосы
курчавились мелким бесом. — Выворачивай карманы и гони телефон! Живо!
Ленни не спасовал. Поднявшись, он наклонил голову и ринулся в
атаку.
Силы были предельно неравны. Отнюдь не крепкий, драться
Ленни не умел, и единоборствами не занимался. Физическая форма противников, ведущих активный образ жизни, представлялась
явно лучше. Кроме того, их насчитывалось банально больше, а
многие были старше. Грабежами они занимались не впервой, как
и применяли силу. Поднаторев в своем ремесле, они действовали
грубо и уверенно. Управиться с одиноким Ленни не составляло для
них труда, а немногочисленные свидетели не вмешивались. Утешая свою заячью совесть, что видят лишь детские раздоры, они
376

по-заячьи же спешили прочь, как всегда и поступали при встрече
с мигрантами. Впрочем, небезосновательно. Малолетним разбойникам не грозило ничего, зато полиция вполне могла поменять
правого с виноватым. Посмеешь им помешать — и сам же предстанешь перед судьей. Программа ассимиляции властей делала
свое дело. Коренные французы не смели и головы поднять словно
завоеванный народ, растворялись в средневековой культуре новоприбывших чужаков.
Даже в развитом обществе незрелая юность отличается жестокостью, а среда накладывает на нее соответствующий отпечаток. Дети во всем подражают взрослым. Они перенимают у них
нормы поведения, моральные устои и ограничители. Выходцы из
поселений нелегалов добро и свет обычно не сеяли.
— Смотри-ка, какой храбрый! — потешались грабители.
Распаленные сопротивлением, расправиться с Ленни они не спешили. Отпуская остроты, они толкали его друг другу, не завязывая
полноценную драку, но и не оставляя в покое. Так продолжалось
до тех пор, пока Ленни, наконец, не заехал кому-то в нос. Гневные
вопли немедленно остановили потеху. Громко затрещала куртка,
поехавшая от рукава. Грубо рванув Ленни на себя, вожак собрался хорошенько его поколотить.
Уши резанул пронзительный визг, сопровождавшийся коротким, но выразительным воплем. Вожак оторопел. Опустив занесенный кулак, он огляделся, выискивая источник неожиданных
звуков. Одна из девиц, причитая, ошеломленно держалась за щеку, сочившуюся кровью. Уронив рюкзак, рябой парень прижимал
к губам порезанную руку. Виновник обнаружился тотчас. На мусорном бачке, желтея глазами и мотая хвостом, злобно урчала
большая черная кошка.
Малолетние грабители удивились, но уж точно не испугались.
В отличие от какой-нибудь зубастой псины, от кошки никто и не
подумал убегать. На нее обрушилась ругань, а некоторые стали
искать подходящую палку. Кошка не ретировалась. По-прежнему
сидя на бачке, она испускала весьма угрожающие звуки. Нецензурно ее обозвав, главарь вернул свое благосклонное внимание на
Ленни, также впечатленного появлением животного. Хорошенько
его встряхнув, он снова занес кулак для удара. Кошка реагировала
молниеносно. Распрямившись в прыжке, она черной стрелой промелькнула в воздухе, и на руке главаря появился красный порез.
Очень глубокий порез, из которого немедленно хлынула кровь.
— Да прибейте ее кто-нибудь! — взвыл главарь, тут же утрачивая
боевой пыл.
Но это оказалось проще сказать, чем сделать.
377

Свирепо шипя и утробно завывая, кошка перемещалась настолько быстро, что малолетние грабители толкались почем зря.
Пытаясь ударить животное, они сталкивались друг с другом, и
друг друга же мутузили. В этой толчее кошка не просто вздыбливала шерсть — она нападала. То один, то другой подросток громко
вскрикивал, получив очередное ранение. Разъяренно гомоня, они
размахивали кулаками, старались пнуть кошку и кидались на нее
с хриплыми воплями. Кошка не унималась. Она продолжала кружить, делая точные выпады, чем довела компанию грабителей до
исступления. Уйти по-хорошему ума ей недоставало. Это ж какой
позор — сбежать от комка меха, да еще бросив неизбитую, хорошенько не выпотрошенную добычу! Усвоив, что предупреждения
бесполезны, кошка оставила всякие церемонии. Дико заурчав, она
ощерила пасть и показала, на что способна.
Когти вспарывали кожу будто бритвенными лезвиями. Клыки
прокусывали раны прямо налету. Проворная и стремительная, маленькая хищница превратилась в разъяренную пантеру. Бросаясь
с неукротимым бешенством, она сверкала глазами и полосовала
когтями быстрее молнии. Ее мельтешившие лапы напоминали
кромсающую мельницу. Юные грабители орали уже не от злости, а
боли и сильнейшего испуга. Говорят, страшнее кошки зверя нет.
Страшнее ЭТОЙ кошки для них сейчас не было вообще никого.
Она уже не напрыгивала, а скакала прямо по ним, перемахивая
по головам и плечам. Поразительная ловкость, поистине запредельная неуловимость делали ее недосягаемой для града ударов.
Стараясь достать озверевшую кошку, подростки попадали
куда угодно, в том числе друг по другу, но только не по ней. Она
же попадала всегда. Лица, шеи и руки юных грабителей были залиты кровью, и той все прибывало. Большие и малые, порезы множились как трещины во время землетрясения. Сильнее всего кровоточили уши, также избранные кошкой как цель для атаки. С
них даже не капало, а текло, заливая не только одежду, но и землю. А кошка продолжала сатанеть. Грабители дрогнули, ударяясь в
панику. Она же усилила натиск, словно и впрямь вознамерилась
исполосовать их на ленточки. Закончилось все это отчаянным бегством, преисполненным истошных воплей. Забыв про все на свете, малолетние грабители опрометью бросились прочь, спотыкаясь
и падая. Им вслед несся пронзительный, ставший настоящим
кошмаром кошачий вой.
Ленни не пострадал. Сумев улизнуть в сторонку, он только и
наблюдал за невероятным побоищем. Он быстро догадался, что
это за кошка, благоразумно помалкивал и не вмешивался. Он
только и дивился, как ловко она кидается на его врагов и царапа378

ется с феноменальной скоростью. Доселе он даже не представлял,
как молниеносно способно двигаться живое существо. С другой
стороны, необычное существо, поскольку это была злая волшебница. Чему и удивляться, что она пролила столько крови, попутно
разодрав одежду грабителей в лохмотья. Когда те убежали, Ленни
поднял рюкзак и начал складывать в него разбросанные вещи.
— Лихо вы их, — прокомментировал он, не зная, хвалить или упрекать.
Уж больно круто обошлась с его обидчиками когтистая защитница. Им теперь, поди, уйму швов наложат, а от кошек они будут
шарахаться как от чумы.
— Сами напросились, — все еще урча, проворчала Аделаида.
Пушистый, но упругий хвост по-боевому бил по бокам, никак
не унимаясь. Прошло некоторое время, прежде чем кошка успокоилась и чинно уселась рядом.
— У нас неприятностей не будет? — озабоченно осведомился Ленни.
— Не-а, — отозвалась Аделаида. — Что расскажет эта шпана? Что
им задала жару обычная киска? Кому бы она ни нажаловалась,
тут даже самому оголтелому фанатику не придет в голову мстить.
А она вряд ли нажалуется, не желая рассказывать о таком позоре.
— А вы хитрая, — заметил, отряхиваясь, Ленни.
— Эй! У тебя лицо поцарапано! — обеспокоилась кошка, учуяв и
заметив сочившуюся по щеке кровь.
Это была не ее работа, а малолетних грабителей, когда те толкали
мальчика туда-сюда.
— А. Пустяки, — отерся Ленни, и впрямь ощущая саднивший порез.
Как оказалось, царапин хватало и на руках. Ему немного досталось, но явно не так, как убежавшим подросткам.
— А ну-ка присядь! — велела Аделаида. — Я тобой займусь!
Шершавый кошачий язык щекотал кожу. Облизывая пострадавшие места, пушистая защитница выразительно мурлыкала,
словно испытывала удовольствие. Встав на задние лапы, она то
принималась за лицо, а то возвращалась к рукам, будто никак не
могла определиться, где лучше взяться. Обслюнявив Ленни, она, в
конце концов, перестала сновать и чинно взялась за дело. Результат поистине впечатлял. Щеку перестало саднить. Царапина исчезла, будто ее и не было. Этого Ленни, разумеется, не видел, зато
он видел свои руки, где затянулись все порезы.
— Вот это да! — восхищенно выдохнул он. — Вы и впрямь волшебница!
Аделаида гулко заворчала. Отведав крови, она жаждала еще, и
379

сдерживала себя величайшим усилием воли.
На вкус маленький медиум пришелся очень даже ничего, как
выдержанное доброе вино для подлинного ценителя. По сути, Аделаида и затеяла это целебное мероприятие отнюдь не ради исцеления. Как вампир, она действительно умела затягивать раны, чтобы жертва досрочно не истекла кровью. Само собой, врачеванием
она никогда не занималась, а сегодняшний случай был исключением. Совмещая приятное с полезным, она попробовала Ленни, а
тот, в свою очередь, заявит, как добрая киска ему помогла.
Аделаида хорошо умела себя контролировать, чему следовало
отдать должное. Кровь пахла восхитительно. Она пьянила всего от
нескольких капель, распаляя жажду и заставляя желать еще. Орудуя языком, Аделаида глотала слюнки и мурлыкала как настоящая
кошка над пойманной мышкой. Ее клыки удлинились, чего Ленни,
к счастью, не заметил, однако укуса так и не нанесли. Втянув их
обратно, Аделаида снова уселась рядышком, жмурясь желтыми
глазами и обвив себя хвостом.
С точки зрения вкуса, дети практически всегда были предпочтительнее всего. Вампиры забирали жизнь, а ребятишки полнились ей до отказа. Причина, по которой их нечасто осушали,
крылась исключительно в рациональности. В ребенке было маловато крови. Количество ведь тоже играло роль, как и продолжительность насыщения. Не успев отпить, вампир заканчивал пиршество, распаленный и неудовлетворенный. Кроме того, хлопот
дети доставляли больше. Вампирские чары на них действовали
хуже, да и люди реагировали на их смерти острее, излишне шумя
и устраивая истерики. Руководствуясь здравым смыслом, вампиры обычно выбирали взрослых, а детей если и выпивали, то изредка и в качестве деликатеса. Хотя, конечно, встречались и исключения, о чем Аделаиде было хорошо известно. Она-то помнила
историю Саманты, в отличие от нее самой.
Беседуя с кошкой, Ленни даже не подозревал, какая опасность ему грозила. Попробовав его на вкус, Аделаида могла не
удержаться и забыть даже о предупреждении Ларэндима. Но
удержалась. Она великолепно владела собой, давая выход страстям лишь тогда, когда это было относительно безопасно. Именно
поэтому она уцелела, не пав от руки охотника на вампиров. По
той же причине ее группа процветала вновь, слушаясь своего лидера.
— Я побегу, — сказал Ленни, полностью оправившись от нападения.
Благодарный волшебнице за помощь, он был увлечен разговором с
ней, однако не забыл и про дриад.
380

— А ты куда так спешишь? — повела ушами Аделаида.
— В Булонский лес, — не стал скрывать Ленни.
— Так уж приспичило там погулять? — удивилась Аделаида, подозревая здесь нечто большее.
Мальчик замялся. С одной стороны, Саманта велела ему не
болтать про дриад, чего просили не делать и они сами. С другой,
не лгать же своей защитнице, которая за тем и пришла, чтобы за
ним присмотреть. Ведь именно этим она и объяснила свое появление, никоим образом не случайное. Может она и злая волшебница,
но повела себя весьма по-доброму.
— Как вас зовут? — подумав, снова спросил Ленни.
Если кошка не будет секретничать, то и он не станет.
На сей раз Аделаида представилась. Она рассудила, что теперь утаивать свое имя просто глупо. Она ведь не действовала исподтишка — она открыто выказывала свое присутствие, о котором вскоре точно узнают.
— Я иду в гости к дриадам, — сообщил Ленни, чем вызвал у Аделаиды немалое удивление.
— К кому ты идешь, мой юный друг? — переспросила она, думая,
не ослышалась ли.
— К дриадам. К их королеве Ирменгарде и остальным, — исключил всякую ошибку Ленни. — Но это — тс-с-с-с! Большой секрет! Я
вам рассказал, потому что вы мне помогли. Вы хорошо ко мне отнеслись. Хотите пойти со мной?
Аделаида озадаченно мякнула. Ей очень хотелось принять это
предложение. Упрочив контакт с Ленни, она заодно удовлетворит
и свое любопытство. Шутка ли — дриады! Даже для могущественного вампира это было в диковинку. Такие секреты хранятся неспроста, и ими, в теории, можно воспользоваться в своих интересах. Проблема заключалась в том, как к ней отнесутся сами дриады. Они не любили людей, и вряд ли накинутся на того, кто пил их
кровь. Вот проболтаться они очень даже могли. В частности, поведать Ленни, кто вертится рядом с ним в кошачьем обличье. Конечно, он это наверняка узнает, но только позднее, а не сейчас.
Сейчас он еще не готов.
— Спасибо, мой дорогой, но у меня, к сожалению, дела, — вставая, расшаркалась лапками Аделаида. — Как-нибудь в другой раз.
Да и люди как отнесутся, что рядом с тобой идет кошка? Мы же в
Париже, а не деревне.
— Я могу понести вас на руках, — предложил Ленни.
По детской наивности мальчик даже не задумался, что у злой
волшебницы наверняка имелась и некая другая форма. Он воспринимал кошку как есть, совершенно естественно ведя с ней
381

разговоры.
— Не надо. Не хочу тебя утомлять, — мотнула головой Аделаида.
Она бы и впрямь наотрез отказалась от такой услуги, только по
другой причине. Она бы просто не выдержала продолжительного
контакта с живым телом. Раздразненная его запахом, биением
сердца и пульсацией теплой крови, она потеряла бы самообладание и впилась. Чего, разумеется, следовало всячески избегать.
— Доброго пути, — подытожила Аделаида.
Типично по-кошачьи она потерлась мальчику о ноги, сверкнула
желтыми глазами и убежала. Только недалеко. Дождавшись, когда
Ленни отойдет, она вернула себе человеческий облик и отправилась за ним.
Второй день в катакомбах, с привлечением катафилов, прошел не лучше предыдущего. Видения у Петры еще не начались.
Аделаида не усматривала в этом ничего особенного. Отпив лишь
единожды, да и то немного, она не могла так быстро добиться
нужного результата. По ее настоянию, кровавое питание пришлось повторить. Петра не возражала, да и Жан-Пьер не особо.
Вот Саманте это решительно не нравилось, однако доводы вампира звучали убедительно. Проследив, чтобы тот не перестарался,
она вновь удалилась с катафилами, продолжая присматривать за
ними неотлучно. Она взбунтовалась на четвертый день, так и не
дождавшись обещанного эффекта.
Аделаида трактовала задержку недостаточной старательностью. Она, мол, осторожничает, в кои-то веки не пытаясь осушить
свою жертву, то есть не ведя ее к смерти. Контакт устанавливался
не по типичному сценарию, отчего процесс проходил не как обычно, и в итоге затягивался. Саманта не верила. Наседая на вампира, она обвиняла его в коварстве и дурном умысле. Тот, якобы,
питается в свое удовольствие, пока она, дура, ему открыто попустительствует.
Страсти накалялись. Раздраженная нападками, Аделаида
уверяла, что все делает правильно, просто получается не спеша. С
убеждением у нее выходило так себе, тем более что на эмоциях в
выражениях она не стеснялась. Саманта считала все это отговорками, и терпение ее иссякало. Предубежденная против вампира,
она не очень-то к нему прислушивалась, даже если тот говорил
правду. Распаляясь светом, она подумывала хорошенько угостить
им Аделаиду, и, вероятно, угостила бы, не объявись в катакомбах
Бельмегона. Проверяя, как идут дела, она выслушала обе стороны
и подтвердила версию Аделаиды.
— Вы все правильно задумали. Просто надо больше времени, —
кивнула она.
382

— Ты намеренно ее защищаешь! Вы же на одной стороне! — кипятилась Саманта.
— Я защищаю результат, — отринула обвинение Бельмегона. —
Еще пару дней — и все получится. Девчонка чувствует себя отлично. Ничего плохого с ней не происходит, так что прекрати стенать.
Под девчонкой демон подразумевал Петру. Та его, к счастью,
не замечала, хотя и стояла рядом в компании Жан-Пьера. У Бельмегоны хватило ума явиться невидимой. Чтобы не вызывать вопросов, невидимой сделалась и Саманта. Аделаида, в свою очередь, сокрылась в тенях, которых в катакомбах более чем хватало.
— Я не собираюсь и дальше смотреть, как это чудовище питается
кровью! — возмущалась Саманта.
— Успокойся, — не в пример обыкновению, миролюбиво увещевала Бельмегона. — Конфликты нам сейчас не нужны. С твоей сталкершей все будет в порядке. Потерпи еще немного. Это для пользы
дела, и никаких неоговоренных жертв. Я сама разорву Аделаиду в
клочья, если она нарушит наш уговор.
— Еще три дня. Максимум. Если по истечении недели результата
не будет, я это прекращаю, — обрисовала красную черту Саманта.
— Договорились, — кивнул за Аделаиду демон.
За сутки до исхода срока процесс, наконец, пошел. Очарованная вампиром, Петра увидела его во сне. Не в обычном сне,
который может присниться любому, а навеянном его волей. Представ словно живая, Аделаида стала провоцировать у нее видения,
как ранее делала это с Пайком. Вот только Пайка она стращала,
ослабляя его сопротивление, а Петре показывала безобидные катакомбы. Она воспроизвела ту сцену, которую ей самой явил Жак
Флери. Воспроизвела вместе с ним, как запомнила сама, чтобы не
упустить даже мельчайшую деталь.
Вампир не запечатлевал все как видеокамера, однако в отдельных случаях его память нечто похожее позволяла. За редкой
надобностью, обычно Аделаида не пользовалась этой возможностью. Она требовала концентрации и тратила немало сил, но на
сей раз очень пригодилась. Как будто и сама там побывав, Петра
не забыла увиденное и после пробуждения. Она поняла, что прежде уже встречала это место, и теперь оставалось припомнить, где.
Собравшись у входа в катакомбы, Аделаида, Жан-Пьер и
Петра ждали только Саманту. Та отчего-то запаздывала. Давно не
навещая дорогих людей, она решилась оставить катафилов и отправилась к Пайку, а затем и Ленни. Коротая время, Аделаида
травила байки, прикидываясь невинной овечкой. Жан-Пьер не отставал, также рассказывая истории. Привыкнув к компании вам383

пира, он воспринимал его как привлекательную женщину и чувствовал себя вполне комфортно. Петра и тем более. Очарованная
Аделаидой, она неизменно крутилась рядом, млея от ее внимания.
Обманутые внешностью, оба не видели ее так, как видела Саманта, иначе бежали бы со всех ног. Они, правда, едва и не убежали,
когда та, наконец, объявилась, и преисполненная ярости накинулась на Аделаиду.
Призрак в гневе — то еще зрелище. Теряя над собой контроль, Саманта выглядела довольно жутко, пугая людей до холодного пота. А ей было отчего терять.
— Это что еще за черная кошка?! — ярилась она, едва удерживаясь, чтобы не изжарить вампира светом. — Что за черная кошка
по имени Аделаида?!
Аделаида сразу сообразила, о чем речь. Она заранее рассчитывала,
что Саманта все узнает, и готовилась обставить свой выход на
сцену. Более того, она подозревала, чем вызвана ее внезапная задержка, но никак не ожидала столь бурной экспрессии.
— Ты неправильно поняла, — спокойно отозвалась Аделаида, хотя
едва не попятилась от разъяренной наседки.
Ведь именно как наседка, защищающая птенца, Саманта себя и
вела.
— Да уж куда правильнее! — заходилась она. — И как я, дура, сразу не догадалась, к чему все идет!
Ощущая жжение от нараставшего света, Аделаида понимала,
что ей вот-вот может прийтись очень туго. Она рассчитывала на
иное развитие событий, и опять прокололась с реакцией святоши.
Та беленилась от общего, игнорируя важные частности.
— Мальчик тебе ВСЕ рассказал? — стараясь сохранять невозмутимость, сделала Аделаида ударение на слове "все".
— Да, все! Мерзавка! Злобная тварь! Кровожадное чудовище! —
бушевала Саманта. — Да как ты посмела подойти к ребенку?! Ох,
как ты сейчас об этом пожалеешь!..
— Я так понимаю, это мне вместо спасибо? — нарочито надменно
парировала Аделаида.
— Что?! — аж изменилась в лице Саманта. — Тебе еще и спасибо
говорить?!
— А кто отбил твоего любимчика от грабителей? — с видом оскорбленной невинности подчеркнула Аделаида. — Отбил, пока ты
шаталась неизвестно где, озабоченная моими надуманными кознями. А соседская собака? Ты в курсе, что мальчик ее панически
боялся? Я уладила этот вопрос. Псина теперь к нему и на пушечный выстрел не подойдет.
Саманта невольно оторопела. Пользуясь ее замешательством, Аде384

лаида перехватила инициативу и выразительно обрисовала свои
подвиги.
На одной защите от грабителей вампир не остановился. Зализав Ленни раны, впоследствии он наведался к нему вновь. Пока
Саманта охраняла от него Петру, он преспокойно крутился возле
ее маленького подопечного. Добившись расположения Ленни, он
разговорил его по душам и узнал очень многое. В том числе и про
барбоса с нижнего этажа, которого мальчик давно боялся, и о чем
стыдился поведать доброй волшебнице. Злой же поведал, после ее
подкупающего заступничества. Пользуясь случаем, Аделаида немедленно решила эту небольшую проблему.
Появившись в урочный час, барбос нарычал на Ленни, не
очень-то слушаясь хозяйского поводка. Он всегда выказывал
мальчику агрессию, а его владелец не реагировал. Мол, собака на
привязи, намордник на месте — не укусит. Чего еще надобно? А
Ленни было надобно нормального отношения. Уверенности, что
животное на него не бросится, а тому позволялось рычать и скалить зубы. Пользуясь попустительством хозяина, оно делало так
намеренно. Чувствуя страх мальчика, оно находило в этом злобное
удовольствие, и кто знает, сколько делало бы еще, не выскочи
вдруг черная кошка.
В отличие от людей, барбос сразу понял, с кем имеет дело. В
вампирах он не разбирался, однако инстинкт подсказал ему нечто
очень страшное, родом из дремучих потаенных кошмаров. Его агрессию как рукой сняло. Испуганно заскулив, он шарахнулся под
ноги хозяину, где и затрясся, не смея двинуться с места. Желтея
глазами, Аделаида таким эффектом не ограничилась. Завладев
вниманием барбоса, она предстала перед его внутренним взором.
Там она слилась с Ленни воедино, а потом показала барбосу такое,
что у того душа в пятки ушла. Истошно взвыв, он ринулся прочь,
да так, что сорвался с поводка, уронив при этом своего хозяина.
Ловили его потом очень долго, а когда поймали, барбос все еще не
пришел в себя. С того момента он боялся Ленни как огня, ибо в его
сознании тот теперь олицетворялся с чудовищем.
Грабителями и собакой Аделаида не ограничилась. Наведавшись к Ленни в школу, она разведала тамошнюю обстановку и
преподала урок паре задир, которые время от времени его третировали. Преподала уже не в виде кошки, а в облике голодного
вампира. Сцена удалась получше любого фильма ужасов. Впечатлений задиры набрались дальше некуда. Заикаясь от страха, они
сошли со сцены, прямиком на сеансы к психологу, а Ленни надолго оставили в покое.
Нашлось у Аделаиды время и для семейной терапии. Оценив
385

родственные узы, она заглянула к Сесиль и внушила ей идею получше относиться к брату. Она, конечно, не могла заставить его
любить, да и не хотела, однако скорректировать поведение — это
было ей вполне по плечу. Никакого чуда она при этом не сделала,
и мозги сестре Ленни не своротила. Пользуясь гипнозом, Аделаида
лишь напомнила Сесиль, что родня хоть чего-нибудь да стоит. Она
осветила ее установки под другим углом, спровоцировала переоценку взглядов и моральных ценностей. Это сработало. Сесиль не
начала обниматься с Ленни и ходить за ним как за младенцем, однако ее отношение явно потеплело. Став менее равнодушной, она
стала больше обращать на него внимание, и даже сама обрисовала
семейную несправедливость родителям. Мол, почему ей достается
все лучшее, а брату абы что? Удивленные таким заявлением, те
обещали пересмотреть распределение ценностей, что черную кошку, млевшую на балконе, очень даже устраивало.
Слушая перечень подвигов, совершенных Аделаидой, Саманта приходила в откровенное замешательство. Уж чего-чего, а такого она никак не ожидала. Ленни, конечно, рассказал ей о заботливой киске, однако она не очень-то и вслушивалась. Уяснив, кто
скрывался под ее личиной, Саманта видела лишь вампира, затеявшего какую-то гнусь, и его поступки игнорировала. Странные,
надо сказать, поступки, даже теперь, когда они подлежали пристальному анализу.
— Тебе на кой это надо? В катакомбах, что ли, от стресса спятила?
Или чистилища убоялась, с тех пор, как едва там не застряла?
Грехи замаливаешь? — хмуро осведомилась Саманта, когда перечисление добрых дел завершилось.
Вот к этому вопросу Аделаида была готова. Втираясь к Ленни
в доверие, она заранее придумывала, что сказать. Мизансцена
только выдалась неожиданной.
— Раз уж мы работаем вместе, я решила доказать, что на меня
можно положиться. И лучше всего это сделать примером. Отношением к тому, кто тебе не безразличен, — объяснила Аделаида. —
Как видишь, я не сожрала мальчика с потрохами, и не сделала ему
ничего плохого. Наоборот, он теперь обожает злую волшебницу и
очень любит играть с пушистой кисой. Я не против за ним присмотреть, если это пойдет на пользу делу.
— Что ты задумала? — прищурилась Саманта.
— Я задумала выбраться из этой передряги, — ничуть не лукавя,
выложила часть правды Аделаида. — Закончить работенку и убраться подальше от тебя, ангелов, демонов, и вообще вас всех
вместе взятых.
— Кого-кого? — живо навострил уши Жан-Пьер, поскольку все это
386

время вместе с Петрой находился рядом.
Став свидетелем конфликта, он слушал с величайшим интересом и
не остался безучастным к упоминанию сверхъестественных существ.
— Ты бы сходил куда прогулялся! — в сердцах бросила ему Аделаида. — Нечего тут уши греть!
Мало-помалу, инцидент был исчерпан. Сменив гнев на милость, Саманта несколько успокоилась. Она не верила вампиру, но
и отмахнуться от неожиданных реалий уже не могла. Решив спокойно во всем разобраться, она отложила размышления на потом.
Сама же вернулась к заданию, то есть к тому, ради чего все четверо снова собрались в катакомбах.
— Ты все видела хорошо? Поняла, что мы ищем? — обратилась
она к Петре.
— Кажется, да, — задумчиво кивнула та.
— Веди! — коротко велела Саманта.
С первого захода не получилось. Петра была уверена, что это
"где-то здесь", однако нужного места не нашла. Пока не нашла. В
отличие от призрака и вампира, живым требовалась передышка,
и куда чаще, чем раз в несколько суток. Банально устав, Петра
едва ноги волочила, да и Жан-Пьер едва держался. Шутка ли —
они кружили по катакомбам больше тринадцати часов. Сообразив, что люди выдохлись, Саманта не стала доводить их до полного изнеможения. Толку от этого не было, да и совесть ей не позволяла. Объявив перерыв, она отправила катафилов по домам. Сама
же навестила Ленни, решив хорошенько расспросить его про Аделаиду. Та в компанию не набивалась. У нее хватало и других забот, ждавших не только своего часа, но и эмоционального выброса.
Четверка вампиров слетелась тотчас, едва заслышала зов
своего лидера.
— За дело! — приказала Аделаида, приведя их в очередное криминальное логово.
— Извините, ребятки, но вам сегодня не повезло, — сказала она
чуть позднее, сразу целой толпе вооруженных отморозков. — Мне
надо на ком-то отвести душу.
И тут же устроила кровавую баню.
Аделаида не пила, не медлила и не осторожничала. Она ринулась напролом, убивая направо и налево, и именно для того, чтобы
убивать. Она отрывала конечности и кромсала в клочья, рвала
глотки и выдирала из груди сердца. Проливая реки крови, она
даже толком и не пробовала ее на вкус, а лишь упивалась самим
процессом. Дикие вопли, стрельба и невообразимый хаос прино387

сили ей облегчение. Аделаида выпускала страсти, кипевшие в ней
после реверансов с Ленни и треклятой Самантой. Вампиры не совершают добрые дела. Взбешенная своей новой ролью, теперь
Аделаида отводила душу, разрывая на куски множество людей;
терзая их с такой жестокостью, что впечатлила даже других вампиров. Узрев столь лютую свирепость, они по достоинству оценили
своего лидера, прониклись к нему еще большим уважением и с радостью присоединились к кровавой вакханалии.
Тем временем, Саманта была на другом конце Парижа. Пока
Аделаида сеяла смерть и ужас, она тихонько осматривалась в пустующем особняке. Дряхлый, заброшенный и пыльный, он скрипел
ветрами и стучал разбитыми окнами. По обезлюдевшим комнатам
бродили лишь тени, а в старой мебели шуршали жуки и попискивали мыши. В подвале ворочались ночные кошмары, а чердак
полнился странными звуками. Хорошо представляя, кого ищет, на
чердак Саманта и отправилась. Оно было там — это странное существо. Выглядывая из-за коробок, оно с недоверием смотрело на
призрака, и угрожающе заворчало, когда тот подошел слишком
близко.
— Тихо-тихо. Я хочу поговорить, — воздела руки Саманта. — У
меня есть предложение, и я надеюсь, что ты от него не откажешься.
–9–
Представ в восьмой по счету раз, известняковая стена окончательно перестала выглядеть как случайность. Заходя с разных
сторон, Петра была уверена, что движется в правильном направлении. По ее мнению, до нужного места оставалось всего ничего,
однако дальнейший путь оказывался наглухо заблокирован. Это не
соответствовало представлениям катафилов. Не только Петра, но
и Жан-Пьер не сомневался, что непреодолимых стен раньше не
было. В представлении Саманты также наблюдались расхождения.
Набравшись опыта, она прекрасно отличала обычные катакомбы
от сюрреалистичных. В искомой области ощущалась некоторая
аномалия. На первый взгляд, ничто не указывало на присутствие
сторонних сил. Законы физики действовали так, как им и полагалось, без черной воды, бегущей снизу вверх, и эха светляков. И
все-таки что-то вмешивалось, едва уловимо внося коррективы в
структуру подземных коридоров.
— Минотавры? — неуверенно предположила Саманта.
— Исключено, — возразила Аделаида. — Здесь самый обычный
известняк, хоть на стройку его добывай. Материей никто не
388

управляет. Никакого их присутствия.
— Тогда что происходит? — еще больше озадачилась Саманта.
— Если бы я знала, — безрадостно отозвалась Аделаида.
Непродуктивные поиски затянулись до появления Бельмегоны. Заглянув проведать, как идут дела, она выразила недовольство, чего это вся компания так долго возится. В качестве ответа
Саманта ткнула в глухую стену.
— И так везде, откуда бы мы ни зашли, — коротко пояснила она.
— М-да? — хмыкнул демон. — Любопытно.
И тут же удалился, чтобы не смущать людей почем зря. Не видя
его, катафилы и так спросили, с кем-то это Саманта разговаривала.
— Лучше вам не знать, — нахмурилась она.
Вскоре Бельмегона вернулась, на сей раз от живых не таясь. К
счастью, в нормальном человеческом обличье, без выразительных
атрибутов в виде рогов и адского пламени.
— Так, а ну-ка быстренько признаемся, чего вы там, клуши, в чистилище натворили, — раздраженно заявила она, пытливо уставившись на вампира и призрака.
Вторая версия пересказа существенно отличалась от первой.
Озвученная Бельмегоне изначально, та не содержала щекотливых
деталей. В частности, Аделаида не сообщила, что застряла в кошмаре Жака Флери, который начал становиться и ее кошмаром.
Саманта также умолчала, как вызволяла ее из ловушки. Не сговариваясь, обе сочли такие подробности излишними. Упоминать о
своем сотрудничестве им было банально неприятно, не говоря уже
о трениях с макресторием.
— Чертовы идиотки! Теперь понятно, почему даже я не могу попасть за эти стены! — в сердцах воскликнула Бельмегона. — Целостность кошмара была нарушена. Макресторий его восстановил,
но заодно решил подстраховаться от незваных гостей. Он явно не
жаждет, чтобы вы заявились вновь, и вот как проявилось его желание. Возымело побочный эффект. Показанное Аделаиде место
блокируется везде — даже здесь, вне области чистилища.
— Но разве такое возможно? — поразилась Саманта.
— Да что ты вообще знаешь о чистилище?! — раздраженно фыркнул демон.
В традиционном представлении чистилище выглядело неким
обособленным местом. Религиозные учения разнились, но многие
описывали его как своеобразный тамбур, накопитель перед вратами рая. Туда попадали те, кто недостаточно нагрешил для ада,
однако не заслуживал и небес. Согласно известной концепции, оно
предполагало духовную очистку, что и отражалось непосредствен389

но в названии. Постепенно, по мере различных тягот, тамошние
души освобождались от последствий грехов, что позволяло им отправиться в рай. Формально, это соответствовало действительности, но с целым рядом существенных, порой критически важных
оговорок.
Чистилище никогда не было единым, отдельно упорядоченным миром, вроде небес или преисподней. Его фрагменты возникали где угодно, существуя вне времени и физической реальности,
и условия там разнились. Зачастую его порождала сама душа, застрявшая в конкретном месте, и тем более целое скопище душ.
Парижский оссуарий представлял собой наглядный пример последнего варианта. С его материальным воплощением граничило
воплощение им же образованного чистилища. Отличным примером первого служил родовой замок, где годами, веками бродила
единственная неупокоенная душа.
Условные грехи, считавшиеся основанием для чистилища,
играли не единственную роль, выступая не столько причиной,
сколько следствием. Ключевым обстоятельством всегда оказывалось одно: двинуться дальше не могла сама душа. Обремененная
грузом вины, она не осмеливалась шагнуть к небесам, но при этом
не видела себя и в аду, как и где-либо еще. Иными словами, это
был ее собственный выбор, который она не всегда осознавала. Результат получался соответствующий. Кошмар Жака Флери происходил из самостоятельной фантазии Жака Флери. Натворив дурных дел, он заслуживал определенного наказания, чтобы пройти
путем очищения, но форму такового избрал сам. Чувствуя себя
недостойным, испытывая муки совести, он вновь и вновь занимался самоистязанием. Макресторий не судил его и не выступал в
роли палача. Он влиял лишь на то, в чем видел себя сам узник чистилища, и сторожил его нематериальную темницу.
Одними пресловутыми грехами суть чистилища не ограничивалась. Душа могла застрять из-за сильной привязанности или
ощущения незавершенности дел, что тоже упоминалось в различных верованиях, только в другом контексте. В этом случае все
значительно усложнялось. Макресторий обеспечивал кошмар, узилище, реалистичность мучений. При отсутствии вины он никак не
вмешивался. Фактически, душа оставалась предоставленной сама
себе. Она не двигалась дальше, пока не принимала такое решение
осознанно, а чтобы его принять, ей требовалось понять, отчего она
задержалась. Чистилище тут представало в особой вариации, как
у призрака женщины, увиденного Самантой в метро. Повторяя
одно и то же, она пыталась предотвратить трагедию, вот только
трагедию уже свершившуюся, а изменить прошлое невозможно.
390

Что произошло, то произошло. Не смирившись с этим фактом,
женщина зациклилась на своем желании и осталась в мире живых. В той его части, которая и стала ее необычным чистилищем,
без всякого макрестория, но в плену своих несбыточных надежд.
Бывали и совсем неординарные вариации. Катафил Антуан
просто не понял, что умер, и продолжал искать выход из сюрреалистичного лабиринта. Произойди такое в нормальных условиях,
за ним явился бы макресторий, причем не обязательно для того,
чтобы препроводить в кошмар. Выполняя свое предназначение,
он прояснил бы душе, что к чему. Нюанс заключался в том, что
Антуан погиб не где-нибудь, а в преддверии чистилища, куда его
занесло стечением обстоятельств. Согласно тамошним законам,
освободиться ему следовало самому, чего никак не получалось, ибо
он банально не сознавал, что мертв. Хуже того, он всячески гнал
эту мысль прочь, чем значительно усугублял свое положение. В
дальнейший путь его отправила не Саманта. Она лишь помогла
ему все осознать. Как только это произошло, Антуан немедленно
сумел обрести себя и уйти.
Несмотря на принцип самоопределения, не стоило заблуждаться, будто он действовал исключительно и всегда. Хоть и основополагающий, он не отменял наказания за содеянное, либо же
избавление от такового. Если душа считала, что ей не за что себя
винить, это отнюдь не означало ее безгрешности, и наоборот, терзавшаяся попусту обретала свободу. Проявлялось это по-разному,
однако обычно с участием макрестория. Как нейтральная сущность, он был и стражем, и неотъемлемой составляющей чистилища. Он исправно выполнял свою миссию, и никогда, даже на йоту
не нарушал устоявшихся правил. Именно поэтому один из них
растерялся, увидев пред собой Саманту. Светоносный призрак
очутился там, где ему не место. Традиционная власть макрестория
оказалась неприменима. Не имея ни права, ни желания его наказывать, он мог лишь изгонять, а настырный призрак возвращался
и ломал устоявшиеся границы. Недолго думая, макресторий принял соломоново решение, что и привело к изоляции отдельно взятого кошмара.
В череде особенностей чистилища весьма немаловажной была
его неопределенность. Согласно вероучениям, душа оттуда всегда
попадала в рай. Ее пребывание варьировалось по длительности и
мучениям, однако исход наступал один. Это не соответствовало
действительности. Неопределенность заключалась в том, что в
итоге душа могла двинуться куда угодно, причем не только в рай
или даже ад. Для нее существовали и другие пути, о которых некоторые религии упоминали совсем в ином контексте. Чистилище
391

было местом, где души задерживались, по той или иной причине.
Когда эта причина разрешалась, они продолжали свой путь, уж
каким бы тот ни оказался, но до того оставались в подвешенном
состоянии. Отсюда, и только отсюда проистекало очень значимое
обстоятельство, обычно известное лишь по ту сторону Вуали. Любое вмешательство влияло на состояние души, выбора ей своего
дальнейшего пути. Именно поэтому оно и запрещалось. Запрет
действовал даже на ангелов и демонов, а для надежности, учитывая их могущество, оно становилось невозможным. Как бы ни хотелось Бельмегоне или Ларэндиму, вход в чистилище им был заказан свыше. Другое дело — призраки или нежить, имевшие к нему
самое прямое отношение.
Спонтанно прочитанная Бельмегоной, лекция о потустороннем прояснила Саманте очень многое. К счастью, только ей, а не
катафилам. Разбор полетов произошел без их участия. Усыпленные Аделаидой, они мирно почивали, усевшись домиком у непреодолимой стены. Точнее, условно непреодолимой. Она была таковой для демона, вампира и призрака, однако отнюдь не вообще.
Учитывая логику происходящего, к ней следовало найти подход, и
Бельмегона, поразмыслив, решила пойти самым простым путем.
Хитрить и скрываться банально не имело смысла. Зачем добиваться простых земных целей при помощи непростых неземных
методов? Обставить все законно, организовать подряд и специалистов демону оказалось совсем нетрудно. Тому, кто имел влияние
на самых верхах, позвать бригаду рабочих было вообще не задачей. Она прибыла в кратчайшие сроки и сразу приступила к делу.
Окрестные катакомбы содрогнулись. Орудуя бурами, рабочие
кромсали известняк, пытаясь пробиться туда, куда их нанимателю
хода не было. Это выглядело впечатляюще, в свете прожекторов,
деловой суеты и оглушительного грохота, сотрясавшего все вокруг.
Но только выглядело. С результатом получилось так себе. Перегружая буры, тупя инструмент и ломая каленую сталь, за битый час
бригада не продвинулась и на дюйм.
Выявленная проблема требовала решения. Дьявольский шум
утих. Раздосадованная неудачей, Бельмегона отправила людей на
перерыв, проветриться где-нибудь в закусочной. Сама же приступила к ментальной атаке, то есть соображала, что не так со стеной
при помощи утонченного сквернословия.
— Атомы перестраиваются, — сообщил чей-то очень знакомый голос.
Бельмегона, Саманта и Аделаида обернулись. Возле бурильного
оборудования, сложенного в кучу, водил по стене ладонью Ларэндим.
392

— Тебя сюда каким ветром занесло? — насупился демон.
Секретный план неожиданно перестал быть таковым, и его это уж
точно не радовало.
— Приглядываю, чего поделываете. Так, на всякий случай. С тех
пор, как увидел, в чем твой хитрый замысел, — усмехнулся ангел,
кивнув, не глядя, на вампира.
Поежившись, Аделаида поймала жгучий взгляд Бельмегоны, однако ненадолго. В глазах демона блеснул проснувшийся интерес.
— Чего ты там про атомы? — быстро уточнила она.
— Это обычная стена. Вот только на нее влияет чистилище. Не
знаю, что вы там натворили, но она стала частью его границы.
Она принадлежит миру живых, однако пронизана энергией с той
стороны. Она восстанавливается с той же скоростью, с какой ее
пытаются разрушить, — неторопливо разъяснил Ларэндим. — Я
буду рубить ее мечом тысячу лет, и не продвинусь даже на йоту.
Слова ангела звучали неутешительно. Если и он, способный
сокрушить что угодно, не в состоянии пробить этот известняк, чего тогда ждать от бригады рабочих? Вероятно, абсолютно ничего,
даже если согнать их со всего Парижа.
— Но должен же быть какой-то способ! — убежденно заявила Саманта, единственная не поддавшаяся унынию. — Я не верю, что
после всех усилий это закончится вот так!
Ее оптимизм диктовался неосведомленностью. Неопытная и наивная, о внеземном она знала немногое, а оттого ожидала очередного чуда. Удивительного, волнующего воображение решения, вполне естественного от могущественных существ. Ее ожидания оправдались.
— Разумеется, не закончится, — подтвердил Ларэндим. — Но в лоб
тут не зайдешь. Если уж начали хитрить, продолжаем в том же
духе.
Бельмегона окинула ангела испытующим взором. Она бы порадовалась его фиаско, а не протягивала руку помощи. Что это?
Изощренная издевка? Желание показать свое превосходство?
Мысля как демон, она проецировала свое поведение на оппонента.
— О чем это ты? — проворчала Бельмегона.
— Не попав в чистилище сами, мы позвали того, кто сможет. То
есть Саманту. Когда она застряла у макрестория, ты отправила на
помощь того, кто его миновал. Кровожадное отродье тьмы. Теперь
нам следует поступить точно так же, — развил идею Ларэндим. —
Известняк — это камень. Да, сейчас на него влияет граница чистилища, но мы по-прежнему в мире живых, и это по-прежнему
самый обычный камень.
— Точно! — сообразила, о чем он толкует, Бельмегона. — Ты чер393

товски прав, пернатый недруг!
От возбуждения она аж полыхнула огненными глазами.
— А перевести на нормальный язык можно? — скривилось кровожадное отродье.
— Нам нужен тот, кому подчиняется материя камня. Кто с ней в
родстве и способен ей управлять, — снисходительно, будто сама
это и придумала, отозвалась Бельмегона.
***
Грядущий отъезд Саманте решительно не нравился. Она не
хотела покидать Париж, оставив Пайка и Ленни без присмотра.
Особенно теперь, когда неподалеку обреталась вампирская шайка
Аделаиды. Явившись в Лувр, она потребовала позвать Ларэндима.
— Я не стану, — мотнула головой Шафира.
Как вимортус, она не испытывала человеческих нужд, отчего неизменно пребывала в сокрытых, хранимых призраками покоях.
— Я не уйду, пока с ним не переговорю! — уперлась Саманта. — У
меня изменились обстоятельства. Зови давай! Когда он узнает, что
ты отказалась, тебе от него достанется.
— Не достанется, — усмехнулась ведьма. — Я как раз его указание
и выполняю. Он предвидел, что ты придешь. Он велел передать,
что тут нечего обсуждать, и чтобы ты отправлялась, куда условились.
— Да ни за что! — вспылила Саманта. — Я не оставлю Ленни и
Пайка, когда рядом ошивается Найтингейл!
— Не примеряй на себя роль незаменимой. Пайк под протекцией
Бельмегоны, а кто присматривает за Ленни, тебе известно. Ты же
не сама додумалась его позвать, — огорошила Шафира. — А о
Найтингейл не переживай. Она едет с тобой.
Пропажа носков объяснялась безалаберностью Ленни. Объяснялась всеми, кроме него самого, поскольку вещи он обычно не
разбрасывал. Куда-то запропастились и любимые тапочки Сесиль.
Она весь дом перерыла, а их так и не нашла. Подозревая, что это
шутки брата, она поискала и в его комнате, однако безрезультатно. Вскоре к тапочкам добавилось ее настольное зеркальце. Затем
недостача обнаружилась в материнской косметичке и бижутерии.
В довершении всего исчезла отцовская трубка. Тот уже давно бросил курить, однако красивая трубка оставалась, хранясь на полочке в гостиной.
Настойчивые поиски выявили пропажу множества самых
разных мелочей. Родители изрядно рассердились, однако дети клялись, что ничего не трогали. Им пришлось поверить. В ряде эпизо394

дов их банально не было дома, так что все исчезновения списали
на мистику и чертовщину. Рассыпал же кто-то на кухне крошки
печенья, да и конфеты куда-то испарялись с завидной регулярностью. Хоть и не веря в духов, отец начинал подумывать, не позвать ли священника, окропить квартиру святой водой. Мать
предлагала более прозаичное решение — поставить пару видеокамер. Пока они решали, всякие странности продолжались. По сути
безобидные, они оставались неразрешимой головоломкой, в стиле
пропажи человека из запертой комнаты.
У заминки в катакомбах имелись и приятные стороны. Планы
изменились. Обрадованная, что избавилась от святоши, Аделаида
заглянула к Ленни. Она хотела проверить, как встретит ее мальчик, и тем самым удостовериться, знает ли тот, кто скрывается в
облике пушистой киски. Она же понятия не имела, чего наболтала
ему Саманта. Традиционно забравшись на балкон, она примерилась спрыгнуть в квартиру, когда оттуда прилетел ботинок. Большой такой ботинок, хоть и старый, зато весьма увесистый. Что
необычно, он прилетел неожиданно даже для вампира. Издав пронзительный кошачий вопль, Аделаида сорвалась с перил и ухнула
вниз.
Падение пришлось отнюдь не на четыре лапы. Кувыркаясь в
воздухе, Аделаида грохнулась абы как, припечатавшись всем боком да еще и половиной морды. Будучи ненастоящей кошкой, она
не сумела собраться и приземлиться как положено. С другой стороны, именно как ненастоящая кошка она и не пострадала. Даже
загремев с небоскреба, вампир просто физически не мог разбиться. Постенав, она поднялась, ероша шерсть, и полезла обратно, на
ходу соображая, что это вообще было.
Казалось, дверь захлопнулась сама собой. Сунувшись в квартиру, Аделаида едва успела отшатнуться, но все равно хорошенько
получила по носу. Испытывай она традиционную боль, воплей было бы на весь квартал. Облизывая нос, она сидела и недоумевала,
однако недолго. Прилетев прямо в голову, пустой цветочный горшок живо вывел ее из задумчивости. Удар расколол его вдребезги,
а вокруг зацокали звонкие осколки. Заорав дурным голосом, Аделаида вскочила обратно на перила. Встряхиваясь от черепков, она
обернулась и увидела хоккейную клюшку Ленни. Доселе стоявшая
в уголке, та вдруг пришла в движение и ринулась прямо к ней.
Еще Аделаида узрела что-то лохматое, но уже мельком. Шарахнув
по ней как по мячу, клюшка отправила лже-кошку во второй полет, с таким же позорным приземлением, как и первый.
Урча и завывая, вампир в кошачьем обличье хлестал себя
хвостом по бокам. Сверкая желтыми глазами, он таращился на395

верх, недоумевая, что за дичь тут творится. Саманта не ведьма,
заколдовать предметы, чтобы те встречали незваных гостей, она
никак не могла.
— Я бы на твоем месте не лез. Будет только хуже, — наблюдая за
этой сценой, подал голос Ларэндим.
— Твоя работа? — обнаружив его рядом, злобно осведомилась Аделаида.
— Кажется, ты забыла, что я не размениваюсь на мелочи, — напомнил ангел. — Я лишь подсказал Саманте, кого позвать. Имей в
виду, в доме мальчика тебе отныне не рады. Я бы не рекомендовал
проверять, насколько.
— Ага, я вижу, как не размениваешься, — прижимая уши, нарысилась Аделаида. — Зачем тогда пожаловал?
— Тебя ждет самолет. Вылет через два часа, — сообщил Ларэндим.
Сообщил очень спокойно, и при этом в приказном порядке. Его
тон давал понять, что всякая дискуссия исключается.
— Погоди! Ты же не хочешь сказать, что… — не договорив, ахнула
Аделаида.
— Да. Твоя миссия не закончена. Ты летишь вместе с Самантой, —
кивнул Ларэндим.
— Об этом я с Бельмегоной не договаривалась! — прошипела лжекошка.
— Об этом с ней договорился я, — холодно отрезал Ларэндим. — Я
решил совместить приятное с полезным. Держать тебя под присмотром, а заодно на пользу делу. С Самантой ты не забалуешь,
она тебя не хуже меня поджарит. Ну а с учетом недавнего опыта
ты можешь оказаться полезной. Так что закрой пасть и отправляйся в аэропорт. Джет вылетит точно в срок, и лучше бы тебе на
него успеть.
Персонально ангелу и демону человеческий транспорт был ни
к чему. Их перемещение не зависело от всяких приспособлений.
Самолеты, корабли, поезда и автомобили предназначались для их
подчиненных, различных исполнителей приказов. Как правило, из
числа людей, однако порой встречались исключения. Летать Саманта не умела, а дальняя дорога подразумевала долгий путь. Аделаида обретала крылья, да и в лунном свете неплохо скользила, но
только по ночам, и всяко не со скоростью авиаджета.
Отправляя необычную пару, Бельмегона и Ларэндим не изобретали колесо. Располагая целым парком различной техники, они
добивались желаемого, и без всяких осложнений. В отличие от бесплотного призрака, вампир оставался вампиром, то есть имел
примечательные особенности. Излишние контакты с людьми ему
были ни к чему. Частный самолет, да с верным экипажем, хранил
396

любые секреты. Вопросов никто не задавал, даже не узрев Аделаиду в зеркале. Старинный наряд Саманты, появившейся словно
из ниоткуда, все также проигнорировали.
Получив разрешение на вылет, капитан предложил двум пассажиркам пристегнуться. Так, исключительно по привычке, ибо
подозревал, что тем это вряд ли нужно.
— Поверить не могу, — пробормотала Саманта, ерзая в кресле.
— Это ты мне говоришь? — скривилась Аделаида, будто вместо
крови отведала лимон.
Она прекрасно поняла, к чему такой комментарий, и ответила в
том же духе. Она ожидала перепалки, однако Саманта больше ничего не сказала. Она смотрела в иллюминатор, где побежала взлетная полоса. Джет стартовал минута в минуту. Набирая тягу, он
вырулил на полосу, разогнался и взмыл в темнеющее небо.
Продолжительность перелета невольно спровоцировала вопросы. Размышляя, куда и зачем она летит, Саманта не смогла на
них ответить. Хочешь не хочешь, пришлось обращаться за разъяснениями к Аделаиде, явно больше подкованной по завуальной
части.
— Ни Бельмегона, ни Ларэндим никого из нас на крыльях не понесут. Они не такси, — нехотя отозвалась та.
Решив было игнорировать святошу, она пришла к выводу, что это
непродуктивно. Раз уж им опять работать вместе, играть в молчанку — так себе идея. Кроме того, она имела свой умысел, который не обходился без разговора.
— Так зачем на крыльях? Они же легко перемещаются и без них.
И почти мгновенно, — уточнила свой вопрос Саманта.
Вампира изрядно раздражала наивность призрака. Хоть и
став участником стольких событий, тот до сих пор многого не понимал. Порой, даже того, что было у него прямо под носом.
— Ты действительно такая бестолочь? — не удержалась от колкости Аделаида. — Бельмегона перемещается через ад! Это ОНА бегает туда будто к себе домой. Собственно, там и есть ее дом. Для
нас это окажется билет в один конец. Обратно уже не выйдем, как
бы ни пыталась нас вытащить сама Бельмегона. Не она установила такие порядки.
— А для меня-то почему? Ты же кровожадное чудовище, а не я! —
возмутилась Саманта.
— Потому что ты сойдешь туда добровольно. Насильно-то она такую святошу затащить не сможет, а значит, правило ада останется неизменным. Слыхала фразочку "Оставь надежду, всяк сюда
входящий"? — криво улыбнулась Аделаида. — Бельмегона, кстати,
давно попыталась бы тебя заманить, будь у нее возможность. Да397

же не сомневайся. Такие, как ты, ей поперек горла. Ей мешает
принцип добровольности. Обдурить не получится, придется рассказать правду. А ты хоть и дура, но вряд ли согласишься загреметь в ад просто так.
Обдумав ответ, Саманта нашла его неполным. Будучи, Ларэндим явно пользовался другим путем.
— Для начала, конкретно меня в рай банально не пустят, — усмехнулась Аделаида. — Но и окажись я вдруг там, мгновенное испепеление гарантировано. Ты, часом, не забыла о моей природе?
Тебя, конечно, не поджарит — в тамошних краях ты вообще была
бы ко двору, да только ничего не выйдет. В отличие от преисподней, на небеса просто так не попадают. Если ты до сих пор не там,
на это есть причина. Ларэндим, даже если сильно захочет, не
сможет забрать тебя в рай, как и Бельмегона вытащить из ада. Не
так это работает.
— Ты-то откуда все знаешь?! — хоть и сама спросив, недоверчиво
воскликнула Саманта.
— Я вампир. Чтобы им стать, я сделала свой выбор, — не очень-то
понятно ответила Аделаида, и давать пояснения отказалась.
Ближе к концу перелета, когда капитан уже сделал объявление, у Саманты назрел еще вопрос. Собственно, тот назрел с самого начала, однако она задавала другие и была отвлечена полученными ответами.
— Почему мы? — настойчиво осведомилась она. — Им что, больше
некого послать?
— Нас удобнее всего. С твоими и моими особенностями, — процедила Аделаида, на сей раз злясь отнюдь не на добродетельного
призрака. — У Ларэндима и Бельмегоны хватает серафимов и бесов, но призраков и вампиров — явный дефицит. А люди это существо, за которым нас послали, попросту не обнаружат.
— Серафимов и бесов? — уловив контекст, заморгала Саманта. —
Я думала, так называются солдаты частной военной компании.
Вроде как пантеры, морские котики или стальные соколы.
— Они так и называются. Только это настоящие серафимы и бесы,
— огорошила ее Аделаида.
Впечатленная дальше некуда, Саманта замолчала, и не проронила
более ни слова, пока не сошла с трапа самолета.
Норвегия встречала гостей суровой северной красотой. Только начинаясь в Париже, здесь осень ощущалась во всей полноте,
золотя пихты и алея кленами. Колышась в холодных ветрах, ей
шелестел цветущий вереск, стелившийся по величественным каменистым просторам. Шурша хвоей, ей отдавали дань вечнозеленые леса, в своем неизменном, но ныне более подтянутом убран398

стве. Небо бледнело, утрачивая глубокую летнюю синеву. Дикие
цветы скромно тянулись чашечками к слабевшему солнцу. Травы
тяжелели и клонились, насыщаясь дождями перед грядущим увяданием. Недавно бурлившая, жизнь кругом постепенно шла на
убыль, готовясь к белому сну. Озерные волны качали свои пустующие колыбели. Их тихий плеск уже не убаюкивал улетевших
птиц. Омывая замшелые камни, они накатывались на берег, где
компанию им составляли лишь кряжистые корни да гладкая галька. Над лесами, водными гладями и лугами воцарялась чуткая
тишина. Проникновенная, осенняя тишина, с ее шуршащим листопадом, серебрившимися на солнце паутинками и перестуком
дятлов, разносившимся далеко окрест.
Вернувшись к биению жизни, Саманта продолжала наслаждаться каждым ее мгновением. Даже сейчас, обуянная тревогой, в
компании вампира и с туманным будущим, она пила глазами росу
тумана настоящего. Его стелящиеся покровы хранили тайны, но
не ночных кошмаров, а удивительных красот природы. Не чета
той черной, вода в речушках пела живые песни, а не затягивала в
обитель мертвых. Ниспадая сквозь облака, солнечные лучи дарили
тепло, пусть и не такое, как летом, зато неизменное в душе. Устроившись у окна, Саманта жадно содержала пейзаж, пока автодом премиум-класса шуршал колесами по пустынной дороге.
По стеклу катились крупные слезы осени. Погода менялась
часто. Ясное солнце внезапно скрывалось за тучами, быстро набежавшими с горизонта, а проливные шторма улетучивались
словно их и не было. Саманта не хмурилась, как делало это низкое
небо. Хоть и обильные, дожди не портили настроение, пусть и оставляли сырость, сочившуюся туманом и дымками. В их перестуке, громком журчании воды слышалась песня перемен. Они словно напоминали, что любые невзгоды, даже самые гнетущие тягости могут быть так же смыты, как сор и пыль, уносимые гремучими ручьями. Глядя в окно, Саманта думала о своем, не забывая о
деле, но совмещая его со всей окружающей, казалось бы, давно
для нее потерянной и вдруг обретенной красотой. Она уже не жалела об этом путешествии. Она не знала, как долго продлится ее
непонятная задержка на земле, и ловила каждое дуновение ее хоть
и бренного, но такого удивительного бытия.
Аделаида романтики Саманты не разделяла. Некогда не чуждая красоты, теперь она использовала ее лишь как инструмент,
исключительно в своих интересах. Ничуть не впечатляясь соснами
или озерной гладью, она заманила бы туда того, кто растает от
пейзажа и станет добычей легче некуда. Ее немертвое тело требовало свое. Аделаиду волновали совсем другие ценности, обуревали
399

страсти иной природы. Она не утратила понимания культуры или
чувства прекрасного — просто относилась к этому иначе. В противоположность духовности призрака, вампир сосредотачивался
на сугубо материальном. Известная польза в этом была. Пока Саманта глазела на окрестности, пребывая в неземных сферах, Аделаида проявляла заботу о насущном.
Автодом прибыл к самолету не случайно. В обычном автомобиле не очень-то переоденешься, да и секреты он умел хранить
весьма посредственно. А у вампира их хватало. Куда спокойнее он
ощущал себя за закрытыми дверями, где под рукой водилась уйма
всякой всячины. Еще в полете, подзывая бортпроводника, Аделаида просила у него не устриц или шампанского. Она составляла
список, что ей понадобится по прибытию. В отличие от Саманты,
она удосужилась спросить, где им придется остановиться, и скорректировала список вещей. Помимо различных мелочей, она позаботилась о гардеробе и косметике, включая и нужды призрака.
Старинный наряд Саманты оставался неизменным, привлекая излишнее внимание. Не чуждая стиля и одежд, Аделаида не только
переоделась сама, но заставила сделать это и свою ненавистную
спутницу. Когда автодом остановился, из него вышли две молодые
женщины, разные на вид, но примерно одного возраста. Глядя на
них, никто в отеле и мысли не допустил, что видит вампира и
призрака.
Плотность населения Норвегии отличалась специфической
особенностью. Она распределялась крайне неравномерно. Значительная в оживленных поселениях, в иных регионах она низводилась до одного человека на множество квадратных миль. Это означало, что огромные леса, подножья гор и живописные озера
практически не ведали людей. Их присутствие там ограничивалось егерями и немногочисленными туристами, чьи предпочтения
заключались именно в таком уединении. Его искали одиночки,
желавшие отдохнуть подальше от цивилизации. В поисках тишины и покоя, в такие края заглядывали и небольшие группы, но
никогда не толпы народу, оставляющие после себя немало неизгладимых следов. Не отягощенные шумами, свободные от поступи
веков, безлюдные просторы дарили им нечто такое, что было невозможно получить где-то в большом городе или даже на самом
дорогом курорте. А еще они таили то, что и поныне обитало среди
их неисхоженных земель. То, что оставалось незаметным прямо
под взором космических спутников, бесшумное и невидимое в
океане любых радиоволн. Творения рук человеческих не умели обнаруживать созданий иной стороны Вуали.
Несмотря на общеизвестный миф, любители дикой природы
400

не обязательно довольствовались палатками, чтобы вести простое
и скромное существование. Иные не возражали сочетать уединение с комфортом, тем более, что не все любили рубить деревья и
разводить костры. Для них, со всеми удобствами, возводились небольшие отели. Оснащенные как подобает, они предоставляли
прекрасные спальни, уютные гостиные и отличную кухню. Сервис
там был на высоте, удовлетворяя все запросы гостей, и казалось
даже удивительным, как подобные островки благополучия могут
находиться в такой глуши.
Вокруг, на десятки миль, тянулись леса, подступавшие к подножью гор, журчали реки и бродили дикие звери. Отдыхающие же
не знали забот, посиживая у электрокамина или наслаждаясь прогулкой на упоительно свежем воздухе. Они не заботились о завтрашнем дне, не отягощались грузом провизии и не волновались,
как постирать свои вещи. Проживая на всем готовом, они при
этом находились в самом центре дикой и практически неисхоженной природы. Отель, куда прибыли призрак и вампир, относился как раз к таким. Расположенный далеко от цивилизации, он
обладал всеми ее достоинствами. Его окна выходили не только на
лес, но и горы, а в удобных номерах, помимо сантехники и отличной мебели, имелись ноутбуки и бесперебойный интернет.
Аделаида оценила отель по достоинству. Устоявшийся стереотип уверял, что вампиры обитают в склепах и спят исключительно
в гробах. Частенько это и впрямь соответствовало действительности, однако непреложным правилом не являлось. Аделаида не чуралась мертвецов и вполне могла отдыхать по соседству с трупами, в том же гробу под сводами склепа. Отель, однако, ей нравился куда больше. Выбор вампира диктовался тем, что на кладбище
было банально безопаснее. Его уединение, страх живых перед
мертвыми служили лучшей защитой для скрывавшейся нежити.
Если же удобства не сопрягались с угрозой, Аделаида ничего не
имела против нормальной постели и нормальной же комнаты. Заселившись в двухместный номер, она с удовольствием растянулась
на кровати, досадуя лишь на то, что его приходилось делить со
святошей. Добродетельная до отвращения, та уже размышляла,
когда они отправятся в экспедицию, причем делала это вслух.
Аделаида, в свою очередь, не слишком об этом волновалась. Работа не волк, в лес не убежит. Утопавшую на подушках, ее занимали
мысли, кем бы перекусить.
Место для отдыха было на высоком уровне. Убранство номеров, декорирование, сервис и удобства заслуживали всяческих
похвал. Стоили они, правда, недешево, зато и придраться оказывалось решительно не к чему. В этом отношении Саманту и Аде401

лаиду обеспечили как принцесс. С другой стороны, обеспечили не
ради них самих. Работодателей, то есть Бельмегону и Ларэндима,
не интересовал комфорт исполнителей. Во-первых, тех отправили
не на отдых, а по важному делу. Во-вторых, какие вообще могут
быть потребности у вампира и призрака? Ну, не считая нюансов с
жаждой крови. Выбор на отель "Scandic Pinelodge" пал не для того,
чтобы побаловать их заботой и удобствами, отблагодарить за проявленное усердие в чистилище. Он находился в подходящем месте
и способствовал выполнению миссии. Кроме того, он обеспечивал
контроль со стороны третьих лиц, а именно сопровождающих. Для
пользы дела, ангел и демон не оставили странную пару без присмотра, и не только по соображениям недоверия.
Во избежание недоразумений, вполне возможных в человеческом обществе, компанию Саманте и Аделаиде составляли еще две
персоны. Одна летела с ними из Парижа, представленная бородатым, похожим на хиппи агента ЦРУ. Этот образ он поддерживал
нарочно, скрывая за нелепой внешностью холодный расчет и
смертоносное мастерство. Вторая присоединилась уже по приземлению. Это была суровая белокурая норвежка в чине майора ВВС.
Форму она не носила, однако в ее фигуре читалась офицерская
выправка и боевая энергия. Наделенные полномочиями, сопровождающие гарантировали невмешательство со стороны властей, и
при этом отлично знали, кто такие Бельмегона и Ларэндим. А еще
они знали, кто такие Саманта и Аделаида. С призраком они сохраняли дежурную вежливость. С вампиром, формально, тоже, но
только до тех пор, пока тот воздерживался от своих страстей.
Наступившая ночь манила звуками и запахами, пробуждала
тягу к простору и полету. Оставив Саманту обживаться, Аделаида
вышла на террасу, озаренную уверенным светом месяца. Прояснившееся небо явило его во всей красе, и она ощущала, как струятся, роднятся с ней эти бесплотные серебряные лучи. Свидетелей
не было. Другие постояльцы либо уже спали, либо коротали досуг
под крышей отеля, в огромной гостиной или небольшом ресторане.
Подняв лицо к месяцу, Аделаида раскинула руки и растворилась в
его мягком сиянии. Невесомым, клубящимся искристым облачком
она вспорхнула по его дорожке, поднялась повыше и заскользила
над верхушками деревьев. Уже поодаль, улучив момент, она обратилась в летучую мышь и понеслась исследовать округу.
В отличие от вампира, призрак проводил время иначе. Не
умея летать, он не отправился на разведку, блуждать среди вековых сосен. Для него это было просто глупо и бесперспективно.
Явившись в номер к сопровождающим, он проходил инструктаж,
а заодно уяснял, что к чему.
402

Брифинг проводила полковник Кая Лунгвист, еще в академии завербованная серафимами Ларэндима. Как местный специалист, она обладала не только официальными полномочиями, но и
располагала массой нужных сведений. Агент Холден Макколл,
представлявший Бельмегону, осуществлял лишь общую координацию, на уровне международного прикрытия.
— По нашим сведениям, ваша цель находится где-то здесь, — сообщила полковник, указывая на карту. — В этой области контакты фиксировались чаще.
— Это вы называете областью? — подняла брови Саманта. — Да
здесь целый город поместится! Причем с пригородами!
— Вам повезет, если она действительно там, — и бровью не повела
Лунгвист. — Потенциальная зона поисков гораздо больше.
Она повела пальцами, и проектор тут же уменьшил масштаб проецируемой на стену карты.
Изменившееся изображение, снабженное отмеченными зонами, производило изрядный эффект. Количество условных знаков
его основательно усиливало. Саманта ахнула. Ни много ни мало,
им с Аделаидой предлагалось прочесать огромный лесной массив.
Предгорный массив, забиравшийся по пологим склонам и опоясывавший неприступные кручи.
— Местность сильно пересеченная, — продолжала полковник, как
будто это и так не было понятно. — На ваше счастье, сломать себе
что-нибудь вам не грозит. Людей там практически не бывает, так
что в маскировке нет необходимости. Вы сможете свободно использовать свою истинную природу.
— Спасибо за разрешение, — проворчала Саманта. — Хотелось бы
знать, чем мы сможем воспользоваться еще. Как я понимаю, найти это существо задачка не из легких.
— Да. Если оно не хочет, чтобы его нашли, — подал голос агент
ЦРУ. — Но именно поэтому послали вас.
Как выяснилось, Холден Макколл тоже отлично разбирался,
куда и зачем прибыла столь необычная экспедиция. Впрочем, по
части необычности он вообще собаку съел, давно имея дело с
Бельмегоной. Его специфические знания дополняли обширные
сведения полковника Лунгвист. Комментируя карту, по-прежнему
отображаемую проектором на стене, он обстоятельно пояснил, какого рода трудности ждут вампира и призрака.
— Минуточку! — дослушав, воскликнула Саманта. — Вы говорите
так, словно это существо вообще нельзя обнаружить!
— В известном смысле, так оно и есть, — кивнул агент. — Человеческая техника тут бессильна, иначе справились бы и без вас. По
этой же причине мы не выдаем вам никакого оборудования. Рас403

познать это существо удается лишь созданиям не от мира сего,
как и оно само, да и то не каждому. Конечно, когда оно активно,
его могут увидеть и люди. Так и фиксировались все известные
контакты. Но если оно пассивно или спит, его очень трудно заметить. Практически для всех оно будет выглядеть как обычный камень. Даже для Бельмегоны и Ларэндима, способных его распознать, но лишь с близкого расстояния. А у них нет ни времени, ни
желания осматривать каждый валун в этих краях. Поэтому послали вас.
Уяснив положение одних вещей, Саманта автоматически
озаботилась другими. В частности, как именно они сумеют охватить столь огромный регион, и почему на брифинге отсутствует
Аделаида.
— В целевой квадрат вас будет доставлять вертолет. Он же и забирать, — пояснила полковник ВВС. — Надеюсь, вы не претендуете на мягкую посадку?
— Об Аделаиде не беспокойся. Все, что ты сейчас услышала, она
или уже знала, или успела услышать от нас, — продолжил агент
ЦРУ. — Поэтому ей и позволили размяться. Как разведчик, она
представляет наибольшую ценность. Ты же летать не умеешь. Поэтому в основном вы будете действовать ночью.
Слова лже-хиппи прозвучали как-то уничижительно. Они
подчеркивали роль Аделаиды, под которую следовало подстраиваться.
— А я вам тогда на кой? — как-то даже обиделась Саманта. — Вот
и возитесь с вашим крылатым чудовищем. Чего терять время с
медлительной черепахой.
— Ты себя недооцениваешь, — впервые за все время улыбнулась
суровая норвежка. — Твой свет сыграет ключевую роль. В вашем
дуэте ты главная. Аделаида обязана тебе подчиняться.
— Что ей, разумеется, не понравится, — снова подхватил агент. —
Мой тебе совет — не перегибай палку, но и спуску не давай. Такой
политики придерживается сама Бельмегона.
— Когда начинаем? — обдумав эти слова, буркнула Саманта.
— Уже начали, — сообщила полковник Лунгвист. — Аделаида осмотрится и попривыкнет к местности. Ты же сходи и познакомься
со здешними людьми. Ты добрая, у тебя это хорошо получится. Не
исключено, что вы проведете здесь не меньше двух недель, так что
поладить с соседями окажется не лишне.
— Двух недель?! — невольно ужаснулась Саманта.
Ведь Ирменгарда отвела Луи XVII только месяц, до исхода которого не так много и оставалось.
— Мы сами хотели бы побыстрее, но это еще в лучшем случае, —
404

развел руками агент ЦРУ.
Пользуясь долгожданным случаем, Аделаида упивалась полетом и высотой, которые дарила ей метаморфоза. Сделав несколько
кругов, она убедилась в отсутствии хвоста и неслась в глубокую
ночь. Легкий ветерок ей ничуть не препятствовал, а далекий месяц озарял окружающие просторы. Полет возвращал ощущение
свободы, чувство сорванного поводка. О побеге Аделаида не помышляла, хотя здесь, в безлюдных краях, она и располагала такой
прекрасной возможностью. Она самовольничала, делая то, что
пожелает, однако черту не переходила. Подозревая, на что ее потянет, Агент Макколл предупредил — ярость Бельмегоны будет
ужасной. Бежать надо было сразу — еще там в Париже, после
первого разговора с демоном. Теперь ему приходилось повиноваться и идти до конца. С другой стороны, это еще смотря как.
Пока Аделаида выполняла то, что от нее требовалось, ей дозволялось удовлетворять и свои интересы. От Бельмегоны не укрылось, что она начала осваиваться в криминальной среде. Она не
только осушала преступников, а занимала их место в бизнесе, начинала сколачивать собственную банду. Бельмегоне это нравилось. Убивая всякие отбросы общества, Аделаида невольно делала
нечто похожее на добро, что раздражало ее и претило демону.
Умудряясь извлечь из этого пользу, она автоматически перечеркивала все хорошее и радовала исчадие ада. При таких обстоятельствах, ей наверняка будет дозволено все то, что не станет достоянием общественности в лице святоши и Ларэндима. Ну а раз так,
ночь Аделаиде в помощь. Обуреваемая этими мыслями, она проносилась милю за милей, старательно вглядываясь в даль. И вот,
наконец, увидела, что искала. Она ведь отправилась полетать не
случайно; не только для того, чтобы ненадолго очутиться подальше
от ненавистного призрака. Вдалеке, у самого горизонта, острому
взору вампира предстала характерная искра трепетного огонька.
Как таковое, разведение костров не запрещалось. При соблюдении ряда условий, путники вполне могли зажечь огонь, если тот
не наносил ущерба окружающей среде и не был чреват пожаром.
Забравшиеся в глушь, туристы следовали всем правилам. Очистив
землю до песка, они обложили круг камнями, а вокруг создали негорючую зону. Теперь, без ветра, огонь физически не мог распространиться, а его намеренно зажгли в таком месте, где не достал
бы и ураган. В частности, в небольшой расщелине меж огромных
камней, где только очень зоркий глаз мог бы заметить его отсвет.
Впрочем, зоркий глаз заметил бы и дым, витиевато поднимавшийся над серебрившимися соснами. С другой стороны, откуда
бы такому взяться? В этих диких краях не было ни души, а бли405

жайшим островком цивилизации считался уединенный отель
"Scandic Pinelodge", до которого насчитывалось не менее тридцати
миль. Поставив палатку под огромным деревом, туристы наслаждались тишиной, журчанием речушки, текущей вокруг излучины,
и запахом ими же пойманной, поджаривавшейся на костре рыбой.
Аделаида появилась неожиданно. Без всяких прелюдий, она
просто вышла из леса, держась в тени здоровенной сосны. Звонко
треща смолистыми ветками, там пламя костра не могло выявить
суть ее природы.
— Как поживаете? — ровным голосом спросила она, пристально
разглядывая сидевшую у огня пару.
В ответ послышались испуганные восклицания. Бородатый мужчина чертыхнулся, отпустив несколько крепких выражений.
Женщина оказалась более сдержанной, но и она не удержалась от
примечательных слов. Пользуясь моментом, Аделаида скользнула
вперед и уселась вплотную к большому камню. Теперь, как бы
огонь ни старался, он никак не мог подчеркнуть ее отсутствующую тень. Во всяком случае, настолько, чтобы ее заметил неискушенный взгляд.
Внешний вид ночной гостьи производил исключительно не
угрожающее впечатление. Ничто в ее облике и манерах не сквозило агрессией, даже малейшим намеком на недобрые намерения.
— Вы, собственно, кто? — справившись с ошеломлением, напряженно спросил мужчина.
— Путешественница. Из Скандик Пайнлодж. Ушла погулять, и к
закату не вернулась, — не слишком-то приврала Аделаида.
— Ой, вы потерялись?! — тут же забыв про страхи, разволновалась
женщина.
— Нет-нет, я прекрасно знаю, где нахожусь, — успокаивающе
махнула рукой Аделаида. — Я даже не против такой спонтанной
прогулки. Я, знаете ли, люблю уединение и ночь. Я, можно сказать,
дитя ночи.
— Не сочтите за грубость, но глядя на вас так совсем не подумаешь, — унимая напряжение, изумился мужчина.
Удивление было вполне понятным. Наряд чарующей красавицы никак не соответствовал появлению из ночного леса. Дикого,
безлюдного ночного леса, откуда ожидались лоси и медведи, но
никак не грациозные женщины. Аделаида была наряжена в легкое
платье, в котором и отправилась полетать. В отличие от призрака,
она не утрачивала одежды и макияжа, а трансформировалась
вместе с ними. Представ в таком виде перед туристами, она и
впрямь изрядно не соответствовала окружению. Ночью, якобы
406

пройдя тридцать миль, она даже не разлохматилась и выглядела
как на званый вечер.
— Вы будто прямо сейчас из отеля, а не пешком через лес, — подытожил свое впечатление бородач.
— Я умею за собой следить, — показав идеально белые зубы, ослепительно улыбнулась Аделаида.
Предстань перед туристами кто еще, они бы вряд ли поверили в настолько неправдоподобную историю. Даже обычный человек вызвал бы у них массу подозрений, объявись в столь поздний
час просто из ниоткуда. Красавица в элегантном платье представляла исключение. Просто одним своим видом. Максимально неестественный здесь и сейчас, он при этом не излучал ни малейшей
угрозы. Что плохого могла сделать эта молодая особа, легко одетая
и абсолютно безоружная?
— Присаживайтесь к огню поближе, — ласково позвала женщина.
— Вы, наверное, озябли? Ума не приложу, как вам не холодно в
такой одежде!
— Хотите чаю? — гостеприимно предложил мужчина. — Если что,
могу налить и чего покрепче.
Поблагодарив за заботу, Аделаида вежливо отказалась. Вампиру
было крайне проблематично запихивать еду и питье в неживое тело. Пересадка поближе к костру также сулила ненужные осложнения. Пляшущая тень, как у соседей, получится очень большой и
выразительной. Точнее, НЕ получится. Умело переключая тему,
Аделаида стала задавать вопросы, кого, собственно, имела честь
повстречать.
Туристы — семейная пара, — добирались в эти глухие края
на своих двоих. Оставив минивэн на съезде с дороги, они отмахали пешком более сорока миль, что было для них не впервой. Их отдых частенько проходил вдали от посторонних глаз. Легко преодолевая трудности, они прихватывали с собой все необходимое, начиная от палатки и заканчивая провизией. Их полная автономность могла продолжаться не менее двух недель. Фотографируя
окрестности, наслаждаясь дикой природой, туристы ловили рыбу,
собирали грибы, бродили по окрестностям и делали то, что называлось "не делать ничего". В этом же и заключалась основная суть
такого самобытного отдыха.
Уяснив из разговора нужное, Аделаида невольно облизнулась.
Сдерживать себя ей давалось с превеликим трудом. История туристов ее полностью устраивала, но в ней все-таки оставались примечательные изъяны.
— А вас разве не трое? — осторожно озвучила она то, что давно
подсказало чутье вампира.
407

— А вы наблюдательная, — усмехнулся мужчина, чье имя Аделаида не слишком утруждалась запоминать. — Наш мальчик проверяет донные удочки. Скоро подойдет.
— Мальчик? — напряглась Аделаида.
Этого еще не хватало! Перед внутренним взором тут же предстала Саманта. За детей эта добродетельная дура прикончит кого
угодно; накинется на самого Ларэндима, а уж вампира-то испепелит на месте. Конечно, вряд ли она узнает, в чем и была прелесть
ночной вылазки, но лучше бы на сей счет не рисковать. В случае
убийства ребенка разговора уже не получится, о чем прекрасно
знали все, включая Бельмегону.
— Да, наш дорогой и единственный мальчик. Наша гордость и копия, — проворковала женщина. — А вот, кстати, и он.
Отвлеченная размышлениями, Аделаида не сразу услышала шаги,
зато отлично узрела фигуру молодого, лет девятнадцати, человека.
Ее сомнения как рукой сняло. Такой великовозрастный ребенок
уже не подпадал под протекцию Саманты.
— Очень рада знакомству, — улыбнувшись, искренне заверила
Аделаида. — Однако позвольте, зачем вам на рыбалке ружье?
Чрезвычайно чувствительный к запахам, вампир не чуял пороха, отчего воспринимал ситуацию именно так, как ее видел.
Так, как ее и подавали. Один взгляд на оружие, сопровождавшийся смущенными взглядами туристов, тут же сказал очень многое.
Это были браконьеры. Возможно, они и любили природу — посвоему, как формально ее любит любой охотник. Не исключено,
они и впрямь искали уединения, совмещая его с ловлей рыбы.
Ведь жарилась же та на костре, причем свежая и далеко не первой порцией. Браконьерство, однако, теперь становилось очевидным.
Любая лицензия на охоту имела свои ограничения, как по
виду добычи, так и региону. В заповедниках, к примеру, она в
принципе не выдавалась. Обычно норвежцы соблюдали закон, отстреливая дичь по квоте, в разрешенное место и время. Находились, однако, и те, кому узаконенные трофеи удовольствия не доставляли. Кого-то не устраивали условия, а кого-то заданные рамки. Иным же хотелось того, что официально никак не дозволялось.
Например, подстрелить редкое животное, охраняемое не только на
местном, но и международном уровне. Как бы там ни было, браконьеры никогда не переводились, пускаясь на различные ухищрения. Скрываясь от властей, они упорно желали получить свое и
порой проявляли изрядную изобретательность.
Зачем сюда явилась эта семейка, Аделаида распознала сразу,
едва узрела мощную, запрещенную в ряде стран пневматическую
408

винтовку. Стреляя практически бесшумно, она не извещала о себе
далеко окрест, ибо даже в таких местах егерей никто не отменял.
Ее дальность, конечно, уступала огнестрельному оружию, однако в
умелых руках да с надлежащей сноровкой ее смертоносность была
ничуть не ниже. Теперь, и только теперь Аделаиде стало ясно, отчего на стоянке виднеются птичьи перья, а откуда-то тянет запахом крови копытного животного. Теперь же она поняла, что в палатке лежат еще две подобные винтовки, источавшие аналогичный запах.
Сообразив, что их раскрыли, браконьеры встревожились. Их
напряжение читалось во всем, от глаз и лиц до движения пальцев.
Тихонько покашливая, женщина нервно крутила сосновую веточку. Блуждая взором, мужчина тряс бородой, запуская в нее всю
пятерню. Их девятнадцатилетний мальчик подошел к Аделаиде,
якобы поздороваться, но на деле буравя ее взглядом. Правда, недолго. Ее замерцавшие глаза тут же сделали его рабом вампирской
воли. На неоперившихся, подверженных гормонам молодых людей
ее чары действовали особенно мощно.
— Не беспокойтесь. Вы знаете, я несказанно рада, что здесь, где и
людей-то особо не бывает, повстречала именно тех, кто охотится
вне закона, — ослепительно улыбнулась Аделаида. — Я никому и
словом не обмолвлюсь. Ваша тайна останется при мне.
— Правда? — удивленно спросил мужчина.
— Конечно! — истово заверила Аделаида.
Ведь это было в ее интересах.
Наткнувшись на браконьеров, Аделаида вытащила свой счастливый билет. Она действительно ничего не разболтает, но если
вдруг все откроется, получит на руки козырь. В ее пользу сыграет
тот факт, что она накинулась не на безвинных людей, а преступных губителей природы. Ей же разрешалось нападать на преступников, а конкретный список никто не оговаривал.
Всякие сомнения окончательно исчезли. Мерцая глазами,
Аделаида снова облизнулась, предвкушая грядущую сцену. Поднявшись от камня, она потянулась и направилась к костру, уже не
заботясь, что люди могут заметить отсутствие ее тени.
Сов в этих краях хватало не только в лесу. Несмотря на поздний час, в гостиной и ресторане оставались посетители. В небольшом отеле их соседство разделялось дверями, в чьих непрозрачных стеклах блестел электрический огонь. Чтобы пройти, Саманте
не требовалось их раздвигать, однако она играла роль живого человека. Следуя рекомендации полковника, она осматривалась на
новом месте и вела себя как обычная девушка. Ее интерес был
подлинным. Осваиваясь в отеле, она с любопытством разглядыва409

ла интерьер и приглядывалась к другим гостям.
По понятным причинам, ресторану Саманта предпочла гостиную. Как и у вампира, всякая еда и питье для призрака исключались. Она оценила убранство и даже заглянула в меню, однако
заказывать ничего не стала, как не стала и задерживаться, не обременяя ожиданием корректного официанта. Имитировать питание придется в номере, а на людях за столом особо не посидишь.
Вот гостиная — другое дело. Покружив по ее простору, Саманта
облюбовала кресло и уселась возле окна, под листьями раскидистой пальмы.
Учитывая время, народу было немного. Двое молодых людей,
лет двадцати восьми, о чем-то болтали у широкого электрокамина.
Одна барышня, постарше, дремала в углу дивана. Листая журнал,
она так и осталась сидеть с ним на коленях, смежив веки и склонив голову на валик. Еще один молодой человек сидел за отдельным лакированным столиком. Оформленный под шахматную доску, тот по сути таковым и являлся. Вдумчиво глядя на фигуры,
молодой человек размышлял над какой-то партией.
Воспитанная в старинной манере, Саманта прикидывала,
насколько прилично вот так подойти и навязать свое общество. В
современном мире это мало кого смущало, и особенно среди молодежи, однако ей давалось не без труда. Как ни крути, будить спящую барышню было уж точно неприемлемо, а парочка у камина
ворковала не иначе о своем. Держась за руки, она обменивалась
такими романтичными взглядами, что вряд ли нуждалась в присутствии посторонних. Волей-неволей, Саманта все больше внимания обращала на одиночку за шахматным столом. Никуда не
спеша, она спокойно сидела в своем кресле, поглядывая на игрока, но не предпринимая никаких шагов.
Мало-помалу, Саманта перестала искать подходящий повод,
которого особо и не было. Она пришла к выводу, что покамест
достаточно побыть на людях, а знакомиться с ними совершенно
не обязательно. Это еще успеется, если вообще понадобится. Рассудив таким образом, она бы спокойно и сидела, не вставая с
кресла, если бы не заметила, что молодой человек бросает на нее
встречные взгляды. В конце концов, он слабо улыбнулся и повел
ладонью на место против себя. Вот теперь неприлично было отказаться. Пользуясь случаем, Саманта приняла это молчаливое приглашение и заняла пустующий стул.
Молодого человека звали Михаэль. Выше среднего роста, не
полный, но и не худощавый, он не выглядел красавцем, но производил довольно благоприятное впечатление. Его пепельные, с черным, волосы хорошо дополнялись вдумчивыми карими глазами.
410

Родом из Дании, как художник-фрилансер он частенько путешествовал по разным странам, а этой осенью заглянул с друзьями в
Норвегию. Охочие до дикой природы, они желали поймать речную
форель, а в отеле "Scandic Pinelodge" такая услуга предоставлялась.
В относительной близости протекала чистейшая речка, берущая
начало от подножья гор. К ней вела эко-тропа, и там, под присмотром специалиста, шансы выудить форель очень даже были.
Михаэль, правда, это увлечение не разделял. Ко всему живому он
относился с пиететом, обычно не присущим возрасту в тридцать
один год. Пусть и потом отпущенная, рыба все равно подвергалась
не лучшему обращению. Друзей он не порицал, но сам за удочку
не хватался, предпочитая более миролюбивые развлечения. Например, фотоохоту. В его номере лежала профессиональная камера со съемными объективами. Улучая возможность, Михаэль бродил по округе и запечатлевал местную фауну. Его коллекция уже
насчитывала многих, включая оленя, семейство кабанов, роскошную сову, чернобурую лису и даже здоровенного медведя.
Рассказывая о себе, Саманта немного стушевалась. Врать она
не любила, да и не умела. Пришлось ограничиться полуправдой.
Мол, по своему призванию она работала в сиротском приюте. Родом она из Лондона, но в данный момент проживает в Париже.
Там у нее друзья, и там же работодатели, для которых она выполняет различные заковыристые поручения. В отель она приехала со
спутницей, с которой и разделила двухместный номер. Они коллеги, а не друзья, но в силу обстоятельств путешествуют вместе.
Пробудут они в отеле недели две, и в основном станут гулять в лесу, не особо показываясь на людях.
Слушая Саманту, Михаэль посматривал на нее как-то странно. Сама приветливость, он ничем не выказывал недоверия, однако нет-нет, да и мелькал в его глазах некий затаенный вопрос.
Словно не решаясь его задать, он лишь оглядывал Саманту так,
будто о чем-то размышлял. Но может быть, он продолжал размышлять над партией? Та ведь осталась недоигранной, а любители
шахмат, порой, не в состоянии переключиться на что-то другое.
Ну или Саманте просто показалось. Призраки ведь тоже нервничали, и порой весьма изрядно, а долгий путь да брифинг очень
даже сказывались.
— Прости, что помешала твоей игре, — решила прощупать почву
Саманта. — Ты был так увлечен этой партией.
— Тебе не за что извиняться. Я же сам тебя позвал, — мягко напомнил Михаэль. — И это не партия, а задачка. Мат в пять ходов.
Как правило, чем больше ходов, тем сложнее задача. Конкретно
над этой я бьюсь уже давно. Никак не получается. Уже всю голову
411

сломал, только и ответ смотреть не хочу. Смысл тогда вообще чтолибо решать?
— А ты настойчивый, — оценила Саманта. — Не каждый столь
упрямо доводит трудное дело до конца.
— Это всего лишь вопрос времени. А времени у меня как раз полно, — как-то грустно улыбнулся Михаэль.
Настенные часы мелодично пробили три, когда гостиная
опустела. Дремавшая барышня ушла нормально спать. Удалилась
и парочка влюбленных, оказавшаяся друзьями Михаэля. Ресторан
закрылся, однако гостиную никто не запирал. Так и сидя за шахматным столиком, новые знакомцы непринужденно болтали. Перестав тушеваться, Саманта чувствовала себя в своей тарелке.
Развязав язык, она щебетала о всяком как заправская школьница.
В свой черед говорил и Михаэль. Он оказался прекрасным собеседником, а его истории отличались интересными деталями.
Даже удивительными, граничившими с мистикой. Слушая во все
уши, Саманта даже подумала, что ему тоже доводилось встречать
нечто не от мира сего. Подумала, впрочем, мимолетно. Михаэль не
походил на Декартов, и на подсадную утку от Ларэндима также не
смахивал. Если он что и видел, то вряд ли в это поверил, а если в
чем-то сомневался, то сам над собой и подтрунивал.
— Ты веришь в сверхъестественное? — не удержавшись, прямо
спросила Саманта.
— Не верю, — усмехнулся Михаэль, и призрак почувствовал, что
он говорит правду. — А к чему такой вопрос?
— Так, просто. Время уже позднее, лезет в голову всякое, — смутилась Саманта.
— Кстати о времени. Твоя подруга тебя не хватится? — заметил
Михаэль.
— Она мне не подруга! — вспыхнула Саманта. — В смысле, я говорила, что мы просто коллеги, — быстро добавила она. — А тебя
никто не ждет?
— Нет, — качнул головой Михаэль. — Я хоть и с друзьями, но
один. Я привык засиживаться допоздна.
Новые знакомцы проговорили до утра. Уже светало, когда
Саманта, наконец, отправилась в свой номер. Ушел и Михаэль.
Поблагодарив за компанию, он раскланялся и тихо удалился, стараясь не шуметь и ступая будто невесомый. С улыбкой на лице,
Саманта вошла в комнату и увидела Аделаиду. Настроение, созданное приятным общением, резко пошло на убыль. Развалившись
на постели, вампир лежал с таким довольным выражением, что
призрака аж передернуло.
Всколыхнувшиеся подозрения дали о себе знать. Оглядев на412

вязанную соседку, Саманта помрачнела, желая кое о чем спросить. В частности, где Аделаиду носило, и не убавилось ли ночью
здешних постояльцев. Подойдя вплотную, она совсем уж собралась ее растормошить, однако в последний момент передумала.
Преодолевая предубеждение, она постаралась рассуждать непредвзято. Будет несправедливо, если Аделаида летала до утра, честно
осваивая задачу скаута, а теперь ей и отдохнуть не дадут. Вампиру, в отличие от призрака, требовались такие вот паузы. Ладно, с
расспросами еще успеется. Отойдя к своей кровати, Саманта улеглась, продолжая имитировать живого человека, но не заснула.
Смежив веки, она не то чтобы задремала, ибо не зависела от физиологии, а скорее расслабилась и грезила наяву.
Скользнув через окно, солнечный свет позолотил лицо и заглянул в прикрытые глаза. Его приятное тепло согревало ненастоящее тело. Пробегая по волосам ласковой дланью, легкое дуновение из форточки привносило запахи осеннего леса. Пробудившись от грез, Саманта сладко потянулась, по какой-то сокровенной памяти разминая ненастоящие члены. Имитация жизни имела
свои прелести, особенно если сопровождалась подлинными ощущениями. Изобразив зевок, Саманта повернулась на бок и оглядела комнату.
Аделаида лежала все там же. Не иначе налетавшись, она и не
думала вставать, предпочитая солнечный день проводить в постели. Ну, для вампира оно и понятно. Нахмурив брови, Саманта
окинула ее неприветливым взглядом, однако придираться не стала. Усевшись на постели, она обхватила колени руками и призадумалась, прикидывая планы на ближайшее будущее.
Судя по звукам, отель жил своей жизнью. Шумоизоляция в
нем была на высоте, и все же совсем уж не отмечать присутствие
людей возможным не представлялось. Они выдавали себя приглушенными шагами, стуком дверей и неразборчивыми, порой доносившимися откуда-то голосами. Жизнь напоминала о себе и за окном, где перекликались птицы и подвывал поодаль листоуборщик.
Никуда не спеша, Саманта размышляла, продолжить ли ей знакомство с Михаэлем или же наведаться к сопровождающим, а затем в одиночку изучить окрестности. На Аделаиду ведь рассчитывать не приходилось. Она как валялась, так и продолжала валяться, и вставать явно не собиралась. Бросив на нее взгляд, Саманта
лишь покачала головой, и неожиданно нахмурилась. Что-то в облике Аделаиды ее насторожило. Недоумевая, что именно, она стала присматриваться и поняла. Аделаида не шевелилась. Не в данный момент, а не шевелилась вообще. Она оставалась в той самой
позе, в которой Саманта застала ее по возвращению в номер, и с
413

тех пор не сдвинулась ни на дюйм.
В отличие от людей, вампиры не обязательно ворочались в
постели. У них не затекали конечности и не образовывались пролежни. Способные подолгу сохранять неизменную позу, иногда
они так и поступали, когда подкарауливали свою добычу. Формально, лежавшая Аделаида не представляла аномалию. Ее неподвижность вполне себе объяснялась, в том числе совершенно прозаически. И все же Саманта обеспокоилась. Почуяв нечто неестественное, она позвала Аделаиду по имени. Позвала раз, другой,
третий. Безрезультатно. Заволновавшись еще больше, она встала и
подошла к ее постели. Аделаида по-прежнему не шевелилась. В
глаза Саманте бросились ее черты. Сохраняя довольное выражение, теперь они напоминали гримасу, застывшую словно у фарфоровой куклы. Аделаида походила на точную копию самой себя,
только без прежнего проблеска хоть и вампирской, но жизни.
Охваченная волнением, Саманта стояла подле кровати, не
зная, что и думать. Такого она еще никогда не видела. Окликая
Аделаиду, она протянула к ней руку и отдернула. Потом протянула
снова, и снова не решилась прикоснуться. Она боялась удостовериться в том, что уже подозревала. В том, что практически поняла, и теперь собиралась получить решающее доказательство. И вот
ее пальцы, не без усилия, все же дотронулись до руки Аделаиды.
Та была холодной. Не прохладной, как при первых встречах с Пайком, и тем более не теплой, которой она стала позднее, по мере насыщения и возраставшего могущества. Именно холодной. Холодной, как у покойника. Вне всяких сомнений, Аделаида была мертва, и осознание этого факта шокировало Саманту дальше некуда.
Постояв, округлив глаза, она всплеснула руками и побежала за
помощью.
Будучи обычными людьми, сопровождающие и проводили
время как обычные люди. Вооружившись планшетом, агент Макколл сидел у открытой террасы и читал не то новости, не то сводки донесений. Полковник Лунгвист размешивала сахар в чашке
кофе, звонко постукивая ложечкой о стеклянные стенки. Агента
ждал внушительный сноп любопытной информации; полковника
— целый кофейник, источавший приятный аромат. Из мобильного
телефона тихо играла музыка. На столе, разложенная аккуратными дорожками, ожидала завершения пасьянса колода карта. Неспешно коротая день, сопровождающие так бы и проводили время, не ворвись в номер взбудораженная Саманта.
— Аделаида мертва! — с порога выпалила она.
— Что?! — повскакали с мест сопровождающие.
— Мертва! Лежит в нашем номере! Не знаю, что делать! — отры414

висто выложила Саманта.
Макколл и Лунгвист опрометью ринулись из номера.
Аделаида никуда не делась. Она оставалась на месте, в той
позе, в которой пребывала еще с утра. Кожа побелела дальше некуда. Бескровные губы лишились кораллового цвета. Румянец на
щеках окончательно сошел. Теперь ее бледность стала прежней,
присущей безмолвному обитателю гроба. Ресницы не трепетали
даже мимолетным движением. Лицо не казалось восковым, однако его черты, само выражение не вызывали ни малейших сомнений. На кровати лежала покойница, расставшаяся с жизнью пусть
и недавно, но уже навсегда.
Полковник Лунгвист прикрыла дверь, чтобы в номер не заглянул случайный посетитель. Саманта уже повела себя опрометчиво, крича про умершую на весь коридор. Агент Макколл приблизился к Аделаиде. Внимательно ее оглядев, он присел рядом и
взял холодную руку. Потом проверил глаза, приподняв ледяные
веки, и осмотрел клыки, оттянув синеватые губы.
— Да, она действительно мертва, — подтвердил он, однако голос
его был на удивление спокойным.
Топтавшаяся рядом, Саманта неожиданно уловила в нем нотки
иронии.
— И что теперь делать? — напряженно спросила она.
Как такового, вампира она не жалела. На свете стало одной нечистью меньше, и этому она уж точно не огорчалась. Вот только их
миссия грозила отправиться к чертям.
— Ждать, когда пробудится, — поднимаясь, все так же спокойно
ответил агент Макколл.
— В каком смысле?! — опешила Саманта.
— В прямом. Аделаида, безусловно, мертва. Она же вампир. Она и
была мертва, и сейчас отдает дань своему неестественному существованию, — улыбаясь уголком рта, пояснил агент. — В следующий раз постарайся не поднимать панику без повода. Я уж подумал, что-то действительно случилось.
— Да объясните толком! — возмутилась Саманта, чувствуя себя
последней идиоткой.
— Она же нежить. Для нее это естественно. Ты не в курсе? Давай
расскажу, — проявила больше понимания полковник Лунгвист.
Аделаида и не думала умирать. С ней происходило то, о чем
упоминали легенды, только в крайне искаженном виде. Они уверяли, что вампиры спят в гробах, проводя там день и поднимаясь
на закате. По большей части, это была полная ахинея, навеянная
либо страхом, либо художественным вымыслом. Могущественные,
регулярно утолявшие жажду вампиры могли ходить и при свете
415

солнца. Сон в гробах им требовался как рыбе воздух. Точнее, им
не требовались гробы. Для сна им подходило любое место, ибо таковой временами действительно наступал. Вот только это был не
столько сон, сколько некое специфическое состояние. Такое, из-за
которого и пошли ошибочные толкования о гробах, ибо в них, в
склепах и на кладбищах, оказывалось банально безопаснее.
Будучи нежитью, вампир обладал рядом сильных сторон, однако имел и слабости. Он нуждался в логове, и под ним подразумевался не разбойничий вертеп, а надежное убежище для сна. Периодичность зависела от самого вампира. Чем большее могущество он обретал, тем меньше ему приходилось спать. Новоявленный
или ослабший, он был вынужден проделывать это ежесуточно. Набравшему огромную силу убежище требовалось на порядок реже.
Но все же требовалось, ибо узы неестественного тела брали свое.
На восходе, с первыми лучами солнца, он впадал в своеобразную
летаргию, хотелось ему того или нет.
Вампир был мертв, ибо мертв он был изначально. Скованный
хладным сном, он лежал как и положено мертвым. На этот период
он становился максимально уязвимым, ибо физически ничего не
мог предпринять. И пожелай он пошевелиться, у паралитика было
бы больше шансов на успех. Обеспечивая себе защиту, вампир заранее присматривал надежное укрытие, прятался в укромных
местах, выискивал пугающие людей закоулки. Люди же боялись
мертвецов, кладбищ и гробов, отчего вампиры обычно и скрывались где-нибудь в склепах, а не в гостиничных номерах.
Находясь под протекцией сопровождающих, Аделаида не
опасалась остаться уязвимой. Он знала, что нужна, и что ее никто
не тронет. Дневной свет ей также не грозил. Вернувшись к утру,
она преспокойно разлеглась на постели и уподобилась покойнице.
Той, которой, по сути, и была, и чье неестественное существование продолжала при помощи свежей крови. С заходом солнца она
пробудилась. На ее щеки вернулся румянец, а кожа снова порозовела и потеплела. Черты лица обрели прежнюю живость, и выражение застывшей маски исчезло без следа. С удовольствием потянувшись, Аделаида зевнула во весь рот, показав острые белые зубы. Усевшись на постели, она обвела глазами комнату и наткнулась на мрачный взгляд Саманты.
— Выспалась? — мрачно осведомилась та.
— А что? Был соблазн меня прикончить? — усмехнулась, вставая,
Аделаида.
Осиновый кол никто не отменял, хотя формально годился любой острый предмет. Желательно, деревянный, но при случае подходил и металлический. Пластиковый, правда, никто не проверял,
416

да и до стеклянного не додумывался, однако сам принцип оставался неизменным. Какой бы могущественной ни становилась
Аделаида, ей все равно, хотя бы раз в неделю, приходилось неподвижно лежать от восхода и до заката. В это время любой, даже
самый неопытный охотник был способен поставить точку в ее существовании. Поставить всего одним ударом, направленным в небьющееся сердце. Впрочем, здесь тоже имелись нюансы, однако о
них Аделаида предпочитала не распространяться. В том числе Саманте, которой она, как ни странно, в известном смысле доверяла.
Той просто не требовался кол или нечто в этом роде. Приспичь ей
прикончить вампира, она не станет гоняться за ним со святой водой, а спалит на месте излучением неотразимого света. Следовательно, ловить момент, когда Аделаида останется беспомощной, ей
в принципе не имело смысла.
Приближение сумерек ознаменовало начало экспедиции. Когда солнце склонится за горизонт, Аделаида сможет превращаться
в летучую мышь.
— Пора! — велела полковник Лунгвист, заглядывая в номер. —
Шагом марш за мной!
И тут же повела странную пару на выход из отеля. Там их ожидал
легковой автомобиль, прибывший еще днем. Усевшись за руль,
полковник повела его лично. Проехав миль десять, она свернула на
проселочную дорогу, а затем остановилась у каменистого луга, где
травы было больше, чем вереска. Примостившись на пригорке,
там стоял пятиместный пассажирский вертолет.
Поездка на автомобиле была вынужденной мерой. Посадка
возле отеля исключалась. Вылазки ожидались каждую ночь, а беспокоить персонал и постояльцев никто не хотел. Взлетая и приземляясь вдалеке, вертолет никому не станет мозолить глаза, да и
шум его снизится до незначительного. Само же его появление объяснялось работой природоохранной службы.
Усадив Саманту и Аделаиду, полковник Лунгвист погрузилась
и сама. Получив приказ, с вылетом пилот не затянул. Загудел оживавший двигатель. Засвистели, вращаясь все быстрее, распрямлявшиеся лопасти. Взмывая над лугом, вертолет неторопливо развернулся, наклонился носом и быстро полетел в наступавшую
ночь.
Высадка не подразумевала никаких удобств. Приземляться
на пересеченной местности никто не собирался. Когда вертолет
завис над заданной точкой, Саманту и Аделаиду попросили на
выход. Лестницу им не предлагали. Зачем? Вампир и призрак
просто не могли разбиться, пусть даже свалившись хоть с орбиты
Земли. Презрительно фыркнув, Аделаида обошлась без прыжка.
417

Обратившись в летучую мышь, она выпорхнула наружу и стала
кружить неподалеку, благоразумно держась подальше от лопастей.
Вот Саманте пришлось прыгать. Лишенная физической формы,
она падала со скоростью живого тела, однако не испытывала ни
перегрузки, ни последствий удара. Ощутив под ногами мох, она
посмотрела наверх и махнула рукой — все, мол, в порядке. Вертолет тут же взял вбок, развернулся и улетел. Вернуться он должен
был только утром.
— Эй ты! Где там тебя носит?! — крикнула Саманта.
Спустившись с высоты, рядом объявилась махавшая крыльями
Аделаида.
— Давай, указывай, куда идти, — велела Саманта.
Мышь тут же порхнула вперед, не забывая подавать пронзительный голос. Саманта припустила за ней.
Дремучий осенний лес полнился кромешным мраком. Усыпанное звездами, его не освещало даже небо, и только месяц, иногда появлявшийся из-за туч, озарял притихшие сосны и дремавшие ели. Без фонарей, промеж череды их колонн, среди густых
кустов и бурелома не прошел бы ни один человек. Спотыкаясь о
корни, самый зоркий следопыт рисковал свернуть себе шею в буераке или удариться лбом о ствол неразличимого дерева. Окутывая
чащу и заливая низины, смыкаясь в оврагах и заполоняя прогалины, тьма была вездесущей и практически абсолютной. Для людей,
но не для вампира и призрака. Обладая особым зрением, те прекрасно все различали даже в катакомбах, в сплошной черноте
чистилища. В темном лесу они видели не хуже чем на освещенной
площади.
Аделаида неслась как угорелая. Лавируя между деревьями,
она проявляла чудеса маневренности, учитывая количество стволов и веток. За ней, во весь дух, поспешала Саманта. Как оказалось, до сих пор она себя недооценивала. Глаза ей открыла полковник Лунгвист.
— Что тебя останавливает? — спросила она еще там, в отеле. — Ты
призрак. Ты не можешь бежать быстрее, чем бежала бы живой,
зато бежать так быстро, как только могла, ты теперь способна непрерывно и не уставая.
И Саманта действительно бежала. Не спотыкаясь, ибо была бесплотной, она без труда миновала любые препятствия — хоть камни, хоть коварные корни. Что-то она перепрыгивала машинально,
включая поваленные деревья и ямы, а что-то миновала как призрак, просто насквозь. Она бежала спринт, как если бы выступала
на соревнованиях, и ни капельки не уставала, ни на мгновение не
снижая скорость. А скорость была внушительной. Саманта и по418

привыкнуть не успела, как Аделаида притормозила и остановилась.
— Здесь, — пискнула она голосом летучей мыши.
Свечение Саманты озарило внушительный, футов четырнадцать в поперечнике, камень. Потрескавшийся и замшелый, он
выглядел таким старым, словно пролежал тут несколько тысячелетий. У его подножия росли сочные грибы, теснившиеся пахучей
семейкой. Другие, поменьше и потоньше, взбирались по бокам,
покрытым желтоватым лишайником, и выглядывали наверху, изпод шапки опавшей хвои. Выхватываемый из тьмы, камень освещался все сильнее, до самой последней выбоины, и теперь даже
человек бы увидел, как побежал по его выступу потревоженный
паук, и как юркнула в мох проворная каракатица.
— Мимо, — констатировала Аделаида.
Свечение Саманты угасло. Сделав пометку в ментальной карте, то
есть в той, которую видела исключительно в голове, летучая мышь
сделала вираж и снова понеслась среди деревьев.
Ночь прошла в сплошной беготне. Приводя Саманту то к одному камню, то к другому, Аделаида тут же спешила к следующему, едва проверка ни к чему не приводила. Будь Саманта живой,
она давно бы выдохлась, и сейчас валялась с языком на боку, помирая от убийственной усталости. Как призрак, она не испытывала и малейших неудобств. Наоборот, она постепенно наращивала
скорость, привыкая к бегу и нащупывая свой потенциальный максимум. Увы, пока бесплодно. На пару с Аделаидой, она проверила
множество мест, но результата так и не получила. Огромные и поменьше, одинокие и целой россыпью, камни никак не реагировали на ее свет. Они лишь сверкали кварцевыми прожилками, искрились гранями гранита и поблескивали желтыми вкраплениями
ненастоящего золота. Реагировали только звери. Для них, ничего
не подозревавших, появление вампира и призрака иногда становилось неприятным сюрпризом.
Второпях да не присматриваясь, Саманта не особо различала,
что творится вокруг. Подбежав к очередному камню, она испустила свет и до чертиков перепугалась. Озаренная ее сиянием, огромная рогатая туша громко фыркнула и пустилась наутек, с диким
треском ломая малые деревца и ветви. Саманте померещился Вендиго, обретавшийся в диком лесу, но на деле она спугнула обычного лося. Просто очень крупного лося. Никак не ожидав вспышки
света, он утратил душевное спокойствие и ринулся куда глаза глядят.
Досталось и лисе, сидевшей на вершине совсем другого камня. Забравшись повыше, рыжая охотница высматривала добычу,
419

потягивая носом и водя острой мордой. Световые эффекты Саманты пришлись ей не по душе. Застигнутая врасплох, лиса отпрянула назад, поскользнулась на хвое, потеряла равновесие и
свалилась Саманте на голову. Свалилась, разумеется, сквозь призрака, приземлившись на мягкий мох. Не пострадав физически,
она вихрем сбежала прочь, испытывая изрядное нервное потрясение. Саманта тоже перенервничала. Еще бы — стоишь себе, никого не трогаешь, а тут на тебя падает рыжий комок, истошно тявкающий на всю округу.
Не обошлось без приключений и на ходу. Пробегая свой марафон, в какой-то момент Саманта врезалась в сову, пролетавшую
низко от земли. Точнее, не врезалась, а проскочила ее насквозь.
Сове это очень не понравилось. Хоть и не видя призрака, она его
почувствовала и шарахнулась прочь, испуская гулкое уханье. Оно,
в свою очередь, повлияло на Саманту, которая заплелась ногами,
умудрилась споткнуться и грохнулась на полной скорости, покатившись по мху и кочкам бесплотным кубарем. Не удержавшись,
Аделаида захохотала, и от ее смеха в панике разбежалась вся окрестная живность.
Изрядное впечатление произвел медведь. Настоящий великан, он лакомился ягодами, когда на него выскочила Саманта. Забыв, что ей ничего не грозит, ошарашенная размерами бурого хозяина леса, она резко взяла в сторону. При этом, от неожиданности и на эмоциях, она обрела физическую форму, чем впечатлила
уже медведя. Ревя на всю округу, в итоге тот понесся в одну сторону, а Саманта в другую. Аделаида так развеселилась, что потеряла над собой контроль и на полном ходу врезалась в дерево.
Будь она настоящей летучей мышью, от такого удара ей настал бы
конец. Она же лишь утратила животный облик, то есть ударилась
мышью, а к подножию дерева свалилась женщиной. Там она и
лежала, сотрясаясь от смеха, пока раздраженная Саманта не пригрозила ей подъемом в виде вспышки света.
Как и ожидалось, вертолет прибыл к утру. Местонахождение
вампира и призрака отслеживалось с помощью GPS. Бесплотная
Саманта не могла ничего нести, а вот летучая мышь не забывала
держать в лапах маячок. В вертолет она скользнула незадолго до
того, как над горизонтом протянулись первые лучи солнца. Саманте спустили трос.
— Как успехи? — осведомилась полковник Лунгвист.
— По нулям, — отозвалась Аделаида.
— Ну, мы и не рассчитывали, что вы преуспеете в первую же
ночь, — не слишком расстроилась полковник.
Набирая ход, вертолет пошел обратным курсом, и вскоре доставил
420

своих пассажиров в отель. Точнее, все на тот же луг, в десяти милях от отеля, откуда они добрались на автомобиле.
Налетавшись за ночь, Аделаида отправилась спать. Не человеческим, разумеется, сном, и не таким, как в прошлый раз, но
эта его форма подразумевала отдых. Устроившись на кровати, она
закрыла глаза и перешла в полумертвое состояние. Саманта же
пока в передышке не нуждалась. Наоборот — свежий воздух и нетронутая природа даже подзарядили ее душевные силы. Наполненная тишиной и запахами, ночная беготня имела свою особую
прелесть. Соображая, чем себя занять, Саманта покружила по номеру, переговорила с сопровождающими и отправилась на поиски
Михаэля.
Вчерашний знакомец обнаружился все в той же гостиной, где
оказалось полно народу. Друзья Михаэля присутствовали в полном
составе, обсуждая рыбалку накануне вечером. Их компанию, насчитывавшую восемь человек, изрядно разбавляли другие постояльцы, то приходившие, то уходившие. Из столовой доносились
голоса. Там обосновалась новая группа, приехавшая поутру и еще
не успевшая позавтракать. На сей раз Михаэль не сидел за шахматным столиком — он наблюдал. Двое его приятелей затеяли
партию и выясняли, так ли уж верно утверждение, что белые ходят первыми и выигрывают. Заметив Саманту, он приветливо ей
помахал и подвинулся, давая понять, что приглашает усесться рядом. Устроившись на диване по соседству, Саманта осведомилась,
как он поживает, и завела непринужденный разговор.
Просторную гостиную отличало большое, во всю внешнюю
стену, окно. Ночной порой оно ничем особенно не привлекало,
кроме света уличных фонарей, слабо озарявших прилегавшую лужайку. Днем же изнутри открывался отличный вид. Преображенная лужайка зеленела травой, еще не увядшей под осенним солнцем, и аккуратно высаженными цветами. На посыпанных дорожках, сверкавших искорками кварца, скакали мелкие птицы, звонко щебетавшие в поисках жучков. В центре, из бронзовой композиции, журчал миниатюрный фонтан, наполнявший округлый,
декорированный плиткой бассейн. Возле него, по периметру, располагались невысокие, без спинок, скамеечки.
К лужайке, ярдах в ста от отеля, вплотную примыкал желтокрасный лес, чья стена ровно выстраивалась у кромки подстриженной травы. Туда, опоясанная кирпичами, уходила мощеная
дорожка, и там же, белея кружевом резьбы, виднелась просторная, овитая плющом беседка. Вид из окна радовал глаз. При свете дня он казался таким красивым, и его не портили даже капли,
наискось стекавшие по стеклу из-за налетевшего, привычного в
421

эту пору дождя.
Легкая музыка приятно звучала и для ушей, лаская благодарный слух, и для открытого чувствам сердца. Задорная, но без бравурности, она раздавалась из музыкального автомата, выполненного под старину. Парочка влюбленных, минувшей ночью сидевшая у камина, танцевала в объятиях друг друга, не слишком попадая в ритм, зато получая удовольствие. Саманта не удержалась.
Глядя на них, она тоже захотела порхать и ни о чем не думать.
Поддавшись порыву, она вскочила с дивана и закружила в центре
гостиной, полностью отдаваясь льющейся мелодии. Она давно не
делала ничего подобного. В серых сумерках особо не потанцуешь,
а затем, в череде событий, ей стало не до развлечений. Теперь,
пользуясь случаем, она словно наверстывала упущенное, прикрыв
глаза и совсем не стесняясь людей. От природы скромная, на этот
раз она не смущалась, а свободно роднилась со звуками волнующей музыки.
Саманта не была мастерицей танцевать, однако в ее пользу
выступала особенность исполнения. Ее движения отличали воздушность и легкость. Она порхала словно невесомая, и без труда
выделывала такие элементы, которые получатся не у каждого
профессионала. Привлекая впечатленные взгляды, она их даже не
замечала, пушинкой пролетая над паркетом и едва касаясь ногами пола. Секрет ее танца таился в сущности. Саманта была призраком. Пусть и приняв физическую форму, она оставалась бесплотным духом, и кружила в настоящем призрачном вальсе, удивлявшим воображение и неискушенный взор. Выскользнув из заколки, ее волосы распустились и усиливали создаваемое впечатление. Колышась будто в потоках воздуха, они производили особый
эффект, дополненный грациозными па и абсолютно неслышными
шагами.
Оставшись на диване, Михаэль наблюдал за Самантой со
странным выражением на лице. Он глядел на нее со смесью удивления, радости и чего-то еще. Затем, словно что-то поняв, поднялся и составил ей компанию. Он вписался идеально. Только что
танцуя одна, Саманта обрела прекрасную пару, в которой и продолжила кружить, не прервавшись даже на секунду.
Полчаса пролетели как одно мгновение. Мелодии сменялись, а
Саманта и Михаэль продолжали танцевать, будто музыка играла
только для них. К тому моменту, как автомат умолк, на них смотрели почти все присутствующие в гостиной. На них смотрел даже
мужчина с лужайки, остановившийся там с большим чемоданом.
Один из новоприбывших, он поставил его у ног с таким видом,
словно избавился от изрядной тяжести. Отирая лоб, он глядел на
422

танцоров и даже снимал их на смартфон. А может, он снимал всю
гостиную, а Саманту и Михаэля в том числе. Перестав танцевать,
они этого не видели. Глядя друг на друга, они подыскивали выражения, как поблагодарить партнера за доставленное удовольствие.
Слова, однако, так и остались невысказанными. Ворвавшись снаружи, взрывная волна в мгновение ока уничтожила всю гостиную,
швырнув ее во власть огня и разрушения.
Осколки стекла еще звенели, отскакивая от перекрытий, а
внутреннее убранство уже пожирал озверевший огонь. Разбросанная взрывом, горела мебель. Ее обломки раскидало по гостиной, и
теперь они пламенели как на полу, превращавшемся в огромный
костер, так и грудой возле стен. Кругом лежали тела. Отброшенные страшным ударом, они упали, где пришлось. Опаленные и изломанные, оборванные и неестественно вывернутые, они исчезали
в хватке огня, скрывались в шлейфах нараставшего дыма. Но не
все. Кому-то не повезло умереть сразу. Оглушенные и израненные,
они не утратили возможность испытывать боль, и боль эта была
ужасной. Их искалеченные, окровавленные тела, откуда торчали
куски стекла и фрагменты мебели, теперь бились в объятиях жгучего пламени. Проникая в легкие, горячий дым выжигал их изнутри, а обожженные глаза уже не видели ничего, кроме ослепляющих мучений.
Горела и земля. Снаружи, на пылавшей лужайке, образовалась огромная воронка, откуда ее клочья разлетелись по округе.
Прилетев в гостиную, они источали особо густой чад. Упав к подножию леса, они горели и там, занимая дымный, характерный для
сырости пожар. Не выдержав ударной волны, на опаленную траву
свалилось несколько деревьев. Их сломанные ветви осыпались далеко окрест, и даже завалили искореженный фонтан, кровоточивший кривыми струйками воды. Всеобщий хаос, наполненный
копотью и пламенем, усиливали пронзительные крики, заполонившие отель. Заискрила проводка. Освещение вырубилось, а затем раздался оглушительный, быстро нараставший треск. Это ломались перекрытия. Поврежденные взрывом, они уже не выдерживали нагрузку и начинали осыпаться, обваливаясь вторым этажом на первый, а затем и крышей.
В чудовищном, невообразимом кошмаре возникло движение.
Это были не языки огня, вздымавшиеся все выше, и не клубы дыма, валившие наружу как из трубы паровоза. Выйдя на середину
того, что некогда называлось гостиной, Саманта озиралась, пребывая в глубочайшем шоке. Отброшенная взрывом как и все, она
упала у дальней стены, но ничуть не пострадала. Она ведь уже была мертва. Огонь спалил ее макияж, сжег настоящую одежду, од423

нако не мог уничтожить одежду призрачную. Он не тронул ее волосы, развивавшиеся в пламенеющем аду, и не опалил роговицы
глаз, взиравших на все с невыразимым ужасом. Не понимая, что
произошло, Саманта стояла неуязвимой, среди чадящей копоти и
ревущего пламени. Затем, исказившись от душевной боли, ринулась на помощь пострадавшим, чьи крики и стоны уже не перекрывали гула страшного пожарища. Но было поздно. Кто мог спастись, успел спастись сам, а остальным уже не помогло бы и чудо.
Примечательное поведение Михаэля не осталось без внимания. Сначала Саманта удивилась, чего это он вдруг умолк, затем
обеспокоилась. Застывшее, как на паузе, его лицо вдруг лишилось
всякой кровинки. Глаза остекленели. Теперь в них едва угадывалась жизнь, а ресницы не трепетали, широко распахнутые, но
словно искусственные. Доселе такой бодрый и общительный, Михаэль внезапно замер, и шевелился не больше, чем музейная статуя. Окинув его внимательным взглядом, Саманта вконец разволновалась. Устроившись в гостиной, они так мило болтали, и на тебе! Запнувшись на полуслове, Михаэль умолк как громом пораженный, и сейчас изрядно походил на Аделаиду, скованную вампирским сном. Но он-то точно вампиром не был, поскольку отбрасывал тень, да и в зеркалах отражался.
Волнение Саманты быстро стало переходить в крайнюю степень тревоги, граничащую с паникой.
— Эй! Эй-эй-эй! Ты в порядке?! Тебе что, плохо?! — взывала она.
Не выдержав, она схватила Михаэля за плечи и стала тормошить,
перепугавшись, не приключился ли у нового друга сердечный приступ. Ресницы Михаэля дрогнули. В глаза вернулось осмысленное
выражение. Лицо осталось бледным, но его черты вышли из окаменения. Проведя рукой по лбу, он глубоко вздохнул и посмотрел
на Саманту так, что та почувствовала, будто ей проникли в самые
потаенные глубины души.
— Как давно ты призрак? — тихо спросил Михаэль.
Сказать, что Саманта оторопела, означало не сказать ничего.
Она была шокирована. Шокирована дальше некуда. Оглушена
всем своим существом, до последнего проблеска мысли. Уставившись на нового друга, она пыталась сообразить, не ослышалась ли,
и что вообще происходит. Пытливый взгляд, с которым продолжал
смотреть на нее Михаэль, выбивал Саманту из душевного равновесия.
— Чего? — пролепетала, наконец, она.
— Когда ты стала призраком? — немного перефразировал свой
вопрос Михаэль.
— Как-ким призраком? Ты что такое говоришь? Это шутка у тебя
424

такая? — попробовала улыбнуться Саманта.
Не получилось. Вместо улыбки у нее вышла гримаса, что только
детей пугать.
— Не бойся. От меня можешь не таиться, — взяв ее за руку, мягко
сказал Михаэль. — Я ведь тоже призрак.
— Серьезно?! Ты тоже?! — разинула рот Саманта, чем автоматически выдала себя с головой.
— Да. И нам нужно срочно переговорить, — кивнул Михаэль. —
Только не здесь, — он выразительно мотнул головой. — Наш разговор лучше не слышать живым.
Беседка, видневшаяся из окна гостиной, хранила немало лесных тайн. Их поверяли здесь белки, прибегавшие погрызть раздобытые орешки; тихонько, сопя и фыркая, бормотали лоси, чесавшие бока о смолистые стволы; нахрюкивали, расширяя ноздри,
любопытные, заглянувшие в гости кабаны. Усевшись на перилах,
ночами их рассказывали совы, порой оглашавшие окрестности
протяжным уханьем. Перестуком копыт, вносили свой вклад и
полнорогие олени, не без удовольствия жуя оставленную кем-то
булочку. Тайны поведывали и люди. Как правило, влюбленные,
приносившие друг другу свои вечные клятвы. В объятиях чарующего леса, они носили особую романтичность и особый же отпечаток, проникновенно достигая самых глубин трепещущего сердца.
И вот сегодня, в это обычное осеннее утро, беседка узнала еще одну тайну, добавленную в ее незримую копилку.
Призраки разнились не только поведением и причиной, по
которой задержались в мире живых. Их также отличали уникальные, присущие им умения. Они зависели от того, кем призраки
были при жизни, какие поступки совершали и как относились к
окружающему, начиная от других людей и заканчивая самыми
крошечными существами. Помощь детям и старикам шла рука об
руку со спасением бездомных животных, а исцеленная птичка
имела не меньшую ценность, нежели перевязанный боец. Срубленное или посаженное дерево, разбросанный или собранный мусор, сломанная или починенная скамейка — в выборе между разрушением и созиданием влияло решительно все. Физические проявления комбинировались с нематериальными. Грубость шла в
противовес вежливости, алчность бескорыстности, ненависть
любви и безразличие вниманию.
Исходная концепция была не нова. Ей следовало практически любое учение, религиозное или нет. Особенность заключалась
в том, что в действительности формировалась не только душа, но
и ее возможности. Одним мерилом, определить ее в рай или ад,
дело не ограничивалось. Душа воплощалась не просто в мыслях,
425

но и возможности их проецировать. Выражать себя. Творить и нести в мироздание свои устремления, осуществлять заслуженное и
предназначенное только ей. Со смертью ничего не прекращалось.
Та была лишь рубежом — особой чертой, после которой душа обретала силу, зависящую исключительно от того, как она проявила
себя при жизни.
Злые призраки умели то, что и относилось исключительно к
злу. Проведя не лучшую жизнь, они и после смерти не могли сотворить ничего хорошего. Они излучали холод. Настоящий, а не
только при прямом контакте. Иные обладали способностью заморозить целую комнату, а в редких случаях и побить заморозком
посевы. Некоторые влияли на погоду. Зачастую — неосознанно, но
именно из-за них иногда, просто из ниоткуда, налетал ураган или
обрушивался на землю град, гремучий проливной дождь или песчаный самум. Встречались и такие, которые зажигали огонь, а то
и устраивали пожары. Как правило, это списывалось на неисправную проводку, ибо кто додумался бы заявить, что это дело
рук недоброго призрака.
Испорченные продукты, отравления и даже болезни были
присущи тем, кто умел творить более сильное зло. Прокисшее молоко, сгнившие зерна, протухшее мясо могли иметь не бытовую
причину, а оказаться воздействием призрака. Необъяснимо плохое
самочувствие, желудочные колики, скачки давления, непрестанную головную боль и даже токсикоз частенько списывали на что
угодно — даже на сглаз, от которого носили амулеты и бормотали
заговоры. В каком-то смысле, это и впрямь был сглаз, однако не
колдуна, ведьмы или завистника, а умершего человека, который
при жизни натворил немало плохого и после смерти продолжал
вредить живым.
Кожные высыпания и неизлечимые, прогрессирующие аутоиммунные заболевания частенько провоцировались призраками,
целенаправленно или бессознательно желавшими зла. Они губили
домашних животных, иногда, от сильнейшей ненависти, вызывая
падеж скота. Детские хвори не всегда носили естественный характер. Необъяснимая, быстро прогрессирующая онкология поражала многих, и никто не догадывался, что причиной тому порой
становилась чья-то злая воля. Разнясь по силе, одни призраки наносили незначительный вред, другие причиняли его в исключительной мере.
Самые опасные могли убивать. Их прикосновение и воплощаемые предметы несли погибель, обычно неотразимую для беззащитных животных и людей. Встречались призраки, которые
мстили за собственную смерть, и временами проделывали это до426

вольно изощренно. Иные пребывали в своих кошмарах, сражаясь
с собственными демонами, но попутно умерщвляя всех подряд,
когда по особому выбору, а когда и спонтанно, без всякой конкретной цели. Некоторые убивали просто потому что. Потому что
могли. Потому что это приносило им какие-то чувства, причем не
обязательно удовлетворения. Потому что они только и умели убивать.
Нейтральные духи не умели практически ничего. Серые и непримечательные при жизни, они оставались таковыми и после
смерти. Шумовые эффекты, стенающие звуки, игра света, таинственные следы и незатейливое передвижение вещей — вот обычно
и все, чем ограничивались их скромные способности. Проявляясь
классическими привидениями, они иногда пугали людей, однако
реального вреда не причиняли. Кесарю — кесарево. Прожитые
впустую годы, бесплодно растраченная жизнь, ее невостребованный дар накладывали свой отпечаток, неизменный после перехода
в мир иной. Возможности души формировались в период ее земного существования. В дальнейшем они лишь совершенствовались, но оставались прежними. Чтобы это преодолеть, принципиально изменить свой потенциал, душе следовало отправиться на
новый круг, что было далеко не для всех доступно и предначертано.
На добрых призраков влияли те же основы. Их способности
широко разнились, проистекая из хороших поступков и глубины
светлой души. Их специализация напоминала выбор, который делают люди, осваивая ту или иную профессию. Вот только люди
выбирали осознанно, а призраки наследовали то, что заслужили.
Одни обладали тем, что называлось ярко-выраженным телекинезом. Порой они перемещали даже бетонные плиты и груженые автомобили. Зачем? Сдержать обрушение дома, чтобы избежать человеческих жертв, или предотвратить аварию, когда машина теряла управление. Их вмешательство было самым непосредственным, а живые его даже не замечали. Несостоявшаяся
катастрофа никогда не попадала в СМИ, и о спасенных жизнях,
не зная о том, какая опасность им угрожала, не писали.
Некоторые призраки умели вызывать дожди, однако не разрушительные, а животворящие, дарившие влагу измученной земле. Чахнувшие растения вызывали у них душевную боль, а страдающие животные бередили бесплотное сердце. Сберегавшие природу живыми, они заботились о ней и мертвыми. Эти призраки
очищали землю от ядов, разлагали опасные отходы, дарили растениям тепло, а крошечным созданиям защиту. Они разгибали поникшие деревца, укрепляли треснувшие стволы деревьев, оберега427

ли ростки и даже опыляли цветы, если наблюдался дефицит насекомых. Поддерживая плодородие, они, порой, старались изменить
и безжизненные пустыни, однако обратить пески в цветущий
край оставалось их недостижимой мечтой.
Призраки-воины боролись со злом и всеми известными его
проявлениями. Они отпугивали недобрых призраков, гоняли нежить, вплоть до уничтожения, и даже посягали на демонов. Последние, конечно, были им не по зубам, но осложнить задуманное
очень даже удавалось, вплоть до полного его саботажа. Как бы демону ни хотелось, он не мог атаковать доброго призрака, и тем более затащить его в ад. Призрак же, завидев демона, всячески портил ему жизнь, мешая строить козни и вредить людям.
Воины отличались тем, что умели воплощать предметы. Хоть
и недолговечные, обычно исключительно нематериальные, те эффективно противодействовали злу, разили его в самых уязвимых
местах. Используя физическое и бесплотное, эти призраки сражались не хуже живых, только совсем с другими врагами. Они повергали чудовищ, могли прикончить вампира и дать отпор бесу, а
иногда, в силу обстоятельств, даже ангелу, если не разделяли его
намерений.
Отдельной когортой шли хранители. Самые настоящие хранители, отводившие угрозы и напасти от какого-нибудь человека.
Обычно такие призраки уступали ангелам, однако встречались
случаи, когда они их превосходили. Они отклоняли пули и осколки, сдували удушливые испарения, гасили губительное пламя и не
давали провалиться в опасные ямы. Страшная топь, скованная их
волей, не получала очередную жертву. Утопающий, хватавшийся
за соломинку, внезапно ее обретал, порой даже не понимая, как
выжил и очутился на берегу. Хранители придерживали людей перед проносившимися машинами, отводили удары током, не позволяли сорваться с высоты. Они заботились о младенцах в колыбельках, незримо поддерживали детишек под руки. Спектр их
деяний был широк, а люди, в наполненном событиями мире, о таком вмешательстве даже не догадывались. Любое, даже самое невероятное событие списывалось на случайность, а что не удавалось списать, то трактовалось как сейчас неизвестное науке.
В особо редких случаях добрые призраки могли исцелять. Это
даровалось лишь тем, чья душа была преисполнена любви к ближнему, и при жизни дарила окружающим тепло и заботу. В зависимости от набранной силы, личности призрака и его особенностей,
исцеление носило разный характер, проявляясь умеренно и вплоть
до невероятной мощи. Они заживляли раны, останавливали кровотечения, лечили болезни и уничтожали опухоли.
428

Целители унимали боль. Они затягивали трещины в костях, а
иногда и сращивали их, по мере своих возможностей. Особо сильные призраки обращали вспять даже некроз, справляясь с омертвением тканей лучше любого хирурга и антибиотика. А еще такие
призраки исцеляли не только тело, но и психику, залечивали душевные раны и от живых, и от мертвых. Ни один психиатр не сумел бы избавить пациента от воздействия беса или вампира. Призрак-целитель был способен изгнать обитателя ада, причем без
всякого продолжительного и опасного экзорцизма. Он разил его
сущность, обосновавшуюся в человеке, не позволял цепляться за
душу, которая ей не принадлежит. Развеивая дурман, нивелируя
пагубные чары, он очищал сознание людей, избавлял от злых оков
и вампирской воли. Его чудодейственные прикосновения унимали
многое. Его доброе сердце и сострадательная душа порой творили
поистине невозможное.
В астрономически редких случаях призраки излучали свет.
Первозданный, абсолютно белый свет, присущий лишь тем, чья
душа была кристально чиста. Они не били молниями, не ворочали
камнями и не поднимали посевы. Они не отводили пули и не сковывали болото льдом, не влияли на погоду и не баюкали цветы и
зверей. Формально, они вообще не имели ярко-выраженных способностей, и при этом были самыми могущественными среди всех.
Иной раз и сами того не ведая, они обладали уникальными возможностями, выходившими за рамки обычных земных дел.
Умения призраков частенько комбинировались. Они не обязательно владели чем-то одним. Широта души, разнообразие ее
поступков и уровень развития могли воплощаться в очень сложные формы, наделять целым спектром различных талантов. Для
неискушенного, никогда не слышавшего о таком человека все это
напоминало колдовство. Тонкость заключалась в том, что по сути
это и было колдовство. Точнее, то, что люди считали таковым. В
мире живых действительно встречались ведьмы и колдуны, шаманы, гадалки и заклинатели всех мастей. Они и впрямь обладали
многими возможностями, апеллируя к небесам и аду, взывая к
разнородным покровителям и черпая силу в целом наборе источников. Вот только обычно чудеса и обереги, необъяснимые вещи и
настоящее волшебство творили именно призраки, веками, тысячелетиями обитавшие среди людей.
Михаэль умер восемь лет назад. Его друзья об этом даже не
знали. До того рокового дня они видели его живым, а затем, ничего не подозревая, продолжили общаться с мертвым. Михаэль старательно хранил свою тайну. Он никогда ничем себя не выдавал,
хотя, казалось бы, за столько времени, при тесном общении с жи429

выми он просто не мог хоть в чем-то не проколоться. Его осмотрительности и умению себя вести следовало отдать должное. Роль
живого человека он играл поистине великолепно, ни разу никому
не дав и малейшую пищу для сомнений. И все же он сохранял
свой секрет не только благодаря осторожности и уму, а не в последнюю очередь исключительному таланту. Михаэль предвидел
будущее.
Предпосылками, тогда еще слабо развитое, ясновидение проявлялось с юных лет жизни. Мимолетно, фрагментарно, отрывочными видениями и непонятными образами, оно напоминало непродолжительное расстройство мыслей, сбой в нервной системе и
последствия волнения. Ярче всего оказывались дежавю. Частые и
сильные, они нарастали по мере взросления, и объяснению не подлежали. Михаэль обращался к невропатологам. Те не находили никаких патологий, прописывая ему успокоительные и витамины.
Таблетки не помогали. Видения приходили чаще, а дежавю случались с завидной регулярностью. Лишь позднее, уже после смерти,
Михаэлю стало известно, что это были никакие не дежавю. Так
проявлялась его способность увидеть грядущее, о которой он просто не ведал, и уж тем более не ведал, как ее раскрыть.
Михаэлю открывалось не обязательное, а вероятное будущее.
Спонтанно, но одновременно вполне ожидаемо. Он точно не знал,
когда именно и что увидит, однако знал, что это вскоре произойдет. В отель "Scandic Pinelodge" он приехал не случайно. Его позвали друзья, однако приглашение он принял благодаря видениям.
Являясь последовательной чередой, каждый новый раз они вели
его вперед, раскрывая все больше деталей, но до последнего утаивали развязку. Она предстала уже здесь, в сцене с танцующей Самантой. Взрыв, смерть и хаос, гудящее пламя и изувеченные тела… Михаэль понял, что произойдет. А еще он понял, кем была
Саманта, о подлинной сущности которой он уже догадывался и
так. Ничуть не пострадав, стоя посреди огня, она предстала в своем истинном обличье, известном Михаэлю очень хорошо. Узнав,
кто его новая знакомая, он также узнал и то, что на предотвращение трагедии у него остались сутки.
Расписывая особенности призраков, Михаэль делал это не для
красного словца. Желая поделиться видением, он поведал, что обладает даром предвидения, и внезапно выяснил, что Саманта ничего не понимает. Не понимает настолько, что даже не разбирается в собственной природе. Это его не особо удивило. Многие,
очень многие призраки действительно не знали, на что способны,
и тихо бродили по земле, ничего не замечая и думая о своем. Михаэля поразило другое. Саманта однозначно была необычным при430

зраком, а не рядовой, не слишком одаренной тенью. Она отдавала
себе отчет, кем стала, и действовала в соответствии со своей уникальной сущностью. При этом она и понятия не имела, что и зачем
делает. Складывалось впечатление, что ей просто пользуются. Ктото направлял ее как инструмент и не удосуживался разъяснить детали. Эта версия попахивала конспирологией, присущей любителям заговоров, однако она лучше всего все объясняла. Кто бы ни
руководил Самантой, он желал использовать ее в своих интересах,
а излишняя осведомленность могла этому помешать. Генералы не
любят посвящать солдат в свои замыслы, чтобы те не вздумали
оспаривать приказ.
Подозрения Михаэля укрепились, когда он выяснил, что Саманта прибыла не одна. Услышав про грядущую трагедию, узнав,
что ее новый знакомый тоже призрак, она была вынуждена частично поведать и о себе. О Лувре, Луи XVII, Бельмегоне и Ларэндиме она, разумеется, умолчала, однако сообщила, что выполняет
здесь некое задание. Она, мол, прибыла сюда с двумя людьми и в
компании еще одной особы. Увы, болтать сверх этого она не вправе, поскольку не знает, может ли новому знакомому доверять.
— Твоя коллега нежить? — подумав, спросил Михаэль.
— Как ты узнал?! — поразилась Саманта.
— Предположил, — улыбнулся Михаэль. — Упоминая о ней, ты была очень экспрессивна. Ты аж затряслась, уверяя, что она тебе не
подруга. Значит, вы не в ладах, потому что она, скорее всего, твоя
противоположность. Ты добрый призрак. Следовательно, она злой.
И при этом вряд ли призрак, иначе ты вела бы себя иначе. Похоже, до сих пор ты с другими призраками особо и не общалась. Что,
кстати, странно, но только если… Скажи, а кто эти люди, с кем ты
приехала, и они ли поручили тебе некое задание?
Саманта очень хотела слушать, и очень не хотела отвечать.
Михаэль рассказывал удивительные, чрезвычайно полезные вещи.
Она же банально не знала, имеет ли право посвящать его в свои.
— Прости, это не моя тайна, — смутилась Саманта.
— Значит, не они. Значит, это кто-то очень серьезный и могущественный. Настолько, что ты опасаешься его упоминать, ибо не
знаешь, как я на это отреагирую, — заключил Михаэль.
— С тобой опасно разговаривать, — насупилась Саманта.
— У меня еще вопрос. Не бойся, не о твоем окружении, — заметив
напряжение собеседницы, успокоил ее Михаэль. — Я не мог не заметить, что ты совсем не рассказала о себе. На то есть веская
причина?
— Я просто не помню, — не стала таиться Саманта. — Хотела бы
вспомнить, да не получается. По моей одежде ты уже догадался,
431

что я из прежних веков. Я действительно из Лондона, а в данный
момент обретаюсь в Париже. И я действительно работала в сиротском приюте, ибо у меня сохранились воспоминания о тамошних
детях. Но это правда все, что я могу о себе сообщить. Большего не
знаю и сама.
Интригующих загадок прибавлялось. Михаэль окинул Саманту оценивающим взглядом и понял, что она не лжет. Такие, как
она, просто не умели лгать.
— Это очень странно, — задумчиво протянул он. — Возможно, я
сумею в этом разобраться. Сумею тебе помочь. Только давай сначала займемся нашей маленькой проблемой. В вероятном будущем
завтра произойдет взрыв. Подчеркиваю — в ВЕРОЯТНОМ. Возможно, не завтра, и даже не в нашем отеле, но где-то точно произойдет. И лучше бы нам с выяснением не тянуть. Теперь, когда
нас двое, мы быстрее разберемся, что к чему. Ты же мне поможешь?
— Да! — с готовностью кивнула Саманта.
— Тогда за дело. У меня уже есть пара соображений. Давай вернемся в отель, о них я поведаю тебе по пути, — предложил Михаэль.
— А ты расскажешь мне потом о Вуали? — живо спросила Саманта. — Что это такое, ну и вообще.
— Что? Ты даже этого не знаешь?! — вконец поразился Михаэль.
Саманта смущенно развела руками.
— Не знаю, кем были твои учителя, но у меня к ним назрела пара
серьезных вопросов, — очень выразительно произнес Михаэль. —
Обещаю, я буду лучшим наставником, чем они. Но это позже. Давай предотвратим трагедию, а потом уже поговорим.
Саманта не возражала. Протянув ей руку, Михаэль скрепил договор рукопожатием.
День только начинался. Растолкав дождливые тучи, с просветлевшего неба выглянуло солнце. Золотясь и краснея в его лучах, на землю оседали опавшие листья. Кружась в прозрачном
воздухе, они посверкивали капельками воды и тихо шелестели
свою осеннюю песню. Кругом стояла тишина, нарушаемая лишь
дыханием леса и приглушенными звуками из отеля. Поразительные, наполненные тайнами слова услышала только беседка, но она
надежно сокрыла их в глубине своей белоснежной, присыпанной
веточками резьбы. Покинув ее увитые плющом объятия, оба призрака быстро пошли к лужайке. Пока еще не пылающей лужайке,
за которой виднелась пока еще целая гостиная.

432

– 10 –
Разведать, где что находится, для пары призраков было совсем нетрудно. Во всяком случае, на небольшой площади отеля.
Они не стучались в двери номеров и не дожидались, пока их постояльцы уйдут. Запертые замки не представляли для них осложнений, как и наличие людей. Пользуясь бесплотностью и невидимостью, призраки проходили сквозь стены. Более того, они проходили и сквозь вещи. Им не требовалось открыть шкаф, чтобы изучить его содержимое. Они просто заглядывали внутрь прямо через
дверцы. Это же относилось к чемоданам и дорожным сумкам, исключая те, где внутри практически не оставалось свободного места. Такие приходилось вскрывать, когда хозяев не оказывалось
поблизости, однако надолго это тоже не затягивалось. В результате
еще до того, как солнце склонилось к горизонту, призраки узнали
предостаточно.
Документы, разговоры, примечательные вещи и прочие улики сложились воедино. Новую группу гостей, накануне прибывшую в "Scandic Pinelodge", составляли так называемые экотеррористы. Оберегая природу в той мере, в какой это соответствовало
их представлениям, целью они наметили партию геологов. Те вели
разведку в этих краях, и довольно интенсивную. Экотеррористы
собирались им помешать. Обойдись дело несколькими скважинами, они, быть может, и воздержались бы от всяких акций. Геологи,
однако, на достигнутом останавливаться не собирались. Результаты изысканий заставляли предположить, что за ними последует и
добыча. По мнению экотеррористов, ее грядущие масштабы выглядели угрожающе. Не столько идеалисты, сколько фанатики, они
препятствовали всему, что якобы превращало Норвегию из края
нетронутой природы в промышленную свалку. Радикальными, до
крайности, методами они при этом не гнушались. С их точки зрения, взорвать лагерь геологов было хорошей идеей. Проблема заключалась в том, что подрывники из них оказались так себе. Проблема для призраков, которые нашли целую дюжину сомнительных зарядов.
Хоть и самодельные, взрывные устройства обладали серьезной мощью. Об этом говорило видение Михаэля, с пылающей гостиной и обваливающимся отелем. Вот только отель экотеррористы
уничтожать не собирались. Детонация произошла случайно, вследствие хрупкости и недоработки конструкции. Технически, она
могла произойти в любой момент, при перемещении того же набитого зарядами чемодана, что в итоге и приключилось.
Обнаружив угрозу, призраки не решились устранить ее само433

стоятельно. Пойди что не так, они спровоцируют трагедию, которую пытались предотвратить. Им требовалась помощь, однако с
той получалась очередная загвоздка. Даже если Саманта известит
сопровождающих, вдвоем те не факт что управятся. Они же не
специалисты по разминированию, а вызванные специалисты прибыть банально не успеют.
— Отвлеки их, а я унесу бомбы подальше от отеля, — взвесив все
"за" и "против", предложил Михаэль.
— А если рванет? — возразила Саманта. — Твое видение станет
реальностью, только твоими же руками.
— Но ведь нельзя же совсем ничего не делать! — воскликнул Михаэль. — Или ты хочешь перебить террористов, всех до единого?
Если что, я не убийца. Они, конечно, преступники, но не я. Мы
можем попробовать скрутить их поодиночке, однако не факт, что
получится. Мы призраки, а не спецназовцы. Если террористы
всполошатся — пиши пропало.
— Надо выиграть время, — поразмыслив, заявила Саманта.
— Как? — развел руками Михаэль. — Я бы заморозил бомбы, чтобы ни одна искра не пробежала, да не умею. И ты, насколько я
понял, тоже.
— Есть у меня одна идея, — мрачно сказала Саманта. — Правда,
она мне самой не нравится, зато сработает наверняка.
Отлеживаясь в свое удовольствие, Аделаида была крайне недовольна, когда ее растолкали. Это недовольство резко усилилось
при виде добродетельного призрака. Затем сменилось изумлением,
едва она усвоила, чего от нее хотят.
— Минуточку, — подняла палец Аделаида. — Ты просишь меня
вмешаться? ТЫ? Чтобы я применила свои вампирские способности? Я правильно тебя поняла? Ничего не перепутала?
— Ты умеешь очаровывать людей. Вот и очаруй их. А Лунгвист и
Макколл вызовут помощь, — хмуро уточнила Саманта.
— Тебе прекрасно известно, как именно я их очаровываю, — выразительно оскалилась Аделаида. — Чтобы сработало наверняка,
без хорошей трапезы не обойтись.
— Пайка же ты не убила, а он был рабом твоей воли, — скрепя
сердце, напомнила Саманта.
— За несколько… гм… встреч, — парировала Аделаида.
— Воздержись от ложной скромности. Она тебе не идет, — поджала губы Саманта. — Теперь мне хорошо известно, как сильно ты
воздействуешь на людей.
Полулежа на постели, будто грациозная пантера, Аделаида
обдумывала предложение. С самой идеей она уже мысленно согласилась, однако намеревалась выторговать для себя преференции.
434

Если уж святоша обращается к вампиру, значит, дело дрянь. Следовательно, она пойдет на определенные уступки.
— Хорошо. Я окажу тебе эту услугу. Но у меня есть условие, — неторопливо произнесла Аделаида. — Я действую по своему усмотрению. По ситуации. Никаких ограничений.
— Это неприемлемо! Это означает, что я заведомо разрешаю тебе
убивать! — вспыхнула Саманта.
— Слушай, добродетельная дура! Что делает спецназ, когда штурмует террористов? Или даже простых грабителей банка? Он точно
боится кого-нибудь пристрелить, или поступает по обстоятельствам?! — возмутилась Аделаида. — Снайперы для чего сидят? А о
потерях среди заложников слыхать доводилось? Я чем хуже? В
общем, или я сама принимаю решения, или обходись без меня.
Или так, или никак.
Заслышав такие речи, Саманта изрядно осерчала, однако результат говорил сам за себя. Через полчаса часа, когда она обдумала
ситуацию без эмоций, переодетая Аделаида покинула номер.
Рассеянный свет отеля играл вампиру на руку. Заметить отсутствие его тени было весьма непросто, если вообще возможно.
Вот зеркала оставались его неизменным врагом. Помимо прочих,
зеркала в ресторане, где он наметил свою первую цель. Обосновавшись у барной стойки, там сидел русоволосый мужчина, с
пышными усами без бороды. Потягивая эль, он то и дело писал
кому-то через смартфон. В руках он его не держал. Читая сообщения, он брал его только для ответа, а потом клал рядом на стойку.
Правда, только до тех пор, пока откуда-то не выскочила черная
кошка. Проворная и здоровая, она схватила смартфон зубами и
дала деру.
Опешив от произошедшего, несколько секунд русоволосый
лишь моргал, вытаращив вслед кошке глаза. Потом, заорав, ринулся в погоню за собственностью. Теоретически, вороватая кошка могла удрать куда угодно, однако долго бежать за ней не пришлось. Выскочив в коридор, русоволосый свернул туда, куда
мелькнул черный хвост, завернул за угол и наткнулся на молодую
женщину. В красном вечернем платье, она была сама грация, однако не только это привлекло внимание русоволосого. В руке она
держала его смартфон.
— Это, случайно, не ваш? — обворожительно улыбнулась она, протягивая хозяину его имущество.
— Мой! — радостно воскликнул русоволосый, заполучая смартфон
обратно. — Премного благодарен! Где вы его нашли?!
По его разумению, грациозная красавица к похищению уж точно
была непричастна.
435

— Пробегала тут одна хвостатая бестия, обронила, — подтвердила
его догадку молодая женщина. — Я с ней уже знакома. Она умудрилась стащить мою косметичку. Кстати, меня зовут Аделаида. А
вас?..
— Хенрик Лунд, — представился русоволосый. — Не желаете ли
чего-нибудь выпить?
— Не откажусь, — чарующе свернула глазами Аделаида. — Но
только не в ресторане, а более уединенной обстановке.
Вампиру даже не понадобилось имитировать употребление
алкоголя, то есть набирать его в рот, а потом украдкой выплевывать. Оставшись с жертвой наедине, он сразу приступил к делу.
Через час русоволосый Лунд стал рабом его воли. Взирая на мучителя с обожанием, он был готов сделать для него все, что угодно.
Мерцающие глаза лишили его всяких сомнений и осторожности.
Отвечая на вопросы, он прямо-таки сиял от счастья, удовлетворить любопытство вожделенной красавицы.
Аделаида узнала многое. Практически все. Исходные сведения от призраков оказались верны. Хенрик Лунд был лидером экотеррористов. Это он руководил их операцией. Он же выбрал цель,
место и время. Прибыв с ним в отель, четверо подчиненных готовили грядущий поход и заряды. "Scandic Pinelodge" был их перевалочным пунктом, последней остановкой перед нанесением удара.
Завтра они собирались погрузить бомбы в машину, а потом, ближе
к вечеру, выдвинуться к лагерю геологов.
Из четверых исполнителей Аделаиду заинтересовал лишь
один. Такой же русоволосый, как и Лунд, он не носил усов, зато
регулярно оглаживал пышную бороду. Это он отвечал за изготовление зарядов, и он же, по идее, знал, как их обезвредить. Исполняя желание своей красавицы, Лунд позвал его в номер. Едва объявившись на пороге, этот умелец, носивший фамилию Юнгквист,
тут же попал к вампиру в оборот. Усыпив свою первую жертву,
тот вплотную занялся второй, и к сумеркам выяснил все про бомбы и детонаторы.
Опасения призраков оказались небезосновательны. Следуя
приказу Аделаиды, русобородый Юнгквист показал ей свои изделия, которыми весьма гордился. В таких штуковинах она не разбиралась, однако их внешний вид говорил о многом. Надежность
самодельных зарядов оставляла желать лучшего. Оценивая ситуацию, Аделаида пришла к выводу, что версия о случайном взрыве
подтверждается. Сработает ли спонтанно детонатор или оторвется
какой-то проводок — она не знала, но и выяснять не собиралась.
Обращаясь со взрывчаткой, Юнгквист проявлял огромную осторожность. Он объяснил, что его устройства весьма чувствительны.
436

Они, мол, намеренно сделаны так, чтобы осложнить задачу любому потенциальному саперу. Обезвредить их после активации почти невозможно.
Юнгквист не преувеличивал. Он использовал широко известный и при этом весьма опасный принцип взрывателя. Вокруг центрального, в виде стержня, контакта располагался круг. Стержень
представлял собой балансир. Даже при незначительном колебании
он смещался так, что контакт замыкался, а это приводило к детонации. До поры, разумеется, подвижность исключал предохранитель, но именно в нем, видимо, и было дело. В какой-то момент, в
одной из бомб он соскочил, что и привело к тому кошмару, который явился Михаэлю. О нем, разумеется, Аделаида не знала, услышав про угрозу взрыва от Саманты. И к ней, все разузнав, она
не пошла. Пользуясь обещанной свободой, она разрешила ситуацию по-своему.
Кроме Лунда и Юнгквиста, трое других исполнителей особой
угрозы не представляли. Жалкие фанатики, они играли роль чернорабочих, то есть носильщиков и обслуживающего персонала.
При случае, они бросались грудью на амбразуру и отвлекали внимание на себя. В целом, Аделаиде было наплевать на их идеологию
и обязанности. Она придумывала, как обернуть ситуацию в свою
пользу; сделать так, чтобы и рыбку съесть, и косточкой не подавиться. Решение напросилось само собой. Обезвредив троицу рядовых экотеррористов, двух самых опасных она оставила для себя. Хорошенько отпив из первых трех, Аделаида спеленала их будто младенцев и уложила в номере. Живыми. Лунда и Юнгквиста
она увела в лес, и оттуда те уже не вернулись.
Когда Аделаида, наконец, объявилась у сопровождающих, те
уже теряли терпение. Согласно графику, в экспедицию следовало
отправиться еще полтора часа назад. Саманта успокаивала их,
как могла, объясняя, что причина для задержки более чем весомая. Какая — она не говорила, ссылаясь на особенности дела, чем
вызывала еще большее неприятие.
— Порядок, — сообщила, появляясь на пороге, Аделаида. — Трое
лежат рядком, не шелохнутся. Можете их брать и допрашивать.
На разговор с двумя другими я бы не рассчитывала.
— Ты это о чем? — осведомился агент Макколл.
— А святоша вам не рассказала? — усмехнулась Аделаида. — Она
тут наткнулась на экотеррористов. Попросила меня их обезвредить. Я обезвредила. Бомбы, кстати, лежат в номере у некоего
Юнгквиста. Я бы, на вашем месте, вызвала саперов. Не трогайте
их сами, а то взорвутся. Самого Юнгквиста тоже могу предоставить, если захотите. Он в лесу, вместе с их главным, Лундом. Не
437

бойтесь, они никуда не убегут. Покойникам не свойственно развивать излишнюю прыть.
Уразумев, о чем идет речь, агент Макколл и полковник Лунгвист бурно потребовали объяснений. Аделаида самоустранилась.
Вальяжно расположившись в кресле, как организатору, она предоставила это Саманте. Сердито косясь на вампира, та болееменее смогла все прояснить. Мол, она случайно обнаружила угрозу, сообщить о которой вот так запросто не могла. Опасаясь худшего, она привлекла Аделаиду, а теперь, когда опасность миновала, извещает сопровождающих.
За доказательствами дело не стало. Пройдя в указанный номер, агент и полковник действительно нашли бомбы. Нашли они и
троицу экотеррористов, из тех, кому повезло остаться в живых.
Приведенные Аделаидой в чувство, они подтвердили всю историю. Вот Лунд и Юнгквист подтвердить ее не смогли. Их хладные
трупы были обнаруженные позднее. Там, где их сначала осушила,
а затем присыпала листьями Аделаида.
Инкогнито Михаэля осталось нераскрытым, как сразу, когда
Саманта открылась сопровождающим, так и погодя, по прибытии
вызванного подкрепления. Эвакуация из отеля не объявлялась.
Отдыхающие ничего не подозревали. Смертоносные заряды были
обезврежены и благополучно увезены. Захваченную троицу также
забрали без привлечения внимания. Сетуя на судьбу, она ругала
власти, содействовавшие губителям природы, и тосковала по Аделаиде. По факту же этим глупцам следовало власти благодарить. С
оглядкой на них, вампир не решился прикончить всех террористов, ограничившись двумя. Мол, ситуация обязывала. Что же касалось природы, то видение Михаэля уж точно не выставляло их
безвинными агнцами. Огня и разрушения в нем было предостаточно.
— Кто бы ни обезвредил бомбы, это были не люди, — сообщил он
Саманте, едва у них выдалась минутка для уединения.
— А кто? — жадно спросила она.
— Не знаю. Просто интуиция, — покачал головой Михаэль.
— Я сдержала обещание. Не обмолвилась о тебе и словом. А ты
обещал мне многое рассказать, — ревниво напомнила Саманта.
— Не переживай, не обману, — улыбнулся Михаэль. — Только обожди денек-другой. Пусть все уляжется. Займись пока своими делами. Когда ваши агенты уйдут, тогда и поговорим.
Самодовольство вампира выросло как на дрожжах. Или нахальство — Саманта, досадуя, не разбирала. Оказав людям услугу,
Аделаида вела себя как спасительница мира. Расхаживая по отелю, она вертелась под ногами черной кошкой или маячила томной
438

обольстительницей. Она имела наглость представиться подругой
Саманты, и той, хочешь не хочешь, пришлось с этим мириться.
Друзья Михаэля приняли ее в свою компанию, не подозревая о
том, с кем имеют дело. Знал только Михаэль, но он помалкивал,
стараясь вообще с Аделаидой не встречаться. Находясь вблизи, та
быстро раскусила бы, что он не человек. Обмануть чутье вампира
надолго не получится, поэтому Михаэль скрывался в номере, ссылаясь на плохое самочувствие.
Став заложницей ситуации, Саманта негодовала, однако поделать ничего не могла. В конце концов, она сама привлекла Аделаиду — следовательно, пенять ей на поведение ну никак не получалось. Примелькавшись в отеле, вампир продолжал играть отведенную ему роль, и его исчезновение вызовет больше вопросов,
нежели присутствие. Саманта лишь ждала, когда история с бомбами закончится, и была безумно рада возобновлению ночных вылазок. Завершив дела в "Scandic Pinelodge", вызванные специалисты отбыли. Агент Макколл и полковник Лунгвист вернулись к
своим прямым обязанностям, а это означало, что вампир и призрак вернулись к своим.
Три ночи подряд прошли бесплодно. Прочесывая сектор за
сектором, Саманта и Аделаида не халтурили, однако результата не
добились. Аделаиду это не слишком волновало. Неплохо подкрепившись, она сохраняла достаточно сил, чтобы не беспокоиться о
будущем. Ее извечная жажда не унималась, но находилась под
контролем, напоминая о себе, однако в сознании не доминируя.
Спокойная и самоуверенная, Аделаида исправно выполняла свои
обязанности, чем раздражала Саманту еще больше. Ведь для нее
время было роскошью. Назначенный Ирменгардой, срок вскоре
истекал, а она застряла тут, носясь как угорелая по лесам Норвегии. Симпатий к Аделаиде это уж точно не прибавляло, особенно
на фоне ее поведения.
Кровожадное чудовище вело себя на равных, да еще пробравшись в человеческое общество. Вот уж точно дашь палец —
всю руку отхватит.
— Ты бы не зарывалась. Мое терпение не безгранично, — процедила Саманта, не находя в происходящем ничего хорошего.
Завоевав всеобщие симпатии, Аделаида стала своей у большинства постояльцев отеля. Остроумная и грациозная, она была украшением любой компании, куда ее и звали, по поводу и без. Вернувшись с ночной вылазки, она не собиралась валяться в номере,
а принимала поступившие приглашения.
— Скажи это зеркалу, когда тебе опять понадобится моя помощь,
— фыркнула Аделаида. — А я ушла играть в карты.
439

И она действительно ушла, ни у кого особого разрешения не
спрашивая. Саманта, впрочем, хоть и злилась, но сегодня не возражала. Наконец-то оставшись одна, она отправилась повидаться
с Михаэлем.
Михаэль куда-то подевался. Не найдя его в номере, Саманта
обошла весь отель, а затем и прилегавшую территорию. Новый
друг как сквозь землю провалился. Хорошенько поразмыслив, Саманта поняла, что даже не в курсе, когда именно он исчез. Сказавшись больным, он скрывался в номере, куда особо никто не заглядывал. Но там ли он оставался все это время?.. Гадая, не случилось ли чего, Саманта прогулялась по лесу, еще раз осмотрела беседку и даже сходила к речке, где ловили форель. Михаэль так и
не появился. Его мобильный телефон остался в номере, а куда он
подевался сам — оставалось неизвестным. Будучи призраком, он
мог бесследно исчезать и появляться когда угодно, что в итоге и
произошло. Саманта не знала, куда и в какой день отправился
Михаэль. Не узнала она и о его возвращении. Точнее, узнала, но не
совсем о возвращении и через третье лицо.
— Ваш друг просил вам передать, — постучавшись в номер, сказал коридорный.
Опустив глаза, Саманта увидела, что он протягивает ей конверт.
Чем бы ни занимался Михаэль, по какой бы причине ни исчез
— он не удосужился об этом написать. Разволновавшись, Саманта
распечатала послание, но не обнаружила даже коротенькой записки. Внутри, в безликом неподписанном конверте, оказалась
карта. Это была карта региона, где располагался отель "Scandic
Pinelodge". На ней, жирным красным маркером, кто-то очертил
неровный овал, куда попадала часть далекого предгорья. "Ищите
здесь", гласила надпись, выведенная чьей-то рукой. Вероятно, рукой Михаэля, поскольку рядышком, в качестве подсказки, примостилась одинокая буква "М".
— Так-то ты держишь обещание, — проворчала Саманта, которой
посулили рассказать с три короба.
С другой стороны, ругать Михаэля все же не стоило. Ввиду его дарования, на то, чтобы исчезнуть, у него наверняка была причина.
Этот же дар заставлял предположить, что отметка на карте сделана не просто так.
Сложнее всего оказалось убедить полковника Лунгвист. Следуя своему графику, та несказанно удивилась, когда Саманта попросила высадить их совсем в другое, далекое от запланированного на сегодня место. Более того, далекое от запланированной зоны
поисков.
— Это еще что за прихоть? — хмуро осведомилась полковник.
440

— Интуиция, — отозвалась Саманта. — Считай, меня посетило
озарение. Если я ошиблась, больше настаивать не стану.
— Озарение? — усомнилась полковник. — Скорее, пальцем в небо.
Даже не мечтай. Я не стану гонять вертолет просто потому, что
тебе что-то там показалось. Следуем плану.
— Про террористов тебе напомнить? — ввернула аргумент Саманта. — Или я тогда тоже ошиблась?
— Это разные вещи, — возразила Лунгвист, однако в ее голосе послышалась неуверенность.
— Для тебя — возможно, но не для меня, — выразительно заявила
Саманта.
Изъясняться приходилось так, чтобы не соврать, и одновременно произвести надлежащее впечатление. Лгать-то Саманта не
умела, а добиться своего ей очень хотелось. В конце концов, у нее
получилось. Четверть часа препирательств — и полковник Лунгвист сдалась.
— Это в первый и последний раз, — сурово заявила она, передавая пилоту новые координаты.
Саманту это устраивало. Где-то там, в видении вероятного будущего, Михаэль увидел достаточно, чтобы отправить ее в указанное
место. Взмывая над лугом, вертолет взял курс к горам. Глядя в окно, Саманта спокойно осматривала горизонт, еще алевший от зашедшего солнца. Она излучала уверенность, которую и ощущала,
и совсем не обращала внимания на взгляд Аделаиды.
Львиная доля ночи прошла в традиционной беготне. В традиционной, впрочем, только насчет бега. Камни проверялись
спонтанно. На этот раз их расположение никто не указывал, причем не только потому, что вылазка получилась непредвиденной.
Предгорье само по себе было сплошным камнем. Они встречались
тут везде, ибо фактически горы отсюда и начинались. Просто
дальше они становились выше и круче, а здесь, в основании, тянулись длинные отроги, и среди них, будто надменные жандармы,
поодиночке и россыпями громоздились скалы.
Саманта действовала наугад. Она руководствовалась видением Михаэля, а то предполагало нехитрую логику. Не имея понятия,
что и как делать, Саманта как раз и должна сделать то, что ему в
итоге открылось. Вероятно, именно поэтому он и не оставил никакой записки. Минимум информации сводил отклонение от будущего ближе к нулю. Вот только Аделаида этого не знала. Когда до
исхода ночи осталось не так уж и много, она остановилась и потребовала объяснений.
В версии о том, что Саманта сама обнаружила экотеррористов, Аделаида усомнилась с самого начала. В прилив интуиции
441

она не поверила вовсе. С ее точки зрения, Саманта что-то скрывала, и Аделаида желала узнать, что именно.
— Если уж мы в одной лодке, я желаю быть в курсе, кто ее направляет, — сбрасывая облик летучей мыши, заявила она.
— Не понимаю, о чем ты, — насупилась Саманта.
— А я думаю, понимаешь, — блеснула глазами Аделаида. — Ты
можешь обдурить норвежку и этого хипующего цээрушника, но не
меня. Откуда у тебя информация? Доселе в твои таланты ясновидение не входило.
— При чем тут ясновидение? — огрызнулась Саманта. — Я смотрю
и делаю выводы. Простая наблюдательность.
— Это ты-то наблюдательная?! — расхохоталась Аделаида, чем до
чертиков перепугала целую стаю волков. — Ты даже у себя под
носом ничего не замечаешь! На меня зуб точишь — аж прикончить была готова, да только все твои претензии не по адресу!
— Ты что такое мелешь? — прищурилась Саманта.
— Я-то ведь тоже не ясновидящая, — усмехнулась Аделаида. —
Откуда я, по-твоему, узнала, где найти твоего дружка Пайка? В
интернете, что ли, вычитала, где он обретается?
— Погоди-погоди, — аж побледнела Саманта. — Ты хочешь сказать…
— Да, чертова добродетельная дура! Бельмегона использовала нас
обоих! Я, конечно, не ангел — спору нет, однако не вини меня во
всех грехах! — бросила в запале Аделаида. — Сначала она подсказала мне, где искать. Постаралась, чтобы я его учуяла. Затем поймала меня на живца, появилась и предъявила ультиматум. Тебе же
она пообещала протекцию от того, что сама же и подстроила. Как
тебе такое, мисс "Наблюдательность"?!
Саманта потеряла дар речи. Уставившись на Аделаиду, она
начинала понимать, почему та регулярно величала ее дурой. Судя
по всему, вполне справедливо, если она не раскусила столь чудовищный обман.
— А Ленни? — справившись с ошеломлением, тихо спросила она.
— Твой мальчишка медиум? — уточнила Аделаида. — Бельмегона
предложила за тобой проследить. Нащупать твои слабые места. Я
и проследила. Я же не человек, прекрасно вижу призраков. Кто же
знал, что это очередная уловка Бельмегоны. Да, я положила глаз
на твоего Ленни, но я же вампир. И ты ополчилась не на демона, а
на меня.
Откровения Аделаиды звучали слишком эмоционально, чтобы
оказаться уловкой. Кроме того, они звучали очень правдоподобно.
— Так значит, все это действительно подстроила Бельмегона? —
помолчав, осведомилась Саманта.
442

— Долго же ты соображала, чтобы додуматься до этой простейшей
истины! Ой, постой, ты же так и не додумалась! — издевательски
воскликнула Аделаида. — Кстати, как я буду утолять тут свою жажду тебе тоже в голову не пришло? Росой с цветов, что ли? Али
красным вином? Раз в неделю в отель должен приезжать фургончик с продуктами. Вот только их там нет. Агент Макколл ведает
питанием для меня. Тем, что присылают по распоряжению Бельмегоны. И после этого ты станешь заливать про интуицию и наблюдательность?! Серьезно?! А ну выкладывай, откуда у тебя информация!
Обычно весьма прозорливая, на сей раз Аделаида дала маху.
Ударив откровенностью в лоб, она рассчитывала выбить Саманту
из равновесия и вывести на чистую воду. Та же реагировала совсем не так, как предполагалось.
— Почему ты мне раньше не сказала? — каким-то очень недобрым
голосом произнесла она.
— А с чего бы вдруг? Ты сама в эту кашу влезла — сама и выпутывайся, — фыркнула Аделаида.
— Узнай я об этом сразу — все было бы иначе, — весьма выразительно подчеркнула Саманта.
— Ларэндим — тоже. Кстати, это он удержал меня от того, чтобы
попробовать твоего Ленни. Я так полагаю, Бельмегона хотела хорошенько тебя припугнуть. Если бы я укусила мальчишку, ты бы и
вовсе стала как шелковая, — сообщила Аделаида и осеклась.
По лицу призрака она поняла, что сболтнула лишнего.
— Мерзавка, — сжимая кулаки, выдохнула Саманта.
— Ты давай без глупостей, — предложила, обеспокоившись, Аделаида.
— Гнусное злобное чудовище, — еще менее дружелюбно продолжила Саманта.
Предчувствуя недоброе, Аделаида попятилась, но удрать не успела. Прогалину, где они выясняли отношения, озарила яркая
вспышка света. Забывшись от услышанного, разгневанный призрак бросился на вампира.
Совершенно вне себя, Саманта не слишком заботилась о том,
что вполне может прикончить Аделаиду. В данный момент она
именно этого и хотела. От необратимого поступка ее удерживало
лишь чувство долга, однако оно затмилось от эмоций, бушевавших
в уме и бесплотном сердце. Аделаиде пришлось по-настоящему туго. Заходясь от праведной ярости, Саманта обрушивала на нее
вспышку за вспышкой. Аделаида не успевала убежать. Едва обратившись в летучую мышь, она тут же утрачивала эту форму, опаленная волной жгучего света. Она превращалась снова, и снова ей
443

не хватало времени, чтобы стабилизировать метаморфозу и улететь. Спастись на своих двоих также не получалось. Поднаторев в
беготне, Саманта гналась за ней, не отставая, и продолжала поджаривать своим неотразимым излучением. Дымясь и покрываясь
ожогами, Аделаида уже не возмущалась, а кричала что было мочи.
Кричала, стараясь достучаться до разъяренного призрака. Забыв
про все обязательства, тот пребывал в одном шаге от того, чтобы
ее уничтожить.
Саманта могла бы испепелить вампира на месте, но все-таки
сдерживалась остатками заглушенной воли. Она не жгла его настолько, чтобы лишить дееспособности, а гнала будто зайца, вымещая накопившееся неприятие, воздавая должное за все свершенные злодейства. В лесу сверкало так, словно туда разили молнии. Сверкало бесшумно, как от зарниц, и при этом настолько
мощно, что слепило глаза. Стволы деревьев, стелившийся кустарник, мхи и валежник освещало ярче, чем днем. Валуны выхватывались из темноты до последней мельчайшей трещины. Скалы
озарялись белым светом, и в россыпи их глыб горели кварцевые
прожилки, посверкивала гранитная крошка и вкрапления руд.
Неистовство Саманты было видно далеко окрест. Казалось, в
предгорьях кто-то использует огромную фотовспышку, чтобы запечатлеть их величественные красоты. Ее излучение било настолько интенсивно, что от него не укрывался ни один темный закоулок. Лучась и волнуясь, оно проникало в мрачные пещеры и заполоняло расщелины, пронзало пространство и струилось через
твердый камень. Струилось поверх и частично насквозь, ибо свет
от Саманты имел иную, нежели солнечную, природу. Эта природа
и жгла вампира, хоть и умевшего разгуливать днем, но неспособного ей противостоять. Камни же оставались к ней безразличными. Неживые и неодушевленные, они лежали себе и лежали, не будучи нечистью и оттого никак не реагируя. Это было совершенно
естественно, но только до тех пор, пока один из них не ожил. Здоровенный, с целый автобус, он неожиданно зашевелился и заворчал. Гремя поднимавшимися частями, перестукивая посыпавшимися булыжниками, он развернулся будто еж, доселе дремавший
клубком на покатом склоне.
— У-у-у-у-у-г-р-р-р! — низко прогудел он, вздымаясь возле пробегавшей мимо Саманты.
Оживший фрагмент горы производил неизгладимое впечатление. Хоть и забывавшаяся от избытка чувств, Саманта немедленно позабыла про свои претензии к вампиру. Испуганно ойкнув,
она осадила бег и шарахнулась в сторону. Вспышки пошли на
спад. Перестав сверкать как свихнувшаяся молния, Саманта ос444

тановилась, излучая лишь умеренное свечение.
— Прекрати! — провибрировал восставший камень. — Убери свой
свет! Слепит!
Саманта послушалась. Окончательно усмирив свой пыл, теперь
она излучала не больше, нежели черная дыра. Камень облегченно
вздохнул, а кое для кого темнота и вовсе стала настоящим спасением. Судя по звукам, где-то поодаль шумно грохнулась Аделаида.
Более не гонимая светом, она распласталась уж как пришлось, оглашая окрестности громкими стонами.
Для тяжелого великана, тролль ступал на удивление тихо.
Хоть и грузные, его шаги не сотрясали окрестности, а лишь немного содрогали под ногами каменистую землю. Обросший столетними мхами, он походил на медведя с взъерошенной шкурой. С его
головы топорщился мелкий кустарник, по рукам бежали корни вереска, а в глазах горели самые настоящие изумруды. Проходя через тело словно вены, оксид железной руды пульсировал подобно
бегущей крови. Приблизившись к Саманте, тролль остановился,
уставившись на нее сверху вниз.
— Ты еще что за птица? И чего тебя сюда занесло? — осведомился
он со смесью любопытства и неудовольствия.
— Я призрак, — на нервах позабыв все наставления, ответила Саманта.
— Ну да, ну да. А с тобой вампир. Сам вижу, не слепой, — гулко
изрек тролль. — Потому и спрашиваю. Таких, как вы, я уже лет
пятьсот не видел. А может, тысячу. Хотя… Когда там засыпало рудокопов?.. Они, поди, до сих пор в горе. Сто лет назад? Двести?..
Сопя, тролль погрузился в воспоминания. Очнувшись от затяжного сна, он не очень хорошо соображал, какой сейчас год, да и вообще эпоха.
Тролли спали долго. Чем старше они становились, тем дольше
длился их сон, а пробуждение случалось реже. Порождения гор,
некогда они вышли из их лона и постепенно возвращались обратно. Древние, будто сами камни, они жили долго, как камни, и
уходили в вечность подобно камням, поскольку по сути камнями и
были. Только разумными, имеющими подвижную форму и ясность
неторопливой, весьма своеобразной мысли. Эта мысль зародилась
в них давно, еще на заре вулканической активности планеты.
Вулканы, извергнувшие их из недр, давно остыли, лавовые разломы закрылись, а тролли еще дремали на туманных склонах, овеваемые дыханием заснеженных вершин.
Дриады оберегали леса. Тролли хранили горы. Они хранили
их тайны и богатства, глубокие пещеры и извилистые тропы. Россыпи драгоценных камней им были видны как звезды на небе, и
445

ни одна рудная жила не укрывалась от их сведущего взора. Нагромождения скал служили им колыбелью, а седые, тонувшие в
тумане горы являлись родным домом. Тролли улавливали как постукивает в ручьях и речушках гладкая галька, слышали шептание булыжников. Валуны поведывали им свои тайны, а утесы пели
древние, невыразимо печальные, но и бесконечно прекрасные
песни. Снежные покровы служили им одеждами, а грохочущие лавины опахалом. Обвалы беспокоили их не больше, чем людей
треск поленьев в пламени костра.
Порой тролли встречались и в лесу, что порождало массу заблуждений, ибо туда они всего лишь забредали. Они могли там
обитать, и особенно в предгорьях, однако никогда не считались
его частью. Горные вершины служили им маяком и путеводной
звездой, хранили их мечты и дарили покой. В этом покое тролли и
спали, все меньше участвуя в судьбах земли. Уходя в небытие, они
срастались с камнями, частью которых и были, и почти исчезли из
мира людей. Почти — но не совсем. Переходя по ту сторону Вуали,
они становились недоступны и неразличимы, но иногда все же
возвращались. Особенно тогда, когда кто-то озарял их мощной
вспышкой первозданного света.
Легенды, как обычно, ошибались. Тролли не любили свет.
Именно не любили, предпочитая бродить в темноте, однако в камень не обращались. Они ведь изначально были камнем. Нельзя
превратиться в то, кем ты уже являешься по сути. Они не боялись
восхода солнца и не стремились укрыться от первых проблесков
зари. Те не грозили троллям ничем, кроме неудобств и раздражения. Свет был им так же приятен, как вампиру чеснок. Засыпая,
они не чувствовали его воздействия и преспокойно пережидали
день, пробуждаясь к приходу ночи. Прежде — каждой ночи, а затем все реже и реже.
Время брало свое. Мир менялся. Некогда совершенно другой,
он более не полнился дриадами, населявшими леса, и наядами,
плескавшимися в озерах и ручьях. Грифоны и гарпии не бороздили небесные просторы, в долинах не разгуливали кентавры, а среди холмов не сновали болтливые ящеры. Чаша сия не минула и
троллей. Как и остальные, они не унаследовали землю, а тихо уходили на другую сторону Вуали. Обычно безвозвратно, в объятиях
беспробудного сна. Из тех, что еще оставались, иные тролли спали
целые тысячелетия, и многие настолько крепко, что уже навсегда,
не в состоянии пробудиться самостоятельно. Спал крепко и этот
тролль. Покоясь на лесистом склоне, он бы так и лежал, безмолвно
уходя в грядущую вечность, не потревожь его странная, не от мира сего, парочка.
446

Преследуя вампира, Саманта полыхала светом настолько
сильно, что выдернула тролля из забвения, вернув в его голову
мысли, а тело в мир. В уютной и бархатной тьме ее сияние ощущалось особенно чувствительно; тем более первозданное сияние, а
не обычные солнечные лучи. Не оставшись равнодушным, тролль
очнулся и заворочался, как взбудораженный соня, которого окатили ведром холодной воды.
— Что ты здесь забыла? — повторил он свой вопрос. — Говори давай. А лучше проваливай и оставь меня в покое.
В его голосе слышалось раздражение, как у любого, кого разбудили
грубо и в неурочный час. И все же ему было интересно. Уставший
от людей, он весьма нечасто видел вампиров и призраков. Это интриговало его само по себе, на чем как раз и строился расчет, учитывавший свет Саманты и любопытство тролля.
Каменного здоровяка звали Хаамсгальд. В горах Норвегии он
обитал с незапамятных времен. Обойдя их вдоль и поперек, он
уже ничему не удивлялся и от жизни ничего не ждал. Подыскивая
место для отдыха, он надеялся обрести такое, где мог бы спокойно
уйти в седую вечность. Дважды ему помешали люди. Один раз
они возвели неподалеку свой торп, изрядно досаждавший шумом.
В другом случае они рыли шахту. Досадуя на помехи, тролль ворочался и просыпался, бродил по округе и попадался на глаза. Это
порождало легенды, становилось причиной баек и совершенно
фантастических историй. Тех людей он давно забыл, но они его
помнили. Помнили их потомки, и помнили их сказания, превратившиеся в культурное наследие и эпос.
Представившись, Саманта поведала о себе, в той мере, в которой знала и сама. Поведала она и об Аделаиде. Лежа неподалеку,
та напоминала о себе выразительными стенаниями.
— Кажется, ей довольно плохо, — заметил тролль. — За что ты ее
так?
Как нейтральное существо, он не делил мир на хорошее и плохое,
доброе и злое. В равной степени чуждый пороку и добродетелям,
он просто жил, уж как умел. Грехи и святость тролля не волновали
и не интересовали, отчего он не делал разницы между светоносным призраком и темной нечистью. Саманта это поняла и все объяснила. С вампиром, мол, она в не ладах. Возможно, она перестаралась, однако кровожадная нежить это вполне заслуживала.
— Я не понимаю, — хмыкнул тролль. — Если вы враги, зачем явились сюда вместе? Только не говори, что оказались здесь порознь и
случайно. С такими совпадениями скорее горы начнут танцевать.
— Давай, расскажи ему, чертова святоша, — слышавшая каждое
слово, просипела Аделаида. — Только не ври, иначе я сдам тебя с
447

потрохами.
— Ты прав, мы тут не волей случая. Мы тебя искали, чтобы попросить о помощи, — покосившись на ее голос, сказала Саманта.
Она не стала ходить вокруг да около и поведала, кто и зачем отправил их в Норвегию.
Хаамсгальд слушал внимательно. При упоминании о демоне
он немного оживился, а узнав об ангеле пришел в заметное возбуждение. Когда Саманта договорила, он совсем не походил на неподвижную глыбу. Теперь он окончательно выглядел как живой,
но будто высеченный из камня. Этим он напоминал дриад, которые тоже представали такими, словно их вырезали из зеленого дерева.
— Крайне любопытно, — прогудел тролль. — Обычно этим снобам
и дела нет до таких, как я. Они возятся с людьми, грызутся за их
души, и совершенно не уделяют внимания камням. Вероятно, у
них произошло нечто из ряда вон, если они аж вдвоем решили
найти меня.
Права была Аделаида или нет, но ее обвинения в недалекости
как минимум частично не соответствовали действительности. Последняя фраза Хаамсгальда прозвучала весьма примечательно.
Саманта насторожилась, однако виду не подала. После Луи XVII,
тролль стал вторым, кто заподозрил нечто странное в поведении
Бельмегоны и Ларэндима. А ну как эти подозрения были не беспочвенными?..
— Теперь ты понимаешь, зачем мы здесь. И я очень рада, что наконец-то встретила тебя, — решив отложить раздумья на потом,
искренне подытожила Саманта.
— Душа твоя светла. Светла и наивна. Я не против поболтать с тобой, хотя и не люблю свет. Только с чего ты взяла, что я стану помогать? — разминая плечи, прогудел Хаамсгальд.
Пробудившись от долгого сна, он потягивался, словно человек, и
перетаптывался с ноги на ногу, будто проверял твердость почвы
под ногами. Громоздкий и массивный, иному тролль мог бы показаться чудовищем, и особенно с этим огнем в изумрудных глазах,
однако в действительности он выглядел вполне миролюбиво.
— Резонный, кстати, вопрос, — простонала Аделаида. — Пошли их
к черту. Глянь на меня. Вот какова их благодарность.
Саманте стало стыдно. Она не простила вампиру злодеяний,
однако не забыла и о помощи. Пускай и вынужденная, та не заслуживала такой вот награды.
— Потерпи, нытик. Не порти свой образ. Полагаю, у агента Макколла найдется средство, чтобы тебя подлечить, — проворчала
она.
448

— Я тоже могу помочь, — внезапно сказал Хаамсгальд.
— Как?! — поразились и призрак и вампир одновременно.
— Человеческие легенды лгут. Тролли медлительны, но не глупы. Я
давно на этом свете. Кое в чем разбираюсь. И в живой материи, и
в неживой. Кровь — это гемоглобин. Гемоглобин — это железо.
Помимо прочего, оно течет сквозь меня, — пояснил Хаамсгальд. —
Напоить вампира я не в состоянии, однако подлатать очень даже
в силах. Если, конечно, хотите.
— Хочу, — пискнула Аделаида.
Гулко пророкотав, тролль направился к ней. Склонившись у лежавшего вампира, он прищурился и внимательно оглядел его с головы до ног.
Аделаида выглядела так себе. Саманта и впрямь едва не поставила крест на ее псевдовечной жизни. Ее помутневшие глаза
уже не мерцали колдовским светом. Блестящие волосы выцвели и
поредели. Свалявшиеся и растрепанные, они больше не вписывались в ее образ красавицы. Не вписывалась туда и кожа, изрядно
потемневшая от воздействия света. Серьезно опаленная, в какихто местах она и вовсе обуглилась. Обширные язвы, там и сям видневшиеся на теле, еще больше подчеркивали плачевное состояние
Аделаиды. И все-таки она уцелела. Случись такое еще там, на
кладбище Хайгейт, она бы давно обратилась в прах, но нынешнее
могущество позволило ей выдержать гнев Саманты. Правда, надолго ли? Аделаида ослабла и не знала, сумеет ли пережить грядущий рассвет.
— М-да, хорошо тебе досталось, — констатировал Хаамсгальд. —
Иди сюда. Открывай рот.
Кряхтя, Аделаида кое-как поднялась. Придерживая ее одной рукой, тролль протянул к ее лицу другую, и тут произошло нечто
удивительное. Из его кулака, витой звонкой струйкой, на губы
вампиру полилось красноватое железо.
Прильнув к живому камню, Аделаида пила так, как не пила и
тогда, когда умерла и очнулась нежитью. Она никогда не пробовала то, что струилось в жилах тролля. Она даже не знала, что такое
вообще возможно. Жидкое и прохладное, его железо не походило
на кровь, но его вкус был очень необычным и по-своему волшебным. Он не утолял вампирскую жажду, не манил пахучестью и не
пьянил забираемой жизнью, однако дарил чарующее чувство усиления. Аделаида восстанавливалась на глазах. Ее язвы уменьшались и затягивались. Почерневшая кожа возвращала белизну, а
поредевшие волосы былую пышность. Красота, спаленная жгучим
светом, обретала утраченное могущество, столь неотразимое для
людей и совершенно не действовавшее на тролля.
449

Глотая звенящую жидкость, Аделаида не отрывалась бы от
нее еще очень долго, однако хорошего, как говорится, понемножку. Убедившись, что дело сделано, Хаамсгальд разжал кулак и отстранил преобразившегося вампира.
— Достаточно, — сказал он, удовлетворенный результатом. — Теперь ты протянешь пару дней.
— Это в каком смысле? — обеспокоилась Аделаида, которая чувствовала себя на отлично.
— Эффект временный, — пояснил тролль. — Ты же не питаешься
железом. Оно восстановило твое тело, однако ненадолго. Его необходимо закрепить традиционным способом.
— Ага, — прищурилась Саманта, тут же припоминая, что именно
это за способ.
— Не вздумай снова поджаривать ее своим светом, — предупредил Хаамсгальд. — Она обратится в ржавую статую. Осыплется в
изъеденную коррозией пыль.
Аделаида машинально попятилась. Поймав взгляд Саманты, она
прикидывала, не задать ли стрекача прямо сейчас.
— Не бойся, не трону. Хватит с тебя пока, — проворчала Саманта.
— Но мы еще поговорим. Серьезно поговорим, и посмей только
увильнуть.
— Так что там с помощью? — поспешно переключая тему, напомнила Аделаида.
— С чего это ваши ангел и демон вдруг решили, что я стану им
помогать? — тут же отозвался Хаамсгальд.
Несмотря на первичное впечатление, тролля не стоило упрекать в меркантильности или бессердечии. В отличие от Аделаиды,
он не пытался выторговать себе преференции. Его вопрос звучал
естественно по существу. Спал он себе и спал, никого не трогал, а
его вдруг грубо разбудили, да еще и затем, чтобы кому-то там услужить. А ему это надо? Какое Хаамсгальду дело до того, что затеяли Бельмегона и Ларэндим?
— Верно говоришь, — одобрительно кивнула Аделаида.
Полностью оправившись от серьезных ожогов, она вернула себе
прежние силы и самоуверенность. Проявивший к ней участие,
тролль вызывал симпатии, обычно не свойственные вампиру. К
тому же он не любил свет, хотя и по другой причине, чем еще
больше ей импонировал.
— Ларэндим и Бельмегона обещали подыскать уютное место, где
тебя больше никто не побеспокоит, — деликатно сообщила Саманта.
— Мне и здесь было неплохо, пока вы же ко мне и не нагрянули, —
заметил Хаамсгальд.
450

— Они могут устроить тебя не только на Земле. Забрать отсюда и
поселить где-нибудь еще, — уточнила Саманта. — Можешь обхаживать горы Марса, или даже отправиться на другой край Вселенной. Что пожелаешь.
Призрак не лукавил. Касательно предложений для тролля он
получил очень подробные инструкции. Помимо прочего, в них
упоминались и другие планеты, непригодные для людей, однако
вполне подходящие для тролля. И ему этот вариант понравился
явно больше. В изумрудных глазах Хаамсгальда вспыхнул лучистый огонек.
— А вот это уже интереснее, — хмыкнул он. — Будь я моложе, я
бы, пожалуй, согласился. Только те годы давно в прошлом. Если
ты не поняла, я старше, чем эти горы. Я древнее ваших стариков,
которые уже не хотят ничего, кроме тишины и покоя. Мне надо
подумать.
— У нас нет времени на размышления! — выпалила Саманта.
— Разве? — удивилась Аделаида.
— Да, — в целом, не солгала Саманта.
Она не упомянула про крайний срок для Луи XVII, однако компания из Лувра тоже просила ее не затягивать. Еще тогда, с самого
начала скитаний в катакомбах.
— У вас нет, а у меня есть, — пожал плечами тролль, отчего по округе разнесся каменный перестук.
— Это как сказать, дружище, — внезапно помрачнела Аделаида.
— Поверь, я знаю, с кем имею дело. Я на твоей стороне, но Бельмегона — та еще змея. Она вполне способна подселить к тебе
банши. Теперь, когда известно, где ты находишься. С ее завываниями тебе вообще не будет покоя.
Судя по сдвинутым, с каменный куст, бровям, тролль хорошо
понимал, о чем речь. Обрисованная перспектива ему решительно
не понравилась. Формально, любая из банши считалась обычным
призраком, то есть когда-то была человеком. Из-за особенностей,
однако, со временем их выделили в отдельную категорию. Вопервых, это был призрак ведьмы. Именно ведьмы, а не кого-то
еще. Застрявшая на земле, она не попала в чистилище и не загремела в ад. По разным причинам, такое вполне себе случалось, и
обычно с теми, кто при жизни натворил нечто особенное. Вовторых, это особенное она продолжала творить и мертвой.
Завывания банши имели вполне практичный характер. Она
отнюдь не предвещала чью-то смерть — она пыталась использовать энергию смерти. Она не хотела мириться со смертью собственной, и будучи ведьмой читала заклинания, чтобы вернуться к
жизни. Читала уж как получалось, в своей бесплотной призрачной
451

форме. Это люди слышали только вой, и лишь создания с другой
стороны Вуали различали в нем нечто большее. Не желая продолжать свой естественный путь, банши преследовала тех, кому
вскоре предстояло умереть. Так и сложилось поверье, будто она
это предсказывает. Она чувствовала умирающих, приходила и
старалась обернуть их грядущий переход себе на пользу. Обычно
безуспешно, поскольку такие процессы не зависели от воли и уж
тем более желания людей. Но иногда и получалось.
Банши, конечно, не воскресала, ибо такое не могли даровать
даже ангелы. Она становилась вимортусом, либо захватывала чьето чужое тело. В частности, умирающего. Его душа отправлялась
дальше, а она, как ведьма, сохраняла органическое тело, нивелировав убивавшую болезнь или залечив смертельные раны. Не подозревая, что произошло, обычно люди этого не замечали. Да и
как бы они догадались? Как максимум, они удивлялись некоторым
странностям, происходящим с теми, кто побывал между жизнью и
смертью. Изменение привычек, поведения, внезапное знание других, доселе неизвестных языков или чужие воспоминания выглядели крайне необычно, однако вполне себе списывались на стресс
и травмы мозга. Безусловно, порой это было действительно так, но
иногда говорило о том, что в теле ушедшего человека успешно
обосновалась банши.
Особенности переселения и причины, по которым банши застревали в мире живых, тролля не волновали. Его волновало подобное соседство. Попробуй тут поспи, когда неподалеку стенает
призрачная ведьма. Стенать-то она будет не только рядом с умирающим, а и вообще. Ее вой работал подобно эхолоту, нащупывая
подходящую цель, и где бы та нашлась в уединенном предгорье?
Непрестанно блуждая по округе, она превратит жизнь тролля в
нескончаемый кошмар. Глубоко заснув, людей он мог бы и не услышать, если те не надумают взрывать тоннели прямо у него под
боком. Банши же он будет слышать всегда.
— Это вы ТАК ведете переговоры? — в голосе Хаамсгальда послышалась ярко выраженная неприязнь.
— Не мы. Я просто говорю, что от демона вполне можно такое
ожидать, — честно предупредила Аделаида.
— А не пошел бы ваш демон к дьяволу, где ему самое и место! —
раздраженно пророкотал Хаамсгальд. — Пусть разбирается со
своими проблемами сам! И ангела заодно прихватит!
Технически, заявление тролля означало отказ. Выражая открытое недовольство, он затопотал и развернулся, собираясь уходить. Без разницы, куда — лишь бы подальше от незваных гостей
и назойливого света.
452

— Погоди, — остановила его Саманта. — Ларэндим предвидел, что
ты не захочешь иметь с нами дело. В таком случае он просил передать тебе два слова.
— Какие? — придерживая шаг, невольно удивился тролль.
— Скажу только на ухо, — покосившись на Аделаиду, ответила
Саманта.
— Не поняла! Это еще что за секреты?! — ревниво осведомилась
та.
Саманта ее не слушала. Подойдя к наклонившемуся троллю, она
шепнула что-то в его гранитную, красиво обрамленную кварцем
ушную раковину.
Реакция превзошла все ожидания. Саманта понятия не имела, что означают эти два слова, однако тролль, очевидно, знал. Он
шумно распрямился, словно гора, спустившая лавину будто одеяло
и собравшаяся в поход.
— Что от меня требуется? — без обиняков спросил он.
— Сладить с известняковой стеной в парижских катакомбах, —
также без лишней болтовни сообщила Саманта. — Открыть нам
проход.
— Как я туда попаду? — уточнил Хаамсгальд. — Летать и проходить через пространство я не умею.
— Об этом не беспокойся. Если ты согласен, мы все организуем.
Главное, будь здесь, чтобы нам опять не пришлось тебя искать, —
ответила Саманта.
— Договорились, — гулко произнес тролль.
В его глазах сверкнуло обещание, дополненное светом занимавшейся зари.
— За нами сейчас прибудет вертолет. Мы улетим, но через ночьдругую вернемся. Никуда не уходи, — чтобы избежать недоразумений, пояснила Саманта.
— Кстати о вертолете, — ввернула Аделаида. — Насчет улететь у
нас некоторая заминка. Я потеряла GPS-маячок.
Усевшись у огромного валуна, тролль с легкой усмешкой наблюдал, как собачатся вампир и призрак. Это казалось ему настолько забавным, что он даже не обращал внимания на рассвет.
— Криворукая каракатица! Ондатра летучая! Ищи давай, где ты
его уронила! — кричала Саманта.
— Ты в уме вообще?! Миль десять пути в дремучем лесу! Как я его
отыщу?! — орала в ответ Аделаида.
— Это твои проблемы! Сумела потерять, сумеешь и найти! — возмущалась Саманта.
— Нет, это ТВОИ проблемы! Кто гнал меня как взбесившийся
слон?! Я света белого не видела, миль пардон за каламбур! — беле453

нилась Аделаида.
Беленилась, надо сказать, небезосновательно. Услышав в ее словах
долю истины, Саманта несколько поостыла. Положа руку на сердце, вампиру и впрямь было не до маячка, когда его поджаривали
нестерпимым светом.
— Ладно, успокойся, — примирительно сказала она. — Сейчас не
важно, кто виноват. Важно лишь, что с этим делать.
Загвоздка и впрямь вырисовывалась неприятная. Судя по
звукам, вертолет уже прилетел, и теперь кружил где-то поодаль,
милях в тридцати к востоку. С одной стороны, он должен был
прибыть на маячок, где бы тот сейчас ни валялся, то есть Саманте
и Аделаиде надлежало отправиться к нему. С другой, он продолжал движение, заметно смещаясь к югу. Это наводило на мысль,
что он летел без ориентира, не получая сигнал GPS. Например, изза поломки, ввиду падения маячка. Ударившись о камень, тот
сломался и оставил вампира и призрака без навигации.
— И что теперь делать? — почесав в затылке, осведомилась
Аделаида.
Превращение в летучую мышь исключалось. Озаряя небосвод,
рассвет лишил ее такой возможности. Саманта же летать не умела, а гоняться за вертолетом по земле можно было до самой ночи.
Призрака люди не увидят, а приняв физическую форму она тут
же врежется в дерево или споткнется о корень. Чередовать? Если
только…
— Вы хотите привлечь внимание той гремучей штуковины? —
уточнил Хаамсгальд.
— Вроде того, — кивнула Саманта.
— Ну, с этим я не вижу хлопот. Если за вами прилетели не слепые,
— засмеялся, содрогая землю, тролль.
Вампир и призрак не поняли, что он имел в виду, но только до тех
пор, пока Хаамсгальд не продемонстрировал это на деле. Поднявшись, он подхватил здоровенный камень. Затем, хорошенько размахнувшись, натужно закряхтел и швырнул его в небо. Пущенный
словно из катапульты, камень взмыл по дуге и со свистом полетел
в направлении вертолета.
Огромная силища тролля происходила напрямую из его массы. Трактор развивает тягу на основе своего веса. Размером с автобус, тролль был настолько тяжелым, что играючи перевернул бы
и танк. Камни диаметром футов семь он швырял будто ребенок
яблоки. Выискивая наиболее подходящие, он размахивался и запускал их с такой мощью, что те пролетали с десяток миль, прежде
чем грянуться оземь. Старался он на совесть, ничуть не уставая.
Камней же в предгорье было ненамного меньше, чем песка на
454

пляже. Как результат, с вертолета, в конце концов, заметили необычный артобстрел. Об этом говорил нараставший шум, производимый лопастями винта.
— Осторожнее! — крикнула Саманта, и крайне своевременно.
Вошедший в раж, тролль продолжал швырять камень за камнем,
причем в направлении звуков вертолета. В итоге все едва не кончилось плачевно. Сумев привлечь внимание, он чуть не сбил того,
кто летел прямиком к нему. К счастью, обошлось. Камень прожужжал в какой-то паре ярдов от борта, успевшего дать резкий
крен. Тролль прекратил изображать орудие ПВО, а вертолет, сделав для верности крюк, завис у него над головой.
Обычно флегматичная и сдержанная, полковник Лунгвист
ошалело взирала на живую глыбу. Взирала даже тогда, когда Аделаида и Саманта уже забрались в вертолет. Хоть и осведомленная
о существовании троллей, суровая норвежка никогда не видела их
вживую. Впрочем, ее вполне можно было понять, поскольку троллей вообще мало кто видел, а из ныне живущих и вовсе считанные
единицы.
— Мы летим или как? — напряженно осведомилась Аделаида.
Памятуя про "пару дней", она не без опаски поглядывала на поднимавшееся солнце. А ну как припечет?
— Как тебя зовут?! — пытаясь переорать грохот винта, крикнула
полковник Лунгвист.
Крикнула, просто желая удостовериться, что громадный камень
разговаривает. Даже усиленный репродуктором, ее голос утонул в
шуме лопастей, однако тролль каким-то образом услышал. Похоже,
со слухом у него и впрямь было получше многих.
— Хаамсгальд! — пророкотал он.
— Ночью мы вернемся! Дождись! — надрывая глотку, махнула ему
Лунгвист.
И тут же приказала пилоту взять курс на отель. Сама же немедленно связалась с кем-то по рации, запрашивая "мегаптичку".
Смартфон она убрала в карман, причем так бережно, словно тот
был хрустальным и содержал национальное достояние. Еще бы!
Теперь, в глубинах его памяти, хранились фото и видео настоящего тролля.
Похоже, условного сигнала ждали, иначе откуда бы к ближайшей ночи объявился огромный грузовой вертолет. Под "мегаптичкой" полковник Лунгвист подразумевала именно его. В обычных обстоятельствах такие под рукой в принципе не водились.
Кто-то заранее перегнал его с военно-воздушной базы США, а затем дожидался вызова на ближайшей базе Норвегии. Это был
единственный способ транспортировать увесистого тролля. И то
455

едва не сорвалось. Предназначенный для экстремально тяжелых
грузов, вертолет чуть не сжег себе двигатель, однако в итоге сумел
оторвать Хаамсгальда от земли. Не просто оторвать, но и улететь,
следуя на малой высоте. Выше-то подняться не получалось, ибо
ненужного внимания никто не опасался. Для всех, кто даже вблизи наблюдал этот полет, вертолет перевозил обычный камень. Зачем? Да кто ж его знает, но всего лишь обычный здоровенный камень.
О прямом перелете через Атлантику не шло и речи. С трудом
дотянув до военной базы, вертолет опустил свою ношу на землю,
после чего отправился на ремонт, пока дело не кончилось взрывом
и аварией. Тролля ожидал грузовой самолет, из тех, кому доводилось поднимать грузы и потяжелее. Огромный, словно воздушный
слон, он принял Хаамсгальда в трюм, куда тот зашел самостоятельно. Следуя приказу, база обезлюдела, и никто из посторонних
не видел, как по взлетной полосе шагает глыба живого камня.
Внутри оказалось довольно просторно даже по меркам тролля. Впрочем, он мог воспринимать трюм как пещеру, к которым
привык с незапамятных времен. Простор для детища гор был понятием относительным.
— Тебе удобно? — спросила Саманта, оглядывая прикрученного,
для безопасности, Хаамсгальда.
Его никто не неволил, но оставлять ему подвижность было нельзя.
Надумай он переместиться, самолет мгновенно потеряет устойчивость, на чем полет тут же и закончится.
— Вполне, — отозвался Хаамсгальд. — В мягких подушках не нуждаюсь. А ты чего такая хмурая?
— Просто устала, — отмахнулась Саманта.
Несмотря на успех, ее настроение все больше портилось с того момента, как отель "Scandic Pinelodge" остался позади. Она попрежнему хранила от всех секрет Михаэля, хотя была расстроена
и разочарована. Наобещав с три короба, этот загадочный призрак
исчез, да так и не появился.
Похоже, чем-то подобным Бельмегоне и Ларэндиму было заниматься не впервой. Шутка ли — перевезти из Норвегии в Париж
здоровенного и тяжелющего тролля. Для них же задача смахивала
на рутину. Организация транспортировки была реализована до
мелочей, начиная от подготовительных мероприятий и заканчивая
готовностью аэродромов. Во время перелета никто никого не побеспокоил, а сам перелет прошел как по маслу. Технически, наибольшие хлопоты начались лишь в Париже, то есть на последнем
этапе экспедиции. Хаамсгальда не просто требовалось доставить в
мегаполис, а каким-то образом еще и завести в катакомбы, чья
456

теснота визитов такой громады не предполагала. Бельмегона, однако, не видела в этом затруднения, и заранее взяла всю организацию на себя.
Когда тролль прибыл во Францию, необходимые работы уже
шли полным ходом. Возможно, всю экспедицию сразу и отправили
бы в оссуарий, но Аделаида потребовала перерыв.
— Мне нужно восстановиться! — заявила она, апеллируя к истории с питьем железа.
Она не то чтобы нажаловалась на Саманту, однако поведала о
произошедшем в силу необходимости. Тролль предупреждал, что
его терапия даст отсрочку, но не более. Аделаида не желала дожидаться, когда время выйдет и наступят последствия.
— Пусть идет, — одобрил агент Макколл, связавшись через свои
каналы с Бельмегоной. — Будь на месте ровно через сутки, —
строго добавил он непосредственно Аделаиде.
Та молча кивнула. Пока тролля выгружали из самолета, все направились в одну сторону, а она в другую.
***
Следуя указаниям своего лидера, на время его отсутствия
вампиры сложа руки не сидели. Разжившись недвижимостью,
деньгами и транспортом, они также обзаводились преданными
исполнителями и авторитетом. Организуя вылазку за вылазкой,
они собирали кровавую жатву, но дополняли ее особым интересом,
упрочивая свои позиции в криминальном мире. Когда Аделаида
вернулась, четверка вампиров уже обустроила базу. Не логово, а
именно базу, куда свозила различную технику и где налаживала
производство синтетических наркотиков. Разумеется, не лично, а
командуя завербованными людьми. Старое неприметное здание,
приткнувшееся на окраине Парижа, очень для этого подходило. С
виду обшарпанное и неказистое, внутри оно соответствовало всем
потребностям вампиров.
— Мне срочно нужна кровь! — объявившись среди своих, тут же
заявила Аделаида.
— Сейчас устроим, — с готовностью кивнула Лилиан.
Обрадованная тем, что может лично всем похвастаться, она взяла
Аделаиду под руку и повела прямиком в подвал.
Вампиры не только оборудовали базу всякими техническими
штучками. Они обустроили там особый подземный этаж, где содержались живые узники. Они не собирались их пытать, чтобы
выведать некие тайны, и не брали их в заложники. Согласно прозорливости Аделаиды, они использовали их как своеобразный
457

продовольственный запас. Устраивая ночные рейды, вампиры не
убивали всех подряд. Кого-то они прихватывали с собой, а затем
запирали в глухом, оснащенном всеми удобствами подвале. Надежный, как крепость, он служил узникам тюрьмой, но только до
тех пор, пока те не обретали свободу в виде осушения и смерти.
Аделаиде этот живой запас пришелся весьма кстати. Зайдя в одну
из камер, она не стала растрачиваться на церемонии и сразу приступила к трапезе.
Ввиду возвращения лидера, новый рейд был ускорен и состоялся грядущей ночью. Наметив очередную цель, вампиры хорошо
спланировали нападение. Одобрив их замысел, Аделаида внесла в
него лишь незначительные коррективы. Она позволила своей четверке сделать всю основную работу. Сама же выступила в конце,
когда в одно помещение согнали всех уцелевших людей.
Эффект требовал театральности, и Аделаида хорошенько расстаралась. Выбрав мужчину покрупнее, она бросила ему стальной
прут и предложила себя победить, в случае успеха обещая свободу.
Уговоры не затянулись. Схватив арматуру, мужчина бросился в
атаку. Аделаида даже не уворачивалась. Она подставила руку
прямо под удар. Будь она обычной женщиной, прут раздробил бы
ей кости. Как вампиру, ей не сделалось ничего. С таким же успехом нападавший мог шарахнуть по железной балке. Ответная атака Аделаиды была молниеносной. Неуловимое движение — и она
вырвала мужчине сердце. Обливаясь кровью, тот упал к ее ногам,
а она показательно подняла свою добычу над головой.
Хоть и ужаснувшись расправе, одна из женщин, татуированная от лица до пят, прошипела ругательства крайне своевременно.
Уяснив их посыл, Аделаида бросила ей заряженный пистолет. Суть
предложения была прежней — одолей меня, и можешь идти. Тут
же грянули выстрелы — один, другой, третий… Крича от ярости,
женщина разряжала обойму в Аделаиду, а та шла прямо к ней, не
реагируя на попадания. Шла без бронежилета, в обычном легком
платье, чем приводила людей в смятение. Последние две пули
женщина выпустила ей в голову. Эффект получился нулевым. Не
понимая, что происходит, женщина все жала на курок. Жала даже
тогда, когда патроны кончились, и пистолет отвечал лишь сухими
щелчками. Вторая расправа Аделаиды была еще ужаснее. Выбив у
женщины оружие, она свирепо, голыми руками разорвала ее в
клочья.
Узрев нечеловеческие возможности, уцелевшие люди лишились дара речи. Дрожа от страха, каждый из них воображал, что
его ждет столь же кошмарный конец. Вместо этого все произошло
строго наоборот. Настолько, что впечатление было еще оглуши458

тельнее, нежели от неуязвимости и жестоких убийств.
— Мне нужны преданные слуги. Но помните — ПРЕДАННЫЕ, —
проникновенно, утирая кровь со своего лица, заявила Аделаида. —
Я обещаю не только жизнь. Я обещаю деньги и власть, о которых
вы даже не осмеливались мечтать. Взамен я требую беспрекословного повиновения. Наказание за ослушание будет одно, и вы его
сейчас видели.
Выдерживая театральную паузу, она выразительно повела рукой.
Затем дала выжившим пять минут на раздумье. Как оказалось,
зря, ибо тем столько не понадобилось. Ответ Аделаида получила
еще до исхода первой. Несмотря на кровавые ужасы — а скорее,
именно благодаря им, — недостатка в добровольцах не наблюдалось.
Набирая людей в свою растущую банду, Аделаида делила их
на две категории. Одна понятия не имела, кто всем заправлял.
Она выполняла черновую работу и была расходным материалом.
Другая имела большую ценность, за счет неких полезных навыков,
знаний или связей. Она, в свою очередь, подразделялась на тех,
кто не был осведомлен о сверхсильных хозяевах, и был. К последним относилось фиктивное руководство банды, начиная от главарей и заканчивая старшими различных групп. Вот они прекрасно
понимали, кому в действительности все принадлежит, и кто стоит
за растущей криминальной структурой. Почти понимали. Они боялись могущественной пятерки, трепетали перед ней, и все ее приказы выполняли беспрекословно. Особенно Аделаиды, которую
слушались даже четверо ее неуязвимых приближенных. Они считали их некими сверхлюдьми или инопланетянами, не догадываясь, что имеют дело с вампирами. Те ведь не вписывались в стереотипные каноны, не боясь чеснока и разгуливая при свете дня.
Аделаиду устраивала мистификация, позволявшая держать
всю банду в благоговейном страхе, и при этом скрывавшая подлинную суть. Утечки информации она не опасалась. Во-первых,
фантастическим россказням никто не поверит. Отбивать лом руками и не реагировать на пули официально умели только герои
романов и кинофильмов. Во-вторых, среди посвященных проводили отсев, ликвидируя тех, кто не оправдал ожиданий, и отлавливая беглецов. Их отлавливали показательно, и показательно же
казнили, чтобы остальные знали — от истинных хозяев убежать
невозможно. Слово у них не расходилось с делом. За верность они
гарантировали награду и защиту, щедро платя и убивая любого,
кто становился у их верных бандитов на пути. Отступники же
умирали страшной смертью, и всех, кто влился в группировку, такая схема устраивала. Не задавай вопросов, исполняй приказы —
459

и ты будешь обеспеченным и неприкосновенным. Тем, кого все
больше начинали бояться в преступном мире, и чья известность
стала выходить за пределы Парижа.
Следуя стратегии Аделаиды, вампиры наносили сокрушительные удары по конкурентам, а также любому, кто осмеливался
посягнуть на их людей. Сокрушительные и кровавые. Об этих расправах ходили жуткие слухи, тем более пугающие, что никто никогда не видел, как все происходило. Вампиры оставляли лишь
разорванные трупы или не оставляли никого, что нагоняло жути
еще больше. Их группировка быстро набирала мощь, завоевывая
каналы сбыта и сферы влияния. Само собой, это никому не нравилось, и преступный мир пытался реагировать по-свойски.
Ответные нападки не стали для Аделаиды сюрпризом. Наоборот, она их ждала, и даже радовалась, что страсти накалялись.
Любой, кто пытался осадить ее банду, сам терпел неминуемое поражение. Неминуемое и катастрофическое, что вовлекало в игру
фигуры все значимее и все больше. Движение началось на самых
верхах. Дошло до того, что многие криминальные кланы объединились, желая совместно покончить с распоясавшимися новичками. Вооруженные до зубов, они собирались уничтожить их раз и
навсегда. Вышло с точностью до наоборот. Вампиры устроили чудовищную резню, превосходившую все их предыдущие деяния.
Неуязвимые для пуль, невероятно быстрые и сильные, они сотворили такое, что вселили страх в сердца даже самых отпетых негодяев. По Парижу поползли зловещие слухи, суть которых сводилась к одному. Любой, кто станет врагом новой группировки, умрет кошмарной смертью, причем умрет неизбежно и где бы ни
спрятался.
Упиваясь своими новыми возможностями, четверо вампиров
более не ставили под сомнение авторитет своего лидера. Даже
Кэтрин, неоднократно на него посягавшая. Все идеи Аделаиды
оправдывались наилучшим образом. Вампиры обрели надежную
кормовую базу, имели запас пропитания и официальное положение в обществе. Они обзавелись документами, владели транспортом и недвижимостью, открыли счета в банках и несколько различных фирм. Разумеется, почти все было оформлено на подставных персон, но те служили им беспрекословно, не желая навлечь
гнев могущественных владык. Кроме того, каждый вампир обрел
надежное логово, где мог без опаски впадать в уязвимый сон. Для
этого отлично подходили особняки, с охраной и специальными
комнатами, напоминавшими банковский сейф. Вишенкой на торте становился неизменный рост могущества. Не боясь прежде
убийственной зари, при свете солнца теперь разгуливали все, не
460

говоря уже об усилении способностей и метаморфозах.
Слушаясь Аделаиду, четверка более ни в чем не испытывала
нужды. Она не выискивала, кого бы осушить, рискуя выдать свою
натуру, и не боялась глядеть в наступавший день, в прямом и переносном смысле. И это уже сейчас, а будущее криминальной империи сулило поистине грандиозные высоты. Если, конечно, не
переходить границы, о чем Аделаида никогда, напутствуя подчиненных, не забывала. Помимо Бельмегоны был еще Ларэндим, чье
внимание привлекать не стоило. А еще была чертова святоша, которой лучше бы не знать, что и зачем вытворяют вампиры. Пусть
играет в добрую самаритянку сколько влезет, лишь бы к ним не
совалась; нянчится со своими любимчиками, пока Аделаида добивается своего. Она и нянчилась, стараясь уберечь их от специально раздутой, по большей части мнимой угрозы. В то время как
Аделаида утоляла жажду и устраивала свои дела, Саманта навещала Пайка и Ленни.
Новости были любопытные. Пока Саманта отсутствовала,
Вудс и Бауэр умудрились записаться к Ларэндиму в ЧВК "Серафимы". Разумеется, в качестве людей. Не они нашли его — он нашел их. Рассудив обстоятельно, он решил держать этих двух недотеп, бывших Декартов, при себе. С паршивой овцы, как говорится, хоть шерсти клок. Если уж эта парочка хоть и невольно, но
оказалась свидетелем ряда событий, пусть от нее будет хоть какая-то польза. Боевая подготовка у экс-профессора Бауэр была
неплохая, а Вудс считался очень даже хорошим врачом. Явившись
к ним домой, Ларэндим сделал предложение, от которого оба не
смогли отказаться.
Вудс и Бауэр были вполне довольны своим новым положением. Во-первых, им открывалось множество интересных вещей.
Постепенно, но множество, с весьма волнующей перспективой.
Во-вторых, они наконец-то перешли в официальное поле деятельности. С тех пор, как Декартов постигли разгром и закрытие, они
вели полулегальное существование. Работать они могли, но сродни
мотылькам однодневкам, не испытывая уверенности в завтрашнем дне. Они старались не высовываться, а их карьерные перспективы ограничивались. Хуже того, у обоих были семьи, которые они вынужденно оставили, и с которыми не без труда поддерживали контакт. Теперь же все изменилось.
Причисленные к парижскому отделению "Серафимов", Вудс и
Бауэр больше не скрывались от вампиров — они учились на них
охотиться. Учились по-настоящему, а не так, как в любительские
времена Декартов. На них, и на прочую нечисть, разновидностей
которой насчитывалась тьма тьмущая. Для Пайка это было очень
461

даже неплохо. Помимо наставников, он обрел в их лице еще и надежных защитников. Отныне, проинформированные и вооруженные как подобает, Вудс и Бауэр уже представляли для вампиров
немалую опасность, а их обучение только начиналось.
В отличие от его наставников, Пайка в серафимы не взяли —
неподходяще юн и неопытен. Ларэндим предпочитал либо рекрутов помоложе, воспитывая их с раннего детства, либо постарше,
умудренных годами и надлежащими взглядами. К тому же Пайк
не хотел и сам. Вдоволь нахлебавшись лиха, в противовес остальным он мечтал лишь о нормальной жизни, полной обычных радостей и обычных же приключений, но никак не адреналина и чертовщины. Вот Саманте он был рад, пусть та и ходила в призраках.
Она спасла его от Аделаиды, а взамен он вытащил ее из серых сумерек. В остальном же Пайк не желал иметь дело со сверхъестественным. Погоне за вампирами он предпочитал работу в забегаловке, а карьере в ЧВК Ларэндима — обучение в университете.
Последнее экс-профессор Бауэр уже устроила. Подтянув знания
Пайка, она задействовала свои новые связи. С одобрения Ларэндима, Пайку обещали место в Сорбонне, и дело оставалось лишь за
сдачей экзаменов, с которыми ему продолжали помогать. Вернувшись из Норвегии, Саманта застала его за учебниками, чему была
несказанно рада.
Рассказывая о своих успехах, Пайк поведал и о том, что по
ночам к его окну зачастили летучие мыши, а днем неподалеку
маячили крупные черные кошки. Не постоянно, но достаточно
часто, чтобы это стало заметно. Вооруженные новыми знаниями,
Вудс и Бауэр согласились с предположением Саманты. Скорее
всего, это были вампиры. Не Аделаида, нет — та же находилась в
отъезде вместе с призраком. Вероятно, кто-то из ее кровожадной
шайки, и не иначе по наущению.
— Это все Бельмегона, — сжала кулаки Саманта. — Это она все
подстроила, и продолжает подстраивать.
Не став таиться, она пересказала всем троим откровения Аделаиды.
История с протекцией от самой себя произвела изрядное впечатление.
— Вот как, — присвистнул Вудс. — Надо бы известить Ларэндима.
— Полагаю, он в курсе, — мрачно отозвалась Саманта, и тут же
дополнила рассказ уточнением о Ленни.
А именно, что произошло между Ларэндимом и Аделаидой, и о
чем, опять же, та ей проговорилась.
— Странный, прямо скажем, ангел, — покачала головой Бауэр.
— У них с Бельмегоной довольно сложные взаимоотношения, —
462

неторопливо произнесла Саманта. — Не знаю, какие, но оба, судя
по всему, преследуют некую общую цель.
— Какую? — пытливо спросил Вудс.
— Понятия не имею, — искренне ответила Саманта.
Эту догадку она и так сделала не сама. Ее высказал Михаэль, о
чьем существовании она по-прежнему не болтала.
— Надеюсь, не вывести дампиров. Вампиров-полукровок, — напряженно заявил Пайк. — Аделаида ведь не скрывает, что у нее
на меня большие планы.
Грянув в ответ, смех послужил своеобразным ответом на
столь экстравагантное предположение. Сначала Пайк не понял,
чего же тут такого веселого, а потом как-то даже обиделся и потребовал объяснений.
— У вампиров не может быть потомства, ни прямого, ни косвенного, — отсмеявшись, извинилась профессор Бауэр.
Узнав у серафимов много нового, она находила свои прежние заблуждения невероятно дремучими и поистине поразительными.
Ларэндим был совершенно прав. Теперь и ей Декарты представали невежественными дураками.
— Именно так, — поддакнул доктор Вудс. — Вампиры не способны к размножению, ни между собой, ни с людьми. Фактически,
они мертвы, а их тела лишены привычной для нас физиологии.
Они принципиально не могут зачать или понести.
— Но ведь в легендах говорится… — начал было Пайк.
— Да чушь все эти легенды! — поморщилась Бауэр. — Навыдумывали киношники и фантасты, в угоду охочим до сказок обывателям!
— Дело не только в этом, — неожиданно подала голос Саманта. —
Ангелы тоже не связаны человеческой биологией, однако при определенных обстоятельствах дети от людей у них вполне могут
быть. Тут есть нюанс, который почти все упускают.
— Это какой же? — хором удивились Вудс и Бауэр.
Полнившиеся новых знаний, они никак не ожидали услышать, что
о чем-то до сих пор не осведомлены. Саманта заподозрила, что об
этом умалчивалось не просто так, но оттого ее язык развязался
еще больше. Уставшая от секретов и недомолвок, она просветила
своих доверенных людей.
Вампиры не испытывали любви. Принципиально, априори и
по определению. Суть зло, они были неспособны подарить новую
жизнь, которая из зла никогда не рождалась, а становилась производной лишь более высоких сфер. Звучало это гротескно, прямо
как розовые сопли из глупых романов, однако за внешне наивным
утверждением стояла незыблемая логика. Новый человек подразу463

мевал новую душу, а новая душа могла зародиться только из любви. Не важно, чьей — родителей или кого-то большего, благодаря
кому она приходила в мир. Если она появлялась — кто-то ее точно
любил, кто зажег ее уникальную искру, вдохнул свет и сознание в
ее бесплотную сущность. Вот дальнейший путь зависел исключительно от нее самой.
Душа могла сохранить дарованный свет, оставив его первозданно чистым, а могла и растерять. И даже почернеть, в конце
концов превратившись в чудовище вроде означенного вампира. У
него ведь тоже была душа — черная, как беззвездная ночь, и пропащая хуже того, что кануло в Лету. Но была. И она была лишена
любви, угасшей в нем навсегда. Вампиры продолжали свое неестественное существование, однако подарить кому-то жизнь, привести в мир новую душу уже не могли. Да и не стремились. Утратив это созидательное чувство, они утратили и все то, что с ним,
так или иначе, связывалось. Ими двигала лишь жажда и желание
выживать. Выживать так долго, как только вообще возможно, чтобы не попасть туда, куда они все в итоге попадут.
Аделаида Найтингейл не была исключением. Красивая на
вид, умевшая очаровывать и обольщать, она влюбляла в себя своих жертв, испытывавших к ней хоть и нездоровую, но все же настоящую тягу. Сама же она не испытывала ничего. Мертвая и холодная, она во всех смыслах оставалась мертвой и холодной, даже
когда теплела от выпитой крови и выказывала определенные эмоции. Она смотрела на мир через призму своего вампирского восприятия, а там не оставалось места ни для любви, ни даже для
мимолетной привязанности. Следствие отсюда проистекало простое. Суть зло, она не могла дарить жизнь — она могла ее только
отнимать.
Расскажи это кто еще, Вудс и Бауэр подняли бы его на смех,
причем еще сильнее, чем предположение Пайка. Будучи призраком, Саманта занимала особое положение. Гипотетически, она
знала такое, чему не учили новообращенных "серафимов".
— Откуда тебе это известно? — подумав, не удержалась от вопроса Бауэр.
Как профессор, она привыкла подкреплять любую гипотезу хоть
какими-то доказательствами.
— Друг один поделился. Он разбирается, — отозвалась Саманта,
но уточнять конкретику отказалась.
Узнав, кто ее спутница, Михаэль и впрямь успел поведать про
вампиров вообще и Аделаиду в частности. Там, в отеле "Scandic
Pinelodge", в процессе обезвреживания террористов. И обещал поведать еще многое, однако слова своего не сдержал. Исчезнув не464

известно куда, он только и дал о себе знать той отметкой на карте.
Лелея надежду, Саманта оставила для него у портье свои парижские координаты, однако на связь Михаэль так и не выходил.
За поздним временем, визит подошел к концу. Удостоверившись, что у Пайка все хорошо, Саманта сердечно с ним распрощалась и отправилась к Ленни. Ловить попутки, катаясь на их капотах, ей больше не приходилось. Агент Макколл предоставил ей
личный автомобиль, с шофером из числа посвященных людей. На
нем она и доехала к юному медиуму, хотя на дворе было уже за
полночь. Она не собиралась будить ребенка. Она лишь хотела убедиться, что тот благополучно почивает, в полном покое и безопасности. К ее удивлению, мальчик не спал, а устроил чаепитие в своей комнате. Еще большее удивление вызвало обстоятельство, что
чай он пил не один.
Компанию Ленни составляло приземистое лохматое существо.
Оно смахивало на карлика, из тех, кто обретались при королях, и
при этом роднилось с колобком и гномом одновременно. Короткие
округлые ручки соответствовали таким же куцым ногам. Сморщенное, с хитринкой, личико украшал внушительный мясистый
нос, под которым прятался широкий, с раздвоинкой, подбородок
и пухлые губы. Копна нечесаных волос больше походила на взъерошенную шерсть. Торчавшие оттуда уши напоминали локаторы,
только смотрели они не вверх, а в стороны. Шея практически отсутствовала, то есть голова почти сразу переходила в широкие
плечи. Округлый живот выглядел как мячик. Узловатые пальцы
казались неловкими, но обладали удивительным проворством. Об
этом говорили их движения, с которыми существо прихлебывало
чай и поглощало печенье. Узрев Саманту, оно лишь покосилось на
нее из-под кустистых бровей и не прервало свое увлекательное занятие. Они уже встречались. Это было то самое существо, которое
Саманта нашла на чердаке заброшенного дома.
Завидев добрую волшебницу, Ленни порывисто бросился ей в
объятия. Саманта немедленно растрогалась. Прижав к себе обрадованного ребенка, она позабыла обо всем на свете. Михаэль,
Бельмегона и прочие треволнения отступили, словно их и не было.
— Я так по тебе скучал! — с жаром воскликнул Ленни.
— Ш-ш-ш, — напоминая про ночную пору, Саманта ласково прижала палец к его губам. — Ой ли скучал, мой дорогой проказник?
Как я погляжу, ты обзавелся отличной компанией.
— Это Гармель. Мы с ним друзья, — горячо закивал мальчик, подразумевая лохматого недогнома. — Он теперь живет у меня.
Сей очевидный факт недогном не оспаривал. Хлебнув еще чайку,
он захрустел овсяным печеньем. Затем, подумав, отправил в рот
465

румяную сдобную булочку. Саманта улыбнулась. Ее затея сработала даже лучше, чем она ожидала.
Гармель был домовым. Самым обычным домовым, если к ним
вообще подходило такое слово. В иных краях их еще звали хальмусом или барабашкой. Несмотря на свой нелепый вид, это было не
только занимательное, а и весьма могущественное существо. Правда, могущество его носило очень специфический характер. Оно
проявлялось лишь на ограниченной площади, при строго заданных
условиях, зато носило очень впечатляющий характер.
По природе, домовые были нейтральными созданиями, как те
же тролли. Они жили сами по себе, ни к кому не совались и ни во
что не вмешивались. Их не волновали судьбы мира, золотые горы
и все звезды на небе. Они не обращали внимания на эпохи, не интересовались техническим прогрессом, а к ангелам и демонам относились с полным безразличием. Из всего мироздания, его многообразия и форм их заботил лишь собственный дом, зато заботил
основательно и на совесть.
Домовые не обязательно проживали с людьми. Они вполне
могли обитать в одиночестве, сплетая себе шаль из паутины и довольствуясь постелью из пожухлых листьев. Их пищей становились
грибы и ягоды, а компаньонами ежи, змеи и грызуны. Ветра напевали им долгие песни. Далекое небо дарило воду и свет, а все
остальное приносила земля. Соседство с человеком носило известные преимущества. Домовые заимствовали вещи, таскали еду,
проказничали и наслаждались теплым очагом, который очень даже любили. Не понимая, куда и что пропадает, не в состоянии
объяснить всякие странности, люди ругались, кляня неизвестного
вредителя на все корки. И совершенно напрасно. Несмотря на все
шалости, домовой дарил их жилью такое, что не купишь ни за какие деньги. Он дарил защиту, которую превосходил только ангелхранитель.
Безобидный и даже беспомощный в огромном мире, в своем
жилище домовой был всесилен. Его могущество проявлялось лишь
там, но зато настолько, что связываться с ним категорически не
стоило. Аделаида еще легко отделалась. Ее угостили цветочным
горшком, отоварили клюшкой, однако все могло обернуться гораздо хуже. Домовой чуял вампира, ибо и сам был созданием другой
стороны Вуали. Житейски мудрый, он прекрасно знал, что с добром эти кровожадные твари не приходят. Он защищал свой дом, и
любой, кто в нем проживал, автоматически подпадал под эту защиту.
Захлопнутая дверь была предупреждением, причем спасительным. Пролезь Аделаида в квартиру, она бы прочувствовала,
466

насколько опасно соваться во владения домового. Фактически, об
этом ей и сообщил Ларэндим, наблюдавший падение с балкона.
Потревоженный и разозленный, домовой вполне мог ее поджечь,
нашпиговать острыми предметами или разрубить на куски кухонным ножом, причем не одним, а всеми сразу. Дымящиеся и опаленные, эти куски он выбросил бы на улицу, и пусть они там сами
собой собираются. С такими, как Аделаида, он не церемонился, и
становился поистине безжалостен. Его реакция могла ввести в заблуждение — мол, домовой то еще чудовище, проживать с которым страшно и чревато. Этот вывод был бы в корне ошибочным.
Домочадцам не грозило ровным счетом ничего. Их гостям —
тоже, если они не вынашивали дурных намерений. Воров и грабителей домовой встретил бы как подобает. Трогать обычных визитеров ему даже в голову не приходило. Он вообще избегал контактов с людьми, и на глаза им попадался разве что случайно. Ленни
оказался исключением из правил. Как медиум, он видел домового
и выказывал ему внимание. Взвесив все за и против, тот стал выказывать внимание в ответ. Обласканный мальчиком, он принял
его дружбу и с удовольствием угощался лакомствами, которые
раньше приходилось таскать.
Напялив носки Ленни, Гармель сидел в тапочках Сесиль, а
изо рта у него торчала трубка их отца. На запястьях домового красовались браслеты их матери, чьи бусы он также надел, ничуть не
стесняясь того, что те женские. Вопросы половой принадлежности
домового не волновали. Он относился к вещам без предубеждений,
заимствуя то, что в принципе нравилось. Он даже надушился из
косметички, чем вызывал удивление матери Ленни. Она чувствовала запах своих духов, но не понимала, откуда. Потягивая чай и
хрустя печеньем, Гармель не забывал и про конфеты. Дружба с
Ленни обеспечила их приток, тем более значительный, чем чаще
он удостаивал медиума своей компанией.
К появлению Саманты домовой отнесся флегматично. Наблюдая за ее обнимашками с Ленни, он не прекращал своего занятия. Чай и сладости занимали его куда больше. Впрочем, некоторое внимание он все же ей уделил. Саманта сдержала обещание.
Взамен на переселение он получил уютный кров и полный пансион.
— Крылатый мужик заходил, — пробубнил Гармель с набитым
ртом. — А кошка больше не совалась.
— Кто? — будучи не в курсе, удивился Ленни.
Саманта же немедленно сложила два и два. Под кошкой подразумевалась Аделаида, либо кто иной из ее вампирской компании.
Крылатым мужиком, вероятно, именовался Ларэндим.
467

— Он что-нибудь говорил? — быстро спросила Саманта.
— Не-а, — шумно прихлебнул чай домовой. — Только стоял и
смотрел. Еще была огненная женщина. Но она никогда не приближалась.
Саманта нахмурилась, признав по описанию Бельмегону.
— Вы о ком вообще? — надул губы Ленни.
— Так, о всякой ерунде, дорогой, — улыбнулась ему Саманта. —
Давай лучше расскажи, как у тебя дела.
А вот дела у Ленни оказались не очень. Точнее, не столько у
него, сколько у всех остальных. Формально, у мальчика было все
хорошо, но именно отсюда и проистекало то, что другим вскоре
станет очень плохо.
— Ты уверен, что ничего не путаешь? Что ты правильно понял
Ирменгарду? — с трудом скрывая волнение, спросила Саманта.
— Да, — без тени сомнения кивнул Ленни. — Она взяла с меня
обещание, что я приду к ней именно в полночь. Теперь через четыре дня. Это будет воскресенье. Я дал слово, хотя мне придется
убежать из дома. Это грозит мне неприятностями, но королева пообещала, что все уладит.
— Понятно, — закусила губу Саманта.
— А что? Что-то не так? — обеспокоился Ленни.
— Нет-нет, все хорошо. Просто в наших планах с Ирменгардой
вышло небольшое недоразумение, — заверила его Саманта.
Она же не могла сказать ребенку правду. Королева дриад не хотела, чтобы он пострадал, имея на медиума собственные планы, и
заведомо вызывала к себе. Когда Ленни придет, в эту полночь она
начнет жечь Париж.
Раздавшиеся шаги заставили всю компанию притихнуть. Это
оказалась мама Ленни. Она уже засыпала, когда ее внимание привлек странный шум, доносившийся из комнаты сына. А еще как
будто бы голоса. Шаркая шлепанцами, она пришла его проведать
и открыла дверь, лишь на ходу и из вежливости постучав.
— Ленни, сынок, ты в порядке? — осведомилась она, пытливо оглядывая комнату.
Призрака она, разумеется, не увидела. Саманта стояла рядом с
Ленни, но физическую форму не принимала. Гармель также не
попался ей на глаза. Съежившись до размера паука, он прыгнул за
комод и теперь, моргая глазками, висел там на тоненькой паутинке. Вот стол мама увидела, а на нем и чайный набор, и печенье с
конфетами.
— Ленни! — ахнула она. — Ты что такое учудил?! Час ночи на дворе. Ты что, милый, проголодался? Позвал бы меня, я бы тебе все
приготовила.
468

— Я просто не хотел тебя беспокоить, — нашелся мальчик, пытаясь как-то объяснить и полный чайник, и целую гору сладостей.
Сыновняя забота тронула материнское сердце. Вместо того,
чтобы читать нотации за конфеты, она вызвала приступ родительского волнения. Не староват ли Ленни для детского чаепития, и не
слишком ли сильно он налегает на сладости? Ведь это может говорить о стрессе и каких-то подавленных эмоциях. Посещая психолога, мама считала себя прогрессивной и старалась идти в ногу со
временем.
— Сделать тебе что-нибудь? — участливо спросила она. — Хочешь,
я разогрею вишневый пирог или поджарю вафли с кленовым сиропом.
— Кстати, а хорошо бы, — пробормотал из-за комода домовой.
— А? — уловил это чуткий материнский слух. — Сынок, мне показалось, или в твоей комнате были какие-то голоса?
— Конечно были, мам. Голосовой чат. Я тут с другими игроками
болтал, — не растерялся Ленни, выразительно приподнимая свой
смартфон.
— И действительно, — облегченно улыбнулась мать. — Но ты бы
шел в кроватку. Поздно уже. Спать давно пора. А я тут приберусь.
— Я сам все уберу! — поспешно предложил Ленни. — Оставь сейчас поднос. Я ложусь. Утром все сделаю.
Улыбнувшись еще шире, мама кивнула и взъерошила сыну волосы. На том и порешили.
Спать Ленни еще не хотел, однако для достоверности пришлось надевать пижаму и ложиться. Косясь на Саманту, он делал
ей знаки, чтобы та не уходила. Она и не собиралась. Устроившись
в уголке, она безмолвно наблюдала, как хлопочет над сыном мать,
и как укрывает его одеялом. Довольно долго укрывает, без конца
поправляя то один уголок, то другой. Причина задержки читалась
по лицу. Мама беспокоилась, что сын возобновит свое странное
чаепитие, причем не иначе как с воображаемым другом. Расположение приборов на столе подсказывало ей именно эту версию. В
конце концов, она ушла, но очевидно нехотя и оглядываясь.
— Она еще вернется, — разгадал ее замысел Гармель.
Выбравшись из-за комода, он принялся доедать остававшееся
угощение.
— Надо было соглашаться на пирог и вафли, — глубокомысленно
добавил он.
— Надо было вести себя тише, — выругала сама себя Саманта. —
Иногда я забываю, что быть невидимой и быть неслышной — не
одно и то же.
— Это я виноват, — огорченно вздохнул Ленни. — Я должен хра469

нить ваш секрет, а я повел себя как глупый малыш.
— Нет, мой дорогой. Уж кто-кто, а ты уж точно ни в чем не виноват, — взяв его за руку, искренне сказала Саманта. — Ты абсолютно не виноват, что оказался втянут в такую кутерьму.
Уже лежа в постели, Ленни поведал еще немало всякого такого, о важности чего даже не догадывался. Пока домовой жевал и
причмокивал, он нашептывал Саманте как заправский заговорщик. Дриад стало много. Настолько, что теперь Ленни видел их в
Булонском лесу решительно повсюду. Они сидели на ветвях деревьев, выглядывали из кустов, располагались на лужайках и даже украдкой бродили по дорожкам. Люди их по-прежнему не замечали, зато дриады все больше присматривались к людям. В такие моменты их лица были суровы, а во взглядах сквозил неприязненный холодок. Ленни примечал эту разницу, ибо ему они улыбались, да и друг с другом были всегда приветливы. А еще они были приветливы с синими дриадами. С теми, что поселились в озере, и что выходили оттуда на их зов.
Увенчанные кувшинками, синие дриады любили сидеть на
берегу и расчесывать волосы. Одеждой им служили листья водорослей, сотканные в купальники, шеи украшали ожерелья из речного жемчуга, а босые ноги явно не нуждались в обуви. Они пели
тихие, очень мелодичные песни, не слышимые обычным людям,
умели ходить по воде, а когда купались, то озеро вокруг них журчало словно музыка и отдавалось ласковым плеском. А еще они
разговаривали с рыбами. Как медиум, Ленни точно это знал, поскольку улавливал их общение подсознанием. Самую милую, самую певучую синюю дриаду звали Сирингиль. Из них только она
пока разговаривала с Ленни. Она же подарила ему прекрасную
жемчужину, уверяя, что достала ее со дна озера.
Помимо Ирменгарды, чья свита заметно возросла, Ленни регулярно встречал Мирдалину, уделявшую ему внимание несмотря
на множество забот. Правая рука королевы, повелительница рощ
всегда улучала минутку, чтобы пообщаться с юным медиумом. Вот
Гуарендиль он уже давненько не видал. Говоря о ней между собой,
дриады упоминали Венсенский лес и тамошних сестер. А еще они
упоминали какого-то садовника, кадки и пересаженные деревья.
Ленни не очень-то понимал, о чем они толковали, да не особо и
спрашивал. Будучи ребенком, он по-детски и радовался удивительным созданиям, которые общались с ним как добрые друзья,
окружали цветами и заботой. Словно пришедшие из сказки, они
дарили ему волшебство, и Ленни упивался им, как и положено ребенку. Он упивался им наяву и во сне. Поправив одеяло, Саманта
поцеловала его в щеку и уже уходила, а мальчик все что-то бормо470

тал, продолжая видеть хороводы танцующих дриад.
— Присматривай за ним, — махнула она домовому.
— Могла бы и не напоминать, — фыркнул Гармель, дожевывая последние конфеты.
Саманта осталась бы с Ленни и подольше. По правде говоря,
она вообще бы от него не уходила, отлучаясь лишь для того, чтобы
навестить Пайка. Ее звало чувство долга. После двоих дорогих ей
людей она была обязана навестить и третьего, к которому также
испытывала живейшее расположение. Того, кого в силу обстоятельств не навещала уже давно, и к кому теперь торопилась, чтобы сообщить важные новости. Возможно, Луи XVII уже знал об успехе в Норвегии и о доставке тролля. Не исключено, он был осведомлен и о плане Бельмегоны, поскольку всегда отличался умом и
прозорливостью. Участие Аделаиды могло не оказаться для него
сюрпризом, а если и окажется, то не вызовет особого удивления.
Вот Венсенский лес удивит его наверняка. Удивит и встревожит,
как и появление наяд. Ведь именно они были "синими дриадами",
поселившимися в озере Булонского леса, и именно в Венсенский
лес перебралась Гуарендиль, при помощи некоего садовника и перевозных кадок с деревьями. Судя по всему, там она множила
гвардию Ирменгарды, и скоро — совсем скоро эта гвардия нанесет огненный удар. Как повелительницы вод, наяды им были нужны чтобы сдержать пожарище и не допустить его распространения на маленький Венсенский лес.
Луи XVII в Сен-Дени не оказалось. Выскочив из машины, Саманта вихрем пронеслась под сводами аббатства, подбежала к
"Сердцу Франции" и стала звать юного короля. Тот не отзывался.
Не отзывался и не показывался, чего прежде никогда не случалось. Вряд ли он прятался от Саманты. Причин для этого попросту
не существовало. Скорее, он просто отсутствовал, и искать его следовало в другом месте. Где именно — Саманта прекрасно знала,
ибо Луи XVII, в отличие от нее, свободой передвижения не располагал. Запрыгнув обратно в машину, Саманта велела везти ее в
Лувр.
Юный король действительно оказался там, где и предполагалось. Проскочив мимо привратников, Саманта вбежала в знакомую комнату и увидела привычную фигуру Шафиры. Как обычно,
ведьма-вимортус сидела в том же кресле, которое словно вообще
не покидала. Неподалеку — тоже на обыденном месте, — расположился Луи XVII. При виде Саманты он поднялся, что было у королей высшей степенью расположения, и сделал несколько шагов
навстречу. Присесть в реверансе он ей не позволил, а исключительно по-дружески сразу взял за руки.
471

— Рад тебя видеть, — искренне улыбнулся он. — Даже не сомневаюсь, что твое долгое отсутствие обусловлено важными причинами.
— Поэтому я и здесь, — кивнула Саманта. — Но что тут делаешь
ты?
— Она позвала, — указал юный король на Шафиру.
— Зачем? — пытливо осведомилась Саманта.
— Не знаю, — качнул головой Луи XVII. — Это должны были сказать остальные. Только их нет.
— А где же они? — спросила Саманта непосредственно у ведьмы.
— Я лишь вызываю, — невозмутимо отозвалась та. — Ларэндим и
Бельмегона были здесь. Они приказали позвать Луи-Шарля, и
вдруг поспешно ушли. Куда — мне не докладывают. Но вид у них
был очень взволнованный. Я бы даже сказала, встревоженный.
— Гм. И что же нам делать? — помолчав, уточнила Саманта.
— Ждать, — коротко ответила Шафира, и снова уставилась в пространство невидящими глазами.
Занимаясь над горизонтом, рассвет позолотил лучами небосвод. Лавируя промеж облаков, в его вышине уже кружили птицы,
радуясь приходу зари. Среди кустарников, стряхивавших сонливость и мрак, раздавалось радостное щебетание. Перепархивая с
ветки на ветку, пронырливые пичуги начинали свой оживленный
разговор. Грядущее утро несло тепло, украденное ночным заморозком, и новый день, полный насущных забот и сочных букашек.
Туман, стелившийся на лугу, заливал его от края до края, но нехотя отступал. Скрывая желтевшие травы, он беззвучно колыхался,
будто молочное море, и цеплялся за каждый цветок, еще не увядший под натиском осени.
Рассвет приближался. Туман неслышно ворчал, выбрасывая
мягко вьющиеся клубы, и неторопливо оседал в прогалины и овраги. Утрачивая плотность, взамен он обретал безмятежную воздушность и дымчатую прозрачность. Проступая сквозь белесую мглу,
осенний луг пробуждался от ночного хлада и скидывал ее словно
одеяло.
Внезапно белесая мгла посветлела. Уползая и растворяясь,
она и так всегда становилась светлее, однако на этот раз все выглядело иначе. Свет наливался, набирая рассеянную яркость, и
начал наполняться невиданным огнем. Обычно однотонный, туман вдруг пошел разными цветами, немного блеклыми, однако совершенно ему несвойственными. Протянувшись над лугом, эти
цвета проявлялись все заметнее, но не вперемешку, а последовательно, будто окрашенные клавиши фортепиано. Сравнение было
странным и даже фантастическим, однако преображавшемуся
472

туману оно подходило больше всего. Сходство стало еще более
удивительным, когда над его простором и впрямь заиграла музыка. Тихая и печальная, далекая и возвышенная, она раздавалась
словно из ниоткуда, но с каждым мгновением доносилась все отчетливее и все яснее.
Словно под влиянием музыки, птичье щебетание изменило
тональность. Озадаченные происходящим, пичуги перелетали с
куста на куст, крутили головами и глазели на необычное зрелище.
Глазело на него и семейство енотов, сидевших возле норы, и проворный рыжий лис, тянувший воздух своей длинной настороженной мордой. Проходя мимо луга, какой-то человек сдержал шаг, а
потом остановился. В потертой фермерской куртке, засаленных,
видавших виды штанах, он озадаченно поднял брови, да так и
стоял, от удивления сдвинув на затылок вязаную шапку.
Вырисовываясь в тумане, клавиши фортепиано проступали
все заметнее, как и их цвета, переливавшиеся таинственным, каким-то поистине неземным светом. С ними переливалась и музыка. Такт за тактом, она томила душу и манила в неведомое, вещала о чем-то вечном и полнилась вечной же тоской. Затаив дыхание, фермер чувствовал ее течение, слышал зов печальной мелодии, смотрел на неземные огни… И вдруг округлил глаза.
Проявившись прямо из воздуха, на клавиши ступила высокая, похожая на человека фигура. Облаченная в длинный балахон,
она казалась с ним единым целым, как цветом, так и фактурой.
Неестественной, из мельчайших хлопьев фактурой, будто сотканной из серо-белого пепла. Лицо ее было бы прекрасным, не застынь оно пугающе неподвижно. Ее длинные, до плеч, волосы
также не шевелились. Расправленные ровными прядями, они замерли словно замороженные дуновением ветра. За плечами вздымались крылья. Немного приподнятые, плавно приоткрытые, они
напоминали творение гениального резчика. В них замерло движение, говорившее о стремлении улететь, но замерло навсегда, делая
таковое невозможным. Глаза были открыты. Не моргая, они смотрели прямо перед собой, и продолжали смотреть, пока фигура,
обутая в плетеные сандалии, ступала по клавишам, издававшим
неземную и печальную музыку.
Внезапно трава стала чернеть. Желтеющая и сникавшая, она
еще сохраняла достаточно свежести, сдерживая натиск наступавшей осени. Хоть и увядавший, луг до отказа стелился ее пышным ковром. Перемена была поистине разительной. Под клавишами, где ступала безмолвная фигура, образовался тленный очаг. В
мгновение ока он поразил все под ним, превращая живое в мертвое, подвижное в застывшее, цветное в черное. И начал распро473

страняться дальше. Фигура все шла, переступая с клавиши на
клавишу, а вокруг нее стремительно разрасталась зона обездвиживания и помертвения.
Из цветов уходила жизнь. Теряя краски, они коченели, словно превращенные в золу. Оседая к земле, туман обнажал стелившиеся травы, но не было в них более ни душистых соков, ни трепетного дуновения. Чернота поражала их насквозь, преобразуя в
угольные копии самих себя. Преобразуя молниеносно и неумолимо,
не оставляя ни единого иного пятнышка. Доселе плодородная,
земля иссыхала и лишалась всякой возможности что-либо родить.
Черная от природы, она наполнялась совсем другой чернотой, абсолютно неестественной и без малейшего проблеска жизни.
Задорный птичий щебет сменился испуганным писком. Перелетая через луг, пичуги падали замертво, если их настигала распространявшаяся чернота. Их крошечные тельца лежали неподвижными комочками. Они сохраняли каждое перышко, но не билось более в груди сердце, и помутневшие глаза не отражали свет.
Скрюченные лапки сжались и застыли, как застыло и все тело,
ничем не поврежденное, и вдруг окоченевшее подобно камню.
Серому камню, сотканному из тех же хлопьев, из которых состояла неведомая, идущая по клавишам фигура. Сраженные в полете,
птицы продолжали падать, а скрывавшиеся в травах оставались в
них навсегда. Те же, что перекликались в кустах, умолкли, предчувствуя нечто очень плохое, а затем отчаянно ринулись врассыпную.
Енотов сразило прямо у норы. Стоя на задних лапах, они
встревожено смотрели на странное явление, прежде невиданное
никогда. Потом, когда чернота ринулась к ним, попытались убежать. Но было поздно. Она настигла их кого на земле, кого в
прыжке. Мгновенно обездвиженные, еноты падали так же, как и
птицы. Утратив краски, утратив подвижность и саму жизнь, они
лежали будто окаменевшие, как серые изваяния самих себя.
Должно быть, то же произошло и с теми, кто решил искать убежище в норе. Поражая землю на поверхности, чернота проникала
и вглубь. Какие бы оттуда ни доносились звуки, они немедленно
затихали.
Предчувствуя беду, лис развернулся и припустил во всю
прыть. Скользя между травами, ныряя в кусты, он развил невероятную прыть, но неумолимая чернота была еще быстрее. Догоняя
рыжего беглеца, она пожирала травы все ближе к нему, и обращала кусты в неподвижные декорации смерти. Проворный лис не
успел буквально немного. Распространяясь от фигуры, чернота
имела круговую, вполне определенную зону воздействия. Она тя474

нулась не безгранично, а поражала все вокруг где-то на тысячу
футов. Удирая на пределе возможностей, лис почти спасся, и все
же коснулся ее своим пышным хвостом. Коснулся совсем чутьчуть — и тут же упал бездыханным, застыв точно так же, как и
все, до чего она добиралась. Свалившись на бегу, он лежал среди
нетронутой травы, у оставшегося пышным куста. Чернота прошла
мимо, но для некогда рыжего, а теперь неестественно серого лиса
все было кончено.
Пораженный зрелищем, фермер стоял дольше всех. Наблюдая
за почернением травы, какое-то время он не замечал, что происходило с животными и птицами. Когда же это стало очевидно, он
не сразу соотнес их гибель с собой. Излучая музыку, ступая по
цветастым клавишам, крылатая фигура шла мимо него несколько
поодаль, по касательной. Фермер осознал опасность лишь тогда,
когда она стала неотвратимой. Снимая все на телефон, он испуганно ойкнул, сунул его в карман и бросился бежать. Тяжелые сапоги этому не способствовали. Дорога, в вязкой грязи и рытвинах,
тоже. Не привыкший к таким упражнениям, фермер стал задыхаться, хватаясь за сердце и ощущая в груди и ногах непреодолимую тяжесть.
Чернота приближалась. Оглядываясь, фермер видел, как она
подступает, холодел от страха и тем самым медлил еще больше. За
ним, с отчаянным писком, гибли выбегавшие на дорогу мыши. Их
участь разделила и ласка, чья охота закончилась столь трагическим образом. Умирали ежи, бесплодно спасавшиеся бегством, и
их неподвижные тела превращались в колючие серые холмики. Из
густой травы вылетел заяц. Скрываясь в ее объятиях, до поры он
сидел смирно, а теперь пытался спастись стремительным бегством. Он застыл прямо в воздухе, совершая длинный скачок, и уткнулся окаменевшей мордочкой в сплошную черноту.
Фермер поднажал. Миновав журчавший ручей, он зашлепал
по лужам, выскочил на сухую дорогу и что есть мочи надеялся
достичь края луга. Журчание стихло. Чернота не поглотила ручей,
и его вода струилась как прежде. Она лишила ее звука, хрустального блеска и жизни. Теперь это была мертвая вода, в которой не
играл ни единый луч света, не плескались лягушки и не шустрили
водяные жуки. Следом умер и фермер. Чернота догнала его и побежала дальше. Он же так и остался на дороге. Он не упал. Он застыл на бегу словно статуя, серый как пепел и неподвижный будто
скала.
Крылатая фигура не реагировала на происходящее. Став его
эпицентром, она даже не повернула головы, не моргнула невидящими глазами. Умерщвляя всех подряд, не делая исключения ни
475

для кого, она оставалась абсолютно безучастной. Она только шла и
шла, продолжая ступать по цветастым клавишам, и ее неподвижность заставляла предположить, была ли живой она сама. Но некому было предполагать. Всех вокруг она погубила, забрав их дыхание чернотой и неведомой серой смертью. Те же, кому повезло
уцелеть, разбежались далеко-далеко. Спасаясь от мелодичного
кошмара, они неслись что было мочи, невзвидя света и думая
лишь о том, как избежать разящего прикосновения черноты. Однако пришли и другие. Несмотря на весь ужас, у этой немыслимой
сцены появились и новые свидетели.
На пути проявлявшихся клавиш, поодаль от наступавшей
черноты пространство раздалось, и оттуда хлынул яркий свет.
Выйдя откуда-то извне, в его лучах сошла на луг мускулистая фигура, облаченная в пластинчатые, украшенные золотым позументом доспехи. За спиной у нее вздымались крылья, отливавшие белым оперением. Рука в кольчужной перчатке лежала на рукояти
меча.
Сияющий воин оказался не один. В земле, футах в пятидесяти от него, разверзлась яма. Выбрасывая клубы дыма, оттуда
взвились огонь и копоть. В их плотном потоке, столбом ударившим вверх, появилась еще одна фигура — утонченной женщины,
красной будто кумач, и словно сотканной из языков пламени. Это
пламя горело у нее в глазах, пронзительных подобно рентгену. Оно
же вилось на шипастых крыльях, расправленных как у хищной
птицы.
Выйдя из огненного столба, женщина бегло оценила ситуацию и посмотрела на мужчину.
— Жги! — прогремел он.
И женщина начала жечь. Воздевая руки, широко расплавляя крылья, она сотворила под фортепиано пламенный смерч. Вырываясь
из разломов, которыми покрылась черная земля, тот ринулся к серо-белой фигуре и в мгновение ока объял ее целиком.
Серо-белая фигура не реагировала на огонь. По-прежнему
безучастная, она продолжала идти по клавишам, хотя вокруг вихрилось неистовое пламя преисподней. Оно пожирало все, что
только можно было пожрать, однако серо-белая фигура оставалась
неуязвимой. Неуязвимым оставалось и воздушное фортепиано,
как цветами, так и всеми клавишами. Даже печальная музыка не
изменилась, ни единым тактом, ни тональностью. Вздымая руки,
басовито гудя низким голосом, женщина обрушивала на фигуру
потоки огня, а та все шла и шла, неподвижно и неизменно глядя
перед собой.
Мужчина вынул меч. Его клинок сверкал, будто сотканный из
476

чистого света, но еще ярче засверкали молнии. Грозы на небе не
было и в помине, и все же оттуда обрушились их снопы, разя шагавшую в огне фигуру. Их громовые раскаты разнеслись далеко
окрест, а грохот, с которыми они били в цель, поистине оглушал.
Свет слепил глаза. Не просто слепил, а и ослеплял.
Молнии носили не электрическую природу. Их составляла не
обычная плазма, а все тот же свет, что струился через меч мужчины. Вонзаясь в серо-белую фигуру, разбегаясь по цветастым клавишам, он просвечивал их насквозь, охватывал каждый фрагмент
неподвижного существа и подвижного фортепиано. И на сей раз
фигура не осталась безучастной. Охваченная огнем, налитая светом, она задрожала, и вдруг по лугу прокатился гул, испускаемый
не то ей, не то кем-то еще. Это был странный гул, если таковое
слово еще подходило к данной ситуации. В нем звучал лязг оружия и громкие крики, шум побоища, раскаты молний и бешеный
рев огня. Это был гул далекой битвы, как будто явившийся здесь и
сейчас неким затерянным во времени отголоском.
Скрестившись воедино, свет небес и пламя преисподней породили область, в которой уже ничто не оставалось незатронутым.
Даже серо-белая фигура, не реагировавшая на них по отдельности. Овеянная их энергией, влиявшей на саму реальность, она
стала впитывать ее как губка. Бушевавший огонь и неистовый
свет вливались в нее широким потоком, со всех сторон и в каждую серо-белую частичку застывшего тела. Вливались будто в дыру, незримую глазу, но огромную и бездонную. И все-таки дно у
нее было. Наполнившись энергией до отказа, серо-белая фигура
вдруг раздалась. На какое-то мгновение она стала больше, словно
начала расти сразу во все стороны, но это оказался не рост, а давление. Накопленное внутри, оно ринулось наружу, и серо-белая
фигура не смогла его удержать. Несколько секунд она еще шла,
искажаясь чертами, а затем взорвалась, выбросив в атмосферу
облако пепла. Она ведь и была пеплом, составлявшим все ее застывшее в вечности существо.
Цветные клавиши задрожали, померкли и угасли. Едва фигура распалась, они распались вслед за ней, сначала утратив яркость, а затем и форму. Они исчезли, словно их и не было. Стихла
и музыка. Щемящая и далекая, волнующая и зовущая, она оборвалась недоигранным аккордом, и больше некому было ее исполнять.
Над лугом установилась тишина. Туман развеялся, а в воздухе теперь кружил только серый пепел. Опадая на траву, как черную,
так и все еще желтевшую, он покрывал ее слоем будто после вулканического извержения. Он покрывал и трупики птиц, сраженных чернотой, и несчастных, не успевших убежать животных. По477

гибший фермер, так и окоченевший на бегу, был просто усеян им
с головы до ног. К ним пришла не простая смерть. Все тела обратились в пепел, и он же теперь оседал на них невесомыми хлопьями.
Вложив меч в ножны, а вместе с ним погасив и небесный
свет, мужчина осмотрелся, убеждаясь, что опасность миновала. То
же сделала и женщина, унимая свирепое, рвущееся из земли пламя преисподней. Стоя друг рядом с другом, они оценивали масштабы бедствия. Некогда красивый, хоть и увядавший, луг теперь
выглядел так, словно на нем взорвалась ядерная бомба. То, что не
разложило на атомы, обратило в сплошной серый пепел.
— Это только начало, — мрачно констатировал Ларэндим. —
Дальше их будет больше.
— Он не первый, кого мы остановили, — напомнила Бельмегона.
— Согласна — от того, как мы это делаем, лучше не становится, —
тут же добавила она, поймав выразительный взгляд.
Бельмегона подразумевала разрушения. Действуя сообща,
ангел и демон останавливали смертоносное явление, однако с таким эффектом, что последствий было едва ли меньше.
— Представь, что будет, если пепельный ангел появится в густонаселенном городе, — предложил Ларэндим.
— Этого мы и собираемся избежать, — закусила губу Бельмегона.
— А сейчас давай вернемся в Лувр. Там нас уже заждались.
— Согласен. Надо поспешить, — кивнул Ларэндим. — Если я не
ошибаюсь, первая волна уже на подходе. Даже если мы ее остановим, со второй нам не совладать.
— Мы и первую не остановим. Если только сожжем всю Землю, —
усомнилась Бельмегона.
— Тогда тем более надо спешить, — подытожил Ларэндим.
Исходя от ангела и демона, упругий воздушный удар развеял
пепел по округе. Он развеял и пепельные тела, не оставляя живым
людям излишней пищи для размышлений. Затем свернул яркий
свет, с которым ангел уходил в пространство, и полыхнуло пламя
преисподней, куда проваливался демон. Опаленный луг опустел, и
еще долго рядом с ним не раздавалось даже робкого птичьего щебетания.
– 11 –
К прибытию тролля все было готово. Оснащенные тяжелой
техникой, рабочие пробурили вертикальную шахту, чье расположение диктовалось городским ландшафтом и координатами недоступной зоны. С разрешения властей, все удалось устроить там,
478

где в ином случае бурение считалось бы невозможным. Доставленный с помощью вертолета, тролль был опущен прямо в жерло, в
какой-то сотне ярдов от непреодолимого слоя. Очутившись под
землей, он сразу почувствовал себя увереннее и приступил к делу.
Тролль свое дело знал. Раздвигая тоннель, он свободно прошел через катакомбы и подобрался к неприступному известняку.
Там он внимательно принюхался, изучая не столько видимое,
сколько незримое, и провел шершавой ладонью по препятствию.
— Эк вы тут натворили дел, — гулко хмыкнул он. — Эта стена не
от мира сего.
— Ты с ней совладаешь? — не без волнения осведомилась Бельмегона.
Учитывая важность события, она прибыла в катакомбы лично.
Ларэндим, в свою очередь, отсутствовал, занимаясь другой частью
их общего замысла.
— Разумеется, — усмехнулся Хаамсгальд. — Нет такого камня, который мне бы не повиновался. Только все неприятности берите на
себя.
— Какие еще неприятности? — озаботилась Бельмегона.
— А вот сейчас узнаешь, — прищурился Хаамсгальд, и вдруг развел руками доселе неприступные стены.
Тролль шел как бур, как ныряльщик, как первопроходец. Он
словно плыл прямо в камне, и при этом раздвигал его в стороны,
но раздвигал не прикасаясь, без всякого стука кирки и грохота
отбойных молотков. Известняк сам расступался перед ним, подчиняясь родственной сущности, а за его спиной уже не смыкался.
Уверенно ступая, тролль формировал тоннель, чьи стены хоть и
подрагивали, но уверенно поддерживались его волей. Из этих стен
торчали другие стены, принадлежавшие обычным катакомбам, а
среди них встречались и кости. Много костей, выложенных фрагментарно и высокими рядами. Ведь это по-прежнему был оссуарий, через который вся компания пробиралась не слишком-то
обычным способом.
— Ну, теперь держитесь, — шумно потянув носом, внезапно произнес Хаамсгальд.
В следующее мгновение кости ожили. Собираясь в подобие скелетов, с резким скрежетом и сухим стуком они ринулись в тоннель.
О злом колдовстве не шло и речи. Никто не подстраивал ловушку и не пытался поднять армию мертвецов. Демоническое
вмешательство также исключалось. Бельмегона сама была демоном, и подобное происшествие ну никак не вписывалось в ее интересы. Человеческие останки привела в движение другая сила.
Неподдающийся известняк был частью чистилища. Проходя через
479

его толщу, тролль высвободил кости, на которые тоже действовали
законы иного мира. В обычном случае они и не подумали бы пошевелиться. Теперь же, принадлежа чистилищу, они стали массово подниматься, потревоженные незваными гостями. Где бы ни
находились души этих останков, они пытались покинуть свое узилище. Самим душам это не удавалось, но кости, проецируя их намерение, бежать очень даже могли. И они побежали, одновременно и в крайне значительном количестве.
Экспедиция, во главе которой шел тролль, состояла не из людей. Соблюдая дистанцию, футах в восьмидесяти за ним держалась Бельмегона. Рядом с ней шагала Аделаида, а замыкала процессию Саманта. Поднимаясь разом отовсюду, армия костей застала троицу врасплох. Нежимым они навредить не могли, но
страшно было представить, что произойдет, если гремучие останки вырвутся в Париж. Допускать этого не следовало, а про заградительные заслоны даже Бельмегона как-то не подумала. Опомнившись первой, она сразу сообразила, что нужно делать.
— Свет! Используй свой дурацкий свет! — заорала она Саманте,
сама выпуская снопы адского пламени.
Обратившись в летучую мышь, Аделаида едва успела порхнуть за махину тролля. Демонический огонь сжигал кости до пепла, разрушал их силу и возвращал обратно в небытие. Вот только
не всех, и на ограниченной дистанции. Бельмегона уверенно поражала останки вокруг себя, а также те, что приближались к ней
из тоннеля. Стуча и громыхая, кости позади нее бежали мимо Саманты. Направляя пламя, Бельмегона ударила в ее сторону мощным шквалом, однако его оказалось недостаточно, чтобы сокрушить всех и вся. В конце концов, она была лишь демоном, то есть
порождением преисподней, а не ей самой. И ее возможности были
ограничены.
В первые секунды Саманта растерялась. Вылезая из стен, издавая стук и скрежет, человеческие кости вогнали ее в изрядный
ступор. Их быстро прибывало. Отдельные фрагменты комбинировались с невообразимыми нагромождениями. Оживавшие стены
распадались на множество подвижных формирований. Там и сям
зияли глазницами, клацали зубами как целые, так и расколотые
черепа. Скелеты были неполными. В них не хватало множества
частей, но от этого они производили еще более жуткое впечатление. Саманта даже испугалась, что ее сейчас разорвут, напрочь
позабыв, что она неуязвимый призрак. Содрогая пространство,
громовой окрик Бельмегоны привел ее в чувство. Приподнимая
руки, Саманта озарилась свечением, заливавшим выход из нового
тоннеля.
480

Скелетам изрядно досталось. Дымясь в белом свете, они гремели и оступались, сталкивались и падали. Осыпаясь на пол, возле
Саманты быстро росла куча-мала, в которой еще стучали, елозили
поверженные кости. Но многие и прорывались. Теряя фрагменты,
опаленные светом, они бежали дальше, миновав эпицентр жгучего
излучения.
— Представь, как жаришь меня! Вообрази это, добродетельная дура! — проорала издали Аделаида. — Представь, что я впилась в
твоего драгоценного Пайка! В твоего любимого Ленни!
Последовавшая вспышка света была поистине неистовой.
Кости просто сдуло, но не ударной волной, а мощным слепящим
сиянием. Утратив движущую силу, они валились по инерции, испуская белесый дым. Выжигаемые световыми волнами, они разъедались дотла, обращаясь в мелкий однообразный порошок. Гремучая армия останков полегла. Из всех скелетов в катакомбы не
выбрался ни один.
Аделаида убереглась за счет громады тролля. Сыграло роль и
значительное расстояние до Саманты. Вернув себе человеческий
облик, она оглядела поверженные кости и сделала вывод, что со
светоносным призраком шутки плохи. Гораздо хуже, чем прежде,
и под горячую руку ему лучше совсем не попадаться.
— Молодец, — заключила она, подразумевая армию останков. —
Только на мне свои способности не проявляй.
— Поживем — увидим, — не очень-то воодушевляюще отозвалась
Саманта.
И сама удивленная результатом, она оценивающе взглянула на
вампира, а потом как-то странно покосилась на Бельмегону.
— Сюда! — позвал Хаамсгальд. — Как я понимаю, моя работа завершена.
Отодвинувшись в сторону, тролль открыл взорам проем. Проделанный им тоннель заканчивался. За ним виднелись пустоты, с
традиционным нагромождением костей. На сей раз вполне обычных костей, которые не собирались греметь и восставать. Пробившись через границу, вся компания больше не вызывала возмущения законов чистилища.
— Надеюсь, мы пришли куда надо, — сказала Бельмегона, выразительно поглядев на Аделаиду.
Уразумев посыл, та тут же отправилась осматриваться.
На сей раз катафилов в лице Петры и Жан-Пьера не приглашали. Непроходимый известняк сам по себе говорил о том, что
цель где-то близко. Рыская по открывшемуся пространству, Аделаида довольно быстро нашла нужное место.
— Здесь! — крикнула она. — Провалиться мне прямо в ад, если это
481

не здесь!
— Уверена? — тут же явившись на зов, уточнила Бельмегона.
— Абсолютно, — кивнула Аделаида.
Она не лгала. Перед ней была та самая стена из костей, выложенных полукругом. Эту стену она видела в кошмаре Жака Флери, и
теперь узрела воочию в подлинных парижских катакомбах.
— Вот останки, которые мы ищем, — указала Аделаида на кости,
но дотронуться до них не решилась.
Приблизившись, Саманта с трепетом воззрилась на то, что
некогда было живым Луи XVII. Страдания этого несчастного мальчика пронеслись перед ее внутренним взором стремительной чередой. Час его освобождения близился. Совсем немного — и он получит долгожданные свободу и покой.
— Ну что, теперь ты не против привлечения вампира? — тихонько
шепнула ей Бельмегона.
— Я знаю, что это ты все подстроила. Создала угрозу дорогим мне
людям, а потом использовала в своих интересах, — также тихо ответила Саманта.
— Цель оправдывает средства, — пожала плечами Бельмегона.
— Вот уж не думала, что демоны опускаются до цитирования
нравственно ущербных людей, — в голосе Саманты послышались
нотки презрения.
— Наивная бестолочь. Все наоборот. Кто, по-твоему, внушил людишкам это утверждение? — осклабилась Бельмегона.
— Пусть так, — не стала полемизировать Саманта. — Только будь
уверена — твоей подлости я не забуду.
Слова призрака демону не понравились. В них звучала не
столько осведомленность, сколько нечто гораздо большее.
— Да ты, никак, мне угрожаешь? — улыбнулась Бельмегона, но в
этой улыбке сквозила злоба.
— Я стараюсь только ради Луи-Шарля. Когда все закончится, закончатся и мои с тобой отношения. Больше я твои козни терпеть
не стану, — твердо ответила Саманта.
— Иначе что? — ядовито усмехнулась Бельмегона.
— Спроси у Аделаиды. Или вон у тех костей, что осыпались в прах,
— холодно отозвалась Саманта.
— Не переоценивай себя, милочка. Если ты про свой свет, то против меня он бессилен, — презрительно скривилась Бельмегона. —
Али ты не заметила, что на меня он никак не подействовал?
Саманта смутилась. При всей своей лживости, демон говорил
сущую правду. Когда останки пали, он стоял от света не так уж и
далеко, и ему ровным счетом ничего не сделалось. Это совсем не
вписывалось в концепцию, где свет был невыносим для любой не482

чисти.
— Что, призадумалась? — прищурилась Бельмегона. — Ты ни черта не знаешь об устройстве мира, его законах и глобальных замыслах. Не воображай, что твоя ничтожная иллюминация меня как-то
впечатлит. Ты не архангел, а обычное привидение. Ну, может не
совсем обычное, но уж точно не высшая сила. Каждый сверчок —
знай свой шесток.
— Вы намеренно держите меня в заблуждении! Ни о чем не рассказываете. Вы оба. Ты и Ларэндим. Чтобы пользоваться мной в
своих интересах, — не удержавшись, бросила обвинение Саманта.
— Не в своих, а в интересах твоего жалкого человечества, — процедила Бельмегона. — Ангелы и демоны относятся к нему поразному, однако в его существовании заинтересованы и те, и другие. Именно поэтому мы с Ларэндимом сотрудничаем. Поэтому мы
привлекли тебя. Хочешь знать больше? Вопросы задавай ему. Ты
же у нас сторонник света. Я таким в наставники не нанималась.
Риторика демона приобрела неприязненный и несговорчивый оборот. Судя по всему, он и впрямь не собирался делиться
информацией. Саманте, однако, надоело играть роль бессловесной
пешки.
— Кто такие пепельные ангелы? — в лоб спросила она. — Тролль
не хотел нам помогать, но сразу передумал, едва я прошептала о
них на ухо. Кто это?
— Повторяю — обратись к Ларэндиму, — жестко ответила Бельмегона, покосившись на Аделаиду. — Поверь мне на слово, это куда
больше по его части. А теперь умолкни и не мешай! Останки Луи
Семнадцатого не должны пострадать, или его дух никогда не обретет свободу.
— Зачем он вам? Откуда бы такая забота о бедном мальчике?
Спустя столько веков, — не унималась Саманта. — Я больше не
верю в ваши бескорыстные намерения!
— Да мне плевать, во что ты веришь! — зло полыхнула глазами
Бельмегона. — Хочешь ему помочь — помогай! Или проваливай!
Ты свое дело сделала!
Разумеется, Саманта осталась. Она просто не могла уйти, когда Луи XVII находился в одном шаге от освобождения. Ей было
что сказать, но до поры она решила держать это при себе. Она
лишь молча наблюдала, как найденные останки бережно уложили
в ящик, а затем, не отходя ни на шаг, проследовала вместе с ними
в Сен-Дени.
В ночную пору аббатство обычно пустовало. Появление посторонних сводилось к минимуму, однако меры безопасности все
же приняли. Во избежание недоразумений, усыпальницу охраняли
483

спецагенты в штатском, служившие Бельмегоне и Ларэндиму. Договорившись с администрацией, они не пускали даже местных
служащих, под предлогом некоего важного мероприятия. Какого
— они не уточняли, однако в нем был задействован кардинал. При
виде князя церкви администрация аббатства прониклась благоговением. Получив от него пастырское благословение, она преисполнилась уважительного трепета и вопросов более не задавала.
Несмотря на значимость события, сами Бельмегона и Ларэндим не явились. Никого, разумеется, не удивляло, что демон не совался под сакральные своды. Удивляло отсутствие ангела. Заведомо зная, где найти призрак Луи XVII, он вообще никогда не заглядывал в Сен-Дени. Если прежде это хоть как-то объяснялось —
например, пословицей, что хлеб за брюхом не ходит, — то теперь
обретало совершенно непонятный характер. Учитывая обстоятельства, Ларэндим был просто обязан руководить церемонией. Он же
где-то пропадал, поручив ее доверенным лицам. Небольшую процессию, ступившую в усыпальницу, возглавлял доверенный кардинал, из тех, кто не только верил, но и знал. Наличие ангелов, демонов и тому подобных давно не было для него секретом. Он не
только допускал их существование, а и неоднократно встречал. Он
был осведомлен, кто и зачем послал его в Сен-Дени, не удивлялся
происходящему, и тем более окружению.
Подделать "Сердце Франции" большого труда не составляло.
Это было возможно даже в прежние времена, а с нынешними технологиями хлопот и вовсе не доставило. Заранее изготовленная,
искусная копия заняла свое публичное место в прозрачном саркофаге. Настоящее сердце воссоединилось с останками из катакомб в дубовом гробу, размерами под кости подростка. Накрытый
королевским флагом династии Бурбонов, он стоял на мраморных
козлах, пока кардинал творил погребальную службу. Ему помогали
священники, также осведомленные о том, что и зачем происходит.
Находившаяся рядом, принявшая физическую форму Саманта их
не удивляла. Они знали, что имеют дело с призраком. Вот Луи XVII
им не показывался. Невидимый смертным, стоя возле собственного гроба, он испытывал целую бурю эмоций, став участником заупокойной мессы по самому себе.
На одном лишь воссоединении останков дело не закончилось.
Специально под них, в усыпальнице уже было приготовлено все
необходимое. Поднятые плиты ждали своего часа. В полу, глубиною шесть футов, виднелась ровная, аккуратно выложенная мрамором яма. Внутри, с открытой крышкой, располагался каменный
саркофаг. Под пение священников, он принял гроб, где отныне
покоился прах Луи-Шарля, некоронованного короля Франции Луи
484

XVII. Затем саркофаг запечатали, а плиты уложили так, что пол
обрел прежний вид. Надпись, что указывала на погребение, на
нем имелась, однако ее скрыли ложной плитой. Таким образом,
могила обрела все необходимые составляющие, и при этом осталась тайной для живых, что каноны никак не нарушало.
Закончив службу, кардинал осенил сокрытое погребение крестным знамением. Священники сделали то же самое.
— Да покоится прах его величества с миром. Да пребудет дух его в
райских кущах, во веки веков. Аминь, — торжественно провозгласил кардинал.
— Аминь, — хором отозвались священники.
Церемония окончилась. Отдав последний долг останкам юного короля, люди больше ничего не могли для него сделать. Только поминать в молитвах, но некоторые и так их возносили уже сколько
веков.
В сопровождении серафимов, служители церкви степенно
покинули аббатство. Настоящих серафимов, один из которых остался у могилы. Он видел призрак Луи XVII, и желал удостовериться, что церемония принесла плоды. Неотличимый от человека, он
напоминал военного, одетого в штатское. Его выдавали лишь глаза, в которых сейчас, от важности момента, разливались струйки
белого света.
— Получилось? — взволнованно спросил он.
— Не уверена, — еще более взволнованно ответила Саманта. — Он
же все еще здесь.
Стоя рядом, юный король и впрямь никуда не делся. Не шевелясь,
он молча глядел на плиту, под которой отныне покоились его бренные останки.
— Он и должен быть здесь, — напомнил серафим. — Церемония не
отпускает его дух на небеса — для этого требуется нечто другое.
Она разрушает оковы "Сердца Франции".
— Тогда есть только один способ проверить, не так ли? — слабо
улыбнулся Луи XVII.
Шагнув к Саманте, он взял ее под руку и повел к выходу из усыпальницы.
Шаг за шагом, аббатство оставалось позади. Его старинная
громада отступала, а впереди, дуновением легкого ветерка, расстилалась доселе недоступная свобода. И вот еще один шаг — через некогда непреодолимую границу. Она исчезла, и навсегда осталась в прошлом, как осталась там и усыпальница. Выйдя за ограду, Луи XVII понял, что отныне ничем не скован, и это осознание красноречиво отразилось на его лице. Он вернулся в Париж,
вернулся в мир, вернулся на простор и под открытое небо. Его дух
485

не двинулся дальше и по-прежнему оставался среди живых, однако нынешнее положение не шло ни в какое сравнение с предыдущим.
— Я уж и не думал, что это когда-нибудь случится, — прошептал
Луи XVII, закрывая лицо руками.
Момент был настолько проникновенным, что Саманта разревелась, как малое дитя. Заливаясь слезами, она не скрывала своих
эмоций, чем отвлекла внимание и тем оставила незамеченными
эмоции юного короля. Дав слабину, он украдкой утер глаза и был
очень рад, что этого никто не видел.
— Тише, тише, — успокоил он Саманту, заключая ее в объятия. —
Теперь-то как раз все хорошо. Твоя заслуга неоценима, и я никогда ее не забуду. Однако плакать будем потом. Если ты не забыла,
времени у нас в обрез.
Уточнять, о чем идет речь, не пришлось. Дело было слишком важным, чтобы Саманта о нем забыла.
— Я готова! — с жаром воскликнула она. — Когда идем?!
Перемена получилась как на море, когда ясное небо вдруг
сменяется штормом. Только наоборот. Перейдя от слез к делу, Саманта прямо-таки собралась бежать хоть на край света. Вот только сделать это следовало без свидетелей.
— Передай Ларэндиму, что все получилось, — обратился Луи XVII к
серафиму.
Следуя поодаль, тот не приближался, чтобы не казаться навязчивым, однако совсем не уходил. Кивнув, он остался на месте, продолжая сопровождать призрак юного короля.
— На этом все. Я тебя больше не задерживаю, — спокойно, но
весьма выразительно произнес Луи XVII.
Серафим не заупрямился. По нему было видно, что уход не соответствовал его намерениям, однако конфликт с призраком короля
не входил в них еще больше. Снова кивнув, он молча удалился.
— Он за нами не увяжется? — недоверчиво предположила Саманта.
— Нет. В отличие от демонов, ангелы честны и более прямолинейны. Они до такого не опускаются, — успокоил ее Луи XVII. — Ну
что, поймаем попутку? Помнится, я советовал тебе прыгать на капот. Ты не поверишь, насколько я хочу проделать это сам!..
Булонский лес был совсем не таким, как во времена Великой
французской революции. Впрочем, это относилось не только к нему, а и всему Парижу. При жизни Луи XVII запомнил их другими,
и теперь не без труда узнавал некогда знакомые места. Новые дома и целые кварталы, электрическое освещение, яркие вывески,
высокие технологии, изобилие транспорта и многое другое, чего
486

современники априори не замечали — его это изрядно сбивало с
толку, однако юный король держался. Держался стоически, стараясь излишне не глазеть по сторонам. Сначала дело, потом все остальное. А дело и привело его в Булонский лес. В сопровождении
Саманты, он прибыл туда в середине ночи, и сразу же понял, насколько много там появилось дриад.
Встреча состоялась все на том же острове, возле беседки времен Наполеона III. Достаточно уединенный, он отлично подходил
для серьезных переговоров. Призраки перешли на остров прямо
по воде, в глубине которой видели наяд. Вскоре туда прибыли и
дриады, во главе со своей величественной королевой.
— Я ценю, что вы все же смогли прийти. Я рада нашему знакомству, — сказала Ирменгарда, когда с церемонными приветствиями было покончено.
Гордая и самоуверенная, королева дриад разговаривала с Луи
XVII как с равным. Монарх есть монарх, и либо они признают друг
друга, либо сами роют себе яму непочтительности. Когда суверены
не оказывают взаимной поддержки, для них все заканчивается
очень плохо. Судьба английского Чарльза I и французского Луи XVI
вполне наглядно это доказала. Позволив посягнуть на их жизни,
европейские монархии сами подписали себе исторический приговор. В итоге они либо канули в Лету, либо их правление стало чисто номинальным.
Луи XVII, в свою очередь, держался схожим образом. Он
представлял интересы людей, но считался и с дриадами. Не забывая о достоинстве, он был вежлив, однако не до реверансов, видел
в Ирменгарде равную, и вел себя соответственно.
— Я тоже очень рад встретить владычицу Руврэ, о которой еще в
детстве был премного наслышан, — любезно произнес он. — Жаль,
что тогда я воспринимал эти истории как простые сказки. Но это
вполне простительно. Ваше величество очень давно не показывались. Не будет ли невежливым спросить, как случилось, что вы
почтили нас своим появлением именно сейчас?
— Мне кажется, вас больше интересует другое, — усмехнулась
Ирменгарда. — Я думаю, вы хотите узнать, откуда я вообще взялась. Я, и все мои сестры. Ведь такие, как мы, просто так никогда
не появляются и не исчезают.
— Не стану отрицать, — вежливо ответил Луи XVII.
Ныне огромный, прославленный и всемирно известный, Париж возник задолго до того, как стал именоваться таковым. Когда-то, еще до империи франков, в его основе было поселение Лютеция, располагавшееся на месте современного острова Сите. Его
населяли паризии, относившиеся к племени кельтских галлов. Их
487

культура и развитие полностью соответствовали своей эпохе, то
есть достижениями цивилизации особо похвастаться не могли. В
простых домах велся незатейливый быт, а племя вело довольно
скромное, преисполненное жизненных тягот существование.
Верования паризиев носили естественный, по тем временам,
характер. Христианство появилось позднее. Проживая до Новой
Эры, они считались язычниками, то есть поклонялись различным
существам и богам, за которых этих самых существ порой и принимали. К ним относились и дриады. Паризии были прекрасно о
них осведомлены, ибо неоднократно встречали в окрестных, расстилавшихся до горизонта дубравах. Жрецами у кельтов служили
друиды, которые общались с хранительницами леса постоянно.
Они старались их не только умаслить, но и извлечь из этого выгоду. Ладя с силами природы, друиды неплохо разбирались в своем
деле, и до поры до времени у них все хорошо получалось. Люди и
дриады мирно сосуществовали, избегая конфликтов и поддерживая вполне добрососедские отношения. К сожалению, бесконечно
долго так продолжаться не могло.
Человеческая цивилизация развивалась. Ее экспансия становилась все более заметной и непрерывной. Это носило не только
культурный, но и технологический отпечаток. Города и поселения
росли, а вместе с ними росло и освоение новых земель. Потребление ресурсов существенно увеличивалось. Это означало не просто
колонизацию — это подразумевало добычу руды, осушение болот и
вырубку леса, которую дриады воспринимали крайне болезненно.
Когда люди валили деревья понемногу, они относились к их нуждам терпимо. Масштабное искоренение любимых пущ вызывало у
них острое неприятие, и особенно тогда, когда речь заходила о
святынях. Ведь они были даже у дриад.
Дубрава Руврэ считалась древней даже тогда. Она была
древнее всех людей, пришедших в тамошние края, и исстари служила столицей владычице Ирменгарде. Столицей, сердцем ее королевства, оплотом и родным домом. Покровительница лесов, их
дитя и защитница, она правила зелеными просторами тысячелетия, бережно храня каждое дерево и росток. К массовой вырубке
она не могла остаться безучастной.
Когда ущерб лесам перешел всякие границы, Ирменгарда
сделала людям предупреждение. Те не послушали. Она сделала
второе, но результата снова не добилась. Третье предупреждение,
выраженное уже в крайне резкой форме, люди все так же проигнорировали. И тогда Ирменгарда наслала огонь, испепеливший
многие дома. Тогда же она допустила ошибку как индейцы, не
убившие Колумба и его спутников на месте. Ей следовало сжечь
488

Лютецию дотла, вместе со всеми окрестными поселениями. Сжечь
все человеческие постройки, на сотни миль вокруг, чтобы раз и
навсегда избавить от них свое зеленое королевство. Она же спалила лишь часть, надеясь, таким образом, наконец-то донести свое
негодование. Вот только люди восприняли его по-своему. Они почитали, что дриады стали для них угрозой, а с угрозой принято
бороться, причем до конца.
Схватиться с дриадами напрямую люди не могли — силы были слишком неравные. Тогда ведь они не располагали ядерным
оружием, и даже пушек у них еще не водилось. Дриады обитали в
лесах великой численностью. Копья и стрелы разили их довольно
плохо, а чего попроще не разило вовсе. По-настоящему эффективно их брал лишь огонь, однако сжечь все леса люди были не в состоянии. Чисто физически, даже если бы очень захотели. Но им и
не понадобилось. Друиды нашли иной способ. Веками общаясь с
дриадами, они открыли их сильные и слабые стороны. Они узнали,
как сковать их колдовством и преодолеть их природу, обездвижить и заточить. Разумеется, они не могли сотворить это со всеми
и каждой — для такого размаха потребовалась бы целая армия
друидов. Своей целью они наметили одну.
Королева Ирменгарда не просто возглавляла дриад. Она не
только правила ими, как самая старшая и могущественная. Ее сила даровала силу и сестрам. Она была основой их сообщества —
его душой, полководцем и источником энергии. Через нее проходили все связи, за тысячелетия сплетенные среди лесов. Подобно
муравьиной матке, она была средоточием власти, но власти во
всех смыслах сразу. Как королева, она повелевала другими дриадами. Она же наделяла их возможностями, недоступными без
единого королевства и врозь. Друиды это знали. Устраняя Ирменгарду, они не только отнимали у дриад их великую предводительницу — они лишали их львиной доли силы, без которой хранительницы леса уже не представляли такую опасность, нежели прежде.
Основой расчета стала доверчивость. Дриады не враждовали
с людьми. Наслав огонь, они преподали им урок, но воевать не собирались. Отнюдь не злые от природы, они лишь выплеснули накопленный гнев, однако надеялись, что на этом всякие недоразумения закончатся. На этом и сыграли друиды. Под предлогом мирных переговоров, они пригласили Ирменгарду на священный
праздник. Они сообщили, что желают уладить все конфликты, забыть и оставить в прошлом нанесенные обиды. Это звучало настолько миролюбиво и доброжелательно, что не прийти на зов королева дриад просто не могла. Ничего не подозревая, она явилась
в урочный час, чтобы восстановить с людьми добрососедские от489

ношения.
Приняв приглашение друидов, Ирменгарда угодила в коварно расставленную ловушку. Ее небольшую свиту перебили, а от остальных дриад капище отгородил огонь. Пока его языки вздымались непреодолимой стеной, они не могли прийти на помощь.
Обездвиженная ядом и колдовством, Ирменгарда утратила дееспособность и не шевелилась. Пользуясь ее беспомощностью,
друиды осуществили свой предательский план.
Убить великую королеву люди не могли. Их оружие было перед ней бессильно. Ее не брал даже их огонь, поэтому они придумали нечто иное. Такое, что позволяло им избавиться от владычицы дриад и при этом обойти ее неуязвимость. На смену смерти
пришла тюрьма.
Узилищем королевы стал старинный дуб. Ее поместили туда с
помощью чар, пользуясь родством дриад и деревьев. Ее слили с
ним воедино, сделав пленницей структуры дерева. Но этого было
недостаточно. Следуя тому же принципу, она могла оттуда выйти,
как испокон веков поступали все дриады. Заточив Ирменгарду,
друиды срубили дуб, лишая его жизненной силы, а затем основательно обтесали. Они оставили часть ствола, похожую на деревянный саркофаг, где и была заключена королева. На нем они вырезали руны, удерживавшие ее внутри. Поверх, для надежности, они
стянули дерево бронзовыми обручами и цепями.
Металл входил в коварный расчет. Чуждые по природе, дриады избегали его как такового — без разницы, какого именно, —
однако простое железо друиды использовать не могли. Оно быстро
подвергалось коррозии и рассыпалось, а в те времена нержавеющую сталь еще не изобрели. Бронза же зеленела, но сохраняла
прочность и форму. Также испещренные рунами, обручи и кольца
надежно сковали фрагмент ствола с Ирменгардой. Теперь он и
впрямь выглядел как саркофаг, внутри которого запечатали злую
ведьму. Не просто запечатали — похоронили. Вырыв глубокую
яму, друиды опустили туда узилище королевы, зарыли каменной
крошкой, смешанной с солью, а сверху присыпали слоем ядовитого пепла.
Дриады пришли в неописуемую ярость. Сообразив, что произошло, они попытались отбить свою королеву. За свое деяние
друиды поплатились жизнью. Когда огонь унялся, дриады захватили капище и перебили их всех до единого. Вот только свою королеву они не спасли. Камень, соль и ядовитый пепел стали непреодолимой преградой. Сквозь них, олицетворявших безжизненную
пустошь, они не видели и не слышали Ирменгарду, заточенную в
зачарованной глубине. Дриады сочли, что друиды ее погубили, и
490

что это ее пепел разбросан по капищу, вперемешку с сожженным
дубом. И тогда они объявили людям войну.
Замысел друидов удался в полной мере. Они прекрасно понимали, что удар по королеве не останется безнаказанным, однако
предвидели последствия, и рассчитывали с ними совладать. А вот
для дриад эти последствия стали полной неожиданностью. Точнее,
их глубина, сказавшаяся самым критическим образом. Возможности дриад значительно снизились, и даже их численность это не
компенсировала. Они выступили против людей сообща, но те
смогли отбиться, чего никак не сумели бы при Ирменгарде. Не
просто отбиться, а и нанести дриадам существенный урон. Да, их
дома горели, однако пожары удалось потушить, а поджигательниц
отогнать. Не ожидав такого исхода, дриады дрогнули и отступили.
Люди же сидеть сложа руки не собирались. Они стали жечь их
святыни, рубить священные деревья и атаковать хорошо известных им лидеров.
Не воинственные от природы, лишенные полководца и единого управления, ослабшие дриады растерялись. В их рядах возникло смятение, быстро перераставшее в хаос. Они спонтанно
оборонялись, старались контратаковать, но люди, действуя куда
слаженнее, неизменно наносили им поражение за поражением.
Дриады не носили доспехов и не пользовались оружием. Люди же
поднаторели в искусстве войны, испокон веков убивая друг друга.
В конце концов, они разладили дриад настолько, что те начали
разбегаться. Их королевство, существовавшее тысячи лет, пало за
несколько месяцев.
Добившись своего, люди почувствовали себя куда увереннее.
Изгнав дриад, они начали преспокойно вырубать леса, более не
заботясь, что это кому-то не понравится. Разрозненные и одинокие, дриады все еще сопротивлялись. Возненавидев людей, они
мстили им исподтишка, уж как умели, более не решаясь на открытый конфликт. Нет-нет, они да и роняли на иного дровосека дерево, устраивали пожар, а в случае удачи сжигали целое поселение.
И все же война была проиграна. Проиграна настолько быстро, что
это даже не укладывалось в воображение. Могущественные древние создания в кратчайшие сроки уступили едва оперившимся
новичкам. Что ж, Древний Египет тоже канул в Лету, оставив после себя лишь некрополи. Падение Римской империи, пребывавшей на пике античной цивилизации, также убедительно доказало,
насколько хрупким может быть величие и могущество.
Единожды запущенный, процесс развивался семимильными
шагами. Мало-помалу, дриады выродились. Ирменгарда была не
единственной королевой, ибо в иных частях света существовали и
491

другие. Она оказалась единственной, кто пережил их всех. Пережил в дубовом саркофаге, скованном бронзовыми цепями. Он сохранился в корнях Руврэ, а затем, пройдя сквозь эпохи, очутился
среди современного Парижа. Империи возрождались и падали,
народы появлялись и исчезали, а он, недвижный и забытый, покоился там, где его и зарыли — когда-то под капищем друидов, а
теперь в земле Булонского леса.
В какой-то момент Ирменгарда ощутила, что ее оковы пали.
Должно быть, сказались время и вибрация, содрогавшая почвы
большого города. Истлевший дуб и распавшаяся бронза уже не
удерживали ее внутри. Камней, соли и ядовитого пепла давно не
было и в помине. Стряхнув оцепенение, королева дриад покинула
свое узилище и подобно ростку устремилась к свету.
Вернувшись в мир, Ирменгарда окинула взором то, что осталось от ее родного Руврэ, и сердце ее преисполнилось болью. Она
не забыла, как поступили с ней друиды, а погубленная дубрава
любви к людям не прибавила. Она решила, что напомнит им напрасно забытое, воздаст сполна за былое и нынешнее. Она все еще
была королевой, в чьих жилах текло великое могущество. Освоившись в Булонском лесу, Ирменгарда сумела вернуть двух ближайших сестер, Мирдалину и Гуарендиль. Она вернула их через дубы,
уходившие корнями в землю — туда, где все еще сохранялись частички ушедших жизней, крошечные фрагменты перегноя из древних деревьев. Затем, с помощью повелительницы рощи и повелительницы бора, стала возвращать и других дриад.
Сама часть истории, беседка времен Наполеона III повидала
немало потрясений, слышала множество сокровенных тайн. Но не
таких. История, поведанная Ирменгардой, полнилась гневом,
страданием и драмой. Саманта слушала, затаив дыхание. Когда
же королева умолкла, она не знала, что и думать. Точнее, знала, и
отчаянно боялась допускать эту мысль. Судя по всему, Луи XVII
испытывал схожие чувства. Предательство людей, уничтожение
лесов и исчезновение дриад никак не выглядели почвой для переговоров. Они становились обоснованием для войны. Войны непримиримой, на уничтожение.
— Теперь вы понимаете, что у меня нет ни малейших оснований
дружить с людьми. Искать с ними союза и делать вид, что ничего
не произошло, — неторопливо подытожила Ирменгарда.
— Прекрасно понимаю, — кивнул Луи XVII. — Признаться, теперь
я не понимаю, зачем вы предложили нашу встречу. У вас есть все
основания ненавидеть людей. Не верить ни единому их слову, желать им страдания и смерти. Будучи благородной королевой, вы
хотели лично объяснить, почему примирение невозможно? Сделать
492

это прежде, чем жечь Париж? Друиды напали на вас без предупреждения. Вы этого не простили, но сами не желаете совершать
такую подлость.
Ирменгарда ответила не сразу. Выдерживая вдумчивую паузу, она не желала довести Саманту до нервного срыва, однако у
нее это почти получилось.
— Дело совсем в другом, — наконец, качнула головой она. — Вы
мыслите, как человек. Именно поэтому вам сложно понять чувства
дриад. Вы, люди, жестоки от природы. Безусловно, вы умеете любить, но еще лучше вы умеете причинять боль и убивать. Дриады
— существа мира и гармонии. Именно поэтому мы проиграли ту
войну. Я сделала выводы и не проиграю новую, но я ее не хочу.
Саманта, ваша посланница, передала, что вы желаете нашей помощи, мечтаете восстановить леса. Я не верю людям, и не жду от
них ничего хорошего, однако если есть хоть малейший, пусть даже
призрачный шанс, что это правда, что нам и впрямь удастся вернуть этим землям былую зелень — я не имею права его упускать.
Если выбирать между огнем и деревьями, пеплом и цветущими
ветвями, я выбираю мир. Поступи я иначе, я сама стала бы предательницей собственного народа.
Слова Ирменгарды выбили Саманту из колеи. После истории
с заточением она ожидала чего угодно, но только не этого. Прижав
руки к груди, она пожирала глазами верховную дриаду. Луи XVII
тоже был ошеломлен, однако сумел сохранить относительную невозмутимость.
— Я никогда не слышал речей, которые своей мудростью и величием так подходили бы истинной королеве, — с нескрываемым
уважением произнес он.
— Благодарю за комплимент, мой царственный гость, но пока я не
могу ответить вам тем же, — заметила Ирменгарда. — Вы сумели
прийти до того, как истек назначенный мой срок. Полагаю, это
удалось вам не без труда, и я это ценю. Однако переговоры подразумевают обоюдный интерес. Как бы мне ни было больно, я не
против отказаться от мести. Я не стану жечь Париж, однако для
этого вы должны мне что-то предложить. Что-то более весомое,
нежели ничем не подкрепленные обещания этого призрака.
Последняя фраза подразумевала Саманту. Назваться доверенным лицом короля — это одно, а получить тому подтверждение
— совсем другое. Отныне считая ее тем, за кого она себя выдавала, Ирменгарда больше не смотрела на Саманту свысока. Теперь
эта простушка приравнялась к ее собственным Мирдалине и Гуарендиль. В голосе королевы, сказавшей "этого призрака", более не
было холода, иронии или надменности. Она просто констатирова493

ла факт.
Ответ королеве дриад следовало дать в том же духе, что дала
она сама. Обдумывая каждое слово, Луи XVII с ним не торопился.
Только выглядя как подросток, он был умудрен трехсотлетним
возрастом. Конечно, это не шло ни в какое сравнение с возрастом
Ирменгарды, но ведь у людей и дриад развитие происходило поразному. Из-за малой продолжительности жизни люди быстрее
учились, взрослели, умнели и умирали.
— Хоть я и призрак короля Франции, у которой и королей-то давно нет, у меня все же достаточно влияния, — неторопливо произнес Луи XVII. — Живые люди обо мне не знают, а и узнают, то
вряд ли подчинятся, но я обладаю властью над мертвыми. А мертвые, подчас, намного сильнее живых, если знать, как и когда эту
силу применить. Если я призову, многие пойдут за мной. В том
числе те, кто умеет влиять на живых. Я смогу добиться, чтобы
дриады множились и процветали. Я помогу вам расселиться по
всей Франции. Затем, если все пойдет хорошо, перед вами откроется весь мир. Вы нужны миру. Он чахнет и сохнет, страдает и
гибнет. Я это вижу, и его будущее меня страшит. Безусловно, я хотел бы завоевать ваше доверие, стать вашим другом и найти способ примирить дриад с человечеством. Но это задача не из легких.
Она сродни деянию Прометея, и неизвестно, осуществима ли вообще. Сейчас я предлагаю сосредоточиться на насущном. Причина, по которой я желаю союза, практична и очевидна. Вы можете
спасти то, что сами люди вот-вот погубят. И для этого я протяну
вам руку. Помогу всем, чем смогу.
— Слова, достойные короля, — улыбнувшись, все-таки вернула
комплимент Ирменгарда.
Положив начало переговорам, король и королева быстро обсудили точки соприкосновения и самые животрепещущие моменты. Луи XVII подтвердил, что Саманта остается его полномочным
представителем. Затем сообщил о Бельмегоне и Ларэндиме. Этих
двоих пока ни во что не стоило посвящать. Кто знает, как они отреагируют, да еще со своей толпой серафимов и бесов. Сначала
дриадам следует хорошенько обосноваться. Затем, когда Ларэндим увидит, как они озеленяют мир, у него рука не поднимется им
препятствовать. Не позволит он этого и Бельмегоне.
— Вы мыслите разумно, мой царственный гость, — кивнула Ирменгарда. — Ангелы и демоны воспринимают этот мир только через призму людей. Остальным лучше держаться от них подальше.
— Простите за дерзость, но почему? Ладно демоны, но ангелы? —
не удержавшись, попросила разъяснения Саманта.
Хоть и прерванная, Ирменгарда не разгневалась, тем более
494

что Луи XVII поддержал вопрос своей спутницы. Он усмотрел в речах королевы нечто такое, что ему следовало бы знать.
— Как ты думаешь, ангелам и демонам было дело до динозавров?
— многозначительно прищурилась Ирменгарда. — Между прочим,
мои предшественницы их застали.
— Разумеется, нет. С чего бы? — пожала плечами Саманта.
— Правильно. Но почему? — подняла палец королева.
Переглянувшись с Луи XVII, Саманта лишь развела руками, ибо и
понятия не имела.
— Потому что они населяли Землю до людей, — очень выразительно подчеркнула Ирменгарда.
Библейский экскурс получился крайне неожиданным и необычным, тем более из уст королевы дриад. Изначально на Земле
было очень много различных существ, но совсем не было людей.
Земля вообще создавалась не для них. Правда, наверняка этого
никто не знал, однако такую версию подсказывала элементарная
логика. Миллионы лет по планете разгуливали динозавры, а леса,
воды и прерии населяли всевозможные создания. Дриады, наяды,
кентавры, гарпии, грифоны, сатиры, тролли — перечислять можно
было очень долго. Иные из этого списка давно канули в Лету, и из
ныне живущих о них вообще никто не знал. Тем более из людей.
Люди появились позднее. Придя в этот мир, который существовал
задолго до них, они его унаследовали. Остальные практически вымерли, в том числе потому, что до них уже никому не было дела.
Ангелов и демонов интересовало только человечество. Они боролись за его души, совершенно игнорируя других разумных созданий.
Представление небожителей, равно как и обитателей преисподней, сводилось к простой концепции. Рай предназначался для
ангелов и лучших из душ людей. Ад, соответственно, для демонов
и душ абсолютно пропащих. Некие промежуточные пространства
позволяли душам определиться или совершить новый виток. Земля была исходной производной и полностью принадлежала смертному человечеству. Плодясь на ней и множась, оно определяло
свой путь и отправлялось дальше, уж кто что заслужил. Дриады,
наяды и тролли своего места в этой концепции не нашли. С приходом людей, все эти прекрасные и удивительные существа больше никого не интересовали. Чего и удивляться, что они почти все
исчезли. Ангелы их не защищали, демоны не искушали. Предоставленные сами себе, они были вытеснены растущим человечеством, и только оно могло обратить этот процесс вспять. Если уж
ему предоставили выбор, оно имело власть возродить дриад и наяд, сделать их себе равными и разделить с ними справедливый
495

мир. Вот только у людей с понятием справедливости было туговато. Постоянно к ней взывая, они сами творили такое, что и себя
могли запросто уничтожить.
Разинувши рот, Саманта пыталась переварить услышанное
от Ирменгарды. Луи XVII тоже выглядел изрядно озадаченным.
— Признаться, мне очень трудно вот так сразу в это поверить, —
чувствуя испытующий взгляд королевы, пробормотала Саманта.
— Это почему же? Не вписывается в твое представление о мире?
— усмехнулась Ирменгарда.
— При всем уважении, ваше величество, должны же быть хоть
какие-то доказательства, — осмелилась возразить Саманта.
— Они у тебя под носом, — спокойно ответила королева. — Ты же
читала Библию? Даже я успела прочесть, хоть и вернулась совсем
недавно. Что там говорится? Первые люди жили в раю, а затем их
изгнали на Землю. Ты не находишь здесь несоответствие? Нельзя
изгнать туда, что конкретно тебе изначально и предназначалось.
Что же это за изгнание получается? Оксюморон. Людей отправили
в чуждый им мир, а они в нем обжились и вытеснили всех остальных. Вот тебе и правда, нравится она или нет.
Довод Ирменгарды прозвучал почище грома среди ясного неба. Человечество изучало Библию уже две тысячи лет. Принимая
ее за истину, оно умудрялось читать в ней только то, что хотело,
либо же воспринимать по своему желанию, и совсем не так, как
написано. А ведь написано, порой, было и впрямь яснее некуда.
— Я спрошу Ларэндима! — побледнела Саманта. — Ангелы не лгут!
— Но могут и не ответить, — заметила Ирменгарда. — Судя по
твоей наивности, дитя, именно этим твой Ларэндим и занимается.
Оставляет твои вопросы без ответов. Я рада, что мой царственный
гость хочет сохранить нашу тайну. Обо мне и моих сестрах ангелу
и впрямь лучше пока не знать. Если мы упрочим наш союз, он
может и не рискнет выступить против воли человечества. Даже
призрачного человечества. Ведь призраки — это души, которые
имеют для него высшую ценность.
— Звучит правдоподобно, — кивнул Луи XVII. — У Ларэндима и
Бельмегоны нет власти над тем, над чем, как король, имею я. Саманта лично в этом убеждалась. Я не позволю им навредить дриадам, если дриады не станут вредить людям. Даю вам в этом мое
королевское слово.
Остаток ночи прошел весьма обнадеживающе и продуктивно.
Уходя, Луи XVII и Саманта чувствовали эмоциональный подъем и
воодушевление. Им удалось предотвратить столкновение либо между людьми и дриадами, либо между дриадами и Ларэндимом. По
крайней мере, пока. Пожелания, высказанные Ирменгардой, были
496

приемлемы и вполне осуществимы.
Перво-наперво, королева дриад просила срочно переселить
часть ее сестер. Готовясь к нападению на Париж, она призвала их
намного больше, нежели мог вместить Булонский лес. Это давало
кратковременный эффект, однако в перспективе очень плохо сказывалось на дриадах. Их численность зависела от площади лесного
массива и количества деревьев. Ближайшим примером служили
рыбы в аквариуме. Они вырастали ровно настолько, насколько
позволял объем доступной воды. Если же рыб становилось слишком много, они потребляли весь кислород и вполне могли задохнуться, особенно если их пересаживали. Призывая сестер, Ирменгарда создала их избыток на ограниченной площади, сродни упомянутому перенаселению аквариума.
Вторая просьба касалась Ленни. Королева дриад очень хотела
продолжить общение с мальчиком. Не просто продолжить, а значительно упрочить и нарастить. Решая судьбу юного медиума, Ларэндим собирался отдать его в некий монастырь, чтобы воспитать
в соответствии со своими представлениями о мире и моральными
ценностями. Луи XVII этому категорически воспротивился. Ввиду
новых событий, Ирменгарда задумала вырастить Ленни мостом
между людьми и дриадами. Эта идея понравилась призраку короля значительно больше. В свете того, что он услышал про людей и
Землю, мир живых явился ему совсем в другом ракурсе, нежели
прежде. Если хотя бы часть из сказанного Ирменгардой соответствовала действительности, человечество представало захватчиком и узурпатором, а его небесные покровители этому способствовали. О какой-либо справедливости тут и впрямь не шло и речи.
По меркам Луи XVII, мир мог бы процветать при наличии живых
дриад, а никак не на почве тотального геноцида. И остальных обделенных существ это касалось тоже.
Сирингиль откликнулась на зов. Задержавшись у озера, Луи
XVII и Саманта позвали ее вместе. Вынырнув из вод, наяда вышла
на берег и спросила, чем обязана такому вниманию. Оба призрака
сказали, что всего лишь хотят завязать знакомство и подружиться, а знают о ней от мальчика Ленни. Услышав это имя, наяда посветлела и успокоилась. Она охотно поговорила с новыми знакомыми, не преминув посетовать на чистоту воды и захламленность
дна. Луи XVII взял ее откровения на заметку. Помимо восстановления лесов, реки и озера также требовали внимания. Пока человечество не угробило планету, возвращение наяд ему бы совсем не
помешало.
— Признаюсь, теперь и у меня все больше вопросов к Ларэндиму,
— сказал Луи XVII, когда они с Самантой покидали Булонский лес.
497

— Так не пора бы их задать? — взволнованно осведомилась та.
— Очень скоро мне представится такой случай, — отозвался юный
король. — И отвертеться он вряд ли сможет.
Оставленный в одиночестве, Хаамсгальд особо не скучал. Ему
не требовались карусели и питейные заведения, полишинели и театральные представления. Ворочаясь в катакомбах, где его пока
придержали на всякий случай, он прислушивался к древним залежам известняка. По возрасту тот частично роднился с его горами. Когда люди начали разрабатывать здешние каменоломни, известняк залегал под будущим Парижем уже давным-давно. Усевшись своей громадой у стены, Хаамсгальд слушал его внутренний
голос, проникал в память и тайны старого камня. Люди сочли бы
его безумцем. Ведь камни не разговаривают, и поведать ни о чем
не могут. Хаамсгальд считал иначе. Будучи троллем, он воспринимал такое, что другим оставалось не просто непонятно, а и в
принципе недоступно. Горы были не только его домом, но и семьей, скалы кузенами, а каждый камень на планете дальним родственником. Тролль воспринимал их как частичку себя, и любой перестук, любая их вибрация сливались в его создании в общую гармонию мироздания. Чего и удивляться, что камни отзывались и
повиновались велению его воли.
Приложив затылок к известняку, Хаамсгальд слушал историю
этого места. Он проникал в парижские особенности и тайны, насущные заботы и предания былых дней. Современность полнилась
отголосками ушедших эпох. Слушая биение современной жизни,
тролль узнавал и о том, что было задолго до империи франков. За
этим занятием его и застала Саманта. Расставшись с Луи XVII, она
заглянула в катакомбы, проведать своего удивительного знакомца,
и нашла его примерно там, где и оставила.
Призракам пришлось разделиться, хотя они обсудили еще далеко не все. У юного короля появилась масса неотложных дел, требовавших его личного участия. Саманта это понимала и не навязывалась, но и сама решила времени зря не терять. Ее визит к
троллю носил не столько вежливый, сколько практичный характер. Размышляя о словах Ирменгарды, она вдруг сообразила, кто
может их подтвердить или опровергнуть. Тот, кто был таким же
древним, как и сама королева дриад. Пожалуй, даже древнее, ибо
Хаамсгальд успел обмолвиться, что норвежские горы считались
для него молодыми.
— Зачем пожаловала? — спросил он. — Подозреваю, не для того,
чтобы справиться о моем здоровье.
— А ты что, захворал? — невольно обеспокоилась Саманта.
— Я?! Да где ты видела хворающий камень! — гулко рассмеялся
498

тролль, и эхо его смеха еще долго гуляло по катакомбам, пугая даже видавших виды катафилов.
Выслушав Саманту, Хаамсгальд довольно долго молчал. Похоже, он мыслями ушел в те времена, когда по планете и впрямь
разгуливали динозавры. История Ирменгарды напомнила его собственную. Хаамсгальда, конечно, никто не заключал, однако к исчезновению троллей руку люди все же приложили. Стараясь убраться подальше от этих существ, тролли забирались далеко в горы, зарывались в глубокие пещеры и там засыпали. А чем дольше
они спали, тем меньше у них было шансов проснуться, и в итоге
почти все они уснули навсегда.
— Мы особо не дружили с дриадами, — возвращаясь из воспоминаний, негромко произнес Хаамсгальд. — Не дружили, но и не
враждовали. Они дети лесов, мы дети гор. Они сами по себе, мы
сами по себе. Но мы прекрасно жили, в мире и покое, пока не появились вы, люди. Вам до всего оказалось дело, но по-своему. Куда
бы вы ни пришли, ничего хорошего из этого никогда не получалось.
— Значит, Ирменгарда права? — побледнела Саманта.
— Не совсем, — задумчиво хмыкнул тролль. — Точнее, она права
субъективно. Лесам досталось от людей несравнимо больше, чем
горам. Горы-то труднее своротить, нежели вырубить дремучие
пущи. Ирменгарда принимает все слишком близко к сердцу.
— Я не понимаю, — взмолилась Саманта.
— Никто не думал, что люди выживут на Земле, — неторопливо
пояснил Хаамсгальд. — Вам надлежало сгинуть в столь враждебной для вас среде. Ваши жалкие возможности не шли и в сравнение с возможностями тех же троллей и дриад. Вы прозябали в пещерах, ведя совершенно примитивное существование. На первых
порах даже обезьяны были куда значительнее и сильнее вас. И все
же вы уцелели. Адаптировались. Развились. И резко пошли в гору.
Тогда все планы на вас были пересмотрены.
Вторично слушая про историю древних дней, познавая нюансы человеческой цивилизации, Саманта ощущала себя песчинкой, с которой разговаривает сама Вселенная. Весь ее мир продолжал переворачиваться с ног на голову. Рассказывая о тех временах, Хаамсгальд был невозмутим и спокоен как скала. Она же
внутренне пылала, словно охваченная всеми стихиями одновременно.
— Небеса и преисподняя решали, что с вами делать, — продолжал
свое повествование тролль. — Мнения, прямо скажем, разделились. Одни хотели вас уничтожить. Добить, говоря без обиняков,
коли уж вы сами не загнулись. Закончить начатое. Другие — на499

оборот, возвысить и использовать в своих интересах. Пока вы ловили блох в своих вонючих шкурах, осваивали огонь и гонялись за
мамонтами, страсти накалялись. Настолько, что в итоге небеса и
преисподняя хорошенько повздорили.
— Повздорили? — подняла брови Саманта.
— Сцепились, — более доходчиво уточнил Хаамсгальд. — Знатно
сцепились.
Не сумев прийти к пониманию, разрешить вопрос человечества, ангелы и демоны развязали войну. Они давно точили друг на
друга зуб. Как противоположности, они не впервые конфликтовали, и градус их взаимоотношений постепенно повышался. В том
смысле, что близился к точке кипения. Человечество стало последней каплей. Песчинкой, что переломила спину пресловутому верблюду. Впрочем, скорее целой глыбой противоречий и непримиримости. Страсти прорвались. В очередной раз не найдя взаимопонимания, ангелы и демоны отправились улаживать вопросы на
поле боя.
Схватка была поистине эпическая. Она ощущалась даже на
Земле, хотя и проходила совсем в других сферах. От ее масштаба,
вовлеченности и неистовства содрогалось само мироздание. Люди
ее не замечали и не понимали, списывая все на молнии, землетрясения и прочие силы природы, которым они тогда и поклонялись.
Другие же существа чувствовали, что происходит. Не все, но многие. Тролли были из их числа. Вулканы пробуждались, сотрясаясь
от энерговолн из эфира, и горы дрожали от рокота далекой битвы.
Климатические изменения на Земле стали одним из последствий
того конфликта. Конфликта, который был способен погубить все
сущее.
Столкнувшись лицом к лицу, ни одна армия не желала уступать. Ни о какой затяжной войне не шло и речи. Обе стороны намеревались решить все раз и навсегда, без всяких там тактических отступлений и перемирий. Они бились великим числом, и бились неистово. Бессмертным существам нечего было терять. Выплескивая свою мощь, они испытывали противника на прочность.
Выясняли, кто же из них сильнее, и кто все-таки сумеет одержать
в итоге верх. Бессмертие, впрочем, было условным, ибо друг друга
ангелы и демоны все же разили. Просто происходило это не так,
как обычно видится в представлении людей.
Количество павших росло по обе стороны, но они не исчезали
навсегда. Тот же, кто не исчезает навсегда, станет биться до последнего. Зная, что не растворится в вечное ничто, он не струсит
и не отступит, бросится под танк и без колебаний закроет грудью
амбразуру. Иными словами, армии небес и преисподней сража500

лись с максимально возможной яростью и отдачей. Им ведь, в известном смысле, ничего особо не грозило. Проблема заключалась в
том, что на остальных это не распространялось. Энергетическое
возмущение от их побоища расходилось по всей Вселенной, сотрясало основы самого мироздания. И оно едва не рухнуло.
Положение спасла высшая сила, терпение которой лопнуло.
Устав смотреть на то, как противники выясняют отношения, она
приняла собственное решение. Не дожидаясь, пока сражавшиеся
уничтожат все то, что она сотворила, эта сила прекратила битву в
одно мгновение. Тогда же она установила новый мировой порядок. С тех пор ангелы и демоны по-прежнему конфликтуют, но
иначе. Они ведут войну за человеческие души. Ради этого они
пускаются на всякие выдумки. По той же причине они проявляют
такой интерес к Земле. Ведь прежде им и впрямь не было до нее
никакого дела. Ни до нее, ни до ее обитателей.
В голове у Саманты шумело. Держась за виски, она ощущала,
как перед глазами все плывет, и как в ее груди сжимается, сходит
с ума бесплотное, давно несуществующее сердце. Она начинала
жалеть о своем неуемном любопытстве. Истина ломала ее представление о мире, причем настолько, что она не была уверена, хотела ли ее вообще знать. Возможно, именно поэтому ее от Саманты и скрывали. Есть вещи, которые лучше не предавать огласке.
Их понимание зависит от собственного развития понимающего,
широты его разума и места во Вселенной. Незрячий крот, живущий в земле, просто не поймет, что такое сверхновая, как ему это
ни объясняй. Точнее, поймет, но по-своему, и может сделать
крайне превратные выводы. Вот только у крота нет особой власти
и возможности что-либо изменить. Будет гораздо хуже, если это
произойдет с кем-то другим, у кого какая-никакая сила все же
есть.
Ощутив сильнейшее головокружение, Саманта, даром что
призрак, едва не шлепнулась на пол.
— Я вижу, ты уже и сама не рада, что спросила, — разгадал ход ее
мыслей Хаамсгальд.
— Вроде того, — кое-как выдавила она. — Пожалуй, я пока не
стану задавать тебе новых вопросов. Мне еще все это следует переварить. Хотя один, пожалуй, есть.
— Какой? — заинтересовался тролль.
— Тебе-то все это зачем?! — всплеснула руками Саманта. — Если
ты знаешь ТАКОЕ, на кой ты связался с Ларэндимом и Бельмегоной?! Послал бы их к черту, или куда там у вас полагается!
— Я и послал. Вот только причина оказалась более чем серьезная,
— заметил тролль.
501

— Забота о призраке Луи-Шарля, безусловно, делает тебе честь. Но
я безмерно удивлена, что тебе оказалось до него хоть какое-то дело, — выразила искреннее недоумение Саманта.
— При чем тут твой друг король? — громыхнул каменными бровями тролль. — Мне действительно нет до него дела. Как нет дела до
Бельмегоны, Ларэндима и всей их компании.
— Тогда зачем ты полез в эти катакомбы? — вконец запуталась
Саманта. — Чего тебе в Норвегии не сиделось?
— Чтобы эту самую Норвегию не уничтожили пепельные ангелы.
Как и все живое, если они и впрямь появятся, — очень серьезно
ответил Хаамсгальд.
Очередное озарение начинало расшатывать психику Саманты. До нее внезапно дошло, что "пепельные ангелы" были отнюдь
не кодовым словом и не каким-то условным обозначением. Она
уже спрашивала о них Бельмегону, которая адресовала ее к Ларэндиму. Вот Ирменгарду она спросить не успела. Не до того было,
да и не придавала Саманта им такого значения, чтобы в столь
важный момент приставать к королеве дриад с досужим любопытством. Однако вопрос, похоже, получался более чем серьезный.
Не моргнув и глазом, Хаамсгальд проигнорировал заботы ангела.
Некие пепельные ангелы вызвали у него совершенно другую реакцию, которую Саманта объяснить не могла, и особенно применительно к цели их экспедиции.
— Кто это такие? И при чем тут Луи-Шарль? — теряя всякое понимание, жалобно спросила она. — Как это вообще связано? Помощь ему и эти существа. Они же… существа? Кто они?
— Много будешь знать — скоро состаришься, — послышался чейто ироничный голос. — Любопытство, говорят, кошку сгубило.
Саманта обернулась. Из-за дальней груды костей собственной
персоной объявилась Бельмегона.
— Я смотрю, вы тут очень мило беседуете, — оценила она происходящее. — Любопытный призрак — это не ново, однако болтливый тролль — редкое явление.
— А что? Нам нельзя поговорить? — прищурилась Саманта.
Ее растерянность и ментальную дезориентацию как рукой сняло.
Ситуация не походила на случайность. Окидывая взглядом
демона, Саманта сразу заподозрила, что тот пришел не просто
так. Вероятно, он догадывался, что тролль может наболтать призраку лишнего, и решил этому воспрепятствовать.
— Хаамсгальду пора возвращаться домой. Или его могут отвезти
еще куда-то, куда он сам пожелает, — невозмутимо сказала Бельмегона. — Тебя же, милочка, ждут в Лувре. Давай, прощайся со
своим новым другом, и пойдем.
502

— Как это ты удачно появилась. Как раз тогда, когда мы с Хаамсгальдом нашли общий язык, — воздержалась от прямого выпада
Саманта. — И зачем же я вам опять понадобилась?
Обычно на встречу ее звала Шафира. То обстоятельство, что демон
явился лично, только усиливало возникшие подозрения.
— Не нам. Луи Семнадцатому. Ты будешь участвовать в предстоящей церемонии, — не повела и ухом Бельмегона. — Должна
же ты, дуреха необразованная, понимать, что и когда делать. Действо священное, никакой деревенщины и отсебятины.
— Ты про что вообще? — озадачилась Саманта.
— Идем в Лувр. Там и узнаешь, — коротко, не терпящим возращения тоном заявила Бельмегона.
С Хаамсгальдом пришлось расстаться. Саманта очень не хотела уходить. Она была почти уверена, что демон расстроил их
встречу намеренно. Она успела узнать очень многое, и узнала бы
еще больше, чего в его планы наверняка не входило. К сожалению,
ей пришлось подчиниться — опять-таки ради Луи-Шарля. Судя по
всему, Бельмегона не лгала. Речь и впрямь шла о чем-то серьезном, что требовало безотлагательного присутствия Саманты.
— До свидания, мой удивительный друг, — улыбнулась она троллю. — Не пропадай. Надеюсь еще не раз тебя увидеть.
— Постараюсь. Захочешь меня найти — чутье тебя не подведет, —
постучав себя по носу, как-то странновато ответил тролль.
Не иначе, он тоже в чем-то подозревал Бельмегону. Та едва заметно хмурилась, и сказать больше он явно не мог. Саманта догадалась, что в его словах был заложен скрытый смысл, о котором ей
стоило поразмыслить позднее. Положив свою ладошку на его ручищу, она тепло с ним попрощалась и ушла. Ушла с Бельмегоной,
которая не удалилась через ад, а так и сопровождала ее до автомобиля, чем еще больше подтвердила возникшие подозрения.
Помимо призрачных стражей, в Лувре были только Шафира и
Ларэндим. Луи XVII отсутствовал.
— Он занят, — коротко сообщил ангел. — Твоей подготовкой займется один из моих серафимов. Зная твое упрямство, я решил
лично отдать тебе приказ.
— Приказ? Я тебе не подчиняюсь, — с неожиданной твердостью
заявила Саманта.
Откровения Ирменгарды и Хаамсгальда заставили ее пересмотреть свои взгляды на происходящее. Бельмегону она и прежде
считала тем, кем демон и был, но Ларэндим больше не представал
в ее воображении непогрешимым светочем добродетели. В ее восприятии ангела появились серьезные сомнения.
— Следи за языком. Ты не король, чтобы мне дерзить, — холодно
503

осадил ее Ларэндим. — Ты простой призрак. Ты даже не француженка, чтобы искать защиты у Луи Семнадцатого. Ты не его подданная, поэтому приказы тебе отдаю именно я. И лучше бы тебе
подчиняться. Это не только в твоих интересах.
— Какой подготовкой? — решив, что в бутылку пока лезть не стоит, осведомилась Саманта.
— К коронации. Луи Семнадцатый будет помазан в Реймсском соборе, как и положено французским монархам, — обстоятельно отчеканил Ларэндим.
В каждой сцене были свои действующие лица, но участвовали они в ней обычно в зависимости не от ситуации, а собственной
природы. Возможно, Бельмегона совместила приятное с полезным.
Она почти наверняка помешала Саманте общаться с троллем, однако в Лувр ту и впрямь вызвали по очень важному делу. Как священная церемония, коронация требовала соблюдения всех процессуальных тонкостей. Луи XVII был не обычным королем — он
был призраком. Будучи тоже призраком, Саманта подходила ему в
сопровождающие как никто другой. Вот Аделаиду это не касалось.
Реймсский собор не собиралась посещать сама Бельмегона, не желая, чтобы земля горела у нее под ногами. Чем сакральнее было
место, тем сильнее оно жгло исчадие ада. Вампиру же и тем более
не стоило соваться туда, куда избегал заглядывать даже демон.
Аделаида и не рвалась. Во-первых, ее не приглашали, ибо Луи XVII
вряд ли оценил бы такой жест. Во-вторых, ее роль, судя по всему,
была сыграна. Бельмегона велела ей оставаться в Париже, однако
конкретных поручений не давала. И Аделаида сделала из этого соответствующие выводы.
Обустроенная база стала настоящей технологической крепостью, выполняя все криминальные задачи и одновременно служа
нуждам своих хозяев. Дела у вампиров шли отлично. Сколачивая
банду, они развивали свой интерес, который для людей заключался в потреблении отравы, а для них в потреблении самих людей.
Преступная организация росла, производство и сбыт налаживались, криминальный авторитет упрочивался. На этом фоне Аделаиде следовало бы выглядеть удовлетворенной. Она же, как ни
странно, хмурилась. Устроившись в хозяйском бункере, она смотрела, как насыщается ее верная четверка, однако сама этого не
разделяла. На ее лице то и дело появлялось весьма неоднозначное
выражение.
— Что-то не так? — решив не гадать, осведомилась Кэтрин. — У
нас какие-то неприятности?
— У вас нет, у меня — возможно, — не очень-то понятно отозвалась Аделаида.
504

Примечательные слова, оброненные лидером, тут же привлекли всеобщее внимание.
— Рассказывай, — предложил, отрываясь от жертвы, Джулиан.
Пользуясь всеми удобствами, вампиры с комфортом комбинировали бизнес и собственные потребности. Командуя своей бандой,
они прямо на базе и отдыхали. У людей в таких случаях принято
употреблять спиртное и кокаин. Вампиры прибегали к обитателям
тюремного этажа, то есть неторопливо осушали тамошних узников.
— У меня может возникнуть проблема с одним очень опасным ангелом, — взвесив все за и против, сообщила Аделаида.
Лилиан поперхнулась. Потягивая кровь из какого-то юнца,
прихваченного в нелегальном лагере мигрантов, она изменилась в
лице и воззрилась на Аделаиду. Изменилась в лице и Кэтрин. Джулиан утратил свой великосветски скучающий вид. Надменное выражение Гамильтона слетело в мгновение ока.
— Каким еще ангелом?! — практически хором выпалили все.
В просторной, со вкусом обставленной комнате сразу же почувствовалась атмосфера сильнейшего напряжения.
— Помните того, кто чуть не перебил нас у Декартов? Кто убил
Сэмюеля и отсек руку Лилиан, — негромко произнесла Аделаида.
— Еще бы не помнить, — насупилась Лилиан. — Скольких мне
пришлось осушить, чтобы отрастить ее заново.
— Он здесь, в Париже. Его зовут Ларэндим. В каком-то смысле, я
на него работаю. Не напрямую, а через демона Бельмегону. И чтото мне подсказывает, что я им больше не понадоблюсь, — неторопливо сообщила Аделаида.
Вампиры опешили так, словно им довелось лицезреть райские врата. Они не сомневались, что регулярные отлучки их лидера вызваны некими важными обстоятельствами. Какими именно
— им это даже отдаленно в голову не приходило.
— И когда ты нам собиралась это рассказать?! — ошалело осведомилась Кэтрин.
— Никогда, если бы не потребовалось. Зачем? Это моя проблема, я
ее и расхлебывала, — возразила Аделаида.
— Тогда почему говоришь сейчас? — уловил суть Джулиан.
— Есть у меня подозрение, что ангелочек захочет реабилитироваться. Уж больно некрасиво он выглядит, связавшись с моим обществом, — закусила губу Аделаида. — Пока я была нужна, он
терпел замысел Бельмегоны. Теперь же, чтобы восстановить свою
репутацию, он запросто может меня ликвидировать. Особенно после того, как я узнала про пепельных ангелов. Похоже, они не хотят, чтобы эта история вышла наружу. А свидетелей принято уст505

ранять. Кто станет оплакивать вампира? Тем более целую группу
вампиров. С Ларэндима станется прикончить не только меня, но и
вас. Вы помните, что было в нашу прошлую встречу. Это не обычный серафим. Нам нечего ему противопоставить.
— Вот это новости! — аж заерзала от волнения Лилиан. — Только я
не поняла. Ларэндим, Бельмегона… При чем тут ты, и зачем ты
вообще была им нужна? Давай ты все расскажешь по порядку, —
предложила она.
Аделаида скрывала свои новые знакомства не просто так,
равно как и ситуацию, в которой оказалась. Демон — еще куда ни
шло, однако при мысли о том, что об их существовании знает могущественный ангел, причем явно осведомленный, где они находятся, вампирам становилось очень неуютно. Всякое желание
строить криминальную империю отпадало. Хоть и пользуясь авторитетом, Аделаида рисковала моментально разрушить обретаемое
благополучие. Не дожидаясь, когда грянет гром, вампиры могли
выйти из повиновения и банально разбежаться. Об этом они явно
и подумали, когда узнали шокирующие подробности. Им открыли
не все, однако достаточно, чтобы мысли о бегстве показались хорошей идеей. По реакции четверки это читалось вполне себе очевидно.
— Вот поэтому я вам и не говорила, — констатировала Аделаида,
утвердившись в своих подозрениях. — Вы уже сейчас хотите попрятаться, кто куда.
Вампиры как-то даже оскорбились. Обвинение в трусости абсолютно не соответствовало серьезности ситуации.
— А ты ждала чего-то другого? — с нотками возмущения осведомилась Кэтрин.
— Ты же не думала, что мы будем спокойно сидеть, пока за нами
явится этот Ларэндим? — насупился Гамильтон.
— Нет. Поэтому ничего и не говорила, — повторила Аделаида.
— Однако говоришь сейчас, — придав своему голосу многозначительность, также повторил Джулиан.
— Да. Как ваш лидер, я не собираюсь подвергать вас опасности. Я
совмещу наши замыслы с вашим желанием сбежать и спрятаться,
— выразительно заявила Аделаида. — Прямо сейчас мы с вами составим план эвакуации. В случае чего, каждый из вас должен
быть готов. Мы заберем деньги, формулы, все записи и образцы
продукции. Закроем счета и обрубим концы. И исчезнем. Но исчезнем сообща. Мы продолжим в другом месте, когда все уляжется, и когда Ларэндим оставит нас в покое. А он оставит. В конце
концов, его энтузиазм иссякнет, и он вернется к своим делам. Надо просто выждать.
506

Лица вампиров просветлели. Огорошив дальше некуда, их
лидер сразу же озвучил выход из положения. Что ж, ему было не
впервой продумывать все на несколько ходов вперед. За это вампиры, обычно никому не подчинявшиеся, его и терпели.
— Это мне нравится куда больше, — облегченно кивнул Гамильтон.
— Что ж, спасибо за откровенность. Лучше поздно, чем никогда,
— проворчала, меняя гнев на милость, Кэтрин.
Джулиан и Лилиан также выразили одобрение. Замысел Аделаиды
соответствовал чаяниям вампиров, и они по-прежнему соглашались ей повиноваться.
— Куда предлагаешь уехать? — включая проектор, поинтересовалась Лилиан.
На большом, почти во всю стену, экране появилась географическая карта.
— Вы пока обсудите сами. Обдумайте варианты. А мне надо отлучиться. Я выслушаю ваши предложения, когда вернусь, — сказала, вставая, Аделаида.
— Куда собралась? Уж не к ангелочку ли в гости? — хмуро осведомился Джулиан.
— Нет. Но это напрямую с ним связано, — очень серьезно ответила Аделаида. — Я собираюсь гарантировать нам немного времени.
Пайк уже спал, когда у окна его комнаты объявилась крупная
летучая мышь. Усевшись на противомоскитную сетку, она прорезала ее острым когтем, протиснулась в приоткрытое окно и порхнула в комнату. В свете ночника, неизменно включенного на тумбочке, взвилась легкая, физически не существующая дымка. Летучая мышь исчезла. Вместо нее, глядя на спящего, у кровати стояла
Аделаида. Ночник светил прямо на нее, и как вампир она традиционно не отбрасывала тени.
Ворочаясь во сне, Пайк повернул голову. Полнясь горячей
кровью, на его шее пульсировала артерия. Глаза Аделаиды вспыхнули. Присев на постель, она невольно облизнула губы и показавшиеся из-под них клыки. Ее обоняние дразнил соблазнительный,
до безумия, запах. Желание выпить свою давнюю жертву нахлынуло с новой силой. Выпить здесь и сейчас, несмотря на все последствия. Слыша дыхание Пайка, ощущая тепло его тела, Аделаида начала терять голову. Невольно оглядевшись, она словно
убедилась в отсутствии свидетелей. Забывая, зачем пришла, теперь она видела все сквозь розоватую пелену, в которой стучало,
улавливалось в груди живое сердце.
Накатившее искушение было слишком велико. Склонившись
к Пайку, Аделаида приоткрыла рот, и ее клыки коснулись вожде507

ленной шеи. Вкус солоноватой кожи ворвался прямо в сознание.
Трепет кровеносных сосудов сводил с ума. Выпущенные до отказа,
клыки готовились пронзить пахучую плоть, извлечь из нее упоительный алый нектар. И все же не пронзили. Сила воли у Аделаиды была даже не стальной, а поистине титановой. Удержавшись
от укуса, она немного переместила губы.
— Проснись, — шепнула она в ухо.
Тут же открыв глаза, Пайк узрел вампира и отпрянул как ужаленный. Подскочив на постели, он прижался спиной к стене и быстро
соображал, насколько все плохо.
— Не бойся, я не пить тебя пришла, — чарующе бархатистым голосом успокоила его Аделаида, хотя глаза ее мерцали поистине
дьявольским огнем. — Не зови на помощь, она тебе не понадобится.
— Зачем тогда явилась? — почувствовав облегчение, резонно вопросил Пайк.
— Надо поговорить, — коротко объяснила свой визит Аделаида.
Расчет был довольно прост. Бельмегона натравила Аделаиду
на Пайка, чтобы обрести рычаг давления на Саманту. Это прекрасно сработало. Теперь Аделаида сама намеревалась использовать светоносного призрака в своих интересах, для чего также
нашла походящую болевую точку. Знакомясь с Ленни, она следила
за ним и дома, и на улице. Проследила она за ним и тогда, когда
юный медиум отправился в Булонский лес. Его тайна открылась
Аделаиде сразу, едва она увидела, с кем мальчик говорит.
Аделаида, не будь дурой, никому ничего не разболтала. Она
сообразила, что ее открытие может стать козырем в рукаве. Продолжая следить за Ленни, исподтишка наблюдая за Самантой, она
уяснила, что Ларэндим и Бельмегона не в курсе появления дриад.
По какой-то причине Саманта это скрывала, чем ставила себя в
уязвимое положение. Собирая информацию, Аделаида узнала достаточно, чтобы ее козырь стал не шестеркой, а тузом, и теперь собиралась им воспользоваться.
Разговор напрямую исключался. Во-первых, Аделаида понятия не имела, где искать Саманту. С тех пор, как тролль Хаамсгальд сделал свое дело, она ее не видела. Во-вторых, добродетельный призрак очень остро реагировал на вампира. Инцидент в
норвежских лесах служил лучшим тому доказательством. Аделаида
до сих пор поеживалась, вспоминая, как ей тогда досталось. Повторения могло и не случиться. В наихудшем смысле. Охваченная
праведным гневом, Саманта запросто решит, что избавиться от
шантажистки — самая лучшая идея. И тогда Аделаиде конец. Усмиряя давеча кости, Саманта показала, на что способна. Такого
508

излучения света вампир не выдержит и обратится в пепел быстрее, чем призрак успеет передумать. Следовательно, лучше использовать посредника, роль которого отводилась Пайку.
Аделаиде ужасно хотелось утолить свою давнюю жажду. Вожделенная жертва опять сидела рядом — только руку протяни.
Аделаида не собиралась пасовать, и мысленно уже решила, что
однажды Пайк снова будет принадлежать ей. Собственно, она это
даже не решала, а считала так изначально. Ей движил инстинкт
вампира, а те никогда не отступались от своего. Единожды когото распробовав, они всегда шли до конца. Как правило, это их губило, ибо охотники были осведомлены о такой черте и устраивали
им ловушку. Аделаида не могла преодолеть свою природу, однако
обладала завидной силой воли. Она умела ждать. Нынешняя ночь
в который раз не стала для Пайка роковой. Аделаида пустила чары в ход, но не для того, чтобы его одурманить, подчинить и в
итоге осушить. Она хотела усилить эффект. Передавая ее слова,
Пайк должен был проявить максимум усердия и убедительности.
О дриадах Аделаида не разболтала. Что же это за тайна, если
о ней проведают простые смертные? Тут не рычаг давления получится, а полный провал. Людям доверять нельзя, и особенно таким, как Пайк с его Декартами. История с Булонским лесом станет общеизвестна, Саманта найдет концы, взбесится — и тогда
пиши пропало. Нет, так дело не пойдет. Пайк не узнал о дриадах
ровным счетом ничего. Согласно расчету вампира, он услышал
только то, что звучало понятно лишь для вполне конкретных ушей.
— Найди Саманту и передай, что я знаю про визиты Ленни в Булонский лес, — мерцая глазами, убеждала Аделаида.
В обычном случае Пайк наверняка бы заупрямился. Любой
нормальный человек захотел бы понять, при чем тут какой-то
мальчишка и знаменитый парижский парк, до которых вампиру
внезапно оказалось дело. Вопросы, однако, не посыпались как из
рога изобилия. Чары Аделаиды воздействовали на сознание. Побеседовав с ней о разном, незаметно для себя Пайк подпал под их
влияние, и теперь был готов надлежаще выполнить поручение. Отбросив досужие темы, Аделаида наконец-то озвучила то, за чем
пришла.
— Где ж я ее найду? — только и растерялся Пайк, даже не подумав возразить или любопытствовать. — Она сама приходит, когда
хочет. Она же призрак. Она нигде не живет, зато регулярно бывает там, куда живым людям хода нет.
— Задействуй своих наставников. Вудса и Бауэр. Они теперь в
"Серафимах", так что у них наверняка есть контакт с Ларэндимом. А тот уж способен достучаться до Саманты, — изложила свой
509

замысел Аделаида. — Пусть попросят ей передать, что ты очень
ждешь ее в гости. Повод придумай сам. Будь настойчив и убедителен.
— Хорошо, я найду ее и передам твои слова, — согласился Пайк.
— Что-нибудь еще?
— Да. После этого скажи ей, чтобы она прикрыла меня от Ларэндима. Не дала от меня избавиться. Она поймет, — сверкнула глазами Аделаида.
***
Церемония коронации сопрягалась с массой неразрешимых,
на первый взгляд, трудностей. Согласно протоколу, в ней должно
было участвовать целых шесть епископов. Каждому отводилась
своя роль. Архиепископ Реймсский выполнял обряд помазания короля, остальные пятеро — каждый от вполне конкретной епархии,
— несли Святую Стеклянницу со священным елеем, скипетр, королевскую мантию, кольцо и перевязь. К ним также присоединялись настоятель аббатства Святого Ремигия, где неизменно содержалась Стеклянница, и настоятель аббатства Сен-Дени, хранитель
регалий королевской власти. Учитывая обстоятельства, задействовать столько высокопоставленных прелатов возможным никак не
представлялось. Здесь и сейчас их просто не было под рукой. Ларэндим, однако, львиную долю препятствий исключил. Он прекрасно знал, что протокол составляли люди, а они далеко не всегда
руководствовались одной лишь задачей соблюдения святости.
Разрастаясь из века в век, церемония коронации обретала
пышность. Она постоянно усложнялась, а к ее проведению привлекали все больше персон, как из числа священнослужителей, так
и пэров французского королевства. Цель у этого была одна — связать всех участников определенными узами, которые, с одной стороны, становились великой честью, а с другой обязывали служить
помазанному суверену. Немалую роль играл и размах. Великое событие требовало соответственного антуража, поэтому чем больше
в нем задействовалось людей, тем серьезнее получался психологический эффект. Он волновал умы даже светских пэров и князей
церкви, а уж о простом народе и говорить не приходилось. Однако
по большей части все это была мишура. Красивая, торжественная,
поражающая воображение, но постановка, пусть и великолепно
срежиссированная. Для подлинно сакрального действа требовалось совсем немного, что Ларэндим, как могущественный ангел,
очень хорошо знал.
Жуайез, меч легендарного короля Шарля Великого, позаимст510

вовали в Лувре. От оригинала, прошедшего сквозь века, там мало
что осталось, и все же это был тот самый меч, который принимал
участие в коронации множества французских монархов. Одолжить эту реликвию на время для Ларэндима хлопот не представляло.
С другими королевскими регалиями формально оказалось туго. Во время Великой Французской революции практически все
они были утеряны, и даже частичному восстановлению не подлежали. Проблемы, опять же, это не составило. Короны вообще регулярно изготавливалась под конкретных монархов, и это правило
вполне распространялось на остальные знаки его высшей власти.
По приказу Ларэндима, искусные мастера изготовили все необходимое, в чем им помогали серафимы. Луи XVII приготовили не
только корону, но и скипетр, мантию, кольцо и перевязь. Ангелы
точно знали, как те должны выглядеть, и современные копии получились абсолютно идентичными. Все надлежащие освящения
провели подлинные князи церкви, и конкретно со стороны регалий к коронации все было готово.
Отдельный вопрос возник со Святой Стеклянницей, разбитой
во время все той же Великой французской революции. Член Конвента сделал это публично, прямо на площади в Реймсе. В этом
фиале хранился священный елей, которым разбавляли миро, используемое при помазании. По преданию, его принес в клюве голубь, и он обладал чудодейственным свойством восполняться, с
тех самых пор, как впервые использовался в V веке при крещении
короля франков Хлодвига. Формально, священная реликвия была
необратимо утрачена, однако в истории появились разночтения.
Согласно легенде, часть содержимого Стеклянницы была извлечена и спрятана накануне ее уничтожения. Те, кто это сделал,
прекрасно знали, что вскоре произойдет, и хотели сохранить священный елей. Стеклянницу действительно разбили, однако несколько ее осколков уцелело. Их подобрали и спрятали, вместе с
остатками елея, и впоследствии все фрагменты были соединены
воедино. Священный елей поместили в новый ковчежец, не забыв
и про осколки старого, и с его помощью короновали Шарля X. Он
стал последним помазанным французским королем, однако сама
церемония вернула новоявленному фиалу статус Святой Стеклянницы. Так гласила легенда. Что тут было правдой, а что нет — Ларэндим умолчал. Он лишь куда-то забирал новый ковчежец, а когда вернул, то сообщил, что этот фиал соответствует Святой Стекляннице как по смыслу, так и наполнению, и как ангел он знает
это наверняка.
Наличие королевских регалий и священного елея стало крае511

угольным камнем всей грядущей церемонии. Теперь вопрос заключался лишь в том, кто ее будет проводить. Основываясь на
минимально необходимом, Ларэндим не привлекал множество
епископов. Это касалось и пэров. Для священного действа требовался только сам король, регалии и тот, кому надлежало помазать
его на царство. Иными словами, архиепископ Реймсский, что и
составляло единственное настоящее затруднение. Он жил и здравствовал, исправно служил мессу и отправлял другие религиозные
обряды, однако не был ни во что посвящен. Привлечь его к коронации Луи XVII означало открыть критически многое, чего Ларэндим делать не хотел. Без крайней необходимости он вообще никогда и никому не открывался, и даже в таких обстоятельствах отчего-то просвещать необходимого прелата не спешил. По какой причине — кто ж его знает, однако факт оставался фактом. При этом
без архиепископа Реймсского дело не клеилось, и из ситуации требовалось как-то выпутываться.
Саманта находила свою роль несколько странной. Помимо
принципиально необходимых участников, на коронации должны
были присутствовать и помощники. В их задачу входило чтонибудь подержать или своевременно поднести. Формально, это мог
делать практически кто угодно, что и вызывало недоумение Саманты. Ни много ни мало, ей доверили нести королевские регалии,
за которые прежде отвечал настоятель аббатства Сен-Дени.
— А я-то здесь причем? — безмерно удивившись, спросила она.
— Применительно именно к Луи-Шарлю — еще как при чем, — ответил Ларэндим. — Ты принимала участие в погребении Сердца
Франции. Благодаря тебе она вообще стала возможной. Теперь у
тебя есть священное право поднести его духу регалии.
— А почему не тот кардинал? Он ведь провел мессу над останками, — напомнила Саманта. — Он и по сану подходит явно больше.
— Потому что не кардинал ходил за ними в чистилище, и не он установил контакт с Сердцем Франции. С тем, где был заключен дух
Луи-Шарля, к которому ты неоднократно приходила, и с которым
общалась. Твоя связь с этой реликвией несомненна. Тот же, кто
связан с одной, может прикоснуться и к другим, — строго разъяснил Ларэндим.
— Ничего не поняла, — честно призналась Саманта.
— Тебе и не надо, — поморщился Ларэндим. — Просто делай, что
говорят.
И все-таки Саманту одолевали сомнения. Разлученная с ЛуиШарлем, Пайком и Ленни, она пребывала в Реймсе, заучивая все
детали предстоящей церемонии. Ее заявленная необходимость,
которой и мотивировалась эта командировка, как-то таковой не
512

представлялась. С точки зрения Саманты, что-то тут не складывалось.
— А ничего, что я вроде как женщина? — улучив момент, снова
насела она на Ларэндима.
— Среди французских пэров хватало женщин. Они все присутствовали на церемонии и держали корону над головой монарха. Не
понимаю, что тебя удивляет, — пожал плечами Ларэндим. — Тебе
оказывают великую честь, а ты, никак, еще и участвовать не хочешь?
Саманта, разумеется, хотела. Она не хотела снова оказаться марионеткой. Она подозревала, что ее специально вызвали в Реймс,
чтобы удалить из Парижа. Коронация, как причина, тут была невероятно хороша.
— А кто еще будет присутствовать на помазании? — пытливо осведомилась она.
— Увидишь, — не стал вдаваться в подробности Ларэндим.
При некоторой условной изоляции, прозябать в одиночестве
не приходилось. Чтобы Саманта не скучала, а тем паче куданибудь не удрала, Ларэндим приставил к ней одного из серафимов
по имени Анхелон. С ним на пару она осматривала Реймсский собор, оставаясь невидимой для смертных. С ним же она гуляла и по
городу, поскольку неволить ее официально никто не хотел. Проинструктированный должным образом, серафим наставлял свою подопечную насчет коронации. Также ему было разрешено удовлетворять ее любопытство, если то носило безобидный характер. Анхелон оказался очень интересным и корректным собеседником.
Хоть и чувствуя недоверие, мало-помалу Саманта нашла его общество приятным.
Применительно к церемонии, серафим рассказал очень многое из истории, что было и впрямь весьма познавательно. Его речь
звучала совсем по-человечески, без всяких ангельских штучек и
сверхъестественных ноток, частенько присущих Ларэндиму.
— Ты спрашивала, насколько пригодна новая Святая Стеклянница. Ведь прежнюю вроде бы уничтожили, — говорил Анхелон, который выглядел как молодой человек в костюме, лет тридцати. —
Нюанс здесь в том, что этот фиал никогда не был неизменной, до
последней капли оригинальной реликвией. Она изначально не соответствовала тому, что ей приписывалось. Желая придать ей сакральный смысл, люди придумывали легенды, а ангелам потом
приходилось отдуваться.
— О чем это ты? — удивилась Саманта.
— Согласно летописям, сосуд принес в клюве голубь, — рассмеялся
Анхелон. — Ну ты подумай — голубь! Как ты себе это представля513

ешь?! Да он бы его и от земли вряд ли поднял! Ангел в образе голубя, как утверждали очевидцы? Допустим. Да, ангел и гирю притащит — спору нет, но это ж какой здоровенный фиал в клюве
довольно миниатюрной птицы. Несоответствие же полнейшее! Это
целый орел получается, а не голубь. Неувязка в том, что люди всегда и во всем приплетали именно голубя, как олицетворение Святого Духа или его посланцев. Насколько правдоподобно это выглядит в реальности — они и думать не желали.
— И как же дело было? — заинтригованно спросила Саманта.
— О, сейчас ты услышишь подлинную историю Святой Стеклянницы, — заговорщицки подмигнул ей серафим.
Никакой особенный голубь священный фиал не приносил, и
неособенный тоже. Безусловно, елей в нем освятили как подобает,
однако легенда была чистейшей выдумкой, в которую поверили
даже те, кто ее создал и распространял. Его божественное происхождение не соответствовало действительности, однако тут-то и
крылась любопытная деталь. Желая воплотить вымысел в реальность, ангелы подменили обычный фиал. Выдавая подделку за
подлинник, священники полагали, что делают это ради высшей
цели, и даже не подозревали, что действительно имеют дело с подлинником. Иными словами, Святая Стеклянница и впрямь обладала теми свойствами, которые ей приписывались, за исключением
сцены появления.
Позднее приключилась еще одна накладка. Однажды священный сосуд опустел. Елей в нем банально закончился. Священники пришли в ужас и заявили, что очередная полноценная коронация невозможна. Мол, тот елей был чудом, которого больше нет.
Тогда одна особа королевской крови совершила "чудо" собственноручно. Народу требовалось таинство. Она налила в Святую
Стеклянницу обычное масло, велев молчать об этом под страхом
смерти. И ангелам снова пришлось спасать ситуацию. Люди, знавшие о фальсификации, были уверены, что елей в фиале уже ненастоящий. И именно они в итоге ошибались. Ангелы вторично заменили подделку оригиналом, чем благополучно сохранили всю
священность церемонии коронации. Придуманная людьми, она
обрела сакральный смысл, и его приходилось поддерживать, даже
если сами люди об этом и понятия не имели.
Само собой, за тысячу лет елей просто не мог закончиться
или высохнуть всего лишь раз. С ним приключалось гораздо больше неприятностей, чем принято упоминать. Ангелы всегда стояли
на страже. Они неизменно следили за тем, чтобы для помазания
использовался подлинник, даже если люди воображали, что имеют
дело с подлогом. Сакральная традиция, таким образом, ни разу не
514

нарушалась. Не нарушил ее и Ларэндим. Он комбинировал новый
фиал, созданный для коронации Шарля X, с привычной заменой
священного елея. В итоге получилась та самая Святая Стеклянница, которая была непременным атрибутом коронаций со дня зарождения традиции. Не абсолютно идентичная, но воспроизводимая ангелами по одному и тому же принципу.
Лучшим аргументом в пользу оригинальной неоригинальности служил мало кому известный инцидент. Член Конвента разбил
Стеклянницу намеренно, воображая, что так он раз и навсегда
покончит с помазанием тиранов. Изюминка заключалась в том,
что со Стеклянницей такое уже происходило. Случайно. Однажды,
в далеком Средневековье, настоятель аббатства Святого Ремигия
уронил ее, и та разлетелась вдребезги. Его ужас было словами не
описать. Каясь князям церкви, он согласился бы взойти на костер,
лишь бы искупить свой проступок. Само собой, инцидент огласке
не предали. Собранный с пола, елей поместили в новый сосуд,
созданный с частичками старого. На том дело и закончилось, как
для людей, так и для ангелов, которые опять внесли свою незаметную лепту. Благодаря им, Святая Стеклянница никогда не теряла
своей сакральности. Сейчас, для коронации Луи XVII, она вполне
соответствовала священной сути.
Поведав историю чудесного фиала, серафим обмолвился и
про меч короля Шарля Великого. Того самого, который переходил у
французских монархов по наследству, и который был таким же
обязательным элементом коронации, как и священный елей. Както подправлять Жуайез в принципе не пришлось. Основанные на
различных исследованиях, многочисленные подозрения о том, что
эта реликвия не могла принадлежать легендарному королю, не соответствовали действительности. За долгие века Жуайез неоднократно модифицировался, ремонтировался и обрастал новыми деталями, что и послужило поводом для сомнений. Мол, все эти элементы из более поздних эпох. Безусловно, это было сущей правдой, и Жуайез теперь не выглядел так, как когда-то. От оригинала
вообще мало что осталось. И все же осталось. В нынешнем мече,
хранившемся в Лувре, и впрямь таилась частичка настоящего Жуайеза, а для коронации этого было вполне достаточно.
Остальные регалии не носили обязательного характера. Кольцо, доспехи, шпоры, мантия и даже корона — все это вполне себе
изготавливалось на заказ, и никогда не становилось обязательным
условием передачи власти от одного монарха к другому.
— Можешь быть уверена, Ларэндим знает, что делает, — заверил
Саманту Анхелон. — Он сам заинтересован в том, чтобы коронация получилась настоящей. В противном случае она просто не
515

имеет смысла. Мы же ангелы. Мы в принципе не имеем дело с
подделками, ибо они банально не сработают как надо.
— Зачем она вообще нужна? — воспользовавшись моментом, пытливо спросила Саманта, ибо на это ей до сих пор никто не отвечал.
— После казни Луи Шестнадцатого дворянство нарекло его сына,
дофина Луи-Шарля, законным королем Луи Семнадцатым. Причем
не только во Франции, — неторопливо дал историческую справку
серафим. — Загвоздка заключается в том, что очень многие считают настоящим монархом лишь того, кто помазан. Критические
многие. Таким образом, в глазах одних Луи-Шарль — король, а
других — нет. Коронация на корню устраняет всякие разночтения.
— И что с того? — никак не брала в толк Саманта.
— Похоронив останки Луи-Шарля как подобает, мы разбили оковы, державшие его у Сердца Франции в Сен-Дени. Но дух его, как
видишь, до конца не освободили. Он все еще здесь, в мире смертных, — также неторопливо продолжил Анхелон. — Ларэндим полагает, что коронация все исправит. Кто бы что ни говорил, ЛуиШарль станет именно тем, кем его называют. Кем является по
праву, и кем должен быть. И тогда его душа уйдет с миром. Продолжит свой путь, наконец-то покинув бренную землю. Он натерпелся достаточно. В раю его давно заждались.
Исходный замысел Саманта знала изначально. За тем ее, собственно, и привлекли, с тех самых пор, как впервые позвали в
Лувр. Подробностей, разумеется, не раскрывали, но суть выложили сразу — помочь несчастной душе Луи-Шарля обрести покой.
Это вопросов не вызывало, в отличие от мотивации, которая чем
дальше, тем больше представлялась неоднозначной.
— Порыв, несомненно, благородный. Тут я возразить не могу.
Только зачем это Ларэндиму? — как будто бы между прочим, ловко ввернула Саманта. — Два с лишним века прошло. С чего он
вдруг озаботился судьбой этой души?
— Ларэндим нам такое не рассказывает, — сболтнул, ничего не
подозревая, серафим. — Он отдает приказы, мы подчиняемся. Он
у нас вроде генерала.
— Архангел? — уточнила Саманта.
— Не совсем, — качнул головой серафим. — Он очень могущественный ангел, но не архангел. Тех совсем немного. Они — старшие
дети Создателя, прямые исполнители его воли, и они редко сами
во что-то вмешиваются. Для мирских забот есть такие, как Ларэндим, а у них солдаты и офицеры вроде нас. Гм…
Прервавшись, серафим покосился на призрака, соображая, не наговорил ли лишнего.
516

— Да брось, какая же в этом тайна, — угадала его сомнения Саманта. — Я все равно не знаю ни имен, ни структуры вашей иерархии. Ты починяешься Ларэндиму, а он точно не самый главный — это и так было понятно. Да и узнай я — что бы это изменило?
— Хорошо, — улыбнулся серафим. — А то болтливость у нас не в
чести.
— Я уже поняла, — фыркнула Саманта. — Мне даже про Вуаль до
сих пор не рассказали.
На сей раз настал черед удивляться Анхелону. Поглядев на
призрака, он поднял брови, и на его лице появилось озадаченное
выражение.
— Ты не знаешь, что такое Вуаль? — словно не поверил он. —
Странно. Все знают. Ну, из тех, кто по нашу ее сторону уже достаточно давно.
— Видимо, все кроме меня, — проворчала Саманта. — Я уж
сколько на побегушках у Ларэндима, никто не удосужился объяснить.
— Но это же очень просто! — еще больше удивился Анхелон. — В
этом и тайны-то никакой нет! Точнее, это тайна для живых людей,
каковой ей и надлежит быть. Но только для них, ибо для остальных она просто не имеет смысла.
Прелюдия звучала многообещающе. К сожалению, просвещение
Саманты не состоялось и на этот раз. Объявившись словно чертик
из коробочки, внимания Саманты потребовала Бельмегона.
Серафим удалился. Всяких контактов с демоном он предпочитал избегать, оставляя их на долю Ларэндима. Тому виднее, зачем с этими исчадиями ада вообще общаться. Если Бельмегона
явилась с его разрешения, так тому и быть.
— Нужно поговорить, — заявила она, когда серафима и след простыл.
— Чего надобно? — хмуро осведомилась Саманта. — С тобой меня
больше ничто не связывает. Когда коронация закончится, надеюсь
никогда тебя не увидеть.
— Я бы на твоем месте не была так уверена, — вкрадчиво сказала
Бельмегона. — Чего персонально ТЫ ждешь от этого события?
— Свободы для Луи-Шарля. Уж куда бы он ни двинулся дальше, —
резко заявила Саманта.
— Допустим. А потом? — с ядовитой улыбкой вопросил демон. —
Предположим, с королем все будет хорошо. Но что затем? Что конкретно произойдет с тобой?
По мнению Бельмегоны, строптивый призрак не мог рассчитывать на то же, что в перспективе ожидало Луи-Шарля. В гряду517

щем будущем короля практически никто не сомневался. Будущее
Саманты оставалось под вопросом, и сразу по нескольким причинам. Одной из них было то, что всякая надобность в ней банально
отпадала. Закончив свою миссию, она уже не интересовала тех,
кто очень серьезно влиял на ее судьбу. Формально это значило, что
она станет сама по себе, то есть обретет полную свободу действий.
В реальности же все могло выйти иначе.
Ларэндиму очень не нравилось, что Саманта ему дерзит, а в
последний раз так и вовсе чуть не отказалась подчиняться. Именно поэтому он вряд ли пожелает отпустить ее восвояси. Уж слишком во многое она оказалась замешана — такие тайны следует
хранить за семью печатями. Скорее всего, Ларэндим предложит ей
присоединиться к "Серафимам", то есть потребует клятву верности, и отказ воспримет в штыки. Выбор, разумеется, останется за
Самантой. Если она согласится, все будет нормально, однако если
откажется, то ей стоит подумать о покровителе. Надежном покровителе, который сумеет прикрыть ее от нападок ангела и предоставить довольно широкую свободу.
Слушая демона, Саманта не сразу уразумела, о чем речь. Когда же поняла, то не столько возмутилась, сколько пришла в ошеломление.
— Ты что, меня искушаешь?! — выпалила она.
— Можно и так сказать, — улыбнулась Бельмегона.
— Я что, по-твоему, дура?! — всплеснула руками Саманта.
— Во-первых, да, поскольку глупа. Во-вторых — тоже да, ибо
принципиально не понимаешь, о чем я толкую, — преспокойно ответил демон.
— Я еще не спятила! Самой свернуть на дорожку в ад! — вспыхнула Саманта. — Для начала, мне вообще с тобой не по пути. Ты
злобное чудовище, и желаешь людям погибели. Кроме того, я в
принципе не понимаю, у кого хватает ума служить демонам. Точнее, НЕ хватает. Они что, не осознают, что их ждет?!
— В целом, осознают. Именно потому и служат, — наставительно
заметила Бельмегона. — К примеру, агент Макколл работает на
меня уже давно. И ничуть об этом не жалеет.
— Тогда он просто сумасшедший! Как и все остальные! — пылко
заявила Саманта.
— Ничуть. Он прекрасно знает, что не будет гореть ни в какой геенне огненной, — рассмеялась Бельмегона. — Ты ведь явно это
подразумеваешь.
Она рассмеялась еще громче, завидев глубочайшее изумление Саманты, и снизошла до обстоятельных пояснений.
Загремевшим в преисподнюю, душам и впрямь не позавиду518

ешь. Пылая в аду собственных деяний, они уже не могли прийти в
гармонию с самими собой. Не сделав это прежде, лишившись всякого шанса исправить ситуацию, они необратимо падали дальше
некуда, где и оставались в сплошном, полностью заслуженном ими
кошмаре. Традиционно это касалось тех, кого именовали закоренелыми грешниками. Не просто не сумев, а и не захотев пересмотреть свою жизнь, они расплачивались за совершенные поступки. В этом случае все происходило довольно стандартно, и похоже на то, что описывалось в тематической литературе. Черные
души, преисполненные злом и не пожелавшие с ним расстаться,
отправлялись на свое законное место. Бывало, однако, в этом правиле и исключение.
О контрактах, заключаемых с дьяволом, не слышал разве что
рожденный в изоляции человек. В общих чертах, все прекрасно
знали, о чем речь. Точнее, думали, что знали. Некие договоренности, безусловно, существовали, но их не подписывали на свитке из
человеческой кожи. Скрепление договора кровью также носило
мифологический характер. Договориться можно было и на словах.
Душа сама становилась носителем такого договора, без всяких там
текстов и печатей. При этом смысл заключенной сделки вполне
себе разнился.
Богатство или власть в обмен на бессмертную душу — это
была избитая классика. Да, желая получить что-то здесь и сейчас,
многие люди подписали бы что угодно, однако им не всегда предлагали. Точнее, предлагали, но только тем, кто ад еще не заслужил.
Какой смысл подкупать того, кто уже обеспечил себе билет в преисподнюю? Они попадали туда и так, без всякой дополнительной
мзды. Туда же, разумеется, попадали и продавшие себя, расплачиваясь за свои мимолетные, в чем бы те ни заключались, страсти. Это был традиционный канон, однако к сознательным служителям преисподней он не относился. Тех, кто заключил с ней особый договор, и обязался во всем исполнять ее волю. Попадая в ад,
их души пребывали на особом положении. На рай это, конечно, не
походило, но ведь они, предпочтя другой путь, в нем и не нуждались. Избавленные от страданий и кошмаров, они продолжали служить своим хозяевам, и в целом на свой выбор не жаловались.
— Ты лжешь! — не выдержав крамольных речей, воскликнула
Саманта. — Ты лжешь, коварный демон!
— Это почему? — невозмутимо откликнулась Бельмегона.
— Потому что это в твоей природе! Ты исчадие ада, а вам лишь бы
совратить какую-нибудь душу! — пылко обрисовала Саманта. —
Вам и на грош верить нельзя!
— Так и не принимай все на веру. Рассуди по элементарной логи519

ке, чего, кстати, обычно и делать никто не хочет. Начитались всякой ерунды, а своей головой подумать не судьба, — пожала плечами Бельмегона. — Ты абсолютно права. Какой идиот согласится на
меня работать, если перспектива у него незавидная? Вот и сведи
одно с другим. Я сказала тебе сущую правду. Мало кто решился бы
служить преисподней, кроме откровенно чокнутых фанатиков,
будь это не так.
Речи Бельмегоны сбивали с толку именно сейчас. Прежде, когда Саманта разделяла общепринятое мировоззрение, она бы и
слушать ее не стала. Теперь, узнав от Ирменгарды и Хаамсгальда,
насколько все неоднозначно, она невольно призадумалась. Разумеется, она не собиралась служить исчадиям ада — даже мысли об
этом не допускала, однако поведанное демоном стоило внимания
само по себе. И многое объясняло. Например, почему такой разумный человек, как агент Макколл, работал на Бельмегону и явно не
боялся, что его ждет. И он, и многие другие, кто целенаправленно
увязывал свою жизнь с дьявольским пламенем.
— В аду же чем-то думали, когда запускали эту систему, — угадал
демон мысли призрака. — Грести всех под одну гребенку — просто
клиническая глупость, а дураков там не водится. Человечество у
нас не любят — факт. Очень многие его и вовсе ненавидят, но из
людей получаются ценные слуги. Они помогают добиться большего. Ангелы вербуют себе адептов. Со стороны демонов было бы огромной ошибкой не поступить так же. Приспешники небес получают награду. Никто не будет стараться ради преисподней, если
не получит свою. Настоящую, а не то, что под этим принято подразумевать.
— Например? — мрачно осведомилась Саманта.
— Объясню на хорошо известном тебе случае, — с готовностью
отозвалась Бельмегона.
Будучи вампиром, Аделаида уже воплощала зло, и обратной
дороги для нее не было. Добрых вампиров по природе не существовало, и за все содеянное ей придется отвечать. Другое дело, как.
Чем больше она совершит злодеяний, тем тяжелее ей придется потом, когда ее условно-бессмертная жизнь однажды закончится.
Формально, ее судьба была незавидна, вот только здесь и крылся
важный нюанс. Став могущественным вампиром, а не каким-то
жалким, коих пруд пруди, кровососом, Аделаида начинала представлять для преисподней интерес. Выполнив поручение Бельмегоны, она убедительно это доказала. Она умела укрощать свои
страсти и тактически мыслить далеко вперед. Сколоченная ей
группа была астрономически редким явлением, и могла принести
немалую пользу. Действуя сама по себе, Аделаида не получала ни520

каких преференций. Затащив ее в ад, Бельмегона ей настоящий
ад и устроит, однако все пойдет иначе, если Аделаида согласится
присягнуть на верность. Она, безусловно, утратит независимость,
которой так дорожит, однако гарантирует себе протекцию от пресловутых адских мук.
Идея не понравилась Саманте чрезвычайно. Натворив немало зла, Аделаида имела потенциальную возможность избежать наказания. По крайней мере, частично, что наверняка еще больше
развязывало ей руки. Это звучало поистине ужасно, не имея ничего общего со справедливостью, однако Бельмегона, оказывается,
еще не закончила.
— Иначе говоря, на твоем месте я бы не отказывалась от сотрудничества, — неожиданно подытожила она.
— О чем это ты? — снова не поняла Саманта, у которой уже давно
концы с концами не сходились.
— Теперь, милочка моя, неизвестно, что ждет тебя. Якшалась с
вампиром, закрывала глаза на его деяния. Даже спасала его, а
ведь спасти вампира означает погубить чьи-то жизни. Таких, как
Аделаида Найтингейл — множество жизней. Она ведь не нектаром
питается, — ехидно прищурилась Бельмегона.
— Эй! Мы это обсуждали! Ты сама предложила компромисс! Разрешила осушать только законченных негодяев! — побледнела Саманта.
— А ты лично это проверяла? Держала ее на поводке, ходила по
пятам? — уголком рта усмехнулась Бельмегона. — Ты могла уничтожить Аделаиду — и не уничтожила. Значит, все, кого она погубит, будут на твоей совести. Как ты думаешь, это отразится на
твоей душе?
— Я делала это ради Луи-Шарля! — побледнела Саманта.
— Слыхала про дорогу в ад, устланную благими намерениями? —
парировал демон.
— А Ларэндим?! Он ведь тоже закрывал на Аделаиду глаза! — нашлась Саманта.
— Отвечать тебе придется не за него, а за себя. И кто знает, к чему это приведет, — осклабилась Бельмегона. — Так что повторяю:
не торопись меня отвергать. Если ты замазалась, со мной лучше не
ссориться, а дружить.
Ошеломленная речами демона, Саманта чувствовала себя
ужасно. Побледнев и потускнев, она растерянно водила глазами,
словно искала спасительный выход и не находила. Исподтишка за
ней наблюдая, Бельмегона едва уловимо улыбалась, и в улыбке
этой сквозило ядовитое удовлетворение.
— Пожалуй, я тебя оставлю. Серафим возвращается, — сообщила
521

она обыденным тоном. — Поразмысли, на досуге, о моих словах.
И тут же ушла. Оставаясь невидимой для людей, она открыла в
земле разлом, окуталась языками пламени и удалилась прямо в ад.
Анхелон, разумеется, все это видел, поскольку не относился к простым смертным.
— Ты как? В порядке? — обеспокоенно спросил он, заметив смятенное выражение на лице Саманты.
— Так. Ерунда, — стараясь не выглядеть расстроенной, отмахнулась она.
— Смотри. Скажи мне, если что, — участливо предложил Анхелон.
— Помни, демоны лживы. Чего бы они ни наговорили, этому не
стоит верить. Они даже правду поворачивают так, чтобы истолковать в свою пользу.
Саманта лишь вздохнула. Она уже это знала, однако поди тут
пойми как-то по-другому. Попустительство, проявленное с откровенным злом, было налицо.
— Держи, это тебе, — протянул Анхелон небольшой, как из блокнота, листок. — Твои друзья просили передать.
Развернув бумажку, Саманта почувствовала себя совсем уж
скверно. Это была записка от Вудса и Бауэр. В ней они цитировали слова Пайка, который, в свою очередь, передавал просьбу Аделаиды. Короткий текст Саманта перечитала четырежды, однако
его смысл поняла и с первого раза. В послании содержался недвусмысленный шантаж. Проведав про дриад, Аделаида угрожала
рассказать обо всем Ларэндиму, если Саманта не упросит того ее
не трогать. В свете заявленного Бельмегоной, это представлялось
поистине кошмаром наяву. Отказавшись, Саманта подставит под
удар дриад, с непредсказуемыми последствиями. Согласившись,
лично обеспечит вампиру неприкосновенность. По крайней мере,
на время, за которое тот успеет погубить множество жизней. Или
удрать, что представлялось наиболее вероятным. И виновата в
этом будет персонально Саманта.
— Да что ж такое?.. — беззвучно прошептала она, и глаза ее наполнились нематериальными слезами.
— У тебя точно все в порядке? — почуял неладное серафим.
Молча закивав, ибо была не в силах произнести и слово, Саманта
поспешила вернуться в Реймсский собор.
Со времени, когда серые сумерки остались в прошлом, хуже
просто не бывало. Настроение у Саманты упало настолько, что с
расспросами она уже ни к кому не лезла. Найдя укромное местечко, она сидела там в одиночестве, пригорюнившись и размышляя,
как ей следует поступить. Очутившись между молотом и наковальней, она так и так оказывалась виновной. Любой ее выбор со522

провождался дурными последствиями, отягощенными самым настоящим злом. Единожды допустив компромисс с нечистой силой,
Саманта загнала себя в ловушку. Вот уж точно коготок увяз —
всей птичке пропасть. Взвесив все за и против, Саманте только и
оставалось, что выбрать меньшее из зол. Какое именно — это она
и решала, старательно укрывшись от посторонних глаз.
Проще всего было поведать обо всем Луи-Шарлю. Рассказать,
как Бельмегона расставила сети, сначала поймав на крючок Аделаиду, а затем опутав ими и Саманту. Вынудив их к сотрудничеству, она старательно поддерживала его до конца, упорно добиваясь своего. И добилась. Вот только расплачиваться за это приходилось отнюдь не ей.
— Да, так я и сделаю! — твердо заявила себе Саманта, но и с места не сдвинулась.
Она вдруг подумала, что фактически переложит решение на плечи
юного короля. Избавит себя от ответственности за выбор, и всю
его тяжесть взвалит на того, кто очень хорошо к ней относился.
Свою душу она обелит, но закончится это предсказуемо.
Здравый смысл по-прежнему подсказывал очевидный исход.
Узнав, какой ценой ему достанется покой, Луи-Шарль категорически откажется иметь дело с планом Бельмегоны, пусть даже одобренным Ларэндимом. Сбросив оковы Сердца Франции, в одном
шаге от коронации и вечности, он добровольно обречет себя на
земные скитания, а причиной тому станет Саманта. Виновата перед собственной совестью, пусть даже в глазах других за ней не
окажется никакого греха. И поступить таким образом, сознавая,
что она делает, и к чему это приведет, она, разумеется, не могла. В
том числе рассказать Луи-Шарлю о шантаже Аделаиды. Речь ведь
зайдет уже не о его освобождении, а судьбе ни в чем не повинных
дриад. Удивительных существах, однажды уже погубленных
людьми; Ирменгарде, и всех ее сестрах, которые согласились на
союз и сотрудничество. Ради себя юный король вряд ли станет потакать вампиру, но ради них он вполне способен пойти на жертву.
И тогда — кто знает, как надолго он застрянет в призраках, и чем
вообще для него закончится все это запутанное дело.
Глубоко вздохнув, Саманта поняла, что и словом Луи-Шарлю
не обмолвится. Пускай его душа наконец-то обретет заслуженный
покой. С остальным же Саманта как-нибудь разберется сама. Разумеется, не ценой сотрудничества с Бельмегоной — этого ядовитый демон никогда не дождется, — но если уж ей придется расплачиваться, она сделает это с чистой совестью и поднятой головой.
— Мне нужно увидеть Ларэндима, — твердо сказала Саманта, по523

звав все того же знакомого серафима.
— Это не может подождать? — удивился тот. — До коронации осталось недолго. Он и так скоро появится.
— Не может. Иначе я бы не просила, — настояла Саманта.
Окинув ее взглядом, Анхелон мимолетно помрачнел, но согласился.
Уйдя в сияющий простор, он отсутствовал какое-то время, а когда
свет полился вновь, то из него выступил Ларэндим.
— Что за срочность? — недовольно осведомился он. — У меня дел
невпроворот.
Саманта мысленно собралась. Стараясь говорить уверенно и убедительно, она изложила суть своей весьма необычной просьбы.
Как оказалось, даже такого могущественного ангела тоже
можно было изрядно удивить. Словно не поверив ушам, он оглядел
Саманту с головы до ног, будто силился удостовериться, не мерещится ли ему.
— Ты, часом, не спятила? — наконец, вопросил он.
— Вы сами привлекли Аделаиду. Пусть и не добровольно, но она
вам помогла, — обстоятельно подчеркнула Саманта. — Будет справедливо, если вы позволите ей уйти. Дальше уж как жизнь покажет.
— У тебя странные представления о справедливости, — скривился
Ларэндим. — Одно хорошее дело не искупит всех злодеяний, как
прежних, так и — тем более, — грядущих. Не забывай, что она
кровожадная нежить, и существует лишь за счет отнимания жизней.
— И все-таки я прошу дать ей уйти, — настаивала на своем Саманта. — Она боится, что ты с ней покончишь, едва состоится коронация.
— Правильно боится, — не стал отпираться Ларэндим. — Я и так
едва стерпел выходку Бельмегоны, но больше вампир нам не понадобится. И он получит по заслугам. Я снизошел до твоей просьбы, однако своего решения менять не стану. Достаточно я терпел
эту тварь. После коронации она будет уничтожена.
— Это если коронация состоится. Что вряд ли, если обо всем узнает Луи-Шарль, — набравшись духа, смело глянула ему в лицо Саманта.
Ларэндим ответил далеко не сразу. Черты его лица обрели заметную жесткость, а в глубине небесных глаз появился неприязненный огонек.
— Что это значит? — холодно произнес он.
— Отпусти Аделаиду. Пусть убирается на все четыре стороны.
Луи-Шарля помажут на престол, и он обретет покой. Или откажись. Тогда сам Луи-Шарль и рассудит, заслуживает Аделаида,
524

чтобы ее пощадили, или нет. Но тогда он вряд ли коронуется, а все
ваши планы пойдут прахом, — обрисовала перспективу Саманта.
— Какие еще планы? — сдвинул брови Ларэндим, и через его лоб
пролегла глубокая черточка.
— Такие, ради которых и нужна эта история с захоронением и коронацией, — пошла ва-банк Саманта. — Вы все считали меня дурой, и вертели мной, как хотели. Хорошо, дура будет молчать.
Только сделайте так, как она просит, иначе не обессудьте.
— Ты соображаешь, что и кому сейчас говоришь? — очень недобрым тоном подчеркнул Ларэндим.
— Поступай как знаешь, — внутренне дрожа, внешне спокойно
отозвалась Саманта. — Вы с Бельмегоной эту кашу заварили, вы
ее и расхлебывайте.
Пауза затянулась. И сама испугавшись своей дерзости, Саманта с трепетом ждала ответа. Она до чертиков боялась, во что
может вылиться реакция могущественного ангела, однако решила
идти до конца. Если уж кому и достанется, так лучше ей. Лишь бы
с Луи-Шарлем и остальными все было хорошо. Внутренне дрожа,
она видела, как наливается свинцом лицо Ларэндима, и была готова принять любой драматический исход, когда под сводами
Реймсского собора запели трубы. Это означало приближение кортежа короля.
— Так как мы поступим? — тихо, с замиранием сердца спросила
Саманта.
— Ладно. Я не трону Аделаиду. Пусть катится ко всем чертям, —
сделав над собой усилие, принял решение Ларэндим. — Только
помни — я этого не забуду, — многозначительно добавил он,
встретившись с Самантой тяжелым взглядом.
Нарочито резко повернувшись, он грузно пошел к выходу из собора.
— Ну, вот и закрылась для меня дорожка в рай. Теперь уже наверняка. За спасение вампиров туда ковровую дорожку явно не
расстилают, — прошептала Саманта, глядя вслед уязвленному ангелу. — Что ж, пора довести дело до конца. Луи-Шарль на меня
рассчитывает, и я его не подведу.
Вторично преисполнившись решимости, Саманта сразу приободрилась. Памятуя полученные наставления, она отбросила всякие
страхи и отправилась играть отведенную ей роль.
Кортеж и его участники были обставлены так, чтобы не вызывать ни у кого изумления. Это же относилось и к собору, официально зарезервированному для вымышленного мероприятия.
Прикрытие получилось отменным, и выручало уже не в первый
раз. Съемка документального фильма объясняла костюмы, дейст525

вующих лиц, украшения и песнопения. Антураж, созданный ради
исторической атмосферы, вписывался в нее как нельзя лучше.
Никто и подумать не мог, что коронация была не постановочной, а
настоящей. Впрочем, непосвященных в соборе все равно не осталось. За ночной порой, посетители в нем отсутствовали, а со служителями заранее договорились. Когда Луи-Шарль ступил под
своды, где короновались французские монархи, там находились
только те, кто знал о подлинной сути происходящего.
Все выглядело очень торжественно и достойно, не имитируя,
а действительно воспроизводя священную церемонию. Правда, с
одним нюансом. Епископ Реймсский, стоявший возле трона. Эту
должность занимало совсем другое лицо, не посетившее собор ради документального фильма. Его преосвященство не стали отвлекать от дел из-за каких-то съемок. При этом в коронации участие
епископа было обязательным, ибо именно он осуществлял помазание. Королевские регалии носили желательный, но не критический
характер, а вот без помазания сам процесс не имел смысла. В нем,
собственно, все и заключалось, ибо возложить на голову корону
мог любой самозванец. Помазание же, согласно канонам, проводил только епископ Реймсский, который вроде как отсутствовал.
Его заменял другой человек, облаченный по всем правилам, но все
же таковым не являвшийся.
Саманта недоумевала. Изрядно начитавшись про коронацию,
она освоила не только свою роль, но и узнала многое о церемонии
в целом. Участие епископа Реймсского считалось абсолютно обязательным. Священник, которого она видела, им не был. Взволнованная, насколько тут все законно, она огляделась по сторонам и
поняла, что не одна этим озабочена. Это понял и Ларэндим, однако развеять всякие сомнения он явно был готов. Выступив вперед,
он развернул какой-то свиток.
— Это епископ Реймсский, — указывая на священника в ризе, во
всеуслышание провозгласил он. — На нынешнюю ночь это действительно епископ Реймсский. Документ подписан главой церкви.
Он имеет право выносить подобные решения. Оспариваться они
не могут, и имеют полную законную силу.
Подделка исключалась как по смыслу, так и по сути. Все желающие смогли убедиться лично. Бумага, предъявленная Ларэндимом, была подписана самим Папой.
— Ангелы не лгут, — шепнул Саманте Анхелон. — Папа, конечно,
не знал, в чем подлинный смысл этого документа. Он подписал его
в качестве милости за одну очень важную услугу. Он не нашел ничего дурного, что должность епископа Реймсского на несколько
часов формально будет исполнять другой священник. Исполнять
526

ради документального фильма и обеспечить, чтобы съемочная
группа не нарушила святости исторического места. Подлинного
епископа никто не смещал и даже не извещал. Он остается тем,
кем и был, а помазание будет проведено по всем канонам. После
него бумага вернется в Ватикан, отправится в секретный архив, и
о ее существовании станут знать очень немногие.
— Такой хитрости, пожалуй, позавидует даже Бельмегона, — прошептала Саманта, также проверившая подпись и документ.
— Не поминай исчадие ада в этом священном месте, — попросил
серафим.
Саманта смутилась и прикусила язык.
Принявший материальную форму, Луи-Шарль производил
очень непривычное впечатление. Обычно спокойное, его лицо
хранило отпечаток всей торжественности церемонии. Он выглядел
как подлинный король, величественный и невозмутимый, однако
встретившись с ним глазами, Саманта прочла в них всю глубину
волнения и эмоций. Снаружи он казался монархом, словно высеченным из античного мрамора, внутри же трепетал как мотылек,
бьющийся о фонарь. Саманта полностью разделяла этот трепет.
Будь она живой, она сказала бы, что едва может дышать. Храня
память о прежнем теле, ее грудь действительно вздымалась, хотя в
этом не было ни малейшей физической необходимости.
— Спокойнее. Ты справишься, — шепнул, прикоснувшись к ней,
Анхелон.
Саманта вздрогнула. Прикосновение было мимолетным, но
она явственно ощутила свет, словно полившийся через приоткрытую завесу, и услышала далекую прекрасную музыку. Всего на
мгновение, однако его хватило, чтобы все ее тревоги как будто
смыло очищающей волной. Волнение осталось, но это было хорошее волнение, присущее редчайшему и проникновенному событию.
— Я справлюсь, — подтвердила она, и недрогнувшей рукой приняла подушку с королевской короной.
Спланированная до мелочей, церемония проходила без эксцессов. Каждый расписанный шаг, каждое продуманное движение исполнялись в точности. Как и остальные, Саманта играла
свою роль превосходно. Она образцово делала то, что от нее требовалось, и сама удивлялась, какой твердости преисполнена. И все
же в регламенте нашлось место для неожиданности.
— Сейчас снова будет твой выход, — шепнул ей Анхелон. — Ты
должна держать корону над головой помазанника.
— Но эта честь принадлежит только пэрам Франции! — почти беззвучно поразилась она.
527

— Это личное желание Луи-Шарля. Оно может и должно быть исполнено, — заверил ее Анхелон. — Иди, не подведи его.
Вот тут Саманту пробрало. Она аж задрожала, но быстро справилась с накатившими эмоциями. Выйдя вперед, она ничем не выказала своего трепета и присоединилась к тем, кому надлежало
держать корону над головой короля.
Помимо Саманты, группу пэров составляло пятеро — четверо
мужчин и одна женщина. Рослая, будто драгун, она походила скорее на каменщика, нежели утонченную благородную даму. Ее фигура соответствовала суровому, жесткому, и даже жестокому выражению лица. В пышном одеянии, она выглядела как скала, завернутая в парчу и бархат. Гадая, кто это такая, Саманта перебирала в памяти возможные кандидатуры.
— Это Матильда д’Артуа, она же небезызвестная графиня Маго, —
раздался вдруг в ее голове голос Анхелона.
Голос ангелов могли слышать не только живые. Призраков это касалось тоже.
Саманте следовало отдать должное. Во-первых, она ничем не
выдала своего смятения, когда в ее сознании заговорил серафим.
Во-вторых, она поразилась до глубины души, а не дрогнула даже
ресницами. Графиня Маго была очень известной исторической
персоной, поэтому о ней знала даже она.
— Но ведь Матильда д’Артуа давно умерла! — мысленно воскликнула Саманта.
— Разумеется. Ты тут не единственный призрак, — пояснил Анхелон. — Священнослужители могут быть только живыми людьми,
но пэров на церемонии это не касается. По сути, даже правильно,
что на коронации призрака его корону держат тоже призраки. Все
пятеро пэров — призраки.
— Они что, до сих пор скитаются по свету, как и я? — опешила
Саманта.
— Гм. Не совсем, — немного замялся Анхелон. — Не буду говорить
за всех, но графиню Маго отпустили сюда из ада. Не спрашивай,
кто и как — думаю, и сама догадаешься. При жизни Маго натворила дел. Она согласилась принять участие в церемонии, надеясь
искупить хотя бы каплю вины. Ей обещали поблажку, поэтому она
здесь.
— А Луи-Шарль об этом знает? — уточнила Саманта.
— Да. В его сердце много места для прощения, — тихо отозвался
Анхелон.
Держа корону, Саманта чуть не умерла от волнения. Вторично, ибо биологически умерла уже давно. При этом она вела себя
достойно, и ничем не выдала той бури, что творилась в ее душе.
528

Как и пэры, она не уронила ни своего достоинства, ни достоинства короля.
— Я не сомневался, что ты справишься, — шепнул ей в сознание
Анхелон. — Луи-Шарль тоже не сомневался.
— А Ларэндим? — не удержалась Саманта.
— Не задавай мне вопросов, на которые я не могу ответить, — попросил серафим.
— Понятно, — буркнула Саманта, которая сделала из этого выводы.
— Не бойся, тебе никто ничего не сделает, — снова шепнул Анхелон, правильно истолковав ее душевный настрой.
— Разве ты можешь ему помешать? — невольно удивилась Саманта. — Ты же у него в подчинении.
— У ангелов не все так однозначно. Но прошу тебя, не спрашивай,
— уклончиво ответил Анхелон.
Со времен Шарля X, официально последнего французского
монарха, Реймсский собор не видывал коронации. Пусть и не такая пышная, как бывало прежде, сама по себе она становилась
достоянием истории. Правда, из тех, о которых эта же история
хранила тайну, приоткрывая ее лишь немногим посвященным. Когда церемония завершилась, она стала не только знаковым событием для избранных — ее последствия вступили в законную силу,
даже если в мире почти никто об этом не знал.
Исполнив свои обязанности, священники и певчие разошлись. Рабочие, из числа "Серафимов", скатали ковровую дорожку
и сняли гирлянды. Призраки пэров удалились. Они возвращались
обратно, откуда бы ни пришли. Удалился и временный епископ
Реймсский, чьи полномочия истекли. В соборе остались лишь король Луи XVII, отныне законно помазанный на трон, Саманта и
Ларэндим. Стража из серафимов дежурила снаружи, чтобы не допускать к ним вообще никого. Даже посвященных. Зная о существовании ангелов, они не обязательно были в курсе их дел. Саманта
поняла, что Ларэндим выставил бы и ее, но этому воспротивился
король. Он пожелал, чтобы Саманта оставалась с ним до конца,
пока его душа не отправится дальше. Вот только с этим как раз
что-то и не ладилось.
Прощаясь с Самантой, Луи XVII шепнул, что позаботился о
будущем дриад. Все сведения для нее он оставил у Ленни, поручив
передать запечатанный тубус доброй волшебнице. Гармель, домовой, заверил, что лично за этим проследит. Забрав тубус, он утащил его в свое убежище. Теперь, без яростного боя, его не сумел
бы отобрать даже Ларэндим.
— Я рада, что ты, наконец, обретешь покой, — расчувствовалась
529

Саманта, роняя на пол собора призрачные слезинки.
— Мне немного совестно, что я возлагаю на тебя большую ношу, —
обнял ее помазанный король. — Но и доверить ее другому я не могу. Я дернул за разные ниточки. Прочитав мое послание, ты все
узнаешь. Я назначил тебя своим представителем. Официально.
Булонский и Венсенский лес в полном твоем подчинении. Общением с дриадами и наядами будешь ведать ты. И другими существами тоже. Все, кто согласился исполнять мою волю, в свете этих
вопросов обязаны тебя слушаться. Кроме того, я уже наслышан
про Хаамсгальда. Найди его снова. Он многое знает и наверняка
согласится тебе помочь.
— Сделаю все, что в моих силах, — чуть не разревелась Саманта.
Их тайна, хранимая от Ларэндима, едва не вывела ее из колеи.
Теперь она оставалась с ней наедине, пока даже не представляя,
как станет воплощать замыслы призрака короля.
— Если выпадет случай, я пришлю тебе весточку, — пообещал Луи
XVII. — Правда, не думаю, что это вообще возможно. Иначе так
делали бы все.
— Я буду надеяться и верить, — шевельнула губами Саманта. — А
теперь иди. Не хочу, чтобы ты задерживался именно из-за меня.
Юный король грустно улыбнулся и кивнул. Но все не уходил.
Мало-помалу, это стало очень странным. Захоронение останков, с последующей коронацией духа, должны были подарить Луи
XVII покой. Так во всеуслышание предполагал Ларэндим, и так
думал сам Луи XVII. В соответствии с замыслом, все сделали как
положено, однако ничего не изменилось. По сути, помазанному
королю надлежало уйти, едва церемония закончилась. Закончилась она довольно давно, а толку особо не наблюдалось. Саманта
уже знала, как это могло выглядеть. Она помнила, что произошло
с душой катафила Антуана. С душой Луи XVII ничего подобного не
происходило. С ней вообще ничего не происходило. В короне и
мантии, он и выглядел, и был настоящим монархом, пусть и призраком. Дело было сделано, а результаты явно запаздывали.
— Ты не должен чего-нибудь пожелать? К чему-нибудь воззвать?
— обеспокоенно спросила Саманта, видя обеспокоенность и юного
короля.
— Это происходит само, — озадаченно отозвался Луи XVII. — Чтото меня все еще удерживает, но я никак не пойму, что.
— Боюсь, это знаю я, — подал голос подошедший Ларэндим.
Стоя поодаль, он позволял призракам общаться, но теперь решил,
что настал его черед.
Саманта побледнела. Предчувствуя неладное, она сжала руку
Луи XVII. Тот не понял, что означал этот жест, ибо и сам отвлекся
530

на слова ангела.
— О чем ты говоришь? — с достоинством спросил он.
— Признаюсь, я предполагал, что так получится, — неторопливо
ответил Ларэндим. — Коронация завершила твой исторический
путь. Теперь ты стал тем, кем был рожден, и кем должен был стать
по праву, если бы не кошмары и жестокости кровавой революции.
Эту ошибку я исправил. Однако помазание и корона наложили на
тебя определенные обязательства. Ты принес клятву служить своему народу. Вероятно, она тебя теперь и держит.
— Ты можешь выражаться яснее?! — не выдержала Саманта.
Чуя подвох, она начинала догадываться, что здесь как-то замешаны замыслы компании из Лувра. Те, которые она предпочитала не
афишировать.
Строптивый призрак нравился Ларэндиму все меньше. Как
дурная черта, гнев считался ангелам неприсущим, поэтому он
лишь выразительно сдвинул брови.
— Поучись манерам у короля, — неприязненно посмотрел он на
Саманту. — Твоя дерзость испытывает мое терпение.
— И все-таки она права, — заметил Луи XVII. — Я прошу обойтись
без витиеватых слов. Если ты знаешь, в чем дело, скажи прямо и
по существу.
— Извольте, ваше величество, — сдержал раздражение Ларэндим.
— Клятва вашим подданным подразумевает и их защиту. А они
сейчас находятся в опасности. Величайшей опасности, которую я
пытаюсь предотвратить.
— О чем идет речь? — сохраняя величие, спокойно спросил Луи
XVII.
— Пепельные ангелы! — вслух осенило Саманту. — Кто бы они ни
были, это пепельные ангелы!
Ларэндим бросил на нее быстрый взгляд, и в нем не читалось ничего хорошего. Король, однако, ожидал ответа, к которому сам ангел и подводил. Сохраняя лицо, он не сказал Саманте и слова. Он
просто кивнул, подтверждая непредвиденно прозвучавшее заявление.
– 12 –
Переселившись в Венсенский лес, Гуарендиль использовала
способ, который годился не только для нее, но и других дриад. Недолго думая, его внедрила и Саманта. Решив не изобретать колесо,
она пошла по проторенному пути. Она лишь изменила его масштабы. Благодаря стечению обстоятельств, переезд Гуарендиль
носил случайный характер. Сам того не ведая, дриадам помог са531

довник, обслуживавший парижские парки. Пользуясь предоставленными ей ресурсами, Саманта поставила процесс на широкую
ногу.
Дриады не могли разгуливать по асфальту. Их пребывание на
мостовых носило ограниченный и непродолжительный характер.
Путешествие на автомобиле также исключалось. Им было все равно, бетон или пластик, каменные джунгли или металлический автобус. Дриады не переносили их в равной степени, быстро чахли и
угасали. Казавшаяся непреодолимой, проблема решалась самой
природой. Для их транспортировки использовались кадки, но не
простые, а с деревьями. Не саженцами, а именно деревьями, достаточно взрослыми для того, чтобы они могли стать временным
вместилищем для дриад. Такие, разумеется, на каждом углу не
продавались, однако Саманта была не первой, кому надобилось
пересадить дерево. Точно зная, что и зачем, она отлично наладила
транспортировку, об истинной цели которой знали очень немногие.
Процесс выглядел хлопотно, но безобидно, и внимания не
привлекал. Деревья заказывались в питомнике. К месту пересадки
они отправлялись через Париж. Останавливаясь у Булонского леса, грузовик следовал незначительной, указанной в путевом листе
формальности. В этот момент в кадку забиралась дриада, которая
и ехала там дальше в компании дерева. Пункт назначения согласовывался с Ирменгардой. Изучая карту современной Франции,
она следовала своему чутью, чтобы наилучшим образом расселить
сестер.
Пригороды Парижа стали только частью начавшейся экспансии. Следуя стратегическому замыслу, Ирменгарда отправляла
дриад во все провинции, чтобы те заселяли леса и парки, сельские
угодья и заповедники. В Булонском лесу сразу стало куда свободнее. Перенаселенный, он скорее был мучением для дриад, нежели
убежищем и домом. Теперь же призыв новых сестер осложнений
не представлял. Прибывая по графику, грузовики развозили их по
всей стране, где хранительницы деревьев закладывали форпосты.
Те же, в свою очередь, в перспективе станут крупными очагами,
откуда дриады продолжат восстанавливать свое присутствие на
Земле.
Переселение коснулось и наяд. В известном смысле, с ними
получалось куда проще. К Булонскому лесу подъезжала цистерна с
водой, какие обычно использовались для живой рыбы. Наядам там
было некомфортно, словно заключенному в тесной и душной камере. Транспортировку, однако, они выдерживали без ущерба для
здоровья, чего считалось вполне достаточным. Как и дриад, их
532

развозили по рекам и озерам Франции, из тех, чья загрязненность
еще не дошла до неприемлемого уровня. Сами же наяды продолжали появляться по мере освобождения исходного озера. Как оказалось, Ирменгарда не призывала их специально. Таким получился
побочный эффект. Достигнув критической массы, дриады пробудили первозданную силу Булонского леса, суть частичку Руврэ, а
та, в свою очередь, самостоятельно вернула к жизни наяд. Формально, это выглядело странно и даже иррационально, смахивая
на колдовство и не имея вменяемого объяснения. Но только для
непосвященных. То, что было невозможно для людей, считалось
естественным для других существ, и наоборот.
Получив наглядные доказательства, в намерениях Луи XVII
Ирменгарда больше не сомневалась. Король неукоснительно выполнял данные обещания. Дриады расселялись эффективно и
безопасно, а их тайна продолжала соблюдаться. Последнее особенно радовало Саманту. Теперь пресловутые яйца не лежали в одной
корзине. Реакция Ларэндима оставалась непредсказуемой, но избавиться одним махом от всех дриад он уже не сумеет. Булонский
лес больше не был их единственным пристанищем. Джинна выпустили из бутылки, и чтобы загнать его обратно придется изрядно постараться. Займется этим Ларэндим или нет — никто не
знал.
— Поверить не могу, что он способен вам навредить. Даже сейчас,
когда мне стало известно, насколько все неоднозначно, — посетовала Саманта. — Он все-таки ангел. Неужели он на это пойдет?
Ирменгарда ответила не сразу. Наблюдая за транспортировкой, она лично сопровождала одну из сестер до грузовика. Прибыв
по расписанию, тот остановился у Булонского леса. Пользуясь моментом, дриада забралась в кадку с деревом и приготовилась к
путешествию. Стоя рядом с Ирменгардой, Саманта была рада, что
очередное переселение проходит как по маслу, однако думать о
Ларэндиме не переставала. Ожидая, что скажет королева, она надеялась услышать хоть капельку оптимизма.
— Понятия не имею, — честно призналась Ирменгарда. — Современные люди рассуждают, стоит ли клонировать и возрождать
динозавров. Мол, раз они вымерли, значит, так распорядилась сама природа. Для ангелов мы сродни динозаврам. Они могут
счесть, что наше место в прошлом.
Саманта не уставала удивляться поворотам судьбы. Спасая
Париж от гнева дриад, Луи XVII и она сами были готовы рассказать о дриадах Ларэндиму. Теперь же они старательно скрывали
их от внимания ангела. Угроза пожара миновала, но для дриад,
как оказалось, это мало что меняло.
533

— Почему? — развела руками Саманта. — Почему они могут так
решить? Вы же такие удивительные создания. С вами мир будет
только лучше.
— Не для всех, — качнула головой Ирменгарда. — Загвоздка в
том, что у нас с людьми разная сущность. Для ангелов и демонов
мы не только бесполезны, но и неуправляемы. Они не могут на нас
влиять. Мы от них не зависим и живем вполне самостоятельно.
Вытеснив нас и остальных, люди их в итоге устроили. Наше возвращение им может не понравиться.
— Но разве им это решать? — насупилась Саманта.
— Как видишь, твой Ларэндим чем-то подобным и занят. А заодно
и Бельмегона, — вздохнула королева дриад.
Порхнув из древесной кроны, в поле зрения объявилась проворная пичуга. Ероша перышки, она запрыгала на нижней ветви,
и ее отрывистый щебет привлек внимание Ирменгарды. Вытянув
руку, она выразительно махнула птичке, неожиданно и сама издав
щебечущий звук. В ответ птичка разразилась целым набором трелей. Наполненные руладами, они напоминали не столько пение,
сколько послание. Посланием они и были.
Поведению пернатой крохи Саманта не удивлялась. Она уже
знала, как дриады общаются на расстоянии. Не обладая телефонами и компьютерами, те использовали силы природы. Живыми
почтальонами им служили птицы. Деревья же, шелестя ветвями,
передавали их слова вместе с ветром. Сообщения, разумеется, доставлялись не мгновенно, однако свою задачу вполне себе выполняли.
— Это от Мирдалины, — выслушав пичугу, сообщила Ирменгарда.
— Она говорит, Хаамсгальд вряд ли покидал Париж. Такая громада так просто никуда не денется. Человеческий транспорт за ним
не прилетал.
— Это точно? — усомнилась Саманта.
— Птицы ничего не видели, — пояснила Ирменгарда. — Мои сестры — тоже.
Саманта помрачнела. Улучая минутку, она уже неоднократно
наведывалась в катакомбы, однако Хаамсгальда там не нашла.
Она решила, что его отправили домой, либо еще куда-то, куда он
пожелал. Теперь же, по сведениям Ирменгарды, это не соответствовало действительности. Та тоже полагала, что знакомством с
троллем не следовало пренебрегать. Их народы не дружили, однако в нынешних обстоятельствах он был очень полезен. Королева
дриад знала многое, но древний Хаамсгальд знал еще больше, и
его явно стоило послушать.
— Я подозреваю, кто такие пепельные ангелы, — обмолвилась Ир534

менгарда. — Только говорить не стану. Это догадка, а на догадках
строить фундамент нельзя. Можно здорово ошибиться, и тогда
ничего хорошего уж точно не выйдет. Найди Хаамсгальда. Вот он,
похоже, знает наверняка. Иначе не откликнулся бы на зов, когда
ты шепнула ему про пепельных ангелов.
Старая песня да на новый лад. Словно сговорившись, все и
всегда находили повод, чтобы не ответить на вопрос. Дриады,
тролль, Михаэль и даже Луи XVII, не говоря уже о Бельмегоне, Ларэндиме и Аделаиде. А еще пеняли, что Саманта такая наивная и
ничего не знает.
— Я бы послушала и догадку, — проворчала она.
— Не сомневаюсь. Это в человеческой природе, — фыркнула Ирменгарда. — Одни люди сказки сочиняют, другие их слушают, а
потом пересказывают отсебятину. С течением лет, в итоге получаются такие небылицы, что аж волосы встают дыбом. Чему и
удивляться, что вы не знаете своей же истории, хотя она проходила у вас перед глазами. Про историю остальных существ я вообще
молчу.
— Могла бы и сказать, — поджала губы Саманта. — Я сплетни распускать не стану.
— Я скажу лишь одно. Всей правды вам точно не выложили, —
отозвалась королева дриад. — Угроза действительно велика, раз
так озаботились Бельмегона и Ларэндим. Совместно — обрати
внимание, — озаботились, но истинную ее природу они открывать
явно не хотят.
Помрачнев, Саманта закусила губу. Она думала примерно так
же. Поведав обо всем Ирменгарде, она обрела в ее лице верного
союзника. Та, правда, не была уверена, с кем именно они имеют
дело, но и услышанного от Саманты ей хватило с лихвой. Неоднократно повторенный, пересказ полнился красочными деталями.
Самое сильное впечатление производила чернота. Распространяясь от фигуры, ступавшей по цветастым клавишам, она губила все живое, не делая исключение ни для кого. В пепел обращались не только животные. Цветы и травы постигала та же
участь. Почернев, словно уголь, они утрачивали даже малейшие
признаки жизни. Утрачивала ее и земля. Как будто выжженная в
глубину, она становилась совершенно бесплодной. Пустыня — и
та, порой, урождала колючки или даже цветы, если ее орошал редкий дождь. Земля после пепельного ангела не рождала ничего. Вся
эта музыка, загадочная игра дивных красок — казалось бы, им
следовало творить чудо, однако все происходило с точностью до
наоборот. Волнующие и прекрасные, они сеяли смерть — абсолютную, необратимую, и для всего живого.
535

Саманта не была голословной. Пепельного ангела она видела
собственными глазами. Туда, где он появился, ее и Луи XVII доставил Ларэндим. Король пожелал, чтобы она его сопровождала, и
этому желанию пришлось уступить. Саманта аж поежилась, каким
ее одарили взглядом, но не струсила и не самоустранилась.
— Держитесь, — только и сказал Ларэндим, протягивая золоченый, привязанный к его поясу шнур. — Крепко держитесь.
Едва лишь призраки ухватились, он расправил крылья и стрелой
взвился ввысь.
Скорость у Ларэндима была поистине колоссальной. Иди речь
о живых людях, переносить их так он в принципе бы не смог.
Призракам же, бесплотным и бессмертным, ничего не грозило.
Воздушный поток не срывал их с веревки, они не задыхались, а
высота пугала обоих не больше, чем падение с детского стульчика.
В сравнении с Ларэндимом, реактивный истребитель казался черепахой, а пассажирские авиалайнеры и вовсе стояли прямо в облаках. Это относилось и к его маневренности, поскольку ангел не
зависел от законов физики. Несясь, словно молния, он прибыл на
место в кратчайшие сроки. Там призраки и поняли, насколько дорога была каждая секунда.
Безлюдная местность минимизировала последствия. Проходя
над опушкой леса, пепельный ангел убивал все живое. Птицы падали замертво, сидели ли они на ветках, или же прочерчивали небо. Звери гибли везде, где их настигала длань серой смерти. Кусты
и деревья чернели в одно мгновение, от корней и до самых вершин. Мшаники, цветы и трава разделяли их незавидную участь.
Поражение было всеобъемлющим и неотвратимым. От тихой печальной музыки, цветастых клавиш фортепиано не спасало ничего. Словно бездушная машина, пепельный ангел просто шел, не
меняя направления и глядя строго перед собой. Вокруг него все
живое настигала смерть.
Бельмегона уже поджидала Ларэндима и призраков. Точнее,
призрака — одного Луи XVII. Увидев Саманту, она скривила рот,
однако не сказала ничего. Точнее, сказала, но не персонально ей.
— Не слишком-то вы торопились, — заметила она. — Будь местность многолюдной, трупы исчислялись бы сотнями, а то и тысячами.
— Приступим, — коротко ответил Ларэндим, который не мог провести пассажиров через рай. — А вы смотрите, — добавил он призракам. — Смотрите и запоминайте.
И те смотрели. И запоминали. До дрожи и навсегда.
Скрещивая свет небес и пламя преисподней, ангел и демон
устроили настоящий катаклизм. Молнии ослепляли и оглушали. Их
536

жгучие столбы сияли будто сверхновые, а дикий грохот сотрясал
саму ткань мироздания. Огненный самум ревел словно армия демонов, вырвавшихся из ада. От гула пламени земля содрогалась
так, словно по ней бежал миллион лошадей. Световые вспышки
затмевали все даже для взора призраков. Когда они сверкали, вокруг становилось белым-бело. Не белого цвета, а просто бело, будто
больше ничего и не существовало. Едва они утихали, глазам представал свирепый огонь. Вздымаясь стеной, он уходил выше деревьев и пытался распалить на земле пламя ада. Ад не наставал,
не в силах поглотить того, что ему не принадлежит, однако эффект от его дыхания явно был. Сливаясь с сиянием небес, пламя
окутывало пепельного ангела, и окутывало не бесплодно. Насыщаясь энергией, разрывавшей саму реальность, тот наполнился ей до
отказа, увеличился в размерах и взорвался, раскидав в атмосфере
целое облако неестественного пепла.
Последствия были ужасающими. Катаклизм, вызванный тандемом, выжег округу так, словно на землю грохнулась комета или
внушительный метеорит. Не Тунгусский, конечно, но все же достаточно большой, чтобы превратить многолетний лес в обгоревшие
изломанные спички.
— Вы с ума сошли, — обомлел Луи XVII.
— Не останови мы его, он бы так и ступал, уничтожая все на своем пути, — сдержанно пояснил Ларэндим. — Ты точно предпочел
бы такое развитие событий?
Обращаясь к королю напрямую, он не говорил "его величество".
Это использовалось для особых реплик.
— Нет. Конечно, нет, — провел рукой по лбу Луи XVII. — Но должен быть и другой способ.
— Разумеется, — подключилась Бельмегона. — Как мы полагаем,
именно ты и сумеешь нам помочь.
Саманта мысленно вскинулась, но виду не подала. Ее постоянно
величали дурой, однако она уже поняла, что ангел и демон спланировали это с самого начала. Поняла, и не высказала. Время для
обвинений наступит позже, а сейчас лучше выяснить, что задумала эта парочка, и при чем тут призрак французского короля.
Пепельные ангелы были созданиями не от мира сего. Земля,
небеса, чистилище, преисподняя — даже любое промежуточное
пространство не считалось им родным или хотя бы естественным.
Они пришли из пустоты. По большому счету, они вообще не должны были существовать. И все же существовали. На небесах и в
преисподней об этом знали, однако не слишком беспокоились.
Пребывая в нигде, вне всякого воплощенного бытия, пепельные
ангелы никому не угрожали и, казалось, оставались в вечном заб537

вении навсегда. Вечное ничто — оно и есть вечное ничто. К сожалению, в итоге это не соответствовало действительности.
Каким-то образом, пепельные ангелы нашли лазейку. Вряд ли
осознанно, ибо они не отдавали себе отчета в реальности происходящего. Им подвернулась возможность появиться — и они стали
появляться. К счастью, достаточно редко и поодиночке, отчего с
ними удавалось справиться. Пока удавалось. Случаи проникновения учащались. Хуже того, со временем стало ясно, что одиночными визитами дело не ограничится.
Ангелы и демоны умели слышать реальность, чувствовать ее
дуновение и колебания струн самого пространства. Так они и определяли, где произойдет очередное появление пепельного ангела.
Тем же чутьем они установили, что скоро произойдет настоящий
прорыв. Вторжение, сопоставимое по масштабам с настоящей армией. Пепельные ангелы объявятся во множестве, и тогда Ларэндим с Бельмегоной не сумеют их остановить, даже если привлекут
своих бесов и серафимов до последнего. Точнее, сумеют, но формально, выжигая землю так, словно на ней началась ядерная война. В качестве спасения, подобная тактика не слишком-то годилась. Сообразив, к чему все идет, они искали выход из положения
и, кажется, нашли. Оставшись в мире смертных, коронованный
призрак Луи XVII подарил им надежду на благополучный исход.
Согласно установленному порядку, на Земле возможности ангелов и демонов ограничивались. Безусловно могущественные, они
были не всесильны. Земля принадлежала человечеству, позволяя
ему сделать выбор на своем пути. Ангелы и демоны не имели права этому мешать. Влиять на него — да, подкупая души или проповедуя путь света, но не мешать. К сожалению, это имело серьезный побочный эффект. Действуя не в полную силу, они оказались
не в состоянии отразить угрозу. Пепельные ангелы могли уничтожить Землю, а Ларэндим и Бельмегона, в свою очередь, никак не
могли этому помешать. Мир смертных был отдан людям, и именно
люди невольно сковывали их возможности. С другой стороны, это
и подсказывало выход из положения. Человечество само предотвратит катастрофу. Его лишь требовалось направить, и Ларэндим
с Бельмегоной знали, как.
Полнясь вселенскими тайнами, доверенными по секрету, история о пепельных ангелах звучала интригующе и довольно складно. И все же она Саманте не понравилась. Нашел в ней изъяны и
Луи XVII. Бельмегона и Ларэндим чего-то не договаривали. Они не
отвечали, откуда взялись эти существа, и почему так похожи на
ангелов. Ангелов из пепла, что, вероятно, и породило их название.
Они ссылались на материи, недоступные для человеческого пони538

мания. Они, мол, с трудом объяснили, кто такие макрестории, и то
не уверены, что их поняли правильно. С пепельными ангелами все
кратно сложнее. Король и Саманта забывают, что мир состоит не
только из их возможностей и желаний. Они ведь не претендуют,
чтобы здесь и сейчас узнать все устройство Вселенной? Кто, что,
когда и зачем создал. До поры до времени, эти вещи недоступны
их пониманию. Попытавшись все открыть, Ларэндим и Бельмегона сделают только хуже. Такое, кстати, уже случалось, ввиду ограниченности человеческого восприятия, и наступать на те же грабли они не станут.
Умалчивали ангел с демоном и о другом. Они охотно излагали
свой замысел, однако не удосуживались уточнить, когда к нему
пришли. Похоже, они точно знали, о чем говорили, причем до малейших подробностей, но это и наводило на мысль, что знали они
все уже давно. Задолго до того, как Луи XVII помазали в Реймсском соборе, и прежде, чем начали искать его останки. Призвав
его в Лувр, ведьма Шафира выполняла волю Бельмегоны и Ларэндима, однако цель у этого, вероятно, была не та, что преподносилась официально. Тандем из ангела и демона выглядел очень примечательно, на фоне того, что пепельного ангела они могли уничтожить лишь сообща. Они УЖЕ сотрудничали, когда вдруг взяли и
решили озаботиться судьбой призрака короля.
Как и Саманта, Луи XVII воздержался от провокационных
замечаний. Он сделал вид, что поверил в историю Бельмегоны и
Ларэндима. Саманте же поручил негласно навести справки. Для
этого она и открылась Ирменгарде, рассказав ей все, что знала о
пепельных ангелах. По той же причине она искала встречи с Хаамсгальдом, который куда-то запропастился.
— Есть у меня идея, кто может с этим помочь, — подумав, сообщила Ирменгарда. — Только она тебе не понравится.
— Поделишься? Или опять промолчишь, ссылаясь на догадки? —
буркнула Саманта.
— Поделюсь. Но повторяю — она тебе не понравится, — вторично
предупредила королева дриад.
Пройти мимо охраны было проще некуда. Хоть и вооруженные до зубов, люди просто не видели призрака, когда он хотел оставаться незаметным. Не видела его и система видеонаблюдения.
Все датчики, сенсоры и лазерные лучи были бесполезны при проникновении такого особенного визитера. Позевывая и топчась,
охранники не находили ничего подозрительного. Чувствительная
электроника глазела множеством устройств, однако ее возможности не распространялись на духов. Хозяева крепости точно об
этом знали. Они бы и хотели, чтобы охранная система фиксирова539

ла таких, как Саманта. Увы, аппаратура для обнаружения призраков оставалась уделом выдумки и мошенников. Вот сами хозяева их видели. Столкнувшись с Самантой в коридоре, Лилиан
ойкнула, а потом угрожающе зашипела.
Света полилось немного. Ровно столько, чтобы осадить вампира и привести его в более сговорчивое состояние. Попятившись,
Лилиан прикрыла рукой глаза, ощущая нестерпимое жжение всего
тела. Одежда от сияния Саманты не спасала.
— Прекрати! — вскрикнула она.
Свечение пошло на убыль и угасло. Опуская руку, Лилиан соображала, как ей поступить. Нападение исключалось. Неуязвимость
призрака была очевидной еще там, на кладбище Хайгейт. Дать
деру? Но много ли в том смысла? По какой бы причине Саманта
ни явилась, она не испепелила вампира на месте. Следовательно,
ей что-то было нужно, и самое логичное — спросить, что именно.
— Зачем пожаловала? — недружелюбно процедила Лилиан.
— Где Аделаида? — холодно осведомилась Саманта. — У меня к
ней разговор.
Визит светоносного призрака ничего хорошего не предвещал.
Опасаясь Ларэндима, вампиры надеялись сохранить местонахождение своей крепости в тайне. Хотя бы до поры. Объявившись на
пороге, Саманта доказала, насколько секрет их убежища несостоятелен.
— Как ты меня нашла? — закусила губу Аделаида. — Я приняла
все меры предосторожности.
— Дриады подсказали, — намеренно не стала утаивать Саманта.
— Те самые, которыми ты меня шантажировала.
— А они-то откуда знают? — невольно удивилась Аделаида.
— Они общаются с птицами и деревьями. Те видят, где порхают
особо приметные летучие мыши, — многозначительно прищурилась Саманта.
— Ясно. Ладно, выкладывай, чего тебе надобно, — перешла к делу
Аделаида.
Тянуть кота за хвост не стоило. Встретив Саманту в своем
кабинете, Аделаида предпочитала, чтобы она там и оставалась.
Надумай призрак осмотреть все убежище, ни охрана, ни даже
стены не сумеют ему помешать. Найдя тюремный этаж, безучастным он вряд ли останется, а вампирам его световые нападки ни к
чему. Нет уж, пусть рассказывает, зачем пришел, и побыстрее. Он
и рассказал, и сам предпочитая не затягивать.
— Погоди-погоди, — подняла брови Аделаида. — Тебе опять нужна
моя помощь? Я правильно поняла?
— Лично мне — не опять, а впервые, — хмуро поправила Саманта.
540

— Впрочем, это не только в моих интересах.
— Не играй словами, — поморщилась Аделаида. — Либо я тебе
нужна, либо нет.
— Между прочим, я спасла твою гнусную шкуру от Ларэндима. Он
ведь и впрямь собирался выжечь ваше змеиное гнездо. Так что
советую быть со мной любезнее, — заметила Саманта.
— Между прочим, я все еще храню твой секрет с этими зелеными
девицами, — язвительно, ей в тон, напомнила Аделаида.
— Теперь в этом нет особой необходимости, — многозначительно
обронила Саманта. — Птички разлетелись из клетки. Ты больше не
сможешь меня шантажировать.
Одним из достоинств Аделаиды было то, что она быстро оценивала ситуацию. Ее ум работал не хуже рефлексов, а с теми могли потягаться весьма немногие. Короткий оценивающий взгляд
подсказал, что Саманта не блефует. Врать она так и не научилась,
да и выглядела весьма серьезно. Похоже, на козырного туза отныне и впрямь рассчитывать не приходилось. Следовательно, теперь
лучшей защитой служили собственные нужды этого надоедливого
призрака.
— Давай ближе к делу, — пряча злобу за улыбкой, предложила
Аделаида.
Парижские катакомбы начинали утомлять. Насмотревшись
здесь на страдания, Саманта предпочитала более жизнерадостный
антураж. Аделаида, хоть и вампир, также старалась сюда не соваться. Один раз чистилище ее чуть не поглотило. Второй раз могло и не повезти.
— Зачем тебе вообще сдался этот тролль? — недовольно буркнула
она. — Ладно Бельмегоне с Ларэндимом, но тебе-то зачем?
— Он может кое-что рассказать, — помедлив, не стала отмалчиваться Саманта. — Кое-что очень важное, что вряд ли я услышу от
кого-то другого.
— Не про пепельных ли ангелов? — внезапно огорошила ее Аделаида.
Поспешавшая как на пожар, Саманта аж на месте замерла.
Реплика вампира поразила ее сильнее, чем все недавние новости
вместе взятые.
— Что?! — вырвалось у нее. — Ты тоже про них знаешь?! Откуда?!
— Во-первых, от тебя. Мой слух острее, чем ты думаешь. Ты сама
шепнула про них Хаамсгальду. Еще там, в Норвегии, когда тебя,
дурочку, как обычно использовали, — напомнила Аделаида. — Тогда я сразу поняла, где тут собака зарыта. Ларэндима и Бельмегону они заботили с самого начала. Все остальное — мишура, для
недалеких бестолочей вроде тебя.
541

— А во-вторых? — Саманта пропустила колкости мимо ушей.
— Из личного опыта, — помедлив, продолжила Аделаида. — Я точно не поняла, кто они, но такое не забывается.
— Ты их видела?! Где?! — не отставала от нее Саманта.
— Где? — как-то отрешенно переспросила Аделаида. — Что ты
знаешь о том, как становятся вампиром? — внезапно добавила
она.
Истории о вампирах волновали многие умы — одни из чистого любопытства, другие из научного интереса, а иные по глупости
или пылкости воображения. Художественный подход также никто
не отменял. Как бы там ни было, вопросы задавались многие. Их
широта поражала даже богатую фантазию, однако об основах
вампиризма спрашивали чаще всего. Вопрос о том, как становятся вампиром, входил в группу безусловных лидеров. Ответы на него разнились, но кое-что их и объединяло. Правильного не было ни
одного.
Фольклор представлял собой набор традиционных заблуждений, в разное время придуманных разными же людьми. Крупицы
истины в нем щедро разбавлялись откровенным вымыслом. Сказки выдавались за реальность, а свидетельства очевидцев в большинстве своем не основывались ни на чем, кроме страхов и разыгравшегося воображения. Самыми достоверными считались классические легенды, но именно они изрядно заблуждались, а про
романы и кинематограф так и вовсе речи не было. Начитавшись
небылиц, иные мнили себя экспертами, в то время как их представления об основах вампиризма даже близко не соответствовали
действительности.
Укушенный вампиром не обязательно сам превращался в
вампира. Более того, за редким — астрономически редким исключением ничего подобного не происходило. Да, укус и впрямь служил вехой, за которой могло последовать все остальное, но могло
— не значит последовало бы. Сам по себе он вообще не имел значения. Его имела лишь смерть от осушения вампиром, но даже
она обросла сплошным вымыслом, сформировавшимся за череду
эпох. Пройдя через все сама, Аделаида знала это очень хорошо.
Вирус, проклятье или злые чары — эти теории придумали
люди. Стараясь объяснить необъяснимое, они пытались мыслить
рационально, но именно потому были далеки от истины. Применяя
законы физики, биологии или хотя бы логики, они заведомо допускали критическую ошибку. Не ведая, с чем имеют дело, они не
заходили дальше досужих, ничем не подкрепленных рассуждений.
Им не помогала даже религия, в которой они также искали ответы. Правда открывалась лишь тому, кто сам оказывался в объяти542

ях смерти. Аделаида умерла. Ее погубил вампир. Древний и могущественный, он долго забавлялся ей как любимой игрушкой, но
однажды его жестокому увлечению настал конец. Вампиры всегда
заканчивают начатое. Бледная и бездыханная, Аделаида распростерлась на постели. Ее стынущее тело осталось в будуаре, в то
время как душа отправилась в мир иной.
Кошмары причиняют страдания, и порой такие, что от них
содрогаются даже видавшие виды небожители. Особенность заключалась в том, что иногда и сами страдания порождали кошмары. Истерзанная душа Аделаиды погрузилась именно в такой. Погрузилась еще при жизни, которая производила обманчивое впечатление. Она казалась безбедной и изысканной, полной благополучия и удовольствий. Ей завидовали многие. Злословили, порицали, но завидовали. Сама же Аделаида свою жизнь ненавидела. Ее
сердце было разбито, чувства перегорели, а достоинство растоптано. Тело полнилось волнующим физическим теплом, но психологически представляло собой холодную глыбу льда. Она обольщала
и улыбалась, покоряла красотой и пленяла глазами, однако в душе
ее царил настоящий ад.
Свои страдания Аделаида обратила в оружие. Разбитые мечты стали острым клинком. Из пролитых слез она выковала броню,
а горький опыт служил ей путеводной звездой. Все это она воплощала в страсть. Могучую, порабощающую, великую страсть, перед
которой никто не мог устоять. Она презирала тех, кого покоряла,
испытывала отвращение, заключая их в объятия. И чем больше их
было, тем сильнее распалялись ее муки, жгучая ненависть к жертвам своих чар и самой себе. Ее душа страдала задолго до того, как
оставила тело. Ее чистилище стало продолжением этих страданий.
Страшный выбор получала истерзанная душа. Она могла и
дальше блуждать в кошмаре, заполонявшем все ее несчастное существо, а могла в мгновение ока получить освобождение. Избавиться от всех рвавших ее страстей. Забыть о жжении, не уходившем из груди, щемлении кровоточившего сердца. Не ведать
унижений, страданий и тоски. Все это осталось бы позади, и никогда уже не вернулось. Взамен пришла бы другая жизнь, лишенная недостатков удела смертных. Жизнь, основанная на единственной страсти, которая не причинит ни боли, ни горя. Неистовая
и вечная, она станет источником вечного же наслаждения. Никто
больше не вырвет из груди тяжких стонов, не заставит пролить
реки слез. Это будет невозможно по природе. С подчиняющих глаз
не сорвется ни одна слезинка, и глупые эмоции не тронут каленое
сердце. Кошмар былой жизни развеется без следа. Чистилище падет, и кошмар грядущей сменится небывалой свободой и могуще543

ством.
Аделаида не помнила, сколько колебалась. Там, где она пребывала, время воспринимается иначе. Она помнила результат. Ее
боль пересилила. Ее истерзанная душа жаждала покоя, который
никак не наступал. Она приняла этот дар. Дар пепельного ангела.
Представ в серо-белом облике, он излучал бесконечную грусть и
великую тоску, потерянные идеалы и невыразимое страдание. Он
чувствовал Аделаиду, и пришел на ее безответный зов. Его музыка
и свет проникали в душу, озаряли ее волшебной игрой цветов и
влекли чарующей мелодией. Но влекли совсем не туда, куда должна была звать столь прекрасная гармония. Когда-то пепельный ангел вдыхал жизнь, изгоняя хлад даже неминуемой погибели. Теперь он творил из жизни смерть. Особую смерть, порожденную его
собственной сущностью.
Аделаида очнулась в том же будуаре, где ее бросили бездыханной. Бездыханной она и оставалась, ибо по-прежнему была
мертва. И при этом жива. Она стала нежитью, в груди которой не
билось сердце, и чьи легкие не наполняло дыхание. Глянув в зеркало, Аделаида не увидела своего отражения. В канделябрах горели свечи, но ее фигура больше не отбрасывала тень. Пораженная,
она громко вскрикнула, и в будуар вбежала служанка. Взволнованная, она спросила, все ли у госпожи в порядке. Аделаида посмотрела на ее розовую кожу, почуяла манящий запах и впилась
глазами в артерию, трепетавшую в глубине шеи. В тот же момент
она познала, что такое жажда вампира.
Саманта была глубоко шокирована. Она вообще не ожидала
какой-либо откровенности от Аделаиды, а в таких обстоятельствах
— и тем более. Вампир не отличался разговорчивостью. Выложить
столь интимные подробности для него оказалось сродни светопреставлению. Округлив глаза, Саманта как-то даже забыла, что изначально речь шла о пепельных ангелах.
— Ты хочешь сказать, дело тут именно в страдании? — осторожно,
словно боясь оскорбить, уточнила она. — Муках несчастной, истерзанной души?
— Это мягко говоря, — отозвалась Аделаида. — Прижизненный ад
будет сравнительно точнее. И когда появляется выбор, покончить
со всем или терзаться дальше, его уже не каждый станет отвергать. Вот что я подразумевала, когда дала понять, что знакома с
устройством чистилища. Там, после черной реки, когда мы с тобой
шли через гроты черного озера.
— Какой ужас! — ахнула Саманта, сопереживая по своей доброте
даже вампиру. — Но что же с тобой стряслось?! Кем ты была, и
как жила? Раз ты испытывала такое…
544

— Не хочу об этом говорить, — отмахнулась Аделаида. — Если ты
не поняла, сделав свой выбор, я сбросила эту ношу. Груз прошлого
больше ничего для меня не значит. Однако я могу объяснить, почему стал вампиром Бруно Мальстрем. Тот Декарт, что явился за
мной на Хайгейт, и за которым впоследствии явились мы. Считай
это наглядным доказательством моей истории. Твои доктор Вудс и
профессор Бауэр наверняка хотели бы об этом узнать.
Душа Бруно Мальстрема была истерзана не намного меньше,
нежели у Аделаиды. А может и больше — уж как посмотреть. Кому
из них досталось сильнее — не имело значения. Его имело лишь то,
что для критического порога этого оказалось достаточно. У бывшего капитана страданий более чем хватало. Перенесенная контузия их уж точно не облегчила. Ему мерещилось всякое, а психика
откровенно давала сбой. Посттравматический синдром держал его
на антидепрессантах, которые не очень-то помогали. Для военных,
как действующих, так и отставных, это была не редкость. Они
страдали им великим числом, и кто-нибудь мог бы заявить — мол,
они же не стали вампирами. В чем же Мальстрем оказался настолько особенным? Ответ состоял из двух частей. Первая заключалась в том, что не каждый такой бедняга умирал по вине вампира, а без этого обращение исключалось. Вторая требовала отдельного упоминания.
Встретив Декартов, Мальстрем обрел новый смысл жизни.
Убедившись, что он не сумасшедший, и что всякая нечисть действительно существует, он примкнул к ним с радостью и надеждой.
С радостью найти себя и надеждой обрести покой. Если есть зло,
значит, есть и добро. Наличие нежити предполагало и наличие небожителей. Преисполнившись веры, Мальстрем начал служить тем
идеалам, которые почитал за благо, и страстно стремился к тому,
что считал светом. Но свет не торопился ему отвечать.
Мальстрем штудировал старинные тексты, бормотал молитвы, носил религиозные символы и свято чтил различные каноны.
Результата не наблюдалось. Он не видел разницы между до и после, не ощущал особой благодати и каких-либо перемен. Казалось
бы, избрав путь воина, который стремится избавить мир от зла, он
заслужил исцеление и душевный покой. Как минимум, уверенность, свободную от мятущихся мыслей и страданий. Увы, он не
обрел того, что искал. Он не увидел проявления божественного, не
обнаружил чудес и всепрощения. Уверовав в то, что далеко не всегда соответствовало действительности, он все больше разочаровывался в этой вере как таковой, и это вызывало в его душе еще более тяжелые последствия. Губительный, поистине разрушительный
резонанс.
545

Бруно Мальстрем исправно служил Декартам. Честно, истово,
на совесть, как настоящий солдат и порядочный человек. Свои
личные проблемы он держал при себе, не считая возможным обременять ими товарищей. О его психологических страданиях те
даже не подозревали. Он искал свет и не находил, верил и постепенно разуверивался. Появление вампира стало для него переломным моментом. Мальстрем наконец-то удостоверился, что чистое
зло — это не сказки. Нежить действительно существует. Следовательно, существуют и воплощения добра, которым он мысленно
присягнул на верность. Свет, ангелы, рай — они обязательно ему
откроются, если он окажется достоен, завоюет их внимание праведными поступками. Его душевные раны исцелятся, и он обретет
долгожданное утешение. Вооруженный этой верой, Мальстрем отправился уничтожать вампира. И сам пал от его клыков, выпитый
досуха Аделаидой.
Такого удара душа Мальстрема не перенесла. Надежды на
справедливость рухнули, высокие идеалы рассыпались. Борясь со
злом, он посвятил себя этой борьбе до последнего помысла, а взамен не получил ничего кроме боли, психических расстройств и
пустоты. Боль и пустота иссушили его дух, истерзали и измучили.
Его вера перегорела, а воля пала. И когда настал час страшного
выбора, он его совершил, приняв дар пепельного ангела.
Аделаида не была голословной. Она не лгала, стараясь произвести впечатление на Саманту. Вампиры чувствовали друг друга.
Новоявленного вампира, ставшего таковым не без нее, она чувствовала особенно. Установив контакт, она смотрела глазами Мальстрема, ощущала его сознание, мысленно с ним общалась. Сама
пережившая подобное, Аделаида видела, что пережил он. Видела,
как и Саманта, умевшая читать неприкаянных призраков. Это
происходило не впервые. Кэтрин, Гамильтон, Лилиан, Джулиан и
Сэмюель — она не случайно стала лидером целой группы вампиров. Но то была особая история. Как и свою биографию, Аделаида
не собиралась ее открывать.
Саманта выдохнула. Со слов доктора Вудса, профессора Бауэр и даже Пайка, она имела представление, что произошло тогда,
в убежище Декартов, когда туда нагрянули вампиры, а потом и
Ларэндим. Аделаида была совершенно права. Вудс и Бауэр не понимали, по какой причине их друг и соратник Бруно Мальстрем
восстал кровожадной нежитью. Не понимали, впрочем, как и все
остальные. Откровение Аделаиды они наверняка оценят по достоинству. Все легенды, теории и предположения ни разу не упоминали, что в основе трансформации лежит душевное страдание.
Про пепельных ангелов не слышал вообще никто. Живого вампира
546

до сих пор не расспрашивали, а сами вампиры просвещать людей
не торопились. Распустив язык, Аделаида, вероятно, стала первой,
кто об этом вообще обмолвился.
Быка следовало взять за рога. Упустить такой случай было бы
сродни преступлению.
— Так кто они такие? — совладав с волнением, вернулась Саманта
к исходному вопросу. — Пепельные ангелы.
— Я же сказала, что не знаю. Опыт и знание — разные вещи, —
нахмурилась Аделаида. — Я рассказала, что видела и пережила
сама, о чем, кстати, уже жалею. Это слишком личное. Но вывод ты
вполне можешь сделать.
— Какой? — явно не справилась с этой задачей Саманта.
— Если пепельные ангелы порождают таких, как я, вполне понятно, отчего так засуетились Бельмегона и Ларэндим. Их появление
в мире смертных ничего хорошего не сулит, — очень серьезно заключила Аделаида.
— Тебе-то что с того? Ты и так мертва, — скривила губы Саманта.
— С твоих же заявлений, боль и сострадание тебе теперь незнакомы. С каких это пор ты ратуешь за людей?
— С таких. Не станет людей, некого будет осушать. Я свихнусь от
жажды, с чем может потягаться только ад. Мертвая Земля, превращенная в единое чистилище? Благодарю покорно, это претит
даже мне, — и не подумав оскорбиться, пояснила Аделаида.
— Так ты мне поможешь? — ухватилась за ее слова Саманта.
— А что я, по-твоему, делаю? — фыркнула Аделаида.
Катакомбы оставались неизменными. Во всяком случае, та их
часть, где были обнаружены останки Луи XVII. Черепа и кости лежали на прежнем месте — из тех, что не поднялись и не рассыпались в сиянии Саманты. Тоннель, проделанный Хаамсгальдом,
также никуда не делся. Либо чистилище отступило, утратив саму
суть своей неприступности, либо камни до сих пор подчинялись
воле тролля, и для этого его постоянное присутствие не требовалось. Или требовалось?
— Я здесь уже трижды была. Ничего не нашла, — посетовала Саманта. — Я думала, что Хаамсгальда увезли, однако дриады говорят, он вряд ли покидал Париж.
— Ты можешь заткнуться?! Сосредоточиться мешаешь! — рассердилась Аделаида.
Разволновавшись от услышанного, Саманта болтала без умолку,
чем изрядно надоела и без того недружелюбному вампиру.
— Извини. Молчу, — смутилась она, и даже отошла в сторонку,
чтобы не маячить.
Неторопливо оглядевшись, Аделаида замерцала своими колдов547

скими глазами. Затем, словно встревоженный олень, протяжно и
шумно потянула воздух точеным носом.
Поведение вампира, прямо скажем, удивляло. Принюхиваясь
к затхлой атмосфере, он сновал туда-сюда, будто пытался взять
след. Но тролль ведь не живой. Точнее, не органический, а каменный. Уподобляясь охотничьей собаке, что вампир, собственно, надеялся учуять? Помалкивая, как и обещала, Саманта лишь следила
за ним глазами. Когда же поиски подзатянулись, она не выдержала и открыла было рот, чтобы выразить неудовольствие.
— Сюда! — упредила ее Аделаида.
Поманив Саманту за собой, она скрылась в боковом проходе.
Последовав за вампиром, Саманта увидела, как он покружил
в небольшом лабиринте, а затем остановился возле груды костей.
Очень большой такой груды, насыпанной пологой пирамидой. Ее
вершина упиралась в низкий, наваленный из камней свод, в то
время как площадь занимала практически все свободное пространство. Снова потянув носом, Аделаида уставилась в человеческие останки.
— Здесь! — заявила она, указывая не столько в них, сколько в пол.
— Я ничего не вижу, — опешила Саманта. — Тут ничего нет, кроме костей.
— Именно так все и должны были подумать, — кивнула Аделаида.
— Тут шахта. Шахта, засыпанная костями. И ведет она отнюдь не
в обычную глубину.
Помощь подоспела быстро. Пользуясь ночной порой, вампиры
прилетели в облике летучих мышей. Порхнув в катакомбы, они
легко нашли в них путь, следуя на зов Аделаиды.
— Ты серьезно?! — уяснив, что к чему, возмутилась Кэтрин. — Мы
теперь на побегушках у этой святоши?!
— Поверь, это и в наших интересах, — осадила ее Аделаида. — Я
потом все объясню. А сейчас ну-ка раскопайте завал. Он большой
и очень непростой, нам одним не справиться.
Требование казалось вопиющим, но лидерский авторитет — и авторитет вполне заслуженный, — оставался непререкаем. Ворча и
косясь на Саманту, вампиры нехотя подчинились. Тогда-то и выяснилось, что Аделаида права.
Кости сдвигались с трудом. Как будто свинцовые, они налились неимоверной тяжестью, и только сверхъестественная сила
вампиров вообще отрывала их от места.
— Тяжесть грехов, — обронила Аделаида, поймав вопросительный
взгляд Саманты. — Нетрудно догадаться, чья это работа.
Она не бездельничала. Велев остальным разбирать завал, она разгребала его вместе с ними. Вот Саманта им не помогала, однако не
548

потому, что не хотела, а банально не могла. Ее физическое воплощение не справлялось с непомерным весом. Как она ни старалась,
ни одного черепа так и не подняла.
— Я не понимаю, — растерянно произнесла она.
— Как обычно, — усмехнулась Аделаида, и тут же, ойкнув, провалилась куда-то во тьму.
Все произошло так внезапно, что никто ничего не понял. Пока все оторопело соображали, что случилось, Аделаида вынырнула
обратно в облике летучей мыши, трансформировавшись налету.
Другие вампиры успели отскочить, пока в образовавшийся провал
сыпались кости.
— Чего испугались? Тоже мне бессмертная рать, — сердито поддела Аделаида. — Живо превращайтесь и марш за мной! А ты, дорогуша, прыгай так. Тебе ничего не сделается.
— Куда? — и сама поняла, что спросила глупость, Саманта.
В ответ Аделаида лишь громко фыркнула и порхнула в дыру, открывшуюся под разобранными останками. Обратившись в летучих мышей, вампиры последовали за своей предводительницей.
Саманта опасливо покосилась на провал, но делать было нечего. В
конце концов, Аделаида права — чего ей сделается? И все же,
шагнув в неведомую черноту, она почувствовала себя так, будто
сейчас провалится прямо в ад.
Шахта уводила в бездонную глубину. Изначально обычная,
человеческая, о чем напоминали трубы и кабели, свисавшие по ее
стенам, теперь она выглядела словно кошмар наяву. Кошмаром
она и была. В обширных трещинах пульсировала зеленоватая, неприятного вида масса. То здесь, то там в ней топорщились кусты,
но не органические, а из позеленевшей меди или острого стекла.
Похожей консистенции придерживался и лишайник, только на
поверку выглядевший настоящим. Его металлическая основа комбинировалась с жутковатой структурой, где угадывались искаженные лица и скрюченные пальцы. В воздухе стоял резкий запах
серы. Шел, он, правда, не от стен, а из глубины. Оттуда, где что-то
светилось красным, источая низкий гул и едкую копоть. Эта глубина пугала, ибо принадлежала чему-то такому, куда попадать явно не стоило. Никто, впрочем, и не мог. В шахте был пол, сотканный из призрачно-перебегавшего пламени. Волнуясь не вверх, а в
плоскости, оно производило впечатление сюрреализма, но его, по
большому счету, здесь производило все. В том числе единственный
обитатель шахты. Ирменгарда была права — Хаамсгальд не покидал Париж. Он сидел здесь, в этом жутковатом провале. Сидел
прямо на полу из плоского огня, подобрав под себя ноги и угрюмо
глядя в никуда.
549

Стараясь не касаться огня, вампиры опасливо держались в
воздухе. На пол свалилась только Саманта, поскольку летать она
не умела. Вреда огонь ей не причинил. Оставаясь в своей плоскости, он лишь волновался туда-сюда, то скрывая, а то являя взору
отсвет далеко внизу. Глядя на Саманту, осмелилась ступить на пол
и Аделаида. Приняв обычный облик, она встала рядом, надеясь, в
случае чего, уцепиться за призрака.
— Жжет, — сказала вдруг она, прислушиваясь к ощущениям. —
Терпимо, но жжет.
— А? — невольно удивилась Саманта. — Я ничего не чувствую.
— Еще бы, — поморщилась Аделаида. — Это пламя ада. Оно не
дает нам провалиться вниз. С чего бы ему жечь ТЕБЯ, чертова
святоша?
— Пламя ада?! — поразилась Саманта. — А почему оно нас держит? Разве не должно быть наоборот?
— У меня ощущение, что ты еще глупее, чем я думала, — поморщилась Аделаида. — В ад просто так не попадают, забыла? Оно бы
и радо нас пожрать, да не может. В особенности тебя, а мое время
еще явно не пришло. Надеюсь, никогда и не придет.
— Тогда зачем оно здесь? — недоумевала Саманта.
— В качестве ловушки. Ловушки для твоего друга тролля, — констатировала очевидное Аделаида, и выразительно повела рукой.
Хаамсгальд не реагировал. Будучи каменным, каменной глыбой он и оставался, недвижный и ко всему безразличный. Реплики
вампира и призрака он оставил без внимания. Он не сделал исключения даже тогда, когда те обратились персонально к нему.
Приблизившись, Саманта положила ладошку на его каменную ручищу, но реакции не последовало.
— Я думаю, он не понимает, что мы настоящие, — предположила
Аделаида. — Чистилище не предназначено для троллей, но это не
означает, что они не могут сюда попасть. Боюсь, он в этом кошмаре уже давно. Время тут воспринимается иначе. Он грезит наяву и не отличает реальность от сна.
— Что же делать? — расстроилась Саманта, бесплодно пытаясь
докричаться до своего друга.
— Шарахни его светом. Как тогда, в Норвегии, — присоветовала
Аделаида. — Только дай я сначала отойду.
Идея выглядела вполне разумно, однако могла закончиться
членовредительством. Не желая поджариться, Аделаида отошла к
самой стене шахты. Следуя ее жесту, другие вампиры взлетели
повыше. Оставшись возле тролля, Саманта вздохнула, поднатужилась и испустила яркий свет. И от волнения изрядно перестаралась. Результат превзошел все ожидания. Аделаида взвыла, оку550

тавшись белыми дымками. Отчаянно вереща, ее четверка заметалась наверху, натыкаясь на стены и друг на друга. Гулко заворочавшись, грузный тролль аж подскочил, гремя камнями. Из его
груди вырвалось восклицание, содрогнувшее всю шахту от земной
вершины до адского основания. Отпрянув назад, он поднял руку,
закрывая глаза от слепящего света.
— Ты жив! — радостно воскликнула Саманта, кидаясь обнимать
гремевшую глыбу камня.
— Конечно, жив! Как бы я его иначе учуяла! — превозмогая боль,
заорала Аделаида. — Выруби уже свой прожектор! Ты спалишь не
только меня, а и своего приятеля!
Опомнившись, Саманта тут же уняла сияние. Аделаида облегченно выдохнула. Сверху грянула ругань опомнившихся вампиров. Опомнился и Хаамсгальд. Опуская руку, он глянул на Саманту, и в его кристаллических глазах полыхнул недобрый огонь.
Саманта невольно попятилась. Она не знала, как тролль очутился
в этой кошмарной дыре, но у него были все основания для недовольства.
— Вот и помогай после этого! — расправляя плечи, грозно громыхнул Хаамсгальд.
— Я тут не при чем! — взмолилась Саманта. — Я тебя искала! Я
даже не понимаю, как ты сюда попал!
— Мозгов нет, вот и не понимаешь, — поправляя опаленные волосы, прокомментировала Аделаида. — Тяжесть грехов, дыра в чистилище, адский огонь… Что, совсем ассоциаций не возникает?
Сведенные воедино, простые факты стали понятными даже
для доверчивой и наивной души.
— Бельмегона! — ужаснулась Саманта.
— Следует отдать ей должное — неплохо придумано, — своеобразно подтвердила Аделаида. — Ты хоть и призрак, но провалиться
сквозь те кости банально не могла. Не знала, где, да и вели они в
кошмар, а не через обычный пол. Мы бы в жизни тролля не нашли, не доведись мне отведать его железной крови. Я чуяла ее даже через ТАКИЕ преграды. Вот этого Бельмегона не учла.
— Но зачем она так с Хаамсгальдом?! — всплеснула руками Саманта. — Он помог, а она!.. Отвезла бы его куда-нибудь в горы!
— В горах можно и найти, а здесь нет. Кажется, демон действительно не хотел, чтобы вы встречались, — негромко произнесла
Аделаида. — Кстати, спасибо она мне явно не скажет. Надеюсь,
ты понимаешь, что теперь у меня в долгу?
Саманта не знала, что и ответить. Отрицать заслугу Аделаиды
означало погрешить против истины. Справедливость требовала
благодарности. Благодарность в адрес вампира явно означала, что
551

тот и дальше захочет неприкосновенности. Мучительно застонав,
Саманта аж за голову схватилась.
— Она права, — громыхнул Хаамсгальд, чем немедленно усилил ее
душевные метания. — Это все подстроила Бельмегона. Я не сомневался, что вы тут не при чем, но ругал себя за хороший урок.
Не связываться с людьми, ангелами и демонами.
— Я не человек, — дистанцировалась Аделаида. — Да и эта святоша не особо, — добавила она, подразумевая Саманту.
— Вы были, есть, и будете людьми, просто в разной форме, — наставительно изрек тролль. — Меняется лишь ваш путь, но вы остаетесь собой. В этом, собственно, и заложен исходный смысл.
Тот, из-за которого вас обхаживают ангелы и демоны. Вы же за
этим ко мне пришли? Узнать, как все устроено?
— Честно говоря, мы пришли узнать про пепельных ангелов, —
призналась Саманта. — Ты же явно о них знаешь, раз только поэтому согласился помогать.
— Но и от остального не откажемся, — быстро добавила Аделаида.
Возникла непродолжительная пауза. Призрак и вампир выжидающе смотрели на тролля, тролль оценивающе смотрел на них.
— Что ж, извольте, — кивнул, наконец, он. — Прежде я оставил бы
ваше любопытство без внимания. Это не мое дело. Я и мне подобные не вмешиваемся в устройство бытия, каким оно стало после
войны за людей. Сами с ним разбирайтесь. Но после выходки
Бельмегоны я изменил свое мнение. Не стоило демону так со мной
поступать. Пытаясь заткнуть мне рот, он добился как раз обратного. Я все вам расскажу, только у меня условие.
— Какое? — хором спросили Саманта и Аделаида.
— Вы вытащите меня отсюда. Уж придумайте, как, — потребовал
тролль.
— Договорились, — тем же манером ответил немыслимый тандем
из кровожадного вампира и светоносного призрака.
— Тогда слушайте внимательно, — сказал Хаамсгальд.
Он не стал дожидаться исполнения условия наперед. В отличие от
Бельмегоны, этим двоим он верил, а очередность событий сути дела не меняла. Снова усевшись на пол, он предложил сесть и Саманте с Аделаидой, предложив в качестве скамейки свою ножищу.
Не ради отдыха или удобств, а как бы подчеркивая важность грядущего разговора. Затем завел длинный и весьма впечатляющий
монолог.
Троллей, дриад, кентавров, наяд и прочих таких существ, совокупно именовавшихся альмеонами, объединяло не только то, что
все они жили в мире смертных до людей. Формально, люди могли
бы пополнить этот список, куда входили обладатели высокоразви552

того разума, но одно кардинальное отличие сделать этого не позволяло. Оно проводило границу между человечеством и остальными, и границу такую, которая оставалась непреодолимой и нерушимой до скончания времен. Люди имели то, что называлось
душой. У альмеонов ее никогда не было.
Наделенное особенностью, человечество и само не знало, в
чем та заключалась. Оно лишь строило догадки и верило в ничем
не подкрепленные домыслы. Воображение, присущее ему от рождения, серьезно раздувало их фантастический эффект. Какие-то
предположения походили на действительность, какие-то нет. Мечтая о свете, в известном смысле оно блуждало во тьме, самоуверенно оперируя тем, о чем и представления не имело. Само придумывая религиозные учения, оно опиралось на них как на незыблемую истину, да так, что разделялось на воинствующие сообщества, иной раз пытавшиеся сжить друг друга со свету. Религий насчитывалось довольно много, однако какая же была правильной,
из множества их течений и вариаций? По сути, ни одна. Практически каждая содержала ту или иную крупицу истины, но никому
не удавалось кропотливо и вдумчиво собрать их воедино. В некотором роде, правы и неправы были все одновременно, и именно
это не позволяло им нащупать подлинную суть в сонмище фанатичных заблуждений.
Душа наделяла ее обладателя особенным, доступным только
ему даром. Она позволяла выбирать свой путь. Не трансформироваться в альмеона или животное, а менять свое положение в мироздании, на основе исключительно собственных поступков. Альмеоны были лишены такой возможности. Они всегда оставались собой, вне зависимости от того, где и как очутились. Они оставались
теми, кем родились, и принципиально не могли ничего изменить.
Формально, это относилось и к людям. В душе они тоже были неизменны, пусть даже в облике вампира или призрака, но их потенциальное развитие варьировалось настолько широко, насколько вообще возможно.
Альмеоны существовали только в мире смертных. Они сразу
получали широкий набор умений, намного превосходивший исходные умения людей. Их жизнь казалась необычайной, наполненной чудес и волшебства, но таковой она оставалась навсегда.
Альмеоны не развивались сверх того, что уже было им определено.
Люди же имели шансы достичь небывалых высот, преодолеть любые существующие границы, и в итоге оказаться где угодно,
включая небеса и преисподнюю. В зависимости от выбора, они
занимали место даже среди ангелов, или же разделяли огонь с
обитателями преисподней. Чистилище было только частью этой
553

системы, и предназначалось для тех, кто по каким-либо причинам
не двигался дальше. Своим разнообразием оно поражало даже самое богатое воображение, и двери оттуда вели куда угодно. Оно не
обязательно предназначалось для заблудших и пресловутых грешников. В нем находились все, кто не вернулся обратно на землю и
не достиг рая или ада. Там не только страдали, но и вполне себе
жили, перемещались среди различных миров и творили свой дальнейший путь.
Не обладая душой, альмеоны людям не завидовали. По своим
возможностям они считались божествами, воспетыми в языческую эпоху. Они жили в гармонии с окружающим миром и обычно
не конфликтовали между собой. Их не терзали страсти, им были
неведомы алчность и внутренние распри. Кроме того, у них имелась своя особенность, недоступная человечеству. Они могли самовозрождаться. Воскресать, если говорить понятиями религий, и
этот процесс был совершенно самостоятельным. Он не зависел от
чьей-либо милости или воли, а только от стечения обстоятельств
или среды обитания. По сути, альмеоны были бессмертными, просто это бессмертие носило фрагментарный характер.
Человеческая душа жила всегда, переходя из одного состояния в другое. Для нее течение времени никогда не прерывалось.
Альмеоны либо жили, либо умирали, но только до тех пор, пока не
возвращались к жизни снова. Между смертью и воскрешением
могли пройти как минуты, так и миллионы лет, которых они не
замечали. Для них уход в небытие равнялся одному мгновению,
когда бы и где они не появились снова. Это позволяло им жить
свободно и автономно, ни от кого не зависеть и не перед кем не
отчитываться. Обладая силами, которые язычники считали божественными, они действительно могли очень многое, и разрешения
ни у кого не спрашивали. Все это в совокупности делало их удивительными, полностью самостоятельными существами, и это же не
нравилось демонам и ангелам. Не сразу, разумеется, а после того,
когда выяснилось, какую ценность для них представляют люди.
Распределяясь туда или сюда, порой души блуждали очень
долго, то застревая в чистилище, а то возвращаясь обратно на
землю. Критической вехой было их определение в рай или ад. Бессмертная, присущая каждой душе энергия становилась частью ее
обители. Это делало сильнее либо небеса, либо преисподнюю, со
всеми вытекающими из этого следствиями. Сообразить, какими
именно, было весьма нетрудно.
Получив серьезное преимущество, ангелы и демоны могли бы
существенно потеснить своих извечных противников, вплоть до
их полного устранения. Сообразно своей натуре, демоны подумали
554

об этом первыми. Всеми правдами и неправдами, они начали завлекать к себе человечество. Сначала ангелы взирали на это спокойно — мол, они не станут опускаться до грызни за чашу весов.
И все же им пришлось, когда эта чаша склонилась настолько, что
положение стало принимать угрожающий оборот. Тогда-то и появился ряд новых религиозных учений, которые не открывали всей
правды, однако ликвидировали шаманские культы и язычество.
Согласно установленному порядку, которому подчинялись
все, прямое вмешательство в судьбы человечества было запрещено, а для надежности и невозможно. Ни ангелы, ни демоны просто
не могли прийти на Землю, объявиться во всей красе и начать
вербовать себе сторонников. Им приходилось действовать хитрее,
и в первую очередь с помощью самих людей. Они влияли на них
через религию и блага, культуру и искусство, искушали, награждали и всячески провоцировали на выборе их пути. Провоцировали, внедряя учения или подстраивая обстоятельства, но за них не
выбирали.
Задачу существенно осложняло неведение. Взвесив все за и
против, ангелы и демоны совместно отказались от политики просвещения. Правда, открытая людям, приводила к непредсказуемым результатам. Узнав, как обстоят дела, от ангела, человек внезапно мог примкнуть к демонам, и наоборот. Или не примкнуть ни
к кому. Неоднократно наступив на грабли, на небесах и в преисподней удостоверились, что неизвестность — лучшая политика,
для чего кем-то очень мудрым и была создана Вуаль.
Не в состоянии прямо влиять на людей, неспособные применить к ним силу, ангелы и демоны выставляли себя их друзьями,
проводниками и покровителями. Ни теми, ни другими, ни третьими они никогда не были. Демоны вообще ненавидели человечество, как и практически вся преисподняя. Они его подкупали, завлекали и даже брали к себе на службу, однако ненавидели. Казалось бы, как их антиподам и противоположностям, ангелам надлежало человечество любить, однако ничего подобного не наблюдалось. Не у всех, конечно, но у очень многих. Ангелы не могли забыть, что люди получили в дар такую величайшую особенность,
как выбор. Низвергнутые на землю, они не только не погибли, но и
преуспевали. Это недовольство вылилось в ряд событий, о которых
сами ангелы позднее сожалели. Оно же породило и войну, сотрясшую само мироздание, а та, в свою очередь, имела весьма глубокие последствия.
Упоминавшаяся даже у людей, масштабная война действительно была, и ее отголоски ощущали все альмеоны во Вселенной.
Схватившись друг с другом, ангелы и демоны решили раз и навсе555

гда выяснить отношения, которые окончательно накалило человечество. Само того не ведая, оно сорвало настоящую лавину, сметавшую все на своем пути. Ни небеса, ни преисподняя не собирались отступать. Они столкнулись в битве на уничтожение, по результатам который победителю доставалось все, а проигравшему
ничего. Любые компромиссы исключались. Обладая великой мощью, оперируя колоссальной энергией и запредельными возможностями, ангелы и демоны бросили в бой все доступные им ресурсы.
Силы были примерно равны, однако каждый рассчитывал
обрести и развить стратегический перевес. Результат получился
закономерным. При неизменном паритете, ни одна из сторон верх
не брала. Страсти тем временем накалялись, а масштабы сражения росли. Но что происходит, когда никто из титанов не может
выиграть, и при этом пускаются в ход основы самой Вселенной?
Вселенная оказывается на грани уничтожения. В войне, в которой
не выявлялось победителя, не выявилось бы и проигравшего. В
ней просто не уцелело бы никого, к чему, собственно, и шло, не
прекрати конфликт высшая сила. Явно не желая, чтобы все ей
созданное разлетелось в ничто, она в одно мгновение прекратила
побоище. Она решила, что одно вмешательство в реальность куда
лучше, чем невмешательство в грядущую пустоту.
Конец войны не ознаменовал собой наступление мира. Разведенные по углам, ангелы и демоны не угомонились. Они лишь
приняли новые правила игры, однако от конечной затеи не отказались. Они, безусловно, извлекли уроки, но по-своему. Хорошенько все обдумав, они и сами не желали гибели всего мироздания.
Не одержав победу силой, они решили добиться ее безопасным путем. Для этого они и сконцентрировали свое внимание на человечестве. Прежде желая ему погибели — кто активно, кто пассивно,
— они стали обращать его процветание себе на пользу. Дар души,
способной самой вершить свой путь, очень тому служил.
Казалось бы, все более-менее успокоилось. Глобальные потрясения остались позади, цели были определены, а методы согласованы. Увы, лишь на первый взгляд, ибо за спокойствием крылись
новые напасти. Преобразования в судьбе человечества неожиданно отразились на альмеонах. Оставаясь неизменными, они жили
как и прежде, однако именно это и стало досадной помехой. Помехой для ангелов и демонов. Альмеоны им не подчинялись, никак
от них не зависели и даже открыто игнорировали. Не последнюю
роль тут играло самовоскрешение и в итоге бессмертие. Казалось
бы, ну и что с того? Ведь так было и раньше, и до сих пор это небеса и преисподнюю не волновало. Ответ заключался в пересмотре
556

отношения к сути вещей. Ангелы и демоны никак не могли повлиять на альмеонов. Проблема заключалась в том, что альмеоны могли повлиять на людей. Выход из положения нашелся сам собой.
Небеса и преисподняя не стали на них нападать, в том числе потому, что не могли. В мире смертных их силы были ограничены.
Не имея возможности самим извести всех удивительных созданий,
они поступили очень просто. Они позволили сделать это людям.
Сохранение баланса, позволявшего исправно распределять
человечество, послужило основой взаимоотношений преисподней
и небес. Более не сталкиваясь открыто, они старались не делать
этого и на земле. Соблюдение тайны, поддержание стабильности
отвечало их взаимным интересам. Устранив альмеонов, ангелы и
демоны стали окучивать человечество, как это делает садовод,
рассчитывая получить наилучший урожай. Смертность их при
этом не волновала. Это объясняло, почему люди молили об исцелении, однако оно даровалось крайне редко. Небеса и преисподняя
не были заинтересованы, чтобы их подопечные жили как можно
дольше. Они беспокоились о том, куда души двинутся после смерти. Ангелы, разумеется, людей не убивали. Во всяком случае, не
падшие, ибо это противоречило самой сути света. Напрямую не
убивали их и демоны, связанные невозможностью открытого
вмешательства. И те, и другие позволяли людям проживать свои
жизни уж как есть, пользуясь ее плодами после их кончины.
Чистилище досаждало ангелам и демонам больше всего. Тот,
кто придумал душу, позаботился и о том, чтобы она оставалась
свободна в своем выборе. Если в мире смертных, посланном в наказание, сторонние силы могли хоть как-то на них влиять, то в
чистилище им ходу не было. Вуаль, застилавшая глаза живым,
развеивалась. Душам открывались тайны бытия, и любое вмешательство кардинально повлияло бы на их дальнейший путь. Столкнувшись с последствиями своих поступков, души пребывали исключительно наедине с собой, либо друг с другом, но без всякого
участия ангелов и демонов. Чистилище предназначалось ТОЛЬКО
для душ, а его нерушимость обеспечивали макрестории. Единожды отлаженная, система исправно работала, в равной степени
устраивая все заинтересованные стороны, пока однажды не выяснилось, что в ней появилась новая переменная.
Умирая, альмеоны не попадали никуда. Смерть превращалась
для них в кратчайший миг, между которым они уходили из мира
ДО, а затем возвращались ПОСЛЕ. Этот миг составлял произвольное время, не имевшее значения в бесконечности. Когда же
смерть приходила к людям, те покидали свое бренное тело, и
дальнейшее их существование определял все тот же выбор. Они
557

отправлялись в рай, ад или чистилище, под которым подразумевались не только страдания и кошмары. Все выглядело простым и
логичным, кроме одного — куда после смерти попадали демоны и
ангелы? Они ведь тоже гибли, иначе их война априори не имела
смысла, но где же они оказывались потом, пав от руки более сильного противника?
В исходной сути, ангелы и демоны походили на альмеонов, в
их наиболее величайшем воплощении. Они имели очень много общего, и тоже возрождались там, где был их родной мир. И все же у
них имелось важное отличие. Они носили в себе первозданную искру, что и делало их самыми могущественными существами, детьми небес и преисподней. Прообраз души, которая максимально
воплотилась в людях. В известном смысле, они были гибридами.
Тот, кто их создал, наделил их обоюдными преимуществами, однако с некоторыми ограничениями. Когда они умирали, то демоны
обычно воскресали в преисподней, а ангелы на небесах. Обычно,
но не всегда, ибо и для них, как оказалось, существовало свое собственное чистилище. Это обнаружилось после войны, сотрясшей и
рай, и ад, и само мироздание. Ее отголоски изменили многое, а
последствия оказались куда серьезнее, чем представлялось.
Уверенный в своей праведности, ни в чем не колебавшийся
ангел, погибнув, возвращался в рай. То же относилось и к демонам, восстававшим в пламени ада. Война изменила многое. Они
привнесла сомнения, доселе им не присущие, и заставила задуматься о разных вещах. По обе стороны оказалось немало тех, кто
либо не разделял идеалов противостояния, либо ставил под вопрос
его методы и цели. В том числе, как следует поступить с человечеством. Так или иначе, сомнение стало краеугольным камнем. Не
уверенные, что поступают правильно, ангелы не воскресали. С демонами происходило то же. И те, и другие одинаково не возвращались в прежнее воплощение, вот только результат этого разнился, и именно потому, что по своей природе они были принципиально разными. Из своего чистилища демоны выходили макресториями. Но только демоны. Потерянные дети света становились
пепельными ангелами.
Наглядный пример свидетельствовал, что метаморфоза необратима. Изначально противники света, демоны к его служителям
не примыкали, однако их прежняя сущность растворялась, уступая место принципиально новому. Они становились нейтральными созданиями. Абсолютно нейтральными, каковыми и были макрестории. Они больше не несли погибель, не полнились страстями
и не чувствовали ненависти. При этом любовь и сострадание они
также не обрели. Они не исповедовали добро или зло. Они от них
558

абстрагировались и стали идеальными стражами чистилища.
Макрестории не вмешивались в происходящее, именно потому, что не хотели, а как следствие и не могли. По этой причине
они стали вхожи туда, куда не имели доступа демоны и ангелы. Их
власть по охране чистилища была абсолютной. Для исполнения
своих обязанностей, мир смертных они тоже могли посещать. Забирая души, в глазах людей они олицетворяли смерть, каковой,
разумеется, никогда не являлись. Вот рай или ад стал для них закрыт. Полновластные в чистилище, они навсегда лишились что
небес, что преисподней, даже если в последней некогда занимали
высшие ступени в иерархии. Но макресториев это не волновало.
Нейтральность означала безразличие к добру или злу, свету рая и
пламени ада. Учитывая обстоятельства, это выглядело довольно
безобидно, и в конечном счете устраивало всех, чего никак нельзя
было сказать о пепельных ангелах.
Сомнения, неуверенность и трещины в идеалах произвели с
детьми света более жестокую метаморфозу. Погибнув, они уже не
смогли вернуться к прежнему небесному облику. Обратившись в
пепел, пеплом они и остались, но не инертным, а все еще полнившимся заложенной в них энергией. Могущественные от природы,
они не утратили того, что умели изначально. Их музыка лилась
волнующей гармонией, а свет играл цветами на воздушных, сплетаемых из ничего клавишах. Так проявлялась их суть, ибо некогда
они творили жизнь, помогали разносить ее по всему мирозданию.
Проявлялась гипертрофированно, как тоска в мятущейся, потерянной для всех и самой себя искре. Они источали мелодию и светились, наполняли все вокруг удивительными звуками и прекрасными огнями. Некогда это вдыхало жизнь даже в бесплодную пустыню, пробуждало цветы и травы посреди чахлой земли. Теперь
же результат получался обратный. Пребывая в тоске, глядя в никуда и едва ли осознавая самих себя, пепельные ангелы несли
только смерть. Абсолютную, неотразимую смерть, которой не могло противостоять ничто живое.
Вряд пепельные ангелы понимали, что творили. Всепожирающая чернота исходила от них непроизвольно. Пребывая в пустоте, блуждая среди вечного ничто, они застряли там из-за своих
сомнений, не позволявших возродиться и вернуться обратно. Погруженные в свое застывшее, бесконечное страдание, они ни на
что не обращали взгляд. Появление в мире смертных также оставалось для них вне восприятия. Они просто шли, глядя в никуда, а
их переливавшаяся аура трансформировала некогда великий дар
в сущее проклятье. Рожденные для света и жизни, пепельные ангелы потеряли себя и несли только черноту и смерть. До поры не
559

показываясь, они никому не причиняли вреда, но с первым же их
появлением стало ясно, насколько все серьезно.
Проблему резко усугубила неуязвимость, уже знакомая по
макресториям. Ни ангел, ни демон не могли причинить им вреда,
однако этого и не требовалось. Как нейтральные существа, они
идеально выполняли свои обязанности и ни во что не вмешивались. С пепельными ангелами получилось иначе. Они несли всепожирающую смерть, а ни детям света, ни исчадиям адского пламени не удавалось их остановить. Всех их атаки проходили втуне,
даже мимолетно не поражая пепельный кошмар.
Казалось, любые средства были бесполезны, ввергая в отчаяние не только ангелов, но и демонов. Уничтожая все вокруг, внезапный враг оказался одинаково опасен и для тех, и для других.
Положение спасла совместная, предпринятая от безысходности
атака. Ее суть затрагивала то, что послужило причиной ныне происходящего. Пепельных ангелов породила война, где одна противоположность схлестнулась с другой. Воспроизведя столкновение
противоположных энергий, некогда разрывавшее поле боя, ангелам и демонам удалось изгнать пепельного ангела обратно в небытие. Метод оказался действенным. Он неоднократно доказал свою
эффективность, вот только последствия были чрезвычайно разрушительными.
Появляясь в мире смертных, пепельные ангелы стали представлять критическую угрозу. Сладить с ними иначе не получалось, а совместный удар походил на взрыв атомной бомбы. Одиндругой случай не производил особых бед, однако частота проникновений увеличивалась. В безлюдных краях их устранение наносило минимальный ущерб, но перспектива выглядела безрадостно.
Рано или поздно, пепельный ангел объявится в густонаселенном
городе, со всеми вытекающими. Хуже того — объявится не один.
Самый вопиющий сценарий предполагал возвращение их всех.
Тех, кто пал в той вселенской битве, и теперь мог напомнить о себе среди повседневности бытия. Тогда миру смертных придет конец, ибо остановить армию пепельных ангелов сумеют только объединенные армии небес и преисподней. Они же, как становилось
очевидно, также уничтожат все, только на иной лад.
Исход, где земля превращалась в безжизненную пустошь, не
устраивал никого. В этом, не сговариваясь, ангелы, демоны и альмеоны были солидарны. Вот почему тролль Хаамсгальд согласился
помогать. Чем сможет, поможет и Ирменгарда. При этом они-то
свое отношение поменяли, согласившись пойти навстречу людям.
Сказать того же о других никак не получалось, учитывая, какую
угрозу представлял для дриад Ларэндим, и что сделала с Хаамс560

гальдом Бельмегона.
Внимая троллю, Саманта и Аделаида забыли про все на свете.
Устроившись на его ножище, они жадно слушали во все уши, не
перебивая и не переспрашивая. Наивный и несведущий, призрак
открывал для себя новый мир. Пораженным выглядел и опытный,
повидавший всякое вампир. Усевшись на камне Хаамсгальда, он
не отвлекался на жжение, ибо оставался недосягаем для адского
пламени. Сам же Хаамсгальд был к нему безразличен, как и ко
всему за пределами забот альмеонов. Ну, до недавнего момента.
Откровенничая с новыми знакомыми, он и сам помаленьку выходил из прежнего образа — флегматичной, невозмутимой, веками
спящей скалы.
Четверо летучих мышей также не остались безучастными.
Устроившись у тролля на голове, они возились и тихо попискивали, выдавая свое величайшее ошеломление. Все шестеро — пятеро
вампиров плюс призрак, — не сразу поняли, когда Хаамсгальд закончил. Молчание длилось минут пять, прежде чем до них дошло,
что на этом все.
— А почему они появляются?! — вырвалось у Саманты. — От чего
это зависит, и можно ли это предотвратить?!
— Не знаю, — честно ответил тролль. — Я лишь в курсе, кто такие
пепельные ангелы. Им надлежало оставаться в небытие. Причина,
по которой они вдруг стали объявляться, если кому и известна, то
вашим Ларэндиму с Бельмегоной.
Как более рассудительная, а также менее подверженная эмоциям, Аделаида задала другой вопрос. Задала, когда Саманта захлебнулась словами и сама запуталась, что именно хотела спросить.
— Место появления носит случайный характер или в нем есть какая-то закономерность? — подала голос она.
— Отличный вопрос, — кивнул Хаамсгальд. — Я сам уже над ним
размышлял. Я усматриваю в этом некую связь с активностью альмеонов.
— У тебя есть идеи, зачем ангелу и демону понадобился Луи Семнадцатый? Зачем они вообще затеяли всю эту историю? — продолжила Аделаида. — Не буду уверять, что мне не безразлично.
Просто я завязла в ней по уши, с потенциально скверным концом.
Мне хотелось бы знать, чего ожидать.
Послышался сухой перестук, с которым тролль пожевал губами. Гремуче ожив, его могучие брови двинулись взад-вперед, согнав с них парочку летучих, усевшихся поближе мышей.
— Догадываюсь. Но я не хочу вводить вас в заблуждение, если
ошибаюсь, — неторопливо ответил он.
561

— Вы с Ирменгардой сговорились?! — возмутилась Саманта.
— У вас, людей, из-за догадок и фантазий одни проблемы, — напомнил Хаамсгальд. — Вы искажаете даже факты, верите во что
хотите. Мои соображения вы способны интерпретировать так, что
даже я потом не распознаю, откуда в ваших умах появилась очередная дичь. Вы, конечно, так поступаете и с правдой — трактуете ее как угодно, однако тут я хотя бы не при чем. Говорю, как
есть, а дальше уже ваши заботы, но то, в чем я сам не уверен,
именно ВАМ и не скажу. Расспросите Бельмегону и Ларэндима.
Теперь, когда вам многое известно, им будет куда сложнее отвертеться.
— А если они нас проигнорируют? Так ведь уже бывало, — усомнилась Аделаида.
— Вас — безусловно. Судя по всему, вы уже сыграли отведенные
вам роли, — согласился Хаамсгальд. — А вот король — нет. Пусть
спросит он. Он им явно нужен. Посмотрим, посмеют ли эти двое
ему отказать.
Совет был хорош, за одним лишь исключением. Переглянувшись, Саманта и Аделаида пришли к одному и тому же сомнению.
Насколько полной должна стать история о привлечении вампира,
без участия которого она, увы, не складывалась. Хочешь не хочешь, Саманте придется о нем поведать, иначе ее пересказ начнет
зиять примечательными белыми пятнами. Там ей отводилась не
самая завидная роль, ибо сделка с вампиром выглядела крайне
неприглядно. Со своей стороны, Аделаида не отказалась бы от заступничества короля, ибо оказала немало услуг, вот только не получилось бы наоборот. С Самантой она, худо-бедно, пока ладила,
однако с его величеством Луи Семнадцатым все могло выйти подругому. Иначе с чего бы Бельмегоне и Ларэндиму держать его в
неведении? Они явно хотели, чтобы поведение короля оставалось
предсказуемым.
Соображая как поступить, вампир и призрак молчали, а
тролль их не торопил.
— Как ты здесь очутился? Ты же говорил, альмеоны не попадают в
чистилище, — задала неожиданный вопрос Саманта. — Я это к
тому, удастся ли мне сократить упоминание об Аделаиде. А лучше
бы и вовсе исключить, — тут же пояснила она.
— Не попадают после смерти, однако это не означает, что не могут
попасть вообще, — объяснил разницу Хаамсгальд. — Бельмегона
хитра. Она прекрасно знает, как и что работает, отчего и подстроила мне эту ловушку.
Присущий демону, обман был задуман мастерски. Якобы намереваясь отправить тролля домой, он разыграл небольшой спек562

такль. Мол, привезти его — это одно, а забрать — совсем другое.
Так, где выгружали тролля, вертолету не сесть, а надолго зависать
на большой высоте нежелательно. Париж — не место, где летающая громадина может подолгу греметь лопастями. Для транспортировки тролля подготовили специальную, расположенную несколько поодаль площадку. Она обустроена над старой шахтой.
Если Хаамсгальд соизволит туда проследовать, там все пройдет
проще некуда. Приземлившись, вертолет сможет забрать его прямо изнутри, и никто ничего не заметит.
Слова Бельмегоны звучали довольно убедительно. Густонаселенный город действительно не располагал к подобным маневрам.
Не усмотрев в ее предложении ничего подозрительного, Хаамсгальд согласился. Ему, в общем-то, было все равно, откуда улетать,
а лишняя сотня ярдов дела не меняла. Раздвигая камень, он прошел, куда звали, и действительно очутился у жерла старой шахты.
Сверху свисали тросы. Как заверялось, от крепления, которое
и поднимет вертолет. В шахте была установлена стальная конструкция, судя по виду, возведенная недавно. Бельмегона объяснила, что ее построили для тролля. Вертолет приземлится наверху, а
он будет ожидать здесь, внизу. Все, что от него требуется — встать
по центру и оплести себя тросами. Ничего не подозревая, Хаамсгальд так и поступил. С дальнейшим Бельмегона не затянула. Полыхнув адским пламенем, она расплавила крепления, державшие
конструкцию в стенах. Та ухнула в шахту, и только тогда Хаамсгальд осознал, что помешать этому никак не мог.
Металл троллю не подчинялся. Опутывая его каменное тело,
он изрядно сковывал движения и возможности, а опутывал он
знатно. Ни к какому вертолету тросы, разумеется, не вели. Бельмегона использовала их как кандалы. Не слишком надежные, они
перелопались от нажима тролля и задержали его лишь на короткое
время, но этого ей оказалось достаточно. Проваливаясь в шахту,
Хаамсгальд, не успел ничего предпринять, а потом стало слишком
поздно.
Стены были обшиты железом. Само по себе, это не представляло для тролля препятствия. Без особых усилий, он пробил бы его
одним ударом. Для этого, однако, требовался прямой контакт. При
падении он банально исключался, и железо исправно выполнило
свою задачу. Оно отгородило тролля от камня, и тот физически не
смог им управлять. Улетая в шахту, он оставался беспомощным,
на что и рассчитывала Бельмегона. Разумеется, падение было не
бесконечным. Достигнув дна, тролль сумел бы освободиться, разрушить металлические оковы и подняться наверх. Вот только
шахта оказалась непростой. Внизу, отливая красным заревом, пы563

лало пламя ада, ибо в ад она и вела. Туда тролль не провалился,
ибо это было невозможно, зато он провалился в чистилище, сквозь
которое и проделала дыру Бельмегона. И вот оттуда он самостоятельно уже не выбрался.
Заманив Хаамсгальда, демон на этом не успокоился. Заметая
следы, он устроил наверху обвал. Маскируя шахту, он завалил ее
костями, а затем осыпал своды, придавая всему классический вид
оссуария. Теперь, заведомо не зная, где заперт тролль, найти его
самостоятельно стало едва ли возможно.
Разлом сквозь чистилище — это было умно. Знакомая с оссуарием, Бельмегона точно определяла, где оно с ним соприкасается. Как демон, она не сумела бы пройти через такой канал, но
этого и не требовалось. Она сбросила туда Хаамсгальда, подстроив
надежную ловушку. В отличие от камней, с металлом тролль совладать не мог. На сей раз совсем не мог. Листы железа, медный
лишайник и кусты представляли собой воплощение сюрреализма.
Сковав стены панцирем, они не позволяли троллю воззвать к известняку, а сами оставались для него непробиваемы. Он бил по
ним как исполинский молот, способный кулаками забивать строительные сваи — металл чистилища не поддавался. Ниже тролль не
проваливался, ибо очутился на границе ада, стены оставались нерушимыми, а наверх выбраться не получалось. Сочась под нажимом, зеленая жижа работала не хуже масла. Как тролль ни пытался, он так и не сумел взобраться и на сотню футов, каждый раз
скользя и срываясь вниз. В конце концов, он понял, что не выберется. Тогда он прекратил бесплодные попытки и уселся ждать.
Чего? Для бессмертного альмеона это значения не имело.
К счастью, ожидание не слишком затянулось. Саманта правильно поняла намек. Подозревая, что их новой встрече могут помешать, Хаамсгальд дал ей подсказку. Он не предвидел, как
именно все обернется, однако упомянул, что его, вероятно, придется искать. У Саманты хватило ума позвать на помощь Аделаиду. Хаамсгальд, конечно, знал, что эти двое не в ладах, но как
альмеон не делал между ними особой разницы. Найдя его, они получили то, зачем пришли, ну а долг платежом красен. Рассказав,
что они желали знать, взамен тролль рассчитывал обрести обещанную свободу.
Саманта от данного слова не отказывалась. Аделаида тоже.
Преисполненная честности, первая в принципе не считала возможным настолько чудовищный обман. Она предпочла бы сама
провалиться в ад, нежели не сдержать обещание Хаамсгальду.
Вторая чихать хотела на всякие там добродетели, но основывалась
на личной выгоде. Дружба с троллем сулила известные преимуще564

ства. Чем больше у нее окажется заступников — тем лучше.
— Давайте поспешим, — деятельно предложила Саманта. — Пока
Бельмегона не объявилась снова.
— Не объявится. В чистилище ей хода нет, даже самой же и подстроенное, — напомнила Аделаида. — Я вот все в толк не возьму,
— повернулась она к троллю. — Ты же вроде спал. Веками, если не
тысячелетиями. Откуда тебе известно, что ты сейчас рассказал?
— Дриады знают то, что видят и слышат деревья. Они их часть,
общаются с ними и через них. Я — часть гор, а горы видели и
слышали многое. Многое, и побольше многих, — степенно пророкотал Хаамсгальд. — Я спал, но я был един с моими горами. Проснувшись, я знал все то же, что и они.
Соображая, как вытащить тролля, Саманта предложила сбросить сверху тросы. Фактически, она предложила то же, что и
Бельмегона, только не в качестве пут, а по-настоящему.
— А тянуть кто будет? Мотор приделаем или святой дух позовем?
— скривилась Аделаида. — Вампиры очень сильны, но ты явно
переоцениваешь наши возможности. Такую громадину мы даже
впятером не сдвинем.
— Тогда что же делать? — расстроилась Саманта.
— То же, что и с тюрьмой Жака Флери, куриные мозги, — фыркнула Аделаида. — Проклятье, мне даже издеваться над тобой уже
надоело!
И все же сила вампиров пригодилась, как пригодились и тросы, разбросанные на полу из адского пламени. Разорванные Хаамсгальдом, теперь они валялись не у дел, но только до тех пор,
пока им не нашли новое применение.
Вампиры тянули. Прицепив тросы к металлу, они наседали
на них во всю мощь. Саманта, тем временем, разрушала незыблемость чистилища. Приложив ладони к стенам, она испускала свет,
достаточно сильный, чтобы он озарял все вокруг, и при этом не
такой, чтобы поразить нежить. Стены шахты содрогались. Гудя и
скрипя, они подернулись мелкой сеточкой колючих молний. Как и
прежде, граница чистилища сопротивлялась, не желая разрушаться под натиском света. Сопротивлялась до последнего, и все же
разрушилась.
С диким скрежетом, будто с железного дровосека сдирали
кожу, фрагмент обшивки оторвался от стены и угодил прямиком в
Саманту. Как призраку, да еще бесплотному, ей ничего не сделалось. Тяжелое железо пролетело ее насквозь. Вампиры же успели
увернуться, избежав удара заостренных краев. Просвистев мимо
них, железяка с грохотом врезалась в Хаамсгальда и свалилась на
пол. В стене, за содранной обшивкой, среди сочившейся зелени
565

показался известняк.
— Дальше я сам! — воодушевившись, воскликнул тролль.
Протягивая руки, он сделал ими такое движение, словно собирался нырнуть в воду, а затем развел их в стороны.
Известняк подался. Раздирая металл, он вспучил стену шахты, распорол ее металлический панцирь и осыпал медные кусты
вперемешку с хлопьями лишайника. В стене открылся разлом, ведущий куда-то в глубину. Становясь все больше, он раздвигался
все дальше, и вот уже из шахты протянулся новоявленный, созданный волей тролля тоннель.
Скрежет и грохот прекратились. Добившись своего, Хаамсгальд удовлетворенно выдохнул, будто пробудившаяся сопка.
Оковы его узилища были разрушены. Выход вел во тьму, но при
этом на свободу. Теперь, когда он получил доступ к камню, уже
ничто не могло его остановить. Сам же он задерживаться не собирался. Велев остальным идти сзади, он грузно шагнул к проходу и
остолбенел. Саманта и вампиры тоже. Впереди возникло движение. В клубах самого мрака, вихрившихся подобно дыму, из пола
поднялась чья-то высокая, сплетенная из костей фигура. Облаченная в черный балахон, с косой наперевес она перекрыла тоннель,
а затем ступила в шахту. Глазам Саманты, вампиров и Хаамсгальда представился здоровенный макресторий.
Тролль не шевелился, оценивая ситуацию. После выходки демона он ожидал чего угодно. Вампиры ощерились, не зная, оставаться на месте или бежать. Попятившись, они приготовились к
худшему. Саманта изготовилась сиять, но тоже терялась, сейчас
или погодя. Засветившись во всю мощь, она наверняка лишит
дееспособности остальных; не засветившись — потенциально подведет их под монастырь. Пока макресторий стоял, выразительно
покачивая косой, секунды томительно превращались в вечность.
Решая, что им предпринять, все таращились на него, в то время
как он таращился на них.
— И какого лешего тут происходит?! — вдруг вопросил макресторий, да так басовито, что посрамил бы и пароход. — Что ЭТОТ вообще здесь делает?! — выразительно добавил он, направив костяной палец на Хаамсгальда.
Обстановка разрядилась столь же быстро, сколь и накалилась. Макресторий действительно оказался нейтральным существом. Другой, а не тот, что охранял узилища у черного озера.
Явившись на возмущение, содрогавшее вверенное ему пространство, он хотел устроить виновникам знатную трепку, но косу в ход
так и не пустил. Узрев в чистилище тролля, сперва он глазам отказывался поверить. Затем безусловно согласился, что тому здесь не
566

место, и не стал применять свою абсолютную силу, тем паче когда
узнал, что все это проделки демона.
— Вот оно как, — недовольно протянул макресторий. — Тогда у
меня к вам претензий нет. Можете уходить, я вас не задерживаю.
— А как тебя зовут? Ты правда когда-то и сам был демоном? — не
удержавшись, шагнула к нему Саманта.
Наивность призрака переходила всякие границы. Аделаида
аж за голову схватилась. Гроза только что миновала, а эта дура
вот-вот новую накличет. Гадая, как отреагирует страж, она подумывала, не упорхнуть ли летучей мышью, однако ничего страшного не случилось.
— Он наболтал? — сообразив, откуда ветер дует, покосился на Хаамсгальда макресторий. — Да, был. Когда-то, и мне это совершенно безразлично, — спокойно добавил он. — У нас нет имен, а есть
только обязанности. Мои — сторожить тех, кто здесь должен быть,
и выпроваживать тех, кто не должен.
— Вот и выпроводи нас, — ухватившись за эту тираду, предложила Аделаида.
— А? — глянул на нее макресторий.
— Ну сам посуди. Мы только начали выбираться, а ты уже явился
на шум, — вкрадчиво пояснила Аделаида. — Представляешь,
сколько хлопот мы доставим, пока пробиваемся наверх? А то еще
и своротим что-нибудь по пути.
— Гм. Резонно, — согласился макресторий.
— Вот я и говорю — выпроводи нас, — вторично предложила Аделаида. — По-хорошему, без грохота и разрушений. Нам здесь не
место, а без разгрома самим никак не уйти.
Опираясь на косу, макресторий сосредоточенно размышлял.
Ситуация сложилась из ряда вон. Его одолевали сомнения, однако
смелый расчет Аделаиды удался. Нейтральное существо таковым и
осталось. Распутывая проблему, созданную демоном, оно и впрямь
решило обойтись без ее усугубления.
— Идите за мной, — поманил макресторий.
Развернувшись, он повел косой. Вместо тоннеля, созданного Хаамсгальдом, из ниоткуда вдруг появился лабиринт. Сплетенный из
костей и паутины, он выглядел не слишком привлекательно, зато
туда мог войти даже тролль. Не приглашая дважды, макресторий
пошел вперед. Остальным пришлось последовать за ним.
Вмешательство демона макресторию действительно не нравилось. Проводя нежданную, немыслимо разношерстную компанию, он то и дело ворчал. Пользуясь случаем, Саманта подкидывала ему все новые подробности про Бельмегону. Взамен она надеялась услышать что-нибудь полезное.
567

— Я не справочное бюро, — разгадал ее нехитрый замысел макресторий. — Скажи лучше, где вас вывести. Я мог бы вышвырнуть
вас одним ударом, но это чревато, а наказывать вас не за что. Во
всяком случае, здесь и сейчас.
— А где бы ты мог? — тут же встряла в разговор Аделаида.
— Где угодно, в месте сопряжения мира смертных и чистилища, —
уточнил макресторий.
Судя по всему, страж счел пояснение исчерпывающим, однако легче от этого никому не стало. Он-то прекрасно ориентировался в своих краях, а вот остальные пребывали в откровенном неведении. Откуда бы им вообще знать, где есть вход в чистилище, а
где нет? И карту ведь не покажешь, каждый камень на поверхности не перечислишь.
— В Норвегии можно? — быстро спросила Саманта, понадеявшись доставить туда Хаамсгальда.
— Можно. Но идти придется очень долго, — невозмутимо отозвался макресторий. — Здесь ваши экспрессы не ходят и самолеты не
летают. Это я могу перемещаться почти мгновенно, а вы — нет. Не
забывай, где находишься.
— А за пределами Парижа? — оказалась большей реалисткой Аделаида. — Только не слишком далеко, и где поменьше людей. Место
выбери сам.
— Договорились, — кивнул макресторий.
Проходя очевидно не через курорт, приятных впечатлений
путешествие не производило. Располагаясь возле оссуария, лабиринт хранил отпечаток забвения и страданий. Пыльные тоннели,
похожие на заброшенную подземку, сменялись подобием сети коллектора, замызганной и заваленной отходами, а она, в свою очередь, чередовалась с обширными пещерами. Ненастоящими пещерами, где сталактиты и сталагмиты заменяли странные конструкции или кости, а в стенах, словно в кварцевом льду, застыли
пугающего вида фигуры. Коллектор и тоннели, впрочем, выглядели не лучше. Издавая глухие звуки, по ним сновали подозрительные тени. Порой, где-то в стороне, загорались чьи-то глаза, а в
густой, до осязания, тьме раздавалось недоброе шипение. Звуков
хватало и вдали, невидимой и неопределимой. Оттуда неслись и
стоны, и визг, и клекот, невнятный перестук и пугливые шорохи.
Иногда, словно донесенное ветром, в чистилище раздавалось нечто похожее на удары колокола. Что еще страннее, время от времени казалось, будто где-то призывно играют горны. Воздух полностью соответствовал окружающему. Гниль, плесень, сырость,
дурманящие ароматы и ядовитые испарения смешивались воедино. В нем тянуло такими запахами, что будь Саманта живой, она
568

бы давно грохнулась в обморок. Падать же явно не стоило.
То здесь, то там чистилище пересекали ручьи, иногда сливавшиеся в довольно широкие черные потоки. Как правило, они
текли где-нибудь поодаль, но порой макресторий вел всю компанию прямо возле них. Подергиваясь рябью, чернота колыхалась.
Посматривая на ее поверхность, Саманта различала и знакомое
волнение непроглядной воды, и кончики притаившихся щупалец.
Присутствие макрестория удерживало их от нападения. Разумеется, Саманте вряд ли бы что-то сделалось, однако за тролля она поручиться не могла, не говоря уже про пятерых вампиров. Те чувствовали себя очень неуютно. Заправляя чистилищем, макресторий служил абсолютной защитой. Пока он был рядом — с его подопечными ничто не могло произойти. Отсутствие же стража ничего хорошего не сулило, и доказательства тому последовали без
всякого на то желания.
Макресторий остановился столь внезапно, что Саманта наступила на полы его балахона. Сдержав могучую поступь, за ней
остановился и тролль, в которого едва не влетела Аделаида. Застыв на месте, макресторий выглядел так, словно к чему-то прислушивался. Глядя куда-то в сторону, он смахивал на гончую, почуявшую слабый запах дичи.
— Обождите меня здесь! — неожиданно велел он. — Я не могу его
упускать! Только отсюда ни шагу!
Чьего-либо разрешения, как и вообще ответа, он дожидаться не
стал. Взмахнув косой, казалось, он рассек само пространство и
шагнул куда-то в раскрывшуюся черноту. Брешь тут же затянулась. Саманта, Хаамсгальд и вампиры остались в чистилище одни.
— И куда это он? — опешила Саманта.
— К черту на рога! У нас тут проблемы посерьезнее! — воскликнула Аделаида. — Гляди!
Саманта посмотрела, куда указывали, и ахнула. Издали раздался
характерный клекот. Стены пещеры пришли в движение. Вращаясь смыкавшимися кольцами, они кружили все быстрее, и расстояние до них стремительно сокращалось. Страж чистилища удалился. Пользуясь его отсутствием, в игру вступил хранитель лабиринта, огромный и чрезвычайно опасный минотавр.
В отличие от макрестория, минотавру очевидно не нравилось, что незваные гости намереваются уйти. Более того, отпускать их восвояси он явно не собирался. Проводник в лице стража
выводил их без всяких осложнений, минуя ловушки и лабиринт.
Не подчиниться ему минотавр не мог, но без него решил проявить
активную самодеятельность. Вопрос послушания и порядков, царивших в чистилище, вставал довольно остро, однако задавать его
569

сейчас было некому и некогда. Быстро приближаясь, минотавр
походил на громадную мясорубку, и все, кроме Саманты, рисковали превратиться в фарш.
— Бежим! — крикнула Аделаида.
Превратившись в летучую мышь, она не желала дожидаться, пока
кружившиеся объятия сотрут ее в порошок. Четверка вампиров
разделяла это мнение. Поднявшись на крыло, она собралась дать
деру, и дала бы, не подай голос Хаамсгальд.
— Я с этим разберусь! — громыхнул он, и тут же, расправляя плечи, ринулся навстречу жуткой мельнице.
Саманта понятия не имела, храбрился тролль, желая защитить остальных, или же действительно мог управиться с этим врагом. Она вообще плохо представляла, кто такой минотавр. Испытывала сомнения и Аделаида. Она не улетела, решив до поры не
исчезать в неведомых закоулках чистилища. Кружа рядом с Самантой, она смотрела, как тролль кидается в кружащие кольца, и
готовилась удрать в любой момент.
Грохот, с которым минотавр сомкнулся вокруг Хаамсгальда,
ворвался в уши горным камнепадом. Резко раздавшись для захвата, жуткая мясорубка тут же сжалась, непрерывно вращаясь своими кромсающими частями. Казалось, на этом троллю и конец, однако последующий, еще более свирепый грохот возвестил, что это
далеко от истины. Кольца разлетелись в стороны. Кружившие у
жертвы, они были выброшены могучим напором, от которого
часть из них рассыпалась в труху. Хорошенько поднатужившись,
тролль врезал минотавру сразу обоими кулачищами, да с такой
силой, что снес бы с рельс товарный поезд.
Первая атака провалилась. Не ожидав ничего подобного, гремучая мельница отпрянула, а ее хищные объятия разжались. Ненадолго, но через их прорехи стал хорошо виден Хаамсгальд. Он
почти не пострадал, не считая нескольких борозд на могучих плечах. Рассчитывая измельчить его с налету, минотавр несколько
опешил, о чем говорили колебания колец, волновавшихся взадвперед. Несколько секунд он не отступал, но и не нападал. Внушительные бреши, образовавшиеся от ударов тролля, продолжали
осыпаться фрагментами камня и кровоточить песком. И все же
минотавр не угомонился. Впервые столкнувшись с жертвой, которая дала ему отпор, он явно не собирался пасовать. А может, просто не умел, или действовал как машина, следовавшая заданной
программе. Как бы там ни было, он покружил, сгруппировался, а
затем вторично ринулся в атаку.
На стороне Хаамсгальда была масса. Фактически, камень
схлестнулся с камнем, но минотавр состоял из движущихся час570

тей, а тролль представлял собой единое целое. Плотность его твердого тела служила лучшей защитой. Подобно цельному панцирю,
она сдерживала натиск врага, безуспешно ломавшего зубы об ее
гранит, а огромный вес позволял наносить ужасающие удары. Пока минотавр наседал, пытаясь разгрызть неподатливый орешек,
тролль сокрушал ему кольца одно за другим. Медлительный и не
слишком-то ловкий, он ни за что не сумел бы попасть в юркого
вампира, однако в минотавра и целиться не приходилось. Тот был
вокруг, и тролль преспокойно колошматил куда придется. Преспокойно, впрочем, выражаясь исключительно фигурально. По мере
схватки он ярился все сильнее, и к дьявольскому грохоту минотавра добавились раскаты его громового, рожденного горными
обвалами голоса.
Объятия мясорубки рассыпались в труху. Удары Хаамсгальда
раскалывали их вдребезги, расшвыривали прочь и обращали в
мелкие камешки, рикошетившие вокруг подобно шрапнели. Чем
усерднее наседал минотавр, стараясь сомкнуться и перемолоть тело жертвы, тем мощнее он получал в ответ. Выдерживая натиск,
который искрошил бы почти любого, ходячая скала давала такой
отпор, что мало не казалось. Грохочущие кольца редели. Прежде
состоявшие из камней, теперь они содержали больше пыли, нежели цельной массы. Их поражающая эффективность стремительно
уменьшалась. Получая удар за ударом, минотавр уподоблялся крокодилу, который терял все зубы. Удерживая жертву, его пасть слабела и растягивалась, в то время как ее все сильнее разрывали изнутри. Пытаясь проглотить добычу, он допустил ошибку хищника,
съевшего приманку с замороженным китовым усом. Оттаивая и
распрямляясь, тот распарывал внутренности, не оставляя и малейшего шанса на выживание. Сообразив, наконец, что дело
дрянь, минотавр решил ретироваться. Не тут-то было! Вошедший
в раж, разъяренный тролль отпускать его не собирался.
Состоявшие из раздельных элементов, какой-то невидимой
силой кольца все же сплетались. Этим и воспользовался Хаамсгальд. Ухватившись за мельтешившие куски, он принялся наматывать их на руку, как очень длинный и гибкий хвост. Громыхая и
скрежеща, минотавр уже не помышлял о нападении и рвался
прочь. Упираясь ногами, тяжеленный тролль ему этого не позволял. Продолжая подтягивать врага, он все лупил и лупил по нему
свободной рукой, превращая страшную мельницу в бессильный
прах.
Минотавр уже не грохотал, ибо ему оставалось банально нечем. Он пронзительно шуршал и отчаянно перестукивал уцелевшими камнями. Неумолимый и безжалостный, почти неуязвимый
571

и невероятно смертоносный, минотавр оказался на грани уничтожения. Доселе вселявший страх, теперь он испытывал его сам. И
все-таки он спасся. Кто знает, добил бы его тролль, или отпустил.
Он не был свирепым по природе, и без необходимости до насилия
не доходил. Спровоцировав схватку, минотавр нарвался сам, однако это не означало, что Хаамсгальд непременно хотел его убить.
С другой стороны, он сильно разозлился, а раны и бой распалили
его до крайности. Как бы там ни было, минотавр сумел сбежать.
Практически рассыпавшись, он автоматически утратил львиную
долю своей структуры. Фигуральный хвост попросту распался. Тянув его на себя, Хаамсгальд лишился противовеса, потерял равновесие и опрокинулся назад. Грохнувшись на спину, он яростно
взревел, ища опору руками и ногами. Минотавр времени не терял.
Окруженный клубами пыли, он уподобился улетавшему вихрю и
был таков.
Впечатленные схваткой, вампиры не сразу осмелились приблизиться, опасаясь попасть под горячую руку. Ругаясь и громыхая, Хаамсгальд выглядел недружелюбно. Если его переклинило
как берсеркера, сейчас он не отличал своих от чужих и мог атаковать все что движется. Ввиду колец минотавра, застилавших обзор со всех сторон, это представлялось вполне себе вероятно.
— Ты как? — первой подошла Саманта.
Будучи призраком, он в принципе ничем не рисковала, а медлила
лишь потому, что тоже была поражена.
— Терпимо, — отозвался Хаамсгальд, оглядывая на себе выщерблины и борозды. — Вот же злобная гадина. Теперь придется подлечиваться кварцем и базальтом.
— Я думала, альмеоны миролюбивые создания. Ты сам так говорил, — удивилась Саманта.
— Какие, к чертям бородатым, альмеоны? — сердито проворчал
тролль. — Минотавр — это чудовище. Самое обыкновенное чудовище, каковых здесь пруд пруди. Ты еще упыря альмеоном назови
или оборотня.
— Про упырей, надеюсь, это не про меня? — ревниво подала голос
Аделаида.
— Нет. Я прекрасно знаю разницу между упырями и вампирами,
— громыхнул плечами тролль.
— Пруд пруди? — вычленила эти слова Саманта. — Надеюсь, к
нам никто больше не пожалует.
Мысль о том, что ничего еще не кончилось, не столько отрезвляла, сколько взвинчивала. Обеспокоившись, Саманта стала оглядываться по сторонам, выискивая, не подступает ли опасность откуда-нибудь еще. Могучий тролль дал отпор минотавру, но все ли
572

ему в чистилище по зубам? Та же черная вода — вряд ли, с ее упругими и столь цепкими, физически не разрушаемыми щупальцами. Они, кстати, уже вовсю выглядывали из ближайшего потока,
не иначе примеряясь, ползти в сторону компании или обождать.
— Куда провалился этот треклятый макресторий? — прошипела
Аделаида, припоминая, как едва не сгинула в черной реке. — Завел черти куда и сбежал.
— У него и спроси, — предложил Хаамсгальд.
Аделаида фыркнула, расценив это как иронию. На деле же оказалось, что тролль говорил буквально. Вскрыв пространство тем же
манером, как и прежде, в чистилище снова объявился макресторий.
Страж вернулся не один. Стеная и вскрикивая, рядом с ним
спотыкался помятый, солидных лет, мужчина. Его всклокоченная
борода напоминала смятый парик, а блуждающие глаза лихорадочно блестели, приметно выделяясь на чрезмерно бледном лице.
Одежда выглядела новой, но помятой, как и обувь, нуждавшаяся
в уходе. Идти мужчина явно не хотел. Продолжая стенать, он то и
дело пытался вырваться, однако ему мешала цепь. Сковав его вокруг торса, она заунывно позвякивала, чем-то походя на звуки погребального колокола. Цепь придерживал макресторий. Не обращая на мужчину внимания, он просто шел, а тот, как ни упирался, был вынужден следовать за ним.
Приблизившись к оставленной компании, макресторий остановился, оглядывая следы недавнего побоища. Разбросанные вокруг, осколки камней и груды пыли говорили о нем очень даже
примечательно.
— Понятно, — констатировал он. — Вам повезло, что минотавр
явился лишь один.
— Вот уж спасибо за заботу! — возмутилась Саманта. — Натравил
на нас свое чудовище, а теперь толкует о везении!
— Я никого не натравливал, — и ухом не повел макресторий. —
Чистилище существует автономно. Когда я ушел, оно стало делать
то, для чего и предназначено. Если бы я лично управлял каждым
винтиком, тут бы все давно разладилось.
— А почему ты ушел?! Обещал нас вывести — и бросил! — продолжала сердиться Саманта.
— Вопрос приоритета. Я исполнял свои прямые обязанности, —
отозвался макресторий, выразительно потянув за цепь. — Вы тут
случайно, и я вам ничем не обязан. За душами же я прихожу постоянно, и в порядке долга.
Стенавший мужчина оказался призраком. Приехав в Париж
издалека, он скончался от случайной передозировки лекарств, и с
573

тех пор беспокоил хостел периодическими появлениями. Сотрудники подозревали, в чем тут дело, но помалкивали, чтобы не отпугивать гостей. Гости же обычно принимали призрака за бродягу
или подвыпившего постояльца. Как правило, они не поднимали
шум и никуда не жаловались, если шум и жалобы не исходили от
самого призрака. Пеняя на судьбу, он бродил по коридорам, а
иногда объявлялся в своей бывшей комнате, где умер. Там он доставлял хлопот больше всего, отчего ее сдавали по бросовой цене и
всегда возвращали деньги в случае претензий.
Положение облегчали паузы, когда призрак надолго исчезал.
Как приезжий, он не был привязан к хостелу. Он подолгу бродил
по Парижу, заглядывал в различные уголки, проводил ночи под
мостами и блуждал по набережным. Как будто кого-то ища, он
плохо понимал, что происходит. Иногда на него накатывали чувства, и именно в такие периоды он появлялся и стенал, жалуясь на
жестокую судьбу. В остальное время он пребывал в безмолвных
скитаниях, уходя в себя все глубже и глубже. Забвение, чередовавшееся с эмоциональными экспрессиями, удерживали его в нестабильном состоянии. Это осложняло работу макрестория, который ощущал этого призрака уже не в первый раз. Ощущал, а затем терял, как огонек, который то засветится, то погаснет.
Умерший мужчина вообще не должен был застрять на земле.
Он не относился к тем духам, которых удерживали некие узы. Ему
надлежало сразу двинуться дальше, однако этого не произошло.
Такие накладки, порой, случались, но их как раз и устраняли макрестории. Обычно — весьма оперативно, однако этот призрак
доставил изрядную головную боль. Его нестабильность вкупе с
блужданиями неоднократно сбивали макрестория со следа. Не в
состоянии исполнить свой долг, он досадовал сам на себя. Он
внимательно высматривал неуловимого духа, и тут же отправился
его ловить, едва учуял характерное присутствие. На сей раз —
вполне успешно, о чем и свидетельствовала цепь, уныло звеневшая всякий раз, как призрак порывался удрать.
Судьба стенавшего мужчины не тронула Аделаиду. Став вампиром, она уже не воспринимала мир так, как прежде. Лишенная
сердца, она не ведала сострадания, а любовь считала слабостью.
Она забыла, что это такое, и познать вторично уже не могла, однако и не стремилась. Аделаиду устраивала новая жизнь и не устраивали те, кто мог ей помешать. Например, Саманта, чьи дурацкие добродетели не сочетались с холодной расчетливостью вампира. Вот и сейчас эта святоша раскисла. Едва не разревевшись,
она глядела на скованного призрака щенячьими глазами, и не
иначе подумывала, не отбить ли его у макрестория.
574

— Чем он провинился? — подтверждая догадку Аделаиды, с напряжением в голосе осведомилась Саманта.
— Ничем, — коротко отозвался макресторий.
Учитывая обстоятельства, можно было предположить что
угодно, но только не это. Захлопав ресницами, Саманта пыталась
уразуметь, в чем же тогда связь. Концы с концами у нее явно не
сходились. Если душа ни в чем не виновата, почему же тогда ее
силком притащили в чистилище? Не выдержав, она задала прямой
вопрос и получила на него такой же прямой ответ.
— Я и не собираюсь ввергать эту душу в кошмар, — пожал плечами макресторий. — Цепь нужна для того, чтобы она вновь не сбежала. Я создам ей узилище — да, но совсем с другой целью. Там
душе будет воспроизведен час кончины ее бренного тела. Снова
пережив этот момент, она уже не застрянет и двинется дальше, а
моя работа окажется завершена. Это всегда так работает.
— Тогда зачем ты ее сейчас тащишь?! — всплеснула руками Саманта.
Услышав объяснение, она почувствовала себя намного лучше. За
бедного мужчину она уже не переживала, однако возмутилась
страданиями, которые ему незаслуженно причиняли.
— Из-за вас. Из-за тебя и твоих приятелей, — огорошил ее макресторий. — Душу я поймал, а теперь доведу вас, куда обещал. Душа
пойдет с нами. Я займусь ей, когда выпровожу вашу компанию
восвояси.
Саманта пришла в ужас. Расстроенная увиденным, она и
впрямь подумывала, не покуситься ли на добычу макрестория. По
факту же оказалось, что в задержке души, причинении ей терзаний виновата она сама. Сгоряча, на эмоциях, она предложила заняться беднягой незамедлительно. Мол, она и остальные подождут.
К ее неудовольствию, упомянутые остальные оказались против.
Даже тролль, которому в чистилище решительно не нравилось. В
распределение душ он не лез, оставляя это прерогативой самих
людей. Встречаться с новым минотавром или кем похуже он также не хотел.
— Ваше мнение мне безразлично, — поставил в их споре точку
макресторий. — Я делаю то, что должен. Идите за мной. Или оставайтесь, но тогда я вам не завидую.
Сказав так, он спокойно двинулся вперед, таща на цепи упиравшегося мужчину. Не заставив себя упрашивать, тролль и вампиры
последовали за ним. Последовала и Саманта. Она распереживалась дальше некуда, но выбирать особо не приходилось.
Глубина, в которую Бельмегона упрятала Хаамсгальда, накладывала свой отпечаток. Путь к выходу получился долгим, да и
575

вел он явно не напрямую. Впрочем, может макресторий и выводил всех кратчайшим путем, но чистилище обладало своей структурой и в нем действовали собственные законы. Угнетенная мыслями, что сама затянула страдания пойманной души, Саманта
шла рядом с ней. Макресторий не возражал. Он просто тянул цепь
за собой, и точно знал, что узник никуда не денется. Чем тот при
этом занимался, его не интересовало.
Мужчину звали Этьен. Он был открыт и бесхитростен. Его
жизнь и помыслы читались будто книга, и Саманта ясно видела
многие страницы. За редким исключением, всю жизнь он прожил
в провинции, практически не покидая родных мест. Он вел очень
скромное и спокойное существование, наполненное простыми
жизненными радостями. Его величайшей заботой были небольшие
семейные виноградники, а излюбленным местом досуга уютное
кафе в ближайшей деревушке. Он очень ценил свой дом, дорогую
сердцу жену и то немногое, что имел.
Все изменилось недавно, когда Этьен, в свои пятьдесят семь
лет, овдовел. Ему стало тяжело оставаться там, где его уже никто
не ждал. Собрав однажды вещи, он уехал, решив повидать Париж.
Ведь именно там, в далекой юности, он встретил свою будущую
жену, и теперь как будто надеялся повстречать ее снова. Этот город звал его мечтой, однажды найденной и ныне потерянной, волнующими воспоминаниями и несбыточными надеждами все вернуть.
Этьен остановился в тихом хостеле, вполне удовлетворявшем
его немногие потребности. Думая о своем, он представлял, как
снова побывает там, где вспыхнула его единственная любовь, и с
трепетом ожидал этого момента, словно и впрямь рассчитывал
встретить умершую жену. Он очень переживал, а с возрастом это
сказывалось не лучшим образом. Собираясь в дорогу, он прихватил с собой все нужные пузырьки, но лекарства, прописанные
врачом, сыграли с ним злую и последнюю шутку. Куда-то подевав
очки, Этьен перепутал антидепрессанты с обезболивающим и таблетками от давления. Он скончался тихо и без мучений. Он даже
не понял, что произошло, а полноценному осознанию помешало
желание найти жену. Выбежав из комнаты, он отправился ее искать, надеясь встретить на заветном месте, и с тех пор застрял
между небом и землей.
Свою историю Этьен рассказывал вслух. В какой-то момент
Саманта взяла его за руку и начала звать по имени. Потом стала
спрашивать о жене и о том, что он делал в Париже. Этьен, словно
во сне, отвечал. Перестав стенать, он тихо говорил о днях своей
юности, как встретил свою Анабель, и какие чудесные вечера они
576

проводили на набережной Сены. Он так хотел снова ее увидеть!
Этьен ходил у реки вновь и вновь, бродил под мостами, прислушивался к плеску волн, надеясь уловить в нем дорогой ему голос.
Но все было тщетно. И тогда он возвращался в хостел, где места
себе не находил, и вскоре опять отправлялся на поиски.
Испускаемый Самантой, мягкий свет воздействовал на несчастного очень благотворно. Он оживлял его взгляд, сгонял с лица
мертвенную бледность, придавал сил и примирял с действительностью. Этьен уже не вырывался, позванивая цепью и стремясь неведомо куда. Озаренный светом, он спокойно шел, держа Саманту
за руку, и говорил о том, что тяготило его простое и бесхитростное
сердце. Саманта внимательно слушала. Преисполненная сострадания, она проникала светом в каждый порыв его души, взывала
к нему добрым словом, и в какой-то момент окончательно вернула
в реальность.
Внезапно Этьен остановился. Натянувшаяся цепь зазвенела,
но не повлекла его за собой. Он так и остался стоять, чем неожиданно вынудил остановиться и макрестория. Ошеломленный происходящим, он оглянулся на пленника и потянул цепь на себя.
Безрезультатно. Та снова зазвенела, сотрясаясь каждым звеном,
однако и не подумала сдвинуть душу с места.
— Где я? — тихо спросил Этьен, будто очнулся от долгого сна.
— Не там, где должен быть, — так же тихо ответила Саманта, овевая его белым сиянием. — Какое твое самое заветное желание?
— Я хочу увидеть Анабель, — проникновенно произнес Этьен.
— Так иди к ней. Тебя никто не удерживает. Иди, она ждет тебя,
— ласково предложила Саманта.
Цепь звучно лопнула. Задрожав и замерцав, она разлетелась
на звенья и исчезла до того, как ее осколки упали на пол. Свечение Саманты передалось и страдавшему призраку. Окутав его фигуру, оно распространилось вокруг, а затем распахнуло проем.
Распахнуло прямо в пространстве, разведя его незримую ткань
словно занавес. Оттуда полился солнечный свет. Там, под голубым,
с облаками, небом, зеленели виноградники, тянувшиеся через два
холма. Между них, окруженная цветами, вела полевая дорога, где
купались в пыли взъерошенные воробьи. Подводя к сельскому дому, она сворачивала у его крыльца, на котором, приложив руку
козырьком, всматривалась вдаль женская фигура. Ее простое летнее платье колыхал легкий ветерок, а вся поза выражала терпеливое ожидание.
— Иди. Она ждет тебя, — позвала Саманта, догадавшись, кого
сейчас видит.
— Иду, — выдохнул Этьен.
577

Не сводя глаз с любимой, он шагнул в проем и пошел по дороге,
ведущей к родному дому. Пошел, а затем не выдержал и побежал,
громко зовя Анабель по имени. Увидев его, та радостно вскрикнула и бросилась навстречу. Дальнейшее осталось лишь для них двоих. Проем сомкнулся, словно его и не было. Свечение угасло, сменившись привычным мраком чистилища.
Позабыв, куда и зачем шла, вся компания застыла у какой-то
арки, образованной высокой каменной дугой. На какое-то время
пыльное ущелье будто перестало для нее существовать. Никто уже
не думал про вулканическое стекло под ногами, отсутствие потолка, который заменяла глубокая тьма, и неведомую даль, где помаргивали чьи-то многочисленные желтые глаза. Разыгравшаяся
сцена поразила даже вампиров. Кэтрин о чем-то размышляла, не
иначе припоминая эпизоды из собственной биографии. Обычно
по-светски лощеный, Джулиан озадаченно потирал нос. Аделаида
выглядела так, словно неожиданно увидела себя в зеркале. Дивился даже тролль Хаамсгальд. В его глазах мерцал весьма необычный
огонек, как будто в родных горах, исхоженных вдоль и поперек,
он неожиданно открыл для себя секретное плато.
— Впечатляет, — подытожил макресторий, и в его голосе впервые
послышалось нечто большее, нежели флегматичное безразличие.
Саманта понятия не имела, хорошо поступила или плохо. Точнее, по совести она поступила хорошо, и ни мгновения в этом не
сомневалась. Облегчая страдания души, она озарила ее светом,
успокоила добрым словом, а в итоге, сама того не ожидая, помогла
освободиться и пойти туда, куда предназначалось. Другое дело,
как к этому отнесется макресторий. С точки зрения стража, да и
законов самого чистилища, она могла поступить именно что плохо.
Здесь все шло своим чередом, не требуя и даже запрещая чье-либо
вмешательство. Не случайно же сюда не пускали демонов и ангелов.
Став центром внимания, Саманта ощущала неловкость от уставленных на нее глаз. Особенно ее смущал пытливый взгляд макрестория.
— Кажется, я освободила эту душу, — осторожно, не зная, что и
сказать, произнесла она. — Я не стану за это извиняться, но пойму, если заслужила наказание.
— Наказание? — удивился макресторий. — Ты сделала мою работу, причем без всяких цепей и узилищ. С какой стати мне тебя наказывать?
— То есть ты на меня не злишься? — в свою очередь, удивилась
Саманта.
— Не знаю, почему ты застряла в мире смертных, но ты не думала
578

этим заняться? У тебя неплохо получается, — оценивающе поглядел на нее макресторий. — Я нечасто такое встречал, а я уж всякого повидал на своем веку.
— Если встречу несчастную душу — обязательно попробую снова,
— без всякой иронии пообещала Саманта.
Припомнив катафила Антуана, она вдруг поняла, что проделывает
такое не впервые.
— Вот только страдающие души на каждом шагу не попадаются,
— добавила она. — Когда еще такую увижу. Недобрых во мраке
полно, а потерянные поди найди. Если только ты мне не подскажешь, где искать.
— О, в этом нет особой необходимости. В последнее время их становится хоть отбавляй, — озабоченно ответил макресторий.
Саманта решила, что ослышалась или как-то неправильно
поняла. С тех пор, как Хайгейт остался в прошлом, она где только
ни побывала, а духов видела всего ничего, и то включая Луи Семнадцатого. Потерянных, заблудших и мятущихся духов, нуждавшихся в помощи и понимании, а не тех, которые встречались ей в
сюрреалистичном оссуарии. Так о чем же тогда толкует макресторий?
— Париж наводняют призраки, — уточнил он. — Такими темпами,
на кладбищах их скоро станет больше, нежели живых посетителей.
В оссуарии их вообще полным-полно. Бродят по катакомбам и все
чаще выбираются на поверхность. Ты разве не знала?
— Я?! — поразилась Саманта. — А мне-то откуда знать?! У тебя тут
что, утечка в чистилище или массовый побег?!
— Можно и так сказать, — кивнул макресторий.
— Хорош страж! У него души удирают, а он и ухом не ведет! —
вконец опешила Саманта.
В который уже раз дело принимало неожиданный оборот.
Только что ратовавшая за освобождение, Саманта быстро поменяла свою позицию. Чистилище — штука непростая. Оттуда могли
сбегать не только безобидные, но и очень даже опасные призраки.
Отпускать всех подряд — так себе идея.
— Не перекладывай на меня то, к чему я непричастен. Я свою работу знаю, — с нотками недовольства отозвался макресторий. —
Это ваши человеческие дела. Мне они не нравятся, но поделать я
ничего не могу.
— При чем тут люди? — возразила Саманта. — Ты страж, а виноваты мы?
— Это не мои глашатаи вещают на все чистилище. Не я же призываю прийти и послужить своему королю, — фыркнул макресторий.
579

Часто заморгав, Саманта округлила глаза так, словно хотела
выиграть конкурс, у кого они самые большие. Удивилась даже
Аделаида, да и остальные вампиры не остались безучастными. Невозмутимый вид сохранил только тролль. Похоже, он сразу понял,
в чем тут дело, но традиционно молчал, держа соображения при
себе.
— Ты о чем вообще?! — возвращая дар речи, воскликнула Саманта.
— Вот я и говорю — странно, что ты вроде и сама призрак, а не
знаешь, — пожал костяными плечами макресторий. — Парижский
оссуарий — врата для любого, кто может через них пройти. В чистилище звучит призыв, достигая даже самых отдаленных уголков.
Герольды короля Франции Луи Семнадцатого трубят как архангел
Гавриил. Они призывают души его подданных явиться и отдать
долг своей родине. Король обещает прощение любому, кто откликнется на его зов. Оно способно ослабить тяжесть грехов и даже освободить душу из чистилища. Что и происходит. Отзываются
очень многие. Они покидают свои узилища и возвращаются в мир
смертных. Над своими подданными обещание помазанного короля
имеет законную силу. У него есть право прощения, и макрестории
не в состоянии этому помешать.
– 13 –
В Лувре царило напряжение. Оно ощущалось во всем — в колыхании портьер, при полном отсутствии дуновения, торопливых,
едва слышных шагах по пустынным залам, и даже в самой атмосфере. Живые люди этого не замечали. Как и прежде, они бродили
по музею, бывшей резиденции французских королей, болтали, покупали сувениры и фотографировали. И ежились от холода. Служители объясняли его неполадками в системе кондиционирования. Наступавшая зима брала свое, а те взяли и засбоили. Сбой,
впрочем, упорно не обнаруживался. Техники сбивались с ног, выискивая причину аномального снижения температуры, но только
озадаченно крякали да руками разводили. Кондиционеры были в
полном порядке, управляющая электроника тоже. Пытаясь найти
объяснение, техники строили различные, порой невероятно фантастические предположения, но даже они были далеки от истины.
Никому, даже самому религиозному человеку ведь и в голову не
приходило, что похолодание в Лувре вызвано скоплением призраков.
Приказы короля соблюдались неукоснительно. Призраки никак себя не проявляли. Они оставались невидимыми для живых, и
580

выдавали свое присутствие только холодом. За исполнением королевской воли следили дворяне. Разумеется, тоже призраки, одетые
сообразно своей эпохе. Одни были современниками Луи Семнадцатого, другие потомками, третьи предшественниками. Современников насчитывалось больше. Великая французская революция пролила немало благородной крови. Множество дворян полегло тогда что в жестоких стычках, что под ножом гильотины. События тех времен не очень-то хорошо сказались на их судьбе. Услышав призыв, многие были рады вернуться и хоть как-то исправить события тех драматичных дней.
Завидев Саманту, дворяне приветливо, без всякой надменности ей кивали. Всем было известно, что король назначил ее своей
представительницей. Практически, сенешалем. Эта девушка помогла ему обрести свободу; получить, хоть и посмертно, корону.
Награда в виде доверия, вполне заслуженного за подобные деяния, ни у кого вопросов не вызывала. Кивая в ответ, Саманта не
без труда пробиралась как мимо живых, так и давно умерших.
Дойдя до знакомой двери, она проскользнула внутрь и почувствовала облегчение. Служившие охраной, духи заговорщиков внезапно пригодились. Они не пропускали никого, кроме избранных, в
число которых входила и Саманта. Здесь, в этих укромных покоях,
было тихо и пустынно, в отличие от остальной части Лувра, где
она постоянно рисковала на кого-нибудь налететь.
Шафира традиционно пребывала на месте, которое, похоже,
вообще не покидала. Вимортус не нуждался в пище и воде, свежем воздухе, солнечном тепле и прочих условиях для живых. Пока
его поддерживали ангел и демон, он мог оставаться неизменным
почти вечно. Правда, сидеть все время в кресле выглядело так себе занятием, способным свести от скуки с ума, но только не ведьму. Сознанием Шафира пребывала в иных мирах, общаясь с духами и заглядывая туда, о чем очень многие даже понятия не имели.
Когда Саманта подошла, именно этим она и занималась. Ее отсутствующий вид говорил лучше всяких слов, которые беззвучно срывались с едва шевелившихся губ.
— Эй. Ты мне нужна, — негромко, чтобы грубо не нарушить
транс, позвала Саманта.
Позвала, но до ведьмы-вимортуса не дотронулась. Прежнего опыта ей вполне хватило. Касание могло породить в голове видения,
да такие, что лучше бы им не появляться. Она предпочла обождать, пока затуманенные глаза Шафиры не прояснились. Вернувшись в реальность, она воззрилась на Саманту, и ее лицо озарила
слабая усмешка.
— Зачем пришла? — коротко спросила ведьма.
581

— Я прошу тебя кое-кого вызвать, — обойдясь без прелюдий, ответила Саманта.
Подобно альмеонам, Шафира занимала нейтральную позицию. Она, разумеется, служила Бельмегоне и Ларэндиму, без которых ее участь была бы незавидна. В остальном же она старалась
ни во что не вмешиваться, однако Саманте, как правило, не отказывала. Во-первых, та редко к ней обращалась, и по довольно безобидным поводам. Во-вторых, этот призрак изначально пользовался покровительством Луи Семнадцатого, а с ним считались даже ангел и демон. Нарушать запреты Шафира не желала, ибо такие очень даже устанавливались. Например, по части просвещения Саманты. Если же просьба не носила заведомо неприемлемый
характер, ведьма шла навстречу, тем более что призывать различных духов ей было не впервой.
Саманта точно знала, к кому и зачем пришла, иначе как бы
она отыскала Жака Флери. Запертый в чистилище, он был недосягаем даже для ее восприятия, и о самом его существовании все
давно позабыли. Почти все. Бельмегона помнила. Как и почему —
это уже вопрос отдельный, однако имя она назвала, и назвала потому, что в чистилище ей ходу не было. Следовательно, не было и
особого выбора. Дальнейшим занялась Шафира. Узнав, кого призывать, как ведьма она сумела обратиться к нужному духу. Тень
Жака Флери появилась в Лувре. Не настоящая душа, а именно
тень, как проекция подлинной. Ненадолго, но все же появилась, и
вполне достаточно для того, чтобы его увидела и запомнила Саманта. Ведомая чутьем, она блуждала в катакомбах не наобум, и в
итоге достигла цели, найдя заветную душу даже глубоко в чистилище. Теперь возможности Шафиры понадобились ей самой. Сказав ведьме имя, она надеялась на тот же результат.
Робер Боннар. Так звали того, кого Шафира стала высматривать в мире духов. Ее глаза остекленели. Уставившись в никуда,
она заглядывала в такие пространства, куда не сумел бы попасть
и обычный призрак. Она уподоблялась антенне, ловившей и передававшей волны во вселенском океане эфира. Передавая имя, она
ждала на него отклик, и передавала до тех пор, пока не получала
хоть какой-нибудь. Она всегда его получала, и либо выходила на
душу напрямую, либо узнавала, где ее искать. Как бы там ни было,
она никогда не оставалась без ответа, на что и рассчитывала Саманта. Пока Шафира пребывала в трансе, она терпеливо ждала,
даже и не помышляя ее торопить. Ждала час, второй, третий. Она
прождала бы и сутки, но этого не понадобилось.
Взор Шафиры прояснился. Встрепенувшись, она огляделась,
словно желая удостовериться, что вернулась, и заерзала в своем
582

кресле. Затем снова успокоилась и чинно уставилась перед собой.
На ее лице, доселе застывшем словно от холода, появилось неопределенное выражение. Против обыкновения, Шафира молчала. Она
вернулась из эфирных скитаний, но отчего-то и слова не произнесла.
— Так что? — не выдержала Саманта. — Нашла его?
— Нет, — отозвалась ведьма.
— Как это нет?! — поразилась Саманта.
— Ну вот так, — ответила ведьма. — Не нашла и не найду.
— Почему?! — одновременно опешила и расстроилась Саманта. —
Ты же говорила, что можешь связаться с любым духом! Ты солгала? Тебе что-то мешает? Или ты не хочешь мне помочь?
— Не не хочу, а не могу, — с некоторой досадой произнесла Шафира. — Мой дар распространяется только на умерших.
— Ну так и примени его! В чем же дело?! — начала закипать Саманта.
— Робер Боннар, шести лет от роду. Где ты взяла имя этого ребенка? — задала Шафира встречный вопрос.
— Разве это так важно? — почуяла подвох Саманта.
— Видимо, да, — заметила Шафира. — С чего ты вообще взяла,
что он мертв?
Прозрение пришло не сразу. Минуту-другую Саманта безмолвно таращилась на ведьму. Затем на ее лице вспыхнуло неописуемое выражение.
— Ты хочешь сказать, что он жив?! — выпалила она.
— Среди духов его нет. Вывод напрашивается сам собой, — усмехнулась Шафира. — Признаться, сперва я подумала, что ты хочешь меня проверить, уж не знаю, зачем, — добавила она. — Или
поиздеваться. Или что еще. Однако твоя реакция была слишком
красноречива. Ты не знала и сама. Теперь знаешь. Искать этого
Робера придется тебе самой. С живыми я помочь не могу.
— Спасибо! — просияла Саманта.
— За что? — как-то даже растерялась Шафира.
— Он жив! Не понимаешь?! ЖИВ! И теперь я знаю, что надо делать! — воскликнула Саманта.
Порывисто вскочив, она ринулась вон из комнаты.
В свои тридцать два года этот молодой мужчина выглядел
весьма зрело. Отрастив усы вокруг рта, он сразу стал выглядеть
куда старше. Аккуратная, вьющаяся вдоль подбородка растительность прибавила ему еще несколько лет, дополнив общее впечатление. Этот стиль назывался шкиперской бородкой. Он требовал
регулярного подравнивания, зато придавал лицу элегантный и аккуратный вид. А заодно и зрелый, что в статусе детектива было
583

весьма нелишне. Положение, как говорится, обязывало. Кто станет
воспринимать всерьез юнца, сколько бы тот ни размахивал служебным удостоверением? Солидный ухоженный мужчина, в деловом костюме и приличной обуви, производил совершенное иное
впечатление. С обувью, впрочем, вышла незадача. Наступавшая
зима принесла с собой жуткую слякоть. Выбираясь из машины,
детектив ступил в снежную кашу, которая испачкала не только
начищенные ботинки, но и брюки. Выйдя на тротуар, он постарался отряхнуться, да не тут-то было. Помноженная на влажность,
грязь налипла основательно, въедаясь в тонкую ткань и складки
искусственной кожи.
Хлестанув колючими снежинками, порывисто взвизгнул ветер. Чертыхнувшись, детектив поежился, кутаясь в демисезонную
кожаную куртку. Во Франции зима не славилась морозами, в целом оставаясь довольно теплой, однако сырость с лихвой компенсировала это географическое преимущество.
— Месье Боннар? — раздался вдруг рядом женский голос. — Месье
Роббер Боннар?
Обернувшись, детектив увидел девушку лет двадцати пяти. Одетая в бежевое пальто, она казалась милым светлым пятнышком на
фоне промозглой уличной серости.
— Да. Чем могу быть полезен? — отозвался детектив.
Его глаза привычно окинули незнакомку, стараясь примечать любую незначительную деталь.
Внешность, одежда, мимика… При случае, даже дамская сумочка могла сказать проницательному взгляду довольно многое, не
говоря уже о макияже. Сумочки, впрочем, у девушки не было, а
косметикой она явно не злоупотребляла. Ее одежда выглядела новой, словно прямо из магазина, а доброе и открытое лицо оставалось непроницаемым. Как детектив ни пытался, он так и не сумел
проникнуть за его фасад. Либо эта девушка была чиста как горный ручей, либо мастерски изображала бесхитростное простодушие.
— У меня для вас письмо, — сказала она, протягивая плотный голубой конверт.
— Что там? — не торопясь его брать, с привычной настороженностью осведомился детектив.
— Это просто письмо, — немного смутилась девушка.
— Откройте, — предложил детектив.
Не став упираться, девушка приоткрыла незапечатанный
конверт и показала краешек белого листа. Ее тонкие без всяких
перчаток пальцы убедительно доказали, что ничего дурного в конверте не таилось.
584

— Отсыреет, — выразительно сказала она, подразумевая налетавший с ветром снег.
— Что там? — повторил детектив, взяв у нее письмо.
— Оно для вас, и только для вас. Это очень личное, — тихо молвила девушка. — Это лучше прочесть, когда вы будете одни.
— Даже так? — хмыкнул детектив.
Внимательно посмотрев на письмо, он не нашел в нем ничего необычного. Конверт как конверт, бумага как бумага. Только штемпелей с марками нет, да и текст, судя по всему, рукописный. По
нынешним временам, неужели кто-то до сих пор так делает?
— А к чему такие хлопоты? Почему вы не отправили его почтой?
— поднимая глаза, осведомился детектив.
И остолбенел.
Девушки не было. Вот только что она стояла рядом, в какойто паре футов, и вдруг как сквозь землю провалилась. Округлив
глаза, детектив молча таращился на тротуар. Сбежать не успел бы
и олимпийский чемпион, а прятаться было негде. За те несколько
секунд, что он переключил внимание на конверт, девушка не сумела бы исчезнуть. Пустынная улица к таким фокусам не располагала. И все же она куда-то подевалась, без всяких там люков и
зеркал. Детектив даже голову задрал, желая убедиться, не утянул
ли ее кто-нибудь вверх. Ничего, исключая глянувшую на него с
крыши ворону. Растерянный дальше некуда, он снова посмотрел
на тротуар — туда, где в наметаемом снегу лежали женские сапожки и пальто. Да как, помилуй небо, такое вообще возможно?!
Пуговицы на пальто остались застегнутыми, а шнурки на сапожках завязанными. Не говоря уже о времени, снять их в таком виде
девушка просто физически не могла!
Ошарашенный и недоумевающий, детектив топтался на месте довольно долго. В себя он пришел лишь тогда, когда очутился в
тепле, а колючий снег и пронизывающий ветер остались завывать
на улице. Приниматься за письмо он не спешил. Он чувствовал,
что его содержимое нетривиально, улавливал прямую связь с необъяснимым исчезновением девушки. Открыв его и прочитав, он
узнает нечто очень важное; нечто такое, что способно потрясти до
глубины души, поведать особенную тайну, и торопиться с этим не
стоило. В какой-то момент он даже усомнился, читать ли письмо
вообще, однако интрига пересилила.
В холостяцкой квартире было ни души. Детектив подумывал
жениться, но решающий шаг пока не совершил. Налив горячего
кофе, он уселся за рабочий стол, однако к делам или компьютеру
не притронулся. Хорошенько отхлебнув из кружки, он окончательно согрелся, и лишь тогда, вернув себе рассудительность, развер585

нул и пробежал глазами письмо. Когда он закончил, руки его дрожали. Уронив бумагу на пол, он порывисто открыл дверцу стола и
вытащил бутылку коньяку. Затем плеснул его прямо в кофе и одним махом осушил до дна.
Вне всяких сомнений, это была та же девушка. Вот только
выглядела она очень странно, в своем старомодном, из глубины
веков, наряде, однако лицо, волосы, глаза — сомнений тут не оставалось. Наметанный взгляд детектива безошибочно установил
идентичность. Устроившись в дальнем уголке кафе, за столиком
девушка сидела одна. Перед ней стоял поднос с латте и румяными
булочками, однако ни к тому, ни другому она так и не притронулась. Подперев рукой щеку, она недвижно глядела в окно, где
кружила по улице метель, и повернулась лишь тогда, когда детектив уселся напротив.
— Рада вас видеть, месье Боннар, — приветливо произнесла Саманта. — Хорошо, что вы пришли. Иначе мне пришлось бы прийти самой, а это могло навредить вашей психике.
— Навредить психике? — вырвалось у детектива, который собирался сказать совсем другое. — Вы думаете, после вашего исчезновения и письма ей можно навредить еще больше?
Саманте и самой не очень нравилось, как она привлекла
внимание. Она обдумала несколько вариантов, но ни один из них
не выглядел простым и без эксцессов. Речь ведь шла не о какой-то
там фамильной ценности или потерянном завещании. Психическое воздействие напрямую увязывалось с конечной эффективностью.
— Сожалею. Вероятно, вы испытали сильное потрясение, но иначе
не получалось. Вы бы мне просто не поверили, — вздохнула Саманта.
— Не поверил во что? Что вы призрак, и что у вас есть важные
сведения о моей матери? — выразительно уточнил Робер. — Я и
сейчас не верю. Все это какой-то бред, мистификация.
— Но вы же здесь, — заметила Саманта.
— Да. Чтобы получить вменяемое объяснение и прекратить этот
дурацкий розыгрыш, — твердо заявил детектив.
— Что ж, извольте, — слабо улыбнулась Саманта.
И исчезла.
Робер только охнул. Выпучив глаза, он смотрел туда, где только что сидела девушка, и видел лишь красное, в тугой обивке,
кресло. И вдруг она появилась на прежнем месте, словно никуда и
не пропадала.
— Достаточно убедительно? — спокойно спросила она.
— Это голограмма. Лазерное шоу. Современная техника и не на
586

такое способна, — сглотнул Робер.
Саманта снова исчезла, но на сей раз не просто так. Глядя,
как ложечка начинает досыпать в латте сахар, а затем, постукивая о стенки, перемешивает его в стакане, Робер, даром что крепкий здоровьем, потянулся к сердцу. Булочка, надкушенная прямо
в воздухе, произвела не менее неизгладимое впечатление. С кусочком, впрочем, вышла оказия. Вторично появившись, Саманта
аккуратно выплюнула его в салфетку.
— Не могу проглотить, уж извините за манеры. Я же призрак, —
пояснила она.
— Я сошел с ума, — уверенно предположил Робер. — Спятил от
переработки. Я так и знал, что нельзя брать работу на дом. Подозревал, что эти чертовы дела доведут меня до психушки.
— Это легко проверить. У вас же есть телефон. Снимите меня на
видео, я не возражаю. Потом посмотрите запись, — предложила
Саманта.
Идея была хороша. Даже великолепна. Тотчас за нее ухватившись, Робер рассчитывал удостовериться в своем безумии и с
чистой совестью отправиться к врачу. Результат вышел противоположным. Девушка на видео появлялась и пропадала, предметы
летали в воздухе, а в довершении ко всему с его руки отстегнулись
и легли на стол часы. Они лежали рядышком, на столе, напоминая
о себе в процессе просмотра. Хуже того, происходящее на видео
подтвердил коллега. Глянув его в чате, в чат он и спросил, зачем
ему показали исчезающую девицу, и чего это вдруг рассудительный Боннар ударился в дешевые фокусы с левитацией. Такие шуточки не в его характере, и прежде он всякой ерунды в интернете
не смотрел.
— Теперь верите? — мягко спросила Саманта, дотронувшись до
руки детектива.
Робер вздрогнул, словно от удара током, но сдержался. На
удивление, пальцы девушки не были ледяными, как вроде бы и
полагалось привидениям. Она вообще ничем не отличалась от живого человека. Пока не исчезала. Снова оглядев ее в упор, свои
сомнения Робер высказал вслух.
— О призраках ходит множество разных заблуждений, — пояснила Саманта. — Боюсь, причина, по которой я вам открылась, связана с одним из них.
— О чем это вы? — заволновался Робер, хотя в его состоянии это
слово не очень-то подходило.
— Ваша мать. Я должна вам кое-что поведать, — неторопливо,
продолжая касаться его руки, сказала Саманта. — Не скрою, это
вас расстроит, но я надеюсь, что нас ждет хороший исход. Только
587

вы должны слушать очень внимательно, и сделать все так, как я
скажу.
Робер помнил это место. Помнил настолько хорошо, что никогда сюда не возвращался. Воспоминания жгли его сердце, бередили разум болезненными вспышками. Он не старался забыть — он
старался не думать. Визиты к психотерапевту, начавшиеся еще в
детстве, с годами помогли. Робер смирился с потерей, с изменившейся реальностью. Он вырос сиротой, но успешно закончил школу, и в итоге стал отличным детективом. Он был вполне доволен
своей жизнью — не без проблем, как и у других, но в целом очень
даже ладной. И все же нет-нет, да и вспоминал о матери; о том
злосчастном дне, когда ее не стало, и не было ли в том его вины.
Порой, тихими ночами, Робер лежал без сна и думал, как бы сложилась его судьба, не погибни она тогда под колесами грузовика.
Оставшись в далеком детстве, этот вопрос оставался риторическим, ибо прошлое на то и прошлое, что оно никогда не возвращалось. И все же оно вернулось — внезапно и непостижимо, в лице
призрака по имени Саманта. Стоя с ней у перехода, где четверть
века назад все произошло, Робер смотрел на асфальт и мучительно
переживал тот далекий день.
Сюзанна Боннар. Так звали женщину, которую Саманта повстречала в вагоне подземки. Звали при жизни, ибо Саманта, возвращаясь в Лувр, увидела ее призрак. Тогда она не пошла за ней.
Женщина вышла на одной из станций, а Саманта поехала дальше,
и без того задержав свою миссию из-за заплутавших катафилов. С
тех пор прошло несколько месяцев, но о той встрече она не забыла. Случай в чистилище, слова макрестория напомнили про эту
отрешенную бедняжку. Сумев помочь Этьену, а до него Антуану,
Саманта понадеялась, что сумеет помочь и ей. Повстречать ее
вторично оказалось совсем несложно. Поведение маршрутных
призраков было предсказуемым. Саманта даже не ездила во всех
поездах подряд. Запомнив, где женщина вышла, она просто ожидала ее в том же месте, и вскоре дождалась. И на сей раз последовала за ней.
Остановка у школы, которую сделала женщина, наводила на
размышления. В здание она не заходила, хотя пришла к нему явно
целенаправленно. Она стояла снаружи, и ее отрешенность впервые изменилась. Как будто что-то высматривая, она шевелила губами и оглядывалась по сторонам. Порой она тянулась в воздух,
словно пытаясь взять кого-то за руку, или же ища того, кому там
надлежало быть. Направление ее движений говорило о многом.
Исходя из роста, речь шла о ребенке. Вероятно, за ним женщина и
приехала, дойдя до школы от подземки, и его же теперь ждала. Но
588

ребенок не появился. Во всяком случае, в виде призрака. На лицо
женщины вернулось прежнее безразличие. Повернувшись, она направилась по улице, и Саманта снова последовала за ней.
Призрачное путешествие закончилось на пешеходном переходе. Женщина снова оживилась. На ее лице вспыхнуло беспокойство. Ступив на проезжую часть, она прошла вперед, но там остановилась. Беспокойство сменилось таким тоскливым выражением,
что на нее было больно смотреть. Ее контуры стали расплывчатыми, будто их сметали порывы налетевшего ветра. Женщина заметалась. В ее глазах засветилось откровенное отчаяние, а руки заламывались в немой мольбе. Саманте почудилось, будто она слышит далекий визг тормозов и глухой удар. Облик женщины подернулся волнами. Упав на колени, она потянулась туда, где на дороге
как будто что-то лежало. Но там ничего не было. Женщина же все
тянулась, мучительно глядя в асфальт и в никуда. Потом задрожала и исчезла.
На следующий день все повторилось. Встретив женщину на
той же станции, Саманта прошла за ней до школы, а затем и до
пешеходного перехода. Поведение маршрутного призрака оставалось неизменным. Немного разнились только движения у школы и
в самом конце, на проезжей части. Лишь там, в этих двух местах,
женщина словно возвращалась из забытья, но ненадолго, и при
этом смотрела на то, чего давно не было. На Саманту она не реагировала. Все призывы, увещевания и даже попытки прикоснуться она оставляла втуне. Саманта не унывала. Сопроводив женщину трижды, она окончательно заподозрила, в чем тут дело, и приступила к поискам.
Современные технологии существенно упрощали задачу. Огромная библиотека содержала не только бумажные книги и журналы, но и оцифрованные копии парижских газет. Их подборка
охватывала целые десятилетия. Саманта не знала даты, однако ей
был известен адрес, а именно улица и номера домов, где находился пешеходный переход. Она ввела их в компьютер, и долго копаться в архивах не пришлось.
В разделе происшествий, давностью четверть века, нашлась
заметка о ДТП со смертельным исходом. Водитель грузовика нарушил правила и вовремя не сбросил скорость. Он выехал на переход как раз тогда, когда там оказалась женщина с маленьким
ребенком. Свидетели утверждали, что женщина куда-то спешила,
увлекая мальчика за собой. Возможно, погляди она по сторонам,
трагедии удалось бы избежать, однако ее вины все равно не было.
Она имела право переходить улицу, а водитель оказался нетрезв.
Правда, печального итога это не меняло. Напечатанная довольно
589

крупно, со старой газеты на Саманту смотрела черно-белая фотография. Это была та женщина, за которой она следила, и чей призрак все ходил и ходил одним и тем же маршрутом. Звали ее Сюзанна Боннар. Она погибла на месте еще до приезда скорой. Ее
семилетний сын Робер скончался на руках медиков.
Прочтя газетные заметки, Саманта подумала, что все поняла,
и допустила ошибку. Отправившись к Шафире, она надеялась
связаться с духом умершего мальчика, который, как выяснилось,
остался жив. Он пережил клиническую смерть, но медики сумели
его реанимировать. Уже позднее, в больнице, о чем газеты, напечатав о ДТП, умолчали. Воодушевленная этой новостью, Саманта
усердно принялась искать, и ее старания были вознаграждены.
Она сумела напасть на след, и в итоге нашла Робера Боннара,
ставшего взрослым мужчиной и хорошим детективом. Дальнейшее ей поведал уже сам Робер.
В тот черный день мать должна была забрать сына из школы.
Она изрядно задержалась, опоздав из-за какой-то встречи более
чем на час. Не сразу вышел к ней и обиженный Робер. Он заставил себя звать, и прятался неподалеку, пока мать беспокойно высматривала его у входа. В конце концов, нарочито медленно он
показался. Схватив сына за руку, сердившаяся мать повлекла его
по улице.
Разговор у них не ладился. Мать по-прежнему торопилась,
еще надеясь наверстать упущенное время. Робер на нее дулся и не
столько отвечал, сколько молчал, отчего материнское настроение
не улучшалось. Она никогда не была злой или жестокой, но все
ведь живые люди, и иногда даже у самого спокойного человека
играют нервы. В тот день нервы Сюзанны Боннар были расстроены. Сама опоздав, она не обрадовалась упрямству сына. Таща его
не без усилий, она отчитывала Робера, не слишком-то глядя по
сторонам. Ступив на переход, она не заметила подлетавший грузовик. Не увидел его и Робер, сосредоточенный на перепалке с матерью, а потом стало слишком поздно.
Дальнейшее было как в тумане. Визг тормозов, короткий
крик, глухой удар. Земля и небо перевернулись, все вспыхнуло
красным и поплыло, смешалось в кашу, сочившуюся железным
привкусом, и свет погас. Далекие голоса, невнятные звуки — они
всплывали в памяти Робера, но смутно, как бы напоминая о себе,
однако недостаточно, чтобы ясно разобрать. Он помнил что-то,
вот только не помнил, что. Очнулся он уже в больнице. Тогда он
понял, что остался жив, и принялся спрашивать, где мама. Тогда
же, волнуясь и отводя глаза, врачи сказали, что его мамы больше
нет.
590

Примирившись с действительностью, Робер не забыл о матери, однако она превратилась в далекое воспоминание. Он не считал ее в чем-либо виноватой — наоборот, порой он винил себя. Да,
мама опоздала, но если бы не те минуты, которые он к ней не выходил, они не оказались бы на переходе как раз перед появлением
грузовика. Эх, если бы он тогда не заупрямился и показался сразу,
или же не упирался позже, когда мама вела его по улице… Увы,
поделать он уже ничего не мог. Что произошло, то произошло, и до
сегодняшнего дня Робер был абсолютно уверен, что неспособен
ничего изменить. Внезапно ему открылось иное. Он узнал про существование призраков, причем узнал от настоящего призрака.
Хуже того, он узнал, что и его мать стала призраком, и с того
ужасного дня постоянно ездит одной и той же дорогой.
Шокированный известием, Робер передумал многое, а уж
чувствовал такое, что и словами не описать. Его рациональное
мышление бунтовало, выражая решительный протест, но он послушался Саманту. Взял себя в руки и послушался. Если она права, если она поняла, что происходит, то здесь и сейчас он все же
сумеет помочь своей матери. Хотя бы частично исправит то, что
произошло двадцать пять лет назад. Глядя в асфальт, Робер об
этом и размышлял. Словно погрузившись в транс, он стоял рядом
с Самантой, восстанавливая в памяти те драматические события,
и не шевелился, пока его не тронули за плечо.
— Она идет, — сказала Саманта.
— Где? Я никого не вижу, — отозвался Робер, жадно водя по тротуару расширенными глазами.
Обычных прохожих он в расчет, разумеется, не брал.
— Я вижу. Приготовься, — велела Саманта, и сама испытывая
чрезвычайное волнение.
Отрешенная от мира, Сюзанна Боннар ни на что не обращала внимания. Она просто шла, как делала уже много лет, и шла
невзирая на препятствия. В том числе на людей. Ни на мгновение
не останавливаясь, не пытаясь кого-то обогнуть, она проходила
сквозь них. Как правило, почувствовать те ничего не успевали.
Так, легкий холодок, пробежавший через живое тело. Вот только
человек человеку рознь. Саманта не была уверена, что ее замысел
сработает, однако не попробовать не могла. Когда Сюзанна приблизилась, она потянула Робера за руку и поставила прямо у нее
на пути.
Саманта догадалась, что произошло. Погибшая женщина хотела увидеть сына. Она не уходила, потому что тот не умер, однако она этого не знала и не понимала. Под грузовик они попали
вместе. Уже скончавшись, она тянулась к его лежавшему телу, а
591

затем растворилась в пространстве, как отлетавшая душа. Вот
только дальше она не ушла. Она искала встречи с сыном, но
именно этого обрести и не могла. Робер остался жив, а его мать,
скованная своим желанием, застряла в мире смертных.
Чувствуя вину, Сюзанна Боннар повторяла трагический
маршрут вновь и вновь. Возможно, когда Робер состарился бы и
умер, она сумела бы освободиться и отправиться на встречу с его
душой. Возможно. Дожидаться этого, как и рисковать судьбой несчастного призрака, Саманта не хотела и не могла. Толкнув живого Робера ему навстречу, она надеялась, что призрак матери почувствует своего сына и не останется безучастным. Интуиция ее
не подвела. Пройдя Робера насквозь, Сюзанна встрепенулась. Шаги ее замедлились, а потом и вовсе замерли. Словно выходя из сна,
она провела рукой по лицу. Потом повернулась и посмотрела на
тридцатидвухлетнего мужчину, которого помнила ребенком семи
лет.
— Робер, мальчик мой, — выдохнула она.
Вмешательства Саманты не потребовалось. Потянув Робера,
она хотела указать, где стоит его мать, и внезапно поняла, что он
ее видел. ТЕПЕРЬ он ее видел, потрясенный до глубины души.
— Мама… — прошептали его побелевшие губы.
Кровь отхлынула от лица Робера, а руки задрожали так, словно их
било током.
— Робер, сынок. Какой же ты стал большой и красивый, — на глаза призрака навернулись слезы. — Я думала, что потеряла тебя. Я
думала, мы больше никогда не встретимся.
Шагнув к нему, она протянула руки, и Робер ощутил прикосновение ее бесплотных пальцев.
— Я здесь. Я никогда тебя не забывал, — сглотнув комок, насилу
вымолвил он. — Я так надеялся когда-нибудь снова тебя увидеть.
Надеялся, но не верил.
— Прости меня. Прости, что я тогда опоздала. А потом кричала на
тебя, и совсем не смотрела на дорогу, — взмолился призрак матери. — Ты меня простишь?
— Да что ты, мама! — ужаснулся Робер. — Мне не за что тебя
прощать! Я никогда тебя ни в чем не винил!
Слова ли, сказанные от чистого сердца, разбили оковы, или
долгожданная встреча, но результат не заставил себя ждать. Измученная страданиями, душа Сюзанны Боннар испытала величайшее облегчение. Черты ее разгладились. На лицо вернулась
слабая улыбка, а в глазах появился свет. Перебегая мягкими волнами, он распространился и по ее воспрявшей фигуре. От всего
существа Сюзанны, доселе не излучавшей ничего, кроме горестно592

го забытья, повеяло радостью и покоем.
— Мне пора, сынок, — ласково сказала она. — Мне наконец-то пора. Не печалься, теперь у меня все будет хорошо. Я это чувствую.
Внезапно она стала куда прозрачнее. Теряя плотность, она быстро
растворялась в воздухе, озаренная умеренным сиянием.
— Мама, постой! Я столько хотел тебе сказать! — с надрывом воскликнул Робер.
— Еще скажешь, мой дорогой. Однажды мы снова увидимся, и
скажем друг другу все, что пожелаем, — заверила мать. — Я буду
тебя ждать. И однажды я тебя дождусь. Прощай, сынок. Теперь я
так счастлива…
Порыв несуществующего ветра унес ее окончательно. Свечение
исчезло. Страдающая, забытая душа обрела покой и отправилась
туда, куда ей надлежало. Закрыв лицо руками, Робер затрясся в
беззвучных рыданиях, и еще долго, очень долго Саманта стояла
рядом, утешая горевавшего сына.
***
Формирование армии призраков занимало много времени. Не
ведая передышки, Луи Семнадцатый отдавал ей практически все.
Ему, разумеется, помогали. В его окружении теперь хватало и сановников, и генералов, распределявших самые разные обязанности. Прибыв кто откуда, они приносили королю присягу верности,
и тут же получали назначение, в зависимости от того, чем занимались при жизни.
Иные родовитые призраки никогда не покидали мира смертных. Прозябая на руинах фамильных замков, в семейных склепах,
а порой и абы где, они влачили весьма унылое существование. Услышав призыв короля, они явились к нему добровольцами, без
всяких противовесов в виде кошмаров. Они стекались со всей
Франции, чтобы вновь послужить законно помазанному суверену.
Другие, составлявшие большинство, пришли из чистилища.
Глашатаи, трубившие там не переставая, взывали к ним через любые преграды, и даже макрестории не могли их остановить. Луи
XVII не отказывал никому, кто откликался на его зов, и не только
по доброте душевной. Присягая королю, эти призраки связывали
себя нерушимыми узами. Следить за их поведением не было нужды. Нарушение клятвы означало возвращение в кошмар, которое
немедленно обеспечивали все те же макрестории.
Даже обычная армия требовала немалых забот. Армия призраков увеличивала их минимум на порядок. Прибывающих рекрутов следовало где-то разместить, да так, чтобы они не доставля593

ли хлопот живым. Затем, приведенных к присяге, их надлежало
обучить. В казармах призраки не нуждались, но и стены их не
удерживали. Он не ведали большинства физических границ, и вопрос дисциплины стоял довольно остро. Полагаться на одних лишь
офицеров и макресториев не приходилось. Размещение, обучение
и контроль представляли огромную проблему, однако все необходимое организовали Бельмегона и Ларэндим.
Частная военная компания "Серафимы" очень пригодилась.
Она обладала обширными и весьма серьезными ресурсами, и теперь им нашлось особое применение. Ее лагеря и учебные центры
заполонили призраки. Там их превращали из обычных духов в натасканных солдат, способных выполнить предстоящую задачу. Разумеется, не таких, какие носили форму и стреляли из автоматов,
но и обучением занимались не живые инструкторы из числа людей, а настоящие серафимы. Они знали, с кем имеют дело, как
никто другой, ибо процесс подготовки носил крайне специфический характер.
Также ЧВК Ларэндима обеспечивала логистику и транспортировку. Она же занималась просвещением призраков, в точности
разъясняя, что и почему им надлежит делать. Она формировала
взводы, роты и батальоны, в свою очередь образующие полки и
корпуса. Знакомая с военным делом, она отлично справлялась со
своей задачей. Толпа разношерстных призраков, разного возраста
и пола, из разных эпох и социальных слоев, быстро превращалась
в серьезную ударную силу.
За порядком следили подручные Бельмегоны. Иными словами, бесы. Они походили на людей, деформированных при развитии. Массивные надбровные дуги, раздвоенный подбородок, сутулость, вплоть до горбатости — эти отличительные черты фигурировали у них сплошь и рядом. Их дополняли невысокий рост, бугристая форма черепа и по-обезьяньи длинные руки, а также ряд
иных характерных особенностей. Разумеется, внешностью они
разнились, не смахивая друг на друга как близнецы, однако общее
сходство получалось несомненным.
Уродство бесов диктовалось не физическими особенностями,
ибо они могли варьировать свой земной облик. Оно проистекало
изнутри. Как демон-искуситель, Бельмегона умела воплощаться в
изящную женщину, и только зеркала показывали ее подлинную
суть. Будучи низшими созданиями преисподней, бесы выдавали
свое нутро. С другой стороны, это не представляло каких-то осложнений. Их позвали не для того, чтобы они обхаживали живых
людей и невольно отталкивали своим видом. Бесы сторожили призраков, не позволяя тем удрать или натворить разных бед, а в по594

мощь им отряжались адские псы. Тлея угольями глаз, дымясь коптящей шерстью и сопя огненным дыханием, эти кошмарные гончие хорошо знали свою работу. Они были созданы, чтобы охотиться на души. Сбить их со следа считалось крайне затруднительно,
если вообще возможно.
Армии призраков прибывало непрерывно. Покидая чистилище, все новые и новые рекруты желали послужить своей стране и
обрести прощение короля. Духи дворян и офицеров, серафимы и
бесы сбивались с ног. Они встречали их в мире смертных, распределяли по военным базам, расквартировывали, обучали и стерегли. А еще они взаимодействовали между собой, стараясь не думать, насколько нормальным выглядит союз между призраками,
небожителями и обитателями преисподней. Живые люди практически не привлекались. Как обычно, они обеспечивали только
внешнее прикрытие, в лице спецслужб и высокопоставленных чиновников. В остальном же все происходило по другую сторону
Вуали. Зима наступила весьма кстати. Заметаемый снегом, Париж
даже не подозревал, что аномальные холода вызваны не игрой
природы, а несметной призрачной ратью, чьи ряды непрерывно
пополнялись из других миров.
Королевская ставка размещалась в Тюильри. Тот самом, который был сожжен Парижской коммуной в 1871 году. Современный дворец сохранил только малую часть прежней красоты и величия. Его восстановление до сих пор оставалось под вопросом, о
котором иногда вспоминало французское правительство. Дела там
особо не продвигались, пребывая где-то на стадии разрозненных
дебатов, однако Бельмегоне не требовалось особого разрешения.
Как оказалось, ее возможности не ограничивались интерьером одной комнаты. Воплотив таковой еще Лувре, на сей раз она воссоздала целый дворец. Живые, конечно, его не видели. Для них все
выглядело по-прежнему, зато для остальных Тюильри предстал в
былом великолепии. Основой послужила трагедия революции.
Массовые убийства, кровь ее жертв — более благодатной почвы
для демона и представить было нельзя. Вплетая прошлое в реальность, Бельмегона вернула Тюильри из небытия.
Несуществующий для обычных людей, дворец изрядно облегчал задачу. Собираясь великим числом, призраки больше не толпились в Лувре, и вообще не рисковали столкнуться с живыми.
Они входили и выходили когда угодно, располагались в коридорах
и просторных залах, занимались своими делами и никому не мешали. В Тюильри находился король, окруженный внушительной
свитой из новоявленных приближенных. Там же дежурила королевская гвардия, восстанавливая былую честь и значимость. Туда
595

прибывали гонцы, и оттуда же они разъезжались, кто куда. Краснея и волнуясь, в Тюильри поспешала и Саманта. Улаживая судьбу
Сюзанны Боннар, она изрядно опоздала и теперь опасалась последствий за свое сердобольное участие. На кону стояло очень
многое. Луи XVII требовалась помощь верных людей, а она опять
отвлеклась на сторонние задачи. Пока в Тюильри решалось глобальное будущее, Саманта исправляла одиночные ошибки прошлого.
В отличие от всего дворца, в тронном зале было не слишком
оживленно. Созвав Совет, король пригласил на него только наиболее приближенных. Таковых насчитывалось десятка два, из самых
доверенных лиц, не считая Бельмегоны и Ларэндима. Во-первых,
к призракам они не относились, да и в особом приглашении не
нуждались. Во-вторых, с некоторых пор ни той, ни другому Луи
XVII не доверял. Свою свиту он выбрал сам, но эти двое, увы, шли
к ней неотъемлемой составляющей. Без них вся затея становилась
эфемерной и даже невозможной. Затея, правда, их собственная, и
давно задуманная, в чем король уже не сомневался, но от этого не
менее значимая.
О своих подозрениях Луи XVII и Саманта условились молчать.
Оба согласились, что дело сейчас прежде всего, а уж выяснение
его подоплеки можно отложить на потом. Пепельные ангелы были
реальной опасностью, а план по их отражению выглядел осуществимым. В данный момент значение имело только это. Остальным
же Луи XVII займется позже, когда угроза разрушения Парижа отпадет. Помалкивая сам, он и с Саманты взял обещание молчать,
даже когда узнал, как поступили с Хаамсгальдом. Скрепя сердце,
та дала ему слово, и король не сомневался, что она его сдержит.
Он вообще в ней не сомневался, и даже тогда, когда она как
сквозь землю провалилась. Пропустив несколько важных событий,
она объявилась только сейчас, когда Совет обсуждал, как лучше
перебросить армию призраков. Только что не бегом, Саманта вошла в тронный зал и сдержала шаг лишь у самого трона. Присев в
реверансе, она извинилась за свое продолжительное отсутствие.
Советники зашепталась. Любимица короля у них неприязни
не вызывала, но они считали долг превыше всего. Долг служения
его величеству и Франции, ради которого они здесь и собрались.
Вслух сановники и генералы этого не высказывали, однако косились на Саманту неодобрительными взглядами. Их недовольство
озвучил Ларэндим. Помазанному королю он не перечил, но как ангел не спрашивал разрешения говорить.
— И где тебя носило на этот раз? — осведомился он, и в его голосе
сквозило заметное недружелюбие.
596

— Я помогала одной несчастной женщине, — не стала утаивать
Саманта. — Я не знала, сумею ли сделать это потом. Исход грядущей битвы мне неизвестен, как и моя собственная судьба. Мысли
о том, что эта бедняжка продолжит страдать, не давали мне покоя.
Судя по лицам присутствующих, оправдание получилось так
себе. Иного, впрочем, ожидать и не приходилось.
— П-ф-ф-ф, — выразительно фыркнула Бельмегона. — Ты в своем
репертуаре. Катитесь они, важные поручения. Я буду делать, что
приспичит, и пусть весь мир подождет.
— Это возмутительно! — согласился Ларэндим. — Ты и прежде
пренебрегала обязанностями, но сейчас, в такой ответственный
момент, это переходит всякие границы!
— Подойди, — спокойно подозвал Луи XVII, не обращая на их выпады внимания. — Расскажи подробнее.
Приблизившись к самому трону, Саманта поведала про Сюзанну
Боннар и ее сына Робера.
История отрешенного призрака, годами ходившего неизменным путем, особо никого не тронула. Сановники и генералы не
считали ее настолько важной, чтобы пренебречь интересами короля. Еще более несущественной ее сочли Бельмегона и Ларэндим.
Последний, впрочем, не остался совсем уж безучастным. Будучи
ангелом, он оценил заботу о страдавшей душе, однако Саманта
вызывала у него все большую неприязнь. Самовольству этой девчонки, игнорировавшей любые авторитеты, следовало положить
конец.
— Ты хоть понимаешь масштабы бедствия? — холодно осведомился Ларэндим. — Целый мир под угрозой, а ты бросаешь все ради
какого-то забытого призрака?
— Я следую зову сердца, — тихо ответила Саманта. — Я сожалею,
если вас подвела, но извиняться за сострадание той бедняжке не
буду.
— В таком случае, Совет больше не может тебе доверять! — грозно
заявил Ларэндим. — Полагаю, так считаю не я один!
Ядовито улыбаясь, Бельмегона кивнула, не сводя взгляда со строптивого призрака. Среди вельмож и генералов пробежал шепоток.
В той или иной степени, они разделяли мнение ангела. Каковы бы
ни были заслуги Саманты, ее пренебрежение долгом становилось
недопустимым.
С подачи Ларэндима, охотно поддержанной Бельмегоной, королевское окружение высказало недовольство вслух. Страсти быстро накалялись. Шепот сменился возгласами, а те, в свою очередь, довольно резкими репликами. Все сходились во мнении, что
597

подобное поведение нельзя оставлять без внимания.
— Это просто неприемлемо! — восклицал статный вельможа.
— Как можно настолько пренебрегать вопросами чести? — воздевал руки другой.
— О какой чести вы говорите? Она ведь даже не дворянка, — выразительно подчеркивал третий.
— Она даже не француженка, — развил его высказывание солидный генерал.
— Француженка или нет — не важно, но она не подданная Франции, — не то смягчил, не то усилил этот выпад коннетабль.
— Наш король для нее никто, — поддакнула статная дама из числа
сановников.
— Это не может так продолжаться! — хором зазвучали различные
голоса.
— Это уже не впервые. И это действительно не может так продолжаться, — подытожил Ларэндим. — Если сей призрак не отправился в чистилище или ад, это не значит, что на него не найдется
управа. Я полагаю, Саманте надо преподать урок. Хороший урок,
из которого лучше бы ей сделать надлежащие выводы.
Саманта молчала. Потупившись, она ни на кого не смотрела.
Даже на короля, всегда выступавшего ее другом и защитником.
Она знала, что его подвела. К счастью, не сильно, но подвела. Ей
следовало быть рядом с ним, поддерживать в трудный час и помогать с невообразимым количеством важнейших дел. Вместо этого
она опять отправилась спасать первого встречного. Слыша раздраженные реплики, Саманта даже не пыталась возражать или
оправдываться. В этом не было смысла. Она поступила по совести,
и при этом понимала, что оплошала. Она не собиралась заискивать или каяться. Если ее накажут — пусть так; отлучат от двора,
прогонят, или чего похуже. Она лишь хотела, чтобы это поскорее
закончилось. Чем попусту ей пенять, примите уже решение, изгоните простолюдинку, и делу конец. Саманта и без нападок знала,
что этой знати она не ровня. В равные ангелу она тем более не набивалась, а с Бельмегоной сама равняться не желала.
Внезапно голоса утихли. Король поднял руку, призывая к молчанию. Сановники и генералы обратились в слух, дожидаясь изъявления его воли.
— Вы совершенно правы. Так не может продолжаться, — заявил
Луи XVII. — Справедливость должна восторжествовать.
Услышав его голос, Саманта вздрогнула, но взора по-прежнему не
подняла.
— На колени! — вставая, прогремел на весь тронный зал король.
Его юный голос прозвучал невероятно величественно и зрело. Ли598

цо Бельмегоны озарила кривая улыбка. Ларэндим сохранил сдержанность, но был явно не против, что строптивый призрак сейчас
получит знатный нагоняй. Не говоря ни слова, Саманта опустилась на ковровую дорожку. Ее голова поникла, а глаза понуро
смотрели в пол.
— Мой меч! — протягивая руку, велел король.
Несколько опешив, коннетабль протянул его величеству меч Шарля Великого.
— Я, милостью божьей король Франции и Наварры, воздаю тебе,
Саманта, по заслугам! — торжественно произнес Луи XVII. — Ты
больше не безродная душа! Отыне ты маркиза дю Сен-Дени, пэр и
сенешаль Франции! Такова моя королевская воля!
И с этими словами он поочередно коснулся мечом плеч ошеломленной Саманты.
— Поднимись, добрая душа, — мягко закончил он. — Такой всегда
найдется место возле моего трона.
Громкое возвеличивание простого призрака все восприняли
по-разному. Дворяне судили на разные лады, иные находя справедливой награду за заслуги, а иные и не одобряя излишнюю щедрость короля. Мнения сановников разделились. Кто-то усматривал
в назначении мудрость и широту души Луи XVII. Хватало и тех,
кто ворчал и хмурился, не считая какую-то там плебейку себе
равной. Более того, превосходящей, учитывая некогда упраздненную, а теперь внезапно восстановленную должность сенешаля.
Впрочем, даже самые недовольные не осмеливались открыто критиковать волю короля. Помимо элементарной субординации, оснований для этого хватало.
Во-первых, Саманта была не единственной из простого народа, кого подняли из низов. Стоило припомнить Жанну Бекю, она
же небезызвестная фаворитка Луи XV графиня дю Барри, или Ангеррана де Мариньи, советника и коадъютора короля Филиппа IV.
Таким образом, новоявленный сенешаль Саманта дю Сен-Дени
вполне себе вписывалась в прихоти монархов, предков Луи XVII.
Вписывалась и полом, и титулом, и высокой должностью.
Во-вторых, правящий король в принципе имел на это законное право. Именно правящий, помазанный король, а не кто-либо
еще, пусть даже принц крови или некие персоны из той же фамилии. Он, и только он обладал возможностью раздавать и отбирать
титулы, низвергать пэров в крестьяне и возвеличивать крестьян
до пэров. Своей властью, росчерком пера он даровал милость любому, создавая новую знатную фамилию, и никто не мог оспорить
его решение или помешать. Король на то и король. Возможно, его
нынешние полномочия не распространялись на живых, однако
599

призрак короля неоспоримо применял свое право на любого призрака. Погудев и поволновавшись, дворяне приняли его волю, о
которой объявили по всему Тюильри, а сановники приветствовали
новую маркизу и сенешаля. Они, но не Бельмегона и Ларэндим.
Демон выразил свое неудовольствие весьма красноречиво. До
поздравлений Саманты он не снизошел, равно как и вообще до
разговора с ней. Он в принципе не стал с кем-либо разговаривать.
Дальнейшее заседание Совета он показательно проигнорировал.
Объявшись пламенем, он раскрыл провал, откуда ударили дым и
копоть, и ушел прямиком в ад.
Ангел вел себя корректнее. Он воздержался от демонстративного проявления недовольства. Положение, как говорится, обязывало, да и Совет еще не закончился. Он молча принял решение короля, однако его непроницаемое лицо говорило о многом. Еще
больше сказали его слова, которые услышала только Саманта.
— Луи Семнадцатый не сможет всегда тебя прикрывать, — раздался в ее голове суровый голос. — Здесь и сейчас он в своей власти, но однажды он уйдет. А мы с тобой останемся.
Больше он не прибавил ничего, и на Саманту даже не смотрел,
однако его посыл звучал вполне ясно. Пока что Саманту защищала
власть короля, но когда это прекратится, он более не потерпит ее
строптивости и неповиновения.
Получив высокое назначение, Саманта решительно не знала,
что с ним делать. Она вообще не отдавала себе отчет, кто такой
сенешаль Франции, тем более что в разное время эта должность
имела разное же значение, пока однажды не была упразднена.
Заметив смущение Саманты, Луи XVII улучил минутку и подозвал
ее к себе.
— В последнюю сотню лет, пока их не упразднили, сенешали
Франции занимали первое место среди высших сановников, —
шепнул он. — Сенешали совмещали функции дворцового распорядителя, палатина, а также главнокомандующего в отсутствие
короля. В известном смысле, они были вице-королями. Я давно
назначил тебя своим полномочным представителем. Теперь это
закреплено официально, по всем правилам.
— Главнокомандующего?! — едва слышно ахнула Саманта. — Я же
ничего не понимаю в военном деле!
— Не бойся, я не свалю на тебя такую обузу, — улыбнулся Луи
XVII. — Этим назначением я дал понять, что ты отчитываешься
только передо мной. Останься после Совета. Я найду занятие как
раз для тебя.
Саманта понимающе кивнула и отошла от трона, у которого теперь занимала самое почетное место.
600

Мирские заботы, равно как и подготовку армии призраков,
король оставил себе. Саманте он поручил все отношения с альмеонами. Поручил наедине, когда тронный зал опустел, и там не осталось даже Ларэндима. Формально, тот мог присутствовать и незаметно, однако вряд ли это позволил бы его кодекс чести. В отличие
от демонов, ангелы не опускались до подобных штучек, особенно
когда король настоятельно просил всех удалиться.
— Спроси у Ирменгарды, сумеют ли дриады чем-нибудь нам помочь, — наставлял Луи XVII. — Никто не знает, во что выльется
грядущая битва, и какие последствия она сулит. Я не призываю
дриад участвовать, но было бы неплохо, если они нас подстрахуют. В конце концов, это и в их интересах. Пепельные ангелы в
равной степени угрожают всем.
— А Хаамсгальд? — уточнила Саманта.
— Его не вмешивай. Расспрашивай, но не вмешивай. Похоже,
Бельмегона все еще не в курсе, что вы его освободили. Пусть так и
остается. В отличие от дриад, такую громаду не очень-то спрячешь, — ответил Луи XVII. — Заодно проверишь, чем занимается
Аделаида. Она же подрядилась за ним приглядывать.
Саманта смутилась и порозовела. Не выдержав груза тайн,
после вызволения тролля она призналась королю во всем, не утаив
даже самой незначительной детали. Ей тут же стало гораздо легче,
словно гора с души свалилась. Еще легче ей стало тогда, когда король отнесся с пониманием. Он сказал, что эту кашу заварила не
Саманта. Идея с вампиром лежала на совести Бельмегоны, а заодно, как следствие, и Ларэндима, который проявил попустительство. Саманта же стала заложницей их навязанного решения, и всю
дорогу мучительно выбирала меньшее из двух зол. Сама, не желая
перекладывать этот выбор на его плечи, что само по себе заслуживало уважения.
Узнав про вампира, Луи XVII ничем не выдал ангелу и демону
своей осведомленности. Но выводы сделал. Он придерживался их
и сейчас, в тронном зале, давая поручения своему новому сенешалю.
— Я не знаю, как относиться к Аделаиде, — выразила свои сомнения Саманта. — Она же нам очень помогла. Кроме того, я никак
не забуду ее откровения. О том, как становятся вампиром. Это
было очень выразительно, словно она долго держала все в себе и ее
наконец-то прорвало. Если она не солгала, ее душа сильно страдала. Я не строю иллюзий. Вампиры — это зло, хотя в нынешнем
мире их почему-то романтизируют. Но я не исключаю, что Аделаида заслуживает снисхождения.
После признания Саманты Луи XVII немало передумал. Он
601

долго колебался, неоднократно склоняясь то к одному решению, а
то к другому, но в итоге всякие сомнения отпали. Саманте он ответил незамедлительно.
— Согласен, — кивнул он. — Присматривай, чтобы Аделаида не
переходила границ. Когда все это закончится, я тоже предложу ей
выбор. Либо она его примет и станет служить добру, уж тем способом, каким умеет, либо пусть бежит и прячется. При следующей
встрече пощады уже не будет.
— Вампиры не служат добру, — усомнилась Саманта. — Я буду
рада, если она согласится, однако не очень-то в это верю. Лично я
сумею ее простить, но только если она не продолжит свой кровавый путь.
— Я дам ей выбор. Остальное будет зависеть только от нее, — сурово повторил Луи XVII. — Я тоже умею прощать, однако всепрощение не практикую. В этом мире хватает безжалостных убийц,
военных преступников и прочих негодяев. Аделаиде найдется работа. Либо она найдется нам, чтобы положить конец ее злодеяниям.
— Прикажешь это ей передать? — просветлев, уточнила Саманта.
— Приказываю я только на людях. Положение обязывает. Тет-атет я тебя прошу, — улыбнулся Луи XVII.
Полномочия Саманты подтвердила грамота за подписью короля с королевской же печатью. В материальном свитке не было
нужды, да и таскать таковой бесплотному духу крайне неудобно.
При случае, он исчезнет, а свиток упадет или даже потеряется.
Призрак короля подошел к делу именно как призрак. Взяв призрачный пергамент, уже подготовленный секретарем, он собственноручно начертал на нем свою волю и поставил подпись, а затем оттиснул на призрачном воске призрачную же печать. Этот
документ физически не существовал и не даровал никаких полномочий в мире живых, зато обладал всей полнотой силы среди духов.
— Ступай, — сказал Луи XVII, вручая его своему сенешалю. — И да
пребудет с тобой мое благословение.
Присев в глубоком реверансе, Саманта сунула бумагу за пазуху и
покинула тронный зал. Об угрозе Ларэндима она не сказала королю ни слова. Ему и без того хватало забот. Не стоило его расстраивать.
Благополучно выбравшись из чистилища, Хаамсгальд не скучал. За ним, в пику Бельмегоне, присматривала Аделаида, и делала это вполне на совесть. Тролля разместили в предместье Парижа,
в большом огороженном ангаре, который принадлежал одной из ее
легальных фирм. Там к его услугам оказались огромный, в полсте602

ны, экран, с сотнями телеканалов, интернет с голосовым помощником и даже сотовая связь. Древний, как сами горы, Хаамсгальд
не очень интересовался технологиями людей, однако находил их
довольно забавными. С их помощью он больше узнавал о человечестве, современном мире, а заодно разговаривал с Ирменгардой.
Саманта успела вручить той смартфон. Кроме того, она приладила
видеокамеру у беседки, все на том же острове в Булонском лесу,
который королева дриад сделала своей резиденцией. Это позволяло ей и троллю общаться, чего между альмеонами не случалось с
незапамятных времен.
Когда Саманта пришла в ангар, Хаамсгальд и Ирменгарда
как раз обсуждали последние новости.
— Ага. Вот и наша душенька пожаловала, — усмехнулась королева, заметив объявившегося призрака. — Скажи ей.
— Сказать ей что? — насторожилась Саманта.
— Мы тут с Ирменгардой подумали… — шумно потер нос Хаамсгальд. — Не слишком ли гладко все складывается?
— О чем это ты? — удивилась Саманта.
— Пепельные ангелы. Согласно Бельмегоне и Ларэндиму, они появляются в случайных местах, — неторопливо напомнил Хаамсгальд.
— И что? — не поняла Саманта.
— Да уж больно удачно выходит, — хмыкнул тролль. — Сладить с
ними может только армия призраков, которую — обрати внимание, — призывает французский король. Призывает не где-нибудь,
а именно в Париже, ибо только здесь он и способен это сделать,
благодаря оссуарию и мощному сопряжению с чистилищем. И защищать эта армия будет именно Париж, поскольку где-то здесь
пепельные ангелы и объявятся. Отсюда вопрос: не многовато ли
стечения обстоятельств?
Как правило, что тролль, что дриады ничего не говорили напрямую, если вообще говорили. На сей раз все вышло наоборот.
Хаамсгальд вывалил уйму переменных, объединив их в одну логическую формулу. Пытаясь уяснить ее смысл, Саманта изрядно
озадачилась и попросила разъяснений.
— В идею с армией призраков я, пожалуй, верю. Ирменгарда тоже, — очень серьезно ответил Хаамсгальд. — Проблема в том, что
вряд ли у этой адско-небесной парочки был на примете другой король. Они использовали Луи Семнадцатого, который, по их наущению, созывает души своих подданных. Вот мы с Ирменгардой и
подумали: надо же, какое совпадение! Единственный призрак короля, способный призвать армию призраков, оказывается как раз
в том месте, где ожидается вторжение пепельных ангелов. И отку603

да бы Бельмегоне и Ларэндиму вообще узнать, где оно произойдет?
Уразумев, к чему клонят альмеоны, Саманта помрачнела. В
их рассуждениях прослеживалась прямая логика. Если они были
правы, ангел и демон знали гораздо больше сверх того, в чем их
уже подозревали. Хуже того, не только знали, но и подстроили.
Побледнев, Саманта стиснула кулаки. Такими темпами она решит,
что они подстроили и саму угрозу.
— Не думаю, что они действительно как-то причастны к появлению пепельных ангелов. Во всяком случае, намеренно, — угадала
ход ее мыслей Ирменгарда. — В этом никто не заинтересован.
Другое дело, как все это связано, и особенно между ними двоими.
Вот здесь у нас хватает пищи для размышлений, чем мы, на досуге, с Хаамсгальдом и занимаемся. Благодаря твоим стараниям, у
меня теперь куда меньше забот. Хаамсгальду же и вовсе заняться
особо нечем. Аделаида отлично его устроила, но все же она человек, пусть и вампир. Мировоззрение у нее человеческое. Она плохо понимает, что нужно древнему троллю. Впрочем, ее трудно в
этом винить.
— Кстати об Аделаиде! — оживилась Саманта. — Вы знаете, где
она? Я заходила в ее логово — там теперь ни души.
— Она решила не дожидаться, когда армия призраков вступит в
бой, — объяснил тролль. — Если я правильно понял, она собирается убраться еще до того, как все произойдет.
Аделаида действительно не собиралась ждать, пока разверзнется пустота, а пепельные ангелы возьмутся за Париж. Узнав, к
чему идет дело, она предпочла ускорить свой и без того запланированный отъезд. Получится отразить вторжение или нет, а если
да, то с каким ущербом и последствиями — выяснять это на своей
шкуре она не желала. Масштабы грядущего события, доселе не
имевшего аналогов, делали несостоятельными любые прогнозы касательно исхода. Ни по эту, ни по другую сторону Вуали никто ничего не знал наверняка. Гадать Аделаида не стала. Подойдя к вопросу практично, она решила воспользоваться суматохой и удрать
под шумок.
Крепость покинули быстро. Заведомо предупрежденные, вампиры разработали план эвакуации, которому в кратчайшие сроки
и последовали. Пока Аделаида обустраивала Хаамсгальда, они уже
сворачивали производство и грузили пожитки на корабли. Акции
были распроданы заранее. Легальные фирмы оперативно закрывались, либо частично переводились в другие юрисдикции. Исключение составляли те, что обеспечивали текущие банковские
операции и владение оставшейся недвижимостью. Финансовые
604

потоки мудрено маскировались. На счетах вампиров скопились
немалые суммы, которые они собирались пустить в дело, но не успели. Около девяноста их процентов вывели, а многое забрали с
собой. Не в качестве налички, но и не воздуха в виде ничем не
обеспеченных лже-активов.
Аделаида больше не разделяла тяги людей к золоту. Став
вампиром, она относилась к этому металлу с полным безразличием, однако помнила, что он значит и как котируется. Неслучайно
в ее хайгейтском тайнике водились соверены. Спрятанные в минувшую эпоху, они ожидаемо не утратили ценность и в нынешней. Это был единственный актив, который никогда не терял ликвидности с незапамятных времен. Львиную долю средств, полученных от криминальной деятельности, Аделаида обратила в золотые слитки.
Золото охотно принималось в любом месте, от затерянных
племен до технологичных мегаполисов. Где бы вампиры ни осели,
они легко превратят его в деньги, либо же иные средства по своему усмотрению. Транспорт, недвижимость, акции и прочие материальные ценности тут же появятся как по волшебству, стоит
распечатать заветную кубышку. Для подкупа она и вовсе подходила идеально. При виде слитков, тускло отливавших желтым, у
большинства людей загорались глаза и дрожали руки, был то
уличный бандит или высокопоставленный представитель власти.
Увозя золото в ящиках, вампиры могли быть уверены, что
устроятся в любой точке мира. Этапы производства синтетика они
помнили на память, а уж исполнители и сырье — это всегда найдется. Покидая Париж, они если о чем и сожалели, то о его кипучей ночной жизни и отличной кормовой базе в лице мигрантов.
Аделаиду, впрочем, волновало не только это. Назначив Джулиана
старшим, она поручила ему проследить за отъездом. Сама же
обеспечила прикрытие в виде присмотра за троллем, параллельно
улаживая личный интерес.
Выходя из университета, куда он собирался поступать, Пайк
столкнулся с Аделаидой. Он давно был в курсе, что могущественный вампир разгуливает среди бела дня, но каждая такая встреча
изрядно действовала ему на нервы. Пожалуй, даже больше, нежели его ночные визиты. Сунув руку за пазуху, Пайк нащупал пистолет, заправленный святой водой. Не игрушечный, из магазина, а
специальный, стоявший на вооружении "Серафимов" и врученный
ему профессором Бауэр. Ныне — уже не экс, а снова профессором, получившим место на кафедре при этом самом университете.
Ларэндим посчитал, что там от ученой будет куда больше пользы,
чем в секретных операциях. Точно так же он рассудил и насчет
605

доктора Вудса, пристроив его на серьезную должность в департамент здравоохранения. Вот Пайка он не взял никуда, в том числе
потому, что тот сам не хотел. Не хотел — и на мгновение пожалел,
увидев перед собой красавицу вампира.
— Не бойся, я только поговорить, — сходу заверила его Аделаида,
не желая получать струей на сей раз действительно опасной святой воды.
— Опять? — удивился Пайк, но руку с пистолета не убрал.
— Опять, — кивнула Аделаида. — Идем, тут рядом есть одно отличное местечко.
Студенческое кафе всегда полнилось народом. Отряхиваясь
от снега, смеясь и чихая, с улицы постоянно заходили молодые
люди, одни раскрасневшиеся от мороза, а другие побелевшие от
ветра. Жадно втягивая их запахи, насыщенные живой энергией
юности, Аделаида едва ли не облизывалась, но держала себя в руках. В конце концов, она пришла сюда не за этим, о чем сразу и
выложила, не ходя вокруг да около.
— Что?! — ушам не поверил Пайк. — Уехать с тобой?! Ты что, спятила?!
— Я-то как раз нет, — качнула головой Аделаида. — Я предлагаю
совершенно серьезно.
— Тогда ты воображаешь, будто спятил я! Добровольно поехать с
той, кто даже не скрывает, что собирается меня прикончить! —
показал кукиш Пайк.
— Во-первых, не сразу. Может быть, спустя годы. Я не намерена
испортить такое долгожданное удовольствие, — сверкнула глазами
Аделаида. — Во-вторых, у тебя куда больше шансов протянуть подольше именно в моем обществе. Я-то о тебе позабочусь, в отличие
от твоих покровителей. Поедешь со мной — выживешь наверняка.
Останешься — гарантии не даст даже ваш Ларэндим.
Как обычно, общение с вампиром изрядно огорошивало и тематикой, и подачей информации. С другой стороны, удивляться
этому не приходилось. С такими, как он, досужего разговора в
принципе не ожидалось. Если он заявился, то явно не затем, чтобы обсудить результаты футбольного матча или недавнюю оперу.
— Объяснись! — потребовал Пайк, заведомо не доверяя словам
вампира.
— Глянь на улицу, — предложила Аделаида. — Метель все снегом
заметает. Мороз, каких тут давно не видывали. Ничего странного
не находишь?
— Зима пришла, чего же тут странного, — парировал Пайк. —
Морозная — да, но так иногда бывает. Порой и теплый европейский климат чудит.
606

— Бывает, да не так, — снова блеснула глазами Аделаида. — Климат тут вообще не при чем. В Париже и его предместьях собирается огромная армия призраков. Это из-за нее такие аномальные
холода. Она собирается отразить вторжение пепельных ангелов,
грозящих уничтожить все живое. Результат этого сражения непредсказуем, о чем тебя, разумеется, не известили.
Разинув рот, Пайк лишь захлопал глазами, ошалело уставившись на Аделаиду. Та и бровью не повела. Она выглядела совершенно серьезно, а говорила еще серьезнее. Что бы ни было у нее
на уме, такими вещами явно не шутили. В этом Пайк немедленно
и убедился, когда Аделаида поведала ему, для чего Бельмегона и
Ларэндим затеяли коронацию Луи XVII.
Пепельные ангелы не принадлежали ни к одному из миров.
Они не вернулись на небеса, однако не отправились в преисподнюю, не объявились в мире смертных, но при этом, подобно макресториям, не очутились и в чистилище. Точнее, очутились, только
в своем собственном. В их неопределенном существовании образовалась пустота. Они пребывали в пустоте и в ней брели, ей жили, и не испытывали ничего, кроме бесконечной печали и все той
же всепожирающей пустоты. Утратив былую сущность, они стали
тенью самих себя, своеобразными призраками, сотканными из
пепла. Того, во что обращалось в той далекой битве само мироздание, сжигаемое огнем демонов и вспышками света ангелов. Отсюда, из их исходной сущности, Бельмегона с Ларэндимом и начали
развивать логическую нить.
Необычная природа пепельных ангелов делала их почти неуязвимыми, но именно что почти. Для начала это уже выглядело
неплохо. Скрещиваясь воедино, свет небес и пламя преисподней
поражали их вполне уверенно. Другое дело, где. Произойди такое
в раю, ангелам не понадобилась бы помощь демонов, и наоборот.
В своих мирах они были всесильны. На земле же проблема резко
усугублялась, ибо там возможности небожителей и обитателей ада
ограничивались. Без колоссальных разрушений, сопутствующих
взаимному удару, она выглядела неразрешимой, но именно для
Бельмегоны и Ларэндима.
В мире смертных полновластно распоряжались сами смертные. Иными словами, люди, даже если они об этом не знали. При
всех их слабостях, страстях, пороках и уязвимостях, их наделили
даром самим вершить свою судьбу. Это означало и способность
самим же себя защищать. Во Вселенной не существовало такой
угрозы, которой, так или иначе, человечество не сумело бы противостоять. Это лишало его создание всякого смысла. Свобода выбора не предполагает непреодолимых препятствий, иначе она ап607

риори не существует. Человечество обладало возможностью выдержать любое испытание, если, конечно, додумается, как. И вот с
этим ему вполне можно было помочь.
Идею о том, чтобы бросить на пепельных ангелов живых людей, Бельмегона и Ларэндим отмели довольно скоро. Обычное оружие смертных тут было бесполезно. Следовательно, людей придется снаряжать оружием небес и преисподней, а их не стоило знакомить с такими материями. Кроме того, масштабы операции
предполагали привлечение огромного числа солдат. Элементарная
логика подсказывала, что конспирация тут же рухнет. О существовании ангелов и демонов вскоре узнает вся земля, и тогда затее
с распределением душ придет конец. Столь тщательно оберегаемый, баланс нарушится раз и навсегда. Вуаль утратит всякий
смысл, а за такие дела ни в раю, ни в аду Бельмегону и Ларэндима
по головке не погладят. Следовательно, сама идея была хороша, но
ее требовалось воплотить в некой иной форме. Тогда-то Бельмегона и Ларэндим задумались о призраках.
Люди всегда оставались собой. В этом смысле альмеоны говорили сущую правду. Покинув бренную оболочку, они не теряли
своих особенностей, а лишь видоизменяли их в зависимости от
выбранного пути. Таким образом, армия живых вполне могла заменяться армией мертвых, в чем наблюдались одни лишь плюсы.
Исключая побочные эффекты, призраки были незаметны для
простых людей, которых не требовалось во что-либо посвящать.
Они обладали различными возможностями, похожими на колдовские, а против пепельных ангелов их результативность выглядела
перспективной. И те и другие умерли, став дальнейшим продолжением самих себя, и не находили покоя, что в итоге роднило их
больше, чем кого бы то ни было. А родственные сущности, как
правило, взаимодействовали друг с другом лучше прочих. При
этом пепельные ангелы были чужаками в мире людей, в то время
как призраки все еще имели на него права.
Исходя из природы существ и законов мироздания, замысел
казался осуществимым. Его качественная сторона представлялась
эффективной. Вопрос заключался в количественной. Несколько
призраков ничего не решали. Чтобы отразить вторжение, требовалась целая армия, способная дать пепельным ангелам отпор. Армия с оружием из света небес и пламени преисподней. Хорошенько все обдумав, Бельмегона и Ларэндим согласились, что у этого
замысла наибольший потенциал, и что именно его следует развивать. Оставалась лишь одна загвоздка — где, собственно, призрачную армию взять.
Прекрасно разбираясь, как все устроено, Бельмегона и Ла608

рэндим размышляли исключительно логически. Сами по себе легионы призраков ниоткуда не возьмутся. В мире смертных их насчитывалось довольно много, однако за редким исключением они
обретались в уединении. Собирать их по одному было не легче, чем
ковать клинок из иголок в стогах сена, или же строить песчаный
замок из песчинок, поднятых пинцетом. Сбор, причем, составлял
только половину задачи, ибо призраков еще следовало как-то
удержать. Сложность заключалась в том, что приказам ангелов и
демонов они напрямую не подчинялись. Им требовался некий авторитет — лидер, способный не только призвать их в одно место,
но и повести за собой без всякого дополнительного принуждения.
С учетом известного опыта, Ларэндим мог бы обратиться к
Римскому Папе. История знавала случаи, когда наместники святого Петра созывали воинство, обещая прощение грехов. Лучшим
примером тут служили небезызвестные крестовые походы. Согласно религиозным догмам, эта мера вполне себе работала. Проблема заключалась в том, что работала она на живых. Пусть и глава одной из христианских церквей, Папа не обладал властью над
умершими. Призраки не услышали бы его зов, а кто и услышал бы
— он не имел законной силы. То же самое относилось к любому
живому лидеру, светскому или духовному. Армия зомби, поднятая
колдунами, Бельмегоне и Ларэндиму не годилась, а иных солдат
при помощи людей они получить не могли. Уткнувшись в это препятствие, они довольно быстро сообразили, что для призыва армии призраков им тоже требовался призрак.
Ангелы и демоны обладали отличительной возможностью. На
небесах и в преисподней прекрасно знали, где и какая душа обретается. Они вели их учет с погрешностью около нуля. Располагая
такими сведениями, выявить круг кандидатур большого труда не
составляло.
В отличие от обычных призраков, нужных особ было по пальцам пересчитать. Особ достаточно именитых, чтобы повелевать
многими. Выбор тут не затянулся. Луи-Шарль Бурбон, дофин
Франции, подходил практически идеально. Знакомые с Великой
французской революцией, ее деяниями и последствиями, Бельмегона и Ларэндим были прекрасно осведомлены о судьбе несчастного мальчика. Дворяне, его современники, уже признавали ЛуиШарля королем Луи XVII. Некоронованным, но королем, что Бельмегона и Ларэндим сочли вполне достаточным. К сожалению, этого оказалось достаточно лишь для призраков, которые застряли на
земле.
За пределами мира смертных все было иначе. Там услышать
Луи-Шарля призраки не могли. Они услышали бы только подлин609

ного монарха, коронованного согласно канонам и обладавшего
всей властью помазанника божьего. В том числе властью прощения, искупавшей грехи томившихся в чистилище. А Луи XVII было
за что прощать. Будучи сам жертвой революции, он как никто
другой мог избавить от груза вины за тогдашние деяния; смыть
кровь, жестокость и позор одним лишь своим королевским милосердием. Его право прощения проникало сквозь любые преграды
— даже в кошмары, хранимые макресториями. Парижский оссуарий представал вратами, через которые призрак короля мог призвать огромную армию. Армию, которая наверняка откликнется
на его зов, принесет клятву верности и выполнит любой приказ.
Армию, которая сразится с пепельными ангелами и с высокой вероятностью одержит победу.
Когда теория была разложена по полочкам, настал черед
практической реализации. Уяснив, что Луи-Шарля требовалось
короновать, Бельмегона и Ларэндим начали соображать, как это
сделать. Главная проблема заключалась в том, что он не мог покинуть Сен-Дени. Призрак мальчика появлялся в Лувре, куда его
звала ведьма Шафира, но никак не в Реймсском соборе. Оковы,
связавшие его с усыпальницей королей, требовалось разбить. Способ для этого нашелся, однако вопрос встал за исполнителем. Для
полноценного погребения требовались останки, а где они находились, знал только Жак Флери — могильщик, запертый в чистилище, куда ангелу и демону входа не было. Тогда-то Шафира снова
доказала свою пользу, ради которой ее и сделали вимортусом. Она
предложила выход, сумев подыскать подходящую кандидатуру.
Так во всей этой истории оказалась замешана Саманта. Вслед за
ней туда впутали и Аделаиду, совершенно не интересуясь, нравится ей это или нет.
После коронации, якобы уступая требованию Луи XVII, Бельмегона и Ларэндим рассказали, при чем тут он и пепельные ангелы. Не рассказать-то уже никак не получалось. Помазанному королю надлежало исполнить свою роль, отчего они и посвятили его
в свой замысел об армии призраков. Луи XVII, разумеется, не утаил этого от Саманты, а у той, в свою очередь, все выпытала Аделаида. Не просто выпытала, но и навела свои справки, изловчившись проследить за Бельмегоной и Ларэндимом. Возможности
вампира, его метаморфозы имели свои преимущества. Подслушала она немногое, и не все поняла, однако вполне достаточно, чтобы почуять неладное.
В качестве поля грядущей битвы Париж фигурировал не
спонтанно. Бельмегона и Ларэндим как-то устроили, чтобы вторжение пепельных ангелов произошло именно здесь. Это избавляло
610

их от необходимости перебрасывать призрачную рать и практически полностью исключало всякую прихоть случая. Они не желали
рисковать, когда и где объявятся пепельные ангелы, и сохранит ли
к тому времени армия призраков численность и боеспособность.
Вместо этого они предпочли рискнуть Парижем, чтобы самим
диктовать максимально выигрышные условия. Что при этом станет с самим Парижем, Бельмегона, как и прежде, охарактеризовала крылатой фразой "Цель оправдывает средства", порожденной
не устами людей, а глубинами ада.
Пронюхав, к чему все идет, Аделаида не стала рассиживаться
как наседка на гнезде. Она уносила ноги, не желая приносить себя
в жертву за чужие идеи и наполеоновские стратегии. Насчет подвигов — это к Саманте и прочим добродетельным дурачкам. Вампиры же избавлены от всякой ерунды вроде сердобольности, чести
и героизма. Вот здравого смысла они не лишены. Согласно ему,
Аделаида и уезжала, пользуясь тем, что в поднявшейся суматохе
этого никто не заметит. По той же причине она предлагала Пайку
взять его с собой. Он из тех немногих, кто действительно представлял для нее интерес. Он, и еще один человек, которого она
также хотела бы взять. Что произойдет с остальными — Аделаиде
решительно наплевать, и пусть только посмеют ее винить! Любой,
кто соберется метнуть в нее камень, пусть сперва швырнет его в
этого ангелочка Ларэндима!
Даже после всего, что с ним уже произошло со времен Хайгейта, Пайк пребывал в смятении. Опять. Слушая Аделаиду, он
начисто забыл про заказанный кофе. Уставившись на нее, будто
видел впервые, он пытался хоть как-то сориентироваться в оглушительных новостях. Привычная реальность, где и без того хватало аномалий, начинала представляться запутанным кошмаром.
— Это какой-то бред, — только и пробормотал он.
— Если бы, — скривила губы Аделаида. — Я бы и сама не поверила, не окажись завязана в этом по уши.
— Саманта знает? — озаботился Пайк.
— У нашей святоши свои представления об устройстве мира, —
фыркнула Аделаида. — Она уже дважды пыталась меня прикончить, а потом опять просила о помощи. Признаться, мне это надоело. Пусть разбирается со своими проблемами сама. Я ей скажу
— и мне же выйдет боком. Нет уж, благодарю покорно.
— Так нельзя! Надо ей сообщить! — разволновался Пайк.
— Зачем? Чтобы эвакуировать Париж? — сразу перешла к сути
Аделаида. — Я полагаю, Ларэндим об этом уже думал. Если он на
это не пошел — с его-то возможностями, — то уже и не пойдет.
Саманта наверняка поднимет скандал, который лично мне аук611

нется. У Бельмегоны и так предостаточно оснований иметь на меня зуб. Еще не хватало, чтобы они заимели его оба.
— Тогда зачем ты мне все это рассказала? — всплеснул руками
Пайк.
— Чтобы ты уехал, — напомнила Аделаида. — Не хочешь со мной
— просто уезжай. Куда-нибудь подальше. И пережди. Если я права — спасешь свою жизнь. Если нет, чего ты теряешь?
В голове у Пайка был тот еще гул, но мало-помалу он пришел
в себя. Когда он снова начал мыслить рассудительно, поведение
Аделаиды перестало казаться странным. Она апеллировала к
здравому смыслу, однако сама действовала несколько иррационально. Откровенничая с Пайком, она не могла не предвидеть, что
тот вряд ли послушается и так запросто уедет, причем никому ничего не скажет. И все же она здесь, но почему? Ответ крылся в
природе вампиров. Они не отступались от своих жертв и всегда
доводили дело до конца, чем неоднократно пользовались охотники. Это был их своеобразный пунктик, переступить через который
они оказывались не в силах. Аделаида не оставляла попыток добраться до Пайка, не мытьем, так катаньем. Его гибель явно не
входила в ее планы, а прямой захват сулил необратимую потерю
снисхождения, до сих пор исходившего от Саманты и ее нового
окружения. Вот она и прибегла к уговорам, выложив на стол козырь апокалипсиса.
Соображая, как лучше поступить, Пайк принял соломоново
решение.
— Расскажи обо всем Саманте. Расскажи, что тебе известно, и тогда я уеду, — предложил он. — Не с тобой, но уеду.
В целом, он не лукавил. Если все настолько серьезно, он действительно покинет Париж, не забыв прихватить Вудса и Бауэр, однако Саманта не должна остаться в неведении. Само собой, Пайк
известит ее и сам, но лучше бы Саманте услышать все из первоисточника. Вампир мог знать гораздо больше, нежели сейчас сказал.
— Мне это не нравится, — нахмурилась Аделаида. — Для меня это
очень опасно. Твоя Саманта меня, может, и не тронет, но и защитить от Бельмегоны с Ларэндимом не сумеет.
— Или так, или никак! — отрезал Пайк.
На лице Аделаиды отразилось сомнение. Мерцая глазами, она
оценивала реакцию Пайка. Она отметила, что добилась определенного успеха, и теперь прикидывала, удовлетвориться им, чтобы
не спугнуть, или надавить.
— Хорошо, — помолчав, кивнула Аделаида. — Только дай мне слово, что уедешь. Прямо сейчас ты отправишься домой, соберешь
вещи и оставишь Париж. А лучше бы и Европу.
612

— Э, так не пойдет! — возразил Пайк. — Я не могу так сразу все
бросить! У меня, знаешь ли, дела. Работа, университет, друзья…
Мне потребуется время.
— Самое позднее, завтра. Или так, или никак! — вернула ему шайбу Аделаида. — Дай слово, или я тебя загипнотизирую. Со мной ты
после этого не уйдешь, но и Саманте ничего не расскажешь.
Немного поколебавшись, Пайк пообещал. В конце концов,
может же он позволить себе небольшие каникулы? Отправиться
куда-нибудь в Марсель или даже на Мартинику. Отдохнуть, совмещая приятное с полезным, пока тут все не уляжется.
— Значит, договорились, — чарующе улыбнулась Аделаида. — Это
хорошо, потому мне надо успеть еще кое-кого навестить. Иди, собирайся. Саманту я найду сама.
Глядя глаза в глаза, она удостоверилась, что Пайк не лжет. Как
вампир, отведавший крови жертвы, она это определять умела.
Похлопав его по руке, она ощутила приятное тепло, облизнулась и
быстро покинула кафе, хотя бы частично добившись своего. Ушел
и Пайк, так и не притронувшись к остывшему кофе. Спеша домой, он одновременно набирал номер на смартфоне.
Как правило, дозвониться до Саманты не удавалось. Она не
пренебрегала современными технологиями, однако телефон обычно не носила. Она ведь была призраком. Исчезая, она утрачивала
материальную форму, а вместе с ней и любые физические предметы, падавшие где придется. Так никаких телефонов не напасешься, не говоря уже о СИМ-картах, да и мало ли, кто их найдет. И
все-таки несколько номеров у нее имелось, на один из которых
она ответила.
— Ты где? Надо поговорить! — обрадовался Пайк, услышав ее голос.
Откликнувшись, Саманта избавила его от необходимости разыскивать ее через Вудса и Бауэр.
— Это срочно? — обеспокоилась она, почувствовав в его интонациях значительное напряжение.
Сидя в ангаре у Хаамсгальда, она как раз держала совет с ним и
Ирменгардой.
— Очень. Это насчет Аделаиды. И это не телефонный разговор, —
отрывисто сообщил Пайк.
— Скоро буду. Встретимся у тебя дома, — ответила Саманта, и
ждать себя действительно не заставила.
У Пайка хватило ума сделать запись. Про кофе он забыл, но
не про кнопку в приложении на смартфоне. Все сказанное Аделаидой сохранилось в файле, который он и включил Саманте. Та
обратилась в слух, а Пайк лишь отпускал короткие комментарии.
613

Слушая вампира, она неоднократно менялась в лице, а когда запись кончилась, стала покусывать на мизинце ноготь.
— Мне кажется, или ты не выглядишь удивленной? — отметил
Пайк. — Расстроенной, возмущенной и даже разгневанной, но не
удивленной.
— Так и есть, — кивнула Саманта. — Я только что от Ирменгарды
и Хаамсгальда. Это очень древние и мудрые альмеоны. Что-то такое они как раз и предполагали, и на сей раз поделились своими
соображениями со мной. Как с заместительницей короля. Все-таки
должность сенешаля Франции имеет свои преимущества.
— Сенешаля Франции?! — округлил глаза Пайк.
— Ах да, ты же еще не в курсе, — порозовела Саманта. — Меня
Луи Семнадцатый назначил. Шуму было!.. Однако вернемся к делу. Боюсь, я вынуждена согласиться с Аделаидой. Улаживай свои
дела — и утренним поездом дуй из Парижа. Я надеюсь, не все настолько плохо, но нам лучше подстраховаться. Ты давай собирайся, а я пойду извещу короля. Аделаида сообщила, как с ней связаться? Я полагаю, он лично захочет ее выслушать. Окажет ей такую честь, раз речь про эвакуацию Парижа.
— Она сказала, что сама тебя найдет. Черт. Похоже, она была права. Заваривается очередная каша, — расстроился Пайк.
— Аделаида, конечно, вампир, но голова у нее на месте. Мне бы
такую. Жаль, что она не на нашей стороне, — вздохнула Саманта.
— Включи запись еще раз. Мало ли, что я упустила.
Вторично прослушивая откровения Аделаиды, Саманта уделяла внимание менее примечательным деталям. Даже отвлеченные
от темы, они тоже представляли интерес, поскольку вампир — не
сплетница соседка, и обычно ничего просто так не говорил. Слушая вместе с ней, Пайк не нашел на записи ничего особенного,
однако у Саманты оказалось иное мнение.
— Постой! — вдруг заволновалась она. — Включи еще раз! Там, где
Аделаида говорит, что хотела бы взять тебя с собой!
Перемотав, Пайк включил, где просили, и увидел, как у нее вытянулось лицо.
— Ты слышал?! — выдохнула Саманта.
— Что именно? — не понял Пайк.
— Аделаида упоминает еще кого-то! Кого-то помимо тебя! И после
вашей встречи собирается кого-то навестить! — лихорадочно блестя глазами, воскликнула Саманта.
— Да? Может и так. И что с того? — недоумевал Пайк.
— А то! Кажется, я знаю, кого она имела в виду! — побледнела Саманта, и опрометью выскочила из комнаты.
Как современный мегаполис и столица Франции, Париж был
614

очень большим городом. Пересечь его на автомобиле иногда представлялось той еще задачей. Уличные пробки все значительно усложняли, непредсказуемо увеличивая время в пути, а порой и
превращая его в настоящий ад. Будучи призраком, Саманта не
зависела от физических препятствий, но ее машина, выделенная
королем, проезжать их насквозь не умела. Подолгу застревая на
светофорах, она мерно тарахтела мотором, и это закручивало Саманте нервы. Кусая губы, она ерзала на сиденье, будто его нагревали изнутри. Вероятно, примерно так себя и чувствовала Аделаида, когда ходила по полу из адского пламени. Ох уж эта Аделаида!.. Обычно соблюдавшая приличия, Саманта крепко выругалась,
стараясь разгадать планы вампира.
С Пайком все выглядело относительно безобидно. Хоть и молодой, он все же был взрослым человеком, как душой, так и телом.
Обученный противостоять Аделаиде, он умел оказывать ей должное психологическое сопротивление. Его так просто не возьмешь,
и с собой не прихватишь. Конечно, Аделаида могла применить и
силу, однако лишнее внимание ей было ни к чему, а именно его
она бы и заполучила, утаскивая бесчувственное тело посреди Парижа. Подкараулить его в укромном месте? Возможно, но на Пайка распространялась очень серьезная протекция. Пренебречь ей
открыто Аделаида не осмелилась, из-за чего, вероятно, и вступила
в столь необычные переговоры. С другим же человеком все могло
выйти иначе. С тем, кого она упоминала, ставя Пайка в один ряд
с кем-то вторым.
Кандидатур на ум приходило весьма немного. Вампиры лишены обычных человеческих привязанностей. У них свой интерес,
определить который не так уж и сложно. Даже Париж не изобиловал людьми, способными привлечь особое внимание такой, как
Аделаида. Если же поискать среди общих знакомых, вывод напрашивался сам собой.
— Долго еще?! — теряя терпение, воскликнула Саманта.
— Впереди авария. Похоже, еще постоим, — отозвался водитель.
Чертыхнувшись, Саманта сбросила физическую форму и не открывая дверцы выскочила из машины. Припомнив, как носилась
по норвежскому лесу, она ступила на тротуар, набрала скорость и
побежала на пределе возможностей.
Путь до дома Ленни показался длиной как до Луны. Взлетев
по лестнице, Саманта ворвалась в его квартиру с такой энергией,
что раскидала вихрем различные предметы. Так проявлялось присутствие, если призрак был чрезвычайно возбужден.
— Ленни! Ленни! Ты здесь?! — звала Саманта, совершенно не заботясь, что ее услышат и те, кто о существовании духов до сих пор
615

не подозревал.
— Он ушел, — отозвался вместо мальчика Гармель.
Выбравшись из-за шкафа, домовой шикнул на разоравшуюся Саманту.
— Когда?! Куда?! — и не подумав успокоиться, едва не затряслась
та.
— Откуда я знаю? Я же не зрячий, как он, — пожал плечами Гармель. — Ему кто-то позвонил, и он ушел погулять.
Метая гром и молнии, Саманта понеслась на улицу.
Отсутствие сотового телефона дало о себе знать. Став бесплотной, Саманта быстро преодолела людные улицы, однако теперь осталась без связи. Позвонить Ленни она банально не могла.
Впрочем, это еще бабушка надвое сказала. Озаренная идеей, Саманта огляделась и подскочила к одинокому прохожему. Держа в
ладони смартфон, он сосредоточенно что-то там высматривал, но
только до тех пор, пока не узрел перед собой призрака. Жуткого,
распустившего волосы, истошно верещавшего призрака. Эффект
был достигнут незамедлительно. До чертиков перепугавшись, прохожий выронил смартфон и бросился наутек, оглашая окрестности пронзительными воплями. Смартфон не упал и не разбился.
Материализовавшись, Саманта подхватила его налету, и тут же
набрала номер Ленни, известный ей на память. Ее выходка была
безобразной, однако терзаться муками совести она будет потом.
Гудки казались вечностью. Аж приплясывая от волнения,
Саманта выглядела не намного лучше, нежели тогда, когда пугала
случайного бедолагу. Прохожие смотрели на нее как на черта и
старались побыстрее уйти, кто куда.
— Алло? Кто это? — послышался в телефоне голос Ленни.
Его неоднократно учили не отвечать на неизвестные номера, но
он, к счастью, опять пренебрег этим правилом. Возможно, юный
медиум просто чувствовал, когда можно снимать трубку, а когда
нет.
— Ленни! Это я! Ты где?! — стараясь не орать, выпалила Саманта.
И тут же побежала к ближайшему скверу, ибо мальчик, судя по
ответу, был именно там.
Страшная сцена предстала еще издали. Усадив Ленни на
скамейку, Аделаида приникла к его шее и пила кровь. Она действительно брала свое. Поспешно уезжая, она не собиралась оставлять облюбованную жертву. То, что ей не удавалось взять с собой,
она получала на месте, прекрасно зная, что сюда уже не вернется.
На Ленни она зарилась давно, и вот теперь наконец-то наслаждалась его юной, полнившейся энергией жизни уникальной кровью.
— И-и-и-и! Я убью тебя, чудовище! — даже не закричала, а
616

взвизгнула Саманта, и тигрицей бросилась на вампира.
Ее сияние полыхнуло так, что затмило собой дневной свет, а любой, кто смотрел на него, невольно прикрывал глаза.
Кажется, Аделаида что-то кричала. Отпрянув от Ленни, она
выставила руку перед собой, словно надеялась остановить свою
неминуемую смерть. Что-то кричал и Ленни — должно быть, от боли, страха или чего в таком роде. Саманта это не воспринимала.
Перед ее глазами стоял лишь вампир, прильнувший к шее ребенка, и алая кровь, сочившаяся по его губам. Внезапно ее сознание
пронзила яркая вспышка. Практически добежав, Саманта остановилась, будто ее ноги приросли к земле. Она по-прежнему не слышала Аделаиду и Ленни, и никак не реагировала на их попытки ее
усмирить. Она вообще не реагировала ни на что из окружающего
мира. Она ВСПОМНИЛА! Вспомнила, кем была, и что произошло в
ее давно ушедшей жизни.
Саманта Уинфилд — так ее звали. Детский приют, примостившийся на окраине Лондона, составлял всю ее жизнь. И сама
рано осиротев, свое небольшое состояние, все свои силы она направила на детей. Тем, кто не мог рассчитывать на родственников, и у кого не было ничего, кроме утлой постели и жидкой похлебки, не способной накормить и собаку. Дети в приюте не жили
— они там медленно умирали, пока в их печальную судьбу не
вмешалась двадцатидвухлетняя Саманта.
Времена были суровые. В средневековье, в тот далекий шестнадцатый век, люди не очень-то заботились о ближних, хотя
христианская вера со всех амвонов проповедовала обратное. Никому не нужные, бедняки выживали уж как могли. Или умирали,
где придется. Взрослый или ребенок — разницы никто особо не
делал, хороня их трупы словно никчемные, забитые мусором мешки. Смертность в детском приюте зашкаливала, и Саманта, не
щадя себя, постаралась исправить это ужасающее положение.
Опыт ухода за детьми у Саманты был. После смерти родителей она жила со старшим братом и его семьей. Жена брата ее недолюбливала, полагая, что эта девчонка отбирает кусок хлеба у ее
отпрысков. Она была довольно резка и не всегда справедлива, но
зла все-таки не делала. Саманта заботилась о ее сыновьях, мал мала меньше, и старшей дочери, не отличавшейся здоровьем. Дети к
ней искренне привязались, и матери было трудно шпынять их любимую няньку, да еще почем зря.
В этой семье Саманта и выросла, однако смерть опять нанесла свой неумолимый визит. Сначала чахотка погубила ее брата и
младшего племянника. Затем поразила его жену. Уже тяжело
больная, она завещала Саманте все хозяйство, лишь бы та позабо617

тилась о ее захворавших детях. Саманта сдержала обещание, но
над смертью была не властна. С промежутками в несколько месяцев, она забрала всех, кроме нее самой. Оставшись в одиночестве,
Саманта горько оплакала несчастную семью, а затем целиком и
полностью посвятила себя сиротскому приюту.
На скудное жалованье надзирательницы трудно было прожить и одной. Прекрасно это понимая, Саманта выкручивалась,
как могла. На то, что досталось ей по наследству, она открыла при
приюте лавку, где торговала шитьем и всяким рукоделием. Дела,
худо-бедно, шли, ибо старалась она на совесть, а весь доход обращала в пользу детей. Дети ей и помогали, хотя их никто никогда
не принуждал. Им ведь хватало и своих забот, щипать корпию или
паклю, ибо в приюте никого даром не содержали. Они видели, как
старается ради них добрая мисс Уинфилд, и пожинали плоды их
общих трудов.
Престарелый попечитель — джентльмен в глубоких летах, —
относился к Саманте со снисхождением. Отнюдь не жестокосердный, он позволял ей заботиться о детях, если на это уходили не
приютские деньги. Без лишних трат, его заведение производило
на власти отличное впечатление. Было бы просто несуразно мешать Саманте вкладывать в него свое время и средства. С учетом
его позиции, Саманте не мешали и другие надзирательницы. Она
не просила их следовать личному примеру. Она лишь настаивала,
чтобы те не были жестокими, и всегда вступалась за своих воспитанников, если они терпели несправедливость.
Голод остался в прошлом. Благодаря Саманте, дети редко оставались без нормальной еды. Их пища была скромна, но питательна, и на их щеки вернулся давно утраченный румянец. Они
перестали болеть. У каждого на постели появилось теплое одеяло, а
в спальне больше не разгуливали сквозняки. Плотники заделали
щели и подлатали крышу, прежде регулярно протекавшую. Трубочисты следили, чтобы исправно топившаяся печь не чадила и не
отравила сироток угарным газом. Лавочники не поставляли испорченные и тем более протухшие продукты. Детская одежда исправно заштопывалась и обновлялась. Смертность в приюте снизилась на порядок. Хлопоча как наседка, Саманта души не чаяла в
своих одиноких, никому кроме нее не нужных крошках, и дети
щедро платили ей той же монетой. Они обожали свою мисс Уинфилд, и трогательно за ней ухаживали, если той случалось заболеть.
Маленькое чудо, кропотливо выстроенное в этом жестоком и
несправедливом мире, рухнуло буквально в одночасье. Внезапно
дети снова начали хворать. Они бледнели и чахли, становились
618

вялыми и угасали прямо на глазах. Саманта выкладывалась, как
могла, стараясь поставить их на ноги, но все ее усилия не приносили результата. Она растратила почти все деньги, переведя детей
на усиленное питание, приглашая врачей и покупая лекарства —
не помогало решительно ничего. Заливаясь слезами, Саманта почти не спала, начиная терять одну свою крошку за другой. Она
приходила проведать их во время сна, поправляла одеяла, сидела
возле постелей и всячески старалась понять, что за неведомая напасть поразила приют.
Прозрение пришло одной ненастной ночью. Войдя в общую
спальню, в утлом свете свечи Саманта увидела чью-то фигуру,
склонившуюся у дальней кроватки. Он был там. Тот, кто не отбрасывал тени, и по чьему подбородку стекала теплая кровь. Кровь
только что отнятой жизни. Саманта не испугалась. Не помня себя,
она ринулась на убийцу, мучителя своих дорогих детей. Тот не
стал ретироваться. Хорошо одетый, выглядевший как лорд, внешне он походил на благородного джентльмена, но внутри него клубилась тьма. Гнусно улыбаясь, с дьявольским огнем в глазах он
даже не попытался отступить и раствориться в тенях. Поднявшись от детского тельца, он встретил подбегавшую, отчаянно кричавшую Саманту, и она умолкла навсегда.
Смерть пришла не сразу. Сдавив горло будто тисками, стальная хватка лишила Саманту крика и дыхания. Кровожадное чудовище не оставило ей и шанса, но все же в памяти сохранились последние мгновение угасавшей жизни. Остатками сознания Саманта увидела, как монстр склоняется над ее содрогавшимся телом.
Его глаза источали неземной свет. В них пылала жажда убийства
и неописуемое торжество. Он не пил ее кровь — он умерщвлял досадную помеху, испытывая очевидное удовольствие. Свой рукой,
способной смять и железо, он задушил ее, наслаждаясь каждым
мгновением этого процесса.
Дети не пробудились, погруженные в странный тяжелый сон.
Похоже, чудовище обладало какой-то властью, позволявшей ему
усыплять свои жертвы и действовать без помех. Ничего не услышали и надзиратели, а если и услышали, то не покинули постель.
Никто не пришел Саманте на помощь. Ее недолгие крики остались
без ответа, и в спальне сирот стояла зловещая тишина. Она умерла, не в силах дать отпор своему убийце, но перед смертью увидела, как его тело внезапно выгнулось, словно пронзенное со спины.
Его страшная хватка разжалась. Саманта упала, проваливаясь во
мрак, а следом упало на нее и чудовище. Последнее, что она запомнила — красивую, изысканно одетую женщину, возникшую
над их телами. Саманта ее узнала. Узнала ту, кого иногда видела
619

среди знати, и кто пару раз посещал ее приют, играя в благотворительность. Это была влиятельная светская дама Аделаида Найтингейл.
Саманта пришла в себя на скамейке. Присев рядом с ней,
Ленни обеспокоенно теребил ее за руку и заглядывал в глаза. Аделаида стояла рядом; прямо за мальчиком, на всякий случай используя его в качестве преграды. Заметив, что взгляд Саманты
прояснился, она тут же воззвала к ее возвращавшемуся сознанию.
— Я перекусывала нитку. Ты все неправильно поняла, — объяснила она свой жест, приведший призрака в ярость.
Саманта машинально посмотрела на шею Ленни и убедилась, что
на ней не было ни царапины. Вампир не пил его кровь. Пользуясь
острыми зубами, он не придумал ничего лучше, как по-своему
подправить ему воротник рубашки.
— Ты была там. Была той ночью в приюте, — прошептала Саманта побелевшими губами. — Вот откуда я тебя знаю.
— Я так и поняла, что ты вспомнила, — отозвалась Аделаида. —
Аналогия с укусом ребенка пробудила твою память. Раз ты сейчас
на меня не кидаешься, значит, ты вспомнила и то, что это не я
убивала твоих сирот.
— А кто?! — вопросила Саманта, впиваясь в нее вспыхнувшими
глазами.
— Ленни, милый, сядь на другую скамеечку, — попросила Аделаида. — Нам с доброй волшебницей надо поговорить.
История далекого прошлого и впрямь была не для детских
ушей. Ленни до сих пор не знал, что его опекает не волшебница, а
призрак, и что красивая тетя, умевшая обращаться в кошку —
самый настоящий вампир. Тем более ему не стоило знать, что и
как их связывало.
— Я немного приврала, когда уверяла, что вампиры избегают
осушать детей, — несколько необычно начала Аделаида. — Этого
избегаю персонально я. Как следствие той ночи. Иные же их очень
даже любят.
— Тогда что ты делала в моем приюте? — не без труда спросила
Саманта.
— Я пришла туда не за твоими детьми. Я пришла туда за тем, кто
пришел за детьми, — еще необычнее продолжила Аделаида.
— Кто пришел, и почему ты пришла за ним?! — стиснула кулаки
Саманта. — Говори яснее!
— Это был очень древний и могущественный вампир. Я знала его
под именем Даглас Кроули. Лорд Даглас Кроули. Разумеется, оно
оказалось вымышленным, — неторопливо произнесла Аделаида.
— И что же вас связывало? — прищурилась Саманта, вперившись
620

в нее очень недобрым взглядом.
Аделаида ответила не сразу. Было видно, что слова даются ей
с немалым трудом. Они бередили воспоминания, о которых она,
вероятно, и думать не хотела. Не исключено, что по этой причине
она и помалкивала, до сих пор не желая просвещать Саманту.
— Этот мерзавец меня убил. Он обещал, что изменит мою жизнь к
лучшему, уймет мою боль, и я навсегда забуду о страданиях. Перестану быть той, кем я была, — прервав, наконец, молчание, негромко продолжила Аделаида. — Ирония в том, что он не так уж и
солгал. Он просто морочил мне голову, чтобы протянуть свое удовольствие подольше. Он выпил мою кровь до капли и ушел, бросив
мой бездыханный труп. Тогда я и стала такой.
— А при чем тут приют? — опешила Саманта.
— Нет на свете фурии страшнее, чем преданная женщина, — холодно отозвалась Аделаида. — Я не могла отомстить ему открыто.
Я была юна, а он невероятно силен. Я следила за ним, и проследила до сиротского приюта, где уже бывала прежде. Он был слишком
увлечен, осушая детей. Я выжидала момент. Твое появление оказалось кстати. Когда он схватил тебя, то потерял всякую осторожность и не замечал ничего вокруг. Я выскочила из своего укрытия
и убила его на месте.
Аделаида Найтингейл происходила не из дворянской семьи,
но и простолюдинкой не была. Она была незаконнорожденной.
Устраивая судьбу дочери, мать обратилась к родственникам ее
знатного отца, скончавшегося где-то на континенте. Разумеется,
неофициально. В случае скандала, лорды уж точно закрыли бы перед ней свои двери, а так оставались шансы на снисхождение. К
ее великой радости, один из них действительно откликнулся. По
отцу он приходился Аделаиде дядей. Поглядев на десятилетнюю
девочку, уже на тот момент отличавшуюся красотой, он проявил
изрядную щедрость, покупая для нее обновки, а затем и вовсе
пригласил жить к себе.
Мать с готовностью согласилась на переезд, полагая, что на
небосводе ее дочери зажглась счастливая звезда. Быть принятой в
доме лорда по тем временам означало многое — практически все,
даже если у него была не самая лучшая репутация. О дяде ходили
слухи как об одном из самых отъявленных распутников, но мать,
чей разум затмевали связи и богатство, не принимала их во внимание. И совершенно напрасно. С тех пор Аделаида действительно
ни в чем не нуждалась. При этом к четырнадцати годам она познала такое, чего не всегда известно и зрелой замужней женщине.
Лишь к XXI веку человечество, более-менее, прозрело. За
нравственное здоровье детей взялись всерьез, стараясь охранять
621

от преждевременных посягательств. Не везде, конечно, и не всегда, но все-таки взялись, а прежние нравы и обычаи стали считаться преступными и недопустимыми. К таковым относилось и
замужество в четырнадцать лет, что по прежним временам никого
не удивляло. Более того, в дворянской среде оно было очень даже
распространено, и этот нежный возраст считался отнюдь не самой
низкой планкой. Проживая под крышей растлителя, Аделаида
хлебнула всего, что вообще возможно. Когда ей пошел пятнадцатый год, она могла бы потягаться со многими светскими куртизанками. Куртизанкой она и стала, сочетая пороки высшего общества с его утонченностью и богатством.
Поруганный цветок увядает, в лапах сластолюбцев любое
нежное создание превращается в выгребную яму. Испорченная
лично дядюшкой, Аделаида прошла через многое, став игрушкой
гнусных страстей. Однако она не увяла, не утратила свою юную
красоту. Наоборот — с каждым годом она расцветала все больше,
пленяя тех, кто прежде пленял ее. Первым рабом ее чар оказался
сам дядюшка. Он уже не приходил к Аделаиде как хозяин, обучая
разным мерзостям и вытворяя все, что вздумается. Он искал ее
благосклонного внимания, не требуя, а покупая и заискивая. Искали его и другие, очарованные молодой красавицей. Друзья и
знакомые дядюшки, прежде они забавлялись с ней как с вещью,
но теперь Аделаида завладела их сердцами. Они пылали страстью,
еще более ослепляющей, нежели раньше. Они осыпали ее золотом,
приглашали в свои дома и вводили в светские салоны. Всем было
известно, что Аделаида куртизанка, но она была куртизанкой
высшего уровня. Среди ее ухажеров оказались такие персоны, что
в обществе предпочитали об этом молчать. Ни один салон не осмеливался закрыть перед ней свои двери, и не было такого случая,
чтобы кто-то не прислал ей приглашение на бал.
Искусство обольщения Аделаида постигла в абсолюте. Она
очаровывала взглядом выразительных глаз, доводила до дрожи
легким прикосновением точеных пальцев. Красивая и грациозная,
она никого не оставляла равнодушным, и умело пользовалась своим неотразимым обаянием. Ведь ко всему она оказалась еще и
умна. Не чета светским дурочкам, она была очень образована, с
толком использовав библиотеку дядюшки, и это эффектно дополнило ее доставшуюся от природы голову. Дьявольски обворожительная и чертовски расчетливая, Аделаида царила, обрастая армией воздыхателей, и легко похищала их сердца, заставляя исполнять любую свою прихоть. Только ее собственное сердце было
мертво. Мертво еще до того, как она стала вампиром. Заледеневшее и разбитое, оно не выдержало всех этих испытаний. Вот ум
622

Аделаиды выдержал и заострился, но сердце остыло и погибло.
Аделаида ненавидела тех, кого покоряла. Она видела насквозь все их страсти; знала, как и куда надавить, и что надо сделать, чтобы очередной мужчина стал ее рабом. Она повелевала
этими светскими зазнайками, могла заполучить любого, и купалась в роскоши, порожденной их щедрыми дарами. Она внушала
пламенные чувства, заставлявшие ее жертвы терять голову, но
сама их не разделяла. Чем краше становилась Аделаида, тем сильнее действовали ее чары, но тем слабее трепетал в ее груди огонек
подлинной жизни. Теплая на ощупь, внутри она была холоднее
льда, и не ютилось там ничего, кроме ненависти, тоски, отчаяния
и боли. Нежная цветущая душа впитала худшие пороки и стала
чернее мрака. Воздушные замки Аделаиды разбились в двенадцать лет. Их хрустальные обломки иссекли ее душу, заставили
стонать и кровоточить до конца ее дней. Прихотью случая, эта
боль придала ей сил, уверенности идти по жизни с гордо поднятой
головой, покоряя сердца и обретая над ними невиданную власть.
Она же, в конечном счете, превратила ее в вампира.
Аделаида сохранила материнскую фамилию — Найтингейл.
Она так и не вышла замуж, даже для того, чтобы обрести титул.
Она предпочла остаться одинокой и независимой. Это всех устраивало. Ее статус элитной куртизанки открывал перед ней любые
двери, но без всяких обязательств по обе стороны. Обретя прочное
положение, завоеванное чарами и состоянием, Аделаида пребывала на пике своей красоты и пленительного могущества, когда в ее
жизни появился лорд Даглас Кроули. Привлеченный молвой, он
захотел взглянуть на царицу сердец, и сам положил на нее глаз.
Как оказалось, по-своему.
Лорд Кроули был очень обходительным и щепетильным — не
чета другим распутникам и сластолюбцам. Его ненавязчивость отлично сочеталась с остроумием и изысканными манерами, а от
романтичности веяло лучшим из воспетых поэтами эпох. Он делал
Аделаиде утонченные знаки внимания и стал ухаживать за ней
так, как не делал никто другой. Не делал с тех самых пор, как ее
поруганные мечты обратились в пепел. Вообще никто никогда не
делал. Аделаида не то чтобы прониклась чувствами. Ее помертвевшее сердце уже не испытывало трепета и любви, однако в ее
душе зародилась надежда на что-то иное, нежели трон самой
обольстительной куртизанки. Быть может, даже на брак, в котором она найдет хотя бы призраки своих воздушных замков. В
конце концов, она допустила лорда Кроули до своего будуара,
причем без всяких подношений. Тот осыпал ее куда щедрее, нежели остальные — он дарил ей искреннее внимание. И до самого
623

конца она так и не поняла, с кем имеет дело.
Внушая ложные надежды, обещая избавить от страданий,
лорд Кроули — он же могущественный вампир, — лишь упивался
своей жертвой. Он сознательно продлял ее мучения, вызывал в
душе несбыточные чаяния и сам же их губил, испивая капля за
каплей, до последнего трепета уходившей жизни. Ему нравилось
осушать эту красавицу, внушавшую неодолимую страсть мужчинам и даже женщинам, но только не ему. Над ним Аделаида была
безвластна. Он же обрел над ней полную власть. От природы крепкая, Аделаида продержалась очень долго, насыщая своего убийцу
и мучителя, однако бесконечно так продолжаться не могло. Рано
или поздно, жертва вампира неизменно находила свой закономерный конец. Аделаида испустила последний вздох, и тут же была брошена лордом Кроули как ненужная кукла. Он даже не уложил ее аккуратно на постель, а просто ушел, оттолкнув бездыханный труп. И совсем не обрадовался, когда увидел Аделаиду вновь.
Вернувшись нежитью, Аделаида не сразу поняла, что с ней
произошло, а когда осознала, то попыталась найти своего убийцу.
Ей помогала связь, которая устанавливалась между вампирами, и
которая вела ее образами в сознании. Разыскивая лорда Кроули,
она надеялась, что тот научит ее новой жизни, станет наставником и верным другом. Ее надежды разбились еще болезненнее,
нежели предыдущие.
Кроули чувствовал, что его преследуют, и решил положить
этому конец. Соизволив встретиться с Аделаидой, он заявил, что
не желает ее видеть. Он очень древний вампир, а до сих пор потому и жив, что хранит инкогнито и ни с кем не поддерживает
отношений. Он не желал, чтобы Аделаида стала такой же, как и
он, но раз уж так вышло, пусть себе живет, только с одним условием. Она забудет о нем раз и навсегда, а если однажды осмелится о себе напомнить, как-то скомпрометировать его существование, Кроули без колебаний отправит ее прямо в ад.
Аделаида приняла решение в тот момент, когда была отвергнута своим убийцей, выставлена за дверь как надоевшая собака.
Она не просила делать ее вампиром, хотя на дар пепельного ангела согласилась сама. Она вообще предпочла бы никогда не встречаться с Кроули, но раз уж так случилось, то хотя бы вторично не
оказываться ненужной вещью в мусорном ведре. А ее снова предали. Ей снова забавлялись, словно игрушкой, и снова сделали
жертвой жестокой судьбы. Тогда, у дядюшки, Аделаида нашла в
себе силы выстоять всем наперекор. Не просто выстоять, а и повернуть обретенное искусство против своих мучителей. Так она
поступила и на этот раз. Кроули наделил ее могуществом вампира
624

и отверг собственное творение. Первое, что Аделаида решила сделать в своей новой ипостаси — это уничтожить Кроули.
Аделаида была очень умна. Она быстро сумела разобраться,
кто она теперь, и как с этим жить. Ее сила воли оказалась поистине титанической. Она научилась насыщаться, не привлекая внимания. Усмиряя свою жажду, она держала ее под контролем настолько, насколько это вообще возможно. Она даже сумела сохранить свое положение в обществе. Никто не знал, что она умерла, и
тем более не догадывался, кем стала. Набирая силу, Аделаида училась и развивалась, умело скрывала свою суть и никогда не забывала об отмщении.
Планируя, как покончить с Кроули, Аделаида поняла, что легко подобраться к нему не получится. Так или иначе, он будет ее
чувствовать. Более того, он древний и могущественный вампир,
то есть убить его куда сложнее, чем новоявленного и слабого. Избрав тактику выжидания, Аделаида принялась за ним следить.
Так она узнала очень много о своем убийце, а заодно и о вампирских способностях. Так она заметила, что тот повадился пробираться в детский приют.
Аделаида ощущала, как Кроули захлестывает его кровавая
страсть. Их незримый контакт был обоюдным. Осушая детей, он
терял ощущение реальности. Пока он губил сирот, его восприятие
притуплялось, перегруженное эйфорией, а бдительность ослабевала. Этим и решила воспользоваться Аделаида. Она дождалась, когда Кроули займется своим гнусным делом, а затем стала подбираться к нему из теней. В какой-то момент он едва ее не почуял,
однако появление Саманты Уинфилд отвлекло его внимание. Занятый ее удушением, он подпустил к себе Аделаиду. Она не мешкала. Подскочив к Кроули со спины, она пронзила его сердце осиновым колом, освещенным, как подобает. Затем отсекла ему голову, а вены накачала святой водой. Потом она сожгла его останки
на костре, сложенном из омелы, а пепел развеяла по всей Темзе.
Саманту Уинфилд она не тронула, ибо та и так умерла. Не тронула
она и ее уцелевших детей. С тех самых пор, из-за воспоминаний о
Кроули, Аделаида и пальцем не прикоснулась ни к одному ребенку.
Слушавшая не перебивая, Саманта под конец глядела на Аделаиду совсем не так, как вначале. В ее взгляде исчезли напряженность и недоверие, а от гнева и неприязни не осталось и следа. Теперь в нем сквозили лишь печаль и сострадание. Печаль о судьбе
несчастной девочки, натерпевшейся с юных лет, и сострадание к
той, кем она стала. Добросердечную Саманту поразила история
Аделаиды. Доселе относившаяся к ней, как к чудовищу, она вне625

запно поняла, что этим самым чудовищем та стала не просто так.
— Какой ужас, — прошептала она, когда Аделаида умолкла, доведя свое повествование до логического конца.
— Пустое, — отмахнулась Аделаида. — Кроули получил по заслугам. Спасибо не говори — я отомстила ему за себя.
— Я не про него, я про тебя, — тихо уточнила Саманта. — Пожалуй, я была к тебе слишком строга. Твоих злодеяний это не оправдывает, но все-таки у тебя есть право на сочувствие. Возможно,
для тебя еще не поздно обрести искупление.
— Забудь. Оставь эти душеспасительные бредни для прихожан, —
с холодком отозвалась Аделаида. — Я та, кто я есть. И обсуждать
это не собираюсь. Я рассказала все для того, чтобы ты не вздумала
обвинить меня в своих бедах, а не ради отпущения грехов. Ты
помнила, что мы знакомы, однако не помнила, откуда и почему.
Теперь ты в курсе. За мной много чего есть — не стану отрицать,
но я не трогала ни тебя, ни твой приют.
— Почему же тогда я стала призраком? — едва ли не с мольбой
спросила Саманта.
— Откуда я знаю? — искренне развела руками Аделаида.
— Но ведь меня убил вампир, и там была ты. А потом мы оказались на одном кладбище. Я видела тебя, а ты меня. Разве это никак не связано? — пытливо напомнила Саманта.
— Н-нет, — секунду помедлив, ответила Аделаида. — Я думаю, это
простая случайность. Должны же были тебя где-то похоронить. А
потом и я оказалась там.
Прошлое окончательно прояснилось. Саманта поняла, что
произошло в приюте той роковой ночью. Похоже, Аделаида не лгала, ибо это подтверждали ее собственные воспоминания. К сожалению, они обрывались на моменте смерти, а затем превращались
в серые сумерки. Саманта не знала, что было потом, и теперь
очень хотела узнать. Ее история тогда закончилась, но не история
Аделаиды. Проникнувшись к ней сочувствием, Саманта пожелала
услышать все до конца.
— У меня нет желания об этом говорить, — нахмурилась Аделаида.
— Кому вообще какое дело.
— Мне есть дело, — заверила Саманта. — Да и ты, как мне кажется, все-таки хочешь с кем-то поделиться.
— Вампиры ограждены от розовых соплей. Мне нет нужды плакаться в жилетку, — напомнила Аделаида.
— Пусть так. Быть может, ты не ищешь прощения, но втайне надеешься на понимание, — заметила Саманта. — Ты вообще пробовала кому-нибудь все рассказать? Что ты теряешь? Знаешь, как
говорят? Сказала А, говори и Б. Ты уже искала моего заступниче626

ства и продолжаешь его искать. На твоем месте, я была бы со
мной более откровенной. Если уж ты открыла мне свою жизнь до
самого приюта, расскажи и о том, что было после.
— Что было, что было… — процедила Аделаида. — Я воздала этим
распутным свиньям по заслугам — вот что было.
Совершив отмщение, Аделаида Найтингейл пересмотрела
приоритеты и сосредоточилась на самой себе. Прежде одержимая
убийством Кроули, она стала хозяйкой своей мертвой жизни, в которой открывались невиданные прежде возможности. К общим
способностям вампиров относилась метаморфоза — днем в кошку,
ночью в летучую мышь. Наведение дурмана и гипноз, в той или
иной степени — тоже. Вампиры обладали огромной физической
силой, проворством и скоростью, умели карабкаться по любой поверхности, исчезать в тенях и растворяться в лунном свете. Все
это они обретали с ростом могущества, основанного на регулярном
употреблении крови. При этом любой вампир имел и уникальную
особенность, обычно присущую исключительно ему. У Аделаиды
таковой оказалось безоговорочное подчинение жертвы. Она не
просто порабощала ее волю — она влюбляла в себя, заставляла желать и искать с собой встречи. Искать даже тогда, когда жертва
знала, кто она, и к чему эта встреча приведет. Вероятно, так сказалась жизнь Аделаиды, когда она научилась пленять сердца. После смерти она довела это искусство до апогея.
Мерцающие, колдовские глаза Аделаиды Найтингейл завораживали кого угодно. Прежде они заставляли ее желать, выполняя
любую прихоть. Теперь они влекли жертву на смерть. Аделаида
очаровывала так, что лишь немногим удавалось ей сопротивляться, и только до первого укуса. Когда она отпивала крови, жертва
подчинялась ей целиком. Слыша ее зов, она приходила сама, и
была не в состоянии избавиться от внушенной страсти. Она влюблялась в своего убийцу, стремилась в его объятия и счастливо испускала в них последний вздох. Осознав, какой обладает властью,
Аделаида не стала разбрасываться ей попусту. С присущей ей расчетливостью, она припомнила все то, чего претерпела, и принялась умерщвлять одного светского распутника за другим.
Недостатка в извращенцах и сластолюбцах не было. Прорежая родовитых мерзавцев, Аделаида не забывала вылавливать их
и в простонародье. Слишком частые смерти дворян привлекли бы
ненужное внимание. Рассредоточивая удары, она получала свое, и
при этом не вызывала даже малейших подозрений. Умная и дальновидная, она все обставляла так, чтобы и комар носа не подточил. Она осушала многих, и не обязательно в чем-то виновных,
однако приоритет всегда отдавала тем, кто был сродни ее растли627

телям. Таких она высматривала с особой страстью и убивала с неизменным удовольствием.
Соблюдая осторожность, Аделаида преуспевала довольно долго. Уверенно окопавшись в высшем обществе, она пила его кровь
целый век. Не убивая направо и налево, она умело отводила от себя подозрения, подстраивая несчастные случаи и ловко маскируя
причину смерти. Проблему своей не увядавшей молодости она
решила просто. Аделаида стала выдавать себя за своих дочерей,
якобы до времени скрываемых от света. В эту легенду легко поверили все — мать-куртизанка до поры не показывала дочь, которая, обученная как подобает, занимала ее место. Искусный макияж, наряды и прическа помогали подчеркнуть некоторые визуальные отличия, и никому — даже дряхлым старцам, знававшим ее в
юности, — не приходило в голову, что перед ними все та же Аделаида Найтингейл.
Портрет, написанный в 1655 году, подчеркнул Аделаиду во
всем расцвете ее тогдашней силы. Художник понятия не имел, кого рисует. Он выполнял заказ одного герцога, плененного чарами
обольстительной красавицы. Он рисовал ее при свете дня, отчего и
предположить не мог, кто ему позирует. К тому моменту Аделаида
была вампиром уже сотню лет, и ее могущество росло день ото
дня. Увы, оно в итоге ее и подвело. Став невероятно сильной, Аделаида вообразила, что теперь ей нечего бояться. Она не утратила
осторожность — она начала действовать с большим размахом, и
вот тогда все-таки привлекла к себе внимание.
Аделаида нарушила одно из правил Кроули, позволявших ему
оставаться незамеченным. Она перестала быть одиночкой. Она не
пыталась создать семью, не искала друзей или чего-то в этом роде.
Любовь и прочие привязанности она не испытывала с тех самых
пор, как стала нежитью, и теперь считала слабостью. Аделаида
сколотила группу исключительно для пользы дела. Одинокий вампир представлялся ей уязвимым. Действуя сообща, они могли добиться гораздо большего, нежели порознь, прикрывая друг друга и
кратно расширяя свои возможности. С точки зрения стратегического расчета — так оно и было, и здесь задумка Аделаиды выглядела оправданной. Проблема заключалась в том, что вампиры вели себя специфически. Они очень плохо поддавались контролю изза жажды и врожденного эгоизма. Каждый тянул одеяло на себя и
ставил собственные желания выше остальных.
Воплощая свой замысел, Аделаида старательно подыскивала
себе помощников. В известном смысле, вампиров было довольно
много. Не целые полчища, разумеется, но и не по пальцам пересчитать. Обывателей спасало то, что подолгу они, как правило, не
628

заживались. Их губили неопытность, типичные ошибки и собственные страсти. Большинство погибало от солнечного света, либо
плохо выбрав логово, либо некстати подвернувшись под его лучи.
Остальные находили свой конец кто как, в том числе истребленные суеверными людьми. Здесь было как на войне — матерые
воины выживали не только благодаря мастерству, но и за счет
пушечного мяса. Аделаида не испытывала ни к кому сочувствия,
ибо она вообще его не испытывала. Они лишь выбирала, кто ей
подойдет, а кто нет. Облюбовав кандидатуру, она приближала ее к
себе, обустраивала и начинала учить уму-разуму.
Кэтрин и Гамильтон происходили из высшего общества. Аделаида нашла их до того, как те успели себя скомпрометировать.
Жестокий по натуре, Гамильтон отличался особо кровавыми убийствами, но был очень полезен своим охотничьим чутьем. Он помогал выслеживать нужных людей и избегать засад. Надменный и
чопорный, он очень любил применять силу, развитую у него в
ущерб уму. С одной стороны, это осложняло над ним контроль, ибо
недалекость мешала Гамильтону понимать планы Аделаиды. С
другой, упрощало, если знать, как обращаться с подобными ему.
Не менее надменная и высокомерная, Кэтрин обладала способностью к телепатии. Она умела подслушивать мысли, которые
звучали в сознании слишком бурно. Это позволяло разгадывать
замыслы людей, упреждать их поступки и намерения. А еще это
позволяло общаться на расстоянии. Кэтрин работала в группе
своеобразным ретранслятором. Она усиливала контакт, передавая
зов Аделаиды, и даже ее небольшие послания. Невероятно полезная, она, к сожалению, была и самая неуправляемая, постоянно
покушаясь на ее лидерский авторитет. Аделаида обрела отличную
возможность поддерживать связь со своими вампирами, но с тех
самых пор Кэтрин регулярно доставляла ей головную боль.
В отличие от двух чистокровных аристократов, Джулиан был
незаконнорожденным. Сын знатной матери, он воспитывался как
джентльмен, однако в высший свет ему хода не было. Отчаянный
кутила, он просаживал жизнь на вино и скачки, и под конец своих
дней был должен всему Лондону. Мрачные личности выбивали с
него долги по-своему. Став вампиром, Джулиан вернул свое, с
удовольствием упиваясь их кровью. Аделаиду он привлек способностью становиться невидимым для того, на кого смотрел. Она
пресекла разгул его страстей, забрав с улиц прежде, чем Джулиан
привлек к себе слишком много внимания. В известном смысле, он
хранил Аделаиде верность, насколько это было возможно у вампиров. Он ценил ее ум и не оспаривал приказы, если усматривал в
них очевидную выгоду.
629

Хрупкую Лилиан Аделаида подобрала в борделе. Волею случая, ибо она, восстав нежитью, устроила там кровавую резню. Эту
крошку эксплуатировали, как хотели, принуждая и всячески пользуясь ее физической беспомощностью. Она была особой игрушкой,
на которой различные ничтожества изливали свои жалкие комплексы. Хорошо быть властным мужчиной рядом с беззащитной
девушкой. Им это и аукнулось. Натерпевшись истязаний, Лилиан
выплеснула кровожадную ярость, произведя впечатление даже на
Гамильтона. Позднее оказалось, что Лилиан обрела силу, которая
прежде считалась ее слабостью. Очарованные, жертвы чувствовали себя ее защитниками и даже героями, пока маленькая бедняжка преспокойно упивалась их горячей кровью. Аделаида, впрочем,
взяла к себе Лилиан не за это. Что бы там ни говорилось про чувства, она не прошла мимо девушки со схожей судьбой, натерпевшейся от разных негодяев. Лилиан платила ей преданностью. Как
и Джулиан, она поддерживала Аделаиду, и обычно была на ее стороне.
Сэмюеля подобрали в порту. Его мускулистую фигуру не успели испортить болезни и старость. При жизни он был невеждой и
сквернословом, не чуравшимся пьяных драк по поводу и без повода. Общество Аделаиды сделало из него джентльмена, хотя от
прежних привычек не избавило. Помимо Кэтрин, он оставался самым неуправляемым, регулярно ставя собственные прихоти превыше всего. Аделаида давно бы его вышвырнула, но Сэмюель умел
превращать людей в сомнамбулы. Они исполняли его приказы как
запрограммированные, и даже спустя много часов. Другие вампиры так не умели, отчего Аделаида и терпела самовольство этого
длинноволосого нахала. Его талант позволял подстраивать очень
многое, в том числе сцены проникновения и прикрытия.
Мало-помалу, Аделаида сколотила очень крепкую, наделенную взаимно полезными талантами группу. Это вывело ее и остальных на новый уровень, позволяя действовать так, как никогда
прежде. Это же ее и погубило. Движимые эгоизмом и страстями,
вампиры регулярно прокалывались, чем доставляли Аделаиде изрядные проблемы. Еще не поднаторев в роли лидера, она с трудом
удерживала над ними контроль, регулярно срывавшийся всякими
выходками. Ошибки совершала и она сама. Став гораздо сильнее,
она начала делать то, чего прежде избегала, и в итоге пустила о
себе недобрую молву. Люди заподозрили недоброе, и ладно бы простые. О существовании Аделаиды Найтингейл проведали охотники.
Врезавшийся в память, тот пышный бал был своеобразной
ловушкой. Вампиры собирались хорошенько порезвиться, пользу630

ясь всеобщим маскарадом. Их присутствие разоблачили с помощью теней и множества зеркал. Они тогда еле ноги унесли, и Аделаида потратила массу сил и времени, что все замять. Ей удалось
обратить это в розыгрыш и недоразумение, после чего она успокоилась и взялась за старое. Она не знала, что охотники тоже хорошенько постарались, чтобы пресечь всякие сплетни. Они и сами
не были заинтересованы в шумихе. Общественная истерия никому
на пользу не шла, и особенно тогда, когда они выслеживали вампиров. Их бдительность следовало усыпить. Когда все улеглось,
охотники утроили внимание, и, в конце концов, вышли на след
Аделаиды.
Предки жалких, все позабывших и перепутавших Декартов
— тогда они назывались иначе, и в определенном мастерстве им
уж никак нельзя было отказать. Они знали свое дело, и впрямь избавляя общество от вампиров. Они действовали расчетливо и неторопливо. Определив свою цель, они долго за ней следили, затем
выждали благоприятный момент и нанесли удар.
Аделаиду спасло могущество, равно как и упомянутую пятерку из ее группы. Та ведь была гораздо больше, однако новички не
пережили нападение охотников. Сами же охотники допустили
промах. Несомненно опытные, тем не менее, они знали о вампирах не все. Им следовало поступить с Аделаидой так, как она сама
поступила с Кроули. С Аделаидой, и всей ее компанией. Вместо
этого они ограничились крестами и осиновыми кольями. Сказывались средневековые христианские поверья, считавшие расчленение и сожжение трупов варварскими. Что ж, людям всегда были
свойственны заблуждения, вне зависимости от эпохи, тем более
что в основе охотники поступили вполне правильно.
Пригвожденная осиновым колом, Аделаида не умерла, но не
могла подняться. Погребенная там, куда позднее расширили кладбище Хайгейт, она очень долго лежала в гробу, как и пятеро других вампиров. Буквы V, выбитые на их могильных плитах, предупреждали, кто под ними сокрыт, и без стороннего вмешательства
уже никогда не вернется в мир. Вот только дерево имеет свойство
гнить. Однажды, спустя столетия, осиновые колья банально истлели, равно как и кресты. Дерево обратилось в труху, освещенное
серебро окислилось и рассыпалось в прах. На дворе стоял XIX век,
когда Аделаида восстала из гроба, а затем подняла и свою пятерку.
Тяжелее всего было преодолеть накопленную жажду. Тогда-то
сила воли Аделаиды Найтингейл проявилась во всей красе. Едва
не сойдя с ума, она все же не кинулась на первого встречного. Она
сумела сдержаться и напиться крови без открытых эксцессов, хо631

тя ее сознание заволакивала красная пелена. При этом она понимала, что остальные не проявят такой же стоицизм. Чтобы их вернуть, она подготовилась особо, поймав, обездвижив и принеся нескольких людей. В них вампиры сразу и впивались, едва поднимались из могил. Затем, более-менее оправившись, они начали осваиваться в новой для них эпохе.
Аделаида быстро вернула былое могущество. Более того, она
стала сильна, как никогда. Сказывались века, проведенные в облике вампира, пусть и в гробу, а не среди живых людей. Четыреста лет — это вам уже не шутки. Лежа в могиле, Аделаида терзалась от всепожирающей жажды, но все-таки умудрялась и о чемто думать. Она прислушивалась к окружающим звукам, ждала
момента освобождения и пыталась планировать, что будет делать
потом. Пыталась именно для того, чтобы не сойти с ума — и не
сошла. Ее стойкость выдержала это испытание, едва ли доступное
для преодоления другим. Кэтрин, Джулиан, Лилиан, Сэмюель и
Гамильтон вернулись дикими зверями, с пылающим взглядом и на
грани безумия. Предусмотрительно приготовленные, жертвы Аделаиды помогли вернуть им вменяемый облик. Тогда они начали
больше ценить ее как лидера. Тогда же их группа стала невероятно могущественной и куда более осторожной. Учтя ошибки прошлого, она вышла на следующий качественный уровень и превратилась в серьезную угрозу. Тем самым Аделаида невольно допустила новую ошибку. Она вторично привлекла внимание охотников,
но уже не из числа людей.
Аделаида Найтингейл стала слишком опасна. Опасна уже не
для обывателей отдельного города, а и вообще для человечества.
Обычно не вмешиваясь напрямую, на сей раз ей занялись самые
настоящие серафимы. Укрыться от их внимания вампиры просто
не могли, как минимум потому, что не обладали для этого должным опытом и сноровкой. Пребывая на вершине могущества, благоденствуя и упиваясь кровью, они ни в чем не ведали нужды и
воображали, что теперь-то до них никто не доберется. Как оказалось, зря. Появление серафимов застало их врасплох. Они перебили всех, кто оказал сопротивление, ибо Аделаида успела расширить группу. Плененных же сковали надежнее прежнего.
Серафимы не уничтожили Аделаиду и ее пятерку, хотя, разумеется, и знали, как. Их сдерживала политика умеренного вмешательства. Они старались поддерживать баланс, а не делать за людей всю их работу. Кроме того, они не забывали про распределение душ. Убив Аделаиду, они тем самым могли выдать ей своеобразную индульгенцию, то есть отправить не прямо в ад, а куда-то
еще. Пав от руки человека, вампир почти наверняка отправлялся
632

в преисподнюю. Сраженный ангелом, он имел шансы обрести
своеобразное прощение, как пострадавший от высшего, хозяйничающего не в своем мире существа. Серафимы не желали рисковать. Пленив Аделаиду и ее пятерку, они заточили их в прежние
могилы, но на сей раз более изощренно. Это объясняло, почему на
Аделаиде, явившейся Пайку и его компании, было платье XIX века, а не из глубины веков. Это же объясняло серебристое свечение
могильных плит.
Захоронения обезличили. Все надписи были стерты, включая
не только имена, но и букву V. Теперь уже никто не должен был
узнать, кто скрывался в безымянных могилах, которые для надежности засыпали землей. Надгробные плиты исчезли под толстым слоем дерна, а годы превратили его в обычную поляну, усыпанную листвой и сухими ветками. Обезвреживая вампиров, серафимы постарались на совесть, и все же не учли одной особенности. Их вмешательство проявилось серебристым светом, иногда
заметным ночной порой. Оно сковывало нежить в гробах, но оно
же и напоминало о себе таким вот образом. Не учли серафимы и
того, что какие-то недоумки раскопают могильные плиты и окропят их своей теплой кровью. Оковы, наложенные небожителями,
рухнули. Аделаида вновь восстала из гроба, и вновь сумела вернуть остальных. Дальнейшее Саманта знала и сама.
Закончив свое повествование, Аделаида глядела куда-то в
сторону. В частности, на Ленни, которому наскучило сидеть одному, и который томительно выжидал, когда волшебницы позовут
его обратно.
— С твоей истории хоть роман пиши, — негромко заключила Саманта. — Герои, в нем, правда, злые, однако моя и рядом не стояла. Простая короткая жизнь, недолгая работа в приюте… Обо мне
и сказать толком нечего, зато ты вон как засветилась. Мне бы самой тебя прикончить за убийства людей, но я не могла не отметить твою охоту на растлителей. Возможно, именно поэтому ты
мне все и рассказала. Что ж, теперь мне понятно, почему тебя щадили серафимы и не спешил прикончить Ларэндим. Если я правильно поняла, свои проблемы люди должны разрешать сами. Это
касается всего, на чем, помимо прочего, и основана идея с пепельными ангелами.
— Вроде того, — кивнула Аделаида. — Что ж, теперь ты знаешь
обо мне практически все. Это даже несправедливо, потому что я
действительно не в курсе, отчего ты стала призраком. Особенно
ТАКИМ призраком. Немногие, знаешь ли, умеют так светиться.
Ничего подобного я не встречала, а уж повидала многое, поверь.
Соображая, как теперь воспринимать вампира, Саманта
633

оценивающе оглядела его с головы до ног. Заметив, что тот кудато смотрит, она проследила за его взглядом, и к ней тут же вернулись прежние сомнения.
— Хватит таращиться на Ленни! — напряженно заявила она. —
Зачем ты вообще к нему пришла?! С Пайком понятно, а он тут при
чем? Ты вроде заявила, что детей не трогаешь. Зачем же он тебе?
— Хотела увезти с собой, — без обиняков ответила Аделаида.
— Спасти? Вывезти из Парижа? Что-то не очень верится, — недоверчиво поджала губы Саманта.
— И правильно, что не верится. У меня свой расчет, — усмехнулась Аделаида. — После всей этой заварушки Бельмегона и Ларэндим наверняка обо мне нескоро забудут, если вообще забудут.
Собственный медиум тут, знаешь ли, не лишний. Если его правильно научить и воспитать, он станет моей личной сигнализацией и предсказателем, вроде ведьмы Шафиры. Он будет предупреждать меня об опасности. О том, как избегать Бельмегоны и Ларэндима. Любой преступник окажется неуловимым, если заведомо
начнет узнавать, куда придет полицейский. Я не собиралась осушать этого мальчика. Я хотела сделать его своим верным помощником. Мир получил бы сильного медиума, я получила бы защиту
от Бельмегоны и Ларэндима. Все в выигрыше, не находишь?
— Нет. Ты ведь забыла один пустячок. Учесть мнение самого Ленни, — резко возразила Саманта.
— А вот это мы сейчас исправим, — усмехнулась Аделаида. — Ленни, милый, подойди сюда!
— Не смей! — прошипела Саманта. — Только попробуй ему все
рассказать!
— А тебе не кажется, что это ты поступаешь неправильно, держа
его в неведении? — сверкнула глазами Аделаида.
— Это не тебе решать! — вспыхнула Саманта.
— Возможно. Но кто сказал, что тебе?! — парировала Аделаида.
Саманта задохнулась, несколько растерявшись, как на это возразить. Ленни, тем временем, радостно подбежал к скамейке. Он
очень соскучился и теперь жаждал общения с обеими волшебницами.
То краснея, то бледнея, Саманта смотрела на Аделаиду, не
решаясь открыто заткнуть ей рот. Аделаида, тем временем, ворковала с Ленни, готовясь ему что-то сказать. Что именно — осталось
неизвестным, поскольку ничего особенного с ее губ так и не сорвалось. В воздухе вдруг повеяло сильнейшим напряжением. Ударивший ветер взметнул в воздух снег, да настолько сильно, что
видимость тут же упала как при пурге. Зимнее солнце потускнело,
скрываясь за белой пеленой. В пространстве, не слышимая живым
634

людям, внезапно заиграла музыка. Тихая и печальная, она проникала повсеместно, не имея выраженного источника, зато разносясь далеко окрест. Одновременно с этим пурга стала окрашиваться разными цветами. Еще не слишком заметные, они отливали на снежинках всеми цветами радуги, светились и множились
миллионами оттенков.
Раскатываясь протяжным гулом, где-то вдали заиграл могучий горн, словно наполняемый легкими великана. Затем, в другой
стороне, еще один, а затем еще. Поднимая тревогу, это сигналили
трубачи армии призраков.
— Началось! — глядя в небо, порывисто вскочила Саманта.
Аделаида не стала уточнять, что именно. Она прекрасно знала и
сама. Из пустоты, прорывая ткань реальности между мирами, к
Парижу приближались пепельные ангелы.
– 14 –
Накрытый снежным штормом, Париж переживал сильнейшее
ненастье за сотню лет. Это был именно шторм, а не вьюга, пурга
или даже буран. Сменяя друг друга, они стали только фазами разыгравшейся стихии. Начинаясь довольно буднично, она набирала
мощь и быстро разрасталась в испытание для целого мегаполиса.
Ветер ломился в окна, стараясь не только побить все стекла, но и
высадить оконные рамы. Грохотал и скрежетал металл, сдираемый
с крыш и фасадов его озверелыми порывами. Выдранные с корнем, в воздухе носились таблички и вывески, не выдержавшие
испытания на прочность. Как звеньями, так и целыми трубами, с
дьявольским шумом осыпались дряхлые водостоки. Шум этот тонул в надсадном визге, с которым ветер врывался в подворотни,
гулял по мостовым и хозяйничал на площадях. От его напора раскачивались легковые автомобили, а менее тяжелый транспорт и
вовсе тащило прочь. Моргая трехцветными глазами, ошалело болтались подвесные светофоры. С трудом удерживаясь на местах,
они растерянно светили во мглу, где их не видел никто, кроме
снежинок, отнюдь не нуждавшихся в регулировщиках дорожного
движения.
Вокруг фонарных столбов быстро наметало арктические сугробы. Пожирая урны и скамейки, они разрастались до монструозных величин и превращали привольный Париж в пустынное царство белых барханов. Ошеломленные взбесившейся погодой, горожане спешили спрятаться кто куда, покрепче запирали двери и
опускали наружные жалюзи, чтобы защитить витрины. Было отчего. В добавление к колючему снегу, несущемуся то клубами, то
635

стеной, сыпанул град. Увесистый и крупный, он барабанил даже
не дробью, а миниатюрными пушечными ядрами, колотившими
во все подряд.
Температура воздуха резко упала градусов на пятнадцать. И
без того холодная, зима явила Парижу трескучий мороз. Любая
вода мгновенно застывала, стоило лишь ей откуда-либо появиться.
На стеклах поползли раскидистые замысловатые узоры. Машины
глохли, не справляясь с нараставшей стужей. Заметаемые снегом,
мостовые сковала корка льда. Замерзшую Сену засыпало так, что
она стала походить на волнистый тракт, где буйно гуляли порывы
ураганного ветра. Металлические столбы покрылись сизым инеем,
обосновавшимся и на рекламных щитах. На проводах нависли исполинские гирлянды из налипавших снежинок и сосулек. Сосульки росли и с крыш, все чаще срываясь с них разящими копьями.
Покрываясь белыми шапками, деревья натужно сгибались и швырялись ими в кого попало, но тут же белели снова.
Сквозь завывания ветра, его истеричный визг и грозный говор штормовой пучины доносился тонкий перезвон. Его хрустальные переливы звучали повсеместно, перекатываясь вместе с порывами упругого воздуха. На фоне дикой какофонии, похожей на
ту, с которой пробуждаются чудовища из ночных кошмаров, казалось непостижимым, как они не заглушаются в реве и визге взбесившейся погоды. Но они и не могли заглушаться, ибо были ее частью. Неотъемлемой частью, поскольку этот звук издавали несметные, сталкивавшиеся в воздухе частички льда. Вихрясь и
осыпаясь, вздымаясь и опадая, они постоянно прирастали в объеме, тем самым насыщая мелодичный звон, разносившийся по
всему городу.
Никто, решительно никто не понимал, откуда на Париж навалился шторм, и почему над ним разгуливают снежные торнадо.
Протягивая вьющиеся хоботы до крыш, они испытывали их на
прочность и отрывали все, что плохо держалось. Жестяные трубы,
старая черепица, лепнина и спутниковые тарелки становились их
законной добычей, уносившейся высоко в темное небо. Солнце
еще не село, но Париж поглотили сумерки, в которых едва светили
его обычно бесчисленные огни. Наблюдая настоящее светопреставление, синоптики лепетали нечто невразумительное. Шторм
взялся из ниоткуда, без всяких предпосылок и логической связи.
Никак не объясняя происходящее, они призывали горожан не выходить на улицы и искать себе убежище где угодно, но только не
под открытым небом. Капитаны Очевидность — как будто это и
так не было понятно.
Обычно кипучая, впервые за долгое время жизнь в Париже
636

резко пошла на спад. Орли и Шарль де Голль — его главные аэропорты закрылись, ибо сейчас не попытался бы взлететь и последний безумец. Закрылся и Бове, расположенный в шестидесяти милях. Сбоила даже подземка, тоже страдавшая от воздушного неистовства и невиданного снегопада. Без особой нужды, частный
транспорт не покидал парковки и гаражи. На улицах, продираясь
сквозь сугробы, мигали сиренами только экстренные службы, да
совершали подвиги бригады коммунальщиков. Прохожих как ветром сдуло, причем во всех смыслах сразу. Казалось, Париж вымирал, пораженный одним из всадников апокалипсиса. Снежным
всадником, отчего-то не упомянутым в священных текстах. Его
леденящее дыхание сковывало город, превращало в арктическое
царство и выжимало из него саму жизнь. Совсем она, впрочем,
отнюдь не замерла, и даже не замерзла.
Видавшие виды, парижане пугались непогоды, но воспринимали все с традиционным оптимизмом, по мнению иных ворчунов
граничившим с беспечностью. Не все они попрятались по домам,
чтобы запереться там и переждать ярость шторма. Многие из них
нашли прибежище в кафе и барах, ресторанах и клубах. Вооружившись вином и глинтвейном, пивом и сидром, они уверенно
давали отпор разгулявшейся стихии, согревали замерзшие щеки и
судили да рядили, какие вдруг демоны и откуда вырвались на волю.
Догадки звучали разные, от глобального потепления до климатического оружия. Учитывая внезапность снежного безумия,
последняя версия теперь не вызывала иронических насмешек и
выглядела довольно убедительной. Иные, особо хлебнувшие горячительного, упоминали малый ледниковый период, уже приключавшийся в средневековой Европе, остывающее солнце и даже
инопланетян. Идеи, в итоге, выдвигались одна фантастичнее другой, под яркое внутреннее освещение, звон бокалов и не стихавшую танцевальную музыку. Разумеется, даже самое смелое воображение не додумалось до истины. Необычайные холода УЖЕ вызывала армия призраков. Сейчас же она выступала во всю мощь,
встречая во всеоружии невиданного врага.
Снежный шторм появился не сам по себе, как не стал и побочным эффектом происходящего. Его сотворили призраки. Сотворили намеренно, со вполне конкретной целью. Град колотил
для того, чтобы улицы опустели. Его чувствительные удары прогоняли даже экстремалов и отчаянных смельчаков. Обильный снегопад имел самый прямой смысл. Его завеса скрывала от живых
людей не только небо, но и то, что в нем происходило. Она служила отличной ширмой, за которой удавалось прятать многое и на
637

земле. Что же касалось торнадо, то их создавали не для того, чтобы
оставить парижан без крыши над головой. Спутниковые антенны,
черепица и водостоки становились лишь побочным ущербом. Вращаясь свистевшими столбами, снежные торнадо подхватывали и
уносили ввысь пепельных ангелов.
Собранные в специальные подразделения, наземные призраки работали как своеобразное ПВО, с той только разницей, что
традиционное ПВО сбивало угрозу с неба, а их наоборот — туда
забрасывало. Согласно стратегическому замыслу, эти призраки
объединялись на основе своих возможностей. Одни из них умели
вызывать снег, другие ураган, третьи холод. Поодиночке они не
добивались значительных результатов, однако великим числом
действовали впечатляюще. Снег заполонял атмосферу будто подушку перья, ураган превращался в шторм, а холод в лютый мороз, и все это происходило одновременно. Часть призраков воплощала и направляла град. Другая — самая сильная, — формировала и управляла торнадо. Распределенные по Парижу и предместьям, они эффективно и слаженно работали сообща. Непосвященному взору казалось, что над городом разыгралась обычная,
пусть и экстремально яростная, непогода. На деле же это была
старательно просчитанная стратегическая инициатива. Фактически, основа всего замысла, ибо остальное происходило в воздухе.
Подпустить пепельных ангелов к земле означало погубить
весь Париж. Уже умершие, призраки не могли пострадать от их
неотразимой черноты, однако любая жизнь была бы необратимо
уничтожена. Надлежаще проинструктированные, соединения ПВО
это понимали. Особо яростные порывы ветра, резко нараставшие
завывания торнадо или тонны колючего, внезапно взмывавшего
снега говорили о том, что они подхватывали и швыряли вверх
очередного пепельного ангела. То, что не получалось у небожителей и демонов, вполне удавалось с помощью воли людей, сражавшихся за свой мир в облике призраков.
Одним лишь морозом сразить врага не получалось. Он даже
не замерзал, а только частично терял подвижность. Тяжелые градины ударяли в него как шрапнель, выбивая столбики пепла, но
особого вреда не причиняли. Хоть и колючий, снег и вовсе не наносил ему никакого вреда. Призраки, разумеется, исключительно
на это и не рассчитывали. Пока пепельные ангелы поднимались,
кружа в объятиях торнадо, они проходили через несколько условных ярусов, на каждом из которых их атаковали подразделения
армии Луи XVII.
Нижний ярус охватывал крыши Парижа. Собравшиеся там
отряды стреляли во врага острым льдом, обращенным в разящую
638

форму. Уплотняя снег, слепляя град, они использовали мороз как
оружие и решетили врага его дротиками и стрелами. Поражая
цель, сталкиваясь и крошась, лед рассыпался на мельчайшие осколки, дополнявшие тот самый хрустальный звон. Закрученные
вихрем, они разлетались по округе и опадали на землю. Там они
снова подхватывались налету, переформировывались и повторно
направлялись во врага. Цикл за циклом, снежно-ледяная масса
непрерывно прибавляла, исправно пополняемая призраками. Она
использовалась как завеса и оружие, и дольше длился процесс, тем
больше ее становилось.
Следующий ярус составляли подразделения штурмовиков. В
бой они вступали довольно специфически. Не умея летать, они либо забрасывались восходящими потоками, либо запускались в направлении врага с помощью серафимов. Расставленные по крышам, те раскрывали крылья и взмахивали ими, словно намеревались смахнуть снежный покров. Снег они, разумеется, смахивали,
но также смахивали и призраков, направляя их в пепельных ангелов. Не все они достигали цели. Многие пролетали мимо, а многие
промахивались, нанося лишь скользящие удары. Это выглядело не
очень эффективно, и все же польза от штурмовиков очень даже
была. Они брали численностью. Запускаемые тысячами, они добирались до пепельных ангелов сотнями и уверенно разили десятками. Разили сталью, скованной в человеческих кузницах, но на
пламени преисподней и под светом небожителей. Копья пронзали
врага насквозь. Клинки рубили его будто вековое дерево, и как
удар за ударом побеждал лесного великана, так и пепельные ангелы не выдерживали и рассыпались в прах. Падая, куда придется,
штурмовики не разбивались, ибо давно были мертвы. Они быстро
возвращались на ближайшие позиции, и снова уносились в небо,
подброшенные либо воздушной волной, либо крыльями серафимов.
Третий ярус полыхал красным заревом, с примесью оранжевых и бордовых тонов. Действуя упорядоченными звеньями, тамошние призраки атаковали пепельных ангелов пламенем людей и
огнем преисподней. Пламя они творили сами, и очень даже мощное, сложенное воедино их внушительной численностью. Огонь
преисподней порождали бесы. Как исчадия ада, они изрыгали его
из пасти и зажигали в лапах. Они же служили транспортной авиацией. Выпустив жилистые кожистые крылья, они кружили у торнадо, удерживая каждый по шесть призраков. Подхватывая их
огонь, призраки обращали его на врага. Они швырялись в него
пламенными шарами, захлестывали пылающими потоками, разжигали на их пути настоящие воздушные пожары. Уже потрепан639

ные ниже, далеко не все пепельные ангелы миновали натиск огня.
Иные рассыпались, сдуваемые натиском торнадо, какие-то заметно обугливались и слабели. Увы, львиная их доля все-таки выдерживала огненный самум и поднималась выше, но там ее встречали другие полки, также снаряженные особым образом.
На четвертом ярусе сверкали молнии. Там атаковали призраки, способные призывать грозу и воплощать электрические разряды. На крыльях их уже никто не носил, не запускал в атмосферу и
вообще никак не направлял сторонними способами. Они удерживались в атмосфере сами, за счет мощнейших электромагнитных
полей. Живых людей эти поля попросту бы убили. Даже не убили,
а обратили в прах, заживо сожгли до обугленных костей. Призракам они были нипочем. Они лавировали в воздухе, концентрировались, призывали молнии и били во врага. Если грозовые тучи
сыпали молниями беспорядочно, то призраки творили и направляли их целенаправленно. Эффект достигался весьма выразительно.
Пепельные ангелы продолжали редеть. Удачное попадание взрывало их фигуры облаками пепла, тут же уносимого ревущим ветром. Иное наносило урон, нарушая их структуру. Грохоча в великом множестве, молнии уничтожали очень много врагов, не оставляя от них даже воспоминания. К сожалению, еще больше их прорывалось дальше — туда, куда уводили вершины торнадо. Там, в
вышине, стелились белоснежные облака, невидимые с земли из-за
завесы из снега, всполохов огня и ослепительных молний. Там же
пепельных ангелов поджидали главные силы армии призраков.
Удивительно пушистые и абсолютно белые, облака разительно
контрастировали с сизыми грозовыми тучами и клубами ледяного
шторма. Они имели необычную форму, растягиваясь не столько в
объеме, сколько по плоскости. По виду они напоминали крышу,
своеобразную твердь небесную, по которой, глядя на грешную
землю, ходили воспарившие души и ангелы. В известном смысле
так оно и было. Эти облака сотворили серафимы. Они стояли на
них сами, поддерживая райское чудо, и там же встречало врага
призрачное воинство, снаряженное оружием из чистого света.
Ожидая своего часа, его солдаты выстроились в строгий боевой
порядок. Достигая облаков, вершины торнадо забрасывали на них
пепельных ангелов, потрепанных на предыдущих ярусах, и развеивались. Едва лишь первые из них объявились в поле зрения,
грянули сигнальные горны, от звука которых задрожала стратосфера. Выхватив мечи и ощерившись копьями, полки призраков
вступили в бой.
В пучине снежного шторма, захлестнувшего весь Париж, Булонский лес выглядел островком относительного спокойствия. Ве640

роятно, то же происходило и в Венсенском лесу, однако Саманта
этого не видела, ибо там заправляла Гуарендиль, а она находилась
в ставке Ирменгарды. Стараниями дриад, ветер не так бесновался
в их парке, как по окрестным улицам. Опасаясь за деревья, они
сдерживали порывы разгулявшейся стихии, и без того засыпавшей все густым снегом. Утопая в сугробах, Булонский лес напоминал не ледяной кошмар, а зимнюю сказку.
Воздействие дриад проявлялось искорками, подсвечивавшими белый покров. Ими переливались деревья, чьи обширные шапки отличались особой пышностью. Они пробегали по заметенным
газонам, мерцали в воздухе и насыщали таинственными огнями
лед. Лед озера, сквозь полыньи в котором выглядывали обеспокоенные наяды. Ни им, ни дриадам мороз не угрожал. Их наряды из
листьев и водорослей ничуть не изменились. В отличие от людей,
они не могли умереть от холода или жары. Они пребывали в гармонии с водой и лесом, и пока с теми ничего не случалось, ничего
не случалось и с ними. С Самантой же и тем более. Довольно бесполезная на поле боя, по указанию Луи XVII она оставалась с Ирменгардой. Собрав сестер в организованные группы, та изготовилась спасать Булонский лес, если рядом вдруг объявится пепельный ангел.
В противостоянии что-то менялось. Снежный шторм исправно завывал, град молотил как ненормальный, а снег кружил непроглядными вихрями, застилая небо так, что только посвященные знали об огне и молниях. На первый взгляд, торнадо попрежнему сновали по крышам, перескакивая с одной на другую и
подхватывая пепельных ангелов, однако становилось заметно, что
они постепенно смещаются на северо-восток. Вскоре этот сдвиг
стал очевиден. Покидая пределы Парижа, торнадо смещались к
его предместьям, куда вот-вот грозили перебраться окончательно.
— Что-то не так, — озабоченно заметила Ирменгарда. — Эффективность ваших сил быстро падает. Они распределены таким образом, чтобы встречать врага над Парижем. Если пепельные ангелы продолжат появляться все дальше, они выйдут из области поражения. Призрачной армии придется перестраиваться. Это обернется тем, что перехватить их всех уже не получится. Часть из них
начнет оставаться над землей, и чем дальше, тем больше. Ни к чему хорошему это не приведет.
Всматриваясь в шторм, Саманта, как призрак, видела гораздо больше, нежели живые люди. То, что скрывала от них Вуаль,
она различала без особого труда. Снег не заслонял от нее огонь или
молнии, и тем более не заслонял кольца торнадо, действительно
переместившиеся на северо-восток.
641

— Я полагаю, общая стратегия это учитывает, — обдумав слова
Ирменгарды, отозвалась Саманта. — Где появятся пепельные ангелы — было заранее известно. На этом и строился весь расчет.
— Согласно расчету, область появления берется в кольцо. Тогда
усилия призраков наиболее эффективны, а вероятность накладки
минимальна, — напомнила королева дриад. — Кольцо разваливается. Это видно уже отсюда.
Как бы подтверждая выводы Ирменгарды, издалека тревожно протрубил горн. Затем еще один и еще один, подавая условный
сигнал. Это означало, что пепельные ангелы начинают прорываться.
— Проклятье! Похоже, ты была права! — с тревогой воскликнула
Саманта.
— Куда-то собралась? — покосившись на нее, осведомилась Ирменгарда.
Поглядывая то в одну сторону, то в другую, Саманта выглядела
так, словно вот-вот ринется наутек.
— Надо же что-то делать! — воскликнула она. — Не могу же я торчать здесь столбом!
— Ты уж прости, но что ты можешь? — осадила ее Ирменгарда. —
Я тебя уверяю, все видят без тебя, и справятся без тебя. А если не
справятся, то ты все равно никак на это не повлияешь. Тебе велели оставаться со мной, вот и оставайся.
— Полностью согласна. С обеими, — неожиданно послышался чейто голос.
Ошеломленно обернувшись, Саманта, Ирменгарда и ее окружение
увидели подходившую Бельмегону.
— Делать несомненно что-то надо. Для чего Саманте и надлежит
оставаться здесь, — уточнила она, останавливаясь футах в десяти
от беседки.
При виде демона, легко распознаваемого для их взора, дриады сплотили ряды. Выстроившись возле королевы, они выглядели
очень напряженно, готовясь как дать отпор, так и напасть самим,
в зависимости от того, какой получат приказ. А он мог оказаться
любым. Одно только слово Ирменгарды — и демон прочувствует
на своей шкуре, что в этом мире он действительно не всесилен.
— Что ты здесь забыла? — выступив вперед, осведомилась Саманта.
Она прекрасно помнила, что отношения между альмеонами и всеми остальными давно разладились. Ошеломленная не меньше дриад, она сейчас думала только об одном — как избежать междоусобной стычки во время сражения с пепельными ангелами.
— У тебя же полномочия от короля, сенешаль, — улыбнулась Бель642

мегона. — Настоятельно рекомендую ими воспользоваться. Предложи Ирменгарде немедленно призвать как можно больше новых
сестер, иначе за ситуацию я не ручаюсь. Меня она не послушает
из принципа, в отличие от тебя.
— Что?! — аж отступила на шаг Саманта. — Откуда ты знаешь ее
имя? Откуда знаешь про призыв сестер?
— Милочка, ваш секрет полишинеля наивен до умиления, — насмешливо скривила губы Бельмегона. — О том, что происходит в
Булонском лесу, я узнала раньше тебя.
Заявление демона оглушало сильнее, нежели снежный шторм
и все грохочущие молнии вместе взятые. Часто заморгав, Саманта
смотрела на него и соображала, в чем подвох. Если Бельмегона все
знала, то почему ничего не предприняла, и почему выдала свою
осведомленность только сейчас.
— Потому что ты сделала за нас всю работу, — угадав ход ее мыслей, подсказала Бельмегона.
Для демона-искусителя, читавшего прямо в душах, это было не
так уж и сложно.
— Как-кую работу? — растерянно запнулась Саманта.
— Пепельные ангелы. Они появляются там, где появляются альмеоны, — холодно произнесла Ирменгарда. — Чем больше альмеонов,
тем больше вероятность появления пепельных ангелов. Тысяча
дриад определила место вторжения. Вот почему им оказался
именно Париж. Я права?
— Не стану отрицать, — усмехнулась Бельмегона.
От подобных известий у Саманты аж голова пошла кругом.
Она начинала терять понимание, что вообще правда, а что нет, и
как на самом деле обстоят дела.
— Так это ты вернула Ирменгарду?! — пораженная внезапной догадкой, воскликнула она.
— Нет. Но мы решили этим воспользоваться, — словно терпеливый
учитель глуповатому ученику, ответила Бельмегона. — И пока соображали, как подступиться, одна добродетельная дурочка крайне
удачно проявила инициативу.
— Мы? — продолжала недоумевать Саманта.
— Ларэндим. Он тоже все знал, — сдержанно пояснила Ирменгарда. — Пока мы, как круглые дуры, играли в невидимок, нам намеренно позволяли делать все, что мы делали.
— Это очень похвально, что вы честно признаете свои ограниченные умственные способности, — насмешливо прищурилась Бельмегона. — А теперь пошевеливайтесь, пока все не пошло прахом.
— Эй, исчадие ада! Не забывайся, ты разговариваешь с королевой! — грозно одернула ее Мирдалина под возмущенный ропот
643

других дриад.
— Вашей королевой, не моей, — злобно парировал демон. — Которой, кстати, скоро не будет, если пепельные ангелы прорвутся.
Появившись многими тысячами, они уничтожат все вокруг. Зона
поражения будет не сто ярдов, а сто миль. Ну так что, будем препираться, или примемся за дело? Мне-то наплевать, меня не затронет. А вот Парижу придет конец, и всем вашим сестрам тоже.
Выбор за вами.
С присущим ей коварством, Бельмегона действовала наверняка. Узнав, к чему все идет, дриады просто не могли отказаться,
даже если отторгали ее всем сердцем. Их использовали с самого
начала, использовали и сейчас, и особого выбора у них не оставалось. Ирменгарда прекрасно это понимала. Гордо послать демона
восвояси означало подписать своим сестрам смертный приговор.
И им, и миллионам людей, не говоря уже о целом регионе. Понимала это и Саманта. Скрепя сердце, она попросила королеву согласиться, но та уже и сама приняла решение. Их единственным
условием оказалась правда. Правда о том, какое отношение имеют
альмеоны к пепельным ангелам. На такую малость Бельмегона, так
уж и быть, согласилась. Раскрыв эту карту, она уже ничего не теряла, зато подстегивала необходимый процесс.
Зима была не лучшим временем для призыва новых дриад.
Трескучий мороз, снежный шторм и огромные сугробы не очень к
тому располагали. Положение спасало могущество Ирменгарды и
численность ее сестер. Сыграло роль и участие демона. Призвав
адское пламя, он растопил для них огромную поляну, удерживая
снег и ветер по пылающему периметру. Температура воздуха быстро пошла вверх и вскоре достигла значений теплого весеннего
вечера. Используя тепло, дриады сконцентрировали усилия и
вдохнули энергию в оживавшую растительность. Поляна зазеленела. Среди ее поднимавшейся травы показались распускавшиеся
цветы. Деревья по периметру сбросили снежный покров и быстро
покрылись свежей листвой. Вернув в зиму лето, дриады собрались
в двойной круг и принялись танцевать как никогда, возвращая
сразу столько былых сестер, сколько им вообще по силам. Бельмегона, тем временем, выполняла данное обещание, просвещая их
будто вещий филин.
Подозрения Саманты не подтвердились. Ни Бельмегона, ни
Ларэндим не призывали пепельных ангелов. Во всяком случае, изначально. В мироздании что-то нарушилось. Нарушился тот самый баланс, столь бережно хранимый демонами и небожителями.
Появление пепельного ангела стало для них полной неожиданностью и, увы, не единичной случайностью. Вскоре стало ясно, что
644

эти инциденты не просто происходят время от времени — они
учащаются. Также стало ясно, что пепельные ангелы появляются
там, где внезапно, спустя тысячи лет, снова появляются альмеоны.
Единственное, чего Бельмегона и Ларэндим не знали наверняка — кто именно стал первой ласточкой, пепельный ангел или
какое-то из древних существ. Им оставалось констатировать, что
этот процесс был взаимным, и с положительной обратной связью.
Чем больше появлялось альмеонов, тем больше приходило пепельных ангелов, а чем больше приходило пепельных ангелов, тем чаще появлялись альмеоны. Там, в Лувре, Бельмегона и Ларэндим
уже упоминали лепреконов и дриад. В действительности их волновало отнюдь не то, что этим созданиям надлежит оставаться по
другую сторону Вуали, а они все чаще показываются людям. Каждое такое событие означало скорый приход пепельного ангела.
Собственно, именно так Бельмегона с Ларэндимом их и находили;
определяли очередное место, где тот объявится. Они искали новых
альмеонов, обнаружить которых им удавалось гораздо проще, нежели те думали.
Возможности небес и преисподней простирались гораздо
дальше, нежели знали такие, как Ирменгарда и Хаамсгальд. В известном смысле, они доходили до абсолюта, и лишь на земле носили менее выраженный характер. Там они ограничивались, однако
не обезоруживались. Альмеоны напрасно воображали, что их никто не видит и не замечает. Бельмегона и Ларэндим вели свой
учет, регулярно наведываясь сверить данные, кто на небеса, кто в
преисподнюю. Наяда, дриада, русалка, сатир или лепрекон становились для них сигнальной ракетой. Пока люди дивились чуду, узрев удивительное существо, а альмеоны осваивали изменившийся
мир, они спешили предотвратить другое "чудо", грядущее из пустоты и грозившее всему живому катастрофой.
Выпутываться приходилось по-разному. Испепеление окрестностей Бельмегона и Ларэндим списывали на падение метеорита,
лесные пожары и техногенные катастрофы. Спецслужбы и свои
люди в правительствах им очень в этом помогали, однако становилось ясно, что бесконечно долго так продолжаться не могло. Пепельные ангелы объявлялись все чаще. Элементарная логика подсказывала, к чему это в итоге приведет. К тому моменту Бельмегона и Ларэндим уже разработали план, в котором фигурировал Луи
XVII. Появление Ирменгарды они решили с ним совместить.
История королевы дриад соответствовала действительности.
Заключенная друидами, она и впрямь томилась под остатками
Руврэ. Неточность была лишь в причине ее возвращения. Друиды
хорошо знали свое дело. Оковы Ирменгарды пали не из-за их про645

счета. Их разрушило нарушение баланса, участившееся появление
пепельных ангелов. В остальном же она была права, включая нелюбовь дриад к человечеству и весьма напряженные отношения с
ангелами и демонами. По этой причине Бельмегона и Ларэндим не
явились к ней сами. Общий язык они вполне могли и не найти,
даже в преддверии катастрофы. Сидя в Лувре, они соображали,
как обернуть возвращение Ирменгарды в свою пользу, и тут Саманта все сделала за них. Ее и понукать не пришлось. Она убивала
множество зайцев сразу. Спасая Париж от потенциального сожжения, она с утроенным рвением искала останки Луи XVII, а заодно помогала дриадам множиться. Бельмегона и Ларэндим даже
не думали ей мешать. Наоборот, они всячески подогревали ее энтузиазм, поскольку это великолепно вписывалось в их замысел.
Благодаря дриадам, армию призраков уже не требовалось
куда-то перемещать. Бельмегона и Ларэндим кратно ускорили
процесс масштабного вторжения пепельных ангелов, а заодно и
возглавили. Если прежде им было неизвестно, когда и где это произойдет, то теперь они сами диктовали его условия. Воскресая в
одном месте, тысяча с лишним дриад обеспечила ожидаемый прорыв. Он происходил именно там, где изготовилась армия призраков, и пепельные ангелы попадали прямо под ее удар.
Заранее просчитав диспозицию, Бельмегона и Ларэндим разыгрывали все как по нотам. Спецификация призраков, их распределение, использование стихий, снежный шторм и разнообразные ярусы стали частью их всеобъемлющего, включавшего все
нюансы плана. Ну, почти все. Затаившись, дриады свели свою активность на нет, в то время как активность пепельных ангелов
достигала пика. Вторгаясь огромным числом, они нарушили расчетное равновесие, и пространственный разрыв начал смещаться
за пределы Парижа. Туда, где его уже не окружала армия призраков, и где их сомкнутое кольцо на порядок утрачивало эффективность.
Перестроение полков, реорганизация ПВО занимало время и
грозило разрушить визуальное прикрытие. Оно грозило разрушить
вообще все, вплоть до масштабного прорыва пепельных ангелов за
пределы намеченного поля боя. Тогда последствия могли обернуться ужасающей катастрофой. В лучшем случае она затронула бы
только Париж и весь его регион Иль-де-Франс. В худшем — несколько соседних провинций, и то если пепельные ангелы не начнут появляться где-нибудь еще. Тогда события станут развиваться
уже в направлении планетарной катастрофы, чего призыв новых
дриад как раз и должен был предотвратить.
Получив приказ Ирменгарды, за призыв новых сестер приня646

лась и Гуарендиль. Она, конечно, уступала королеве в могуществе,
да и Бельмегоны в ее распоряжении не оказалось, но демона довольно успешно заменили бесы. Они тоже помогли превратить зиму в лето, и Гуарендиль, собрав дриад, расстаралась на совесть.
Таким образом, Венсенский лес дополнил вклад Булонского, и
вскоре стало заметно, что ситуация с вторжением выправляется.
На цветущих полянах, среди цветов и трав, появлялись возвращавшиеся дриады. Исполинские, уходившие в стратосферу торнадо начали смещаться обратно к центру Парижа.
Улучив минутку, Саманта приблизилась к Бельмегоне, источавшей красное зарево. Формирование летней среды, то есть серьезное вмешательство в законы природы, требовало от нее усилий.
Глаза демона светились оранжевым огнем, а по всей ее фигуре,
облаченной в изысканное платье, перебегали язычки пламени.
— Что будет с дриадами, когда все это закончится? — тихо, но
весьма напряженно спросила Саманта.
— Я на них войной не пойду, если ты об этом, — отозвалась Бельмегона. — Мне до этих зеленых баб дела нет. Ну, пока они мне не
мешают обхаживать людей. В конце концов, леса на Земле действительно надо хотя бы частично восстановить, пока человечество
не загнулось. Где я тогда новые души заполучу?
— Хорошо, — с заметным облегчением кивнула Саманта. — Я передам Ирменгарде. Вам надо наладить какой-то дипломатический
контакт.
Похоже, Бельмегоне доставляло удовольствие портить людям
оптимистичный настрой. Покосившись на Саманту, она улыбнулась так ядовито, что отравила бы целую цистерну воды, направь
туда свой взор.
— Не спеши радоваться. Я говорю только за себя, — как бы между
прочим обронила она. — У Ларэндима могут быть другие планы.
Более того, они у него точно есть. И ты у него давно не в любимчиках. Ты помешала ему расправиться с Аделаидой, проявляла
пренебрежение к заданиям и регулярно подвергала неуважению
его авторитет. Он такого никому не спускает.
— Эй, минуточку! С Аделаидой же ты все подстроила! Включая
шантаж по поводу дриад, о которых, оказывается, вы оба и так
знали! — возмутилась Саманта.
— А Ларэндиму на это наплевать. Каждый отвечает за себя, — показала зубы Бельмегона. — Люди обожают все валить на демонов
— мол, черт попутал, — но ведь решение, в конечном счете, принимают сами. Ларэндим оценивает твои поступки как испытание,
которое ты, кстати, провалила. Так что повторяю — не спеши отказываться от моего расположения, пока наш ангелочек тебе все
647

не припомнил.
— Я теперь пэр королевства и сенешаль Франции, подданная Луи
Семнадцатого. Если я правильно понимаю, как все устроено, я
под его защитой. На земле Ларэндим не властен пренебречь волей
земного короля, — парировала Саманта.
— Это ПОКА, — очень выразительно произнесла Бельмегона. —
Когда битва закончится, все может очень сильно измениться.
— О чем это ты? — обеспокоилась Саманта.
— Увидишь, — усмехнулась Бельмегона, и от дальнейших комментариев отказалась.
Когда очаг вторжения стабилизировался, благополучно вернувшись в расчетные границы, сражение вспыхнуло с новой силой. Пепельные ангелы продолжали прибывать. Ни люди, ни альмеоны не знали их числа, а демоны и небожители его не раскрывали. Они вообще помалкивали обо всем, что относилось к их мирам, и удивляться этому не приходилось. Во-первых, они крайне
редко раскрывали свои тайны, и особенно такие интимные, как
выяснение взаимных отношений. Грандиозное побоище, некогда
сотрясшее все мироздание, относилось именно к ним. Во-вторых,
никто в принципе не знал, сколько ангелов и демонов всего. Никто, кроме них самих. Следовательно, никто и понятия не имел,
насколько большая их часть могла превратиться в макресториев и
пепельных ангелов. Количество последних оставалось лишь подсчитывать. Подхваченные торнадо, они уже забрасывались в
стратосферу многими тысячами, а битва только разгоралась.
Печальная завораживающая музыка, бесплотные цветастые
клавиши и чарующая игра света — больше ничего этого не было.
Пепельные ангелы утрачивали отрешенность. Возвращаясь из забвения, они словно возвращались и на поле боя, где некогда пали, и
откуда ушли в бесконечную пустоту. Пребывая в своем чистилище, они едва ли воспринимали происходящее, и вряд ли адекватно
воспринимали теперь. Но безучастным к нему уже не оставались.
Их пепельные фигуры преобразились. Они уже не творили жизнь,
в ее обратном выражении в качестве абсолютной смерти. Они
снова вели войну.
Стряхивая оцепенение, лица пепельных ангелов искажались
гневом и страданием, и черты их выглядели поистине пугающе.
Пепельные руки творили пепельные клинки. Поверх волнистых
одеяний наслаивались пепельные доспехи. Как эхо, тени далекой
битвы, пепельные ангелы вступали в битву нынешнюю, ставшую
для них продолжением предыдущей. Ожесточаясь и выплескивая
боль, они схватились с наступавшими призраками, не зная, за что
и почему сражаются, но и не желая знать. Все их трагическое су648

ществование было искажено. Вместо жизни теперь они несли
только смерть, не провожали души в рай, а творили из них нежить. Выйдя из забытья, они не осознали себя в изменившемся
мире, а просто продолжили некогда неоконченный для них бой.
Формально, призраков нельзя было убить, ибо они уже были
мертвы. Неуязвимыми, однако, это их ничуть не делало. Ангелы,
демоны и макрестории могли и умели на них воздействовать, в
зависимости от места и ситуации. Пепельные ангелы не утратили
эту способность. Они исказили ее в соответствии со своей изломленной сущностью. Макрестории удерживали души в чистилище,
не позволяя покинуть его когда заблагорассудится. Клинки пепельных ангелов производили обратный эффект, то есть именно в
чистилище души и отправляли. Туда, откуда они пришли, откликнувшись на зов короля, и где оказывались снова, пропустив разящий удар.
Крылья пепельных ангелов также представляли серьезную угрозу. Летать былые небожители не летали, необратимо изменив
свою сущность, но как оружие их использовали. Могучий взмах
расшвыривал призраков словно сухие листья. Выставленные щитом, крылья щитами и работали, а их удары очень походили на
удары косой макрестория. Когда-то пепельные ангелы были грозными воинами, чье искусство превосходило любые античные легенды. Теперь они напоминали об этом во всей красе.
В отличие от серафимов, пепельные ангелы двигались заметно медленнее. Хранившие печать пустоты, слепленные из частичек пепла, они не обладали стремительным трепетом живых. Сказывалось и воздействие снежного шторма, а также атака ледяного
яруса. Это существенно снижало их боеспособность, но отнюдь не
нивелировало. Орудуя мечами и крыльями, они были лишены
прежнего проворства, зато компенсировали его другой опасностью. Они походили на большой кузнечный молот, от которого
вполне можно увернуться, но который если уж попадет, так попадет. Компенсировали они медлительность и прочностью.
Могучие, поистине страшные в своем искаженном облике,
пепельные ангелы не спешили рассыпаться под ударами армии
призраков. Непрерывно прибывая, они не просто восполняли численность — они ее наращивали, сдерживая натиск облачных полков. Сражение продолжало набирать масштаб и обороты. Начавшись в центре стратосферных облаков, оно постепенно заполонило их настолько, что площадь белоснежной тверди пришлось значительно увеличить, а силы перераспределить. Созываемые отовсюду, на верхний ярус в срочном порядке подтягивались резервы. Оценивая происходящее, серафимы ни на мгновение не пере649

ставали помогать армии Луи XVII, поддерживая облака и даруя
призракам энергию света, но уверенности в исходе битвы у них
уже не было.
Продолжая наращивать свою численность, дриады неторопливо распределялись по Булонскому лесу. Адский огонь, зажженный Бельмегоной вокруг поляны, им ничуть не препятствовал, поскольку призывался не для того, чтобы кому-нибудь навредить.
Демон продолжал удерживать снежный шторм вне защитного периметра, пока на поляне цвело и зеленело лето. О том, что люди
заметят такие чудеса, беспокоиться не стоило. Они вообще мало
чего замечали, поскольку видимость в Париже сократилась до десятка ярдов. Кроме того, адский огонь создавал не только прямой
эффект, но и иллюзию. Стараниями Бельмегоны, он скрывал все
то, что было за ним. Некое странное, все в сполохах сияние — вот
и все, что открывалось человеческому взору, среди мельтешивших
хлопьев снега и сизых от мороза градин. Поляна с танцующими
дриадами оставалась тайной для всех, кроме посвященных. Последних, впрочем, внезапно оказалось больше, нежели хотелось
бы, отчего у Ирменгарды назрел вполне закономерный вопрос.
Нужда скрываться ото всех отныне отсутствовала, а ситуация со
вторжением выглядела довольно тревожной.
— Раз уж о нас уже знают, мы можем чем-то помочь? — спросила
она у Саманты.
Та, в свою очередь, воззрилась на Бельмегону.
В масштабах огромного города, мертвого дерева нашлось в
избытке. Того, что прежде дриады собирались поджечь. Хлам, ветхая мебель, опавшие кора и ветви, сломанная тара и уйма всякой
всячины, давно забытой за ненадобностью, но теперь внезапно
нашедшей применение — все это перемалывалось в труху, настолько мелкую, чтобы ее носил свирепый ветер, и при этом вполне пригодную в качестве поражающих элементов. Скованные морозом, оледеневшие острые деревяшки разили не хуже бритвенных лезвий и картечи. Они не столько пробивали, сколько резали.
Насыщенные энергией дриад, подхваченные снежным штормом,
они носились в воздухе вместе со снегом и градом, и тучами врезались в пепельных ангелов.
Поле боя накладывало свои непростые ограничения. В отличие от атомной войны, каковой уподобилась бы совместная атака
ангелов и демонов, ущерб для окружающего мира требовалось минимизировать. Дриады и призраки старательно следили, чтобы
новое оружие не навредило Парижу и его жителям. Дриады создавали его из любой неживой древесины, а призраки забрасывали
все это вверх при помощи восходящего ветра. Туда, где снежный
650

шторм достигал своего ревущего апогея. Хаос, царивший над городом, они контролировали довольно плохо, однако этого и не требовалось. Он разил своим объемом, насыщенным поражающими
элементами, а по мере снижения, то есть на уровне крыш, дриады
выводили дерево из боя, но только для того, чтобы безопасно собрать на земле, после чего призраки возвращали его обратно.
Достигнутый эффект превзошел довольно скромные ожидания. Как альмеоны, дриады тоже имели права на мир, в котором
некогда жили и в котором ныне возродились. Они обладали властью давать пепельным ангелам отпор. Мертвая древесина была
таковой для всех, кроме них. Насыщенная их чудодейственной
энергией, она становилась как лес, скованный зимой, но только и
ждущий весны. Тогда он сбрасывал дрему, освобождался от снега
и оживал молодыми побегами, навстречу теплеющему солнцу и голубому небу. Сотворенные дриадами, обломки дерева, разумеется,
не цвели, и побегов не выбрасывали, но и безжизненными не оставались. Они покрывались шипами и смолой, черпая влагу из
льда и снега. Эти колючки были бы очень опасны для людей, однако еще опаснее они оказались для пепельных ангелов. Они оставляли борозды на их фигурах, пробивали навылет, а иногда, налетев целым роем, и вовсе рассыпали в прах.
Жизненная сила дриад, скрещенная с холодом призраков,
наносила пепельным ангелам довольно серьезный урон. Они поднимались выше ослабленные куда значительнее, нежели прежде.
Это порождало цепную реакцию. Вышестоящий ярус разил их более эффективно, а это автоматически сказывалось и на эффективности всех последующих. Прибывая в стратосферу, пепельные
ангелы попадали на небесную твердь уже менее грозными, чем до
вмешательства дриад. Призрачные полки не могли этого не заметить. Они разили врага все успешнее, в то время как результативность его атак наоборот, очевидно снизилась. Это прибавило им
уверенности в победе, которую ощутили и серафимы. Перестроенная генералами, армия призраков удвоила натиск и внесла изрядное расстройство в ряды пепельных ангелов.
Стоя рядом с Ирменгардой, Саманта как раз обсуждала, не
привлечь ли к сражению наяд, когда с бушующего неба, миновав
снежный шторм, спустился Анхелон. Тот самый серафим, который
составлял ей компанию в Реймсе.
— Тебя зовут в ставку короля, — коротко сообщил он, преспокойно
складывая крылья рядом с королевой дриад.
На Бельмегону, сочившуюся пламенем, он даже не взглянул.
— Это обязательно? У нас тут дел о горло, — оглядевшись, беспокойно ответила Саманта.
651

Булонский лес преобразился. Область внезапного лета теперь распространялась на большую его часть, что даровало дриадам прилив могущества и очередной прирост численности. С Бельмегоны
семь огненных потов сходило. Даже для нее, в одиночку, это было
весьма серьезным испытанием.
— Тебя зовет твой король, — уточнил Анхелон.
— Он, наверное, еще не знает, что… — Саманта запнулась, соображая, как донести про дриад, Бельмегону и Ларэндима.
— Он уже в курсе. Потому и зовет, — терпеливо пояснил серафим.
— Ну так что, ты летишь или нет?
Уже не колеблясь, Саманта согласилась. Даже если Луи XVII не
знал об этой интриге или знал как-то не так, сейчас самое время
его просветить.
— Тогда держись, — улыбнулся Анхелон.
Взяв Саманту за руку, он снова выпустил крылья, взмахнул ими и
унесся с ней в штормовое небо.
Королевская ставка располагалась на отдельном облаке, на
краю и несколько выше основного. Здесь было так высоко, что недалече пролетали космические спутники, даже не подозревавшие
о кипевшем сражении. Стараниями серафимов, они не замечали
ничего из того, что оставалось по ту сторону Вуали. Как максимум,
они сообщали на землю о масштабных атмосферных явлениях,
эпицентром которых стал бушующий над Парижем снежный
шторм. Гроза, свирепевшая выше и никак не сочетавшаяся с морозной зимой, заставляла ученых и метеорологов растерянно переглядываться.
Луи XVII лично наблюдал за ходом битвы. Рядом с ним, отдавая войскам приказы, теснились генералы, из тех, что подобно
коннетаблю не принимали участие в открытом бою. Там же, стараясь выглядеть невозмутимо, находился Ларэндим. Он, в свою
очередь, командовал серафимами, координируя их действия с
действиями земного короля.
— Рад, что ты пришла, — приветствовал своего сенешаля Луи
XVII, едва ее опустили рядом с ним. — Я в курсе, что у тебя там
своих дел хватает.
— Я ничего особо и не делала, — смутилась Саманта. — Это все
дриады. Они сами, я только столбом стою да с Ирменгардой общаюсь. Мне сказали, ты о них уже знаешь…
— Да. Эффект от их помощи трудно было не заметить, — король
покосился на Ларэндима. — Однако ты себя недооцениваешь, —
добавил он. — Ты — мой сенешаль, связующий мостик между
людьми и альмеонами. Без тебя Ирменгарда и слушать бы не стала
Бельмегону, несмотря на все демонические уловки и заявления. Да
652

и помогать, скорее всего, тоже.
— Кстати о Бельмегоне, — встрепенулась Саманта. — Сначала она
подстроила, чтобы я связалась с Аделаидой, а затем из-за нее же я
была вынуждена Аделаиду защищать. Теперь Ларэндим точит на
меня зуб, хотя о дриадах, как оказалось, он знал с самого начала.
И как мы после этого можем им хоть в чем-то доверять?! Я бы ее в
Булонском лесу одну сейчас не оставляла! А ну как она обратит
адский огонь против Ирменгарды и ее сестер? Едва в них отпадет
всякая надобность.
Нахмурившись, Луи XVII выразительно посмотрел на Ларэндима, по-прежнему хранившего невозмутимость.
— В Булонский лес Бельмегону послал я. Я за нее и отвечаю, — неласково глянув на Саманту, отозвался тот. — Что же касается
тайн, то всякая из них открывается в свой срок, чтобы не испортить великий замысел чьим-то неуемным любопытством. Что некоторым, разумеется, не понять.
— Это мы еще обсудим, — покачав головой, многозначительно
произнес Луи XVII, — Однако я позвал тебя по другому поводу, —
снова обратился он к Саманте. — Я поручаю тебе отправиться к
Хаамсгальду. С учетом вклада дриад, его помощь также может
оказаться неоценима.
Прислушиваясь к завыванию шторма, тролль коротал время
за просмотром новостей. Сидя все в том же ангаре, предоставленном Аделаидой, он не сводил взгляда с огромного экрана. Ему было любопытно, как люди объясняют свихнувшуюся погоду. Оказалось, никак. Их нелепые теории насчет атмосферных фронтов,
циклонов и антициклонов не выдерживали никакой критики,
включая забавные упоминания о перемене климата и магнитных
бурях. С другой стороны, это выглядело куда лучше, нежели пойми
они правду. Некоторых вещей живым лучше совсем не знать.
— Что-то дельце затягивается. Это не к добру, — мрачно проворчала Аделаида.
Компанию Хаамсгальду она составляла не по доброте душевной.
Благополучно отправив своих вампиров и груз, сама она удрать из
Парижа не смогла. Не успела.
Когда прозвучал тревожный горн, все началось по заранее
расписанному сценарию. Снежный шторм разошелся настолько
быстро, что Саманта не успела добраться до Тюильри, а Аделаида
до вокзала. Однако если Саманта никуда, в известном смысле, не
опаздывала, то Аделаида основательно влипла. Все авиарейсы
оказались отменены, поезда и автобусы встали. Накрытый стихийным бедствием, Париж сидел в снежной осаде, и выбраться
оттуда можно было лишь пешком, преодолевая ветер и сугробы.
653

На своих двоих Аделаида не пошла, ибо вместе с предместьями
путь насчитывал сотню миль. Превращение в летучую мышь также исключалось. Лететь или идти пришлось бы не через обычный
буран, а поле боя. Там, в воздухе, постоянно объявлялись пепельные ангелы, и торнадо, управляемые призраками, проворно и неумолимо закидывали их наверх. Аделаида не желала подвернуться
в их завывающие объятия. Она была вампиром, а не титаном и не
супергероем. Поднимись она на крыло — ее тут же унесло бы ветром и наверняка затянуло в ближайшее торнадо. Путешествие
пешком выглядело не намного лучше.
— И чего я, дура, раньше не уехала, — слушая с троллем новости,
вслух констатировала Аделаида. — Загнусь тут теперь почем зря.
— Дриады вступили в бой, наше положение улучшается. Можешь
не паниковать, — принесенная Анхелоном прямо через крышу,
заверила ее Саманта.
Визит небожителя Аделаиде очень не понравился. Отойдя за
тролля, она смотрела на серафима со злобой и недоверием. Она
еще не забыла, кто вернул в могилу ее и остальных в XIX веке. Повторения той истории она явно не желала.
— Я пришел не за тобой, — оценив ее реакцию, сдержанно сообщил Анхелон. — Сейчас я взаимодействую только с Самантой.
— Предполагалось, что это место держится в секрете, — хмуро напомнила Аделаида. — Мы так не договаривались.
— Кстати, это верно, — обеспокоенно поддакнул Хаамсгальд. —
Один раз меня уже запечатали в чистилище. С этих пернатых станется что-то такое повторить.
— Если тебе причинили какое-то зло, ангелы не были к этому причастны, — не без удивления сказал Анхелон.
— Ага! Расскажи это Ларэндиму! — вступаясь не столько за тролля, сколько за себя, заявила Аделаида. — Никогда не поверю, что
Бельмегона упрятала Хаамсгальда в чертову дыру, а Ларэндим ничего не знал!
Удивляясь еще больше, серафим посмотрел на Саманту. Та молча
кивнула, подтверждая слова вампира.
Пересказ гнусной выходки демона не затянулся. По просьбе
Анхелона, Саманта ввела его в курс дела, ибо тот и впрямь ни о
чем таком не знал.
— М-да, некрасивая история, — заметил серафим. — Я понимаю,
зачем Бельмегона так поступила с Хаамсгальдом — можете не
объяснять. Чтобы он чего не наболтал и как-нибудь не испортил
весь ее план. Осталось уточнить, какую роль во всем этом сыграл
Ларэндим.
— Ты же у него в подчинении, что ты можешь? — скривилась Аде654

лаида.
— Я уже говорил Саманте, что не все так просто. К тому же у Ларэндима тоже есть начальство, которому будет небезынтересно об
этом услыхать, — спокойно отозвался серафим. — Однако вопросы будем задавать потом. Сейчас надо сделать то, зачем мы сюда
прибыли.
— Это зачем же? — с нескрываемым подозрением осведомилась
Аделаида.
— Хаамсгальд, ты к нам присоединишься? Твоя мощь очень пригодилась бы в бою, — приблизившись к троллю, Саманта положила
ладошку на его огромную каменную лапищу.
— Смотря к кому это "к нам", — очень выразительно прогудел
тролль. — К ним — нет. Ангелы с демонами эту кашу заварили,
они ее пусть и расхлебывают. Один раз я уже согласился помогать
— и вон как меня за это отблагодарили.
Возразить на такое заявление было особо нечего. Погрустнев,
Саманта поникла словно цветок, лишенный живительной влаги.
Она надеялась, что сумеет убедить Хаамсгальда, но нужные слова
никак не шли. Лгать она не умела. Хитрить — тоже не особо, а
простодушной откровенностью как против железной логики попрешь? У Хаамсгальда были все основания для отказа, а Саманта
не обладала ядовитым красноречием Бельмегоны, чтобы его уговорить.
— К тебе — да, — улыбнувшись, внезапно добавил тролль. — Как
сенешаль, ты имеешь право говорить от имени короля. Пусть король гарантирует мне возвращение в горы, и я подсоблю вам, чем
смогу.
— Клянусь! — тут же воспряв, истово приложила руку к сердцу
Саманта.
— Тогда не станем мешкать! — с таким грохотом поднялся Хаамсгальд, что содрогнулись стены ангара.
В отличие от вампиров, которые даже вшестером не могли
вытащить тролля из шахты, серафим вполне справился с задачей.
Без видимых усилий, он схватил Хаамсгальда за руку и стал поднимать прямо в небо, и прямо через ангар, распространив свою
власть над материей и на тяжеленную каменную махину. За другую руку его по-прежнему держала Саманта, на мгновение испугавшаяся, что тролль пробьет крышу и раскурочит весь ангар.
Обошлось. Минуя боевые ярусы, они довольно быстро набрали высоту и достигли стратосферы.
Выгруженный у ставки, Хаамсгальд был представлен сенешалем лично королю. Тот подтвердил выданные ему гарантии, а заодно спросил, что нужно, чтобы он эффективно вступил в бой.
655

Тролль объяснил. Следуя приказу Ларэндима, отряд серафимов тут
же улетел организовать все необходимое. Сам же тролль пока остался с королем, который, не забывая про битву, задал ему ряд
ненавязчивых вопросов. Вопросы задавал и кое-кто другой.
— Мне рассказали, что Хаамсгальда заточила в шахту Бельмегона.
Ты что-нибудь об этом знал? — услышала Саманта, как Анхелон
завел с Ларэндимом крайне щекотливый разговор.
Учитывая обстоятельства, откровенность и спокойствие серафима удивляли. Это было чрезвычайно смело — выложить все
сразу в лоб. Смело и — по человеческим меркам, — довольно опрометчиво. Саманта ожидала бури; гнева и возгласов в духе тех,
какими солдат осаживают маститые генералы. Ничего подобного
не произошло. Судя по всему, у ангелов и впрямь было так не принято.
— Бельмегона поклялась, что освободит его, едва сражение закончится, — помедлив, с явной неохотой ответил Ларэндим. — Если
бы она нарушила обещание, я бы сам его вызволил. Пригнал бы
людей и поднял лебедками.
— Зачем вообще его потребовалось заключать? — явно не удовлетворился этим Анхелон.
— Она нас слышит, — Ларэндим выразительно кивнул на Саманту, стоявшую подле короля.
— Потому и спрашиваю, — заметил Анхелон, ясно давая понять,
что поступает так намеренно.
— Избыток информации мог погубить весь план, — еще менее
охотно изрек Ларэндим. — Я бы и тебе сейчас не должен этого говорить, но лучше так, нежели пойдут неуместные сплетни.
Вполне обоснованный и логичный, замысел Бельмегоны и Ларэндима не исключал и уязвимые места. К одному из самых критичных относилась осведомленность привлеченных призраков. В
отличие от живых людей, они имели дело с душами, на которые
кардинально влияли новые знания и поступки. Иными словами,
взаимодействие с ними было не всегда предсказуемым. Застряв
на земле, Саманта могла внезапно отправиться дальше, просто за
счет переосмысления каких-то своих деяний и ценностей. Это
могло поставить весь план под угрозу, и только потому, что Бельмегона или Ларэндим излишне распустили язык, наболтали Саманте про устройство мира, ее прошлое и потенциальное будущее.
Именно поэтому они предпочитали молчать, чтобы не воздействовать на ее естественное состояние души. Чем меньше она узнавала, тем стабильнее оставалась.
С Луи XVII все получалось еще сложнее. Потеряв Саманту,
Бельмегона и Ларэндим потеряли бы только исполнителя. Очень
656

полезного, чрезвычайно важного, но все же исполнителя. Потеряв
короля, они потеряли бы вообще все. Без него план в принципе не
работал, а любой другой не гарантировал такой же эффективности, да и время поджимало.
Взвесив все за и против, Бельмегона и Ларэндим договорились придерживаться минимального раскрытия информации; рассказывать призракам ровно столько, сколько требовалось для дела. Они прекрасно понимали, что поведанное Саманте узнает король, а услышанное королем станет известно Саманте, отчего ни
тому, ни другому не говорили лишнего слова. Соблюдая секретность, они лавировали между правдой и иллюзией таковой, предоставляя сведения лишь тогда, когда это соответствовало замыслу или призраки грозили выйти из повиновения. Ларэндим, разумеется, таким поведением не гордился, однако виноватым себя не
считал. Его оправдывала великая цель, спасение мира, причем
мира самих Луи XVII и Саманты. Ради этого их неведение выглядело вполне обоснованным.
Размышляя над услышанным, Анхелон поглядывал то на Саманту, то на Ларэндима. Похоже, у него еще оставались вопросы,
однако откровения прервала обстановка, в очередной раз изменившаяся на поле боя. Численность прибывавших пепельных ангелов снижалась. Медленно, но снижалась, давая надежду, что
окончание вторжения не за горами. Высвобождая силы, на облачную твердь прибывали призраки. Туда же, для большей эффективности, прилетали и бесы, добавляя к свету небес пламя преисподней. Они ли спровоцировали пепельных ангелов, или какой-то
их внутренний позыв, однако в рядах сражавшихся начало происходить нечто непредвиденное. Пепельные ангелы творили нежить. Она не появлялась из ниоткуда, не материализовалась из
ничего. В нее обращались призраки. Распахивая крылья, пепельные ангелы окидывали их пронзительным и при этом недвижным
взором. Казалось, они старались проникнуть в глубины души, и не
исключено, что проникали.
История, поведанная Аделаидой, внезапно обрела и наглядное подтверждение, и непосредственное воплощение. Нащупывая
колебавшихся, пепельные ангелы не обращали их в вампиров, ибо
условия были явно неподходящие, однако прежними призраки
уже не оставались. Они становились чудовищами. Тем, кто преобразовался в вимортусов, еще повезло. Они обретали неживое тело,
но сохраняли самоконтроль и просто выбывали из боя. Остальные
трансформировались в злобную, не владевшую собой нежить.
Здесь, в стратосфере, среди белоснежных твердых облаков,
легенды о зомби неожиданно заиграли новыми красками. Обрас657

тая мертвой плотью, призраки не возвращались к жизни — они
стремились уничтожить таковую в любом ее воплощении. Клацая
зубами, с налитыми кровью глазами, они атаковали всех, кроме
пепельных ангелов, с которыми роднились отрешенной потерянностью. Недавние соратники из числа призраков или даже серафимы — они не делали разницы. За неимением живых людей, они
бросались на тех, кто хотя бы смахивал на таковых.
Компанию зомби составляли упыри. Они лишь походили на
вампиров, отчего несведущие обыватели их часто путали, однако
разница была значительной. Они тоже пили кровь живых, но при
этом питались и плотью мертвых. Ночные гости кладбищ, они
разрывали могилы и пировали в склепах. Сами похожие на людей,
сейчас они не кидались на мертвечину, а обращали свой голод на
призраков. Пожрать они их не могли, однако нависали как стая
собак на медведя. Примерно тем же занимались и зомби, не контролировавшие свои действия. Запертые в них души даже если
что и понимали, то поделать ничего не могли.
Бесплотные призраки были неуязвимы для нападок. Нюанс
заключался в том, что таком виде они были также и бесполезны.
Пепельных ангелов разило оружие людей, небес и преисподней,
скомбинированное или нет. За исключением тех, кто некогда умер
вооруженным, то есть сохранил оружие частью себя, остальные
призраки им не обладали и сами не воплощали. Следовательно, и
держать его просто так не могли. Чтобы им воспользоваться, они
обретали хотя бы частичную материальность, за которую и цеплялась нежить. Возникая вокруг пепельных ангелов, та все множилась и множилась, обращаясь против прежних соратников.
Нежить призраков не убивала, ибо такое было не под силу
вообще никому, однако она снижала их боеспособность и моральный настрой. Чтобы избавиться от ее хватки, призраки возвращались в бесплотное состояние, а это автоматически лишало их оружия и расстраивало боевые ряды. Психологическое воздействие
тоже не стоило недооценивать. Вид боевых товарищей, ставших
урчащими чудовищами, заставлял трепетать сердца, вызывал содрогание и опасения за свою собственную судьбу. Впрочем, численность призраков пепельные ангелы тоже сокращали, поскольку
мертвое подобие живых порождалось исключительно из их рядов.
Прирастая неправильными кругами, нежить напоминала раковые опухоли. Распространяясь от пепельных ангелов, рыча и
клацая зубами, она вносила хаос в полки королевской армии. Разили ее довольно быстро, но получалось так, что в итоге те разили
сами себя. Высвобождавшиеся души не возвращались в строй немедленно. Они отправлялись в чистилище, а путь оттуда занимал
658

время. Порой, немалое, в зависимости от того, кто и где находился. Глашатаи продолжали трубить, служа им сигнальными маяками. Следуя все тому же зову, призраки снова прибывали в распоряжение короля, но эта задержка сказывалась.
Первыми ситуацию попробовали исправить серафимы. Подлетая к пепельным ангелам, они испускали свет, с которым нежить не дружила. Зомби хрипели, упыри рычали, дымясь и закрывая глаза. Их эффективность заметно падала, что было, разумеется, хорошо. Плохо оказалось то, что сам процесс трансформации это не останавливало.
Соображая, что еще можно предпринять, серафимы обрушили на врага светящиеся метеоры и ослепительные молнии. Толку
получалось немного. Как и прежде, пепельные ангелы оставались
неуязвимы к их атакам, и творили нежить едва ли медленнее.
Подключаясь к небожителям, бесы изрыгали в них адский огонь.
Совместные усилия — опять же, в соответствии с прежними реалиями, — действительно приносили плоды, однако приносили и
проблемы. Скрещиваясь воедино, свет небес и пламя ада порождали ослепительные вспышки, подобно детонации атомных боеголовок. Они отбрасывали пепельных ангелов, срывая процесс воплощения нежити, но заодно проделывали дыры в облачной тверди. Множась там и сям, эти дыры стали превращать поле боя в
швейцарский сыр, куда начинали падать и враги, и призраки.
Сообразив, что приносят больше вреда, нежели пользы, небожители и исчадия преисподней пошли на попятную. Совместную атаку пришлось прекратить, и нежить снова умножилась. Гадая, как поступить, серафимы и бесы крошили зомби и жгли упырей, стараясь не навредить заключенным в них душам. Взывая к
королевской ставке, они запрашивали инструкции, как вдруг оттуда, жужжа исполинским шмелем, прилетел огромный валун.
Врезавшись в пепельного ангела, он прервал трансформирующую
волну и не оставил от него ни единого целого фрагмента.
— Первый пошел! — раскатисто громыхнул Хаамсгальд, и тут же
швырнул второй валун, еще больше первого.
Точное попадание смело другого пепельного ангела, после чего валуны полетели как из рога изобилия.
Огромные камни доставляли бесы. Затруднений, где их взять,
не возникало, поскольку Париж фактически стоял на каменоломнях. В отличие от людей, исчадиям преисподней не требовался адский же труд живых шахтеров. Они вырезали валуны играючи,
после чего уносили их в стратосферу. По пути они добавляли в них
кое-что от себя, отчего каменюги испещрялись прожилками адского пламени. Вносили свою лепту и серафимы. Они окутывали
659

камни мягким светом, опасным только для нежити и врагов всего
живого. В итоге у них получалось очень грозное оружие, но грозное лишь в руках древнего тролля — ведь основную задачу выполнял именно он. Будучи альмеоном, он не просто повелевал камнями, а приказывал им разить пепельных ангелов, как чуждых и несущих погибель этому миру. И камни разили, сшибая их словно
кегли, и при этом обращая в безвредный, быстро исчезавший пепел.
С появлением Хаасмгальда, его дальнобойными и чрезвычайно эффективными атаками, ситуация на поле боя снова изменилась в пользу армии призраков. Плечистый и могучий, он кидал
валуны фантастически метко и почти не промахивался. Один за
другим, пепельные ангелы рассыпались под ударами камней, прилетавших будто пушечные ядра. Тролль же не ведал усталости. Он
метал их ровно столько, сколько вообще успевал, умудрившись отличиться неожиданной для него подвижностью. Сейчас его каменная, казавшаяся неповоротливой громада больше походила на
исполинского медведя. Толстый и внешне ленивый, тот выглядел
тем еще увальнем, однако тягаться с ним в ловкости не стоило,
как и бегать наперегонки.
Формально, один-единственный тролль ну никак не мог переломить ход сражения, и даже хоть как-то на него повлиять. В отличие от дриад, об их куда большей численности сейчас оставалось только мечтать. И все же его лепта оказалась неоценима.
Полчища пепельных ангелов сотворяли нежить не постоянно и не
единовременно. О том, что сейчас произойдет, говорили их фигуры, широко расправлявшие крылья. Не дожидаясь, когда очередные призраки станут превращаться в чудовищ, Хаамсгальд швырял валун, и пепельный ангел рассыпался быстрее, чем успевал
совершить зловещую трансформацию. А затем еще один, и еще
один, и еще… Хаамсгальд не поспевал везде и всюду, но его участия оказалось достаточно, чтобы из нараставшей волны нежить
превратилась в отдельные, не слишком опасные образования.
Поднося троллю камни, бесы старались побыстрее упорхнуть,
чтобы не попасть под его размах. Их движения говорили, что атаки древнего альмеона несут угрозу не только для пепельных ангелов.
— Ты великолепен, друг мой, — уважительно отдал ему должное
Луи XVII.
— Пустое. Ты знаешь, как меня отблагодарить, — натужно отозвался Хаамсгальд, запуская очередной неотразимый валун в очередного же пепельного ангела.
Только что грозный и могучий, тот рассыпался в серо-белую
660

взвесь, а за ним рассыпались и все, кто попался на пути катившегося камня. В образовавшуюся брешь тут же хлынули призраки и
быстро сокрушили всех соседних пепельных ангелов, прорубая в
них заложенную троллем просеку.
— Я свое слово сдержу. И не потерплю, если кто-то опозорит меня
вмешательством, — твердо заявил король.
Он ни на кого при этом не смотрел, но посвященным стало очевидно, что обращение адресовано присутствующему здесь Ларэндиму и отсутствующей Бельмегоне.
Поражающая мощь снежного шторма неожиданно увеличилась. Как оказалось, Ирменгарда не остановилась на достигнутом
и все-таки задействовала наяд. Проникнувшись ее речами, певучая Сирингиль уговорила остальных. Искусственное, но чрезвычайно натуральное лето растопило не только снег на газонах, но и
лед на озере. Как и дриады, наяды обрели полную силу, и согласились пустить ее в ход. Они, разумеется, не швырялись своим озером вверх, ибо где бы тогда остались сами, однако этого и не требовалось. Воды в атмосфере хватало и без них, хотя бы и в замерзшем виде. Они наполняли ее своей чудодейственной энергией. Сливаясь с энергией дриад, с их колючей, пропитанной смолой
древесиной, наяды окончательно превратили разящие элементы в
смертоносное оружие. Смертоносное для пепельных ангелов. Те
более не выдерживали множества попаданий. Оледеневшие колючки расстреливали их словно манекены из крупнокалиберного
пулемета, неотразимо и в труху. Когда к наядам Булонского леса
присоединились наяды Венсенского, снежный шторм окончательно переломил ход сражения. Пепельные ангелы больше не поднимались вверх, хотя и по-прежнему подхватывались торнадо. Они
уничтожались быстрее, нежели успевали достигнуть следующего
яруса.
Сообразив, что произошло, королевская ставка снова перераспределила силы. Призраки, бесы и серафимы из высвободившихся ярусов рассредоточились. Часть их спустилась в снежный
шторм, чтобы закрепить и гарантировать успех наяд и дриад.
Другая поднялась в стратосферу и присоединилась к полкам на
облачной тверди. Решающий час настал. Над королевской ставкой
взвились сигнальные стяги. Затрубили, заливаясь во всю мощь,
серебряные горны.
— Кавалерию в бой! — лично приказал король.
Ларэндим кивнул. В тот же момент, повинуясь воле серафимов, на
краю плоского облака раздался широкий проход между мирами.
Оттуда, доселе набиравший численность, в сражение хлынул внушительный поток белоснежных крылатых лошадей. Пегасов, от661

нюдь не плода вымысла и легенд. Призраки седлали их на ходу.
Выставив сверкающие копья, они лавиной достигли пепельных
ангелов, смели их ряды и нанесли ужасающий урон.
Кавалерия приберегалась не просто так. Отлов пегасов требовал усилий и времени. Крайне своенравные и проворные, эти
эфирные кони очень недолго держались табуном и постоянно пытались разбежаться. Серафимы сбивались с ног, гоняясь за ними
вне мира смертных и по ту сторону Вуали. Пока кипело сражение,
они наращивали поголовье пегасов, под которое заранее готовились элитные полки призраков. В случае опасности, прорыва пепельных ангелов, их бросили бы в бой досрочно, чтобы исправить
положение. К счастью, до этого не дошло. Пепельных ангелов удалось сдержать и без кавалерии, позволяя ей прибавляться в численности. Выступив в решающий момент, она не просто переломила исход битвы — она его предрешила.
Клин призрачных всадников разрезал ряды пепельных ангелов как острые ножницы бумагу. Он проделывал в них глубочайшие, в итоге сквозные просеки, выходившие на другой стороне
тактического окружения. Урон от сверкающих копий был неотразим. Они пронзали все, что попадалось на пути, и пепельные фигуры не оказались исключением. Они сопротивлялись, взмахивали
крыльями и опрокидывали всадников, разгоняли пегасов и отправляли призраков в чистилище, однако делали это несравнимо
меньше, чем разили их самих. Полки призрачной кавалерии таяли, но намного быстрее исчезали пепельные ангелы. Воодушевленные белоснежной лавой, пешие призраки навалились с небывалым
напором и разносили их в пух и прах. Тем временем, там и сям
проносились камни Хаамсгальда, также, подобно бомбам, сбрасываемые бесами и серафимами.
Теперь пепельные ангелы просто не успевали порождать нежить. Они не дрогнули и не побежали. Они не испытывали страха,
и вообще до сих пор едва ли осознавали, что происходит. Они
продолжали некогда прерванную битву и машинально разили все
вокруг. Разили все, что не походило на них и не испытывало такую же бесконечную опустошающую тоску. Ту, что привела их в
пустоту и в пустоту теперь возвращала. Не переставая сражаться,
они взмахивали крыльями и секли клинками, кружили, делали
выпады, поражали противника и сами рассыпались в прах. Пепельные ангелы даже не видели, что их быстро становится все
меньше. Они действовали как роботы, до последнего движения
следовавшие заложенной программе. Но это видели все остальные.
Для королевской ставки стало очевидно, что битва близится к
концу, и близится именно победой.
662

Снежный шторм продолжал бушевать, однако исключительно
на всякий случай, ибо новых пепельных ангелов уже не объявлялось. Неусыпно сновавшие возле крыш, торнадо не забрасывали
наверх ничего, кроме льда и колючего дерева. Судя по всему, процесс вторжения завершился. Теперь оставалось закончить начатое, то есть уничтожить уже появившихся пепельных ангелов.
Прогнозы выглядели оптимистично. Если не случится дурного чуда, до их полной аннигиляции оставалось совсем немного времени.
— Полагаю, я здесь больше не нужен, — сказал вдруг Ларэндим, в
очередной раз проанализировав поле боя. — Мои серафимы завершат все сами, а у меня осталось одно незаконченное дело.
— Это какое же? — быстро осведомилась Саманта, упредив ответ
короля. — Надеюсь, ты не собираешься навестить Аделаиду?
— А если и так? — сверкнул на нее глазами Ларэндим. — Ты больше не связана ее шантажом. Не роняя чести, я наконец-то могу
все уладить.
— Я запрещаю! — преисполнившись смелости, заявила Саманта.
— Ты — что? — опешив, аж отступил на шаг Ларэндим.
— Я запрещаю! — твердо повторила Саманта. — Я сенешаль
Франции! Аделаиде обещана защита, если она согласится поступить на службу королю. Если она даст отрицательный ответ — делай с ней что хочешь, но до тех пор изволь не нарушать королевского слова.
Пощечины громче, да еще публичной, для гордого и властного
ангела трудно было и представить.
— Ты в своем уме? — заиграл скулами Ларэндим. — ТЫ?! Запрещаешь МНЕ?!
— Она выполняет мою волю, — скрестив руки на груди, подтвердил Луи XVII. — Не знаю, как принято у вас, но лично я не забываю помощь мне и моим подданным. Пусть даже помощь вынужденную, из эгоистичных побуждений. Мне прекрасно известно,
кто такая Аделаида, однако я не могу не дать ей шанс. Она получит выбор, служить мне или пойти своей дорогой.
— Вампир? Служить? — скривился Ларэндим. — Это каким же
таким образом, позвольте узнать?
— Она может заживлять любые раны. Пусть работает в больницах,
помогает хирургам на операциях. Ну а в мире хватает отъявленных злодеев, для которых сгодится такая форма правосудия, —
уточняя детали, с прежней твердостью сообщила Саманта.
— Прелестно, — едва не испепелив ее взглядом, сдержался Ларэндим. — Я не могу нарушить на земле волю земного короля. Он помазанник божий. Но это относится лишь к нему.
663

Саманта мысленно поежилась. Эти примечательные слова
наверняка что-то да значили. Виду она не подала, однако ощутила
себя как маленькая серая мышка пред огромным тигром. Каковой, в сравнении с Ларэндимом, собственно, и была.
— Тогда отправляйся к ней и делай свое предложение. А я посмотрю, что это кровожадное чудовище ответит. И что у тебя вообще
получится. Анхелон тебя отнесет, — внезапно предложил Ларэндим, глядя не на Саманту, а на короля. — Прямо сейчас. Чего время терять?
— С этим я, пожалуй, соглашусь, — немного подумав, кивнул Луи
XVII. — Отправляйся. Теперь мы тут справимся и без тебя.
— Полетели. В данный момент тебе лучше отсюда удалиться, —
шепнул в голове Саманты голос Анхелона.
У той хватило ума не заупрямиться, и особенно теперь, когда воля
Ларэндима совпадала с желанием короля. Молча подойдя к своему
серафиму, она взяла его за руку, и через мгновение оба уже неслись в стратосфере, быстро снижаясь к затянутой тучами земле.
Ангар был пуст. На огромном экране, бубня через внушительные динамики, по-прежнему транслировались новости, где главной темой фигурировала непогода. Охранные системы перемаргивались дежурными огоньками, а видеокамеры бдительно поворачивались по всему периметру. Компьютер исправно работал, как
исправно работала и сеть. Беспроводная связь была ни к черту,
учитывая творившееся в атмосфере, однако проводная сбоила не
настолько, чтобы оставить весь Париж без современных коммуникаций и интернета. Вот только пользоваться всем этим в ангаре
оказалось некому. Аделаиды и след простыл. Выкрикивая ее имя,
Саманта заглянула в каждый уголок, хотя в том не было нужды.
Она ощущала ее близкое присутствие, и сейчас на него не улавливалось даже намека.
Озадаченная и растерянная, Саманта, в конце концов, прекратила бесполезные поиски.
— Куда же подевалась Аделаида? — спросила она не то мыслями
вслух, не то у серафима.
— Аделаида дала тебе ответ, — сдержанно отозвался тот.
— В каком смысле? — воззрилась на него Саманта.
— В прямом. Она прекрасно понимала, что ее ждет. При любом
исходе. И поступила по-своему, — неторопливо пояснил серафим.
Аделаида Найтингейл была слишком умна, чтобы дожидаться
очевидного развития событий. Она и впрямь поступила по-своему.
Что бы ей ни предложила Саманта — к чему, собственно, все и
шло, — пришлось бы выбирать, а оба варианта Аделаиду не устраивали. Поступить на службу добродетели, стать послушной со664

бачкой в руках святош претило ее сущности. Она не просто пила
кровь — она отнимала жизни, и никому не подчинялась. Утолять
свою жажду отпетыми негодяями — это одно, и тем более временно. Жить ровно так, как тебе велят, не осмеливаясь испить лишней капли крови — совсем другое. Это в принципе не соответствовало сути и помыслам вампира. Оказаться на побегушках, стать
орудием против так называемого зла — это было явно не для того,
кто сам считался злом.
На любое предложение Саманты, то есть предложение, исходящее от добросердечной и светоносной души, Аделаида ответила
бы закономерным отказом. Проблема заключалась в том, что это
означало полную утрату всякой протекции, отчего она и не стала
дожидаться, когда за ней явятся. Поняв, что победа над пепельными ангелами близка, а снежный шторм скоро утихнет, она
улизнула в морозную круговерть. Ее парижские дела были завершены, а о новых никто не знал. Безусловно, побег сулил Аделаиде
огромный риск, но еще больше она рисковала, если бы осталась.
Уяснив, что сама стала причиной исчезновения Аделаиды,
Саманта очень расстроилась. Защищая вампира, она и так чувствовала себя не в своей тарелке, а порой и просто ужасно, но теперь у нее появился шанс все уладить. Разрешить тяжелый моральный выбор к общему удовлетворению сторон. И вот все снова
пошло прахом! Аделаида скрылась в неизвестном направлении, и
все последствия этого ложились на Саманту. Не в ее привычках
было сваливать все на короля, тем паче что изначально именно
она всегда Аделаиду и прикрывала.
— Какой ужас, — прошептала Саманта, закрывая лицо руками.
— У тебя добрая сердобольная душа. В ней нашлось сострадание
даже для такой, как Найтингейл, — констатировал Анхелон.
— Но ведь с ней при жизни так отвратительно поступили! Она
столько страдала! — воскликнула Саманта.
— Вот я и говорю — ты добрая и сердобольная, — мягко улыбнулся
серафим. — Как за эти качества тебя можно винить?
— Расскажи это кому другому, — вздохнула Саманта. — Для многих я просто глупая, непослушная и упрямая. И они не так уж неправы. Я должна была предвидеть, как поступит Аделаида. Но я
надеялась, что в ней еще осталась хоть капелька добра. Желание
хотя бы немного все исправить.
Серафима, несомненно, тронули ее увлажнившиеся глаза.
Даже призрачные, слезы все равно оставались слезами, особенно
исходившими от чистоты души.
— К сожалению, твоя надежда изначально была несбыточной. Она
противоречила самой сути вампира. Аделаида уже не может все
665

переиграть, иначе она не стала бы такой, как сейчас, — негромко
разъяснил Анхелон. — Она приняла дар пепельного ангела. Хорошие вампиры встречаются только в романах и кинофильмах. Реальность, увы, от них далека.
— Значит, для нее все кончено? Она обречена? — тихо спросила
Саманта.
— Гм. Это довольно примечательно. Даже сейчас ты думаешь не о
том, как отреагирует на все это Ларэндим, а о спасении Аделаиды,
— заметил Анхелон. — Нет, я не говорил, что она обречена, — добавил он. — Аделаида Найтингейл ничего не сумеет с собой поделать до самой смерти, однако ее деяния вполне могут сыграть роль
ПОСЛЕ. Если она продолжит убивать невинных, продолжит творить зло, ее недавние поступки растворятся в нем как вода в болотной трясине. Но она может и скорректировать свой образ жизни. Время покажет. Кстати, если бы Ларэндим убил ее прямо сейчас, он оказал бы Аделаиде огромную услугу. Она бы точно не попала в ад. Куда еще — этого не знаю даже я, но точно не в ад. После такой помощи, да еще в качестве благодарности пасть от руки
ангела — тут и сомнений быть не может.
— Что значит — даже ты? — не могла не заметить такого оборота
Саманта. — Ты знаешь больше Ларэндима?
— Правильнее сказать по-другому: странно, что Ларэндим коечего не знает. Или забыл, в погоне за своими идеалами, — как-то
неопределенно отозвался Анхелон.
Снежный шторм заметно пошел на убыль. Он все еще завывал, мельтеша снегом и градом, а над крышами Парижа попрежнему гуляли торнадо, однако их плотность и численность снизились. Пепельные ангелы уходили в небытие. Туда, откуда пришли, и куда теперь возвращались, уже не способные причинить
кому-нибудь вреда. Покидая ангар, Саманта упросила серафима
отнести ее к друзьям. Она хотела их повидать, прежде чем на высочайшем уровне подведут итоги битвы, а заодно ее заслуги и особенно промахи. Она хотела убедиться, что с дорогими ей людьми
все в порядке, и что все ее усилия были не зря.
— Не торопись себя хоронить. У всех случаются накладки, а идеальных вообще не бывает, — заметил Анхелон, но просьбу ее выполнил.
Как посвященные в происходящее, доктор Вудс и профессор
Бауэр выполняли свою задачу непосредственно на земле. Они не
участвовали в сражении — живые в нем вообще оставались на
вторых ролях, а то и вовсе на третьих. Они занимались тем, что
помогали обеспечивать в Париже безопасность граждан. Ларэндим и Бельмегона задействовали всех, кто так или иначе им слу666

жил. Их адепты охраняли крыши, дежурили в оцеплениях и патрулировали заметенные снегом улицы. Они отвечали на телефонные звонки и заправляли в муниципалитете. Они поддерживали
порядок в людных местах, обеспечивали случайных прохожих
обогревом и горячим чаем, а также искусно формировали общественное мнение, пресекая панические разговоры и одобряя оптимистичные версии происходящего.
— Как вы тут? — спросила Саманта, заглядывая в большой тарахтевший снегоуборщик.
— Нормально, — отозвалась сидевшая за рулем Бауэр. — Я уже с
дюжину автодураков вытащила из сугробов. Несла их куда-то нелегкая.
— И мне скучать не приходилось, — поддакнул Вудс. — Обморожение — штука скверная. Моя врачебная помощь сегодня была
очень кстати.
— Пайк, надеюсь не один? — озаботилась Саманта.
— И да, и нет. Он в соборе. Там ему ничего не угрожает, — пояснила Бауэр, догадавшись, к чему вопрос. — Волонтерствует. Помогает отогревать бездомных.
Пользуясь выдавшейся паузой, все трое немного поболтали.
Саманта ввела своих живых друзей в курс дела — как проходила
битва, и кто в ней участвовал. Она не упомянула лишь про исчезновение Аделаиды, чтобы не портить им общее впечатление и не
тревожить почем зря. В ответ Вудс и Бауэр поделились с ней настроениями среди людей. По большому счету, все было в порядке.
Несмотря на неестественную, необъяснимую с научной точки зрения непогоду, парижане отнеслись ко всему даже лучше, чем
ожидалось. Число пострадавших сводилось к минимуму, зато интернет полнился занятными историями и еще более занятными
новостями. Теорий заговора там хватало, однако в целом ситуация
развивалась по благоприятному сценарию, который умело направляли "Серафимы". Да и не только они. Бельмегона, в лице своих
служителей, мастерски умела формировать общественное мнение,
которому помогали подкупленные политики и муниципалы. К ним
добавлялись различные тематические ресурсы, которые уводили
людей куда угодно, но только не к правде.
О "Серафимах" Вудс и Бауэр упоминали не без гордости. Им
там очень нравилось, и они преуспевали. Медицинская карьера
доктора выглядела интересной и многообещающей. Научные перспективы профессора, над которой уже никто не подтрунивал,
также представлялись весьма недурными. Узнавая все больше,
Вудс и Бауэр имели дело с такими материями, о которых раньше
даже не подозревали. Былые деньки в Декартах теперь еще боль667

ше казались им наивным детским садом. Позови их сейчас "Серафимы" громить их бывшую штаб-квартиру, они согласились бы
без раздумий.
— А, черт! — воскликнул Вудс, прерывая оживленную беседу.
— Еще один болван поехал и застрял!
— И действительно, — кивнула Бауэр, увидев буксовавший внедорожник, водитель которого явно переоценил свои возможности.
— Потом поговорим, — добавила она Саманте. — Работа не ждет.
Саманта не стала возражать. Ласково улыбаясь, она посмотрела,
как двое наставников Пайка поспешно, но со знанием дела вызволяют очередного растяпу, жертву снежного светопреставления.
Затем попросила серафима отнести ее по другому адресу.
Пайк и впрямь находился в соборе. Предостереженный насчет желания Аделаиды, он пребывал в одном из самых безопасных мест на земле. Не успев покинуть Париж, он явился сюда, но
не только отсиживаться, а и помогать. Забот у волонтеров было
невпроворот. Даже сейчас с улицы нет-нет, да и кто-нибудь приходил, а в первые часы ненастья наплыв замерзающих бездомных
оказался просто огромен. Для каждого находилось место, чашка
горячего кофе и одеяло.
В соборе всем заведовал серафим. Простые смертные, разумеется, его не распознавали, однако Саманта сразу поняла, кто
перед ней. Он тоже ее узнал, и как-то задорно, по-человечески
подмигнул, после чего опять посерьезнел и продолжил заниматься
делами.
— Будь осторожен. Аделаида сбежала, — сказала Саманта, говоря
Пайку то, что не сообщила его наставникам, и во многом наоборот.
— Я как-то так и подумал, — кивнул, укрывая бездомного, Пайк.
— Ее мерцающие глаза меня уже не тревожат. Видимо, она уже и
впрямь далеко.
— Сейчас она побоится вернуться, но в покое тебя все же не оставит, — на всякий случай напомнила Саманта.
— Знаю. Мне почти каждый день об этом напоминают, — усмехнулся Пайк. — Расскажи лучше о себе.
И Саманта вдруг рассказала. Не все, конечно, однако немало из
того, что внезапно припомнила, когда увидела Аделаиду, прильнувшую к шее Ленни. К Ленни она затем и отправилась, также
желая убедиться, что с юным медиумом все в порядке. За Пайкато она больше не переживала. Тот преуспевал. Взявшись за ум, он
полностью наладил свою жизнь, а его поступление в университет
было вопросом решенным.
За безопасность Ленни отвечал Гармель. В известном, конеч668

но, смысле, ибо он гарантировал безопасность не людей, а дома.
Просто люди автоматически под эту гарантию подпадали. Преспокойно попивая чай, домовой уплетал печенье, отвлекаясь лишь
на яблочный пирог. В остальном он лишь нежился, забравшись в
теплый свитер, и в ус не дул. Содрогавшая все здание, непогода
его вообще не волновала, как и причины, по которой она разразилась. Лозунг "Мой дом — моя крепость" применительно к нему обретал особое значение.
— Он лукавит. Он не все время сидел в тепле, — разговорившись с
доброй волшебницей, внезапно сказал Ленни.
— Неужели? — подняла брови Саманта. — И что же он делал?
— Когда ветер распахнул дверь, он выскочил на балкон и в кого-то
там кидался. Банками, моими старыми ботинками, — пояснил
Ленни. — Даже табуреткой в кого-то запустил. Я так и не понял, в
кого. Я видел какие-то фигуры, похожие на ангелов. Там, в снежной тьме. Это из-за них вызывали бурю?
— А не надо появляться рядом с моим домом, — поймав удивленный взгляд Саманты, проворчал Гармель. — Десяток-другой я
уложил, из тех, кто оказался неподалеку. Остальным будет наука.
— Его увидела Сесиль, — уточнил Ленни. — Когда дверь открылась, она прибежала на вой и грохот. А тут Гармель, весь в снегу и
с ботинком в руке.
— И что?! — ахнула Саманта.
— А ничего. В обморок грохнулась, — потер нос Ленни. — Я потом
ее убедил, что померещилось.
Разумеется, юный медиум и видел, и чувствовал целую армию призраков. Он видел их на крышах Парижа, на деревьях, на
улицах и даже на проводах. Он наблюдал, как те колдуют, и не без
интереса следил за всем, что с ними происходило. Он ничуть не
волновался, а лишь удовлетворял свое любопытство настолько, насколько это получалось через окно. Подготовленный заранее, Ленни был уверен, что это силы добра отгоняют силы зла. Жутковатый снежный шторм только выглядел таковым, а на деле защищал
Париж и его жителей от незваных гостей, желавших причинить
ему немало бед. Фигуры, похожие на ангелов, как раз и вписывались в эту концепцию, старательно придуманную для него Самантой, и поведанную до того, как началось сражение.
Убедившись, что с Ленни все хорошо, Саманта заверила его,
что все хорошо и с остальными. Ирменгарда, Сирингиль, другие
дриады и наяды — они не только достойно прошли сегодняшнее
испытание, но и преумножили собственное благополучие. Когда
непогода утихнет, они будут рады повидать своего юного друга.
Пусть Ленни доверяет им во всем и внимательно слушает, что они
669

говорят. Это очень древние и мудрые существа. Теперь они хотят
людям добра, и люди должны научиться отвечать им тем же.
— Они будут для тебя отличными наставниками, мой дорогой, —
сказала Саманта, на прощание крепко обнимая мальчика.
— Ты так говоришь, как будто куда-то уезжаешь, — почувствовал
ее настроение Ленни.
— Нет. Просто у меня еще много забот. Я даже не знаю, когда смогу прийти к тебе снова, — пояснила Саманта, и отнюдь не солгала.
Она понятия не имела, что произойдет по окончанию битвы, и к
каким результатам приведет всеобщее собрание во дворце Тюильри.
— Береги его, — добавила она Гармелю. — От всех. Даже от тех,
что с крыльями.
— Ладно. Так уж и быть, — ворчливо согласился домовой.
Небо просветлело столь же быстро, сколь прежде затянулось.
Это было вполне естественно неестественно. Сотворенный призраками, снежный шторм не мог существовать без их прямого
воздействия и развеялся. Исчезли и торнадо, носившие такой же
характер, не говоря о грозовых тучах. Прекратив сверкать и грохотать, молнии не оставили после себя даже электрического возмущения. На облачную твердь, занимавшую немалую площадь в
стратосфере, не осталось и намека. Когда Саманта закончила обходить дорогих ей людей, вторжение полностью завершилось. Сражение было выиграно, а пепельные ангелы изгнаны из мира
смертных.
Стряхивая снег, Париж оживал огнями и звуками. Привычная жизнь возвращалась в норму, причем по обе стороны Вуали.
При мысли о том, что все теперь позади, Саманте становилось легче. Смертельная, поистине катастрофическая угроза миновала, во
что она внесла свой неоспоримый вклад. Мрачнела она при воспоминании об Аделаиде Найтингейл. Улизнув со всей своей шайкой, этот могущественный вампир ставил жирное пятно на все
дела и заслуги Саманты. Пока Анхелон уносил ее в Тюильри, она
никак не могла решить, что скажет Ларэндиму и королю, а тут
еще Бельмегона подлила масла в огонь.
— Тебе привет от Ирменгарды и Сирингиль, — заявила она, подлетая невесть откуда. — У них все в порядке. В Булонском лесу снова зима. В Венсенском тоже.
Как демон, Бельмегона умела летать не хуже ангелов, только
к серафиму не приближалась. Она держалась неподалеку, пока тот
доставлял Саманту в королевский дворец.
— Благодарю за известие, — коротко отозвалась Саманта.
Она была не настолько глупа, чтобы вообразить, будто демон толь670

ко за тем и явился, сообщить добрую весть. На ее пути в Тюильри
он возник явно по другой причине.
— Мое предложение еще в силе, — выдавая цель своего появления,
напомнила Бельмегона.
— И слышать не желаю! — насупилась Саманта, ничуть не забыв,
о чем речь.
— Напрасно. Все почти закончилось. А когда оно СОВСЕМ ЗАКОНЧИТСЯ — смотри, как бы не пожалеть, — многозначительно
произнесла Бельмегона. — Король уйдет, а ты с Ларэндимом останешься. Признаться, я даже рада, как ты взъерошила ему перья,
но так то я. Поверь, он ничего не забыл, и он не из тех, кто позволяет так с собой обращаться.
Понятные слова демона перемежались с непонятными. Похоже, Бельмегона что-то знала. Она намекала на это не в первый
раз, однако прямо ни разу не говорила. Впрочем, когда она вела
себя иначе?
— Куда уйдет король? — озадачилась Саманта.
— Сама-то как думаешь, глупышка? — полыхнув огненными глазами, усмехнулась Бельмегона. — Соглашайся, пока не поздно.
Приемлемые условия гарантирую.
— Прогони эту искусительницу, — не выдержав, попросила Саманта серафима.
Вид демона, его заявления становились невыносимы. Ей и так было не по себе, а тут еще это исчадие ада со своими ядовитыми интригами.
— Не могу. Это твой выбор, — ответил Анхелон. — И советовать
ничего не стану. Поступай, как велит тебе сердце. Не стану скрывать, что Ларэндим очень зол и собирается преподать тебе урок.
Он только и ждет, когда ты лишишься защиты короля. И будет
осуждать твои поступки. Демон не лжет. Его протекция тебя прикроет, но цена высока. Все твои решения имеют последствия, за
которые придется отвечать. Я могу тебе помочь, но только в границах твоего же выбора. Свою судьбу определяешь только ты. Поэтому я не прогоняю Бельмегону. Поэтому мы все еще не в Тюильри, ибо я тоже жду твоего ответа.
Саманта слегка опешила, ибо и впрямь заметила, что Анхелон
уже не несется, как прежде, а довольно неторопливо взмахивает
крыльями. Но размышляла она недолго.
— Проваливай! — крикнула она Бельмегоне. — Наплевать, что хочет сделать Ларэндим! Как бы я ни поступила, я делала так, потому что не могла иначе! И пусть будет, что будет, но что бы со мной
ни случилось, я никогда не стану искать защиты у демона! Слышишь?! НИКОГДА! Оставь меня, раз и навсегда! Со всем своим
671

ядом, интригами, обманом и инсценировками! Проваливай в ад,
откуда явилась! И чтобы глаза мои тебя больше не видели!
— Ты еще пожалеешь! — прошипела раздосадованная Бельмегона.
— Ты ее слышала! — с внезапной мощью в голосе пророкотал серафим. — Прочь, демон! Здесь тебе не рады!
Последовавшая вспышка света была не очень яркой — намного меньше, чем та, что все чаще лучилась от Саманты, однако
для демона неожиданно нестерпимой. Злобно взвыв, Бельмегона
окуталась пламенем, раскрыла в пространстве брешь и там исчезла, сочась вьющимися дымками. Уход в земной разлом всегда был
символическим, ибо преисподняя находилась отнюдь не в центре
Земли, а просто с ним ассоциировалась.
— Я не знала, что ты так можешь, — поразилась Саманта, наблюдая едва ли не паническое бегство демона.
— Я — могу, — усмехнулся серафим. — Однако поспешим. Нас
уже ждут.
И тут же ускорился так, что через какие-то мгновения впереди
показался дворец Тюильри.
– 15 –
Призраки исполнили то, для чего их призвали. Собравшись
великим числом, они рассредоточились по Парижу, заполоняя
крыши, парки и катакомбы. Они теснились в предместьях, стараясь не попадаться на пути живым, занимали все нежилые площади и постройки. Они стояли в подвалах и на чердаках, облепляли
водосточные трубы, расселись на проводах и деревьях, стряхивавших отступавший снег. Дисциплинированно рассредоточившись, они никуда не уходили — они ждали. Ждали королевского
слова, подводящего итоги битвы. Признаки знали, что их решающая роль подошла к концу, но об этом надлежало заявить Луи
XVII, на чей зов они пришли и кому присягнули на верность. Всякое вмешательство в силы природы прекратилось. Теперь в атмосфере чувствовалось лишь одно напряжение — всеобщее, однако
не имевшее никакого отношения к сверхъестественному. Оно
проистекало от ожидания, одновременно волновавшего и затрагивавшего множество душ.
Тронный зал Тюильри был переполнен. Выслушав гонцов,
приближенных и серафимов, король окончательно удостоверился,
что угроза миновала. Вторжение пепельных ангелов было отражено. В этом его заверил Ларэндим, которого извещали свое чутье и
источники.
— Дело сделано, ваше величество, — подчеркивая момент, торже672

ственно заявил он. — Франции и всему миру пепельные ангелы
больше не угрожают. Можете положиться в этом на мое слово.
— Прекрасно, — сказал, поднимаясь с трона, Луи XVII. — Теперь
слово за мной.
В зале немедленно установилась полнейшая тишина, быстро охватившая и весь дворец Тюильри. Понимая, к чему все идет, призраки обратились в слух.
Король говорил недолго. Умудренный веками, от природы открытый, он не произносил пафосных речей и не затягивал ожидание пространными заявлениями. В них не было никакой нужды.
Он не стремился произвести на кого-нибудь впечатление и не завоевывал аудиторию. Он просто воздавал ей должное. Кратко, без
пышных прикрас, Луи XVII описал и подчеркнул выдающуюся,
решающую роль всех тех, кто откликнулся на его зов. Без них победа была бы невозможна, а мир живых мог погибнуть, если и не
весь, то немалая его часть. Причина, по которой призраки пришли
под его стяг, не имела значения. Грехи, укоры совести, желание
послужить своей родине или надежда покинуть чистилище — все
это меркло в сравнении со вкладом, внесенным в общее дело. Значение имел лишь результат, и только он определял, кто выполнил
свой долг, и кто нет. А его выполнили все, кто сражался до победного конца. И за это они вправе рассчитывать на должное воздаяние.
Подводя к итогу, Луи XVII сделал небольшую паузу, перед тем
как произнести заветные слова.
— Я знаю, что многие из вас тяготятся грузом вины, содеянным во
время Великой французской революции, — проникновенно заявил
он. — На мой зов пришло немало тех, кто принес своей стране
много горя, пролил реки невинной крови. Среди них хватает и тех,
кто причинил зло моей семье. Большое зло, в том числе лично мне.
Так слушайте же меня и услышьте! Я вас прощаю! Прощаю всех
пришедших, вне зависимости от их прежних деяний! Сегодня вы
искупили все, в чем были виновны перед Францией и перед ее государями. Я не могу отвечать за других, и тем более за высшего
судию. Я говорю только за себя, но я помазанник божий, король
Франции и Наварры Луи Семнадцатый. Какими бы ни были ваши
прегрешения, в моих глазах ваши нынешние заслуги искупают их
с лихвой. И я дарую вам свое королевское прощение. Идите с миром!
Слова, прозвучавшие в тронном зале, не могли быть услышаны всеми призраками, заполонявшими Париж и даже его предместья. И все-таки они их услышали. Они были адресованы персонально им, и адресованы судьбоносно, играя огромную роль в их
673

дальнейшей судьбе. Они донеслись до призраков так же, как доносились звуки горна глашатаев, разносившиеся по всему чистилищу. Горны призывали их послужить, чтобы обрести королевское
прощение. Теперь им сообщили, что эта служба окончена; честно и
открыто заявили, что прощение они обрели. Глубокий вздох прокатился по бесплотным рядам, не нуждавшимся в дыхании, и
сотни тысяч душ отреагировали на него все разом, ощущая наступавшие перемены.
Живые не видели этот порыв, остававшийся по ту сторону
Вуали, не слышали звуков, волнующей игры света. Не того, что
испускали пепельные ангелы, а совсем другого. Он раскрывал
врата иных миров, освобождал души от их нынешней доли, уводил куда-то дальше, куда им надлежало пойти. Не всех звали небеса, но никто не возвращался и в прежнее чистилище. По сонмищу призраков пронесся незримый и нематериальный ветер. Неосязаемый, он сдувал их будто песчаные замки, размывал бледневшие тела, уносил в неведомые дали. Окутанные свечением,
призраки исчезали, уходя по открывшемуся им пути. Королевское
прощение даровало им многое. Оно не прощало абсолютно все, ибо
над этим был не властен земной король, однако достаточно, чтобы
переменить их судьбы к лучшему.
Некоторые уходили в рай. Это становилось ясно по белому
свету, ничуть не слепившему глаза, и неземному блаженству, заполонявшему их лица. Другие отправлялись в какие-то реальности, находившиеся за пределом понимания смертных. Там они
жили другой жизнью, и там продолжали определять свой дальнейший путь. Иные возвращались и в чистилище, но совсем не туда, откуда откликнулись на зов. Вероятно, это были самые отягощенные души, которые получили послабление и оказались избавлены от прежнего кошмара. Они не сумели перебраться куда-то
еще, но их нынешнее положение улучшилось.
С отдельными из призраков происходило нечто странное. В
светящемся проеме, переливавшемся разными цветами, раздавался детский плач. Уходя туда, они словно исчезали, съеживались на
ходу и как будто пропадали навсегда. В известном смысле, так
оно и было, но только отчасти.
Случалось так, что души перерождались. Они оказывались в
ситуации, когда даже высшие силы не могли решить, куда им
двинуться дальше. Таким отводился повторный жизненный цикл,
как способ разрешить неопределенное положение весов, во время
которого они продолжали вершить свою судьбу. Это была самая
настоящая реинкарнация, некогда прописанная даже в фундаментальных религиозных текстах и впоследствии старательно вы674

маранная оттуда теми, кто ради власти и мирского величия, отсутствия подлинной веры подстраивал религию под себя. Их не
интересовало, что в действительности хотел тот, от имени кого они
с таким рвением выступали. Они перекраивали учение и паству
по своему образу и подобию. Разумеется, во имя пресловутого добра и под знаменем благих намерений, которые прекрасно известно куда заводили и заводят. Они могли предать анафеме ангела, спустившегося с небес, и превратить очередное пришествие в
очередное распятие, услышь нечто такое, что их кардинально не
устраивало. Их отрицание, однако, ничего не значило. Значение
имела лишь реальность, высшие законы мироздания, а они не слушали речей с амвона и не подчинялись чьему-то персональному
видению высшей воли. Иные души перерождались, хотели того
некие подменявшие собой бога или нет. Детский плач символизировал это перерождение, как момент, когда для души все начиналось с чистого листа.
Выглядывая из окон, осмеливаясь выйти на улицу, парижане
даже подумали, что наступила весна. Морозная зима внезапно ретировалась. Температура воздуха поднялась до значений выше нуля. Сугробы таяли, по заледеневшим тротуарам побежали звонкие
ручьи. Встряхивая перышки, на крыши повылазили нахохлившиеся воробьи, чириканьем приветствуя восходившее солнце и
новое утро. Урча и воркуя, в его бледном свете закружили голуби.
Причина, по которой держались холода, ушла, а с ней тут же развеялись и они.
Сотни тысяч призраков удалились, так и оставшись неведомыми для живых. Те видели лишь погодные перемены, такие же
внезапные, как и прежде; слышали звуки оживавшей природы,
прежде скованной льдами, а теперь встрепенувшейся навстречу
заре. Они не знали, какая напасть грозила их бытию, не ведали
причины, по которой она появилась, и благодаря кому оказалась
отражена. Радуясь тому, что погода угомонилась, люди приветствовали солнце и голубое небо, шутили, смеялись и быстро позабыли все недавние страхи. Конца света не случилось, не в их представлениях, под ударами снежного шторма, ни в действительности. Жизнь двинулась своим чередом, и это затронуло абсолютно
всех, от мала до велика — и живых, чье сердце билось в дышавшей груди, и тех, кто уже умер.
Тронный зал Тюильри опустел. Королевская свита исчезла
вместе с остальными призраками, как дворянами, так и простыми
людьми. Порожденный самой судьбой, поднявшийся ветер унес их
всех до единого, оставив у трона только Луи XVII и Саманту. Остался с ними и Ларэндим. Оглядываясь вокруг, Саманта вздохну675

ла. Она предполагала, что общий исход затронет и ее, так и бродившую среди живых, но ничего подобного с ней не произошло. И
только с ней. Она и констатировать это не успела, как вдруг фигура короля окуталась мягким белым светом.
— Силы небесные! Ты тоже?! — воскликнула Саманта, протягивая
к нему руку.
— Некогда юный, а теперь зрелый и мудрый король достаточно
настрадался. Его ждут давно заслуженные небеса, — торжественно провозгласил Ларэндим.
— Я еще не все тебе сказала! Я столько хотела! — воскликнула Саманта, путаясь и пытаясь подобрать слова.
В такие моменты их все пытаются подобрать, но никак не
получается. Впопыхах стараются что-то успеть; считают, что так и
не сказали нечто очень важное. Это было нормально и естественно, однако не для тех, кто стремился ухватиться за уходящие
мгновения. Потрясенные и взволнованные, они этого не понимали.
— Мне пора, — произнес Луи XVII, и его лицо стал заполонять долгожданный светлый покой. — Я очень хочу встретить отца, увидеть маму. Прости, что так тебя покидаю, но остаться уже не могу.
Помни — твоя судьба только в твоих руках. Поступай, как велит
тебе сердце. Слушай не властелинов, а только свою собственную
совесть. Ты чистая душа. Там, куда я отправляюсь, я замолвлю за
тебя словечко.
— Я была счастлива обрести такого друга, стать сенешалем великого короля, — прошептала Саманта, приседая в глубоком реверансе.
— Прощай, мой друг. Надеюсь, однажды мы с тобой снова увидимся, — приложил руку к сердцу Луи XVII.
Затем исчез в сиянии белого света, и больше в этот мир, где столько пережил, уже не возвращался.
Тронный зал опустел настолько, насколько это вообще возможно, когда в нем и так доселе оставалось лишь трое. Впрочем,
это ощущение казалось вполне понятным, поскольку теперь в нем
не было и самого короля.
— Он в раю? — только и спросила Саманта, когда белый свет угас.
— Да, — ответил Ларэндим. — Он там по праву, в чем я ничуть не
сомневался. Он выполнил свой долг перед народом и Францией, за
что обрел давно заслуженное место на небесах.
— Хорошо, — роняя слезинки, прошептала Саманта.
Она была искренне рада за судьбу юного короля, но радости у чистых сердец сплошь и рядом сопутствуют слезы. Она помогла отправиться на небо страдавшей душе, однако тем самым потеряла
676

лучшего друга. Возможно, самого лучшего, что у нее когда-либо
был и еще будет.
— Да, он ожидаемо в раю. А вот ты ожидаемо нет, — внезапно добавил Ларэндим, и жесткость в его голосе заставила Саманту
вздрогнуть. — Я предвидел, что так будет. Признаюсь, это я связал его клятвой. Когда Луи Семнадцатого короновали, согласно
церемонии он обещал служить своему народу, оберегать его и
Францию, и тем самым уже не смог уйти. Ведь народу — живому
народу, и всему, что он знал, угрожали пепельные ангелы. Он возглавил армию призраков и исполнил свою великую миссию. И ему
открылись райские врата. Ты же осталась здесь, глупый и строптивый призрак, о чем я тебя неоднократно предупреждал. Короля
здесь больше нет. Он больше не сможет прикрывать тебя от моего
справедливого негодования.
Саманта не испугалась, хотя и ощутила, как по ее несуществующему телу пробежал холодок. До нее дошло, что теперь ее и
впрямь никто не защищает. Дошло до нее и то, как Ларэндим поступил с юным королем.
— Тебе знакомо слово "подлец"? — и сама дивясь своей храбрости,
осведомилась она.
Изменившись в лице, Ларэндим потемнел. Он чувствовал себя хозяином положения, и вдруг получил очередную звонкую пощечину, когда ожидал совсем иной реакции. Сверкнув глазами, он
положил было руку на рукоятку меча. Затем, оглядев зарвавшегося призрака, просветлел и криво улыбнулся.
— Ты в своем репертуаре, — процедил он. — Что ж, язык твой —
враг твой.
— А как я должна называть того, кому было наплевать на судьбу
несчастного мальчика, пока тот ему не понадобился?! — запальчиво заявила Саманта. — Того, кто воспользовался им в своих интересах, прикрываясь заботами о мире и прочей такой мишурой!
Ладно Бельмегона — она демон, что с нее взять! Но ты! Ты же вроде ангел, причем из числа высших, а не последних!
Сжав кулаки, Саманта не заискивала и даже не искала пути
к отступлению — она нападала. А что ей, собственно, было терять?
Если уж Ларэндим захочет на ней отыграться, он в любом случае
это сделает, и теперь действительно никто не сможет ему помешать. Зато он услышит о себе нелицеприятную правду, которую
другие явно не осмеливались высказать ему в лицо. Возможно,
Саманта и впрямь была глупа — пусть так. Да, пусть она не понимала всех мудрых и великих замыслов небожителей, однако она
сочла, что это ЕЕ жизнь, и жизнь других простых людей. Следовательно, возникшее непонимание — не их проблема, а мудрых не677

божителей. Если их добро представляется людям злом, стоит подумать о форме воплощения такого добра.
Обескураженный натиском призрака, Ларэндим не торопился применять карательные меры. Вряд ли из благородных побуждений. Скорее, он мысленно взвешивал, действительно ли абсолютно прав, и заслуживает ли Саманта хорошей трепки. В себе он,
впрочем, особо и не сомневался. Он лишь усомнился, как именно
стоит с ней поступить.
— Я не обязан тебе ничего объяснять, — холодно изрек Ларэндим.
— Если после всего, что свершилось, ты не отправилась в рай или
еще куда — это о многом говорит. Тебя там не ждут, за самовольство и строптивость, пренебрежение долгом и даже высшими авторитетами. Ты беспечный, своенравный и при этом нахальный
призрак, который даже не пытается сдержать язык. Да, я воспользовался положением Луи-Шарля Бурбона, но в итоге для его
же народа и его же блага. Я знал, что после всего он отправится в
рай, а земля будет спасена. Это была великая цель, почти без
жертв, и она полностью достигнута. Пепельные ангелы повержены, в мир смертных возвращается баланс. И ты еще что-то смеешь
мне заявлять?
— Я заявляю, что ты подлец, и повторяю это снова! — глянула ему
прямо в глаза Саманта. — В таких как ты люди верят! Я бы еще
поняла, если бы так говорил и поступал земной властелин, но для
ангела подобное поведение недопустимо!
Ларэндим вспыхнул. Он уже жалел, что вступил в эту полемику, но прервать ее грубой силой не мог, чтобы не потерять лицо.
— Да что ты вообще знаешь об ангелах?! — рассердился он.
— Почти ничего. Твоими же стараниями, — парировала Саманта.
— Ты держал меня в неведении, чтобы я была твоей марионеткой,
и взбешен именно тем, что в итоге я не захотела ей быть. И как же
это сочетается со свободой воли? Бельмегона — и та ее учитывает,
даже когда заманивает в свои сети.
— Я могу лишь похвалить тебя за то, что ты отказалась от сделки с
Бельмегоной. Мне прекрасно известно, что она тебе предлагала.
Здесь следует отдать тебе должное, — веско произнес Ларэндим. —
Я это учту. Однако это не означает, что ты совсем избежишь наказания. Ты многое наговорила и еще больше натворила. И явно не
понимаешь, что значит открыто посягать на мой авторитет. Публично унижая меня, ты играешь на руку демону, дура ты набитая.
— Это я играла на руку демону?! — возмутилась Саманта. — Ты с
этим и сам прекрасно справлялся! Я, что ли, с Бельмегоной снюхалась?! Я понятия не имею, что у тебя с ней за дела, но в моем
представлении ангел не держит совет с исчадием ада, и уж тем
678

более не пляшет под его дудку!
Вероятно, последние слова Саманты окончательно задели Ларэндима за живое. Сначала он побледнел, затем побагровел, потом
снова стал белым будто снежный покров. Он несколько раз хотел
что-то сказать и прерывался, когда с его губ уже готовилось сорваться слово. В его горле яростно забулькало, а в груди заклокотало.
— Довольно с меня разговоров! Я более не хочу тебе что-то объяснять! Это попросту бесполезно, учитывая уровень твоего восприятия! — отрывисто заявил Ларэндим.
— Не хочешь или не можешь? Может быть, ты и сам не уверен,
что поступал правильно? — выразительно подчеркнула Саманта.
— Заткнуть мне рот, сославшись на нечто недоступное моему пониманию — что может быть проще и удобнее?
— В любом случае, это не тебе судить и не тебе решать, — укрощая
гнев, сдержался Ларэндим. — Каждому — свое. Если я допустил
ошибки, я за них отвечу, но конкретно ты ответишь лично передо
мной. Ответишь за все непослушание и срыв важнейших поручений, которые едва не привели к гибели всего живого.
— Не слишком ли патетично? — внешне ничуть не испугалась Саманта, хотя у нее душа в пятки ушла. — Хорошо, пусть так. Я в
твоей власти. Заодно и узнаю, что ты мне, как призраку, можешь
сделать. Что-то явно можешь, раз грозишься. Но это должно както сочетаться с невмешательством и невозможностью отправить в
чистилище или даже ад.
Гнев действительно относился к плохим душевным качествам, причем не только у людей. Ангелы не составляли исключение.
Они могли сердиться или раздражаться, но гневаться у них считалось дурной и порицаемой чертой.
— В ад — не могу, — опять сумев сдержаться, согласился Ларэндим. — Просто так этого не может даже высший демон. Не могу и
в чистилище — тоже верно. Ты не заслужила, раз до сих пор здесь.
Вот только не обольщайся. Это не означает, что я совсем бессилен.
Я способен отправить тебя в пустой эфир, где пока ничего нет.
Открыть границы между мирами и заключить тебя в твоей собственной реальности. В иллюзию, если хочешь, где у тебя будет время подумать над своим поведением. А еще я могу превратить тебя
в вимортуса. И тогда ты перестанешь быть неуязвимым призраком, зато в полной мере насладишься узами мертвого тела. Его
бренной плотью, которая не нуждается в пище, но зато вполне
может чувствовать и разлагаться. Вот это мне вполне по силам,
однако я приготовил для тебя кое-что иное. Кое-что особенное, что
как раз соответствует всем твоим выходкам.
679

— Дерзай, — совладав с подступившей паникой, смело ответила
Саманта. — Я не испугалась демона. Не испугаюсь и ангела. Я не
верю, что ты говоришь от имени света. Я приму любое наказание.
Ты неправ, но я бессильна тебе воспрепятствовать. Поступай, как
хочешь.
— Тогда приготовься. Сейчас ты узнаешь, как ставить ни во что
волю такого, как я, — сверкнув глазами, грозно потянул меч из
ножен Ларэндим.
— Это вряд ли, — внезапно послышался чей-то голос.
Вмешательство оказалось абсолютно неожиданным. Сотворенный Бельмегоной, несуществующий дворец Тюильри дрожал и
тускнел. Он исчезал, отслужив свое, и теперь в нем оставались
лишь те, кто уже успел войти. Проникнуть сюда извне даже для
призраков было невозможно, и все-таки в тронном зале кто-то
появился. Обернувшись, Саманта обнаружила своего знакомого
серафима Анхелона, подходившего по ковровой дорожке. Узрел
его и Ларэндим. Неприятно пораженный, он на мгновение оцепенел.
— Что ты сказал?! — воскликнул он. — Ты осмеливаешься мне перечить?!
— Оставь нас, — удивительно спокойно, но при этом невероятно
твердо заявил ему Анхелон.
— Да как ты смеешь?! — грохотнул Ларэндим.
Облик Анхелона изменился. Совсем ненадолго, и как бы сюрреалистично, проступив поверх обычного воплощения. Уставившись во все глаза, Саманта вдруг увидела не молодого мужчину в
костюме, а величественного воина в сияющих доспехах. Воина с
огненным мечом и белоснежными крыльями за спиной, чей взор
горел невероятной мощью и при этом лучился чистым светом. Увидел его и Ларэндим.
— Михаил!.. — выдохнул он, как громом пораженный.
— Оставь нас, — с едва заметным усилением в голосе повторил
серафим.
Ларэндим хотел что-то сказать, но слова замерли у него на
устах. Изменившись в лице, он склонил голову, прижал руку к груди и исчез куда-то в пространство.
— Я же говорил, что не дам тебя в обиду, — подходя к Саманте,
улыбнулся серафим.
— Кто ты? — едва шевельнула губами Саманта.
— Ларэндим назвал мое имя. Ты его слышала, — улыбка серафима
стала еще светлее.
— Он назвал тебя Михаилом… — растерялась Саманта. — Постой,
если он так сказал!.. Если он тебе безропотно повинуется, то ты!..
680

— Да, — кивнул серафим, и на секунду снова испустил глазами
чистейший белый свет. — Я архангел Михаил. Я полагаю, у тебя
накопилось много вопросов. Это хорошо, ибо нам и впрямь настал
черед поговорить.
Перестав исчезать, дворец Тюильри вернул бледневшие было
краски. Теперь его существование, наполненное картинами, коврами и гобеленами, поддерживал архангел, сочтя такое уединенное пристанище вполне подходящим для продолжительного и
серьезного разговора. Пустующие коридоры, залы, лестницы и
анфилады комнат надежно хранили все секреты, что доверяла им
эта удивительная, но отнюдь не случайная встреча.
— Анхелон — настоящий серафим, однако я подменил его в
Реймсском соборе, — объяснил свое появление Михаил. — Я давно
уже собирался заглянуть и проверить, что тут в действительности
творится. Слишком много произошло всяких потрясений. Момент,
что называется, настал.
Ступая рядом с Самантой, архангел по-прежнему выглядел
как молодой, лет тридцати, человек в деловом костюме, но теперь
ей было известно, кто скрывался под этой внешностью. Вот только
странно, что только ей.
— Как же тебя не узнал Ларэндим? Да и Бельмегона, — резонно
удивилась Саманта.
— Я, конечно, не могу обратиться в кого угодно, однако в обычного человека — запросто, — усмехнулся Михаил. — Серафимы выглядят как обычные люди, только с крыльями. Для меня нет ничего проще предстать одним из серафимов. В конце концов, я архангел, один из самых старших сыновей Творца. Если я захочу,
Ларэндим меня не узнает. А вот Бельмегона узнала. Когда я изгнал
ее прочь, выполняя желание твоего сердца.
— Кстати о Бельмегоне! — вскинулась Саманта. — Что это еще за
дела у ангелов с демонами?!
— Я таких дел не веду, — заметил Михаил. — Однако твой вопрос
по существу. К сожалению, Ларэндима связывает с Бельмегоной
одна некрасивая история. Вполне понятно, почему он не хотел о
ней никому рассказывать, и особенно Луи-Шарлю. Совершив одну
ошибку, он попытался все исправить и увяз в другой. Чем дальше,
тем больше.
— Вот ни разу понятнее мне сейчас не стало, — взмолилась Саманта.
— Я объясню. Но помни — все сказанное мной предназначено
только для твоих ушей, — предупредил Михаил.
Политика невмешательства, о которой некогда упоминал тот
же Ларэндим, оказалась правдой. В достаточной мере, чтобы
681

именно так о ней можно было говорить. Ангелы и демоны действительно старались открыто себя не проявлять, присматривая за
миром смертных, но не диктуя свою волю. Они не имели права
препятствовать выбору людей, мешать им следовать своим путем.
Кроме того, они избегали взаимных столкновений, однако только
прямых, ибо постоянно имели дело с конфликтом интересов. Оттого они, порой, действительно пускались на всякие ухищрения.
Великую французскую революцию отличала невиданная жестокость. Ее кровавые деяния запятнали даже страницы истории,
откуда как будто сочились незримые алые капли. Как силовое
свержение строя, любая революция предполагала жертвы, но Великая французская перешла всякие границы. Людей убивали просто за то, что они кем-то не тем родились, не говоря уже за неправильно произнесенное приветствие или какие-то слова. Социальная принадлежность становилась достаточным основанием для
смертоубийства сама по себе.
Толпа упивалась казнями и ликовала при виде обезглавленных трупов. Охватывая массы, кровожадное безумие требовало
все новых жертв. Оно развилось до такой степени, что под нож в
итоге пошли сами же революционеры, а порой и вообще кто угодно. Процветавшее варварство, выражавшееся в разграблении могил и памятников, лишь подстегивало низменные инстинкты. Грабежи неугодных носили стихийный и безнаказанный характер.
Насилие стало формой правления, а смерть расплатой практически за любое преступление, каковое сплошь и рядом таковым не
являлось. Насилие, причем, просто само по себе, в хаосе постоянно
менявшейся и притянутой за уши буквы закона. Свержение монархии — естественный исторический процесс, ибо строй приходит и уходит, а формы правления меняются. Вот только то, как
свергалась монархия во Франции, носило не совсем обычный характер.
Кровавую резню и массовые казни активно раздувала и подхлестывала Бельмегона. Она никогда не вмешивалась открыто,
ибо за это могла ответить и сама. Она традиционно действовала
исподтишка, наушничая и совращая, внушая дурные мысли и
пестуя худшие человеческие страсти. Она нашла благодатную почву для своих зерен. Жестокость и желание власти шли рука об руку с алчностью и жаждой наживы. Помимо прочего, государственные преобразования означали перераспределение имущества.
Присваивать его себе не гнушались даже те, кто изначально искренне ратовал за светлые идеи революции. Многих людей обвиняли и казнили просто для того, чтобы забрать их собственность,
регулярно в обход всякого закона. Это получалось очень легко. Рев
682

толпы, жаждавшей крови, становился приговором еще до того,
как в суде предъявляли улики и зачитывали обвинение. Не стесняясь грабить усыпальницы, люди уж точно не стеснялись обирать
еще живых.
О правосудии не шло и речи. Оно окончательно превратилось
в фарс, когда королеву Марию-Антуанетту, на тот момент уже
вдову Людовика XVI, за неимением реального повода для казни
обвинили в сожительстве с собственным малолетним сыном, дофином Луи-Шарлем. Она ведь не правила Францией и не имела
реальной власти. Об этом знали даже озлобленные обыватели, и
официально им было нечего ей предъявить. А расправиться с королевой очень уж хотелось. Процесс об инцесте выглядел настолько смехотворным, что такой нелепости удивились даже в аду. Он
был просто обязан развалиться на первых же порах, однако успешно дошел до трагического финала.
Тогда даже Бельмегона поняла, что перестаралась. Безумное
насилие, нараставшее лавинообразно, грозило чрезмерным сокращением человеческого материала и появлению множества мучеников. А мученики не отправлялись в преисподнюю, да и убийцы начинали истреблять самих себя. Решив поубавить прыть,
Бельмегона стала отзывать своих бесов и попыталась снизить градус напряжения. Не тут-то было. Озверевшая, пьяная от крови
нация уже не внимала нашептыванию демона. Молох насилия
раскачивался, ножи гильотин никак не напивались крови. Подобно вампирам, они пылали неутолимой жаждой, и этому не было
видно конца. Запалив фитиль, раздувая пламя, демон взорвал пороховой погреб, и в какой-то момент понял, что не в состоянии
потушить запылавший корабль. Появление Ларэндима оказалось
очень кстати. Прежде Бельмегона могла вступить с ним в конфликт, защищая свои злобные интересы. Теперь же и не думала
мешать, когда этот ангел взялся поправить ситуацию.
Ларэндим вмешался слишком поздно, о чем впоследствии не
переставал жалеть, хотя никому и не признавался. На коронации
Луи XVII он сказал, что исправил ошибку. Нюанс заключался в
том, что он исправил СВОЮ ошибку. Он имел право вмешаться,
чтобы противостоять козням демона и утихомирить нездоровые
страсти, однако до поры соблюдал нейтралитет, все ради хранимого им баланса. Когда этот баланс дал явный перекос, он спохватился и бросился спасать положение.
Безусловно, усилия Ларэндима возымели действие, а тем паче
усилия множества серафимов. Кровавое безумие пошло на убыль.
Поскольку Бельмегона его больше не раздувала, а ее бесы держались в стороне, за несколько лет ситуацию удалось стабилизиро683

вать. Не до конца, разумеется, ибо она еще аукнулась июльской
революцией 1830-го года, окончательно свергнувшей абсолютную
монархию, а затем и февральской 1848-го, но все же. Люди, болееменее, образумились, а история пошла своим естественным чередом. Вот только события тех лет всколыхнули такое, что и заставило Ларэндима войти в контакт с Бельмегоной.
Ларэндим и Бельмегона считали себя хранителями баланса, в
той или иной степени. Присматривая за человечеством, они имели
свой интерес, но так, чтобы не нарушать общего равновесия. По
их же вине это равновесие дало сбой. Пытаясь его восстановить,
они сами же и раскачали лодку. Чем больше они старались нивелировать некие последствия, тем большую вызывали волну.
Прежде особо не вмешиваясь, Ларэндим начал соваться везде
и всюду. Не отставала и Бельмегона. Они особо не конфликтовали
— оба своеобразно затыкали дыры в корабле, который дал изрядную течь. Их невмешательство сменилось энтузиазмом, и все ради
того же пресловутого баланса. Добились они в итоге одного — эффекта резонанса, разошедшегося по всей Земле. Тогда-то они
вдруг и поняли, что вызвали из небытия нечто очень скверное, что
лучше бы оставалось в прошлом. Тогда-то они и пошли на тесный
контакт, когда столкнулись с появлением пепельного ангела.
Ларэндиму, разумеется, было очень неприятно иметь дело с
демоном. Он оправдывал это суровой необходимостью, заботой о
спасении мира и великими делами. Он считал себя правым и безупречным, однако его истинный настрой выдавали поступки, весьма примечательные для тех, кто в них понимал. Он чувствовал
укоры совести, не чуждой и ангелам. Вот почему он никогда не
появлялся в аббатстве Сен-Дени, даже когда нуждался в Луи XVII.
Ему было совестно. Он прекрасно знал, что там произошло, и какому варварству подверглась усыпальница французских королей.
А он ничего не сделал, хотя и мог все предотвратить. Под этими
сводами, у Сердца Франции он был не в состоянии посмотреть в
глаза призраку десятилетнего мальчика, мать которого казнили по
смехотворному обвинению в инцесте.
Примечательным выглядел и тот факт, что гордый и властный Ларэндим никогда не перечил Луи XVII, хотя у него частенько
имелись на то законные основания. Причина была той же — укоры совести. Став излишне снисходительным, он не возражал ему
даже когда мог, и это вызвало отрицательный побочный эффект.
Прощая все юному королю, перед которым чувствовал вину, Ларэндим незаметно для себя стал отыгрываться на Саманте. Он обращал на нее все недовольство, не высказанное призраку ЛуиШарля, и цеплялся к любой мелочи. С каждым разом он все боль684

ше и не слишком-то справедливо точил на нее зуб, и уж совсем
несправедливо на нее ополчился, едва речь зашла о его сотрудничестве с Бельмегоной. Ларэндим не желал признавать, почему в
нем увяз, и раздражался тем больше, чем чаще об этом спрашивали. В результате он изрядно утратил объективность, чего и сам
умудрился не заметить.
Укоры совести вылились в проекцию неприязни, подсознательно изливаемой на других. Такое, увы, случалось даже с ангелами, и особенно теми, кто был чрезмерно увлечен идеями высшего долга. В погоне за великими идеалами Ларэндим начал пренебрегать простыми людьми на местах, чего делать ни в коем случае
не стоило. Спасая мир от пепельных ангелов, он в известном
смысле спасал его от того, что сам же, на пару с Бельмегоной, и
породил.
Эхо шагов, шелестевших по пустынному Тюильри, прервалось. Застыв на месте, Саманта ошеломленно воззрилась на своего
спутника.
— Постой! — воскликнула она. — Ты хочешь сказать, что Ларэндим с этой дьяволицей сами всему виной?!
— Я сказал — "в известном смысле", — напомнил Михаил. — Пренебрежение отдельными судьбами как раз и порождает глобальные катаклизмы. Это накопительный эффект. Нет никакого общего блага. Это очень опасное заявление, за которым стоит жертва
отдельным счастьем во имя фигурального общего несчастья. Не
будет счастливо то общество, если каждый в нем окажется ущемлен якобы ради других. Ведь эти другие — такие же, как он, тоже
ущемленные вроде как ради него самого.
— По-моему, это называется либерализм, — потерла нос Саманта.
— Его, кстати, многие не любят.
— Потому что плохо понимают, о чем говорят, если вообще понимают, — пожал плечами Михаил. — Кроме того, я говорил не о либерализме, а об элементарном здравом смысле. Если пренебречь
каждым из миллиона человек, никакого светлого будущего означенный миллион в совокупности не обретет. "Цель оправдывает
средства" — полагаю, ты уже в курсе, где именно зародилась эта
коварная фраза. Выражаясь человеческим языком, общее благо по
сути примерно то же, что и фашизм.
— Ага. Расскажи это альмеонам, — внезапно помрачнела Саманта.
— А они тут при чем? — невольно удивился Михаил.
— При том! Их извела не только преисподняя, но и небеса! Когда
они стали мешать вашим великим замыслам и договоренностям!
Вы их устранили, в угоду развития людей! — запальчиво заявила
Саманта.
685

— Кто тебе такую ерунду наболтал? — поднял брови Михаил. — А.
Понимаю, — тут же улыбнулся он. — Это версия альмеонов из уст
самих альмеонов. На самом деле все несколько иначе, если можно
так сказать.
— Не поделишься? — пытливо осведомилась Саманта.
— Разумеется, — кивнул Михаил. — Для этого я и здесь.
Исчезновение альмеонов было ходом самой истории. Фундаментальным законом эволюции, говоря научным языком. Несмотря на все свои слабости и недостатки, люди оказались более живучими, более приспособляемыми, и в итоге более развитыми и
сильными. А сильный доминирует над слабым, вытесняет его из
своего ареала обитания. Ареалом обитания людей была планета
Земля, где они, в конце концов, сделали существование альмеонов
сначала сложным, а затем и практически невозможным.
Ангелы и демоны действительно не вмешивались, однако не
потому, что желали истребления альмеонов. Они ПРОСТО не вмешивались, позволяя всему идти своим чередом. Они не доили человечество, устроив состязание за распределение его душ. Они их
и впрямь распределяли, но постфактум, не превращая все это в
свою единственную цель. В этом версия Ирменгарды и Хаамсгальда как раз и содержала кардинальную ошибку. Никакого
умысла в аду и на небесах никто не вынашивал. В исчезновении
альмеонов были виноваты только люди. Ангелы же особо не переживали, и не оттого, что их устраивала гибель удивительных существ. Ведь навсегда те именно что не погибали. Умея возрождаться, альмеоны просто дожидались подходящего времени, очередного витка истории, когда они вновь станут частью некогда
покинутого мира. И время это настало.
Баланса, о котором твердил Ларэндим, и о котором, в своем
видении Земли, упоминали те же альмеоны, попросту не существовало. По той или иной причине, все они дружно заблуждались.
Ларэндим с Бельмегоной хранили несуществующее, боролись не с
перекосами, а естественным развитием мира. А в этом естественном развитии случались взлеты и падения, глобальные потрясения
и глобальные же возвышения. Поднявшись от пещерного уровня,
человечество едва себя не погубило, как чуть не погубило и все вокруг, но сделало возможным возвращение альмеонов. Став сильными, люди вытеснили альмеонов и заняли весь ареал обитания.
Теперь, став еще и достаточно умными, они были готовы принять
их обратно.
Жест Луи XVII говорил о переменах лучше некуда. Пока еще
отдельный, но все же говорил. Теперь люди сознательно доросли,
чтобы сосуществовать с альмеонами, к взаимной пользе всех ра686

зумных существ. Не все, разумеется — пока лишь незначительная
их часть, однако начало было положено. Ангелы прекрасно это понимали и предвидели. Они никогда не оплакивали Мирдалину,
Сирингиль и Гуарендиль, ибо те никогда не были по-настоящему
мертвы. То же относилось и к собратьям Хаамсгальда, ушедшим
отнюдь не в вечный сон. Они никогда не умирали, и теперь опять
занимали свое место под солнцем. Возвращение других альмеонов
становилось лишь вопросом все того же времени.
Саманта растерялась. С тех пор, как ей удалось покинуть
Хайгейт, она выслушала уже столько противоречивых версий, что
уже не знала, чему и верить. С другой стороны, как не верить архангелу Михаилу? Это была фигура совсем другого уровня, нежели
Бельмегона, Ларэндим, древний тролль и королева дриад. Выше
него, пожалуй, был только сам Творец.
— То есть Ирменгарду, ее сестер, Хаамсгальда и наяд никто не
тронет? — не без сомнения уточнила она.
— Ни в коем случае, — заверил ее Михаил. — Это одна из причин,
по которой я прибыл лично. Ларэндим хороший ангел, но он
слишком буквально следует очень непростому пути. И он начал с
него сбиваться. Он признает свои ошибки, однако исправляет их
весьма прямолинейно, и тем самым допускает другие. Теперь, когда я увидел ситуацию изнутри, я с ним поговорю.
Саманте стало намного легче. Опасаясь за судьбу альмеонов,
она была готова воевать на их стороне, пусть даже против самих
небес, а не только преисподней.
— А раньше не мог прийти? — буркнула она. — Говоришь ты хорошо, я тебе верю. Но ведь стольких проблем можно было бы избежать.
— Архангелы вмешиваются еще реже, чем такие, как Ларэндим,
— строго ответил Михаил. — Не покушайся на основы бытия. Зачем вам тогда вообще что-либо делать, если я или сам Творец начнем во всем принимать участие, все сделаем за вас? Я появляюсь
только в особых случаях, когда этого требует ситуация. Корректирую, скажем так, тонкий часовой механизм, который иногда дает
сбой. И не более. Ларэндим боялся меня подвести, хотел справиться со всем сам, из-за чего допускал еще больше промахов. Поскольку он в моем небесном воинстве, мне его и наставлять, а не
Гавриилу или еще кому.
— Представляю, кто будет наставлять Бельмегону, — скривилась
Саманта.
— Представляешь, да не так, — улыбнулся глазами Михаил.
— Бельмегона же тоже перед кем-то отвечает! Еще скажи, что
главный в аду не дьявол! — фыркнула Саманта.
687

— Главный в аду — мой брат Самаэль, — совершенно спокойно
ответил Михаил. — После того, как ангелы и демоны схватились,
едва не разнеся все мироздание, я возглавил небесное воинство, а
он отправился навести порядок в преисподнюю. Надо же было
кому-то разгребать учиненный бардак.
Демоны остались демонами. Иллюзий на этот счет никто не
строил, и ничего хорошего от них не ждал. Перевоспитать чистое
зло было мечтой умалишенных. Задача заключалась в общем контроле, чтобы не допустить еще одного глобального катаклизма.
Отправившись в ад, Самаэль, он же Утренняя звезда, обрел там
абсолютную власть, однако цена за это была высока. Способный
унаследовать Творцу, вместо всего мироздания он получил только
преисподнюю, зато ни один из демонов не мог ослушаться его воли. Он, разумеется, не пытался превратить преисподнюю в небеса,
а тамошних исчадий в средоточия света. Он следил, чтобы те не
переходили отведенные им границы.
Демонам позволялось следовать своей природе, пока в целом
они не покушались ни на один из миров, и тем более не шли войной на ангелов. Они могли нашептывать и соблазнять, играть на
человеческой природе и пытаться заполучить людские души. Все
это вписывалось в концепцию выбора. А вот затащить их насильно в ад они возможностью не обладали, и применять к людям силу
не имели права. Это им никоим образом не дозволялось, на самом
высшем уровне. Таковы получились оковы, связавшие великого
архангела с преисподней, плата за укрощение демонов. Он не мог
оттуда выйти, зато внутри властвовал безраздельно. Он отнюдь не
кичился своими именами, Люцифером его называли, сатаной или
еще как. Ко всем историям о себе он относился вполне терпеливо.
Он вовсе не ненавидел людей. Недолюбливал — да, за все, что они
вытворяют, после чего и попадают в ад, но это не одно и то же.
Он выполнял в преисподней свою работу, как Михаил на небесах
выполнял свою. Братья поддерживали контакт, советуясь по разным вопросам, и жизнь в мироздании спокойно текла своим чередом.
— Не верю! — внезапно воскликнула Саманта. — Вот уж прости, но не верю!
— То есть, по-твоему, я лгу? — ничуть не рассердился Михаил.
— Не знаю. Вы, ангелы, как-то умеете выкручиваться, чтобы не
солгать. Я просто говорю, что вот конкретно в это не верю, — настойчиво повторила Саманта. — Если адом правит не средоточие
зла, а такое же воплощение света, как и ты, какого тогда дьявола
— уж пардон за каламбур, — Бельмегона и ей подобные вытворяют все, что им вздумается?!
688

— Во-первых, не все. Ты невнимательно меня слушала. Их ограничивают, но до известного предела дозволяют оставаться собой.
Таковы условия сдерживания, — наставительно произнес Михаил.
— Во-вторых, ты уже встречала доказательства.
— Что? Это какие же? — опешила Саманта.
— Кто, по-твоему, выпустил из ада душу Матильды д’Артуа? Она
держала корону над Луи Семнадцатым во время коронации. Я же
тебе и подсказал про графиню Маго, — усмехнулся Михаил. — У
Бельмегоны нет такой власти. Она есть только у правителя преисподней.
Опешив от подобного известия, действительно объяснявшего,
как душа могла покинуть ад, Саманта быстро нашла контраргумент.
— Это объясняет, что ее отпустил Люцифер, однако не подтверждает то, что ты ему приписываешь, — подумав, возразила она.
— Твой свет на Бельмегону не действовал, — напомнил Михаил. —
Она еще тогда над тобой поиздевалась. Правда, забыла упомянуть,
почему, и что персонально ее заслуги в этом нет.
— И почему же? — разинула рот Саманта.
— Побочный эффект того, что демонами правит высший ангел, —
пояснил Михаил. — У них своеобразный иммунитет, иначе они
давно сгорели бы в его сиянии. Вот почему они выдерживают
очень многое из того, что не выдержит любая другая нечисть.
Обычными средствами их так просто не поразить. Их может пронять только не менее светоносная сущность, подобная Самаэлю.
Например, я. Я ведь изгнал Бельмегону, чему ты сама, опять же,
была свидетелем. Раз у демонов иммунитет, значит, мой брат продолжает оставаться средоточием чистого света. Кем точно не остался бы, будь правдой все то, что ему ошибочно приписывают.
Хорошо засевший в памяти, упомянутый инцидент мгновенно предстал перед глазами. Саманту тогда изрядно обескуражило,
что ее свет, прямо-таки сжигавший вампиров, и от которого шарахались даже чудовища в чистилище, вообще никак не действовал на демона.
— Так вот, в чем была причина, — пробормотала она. — А я-то дура, гадала, где тут собака зарыта. Из-за этого я совсем запуталась,
почему мой свет так странно себя ведет, и что он вообще такое.
— Это причина, по которой я сейчас с тобой, — положил ей руку
на плечо Михаил. — Пришла пора объяснить, кто ты, и почему остаешься в мире живых. Возможно, это следовало сделать раньше,
но теперь откладывать уж точно не стоит.
— Надеюсь, это не пустые заверения. Меня уже пытались просветить, и каждый раз обманывали. Обещали и обманывали, — с
689

обидой в голосе отозвалась Саманта. — Давай, исчезни, как и другие.
— Если ты про призрака Михаэля, то он не виноват. К его исчезновению причастен я, — неожиданно сказал архангел. — Он не
собирался тебя обманывать. Он выполнял мою волю.
Одно сногсшибательное известие следовало за другим. Казалось бы, никак не связанные, они неожиданно начинали выстраиваться в единую логическую цепь.
— Откуда ты вообще узнал про Михаэля?! — поразилась Саманта.
— Или ты всеведущ?!
— Не всеведущ, хотя мне действительно многое известно. Только в
данном случае все очень просто. Кто, как ты думаешь, был его наставником? О котором он, кстати, очень примечательно упоминал,
— рассмеялся Михаил. — Дар ясного, не затуманенного предвидения, способность точно предугадывать события — штука астрономически редкая. Настолько, что я не смог ее проигнорировать. Я
лично обратил Михаэля на путь добра, пока кто-нибудь не сделал
наоборот. В некотором смысле, он моя проекция. Долго объяснять,
как это получилось. Все-таки мне надо пореже появляться на земле. Он узнал очень многое. Гораздо больше, нежели положено знать
большинству призраков, и собирался с тобой поделиться.
— Значит, это ты приложил руку?! — возмутилась Саманта, вычленив в услышанном ущемление себя. — Значит, ты тоже намеренно держал меня в неведении?! А еще на других пеняешь!
— Держал, но по другой причине, — качнул головой архангел. —
Михаэль хотел стать твоим наставником, но им собирался и должен был стать именно я. А на тот момент время моего появления
еще не пришло.
Саманту Уинфилд, еще при жизни отличавшуюся бескорыстностью и добротой, Михаил приметил уже давно. Трагическая
смерть окончательно раскрыла ее дар, встречавшийся феноменально редко. Ее душа была кристально чиста. Настолько, что излучала свет. Не обычный — божественный свет, которым любая
душа наделялась по определению. Вот только с годами почти у
всех он тускнел и исчезал. Даже самые благочестивые обычно теряли то, из чего сотворялись при рождении. Они оставались достойны небес, однако не лучились первозданной белизной, не говоря уже о падших, почерневших от злобы душах. Саманта же не
только его сохранила, а и приумножила.
Речь, разумеется, шла о призраках. Саманта не покидала
землю неспроста. Не за какой-то проступок, и не из-за укоров совести, чувства вины или тяжести пресловутых грехов. Ее удержало собственное желание никуда не уходить, о котором она созна690

тельно не догадывалась. Даже умерев, она по-прежнему стремилась защитить детей, чего не сумела сделать при жизни, не имея
сил противостоять вампиру. И она их получила. В самом широком
смысле. Она получила силы помогать тому, кому не мог помочь
кто-либо другой. Она овладела умением нивелировать воздействие
нечисти, даже такой сильной, как Аделаида Найтингейл. А именно, исцелять не тела, а психику. Она вернула возможность заботиться о детях, включая таких особенных, как юный медиум. К
ним относился и Пайк, хотя по возрасту он и считался взрослым.
Он сделал доброе дело — протянул руку всеми забытому, блуждавшему в сумерках призраку. Взамен он получил шанс изменить
свою жизнь, которым стараниями Саманты Уинфилд и воспользовался. Но главным ее даром, безусловно, был дар помогать потерянным душам.
— Ты проводник, — подытоживая свою речь, молвил архангел Михаил. — Рай не предназначен для таких, как ты. Он не открылся тебе не потому, что ты недостойна. Наоборот — ты выше
того, чтобы туда попасть. Такие, как ты, не рассуждают о добре —
они творят его по факту и на деле, служат эмиссарами высшей
воли, даже если сами этого не знают. Ты остаешься в мире смертных чтобы помогать заблудшим душам, избавлять их от страданий
и открывать им врата к дальнейшему пути. Поверь, трудно найти
призвание тяжелее, но при этом и почетнее. Разве что у моего
брата в аду. Все твои поступки диктовались отнюдь не глупостью
или строптивостью, а велением чистого сердца. Ты не могла пройти мимо чужой боли и бросалась на помощь, пусть даже рискуя
своей головой. Для особенных призраков предусмотрена возможность принимать физическую форму, становиться неотличимыми
от живых. Это помогает им лучше исполнять свой подлинный, дарованный только им долг.
Услышав такое из уст архангела, Саманта как-то даже присмирела. Прежде довольно настойчивая, она прониклась его речами и теперь размышляла о них с невольным благоговением.
— Признаюсь, я давно хотел вызволить тебя из серых сумерек. Уж
больно долго ты бродила, всеми забытая, по Хайгейту, — добавил
Михаил. — Я сожалею, что тебе пришлось пережить столь тяжкое
испытание. Потрясение, выпавшее на твою долю, непонимание
себя в качестве призрака сыграли скверную штуку. Ты уже не была прежней, и не приняла себя новой. Как ты уже знаешь, с призраками часто такое случается. Ты основательно застряла на том
кладбище, хотя в любой момент могла его покинуть и нести в мир
свой чистый свет. Однако века лишь закалили тебя, сделали еще
чувствительнее и добрее. Вот почему ты защитила Пайка, сумев
691

прорваться сквозь серую пелену. Да, я сожалею, что не вмешался
раньше, но тем самым я сделал тебя гораздо сильнее.
Вернувшись мыслями в то унылое существование, Саманта
вздохнула. Теперь те века казались сущим кошмаром, но она никого за них не винила. Она не потребовала извинений, хотя Михаил сказал сейчас прямо, что давно мог ее освободить. И он знал,
что она их не потребует. Доведись ей сейчас выбирать, она добровольно согласилась бы все это пройти, чтобы стать той, кем в итоге стала. Получить возможность делать то, что делает.
— Если все так, чего тогда на меня ополчился Ларэндим? — тихо
спросила Саманта. — Он ведь многое ставил мне в вину.
— Из-за своей предвзятости, сбиваясь с пути, Ларэндим допустил
огромную ошибку, — качнул головой Михаил. — Он корил тебя за
то, что было предназначено самим Творцом. Уж кому-кому, а ему
бы следовало это понять. Увы, иной раз глаза застилает даже ангелам. Особенно если они долго путаются с демонами. Бельмегона,
кстати, поняла, что к чему. Вот почему она так настойчиво пыталась тебя совратить. Всю эту историю с Аделаидой Найтингейл она
затеяла не только для пользы общего с Ларэндимом дела. Она преследовала несколько целей сразу. Надеялась поймать тебя на крючок и замарать.
— И замарала, — потупилась Саманта. — Я не отрицаю, что защищала вампира, и что он в итоге сбежал.
— Простых решений вообще не бывает. Как правильно говорят,
легко быть святым, когда нету искушений, — наставительно изрек
Михаил. — Ты выпуталась из расставленной ловушки вполне достойно. Об этом говорит твой свет, который, между прочим, даже
не потускнел — не то что не угас.
Саманте враз стало намного легче. От тяжелых сомнений ее
освобождал не кто-нибудь, а один из величайших архангелов.
Быть может, самый величайший, если не вдаваться в его взаимоотношения с Люцифером.
— Но ведь Аделаида сбежала, — напомнила Саманта. — А я так
надеялась дать ей шанс.
— Ты поступила так, как и должна была. Ты и впрямь надеялась
дать ей заслуженный шанс. Ты считаешь, что никто не может навечно лишиться прощения, а это не так уж и далеко от истины.
Твоя сердобольность делает тебе честь. На него обычно неспособны даже те, кто именует себя верующими, кого объявляют святыми, — вздохнул Михаил. — Аделаида Найтингейл — очень опасное
существо, — помолчав, добавил он. — Она чертовски умна и невероятно могущественна. Боюсь, она причинит еще немало зла. И
вы, вероятно, еще встретитесь. Если захочешь ее найти — ориен692

тируйся на энергетический след. Ищи на видео, на фотографиях
тех, кто там был, а потом вдруг куда-то подевался. Так проявляется сущность вампира. Они не отражаются в зеркале, однако на
какое-то время остаются в запечатленном кадре.
Саманта встрепенулась. Упоминание об Аделаиде навело ее
на вопрос, давно волновавший все человечество. Раз уж об этом
зашла речь, раз уж с ней рядом шел сам архангел Михаил, упустить такой случай она просто не могла.
— А почему вы терпите зло? — живо спросила она. — Разве ты не
можешь покончить с ним раз и навсегда?
— Здесь, я, пожалуй, соглашусь с Ларэндимом. Не вынуждай меня
прямо сейчас изложить тебе все законы мироздания. Надеюсь, тебя не поглотила гордыня, что ты рассчитываешь немедленно объять всю мудрость Творца. Пока ты ее просто не поймешь, — добродушно прищурился Михаил. — Прими лишь постулат, что все
свои проблемы вам надлежит решать самим. Такие, как я, вмешиваются лишь тогда, когда надлежит исправить очевидную несправедливость. Несправедливость, нечаянно порожденную вами,
вам неизвестную, и оттого для вас неразрешимую.
— Например? — озадачилась Саманта.
— Душа Жака Флери. Могильщика, который хоронил останки ЛуиШарля. Когда Аделаида, с твоей помощью, очутилась в его кошмаре, она дала ему надежду на облегчение участи. Ложную надежду,
поскольку не обладала такой возможностью, и вообще была не
вправе подобное обещать, — пояснил Михаил.
— Какой ужас! — ахнула Саманта. — Если бы я знала!..
— Вот именно, — кивнул Михаил. — Эту несправедливость исправил я. Мне пришлось посодействовать, чтобы эта душа получила
обещанную и, в принципе, заслуженную поблажку.
— Эй! Минутку! Вы же не можете влиять на чистилище! — припоминая усвоенные азы, воскликнула Саманта.
— Это Бельмегона и Ларэндим не могут. Я — могу, — улыбнулся
архангел Михаил.
Неторопливо проходя по дворцу Тюильри, архангел как будто
никуда не спешил. У него наверняка хватало разных дел, однако
он не выражал недовольства, когда Саманта надолго погружалась
в молчание. Он вообще никак ее не торопил, а позволял поразмыслить над своими словами.
— Можно спросить? — после очередной паузы сказала она.
— Для того я и здесь, — выразительно развел руками Михаил.
— Вуаль. Меня очень долго держали в неведении, но я уже успела
услыхать, что это такое. И от Луи-Шарля, и от Ирменгарды, и от
Хаамсгальда. Урывками, улучая момент во время всей недавней
693

кутерьмы. Их трактовки немного отличаются, однако в целом схожи. Чтобы быть уверенной, теперь я хочу услышать о ней от тебя,
— попросила Саманта. — Михаэль собирался меня просветить. Если ты лично решил заменить его, как наставник, уж не откажи.
— Он был совершенно прав. Это действительно просто, — не стал
увиливать Михаил.
Вуаль отделяла восприятие живых от того, что было за ним.
Она не рассекала мир как некая граница, и уж тем более физически. Она не позволяла увидеть все то, что взору людей до поры
было не предназначено. Альмеоны, призраки, небожители, исчадия ада и даже вампиры — они не находились за некой чертой, в
другой реальности или Вселенной. Сплошь и рядом, бок обок они
пребывали среди людей, стояли от них только руку протяни, наблюдали за ними и фактически жили в том же мире, что и они.
Просто люди этого не замечали. Вуаль не имела материального воплощения, не представляла собой некое улавливаемое наукой поле.
Она просто была.
Уверенность в чем-либо, и уверенность неоспоримая, основанная на очевидном и незыблемом знании, таила серьезную
опасность. Опасность обманутых ожиданий, которых не выдержал
тот же несчастный Бруно Мальстрем. Простая вера — это одно;
вера на фактах — совсем другое. Кроме того, когда человек заведомо ЗНАЕТ, его поступки становятся неестественными. Он следует не тому, что желает в действительности, а неким идеалам, которые вроде как именуются лучшими и правильными. Вот только
не считается заслугой, когда условному нищему подают лишь потому, что это наверняка угодно небесам, и за это попадают в рай.
Засчитывается лишь подаяние, которое человек хотел сделать сам,
по истинно искреннему душевному порыву, не обращая внимания
ни на кого.
Живые не видели ничего по ту сторону Вуали, чтобы не нарушать установленный порядок вещей, замысел самого мироздания. Вуаль была призвана служить единственной цели — она
обеспечивала условие, чтобы люди сами вершили свой путь, исключительно самостоятельно делали выбор, не оглядываясь на демонов или небожителей. Она скрывала само их существование —
существование всего того, что у людей именовалось сверхъестественным. Неведение позволяло человечеству поступать, как понастоящему должно. Только не зная, что есть что, оно направлялось туда, куда в действительности звали душа и сердце. Направлялось во всем своем воплощении, от могущественного правителя
или деятеля церкви до самого простого крестьянина или всеми отвергнутого бродяги. Истинно верный путь можно найти только то694

гда, когда ничего неизвестно о том, куда он приведет.
Получив прямой ответ, Саманта осталась более чем удовлетворена. Он звучал просто и ясно, без всяких многозначительных
намеков и недомолвок. Он дополнял уже услышанное от ЛуиШарля и альмеонов, придавал уверенность в истинном понимании
Вуали. В конце концов, он исходил не от кого-нибудь, а от архангела Михаила. А тот явно не лукавил. Это ощущалось по исходившему от него внутреннему свету.
— И все-таки я задам еще один вопрос. Я не могу не воспользоваться такой возможностью, — ободренная откровениями, осмелела Саманта. — Только прошу без отговорок, что мне, мол, сейчас
не понять. Я не стану вытрясывать из тебя устройство всего мироздания. Я спрошу лишь за себя, поскольку полагаю, что имею на
это право.
— Слушаю, — отозвался заинтригованный таким вступлением
Михаил.
— В чем смысл жизни?! — выпалила Саманта. — Ради чего все
это?! Зачем я живу и делаю то, что делаю?! Если причина не в дележе наших душ, не в распределении их между раем и адом, то в
чем тогда?! Ты архангел Михаил, ты не можешь этого не знать!
— Разумеется, я знаю, — преспокойно, к ее несказанному удивлению, кивнул Михаил. — И тайны в этом никакой нет.
— И в чем же он?! — Саманта вся обратилась в слух.
— Вы сами его творите, — широко улыбнулся архангел.
До Саманты не сразу дошла простая истина прозвучавших
слов, а ведь все действительно было очень просто. Никто никуда
человечество не вел, не заставлял следовать каким-то идеалам, и
вообще не требовал от него соблюдения неких высших замыслов.
Оно обладало даром Выбора с большой буквы. Оно само определяло, ради чего живет, и в этом не имело никаких условностей и ограничений. В отличие от многих других, ему была дарована жизнь
как таковая, а оно самостоятельно решало, что с ней делать. В
этом заключалась идея Творца, его мудрость и созидание бытия.
Фразу про образ и подобие испокон веков воспринимали неправильно. Некое визуальное сходство не означало полное копирование помыслов и воплощений. Дети всегда похожи на родителей, но
они не их клоны — они самостоятельные личности, со своим набором желаний, чувств, надежд и убеждений. И люди — любимое
детище Творца, — не принадлежали к исключению. Впрочем, наоборот, они как раз к нему и принадлежали, в высшей его степени
из всех возможных. Им дозволялось что угодно, и в первую очередь самим придавать смысл собственной жизни.
Саманта и Михаил разговаривали долго. Дворец Тюильри был
695

огромен, но она даже сбилась со счету, сколько раз они его обошли. После Ларэндима, такого властного и гордого высокопоставленного ангела, Михаил казался очень уравновешенным, вежливым и дружелюбным. Саманта регулярно забывала, кто идет рядом, и ей требовалось усилие, чтобы вспомнить. В такие моменты
она снова видела могучего крылатого воина с огненным мечом.
Увидев единожды, она, как и прежде, научилась чувствовать его и
распознавать. Во всяком случае, если тому не препятствовал сам
Михаил, ибо он явно мог, раз умел маскироваться даже от Ларэндима.
Пользуясь случаем, Саманта спрашивала о многом. Получив
основные, давно волновавшие ее ответы, она значительно расширила не только свой кругозор, но и пределы любопытства, пока те
явно не начали переливаться через край. Тогда, и только тогда
Михаил остановился.
— На сегодня достаточно, — спокойно, без всякого упрека сказал
он. — Не стоит смешивать серьезные знания с досужим интересом.
— Прости, я утомила тебя своим назойливым любопытством, —
смутилась Саманта.
— Разве я это сказал? — тихо рассмеялся архангел. — Нет. Просто
теперь ты и сама не знаешь, о чем спросить. Начинаешь хвататься
за все подряд, лишь бы успеть заполучить от меня побольше. А это
уже не дело. Тебе требуется время, чтобы все обдумать и воспринять.
— Так потом особо и не спросишь, — вздохнула Саманта. — Не
упускаю момент.
— Мы еще увидимся, — заверил ее Михаил. — В случае нужды,
мой голос ты всегда услышишь. Теперь ты его знаешь, и с голосом
демона не перепутаешь. Они ведь так тоже могут, отчего людям
лучше не слушать голоса.
Это был довольно ясный сигнал, что настала пора прощаться.
Михаил не говорил этого прямо, но не понять такой намек становилось попросту неприлично.
— А что с моими друзьями? С Пайком, Ленни, и остальными? — с
волнением спросила Саманта. — Что с Ирменгардой, Хаамсгальдом?
— С Ларэндимом я поговорю, как и обещал. Не волнуйся, я донесу
до него все, — напомнил архангел Михаил. — В остальном, они
твоя забота. Делай, что должно. Будь другом альмеонам, заботься
о живых, служи проводником умершим. Я не боюсь, что ты проболтаешься об услышанном от меня. Я сразу предупредил, что все
сказанное лишь для твоих ушей, и твоя совесть не позволит нару696

шить молчаливо данное обещание. Но ты, безусловно, попытаешься исправить ошибочную точку зрения альмеонов, заблуждения
многих — и будешь права. У тебя особенная судьба. Ты из тех, кто
может стать равным ангелам, и даже возвыситься над ними. У тебя еще все впереди, и даже мне не ведомо твое будущее. Его знает
только сам Творец, но ты еще нескоро предстанешь перед ним.
— А как же Бельмегона? — обеспокоенно уточнила Саманта.
— Ты теперь ее долго не увидишь, — усмехнулся Михаил. — Узнав
меня, она поняла, к чему все идет. Ты теперь ей враг почище Ларэндима, однако помни — она не оставит попыток тебя запутать,
поймать в ловушку и совратить. Она демон — это часть ее сущности. Не единственный, разумеется. В мире людей хватает и других, но в своем искусстве и могуществе Бельмегона лучшая. Вот
почему ты встречалась только с ней, как сумевшей сбить с толку
даже Ларэндима. Остальные просто не лезут, чтобы ей не мешать.
И все-таки Саманта задержала архангела еще немного. Ей
было очень тяжело с ним расстаться, как с воплощением светлой
надежды. Потом, того и гляди, их встреча покажется ей сном, мимолетным наваждением.
— А если ты мне понадобишься, я смогу тебя как-то позвать? —
робко спросила она. — Вдруг вернутся пепельные ангелы? Или
опять начнутся размолвки с Ларэндимом?
— Не вернутся. Для этого больше нет предпосылок. Во всяком случае, сейчас, а за короткое время такие не появляются, — очень
серьезно ответил Михаил. — Эти несчастные, запутавшиеся сущности в пустоте, и даже я не в силах им помочь. Кстати, Ларэндим
теоретически мог бы оказаться одним из них. Его чрезмерная уверенность в себе, скрывающая его же колебания, способна сыграть
дурную шутку, пади он сейчас на том далеком поле боя. Что касается меня позвать…
— Да? — не выдержала томительной паузы Саманта, хотя та
и длилась какие-то секунды.
— Молитвы никто не отменял, — взял ее за руку Михаил. — Поверь, я услышу. Они работают для всех, не только для живых. Религиозные убеждения заблуждаются. Души тоже могут влиять на
свою судьбу. Как ты уже знаешь, после смерти их путь не прекращается, и конечным распределением не заканчивается. Просто
они имеют дело с последствиями; получают некий набор особенностей, положительных или отрицательных, с которым продолжают
жить после материальной смерти.
— Так значит, мы действительно еще увидимся? — желая подтверждения, жадно спросила Саманта.
— Да. Но ты не всегда будешь знать, что это я, — с хитринкой в
697

глазах ответил Михаил. — А теперь прощай, чистая душа. Точнее,
до встречи.
— До встречи, — сердечно сказала Саманта, но сказала уже в пустоту.
Дворец Тюильри исчез. Исчез тронный зал, совсем недавно
полнившийся призраками, испарились просторные коридоры и
анфилады комнат. От прекрасного, радующего глаз убранства не
осталось и следа. Как и от архангела Михаила. Он ушел, не утруждаясь сиянием, открытием каких-то врат и другими звуковизуальными эффектами. Ушел, быть может, очень надолго, но оставил в душе Саманты светлую память и невыразимое тепло.
Саманта пришла в себя возле Лувра, вне того, что осталось от
настоящего, физически сохранившегося Тюильри. Утро уже превратилось в день. Порожденная армией призраков, непогода отступила окончательно. Сугробы и лед растаяли столь же быстро,
сколь и появились, при этом ничуть не затопив катакомбы и сточные каналы. Как такое возможно, при колоссальном обилии осадков — это была меньшая из загадок, с которыми за последние сутки имели дело люди, и ответ на которые так и остался для них по
ту сторону Вуали.
С парижских крыш доносилась звонкая капель. Тарахтели
заполонившие дороги автомобили, раздавались смех и громкие голоса. Симфонию звуков, наполнивших огромный город, дополняло
голубиное воркование и склоки, которые устраивали воробьи. На
улицах, как ни в чем не бывало, сновали вернувшиеся к привычной жизни горожане. Они спешили по своим делам, большим или
малым, грандиозным или незначительным. Даже просто прогуливаясь, каждый из них, так или иначе, вершил свою судьбу, ибо
вершил ее любой поступок или отсутствие такового. Вершил самостоятельно, без понукания со стороны высших сил и следованию
чьей-то воле.
— Ой, я-то чего здесь торчу! — спохватилась Саманта, заглядевшись на Париж и голубое, озаренное солнцем небо. — Все делом
заняты, а у меня их теперь точно невпроворот!
Припомнив, чему ее учили, Саманта рванула с места в карьер, и вскоре побежала со всех ног, не нуждаясь в автомобиле. Она
была быстрее. И она была бесплотной. Даже многочисленные, прохожие ее не только не видели, но и не успевали ощутить. Пока Саманта сама того хотела, она оставалась там, где оставалось все,
что не предназначалось взору людей, хотя и жило, и творило их
общую судьбу с ними бок обок. По ту сторону Вуали.

КОНЕЦ
698