Ф.И. Бальдауф
авваи
ГАЙРЕ1

Ф.И. Бальдауф
АВВДН
и
ГАЙРВ
ПОЭМА
й
Чита
2003
OUCK
УДК 882
ЕБК 84(2=Рус)5 + 84
Б 21
Издание осуществлено на средства Михаила Ивановича Эпова.
Оригинальная идея Владлена Геннадьевича Эпова.
Бальдауф Ф.И.
Авван и Гайро- Поэма. - Чига: Поиск, 2003. - 52 с.
Книга включает неоконченную поэму русского
поэта-романтика Фёдора Бальдауфа, творчество ко-
торого связано с пребыванием в Забайкалье, и завео-
шающий её современный поэтический текст.
Издание адресовано всем любителям поэзии.
УДК 882
ББК 84(2=Рус)5 + 84
© Ушакова М.Г., Эпов В.Г., 2003
© Кнпжнсе издатепьство «Поиск», 2003
Фёдор Иванович Бальдауф
2
ФЁДОР БАЛЬДАУФ И ЕГО ПОЭМА
Фёдор Иванович Бальдауф (1800-1839) - современник Пуш-
кина и Жуковского, представитель романтизма в русской литера-
туре. Он родился в Забайкалье. Учился в Горном кадетском корпу-
се в Петербурге. Служил на Нерчинских заводах в должности гор-
ного инженера, время от времени начальство отправляло его на
Борзинское соляное озеро (Дабасу-Нор). Писать стихи начал рано,
и во время учебы в кадетском корпусе имел возможность отточить
свое перо. В этот период опубликована его повесть «Кавиту и Тун-
гильби». Бальдауф - автор около двадцати дошедших до нас сти-
хотворений, ряда других произведений.
Главное творение поэта - неоконченная поэма «Авван и Гайро»
(1834). В издании 1911 года (Чита, типография «Товарищество Бер-
гут и сын») В.К. Эповым отмечено, что конца поэмы ни в одном из
рукописных списков нет. По просьбе В.Г. Эпова, инициатора насто-
ящего издания, попытку представить произведение в законченном
виде предприняла читинская поэтесса Маргарита Григорьевна Уша-
кова. Забайкальский краевед ГА. Жеребцов заметил по этому пово-
ду: «Конечно, мы не знаем, как бы закончил поэму сам Фёдор Ива-
нович. Но очень уж хочется видеть сей труд завершённым. Марга-
рита Григорьевна увидела его таким».
Поэт М.И. Вишняков так отозвался о произведении нашего
земляка: «Поэма “Авван и Гайро” первого поэта Забайкалья Фёдо-
ра Бальдауфа - настоящая жемчужина романтической поэзии XIX
века. Ее звучание не уступает строкам кавказских поэм Лермонто-
ва. Но есть и новаторство, не замеченное при ярком сиянии звезды
Лермонтова, это - первое “поэтическое освоение” Забайкалья. Ярко
и зримо, и исторически точно!»
В.Г. Эпов
4
АВВАН и ГАИР0
Спокойный вечер лёг над степью,
Холмы окрестные молчат,
Борзя чуть плещет длинной цепью,
Над нею лебеди летят...
Но кто там берегом пологим
На сиво-пегом рысаке,
Весь отражайся в реке,
Летит стрелой? Под быстроногим
Конём крушится чёрный прах,
Седок привстал на стременах
И громко свистнул; конь ретивый
Махнул хвостом и белой гривой,
Как сам седок нетерпеливый,
Пустился вихрем...
Под Бухою1
Стоят намёты тунгусов2.
К далёкой цепи облаков
Густой под ними полосою
Восходит тёмно-сизый дым.
Все пусто, но перед одним
Намётом дева молодая
Стоит, тихонько распевая:
«Как всё под небом голубым
Весной прекрасной расцветает:
Лишь сердцем девичьим моим
Какой-то демон обладает.
Чего желает так оно?..
То вдруг пылает нестерпимо,
То вдруг мертво и холодно,
И к нежным чувствам недвижимо...
5
Богат, обширен наш улус;
Я прослыла в нём красотою,
Но ни один младой тунгус
Ещё не властен надо мною.
Чего же хочешь, сердце, ты?
Чего ты хочешь, ретивое?..
1 ебе противны суеты,
Тебе противно всё земное...»
Тут дева, смолкнув, ясный взор
К Борзе с вниманьем обратила;
Стоит — дыханье притаила —
И видит: конь во весь опор
Несётся по полю взбешённый;
Он без узды, но устрашённый
Седок сидит ещё на нём...
Он не тунгус, он — чисто русский.
Вот поравнялся конь с тунгуской.
И дева с пламенным челом
За гриву ловкою рукою
Коня схватила...
Что с тобою
Сбылось бы, русский, без неё?
Она спасла тебя! Своё
Ей приноси благодаренье!
Но что с тобой? Ты в изумленьи?
Как запад тухнущего дня,
Ты весь горишь!.. Сойди с коня,
Степей приветствуй украшенье...
Но чудной девою смущён,
Безмолвно в юрту входит он...
Не страх внезапного испуга
Язык Аввана оковал,
Но сердца давний идеал,
Мечты Аввановой подруга
И среди дня и средь ночей,
6
Ты, дева сумрачных степей, —
Ты сердце юноши пленила!
Твоя, тунгуска, красота
На говорливые уста
Печать молчанья положила.
В просторной юрте у огня
Сидит старик, отец тунгуски;
На потниках3 садится русский,
Молчанье чудное храня.
«Менду!» — сказал Дывей Аввану
(Дывеем звали старика). —
Ты, верно, друг, издалека?»
«Я ехал там, по Горохану4
С Дабасу-Нора; дикий конь,
Как в бурю пущенный огонь
В степи открытой, вдруг скрутился,
Помчал меня стрелой, взбесился...
Я — ну держать... Опять беда:
Вдруг сорвалась с коня узда,
И дикий конь сильней пустился...
Когда б не дочь твоя, Дывей,
Не знаю, где б я очутился!..
Быть может, пал бы средь степей.
Быть может, пал бы и убился...
Она взбешённого коня
Своей рукой остановила!
От смерти отняла меня,
Другою жизнью подарила.
Нет, не забуду никогда,
Чем я обязан ей отныне!»
«Моя Гайро проворна...». «Да!
Подобный подвиг и мужчине
* Менду — слово, обозначающее приветствие.
3
7
Принёс бы честь!..».
«Ты б посмотрел,
Как дочь моя, нойон5, порою
Быстрее наших метких стрел
Меж Гороханом и Бухою
На борзом мчится скакуне,
Кружась, как птица, в вышине.
Нойон! Тогда как любо мне!..
Я красных дней с Гайро дождался».
Так безыскусственно Дывей
О чарах дочери своей
В похвальной речи изливался.
Авван внимал, Авван влюблялся...
Полурассеянный, кругом
Он кинул взор нетерпеливый.
Внезапно мысль родилась в нём:
«В самом невежестве своём,
Природы дети, — вы счастливы;
Вы не хитры, не прихотливы,
Вся ваша жизнь — прелестный сон».
Так в дымной юрте думал он.
Но где ж Гайро? Давно с тоскою
Тунгуска ждёт тебя, Авван.
Она пошла на Горохан
И вот идёт назад с водою.
Котёл поставлен на таган,
Аргал6 горит, аргал пылает,
И чай душистый закипает...
А мой Авван?.. Он пожирает
Очами чудные красы:
Тунгуски чёрные власы
Кругом повиты аргуланом7;
Он, разукрашенный моржаном8,
На стройном девственном челе
Горит, как радуга во мгле.
В её устах не дышат розы,
Но дикий огненный ургуй9
Манит любовь и поцелуй...
Я видел в зимние морозы,
Как в полуночных небесах
Зарница яркая сверкает, —
Так у тунгуски на щеках
Румянец девственный играет.
Но с чем сравню я блеск очей,
Очей Аввана сердцу милых,
То оживленных, то унылых?
О дева! Блеск твоих очей
Ни с чем сравнить я не умею!
Я сам о прелести твоей
Воображая — пламенею.
Как опишу я твой наряд
И стройность медленных движений,
Твою улыбку, милый взгляд
И нежность чудных выражений?..
Но чай готов совсем; и вот,
Склонивши длинные ресницы,
Чай дева гостю подает.
В смущеньи чашку он берёт
Из рук прекрасной чаровницы.
Авван не чай, а нектар пьёт!..
«Что ты, нойон! Ведь чай чудесный, —
Сказал Дывей, — что мало пил?» —
Когда Авван Гайро прелестной
Пустую чашку возвратил
И деву знаками просил
Не наливать ему уж боле.
Авван, опасно жить на воле!
Гайро приехал ты смотреть
9
И посмотрел, а должен млеть
Отныне тщетною любовью...
Гайро — тунгуска, с русской кровью...
Себя и ей не одолеть!..
И душно бедному Аввану
В просторной юрте стало вдруг;
Он вышел вон. Уж ночь вокруг,
Путей не видно к Горохану...
И мыслит он: «Нет, я не стану
Здесь ночевать; здесь злой недуг
Меня захватит... я поеду!..
Я не хочу, чтобы победу
Свою проведала она.
Я изменю себе, несчастный!
Я буду звать ее со сна;
11о как заснуть вблизи прекрасной?
Какой тут будет мирный сон?
Нет! Ночевать мне здесь опасно!»
Итак, решил уехать он.
Но, чу!.. Зовут его: «Нойон!
Иди, нойон, постель готова!»
Услышав голос старика,
Авван на зов не молвил слова.
Но это что? и чья рука
Край отпахнула потника?
Чей голос нежный, голос милый
Зовёт его? И нет в нем силы
Его не слушать — он идёт
Опять под счастливый намёт;
Идет смиренный, неупорный,
Опять любви своей покорный.
Аргал потух. Глухая ночь.
Дывей уснул. Не спит лишь дочь.
Авван, тревожимый мечтами,
Тунгуски вздохи узнавал
10
I
И беспокойными очами
Её во мгле ночной искал.
Сильна любовь, но мать-природа
Самой любви ещё сильней:
Мечтая о Гайро своей,
Авван заснул... И вот у брода,
На Горохане видит он
(То был его зловещий сон,
Души измученной волненье):
Он видит деву; в изумленьи
Смотрела дева на реку,
И взор красавицы тоску
И страх невольный выражает...
Авван! Гайро — в твоих руках!
Но что в струях реки сверкает?
Он смотрит: солнце в облаках,
И чудный блеск не исчезает
И вместе с тихою струёй
Все ближе, ближе приплывает.
И что ж, Авван, перед тобой?
В воде пылает крест златой!
Как истукан, пред ним стояла
Младая дева и... рыдала:
Так ангел плачется земной.
«Авван, Авван! — она сказала
И ослабевшею рукой
На крест священный показала:
— Авван, Авван! Не Бог ли твой,
Тебе на радость, мне на муку,
Нам предвещает здесь разлуку?
И близок час!.. Ты слышишь звон?..»
...Тут в трепете проснулся он.
В нём сердце сильно, сильно билось.
4
И что же? Что опять явилось
Уж наяву его очам?
Склонясь к узорчатым коврам,
Своим безжизненным богам
Гайро прелестная молилась...
Уж было утро... Понял он
1 аинственный, зловещий сон
Любви преступные волненья
Не мучили Аввана грудь;
Нет! Он любил без вожделенья,
Он презирал соблазна путь.
Он в чистоте своих желаний
Младую деву обожал,
Среди страстей обуреваний
Её невинность уважал!..
Так что ж теперь судьба Аввану
На долю в счастье может дать?
По непрестанному обману
Душа его должна страдать!
Но вот, над Борзей тёмной тучей
Песок подъемлется сыпучий;
Уж не восстал ли злой Шамун10 ?
Нет!.. Дева юная табун
Сюда ведёт со степи дальней —
Всё для тебя, Авван печальный.
Лихой, горячий, как огонь,
Под нею вьётся стройный конь,
Быстрей степного урагана,
Достойный кисти Вувермана !..
И вот, как ропотный поток,
Степные кони с диким ржаньем
Примчались на широкий ток.
Авван, весь занятый вниманьем,
Летит душою за Гайро.
Какое выразит перо
Проворство, ловкость девы смелой!
И сам Дывей, уж поседелый,
Вскормленный, взросший на коне,
Дивился ей и, чувства полный,
Твердит Аввану: «Любо мне!..»
Габун колеблется, как волны;
Он ржет и пышет, и шумит.
Гайро за рысаком летит.
Пустив по ветру хвост и гриву,
Проворный, смелый и игривый,
Он борзо скачет и кружит.
За ним — испуганные кони.
Но не уйдёт он от погони.
Поводья бросив на луке,
Держа икрюк12 в одной руке,
Коня другого понуждая,
Уж близко дева молодая;
Говеем повиснув над седлом,
Она играет икрюком,
Ногою смелой бросив стремя.
Конь, на себе не чуя бремя,
Летит, как птица, как стрела,
Летит чем дале — тем быстрее.
Гайро настигла, нагнала.
Уж петля верная на шее —
И девы ловкая рука
Остановила рысака...
Как всё неверно здесь на свете!
Друзья, в любимом нам предмете
Все совершенства видишь вдруг,
Как сердцу сладко!.. И, мой друг,
Авван их видел так же ясно
В тунгуске смелой и прекрасной.
Но вместе с ними видел он
Свой жребий в будущем ужасный.
Он раздосадован, взбешён;
В нём кровь горячая вскипела.
Без хитрой ласки, без речей
~айро па юношу смотрела.
Как будто из его очей
Признанье выглядеть хотела.
Но конь готов; Авван уж сел.
«Менду, менду!..» И полетел...
Смирив сердечные волненья,
В душе без мыслей ехал он.
Кругом него со всех сторон
Вся роскошь Божьего творенья:
ам великан Адун-Челон
двоими вечными скалами
Стремится слиться с небесами;
ам блещет озеро струями;
11ад ним кружат станицы птиц;
~"абуп веселых кобылиц
На скате там холмов гуляет
Здесь горделивый сын степей
Верблюд степенно выступает.
Гам ходит стая журавлей.
Здесь в морс солнечных лучей
Весёлый жаврэнок порхает;
А там, усевшись на бутан *,
Лукавый, хитрый тарбаган
Проезжих свистом окликает...
Всё, всё кругом оживлено,
Всё мудрость Бога прославляет.
Лишь сердце юноши одно
оской любви охлаждено.
, Гайро надолго ль он расстался?
Не знаю!.. Вот Дабасу-Нор
Уж прояснил Аввану взор.
Он в свой приют опять примчался.
Степей святая тишина,
Сопутница уединенья, —
Нет, нет, не для любви дана
В тебе отрада утешенья!
Душа свободная полна
В тебе святого вдохновенья.
Но для страстей в тебе земных
Не обрести успокоенья.
В тебе, священные, для них,
Сокрыты новые мученья!
За днями очередью дни
Идут, идут... Что ж сердце девы?
Авван! У ней с тобой одни
Любви печальные напевы.
Как ты, страдает и она,
Ей нет покоя, нет и сна.
И часто пред своим бурханом1 ’
Она молилась, чтобы ей
Скорей увидеться с Айваном.
Она о юноше мечтала,
Его с любовью призывала
И с отуманенных очей
Сердечных слёз не осушала...
Онг в присутствии твоём,
Авван, казалась хладнокровна,
Была тиха, немногословна, —
. еперь, горя любви огнем,
Чред всеми душу изливает,
Как будто знают все о том,
Чем сердце девушки страдает!
Отец дивился, а порой
Качал с сомненьем головой...
Среди безмолвных, скучных мест
На берегу Дабасу-Нора
Стоял уединенный крест —
5
15
Любви Аввановой опора.
С мечтою сердца своего
Сидел он часто близ него,
Задумчивый и одинокий;
Без цели взор его блуждал
Далёко по степи широкой.
И он везде, во всём встречал
Лишь образ девы черноокой.
Он думал: «Нет, не допущу
Я никого владеть тунгуской.
Гайро младую обращу
Мольбой, слезами к вере русской,
И к ангелам небесным душу
Невинной девы приобщу.
Так все препятствия разрушу.
Что мне до света, до людей,
Лишь только б мне её своею
Всегда с любовью называть,
По гроб любить её и ею
Как даром неба обладать!..»
И эта мысль в мечтах Аввана
Ему утехою была,
Она на берег Горохана
Его манила и звала.
Сильнее прежнего влюблённый
И духом веры вдохновлённый,
Как проповедник новый, он
В улус поехал...
«Дзе, нойон!» —
Гайро, прелестная, вскричала,
Когда в степи издалека
Аввана милого узнала.
Быстрее лани побежала
Гайро в намёт — и старика
Нойона встретить понуждала,
И в детской радости своей
Сама себя не понимала.
Нойон уж близко... У дверей...
Уж в юрте он... «Менду, Дывей!» —
Сказал Авван, садясь к тагану16,
И девушка, в свою чреду,
Приветно молвила Аввану
Своё протяжное «менду».
Как сладок миг нежданной встречи!
Гайро сама заводит речи.
Авван внимает молча ей,
Гайро любуяся прекрасной.
Она по-русски чисто, ясно,
Владея речью, говорит.
В нём сердце радостно взыгралось.
Часы летели... время мчалось...
Авван свободнее дышал...
Он говорил, не уставал,
И уж над девою победу
В своей душе торжествовал.
Но время близилось к обеду,
И под котлом сухой аргал
С Гайро он вместе раздувал.
Обед Аввану показался
Вкуснее царского стола.
И весела Гайро была;
Авван лишь ею занимался.
Но цель приезда своего
Не позабыв, он понемногу
Речь обращал с смиреньем к Богу,
И дева слушала его.
Они дружились...
Дни за днями
Летели. Счастливый Авван
Тропу пробил на Горохан.
Там дева ясными очами
17
Его завидя вдалеке,
С крутой Бухи к нему спускалась,
К нему невинная ласкалась —
Своей рукой к его руке
С любовью страстной прикасалась.
Но, ослепленные, они
Ещё о будущем не знали...
За ними втайне примечали,
И даже их свиданья дни
I лаза ревнивые считали...
Шагдур за ними всё глядел,
К "айро любовью пламенея;
Он у смиренного Дывея
Согласье вымолить успел,
Пс дружбе родственной и честной,
На брак с тунгускою прелестной.
Он трепетал, он пламенел,
С айро Левана видя вместе,
И слезный, горестный удел
] отовил в будущем невесте.
Шагдур ревнив и злобен был:
Он часто там. из-за бутана,
Неосторожного Лввана
С винтовкой меткой сторожил.
Но Бог Аввана сохранил
От ранней гибели напрасной.
Однажды он наедине
Сидел с Гайро своей прекрасной.
Старик Дывей был в табуне.
Авван сказал: «Гайро, я знаю —
В твоих очах давно читаю,
Что не противен я тебе.
Мы крепко связаны сердцами,
Но, разлучённые богами,
18
Как воспротивимся судьбе?
/вы, . айро! Забудь Аввана
Иль отрекися от бурхана,
И веры святость возлюбя
Очисти душу»...
«Разве я
Чем пред тобою провинилась?
Скажи: ужель душа моя
К тебе любовью осквернилась?»
«Ах, нет! Люби, люби, мой друг,
У\юби меня ещё нежнее,
Люби роскошнее, сильнее, —•
.аруй любовью взор и слух,
. воя любовь мне светом стала
Твоей любовью просияла
Аввана мрачная душа.
под покровом шалаша,
В жестокой нестерпимой доле
Я ничего не стал бы боле,
Кроме любви твоей, желать!
Но злобный рок уж стрелы мечет1
Дай руку к сердцу мне прижать,
 □чувствуй, как оно трепещет...
'айро, нам счастья не видать!..
Я позабылся, друг мой милый,
Меня вопрос твой, чудной силой
Смутив, расстроил и ув; ёк».
«Какой тебе так страшен рок?
I чему безвременно сомненья?»
« айро, душа твоя чиста,
Но благодатью откровенья
И верой в Господа Христа
Она ещё не осветилась.
О! Если б ты, I айро, крестилась!»
6
19
«Так видно, друг, Бог русский твой
Любить тунгуску запрещает?
Бурхан мне в этом не мешает.
Твой Бог, Авван, конечно, злой...»
«Нет, он любовь благословляет,
Крепит союз её святой.
Гайро, мой друг и друг прелестный,
Любовь в душе моей живёт,
Она мне душу, сердце жжёт;
Тебя ищу я повсеместно,
Стараюсь мыслью я своей
С твоею слиться — с ясной думой.
И в час полуночи угрюмой,
Наедине и меж людей
Твой образ милый предо мною.
Люблю тебя — любовь мою!
Молю, припав к твоим ногам,
Молю со стоном, со слезами:
Оставь мольбы глухим богам,
Душою сблизься с небесами —
Крестись, Гайро! забуду всё
И сердце верное своё
Тебе вручу перед святыней...
Крестись, Гайро! С твоей пустыней
Я никогда не разлучусь,
Не то — на век с тобой прощусь,
Прощусь навеки безнадежный».
«О, мой Авван, друг верный, нежный,
Я всё готова перенесть!
С тобой, Авван, я рада всюду,
Забуду всё, забуду честь,
Но, друг, — бурханов не забуду!
И чтоб в глазах твоих была
Гайро отступницею веры?
Пускай, мы глупы, суеверы,
Пускай природа нам дала
20
Рассудка чистого не много.
Вы своего Владыки — Бога
Творите добрые дела;
Ваш Бог — вершина совершенства
(Ты сам мне это говорил),
Он мир ко благу сотворил. —
Лишит ли он меня блаженства
За то, что в дикой простоте
Его я благость не познала?..»
Гайро замолкла — зарыдала...
«Прости, Гайро! Возьми кэтэ17
И, вот, альчур18 — на память друга;
Прости, души моей подруга!..
Зачем поверил я мечтам?
Мне сердце радости сулило,
Твоё упорство всё сгубило, —
Твою любовь злой дух унёс...»
И, заливаясь током слёз,
Кэтэ в серебряной оправе
Он ей с альчуром подаёт.
Гайро не смотрит, не берёт
И говорит: «Нойон, я вправе
В тебе Аввана упрекать,
Ты — мастер сердце соблазнять!
Ко мне ты ездил для веселья,
Гайро любил ты от безделья...
Мне суждено одной страдать.
Что мне кэтэ, альчур богатый?
Не примирят меня с утратой
Они Аввановой любви!
Любовь течёт в моей крови.
А память о тебе, неверный,
В душе тунгуски легковерной
Глубоко врезалась навек.
Нет! Ты — недобрый человек!
Покинь меня! Беги скорее!..
21
Ах, нет!.. Постой ещё на час,
Ещё услышать дай твой глас!
Так обними меня нежнее,
Дай поцелуй в последний раз!..»
Авван в роскошном упоеньи
Младую деву обнимал,
В уста и очи целовал
И пылкой страстью в утомленьи,
То обмирал, то воскресал...
«Авван, Гайро тебя прощает,
Пусти меня, оставь меня!
Я до сего не знала дня,
Любовью сердце как страдает.
Пусти меня! Ах, час придёт
Сказать тебе — прости в кручине.
Спеши, Авван! Быть может, ждёт
Тебя красавица в чужбине...
Её, друг милый, пожалей...
Не изменяй, Авван, хоть ей!..
А я одна в своей пустыне
Иссохну, с горя сокрушусь!..»
Склонив своё чело в колени,
Гайро заплакала опять...
Аввана мучат девы пени,
Тунгуску хочет он обнять
И поцелуй последний страстный
Оставить на устах прекрасной.
«Я пред тобою поклянусь:
Моё свободно сердце было,
Оно нигде не находило
Достойную любви своей...
Лишь красота души твоей
Его — злосчастное — пленила!..
Могу ли думать о другой?
О, где найду Гайро другую?»
22
«Авван жестокий, дорогой!
Не умножай тоску мне злую...
Ах, лучше думай о другой!
Найди себе Гайро другую!
Нойон, на родине твоей
Прелестны молодые девы,
Их песен сладостны напевы,
Они знакомы с суетой,
Их нежат роскоши веселья...
Их дорогие ожерелья
Светлее наших корольков19,
Их пламенней моей любовь:
Они не любят от безделья».
«Гайро, твоих мне едкость слов
Пронзила сердце... Дай поруку,
Что не отдашь другому руку,
Хотя б отец твой...»
«Нет, Авван!
Авван, ты человек опасный!
Отца не слушать? Нет! Ужасный
За то мне жребий даст бурхан...»
Тут вдруг с дверей слетел потник.
Шагдур пред ними!.. Грозен лик
Был у ревнивого тунгуса.
«Гайро, — сказал он, — я клянусь,
Клянусь шайтаном в этот час,
Что растерзаю вместе вас,
Когда ещё одних застану!»
И он смущённому Аввану
Своей винтовкой погрозил.
Авван, взбешённый, страшен был,
Он сам не знал, что говорил,
И грозно на главу тунгусу
Тюрьму и цепи посулил.
«Ты говорил бы это трусу,
Нойон почтенный, но не мне;
7
23
Твои угрозы неуместны,
Я волен в будущей жене.
Ты знай: Гайро — моя невеста!..»
Когда бы гром с небес упал
К ногам Аввана, — изумлённый,
Он бы не так затрепетал,
Как этой речью поражённый.
Гайро молчала. Две слезы
Дрожат на девственном ланите,
Так перлы чистой венисы
Блестят в разрушенном граните!
Ей тяжело... Она рукой
На дверь Аввану показала.
«Поди, — тихонько прошептала, —
Поди, злосчастный, Бог с тобой!»
Уж солнце к западу склонялось.
Табун сгружали20 пастухи.
Авван помчался от Бухи.
Он мрачен был; ему казалось,
Что будто вслед ему улус
Кричит: «Нойон, дожди курым21,
Дожди курым, Гайро младую
Мы за нойона отдадим».
Он проклинал судьбину злую.
В нём сердце мщеньем зажжено,
Как в бурю бездна вод, оно
Кипит в груди его стеснённой...
Но конь примчался, убелённый
Седою пеной по ребрам,
К пологим Борзи берегам.
И сын степей, отваги полный,
В глубокий спустился волны
(Тут был Аввану страшный брод,
Его он видел в сновиденьи).
24
Конь бодрый рвется, но стремленье
С дождей прибывших в Борзе вод
Его упорно вниз несёт.
Он слышит, чует потопленье.
Река широкая шумит,
Волнами шумными крутит.
Кружится конь среди пучины,
Прядёт ушами и храпит.
Далёко берег от средины.
В волнах чернеет смерти мгла.
Авван вздрогнул и вмиг с седла
Спрыгнув, схватил коня за гриву.
Конь легче поплыл, торопливый,
Грызёт стальные удила,
Но пеной гордого чела
Ещё волна не оросила.
В реке ли вольному могила?
Нет! Он, собрав остаток сил,
До брега дальнего доплыл.
И вынес, верный, за собою
Того, кто так его любил,
Его лелеял и кормил,
Поя водою ключевою.
Авван на берегу лежал.
Он бледен был, закрыты очи!
На них простёрся сумрак ночи...
Но кто к груди его припал,
Кто сладостно ему шептал:
«Проснись, Авван, проснись, друг милый,
Ах, оживи мой дух унылый,
Дай мне свободнее вздохнуть,
Дай в очи томные взглянуть,
Дай твой услышать голос нежный.
Ужели друга моего
Возьмёт земля степи безбрежной?!»
25
Но от забытья своего
Ав ван очнулся... В изумленья
1 лядит кругом и в исступлении
Он говорит: «С! где я, где?
Скажите, на какой звезде
Мой дух внезапно очутился; .
] айро! Что надобно тебе?..
Не я ль с тобой навек простился?
Чего ты хочешь от меня?
Моей любви? Она — твоя!
Она твоя, Айро! Я ею
Как даром лишь твоим владею.
. еперь я верю, что она
За гроб с душою переходит!..»
Замолк он. Жалости полна,
Тунгуска глаз с него не сводит.
И дико взор Аввана бродит:
Он мест знакомых не узнал.
Он вдруг опомнился, привстал,
Глядит на милую с тоскою,
И слёзы хлынули рекою
Из томных юноши очей.
«О, нежный друг души моей!
Что было здесь, как ты со мною?»
«Ты здесь тонул...»
«Ужель тобою
Опять я к жизни воскрешен,
Ужель гобою я спасен?!.»
«Ах, нет! Я ближнею тропою
Сюда нарочно, милый, шла,
Чтобы проститься здесь с тобою, —
И здесь тебя без чувств нашла.
"ы здесь тонул!..»
«Я помню это...
айро, любовь твоя жарка —
Жарка, как пламенное лето!
Мне сердце ею отогрето,
26
Её и хладная река
В моей крови не потушила!..»
«Посети, Авван, прости, друг милый.
О, где увижусь ли с тобой?
Скажи, Авван, бесценный мой!..
Скажи скорей!..»
«Там, за могилой...
Будь счастлива!..»
« . ы счастлив будь!..»
И девушка младую грудь
Его с невинностью лобзала
И зся горела, вся пылала.
«Ах, не лобзай меня, мой друг,
Не возвращай меня к надежде.
Не возвратишь, что было прежде!»
«Авван. души моей супруг,
1 ак ты — супруг души несчастной!
Забудь меня, навек забудь!..
Ах! не томись в любви напрасной,
Забудь меня, хоть как-нибудь!..»
«Нет! 7 ы забудь!..»
«Другой прекрасной
Любви моленья воссылай,
Другой себя, Авван, отдай!..»
И поцелуй последний, страстный
Запечатлевши на устах,
айро исчезла...
...Чёрный прах
Клубится следом за Авваном
Увы! свершился вещий сон!
Он распростился с 1'ороханом,
И горько, горько плакал он
О том, друзья, что был — нойон.
 [ромчались годы, и Авван
Опять увидел Гэрохан.
Не трепетал ли, не пылал ли
При имени тунгуски он
И быстрым взором не искал ли
Гайро, как тень, как дивный сон?..
Напрасно имя повторяли
Столь прежде милое ему.
1 лаза нойона не сверкали.
Но эти слезы — дань кому?..
F о эти тайные воззванья
Но эти вопли, воздыханья?
Ужель то страшный только бред
 осле бесчисленных побед —
Над красотою?.. Нет признанья!
Он только плачет и грустит.
Он юрт приветливых бежит;
Или боится ок свиданья
С своей Г айро? Она с другим
Нашла ль свое степное счастье
Под сводом неба голубым?..
Увы! Что хладное участье
Самолюбивых к нам людей?
Коварный друг и хладный змей —
Всё то же. 1 элько я, сонливый,
1одчас угрюмый и брюзгливый,
С докучной музою своей,
Стал дорог бедному Аввану —
И рассказал, он без обману
Мне повесть прежде бывших дней:
« айро любил я, и средь муки,
Среди волненья и страстей
Мне был несносен час разлуки
Z I айро ~ владычицей моей;
Но мы расстались... Время было,
Когда мне ь ум не приходило
И вспомнить грустному о ней...
Я вспомнил, что во мне таилось!..
28
j
О ком в пустынной стороне
Моё так нежно сердце билось.
Любовь к Гайро была обман
Моих пустынных вдохновений,
Моих неясных сновидений...
В Гайро я только находил
i' оих страстей одушевленье'
4	О, друг мой! Я давно таил
Любовь другую .. Вот мученье!
Забыть одну... любить не ту!.,
'"айро мне правду предсказала:
Е эт первая любовь увяла...
Вторую... за мечтанье чту!..
Что бурь свирепых завыванье
ротив бунтующих страстей?
Вот дева милая предстала...
Я увидал, и снова к ней
(.Забывши дикую природу)
11рипэл, прилёг — и из очей
Волшебных пил святую воду,
Слезу раскаянья, любви...
' огпь пылал в моей крови!
Поэт! Ты выразить умеешь
ои неясные ме^ты...
_ кажи, поэт, любил ли ты?
Но нет! Ты выразить не смеешь,
Что может ангел красоты
Иметь в себе... ы онемеешь».
Друзья, Авван уже другою
Пленился девой молодою,
К другой любовь его горит.
Он о тунгуске говорит
С одно-’ неясною тоскою...
Друзья! Боится, бедный, он
29
Судьбы причудливой препон,
Опять, испуганный, боится
С другою девой разлучиться!
Я внял его сердечный стон. .
Он долго в тягостном страданье
Хранил передо мной молчанье.
Кто страстно любит, тот молчит.
Он тихо пламенел душою;
1 ак звёздочка перед зарёю
На тёмном западе горит...
Я сладкой речью утешенья
Старался разогнать мученья
Младого друга моего
И тайну вырвать у него!..
Я уверял его всечасно:
«С другой Гайро свою забудешь!»,
Но уверения напрасны —
Любовь изменой не погубишь!..
И тщетен звук моих речей;
Мне утешенья не даются.
Из томных юноши очей
Одни и те же слёзы льются!..
Авван решился на одно:
Иль жизнь, иль смерть! и всё равно!
Что жнть. в печали изнывая,
Душой всечасно умирая?
Не лучше ль разом умереть,
Он только хочет посмотреть,
Что будет дале, дале, дале.
Авван в эфирном покрывале,
Твоя судьба передо мной
Стоит с улыбкой неземной
Ты будешь счастлив! Путь широкий
Тебе уж к счастию открыт;
И верь поэту: он не льстит!
30
Любимцы муз — любви пророки!..
Друзья! сказать ли, кто она,
Кто та, которою Аввана
Душа навеки пленена?
Она, как лилия, скромна;
Всё мило в ней: и гибкость стана,
И поступь грации самой,
И взгляд небесный, неземной!..
Цветок Даурии пустынной!..
1 ы величава и свежа,
Как цвет душистым розмаринный,
Ты без уборов пригожа!..
। ы и в простом твоём наряде
Мила, как Пери б райском саде!..
...Но для неё, друзья, как мало
Достойных мыслей и речей...
А помню, для других, бывало,
Они струились, как ручей...
Но я портрет не сокращаю
И вдохновенный восклицаю:
Нет! Эти прелести, пустынная земля!
Не на тебе, красуясь, расцветали!..
Их колыбель — небесные поля,
Их райские потоки освежали!..*
Её зовут ... , но это ныне,
Как тайна скрытая святыни.
Аввана жребий кто б открыл.
То он, друзья, полжизни целой
Ему б охотно уступил...
Ручаюсь я за это смело...
И вижу, вижу ясно я,
4е излечится грусть твоя,
Авван, в пустыне помертвелой!..
* .следующие девять строк представляют собой акростих.
Напрасно сердце ты унёс
Далёко из страны родимой, —
Здесь тот же рок неотразимый
И те ж потоки горьких слёз.
Но что ж теперь? Авван печальный,
Уверуй — в будущности дальней
Готово счастие тебе.
Гы покорись своей судьбе:
А я, певец твой? Предо мною
Пустынная простерлась мгла;
Тоска па сердце налегла;
Бреду тернистою тропою,
Быть может, к близкому покою!..
Любовь! Гы прелесть, красота!
И ты — лицо самой Мегеры!
Твоя существенность — мечта,
Любовники — все суеверы.
Авван любил, но как любил, —
Об этом прежде мы сказали.
Блаженствуя — он и печали
В своем блаженстве находил.
Добыча грусти и мечтаний, —
Он верить стал коварным снам,
Он пристрастился к колдунам,
Искал их чар и предсказаний...
И слыщит он: на Горохан
С далеких берегов Сиона
Какой-то привезен шаман.
3 пещере скал Адун-Челона,
В том месте, где они слывут
Уж с давних пор «Седлом Царицы»,
Колдун сокрылся чернолицый.
32
И что зловещий делал тут,
Никто не ведал.
В ночь глухую
~\да отправился Авван;
Он думал: «Будущность немую
Мне возвестит седой шаман».
За цену непомерной платы
За ним скакал тунгус — вожатый.
Вот он, проехав I орохан.
В высокие пустился горы.
Кругом лишь сумрак видят взоры.
Но вдалеке лучом луны
Вершины скал озарены.
Над ними небо голубеет,
От них холодный воздух веет.
Кругом покой, природа спит;
Лишь из куста кой-где порою,
Встревожась, птичка полетит, —
Иль, вырвавшись из-под копыт.
Нагорный камень под травою
Покатится и зашумит.
«Т ы знаешь ли тех мест названье, —
Спросил вожатого Авван, —
Где поселился ваш шаман3
Что говорит о нём преданье?»
«Нагую кучу этих скал, —
. унгус Аввану отвечал, —
Зовут у нас «Седлом Царицы».
Седая наша старина,
Мешая с былью небылицы,
Преданий множества полна.
Мне сказывал старик разумный:
Какой-то царь иль сильный князь,
Которого закон и власть
От берегов Аргуни шумной
До здешних простиралась гор,
Близ Кондуя22 имел свой двор.
Там были пышные палаты.
Но златом и сребром богатый,
Царь богатее был всего
Подругой сердца своего.
Он был старик, а взгляд царицы
Светлее был луча денницы,
Ланиты розами цвели.
Царицу юную зажгли
Нескромного бурята очи.
Против любви ль стоять уму!?.
Вся отдалась она ему.
И под покровом бурной ночи
Они задумали побег.
Казалось, верен был успех:
Всё предусмотрено, готово —
И уж с царицей чернобровой
Любовник мчится молодой.
Под нею бегунец гнедой
Был «заангунен»23 колдунами,
Не уставал он под седлом,
Облитым чистым серебром.
На третий день конь добрый стал.
И вот, у этих самых скал,
Погоню слыша за собою,
Царица бросила седло...
Оно прозванье им дало...»
«Но что ж с царицей молодою
Сбылося? Доскажи, мой друг».
«За нею гнался царь-супруг.
Уж беглецы из отдаленья
Погони слышат шумный клик...
Ужасно злобен был старик...
Им не уйти... им нет спасенья!..
Царица, вдруг спрыгнув с коня,
С груди одежду отпахнула
И говорит: «Рази меня!
Рази меня! Я посягнула
Изменой очернить себя —
Мой стыд я здесь моею кровью
Теперь же смою навсегда...
И я умру к тебе с любовью!..
Рази скорей! Уж близок он...
Не громкий стон, не жалкий вопль
Л ы от меня услышишь, милый!
Ах нет: улыбка, нежный взгляд
Мою разлуку возвестят
С тобой и с жизнью, мне постылой!
Рази скорей!..» И что ж? Бурят
Привычной, твердою рукою
Стрелу пернатую пустил
И той же самою стрелою
Себя, злосчастный, поразил...
Царь прискакал с своей толпою...
«...Но стой, нойон!..» — тунгус вскричал...
Сам побледнел и задрожал...
Ожег страх душу суевера...
«Смотри... огонь! Вон там пещера...
Я буду здесь... с коня сойди,
Подай чумбур24! Один пойди!..»
Утёс пред ними колоссальный...
Авван на яркий свет идёт
И слушает: шаман поёт.
То — голос песни погребальной.
Сквозь вырывающийся дым
Авван вошёл под свод печальный.
Шаман замолкнул. Перед ним
Дрова трескучие пылали,
Пещера сырости полна,
От века солнце и луна
Ее лучом не освещали.
«Менду, нойон!.. Зачем сюда?
Какая радость иль беда
В глухой полночи в час унылый
Ведёт, неробкого, тебя
Во глубину моей могилы?
Я схоронил уж здесь себя!..»
«Менду, старик! Дивлюся я,
Как ты узнал меня так скоро!»
«Ведь ты — нойон Дабасу-Нора.
Ты не дивись, судьба твоя
Открыта вся передо мною...»
«Ты так скажи мне: буду ль тою
Я в этом мире обладать,
Которая, как благодать
Земного счастья, мне предстала
И в гордом сердце воспитала
Небесных столько чувств и дум?
Которая, пленив мой ум,
Одним моим блаженством стала?..»
Авван замолк. Молчит шаман,
На медный круг вперивши очи,
Он, как зловещий призрак ночи,
Под дымным облаком сидит.
Авван на колдуна глядит
Он сед, как лунь, и над бровями
Неизгладимыми чертами,
По смугло-жёлтому челу
Оставили лета с страстями
Свой страшный след...
«Воздай хвалу
Перед всевидящим шайтаном,
36
A
V-
Нойон, над светлым Гороханом
Я вижу деву... Вся в слезах...
Тускнеет круг — мой прорицатель»,
Таинственно сказал гадатель
С улыбкой злою на устах.
— Но я скажу, что только знаю,
Я в тайном будущем читаю:
Не изовьётся так змея,
Как извилась Онон-Борзя;
Не злы так волки и собаки,
Как злы тунгусские казаки...
Сказать не смею больше я!..»
Авван внимал ему в смущеньи
И думал: «Он прямой чудак.
Что толку тут... казак...
Борзи извитое теченье?
Какое может отношенье
Иметь река к моей судьбе?..»
«Нойон, я глуп кажусь тебе?
Твой ум встревожило сомненье?
Не веришь ты?.. Не верь!.. Поди,
Судьбу, коль можешь, упреди.
Но предсказанью исполненье
Уж близко, близко, мой нойон!
Уж скоро твой печальный стон
Смутит твоё уединенье...
Ты будешь горько плакать, друг!
Не лжёт таинственный мой круг!»
«Шаман! Зачем рукой холодной
Тыс глаз моих повязку снял?
Но жар любви моей бесплодной
Ещё сильнее запылал!..
Лишь сердца пламенного нежность
Теперь мне вдвое тяжела!
37
Мне душу мучит безнадежность!
Когда б узрел ты — как мила
Она меж девами земными!..
Шаман, шаман! с духами злыми
Ты б перед нею онемел,
Ты б упился очарованьем,
Ты бы разрушить не посмел
Моё блаженство предсказаньем!
Но... умерла душа твоя...
Ты не любил, — старик холодный!»
«Как путник на степи безводной
Томится жаждою, так я
Любви томился страшной жаждой.
И я любил, и я страдал.
И ныне мне взор девы каждой
Вонзает в грудь мою кинжал!..
Внимай, нойон! Я пред тобою
Свой исповедать грех хочу.
Быть может, сердце облегчу
Раскаянья слезой святою.
Я родом — коренной бурят,
В младые дни был я богат,
Любил попировать с друзьями
За бесконечными котлами,
Но втайне сердцем я страдал,
Веселье черпая ковшами...
Увы, нойон! я повстречал
Однажды скромную Намдзжилу, —
Познал любви жестокой силу,
Познал восторги... и слезой
Плачу за сладкое мгновенье, —
Намдзжила — милое творенье —
Была прелестна: неземной
Сиял огонь в очах Намдзжилы...
А голос девы!.. Голос милый
38
Смягчил бы камень вековой.
Отцу её табун я свой
Весь отдавал с самим собою!
Старик отвергнул мой калым,
Отвергнул, злой, со мной самим!
С моим отчаяньем, тоскою
В борьбе я страшной долго был,
Но ослабел и... уступил...
Я с жаждой мщенья за Намдзжилой
Везде, как тень её, бродил.
Тунгуски осенью унылой
На скате здешней вышины
Вокруг утёсов травы рвали:
Бирму, ковыль и сарану25 —
Коренья сладкие копали.
За ними — я, как хитрый тать26...
Не травы шёл я собирать:
Была моя Намдзжила с ними!
Но меж утёсами крутыми
Я потерял её из глаз.
Тогда уж был полудня час...
Вдруг небо тучами густыми
Покрылось... Ветер поднял вой...
С востока небосклон седой
Струями молний освещался,
В дали угрюмой гром глухой
Нагорным эхом откликался,
И хлынул крупный дождь рекой...
Я не смутился под грозою,
Меня повёл враждебный дух...
Спешу в пещеру под скалою,
Иду под своды мрака, — вдруг
Стеснилось сердце, кровь застыла!..
Передо мной лежит Намдзжила.
Спокойный непорочный сон
Приосенил её крылами...
Я был восторгом упоён
И сладострастными устами
Коснулся девственных ланит:
Не слыша ласки, дева спит.
Я жадно пью её дыханье.
И полных персей трепетанье
Под дерзкой чувствую рукой...
_ де был бурхан, Намдзжила. твой?
Иль нет надежды на с пасенье г
Мне придал силы демон злой —
И я в неистовом стремленьи
Свершил невольно преступленье1..
Она проснулась — и глаза
С сердечным трепетом открыла...
Увы, нойон! зачем гроза
Меня зо прах не обратила!.
Зачем земля не поглотила,
Когда несчастная, в слезах,
Рыдая, так мне говорила:
«Злодей!.. Есть боги в небесах —
Они преступников карают!
Тебя пороки окружают...
Но час придёт!..» И тайный страх
В моей душе распространился...
Гром загремел, и — прокатился!
Он, грозный, будто подтвердил
Несчастной девы предсказанье:
Нойон! Я сам себя сгубил,
Мне одному — моё страданье ..
Намдзжила скрылась. Я стоял,
Её словами поражённый,
Всем телом грешник и трепетал...
Я с той поры себя скрывал
От глаз людей их осуждённый;
Я должен видеть был, Нойон,
Как увядать Намдзжила стала,
И видел — как она увяла...
В порыве бурь я жалкий стон
И голос девы слышу милый,
В дыханьи лёгком ветерка
И в тихом плеске ручейка
Упрёки слышу я Намдзжилы;
Вот, я — старик, погасли силы,
Уж смерть стоит передо мной,
Могила хладом навевает,
14о, ах! меня под сединой
Сильней раскаянье терзает.
. ак страшно, нестерпимо, друг,
Меня Намдзжилы мучит дух!
И от него я стал шаманом,
С родным расставшись Гороханом.
Я удалился на Онон.
Там тридцать лет я прожил в горе,
С страстями во всегдашнем споре...
Но близок час! Так, близок он —
Ужасный, грозный для пророка,
столь же страшный, как порок!
Намдзжила! Ты была жестока,
Но я был более жесток!..
Достигли до небес моленья
И вопли грустные твои.
Здесь, в этом месте преступленья
Я кости положу свои.
1 {амдзжила! Видишь эти слёзы?
•Мылись, сбылись твои угрозы!..»
Шаман заплакал, и Авван
Смутился сердцем. «Рано, рано
ебе судьбой страданье дано! —
11ромолвил горестно шаман. —
41
Узнать любовь — себя забвенье —
Узнать жестокое мученье
В твоей ли, юноша, поре?
Но подожди: я на заре
Здесь для тебя шаманить стану! —
И руку он простёр Аввану,
Сказав: — Нойон! Будь другом мне!
Спокойся сердцем — в тишине
Страстей волненье умолкает».
Друзья! видали ль вы когда.
Как тухнет первая звезда
И как за нею потухает
Другая, чередой своей?..
Видали ль, месяц без лучей
Как в тихом небе утопает?..
Видали ль — утренней порой
Восток алеет как зарёй?..
Нет! Вы, ленивцы, не видали;
Вам дороги покой и лень,
Вы воцаряющийся день
Хвалою Бога не встречали!
Авван с Адун-Челонских гор
Смотрел на пышные картины;
Перед пещерою костёр
Пылал — и пламя до вершины
Окружных достигало скал.
Но вот — седой шаман предстал;
Чудна одежда у шамана:
На голове торчат рога,
В руке тимпан2^, в другой — нога
Утёсов жителя, ушкана28.
И вдруг он весь затрепетал;
Уста чуть издавали звуки:
К востоку простирая руки,
42
Духов незримых он сзывал;
Чего-то взор его искал
В дали угрюмой и туманной —
Чуть видимой в заре румяной...
Потом, отбросив свой тимпан,
Волшебной силой окрылённый,
Он на костёр воспламенённый
Взлетел — и чародея стан
В минуту пламя охватило!
В пещере страшно что-то взвыло!
И изумлён стоял Авван...
Старик исчез в огне багровом...
Но вот опять пред ним стоял...
И ужас на челе суровом!
В порыве исступленья новом
Ножом широким он махал!
Высоко прыгал он, кривлялся;
Казалось, ад в нём волновался...
Авван почти не смел дохнуть:
Ему чего-то страшно стало...
Но вдруг — железо засверкало
И колдуну вонзилось в грудь!
Кровь заклубилась, побежала...
И он взревел: «Ты видишь кровь...
Так дорожи своей любовью!
Твоя злосчастная любовь
С твоей застынет только кровью!
Но не об этой говорю
Любви и вздорной, и мгновенной;
Я в будущности отдаленной
. вою любовь другую зрю!
Твои мне радости предстали;
Но вот — и горести стоят!..
I ы вкусишь счастие стократ,
Но кончишь дни свои в печали...
43
Пойми, что я тебе сказал!»
И глас гадателя дрожал,
И очи впалые сверкали...
Он зашатался и упал...
Уж день восстал румян и светел;
Давно проснулся уж сурок;
Костра погаснувшего пепел
Взвевает лёгкий ветерок...
На дальние степные горы,
Свиваясь в чудные узоры,
Спускался утренний туман.
Уж за Борзёю был Авван.
Он ехал скоро; конь рысистый
Широкий на траве росистой
След за собою оставлял.
Бессонной ночью утомлённый,
Авван был мрачен; он вздыхал,
Он думал: «Страстью увлечённый,
Я сам себе, ожесточённый,
Тоскою сердце растерзал!
Я б, беззаботный, ожидал
Грядущее с надеждой ясной...
Теперь... затмил её... несчастный!
Рассудок верить не велит
Ни в грозный сон, ни в предсказанье,
Зачем же сердца трепетанье
Мне мукой и бедой грозит?..»
Авван мой прав, конечно, был,
Что так расстроенно судил.
Друзья! На тихое кладбище,
Людей последнее жилище,
Среди густой полночной тьмы
Зачем идти боимся мы?..
Природы ль страшно нам молчанье?
44
Сильней ли в нас горят мечты
Под кровом скучной темноты?
Иль виновато воспитанье?
Не знаю!.. Так и мой Авван,
Умом не верил в предсказанье —
Но в будущем, как сквозь туман,
Зрел бесконечное страданье!..
Печальный вечер лёг над степью29,
Холмы задумчиво молчат,
Борзя чуть блещет длинной цепью,
Над нею лебеди летят...
Забредший, берегом пологим
На быстром пегом рысаке,
Вдоль отражайся в реке,
Летит Авван. Под быстроногим
Конём крутится чёрный прах;
Авван привстал на стременах.
Под ним взметнулся конь ретивый,
Как и седок, нетерпеливый —
Взмахнул хвостом и белой гривой,
Пустился вскачь...
Перед Бухою
Улус он видит тунгусов.
Подобно цепи облаков,
Густой над степью полосою
Восходит к небу сизый дым,
И мнит он, что перед одним
Шатром тунгуска молодая
Стоит виденьем неземным.
«Гайро! Души моей подруга!
Быть может, встретит нежно друга!?»
45
В нём сердце снова зажжено,
Как будто бездна вод, оно
В груди волнуется стеснённой.
Вот конь примчался убелённый
К намёту. Слез с коня...
Кругом
Пустынно всё. Всё тихо в нём.
И страх внезапного испуга
Язык Аввана оковал.
Где сердца давний идеал,
Мечты Аввановой подруга?
И сердцем горестным смущён,
Безмолвно в юрту входит он.
Сырой аргал едва теплится,
В котле чугунном чай дымится.
На тусклый свет уставя очи,
Сидит Дывей средь дня и ночи.
«Менду! — сказал Дывей Аввану. —
Пути уж скрыты к Горохану».
Как лунь, он сед, и над бровями
Морщин глубокими чертами
По смуглому его челу
Страданья наложили след.
«Менду!» — сказал Авван в ответ.
«Садись сюда, нойон, к огню.
Ты, видно, друг, издалека?..»
Узнал Аввана, и слеза
В очах блеснула старика.
«Ушла Гайро, взята бурханом.
Давно ушла в страну теней.
Молю с тех пор пред Гороханом,
Чтоб мне вослед уйти за ней», —
Старик сказал. Авван казался
Полурассеянным; он встал:
«Прощай, старик!» В седло взобрался,
Взметнул коня — и поскакал...
46
А солнце уж зашло за сопки,
Табун сгрудили пастухи.
С тяжёлой думой, одинокий
Авван поехал от Бухи.
Теснились чувства в нём страстями...
Как будто голос вслед шептал —
Авван безумными мечтами
Гайро дыханье узнавал,
Гайро тревожными очами
Во мгле полуночной искал.
Падь миновал, и вот помчали
Послушно ноги рысака.
За сопками темнеют дали;
Конь чует смуту седока,
Летит; по ветру хвост и грива
Коня вздымается игриво.
А страх? Он чудится Аввану?
Не знаю я, судить не стану.
Быть может, прячась между скал,
Тунгус винтовкой угрожал.
И вот ко броду прискакал
Седой от пены, убелённый,
Неверной степью утомлённый
Конь пегий, но отваги полный,
Пустился с ходу прямо в волны
(Тут был тот самый страшный брод,
Когда тонул он в бездне вод,
Но верный конь Аввана вынес,
Гайро без чувств его нашла
И к жизни новой привела).
Несёт коня упорно вниз
Вот так же. От дождей полна,
Борзя широкая стремленьем,
Грозится верным потопленьем,
И катит за волной волна.
Конь вертится среди пучины,
47
Дрожит, и бьётся, и храпит.
Далёко берег от средины.
Аввану чудится иль спит?
Не тот ли здесь зловещий сон
Души, измученной волненьем!..
И что же? Что же видит он?
Младую деву; с изумленьем
Глядит девица на реку,
И взор прелестный всю тоску,
Укор невольный выражает.
Авван! Гайро — в твоих руках!
Он видит: блеск луны в волнах,
И чудный блеск не исчезает,
Но вместе с быстрою струей
Всё ближе, ближе подплывает.
Авван взирает пред собой:
В воде горит крест золотой.
Поникла вся душа в Авване;
Зачем он здесь, на Горохане?
Неверно всё... И ночь вокруг.
«Меня захватит злой недуг...»
Но голос нежный, голос милый
Зовёт его; и нет в нём силы
Не слушать; бродит взор вокруг...
Как истукан, пред ним стояла
Младая дева и рыдала;
Так ангел плачет неземной.
Авван дрожит; в груди волненье:
«Что это? Явь иль сновиденье?
Иль демон злой владеет мной?
Где я теперь? скажите, где?..»
Вся жизнь в напрасной суете...
И от забытья своего
Авван очнулся... Сновиденье
Из глаз пропало у него;
48
Он в страхе чует потопленье.
Один, один среди пучины.
Коня он видит вдалеке.
Далёко берег от средины.
«Могила здесь моя... в реке...
Проститься с жизнью мне постылой...
Соединюсь ли там я с милой?..»
В ушах он слышит страшный звон,
Уже в пучине тонет он.
Звон в голове, в груди рыданье:
Сбылось шамана предсказанье —
Настал Аввану грозный час.
И нет Гайро, а конь не спас.
Горит закат. Адун-Челон,
Гордясь извечными скалами,
Мечтает слиться с небесами.
Над ним струятся облака.
Гляжу на них я, чувства полный:
Табун колеблется, как волны;
Там дева гонит рысака.
Под ней горячий, как огонь,
Лихой стремится борзый конь;
По ветру вьется хвост и грива.
Рысак проворно и игриво,
И дерзко скачет и кружит;
Гайро за рысаком летит.
ПРИМЕЧАНИЯ
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
И
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
Буха — название холма на левом берегу реки Борзи.
В тексте поэмы есть упоминание о двух народностях — тунгусах (эвенках)
и бурятах. Вопрос об этнической принадлежности Гайро остается открытым.
Потник ~ стеганый войлок, заменял матрац или прикрывал вход в юрту.
Горохан — местность у реки Оион-Борзя.
Нойон — господин, чиновник.
Аргал — сухой навоз, использовавшийся в качестве топлива.
Аргулан — повязка на голове.
Моржан — бусы.
Ургуй — местное название подснежника.
Шамун — злой дух,
Вуверман — нидерландский живописец (1619—1668), баталист, мастер
сцен охоты; особенно удачны его изображения лошадей.
И крюк — шест с петлей на конце для ловли лошадей.
Адун-Челон — хребет на юго-востоке Читинской области.
Бутан — кучка земли около норы тарбагана (даурского сурка).
Бурхан — изображение языческого бога в виде статуэтки; идол.
Таган — треножник, к которому подвешивается котел.
Кэтэ — огниво.
Альчур — кисет.
Корольки ~ бусы.
Сгружали — здесь: форма глагола «сгрудить», т. с. собрать лошадей в табун.
Курым — свадьба. •
Кондуй — средневековый монгольский город Хундэ (на территории
нынешнего Борзинского района Читинской области).
«Заангунсн» — от слова «ангун» — заговор, колдовство.
Чум бур — часть узды, ремень из бычьей кожи.
Бирма, ковыль, сарана — местные названия растений, имеющих
съедобный корень.
Тать — грабитель.
Тимпан ~ древний ударный музыкальный инструмент в виде
небольшой литавры; возможно, Бальдауф называет так бубен.
Ушкан — заяц.
Далее идёт текст современной поэтессы М Г. Ушаковой

Литературно-художественнее издание
Бальдауф Федор Иванович
Аве ан и Гайро
Поэма
Корректор
Компьютерная верстка
Дизайн обложки
К.В. Резвых
С В. Мансурова
А.Н. Мансуров
Книжное издательство «Поиск»
Подписано в печать 10.07.2003 г.
Формат 60x84 1/16. Бумага писчая. Гарнитура \kadcmy.
Усл. псч. л. 3,02. Заказ № 408. Тираж 500 экз.
Отпечатано в ООО «Забайкальский печатный дом»
Лиц. ПД № 13-0318
Чита, ул. Смоленская, 22