Л.  НИЛИН

библ  иотека
 приложение  к  журналу
"сельская  молодёжь-
 ^Издательство  ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  1074  г.

издательство  цк  влксм  ’’молодая

гвардия” 	москва  1974

МММ
 г
 ИАНТОЛОГИЯ
ПТРОИЧЕСКОП)
КССНАЗА1
 м,

АЛЕКСЕЙ  ТОЛСТОЙ
 МОРОЗНАЯ  НОЧЬ

Помните  самое  начало,
первые  недели  гражданской
войны?  Еще  до  корнилов¬
ского  ледяного  похода...  За¬
нятное  было  времечко!..  Пер¬
вые  формировки  красных
отрядов...  Суета,  беспорядок,
саботаж,  никто  ничего  не
знает,  кругом  измена...  Тогда
офицерство,  юнкера,  студен¬
ты,  полицейские  начали  сле¬
таться  в  Новочеркасск,  под
крыло  к  атаману  Каледину,
и  обозначился  первый  колеб¬
лющийся,  зыбкий  фронт.
Войск  у  них  было  тысяч  до
десяти,  главная  сила  —  офи¬
церская  бригада.  Действова¬
ли  они  по-разбойничьи  —
налетами.  Особенно  отличал¬
ся  отряд  есаула  Чернецова.
Громили  шахты,  рабочие  по¬
селки,  узловые  станции.  На¬
водили  страшную  панику.
Под  самое  рождество  Черне¬
цов  налетел  на  крупный  же¬
лезнодорожный  узел  Дебаль¬
цево:  обшарили  в*сь  поселок,
выволакивали  на  снег  ком¬
мунистов,  тут  же  рубили  их
шашками.  Уничтожили  и
взяли  заложниками  двадцать
семь  человек.  Напугали  на¬
селение  до  смерти.  Погрузи¬
ли  сахар  и  спирт.  У  вагона
Чернецова  выстроили  всех
железнодорожников  и  стан¬
ционных  лакеев  и  велели
им  кланяться,  покуда  поезд
не  скроется.  Словом,  набезо¬
бразничали  —  больше  не¬
куда.
 Так...  Главком  Антонов
приказывает  мне  из  Харь-
7

нова:  идти  с  отрядом  в  Дебальцево  и  там  держать  фронт.,,
А  у  меня  отряд  свеженький,  необстрелянный,  я  его  только
что  сформировал  в  Костроме.  Были  такие  желторотые  бога¬
тыри,  у  кого  рукава  шинели  болтались  до  колена,  и  главная
забота  —  добраться  до  белого  ситника  на  Дону.  Услышали,
что  идем  на  Дебальцево,  —  заволновались  в  теплушках.
Я  отдаю  приказ:  по  пути  следования  выделить  дежурную
роту,  подсумков  не  снимать  и  не  спать,  —  еще  хуже  волне¬
ние,  обида...  Политработники  —  тоже  мальчишки,  неумелые  —
день  и  ночь  моих  бойцов  успокаивают,  подбадривают,  целы¬
ми  страницами  чешут  по  Энгельсу...  Батюшки,  думаю,  уни¬
верситет,  а  не  эшелон...
 Прибыли  в  Дебальцево.  К  нашим  вагонам  так  и  рвану¬
лась  толпа  женщин  —  плач,  вопли:  глядите,  мол,  что  с  нами
сделали...  Действительно,  картина  отвратительная...  В  поселке
в  домах  разбиты  окна,  на  снегу  —  лужищи  крови,  мозги...
В  пожарном  сарае  лежат  двадцать  изуродованных  трупов...
Мы  их  в  этот  же  день  и  похоронили  с  отданием  воинских
почестей.  Тут  же  на  могиле  многие  поклялись  отомстить,  и
до  ста  человек  —  родственники  убитых,  свидетели  распра¬
вы  —  записалось  в  отряд  добровольцами...  Вот  на  этих  я  уже
мог  рассчитывать.
 Выгрузив  отряд,  одну  роту  я  оставил  при  эшелоне,  три  —
в  резерве  на  станции,  остальными  занял  фронт  по  всей  тер¬
ритории  железнодорожных  путей  и  предмостные  укрепления.
Станция  забита  народом  —  едут  беженцы,  демобилизованные,
разные  шпионы,  провокаторы...  Сколько  я  этих  ни  вылавли¬
вал,  ни  сажал  —  просачивались,  нашептывали.  Двух-трех
дней  не  прошло  —  отряд  как  сглазили.  Настроение  подавлен¬
ное.  Командиры  трусят.  Политические  работники  растерялись,
жмутся...  Начнешь  говорить  с  бойцами  —  угрюмое  молчание...
Ну,  думаю,  ох...  И  слухи  —  один  тревожнее  другого:  и  там-то
восстали  казаки,  и  оттуда-то  собирается  туча  белых  войск
с  самим  Алексеевым  во  главе...  А  у  меня  всего  два  пулеме¬
та,  и  хоть  бы  пушчонка  какая  завалящая  была!  Патронов
по  полсотне  штук  на  бойца...  Я  телеграфирую  Антонову
в  Харьков,  прошу  прислать  артиллерию  и  пулеметы.  По  пря¬
мому  проводу  отвечает  начальник  штаба  Муравьев,  тот  са¬
мый,  впоследствии  знаменитый  командарм,  кого  через  семь
месяцев  в  Симбирске  в  Троицкой  гостинице  застрелили  ла¬
тыши  за  предательство...  Муравьев  отвечает:  «Хорошо,  не¬
медленно  вышлем».  Жду...  На  следующий  день  —  это  было
тридцатого  декабря  —  получаю  протокол  за  №  1:  «Общее
собрание  делегатов  от  каждой  роты...  Начальнику  отряда.  По¬
8

становление.  До  прибытия  артиллерии  и  пулеметов  никаких
постов  не  занимать.  Второе:  просить  вас  немедленно  отпра¬
вить  отряд  в  тыл,  просить  также  немедленно  удовлетворить
наше  требование.  Делегаты:  Суворов,  Зырянов,  Беляков,
Аркцопов,  Ловкой,  Крутиков»  —  и  больше  нет...  Ах  своло¬
чи!  Я  —  резолюцию:  «Срочно.  Делегатов  взять  в  оборот.  Вну¬
шить  —  отступления  быть  не  может...»
 Всю  ночь  не  спал.  Сидел  на  телеграфе.  Мороз  жестокий.
Подышу  на  стекло,  погляжу  —  луна  в  радужном  круге,  кру¬
гом  мертвая  пустыня,  и  на  путях  под  луной  блестит  стекло.
Жалко  стало,  что  вчера  погорячился:  в  проходящем  поезде
нашли  ящики  с  коньяком,  и  я  приказал  все  бутылки  побить
о  колеса...  Люди  плакали,  глядя  на  это  разорение...  А  сейчас
в  самую  бы  пору  было  хватить  глоток...  Вдруг  смотрю  —
под  дверью  записка,  каракулями:  «Уводи  в  тыл,  а  то  убьем».
Подписи  нет.  Хорошо...  Продолжаю  ходить  по  телеграфному
помещению,  курю.  Аппараты  стучат,  у  телеграфиста  глаза  —
как  говядина,  красные.  Оборачивается  ко  мне  и  без  голоса
говорит:
 —  Принято  со  станции  Зьерево  (то  есть  с  белого  фронта):
«Мы  тебе,  подлец,  христопродавец,  красная  сволочь,  устроим
встречу  Нового  года.  Жди.  Есаул  Чернецов».
 Ладно,  думаю,  буду  ждать.  И  —  вторую  телеграмму  в
Харьков  Муравьеву:  «Спешите  артиллерией,  пулеметами...»
Только  рассвело  —  я  выслал  трубачей  и  объявил  осадное
положение:  за  неподчинение  приказам  —  расстрел  без  суда,
равно  солдат  и  населения.  Это  отчасти  подействовало.  Посты,
окопы  заняли  без  разговоров...  А  морозище  пуще  прежнего,
солнце  маленькое,  туманное,  воздух  так  весь  скрипит,  звенит,
как  стекло,  шаги  за  версту  слышно.  Над  поселком,  по  всем
путям  —  белые  дымы.  И  у  меня  из  головы  нейдет:  какую
они  мне  устроят  встречу?
 В  третьем  часу  пополудни  Зверево  сообщает  по  телегра¬
фу:  «На  Дебальцево  вышел  ростовский  №  3...»  Ну,  вышел,
вышел  —  обыщем,  пропустим...  Через  четверть  часа  —  из
Зверева:  «Ростовский  №  3  бис  вышел...»  Зге,  думаю,  это,  ка¬
жется,  не  пассажиры  едут...  Через  пятнадцать  минут  опять:
«Ростовский  №  3  два-бис  вышел...»  И  опять:  «№  3  три-бис  вы¬
шел...»  И  так  подряд  семь  поездов...
 Тут  и  дураку  ясно:  семь  эшелонов  белых  войск  дуют  на
Дебальцево...  Вот  она  —  встреча!  Кидаюсь  к  аппарату,  теле¬
графирую  в  Харьков.  Оттуда  успокаивают:  поезд  с  артилле¬
рией  в  пути.  Запрашиваю  станции  в  сторону  Харькова:  где
наша  артиллерия?  Запрашиваю  в  сторону  Зверева:  где  эше¬
9

лоны?  Развернул  карту,  слежу  за  движением  поездов...  Про¬
клятые  эшелоны  летят  на  крыльях  в  Дебальцево,  а  поезд
с  моей  артиллерией  тащится  на  немазаных  колесах...  Высчи¬
тываю  —  не  поспеет.  Белые  —  ну  самое  меньшее  часа  на  три
явятся  раньше...
 А  в  голове  от  бессонных  ночей  стоит  трескотня,  как  на
ткацкой  фабрике,  —  ничего  не  могу  сообразить.  Смотрю  —
у  телеграфиста  нос  повис  и  губы  висят.  Разбудил,  показал
ему  наган:  «Что  это?  Саботаж?»  Вытаращил  он  на  меня  го¬
вяжьи  глаза  и  мятым  шепотом:  «Подбадривающего,  а  то
опять  засну...»  Я  побежал  на  пути,  наковырял  шашкой  куски
из  лужи  замерзшего  коньяку,  принес  в  шапке  телеграфисту...
Он  сразу  одушевился...  Принимает  депешу:  эшелоны  в  двух
перегонах  от  Чернухина,  а  Чернухино  —  последняя  останов¬
ка.  Меня  так  и  ошпарило...  Выскакиваю.  Солнце  уже  зашло
за  дымы.  Мороз  еще  крепче.  Хоть  бы  две  пироксилиновые
шашки  —  взорвать  мост!  Ничего  нет  у  нас,  кроме  патронов.
Вызываю  командира  батальона:  «Немедленно  взять  взвод
пехоты,  взять  Железнодорожных  рабочих  с  инструментами,
идти  к  станции  Чернухино  и  развинтить  все  стрелки!..»
 Совсем  уже  стемнело,  луны  не  видно  —  затянута  мглой.
Стою  на  перроне,  рву  зубами  варежку.  Наконец  —  пошли
огоньки  фонариков  в  сторону  Чернухина...  Но  как  ползут!
Ноги  им,  что  ли,  перешибло...  И  в  морозной  тишине  все  чу¬
дится  мне  гул  колес.  Я  даже  прилег  на  рельсы:  чудится  —
гудит  земля...  Приказал  погасить  огни  на  станции  и  на  пу¬
тях,  затоптать  костры.  И  такая  настала  жуть  —  собака  не
тявкает  в  тишине.  Только  сапоги  мои  визжат,  плачут...
 Не  помню,  сколько  времени  прошло,  —  скачет  верховой.
Осветил  его  электрическим  фонариком:  «Стой!  Куда?»  На  свет
лезет  в  облаке  заиндевелая  лошадиная  морда,  соскакивает
командир  батальона:  «Беда!»  —  «Что  случилось?»  —  «Не  мо¬
жем  стрелки  развинтить».  —  «Как  не  можете?  —  Я  выхва¬
тил  револьвер.  —  Сволочь!»  Наган  у  меня  в  руке  пляшет,
кричу  как-то  уж  даже  не  по-человечески.  Лошаденка  рвет
морду.  «Подожди  орать,  —  спокойно  говорит  командир  ба¬
тальона,  —  я  тебе  объясню:  рабочие  все  ключи  поломали  на
этом  морозе,  не  пальцами  же  отвинчивать,  черт!»
 Я  так  и  осел.  «Что  ж  теперь  нам  делать?»  Он  молчит.
И  мы  слышим:  жа-а-а-а-лобно,  дале-е-е-е-ко,  ди-и-и-и-ко
закричал  паровоз.  В  мертвой  степи  под  лунным  бельмом  за¬
выли  паровозы  наших  врагов...
 В  это  время  голос:  «Товарищ  командир,  разрешите  —  я
живо  пути  разберу...  —  Оборачиваюсь  —  стоит  в  легонькой
10

курточке,  в  фуражечке  машинист  Шляпкин,  и  от  него  конь¬
ячный  дух...  —  Разрешите  мне  двадцать  вагонов  порож¬
няку...»
 Вот  где  началась  горячка!  Собрали  мы  с  полсотни  пустых
вагонов,  прицепили  их  к  мощному  сормовскому  паровозу.
Батальонный,  человек  пять  охотников-красногвардейцев  вско¬
чили  на  паровоз,  и  Шляпкин  погнал  состав  под  гору  на  Чер¬
нухино...  Ночь  загудела...  А  когда  затих  вдали  стук  колес
явственнее  стали  слышны  протяжные  свисты  семи  эшелонов
противника...  Успеет  Шляпкин?  Жизнь  трех  тысяч  человек
сейчас  в  том,  успеет  ли  он  разбить  пустой  поезд  на  стрел¬
ках!  Все,  кто  был  на  станции,  выскочили,  слушают...  Только
сердце  бьет  в  полушубок,  отбивает  невероятные  секунды...
 Наконец...  Треск,  лязг,  скрежет...  Высоко  вскинулось  пламя
за  холмами.  Го-го-го  —  прокатился  грохот...  Я  вскочил  на
лошадь  батальонного,  поскакал  на  линию  войск.  Часовые  все
на  местах.  Из  окопов  поднимаются  деды-морозы.  Я  громко
поздравляю:  «С  Новым  годом,  товарищи!  Желаю  встретить
этот  час,  как  подобает  вооруженному  пролетарию  —  победи¬
телем...  Предупреждаю  —  враг  может  подойти  каждую  мину¬
ту.  За  линию  секретов  никого  не  пускать,  стрелять  в  лоб...
К  двенадцати  часам  прибывает  поезд  с  артиллерией  и  пуле¬
метами.  Победа  обеспечена!..»  Всюду  в  ответ  —  «ура!..»
И  я,  конечно,  показываю  вид,  что  вполне  уверен  в  их  боевом
пыле.  Но  пушек,  пулеметов  все-таки  еще  нет...  Завалив  чер-
нухинские  стрелки,  мы  только  получили  отсрочку...  Это  все
понимали...
 Возвращаюсь  на  станцию.  Там  меня  уже  давно  вызывает
Чернухино  к  аппарату.  Телеграфист  —  веселый,  косорылится.
Хватаю  ленту,  читаю:  «Говорит  Чернухино.  У  аппарата  началь¬
ник  головного  отряда  полковник  Кузьминский.  Командир
корпуса  приказал  доложить:  на  каком  основании  вы  портите
народное  достояние,  уничтожаете  вагоны?»
 Отвечаю  я:  «Дебальцево.  У  аппарата  начальник  войск  Де¬
бальцевского  района  Иванов  *.  Передайте  корпусному,  что
в  своих  действиях  буду  отчитываться  перед  рабочим  прави¬
тельством,  а  вашему  корпусному  до  этого  дела  нет».
 Чернухино:  «А,  так  ты  —  говорить  мне  дерзости?..  Я  сей¬
час  наступаю:  посмотрим,  где  вы  будете  с  вашим  рабочим
правительством».
 Дебальцево:  «Разрешите  узнать,  по  какой  дороге  намерены
*  Фамилия  вымышленная.
 11

наступать,  потому  что  темно,  я  хочу  осветить  вам  путь  огнем
артиллерии».
 Ответа  на  это  нет.  Телеграфист  молча  трясется  от  смеха.
Через  пять  минут  меня  вызывает  Колпаково  —  станция  меж¬
ду  Чернухином  и  Зверевом:  «У  аппарата  командующий  экспе¬
диционным  корпусом  генерал  от  кавалерии».
 Я  отвечаю:  «Дебальцево.  У  аппарата  командир  Красной
гвардии  солдат  Иванов.  Разрешите  узнать  вашу  фамилию».
 Колпаково:  «Фамилия  не  играет  роли,  товарищ  московский
комиссар.  Когда  вы  попадете  в  мои  руки,  то  сразу  ответите  за
все  безобразия,  за  издевательство  над  народом,  за  порчу  путей
и  вагонов,  за  свое  вероломство  и  трусость.  Несмотря  на  ваши
баррикады,  мы  к  вам  придем  —  вы,  красный  генерал  без  чи¬
на,—  и  сдерем  с  вас  кожу,  тогда  вы  станете  настоящим  крас¬
ным  генералом.  А  теперь  отвечайте  мне,  прохвост,  мерзавец:
разве  так  воюют  честные  воины?  Ты,  жидовская  образина,
прячешься  за  груды  сломанных  вагонов.  Спрашиваю  тебя  еще
раз:  когда  ты  перестанешь  препятствовать  свободному  пере¬
движению  поездов?  Когда  кончатся  все  ваши  безобразия?»
 Дебальцево:  «Православный  генерал,  украшенный  многими
орденами!  Вольно  вам  ругаться  и  храбриться,  будучи  за  сот¬
ню  верст.  А  что  будет,  если  не  я  вам,  а  вы  мне  попадетесь
в  руки?  Тогда  действительно  фамилия  не  сыграет  роли:  всех
попавшихся  генералов  и  полковников  лично  перестреляю.
А  наше  безобразие  кончится,  когда  в  Республике  Советов  не
будет  больше  генералов  и  прочей  офицерской  сволочи.  Я  кон¬
чил.  Относительно  очистки  пути  мое  решение  непреклонно.
На  Дебальцево  не  пущу.  Пусть  разговаривают  пушки».
 Колпаково:  «Ты  был  чистильщиком  сапог  в  Ростове  на  Са¬
довой  и  опять  будешь  им,  если  только  уйдешь  от  моих  рук.
А  мы,  генералы,  всегда  были  на  Руси  и  будем.  Хочешь  вой¬
ны  —  будешь  иметь  ее,  тудыть  твою,  сукиного  сына,  в  не  мать
и  не  так...»
 И  тут  генерал  начал  загибать  такие  простые  слова,  что
у  меня  затылок  вспотел  от  ярости.  Все-таки  ввязываться  не
стал,  закурил,  ушел  из  аппаратной,  а  его  стал  ругать  теле¬
графист.  Время  уже  подходило  к  двенадцати.  Каждую  минуту
ждали:  мигнет  ослепительная  зарница  в  стороне  Чернухина,
начнется  артиллерийский  обстрел.  Неужели  не  подоспеют
харьковские  поезда?
 На  станции  огни  были  тщательно  потушены  и  скрыты,  ок¬
на  телеграфа  завешены  попонами.  Но  мутное  бельмо  в  небе
все  яснело,  расходилось:  присмотреться  —  заметны  уже  очер¬
тания  крыш  и  деревьев...  И  я  гляжу  на  проклятую  луну:  по¬
12

гасни,  сука,  закройся  облаками,  пропади,  не  устраивай  мне
контрреволюции!..
 И  вдруг,  совсем  просто,  будто  где-нибудь  на  подмосковной
дачной  станции,  не  торопясь  идет  старичок  в  тулупище
до  пят,  подходит  к  колоколу  и  —  дын-дын-дын-дын...  Я  кида¬
юсь:  «Обалдел?  Что  ты  звонишь?»  Он  мне  из  морозной  бороды
спокойным  баском:  «Харьковский  вышел  со  станции  Хацепе-
товки...»  А  Хацепетовка  в  семи  верстах...  Я  схватил  его  за  во¬
ротник,  притянул  к  себе:  «С  Новым  годом,  дед!»  Побежал
к  телефонам,  вызвал  музыкантскую  команду  и  дежурную  ро¬
ту.  Захлопали,  заскрипели  двери,  завизжал  снег,  замелькали
ручные  фонарики.  Выстроились.  И  тут  уже  ясно  слышим:
идет  —  поют  морозные  рельсы...
 С  гулом,  грохотом,  обдавая  жаром,  ворвался  на  станцию
курьерский  паровоз,  замелькали  ярко  освещенные  классные
вагоны.  Завыли  трубы  «Интернационал»  —  кто  в  лес,  кто  по
дрова  от  радости...  На  ходу  соскочил  начальник  отряда,  вру¬
чил  мне  пакет,  рапортовал:  «Двадцать  пулеметов,  сто  тысяч
патронов.  При  пулеметах  команда  —  москвичи...»
 Вылезли  эти  москвичи-пулеметчики,  —  я  прямо  как  во  сне
смотрю  на  них,  —  расторопные,  с  шуточками,  ловко  одетые:
«Указывайте  позицию,  мы  до  этих  генералов  давно  добираем¬
ся!..»  И  бегом  потащили  пулеметы  на  линию  войск...  А  минут
через  десять  подошел  и  второй  поезд  с  артиллерией...  Перед
рассветом  наши  цепи  двинулись  в  наступление  на  Черну¬
хино..,

ВАЛЕНТИН  КАТАЕВ
 В  ОСАЖДЕННОМ  ГОРОДЕ

Ни  серые  утюги  француз-*
ских  броненосцев,  кадивших
угольной  чернотой  над  за¬
ливом,  ни  веселые  патрули
английской  морской  пехоты,
кидавшие  футбольный  мяч
голенастыми  лошадиными
ногами  на  цветочных  углах
и  вылощенных  площадях,  ни
вялые  тела  рабочих,  черны¬
ми  чучелами  развешанные
контрразведкой  на  железно¬
дорожных  мостах  и  фонарях
предместий,  ничто  не  мог¬
ло  помочь.  Город  был
обречен.
 В  великолепном  стреко¬
тании  кино,  упрямо  повто¬
рявшем  каждый  вечер  сияю¬
щее  отражение  некогда  жив¬
ших,  в  шелковом  хрусте
карточных  вееров  над  лом¬
берной  зеленью  клубов,  в  ко¬
стяном  щелке  ночных  вы¬
стрелов,  похожих  на  щелк
бильярдных  шаррв,  и  в  щел¬
ке  бильярдных  шаров,  похо¬
жих  на  выстрелы,  осаждае¬
мый  с  трех  сторон  красны¬
ми,  город  шел  к  гибели.
 Напрасно  детские  голоса
газетчиков  с  перекрестков
пели  победу,  напрасно  сно¬
пами  синих  молний  слетали
звуки  радио  с  рей  броненос¬
ца  и  козьи  кофты  француз¬
ских  лейтенантов  уверенно
торчали  за  столиками  кафе
и  в  зеркалах  театральных
вестибюлей.  Все  было  кон¬
чено.  Каждый  день  брюха¬
тые  пароходы  огибали  маяк,
увозя  на  юг  желтые  чемода¬
ны  миллионеров  и  походные
15

гинтеры  генералов.  Толпы  обезумевших  спекулянтов  и  ничего
не  понимавших  проституток,  неумело  терявших  в  бегстве  гор¬
ностаевые  палантины,  наполняли  порт  и  висли  виноградом  на
трапах  уходящих  пароходов.
 А  те,  кому  суждено  было  остаться  в  городе,  ничего  не  хо¬
тели  знать,  ни  о  чем  не  хотели  думать.  В  переулках  горели
огни.  Из  погребов  вместе  с  морским  запахом  пива  неслась  му¬
зыка.  Ясный  месяц  высоко  стоял  над  железными  деревьями
в  самом  зените,  и  звезда  казалась  слезой,  упавшей  с  него  и
застывшей  в  густой  синеве,  не  долетев  до  земли.
 Молодой  человек  в  штатском  остановился  возле  одного  из
погребов,  подумал  и  быстро  сбежал  по  лестнице  вниз,  толкнув
плечом  поднимавшегося  вверх  пьяного  матроса  в  кожаной
куртке.  Матрос  посмотрел  в  лицо  молодому  человеку,  потом
остановился  и  следом  за  ним  вернулся  в  погреб.
 Подобно  всем  погребам  портовых  городов,  погреб  был  по¬
хож  на  романтическую  таверну.  Крашенный  белой  масляной
краской  дощатый  потолок  блистал  перевернутой  корабельной
палубой.  Кофейный  грек  за  прилавком  был  похож  на  капитана
пиратского  корабля.  Мутные  стены,  холодные,  запотевшие,  пах¬
ли  спиртом  и  камнем.  Столики  в  нишах  были  покрыты  зеле¬
ными  мокрыми  клеенками  с  черными  черкесами  на  лошадях.
Калильная  лампа  за  прилавком  пела  высоким  шумным  голо¬
сом,  озаряя  фруктовую  пестроту  и  салатную  зелень.
 Студент  прошел  в  самый  темный  угол,  сел  за  стол,  пере¬
считал  деньги  и  спросил  бессарабского  вина.  И  пока  груда¬
стая  служанка,  тыкая  в  стороны  голыми  локтями  и  стреляя
подмазанными  глазами,  ходила  за  прилавок,  он  достал  из  бу¬
мажника  аптечный  пакетик,  развернул  его,  разложил  на  столе
и,  аккуратно  зачерпнув  ногтем  мизинца  щепотку  белого  кри¬
стального  порошку,  с  упоением  поднес  его  к  раздувшейся
ноздре.
 В  то  же  время  пьяный  матрос  с  бледным  актерским  лицом
и  синей  тенью  под  глазами  внимательно  и  пытливо  разгля¬
дывал  молодого  человека.  Под  тупой  фаянсовый  стук  посуды
в  кабачке  играла  музыка.  В  углу,  на  помосте,  за  пианино
с  ободранной  коленкоровой  спиной,  сидел  лохматый  юноша
в  косоворотке  и  консерваторской  тужурке,  и  рядом  с  ним  стоял
слепой  еврей  в  синих  очках  и,  уткнув  скрипку  в  ключицу,  а
подбородок  в  скрипку,  водил  худыми,  очень  длинными  паль¬
цами  мяукающий  смычок.  Гул  голосов  покрывал  все.
 —  Маша,  водки  две  стопки!  —  закричал  матрос,  не  отводя
темных  глаз  от  лица  студента.
 16

И  когда  принесли  водку,  он  твердой,  несмотря  на  то,  что
был  пьян,  словно  каменной  рукой  налил  из  графина  стакан.
Потом  он  тяжело  встал  и  подошел  к  студенту.
 — 	Виноват,  коллега,  позвольте  вам  предложить.  Водка.  —
И  поставил  перед  студентом  полный  стакан.  Студент  вздрог¬
нул,  и  табак,  которым  он  набивал  в  эту  минуту  трубку,  не¬
ловко  посыпался  между  пальцами  на  мокрую  зелень  и  чер¬
ноту  клеенки.  В  изумлении,  стиснув  в  руках  трубку,  он  смот¬
рел  на  матроса.  А  матрос,  ловко  захватив  из  кармана  зажи¬
галку  и  на  лету  выстрелив  ею,  поднес  дымное  багровое  пла¬
мя  к  лицу  студента.  Студент  машинально  закурил  и  улыб¬
нулся.
 — 	Вы  очень  любезны.  —  И  вдруг  зрачки  у  него  расшири¬
лись  и  темная  тень  упала  на  лоб.  —  Что  вы  так  на  меня
смотрите?
 — 	Выпейте,  —  сказал  матрос.
 И  пока  студент  пил  противную,  плохую  водку,  чувствуя  ее
вес  и  качанье  в  стакане,  матрос  разглядывал  крошки  табаку
на  клеенке  и  бормотал:  «Английский  кепстен».
 Выпив,  студент  почувствовал,  что  вокруг  что-то  начинает¬
ся:  не  то  убавилось  света,  не  то  прибавилось  дыму,  и  все  чу¬
десно  и  неудержимо  потекло  мимо  глаз.  И  уже  ничто  не  было
странным:  ни  то,  что  черкесы  махали  шашками,  ни  то,  что
чужой  матрос  смотрел  внимательными  глазами  и  дышал  спир¬
том.  Он  достал  еще  порошку  и  понюхал.  Аптекарская,  апель¬
синная  свежесть  и  холод  захватили  горло,  и  оно  стало  немым.
Передние  зубы  замерзли  и  стали  нечувствительными  и  дере¬
вянными,  и  вместе  с  тем  все  стало  понятным,  простым  и  до
того  несложным,  что  можно  было  нарисовать.
 Хотите?  —  спросил  он  матроса,  протягивая  порошок.
 — 	А  что  это  такое?  —  спросил  матрос.  —  Не  хочу.
 — 	Как  хотите.
 И,  чувствуя  к  матросу  удивительную  нежность,  студент
стал  долго  и  обстоятельно,  проверяя  и  стараясь  говорить
именно  так,  как  он  думал,  рассказывать  о  своей  невесте  и
о  том,  что,  когда  играет  музыка,  звуки  кажутся  то  черными,
то  белыми;  и  о  том,  что  жизнь  очень  сложная  и  страшная
вещь  и  похожа  на  сказки  Гофмана;  и  о  том,  что  он  больше
жить  не  может  и  что  его  мучит  прошлое.
 — 	Вы  только  представьте,  вы  только  подумайте,  говорил
он,  —  я  ничего  не  знаю,  я  ничего  не  понимаю.  Но  только  то,
что  было,  тот  прекрасный,  изумительный  мир,  который  был
раньше,  навсегда  и  безвозвратно  умер.  То,  что  в  городе  голод,—
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III
 17

неважно.  То,  что  не  во  что  одеться,  —  тоже  неважно.  Важно,
что  нет  новых  книг  и  нет  новых  журналов,  нет  сотни  тех  ме¬
лочей,  из  которых  складывалась  прошлая  жизнь.  Вы  меня
понимаете.  Поймите.  Представьте  себе  так:  тысяча  девятьсот
одиннадцатый  год.  Зима.  Пять  часов  вечера,  и  вы  возвращае¬
тесь  домой.  В  темной  столовой  над  крахмальной  скатертью  го¬
рит  лампа.  Сквозь  густой  белый  колпак  пламя  кажется  крас¬
ной  коронкой.  За  окном  снег.  Все  синее,  а  здесь  тепло  и  хорошо
от  натопленной  печки.  А  на  столе  лежит  только  что  прине¬
сенная  почта.  От  туго  сложенных,  забандероленных  газет  пах¬
нет  сыростью  и  морозом,  а  от  писем  —  холодным  яблочным
клеем.  О,  какой  длинный  путь  они  совершили:  из  Москвы,  из
Вологды,  из  Вятки  к  югу.  И  представляешь  себе  Россию  как
шкуру  огромного  белого  медведя,  по  которой  во  все  стороны
ползут  поезда.  Сугробы  завалили  полустанки.  Фонари  горят
в  заре,  как  елочные  звезды.  Возле  проруби  стоят  игрушечные
кустарные  бабы  с  ведрами,  а  вагон  мотает,  и  хочется  спать,
и  фонарь,  задернутый  красной  занавеской,  стрекочет  кузнечи¬
ком.  Ах,  всего  этого  нельзя  рассказать.  Об  этом  можно  только
написать  стихи.  Вот,  хотите,  я  вам  прочту...  —  И  он  суетливо
полез  в  боковой  карман,  но  вдруг  побледнел:  прямо  против
него,  глядя  в  упор,  протекали  жестокие  сумасшедшие  глаза
матроса.
 — 	Продолжайте,  продолжайте.  Письма.  Газеты.  Медведь.
А  Колю  кто  расстрелял?  Говори,  контрразведчик.  Стой,  молчи.
 Студент  быстро  встал  и  отвернулся,  не  в  силах  больше  по¬
шевелиться.
 — 	Эй,  играйте  похоронный  марш,  даю  десятку,  —  закричал
матрос,  покрывая  шум.  —  Прошу  всех  встать.  Вечная  память
тебе,  Коля!
 Кое-кто  встал,  кое-кто  не  услышал.  Музыканты  оборвали
«Графа  Люксембурга»,  пошептались  и  стали  играть  траурны?!
марш  Шопена.  Матрос  положил  руку  в  карман.  Студент  был
недвижим.
 — 	Письма,  газеты,  шкуры,  —  кричал  матрос,  —  почитай-ка,
почитай-ка  свои  стихи!  Молчи,  негодяй!  —  И  не  успел  студент
повернуть  голову  от  стенки,  как  матрос  закричал  во  весь  го¬
лос:  —  Товарищи,  смотрите  все,  это  поручик  Гесс,  контрраз¬
ведчик,  бейте  его!
 Студент  закрыл  глаза  и  в  ту  же  секунду  почувствовал,  что
с  ним  происходит  что-то  ужасное,  непоправимое  и  все  летит
к  черту.
 Вторая  пуля  попала  в  стенку,  и  белая  штукатурка  посыпа¬
лась  на  черное  пальто,  лежащее  на  полу.
 18

Сейчас  же  раздался  женский  крик,  и  на  пол  полетела  по¬
суда.  А
нице  и,
чо,  как
где  над
саясь  черной  трубы.
 матрос,  расталкивая  локтями  людей,  бросился  к  лест-
быстро  выдвигая  по  очереди  то  правое,  то  левое  пле¬
ло  трапу,  выбежал  по  ней  на  улицу  в  темноту,  туда,
домами  стоял  спустившийся  месяц,  краем  своим  ка-

ЛЕОНИД  СОБОЛЕВ
 ПЕРСТНИ

Пообедав,  сытости  не
ощутили.  Политой  холодным
подсолнечным  маслом  пшен¬
ной  каши  пришлось  по  пя¬
ти  столовых  ложек  на  чело¬
века.  От  того,  что  ели  ее
с  больших  фарфоровых  та¬
релок,  украшенных  импера¬
торским  гербом  и  андреев¬
ским  флагом,  сытнее  она  не
стала.  Зашумев  стульями,
встали  из-за  стола  и  раз¬
брелись  по  кают-компании.
 Она  хранила  еще  ком¬
фортабельную  роскошь  бы¬
лых  дней.  Кресла-слоны,
пухлые  и  огромные,  важной
толпой  обступили  круглый
стол,  утерявший  уже  темно¬
синюю  бархатную  свою  ска¬
терть.  Зеркальные  грани
аквариума,  безводного  и
пустого,  уныло  пускали  на
подволок  чахоточных,  мало¬
подвижных  зайчиков.  Ро¬
яль  блестел  черной  своей
крышкой,  привыкшей  отра¬
жать  золото  погон  и  пуго¬
виц.  Ноты  на  нем,  в  голу¬
бых  атласных  переплетах
с  флюгаркой  корабля  на
корешке,  пронесли  сквозь
оба  года  революции  вечную
страсть  Кармен,  чистую  лю¬
бовь  Маргариты  и  грехов¬
ную  томительность  ресто¬
ранных  танго.  Старший  ин¬
женер-механик  Бржевский
откинул  голову  на  спинку
кресла,  отыскивая  ямку,  к
которой  его  седой  затылок
привык  за  последние  шесть
лет.
 —  Юрочка,  приступайте
21

к  вашим  обязанностям,  —  сказал  он  с  тем  отеческим  доброду¬
шием,  которое  было  признано  всеми:  Бржевский,  старейший
член  кают-компании,  теперь  принял  на  себя  почетную  обя¬
занность  председателя  ее,  с  тех  пор  как  в  «старшие  офицеры»
неожиданно  выскочил  бойкий  прапорщик  по  адмиралтейству,
позволявший  вставать  из-за  стола  без  спросу.
 Шалавин  подошел  к  нему  с  огромным  стаканом  в  руках.
 Такие  стаканы,  сделанные  из  бутылок,  были  почти  у  всех
бывших  офицеров  линейного  корабля.  От  безделья  и  полной
непонятности,  что  с  собой  делать,  кают-компания  периодиче¬
ски  охватывалась  эпидемиями  массового  подражательства.
Стоило  второму  артиллеристу,  неизвестно  почему,  сделать  себе
стакан  из  бутылки,  как  все  начали  лихорадочно  отыскивать
бутылки  и  обрезать  их  ниткой,  смоченной  в  бензине,  изощря¬
ясь  в  причудливости  форм  и  размеров.  Победителем  вышел
младший  штурман  линкора  Юрий  Шалавин.  Его  стакан,  сра¬
ботанный  из  аптекарской  склянки,  которую  он  выменял
у  старшего  врача  за  два  крахмальных  воротника,  вмещал  ров¬
но  литр  и  требовал  восемь  ложек  сахара.  Сахара,  впрочем,
хватало:  недавно  с  Украины  вернулся  продотряд,  потеряв  од¬
ного  матроса  убитым  и  двух  раненными,  и  общим  собранием
линкора  было  решено  раздать  на  руки  по  пуду  сахара  и  по
две  сотни  яиц.
 Это  тотчас  породило  новую  эпидемию:  гоголь-моголь.
 Ежедневно  после  обеда  из  всех  кресел  раздавался  дробный
стук  вилок,  сбивающих  белки,  и  жужжанье  растирающих
желтки  ложек.  Крутили  все,  кроме  «женатиков»,  свезших  яй¬
ца  и  сахар  домой.  Эти  сидели  возле  крутивших  и  без  устали
рассказывали  анекдоты,  надеясь  на  деликатность:  казенный
обед,  как  сказано,  не  насыщал.  В  героях  нынче  ходил  коман¬
дир  четвертой  роты  Стронский,  свободно  съедавший  гоголь-мо¬
голь  из  восьми  яиц.
 — 	Нечего  играть,  Мстислав  Казимирович,  —  сказал  Юрий
лениво.  —  «Новых  я  песен  совсем  не  играю,  старые  же  ж  на¬
доело...»  И  вообще  все  надоело.  Скюшно  чивой-то.  Приспнуть,
Что  ли,  минуточек  триста?..
 Бржевский  набил  прокуренную  английскую  трубку  махор¬
кой.  В  махорку  он  подбавлял  сушеный  вишневый  лист,  и  от
этого  она  приобретала  острый  и  сладкий  аромат,  и  горела
в  трубке,  как  дрова:  с  треском  и  взрывами.
 — 	Да,  —  сказал  он  значительно,  —  скучная  жизнь  пошла...
А  вы  все  же  сыграйте.  Вот  это.
 Сквозь  жужжание  и  перестук  вилок  полонез  загремел
пышными  и  четкими  аккордами.  Играл  Шалавин  хорошо,
22

с  блеском.  Бржевский  откинулся  в  кресле,  и  выпуклые  его
глаза  медленно  прикрылись  сухими  стареющими  веками:
скучная  жизнь,  это  правда,  —  жизнь  в  постоянном  страхе,
подавляемом  гордостью,  жизнь,  полная  ежеминутных  компро¬
миссов,  замалчиваний,  оскорблений,  неверных  ожиданий,  не¬
радующих  надежд  на  какие-то  перемены.  Корабль  бесполезен,
как  бревно,  машины  молчат.  Матросов  нет  —  есть  холопы,
наглые  враги,  упивающиеся  властью.  Вчера  комиссар  прика¬
зал  выдать  бензин,  с  таким  трудом  вырванный  из  порта,  —
каким-то  делегатам  какого-то  экспедиционного  отряда.  Не  в
бензине  дело,  черт  с  ним,  пусть  все  сгорит  вместе  с  бензином
и  с  портом!  Дело  в  унижении.  В  усмешечке  машинного  содер¬
жателя:  «комиссар  приказал...»  В  Питер  съездить  (все  же  бе¬
рег!)  —  и  тут  унижение:  увольнительный  билет,  как  матросу
второй  статьи.  Да  и  в  чем  поедешь?  В  пальто,  на  плечах  кото¬
рого  черные  невыцветшие  следы  от  царских  погон,  а  на  рука¬
вах  —  такие  же,  чуть  побледнее,  следы  от  керенских  нашивок,
как  двойная  Каинова  печать:  бывший  капитан  второго  ранга,
бывший  механик,  —  короче,  бывший  Мстислав  Бржевский...
Да,  раз  в  жизни  он  ошибся,  но  ошибся  жестоко  и  непоправи¬
мо:  надо  было  прошлой  зимой  оптироваться,  принять  польское
подданство.  Вот  мичман  Мей  оптировался  же  в  Эстонию,
а  Постников  —  в  Лифляндию...  Подумаешь,  нашлись  латыши  и
эстонцы!  А  он  —  кровный  поляк  и  католик  —  поленился  най¬
ти  документы,  как-то  не  выбрался  из  Кронштадта,  пропустил
время,  —  старость,  старость,  потеря  чутья!..  А  теперь  —  война
сразу  со  всеми  новыми  и  старыми  государствами,  и  оптация
лопнула...
 Полонез  резко  оборвался,  и  в  тишине  неживого  корабля
опять  с  бесполезной  деловитостью  застучали  вилки.  Бржев¬
ский  открыл  глаза:  Шалавин,  упершись  локтями  в  клавиату¬
ру,  читал  газетный  лист,  как-то  попавший  в  Шопена.  Газета
была  позавчерашней,  по  серой  грубой  бумаге  тянулся  через
всю  страницу  лозунг:
 Отдадим  пролетарским  детям  осажденного
Питера  четверть  фунта  хлеба!
 — 	Играйте,  Юрий  Васильевич,  —  сказал  Бржевский,  мор¬
щась.  —  Хлеб  уже  урезали  на  весь  август,  и  вопрос  исчерпан...
 — 	Кстати,  насчет  хлеба,  —  послышался  голос  из  соседнего
кресла.  —  Шалавин,  вы  собираетесь  платить  по  старым  век¬
селям?
 Юрий,  не  оборачиваясь,  покраснел  и  стал  ненужно  перели-
 23

— 	Ну,  ну,  вы,  Гарпагон,  —  сказал  Юрий  с  неудающейся
жизнерадостностью.  —  Мне  же  самому  жрать  нечего!  Потер¬
пите...  Или  хотите:  отдам  натурой,  согласен  на  две  «собаки»
и  одну  дневную.  В  дождь.
 — 	Атанде-с,  Юрочка,  гоните  хлеб,  —  отрезал  Стронский
равнодушно.
 Шалавин  не  знал,  куда  деваться.  Сейчас  Стронский  станет
нагло  утверждать,  что  он  сам  голодает  и  что  он  не  пудель  —
стоять  за  других  вахты.  Юрий  приготовился  к  крупному  раз¬
говору,  решив  высказать  наконец  Стронскому,  что  ему  извест¬
но,  сколько  кур  и  масла  получает  тот  с  матросов  в  благодар¬
ность  за  просрочку  отпуска,  и  что  очень  стыдно  (недостойно!)
грабить  своих  же  товарищей  по  кают-компании,  —  но,  на  сча¬
стье,  к  роялю  подошел  трюмный  механик  Басов,  ходивший
нынче  в  «сахарных  королях»,  ибо  в  поездке  с  продотрядом
он  сумел  сверх  розданного  запастись  сахаром  в  количестве
изрядном.
 — 	Штурманец,  кататься  поедете?  —  спросил  он  деловито.
 — 	Нет,  —  сказал  Юрий,  радуясь  перемене  разговора,  —  ве¬
тер  чертов,  с  колес  сшибет.
 — 	Жаль...  А  я  хотел  попросить  вас  яиц  купить.
 — 	Неужто  все  слопали?  —  изумился  Юрий.
 — 	Долго  ли.  Домой  полсотни  свез.  А  с  этого  обеда  в  жи¬
воте  мировая  скорбь.  Смотались  бы,  а?
 — 	За  соответствующее  вознаграждение,  —  сказал  Юрий,
улыбаясь.
 — 	Само  собой.  Беру  в  пай:  харч  мой,  доставка  ваша.  За¬
метано?
 — 	Постойте,  —  сказал  Юрий,  поворачиваясь  к  Стронско¬
му.  —  Алло,  вы,  мироед!  Идет  сахар  за  хлеб?
 Стронский  подумал.
 — 	По  шесть  ложек  за  вахту,  —  сказал  он  твердой  поспешно
добавил:  —  С  горбом.
 Начался  торг.  Спорили  долго,  со  вкусом,  в  крик.  Смеялись,
острили,  отворачивали  полу  кителя  и  хлопали  на  ней  по  ру¬
кам,  божились,  кричали  «себе  дороже!»  или  «помилуйте,  овее¬
те?  нынче  почем?»  —  и  со  стороны  это  казалось  веселой  заба¬
вой,  игрой  в  рынок.
 Но  кончилась  эта  шутливая  торговля  вполне  реально,  слож¬
ной  банковской  операцией:  Шалавин  привозит  яйца  и  обязует¬
ся  сделать  еще  один  рейс  по  требованию  Басова  (но  не  в
дождь!)  и  за  это  получает  десять  ложек  сахару,  переходящих
к  Стронскому  в  погашение  векселя  вместе  с  хлебом  младше¬
го  минера,  подошедшего  к  бирже  в  поисках  желающих  отсто¬
25

ять  за  него  вахту  и  тут  же  нанявшего  на  это  Шалавина.  Басов
отсчитал  четыреста  рублей  и  передал  их  Юрию  на  десяток
яиц,  попросив  купить  их  не  у  той  бабы,  что  сидит  у  самых
Петроградских  ворот,  а  у  рябой,  что  ближе  к  госпиталю.  Юрий
зашел  в  каюту,  захватил  портфель  и  пошел  искать  по  кораб¬
лю  старшего  офицера,  чтобы  спросить  разрешения  сойти  на
*1асок  на  берег.
 В  этом  не  было  никакой  нужды,  потому  что  давно  уже
все  члены  кают-компании  уходили  на  соседние  корабли  или
в  Кронштадт  без  спроса,  ни  в  грош  не  ставя  прапорщика  по
адмиралтейству.  Но  Шалавину  нравилось  всем  своим  поведе¬
нием  подчеркивать,  что  он  никак  не  может  отвыкнуть  от  по¬
ступков  и  слов,  якобы  ставших  его  второй  натурой.  Именно
поэтому  он  называл  прапорщика  «старшим  офицером»,  неиз¬
менно  приподнимал  над  головой  фуражку,  всходя  по  трапу,
на  палубу,  обнажал  голову  при  спуске  и  подъеме  флага,  гонял
на  вахте  от  правого  трапа  шлюпку,  если  в  ней  не  было  коман¬
дира  или  «старшего  офицера».  Поэтому  же  в  Петрограде  он
надевал  под  пальто  флотский  сюртук  с  блестящими  обручами
мичманских  нашивок  и,  играя  портсигаром  с  эмалевым  андре¬
евским  флагом,  тоном  приглушенной  скорби  жаловался  знако¬
мым  дамам,  в  частности  хорошенькой  Аглае  Петровне,  что
флот  гибнет  и  что  им,  флотским  офицерам,  служить  все  труд¬
нее  и  флота  уже  не  спасти.
 Все  это  было  липой  —  и  скорбь,  и  традиции,  и  самый  сюр¬
тук,  который  Шалавин  весной  выменял  у  бывшего  мичмана
Ливрона  за  пуд  картошки.  «Флотским  офицером»  ему  быть  не
удалось,  ибо  полтора  года  назад  Морское  училище  без  лиш¬
него  шума  развалилось.  В  один  мартовский  день  те  из  гарде¬
маринов,  которые  за  это  время  не  смылись  к  Каледину  на  юг
или  к  Миллеру  на  север,  вышли  на  набережную  с  буханкой
хлеба  и  фунтом  масла,  отпущенными  комитетом  на  первое
время,  и  разделились  на  две  неравные  части:  большая  пода¬
лась  по  семьям,  где  их  через  родных  пристроили  по  продко¬
миссиям,  по  службам  или  университетам  —  доучиваться,
а  меньшая,  бездомная  и  не  имеющая  в  Петрограде  теток,
скромно  пошла  по  судовым  комитетам  «наниматься  в  бывшие
офицеры».  Так  нанялся  и  Шалавин  на  эсминец,  откуда  его
сразу  же  направили  в  штурманский  класс.  Но  война  не  дала
доучиться  и  тут,  и  он  стал  младшим  штурманом  линкора,
впервые  попав  на  настоящий  корабль.  И  здесь,  подавая
командиру  рапорт  о  приеме  штурманского  имущества,  он
с  гордостью  подписал:  «б.  мичман  Ю.  Шалавин»,  видя  в  этой
явной  лжи  необходимый  пароль  и  пропуск  в  тесный  круг
 26

«благородного  общества  офицеров»,  как  именовалась  в  мор¬
ском  уставе  кают-компания.  Ему  казалось,  что  он  нашел  нако¬
нец  свое  место  в  жизни,  ясность  и  отдых  от  всеобщей  непонят¬
ности,  продолжавшейся  второй  год.
 Но  ни  ясности,  ни  отдыха  в  этом  «тесном  кругу»  не  обнару¬
жилось.  Все  шло  в  пропасть,  треща  и  кренясь.  Флотская  служ¬
ба,  о  которой  он  мечтал  и  до  которой  наконец  дорвался,  раз¬
валивалась  на  глазах,  и  было  совершенно  непонятно,  кому  по¬
дражать  и  за  кого  держаться.  Офицеры  старательно  избегали
всяких  серьезных  разговоров,  но  было  видно,  что  почти  каж¬
дый  из  них  что-то  понял  и  что-то  решил  глубоко  внутри  себя,
но  не  допускал  до  своих  тайных  и  скрытых  мыслей  Шалави-
на,  несмотря  на  то,  что  тот  всеми  силами  старался  доказать
им,  что  он  «свой»  и,  ей-богу,  «бывший».  С  затаенной  ревностью
он  следил,  как  Бржевский  звал  к  себе  в  каюту  Стронского  и
они  часами  там  о  чем-то  говорили.  Впрочем,  с  той  же  зави¬
стью  он  смотрел,  как  просто  и  весело  говорит  с  матросами
младший  инженер-механик  Луковский,  о  котором  Бржевский
с  презрительной  улыбочкой  говорил  «наш  большевик»,  но  ни
Бржевский,  ни  веселый  Луковский  с  ним  всерьез  не  говорили
и  не  шептались.  В  этом  мирке,  прочно  сложившемся  еще  до
его  прибытия  и  теперь  разваливающемся,  он  был  совершенно
один,  поэтому  он  и  хватался  с  отчаянием  за  «традиции»,  как
за  падающие  стены,  чтобы  хотя  и  упасть  в  бездну,  но  упасть
не  одному.
 И  если  бы  нашелся  человек,  который  показал  бы  Шалави-
ну  какой-нибудь  определенный  и  ясный  путь,  —  все  равно  ка¬
кой,  —  он  ринулся  бы  за  ним  очертя  голову,  безразлично  ку¬
да  —  на  белогвардейские  корабли  в  Мурманск  или  в  экспеди¬
ционный  матросский  отряд  на  Волгу,  только  чтобы  уйти  от
этой  неясности,  от  полной  неизвестности,  что  же  делать  с  са¬
мим  собой  —  вот  с  этим  веселым,  молодым,  сильным  Юроч¬
кой  Шалавиным,  желающим  жить,  а  не  недоумевать.  Но  офи¬
церы  отмалчивались,  прикрываясь  анекдотами  и  шуточками,
как  броней,  а  идти  к  Луковскому  и  с  ним  вместе  —  к  матро¬
сам  Шалавин  не  мог:  улыбочка  Бржевского  была  страшнее
всего,  ибо  она  означала  приговор.  И  хотя  Юрий  отлично  по¬
нимал,  что  Бржевский  всего-навсего  сухой  и  неумный  старею¬
щий  фат,  но  что-то  в  осанке  его,  в  ровном  ироническом  тоне,
в  небрежном  презрении  ко  всему,  что  творится  вокруг,  в  кра¬
сивом  и,  как  казалось  Юрию,  измученном  лице  невольно
влекло  к  себе  и  заставляло  сочинять  из  Бржевского  романти¬
ческую  фигуру  последнего  хранителя  офицерской  чести.
И  в  разговорах  с  ним  Юрий  всегда  старался  держаться  тако¬
27

го  же  иронического  и  спокойного  тона.  Так  и  сейчас,  встретив¬
шись  с  ним  в  коридоре,  Шалавин  спросил:
 — 	Не  из  комитета,  Мстислав  Казимирович?  Старшой  там
не  митингует  с  матросиками?
 — 	В  комитет  не  ходок,  и  вам,  мичманец,  не  советую,  —
ответил  Бржевский  так,  что  Юрий  вспыхнул.  —  А  вы  на  бере-
жишко?  Валитесь,  юноша,  самостийно,  корабль  без  вас  не
утонет.
 Оба  они  прекрасно  знали,  что  никакого  комитета  нет  уже
больше  полугода,  но  сказать  «бюро  коллектива»  для  Шалавина
означало  —  не  выдержать  небрежного  тона  «бывшего  офице¬
ра»,  знающего  только  свои  компасы  и  не  интересующегося  ни¬
какой  политикой,  а  для  Бржевского  —  признать,  что  для  него
есть  какая-то  разница  между  комитетом  и  бюро  коллектива:
не  все  ли  равно,  как  называется  сборище  матросов,  захватив¬
ших  власть  на  корабле?
 И  оба  они,  пересмеиваясь,  с  некоторой,  впрочем,  натянуто¬
стью,  прошли  мимо  дверей  кондукторской  кают-компании,  где
до  появления  на  флоте  комиссаров  помещался  судовой  коми¬
тет,  а  теперь  бюро  коллектива,  деятельность  которого  каж¬
дый  из  них  представлял  себе  по-разному.
 Бржевский  ненавидел  эту  дверь  как  очаг  неизлечимой  бо¬
лезни,  охватившей  страну  и  флот,  и  каждый  раз,  проходя  ми¬
мо  этой  двери,  чувствовал  противный  заячий  страх,  не  пре¬
кращающийся  два  с  лишним  года,  —  страх,  который  нельзя
было  прикрыть  ни  иронией,  ни  остротами.  Шалавину  же  бю¬
ро  коллектива  представлялось  чем-то  вроде  кабинета  инспек¬
тора  классов  в  училище,  куда  вызывали  нерадивых,  чтобы
читать  нудные  нравоучения  или  прямо  раздолбать  по  первое
число  и  отправить  в  карцер.  Самому  ему  здесь  бывать  еще  не
приходилось,  но  выражение  лица,  с  которым  выходили  отсюда
или  от  комиссара  бывшие  офицеры,  вполне  подтверждало  эту
смутную  догадку.  Поэтому  и  теперь  он  с  некоторой  опаской
проскочил  мимо  этой  двери,  как  бы  ожидая,  что  оттуда  выгля¬
нет  суровое  матросское  лицо  и  грозно  спросит:  «А  ну-ка,  воен-
мор  Шалавин,  предъявите  шлюпочный  компас  номер  ноль  три¬
дцать  четыре!»  —  и  тогда  придется  сознаться,  что  компас  этот
однажды  под  веселую  руку  он  побеспокоил,  и  разведенный
спирт,  в  котором  плавает  картушка,  употребил  для  цели,
штурманскому  делу  чуждой:  роспил  вместе  со  вторым  артил¬
леристом  под  блины...  В  сотый  раз  Шалавин  поклялся  себе,
что  в  ближайшую  же  поездку  в  Петроград  он  купит  там  ста¬
кан  спирту,  чтобы  долить  им  хранящуюся  сейчас  в  компасе
обыкновенную  воду,  —  и,  внезапно  покинув  Бржевского,  юрк-
28

пул  в  первый  попавшийся  люк,  чтобы  выскочить  на  палубу.
 В  бюро  коллектива  было  сейчас  полно  народу,  но  никто  не
собирался  допытываться,  что  случилось  с  компасом  №  034,  как
опасался  того  Шалавин,  и  никто  не  ставил  на  повестку  дня  во¬
проса,  как  почувствительнее  унизить  старшего  механика,  как
думал  это  Бржевский.  Здесь  решались  дела  важнее  и  значи¬
тельнее:  корабль  оставался  без  угля.
 В  тот  самый  послеобеденный  час,  когда  в  кают-компании
бывшие  офицеры  деятельно  стучали  вилками,  сбивая  гоголь-
моголь,  матросы  собрались  в  бюро  коллектива,  чтобы  подумать
о  том,  о  чем  должны  были  думать  бывшие  офицеры:  как  и  где
найти  угля,  чтобы  тренироваться  в  управлении  орудиями,  что¬
бы  проветривать  вентиляцией  погреба  с  боезапасом,  чтобы  дер¬
жать  корабль  в  боевой  готовности  и,  если  уж  нельзя  ходить
по  морю,  то  хоть  стрелять  из  гавани.  И  хотя  уголь  прямо  ка¬
сался  Бржевского,  но  думал  об  этом  не  он  —  старший  инже¬
нер-механик,  и  не  Шалавин,  который  так  жаждал  боевых
походов  на  первом  своем  боевом  корабле,  и  не  артиллерист
Стронский,  занятый  сейчас  вовсе  не  мыслью  о  вентиляции
погребов,  а  о  том,  как  бы  скрыть  от  комиссара  опоздание  ко¬
мендора  Попова,  который,  подлец,  надул  и  просрочил  уже  семь
суток  отпуска,  а  не  пять,  как  «за  соответствующее  вознаграж¬
дение»  договаривался  со  Стронским.  И  все  те  образованные  и
обученные  командовать  люди,  которые  по-своему  искренне  бы¬
ли  убеждены,  что  флот  гибнет  и  все  разваливается,  так  и  не
зашли  в  коллектив  помочь  матросам  в  деле,  касающемся  ко¬
рабля  и  всего  флота:  одни  из  прямой  ненависти,  другие  —  из
злорадства,  третьи  —  из  ложного  самолюбия,  боясь,  что  их  хо¬
лодно  спросят:  «А  что  вам  здесь  нужно?»,  четвертые  —  из  глу¬
бокого  и  усталого  безразличия  ко  всему,  пятые  —  потому  что
предполагали,  что  в  коллективе  только  выдумывают  лозунги,
спорят  о  революции  в  Мексике  и  устанавливают  очередность
отпусков  для  команды.  Из  тридцати  шести  бывших  офицеров
линкора  в  кондукторской  кают-компании  было  сейчас  только
двое:  тот,  кого  Бржевский  презрительно  называл  «наш  больше-
вичок»,  —  механик  Луковский,  и  командир  линкора,  скромный
и  молчаливый  человек,  бывший  старший  лейтенант.
 Перед  обедом  он  был  в  штабе  флота,  где  ему  сказали,  что
уголь,  шедший  в  адрес  Кронштадта,  был  оставлен  в  Петрограде
по  распоряжению  Москвы  для  Путиловского  завода,  получив¬
шего  срочный  заказ  для  нужд  фронта  (которого  —  он  так  и  не
разобрался).  Флоту  же  предлагалось  пока  обходиться  собствен¬
ными  ресурсами,  что  означало  просто  стоянку  в  гавани.  Ему
предложили  прекратить  пары,  включить  корабль  в  городскую
29

электросеть  и  подумать,  нельзя  ли  варить  обед  на  стенке
в  походных  кухнях  на  дровах.  Командир  пытался  сказать,  что
в  городской  сети  ток  переменный  и  что  тогда  придется  отка¬
заться  от  вентиляции  погребов  с  боезапасом  и  от  артиллерий¬
ских  учений,  и  попросил  разрешения  держать  под  парами
хоть  один  котел  для  своей  динамо.  Но  начальник  оперативной
части  замахал  руками  и  сказал,  что  уголь  нужен  и  для  фор¬
тов,  и  для  водокачки,  и  для  завода,  что  все  кронштадтское
топливо  подсчитано  штабом  до  фунта  угля  и  до  ведра  нефти
и  что  тратить  его  будут  только  для  неотложных  операций  ми¬
ноносцев.  Потом  он  спросил,  не  собирается  ли  командир
к  семье,  и  любезно  предложил  пойти  вместе  с  ним  на  штабном
катере  прямо  в  Петроград,  потому  что  на  пароходе  по  случаю
воскресенья  будет,  наверное,  ужасная  теснота.  Впрочем,  в  че¬
тыре  часа,  если  этот  собачий  ветер  не  разведет  сильной  волны,
пойдет  на  другом  катере  начальник  штаба,  который,  конечно,
не  откажет  прихватить  с  собой  командира  линкора.
 Командир  хотел  было  с  горечью  сказать,  что  если  б  поднять
на  стенку  все  восемь  штабных  катеров  и  прекратить  это  рос¬
кошное  катанье  штаба,  то  линкору  вполне  хватило  бы  на  один
котел  этого  угля,  но  по  привычке  своей  к  скромности  промол¬
чал  и  пошел  на  корабль.  Зато  здесь,  увидев  у  трапа  катер  но¬
мер  два,  он  сейчас  же  приказал  прекратить  на  нем  пары,  чем
вызвал  крайнее  неудовольствие  пяти-шести  принаряженных
но-городскому  матросов,  дожидавшихся  у  трапа  помощника
командира,  который  собирался  на  этом  катере  прямо  в  Ора¬
ниенбаум.  Один  из  них,  гладкий  и  бойкий  парень  с  выпущен¬
ным  из-под  фуражки  чубом,  ловко  припомаженным  ко  лбу,
догнал  командира.
 — 	Товарищ  командир,  куда  ж  с  такими  вещами?  —  сказал
он,  показывая  на  два  чемодана.  —  На  Усть-Рогатке  долмат  за¬
стопорит,  ему  пропуск  подавай,  а  пока  комиссара  найдешь,  по¬
ка  что,  так  и  пароход  уйдет...
 Командир  посмотрел  на  чемоданы.  Они  были  большие  и,  ви¬
димо,  тяжелые.  Но  уголь,  уголь?..
 Чубатый,  заметив  его  колебание,  тотчас  заскулил:
 — 	Думал  жене  отрядный  сахар  свезти  да  робу  постирать,
уж,  видно,  оставить  придется.  До  Петровской  бы,  товарищ
командир,  тогда  хоть  пропуска  не  надо!..
 — 	До  Петровской  пристани  можно,  и  сейчас  же  катер  на-
вад,  —  морщась,  сказал  командир,  и  чубатый  пошел  к  трапу.
 — 	На  своем  на  корабле  да  катером  стесняться,  эх,  команди¬
ры  господа  бога  малахольные...  —  заворчал  он  по  дороге,  и
командир  это  услышал  и  хотел  было  его  вернуть,  чтобы  объ-
80

гснить,  что  угля  нет,  что  его  надо  беречь  всеми  мерами.  Но,
представив  себе,  что  таких,  как  чубатый,  на  корабле  около
тысячи  и  каждому  объяснять  невозможно,  он  прошел  прямо
к  комиссару,  чтобы  попросить  его  собрать  бюро  коллектива
для  важного  сообщения.  Комиссара  он  застал  за  необычным
занятием:  тот  укладывал  в  чемоданчик  яйца,  очевидно,  тоже
собираясь  к  семье.  И  командир,  глядя,  как  осторожно  и  бе¬
режно  заворачивают  его  огромные  толстые  пальцы  каждое
яйцо  в  обрывок  газеты,  вдруг  с  облегчением  почувствовал,  что
уголь  обязательно  будет.  Ведь  сумели  же  матросы  в  голодной
стране  найти  сахар  и  эти  яйца?  Так  же  сумеют  найти  и  уголь..,
И  уголь  точно  нашелся.  На  бюро  коллектива  из  чьей-то
горькой  шутки,  что  линкору  придется  теперь  ходить  на  дро¬
вах,  сама  собой  возникла  верная  догадка:  перевести  на  дрова
не  линкор,  а  береговые  кочегарки,  а  их  уголь  отдать  кораблям.
Механик  Луковский  взялся  поговорить  об  этом  в  штабе  и  до¬
биться  переделки  под  дрова  колосников  в  береговых  кочегар¬
ках,  а  комиссар,  отложив  поездку  домой,  стал  собираться  вме¬
сте  с  ним  к  комиссару  штаба.
 Все  это  осталось  неизвестным  Шалавину,  и,  поспешив  по¬
скорее  смыться  от  страшной  двери,  он  вывел  из  кормовой  руб¬
ки  велосипед  и  сошел  по  трапу.
 Штормовой  ветер  ударил  его  в  бок  сразу  же,  как  он  вы¬
лезал  из-за  железного  сарая  у  стенки.  Юрий  вильнул  рулем
и  выругался:  прогулка  превращалась  в  труд.  Ветер  дул  с  се¬
вера:  не  меньше  как  на  семь  баллов,  —  флаги  на  кормовых
флагштоках  стояли  как  картонные  и,  трепеща,  трещали  не¬
прерывным  тревожным  треском.  Дым  дежурного  миноносца
у  ворот  стлался  почти  по  воде.  Пыль  летела  горизонтально.
 У  ворот  Усть-Рогатки  долмат  —  портовый  сторож,  дрему¬
чий  старец  в  черной  шинели,  похожей  на  рясу,  —  остановил
Шалавина.
 — 	Пропуск,  —  сказал  он  сурово.
 Юрий,  перекосившись  на  седле,  уперся  ногой  в  камень.
 — 	Не  узнал,  дед?  Два  велосипеда  на  всю  гавань,  пора  бы
знать.
 Старик  равнодушно  поправил  на  ремне  берданку.
 — 	Не  ласапет.  Ласапет  нас  не  касаемо.  На  вещи  пропуск.
 Юрий  оглядел  себя  —  какие  вещи?  —  и  улыбнулся:  на  руле
висел  портфель.  Сказав  «пустой  же»,  он  открыл  его.  Старик
деловито  заглянул  внутрь.
 — 	Пропуск  надо.  Там  стружки  какие-то.  Казенные  стружки?
Шалавин  полушутя,  полусердито  объяснил,  что  стружек
 этих  у  железного  сарая,  где  работают  плотники,  хоть  зава-
 31

лись,  что  хотя  они  и  казенные,  но  бросовые  и  что  взял
он  их,  чтобы  не  побить  в  портфеле  яйца,  за  которыми  едет.
Переругивались  минут  пять,  пока  у  Шалавина  не  лопнуло
терпение.  Внезапно  для  старика  он  снял  с  камня  ногу,  ветер
тотчас  подхватил  его  в  спину,  и  крики  старика  мгновенно  за¬
глушились  шумящими  деревьями  Петровского  парка.  Кажется,
старик  засвистел  вслед,  ну  и  черт  с  ним,  не  стрелять  же  ста¬
нет,  дол  мат!..
 Усмехнувшись,  Юрий  привычно  свернул  на  самую  середи¬
ну  улицы,  так  как  возле  панелей  то  и  дело  сверкали  битые
окойные  стекла  —  следы  недавних  разрывов  бомб.  Ветер  дул
здесь  еще  сильней,  машина,  гонимая  им,  катилась  сама,  как:
мотоцикл,  и  ощущение  быстрой  езды  сгладило  раздраженность,
вызванную  унизительным  разговором  со  сторожем,  —  выдумали
эти  пропуска,  как  для  воров...  Выпуклый  узор  чугунной  мо¬
стовой,  рокоча,  стлался  под  шины,  широкая  и  безлюдная  ули¬
ца  мчалась  навстречу.  Могучие,  как  форты,  стены  артиллерий¬
ских  мастерских  мертво  и  безмолвно  смотрели  на  Юрия  пу¬
стыми  глазницами  выбитых  стекол.  Козы,  щипавшие  порос¬
шую  на  мостовой  траву,  шарахались  в  стороны.  Мелькнуло
зеркало  канала,  равнодушного  к  ветру  за  гранитной  защитой
своих  стенок,  крутой  мостик  заставил  велосипед  взмыть
вверх  «—  и  тут  Юрий  едва  поспел  затормозить  и  объехать  глу¬
бокую  и  широкую  яму  в  мостовой.  Новость!  Очевидно,  вче¬
рашний  налет...
 Бомбы  вошли  в  быт  Кронштадта  естественно  и  просто,  как
разновидность  дождя  или  снега:  второй  месяц  почти  ежеднев¬
но  они  падали  с  неба  на  город.  Их  плотный  и  глухой  взрыв
предварялся  пронзительными  воплями  горнов,  игравших  на  ко¬
раблях  воздушную  тревогу,  и  потом  —  резким  и  беспорядоч¬
ным  стуком  аэропушек.  Небо  покрывалось  легкими  розоваты¬
ми  пушками  шрапнели,  и  где-то  возле  них  мальчишки,  вы¬
бегавшие  из  домов  на  призыв  горнов,  находили  один  или  два
аэроплана:  сверкая,  они  плыли  в  высоту  со  странной  медли¬
тельностью,  заставлявшей  замирать  сердце.  Задрав  головы  и
расставив  босые  ноги,  мальчишки  встречали  их  звонким  и
радостным  гвалтом.  Наконец  тот  из  них,  кто  потом  гордился
целую  неделю,  кричал:  «Бросил,  бросил!»  Блистающая  быстрая
слеза  скатывалась  с  желтых  крыльев,  спадая  дугой  на  город,
и  сразу  пропадала  из  виду.  Потом  доносился  пронзительный
короткий  свист  (будто  воздух  рассекли  цирковым  бичом),  и
откуда-то  долетал  приятный,  бодрый  и  плотный  звук  взрыва.
Ребята,  вертя  головами,  искали  черно-желтый  клуб  дыма,
встающий  за  крышами  домов,  чтобы,  найдя  его,  вперегонки
 32

мчаться  к  месту  падения  бомбы.  Азарт  этот  не  мог  быть  пре¬
кращен  ничем,  даже  гибелью  двух  девочек  и  трех  женщин,
убитых  в  Летнем  саду  во  время  гулянья  с  музыкой  в  прошлое
воскресенье.  Впрочем,  жертвы  были  редкостью:  бомбы  падали,
как  правило,  в  пустопорожнее  место  —  в  воду  гавани,  посреди
улиц,  в  заводские  пустыри.
 Однако  при  каждом  новом  налете  Шалавин  испытывал  все
более  неприятное  ощущение.  Это  было  чем-то  вроде  лотереи:
чем  больше  билетиков  вынуто,  тем  больше  шансов  вытащить
из  остатков  тот,  что  с  крестиком.  И  каждый  промах  по  лин¬
кору  не  радовал,  а  тревожил.  Казалось,  что  в  следующий  на¬
лет  вся  порция  попаданий,  отпущенная  теорией  вероятностей,
обязательно  ляжет  на  палубу,  —  когда-нибудь  должны  же  по¬
пасть?..  Игра  эта  начала  уже  утомлять,  и  поэтому  сегодняшний
ветер,  гарантирующий  невозможность  налета,  казался  кстати.
 Но  на  повороте  этот  ветер  со  всей  силой  обрушился  прямо
в  грудь.  Пригнувшись  к  рулю,  работая  ногами  до  сердцебиения,
Шалавин  с  трудом  выгребал  против  него.  Пыль  летела  ему
навстречу,  слепя  и  забивая  рот.  Чертовы  яйца!..
 Самым  обидным  оказалось  то,  что,  когда  Юрий,  взмокший
и  задыхающийся,  довез  наконец  себя  до  Петроградских  во¬
рот,  яиц  там  не  оказалось.  Старухи,  правда,  сидели,  но  одна
торговала  лепешками  из  жмыхов,  другая  —  яблоками,  мелки¬
ми  и  твердыми,  как  репа,  а  рябая,  повесив  на  локоть  пустую
корзинку,  собиралась  уже  уходить.
 Прокляв  все  —  и  старух,  и  Стронского,  и  ветер,  —  Юрий
присел  отдохнуть  и  тут  же  выругался  вновь:  портсигар  был
пуст.  Он  поднял  голову,  присматриваясь,  у  кого  из  проходя¬
щих  на  пристань  можно  было  бы  попросить  папиросу.
 На  пристань  шли  главным  образом  матросы.  Их  небрежно
накинутые  на  плечо  бушлаты,  тщательно  заглаженные  брюки
с  преувеличенным  клешем,  почти  скрывающим  на  диво  начи¬
щенные  ботинки,  непринужденность  жестов,  белые  зубы  и
громкий  разговор  действовали  на  Юрия  угнетающе.  Он  сидел
на  скамье  в  возможно  независимой  позе,  вертя  в  пальцах  бес¬
полезный  спичечный  коробок,  но  против  воли  прислушивался
к  их  шуткам,  все  время  ожидая  чего-то,  что  вот-вот  должно
произойти.
 Что  именно  могло  случиться  —  он  сам  не  знал.  Но  такое
ощущение  настороженности  никогда  не  покидало  его  при
встрече  с  матросами.  Это  властное  и  сильное  племя,  решитель¬
ное  в  поступках  и  счастливо  уверенное  в  себе,  делилось  им
отчетливо  на  две  неравные  части:  «свои»  и  «чужие».  «Своими»
была  команда  линкора,  «чужими»  —  все  остальные.  Но  и  среди
 3  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III
33

«своих»  он  также  отчетливо  различал  два  подкласса.  Те,  кого
он  знал  по  фамилии,  —  матросы  его  роты,  сигнальщики,  руле¬
вые  —  были  совсем  нестрашными,  обыкновенными  людьми,  от
которых  он  не  ожидал  никаких  внезапностей  и  с  которыми
можно  было  разговаривать,  шутить  и  даже  на  них  сердиться.
Прочие  «свои»  были  менее  ручными,  но  все  же  не  вызывали
в  нем  того  страха,  который  органически  связывался  с  «чу¬
жими».  Страх  этот  кидал  его  в  две  крайности:  или  в  заиски¬
вающую  фамильярность,  когда  он  попадал  в  их  среду  один,
или  в  презрительно-насмешливую  холодность,  когда  он  бы¬
вал  среди  них  в  компании  офицеров.  Великое  это  чувство  —
локоть  соседа!  Вот  и  сейчас,  если  б  он  сидел  здесь  рядом
с  Бржевским  или  с  тем  же  Стронским,  разве  он  ежился  бы
так,  ожидая  грубой  шутки  по  своему  адресу,  оскорбления,  на¬
конец,  просто  насилия?  Вероятно,  они  острили  бы  наперебой,
рассматривая  принаряженных  матросов,  собравшихся  к  своим
питерским  дамам,  вроде  вот  этого,  с  чубом,  выпущенным
из-под  бескозырки...
 Шалавин  вздрогнул.  Чубатый,  точно  угадав  его  мысли,  вдруг
всмотрелся  в  него  и,  сказав  что-то,  на  что  громко  засмеялись
шедшие  с  ним  матросы,  отделился  от  них  и  пошел  прямо  на
него.  Юрий  внутренне  весь  сжался,  сердце  его  заколотилось,
а  губы  непроизвольно  улыбнулись  навстречу  улыбке  чубатого
матроса.  Тот  подходил  вразвалку,  размахивая  двумя  чемода¬
нами  и  оглядываясь  порой  на  поджидавших  его  матросов...
Вот  оно,  вот  оно,  сейчас...  Шалавину  захотелось  прикрыть  гла¬
за  и  сползти  под  скамейку.
 — 	Огоньку  одолжите,  товарищ  штурман,  —  сказал,  подой¬
дя,  матрос,  и  Юрий  с  облегчением  узнал  в  нем  «своего»,  но
никак  не  мог  вспомнить  ни  его  специальности,  ни  фамилии.
Кажется,  раз  стоял  с  ним  ночную  вахту...
 — 	Пожалуйста,  товарищ,  —  протянул  он  коробок  с  излиш¬
ней  торопливостью,  которую  тут  же  брезгливо  отметил  внутри
себя,  и,  не  узнавая  своего  голоса,  продолжил  с  ненужно-ци¬
ничной  бранью:  —  Дайте  и  мне  папироску,  забыл,  чтоб  им...
 Чубатый  поставил  чемодан  на  траву,  раскрыл  коробку  «Зе¬
фира  №  400»,  закурил  сам  и,  ловко  укрывая  от  ветра  огонь
ладонями,  поднес  к  Юрию  спичку.  На  коротких  пальцах  матроса
сверкали  два  золотых  перстня,  на  безымянном  —  с  большим
рубином,  на  мизинце  —  длинная  маркиза,  едва  налезшая  на
второй  сустав.
 —  В  Питер?  —  спросил  Юрий,  опять  против  воли  закончив
вопрос  циничным  предположением.
 — 	Погулять  охота,  —  сказал  чубатый  матрос  весело.  —
34

А  как  вы  на  корабль  доберетесь,  ишь  дует  как?  Мы  с  ре¬
бятами  и  то  смеялись:  кто  кого  везет  —  вы  машину  или
она  вас?
 Он  поблагодарил  за  огонь  и  быстро  пошел  вдогонку  за  мат¬
росами.  Юрий  смотрел  ему  вслед  с  неопределенным  чувством
гадливости,  не  понимая,  откуда  оно:  от  собственной  ли  его
унизительной  торопливости  со  спичками  и  подлаживающейся
брани  или  от  матроса  с  его  чубом,  уверенностью  и  кольцами.
Вдруг  он  понял  —  ис  омерзением  швырнул  недокуренную
папиросу.  Кольца!..  Конечно,  гадливость  была  вызвана  ими.
Кольца!  Бржевский  говорил,  что  на  одном  из  фронтов  на  днях
расстреливали  заложников-офицеров  и  что  для  этого  собирали
с  кораблей  охотниками  матросов,  будто  бы  и  с  линкора  кто-то
пошел.  Неужели  чубатый  был  там?..  Расстреливал?..  Потом
снял  кольца  и  носит,  сволочь!
 Юрий  яростно  кинул  спичечный  коробок  в  портфель,  вско¬
чил  на  велосипед  и  завертел  ногами,  борясь  с  ветром,  чтобы
как  можно  скорее  оставить  место  этой  страшной  встречи,  —  и
чубатый  преследовал  его  еще  квартала  три,  жестоко  улыбаясь
и  играя  кольцами,  теми  кольцами...  И  он  еще  на  прощанье
пожал  ему  эту  руку!..
 То,  что  одно  из  колец  было  явно  дамское,  а  второе  отдавало
такой  купеческой  безвкусицей,  что  и  Бржевский  не  смог  бы
подтвердить  им  свое  мрачное  сообщение,  никак  не  могло
рассеять  кошмарной  грезы,  гнавшей  Юрия  от  пристани.  «Мат¬
росы,  расстреливая,  снимают  перстни»  —  такова  была  леген¬
да,  хотя  колец  никто  из  бывших  офицеров  давно  не  носил  по
той  простой  причине,  что  за  два  с  лишним  года  революции
все,  кто  имел  «перстни»,  или  смылись  с  ними  за  границу,  или
просто  перегнали  их  на  муку  и  мясо.  Но  легенда  жила,  ужа¬
сала  и  гнала  Юрия  от  пристани  в  другой  конец  города.
 Когда  ветер  и  физическое  усилие  успокоили  его,  он  сообра¬
зил,  что  заехал  к  Северным  казармам.  Отсюда  в  гавань  можно
было  попасть  или  через  город,  или  вдоль  крепостной  стены.
Второй  путь  показался  ему  выгоднее:  под  стеной  не  так  будет
дуть  ветер,  а  там  —  на  фордевинд,  по  ветру...
 Он  повернул  на  Северный  бульвар.
 Необыкновенное  движение  на  нем  поразило  его.  Из  казарм
выскакивали  солдаты  —  кто  без  винтовки,  кто,  наоборот,  во¬
оруженный  до  зубов.  Слева  из  переулка  вышел  быстрым  ша¬
гом  матросский  отряд  и,  повернув  вдоль  бульвара,  пустился
дробным  и  беспорядочным  бегом.  Кто-то  кричал.  Выла  где-то
сирена.
 8*
 35

Юрий  доверчиво  поднял  голову:  неужели  налет,  в  такой
ветер?  Но  небо  бежало  в  быстрых  белых  облаках,  и  ни  одного
розового  шрапнельного  пушка  на  нем  не  было.  Вдруг  огром¬
ная  черная  лошадиная  голова  дыхнула  ему  в  щеку,  звон  и
грохот  пожарного  обоза  откинул  его  к  панели.  Пожар?..
 — 	Где  горит?  —  спросил  он,  подбавляя  хода  и  нагоняя  сол¬
дата,  бежавшего  вдоль  панели.
 — 	Таможня,  —  крикнул  тот  на  бегу.  —  Подвези,  эй!  На  ось
стану!
 Но  Шалавин,  не  слушая,  нажал  на  педали,  заражаясь  об¬
щим  стремлением  людей.  У  конца  бульвара  в  шум  бегущих
толп,  в  грохот  солдатских  сапог  по  камням  и  в  свист  ветра
врезался  новый  странный  шум.  Это  был  вой  и  треск  огром¬
ного  костра.  Юрий,  задыхаясь,  свернул  за  угол  и  соскочил
с  велосипеда.
 Грязно-желтый  воющий  смерч  стоял  над  Купеческой  га¬
ванью.  Он  вздымался  выше  корабельных  мачт,  огромный,  ко¬
леблющийся,  пригибаемый  к  воде  порывами  ветра.  Искры  иг¬
рали  в  нем,  вздымаясь  и  падая.  Длинные  языки  пламени  скре¬
щивались  в  дыму  как  шпаги.  Неравномерный  жар  —  от  теп¬
лого  до  обжигающего  лицо  —  обдавал  Юрия  даже  здесь.
По  стенке  гавани  метались  люди,  крича,  ругаясь,  хватаясь  за
бревна,  за  тросы,  за  руки  соседей,  помогая  и  мешая  друг  дру¬
гу,  не  слыша  своего  голоса  в  реве  и  треске  пламени.
 Здесь  было  чему  гореть.
 Десятками  лет  накопленное  богатство  Кронштадта  —  доски,
рангоутные  деревья,  бревна,  дрова,  строительный  лес,  горбы¬
ли,  фанера,  длинные  сосны,  дранка,  чудовищной  толщины  ду¬
бы,  —  все  хозяйство  лесопильного  завода,  порта  и  города  ле¬
жало  здесь  на  искусственном  островке  в  Купеческой  гавани,
соединенном  с  городом  узким  мостом.  Лес  лежал  тут  в  огром¬
ном  количестве,  аккуратно  сложенный  в  гигантские  штабеля,
похожие  на  дома  без  окон  и  дверей.  Это  была  Лесная  биржа
Кронштадта.
 Высушенные  многолетней  сменой  солнца  и  мороза,  звонкие
на  удар,  сухие,  как  порох,  и,  как  порох,  жадные  на  огонь  дос¬
ки  и  бревна  эти  горели  все  сразу.  Нельзя  было  понять,  откуда
начался  пожар.  Не  горели  только  каменная  кладка  островка
и  окружающая  его  вода.  Все  остальное  пылало  свободно  и  мо¬
гуче,  воя,  взвихриваясь,  раскачиваясь  дымным  смерчем,  вы¬
брасывая  гибкие  пламенные  руки,  чтобы  ухватить  ими  дома
на  берегу,  мачты  лайб,  самую  воду,  которая  вскипала  от  го¬
ловней,  летавших  по  воздуху,  как  длиннотелые  огненные  пти¬
36

цы.  Крыша  таможни  уже  занялась  от  их  жгучих  клевков,  тон¬
кие  струи  воды  били  в  нее  снизу,  и  черные  фигуры  пожарных
мелькали  на  карнизе.  Двухмачтовая  лужская  лайба,  которую
на  шесгах  проводили  вдоль  стенки,  вдруг  заволоклась  качнув¬
шимся  к  ней  смерчем,  и,  когда  он  опять  взвился  к  небу,  Юрий
увидел,  что  лайба  уже  пылает  и  люди  прыгают  с  нее  в  воду.
Портовый  пожарный  катер  тремя  струями  шлангов  поливал
стоявшую  дальше  баржу,  покорно  ожидавшую  огненных  объ¬
ятий.  На  стенке  матросы  оттаскивали  какие-то  ящики  —  ту¬
шить  было  бесполезно,  оставалось  только  спасать  то,  что  еще
не  пылало.
 С  высокой  насыпи  уличной  набережной,  где  остановился
Шалавин,  можно  было  охватить  взглядом  всю  эту  страшную
картину.  И  вдруг  он  заметил,  что  железная  баржа,  которую
поливал  буксир,  была  полна  снарядами.  Тупорылые,  блестя¬
щие,  они  лежали  в  неглубоком  ее  трюме,  а  на  палубе,  на  ба¬
ке,  стояли  деревянные  ящики  —  вероятно,  с  сорокасемимил¬
лиметровыми  зенитными  снарядами.  У  Юрия  захватило  дух.
Он  мгновенно  представил  себе,  что  будет,  когда  снаряды  на¬
калятся  или  огонь  охватит  ящики  и  когда  все  это  ахнет  у  са¬
мой  стенки,  засыпая  огромную  толпу  осколками.  Бросив
на  насыпи  велосипед,  он  спрыгнул  с  откоса  и  побежал
к  воде.  Но  там  уже  стояла  цель  матросов,  останавливая  сбегав¬
шихся.
 — 	Давай,  давай  назад!  —  кричал  усатый  матрос  с  ленточ¬
кой  на  фуражке  «Гавриил»,  отпихивая  лезших  на  цепь  лю¬
дей,  и  больно  толкнул  Юрия  в  грудь.  —  Ну,  куда,  куда?
И  так  толкучка!..
 Другой,  тоже  с  «Гавриила»,  высокий  и  плотный,  видцмо
взявшийся  командовать,  кричал  охрипшим  голосом,  поворачи¬
вая  подбегавших  за  плечи:
 — 	На  крыши!  Головни  скидывай!  Вались,  вались  на  крышу!
 — 	Куда,  к  черту,  крыши,  снаряды  рванет,  не  видишь?  —
в  азарте  повернулся  к  нему  Шалавин,  отталкивая  усатого.  —
Отвести  баржу  надо,  а  не  поливать!..
 Высокий  обернулся  на  воду  и,  вдруг  сказав:  «Дело!»,  ухва¬
тил  за  рукав  трех  матросов  из  цепи.
 — 	Пошли  на  буксир,  живо!  Антипов,  гони  тут  всех  к  чер¬
товой  матери  на  крыши,  чего  глазеют?  —  крикнул  он  на  бегу
усатому,  и  тот  с  новой  яростью  уперся  в  грудь  Шалавина.
 — 	Да  меня-то  пустите,  ведь  я  же  приказал  о  барже!  —
взмолился  Юрий  в  отчаянии,  но  усатый,  не  слушая,  заладил
свое:  —  Катись,  катись  на  крышу!  Комиссар  сказал,  всем  на
крыши!..
 37

Люди  отхлынули,  и  Юрий,  сталкиваясь  с  другими,  побежал
обратно  к  насыпи.  Лезть  на  крышу  ему  не  было  никакой  охо¬
ты,  да  и  обида  на  матросов,  забывших  о  нем,  кто  первый  уви¬
дел  опасность,  как-то  сразу  выключила  его  из  игры.  «Не  хо¬
тят,  ну  и  черт  с  ними!  Пусть  сами  справляются...»  —  Он  за¬
брался  на  насыпь,  с  завистью  смотря,  как  те  четверо  спрыг¬
нули  на  буксир,  как  высокий  матрос  с  «Гавриила»  о  чем-то
перебранивался  со  шкипером,  потом  тем  же  привычным  же¬
стом  взял  его  за  плечи  и  проворно  повернул  к  переговорной
трубе  в  машину.  Правильно...  Конечно,  шкипер  струсил,  и
Юрий  сделал  бы  точно  так  же  или  сам  крикнул  бы  в  машину:
«Малый  вперед!..»  Буксир  дал  ход  и,  поливая  из  шлангов,  осто¬
рожно  и  боязливо  подошел  вплотную  к  барже.  Матрос  с  «Гав¬
риила»  и  с  ним  еще  двое  выскочили  на  нее,  быстро  завернули
трос  за  кнехты.  Но  тут  высокий  смерч  огня,  поваленный  вет¬
ром,  качнувшись,  лег  на  снаряды  и  на  матросов.  Люди  на  кор¬
ме  буксира  кинули  шланги  и  побежали  на  бак,  и  вода  из
шлангов  бесполезно  забила  в  воду.  Толпа  на  берегу  ахнула  и
отшатнулась.  Юрий  весь  сжался  в  ожидании  взрыва,  но  ветер
взметнул  огненно-дымный  столб  вверх,  и  на  барже  вновь  ста¬
ли  видны  фигуры  матросов.  Теперь  они  выкидывали  за  борт
ящики  со  снарядами,  занявшиеся  огнем,  одновременно  сбра¬
сывая  в  воду  ногами  пылающие  головни,  принесенные  на  па¬
лубу  смерчем.  Люди  на  буксире,  опомнившись,  побежали  на
корму,  и  три  струи  шлангов  вновь  забили  на  палубу  баржи,  на
снаряды,  на  головни  и  матросов,  и  так,  дымя  черным  дымом,
страшная  баржа  медленно  стала  отходить  в  дальний  конец
гавани.
 Толпа  снова  заговорила,  и  Шалавин  с  новой  злобой  поду¬
мал,  что,  если  б  не  этот  усатый  дурак,  говор  шел  бы  теперь
о  нем,  о  Шалавине,  ринувшемся  в  огонь  к  снарядам.  Но,  при¬
слушавшись,  он  понял,  что  говорят  о  другом.  То,  что  он  смог
уловить  в  тревожном  и  нервном  говоре  вокруг,  вполне  совпада¬
ло  с  его  собственным  мнением:  это  был,  конечно,  поджог!  И  на¬
до  же  было  выбрать  именно  такой  ветер!
 —  Поймать  бы  субчика,  да  за  ноги  и  в  огонь,  —  сказал
кто-то  рядом  с  ним.  Юрий  обернулся.  Золотушный  солдат,
в  шинели  внакидку  и  в  зимней  продранной  шапке,  смотрел  на
пожар,  сплевывая  через  нижнюю  губу.  Лицо  его  неприятно
поразило  Юрия:  малоподвижное,  одутловатое,  с  вывороченны¬
ми  толстыми  губами,  на  которых  прилипла  подсолнечная  ше¬
луха,  оно  было  невыразительно  и  жестоко.  Маленькие  кабаньи
глазки,  глядевшие  из  щелок  под  белесыми  бровями,  были  осо¬
38

бенно  неуютны.  Он  опять  сплюнул  перед  собой  шелуху,  и  она
попала  Юрию  на  рукав  кителя.
 —  Что  вы  плюетесь,  товарищ,  осторожнее,  —  сердито  ска¬
зал  он,  брезгливо  смахивая  ногтем  шелуху.  Солдат  глянул  на
него  и  ничего  не  ответил.  Кислый  запах  шинели  шел  от  него,
и  Юрий  подвинулся  было  в  сторону,  но  дикая  сила  играющего
перед  ним  огня  остановила  его,  приковывая  внимание.  Не  ше¬
велясь,  забыв  о  солдате,  Шалавин  очарованно  глядел  в  гран¬
диозный  костер.  Черные  клубы  дыма  вздымались,  как  пена
вскипающего  молока,  срывались  ветром,  опадали,  и  тогда
вихрь  пламени,  видного  и  при  солнечном  свете,  вырывался
вверх,  и  становились  заметнее  очертания  черных  штабелей
леса.  Их  было  еще  очень  много.
 На  огненном  острове  погибал  сейчас  не  только  строительный
материал  и  дрова  для  квартир.  Там  гибли  тепловые  калории-^
миллиарды  калорий,  без  которых  одинаково  остро  будут  стра¬
дать  зимой  и  человеческие  тела,  лишенные  жиров,  и  стисну¬
тый  блокадой,  ослабленный  организм  осажденной  крепости,
в  складах  которой  уголь  уже  не  пополнялся,  а  в  цистернах
нефть  опускалась  все  ближе  ко  дну.  Колоссальные  запасы  теп¬
ловой  энергии,  консервированные  природой  в  звонкой  клет¬
чатке  сухого  дерева,  уходили  сейчас  в  нагретое  солнцем  летнее
небо,  как  уходит  в  землю  из  широкой  раны  кровь:  бесповорот¬
но  и  неудержимо.  Так  и  не  превратившись  в  разнообразные
формы  энергии,  необходимой  Кронштадту  и  флоту  для  жизни
и  отчаянной  борьбы  за  эту  жизнь,  калории  гибли  бесцельно.
Электростанция,  пароходный  завод,  водокачка,  минная  лабо¬
ратория,  бетонные  форты,  хлебопекарни,  артиллерийские  ма¬
стерские,  литейные  и  прачечные  Кронштадта  оставались  без
топлива.
 И,  может  быть,  чувствуя  это  прежде  людей,  они  так  и  кри¬
чали  сейчас  всеми  своими  гудками  и  сиренами,  сзывая  со  все¬
го  Кронштадта  людей,  умоляя  спасти  это  погибающее,  нужное
им  тепло.  Их  кочегарки  —  первые  звенья  в  сложной  цепи  пре¬
вращений  тепла  в  вещи,  в  поступки,  в  чувства,  в  победу  —
чуяли  уже  то  близкое  время,  когда,  отдав  драгоценный  уголь
и  нефть  боевым  кораблям,  сами  они  будут  сжигать  в  своих
голодных  недрах  кронштадтские  заборы,  ломаные  баржи,  му¬
сор  и  мокрый  ельник,  подобно  тому  как  на  дрейфующем  ко¬
рабле  кидают  в  топку  обшивку  кают,  столы  и  шахматные  дос¬
ки.  Они  чуяли  это  —  и  густой  рев  гудков  стоял  над  крепостью
отчаянным,  тревожным  призывом.
 И  матросы  бежали  к  пожару.  Они  вручную  отводили  от  ги¬
гантского  костра  лайбы  и  баржи,  взбирались  на  крыши,  ски¬
39

дывая  летающие  головни,  тушили  занявшуюся  таможню,  но
никому  из  них  не  приходило  в  голову,  что  здесь  для  многих
из  них  начинался  уже  страдный  путь  по  степям  Донбасса,  по
волжским  плесам,  по  сибирским  лесам.  В  этот  жаркий  от  солн¬
ца  и  пламени  день  призрак  зимы,  когда  каждая  щепка,  спо¬
собная  к  горению,  будет  расцениваться  так  же,  как  равнообъ¬
емный  кусок  хлеба,  не  мог  еще  показать  стылое  свое  и  мерт¬
вое  лицо,  и  матросы,  спасая  то,  что  можно  было  спасти,  не
знали  еще,  что  многие  из  них  скоро  отдадут  свою  жизнь  где-
нибудь  далеко,  в  Донбассе  или  в  Сибири,  в  долгих  отчаянных
боях  за  уголь  для  кронштадтских  кораблей,  которые  будут  вы¬
нуждены  делиться  его  скудными  запасами  с  береговыми  коче¬
гарками,  чье  топливо  сгорало  сейчас  на  островке  Лесной
биржи...
 Высокий  штабель  бревен,  обнажившийся  на  момент  в  кап¬
ризном  метании  дыма,  вдруг  рухнул  —  частью  в  воду,  частью
на  стенку.  Шипящий  столб  искр  взлетел  фейерверком,  и  на  тя¬
желый  удар  обвала  берег  разом  отозвался  гулом  человеческих
голосов.  Солдат  рядом  смачно  обматерился.
 — 	Ах,  здорово,  черт  его  дери!  —  восхищенно  крякнул  Юрий
и  тотчас  пожалел  об  этом.  Золотушный  солдат  повернул  к  не¬
му  голову  и  осмотрел  его  с  головы  до  ног.
 — 	Народное  достояние,  а  вы  радуетесь.  Нашли  смешки.
 — 	Да  я  и  не  радуюсь,  откуда  вы  взяли?  —  поспешно  отве¬
тил  Шалавин,  ощущая  привычную  неуютность.  —  Стою  и
смотрю.
 — 	Вижу,  что  стоите  и  смотрите.  Тителек  беленький  боитесь
запачкать?
 Солдат  вдруг  обозлил  Шалавина.
 — 	Вы-то  много  помогаете,  —  сказал  он  насмешливо.  —
Не  семечками  ли?  Понатужьтесь,  может,  весь  пожар  заплюете.
 Кругом  засмеялись.  Молодой  матрос  хлопнул  солдата  по
плечу:
 — 	Эй,  скопской,  поднатужься,  качай,  коломенская!
 Солдат  откинул  его  руку  и  обернулся  к  Шалавину.
 — 	Чего  делаю,  то  мое  дело!  —  закричал  он  вдруг,  и  малень¬
кие  глазки  его  сразу  стали  злыми.  —  Тебе  какое  дело?  Про¬
топоп  нашелся  проповеди  читать!  Я,  может,  стою  и  плачу,  а
тебе  смешки-смехунчики!
 — 	Не  его  горит,  вот  и  смешки,  —  сказал  еще  чей-то  голос.
 — 	Ему  каюту  не  дровами  топить,  чего  жалеть?  —  нараспев
поддержала  женщина  справа.
 Юрий  вспыхнул.
 — 	Понадобится,  я  в  этой  каюте  тонуть  буду,  —  сказал  он,
40

чувствуя,  что  говорит  совсем  ненужное,  —  вас  же  защищаю...
 — 	Подумаешь,  защитник  нашелся,  —  подхватила  другая
женщина  привычной  к  перебранкам  скороговоркой.  —  Ручки
в  брючки,  на  лисапете  приехал,  что  в  театр,  матросы  за  сна¬
рядами  в  огонь  полезли,  а  он  тут  баб  защищает...
 Это  было  до  того  обидно,  что  все  в  Юрии  закипело,  и  сле¬
зы  бессильной  злобы  выступили  на  глазах,  но  он  смолчал,  от¬
ругиваться  было  бесполезно.  Он  повернулся  и  молча  стал  про¬
тискиваться.
 — 	Не  пондравилось,  видно,  —  хихикнула  вслед  бойкая.  Сол¬
дат  сплюнул  перед  собой.
 — 	Дворянские  сынки,  офицера,  —  только  погончиков  не
хватает...  Возятся  с  ими  флотские,  и  чего  возятся?  У  нас  таких
еще  в  февральскую  передавили...  В  белом  тителе,  то-оже...  Рас-
командовался...  Да  я  ему  покажу  христа-бога  и  семнадцатый
годочек!  —  опять  закричал  он  и  стал,  ругаясь,  протискиваться
вслед  за  Шалавиным.
 Шалавин  торопливо  пробирался  к  оставленному  велосипеду.
Не  хватало  еще,  чтобы  его  сперли.  Тоже,  подумаешь,  полез  по¬
могать  и  бросил  машину!  Вот  и  помог,  нарвался  на  оскорбле¬
ния...  «Ручки  в  брючки!»  —  вот  же  вредная  дура!  И  этот  де¬
магог,  кабаньи  глазки...  Хорошо  еще,  что  так  кончилось,  мог¬
ли  и  избить  за  милую  душу...  И  черта  его  понесло  в  эту  толпу,
надо  скорее  на  корабль,  к  «своим»...  Толпа!  Страшная  вещь  —
такое  сборище,  да  еще  на  пожаре...
 Велосипед  лежал  там,  где  он  его  оставил.  Правда,  двое
мальчишек,  предпочтя  далекому  зрелищу  близкое,  сидели  уже
около  него  на  корточках:  один  звонил  в  звонок,  другой  крутил
колесо,  наслаждаясь  быстрым  мельканием  спиц.  Юрий  сердито
их  отогнал  и  рывком  поднял  велосипед.  Портфель,  висевший
на  руле,  сорвался  и  упал,  раскрывшись.  Шалавин  неловко  по¬
добрал  его,  придерживая  велосипед.  Стружки  и  спички  посы¬
пались  на  землю.  Торопясь,  он  сунул  спички  в  карман  и,  раз¬
гибаясь,  вдруг  увидел  в  десяти  шагах  от  себя  знакомые  ка¬
баньи  глазки.  Они  глядели  на  него  с  такой  торжествующей
злобой,  солдат  так  поспешно  бежал  к  нему,  что  Юрий,  охва¬
ченный  непонятным  ужасом,  весь  похолодел  и,  вскочив  на  ве¬
лосипед,  безотчетно  ринулся  вперед.  Ветер  опять  помог  ему,  но
сразу  же  он  услышал  позади  отчаянный  и  долгий  крик:
 — 	Держи-и!
 Продолжать  бегство  было  непоправимо  глупо.  Люди,  стояв¬
шие  по  улице  вдоль  откоса  к  гавани,  уже  начали  оборачивать¬
ся  на  этот  крик.  Его,  несомненно,  задержат.  Но  кабаньи  глазки,
горевшие  непонятным  торжеством,  были  страшнее  всего.  Все,
41

что  угодно,  только  не  встреча  с  ними!  Он  пригнулся  к  рулю
и  бешено  завертел  педалями,  едва  поспевая  задевать  зубчаткой
разогнувшуюся  ось.
 — 	Держи-и!  —  кричал  сзади  высоким  и  страшным  голосом
солдат.
 Хлопнул  выстрел  —  один,  другой.  Юрий  увидел  перед  собой
стену  людей  и  врезался  в  нее.  Чьи-то  руки  стянули  его  с  сед¬
ла.  Он  сильно  ударился  коленкой,  но  в  следующий  момент  его
подняли,  и  он  почувствовал,  что  ему  скручивают  за  спину  ру¬
ки.  Десятки  людей  окружили  его,  чей-то  наган  остро  уперся
в  спину.
 — 	Товарищи,  товарищи,  постойте,  —  кричал  он,  стараясь
перекричать  общий  гул.
 Его  нагнули.  Кровь  прилила  в  голову.
 — 	Обожди,  не  бей,  —  сказал  над  ним  чей-то  хриповатый
голос.  —  Пусть  подбегут,  того  ли  словили.
 Мгновенная  надежда  мелькнула  перед  ним.  Сейчас  все  вы¬
яснится,  ему  дадут  рассказать,  все  станет  ясно...  Это  было  по¬
хоже  на  сон.
 Ему  позволили  выпрямиться,  и  тотчас  между  голов  он  уви¬
дел  подбегавших  людей  и  впереди  них  —  золотушного  солдата.
Тот  потерял  на  бегу  шапку,  стриженая  его  голова  блестела
на  солнце,  в  высоко  поднятой  руке  были  зажаты  в  горсти
стружки.
 Юрий  почувствовал,  как  у  него  подгибаются  колени  и  как
кровь  отхлынула  от  сердца.  Мгновенная  тошнота  заполнила
рот  сладкой  слюной.  Его  чуть  не  вырвало.
 Стружки!  Боже  мой!  Стружки  —  сейчас,  здесь...  Кто  по¬
верит?..
 — 	Кажи  портфель!  —  прохрипел,  задыхаясь  от  бега,  сол¬
дат,  и  Юрий  ужаснулся,  что  тот  сказал  именно  портфель,  а  не
портфель.  В  этом  было  самое  страшное,  бесповоротное  и  окон¬
чательное.
 Кто-то  поднял  над  головами  портфель.  В  черной,  растянутой
руками  пасти  его  желтели  остатки  стружек.
 — 	Вот,  товарищи,  стружки  в  портфеле  и  спички!  —  отчаян¬
но  кричал  солдат,  кашляя  и  стараясь  отдышаться.  —  Спички
он  в  карман  сунул,  как  меня  увидал...  Чего  это  значит,  това¬
рищи?  Коли  не  сам  поджигал,  так  запасной?
 Юрий  метался  взглядом  по  толпе.  Крики  улеглись,  и  теперь
молчаливые  враждебные  лица  смотрели  на  него.  И  ни  одно¬
го  —  с  «Петропавловска»...
 — 	Что  ж,  отвечайте,  гражданин,  раз  спрашивают,  —  ска¬
зал  сбоку  тот  же  хрипловатый  голос,  что  советовал  обождать,  —
42

того  ли  словили.  —  Стружки  и  в  самом  деле  не  к  месту,  зачем
у  вас  в  портфеле  стружки?
 Юрий  снова  почему-то  отметил  ударение,  на  этот  раз  не¬
верное.  И  как  будто  это  имело  решающее  значение,  он  почув¬
ствовал  невыразимое  облегчение.
 — 	Яй-яйца,  —  сказал  он,  слыша  с  отвращением,  что  за¬
икается.
 Тот,  кто  держал  его  руку  сзади,  выкрикнул  грубую  и  пол¬
ную  грозного  смысла  шутку.
 — 	Обожди,  не  трепись,  —  сказал  спрашивающий.  —  Вы
с  какого  корабля?
 Теперь  Юрия  несколько  отпустили,  и  он  смог  повернуться
к  нему.  Это  был  матрос  с  «Гавриила»,  тот,  который  побежал
на  буксир.  Красивое  его  лицо  было  теперь  измазано  и  черно,
ладный  бушлат  прогорел  на  животе,  левая  рука  была  обмота¬
на  тряпкой,  весь  он  был  мокрым,  и  от  него  пахло  дымом.  Он
посмотрел  на  Шалавина  внимательно,  будто  припоминая,  и
закончил:
 — 	С  эсминцев  вы,  что  ли?
 — 	С  «Петропавловска»,  младший  штурман,  —  опять  заика¬
ясь,  сказал  Шалавин.
 Матрос  обернулся  к  толпе:
 — 	Кто  здесь  с  «Петропавловска»,  товарищи?  Есть  кто?
 Из  толпы  отозвались  два  голоса,  как  на  перекличке:
 — 	Есть  с  «Петропавловска».
 — 	Ходи  сюда.
 Матрос  с  «Гавриила»  распоряжался  деловито  и  властно.
Двое  протискались  к  нему,  и  Юрий  с  тоской  увидел,  что  оба
они  незнакомые.  Один  со  знаком  кочегара  на  рукаве,  другой
в  грязном  рабочем  без  всяких  признаков  специальности.
 — 	Ваш?
 Оба  матроса  осмотрели  Шалавина,  как  осматривают  опозна¬
ваемую  утерянную  вещь.
 — 	Кто  его  знает,  —  сказал  кочегар.  —  Может,  и  наш,  всех
не  упомнишь.
 — 	Чего  за  трибунал?  Веди  прямо  к  воде!  —  закричал  сол¬
дат,  торопливо  протискиваясь  к  Шалавину.  —  Ты  чего,  матрос,
раскомандовался?  Гляди  —  стружки,  чего  чикаться,  в  самом
деле!..
 — 	Обожди,  —  опять  властно  отвел  его  руку  матрос  и  снова
повторил:  —  Ваш?
 Тот,  кто  был  в  грязном  рабочем,  вгляделся.  Это  был  один
из  тысячи  матросов  линкора,  который  мог  видеть  Юрия  на
корабле  только  случайно  —  на  вахте  или  на  мостике.  Видел
43

или  не  видел?  От  этого  сейчас  зависела  жизнь  Юрия,  и  решал
вопрос  один  из  тех,  кого  в  кают-компании  безлично  и  презри¬
тельно  обобщали  коротким  словом  «команда».  И  что  для  них
Юрий  Шалавин?  Один  из  тех,  кого  матросы,  в  свою  очередь,
обобщали  безличным  и  презрительным  словом  «офицера».  Ви¬
дел  или  не  видел?..
 Матрос  молчал,  и  Юрий  с  завистью  подумал,  что  Луковско-
го  тот  не  рассматривал  бы  с  таким  равнодушием,  а  признал
бы  сразу,  —  и  тут  же  с  горечью  обвинил  себя,  что  неделю
назад  не  послушался  Луковского  и  отказался  заниматься
с  матросами  на  выдуманных  тем  общеобразовательных  курсах.
Может  быть,  этот,  в  грязной  робе,  был  бы  его  учеником,  и  все
сейчас  обошлось  бы  хорошо...  Но  вдруг  он  с  ужасом  понял,
что  все  уже  кончено,  что  никаких  курсов  для  него  больше  не
будет,  что  жизнь,  так  глупо  и  неверно  начатая,  сейчас  оборвет¬
ся...  Сейчас  опять  его  пригнут  к  земле  или  потащат  к  стенке,
и  этот  солдат  с  кабаньими  глазками  возьмет  его  портсигар...
Впрочем,  нет:  берут  не  портсигары,  а  кольца...  И  не  солдаты...
Бржевский  говорил:  матросы  снимают  кольца...  кто  же  сни¬
мет  —  вот  этот?
 Он  открыл  глаза  и  взглянул  опять  на  матроса,  и  мысль
о  том,  что  матрос  этот  не  найдет  на  нем  никаких  колец,  по¬
казалась  ему  такой  забавной,  что  он  усмехнулся.
 — 	Наш,  —  вдруг  сказал  матрос  облегченно,  как  человек,
решивший  трудную  головоломку.  —  Наш.  На  велосипеде  все
гоняет.  —  И,  подумав,  добавил:  —  Веселый.
 — 	Фамилия  как?  —  спросил  матрос  с  «Гавриила»,  и  Шала¬
вин  не  сразу  понял,  что  тот  обращается  к  нему.  Он  назвался.
 — 	Где-то  я  вас  )?идел,  не  припомню,  —  спросил  матрос,
всматриваясь.  —  На  эсминцах  раньше  плавали?
 — 	На  барже,  —  почти  беззвучно  сказал  Юрий,  не  веря  на¬
дежде.  Неужто  выручит?  Этот??  «Чужой»?..
 — 	Я  на  баржах  не  плавал,  —  усмехнулся  матрос,  и  Юрий
заторопился:
 — 	Нынче...  Я  вам  о  барже  со  снарядами  крикнул,  а  вы  по¬
бежали...  Там  усатый  еще  был,  он  не  пустил  за  вами...
 — 	Еще  о  чем  спроси,  каланча,  с  кем  на  крестинах  пили!  —
опять  закричал  солдат  и  повернулся  к  толпе.  —  Товарищи,  что
за  шашни?  Они  тут  снюхаются,  а  мы  гляди?  Заступа  какая  на¬
шлась!  Тебя  бы  с  ним  вместе  к  стенке!..  Товарищи,  становись
за  революционный  закон,  эх,  нагана  нет,  не  рассусоливал  бы!..
 — 	Зато  у  меня  есть,  —  сказал  высокий  матрос  жестко  и
вдруг  закричал  так,  что  загудевшая  было  вместе  с  солдатом
толпа  притихла:  —  Заткнись,  орово  господа  бога  и  трех  свя¬
44

тителей,  —  таких  не  одного  сшибал!  Закон!..  Да  что  ты  о  за¬
коне  слыхал,  ты!г.
 И  матрос  закончил  таким  словцом,  которое  было  как  точ¬
ный  и  злой  портрет  солдата.  Тот  смешался,  а  кругом  засмея¬
лись.  Матрос  опять  повернулся  к  Юрию.
 — 	Так  какие  же  яйца,  не  пойму,  —  спросил  он  опять  спо¬
койно  и  негромко,  словно  это  и  не  он  сейчас  кричал  и  бранил¬
ся.  Шалавин,  путаясь  и  все  еще  заикаясь,  рассказал.  Кое-кто
улыбнулся,  остальные  рассматривали  его  недоверчиво  и  непри¬
язненно.  Солдат  втихомолку  сбивал  вокруг  себя  кучку  сторон¬
ников.  И  уж  не  он,  а  кто-то  другой  насмешливо  крикнул:
 — 	Сказочки!  Там  офицера  подтвердят,  одна  шатия!
 Матрос  с  «Гавриила»,  не  слушая,  повернулся  к  кочегару
с  «Петропавловска».
 — 	Беги,  браток,  к  пожару,  найди  в  охранной  цепи  кого
с  «Гавриила»,  двоих  с  винтовками.  Скажи,  комиссар  зовет...
Товарищи,  отпустите  ему  руки.
 Комиссар?..  Так  вот  какие  бывают  комиссары!  Вот  же
орел-мужчина  —  и  патруль  вызвал,  чтобы  проводить  его  до
корабля.  Шалавин  приободрился  и,  растирая  красные  пятна  на
кистях  рук,  улыбнулся,  будто  ничего  не  случилось.
 — 	Спасибо,  товарищ  комиссар,  что  выручили.  Я  не  знал,
что  это  вы,  —  сказал  он  развязно.
 — 	А  это  и  не  обязательно.  Не  царствующий  дом,  —  отве¬
тил  тот  и  оглянулся,  —  Расходитесь,  товарищи,  в  Чека  выяс¬
нят.  Вы  арестованы,  военмор  Шалавин.
 — 	Есть,  —  сказал  Юрий  упавшим  голосом.
 Чека!  У  него  опять  засосало  внутри,  на  этот  раз  медлитель¬
но  и  тускло,  но  сейчас  же  он  опять  улыбнулся:  это  же  отвод
глаз!  Надо  же  как-нибудь  комиссару  спасти  его  от  самосуда
толпы...
 Но  комиссар  уже  действовал  дальше.
 — 	Обожди,  товарищ,  —  остановил  он  солдата,  собравшегося
уходить  и  смотревшего  на  него  злыми  глазами.  —  Пройди-ка
вместе,  там  расскажешь,  что  видел.
 Солдат  с  удовольствием  взял  протянутый  ему  из  толпы
портфель,  вложил  в  него  стружки,  которые  он  так  и  держал
в  руке,  и  злорадно  посмотрел  на  Юрия.  Тот  повернулся  к  ко¬
миссару.
 — 	Товарищ  комиссар,  —  сказал  он  умоляюще,  —  все  же
ясно.  Ну,  справьтесь  на  корабле...  Зачем  же  в  Чека,  неужели
вы  мне  не  верите?  О  барже  сразу  поверили,  а  тут...
 Комиссар  посмотрел  на  него  внимательно.
 — 	Всему  нынче  верить  не  приходится,  —  сказал  он  мед¬
45

ленно  и  потом  улыбнулся,  белые  зубы  сверкнули  на  замазан¬
ном  сажей  его  лице  успокоительно  и  мирно.  —  И  чего  вы  так
Чека  боитесь?  Не  съедят  вас  там,  а  разобраться  надо.  Да,  ма¬
шина  ваша...  —  Он  поймал  за  рукав  петропавловского  матро¬
са  в  грязной  робе:  —  Отведи,  товарищ,  машину  на  корабль,
сдай  комиссару.  Скажи,  комиссар  «Гавриила»  прислал.  Бело¬
сельский.  И  о  штурмане  расскажи,  чего  он  тут  со  стружками
начудил,  пусть  в  Чека  позвонит  и  сам  разберется,  понятно?
Не  сломай  дорогой.
 Первое,  что  увидел  Шалавин,  когда  после  двухчасового  том¬
ления  в  темном  коридоре  их  ввели  в  комнату  дежурного  сле¬
дователя,  был  накрытый  газетой  стол.  На  нем  стояли  банки
с  мясными  консервами  (о  которых  на  линкоре  давно  забыли  и
которые  хранились  в  неприкосновенном  запасе),  бутылки  с  ян¬
тарным  подсолнечным  маслом,  цыбик  чаю,  синие  пакеты  са¬
хара  —  старого  царского  сахара.  Желтым  чудом  сиял  у  чер¬
нильницы  большой  кусок  сливочного  масла.  Пожалуй,  Бржев¬
ский  был  прав:  в  Чека  не  голодают...
 За  столом  сбоку  стоял  матрос  —  видимо,  следователь.
При  входе  их  он  обернулся,  и  Юрий  узнал  в  нем  чубатого
матроса  с  Петроградской  пристани.  Перстни  на  его  пальцах
сверкнули  Юрию  в  глаза  страшным  предостерегающим  блес¬
ком:  цепь  замкнулась,  и  кошмар  воплощался  в  жизнь...  Сла¬
бая  надежда,  которая  блеснула  ему  в  белозубой  улыбке  гав-
рииловского  комиссара  и  помогала  спокойно  ждать  в  коридо¬
ре,  теперь  исчезла.  Комната  поплыла  перед  его  глазами,  он
прислонился  к  косяку.
 Вероятно,  он  пошатнулся,  потому  что  конвойный  с  «Гаврии¬
ла»  поддержал  его  за  локоть,  и  Юрию  стало  стыдно.  Что  ж,
если  умирать,  так  умирать  красиво!  Он  будет  острить,  изде¬
ваться,  смеяться  в  лицо  этому  чубатому  палачу,  обжирающе¬
муся  здесь  и  снимающему  с  трупов  кольца!..  Он  покажет  ему,
как  умирают  офицеры,  и  жаль,  что  Бржевскому  никто  об  этом
не  расскажет.
 Чубатый  не  начинал  допроса.  Он  стоял  молча,  и  только
кольца  на  его  пальцах  зловеще  сверкали.  Открылась  дверь
в  глубине  комнаты,  вошел  пожилой  матрос  и,  мельком  глянув
на  Шалавина,  протянул  чубатому  какую-то  бумагу.  Неужели
уже  приговор?..  Чубатый,  даже  не  глядя  на  Юрия,  подписал,
и  тогда  пожилой  матрос  сказал  хмуро  и  категорично:
 —  Сымай  перстни.
 Чубатый,  всхлипнув,  стал  стаскивать  кольца,  бормоча  жал¬
кие  и  умоляющие  слова,  и  Юрий  внезапно  все  понял.  Легенда
Бржевского  о  матросах,  снимавших  кольца  с  расстрелянных
46

офицеров,  глупо,  но  убедительно  обернулась  спекулянтом-ар¬
тельщиком  третьей  роты,  имевшим  доступ  в  провизионку.
Кошмар  таял  на  глазах,  и  жгучая  острая  ненависть  к  Бржев-
скому  вдруг  вспыхнула  в  Юрии,  как  будто  Бржевский  был  той
причиной,  которая  вызвала  весь  сегодняшний  ужас.  Он  сам
еще  не  понимал,  что  в  нем  произошло,  но  чувствовал  огром¬
ное  облегчение,  словно  с  плеча  его  сняли  чью-то  тяжелую  и
липкую  руку,  которая  настойчиво  и  властно  вела  его  против
его  воли.  Веселое  спокойствие  овладело  им,  и,  когда  чубатого
увели,  он  подошел  к  столу  смело  и  охотно.  Пожилой  матрос
спросил  солдата  и  повернулся  к  Юрию.  Тот  рассказал  следо¬
вателю  о  стружках  и  яйцах,  о  барже  со  снарядами  и  Белосель¬
ском,  о  перебранке  с  солдатом  и  о  семечках.  Следователь  по¬
звонил  на  корабль  комиссару,  долго  хмыкал  в  трубку  в  ответ
на  то,  что  там  говорилось,  и  Юрию  стало  ясно,  что  все  идет
как  нельзя  лучше.  Следователь  повесил  трубку  и  спросйл,
придвигая  к  себе  бумагу,  может  ли  кто-либо  подтвердить,  что
Юрий  действительно  сошел  с  корабля  только  после  обеда  и
что  он  поехал  за  яйцами.
 — 	Механик  Луковский  может,  —  сказал  Юрий.
 — 	Тоже  офицер?  —  спросил  пожилой  матрос,  и  Юрий  оби¬
делся.
 — 	Он,  по-моему,  большевик,  —  сказал  он  с  гордостью.
 Следователь  потянулся  опять  к  трубке,  но  Шалавин  вдруг
торопливо  сказал:
 — 	Вызовите  сюда  еще  командира  второй  роты  Стронского
и  старшего  механика  Бржевского,  они  тоже  свидетели.
 — 	Не  надо,  —  сказал  следователь.  —  Дело  ясное.
 — 	Я  вас  очень  прошу,  —  умоляюще  сказал  Юрий.  —  По¬
жалуйста...  Все-таки  трое,  а  не  один...
 — 	Ну  хорошо,  —  сказал  следователь,  пожав  плечами,  и  за¬
вертел  ручку  звонка.
 Шалавин  представил  себе,  как  замечется  сейчас  на  корабле
Стронский,  как  медленно  побледнеет  красивое  лицо  Бржевско¬
го,  когда  ему  скажут,  что  его  вызывают  в  Чека,  —  и  мысль  об
этом  доставила  ему  такую  блаженную  радость,  что  он  повер¬
нулся  к  солдату,  все  еще  державшему  в  руках  портфель,  и  ска¬
зал  с  широкой  улыбкой:
 Закурим,  что  ли?  Папиросы  есть?
 Солдат  удивленно  посмотрел  на  него  маленькими  своими
глазками.  Но  лицо  Шалавина  сияло  такой  заразительной  весе¬
лостью,  что  он  сам  невольно  усмехнулся  и  полез  в  карман.
 — 	Давай  закурим,  —  сказал  он  и  качнул  головой.  —  Чуд¬
ной.  В  Чека  сидит  —  и  зубы  скалит...
 47

ЛЕВ  ОВАЛОВ
 «СИНИЕ  МЕЧИ»
 48

I
 Тяжелое  лето  выда¬
лось  в  1919  году.  Кол¬
чак  разорял  Сибирь,
Деникин  приближался
к  Харькову,  Юденич
угрожал  Петрограду.
Не  дремали  враги  и
в  тылу:  близ  Петрогра¬
да  началось  контррево¬
люционное  восстание.
 В  конце  июня,  неза¬
долго  до  занятия  де¬
никинцами  Харькова,
был  я  в  бою  тяжело
ранен.  Признаться,  не
рассчитывал  больше
гулять  по  белу  свету,
но  меня  отправили  в
Москву,  выходили,  и
в  августе  я  уже  смог
явиться  за  новым  на¬
значением.
 —  Так  и  так,  —  го¬
ворю,  —  считаю  себя
вполне  здоровым  и
прошу  откомандиро¬
вать  обратно  на  фронт.
 —  Отлично,  това¬
рищ  Пронин,  —  гово¬
рят  мне,  —  только  по¬
едете  вы  не  на  фронт,
а  в  Петроград,  посту¬
пите  в  распоряжение
Чрезвычайной  комис¬
сии  по  борьбе  с
контрреволюцией  и  са¬
ботажем.
 Не  сразу  понял  я
характер  порученной
мне  работы.  Товарищи
мои,  думаю,  кровь  на
фронтах  проливают,  а
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III
49

меня  в  тылу  оставляют.  Так  и  решил,  что  меня  после  ра¬
нения  щадят  и  хотят  мне  дать  время  окрепнуть.
 — 	Очень  хорошо,  —  говорю.  —  Разрешите  идти?
 — 	Получите  путевку,  —  говорят,  —  и  можете  отправляться.
 Приехал  в  Петроград,  явился  в  Чрезвычайную  комиссию,  по¬
слали  меня  к  товарищу  Коврову.
 Расспросил  Ковров  меня,  кто  я  и  что  я.  Ну  а  что  я  тогда
был?  Мастеровой,  солдат  —  вот  и  все  мои  звания.  Исполнилось
мне  двадцать  семь  лет,  царскую  войну  провел  в  окопах,  на
фронте  вступил  в  партию  большевиков,  добровольцем  пошел
в  Красную  Армию,  знаний  никаких,  человек  не  совсем  грамот¬
ный  —  одним  словом,  не  клад.  Все,  что  умел  делать,  —  винтов¬
ку  в  руках  держать  и  стрелять  без  промаха.
 Значит,  расспросил  Ковров  меня  и  говорит:
 — 	Отлично,  товарищ  Пронин,  пошлем  мы  вас  на  разведы¬
вательную  работу.
 Обрадовался  я,  думаю  —  на  фронт  пошлют,  на  передовые
линии:  в  разведку  я  всегда  охотно  ходил.
 — 	Терпение  у  вас  есть?  —  спрашивает  Ковров.
 — 	Найдется,  —  отвечаю.
 — 	Вот  и  отлично,  —  повторяет  Ковров.  —  Нате  вам  ордер
от  жилищного  отдела,  идите  на  Фонтанку,  номер  дома  тут  ука¬
зан,  и  занимайте  комнату.
 — 	Это  зачем  же?  —  спрашиваю.
 — 	А  все  затем  же,  —  усмехается  Ковров.  —  Вселяйтесь  и
живите.
 — 	Ну  а  делать  что?  —  спрашиваю.
 — 	А  ничего,  —  говорит  Ковров.  —  Живите,  вот  и  вся  ваша
забота.
 Тут  я  рассердился.
 — 	Что  вы,  —  говорю,  —  смеетесь  надо  мной,  что  ли?  Меня
к  вам  работать  послали,  а  не  отдыхать.  Я  и  так  два  месяца
в  лазарете  пробыл,  хватит.
 — 	Нет,  так  не  годится,  товарищ  Пронин,  —  отвечает  Ковров
и  даже  переходит  со  мной  в  разговоре  на  «ты».  —  А  еще  воен¬
ный!  Разная  бывает  работа.  Иногда  посидеть  да  помолчать  бы¬
вает  полезнее,  чем  стрелять  и  сражаться.  Особняк,  в  который
мы  тебя  посылаем,  принадлежал  Борецкой,  важной  петербург¬
ской  барыне.  Живет  она  в  нем  и  сейчас.  Были  у  нее  и  по¬
местья,  и  деньги  в  банках,  и  я  даже  понять  не  могу,  как  она
за  границу  не  убежала.  Или  не  успела,  или  понадеялась,  что
большевики  долго  не  продержатся.  Особняк  ее  национализи¬
рован,  но  дело  в  том,  что  в  особняке  Борецкой  хранится  за-
 50

мечательная  коллекция  фарфора.  После  войны  устроим  мы
в  ее  особняке  музей,  будем  для  рабочих  и  крестьян  посуду
по  этим  образцам  делать,  а  пока  имеется  у  нее  охранная  гра¬
мота  от  музейного  управления,  и  числится  Борецкая,  так  ска¬
зать,  надзирательницей  над  фарфором.
 Слушаю  я  Коврова  и  ничего  не  понимаю.
 — 	Ну  а  я  тут  при  чем?
 — 	Ты,  —  продолжает  Ковров,  —  поселишься  у  нее.  Квар¬
тира  большая,  авось  найдется  для  тебя  комната.  Подозрите¬
лен  нам  ее  дом,  понимаешь?  Давно  за  ним  наблюдаем.
Ни  в  чем  она  не  замечена,  не  уличена,  но...  Надо,  чтобы  там
свой  человек  поселился.  Объясни  ей,  что,  мол,  ранен  был,  де¬
мобилизован,  вышел  в  отставку,  поправляюсь,  живу  на  пен¬
сию,  вас  беспокоить  не  буду.
 А  дальше?
 — 	А  дальше  ничего.  Живи  и  живи.  Из  дому  выходи  поре¬
же,  со  старухой  не  ссорься,  а  покажется  что-нибудь  подозри¬
тельным  —  приходи.  Понятно?
 Понимать,  конечно,  особенно  нечего  было,  но  не  понрави¬
лась  мне  такая  работа.
 — 	А  нельзя  ли,  —  говорю,  —  все-таки  на  фронт?
 Ковров  только  головой  покачал.
 —-  Дисциплина,  брат,  —  подчиняйся  и  не  огорчайся.
 П
 Пришлось  подчиниться.  Взял  ордер,  пошел  на  Фонтанку.
Дом  как  дом,  поместительный,  красивый,  —  подходящий  дом.
Дверь  высокая,  резная.
 Позвонил.  Открывает  дверь  старушка,  глядит  на  меня  че¬
рез  цепочку.  Седенькая  такая,  в  черном  платье,  и,  несмотря
на  голодное  время,  довольно-таки  полная.  Волосы  назад  заче¬
саны  и  на  затылке  пучком  закручены.  По  моим  тогдашним
понятиям,  она  мне  больше  на  купчиху  похожей  показалась,
чем  на  важную  барыню.
 — 	Мне,  —  говорю,  —  гражданку  Борецкую  надо.
 — 	Я  и  есть  Борецкая,  —  отвечает  она.  —  Что  вам  от  меня,
матросик?
 А  в  матросики  я  попал  за  свой  бушлат.  Уезжая  из  Москвы,
получил  я  ордер  на  обмундирование,  а  на  складе  ничего,  кро¬
ме  бушлатов,  не  оказалось.  Так  и  пришлось  мне  вырядиться
матросом,  хоть  и  не  был  я  никогда  моряком.
 4* 	5Г

Подаю  ордер.
 — 	Вот,  —  говорю,  —  послали  до  вашего  дома...
 — 	А  известно  ли  вам,  матросик,  —  говорит  мне  эта  бывшая
владелица  дома,  —  что  у  меня  охранная  грамота  на  всю  жи¬
лищную  площадь  имеется?
 — 	Известно,  бабушка,  —  говорю,  —  только  куда  же  мне
сейчас  вечером  деваться,  жилищный  отдел  закрыт,  а  знакомых
в  городе  не  имеется?
 — 	Где  же  вы,  матросик,  служите?  —  спрашивает  она  меня.
 — 	Нигде  не  служу,  —  объясняю  я  ей,  —  я  по  инвалидности
на  пенсию  переведен  и  прибыл  сюда  на  поправку.
 — 	А  дрова  вы  колоть  можете?  —  спрашивает  она.
 — 	Почему  же,  —  отвечаю,  —  не  поколоть...
 — 	Так  заходите,  —  говорит  она,  —  все  равно  ко  мне  кого-
нибудь  вселят,  такие  уж  теперь  времена1,  а  вы,  кажется,  сим¬
патичный.
 Впустила  она  меня  в  особняк,  заперла  дверь  на  засовы  и
цепочки,  велела  хорошенько  вытереть  ноги  и  повела  по  комна¬
там.  Не  приходилось  мне  видеть  такой  богатой  обстановки
в  домах!  На  окнах  шелковые  занавеси,  стены  тоже  обтянуты
шелком,  отделаны  деревом,  мебель  полированная,  украшена
бронзой  и  позолотой,  хрустальные  горки,  и  всюду  —  на  пол¬
ках,  на  столах,  на  этажерках  —  стояла  нарядная  посуда:  вазы,
блюда,  чашки  и  всякие  разнообразные  фигурки.
 Провела  она  меня  через  эти  роскошные  комнаты,  ввела
в  комнату  попроще  и  поменьше,  но  тоже  хорошо  обставленную
и,  пожалуй,  слишком  нарядную  для  такого  молодого  человека,
каким  я  в  то  время  был.
 — 	Вот,  устраивайтесь,  —  говорит.  —  В  этой  комнате  у  меня
племянник  помещался.  Он  теперь  под  Псковом  живет,  в  де¬
ревне.  В  учителя  поступил.  —  Она  помолчала,  вздохнула:  —
Теперь  я  совсем  одна...
 Устроиться  мне  было  недолго.  Все  мои  вещи  находились
в  небольшом  фанерном  чемодане,  да  и  вещей  было  не  густо.
 Вечером  старуха  заглянула  ко  мне.
 — 	Ну  как,  устроились?  —  спрашивает.
 Осмотрела  комнату,  поглядела  на  мой  жалкий  скарб  и  толь¬
ко  руками  и  всплеснула.
 — 	Белья-то  у  вас  нет?
 Принесла  простыни,  подушку,  помогла  постелить  постель,
чаю  предложила.
 — 	Давайте  познакомимся  как  следует,  матросик,  —  гово¬
рит.  —  Зовут  меня  Александрой  Евгеньевной,  живу  я  одна,
скучно,  может,  нам  и  в  самом  деле  будет  вдвоем  веселей.
 52

ш
 Зажил  я  со  старушкой  в  особняке.  Тоска  —  хуже  не  вы¬
думаешь.  Стоит  сентябрь,  на  улице  сухо,  солнышко  светит  по-
летнему,  дождей  нет,  а  я  инструкцию  выполняю:  сижу  у  себя
на  диване,  брожу  по  комнатам,  рассматриваю  от  скуки  всякие
тарелки  да  чашки  и  день  ото  дня  все  больше  от  безделья  ду¬
рею.  Выскочу  на  минутку  на  улицу,  куплю  в  киоске  газету
и  обратно.  Время  тревожное.  Колчака,  правда,  Красная  Армия
громит,  зато  Деникин  Харьков  занял,  к  Курску  подбирается,
в  Петрограде  о  новом  выступлении  Юденича  поговаривают.
Сердце  от  беспокойства  замирает,  так  бы  и  убежал  на  фронт!
 Пошел  получать  паек,  зашел  к  Коврову,  говорю:
 — 	Нет  мочи.  Если  думаете,  что  я  после  ранения  еще  не  по¬
правился,  так  это  глубокое  заблуждение.
 А  он  одно:
 — 	Терпи.
 Ну,  я  терплю...  На  всякий  случай,  в  предвидении  зимы,
поставил  у  себя  в  комнате  «буржуйку»,  так  тогда  в  Петрогра¬
де  в  шутку  самодельные  печки  окрестили,  —  люди  жили
в  холоде,  дров  не  хватало,  это,  мол,  буржуи  привыкли  в  тепле,
с  печками  жить,  —  связал  из  проволоки  железный  каркас,  об¬
ложил  кирпичами,  сделал  дымоход,  —  словом,  хозяйничаю
честь  честью.  У  старухи  в  комнате  «буржуйку»  тоже  исправил,
реконструировал,  так  сказать.
 Зажили  мы  с  Александрой  Евгеньевной  прямо  как  старо¬
светские  помещики.  По  вечерам  я  ее  селедкой  и  картошкой
угощаю,  а  она  меня  пшенной  кашей.  Чай  пьем  из  самой  что
ни  на  есть  редкой  посуды.  Она  мне  объясняет,  рассказывает:
севр,  сакс...  Я  тогда,  конечно,  ни  в  чем  этом  не  разбирался,  но
сижу,  поддакиваю:  посуда,  правильно,  красивая  была.  Никаких
подозрений  у  меня  в  отношении  старухи  не  было.  Я  тогда  твер¬
до  решил:  просто  дали  мне  еще  два  месяца  поправки,  и  ста¬
руха  только  предлог.  Да  и  какие  могли  быть  у  меня  подозре¬
ния?  Сидит  она  тоже  все  дни  дома,  никто  к  ней  не  ходит,  чи¬
тает  книжки,  со  мной  разговоры  разговаривает  да  еще  богу
молится...  Ну,  опять  же  подозрительного  в  этом  ничего  нет.
Откуда  она  средства  к  жизни  берет,  тоже  мне  было  ясно.  Даже
в  те  голодные  времена  в  Петрограде  водились  скупщики  вся¬
ких  ценных  вещей  —  картин,  ковров,  посуды.  Вот  старушка
моя  нет-нет  да  и  продаст  какую-нибудь  чашку  с  блюдцем.
К  ней  изредка  заходили  эти  скупщики,  а  она  мне  объясняла,
что  продает  не  из  коллекции,  а  из  предметов,  которые  у  нее
в  личном  пользовании  находятся.  Хотя,  признаться,  если  бы
53

она  даже  из  коллекции  продала  какую-нибудь  тарелку,  я  бы
на  это  дело  сквозь  пальцы  посмотрел:  чашкой  меньше,  чашкой
больше,  а  за  эти  чашки  платили  пшеном,  рисом,  горохом.
 Зайдет,  бывало,  скупщик,  спрашивает:
 — 	Нет  ли,  мол,  старинного  севра  или  сакса  у  вас?
 Ну  а  старуха  понятно  что  отвечает:
 — 	Если  заплатите  пшеном  или  крупой,  найдется.
 Сколько  раз  я  эти  разговоры  слышал  и  внимание  на  них
совсем  перестал  обращать.
 У  меня  даже  сон  от  тоски  да  от  безделья  испортился.  Преж¬
де  я,  бывало,  спал  как  убитый.  А  теперь  не  то.  Поужинаю  со
старухой,  напьюсь  чаю,  лягу,  и  точно  меня  какой-то  холод
сковывает.  Сплю  беспокойно,  сквозь  сон  какие-то  голоса  слы¬
шатся,  шаги,  шорохи.  Утром  просыпаюсь  каким-то  слабым,  не¬
уверенным.
 В  предвидении  зимы  занялся  я  заготовкой  дров.  Кто  знает,
думаю,  сколько  времени  еще  здесь  проживу,  а  зимой  мерзнуть
неохота.  Уеду  —  топливо  старухе  останется,  она  тоже  не  кош¬
ка,  своей  шерсти  нет.  Нашел  я  неподалеку,  в  одном  из  пере¬
улков,  сад.  С  улицы  не  подумаешь,  что  за  домом  такой  сад
может  быть.  Деревья  в  нем  всякие,  кусты,  скамейки  и,  глав¬
ное,  очень  подходящий  забор.
 А  вместо  сарая  дрова  мы  складывали  в  подвал  под  особня¬
ком,  ход  в  него  из  дома  шел,  прямо  из  коридора.
 — 	В  нем  винный  погреб  раньше  помещался,  —  рассказы¬
вала  хозяйка.
 Бывало,  схожу,  выломаю  две  доски,  нарублю  их  на  плаш¬
ки  перед  крыльцом  и  снесу  в  подвал.
 Старуха  и  посоветовала  подвал  для  дров  приспособить.
 — 	И  под  рукой,  —  говорит,  —  и  не  украдут.
 Однажды  прихожу  в  сад,  а  туда  по  дрова,  разумеется,  не
один  я  ходил,  и  вижу:  какой-то  курносый  паренек  у  забора
пыхтит,  тоже  доски  выламывает.
 — 	Помочь?  —  спрашиваю.
 — 	Отстань,  —  говорит,  —  сам  справлюсь.
 — 	А  как  тебя  зовут?
 — 	Витька.
 — 	А  сколько  тебе  лет?
 — 	Тринадцать.
 — 	Давай  помогу?
 — 	А  ну!
 Самолюбие  не  позволяет  помощь  принять.  Рванул  мой  Вить¬
ка  доску  на  себя.  Доска,  правда,  затрещала,  но  парень  не  удер¬
54

жался  —  бац  на  спину.  Доска  его  по  лбу,  на  лбу  —  синяк,  гу¬
бы  дрожат,  вот-вот  заплачет.
 Думаю:  надо  его  разозлить,  а  то  заплачет,  застыдится,  убе¬
жит,  и  конец  нашему  знакомству.
 — 	А  доску  эту,  —  говорю,  —  я  у  тебя  возьму.
 Вскочил  мальчишка,  ощерился,  сразу  о  синяке  забыл.
 <—  А  тебя  камнями  забью,  —  говорит.
 Поговорили  мы  с  ним.  Ничего,  сошлись.  Выломал  я  себе
три  доски,  ему  две,  пошли  обратно  вместе.
 — 	Ты  где  живешь?  —  спрашиваю.
 — 	Здесь,  на  Фонтанке.
 — 	А  отец  у  тебя  чем  занимается?
 — 	Отец  на  Путиловском  заводе  работает.
 «—  А  как  же  вы  сюда,  на  Фонтанку,  попали?
 — 	А  нас  сюда  из  подвала  переселили...
 Вышли  на  Фонтанку.
 — 	А  где  же  ты  здесь  живешь?  —  спрашиваю.
 — 	А  вон,  —  говорит,  —  в  большом  доме,  на  втором  этаже,
там  еще  на  двери  вывеска:  «Барон  фон  Мердер».
 — 	Эх  ты,  барон!  —  говорю.  —  Идем  ко  мне,  наколю  я  тебе
твои  доски.
 Ну,  поломался  он  для  приличия  и  согласился.
 На  другой  день  мы  уже  вместе  по  дрова  пошли,  потом  за¬
звал  я  его  к  себе,  и  началась  наша  дружба.  Я  ему  про  войну
рассказываю,  о  Красной  Армии,  о  деникинцах,  о  Колчаке,
вместе  с  ним  револьвер  свой  чищу,  целиться  его  научил,  азбуке
Морзе  выучил,  короче  говоря:  бери  парнишку  на  фронт,  он
и  там  без  дела  не  окажется.  Виктор  тоже  в  долгу  не  остался,
начал  меня  арифметике  обучать.  Придет  ко  мне  вечером  уроки
готовить,  ну  и  сидим  мы  с  ним  вместе,  решаем  задачки  всякие.
 Александра  Евгеньевна  во  мне  души  не  чает.  После  того
как  я  с  Виктором  подружился  и  начал  с  ним  задачки  решать,
она,  кажется,  совсем  убедилась  в  том,  что  я  нахожусь  в  от¬
ставке  и  не  знаю,  как  свое  время  убить.
 IV
 Довелось  однажды  днем  остаться  мне  в  доме  одному.  Ста¬
руха  ушла  не  то  карточки  какие-то  получать,  не  то  платок
какой-то  понесла  на  рынок  на  сахар  выменивать.  Сижу  я  себе
в  комнате  и  книжку  читаю.  Слышу  —  звонок.  Пошел  к  двери,
открываю.
 Стоит  на  парадном  мужчина.  Бородка  клинышком,  серень¬
кое  пальтецо.  Ничего  особенного.
 55

Взглянул  на  меня,  хмыкнул  почему-то  и  спрашивает:
 — 	У  вас  для  продажи  саксонского  фарфора  не  найдется?
 Вижу  —  скупщик.  За  последние  дни  они  что-то  редко  стали
к  моей  хозяйке  захаживать.  Не  захотел  я  упускать  покупате¬
ля,  дай,  думаю,  услужу  хозяйке.
 — 	Отчего  же,  —  говорю,  точь-в-точь  как  всегда  отвечала
Александра  Евгеньевна,  —  найдется,  если  заплатите  пшеном
или  рисом.
 Незнакомец  ухмыльнулся,  сунул  мне  в  руку  какую-то
записку  и,  не  говоря  больше  ни  слова,  повернулся  и  скрылся
за  углом.
 Что-то  непонятно!
 Вернулся  в  комнату,  размышляю  и  думаю,  что  не  вредно
мне  эту  записку  прочесть.  Разворачиваю.  Написано  не  по-рус¬
ски,  а  в  углу  будто  бы  два  скрещенных  меча  синим  каранда¬
шом  нарисованы.  Вижу  —  не  моего  ума  дело.
 Дождался  старушку  —  у  нас  между  собой  условлено  было
квартиру  пустой  не  оставлять  —  и,  ни  слова  ей  не  говоря,  на¬
тянул  бушлат,  вышел  на  улицу  и  прямым  ходом  к  Коврову.
 — 	Так  и  так,  товарищ  Ковров,  —  говорю,  докладываю  все
по  порядку  и  подаю  записку.
 — 	Придется  тебе,  товарищ  Пронин,  —  говорит  он,  —  обо¬
ждать  здесь  с  полчасика.
 Ушел  он,  возвращается  минут  через  двадцать  и  отдает
записку  обратно.
 — 	Видишь  ли,  к  моменту  наступления  Юденича  на  Петро¬
град  белогвардейцы  подготавливают  вооруженное  выступле¬
ние,  —  объясняет  Ковров.  —  В  городе  много  всяких  контрре¬
волюционных  групп  и  группочек,  хоть  нити  от  них  тянутся  все
в  один  штаб.  Среди  них  есть  организация,  именующаяся  «Си¬
ние  мечи».  А  где  собираются  эти  заговорщики,  мы  не  знали.
Понятно?  Иди  домой,  отдай  своей  хозяйке  записку,  как  будто
ты  здесь  и  не  был,  а  сам  следи  там  во  все  глаза.
 Вернулся  я  домой,  поговорил  для  видимости  со  старушкой
о  том,  о  сем,  тут  Виктор  ко  мне  пришел,  я  с  ним  о  географии,
о  картах  потолковал  и  только  потом  будто  вспомнил  и  спо¬
хватился.
 — 	Вы  уж  извините  меня,  Александра  Евгеньевна,  вам  тут
днем  записку  принесли,  а  я  и  забыл.
 Она  берет  записку,  тут  же  при  мне  ее  читает  и  спраши¬
вает:
 — 	Разворачивали  вы  ее?
 — 	Как  же,  —  говорю,  —  извиняюсь,  полюбопытствовал,  ду¬
мал,  может,  срочное  что-нибудь...
 56

— 	А  кто  же  вам  ее  дал?  —  спрашивает  она.
 Я  рассказываю  все,  как  было.  Спросил  человек  про  фарфор,
а  я  ему  и  ответил:  ежели  за  пшено  или  за  рис,  то  можно.
 — 	Правильно  ответили,  —  одобряет  она.  —  А  он  что?
 — 	А  он  ушел,  —  говорю  и  спрашиваю:  —  Это  на  каком  же
языке  написано?
 — 	На  английском,  —  объясняет  она.  —  В  записке  он  просит
меня  отобрать  чашки  с  такой  маркой,  как  здесь  указано,  а
зайдет  он  за  фарфором  позже.
 Тут  она  идет  к  себе  в  комнату,  приносит  оттуда  чашки,  и
действительно,  на  донышках  чашек  изображены  такие  же
точно  мечи,  какие  нарисованы  на  записке.  Признаться,  тут
я  даже  подумал,  не  переборщил  ли  Ковров  в  своей  подозри¬
тельности:  мечи  и  впрямь  оказались  фабричной  маркой.
 Ну,  напились  мы  втроем  чаю  из  этих  самых  чашек,  Виктор
пошел  домой,  а  я  лег  спать.
 V
 Дня  через  три  заходит  ко  мне  вечером  Александра  Евгень¬
евна,  такая  довольная,  веселая,  приветливая.
 — 	А  у  меня,  Иван  Николаевич,  радость,  —  говорит  она.  —
Ко  мне  племянник  в  гости  приехал.  Помните,  я  вам  расска¬
зывала,  который  в  деревне  под  Псковом  учительствует.  При¬
ехал  в  командировку.
 — 	Что  ж,  —  отвечаю,  —  очень  приятно  будет  познако¬
миться.
 — 	Ия  рада,  —  говорит  она,  —  что  вы  с  ним  познакомитесь,
человек  он  славный,  хороший,  вы  с  ним  сойдетесь.
 Зовет  она  меня  к  себе  в  комнату.
 — 	Вот,  —  говорит,  —  знакомься,  Володя.
 Здоровается  со  мной  этот  Володя...  Парень  высокий,  стат¬
ный,  русый,  глаза  голубые,  лицо  бритое,  голова  под  машинку
острижена,  одет  в  солдатскую  гимнастерку,  в  ватные  штаны,
в  яловых  сапогах.  По  облику  —  помор,  на  севере  часто  встре¬
чаются  такие  рослые  парни,  по  одежде  —  солдат.
 — 	Вы  почему  же  не  на  фронте?  —  спрашиваю.
 — 	А  у  меня  туберкулез,  —  говорит  он.  —  В  пятнадцатом
году  на  германском  фронте  правое  легкое  навылет  мне  про¬
стрелили.
 — 	Значит,  вроде  меня,  —  усмехаюсь,  —  на  инвалидном  по¬
ложении?
 — 	Да,  —  говорит,  —  вроде  вас,  только  я  не  люблю  без  дела
57

сидеть,  в  деревню  отправился.  Вот  приехал  сейчас  за  книж¬
ками.
 — 	Долго  думаете  пробыть  в  Питере?
 — 	Да  дней  пять,  —  отвечает.
 Сидим,  разговариваем.  Александра  Евгеньевна  чай  вскипя¬
тила,  по  случаю  приезда  племянника  даже  баночка  с  вареньем
у  нее  нашлась,  племянник  сало  привез,  я  селедку  почистил.
Пиршество  по  тем  временам!
 Напились  мы  чаю,  наговорились.
 — 	Вы  уж  извините  меня,  Иван  Николаевич,  —  обращается
ко  мне  старуха,  —  разрешите  Володе  у  вас  в  комнате  перено¬
чевать.  Всегда  он  жил  в  этой  комнате,  да  и  прохладно  в  дру¬
гих,  а  я  все-таки  как-никак  дама.
 — 	О  чем  разговаривать,  —  говорю.  —  Места  много,  и  мне
веселее.  Хоть  на  диване,  хоть  на  постели  его  устраивайте.
 Пошли  ко  мне.  Старуха  меня  благодарит,  о  том,  что¬
бы  я  кровать  уступил,  даже  заикаться  не  позволяет,  устрои¬
ла  племяннику  постель  на  диване,  попрощалась  с  нами,
ушла.
 Меня  в  сон  клонит  —  мочи  нет,  разморило  после  еды.  По¬
говорили  мы  еще  о  чем-то,  лег  я  и  точно  в  яму  провалился.
Ночью  мне  сквозь  сон  какие-то  голоса  мерещились,  какой-то
шум,  грохот,  но  проснуться  я  был  не  в  силах.  Открываю  утром
глаза  —  племянника  нет,  руки  и  ноги  у  меня  тяжелые,  точно
свинцом  налиты.  Заспался,  думаю.  Поднялся,  умылся,  пошел
в  подвал  за  дровами.
 Старуха  в  коридоре  шмыгает.
 — 	Доброе  утро,  Александра  Евгеньевна,  —  говорю.  —  Пле-
мянник-то  ваш  встал  уже?
 — 	Да,  —  говорит,  —  ушел  по  делам.
 Натаскал  я  дров,  сварил  кашу,  прибрал  комнату,  сижу,
опять  думаю,  как  бы  убить  время...
 Тут  приходит  почтальон,  вручает  мне  письмо.  Вызывают
меня  в  военкомат  в  связи  с  переучетом.  Думаю,  быстро  что-то,
я  и  встал-то  на  учет  без  году  неделю.  Однако  пошел.
 Ковров,  оказывается,  вызывает!
 Являюсь  к  нему,  а  он  глядит  на  меня  и  головой  качает.
 — 	Нехорошо,  товарищ  Пронин,  —  говорит.  —  Где  это  ты
по  ночам  шатаешься?
 — 	Как  где?  —  говорю.  —  Как  велено,  безвыходно  сижу
у  себя  дома  и  абсолютно  нигде  не  шатаюсь.
 —•  А  врать  еще  хуже,  —  говорит  Ковров.  —  Были  мы  у  вас
сегодня  ночью  в  гостях,  замок  у  тебя  на  двери  висел.
 58

—  Ничего  не  понимаю,  —  говорю  я.  —  Всю  ночь  дома  спал.
 —  Ия  тогда  ничего  не  понимаю,  —  говорит  Ковров.  —  Но¬
чью  произвели  мы  у  твоей  хозяйки  обыск...
 —  То-то  мне  ночью  голоса  слышались,  —  перебиваю  я  его.
 —  Хотел  я  и  твою  комнату  для  видимости  осмотреть,  —
продолжает  Ковров,  —  подхожу  к  двери  —  на  двери  замок.
«Где,  —  спрашиваю,  —  гражданка  Борецкая,  ваш  кварти¬
рант?»  —  «Ушел  куда-то,  —  отвечает  она,  —  он  часто  по  но¬
чам  отлучается».  Замок,  смотрю,  у  тебя  на  двери  купеческий,
таким  только  амбары  запирать  —  не  доверяешь,  видно,  ста¬
рушке.  Ну,  твоя  квартира  есть  твоя  квартира,  в  глазах  Бо¬
рецкой  особенно  следовало  подчеркнуть  неприкосновенность
твоего  жилища.  Осмотрели  мы  дом,  за  исключением  одной  тво¬
ей  комнаты,  и  ушли.
 — 	Позволь,  —  говорю  я  Коврову,  —  никуда  я  из  дому  не
уходил.  У  меня  еще  племянник  ночевал.
 Ковров  так  и  подскочил  на  месте.
 — 	Какой  племянник?
 Рассказываю.
 — 	Эй-эх!  —  говорит  Ковров.  —  Провели  нас  с  тобой,  опро¬
стоволосились!  По  всем  подозрительным  домам  искали  мы  в  ту
ночь  крупного  агента  иностранной  разведки...  Понял?
 — 	Вот  сволочь,  —  говорю.  —  Племянник-то,  значит...
 — 	Ругаться  нечего,  —  говорит  Ковров.  —  В  другой  раз  ум¬
нее  будем.  Спрятали  они  в  твоей  комнате  человека.  Одного
только  не  понимаю:  ведь  мы  и  шумели,  и  ходили,  и  разгова¬
ривали...  Как  ты  не  услышал?
 — 	И  я  не  понимаю,  —  говорю.  —  Слышались  мне  сквозь
сон  голоса,  только  я  так  и  не  проснулся.
 — 	Может,  опоили  они  тебя  чем-нибудь?  —  спрашивает
Ковров.
 — 	Не  думаю,  —  говорю.  —  Ничего  мы,  кроме  чая,  не  пили,
а  чай  все  трое  пили  одинаковый.
 — 	Кто  там  разберет,  —  говорит  Ковров.  —  Ты  все-таки
чай  пей  там  поаккуратнее.  Постарайся  как-нибудь  незаметно
отлить  малость  этого  чая  и  принести  к  нам.  Сумеешь?
 — 	Сумею,  —  говорю.  —  Теперь  им  меня  провести  не
удастся.
 — 	Только  смотри  виду  не  подавай,  будто  ты  что-нибудь
подозреваешь,  —  продолжает  Ковров.  —  Не  заметил,  племян¬
ник  никаких  бумаг  или  оружия  не  привез?
 Пожал  я  плечами,  покачал  головой.
 — 	Привез,  —  говорю.  —  Лепешки  да  сало.
 59

— 	Не  говори  так,  —  объясняет  Ковров.  —  Они  военное  на¬
ступление  в  Петрограде  готовят.  Дело  нешуточное!  Иностран¬
ные  разведчики  не  зря  через  фронт  перебираются.  У  заговор¬
щиков  и  план  есть,  и  с  белогвардейцами  они  в  переписке!  Это,
брат,  война...
 Выдвигает  он  из  стола  ящик,  достает  булку,  подает
мне.
 — 	Мать  честная!  —  восклицаю  я.  —  Булка!
 — 	Да,  —  подтверждает  Ковров,  усмехаясь.  —  Нашлись  фи¬
лантропы!  Вчера  из  одного  консульства  целую  сотню  присла¬
ли  в  детский  дом...
 — 	Ну  и  что  же?  —  спрашиваю  я.
 — 	А  как  ты  думаешь,  что  может  быть  в  такой  булке?  —
в  свою  очередь,  спрашивает  меня  Ковров.
 — 	А  мы  посмотрим,  —  говорю  я,  угадывая  намек  Ковро¬
ва,  и  разламываю  булку  пополам,  предполагая  что-нибудь
в  ней  найти.  Но,  увы,  это  оказывается  самая  обыкновенная
булка!  На  всякий  случай  выковырял  из  одной  половинки  мя¬
киш,  но,  кроме  мякиша,  так  ничего  и  не  нашел.
 — 	Ничего,  —  разочарованно  произношу  я  и  вопросительно
поглядываю  на  Коврова.
 — 	Ты  так  думаешь?
 Ковров  берет  в  руки  выпотрошенную  половинку,  осторож¬
но  отгибает  поджаристую  корочку,  и  я  вижу  несколько  не¬
больших  продолговатых  предметов,  лежащих  под  корочкой,
точно  бобы  в  стручке.
 — 	Что  это?  —  спрашиваю.
 — 	Капсюли  для  гранат,  —  объясняет  Ковров.  —  С  пустыми
руками  телеграф  или  вокзал  не  захватишь.
 — 	И  как  же  вы  поступили?  —  интересуюсь  я.
 — 	Доставили  булки  по  адресу,  —  говорит  Ковров.  —  Ребя¬
та  были  очень  довольны.  Только  воспитательницу,  у  которой
нашлись  эти  капсюли,  пришлось  разлучить  с  детишками...
 Ну,  тут  я  догадался,  что  это  мне  наглядный  урок  и  пред¬
упреждение.
 Прихожу  домой,  и  в  сердце  у  меня  теплилась  маленькая
надежда  на  то,  что  племянник  этот  придет  еще  разок  к  нам
в  дом  переночевать.
 — 	Понравился  мне  ваш  племянник,  Александра  Евгеньев¬
на,  —  говорю  я  своей  хозяйке.
 — 	И  вы  ему  очень  понравились,  —  отвечает  она.  —  Просил
вам  привет  передать.  Заходил  он  тут  без  вас.  Из  Пскова  те¬
леграмма  пришла  —  вызвали  его  обратно.
 60

VI
 Опять  потянулись  обычные  мои  тоскливые  дни.  Живем  мы
с  Александрой  Евгеньевной,  будто  ничего  не  произошло.  Она
об  обыске  не  заикается,  а  я  делаю  вид,  будто  и  понятия  о  нем
не  имею.  Сентябрь  подходил  к  концу.  Начались  дожди,  на
улице  стало  пасмурнее.  В  газетах  пишут,  что  деникинцы
к  Курску  приближаются,  настроение  у  меня  паршивое.  Но  я  не
подаю  вида,  креплюсь,  о  фронте  стараюсь  не  вспоминать.  Пос¬
ле  истории  с  племянником  убедился:  прав  Ковров,  что  послал
меня  сюда.  Конечно,  вместе  с  товарищами  на  позициях  легче
и  веселее,  но  ведь  надо  кому-нибудь  и  здесь  находиться.
 Одно  у  меня  утешение  —  Виктор.  Придет  вечером,  натопим
мы  с  ним  печку,  он  мне  книжки  вслух  читает,  я  ему  всякие
истории  рассказываю:  крепко  мы  с  ним  подружились,  даром
что  между  нами  пятнадцать  лет  разницы.
 Совет  Коврова  я  не  забыл.  Нашел  где-то  в  доме  пустой
флакон  из-под  одеколона,  припрятал  под  шкафом  и  жду  под¬
ходящего  случая.
 А  случай  никак  не  подвертывается!  Решил  я  тогда  Виктора
на  помощь  мобилизовать.  Пришел  он,  я  и  говорю  ему:
 — 	Если  придет  к  нам  сегодня  Александра  Евгеньевна  чай
пить,  дается  тебе  следующее  боевое  задание:  выйди  за  чем-
нибудь  из  комнаты  и  свали  в  какой-нибудь  гостиной  горку
или  этажерку.  Словом,  разбей  что-нибудь.  Погромче,  с  шумом,
с  криком...  Я  на  тебя  тоже  напущусь.  А  ты  винись,  оправды¬
вайся...  И  смотри  держи  язык  за  зубами,  будто  сам  напро¬
казил.
 Виктор  чудо  парень  был:  все  поймет  и  лишнего  не  спра¬
шивает.
 Попозже  заходит  к  нам  Александра  Евгеньевна.
 — 	Як  вам  в  гости,  —  говорит.  —  Не  прогоните?
 — 	Милости  прошу  к  нашему  шалашу,  —  говорю.  —  Чайник
вот-вот  закипит.
 Берется  она  по  обыкновению  хозяйничать,  заваривает  чай
из  брусничного  листа,  разливает  по  чашкам,  я  из  угольев  пе¬
ченую  картошку  выгребаю,  все  идет  честь  честью.
 — 	Хорошо  бы  немножко  дровишек  подбросить,  —  гово¬
рю.  —  Слетай-ка,  Виктор,  в  коридор,  там  щепки  в  углу  ле¬
жат,  принеси.
 Виктор  стремглав  убегает,  и  дальше  все  разыгрывается  как
по  нотам.  В  комнату  доносится  шум,  грохот  и  крик  Виктора,
что-то  звенит  и  бьется,  и  я  вижу,  как  Александра  Евгеньевна
даже  в  лице  меняется.
 61

— 	Что  там  такое  случилось?  —  восклицает  она  и  выбегает
из  комнаты.
 А  я  тем  временем  свой  чай  быстро  выливаю  в  пузырек,
ставлю  пузырек  под  кровать,  выполаскиваю  чашку,  наливаю
себе  свежего  чая  и  затем  бегу  следом  за  старухой.
 Вижу  —  постарался  Виктор.  Валяется  на  полу  этажерка,  а
вокруг  нее  черепков  видимо-невидимо.  Старуха  стоит  бледная,
в  лице  ни  кровинки,  губы  трясутся.
 — 	Боже  мой!  —  бормочет  она.  —  Что  он  наделал?  Ведь  это
наполеоновский  фарфор.  Вы  посмотрите...
 Поднимает  она  черепки,  показывает  мне  вензель.  Я  ее  уте¬
шаю,  и,  надо  отдать  ей  справедливость,  старуха  быстро  берет
себя  в  руки,  и  уж  не  знаю,  как  там  внутри,  но  внешне  успо¬
каивается.
 — 	Что  ж,  —  говорит,  —  потерянного  не  вернешь,  попробую
завтра  склеить  что  можно,  а  пока  идемте  чай  пить,  остынет.
 Вернулись  мы  в  комнату.
 — 	Чай-то  остыл,  —  говорю,  —  не  переменить  ли?
 — 	Когда  чай  не  очень  горячий  —  полезнее,  —  говорит  ста¬
руха.  —  И  потом  я  вам  сахару,  Иван  Николаевич,  положила,
жалко  выбрасывать.
 — 	Ну,  если  сахар  положили,  жалко,  —  говорю  я  и  пью  свой
несладкий  чай  и  закусываю  его  печеной  картошкой.
 — 	Слышали?  —  спрашиваю  я  старуху.  —  На  днях  дивер¬
санты  пытались  охтенские  -заводы  взорвать.
 — 	Какой  ужас!  —  говорит  Борецкая.  —  Могли  ведь  люди
погибнуть...
 — 	Ну,  они  людей  не  жалеют,  —  говорю  я.  —  На  то  они
и  белогвардейцы.  —  И  оборачиваюсь  к  Виктору:  —  Верно?
 Но  Виктор  хоть  и  не  по  своей  вине  посуду  побил,  однако,
вижу,  смущается,  собрался  раньше  времени  уходить,  а  я  его
не  задерживаю;  уйдет,  думаю,  легче  мне  без  него  комедию
играть.
 — 	Что-то  ко  сну  меня  клонит,  —  говорю  я  Александре  Ев¬
геньевне.  —  Глаза  слипаются.
 — 	А  вы  ложитесь,  —  говорит  она,  —  я  вам  мешать  не
буду.
 Пожелала  мне  спокойной  ночи,  я  ей  взаимно.  Ушла  она,
я  дверь  на  ключ,  потушил  лампу,  с  шумом  снял  сапоги,  лег
на  кровать  и  даже  похрапывать  начал.
 Лежать  лежу,  но  заснуть  себе  не  позволяю.  Да  и  не  хоте¬
лось  спать.  Час  прошел,  а  может,  и  больше.
 Слышу,  будто  дверь  хлопнула:  негромко,  точно  кто-то  за¬
крывал  дверь  и  не  удержал.  Чудятся  мне  какие-то  шаги  и
62

голоса.  Вслушиваюсь.  Очень  даже  явственно  чудятся  голоса.
Поднялся  я  как  можно  осторожнее,  достал  из  кармана  револь¬
вер,  подошел  к  двери  и  притаился.  Стою,  молчу  и  слушаю.
Не  шелохнусь,  будто  все  во  мне  замерло.
 Время  идет.  Снова  тишина  наступила.  Шаги  стихли,  голоса
смолкли.  Я  прямо  физически  ощущаю,  как  идет  время:  секун¬
да,  еще  секунда,  еще  секунда....  Слух  мой  до  того  обострился,
что  мне  казалось,  будто  я  даже  тиканье  часов  у  старухи
в  комнате  улавливаю,  хотя,  может  быть,  это  просто  сердце  во
мне  так  билось.  Значит,  стихло  все.  Открываю  дверь  еле-еле.
Везде  темно.  Иду  босиком  по  полу,  сжимаю  в  руке  револьвер,
вслушиваюсь  в  темноте.  Как  будто  журчат  голоса.  Иду  через
гостиную,  через  залу,  как  кошка  иду,  нервы  напряжены,  и  не
то  чтобы  я  хорошо  видел  —  прямо  при  помощи  какого-то
чутья  ориентировался  в  темноте.
 Дошел  до  угловой  комнаты,  там  у  старухи  самый  ценный
фарфор  хранился.  Дверь  закрыта,  но  внизу  пробивается  сквозь
щель  слабый  свет.  Теперь  уж  сомнений  никаких:  разговари¬
вают  за  дверью,  и  не  один  человек,  а  несколько.
 Подкрался  я  к  двери.  Все  мужские  голоса.  Говорят  о  на¬
падении,  говорят  негромко,  о  захвате  какого-то  здания  толку¬
ют.  Юденича  раза  два  помянули...
 Похолодел  я.  Вчера  только  в  газетах  прочел  о  том,  что  де¬
никинцы  Курск  взяли.  Вот,  думаю,  и  в  Питере  закопошились,
гады.  Нет,  думаю,  не  бывать  тому,  чтобы  вам  отсюда  целыми
выбраться.  Недаром,  оказывается,  послали  меня  сюда.  А  угло¬
вая  комната,  надо  сказать,  вроде  мышеловки:  три  окна  на
улицу  заделаны  решетками,  и  дверь  из  нее  всего  одна  —
в  залу.
 «Ну,  Ваня,  —  говорю  мысленно  сам  себе,  —<  действуй  реши¬
тельно,  захвати  этих  врагов  народа  в  собственном  их  гнезде».
 Тут  я,  надо  признаться,  погорячился,  не  подумал  как  сле¬
дует,  дал  чувствам  волю.
 Пошарил  рукой:  ключ  в  двери.
 Эх,  думаю,  была  не  была!
 Раз,  раз  —  повернул  ключ.  Тут  еще  в  простенке  комод
какой-то  золоченый  стоял,  тяжелый  такой,  плотный...  С  тру¬
дом,  правда,  но  придвинул  я  его  к  двери,  сам  —  к  окну,  рва¬
нул  раму,  распахнул,  встал  на  подоконник.
 Слышу,  поднялся  в  угловой  комнате  переполох,  кто-то
в  дверь  торкнулся,  стучит,  кто-то  кричит  из-за  двери:
 — 	Открой,  мерзавец,  тебе  же  хуже  будет!
 — 	А  ну,  гады,  —  кричу,  —  суньтесь  только  к  окну  или  к  две¬
ри  —  всех  перестреляю!
 63

Понимаю,  конечно:  всех  их  мне  одному  не  забрать,  людей
вызывать  надо.  Дуло  вверх  —  и  бац,  бац.  Услышат,  думаю,
прибегут.  А  как  же  еще,  думаю,  вызвать  к  себе  подмогу?
А  в  дверь  стучат,  кричат  что-то.  Попались,  голубчики,  думаю,
не  вырветесь.
 Выстрелил  я  еще  раз.  Стихло  все  за  дверью.  Слышу  —  бе¬
гут  по  улице.  Патруль!
 — 	В  чем  дело?  —  спрашивают.
 — 	Так  и  так,  —  говорю,  —  товарищи,  предстоит  нам  захва¬
тить  и  обезоружить  одну  белую  банду.
 Тут  часть  товарищей  становится  возле  дверей  и  окон,  дру¬
гие  бегут  звонить  куда  следует,  и  в  скором  времени  приезжа¬
ют  на  грузовике  чекисты.  Входим  в  залу,  отодвигаем  в  сторо¬
ну  комод,  открываем  дверь  и...  Надо  только-  представить  себе
мое  дурацкое  положение!  В  комнате,  оказывается,  нет  никого,
и  нет  даже  никакого  следа,  свидетельствующего  о  том,  что
там  кто-то  находился.
 В  это  время  входит  в  залу  Борецкая,  в  капоте,  со  свечкой
в  руке,  и  я  вижу,  что  она  нисколько  не  смущена  тем,  что  в  ее
квартире  находится  столько  неприятного  ей  народа.
 — 	В  чем  дело,  граждане?  —  говорит  она.  —  У  меня  охран¬
ная  грамота.  И,  кроме  того,  пожалуйста,  поосторожнее.  Здесь
много  дорогой  посуды,  и  вся  она  в  скором  времени  станет  на¬
родным  достоянием.
 — 	Ав  том,  —  отвечают  ей,  —  что  сейчас  у  вас  здесь  кто-то
находился!
 — 	Кто  же  мог  у  меня  находиться,  —  возражает  Борецкая,  —
когда  у  меня  живет  этот  больной  матросик...  —  И  она  без  вся¬
кого  смущения  указывает  на  меня.  —  Получил  он  тяжелое
ранение  на  фронте,  числится  теперь  инвалидом,  вселен  ко  мне
по  ордеру,  и  я  сама  не  знаю,  как  от  него  уберечься,  потому  что
чудятся  ему  всюду  контрреволюционеры,  бегает  он  с  револь¬
вером  по  комнатам,  и  вообще  кажется  мне,  что  он  не  вполне
в  своем  уме.
 И  все  смотрят  на  меня,  и  мне  действительно  крыть  эти  сло¬
ва  нечем,  все  правильно:  числюсь  я  инвалидом,  вселен  по  ор¬
деру,  и,  главное,  кроме  этой  вредной  старухи,  меня  и  мышей,
никого  в  доме  нет.
 А  тут  еще  она  всхлипывает  и  говорит:
 — 	Очень  я  прошу  оградить  меня  от  опасного  соседства,
я  женщина  старая,  что  я  с  ним  буду  делать?
 Все  с  сожалением  смотрят  на  меня,  и  я  слышу  за  своей
спиной  не  очень-то  лестные  слова  по  своему  адресу,  и  все
 64

кончилось  тем,  что  составили  протокол  о  моем  буйном  пове¬
дении,  проверили  мои  документы  и  велели  утром  явиться  на
освидетельствование  в  психиатрическую  больницу.
 VII
 Дождался  утра,  прихожу  к  Коврову,  подаю  ему  пузырек
с  чаем.
 — 	Чай-то  ты  оставь,  —  говорит  Ковров,  —  а  вот  поведение
твое  мне,  брат,  не  нравится.  Серьезную  оплошность  допустил.
Поднял  ночью  пальбу,  всю  улицу  перебудил,  а  что  толку?
Кому  нужна  такая  работа?  Нельзя  на  одного  себя  рассчиты¬
вать.  Ты  вроде  как  бы  в  разведке  находишься  и  должен  был,
не  поднимая  шума,  немедленно  поставить  нас  обо  всем  в  из¬
вестность.
 Ну,  я  объясняю,  как  было  дело,  оправдываюсь.
 — 	А  может,  ты  и  в  самом  деле  был  пьян?  —  спрашивает
Ковров.
 Верно,  обстоятельства  против  меня  говорили,  и  я  не  оби¬
делся,  не  было  резонов  обижаться.
 — 	Что  ж,  —  говорю,  —  революционер  я  или  шантрапа  ка¬
кая-нибудь?
 — 	Ну  ладно,  —  говорит  Ковров.  —  Погоди  немного,  узнаем
сейчас,  каким  чайком  потчует  тебя  твоя  хозяйка.
 Вызывает  он  своего  помощника,  передает  ему  пузырек,  по¬
ручает  съездить  в  химическую  лабораторию  и  привезти  оттуда
анализ  этого  самого  чая.
 — 	А  ты,  —  обращается  он  ко  мне,  —  погуляй  пока,  сходи
на  часок  в  музей  куда-нибудь,  что  ли.
 Возвращаюсь  я  через  некоторое  время.  Зовут  меня  к  Ков¬
рову.  Он  сидит  усмехается.
 — 	Говоришь,  не  померещились  тебе  голоса?  —  спрашивает
он.  —  Пожалуй,  что  и  так.  А  то  с  какой  бы  стати  угощать  тебя
морфием?  Слышал:  лекарство  такое  есть,  снотворное  средство?
 — 	В  чаю-то?  —  спрашиваю.
 — 	В  нем  самом.
 — 	Значит,  у  меня  от  этого  самого  лекарства  такой  тяже¬
лый  сон?
 — 	Пожалуй,  что  так.
 — 	А  я  думал,  —  говорю,  —  что  это  со  мной  от  скуки.
 — 	А  вот  ночью  сегодня  ты  сглупил  все-таки,  —  говорит
Ковров.  —  Шуму  много,  а  толку  мало.  Спугнул  волков.  Пусть
думают,  что  в  дураках  нас  оставили,  но,  смотри,  не  проворонь
еще  чего-нибудь.
 5  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III 	65

Пришел  я  домой,  признаться,  очень  удрученный.  Обидно  бы¬
ло,  что  все  мои  старания  пропали  впустую.  А  тут  еще  ста¬
руха  новый  удар  мне  подготовила.
 Пришел  я  к  себе  в  комнату,  сел.  Думаю:  приходится  все
начинать  сызнова.  Тут  стук  в  дверь  —  Борецкая.  Садится  на
стул  как  ни  в  чем  не  бывало  и  даже  улыбается.
 — 	У  меня  к  вам,  Иван  Николаевич,  —  говорит  она,  —
просьба...
 — 	А  что  за  гости  все-таки  были  у  вас  ночью?  —  не  выдер¬
жал,  перебил  я  ее.
 Глазом  не  моргнула.
 — 	Это  вам  показалось,  —  говорит.
 — 	Да  какой  там  показалось!  —  говорю.  —  Мне  вчера  че¬
го-то  нездоровилось,  не  спалось,  я  голоса  ясно  слышал...
 — 	Нет,  это  вам  показалось,  —  повторяет  она.
 — 	Жалко,  —  отвечаю,  —  что  другие  думают,  будто  это  мне
показалось.  Ну  да  ладно.  Говорите,  какая  просьба.
 — 	А  просьба  у  меня,  —  говорит  она,  —  такая.  Больше  ва¬
шего  мальчика,  который  к  нам  ходит,  я  через  свои  комнаты
пускать  не  буду.  Очень  неприятный  ребенок,  шаловливый  и
грубый.  Вы  сами  знаете,  везде  стоит  редкая  посуда.  Ответ¬
ственность  за  ее  сохранность  лежит  не  на  вас  —  на  мне.
 — 	Ходить  ко  мне  мои  знакомые  могут,  —  возражаю  я.  —
Я  ведь  здесь  не  в  одиночном  заключении.
 — 	Ходить  к  вам,  конечно,  могут,  не  спорю,  —  говорит
она,  —  но,  если  этот  ребенок,  который  уже  разбил  столько  цен¬
ной  посуды,  будет  продолжать  здесь  бывать,  я  вынуждена  бу¬
ду  обратиться  в  советские  учреждения.  Принимайте  кого  хо¬
тите,  но  пусть  вам  дадут  комнату  в  другом  доме,  а  сюда  вселят
более  безопасного  человека.
 Нет,  думаю,  бесстыжие  твои  глаза,  не  бывать  этому,  не
уеду  я  отсюда,  пока  не  сочтусь  с  тобой.
 —  И,  поверьте  мне,  я  настою  на  своем,  —  добавляет  она.  —
Мои  коллекции  важнее  ваших  подозрений.
 Не  желая  обострять  с  ней  отношения,  я  сделал  вид,  будто
растерялся  и  даже  побаиваюсь  ее  угроз.
 —  Ладно,  —  говорю,  —  не  будет  больше  ко  мне  этот  маль¬
чик  ходить,  извольте.
 Вечером  звонят.  Иду  отворять.  В  коридоре  старуха  мне  уже
навстречу  бежит.
 —  Там  ваш  мальчик  приходил.
 Выхожу  в  переднюю  —  никого.  Открываю  дверь  —  на
крыльце  тоже  никого.  Оглядываюсь.  Смотрю  —  Виктор  мой
идет  по  улице  прочь  от  особняка.
 66

— 	Виктор!  —  кричу.  —  Витька,  постой!
 А  он  идет  не  оборачивается,  только  рукой  махнул.  До¬
гнал  я  его.
 — 	Ты  что?  —  спрашиваю.  —  Загордился,  разговаривать  не
хочешь?
 — 	Александра  Евгеньевна  сказала,  чтобы  я  больше  к  тебе
не  ходил,  —  бурчит  он.
 .  Обидела  старуха  мальчишку.
 — 	Эх  ты,  баранья  твоя  голова,  —  говорю.  —  Меня  бы  спро¬
сил.  Я  тебе  по-прежнему  товарищ,  только  положение  сейчас
изменилось.
 Подумал,  подумал  я,  да  и  поделился  с  Виктором  своими  по¬
дозрениями.  Не  все,  конечно,  сказал,  но  сказал  о  том,  что  не
спится  и  мне  кажется,  будто  собираются  в  особняке  по  но¬
чам  вредные  для  Советской  власти  люди.
 Глаза  у  мальчишки  заблестели,  слушает,  слова  не  про¬
ронил.
 — 	Лучше  мне  из  дому  теперь  пореже  выходить,  —  гово¬
рю.  —  Ты  ко  мне  под  окно  наведывайся.  Подойди  незаметно
и  постучи  тихонько  по  стеклу.  Азбуку-то,  которой  я  тебя  учил,
не  забыл?
 — 	Нет,  не  забыл,  —  отвечает.  —  Ты  не  сомневайся,  Иван
Николаевич,  я  к  тебе  днем  и  вечером  буду  подкрадываться  под
окно.
 — 	Вот  и  хорошо,  —  говорю.  —  Может  статься,  понадобится
мне  от  тебя  помощь.
 Пожал  я  ему  руку  —  и  обратно  к  себе  домой.
 Часа  через  два  слышу  —  постукивает  в  окно:  «Я  тут,  Иван
Николаевич».
 Ну,  думаю,  отлично,  связь  налажена,  и  тоже  стучу  по  стек¬
лу  будто  от  скуки:  «Все  в  порядке,  иди  спать».
 С  этого  дня  жизнь  моя,  надо  прямо  сказать,  стала  еще  скуч¬
нее.  Лишился  я  единственного  приятеля,  сижу  один  в  доме
вместе  со  старухой,  и  делать  мне  решительно  нечего.  Старуха
все  дни  напролет  книжки  читает,  и  я  почитываю.  Никто  к  ней
не  ходит,  и  чувствую  я,  что  так  ничего  мне  и  не  дождаться.
Понятно:  и  старуха,  и  ее  племянники  настороже  —  зверя
в  одну  и  ту  же  ловушку  два  раза  подряд  не  заманишь.
 Наступил  октябрь.  Начались  дожди,  стало  холодновато.  От¬
кроешь  форточку  —  с  улицы  дует  сырой,  промозглый  ветер.
Небо  серое,  в  тучах.  В  газетах  тоже  всякие  невеселые  сооб¬
щения.  В  общем,  пасмурно.
 Внешне  отношения  у  меня  со  старухой  вполне  приличные.
Она  женщина  умная,  и  себя  тоже  я  не  считаю  глупым  чело¬
5*
 67

веком.  Оба  понимаем:  зря  цапаться  нечего.  Худой  мир  лучше
доброй  ссоры,  как  говорится.
 Правда,  оба  мы  начеку,  оба,  фигурально  выражаясь,  друг
с  друга  глаз  не  сводим.
 Как-то  хлопнула  парадная  дверь.  Я  —  к  выходу.  Старуха
у  двери.  Услышала,  что  я  иду,  —  хлоп  дверью  перед  самым
моим  носом.  Показалось  мне,  что  с  кем-то  она  разговарива¬
ла,  открыл  я  дверь  —  на  крыльце  никого.
 — 	Погодой  интересуетесь?  —  спрашивает  она  меня.
 — 	Да,  —  говорю,  —  погодой.  Погулять  хотел,  да  вот  дождик.
 Однако  по  вечерам  она  по-прежнему  захаживала  ко  мне.
Придет,  сядет  на  диван,  кружевцо  какое-нибудь  вяжет,  рас¬
спрашивает  меня  о  моей  жизни,  сама  рассказывает,  как  в  мо¬
лодости  на  балах  танцевала.  Очень  мило  беседуем,  как  самые
закадычные  друзья.
 Как-то  вечером  сидела  она  у  меня,  а  Виктор  в  окно  стучит.
Эх,  думаю,  не  вовремя...
 Старушка  сразу  встрепенулась.
 — 	Кажется,  стучат?  —  спрашивает.
 Но  я  не  растерялся,  —  чтобы  лишних  подозрений  не  было,
всегда  лучше  поменьше  от  правды  уклоняться.
 — 	Это  Виктор,  —  говорю.  —  Меня  проведать  пришел.
Я  с  ним  теперь  через  форточку  объясняюсь.  Вот  он  и  стучит.
 Открываю  форточку,  кричу:
 — 	Это  ты,  Виктор?
 А  он  мне  в  ответ:
 — 	Я,  Иван  Николаевич!
 — 	У  меня  тут  Александра  Евгеньевна,  —  кричу  ему.  —
Завтра  поговорим!
 Паренек  догадливый,  сообразил.
 — 	Ладно,  —  кричит.  —  Завтра  так  завтра.
 Вижу  —  успокоилась  старушка.
 — 	Вы  бы  пошли  погуляли  с  ним,  —  говорит.
 — 	Я  бы  пошел,  —  отвечаю,  —  да  простудиться  боюсь.
 — 	А  все-таки  неприятный  ребенок  этот  Виктор,  —  говорит
она.  —  Грубый  какой-то...
 — 	Ничего  не  поделаешь,  —  отвечаю,  —  без  гувернантки  вос¬
питывается.
 — 	И  не  мешает  он  вам?  —  спрашивает  она.
 — 	А  если  мешает,  я  постучу  ему:  мол,  занят,  не  мешай,  он
и  уйдет.
 И  даже  набрался  нахальства,  думаю:  не  может  же  эта  ста¬
руха  азбуку  Морзе  знать,  и  выстукал  Виктору:  «Приходи  по¬
позже».
 68

Пожелала  она  мне  приятного  сна,  ушла  к  себе.
 Слышу:  Виктор  снова  стучит,  тихо-тихо:  «Пришел  я».
 «Приходил  сегодня  кто-то  к  старухе,  —  выстукиваю  я,  —
не  могу  к  тебе  выйти».
 «Понимаю»,  —  отвечает  Виктор.
 «Пока  все»,  —  стучу  я  и  опять  остаюсь  в  одиночестве.
 Спать  нельзя  —  мало  ли  что  может  случиться,  читать  на¬
доело,  делать  нечего.  Когда,  думаю,  эта  мука  кончится?  За  ок¬
ном  дождь,  а  в  доме  тишина  такая,  что  впору  удавиться.
 VIII
 Когда  же  это  случилось,  дай  бог  памяти...  Десятого  октября,
вот  когда  это  случилось.
 Хоть  и  похвалился  я,  что  не  спал  в  ту  пору,  все-таки  слу¬
чалось  иногда  вздремнуть  —  вполглаза,  как  говорится,  но  слу¬
чалось.  Проснулся  я  утром,  в  комнате  прохладно.  Взглянул
в  окно  —  стекла  запотели.  Выглянул  наружу  —  на  улице  се¬
ренький  туман.  Совсем  погода  испортилась,  настоящая  осень
на  дворе,  грязь,  слякотно,  а  люди  по  улице  все  идут,  идут.
 В  те  дни  чувствовалось  необычайное  оживление.  Решалась
судьба  Петрограда.  Город  готовился  к  обороне.  На  случай  втор¬
жения  белогвардейцев  отряды  рабочих  рыли  окопы  и  склады¬
вали  баррикады  из  дров,  на  перекрестках  устанавливали  ар¬
тиллерийские  орудия,  в  окнах  домов  делали  из  мешков  с  зем¬
лей  бойницы.  Белогвардейцы  грозили  разграбить  город  и  пе¬
ререзать  рабочих  и  работниц,  красноармейцев  и  матросов,  и
все  население  Петрограда  готовилось  дать  врагу  жестокий
отпор.
 Встал  я,  самому  хочется  на  улицу,  поближе  к  товарищам,
а  уйти  не  могу:  вдруг  здесь  враги  закопошатся?
 Шаркает,  слышу,  старуха  в  коридорчике,  туда  и  сюда,  туда
и  сюда.  Думаю:  чего  это  она  разбегалась?
 — 	Иван  Николаевич,  вы  спите?  —  спрашивает  она  меня
из-за  двери.
 — 	Проснулся,  Александра  Евгеньевна,  —  отвечаю.
 — 	Что-то  холодно,  —  говорит  она  из  коридорчика.
 Ага,  думаю,  пробрало,  то-то  она  разбегалась,  согревается.
 — 	Неужто  холодно?  —  говорю.  —  А  я  что-то  не  замечаю.
 — 	У  вас  кровь  молодая,  —  говорит  она.  —  Не  принесете  ли
дров,  Иван  Николаевич?
 А  надо  сказать,  что  дрова  находились  на  моем  попечении.
Я  их  заготовлял,  я  их  берег  и  даже  ключ  от  подвала  держал
у  себя  в  кармане.
 69

—  Зачем  запирать?  —  говорит  мне  как-то  старуха.  —  Мы
с  вами  в  доме  одни.
 —  А  для  порядка,  —  объяснил  я,  —  чтобы  крысы  туда  не
забежали.
 Спокойнее  мне  как-то  было,  что  подвал  заперт  и  ключ
у  меня  находится.  А  то  заберется  туда  кто-нибудь  —  была
у  меня  такая  мысль,  —  да  еще  пристукнет,  когда  пойдешь  за
дровами.
 Сунул  револьвер  в  карман  —  я  никогда  оружия  в  комнате
не  оставляю,  —  затянул  ремень,  обдернул  гимнастерку,  вы¬
хожу.
 — 	Отчего  не  принести  дровишек,  —  говорю,  —  благо  они
у  нас  не  по  ордеру  выдаются.
 Иду  к  парадной  двери.  Старуха  около  меня  семенит.
 — 	Вы  охапочки  две  дайте  мне,  Иван  Николаевич,  —  про¬
сит  она.
 — 	Что  ж,  —  говорю,  —  можно.
 Спускаюсь  вниз  по  лесенке,  отпираю  дверь,  захожу  в  под¬
вал,  набираю  охапку  дров,  и  вдруг  дверь  хлоп  —  и  закры¬
лась.  Я  к  двери,  надавил,  а  там,  снаружи,  слышу,  задвижка
щелкает.
 «Попался,  Ваня,  к  ведьме  в  лапы»,  —  говорю  я  сам  себе.
 В  подвале  темно,  ничего  не  видно.  Нашел  ощупью  дрова,
присел  на  них  около  стенки,  думаю:  что  делать?  Стрелять
в  дверь?  Замок  такой,  что  никакими  пулями  не  пробьешь,  да
и  пули  поберечь  надо.  Вступить  в  переговоры?  Черта  с  два
договоришься  с  этими  гадами,  да  и  переговариваться  не  с  кем.
Аховое  твое  положение,  Ваня,  думаю.  Но  волноваться  себе  не
позволяю.  Хватит,  думаю,  погорячился  уже  раз,  толку  от  этого
мало.
 Немного  прошло  времени,  по-моему,  слышу  —  шаги  над
головой,  голоса  смутно  доносятся  и  будто  двигают  вверху  что-
то  тяжелое,  грузное.  Вдруг  сразу  стихло  все,  еле-еле  какие-
то  звуки  доносятся.  Сообразил  я:  ход  в  подвал  сверху  еще
задвинули  или  заставили  чем-то.  Вступишь  тут  в  перего¬
воры...
 Темно  и  невесело.  Задохнешься  еще,  думаю.  Но  дышать
легко.  Вспомнил  я  тут,  как  старуха  рассказывала  мне,  что
в  погребах  для  хранения  вин  обязательно  вентиляция  устраи¬
вается,  да  и  раньше  об  этом  слышал.  И  точно,  будто  откуда-то
свежим  воздухом  потянуло.  Значит,  есть  здесь  какие-то  отвер¬
стия.  Куда  же  они  выходят?  На  улицу,  конечно.  Но  старуха
рассказывала,  что  в  подвале  всегда  должна  быть  ровная  тем¬
пература,  и  поэтому  затейливо  и  хитро  эти  ходы  для  воздуха
70

устроены.  Однако,  раз  отдушины  на  улицу  выходят,  думаю,  по¬
ищем  их.
 Ясно,  что  отдушины  в  подвалах  всегда  под  потолком  дела¬
ются,  а  мне  до  потолка  рукой  не  дотянуться.  Сложил  я  дрова
вдоль  одной  стены  ступенькой,  встал  на  них,  ощупываю  стену.
На  словах-то  это  просто  получается.  Правильно  говорится:  ско¬
ро  сказка  сказывается,  да  не  скоро  дело  делается.  Ползаю  я  по
стене,  мгла  кромешная,  руками  пыль  обтираю.  Нашел  одну
отдушину.  Отлично,  думаю,  поползем  дальше.  Сложил  я  на
полу  два  полешка  крест-накрест  в  том  месте,  где  наверху
отдушина,  и  дальше  руками  шарю.  Обследовал  одну  стену  —
нет  больше  в  ней  отдушин.  Переложил  дрова  вдоль  другой
стены.  Еще  нашел  отдушину.  Устал,  присел  ненадолго,  пере¬
дохнул  и  вдоль  третьей  стены  заползал.  Короче  говоря,  нашел
три  отдушины:  в  той  стене,  где  дверь,  никакого  отверстия  не
оказалось.
 Присел  я  у  двери,  вспоминаю  расположение  дома.  Дверь,
вспоминаю,  стоит  прямо  к  улице,  стена  напротив  обращена
ко  двору,  левая  —  в  сторону  парадного  крыльца,  правая...
Правая-то  и  есть  та  сторона,  куда  окно  из  моей  комнаты  вы¬
ходит,  —  палисадник,  значит,  направо.  Ну,  думаю,  была  не  бы¬
ла,  ничего  другого  делать  не  остается...
 Пошел  я  от  двери  до  правого  угла,  оттуда  ощупью  вдоль
стены  до  сложенных  накрест  полешек,  сложил  в  этом  месте
дрова  поплотнее,  взобрался  на  них,  беру  в  руки  полено  и  на¬
чинаю  выстукивать  по  краю  отдушины:  «Виктор...  Виктор...»
 Рука  затекает.  Будь  ты  проклято  все  на  свете,  думаю.  До¬
сада  сердце  щемит:  а  что,  если  вся  эта  работу  впустую?  Время
идет.  Медленно  ли,  быстро,  я  этого  понять  не  могу.  Рука  не¬
меет.  Но  ведь  вся  моя  надежда  только  в  том  случае  и  может
осуществиться,  если  я  ни  на  секунду  не  прерву  свое  постуки¬
ванье.  Над  головой  какие-то  звуки,  чудятся  мне  какие-то  го¬
лоса.  «Терпи,  Ваня»,  —  говорю  я  себе  и  постукиваю.
 «Виктор...  Виктор...»
 И  вдруг  откуда-то  издалека  еле-еле  доносится  до  меня  тоже
какое-то  постукивание.  Замер  я,  прильнул  к  стене.
 «Я  тут...  Я  тут...»
 Как  же  это  он,  думаю,  догадался?
 «Жди  и  слушай,  —  выстукал  я,  опустил  руку,  передохнул
и  опять  стучу:  —  Слышишь  ты  меня?»
 Потом  снова  слушаю.
 «Слышу»,  —  доносится  до  меня.
 Стучу:  «Меня  заперли  в  подвале».
 «Сейчас  соберу  народ»,  —  отвечает  Виктор.
 71

«Не  смей,  —  стучу.  —  Веги  в  ЧК,  вызови  Коврова,  расска¬
жи  все  как  есть».
 «Сначала  тебя  освобожу»,  —  отвечает  Виктор.
 «Подчиняйся  приказу,  —  выстукиваю.  —  Подчиняйся  при¬
казу».
 «Иду»,  —  отвечает  Виктор.
 «Иди,  иди»,  —  выстукиваю  я.
 Стихло  все.  Ушел.
 Ну,  тут  приходится  признаться,  сам  я  произвел  нарушение
дисциплины.  Может  быть,  устал,  может  быть,  переволновался,
но  прилег  на  дровах  и  заснул.  Может  быть,  это  и  чудно  и  не¬
вероятно  покажется,  но  заснул.  Спал  я,  вероятно,  недолго,  ми¬
нут  пять-десять,  не  больше,  но  после  сна  как-то  сразу  по¬
свежел,  отдохнул  и  обратно  встал  на  свой  пост.  Стою  и  теперь
уже  только  слушаю:  не  спросит  ли  чего  Виктор?  Довольно
долго  простоял,  но  так  ничего  и  не  услышал.  Зато  вдруг
вверху,  над  головой,  снова  раздался  шум  и  стук,  и  показалось
мне,  будто  наверху  даже  стреляют.
 Потом  снова  что-то  отодвигают,  кто-то  спускается  по  лест¬
нице,  щелкает  задвижка.  Я  на  всякий  случай  достаю  револь¬
вер.  Открывается  дверь,  и  в  подвал  входит  Ковров.
 — 	Наконец-то  ты,  товарищ  Пронин,  —  говорит  он,  —  ска¬
зался  на  высоте.
 — 	Это  в  подвале-то?  —  говорю  я.
 — 	Вот  именно  в  подвале,  —  говорит  Ковров  и  смеется.  —
Не  сразу  тебя  нашли,  каким-то  шкафом  заставили  они  сюда
вход.
 — 	Кто  они-то?  —  спрашиваю.
 — 	«Синие  мечи»,  —  говорит  Ковров.  —  Давно  мы  за  этими
заговорщиками  охотимся.  Существовала  такая  организация  бе¬
лых  офицеров  у  нас  в  Питере.
 — 	Существовала?  —  спрашиваю.
 — 	Да,  —  отвечает  Ковров.  —  И  всего  лишь  полчаса  назад
прекратила  существование.  Собирались  мы  ее  на  этих  днях
захватить,  а  ты  нас  поторопил.  Всех  взяли.  Часть  отстрелива¬
лась,  а  часть  через  потайную  дверь  из  угловой  комнаты  на
двор  пыталась  выбраться,  но  мы  их  и  на  дворе  ждали.
 — 	А  мальчишка  цел?  —  спрашиваю.
 — 	В  машине  сидит,  —  отвечает  Ковров.  —  Все  сюда  рвется,
о  тебе  беспокоится,  только  шоферу  не  велено  его  отпускать.
 — 	Это  ведь  благодаря  ему  заговорщики  пойманы,  —  гово¬
рю.  —  Без  него  бы  мне  несдобровать.  Не  понимаю  только,  как
он  отдушину  сумел  отыскать.
 — 	Догадливый  парень,  —  говорит  Ковров.  —  Чекист  из  не¬
72

го  выйдет.  Пришел  он  к  тебе  в  сумерки  под  окно,  постучал,
а  ему  в  ответ  тоже  что-то  пробарабанили.  Он  опять  постучал,
а  ему  опять  в  ответ  стучат  что-то  бессвязное,  и  старуха  в  фор¬
точку  кричит,  что  ты,  мол,  ушел  из  дому  и  пусть  он  завтра
приходит.  Встревожился  Виктор,  от  окна  отошел,  а  от  дома
не  отходит,  слоняется  вдоль  стены  и  все  надеется,  не  позовешь
ли  ты  его.  Ну  ты  его  и  позвал.
 Вышли  мы  с  Ковровым  на  крыльцо.  На  улице  дождь,  сля¬
коть,  ветер.
 — 	Вот  и  кончилась  моя  работа  здесь,  —  говорю  я  Коврову.
 — 	Эти  офицеры,  —  отвечает  Ковров,  —  собирались  телеграф
захватить  и  другие  правительственные  учреждения.
 Вижу,  хмурится  он,  застегивает  кожаную  куртку,  а  сам
вглядывается  в  темноту.
 — 	Юденич  опять  в  наступление  против  нас  пошел,  —  го¬
ворит.  —  Вот  они  и  пытались  ему  изнутри  помочь.  —  Протя¬
гивает  мне  руку,  пожимает.  —  До  свиданья,  —  говорит,  —
товарищ  Пронин,  надеюсь,  еще  увидимся.
 Распрощался  я  с  ним,  подхожу  к  машине,  зову  Виктора.
 — 	Пойдем,  —  говорю,  —  приятель,  отведу  тебя  домой,  за¬
ступлюсь  перед  матерью.
 Дохожу  с  ним  до  его  дома,  поднимаюсь  на  второй  этаж,
останавливаюсь  против  двери,  на  которой  блестит  медная  до¬
щечка  с  надписью  «Барон  фон  Мердер»,  звоню.
 Открывает  нам  дверь  женщина,  простая  такая,  молодая  еще.
 — 	Где  ты,  —  кричит  она  на  Виктора,  —  пропадаешь?  Отец
на  фронт  собирается,  а  он  под  дождем  по  улицам  слоняется.
 Тут  выходит  отец.
 — 	Вы,  —  спрашивает  он  меня,  —  Пронин?
 — 	Пронин,  —  говорю.  —  Только  как  это  вы  признали?
 — 	Рассказывал  о  вас  Виктор.
 Познакомились  мы.
 — 	На  фронт?  —  спрашиваю.
 — 	Да,  —  говорит,  —  против  Юденича.
 — 	Ия  завтра  на  фронт  думаю,  —  говорю.
 — 	А  пока  что,  —  приглашает  он  меня,  —  поужинаем  чем
бог  послал.
 Ну,  я  не  отказался  —  люди  свои.  Так  вот  и  началось  наше
знакомство.
 73

ПАВЕЛ  НИЛИН
 ПОСЛЕДНЯЯ  КРАЖА
 74

В  человеческой  судьбе
много  самых  неожиданных
изгибов,  поворотов,  случай¬
ных  и  странных.  Буршин,
может  быть,  не  стал  бы  во¬
ром,  если  б  не  такой  вот
случайный  поворот.  Он  стал
бы  приказчиком,  официан¬
том  или,  в  лучшем  случае,
слесарем,  к  чему  имел  несо¬
мненные  склонности.
 Особую  его  склонность
к  слесарному  делу  призна¬
вал  и  Алексей  Дудыкин,
владелец  небольшой  мастер¬
ской  и  скобяного  магазина
в  Театральном  проезде  в
Москве.  Но  Дудыкину  ка¬
залось,  что  мальчишка  за¬
носчив  чрезвычайно,  непо¬
чтителен  к  старшим.  И  од¬
нажды,  после  краткого  раз¬
говора,  вспылив,  хозяин  вы¬
гнал  мальчишку  из  магази¬
на  и  в  дверях  еще  дал  под¬
затыльник  ему.
 Буршину  было  десять
лет.  Он  весь  день  просидел
на  холодных  ступенях
Большого  театра.  Он  не
знал,  что  делать  ему,  куда
идти.  Он  был  совершенно
одинок  в  огромном  городе.
 В  кармане  его  штанов
было  двадцать  копеек.
 Двадцать  копеек  —  это
бездна  удовольствий  для
мальчишки:  это  увлекатель¬
ная  игра  в  кегельбан  на
базаре,  это  леденцы  и  сай¬
ки,  это  сладкий  квас  и  слад¬
кие  петушки  на  палочках.
 Но  Буршин  был  серь¬
езен.
 75

На  две  копейки  он  купил  хлеба,  на  пятак  —  селедку  и
чай,  а  на  остальные—  керосину  и  ночью  облил  керосином  че¬
тыре  угла  деревянного  дудыкинского  дома.
 Подожженный  дом  осветил  тишайшую  осеннюю  ночь.
 Очарованный  мальчик  стоял  на  углу  и  смотрел  на  багро¬
вое  зарево.
 По  улице  скакали  какие-то  сказочные  всадники,  гремели
пожарные  бочки,  и  надсадно  свистел  в  кулак  похожий  на  па¬
мятник  городовой.
 А  мальчик  все  стоял  и  стоял  на  углу,  не  в  силах  оторвать¬
ся  от  зловещего  зрелища.  Из  глаз  его  катились  слезы.  Они
катились  не  от  раскаяния,  но  от  дыма,  коловшего  глаза.
 Пойманный,  он  не  мог  уже  плакать.  Он  выплакал  все  свои
слезы  и  молча  шел  с  городовым,  который  вел  его  за  руку.
А  позади  шел  второй  городовой,  придерживая  на  ходу  тре¬
петавшую  шашку.  И  мальчику  было  приятно  такое  исключи¬
тельное  внимание  к  его  особе.
 Это  был  самолюбивый  и  своевольный  мальчик.
 Из  колонии  для  малолетних  преступников,  куда  поместили
его  для  исправления,  он  бежал  через  шесть  дней  и  снова  был
пойман  только  через  три  года,  теперь  уже  как  стремщик
большой  грабительской  шайки.
 В  тюрьму  вошел  новый  вор.
 Полиция  сфотографировала  его  анфас  и  в  профиль,  взяла
дактилоскопические  оттиски  и  записала  для  памяти  краткую
его  биографию.
 Но  ни  биография  эта,  ни  особые  приметы,  ни  оттиски  ни¬
чем  не  удивили  полицию.  Буршин  был  обыкновенный  вор.  Он
неукоснительно  повторял  историю  своих  предшественников,
шаблонную,  в  сущности,  историю.
 В  тюрьме  нашелся  сердобольный  старичок  из  профессио¬
нальных  ширмачей,  иначе  говоря  —  карманников,  которому
мальчик  очень  понравился,  и  он  со  скуки  стал  учить  его  гра¬
моте  по  обрывку  старой  газеты,  обычно  употребляемому  на
цигарки.  Буршин  учился  прилежно,  с  большой  охотой.
 Из  тюрьмы  он  вышел  грамотным  во  всех  отношениях.  Не¬
кий  Гржезинский,  пожилой  медвежатник,  или,  иначе  говоря,
шниффер,  пожелавший  на  старости  лет  передать  в  надежные
руки  редкостное  и  рискованное  свое  ремесло,  пригласил  его
к  себе  в  напарники  по  взлому  сейфов  и  несгораемых  шкафов.
 Буршину  просто  повезло.  Гржезинский  принадлежал  к  ста¬
ринному  роду  высококвалифицированных  преступников,  ма¬
стеров  так  называемого  шниффера.  Он  в  запальчивости  ут¬
верждал,  что  его  предки  и  сородичи  изобрели  все  древнейшие
76

и  новейшие  способы  ограбления  денежных  хранилищ  и  дей¬
ствовали  в  этом  направлении  чуть  ли  не  во  всей  Европе.  Он,
конечно,  хвастался,  преувеличивал,  но  бесспорно  было  одно  —
сам  он  выдающийся  специалист  по  вскрытию  сейфов.  За  ним
числились  десятки  таких  преступлений,  о  которых  в  свое  вре¬
мя  под  рубрикой  «Происшествия»  писали  многие  столичные  и
провинциальные  газеты.
 Буршину,  случайно  попавшему  на  выучку  к  Гржезинско-
му,  таким  образом,  сильно  повезло.
 Одинокий  Гржезинский  полюбил  его  как  сына.  Он  водил
его  с  собой  на  преступления,  открывал  ему  тайны  преступного
своего  ремесла  и  при  этом  не  только  учил  воровским  прин¬
ципам,  но  и  внушал  ему  особые  житейские  принципы.
 Он  говорил,  что  мир  устроен  для  сильных,  что  только  силь¬
ные  имеют  право  на  жизнь.  Им  предоставлены  все  удобства.
И  неважно,  чем  занимаются  они  —  грабежом,  торговлей  или
коммерцией.  В  мире  царствуют  только  деньги.  И  только  день¬
гам  покоряется  человек.
 Гржезинский  повторял  это  очень  часто.  Он  был  филосо¬
фом.  По  вечерам  читал  библию,  пел  псалмы  и  часто  пил  за¬
поем.  В  запое  он  видел  источник  постоянных  своих  неудач,  но
ничего  поделать  не  мог.
 Буршин  слушал  его  внимательно.  Ходил  за  ним  неотступно.
Вместе  с  ним  два  раза  попадал  в  тюрьму  и  сидел  в  одной  ка¬
мере.  И  в  тюрьме  продолжал  учиться.  Упорно,  прилежно,
старательно.
 Люди  учатся  так,  чтобы  стать  слесарями,  механиками,  ин¬
женерами.  Он  учился  так,  чтобы  стать  вором.  Настоящим,
квалифицированным,  первоклассным.
 В  двадцать  лет,  после  смерти  учителя,  замученного  запоем,
Буршин  стал  работать  самостоятельно.  Он  знал  уже  все  при¬
емы.  В  совершенстве  овладел  искусством  не  только  выбирать
объект  и  быстро  производить  операцию,  но  и  умением  хлад¬
нокровно  и  тщательно  заметать  следы.  Знал,  кому,  как  и  ка¬
кую  взятку  давать  и  кому  не  давать.  И  никогда  не  ошибался
в  этом.
 Изредка  он  все-таки  попадал  в  тюрьму.  Но  и  в  тюрьме  чув¬
ствовал  себя  неплохо.  Воры  беспрекословно  уступали  ему  луч¬
шее  место,  лучшие  нары,  лучший  кусок.  Он  был  для  них  гла¬
варем.  Он  владел  редчайшей  воровской  специальностью,  ко¬
торой  мог  бы  позавидовать  любой,  пусть  даже  самый  удачли-
 77

вый  вор.  И  любой  позавидовал  бы  его  внешности,  его  тело¬
сложению,  на  редкость  крепкому.
 Буршин  сделал  блестящую  воровскую  карьеру.
 Внешне  в  лайковых  перчатках,  в  котелке,  в  загранич¬
ном  драповом  пальто  —  он  походил  теперь  на  фабриканта,  на
наследника  богатой  фирмы,  на  потомственного  барина.  И  на
всякий  случай  у  него  была  заготовлена  подходящая  биогра¬
фия.  Он  говорил,  что  отец  его  был  генералом,  а  мать  жива  и
до  сих  пор,  она  помещица  в  Калуге.
 Настоящая  же  его  мать  жила  в  кухарках  в  Коломне.  Она
сделала  для  него  все,  что  могла  сделать  мать-кухарка,  запи¬
санная  в  паспорте  девицей.  Она  отправила  его,  девятилетне¬
го,  в  столицу,  на  обучение  в  магазин,  дала  ему'  рубль  денег,
буханку  хлеба,  пучок  зеленого  лука  и  сказала  на  прощание,
горько  плача:
 —  Ты  один,  Егорша.  Как  перст  один.  Помни  это.  И  не
балуй.
 Она  сказала  все,  что  могла  сказать.  Она  мечтала,  что  сын
пойдет  по  торговой  части.  Но  сын  пошел  по  тюрьмам.
 За  пятнадцать  лет  он  обошел  больше  десятка  тюрем.  Со¬
вершал  ошибки,  делал  промахи.  Но  от  ошибок  не  был  свобо¬
ден  и  его  учитель.
 Однако  Буршин  превзошел  учителя  в  умении  изворачивать¬
ся,  уходить  от  преследования.  Довел  это  умение  до  виртуоз¬
ности.
 И  наконец  наступил  период,  когда  он  мог  спокойно  жить.
Настолько  спокойно,  насколько  это  возможно  для  самого
удачливого  вора.  Полиция  получала  свою  долю  и  не  беспокои¬
ла  его  без  крайней  необходимости.  В  домовой  книге  было
записано,  что  он  коммерсант.
 Как  у  всякого  настоящего  коммерсанта,  у  него  была  хо¬
рошая  квартира.  Были  деньги,  влиятельные  знакомства.  Был
даже  постоянный  помощник.  Что-то  вроде  личного  секретаря.
Некий  Подчасов.
 Подчасов  работал  поваром  в  Офицерском  собрании.  Но  эта
работа  не  была  его  главным  занятием.  Она  служила  только
дымовой  завесой  для  другого  занятия,  основного,  прибыльного,
секретного.  Подчасов  высматривал  «объект»,  иначе  говоря  —
шкаф,  сейф,  выяснял  условия  и  докладывал  патрону  о  своих
наблюдениях.
 И  только  после  того,  как  вся  обстановка,  в  которой  нахо¬
дился  объект,  становилась  совершенно  ясной,  патрон  шел  на
«дело».  С  безупречной  точностью  опытного  хирурга  он  вскры-
78

вал  стальной  и  лакированный  шкаф,  неторопливо,  но  быстро
потрошил  его.
 А  Подчасов  в  это  время  бегал  где-нибудь  у  входа  и,  по-
собачьи  вытянув  голову,  прислушивался  к  шорохам.  Он  очень
сильно  походил  на  собаку.  Весь  взъерошенный,  согнутый  по¬
полам,  с  вытянутыми  вперед  руками,  он,  казалось,  готов  был
каждую  минуту  встать  на  четвереньки  и  побежать,  по-собачьи
виляя  незримым  хвостом.
 Буршин  слегка  презирал  его,  но  все-таки  дружил  с  ним,
держал  около  себя.  И  Подчасов  был  единственным  человеком,
которому  безгранично  доверял  Буршин.
 Был  у  Буршина  еще  один  человек.  Некий  Чичрин  Василий.
Слесарь.  Замечательный  слесарь-лекальщик.  Он  готовил  во¬
ровские  инструменты,  ремонтировал  их  и  хранил  у  себя.  Он
тоже  пользовался  доверием  у  патрона.  ’Однако  далеко  не  та¬
ким,  как  Подчасов.
 У  Подчасова  была  не  только  внешность  собачья,  но  и  со¬
бачья  преданность  своему  патрону.
 Буршин  женился,  обзавелся  семьей.  Но  даже  жена  не  зна¬
ла  о  его  делах  всего,  что  знал  Подчасов.  Жена  простодушно
думала,  что  муж  ее  действительно  коммерсант.  О  занятиях
своих  он  никогда  не  рассказывал.  И  она  привыкла  не  интере¬
соваться  ими.
 Безбедно  Буршин  жил  до  Октябрьской  революции.
 Затем  начались  затруднения.  Запись  в  домовой  книге  мог¬
ла  доставить  ему  большие  неприятности.  Нет,  он  теперь  не  хо¬
тел,  чтобы  его  считали  коммерсантом.  Коммерсант  —  это  зна¬
чило  по  новым  временам  нетрудовой  элемент,  паразит,  быв¬
ший  человек.  Это  значило  —  плати  налоги,  подавай  сведения
о  доходах.  Буршина  это  не  устраивало.
 Он  приобрел  где-то  новые  фальшивые  документы  и  по¬
просил  управдома  изменить  старую  запись  в  домовой  книге.
По  новым  документам  он  числился  старшим  агентом  кустар¬
ной  артели  «Красный  инвалид».
 Из  этой  же  артели  он  часто  получал  командировочные  удо¬
стоверения  и  разъезжал  по  многим  городам.  Дважды  съездил
в  Сибирь  и  на  Дальний  Восток,  побывал  на  Кавказе  и  в  Сред¬
ней  Азии.  Четырежды  за  два  года  подвергался  приводам
в  уголовные  розыски  разных  городов,  но  трижды  был  отпущен
за  недоказанностью  преступления,  а  один  раз  сбежал.
 Он  сбежал  один  раз,  но  этот  случай  был  зарегистрирован
в  Ростове-на-Дону,  и,  когда  весной  1923  года  его  снова  задер¬
жали  в  Иркутске,  ему  предъявили  уже  несколько  совершен¬
ных  им  преступлений.  Его  повезли  под  конвоем  в  Москву.
 79

Из  архивов  старой  сыскной  полиции  были  извлечены  его
прежние  «дела».  Как  рецидивист,  он  должен  был  подвергнуть¬
ся  суровому  наказанию,  но  ему  опять  повезло.
 У  здания  суда  он  выпрыгнул  из  фургона  и,  раненный
в  бедро,  все-таки  ушел  от  преследования  по  дворам  и  узким
московским  закоулкам,  знакомым  ему  с  самого  детства.
 Он  вынужден  был  уехать  из  Москвы,  скитаться  по  дач¬
ным  местностям,  боясь  показаться  на  глаза  даже  своим  со¬
общникам,  которые  могли  бы  выдать  его,  чтобы  самим  отли¬
читься.
 Буршин  становился  особо  недоверчивым,  боязливым  и  нерв¬
ным.  И  для  этого  были  серьезные  основания.
 Большое,  скуластое  его  лицо  с  немного  выпуклыми,  груст¬
ными  глазами  и  оттиски  пальцев  —  длинных,  ширококостных,
утолщенных  на  концах  —  были  теперь  известны  почти  во
всех  уголовных  розысках  страны.
 Буршин  понял,  что  взятки  его  больше  не  спасут,  как  спа¬
сали  в  старое  время,  что  приходит  конец,  что  ему  не  миновать
расстрела  и  что  коричневая  борода  может  служить  только  вы¬
веской  отчаяния.  Она  надоела  ему,  эта  искусственная  борода,
приклеенная  в  пору  особенно  плохих  дел.
 Он  сорвал  ее  в  первом  же  перелеске,  переступив  кордон,
и  долго  смотрел,  как  плавала  она  в  зеленой  воде  канавы...
 В  Варшаву  Буршин  шел  уверенный,  что  она  приютит  его.
 И  Варшава  не  разочаровала  Буршина.  Здесь  он  встретил
друзей,  с  которыми  сиживал  когда-то  в  российских  тюрьмах.
Некоторые  из  них  стали  здесь  богачами.  Заболоцкий,  напри¬
мер,  открыл  шикарный  ресторан  и  гостиницу  «Полония».
 Буршин  пришел  к  Заболоцкому.
 В  «Полонии»  Буршину  отвели  две  комнаты  и  предоставили
полный  пансион.  И  все  это  совершенно  безмозмездно,  в  па¬
мять  прошлого,  в  память  молодости,  которая  прошла.
 Она  прошла  в  российских  тюрьмах,  на  базарах,  на  воров¬
ских  квартирах,  эта  позорная  воровская  молодость.  Но  все-
таки  Заболоцкому  было  приятно  вспомнить  ее.
 В  Варшаве  Буршин  устроился,  пожалуй,  не  хуже,  чем  ко¬
гда-то  в  Москве.  Даже  лучше,  пожалуй.
 Опять  в  домовой  книге  было  записано,  что  он  коммерсант,
и  никто  не  приставал  к  нему  с  нескромными  вопросами.
 Варшава  в  этом  смысле  была  благословенным  городом.
Здесь  можно  было  заниматься  чем  угодно.  Важно  только  во¬
время  платить  налоги  или  взятки.  Особенно  взятки.  И  всякой,
 80

пусть  самой  темной,  личности  предоставлялась  вся  полнота
независимости  и  свободы.  Варшава  в  этом  смысле  была  сво¬
бодным  городом.  Недаром  крупные  воры  всего  мира  почитали
ее  своей  священной  Меккой.  Как  Чикаго,  как  Марсель,  как
Рим.
 Воров  в  Варшаве  было  очень  много.  Их  ловили,  конечно,
били  в  участках,  сажали  в  тюрьмы,  заковывали  в  кандалы.
Но  били  только  мелких,  неквалифицированных  воров.
 Буршина  в  Варшаве  не  били.
 Больше  десяти  лет  Буршин  прожил  в  Варшаве  и  все  вре¬
мя  оправдывал  себя  этой  мыслью  о  детях,  хотя  дети  давно
уже  стали  для  него  иллюзией,  далеким  миражем,  приятной
выдумкой.  Он  ничего  не  знал  о  своих  детях.  Но  все-таки  ду¬
мал  о  них.  И  для  них,  для  их  обогащения,  как  казалось  ему,
он  предпринял  рискованную  гастроль  из  Польши  в  соседнюю
маленькую  страну.
 В  этой  стране,  в  одном  провинциальном  банке,  надо  было
взломать  несколько  сейфов.
 Был  хмурый  день,  когда  он  выезжал  из  Варшавы.  Ветер
гнал  по  перрону  пыль  и  ржавые  листья.  Собирался  дождь.
Буршину  было  грустно.
 Всякому  человеку  бывает  грустно  в  такие  дни.  Но  Бурши¬
ну  было  особенно  грустно.  Он  просто  не  знал,  куда  девать  се¬
бя.  Нетерпеливо  шагал  по  перрону  в  ожидании  поезда.  Потом
увидел  знакомого  старичка  киоскера  и  подошел  к  нему.
 — 	Нет  ли  русских  газет?
 Старичок  спросил:
 — 	Каких?  Парижских?
 — 	Нет,  —  сказал  Буршин,  —  московских.
 Старичок  полез,  как  в  нору,  под  широкий  прилавок  киоска
и  вытащил  оттуда  газету  «Известия».
 Буршин  дал  ему  целый  злотый  и  вошел  в  вагон.
 В  вагоне  сейчас  же  разделся,  лег  на  нижнюю  полку  и  раз¬
вернул  газету.
 В  газете  большое  место  было  отведено  международной  ин¬
формации.  Буршина  это  не  интересовало.  Потом  шли  длин¬
ные  статьи  о  каких-то  хозяйственных  делах.  Это  тоже  не  ин¬
тересовало  Буршина.  В  этом  он  просто  ничего  не  понимал.
Домны  там  какие-то,  мартены,  хозрасчет...
 Вагон  качало.  Буршина  начала  одолевать  дремота.
 Хотел  уже  отложить  газету  и  уснуть,  но  в  этот  момент  его
внимание  привлек  большой  снимок.  На  снимке  улыбались  де¬
сять  парней  и  девушек.  Буршин  удивленно  прочел  под  сним¬
ком  свою  фамилию.  Было  написано:  «Буршин  Иван...»
 6  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  том  III
 81

Может  быть,  это  однофамилец?  А  может  быть,  это  сын?
Сыну  было  бы  сейчас  семнадцать  лет.  Это  он,  должно  быть.
Широкие  скулы,  как  у  отца,  такой  же  серьезный  взгляд  ис¬
подлобья.  Нет,  это  несомненно  сын  Буршина.  Значит,  у  Бур-
шина  два  сына  —  Иван  и  Яков.  И  еще  дочь  —  Наталья.
 В  газете  было  написано,  что  Буршин  Иван,  как  девять  его
товарищей,  отлично  окончил  школу,  ударник  учебы.  Значит,
бойкий  парень.  Бойкий  в  отца.
 А  отец  его,  старый  жулик,  шляется  где-то  по  заграни¬
цам,  хитрит,  ворует.
 Дети  растут  без  него.  Они  выросли  уже.  Выучились.  Вы¬
учились  без  отца.  Им  плевать  теперь  на  отца,  который  бросил
семью  на  произвол  судьбы  и  никогда  двух  злотых  не  послал
семье  в  подарок.  Кому  нужен  такой  отец?  Дети  больше  бу¬
дут  уважать  какого-нибудь  чужого  дядю,  нового  мужа  их
матери.
 Она,  наверно,  уже  вышла  замуж.
 Буршин  озлился  вдруг  при  этой  мысли.  Два  чувства  —
ненависть  к  жене,  которая,  наверное,  изменила  ему,  и  неж¬
ность  к  детям  —  обуяли  его  одновременно.
 Он  вышел  из  купе  и  пошел  по  вагону,  нервный,  нетерпели¬
вый.  Он  испытывал  сейчас  какое-то  новое,  большое,  горячее
чувство,  какого  не  испытывал  никогда  в  жизни,  даже  в  тяже¬
лые  дни  хандры,  когда  думал  о  детях,  когда  мечтал  о  них.
 Все  в  жизни  он  очень  быстро  забывал.  Забыл  свою  мать-
кухарку,  которая  жила  и  умерла  в  Коломне.  Привык  к  им  же
выдуманной  версии,  что  мать  его,  помещица,  живет  в  Калуге.
И  никогда  за  всю  свою  жизнь  не  вспомнил  как  следует  на¬
стоящую,  родную  мать.
 Он  не  был  сентиментален,  нежен,  слезлив.  Он  был  само¬
стоятелен,  решителен  и  жесток.  И  чувство  одиночества  никогда
не  угнетало  его,  вероятно,  потому,  что  он  всегда  был  крепко
убежден  в  неистребимости  сил  своих,  верил  в  бесконечность
жизни  своей  и  в  свое  превосходство  над  людьми,  хотя  бы  над
этими  людьми,  что  идут  с  ним  рядом,  занимаются  его  профес¬
сией,  его  ремеслом,  —  перед  ворами.
 Он  всю  жизнь  был  вором-профессионалом,  как  бывают  лю¬
ди  бухгалтерами,  слесарями  и  плотниками.  И  всегда  считал
свою  профессию  законной,  неумирающей,  а  в  рискованности  ее
находил  особое  удовлетворение.
 Он  жил  так  долго,  десятки  лет.  И  вдруг  почувствовал
страшную  усталость.
 В  зеркале  увидел  однажды  свои  седые  волосы,  проступив¬
шие  в  курчавой  и  густой  еще  шевелюре.  Буршин  увидел  свое
82

изображение  в  старости.  Увидел  себя  в  будущем  —  дряхлым
и  немощным,  с  лицом,  оплетенным  сеткой  морщин.
 И  именно  в  этот  день,  перед  зеркалом,  Буршин  впервые
подумал  о  тихой  жизни.  Именно  в  этот  день  он  особенно  неж¬
но  вспомнил  о  детях.  И  даже  о  матери  своей  вспомнил.  Искал
теперь  новых,  прочных,  вечных  связей  с  жизнью.  Искал  бес¬
сознательно,  тревожно.  И  неудержимо  старел.
 В  вагоне  ему  захотелось  вдруг  поговорить  с  кем-нибудь,
рассказать  о  сыне,  может  быть,  даже  спросить  совета.  Но
в  вагоне  ехали  чужие  люди,  занятые  своими  делами.  Ехали
поляки,  немцы,  какой-то  длинный,  сухой  англичанин.
 Буршин  молча  побродил  по  вагону  и  вернулся  в  свое  купе.
 Хорошо  бы  ему  сейчас  сесть  во  встречный  поезд,  собрать
дома  вещи  и  поехать  к  детям.  Он  представил  себе  весь  путь
до  настоящего  дома,  через  леса  и  овраги,  через  болота  и  реки,
мимо  строгой  охраны  с  той  и  другой  стороны.
 Этот  путь  нисколько  не  пугал  его.  Однажды  он  уже  проде¬
лал  этот  путь.  И  пошел  бы  опять,  несмотря  на  все  трудности.
Но  только  не  сейчас.  Сейчас  он  едет  по  «делу».
 Буршин  всегда  серьезно  относился  к  своим  «делам».  Считал
себя  аккуратным  человеком  и  гордился  этим:  раз  сказал:  да  —
значит,  да,  раз  сказал:  нет  —  значит,  нет.
 Поездку  свою  он  теперь  оправдывал  также  тем,  что  это  его
последняя  поездка  на  «дело».  Он  ехал  и  всю  дорогу,  волну¬
ясь,  думал  о  детях  и  особенно  о  сыне,  чей  снимок  видел
в  «Известиях».  Интересно,  какой  он,  его  сын?  Высокий,  ши¬
рокоплечий,  сильный,  в  отца?  Или  худенький,  как  мать?  Нет,
наверно,  высокий,  большой.  Не  может  быть,  что  худенький.
Не  может  быть...
 Ночью  поезд  остановился  на  маленькой  станции.
 Буршин  вышел  из  вагона.  На  перроне  его  ждали  два  связ¬
ника,  два  похожих  друг  на  друга  господина  в  беретах,  какие
носят  чаще  всего  французские  художники.  Они  сразу  же
узнали  Буршина,  подошли.  Они  встречали  его,  как  знамени¬
того  профессора,  который  прибыл,  чтобы  сделать  сложную  и
срочную  операцию  тяжелобольному.  Они  уже  все  подготовили.
Егору  Петровичу  остается  только  взломать,  точнее  говоря  —
вскрыть  сейфы.
 Буршин,  величественный,  в  толстом  драповом  пальто,
в  мягкой  шляпе,  с  палкой,  украшенной  позолоченной  головой
змеи,  неторопливо  пошел  по  перрону.
 Один  связчик  суетливо  бежал  впереди.  Другой  на  почти¬
тельном  расстоянии  шел  за  Буршиным.  Они  охраняли  его.
 6*
 83

В  воровской  гостинице,  иначе  говоря  —  в  «малине»,  подали
прекрасный  ужин  с  вином,  с  русской  водкой.  Но  Буршин  не
стал  ужинать.  Он  никогда  не  ест  перед  работой.  Этому  учил
его  еще  Гржезинский.
 Он  просто  выпил  два  лафитничка  водки,  закусил  моченым
яблоком  и  попросил  крепкого  чая  с  лимоном.  Потом  тщательно
осмотрел  инструменты,  одобрил  их.  И  они  пошли  —  он  и  два
связчика.  Связчики  несли  инструменты.
 В  городе,  на  главной  улице,  горело  несколько  тусклых  оди¬
ноких  фонарей.  Над  городом  висело  черное  небо.  И  под  не¬
бом  этим,  пасмурным  и  тяжелым,  незнакомый  серенький  го¬
род  выглядел  тревожно.
 Впрочем,  тревожно  он  выглядел,  может  быть,  потому,  что
настроение  у  старого  вора  в  эту  ночь  было  на  редкость  по¬
давленное  и  вялое.  Мысли  о  детях,  взволновавшие  его  в  ва¬
гоне,  продолжали  гнездиться  в  мозгу  и  не  давали  сосредото¬
читься.
 Будто  сквозь  дрему  он  слышал  слова  связчика,  шедшего
сейчас  рядом  с  ним  и  вполголоса  излагавшего  ему  важные  по¬
дробности.  Буршин  улавливал  только  отдельные  слова  и  при¬
стально  вглядывался  в  темную  перспективу  улицы,  точно  ожи¬
дая,  что  вот  сейчас  кто-то  страшный  выйдет  навстречу  ему
из  темноты.
 Но  на  улицах  не  видно  было  прохожих.  Было  тихо-тихо.
И  в  тишине  вдруг  раздался  странный,  металлический  смех.
 Буршин  вздрогнул.  Перед  ним,  как  привидения,  возникли
две  женщины  в  широких  шляпах.  От  неожиданности  он  даже
остановился,  но  в  то  же  мгновение  понял,  что  это  проститут¬
ки,  грубо  оттолкнул  их,  одну  ударил  палкой  по  заду  и,  про¬
вожаемый  их  визгом,  пошел  дальше.
 Однако  настроение  его  от  этой,  в  сущности,  обыкновенной
встречи  почему-то  еще  более  ухудшилось.
 «Не  выспался  я,  что  ли?»  —  подумал  он,  привыкший  все
объяснять  простейшими  причинами.  На  минуту  заколебался.
Не  отложить  ли?
 По  опыту  он  знал,  что  при  таком  настроении  заниматься
опасным  делом  нельзя.
 Но  в  этот  момент  они  подошли  уже  к  банку.
 У  банка  Буршина  встретили  еще  три  связчика.  Они  сооб¬
щили,  что  охрана  убрана,  сигнализация  парализована,  все
готово.  Буршин  слушал  их  рассеянно  и  тревожно  думал:  «Чего
это  такое  со  мной?  Уж  не  захворал  ли  я?»
 И,  думая  так,  делал  все,  что  нужно.  Осмотрел  потайной  ход,
84

проделанный  для  него  специальными  людьми,  так  называе¬
мыми  кобурщиками,  остался  чем-то  недоволен,  но  все-таки
снял  пальто  и,  солидно  крякнув,  полез  в  узкую  темную  дыру...
 Близких  его  сообщников,  людей  довольно  опытных  в  воров¬
ском  ремесле,  всегда  удивляли  его  спокойствие  во  время  опе¬
рации,  особая  точность  жестов  и  эдакая  почти  хозяйская  уве¬
ренность,  совершенно,  казалось  бы,  неестественная  для  вора,
постоянно  думающего  об  опасности.
 Буршин  никогда  не  волновался  во  время  операции.  Во  вся¬
ком  случае,  волнения  его  никто  не  видел.
 И  на  этот  раз,  войдя  в  полутемное  помещение  сейфов,  где
горела  в  потолке  маленькая  матовая  лампочка,  он  аккуратно
стряхнул  с  груди  и  колен  землю,  приставшую  в  потайном
ходу,  и  прежде  всего  закурил.
 Уж  это  черт  знает  что  —  закуривать  в  такой  момент!  До¬
рога  каждая  минута.  Помощники  его  нервничали.  Но  в  следу¬
ющее  мгновение  они  уже  были  убеждены,  что  так  надо,  что
это  шик,  необходимый  мастеру.
 Буршин  приблизился  к  первому  сейфу.  Он  не  осматривал
его  по  нескольку  раз  со  всех  сторон,  как  это  делают  все  мед¬
вежатники,  не  кряхтел,  не  возился  вокруг  него  с  глубоко¬
мысленным  видом.  Очень  спокойно,  как  слесарь,  пришедший
утром  к  своему  верстаку,  он  разложил  около  себя  инструмен¬
ты,  небрежно  снял  и  бросил  в  саквояж  одни  перчатки,  надел
другие  и  приступил  к  делу.
 Первый  сейф  хрустнул  и  открылся  раньше,  чем  это  можно
было  ожидать.
 Буршин  подошел  ко  второму  сейфу,  к  третьему.  Он  вскры¬
вал  их  по-разному,  разными  способами,  но  с  одинаковой  бы¬
стротой  и  легкостью,  будто  показывал  фокусы  в  присутствии
почтенной  публики.
 А  лицо  у  него  при  этом  было  печальное.
 Наверно,  и  сейчас,  вскрывая  сейфы,  он  думал  не  о  них,
а  о  чем-то  другом,  далеком.  Наверно,  он  в  самом  деле  забо¬
лел,  и  движениями  его  на  этот  раз  больше  руководил  профес¬
сиональный  автоматизм.
 Управляемый  этим  автоматизмом,  он  аккуратно  собрал  ин¬
струменты  после  работы  и  около  одного  из  сейфов  бросил  до¬
куренную  папиросу  и  нож  для  раскупоривания  консервов,  что
делал  всегда,  желая  подразнить  полицию.
 Но,  уходя  через  потайной  ход,  он  забыл  соблюсти  несколь¬
ко  элементарных  предосторожностей,  допустил  неточности,  что
с  ним  случалось  очень  редко,  и  в  результате...
 85

Перед  утром,  на  вокзале,  когда  он  снова  принял  величе¬
ственный  вид  знаменитого  профессора,  его  окружили  похожие
на  певчих  птиц  суетливые  полицейские.
 Буршин  оказался  выше  их  на  целую  голову,  и  публика,
собравшаяся  в  этот  ранний  час  на  вокзале,  могла  видеть  его
лицо,  на  котором  презрение  сменялось  удивлением.  Уважаю¬
щему  себя  столичному  вору  было  глубоко  оскорбительно  стать
добычей  провинциальных  полицейских.
 Но  в  полиции  не  знали,  что  перед  ними  крупный  между¬
народный  вор,  представитель  той  особой  категории  воров,  для
которых  во  всем  мире,  во  всех  полициях  мира  заведен  особый
этикет.
 Провинциальные  полицейские  били  метра,  как  мелкого  во¬
ра.  Он  потерял  до  суда  два  передних  зуба  и  получил  десять
рваных  ран.
 Потом  его  судили.  Выяснили,  что  он  крупный  вор.  Приго¬
ворили  к  пяти  годам  строжайшего  заключения.  И  два  года
возили  по  всей  небольшой  стране,  по  разным  тюрьмам,  не
зная,  должно  быть,  куда  получше,  понадежнее  посадить.
 Эти  два  года  были,  пожалуй,  самыми  тяжелыми  в  жизни
Буршина.  Исхудал,  изнервничался,  поседел  совершенно.
 Наконец  весной  ему  удалось  бежать.
 Побег  ему  устроили  связчики.  Они  же  принесли  ему  при¬
личную  одежду,  деньги.  Для  связников  он  по-прежнему  был
хозяин,  начальник,  метр.  Они  кормились  около  него.  И  думали
кормиться  дальше.
 Но  он  решил  вернуться  в  Советский  Союз.
 Во  что  бы  то  ни  стало.  Домой,  к  детям.
 До  границы  он  доехал  в  поезде.  А  потом,  дождавшись  ночи,
пошел  пешком  через  границу.  Пошел  через  чащу,  по  кочкам,
по  зеленеющим  мхам  болот.  На  болотах  его  кусали  комары.
Заболел  лихорадкой.
 И  когда  его  поймали  на  советской  границе,  он  был  уже  со¬
всем  больной.  Его  лечили.  Две  недели  пролежал  в  бреду.
Потом  поправился.
 Прекрасное  здоровье,  унаследованное  от  предков,  пахавших
землю  и  бивших  бурый  камень  на  каменоломнях,  спасало  его
не  раз.
 После  суда,  определившего,  в  сущности,  не  очень  строгое
наказание,  он  был  переведен  в  тюрьму,  в  одну  из  старых
белорусских  тюрем,  где  он  уже  сидел  когда-то,  еще  в  моло¬
дости.  И  если  память  ему  не  изменяет,  сидел  даже  вот  в  этой
86

самой  камере.  Против  окна,  на  правой  стороне,  стояли  его
нары.
 Буршин  присел  на  койку,  снял  башмаки  и,  по-калмыцки
подогнув  ноги,  заговорил  на  чистейшем  блатном  языке.
 В  уголовном  мире  всегда  были  свои  лингвисты,  свои  фи¬
лологи,  свои  хранители  чистоты  блатного  языка.  Они  возму¬
щались,  когда  в  их  присутствии  начинающий  вор  путал  дрян¬
ной  базарный  жаргон  с  истинной  блатной  музыкой.  Это  раз¬
ные  вещи.
 Буршин  говорил  на  чистейшем  блатном  языке.
 Воры,  притихшие,  сидели  вокруг  него  на  койках.  Они,  ка¬
залось,  внимательно  слушали  его.
 Потом  кто-то  засмеялся.  И  за  ним  засмеялись  все.
 Буршин  сконфузился.  Он  не  рассчитывал  на  такой  эффект.
Не  собирался  смешить.  Он  заговорил  на  блатном  языке,  что¬
бы  воры  поняли,  кто  сидит  перед  ними.  Не  фраер  какой-ни¬
будь,  не  рогатая  кошка.  А  получилось  наоборот.  Воры  приняли
его  за  чудака.  Не  поняли  его.  И  он  почувствовал  себя  одино¬
ким  среди  воров.
 Немного  погодя  он  начал  расспрашивать,  чем  они  зани¬
маются.  И  получил  самые  разнообразные  ответы.  Оказывает¬
ся,  они  ничем  не  занимаются.  Они  не  знают  своего  ремесла.
Удалось  украсть  —  украл.  Не  удалось  —  попался.  Вот  и  все.
Ну  какие  это  воры!  Это  не  воры,  а  барахольщики,  рвань,  ди¬
кари  какие-то.  Нет  ни  одного  порядочного  человека,  который
знал  бы  в  совершенстве  ремесло  фармазонщика  или  скокаря,
громщика  или  ширмача.  Жалкие  люди  без  профессии...
 Буршин  молча  разделся,  спрятал  башмаки  и  одежду  под
матрац  и,  по-стариковски  кряхтя,  уснул.  Он  совершил  непро¬
стительную  ошибку,  заговорив  с  этой  шпаной.  Он,  высокомер¬
ный,  уважающий  себя,  самолюбивый  Буршин...
 Утром  его,  сонного,  потрогал  за  теплое  плечо  румяный  па¬
рень  в  матросском  тельнике.  Буршин  заворчал.  Парень  присел
на  койку,  толкнул  его  в  бок,  чтобы  подвинулся,  и  спросил:
 —  Ты  чего,  отец,  будешь  делать?
 —  Спать,  —  сказал  Буршин.
 —  Ну-ну...  Я  тебя  серьезно  спрашиваю.  Я  бригадир.  Ты
чего  на  воле  делал?
 Буршин  вдруг  осердился.
 —  Уйди!  Я  тебя...
 —  Ты  глаза  протри,  —  посоветовал  парень.  —  Гляди  сюда.
Я  бригадир.  Тебя  как  человека  спрашивают...  Чего  ты  можешь
делать?
 Буршин  притих.
 87

Действительно,  что  он  умеет  делать?  Он  умеет  вскрывать
несгораемые  шкафы  и  сейфы,  умеет  заметать  следы.  Кто  по¬
нимает  —  это  непростое  дело.  Он  занимается  этим  делом  не
один  десяток  лет.  Оно  кормит  его,  это  дело.  Вернее  —  корми¬
ло.  И  неплохо.
 Но  едва  ли  бригадира  удовлетворит  упоминание  об  этом
деле.  Да  и  выгодно  ли  Буршину  упоминать?  Здесь  все  равно
не  поймут  его.  Никто  не  встанет  со  своего  места,  чтобы  доб¬
ровольно  уступить  его  пахану  —  мастеру,  гроссмейстеру  во¬
ровского  ремесла.
 Воры  выродились.  Они  утратили  свой  язык,  свои  традиции,
свое  понятие  об  этикете.  В  стране  произошли  какие-то  глу¬
бокие  и  сложные  процессы,  которых  не  понимает  иностра¬
нец  Буршин.  Но  он  догадывается  о  них.  Он  сбрасывает  с  кой¬
ки  свои  большие  ноги  в  заграничных  продранных  носках  и
говорит  зевая:
 — 	Я  бухгалтер.
 Он  говорит  это  неожиданно  для  самого  себя  и  слегка  блед¬
неет.  Что  будет,  если  его  здесь,  в  тюрьме,  назначат  бухгал¬
тером?  Он  осрамит  себя  в  первый  же  день...
 Но  бухгалтером  его  не  назначили.  Эти  должности  были  уже
заняты.  Буршина,  принимая  во  внимание  его  нездоровье  и
возраст,  назначили  учетчиком  в  тюремных  мастерских.  Од¬
нако  в  камере  его  прозвали  «Бухгалтером».  Ему  кричали  те¬
перь:  «Эй  ты,  Бухгалтер!..»
 И  —  что  делать?  —  Буршин,  гордый,  строгий,  привыкший
к  почету  в  воровской  среде,  покорно  отзывался  на  эту  дураш¬
ливую  кличку.  Он  вел  себя  скромно.
 Непосредственным  его  начальником  в  тюремных  мастер¬
ских  был  Адольф  Петрович  Жлоц,  бывший  главный  бухгал¬
тер  лестреста.  Он  попал  сюда  за  растрату.  Он  был  такой  же
заключенный,  как  Буршин.  Но  он  вел  себя  солидно.  Носил  бе¬
лоснежный  крахмальный  воротничок  и  галстук,  аккуратно  про¬
глаженные  брюки  и  выпуклые,  в  золотой  оправе  очки.  В  тюрь¬
ме  он  выполнял  обязанности  помощника  начальника  мастер¬
ских.
 Буршину  он  чем-то  напоминал  его  старого,  теперь  покой¬
ного  учителя  —  знаменитого  медвежатника  пана  Зигмунта
Гржезинского.  Может  быть,  такой  же  склонностью  к  филосо¬
фичности  и  таким  же  стремлением  к  аккуратности  во  всем  —
и  в  одежде,  и  в  поведении.
 — 	Острие  свое,  —  говорил  он  многозначительно,  —  закон
в  нынешнее  время  направляет  в  первую  очередь  не  против  во¬
ров,  экспроприирующих  частных  граждан,  не  главным  обра-
88

зом  против  этих  воров,  а  против  шпионов  и  разных  изменни¬
ков  или  тех,  которых  принимают  за  шпионов.  Лично  я  или
вы  с  точки  зрения  нынешней  юриспруденции  особой  опасно¬
сти  не  представляем.  Поэтому  нам  дается  минимальный  срок
и  шанс  на  перековку...
 Не  все,  далеко  не  все  было  понятно  Буршину  в  рассужде¬
ниях  Адольфа  Петровича  Жлоца.  Даже  несколько  утомляла
этакая  витиеватость  его  речей,  но  в  то  же  время  и  нравилась
именно  витиеватость  и  слова  «юриспруденция»,  «экспроприа¬
ция»,  «минимальный  срок».  И  сам  Жлоц  все  больше  нра¬
вился.
 Буршин  заискивал  перед  ним.
 Заискивал  не  из  холуйства,  не  из  низменных  каких-то
чувств,  а  исключительно  из  уважения.  Буршин  считал  его
приличным  человеком.  И  профессию,  которую  представлял
такой  почтенный  человек,  он  считал  приличной.  Он  любил  го¬
ворить:  «приличные  деньги»,  «приличное  пальто»,  «прилич¬
ные  люди».  Бухгалтер  —  приличный  человек.  Это  все-таки
не  дворник  какой-нибудь,  не  трамвайный  кондуктор.  Это  серь¬
езное  дело.  И  нет,  пожалуй,  ничего  обидного  в  этом  прозви¬
ще  —  Бухгалтер.  Работа  учетчика  кое  в  чем  походит  на  ра¬
боту  бухгалтера.  И  книги  такие  же  под  руками.
 Буршин  постепенно  привыкал  считать  себя  бухгалтером.
 Человек,  привыкший  чуть  ли  не  с  детства  жить  двойной
жизнью,  он  легко  вживался  в  любую  выдуманную  роль.  Он
когда-то  легко  вошел  в  выдуманную  роль  коммерсанта.  Он
чувствовал  себя  коммерсантом.  Точно  так  же  он  чувствовал
себя  бухгалтером.  Да,  он  в  прошлом  бухгалтер.  Не  шниффер,
не  медвежатник,  а  бухгалтер,  счетный  работник.  Понятно?
 В  тюрьме  он  ежедневно  читал  газеты,  но  из  газет  было
трудно  узнать,  как  живет  страна,  как  живут  обыкновенные
люди.  Больше  сообщалось  о  строительстве,  о  колхозах,  о  меж¬
дународных  делах.
 Международные  дела  Буршина  не  интересовали.  И  колхо¬
зы,  и  строительство  новых  заводов  его  тоже  не  могли  заинте-
тересовать.  В  старое  время  он  читал  в  газетах  только  отдел
происшествий  и  торговые  объявления.  Теперь  ни  торговых
объявлений,  ни  происшествий  в  русских  газетах  не  было.
Можно  было  так  подумать,  что  в  России  уже  все  настоящие,
квалифицированные  воры  и  грабители  перевелись.  Неужели
действительно  перевелись?
 Вечером  однажды  Буршина  повели  вместе  с  другими  за¬
ключенными  в  тюремную  баню.
 89

Вымывшись,  он  долго  сидел  в  предбаннике,  ожидая,  когда
дойдет  его  очередь  на  ножницы,  чтобы  обстричь  ногти.  До  не¬
го  ножницами  пользовался  пожилой  благообразный  мужчина,
похожий  на  дьякона.  И  с  этих  ножниц  начался  у  них  про¬
странный  разговор.
 — 	Значит,  прежних  строгостей  в  тюрьмах  теперь  нет,  —
сказал  Буршин,  глядя,  как  этот  благообразный  мужчина  вы¬
стригает  перед  зеркалом  колючие  волосы  на  своих  отвислых,
будто  лопухи,  ушах.  —  Говорят,  раньше,  при  царе,  никакие
острые  предметы  в  тюрьмах  не  допускались...
 — 	Кто  это  говорит?  —  обернулся  к  нему  благообразный.
 — 	Люди  говорят,  которые  сиживали  в  тюрьмах,  —  уклончи¬
во  и  смущенно  ответил  Буршин,  не  желая  теперь  каждого
осведомлять  о  том,  что  он  тоже  сиживал.  —  А  теперь,  глядите,
арестантам  выдают  ножницы.  Не  боятся...
 — 	А  чего  ж  бояться-то?  Ведь  на  время  выдают,  во  времен¬
ное,  так  сказать,  пользование,  только  в  бане.  —  Благообразный
поднял  перед  зеркалом  нос  и  стал  выстригать  из  него  воло¬
сы,  испытывая  терпение  Буршина.
 Но  Буршину  некуда  было  спешить.  Здесь,  в  предбаннике,
было  как-то  веселее,  чем  в  камере.  И  он  с  удовольствием  си¬
дел  на  деревянной  лавке,  приминая  босыми  ногами  солому,
которой  устлан  цементированный  пол  в  предбаннике.
 — 	Я  говорю,  это  хорошо,  что  нету  прежней  строгости,  —
продолжал  поддерживать  разговор  Буршин.  —  И  воров,  ви¬
дать,  в  России  стало  меньше...
 —  Ты  откуда,  с  луны,  что  ли,  упал?  —  опять  обернулся
к  нему  благообразный.
 — 	Не  с  луны,  а  из-за  границы,  —  не  обиделся  Буршин.  —
Я  приезжий,  из-за  границы...
 — 	Из-за  границы?  —  удивился  собеседник.  —  Ну,  тогда,
конечно,  тебе  всякое  может  показаться.  —  И,  передав  Бурши¬
ну  ножницы,  присел  с  ним  рядом.  —  Из-за  границы?  Не¬
русский,  что  ли?
 — 	Нет,  нормально  русский.  Раньше  жил  в  России,  даже
в  Москве.  Но  давно  не  был.  И  на  многое  удивляюсь.  Воров
в  тюрьме  как  будто  не  видать.  И  строгости  особой  незаметно...
 — 	Строгость  —  она,  видишь  ли,  не  для  того,  чтобы  ее  за¬
мечали,  а  для  того,  чтобы  чувствовали,  —  нравоучительно  про¬
изнес  благообразный.  —  И  кому  она  положена,  ее  очень  хоро¬
шо  сейчас  чувствуют.  Даже  мелкому  прихватчику,  ежели  не
первый  раз  попадается,  в  нынешнее  время  запросто  дают
расстрел.  Не  больно-то  разгуляешься.  Это  с  одной  стороны.
90

А  с  другой...  видишь  ли,  какое  дело...  смысла  сейчас  нет  во¬
ровать...
 Буршин  улыбнулся.
 —  Оно  и  раныпе-то  не  было  большого  смысла,  а  ворова¬
ли  все-таки...
 —  И  сейчас  воруют,  —  сказал  благообразный.  —  Очень  да¬
же  сильно  воруют,  но,  однако  же,  не  так,  как  раньше.  В  ны¬
нешнее  время  вору  уделяют  большое  внимание.  Его  поймают
и  заставляют  перековываться.  Если  сразу  не  ухлопают,  то  за¬
ставляют  перековываться.  И  в  тюрьмах  без  толку  не  держат...
 —  А  как  же?
 — 	Вот  так  же.  Забирают  воров  и  сразу  скопом  после  суда
везут  в  лагеря  по  всей  державе,  где  идет  строительство.  Если
вор  с  головой  и  с  желанием,  он  может  любую  специальность
приобрести  и  очень  просто  выбиться  в  люди.  Вот,  допустим,
какую  ты  желаешь  специальность?
 — 	Я  бухгалтер,  —  с  достоинством  представился  Буршин.  —
Если  мне  бы  предоставили  должность...
 — 	Предоставят,  —  заверил  его  собеседник.  —  Очень  про¬
сто  предоставят.  Сейчас  этих  счетных  работников  готовят  по¬
всеместно  в  самом  спешном  порядке.  Я  сам  работал  кассиром
в  сапожной  артели,  но  получился  у  меня  небольшой  конфуз.
Взяли  мы  с  председателем  из  кассы  очень  неаккуратно  две¬
надцать  тысяч  денег.  Нас  тут  же  и  сцапали.  На  прошлой  неде¬
ле  мне  был  суд.  Дали  по  смягченной  норме  пять  лет.  Теперь
ЖДУ,  куда  меня  повезут.  Кассиром,  наверно,  больше  не  поста¬
вят,  но  что-нибудь  такое  предложат.  Народ  сейчас  повсемест¬
но  нужен.  Вон  какое  идет  строительство...
 — 	Значит,  вы,  я  так  вас  понял,  не  сильно  и  пережи¬
ваете,  что  сюда  попали?  —  как  можно  деликатнее  спросил
Буршин.  —  Вы  говорите,  если  вор  с  головой  и  с  желанием,  он
может  даже  здесь,  как  я  вас  понял,  пробиться  в  люди...
 — 	Это  совершенно  точно,  если  ему,  конечно,  сперва  не
пробьют  голову.  Смотря  какая  голова  и  что  в  ней.  Это  тоже
тут  определяют,  —  ухмыльнулся  благообразный.  —  Один  и
отсюда,  из  тюрьмы,  с  деньгами  уйдет  —  и  даже  с  большими,
а  другой...
 — 	Все  вполне  понятно,  —  поклонился  Буршин.  —  Благода¬
рю  за  разговор...
 Этот  разговор  с  вороватым  кассиром  неожиданно  ободрил
Буршина  и  заронил  в  его  сердце  большие  надежды.
 Буршину,  в  сущности,  опять  повезло.  Особые  органы,  ко¬
торым  надлежит  заниматься  проверкой  сомнительных  лично¬
стей,  не  нашли  за  ним  политических  преступлений,  опасных
91

для  государства.  Уголовные  же  преступления  были  соверше¬
ны  им  внутри  страны  так  давно,  что  за  давностью  срока  не
было  законных  оснований  очень  строго  наказывать  его  сей¬
час.  И  он  два  года  спустя  был  выпущен,  как  говорится,  «по
чистой»,  с  выдачей  нормальных  гражданских  документов  и
с  небольшим  пособием,  необходимым  для  переезда  к  посто¬
янному  месту  жительства  в  Москве.
 Из  тюрьмы  домой  он  ехал  теперь  «бухгалтером».  На  нем
была  добротная  шерстяная  толстовка,  из  тех,  что  с  удоволь¬
ствием  носят  пожилые  бухгалтеры,  хорошие  хромовые  ботин¬
ки  и  темно-синий,  прорезиненный,  вполне  приличный  ма¬
кинтош.
 Все  эти  вещи  он  заработал  в  тюрьме,  впервые  в  жизни
честным  трудом,  работая  учетчиком  в  тюремных  мастерских,
а  потом  помощником  бригадира.
 В  Москве  стояла  теплая,  предосенняя  погода,  когда  он  вы¬
шел  из  поезда  на  Белорусском  вокзале  и  деловито  зашагал
в  толпе  таких  же,  как  он,  приезжих  людей.  Он  только  не
знал,  как  ему  попасть  на  Тульскую  улицу,  какие  идут  туда
трамваи.  Милиционер  посоветовал  ему  спуститься  в  метро.
И  даже  откозырял  ему.
 На  Тульской  улице,  в  Замоскворечье,  Буршин  без  труда
отыскал  небольшой  деревянный  дом,  в  котором  жил  когда-то,
поднялся  на  ступеньки  крыльца  и  позвонил  осторожно.
 Навстречу  ему  вышла  высокая  девушка,  белокурая,  строй¬
ная,  в  халате.  Она  спросила  строго:
 — 	Вам  кого?
 — 	Буршина  Татьяна  Федоровна,  —  сказал  смущенно  Бур¬
шин,  —  не  проживает  ли,  простите  за  беспокойство,  в  этом
доме?
 — 	Проживает,  —  сказала  девушка  иронически  и,  улыба¬
ясь,  осмотрела  его  с  ног  до  головы.  —  Войдите,  пожалуйста.
 Буршин  вошел  в  полутемный  коридор,  в  тишину  старого
своего  жилища.  Он  вошел  робкий,  растерянный.  Снял  кепку
и  долго  ненужно  мял  ее  в  руках.
 Никогда  в  жизни  он  не  был  таким  растерянным.
 Высокий,  красивый  парень  подозрительно  посмотрел  на  не¬
го  исподлобья.  Это  был  тот  самый  парень,  чей  снимок  Буршин
видел  в  «Известиях».
 — 	Я  ваш  папа,  —  сказал  Буршин.  И  не  узнал  собственного
голоса.
 92

Парень  еще  более  подозрительно  посмотрел  на  него.  А  де¬
вушка,  та,  что  открывала  дверь,  переспросила:
 — 	Наш  папа?
 — 	Да,  —  сказал  Буршин  тихо  и,  увидев  вешалку,  повесил
свою  кепку  на  крюк.
 Из  комнаты  вышла  немолодая  женщина.  Она  в  нерешитель¬
ности  остановилась  против  посетителя,  всматриваясь  в  него.
Потом  просто,  как  тысячу  раз  в  повестях  и  романах,  бро¬
силась  ему  на  шею  и  заплакала,  тихо  всхлипывая.
 И  этот  плач  мгновенно  поставил  все  на  свои  места.
 Буршин  снял  макинтош,  повесил  его  рядом  с  кепкой  и
прошел  в  комнату.  Он  испытывал  еще  некоторую  неловкость.
Белокурую  дочку,  такую  большую  и  незнакомую,  неудобно
было  называть  на  «ты».  Да  и  сын,  этот  крупный  парень  с  уве¬
ренными,  мужскими  движениями,  казался  чужим,  незна¬
комым.
 В  дом  свой  Буршин  вошел,  как  в  сон.  Он  сел  в  кресло  и
не  знал,  с  чего  начать  разговор.  Помолчав  минуту,  он  все  же
начал  и  сразу  рассказал  все.  Все,  что  придумал  за  это  время,
сидя  в  тюрьме.  Он  ничего  не  сказал  о  воровской  своей  профес¬
сии,  о  тюрьмах,  о  побоях,  о  побегах.  Он  сказал:
 — 	Я  работал  бухгалтером...  Просто  работал  бухгалтером
в  одной  коммерческой  фирме  в  Польше...
 — 	В  Польше?  —  удивился  сын.
 — 	Ну  да,  в  Польше,  —  подтвердил  отец,  будто  в  этом  не
было  ничего  удивительного.  —  В  Польше,  в  городе  Варша¬
ве,  в  небольшой  торговой  фирме.
 — 	Н-да,  —  неопределенно  произнес  сын  и  еще  более  по¬
дозрительно  посмотрел  на  отца.
 — 	А  где  Яша?  —  вдруг  спросил  отец  и  оглянулся  по  сто¬
ронам.
 — 	Яши  давно  нет,  —  подняла  к  глазам  уголок  передника
жена.  —  Яша  умер  еще  в  двадцать  пятом  году,  в  феврале
двадцать  пятого  года...  От  скарлатины...
 —  От  скарлатины?
 — 	А  как  же  вы  попали  в  Польшу?  —  спросила  дочка,  сто¬
явшая  у  окна.
 — 	Кто?  Я?  —  повернулся  к  дочке  Буршин,  и  лицо  его  по¬
розовело  то  ли  от  внезапного  волнения,  то  ли  от  лучей  захо¬
дящего  солнца.  —  Видишь  ли,  какая  история,  —  проговорил
он  после  долгой  паузы,  —  в  Польшу  я  попал  случайно.  По¬
ехал,  собственно  говоря,  в  командировку.  Я  часто  тогда  ездил
в  командировки.  Мать  вот  помнит...  Ну  и  тут  поехал  нена¬
долго.  А  меня  там  вдруг  задержали.  Приняли,  как  я  понял,
93

за  шпиона,  хотели  даже  посадить  в  тюрьму.  Даже  почти  что
посадили.  Потом  разобрались,  судить  не  стали,  но  из  Польши
не  выпустили...
 — 	А  потом?  —  спросил  сын.
 — 	Что  «потом»?  —  повернулся  к  сыну  Буршин.
 — 	А  потом  —  выпустили?
 — 	Не  то  что  выпустили,  мне  самому  пришлось  бежать,  хо¬
тя  я  занимал  там  впоследствии  уже  вполне  приличную  долж¬
ность.  Я  же  говорю,  я  работал  бухгалтером...
 — 	Так,  так,  —  сказал  сын,  невесело  усмехнувшись,  и  не¬
понятно  было,  верит  он  словам  отца  или  в  чем-то  сомне¬
вается.
 — 	Вот  так,  —  усмехнулся  и  отец,  пожав  плечами.  —  Одним
словом,  принял  я  за  эти  годы,  как  говорится,  казнь  господ¬
ню.  И  там  поляки  меня  преследовали,  и  тут  я  сразу  же  вва¬
лился  в  неприятность.  На  границе  меня  чуть  не  убили,  да  и
потом  пришлось  отсидеть  в  тюрьме,  пока  разобрались  у  нас,
что  такое  я  из  себя  представляю.  На  старости  лет,  вот  видите,
пришлось  отсидеть  в  тюрьме  в  своем  же  родном  отечестве...
 — 	Ав  какой  тюрьме,  в  каком  городе?  —  опять  спросил
сын,  но  уже  без  усмешки,  сочувственно.
 — 	В  двух  тюрьмах  я  сидел,  —  вздохнул  отец.  —  Послед¬
ние  месяцы  я  находился  в  Минске,  в  минской  тюрьме...
 — 	В  одиночной  камере?
 — 	Нет,  зачем!  —  будто  растерялся  отец.  —  Я  в  общей  си¬
дел,  со  всеми.  Да  и  не  все  время  сидел.  Днем-то  мы  работа¬
ли  в  мастерских.  Щетки  делали,  умывальники,  замки.  Всякую
мелкую  работу  исполняли.  Я-то,  правда,  и  в  тюремных  ма¬
стерских  работал  бухгалтером.  По  старой  своей  специально¬
сти.  Одним  словом,  занимался  учетом.  Учетная  работа...
 — 	Это  еще  хорошо,  —  сказал  сын.
 А  дочка  вздохнула.  И  жена  вздохнула.
 — 	А  Яша,  значит,  умер?  —  сказал  отец.  —  Жалко  Яшу.  Ему
бы  сейчас  было...
 Но  Буршин  так  и  не  успел  подсчитать,  сколько  сейчас  бы¬
ло  бы  лет  его  сыну  Якову.
 В  комнату,  не  постучавшись,  твердым  шагом  вошел  в  ма¬
кинтоше  и  в  шляпе,  чернявый  молодой  человек.
 Буршин  заметно  встревожился,  увидев  незнакомого.  Но  тут
же  сразу  выяснилось,  что  это  его  зять,  муж  дочери.  Они  не¬
давно  поженились,  на  той  неделе.
 — 	Жалко,  я  опоздал  на  свадьбу!  —  уже  развеселился  Бур¬
шин,  здороваясь  с  зятем.
 Зятю  наскоро  пересказали  печальную  историю  тестя,  толь¬
94

ко  что  тут  рассказанную.  И  зять  присел  на  стул,  готовясь  слу-.
шать  ее  продолжение.  Он  внимательно  и  удивленно  смотрел
на  тестя  черными  выпуклыми  глазами.
 Буршин  должен  был  еще  объяснить  причину  своего  дли¬
тельного  молчания.  И  он  объяснил:
 — 	Вы  понимаете,  я  написал  вам  три  письма.  Вы  мне  не
ответили.  Ну,  я  решил,  что  вы  переехали.  И  больше  не  пи¬
сал...
 Это  было  наивное  объяснение,  но  оно  как  будто  удовлетво¬
рило  семью.
 Только  зять  сказал  Буршину:
 — 	А  я  так  считал,  что  вас  и  в  живых  уже  нет...
 Буршин  печально  улыбнулся.
 — 	Я  сам  не  надеялся,  что  выживу.  Но  вот  выжил.  Теперь
все  хорошо...
 И  в  самом  деле  все  было  хорошо.
 После  обеда  он  прилег  отдохнуть.
 А  когда  проснулся,  ни  зятя,  ни  детей  уже  не  было.  Был
вечер.  В  комнате  было  тихо.  В  углу,  под  лампой,  сидела  же¬
на  и  починяла  его  толстовку.
 Буршин  спросил:
 — 	А  ребята  где?
 — 	Ушли,  —  сказала  жена.  —  Ваня  пошел  на  собрание,
а  Надя  с  мужем  —  в  театр.
 — 	Мужа-то  ее  как  зовут?
 — 	Анатолий.  Он  же  тебе  сразу  сказал...
 — 	Я  что-то  не  расслышал...  Значит,  Анатолием  его  зо¬
вут?  Это  хорошо.  А  чем  он  занимается?
 —  Он  в  аптеке  работает.
 — 	В  аптеке?  Ну  что  же.  Это  тоже  ничего..,
 Буршин  встал,  умылся  и  сел  около  жены.
 Казалось,  после  стольких  лет  отсутствия  он  должен  был
найти  какие-то  особенные  слова  для  разговора  с  женой.  Но
слов  таких  не  было.  Он  говорил  о  своей  болезни,  этой,  как  ее,
малярии,  и  ему  было  самому  противно  слушать  себя.
 Никогда  он  ничем  не  болел  и  не  любил  говорить  о  болез¬
нях.  А  тут  такой  разговор...  Будто  поговорить  больше  не  о  чем!
Однако  оборвать  разговор  почему-то  было  трудно.  Он  тянулся
никчемно  и  долго.
 Наконец  жена  начала  рассказывать,  где  она  работает.
 В  это  время  пришел  Иван  и  вскоре  Надя  с  мужем.  Они  при¬
шли  оживленные,  веселые.  Поели  что-то  на  кухне  и  сразу  же
легли  спать.
 А  родители  все  сидели  и  беседовали  ни  о  чем.
 95

Было  у  них,  у  родителей,  что-то  очень  важное,  что-то  глав¬
ное,  как  казалось  им  самим,  о  чем  следовало  бы  рассказать
друг  другу.  Но  это  главное  как-то  не  высказывалось.
 Буршин  думал  о  женщинах,  встречавшихся  ему  в  разное
время  на  его  длинном  пути.  И  сейчас  ему  казалось,  что  жена
думает  о  них  же  и,  может  быть,  хочет  спросить  его  о  них,  но
только  не  решается.
 А  жена,  пожилая  женщина,  испытывала  неловкость,  вспо¬
миная  сейчас  завхоза  овощного  треста.  Ведь  завхоз  в  свое
время  и  на  службу  ее  устроил  —  кассиршей  в  магазин.  Она
могла  бы  замуж  за  него  выйти,  если  б  не  стеснялась  в  свое
время  детей.  Ведь  она  была  молодая  женщина,  а  муж  ее  ушел
неизвестно  куда.  Ну  кто  же  знал,  что  он  вернется,  вот  так,
неожиданно?
 И  женщина,  уронив  шитье,  внезапно  заплакала.  Мужчина
наклонился  к  ней.  Он  не  спрашивал  ее  о  причине  слез.  Он
просто  гладил  ее  по  голове  и  говорил,  почему-то  робея:
 — 	Ну,  Таня,  Таня...
 Мужчина  чувствовал  себя  виноватым.  Женщина  же  жалела
о  чем-то.  И  оба  казались  друг  другу  то  близкими,  то  чужими.
 Наконец  мужчина  сказал  простую  фразу:
 — 	Ну  что  ж,  Таня,  что  было,  то  прошло.
 И  обнял  женщину.
 Утром  Буршин  проснулся  позже  всех.
 В  квартире  уже  никого  не  было.  Все  ушли  по  своим  де¬
лам.  На  столе  ему  был  оставлен  завтрак.  Он  поел  и  тоже
пошел.
 Идти  ему,  правда,  было  некуда.  Он  просто  пошел  по  ули¬
цам.  Город,  знакомый  ему  с  детских  лет,  удивлял  его  новиз¬
ной,  и  почему-то,  глядя  на  прохожих,  он  снова  испытывал
странную,  легкую  неловкость,  как  и  дома,  в  родной  семье.
 Но  это  скоро  прошло.
 Буршин  начал  осваиваться.
 В  семье  пока  не  нуждались  в  его  заработке.  Жена  рабо¬
тала  кассиршей  в  магазине.  Сын  зарабатывал  около  четы¬
рехсот  рублей  на  заводе.  Дочь  училась  и  получала  стипен¬
дию.  Отец  ходил  в  поликлинику,  лечился,  в  ту  самую  поли¬
клинику,  которую  указал  ему  зять-аптекарь.
 — 	Это  сейчас  для  вас,  папаша,  самое  главное  —  поддержать
свое  здоровье,  —  сказал  зять.  —  Ни  о  чем  ином  вы  пока  не
думайте...
 В  поликлинике  однажды  Буршин  встретил  старого  знако¬
мого.  Это  был  очень  известный  когда-то  вор,  фармазонщик.
 96

Он  делал  теперь  уколы  больным.  Буршин  подошел  к  нему  и
спросил:
 — 	Не  узнаешь,  Григорий  Семеныч?
 — 	Узнаю,  —  сказал  тот.  —  Егор...  Отчество  забыл...
 — 	Петрович...  А  вы  тут  кем?
 — 	Я  лекпом.
 Буршин  наклонился  к  нему  и  спросил  вполголоса:
 — 	Я  извиняюсь,  а  старое-то  дело  как  же?  Бросили?
 — 	Бросил,  —  сказал  лекпом  и  сконфузился.  —  А  вы?
 — 	Я  бухгалтер  теперь...
 Больше  в  эту  поликлинику  Буршин  не  ходил.
 Он  по-прежнему  бесцельно  бродил  по  городу  и  напряжен¬
но  думал:  как  же  ему  быть?  Жить  на  средства  жены  и  детей
нехорошо,  стыдно.  Просить  рубль  на  папиросы  у  сына  уни¬
зительно.  Воровать?..  Нет,  нет,  нет!  При  взрослых  детях...  Пой¬
мают.  Позор!..  Поступить  на  службу?  Но  куда  же  он  поступит?
Бухгалтером  его  не  возьмут.
 Пойти  чернорабочим  «бухгалтеру»  неудобно.  Все  будут
удивлены.  Нельзя  даже  сослаться  на  то,  что  для  бухгалтера
нет  работы.  Все  знают,  что  бухгалтеров  теперь  берут  нарас¬
хват.  Впрочем,  так  же,  как  и  работников  других  специаль¬
ностей.  Но  у  Буршина  нет  никакой  специальности.  Что  же  де¬
лать  ему?
 И  вдруг  его  осенила  такая  мысль.  Надо  достать  крупную
сумму  денег,  спрятать  ее,  тайно  поступить  на  бухгалтерские
курсы,  а  дома  сказать,  что  он  служит  уже  бухгалтером,  и
в  доказательство  этого  каждый  месяц  приносить  в  семью  пять¬
сот-шестьсот  рублей  или  сколько  там  получают  бухгалтеры.
Будет  не  стыдно  есть  хлеб.
 Потом  он  устроится  настоящим  бухгалтером  и  станет  чест¬
но  работать,  честно  жить,  как  жена,  как  дети,  как  зять,  как
этот  рыжий  дьявол  из  поликлиники,  бывший  фармазонщик.
Такая  бандитская  морда  у  человека,  а  он  лекпомом  служит,
и  все  его  уважают.  Больные  говорят:  «Григорий  Семеныч,  Гри¬
горий  Семеныч...»  Неужели  он,  Буршин,  хуже  этого  рыжего
Григория  Семеныча,  неужели  он  не  может  бухгалтером  стать?
Конечно,  может.
 Но  где  взять  крупную  сумму  денег?
 Буршин  вскоре  ответил  и  на  этот  вопрос:  надо  вскрыть
шкаф.  Вскрыть  один  шкаф,  взять  деньги,  замести  следы  и
больше  никогда  не  возвращаться  к  этому  ремеслу.  Забыть  его
навсегда.  Навсегда  забыть.
 Однако  это  не  простое  дело  —  вскрыть  шкаф.  Нужны  ин-
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III 	97

струменты,  сообщники.  Должен  кто-то  стоять  на  стреме.  Кто
же  будет  стоять?
 Домой  после  бесцельных  прогулок  он  возвращается  усталый
и  рассеянный.
 Небольшая  квартира,  оклеенная  старыми  обоями,  освещен¬
ная  осенним  солнцем,  всякий  раз  представляется  ему  и  сво¬
ей,  знакомой,  из  которой  он,  кажется,  никуда  не  уходил,  и
чужой,  увиденной  впервые.
 Иногда  за  обеденным  столом  сидит  семья  —  его  жена,
дети.  Услышав  отцовские  шаги,  они  оглядываются  и  смотрят
удивленно,  точно  не  ожидали,  что  он  придет.  И  особенно  удив¬
ленно  и  даже  подозрительно  смотрит  на  него  сын.  Или  это
только  кажется  Буршину?
 Буршин  садится  не  во  главе  стола,  как  полагалось  бы  от¬
цу,  а  где-то  в  сторонке,  за  самоваром,  и  сидит  молча.
 Жена  наливает  ему  чаю  и  спрашивает:  «Не  жидкий  ли?»
Как  гостя  спрашивает.  И  это  обидно  ему.  Хотя  жена,  быть  мо¬
жет,  и  не  собиралась  обидеть  его.
 Он  пьет  чай  и  придумывает  тему  для  разговора,  как  при¬
думывал  бы  гость,  случайный  гость,  пришедший  в  этот  дом
впервые.
 Иван  рассказывает,  какие  у  них  дела  на  заводе,  что  ска¬
зал  ему  бригадир,  и,  рассказывая,  смотрит  не  на  отца,  что  бы¬
ло  бы  вполне  естественно,  а  попеременно  то  на  мать,  то  на
сестру,  будто  им  это  более  интересно,  чем  отцу,  будто  они
в  его  делах  больше  понимают.  Он  говорит:
 —  Помните,  я  вам  рассказывал  про  Сашку  Смирнова?  Так
его  нет  теперь.  Он  перевелся  от  нас  на  другой  завод  —  на
«Красный  пролетарий»...
 Буршин  не  знает  этого  Сашку.  Он,  Буршин,  похож  на  че¬
ловека,  который  вошел  в  театр  посередине  действия  и  не
может  понять,  что  же  было  до  него,  никак  не  может  войти
в  курс  событий.
 Он  хочет  рассказать  о  том,  что  он  видел  за  границей,  он
многое  хочет  рассказать,  но  это  как-то  не  получается  у  него.
А  то,  что  он  уже  рассказал  в  первые  дни,  когда  приехал,  не
вызвало  у  слушателей  особого  интереса.  Он  это  еще  тогда  за¬
метил  по  их  глазам.
 Правда,  он  мог  бы  наверняка  заинтересовать  их,  если  б
рассказал  то,  что  действительно  было  с  ним,  то,  что  он  пере¬
жил,  перестрадал.
 Но  это  нельзя  рассказать,  это  невыгодно  ему.  И  он  сидит
за  столом  как  посторонний...
 98

Будто  сейчас  только  заметив  его  присутствие,  дочка  спра¬
шивает:
 — 	Ну  как,  папа,  тебе  нравится  Москва?  Ведь  сильно  изме¬
нилась?  Правда,  сильно?
 — 	Сильно,  —  говорит  папа.
 Но  это.  слово  он  как  будто  выдавливает  из  себя.  Нет,  раз¬
говор  явно  не  клеится.
 Может  быть,  в^  этом  он  сам  виноват.  Может  быть,  надо  дей¬
ствовать  более  решительно,  самому  задавать  вопросы.  Ведь
нельзя  сказать»  что  семья  относится  к  нему  враждебно,  что
она  презирает  его.
 Но  у  него  нет  вопросов.  Вернее  —  он  не  знает,  с  чего  на¬
чать  вопросы.  Слишком  долго  семья  жила  без  него»  и  вышло
так,  что  интересы  его  и  семьи  стали  разными,  очень  раз¬
ными.
 Например,  Буршину  совершенно  непонятно:  почему  сын
его,  окончив  среднюю  школу,  по  прежнему  сказать  —  гимна¬
зию,  окончив  отлично,  первым  учеником,  пошел  не  в  учреж¬
дение,  где  работа  чистая  и  легкая,  а  на  завод,  обыкновенным
слесарем,  и,  похоже,  гордится  этим?
 Непонятно  ему  и  многое  другое.  Но  спросить  обо  всем  этом
он  пока  »не  решается.  Будто  не  пришло  еще  время  спросить.
 Жена,  оставшись  с  ним  наедине,  рассказывает  ему  иногда
о  старых  знакомых,  которые  раньше  бывали  у  них.  Но  эти
знакомые  не  очень  интересуют  Буршина.
 Буршину  хочется  спросить  жену,  не  знает  ли  она  случайно,
где  теперь  Подчасов.  Он  несколько  раз  собирался  спросить
об  этом.  И  ни  разу  не  решился,  будто  боясь  разоблачить
себя.
 Обижает  его  также,  что  жена  за  все  время  ни  разу  не
посоветовалась  с  ним  по  хозяйственным  делам,  не  сказала,
как  думает  тратить  деньги.
 Однако,  обижаясь,  он  сам  же  оправдывал  ее:  она  давно  при¬
выкла  зарабатывать  свои  деньги  и  тратить  их  самостоятель¬
но,  ведь  он  денег  не  дает.
 Да,  он  не  дает  денег.  Может  быть,  в  этом  и  заключено
главное.  Может  быть,  поэтому  он  и  в  семье  себя  чувствует  не¬
ловко.  Ну  что  ж,  надо  подождать  немного.  Он  придумает  вер¬
ный  способ,  и  все  устроится.
 Впрочем,  способ  этот  он  уже  придумал.  Он  станет  бух¬
галтером.  Он,  черт  возьми,  совсем  не  хуже  этого  рыжего
дьявола  из  поликлиники.  Он  достанет  деньги,  выучится  и
станет  бухгалтером.  Настоящим,  приличным  бухгалтером.  Де¬
бет,  кредит,  контокоррент...
 7* 	99

Думая  так,  Буршин  успокаивал  себя.  Но  что-то  невырази¬
мое  и  тяжелое  давило  ему  на  сердце.  Он  не  мог  сидеть  дома  и
все  бродил  и  бродил  по  улицам.
 И  вот  однажды  на  улице,  на  Арбате,  он  встретил  наконец
Подчасова,  Илью  Захаровича  Подчасова,  повара-весельчака,
сукиного  сына  и  родного  брата  Федьки  Подчасова,  известно¬
го  громщика,  расстрелянного  бог  знает  когда.
 Подчасов  обрадовался  этой  встрече.  Он  раскрыл  для  улыб¬
ки  свой  огромный,  как  чемодан,  утыканный  гнилыми  зуба¬
ми  рот  и  шумно  приветствовал  Буршина.
 Буршин  тоже  обрадовался.  Но  проявил  сдержанность.
 Через  полчаса  он  пил  уже  водку  с  Подчасовым.  Пил  мно¬
го  и,  как  обычно,  не  хмелея,  но  говорил  мало,  вызывая  пова¬
ра  на  разговор.
 — 	Плохо,  —  говорил  повар.  —  Очень  плохо.  Ну  какая  это
жизнь...
 — 	Н-да,  —  соглашался  как  будто  Буршин.  И  вдруг,  меж¬
ду  прочим,  спросил:  —  А  Чичрин  где?
 — 	Вася?  Ну  где  ж  ему  быть?  У  себя  в  Сокольниках.  Сту¬
чит  старик.  Ударник.
 Буршин  задал  еще  несколько  вопросов  о  Чичрине.  Выслу¬
шал  внимательно.  И  сказал  грустно:
 — 	Знакомств  нет.  Скучно.
 — 	Каких  знакомств?
 — 	Всяких.  Человеку  для  интереса  жизни  знакомства  нуж¬
ны.  Хоть  какие-нибудь.
 — 	Это  верно,  —  сказал  Подчасов.  —  Желаешь,  я  тебя  по¬
знакомлю  с  одним  человеком?
 — 	Он  меня  на  службу  может  устроить?
 — 	Свободно.
 И  Подчасов  начал  рассказывать  о  некоем  Варове,  завхо¬
зе  института.  Парень  вполне  интеллигентный.  Молодой.  Хо¬
роших  родителей.
 — 	Отец  его  шубную  фабрику  держал.
 — 	Меня  его  отец  не  интересует,  —  сказал  Буршин.  —  А  ес¬
ли  он  завхоз,  это  любопытно.  Я  через  него  мог  бы  на  служ¬
бу  пройти.  Мне  давно  пора  поступить  на  службу.  Считаешь,
что  он  может  меня  устроить?
 — 	Куда  угодно,  —  сказал  Подчасов,  смеясь  и  по-кошачьи
сощурив  пьяные  глаза.  —  Это  такой  парень,  такой  парень...
 — 	Меня  дома,  наверно,  потеряли,  —  вдруг,  как  бы  встрево¬
жившись,  сказал  Буршин.  —  Ну,  будь  здоров,  Захарыч.
100

Я  к  тебе  на  днях  вечерком  загляну...  Спасибо  за  угощение.
Посидел  бы  еще,  да  меня  дома  ждут...
 Но  домой  он  не  поехал.  Он  постоял  недолго  на  Смоленской
площади,  потом  спустился  в  метро  и  поехал  в  Сокольники.
 Вечер  был  холодный,  январский.  Буршин  вышел  в  Соколь¬
никах,  поднял  воротник  и  отправился  искать  Чичрина.
 Память  не  изменила  ему.  Он  легко  отыскал  в  конце  Руса¬
ковской  улицы  маленький,  укрытый  снегом  домик  в  два  окна
с  покрашенными  суриком  ставнями,  постучал  в  дверь,  и  ему
открыл  сам  Чичрин.
 Хозяин  не  узнал  гостя.  Он  долго  вглядывался  в  него.  По¬
том  сказал:
 — 	Да  это  никак  ты,  Егор  Петрович?
 — 	Я,  —  сказал  Буршин.
 И  хмель,  теперь  только  ударивший  в  голову,  подвел  его
на  этот  раз.
 Без  всякой  подготовки  он  сразу  же  изложил  Чичрину  свое
дело,  чем  привел  старика  в  большое  беспокойство.
 Чичрин  снял  очки,  похлопал  слезящимися  глазами  и  ска¬
зал,  невесело  засмеявшись:
 — 	Ну  и  шутник  ты,  Егор  Петрович!  Да  кто  же  теперь  та¬
кими  делами  занимается?
 — 	Кто  раньше  занимался,  тот  и  теперь  занимается!  —
грубо  ответил  Буршин.  —  Ты  чего,  в  партию  вступил,  что  ли?
 — 	Я  не  вступил,  Егор  Петрович.  Но  все-таки...  Неудобно
как-то.  Некрасивая  вещь.  Я  на  заводе  работаю,  в  инструмен¬
тальном,  меня  в  ударники  произвели  —  и  я  вдруг  клешню
тебе  делаю...
 — 	Какие  все  сознательные  стали!  —  молвил  Буршин  сер¬
дито.  —  Да  ведь  ты,  старый  черт,  этот  домик-то  на  мои  день¬
ги  поставил,  на  ворованные  деньги!  Это  ты  как  считаешь?
 — 	Мало  что,  —  сказал  старик.  —  Мало  что.  —  И  внезап¬
но  плачущим  голосом  попросил:  —  Уволь  меня,  Егор  Петро¬
вич,  пожалей  меня,  старика...
 — 	Ну,  не  хочешь  —  не  надо,  —  сказал  Буршин.
 И  ушел  не  прощаясь.
 Всю  ночь  Буршин  не  мог  уснуть.  Ну  зачем  он  сказал  ста¬
рику  об  этих  инструментах?  Испугавшись,  старик  пойдет
в  уголовный  розыск  и  завалит  его.
 — 	Надо  быть  дураком,  чтобы  без  всякой  подготовки  вовле¬
кать  человека  в  преступление.
 101

Это  значит  —  не  жалеть  и  самого  себя.
 Но  раз  сделана  глупость,  не  надо  ныть,  надо  исправить  ее
немедленно.
 Рано  утром  Буршин  опять  поехал  в  Сокольники.
 В  выходной  день  Чичрин  копался  у  себя  во  дворе,  выдер¬
гивал  из-под  снега  куски  обгоревшей  жести.
 Буршин  подошел  к  нему  и,  не  здороваясь,  спросил:
 — 	Это  чего  будет?
 — 	Да  вот  бабке  кастрюлю  хочу  починить.
 — 	А  как  насчет  инструментов?
 — 	Я  же  сказал,  Егор  Петрович,  я  не  могу...
 — 	Не  можешь?  Ну,  это  другое  дело.  Так  бы  и  сказал  сра¬
зу:  «не  могу».
 Буршин  повернулся,  чтобы  уйти.  Он  застегивал  крючок
у  воротника  и  говорил  небрежно,  не  глядя  на  Чичрина:
 — 	Мне  ведь  не  надо,  чтобы  ты  мне  старую  клушку  делал.
Это  старо.  Техника  вперед  идет.
 Застегнул  воротник,  вздохнул:
 — 	Мне  надо  рычаг  с  ножом  американского  типа,  два  рака:
один  —  ходовой,  другой  —  запасной.  И  все.  Это  серьезное  де¬
ло.  Не  всякий  сделает...
 — 	По  чертежам,  —  сказал  старик,  —  любую  вещь  можно
сделать.
 Он  сказал  это  так,  между  прочим,  больше  из  вежливости,
чтобы  поддержать  разговор.
 Но  Буршин  вынул  из  пиджачного  кармана  маленький  са¬
модельный  чертеж  и  разложил  его  на  завалинке.  Чичрин  на¬
клонился  над  бумагой,  вгляделся  в  пунктиры  и  черные  линии
и  сказал  насмешливо:
 — 	Ну  и  чего  же  тут  хитрого?  Подумаешь,  американский
тип!  Я  на  заводе  и  не  такие  вещи  делаю...  По  сложности...
 В  Чичрине  заговорил  мастер.
 У  мастера  этого  было  самолюбие  ребенка.  И,  может  быть,
больше  из  самолюбия,  чем  из  других  соображений,  он  вдруг
согласился  сделать  инструмент.
 Даже  Буршин  не  рассчитывал  на  такой  успех.
 Чичрин  делал  инструмент  две  недели  по  вечерам,  при  свете
керосиновой  лампы.  Он  делал  его,  увлекаясь  самим  процессом
работы  и  радуясь,  что  избежал  конфликта  с  Буршиным.  А  то,
чего  доброго,  Буршин  рассердился  бы,  пошел  куда  следует,  за¬
явил,  как  старик  ему  раньше  раков  делал,  и  старику  тогда
прямая  дорога  в  тюрьму,  за  решетку.
 Обо  всем  этом  думал  старик  Чичрин,  обтачивая  в  тисках
воровские  инструменты.  И  о  старухе  своей  думал.  Как  бы  она
102

осталась,  если  б  его,  например,  в  тюрьму,  не  дай  бог,  поса¬
дили?  Как  бы  она  осталась?
 А  Буршин  тем  временем  с  помощью  Подчасова  завязал
знакомство  с  завхозом  Варовым.  Буршин  бывал  у  него  каж¬
дый  вечер,  пил  с  ним  чай  и  вел  философские  беседы.  Он  из¬
учал  его.
 Изучив  же,  начал  обрабатывать  вплотную.  Он  говорил,  что
никакой  ответственности  за  соучастие  он,  Варов,  нести  не  бу¬
дет.  Никто  и  не  догадается  даже,  что  он  участвовал.
 Да  и  какое  это,  в  самом  деле,  участие?  Буршин  просит  за
приличное  вознаграждение  достать  ему  постоянный  пропуск
в  институт.  Только  и  всего.  Все  остальное  сделает  сам  Буршин.
 Варов  хмурил  свой  узенький,  детский  лоб  и  говорил:
 — 	Нет,  нет,  нет...
 Буршин  смеялся.  Он  по-отечески  смеялся  над  неопытным
молодым  человеком,  который  упорно  отказывается  от  счастья.
Буршин  говорил:
 — 	Ну  и  чудак  вы!  Вы  не  завхоз,  а  трусишка!  Ваш  папа
имел  фабрику...
 — 	Откуда  вы  знаете?
 — 	Я  все  знаю.  Я  на  три  метра  вглубь  вижу.  И  вижу,  как
ваш  папа  переворачивается  сейчас  в  гробу,  недовольный  ва¬
шим  поведением.  Ваш  папа  прожил  жизнь  в  свое  удоволь¬
ствие.  Он  имел  деньги,  имел  счастье.  А  вы?  Вы  говорите,
что  деньги  теперь  не  нужны.  Ну  кому  вы  это  говорите?
 Варов  смущенно  молчал.
 Буршин  пробуждал  в  нем  заглохшую  страсть,  которая  ру¬
ководила  двумя  поколениями  Варовых.
 Наконец  Варов  сказал:
 — 	Ну  хорошо,  я  попытаюсь...
 Назавтра  Буршин  получил  от  него  долгожданный  пропуск.
 Варов  стал  соучастником  Буршина.  И  уж  теперь  Буршин
не  просил  его,  а  командовал  им,  говорил,  куда  идти,  что  де¬
лать.
 Варов  беспрекословно  исполнял  приказания.  Он  оказался
на  редкость  исполнительным  человеком.  Он  даже  точно  выяс¬
нил,  сколько  будет  денег  в  институтской  кассе  в  день  получки.
 Чичрин  изготовил  инструменты.
 Буршин  осмотрел  их,  принял  и  сказал:
 — 	Ну  а  деньги,  отец,  подожди.  У  меня  сейчас  денег  нету...
 — 	Это  успеется,  Егор  Петрович,  —  махнул  рукой  Чичрин.  —
Ты  посмотри,  инструмент-то  какой...
 103

— 	Хороший  инструмент,  —  взвесил  на  руках  тяжелый  ры¬
чаг  Буршин.
 Чичрин,  счастливый,  заулыбался.
 — 	То-то!  А  ты  говоришь  —  американского  типу...
 Буршин  завернул  инструменты  в  газету,  принес  их  домой
и  спрятал  в  чулан.  Он  боялся,  что  жена,  или  дети,  или,  не
дай  бог,  зять  найдут  их.
 И  в  то  же  время  он  испытывал  странное  желание  показать
инструменты  сыну.
 Иван  работал  слесарем  на  военном  заводе.  Он  был  слеса¬
рем  седьмого  разряда,  хорошим  слесарем,  как  свидетельство¬
вали  награды  и  премии,  полученные  им.
 Буршин  хотел  бы  показать  ему  инструменты  и  сказать:
«Вот,  Ваня.  Видишь,  работа...»
 Буршин  хотел  похвастать  перед  сыном  чужой  работой.  Хо¬
тя  бы  чужой  работой,  если  нет  своей.
 И  это  понятно.  Иван  почти  каждый  день  приходил  с  рабо¬
ты  возбужденный,  веселый  и  почти  каждый  день  рассказы¬
вал  о  новых  своих  успехах.  Отцу  это  было  приятно.  Отец  гор¬
дился  сыном  и  завидо-вал  ему.  Он  завидовал  и  жене,  и  дочери,
и  зятю,  которые,  возвращаясь  домой,  обязательно  рассказы¬
вали  что-нибудь  о  своих  делах.  И  дела  волновали  их.  Они
могли  бесконечно  говорить  о  своих  делах.
 А  Буршину  не  о  чем  было  говорить.  Не  мог  же  он  посвя¬
щать  семью  в  свои  преступные  замыслы!  Не  мог  рассказать
о  своих  надеждах.  Но  ему  очень  хотелось  рассказать  что-ни¬
будь  о  себе,  похвастать  чем-нибудь  реальным.
 В  семейной  жизни  тоже  надо  иметь  успех.  Буршин  этого
успеха  не  имел.  И  это  угнетало  его.  Угнетало  его  также  со¬
знание,  что  он  ест  не  свой  кусок  хлеба,  что  он  не  вносит  свой
пай  в  общий  семейный  котел.
 Упрямый,  уверенный  в  себе,  слегка  жестковатый  в  своих
отношениях  с  соучастниками,  дома  он  превращался  в  тихого,
робкого,  незлобивого  человека.  И  по  временам  ему  думалось,
что  сын,  такой  активный,  полнокровный,  здоровый  человек,
должен  презирать  его  за  бездеятельность.
 Но  сыну  казалось,  что  отец  все  еще  нездоров.  Он  спраши¬
вал  участливо:
 — 	Ну  как  твое  здоровье,  папа?
 И  даже  в  этом  невинном  вопросе  отцу  мерещилась  на¬
смешка.  Он  опускал  голову  и  исподлобья  смотрел  на  сына.
И  сын  исподлобья  смотрел  на  отца.  Не  сердито,  не  враждеб¬
но,  а  так  просто,  по  врожденной  привычке  смотреть  испод¬
лобья.
 104

Потом  отец  говорил:
 — 	Ничего.  Подожди.  Я  поправлюсь.  И  ты  посмотришь,  как
у  меня  дела  пойдут...
 И  он  нетерпеливо  ждал  этих  хороших  дел,  этого  счастли¬
вого  времени,  когда  он  будет  уравнен  во  всех  правах  с  се¬
мьей  —  с  женой,  с  дочерью,  с  сыном,  когда  он  станет  таким
же,  как  они,  работящим  человеком  и  сможет  с  таким  же  азар¬
том  рассказывать  о  своих  делах.
 Однако  прежде  всего  он  считал  необходимым  вскрыть
шкаф.  Вскрыть  шкаф,  взять  деньги  —  и  концы  в  воду.
 Операций  такого  рода  он  проделал  в  своей  жизни  около
трехсот.  Но  эту,  последнюю  операцию  он  считал  самой  серь¬
езной,  самой  решающей.  От  нее  зависела  вся  его  дальнейшая
жизнь.
 И  он  готовился  к  ней  долго  и  тщательно.
 Наконец  все  было  подготовлено.
 Буршин  вышел  из  дому  поздним  вечером,  в  половине  две¬
надцатого,  сел  в  трамвай  и  поехал  к  институту,  где  находился
облюбованный  им  несгораемый  шкаф  и  где  служил  его  со¬
участник  Варов.
 У  входа  в  институт  швейцар  остановил  его,  спросил  про¬
пуск.
 Буршин  порылся  в  карманах,  достал  красную  книжечку
и  показал  швейцару.
 Потом  он  беспрепятственно  поднялся  на  третий  этаж  и  здесь
разбудил  уборщицу.
 — 	Слушайте,  —  сказал  он  уборщице,  —  я  тут,  может  быть,
стучать  буду,  так  вы  того...  не  пугайтесь.  Я  шкаф  починяю...
 Уборщица  сказала,  зевая:
 — 	Пожалуйста,  я  не  пугливая...
 И  опять  легла  спать.
 А  утром  несгораемый  шкаф  в  директорском  кабинете  ока¬
зался  вскрытым.  Из  него  похищена  была  крупная  сумма  де¬
нег.  Злоумышленник  ушел  в  неизвестном  направлении.  И  ме¬
тель  замела  его  следы...
 Ульян  Григорьевич  Жур  пил  чай,  как  лекарство,  страдаль¬
чески  морщась,  и  угрюмо  смотрел  в  окно  на  метель.  Был  март,
первые  числа  марта.  Хлопья  снега  ложились  на  переплет
окна.
 Ульян  Григорьевич  хандрил.  Все-таки  ему  почти  что  под
пятьдесят.  И  когда  не  поспишь  трое  суток  подряд,  это  чув¬
105

ствуется  сразу.  В  голове  шум.  Ноги  ослабли.  Во  всем  теле
глухая  боль.  Уж  не  простудился  ли?..
 Жена  спала  в  соседней  комнате,  завернувшись  в  стеганое
одеяло.  Было  слышно  жаркое  ее  дыхание.
 Ульян  Григорьевич  умрет  от  простуды.  Его  увезут  на  клад¬
бище,  похоронят  и  забудут,  может  быть,  на  следующий  день.
 А  жена  вот  так  же  будет  спать  до  одиннадцати  часов,
получая  приличную  пенсию  за  мужа,  который  умер,  не  вы¬
спавшись.  Ни  разу  как  следует  не  выспавшись  за  всю  свою
длинную  жизнь.
 Даже  в  доме  отдыха  его  одолевало  беспокойство,  и  он  про¬
сыпался  раньше  всех.  Может  быть,  у  него  болезнь  какая-то
особенная,  страшная.  А  полечиться  вот  некогда.  Ну  букваль¬
но  некогда.  Все  дела,  дела,  дела...
 — 	Да  ну  их  к  черту!  —  сказал  Ульян  Григорьевич.
 Домработница,  стоявшая  у  стола,  вздрогнула.
 Ульян  Григорьевич,  задумчивый,  прошелся  по  комнате.  По¬
том  сказал  домработнице:
 — 	Даша!  Позови  мне  доктора  с  Собачьей  площадки.  У  ме¬
ня,  понимаешь,  грипп...  Без  температуры...
 — 	Сейчас,  —  сказала  Даша,  вытирая  передником  руки.  —
Я  сию  минуту,  Ульян  Григорьевич.  Только  чашки  помою.
 Зазвонил  телефон,  Ульян  Григорьевич  снял  трубку.
 — 	Ну,  еще  чего  такое?
 — 	Грабеж,  —  сказал  дежурный.
 Ульян  Григорьевич  рявкнул:
 — 	Машину!
 — 	Пошла  к  вам,  товарищ  начальник,  —  сказал  дежурный.
 Жур  внимательно  выслушал  подробности,  записал  адрес,
повесил  трубку.  Потом  он,  согнувшись,  подтянул  голенища  са¬
пог,  протер  сапоги  до  блеска  черной  бархоткой  и,  выпрямив¬
шись  перед  зеркалом,  критически  осмотрел  себя.  Побриться
бы  надо...
 Он  вынул  из  столика  бритву,  мыльницу,  мыльный  поро¬
шок,  налил  в  жестяной  стаканчик  кипятку  из  самовара  и,
стоя  перед  зеркалом,  начал  бриться.  Он  брился  ровно  полто¬
ры  минуты.
 Даша  сказала  восхищенно,  как  всегда:
 — 	До  чего  быстро...
 — 	Привычка,  —  сказал  Жур  хвастливо.  —  Я,  брат,  человек
военный...
 И  он  действительно  становился  военным  в  такие  минуты.
Всякое  новое  дело  возбуждает  его  и  как  будто  молодит.
 Ульян  Григорьевич  достает  из  большой  коробки  десятка  два
106

папирос,  укладывает  их  в  металлический  портсигар.  Потом  вы¬
нимает  из  заднего  кармана  брюк  маленький  браунинг,  пере¬
дергивает  его,  вгоняет  один  патрончик  в  ствол,  защелкивает
предохранитель  и  снова  засовывает  браунинг  в  задний  карман.
 Все  у  него  предусмотрено,  рассчитано,  проверено.  Даже
в  мелочах  он  ведет  себя  как  профессиональный  сыщик.  И  лю¬
дям,  знающим  его,  кажется,  что  он  рожден  для  того,  чтобы
быть  сыщиком.
 Ульян  Григорьевич,  однако,  придерживается  на  этот  счет
другого  мнения.  В  тысяча  девятьсот  двадцатом  году,  весной,
когда  ему  выписывали  путевку  на  работу  в  уголовный  розыск,
он  сильно  волновался.  Он  говорил,  что  дело  это  ему  совсем  не
по  душе,  что  он,  собственно  говоря,  молотобоец,  что  он  всегда
любил  кузнечное  дело  и  никогда  не  собирался  ловить  банди¬
тов  или  этих  самых...  как  их...  ширмачей.
 Не  считаясь  с  этим,  ему  все-таки  выписали  путевку,  и  он
примирился  со  своим  новым  положением.  Он  успокоился  и  стал
только  более  угрюмым,  чем  был.  Никто  никогда  впослед¬
ствии  не  слышал  от  него  никаких  жалоб.
 У  крыльца  загудел  автомобиль.
 После  телефонного  звонка  прошло  шесть  минут.  Ульян  Гри^
горьевич  надел  пальто,  шапку  с  ушами  и  вышел  на  крыльцо.
 Даша  крикнула:
 — 	А  доктор-то  как  же?
 — 	Завтра,  —  сказал  Ульян  Григорьевич,  садясь  рядом  с  шо¬
фером,  и  невесело  улыбнулся.  —  Хотел  хоть  один  денек  отдох¬
нуть,  отоспаться.  И  не  удалось,  не  вышло...
 У  большого,  ширококрылого,  с  модными  теперь  колоннами
здания  он  вылезает  из  машины  и  поднимается  на  третий
этаж,  где  прошлой  ночью  произошло  редчайшее  для  наших
времен  преступление.
 Подобных  преступлений  не  было  в  столице  почти  десять
лет.
 Ульян  Григорьевич  здоровается  с  двумя  работниками  розыс¬
ка,  приехавшими  сюда  до  него.  Потом,  сидя  на  корточках,
внимательно  осматривает  вскрытый  шкаф  и  разглядывает
брезент,  оставленный  вором,  странный  какой-то  буравчик  и
небольшие  клещи.
 — 	Мало,  —  говорит  Ульян  Григорьевич.  —  Мало  он  оста¬
вил...  —  И  хмурит  брови.  —  Это,  по-моему,  работал  опытный
медвежатник.  Я  знаю  четырех,  которые  могли  бы  так  сра¬
ботать...
 И  он  перечисляет  всех  четырех.
 107

Один  из  этой  четверки  известных  медвежатников  расстре¬
лян  еще  десять  лет  назад.  Другой  —  некий  Буршин  —  много
лет  назад  исчез.  Может  быть,  умер  или  ушел  за  границу...
 В  Москве  есть  только  два  бывших  высококвалифицирован¬
ных  взломщика,  но  они  давно  уже  оставили  свое  ремесло.
 Однако  кто  может  поручиться,  что  это  не  они  взломали
шкаф?
 Уголовный  розыск  не  имеет  права  верить  на  слово.  Осо¬
бенно  если  есть  серьезные  подозрения.  А  против  двух  бывших
взломщиков  подозрения  были  весьма  серьезные.
 Ульян  Григорьевич  извлек  из  архива  их  фотографии  и  чи¬
тал  коротенькие  справки  об  их  старых  делах.
 В  прошлом  это  были  крупные  воры.
 В  криминалистическом  музее  выставлены  орудия  их  бы¬
лого  производства.  Выставлены  были  когда-то  и  портреты
с  объяснительными  надписями  и  фамилиями.
 Но  лет  десять  назад  они  бросили  воровское  ремесло  и  по¬
шли  работать.  Они  стали  порядочными  людьми.  И  поэтому
их  фамилии  в  криминалистическом  музее  закрашены,  а  порт¬
реты  убраны.
 Нельзя  человеку,  сменившему  воровское  ремесло  на  честный
труд,  напоминать  о  его  прошлом.
 Однако  у  Жура  не  может  быть  уверенности,  что  эти  пар¬
ни,  которым  нельзя  напоминать  об  их  прошлом,  сами  не  вспо¬
мнили  своей  старой  профессии.  Жур  обязан  проверить,  винов¬
ны  ли  его  бывшие  клиенты.
 Дня  четыре  он  работал  с  большим  напряжением,  прежде
чем  напал  на  малюсенький  след.  И  еще  дня  два  сомневался:
уж  так  ли  важен  этот  след  и  стоит  ли  дальше  копаться  в  по¬
рыжевших  от  времени  папках  архива  старой,  царской  сыскной
полиции,  если  известно,  что  люди,  на  которых  могло  бы  пасть
серьезное  подозрение,  давно  умерли,  уехали  или  увезены
в  специальные  лагеря?
 Однако,  сомневаясь,  Жур  все-таки  продолжал  работать,  на¬
водить  справки  и  перелистывать  архивные  дела,  в  которых  бы¬
ли  запечатлены  деяния  высококвалифицированных  шниффе-
ров,  или,  иначе  говоря,  медвежатников  —  специалистов  по
вскрытию  сейфов  и  несгораемых  шкафов.
 У  Жура  было  твердое  убеждение,  что  это  «дело»  в  ин¬
ституте  сделал  не  новичок,  не  случайный  вор,  а  именно  круп¬
ный,  опытный  медвежатник.  И  Жура  поддерживал  в  этом
убеждении  старейший  работник  Московского  уголовного  ро¬
зыска  Фомичев  Виктор  Карпович.  Он  первый  назвал  фами¬
лию  —  Буршин.
 108

—  Ох,  это  был  мировой  гад!  —  сказал  Фомичев.
 — 	Именно  был,  —  невесело  улыбнулся  Жур.  —  А  где  он
теперь?
 —  Это  уж  надо  выяснить,  —  пожал  плечами  Фомичев.
 Выяснить  это  было  непросто.  В  адресном  столе  назвали
адреса  четырнадцати  Буршиных.  Трое  из  них  имели  одина¬
ковые  имена  и  отчества  —  Егоры  Петровичи.  Требовалось  опре“
делить,  кто  из  них  еще  в  старое  время  занимался  взломом
несгораемых  шкафов.
 — 	Буршин,  Буршин...  Неужели  он  где-то  сохранился  до
сих  пор?  —  говорил  Жур.  —  Было  у  меня  еще  в  Сибири  та¬
кое  дело  с  сейфами.  Тоже  был  замешан  Буршин.  Ну  да,  Бур-
шин.  Но  что-то  тогда  не  подтвердилось.  Отпустили  мы  его...
Мужчина  лет  за  сорок,  рыжеватый...  Он  теперь,  пожалуй,  ста¬
ричок...
 — 	Это  старичок  и  работал,  —  подтвердил  Фомичев.  —  Мо¬
лодому  такое  не  сделать.  Чистая  работа.  И  нахальная.  Кожа¬
ную  перчатку  или  нарочно  бросил,  или  обронил.  А  работал
все  время  в  перчатках.  Следов  от  пальцев  нигде  не  видать...
 И  все-таки  след  от  Буршина  остался.  Остался  его,  если  мож¬
но  так  выразиться,  воровской  почерк,  позволивший  Фомиче¬
ву  вспомнить  не  кого-нибудь,  а  именно  Буршина.  Именно
Буршин  всегда  работал  клешней.  Для  этого  требовалась  боль¬
шая  физическая  сила.  Но  силу  Буршину  не  надо  было  зани¬
мать.  Силы  ему  еще  хватало.  А  чтобы  не  напрасно  расходо¬
вать  ее,  он  с  годами  все  больше  удлинял  рычаг  клешни,  при¬
меняя,  так  сказать,  механизацию,  облегчавшую  этот  подлый
труд.
 И  вот  до  тех  пор,  пока  надо  было  вспарывать  и  потро¬
шить  несгораемый  шкаф,  Буршин  действовал  и  осмысленно
и  деловито.  В  нем  проснулась  и  прежняя  энергия,  и  прежняя
ярость  профессионального  вора,  сообщающая  всем  движени¬
ям  необходимую  ловкость,  точность  и  быстроту.
 А  затем  началась  цепь  нелепых  действий,  таких  нелепых,
какие  едва  ли  допустил  бы  в  подобных  обстоятельствах  и  мо¬
лодой,  начинающий,  малоопытный  ворюга.
 Может  быть,  это  произошло  оттого,  что  Буршин  растерял¬
ся  в  последний  момент,  осознав  всю  степень  угрожавшей  ему
опасности.  Ведь  это  была  в  самом  деле  его  последняя  кража.
На  нее  он  сделал  самую  крупную  ставку.  И  от  ее  исхода  за¬
висела  теперь  вся  его  жизнь,  весь  остаток  жизни.  Что  будет,
если  его  сейчас  поймают,  разоблачат?
 Буршин  вышел  из  института  не  так  бодро,  как  вошел.  Он
109

словно  постарел  вдруг  еще  на  одно  десятилетие.  Руки  и  но¬
ги  дрожали,  особенно  ноги.  И  он  даже  присел  на  мгновение
у  входа,  чтобы  унять  дрожь.  Что  он  вдруг  —  струсил,  что  ли?
 Инструменты  он  сложил  в  зеленую  брезентовую  сумку,
и  она  висела  у  него  на  плече,  а  деньги  были  рассованы  по
карманам  и  равномерно  разложены  за  пазухой  толстовки,  под¬
поясанной  ремнем.
 Деньги  не  радовали  Буршина.
 Впрочем,  он  и  раньше  не  радовался  деньгам.  Вернее,  не  ис¬
пытывал  восторга  при  виде  денег.  Только  досадовал,  когда
их  в  шкафу  или  в  сейфе  оказывалось  меньше,  чем  он  рассчи¬
тывал,  приступая  к  делу.
 На  этот  раз  на  взгляд  денег  в  шкафу  было  примерно  столь¬
ко,  сколько  предполагал  Варов.  И  главное  —  деньги  в  ку¬
пюрах  крупного  достоинства  удобно  были  упакованы  в  боль¬
шие  пачки.  Буршину  это  понравилось.  Он  не  любил  возить¬
ся  с  мелочью.
 Все,  таким  образом,  сложилось  как  будто  удачно  для  Бур¬
шина.  И  все-таки  он  чем-то  был  расстроен.  Наверно,  эта  вне¬
запная  слабость,  стремительно  разлившаяся  по  всему  телу,
опечалила  его.  Неужели  это  старость  или  сама  смерть  так
близко  подступила  к  нему  —  ив  такой  неподходящий  момент,
когда  он  несет  деньги,  которые  должны,  как  он  надеялся,  из¬
менить  всю  его  жизнь?  Неужели  уж  он  такой  старый  и  сла¬
бый?  Неужели  и  эти  деньги  не  принесут  ему  счастья?
 Буршин  так  и  не  смог  унять  дрожь  в  ногах.  Они  дрожали
и  подкашивались,  когда  он  вышел  на  высокое,  многоступенча¬
тое  крыльцо.
 Здесь,  у  крыльца,  он  хотел  что-то  сделать.  Что-то  важное
ему  надо  было  сделать.  Но  он  не  мог  вспомнить  что  и  стал
медленно  спускаться  с  крыльца.
 Издали  у  фонаря  он  увидел  Подчасова.
 Подчасов,  сгорбившись  и  засунув  руки  в  карманы  пальто,
ходил  взад-вперед.
 «Дурак  какой!  —  беззлобно  подумал  про  него  Буршин.  —
Зазяб  и  не  видит,  что  я  вышел.  Старый  дурак!  А  вдруг  я  не
окликну  его  и  уйду  —  он  и  будет  вот  эдак  до  утра  тут  хо¬
дить.  Совсем  выжил  из  ума,  малахольный».
 Буршин  спустился  с  крыльца.  И  Подчасов  сию  же  минуту
приблизился  к  нему.  Но  Буршин  не  движением,  а  только  гла¬
зами,  строгим  взглядом,  отогнал  его  от  себя  и  опять  подумал:
«Какой  дурак!  Уже  обрадовался.  Какая  жадность  в  людях!»
 Подчасов  подождал  Буршина  на  той  стороне  улицы.  Но
110

Буршин  не  подошел  к  нему,  побрел  по  тротуару  вдоль  много¬
оконного  здания,  потом  направился  к  замерзшей  реке.
 Вот  тут  только  он  вспомнил,  что  ему  надо  было  сделать
у  крыльца.  Ему  надо  было  посыпать  свои  следы  нюхатель¬
ным  табаком  из  пачки,  что  лежала  в  боковом  кармане  паль¬
то.  Он  специально  приготовил  эту  пачку,  чтобы  заставить
розыскную  собаку  чихать,  когда  ее  пошлют  по  его  следу.  Как
же  он  забыл  об  этом?..  Он  же  вчера  еще  купил  эту  пачку.
И  не  так  просто  было  ее  купить.  Почему-то  теперь  редко  про¬
дают  нюхательный  табак.  А  табак  этот  очень  хорош  для  по¬
сыпки  следов.  Другая  собака  так  расчихается,  что  и  не  захо¬
чет  дальше  идти.
 «Хотя  все  это  пустяки,  —  уныло  подумал  Буршин.  —  При
чем  тут  собака?  Не  в  собаках  теперь  дело.  Дело  сделано,  а  как
дальше  все  пойдет,  никто  этого  не  знает.  И  незачем  про  это
думать...»
 Тяжелое  равнодушие  ко  всему  вдруг  окутало  мозг  Бурши-
на.  Он  как  пьяный  брел  по  заснеженному  берегу,  и  мысли
его  путались,  терялись,  а  слабость  все  разливалась  по  телу.
 Захотелось  закрыть  глаза  и  лечь  прямо  в  снег,  в  сугроб,
зарыть  голову.  Но  он  все-таки  удержал  себя  от  этого  жела¬
ния  и  продолжал  шагать  по  берегу,  еле  передвигая  ноги.  Ка¬
кая-то  нестерпимая  тяжесть  давила  его.  И  он  не  сразу  обна¬
ружил  эту  тяжесть.  А  когда  обнаружил,  обозлился.  Это,  ока¬
залось,  ремень  от  сумки  с  инструментами  режет  ему  плечо.
И  груз-то  как  будто  небольшой,  а  плечо  просто  отнимается.
Ослабел  Буршин,  сильно  ослабел,  отбегал,  отворовался.  А  для
чего  и  куда  он  тащит  эти  инструменты?  Разве  он  и  дальше
собирается  вскрывать  шкафы?
 —  Да  ну  это  к  черту!  —  вслух  сказал  он  и,  опять  огля¬
девшись,  скинул  с  плеча  ремень,  так  что  сумка  с  грохотом
упала  на  каменные  плиты  прибрежного  тротуара.
 Буршин  наклонился  над  ней  и,  в  последний  раз  осмотрев
инструменты,  стал  бросать  их  через  парапет  на  лед  реки.  Он
видел,  как,  скатываясь  по  откосу,  они  прочерчивают  тонкий
след  в  снегу.  Затем  он  бросил  через  парапет  и  сумку.
 Подчасов  стоял  в  нескольких  шагах  от  Буршина  и  опас¬
ливо  смотрел  на  него  как  на  сумасшедшего.  И  в  самом  деле
Буршин  вел  себя  как  сумасшедший.  С  чего  это  все  вдруг?
 В  руках  у  Буршина  остался  только  длинный  рычаг,  и  он
зачем-то  долго  нес  его.  Он  бросил  его  в  сугроб  уже  на  том  бе¬
регу,  когда  перешел  мост.
 Рычаг  этот  вскоре  нашли  сотрудники  уголовного  розыска.
На  нем  сохранились  отпечатки  пальцев  Буршина.  Отпечаткя
111

его  пальцев  сохранились,  впрочем,  и  на  других  инструмен¬
тах,  также  найденных  вскоре.
 Не  было  отпечатков  только  на  месте  преступления,  где
Буршин  действовал  в  перчатках  и  где  ,оставил  одну  перчат¬
ку  —  то  ли  по  рассеянности,  то  ли  нарочно,  чтобы  позлить
тех,  кто  поведет  по  его  следу  собаку.
 Пачка  же  с  нюхательным  табаком  так  и  осталась  нераспе¬
чатанной  в  кармане  у  Буршина.
 Раньше  всего  он  поехал  с  Подчасовым  на  трамвае  к  Ва¬
рову  в  Марьину  рощу.
 Здесь  Буршин  аккуратно  сосчитал  украденные  деньги,
честно  разделил  их  между  участниками,  взял  свою  часть  и
поручил  ее  спрятать  Подчасову.
 У  Подчасова  же  он  прожил  три  дня,  не  желая  впутывать
в  грязное  дело  семью  в  случае  каких-нибудь  непредвиденных
неприятностей.  Предвидеть  все  никак  нельзя.
 Подчасов  служил  ему  так  же,  как  раньше.  Он  старался,
чтобы  гость  не  чувствовал  никаких  неудобств  за  время  вы¬
нужденного  сидения  в  его  квартире.  Он  сам  готовил  для  него
обед,  бегал  за  водкой.
 Водки  Буршин  выпил  за  эти  три  дня  очень  много,  но  ни
разу  не  был  пьян.  Водка  не  могла  прекратить  напряженной
работы  его  мозга,  она  только  обостряла  его  мысли.
 Буршин  обдумывал  свое  положение.  Он  даже  чертил  ка¬
кие-то  каракули  на  бумаге.
 Подчасов  ходил  на  цыпочках.
 Вдруг  Буршин  сказал:
 — 	Ну-ка  дай  мне  бритву,  Захарыч!
 Подчасов  дал  ему  бритву.
 Буршин  побрился  и  пошел  домой.
 Домой  он  пришел  очень  веселый.  Таким  веселым  дома  еще
не  видели  его  никогда.  Он  улыбался,  потирал  руки,  будто  со¬
бираясь  бороться.  Потом  рассказал,  что  был  за  городом,  искал
работу,  встретил  старого  приятеля  и  загулял  с  ним  немнож¬
ко,  по-стариковски.  Приятель  пообещал  его  устроить  бухгал¬
тером  на  одном  подмосковном  заводе...
 — 	А  мы  думали,  ты  под  трамвай  попал,  —  сказала  дочка.
 — 	Я-то?  —  удивился  Буршин.  И  захохотал.  —  Да  разве
я  могу  под  трамвай  попасть?  Вы  просто  плохо  знаете  вашего
папку!  Ваш  папка  ни  в  огне  не  горит,  ни  в  воде  не  тонет.
 — 	Я  хотел  уж  в  милицию  заявить,  что  пропал  человек,  —
сказал  сын  угрюмо.  —  Но  мама  говорит:  «Подождем  еще  де-
 112

нек.  Может,  он  сам  объявится  или  нам  сообщат,  если  что-ни¬
будь  серьезное  с  ним  произошло.  Всякое  ведь  теперь  бывает...»
 — 	Это  хорошо  вы  сделали,  что  не  заявили,  —  сказал  отец,
и  лицо  его  потемнело  на  мгновение.  Но  потом  он  опять  стал
улыбаться.
 На  столе  весело  запел  самовар.
 Буршину  вдруг  захотелось  купить  ребятам  торт.  Самый
большой,  самый  дорогой.  Но  он  сейчас  же  раздумал:  ребятам
покажется  подозрительным,  что  у  отца  завелись  такие  деньги.
Нет,  лучше  подождать...
 Вот  устроится  на  курсы,  скажет,  что  устроился  на  работу,
и  тогда  можно  будет  слегка  шикнуть.  Бухгалтер  имеет  пра¬
во  шикнуть.  Ведь  он  получает  не  только  зарплату,  но  и
премии...
 Буршин  представил  себя  в  роли  удачливого  бухгалтера.
 И  весь  вечер  жил  в  этой  выдуманной  роли.  Потом  лег
спать.  Во  сне  он  видел  большую  темную  комнату  и  себя
в  этой  комнате.  Он  не  мог  из  нее  выйти.  Шарил  по  стенам,
спотыкался  о  какие-то  брусья,  поднимался,  падал  и  опять  на¬
чинал  шарить  по  стенам.
 Наконец  кто-то  постучал  в  дверь.  Значит,  дверь  в  этой
комнате  есть.  Значит,  можно  выйти.  Буршин  обрадовался  и
пошел  на  стук.  Стучали  очень  сильно,  и  он  проснулся  от  силь¬
ного  стука  во  сне.
 Проснулся  и  снова  услышал  стук.  Стучали  в  двери  его
квартиры.
 Буршин  встал  и  в  одном  белье  пошел  к  двери.  Он  спросил:
 — 	Кто  тут?
 Ему  ответили:
 — 	Уголовный  розыск.
 Буршин  сказал:
 — 	Одну  минутку...
 И  вернулся  в  спальню,  чтобы  одеться.  Все  спали.  Он  то¬
ропливо  надел  брюки,  толстовку,  ботинки  и  крадучись  вышел
из  спальни  в  коридор.  Все  по-прежнему  спали.  Он  сказал
еще  раз  у  двери:
 — 	Я  сию  минутку.
 И  надел  калоши,  пальто  и  кепку.
 В  тамбуре  его  ждали  два  человека.  Буршин  вышел  к  ним
и  негромко,  стараясь  придать  своему  голосу  твердость,  сказал:
 — 	Извините,  я  не  расслышал:  вам  кого?
 — 	Буршина,  —  сказал  один  молодой  человек  и  зажег
электрический  фонарик.  —  Мы  из  уголовного  розыска...
 — 	Я  Буршин,  —  сказал  Буршин.  —  Что  вам  будет  угодно?
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III 	ИЗ

•—  Будьте  добры,  —  сказали  оба  молодых  человека  почти
одновременно  и  притронулись  к  его  рукавам.
 Буршин  покорно  поднял  руки.  Его  обыскивали.  Он  говорил
растерянно:
 — 	Не  понимаю:  в  чем  дело?  Я  не  спросил  у  вас  даже  до¬
кументов.
 Документы  ему  были  показаны.  Сотрудники  розыска  во¬
шли  в  квартиру  и  начали  обыск.
 Буршин  отдал  бы  все,  чтобы  сейчас  не  зажигали  свет
в  его  квартире.  Он  безропотно  пошел  бы  под  расстрел,  лишь
бы  дети  не  знали  о  его  позоре.  Он  сделал  бы  что  угодно.
Он  ведь  нарочно  оделся  и  вышел  в  тамбур,  чтобы  никто  не
услышал  его  разговора  с  сотрудниками  розыска.
 А  сейчас  проснулись  все  —  жена,  дети,  зять.
 В  квартире  шел  обыск.  В  шкафу  звенела  посуда,  посторон¬
ние  люди  перебирали  в  сундуке  вещи,  заглядывали  под  кро¬
вать,  перебирали  даже  землю  в  большом  цветочном  вазоне.
 Буршин  в  пальто  и  в  калошах  сидел  на  кровати  и  мрач¬
но  смотрел  в  пол.  Сын  подошел  к  отцу  и  растерянно  спросил:
 — 	Что  это  такое?
 — 	Это  недоразумение,  Ваня,  —  ответил  отец,  не  подымая
головы.
 Сын  удивленно  переспросил:
 — 	Недоразумение?
 — 	Вы  поедете  с  нами,  —  сказали  Буршину.
 Он,  кряхтя,  поднялся  с  кровати  и,  по-стариковски  шлепая
калошами,  пошел  к  выходу.  Он  был  растерян.  Он  был  стар.
Он  был  глубоко  несчастен.
 Но  в  машине,  на  свежем  воздухе,  он  вдруг  окреп,  собрался
с  мыслями.  Перестал  на  какое-то  время  быть  отцом,  который
любит  своих  детей.  Снова  стал  вором-профессионалом,  кото¬
рый  знает,  как  вести  себя  на  допросах,  и  которого  ничем
не  удивишь.
 Жур  ждал  его  в  уголовном  розыске.
 Перед  Журом  на  столе  лежало  несколько  фотографий  Бур-
шина.  Буршин  в  молодости  —  в  котелке,  в  красивом  костюме,
с  тросточкой.  Буршин  в  советское  время  в  годы  нэпа  —
в  котиковой  шапке,  в  длинной  дохе.
 Жур  извлек  в  эти  дни  из  архива  много  «дел»,  в  которых
были  описаны  и  манера  Буршина,  и  его  способ  вскрывать
шкафы.
 Это  Буршин  всегда  на  месте  преступления  оставлял  какие-
то  нелепые  инструменты,  не  имеющие  никакого  отношения
114

к  взлому,  но  нужные,  вероятно,  для  того,  чтобы  запутать
преследователей.  И  всегда  для  особого  воровского  шика  он
любил  выкинуть  эдакий  фортель  —  посмеяться  над  сторожем,
положить  в  разрушенный  шкаф  арбуз,  или  сайку,  или  кусок
колбасы.
 Жур  допрашивал  его  когда-то  в  Сибири.  И  вот  довелось
встретиться  во  второй  раз.
 В  комнату  вошел  высокий  пожилой  человек  в  мохнатой
кепке  и  в  теплом  поношенном  пальто.
 Жур  пригласил  его  сесть.
 — 	Ну-с,  Егор  Петрович,  здравствуйте...
 —  Здравствуйте,  —  сказал  Буршин  и  сел.
 — 	Гора  с  горой,  —  улыбнулся  Жур  приветливо,  —  как  го¬
ворится,  не  встречаются,  а  люди  —  они  обязательно  встре¬
тятся.  Что  это  вас  не  видать  было,  Егор  Петрович?
 Буршин  ответил  что-то  невнятное,  пошевелился  на  стуле.
Потом  сказал:
 — 	Закурить  разрешите?
 Ульян  Григорьевич  подвинул  ему  портсигар.
 — 	Курите...
 Но  Буршин  не  притронулся  к  его  папиросам,  сказал:
 — 	У  меня  свои...
 И  вынул  из  кармана  коробку  трехрублевых  папирос
«Дели».
 Эти  папиросы  были  единственной  покупкой,  какую  он  сде¬
лал  самостоятельно  на  украденные  деньги.
 Из  восьмидесяти  тысяч  он  лично  истратил  всего  три
рубля.
 Жур  достал  с  подоконника  бутылку  с  кефиром,  открыл  ее,
налил  в  стакан.
 Как  бы  извиняясь,  он  сказал:
 — 	У  меня  с  желудком  что-то  такое.  Я  постоянно  в  это
время  кефир  пью...  А  вам,  Егор  Петрович,  чайку  зака¬
зать?
 — 	Пожалуйста.
 — 	А  может,  кушать  хотите?  Бутерброды  можно.
 — 	Нет,  спасибо,  —  сказал  Буршин,  —  я  ночью  ничего
не  ем.  Чаю  —  это  другое  дело...
 Подали  чай.
 Ульян  Григорьевич  размешал  ложечкой  кефир  в  стакане,
отхлебнул  немного  и,  хитро  прищурившись,  посмотрел  на
Буршина.
 — 	Постарели,  Егор  Петрович...  А?  Седина...
 8*
 115

— 	Немножко,  —  сказал  Буршин,  наклонившись  над  ста¬
каном.  —  Да  и  вы,  гражданин  начальник,  не  помолодели...
 — 	Это  верно,  —  согласился  Ульян  Григорьевич.  —  Годы
не  те...
 Помолчали.  Ульян  Григорьевич  пил  кефир.  Буршин  смот¬
рел  в  стакан,  где  вертикально  плавала  чаинка.
 — 	А  кепочка  эта  вам  не  идет,  —  прервал  молчание
Жур.  —  Вы  ведь  всегда,  как  мне  помнится,  франтом  были.
 — 	Это  я  у  сына  взял,  —  конфузливо  объяснил  Буршин.  —
У  меня  летняя...
 — 	Вы  ее  снимите,  —  вроде  посоветовал  Жур.  —  Тут  теп¬
ло.  А  сын-то  у  вас  какой  молодец!  Говорят,  слесарь  он...
И  говорят,  хороший  слесарь...
 — 	Да,  —  сказал  Буршин  и  густо  покраснел.
 — 	Неприятный  сюрприз  вы  ему  подготовили,  —  как  бы
нечаянно  заметил  Жур.
 Буршин  промолчал.  Он  пил  теперь  чай.  И  со  стороны  мог¬
ло  показаться,  что  все  это  происходит  не  в  уголовном  розыс¬
ке,  а  в  кабинете  какого-то  обыкновенного  учреждения,  где
случайно  сошлись  два  знакомых.
 Об  уголовном  розыске  напоминал  только  большой  стенд
у  стены,  увешанный  отмычками,  фомками  и  другими  оруди¬
ями  воровского  ремесла.
 Буршин  допил  стакан  и  отодвинул.
 Ульян  Григорьевич  сказал:
 — 	Ну  давайте,  Егор  Петрович,  поговорим  о  деле.  Расска¬
зывайте,  как  это  было.  Все  рассказывайте.  Секретов  у  нас
с  вами  нету.  Не  должно  быть  секретов...
 — 	Я  ничего  не  знаю,  гражданин  начальник.
 — 	То  есть  как  же  это  так?  Буквально  ничего  не  знаете?
И  шкаф  вы  не  ломали?
 — 	Не  я.  Я  такими  делами  не  занимаюсь.
 — 	Бросили,  что  ли?
 — 	Бросил.
 — 	А  работа  —  ваша.  Чистая  работа!  Это  не  я  один  так
считаю...
 — 	Я  такими  делами  не  занимаюсь.
 Жур  задумался.  Он  порылся  зачем-то  в  бумагах,  лежавших
на  столе,  будто  вспомнив  какое-то  дело,  не  имеющее  никако¬
го  отношения  к  Буршину.  Потом  опять  сложил  бумаги  и
спросил:
 — 	Это  вы  серьезно?
 — 	Совершенно  серьезно.
 116

Буршин  наклонил  голову  и  с  интересом  стал  рассмат¬
ривать  свой  теплый  шарф.
 Ульян  Григорьевич  смотрел  на  него.
 За  окнами  была  ночь.
 На  улице  горел  фонарь.
 За  дверью,  в  коридоре,,  раздавались  шаги  застоявшегося
милиционера.  Садиться  ему  нельзя,  милиционеру.  По  уставу
оч  должен  стоять.  Устав,  однако,  разрешает  ему  ходить  на
посту.  И  вот  он  ходит,  нарушая  тишину  ночи,  подчеркивая
эту  тишину.
 Ульян  Григорьевич  закуривает.  Закурив,  он  хлопает  метал¬
лическим  портсигаром,  встает,  отодвигает  стул  и  говорит  раз¬
драженно:
 — 	Гражданин  Буршин!
 Гражданин  Буршин  все  еще  рассматривает  свой  теплый
шарф.
 — 	У  меня  такое  впечатление,  гражданин  Буршин,  что  вы
пришли  сюда,  чтобы  морочить  мне  голову...
 — 	Я  никому  не  морочу  голову,  —  глухо  и  враждебно  от¬
вечает  Буршин.
 Непонятно  зачем  он  заматывает  шею  шарфом.  В  комнате
тепло.  И  даже  более  тепло,  чем  надо.
 Жур  поворачивает  ключ  в  замке  массивного  шкафа.  Он
выкладывает  перед  вором  вещественные  доказательства,  рас¬
кладывает  их  на  столе,  говорит:
 — 	Пожалуйста...  Ну...  Вы  думаете,  что  здесь  дураки  си¬
дят,  которым  жалованье  платят,  чтоб  они  в  носу  ковыря¬
ли...  А?
 Буршин  смотрит  на  стол,  на  клешню,  извлеченную  из  про¬
руби,  на  рычаг,  напоминающий  трость,  на  кусок  бре¬
зента...
 Ночь  проходит.  Медленно  проходит  зимняя  ночь.  На  улице
гремят  ночные  грузовики.  В  коридоре  тихо-тихо.
 Буршин  делает  первую  уступку.  Уже  не  отрицает,  что
вскрывал  шкаф.  Вот  Жур  придвигает  ему  дактилоскопические
отпечатки.  Ну  что  ж,  запираться,  как  видно,  ни  к  чему.  Нет
смысла  запираться.
 Но  Буршин  не  хочет  выдать  сообщников.  Хоть  убейте,  не
выдаст.  Он  старый  вор.  Он  знает  традиции  воровской  друж¬
бы.  И  не  изменит  этим  традициям.  Ни  за  что.
 117

Жур  откидывается  на  спинку  стула,  вздыхает.  Глубоко  и
сокрушенно.  Буршин  тоже  вздыхает.  Жур  говорит:
 — 	Эх  вы!..
 И  осматривает  вора  внимательно,  как  будто  видит  его
впервые.
 — 	Нехорошо!  —  говорит  он,  разглядывая  седину  на  его
висках.  —  Нехорошо,  Егор  Петрович!  Мы  же  с  вами  уже
не  молодые  люди.  Ну  как  не  стыдно  вам  так  вертеться,  врать
на  старости  лет?..
 Буршин  опускает  голову.  Он  молчит.
 Жур  опять  встает,  ходит  по  комнате.
 — 	У  вас  дети  есть,  —  говорит  он.  Он  говорит  о  том,  что
не  имеет  никакого  отношения  к  следствию:  о  детях,  о  седине,
о  том,  что  жизнь  изменилась  неслыханно,  о  смысле  жизни.  —
Я  не  понимаю  вас,  —  говорит  он.  —  Вот  вы  старый  вор,
я  старый  сыщик.  Вы  воруете,  я  вас  ловлю.  И  все  это  страш¬
но  глупо.  Понимаете?  Глупо!..
 Буршин  молчит.
 А  Жур  шагает  по  комнате.
 В  уголовном  розыске  любят  его  за  прямоту  характера,  за
добросовестность  в  работе.
 Но  иногда  любя  посмеиваются.  Называют  его  в  шутку  про¬
поведником.  Говорят,  что  на  допросах  он  читает  проповеди
ворам.
 А  попадают  к  нему  на  допрос  чаще  всего  рецидивисты,  ста¬
рые  волки,  видавшие  виды.
 Жур,  впрочем,  бывает  и  очень  строгим  на  допросах.
 Но  на  Буршина,  казалось,  ничто  не  действует.
 Он  сидел  с  опущенной  головой  и  курил  четвертую,  пятую,
шестую  папиросу.  Он  признал  себя  виновным  в  совершении
взлома,  но  назвать  соучастников  не  хотел.
 Ульян  Григорьевич  раздражал  его  простотой  своей.
 В  простоте  этой  Буршин  видел  несерьезное  отношение
к  себе.  Что  он,  фраер  какой-нибудь,  чтобы  его  агитировали?
Он  и  так  все  понимает.  Попался  —  сидит.  Что  дальше  бу¬
дет,  покажет  время.  Но  разговаривать  его  никто  не  за¬
ставит.
 Он  достает  седьмую  папиросу  и  закуривает.
 Жур  спрашивает:
 — 	А  Подчасова  тоже  не  знаете?
 — 	Не  знаю,  —  говорит  Буршин.
 — 	А  Чичрина?
 — 	Тоже...
 118

— 	И  Варова  не  знаете?
 Буршин  отрицательно  мотает  головой.
 По  лицу  его  непроницаемому  нельзя  угадать  ни  одной
мысли.  Нельзя  понять,  на  что  он  надеется.
 Вероятнее  всего,  он  думает,  что  этот  простоватый  человек
в  конце  концов  устанет  и  отпустит  его.  Буршин  просто  хочет
спать.  Все  равно,  где  спать  —  дома  или  в  камере.
 Но  простоватый  человек,  по  всей  видимости,  не  собирает¬
ся  отпускать  его,  говорит:
 — 	В  таком  случае  разрешите,  я  познакомлю  вас  с  этими
людьми.
 И  снимает  телефонную  трубку.
 — 	Дежурный?  —  говорит  он  в  телефон.  —  Будьте  добры,
товарищ  дежурный,  пригласите  ко  мне  Подчасова,  Чичрина  и
Варова.  Это  Жур  говорит.
 Жур  подтянул  ремень  на  серой  гимнастерке,  пригладил
черные,  густо  обсыпанные  сединой  волосы.
 В  комнату  входят  Подчасов,  Чичрин,  Варов.
 Жур  широким  жестом  приглашает  их  садиться.  Они  садят¬
ся  полукругом  против  Буршина.  У  них  унылый  вид.
 Жур  говорит:
 — 	Ну  что  ж,  общее  собрание  шнифферов  можно  считать
открытым.  Вы  узнаете  вашего  хозяина?  —  И  показывает  на
Буршина.
 Все  молчат.  Только  Варов  поднимается  и  почти  истериче¬
ски  кричит:
 — 	Я,  гражданин  начальник,  жаловаться  буду!  Я  это  так  не
оставлю!  Меня  вдруг  вместе  с  какими-то  ворами...
 — 	Ой,  как  вы  кричите!  —  говорит  Жур.  —  Это  же  черт
знает  что.  Здесь  же  все-таки  не  сумасшедший  дом...  Буршин,
вы  узнаете  этих  граждан?
 Буршин  молчит.  И  все  молчат.
 Жур  подходит  к  Чичрину.
 — 	Ну  хорошо,  —  говорит  он,  —  я  понимаю:  Буршин  ло¬
мает  шкафы,  Варов  ему  пропуск  достает,  Подчасов  стоит  на
стреме.  Им  много  надо.  У  них  свой  план.  А  тебя-то  зачем
черт  понес?  Чего  тебе-то  не  хватало?  Слесарь  ты...
 — 	Вот  именно...  Слесарь,  —  сказал  старик  и  заплакал.  —
Меня  в  ударники  по  всей  форме  произвели,  аттестат  дали  как
самонаилучшему  мастеру.  Пятьсот  рублей  в  месяц.  А  я...
 Чичрин  взглянул  на  Буршина  и  заплакал  в  голос,  как  жен¬
щина.
 — 	Погубил  ты  меня,  Егор  Петрович!  Погубил...  И  денег  мне
119

твоих  не  надо,  и  товару.  Погубил  ты  меня  со  старухой.  Что  она
сейчас,  бедненькая,  может  производить  без  меня?..
 Потом  очная  ставка  кончилась.
 Подчасова,  Чичрина  и  Варова  увели.
 Жур  спросил  Буршина:
 — 	Ну,  что  вы  теперь  скажете?
 — 	Чисто  работаете,  —  сказал  Буршин.
 — 	А  вы  говорите!  —  хвастливо  молвил  Жур.
 И  после  этого  краткого  диалога  беседа  приобрела  нормаль¬
ный  и  даже  интимный  характер.
 Буршин  рассказал  Журу  и  про  Варшаву,  и  про
варшавские  порядки,  и  про  сына  своего,  и  про  дочь,  и
про  жену,  и  про  зятя-аптекаря.  Рассказал  все.  И  о  том,  как
пожелал  быть  бухгалтером,  как  задумал  преступление  и  как
совершил  его.
 Через  несколько  дней  его  приговорили  к  расстрелу.
 Приговор  не  удивил  и  не  испугал  его.
 Но  все-таки  ему  было  обидно.  Было  обидно,  что  жизнь  про¬
шла  страшно  глупо,  незаметно  и  неинтересно,  что  он  не  смог
изменить  ее.  Не  смог  устроиться  как  хотел  на  старости  лет,  как
устроились  даже  такие,  как  этот  рыжий  Григорий  Семеныч,
бывший  фармазонщик,  теперь  работающий  лекпомом  в  поли¬
клинике.  Разве  Буршин  хуже  его?  Разве  Буршин  не  мог  бы
так  же  сделаться  бухгалтером  или  еще  кем-нибудь?  Разве
у  него  мало  сил?
 Сил  у  Буршина  еще  очень  много.  И  эти  силы  всегда  спа¬
сали  его.  Приговоренный  к  смерти,  опозоренный,  одинокий.
«Ты,  Егорша,  один.  Как  перст  один»,  —  говорила  ему  мать.
Он  сидит  в  одиночной  камере  и  старается  не  падать  духом.
Читает,  даже  занимается  гимнастикой  и  пробует  петь  тихонь¬
ко.  Пробует  успокоить  себя.  И  это  удается  ему  на  какое-то
время.  Но  затем  опять  начинается  мучительное  беспокойство.
 Беспокойство  это  особенно  тяжко  после  полуночи.
 В  камеру  проникает  лунный  свет.  И  по  камере  бродит
унылый  Буршин.  Жизнь,  большая,  прожитая,  вспоминается
сразу  и  еще  раз  стремительно  проходит  в  воспоминаниях.
 Буршин  видит  себя  в  детстве  —  дома,  у  матери,  в  Колом¬
не.  Он  живет  на  кухне  у  зубного  врача.  Носит  старые  доктор¬
ские  штаны.  Они  широки  ему  немножко  и  длинны  непомерно.
Он  завязывает  их  где-то  у  горла.
 Но  они  нравятся  ему,  эти  докторские  штаны.  Он  хвастает
120

ими  на  улице  перед  мальчишками  и  мечтает  сам  стать  докто¬
ром,  зубным  врачом.
 Не  коммерсантом,  не  бухгалтером,  а  зубным  врачом  меч¬
тал  он  быть.  Все  детские  годы  мечтал.  А  потом  забыл.  И  вспо¬
мнил  только  сейчас.  Вспомнил  и  еще  сильнее  пожалел  себя.
 В  коридоре,  лязгая  винтовкой,  ходит  часовой.  Жизнь  про¬
ходит.  Она  прошла  уже,  волчья,  воровская  жизнь.

ЛЕВ  ШЕЙНИН
 БРЕГЕТ  ЭДУАРДА  ЭРРНО

Когда  телеграф  принес
скорбную  весть  о  смерти
Эдуарда  Эррио,  нашего  ста¬
рого  французского  друга,
мне  вспомнилось  одно  дав¬
нее  происшествие,  косвенно
связанное  с  первым  приез¬
дом  в  СССР  этого  замеча¬
тельного  человека.
 Трезвый  политик  и  чест¬
ный  человек,  виднейший  го¬
сударственный  деятель,
Эдуард  Эррио  всегда  был
сторонником  франко-совет¬
ской  дружбы,  для  которой
он  так  много  сделал  и  за
которую  так  долго  боролся.
 Эррио  понял  гораздо
раньше,  чем  многие  другие
политические  деятели  Евро¬
пы,  что  возникновение  но¬
вого  государства  рабочих  и
крестьян  —  исторический
факт,  что  уже  никакие  си¬
лы  на  свете  не  повернут
историю  вспять,  что  фран¬
ко-русские  симпатии  имеют
свои  многолетние  и  прочные
корни  и  что  Франция  так
же  заинтересована  в  дружбе
с  Советским  Союзом,  как
Советский  Союз  в  дружбе  с
Францией.
 В  1922  году  он  впервые
посетил  Советский  Союз.
Политика  изоляции  СССР
тогда  еще  была  в  самом  раз¬
гаре,  совсем  недавно  закон¬
чилась  гражданская  война,
молодая  Советская  респуб¬
лика  только-только  отбилась
от  бешеных  атак  иностран¬
ных  интервентов  и  бе¬
логвардейских  полчищ.
 123

Вернувшись  после  этой  поездки  в  Париж,  Эррио  начал
горячо  выступать  за  признание  Советского  Союза  и  установ¬
ление  дипломатических  отношений  с  ним.  В  1924  году  Эррио
стал  главой  французского  правительства,  которое  установило
дипломатические  отношения  с  нашей  страной,  объявив,  что
сделало  этот  шаг,  будучи  верным  дружбе,  объединяющей  рус¬
ский  и  французский  народы.
 Жизнь  подтвердила  мудрость  этой  политики,  и  через  три¬
дцать  с  лишним  лет,  уже  в  1955  году,  Эдуард  Эррио  заявил:
«Я  никогда  не  сожалел  об  этом  решении,  принятом  мною  в
1924  году.  Я  повторяю:  никогда  я  не  жалел  о  своей  инициативе,
выступив  за  восстановление  нормальных  отношений  с  Совет¬
ским  Союзом».
 Перед  началом  второй  мировой  войны  Эррио  со  свойствен¬
ной  ему  дальновидностью  мудрого  политика  понял,  какую
страшную  угрозу  для  Франции  и  для  всей  Европы  представ¬
ляет  восстановление  германского  милитаризма.  Он  делал  все,
чтобы  спасти  мир  и  предотвратить  катастрофу.  Настойчиво  и
терпеливо  он  предупреждал  свой  народ  и  народы  других  стран
Европы,  выступал  письменно  и  устно,  разоблачая  чудовищные
замыслы  фашизма  и  борясь  с  его  «пятой  колонной»  в  самой
Франции...
 К  несчастью,  те,  которые  ему  верили,  не  имели  власти,  а
те,  которые  ее  имели,  не  хотели  ему  верить!..
 Враги  Франции  были  врагами  Эррио.  Как  только  гитлеров¬
цы  в  1940  году  оккупировали  Францию,  Эдуард  Эррио  был
арестован  и  заключен  в  концлагерь.
 Но  друзья  Франции  были  друзьями  Эррио.  Его  спасли  и
освободили  советские  солдаты,  как  они  спасли  и  освободили
сотни  тысяч  других  французов,  англичан,  американцев,  бель¬
гийцев,  немцев,  поляков,  чехов,  венгров  и  румын.
 До  последнего  дня  своей  жизни  Эдуард  Эррио  продолжал
бороться  за  мир,  против  восстановления  германского  милита¬
ризма,  против  поджигателей  войны,  против  создания  так  на¬
зываемой  европейской  армии.
 В  том  самом  1924  году,  когда  Эдуард  Эррио  установил  ди¬
пломатические  отношения  с  СССР,  я,  будучи  еще  комсомоль¬
цем  и  совсем  начинающим  молодым  следователем,  приехал  в
служебную  командировку  в  Ленинград.  Тогда  мне  и  рассказа¬
ли  ленинградские  товарищи  об  одном  происшествии,  случив¬
шемся  в  Ленинграде,  когда  Эррио  впервые  приехал  в  Совет¬
ский  Союз.  Об  этом  забавном  происшествии  мне  и  хочется  рас¬
124

сказать,  тем  более  что  оно  было  одним  из  первых  фактов,  дав¬
ших  мне  понять,  какой  благодарный  отклик  иногда  встречает
даже  в  душе  уголовника  оказанное  ему  доверие...
 Приехав,  я,  как  положено,  представился  начальнику  след¬
ственной  части  губернского  суда  Зальманову,  работавшему  в
качестве  судебного  следователя  еще  до  революции  в  Петро¬
градской  судебной  палате.  Это  был  высокий,  сухощавый,  се¬
дой  старик,  неизменно  корректный,  суховатый,  немногослов¬
ный,  со  строгими  манерами  и  хорошей,  чисто  мужской  сдер¬
жанностью  отлично  воспитанного  человека.
 Он  встретил  меня  очень  любезно,  ничем  не  выдав  своего
удивления  по  поводу  моего  возраста,  слишком  юного  для  сле¬
дователя  (мне  только  минуло  восемнадцать),  и  выделил  мне
кабинет  для  работы.
 Из  более  молодых  следователей  мне  особенно  пришелся  по
душе  Васильев,  работавший  главным  образом  по  чисто  уголов¬
ным  делам.  Это  был  невысокий  худощавый  человек  лет  за
тридцать  с  тихим  голосом  и  нездоровым  чахоточным  ру¬
мянцем.
 Дня  через  три  после  моего  приезда  Зальманов  и  Васильев
порадовали  меня  сообщениями,  что  в  губернский  суд  приедет
вечером  для  встречи  с  судебными  работниками  А.  Ф.  Кони.
 Я,  конечно,  уже  давно  зачитывался  его  воспоминаниями
«На  жизненном  пути»  и  был  заочно  влюблен  в  этого  выдаю¬
щегося  русского  криминалиста,  знаменитого  судебного  орато¬
ра  и  близкого  друга  Л.  Н.  Толстого,  Ф.  М.  Достоевского,
И.  С.  Тургенева,  М.  Г.  Савиной  и  других.  Именно  Кони,  как
известно,  рассказал  в  свое  время  Л.  Н.  Толстому  сюжет  под¬
линного  судебного  дела,  положенный  гениальным  писателем
в  основу  «Воскресения»,  которое  в  связи  с  этим  Лев  Николае¬
вич  именовал  «коневской  повестью».
 Октябрьская  революция  застала  А.  Ф.  Кони  на  посту  члена
Государственного  совета  Российской  империи.  Это  был  один  из
немногих  ее  сановников,  понявших  всемирно-историческое
значение  революции  и  отказавшихся  эмигрировать  за  грани¬
цу.  Это  был  единственный  член  Государственного  совета  цар¬
ской  России,  который  сразу  пошел  со  своим  народом.
 В  письме  народному  комиссару  просвещения  А.  В.  Луна¬
чарскому  Кони  писал:
 «Ваши  цели  колоссальны.  Ваши  идеи  кажутся  настолько
широкими,  что  мне,  большому  оппортунисту,  который  всегда
соразмерял  шаги  соответственно  духу  медлительной  эпохи,  в
которую  я  жил,  —  все  это  кажется  гигантским,  головокружи¬
тельным...  Но  если  власть  будет  прочной,  если  она  будет  пол¬
125

на  внимания  к  народным  нуждам...  что  же,  я  верил  и  верю  в
Россию,  я  верил  и  верю  в  гиганта,  который  был  отравлен,
опоен,  обобран  и  спал.  Я  всегда  предвидел,  что,  когда  народ
возьмет  власть  в  свои  руки,  это  будет  совсем  в  неожиданных
формах,  совсем  не  так,  как  думали  мы,  прокуроры  и  адвока¬
ты  народа.  Так  оно  и  вышло».
 И  вот  я  увидел  этого  человека.  Это  был  невысокий  старик
(ему  было  около  восьмидесяти  лет)  с  продолговатым,  тонким
лицом,  чем-то  напоминавшим  поздние  портреты  Бернарда
Шоу.  Он  опирался  на  костыльки,  но  был  еще  очень  бодр  для
своих  лет,  обладал  поразительной  памятью  и  каким-то  особым
обаянием  незаурядного  человека,  прожившего  большую,  слож¬
ную,  умную  жизнь.
 Я  навсегда  запомнил  его  чуть  прищуренные,  внимательные,
совсем  молодые  глаза,  его  спокойный,  чуть  глуховатый  голос
и  манеру  строить  свою  речь  живо,  увлекательно,  образно.  При
всем  том  он  еще  владел  очень  спокойным  и  тонким  юмором.
 В  тот  вечер  он  рассказывал  о  деле  Веры  Засулич,  по  кото¬
рому  ему  пришлось  председательствовать  в  судебном  заседании
Санкт-Петербургского  окружного  суда,  когда  присяжные  засе¬
датели,  как  известно,  оправдали  Веру  Засулич,  стрелявшую  в
петербургского  градоначальника  Трепова  за  то,  что  по  его  при¬
казу  был  подвергнут  порке  политический  заключенный  Бого¬
любов.
 Потом  Игельстром  сделал  мне  приятный  сюрприз:  он  пред¬
ставил  меня  Анатолию  Федоровичу  как  молодого  московского
следователя.  Я  не  без  трепета  пожал  руку  Кони,  которую  он
мне  дружелюбно  протянул,  и  смутился  от  его  острого,  внима¬
тельного,  хотя  и  приветливого  взгляда.  Он,  видимо,  заметил
мое  смущение,  но  виду  не  показал  и  стал  расспрашивать  о
старых  московских  следователях  Голунском  и  Снитовском,
которых  знал  еще  с  дореволюционных  времен.  Услышав,  что
Снитовский  был  моим  первым  наставником  на  следователь¬
ском  пути,  Кони  одобрительно  улыбнулся  и  произнес:
 — 	Вам,  молодой  человек,  повезло.  Иван  Маркович  Снитов¬
ский  отличный  криминалист.  Как  же,  как  же,  я  прекрасно
помню  его  по  Московскому  окружному  суду,  где  он  служил
следователем  по  особо  важным  делам.  Ну  а  как  вы  себя  чув¬
ствуете  в  роли  следователя?  Не  очень  огорчает  возраст?
 Я  окончательно  смутился  и  пролепетал,  что  не  хочу  скры¬
вать  —  возрастом  своим  пока  действительно  огорчен,  но  рас¬
считываю  в  этом  смысле  на  лучшее  будущее...
 Кони  рассмеялся  и  уже  совсем  ласково  произнес:
 — 	Надежды  ваши  вполне,  увы,  основательны.  Вот  пройдут
126

годы  —  ах,  до  чего  же  незаметно  и  стремительно  они  прохо¬
дят!  —  и  как  же  вам  будет  недоставать  того,  с  чем  вы  теперь
так  искренне  стремитесь  расстаться...
 Теперь,  вспоминая  эту  давнюю  и,  к  сожалению,  такую  ми¬
молетную  встречу  с  Анатолием  Федоровичем,  я  нередко  ду¬
маю,  как  прав  был  он  в  своем  грустном  предсказании...
 После  небольшого  перерыва  Кони  заговорил  о  Достоев¬
ском.  Он  рассказывал  о  том,  как  произведения  Достоевского
«Записки  из  Мертвого  дома»,  «Преступление  и  наказание»  и
«Братья  Карамазовы»,  помимо  своего  огромного  литературно¬
художественного  значения,  явились  откровением  для  кримина¬
листов  всего  мира.  Так,  например,  известный  французский
судебный  деятель  Атален  неизменно  заканчивал  свои  лекции
молодым  криминалистам  словами:  «В  особенности,  господа,
читайте,  читайте,  читайте  Достоевского».  А  председатель  Па¬
рижского  апелляционного  суда  Бернар  де  Глайо  в  своей  книге,
посвященной  вопросам  судебной  практики,  цитировал  раз¬
личные  места  из  «Преступления  и  наказания»  как  образцы
психологического  проникновения  в  такие  специальные  вопро¬
сы,  как  возникновение  преступного  умысла  и  подготовка  к  его
осуществлению.
 — 	Все  эти  исстрадавшиеся,  опустившиеся,  нервные  и  мрач¬
ные  люди,  которых  так  гениально  умел  описывать  Достоев¬
ский,  —  говорил  Кони,  —  не  умрут  среди  образов,  созданных
русской  литературой,  пока  в  ней  будет  жить  желание  найти
в  самой  омраченной,  в  самой  озлобленной  душе  задатки  лю¬
бящего  примирения...  Вот  почему,  дорогие  друзья,  для  всякого
криминалиста  образы,  созданные  Достоевским,  будут  всегда
дороги  как  пример  удивительного  умения  находить  «душу  жи¬
ву»  под  самой  грубой,  мрачной,  обезображенной  формой  и,
раскрыв  ее,  со  страданием  и  с  трепетом  показывать  в  ней  то
тихо  тлеющую,  то  распространяющую  яркий,  примиряющий
свет  искру...
 Кони  произнес  эти  прекрасные,  не  раз  уже  им  высказанные
слова  с  искренним  волнением,  которое  передалось  его  слуша¬
телям.  Судьи  и  прокуроры,  следователи  и  адвокаты,  до  отказа
заполнившие  зал,  где  происходила  встреча,  находили  в  этих
словах  крупнейшего  русского  криминалиста  опору  и  подтвер¬
ждение  тем  чувствам  и  размышлениям,  которые  возникли  у
многих  из  них.  Сидевший  со  мною  рядом  Васильев  прошептал,
указывая  взглядом  на  Кони:
 — 	Ах,  какой  чудесный  старик,  какой  старик!..
 Был  уже  поздний  вечер,  когда  встреча  с  Кони  закончилась
 127

и  он,  провожаемый  толпой  слушателей,  уселоя  в  машину  и
уехал.  Васильев  предложил  мне  пройтись.
 — 	Слушая  сегодня  Анатолия  Федоровича,  —  говорил  Ва¬
сильев,  —  вероятно,  каждый  из  нас  вспомнил  какие-то  случаи
из  своей  практики.  Ведь  каждому  следователю,  судье,  проку¬
рору  приходится,  я  глубоко  в  этом  убежден,  испытывать  иног¬
да  чувство  симпатии  к  человеку,  которого  он  по  долгу  службы
предает  суду...  Да,  преступление  доказано,  сомнений  в  нем  нет,
надо  за  него  судить,  а  вот  человек,  которого  надо  судить,  чем-
то  тебе  мил,  он  вызывает  к  себе  чувство  симпатии  и  доверия...
 — 	Без  доверия  нельзя  искать  ту  «душу  живу»,  о  которой
говорил  Анатолий  Федорович,  —  произнес  я.  —  Только  начи¬
ная  свой  следственный  путь,  я  уже  столкнулся  с  этой  проб¬
лемой...
 — 	Вот  видите...  —  неожиданно  улыбнулся  Васильев.  —  Мы
часто  говорим  о  психологии  обвиняемого.  На  эту  тему  напи¬
сано  и  еще  будет  написано  немало  книг.  И  это  хорошо.  Но  вот
о  психологии  следователя  не  пишет  никто.  Согласитесь,  что
для  воспитания  важна  не  только  психология  воспитуемых,  но
и  психология  воспитывающих...  Это  особенно  относится  к  на¬
шему  брату  следователю,  поскольку  нам  приходится  первым
сталкиваться  с  преступниками  и  самый  характер  нашей  рабо¬
ты  —  я  имею  в  виду  допросы  —  дает  большие  возможности
психологического  общения,  если  учесть,  что  при  допросах  нет
публики,  сторон,  регламента  судебного  заседания  и  прочего.
На  допросе  вас  только  двое  —  следователь  и  обвиняемый,  —
это  уже  само  по  себе  многое  значит...  Не  так  ли?
 — 	Да,  вы  правы.
 — 	И  то,  что  обвиняемый  может  рассказать  с  глазу  на  глаз,
он  не  всегда  решится  произнести  в  зале  судебного  заседания.
Я  имею  в  виду  главным  образом  интимные  вещи...  Вот  почему
мне  кажется,  что  процесс  перевоспитания  преступников  дол¬
жен  начинаться  уже  в  стадии  следствия.  Если,  конечно,  оно  в
руках  следователя,  а  не  протоколиста,  какими  бывают  иногда
некоторые  из  нас.  Помните  следователя,  о  котором  писал  Сал¬
тыков-Щедрин?  Он  рассуждал  примерно  так:  «Есть  у  меня  два
свидетельских  показания,  надлежащим  образом  оформлен¬
ных,  —  я  говорю:  есть;  нет  —  я  говорю:  нет.  А  какое  мне  дело
до  того,  совершено  ли  преступление  в  действительности  и  кто
его  совершил?»  А  ведь  и  такие  следователи  еще  иногда  встре¬
чаются...  К  несчастью!  Не  о  них  сейчас  речь.  Дьявол  с  ними.
Они,  как.  правило,  сами  себе  могильщики!..  Вернемся  к  вопро¬
су  о  доверии.  Я  вовсе  не  сторонник  огульного  доверия  ко  всем
уголовникам.  Среди  них  —  я  не  раз  это  видел  —  много  людей
 128

неисправимых,  очень  опасных,  им  доверять  преступно...  Как
говорится,  не  в  коня  корм.  Скажу  больше:  у  таких  негодяев
оказываемое  им  доверие  вызывает  циничный  смех,  и  их  пер¬
вая  реакция  на  доверие  —  стремление  им  злоупотребить...
Но  есть  уголовники,  которых  человеческое  доверие  способно
переродить...  Два  года  тому  назад  в  Советский  Союз  приезжал
Эдуард  Эррио,  теперешний  премьер-министр  Франции.  В  Эр¬
митаже  у  него  украли  брегет.  Мне  довелось  заняться  этим  де¬
лом...  Вот  послушайте...
 И  Васильев  рассказал  мне  о  происшествии  с  брегетом  гос¬
подина  Эррио.  Вот  как  все  это  случилось.
 В  1922  году  Эдуард  Эррио,  будучи  сенатором  и  лидером
Французской  радикал-социалистической  партии,  посетил  Со¬
ветский  Союз.
 Советские,  а  также  иностранные  газеты  подробно  освещали
пребывание  Эррио  в  СССР,  где  его  встретили  по-русски  тепло
и  гостеприимно,  в  чем  сказались  и  традиционные  симпатии
нашего  народа  к  Франции.
 После  Москвы  Эррио  посетил  Петроград  и  в  течение  не¬
скольких  дней  знакомился  с  городом.
 И  вот  однажды,  при  посещении  знаменитого  Эрмитажа,  по¬
четный  гость  полез  в  карман  за  своим  золотым  брегетом,  что¬
бы  справиться  о  времени,  и,  увы,  его  не  обнаружил...
 Заметив  растерянность  гостя,  сопровождавшие  его  лица
спросили,  в  чем  дело.
 —  Ничего  особенного,  господа,  —  спокойно  улыбнулся  Эр¬
рио.  —  Просто  я  не  обнаружил  своего  брегета...  По-видимому,
гм...  По-видимому,  я  забыл  его  в  отеле...  Не  придавайте  значе¬
ния  этому  пустяку...
 И  он  продолжал  осматривать  Эрмитаж.
 Само  собой  разумеется,  что  кто-то  из  сопровождавших  Эр¬
рио  немедленно  позвонил  в  гостиницу,  где  были  отведены
апартаменты  высокому  гостю,  и  справился  о  брегете.  Его  не
оказалось.
 Дело  принимало  крайне  неприятный  оборот.
 Пока  Эррио  продолжал  осматривать  сокровища  Эрмитажа,
о  случившемся  был  уведомлен  по  телефону  губернский  проку¬
рор  Иван  Андреевич  Крастин.  Прокурору  высказали  предпо¬
ложение,  что  брегет  скорее  всего  украли  в  Эрмитаже  в  тот
момент,  когда  Эррио  осматривал  нижние  залы,  оказавшись  в
густой  толпе  посетителей.
 Иван  Андреевич,  латыш  по  национальности,  был  старым
 9  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  том  III 	129

большевиком  и  до  революции  не  раз  сидел  в  царских  тюрьмах.
Юрист  по  образованию  и  криминалист  по  профессии,  он  хоро¬
шо  знал  уголовный  мир  того  времени.
 Получив  сообщение  о  скандальном  происшествии,  Иван  Ан¬
дреевич  вызвал  к  себе  старшего  следователя  Васильева.  Ва¬
сильев  внимательно  выслушал  Крастина  и  задумался.
 — 	Ну  что  же  вы  задумались,  маэстро?  —  нетерпеливо  спро¬
сил  Крастин,  выдавая  этим  свое  волнение  —  вообще  он  был
необыкновенно  спокоен  и  нетороплив.  —  Это  же  скандал,  по¬
литический  скандал!..  Из  такта  Эррио  сделал  вид,  что  не  счи¬
тает  себя  обворованным...  Но  нам  от  этого  не  легче!  В  Смоль¬
ном  все  возмущены...  Мне  уже  два  раза  звонили,  что  брегет
любой  ценой  должен  быть  разыскан.
 — 	Вы  не  знаете,  сколько  времени  Эррио  пробудет  здесь?  —
тихо  спросил  Васильев.
 — 	Два,  максимум  три  дня...  А  какое  это  имеет  значение?
 — 	Обычное  расследование  потребует  большого  срока,  —  от¬
ветил  Васильев.  —  Во  всяком  случае,  не  менее  двух  недель,
Иван  Андреевич.
 — 	К  тому  времени  Эррио  уедет  не  только  из  нашего  горо¬
да,  но  и  вообще  из  СССР,  —  произнес  Крастин.  —  Нет,  такого
срока  нам  никто  не  даст!  Мы  обязаны  найти  брегет  раньше  —
понимаете?  —  обязаны!..
 — 	Понимаю,  —  согласился  Васильев.  —  В  таком  случае
санкционируйте  как  губернский  прокурор  привлечение  к  ро¬
зыскам  брегета  уголовников...  Уверен,  что  они  нам  охотно
помогут.
 — 	Гм...  Черт  знает  что  такое!  —  забормотал  Крастин,  на¬
хмурился,  а  потом  вдруг  неожиданно  захохотал:  —  А  знаете,
в  вашем  предположении  что-то  есть!..  А  где  же  мы  с  вами  най¬
дем  этих  уголовников?  Не  станем  же  мы  бегать  по  малинам...
Согласитесь,  мой  друг,  что  это  нам  не  совсем  к  лицу...
 И  обычно  серьезный,  но  добрейший  Иван  Андреевич  снова
начал  так  смеяться,  что  на  глазах  у  него  появились  слезы.
 — 	Где  мы  найдем  уголовников?  —  повторил  вопрос  Кра¬
стина  Васильев.  —  Где  же,  как  не  в  тюрьме,  Иван  Андреевич...
Вот  именно  в  тюрьме...
 — 	В  тюрьме?!  —  воскликнул  Крастин,  сразу  перестав  сме¬
яться.  —  Не  хотите  ли  вы  сказать,  что  мы  освободим  пре¬
ступников  для  розысков  этого  проклятого  брегета?  Надеюсь,
не  об  этом  идет  речь,  товарищ  старший  следователь  губерн¬
ского  суда?
 — 	Нет,  именно  об  этом,  —  невозмутимо  ответил  Васильев,
глядя  прямо  в  глаза  прокурору.  —  Я  предлагаю  освободить
130

одного  или  двух  уголовников,  разумеется,  из  числа  наиболее
авторитетных,  дав  им  возможность  найти  украденный  брегет...
 — 	Так  это  как  же,  в  порядке  частной  амнистии,  что  ли,
или,  вернее  сказать,  сделки  судебных  властей  с  преступника¬
ми?  Не  так  ли?
 — 	Не  так,  —  тихо  ответил  Васильев.  —  Право  амнистии  ни
вам,  ни  мне  не  предоставлено.  Что  же  касается  сделки,  как  вы
изволили  сформулировать,  то  о  какой  сделке  может  идти  речь,
если  уголовники  будут  действовать  вполне  бескорыстно,  абсо¬
лютно  ни  на  что  не  рассчитывая,  поскольку  мы  им  абсолютно
ничего  не  будем  обещать...
 — 	В  таком  случае,  молодой  человек,  может  быть,  вы  по¬
трудитесь  мне  объяснить,  —  язвительно  спросил  Крастин,  —
о  каких  именно  уголовниках  идет  речь  и  ради  какого  дьявола
они  станут  искать  для  нас  с  вами  брегет,  если  мы  им  за  это
ничего  не  обещаем?
 — 	Сейчас  объясню,  —  спокойно  ответил  Васильев.  —  В  чи¬
сле  моих  подследственных  теперь  содержатся  в  «Крестах»  два
подходящих  человека:  Николай  Храпов  по  кличке  «Музы¬
кант»,  профессиональный  мошенник-кукольник,  и  вор-домуш-
ник  Петр  Милохин  по  кличке  «Плевако»,  тоже  крупный  ре¬
цидивист...
 — 	«Плевако»?  —  спросил  Крастин.  —  Это  что  за  кличка?
По  фамилии  знаменитого  русского  адвоката,  что  ли?
 — 	Да.  Милохин  славится  в  воровской  среде  как  выдающий¬
ся  оратор,  —  ответил  Васильев.  —  Отсюда  и  кличка...
 — 	Не  собираетесь  ли  вы  поручить  ему  выступить  на  обще¬
городском  митинге  воров?  —  язвительно  спросил  Крастин.
 — 	Иван  Андреевич,  —  спокойно  возразил  Васильев,  —  Хра¬
пова  или  Милохина,  а  лучше  их  обоих,  я  могу  спокойно  осво¬
бодить  под  честное  слово,  и,  если  они  его  дадут,  я  не  сомнева¬
юсь,  что,  выполнив  задание,  они  вернутся  в  тюрьму.  Что  ка¬
сается  митингов,  то  о  них  речь  не  идет...
 — 	Ну,  я  еще  готов  допустить,  —  сказал  Крастин,  —  что  если
настоящий  уголовник  дает  честное  слово,  то  это...  гм...  не  так
уж  мало...  Согласен...  Но  из  каких  побуждений  станут  они  ра¬
зыскивать  брегет,  не  имея  никаких  обещаний  с  нашей  стороны?
 —  Из  патриотических,  —  ответил  Васильев.  —  Они  счита¬
ют,  и  вполне  резонно,  что  являются  гражданами  Советского
Союза,  как  и  мы  с  вами...  И  если  мы  обратимся  к  ним  как  к
советским  гражданам,  оказав  им  тем  самым  доверие,  —  Ва¬
сильев  подчеркнул  последнее  слово,  —  они  сделают  все,  что
в  их  силах...
 Выслушав  эти  слова,  Крастин  нажал  кнопку  звонка  и  по¬
9*
 131

просил  явившуюся  секретаршу  прислать  в  кабинет  чай.  Когда
его  подали,  прокурор  обратился  к  Васильеву.
 — 	Вот  попей  чайку,  —  сказал  он,  переходя  неожиданно  на
«ты»,  —  а  я  пока  поразмыслю  над  твоим  предложением...  Все
не  так  просто,  как  это  кажется  на  первый  взгляд...
 — 	Хорошо,  подумайте,  —  произнес  Васильев.  —  От  чая  не
откажусь...
 И  он  стал  неторопливо  отхлебывать  чай,  с  интересом  глядя,
как  длинноногий,  чуть  сутулый  Крастин  ходит  из  угла  в  угол
с  самым  сосредоточенным  выражением  лица,  что-то  бормоча
себе  под  нос.  В  самом  деле,  думал  Васильев,  решится  ли  гу¬
бернский  прокурор  санкционировать  освобождение  под  честное
слово  двух  матерых  рецидивистов,  а  если  решится,  то  сдержат
ли  эти  рецидивисты  данное  ими  слово  и  не  подведут  ли  сле¬
дователя,  который  за  них  поручился?
 Васильев  не  был  карьеристом,  и  его  сомнения  были  менее
всего  вызваны  стремлением  к  перестраховке.  Эксперимент  с
розыском  брегета  представлял  для  него  интерес  совсем  с  дру¬
гой  стороны  —  как  откликнутся  Храпов  и  Милохин  на  дове¬
рие,  которое  им  будет  оказано?
 Об  этом  же  самом  эксперименте  размышлял  и  Крастин.
Он  давно  и  горячо  симпатизировал  Васильеву,  в  котором  раз¬
гадал  доброе  и  чистое  сердце,  любовь  к  людям,  такую  не¬
обходимую  для  всякого  судебного  деятеля,  а  в  особенности
следователя.  Крастин  знал  многих  и  разных  следователей,
надзирая  как  губернский  прокурор  за  их  работой.  Были  среди
них  и  добросовестные  служаки,  верные  своему  долгу,  но  с  го¬
дами  выработавшие  в  себе  некое  профессиональное  равнодушие,
подобное  тому  равнодушию,  с  которым  иногда  старые  хирурги
относятся  к  физическим  страданиям  своих  больных.  Были  и
следователи,  больше  всего  ценившие  в  своей  работе  некий
охотничий,  чисто  спортивный  азарт,  для  которых  процесс  рас¬
крытия  преступления  представлял  почти  самодовлеющий  ин¬
терес.  Крастин  ценил  их  розыскные  способности,  но  в  глубине
души  не  любил  этих  следователей  и  не  очень  им  доверял.  Бы¬
ли  и  такие  следователи,  которые  очень  быстро  начинали  зади¬
рать  нос  и,  упоенные  своей  властью,  ходили  с  таким  видом,
будто  весь  мир  состоит  у  них  под  следствием.  Таких  следовате¬
лей  Крастин  откровенно  презирал,  абсолютно  им  не  верил  и
в  конце  концов  добивался  их  увольнения,  всякий  раз  брезгли¬
во  заявляя:  «Ах,  этот!  Да  ведь  ему  наша  работа  противопока¬
зана...  Ему  все  равно,  кого  сажать,  за  что  сажать,  зачем  са¬
жать  —  только  бы  сажать!  Нет,  нет,  это  человек  чужой  и  на
посту  следователя  социально  опасный!»  Но  были  следователи
132

типа  Васильева,  и  их  больше  всего  любил  губернский  проку¬
рор,  потому  что  в  них,  и  только  в  них,  видел  он  образ  совет¬
ского  следователя,  каким  он  должен  быть...
 Теперь,  размышляя  над  предложением  Васильева,  Крастин
колебался  главным  образом  из-за  автора  предложения.  Крастин
опасался,  что  если  рецидивисты  надуют  Васильева  и  скроют¬
ся  вопреки  своему  честному  слову,  то  это  нанесет  этому
вдумчивому,  хорошему  человеку  серьезную  травму.  С  другой
стороны,  провал  Васильева  в  этом  деле  мог  быть  использован
и  той,  пусть  незначительной,  группкой  судебных  работников,
которые  не  верили  в  возможность  «перековки»  уголовников  и
открыто  посмеивались  над  сторонниками  «перековки»,  утвер¬
ждая,  что  «черного  кобеля  не  отмоешь  добела».
 Между  тем  Васильев  уже  одолел  второй  стакан  чаю  и,  удоб¬
но  откинувшись  в  кресле,  молча  курил,  изредка  поглядывая
на  продолжавшего  размышлять  Крастина.  Иногда  их  глаза
встречались,  и  тогда  Крастин  безмолвно  делал  знак  рукой,  обо¬
значавший,  что  он  еще  думает.  Васильев  также  молча  кивал
головой,  что  значило:  ничего,  мне  не  к  спеху....  Он  уже  не
сомневался,  что  прокурор  даст  санкцию.
 И  когда  Крастин  наконец  проворчал:  «Ладно,  действуй,
только  гляди,  как  бы  над  нами  весь  город  потом  не  смеял¬
ся»,  —  Васильев  коротко  ответил:  «Постараюсь»,  —  и,  пожав
руку  Крастину,  поспешно  вышел  из  кабинета.
 Сначала  он  вызвал  из  камеры  Храпова.  Тот  пришел  с  за¬
спанным  лицом,  удивленный,  что  его  вызвали  на  допрос  ве¬
чером,  чего  обычно  не  случалось.  Храпов  был  маленький,  юр¬
кий,  с  худым,  очень  подвижным  лицом  и  лукавыми  глазами.
 — 	Здравствуйте,  Храпов,  —  очень  серьезно  сказал  Василь¬
ев.  —  Нам  надо  срочно  поговорить.
 — 	К  вашим  услугам,  —  галантно  склонился  Музыкант.  —
Не  секрет,  почему  такая  спешка?  Я  уж,  признаться,
вздремнул...
 — 	Ничего  не  поделаешь,  —  ответил  Васильев,  —  вопрос
срочный...  И  к  вашему  личному  делу  отношения  не  имеющий...
 — 	Если  не  имеющий,  так  и  вовсе  хорошо,  —  произнес  Хра¬
пов.  —  Мне  всегда  почему-то  больше  нравились  вопросы,  не
имеющие  отношения  к  моему  делу...
 — 	У  вас  большие  связи  в  среде  карманных  воров?
 — 	Я  этих  подонков  не  уважаю,  —  ответил  Храпов.  —  Сам
я,  как  вы  знаете,  всю  жизнь  работал  кукольником,  так  ска¬
зать,  по  мошеннической  части,  но  по  карманам  никогда  не
лазил.  И  вообще  хотел  бы  заметить,  что,  как  человек  интел¬
лигентного  труда,  —  да,  да,  не  улыбайтесь,  —  я  не  находил
 133

общего  языка  с  обычными  уголовниками...  Не  те,  знаете  ли,
интересы,  не  тот  интеллект...  Наконец,  не  тот  образ  жизни...
 И  Музыкант  презрительно  махнул  рукой.
 — 	Но  вы  как-то  говорили,  что  имеете  авторитет  в  среде  уго¬
ловников.  Это  верно?
 — 	В  известном  смысле  да.  Однако  почему  вас  это  ин¬
тересует?
 — 	Дело  в  том,  что  в  Советский  Союз  приехал  французский
сенатор  господин  Эррио...
 — 	Ну  как  же,  знаю,  читал  в  газете...  Даже  видел  его  порт¬
рет.  Производит  впечатление  вполне  интеллигентного  человека.
Я  полагаю,  что  его  визит  может  способствовать  укреплению
франко-советских  отношений...  А  каково  ваше  мнение  по  этому
вопросу?
 — 	Я  с  вами  согласен.  Дело  в  том,  однако,  что  этот  визит
несколько  омрачен...
 — 	Можете  не  продолжать,  —  улыбнулся  Музыкант.  —  Су¬
ду  все  ясно.  Что  шарахнули  у  глубоко  мною  уважаемого  сена¬
тора  и  лидера  радикал-социалистов?
 — 	У  него  украли  брегет.
 — 	Крайне  неинтеллигентно!  —  с  чувством  произнес  Музы¬
кант.  —  Скажу  больше:  типичное  хамство!..  Скорблю  за  честь
города...  Но,  насколько  я  понимаю  в  медицине,  вы  меня  вызва¬
ли  не  для  выражения  сочувствия...  Что  должен  сделать  Му¬
зыкант  для  укрепления  франко-советской  дружбы?
 — 	Помочь  обнаружить  этот  брегет,  —  улыбнулся  Васильев.
 — 	А  что  я  буду  за  это  иметь?
 — 	Ровным  счетом  ничего.
 — 	Ценю  откровенность.  Но,  сидя  в  тюрьме,  даже  Музыкант
бессилен  вам  помочь...
 — 	Конечно.  Я  хорошо  это  понимаю...
 Тут  Храпов  с  интересом  взглянул  на  Васильева.  Следова¬
тель  спокойно  улыбался.  Храпов  отер  платком  почему-то  вспо¬
тевший  лоб,  потом  снова  поглядел  на  Васильева.  Но  тот  про¬
должал  загадочно  молчать.
 — 	Мы  долго  будем  играть  в  молчанку?  —  не  выдержал  Му¬
зыкант.  —  Если  вы  намерены  ограничиться  информацией  о
происшествии  с  брегетом,  то,  может  быть,  мне  лучше  пойти
спать?  Хотя  трудно  заснуть,  узнав  о  таком  скандальном
факте...
 — 	Я  не  намерен  ограничиться  информацией...
 — 	Слушаю.  Я  весь  внимание!
 — 	Если  вы  дадите  мне  честное  слово,  что  не  попытаетесь
скрыться  от  следствия  и  суда,  Николай  Храпов,  я  готов  осво-
134

бодить  вас  на  несколько  дней,  чтобы  разыскать  украденный
брегет.  Ясно?
 — 	Как  шоколад.  На  сколько  дней?
 — 	Максимум  на  трое  суток.  Устраивает?
 — 	Постараюсь  уложиться.  Хотя  срок  жестковат.
 — 	Я  могу  вам  верить,  Храпов?
 — 	Ни  в  коем  случае!  Но  если  я  дам  честное  слово,  смело
можете  за  меня  поручиться...
 — 	Я  так  и  думал.
 Храпов  встал,  задумался,  потом  торжественно  произнес:
 — 	Так  вот,  Музыкант  дает  честное  слово!  Я  не  могу  пору¬
читься,  что  найду  этот  брегет,  но  приложу  все  силы,  чтобы
оправдать  ваше  доверие...
 — 	Не  сомневаюсь.
 — 	Дать  подписку  о  возвращении  в  тюрьму  через  трое
суток?
 — 	Никаких  подписок!  Мне  достаточно  вашего  честного
слова...
 Через  полчаса  Музыкант  вышел  из  ворот  тюрьмы  и  вско¬
чил  на  подножку  проходившего  трамвая.
 А  Васильев  вызвал  Милохина.
 В  отличие  от  Музыканта  Милохин,  он  же  «Плевако»,  был
неповоротлив,  флегматичен,  толст  и  ленив.  Его  круглое,  пух¬
лое  лицо  с  тупым  коротким  носом  и  маленькими,  как  у  мед¬
вежонка,  глазками  выражало,  несмотря  на  здоровый  румянец,
крайнее  разочарование  в  жизни,  а  оттопыренные  полные  губы
подчеркивали  презрение  к  человечеству.  Буйная  шапка  волос
и  глубокая  ямочка  на  подбородке  отличали  его  внешность.
 Васильев  знал,  что  эти  настроения  овладели  «Плевако»  после
того,  как  он  был  взят  с  поличным  в  квартире,  которую  соби¬
рался  обокрасть.  При  этом  не  самый  факт  ареста  так  повлиял
на  характер  «Плевако»  —  это  было  ему  привычно  и  никогда
раньше  не  приводило  в  уныние,  —  а  те  обстоятельства,  при
которых  он  попался.
 В  тот  злополучный  день  «Плевако»  проник,  взломав  замок,
в  квартиру,  за  которой  давно  следил.  Он  знал,  что  хозяйка
квартиры  едет  на  рынок  и  возвращается  не  раньше  чем  через
полтора  часа.  В  этот  день,  дождавшись,  когда  она  вышла  из
подъезда,  «Плевако»  направился  в  ее  квартиру.  Перед  этим
он  выпил  четвертинку  водки,  потому  что  был  холодный  день.
 Забравшись  в  квартиру  и  разомлев  от  тепла,  «Плевако»
только  было  собрался  приступить  к  делу,  как  услышал  какой-
то  шум  в  соседней  комнате.  Он  заглянул  туда  и  увидел  трех-
летнего  ребенка,  который  в  одной  рубашонке  ползал  по  ковру
135

и  грозно  рычал  на  свое  отражение  в  трюмо.  Ребенок,  видимо,
изображал  льва,  и  эта  игра  доставляла  ему  большое  удоволь¬
ствие.  Его  розовое  личико,  обрамленное  светлыми  пушистыми
волосами,  толстенькие  ножки  и  темные  веселые  глазки  сразу
пленили  «Плевако».  С  другой  стороны,  нельзя  было  присту¬
пать  к  делу,  не  наладив  отношений  с  ребенком,  о  наличии  ко¬
торого  «Плевако»,  кстати,  раньше  не  знал.  Он  тихо  открыл
дверь  и,  тоже  встав  на  четвереньки,  пополз  навстречу  маль¬
чику,  также  издавая  грозный  львиный  рык.  Увидев  толстого
незнакомого  дядю,  неожиданно  вступившего  в  игру,  ребенок
мгновенно  проникся  к  нему  симпатией.  Заливаясь  счастливым
смехом,  оба  рычали,  гоняясь  друг  за  другом  по  ковру.  Потом
вспотевший  от  возни  «Плевако»  решил  отдохнуть.  Он  вынул
папиросу,  но  не  обнаружил  в  кармане  спичек.  Смышленый
малыш,  топая  ножками,  помчался  в  кухню  и  принес  оттуда
спички.  «Плевако»  закурил  и  начал  пускать  такие  необыкно¬
венные  кольца  дыма,  прогоняя  одно  через  другое,  что  трех¬
летний  Миша  —  так  звали  малыша  —  сразу  понял,  что  впер¬
вые  в  жизни  ему  удивительно  повезло  с  обществом.
 И  как  раз  в  этот  момент  на  пороге  комнаты  появились
соседка  Мишиной  матери,  дворник  и  милиционер.  Дело  в  том,
что  мать  Миши,  уходя  на  рынок,  попросила  соседку  присмот¬
реть  за  ребенком.  Та  тихо  вошла  в  квартиру  и  услыхала  не¬
знакомый  мужской  голос.  Тогда  она  обратила  внимание,  что
замок  в  двери  взломан,  и,  догадавшись,  в  чем  дело,  помчалась
за  властями.
 «Плевако»  задержали  и  повели  в  милицию,  оторвав  от  не¬
го  плачущего  Мишу,  потрясенного  тем,  что  уводят  такого  ми¬
лого  гостя.  В  милиции  выяснилось,  что  «Плевако»  давно
разыскивают  за  многие  совершенные  им  кражи,  и  дело  о  нем,
как  квалифицированном  квартирном  воре,  поступило  к  Ва¬
сильеву.
 В  тюрьме  «Плевако»  тщательно  скрывал  обстоятельства
своего  ареста,  явно  стесняясь  их.  Но  недели  через  две  аре¬
стовали  другого  вора,  который  со  смехом  рассказал  в  камере,
как  попался  «Плевако»,  игравший  с  ребенком.  Вору  расска¬
зали  об  этом  в  уголовном  розыске.
 На  следующий  день  вся  тюрьма  знала  эту  историю,  и  на
прогулке  Милохину  кричали:  «мамочка»,  «няня»,  «бабушка  Пе¬
тя»  —  и  делали  ему  «козу».  Этого  самолюбивый  «Плевако»  не
мог  стерпеть.  Он  замкнулся  в  себе,  презрел  человечество  и
стал  задумываться  над  смыслом  жизни.  Дважды  ему  снился
Миша,  его  счастливый  смех  и  толстенькие  ручонки,  которыми
он  так  нежно  обнимал  развлекавшего  его  дядю.
 136

Васильев  отлично  понимал,  что  происходит  в  душе  этого
обвиняемого.  Васильев  знал  биографию  «Плевако»,  знал,  что
он  был  раз  неудачно  женат  и  что  его  единственный  ребенок
погиб  от  дифтерита  в  трехлетием  возрасте.
 И  тихий,  согнутый  неизлечимым  недугом  Васильев,  отго¬
няя  мучительные  мысли  о  приближающемся  конце  (он  знал,
что  у  него  чахотка  и  что  его  положение  безнадежно),  нередко
размышлял  о  дальнейшей  судьбе  «Плевако»,  обладавшего  за¬
видным  здоровьем  при  искалеченной  судьбе.  Васильев  думал,
как  согреть  и  поддержать  тот  робкий,  как  травинка,  пробив¬
шаяся  в  трещине  асфальта,  росток  человеческого  чувства  и
тоски,  который  удалось  посеять  в  этой  больной  душе  трехлет¬
нему  Мише.
 Вот  почему  в  связи  с  делом  о  брегете  Васильев  сразу  поду¬
мал  о  Милохине.  В  деловом  смысле  Васильев  больше  рассчи¬
тывал  на  Музыканта,  но  ему  захотелось,  воспользовавшись
этим  предлогом,  оказать  доверие  и  «Плевако»,  чтобы  поддер¬
жать  в  нем  уже  начавшийся  процесс  нравственного  самоочи¬
щения.
 «Плевако»  ввели  в  кабинет.  Еще  с  порога  он  мрачно  про¬
бурчал  «здрасьте»  и  остановился,  глядя  себе  под  ноги.
 — 	Здравствуйте,  Милохин,  —  ответил  Васильев.  —  Сади¬
тесь,  пожалуйста.  Я  вас  не  разбудил?
 — 	Тюрьма  не  санаторий,  —  ответил  «Плевако».  —  Тут
«мертвый  час»  не  соблюдается...  Ваше  дело  —  вызывать,  наше
дело  —  приходить...  Конец  скоро  будет?
 — 	Вы  имеете  в  виду  окончание  следствия?
 — 	Ну  да.  Судить  пора.  Чего  кота  за  хвост  тянуть?
 — 	Следствие  подходит  к  концу.  Но  я  вас  вызвал  по  друго¬
му  делу.
 — 	С  меня  и  одного  достаточно.  Я  не  жадный.
 — 	Речь  идет  о  деле,  которое  к  вам  не  относится.
 — 	А  ежели  не  относится,  зачем  вызывать?
 — 	Сейчас  поймете.  Вам  известно,  что  к  нам  приехал  с  ви¬
зитом  французский  сенатор  Эррио?
 — 	Он  мне  телеграммы  о  своем  приезде  почему-то  не  при¬
слал.  Наверное  не  знал  адреса...  Что  дальше?
 — 	Вчера  у  него  украли  брегет.
 — 	Брегет?  Это  бимбар,  что  ли,  такой  со  звоном?
 — 	Именно.  Что  вы  об  этом  скажете?
 — 	Вчера  я  в  тюрьме  сидел.  Что  я  могу  сказать?  Вообще  я
по  карманам  не  промышляю...  Золотой  хоть  бимбар-то?
 — 	Золотой.  А  почему  вас  это  интересует?
 137

— 	Просто  интересно,  какие  бимбары  у  французских  сена¬
торов  бывают.  Что  дальше?
 — 	Эта  кража  позорит  город,  Милохин.
 — 	Подумаешь!  В  Париже,  наверное,  почище  нашего  ша-
рашат.
 — 	Позвольте,  это  же  наш  почетный  гость...  Гость  нашего
правительства...
 — 	На  лице  у  него  не  написано...  Откуда  уркам  знать,  что
он  гость,  да  еще  сенатор?  Вы  ему  это  объясните.  Если  он  тол¬
ковый  сенатор,  то  поймет...  На  худой  конец  можно  ему  день¬
ги  выплатить  или  другой  бимбар  подобрать.
 — 	Не  могу  с  вами  согласиться.  Мы  должны  найти  и  вер¬
нуть  ему  этот  самый  брегет.
 — 	Найдите,  если  сумеете.  Я  тут  при  чем?
 — 	Меня  удивляет  ваше  равнодушие,  Милохин.  Неужели  вы
не  понимаете  скандального  характера  этой  истории?  Вы  же
как-никак  советский  человек  и,  что  ни  говори,  петроградец...
Наконец,  вы  неглупый  человек.
 — 	Неглупые  в  тюрьме  не  сидят...  Вы  толком  скажите,  че¬
го  от  меня  хотите?
 — 	Я  хочу  освободить  вас  под  честное  слово  на  трое  суток
для  того,  чтобы  вы  помогли  найти  этот  брегет.
 — 	А  ежели  я  сбегу?
 — 	Я  в  это  не  верю,  Милохин.  И  вы  тоже.
 — 	Почему  не  верите?  Ваше  дело  —  ловить,  наше  дело  —
смываться.  Скажете  —  не  так?
 — 	Не  так!  —  стукнул  кулаком  по  столу,  не  выдержав,  Ва¬
сильев.  —  Не  клевещи  на  себя,  Милохин!  Я  тебя  насквозь  ви¬
жу!  Тебе  давно  обрыдла  эта  дурацкая  воровская  жизнь,  эта
среда,  этот  вонючий  быт...  Думаешь,  я  не  понимаю,  почему  ты
тогда  с  ребенком  заигрался  и  про  дело  забыл?  Чего  же  ты,  ду¬
рень,  этого  стыдишься?!.  Ах  ты  балда,  балда!  Я  верю,  что  ты
еще  человеком  стать  можешь,  настоящим  человеком.  И  этого
человека  я  дурости  твоей  не  отдам  —  слышишь?  —  не  отдам!
 И  тут  у  Васильева  начался  один  из  тех  мучительных  и
страшных  приступов  кашля,  которые  доводили  его  до  полного
изнеможения.  Тщетно  пытался  он  остановить  приступ  водой,
глубокими  вдохами,  огромным  напряжением  воли.  Его  блед¬
ное  лицо  посинело  от  напряжения,  а  беспощадный  хриплый
кашель,  казалось,  рвал  на  куски  его  легкие,  бронхи,  гортань.
Он  откинулся  на  спинку  кресла  с  помутившимися  от  страда¬
ния  глазами,  то  и  дело  конвульсивно  вздрагивая  и  зачем-то
хватаясь  руками  за  подлокотники  кресла.  Потом,  едва  успев
138

выхватить  платок,  он  прижал  его  к  своим  посиневшим  губам,
и  платок  взмок  от  крови,  хлынувшей  горлом.
 Милохин,  которого  захлестнула  горячая  волна  сострадания
к  этому  задыхающемуся  человеку,  бросился  к  креслу  и  под¬
нял,  как  перышко,  своими  могучими  руками  худенькое  тело
Васильева.  Он  перенес  его  на  диван,  осторожно  уложил  и  за¬
чем-то  расстегнул  ему  ворот.
 — 	Ничего,  ничего,  —  лепетал  Милохин,  —  сейчас  доктора
вызовем...  Он  капельки  даст  —  как  рукой  снимет...  Лежите,
лежите,  я  сейчас  доктора  вызову...
 И,  подойдя  к  письменному  столу,  он  нажал  кнопку  звонка,
которым  следователь  вызывал  из  дежурной  комнаты  конвоира.
 Когда  конвоир  пришел,  Милохин  коротко  ему  крикнул:
 — 	Доктора,  доктора  скорее!  Следователю  худо  стало!
 Конвоир  заподозрил  было  недоброе,  но  потом,  заметив,  как
сочувственно  глядит  арестованный  на  следователя,  выбежал  из
кабинета  за  врачом.
 Солнце  уже  стояло  над  городом,  купаясь  в  широкой  Неве,
когда  Васильев,  пришедший  в  себя,  выехал  из  тюрьмы  на
Арсенальную  набережную  в  присланной  за  ним  машине.  Ря¬
дом  с  Васильевым  сидел  Милохин,  освобожденный  на  трое  су¬
ток  под  честное  слово.
 Васильев,  бледный  от  бессонной  ночи  и  перенесенных  стра¬
даний,  жадно  вдыхал  свежий  утренний  воздух.  Время  от  вре¬
мени  он  бросал  взгляд  на  сидевшего  рядом  Милохина,  кото¬
рый  смотрел  широко  открытыми  глазами  на  сверкающую,
почти  розовую  от  солнца  Неву,  набережные,  парки.
 Васильев  понимал,  что  Милохин  любуется  этим  свежим  ут¬
ром,  этой  удивительной  рекой,  этим  прекрасным  городом.  И  в
то  же  время  лицо  Милохина  было  строгим  и  сосредоточенным,
и  это  тоже  хорошо  видел  Васильев.
 «Дураки  считают,  —  подумалось  Васильеву,  —  что  мы  толь¬
ко  золоторотцы,  ассенизаторы.  Конечно,  надо  и  навоз  чистить,
это  тоже  важно.  Но  ведь  и  на  навозе  вырастают  удивительные
благоухающие  цветы,  если  только  уметь  их  выращивать...  Ка¬
кое  счастье  всякий  раз  видеть,  что  научился  не  только  вычи¬
щать  навоз,  но  и  выращивать  цветы!»
 Прямо  из  тюрьмы  Музыкант  поехал  на  Обводный  канал,  к
своей  старой  приятельнице,  известной  в  уголовном  мире  под
кличкой  «Мондра  Глова».  Эта  тучная,  уже  пожилая  женщина
была  содержательницей  воровской  «малины»  и  славилась  в
уголовной  среде  недюжинным  умом  и  умением  всегда  выхо¬
дить  сухой  из  воды,  за  что  она  и  получила  свою  кличку.
 139

В  свою  очередь,  Мондра  Глова  относилась  к  Музыканту  с
нескрываемым  уважением.  Он  импонировал  ей  изысканностью
манер  и  речи.
 Когда  Музыкант  вошел  в  ее  квартиру,  помещавшуюся  в  под¬
вале  старого,  рыжего  от  древности  дома,  хозяйка,  сидя  за  сто¬
лом,  раскладывала  свой  любимый  пасьянс  «Могила  Наполео¬
на».  Увидев  Музыканта,  толстуха  пришла  в  неописуемый
восторг.
 — 	Музыкантик,  деточка!  —  кричала  она,  целуя  своего  лю¬
бимца.  —  Вырвался  наконец?  Какое  счастье?  Каких  только
слухов  о  вас  тут  не  было,  радость  моя!  Кто  говорит,  что  вам
уже  десятку  вкатили,  кто  говорит,  что  вы  в  тюрьме  заболели...
 — 	Мамаша,  все  это  враки,  —  сказал  Музыкант.  —  Прежде
всего  я  хотел  бы  позавтракать,  а  потом  поговорить  о  деле...
Пока  вы  приготовите  что-нибудь  поесть,  я  побреюсь  и  приве¬
ду  себя  в  порядок...
 Мондра  Глова  сразу  побежала  на  кухню  и  растопила  пли¬
ту.  Пока  Музыкант  брился,  она  готовила  его  любимое  блю¬
до  —  яичницу  с  ветчиной,  успевая  при  этом  рассказывать
последние  новости:  кого  посадили,  кого  осудили,  кто,  напро¬
тив,  вернулся  после  отбытия  наказания.
 Поев  и  опрокинув  стопку  водки  за  здоровье  дражайшей  и
любимой  Мондры  Гловы,  гость  изложил  ей  историю  с  брегетом
Эррио.  Он  сказал  также,  что  освобожден  всего  на  трое  суток
под  честное  слово.
 Мондра  Глова  внимательно  его  выслушала,  а  потом  сказала:
 — 	Дело  серьезное,  Музыкантик.  Весь  город  говорит  о  при¬
езде  Эррио.  Все  его  очень  хвалят,  а  в  газетах  его  портреты  —
одним  словом,  тут  международная  политика,  дружочек.
 — 	В  том-то  и  дело!  —  поддержал  ее  Музыкант.  —  Потому
я  к  вам  и  приехал!  Как  быть,  царица  души  моей?
 — 	Срочно  созвать  всех  «королей»,  —  ответила  хозяйка.  —
Иначе  всем  нам  крышка...  В  общем,  вы  здесь  отдохните,  Му¬
зыкантик,  а  я  поеду  собирать  народ...  Ай-ай-ай,  как  нехоро¬
шо!..  Я  возмущена  всеми  фибрами  души...  Мчусь,  бегу,  лечу!
 К  трем  часам  удалось  найти  нескольких  «королей»,  и  они
срочно  приехали  к  Мондре  Глове.  Каждый  из  них  возглавлял
воровскую  шайку.  Рыжий  «король»  карманников,  известный
под  кличкой  «Хирург»,  уже  немолодой  полный  человек  с  золо¬
тым  пенсне  и  с  внешностью  старого  врача  с  богатой  практикой,
принял  на  себя  обязанности  председателя.  Рядом  с  ним  сидел
худой,  черный  как  ворон,  глазастый  Ванька  Ключник,  король
шайки  квартирных  воров.  На  диване,  стоявшем  в  углу  комна¬
ты,  мрачно  посапывал  Колька  Бык,  славившийся  своей  не¬
140

дюжинной  силой,  молчаливостью  и  удивительной  способностью
внезапно  засыпать.  Он  был  уличным  грабителем  и  в  воровской
среде  считался  крупным  профессионалом.  У  него  было  широ¬
кое,  оплывшее  бабье  лицо,  тупой,  тусклый  взгляд  и  жирный,
отвисающий,  как  вымя,  подбородок.
 Наконец,  рядом  с  Музыкантом,  тоже  устроившимся  на  ди¬
ване,  восседал  с  очень  важным  и  даже  надменным  видом
некто  Казимир,  личность  во  всех  отношениях  загадочная.
В  преступном  мире  его  немного  побаивались,  и  никто  толком
не  знал,  чем  он,  в  сущности,  промышляет.  Одни  говорили,  что
Казимир  опытный  шулер,  хотя  не  брезгает  и  мошенничеством
в  чистом  виде.  Другие  утверждали,  что  он  скупает  валюту  и
драгоценности  и  связан  с  иностранными  концессионерами,  ко¬
торые  сплавляют  эти  ценности  за  границу.  Во  всяком  случае,
было  бесспорно,  что  он  занимается  скупкой  краденого  и  на
этой  почве  имеет  обширные  связи  и  с  карманниками,  и  с  гра¬
бителями,  и  с  мошенниками.  Он  был  немногословен,  его  холе¬
ное,  красивое  лицо  и  пристальный,  цепкий  взгляд,  тонкогубый,
чуть  дергающийся  рот  и  кривая,  ироническая  ухмылка,  за¬
стывшая,  как  на  гипсовой  маске,  обличали  очень  целеустрем¬
ленную  и  злую  волю.
 После  того  как  Музыкант  доложил  «королям»  о  происше¬
ствии  с  брегетом,  первым  заговорил  Хирург.
 — 	Я  такого  брегета  не  видал,  —  сказал  он,  —  хоть  часов
за  эти  дни  взято  немало.  Сезон  нынче  хороший.  Попадались
и  славные  часики  —  и  «Шавхуазен»,  и  «Лонжин»,  и  даже  один
«Филипп  Патек»,  были  и  золотые  часы,  но  вот  брегета  не  бы¬
ло...  Я  сам  давно  брегет  подыскиваю.  Вы  знаете,  какой  я  лю¬
битель  часового  дела  и  на  своем  веку  перевидал  столько  бим-
баров,  что  и  не  счесть,  а  вот  хорошего  брегета  не  нажил...
Ты,  Музыкант,  говоришь,  что  скорее  всего  увели  этот  брегет  в
Эрмитаже?  Верно,  там  наша  бригада  орудует,  но  брегета  ни¬
кто  в  котел  не  сдавал.
 — 	Значит,  не  одному  тебе  брегета  захотелось,  —  засмеялся
Ванька  Ключник.  —  Знаем  мы  ваши  котлы!  Как  что  получше
свистнут,  так  себе  в  карман  кладут.  Тоже  мне  артельщики!
Это  не  то  что  у  нашего  брата  домушника.  У  нас  не  залимо-
нишь  —  прямо  с  дела  на  хазу  несут  и  все  честно  учитывают
и  делят,  потому  что  в  нашем  «тресте»  без  общественного  конт¬
роля  —  хана...
 — 	Ну  это  ты  брось,  —  нахмурился  Хирург.  —  У  меня  на¬
род  проверенный,  на  такое  дело  не  пойдут...  У  меня  система...
 В  этот  момент  в  разговор  вмешался  Казтгмир.
 — 	Какое  нам  дело  до  этого  дурацкого  брегета?  —  спросил
141

он,  по  обыкновению  криво  ухмыляясь.  —  Разве  Эррио  приехал
в  гости  к  нам?
 — 	А  честь  города?  —  перебил  Казимира  Музыкант.
 — 	Если  Эррио  убедился,  что  наши  карманники  работают  не
хуже,  чем  в  Париже,  то  это  как  раз  и  поддерживает  честь
города,  —  парировал  Казимир.  —  С  другой  стороны,  какое  нам
дело  до  чести  города?  Что  такое  город,  в  конце  концов?  В  нем
живем  мы  и  работники  уголовки,  живут  те,  которые  крадут,
и  те,  у  которых  крадут.  Те,  которых  судят,  и  те,  кто  судит.
И  все  это  называется  одним  словом  —  город...  Туфта!
 Тут  все  вскочили,  и  поднялся  невероятный  шум.  Музыкант
с  пеной  на  губах  доказывал,  что  Казимир  —  «гидра»  и
«осколок».
 Хирург  кричал,  что  история  с  брегетом  пахнет  политикой,
чего  он  вообще  терпеть  не  может.  Ванька  Ключник  ядовито
спрашивал,  у  кого  из  иностранных  концессионеров  научился
Казимир  таким  рассуждениям.
 Крики  разбудили  давно  похрапывавшего  Кольку  Быка,  ко¬
торый  удивленно  оглядел  кричащих  и  перебивающих  друг  дру¬
га  «королей»  и,  поняв  только  одно  —  что  все  ругают  Казими¬
ра,  спокойно  подошел  к  нему  и  лениво  ударил  его  в  ухо.  Ка¬
зимир  вскочил  и  бросился  на  Кольку  Быка.  Сцепившись,  они
свалились  на  пол  и  начали  драться.  Хирург,  очень  не  любив¬
ший  Казимира,  подбадривал  Кольку  Быка  криками:  «Бык,  не
поддавайся,  пусть  знает,  пся  крев,  почем  фунт  лиха!»  Осталь¬
ные  с  интересом  следили  за  дракой,  споря  между  собой,  кто
победит.
 Победил  Колька  Бык.  Усевшись  верхом  на  Казимире,  хри¬
певшем  от  бессильной  ярости,  Колька  Бык  очень  добродушно
приговаривал:  «Не  мешай  людям  спать,  жлоб,  не  мешай.  Это
тебе  не  краденое  скупать,  паразит!»
 Потом,  встав  и  лениво  потянувшись,  Колька  Бык  снова  пе¬
решел  на  диван  и  мгновенно  захрапел,  чем  и  вызвал  общий
восторг  «королей».
 — 	Ну  и  мастер  ухо  давить!  —  завистливо,  но  с  нескрывае¬
мым  уважением  сказал  о  нем  Ванька  Ключник.  —  Казимир,
вставай,  не  отлеживайся...
 И  Ванька  Ключник  помог  Казимиру  подняться.  Казимир,  с
затекшим  глазом  и  окровавленным  носом,  встал,  перевел  ды¬
хание  и,  процедив:  «Ну,  я  это  ему  припомню»,  удалился.
 — 	Что  будем  делать,  сеньоры?  —  спросил  Музыкант,  огля¬
дывая  замолчавших  «королей».  —  Дорога  каждая  минута,
джентльмены,  нельзя  об  этом  забывать...
 142

— 	Искать  надо,  —  коротко  ответил  Хирург.  —  Вечером  со¬
беремся  опять.
 И  совещание  было  прервано...
 Между  тем  и  «Плевако»  не  терял  зря  времени.  Сразу  после
освобождения  из  тюрьмы  он  поехал  тоже  на  Обводный  канал,
к  знаменитому  среди  домушников  деду  Силантию,  в  прошлом
тоже  квартирному  вору,  забросившему  промысел  по  старости
лет.  Теперь  он  содержал  воровскую  хазу.
 Дед  Силантий  был  глубоким  стариком  с  длинной,  седой,
как  у  патриарха,  бородой,  беззубым  ртом  и  хитрыми  слезя¬
щимися  глазами.  Хотя  ему  было  далеко  за  восемьдесят,  он
был  еще  крепок,  много  пил,  азартно  играл  в  карты  и  нередко
при  этом  передергивал.  Скупая  за  бесценок  краденые  вещи,  дед
потом  выгодно  сбывал  их  через  свою  обширную  агентуру,  со¬
стоявшую  из  рыночных  торговок,  мальчишек  и  всякого  рода
пропойц.
 Дед  был  богат  и  скуп.  Он  жил  скромно,  пил  обычно  за  чу¬
жой  счет  и  любил  жаловаться  на  плохие  дела.
 Когда  «Плевако»  появился  в  комнате  деда,  у  него  сидел
карманный  вор  Митрошка  Маркиз,  прозванный  так  за  фран¬
товство.  Это  был  юркий,  подвижный  парень  с  ярким  галсту¬
ком,  в  модных  брюках  дудочкой,  остроносых  лакированных
туфлях  «шимми»  и  пиджаке  цвета  «остановись,  прохожий!».
 Увидев  вошедшего  «Плевако»,  дед  и  Митрошка  Маркиз  за¬
ревели  от  восторга  и  начали  расспрашивать  неожиданного  го¬
стя,  как  ему  удалось  «выбраться  из  тюряги».  «Плевако»  откро¬
венно  рассказал  им,  как,  зачем  и  на  какой  срок  он  освобож¬
ден.  Митрошка  Маркиз,  узнав  о  происшествии  с  брегетом
Эррио,  сразу  сказал:
 — 	Знаю,  знаю,  в  курсе  дела!  Я  его  видел.
 — 	Ты  видел  брегет?  —  вскочил  «Плевако».
 — 	Не  брегет,  а  этого  Эррио,  —  ответил  Митрошка  Маркиз.  —
Вычитал  в  газете,  что  приезжает  этот  француз,  и  сразу  поплял
на  вокзал.  Там,  понимаешь,  чистый  шухер  на  бану.  Вся  власть,
милиция,  цветы,  кинооператоры,  лопни  мои  глаза!  Я,  как
всегда,  был  одет  очень  культурно,  и  меня  даже  приняли  за
кинооператора.  Как  только  поезд  подошел,  подбегает  ко  мне
один  из  распорядителей  и  кричит:  «Камеру,  давайте  камеру!»
А  мне,  понимаешь,  послышалось:  «В  камеру,  в  камеру!»  Я,  ко¬
нечно,  сдрейфил  и  хотел  смыться,  но  вовремя  трехнулся,  о  ка¬
кой  камере  идет  речь...  Потом  вышел  из  вагона  этот  самый
Эррио  —  черноватенький,  с  усиками,  похож  на  защитника,  с
улыбочкой.  Одним  словом,  душа-человек.  Ну,  тут  представи¬
143

тель  города  закатил  речугу.  Как  сейчас  помню,  очень  душевно
говорил.  Дескать,  рады  мы  вас  видеть  в  городе  революции,
господин  Эррио,  чувствуйте  себя  как  дома,  не  простуживай¬
тесь;  вы  один  из  первых  иностранцев,  кто  к  нам  в  гости  по¬
жаловал,  но  ничего,  авось  и  другие  за  ум  возьмутся...  А  насчет
харчей  не  волнуйтесь  —  сделаем  для  вас  первый  сорт,  и  во¬
обще  будем  друзьями...  Ну  конечно,  и  Эррио  за  словом  в  кар¬
ман  не  полез,  тоже  деликатно  отвечал.  Мерси,  говорит,  за  теп¬
лые  слова,  век  не  забуду.  Я,  говорит,  Россию  весьма  уважаю,
хоть  вы  теперь  и  большевики,  а  что  вы  своего  Николку  рыже¬
го  на  тот  свет  командировали,  так  за  это,  говорит,  честь  вам  и
слава,  туда  ему,  дураку,  и  дорога...  В  общем,  говорит,  давайте
познакомимся,  может,  и  толк  какой  выйдет...
 — 	Ты  мне  про  брегет  скажи,  —  прервал  Митрошку  Марки¬
за  взволнованный  «Плевако».  —  Где  брегет?
 — 	В  глаза  не  видал,  —  ответил  Митрошка  Маркиз.  —
Не  стану  же  я  на  гостя  бросаться,  да  еще  француза,  когда  я
сам  маркиз...
 — 	Ну  а  потом  про  этот  брегет  не  слыхал?
 — 	Слыхал,  Параничев  вчера  говорил...
 — 	Какой  Параничев?  Из  уголовки?
 — 	Он.  Встретил  меня  на  Сенном  и  спрашивает:  «Ты  про
брегет  знаешь?»  А  я  на  него  сердит.  Он  меня  два  раза  сажал:
один  раз  за  дело  —-  ничего  не  имею  против,  а  второй  раз  —
по  ошибочной  несправедливости.  На  Сенном  какой-то  псих
мясников  ограбил  с  применением  огнестрельного...  Параничев
мне  это  дело  пришил.  Но  правосудие  сказало  свое  веское  сло¬
во  в  нарсуде  четвертого  отделения,  и  меня  оправдали.  Ладно.
Вчера,  как  Параничев  ко  мне  подъехал  с  этим  брегетом,  я  ему
из  вежливости  говорю:  «Здрасьте».  Он  с  таким  подходцем
спрашивает:  «Ну  как  живешь,  Маркиз,  чем  занимаешься?»
А  я  отвечаю:  «Живу  неплохо,  а  занимаюсь  теперь  научной  ра¬
ботой:  выясняю,  живут  ли  люди  на  Луне».  А  он  говорит:
«Ты  про  Луну  брось,  ты  мне  про  брегет  лучше  расскажи».  А  я
ему  так,  понимаешь,  в  сердцах  отвечаю  язвительно:  «Вы,  по
всему  видать,  гражданин  Параничев,  не  в  себе.  Или,  может,  вам
совестно,  что  вы  зазря  мне  мясников  пришили?  Так  не  вол¬
нуйтесь:  пролетарский  суд  исправил  вашу  грубую  опечатку».
 — 	Ну,  неужели  так  и  отломил?  —  спросил  «Плевако».
 — 	Не  сойти  мне  с  этого  места!..  Так  он  даже  поежился,  вро¬
де  как  от  озноба...  А  потом  опять  этак  жалостно  спрашивает,
не  видал  ли  я  этот  брегет.  А  я  и  верно  его  не  видал...
 — 	А  ребята  ваши  ничего  не  знают  об  этом  брегете?  —
спросил  «Плевако».
 144

— 	Те,  кого  я  видел,  говорят,  что  не  знают.  И  слуха  об  этом
брегете  нету,  будь  он  проклят...
 «Плевако»  тяжело  вздохнул.  Дед,  молча  слушавший  этот
разговор,  теперь  вмешался:
 — 	Я  вам  вот  что  скажу,  чижики.  Дело  худое...  Житья  вам
не  будет,  ежели  этот  брегет  не  отыщется,  потому  вопрос  поли¬
тический.  Я  бы  самолично  ухи  оторвал  тому  жлобу,  который
этот  бимбар  увел!  О  чем  он,  сукин  сын,  думал,  когда  к  такой
персоне  в  карман  залез?  Теперь  надо  хоть  весь  город  перевер¬
нуть,  а  бимбар  сыскать.  Одним  оловом,  ребята,  послушайте
старика.  К  Маньке  Блохе  забегите,  к  Филимону  Петровичу,  к
Княгинюшке.  Надо  все  хазы  объездить,  всех  на  ноги  поста¬
вить!  И  так  им  от  меня  и  скажите,  что  дед,  мол,  говорит:
не  будет  нам  житья,  если  не  найдем  этот  бимбар,  не  будет!..
 «Плевако»  и  Митрошка  Маркиз  слушали  деда  очень  внима¬
тельно.  «Плевако»  был  доволен,  что  дед  его  поддерживает,  а
Митрошка  Маркиз  подумал,  что  благодаря  этому  происшествию
он,  как  организатор  розыска  брегета,  сразу  приобретет  автори¬
тет  в  воровской  среде.  Митрошка  Маркиз  в  свое  время  был
исключен  Хирургом  из  артели  и  теперь  работал  в  одиночку.
Это  было  гораздо  труднее,  и  Митрошке  Маркизу  очень  хоте¬
лось  обратно  в  артель,  откуда  его  исключили  за  то,  что  однаж¬
ды  он  был  уличен  Хирургом  в  том,  что  не  сдал  в  котел  свой
улов.  Митрошка  Маркиз  в  пьяном  виде  проболтался  об  этом
в  пивной,  и  Хирургу  стало  все  известно.  Хирург  тогда  объявил
об  этом  на  собрании  артели,  и  был  неслыханный  позор...
 Теперь,  как  думал  Митрошка  Маркиз,  он  может  взять  ре¬
ванш  и  заработать  право  возвращения  в  артель.
 Уже  к  вечеру  благодаря  стараниям  Музыканта  и  Хирурга,
Ваньки  Ключника,  Кольки  Быка,  «Плевако»  и  Митрошки  Мар¬
киза  во  всех  «малинах»  города  знали  о  происшествии  со  злопо¬
лучным  брегетом.  Поднялся  большой  шум.
 С  другой  стороны,  не  терял  времени  и  уголовный  розыск,
работники  которого  сбились  с  ног,  стараясь  напасть  на  след
брегета.
 А  Эдуард  Эррио  продолжал  знакомиться  с  достопримеча¬
тельностями  города.  Неизвестно,  что  он  думал  по  поводу  исчез¬
новения  своего  брегета  и  думал  ли  он  об  этом  вообще,  будучи
поглощен  осмотром  музеев,  дворцов,  великолепных  набереж¬
ных  великого  города  и  в  еще  большей  степени  тем,  что  в  этом
городе  происходит.  Как  умный  человек  и  трезвый  политик,
Эррио  хорошо  понимал,  что  события,  происшедшие  в  этой
стране,  имеют  всемирно-историческое  значение,  и  теперь,
всматриваясь  в  лица  людей,  в  обличье  улиц,  посещая  театры
 К)  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III
145

и  магазины,  музеи  и  заводы,  парки  и  клубы,  Эррио  видел,  что
русским  еще  очень  трудно,  что  не  хватает  товаров,  что  еще  не
ликвидированы  последствия  царского  режима,  войны  и  разру¬
хи,  но  что  при  всем  том  народ  поверил  в  цель,  которую  поста¬
вила  перед  ним  партия,  и  теперь  идет  к  этой  цели  уверенно
и  дружно.
 Да,  эти  русские  ясно  видели  на  еще  далеком  горизонте
свое  будущее  и  смело  шли  к  нему,  несмотря  ни  на  какие  труд¬
ности  и  помехи.  Их  не  смущало  ни  то,  что  они  плохо  одеты,  ни
то,  что  еще  трудно  с  питанием,  ни  то,  что  на  них  злобно  урчит
весь  капиталистический  мир,  ни  то,  что  в  их  собственной
стране  еще  имеются  враги  того  дела,  за  которое  они  борются...
 И  хотя  Эдуард  Эррио  далеко  не  во  всем  разделял  идеи,
сплотившие  миллионы  этих  людей,  он  все  чаще  размышлял  о
том,  что  могучая  сила  этих  идей  уже  сама  по  себе  заслужи¬
вает  уважения  и  что,  во  всяком  случае,  они  стоят  друг  дру¬
га  —  эти  идеи,  увлекшие  такой  народ,  и  этот  народ,  увлекший¬
ся  такими  идеями...
 Эти  размышления  Эдуарда  Эррио  о  судьбах  новой  России,
ее  революции  и  ее  будущем  потом  были  им  выражены  в  книге
«Новая  Россия»,  написанной  после  его  возвращения  на  свою
родину.
 Вот  почему  происшествие  с  брегетом,  вероятнее  всего,  не
так  уж  занимало  Эррио  или  вовсе  не  занимало  его.
 Вот  почему,  будучи  через  два  дня  на  оперном  спектакле  в
театре  и  внезапно  обнаружив  после  прогулки  в  театральном
фойе  свой  брегет  в  заднем  кармане  брюк,  Эррио  совсем  не
удивился  или,  во  всяком  случае,  не  выдал  своего  удивления.
Только  на  мгновение  он  задумался,  потом  веселая  искра  вспых¬
нула  в  его  живых  темных  глазах,  и  лукавая  улыбка  осветила
его  характерное  лицо  —  с  высоким  чистым  лбом,  густыми,
мохнатыми  бровями,  коротким  тупым  носом  и  упрямым  под¬
бородком.
 — 	А  вот,  господа,  и  брегет,  —  сказал  он  сопровождавшим
его  лицам.  —  Представьте,  он  оказался  в  заднем  кармане  мо¬
их  брюк...  Мир  населен  неожиданностями,  господа...  Хотя  я
всегда  полагал,  что  и  неожиданности  закономерны...
 И  все  с  той  же  тонкой  улыбкой  он  посмотрел  на  лица  окру¬
жавших  его  людей.
 Эррио  нажал  головку  брегета,  и  сразу  раздался  мелодичный
звон.
 — 	Отныне,  господа,  всякий  раз,  —  с  улыбкой  добавил  Эр¬
рио,  —  когда  мой  брегет  будет  отзванивать  время,  я  буду
вспоминать  об  известных  и  неизвестных  мне  друзьях,  живу-
146

щих  в  вашем  прекрасном  городе...  И  буду  думать  о  том,  что
подлинная  дружба  способна  творить  чудеса...
 Когда  на  следующее  утро  Васильев  приехал  к  себе  на  ра¬
боту,  то  сразу  увидел  в  коридоре  Музыканта  и  «Плевако»,  не¬
терпеливо  шагающих  из  угла  в  угол.
 Васильев  сразу  пригласил  их  к  себе  в  кабинет,  и  они,  пе¬
ребивая  друг  друга,  с  сияющими  лицами  сообщили  ему,  что
все  в  полном  порядке  и  франко-советская  дружба  более  ни¬
чем  не  омрачена...
 — 	Увел  этот  брегет  один  карманник-одиночка,  —  расска¬
зывал  Музыкант.  —  Поэтому  так  трудно  было  его  найти.
Сколько  нам  мороки  было  —  кошмар!  Хорошо,  что  с  самого
начала  я  провел  совещание  с  «королями»  и  все  за  это  дело
взялись  с  большим  чувством.
 — 	Нет,  ты  про  деда  скажи,  —  прервал  Музыканта  взвол¬
нованный  «Плевако».  —  Ведь  с  деда  все  началось...
 — 	Ах,  к  чему  эти  мелкие  детали?  —  пытался  отмахнуться
Музыкант.  —  Часы  попали  к  деду,  но  разве  в  этом  дело?  Важ¬
но  другое:  к  кому  бы  они  ни  попали,  их  принесли  бы  к  нам...
 — 	Нет,  ты  про  деда  скажи!  —  настаивал  «Плевако».  —
Зря  я,  что  ли,  сразу  к  нему  ринулся...
 — 	Надоел  ты  мне  со  своим  дедом!  Если  бы  не  «короли»,
спрятал  бы  твой  дед  этот  бимбар,  и  дело  с  концом.
 — 	Неправда!  Дед  еще  до  всяких  «королей»  сказал,  что  на¬
до  сыскать  этот  брегет.  Слово  даю!  —  горячился  «Плевако».
 Так,  перебивая  друг  друга,  они  рассказали  Васильеву,  как
все  произошло.  Оказывается,  вскоре  после  ухода  «Плевако»  и
Митрошки  Маркиза  к  деду  явился  карманник  Филька  Гвоздь,
работавший  в  одиночку,  и  предложил  деду  приобрести  брегет,
который  он  украл.  Увидев  золотой  брегет,  дед  с  трудом  сдер¬
жался,  чтобы  не  выдать  Фильке  своего  волнения.  Он  с  самым
равнодушным  видом  начал  расспрашивать,  при  каких  обстоя¬
тельствах  и  у  кого  именно  Филька  стащил  этот  брегет,  на
что  тот  ответил,  что  пофартило  ему  в  Эрмитаже,  где  какой-то
«чернявый  и  по  виду  не  нашенский  человек  заглазелся  на
коллекции,  и  у  такого  не  шарахнуть  было  просто  грех».
 Затем  Филька  начал  демонстрировать  деду  брегет.  Он  от¬
крыл  крышку,  нажал  спусковую  головку,  и  брегет  стал  мело¬
дично  отзванивать  часы  и  даже  минуты.
 — 	Видал,  дед?  —  спросил  Филька.  —  Это  тебе  не  часы,  а
полная  филармония.  Ежели  умеючи  с  ним  обращаться,  так
они  целую  оперу  дают,  и  на  билеты  тратиться  не  надо.
 — 	В  часах  не  музыка  ценится,  дурень,  —  сурово  проворчал
дед.  —  Мало  толку  с  ихнего  звону,  ежели  у  них,  скажем,  ме¬
10*
 147

ханизм  путаный,  вроде  как  твоя  башка.  Тоже  нашел  чему  ра¬
доваться  —  звону!  А  вот  слыхал  ты  звон,  да  не  знаешь,  отку¬
да  он.  Тут  еще  такое  прозвонить  может,  что  костей  не  со¬
берешь.
 — 	Ты  чего  мелешь,  что  тень  наводишь?  —  закричал  Филь¬
ка,  почуяв  неладное.  —  Не  хочешь  брать,  я  в  другое  место
отнесу.  Тут  не  монополия  внешней  торговли.  На  такой  бимбар
хозяин  найдется.
 — 	Верно,  что  найдется,  —  ответил  дед,  нахлобучивая  шап¬
ку.  —  Нашелся  уж  на  него  хозяин,  два  дня  как  нашелся.  По¬
ехали!
 — 	Куда  поехали?  —  дрогнувшим  голосом  спросил  Филька.  —
Ты  что  взбеленился?  Никуда  я  не  поеду.
 — 	Поедешь,  —  хладнокровно  произнес  дед.  —  Как  милень¬
кий  поедешь.  Будешь,  сукин  ты  кот,  знать,  как  Расею  с  Фран¬
цией  ссорить.
 — 	Какую  Францию?  —  окончательно  растерялся  Филь¬
ка.  —  Чего  несешь?
 — 	Ну,  довольно  языком  мотать!  Едем  к  Хирургу,  —  ска¬
зал  как  обрезал  дед.  И  Филька,  словно  загипнотизированный
этим  императивным  тоном,  покорно  последовал  за  ним.
 Хирурга  дед  и  Филька  застали  сидящим  в  пижаме  за  сто¬
лом.  Он  пил  чай  и  важно  читал  газету.  Увидев  деда,  Хирург
понял,  что  случилось  что-то  важное,  потому  что  дед  по  пусто¬
му  делу  не  приехал  бы  к  нему  на  квартиру.  За  спиной  деда
переминался  с  ноги  на  ногу  перепуганный  насмерть  Филька.
 — 	Силантий,  что  стряслось?  —  спросил  Хирург.  —  Беда?
 — 	Скорей  наоборот,  —  улыбнулся  дед.  —  Вот  он,  сердечный,
погляди.
 Вынув  брегет,  он  открыл  крышку  и  нажал  головку.  Брегет
начал  отзванивать  время.  Хирург  вскочил,  как  будто  под  ним
загорелось  сиденье  стула.
 — 	Нашли?!  —  закричал  он.  —  Тот  самый?
 — 	Тот,  —  ответил  дед.  —  А  вот  тебе  и  герой.  Он  и  выкрал.
 И  дед  указал  на  Фильку.
 Хирург  молча  снял  свое  золотое  пенсне,  осторожно  положил
его  на  стол  и  потом,  подойдя  к  Фильке,  дал  ему  затрещину.
Филька  молчал.  Хирург  ударил  его  второй  раз  и  внушитель¬
но  произнес:
 — 	Знай,  на  кого  бросаться,  шкура!  Весь  город  взбаламу¬
тил,  паразит!
 И  только  после  этого,  усадив  за  стол  деда  и  Фильку,  Хи¬
рург  разъяснил  последнему,  кого  он  обокрал.
 Через  час  приехали  Музыкант,  «Плевако»,  Ванька  Ключник
148

и  Мондра  Глова,  за  которыми  послали  нарочных.  Началось
новое  совещание,  и  все  поддержали  предложение  Хирурга  —
поручить  самому  лучшему  карманнику  незаметно  сунуть  бре¬
гет  в  карман  Эррио,  как  будто  кражи  вообще  не  было.
 —  Это  сразу  позор  смоет,  —  сказал  Хирург.  —  Но  сделать
это  надо  тонко,  с  умом.  А  так  как  все  вы  чисто  работать  не
умеете,  придется  мне  стариной  тряхнуть,  тем  более  что  при
моей  солидности  мне  легче  будет  подойти  к  этому  Эррио...
Я  знаю,  где  он  остановился,  поеду  туда...
 И  Хирург  стал  спешно  бриться,  а  потом  надел  свой  луч¬
ший  костюм  и  тщательно  протер  стекла  пенсне,  что  он  всегда
делал  в  особо  значительных  случаях.  К  этому  времени  по¬
явился  и  Музыкант,  которого  тоже  удалось  разыскать.
 Музыкант  с  восторгом  выслушал  новость  и  поддержал  пред¬
ложение  Хирурга.  Они  вдвоем  пошли  в  отель,  где  жил  Эррио.
Им  повезло:  в  тот  вечер  Эррио  направлялся  в  оперный  театр.
Они  последовали  за  ним.
 В  первом  же  антракте  Хирург  незаметно  приблизился  к
Эррио,  когда  тот  гулял  по  фойе,  и  тряхнул  стариной  —  бре¬
гет  оказался  в  кармане  почетного  гостя.
 Все  это  рассказали  Васильеву  Музыкант  и  «Плевако»,  Ва¬
сильев  слушал  их  очень  внимательно  и  думал  о  том,  что  став¬
ка  на  доверие  еще  раз  выдержала  экзамен,  и  о  том,  как  обра¬
дуется  Крастин,  решившийся  на  этот  шаг,  и  что  теперь  Кра-
стину  будет  легче  отстаивать  то,  что  нередко  вызывало  иро¬
ническую  усмешку,  скептические  замечания,  а  иногда  и  пря¬
мые  обвинения  в  наивности  и  «гнилом  либерализме».
 Дело  в  том,  что  в  те  годы  еще  не  было  ни  знаменитых  тру¬
дов  Макаренко,  рассказавшего  миру  о  разительных  результа¬
тах  перевоспитания  бывших  уголовников  в  трудовых  комму¬
нах,  ни  горячих  и  мудрых  статей  Горького,  посвященных  этой
же  теме,  ни  опыта  «перековки»  людей  на  Беломорско-Балтий¬
ском  канале  и  канале  имени  Москвы  —  опыта,  удивившего
весь  мир;  не  были  еще  опубликованы  труды  Феликса  Дзер¬
жинского,  который  в  самые  тяжелые  годы  самой  острой  борь¬
бы  с  внешней  и  внутренней  контрреволюцией  отдавался  всем
сердцем  все  тем  же  проблемам.
 С  другой  стороны,  противники  ставки  на  доверие  не  пони¬
мали  или  делали  вид,  что  не  понимают  того,  что  речь  идет
вовсе  не  об  огульном  доверии  ко  всем  уголовникам  или  об
идеализации  их  характеров,  их  «традиций»,  их  быта.  Сторон¬
ники  ставки  на  доверие  отдавали  себе  отчет  в  том,  что  есть
преступники,  с  которыми  должна  вестись  самая  беспощадная
борьба,  и  что  исправление  таких  преступников  невозможно.
 149

На  этом  своеобразном  фронте  борьбы  с  уголовной  преступ¬
ностью  требовалось  умелое  сочетание  наказания  с  воспита¬
нием,  требовалась  очень  гибкая  и  многообразная  тактика,
исключающая  какой  бы  то  ни  было  одинаковый  и  уже  по  од¬
ному  этому  порочный  подход  к  этой  трудной  и  важной  проб¬
леме.
 Теперь,  слушая  «Плевако»  и  Музыканта,  Васильев,  помимо
прочего,  думал  (и  об  этом  горько  было  думать!),  что  вот  сейчас
они  закончат  свой  рассказ  и  он,  конечно,  поблагодарит  их  за
старание  и  поздравит  с  успехом,  а  потом...  вызовет  тюремную
машину  и  отправит  обоих  в  камеру.
 Как  следователь  Васильев  был  обязан  поступить  именно
так,  а  не  иначе.  Как  человек  он  хотел  бы  поступить  по-друго¬
му,  потому  что  понимал,  каким  сильным,  чистым  ветром  во¬
рвались  события  последних  дней  в  души  этих  двух  людей  и
как  доверие,  оказанное  им,  пробудило  в  них  веру  в  самих  се¬
бя,  ту  самую  веру,  с  которой  человек  способен  и  на  подвиг
и  на  чудо,  ту  самую  веру,  которая  помогает  людям  перестра¬
ивать  землю  и  завоевывать  небо.
 Впрочем,  Васильев  не  сомневался  в  том,  что  даже  возвра¬
щение  в  тюрьму  не  остановит  нравственный  процесс,  начав¬
шийся  в  душе  Музыканта  и  «Плевако»,  и  что  это,  конечно,
учтет  суд  в  своем  приговоре.
 Когда  деловая  часть  разговора  закончилась,  Васильев  под¬
нял  трубку  телефона  и  позвонил  Крастину.  Он  доложил,  что
брегет  возвращен  Эррио,  а  Музыкант  и  «Плевако»  сдержали
слово  и  находятся  у  него  в  кабинете.  Выслушав  это  сообщение,
Крастин  немного  помолчал,  а  потом  тихо  сказал:
 — 	Я  не  сомневался,  что  так  и  будет.  Молодцы!  Ты  что  со¬
бираешься  теперь  делать?
 — 	Хочу  вызвать  «ворона»  и  отправить  обоих  в  «Кресты».
 — 	Гм,  в  «Кресты»...  Ну  да,  ничего  не  поделаешь...  Гм...  Толь¬
ко  «ворона»  не  вызывай,  а  я  пришлю  свою  машину.  И  отвези
их  сам.  Без  конвоя.  Понятно?
 — 	Вполне,  Иван  Андреевич,  —  ответил  Васильев.
 Через  полчаса  в  открытой  комфортабельной  машине  губерн¬
ского  прокурора  ехали  Васильев,  «Плевако»  и  Музыкант.  Они
сидели  рядом  на  заднем  сиденье.
 Веселый,  солнечный  полдень  сверкал  на  улицах  города.  Ва¬
сильев  велел  шоферу  сначала  ехать  на  Острова,  а  потом  в
центр  Ленинграда,  и  ехать  не  торопясь.  За  бортами  машины
проплывали  дворцы,  зеленые  сады,  узорчатые  чугунные  мо¬
сты,  широкие  тротуары,  гранитные  набережные.  Из  парков
доносились  веселые  крики  играющих  детей,  свежий,  пьяный
150

от  солнца  ветер  свистел  навстречу  машине,  уверенно  и  мягко
рокотал  мотор.  На  Островах  машина  развернулась,  и  вот  уже
расстилается  за  ее  бортами  необъятное  Марсово  поле,  слева
раскинулся  Летний  сад,  а  потом  снова  дворцы  и  набережные,
сады  и  опять  дворцы,  широкие  проспекты,  звонки  трамваев
и  лакированные  экипажи  извозчиков,  которых  тогда  еще  бы¬
ло  великое  множество.  А  на  тротуарах  и  перекрестках  шум¬
ные,  веселые  толпы  гуляющих;
 И  был  в  этом  удивительном  маршруте  в  «Кресты»,  через
весь  солнечный,  нарядный,  радостный  город,  особый,  великого
значения  смысл,  пробуждавший  уверенность  в  том,  что  и
«Плевако»  и  Музыкант  еще  смогут  вернуться  на  эти  прямые,
широкие  улицы,  в  эти  зеленые  парки,  в  этот  прекрасный,  не¬
повторимый  город,  смогут  стать  равными  среди  равных...
 Была  уже  поздняя  ночь,  когда  Васильев  закончил  свой
рассказ.  Мы  сидели  на  пустынной  набережной.  Город  давно
уснул.  И  когда  Васильев  замолк,  нас  сразу  окружила  удиви¬
тельная,  предрассветная  тишина,  только  подчеркиваемая
тонкими  свистками  ночных  буксиров,  проплывавших  по  Неве.
 — 	В  рассказанной  вам  истории,  —  сказал  после  долгой  пау¬
зы  Васильев,  —  есть,  однако,  еще  один  штрих.  Он  открывает
оборотную  сторону  медали.  Дело  в  том,  что  в  тот  самый  ве¬
чер,  когда  брегет  снова  очутился  в  кармане  Эррио,  у  одного  из
советских  людей,  его  сопровождавших,  исчез  бумажник.  Как
видите,  Хирург  не  выдержал  и  тряхнул  стариной  дважды...
Ни  «Плевако»,  ни  Музыкант  ни  слова  мне  об  этом  не  сказали.
При  очередной  встрече  я  спросил  обоих:  не  знают  ли  они  о
краже  бумажника?  Музыкант  засмеялся  и  ответил,  что  он  в
курсе  дела  и  что,  по  его  мнению,  Хирург  ничего  особенного  не
совершил,  поскольку  никому  никаких  честных  слов  не  давал.
«Се  ля  ви»  —  такова  жизнь,  как  говорят  французы»,  —  сказал
мне  Музыкант.  «Плевако»,  выслушав  мой  вопрос,  ядовито  про¬
изнес:  «А  вы  что,  хотите  на  одном  брегете  всех  воров  пере¬
воспитать?  Или  вы  полагаете,  что  нам  всем  верить  можно?
Воры  тоже  не  на  один  фасон  скроены».
 Васильев  достал  папиросу,  долго  ее  раскуривал,  а  потом  до¬
бавил:
 — 	Да,  среди  уголовников  есть  люди,  которым  можно  пове¬
рить.  Но  их,  к  сожалению,  меньшинство.  И  уже  после  истории
с  брегетом  я  раза  два  попадал  в  глупейшее  положение,  оказы¬
вая  доверие  тем,  которые  этого  не  стоили.  Они  не  только  об¬
манули  меня  —  это  полбеды,  —  но  еще  и  очень  цинично  по¬
том  смеялись  надо  мною,  хвастаясь,  что  обманули  следователя.
Вот  почему  ставка  на  доверие,  помимо  всего  прочего,  требует
151

очень  точного  психологического  диагноза.  У  нас,  как  и  у  вра¬
чей,  разные  «пациенты».  И  то,  что  полезно  одному,  противо¬
показано  другому.  Об  этом  никто  из  вас  не  вправе  забывать.
 И  в  этот  момент,  словно  соглашаясь  с  Васильевым,  загудел
на  Неве  густым,  внушительным  басом  большой,  ярко  освещен¬
ный  пароход.  И  по  странной  ассоциации  живет  в  моей  памяти
рядом  с  рассказом  Васильева  о  брегете  господина  Эррио  этот
долгий  ночной,  как  бы  предостерегающий  гудок.
 А  через  два  с  лишним  года  я  был  переведен  в  Ленинград
назначен  старшим  следователем  областного  суда,  где  по-преж¬
нему  работал  Саша  Васильев.  Он  очень  изменился  за  эти  годы,
заметно  похудел.  Его  добрые  светлые  глаза  приобрели  болез¬
ненный,  лихорадочный  блеск,  который  "так  характерен  для
последней  стадии  туберкулеза.  Вероятно,  Саша  понимал,  что
обречен  и  доживает  последние  месяцы,  но  йикогда  не  заводил
разговора  на  эту  тему,  работал,  как  и  прежде,  много  и  увле¬
ченно.  Только  иногда,  заходя  к  нему  в  кабинет,  я  заставал
его  задумавшимся,  с  опущенной  головой  и  потухшим  взгля¬
дом.  В  таких  случаях  он  заметно  смущался  и,  чтобы  скрыть
это,  начинал  разговаривать  с  той  наигранной  веселостью  и
оживлением,  за  которыми  нередко  скрывается  безысходное
горе.
 Осенью  1928  года  ему  стало  хуже,  и  он  был  помещен  в  боль¬
ницу,  откуда  уже  не  возвратился.  В  конце  октября  в  след¬
ственную  часть  позвонили  из  больницы  и  сообщили,  что  Ва¬
сильев  умер.
 И  хотя  никто  уже  не  надеялся  на  иной  исход,  но  известие
о  смерти  этого  чистого,  доброго  и  умного  человека  поразило
всех  нас,  его  товарищей  по  работе.  Мы  написали  и  поместили
в  ленинградских  газетах  некролог,  а  через  сутки,  в  сырой  ту¬
манный  день,  Сашу  хоронили.
 Частые  и  резкие  порывы  октябрьского  ветра  приносили  с
Балтики  и  со  свистом  гнали  по  кладбищенским  аллеям  клу¬
бящиеся  облака  тумана,  заодно  поднимая  в  воздух  желтые
осенние  листья.  Низкое,  серое,  как  огромная  застиранная  про¬
стыня,  небо  словно  распялено  было  на  верхушках  деревьев,  а
комья  земли  уже  стучали  по  крышке  гроба,  опущенного  в  мо¬
гилу.  Взвод  красноармейцев  конвойного  полка  дал  три  холо¬
стых  залпа  —  прощальный  салют.
 И  едва  растаяли  над  свежей  могилой  дымки  выстрелов,  как
я  услышал  где-то  в  стороне  сдавленные  мужские  рыдания.'
Я  оглянулся  и  увидел  человека,  который  стоял,  прислонясь  к
стволу  березы,  и  всхлипывал,  закрыв  лицо  руками  и  уронив
на  землю  поношенную  драповую  кепку.
 152

Подумав,  что  это  кто-нибудь  из  близких  родных  покойного,
я  подошел  к  нему,  поднял  с  земли  кепку  и  тронул  его  за  руку.
Он  сразу  пришел  в  себя,  бросил  на  меня  смущенный  взгляд
и  тихо  пролепетал:
 — 	Благодарствуйте...  Давненько  плакать  не  приходилось,  а
вот...  Эх,  какой  был  человек,  если  б  вы  только  знали!
 — 	Как  не  знать,  —  ответил  я.  —  Ведь  это  же  мой  товарищ
по  работе.
 — 	По  работе?  —  как-то  странно  произнес  он.  —  Да  и  я
знал  его  по  работе...  Только  с  другого  конца.
 Я  еще  раз  посмотрел  на  этого  человека,  на  его  круглое,  чуть
одутловатое  лицо  с  коротким  тупым  носом,  мягким  ртом  и
опухшими  от  слез  глазами,  на  буйную  шапку  волос  и  глубо¬
кую  ямочку  на  подбородке  и  сразу  вспомнил  давний  рассказ
Васильева.  Именно  так  он  описал  мне  внешность  «Плевако»  —
домушника  Милохина.
 — 	Простите,  ваша  фамилия  не  Милохин?  —  не  выдержав,
спросил  я.
 Он  покраснел,  немного  замялся,  а  потом,  в  свою  очередь,
спросил:
 — 	А  вы  почему  знаете?  Мне  ведь  с  вами  дела  иметь  не
приходилось.
 — 	Мне  рассказывал  о  вас  покойный,  —  тихо  ответил  я.  —
Он  тепло  о  вас  вспоминал,  Милохин.
 — 	Недавно  из  лагеря  вернулся,  —  медленно,  с  трудом  под¬
бирая  слова,  сказал  он.  —  И  вот  вчера  в  газете  про  своего
крестного  прочел.  Это  покойного  я  считал  крестным,  и  не  один
я  считал.  Век  его  не  забуду!  Думал  его  порадовать,  что  чело¬
веком  стал,  на  работу  устроился,  специальность  имею  сварщи¬
ка,  а  вышло,  что  похвастать-то  и  некому.  И  порадовать  неко¬
го.  Вот  где  свиделись.  Извините.
 И,  махнув  рукой,  Милохин  медленно  пошел  к  кладбищен¬
ским  воротам,  так  и  не  надев  кепку  на  голову.
 Я  долго  глядел  ему  вслед,  думая  о  том,  как  причудливо
иногда  скрещиваются  и  переплетаются  человеческие  пути  и
как  счастлив  был  бы  Саша  Васильев  узнать,  что  еще  один  из
его  «крестников»  в  конце  концов  выбрался  из  омута,  который
чуть  было  его  не  засосал.
 И  еще  я  подумал  о  том,  что,  когда  умирает  настоящий  со¬
ветский  криминалист,  не  следует  удивляться  тому,  что  за  гро¬
бом  покойного,  кроме  родных,  друзей  и  знакомых,  появляются
иногда  и  никому  не  известные  люди,  у  которых  есть  особые
основания  отдать  умершему  свой  последний  долг.

ГЛАВА  ПЕРВАЯ
 Вдоль  границы,  от  заставы  «Ка¬
зачка»  к  Медвежьей  губе,  ехали
трое:  капитан  Дубах,  молодой  боец-
доброволец  Павел  Корж  и  его
отец,  сельский  кузнец  Никита  Ми¬
хайлович.
 Ехали  молча.  Запоздалая  уссу¬
рийская  весна  бежала  от  океана
таежной  тропой,  дышала  на  голые
сучья  дубов  и  кидала  жаворонков
в  повеселевшее  небо.  Вслед  за  ней,
обгоняя  всадников,  летели  птицы
и  пчелы.
 Взбирались  на  сопку  камени¬
стой,  звонкой  тропой.  Ветер  раз¬
дувал  на  ветлах  зеленое  пламя,
орешник  и  жимолость  подставляли
солнцу  прозрачные  листья,  папо¬
ротник  выбрасывал  тугие  острые
стрелы;  только  вязы  не  слушались
уговоров  ручья:  еще  тянуло  из  па¬
дей  ровным  погребным  холодком.
 Ехали  долго,  через  ручьи,
сквозь  шиповник  и  ожину,  мимо
низкорослых  ровных  дубков,  и  вы¬
брались  наконец  на  самый  гребень
сопки.
 Открылась  земля  —  такая  про¬
сторная,  что  кони  сами  перешли
в  рысь.  Маньчжурия  уходила  на
юг,  пустынная,  затянутая  травой
цвета  шинельного  сукна.  Земля
была  беспокойной,  горбатой,  точно
под  ее  пыльной  шкурой  перекаты¬
валась  мертвая  зыбь.
 Никита  Михайлович  толкнул
сына  локтем.  Старик  любил  вспо¬
мнить  при  случае  сумасшедший
мукденский  поход.
 —  Видел,  где  твой  батька  под¬
метки  оставил?  —  спросил  он,  вы¬
езжая  вперед.
 157

— 	Поедем  поищем,  —  сказал  сын,  смеясь.  —  А  ты  разве
в  пехоте  служил?
 — 	Нет,  в  гусарах.
 — 	То-то  привык  за  гриву  держаться.
 — 	Сказал  бы  я  тебе,  Пашка...
 — 	Скажи.
 — 	Коня  конфузить  не  хочется.
 Они  стали  взбираться  дальше;  впереди  —  маленький  крас¬
нощекий  отец,  накрытый,  как  колоколом,  тяжелым  плащом,
за  ним  —  сын,  большеголовый  крепыш,  озадаченный  скрипом
новых  сапог  и  ремней.  А  тропа  все  крутилась  по  гребню,  ны¬
ряла  в  ручьи,  исчезала  в  камнях  и  снова  бросалась  под  ноги
коням  —  звонкая,  усыпанная  блестками  кварца.  Голова  кру¬
жилась  от  ее  озорства.
 Между  тем  трава  исчезла.  Ноги  коней  по  бабку  стали  ухо¬
дить  в  жесткий  пепел.  Дико  чернели  вокруг  всадников  про¬
шлогодние  палы.  Никита  Михайлович  съежился,  помрачнел.
Разговор  оборвался.
 Наконец  лошади  стали.  За  ручьем  лежал  город  —  незнако¬
мый,  глиняный,  с  четырьмя  толстыми  башнями  по  углам.  На¬
чальник  не  взглянул  на  него.  Он  спрыгнул  с  коня  и  снял  ли¬
нялую  фуражку  перед  каменной  глыбой.
 — 	Читайте  сами,  —  сказал  он  Никите  Михайловичу.
 В  глубоких  надписях,  высеченных  на  глыбе  неумелой,  но
сильной  рукой,  светилась  дождевая  вода.
 Он  был  пулеметчиком,  сыном  народа,
 Грозой  для  бандитов,  стеною  для  родины.
 А.  Н.  Корж.  1935  год.  Ноябрь.
 Теперь  был  апрель.  Над  глыбой  летели  пронизанные  солн¬
цем  облака  и  отзимовавшие  на  дубах  упрямые  листья.
 Никита  Михайлович  слез  с  коня,  вынул  записную  книжку
и  переписал  надпись.  Начальник  смотрел  на  него  прищурен¬
ным  глазом.  Другой  глаз  закрывала  черная  повязка.
 — 	Не  знаю,  как  насчет  рифмы,  —  сказал  капитан  осто¬
рожно,  —  а  смысл,  мне  кажется,  правильный.
 Нйкита  Михайлович  нагнулся,  поднял  из  пепла  пулеметную
гильзу  и  долго  вертел  ее,  точно  сомневаясь,  мог  ли  быть  озор¬
ной  большеротый  Андрюшка  «грозой  для  бандитов».  Гильза
еще  не  успела  позеленеть.
 — 	Это  его  позиция?  —  спросил  он  наконец,  не  глядя  на
Дубаха.
 —  Да,  —  ответил  начальник.
 —  Он  умер  сразу?
 —  Нет,  —  ответил  начальник.
 158

Вдруг  Никита  Михайлович  повернулся  и,  ухватив  жесткими
пальцами  красноармейца  за  пояс,  затряс  его  с  неожиданной
яростью.
 — 	Подбери  боталы!  —  закричал  он  стариковским  фальце¬
том.  —  Какой  ты,  к  черту,  солдат!  Нудьга!  Простокваша!
 Он  долго  кричал  на  Павла,  забыв,  что  сам  привез  его  на
Дальний  Восток.  Сын  пошатывался  от  взрывов  яростного  от¬
цовского  горя.  Наконец  он  поймал  отца  за  руки  и  грубовато
заметил:
 — 	Давайте,  папаша,  успокоимся...
 Никита  Михайлович  сунул  гильзу  в  карман  и  сказал  ка¬
питану  более  спокойно:
 — 	Это  он  такой  только  сегодня...  квелый...
 — 	Вижу,  —  ответил  Дубах  и,  отойдя  от  камня,  стал  рас¬
сказывать,  как  в  стычке  с  японцами,  прикрывая  собой  левый
край  сопки,  был  убит  пулеметчик  Корж.
 Это  был  долгий  рассказ,  потому  что,  пока  во  фланг  японцам
ударил  эскадрон  маневренной  группы,  прошло  четыре  часа,
и  Корж  шесть  раз  отбивал  атаку  противника.
 Когда  капитан  кончил  рассказ,  ветер  успел  высушить  ка¬
мень.  Фазаны  выбрались  из  кустов  и  грелись  на  солнце,  не
обращая  внимания  на  людей.  Весна  бежала  по  тропам,  тор¬
моша,  щекоча,  путая  прошлогоднюю  траву.
 — 	В  десяти  шагах  от  пулемета  мы  подобрали  японца,  —
сказал  в  заключение  Дубах.  —  Он  упал  на  собственную  гра¬
нату.  Это  бывает,  когда  слишком  рано  снимают  кольцо.
 — 	Он  был  офицером?  —  спросил  Павел.
 — 	Нет,  рядовой  второго  разряда.
 — 	Самурай  оголтелый,  —  сказал  зло  Никита  Михайлович
и,  путаясь  в  плаще,  стал  садиться  на  лошадь.
 ГЛАВА  ВТОРАЯ
 ...Самураем  он  не  был  и  никогда  не  задумывался  о  таких
высоких  вещах.  В  цейхгаузе  6-го  стрелкового  полка  еще  лежа¬
ли  проолифенный  плащ  новобранца  и  синяя  хантэн  *  с  хо¬
зяйским  клеймом  на  спине.
 Четыре  года  этот  рослый  парень  работал  на  туковарнях
Хоккайдо  и  так  провонял  тухлой  сельдью,  что  в  казарме  его
тотчас  окрестили  «рыбьей  головой».  Это  было  сказано  точно.
Все  мысли  Сато  были  заняты  сельдью,  камбалой  и  кетой.  Вос¬
питанный  в  уважении  перед  деревенскими  писцами,  он  был
почтителен  к  начальству,  старателен  на  занятиях  и  сдержан
*  Хантэн  —  рабочая  куртка.
 159

в  разговорах  с  приятелями...  Он  молчал  даже  в  праздничные
дни,  когда  теплое  сакэ  *  развязывает  солдатские  языки  и  от¬
пускники  наперебой  начинают  врать  о  своих  похождениях
в  кварталах  Джоройи...  Но  стоило  только  завести  речь  о  ценах
на  сельдь  или  о  шпаклевке  кунгасов,  как  Сато  преображался:  его
глаза  становились  веселыми,  голос  громким,  а  движения  силь¬
ных  рук  такими  размашистыми,  точно  перед  ним  были  не  ка¬
зарменные  нары,  а  морской  берег.  Уж  тут-то  он  мог  поспорить
с  кем  угодно,  хоть  с  самим  господином  синдо  **.
 Сато  вырос  на  западном  побережье  Хоккайдо  и  знал  все:
сколько  локтей  в  ставном  неводе,  когда  начинается  нерест  ке¬
ты,  почему  камбала  любит  холодную  воду  и  сколько  дают
скупщики  за  корзину  свежих  креветок...
 За  три  месяца  жизни  в  казарме  Сато  успел  смыть  терпкий
запах  рыбы,  водорослей  и  смоленых  сетей,  но  кличка  прилип¬
ла  к  нему,  как  рыбья  чешуя.  По  вечерам,  после  занятий,
приятели  любили  подсмеиваться  над  старательным  и  наивным
северянином.
 — 	Ано-нэ!  ***  —  объявлял  во  всеуслышание  горнист  Тара¬
да.—  Кто  знает,  почему  возле  Карафуто  ****  стало  видно  мор¬
ское  дно?
 Ответ  был  известен  заранее,  но  тотчас  несколько  шутни¬
ков  с  самым  удивленным  видом  подхватывали  невинный  во¬
прос:
 — 	В  самом  деле...
 — 	Что  случилось  с  морем,  Тарада?
 — 	Я  думаю,  оно  высохло  от  тоски,  —  замечал  с  глубоко¬
мысленным  видом  толстяк  Миура.
 — 	Нет,  —  объявлял  Тарада  торжественно,  —  дно  видно  по¬
тому,  что  Сато  съел  всю  морскую  капусту...
 Жаловаться  в  таких  случаях  было  бесполезно.  Фельдфе¬
бель,  сам  любивший  дразнить  деревенщину,  сидел  поблизости,
багровый  от  смеха,  хотя  и  делал  вид,  что  не  слышит  шуток
Тарада.
 Впрочем,  и  казармы  и  фельдфебель  были  давно  позади.
Восьмые  сутки  «Вуго-Мару»  шел  вдоль  западного  побережья
Хонсю,  собирая  переселенцев  в  свои  обширные  трюмы.  Паро¬
ход  опаздывал.  Он  брал  крестьянские  семьи  в  Отару-  и  Акита,
лесорубов  из  Аомори,  плотников  в  Муроране,  плетельщиков
корзин  из  префектуры  Тояма,  гончаров  из  Фукуи.  Он  грузил
 *  Сакэ  —  водка  из  риса.
 **  Синдо  —  старшина  на  рыбалках.
 ***  Ано-нэ!  —  Послушайте!
 ****  Карафуто  —  южная  часть  Сахалина.
 160

бочки  с  квашеной  редькой  и  агар-агаром  *,  мотыги,  котлы,
брезентовые  чаны  для  засолки,  тысячи  корзин  и  свертков  са¬
мых  фантастических  очертаний.  Чем  дальше  к  югу  полз
«Вуго-Мару»,  тем  глубже  уходили  в  воду  его  ржавые  борта.
В  Амори  еще  видны  были  концы  огромных  винтов,  а  в  Ка¬
надзаве  исчезла  под  водой  даже  марка  парохода.  Капитан  пре¬
кратил  погрузку.
 Последними  поднялись  на  борт  шесть  бравых  молодцов
в  одинаковых  сиреневых  шляпах.  У  них  были  документы  па¬
рикмахеров  и  чемоданы,  слишком  тощие  для  переселенцев.
Разместились  они  вместе  с  коммерсантами  и  учителями  в  каю¬
тах  второго  класса.
 Наконец  пароход  вышел  в  открытое  море,  увозя  с  Хонсю
и  Хоккайдо  ровно  полторы  тысячи  будущих  жителей  Маньч-
жоу  Го  и  охранную  роту  стрелков.
 Стойкий  запах  разворошенных  человеческих  гнезд  поселил¬
ся  в  трюмах.  Люди  разместились  на  деревянных  нарах,  семей¬
ные  завесились  занавесками,  зажгли  свечи.
 В  глубоких  железных  колодцах  голоса  плескались,  как
в  бочках.  Были  здесь  крестьяне  из  южных  районов,  рыбаки,
прачки,  безработные  матросы,  уличные  торговцы,  проститутки,
монахи,  садовники  и  просто  искатели  счастья  и  славы.  Только
детей  почти  не  замечал  Сато  в  трюмах.  Переселенцы  еще  вы¬
жидали,  хотя  официальные  бюллетени  военного  министерства
сообщали,  что  партизанский  отряд  «Братья  Севера»  давно  раз¬
громлен  возле  Цинцзяна.
 Все  это  пестрое  население  орало,  переругивалось,  грохота¬
ло  на  железных  палубах  своими  гета  и  приставало  к  кара¬
ульным  солдатам  с  расспросами.  Больше  всего  возни  было
с  крестьянами.  Точно  вырванные  из  земли  кусты,  захватившие
корнями  комья  земли,  переселенцы  стремились  перенести  на
материк  частицу  Японии.  Они  везли  с  собой  все,  что  могли
захватить:  рисовые  рогожи,  шесты  для  сушки  белья,  холодные
хибати  **,  домашние  божницы,  соломенные  плащи,  садовые
ножницы  и  квадратные  деревянные  ванны,  не  просыхавшие
целое  столетие.  Старики  захватили  с  собой  даже  обрывки  се¬
тей.  Они  покорно  кивали  головами,  когда  господин  старшина
объяснял,  что  никакого  моря  в  Маньчжурии  нет,  и  хитро  под¬
мигивали  друг  другу,  едва  этот  толстяк  поворачивался  к  ним
спиной.  Не  могло  быть  в  мире  такой  земли,  где  бы  не  бле-
 *  Агар-агар  —  растительный  студень,  получаемый  из
морских  водорослей,  применяется  в  бактериологии,  а  также
в  конфетном  и  текстильном  производствах.
 **  Хибати  —  жаровня.
 11  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III
 161

стела  вода.  А  там,  где  вода,  наверное,  найдется  и  сельдь,  и
крабы,  и  камбала.
 Если  бы  была  возможность,  упрямцы  погрузили  бы  с  собой
и  паруса,  и  древние  сампасэны  *,  и  стеклянные  шары  поплав¬
ков,  но  пароход  уже  шел  открытым  морем,  покачиваясь  и  по¬
плевывая  горячей  водой.
 — 	Каммата-нэ!  **  —  сказал  наконец  старшина,  совершенно
отчаявшись.  —  Спорить  с  вами  —  все  равно  что  кричать  осли¬
ному  уху  о  Будде...
 — 	Извините,  мы  тоже  так  думаем,  —  поспешно  ответили
с  нар.
 — 	Всю  эту  рвань  придется  оставить  в  Сейсине.
 — 	Мы  тоже  так  думаем...
 — 	Уф-ф...  —  сказал  господин  старшина,  озадаченный  та¬
ким  покорным  лукавством.
 И  он  ушел  наверх  к  капитану  —  заканчивать  партию
в  маджан,  начатую  еще  по  дороге  в  Цуругу.
 Между  тем  голубая  полоска  берега  все  таяла  и  таяла.  Ре¬
же  стали  попадаться  сети,  отмеченные  красными  буйками.  Ис¬
чезли  парусники  с  квадратными  темными  парусами  и  легкие
исабунэ  ***  рыбаков.  По  левому  борту  «Вуто-Мару»  проплыл
последний  остров  —  горбатый,  с  карликовыми  соснами  на  греб¬
не.  Видимо,  ветер  дул  здесь  в  одну  сторону  —  деревья  стояли,
вытянув  ветви  к  юго-западу,  точно  собираясь  улететь  вслед  за
облаками.  «Вуго-Мару»  —  ржавый  утюг  в  шесть  тысяч  тонн
водоизмещением  —  шел,  покачиваясь,  не  спеша  разглаживая
пологую  волну.  За  кормой  дрались  чайки,  раздирая  выброшен¬
ные  коком  рыбьи  кишки.
 Наконец  Хонсю  стал  таким  далеким,  что  никто  уже  не  мог
сказать,  остров  это  или  просто  клочок  пароходного  дыма.
 — 	Третье  отделение  —  в  носовую  каюту!  —  крикнул  ефрей¬
тор,  рысцой  пробегая  по  палубе.
 Сато  нехотя  отвалился  от  борта.  Чертовски  неприятно  было
покидать  палубу  ради  двухчасового  урока  русского  языка.  Лег¬
че  пройти  с  полной  выкладкой  полсотни  километров,  чем  про¬
изнести  правильно  «корухоз»  или  «пуримет».
 Чтобы  продлить  удовольствие,  Сато  нарочно  пошел  на  бак
кружным  путем,  через  весь  пароход.  Когда  он  вошел  в  узкую
железную  каюту,  третье  отделение  уже  сидело  за  столом,  вы¬
крикивая  готовые  фразы  из  учебника  майора  Итоо.  Это  был
странный  язык,  в  котором  «а»  и  «о»  с  трудом  прорезывались
*Сампасэн  —  вид  джонки.
 **  Каматта-нэ!  —  экая  напасть!
 ***  Исабунэ  —  рыбацкая  лодка.
 162

среди  шипящих  и  свистящих  звуков,  а  «р»  прыгало,  как  го¬
рошина  в  свистке.
 Собеседником  Сато  был  Тарада  —  гнилозубый  насмешливый
моряк  из  Осаки.  Он  знал  немного  английский,  ругался  по-ки¬
тайски  и  утверждал,  что  русский  понятен  только  после  бутыл¬
ки  сакэ.
 Третье  отделение  повторяло  «Разговор  с  пленным  солда¬
том».
 — 	Руки  вверх!  —  кричал  Сато.  —  Стой!  Иди  сюда.  Кто  ты
есть?
 — 	Я  есть  солдат  шестой  стрелковой  дивизии,  —  отвечал  зал¬
пом  Тарада...
 — 	Куда  вы  шел?..  Не  сметь  молчать!  Сколько  есть  пури-
метов  в  вашем  полку?  Высказывай  правду...  Как  зовут  вашего
командира?
 — 	Он  есть  майор  Иванов.  Сколько  есть  пуриметов?  Навер¬
ное,  тридцать  четыре.
 Потом  они  разучивали  разговор  с  почтальоном,  с  девушкой,
с  мальчиком,  стариком  и  прохожим.
 — 	Эй,  девушка!  Поди  сюда,  —  предлагал  Сато.  —  Оставь
бояться...  Японский  солдат  наполнен  добра.
 — 	Я  здесь,  господин  офицер,  —  покорно  отвечал  Тарада,
стараясь  смягчить  свой  застуженный  голос.
 — 	Смотри  на  меня,  отвечай  с  честью.  Где  русский  офи¬
цер  и  солдат?..  Они  прыгнули  сюда  парашютом.
 — 	Простите...  Радуясь  вами,  я  их  не  заметил...
 — 	Однако  это  есть  ложь.  Не  говори  так  обманно.  Этот  ко¬
лодец  еще  не  отравлен  солдатами?  Слава  богу,  мы  не  граби¬
тели.  Мы  тоже  немного  есть  христианцы.
 — 	Покажи  язык,  —  сказал  Тарада,  когда  Сато  захлопнул
учебник.  —  Эти  упражнения  —  чертовски  опасная  штука...  Од¬
ному  солдату  из  третьего  взвода  пришлось  ампутировать
язык...
 — 	Глупости,  —  сказал  Сато  недоверчиво.
 — 	Клянусь!  Бедняга  орал  на  весь  госпиталь.  —  Подвижное
лицо  Тарада  приняло  грустное  выражение.  —  Бедняга  вывих¬
нул  язык  на  четвертом  упражнении,  —  добавил  он  тихо,  —
а  ведь  его  еще  можно  было  спасти.
 Все  еще  сомневаясь,  Сато  осторожно  высунул  язык.
 — 	Еще,  приятель,  еще,  —  посоветовал  Тарада  серьезно.  —
Так  и  есть...  Он  скрутился,  как  штопор...
 И  шутник  с  размаху  ударил  Сато  в  подбородок.
 Раздался  смех.  Жизнь  на  пароходе  была  так  однообразна,
что  даже  приукрашенный  язык  вызвал  общее  оживление.
 11*
 163

Обезумев  от  боли,  Сато  бросился  на  обидчика  с  кулаками.
 — 	На  место!  —  крикнул  грозно  фельдфебель  Огава.  —  Та¬
рада,  вы  опять?
 — 	Я  объяснял  ему  произношение,  —  сказал  смиренно  Та¬
рада.
 — 	Молчать!..  Вы  ведете  себя,  как  в  борделе...
 И  он  вышел  из  каюты,  чтобы  доложить  о  случившемся  гос¬
подину  подпрапорщику.
 Язык  Сато  горел.  Чувствуя  солоноватый  вкус  крови,  сол¬
дат  с  ненавистью  смотрел  на  маленького  развязного  человечка,
которого  он  мог  сшибить  с  ног  одним  ударом  кулака.
 Всем  было  известно,  что  Тарада  хвастун  и  наглец.  Он  дер¬
жал  себя  так,  как  будто  не  к  нему  относилось  замечание  гос¬
подина  ефрейтора.
 — 	Кстати,  о  языке,  —  заметил  Тарада,  едва  захлопнулась
дверь  каюты.  —  Вы  знаете,  как  в  Осаке  ловят  кошек?  Берешь
железный  крючок  номер  четыре  и  самый  тухлый  рыбий  хвост.
Потом  делаешь  насадку  и  ложишься  за  дерево.  «Мяу-мяу»,  —
говоришь  ты  какой-нибудь  рыжей  твари  как  можно  ласковей...
«Мияу-у»,  —  отвечает  она,  давясь  от  жадности.  Тут  ее  и  под¬
секаешь,  как  камбалу,  за  язык  или  за  щеку...  Котята  здесь  не
годятся.  Их  кишки  слишком  слабы  для  струн  самисэна...  Хотя
за  последнее  время...
 Стукнула  дверь.  Вошел  очень  довольный  фельдфебель
Огава.
 — 	Тарада!  Двое  суток  карцера!  —  объявил  он  во  всеуслы¬
шание.
 — 	Слушаю,  —  ответил  Тарада  спокойно.  —  Сейчас?
 — 	Нет,  по  прибытии  на  квартиры.  Остальные  могут  при¬
ступить  к  развлечениям.
 Развлечений  было  два:  домино  и  патефон  с  несколькими
пластинками,  отмеченными  личным  штемпелем  капитана.  Кро¬
ме  того,  можно  было  перечитывать  наклеенное  на  железный
столб  расписание  дежурств  и  разглядывать  плакат  «Дружба
счастливых».  Плакат  был  прекрасен.  Два  веселых  мальчи¬
ка  —  японский  и  маньчжурский  —  ехали  на  ослах  навстречу
восходящему  солнцу.  Вокруг  всадников  расстилалась  трава
цвета  фисташки,  и  мальчики,  обнимая  друг  друга,  улыбались
насколько  возможно  искренне.  Внизу  была  надпись:  «Солнце
озарило  Маньчжурию.  Вскоре  весь  мир  станет  раем».
 Однако  никто  не  любовался  плакатом.  За  десять  дней  пла¬
вания  мальчики  примелькались,  как  физиономии  фельдфе¬
белей.
 Четверо  солдат  завладели  домино.  Остальные,  сидя  на  кой¬
164

ках,  ждали  своей  очереди  и  вполголоса  обсуждали  ближайшие
перспективы  переселенцев.
 —  Г-говорят,  их  расселят  на  самой  границе,  —  сказал  заика
Мияко.
 —  Да...  Им  будут  давать  по  сто  цубо  *  на  душу.
 —  Кто  это  вам  сообщил?  —  заинтересовался  ефрейтор.
 —  Я  слышал  от  господина  ротного  писаря.
 — 	Ничего  не  известно,  —  оборвал  ефрейтор.
 Наступила  пауза.
 — 	Г-говорят,  что  русские  могут  спать  прямо  на  снегу,  —
сказал  невпопад  Мияко.
 —  Ну,  это  враки...
 —  Они  очень  сильны...  Я  сам  видел,  как  русский  грузчик
поднял  два  мешка  бобов.
 — 	Это  потому,  что  они  едят  мясо,  —  пояснил  с  важностью
ефрейтор.  —  Зато  они  неуклюжи.
 — 	«Симбун-майничи»  пишет,  что  у  них  отличные  само¬
леты.
 — 	Глупости!  Наши  истребители  самые  быстроходные...  —
И  господин  фельдфебель  стал  подробно  пересказывать  вторую
главу  из  брошюры  «Что  должен  знать  о  русских  японский
солдат».  По  его  словам,  на  пространстве  от  Байкала  до  Тихого
океана  населения  меньше,  чем  в  Осаке.  Русские  так  богаты
землей,  что  тысячи  хорн  **  считаются  у  них  пустяком.  Они
ленивы,  как  айносы  ***,  и  жадны,  как  англичане.  Железо  и
уголь  валяются  у  них  под  ногами,  но  они  ищут  на  севере
только  золото.
 О  русских  солдатах  фельдфебель  отозвался  весьма  прене¬
брежительно,  как  подобает  настоящему  патриоту.
 — 	Партизаны  опаснее  регулярных  войск,  —  сказал  он  в  за¬
ключение.  —  Партизан  может  попасть  из  ружья  ночью  в  мы¬
шиный  глаз,  если  не  пьян,  конечно.
 Зашипела  пластинка,  и  солдаты  умолкли.  Грустный  жен¬
ский  голос  запел  известную  песню  о  японском  солдате,  убитом
сибирскими  партизанами.  Пела  мать  героя.  Голос  ее  был  мягок
и  глух.  Если  закрыть  глаза,  можно  легко  представить  пустой
дом,  бренчание  самисэна  на  улице  и  мать,  протянувшую  руки
над  хибати.  Тихо  звенят  угли.  Остриженная  траурно-коротко,
она  раскачивается  и  поет:
 *  Цубо  —  около  трети  га  (точнее  —  3305  кв.  м).
 **  Хорн  —  немногим  более  1500  га.
 ***  Айносы  —  небольшая  вымирающая  национальность
на  севере  Японии.
 165

В  дом  вошел  солдат  незнакомый,
Снега  чистого  горсть  передал.
 —  Снег  —  как  горе,  он  может  растаять,  —
Незнакомый  солдат  мне  сказал.
 —  Где  Хакино?  —  его  я  спросила.  —
 Сети  пусты  и  лодка  суха.
 —  Тонет  тот,  кто  плавает  смело,  —
Незнакомый  солдат  мне  сказал.
 Над  головами  слушателей  гудела  от  ударов  воды  железная
палуба.  Светло-зеленые  волны  беспрестанно  заглядывали
в  иллюминаторы.  Временами  распахивалась  дверь,  и  мелкая
водяная  пыль  обдавала  собравшихся.  Впрочем,  солдаты  не
обращали  на  это  внимания.  Это  были  рослые,  выносливые  пар¬
ни  с  Хоккайдо,  которым  предстояло  увидеть  если  не  Сибирь,
то  нечто  на  нее  похожее.  Каждый  из  них  представлял  себя
на  месте  «убитого  Хакино».
 «Был  бы  он  лейтенантом  сегодня»,  —  вспоминала  мать  и
умолкла.
 Тарада,  успевший  заглянуть  в  костяшки  соседей,  с  треском
положил  плашку  на  стол.
 — 	Был  бы  я  ефрейтором  сегодня!  —  сказал  он  с  досадой.
 Раздался  смех.  Всем  было  известно,  что  Тарада  за  драку  на
каботажной  пристани  был  разжалован  в  рядовые  второго  раз¬
ряда.
 Язык  Сато  горел.  Противно  было  смотреть  на  оттопыренные
уши  Тарада  и  слушать  его  дурацкие  шутки.
 — 	Разрешите  выйти  по  надобности?  —  спросил  Сато  еф¬
рейтора.
 — 	Ступайте.  Это  уже  шестой  раз...
 — 	Извините...  Меня  укачало.
 Он  долго  бродил  по  железной  палубе,  побелевшей  от  соли.
За  два  часа  все  изменилось  неузнаваемо.  Туман  закрывал
теперь  мачты,  трубу  и  даже  часть  капитанского  мостика.  Бес¬
престанно  бил  колокол.  Надстройки  на  баке  казались  страшно
далекими,  точно  очертания  идущего  впереди  корабля.  Каза¬
лось,  что  «Byго-Мару»  покачивается  на  якоре,  но  стоило  только
присмотреться  внимательнее,  и  тотчас  десятки  деталей  выда¬
вали  непрерывное  движение  парохода.  Тихо  повизгивали  по
краям  палубы  цепи  рулевого  управления,  вздрагивал  корпус,
вертелось  на  корме  колесо  лага;  а  когда  Сато  заглянул  за  борт,
то  поразился  быстроте  мутной  волны,  бежавшей  вдоль  «Byго-
Мару».
 Все  четыре  люка  были  открыты.  Капитан  экономил  элек¬
тричество:  на  дне  трехэтажных  трюмов  горели  свечи.  Люди
166

успокоились,  привыкли  к  сумраку,  постоянному  дрожанию
железных  нар  и  резкому  запаху  карболки.  Мужчины  играли
в  маджан  и  хаци-дзи-хаци,  женщины  вязали  грубые  шерстя¬
ные  фуфайки.  Сквозь  ровный  гул,  поднимавшийся  из  трюмов,
иногда  прорезывалась  песня,  затянутая  одиноким  певцом.
 Трюм  походил  на  дом  в  разрезе.  Странно  было  видеть  на
крыше  этого  мирного  дома  скорострельную  пушку  Гочкиса.
Закрытая  чехлом,  перехлестнутая  тросами,  она  стояла  на  кор¬
ме  «Вуго-Мару»,  напоминая  переселенцам  о  возможных  опас¬
ностях.
 Возле  пушки  всегда  толпились  любопытные.  Бравый  вид
солдат,  их  металлические  шлемы  и  суровые  лица  вызывали
у  деревенщины  почтительный  восторг.
 Один  из  зевак,  крестьянин  с  сухими  руками,  отмеченными
пятнами  фурункулов,  остановил  Сато.
 — 	Простите,  почтенный,  —  начал  он  робко,  —  ведь  вы  уже
были  на  севере?
 «Почтенный!»  Это  было  сказано  снизу  вверх.  Первый  раз  за
полгода  службы  Сато  почувствовал  себя  настоящим  солдатом.
Уши  его  побагровели  от  удовольствия.  Он  хотел  ответить  на¬
ивному  собеседнику  «нет»,  но  язык  опередил  желание  Сато.
 — 	Да,  —  сказал  он  поспешно,  —  я  был  в  Маньчжоу  Го.
 — 	Говорят,  что  там  нет  ни  деревьев,  ни  рек...
 Подражая  господину  фельдфебелю,  Сато  выпятил  губы:
 — 	Глупости!
 — 	Однако  многие  возвращаются  обратно...
 — 	Глупости!  —  повторил  Сато  твердо.  —  Ничего  не  из¬
вестно.
 И  он,  заметно  важничая,  зашагал  дальше,  не  замечая  своих
распустившихся  обмоток.
 ГЛАВА  ТРЕТЬЯ
 Он  приехал  в  отряд  прямо  со  знаменитой  стройки  №  618  —
маленький,  озабоченный  человек  в  резиновых  тапочках  и
пыльнике,  надетом  на  шевиотовый  пиджак.  Его  глаза  были
красны  от  известковой  пыли  и  бессонницы.  Голубые,  белые,
зеленые,  желтые  брызги  покрывали  кепи  приехавшего,  точно
по  дороге  в  отряд  призывник  попал  под  дождь  из  масляных
красок.
 — 	Ваша  фамилия?
 — 	Корж!
 Это  было  сказано  с  достоинством.  Бригадир  штукатуров  и
маляров  был  заслуженно  знаменит.  За  свои  двадцать  два  года
он  успел  выкрасить  четыре  волжских  моста,  два  теплохода,
167

фасад  Дома  Союзов,  шесть  водных  станций,  решетку  зоосада
и  не  меньше  сотни  крыш.
 Впрочем,  он  нес  свою  славу  легко.  Она  не  обременяла  ни
стремянок,  ни  люлек,  на  которых  работал  знаменитый  маляр.
 Корж  назвал  себя  и  ждал  от  командира  достойного  ответа.
 — 	А-а-а,  —  сказал  пограничник  довольно  спокойно  и  по¬
ставил  карандашом  синюю  птичку,  —  сейчас  вас  проводят.
 И  все.  Корж  даже  немного  обиделся.
 •—  Стройка  шестьсот  восемнадцать.  Слыхали?
 — 	Нет,  —  сказал  командир  с  сожалением.  —  Где  же  слы¬
шать,  если  их  шестьсот  восемнадцать!
 В  тот  же  вечер  Коржу  срезали  чуб  и  выдали  сапоги,  скри¬
певшие,  как  телега.  Он  получил  также  мятую  шинель,  учеб¬
ную  винтовку  с  черным  прикладом  и  старенький  клинок.
 Затем  отделком,  старательный  толстощекий  барабинец,  по¬
казал  Коржу,  как  подшивать  воротничок  и  заправлять  койку.
Он  долго  умащивал  круглый,  как  колбаса,  матрац,  расправлял
одеяло  и  наконец,  отойдя  в  сторону,  наклонил  голову  набок,
любуясь  дивной  заправкой.
 — 	Как  яечко,  —  сказал  он  мечтательно.
 — 	Яичко...
 — 	Вот-вот...  Теперь  глядите,  что  тут  обозначено...  Тут  обо¬
значена  буква  «ны»...  Ны  —  значит  ноги...
 — 	«Эн»,  —  поправил  Корж.
 Отделком  обиделся.  Он  вкладывал  в  обучение  душу  и  не
любил,  когда  его  поправляли  первогодки,  не  умевшие  даже  фу¬
ражку  толком  надеть.
 — 	Давайте  не  будем  вступать  в  пререкания,  —  заметил  он
строго.  —  Ны  —  есть  буква  «ны»...  А  теперь  возьмите  бирку,
напишите  фамилию  и  повесьте  у  изголовья...
 Корж  нехотя  подчинился.  Как  не  походило  все  это  на  бур¬
ную  жизнь  пограничника,  которую  он  так  ясно  себе  пред¬
ставлял!
 Корж  рассчитывал  в  первый  же  день  увидеть  Маньчжурию,
но  отряд  стоял  в  восьмидесяти  километрах  от  границы,  в  селе,
ничем  не  напоминавшем  Дальний  Восток.  Совсем  как  на  Ук¬
раине,  белели  здесь  мазанки,  шатались  по  улицам  гусаки  и
скрипели  над  колодцами  журавли,  только  вместо  соломенных
крыш  всюду  лежал  американский  гофрированный  цинк.
 Кому  в  двадцать  два  года  не  снится  бурка  Чапаева?  Корж
мечтал  о  кавалерийской  атаке,  о  буденновской  рубке,  погоне,
перестрелке  в  горах.  Он  уже  видел  под  собой  золотистого  дон¬
чака,  высокое  лимонное  седло  и  непременно  голубой  чепрак
со  звездой.
 168

Вместо  этого  его  привели  в  класс  и  посадили  за  стол.  Мо¬
лодой  командир  в  галифе,  подшитых  кожей,  и  щегольских
сапогах  нарисовал  на  доске  подобие  бочки  на  четырех  тумбах.
 — 	Что  мы  наблюдаем?  —  спросил  он,  обводя  строгими  гла¬
зами  бойцов.
 — 	Лошадь.
 — 	Нет...  Лошадь  —  понятие  гражданское.  Мы  наблюдаем
как  такового  боевого  коня.  Иначе  —  объект  иппологии.
 Затем  посреди  бочки  появилось  сердце  в  виде  туза,  два  ве¬
ника  —  легкие,  желудок  с  длинной  трубой,  и  командир  начал
подробно  объяснять  украинским  и  сибирским  колхозникам,  для
чего  нужен  боевому  коню  пищевод.
 Корж  не  выдержал:
 — 	А  когда  же  будет  езда?
 — 	Практические  занятия  завтра.
 После  урока  к  Коржу  подошел  отделком.
 — 	Если  что  не  ясно,  требуйте  у  меня  разъяснения,  —  ска¬
зал  он  приветливо.  —  Конь  как  таковой  устроен  просто...  —
Отделенный  командир  уже  стучал  о  доску  мелком.
 ...Но  ночью,  скатываясь  с  гладкого,  как  «яечко»,  матраца,
Корж  видел  себя  главным  объектом  лошадиной  науки.  Голый,
он  стоял  посреди  кабинета  директора  шестьсот  восемнадцатой
стройки,  и  маленький  лысый  Бровман,  тыкая  Коржа  в  живот
счетной  линейкой,  рассудительно  спрашивал:  «Что  мы  на¬
блюдаем?  А  мы  наблюдаем  пищевод  боевого  коня...»
 Как  многие  первогодки,  Корж  проснулся  раньше  побудки.
Он  долго  лежал,  представляя  своего  гнедого  дончака,  звон
шпор  и  высокое  скрипучее  седло,  пока  отчаянный  крик  «поды-
майсь!»  не  стряхнул  кавалериста  с  постели.
 На  манеже  его  ждало  разочарование:  вместо  гнедого  же¬
ребца  Коржу  дали  толстого  белого  мерина,  одинаково  равно¬
душно  возившего  и  почту  со  станции,  и  новичков  из  учебного
батальона.  У  коня  были  лукавые  глаза,  седые  ресницы  и  мох¬
натые  мягкие  губы,  тронутые  зеленью  по  краям.  Стоило  толь¬
ко  вывести  этого  бывалого  коня  на  манеж,  как  он  начинал  бе¬
гать,  точно  заведенный,  ровной  и  страшно  тряской  рысью.
При  этом  голова  его  ритмично  качалась,  а  в  глубине  толстого
брюха  отчетливо  слышалось:  вурм-вурм-вурм...
 Звали  мерина  Кайзером,  и  начальник  маневренной  груп¬
пы  клялся,  что  встречал  коня  еще  под  Перемышлем
в  1915  году.
 Обиднее  всего,  что  Кайзер  был  без  седла.  Вместе  с  другими
первогодками  Корж  должен  был  трястись  на  голой  лошадиной
спине,  как  деревенский  мальчишка,  соскакивать,  бежать  рядом,
169

положив  руку  на  холку,  потом  делать  толчок  двумя  ногами,
снова  вскакивать  на  мерина  —  и  так  без  конца.
 Охотно  ходил  Корж  только  на  полигон.  Здесь  уже  по-на¬
стоящему  чувствовалась  граница.  В  густой  рыжей  траве  пере¬
кликались  фазаны.  Пахло  мертвыми  листьями,  юфтью,  кис¬
ловатым  пороховым  дымком.  На  солнце  было  тепло,  а  в  тени
уже  звенели  под  каблуком  тонкие  ледяные  иглы.
 Тир  находился  в  лощине.  Бесконечными  цепями  расходи¬
лись  отсюда  сопки.  Первый  ряд  был  грязновато-песочного  цве¬
та,  второй  немного  светлей,  третий  отсвечивал  голубизной,  а
уже  дальше  шли  горы  богатейших  черноморских  оттенков,  от
темно-синих  до  пепельных.
 Приятно  было  улечься  на  густую  травяную  кошму,  найти
упор  для  локтей  и,  приподняв  винтовку,  почувствовать  ее  хо¬
лодок  и  бодрящую  тяжесть.  Стреляли,  туго  перехватив  руку
ремнем,  —  приклад  ложился  как  врезанный.  В  прорезь  при¬
цела  виднелся  маленький  аккуратный  солдат  в  круглом  шлеме.
Он  тоже  целился  из  винтовки.
 Первые  дни  солдат  бесстрашно  стоял  во  весь  рост.  Потом  он
припал  на  колено,  потом  лег.  Эта  хитрость  даже  понравилась
Коржу.  Каждый  день  он  мысленно  разговаривал  с  солдатом.
 «Хочешь  в  лоб?»  —  спрашивал  он,  щупая  переносицу.
 Круглый  глаз  противника  заметно  подмигивал.
 «Прячешься?..  Ну,  держи».
 Ветер  шевелил  мишень,  и  солдат  откровенно  смеялся.
 «Мало?  На  еще...»
 Вместе  с  обоймой  кончался  и  разговор.
 —  Корж,  чего  вы  колдуете?  —  спрашивал  командир  взво¬
да.  —  Придержите  дыхание.
 Впрочем,  это  говорилось  только  для  порядка.  У  первогодка
были  крепкие  руки  и  глаза  цейсовской  зоркости.
 Все  чаще  и  чаще  картонный  солдат  возвращался  из  тира
с  простреленным  шлемом  или  дырой  в  подбородке.
 Все  шло  по-старому.  Дни  ложились  плотно,  как  патроны
в  обойму,  только  обойма  эта  не  заряжалась  ни  разу.  Физго-
родок,  манеж,  караульный  устав,  старый  учебный  пулемет
с  пробитым  надульником  (его  теперь  собирали,  закрыв  глаза),
тетради,  классные  доски,  стучание  мелка,  а  по  вечерам  шелест
книжных  страниц,  рокот  домбр  или  перестук  домино  —  все  это
больше  походило  на  образцовую  школу,  чем  на  службу  в  по¬
граничном  отряде.  Даже  казарма,  о  ее  кремовыми  занавеска¬
ми,  бумажными  цветами  на  деревянных  столбах  и  четырьмя
огромными  фикусами  в  ленинском  уголке,  выглядела  не  по-
военному  —  мирно.
 170

Приближалась  зима.  По  утрам,  как  чугунная,  звенела  на
манеже  земля.  Осыпались  последние  желуди.  Над  станицей  Ге¬
оргиевской,  где  стоял  отряд,  висел  синий  кизячный  дым  —  во
всех  печах  гудело  пламя.  А  Коржа  по-прежнему  держали
в  учебном  батальоне.
 «Живем,  как  в  Пензе,  —  писал  отцу  Корж,  —  чистим  сапо¬
ги,  вместо  пороха  нюхаем  ваксу...  Того  гляди  назначат  в  кап¬
теры».
 А  между  тем  на  границе  было  далеко  не  спокойно.
 Длинные  цепи  огней  горели  на  юго-востоке,  где  поднима¬
лись  крутые  вершины  сопок  Мать  и  Железная.  По  ночам  на¬
тужными  голосами  орали  завязшие  в  болотах  грузовики,  и
прожекторы  прощупывали  мосты  и  беспокойную  горбатую
землю.
 На  краю  села  казачки  накрест  заклеили  отекла  бумагой  —
промерзшая  земля  гудела  от  взрывов.  Станичные  девчата  де¬
лились  с  первогодками  калеными  семечками  и  новостями.
 Шел  тридцать  пятый  год.  С  укреплений  восточной  полосы
еще  не  сняли  опалубку,  но  бетон  уже  затвердел.  Упустив  вре¬
мя,  противник  нервничал.  Изо  дня  в  день  с  застав  сообщали
о  выкопанных  пограничных  столбах  и  задержанных  дивер¬
сантах.
 Появились  раненые.  По  двору  лазарета  вторую  неделю  ка¬
тался  в  ручной  коляске  красноармеец  с  пергаментно-светлым
лицом.  Один  глаз  у  него  был  голубой,  веселый,  другой  закры¬
вала  черная  повязка.  Девчата  передавали  красноармейцу  че¬
рез  ограду  целые  веники  подмерзшей  резеды  и  гвоздики.
 Однажды  Корж  не  выдержал:
 — 	Где  это  вас?
 — 	За  Утиной  протокой,  —  сказал  негромко  боец.
 — 	Японцы?
 — 	Нет,  свои...  земляки...  —  ответил  он,  ухмыляясь.
 Ловко  перехватывая  колеса  худыми  руками,  он  ехал  вдоль
ограды  и  вспоминал  пограничные  встречи.
 ...Шел  из  Владивостока  ясноглазый  застенчивый  паренек-
комбайнер.  И  в  расчетной  книжке,  среди  бухгалтерских  от¬
меток,  были  найдены  цифры,  вписанные  симпатическими  чер¬
нилами.
 ...Шла  из  Маньчжурии  полуслепая  китаянка-старуха  с  те¬
ленком.  Было  известно  заранее  —  переправляется  партия  опиу¬
ма.  Но  только  на  третий  день  на  брюхе  теленка  пограничники
обнаружили  два  кило  липкой  отравы,  размазанной  по  шерсти,
точно  грязь.
 ...Шел  охотник  с  берданкой  и  парой  фазанов  у  пояса.
 171

И  в  картонных  патронах  к  берданке  нашлись  чертежи,  свер¬
нутые  пыжами.
 А  в  последний  раз  на  тропе  возле  Утиной  протоки  погра¬
ничный  наряд  встретил  подгулявших  косцов.  Три  казака,  в  ру¬
бахах  нараспашку,  с  узелками  и  «литовками»  на  плечах  шли,
разматывая  тягучую  песню,  завезенную  дедами  с  Дона.
 Их  окликнули.  Они  отозвались  охотно.  Оказалось,  колхоз¬
ники.
 Их  спросили:  «А  какой  бригады?»  Старший  ответил:  «Пер¬
вой  лыськовской».  И  точно:  такая  бригада  слыла  лучшей
в  колхозе.
 Их  еще  раз  спросили:  «Зачем  в  сумерках  бродите  вдоль
границы?»  Тогда  старший  —  сквернослов  с  толстой  шеей  и
выправкой  старого  солдата,  —  подмигнув  товарищам,  ответил,
что  идут  косцы  брать  на  буксир  отстающий  колхоз.
 И,  уже  совсем  было  поверив  косцам,  отделком  порядка  ра¬
ди  потребовал  пропуск:  ведь  шел  же  однажды  бандит  с  кну¬
том  пастуха  и  шашкой  динамита  в  кармане.
 — 	Ну  а  как  же,  —  сказал  весело  старший  косец,  —  есть  и
пропуск.
 Тут,  присев  на  корточки,  он  развернул  пестрый  свой  узе¬
лок  и,  вынув  бутылку-гранату,  с  матерщиной  метнул  ее  в  по¬
граничников.
 В  трех  косцах  опознали  москитную  белую  банду  из  сосед¬
него  маньчжурского  городишка  Цинцзяна...
 Корж  хотел  было  спросить,  что  случилось  дальше  с  косца¬
ми,  но  из  лазарета  вышел  санитар  и,  ворча,  увез  больного
в  палату.
 После  этого  разговора  Корж  помрачнел.  Сытая,  толстая  мор¬
да  Кайзера  казалась  ему  удивительно  глупой,  каша  —  про¬
горклой,  гармонь  —  фальшивой.  Было  ясно  одно:  в  то  время
как  он  метит  в  картонную  рожу,  где-то  возле  Утиных  проток
идет  настоящий  аврал.
 В  тот  же  вечер  он  сел  писать  громовую  статью  в  «Ильичев-
ку»,  но  докончить  ее  не  успел.  Коржа  вызвали  в  штаб,
к  командиру  учебного  батальона.
 — 	Ну  что  ж,  —  сказал  батальонный,  поздоровавшись  с  Кор-
жем,  —  поздравляю  с  назначением  и  все  такое  прочее.  Заста¬
ва  «Казачка».  Выезжайте  завтра.  Кстати,  тут  и  начальник.
 Возле  печки  грелся  командир  в  забрызганных  грязью  ичи¬
гах.  У  него  были  массивные  плечи,  пшеничные  усы  и  при¬
стальные,  слегка  насмешливые  глаза  бывалого  человека.
 Он  шагнул  к  Коржу  и  загремел  плащом.
 — 	Сибиряк?
 172

— 	Наполовину.
 Командир  засмеялся.
 — 	Ну,  добре...  потом  разберемся,  —  сказал  он  сиплым  бас¬
ком.  —  А  пока  —  спать.  Побудка  без  четверти  три.  —  И  он
постучал  по  стеклышку  часов  крепким  обкуренным  ногтем.
 ГЛАВА  ЧЕТВЕРТАЯ
 Автомобили  шли  степью.  Шестнадцать  фиатовских  грузови¬
ков  с  воем  и  скрежетом  взбирались  на  сопки,  затянутые  мерт¬
вой  травой.
 Стоял  март  —  месяц  последних  морозов.  Солнце  освещало
голые  сучья  кустов,  низкие  клены  и  сверкавшую,  как  наж¬
дак,  мерзлую  землю.
 Степь  пугала  переселенцев  простором  и  холодом.  Ржавая
посредине,  сиренево-пыльная  по  краям,  она  третьи  сутки  плы¬
ла  мимо  автомобильных  бортов.
 Пепел  и  ржавчина  —  два  любимых  цвета  маньчжурской
зимы  —  провожали  отряд  от  самой  железной  дороги.
 Замотав  головы  бумажными  платками,  укутавшись  в  одея¬
ла,  переселенцы  дремали,  подскакивая  на  узлах  и  корзинах.
Солдаты  были  лишены  и  этой  возможности.  Они  сидели  в  от¬
крытых  машинах,  выпрямившись,  зажав  винтовки  между  ко¬
лен.  Нестерпимо  ярки  были  иней  и  голубой  лед  ручьев.
От  резкого  ветра  слезились  глаза.  Многие  солдаты  надели  шел¬
ковые  маски,  предохраняющие  нос  и  скулы.  Это  придало  от¬
ряду  зловещий  вид.
 Светло-серый  «фиат»  поручика  Амакасу  скользил  впереди
колонны,  парусиновый  верх  машины  был  демонстративно  от¬
кинут.
 Амакасу  не  поднял  даже  теплого  обезьяньего  воротника.  Он
сидел,  выпрямившись,  положив  руки  на  эфес  сабли,  —  олице¬
творение  спокойствия  и  воинской  выдержки.  Из-под  мехового
козырька  торчали  пепельный  нос  и  выбеленные  морозом  усы.
 Люди  молчали.  Только  три  звука  сопровождали  колонну
в  степи:  монотонное  жужжание  моторов,  треск  мерзлой  травы
и  грохот  солдатских  ботинок.  Продрогшие  стрелки  что  было
силы  стучали  ногами  о  дно  грузовиков.  Когда  стук  становился
особенно  сильным,  Амакасу  останавливал  головные  машины.
Он  высаживал  солдат  и  переселенцев  и  заставлял  их  бежать
по  дороге.
 Это  было  фантастическое  зрелище.  Полтораста  мужчин,
в  платках  и  шляпах,  в  резиновых  плащах,  грубых  фуфайках,
пальто,  рыбацких  куртках,  в  резиновой  обуви  или  обмотанных
173

соломой  гета,  взбегали  на  сопку.  Их  подгоняли  проворные  и
старательные  солдаты  в  шлемах  и  коротких  полушубках.
 Сам  господин  Амакасу,  жилистый,  в  легких  начищенных
сапогах,  бежал  впереди  орущей,  окутанной  паром  колонны,
придерживая  блестящую  саблю  и  маузер.
 Бравый  вид  поручика,  его  равнодушие  к  морозу  вселяли
бодрость  в  притихших  переселенцев.  Слышался  смех,  удары
ладоней  по  спинам,  из  застуженных  глоток  вырывались  остро¬
ты.  Но  все  сразу  умолкало,  едва  автомобили  трогались  в  путь.
 Так  миновали,  не  останавливаясь,  поселки  Шансин  и  Хай-
чун  —  низкие,  глиняные,  с  тощими  псами  на  площадях,  пере¬
правились  по  льду  через  реку  Хаяр  и  повернули  на  запад,  где
переселенцев  ждала  земля,  а  солдат  —  жизнь,  полная  приклю¬
чений  и  подвигов...
 ...Еще  в  Осаке  по  совету  фельдфебеля  Сато  купил  никки  —
маленький,  темно-зеленый,  с  изображением  девушки,  прило¬
жившей  палец  к  губам.  Старательно  и  бестолково  заносил  сюда
Сато  свои  впечатления  о  дороге.  Покамест  они  не  отличались
особым  разнообразием:
 «22  февраля.  Проехали  сто  десять  километров.  Выдавали  си¬
гареты  и  по  одной  сакадзуки  сакэ.  Господин  фельдфебель
осматривал  ноги.  Табак  по-китайски  зовется  хуниен.
 23 	февраля.  Проехали  сто  шестнадцать  километров.  Госпо¬
дин  поручик  приказал  зажечь  гаолян.  Мияко  ложно  утверж¬
дает,  что  видел  ночью  хунхузов.  Получил  порицание...  Огурец
по-китайски  —  хуангуа...  Капуста  —  байцай...  Выдали  тофу,  по
четыре  конфеты...  Холодно.
 24 	февраля.  Проехали  сто  три  километра.  Раздавили  соба¬
ку.  Когда  распухают  пальцы,  следует  опускать  в  горячую  во¬
ду.  Господин  фельдфебель  сказал:  «Трусость  —  врожденное
свойство  маньчжур».  Перец  —  лацзяофэнь.  Дыня  —  сянгуа.
Утром  лопнула  шина...»
 Только  одно  происшествие  случилось  с  отрядом  на  пути
в  Янчжэнь.
 Был  солнечный  ветреный  полдень,  когда  колонна  пересек¬
ла  плато  и  стала  углубляться  в  рощу.  Отряд  сильно  растянул¬
ся.  Головные  матпины  уже  катились  в  роще,  подскакивая  на
корнях,  а  взвод,  замыкавший  движение,  еще  двигался  по  от¬
крытому  месту.
 Неожиданно  степь  задымилась  от  пыли.  Три  огромные  бу¬
рые  воронки  появились  на  горизонте.  Они  долго  раскачива¬
лись,  то  подходя  друг  к  другу,  то  расставаясь,  похожие  на
трех  дозорных,  осматривающих  степь,  и  вдруг,  точно  сговорив¬
шись,  сразу  двинулись  к  северу.
 174

Шофер  прибавил  газ.  Машина  была  уже  на  краю  рощи,  ко¬
гда  туча  режущей  Пыли,  снега,  сухой  травы  обдала  солдат.
Над  головами  переселенцев  заколыхались  деревья.  Заскрипели
стволы.  Роща  наполнилась  резким  свистом  и  шумом.  Туча
листьев  отделилась  от  земли  и  унеслась  вверх,  в  голубые  про¬
светы.  Вместе  с  ней  поднялось  несколько  солдатских  шлемов.
 Невидимые  грабли  С  шумом  прочесывали  лес.  Клены  рас¬
качивались,  точно  выбирая,  в  какую  сторону  свалиться.  Вдруг
одно  из  деревьев  рухнуло,  едва  не  придавив  автомобиль  с  пу¬
леметчиками.  Раздалась  команда:
 — 	Все  из  машины!  Очистить  дорогу!
 Но  смерчи  уже  удалялись,  наполненные  травой,  пылью  и
листьями.  Десять  солдат  с  трудом  оттащили  в  сторону  упав¬
шее  дерево.
 Пыль  улеглась,  и  в  лесу  стало  заметно  светлее.  Вершины
кленов  еще  раскачивались,  но  внизу  было  совсем  тихо.  Охва¬
ченные  тревогой,  переселенцы  продолжали  придерживать  рас¬
трепанные  ветром  циновки.
 Солдаты,  суеверные,  как  все  крестьяне,  зашептались,  прово¬
жая  глазами  воронки.  Сато  вытащил  карманный  компас  и  по¬
стучал  по  стеклышку.  Синяя  стрелка  вздрогнула  и  замерла.
Смерчи  шли  на  северо-восток.
 — 	К  черту  в  ворота,  —  сказал  негромко  Тарада.
 — 	Это  бывает  только  в  год  засухи.
 — 	Плохое  начало!
 — 	Да...  И  притом  сегодня,  кажется,  пятница,  —  заметил
встревоженно  Сато.
 — 	Замолчать!  —  крикнул  ефрейтор,  которому  тоже  было
не  по  себе.
 Они  снова  выбрались  в  степь.  Столбов  смерча  уже  не  было
видно.  Отъехали  километров  пять,  и  вдруг  из  облаков  с  огром¬
ной  высоты  стали  падать  холодные  кленовые  листья,  унесен¬
ные  смерчем.
 Чтобы  рассеять  тягостное  впечатление,  господин  поручик
распорядился  выдать  по  две  рюмки  сакэ.
 Отряд  медленно  двигался  к  северу.  Нелегко  было  добраться
до  пустующего  рая,  о  котором  уже  третий  год  кричали  газеты.
Двое  молодых  солдат  умерли  от  бери-бери  еще  по  дороге  в  Сей-
син,  несколько  южан  отморозили  ноги  на  перегоне  Муляо  —
Дунчжун,  а  неразговорчивый  пулеметчик  Цугамо  был  списан
на  острова  после  очередного  просмотра  солдатских  дневников.
 На  вечерней  поверке  господин  фельдфебель  объявил  об  этом
печальном  случае  так:
 175

—  Не  чувствуя  под  собой  почвы  Ямато,  рядовой  второго  раз¬
ряда  Цугамо  проявил  малодушие  и  в  тоске  возвратился  в  ка¬
зармы  шестого  полка.
 Тоска  по  Ямато...  Вот  уж  чего  Сато  никак  не  мог  понять!
Он  долго  посмеивался,  вспоминая  унылую  фигуру  Цугамо...
Стоит  ли  тосковать  по  вяленой  камбале  и  сорному  ячменю,
если  здесь  каждый  день  дают  тофу,  рис,  сахар  и  овощи,  а  по
праздникам  леденцы  и  сакэ?  С  гордостью  Сато  оглядывал  но¬
вый  полушубок,  подбитый  белой  овчиной,  бурки  и  шерстяные
перчатки.  Чего  стоит  один  только  китель  с  прекрасными
красными  погонами!  А  просторный  ранец,  набитый  за¬
пасными  башмаками,  бельем,  патронами  и  галетами,  —  скри¬
пучий,  восхитительно  пахнущий  свежей  кожей  и  лаком...
А  гладкий  алюминиевый  котелок...  А  ящик  с  лекарствами...
Нет,  надо  быть  грязной  свиньей,  чтобы  после  всего  этого  зу¬
боскалить,  подобно  Цугамо.
 Щеки  Сато  лоснились.  Он  был  сыт,  благодарен,  счастлив..
Еще  ни  разу  он  не  открывал  банки  с  гусиным  салом,  не  расти¬
рал  спиртом  побелевших  пальцев.  Толстая  фуфайка,  горячая
кровь  и  ладанка  из  хвоста  ската  отлично  защищали  его  от  мо¬
роза  и  ветра.  С  первого  взгляда  ладанка  не  внушала  доверия,
но  гадальщик  был  так  назойлив,  что  Сато  пришлось  раскоше¬
литься.  За  три  иены  он  получил  шершавый  мешочек  и  несколь¬
ко  ценных  советов.  Он  узнал,  что  должен  остерегаться  пятни¬
цы,  не  спать  с  раскосыми  женщинами  и  ждать  несчастья  на
сорок  третьем  году  жизни.
 Сато  шел  двадцать  второй.  Подпрыгивая  на  высокой  авто¬
мобильной  скамье,  он  спокойно  рассматривал  степь.  Земля  по¬
ражала  Сато  безлюдьем.  Он  привык  к  побережью  Хоккайдо,
где  на  каждом  шагу  видишь  мокрые  сети  и  слышишь  «конни-
ци-ва».  Здесь  только  арбы,  скрипевшие  в  стороне  от  дороги,
напоминали  о  жизни.  Фанзы  маньчжур  были  пусты,  пергамент
на  окнах  разорван,  печи  холодны.  На  глиняных  полах  валя¬
лись  груды  тряпья  и  бумаги.'  Встречались  и  трупы  —  темные,
занесенные  пылью,  застывшие  в  удивительных  позах.  Возле
потухших  кузниц  валялись  колеса.  Мехи  и  железо  были  уне¬
сены  в  горы,  где  ковались  самодельные  сабли  и  пики.
 Несколько  раз  ночь  заставала  колонну  в  мертвых  посел¬
ках.  Это  были  короткие  остановки,  без  приключений  и  занима¬
тельных  встреч.  Одна  ночевка  была  похожа  на  другую,  как
потертые  циновки,  на  которых  спали  солдаты.  Сначала  сани¬
тарный  врач  исследовал  воду  в  колодцах  и  отмечал  желтым
мелком  негодные  фанзы,  затем  отряд  располагался  на  ночлег.
 176

Света  в  фанзах  не  зажигали.  Только  пламя,  вспыхивавшее
в  низких  печах,  освещало  то  стриженые  солдатские  головы,  то
руки,  жадно  ловившие  тепло.
 Странно  было  видеть  издали  темные,  молчаливые  фанзы,  из
труб  которых  вылетали  искры  и  дым.
 Обыскивая  один  из  таких  поселков,  отделение  Сато  обна¬
ружило  в  фанзе  старуху.  Растрепанная,  в  стеганых  солдатских
штанах,  она  сидела  на  корточках  возле  казанка.  Хозяйка  даже
не  обернулась,  когда  в  дверь  вошел  господин  поручик  в  сопро¬
вождении  переводчика  и  солдат.
 — 	Встать!  —  закричал  Сато,  но  старуха  не  шелохнулась,
только  глубже  вобрала  голову  в  плечи.
 В  порыве  усердия  Сато  ударил  чертовку  прикладом  и  по¬
лучил  за  это  замечание  от  господина  поручика.
 — 	Отставить!  —  сказал  Амакасу.  —  Вы  слишком  стара¬
тельны...
 — 	Слушаю,  господин  поручик.
 — 	...Старательны  и  глупы.  Вы  должны  разъяснять  населе¬
нию  их  ошибки  и  внушать  уважение  к  императорской  армии.
Господин  Мито,  переведите  этой  женщине,  что  я  порицаю  по¬
ступок  солдата.
 Но  и  это  великодушное  замечание  не  подействовало  на  ста¬
руху.  Она  продолжала  сидеть  на  корточках,  размешивая  лож¬
кой  какое-то  клейкое  варево.  Переводчик  подумал,  что  хозяй¬
ка  глуховата;  он  наклонился  к  ней  и  крикнул  прямо  в  ухо:
 — 	Господин  поручик  порицает  поступок  солдата!
 Старуха  медленно  повернула  голову  и  уставилась  на  сапоги
господина  поручика,  точно  завороженная  их  блеском.
 — 	Сын,  —  сказала  она  монотонно.
 Господин  Амакасу  не  понял.  Он  присел  на  корточки  напро¬
тив  старухи  и  стал  терпеливо  объяснять,  почему  население
сделало  ошибку,  уйдя  в  горы.  Поручик  умел  говорить  увлека¬
тельно.  Не  повышая  голоса,  не  угрожая  репрессиями,  он  осуж¬
дал  безрассудство  ушедших  и  рассказывал  о  великой  миссии
императорской  армии.  Шесть  солдат  и  фельдфебель  почтитель¬
но  слушали  прекрасную  речь  господина  поручика.
 Желая  дать  низшим  чинам  наглядный  урок  вежливости,
Амакасу  назвал  грязную  старуху  почтенной.
 — 	Терпение  и  благоразумие  —  лучшие  качества  земледель¬
ца.  Пусть  очаг  освещает  вашу  почтенную  старость.
 С  этими  словами  господин  поручик  привстал  и  с  любопыт¬
ством  заглянул  в  котелок.
 — 	Сын,  —  повторила  старуха.
 — 	Ну-ну...  Вы  еще  увидите  лучшие  времена.
 12  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III
 177

Что-то  похожее  на  любопытство  засветилось  на  сморщен¬
ном  лице  китаянки.  Губы  ее  растянулись,  и  не  успел  пере¬
водчик  докончить  фразу,  как  хозяйка  схватила  темными  рука¬
ми  казанок  и  выплеснула  горячее  варево  на  Амакасу.
 ...Ее  не  расстреляли,  хотя  новая  куртка  господина  поручика
была  основательно  испорчена.  Старуху  выдрали  шомполами.
 После  этого  к  ней  вернулась  любезность.  Утром,  когда  гос¬
подин  фельдфебель  умывался,  хозяйка  держала  кувшин.  Она
стояла  согнувшись  и  сухими  глазами  смотрела  на  упрямый
толстый  затылок,  оттопыренные  уши  и  скачущую  струйку  во¬
ды.  Руки  ее  дрожали  от  тяжести  кувшина.
 Умывшись,  фельдфебель  великодушно  сунул  обмылок
в  сухую  старушечью  руку.
 Через  час  ветер  и  моторы  соединили  свои  монотонные  го¬
лоса.  Снова  понеслась  вдоль  бортов  промерзшая  земля.  Взгля¬
ды  скользили  по  ней,  не  задерживаясь  на  пологих  холмах.  Из¬
редка  делая  огромные  прыжки,  перебегали  дорогу  шары  пере¬
кати-поля.  Сато  с  любопытством  провожал  их  глазами.  Дико
выглядела  горбатая  земля  и  скачущие  по  ней  клочья  травы.
 Дальше  к  северу  стали  чаще  встречаться  леса  и  постройки
из  бревен.  В  одном  из  поселков  солдаты  увидели  странные
мелкоглазые  дома  с  высокими  крышами.  Пахло  дымом,  сеном,
скотом.  Стаями  маршировали  злые  жирные  гуси.  Из  многих
калиток  выглядывали  женщины  с  большими  красными  щека¬
ми.  Точно  рыбаки,  они  повязывали  головы  цветными  фу-
росики.
 У  въезда  в  село  трое  мужчин  остановили  головную  машину.
То  были  носатые  рослые  старики  в  бараньих  шубах  и  войлоч¬
ной  обуви.  Самый  старший  —  великан  с  раздвоенной  бородой
и  колючими  светлыми  глазами  —  держал  блюдо,  прикрытое
полотенцем.  От  блюда  шел  пар.
 — 	Кто  это?  —  спросил  Сато,  пораженный  необычайной
внешностью  жителей.
 Сидевший  рядом  с  ним  пулеметчик  Кондо  вздрогнул  и  от¬
крыл  глаза.  Равнодушный  и  ленивый,  он  всегда  дремал  в  ма¬
шине,  несмотря  на  запрещение  господина  ефрейтора.
 — 	Кажется,  это  русские,  —  сказал  он.
 — 	Разве  мы  ошиблись  дорогой?
 — 	Не  знаю.
 Многие  вскочили,  чтобы  лучше  разглядеть,  что  происходит
у  головной  машины.
 — 	Сесть!  —  крикнул  ефрейтор.  —  Можно  подумать,  что  вы
ни  разу  не  видели  росскэ.
 — 	Простите,  я  не  уяснил...
 178

—  Потому  что  вы  хлопаете  ушами  на  занятиях.  Это  росскэ,
но  они  враждебны  России.  Коммунисты  расстреляли  их  импе¬
ратора  и  семь  русских  генро.
 «Расстрелять  императора!  —  Сато  осторожно  хихикнул.  Он
не  знал  еще,  что  полагается  делать:  негодовать  или  смеять¬
ся.  —  Сына  Аматерасу?  Человека  с  кровью  богов.  Шутник  этот
Акита!»
 Но  лицо  ефрейтора  было  серьезным,  и  солдат  остолбенело
уставился  на  начальника.  Это  звучало  так  дико,  что  Сато  даже
засопел  от  изумления.  Микадо...  Овальное  матовое  лицо,  гу¬
стые  брови,  лишенные  блеска  глаза,  яркий  рот,  оттененный
усами.  Это  лицо,  загадочное  и  спокойное,  было  с  детства  зна¬
комо  каждому  сыну  Ямато.  Оно  глядело  с  газетных  страниц
и  открыток,  с  детских  кубиков  и  обложек  журналов...
 Сато  попробовал  представить  себе  другого,  русского  импе¬
ратора,  бородатого,  в  sкаске  и  лакированных  сапогах,  с  голу¬
бой  лентой,  усеянной  орденами  коршуна  всех  степеней.  Но  и
русский  император  был  грозный,  живой  —  мертвого  Сато  ни¬
как  представить  не  мог.
 С  чувством  уважения  смотрел  он  на  трех  русских  самура¬
ев,  потерявших  царя.  Изо  рта  старшего  вырывались  клубы  па¬
ра.  Он  точно  давился  свистящими  и  рычащими  звуками.  Пе¬
реводчик  еле  успевал  подхватывать  отдельные  фразы:
 — 	...Свет  с  Востока...  Трудолюбивые  сеятели,  тоскующие  по
отчизне...  Монаршая  милость...
 — 	Чего  они  хотят?  —  поинтересовался  поручик.
 — 	Они  приветствуют  воинов  Ямато  и  просят  принять  пирог
и  шкуру  медведя...
 Подарки  были  положены  на  сиденье  машины,  но  казак  про¬
должал  говорить,  поблескивая  острыми  хитрыми  глазами:
 — 	Русские  сироты...  Сыновняя  радость...  Братство  закона
и  правды...
 Господин  Амакасу  терпеливо  ждал,  когда  оборвется  поток
свистящих  и  рычащих  звуков.  Наконец  он  поднял  руку.  Рус¬
ский  самурай  почтительно  крякнул  и  придержал  дыхание.
 — 	Очиен  хоррошо,  —  сказал  господин  поручик  по-русски.—
Передайте  населению  наше  благодарю  и  ура.
 Ротный  писарь  передал  казакам  подарки:  банку  чаю,  две
зажигалки  и  коробку  трубочного  табаку.
 Колонна  медленно  проехала  мимо  стариков,  козырявших
каждой  машине.
 Когда  высокие  крыши  деревни  скрылись  из  глаз,  господин
Амакасу  приподнялся  и  выбросил  пирог  из  машины.  Горячее
тесто  долго  дымилось  в  ржавой  траве.
 12*
 179

Термометр  показывал  минус  тридцать  градусов.  Чем  дальше
продвигался  отряд  к  северу,  тем  резче  сверкал  иней  и  сильней
становились  морозы.  Многие  надели  очки-консервы.  Темные
стекла  и  наносники  придавали  солдатам  вид  угрюмых  ночных
птиц.
 Стали  чаще  встречаться  повозки  с  огромными  колесами,
обитыми  гвоздями.  На  дорогах  валялось  тряпье.  Наконец  воз¬
ле  самого  Цинцзяна,  в  болотистой  низине,  заросшей  шпажни¬
ком,  отряд  встретил  маньчжур.
 На  берегу  протоки  белели  палатки  саперного  батальона.
Больше  тысячи  крестьян,  мобилизованных  на  дорожные  рабо¬
ты,  насыпали  высокую  дамбу,  по  гребню  которой  шел  паровой
каток.  На  готовом  участке  красными  кирпичами  были  выло¬
жены  иероглифы:  «Мир,  труд,  благоденствие».
 Беспомощный  вид  землекопов,  их  унылые,  темные  лица  и
засаленная  одежда  отлично  подтверждали  слова  господина
фельдфебеля  о  превосходстве  японского  духа.  Эти  люди  не
умели  ни  работать,  ни  ценить  родину,  ни  защищаться.
 Увидев  отряд,  крестьяне  опустили  мотыги.  Землекопы  по¬
спешно  расчистили  узкий  коридор  для  колонны.  Однако  ни
один  из  них  не  ответил  на  приветствие  господина  фельдфе¬
беля.
 — 	Наверно,  они  оглохли,  —  заметил  с  усмешкой  Тарада.
 — 	Кроты!
 — 	Взгляните,  какая  у  этого  зверская  рожа...
 — 	Типичный  хунхуз!
 — 	Вот  падаль!
 Видя  благосклонную  усмешку  господина  фельдфебеля,  рот¬
ные  остряки  открыли  беглый  огонь  по  молчаливой  шеренге
маньчжур.  Каждая  шутка  вызывала  взрыв  хохота.  Так  при¬
ятно  было  прочистить  глотки  после  томительного  молчания
в  степи.
 Даже  увалень  Сато  не  удержался  и  крикнул:
 — 	Здорово,  навозные  черви!
 Возле  протоки  колонна  остановилась.  Раздалась  команда:
 — 	Набрать  воды  в  радиаторы!
 Сато  и  Кондо  первыми  схватили  брезентовые  ведра  и  спу¬
стились  на  лед.
 Протока  промерзла  до  дна.  Ветер  сдул  снег.  Гладкая  голу¬
бая  дорожка  уходила  на  юг.  Солдаты  побежали  по  ней,  сколь¬
зя  и  падая.
 Это  было  занятное  путешествие.  В  пузыристой  светлой  воде
стояли  неподвижные  рыбы.  Сато  топнул  ногой.  Рыбы  не  ше¬
велились:  они  вмерзли  в  лед.  Тогда  Сато  вынул  тесак  и  выру¬
180

бил  кусок  льда  вместе  с  рыбой.  Она  была  плоская,  с  острыми
красными  плавниками  и  золотистым  брюшком.
 Наконец  они  отыскали  глубокое  место,  где  темнела  вода,
и  наполнили  ведра.
 Возле  поселка  работал  взвод  саперов.  Звенела  круглая  пи¬
ла,  связанная  приводом  с  автомобильным  мотором.  У  солдат
были  пепельные  щеки  и  седые  от  мороза  ресницы.
 Сато  поделился  сигаретами  с  одним  из  саперов.  То  был  на¬
стоящий  солдат,  подвижный,  обтертый  в  походах  крепыш  с  на¬
смешливым  багровым  лицом.  Глотка  его  шипела,  как  испор¬
ченный  кран.
 — 	Так  вы  с  Хоккайдо?  —  спросил  сапер,  с  трудом  вытал¬
кивая  слова.  —  Говорят,  в  Саппоро  несчастье...  Ячмень  упал
еще  на  две  иены...
 — 	Не  знаю,  —  сказал  Сато.  —  Здесь  всегда  такой  холод?
 — 	Всегда...  Две  и^ны  на  коку...  Так  вы  ничего  не  слышали
насчет  ячменя?
 — 	Нет...  У  нас  уже  четверо  отморозили  ноги.
 — 	Холодно,  очень  холодно,  —  повторил  сапер,  пританцовы¬
вая.  —  Видите  сваи?  Это  наш  семнадцатый  мост.  Клен  как
железо...  Утром  сменили  два  диска.  Так  вы  куда,  приятель,
в  Цинцзян?
 — 	Ничего  не  известно.
 — 	Ну-ну...  Видно,  вы  первый  год  носите  ранец.  В  пустяках
не  бывает  секретов.
 — 	Говорят,  здесь  высокие  урожаи?  —  заметил  Сато  уклон¬
чиво.
 — 	Дерьмо!  Рай  для  каторжников.
 Пока  они  разговаривали,  вода  в  брезентовом  ведре  успела
подернуться  иглами  льда.  С  берега  неслись  нетерпеливые  гуд¬
ки  автомобилей.
 — 	Берегите  уши,  —  просипел  сапер  на  прощание.
 Но  Сато  не  слышал.  Держа  ведро  и  замерзшую  рыбу,  он
мчался  по  голубому  пузыристому  льду  к  автомашине.
 Они  проехали  еще  с  полсотни  километров,  и  вдруг  автомо¬
били  подняли  дружный  рев.  Впереди  за  болотистым  полем
виднелись  две  башни.  Низкая  глиняная  стена,  укрепленная
контрфорсами,  обегала  городские  постройки.
 Тявкал  небольшой  колокол.  На  улицах  качались  разно¬
цветные  кисти  и  бумажные  шары,  а  из  каждой  трубы,  напо¬
миная  об  огне  и  горячей  еде,  поднимались  колонны  синего
дыма.  То  был  город,  живой  и  теплый.
 181

Из  всех  фургонов  глазели  переселенцы,  закутанные  в  одея¬
ла  и  разноцветные  платки...
 — 	Ано-нэ!  —  крикнул  громко  Огава.  —  Да  здравствует
Цинцзян!
 Ему  нестройно  ответило  несколько  застуженных  глоток.
 Из  городских  ворот  навстречу  колонне  уже  мчались  кава¬
леристы  в  шлемах,  отороченных  мехом.
 ГЛАВА  ПЯТАЯ
 После  бесконечных  поездок,  шума  и  резкого  света  ново¬
строек  «Казачка»  поразила  Коржа  своей  тишиной.  Низкое  зда¬
ние  заставы,  сколоченное  из  дубовых  бревен,  стояло  в  ложби¬
не.  Можно  было  подъехать  к  «Казачке»  вплотную  и  не  заме¬
тить  ни  темной  крыши,  ни  мачт  радиостанции,  ни  забора,  рас¬
крашенного  черно-желтыми  пятнами.
 Здесь  лошади  не  ржали,  собаки  не  лаяли,  сапоги  не  скри¬
пели.  Многие  из  красноармейцев,  отправляясь  в  дозор,  заматы¬
вали  копыта  коней  тряпками,  а  пешие  надевали  ичиги.
 День  и  ночь  на  заставе  не  имели  границ:  люди  жили  здесь
в  нескольких  сутках  сразу.  Просыпаясь,  бойцы  видели  в  окнах
вечернее  солнце  и  засыпали  с  петухами,  чистили  сапоги  ночью
и  умывались  в  полдень.
 ...Только  три  дня  прошло  с  тех  пор,  как  на  утренней  по¬
верке  впервые  выкликнули  фамилию  Коржа,  но  бойцам  и
начальнику  уже  казалось,  что  всю  жизнь  они  видели  это  ве¬
селое  лицо  и  беспокойные,  крапленные  веснушками  руки.
Корж  много  ездил  и,  вероятно,  один  видел  больше,  чем  целый
взвод  красноармейцев-барабинцев.  Стоило  только  вспомнить
какую-нибудь  область,  город  или  новостройку,  как  он  немед¬
ленно  вмешивался  в  разговор.
 Он  знал,  что  в  Новороссийске  из  города  на  «Стандарт»
ездят  на  катерах,  что  в  Бобриках  выстроили  кинотеатр  «почи¬
ще  московских»,  что  Таганрог  стоит  на  горе,  что  в  тифлисских
банях  вода  пахнет  серой.  Он  мог  рассказать,  сколько  суток
идет  пароход  от  Казани  до  Астрахани,  как  выглядит  домна  и
в  какой  цвет  окрашен  Кремлевский  дворец.  На  заставу  Корж
привез  уйму  цепких  словечек,  смешных  рассказов,  песен,  а
главное  —  настоящий  хроматический  баян  с  могучими  мехами,
ремнем  на  зеленой  подкладке  и  таким  количеством  перламут¬
ровых  пуговок,  что  их  хватило  бы  на  сотню  косовороток.
 В  первый  же  вечер  Корж  вынул  баян  из  футляра  и  поста¬
вил  перед  бойцами  на  стол.
 — 	Кто  желает?  —  предложил  он  небрежно.
 Все  замолчали,  поглядывая  то  на  баян,  то  на  незнакомого
182

широкоротого  первогодка.  Инструк  нт  слепил  черным  лаком  и
никелем  застежек.  Боязно  было  прикоснуться  к  его  сверкаю¬
щим  клавишам.
 Осторожно  кашлянул  только  повар  —  маленький  кривоно¬
гий  человек  с  лицом  калмыка.  Он  был  запевалой  всех  песен
и  первым  музыкантом  заставы.
 — 	Разрешите?  —  спросил  повар  почтительно.  —  Я  сейчас.
 Он  сбегал  к  рукомойнику,  вымыл  руки  яичным  мылом  и
только  тогда  принял  на  колени  тяжелый  инструмент.
 — 	Ну  держитесь!  —  сказал  отделком  Гармиз.
 — 	«Ой,  за  гаем,  гаем!»
 — 	Полечку,  Ростя...
 Но  баян  молчал.  Повар  растерялся.  Его  руки,  привыкшие  к
тульской  трехрядке,  вдруг  окостенели  на  перламутровых  кла¬
вишах.  Беззвучно  потрогав  кнопки,  он  снял  ремень  и  с  сожа¬
лением  посмотрел  н^свои  короткие  красные  пальцы.
 — 	Извиняюсь...
 Баян  шумно  вздохнул...
 Заиграл  Корж...  Уже  по  одному  вступительному  аккорду,
зарокотавшему,  как  волна,  стало  ясно,  что  баян  в  хозяйских
руках.
 Знакомая  легкая  мелодия  венгерки  на  цыпочках  прошлась
по  комнате,  пробуя  упругим  носком  половицы.  Корж  не  торо¬
пил  ее.  Он  сидел,  наклонив  голову,  шевеля  бровями,  точно
удивляясь  отчетливым  звукам,  вылетавшим  у  него  из-под
пальцев.  Гармонь  почти  не  дышала,  хотя  на  помощь  одиноко¬
му  альту  уже  выбегали  тенора  и  временами  одобрительно
поддакивал  мягкий  басок.
 Мелодия  медлила.  Она  еще  обегала  второй  круг,  но  по  лицу
Коржа  видно  было,  что  вот-вот  грянет  настоящее.  Брови  му¬
зыканта  взлетели  высоко  и  замерли,  маленькие  крепкие  нозд¬
ри  раздулись.  Движением  плеча  он  поправил  ремень.  И  баян
грянул.  Все,  что  было  в  нем  веселого,  озорного,  звонкого,  сразу
вырвалось  из  мехов  и  осветило  казарму.  Высоко  поднялись
девичьи  голоса,  еще  выше  их  —  скрипки  и  флейты.  Ударили
по  контрабасам  смычки,  вскрикнули  домбры,  проснулись  ко¬
локольчики,  дружно  зарокотали  гитары,  октавы  расстелили  под
ноги  танцующим  свое  густое  гудение,  а  бубен,  глупый  и  весе¬
лый,  побежал  вдоль  круга,  догоняя  мелодию.
 Корж  сидел  неподвижно.  Только  вызолоченные  веснушками
беспокойные  пальцы  легко  и  цепко  трогали  пуговки.
 И  вдруг  кто-то  крикнул:
 — 	Лампа!
 Копотная  струйка  поднималась  к  потолку  и  разлеталась
183

черными  мухами.  Музыка  оборвалась.  Отделком,  ворча,  стал
закрывать  стол  газетными  листами.
 — 	Нотно  сыграно!  —  сказал  повар  почтительно  и  немного
грустно,  потому  что  втайне  завидовал  музыкантам.
 Все  с  уважением  посмотрели  на  крепкого  большеголового
первогодка,  небрежно  перебиравшего  лады.  У  него  было  про¬
стодушное  лицо  деревенского  парня,  но  в  глазах  блестела  хит¬
ринка.
 Проводник  Нугис,  огромный  молчаливый  латыш,  погладил
баян  и  спросил:
 — 	Тысячу  потянет?
 Музыкант  засмеялся.
 — 	А  вот  уж  не  вешал...  Премия...
 И  он  показал  серебряную  дощечку,  врезанную  в  крышку
баяна.
 Стоял  февраль  —  единственный  зимний  месяц,  когда  снег
не  сохраняет  следов.  Ветер  точно  работал  по  сговору  с  нару¬
шителями.  Он  заметал  все:  лыжни,  спички,  окурки,  остатки
костров,  прятал  в  пушистой  снежной  толще  запахи  овчины,
сапог,  табака.
 Участок  был  трудный.  Давно  прошли  времена,  когда  нару¬
шители  рисковали  головой  из-за  дюжины  чулок  или  банки
ханыпи.  Контрабанда  стала  не  самоцелью,  а  маскировкой.
Шел  стреляный  зверь  —  без  документов,  без  адресов,  без  ору¬
жия,  агенты  доихаровской  школы,  умевшие  с  равным  искус¬
ством  лгать  и  молчать  на  допросах.
 Конные  дозоры  беспрестанно  объезжали  распадки,  провод¬
ники  собак,  пулеметчики,  снайперы  неутомимо  прочесывали
дубняк  и  заросли  ожины,  тянувшиеся  вдоль  границы.
 Задержали  старуху,  шедшую  «исповедоваться»  к  попу  на
ту  сторону  границы  —  реки.  Она  несла  длинный  поминальный
список  усопших,  и  между  именами  старушечьих  родственников
Дубах  нашел  вписанные  молоком  фамилии  командиров  укреп¬
ленного  участка.
 Привели  глухонемого  корейца  с  замечательным  фотоаппа¬
ратом,  вделанным  в  ручные  часы.
 Подстрелили  голубя  и  в  записке,  примотанной  к  лапке,
прочли:  «Петр  будет  в  субботу.  Ждем  папирос...»
 Сам  Дубах,  надев  белый  халат,  вышел  навстречу  гостю.
Две  ночи  он  провел  в  секретах  вместе  с  бойцами...
 В  субботу  Петр  не  пришел,  но  в  понедельник,  во  время
сильной  пурги,  в  соседнем  китайском  городишке  Цинцзяне
поднялась  стрельба.  На  рассвете  отделком  Гармиз  задержал
184

возле  знака  №  17  двух  партизан,  бежавших  из  маньчжурской
тюрьмы...  У  обоих  были  обрезаны  уши.
 Больше  всех  задержаний  имел  Нугис,  проводник  знамени¬
той  овчарки  Рекса,  —  молчаливый  отделком  с  плечами  Под¬
дубного  и  крутым  девичьим  румянцем  во  всю  щеку.
 Не  истратив  за  зиму  ни  одного  патрона,  он  доставил  на  за¬
ставу  тридцать  семь  человек.
 Несколько  раз  Корж  сопровождал  арестованных.  Это  был
пестрый  народ:  зеленщики,  макосеи,  перебежчики-солдаты  из
цинцзянского  гарнизона,  родственники  зарубежных  казаков,
бандиты,  объединенные  одним  общим  словом  —  нарушители.
С  тех  пор  как  появились  первые  партии  японских  переселен¬
цев,  стали  чаще  попадаться  маньчжурские  землеробы.  В  поис¬
ках  работы  и  мира  они  переходили  границу  целыми  группами
и,  прежде  чем  достать  документы,  показывали  широкие  и
жесткие  ладони.  Впрочем,  трудно  было  сказать,  кто  друг,  кто
враг.  Всех  без  исключения  нарушителей  распутывали  в  отряде.
 В  наряды  Корж  еще  не  ходил.  Он  уже  привык  по  тревоге
одним  рывком  сбрасывать  одеяло  и  сон,  мог  с  завязанными
глазами  собрать  пулемет  и  неплохо  держался  в  седле,  но  на¬
чальник  не  спешил  с  назначениями...
 Прежде  чем  стать  командиром,  Дубах  долгое  время  водил
поезда.  На  всю  жизнь  он  усвоил  жесткое  правило  машини¬
ста  —  ничего  не  делать  с  рывка.  Он  набирал  скорость  посте¬
пенно,  приучая  первогодков  бить  без  промаха,  угадывать  до¬
рогу  по  звездам,  заучивать  каждый  камень,  куст,  пень  на
земле,  которую  им  предстояло  охранять  в  течение  трех  лет.
 Он  воспитывал  в  молодых  бойцах  зоркость  к  обыденному,
острое  чувство  подозрительности  к  предметам  и  людям,  по¬
павшим  в  запретную  полосу.
 Однажды  Дубах  принес  на  занятия  обыкновенный  окурок,
подобранный  нарядом  в  лесу.
 —  Что  вы  видите?  —  спросил  он  у  Коржа.
 —  Бычок!
 —  Только-то?  Осмотрите  и  доложите.
 Корж  старательно  осмотрел  окурок.  Он  был  сырой,  жел¬
тый,  с  надписью  золотом:  «Бр.  Лопато.  Харбин».
 —  Китайский  бычок,  товарищ  начальник!
 Дубах  улыбнулся.
 —  На  этикетку  не  смотрите...  У  нас  не  школа  ликбеза.
А  видим  мы  вот  что...
 И  Дубах  прочел  десятиминутную  лекцию  об  окурке.  Ока¬
залось,  что  переход  был  совершен  давно  (окурок  успел  пожел¬
теть),  нарушитель  шел  из-за  границы  (на  нашей  стороне  хар¬
185

бинских  папирос  не  курят).  Нарушитель  шел  днем  (ночью  ку¬
рят  только  сумасшедшие).  Нарушитель  был  или  малоопытен,
или  неосторожен  (иначе  бы  спрятал  окурок).  Нарушителю  по¬
мешали  (половина  папиросы  не  докурена).  Нарушитель  поль¬
зуется  мундштуком  с  очень  узким  отверстием  (конец  папиро¬
сы  сильно  скручен).
 —  Замечайте,  —  сказал  Дубах,  пряча  окурок  в  коробку,  *-
все  замечайте.  Как  дятел  кричит...  Когда  японцы  караулы
сменяют...  Где  Пачихезу  можно  вброд  перейти...  Замечайте  и
подозревайте.  Вопросительный  знак  —  великое  дело.
 Как  всякий  начальник,  Дубах  был  одновременно  команди¬
ром  и  педагогом.  Одним  и  тем  же  красным  карандашом  он
отмечал  пулевые  следы  на  мишенях  и  ошибки  первогодков
в  диктанте.
 Чертовски  много  нужно  было  знать  молодому  бойцу.  Как
влияет  ветер  на  полет  пули  и  велик  ли  в  этом  году  урожай
на  Кубани?  Сколько  выстрелов  в  минуту  дает  пулемет  Дег¬
тярева  и  каковы  тактические  особенности  японской  пехоты?
Что  есть  баллистика?  Как  устроен  фильтр  противогаза?  Как
изображают  на  картах  сопки  и  лес?  Сколько  ребер  у  лошади?
Для  чего  служит  печень?  Как  перевязывать  голень?
 Знать  нужно  было  много,  пожалуй,  больше,  чем  знали  иные
комдивы  времен  гражданской  войны.  И  все  же,  по  мнению
Дубаха,  чего-то  в  занятиях  не  хватало.  Чего  именно  —  он
еще  сам  не  знал.  Не  установок,  не  новых  идей...  Скорее  ка¬
кой-то  очень  простой  и  мудрой  формулы,  объединяющей  в  се¬
бе  все,  что  защищали  бойцы  на  этом  участке:  народы  всех
союзных  республик,  их  земли,  моря,  их  хлеб,  железо,  кораб¬
ли,  города.
 И  слово  было  сказано  партией.  Родина.  Сильнее,  короче,
ясней  не  придумаешь.
 Сначала  Дубах  стал  вырезать  все  передовые  на  тему  о  под¬
вигах  патриотов.  Он  решил  вести  «Книгу  героев»  —  подробную
летопись  подвигов,  совершенных  советскими  патриотами  пос¬
ле  эпопеи  челюскинцев,  когда  миллионы  людей  так  ясно  по¬
чувствовали  все  могущество  Родины...
 Он  разыскал  в  городе  огромный  альбом  с  шишкинскими
медведями  на  переплете  и  стал  наклеивать  в  него  газетные
вырезки  и  портреты  героев.
 Это  была  хрестоматия  двадцатистрочных  рассказов  о  му¬
жестве,  находчивости,  скромности  малоизвестных  советских
людей.  Системы  тут  не  было  никакой.  Женщина-врач,  привив¬
шая  себе  ради  опыта  бациллы  чумы,  встречалась  на  одной
странице  с  участниками  путешествия  в  стратосферу.  Девуш¬
186

ки-лыжницы  —  со  студентом,  спасшим  женщину  во  время
пожара;  золотоискатели,  раскопавшие  сказочный  самородок,—
с  чабаном,  отстоявшим  от  волков  отару  овец...  Были  здесь
летчики,  налетавшие  по  миллиону  километров,  лучшие  снай¬
перы  СССР,  профессор,  предложивший  обезболивать  роды,
пионер,  задержавший  бандита,  советские  сталевары,  музыкан¬
ты,  танкисты,  актеры,  пожарные,  академики...
 День  за  днем  книга  рассказывала  бойцам,  кто  такие  Кок-
кинаки,  Демченко,  Бабочкин,  Лысенко,  Ботвинник...  Ее  цити¬
ровали  на  политзанятиях,  читали  вслух  каждый  вечер.
 Дубах  гордился  затеей.  Он  серьезно  уверял  коменданта
участка,  что  с  тех  пор,  как  появилась  «Книга  героев»,  у  всех
стрелков  пули  стали  ложиться  заметно  кучнее,  чем  прежде.
 Приближалась  весна.  Снег  сошел,  но  в  распадках  еще  ле¬
жал  темный,  мартовский  лед.  Сторожевые  псы  скулили.
Из  цинцзянской  степной  полосы  полз  дым  —  горел  подожжен¬
ный  японскими  колонистами  гаолян.
 Дубах  ходил  мрачный,  посапывал  носом,  точно  принюхи¬
ваясь.
 Третий  месяц  на  участке  существовала  «дыра».  Кто-то  осто¬
рожный,  опытный,  знающий  местность,  как  свою  ладонь,  водил
пограничников  за  нос.  Было  использовано  все:  усиленные  на¬
ряды,  конные  дозоры,  секреты,  лесные  облавы  —  и  все  на¬
прасно.  Каждый  переход,  как  прыжок  в  воду,  бесследен.  Про¬
бовали  пускать  собак,  но  даже  Рекс,  распутавший  на  своем
веку  больше  сотни  сложных  клубков,  сконфуженно  чихал,
окунув  нос  в  траву:  перец  и  нюхательный  табак,  рассыпанные
нарушителем,  жгли  собачьи  ноздри.
 Наконец  подвесили  на  тонких  нитках  колокольчики.  Шесть
ночей  подряд  прислушивались  пограничники.  Колокольчики
молчали.  Зато  каждый  день  звонил  телефон,  и  каждый  раз
начальник  отряда  суховато  спрашивал:  «Ну?»  Это  «ну»  стоило
Дубаху  многого.  Он  пожелтел,  ссутулился,  по  суткам  пропадал
в  тайге  и,  вернувшись,  сразу  сваливался  на  тахту.  К  нему  вер¬
нулась  скверная  фронтовая  привычка  —  ложиться  не  разде¬
ваясь.  Шестилетняя  дочка  Дубаха  Илька,  спавшая  рядом,  с
испугом  смотрела  на  оплетенные  жилами  руки  отца.  Они  бы¬
ли  так  неподвижны  и  так  тяжелы,  что  Ильке  казалось  —  отец
совсем  не  проснется.  Но  стоило  только  скрипнуть  сверчку,  как
Дубах,  не  открывая  глаз,  поднимал  тяжелую  руку  и  говорил:
«Я  вас  слушаю».
 Телефон  стоял  возле  самой  подушки  начальника.  Дубах  был
глуховат  и  стыдился  признаться  в  этом  врачу.  В  сырую  по¬
187

году  глухота  совсем  одолевала  начальника;  тогда  он  клал  труб¬
ку  с  собой  в  постель  и  засыпал,  привалившись  к  мембране
щекой.
 Телефонная  линия  шла  тайгой.  Птицы  садились  на  прово¬
локу,  белки  пробовали  на  обмотке  свои  зубы,  грозы  наполняли
линию  треском  и  шорохом.  Мембрана  старательно  нашепты¬
вала  всю  эту  галиматью  на  ухо  начальнику,  в  то  время  как
он  бормотал  и  ворочался,  отмахиваясь  от  шепота,  как  от  мух...
 Илька  любила  подслушивать  в  полевой  телефон  разговоры.
Это  можно  было  делать  только  тайком,  когда  отца  нет  на  за¬
ставе.  Стоит  приложить  трубку  к  уху,  нажать  клавиш  —  и
она  начинала  болтать  всякую  чепуху.  «Минск!  Минск!
Минск!  —  звал  кто-то  глухим  голосом,  точно  из  подвала.  —
Когда  вы  вернете  Гуськова?»  —  «Фр-тьуррю-фр-р-тьуррю»,  —
отвечали  неожиданно  птицы  из  Минска.  Потом  трубка  начи¬
нала  храпеть,  совсем  как  отец,  когда  разоспится.  Илька  по¬
нимала,  что  где-то  заснул  часовой.  Она  знала,  что  спать  на
посту  нельзя,  и,  чтобы  разбудить  красноармейца,  несколько
раз  поворачивала  ручку.  Храп  обрывался...  «Кремль  шестна¬
дцать!  —  говорил  быстрый,  отчетливый  голос.  —  Кого  вызы¬
ваете?  Кремль  шестнадцать».  И  снова  начиналось  старое:  ко¬
мариный  писк,  гудение,  странные  разговоры  Калуги  с  Крем¬
лем  о  комсомольском  собрании,  валенках,  мишенях,  щенках...
«Кремль  шестнадцать!»  —  надрывался  телефон.  «Не  надо
спать!»  —  отвечала  Илька,  подражая  отцу,  и,  довольная,  вы¬
бегала  из  комнаты.
 С  тех  пор  как  Илька  стала  самостоятельно  отворять  двери,
Дубах  окончательно  потерял  влияние  на  дочку.
 Илька  все  время  пропадала  в  казарме.  Особенно  она  лю¬
била  сушилку  и  кухню.  В  сушилке  всегда  замечательно  пахло
табаком,  кожей,  дымом.  На  жердях  рядами  висели  огромные
болотные  сапоги  с  подковами,  сырые  шинели  и  гремучие  пла¬
щи  с  капюшонами  (в  этих  плащах  можно  было  отлично  пря¬
таться  от  отца).  Красноармейцы  сидели  на  низкой  скамье,  ку¬
рили,  вспоминали  какой-то  Барабинск  и  рассказывали  разные
интересные  истории,  в  которых  Илька  почти  ничего  не  пони¬
мала.
 Еще  интереснее  было  на  кухне.  Здесь  чугунная  дверца  бы¬
ла  румяной  от  жара,  на  больших  зеленых  кастрюлях  плясали
крышки,  а  если  Илька  подходила  близко  к  плите,  черный
чугунок  говорил  «пф-ф».
 Повар  тоже  был  совсем  особенный,  не  такой,  как  другие
красноармейцы.  Он  был  немного  выше  Ильки,  маленький,  кри¬
воногий,  с  широким  лицом  и  розовыми  от  огня  белками.  Вместо
188

зеленой  фуражки  и  шинели  он  носил  смешной  белый  колпак
и  фартук,  в  карманах  которого  всегда  лежали  стручки  гороха
и  губная  гармоника.
 Звали  повара  Беликом.  Илька  дружила  с  ним  из-за  гармо¬
ники  и  интересных  рассказов.  Белик  знал  все:  как  разговари¬
вают  собаки  и  дятлы,  до  скольких  лет  живет  щука,  почему
у  телефона  привешена  ручка,  может  ли  пуля  долететь  до  лу¬
ны  и  зачем  у  мухомора  точки  на  шляпке.
 Он  мог  еще  играть  авиамарш,  склеивать  змея,  показывать
фокусы  с  пятачком  и  предсказывать  погоду.
 Он  знал  все.  Когда  Илька  приносила  из  леса  холодные
прозрачные  ягоды  костяники  на  тонких  стеблях,  Белик  гово¬
рил  настойчиво  и  сурово;
 — 	Бросьте...  Это  рыбий  глаз.
 Он  не  мог  точно  объяснить,  как  рыбьи  глаза  попали  в  тай¬
гу,  но  Илька  верила  другу  твердо.
 Однажды  в  апреле,  когда  папоротник  выбросил  из  прогре¬
той  земли  свои  острые  стрелы,  вдруг  снова  стало  холодно.
В  ложбину,  где  стояла  застава,  прорвался  ветер,  ивы  зябко  за¬
шевелили  листьями,  и  отец  приказал  Ильке  надеть  противное
пальто.  Встревоженная,  испуганная,  она  побежала  к  повару.
 — 	Белик,  —  спросила  она  грустно,  —  это  опять  зима,  да?
 — 	Нет,  —  отвечал  повар,  смеясь.  —  Это  у  дуба  лист  про¬
резается.  Сегодня  ночью  будут  почки  трещать.
 Ночью  Илька  выбежала  в  чулках  на  крыльцо.  Дубы  стояли
за  ручьем,  корявые,  черные,  подняв  к  месяцу  голые  руки.
Рядом  блестели  тонкие  прутья  ветел.  Клены  укрывали  от
ночного  холода  сирень  и  орешник.  Всюду  пробивалась  зелень,
даже  пробковое  дерево  выбросило  несколько  острых  листков.
Только  дубы  еще  упрямились,  делали  вид,  что  не  замечают
травы,  щекочущей  их  корни.
 Илька  долго  прислушивалась.  Дубы  молчали.  Они  были  так
упрямы,  что  у  Ильки  застыли  ноги.  Но  все-таки  она  дожда¬
лась  и  услышала  слабый  звук,  похожий  на  стук  капли.  Звук
повторился.  Сдерживая  волнение,  Илька  бросилась  к  ручью.
Она  подбежала  к  самому  толстому  и  упрямому  из  дубов  и
прижалась  ухом  к  шершавой  коре.  Дерево  молчало.  Стучали
рядом,  падая  на  дно  жестянки,  капли  березового  сока  —  то
Белик  собирал  квас.
 Никакого  треска  Илька  не  слышала  и  вернулась  в  постель
раздосадованная,  в  мокрых  чулках.  Она  долго  чихала,  прежде
чем  заснула,  а  утром  снова  побежала  к  дубам.  На  этот  раз
Илька  увидела,  что  повар  был  прав;  маленькие  упрямые  ли¬
сточки  прорезались  из  красноватых  почек.  Илька  едва  не  за¬
189

плакала  от  досады.  Дуб  перехитрил  ее.  Видимо,  почки  трещали
как  раз  тогда,  когда  она  чихала  в  постели.  Впрочем,  Белик
тут  же  успокоил  ее,  сказав,  что  почки  стреляют  раз  в  девяно¬
сто  два  года.
 ГЛАВА  ШЕСТАЯ
 — 	Ну  и  музыка!
 Корж  в  отчаянии  уставился  на  сапоги.  Черт  знает  что  вы¬
делывала  свежая  кожа.  Она  пела,  пищала,  стонала,  скрипела,
оповещая  границу  о  приближении  наряда.  Пять  километров
надсадного  поросячьего  визга.  Ни  смалец,  ни  рыбий  жир  не
могли  смягчить  рассвирепевшую  юфть.
 Скованный  визгом,  Корж  боялся  пошевелиться.  А  нужно
было  спешить.  Низкое  солнце  уже  било  в  глаза.
 —  Шагай  на  носках,  —  посоветовал  Нугис.
 Он  стоял  возле  Коржа,  заботливый,  сероглазый  великан  в
порыжелых  ичигах,  и  придерживал  за  щипец  овчарку.  Рекс
повизгивал,  нервничал.  Запах  юфти  жег  ноздри.
 Раздался  скрип.  Корж  шел  на  цыпочках,  широко  расста¬
вив  руки.  Он  побагровел  от  досады.  Он  ждал  всего:  тревожного
шепота,  взрыва  гранаты,  выстрела  в  спину,  прыжка  японского
разведчика,  только  не  этого  надсадного,  мерного  визга.
 Корж  завидовал  Нугису,  его  обмятой  шинели,  легким  ичи¬
гам,  глуховатому  голосу.  Все  было  выверено,  обтерто  и  при¬
гнано  у  этого  спокойного  человека.  Кобура  его  нагана  была
расстегнута,  хотя  Нугис  почти  никогда  не  стрелял  на  границе.
И  пули  и  слова  он  расходовал  одинаково  редко.
 ...В  молчании  они  перебрались  по  бревну  через  ручей,  пе¬
решли  рисовое  поле  и  вошли  в  падь,  такую  глубокую  и  узкую,
что  раньше  срока  над  их  головами  блеснула  звезда.  Потом
пролезли  под  валежиной,  свернули  в  старое  русло  Пачихезы
и  стали  подниматься  вверх,  прыгая  с  камня  на  камень.
 — 	Запоминай,  —  сказал  Нугис.
 А  запоминать  пришлось  много;  в  глазах  рябило  от  пней,
ручьев,  тропок,  двойняшек  берез  и  камней,  похожих  друг  на
друга,  как  пара  патронов.  Изредка  встречались  окопчики,  за¬
крытые  дерном  и  хворостом,  залитые  весенней  водой.  В  одном
из  них  валялись  кусок  патронного  ящика  и  обрывок  бинта.
 Между  тем  тропа  поднялась  на  гребень...  Точно  широкое
казацкое  седло,  лежала  гора  среди  дубняка.  Две  пади  обегали
мохнатые  бока  сопки  и,  сливаясь  в  узкую  промоину,  уходили
на  юг.
 Прячась  в  зарослях  багульника,  они  спустились  с  гребня,
190

обошли  солонцы,  подернутые,  точно  плесенью,  блеклой  травой,
и  залегли  за  коряжиной  метрах  в  двухстах  от  границы.
 За  промоиной,  среди  кочковатого  поля,  стоял  глиняный  го¬
род.  Таких  Корж  не  видел  ни  разу.  По  грязным  улицам  носи¬
лась  солома,  чадили  жаровни.  Пританцовывая  под  тяжестью
коромысла,  шел  с  корзинами  зеленщик.  Возле  колодца,  раски¬
нув  руки,  лежал  ничком  человек  —  не  поймешь  издали,  мерт¬
вый  или  пьяный.  Изредка  проезжали  неуклюжие  повозки  с
огромными  колесами.  Китаец  в  ватных  штанах  сидел  у  входа
в  харчевню,  и  ветер  трепал  над  его  головой  бумажный
тюльпан.
 Едкий  запах  бобового  масла,  чеснока  и  мочи  плыл  через
ручей,  заставляя  Рекса  чихать.  Непролазной  нищетой,  скукой
старой  маньчжурской  провинции  несло  от  глиняной  крепости.
Не  было  видно  тут  ни  свежего  теса,  ни  штабелей  кирпича,  ни
бетонщиков,  пляшущих  в  ямах.  Корж  смотрел  на  маньчжур¬
ский  город  с  высоты  своих  двадцати  двух  лет.
 — 	Ну  и  курятник!  —  заметил  он  удивленно.
 — 	Это  Цинцзян,  —  сказал  Нугис,  —  город  серьезный...  Два
батальона.
 — 	А  дохлый...
 — 	У  него  жизнь  ночная...  особая.
 Раздался  резкий  стук  горна.  Нугис  поспешно  извлек  часы.
 — 	Тревога!..  Смотри,  засекаю  время...
 Из  глиняной  казармы  выскакивали  и  бежали  к  конюшне
солдаты.  Тонконогие,  похожие  на  мальчишек  конники  прито¬
рачивали  тючки  прессованного  сена,  термосы  и  пулеметные
коробки.  У  всех  солдат  были  широкие  меховые  наушники,  се¬
рые  перчатки  и  суконные  гамаши,  закрывавшие  носки  бо¬
тинок.
 Офицер,  выделявшийся  среди  солдат  только  обезьяньим
воротником  куртки  и  блестящими  голенищами,  взмахнул  ру¬
кой,  —  очевидно,  скомандовал.  Маленький  отряд  на  рысях  вы¬
ехал  за  глиняные  ворота  и  вскоре  исчез  в  желтоватой  мгле,
висевшей  за  сопками.
 —  Ну,  завтра  будет  гонка,  —  сказал  отделком,  —  опять  в  нор¬
му  не  уложились...
 — 	На  тактические  поехали?
 — 	Какая  тут  тактика!  Вчера  переселенца  в  колодце  на¬
шли.
 Прячась  в  кустах,  они  прошли  еще  с  полкилометра  и  лег¬
ли  в  холодную  мокрую  траву.  Небо  позеленело,  замутилось,
утратило  высоту.  Наступили  минуты  многозначительного
молчания,  той  сумрачной  кратковременной  тишины,  которая
191

отделяет  вечер  от  ночи,  как  узкая  полоска  горизонта  землю
от  неба.  Сопки  уже  превратились  в  силуэты,  но  кроны  де¬
ревьев  еще  не  потеряли  глубоких  нежных  оттенков.
 Выпь  первой  нарушила  паузу.  Глухим  подземным  уханьем
приветствовала  она  первую  звезду.  И  сразу  со  всех  низин  ей
ответили  лягушки.  Согретые  болотной  водой,  изнемогающие
от  блаженства,  они  точно  ждали  сигнала.  Восторженный,
неистовый  рев  поднялся  над  рисовым  полем.
 Лунь  пролетел  над  водой,  поворачивая  круглую,  кошачью
голову.  В  его  когтях  бился  суслик...
 Странное  чувство  подавленности  и  тревоги  охватило  Кор¬
жа.  Только  что  все  вокруг  было  так  невозмутимо  и  ясно:  бле¬
стела  вода,  лежал  на  тропе  белый  голыш,  качались  кленовые
листья.  Теперь  даже  соседний  куст  жил  двойной,  загадочной
жизнью.  Все  шуршало,  пряталось,  шептало,  скользило,  пол¬
зло;  ручей  и  тот  бормотал  не  по-русски.  Только  честные
собачьи  глаза,  звезды  да  циферблат  часов  были  бесспорны  в
этом  мире  намеков.
 Корж  вертел  головой,  рискуя  сорвать  позвонки.  Он  ждал.
Он  был  терпелив.  Как  всякий  новичок,  он  делал  уйму  ненуж¬
ных  движений:  перекладывал  винтовку,  лазил  в  подсумки,
ощупывал  гранаты,  ручной  браслет.
 Нугис  лежал  рядом,  огромный,  теплый,  спокойный.  Из  тра¬
вы  торчал  только  конец  шлема.  Казалось,  проводник  даже
посапывает.
 Постепенно  Корж  успокоился.  Среди  тысячи  неясных,  слу¬
чайных  звуков  он  стал  различать  знакомые  шумы.  Где-то
бесконечно  далеко,  за  сопками,  взвыл  буксующий  грузовик.
Голос  его  то  повышался  до  комариного  звона,  то  гудел  воз¬
мущенным  баском...  Все  глуше  и  глуше  звучал  утомленный
мотор.  Он  точно  жаловался  окружающим  сопкам  на  свое  бес¬
силие,  на  холод  и  грязь.  И  вдруг  донесся  короткий  торже¬
ствующий  крик  клаксона.  Шофер  вырвал  машину.  Слышно
было,  как  грузовик,  ворча,  удаляется  от  опасного  места.
 Корж  обернулся  на  звук  мотора:  там,  где  недавно  исчезла
полоска  заката,  снова  горел  свет;  не  багровый  отблеск  палоз
и  не  дымные  прожекторные  столбы  —  просто  небольшой
светлый  венчик,  точно  земля  отдавала  накопленное  за  день
тепло.
 Горело  электричество.  В  глубоких  котлованах  возле
Георгйевки,  в  тайге,  на  полевых  базах,  где  заправлялись  ма¬
шины,  в  новом  городе  Климовске,  в  окрестных  колхозах,
вдоль  железнодорожной  ветки,  уходившей  на  север,  —  всюду
светились  огни.  Они  согревали,  ободряли  бойцов,  лежавших  в
 192

мокрой  траве,  напоминали  о  великой  бессоннице,  охватившей
Дальний  Восток...
 Чувство  огромного  спокойствия  наполнило  Коржа.  Радост¬
но  было  думать,  что  в  каких-нибудь  пятнадцати  километрах
за  его  спиной  по  пыльной  улице  ходят  в  обнимку  девчата,
что  сейчас,  ночью,  ворчат  бетономешалки,  бегают  десятники  со
складными  метрами  в  карманах,  что  люди  спят  в  поездах,
учат  дроби,  аплодируют  актерам,  распрягают  коней,  пляшут,
целуются,  ведут  автомашины.
 И  все  это  охранял  он,  Корж...  Он  еще  раз  нащупал  гранаты.
Их  авторитетная  тяжесть  успокоила  его.  Корж  приподнялся,
чтобы  подползти  ближе  к  Нугису,  но  проводник  неожиданно
поднял  руку.  Рекс  вскочил  на  ноги.  Что-то  странное  делалось
с  псом.  Он  подобрал  хвост,  приложил  уши  и  стал  пятиться,
издавая  чуть  слышный  щенячий  визг.
 Нугис  сжал  ему  пасть.  Собака  дрожала.
 По  гребню  сопки  быстро  шли  двое.  Шли  прямо  на  куст.
Потом  их  оказалось  четверо...  Что  случилось  дальше,  Корж
вспомнил  только  под  утро.
 Кажется,  он  успел  окликнуть  два  раза.  Винтовка  выстре¬
лила  сама  по  себе,  в  упор,  в  черную  овчину  бандита.  Трое
бросились  в  сторону.
 —  Назад!  —  крикнул  Нугис.
 Но  Корж  не  слышал.  Он  стрелял  на  бегу.  Он  знал  только
одно:  трое  живы,  трое  прорвались,  трое  уходят.  Не  задумы¬
ваясь,  не  ожидая  товарища,  он  устремился  за  ними...
 В  два  часа  ночи  Дубах  отстегнул  маузер  и  снял  болотные
сапоги.  Он  был  доволен  —  день  прошел  тихо.  Никто  не  докла¬
дывал  о  следах  нарушителей,  не  просил  пополнить  подсумки,
не  счищал  с  нагана  сизую  гарь.
 Из  отряда  звонили  только  два  раза,  и  то  по  мелочи:
требовали  сдать  стреляные  гильзы  и  спрашивали,  готовы  ли
инвентарные  списки  библиотеки.  Да  комендант  напомнил  под
утро,  чтобы  партийцы  выехали  на  делегатское  собрание  за  два
дня,  потому  что  дорогу  сильно  размыло  дождем.
 На  цыпочках,  чтобы  не  разбудить  дочь,  начальник  прошел
к  полке  и  достал  кусок  холодной  телятины.  Илька  спала  на
тахте,  нахмурив  пушистые  брови,  сердито  сжав  кулач¬
ки.  Что-то  страшное  снилось  девочке.  Она  ворочалась,  невнят¬
но  шептала,  пищала  тонко,  как  суслик...
 Дубах  посмотрел  на  нее  и  вздохнул.  Обидно  было,  что
Илька  растет  дикарем.  Мать  ее  была  казачкой.  Он  привез  ее
из  Ростова  прямо  со  школьной  скамьи  —  веселую  зеленогла-
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III
 193

зую  девчонку  с  пышной  шапкой  медных  волос.  Рот  ее  никог¬
да  не  закрывался.  Дубах  ворчал  —  слишком  шумно  стало  в
казарме.  Потом  привык.  То  была  женщина  не  слишком
умная,  но  с  горячим,  радостным  сердцем.  Она  любила  свой
Ростов,  степь,  тополя  и  побаивалась  тайги.
 Когда  банда  полковника  Хутоярова  напала  на  заставу,  Ре¬
гина  была  на  девятом  месяце.  Ее  погубила  горячность.  Вме¬
сто  того  чтобы  лежать  на  полу,  она  вздумала  таскать  в  окопы
патроны.  Ящики  были  тяжелые:  Илька  родилась  к  концу
перестрелки  на  койке  проводника  Гущина,  исполнявшего
обязанности  санитара.  Смелый  боец,  отчаянный  кавалерист,
он  до  того  растерялся,  что  перерезал  пуповину  грязным
кухонным  ножом...
 Илька  походила  на  мать.  Те  же  медные  волосы,  широкий
мальчишеский  рот  и  озорные  глаза.  Только  характер  не  тот.
У  матери  смех  вспыхивал,  когда  еще  слезы  не  высохли.
Илька  редко  смеялась,  еще  реже  плакала.  Она  выросла  без
сверстников,  без  палочек-выручалочек,  горелок,  разбойников,
пятнашек  —  этих  смешных  и  милых  игр,  без  которых  не
обходится  детство.  Она  ни  разу  не  была  в  городе,  не  видела
парохода,  поезда,  самолета,  рояля,  театра,  зато  совершенно
точно  знала,  как  надеваются  подсумки,  почему  закапчивают
мушки  и  что  такое  конкур-иппик.
 Правда,  начальник  отряда  хотел  собрать  по  заставам  всех
бирюков  вроде  Ильки  и  устроить  нечто  похожее  на  интернат,
но  дальше  списков  дело  не  шло.  Пришлось  выписать  на
заставу  няньку  —  старуху  из  уссурийских  казачек.  Толку  из
этого  вышло  мало.  Степанида  оказалась  старательной,  но
вредной  бабой,  постоянно  огрызавшейся  на  красноармейцев.
 Скрипнула  половица.  Илька  приподнялась  и  долго  смотре¬
ла  на  отца  потемневшими  от  сна  глазами.  Вдруг  она
удивленно  спросила:
 —  А  сказка?
 Спорить  с  ней  было  бесполезно.  Каждый  вечер,  сидя  на
тахте,  Дубах  рассказывал  Ильке  самые  смешные  и  милые
сказки,  на  которые  только  была  способна  его  уставшая  за
день  голова.  Прежде  он  долго  колебался  —  можно  ли  расска¬
зывать  Ильке  всю  эту  симпатичную  галиматью  об  Аленушках
и  Иван-царевичах?  Сомнения  рассеял  начальник  отряда,  тол¬
стый  латыш  Цорн.  Еще  до  того  как  педагоги  амнистировали
ковер-самолет,  он  привез  из  Москвы  и  роздал  ребятам  целый
чемодан  старых  сказок.  Ильке  достался  Андерсен.  Его  шут¬
ливые,  лукавые  сказки  с  удовольствием  прочел  и  начальник.
Он  даже  вписал  в  тетрадку  андерсеновскую  поговорку:  «Что
194

позолочено  —  сотрется,  свиная  кожа  остается».  Это  было  ска¬
зано  здорово.  Начальник  рассчитывал  когда-нибудь  исполь¬
зовать  поговорку  на  политзанятиях.
 Уже  два  вечера  прошли  без  сказок.  Дубах  чувствовал  себя
виноватым.  Он  сел  возле  Ильки  и  начал:
 —  У  лукоморья  дуб  зеленый...
 —  Ой,  какая  неправда!  —  сказала  строго  Илька.  —  Не
хочу  про  дуб,  хочу  про  овчарку.
 —  Жила-была  одна  немецкая  овчарка,  и  жил-был  бес¬
смертный  Кощей...
 Он  пересказывал  Ильке  Андерсена,  бесцеремонно  вплетая
в  приключения  Оле-Лукойе  Кощея  Бессмертного,  застав¬
ляя  оловянного  солдатика  встречаться  с  Бармалеем  и  Бабой
Ягой.  Золотой  ларец  отыскивали  у  него  овчарки,  а  серого  вол¬
ка  приканчивал  Иванушка-дурачок  из  берданки.
 Илька  забралась  с  ногами  на  тахту.  По  ее  требованию
отец  прикрутил  лампу.  В  комнате  стало  совсем  темно,  толь¬
ко  на  стене  засветилась  зеркальная  сталь  клинков.
 От  отца  пахнет  табаком,  кожаными  ремнями,  одеколоном.
Подбородок  у  отца  удивительный:  если  провести  рукой
вниз  —  очень  гладкий,  если  вверх  —  как  напильник.  Дубах
сильный  —  может  раздавить  в  кулаке  грецкий  орех,  поднять
бревно,  согнуть  пятачок.
 —  Вот  и  все,  —  сказал  отец,  щелкая  портсигаром.  —
Аленушка  уехала  в  Москву  к  тетке,  Кощей  засох,  а  ковер-са¬
молет  испортился...
 — 	Его  моль  съела?
 — 	Почему  моль?  Хотя  да...  Верно,  съела...
 Где-то  далеко  в  тайге  сломался  сучок.  Другой,  третий...
Дубах  поморщился.  Плохо,  когда  по  ночам  без  мороза  и
ветра  трещат  сучки.
 — 	А  волк  где?
 — 	Волк?..  Он  тоже  пропал.
 ...Еще  два  сучка...  Дубах  машинально  надел  сапоги...  Целая
обойма.  Возле  солонцов  чья-то  винтовка  била  почти  без  пауз.
Так  мог  стрелять  либо  новичок,  либо  боец,  которому  уже  не¬
когда  целиться.
 — 	Его  овчарки  загрызли?  —  спросила  Илька  сонно.  —
Наверно,  Рекс?  Да?  —  И,  не  дождавшись  ответа,  заснула,
схватившись  обеими  руками  за  отцовскую  портупею.
 Дубах  осторожно  высвободился.  Распахнул  дверь.
 Перед  забором  визжали  на  ржавой  проволоке  кольца.
Четыре  сторожевых  пса  скулили,  рвались  с  привязей  в  тем¬
ноту.
 13*
 193

Через  двор  к  командирскому  флигелю  рысцой  спешил
дневальный.
 Он  бежал.  Давно  в  темноте  улизнула  тропа.  Чертовы  сучья,
мертвые  и  живые,  дышавшие  прелью,  хвоей,  свежим  листом,
лезли  в  лицо,  хватали  за  рукава,  рвали  шинель.  Забором
вздымались  вокруг  корни  валежин.  С  разбегу  кидались  под
ноги  ручьи.  Ожина  железными  петлями  ловила  ноги.  С  жир¬
ным,  плотоядным  урчанием  присасывалась  к  подошвам
разбухшая  земля.  Все  было  свежо,  холодно,  мокро  в  апрель¬
ской  тайге.
 Он  бежал.  Не  хватало  дыхания.  Грудная  клетка,  сердце,  ре¬
мень,  гимнастерка  стали  вдруг  тесными.  Качалась  земля.  Мед¬
ленно  кружились  над  головой  стволы  и  черные  кроны  и  звезд¬
ный,  уже  склонившийся  к  горизонту  ковш.
 Птицы  вырывались  из  кустов  и,  шумя  крыльями,  исчезали
в  темноте.  Корж  лез  в  гору  на  четвереньках.  Мускулы  ныли,
кричали  о  пощаде.  Корж  полз.  По  опыту  тренировок  он  знал,
что  скоро  перейдет  на  второе  дыхание.
 Ветер  перебросил  через  сопку  дальний  гудок  паровоза.  Про¬
гремел  мост.  Курьерский  шел  на  восток.  Корж  выполз  на  гре¬
бень  и  на  спине  съехал  в  распадок.  Где-то  совсем  вблизи  со¬
рвался  под  беглецом  камень.
 —  Врешь!  —  крикнул  Корж,  и  сразу  стало  тихо.
 Он  снова  побежал,  охваченный  могучим  желанием  настичь,
схватить  за  плечи,  опрокинуть,  вмять  в  траву  и  тогда  уже,
поставив  колено  на  горло  врагу,  отдышаться.  Бессвязные,
яростные  слова  вырывались  против  воли  у  Коржа.  Он  так  яс¬
но  представлял  брошенное  в  траву,  извивающееся  тело  дивер¬
санта,  что  на  бегу  повторял  обрывки  фраз  из  будущего  разго¬
вора  с  японцем.  В  какой-то  картине  Корж  видел  уже  такого
самурая.  Он  прыгал  вокруг  бородача  партизана.  У  него  был
странный  клинок,  короткий,  изогнутый,  —  не  оружие  бойца,  а
какое-то  ядовитое  жало...  Этот  тоже  прыгнет  вбок,  затем  впе¬
ред.  Винтовку  следует  выбросить  навстречу  и  немного  вверх...
Удар  будет  звонким.  А  потом?  «Сидзука-ни  синасай!  Молчи!
Откуда  пришел?..  Доко  кара  китта-ка?..»
 ...Обеими  руками  Корж  схватился  за  дерево.  Листья  клена
плеснули  в  лицо  пригоршни  холодной  воды.  Он  пытался  при¬
слушаться...  Стоял  мокрый,  оглушенный  толчками  сердца.
Шлем  жег  голову.  Кровь  гудела  в  висках.
 Он  оглянулся.  Было  светло.  По  седой  траве  вился  зеленый
след,  проложенный  полами  шинели.  Окруженный  шпажником,
блестел  бочажок.  На  его  гладкой  поверхности  плавал  тополи¬
196

ный  пух  и  гонялись,  морщиня  воду,  серые  бегунки.  Солнечная
рябь  дрожала  на  дне,  устланном  ржавыми  листьями.  И  ти¬
шина,  и  одинокий  след  в  холодной  траве,  и  расцветающее  не¬
бо,  и  пустые  подсумки,  и  сизая  гарь  на  затворе  —  все  напоми¬
нало  Коржу,  что  погоня  окончена.  Он  опустился  на  колени  и,
погрузив  лицо  в  воду,  тянул  ее  до  тех  пор,  пока  не  заныли  зу¬
бы.  Тогда  он  встал,  расправил  сырую  шинель  и  пошел  на  за¬
пад,  где  торчала  зеленая  луковица  георгиевской  колокольни.
 Трое  бойцов  с  ищейкой  и  дегтяревским  пулеметом,  выслан¬
ные  начальником  к  месту  стрельбы,  к  рассвету  нашли  Нугиса.
Он  сидел  в  кустах,  вымазанный  в  грязи,  посеревший  от  зло¬
сти,  и  ругался  шепотом  по-латышски.  Это  было  верным  при¬
знаком  неудачи.
 — 	Кто  стрелял?  —  спросил  старший  по  наряду.
 — 	Наверно,  винтовка,  —  сказал  Нугис  сухо.
 — 	Переход?
 — 	Нет,  передур...
 — 	А  где  Корж?
 —-  Не  знаю,  —  мрачно  сказал  проводник.  —  Я  его  звал...
Я  дуракам  не  желаю  быть  нянькой.
 Он  встал  и  раздвинул  кусты.  Рекс  завыл  и  попятился.
 Посреди  поляны,  раскрыв  лиловую  пасть,  лежал  мертвый
медведь...  Тянуло  горелой  шерстью.  Зверь  был  застрелен  Кор-
жем  в  упор.
 Выбравшись  в  поле,  Корж  убедился  в  ошибке.  Впереди  бы¬
ла  не  Георгиевка.  Вместо  знакомой  кирпичной  колокольни
здесь  торчала  часовня,  обшитая  американским  гофрированным
цинком.
 Тайга  кончилась.  Земля  катилась  на  юг  широкой  черной
волной,  неся  на  себе  тракторы,  бензиновые  бочки,  вербы  и  зе¬
леные  фургоны  бригад.  Шла  пахота.  Сверкали  лемеха.  Голу¬
бой  керосиновый  дым  слоями  висел  над  землей.
 За  спиной  Коржа  фыркнул  мотор.  Девчонка  с  веселым  об¬
лупленным  лицом  распахнула  дверцу  «пикапа».
 — 	Ноги...  ноги  оботрите,  —  сказала  она  домовито.
 — 	А  куда?  —  спросил  Корж.
 — 	Как  куда?  Полдничать...  Чуете?
 Из  кузова  машины  тянуло  пшеничным  хлебом,  горячим
борщом.
 — 	Не  выйдет,  —  сказал  Корж  дрогнувшим  голосом.
 — 	Ну,  взвару  попробуйте...  Товарищ,  куда  же  вы?
 — 	В  Георгиевку.
 197

— 	Тогда  извиняюсь,  —  сказала  дивчина;  «пикап»  умчался,
обиженно  фыркая.
 Корж  долго  смотрел  ей  вслед.  Ловкая  девка!  Казачка...
Она-то  довезет  свой  борщ  до  зеленого  фургона...  Взвар...  А  что
на  заставе?  Нугис  уже  вернулся...  Отмалчивается...  Кормит
Рекса.  Придется  идти  через  двор  одному,  с  постной  рожей  и
пустыми  подсумками.  Корж  уже  видел,  как  навстречу  ему,
опираясь  на  стол,  поднимается  Дубах...  Он  успел  представить
эту  позорную  сцену  в  сотнях  вариантов,  прежде  чем  выбрался
к  Георгиевке.
 Был  полдень.  Шинель  уже  высохла.  Короткая  синяя  тень
металась  под  ногами  у  Коржа.
 В  трех  километрах  от  деревни,  возле  мельницы,  он  встретил
попутчика.  Паренек-кореец  в  полосатой  футболке,  сидя  на
жернове,  строгал  палочку.  Возле  него,  скуля  и  почесываясь,
лежала  мохнатая  собака.
 — 	Здравствуйте,  товарищ  командир!  —  отчетливо  сказал
кореец.
 — 	Я  не  командир.
 — 	Извините...  Я  ошибся.
 Они  молчали.  Корж  залюбовался  руками  корейца.  Муску¬
листые,  голые  по  локоть,  они  отливали  на  солнце  золотом.  Па¬
ренек  снимал  с  палочки  зеленые  кольца.
 —  Идти  далеко...  Идти  скучно.  Будем  играть,  —  пояснил
кореец.
 Пес  заскулил.  Умоляющими,  розовыми  от  жары  глазами
он  уставился  на  хозяина.
 —  Что  это  он  у  вас?  —  спросил  Корж.
 —  Так...  Блиошка.
 Он  встал  и,  приложив  дудку  к  губам,  издал  гортанный  и
печальный  звук.  Глаза  музыканта  зажмурились,  на  тонкой
шее  зашевелился  кадык.  Он  заиграл,  нагнув  стриженую  голо¬
ву,  —  смешной  корейский  парняга.  Как  все  корейцы,  он  не¬
много  смахивал  на  японца.  Корж  вспомнил  госпитальный  сад
и  желтое  лицо  красноармейца  в  коляске.  После  сумасшедшей
ночи  он  был  готов  подозревать  в  каждом  прохожем  шпиона.
 —  Ладно  будет?  —  спросил  музыкант,  кончив  играть.
 —  Ладно...
 У  корейца  были  с  собой  початок  вареной  кукурузы  и  немно¬
го  бобового  творога.
 —  Хоцице  покушать?  —  спросил  он  ласково»
 Корж  отказался.  Он  даже  отвернулся,  чтобы  не  видеть,  как
тают  желтоватые  мучнистые  зерна,  но  и  смотреть  по  сторонам
было  не  легче.  Дятел  доставал  из  коры  червей.  Промчалась
198

белка-летяга,  жирная,  пестрая.  Корж  посмотрел  под  ноги:  тол¬
стенькая  гусеница  грызла  лист.  Даже  ручей  бормотал  против¬
ным,  сытым  голосом.  Все  вокруг  ело,  жрало,  сверлило,  пило,
сосало.  Тошно  стало  Коржу.
 — 	Кто  вы  такой?  —  спросил  он  грубовато.
 Кореец  прищурился.
 — 	Странно...  Кажется,  это  не  запрещенная  зона...  Ну,  пред¬
положим,  механик...
 — 	Все  мы  механики,  —  сказал  Корж  сумрачно.  —  Ваша
фамилия?
 — 	Ким,  Афанасий.
 — 	Я  партийность  не  спрашиваю.
 — 	Ким  —  это  фамилия.  По-нашему  —  золото.
 Корж  задумался.
 — 	Послушайте,  —  заметил  кореец  рассудительно,  —  вам
будут  из-за  меня  неприятности.  Я  член  поселкового  Совета.
У  нас  пахота.  Вы  не  имеете  права  меня  останавливать.
 Он  говорил  убедительно.  Корж  и  сам  понимал  —  придирка
была  никчемной.  Следовало  тотчас  отпустить  этого  ясноглазо¬
го,  стриженного  ежиком  парнишку.  Он  чувствовал  усталость
и  стыд,  но  какое-то  нелепое  подозрение  не  позволяло  ему  от¬
ступить.
 — 	А  что  в  мешке?  —  спросил  Корж,  чтобы  спасти  поло¬
жение.
 Механик  молча  вынул  тракторный  поршень,  укутанный  в
паклю.  Поршень  был  старый,  марки  Джон-Дира,  очень  ред¬
кой  в  этих  местах.
 — 	По  блату  достал,  —  сказал  парень  горделиво.  —  Знаете,
как  теперь  части  рвут.
 Они  поговорили  еще  немного  и  разошлись.  Кореец  заиграл
снова.
 Унылые  гортанные  звуки  дудки  долго  провожали  Коржа.
Но  когда  оборвалась  последняя  дрожащая  нота,  он  остановил¬
ся,  снова  охваченный  подозрением.  Шли  же  вот  так,  с  узел¬
ками,  косцы...  Музыкант...  Блиошка...  При  чем  тут  поршень
Джон-Дира?..  Провел,  как  перепела,  на  дудку...
 Спотыкаясь  о  корни,  он  бросился  к  мельнице.  Музыкант
не  спешил.  Он  шел,  волоча  по  тропинке  ивовый  прутик.  Зе¬
леная  дудка  торчала  под  мышкой.
 Он  с  любопытством  взглянул  на  маленького  запыхавшего¬
ся  красноармейца.
 — 	Стой!..  —  крикнул  Корж.  —  Стой!  Есть  вопрос...  Вот  вы
механик...  А  откуда  у  вас  этот  поршень?
 — 	Не  понимаю...  То  есть  из  склада.
 199

— 	Я  спрашиваю  —  из  Сталинграда  или  из  Харькова?
 — 	Аттестуете?
 — 	Нет...  в  порядке  самообразования.
 — 	Не  знаю...  Кажется,  харьковский.
 Корж  облегченно  вздохнул.  Маленькие  крепкие  ноздри  его
раздулись  и  опустились...  Веселые  лучики  разбежались  по  об¬
ветренному  лицу.  Он  выпрямился,  точно  нашел  точку  опоры.
 — 	Ас  каких  это  пор  ХТЗ  ходят  с  поршнями  Джон-Дира?  —
спросил  он  почти  весело.
 — 	Цубо!  —  крикнул  кореец  и  ударил  пса  в  бок.
 Рыжий  отбежал  на  почтительное  расстояние  и  горестно
взвыл.
 — 	Разрешите  идти?
 — 	Да...  На  заставу.
 И  они  пошли.  Через  осинник,  где  орали  дрозды,  по  зеленым
мокрым  хребтам  «Семи  братьев»,  мимо  пади  Кротовой,  полной
холода  и  грязного  льда.  Впереди  изнемогающий  от  блох  и  люб¬
ви  к  хозяину  пес,  за  ним  —  кореец  в  полосатой  футболке  и,
наконец,  озабоченный  Корж,  застегнувший  шинель  на  все  че¬
тыре  крючка.
 ГЛАВА  СЕДЬМАЯ
 Никогда  еще  Сато  не  видел  таких  странных  городов,  как
Цинцзян.  Весь,  от  крепостной  стены  до  собачьей  будки,  он  был
слеплен  из  глины.  Пулеметная  очередь  прошивала  любую  баш¬
ню  насквозь.  И  люди,  создавшие  эту  смехотворную  крепость,
еще  верили  в  ее  силу,  каждую  весну  строители  замазывали
трещины,  пулевые  дыры  и  восстанавливали  отвалившиеся
углы.
 Впрочем,  за  пять  месяцев  жизни  в  Цинцзяне  Сато  еще  не
успел  разглядеть  город  как  следует.  Солдатские  сутки  похожи
на  ранцы,  в  которых  есть  все,  кроме  свободного  места.
 С  тех  пор  как  переселенцы  разместились  на  землях  возле
Цинцзяна,  отряд  не  знал  ни  одного  спокойного  дня.
 В  окрестностях  поселка  жили  прежде  огородники-маньчжу¬
ры  и  десятка  два  семей  «росскэ»,  принадлежащих  к  какой-то
странной  секте  «стару-о-бряцци».  Пришлось  потратить  немало
времени,  чтобы  заставить  их  потесниться.  Половина  маньчжур,
несмотря  на  приказ,  запрещающий  массовые  передвижения  по
провинции,  ушла  в  горы,  к  партизанам.
 «Росскэ»  вели  себя  совсем  странно.  Старики  надели  на  себя
длинные  белые  рубахи  с  черными  крестами  на  груди  и  легли
живыми  в  гробы.  Они  не  хотели  давать  объяснения  и  отказа¬
лись  отвечать  даже  самому  господину  поручику,  спросившему
200

упрямцев  на  чистейшем  русском  языке:  «Эй,  казака!  Циго  вам
хоцице?»
 Солдаты  лопались  от  смеха,  когда  бородачей,  неподвижных,
как  сушеная  камбала,  вытряхивали  из  гробов  на  повозки,  и
увозили  на  другие  участки.
 В  конце  концов  такая  возня  надоела  господину  поручику.
Он  выбрал  нескольких  наиболее  упрямых  старике  ,  плевав¬
шихся  при  виде  солдат,  и  велел  их  расстрелять,  не  вынимая
из  гробов.
 После  этого  все  быстро  уладилось.  Уцелевшие  «росскэ»  сами
запрягли  быков  и  ушли  на  юго-восток,  демонстративно  сняв  с
домов  даже  двери.
 Вокруг  Цинцзяна  поднялась  первая  зелень,  взращенная  пе¬
реселенцами,  и  солдаты  вернулись  к  обычным  занятиям.
 Как  отмечал  господин  поручик,  просматривавший  каждый
четверг  солдатские  дневники,  записи  Сато  стали  значительно
содержательней.  Он  усвоил  уже  две  главы  из  брошюры  «Дух
императорской  армии»  и  мог  довольно  связно  пересказать
статью  Араки  «Задачи  Японии  в  эпоху  Сиова».  Когда  солдаты
затягивали  любимую  песню  господина  поручика  «Блещут  мол¬
нией  сабли»,  голос  старательного  Сато  заметно  выделялся  из
хора.
 Сато  решительно  отказался  от  дружбы  с  болтливым  Мияко
и  развязным  Тарада.  Противно  было  слушать,  когда  эти  сплет¬
ники  начинали  говорить  о  продажности  министерства  иностран¬
ных  дел  или  тайком  передразнивали  господина  фельдфебеля.
Он  дружил  только  с  Кондо  —  молчаливым  грузчиком  из  Ма¬
цу  яма.  Во-первых,  Кондо  был  земляком,  а  во-вторых,  считал¬
ся  первым  силачом  во  всей  роте.
 Мечтая  втайне  о  трех  звездочках,  Сато  тщательно  подра¬
жал  поведению  и  привычкам  рядовых  первого  разряда  и  рот¬
ного  писаря  Мито.
 У  щеголеватого  табачника  Кавамото  он  заимствовал  заме¬
чательный  способ  замотки  обмоток,  у  крепыша  Таки  —  пре¬
красную  точность  поклонов  и  рапортов,  у  самого  писаря  —
сразу  три  вещи:  рассудительный  тон,  пренебрежение  к  «рос¬
скэ»  и  любовь  к  длинным  цитатам.
 Однажды,  набравшись  смелости,  он  попросил  у  Мито  раз¬
решения  переписать  некоторые  выражения  героев  армии,  ко¬
торые  писарь  хранил  в  записной  книжке.  Господин  писарь  не¬
много  опешил.  Он  не  был  склонен  делиться  высокими  мыслями
с  рядовыми  второго  разряда.
 —  Лягушка  не  может  видеть  из  колодца  весь  мир,  —  заме¬
тил  он  сухо.
 201

Но  голос  Сато  был  так  почтителен,  а  поклон  так  глубок,  что
писарь  смягчился.  К  тому  же  у  этого  старательного,  неловкого
солдата  был  отличный  почерк.
 — 	Хорошо,  —  сказал  Мито,  —  но  сначала  ты  перепишешь
провизионную  ведомость.
 Жизнь  гарнизона  не  отличалась  разнообразием.  За  все  лето
Сато  отметил  в  дневнике  только  две  замечательные  даты:  день
рождения  господина  поручика  и  прогулку  в  квартал  веселых
домов.
 Для  гарнизона  прогулка  эта  была  целым  событием.  Во-пер¬
вых,  шли  через  весь  город  без  окриков  ефрейторов,  свободно
глазея  по  сторонам,  а  во-вторых,  каждый  солдат  хоть  на  час
забыл  о  казарме.
 Сато  досталась  очень  славная  девчонка  О-Кику,  перекоче¬
вавшая  сюда  из  Цуруги  вместе  с  переселенческой  партией.
 У  нее  была  замечательно  гладкая  кожа,  высокие  брови  и
волосы,  уложенные  по  китайской  моде  в  золоченую  сетку.
 — 	Хорошо,  когда  приходят  свои,  —  сказала  она,  помогая
Сато  расшнуровать  ботинки.  —  С  лавочниками  не  о  чем  го¬
ворить...
 — 	Мы  это  прекратим,  —  пообещал  Сато  решительно.
 О-Кику  оказалась  почти  землячкой  Сато,  дочерью  лесо¬
руба  с  Хоккайдо.  Только  в  прошлом  году  ее  продали  в  Цуругу
за  сто  пятьдесят  иен.  О-Кику  несколько  раз  назвала  эту  сум¬
му.  Видимо,  высокая  цена  льстила  ее  женскому  самолюбию.
 Затем  она  показала  малахитовый  камень,  предохраняющий
от  скверных  болезней,  и  портрет  русского  бога,  худого  и  боро¬
датого,  как  айнос,  с  медным  кружком  над  головой:  девушка
была  христианкой.
 Ее  отрывистый  смех,  насмешливые  глаза  и  полная  шея
так  вскружили  голову  Сато,  что  он,  не  споря,  купил  и  арбуз¬
ные  семечки,  и  миндаль,  и  четыре  кружки  подогретого  пива.
 Захмелев,  он  стал  ни  с  того  ни  с  сего  жаловаться  на  гру¬
бость  ефрейтора  Акита  и  его  привычку  вымогать  у  солдат  па¬
пиросы.  О-Кику  слушала,  покачивая  тяжелой  короной  волос,
видимо,  далекая  от  всего,  что  ей  рассказывал  полупьяный
солдат.
 За  циновкой  кто-то  громко  закашлялся.  Сато  вовремя  спо¬
хватился.  Он  испуганно  взглянул  на  О-Кику.  Девушка  спокой¬
но  дымила  папиросой,  равнодушная  ко  всему  на  свете.  Ее  рав¬
нодушие  успокоило  Сато,  но  на  всякий  случай  он  все  же  за¬
метил:
 202

— 	Однако  это  пустяки...  Доблесть  господина  Акита  известна
всей  роте.
 Сато  не  успел  полностью  исправить  свою  оплошность:  по
коридору,  бесцеремонно  отдергивая  занавески,  уже  шел  фельд¬
фебель  Огава.
 Видимо,  Сато  тоже  понравился  девушке.
 — 	Приходи  еще,  —  попросила  она.
 — 	Когда  буду  фельдфебелем...
 Из  всех  кабинок  доносились  довольный  смех  и  остроты
солдат.
 Их  выстроили  и  повели  в  казармы.  Хвастовства  и  вранья
после  этого  хватило  на  целый  месяц.
 Сато  часто  вспоминал  О-Кику:  ее  смех  и  полную  шею,  на¬
смешливые  глаза,  но  вскоре  более  интересное  событие  вытес¬
нило  мысли  о  хорошенькой  девчонке.
 Кто-то  из  предприимчивых  переселенцев  открыл  в  городе
кинотеатр.  Низкий  глиняный  сарай,  украшенный  флагами,  сто¬
ял  как  раз  напротив  плаца,  где  упражнялись  солдаты.
 Вечерами  у  входа  в  кино,  под  большим  картонным  плака¬
том,  изображавшим  японского  кавалериста,  стоял  пожилой  ка-
цубэн  в  канотье  и  кричал:
 — 	Подвиг  лейтенанта  Гаяси!  Японский  офицер  в  лагере
красных  казаков!  Секреты  русских  гаремов!
 Господин  поручик  был  недоволен  соседством.  Крики  зазы¬
валы  перемешивались  со  свистками  и  словами  команды,  от¬
влекая  внимание  солдат.  Несомненно,  театр  перенесли  бы  в
другую  часть  города,  если  бы  не  патриотизм,  своевременно
проявленный  владельцем  сарая.  Все  господа  офицеры  получили
приглашение  посещать  театр  бесплатно.  Кроме  того,  раз  в  не¬
делю  устраивался  дополнительный  сеанс  для  нижних  чинов.
 Сато  достался  билет  на  вторую  серию  знаменитого  боевика
«Хитрость  лейтенанта  Гаяси».
 Он  увидел  все,  что  обещали  плакаты:  бой  японской  кава¬
лерии  с  пехотинцами,  и  бегство  казаков,  и  пожар  на  таинствен¬
ном  корабле  адмирала  Ивана  Смирунова.  Правда,  содержание
картины  из-за  цензурных  купюр  осталось  неясным,  но  Сато
был  в  восторге  и  все  время  подталкивал  локтем  равнодушного
Кондо.  Чего  стоил  один  вид  горящего  самолета  или  штыковой
атаки  десанта!..
 ...Мужественный  лейтенант  Гаяси  отбивал  Ханаэ  —  дочь
маньчжурского  советника,  похищенную  во  время  прогулки  от¬
рядом  казаков.  Шесть  похитителей,  толстых,  как  монахи,  на¬
ступали  с  пиками  на  Гаяси.  Русские  были  свирепы  и  неуклю¬
жи,  лейтенант  неуловим.  Его  сабля  слепила  противников.
 203

В  темноте  слышался  гибкий  голос  кацубэна,  пересказывав¬
шего  содержание  картины.
 — 	Он  был,  как  молния!—пояснял  рассказчик.  —  Русский  —
как  дуб.  Господин  Гаяси  знал,  что  за  дверями  его  ждет
Ханаэ...
 Тотчас  была  показана  Ханаэ  с  крупными  слезами  на  на¬
пудренных  щеках.  Она  играла  на  самисэне,  а  возле  нее  с  бу¬
тылкой  в  руках  плясал  русский  полковник.
 Потом  экран  заполнили  толпы  растерянных  бородатых  лю¬
дей,  державших  ружья  как  палки.  Их  было  так  много,  что
Сато  испугался  за  участь  роты  Гаяси.  С  опаской  поглядывал
он  на  толстые  ноги  и  разинутые  рты  атакующих.
 Впрочем,  тревога  его  быстро  прошла.  Показались  самолеты,
и  через  минуту  трупы  лежали  гуще,  чем  рыба  в  засольных
чанах...
 — 	Лейтенант  был  ранен  в  руку,  —  пояснил  кацубэн,  увидев
перевязанного  Гаяси,  —  но  лекарство  и  любовь  прекрасной
Ханаэ  быстро  залечили  рану...  Он  вернулся  в  действующую  ар¬
мию  в  чине  майора...
 Обсуждая  подвиг  лейтенанта  Гаяси,  солдаты  нехотя  поки¬
дали  кино.
 — 	Говорят,  что  многие  рядовые  вернулись  на  острова  фельд¬
фебелями,  —  заметил  Кондо.
 — 	Осенью  ожидаются  новые  назначения,  —  ответил  в  тон
ему  Сато.
 — 	Значит...
 — 	.Это  еще  неизвестно...
 И  оба  солдата  расхохотались  —  так  схожи  были  их  мысли,
навеянные  кинокартиной.
 Приближалась  осень.  После  известного  инцидента  с  листов¬
ками  в  6-м  полку  и  многочисленных  арестов  в  других  частях
военное  министерство  ввело  обязательные  беседы  с  солдатами
на  злободневные  темы.
 В  цинцзянском  гарнизоне  эти  беседы  проводил  сам  господин
поручик.  Вскоре  после  размещения  отряда  в  казармах  во  всех
солдатских  тетрадях  появились  записи  лекций:  «Чем  война
обогащает  крестьян»,  «Богатства  Маньчжоу  Го  завоеваны  для
народа».
 Особенно  интересной  показалась  Сато  вторая  беседа.  Труд¬
но  было  вообразить  до  разъяснений  господина  поручика,  что
эта  пыльная,  скучная  земля  таит  столько  богатств.
 Медленно,  точно  диктуя,  описывал  Амакасу  местные  горы,
где  равнодушные,  ленивые  маньчжуры  топчут  ногами  золото,
медь,  серебро.  Он  рассказывал  о  лесах  северной  полосы,  таких
204

глухих,  что  птицы  позволяют  брать  себя  руками;  о  пятнах
нефти,  найденных  коммивояжерами  вблизи  Гунзяна;  о  юж¬
ных  районах,  изнемогающих  от  избытка  хлеба,  проса,  бобов.
 Господин  поручик  назвал  еще  железо,  асбест,  серу,  уголь,
барий,  цемент,  тальк,  магнезию,  фосфориты,  но  Сато  запомнил
только  одно  —  золото.  Еще  с  детства  он  знал  его  непонятную
силу.  О  золоте  говорилось  в  сказках,  которые  читал  в  началь¬
ной  школе  учитель  —  господин  Ямадзаки,  во  всех  кинокарти¬
нах  и  приключенческих  романах.  О  нем  с  одинаковой  почти¬
тельностью  отзывались  и  отец,  и  старый  рыбник  Нагано,  и
господин  полицейский,  и  плетельщики  корзин,  привозившие  с
юга  свой  грошовый  товар.  Рыбаки,  побывавшие  на  Карафуто,
с  таинственным  видом  показывали  завернутые  в  бумажки
тусклые  крупинки  металла.  На  них  можно  было  купить  все:
рыбный  участок,  невод,  дом,  кавасаки  и  даже  благосклонность
сельского  писаря.
 Вечером,  сидя  в  клозете,  солдаты  обсуждали  лекцию  госпо¬
дина  поручика.
 — 	Х-хорошо,  что  мы  не  пустили  в  Маньчжоу  Го  р-росскэ,  —
сказал  заика  Мияко.
 — 	Чепуха!  У  них  золота  больше,  чем  здесь.  Главное  —
земля.
 — 	Посмотрим,  что  даст  осень...
 — 	Золото  выгодней  ячменя,  —  заметил  Тарада.  —  Я  бы
согнал  сюда  каторжников  со  всех  островов.
 — 	А  посевы?
 — 	Пусть  копаются  маньчжуры...
 — 	Колонизация  невозможна  без  женщин...
 — 	Было  бы  золото,  б...  найдутся,  —  заключил  под  общий
хохот  Тарада.
 ...После  лекции  господина  поручика  Сато,  всегда  отличав¬
шийся  на  маршировках,  стал  ходить  повесив  голову.  Мысль
о  золоте,  валявшемся  под  ногами,  не  покидала  солдата.
Он  стал  присматриваться  к  блесткам  кварца,  пирита,  стекла,
встречавшимся  на  плацу.  Когда  рота  выходила  за  город,  Сато
украдкой  клал  в  карманы  кусочки  рыжеватого  железняка  и
других  подозрительных  камней.
 Однажды  во  время  тактических  занятий  он  умудрился  на¬
брать  в  фуросики  и  незаметно  пронести  в  казарму  с  десяток
пригоршней  желтой  и,  как  ему  казалось,  особенно  золотонос¬
ной  земли.
 Он  посвятил  в  свою  затею  Кондо,  и  вскоре  они  вдвоем  на¬
таскали  и  спрятали  возле  клозета  не  меньше  ведра  драгоцен¬
ной  земли.  Позже  пришлось  втянуть  в  это  дело  и  повара,  по¬
205

тому  что  для  промывки  золота  обязательно  нужен  был  тазик.
 Они  выбрали  день  стирки  белья,  когда  часть  роты  отпра¬
вилась  с  грязными  тюками  на  ручей  в  двух  милях  от  города.
 Все  было  обдумано  заранее.  Сато  выбрал  себе  самый  отда¬
ленный  участок  и,  оставив  белье  мокнуть,  наскоро  соорудил
из  сосновой  коры  желобок.  Ровно  в  двенадцать  часов  повар
привез  завтрак.  Он  роздал  ячмень,  передал  Сато  суконку  и  та¬
зик  и  вернулся  к  повозке.
 Кондо  находился  в  наряде  и  участвовать  в  промывке  не
мог,  но  Сато  был  даже  рад:  блестевшая  на  земле  кучка  песка
была  слишком  мала  для  троих.
 Он  расстелил  суконку  на  дне  желобка,  насыпал  землю  и
стал  лить  из  тазика  воду.
 Вскоре  ему  показалось,  что  в  кучке  темного  песка  тускло
светятся  золотые  крупинки...  Он  так  увлекся  работой,  что  не
заметил,  как  ручей  подхватил  белье  и  унес  его  к  камню,  где
сидел  господин  фельдфебель.
 Поймав  фундоси,  Огава  стал  за  дерево  и  долго  следил  за
манипуляциями  солдата.
 Наконец  хлесткий  удар  мокрой  тряпкой  оторвал  Сато  от
дела.  Полуголый  солдат  вскочил,  бормоча  извинения.
 — 	Дайте  сюда!  —  приказал  Огава  спокойно.
 Сато  протянул  фельдфебелю  пригоршню  темного  песка.
 — 	Вы  предприимчивы,  но  глупы,  —•  сказал  пренебрежи¬
тельно  Огава.
 Он  ударил  по  ладони,  и  драгоценный  песок  полетел  в  кусты.
 — 	Оденьтесь  и  отправляйтесь  к  повозке.
 Сато  вымыл  тазик  и  ушел,  с  досадой  поглядывая  на  кусты.
Повар,  которому  он  показал  пустые  ладони,  не  поверил  Сато.
 — 	Дай?  —  сказал  он,  протянув  руку.
 Сато  рассказал  о  встрече  с  фельдфебелем.
 — 	Бака-дэс!  —  сказал  повар,  озлясь;  он  сам  захотел  по¬
рыться  в  песке.
 Ночью  Сато  долго  не  мог  заснуть.  Наказания  одно  ужас¬
нее  другого  мерещились  рядовому.  Он  видел  то  карцер,  куда
его  вталкивает  торжествующий  Тарада,  то  ранец,  набитый  кам¬
нями,  то  бесстрастное  лицо  писаря  Мито,  приклеивавшего  на
доску  приказ  о  расстреле.
 Когда  над  головой  Сато  раздался  картавый  голос  трубы,  он
вскочил  и  оделся  быстрее  других.
 В  этот  день,  впервые  за  все  время  службы,  он  получил
выговор  перед  строем.
 Против  ожидания  осень  оказалась  дождливой.  Тучи  мед¬
ленно  тащились  над  сопками.  Воздух,  почва,  умирающая  ли¬
206

ства,  черная  кора  кленов  —  все  было  насыщено  влагой.  За¬
пасные  ботинки  зацвели,  белье  отсырело.
 Грязь  на  дорогах  доходила  до  щиколотки.  Хвосты  лоша¬
дей,  повозки,  лица  солдат,  подсумки,  стволы  горных  орудьй  —
все  было  облеплено  светлой  жирной  глиной.
 Особенно  трудно  было  подниматься  на  склоны  гор.  Усеян¬
ные  мелкими  острыми  камнями,  они  сочились  водой.  Нередко,
сделав  шаг  вперед,  солдат  хватался  руками  за  землю  и  съез¬
жал  вниз,  оставляя  на  склоне  царапины.  Деревья  и  те  плохо
держались  на  таких  сопках.  Достаточно  было  небольшого
шквала,  чтобы  они  начинали  падать,  увлекая  друг  друга.  Всю¬
ду  видны  были  корни,  облепленные  мокрой  землей.
 Тренируя  солдат  к  ночным  боям,  господин  поручик  распо¬
рядился  выдать  темные  очки-консервы.  Тот,  кто  надевал  их,
даже  в  полдень  не  мог  различить  соседа.
 Крестьяне,  приезжавшие  в  город  из  окрестных  селений,  с
удивлением  и  страхом  наблюдали  за  солдатами,  крадущимися
в  высокой  траве.  Когда  раздавался  свисток  ефрейтора,  они
вскакивали,  бежали,  вытянув  руки,  спотыкались,  падали,  сно¬
ва  бежали  —  старательные  и  неловкие,  как  молодые  слепцы.
 На  занятиях  участились  несчастные  случаи.  Рядовой  У  мэ¬
ра  оступился  в  яму  и  сломал  себе  ногу.  Ефрейтор  Акита  раз¬
бил  очки  о  дерево.  Кондо  пропорол  штыком  плечо  санитару
Тояма.  Однако  господин  поручик  не  прекращал  тренировок.
Ночи  становились  темнее  и  длиннее,  а  партизанские  отряды
смелее  и  настойчивее.
 Осень  не  принесла  успокоения,  о  котором  мечтали  газеты.
 Урожай  был  обилен,  но  не  многим  удалось  снять  его  пол¬
ностью.  Маньчжурские  поселки,  в  которых  всегда  можно  было
нанять  десятка  два-три  батраков,  казались  вымершими.  Поте¬
ряв  землю,  мужчины  ушли  в  горы  сеять  мак  на  тайных  пло¬
щадках,  подстерегать  автоколонны.  В  холодных  фанзах  мож¬
но  было  встретить  только  женщин,  стариков  и  детей.  Неизвест¬
но,  на  что  они  надеялись,  чем  питались:  котлы  были  пусты,  в
очагах  лежал  пепел.
 Старческие  лица  детей,  их  огромные  животы  и  прикрытые
только  кожей  лопатки  заставляли  отворачиваться  в  смущении
даже  солдат.  Но  женщины  не  плакали.  Они  смотрели  на  при¬
шельцев  глазами,  сухими  от  ненависти.  У  них  отобрали  ножи,
топоры,  даже  серпы;  их  пальцы  были  слишком  слабы,  чтобы
задушить  солдат  ночью.  Но  взгляды  выдавали  желание.
 Однажды  Сато  слышал,  как  господин  фельдфебель,  выходя
из  фанзы,  сказал:
 —  Лучше  бы  эти  ведьмы  ругались...
 207

Все  чаще  и  чаще  вспыхивали  пожары.  Горели  соломенные
постройки,  склады,  посевы;  иногда  сами  солдаты  поджигали
гаолян,  чтобы  выгнать  повстанцев.  Днем  и  ночью  поля  объез¬
жали  патрули...
 Всю  осень  по  просьбе  переселенцев  командование  держало
в  поселках  посты,  но  тревога  не  разряжалась.  Никто  из  пере¬
селенцев  не  рисковал  пройти  ночью  от  одного  поселка  к  дру¬
гому.  Жили  без  песен,  без  праздничных  прогулок  в  поля.  Даже
возле  Цинцзяна  нельзя  было  шагу  ступить,  чтобы  не  натолк¬
нуться  на  колючую  проволоку.
 — 	Когда  они  кончат  играть  в  прятки?  —  спросил  Мияко,
шагавший  сзади  Сато.
 Простодушный  Кондо  вздохнул.
 — 	Я  думаю,  никогда...
 — 	Глупости!  —  заметил  Сато,  усвоивший  от  господина
фельдфебеля  решительный  тон.  —  Голод  заставит  их  вернуть¬
ся  в  поселки.
 С  видом  превосходства  он  оглядел  забрызганных  грязью,
усталых  приятелей.  Несмотря  на  сорокакилометровый  переход,
Сато  чувствовал  себя  превосходно.  Ему  нравилось  все:  ок¬
тябрьский  холод,  резкий  голос  трубы,  шутки  приятелей,  ночев¬
ки  в  брошенных  фанзах,  где  можно  было  украдкой  порыться
в  тряпье.  Все  это  было  в  несколько  раз  занимательнее,  чем
ползанье  по  грязи  на  брюхе  или  путешествия  в  темных  очках.
 Не  все  походы  кончались  удачно.  Несколько  ящиков,  за¬
шитых  в  просмоленную  парусину,  уже  были  отправлены  на
острова,  но  за  свою  жизнь  Сато  был  спокоен.  Еще  в  августе
за  пачку  сигарет  и  шесть  порций  сакэ  он  выторговал  у  Мияко
самое  надежное  заклинание,  которое  только  можно  было  при¬
думать.  Оно  действовало  с  одинаковой  силой  и  против  пулеме¬
тов  и  против  гранат.  Следовало  только  на  бегу  твердить  про
себя:  «Хочу  быть  убитым...  Хочу  быть  убитым...»  Известно,  что
смерть  всегда  поступает  вопреки  человеческим  просьбам.
 ...По  л  сотни  стрелков  шли  к  поселку  Наньфу,  где,  по  доне¬
сениям  агентуры,  уже  несколько  суток  ночевал  отряд  пар¬
тизан.
 По  обочинам  дороги  высокой  бурой  стеной  стоял  гаолян.
Дул  ветер,  и  стебли  издавали  монотонное  дребезжанье.
 Опасаясь  хунхузов,  господин  поручик  приказал  поджечь
гаолян.  Пламя  зашевелилось  сразу  в  трех  местах,  сомкнулось,
и  светлая  желтая  полоска  побежала  вперед,  тесня  рыжую  по¬
росль.  Дыма  почти  не  было.  Двое  пулеметчиков  легли  на  вер-
 208

шине  сопки,  но  только  фазаны,  взмахивая  короткими  крылья¬
ми,  выбегали  на  дорогу,  спасаясь  от  огня.
 Как  и  следовало  ожидать,  партизаны  успели  вовремя  поки¬
нуть  Наньфу.  Они  отравили  мышьяком  все  шесть  колодцев,
оставив  солдат  без  воды.  Пришлось  вскрыть  резервную  бочку,
сопровождавшую  отряд  от  самого  Цинцзяна.
 Поселок  был  мертв,  только  крысы  и  тощие  псы  жили  в  за¬
брошенных  фанзах.  Всюду  валялись  груды  сырого  тряпья.
 Люди  устали,  и  господин  поручик  решил  провести  в  Наньфу
целые  сутки.  Полсотни  здоровых  чистоплотных  парней  быстро
преобразили  поселок.  Нашлась  и  бумага  для  окон,  и  рисовый
клей,  и  хворост  для  лежанок-печей.
 После  уборки  Амакасу  отдал  приказ  —  прощупать  все  зем¬
лянки  и  фанзы  по  соседству  с  Наньфу.
 Посчастливилось  только  Мияко  и  Сато.  На  огородах,  в  од¬
ной  из  отдаленных  землянок,  они  отыскали  огородника.  Это
был  пожилой  крестьянин  в  холщовых  штанах  и  соломенной
шляпе.  Он  оказался  достаточно  опытным,  чтобы  не  бежать  при
появлении  солдат.  На  полу  его  землянки  нашли  две  стреля¬
ные  гильзы  от  винтовки  Арисака,  будто  бы  занесенные  детьми.
 Сато  присутствовал  на  допросе.  По  приказанию  господина
Амакасу  он  поставил  крестьянина  на  колени  и,  обнажив  штык,
отошел  к  двери.
 Пленник  стоял,  опустив  унылое  темное  лицо,  и  бормотал
чепуху,  которую  господин  поручик  не  считал  нужным  даже
записывать.
 Он  имел  наглость  считать  себя  полуяпонцем  и  утверждать,
что  родился  на  острове  Тайвань  от  кореянки  Киру  и  приказчика
бакалейной  лавки,  какого-то  господина  Дзихеи.  Поручик  едва
сдерживал  смех,  глядя  на  этого  хитроватого  и  неповоротливого
верзилу,  подобострастно  вытянувшего  шею.  Кто  бы  мог  поду¬
мать,  что  огородник  вырос  на  островах  Ямато!  Правда,  он  без
всякого  акцента  говорил  на  южнояпонском  диалекте,  но  гос¬
подин  поручик  прекрасно  знал  эти  штучки.
 Чтобы  не  затягивать  разговора,  поручик  сразу  оборвал  его:
 —  Довольно!  Когда  ты  выехал  из  Владивостока?
 Этот  простой  вопрос  настолько  смутил  огородника,  что  он
стал  заикаться.  Срывающимся  от  волнения  голосом  он  начал
объяснять,  что  приехал  из  Цуруги  пятнадцать  лет  назад  через
Сеул  и  Владивостока  не  видел  ни  разу.
 Он  продолжал  бормотать  всякие  глупости,  в  то  время  как
поручик,  скучая,  рассматривал  стоптанные,  грязные  улы  плен¬
ника.  Большие  узловатые  ноги  крестьянина  навели  Амакасу
на  счастливую  мысль.
 14  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III
 209

— 	Разуйтесь,  —  сказал  он  почти  добродушно.
 Еще  не  понимая,  что  нужно  поручику,  пленник  покорно
снял  улы.  Ноги  его  были  гладки  и  кривы,  но  из  этого  вовсе  не
следовало,  что  родиной  пленника  был  остров  Тайвань.  Извест¬
но,  что  и  на  материке  многие  матери  прибинтовывают  детей  к
своей  спине.
 — 	Покажите  пальцы!
 Не  ожидая  ответа,  поручик  нагнулся  и,  схватив  пленника
за  щиколотку,  рванул  ногу  вверх.  Опрокинутый  на  спину  ого¬
родник  с  испугом  наблюдал,  как  густые  брови  поручика  полз¬
ли  выше,  к  жесткому  бобрику.
 Сняв  перчатку,  Амакасу  прощупал  внутреннюю  сторону
большого  и  смежного  с  ним  пальца.  Поручик  действовал  на¬
верняка.  У  каждого  сына  Ямато,  носившего  гета,  на  всю  жизнь
сохраняются  твердые  гладкие  мозоли  —  следы  креплений,  про¬
пущенных  между  пальцами.
 Кожа  огородника  не  имела  мозолей.
 — 	Ну?  —  спросил  поручик  насмешливо.
 Лежа  на  спине  с  задранными  ногами,  пленник  пробормотал
что-то  невнятное  насчет  пятнадцати  лет,  проведенных  в  Маньч¬
журии.
 Кивком  головы  поручик  подозвал  Сато.
 — 	У  вас  хороший  почерк,  —  сказал  он,  отвернувшись  от
пленного.  —  Отыщите  лист  картона  и  напишите  следующее...  —
Подумав,  он  медленно  продиктовал:  —  «Этот  человек  —  шпи¬
он,  коммунист  и  обманщик...»
 — 	Господин  полковник,  клянусь  отцом  и  детьми...  —  ска¬
зал  кореец  голосом,  обесцвеченным  страхом.
 — 	«...Погребение  воспрещается...»  Вы  поняли?
 — 	Понял!  —  бойко  сказал  Сато  и  с  любопытством  уставился
на  «шпиона».
 Вся  голова  огородника  была  покрыта  частыми  выпуклыми
каплями  росы.
 ...Кондо  штопал  перчатки,  когда  Сато  вошел  в  фанзу  и  рас¬
стелил  на  полу  большой  кусок  желтого  картона.
 — 	Кто  он?  —  спросил  Кондо,  кивая  на  окно.
 Сато  с  восхищением  сообщил  приятелю  о  находчивости
поручика,  но  против  ожидания  рассказ  не  произвел  впечат¬
ления  на  простодушного  Кондо.
 — 	Значит,  все,  кто  не  носит  гета,  шпионы?  —  спросил  он,
перекусывая  нитку.
 — 	...Но  он  действительно  врет...
 — 	А  кто  здесь  не  врет?
 — 	Ну,  знаешь...  —  заметил  Сато,  недовольный  равнодуши¬
210

ем  приятеля.  —  Я  повторяю:  пальцы  у  него  совершенно  глад¬
кие...
 — 	Ты  щупал?
 — 	Бака!  —  сказал  Сато,  энергично  растирая  палочку  ту¬
ши.  —  Это  видно  по  лицу  господина  поручика...
 — 	Са-а...  Тогда  почему  ты  не  пошел  в  гадальщики?
 Не  отвечая,  Сато  начал  выводить  знак  «человек».  Желая
блеснуть  почерком,  он  старался  вовсю.  Это  удавалось.  Учи¬
тель  каллиграфии,  столько  раз  щелкавший  Сато  по  пальцам
своей  короткой  линейкой,  был  бы  теперь  доволен  этими  выра¬
зительными,  энергичными  знаками.  Здесь  были  линии,  похо¬
жие  на  обугленный  бамбук  и  на  следы  комет,  изящно  округ¬
ленные  и  короткие,  жесткие,  с  рваными  концами,  точно  у
художника  не  хватало  терпения  вести  плавно  кисть.
 Даже  Кондо  залюбовался  работой  Сато.
 — 	Это  можно  повесить  на  стену,  —  сказал  он  одобрительно.
Следующим  был  весьма  трудный  знак  «шпион»,  который,
 как  известно,  состоит  из  двадцати  девяти  черт.  Когда  Сато,  на¬
брав  тушь,  медленно  выводил  изогнутую  линию,  за  окном  раз¬
дался  выстрел.  Кисть  дрогнула,  клякса  расползлась  на  карто¬
не,  испортив  прекрасный  знак.
 — 	Он  толкнул  тебя  под  руку,  —  заметил  Кондо  злорадно.
 — 	Кто?
 — 	Огородник...  Значит,  ты  был  не  прав.
 Сато  с  тревогой  уставился  на  кляксу,  медленно  расползав¬
шуюся  по  картону.  Странно,  что  выстрел  раздался,  как  раз  ког¬
да  он  выводил  знак  «шпион».
 За  неряшливость  Сато  получил  от  господина  поручика  за¬
мечание.  А  когда  солдат  прикреплял  позорную  надпись  к  тру¬
пу,  лежавшему  на  боку  среди  жесткой  травы,  ему  показалось,
что  огородник  злорадно  улыбается.
 В  наказание  за  дерзость  Сато  с  размаху  ударил  «шпиона»
ботинком  в  лицо.
 ГЛАВА  ВОСЬМАЯ
 С  тех  пор,  как  усталый  и  торжествующий  Корж  привел
на  заставу  шпиона,  прошел  ровно  год.
 Были  за  это  время  события  поважнее,  чем  сумасшедшая
погоня  за  медведями.
 ...Летом  возле  колодца  Корж  задержал  побирушку  с  чум¬
ными  ампулами,  .запеченными  в  хлеб...
 ...Илька  полезла  за  белкой  в  дупло  и  нашла  пачку  харбин¬
ских  листовок.
 14*
 211

...С  помощью  Рекса  накрыли  за  работой  подпольную  радио¬
станцию.
 ...Выследили  и  забросали  гранатами  банду  есаула  Азарова.
 Но  стоило  Белику  высунуться  из  кухни  во  время  обеда
и  показать  куцый  медвежий  хвост,  как  обедающие  разража¬
лись  хохотом.
 У  всех  в  памяти  была  свежа  карикатура  на  Коржа  в  от¬
рядной  газете,  где  медведь  и  боец  были  изображены  на  бего¬
вой  дорожке,  дружно  рвущими  ленточку.
 Сам  Корж  посмеивался,  вспоминая  полную  шорохов  ночь,
сапоги  с  музыкой  и  зеленую  дудочку  тракториста.  Разве  прл-
шло  бы  тогда  в  голову  прощупать  рыжего  пса,  бежавшего  ря¬
дом  с  корейцем?
 Старый  Рекс,  распутавший  на  своем  веку  сотни  клубков,
оказался  внимательней  бойца-первогодка.  Прежде  чем  началь¬
ник  успел  задать  трактористу  вопрос,  Рекс  налетел  на  рыже¬
го  пса  и  стал  трепать  его  за  загривок.  Он  разорвал  фальши¬
вую  рыжую  шкуру  и  вытряхнул  из  нее  фокстерьера,  оравше¬
го  от  страха,  как  поросенок  в  мешке.
 Под  шкурой  нашли  чертежи  двух  фортов  и  чистую  голу¬
бую  бумажку  —  настолько  важную,  что  командир  отделения,
отвозивший  находку  в  отряд,  ехал  в  сопровождении  трех
стрелков.
 Все  это  было  так  неожиданно,  что  даже  Нугис,  рассержен¬
ный  нелепой  стрельбой  по  медведям,  смягчился  и,  подойдя
к  первогодку,  спросил:
 — 	Это  что  же,  случайность?
 — 	Не  знаю...
 — 	Ты  подозревал?
 — 	Догадывался.
 — 	По  каким  признакам?
 — 	По  глазам!  —  сказал  Корж,  смеясь.  —  У  блудливых  они
всегда  в  стороны  смотрят.
 ...Многое  изменилось  на  заставе  с  тех  пор,  как  Белик  при¬
бил  над  кроватью  Ильки  шкуру  черного  медведя.
 Ушли  в  долгосрочный  отпуск  старослужащие  бойцы  Гай-
чук  и  Уваров,  из  отряда  привезли  библиотеку  и  четыре  дег-
тяревских  пулемета.  Вдоль  границы,  от  солонцов  до  поворот¬
ного  знака,  прорубили  десятиметровую  просеку.  В  мартовский
вечер  у  этой  просеки  банда  Недзвецкого  подкараулила  Дубаха
и  пыталась  увезти  его  живым  за  границу.  Затея  стоила  жиз¬
ни  двум  закордонным  казакам.  Но  и  начальник  еле  выбрался
из  тайги.  Целое  лето  залечивал  он  перебитую  пулей  ключицу,
212

кости  срослись  плохо,  узлом,  и  Дубах  еще  больше  сутулился.
 ...За  год  Корж  мало  в  чем  изменился.  Все  так  же  весело
было  озорное  лицо  и  беспокойны  крапленные  веснушками
пальцы.  В  строю  он  всегда  стоял  левофланговым  —  малень¬
кий,  похожий  скорее  на  воспитанника  музыкантской  коман¬
ды,  чем  на  бойца-пулеметчика.  Только  сосредоточенный  взгляд,
точность  речи  да  исцарапанные  сучьями  темные  руки  говори¬
ли  о  трудной  школе,  пройденной  первогодком.
 Прошло  лето,  беспокойное,  душное.  Все  чаще  и  чаще  ра¬
дио  сообщало  о  перестрелках  у  Турьего  рога  и  выкопанных
японцами  пограничных  столбах.
 В  августе  грянул  дождь.  Девять  суток,  напарываясь  на  сос¬
ны,  беспрерывно  шли  низкие  тучи.  Сухая,  рассеченная  тре¬
щинами  земля,  листья  деревьев,  измученная  июльским  зноем
трава,  тарбаганьи  норы,  распадки,  реки,  колодцы  жадно  впи¬
тывали  крупные  теплые  капли...
 Солнце  прорезывалось  изредка,  багровое  от  носившейся
в  воздухе  влаги.  Птицы  и  пчелы  умолкли.  В  полях,  засев
в  грязь  по  диффер,  стояли  сотни  машин,  и  шоферы  в  ожида¬
нии  тягачей  отсыпались  в  кабинах.
 На  заставе,  к  великой  радости  бойцов,  застряла  кинопе¬
редвижка.  Каждый  день  в  спальне  завешивали  окна,  и  по  эк¬
рану  то  перекатывались  балтийские  волны,  то  мчалась  коляс¬
ка  с  Чапаевым,  то  под  гудение  гармоники  неслись  самолеты.
 Это  было  единственной  неожиданностью  в  размеренной
жизни  заставы.  Дождь  и  бураны,  жара  и  морозы  влияли  толь¬
ко  на  градусник  и  барометр.  По  выражению  Дубаха,  природа
имела  на  границе  только  совещательный  голос.
 По-прежнему  по  утрам  стучал  о  доску  мелок  и  начальник
терпеливо  объяснял  первогодкам,  что  такое  баллистика,  сколь¬
ко  раз  в  минуту  дышит  конь  и  почему  водяное  охлаждение
надежней  воздушного.
 На  полигоне  под  проливным  дождем  стрекотали  дегтярев-
ские  пулеметы.
 Пар  валил  из  сушилки,  где  рядами  висели  сапоги  и
одежда,  и  нередко,  накинув  теплый,  еще  пахнущий  дымом
плащ,  прямо  с  половины  киносеанса  уходили  бойцы  в  дождь.
 Тучи  продолжали  идти.  Всюду  было  слышно  монотонный
шум  ливня,  сытое  бормотанье  ручьев.  Целые  озера,  превра¬
щенные  в  капли,  обрушивались  на  сопки  и  исчезали  неведо¬
мо  где.
 Наконец  земля  пресытилась.  Вздулись  и  потемнели  реки.
Там,  где  вчера  бойцы  перебирались  посуху,  с  камня  на  ка¬
мень,  вода  сбивала  коней.
 213

Пачихеза  неслась,  затянутая  клочьями  желтой  пены,  вся
в  урчащих  ненасытных  воронках.  В  ее  кофейной  воде  ку¬
выркались  бревна,  плетни,  бурелом.  Все  чаще  и  чаще  стали
встречаться  бойцам  разметанные  стога,  соломенные  крыши  и
целые  срубы.  С  островов  бежало  и  тонуло  зверье.
 Ночью  с  того  берега  приплыл  на  бревне  человек.  Был  он
рослый,  голый  и,  судя  по  неторопливым  движениям,  обстоя¬
тельный  человек.  Выйдя  на  берег,  он  растер  онемевшие  в  во¬
де  икры,  вынул  из  ушей  вату  и  стал  приседать  и  размахивать
руками,  силясь  согреться.
 Дождь  барабанил  голому  по  спине;  пловец  поеживался  и
вполголоса  поминал  матерком  студеную  Пачихезу.
 Он  так  долго  размахивал  руками,  что  Рекс,  лежавший  за
камнем,  не  выдержал.  Он  вздохнул  и  ткнул  влажным  носом
Нуписа  в  бок.
 Рекс  нервно  зевнул.  Его  раздражали  смутная  белизна  го¬
лого  тела,  резкие  движения  незнакомого  человека.  Он  ждал
короткого,  как  выстрел,  слова  «фас!»  —  приказа  догнать,
вскочить  бегущему  на  спину,  опрокинуть.
 Но  хозяин  молчал.  Накрытый  брезентовым  капюшоном,  он
с  вечера  лежал  здесь,  неподвижный,  похожий  на  один  из  об¬
точенных  Пачихезой  камней.  Рядом  с  Нугисом  в  кустах  таль¬
ника  сидел  на  корточках  Корж,  а  немного  поодаль  красно¬
армеец  Зимин  устанавливал  сошки  дегтяревского  пулемета.
 Плащи,  гимнастерки,  белье  —  все  было  мокро.  Струйки  во¬
ды  катились  по  спинам  бойцов.  Временами,  изловчившись,
ветер  забрасывал  под  козырьки  фуражек  целые  пригоршни
холодной  воды.  Бойцы  даже  не  пытались  вытирать  лица.  Ше¬
стой  час  не  отрываясь  следили  они  за  Пачихезой.
 Было  известно:  ожидается  москитная  банда.
 Было  приказано:  взять  живой.
 ...Голый  отошел  к  камням  и  сел  возле  Коржа.  Это  был
пожилой  человек  с  сильной  шеей  и  покатыми  плечами.  На  ки¬
стях  рук  и  щиколотках  пловца  темнели  шнурки  —  старое  сол¬
датское  средство  против  судороги  в  холодной  воде.  Корж  слы¬
шал  его  дыхание,  ускоренное  борьбой  с  Пачихезой,  видел
мокрую  спину  и  крутые  бока.  В  воздухе,  очищенном  лив¬
нем,  отчетливой  струей  растекался  запах  махорки  и  старого
перегара.  Нарушитель  сидел  так  близко,  что,  протянув  руку,
Корж  мог  бы  достать  до  его  плеча.
 Отдышавшись,  голый  сложил  ладони  рупором  и  крикнул,
подражая  жестяному  голосу  петуха-фазана.
 Берег  молчал.  В  темноте  слышен  был  только  ровный
шум  дождя  и  ворчанье  реки.
 214

Пловец  крикнул  громче.
 Рекс  толкнул  хозяина  носом.  Он  приложил  уши  и  подо¬
брался  для  прыжка.  Кожа  на  спине  овчарки  сморщилась,
блеснули  клыки.
 Не  оборачиваясь,  Нугис  положил  на  голову  пса  тяжелую
ладонь,  и  Рекс  стих  й  вытянул  лапы,  только  собачьи  глаза
стали  еще  зеленее  и  глубже  да  хвост  вздрагивал  в  мокрой
траве.
 ...Сдерживая  дыхание,  трое  бойцов  ждали  ответа.  Наконец
с  того  берега,  из  высоких  зарослей  тальника,  донесся  еле
слышный  звук  жестяной  дудочки.  Петуху-фазану  отвечала
подруга.
 Крик  повторился  на  середине  реки,  и  вскоре  среди  желтой
пены  и  сучьев  стал  виден  плот,  пересекавший  наискось
реку.
 Голый  выпрямился  и  рассмеялся  почти  беззвучно.  Огром¬
ное  облегчение,  нетерпение,  торжество  слышались  в  сдавлен¬
ном  смехе  пловца.  Он  набрал  воздуху,  чтобы  крикнуть  еще
раз.  Но  чья-то  жесткая  ладонь  закрыла  голому  рот.
 — 	Застрелю!  —  сказал  шепотом  Корж.
 — 	Спокойно!  —  посоветовал  Нугис.
 Вместо  ответа  голый  укусил  Коржу  ладонь.  Он  жестоко
сопротивлялся,  мычал,  отбивался  коленями  и  локтями,  норо¬
вя  попасть  противнику  в  пах,  и  успел  несколько  раз  отрыви¬
сто  вскрикнуть,  прежде  чем  ему  забили  рот  кляпом  и  надели
браслет.
 — 	Это  зачтется,  —  заметил  шепотом  Корж  и  замотал
платком  искусанную  ладонь.
 Он  подошел  ближе  к  воде  и  крикнул,  подражая  фазану.
С  середины  реки  тотчас  тихо  ответила  птица.
 Покачиваясь,  плот  медленно  пересекал  фарватер  Пачихе-
зы.  Поскрипывали  связанные  из  ивы  уключины.  Кто-то  греб
по-матросски,  рывками,  ловко  стряхивая  воду  с  весла.
 Теперь  плот  шел  почти  параллельно  берегу,  отбиваемый
воронками  и  сильным  течением.  Вслед  за  ним,  перескакивая
с  голыша  на  голыш,  бежали  бойцы.
 Возле  связанного  разведчика,  жарко  дыша  ему  в  лицо,  си¬
дел  Рекс.
 Пограничники  и  плот  двигались  к  одной,  еще  неизвестной
точке.  Она  лежала  далеко  впереди,  на  пустынном  и  мокром
берегу  Пачихезы.
 Плащ  гремел,  бил  намокшими  полами  по  ногам.  Корж  со¬
рвал  его  на  бегу.  Цепляясь  за  мокрые  сучья,  он  вскарабкал¬
ся  на  сопку,  подступившую  вплотную  к  реке,  скатился  по
215

скользкой  траве  и  очутился  у  заводи,  отгороженной  от  реки
каменистым  мыском.
 Нугис  прибежал  минутой  позже,  тяжеловесный,  спокойный,
и  сразу  лег  за  мыском  прямо  в  воду.  Несмотря  на  огромный
рост,  он  обладал  замечательным  свойством  быть  невидимым
всюду.
 Плот  уже  подходил  к  самому  берегу,  когда  гребец  вдруг
сильно  затабанил  веслами  и  тихо  спросил:
 — 	Костя,  ты?
 Корж  не  ответил.  Стоя  в  кустах,  он  расстегнул  кобуру  и
вынул  наган.
 На  плоту  зашептались.
 С  шумом  ухнул  в  воду  подмытый  рекой  пласт  земли.  Зи¬
мин  спускался  с  горы,  гремя  камнями.
 — 	Тьфу,  лешман!  —  сказал  с  досадой  гребец.  Он  подумал
и  стал  отводить  плот  от  берега.
 — 	Стой!  —  крикнул  Корж.
 Трое  сидевших  на  плоту  вскочили  и  разом  уперлись  в  от¬
мель  шестами.  Раздалась  громкая  ругань.
 — 	Назад!
 —  Держи  чалку!  —  ответил  гребец.
 Он  приподнялся  и  сильно  взмахнул  рукой.  Корж  растя¬
нулся  за  камнем.  Метнулось  короткое  неяркое  пламя.  Оскол¬
ки  гранаты  загремели  по  голышам.
 — 	Наверное,  «мильс»,  —  сказал  Нугис  спокойно  и,  поло¬
жив  наган  на  сгиб  левой  руки,  выстрелил  в  гребца.
 Пуля  высекла  из  воды  длинную  искру.  Гребец  засмеялся  и,
сильно  работая  веслом,  повел  плот  к  серединной  струе.
 Корж  плюхнулся  на  камни  и  сорвал  сапоги.  Портянки  от¬
летели  сами  при  первых  шагах.
 — 	Заходим  с  разных  сторон!  —  крикнул  он  Нугису  и  сра¬
зу  с  головой  ушел  в  воду.
 — 	Огонь?  —  спросил,  подбегая,  Зимин.
 —  Обождать.  Следи  за  плотом.  Дам  сигнал.
 Нугис  свистнул.
 —  Рекс,  сюда!
 Из-за  сопки  донесся  отрывистый  лай.  Не  дожидаясь  со¬
баки,  Нугис  взял  наган  зубами  за  скобу  и  бросился  в  реку.
 Корж  плыл  саженками,  гулко  хлопая  ладонями  по  воде.
Он  не  чувствовал  ни  холода,'  ни  вздувшейся  пузырями  одеж¬
ды.  Плыть  было  легко:  вода  возле  берега  казалась  упругой  и
плотной;  при  каждом  ударе  ноги  сама  река  выбрасывала
пловца  до  пояса.
 Расстояние  между  нарушителями  и  бойцом  сокращалось.
 216

Маленькие  злые  волны  теснились  вокруг  Коржа,  толкая  плов¬
ца  в  грудь,  швыряясь  клочьями  грязной  пены.  Временами  из
воды  вдруг  высовывались  голые  сучья  или  ладонь  загребала
пук  отяжелевшей  травы.  Корж  плыл  не  оглядываясь.  Он  слы¬
шал  пыхтение  проводника,  знал,  что  Нугис  плывет  следом  —
тяжелый,  настойчивый  и  надежный.
 Сильная  струя  завертела  Коржа  на  месте.  Он  пробовал  со¬
противляться  ее  мягкой  и  властной  настойчивости  и  вдруг
почувствовал,  что  река  сильнее  его.  Огромные  воронки  загла¬
тывали  сучья,  пену,  торчмя  опускали  на  дно  небольшие  ва¬
лежины.  Одна  из  воронок  двинулась  к  Коржу.  Он  рванулся
в  сторону,  но  руки  уже  не  подчинялись  пловцу.  Мутная  вода
кипела  вокруг  Коржа;  всюду  вспучивались  и  рассыпались  пу¬
зырями  бугры.
 Воронка  поставила  тело  пловца  почти  вертикально.  Не¬
сколько  секунд  боец  крутился  на  месте,  силясь  стряхнуть
с  ног  страшную  тяжесть.  Потом  он  увидел  рядом  с  собой  на¬
пряженное  лицо  Нугиса,  ветку  с  черными  листьями,  обломок
доски...  Он  вспомнил  чей-то  старый  совет  —  не  сопротивлять¬
ся  воронкам,  поднял  над  головой  руки,  и  сразу  ровный  то¬
мительный  звон  в  ушах  напомнил  Коржу  о  глубине.
 Струя  протащила  его  по  камням  и  выбросила  на  поверх¬
ность  метрах  в  десяти  от  плота  —  оглушенного,  исцарапан¬
ного,  но  упрямо  размахивающего  руками.
 — 	Врешь!  —  крикнул  Корж,  чтобы  ободрить  себя.
 Сквозь  косую  сетку  дождя  он  видел  небольшой  плот,  бо¬
розду  от  правила  и  силуэты  застывших  напряженно  людей.
Гребли  двое.  Что  было  сил  налегали  они  на  короткие  весла,
но  бревна  глубоко  сидели  в  воде.  Плот  двигался  чуть  быстрее
течения.
 Видя,  что  пловец  нагоняет  гребцов,  человек,  сидевший
у  правила,  поднялся.  Был  он  массивен,  высок  и  глядел  на
запыхавшегося  Коржа  сверху  вниз.
 — 	Эй,  мосол!  —  сказал  рулевой  негромко.  —  Дай  без  кро¬
ви  уйти.  —  И  он  вытянул  навстречу  бойцу  непомерно  длин¬
ную  руку.
 —  Брось  оружие!  —  ответил  Корж,  задыхаясь.
 — 	Эй...  отстань...  Окалечу.
 Вместо  ответа  Корж  повернулся  на  бок  и  пошел  овер¬
армом.
 — 	Прощай,  мосол,  —  сказал  рулевой  отчетливо,  и  на  миг
вспышка  осветила  его  худое  лицо.
 Возле  плеча  Коржа  взметнулись  два  невысоких  фонтанчи¬
ка.  Он  поспешно  нырнул.  Маузер  так  долго  плевался  в  воду,
217

что  у  Коржа  еле  хватило  дыхания.  Когда  он  снова  поднял  го¬
лову,  Нугис  уже  обходил  плот  с  другой  стороны.  Проводник
шел  брассом,  и  плечи  его  погружались  и  всплывали  с  удиви¬
тельной  равномерностью.  Возле  проводника,  точно  два  косых,
паруса,  торчали  из  воды  уши  Рекса.  Ветер  кидал  пену  в  со¬
бачьи  ноздри.  Рекс  взвизгивал  от  нетерпения  и  жался  к  хо¬
зяину.
 — 	Фас!  —  сказал  Нугис,  и  овчарка  сразу  вырвалась  впе¬
ред,  догнала  плот  и  рывком  вскочила  на  скользкие  бревна.
 Кто-то  испуганно  крикнул.  Рычанье  Рекса  смешалось
с  разноголосой  руганью.
 Рулевой  обернулся  и  разрядил  в  овчарку  половину  обой¬
мы.  Сквозь  стиснутые  зубы  Нугиса  вырвался  стон;  он  затряс
головой,  точно  пули  вошли  в  его  тело.  Страшно  было  слы¬
шать  проводнику  затихающий  голос  овчарки,  видеть,  как
бандит  добивает  друга  шестами.  Он  опустил  голову  ниже
к  воде  и  стал  выгребать  с  такой  силой,  что  от  его  плеч  потя¬
нулись  по  воде  две  ровные  складки.
 — 	Дотявкалась,  —  сказал  рулевой.  —  Кто  следующий?
 — 	Ты!
 Почти  не  целясь,  рулевой  выстрелил  в  подплывавшего
к  плоту  Коржа.
 — 	Огонь!  —  крикнул  Нугис.
 Течение  несло  их  мимо  каменистого  крутояра.  Эхо  под¬
хватило  звук  выстрела,  превратив  его  в  долгую  пулеметную
очередь.  Одновременно  гулкой  струей  выскочил  из  темноты
желтый  огонь.
 Пулеметчик  Зимин,  опередивший  плывущих,  нащупы¬
вал  плот.  Он  бил  почти  наугад,  ориентируясь  по  силуэтам  и
вспышкам.
 Ругань  умолкла.  Был  слышен  только  шум  дождя  и  томи¬
тельно  близкий  визг  пуль...
 Медленно  светлела  рябая  от  ветра  река.  Дождь  стих,  но
тучи  еще  толпились  в  горах,  отдаляя  время  рассвета.
 Рекс  лежал  на  плоту,  длинный  и  плоский.  Лапа  его  про¬
валилась  в  щель  между  бревнами,  вода  облизывала  окровав¬
ленный  бок.  Возле  овчарки,  погрузив  руки  в  мокрую,  еще
теплую  шерсть,  оидел  на  корточках  Нугис.  Пристальными
светлыми  глазами  он  следил  за  движениями  гребцов,  нехотя
макавших  весла  в  кофейную  воду.  Один  из  них,  не  выдер¬
жав  тяжести  взгляда,  отвернулся...
 •—  Бравый  был  пес,  —  сказал  он  соседу.
 — 	Молчи,  —  посоветовал  Нугис.
 218

Постепенно  из  темноты  стали  выступать  серые  лица  греб¬
цов.  Третий  бандит  лежал  ничком  на  мокрых  бревнах,  и  ма¬
ленький  босой  Корж  заботливо  прикрывал  соломой  индук¬
торный  аппарат.
 Нарушители  молчали.  То  был  пестрый,  непонятный  народ
в  стеганых  ватниках,  ичигах  и  отслуживших  табельный  срок
военных  фуражках.  На  советской  земле  любой  из  них  сошел
бы  за  красноармейца-отпускника.  Впрочем,  старичок  в  замас¬
ленном  плаще,  лежавший  на  краю  плота,  был  вылитый  стре¬
лочник.  Даже  медный  рожок  и  флажки  торчали  из  порыже¬
лого  голенища.  Только  вместо  пояска  подпоясался  «стрелоч¬
ник»  бикфордовым  шнуром.
 Когда  Корж  повернул  старикашку  на  спину  и  стал  разма¬
тывать  шнур,  нарушитель  тихо  шепнул:
 —  Может,  сговоримся,  служилый?
 — 	Может,  и  так...
 —  В  советских  возьмешь?
 — 	Все  возьмем,  —  сказал  Корж  одобряюще.  В  отряде
сторгуемся...  —  И  он  уложил  старикашку  на  бревна  вниз
бородой.
 ГЛАВА  ДЕВЯТАЯ
 В  хате  птичницы  Пилипенко  готовились  к  празднику.  Вы¬
стлали  сени  соломой  первого  обмолота,  повесили  свежие  руш¬
ники.  Мятою,  чабрецом,  опаленными  морозом  виноградными
листьями  убрали  углы.
 Хозяйка  расщедрилась:  вынула  плахты,  старинные,  завет¬
ные,  которые  вешала  только  трижды  в  год:  на  Октябрь,  со¬
чельник  и  пасху.  Их  голубой  шелк  напомнил  старухам
о  Днепре.  Не  сговариваясь,  разом  затянули  песню,  завезенную
на  Восток  еще  дедами.
 Давно  сносились  свитки,  шитые  шелком  сорочки,  сбились
чеботы,  рассыпались,  растерялись  девичьи  мониста.  Моло¬
дежь  уже  не  помнила,  где  Нежин,  где  Миргород,  где  Полтава.
Только  старики,  собираясь  по  вечерам,  как  далекий  сон,  вспо¬
минали  полтавские  вишенники,  азовские  лиманы,  океанские
пароходы,  груженные  арбами  и  волами.  И  все  же  то  был  кло¬
чок  живой  Украины.  И  мягкий  говор,  и  песни,  и  степная  не*
яркая  красота  женщин,  и  цветистые  рушники,  и  упрямство
хлопцев,  и  высокие  арбы,  и  мышастые  волы  —  все  напоминало
о  прошлом.  Кущевка  считалась  украинским  селом.
 Пограничный  колхоз  имени  Семена  Буденного  ждал  го¬
стей.  То  была  старая  традиция  —  отмечать  первый  обмолот
конскими  скачками,  кострами,  полуночными  песнями  в  зати¬
219

хающем  поле,  крепкой  выпивкой  в  каждой  избе.  Всюду  тре¬
щала  в  печах  солома,  ворчало  сало,  дым  столбами  подпирал
вечернее  небо.
 Сидя  на  корточках,  Пилипенко  расписывала  печь.  Возле
птичницы  стояли  глечики  с  красками.  Были  тут  выварки  из
лука,  конского  щавеля,  гвоздики,  ольховой  коры,  чабреца,
листьев  гарбуза  —  краски  всех  цветов,  живучие,  горластые,
как  сама  хозяйка.
 Мягким  квачиком,  птичьим  крылом  расписывала  художни¬
ца  печь.  Во  всем  селе  не  было  хозяйки  опрятней  и  домовитей,
чем  эта  высоченная,  сухая,  как  будяк  осенью,  женщина.  Па¬
ром  дышала  печь,  и  на  ее  светлеющих  боках  выступали  цве¬
ты,  один  затейливей  и  горячей  другого.
 Шесть  колхозниц  лепили  на  дворе  пельмени.  Уже  закипа¬
ла  в  котле  вода,  уже  стояли  на  столах  ведра,  полные  холод¬
ного  пива,  кувшины  с  варенцом  и  сметаной,  миски  с  медвежа¬
тиной,  жареной  рыбой,  холодцом,  баклажанами,  маринован¬
ной  вишней,  тертой  редькой,  взваром,  липовым  медом.
Прикрытые  рушниками,  вздыхали  на  лавках  пироги,  начинен¬
ные  грушами,  сливами,  голубицей,  грибами,  дикими  яблока¬
ми  —  всем,  что  принесла  к  осени  богатая  уссурийская  земля.
А  гостей  все  еще  не  было.
 На  выгоне,  где  двумя  шпалерами  стояло  все  село,  сверка¬
ли  клинки.  Шла  джигитовка.  Немало  конников-пограничников
приехало  в  гости  к  кущевцам.  Был  тут  Дубах  с  двумя  моло¬
дыми  бойцами  —  все  выскобленные  досиня,  в  свежих  гимна¬
стерках  и  в  сапогах,  исцарапанных  сучьями.  Только  зубы  да
глаза  светились  на  их  обветренных  лицах.  Были  еще  комен¬
дант  участка,  толстый  мадьяр  Ремб,  и  снайпер-пулеметчик
Зимин,  и  знаменитые  братья  Айтаковы,  лучшие  джигиты  от¬
ряда,  и  другие  командиры,  приехавшие  на  праздник  с  сосед¬
них  застав.
 Даже  старики,  помнящие  лихую  рубку  кубанцев,  залю¬
бовались  чистой  работой  Айтаковых.  На  полном  галопе  один
командир  перелез  на  лошадь  другого,  стал  на  плечи  брату,
а  крепкий  старый  дончак  как  ни  в  чем  не  бывало  брал  «кла¬
виши»,  «плетни»,  «гроба»  и  «вертушки».
 Потом,  держа  железную  палку,  проскакали  двое  парней
из  уссурийских  казаков,  а  третий  крутился  меж  коней  коле¬
сом.  Потом  «свечкой»,  стоя  на  седле  вниз  головой,  проехал  один
из  бойцов,  прибывших  с  Дубахом.
 Люди  собирались  уже  расходиться,  но  вдруг  на  краю  вы¬
гона  показался  рыжий  конек.  Был  он  без  всадника  —  только
220

широкое  седло  блестело  на  солнце  —  и  летел,  распластавшись,
прямо  на  лозы.  Не  успели  люди  завернуть  коня,  как  из-под
брюха  вынырнул  всадник  —  маленький,  крепкий,  с  озорным
лицом  деревенского  парня  и  белым  цветком  за  оттопырен¬
ным  ухом.
 Он  круто  завернул  коня  и  стал  у  контрольной  черты.
 — 	Пошел!  —  крикнул  Дубах.
 С  места  в  галоп  поднял  всадник  коня.  Он  бросил  повод,  два
клинка  блеснули  в  руках.
 Веселую  усмешку  разом  сдунуло  с  губ  бойца.  Грозно  ста¬
ло  молодое  лицо.  Он  приподнялся  на  стременах.  Два  клинка
чертили  в  воздухе  быстрые  полукруги.  Кажется,  всадник  еще
примерялся,  в  какую  сторону  обрушить  удар,  но  лозы,  не
вздрогнув,  уже  вертикально  оседали  на  землю.  Сверкающие
капли  скатывались  к  рукояти.  То  были  взмахи  неощутимой
легкости,  быстрые,  как  укусы.
 Председатель  колхоза,  бывший  партизанский  вожак  Семен
Баковецкий,  хромой  старичок  с  голубыми  глазами,  стоял  возле
Дубаха.  Вытянув  шею,  он  беззвучно  шевелил  губами,  точно
завороженный  сабельной  мельницей.
 — 	Чей  это?  —  спросил  он,  когда  последний  прут  торчмя
ударился  оземь.
 Дубах  подбоченился.
 —  А  что,  разве  по  удару  не  видно?
 —  Догадываюсь.
 — 	То-то,  —  сказал  Дубах  и  зашевелил  усами,  пряча
улыбку.
 А  маленький  всадник  тем  временем  показывал  новые  чу¬
деса.  Он  наклонился  к  шее  коня,  шепнул  что-то  в  сторожкое
ухо,  и  сразу,  повинуясь  голосу  и  железным  коленям,  конь
стал  клониться,  упал  на  бок  и  замер.  Конник  распластался
за  ним  на  земле.  Только  край  фуражки  да  белый  цветок
были  видны  с  дороги.
 Через  секунду  боец  снова  очутился  в  седле.  Будто  случай¬
но,  выронил  он  из  кармана  платок,  обернулся,  разогнал  ко¬
ня  и,  изловчившись,  достал  белый  комочек  зубами.
 —  Товарищ  Корж,  —  сказал  Дубах,  когда  лихой  наездник
спешился  в  группе  бойцов,  —  старики  хотят  знать,  какой  вы
станицы.
 —  Разрешите  отрапортовать?
 —  Только  без  фокусов.
 Но  Корж,  здороваясь  с  Баковецким,  уже  сыпал  скоро¬
говоркой:
 —  Казак  вятской,  из  семьи  хватской,  станицы  Пермяцкой.
 221

Сын  тамбовского  атамана,  отставной  есаул  войска  калужского!
Баковецкий  схватился  за  уши.
 —  Э...  да  он  еще  и  пулеметчик!  —  закричал  он,  смеясь.
 Перебрасываясь  шутками,  кавалькада  потянулась  к  Ку-
щевке.
 Наступал  вечер,  холодный,  пунцовый,  —  один  из  тех  ок-«
тябрьских  вечеров,  когда  особенно  заметна  величавая  и  без¬
надежная  красота  осени.
 Все  было  желто,  чисто,  спокойно  кругом.  Березы  и  кле¬
ны  покорно  сбросили  листья.  Только  дубы  еще  отсвечивали
ржавчиной  —  ждали  первого  снега.  Ледяными,  мачехиными
глазами  смотрела  из  колдобин  вода.  Запоздалый  гусь  летел
низко  над  лесом,  ободряя  себя  коротким  гаганьем.
 Всадники  ехали  шагом.  И  с  боков  и  за  ними  тучей  шли
кущевцы.  Бежали  мальчишки.  Неторопливо  вышагивали  ста¬
рики  в  высоких  старинных  картузах.  Щеголи  в  кубанках,
посаженных  на  затылок,  шли  по  обочинам,  чтобы  не  запылить
сапог.  Взявшись  за  руки,  с  визгом  семенили  девчата,  а  на
пятки  им  наезжали  велосипедисты.  То  был  веселый,  крепкий
народ,  сыны  и  правнуки  тех,  кто  огнем  и  топором  расчистил
тайгу.
 Не  в  обычае  кущевцев  было  шагать  молча,  если  само  по¬
ле,  чистое,  открытое  ветру,  просило  песню.
 И  песня  зародилась.  Чей-то  сипловатый,  но  гибкий  голос
вдруг  поднялся  над  толпой.  Несколько  мгновений  один  он  вы¬
бивался  из  общего  гомона.  Но  незаметно  стали  вплетаться
в  песню  другие,  более  крепкие  голоса.  Песня  зрела,  увлекая
за  собой  и  свежие  девичьи  голоса,  и  молодые  баски,  и  стари¬
ковское  дребезжанье.  Широкая,  как  река,  она  разлилась  на  три
рукава.  Каждый  из  них  вился  по-своему,  но  в  дружбе  с  дру¬
гими.  Громко  обсуждали  свою  долю  беспокойные  тенора,  при¬
миряюще  гудели  басы,  светлой  родниковой  водой  вливались
в  песню  женские  голоса.
 И  вдруг  все  стихло.  Один  запевала,  все  тот  же  сиплова¬
тый  верный  тенорок,  нес  песню  дальше,  над  полем,  над  про¬
светлевшей  рекой.  Уже  слабел,  падал,  не  долетев  до  берега,
голос...  Тогда  сразу  всей  грудью  грянул  тысячный  хор,  и  сразу
стало  в  поле  веселей  и  теплей.
 Вошли  в  село.  Не  сразу  гости  дошли  до  двора  птичницы.
Нужно  было  показать  товарищам  командирам  и  племенного
быка  швицкой  породы,  и  овец  рамбулье,  и  хряков  в’  деревян¬
ных  ошейниках,  и  стригунков  армейского  фонда.  Хотели  было
осмотреть  заодно  знаменитое  гусиное  стадо  Пилипенко,  но
222

при  свечах  видны  были  только  сотни  разинутых  клювов  да
желтые  злые  глаза.
 В  этот  вечер  Пилипенко  пришлось  занимать  стол  у  сосе¬
дей.  Кроме  пограничников,  в  хату  набилось  много  званого
и  незваного  народа.
 Пришел  и  сразу  стал  мешать  стряпухам  Баковецкий.  При¬
шел  старший  конюх  и  главный  говорун  дедка  Гарбуз,  приеха¬
ли  на  велосипедах  почтарь  Молодик  с  приятелями,  примчал¬
ся  на  собственном  «газике»,  насажав  полную  машину  девчат,
знаменитый  чернореченский  тракторист  Максимюк,  пришла
новая  учительница,  веснушчатая  семнадцати  летняя  дивчина,
робеющая  в  такой  шумной  компании.  Заглянул  на  пельмени
художник  Чигирик,  писавший  в  местных  краях  этюды
к  картине  «Жнитва»,  и  много  других.  Последним  явился  ше¬
стидесятилетний  кузнец  и  охотник  Чжан  Шу  с  внучкой  Лиу
на  плечах.
 На  лавке  возле  печи  сидели  девчата.
 — 	Ось  дочка,  —  сказала  Пилипенко  начальнику.  —  Ма-
будь,  визьмете  в  пидчаски?  Та  поздоровайся,  Гапко.
 Все  с  любопытством  посмотрели  на  скамью,  где  Гапка  де¬
лилась  с  подругами  серной  жвачкой.  Девка  была  славная,  ко¬
ротенькая,  крепкая,  как  грибок.  Она  сердито  взглянула  на
Пилипенко  и  выбежала,  стуча  маленькими  тугими  пятками.
 — 	У-у,  дикая!  —  сказала  мать  с  гордостью.
 Зажгли  лампы,  и  все  сели  за  стол,  не  без  спора  поделив
между  собой  командиров.  Зашумели  разговоры.  Со  всех  уг¬
лов  посыпались  тосты  за  боевых  пограничников,  за  наркома,
за  хозяйку.
 Коржу  не  сиделось  на  месте.  Он  был  из  той  славной  поро¬
ды  людей,  без  которых  гармонь  не  играет,  пиво  не  бродит  и
девчата  не  смеются.  Едва  успев  одолеть  миску  пельменей,  он
выскочил  во  двор  помогать  стряпухам.  Вслед  за  ним  отправи¬
лись  братья  Айтаковы,  пулеметчик  Зимин  и  молодежь  из  ку-
щевцев.  Не  прошло  и  минуты,  как  оттуда  донеслись  хлопанье
ладоней  и  дробный  треск  каблуков.  А  когда  стали  обносить
гостей  снова  и  Пилипенко  вышла  во  двор  собирать  ушедших,
к  бойцам  уже  нельзя  было  подступиться.
 Окруженные  хохочущей  толпой,  на  скамейке  стояли  пуле¬
метчик  Зимин  и  Корж.
 Отрывисто  покрикивала  гармонь,  и  огромный  Зимин,  на¬
гнувшись  к  Коржу,  гудел:
 —  Говорят,  что  под  сосною
Засвистали  раки...
 223

Удивленно  ахала  гармонь,  но  Корж  отвечал,  не  шевельнув
даже  бровью:
 —  Собирался  раз  весною
Взять  Сибирь  Араки.
Подавился  пес  мочалой,
Околел  в  воротах.
 Не  слыхали  вы  случайно,
Где  теперь  Хирота?
 И  вдруг  Корж  опустил  руки.  Гармонь  вздохнула  совсем
по-человечески  жалобно.
 — 	Дальше,  дальше!  —  кричали  стоявшие  во  дворе  и  за
плетнем.
 —  Рифма  не  позволяет.
 — 	Ну,  годи!  —  объявила  Пилипенко  и,  бесцеремонно  рас¬
толкав  круг,  увела  певцов  в  хату.
 Между  тем  ведра  пустели.  Разговор  становился  всеобщим.
Со  всех  сторон  полетели  резкие  замечания  о  японцах.  Не  бы¬
ло  в  хате  кущевца,  у  которого  интервенты  не  изрубили,  не
спустили  бы  под  лед  близкого  человека.
 Горячилась  молодежь,  но  и  старики  подбрасывали  в  печку
соломы.  Под  сединой,  точно  под  пеплом,  жарко  светилась  не¬
нависть  к  японскому  войску.
 Вспомнили  николаевскую  баню,  и  приказы  Ой-оя,  и  люби¬
мую  партизанскую  тему  —  японских  часовых,  укутанных
в  десять  одежек,  —  и  перешли  наконец  к  последним  собы¬
тиям.
 Держался  упорный  слух,  что  в  Монгольской  Республике  на¬
шел  могилу  целый  японский  полк,  и,  хотя  точно  еще  ничего
не  было  известно,  каждый  спешил  высказать  свое  мнение
о  бое.
 — 	Кажуть,  пятьдесят  самолетов  було,  —  сказал  дедка  Гар-
буз,  —  таке  крошево  зробыли.  Де  ахвицер,  де  кобылячья  с...
 — 	Яки  кони?  То  ж  бу  л  а  автоколонна.
 — 	Нехай  даже  танки.
 — 	Расчет  у  нйх  был  такой:  перерезать  путь  на  Кяхту,
разрубить  Чуйский  тракт,  а  затем...
 — 	А  кажуть,  их  монгольские  конники  порубали.
 — 	...затем,  обеспечив  левый  фланг,  идти  к  Забайкалью.
 Помните  меморандум  Танака?
 — 	Нехай  идуть...  Куропаткиных  нету!
 — 	Боже  ж  мий,  —  сказала  птичница  громко,  —  дали  бы
мени  якого-нибудь  манесенького  ахвицера!..
 И  она  посмотрела  на  свои  жилистые,  темные  руки.
 Кто-то  заметил:
 224

— 	Тогда  уж  лучше  Быстрых...
 Все  оглянулись  на  однорукого  молчаливого  казака,  стояв¬
шего  возле  печи.  Страшна  была  судьба  этого  человека.  На  его
глазах  сожгли  брата,  изнасиловали  беременную  жену.  Лютые
муки  придумали  японцы  для  пленника.  На  канате  протаски¬
вали  из  проруби  в  прорубь,  лили  в  ноздри  мочу,  срезав  кожу
на  пальцах,  опускали  руки  в  серную  кислоту.  Только  выдуб¬
ленный  непогодой  таежник  мог  сохранить  силу  и  память  пос¬
ле  этих  неслыханных  мук.
 Услышав  свое  имя,  он  улыбнулся,  блеснув  золотыми  зу¬
бами,  но  ничего  не  сказал.
 — 	Вин  немый,  —  шепнула  Гапка  Коржу.
 — 	Чудной  японцы  народ,  —  сказал  подвыпивший  дедка
Гарбуз.  —  Детей  любять,  работники  гарны,  а  характер  самый
насекомый,  жестокий.  Кажуть,  харакери,  харакери...  А  що  во-
но  таке?  Чи  демонстрация  духа,  чи  що?
 — 	Дикость!
 — 	Ни,  ни  то.
 — 	Дисциплина!
 — 	Расстройство  рассудка!
 — 	Самурайская  гордость!
 Каждый  спешил  высказать  свое  мнение.  Помалкивал  толь-,
ко  Чжан  Шу.  Для  кузнеца  согрели  в  жестяном  жбане  пива,
поджарили  арбузных  семечек.  Старик  сидел  среди  кущевцев
в  распахнутой  синей  куртке,  взмокший,  довольный.  Маленькая
Лиу  заснула  у  него  на  коленях.
 Наконец  гости  услышали  кашель  и  тоненький  смех  ста¬
рика.
 — 	Прошлый  зима,  —  сказал  он  медленно,  —  моя  ловил
один  лиска  капкан.  Лиска  думал  всю  ночь,  потом  говори:
ладной,  прощай,  нога!  Отгрыз  и  ушел...  Это  тоже  есть  самурай?
 Все  засмеялись.
 — 	Ну,  такое  харакири  мы  тоже  раз  делали,  —  заметил
Баковецкий.  —  Было  нас  четверо:  Антонов  Федя,  я,  Седых-
младший  и  еще  один  чуваш,  Андрейкой  звали.  Мы  в  отряде
Сметанина  с  орудийной  бочкой  ездили.
 —  Бочкой?
 — 	Да.  Федя  патент  взял.  В  каждом  днище  по  дыре.  В  од¬
ну  из  карабина  холостым  бьешь,  в  другую  газы  выходят,
а  звук...  ей-богу,  как  гаубица!  Наша  бочка  у  Семенова  в  свод¬
ках  за  батарею  ходила...  Однажды  насаживали  в  Черниговке
новые  обручи,  вдруг  —  га-га-га!  Белые  вдоль  села  из  четырех
«люисов».  Мы  в  огороды  —  та  же  история.  Прибежали  в  из¬
бу  —  стали  отстреливаться,  а  уговор  был  старый:  все  патро-
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  том  III 	225

ны  —  семеновцам,  себе  —  по  одному.  Все  равно  кишки  на  те¬
лефонную  катушку  намотают...  Вскоре  отстрелялись,  стали
прощаться...  Да...  Вдруг  наш  чуваш  побледнел.  «Братушки,  как
же,  патрон-то  я  вытряхнул!»  А  в  дверь  уже  ломятся.  Спасибо,
Федя  сообразил.  «Что  ж,  —  говорит,  —  сядем  к  столу,  будем
полдничать».  Вынул  гранату,  снял  кольцо  и  положил  между
нами.  Вот  так,  как  глечик  стоит.
 Рассказчик  полез  в  печку  за  угольком.  Все  ждали  конца
истории.  Но  Баковецкий  раскурил  трубку  и  замолчал.
 — 	А  що?  Граната  испортилась?
 — 	Ну,  как  сказать,  —  ответил  рассказчик  медленно.  —  Про
то  из  всех  четверых  у  одного  меня  можно  спросить.
 — 	Ни,  це  не  то...  Нехай  товарищ  начальник  разъяснит
харакери.
 — 	Хорошо,  —  согласился  Дубах.  И  вдруг,  обернувшись
к  Гарбузу,  быстро  спросил:  —  Что  легче  свалить  —  столб  или
дерево?
 — 	Столб,  —  сказали  кущевцы.
 — 	Вот  именно...  Столб  не  имеет  корней.  Так  вот,  японский
патриотизм  особого  качества.  Он  не  выращен,  а  вкопан  в  зем¬
лю  насильно,  как  столб.  Не  знаю,  как  объясняет  наука,  а  нам
кажется  —  в  основе  харакири  лежит  страх:  перед  отцом,  пе¬
ред  школьным  учителем,  перед  богом,  перед  последним  ефрей¬
тором...
 Баковецкому  передали  записку.  Он  быстро  прочел  ее  и
вышел  на  улицу.
 — 	Смешно  подумать,  —  сказал  Дубах,  поднимаясь  из-за
стола,  —  чтобы  кто-либо  из  нас,  попав  в  беду,  вскрыл  себе
пузо.  Это  ли  геройство?
 — 	Та  ни  боже  ж  мий!  —  воскликнул  Гарбуз.  —  Нет  у  ме¬
ня  самурайского  воспитания!
 — 	А  ну  их  в  болото!  —  сказал  из  дверей  Баковецкий  и,
отведя  Дубаха  в  сторону,  что-то  шепнул.
 — 	Где?
 — 	В  бане  у  Игната  Закорко.
 Они  вышли  во  двор  и  огородами  прошли  к  темной  хате,
стоявшей  на  самом  краю  села.
 Хозяин  ждал  их  возле  калитки.
 — 	Здесь,  —  сказал  он  и  распахнул  дверь  маленькой
баньки.
 На  скамье,  свесив  голову,  сидел  человек  в  солдатской  ру¬
бахе.  Увидев  начальника,  он  вскочил  и  вытянул  руки  по
швам.
 226

— 	Заарестуйте  его,  —  сказал  поспешно  хозяин.  —  То  мой
брат.
 Начальник  не  удивился.  В  приграничных  колхозах  такие
случаи  были  в  порядке  вещей.
 — 	Закордонник?
 — 	Ей-богу,  я  тут  ни  при  чем.  Скажи,  Степан,  я  тебя  звал?
 — 	Нет,  —  сказал  Степан,  —  не  звал.
 — 	Вот  видите!..  Чего  ж  ты  стоишь,  чертов  блазень!  Ка¬
жись...
 Степан  вздохнул  и,  повернувшись  к  начальнику  спиной,
поднял  рубаху.  Вся  спина  перебежчика  была  в  струпьях  и
узких  багровых  рубцах.
 — 	Понимаю,  —  сказал  начальник.  —  Японцы?
 — 	Да.
 — 	За  что?
 — 	За  ничто...  За  свой  огород.  Бильше  не  можно  терпеть.
Я  ж  русский  человек,  гражданин  комиссар...  Заарестуйте  меня.
 — 	Сучий  ты  сын,  —  с  сердцем  сказал  Баковецкий.  —  Вид¬
но,  без  японского  шомпола  и  совесть  не  чешется!
 ГЛАВА  ДЕСЯТАЯ
 ...Знакомая  каменистая  тропинка  бежала  вдоль  берега  мо¬
ря.  Она  прыгала  с  камня  на  камень,  кралась  по  краю  обрыва,
исчезала  в  кустарнике  и  вдруг  появлялась  снова,  лукавая,
вызолоченная  хвоей  и  солнцем.
 Глядя  на  нее,  Сато  подумал,  что  пора  бы  теперь  расстать¬
ся  с  ботинками.  Еще  в  порту  он  купил  пару  отличных  гета
с  подкладкой  из  плетеной  соломы.  С  каким  наслаждением  он
сбросил  бы  сейчас  тупорылые  ботинки  и  вонючие  носки!  Сато
даже  присел  было  на  камень  и  взялся  за  обмотки,  но  вовре¬
мя  спохватился.  Нет,  он  явится  домой  в  полной  солдатской
форме  —  в  кителе,  застегнутом  на  все  пять  пуговиц,  в  шаро¬
варах,  обмотках  и  стоптанных  ботинках  (фельдфебель  ока¬
зался  изрядным  скрягой  и  отобрал  новые).  Вопреки  приказу
начальства  он  даже  не  спорол  с  погон  три  звездочки,  на  кото¬
рые  имеет  право  только  ефрейтор.
 Сато  с  облегчением  подумал,  что  никогда  уже  не  увидит
материка  с  его  унылыми  холмами,  глиняными  крепостями  и
рыжей  травой.  Он  даже  обернулся,  точно  желая  в  последний
раз  взглянуть  на  обрывистый  берег  Кореи,  но  море  было  бес¬
крайно,  как  радость,  переполнявшая  отпускника.
 Неясные,  только  что  родившиеся  облака  висят  над  водой,
пронизанной  утренним  светом.  Волны  робко  толпятся  вокруг
1.“)*
 227

мокрых  камней,  где  сидят,  подставив  солнцу  панцири,  багро¬
вые  крабы.  Над  ними  мечутся  чайки.  Их  короткие  крики  зву¬
чат,  как  визжанье  блоков  на  парусниках.
 Сато  шел  и  громко  смеялся.  Мокрые  сети,  растянутые  че¬
рез  тропинку,  били  его  по  лицу.  Он  не  старался  даже  укло¬
няться.  Он  вдыхал  запах  Хоккайдо,  исходивший  от  этих  се¬
тей,  —  запах  охры,  смолы,  рыбы  и  водорослей.  Еще  два  мыса,
зыбкий  мост  на  канатах  —  и  откроется  дом.
 Он  прошел  мимо  рыбаков.  Рослые  парни  в  синих  хантэн
с  хозяйскими  клеймами  на  спине  сталкивали  лодки  в  прозрач¬
ную  воду.  Они  спешили  в  море  выбирать  невода,  изнемогав¬
шие  под  тяжестью  рыбы.
 По  зеленым  вельветовым  штанам  Сато  узнал  Яритомо:  два
года  назад  на  базаре  в  Хоккайдо  приятели  выбрали  одинако¬
вые  штаны  и  ножи  с  черенками  в  виде  дельфинов.  Правда,
Яритомо  утонул  возле  Камчатки  во  время  сильного  штор¬
ма,  но  Сато  нисколько  не  удивился,  увидев  утопленника,  ды¬
мящего  трубкой  на  корме  лодки.  Ведь  о  шторме  рассказывал
шкипер  Доно,  любивший  приврать.
 Он  перевел  взгляд  на  другую  лодку  и  без  труда  отыскал
седую  голову  самого  шкипера.  Возле  него  почему-то  сидели
господин  ротный  писарь  и  заика  Мияко.
 Кунгасы  вереницей  уходили  от  берега  и  прятались  в  дым¬
ке  —  предвестнице  жаркого  дня.
 —  Ано-нэ!  —  крикнул  Сато,  сложив  руки  рупором.
 Рыбаки  подняли  головы.  Видимо,  никто  не  узнал  Сато
в  бравом  солдате,  обремененном  двумя  сундуками.  Только  До¬
но  что-то  крикнул,  отвечая  на  приветствие.  Шкипер  взмахнул
рукой,  и  флотилия  исчезла  среди  солнечных  бликов.
 ...Как  трудно  разговориться  после  долгой  разлуки!  Вот  уже
полчаса  отец  и  Сато  обмениваются  односложными  восклица¬
ниями.
 Ставни  раздвинуты.  Блестят  свежие  циновки.  Отец  хочет,
чтобы  все  односельчане  видели  сына  в  кителе  и  фуражке
с  красным  околышем,  со  звездочками  ефрейтора  на  погонах.
Рыжими  от  охры,  трясущимися  руками  он  подбрасывает  угли
в  хибати,  достает  плоскую  фарфоровую  бутылку  сакэ  и  са¬
дится  напротив.
 Они  сидят  молча,  протянув  руки  над  хибати,  —  солдаты,
герои  двух  войн,  —  и  слушают,  как  потрескивают  и  звенят
угли.  Сестра  Сато,  маленькая  Юкико,  движется  по  комнате
так  быстро,  что  кимоно  не  успевает  прикрывать  ее  мелькаю¬
щие  пятки.
 Она  ставит  перед  братом  соба,  квашеную  редьку,  соленые
228

креветки  и  засохший  русский  балык  —  лакомство,  доступ¬
ное  только  отцу.
 Они  молчат.  Они  так  редко  встречаются,  что  отец  не  знает
даже,  о  чем  спросить  удачливого  сына.
 — 	Вероятно,  у  вас  мерзли  ноги?  —  говорит  он,  глядя  на  бо-
тинки  Сато.
 — 	Нет,  мы  привыкли,  —  отвечает  Сато  небрежно.
 Между  тем  дом  наполняется  гостями.  Приходит  аптекарь
Ватари,  плетельщик  корзин  Судзумото,  шкипер  Кимура.  Появ¬
ляется  гадальщик  Хаяма,  высокий  неряшливый  старик  в  ко¬
телке,  предсказавший  Сато  жизнь,  полную  приключений  и
перемен.  Хаяма  рад,  что  предсказания  так  быстро  сбываются.
Он  треплет  Сато  по  плечу  и  дышит  винным  перегаром.  Отец,
сделав  приветливое  лицо,  с  тоской  и  неприязнью  смотрит,  как
господин  Хаяма,  бесцеремонно  завладев  чашкой  с  лапшой,  со
свистом  втягивает  клейкие  нити...  Если  не  подойдут  остальные,
этот  обжора  съест  и  креветки,  и  соленый  миндаль,  и  ба¬
лык.
 Но  Юкико  уже  пятится  от  входа,  кланяясь  и  бормоча  при¬
ветствия.  Сам  господин  писарь,  услышав  о  приезде  Сато,  ре¬
шил  засвидетельствовать  почтение  новоявленному  герою.  Вы¬
тирая  клетчатым  платком  свое  раскисшее  лицо,  он  здоро¬
вается  с  собравшимися  и  косится  на  миловидную  Юкико.
 Вместе  с  писарем  входит  учитель  каллиграфии  господин
Ямадзаки  —  маленький,  кадыкастый,  с  широким  ртом,  где  зу¬
бы  натыканы  как  попало.  После  отца  старый  сэнсэй  для  не¬
го  самая  почтенная  фигура  в  деревне.
 Подогретое  сакэ  делает  гостей  разговорчивыми.  Сато  ждет,
когда  его  будут  расспрашивать  о  службе  и  последних  подви¬
гах  армии,  но  гости  наперебой  начинают  делиться  собствен¬
ными  впечатлениями.
 — 	Перед  тем  как  идти  в  сражение,  —  вспоминает  господин
Ямадзаки,  —  росскэ  нагревают  над  кострами  свои  шубы...
Однажды  возле  Куачензы...
 Всем  известно  доблестное  поведение  господина  Ямадзаки
в  стычке  с  казаками,  когда  на  одного  учителя  напали  шесть
великанов  в  бараньих  тулупах,  но  никто,  из  боязни  про¬
явить  неучтивость,  не  прерывает  рассказчика.
 Наконец  Сато  получает  возможность  говорить,  но  все  рас¬
сказы,  приготовленные  заранее,  когда  он  поднимался  по  тро¬
пинке,  вылетели  у  него  из  головы.
 — 	У  них  трехмоторные  самолеты,  —  начинает  он  невпо¬
пад.  —  Мы  видели  их  каждый  день...
 — 	Они  купили  их  на  деньги  от  Китайской  дороги!  —
229

с  возмущением  кричит  учитель...  —  Купили  во  Франции.  Вы
видели  закрашенные  знаки  французов?
 — 	Нет...  Они  были  высоко.
 Наступает  пауза.
 — 	Я  всегда  предсказывал  ему  повышение,  —  бормочет  гос¬
подин  Хаяма,  бесцеремонно  почесываясь.
 — 	Вы  знаете  новость?  —  спрашивает  писарь.  —  Сегодня
умер  полицейский  Миура.  Говорят,  от  разрыва  сердца.  Он
сильно  огорчался  последнее  время.
 Несомненно,  что  господин  Миура,  весельчак  и  бабник,  мог
умереть  не  от  огорчения,  а  только  от  пьянства,  но  слушатели
почтительно  склоняют  головы.
 — 	Теперь  освободилась  вакансия...  Если  соединить  настой¬
чивость  и  хорошие  рекомендации...
 Все  многозначительно  смотрят  на  Сато.  Отец  —  с  гордо¬
стью,  соседи  —  с  почтением,  Юкико  —  с  испугом:  она  не  мо¬
жет  даже  представить  брата  с  такой  же  толстой  красной  шеей,
как  у  господина  Миура.
 — 	Надо  подумать,  —  говорит  Сато  с  важностью,  хотя  чув¬
ствует,  что  готов  сию  минуту  бежать  в  канцелярию.  —  Я  по¬
думаю,  —  повторяет  он,  наслаждаясь  впечатлением.
 Вдруг  учитель  приподнимается  и,  ухватив  плечи  Сато  сво¬
ими  худыми  цепкими  руками,  злобно  кричит  в  уши  отпуск¬
нику:
 — 	Вот  новость!  Он  хочет  подумать...  Встать!  Живо!
 И  сразу  пропадает  все:  море  в  светлых  бликах,  тропин¬
ка,  рыбаки,  отец,  писарь,  Юкико...
 В  казарме  полутемно.  На  потолке  мигает  фонарь  «летучая
мышь».  Фельдфебель,  сдернув  с  Сато  одеяло,  грубо  трясет  его
за  плечи.
 Одним  рывком  Сато  надевает  штаны.  Полурота  выстрои¬
лась  на  дворе  возле  казармы.  Пока  нет  команды  «смирно»,
солдаты  трут  уши,  щиплют  себя  за  плечи  и  ляжки,  стремясь
стряхнуть  остатки  сна.  Косо  летит  снежная  пыль.
 — 	Говорят,  красные  перешли  в  наступление,  —  шепчет,
лязгая  зубами,  Мияко.
 — 	Но  ведь  пока  еще...
 — 	Прекратить  разговоры!  Смирр-но!
 Господин  фельдфебель  выкликает  по  списку  солдат.  В  мо¬
розном  воздухе,  точно  отрывистый  лай,  звучат  застуженные
солдатские  голоса.  Стрелки  ждут  приказания,  вытянув  руки
по  швам,  боясь  прикоснуться  к  покрасневшим  на  морозе
ушам.
 Господин  поручик  скороговоркой  поясняет  задачу:
 230

— 	...Пользуясь  миролюбием  правительства,  росскэ  наруши¬
ли  границу  и  захватили  часть  территории  Маньчжоу  Го  —  от
мельницы  до  знака  номер  семнадцать...  Солдатам  второй  роты
выпала  честь  доказать  росскэ,  что  такое  истинный  дух  сынов
Ямато.  Двигаться  в  полной  тишине.  Возможен  бой  с  превос¬
ходящим  по  силе  противником...  Надеть  металлические  шле¬
мы...  Наушники  не  опускать.
 ...Рысцой  солдаты  сбегают  в  падь,  пересекают  дорогу  и
углубляются  в  лес.  Здесь  теплее  и  тише.  Звезды  еле  видны
в  путанице  черных  сучьев.  Сухие  листья  гремят  под  ногами.
Крепкий,  морозный  воздух,  быстрое  движение  отряда  и  не¬
известность  цели  опьяняют  Сато.  Он  чувствует,  как  начинают
гореть  щеки.
 Они  идут  долго.  Пот  выступает  через  шинели  и  оседает
инеем  на  сукне.  Лес  давно  исчез  в  морозном  тумане.  Они  идут
гуськом  между  скал,  по  дну  пересохшего  ручья.  Под  ногами
лопаются  ледяные  корки,  и  фельдфебель  то  и  дело  предосте¬
регающе  поднимает  руку.
 Потом  солдаты  долго  ползут  в  кустарнике,  где,  несмотря
на  мороз,  сочится  вода.  Перчатки  Сато  намокают.  Он  чувствует,
как  влага  проникает  сквозь  двойную  материю  на  коленях...
 Перед  ними  поляна,  клином  врезавшаяся  в  лес.  Справа  из
темноты  проступает  крыша  мельницы.  Здесь  проходит  гра¬
ница.
 Охваченный  волнением,  Сато  смотрит  на  высокий  столб,
раскрашенный  белыми  и  зелеными  полосами...  Он  так  высок,
что,  даже  протянув  руку,  нельзя  достать  до  железного  герба.
Какие,  однако,  ловкачи  эти  росскэ,  сумевшие  так  быстро  при¬
своить  поляну!
 — 	Здесь!  —  говорит  шепотом  фельдфебель.  —  Осмотреть
оружие!  Приготовить  гранаты!..
 В  разведку  уходят  двое:  ефрейтор  Акита  и  рядовой  Мияко.
Туман  расступается  и  сразу  смыкается  за  ними.
 Лежа  в  жесткой  траве,  солдаты  поглядывают  на  столб
и  растирают  озябшие  пальцы.
 ГЛАВА  ОДИННАДЦАТАЯ
 —  Тише!  —  попросил  Нугис.
 Он  согнулся  над  старым  шестиламповым  приемником,  си¬
лясь  поймать  Москву.
 Это  было  нелегким  делом.  С  тех  пор  как  Илька  разбила
шестую  лампу,  Москва  отодвинулась  на  лишнюю  тысячу  кило¬
метров.
 231

— 	...  волновым...  переда...
 Восемь  теней  на  потолке  замерли,  даже  игроки  в  домино
осторожнее  застучали  костяшками.  Где-то  выше  антенны,  вы¬
ше  дубов,  окружающих  заставу,  донесся  тихий  голос  Москвы:
 — 	...рит...  расная  площадь...
 И  снова  поросячий  визг,  щелканье,  дробь  морзянки  вырва¬
лись  из-под  терпеливых  пальцев  Нулиса.  Как  всегда  бывает
в  октябрьские  дни,  разговаривали  сразу  сотни  станций...
 Во  Владивостоке  выступал  китайский  театр.  Глухо  гудел
бубен.  Точно  ивовая  дудочка,  звучала  горловая  фистула  певца.
 В  Хабаровске  вынесли  микрофон  в  городской  сад,  к  обрыву
над  Амуром,  и  дикторша,  торопясь,  говорила:
 — 	...Вот  вижу  лодки  с  флагами  на  корме...  На  всех  греб¬
цах  синие  береты  и  желтые  майки...  Вот  четыре  катера...  Вог
плывет  пароход...  А  на  палубе  танцуют  мазурку...  Вот...
 — 	...лейтенант  Вдовцов  исполнит  арию  Хозе,  —  предупреж¬
дала  радиостанция  города  Климовска.  —  У  рояля  жена  воен¬
техника  третьего  ранга  Клавдия  Семеновна  Воробьева.
 В  радиостудии  Николаевска-на-Амуре  собрались  старики
партизаны.  Второй  час  сипловатый  стариковский  басок,  пере¬
биваемый  морзянкой,  не  спеша  вспоминал:
 — 	...Тогда,  оставив  в  затоне  шесть  раненых,  мы  решили
дать  бой  и  пробиться  к  товарищу  Шилову.  На  ут...
 — 	Крути  назад!  —  крикнул  Корж.  —  Дай  партизан  послу¬
шать.
 — 	Хочу  про  японцев,  —  сказала  Илька.
 Но  Нугис  только  мотнул  квадратной  головой.  Он  страшно
торопился.  Перед  ним  лежали  часы.  Было  без  четверти  пять
по  местному  и  около  десяти  по  московскому...
 С  минуты  на  минуту  должен  был  начаться  парад.  Нугис
упрямо  пытался  пробиться  к  Москве  сквозь  позывные  паро¬
ходов,  плывущих  вдоль  Тихоокеанского  побережья,  сквозь
кабацкие  фокстроты,  летевшие  из  Харбина.  Капитаны  краболо¬
вов  поздравляли  друг  друга  и  спрашивали  об  уловах,  япон¬
ский  диктор  без  конца  повторял  какое-то  рекламное  объяв¬
ление,  радисты  передавали,  что  в  бухте  Ольга  опять  би¬
тый  лед...
 А  Москва,  лежавшая  на  другом  краю  мира,  все  еще  мол¬
чала.
 Бойцы  сидели  вокруг  Нугиса  торжественные,  одетые  по
случаю  Октября  в  свежие  гимнастерки.  Пулеметчики,  снайпе¬
ры,  стрелки,  проводники  собак  терпеливо  ждали  конца  путе¬
шествия  Нулиса  по  эфиру.
 232

— 	Пощелкай,  —  посоветовал  повар.  —  Бывает,  лампы  за¬
стаиваются...
 Подняли  крышку,  и  Нугис  осторожно  пощелкал  по  стек¬
лам,  чуть  освещенным  изнутри  золотистым  сиянием.
 Раздался  оглушительный  визг.  За  окном  горестно  взвыла
овчарка,  грянул  хохот.
 Нугис  был  раздосадован  неудачей.  Он  встал  и  спрятал
часы.
 — 	Отставить!  —  объявил  Корж.  —  Задержка  номер  четыре.
 — 	Пойду  поищу  запасные,  —  сказал  Нугис  упрямо.
 Но  старый  приемник  уже  не  внушал  бойцам  доверия.  Кто-
то  из  пулеметчиков  заметил:
 — 	Опять  парад  проворонили...
 — 	Хоть  бы  танки  послушать...
 — 	А  у  нас  в  Верхних  Кутах  сегодня  оладьи  пекут,  —  вспо¬
мнил  неожиданно  пулеметчик  Зимин.
 Это  случайное  замечание  точно  распахнуло  стены  казармы.
Сразу  стали  видны  барабинские  степи,  Новосибирск,  Смо¬
ленск,  Свердловск,  Полтава,  Елабуга  —  все,  что  лежало  по  ту
сторону  тайги.  Каждому  бойцу  захотелось  вспомнить  добрым
словом  родные  города  и  поселки.
 — 	А  у  нас  в  Мурманске  на  каждой  мачте  —  звезда,  —  ска¬
зал  Белик.  —  Днем  флаги,  ночью  иллюминация.  Ледокол
«Чайка»  портрет  Буденного  вывесил.  Весь  из  рыбьей  чешуи...
Серебряный  чекан,  и  только!  Его  норвежцы  у  себя  в  Тромсе
склеили  и  в  подарок  рыбакам  привезли.  Начальник  порта  хо¬
тел  в  Третьяковскую  галерею  отправить,  да  ледокол  не  отдал.
 Повар  стал  было  описывать,  из  какой  чешуи  был  сделан
портрет,  но  Белика  перебил  Гармиз.
 — 	Нет,  ты  послушай!  —  закричал  он,  вскочив  с  табуре¬
та.  —  Какой  Мурманск!  Ты  Лагодех  видел?  Через  Гамборы
ночью  ходил?  Там  есть  поляна  —  каждому  дереву  тысяча  лет.
Больше!  Две  с  половиной!  Листья  с  ладонь.  Всю  ночью  пля¬
шем.  Внизу  на  дорогах  арбы  скрипят,  виноград,  вино  в  город
везут...  Потом  девушек  провожаем...  В  горах  темно...  Фонари
к  звездам  идут.  Крикнет  один  —  тысяча  отвечает...  Послушай!
Какой  ветер  у  нас!  Станешь  спиной  к  пропасти,  раскинешь
рукава...  Весь  день  будешь  стоять...  Вот!
 Гармиз  взмахнул  руками  и  замер,  обводя  всех  глазами,
точно  ища  того,  кто  усомнился  бы  в  силе  гамборских  ветров.
 Никто  не  ответил...  Сибиряки,  украинцы,  белорусы,  тата¬
ры  —  бойцы  сидели  задумавшись...  Молчал  даже  Корж,  бес¬
покойный,  не  умеющий  минуты  прожить  без  острого  слова.
 Он  сидел  верхом  на  табурете  и  силился  представить,  что
233

делается  теперь  дома.  Он  так  редко  бывал  в  деревне,  что  сра¬
зу  не  мог  сообразить,  чем  занят  сегодня  отец.
 ...Сейчас  десять  утра.  Вероятно,  отец  вместе  с  Павлом  на¬
ходится  в  кузне...  Кузня  низкая,  точно  вырубленная  из  сплош¬
ного  куска  угля...  В  раскрытые  двери  видны  горн,  руки,
взлетающие  над  наковальней.  Когда  молот  опускается,  откры¬
вается  отцовское  лицо  —  черное,  с  толстыми  солдатскими  уса¬
ми,  из-под  которых  сверкают  зубы...
 Маленький  длиннорукий  Павел  раздувает  горн.  У  него,  как
у  всех  Коржей,  светлые  озорные  глаза  и  большой  рот.  Он
приплясывает  на  одной  ноге,  насвистывает  и  бесстрашно  лезет
короткими  щипцами  в  самый  жар,  где  нежно  розовеет  же¬
лезо.
 Весело  смотреть  на  отца  с  сыном,  когда  они  в  два  молота
охаживают  толстенную  полосу,  а  железо  вьется,  изгибается,
багровеет,  превращаясь  в  тракторный  крюк  или  шкворень
фургона...
 Впрочем,  какая  же  сегодня  работа!..  Наверно,  все  сидят
за  столом.  Мать  выскоблила  доски  стеклом,  поставила  бере¬
стяную  сахарницу  и  голубые...
 — 	Внимание!..  Красная  площадь,  —  негромко  сказал  репро¬
дуктор.  —  Все  глаза  обращены...  асской  башне...  Через  ...уту
...чнется  парад.
 Корж  вскочил.  Все  обернулись  к  приемнику.
 — 	Я  нечаянно!  —  закричала  Илька,  поспешно  отдернув
руку.
 Говорила  Москва.  Затухая,  точно  колеблемый  ветром,  зву¬
чал  голос  диктора.  Он  описывал  все:  простор  площади  и  све¬
жесть  осеннего  утра,  освещенные  солнцем  звезды  Кремля,  по¬
явление  делегаций,  стальные  шлемы  пехоты,  скульптурную
группу  напротив  ворот  Спасской  башни,  называл  людей,  стояв¬
ших  у  Кремлевской  стены,  —  имена,  знакомые  всем,  от  чукот¬
ских  яранг  до  поселков  горной  Сванетии.
 Накапливались  войска.  Оживали  трибуны.  Кому-то  апло¬
дировали,  где-то  музыканты  пробовали  трубы.  Прозрачный
неясный  гул  висел  над  Красной  площадью.
 И  вдруг  сразу  стало  тихо,  как  в  поле.  На  том  краю  мира
не  спеша  били  часы.
 — 	Десять,  —  сказал  тихо  Белик,  и  все  бойцы  услышали
дальний  звон  подков.
 Ворошилов  объезжал  войска,  здороваясь  и  поздравляя  бой¬
цов.  Площадь  отвечала  ему  всей  грудью,  дружно  и  коротко.
 Потом  они  услышали  глуховатый  голос  наркома.  Он  го¬
ворил,  сильно  паузя,  отчетливо  и  так  просто,  что  забывалась
234

торжественная  обстановка  парада.  Он  напоминал  о  том,  что
было  сделано  за  год,  о  силе  и  целеустремленной  воле  народа.
Последние  его  слова,  обращенные  к  Красной  Армии,  были  за¬
глушены  треском  атмосферных  разрядов,  точно  по  всей  стране
прогремели  орудийные  залпы  салюта.
 ...Вошел  на  цыпочках  Дубах  и  сел  сзади  бойцов.  Илька
вскочила  к  нему  на  колени.
 — 	Танк  больше  лошади?  —  спросила  она.
 — 	Тсс...  Больше.
 — 	Значит,  главнее.  А  почему  пустили  вперед  академию?
Она  больше  танка?
 Сделав  страшные  глаза,  Дубах  закрыл  Ильке  рот  ладо¬
нью...  Сквозь  марш  пробивались  отчетливые  мерные  удары.
Разом  впечатывая  многотысячный  шаг,  проходила  пехота.
 — 	Товарищ  начальник,  —  спросил  Корж,  —  что  сначала
идет,  артиллерия  или  конница?
 Дубах  подумал.  Он  ни  разу  не  видел  московских  парадов
и  стыдился  в  этом  признаться.  Ездить  приходилось  много,  но
всегда  по  краю  страны.  Негорелое,  Гродеково  или  Кушку  он
знал  лучше  Москвы.
 — 	Как  когда,  —  ответил  он  осторожно.  —  Сегодня  —  не
знаю.
 По  камням  Красной  площади  хлестал  звонкий  ливень...
Скакала  конница.  Вихрем  летели  к  Москве-реке  тачанки.
 Потом  наступила  долгая  пауза.  Странное,  еле  слышное  по¬
фыркивание  неслось  из  Москвы.
 — 	Вся  площадь  в  автомашинах...  —  пояснил  диктор.  —
Теперь  движутся  гаубицы...  их  колеса  обуты  в  резину.
 И  вдруг  какой-то  странный  рокочущий  звук  ворвался  в  ка¬
зарму,  точно  над  Москвой  разорвался  длинный  кусок  пару¬
сины.
 — 	Слышали?  —  спросил  рупор  поспешно.  —  Это  истре¬
битель...  Он  похож...
 Голос  его  потонул  в  низком  реве  пропеллеров,  в  лязге  тан¬
ковых  гусениц.  Парусина  над  площадью  рвалась  беспрерывно.
 — 	Девятнадцать...  двадцать...  двадцать  семь...  сорок  два...  —
считал  Белик,  —  сорок  три...  пятьдесят!
 — 	Это  целый  дредноут!  —  крикнул  диктор.  —  У  него  четы¬
ре  башни.  В  нашем  здании  стекла  дрожат!
 ...Зажгли  лампу.  Закрыли  ставни.  Восемь  бойцов  —  сиби¬
ряков,  белорусов,  украинцев  —  стояли  на  площади.
 Они  видели  все:  бескрайнее  человечье  половодье,  освещен¬
ное  солнцем,  красногвардейцев  с  седыми  висками,  сталеваров,
народных  артистов,  горделивых  московских  метростроевцев,
235

академиков,  старых  ткачих,  детей,  сидящих  на  плечах  у  от¬
цов,  —  сотни  тысяч  лиц,  обращенных  к  Кремлю.
 Они  стояли  бы  на  Красной  площади  до  конца  праздника,
но  батареи  питания  заметно  слабели,  шум  демонстрации  ста¬
новился  все  тише  и  тише,  точно  Москва  отодвигалась  даль¬
ше,  на  самый  край  мира,  и  наконец  приемник  умолк...
 — 	Семичасный,  Кульков,  Уваров,  в  наряд!  —  крикнул  де¬
журный.
 Мягкий  треск  полевого  телефона  вывел  Дубаха  из  дремоты.
Не  открывая  глаз,  он  протянул  руку  и  снял  трубку.  Говорил
постовой  от  ворот:
 — 	Две  женщины  и  лошадь  с  повозкой  —  к  вам  лично.  При¬
кажете  пропустить?
 — 	Пропустить,  —  сказал  начальник,  безжалостно  скручи¬
вая  ухо,  чтобы  прогнать  сон.  Он  сидел,  навалившись  грудью
на  старенький  самоучитель  английского  языка.  Лампа  потух¬
ла.  Сквозь  ставни  брезжил  рассвет.
 Дубах  успел  одеться  прежде,  чем  часовой  закрыл  за  при¬
ехавшими  ворота,  и  встретил  женщин  вспышкой  карманного
фонарика.
 Одна  из  них,  птичница  соседнего  колхоза,  была  знакома
начальнику.  Он  не  раз  охотно  беседовал  с  домовитой  хозяй¬
кой,  терпеливо  выслушивая  ее  долгие  рассказы  о  муже,  утоп¬
ленном  интервентами  в  проруби.  То  была  опытная,  рассуди¬
тельная  женщина,  умевшая  отлично  залечивать  мокрец  и  вы¬
водить  собачьи  глисты.
 Ее  спутница,  девочка  с  суровым,  испуганным  лицом,  оде¬
тая  в  ватник  и  мужские  ичиги,  сначала  показалась  начальнику
незнакомой.
 — 	Ой,  лишенько!  —  сказала  Пилипенко,  едва  начальник  по¬
казался  на  крыльце.  —  Ой,  маты  моя...  Ой,  идить  сюда  ско-
рийшь,  товарищ  начальник...
 — 	Что  за  паника?  —  удивился  Дубах.  —  Откуда  у  вас  эти
дрючки?
 — 	Боже  ж  мий!  Колы  б  вы  знали...  Ось  дывытесь...
 Не  выпуская  валежины  из  рук,  птичница  подошла  к  телеге
и  разгребла  солому.  Открылись  тонкие  ноги  в  распустившихся
обмотках,  короткий  зеленый  мундирчик,  затем  глянуло  чу¬
гунное  от  натуги  лицо  японского  пехотинца.  Во  рту  полу-
задушенного,  скрученного  вожжами  солдата  торчала  фу¬
ражка.
 — 	Ось  злодий!  —  сказала  птичница,  дыша  злобой  и  воз¬
236

буждением.  —  А  ось  тесак  его.  Вин,  байстрюк,  мини  усю  робу
распорол.
 И  громким  плачущим  голосом  она  стала  рассказывать,  как
это  случилось.
 Они  с  дочкой  ехали  в  город  —  забрать  лекарство.  У  кур
развелось  так  много  блох,  что  полынь  и  зола  уже  не  помога¬
ли.  Были  еще  и  другие  дела.  Гапка  хотела  купить  батиста  на
кофточку.  По  дороге  дочка  накрылась  кожухом  и  заснула.
Они  ехали  дубняком...  Нет,  не  возле  мельницы...  У  них  в  кол¬
хозе  дурнив  нема,  чтобы  нарушать  запрещение.  Сама  Пили¬
пенко  тоже  сплющила  очи.  И  вдруг  выходит  той  злодий,  той
скорпиен,  блазень,  байстрюк  с  тесаком,  той  японьский  офицер,
и  кажет...
 — 	Прошу  в  канцелярию,  —  предложил  Дубах.
 Птичница  кричала  так  громко,  что  из  казармы  стали  вы¬
скакивать  во  двор  полуодетые  бойцы.
 Увидев  на  столе  начальника  бумаги  и  малахитовую  чер¬
нильницу  —  подарок  уральских  гранильщиков,  Пилипенко  пе¬
решла  на  официальный  тон...  Нехай  товарищ  начальник  со¬
ставит  протокол.  И  пусть  об  этом  случае  заявят  самому  нар¬
кому.  Если  бы  не  Гапка,  она  осталась  бы  там,  в  лесу,  а  шпи¬
он  подорвал  бы  мост...  Когда  она  остановила  лошадь,  он  спро¬
сил  по-русски,  где  Кущевка,  а  потом  как  бешеный  кинулся
с  тесаком.  Спасибо,  что  на  дороге  была  глина  и  злодий  по¬
скользнулся.  Офицер  только  оцарапал  птичнице  шею  и  пропо¬
рол  кожух.  Они  упали  на  повозку,  прямо  на  Гапку,  а  девка
спросонок  так  хватила  японца,  что  злодей  выпустил  тесак.  Он
царапался  и  искусал  Гапке  руки,  но  женщины  все-таки  свя¬
зали  офицера  вожжами.
 — 	Это  солдат,  —  заметил  Дубах.
 Пожилая  женщина  в  унтах  и  распахнутом  кожухе,  откры¬
вавшем  сильную  шею,  взглянула  на  пленника  сверху  вниз.
 — 	А  я  кажу,  що  це  офицер,  —  сказала  она  упрямо.  —-
Верно,  дочка?
 — 	Офицер,  —  сказала  Гапка,  с  уважением  посмотрев  на
мать.
 — 	Вин  разумие  по-русски...
 — 	Скоси  мо  вакаримасен,  —  сказал  торопливо  солдат.  —
Я  весима  доруго  брудила.
 — 	Это  видно,  —  заметил  Дубах.  —  Отсюда  до  границы  че¬
тыре  километра.
 — 	Годи!  —  крикнула  Пилипенко,  со  злобой  глядя  на  стри¬
женую  голову  солдата.  —  Я  стреляная.  Чины  знаю.  Три  звез¬
ды  —  офицер.  Полоса  —  капитан.
 237

—  Мамо,  —  сказала  вдруг  Гапка  баском,  —»  а  мабуть,  вин
скаженный?
 И  она  с  тревогой  показала  багровые  подтеки  на  своих
смуглых  сильных  руках.  От  волнения  и  страха  за  дочку  Пили¬
пенко  расплакалась.
 Женщин  успокоила  нянька  Ильки  —  Степанида  Семеновна.
Она  увела  казачек  к  себе,  приложила  к  искусанной  руке  Гап-
ки  примочку  из  арники,  вскипятила  чай.
 Они  сидели,  долго  перебирая  подробности  нападения  и  ожи¬
дая  Дубаха.  Птичница  вспомнила,  как  пятнадцать  лет  назад
японцы,  расколотив  пешнями  лед,  загнали  в  прорубь  мужа.
Аргунь  была  мелкой,  снег  сдуло  ветром,  и  все  проезжие  виде¬
ли,  как  ее  Игнат  из-подо  льда  смотрит  на  солнце.  Днем  труп
нельзя  было  вырубить.  Она  приехала  на  санях  ночью  со  свеч¬
кой  и  топором.  Так,  замороженного,  в  виде  куска  льда,  она
привезла  мужа  домой  и  заховала  его  во  дворе.
 Она  обернулась  к  Гапке,  чтобы  показать,  какую  девку  она
все-таки  выходила,  но  дочка  уже  не  слышала  беседы.  За¬
бравшись  на  тахту  начальника,  утомленная  и  спокойная,  она
заснула,  забыв  об  офицере  и  своей  искусанной  руке,
 ГЛАВА  ДВЕНАДЦАТАЯ
 Светало.  Звездный  ковш  свалился  за  сопку.  В  сухой  траве
закричали  фазаны.  Предвестник  утра  —  северный  ветер  про¬
бежал  по  дубняку;  стуча,  посыпались  перезревшие  желуди.
 Солдаты  ежились,  лежа  среди  высокой  заиндевелой  травы.
Терли  уши  шерстяными  перчатками,  старались  укрыть  коле¬
ни  полами  коротких  шинелей.  Поручик  демонстративно  не  на¬
девал  козьих  варежек.  Сидел  на  корточках,  восхищая  вы¬
держкой  ефрейторов,  только  изредка  опускал  руки  в  карма¬
ны  шинели,  где  лежали  две  обтянутые  бархатом  грелки.
 Акита  не  возвращался...  Уходило  лучшее  время,  растрачи¬
валась  подогретая  водкой  солдатская  терпеливость.  По  прика¬
занию  поручика  двое  солдат,  стараясь  не  звенеть  лопатами,
выкопали  и  положили  в  траву  погранзнак.  Теперь  Амакасу
с  досадой  поглядывал  на  поваленный  столб.  Стоило  два  часа
морозить  полуроту  из-за  такой  чепухи!
 Закрыв  глаза,  он  пытался  представить,  что  будет  дальше...
К  рассвету  он  опрокинет  заслон  и  выйдет  к  автомобильному
тракту.  Пулеметные  гнезда  останутся  в  двух  километрах  сле¬
ва.  Застава  будет  сопротивляться  упорно.  Русские  привыкли
к  пассивной  обороне...  Они  даже  имеют  небольшой  огневой
перевес,  но  при  отсутствии  инициативы  это  не  имеет  значе-
238

ния.  К  этому  времени  полковнику  постфактум  донесут
о  случившемся.  По  крайней  мере,  министерство  еще  раз  по¬
чувствует  настроение  армии...  Он  ясно  представил  очередную
ноту  советского  посла,  напечатанную  петитом  в  вечерних  из¬
даниях,  и  уклончиво-удивленный  ответ  господина  министра.
 Только  осторожность  удерживала  Амакасу  от  броска  впе¬
ред.  Благоразумие  —  оружие  сильных.  Он  вспомнил  готиче¬
ские  окна  академии  и  пренебрежительную  вежливость,  с  ко¬
торой  полковник  Гефтинг  объяснял  японским  стажерам  мето¬
дику  рейхсвера  в  подготовке  ночных  операций...  «Благора¬
зумие  —  оружие  сильных»,  —  говорил  он  менторским  тоном...
Амакасу  презирал  толстозадых  гогенцоллерновоких  офицеров,
проигравших  войну.  Они  не  понимали  ни  японского  устава,
ни  наступательного  духа  императорской  армии.
 И  все-таки  Амакасу  слегка  колебался.  Молчание  против¬
ника  было  опаснее  болтовни  пулеметов.
 Наконец  явился  ефрейтор  Акита.  Рассказ  его  был  подробен
и  бессвязен...  Вместе  с  Мияко  они  прошли  весь  лес,  от  со¬
лонцов  до  заставы.  Нарядов  не  встретили.  Окна  заставы  тем¬
ны...  Потом  пошли  отдельно...  Слышно  было,  как  проехала
крестьянская  повозка.
 — 	Почему  крестьянская?  —  спросил  поручик  раздра¬
женно.
 — 	Пахло  сеном,  и  разговаривали  две  женщины.
 — 	От  вас  пахнет  глупостью!
 — 	Не  смею  знать,  господин  поручик.
 — 	Где  Мияко?  Подумайте...  Ну?
 — 	Вероятно,  заблудился,  —  сказал  ефрейтор,  подумав.  —
Он  ждет  рассвета,  чтобы  сориентироваться.
 Разведка  оказалась  явно  неудачной,  но  ждать  больше  было
нельзя.  Амакасу  отдал  приказ  выступать...
 Два  глухих  взрыва  сорвали  дежурного  с  табурета.  Это
было  условным  сигналом.  Наряд  Семичасного  предупреждал
заставу  гранатами:  «Тревога!  Ждем  помощи.  Граница  на¬
рушена...»
 Люди  вскакивали  с  коек,  одним  рывком  сбрасывая  одея¬
ла.  Света  не  зажигали.  Все  было  знакомо  на  ощупь.  Руки
безошибочно  нащупывали  винтовки,  клинки,  разбирали  под¬
сумки,  гранаты.  В  темноте  слышались  только  стук  кованых
сапог,  лязг  затворов  и  громыхание  плащей.  Бойцы,  заснув¬
шие  всего  час  назад,  хватали  оружие  и  выскакивали  во  двор,
на  бегу  надевая  шинели.
 239

стывать  ноты.  Голос  принадлежал  командиру  второй  роты
Стронскому,  а  долг  был  действительно  двухмесячной  давности.
Он  относился  к  тому  —  увы,  безвозвратному  —  времени,  ко¬
гда  Юрий  сам  был  «хлебным  королем».  Тогда,  в  спешке
экстренных  переводов  командного  состава,  вызванных  восста¬
нием  на  Красной  Горке,  провизионка  штурманских  классов
выдала  Юрию  месячный  паек  хлеба  мукой  и  забыла  огово¬
рить  это  в  пищевом  аттестате.  На  линкоре  же,  готовившемся
к  бою  с  изменившим  фортом,  было  не  до  формальностей.
Таким  образом,  тридцать  шесть  фунтов  муки  неожиданно  сва¬
лились  с  неба,  как  наследство  американского  дядюшки,  и
Шалавин  стал  жить  широко.  За  двенадцать  фунтов  он  приоб¬
рел  тут  же  в  Кронштадте  велосипед  —  совсем  хороший
велосипед,  только  без  насоса.  Фунтов  десять  ушло  на  блины
с  артиллеристами,  располагавшими  пушечным  салом,  вполне
годным  для  смазывания  сковороды,  если  его  перетопить  с  лу¬
ком  и  лавровым  листом.  Остальные  же  запасы  перешли
к  Стронскому.
 Стронский,  бывший  мичман  гвардейского  экипажа,  попав¬
ший  на  линкор  еще  до  Юрия,  принес  с  собой  в  кают-компа¬
нию  тот  особый  душок,  которым  отличались  миноносцы,  зи¬
мовавшие  в  Петрограде.  Он  первый  ввел  в  обиход  нагловатую
формулу:  «за  соответствующее  вознаграждение».  Всякого  рода
одолжения,  оказываемые  друг  другу  офицерами  в  порядке
приятельской  услуги,  с  появлением  Стронского  приобрели
коммерческую  базу.  Сперва  формулой  этой  пользовались  с  шу¬
точкой,  с  улыбочкой,  а  со  временем  она  вошла  в  быт,  расчет¬
ливо  и  жестоко.  Шалавин,  располагавший,  как  ему  казалось,
неограниченным  капиталом,  не  раз  и  не  два  ленился  выходить
на  вахту  в  дождь  или  ночью  на  «собаку»,  и  Стронский  стоял
за  него  «за  соответствующее  вознаграждение»:  полфунта  му¬
ки  за  вахту,  полтора  —  за  караул.  Тариф  казался  приемле¬
мым,  и  все  шло  прекрасно,  пока  однажды  после  большого
блинного  кутежа  Юрий  не  проснулся  банкротом.  Пришлось
понемногу  урезать  от  себя  хлеб  и  выплачивать  Стронскому.
Теперь  же,  с  отдачей  четверки  детям,  из  пайка  оставалось
только  три  четверти  фунта,  и  из  них  платить  долг  было  никак
невозможно.
 Самое  обидное  во  всем  этом  было  то,  что  Шалавин  отлично
знал,  какое  употребление  делает  из  его  хлеба  Стронский:  до¬
статочно  было  взглянуть  на  его  накрахмаленный  китель
(единственный  в  кают-компании),  чтобы  понять,  что  этот  хлеб
идет  прачке,  —  для  личного  питания  Стронский  имел  особые
источники.
 24

Люди  двигались  с  той  привычной  и  точной  быстротой,  ко¬
торая  свойственна  только  пограничникам  и  морякам.
 Через  минуту  отделение  заняло  окопы  впереди  заставы.  Че¬
рез  три  —  небольшой  отряд  конников,  взяв  на  седла  «максим»  и
два  дегтяревских,  на  галопе  пошел  к  солонцам.
 Сигнал  Семичасного,  еле  слышный  на  расстоянии  двух  ки¬
лометров,  отозвался  эхом  на  соседних  заставах.  Бойцы  «Ка¬
зачки»  седлали  коней,  когда  дежурные  на  «Гремучей»  и  «Ма¬
ленькой»  закричали:  «В  ружье!»  Здесь  тоже  все  было  извест¬
но  на  ощупь:  маузеры,  седла,  пулеметные  ленты,  тропы,  кам¬
ни,  облюбованные  снайперами,  сопки,  обстрелянные  сотни  раз
на  учениях.
 Проводники  вывели  на  тропы  молчаливых  овчарок.  Кон¬
ники  на  галопе  пошли  по  распадкам,  с  маху  беря  ручьи  и
барьеры  из  валежин.  Пулеметчики  слились  с  камнями,  хвоей,
пропали  в  траве.
 Наконец  десятки  людей  услышали  беспорядочные  слабые
звуки  —  точно  дятлы  вздумали  перестукиваться  ночью.
 Прошло  полчаса...  Соседние  заставы,  выславшие  усилен¬
ные  наряды,  продолжали  ждать.  Никто  не  имел  права  бросить
силы  к  «Казачке»,  оголив  свой  участок.
 И  вдруг  зеленая  ракета  беззвучно  поднялась  в  воздух.
Описав  огромную  дугу,  она  долго  освещала  мертвенным  све¬
том  вершины  голубых  дубов  и  лесные  поляны.  Дятлы  опеши¬
ли,  а  затем  застучали  еще  настойчивее.  Дубах  вызвал  началь¬
ника  отряда.
 — 	В  Минске  идет  снег,  —  предупредил  он  спокойно.
 Эта  метеорологическая  сводка  настолько  заинтересовала
начальника,  что  он  тут  же  поделился  новостью  с  маневрен¬
ной  группой  и  авиачастью,  находившейся  в  ста  километрах
от  границы.
 — 	Два  эскадрона  к  Минску,  галопом!  —  приказал  он  ма¬
невренной  группе.  —  Предупреждаю:  в  Минске  снег,  —  со¬
общил  он  командиру  авиачасти.
 — 	Греемся,  —  лаконично  ответила  трубка.
 ...В  остальном  в  Приморье  было  спокойно.  В  полях  возле
Черниговки  гремели  молотилки.  Посьетские  рыбаки  уходили
в  море,  поругивая  морозец.  На  амурских  верфях  электросвар¬
щики,  работавшие  под  открытым  небом,  зажигали  звезды  яр¬
че  Веги  и  Сириуса...  Летчик  почтового  самолета  видел  огнен¬
ное  дыхание  десятков  паровозов.  Шли  поезда,  груженные  неф¬
тью,  мариупольской  сталью,  ташкентским  виноградом,  учеб¬
никами,  московскими  автомобилями.  В  шестидесяти  километ¬
рах  от  места  перестрелки  рыбак  плыл  по  озеру  в  поселок  за
 240

чаем,  вез  белок,  вспугивал  веслами  глупую  рыбу  и  пел,  раду¬
ясь  тишине  осеннего  утра.
 Ни  один  чехол  не  был  снят  в  эту  ночь  с  орудий  укреплен¬
ной  полосы.
 Сопка  Мать  походила  на  казацкое  село.  Широкая,  затяну¬
тая  бурой  травой,  она  лежала  между  падями  Козьей  и  Ри¬
совой.  Правым  краем  это  седло  упиралось  в  ручей,  против  ле¬
вого  расстилались  кусты  ежевики  и  солонцы  —  плешивый
клочок  земли,  истоптанный  и  изрытый  зверьем.
 Отделенные  от  сопки  широкой  поляной,  стояли  по  ту  сто¬
рону  границы  невысокие  голые  дубки.  Траву  на  поляне  и  соп¬
ках  никогда  не  косили.  Дикой  силой  обладала  рыжеватая  поч¬
ва,  не  видевшая  никогда  лемеха.  Будяки  вытягивало  здесь
ростом  с  коня,  ромашки  разрастались  пышнее  подсолнухов.
Щавель,  лилии,  повилика,  курослеп,  лебеда,  лютик,  гвоздика
соперничали  в  силе,  ярости  и  жестокости,  с  которой  они  ду¬
шили  друг  друга.  Иногда  властвовали  здесь  ромашки,  делав¬
шие  поляну  чистой  и  строгой.  Иногда  лиловым  пламенем
вспыхивал  багульник  или  ноготки  заливали  сопки  медовой
желтизной.  К  осени  все  это  пестрое  сборище  выгорало,  твер¬
дело,  превращаясь  в  густую  пыльную  шкуру.
 ...Конники  спешились  у  рисового  поля  за  сопкой.  Три  пу¬
лемета  ударили  с  каменистой  вершины  по  взводу  японцев,
обходивших  сопку  с  флангов»  Клещи  разжались,  освободив
наряд  Семичасного,  изнемогавший  под  огнем  «гочкисов».
 Лежа  в  каменной  чаще,  среди  заиндевелой  травы,  Корж
долго  не  мог  отдышаться.  Бешено  билось  сердце,  разгоря¬
ченное  скачкой.  Кажется,  взяли  от  лошадей  все,  что  могли.
И  все-таки  не  успели.  Кульков,  запевала,  редактор  газеты,
тамбовский  столяр,  лежал  плотно  —  пальцы  в  траву,  щека
к  земле,  точно  слушал,  идут  ли.  У  Огнева  пробитая  пулей  ла¬
донь  была  вывернута  на  сторону.
 Рядом  с  Коржем  лежали  Белик  и  связная  собака  Барс.
Тревога  застала  повара  на  кухне,  и  Белик  не  успел  даже
снять  фартука.  Теперь  он  был  помощником  наводчика.  Бы¬
стро  присоединив  пароотводный  шланг,  он  установил  пат¬
ронную  коробку  и  помог  Коржу  продернуть  ленту  в  прием¬
ник...
 Три  пулемета  брили  траву  за  солонцами.  «Гочкисы»  огры¬
зались  с  той  стороны  поляны  отчетливо,  звонко.  За  спиной
Коржа  рикошетили,  волчками  крутились  на  сланцевых  пли¬
тах  пули...
 16  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III 	241

Прошло  полчаса.  Вдруг  Дубах,  лежавший  в  двенадцати
метрах  от  Коржа,  поднялся  и  крикнул:
 — 	Стой!
 Пулеметы  поперхнулись,  не  дожевав  лент.  Из  дубняка,  по¬
махивая  белым  флажком,  вышел  молодцеватый  солдат  в  кас¬
ке  и  короткой  шинели.  Трава  закрыла  его  с  головой.  Каска  по¬
качивалась,  как  плывущая  черепаха.
 Обвешенный  репейником,  пехотинец  взобрался  на  сопку  и
молча  передал  Дубаху  записку.
 Написанная  по-русски  печатными  буквами,  она  походила
на  издевательство.
 «Русскому  командиру  (комиссар).  Покорнейше  приказываю
немедленно  прекратить  огонь  и  отойти  в  расположение  заста¬
вы.  Сохраняя  жизнь  доблестных  русских  солдат,  остаюсь
в  полной  надежде.
 Амакасу».
 — 	Дивная  нота,  —  проворчал  Дубах,  поморщившись.  —
Желаете  хамить  до  конца?
 — 	Вакаримасен,  —  сказал  солдат  быстро.  —  Дозо  окаки-
насай.
 Дубах  вырвал  листок  из  блокнота  и  вывел  тоже  печат¬
ными  буквами:
 «На  своей  территории  в  переговоры  не  вступаю.  Рассматри¬
ваю  ваш  отряд  как  диверсионную  банду».
 Потом  подумал  и  приписал:
 «Покорнейше  приказываю  прекратить  провокацию».
 Маленький  солдат  отдал  честь  и,  сохраняя  достоинство,
стал  погружаться  в  заросли  будяка.  Корж  посмотрел  ему  вслед.
Он  в  первый  раз  видел  японца  вблизи.
 — 	Молодой,  а  до  чего  коренастый,  —  заметил  он  насмеш¬
ливо.
 На  левом  фланге  противника  подняли  маленький  флажок
с  красным  диском.  Несколько  пуль  взвизгнуло  над  самым
гребнем  сопки.
 Вдоль  горы,  от  пулемета  к  пулемету,  прокатилась  команда:
 — 	К  бою!..  По  перебегающей  группе...  очередями...  пол-
ленты...  Огонь!
 — 	Огонь!  —  крикнул  Корж,  и  пулемет  задрожал  от  нетер¬
пения  и  бешеной  злости.
 Дубах  не  сидел  на  месте.  Негромкий  голос  его  слышался  то
на  левом  краю  седловины,  то  возле  пулеметчиков  Зимина  и
242

Гармиза,  то  возле  ручья,  где  отделком  Нугис  с  группой  бой¬
цов  наседал  японцам  на  фланг.
 Усатый,  в  широком  брезентовом  плаще  и  выгоревшей  до¬
бела  фуражке,  Дубах  походил  на  мирного  сельского  почталь¬
она.  В  зубах  начальника  торчала  погасшая  трубка.
 Он  отдавал  распоряжения  так  спокойно,  точно  перед  ним
была  не  полурота  японских  стрелков,  а  поясные  мишени  на
стрельбище.  За  полчаса  он  успел  несколько  раз  изменить  рас¬
положение  пулеметов  и  направление  огня.  Это  была  вдвойне
удобная  тактика:  она  не  позволяла  противнику  как  следует
пристреляться  и  путала  его  представление  о  числе  огневых  то¬
чек  на  сопке.
 Глядя  на  Дубаха,  ободрились,  повеселели  бойцы,  смущен¬
ные  было  численностью  японо-маньчжур.
 Начальник  ни  разу  не  повысил  голос,  но  потухшая  трубка
сипела  все  сильнее  и  сильнее.
 Дела  пограничников  были  далеко  не  блестящи.  Нугису  уда¬
лось  перейти  ручей  и  уничтожить  пулеметный  расчет,  меняв¬
ший  ствол  «гочкиса»,  но  одно  отделение  и  дегтяревский  пуле¬
мет  были  не  в  силах  сковать  продвижение  полуроты  стрелков.
 Все  чаще  и  чаще,  в  паузах  между  очередями,  Дубах  при¬
слушивался,  не  звенят  ли  в  Козьей  пади  копыта.
 «—  Корж  перенес  огонь  вправо,  —  доложил  командир  отде¬
ления.  —  Зимин  устраняет  задержку.
 Дубах  ответил  не  сразу.  Сидя  на  корточках,  он  плевался,
но  вместо  слюны  шла  розовая  пена.  По  губам  командира  от¬
делком  угадал  приказание:
 —  Рассеянием...  на  ширину  цепи...  огонь!
 Начальника  оттащили  вниз,  к  распадку,  где  стояли  кони.
Расстегнули  рубаху,  начали  бинтовать.  Но  Дубах  вдруг  вы¬
рвался  и,  как  был,  с  окровавленной  волосатой  грудью  и  во¬
лочащимся  бинтом,  полез  на  четвереньках  в  гору.  У  него  еще
хватило  сил  влезть  в  яму  и  отдать  распоряжение  о  перемене
позиции.  Дубаха  беспокоила  соседняя  сопка  Затылиха.  Она
запирала  вход  в  падь,  и  каски  наседали  на  нее  особенно  на¬
храписто.  Потом  он  вздумал  написать  записку  командиру
взвода  Ерохину.  Морщась,  полез  в  полевую  сумку  и  сразу  об¬
мяк,  сунувшись  носом  в  колени.
 Ответ  Дубаха  обрадовал  Амакасу.  Он  с  удовлетворением
отметил  твердый  почерк  и  решительный  тон  записки.  Было
бы  скверно,  если  бы  русские  отступили  без  боя.  Глупо  с  отря¬
16*
 243

дом  стрелков  торчать  на  месте  возле  столба.  Но  еще  хуже  дви¬
гаться  в  неизвестность,  рискуя  солдатами.
 Дружные  голоса  пулеметов  вселяли  в  поручика  уверенность
в  счастливом  исходе  операции.  Он  знал  твердо:  это  новая
страница  блистательного  романа  Фукунага.  Она  будет  перевер¬
нута,  прежде  чем  министерская  сволочь  успеет  продиктовать
извинения.  Сила  не  нуждается  в  адвокатах.  Стиснув  зубы,
русские  будут  пятиться  и  бормотать  угрозы  до  тех  пор,  пока
их  не  заставят  драться  всерьез.
 Между  тем  перестрелка  затягивалась.  На  правом  фланге,
возле  солонцов,  лежал  взвод  маньчжур.  До  тех  пор  пока  не
требовалось  двигаться  дальше,  солдаты  держались  неплохо.
Многие,  по  старой  хунхузской  привычке,  стреляли  наугад,  упи¬
рая  приклад  в  ляжку.  Они  выбирали  неплохие  укрытия  и  го¬
товы  были  вести  перестрелку  хоть  до  обеда.
 Как  все  крестьяне,  они  были  прирожденными  окопника¬
ми  —  медлительными,  абсолютно  лишенными  солдатского  ав¬
томатизма.  К  свисту  пуль  они  прислушивались  старательнее,
чем  к  окрикам  фельдфебелей.
 В  конце  концов  показная  суетня  маньчжур  привела  пору¬
чика  в  ярость;  он  приказал  выставить  в  тылу  взвода  «гоч-
кис»,  только  тогда  солдаты,  прижимаясь  к  земле,  медленно
двинулись  к  сопке.  У  края  солонцов  они  снова  остановились.
Память  о  разгроме  армии  Ляна  под  Чжалайнором  была  еще
свежа  в  Маньчжурии.  Никакими  угрозами  нельзя  было  заста¬
вить  солдат  продвинуться  вперед  хотя  бы  на  метр.
 Лежа  на  второй  линии,  Сато  с  восхищением  поглядывал
на  Амакасу.  Поручик  сидел  выпрямившись,  не  обращая  вни¬
мания  на  пыль,  поднятую  пулеметами  пограничников.  Из-под
зеленого  целлулоидного  козырька,  защищавшего  Амакасу
от  солнца,  торчали  обмороженный  нос  и  жестяной  свисток,
на  звук  которого  подползали  ефрейторы.  Изредка  он  отдавал
распоряжения  своей  обычной  ворчливой  скороговоркой.
 Заметив  восхищенный  взгляд  солдата,  Амакасу  поднял  со¬
гнутый  палец...  Он  вызвал  еще  рядовых  второго  разряда  Та¬
рада  и  Кондо  и  в  кратких  энергичных  выражениях  объяс¬
нил  солдатам  задачу.
 —  Храбрость  русских  обманчива,  —  заявил  Амакасу.  —
Русские  пулеметчики  или  пьяны,  или  сошли  с  ума  от  страха...
Чтобы  привести  их  в  себя,  нужно  пересечь  солонцы,  зайти
к  пулеметчику  с  левого  фланга  и  швырнуть  по  паре  гранат...
Разнесите  их  в  клочья.  Они  еще  не  знают  духа  Ямато!  —
С  этими  словами  Амакасу  снова  взялся  за  бинокль.
 Три  солдата  поползли  к  солонцам.
 244

— 	Прощайте!  —  крикнул  товарищам  Кондо.
 — 	Вернемся  ефрейторами!  —  отозвался  Тарада.
 — 	Хочу  быть  убитым...  —  сквозь  зубы  сказал  Сато.  Суевер¬
ный,  он  надеялся,  что  смерть  не  исполняет  желаний.
 Пулеметчик  на  левом  фланге  противника  работал  длинны¬
ми  очередями.  Гневное  рычание  «максима»  становилось  все
ближе,  страшнее,  настойчивей.  Возле  солонцов  Сато  остано¬
вился  в  раздумье.  Не  так-то  просто  было  двигаться  дальше
по  этой  голой  площадке,  покрытой  вместо  травы  какими-то
лишаями.  Если  русский  солдат  действительно  сошел  с  ума,
то  его  пулемет  сохранил  здравый  рассудок.  Пули  посвистыва¬
ли  так  низко,  что  голова  Сато  против  воли  сама  уходила
в  плечи.  «Дз-юр-р-р»,  —  сказала  одна  из  них,  и  Сато  почув¬
ствовал  резкий  щелчок  в  голову.  Он  осторожно  снял  каску.
На  гребне  виднелась  узкая  вмятина,  точно  кто-то  ударил
сверху  тупой  шашкой.
 Между  тем  Кондо  успел  переползти  солонцы  и  вскараб¬
кался  до  половины  склона.
 — 	Получи!  —  крикнул  он,  размахнувшись.
 Граната  упала,  не  долетев  до  гребня,  и  покатилась  обрат¬
но.  Вслед  за  ней  съехал  на  животе  Кондо.  Донесся  звенящий
звук  взрыва.  Пулемет  поперхнулся.  Русский  стал  менять
ленту.
 — 	Иду!  —  крикнул  Сато.
 Он  разбежался  и  кинул  гранату  прямо  в  брезентовый  ка¬
пюшон  пулеметчика.  Клочья  материи  и  травы  взметнулись
в  воздух.  Рота  ответила  торжествующим  криком...
 Зубами  Сато  вырвал  вторую  шпильку.  «Хочу  быть  уби¬
тым,  хочу  быть  убитым»,  —  повторял  он  упрямо,  зная,  что  эти
слова  прочны,  как  броня.  Пулемет  был  бессилен,  он  молчал.
Зато  все  громче  и  громче  раздавались  голоса  солдат,  вооду¬
шевленных  удачей.
 Вся  рота  видела,  как  Сато  добежал  до  половины  холма,
взмахнул  рукой  и  вдруг,  точно  поскользнувшись,  растянулся
на  склоне.  Раздался  приглушенный  взрыв,  и  тело  солдата
сильно  вздрогнуло.
 Пулемет  заговорил  снова.  Рыльце  его  высунулось  из  кам¬
ней  метрах  в  двадцати  от  места  взрыва.  Солдаты  слились
с  землей,  утопили  в  траве  свои  круглые  шлемы.  Лежали  мол¬
ча,  ожидая  сигнала,  чтобы  рвануться  вперед.
 Сато  грыз  землю  —  чужую,  холодную,  твердую.  Не  пони¬
мая,  что  произошло,  он  выл  от  ужаса  и  боли  и  наконец  за¬
тих,  выбросив  ноги  и  раскрыв  рот,  набитый  мерзлой  землей.
 245

В  полукилометре  от  него  Амакасу  смочил  палец  слюной
и  выбросил  руку  вверх.
 —  Сигоку,  —  сказал  он,  улыбнувшись.
 Ветер  гнал  с  юго-востока  в  сторону  сопок  грязноватые
облачка.
 ...Два  пулемета  били  с  каменистого  гребня.  Уже  кипела  во¬
да  в  кожухах  и  дымились  на  винтовках  накладки,  а  конца
боя  еще  не  было  видно.
 Гладкие  стальные  шлемы,  сужая  полукруг,  выползали
к  солонцам.  Отчетливо  стали  слышны  жестяные  свистки  и
резкие  выкрики  командиров,  подымавших  солдат  для  броска.
 Подготовляя  удар  через  солонцы,  японцы  старательно  вы¬
бривали  гребень  сопки.  Высушенная  морозом  земля,  на  ко¬
торой  пулеметы  сосредоточили  свою  злость,  дымилась  пылью,
точно  тлела  под  зажигательными  стеклами.
 Иней  исчез.  Небо  стало  глубоким  и  ярким.  Перепелки,  не
обращая  внимания  на  выстрелы,  вылезали  из  кустов  греться
на  солнце.
 Семь  пограничников  удерживали  сопку  Мать.  Они  не  ле¬
жали  на  месте.  Земля  дымилась  под  пулями.  Лежать  было
нельзя.  Послав  пару  обойм,  они  искали  новую  складку,  камень,
яму,  бугор.  Стреляли...  Снова  увертывались...
 Семеро  знали  сопку  на  ощупь.  Три  года  назад  они  пере¬
жили  здесь  страхи  первых  дежурств.  Они  видели  сопку,  за¬
валенную  снегом,  сверкающую  всеми  красками  уссурийской
весны,  голую  после  осенних  палов.  Каждая  складка,  куст,  ка¬
мень,  родник  стали  близки,  как  собственная  ладонь.
 Эта  горбатая,  беспокойная  земля  была  пограничникам  бо¬
лее  чем  знакома.  Она  была  своей;
 Нахрапистый  противник  не  озадачил  бойцов.  Бывало  и  хуже.
Семеро  сибиряков  били  расчетливо,  по-хозяйски.  Не  спе¬
шили,  не  заваливали  мушек,  придерживали  дыхание,  спуская
курок.
 Стрелки  занимали  седловину.  Пулеметы  были  вынесены  на
края.  Зимин  отжимал  правый  фланг,  работая  очередями,  ко¬
роткими,  как  укусы.  Левый  фланг  и  соседнюю  сопку  Заты-
лиху  прикрывал  Корж.  Барс  лежал  рядом,  повизгивал,  хва¬
тал  воздух  зубами,  когда  осы  пролетали  над  ухом.
 В  десяти  шагах  от  Коржа  отделенный  командир  Гармиз
разрывал  пакеты  с  бинтами.  Черт  знае-Г  сколько  горячей  кро¬
ви  было  в  начальнике!  Она  вышибала  тампоны,  пробивала
бинты  и  рубахи,  дымилась  на  промерзших  камнях.  И  все-та¬
ки  волосатое  тело  Дубаха  не  хотело  умирать,  дышало,  ежи¬
лось,  вздрагивало.
 246

Гармиз  был  плохим  санитаром.  Он  извел  четыре  бинта,
прежде  чем  спеленал  командира.
 Странное  дело:  кровь  уходила,  а  тело  становилось  все  груз¬
нее  и  грузнее.  Наконец  оно  стало  таким  тяжелым,  что  Гар¬
миз  понял  —  придется  драться  одним.  Он  прикрыл  начальни¬
ка  плащом  и  побежал  к  Зимину  менять  диск.
 Брезентовый  плащ  мешал  Коржу  работать.  Он  скинул  его
и  остался  в  одной  гимнастерке.  Холода  он  не  замечал.  Трое
солдат,  медленно  извиваясь  в  траве,  ползли  к  солонцам.  Он
перенес  на  -них  огонь,  раздавил  одного.  Двое  успели  укрыться.
 Гармиз  взял  плащ  и,  оттащив  его  метров  на  двадцать
в  сторону,  поднял  сучками  капюшон  над  травой.
 — 	Пускай  упражняются,  —  сказал  он,  вернувшись.
 — 	Где  начальник?  —  спросил  Корж.
 — 	Возле  ручья.
 — 	Ранен?
 — 	Не  знаю.
 Очередью,  короткой,  как  окрик,  Корж  придержал  группу
солдат  возле  дубков.  Два  японца  слева  снова  оживились  и  пе¬
ребежали  через  солонцы.
 Лента  кончилась.
 — 	Упустил!  —  крикнул  Корж.
 И  вдруг  капюшон  плаща  разлетелся  в  клочья.  Белик  ки¬
нулся  навстречу  гранатометчику,  но  Зимин  уже  сшиб  со  скло¬
на  два  шлема.
 «Максим»  гулко  раскашлялся  навстречу  бегущим  солдатам.
Затем  наступила  пауза,  прерываемая  только  отрывистыми  вин¬
товочными  выстрелами.  Барс  выставил  вперед  уши  и  звонко
чихнул.
 — 	Салют  микаде!  —  заметил  Корж.
 — 	Отступают?  —  спросил  Белик,  обрадовавшись.
 — 	Нет,  перекурку  устроили.
 Острый  камень  колол  Коржу  бок.  Он  отшвырнул  его,  лег
еще  плотнее,  удобнее.  Никакая  сила  не  могла  вырвать  теперь
его  из  каменной  чаши,  усыпанной  гильзами.  Он  слышал  го¬
лоса  товарищей,  окликавших  друг  друга.  Красноармейцы  от¬
вечали  командиру  взвода,  как  на  утренней  перекличке:  при¬
емисто,  коротко.  Трое  не  ответили  вовсе.  Но  когда  голоса  до¬
бежали  до  левого  фланга,  Корж  громко  ответил:
 — 	Полный!
 Барс  снова  чихнул.  Из  дубняка  тянуло  не  то  кислым  запа¬
хом  пороха,  не  то  кизячным  дымком.
 Корж  выглянул  из-за  щитка  и  выразительно  свистнул.  Го¬
рели  луга.  Рваной  дугой  изгибалось  неяркое,  почти  бездымное
247

пламя.  Было  очень  тихо.  Над  лугами  дрожал  горячий  воздух.
Японцы  молчали.
 Вскоре  ветер  усилился.  Костры,  зажженные  солдатами
в  разных  частях  поляны,  слились  в  один  полукруг.  Три  по¬
лосы:  голубая,  рыжая  и  седовато-черная  —  дым,  огонь  и  вы¬
жженная  трава  —  приближались  к  сопке.  Сладковатый  запах
гари  уже  пощипывал  ноздри.  Несколько  красноармейцев  вско¬
чили  и  стали  вырывать  траву  на  гребне.  Затем  смельчаки  спу¬
стились  еще  ниже,  чтобы  поджечь  багульник  и  создать  за-,
щитную  полосу  пепла  прежде,  чем  на  сопку  взберется  огонь.
Тогда  с  той  стороны  заговорили  винтовки  и  «гочкисы».
 Вслед  за  пламенем  перебегали  солдаты.  Стали  видны  про¬
стым  глазом  их  жесткие  стоячие  воротники,  гладкие  пуго¬
вицы  и  бронзовые  звезды  на  касках.  Маленькие  и  настой¬
чивые,  они  напоминали  назойливых  насекомых.
 Корж  прижимал  их  к  земле.  Он  чувствовал  злость  и  мо¬
гучую  силу  «максима».  До  тех  пор  пока  пулемет  пережевы¬
вал  ленту,  солдаты  были  во  власти  Коржа.  Он  мог  нащупы¬
вать  их  за  камнями,  подстерегать,  настигать  на  бегу.  Охва¬
ченный  яростью  к  цепким  ядовитым  тварям,  он  не  терял  голо¬
вы.  Искал,  отбрасывал,  рассекал.
 ...Тем  временем  пламя  подкралось  к  сопке  и  исчезло  из
глаз.  Сильнее  потянуло  дымом.  Белик  поплевал  на  пальцы  и
смазал  глаза.  Корж  сделал  то  же.  «Чадит,  —  подумал  он
с  облегчением,  —  значит,  кончилось».  Внезапно  стая  фазанов
выскочила  из  травы  и,  размахивая  короткими  крыльями,  по¬
мчалась  по  гребню.  Их  сиплые  голоса  звучали  испуганно.  Па¬
ра  бурундуков  наткнулась  на  Барса,  подпрыгнула  и,  точно
по  команде,  бросилась  вправо.  За  бурундуками  зигзагами  бе¬
жали  перепелки.  Подгоняя  рыльцем  подругу,  прошел  еж.  Все,
что  жило  в  этой  рыжей  траве,  —  пернатое,  четвероногое,  по¬
крытое  иглами,  мехом,  —  карабкалось  по  склону,  спасаясь
от  огня.
 Потянуло  сухим  зноем.  Воздух  над  сопкой  поплыл  вол¬
нами.
 —  Рви!  —  крикнул  Корж.
 Белик  скинул  плащ  и  выполз  вперед.  Он  запустил  руки
по  плечи  в  могучую  пыльную  шкуру  сопки.  Ломал,  мял,  вы¬
дергивал  жилистый  щавель,  стволы  будяка,  рвал  крепкую,
как  проволока,  повилику.  Но  что  могли  сделать  пальцы  бой¬
ца,  если  косы  не  брали  здешнюю  траву?
 Огонь  опередил  его,  забежал  с  тыла  к  Коржу.  Белик  схва¬
тил  плащ  и,  ползая  на  коленях,  душил  желтые  языки.  Барс
248

метался  сзади,  цеплялся  за  гимнастерки  пулеметчиков  и  звал
людей  назад.
 Люди  не  шли.  Нельзя  было  уйти,  потому  что  Мать  своим
грузным  телом  закрывала  две  пади.  Тот,  кто  терял  гребень,
уступал  точку  опоры.
 Четыре  стрелка  били  с  сопки.  Били  расчетливо,  по-хозяй¬
ски.  Не  спешили,  придерживали  дыхание,  спуская  курок.
 Ветер  дохнул  огнем  в  лицо  Коржу.  Пулеметчик  утопил  го¬
лову  в  плечи.  Языки  проскользнули  под  «максим»,  и  краску
на  кожухе  повело  пузырями.
 Пулеметчик  крикнул  Белика,  но  вместо  повара  отозвался
кто-то  картавый,  чужой.
 — 	Эй,  русский!  —  крикнул  картавый.  —  Оставь  напрасно
стрелять...
 Корж  хотел  крикнуть,  но  побоялся,  что  голос  сорвется.
 — 	Вр-р-решь!  —  ответил  «максим»  картавому.
 — 	Эй,  брат.  Оставь  стрелять!
 — 	Вр-р-решь!  —  отозвался  «максим».
 Раздался  взрыв  ругательств.  Озлобленные  неудачей,  при¬
жатые  пулеметом  к  земле,  солдаты  обливали  руганью  обот
жженного  полумертвого  красноармейца.
 Они  кричали:
 — 	Эй,  жареная  падаль!
 Они  кричали:
 — 	Ты  подавишься  кишками!
 Они  кричали:
 — 	Собака!  Тебе  не  уйти!
 Пулеметчик  не  слышал.  Ему  казалось,  что  горит  не  тра¬
ва  —  кровь,  что  живы  в  нем  только  глаза  и  пальцы.  Глаза
искали  картавого,  пальцы  давили  на  спуск.
 Наконец  пулемет  поперхнулся.  Солдаты  взбежали  на  гре¬
бень.
 — 	Стой!  Оставь  стрелять!  —  закричал  Амакасу.
 — 	Вр-р-решь!  —  ответили  «максим»  и  Корж.
 Это  было  последним  дыханием  их  обоих.
 ГЛАВА  ТРИНАДЦАТАЯ
 — 	Они  попали  в  мешок,  —  сказал  Дубах,  придерживая  ко¬
ня.  —  Мы  приняли  лобовой  удар,  а  тем  временем  эскадрон
маневренной  группы...  Видите  вот  этот  распадочек?
 Всадники  обернулись.  Всюду  горбатились  сопки,  одинако¬
во  пологие,  мохнатые,  испещренные  яркими  точками  гвозди¬
ки.  Всюду  синели  ложбины,  поросшие  дубняком  и  орешником.
 249

Был  полдень  —  сонный  и  сытый.  Птицы  умолкли.  Только
пчелы,  измазанные  в  желтой  пыли,  ворча,  пролетали  над  всад¬
никами.
 — 	Не  различаю,  —  признался  Никита  Михайлович.
 — 	Неважно...  Падь  безымянная.  А  сыну  вашему  придется
запомнить:  эскадрон  на  галопе  вышел  отсюда  и  смял  левый
фланг  японцев...  Одной  амуниции  две  тачанки  собрали.
 — 	Говорят,  им  по  уставу  отступать  не  положено.
 Дубах  улыбнулся  —  зубы  молодо  сверкнули  под  пшенич¬
ными  усами.  Даже  от  черной  повязки,  прикрывающей  глаз,
разбежались  колючие  лучики.
 — 	Ну,  знаете,  они  не  формалисты,  —  сказал  он  лукаво.  *-
Господин  поручик,  как  его,  Амакаса...  тот,  я  думаю,  сто  оч¬
ков  братьям  Знаменским  даст.
 — 	Ушел?
 — 	Нет,  раздумал.  Вернее,  его  Нугис  уговорил.  Не  видали?
Очень  убедительный  человек.  Любопытно  вот  что,  —  заметил
Дубах,  вводя  коня  в  ручей:  —  Когда  стали  перевязывать  ра¬
неных,  оказалось,  что  почти  вся  самурайская  гвардия  под
хмельком.  С  маньчжурами  еще  удивительнее:  зрачки  расши¬
рены,  сонливость,  потеря  чувствительности.  Врачи  утвер¬
ждают  —  действие  опия.
 — 	Под  Ляоянем  нам  водку  давали,  —  вспомнил  Никита
Михайлович.  —  Полстакана  за  здоровье  Куропаткина.
 Он  собирался  уже  начать  рассказ  о  памятной  маньчжур¬
ской  кампании,  но  Павел  поспешно  перебил  отца:
 — 	А  как  же  японцы?
 — 	Возвратили...  Двадцать  три  гроба,  шестнадцать  живых.
Нам  чужого  не  нужно.
 —  С  церемонией?
 — 	Не  без  этого...  Их  майор  даже  речь  закатил.  Говорил  по-
японски,  а  кончил  по-русски:  «Я  весима  радовался  геройски
подвиг  рооскэ  солдат».  Пересчитал  трупы,  подумал  и  еще  раз:
«Очиэн  спассибо!»  Капитан  Дятлов  по-японски:  «Не  за  что,—
говорит,  —  а  качества  наши  всегда  при  себе».
 Они  подъехали  к  заставе.  Здесь  было  тихо.  Двое  красно¬
армейцев  обкладывали  дерном  клумбу,  насыпанную  в  виде
звезды.  Возле  них  в  мокрых  тряпках  лежала  рассада.  На  сту¬
пеньках  казармы  сидел  белоголовый,  очень  добродушный  бо¬
ец.  Он  подтачивал  клинок  бруском,  как  делают  это  косари,  и
комариным  голосом  вытягивал  длиннейшую  песню.
 За  ручьем,  где  лежал  манеж,  фыркали  кони,  слышалась
отрывистая  команда.
 Как  всегда,  казарма  жила  в  нескольких  сутках  сразу:  для
250

одних  был  день  в  разгаре,  для  других  еще  не  начинался.
В  спальнях,  на  подушках,  освещенных  солнцем,  чернели
стриженые  головы  тех,  кто  вернулся  из  тайги  на  рассвете.
 Начальник  подошел  к  окну  и  опустил  штору.  Подбежал
дневальный.
 — 	Не  надо  зевать,  —  ворчливо  сказал  Дубах.
 На  цыпочках  они  прошли  в  соседнюю  комнату.  Здесь  за
столом  сидели  Велик  и  Илька.  Повар  наклеивал  в  «Книгу  по¬
двигов»  газетные  заметки  о  Корже.  Илька  обводила  их  цвет¬
ным  карандашом.
 На  снимках  Корж  был  суровей  и  красивей,  чем  в  жизни.
Илька  оглядела  Павла  и  строго  спросила:
 — 	А  вы  правда  Корж?  Вы  сильный?
 Павел  согнул  руку  в  локте.
 — 	Ого!  А  вы  на  турнике  «солнце»  можете  сделать?  А  что
вы  умеете?  Хотите,  покажу,  как  диск  надевать?
 — 	Началось!  —  сказал  Дубах,  смеясь.
 Хмуря  брови,  Илька  обошла  вокруг  Павла.
 — 	Заправочки  нет,  —  заметила  она  озабоченно.  —  Ну  ни¬
чего.  Только,  пожалуйста,  в  наряде  не  спите.
 — 	Хотите  видеть  нашу  библиотеку?  —  спросил  Дубах.  Он
открыл  шкаф  и  вынул  огромную  пачку  конвертов.
 Все  полки  были  заложены  письмами.  Здесь  были  конверты,
склеенные  из  газет,  и  пергаментные  пакеты  со  штампами,
открытки,  брошенные  на  железнодорожном  полустанке,  и
большие  листы,  испещренные  сотнями  подписей.  Телеграммы
и  школьные  тетради,  стихи  и  рисунки.
 Никита  Михайлович  нерешительно  развернул  один  из
листков.  Это  было  письмо  мурманского  кочегара.
 «Извините  за  беспокойство,  —  писал  кочегар.  —  У  вас  сей¬
час  дозорная  служба,  а  я  человек,  свободный  от  вахты,  и
мешаю  участием.  Горе  наше  общее,  и  гордость  тоже.  Пере¬
сылаю  вам  поэму  на  смерть  товарища  Коржа  (тетрадь  пер¬
вая).  Остальное  допишу  завтра,  потому  что  с  шести  мне  за¬
ступать.  Товарищ  командир!  Прочтите  ее,  пожалуйста,  как  го¬
лос  советского  моряка,  на  общем  собрании».
 — 	Все  зачитать  было  нельзя,  —  сказал  Белик.  —  Там,  где
касается  японцев,  он  как  бы  на  прозу  срывается.
 Никита  Михайлович  молчал.  Он  растерянно  рылся  в  пид¬
жаке,  перекладывая  из  кармана  в  карман  то  очечник,  то  пу¬
леметную  гильзу,  подобранную  утром  на  сопке.  У  него  тряс¬
лись  руки.  Ни  путешествие  к  месту  боя,  ни  вчерашний  выход
в  наряд  вместе  с  товарищами  сына  не  взволновали  старика
так,  как  этот  переполненный  письмами  шкаф.
 251

Он  торопливо  надел  очки,  сел  за  стол  и  громким  стари¬
ковским  тенором  стал  читать  письма,  адресованные  заставе.
Писали  московские  ткачихи,  парашютисты  Ростова,  барабин-
ские  хлебопеки,  подводники,  геологи,  проводники  поездов,  на¬
родные  артисты,  ашхабадские  шоферы.  Писали  из  таких  даль¬
них  городов,  о  которых  старый  Корж  никогда  прежде  не
слышал.
 Это  были  письма  простые  и  искренние,  письма  людей,  ко¬
торые  никогда  не  видели  и  не  знали  Андрея,  но  хотели  быть
похожими  на  него.
 «Дорогие  товарищи  пограничники!  —  читал  Никита  Михайг
лович.  —  Мы  не  можем  к  вам  приехать  сегодня,  потому  что,
во-первых,  идут  зачеты  по  географии  и  русскому  языку.
А  во-вторых,  Алексей  Эдуардович  сказал,  что  ехать  сра¬
зу  —  это  будут  партизанские  настроения.  Просим  вас  запи¬
сать  нас  заранее  в  пулеметчики.  Мы  будем  призываться
в  1943  году  и  сразу  приедем  на  смену  товарищу  Коржу.  Пока
посылаем  пионерский  салют  и  четыре  лучшие  мишени».
 —  Эту  штуку  надо  списать,  —  сказал  Никита  Михайлович.
 Но  писем  было  так  много,  что  он  вздохнул  и  стал  читать
дальше.
 «...Цоколь  памятника  предлагаю  высечь  из  лабрадора,
а  самую  фигуру  поручить  каслинским  мастерам.  Пусть  мед¬
ный  боец  вечно  стоит  на  той  сопке,  где  он  отдал  Родине
жизнь».
 «...Верно  ли,  что  он  умер  от  потери  крови?  Да  неужели  же
такому  человеку  нельзя  было  сделать  переливание  или  вы¬
звать  из  города  самолет?»
 «...Мы,  шоферы  6-й  автобазы,  обещаем  подготовить  четырех
снайперов».
 Бережно  разглаженные  ладонями  Белика,  лежали  теле¬
граммы,  слетевшиеся  сюда  со  всех  краев  Родины:
 «...Медосвидетельствование  прошел.  Имею  рекомендацию
ячейки  и  краснознаменца  директора.  Разрешите  выехать  на
заставу».
 «...Телеграфьте:  Калуга.  Почтовый  ящик  16.  Принимаете
ли  добровольцами  девушек?  Имею  значок  ГТО.  Образование
среднее».
 «...Выездная  труппа  будет  в  первых  числах  мая.  Готовим
«Платона  Кречета»,  «Славу».  Сообщите,  можно  ли  доставить
вьюками  часть  реквизита».
 «...Молнируйте:  Москва,  Трехгорная  мануфактура.  Имеет  ли
товарищ  Корж  детей?  Берем  ребят  свои  семьи».
 Давно  вернулись  с  манежа  бойцы.  Ушел,  извинившись,
252

начальник,  и  Белик  увел  с  собой  Павла.  В  казарме  уже  со¬
бирались  в  дорогу  ночные  дозоры,  а  Никита  Михайлович  все
еще  сидел  за  столом  и  громко  читал  взволнованные  письма
незнакомых  людей.
 Никогда  еще  он  не  чувствовал,  что  мир  так  широк,  что
столько  тысяч  людей  искренне  опечалены  смертью  Андрея.
Он  вспомнил  размытую  дождями  дорогу  к  Мукдену,  штаб  пол¬
ка,  письма  с  тонкой  черной  каймой,  наваленные  в  патронный
ящик,  и  кислую  бабью  физиономию  писаря,  проставлявшего
на  бланках  фамилии  мертвецов.  Получила  бы  жена  такой  кон¬
верт,  если  бы  его,  Никиту  Коржа,  разорвала  шимоза?
 ...Перед  ним  лежала  груда  писем.  Горячих,  отцовских.  Не
ему  одному  —  всем  был  дорог  озорной  остроглазый  Андрюш¬
ка.  Он  перевел  взгляд  на  стену,  где  висел  портрет  Андрея
Никитича  Коржа.  Художник  нарисовал  сына  неверно:  рот  был
слишком  суров  и  брови  черные,  но  глаза  смотрели  по-настоя¬
щему  молодо,  ясно  и  бесстрашно.
 Никита  Михайлович  снял  очки  и  облегченно  вздохнул.
В  первый  раз  после  памятной  телеграммы  он  не  чувствовал
боли.
 ...Он  вышел  во  двор.  На  площадке  перед  казармой  бойцы
играли  в  волейбол.  Это  был  крепкий,  дружный  народ,  возме¬
щавший  недостаток  тренировки  волей  к  победе.  Черный  мяч,
звеня  от  ударов,  метался  над  площадкой.  Раскрасневшиеся
лица  и  короткие  возгласы  показывали,  что  бой  идет  не  на
шутку.  На  ступеньках  крыльца  с  судейским  свистком  в  зубах
сидел  Дубах.
 В  одной  из  команд  играл  Павел.  Маленький  большеротый,
густо  крапленный  веснушками,  он  поразительно  походил  на
Андрея.  Только  глаза  у  него  казались  светлее  и  строже.
 Младший  Корж  играл  цепко.
 — 	Держи!  —  крикнул  Нугис.
 Это  был  трудный,  «пушечный»  мяч.  Он  шел  низко,  в  мерт¬
вую  точку  площадки.
 Павел  рванулся  к  нему,  ударил  с  разлета  руками  и  растя¬
нулся  на  площадке.  Мяч,  гудя,  пролетел  над  сеткой  и  упал
возле  Нугиса.
 — 	Ого!  Узнаю  Коржа  по  хватке!
 Никита  Михайлович  приосанился,  гмыкнул.
 — 	Какова  березка,  таковы  и  листочки,  —  сказал  он  с  до¬
стоинством.
 — 	Каков  лесок,  такова  и  березка,  —  ответил  начальник.
 253

ВЕЛИКИЕ
ГШШШЧШ1Ш

Бледный  огонек  в  синей  лампа¬
де  вдруг  жалобно  заморгал  и  по¬
гас,  словно  задутый  ветром.  Мать,
сокрушенно  покачав  головой,  взя¬
ла  в  печурке  спички  и  взобралась
на  лавку.  Шепча  молитву,  она  иг¬
лой  выдвинула  фитиль  и  зажгла
его.  Потом,  как-то  неловко  повер¬
нувшись,  взмахнула  руками  и  по¬
летела  вниз.  Я  вовремя  подхватил
ее  и  поставил  на  земляной  пол,
посыпанный  свежим  песком.
 —  Осторожно,  ма!
 Мать  истово  перекрестилась  и
со  страхом  взглянула  на  темную
икону  в  углу  хаты.
 —  Ох,  быть  беде!  —  простонала
она.  —  Неспроста  потухла  лампад¬
ка.  И  не  напрасно  богородица  от¬
толкнула  грешницу.
 —  А  ты  не  накликай  беду,  —
сердито  сказала  Нюрка,  старшая
сестра.  —  Не  за  что  богородице  на
нас  гневаться.  Живем  не  лучше  и
не  хуже  других...
 Причитая  и  охая,  мать  ушла  на
кухню.  Она  собиралась  идти
в  церковь  святить  куличи,  пасху
и  прочую  снедь.  Нюрка  вплела  го¬
лубую  ленту  в  косу,  завязала  бан¬
том  и  полезла  в  сундук  за  наря¬
дом.  На  полу  у  стены  Денис,
младший  брат,  натягивал  опорки
на  покрытые  цыпками  ноги.  Он¬
то,  кажется,  и  совсем  не  заметил
происшествия.  Зато  я  стоял  у  окна,
будто  пришибленный  словами  ма¬
тери.  Быть  беде.  Да,  да!  Вот  сейчас
она  разразится,  эта  беда.  И  ничто
на  свете  не  предотвратит  ее.
 Копаясь  в  сундуке,  Нюрка  мур¬
лыкала  какую-то  песенку.  И  это
в  страстную  субботу!  Когда  многие
сидят  на  одной  воде,  не  переставая
 17  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III
 257

бормотать  молитвы.  Когда  посреди  церкви  стоит  плащаница
с  телом  господним.  Меня  вдруг  обожгла  злость.  Вот  я  дрожу
оттого,  что  не  могу  притворяться.  А  другие  с  легкой  совестью
напускают  на  себя  притворство.  Та  же  Нюрка.  Что  тянет  ее
в  церковь?  Смиренное  желание  со  свечой  в  руках  простоять
всенощную?  Или  необоримая  потребность  молиться  перед  пла¬
щаницей?  Ни  то,  ни  другое.  Подружки  и  дружки  манят  ее
к  святой  обители.  За  высокой  оградой  в  густых  кустах  сирени
и  черемухи  они  весело  проведут  пасхальную  ночь.  Так  уж  за¬
ведено  исстари.
 А  Денису  зачем  нужно  в  церковь?  Покаяться  в  грехах  пе¬
ред  богом?  Да  откуда  они,  грехи,  у  подростка?  Ко  всенощной
он  помчится,  чтобы  обменять  копейки  на  гривенники.  И  не
один  он,  многие  ребятишки  занимаются  таким  промыслом.  По¬
дойдет  пацан  к  плащанице,  перекрестится  кое-как,  положит
на  серебряное  блюдо  копеечку  и  возьмет  сдачу,  в  десять  раз
большую.  Через  некоторое  время  еще  раз.  Потом  —  еще  и  еще.
Пока  косой  пономарь  Лукьян  не  заметит  и  за  ухо  не  выволо¬
чит  из  церкви.
 А  я  не  хочу  обманывать.  И  будь  что  будет  —  скажу  сегодня
все.  Да  и  сколько  можно  мучиться!  Уже  почти  два  месяца
тянется  это.  Должен  же  наступить  конец.  И  лучше,  если  он  на¬
ступит  в  этот  предпасхальный  вечер.  Может,  не  так  сурово
обойдутся.
 В  хату  вошел  отчим.  Ему  за  шестьдесят.  Но  выглядит  он
крепким  и  здоровым.  А  теперь  даже  франтоватым.  Ситцевая
рубаха  подпоясана  витым  поясом  с  махрами.  Чуть  посереб¬
ренные  волосы  зачесаны  назад  и  смочены  конопляным  мас¬
лом.  Широкая  борода  подрезана  и  раздвоена.
 Оглядев  нас,  отчим  остановился  на  мне.
 — 	А  ты  что  ж,  Хвиля,  не  собираешься?  Аль  не  желаешь
вместе  с  нами?
 От  его  слов  похолодело  под  ложечкой.  Вот  она,  страшная
минута.  Ждал,  готовился,  а  грянула  внезапно.  Как  гроза  в  яс¬
ную  погоду.
 — 	Я  не  пойду  в  церковь.
 Отчим  часто  заморгал  глазами.  Нюрка  уронила  крышку
сундука.  Разинув  рот,  Денис  не  то  испуганно,  не  то  удивленно
уставился  на  меня.
 —  Я  не  пойду  в  церковь!  —  повторил  я.  —  Нечего  мне  там
делать.
 В  дверях  показалась  мать.  Она  услышала  мой  ответ,  яви¬
лась  и  смотрела  на  меня  так,  будто  я  сумасшедший.
 —  Я  не  пойду  в  церковь!  —  громко  повторил  я,  чувствуя,
258

как  замирает  сердце.  —  Я  записался  в  комсомол.  А  комсомоль¬
цы  не  ходят  в  церковь.
 В  хате  повисла  тяжелая  тишина.  Все  смотрели  на  меня,  как
на  прокаженного.  Мать  осторожно  приблизилась  ко  мне.
 — 	Я  комсомолец!  И  не  верю  в  бога!
 Нюрка  пальцами  сжала  подрумяненные  щеки  и  заголосила
на  всю  хату:
 — 	Анчутка  проклятый!  Чума  бы  тебя  сразила,  окаянный!
 Губы  матери  дрогнули.  Впалые  глаза  сверкнули  гневом.
Но  она  не  выругалась.  И  не  заплакала.  Долго  всматривалась
в  мои  глаза,  будто  хотела  проникнуть  в  душу.  Потом  схватила
меня  за  волосы,  повалила  на  пол  и  принялась  бить.  Молча,
яростно,  остервенело.  Я  увертывался,  закрывался  руками,  но
ничего  не  помогало.  Удары  градом  сыпались  на  меня.  И  я  го¬
тов  был  уже  запросить  пощады,  как  отчим  оттащил  мать:
 — 	Не  надо,  Параня.  Ради  праздника  не  бери  грех  на  душу.
 Я  вскочил  на  ноги  и  хотел  было  броситься  вон.  Но  что-то
удержало  меня.  Должно  быть,  стыд  за  трусость?  Я  стал  перед
матерью,  словно  опять  подставляя  себя.
 — 	Не  пойду!..  Хоть  убей!
 Мать  тяжело  дышала.  Большие  красные  руки  ее  дрожали.
И  вся  она  тряслась,  как  в  лихорадке.  А  отчим  гладил  ее  плечи
и  тихо  повторял:
 — 	Не  надо,  Параня.  Не  бери  грех...  Нынче  такой  день...
 Мать  вырвалась,  снова  подступила  ко  мне:
 — 	А  ну,  где  он  у  тебя,  этот  сатанинский  билет?
 Я  невольно  прижал  руку  к  груди.  Там,  в  боковом  кармане
старенького  пиджака,  лежала  книжечка  с  силуэтом  Ильича.
 — 	А  ну  подай!  —  требовала  мать.  —  Подай  сейчас  же!
Я  сожгу  эту  греховодную  печать,  чтобы  тебя  самого  не  спалил
святой  пламень.  Подай,  слышишь?  И  ступай  в  церкву.  Всю
ночь  на  коленях  молись  перед  гробом  господним...
 Я  отступил  назад.
 —  Не  дам.  И  не  пойду  в  церковь.
 Темное  лицо  матери  перекосилось,  будто  в  судороге.
 —  Ну,  коль  так,  то  убирайся  из  дому.  Убирайся,  чтоб  духу
твоего  не  было,  консомолец...
 С  этими  словами  она  схватила  меня  за  шиворот,  потащила
в  сени.  На  пороге  так  двинула  в  спину,  что  я  вылетел  во  двор
и  растянулся  на  земле.
 —  Выродок  несчастный!  —  прохрипело  позади.  —  Чтобы
тебя  в  тартарары!..
 Глухо  звякнула  задвижка,  и  все  стихло.  Я  встал,  потер
ушибленное  колено  и  заковылял  со  двора.  Над  Карловкой  уже
17*
 259

стлался  вечер.  Из  ворот  выходили  первые  богомольцы.  Разоде¬
тые  и  умиленные,  они  несли  куличи,  завернутые  в  рушники.
Мерный  гул  колокола  то  замирал,  точно  уносился  куда-то,  то
вновь  возникал,  тягучий  и  нудный.  Я  невольно  вслушивался
в  этот  надсадный  звон,  и  мне  чудились  в  нем  голоса  и  бога  и
дьявола,  одинаково  потешавшихся  надо  мной.
 А  в  церкви  уже  вспыхивали  и  переливались  огоньки.
 В  сельсоветском  доме  тоже  мерцал  свет.  Через  окно  видны
были  сгрудившиеся  над  столом  ребята.  Комсомольская  ячейка!
 Несколько  минут  я  стоял  на  крыльце,  прислонившись
к  шершавой  стойке.  Как  рассказать  о  том,  что  случилось?  Пой¬
мут  ли?  И  помогут  ли?  А  как  и  чем  можно  помочь  в  такой
беде?
 Ребята  будто  и  не  заметили  меня.  Только  Маша  Чумакова
подвинулась,  давая  мне  место  на  скамье.  А  Прошка  Архипов,
секретарь  ячейки,  не  поднимая  глаз  от  бумаги,  сказал:
 — 	Директива  за  подписью  Симонова.  Об  антирелигиозной
пропаганде...
 И  снова  принялся  читать  —  ровно  и  бесстрастно,  как  дьячок
на  клиросе.  Ребята,  сумрачные,  даже  усталые,  напрягали  все
свое  внимание.  Видно,  нелегкая  попалась  директива.  Но  мне
они  казались  все  же  счастливыми.  Еще  бы!  За  комсомол  не  ру¬
гают,  из  дому  не  гонят.  Не  хочешь,  а  позавидуешь.
 Но  вот  Прошка  закончил  читать.  Ребята  сразу  оживились,
повеселели.  А  Илюшка  Цыганков,  плотный,  коренастый  парень,
спросил:
 — 	Что  же  будет  дальше?
 — 	Как  это  что?  —  удивился  Прошка.  —  Будем  намечать
мероприятия.
 — 	А  на  кой  они,  мероприятия?  —  спросила  Маша  Чумако¬
ва.  —  Пасха-то  в  разгаре  уже.  Вон  как  бухает.
 Мы  прислушались.  За  окнами  разливался  густой  колоколь¬
ный  звон.  Только  теперь  он  казался  более  частым  и  нетерпе¬
ливым,  точно  торопил  неповоротливых  прихожан.
 — 	Да-а,  —  согласился  Прошка.  —  Директива  малость  под¬
запоздала.  И  все  же  я  считаю...  Кое-что  можно  сделать.  И  пре¬
жде  всего  объявить  протест  празднику.  А  в  знак  протеста  от¬
казаться  есть  куличи  и  крашеные  яйца.
 — 	Предлагаю  поправку,  —  сказал  Володька  Бардин,  высокий
и  чубатый  парубок.  —  Отказаться  от  свяченых  куличей  и  кра¬
шеных  яиц...  А  несвяченые  куличи  и  некрашеные  яйца  есть
наравне  со  всеми...
 260

Ребята  дружно  поддержали  Володьку.
 — 	Ладно,  —  одобрил  Прошка.  —  Следующее  мероприятие.
Полный  бойкот  пасхи.  Не  наряжаться,  не  разгуливать  по  ули¬
цам,  не  принимать  участия  в  играх  и  танцах.
 — 	А  что  такое  бойкот?  —  спросил  Андрюшка  Лисицын.
 Прошка  насупился,  покашлял,  будто  у  него  что-то  застряло
в  горле.
 — 	Ну,  как  тебе  растолковать?  Необращение  внимания.  По¬
нял?  Дескать,  меня  не  касается.  Все  равно  и  наплевать.  Ясно?
 — 	И  дома  не  праздновать,  —  продолжал  Прошка  Архи¬
пов.  —  Заняться  каким-нибудь  делом.  А  если  дела  не  найдется,
читку  затеять.  Одним  словом,  все,  что  угодно,  только  не  празд¬
новать.  И  не  поддерживать  религию.
 — 	А  что  такое  религия?  —  спросил  Андрюшка  Лисицын.
 На  этот  раз  Прошка  досадливо  поморщился,  как  от  чего-то
горького.
 — 	А  ты  чем  слушал  —  ухом  или  брюхом?  Я  ж  вот  тут  чи¬
тал...  —  И  провел  пальцем  по  строчкам:  —  Вот  сказано:  рели¬
гия  —  орудие...  Понимаешь?..  Орудие  богатых  против  бедных.
Она  способствует...  Понимаешь?..  Способствует  невежеству  и
закабалению.  А  по-другому  сказать,  религия  —  опиум  для  на¬
рода.
 — 	А  что  такое  опиум?  —  не  унимался  Андрюшка.
 Прошка  снова  уткнулся  в  бумагу.  И  долго  бегал  по  ней  гла¬
зами.  А  потом  поднял  их  и  смущенно  сказал:
 —  Насчет  этого  не  объясняется.  Сказано  «опиум»,  и  все.
 — 	Это  такое  зелье,  —  пояснил  я.  —  Примет  человек  —  и
погрузится  в  сон.  И  забудется  от  жизни.
 —  А  это  что  ж,  плохо  —  погрузиться  в  сон?  —  поинтересо¬
вался  Сережка  Клоков.
 —  Понятно,  плохо,  —  продолжал  я.  —  Это  ж  дурман.  Хуже
самогону.  Хватит  бедняк  такого  дурману  и  обманет  самого  се¬
бя.  Будто  жизнь  стала  не  такой,  как  есть.  А  очнется,  и  ни¬
каких  тебе  перемен.  Одно  только  усыпление.
 —  Правильно,  —  подтвердил  Прошка  Архипов.  —  А  нам
нужно  не  усыпление,  а  борьба.  Мы  должны  бороться  за  хоро¬
шую  жизнь,  а  не  одурманиваться.
 —  А  ты  откуда  про  то  знаешь?  —  спросил  меня  Илюшка
Цыганков.  —  Про  этот  опиум  самый.
 —  В  книжке  читал,  —  признался  я.  —  Есть  такие.  Про  ре¬
лигию  и  попов.
 —  У  них  много  разных  книжек,  —  сказала  Маша  Чумако¬
ва,  улыбнувшись  мне.  —  Алексей  Данилыч,  ихний  отчим,  в  во¬
лости  работал.  И  оттуда  привез.  Мне  отец  рассказывал.
 261

Ребята  с  любопытством  и  уважением  посмотрели  на  меня,
будто  я  внезапно  предстал  перед  ними  владельцем  сокровищ.
 — 	Да,  —  подтвердил  я.  —  Книжек  много.  Целый  сундук.
 — 	И  ты  все  прочитал?  —  спросил  Володька  Бардин.
 — 	Не  все,  а  больше  половины.  Остались  только  религиоз¬
ные.  А  их  неинтересно  читать.  Скука.
 — 	А  сказки  есть?  —  спросил  Сережка  Клоков.  —  Такие,
чтобы  дух  захватывало?
 — 	Есть  и  сказки,  —  охотно  отвечал  я.  —  И  рассказы  раз¬
ные,  Даже  толстые  романы.  Но  больше  история.  Как  жили  на¬
роды,  как  воевали  меж  собой.
 — 	Расскажи  про  какую-нибудь,  —  попросил  Сережка.  —
Про  самую  интересную...
 Ребята  присоединились  к  этой  просьбе.  А  Маша  опять  улыб¬
нулась,  будто  заранее  благодарила  меня.  Я  вспомнил  рассказ
о  мексиканце,  который  знал  почти  на  память.
 Когда  ребята  затихли,  я  рассказал  о  юном  мексиканском
революционере.  О  том,  как  победил  он  опытного  боксера  и  как
победой  своей  обеспечил  восставших  рабочих  оружием.  Ребята
слушали  затаив  дыхание.  А  лица  то  грозно  хмурились,  то  ра¬
достно  светились.
 Под  конец  Илюшка  Цыганков  одобрительно  сказал:
 — 	Молодец!  Не  подвел-таки  революцию.
 — 	Вот  бы  нам  боксу  научиться,  —  цокнул  языком  Андрюш¬
ка  Лисицын.  —  Тогда  бы  мы  сразились  с  нашими  Комаровы¬
ми  и  Лапониными.
 — 	С  Комаровыми  и  Лапониными  надо  сражаться  не  бок¬
сом,  а  идеями,  —  поучительно  заметил  Прошка  Архипов.  —
Попробуй  заикнись  Симонову  про  бокс.  Враз  уклон  присоба¬
чит...  —  И  вдруг  подался  ко  мне:  —  А  у  тебя  что  это?  —  и
ткнул  пальцем  мне  под  глаз.  —  Отчего  синяк?  От  бокса,
что  ли?
 Ребята  весело  заржали.  А  я,  тоже  потрогав  у  себя  под  гла¬
зом,  угрюмо  ответил:
 — 	Не  от  бокса,  а  от  матери.  Признался  насчет  комсомола,
а  она  выволочку  устроила.  И  из  дому  выгнала...
 Новость  поразила  ребят  больше,  чем  победа  мексиканца.  Не¬
сколько  секунд  они  смотрели  на  меня  с  растерянным  изумле¬
нием.  Маша  первой  пришла  в  себя  и  спросила:
 — 	И  как  же  ты  теперь,  Хвиля?  Где  жить  будешь?
 Я  опустил  голову  и  еле  удержался,  чтобы  не  захлюпать.
 — 	Не  знаю...
 Ребята  разом  заговорили,  заспорили.  Илюшка  предложил  не¬
медленно  отправиться  ко  мне  домой  и  пригрозить  родителям.
 262

— 	Теперь  нет  таких  законов,  чтобы  выгонять  из  дому!  Это
вам  не  старый  режим,  а  советская  власть!  У  нас  все  полно¬
правные  граждане.  Хватит  родительского  тиранства!..
 Володька  Бардин  поймал  Илюшкину  руку  и  опустил  вниз.
 — 	Не  шибко  скачи,  Илюха,  из  седла  выскочишь...  —  И  ко¬
гда  смех  затих,  рассудительно  добавил:  —  Дом-то  ихний,  он
же  на  замке.  Все  домашние  сейчас  в  церкви.  Да  и  не  пронять
тетку  Параньку  таким  походом...
 Мало-помалу  все  выговорились  и  замолчали.  А  я  в  насту¬
пившей  тишине  еще  острей  почувствовал  свою  безысходность.
Вдруг  Андрюшка  Лисицын  подпрыгнул  и  ударил  кулаком  по
столу:
 — 	Спрячем  его,  Хвилю!  Да  так,  чтобы  ни  одна  душа  не  до¬
зналась.
 — 	Как  спрячем?  —  спросил  Сережка  Клоков.  —  Куда
спрячем?
 — 	А  вот  слушайте,  —  сказал  Андрюшка  и  загреб  руками,
как  бы  собирая  нас  в  кучу.  —  Спрячем  у  кого-нибудь.  Ну,  хоть
на  неделю.  И  кормить  будем  по  очереди.  Тетка  Паранька  —
норовистая.  Это  известно.  Но  она  ж  мать.  Нынче  раскипяти¬
лась,  а  завтра  остынет.  И  спохватится.  А  где  ж  это  мой  Хвиля?
А  куда  ж  это  он  делся?  И  за  неделю  не  только  нагорюется,  а
и  наголосится.  И  рада  будет,  когда  явится.  Даже  с  комсомоль¬
ским  билетом...
 Прошка  Архипов,  у  которого  я  спрятался,  жил  на  Котовке.
Так  называлась  часть  Знаменки,  расположенная  между  ов¬
ражками.  За  правым  овражком  тянулись  приземистые  хаты
Княжой,  за  левым  —  Новоселовки.  Карловка  также  входила
в  Знаменку,  хотя  и  располагалась  особняком.  Это  был  три¬
дцатидворовый  хутор,  выросший  на  бывшей  помещичьей  зем¬
ле.  Хутору  дали  имя  Карла  Маркса.  Но  на  той  же  мирской
сходке  название  это  неожиданно  переиначили.  Сразу  после  го¬
лосования  наш  сосед  Иван  Иванович,  а  по-уличному  дед  Редь¬
ка,  хихикнул  в  кулак  и  сказал:
 —  Вопчем,  Карловка!..
 С  тех  пор  хутор  стали  звать  Карловкой,  а  хуторян  —  кар-
ловцами.
 Спали  мы  в  архиповском  сарае  на  соломе,  крепко  обняв¬
шись  от  весеннего  холода.  На  рассвете  Прошка  куда-то  исчез.
А  я,  продрав  глаза,  продолжал  лежать.  Сквозь  плетневую  сте¬
ну  уже  пробивалось  солнце.
 Когда  мне  надоело  лежать,  я  сполз  с  соломы  и  припал
глазами  к  щели  в  плетне.  Сарай  выходил  на  огород.  За  ого¬
263

родом  росли  корявые  вербы.  На  них  еще  не  было  листьев:
пасха  выдалась  ранней.  Но  деревья  все  же  скрывали  речку
Потудань.  Быстрая  и  светлая,  она  течет  и  на  Карловке.  И  вся
Знаменка  расположена  в  плоскодонной  балке  на  берегах  этого
неприхотливого  донского  притока.
 До  боли  захотелось  домой.  Перед  глазами  встали  мать,  от¬
чим,  Нюрка,  Денис.  Что-то  они  теперь  делают?  И  думают  ли
обо  мне?  И  что  бы  сказали,  если  бы  вернулся?  Обрадовались
бы  или  не  приняли?  Семь  дней!  Таково  постановление  ячейки.
И  все  эти  дни  я  должен  скрываться.  Стало  нестерпимо  обидно.
А  ведь  все  можно  изменить  разом.  Стоит  только  захотеть,  и
все  пойдет  прежним  чередом.
 Мысли  эти  испугали  меня,  точно  были  предательскими.
Я  торопливо  достал  комсомольский  билет,  поднес  к  глазам  и
увидел  четкий  профиль  Ильича.
 — 	Нет,  нет,  —  прошептал  я,  как  клятву.  —  Никогда!  И  ни
за  что!  На  всю  жизнь!..
 Прошка  принес  хлеб,  картошку,  соль,  кружку  воды.
 — 	Завтракать,  —  сказал  он,  раскладывая  еду.  —  Харч  буд¬
ничный.  Кулича  нет.  Мать  хотела  испечь,  но  я  запротестовал.
У  секретаря  ячейки  —  и  куличи.  Насмешек  не  обобрался  бы.
Мать,  понятно,  погоревала,  но  согласилась.  Она  у  меня  пере¬
довая.  И  доверчивая.  Вот  и  сейчас  доверилась.  Еда,  говорю,
нужна  для  комиссара  тайного.  На  неделю,  говорю,  остановился
секретно.  Повадки  богачей  изучает.  И  все  такое  прочее.  Ну,  го¬
ворит,  коль  так,  то  бери.  Против  богатеев  ничего  не  жалко.
Смерть  ненавидит  мироедов...
 Голод  уже  втягивал  живот,  и  я  набросился  на  завтрак.  Че¬
рез  минуту  с  картошкой  было  покончено.  Посолив  оставшийся
хлеб,  я  с  наслаждением  принялся  запивать  его  водой.  А  Прош¬
ка  лежал  рядом  и  задумчиво  болтал.  Ему  хотелось,  видите  ли,
совсем  переделать  Знаменку.  Чтобы  похожа  была  на  город.
И  чтобы  крестьяне  избавились  от  частной  собственности.  И  пре¬
образились  в  рабочих.
 — 	Наши  мужики  —  это  же  стихия,  —  говорил  он  напори¬
сто.  —  К  тому  же  —  необузданная.  А  рабочие  —  передовой
класс.  На  них  вся  советская  власть  держится.
 Такое  рассуждение  тревожило  меня.  Может,  потому,  что  мне
нравилась  Знаменка  такой,  какой  была.  В  особенности  летом.
Когда  зреют  плоды  в  садах  и  шумят  над  Потуданью  вербы.
И  еще  нравились  поля  —  раздольные,  черноземные,  пламенею¬
щий  на  них  подсолнух  и  кипящая  в  розовой  пене  гречиха.
 264

— 	Не  все  сразу,  —  не  удержался  я.  —  Надо  сперва  классо¬
вую  борьбу  довести  до  конца.  А  потом  уж  и  стихию  преобра¬
зовывать...
 Прошка  с  удивлением  глянул  на  меня,  будто  я  ляпнул  не¬
суразность,  и  встал.
 — 	Пойду  займусь  чем-нибудь.  А  то  подумают,  что  празд¬
ную...
 Оставшись  один,  я  снова  растянулся  на  соломе.  И  опять  мыс¬
ленно  перенесся  домой.  Вспомнилось  прошлое.  Отец  погиб
в  мировую.  Мне  он  запомнился  молодым  и  сильным.  Мать
говорила,  что  он  был  мастером  на  все  руки:  строил  дома,  ко¬
вал  лемехи,  шил  пиджаки,  клал  печи,  вставлял  стекла,  играл
на  гармошке.  Гармошку  мать  продала  Колупаевым,  как  только
получила  похоронную.  Надо  же  было  как-то  кормить  нас,  си¬
рот.  И  натерпелась  же  она  тогда.  День  и  ночь  гнула  спину  на
помещика  и  кулаков.  Даже  таскала  тяжелые  мешки  на  мельни¬
це  Комарова.  И  все  за  черствый  хлеб,  которого  не  хватало  на
три  рта.  Но  вот  к  ней  прибился  местный  вдовец  Алексей  Да¬
нилович  Дурнев.  Добрый  и  тихий,  он  пришел  из  крепкой,
можно  сказать,  зажиточной  семьи.  И  привел  с  собой  целое
хозяйство:  лошадь,  корову,  овец.  Тут  бы  жить  да  радоваться.
Но  нет!  Грянула  гражданская.  Шкуровцы,  проходившие  через
Знаменку,  увели  мерина,  взамен  оставили  клячу.  Зимой  кляча
сдохла,  и  мы  опять  стали  безлошадными.  А  тут  и  другое  не¬
счастье:  голодные  годы.  Пришлось  зарезать  корову,  продать
овечек.  Но  и  это  не  спасло.  Все  мы  лежали  до  неузнаваемости
опухшие,  а  отчим  мотался  по  Кавказу  и  привозил  муку,  вы¬
менянную  на  скудные  вещи.  Хлеба  этого,  конечно,  не  хватало.
Мать  мешала  его  с  мякиной,  лебедой  и  еще  с  чем-то.  Все  же
это  поддерживало  нашу  жизнь...
 Нам  хорошо  было  с  отчимом.  Мы  звали  его  отцом.  Никогда
не  унывающий,  он  вселял  уверенность  и  в  нас.  И  жизнь  не
страшила  неизвестностью.  А  кроме  того,  он  увлекательно  рас¬
сказывал.  И  все  о  людях,  ради  других  не  жалевших  себя.
От  него-то  я  впервые  услышал  и  о  Ленине.  Отчим  даже  пода¬
рил  мне  книжку  об  Ильиче,  которую  привез  из  города.  Книжка
оказалась  нелегкой  для  моего  ума.  Но,  прочитав  ее  несколько
раз,  я  все  же  решил,  что  Ленин  —  самый  лучший  человек  на
свете.  Мать  выгнала  меня  из  дому  за  то,  что  я  стал  комсо¬
мольцем.  Но  если  бы  она  знала,  кто  помог  мне  в  этом,  ей  при¬
шлось  бы  выгнать  и  отчима.  Ах,  мать,  мать!  И  почему  она
такая?  Чуть  что,  и  уж  пускает  силу  в  ход.  И  все  против  меня.
Нюрку  пальцем  не  трогает.  Дениса  на  руках  носит.  А  на  мне
все  невзгоды  вымещает.  А  их,  невзгод,  в  нашей  семье  немало.
 265

И  все  же  я  любил  мать.  И  никогда  не  обижался  на  нее.
Даже  теперь,  когда  она  так  несправедливо  обошлась  со  мной.
И  готов  был  позабыть  обо  всем,  лишь  бы  сменила  гнев  на
милость.  Но  на  это  трудно  было  рассчитывать.
 Ребята  дежурили  по  порядку,  установленному  Прошкой.
Первый  день  он  сам  кормил  меня.  И  начинял  россказнями
о  том,  как  «забивает  буки»  своей  матери  комиссаром.
 Потом  пожаловал  Андрюшка  Лисицын,  виновник  моего  за¬
ключения.  Он  пробирался  берегом  Потудани,  и  сапоги  его  звон¬
ко  хлюпали.
 — 	Христос  воскрес!  —  весело  приветствовал  он  нас
с  Прошкой.
 Прошка  скривился,  как  от  укуса  блохи,  и  нехотя  ответил:
 — 	Воистину  всмятку!  И  перестань  балагурить!
 — 	Есть  перестать  балагурить!  —  отчеканил  Андрюшка  и
принялся  выкладывать  передо  мной  хлеб,  картошку  и  крутую
пшенную  кашу.  —  Батька  уже  отодрал  меня  за  это  балагур¬
ство...
 Выливая  из  сапог  воду,  он  рассказал,  как  накануне  загля¬
нул  к  нашим.
 — 	Уже  горюют.  Скоро  заголосят.  Убей  гром,  не  вру!..
 Потом  была  очередь  Сережки  Клокова.  Тот  так  же  рано  ут¬
ром  забежал  к  нам,  будто  по  делам  оказался  рядом.  Это  был
третий  день  моего  исчезновения.  В  доме  у  нас  уже  царило  уны¬
ние.  Глаза  у  матери  покраснели,  и  отчим  кряхтел  и  хмурился.
На  вопрос  Сережки,  куда  это  я  запропастился,  ответила
Нюрка:
 — 	В  Сергеевку  к  родственникам  подался.  И  загостился...
 А  мать  ни  словом  не  обмолвилась.  Только  губы  ее  без¬
звучно  шевелились,  точно  повторяя  молитву.
 — 	Ей  трудно,  твоей  матери,  —  заключил  Сережка,  глубоко
вздохнув.  —  Места,  видать,  себе  не  находит...
 Сергей  и  Прошка  ушли.  А  я  снова  почувствовал  тоску  па
сердце.  Невмоготу  становилось  скрываться.  А  собственный  по¬
ступок  начинал  казаться  неблаговидным.  Почему  это  я  при¬
знался  накануне  праздника?  Не  хотелось  идти  в  церковь?
Но  разве  они  потащили  бы  меня  силком?  Мог  же  я  сказаться
больным?  Голова  разболелась  или  живот  схватило.  Или  еще
что-либо.  Да  мог  придумать  такое,  что  и  сами  остались  бы  до¬
ма.  А  вместо  этого  рубанул  сплеча.  И  заставил  мучиться.
И  продолжаю  терзать.  Нет,  будь  что  будет,  а  я  должен  вер¬
нуться.  И  как  можно  скорее.
 266

Я  так  и  заявил  Прошке,  когда  тот  вернулся  в  сарай.  Но  он
покачал  головой  и  невозмутимо  сказал:
 — 	Сиди  и  не  рыпайся.  Еще  не  настало  время.  А  когда  на¬
станет,  дам  знать...
 Пришлось  смириться.  Что  поделать?  Ведь  я  комсомолец.
А  комсомолец  должен  быть  дисциплинированным.  Тог  же
Прошка,  когда  меня  приняли,  строго  предупредил:
 — 	Отныне  дисциплина  для  тебя  закон.  Как  для  бойца
в  строю...
 На  четвертый  день  пришла  Маша  Чумакова.  Кроме  хлеба  и
картошки,  она  принесла  кусок  кулича  и  два  яйца.
 — 	Угощайся,  —  сказала  она.  —  А  то,  должно,  проголодался.
Немножко  задержалась...
 Маша  год  назад  вступила  в  комсомол.  Кулаки  долго  полива¬
ли  девушку  грязью,  распускали  о  ней  ядовитые  сплетни.
Но  грязь  не  пристала,  клевета  развеялась,  как  дым  на  ветру.
А  пока  судачили  злые  языки,  Маша  привела  в  комсомол  Анд¬
рюшку  Лисицына.  А  потом  и  меня  подтолкнула.  Однажды  она
сказала,  удивленно  взметнув  темные  брови:
 — 	Вот  смотрю  на  тебя  и  не  пойму.  И  почему  это  ты  не
с  нами?  Всем  будто  ничего,  а  сознание  отсталое...
 Мы  долго  говорили  в  тот  вечер.  А  на  другой  день  я  передал
ей  заявление.  Очень  хотелось,  чтобы  похвалила.  Но  Маша  —  ни
слова.  И  только  после  собрания,  когда  меня  приняли,  порыви¬
сто  пожала  мою  руку:
 — 	Вот  теперь  ты  настоящий  парень!..
 Маша  обо  всем  рассказывала  подробно  и  красочно.  Три  дня
ходуном  ходила  Знаменка.  Самогонка  лилась  рекой.  Конечно,
были  и  драки.  Но  серьезно  никто  не  пострадал.  А  теперь  люди
приходят  в  себя.  Крестятся  и  чертыхаются.  И  о  пахоте  пого¬
варивают.  Дни  выдались  такие  теплые,  что  над  полями  под¬
нялся  пар.  Проснулась  и  задышала  земля.
 — 	Я  вот  все  думаю,  —  осторожно  добавила  под  конец  Ма¬
ша,  —  может,  хватит  тебе  прятаться?  А  то,  ну  как  ваши  за¬
явят  розыск?  Хоть  бы  тому  же  Моське  Музюле.  А  он  такой,
что  сразу  на  след  нападет.  И  тогда  всей  ячейке  стыд...
 Проводив  ее,  я  опять  разлегся  на  соломе.  А  если  и  правда
наши  заявят  розыск?  Что  тогда?  Не  уронит  ли  ячейка  из-за
меня  авторитет?  И  почему  это  Прошка  выжидает?  Только  бы
выполнить  решение  ячейки  о  семи  днях?  Или  другой  причине
подчиняется?
 Шорох  прервал  мои  мысли.  Я  приподнялся  и  увидел  Вар¬
267

вару  Антоновну,  Прошкину  мать.  Она  стояла  в  дверях  и  смот¬
рела  на  меня.  Вдруг  лицо  ее  перекосилось,  глаза  сузились  и
недобро  сверкнули.
 — 	Так  вот  кто  тайный  комиссар!  —  прошипела  она  и,  как
кошка,  кинулась  ко  мне.  —  Вот  какая  нечистая  сила  тут  скры¬
вается!  —  И,  заметив  метлу,  схватила  ее.  —  Сейчас  я  проучу
тебя,  паршивец!  Пересчитаю  твои  ребра,  непутевый!  Будешь
знать,  как  обжираться  чужими  харчами,  бродяга!..
 И  принялась  мутузить  меня  метлой,  пересыпая  удары
бранью.  И  успела  в  самом  деле  пересчитать  мои  ребра,  пока
я  скатился  с  соломы  и  вылетел  во  двор.  Но  со  двора  не  по¬
бежала  за  мной,  а,  погрозив  метлой,  крикнула:
 — 	Ну,  погоди  же  ты,  рашпиленок!  Вот  расскажу  матери.
Потребую  вернуть,  что  слопал,  негодник,  и  попрошу,  чтобы
расписала  тебе  задницу,  разбойник!..
 Она  ушла  в  хату.  А  я,  пристыженный  и  обескураженный,
поплелся  к  реке  огородом.  И  до  чего  ж  ярая  у  Прошки  мать!
Даже  моей  вряд  ли  уступит.  А  какими  словами  расшвырялась!
И  рашпиленок!  Ох  уж  этот  рашпиленок!  И  кто  его  только  вы¬
думал?
 Ну,  отчима  дразнят  рашпилем,  пускай  так.  Ничего  не  по¬
делаешь.  Но  я-то  при  чем?  Почему  мне  страдать  из-за  этого?
Какой  же  я  рашпиленок,  если  мы  не  родные?
 За  огородом,  из-за  куста,  неожиданно  вышла  Домка  Зем¬
лякова,  молодая,  занозистая  вдова.  Она  была  в  сапогах  и  те¬
логрейке  нараспашку.  На  одном  плече  —  серп.  На  другом  —
скрученная  в  жгут  бечевка.  Видно,  кугу  или  камыш  резала.
Рыжие  волосы  выбивались  из-под  шерстяного  платка.
 Окинув  меня  подозрительным  взглядом  раскосых  глаз,  Дом¬
ка  спросила:
 —  Ну  как,  здорово  тебя  шуганула  тетка  Варька?
 Некоторое  время  я  растерянно  глядел  на  вдову,  а  потом
сказал,  сдерживая  злость:
 —  А  тебе-то  что  за  дело?
 —  Как  же?  —  рассмеялась  Домка.  —  Это  ж  я  подстроила.
Ну  да,  я.  Выследила  и  подстроила.  Гляжу  и  дивлюсь.  Комса
каждый  день  сюда  шныряет.  И  не  в  хату,  а  в  сарай.  Что  это,
думаю,  затевают  субчики-голубчики?  Подкралась  и  зиркнула
в  щелочку.  И  вижу  тебя  в  натуре.  Раскинула  умом:  за  каким
лихом  тебя  к  нам  занесло?  И  к  тетке  Варьке.  Так  и  так.  А  по¬
любу  йся-ка,  кто  у  тебя  в  сарае  солому  перетирает!  Вот  она  и
полюбовалась...
 Сзади  послышались  торопливые  шаги.  Прошка  Архипов!
Подбежав,  он  обнял  меня  за  плечи,
 268

— 	Фу!  Думал  —  не  догоню.  Ах  ты  ж,  история!  Не  горюй.
Мы  тебя  опять  спрячем.  Да  так,  что  сам  Моська  не  отыщет.
 Я  рассказал,  что  все  подстроила  Домка  Землякова.
 При  этих  словах  Прошка  сразу  сник  и  потемнел.
 — 	Придется  ребят  собирать.  И  что-то  другое  делать.  Да  и
собирать  ячейку  все  равно  нужно.  Из  райкома  письмо  экстрен¬
ное...  —  И  подал  мне  бумажку:  —  Вот  прочти...
 Письмо  было  адресовано  всем  ячейкам  комсомола.  В  нем
говорилось:
 «По  району  ходит  слух,  что  социализм  в  одной  стране  по¬
строить  нельзя.  Райком  комсомола  разъясняет:  чистейшей  во¬
ды  ерунда  и  злостная  кулацкая  пропаганда.  Социализм  в  од¬
ной  стране  построить  можно,  и  он  будет  построен.  Секретарь
райкома  Симонов».
 Я  вернул  письмо  Прошке.
 Он  сунул  бумажку  в  карман  и,  переступив  с  ноги  на  ногу,
сказал:
 — 	Так  что  потерпи  малость.  И  погуляй  в  кустах  тут.  А  как
время  придет,  я  покличу...
 Когда  ребята  собрались,  Прошка  первым  делом  прочитал
письмо  Симонова  о  строительстве  социализма.  Потом,  озабо¬
ченно  оглядев  нас,  спросил:
 — 	Ну  как,  товарищи?  Ясно  или  нет?
 — 	Ясно!  —  вразнобой  ответили  мы.
 — 	Тогда  что  ж?  —  спросил  Прошка.  —  Будем  обсуждать
или  нет?
 — 	А  чего  тут  обсуждать?  —  возразил  Илюшка  Цыганков.  —
Без  обсуждения  понятно.  Социализм  построим.  А  кулакам  да¬
дим  бой.  Последний  и  решительный.
 — 	А  каким  он  будет,  социализм?  —  спросил  Андрюшка
Лисицын.  —  Ну  хоть  приблизительно?
 Мы  посмотрели  на  Прошку.  Он  покашлял  в  кулак  и  сказал:
 —  Ну,  если  приблизительно...  При  социализме  все  будут
равными.  И  не  будет  бедных  и  богатых.
 Прошка  снова  покашлял  и  неуверенно  предложил:
 —  Ну,  ежели  не  будем  обсуждать,  тогда  проголосуем.  Кто
за  то,  что  социализм  в  одной  стране  будет  построен,  прошу
поднять  руки!
 Мы  все  подняли  руки.  Прошка,  довольный,  кивнул  и  сказал:
 —  Единогласно...
 Следующий  вопрос  был  обо  мне.  Снова  ребята  ломали  го¬
лову  над  трудной  задачей.  Все  сходились  на  том,  что  следует
269

как  можно  скорее  вернуть  меня  в  родной  дом.  Но  никто  не
знал,  как  лучше  это  сделать.  Просто  так  привести  и  оставить?
Пригрозить  советским  законом?  Сельсовет  призвать  на  по¬
мощь?
 Внезапно  Володька  Бардин  весь  выпрямился  и  засиял,  как
полный  месяц.
 — 	А  знаете  что?  —  сказал  он,  сдерживая  возбуждение.  —
Давайте-ка  выберем  Хвилю  секретарем  ячейки.  Тогда  его  ни¬
кто  и  пальцем  не  тронет.  Ну  да!  А  как  же  можно  секретаря
ячейки  трогать?
 Предложение  Володи  вызвало  замешательство.  Ребята  уста¬
вились  на  Прошку  Архипова,  молча  спрашивая  его.  А  тот  опу¬
стил  голову  и  обиженно  потянул  носом.
 — 	Воля  ваша,  как  хотите,  так  и  решайте.
 Володя,  прервав  тягостное  молчание,  рассудительно  за¬
метил:
 — 	А  ты,  Проша,  не  подумай  что-либо.  И  не  обижайся.  Ты
был  хорошим  секретарем.  И  мы  не  жалуемся.  А  только  нет
другого  выхода.  Да  и  Хвиля  будет  не  хуже.  Смотри,  какой  гра¬
мотный.  Полсундука  книжек  прочитал.  А  ты  даже  директиву
с  трудом  разбираешь.
 А  мне  это  даже  нравится,  —  поддержала  Маша  Чума¬
кова.  —  Прошка,  конечно,  хороший  секретарь.  Да  не  вечно  же
ему  ходить  в  секретарях.  Походил  —  и  хватит.  Теперь  пускай
походит  Хвиля...
 И  другим  ребятам  такой  выход  показался  подходящим.  По¬
чему-то  они  были  убеждены,  что  секретарство  обезопасит  меня
в  семье.  Я  же  нисколько  не  верил  в  это.  Явись  я  домой  даже
в  роли  наркома,  и  тогда  мать  не  смутилась  бы.  Но  я  все  же
молчал.  Они  предлагали  меня  не  только  потому,  что  хотели  за¬
щитить  от  семьи,  а  и  потому,  что  считали  достойным  своего
доверия.
 Все  выговорились.  Прошка  поднял  на  меня  глаза  и  глухо
спросил:
 — 	А  ты  сам-то  как?  Обеспечишь  руководство?  Чувствуешь
за  собой  способности?..
 Способностей  за  собой  я  никаких  не  чувствовал  и  откровен¬
но  признался  в  этом.  Ребята  опять  заспорили  и  сердито  на¬
бросились  на  меня.  Упрекали,  что  я  прикидываюсь  и  прини¬
жаюсь.  Им  даже  показалось,  что  я  напрашиваюсь  на  похвалу.
В  то  же  время  они  обещали  помогать  и  слушаться.  В  конце
концов,  если  ячейка  не  поленится,  то  и  секретарю  не  будет
трудно.
 Все  же  решающее  слово  оставалось  за  Прошкой.  И  ребята,
270

наспорившись,  снова  уставились  на  него.  А  он,  шумно  вздох¬
нув,  сказал:
 — 	Ну  ладно.  Давайте  утвердим  его.  Пускай  походит.  Может,
даже  лучше  справится.  А  я  передохну  малость...
 Проголосовали.  Написали  протокол.  Прошка  размашисто
подписался.  И  всем  гуртом  отправились  в  Карловку.
 Но  на  подходе  к  хутору  Володька  Бардин  сказал:
 — 	Нет,  ребя,  гамузом  не  годится.  Выберем  лучше  предста¬
вителей.  Я  предлагаю...  С  Хвилей  пойдут  Прошка  и  Машка.
Прошка  как  бывший  секретарь,  а  Машка  как  девчонка...
 Чем  ближе  мы  подходили  к  дому,  тем  тревожнее  стучало
мое  сердце.  Неужели  мать  не  переменится?  Но  в  душе  росла
гордость.  Ребята  не  только  не  оставили  меня  в  беде,  но  и  вы¬
брали  своим  секретарем.
 Мать,  отчим  и  Нюрка  копали  на  огороде.  Денис  разжигал
костер,  над  ним  висел  уже  казанок.  Мать  будет  варить  сли-
вуху  —  пшенную  кашу  с  картошкой.  Нас  встретили  насто¬
роженно,  лишь  разогнулись,  но  даже  не  выпустили  из  рук  ло¬
пат.  Казалось,  не  поверили,  что  я  цел  и  невредим.
 Когда  мы  остановились  перед  ними,  Прошка  солидно  сказал;
 — 	Доброй  помощи!  Принимайте  родного  сына.  А  только  те¬
перь  он  не  просто  сын,  а  и  секретарь  ячейки  комсомола.
И  я  представляю  его  в  таком  новом  виде.  И  от  имени  ячейки
прошу  уважать.  А  главное,  не  обижать,  так  как  теперь  он  не¬
прикосновенный.
 Я  подошел  к  матери.  Она  долго  смотрела  на  меня,  будто  не
узнавая.  Потом  притянула  мою  голову,  прижала  к  груди.  Так
стояли  мы  несколько  минут.  Затем  мать  отстранила  меня,  по¬
целовала  в  губы.
 Отчим  тоже  подошел,  сжал  мои  плечи.
 — 	Ну,  поздравляю!  —  широко  улыбнулся  он.  —  Думаю,  ре¬
бята  не  прогадали.  Секретарь  из  тебя  должен  получиться...
 — 	Вот  и  хорошо,  —  заключил  Прошка.  —  Будем  считать
вопрос  исчерпанным...
 А  Нюрка  презрительно  фыркнула  и  насмешливо  пропела:
 —  Подумаешь,  какое  диво,  секретарь!  А  по  мне  все  одно  —
комса  несчастная...
 Она  повернулась  к  нам  спиной  и  с  силой  вогнала  лопату
в  землю.  Мать  озадаченно  глянула  на  нее,  словно  не  зная,  по¬
хвалить  или  выругать.  Маша  и  Прошка  простились  и  ушли.
Я  отыскал  еще  одну  лопату  и  стал  рядом  с  отчимом.
 На  следующий  день  я  собрался  в  райком  комсомола.
 Мать  завязала  в  платок  хлеб,  картошку,  лук.  Но  я  недо¬
271

вольно  возразил.  Не  хватало  еще  с  харчами  путаться.  Не  за
тридевять  земель  отправляюсь.  Десять  верст  каких-то.  Мигом
отмахаю.  И  к  обеду  дома  буду.
 Однако  мать  настояла  на  своем.
 — 	Мало  ли  что?  Не  ровен  час...  —  И  горестно  вздохнула:  —
Вон  ты  какой  оборвыш!  Бродяга  с  большой  дороги!  Ну  как
не  признают  за  своего  и  задержат?  Наголодуешься,  покуда  раз¬
берутся.  —  Она  сунула  мне  в  руки  узелок.  —  Даже  рубашка
полинялая.  Постирать  бы  ту,  крепкую.  Да  откуда  ж  было
знать-то?  Не  предупредил,  что  пойдешь  показываться...
 Выглядел  я  и  в  самом  деле  неказисто.  Старые  опорки,  шта¬
ны  в  латках,  куцый,  потрепанный  пиджачишко.  Но  бродягой
все  же  не  казался  себе.  Да  еще  с  большой  дороги.  Тут  уж  мать
пересолила.  Другие  ребята  не  лучше  одевались.  Только  богатые
в  сукно  да  сатин  рядились.
 А  отчим  не  разделил  ни  моей  беззаботности,  ни  опасений  ма¬
тери.
 — 	Еда  не  беда.  В  дороге  не  обременит.  Сказано:  идешь  на
день  —  берешь  хлеба  на  неделю.  А  что  до  оборвыша...  Не  все
золото,  что  блестит.  Бывает:  на  штанах  —  заплата,  а  ума  —  па¬
лата...
 Я  бодро  шагал  по  накатанной  дороге  и  думал  о  прихотях
судьбы.  Почти  два  месяца  страх  перед  матерью  зажимал  мне
рот.  А  когда  я  все  же  открыл  его,  был  тут  же  избит  и  вы¬
брошен.
 Несколько  дней  отверженным  скрывался  в  чужом  сарае.
И  вот  нате  вам  —  перемена.  Да  еще  какая!  Секретарь  ячейки.
Руководитель  организации.  Среди  хуторян  —  разговоры.  Даже
уважение.  И  дома  —  что-то  похожее  на  гордость.  Мать  хоть  и
вздыхает,  но  не  сердится.  А  отчим  улыбается  еще  шире  и  доб¬
рое.  Лишь  Нюрка  по-прежнему  фыркает.  Ну  и  пусть.  Пройдет
время,  и  она  переменится.  Обязательно  переменится.  И  даже
погордится  братом.  Об  этом  я  уж  как-нибудь  позабочусь.
 И  вот  я  предстал  перед  Симоновым.  Он  посмотрел  на  меня
как  на  чучело,  почему-то  обошел  вокруг  и  снова  пробежал
глазами  протокол.
 —  Да-а,  —  протянул  он,  почесывая  затылок.  —  Видик  у  те¬
бя,  прямо  сказать,  неважнецкий.  Ну,  да  не  одним  видом  кра¬
сен  человек.  Попробуем  проникнуть  в  суть...
 И  потребовал  комсомольский  билет.  Я  достал  книжечку,  по¬
ложил  на  стол.  Симонов  раскрыл  билет.
 —  Так,  Касаткин.  А  зовут?  —  И  поднял  на  меня  удивлен¬
ные  глаза.  —  Как,  как  тебя  зовут?
 272

В  свою  очередь  я  дернул  плечами.
 — 	Там  же  написано.
 — 	Вижу,  что  написано,  не  слепой,  —  рассердился  Симо¬
нов.  —  К  тому  же  сам  писал  и  подписывал.  А  ты  отвечай,  ко¬
гда  спрашивают.  Как  звать?
 — 	Ну,  Хвилипп.
 — 	Не  Хвилипп,  а  Филипп,  —  поморщился  Симонов.  —  И  без
всякого  «ну».  Дурная  манера  —  нукать.  Это  между  прочим.
А  теперь  по  существу.  Ты  что  ж,  не  русский?
 — 	Как  не  русский?  —  обиделся  я.  —  Самый  настоящий.
Можно  сказать,  чистокровный.
 — 	Чистокровный,  а  Филипп?  —  возразил  Симонов.  —  Имя-
то  иностранное.  Да  еще  монархическое.  Испанские  и  француз¬
ские  короли  так  назывались.  Луи  Филиппы  всякие.
 — 	Я  же  не  Луй.
 — 	Только  Луя  и  не  хватает...  —  Он  подал  мне  билет.  —
Возьми.  А  имя  неподходящее.  Для  рядового  —  куда  ни  шло.
А  для  секретаря  ячейки...  —  Неожиданно  глаза  его  расшири¬
лись,  будто  он  заметил  что-то  диковинное.  —  А  там  что
у  тебя?
 — 	Где?  —  не  понял  я.
 — 	Да  в  узелке.
 Я  поднес  узелок  к  глазам,  будто  стараясь  угадать,  что  было
в  нем.
 — 	Харчи.
 — 	Какие  харчи?
 —  Обыкновенные.  Хлеб,  картошка,  лук.
 — 	Так  что  ж  ты  молчишь,  балда?  —  выпалил  Симонов.  —
Или  у  тебя  совести  нет?  Я  же  с  голоду  подыхаю...  —  Повели¬
тельным  жестом  он  показал  на  стол:  —  Выкладывай.  Да  по¬
живей.  А  то  самого  сожру.
 Я  развернул  узелок  на  столе.  Симонов  разлепил  хлебные
скибки  и  прямо-таки  ошалел.
 —  Ух  ты!  Масленые!  Конопляное  или  подсолнечное?
 —  Подсолнечное,  —  сказал  я.  —  Конопляное  не  такое
вкусное.
 Симонов  с  шумом  обнюхал  хлеб.
 —  Подсолнечное.  Запах  свежий.  Будто  только  с  маслобой¬
ки...  —  И  вдруг  озабоченно:  —  А  ты  что  стоишь?  Присаживай¬
ся  и  угощайся.  А  то  мне  одному  не  справиться.
 Я  присел  к  столу,  но  есть  отказался.  Не  успел  проголодать¬
ся.  К  тому  же  еще  не  пришел  в  себя  от  обидного  и  холодного
приема.  Хорошо,  что  он  сам  увлекся  едой  и  оставил  меня
в  покое.  И  дал  возможность  хоть  рассмотреть  его.  Вот  он  ка-
 18  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III
 273

кой,  Симонов!  Ничего  особенного.  Худощавый,  приземистый,
даже  сутулый.  Только  волосы  примечательные  —  густые,  .пыш¬
ные,  как  шапка.  Да  глаза  бойкие,  колючие  и  продолговатые,  как
у  татарина.  А  одет  не  очень-то  чтобы  уж  прилично.  Заплат,
как  у  меня,  нет,  но  костюмчику,  наверно,  лет  сто  в  субботу.
Да  и  сапоги  стоптанные,  хоть  и  до  блеска  начищенные.
 — 	Понимаешь,  какая  чепуха,  —  рассуждал  Симонов,  запи¬
хивая  в  рот  хлеб  и  картошку.  —  До  зарплаты  еще  три  дня,  а
я  уже  выдохся.  Ни  копейки  в  кармане.  А  занимать  не  в  моих
правилах.  Не  люблю  одалживаться.  Все  одно  отдавать.  И  по¬
лучается  брешь.  Вот  и  приходится  каждый  раз  перед  зарпла¬
той  голодать.  Так  и  сейчас.  Со  вчерашнего  дня  ничего  во  рту
не  было.  Аж  самого  в  живот  втянуло...  —  Управившись  с  од¬
ной  скибкой,  он  вытер  ладонью  рот  и  глянул  на  меня  потеп¬
левшими  глазами:  —  А  ты  для  чего  столько  харчей  приволок?
 Я  отвел  взгляд.
 — 	Это  все  мать.  «Возьми,  говорит,  не  ровен  час...  Ну,  как
задержат.  А  то  и  посадят...»
 Симонов  громко  рассмеялся:
 — 	Да  кто  ж  тебя  посадит?  Да  и  за  что?  К  тому  же  ты  се¬
кретарь  ячейки.  Можно  сказать,  руководящее  лицо.  И  без  ве¬
дома  моего  никто  с  тобой  ничего  не  сделает...  —  Он  аккуратно
завязал  узелок  и  подал  мне.  —  Большое  спасибо!  Так  вы¬
ручил...
 Сразу  все  стало  на  свое  место.
 Он  принялся  расспрашивать  меня  о  жизни  и  слушал  вни¬
мательно,  слегка  наклонив  голову.  Иногда  прерывал,  просил
повторить,  поправлял  неверно  произнесенное  слово.  А  ко¬
гда  я  рассказал  обо  всем,  взял  со  стола  газету  и  протянул
мне.
 — 	Читай.  Что  хочешь...
 Не  переводя  духа  я  прочитал  первую  попавшуюся  заметку.
Симонов  одобрительно  кивнул  и  положил  передо  мной  чи¬
стый  лист  бумаги.  Откинувшись  на  гнутую  спинку  стула,  он
полузакрыл  глаза  и  проговорил:
 — 	Пиши  диктант.  Значит,  так...  «Октябрьская  революция
принесла  рабочим  и  беднейшему  крестьянству  избавление  от
ига  самодержавия.  Но  она  еще  не  завершила  великого  дела,
ради  которого  свершилась.  Предстоит  окончательно  размозжить
голову  гидре  капитализма  и  построить  новое,  социалистическое
общество...»
 Я  написал  все,  что  продиктовал  он,  и  подал  бумагу.  Симо¬
нов  прочитал  и,  поморщившись,  сказал:
 — 	В  общем,  ничего.  Но  могло  быть  и  лучше...  —  И  снова
274

пристально  посмотрел  на  меня.  —  Теперь  перейдем  к  полити¬
ке.  Какие,  по-твоему,  задачи  стоят  перед  комсомолом?
 Я  подумал  и  ответил,  что  комсомольцам  в  первую  очередь
нужно  учиться.
 — 	Об  этом  даже  Ленин  говорил,  —  добавил  я  для  убеди¬
тельности.  —  И  слово  «учиться»  три  раза  подряд  повторил.
 Симонов  сощурил  узкие  глаза.
 — 	А  ты  об  этом  откуда  знаешь?
 — 	В  книжке  прочитал.  А  книжку  отец  в  городе  купил.  Ну,
не  отец,  а  отчим,  а  только  это  все  равно.  Такая,  стало  быть,
задача.  Учиться  надо.  Без  учения  мы  все  одно  что  неотбитая
коса:  сколько  ни  махай,  косить  не  будет...
 Спохватившись,  что  слишком  разговорился,  я  закрыл  рот.
 Симонов  улыбнулся  и  сказал:
 — 	Все  хорошо.  Со  всех  сторон  подходишь.  А  вот  имя...
И  надо  же  было  тебе  подцепить  этого  Филиппа!  Почему  бы
не  Федор?
 Это  напомнило  мне  собственную  историю.  И  я,  окончатель¬
но  осмелев,  рассказал  ее.  Еще  задолго  до  моего  рождения
у  матери  был  сын.  Его  звали  тоже  Филиппом.  Однажды  ма¬
лыш  забрался  на  чердак  и  завозился  там  с  котятами.  А  в  это
время  кто-то  убрал  лестницу.  Вылезая  из  слухового  окна,  он
не  заметил  этого,  сорвался  и  разбился  насмерть.  Мать  тяжело
переживала  утрату  своего  первенца  и  никак  не  могла  забыться.
И  вот  когда  я  появился  на  свет,  крестный  решил  помочь  ей.
Узнав,  что  по  святцам  имен  мне  положен  Федор,  он  попросил
попа  заменить  его  на  Филиппа.
 — 	Чтобы  кума  Паранька  не  убивалась  по  первенцу...
 Поп  сначала  заупрямился,  но,  увидав  в  руках  крестного  цел¬
ковый,  сдался  и  переделал  Федора  на  Филиппа.
 —  Это  меняет  дело,  —  весело  сказал  Симонов.  —  Для  меня
ты  не  Филипп,  а  Федор.  Не  признаю  сделку  законной...
 Мы  говорили  еще  несколько  минут.  А  когда  прощались,  Си¬
монов  смотрел  на  меня  так,  будто  мы  были  давнишние  друзья.
 —  Берись  смелей,  —  наставлял  он.  —  И  перед  трудностями
не  пасуй.  В  борьбе  с  ними  закаляется  юность...
 Отчим  был  умелым  плотником.  Он  мастерил  разные  подел¬
ки.  Но  за  шкафы  никогда  не  брался.  Для  этого,  кроме  умения,
требовался  специальный  инструмент.  Да  и  нужды  в  такой  ме¬
бели  не  было.
 И  вот  он  висит  на  стене,  настоящий  шкаф.  Маленький,
с  двумя  створками,  тремя  полочками.  С  крючками  и  внутрен¬
18* 	275

ним  замком.  Висит  и  сверкает  свежей  краской.  И  такой  акку¬
ратный,  что  залюбуешься.  А  отчим,  забив  последний  гвоздь,
серьезно  обращается  ко  мне:
 — 	Без  такой  посудины  тебе  никак  невозможно.  Дела  и
бумаги  на  подоконнике  не  убережешь.  Ненароком  растеряются.
Вот  я  и  попробовал.  И,  кажись,  что-то  получилось.
 Тут  же  я  уложил  на  полки  папку  с  директивами  райкома
комсомола,  папку  с  протоколами  собраний  и  бухгалтерскую
книгу,  на  первом  листе  которой  были  старательно  выписаны
фамилии  комсомольцев.  Закрыв  шкафчик  на  замок,  я  опустил
ключ  в  карман.  Нюрка,  все  время  наблюдавшая  за  мной,  не
выдержала  и  язвительно  заметила:
 — 	И  что  он  дался  тебе,  комсомол?  Какой  прок  от  этой  за¬
бавы?  Вот  будешь  трепаться,  а  слова  доброго  не  заслужишь.
Даже  совсем  другое  заработаешь.  Смеяться  люди  будут,  по¬
носить  насмешками.  Вон  меня  уже  из-за  тебя  комсихой  вели¬
чают.  А  за  что,  спрашивается?..
 — 	Ну,  раз  уж  тебя  комсихой  величают,  так  вступай  в  ком¬
сомол.  Все  одно  терять  уже  нечего...
 Мое  предложение  возмутило  Нюрку.  В  первые  минуты  она
даже  не  в  состоянии  была  вымолвить  слово.  Но  потом  зача¬
стила  как  из  пулемета:
 — 	Да  на  черта  он  сдался,  твой  комсомол!  Да  пропади  он
пропадом  вместе  с  тобой!  Сквозь  землю  бы  вам  всем  прова¬
литься,  нехристи  проклятые!  На  сковородке  бы  вам  изжарить¬
ся,  анчутки  непутевые!..
 Должно  быть,  она  долго  кляла  бы  нас  на  чем  свет  стоит,
если  бы  не  случилось  необычайное.  В  хату  неожиданно  во¬
шел  дядя  Иван  Ефимович,  никогда  раньше  не  казавший  к  нам
и  глаз.  Как  ни  в  чем  не  бывало  он  перешагнул  порог  и  оста¬
новился,  улыбаясь  во  все  свое  рябоватое  лицо.  Несколько  ми¬
нут  мы  растерянно  смотрели  на  него,  не  зная,  как  быть  и  что
делать.  А  дядя,  заметив  это,  довольно  хмыкнул  и  сказал:
 — 	Не  ждали?  Да  я  и  сам  не  собирался.  Так  уж  получилось.
Проходил  мимо  и  решился.  Когда-то  надо  же  посмотреть,  как
живут  родственники...
 Первой  оправилась  от  смущения  мать.  Схватив  рассох¬
шуюся  табуретку,  она  поставила  ее  перед  деверем.
 — 	Садись,  Иван  Ефимович!  Не  побрезгуй.  Мы  так  рады...
 Иван  Ефимович  ногой  отодвинул  табуретку  и  подошел
к  отчиму.  Тот  чуть  приподнялся  и  пожал  протянутую  руку.
 — 	Да  и  дело  кое-какое  у  меня,  —  продолжал  дядя,  усажи¬
ваясь  на  сундуке.  —  Вчерась  был  у  Лапонина.  Ну,  у  Петра  Фо¬
мича.  Сапоги  он  старшему  сыну  заказывал,  вот  я  заказ  тот  и
276

доставлял.  Известное  дело,  самогонки  выпили,  разговорились.
Так  вот  он,  Петр  Фомич,  вами  интересовался.  Не  то  чтобы
вами,  а  землей  вашей.  Надеется,  и  под  яровые  сдадите.  И  хочет
знать  точно.  А  потому  просил  переговорить.  Как  родственника
с  родственниками.  Чтоб  уж  знать  наверняка.  Вот  я  попутно  и
заглянул.  Как  вы  думаете-то?  Сами  будете  обрабатывать  или
сдадите?
 Отчим  шумно  вздохнул  и  глухо  ответил:
 — 	Своих  силов  нету.  И  через  то  сдавать  будем.  Другого  вы¬
хода  не  имеется...
 А  мать  уже  суетилась  на  кухне.  Она  принесла  хлеб,  гли¬
няную  чашку,  ложку.  Но  дядя  остановил  ее:
 — 	Ничего  не  надо.  Только  от  гостей.  Да  и  некогда  засижи¬
ваться...  —  И,  повернувшись  ко  мне,  одобрительно  кивнул:  —
Слыхал,  слыхал.  Как  же!  Поздравляю.  И  горжусь.  Племяк  —
секретарь  комсомола.  Молодец!..  —  В  глазах  его,  глубоких  и
хитрых,  сверкнули  искорки.  —  А  что  делать  собираешься?  Чем
ячейка  заниматься  намерена?
 Я  пожал  плечами  и  откровенно  признался:
 —  Не  знаю.  Не  думал.
 —  Э!  —  осуждающе  протянул  дядя.  —  Так  не  годится.  На¬
до  думать.  И  задавать  тон...  —  Он  испытующе  осмотрел  ме¬
ня...  —  Ив  порядок  себя  надо  привести.  Да,  да!  А  то  ты  вон
какой.  На  штанах  живого  места  нет.  А  сапоги  каши  про¬
сят...—  И,  покачав  головой,  добавил:  —  С  сапогами  помогу.
А  все  другое  с  родителей  потребуй...
 Иван  Ефимович  был  первоклассным  сапожником.  Ремеслу
научился  еще  в  царской  армии.  Случайно  попал  к  полковому
мастеру  в  помощники  и  вернулся  домой  специалистом.  И  вско¬
ре  прославился  на  всю  округу.  Но  шил  Иван  Ефимович  только
богатым.  Бедным  его  мастерство  было  не  по  карману.  Да,  он
был  дорогим  сапожником.  И  не  любил  бедноту.  Всех  безлошад¬
ников  считал  лежебоками.  Сам  же  большого  хозяйства  не  за¬
водил.  И  управлялся  с  ним  силами  своего  семейства.
 Мы  сидели  смирно  и  почтительно  слушали  Ивана  Ефимо¬
вича.  Только  отчим  еле  заметно  улыбался.  Он-то,  конечно,
хорошо  понимал  дядю.  Тот  решился  проведать  нас  не  потому,
что  проходил  мимо.  Мало  ли  раньше  доводилось  ему  прохо¬
дить  по  Карловке!  Нет.  Он  явился  потому,  что  один  из  пле¬
мянников  удостоился  уважения.  Это-то  и  польстило  гордому
дяде.  Меня  распирала  радость.  Дядя  гордится  мной.  И  обещает
сшить  сапоги.  А  раз  уж  обещает,  наверняка  сделает.
 Внезапно  Иван  Ефимович  оборвал  себя  и  встал.
 —  Засиделся  я  у  вас,  а  дома  делов  пропасть.  —  И  снова
277

задержал  взгляд  на  мне.  —  А  ты  приноси  сапоги.  Сам  занят
будешь,  с  Дениской  пришли.  Хочь  завтра...  —  И  вышел,  не
простившись.
 Все  долго  сидели  молча,  словно  собираясь  с  мыслями.  По¬
том  отчим  поднял  на  меня  виноватые  глаза  и  сказал:
 — 	Вот  такое  дело,  Хвиля.  Лапонин  дяде  про  наш  должок
намекнул.  И  велел  отработать.  А  дядя  советует  не  заноситься...
 Я  перевел  взгляд  на  мать.  Она  сильно  ссутулилась.  Будто
на  плечи  легла  непомерная  тяжесть.  А  загрубелые  руки  на
коленях  нервно  перебирали  пальцами.  Почувствовав  мой
взгляд,  она  с  трудом  разогнулась,  и  потрескавшиеся  губы  ее
дрогнули.
 — 	Что  ж  делать,  сынок?  Силов-то  у  нас  нет.  И  денег  тоже
никаких.  Вот  и  придется  смириться.  Иначе  не  выпутаться  из
долга...
 Я  ничего  не  ответил  и  вышел.  Да  и  что  можно  было  отве¬
тить?  Их  устами  говорила  нужда.
 Еще  не  вставало  солнце,  а  лошади  на  лапонинском  дворе
уже  были  запряжены.  У  подвод  суетился  сам  Петр  Фомич  и
его  сыновья  Демьян,  или  Дема,  и  Михаил,  а  больше  Миня.
Я  поздоровался.  Дема  и  Миня  глянули  на  меня  с  открытой
враждебностью  и  не  ответили.  Зато  Петр  Фомич  протянул
руку.  От  растерянности  я  торопливо  пожал  ее.  И  вспыхнул  от
стыда.  Вот  если  бы  увидели  ребята!
 — 	Стало,  согласен  работать  лето?
 — 	У  нас  нет  другого  выхода.
 — 	Хорошо,  —  сказал  Петр  Фомич.  —  Поедешь  с  ними  па¬
хать,  —  и  небрежно  кивнул  в  сторону  сыновей.  —  А  сейчас
иди  завтракать.
 Я  сказал,  что  уже  позавтракал.  И  в  самом  деле  перед  ухо¬
дом  мать  дала  мне  кусок  хлеба  и  кружку  молока.  Лапонин
недоверчиво  осмотрел  меня.
 — 	Хорошо,  —  повторил  он.  —  Будешь  ходить  за  плугом.
 — 	Я  пойду  за  плугом,  —  попросил  Миня.  —  А  он  нехай
скородит.
 Петр  Фомич  не  удостоил  сына  вниманием.
 — 	Вот  так,  —  продолжал  он.  —  Жить  можешь,  где  жела¬
ешь.  Хочь  у  нас,  хочь  дома.  По  воскресеньям  и  церковным
праздникам  не  работаем.
 — 	А  по  другим  праздникам  как?
 — 	По  каким  это  другим?
 — 	По  революционным?
 278

— 	Других  праздников  не  признаем...  —  Он  повернулся
к  сыновьям:  —  Трогай  с  богом.  Да  без  огрехов.  Шкуру
спущу...
 Дема  и  Миня  сели  на  первую  подводу,  я  на  вторую.  Петр
Фомич  открыл  ворота  и  осенил  лошадей  крестным  знамением.
Мне  он  почему-то  улыбнулся,  и  я  опять  почувствовал,  как  за¬
пылали  уши  и  щеки.  И  опять  с  непереносимой  тоской  подумал
о  ребятах.  Что  скажут  они,  когда  узнают  об  этом?  И  кого  вы¬
берут  вместо  меня?
 По  улице  ехали  скорым  шагом.  Из  ворот  то  и  дело  выка¬
тывались  телеги  с  сохами  и  боронами.  Заспанные  мужики  сер¬
дито  покрикивали  на  лошадей.  Стук  колес  да  ржание  жеребят
будоражили  утро.
 У  колупаевской  пятистенки  Дема  круто  свернул  лошадей
в  переулок,  и  я  увидел  Миню,  сидевшего  в  телеге  спиной
к  старшему  брату.  Миня  тоже  глянул  на  меня  и,  злорадно
усмехнувшись,  погрозил  кулаком.  И  я  решил,  что  Прыщ  не
пропустит  удобного  случая,  чтобы  не  отомстить  мне.
 А  произошло  это  прошлым  летом  на  базаре  в  городе.  Мы
с  отчимом  пригнали  туда  двух  овечек  и  барана.  Надо  было
продать  их,  чтобы  подкупить  хлеба,  которого  не  хватало  до
нового  урожая.
 Я  долго  стоял  возле  связанных  овец  и  угрюмо  рассматри¬
вал  сновавших  взад  и  вперед  людей.  А  всклокоченный  отчим
топтался  рядом  и,  протягивая  перед  собой  руки,  кричал:
 — 	Овечки  продаются!  Почти  что  даром  даются!  Чистокров¬
ные,  курдючные!  Подходи,  наваливайся!..
 Но  никто  не  наваливался.  Я  проклинал  в  душе  шумный  и
бестолковый  базар.  Очень  хотелось  есть.  Харчи  кончились  еще
в  дороге.  Последние  двадцать  копеек  отдали  на  постоялом  дво¬
ре.  Все  надежды  были  на  этих  бессловесных  овец.  Но  их  ни¬
кто  не  покупал.
 Лавируя  между  людьми,  в  толпе  показался  босоногий  под¬
росток  с  ведром  в  руке  и  звонко  прокричал:
 —  Во-от  ко-му  во-ды  хо-ло-од-ной!
 Бородатый  мужик  у  расписной  брички  подозвал  мальчугана
и  подставил  кувшин.  Подросток  влил  в  него  несколько  кружек,
получил  деньги  и  ринулся  дальше,  радостно  вопя:
 —  Во-от  ко-му  во-ды  хо-ло-од-но-ой!
 Голову  осенила  отчаянная  мысль.  Не  раздумывая,  я  догнал
парня  и  спросил,  где  он  берет  воду.  Тот  показал  на  водокачку,
возвышавшуюся  над  площадью.
 —  Силантьич  отпускает...
 В  дверях  водокачки  сидел  седобородый  старик  с  желтым
279

лицом.  Он  недоверчиво  оглядел  меня  и  вынес  из  башни  пу¬
стое  ведро.
 — 	Что  в  залог?
 Я  смущенно  замялся:
 — 	У  меня  ничего  нет,  дедушка.
 — 	Скидывай  пиджак...
 Я  снял  пиджак.  Старик  скомкал  его  и  бросил  за  дверь.
Только  после  этого  он  протянул  мне  ведро.
 — 	Кружка  —  копейка.  Ведерко  —  сорок  кружек.  Выручку
пополам...
 Я  подставил  ведро  под  кран,  торчавший  из  кирпичной  сте¬
ны.  Старик  скрылся  в  башне,  и  тотчас  сморщенное  лицо  ею
показалось  в  окошке.
 — 	Держи...
 Вода  лилась  светлой  струей.  Скоро  она  превратится  в  звон¬
кие  монеты.  А  потом  —  в  мягкий,  вкусный  хлеб.  А  может,  и
в  обрезки  колбасы.
 Когда  ведро  наполнилось  доверху,  старик  подал  жестяную
кружку.
 — 	Не  вертайся,  покуда  не  продашь...
 Голод  —  не  родной  брат.  Он  заставит  делать  все.  Так  за¬
ставил  он  меня  носиться  по  базару  и  кричать  умоляющим  го¬
лосом:
 — 	Во-от  ко-му  во-ды  хо-ло-од-но-ой!
 Но  люди,  как  на  грех,  не  хотели  пить.  День  только  начинал¬
ся.  Да  и  был  он  не  жарким.  Я  таскал  тяжелое  ведро  по  пло¬
щади,  густо  забитой  народом,  и  с  каждой  минутой  убеждался,
что  вода  не  принесет  счастья.  Еле-еле  продал  пять  кружек  и
пал  духом.  И  уже  собирался  завернуть  к  водокачке,  чтобы  от¬
дать  ведро,  как  вдруг  услышал  знакомый  голос.  Обернувшись,
увидел  Миню  Лапонина.  Тот  стоял  у  своей  подводы  и  махал
рукой.  Хотелось  юркнуть  в  толпу,  но  желание  хоть  что-нибудь
заработать  пересилило  честолюбие.  Да  и  перед  кем  было  сте¬
сняться?  Перед  каким-то  Миней,  которого  в  селе  ни  в  грош
не  ставят?  И  я  решительно  направился  к  лапонинскому
возку.
 Миня  выглядел  нарядным,  будто  был  в  церкви,  а  не  на  ба¬
заре.  На  ногах  ладно  сидели  новые  сапоги.  На  голенища  на¬
пуском  свисали  суконные  штаны.  Под  распахнутым  пиджаком
видна  была  розовая  рубаха.  И  только  лицо  оставалось  преж¬
ним  —  бугристым  и  прыщеватым,  за  что  Миню  дразнили
Прыщом.
 Когда  я  подошел,  Миня  расплылся  в  оторопелой  усмешке.
 —  Хвиляка!  —  воскликнул  он  и  сдвинул  на  затылок  бэр-
286

хатный  картуз  с  лакированным  козырьком.  —  Ух  ты  ж  оказия!
И  давно  водичкой  торгуешь?
 Я  опустил  ведро  и,  не  ответив,  в  свою  очередь  спросил:
 — 	Чего  хотел,  Прыщ?
 — 	А  ничего,  —  сморщился  Миня.  —  Ну  и  учудил.  Скажи
кому  —  смехота!
 Никогда  прежде  не  было  так  противно  сытое,  засиженное
прыщами  лицо  Мини.  Так  и  хотелось  съездить  ему  по  роже,
чтобы  сбить  ядовитую  усмешку.  Но  я  сдержался  и,  подавив
злость,  сказал:
 — 	Окликнул,  чтобы  побалагурить?  Если  так,  то  бывай  здо¬
ров!  Некогда  зубоскалить.
 Но  Миня  остановил  меня:
 — 	Почем  кружка?  Хочу  пить.  Сала  наелся.  Одну  кру¬
жечку.
 — 	Десять  копеек,  —  отрезал  я.
 — 	Десять?  —  возмутился  Прыщ.  —  Другим  же  —  по  ко¬
пейке?
 — 	Другим  —  по  копейке,  а  тебе  по  десять.  Берешь,  что  ли?
 Миня  вынул  кошелек  и  принялся  перебирать  монеты.
На  толстых  губах  его  блуждала  загадочная  улыбка.  Я  насто¬
рожился.  Не  иначе,  что-то  задумал  Прыщ.  Просто  так  у  него
снега  среди  зимы  не  выпросишь.
 Миня  подал  два  пятака.
 — 	А  ну,  налей.  Выпьем  за  твою  торговлю.  Только  лей  пол¬
ней.  Не  жалей.
 Я  взял  деньги  и  зачерпнул  кружку  воды.
 —  Не  захлебнись...
 Миня  сделал  глоток  и  вдруг  выплеснул  воду  мне  в  лице.
 —  Вот  тебе!  —  заржал  он.  —  Не  будешь  драть  по  гривенни¬
ку,  раз  цена  копейка...
 Я  вытерся  рукавом  рубахи,  поднял  ведро  и  с  головы  до
ног  окатил  Миню  водой.  Тот  завизжал,  как  резаный  кабан,  и
шарахнулся  в  сторону.
 —  Рашпиленок!  Погоди  ж  ты!..
 С  тех  пор  Прыщ,  когда  встречались,  грозил  мне  кулаком.
Погрозил  и  теперь.  Только  на  этот  раз  грозил  с  нескрываемым
злорадством,  будто  удобное  для  мести  время  уже  настало.
 На  загон  приехали,  когда  из  земли  высунулся  огненный
край  солнца.  Пахать  стали  круговым  заходом  с  отвалом  внутрь
загона.  Впереди  за  плугом  шел  Дема.  За  ним  я  гнал  свою  па¬
ру.  Лошади  тянули  ровно.  Хорошо  отрегулированный  плуг  не
 281

требовал  больших  усилий.  За  спиной  в  борозду  опускались
прожорливые  грачи.  Опережая  друг  друга,  они  выклевывали  из
ноздреватого  чернозема  червяков.
 А  солнце  с  каждой  минутой  поднималось  все  выше  и  выше,
нагревая  воздух.
 Рубашка  на  спине  взмокла  и  прилипла  к  телу.  Я  сбросил
ее  и  пошел  по  пояс  раздетым.  Жаркие  лучи  накаляли  муску¬
лы,  а  ласковый  ветерок  обвевал  лицо.  Осмелевшие  грачи  под¬
ходили  совсем  близко,  пролетали  над  самой  головой.  Казалось,
еще  немного,  и  они  без  стеснения  станут  усаживаться  на
плечи.
 В  полдень  Дема  остановил  своих  лошадей.
 —  А  ты  пройди  три  круга,  —  приказал  он,  не  глядя  на  ме¬
ня.  —  Твои  ишо  не  пристали...
 Все  было  ясно.  За  это  время  они  успеют  пообедать,  а  мне
оставят  объедки.  Но  я  не  возразил.  Они  хозяева,  я  работник.
Их  дело  приказывать,  мое  выполнять.
 Обойдя  третий  круг,  я  выпряг  лошадей  и  подвел  их  к  те¬
леге.  На  ней  был  приготовлен  овес.  Дема  и  Миня  лежали  в  те¬
ни  под  своей  телегой.  Они  уже  крепко  спали.  Кто-то  из  них
звонко  захлебывался  храпом.  На  грязном  мешке  я  увидел  ло¬
моть  черствого  хлеба  и  кусок  ржавого  сала.  Хлеб  отдавал
прогорклостью,  а  сало  было  нелегко  разгрызть.  Я  с  усилием
двигал  челюстями  и  все  же  проглатывал  его  неразжеванным.
 Заморив  голод,  я  отошел  в  сторону  и  прилег  на  траву.  Ка¬
кие  же  поганые  люди  эти  Лапонины.  Работать  заставляют  за
двоих,  а  накормить  скупятся.  Как  же  можно  жить  в  ладу  и
согласии  с  такими  тварями?
 Но  мне  недолго  пришлось  работать  у  Лапониных.  Однажды
в  поле  появилась  знакомая  фигура.  Это  был  Симонов.  И  дер¬
жал  стопы  он  не  куда-нибудь,  а  прямо  к  нам.
 Я  развернулся  в  конце  загона  и  остановил  лошадей.  Хоте¬
лось,  чтобы  Дема,  пахавший  впереди,  ушел  подальше.  Но  тот
тоже  остановился.  И,  прислонившись  спиной  к  ручке  плуга,
принялся  свертывать  цигарку.  Это  не  сулило  ничего  хорошего,
и  я  бросился  было  навстречу  Симонову.
 —  Не  сметь  без  спросу!  —  грозно  крикнул  Дема.  —  Не  у  се¬
бя  дома...
 Размахивая  парусиновым  портфелем,  Симонов  подошел  ко
мне  и  рукавом  вытер  пот  со  лба.
 —  Это  что  ж  такое,  а?  —  сказал  он,  не  поздоровавшись.  —
Секретарь  ячейки  —  и  батрачит  у  кулака.  Как  же  ты  решил-
282

ся  г.а  это?  Да  знаешь  ли  ты,  что  у  всего  Ленинского  комсомола
уши  горят  от  стыда  за  тебя?
 Дема  медленно  приблизился  к  нам  и  мрачным  взглядом
смерил  Симонова  с  головы  до  ног.
 — 	А  ты  кто  такой?  И  какое  имеешь  право  соваться?
 В  свою  очередь  Симонов  пренебрежительно  оглядел  Дему.
 — 	А  ты  кто  такой,  чтобы  соваться  в  чужой  разговор?
 Дема  сжал  кулаки  и  выгнул  багровую  шею.
 — 	Я  тут  хозяин.  И  не  позволю  проходимцу...
 — 	Осторожней  на  поворотах.  А  то  брякнешься,  хозяин.
 Дема  шагнул  к  Симонову.
 — 	А  ну,  проваливай...  —  Он  матерно  выругался.  —  А  то  дам
в  зубы...
 Я  стал  рядом  с  Симоновым.  Глаза  Демы  полезли  на  лоб.
Но  тотчас  снова  спрятались  в  глазницах,  закрылись  припух¬
лыми  веками.  Обернувшись  к  телеге,  он  вдруг  заорал:
 — 	Ми-инь-ка!
 Будто  оглушенный,  из-за  телеги  выскочил  Миня.  Спросонья
ошалело  уставился  на  нас.
 — 	Топор!  —  крикнул  Дема.  —  Я  их...  в  душу  мать!  В  землю
закопаю.  Никакая  гыпыу  не  отыщет...
 Я  со  страхом  смотрел  на  Дему.  Мускулы  на  волосатых  ру¬
ках  у  него  бугрились.  Темное  лицо  перекашивалось  в  злобе.
Он  рывком  вырвал  из  рук  трясущегося  Мини  топор  и  поднял
над  собой:
 — 	Вот  я  вас!..
 В  ту  же  минуту  Симонов  вынул  браунинг  и  направил  его
на  Дему.
 — 	А  ну,  подходи,  гад!  Попробуй,  кулацкая  морда!  Посмот¬
рим,  кто  кого  закопает!
 Сразу  побелевший  Дема  опустил  топор.
 — 	То-то!  —  усмехнулся  Симонов,  пряча  пистолет.  —  Мо¬
лодец  на  овец.  Сволочи!  Подождите,  мы  вам  покажем...  —
И  приказал  мне:  —  Пошли,  Касаткин.  Теперь-то  уж  тебе  не¬
чего  тут  делать...
 Я  подобрал  на  обочине  пиджак  и  побежал  за  Симоновым.
Он  шел  скорым  шагом,  широко  размахивая  портфелем.  Долго
молчал,  будто  обдумывал  случившееся.  А  потом  с  гневом
сказал:
 — 	Кровососы!  Когда  только  мы  избавимся  от  них?  —  И,
повернувшись  ко  мне,  заметил:  —  Своим  поступком  ты  оскор¬
бил  Ленина...
 Его  слова  будто  громом  поразили  меня.
 — 	Как  Ленина?  Почему  Ленина?
 283

— 	Ленин  ненавидел  кулаков,  —  продолжал  Симонов.  —
И  считал  их  злейшими  врагами  советской  власти.  Он  наказы¬
вал  не  примиряться  с  ними,  а  вести  против  них  неустанную,
беспощадную  борьбу.  Понимаешь?  А  ты  пошел  в  услужение
к  кулаку.  Ты,  комсомолец,  вожак  Ленинского  комсомола!  Да
это  оскорбление  Ильича!..
 Оскорбить  Ленина!  Это  уж  действительно  слишком.  И  как
же  я  сам-то  не  подумал  об  этом?  Но  что  было  делать?  Ведь
семья  в  долгах  у  этого  Лапонина.  А  кто  ж  их  отработает?
Мать?  Старый  отчим?  А  выплатить  нечем.  Как  же  быть?
 Заметив  мое  понурое  настроение,  Симонов  успокаивающе
сказал:
 — 	Не  падай  духом.  И  не  теряй  классовое  чутье.  А  сейчас
идем  домой.  Сам  переговорю  с  родителями  и  постараюсь  убе¬
дить  их...
 Мать  очень  боялась  начальства.  Испугалась  она  и  Симоно¬
ва.  А  когда  узнала,  что  случилось,  расплакалась.
 — 	И  что  же  нам  теперича  делать?  Чем  расплатиться  с  Ла-
пониным?
 — 	А  ничем  не  расплачивайтесь,  —  посоветовал  Симонов.  —
Вы  ничего  не  должны  ему.  Конечно,  —  подтвердил  он,  когда
мать  растерянно  глянула  на  него.  —  Он  и  так  слишком  много
драл  с  бедняков.  Хватит  эксплуатации.
 — 	Да  он  же  нас  к  ответу  потянет,  —  снова  запричитала
мать.  —  Судом  засудит.
 — 	Пусть  только  попробует,  —  сказал  Симонов.  —  Мы  его
самого  скоро  засудим.  Хватит  этому  кулачью  измываться.
 — 	А  ты  не  убивайся,  Параня,  —  ласково  обратился  отчим
к  матери.  —  Товарищ  правду  сказывает.  Мало  ли  силов  ты
на  них  положила?  И  ежели  по  совести,  то  не  ты,  а  они  тебе
должны...  А  Хвиле  и  впрямь  негоже  у  них  работать.  Как-ни¬
как,  а  все  же  выборное  лицо.
 Меня  обрадовало  заступничество  отчима.  Все,  что  угодно,
только  не  работа  у  Лапониных.  После  того,  что  случилось,  они
угробили  бы  меня.  А  кроме  того,  не  мог  же  я  и  дальше
оскорблять  Ленина.  Но  я  ничем  не  выказал  своих  чувств.
 А  Симонов  изо  всех  сил  старался  успокоить  мать  и  отчи¬
ма.  Их  сыну  оказано  большое  доверие.  Оправдать  его  надле¬
жит  с  честью.  Что  же  касается  оплаты  за  труд...  В  нашем  об¬
ществе  всякая  работа  должна  оплачиваться.  Со  временем  бу¬
дет  оплачена  и  работа  секретаря  комсомольской  ячейки.
 — 	Я  вот  как  раз  собираюсь  переговорить  об  этом  в  вашем
284

сельсовете,  —  говорил  Симонов.  —  Чтобы  подыскали  ему  что-
либо  платное  по  совместительству.  У  нас  многие  секретари
разные  работы  совмещают...
 Мать  слушала  Симонова  и  напряженно  думала.  Это  видно
было  по  ее  лицу,  собиравшемуся  в  густые  и  мелкие  мор¬
щинки.  Она  боялась  не  только  начальства,  а  и  бога.  Даже
бога  больше,  чем  начальства.  А  бог,  как  она  верила,  велел  воз¬
вращать  долги.  И  потому-то,  снова  тяжело  вздохнув,  она  ска¬
зала  отчиму:
 — 	Придется,  отец,  последних  овечек  на  базар  везти.  После¬
завтра  как  раз  суббота.  Погонишь  вместе  с  Дениской...
 После  обеда  мы  отправились  в  сельсовет.  Симонов  решил
поговорить  с  комсомольцами.
 — 	Важное  дело  затевается.  Всем  засучить  рукава  при¬
дется...
 По  дороге  к  нам  присоединился  Костя  Рябиков,  высокий  и
сухопарый  хуторянин.  На  Карловке  он  был  единственным
коммунистом  и  выполнял  обязанности  уполномоченного  сель¬
совета.
 В  сельсовете  мы  застали  председателя  Лобачева  и  секрета¬
ря  Апанасьева.  Они  сидели  за  сдвинутыми  столами  и  скрипели
перьями.  Достав  памятку,  Симонов  принялся  передавать  им  ка¬
кие-то  указания  райисполкома.  Потом  попросил  собрать  ком¬
сомольцев  и  завел  разговор  обо  мне.  Он  сказал,  что  у  меня  есть
необходимые  задатки  и  что  это  дает  право  думать,  что  из  меня
что-нибудь  выйдет.
 — 	Но  ему  надо  создать  условия,  —  говорил  Симонов,  бросая
на  меня  жалостливый  взгляд.  —  Поставьте  его  избачом.
И  пусть  избачит  на  пользу  людям.  Многие  наши  секретари
совмещают  такую  работу.  И  получается  ладно.
 — 	Так  у  нас  же  нет  избы-читальни,  —  возразил  Лоба¬
чев.  —  Книг  какая-нибудь  малость.  А  помещение  так  и  совсем
отсутствует.
 — 	Будет  избач  —  будет  и  изба-читальня,  —  не  сдавался  Си¬
монов.  —  Книги,  помещение  —  все  наживное.  А  сегодня  глав¬
ное  —  комсомол  укрепить.  И  секретаря  пристроить.
 — 	Опять  же  избач,  —  упорствовал  Лобачев,  —  это  же  такой
человек...  От  него  и  культура,  и  грамотность,  и  понятие  тре¬
буются.
 — 	За  культуру  мы  как  раз  и  собираемся  браться.  А  грамот¬
ней  его  у  вас  поискать.  Я  сам  проверил.  И  понятие  у  него
285

есть.  А  ежели  до  чего  сам  не  дойдет,  так  ведь  работать  будет
под  руководством  партячейки.
 — 	Ладно.  Посмотрим.  Может,  что  и  найдем.
 Между  тем  из  большой  комнаты  уже  доносились  голоса.
Скоро  сельисполнитель  доложил,  что  все  ребята  в  сборе.  Вме¬
сте  с  нами  вышел  и  Лобачев.  Он  сел  рядом  со  мной.  По  дру¬
гую  сторону  от  меня  сел  Симонов.  Зажатый  между  ними,  я  по¬
чувствовал,  как  жар  разлился  по  телу.  А  язык  стал  таким  де¬
ревянным,  что  трудно  было  повернуть  его.  Все  же,  собравшись
с  духом,  я  выдавил  из  себя:
 — 	Собрание  ячейки  считаю  открытым.  Будем  слушать  до¬
клад  товарища  Симонова.  Предоставляю  ему  слово.
 Симонов  встал,  подумал  и  сказал,  как  будто  нас  была  це¬
лая  сотня:
 — 	Дорогие  товарищи!  Начинается  поход  за  культуру.  И  мы
с  вами,  комсомольцы,  должны  стать  застрельщиками  этого
большого  дела...
 Дядя  сдержал  слово.  Сапоги  вышли  на  славу.  Как  новые.
Даже  с  рантом.  Таких  я  сроду  не  носил.  А  главное,  дядя  не
взял  ни  копейки.
 — 	Подарок,  —  сказал  он,  и  я  впервые  заметил  на  его  ря¬
боватом  лице  что-то  похожее  на  улыбку.  —  Не  чужие...
 Нашлась  у  него  и  вакса.  Я  смазал  сапоги  и  так  наярил  су¬
конкой,  что  в  них  можно  было  смотреться,  как  в  зеркало.
Володька  Бардин  одолжил  свои  штаны.  Хоть  не  новые,  но
крепкие.  Мать  дала  ситцевую  рубаху,  подштопала  рукава  пид¬
жака.  И  я  получился  аккуратным,  даже  нарядным.
 На  конференцию  от  ячейки  вызвали  меня  одного.  Но  я  при¬
гласил  и  Машу  Чумакову.  Вдвоем  сподручней.  Я  же  никогда
еще  не  бывал  на  таких  конференциях.  Хорошо  бы  с  Прошкой
Архиповым.  К  таким  делам  он  уже  успел  приноровиться.
И  мог  бы  в  случае  чего  подсказать,  что  и  как.  Но  Прошка,  как
на  грех,  накануне  подался  в  соседнее  село  к  родственникам.
Вот  и  пришлось  прихватить  Машу.
 Маша  вынырнула  из  калитки,  едва  я  подошел  к  их  дому.
Выглядела  она  свежей  и  радостной.  В  руках  держала  желтый
баульчик.  В  нем  нашлось  место  и  для  моих  харчишек.  Я  взял
баульчик,  и  мы  двинулись  в  путь.
 Некоторое  время  шли  молча.  Я  шагал  крупно,  размахивая
баульчиком.  А  Маша  часто  семенила  смуглыми  ногами,  обу¬
тыми  в  башмаки.  Черная  юбка  едва  закрывала  ее  коленки,
а  белая  кофточка  ладно  облегала  худенькую  талию.
 286

Внезапно  Маша  бросила  на  меня  пытливый  взгляд  и  ска¬
зала:
 — 	Вот  начинается  культпоход.  А  я  так  думаю.  Начинать
его  надо  с  самих  себя.  Чтобы  другим  пример  показывать.  И  за
собой  вести.  Ты  согласен?
 — 	Конечно,  согласен,  —  горячо  сказал  я.  —  Во  всем  пока¬
зывать  пример.  Иначе  какой  же  это  будет  комсомол?
 — 	Верно,  —  подтвердила  Маша.  —  А  потому  посмотрим  на
тебя.
 — 	На  меня?
 — 	Ну  да.  Ты  ж  наш  секретарь.  Значит,  в  первую  очередь
должен  пример  показывать.  Всем  и  во  всем.  А  какой  ты?  На¬
верно,  со  дня  рождения  не  стригся.  Волосы  хоть  косы  запле¬
тай.  А  на  руки  глянь.  Под  ногтями-то  что?  Грязюка  непролаз¬
ная.  А  ногти  ты  не  обрезаешь,  а  обгрызаешь...
 Если  бы  она  стегала  меня  кнутом,  и  тогда  не  так  больно
было  бы.  Я  сгорал  от  стыда  и  готов  был  провалиться  сквозь
землю.  Или  убежать  куда-нибудь  без  оглядки.  Но  надо  было
идти  рядом.  И  не  просто  идти,  а  и  отвечать.  Соглашаться  или
спорить.  Но  желания  не  было  ни  соглашаться,  ни  спорить.  Со¬
глашаться  стыдно,  а  спорить  не  о  чем.  Ведь  она  права.  У  ме¬
ня  и  в  самом  деле  волосы  свисали,  как  у  попа.  И  насчет  ног¬
тей  правда.  Я  действительно  обгрызал  их.  И  не  один  я.  Многие
ребята  грызут  ногти.  Но  это,  конечно,  не  оправдание.  Тем  бо¬
лее  что  речь  идет  о  примере.
 — 	Что  же  теперь  делать?  —  спросил  я,  стараясь  перевести
разговор  в  шутку.  —  Как  же  быть?
 — 	А  очень  просто,  —  деловито  ответила  Маша.  —  Зайдем
к  парикмахеру.  Есть  в  райцентре  такой  мастер.  Пострижешь¬
ся  —  и  все  будет  хорошо.
 — 	Но  мастеру  небось  платить  надо?
 — 	А  то  как  же?
 — 	А  чем  же  я  заплачу?  У  меня  же  ни  гроша  в  кармане.
 — 	Я  одолжу.  Отдашь,  когда  будут...  —  Она  снова  загляну¬
ла  мне  в  глаза  и  потупилась.  —  Ты  не  обижайся.  Я  говорю  это,
чтобы  ты  был  лучше,  потому  что  ты  наш  вожак.  А  кроме  то¬
го,  я...  я  люблю  тебя...  —  В  ее  ясных  глазах  вспыхнул  страх,
будто  сама  испугалась  того,  что  сказала.  —  Люблю  не  как-то
там,  —  торопливо  поправилась  она,  —  а  без  всякого...  Как  то¬
варища,  как  друга...  И  хочу,  чтоб  ты  был  самым  лучшим...
 Перед  началом  конференции  Симонов,  поймав  меня  у  входа
в  зал,  предложил:
 237

— 	Будешь  выступать.  Даже  первым.  Так  что  вот  так.  Опы¬
том  поделись.  О  мероприятиях  расскажи...
 Язык  мой  прилип  к  небу.  Я  смотрел  на  Симонова  и  молчал.
Он  по-своему  понял  это  молчание  и  одобрительно  кивнул:
 — 	Вот  и  хорошо.  Постарайся  расшевелить  ребят.  Нажми  на
практику.
 Почему  Симонов  выбрал  меня?  И  почему  наметил  первым?
Хоть  бы  дал  послушать  других.  Чтобы  можно  было  прикинуть.
А  то  первым  выползай  и  выкладывай.  А  что  выкладывать?
Ячейка-то  пока  ничего  не  делает.  И  не  знает,  что  делать.
И  я  сам  ничего  не  знаю.  Почему  же  меня  выбрал?  Может,
вид  мой  понравился?  Теперь  я  был  подстрижен  и  выглядел
хоть  куда.  Так  сказал  парикмахер,  сметая  с  меня  кучу  волос.
И  Маша  подтвердила  тоже.  Но  если  из-за  этого  Симонов  облю¬
бовал  меня,  то  я  готов  был  еще  год  не  стричься.  В  самом  деле,
что  я  скажу?  Каким  опытом  поделюсь,  если  его  нет  совсем?
К  тому  же  я  никогда  не  выступал  на  собраниях.  Тем  более  на
такой  конференции.  Тут  же,  на  этой  культурной  конференции,
будут  и  секретари  ячеек,  и  учителя,  и  врачи,  и  бог  знает  кто.
Куда  мне  со  своим  невежеством!
 Мысли  не  давали  покоя  все  время,  пока  Симонов  делал  до¬
клад.  Говорил  он  складно,  без  запинки,  будто  по  газете  читал.
В  зале  часто  раздавались  хлопки,  вспыхивал  смех.  Но  я  ни¬
чего  не  слышал.  Страх  заглушал  все  чувства.  Может,  удрать?
В  перерыве  смыться?
 И  все  же  Симонов  не  назвал  меня  первым.  Немного  отлег¬
ло.  Можно  хоть  чуток  послушать  и  хоть  малость  перенять.
Но  перенять  не  удалось.  Учительница  из  села  Городище  жа¬
ловалась  на  недостачу  букварей.  Чубатый  парень  из  Влади¬
мировки  канючил  какие-то  спортивные  принадлежности.  Не¬
намного  лучше  выступил  председатель  райпотребкооперации.
Он  заверил  делегатов,  что  теперь  потребиловка  займется
культтоварами.  Нет  ничего  подходящего.  И  голова  по-прежне¬
му  оставалась  порожней.  Я  смотрел  на  Симонова,  сидевшего  за
столом,  и  всем  видом  молил  о  пощаде.  А  он,  словно  нарочно,
тут  же  предоставил  мне  слово.  Оглушенный  собственным
именем,  я  продолжал  сидеть  на  месте.  Маша  толкнула  меня
в  бок  и  прошептала:
 —  Ну  что  ж  ты?  Иди  же...
 Я  встал  и  пошел,  не  чувствуя  ног.  Взошел  на  трибуну,
обитую  красной  материей,  с  тоской  посмотрел  в  зал.  Он  гудел,
пчелиный  улей.  Ребята  о  чем-то  переговаривались.  Неко¬
торые  показывали  на  меня,  будто  я  был  артистом.
 Симонов  нетерпеливо  сказал:
 23  J

— 	Ну,  давай,  Федя,  не  тяни  время!..
 Внезапно  я  встретился  глазами  с  Машей.  Она  смотрела
с  улыбкой  и  ободряюще  кивала.  Я  вспомнил  разговор  по  пути
и,  не  отдавая  себе  отчета,  сказал:
 — 	Раньше  чем  говорить  о  культуре,  надо  самих  себя  окуль¬
турить.  А  то  гляньте,  какие  мы  с  вами.  На  что  похожие,  мно¬
гие  небось  со  дня  рождения  не  стриглись.  А  купались,  поди,
один  раз,  да  и  то  в  церковной  купели...
 В  зале  поднялся  смех,  гул,  гомон.  Делегаты  поглядывали
друг  на  друга,  один  другого  дергали  за  волосы.  Симонов,  тоже
улыбаясь,  постучал  карандашом  по  стакану.
 — 	Будем  вести  себя  культурно,  товарищи.  —  И,  кивнув
мне,  предложил:  —  Валяй  дальше,  Федя...
 Поддержка  Симонова  приободрила  меня.  И  я  более  уверен¬
но  продолжал:
 — 	Вот  о  том,  стало  быть,  речь.  За  себя  надо  сперва  взяться.
В  том  смысле,  чтобы  себя  привести  в  порядок.  И  другим  при¬
мер  поставить...  Даже  товарищ  Ленин  указывал,  что  личный
пример  всегда  решает.  Всегда  и  в  любом  деле.
 Насчет  Ленина  получилось  непонятно  как.  Я  не  знал,  го¬
ворил  ли  Ленин  о  личном  примере  или  нет.  Но  ребята  повери¬
ли  и  совсем  затихли.  Некоторые  даже  рты  пораскрывали.
А  я  еще  напористее  продолжал:
 — 	Среди  нас  есть  такие,  которые  невежеством  своим  щего¬
ляют.  Неграмотность  свою  выпирают.  И  бескультурьем  кичат¬
ся.  Дескать,  глядите,  какие  мы  пролетарии.  А  что  в  этом  про¬
летарского?  Да  совсем  ничего.  Пролетарии  —  это  же  сознатель¬
ные  люди.  А  какая  ж  у  нас  сознательность?  Куцая,  как  хвост
у  зайца.
 В  середине  зала  поднялся  широкоплечий  парень  и  сердито
сказал:
 — 	Насчет  сознательности  ты  это  брось.  Мы  за  советскую
власть  жизни  не  пожалеем.  И  борьбе  за  дело  пролетариата  все
силы  отдадим.  А  тебя,  ежели  будешь  так  трепаться,  с  трибуны
стащим...
 В  зале  снова  поднялся  шум.  Делегаты  спорили  между
собой,  доказывая  что-то  друг  другу.
 — 	Я  не  хотел  никого  обидеть,  —  сказал  я,  когда  ребята
успокоились.  —  А  если  кому  мои  слова  показались  обидными  —
прошу  прощения.  Но  вот  насчет  сознательности...  Ее  надо  не
горлом,  а  делами  доказывать.  Вот  так  я  думаю.  А  что  до
культуры...  Она  же  такая  штука...  Голыми  руками  не  возь¬
мешь.  Требуется  кое-что  серьезнее.  Скажем,  вечера,  диспуты,
драмкружки  разные.  Для  всего  нужно  помещение.  А  где  его
 19  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III 	289

взять?  Вот  у  нас  есть  церковноприходская  школа.  Стоит  без
пользы  под  замком.  А  молодежи  собраться  негде.  А  почему  бы
не  забрать  эту  школу  и  не  перестроить  под  клуб?
 — 	А  почему  бы  не  забрать  и  не  перестроить?  —  переспросил
Симонов.  —  Что  вам  мешает?
 — 	Так  ведь  школа-то  церковная.  Церкви  принадлежит.
 — 	Она  принадлежит  народу,  —  сказал  Симонов.  —  Кто  ее
строил?  Народ.  Стало  быть,  народ  и  хозяин.
 — 	Если  так,  —  обрадовался  я,  —  тогда  другое  дело,  тогда
мы  попробуем.  А  райком  попросим  поддержать,  когда  нужно
будет...
 Я  уже  хотел  сойти,  но  вспомнил  еще  об  одном.
 — 	И  вот  еще  что.  Молодежь  любит  музыку.  А  где  она,  му¬
зыка?  У  нас  есть  балалайки.  Правда,  самодельные,  но  прилич¬
ные.  И  балалаечников  хоть  отбавляй.  А  струн  нет.  И  купить
негде.  Пробовали  из  бычьих  кишок  делать,  да  пришлось  отка¬
заться.  Мороки  много,  а  толку  мало.  Еле  бренчат  такие  стру¬
ны.  Надо  бы  потребиловке  позаботиться.  А  заодно  и  о  гармош¬
ках.  Мы  бы  как-нибудь  сообща  купили  двухрядку.  А  то  есть
у  нас  одна  на  все  село,  да  и  та  принадлежит  Ваньке  Колупа¬
еву.  А  попробуй  сладить  с  этим  Ванькой.  Ломается,  кочевря¬
жится,  а  играет,  когда  захочет.  Да  и  то  больше  по  свадьбам.
 С  этими  словами  я  сошел  с  трибуны.  Жидкие  хлопки  про¬
водили  меня  до  места.  Где-то  позади  вспыхнул  девичий  голос:
 — 	Молодчина!
 В  ответ  ему  хлестнул  бойкий  ребячий  выкрик:
 — 	Дурачина!
 Дружные  хлопки  взметнулись  в  зале.  Делегаты  словно  хо¬
тели  заглушить  и  похвальное  и  обидное  слово.
 На  следующий  день  вечером  мы  с  Прошкой  незаметно  про¬
никли  за  церковную  ограду,  где  стояла  школа,  взобрались  на
высокий  фундамент  и  принялись  изучать  внутренность  здания.
Но  через  окно  трудно  было  что-либо  рассмотреть,  и  мы  стали
пробовать  створки  окон.  К  нашей  радости,  одно  оказалось  неза¬
пертым.
 — 	Хорошая  примета,  —  изрек  Прошка.  —  Быть  удаче...
 Мы  перелезли  через  подоконник  и,  стараясь  не  шуметь,  на¬
чали  осмотр.  Учебные  классы.  Они  разделены  дощатыми  пе¬
регородками.  Перегородки  отделяли  переднюю  и  учительскую.
А  дальше  была  пришкольная  квартира:  две  комнаты,  прихо¬
жая  и  кухня.  Пол  всюду  —  на  одном  уровне.  Потолок  —  тоже
без  перепадов.
 290

— 	Не  дом,  а  домина!  —  с  восторгом  прошептал  Прошка.  —
Клуб  получится  хоть  куда!..
 Неожиданно  в  ограде  возникли  голоса.  Выглянув  из-за  про¬
стенков,  мы  увидели  отца  Сидора  и  косоглазого  пономаря
Лукьяна.  Они  медленно  двигались  к  главному  входу  в  церковь.
И  о  чем-то  спорили.  Поп  —  мягко,  елейно,  а  пономарь  —  гу¬
сто  и  отрывисто.  Напротив  школы  остановились,  и  отец  Си¬
дор  сказал:
 — 	Вот  жалуешься,  сын  мой.  А  обязанности  свои  плохо
блюдешь.  И  о  хозяйстве  церковном  не  радеешь.  Пошто  окно
школы  открытым  оставил?
 — 	Как  же  открытым,  ежели  ноне  было  заперто?  —  прогу¬
дел  Лукьян.  —  В  аккурат  поутру  наведывался.  Все  было  чин
чином.  Не  иначе  кто  открыл,  сатану  ему.
 — 	Так  пойди  закрой,  —  предложил  поп.  —  Да  хорошенько.
 — 	А  как  закрыть-то?  —  угрюмо  возразил  Лукьян.  —  Клю-
чи-то  у  Комарова.
 — 	А  ты  влезь  в  окно  и  запри  оттуда.
 — 	Ишь  ты  какой,  батюшка!  —  хохотнул  пономарь.  Ду¬
маешь,  молебен  тебе?  Заучил  и  бубни.  А  тут  соображение  тре¬
буется.  Ну,  влезу,  запру  оттудова,  а  сам  куда  денусь?  Двери-
то  —  на  замке.
 — 	Тогда  хоть  так  прикрой,  —  терпеливо  предложил  отец
Сидор.  —  Чтобы  ветром  стекло  не  разбило.
 — 	Прикрыть  можно,  —  согласился  Лукьян.  А  только
я  хотел  сказать.  И  зачем  это  вы  бережете  такую  громадину?
Отдали  бы  на  мирскую  потребу.  И  лишние  хлопоты  —<  с  плеч.
 — 	Не  торопись,  сын  мой,  —  остановил  пономаря  поп.  —  Зда¬
ние  это  еще  послужит  святой  вере.
 — 	Да  чем  же  послужит-то?
 — 	Не  вечно  будут  царить  антихристы.  Услышит  господь  и
наши  молитвы.  И  тогда  тут  опять  воскреснет  рассадник  божий.
 — 	Эк  куда  хватил,  батюшка!  —  изумился  Лукьян.  —  Услы¬
шит  молитву!  Как  же,  дожидайся.  Десять  лет  не  слышал,  а
теперь  и  подавно  не  услышит.
 — 	Не  богохульствуй,  сын  мой,  —  предупредил  поп.  —  И  тер¬
пи.  Ибо  в  терпении  —  спасение.  И  старайся  во  славу  божию.
 — 	Ладно,  —  хмуро  перебил  Лукьян.  —  Буду  стараться.  Да
только  за  старание  мзда  положена.  А  то  не  по-божески  полу¬
чается.  И  ты  грех  на  себя  берешь,  батюшка.  С  Комаровым  и
Лапониным  снюхался.  А  меня  обносите.  Это  меня-то,  страж¬
дущего  и  жаждущего.  Разве  ж  господь  так  велит?
 — 	Знаешь  что?  —  вдруг  рассвирепел  отец  Сидор.  —  Иди-ка
 ты  к...  Что  я  тебе,  послушник  какой?  Страждущий,  жажду-
19* 	291

щий.  Да  мне-то  что  за  дело?  Требуй  с  Комарова  и  Лапонина.
Они  и  меня  надувают.  А  ты  пристаешь  как  банный  лист.  Буд¬
то  я  не  простой  смертный,  а  бог  Саваоф...  —  И  торопливо,
словно  опомнившись,  перекрестился.  —  Прости,  господи.  Дья¬
вол  вводит  во  искушение...
 И,  бормоча  что-то,  поплыл  к  железным  вратам  храма.
А  Лукьян  с  минуту  озабоченно  смотрел  перед  собой.  Потом
смачно  сплюнул  и  двинулся  к  школе.  Взобравшись  на  фунда¬
мент,  он  взялся  за  створки  окна  и  проворчал:
 — 	Все  на  господа  уповают.  А  сами  карман  набивают.  Жу¬
лики,  как  на  подбор.  Один  я  честный  и  то  дурак...
 Он  закрыл  раму,  кулаком  постучал  по  ней,  точно  грозя
нам.  Затем  неуклюже  сполз  с  фундамента  и  тоже  поплелся
в  церковь.
 Когда  он  скрылся,  Прошка  с  возмущением  сказал:
 — 	Слыхал,  о  чем  мечтает?  Господь  услышит  молитву.
И  тут  опять  будет  рассадник  божий.  Чего  захотели,  а!..
 — 	Пускай  мечтает  преподобие.  А  только  мечте  его  не  сбыть¬
ся.  Скорее  свинья  попадет  на  небо,  чем  вернется  старое.  А  что
до  рассадника,  то  он  будет  тут.  Только  не  божий,  а  наш  ком¬
сомольский.
 Вечер  с  каждой  минутой  сгущался.  Мимо  проплыло  стадо
коров.  Выстрелами  прозвучали  хлопки  пастушьих  кнутов.
Над  колокольней  в  последний  раз  с  клекотом  прокружили
галки.  Мы  неслышно  прошмыгнули  в  квартиру,  спустились  из
окна  в  черемуховые  заросли  и  через  боковую  дверь  в  ограде
выскользнули  на  площадь.
 Наши  только  что  закончили  работу  на  огороде.  Мать  гре¬
мела  на  кухне  посудой,  готовя  ужин,  а  Нюрка  доила  корову.
С  база  доносилось  мерное  журчание  молока.  Отчим  сидел  на
завалинке  и  попыхивал  трубкой.  После  работы  он  любил  вот
так  посумерничать.  И  только  Дениса  не  было  дома.  Наверно,
во  главе  «красных»  уже  атакует  «беляков»...
 Я  подсел  к  отчиму  и  рассказал  о  перебранке  между  попом
и  пономарем.  Тот  довольно  ухмыльнулся  и  спросил,  как  это
мне  удалось  подслушать.  Поняв,  что  проговорился,  я  при¬
знался:
 — 	Школа  без  дела  пустует,  а  молодежи  собраться  негде.
И  это  в  то  время,  когда  культпоход  начинается...
 Отчим  попыхтел  трубкой  и  сплюнул  чуть  ли  не  на  середину
двора.
 — 	Да-а,  —  протянул  он,  скомкав  бороду  в  кулак.  —  Клуб
292

выйдет  что  надо.  Такой,  что  закачаешься.  Материал-то  перво¬
сортный.  Весь  до  бревнышка  дубовый...
 Трубка  его  потухла.  Он  ударил  кресалом  о  кремень.  Веером
вспыхнули  искорки  в  сумраке.  Воздух  наполнился  терпким
запахом  дымка.  Отчим  положил  тлеющий  трут  в  трубку,  при¬
давил  его  большим  пальцем  и  весело  зачмокал  губами.
 — 	Так  что  дело  совсем  ясное,  —  продолжал  он.  —  И  пе¬
ределать  ее,  школу,  ничего  не  стоит.  Сломать  перегородки  —
и  вся  недолга.
 — 	Сломать-то  мы  сломаем,  —  сказал  я,  ободренный  под¬
держкой  отчима.  —  А  вот  как  потом?  Сцена,  печки,  скамейки.
 — 	А  вы  ломайте,  —  посоветовал  отчим.  —  А  потом  видно
будет.  Сцена,  печки,  скамейки.  Все  это  не  бог  весть  какая
штука.  Как-нибудь  сладим.  Главное  —  начать...
 — 	Ломать  старайтесь  аккуратно,  —  наставлял  отчим.  —  Что¬
бы  весь  материал  в  работу  пошел.  Доски,  кирпич,  гвозди  —  все
надо  сохранить.  И  день  выберите  подходящий.  Лучше  всего  —
большой  праздник.  Скоро  будет  покров  день.  Как  раз  то,  что
надо.  В  этот  день  в  городе  собирается  большая  ярмарка.  Наши
богатеи,  понятно,  подадутся  туда.  А  те,  кто  останется  дома,
после  обедни  нажрутся  и  завалятся  дрыхнуть.  И  не  быстро
расшевелятся,  если  даже  церкву  разрушите...  —  Он  вдруг
с  опаской  оглянулся  на  дверь  и  полушепотом  попросил:  —
Смотри  матери  не  проговорись.  А  то  заругается.  Скажет,
с  безбожниками  спутался,  старый  хрыч.  Так  что  держи  язык
на  привязи,  сынок!..
 Сигналом  был  звон  колоколов,  возвещавший  об  окончании
обедни.  Я  взял  топор,  завернутый  в  мешковину,  и  огородами,
чтобы  ни  с  кем  не  встретиться,  направился  к  церкви.  Сердце
вырывалось  наружу.  Сомнений  в  удаче  не  было.  Но  нелегко
было  справиться  с  волнением.  Уверенность  еще  не  означала
победу.
 В  школе  уже  хозяйничали  Прошка  и  Илюшка.  Они  откры¬
ли  дверь  и  заперлись  изнутри.  Вскоре  подошли  и  другие  ре¬
бята.  Помочь  нам  вызвались  Митька  Ганичев  и  Гришка  Орчи-
ков.  Незадолго  до  этого  оба  попросились  в  комсомол,  и  мы  ре¬
шили  проверить  их  на  боевом  деле.  Не  было  только  Маши
Чумаковой.  Конечно,  она  тоже  просилась.  Но  мы  единогласно
отказали  ей.  Мало  ли  что  может  случиться?
 Когда  все  было  готово,  я  нарочито  серьезно  сказал:
 — 	Миром  господу  помолимся!
 — 	Да  ниспошлет  он  нам  удачу!  —  шутя  подхватил  Прошка.
 293

— 	И  да  поможет  победить  на  этой  Голгофе!  —  добавил  Во¬
лодька.
 И  началось.  Прошка  и  я  стали  отбивать  штукатурку  на  пе¬
регородках.  Андрей,  Сережка  и  Илюшка  набросились  на  учи¬
тельскую  квартиру.  Митька  и  Гришка  принялись  разрушать
печи.  Все  вокруг  наполнилось  грохотом  и  стуком.  От  штука¬
турки  и  печей  клубами  поднялась  пыль.  Скоро  она  стала  та¬
кой  густой,  что  солнце  не  пробивало  ее.  Но  мы  не  открывали
окна.  Они  заглушали  шум,  уберегали  от  любопытных.
 И  в  самом  деле  мы  долго  работали  без  помех.  Уже  почти
на  всех  перегородках  была  отбита  штукатурка.  Наполовину
рухнули  печи.  Уже  нечем  было  дышать  в  пыли  и  саже.  А  са¬
ми  мы  выглядели  не  чище  трубочистов.  Только  тогда  на  пло¬
щади  перед  оградой  замелькали  люди.  Молчаливые  и  озабо¬
ченные,  они  с  удивлением,  любопытством  и  враждебностью
глазели  на  запыленные  окна.
 Не  без  опаски  поглядывал  я  в  протертый  глазок.  Недолго
богомольцы  будут  спокойно  взирать  на  проказы  греховодников.
И  опасения  мои  подтвердились.  Вдруг  перед  толпой  возникла
рыжеволосая  Домка  Землячиха.  Да,  это  была  она,  норовистая
и  занозистая  вдова.  Несколько  минут  опа  смотрела  на  школу.
Потом  обернулась  к  толпе  и  замахала  над  головой  руками.
И  тотчас,  словно  подчинившись  ее  команде,  группа  парней  бро¬
силась  к  ограде,  а  потом  к  школе.  И  сразу  же  дверь  загудела
от  тяжелых  ударов.
 — 	Эй,  открывай!
 — 	По  какому  праву?
 — 	Давай  ответ,  комса!
 — 	И  готовь  душу  на  покаяние!..
 Закрытые  на  засов  двери  были  дубовыми.  Но  ребята  все  же
забаррикадировали  их  партами.  И  сами  хмуро  сгрудились  пе¬
ред  баррикадой.
 А  голоса  за  дверью  становились  громче  и  настойчивее:
 — 	Открывай,  дьяволы!  Не  то  изуродуем!
 — 	Не  допустим  богохульства  перед  храмом!..
 Я  снова  припал  к  наблюдательному  глазку  и  в  ту  же  ми¬
нуту  увидел  Машу.  Она  промелькнула  перед  окном.  А  потом
раздался  ее  звонкий  голос:
 — 	Перестаньте!  Одумайтесь!  Не  поддавайтесь  на  прово¬
кацию!..
 Я  продолжал  смотреть  в  окно.  В  поле  моего  зрения  были
две  фигуры:  Маша  тащила  от  крыльца  Ваську  Колупаева.  Он
зло  отбивался,  но  Маша  не  отставала.  Тогда  тот  ударил  ее
в  лицо.  Она  отлетела  назад  и  упала  навзничь.  Я  распахнул
294

окно,  выпрыгнул  в  ограду,  подбежал  к  Маше.  Она  слабо  улыб¬
нулась,  протянула  руки:
 — 	Федя...
 Я  помог  ей  встать.  Она  вытерла  окровавленный  рот  и  кив¬
ком  показала  в  сторону:
 — 	Беги  к  ним...
 А  повыскакивавшие  из  окон  ребята  уже  атаковали  вра¬
га.  Не  ожидавшие  отпора,  те  отступали.  Но  отступали
с  боем,  с  каждой  минутой  приходя  в  себя  и  усиливая  сопро¬
тивление.
 Передо  мной  оказался  Миня  Лапонин.  Внутри  взорвалось
что-то,  и  я  принялся  усердно  работать  кулаками.
 — 	Вот  тебе,  гад!..  Будешь  знать!..  Надолго  запомнишь!.*
 Я  бил  Прыща  по  лицу,  не  чувствуя  его  ударов.  В  душе  рос¬
ло  желание  уничтожить  его.  Оно  рождало  силы,  смелость.
А  страх,  только  что  подкашивавший  ноги,  куда-то  улетучился,
словно  его  и  не  было.
 Слева  от  меня  дрался  Яшка  Поляков,  плотный,  кряжистый
парень.  Широко  расставив  короткие  ноги,  он  отбивался  от
Петьки  Душина,  щеголя  и  хвастуна.  И  на  этот  раз  Петька  вы¬
глядел  модным:  хромовые  сапоги  с  галошами,  резиновые  под¬
тяжки  на  голубой  косоворотке.  И  дрался  Петька  не  ради  дела,
а  ради  девок.
 А  справа  пыхтел  долговязый  Семка  Судариков.  На  него  на¬
седал  Ванька  Колупаев,  гармонист  и  подлиза.  Гармонь  висела
у  него  за  спиной  и  при  каждом  ударе  рявкала.  Оттого  Ванька
казался  грозным,  даже  свирепым.  Но  это  не  смущало  Семку.
Он  стойко  принимал  удары  и  сам  не  оставался  в  долгу.
 А  дальше  Илюшка  Цыганков  и  Митька  Ганичев  вдвоем
сдерживали  Ваську  Колупаева.  Весь  красный  от  ярости,  тот
двигал  кулачищами,  как  гирями,  и  ребятам  приходилось  не¬
сладко.  Но  и  они  держались  храбро  и  не  уступали  врагу.  И  да¬
же  сами  нападали,  принуждая  громилу  пятиться  назад.
 Под  выкрики  перекочевавших  за  ограду  зевак  мы  стали
теснить  противника  к  церковной  паперти.  И  когда  уже  при¬
жали  его  к  нижней  ступени,  на  верхней  внезапно  выросла  фи¬
гура  мельника  и  церковного  старосты  Комарова.  С  минуту  он
строго  смотрел  на  дерущихся,  как  бы  решая,  к  кому  присоеди¬
ниться.  Потом  поднял  руки  и  властно  крикнул:
 — 	А  ну,  перестать!  И  разойтись!..  —  И  как  только  мы  рас¬
ступились,  гневно  добавил:  —  Что  за  безобразие!  Кто  позволил
бесчинство?..
 Косясь  друг  на  друга,  мы  отходили  дальше.  Миня  вытирал
распухший  нос  и  не  сводил  с  меня  злобных  глаз.  Но  я  уже
295

был  прикован  к  мельнику.  Кто-то  донес  ему,  и  он  явился,
чтобы  помешать  не  драке,  а  ломке  шкоды.
 А  Комаров  решительно  наступал  на  толпу:
 — 	Убирайтесь  отсюда!  Все  убирайтесь!  Нечего  тут  делать!..  —
И  когда  в  ограде  остались  только  мы,  подошел  к  нам  и  сердито
спросил:  —  А  вам  что  надо?
 Мы  не  удостоили  его  ответом.  Я  махнул  ребятам:
 — 	Айда!..
 Комаров  последовал  за  нами.  За  порогом  остановился,  весь
побагровел  от  гнева.
 —  Это  что  же  такое?  Да  кто  же  вам  позволил?
 Я  смело  шагнул  к  нему  и  с  вызовом  ответил:
 — 	Народ.  Народ  позволил!
 — 	Сейчас  же  прекратите!  —  топнул  ногой  мельник.  —  Зда¬
ние  принадлежит  церкви.
 — 	Здание  принадлежит  народу.
 — 	Я  приказываю!  —  заорал  церковный  староста,  поднимая
кулаки.  —  Сейчас  же  убирайтесь  отсюда!
 — 	Не  кричите,  гражданин  Комаров!  —  сказал  я,  тоже  по¬
вышая  голос.  —  Тут  не  мельница.  И  мы  вам  не  работники...  —
И,  повернувшись  к  ребятам,  скомандовал:  —  По  местам!..
 Ребята  старательно  принялись  за  дело.  Комаров  некоторое
время  смотрел  на  нас  выпученными  глазами.  Потом  круто  по¬
вернулся  и  выбежал  из  школы.
 — 	За  богомольцами  ринулся,  —  сказал  Андрюшка  Лиси¬
цын,  поеживаясь,  как  от  холода.  —  Притащит  самых  ярых.
И  поломают  они  нас  за  эту  поломку.
 — 	Не  поломают,  —  возразил  Илюшка  Цыганков.  —  Духу  не
хватит.  А  коль  дойдет  до  того,  дадим  сдачи...
 Робко  вошли  Яшка  Поляков  и  Семка  Судариков.  Они  часто
откликались  на  наши  дела.  И  сегодня  чуть  ли  не  первыми
поддержали  нас.  И  дрались  геройски,  о  чем  говорили  ссадины
на  лицах.
 Семка,  точно  угадав  наши  мысли,  сказал:
 — 	По  верхней  улице  рысака  бросил.  Должно,  кудысь  за
управой  подался.
 — 	А  мы  к  вам,  —  вставил  Яшка,  виновато  ухмыляясь.  —
Помочь  поскорее  закончить.  И  выручить,  ежели  коршуны
опять  слетятся...
 Мы  работали  долго  и  упрямо.  Гулко  стучали  топоры.  Со  зво¬
ном  падали  на  пол  высохшие  доски.  Я  поглядывал  на  ребят  и
радовался.  Они  не  дрогнули,  а  смело  ринулись  в  атаку.  Эта
работа  была  продолжением  атаки.  И  ничего,  что  на  лицах
296

у  них  были  синяки.  Раны,  добытые  в  бою,  —  почетные  раны.
Я  даже  пожалел,  что  сам  оказался  невредимым.  Миня  больше
оборонялся,  чем  нападал.  Но  зато  ему-то  уж  досталось!
 Внезапно  к  школе  подкатил  легкий  тарантас,  запряженный
карим  жеребцом.  Из  тарантаса  выпрыгнул  щеголеватый  мили¬
ционер  с  ремнями  крест-накрест.  На  ремнях  висели  шашка  и
наган.
 — 	Моська  Музюля!  —  хором  вырвалось  у  нас.
 Да,  это  был  Максим  Музюлев,  а  по-уличному  —  Моська
Музюля.  Наш  же,  знаменский,  он  заносился  перед  нами  и
придирался  к  мелочам.  Я  предложил  ребятам  ничем  не  раз¬
дражать  милиционера.
 — 	Иначе  —  труба!
 Максим  вошел  в  школу  и,  остановившись  перед  нами,
крикнул:
 — 	Именем  начальника  милиции  прррриказываю!  —  Сви¬
репо  вращая  глазами,  он  осмотрел  нас.  —  А  ну,  кто  тут  глав¬
ный  нарушитель?
 Я  шагнул  к  нему  и  протянул  руку:
 — 	Здорово,  Максим!  С  приездом!
 Музюлев  окинул  меня  грозным  взглядом  и,  не  приняв  ру¬
ки,  отрывисто  спросил:
 — 	Фамилиё?
 — 	Что  ты,  Максим?  —  удивился  я.  —  Глаза  заслепило?
 Музюлев  лязгнул  клинком  и  завопил:
 — 	Отвечать,  как  на  допрросе!  Не  то  я  вррраз!
 Я  покорно  назвал  себя.  С  этим  Моськой  шутить  опасно.
А  Максим  ехидно  сказал:
 — 	Так  и  есть,  Касаткин!  —  Он  расстегнул  кобуру  и  тут  же
застегнул  ее.  —  По  какому  пррраву  беззаконие?
 — 	Это  не  беззаконие,  —  возразил  я.  —  Это  культпоход.
 — 	Какой  еще  такой  культпоход?
 — 	Натуральный,  —  пояснил  я.  —  Поход  за  культуру.  Вот
мы  и  начинаем  его.  Перестраиваем  заброшенный  дом  в  клуб.
Потому  что  какой  может  быть  культпоход  без  клуба.
 Некоторое  время  Музюлев  оторопело  смотрел  на  меня,
словно  не  решаясь,  верить  или  нет.
 — 	А  почему  в  райцентре  не  слышно  об  этом  культпоходе?
 — 	Как  это  не  слышно?  —  возразил  я,  радуясь,  что  сбил
с  Моськи  гонор.  —  На  днях  там  даже  конференция  по  культ¬
походу  проходила.  И  решение  было.
 Максим  растерянно  поморгал  глазами  и  виновато  ухмыль¬
нулся.
 — 	Ну  да.  Это  было  без  меня.  Я  в  эти  дни  отлучался.
 297

По  спецзаданию  начмила..,  —  Он  позвал  дожидавшегося  на
крыльце  Комарова  и,  когда  тот  вошел,  сердито  сказал:  —  Слу¬
шай,  как  же  это?  Они  же  не  просто  ломают,  как  ты  брехал,
а  заброшенный  дом  в  клуб  переделывают.  Культпоход!
 Комаров  приложил  руку  к  груди  и  поклонился  милицио¬
неру.
 —'  А  где  у  них  на  это  разрешение?
 — 	Это  какое  такое  разрешение?  —  возмутился  Максим.  —
Разве  на  советскую  власть  мы  просили  у  вас  разрешения?
 — 	Я  не  в  том  духе,  —  поспешил  Комаров,  снова  сгибаясь.  —
Школа  принадлежит  церкви.
 — 	Школа  принадлежит  народу,  —  вставил  я.  —  Народ  ей
хозяин.
 — 	И  требуется  разрешение  церковного  совета,  —  продолжал
мельник,  будто  не  расслышав  меня.  —  А  они  самочинно.  И  на¬
чальник  милиции  приказал...
 — 	Хватит,  —  перебил  Музюлев.  —  Знаю,  что  начальник
приказал.  Ступай  и  жди...  —  А  когда  Комаров  вышел,  гарк¬
нул:  —  Прекрратить  анарррхию!
 Я  отказался  подчиниться.  Глаза  Моськи  опять  пришли  во
вращательное  движение.
 — 	Арррестую!  —  снова  заорал  он,  хватаясь  за  кобуру.  —
Сейчас  же  арррестую!
 — 	Не  имеешь  права!  —  крикнул  я,  стараясь  тоже  вращать
глазами.  —  Я  секретарь  ячейки.  Без  райкома  не  имеешь
права!
 Отпор  озадачил  Музюлева.  С  минуту  он  молчал,  вперив
в  меня  уже  не  вращающиеся  глаза.  Потом  как-то  сник,  пере¬
ступил  начищенными  сапогами.
 — 	Что  ж  мне  делать  с  тобой?  —  досадливо  спросил  он.  —
Начмил  приказал  прекратить  и  арестовать.  А  ты  не  прекра¬
щаешь  и  не  арестовываешься?  Как  же  быть?
 Мелькнула  заманчивая  мысль.  Выиграть  время,  чтобы  боль¬
ше  сделать.  И,  не  раздумывая  дальше,  я  сказал:
 — 	Могу  выручить  to-дружески.  Поеду  с  тобой  к  начальни¬
ку.  Но  поеду  добровольно,  а  не  арестантом.
 — 	Вот  и  хорошо,  —  обрадовался  Музюлев.  —  Я  знал,  что
мы  сладимся.  Свои  же  люди.  Поедешь  и  сам  расхлебаешь  ка¬
шу.  А  то  начмил  меня  вместо  тебя  посадит.
 — 	Только  уговор,  —  предупредил  я.  —  Ребята  будут  про¬
должать  культпоход.
 Максим  решительно  махнул  рукой:
 — 	Валяй,  бррратва!  Пррродолжай  культпоход!
 И  выбежал  из  школы.  А  я  принялся  охорашиваться.  Торо¬
298

питься  было  некуда.  Да  и  пусть  мельник  позлится.  Уж  он-то
сидит  теперь  в  своем  фаэтоне  как  на  иголках.
 Андрюша  старательно  смахнул  с  меня  пыль  картузом.  Ма¬
ша  вытерла  платком  мое  лицо.  Платок  сразу  стал  серым.  Ее
же  гребешком  я  причесал  волосы.
 — 	А  вы  тут  нажмите,  —  сказал  я  ребятам,  смотревшим  на
меня  так,  как  будто  я  отправлялся  на  казнь.  —  Чтобы  поско¬
рее  закончить...
 Только  после  этого,  не  спеша  и  вразвалку,  как  ходят  неза¬
висимые  люди,  я  двинулся  к  выходу.  Комаров  и  Максим  до¬
жидались  в  тарантасе.  Мельник  кнутовищем  показал  на
козлы:
 — 	Садись  там.
 Я  покачал  головой:
 — 	Там  я  не  сяду.  Не  работник.  Сами  садитесь  там.
 Комаров  весь  затрясся  от  злости.
 — 	Садись,  тебе  говорят!
 — 	Нет!  —  решительно  заявил  я.  —  Там  не  сяду.  Не  мое
место.
 Максим  тоже  рассердился.
 — 	Ну,  что  пристал?  —  остановил  он  мельника.  —  Он  же
и  правда  тебе  не  работник.  Так  садись  сам  туда  и  погоняй.
 Скрипнув  зубами,  Комаров  полез  на  козлы.  Я  же  уселся
рядом  с  Музюлевым.  И  сразу  почувствовал  себя  наверху  бла¬
женства.
 — 	Поехали!  —  предложил  Максим,  ткнув  мельника  в  спи¬
ну.  —  Да  поживей!  А  то  начмил  соскучится...
 Комаров  взмахнул  кнутом.  Испуганно  всхрапнув,  жеребец
с  места  рванул  рысью.
 Несколько  лет  Максим  Музюлев  провел  в  бродяжничестве.
Вдоль  и  поперек  исколесил  он  русское  черноземье,  побывал  во
многих  городах  Украины  и  Кавказа.  Чего  искал  непоседливый
Музюлев,  так  и  осталось  тайной.  Скорее  всего  легкой  и  кра¬
сивой  жизни,  до  которой  был  охотник.  Но  жизни  красивой  и
легкой  нигде  не  оказалось.  Это  было  время  послевоенной  раз¬
рухи,  страна  только  вставала  на  ноги.  И  Максим  вернулся  до¬
мой  в  родную  Знаменку,  где  жила  его  мать.
 Остановился  Музюлев  у  первого  плетня  и  залюбовался  зна¬
комым  с  детства  селом.  А  оно  уже  купалось  в  синих  сумерках.
Белые  хаты,  рядами  тянувшиеся  вдоль  улиц,  погружались
в  дремоту  и  неярко  поблескивали  окнами.  Кое-где  на  дальних
огородах  дымили  костры.  Наверно,  там  ребята  жгли  ботву  и
299

пекли  картошку.  По  бурому  выгону  за  селом  медленно  двига¬
лись  подводы.  Последние  пахари  возвращались  с  поля.
Над  высокими  дубами  у  Комаровского  пруда  черными  тучами
кружили  грачи.  Даже  тут,  в  конце  верхней  улицы,  ухо
улавливало  их  карканье.  А  на  золоченых  крестах  церкви,
властно  возвышавшейся  над  селом,  догорали  последние  отблес¬
ки  вечерней  зари.
 Засмотревшись,  Максим  не  слышал,  как  подкрался  к  нему
мирской  бык.  И  очнулся,  когда  тот  с  ревом  бросился  на  при¬
шельца.  Должно  быть,  разъярили  коровьего  властелина  крас¬
ные  галифе,  ладно  сидевшие  на  Максиме.  Может,  чем-то  не
потрафила  и  гитара,  на  бархатной  ленте  переброшенная  за
спину  незнакомца.  Как  бы  там  ни  было,  а  бык  самым  опреде¬
ленным  образом  намеревался  вспороть  Музюлеву  живот.  Но  то¬
го  это,  конечно,  не  устраивало.  И  завязалась  неравная  борьба.
 Схватив  быка  за  рога,  Моська  всей  тяжестью  повис  на  них,
бык  же,  стараясь  сбросить  человека,  яростно  мотал  головой.
Видя  прямо  перед  собой,  перед  глазами  красные  штаны,  он  ре¬
вел.  Максим  же,  цепко  держась  за  рога,  метался  из  стороны  в
сторону.  Малейшая  ошибка  могла  привести  к  катастрофе.
Но  Музюлев  был  не  из  трусливых.  Он  не  терялся  даже  в  ми¬
нуты  страшной  опасности.  Не  растерялся  он  и  теперь.  Излов¬
чившись,  он  схватил  быка  за  ноздри  и  вонзился  ногтями  в
скользкую  и  нежную  переносицу.  Взревев,  бык  попятился
назад.  И  задними  ногами  угодил  в  яму,  из  которой  брали  гли¬
ну.  Воспользовавшись  этим,  Музюлев  подбежал  к  быку  сзади
и  с  силой  ударил  его  сапогом.  Бык  выпрыгнул  из  ямы  и  хотел
было  снова  наброситься  на  красные  галифе,  но  было  уже
поздно.  Максим  схватил  его  за  хвост  у  самого  корня  и  заорал
во  все  горло:
 —  Урррааа!
 Этого  бык  уже  не  мог  вынести.  Спасаясь  бегством,  он  со
всех  ног  бросился  по  улице.  Музюлев  же,  продолжая  кричать
«ура»,  во  весь  опор  несся  за  ним.  В  сгущавшемся  сумраке
мелькали  красные  галифе.  А  гитара  за  спиной  бренчала  всеми
семью  струнами.
 У  переулка  бык  вдруг  круто  свернул.  Не  удержавшись,
Моська  сорвался  с  хвоста  и  кубарем  покатился  по  земле.  Под¬
нялся  в  жалком,  даже  непристойном  виде.  Гитара  обломками
висела  на  шее.  А  галифе  лопнули  сразу  на  обеих  ягодицах.
 Так  Музюлев  вернулся  на  родину.  Над  этим  долго  поте¬
шались.  Но  сам  Максим  не  очень  сокрушался  происшедшим.
Через  некоторое  время  он  поступил  в  милицию  и  получил  но¬
вое  форменное  обмундирование.  Красные  же  галифе  распорол
300

по  швам  и  заставил  мать  сшить  в  полотнище.  Полотнище
прибил  к  палке.  И  в  первый  же  революционный  праздник,  а
это  был  день  Октябрьской  революции,  вывесил  этот  флаг  над
крыльцом  хаты.  А  только  недолго  красная  тряпка  трепыхалась
на  осеннем  ветру.  На  другой  день  к  Музюлевым  явился  Лоба¬
чев,  председатель  сельсовета.  И  потребовал  немедленно  снять
штаны.
 — 	Не  то  я  вынужден  составить  протокол.  И  привлечь  тебя
к  ответу  за  оскорбление  советской  власти...
 Максим  недоуменно  пожал  плечами  и  подчинился.  А  потом
завернул  в  красный  лоскут  осколки  гитары,  перевязал  стру¬
нами  и  закопал  в  землю.  И  кто  знает,  может  быть,  вместе
с  остатками  бродяжничества  захоронил  он  и  ту  часть  души,  ко¬
торая  так  долго  не  давала  покоя?
 Обо  всем  этом  я  вспомнил,  сидя  в  комаровском  тарантасе
рядом  с  Музюлевым.  Вскоре  тарантас  подкатил  к  милицей¬
скому  дому  и  остановился  у  главного  подъезда.  Максим  пер¬
вым  спрыгнул  на  землю  и  приказал  нам  следовать  за  ним.
Я  двинулся  в  обход  лошади,  беспокойно  бившей  копытом.
Внезапно  лицо  полоснула  боль.  Я  схватился  за  щеку  и  увидел,
как  осклабился  мельник.
 — 	Да  стой  же  ты,  дьявол!  —  выругался  он,  вожжами  оса¬
живая  жеребца.  —  Не  то  еще  раз  огрею!..
 Да,  он  умело  огрел  его.  Так  огрел,  что  обжег  и  меня.  Щека
пылала,  как  разрезанная.  Но  я  ничем  не  показал  боли.  Пусть
не  ждет,  что  комсомолец  расплачется.  Этого  никогда  не  будет.
 В  передней  за  столом  сидел  молоденький  милиционер  и  дву¬
мя  пальцами  тыкал  в  пишущую  машинку.  За  дверью  с  таблич¬
кой  «Начальник  И.  М.  Малинин»  слышались  голоса.  Музюлев
докладывал  о  Знаменской  операции.  В  результате  этой  опера¬
ции  в  райотдел  милиции  доставлены  представители  враждую¬
щих  сторон.
 В  переднюю  вошел  и  Комаров.  Присел  на  скамью  у  самой
двери  кабинета,  благоговейно  сложил  руки  на  коленях.
А  я  стоял  у  окна  и  с  тяжелым  чувством  ждал.  Лицо  горело,
обида  сжимала  горло.  Но  я  старался  не  показывать  возмуще¬
ния.  И  прятал  щеку  от  мельника.  Конечно,  он  ударил  умыш¬
ленно.  Но  пусть  лучше  думает,  что  промахнулся.
 Из  кабинета  выбежал  Музюлев.  Оставив  дверь  открытой,  он
кивнул  мне:
 — 	К  начальнику!
 Я  вошел  в  комнату  и  увидел  огромного  человека.  Затяну¬
тый  в  ремни,  он  стоял  за  столом  и  строго  смотрел  на  меня.
Длинные  рыжие  усы  его  шевелились,  а  большой  живот  чуть  ли
301

не  лежал  на  столе.  Ноги  мои  сразу  отяжелели,  а  по  спине
волной  прокатился  холод.
 •—  Что  стал?  —  сказал  начальник  густым  басом,  не  предве¬
щавшим  ничего  хорошего.  —  Шкодить  мастер,  а  отвечать
в  кусты!  А  ну  подойди,  подивлюсь...
 Ноги  кое-как  пододвинули  меня  к  столу,  а  глаза  со  стра¬
хом  уставились  в  мясистое  лицо.  Еще  раз  оглядев  меня,  на¬
чальник  сердито  сказал:
 — 	Ты  что  там  партизанишь?  Кто  дал  тебе  право  нарушать
законы?  Что  ж  молчишь?  Или  ты  думал,  что  это  сойдет  тебе
с  рук?  Черт  знает  что!  Безобразничают,  своевольничают.  А  за
них  тут  оправдывайся  и  вывертывайся.  Ну,  отвечай.  Что  на¬
творил  там?
 С  огромным  усилием  я  выпростал  язык  откуда-то  из  горла
и  зачем-то  переступил  с  ноги  на  ногу.
 — 	Мы  хотели...  У  нас  нет  клуба...  А  школа  народная...
На  конференции  по  культуре...
 Я  хотел  было  сказать,  что  это  Симонов  подсказал  нам,  но
начальник  остановил  меня:
 — 	А  это  что  такое?  Кто  тебя  так?
 Я  невольно  провел  по  щеке  рукой.
 — 	Он,  Комаров.
 Широкое  лицо  Малинина  потемнело.
 — 	Как  же  это?
 — 	Ударил  жеребца,  а  попал  в  меня.
 По  губам  начальника  скользнула  усмешка.
 •—  Ишь  ты,  ловкач!  Ударил  жеребца...
 Он  вышел  из-за  стола  и  позвал  Музюлева.  Тот  в  ту  же  ми¬
нуту  вырос  на  пороге.
 — 	Слушаю,  товарищ  начальник!
 Малинин  решительно  махнул  рукой;
 — 	Комарова!..
 Мельник  вошел  спокойно  и  уверенно.  Остановился  посреди
комнаты  и  угодливо  улыбнулся.  Но  Малинин  ничего  не  заме¬
тил.  Подойдя  к  Комарову,  он  качнулся  на  скрипучих  сапогах,
будто  собираясь  ударить,  и  насмешливо  сказал:
 — 	Так,  так.  На  других  —  с  жалобой,  а  сам  —  за  рукопри¬
кладство?..
 Комаров  попытался  было  что-то  возразить,  но  Малинин
остановил  его:
 — 	А  ну-ка,  гляньте  на  свою  работу.  Гляньте  хорошенько...
 Я  повернулся  к  мельнику  щекой.  Тот  побледнел  и  поту¬
пился.
 — 	Нечаянно,  гражданин  начальник!
 302

Ага,  нечаянно!  —  злорадно  повторил  Малинин.  —  Метил
в  жеребца,  а  угодил  в  комсомольца!  Да  еще  в  секретаря  ячей¬
ки?  Ну,  знаете!..  —  Он  зашел  за  стол,  костяшками  пальцев  по¬
стучал  по  нему.  —  Жалуетесь  на  беззаконие,  а  сами...  Или  за¬
коны  только  для  нас,  а  вы  от  них  свободны?..  —  Он  опять
вызвал  Музюлева  и  приказал  составить  протокол.  —  И  аресто¬
вать.  Арестовать  обоих.  До  особого  распоряжения!..
 Музюлев  водворил  нас  в  одну  камеру.  Пожелав  арестантам
всего  хорошего,  он  закрыл  дверь  и  звякнул  замком.
 Комаров  злобно  хихикнул  и  сказал:
 — 	Вот  уж  никогда  не  думал,  что  придется  сидеть  с  каким-
то  комсомольцем.
 — 	А  мне  никогда  не  приходило  в  голову,  что  буду  наедине
с  кулаком  под  запором.
 — 	Я  не  кулак!  —  рассвирепел  мельник.  —  Слышишь  ты,  го¬
лодранец?  Я  хозяин!  И  всегда  буду  хозяином!
 — 	Что  кулак,  что  хозяин  —  одна  сволочь,  —  выпалил  я.  —
А  вот  будете  ли  вы  хозяином  всегда,  это  еще  мы  посмотрим.
 — 	Кто  это  —  мы?  —  зашипел  Комаров,  покрываясь  крас¬
ными  пятнами.  —  Кто,  я  спрашиваю?
 — 	Народ,  —  стараясь  быть  спокойным,  ответил  я.  —  Народ
решит,  хозяйничать  вам  или  нет.  А  скорее  всего  выбросим
всех  вас  на  свалку  и  сами  станем  хозяйничать.
 Комаров  весь  затрясся.  И  сунул  мне  под  нос  кукиш.
 — 	А  вот  на-ка,  выкуси!  Сам  и  со  своими  бандитами.
Не  быть  тому,  чтобы  вы  добром  моим  пользовались!  Никогда
не  быть!  Ишь  чего  захотели!  Хозяйничать!  Да  мы  вас  скорее
в  порошок...
 — 	Но,  но,  гражданин  Комаров!  —  сказал  я.  —  Осторожней.
Вы  не  на  мельнице,  а  в  милиции.  Держитесь  поприличней.
 Комаров  зло  расхохотался.
 — 	Слыхали?  Щенок  учит  меня!  Меня,  Комарова!..  —  Он
подступил  ко  мне  и  заскрежетал  зубами.  —  Я  вот  сейчас  возь¬
му  и  удавлю  тебя,  как...  как...  как...  —  И  протянул  руки  с  паль¬
цами,  похожими  на  когти.  —  Вот  сейчас  покажу  тебе  на¬
род.
 Я  отступил  в  угол  и  невольно  оглядел  камеру.  Тесная,
с  маленьким  оконцем,  забранным  железной  решеткой.  Ускольз¬
нуть  в  такой  тесноте  немыслимо.  В  самом  деле,  схватит  и
удавит.  Вот  они  у  него  какие,  ручищи!  Да  и  сам  —  крупный,
плотный,  как  дуб.  Нет,  с  таким  не  справиться!
 А  Комаров  шипел,  брызгал  слюной:
 303

— 	Всех  порешим!  Всю  коммунию  и  комсомолию!  Чтобы  ни¬
когда  не  соединились  пролетарии!
 Глаза  его  наливались  кровью,  грудь  ходила  ходуном.  Каза¬
лось,  он  лишился  рассудка.  И  готов  на  что  угодно.  Надо  было
как-то  оглушить  его,  чтобы  пришел  в  себя.  И  я,  собрав  всю
выдержку,  спокойно  сказал:
 — 	А  пуля,  пуля  в  лоб?..
 Комаров  вздрогнул,  как  от  выстрела,  сжал  кулаки  и  опу¬
стил  их.
 — 	У-у-у,  дьяволы!  —  простонал  он.  —  Холеру  бы  на  вас!
И  всех  до  одного!..
 Он  тяжело  опустился  на  топчан  и  затих.  А  я  вышагнул  из
угла  и  насмешливо  спросил:
 — 	Что  же  вы,  гражданин  Комаров?  За  собственную  шкуру
сдрейфили?
 Комаров  не  ответил.  Он  будто  сразу  оглох.  Я  присел  на
противоположный  топчан.
 — 	Времена  ваши  улетучились.  И  вам  уже  не  сладить  с  на¬
ми.  Руки  стали  короткими.  А  у  нас  выросли.  И  еще  будут
расти...
 Комаров  молчал.  Весь  съежившийся,  он  уже  не  казался
страшным.  Я  вытянулся  на  голых  досках,  подложил  руки  под
голову.  Усталость  валила  с  ног.  Сколько  труда  и  волнений!
И  все  за  один  день.
 В  душе  заворошилось  беспокойство.  Долго  ли  еще  будут
держать?  И  за  что  арестовали?  И  посадили  под  замок?  Да  еще
вместе  с  заклятым  врагом!
 Но  вот  за  дверью  послышался  скрежет,  и  она,  взвизгнув,
открылась.  Из  темноты  выплыл  Музюлев.  Я  обрадовался  и  ки¬
нулся  к  нему:
 — 	В  чем  дело,  Максим?  За  что  меня  посадили?
 — 	Арестованный!  —  строго  сказал  Музюлев.  —  Здесь  нет
Максимов.
 — 	Извини,  —  попятился  я  назад.  —  Хотел  узнать,  когда  ме¬
ня  освободят.
 — 	Я  и  пожаловал  за  твоей  персоной,  —  сказал  Максим  и
остановил  Комарова:  —  А  ты  посиди  еще.  Твой  срок  не
пришел...
 В  кабинете  Малинина  я  увидел  Симонова.  Он  кивнул  мне
в  знак  приветствия  и  раздраженно  сказал:
 — 	И  все  же  это  —  безобразие.  Хоть  бы  посадил  в  разные
камеры.
 — 	А  где  они  у  меня,  разные  камеры?  —  отбивался  Мали¬
нин.  —  Одна  была  свободная.  Что  оставалось  делать?
 304

— 	Не  знаю,  ничего  не  знаю,  —  возмущался  Симонов.  —
Посадить  секретаря  ячейки!  Да  еще  вместе  с  кулаком!  Это  же
черт  знает  что!  Я  поставлю  вопрос  в  райкоме  партии.
 — 	Пожалуйста,  ставь,  твое  право,  —  пожал  плечами  на¬
чальник  милиции.  —  Но  у  меня  не  было  другого  выхода.
Я  должен  был  задержать  обоих.  И  сделал  это  ради  пользы...
 Симонов,  так  и  не  успокоившись,  ушел.  А  я  сказал  Мали¬
нину,  что  решил  не  жаловаться  в  суд.  Начальник  одобритель¬
но  закивал  головой.
 — 	Вот  и  правильно.  Его  нелегко  зацепить.  Скажет:  ненаме¬
ренно.  И  все  тут.  А  судья  у  нас  такой...  Формалист  и  буквоед...
 Привели  Комарова.  Тот  поклялся,  что  пальцем  меня  больше
не  тронет.
 — 	Смотрите,  —  предупредил  Малинин.  —  Еще  раз...  И  не
ждите  пощады...
 И  приказал  освободить  обоих.  Мы  вышли  на  улицу.  Кома¬
ров  отвязал  застоявшегося  жеребца,  сел  в  тарантас  и  покатил
по  вечерней  дороге.  А  я,  гордый  победой,  двинулся  пешком.
 Вскоре  после  этого  церковный  совет  решил  передать  для
нужд  общества  здание  бывшей  церковноприходской  школы.
Бумагу  такую  доставил  в  сельсовет  косоглазый  пономарь
Лукьян.  Лобачев  даже  растерялся  от  необыкновенной  доброты
церковников.  А  мне  с  необычайным  возбуждением  сказал:
 — 	Ну  молодцы!  И  как  это  вам  удалось?  Мы-то  уже  ломали
о  них  зубы.  Дважды  пытались  и  ничего  не  добились.  А  все  по¬
тому,  что  стоит  это  здание  за  церковной  оградой.  А  туда  наша
власть  пока  что  не  распространяется...
 Мы  же  прямо-таки  ликовали.  Еще  бы!  У  нас  теперь  будет
настоящий  клуб.  Скоро  мы  будем  ставить  спектакли,  собирать
молодежь,  проводить  разные  вечера.  А  пока...  Пока  же  мы  ра¬
ботали  не  покладая  рук.  Благо  дома  ничем  не  были  заняты.
В  поле  подсолнух  уже  прополот,  а  рожь  лишь  дымилась  пыль¬
цой.  Луга  же  для  сенокоса  только  подходили.
 Мы  строили  сцену.  Разметил  ее  отчим.  Он  явился  в  клуб
как  бы  невзначай  и  проторчал  с  нами  до  вечера.  Но  дела  про¬
двигались  все  же  медленно.  Не  хватало  материалов.  Не  все
можно  было  сделать  своими  руками.  Лобачев  всякий  раз  отне¬
кивался  и,  скупо  улыбаясь,  говорил:
 — 	Не  паниковать,  ребята.  Раз  уж  взялись,  так  дуй  до  конца.
На  готовое  и  дурак  сядет.  А  вы  найдите  выход  из  невозмож¬
ного.  Вот  тогда  будете  герои...
 Нужна  была  перекладина  над  сценой.  А  ее-то  как  раз  и  не-
 20  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III 	3Q5

доставало.  Что  было  делать?  В  Хуторском  лесу  такую  не  до¬
быть.  Там  —  мелкота.  Ехать  в  Хмелевое  или  Казенный  лес  —»
далеко.  К  тому  же  там  требовалось  разрешение  лесничества.
А  оно  на  порубку  шло  неохотно.  И  работа  стала.  Стала  так,
что  хоть  ложись  да  помирай.
 После  душевных  мук  я  —  будь  что  будет!  —  отправился
искать  счастья  на  мельницу.  Я  не  знал,  что  скажу  мельнику.
Но  верил  в  успех.  Да,  это  унижение,  но  во  имя  чего?  Не  лич¬
ная  же  выгода  толкала  меня.  А  отказать  Комаров  не  мог.  Ведь
я  же  выручил  его  тогда.  Не  будь  моего  согласия,  сидеть  бы
ему  в  тюрьме.  А  то  и  штраф  не  заплатил.  Ничем  не  постра¬
дал.  Как  же  тут  жадничать?  Даст  бревно,  непременно  даст.
И  никому  не  проговорится.  Не  будет  же  церковный  староста
бахвалиться  тем,  что  помогал  богопротивное  заведение  строить.
 Подойдя  к  забору,  я  увидел  Клавдию.  Она  сидела  на  скамье
у  дома  и  читала  книгу.  Я  окликнул  ее.
 Она  подошла  и  озабоченно  посмотрела  на  меня:
 — 	Что  угодно?
 — 	Гражданина  Комарова.
 — 	А  ты  кто  такой?
 — 	Секретарь  ячейки.
 — 	Какой  ячейки?
 — 	Известно  какой,  комсомольской.
 Клавдия  открыла  калитку  и  сказала:
 — 	Пожалуйста.  Заходи...
 Мы  подошли  к  дому  и  присели  на  решетчатую  скамью.
Клавдия  спросила,  как  меня  звать.  Я  назвался.  Она  перелиста¬
ла  странички  книги  и  сказала,  что  отца  нет  дома.
 — 	Но  он  скоро  будет,  —  добавила  она  торопливо,  словно
боясь,  что  я  уйду.  —  А  мне  приятно  познакомиться...  —  И,
глянув  на  меня,  замялась.  —  Я  даже  собиралась  повидаться...
По  делу...  Не  смогли  бы  вы  принять  меня  в  комсомол?
 — 	Нет,  —  сказал  я,  скрыв  удивление.  —  Классовых  врагов
не  принимаем.
 Клавдия  обиженно  вздернула  черными  бровями:
 — 	Да  какой  же  я  классовый  враг?
 — 	Дочь  классового  врага.  А  это  одно  и  то  же...
 Теперь  брови  ее  сошлись  на  переносице.
 — 	А  отец  мой,  какой  же  он  классовый  враг?
 — 	Хозяин  мельницы.  Богач  чуть  ли  не  на  весь  район.
 — 	Хозяин,  богач,  —  подтвердила  Клавдия.  —  Но  почему  же
из-за  этого  враг?  Даже  наоборот.  Он  согласен  с  советской
властью,  поддерживает  ее...
 Я  рассмеялся,  вспомнив,  как  Комаров  грозился  порешить
306

коммунию  и  комсомолию.  А  Клавдия,  недоуменно  пожав  пле¬
чами,  продолжала:
 — 	Ну  да,  и  людям  пользу  приносит.  Мелет  муку,  дает  взай¬
мы  хлеб.  Правда,  за  плату.  Но  как  же  без  платы?
 — 	И  работников  держит.  А  стало  быть,  эксплуатирует.  Ина¬
че  сказать,  наживается  за  счет  чужого  труда.
 — 	Но  кто-то  должен  работать  на  мельнице.  Потом  какая
же  это  эксплуатация,  если  работники  получают  зарплату?
И  немалую.
 — 	А  зарабатывают  твоему  отцу  во  много  раз  больше.
 — 	Но  если  бы  мельница  была  государственной,  они  так  же
работали  бы  и  зарабатывали.
 — 	Да.  Они  так  же  работали  и  зарабатывали  бы.  А  только
польза  была  бы  не  одному  человеку,  а  всему  народу..*
 Клавдия  сузила  карие  глаза:
 — 	А  ты,  оказывается,  грамотный.
 Я  равнодушно  развел  руками:
 — 	Да  уж  какой  есть...
 Помолчали.  Потом  Клавдия  вкрадчиво  спросила:
 — 	А  если  я  уйду  от  отца,  порву  с  ним?  Тогда  примете?
 Я  мельком  взглянул  на  нее.  Неужели  она  способна  на  та¬
кой  шаг?  А  может,  дурачит  меня?  И  я  решил  не  раскрываться
перед  ней.  И  сказал;
 — 	Нет,  не  примем.
 — 	Почему?
 — 	А  все  потому.  Порвать  с  отцом  —  этого  мало.  Надо  еще
заслужить...  —  И  снова  с  любопытством  посмотрел  на  нее:  —
А  на  что  тебе  комсомол?
 Клавдия  снова  замялась.  Опять  перелистала  книгу,  кото¬
рую  держала  в  руках.
 — 	В  этом  году  я  собираюсь  поступить  в  университет.  И  во¬
обще,  —  поспешно  добавила  она,  видно  решив,  что  проговори¬
лась.  —  Я  бы  очень  хотела  вступить.  Мне  очень  нравится
в  комсомоле.
 — 	Ничего  не  выйдет,  —  сказал  я.  —  Богачей  не  принимаем.
Они  наши  классовые  враги.
 Клавдия  закусила  губу.  Так  сидела  некоторое  время.
Но  вдруг,  словно  вспомнив  что-то,  спросила:
 — 	А  ты  любишь  читать  книги?
 — 	Люблю,  —  признался  я.  —  Даже  очень.
 — 	А  что  читал?
 — 	Разное.  «Тайну  пятнадцати»,  «Дон-Кихота»,  «Капитанскую
дочку».  Еще  кое-что.
 — 	«Тайну  пятнадцати»  не  знаю.  А  «Дон-Кихот»  и  «Капи¬
20*
 307

танская  дочка»  —  это  хорошо.  Интересные  книги.  И  полез¬
ные.  —  Она  снова  резанула  меня  узкими  глазами.  —  А  стихи
любишь?
 Я  признался,  что  люблю  и  стихи,  назвал  Пушкина,  Некра¬
сова  и  Кольцова.  Все  эти  книги  были  в  сундуке,  который  пе¬
реехал  к  нам  вместе  с  отчимом.  Клавдия  показала  мне  книж¬
ку  и  спросила:
 — 	А  вот  этого  поэта  читал?  Сергея  Есенина?  Вот,  посмотри.
 Я  глянул  на  голубой  томик  и  повертел  головой:
 — 	Есенина  не  читал.  Не  знаю  такого.
 — 	Очень  интересный  поэт.  Можно  сказать,  гениальный.
Вот  послушай...  —  Она  раскрыла  книгу  и,  странно  завывая,
прочитала  короткое  стихотворение.  —  Чувствуешь,  какая  сила?
А  какая  глубина  проникновения!  Настоящий  певец  России!..  —
И  опять  скосила  карие  глаза.  —  А  он  был  богатым.  Даже
очень.  За  стихи  получал  много  денег.  И  не  только  в  России,
а  и  за  границей.  Отовсюду  рекой  текло  к  нему  золото.  И  ни¬
кто  его  за  это  не  считал  врагом.  Наоборот,  советская  власть
даже  гордилась  им.  Как  же  тогда  понять?  Богатый  мельник  —
классовый  враг,  а  богатый  поэт  —  классовый  друг.  Где  же  тут
логика?
 Я  не  ожидал  такого  оборота.  К  тому  же  не  знал,  что  такое
логика.  И,  конечно,  стушевался.  Но  скоро  овладел  собой  и
сказал:
 — 	Про  Есенина  ничего  не  знаю.  Какой  он  гениальный  или
нет,  богатый  или  бедный  —  ничего  сказать  не  могу.  А  вот  про
отца  твоего,  тут  ясная  логика.  Классовый  враг.  Да  к  тому  же
заклятый...
 Клавдия  нахмурилась,  с  пренебрежением  оглянула  меня  и
вдруг  спросила:
 — 	А  ты  драные  брюки  носишь,  чтобы  хвастать  своим  про¬
летарским  происхождением?
 — 	Да,  брюки  драные,  это  правда.  А  только  ношу  их  не
затем,  чтобы  похваляться.  Нет.  Щеголяю  в  них,  чтобы  отцу
твоему  угодить.
 — 	Как  это?
 — 	А  вот  так.  Он  любит  называть  нас  голодранцами.  Ну,
чтоб  величал  так  не  напрасно.
 — 	А  вы  что  ж,  не  голодранцы?
 Меня  забавляла  ее  злость,  и  я  с  нарочитой  серьезностью
сказал:
 — 	Голодранцы.  А  только  если  уж  на  то  пошло,  то  голо¬
дранцы  не  просто  какие-то,  а  великие.
 Клавдия  громко  рассмеялась:
 308

-—  Понимаю.  Великие  потому,  что  заплат  великое  множе¬
ство.
 — 	Нет,  не  потому.  Великие  потому,  что  великое  дело  дела¬
ем.  Старый  мир  разрушаем,  а  новый  строим.
 Но  болтовня  надоела  мне,  и  я  спросил,  как  скоро  явится
ее  отец.  Клавдия  глянула  на  ручные  часы  и  в  свою  очередь
спросила,  на  что  он  мне.
 — 	Может,  я  могу  заменить?
 Я  признался,  зачем  пришел.  Клавдия  с  недоверием  глянула
на  меня.
 — 	Бревно?  Только-то?
 — 	Для  нас  это  много.  Вся  работа  из-за  этого  стала.
 — 	А  есть  они  у  нас,  бревна?
 — 	Сколько  хочешь.
 — 	А  нужно  только  одно?
 — 	Одно.
 — 	А  может,  больше?  Не  стесняйся.  Может,  пять,  десять?
 — 	Да  нет,  не  надо  десять.  Одно.  Больше  не  требуется.
 Клавдия  подумала  и  решительно  сказала:
 — 	Приезжай  завтра.  Выбирай  любое.  Какое  понравится...
 А  утром  на  следующий  день,  войдя  в  клуб,  я  увидел  на  полу
кругляк  длиной  во  всю  сцену.  На  кругляке  сидели  Илюшка
Цыганков  и  Митька  Ганичев.  Вид  у  ребят  был  усталый,  но
в  глазах  светилось  торжество.
 Напустив  на  себя  равнодушие,  Илюшка  сказал:
 — 	Проблема  разрешена.  Получай  обрубок.  И  выделывай
перекладину...
 Я  осмотрел  дубок.  Ошкуренный,  ровный,  выдержанный.  Пе¬
рекладина  —  на  сто  лет.
 — 	Откуда  он  появился?
 — 	Из  Сергеевки  приволокли,  —  ответил  Илюшка.
 — 	Где  же  вы  его  там  раздобыли?
 — 	А  на  мосту,  —  пояснил  Илюшка.  —  Мост  там  новый  на¬
чинают  строить.  Старый-то  половодьем  снесло.  Вот  общество
и  затеяло  новый.  На  днях  дубки  завезли  для  свай.  Ну,  мы
с  Митькой  и  решились.  Вечером  он  запряг  лошаденку,  и  мы
отправились.  Понятно,  не  сразу  туда,  а  в  объезд.  Долго  коле¬
сили  по  полю,  пока  совсем  не  стемнело.  Потом  заехали  в  боло¬
то,  скрыли  лошадь  в  кустах  и  своим  ходом  незаметно  подкра¬
лись  к  речке.  Скатили  сваю  с  насыпи,  заарканили  веревкой  и
потащили.
 Они  рассказывали  о  краже,  как  о  подвиге.  А  мне  станови-
 309

лось  страшно.  Оттого,  что  за  это,  может  быть,  придется  отве¬
чать,  и  оттого,  что  они  не  сознавали,  что  натворили.
 — 	Погодите-ка,  ребя!  —  остановил  я  Илюшку.  —  Как  же
это  так?  Это  же  воровство.  Самое  обыкновенное.
 — 	Какое  воровство?  —  возразил  Митька.  —  Что  ты  выду¬
мываешь?  Мы  выручили  ячейку...
 — 	Вы  украли  сваю,  —  перебил  я.  —  Украли,  понимаете?  Со¬
вершили  недостойный  поступок!
 — 	Слушай,  —  скривился  Илюшка.  .—  Не  раздувай  кадило.
Подумаешь,  украли!  Какой-то  дубок!..  А  для  чего  взяли?
Не  для  самих  же  себя!
 — 	Для  чего  бы  ни  взяли,  —  горячился  я.  —  А  взяли  без
спросу.  Стало  быть,  украли.  Он  не  наш,  тот  дубок.  Не  наш,
понимаете?  И  вы  не  имели  права...
 — 	А  как  же  школа?  —  спросил  Митька.  —  Школу-то  мы
тоже  без  спросу.  Не  сваю  какую-то,  а  школу.
 — 	Школа  —  другое  дело,  —  настаивал  я.  —  Ее  захапали
церковники.  Ясно?  Тут  столкновение  классовых  интересов.
И  борьба  культуры  с  невежеством.  А  мост...
 Когда  явились  ребята,  я  рассказал  им  о  случившемся.  Они
долго  и  хмуро  молчали.  Первой  собралась  с  духом  Маша.
 — 	А  честь  ваша  где?  —.  спросила  она  Илюшку  и  Мить¬
ку.  —  О  ней  вы  подумали?
 — 	Удивительно!  —  воскликнул  Сережка  Клоков.  —  Наду¬
мали  —  и  помчались.  И  никому  ни  слова.  А  разве  ж  так  мож¬
но?  На  что  ж  тогда  ячейка?
 — 	Ну  ладно,  —  заметил  Андрюшка  Лисицын.  —  Хватит
шпынять.  Давайте  думать,  как  быть.
 — 	А  что  ж  тут  думать?  —  сказал  Володька  Бардин.  —  Вер¬
нуть  сваю  —  и  весь  разговор.
 — 	Как  вернуть?  —  не  понял  Митька  Ганичев.
 — 	А  как  взяли,  так  и  вернуть,  —  пояснил  Володька.  —
Ночью.  Через  то  же  болото,  чтобы  никто  не  видел.
 — 	Да,  —  согласился  Прошка  Архипов.  —  Ничего  другого
не  остается.  Вернуть  так,  чтобы  ни  одна  душа  не  узнала.
А  самим  —  молчок.  Иначе  позор  всей  ячейке.
 Спросили  Илюшку  и  Митьку,  как  они  думают.  Илюшка
обиженно  усмехнулся  и  сказал,  что  сделает  так,  как  решит
ячейка.  А  Митька,  тяжело  вздохнув,  повторил,  что  не  решился
бы,  если  бы  знал,  что  все  так  обернется.
 — 	Нынче  же  вернуть  сваю,  —  заключил  я.  —  Илюшке  и
Митьке  помогут  Прошка  и  Андрей.  Больше  никого  не  надо.
Чтобы  не  было  лишнего  шума...  —  Я  перевел  дыхание  и  про¬
должал:  —  А  еще  предлагаю...  Товарищу  Цыганкову  объявить
310

выговор  за  то,  что  запятнал  воровством  комсомольскую  честь.
Вот  так.  А  насчет  товарища  Ганичева...  отложим  прием  его
в  комсомол  на  три  месяца.  Чтобы  на  ошибке  этой  воспитался...
 Ребята  угрюмо  молчали.  Илюшка  опустил  голову  и  свел
плечи,  будто  наконец  почувствовав  тяжесть,  свалившуюся  на
него.  Митька  весь  залился  краской,  будто  ему  стало  стыдно  за
самого  себя.
 Итак,  решаем,  —  сказал  я  дрогнувшим  голосом.  —  Го¬
лосую,  кто  «за»?
 Ребята  с  видимым  усилием  подняли  руки,  точно  они  вдруг
стали  непослушными.  И  только  Прошка  Архипов  сидел  со
сплетенными  пальцами  на  коленях.  Мы  повернулись  к  нему
и,  не  опуская  рук,  замерли  в  ожидании.  А  он,  поглядев  на
Илюшку,  глухо  сказал:
 — 	Ладно.  Голосую  «за»...
 Но  руку  так  и  не  поднял.  Может,  потому,  что  в  эту  ми¬
нуту  в  клуб  неожиданно  вошла  Клавдия  Комарова.  Нарядная
и  веселая,  она  остановилась  перед  нами  и  дружески  улыбну¬
лась:
 — 	Здравствуйте,  великие  голодранцы!  —  И  зацнулась,  за¬
метив  нашу  отчужденность.  —  Ой,  простите!  С  языка  сорва¬
лось.  Вчера  ваш  секретарь...  —  и  кивком  показала  на  меня,  —
вот  он  так  назвал  вас.  Ну,  я  и  повторила...  Да  не  смотрите
на  меня  так.  Кажется,  я  человек,  а  не  антилопа  какая-то...  —
Она  усмехнулась  и  подошла  ко  мне.  —  Я  передала  твою  прось¬
бу  отцу.  Сначала  упрямился.  И  злился.  А  потом  согласился.
Так  что  можешь  приехать  и  взять...
 Краснея  и  путаясь,  я  сказал,  что  уже  не  требуется.  Клав¬
дия  удивленно  подняла  крутые  брови:
 — 	Вчера  требовалось,  а  сегодня  не  требуется?
 — 	Вчера  требовалось,  а  сегодня  нет,  —  раздраженно  под¬
твердил  я.  —  И  вообще...  Не  нуждаемся.  Ясно?
 Клавдия  пожала  плечами  и  наморщила  лоб.
 — 	Ну  что  ж.  Была  бы  оказана  честь.  —  И  вдруг  потупи¬
лась,  словно  чего-то  смутившись.  —  А  еще  вот  что.  Насчет
Есенина.  Вчера  я  сказала  неправду.  Мне  неизвестно,  был  ли
он  богат.  Скорее  —  наоборот.  Но  душа  у  него  была  богатая.
Потому-то  он  и  писал  так...  —  И  протянула  мне  голубой  то¬
мик.  —  Возьми.  Я  уже  прочла.  Да  ну  же,  бери!
 Ребята  смотрели  на  меня  во  все  глаза.  А  я  глупо  молчал
и  не  знал,  на  что  решиться.  Принять  подарок  или  отвергнуть?
Все  же  любовь  к  книге  взяла  верх,  и  я  робко  принял  томик.
 — 	Спасибо...  А  только  зря...  Я  бы  мог  купить...
 — 	Пожалуйста,  читай,  —  сказала  Клавдия.  —  Мне  она  не
311

нужна.  В  городе  у  меня  есть  еще  такая.  Можешь  совсем  оста¬
вить.  На  память...
 И  кивнула  ребятам,  продолжавшим  молча  глазеть  на  нее.
Показалось,  она  снова  назовет  нас  великими  голодранцами...
Но  она  ничего  больше  не  сказала  и,  шурша  розовым  платьем,
вышла.
 Когда  за  окнами  проплыла  ее  фигура,  Сережка  Клоков
спросил,  с  какой  это  просьбой  я  обращался  к  мельнику.  При¬
думывать  небылицу  было  стыдно,  и  я  признался  во  всем.  Точ¬
но  оглушенные,  ребята  растерянно  глядели  на  меня.  Потом
Прошка  Архипов  сердито  произнес:
 — 	Ну  и  ну!  Скажи  кто  другой,  не  поверил  бы.  Непости¬
жимо!
 — 	Лучше  украсть,  чем  лезть  к  кулаку  за  подачкой,  —  про¬
ворчал  Илюшка.  —  Меньше  позора.
 — 	Нет,  нет!  —  взволнованно  воскликнула  Маша.  —  И  то  и
другое  плохо.  Даже  противно!  Но  протягивать  руку  кулаку...
Просить  подаяния...
 Негодовали  все.  И  поносили  меня  на  чем  свет  стоит.  Идти
за  помощью  к  кулаку!  Да  еще  к  какому  кулаку-то!  К  тому
самому,  с  каким  только  что  пришлось  сразиться!
 — 	А  зачем  поперся-то?  —  не  унимался  Прошка  Архипов.  —
За  бревном  каким-то.  Ххха!  Узнай  люди  —  проходу  не  будет.
Скажут:  болтуны  желторотые.  Трубят  о  классовой  борьбе,  а
к  тому  же  классовому  врагу  за  выручкой  лезут.
 Я  понимал  их  возмущение  и  все  же  защищался.  Мало  ли
еще  приходится  обращаться  к  богатеям?  Почти  вся  беднота
в  кабале  у  них.  Но  никто  же  не  осуждается.  А  тут  всего-на¬
всего  бревно.  Пустяк,  мелочь.
 — 	Дело  не  в  мелочи,  а  в  принципе,  —  сказал  Володька.  —
И  за  бедноту  не  надо  прятаться.  Ты  ж  обращался  к  Кома¬
рову  не  от  себя,  а  от  комсомола.  И  поставил  комсомол  перед
кулаком  на  колени.
 — 	А  видали,  как  эта  птичка  всучила  ему  подарок?  —  под¬
бавил  жару  Илюшка.  —  Пожалуйста...  На  память...  —  И  впил¬
ся  в  меня  черными,  сверлящими  глазами.  —  На  какую  память?
Что  промеж  вас  было?  О  чем  ты  должен  помнить?..
 Чаша  переполнилась  через  край,  и  я  перешел  в  атаку.  Да,
я  ходил  к  мельнику  не  от  себя,  а  от  комсомола.  Но  просил
то,  что  принадлежит  народу.  Даже  мог  не  просить,  а  требо¬
вать.  И  недалеко  время,  когда  мы  потребуем  у  него  куда  боль¬
ше.  Так  что  в  таком  обращении  нет  ничего  дурного.  Что  же
касается  подарка  Клавдии,  то  тут  они  и  совсем  не  правы.
 — 	Гляньте  на  нее,  —  показал  я  на  голубенькую  книжку,
312

в  которую  уже  уткнулся  Сережка  Клоков.  —  Это  же  советская
книжка.  Советским  поэтом  написанная.  Так  что  ж  в  ней  опас¬
ного?  Только  то,  что  дала  ее  дочь  мельника?  Да  и  при  чем  тут
я?  Мало  ли  что  взбредет  ей  в  голову?  А  между  нами  ничего
не  было.  И  быть  не  могло.  И  помнить  о  ней  я  не  собираюсь...
 Восторженный  выкрик  Сережки  прервал  спор:
 — 	Слушайте!  Очень  интересно!  Честное  слово!
 И  прочитал  с  радостным  выражением:
 Мы  многое  еще  не  сознаем,
Питомцы  ленинской  победы,
И  песни  новые
По-старому  поем,
Как  нас  учили  бабушки  и  деды.
 — 	Слыхали?  —  спросил  он,  пробежав  восхищенным  взгля¬
дом  по  нашим  лицам.  —  Правда,  здорово?  А  вот  дальше.  Слу¬
шайте!
 Друзья!  Друзья!
 Какой  раскол  в  стране,
 Какая  грусть  в  кипении  веселом!
 Знать,  оттого  так  хочется  и  мне,
Задрав  штаны,
Бежать  за  комсомолом.
 Голубые  глаза  Сережки  светились,  будто  он  поймал  жар-
птицу.
 — 	Слыхали,  а?  Правда,  здорово,  а?  Просто  чудесно,  а?..
 И  принялся  снова  читать.  Чистый  и  ясный  голос  его  зве¬
нел,  переливался  в  большом  зале.  А  мы  слушали  и  успокаива¬
лись.  Вот  улыбнулась  Маша  Чумакова.  Улыбнулась  тепло,  ра¬
достно.  Просветлел  и  Володька  Бардин.  И  взмахом  головы  за¬
бросил  назад  свой  завидный  чуб.  Андрюшка  Лисицын  ближе
придвинулся  к  Сережке,  заглянул  в  книжку,  точно  не  доверяя.
И  когда  тот  перевертывал  страничку,  задушевно  сказал:
 — 	Складно.  Прямо  песня-
 Есенин  утихомирил  ребят.  И  все  же  они  не  забыли  обо  мне.
И  строго  запретили  обращаться  к  врагам  за  помощью.
 Лобачев  был  один  в  комнате.  Я  принялся  рассказывать
о  проделке  Илюшки  и  Митьки.  Рассказал  без  жалости  и  пре¬
увеличения.  Все,  как  было,  и  ничего  лишнего.
 Лобачев  слушал  молча.  Запавшие  глаза  его  сужались  и  тем¬
нели.  А  скулы  то  и  дело  вздувались,  будто  он  не  только  слу¬
шал,  а  и  пережевывал  новость.
 313

Но  глаза  его  снова  широко  открылись,  когда  я  сказал,  что
ночью  свая  будет  возвращена  на  место.  Казалось,  это  удивило
его  больше,  чем  кража.
 — 	Мы  задали  им  перцу,  Илюшке  и  Митьке,  —  говорил  я,
стараясь  угадать,  как  отнесется  ко  всему  этому  председатель
сельсовета  и  секретарь  партячейки.  —  И  постановили  проде¬
лать  все  в  обратном  порядке.  Конечно,  это  будет  нелегко,  но
они  сами  виноваты  во  всем...
 Лобачев  встал  и  грузно  зашагал  по  комнате.  Он  непривычно
волновался.  Схваченные  за  спиной  руки  перебирали  пальцами.
 — 	Сук-кины  сыны!  —  наконец  произнес  он.  —  Что  приду¬
мали!  У  самих  же  себя  стащили.  Одно  за  счет  другого.  И  пра¬
вильно,  что  задали  им  перцу.  Так  и  надо  стервецам...  —  Он
посопел  и  добавил:  —  А  насчет  того,  чтобы  возвратить  ду¬
бок...  Это  тоже  правильно.  Но...  Раз  уж  так  получилось...  Да  и
вам  же  требуется...  Не  останавливать  же  работу  в  клубе  из-за
одного  бревна...  Поэтому  ладно  уж...  Оставьте  дубок  у  себя.
И  поскорей  кончайте  с  клубом.  А  мы  обойдемся.  Выпросим
у  лесничего  лишний.  Придумаем  что-нибудь  и  выпросим...
 В  поле  вышли  рано,  когда  на  подорожнике  блестела  роса.
Мы  с  отчимом  несли  крюки.  Мне  достался  и  жбан  с  водой.
Мать  и  Нюрка  с  граблями  на  плечах  двигались  следом.  В  ру¬
ках  у  них  были  узелки  с  едой.  Позади  всех  плелся  Денис.
Недовольный,  что  разбудили  чуть  свет,  он  беспрестанно  зевал
и  хныкал.
 Утро  занималось  яркое  и  теплое.  На  высоком  небе  белыми
барашками  паслись  редкие  облачка.  Горизонт  на  востоке  рас¬
цветал  радужными  красками.  Свежий  воздух  вдыхался  легко,
пробуждал  во  всем  теле  силу  и  бодрость.
 На  делянке  нас  встретило  солнце.  Большое,  полыхающее,
оно  только  что  встало  над  землей.  И  затопило  все  вокруг  лас¬
ковыми  лучами.  Густая  рожь  приветливо  бежала  к  нам,  кла¬
нялась  тучным  колосом.
 Сбросив  рубаху,  я  взял  крюк.
 — 	Пойду  первым...
 Отчим  усмехнулся  в  усы  и  довольно  сказал:
 — 	Валяй,  сынок!  А  тока  не  жалься,  коль  подкошу.
 Острая  коса  легко  прошла  полукруг.  Длинные  пальцы  крю¬
ка  подхватили  срезанную  рожь,  уложили  ее  на  землю,  nejfe-
двинув  ноги,  я  занес  косу  и  снова  пустил  ее  полукругом.
И  опять  она,  будто  играя,  с  нежным  свистом  скользнула  над
землей.  Крюк  казался  игрушечным.  Но  я  знал:  так  бывает
314

сперва.  А  долгий  день  только  начинался.  И  богатая  рожь  стла¬
лась  далеко  вперед.  Уже  к  обеду  крюк  станет  таким,  что  с  ним
и  вхолостую  трудно  будет  сладить.  Потому-то  надо  было  бе¬
речь  силы.
 Отчим  шел  следом.  Он  косил  споро.  Тягаться  с  ним,  опыт¬
ным  косарем,  было  небезопасно.  Семь  потов  выжмет!  Но  отчим
на  этот  раз  не  торопился.  Тоже  берег  силы?  Или  жалел  па¬
сынка?
 На  мой  ряд  стала  Нюрка.  Граблями  она  быстро  сгребала
рожь,  выхватывала  из  нее  два  пучка,  скручивала  перевясло  и
ловко  вязала  сноп.  И  двигалась  дальше,  подгребая  за  собой
оставшиеся  на  стерне  колоски.  Она  была  работящей,  сестра.
За  всякое  дело  бралась  с  живостью.  И  все  делала  добротно.
А  работая,  напевала.  Так  вот  и  теперь.  Едва  став  на  ряд  ско¬
шенной  ржи,  она  затянула  песню.  И  на  душе  стало  как-то
радостней,  словно  солнце  засветило  ярче.
 Мать  вязала  за  отчимом.  Она  также  проворно  сгребала  ско¬
шенную  рожь,  скручивая  перевясло,  одним  движением  связы¬
вала  сноп.  Она  тоже  была  трудолюбивой  и  не  жалела  себя
ради  нас,  детей.  Только  ради  нас  она  вышла  за  человека,  го¬
дившегося  ей  в  отцы,  в  жертву  нам  принесла  свою  молодость.
Мы  же  горячо  любили  ее  и  старались  не  перечить  даже  тогда,
когда,  поддавшись  горю,  она  была  неправой.
 За  матерью  и  Нюркой  двигался  Денис.  Он  подбирал  снопы
и  таскал  в  одно  место.  В  конце  дня  мы  сложим  их  в  крестцы.
Так  они  будут  ждать  перевозки  на  ток.
 А  вот  и  межа.  Она  делит  десятину  пополам.  За  межой  на¬
ша  земля  принадлежит  Лапонину.  На  ней  такая  же  густая  и
высокая  рожь.  Оттого-то  вся  десятина  кажется  цельной.
 А  почему  же  она  не  вся  наша?  Почему  мы  миримся  с  об¬
маном?  Почему  не  защищаемся  от  грабежа?
 Не  раздумывая  больше,  я  пустил  косу  за  межу.  И  тогда
услышал  позади  тревожный  голос  отчима:
 —  Эй,  остановись!  Чужая!..
 Но  я  не  послушался,  это  была  не  чужая,  а  наша  рожь.
На  нашей  земле  выращенная,  нашим  трудом  выхоженная.
 «Наша!  —  повторял  я  про  себя,  чувствуя  волнение.  —
Только  наша.  И  ничья  больше.  И  мы  не  отдадим  ее.  Ни  за
что  не  отдадим!»
 А  как  поступит  отчим,  когда  дойдет  до  межи?  Последует
за  мной  или  повернет  обратно?  А  если  повернет,  что  тогда?
Сдаться?  Ну,  нет.  Не  затем  я  переступил  эту  черту,  чтобы  от¬
ступать.  Тогда  пусть  он  косит  нашу  половину,  а  я  лапонин-
скую,  которая  тоже  была  нашей.  И  Нюрка  не  перестанет  вя-
315

вать  за  мной.  Вон  как  запросто  она  перешла  на  эту  сторону,
даже  не  остановилась.  Будто  мы  с  ней  заранее  условились.
 Направляя  оселком  косу,  я  оглянулся.  Отчим  только  что
приблизился  к  меже.  На  минуту  опустил  крюк,  задумался.  Ли¬
цо  —  суровое,  взгляд  добрых  глаз  —  тяжелый.  Казалось,  вот
сейчас  он  вскинет  крюк  на  плечо  и  зашагает  назад.  Но  он  не
зашагал  назад,  а  взмахнул  косой  и  врезался  в  рожь  за  межой.
Душа  моя  наполнилась  ликованием.  И  коса  запела  еще  звонче,
укладывая  скошенную  рожь  в  ряд.
 Мы  работали  без  отдыха.  Останавливались  только  затем,
чтобы  поточить  косы.  Да,  возвращаясь  на  новый  заход,  на  миг
припадали  к  прохладному  жбану.
 Отчим  по-прежнему  косил  за  мной.  Он  свободно  мог  обо¬
гнать  меня,  но  не  делал  этого.  Видно,  не  хотел  ущемлять  мою
гордость.
 Молча  трудились  мать  и  Нюрка.  Наша  решимость  радовала
и  пугала  их.  Нюрка  ни  на  минуту  не  разгибалась  и  вязала
с  небывалым  упорством.  Зато  мать  часто  прикладывала  ла¬
донь  к  глазам,  вглядывалась  туда,  где  лежал  косой  шлях.  Она
ждала  и  мучилась  ожиданием.
 А  солнце  поднималось  все  выше  и  выше.  Не  скупясь,  оно
заливало  поле  зноем.  Спелая  рожь  сверкала  золотом  и,  как
диковинное  море,  волновалась.  То  там,  то  сям  плыли  по  этому
морю  косари,  поблескивая  в  солнечных  лучах  мокрыми  от
пота  спинами.  А  вязальщицы  в  белых  платочках,  будто  за¬
бавляясь,  то  погружались  в  золотистую  зыбь,  то  вновь  всплы¬
вали  над  ней.
 На  зеленой  дорожке,  разделявшей  загоны,  время  от  време¬
ни  показывались  односельчане.  Чаще  всего  это  были  старики
и  старухи.  Они  несли  хлеборобам  нехитрую  еду  или  тащили
грудных  внучат  к  матерям.  Некоторые  останавливались  перед
нашим  полем  и  с  удивлением  оглядывались.  А  сосед  Иван
Иванович  даже  свернул  на  делянку  и,  приминая  деревянными
башмаками  стерню,  двинулся  к  нам.
 — 	Это  что  ж  такоеча?  —  закричал  он  на  подходе.  —  Ни¬
как  ты,  Данилыч,  урожай  выкупил?
 — 	Выкупил,  —  нехотя  отозвался  отчим,  не  переставая  ко¬
сить.  —  Силушкой  да  правдушкой.
 Иван  Иванович  недоверчиво  оглядел  нас  слезящимися  гла¬
зами.
 — 	И  какая  же  вышла  цена?  —  спросил  он,  не  поняв  отчи¬
ма.  —  Какой  куш  с  пятерых  душ?
 316

— 	О  цене  покамест  не  столковались,  —  морщась,  отвечал
отчим.  —  Некогда  этим  заниматься.  Убирать  поскорейше  надо.
Не  то  перестоится  и  посыплется.  Урон  большой  выйдет...
 Я  досадовал  на  старика.  И  принесла  же  нелегкая!  Теперь
растрезвонит  всему  миру.  И  раньше  времени  встревожит  Ла-
пониных.  Чего  доброго,  примчатся  в  поле.  А  лучше  бы  столк¬
нуться  с  ними  в  селе.  Там  народ  не  так  разбросан,  как  в  сте¬
пи.  И  что,  как  явятся  все  трое?  Более  всех  страшил  Дема.
От  него  можно  ждать  любой  выходки.  Да  и  Миня  не  станет
раздумывать.  С  отцом  и  старшим  братом  он  любит  показать
храбрость.
 — 	Знаете  что,  дед?  —  прервал  я  говорливого  старика.  —
Шли  бы  вы  своей  дорогой.  И  не  мешали  бы.  Время-то  жаркое...
 Иван  Иванович  оторопело  глянул  на  меня.  Потом  перевел
испуганный  взгляд  на  отчима.
 — 	Все  понятно,  едят  ё  мухи!  —  закивал  он  седой  голо¬
вой.  —  Самочинно,  значитца.  На  страх  и  риск.  Ну,  дай  бог.
И  сохрани,  дева  Мария.  Другим  для  примера.  Чтоб  не  ждали
милости...
 Разговор  с  Иваном  Ивановичем  вселил  тревогу.  Я  косил
с  удвоенной  силой.  Молча  трудились  мать  с  Нюркой.  Даже  от¬
чим  и  тот  как-то  присмирел.  Всеми  овладело  беспокойство.
Да  и  то  сказать!  С  кем  решились  схватиться...
 За  обедом  мать  глухо  сказала:
 — 	Вот  косим,  вяжем,  спину  гнем,  а  он  подъедет,  Лапонин,
на  своих  битюгах  и  увезет  готовое.
 — 	Так  уж  и  увезет!  —  вспыхнула  Нюрка.  —  А  мы  что,
смотреть  будем?
 — 	А  что  ты  ему  сделаешь?  —  продолжала  мать.  —  Пожа¬
лует  с  сыновьями.  Да  еще  не  с  пустыми  руками.  И  пропадет
наш  хлебушко.  А  мало  того,  самих  покалечат...
 Я  украдкой  взглянул  на  отчима.  Он  был  строгим  и  мрач¬
ным:  видно,  взвешивал  наши  силы.  И  обдумывал  меры  за¬
щиты.
 Словно  почувствовав  мой  взгляд,  он  оглядел  нас  и  принуж¬
денно  улыбнулся.
 —  Не  падать  духом,  —  сказал  он.  —  Не  такие  уж  они  гроз¬
ные.  Да  и  пора  уже  не  та.  Кончается  их  пора...
 Да,  пора  не  та.  Аппетит  богачей  урезан,  Чтобы  выколачи¬
вать  барыши,  им  приходится  хитрить  и  приноравливаться.
И  все  же...  Они  держат  в  кабале  многих.  Перед  ними  склоня¬
ются  слабые.  Их  поддерживают  подкупленные  и  задобренные.
И  со  всем  этим  нельзя  не  считаться.
 317

Лапонин  явился  под  вечер.  Прискакал  верхом  на  жеребце
один.
 Остановившись  перед  нами  и  не  слезая  с  коня,  спросил  от¬
чима:
 — 	Ты  что  же  это  делаешь,  Данилыч?
 Отчим  вытер  мокрый  лоб  тыльной  стороной  ладони.
 — 	А  ты  что  ж,  не  видишь?
 — 	Вижу,  —  ответил  Лапонин,  силясь  сдержать  гнев.  —  По¬
тому  и  спрашиваю.  В  чем  дело?
 — 	Ав  том  дело,  —  сказал  отчим,  —  что  порешили  мы  са¬
ми  убрать  свой  урожай.
 — 	Вы  же  сдали  мне  землю?
 — 	Сдали,  —  подтвердил  отчим.  —  Прошлой  осенью.  А  те¬
перь  вон  лето.  И  мы  передумали.
 — 	А  как  же  сделка?
 — 	Сделка  кабальная,  —  вмешался  я.  —  И  мы  расторгаем
ее.  Раз  и  навсегда.  За  лошадей,  понятно,  заплатим.  Что  поло¬
жено...
 Лапонин  повернул  жеребца  ко  мне.  Казалось,  вот  сейчас  он
ударит  его,  и  тот  собьет  меня,  растопчет.  Я  невольно  поднял
крюк,  поставил  его  перед  собой  косой  вперед.  Лапонин  опу¬
стил  плеть.
 — 	А  ты  того,  малый,  —  прохрипел  он.  —  Не  больно  зади¬
райся.  Невелика  шишка  —  секретарь  комсомола.  Враз  урезо¬
ним.  Тем  паче  в  таком  деле.  Это  ж  разбой  средь  бела  дня!
 Отчим  шагнул  ко  мне  и  тоже  поставил  косу  перед  собой.
 — 	Никакого  разбоя  нет,  —  возразил  я,  ободренный  поддерж¬
кой  отчима.  —  Скорей,  наоборот:  защита  от  разбоя.  И  ничего
больше.  А  что  до  меня  самого,  так  я  не  задираюсь.  И  шишек
из  себя  не  строю.  Вот  так,  гражданин  Лапонин.  Урезонить  же
нас  не  удастся.  Скорей  мы  урезоним  вас.  Да  так,  что  никогда
уж  не  сможете  наживаться  чужим  трудом...
 — 	Хорошо!..  —  Лапонин  задыхался  от  ярости.  —  Можете
убирать.  А  я  предупреждаю.  Как  уберете,  так  увезу  хлеб.  И  за
работу  не  дам  ни  копейки.
 — 	Хорошо,  —  в  тон  ему  сказал  я.  —  Везите.  А  мы  заберем
его  с  вашего  тока  и  через  все  село  повезем  на  ваших  ло¬
шадях...
 Лапонин  хотел  было  что-то  ответить,  но  запнулся,  точно
подавившись  злобой,  и  повернулся  к  отчиму:
 — 	Смотри,  Данилыч.  Пожалеешь,  да  поздно  будет.  Со  мной
шутки  плохи.  Ни  перед  чем  не  остановлюсь...
 И  со  всей  силой  ударил  жеребца  плетью.  Тот  испуганно
вздыбился  и  вихрем  помчался  по  полю.  Но  Лапонин  продол¬
318

жал  в  исступлении  хлестать  лошадь.  Упругая  плеть  в  его  руке
без  конца  поднималась  и  опускалась.  И  в  воздухе  чудился
свист  ременной  подушечки,  в  которую  вправлен  свинец.
 Когда  Лапонин  растворился  в  душном  мареве,  мать  испу¬
ганно  заголосила:
 — 	Ой,  батюшки!  Ой,  родные!  Что  ж  теперь  будет-то?  Загра¬
бастает  он  наш  хлебушко!  И  самих  к  ответу  притянет!  Как
бунтарей  каких-то!..
 Я  перевёл  взгляд  на  отчима.  Плотный,  кряжистый,  он  сто¬
ял  прямо,  расправив  плечи.  И  на  лице  у  него  была  решимость,
точно  он  только  сейчас  обрел  в  себе  силу.  Вот  он  широко
улыбнулся,  обнял  мать  за  плечи  и  ласково  сказал:
 — 	Не  убивайся,  Параня.  Не  беззащитные  мы.  Народ  с  на¬
ми.  Не  даст  в  обиду...
 Я  тоже  сказал:
 — 	Все  будет  в  порядке.  Одну  атаку  отбили.  Отобьем  и
другие...
 Вечером,  когда  над  балкой  уже  разливались  синие  сумерки,
мы  вернулись  с  поля.  Я  и  Денис  побежали  искупаться.  Поту-
дань  в  нашем  месте  неширокая,  но  глубокая.  Берега  ее  почти
сплошь  заросли  вербой.  Густой  лозняк  подступает  к  самой  воде
и  даже  наклоняется  над  ней,  закрывая  от  солнца.
 Раздевшись  за  кустом,  мы  разом  бросились  в  воду.  Холод¬
ная,  будто  только  что  из  ключа,  она  больно  хлестнула  по  лип¬
кому  от  пота  телу.  На  какое-то  мгновение  даже  стало  чуточку
страшно,  словно  с  детства  близкая  и  родная  река  перестала
быть  другом.  Но  вот  меня  выбросило  на  поверхность,  руками
я  ударил  по  серебристой  глади,  и  в  душе  забилась,  затрепетала
радость.  До  чего  же  хорошо  на  Потудани  в  летние  сумерки!
 Назад  мы  возвращались  медленно,  рядом  шагая  через  ско¬
шенный  луг.  Копны  на  нем  уже  осели  и  казались  серыми
курганами.  Навстречу  тянуло  свежей  прохладой.
 В  сенях  я  остановил  Дениса,  прислушался.  Из  хаты  через
раскрытую  дверь  доносился  знакомый  голос.  Ну  да,  Лапонин.
Его  подсиповатое  хрюканье.  Сам  пожаловал.  Видно,  не  так  уж
уверен,  раз  явился  к  беднякам.  И  видно,  не  те  уж  времена,
чтобы  брать  ослушников  за  горло.
 Лапонин  сидел  на  лавке,  неторопливо  поглаживал  бороду.
Напротив  него  у  стола  занимал  свое  обычное  место  на  табурет¬
ке  отчим.  Мать  же  стояла  у  двери  и  плечом  подпирала  косяк.
Видимо,  спор  улажен.  Отчим  сразу  же  подтвердил  это:
 — 	А  мы  тут  с  Фомичом  полюбовно  столковались.  Он  по¬
зволил  выкупить  урожай.  Заплатим  за  лошадь  —  и  баста...
 319

Я  почувствовал  на  себе  острый  взгляд  Лапонина.  Видно,  я
для  него  был  не  последним  в  этом  доме.
 — 	Кому  он  нужен,  раздор?  —  добавила  мать,  почему-то  не
глядя  на  меня.  —  Не  зря  же  господь  велел  решать  дела  ми¬
ром.  Вот  и  мы  помирились.
 Да,  отчиму  и  матери  хотелось  все  уладить  миром.  Это  было
по  всему  видно.  Но  нетрудно  было  догадаться,  что  за  мир  они
заплатили  чем-то  еще.  И  мать,  будто  угадав  мои  мысли,  пояс¬
нила:
 — 	А  за  то  мы  пообещались  молчать.  Ну,  чтобы  все  промеж
нас  осталось.  А  ежели  кто  спросит,  так  говорить,  что,  мол,
по  доброй  воле.
 Все  стало  ясно.  Лапонин  испугался,  что  пример  растрево¬
жит  других.  А  случись  это,  хозяин  потеряет  многое.  Но  я  не
стал  перечить  родителям.  Они  и  без  того  немало  пережили.
Шутка  ли  —  решиться  на  ссору  с  богачом.  А  кроме  того,  их
уговор  меня  ни  к  чему  не  принуждал.  Да  и  дед  Редька  не  бу¬
дет  молчать.  Уж  он-то  разбарабанит  новость  по  селу.
 — 	Пускай  будет  так,  —  сказал  я  с  равнодушным  видом.  —
А  только  придется  малость  прибавить.  Лошадь  на  перевозку
хлеба  с  поля.  За  плату,  понятно,  —  добавил  я.  —  По  спра¬
ведливой  цене...
 Лапонин  хмуро  молчал.  На  шее  у  него  вздулись  синие  жи¬
лы.  Широкие,  взлохмаченные  брови  почти  закрывали  глаза.
 — 	Хорошо,  —  решился  Лапонин,  принужденно  улыбнув¬
шись.  —  Согласен.  Из  уважения  к  вам.  С  честными  хочу  по-
честному.  Заплатите  за  пахоту,  сев  и  перевозку.  И  рот  —  на
замок...  —  И  снова  просверлил  меня  взглядом.  —  Тебя  устраи¬
вает  это,  малый?
 Я  с  деланным  безразличием  пожал  плечами:
 — 	Лошадь  дадите  теперь  же.  Будем  возить  сразу  после
копнения...  —  И,  увидев,  как  передернулся  богач,  добавил:  —
Ничего  не  попишешь.  Общественных  делов  пропасть.  Вот  и
надо  поскорей  с  домашними  разделаться...
 Лапонин  ушел  не  простившись.  Мать  и  отчим  вышли  за
ним  во  двор.  Когда  мы  остались  одни,  Денис,  сверкнув  в  по¬
лутьме  глазами,  проговорил:
 — 	Слыхал?  Полюбовно  столковались.  А  какая  же  может
быть  полюбовность  промеж  нас?  Кто  ж  тут  хитрит?  Он  или
мы?  А  может,  все  себе  на  уме?..
 После  долгого  перерыва  из-за  страдной  поры  мы  снова  со¬
брались  в  клубе.  Теперь  нас  было  на  одного  больше.  Два  дня
назад  комсомольский  билет  получил  Гришка  Орчиков.
 320

Когда  все  мы  поздравили  новичка,  крепко  пожав  его  руку,
Прошка  Архипов  разразился  целой  речью,  где-то  вычитанной
и  заученной.
 Потом  мы  занялись  делом,  ради  которого  собрались.  Дело
же  это  было  важным  и  срочным.  Почти  все  бедняки  расторгли
кабальные  условия.  И  сами  убрали  урожай  на  своей  земле.
Но  перевезти  его  было  не  на  чем.  Середняки  еле  управлялись
со  своим  хлебом.  На  них  трудно  было  рассчитывать.  А  кула¬
ки...  Обозленные,  они  требовали  два  снопа  из  трех.
 Разговор  с  Лобачевым  не  дал  ничего  путного.  Председатель
сельсовета  только  пожимал  плечами.  Но  под  конец  все  же  по¬
советовал  переговорить  с  председателем  селькресткома.  Ко¬
му  ж,  как  не  бедняцкому  комитету,  заботиться  о  бедноте?
Председатель  селькресткома  Родин  слушал  рассеянно.  Это  был
мужик  средних  лет,  с  большим  животом  и  длинными  усами.
Умел  он  только  расписываться  да  произносить  речи.  Но  кре¬
стьяне  все  же  уважали  его.  Умел  он  еще  и  выслушивать
просьбы.  Так  выслушал  он  и  меня.  А  потом  спросил:
 — 	И  что  же  ты  предлагаешь?
 — 	Помочь  бедноте.
 — 	А  как,  позволь  узнать?
 У  меня  было  заготовлено  предложение.  Но  я  все  же  не  ре¬
шился  сразу  высказать  его.  И  потому  ответил  уклончиво:
 — 	Как-нибудь...
 Родин  сморщился,  как  от  боли.
 — 	На  «как-нибудь»  все  мастера.  А  копни  вас  поглубже  —
пустота...  —  И  уставился  на  меня  своими  слегка  выпуклыми
глазами.  —  Думаешь,  один  ты  радетель?  И  я  тоже  днем  и
ночью  ломаю  голову.  А  только  ничего  не  в  состоянии.  Денег
нет.  Лошадей  тоже.  И  вообще  ничего  у  меня  нет.
 — 	Так  на  что  ж  тогда  селькрестком?
 — 	А  я  почем  знаю  на  что?  Создан,  и  все  тут.  Вот  сижу  и
принимаю  со  всех  сторон  оплеухи.  И  от  партячейки,  и  от  сель¬
совета,  и  от  бедноты.  А  теперь  вот  еще  и  комсомол  замах¬
нулся.
 — 	Знаете  что,  Андрей  Васильевич?  —  подался  я  к  Родину.—
А  давайте-ка  введем  гужналог.  А?
 — 	Это  еще  что  за  штука  такая?
 — 	Ну,  гужевой  налог,  или,  по-другому,  налог  на  лошадей.
У  кого  одна  лошадь,  тот  освобождается.  А  у  кого  две  и  боль¬
ше,  дай  бедняку  на  перевозку...
 Родин  смотрел  на  меня  как  на  помешанного.  Потом  серди¬
то  сказал,  дернув  себя  за  ус:
 21  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III 	321

— 	Ишь  что  придумал,  мастак!  Гужналог.  А  кто  их  вводит,
налоги-то?  Мы  или  вышестоящие  органы?
 — 	Вышестоящие,  —  неуверенно  подтвердил  я.  —  Но  это
же  наш  налог,  местный.  А  что  же  делать?  Не  становиться  же
опять  перед  кулаками  на  колени?
 Родин  подумал,  покряхтел.
 — 	Все  вот  так,  —  проворчал  он.  —  Нет  бы  сначала  обсу¬
дить,  взвесить.  И  с  постановлением  явиться.  Чтобы  создать
опору.  Дескать,  комсомол  требует.  А  то  без  всякой  подготовки.
Выложь  да  положь.  Нет,  так  нельзя...
 Лапонин  считал  нас  зачинщиками  бедняцкого  бунта.  И  ме¬
тал,  что  называется,  громы  и  молнии.  А  когда  узнал,  что  вы¬
думан  еще  и  гужналог,  совсем  вышел  из  себя.  И  чуть  ли  не
с  кулаками  набросился  на  отчима,  когда  тот  явился  за  обе¬
щанной  лошадью.
 — 	За  что  лошадь-то?  —  хрипел  он.  —  За  что,  спрашиваю?
Обещали  молчать,  а  сами  на  весь  мир  кричать?  За  это,  что  ли?
 — 	Нет,  не  за  это,  —  сказал  отчим.  —  Мы  молчали,  как
рыба.  Ни  слова  не  проронили.  А  слух  распустил  кто-то  другой.
 — 	Кто  же?  Кто,  я  спрашиваю?
 — 	А  бог  его  знает,  —  уклонился  отчим.  —  Может,  человек.
А  может,  и  сама  земля.  Она  ж,  как  говорится,  слухом  пол¬
нится.
 Но  Лапонина  такой  резон  не  убедил.  Он  наотрез  отказался
предоставить  лошадь.  Тогда  отчим  сказал:
 —  Воля  твоя,  Фомич.  А  только  и  мы  теперь  с  усами.
Не  дашь  лошадь,  ничего  не  получишь  за  сев.
 Лапонин  подумал,  пожевал  губами,  будто  подсчитывая,  в  ка¬
ком  случае  потеряет  больше,  и  хрипло  выдавил:
 — 	Берите,  пользуйтесь.  Видно,  ваше  время.  А  тока  недолго
оно  будет  продолжаться.  Пробьет  и  наш  час.  Уж  и  отыграемся.
Всю  вашу  братию-шатию  придавим.  Как  вшу  заразную...  —
И  вдруг  как  ни  в  чем  не  бывало  вкрадчивым  полушепотом:  —
А  ты  бы  угомонил  пасынка.  Обуздал  бы  как-нибудь.  На  рожон
лезет  малый.  Как  бедноту  взбаламутил.  Прямо  взбеленились,
шарлатаны.  Того  и  гляди,  погром  учинят.  Угомони  парня.  При¬
зови  к  порядку  и  уважению.  А  мы  уж  в  долгу  не  останемся...
 Рассказывая  об  этом,  отчим  весело  посмеивался.  Весело
было  и  мне.  Все-таки  здорово  мы  допекли  кулака.  Мало  того,
что  в  убыток  ввели,  еще  и  перед  беднотой  унизили.  В  самом
деле,  что  это,  как  не  унижение,  возить  хлеб  беднякам  ни  за
что  ни  про  что?
 322

— 	В  следующий  раз  передай  благодетелю,  —  наказал  я  от¬
чиму,  —  не  продаемся  и  не  покупаемся.  Ни  за  какие  блага...
 Отчим  выполнил  наказ.  На  другой  день  явившись  к  Ла-
понину,  в  точности  передал  мои  слова.  Лапонин  весь  побагро¬
вел  и  заскрежетал  зубами.  Но  лошадь  все  же  дал.
 — 	Трусит  хозяин,  —  заключил  отчим.  —  И  боится  дать
промашку.  А  кто  знает,  во  что  обойдется  такая  промашка?..
 В  поле  с  нами  увязался  и  Денис.  Всю  дорогу  он  сидел  на
задке  телеги  и  болтал  ногами,  усыпанными  цыпками.  А  когда
остановились  на  загоне,  принялся  по  стерне  гоняться  за  куз¬
нечиками.  Да  и  что  было  делать  подростку?  Мы  управлялись
и  без  него.  Отчим  стоял  на  телеге,  а  я  подавал  снопы.  Они
были  тяжелыми,  эти  ржаные  вязанки.  Под  ними  руки  еле
удерживали  вилы.  А  колени  так  подгибались,  что  готовы  были
подломиться.  Зато  душа  полнилась  радостью.  Урожай  выдался
на  славу.  Сколько  бы  нашего  хлеба  захапал  Лапонин!
 Когда  воз  был  увязан,  я  подсадил  Дениса  наверх.  А  отчим,
забросив  ему  вожжи,  крикнул:
 — 	Трогай  с  богом!
 Сам  же  поплелся  следом,  переваливаясь  с  боку  на  бок.
Я  провожал  его  глазами  и  чувствовал,  как  тепло  разливается
в  груди.  Какой  он  добрый,  отчим!  Пристал  к  вдове  с  тремя  си¬
ротами  и  лишился  покоя.  Только  и  знает,  что  заботиться
о  пасынках.  А  ведь  мог  совсем  по-другому  устроить  жизнь.
Стоило  остаться  с  богатыми  братьями,  и  не  пришлось  бы  ис¬
пытывать  невзгоды.  Так  нет  же!  Трудную  долю  предпочел  бла¬
гополучию.  И  даже  разрыву  с  братьями,  так  и  не  признавав¬
шими  нас  родственниками.
 Подобрав  колоски  на  месте  увезенной  копны,  я  уселся  на
сноп  и  развернул  газету.  Это  был  «Молодой  коммунар»,  орган
обкома  комсомола.  Недавно  его  выписал  на  ячейку  Симонов.
Газета  сразу  стала  для  меня  другом  и  помощником.  Я  читал
ее  от  первой  до  последней  строчки  и  чувствовал,  как  раздви¬
гался  передо  мной  мир.  Теперь  я  знал,  что  делалось  в  стране
и  какие  события  происходили  на  свете.  Так  и  в  этот  раз  я  сра¬
зу  же  увлекся  новостями.  И  не  услышал,  как  подкрался  Миня
Лапонин.  Очнулся,  когда  тот  прогнусавил  что-то  над  ухом.
И,  растерявшись  от  неожиданности,  поспешно  вскочил.  Миня
же,  ехидно  усмехнувшись  над  моей  прытью,  сказал:
 —  Вот  что,  рашпиленок.  Решили  мы  предупредить  тебя.
Не  зарывайся  и  береги  голову.  Люди  мы  сурьезные  и  шутко-
вать  не  любим.  Не  возьмешься  за  ум,  шкуру  спустим.  И  соба¬
кам  выбросим.  А  поймешь,  что  к  чему,  в  накладе  не  останем¬
ся.  —  И  снова  ухмыльнулся,  растянув  толстые  губы.  —  Это  от
21*
 323

нас  всех  такое  предупреждение.  А  теперь  от  меня  особое.
На  базаре  ты  осмеял  меня.  И  в  ограде  взял  верх.  Но  я  не  спу¬
щу  тебе  того.  И  дождусь  своего.  Тогда  уж  не  проси  пощады,
секлетарь.  Изуродую,  как  бог  черепаху.  Вот  так-тось,  Хвиляка.
А  теперь  бывай  и  не  забывай.
 Сухопарый  и  неуклюжий,  он  медленно  повернулся  и  заша¬
гал  к  дороге.  И  только  тогда  я  увидел  там  Дему.  Старший
брат  сидел  на  телеге,  запряженной  вороным  мерином,  и  дви¬
гал  спущенными  с  нее  ногами.  Вид  у  него  был  такой,  будто
он  пьянствовал  неделю:  лицо  заросло  щетиной,  волосы  на  го¬
лове  всклокочены,  а  под  глазами  такие  мешки,  что  их  видно
было  издалека.  Он  смотрел  прямо  перед  собой,  но  во  взгляде
не  чувствовалось  жизни,  словно  его  ослепили.
 Подождав,  пока  Миня  влезет  на  телегу,  Дема  ударил  воро¬
ного  кнутом  и  матерно  выругался.  Хорошо  смазанные  колеса
зарокотали  по  дороге.  Постепенно  рокот  их  отдалялся,  зати¬
хал,  и  наконец  подвода  с  седоками  скрылась  за  высокими
подсолнухами.
 А  я  все  стоял  и  смотрел  им  вслед,  и  слова  Мини  звенели
в  ушах.  Они  были  заранее  обдуманы,  эти  грозные  слова,  и  за¬
учены  Прыщом.  А  составил  их,  конечно,  сам  Лапонин.  Подкуп
не  удался,  может,  угроза  подействует.  А  если  они  приведут  ее
в  исполнение,  свою  угрозу?  Вспомнился  жуткий  случай,  опи¬
санный  в  том  же  «Молодом  коммунаре».  Где-то  на  Дону  ку¬
лаки  живьем  закопали  в  землю  комсомольца.  Я  развернул  га¬
зету,  которую  все  время  держал  в  руках,  и  глазами  пробе¬
жал  по  заголовкам.  Но  на  этот  раз  со  всех  страниц  веяло
миром  и  спокойствием.  И  на  душе  у  меня  стало  спокойнее.
А  гнусавый  голос  Мини  теперь  гудел  приглушенно,  откуда-то
издалека.
 Присев  на  сноп,  я  вновь  уткнулся  в  газету.  Но  читать  не
мог.  Трудно  было  собраться  с  мыслями.  Они  разлетались
в  стороны,  как  вспугнутые  голуби.  Неужели  то,  что  было  на
Дону,  будет  и  на  Потудани?  Да  нет  же,  нет!  Тот  же  Лапонин:
ну,  отхлестает  кнутом,  даже  прибьет  палкой.  Но  убить?..  Вот
разве  Дема?..  Вспомнилась  стычка  на  пахоте.  Неужели  он  за¬
рубил  бы  нас,  не  окажись  у  Симонова  револьвера?  А  Комаров?
Этот  и  совсем  не  похож  на  убийцу.  Конечно,  он  первый  жлоб,
вытягивающий  у  людей  жилы,  но...  А  если  все-таки?  Если  то,
что  сказал  Миня,  не  пустая  угроза?  Что  тогда?  Поднять  руки
и  сдаться?
 Я  достал  комсомольский  билет,  глянул  на  дорогой  профиль
Ильича  и  решительно  покачал  головой.  Никогда  и  ни  за  что!
Пусть  будет  что  угодно,  а^идти  этим  путем.  И  только  этим!
 324

Я  любил  всякую  работу.  Нравилось  ходить  за  сохой,  еще
лучше  за  плугом,  разбрасывать  по  полю  семена,  вырывать  сор¬
няки  на  посевах,  косить  крюком,  особенно  если  урожай  хоро¬
ший.  Но  более  всего  по  душе  была  молотьба.  А  более  всего
по  душе  была  молотьба  потому,  что  она  последнее  звено  в  дол¬
гой  и  нелегкой  трудовой  цепи.  И  вот  стоишь  на  меловом  току,
на  котором  разложены  снопы,  и  изо  всех  сил  ударяешь  цепом.
А  они,  четыре  цепа,  ладно  поют:  «Та-та-та-та!  Та-та-та-та!»
 И  молотил  я  вполне  прилично.  Так  говорил  отчим.  Но  до
него  самого  мне  было  далеко.  Владеть  цепом,  как  он,  мне  и
не  снилось.  Казалось,  он  не  молотит,  а  забавляется.  Вот,  гром¬
ко  крякнув,  со  всего  размаха  ударил  по  снопу:  «Бух!»
 Вот  перекрутил  бич  в  воздухе  и  развалил  сноп:  «Бах!»
 А  вот,  чуть  согнув  ноги  в  коленях,  принялся  бить  по  сухим
колосьям:  «Та-та-та-та!»
 Так  молотили  мы  и  в  этот  день.  Я  стоял  против  отчима,
Нюрка  —  против  матери.  Снопы  на  току  лежали  двумя  ря¬
дами.  Тяжелыми  ударами  мы  трепали  их,  выбивали  зерна  из
колосьев.  Работали  дружно,  не  жалели  сил.  Дух  поднимало
сознание,  что  это  наше  богатство.  Но  не  только  это  рождало
силы.  Отчим  заражал  своей  неутомимостью.
 —  А  ну,  ну,  дай  одну!  —  весело  кричал  он,  когда  кто-нибудь
из  нас  уставал.  —  Руки  в  брюки,  плюнь  на  руки!..
 Всякий  раз,  когда  мы  все  вместе  были  заняты  каким-ни¬
будь  трудным  делом,  он  на  ходу  сочинял  свои  прибаутки.  Ча¬
ще  всего  они  казались  бессмысленными  и  вызывали  смех.
Но,  может,  потому-то  приходила  бодрость,  прибавлялись  силы.
Так  приободрились  мы  и  теперь.  Даже  суровое  лицо  Нюрки  по¬
светлело.  А  мать  и  в  самом  деле,  изловчившись,  поплевала  на
ладони.  И  ряд  закончили  дружно,  не  снизив  ни  темпа,  ни  каче¬
ства.  И,  выпив  по  глотку  воду,  сразу  же  принялись  за  второй.
Надо  было  торопиться,  чтобы  управиться  до  дождей.  Крутобо¬
кая  скирда,  стоявшая  рядом  с  током,  была  обмолочена  лишь
на  треть.  И  на  треть  уже  были  заполнены  закрома  в  амбаре.
Отборное,  золотистое  зерно  давало  о  себе  знать  неотразимым
запахом  хлеба.  Его  и  впрямь  уродилось  в  этот  год  небывало
много.  И  снова  цепы  цокали  ладно  и  звонко:  «Та-та-та-та!  Та-
та-та-та!..»
 Мать  и  Нюрка  укладывали  снопы  на  току  плотно.  Они
говорили:  чем  больше  уложено,  тем  скорей  обмолочено.  Но  это
был  самообман.  Он  не  приносил  ничего  хорошего.  К  концу  вто¬
рого  ряда  у  всех  начинали  дрожать  колени,  а  руки  с  трудом
удерживали  цепы.
 Однако  в  этот  раз  я  чувствовал  себя  особенно  вымотанным.
 325

По  спине  за  штаны  ручьями  стекал  пот,  а  к  сердцу  подбира¬
лась  какая-то  тряска.  Я  из  последних  сил  бил  по  снопам  и
с  мольбой  поглядывал  на  отчима.  А  тот  как  ни  в  чем  не  бы¬
вало  по-прежнему  играл  своим  тяжелым  цепом.  Морщины  на
его  лице  тоже  наполнились  светлой  жидкостью.  Но  он  будто
ничего  не  чувствовал.  Все  так  же  ловко  и  сильно  бил  он  по
снопу,  веером  вздымал  крупные  зерна.  И  с  молодецкой  усмеш¬
кой  посматривал  на  нас:
 — 	А  ну  дать,  не  подгадь!  Распуши,  ядрена  мать!..
 Да,  я  любил  молотьбу  цепами.  Но  какая  это  трудная  рабо¬
та!  Как  выматывает  она  силы!  То  ли  дело  молотилка.  Вспо¬
мнились  Лапонины,  и  обида  защемила  сердце.  Ради  наживы
эти  люди  пропускают  через  свою  молотилку  скирду  за  скир¬
дой.  А  мы  отбиваем  руки  цепами.  А  почему  бы  и  нам  не  сло¬
житься  и  не  избавиться  от  изнурительного  труда?
 Внезапно  в  стук  цепов  вплелся  цокот  копыт.  Возле  нашей
хаты  остановился  тарантас,  запряженный  поджарой  лошадью.
Из  тарантаса  выпрыгнул  молодой  человек  с  шапкой  темных
волос  и  матерчатым  портфелем.  Это  был  Симонов.  Я  отбросил
цеп  и  поспешил  навстречу  секретарю  райкома  комсомола.
И  почти  тотчас  услышал  за  спиной  все  те  же  ладные  и  друж¬
ные  удары:  «Та-та-та-та!  Та-та-та-та!»
 Это  Денис  стал  на  мое  место.  В  последнее  время  он  замет¬
но  подтянулся  и  брался  за  работу  без  понукания.  А  старался
потому,  что  решил  избавиться  от  лени.
 Симонов  сильно  потряс  мою  руку.  А  потом  повернул  меня
кругом  и  не  то  с  удивлением,  не  то  с  восхищением  восклик¬
нул.
 —•  Ого!  Рубашка-то  хоть  выжми!  Молодец!..
 Симонов  приехал  из  села  Верхняя  Потудань.  Кучер,  развер¬
нувшись,  уже  гнал  коня  назад.  Мы  присели  на  завалинку  во
дворе.  Симонов,  прислушавшись  к  ладному  перестуку  цепов,
задумчиво  сказал:
 — 	Хорошо.  А  только  пора  бы  расставаться  со  стариной.
И  переходить  на  новые  рельсы.  Вот  в  Верхней  Потудани  ТОЗ
организован.  И  людям  сразу  стало  легче.
 Мы  в  ногу  шли  по  Карловке.  Мать  охотно  отпустила  меня.
И  даже  серьезно  сказала:
 — 	Ступай,  сынок.  У  тебя  ж  там  дела  поважнейше  наших.
А  мы  тут  и  сами  управимся...
 Симонов  внимательно  осматривал  клуб,  словно  собирался
купить  его.  Несколько  раз  поднимался  на  сцену,  дважды
326

прошелся  за  кулисами.  Зачем-то  согнутым  пальцем  постучал
в  стену.  И  под  конец,  не  скрыв  восторга,  сказал:
 — 	Здорово,  черт  возьми!  Настоящая  победа!..  —  И  подмиг¬
нул  прищуренным  глазом:  —  А  райкому  я  все-таки  доложил.
Малинину  всыпали  как  следует.  За  то,  что  посадил  тебя.
 Мне  стало  жаль  начальника  милиции,  и  я  робко  заметил:
 — 	А  может,  это  зря?  Он  же  помог  нам  выиграть  время.
 — 	Помочь  можно  было  и  по-другому,  —  возразил  Симо¬
нов.  —  Для  этого  не  обязательно  было  сажать  секретаря  ячей¬
ки.  Да  еще  вместе  с  классовым  врагом.  Политическая  близо¬
рукость.  Я  бы  даже  сказал:  классовая  бесхребетность.  И  тут
ты  не  перечь.  Райком  партии  сделал  правильные  выводы.
 Потом  он  принялся  расспрашивать  о  работе  ячейки.  Рас¬
спрашивал  подробно,  вникал  в  мелочи.  Чем  занимались  ком¬
сомольцы?  Как  влияли  на  молодежь?  Пожурил  за  слабый  рост.
 — 	Нет,  так  не  годится.  Каста  получается.  И  чем  скорей  вы
ликвидируете  эту  кастовость,  тем  лучше.
 Я  не  знал,  что  такое  каста.  Но  спросить  постеснялся.  И  про
себя  еще  раз  поблагодарил  за  рабфак  на  дому.  Вот  уж  теперь-
то  я  буду  грамотным!  И  тогда  не  будет  этих  загадочных  слов,
которые  мешали,  как  камни  на  дороге.  А  Симонов  пускай  вор¬
чит.  Да  и  упрек  был  заслуженным.  Я  не  охватывал  всего.
А  как  охватишь,  если  нет  знаний?  Мало  ли  приходилось  ло¬
мать  голову  над  разными  вопросами?  А  ради  чего,  спраши¬
вается?  Чем  я  лучше  или  хуже  других,  что  на  меня  взвалили
эту  ношу?
 — 	За  культуру  плохо  боретесь,  —  продолжал  Симонов  нота¬
цию.  —  Клуб  отвоевали  и  успокоились.  А  в  клубе  пустота.  Ни¬
каких  мероприятий.  И  никакой  культуры  вообще.  Не  обра¬
стаете  массами.
 — 	Да  какие  тут  массы?  —  с  отчаянием  возразил  я.  —  Лю-
ди-то  в  поле.  Как  можно  обрастать  в  такое  время?
 — 	Большевики  обрастали  во  всякие  времена,  —  наставитель¬
но  заметил  Симонов.  —  А  нам,  комсомольцам,  надо  брать  при¬
мер  с  большевиков...
 Слова  Симонова  удивили  меня.
 — 	А  мы  что  ж,  не  большевики?
 — 	Ну  конечно  нет.  Большевики  —  это  коммунисты.  Испы¬
танные  в  революции  и  гражданской  войне.  А  мы  что?  Ну,
может,  большевистские  комсомольцы.  Да  ты  не  огорчайся,  —
добавил  он,  заметив,  как  поник  я.  —  Комсомольцы  —  тоже
большое  дело.  Помощники  партии,  опора  коммунистов.  А  стало
быть,  смена  большевиков.  А  пройдет  время,  и  сами  будем
большевиками.  Обязательно  будем.  Только  надо  за  дело  брать¬
327

ся  поактивнее.  И  организованность  развивать,  чтобы  быть  во¬
жаками  молодежи...  —  И  пристально  посмотрел  на  меня:  —
А  кто  у  вас  затеял  заваруху  с  кулаками?  Кому  первому  при¬
шел  в  голову  этот  гужналог?..
 Показалось,  что  он  все  знает.  Неудобно  было  скрываться.
И  все  же  я  не  сказал  всей  правды.  Не  хотелось  выпячиваться.
Мог  подумать:  цену  себе  набиваю.  И  потому  я  неопределенно
повел  плечами.
 — 	Кто  его  знает?  Как-то  так  получилось.  Сама  по  себе  за¬
варилась  каша.  А  гужналог...  Про  него  многие  гуторили...
 Симонов  положил  мне  на  плечо  широкую  ладонь,  проникно¬
венно  глянул  в  глаза:
 — 	Не  ври,  Федя.  Мне  все  известно.  Скромность  —  хорошая
вещь.  Но  от  друзей  можно  не  таиться...
 На  душе  стало  хорошо.  От  друзей  можно  не  таиться.  Зна¬
чит,  он  считает  меня  своим  другом.  Он,  Николай  Симонов,
секретарь  райкома  комсомола.  Такой  умный  и  такой  чудесный
парень!
 Отчим  решил  купить  лошадь.  Пришлось  продать  почти
весь  хлеб  нового  урожая.
 Оставили  только  на  семена  да  на  еду  до  весны.
 — 	Что  будет  весной,  увидим,  —  сказала  мать.  —  Как-ни¬
будь  выкрутимся.  А  сейчас  помоги,  боже...
 Отчим  пересчитал  деньги,  завязал  в  тряпочку  и  повесил
себе  на  шею.  Расцеловался  с  матерью,  взял  в  руку  палку  и
отправился  в  город.
 Пять  дней  ждали  мы  его.  На  шестой  он  появился  в  Кар-
ловке,  ведя  за  поводок  лошадь...  Это  был  стригун.  А  стригу¬
нами  таких  лошадей  зовут  потому,  что  в  их  возрасте  принято
стричь  им  хвост  и  гриву.
 Стригун  выглядел  справным.  Мы  по  очереди  подходили
к  нему,  трогали  за  холку,  гладили  шею  и  грудь.  А  Нюрка  да¬
же  поцеловала  его  в  красивую  мордочку.
 Только  мать  не  подошла  к  стригуну.  Она  смотрела  на  него
не  отрываясь,  и  крупные  слезы  катились  по  ее  щекам.  А  по¬
том,  когда  мы  отошли  от  стригуна,  сказала  с  глубоким
вздохом:
 — 	Слава  тебе  господи!  Дождались  своего  праздничка.
 Один  за  другим  подходили  карловцы.  Скоро  их  набилось
чуть  ли  не  полон  двор.  Они  осматривали  стригуна,  ощупывали
его,  зачем-то  заглядывая  в  зубы.  А  дед  Редька  даже  покрутил
ему  хвост.  Этого  стригун  снести  не  смог  и  так  лягнул  старика,
что  тот  отлетел  в  сторону.
 328

— 	Ишь  ты,  ядрена  мать!  —  проворчал  Иван  Иванович,  вста¬
вая  и  потирая  ушибленное  место.  —  Прямо  сказать,  недотрога.
Ку  быть,  благородных  кровей...
 А  потом  мы  сидели  за  столом,  ели  пшенную  кашу,  поли¬
тую  борщом,  и  слушали  отчима.  Много  пересмотрел  он  лоша¬
денок.  Долго  топтался  возле  вороного  третьяка.  Ох  как  хотел
обратать  его!  Но  не  хватило  денег.  И  не  хватило-то  самую  ма¬
лость.  Отчим  даже  развязал  узелок  перед  хозяином.  Дескать,
смотри,  все,  что  есть.  Без  всякого  обмана.  Но  тот  и  глазом  не
повел.  Уперся,  и  ни  в  какую.  Пришлось  отступиться.  И  взять
этого  стригуна.  Из  остатка  денег  можно  Лапонину  часть  вы¬
платить.  И  Нюрке  на  приданое  оставить.
 — 	Ничего,  —  сказала  мать,  сияя  глазами.  —  Переживем.
На  будущий  год  и  наш  станет  третьяком.  Можно  поставить
в  борону.  А  еще  через  год  и  в  сохе  пойдет...
 Слово  «соха»  резануло  слух.  Вспомнилась  заметка  в  газете.
Заводы  ускоренно  расширяли  выпуск  плугов  и  других  сель¬
хозмашин.  Но  машинами  этими  легче  всего  пользоваться  в  ко¬
оперативах.  Потом  на  память  пришли  слова  Симонова
о  ТОЗах.  И  я  неожиданно  для  самого  себя  сказал:
 — 	Лошадь  —  это  хорошо.  А  только  не  в  ней  теперь  суть.
Наступает  время  жить  по-новому.  А  по-новому  можно  жить
только  коллективно.  Вот  мы  и  собираемся  организовать  ар¬
тель.
 — 	Это  что  же,  коммуния?  —  выпрямилась  мать.  —  Комму-
нию  затеваете?  Так,  что  лича?
 — 	Нет,  —  сказал  я,  почему-то  вспомнив  предпасхальную
ночь,  когда  мать  выбросила  меня  из  дому.  —  Не  коммуна,
а  ТОЗ.  Значит,  товарищество  по  совместной  обработке  земли.
Будем  делать  все  сообща:  пахать,  сеять,  обрабатывать  посевы,
убирать  урожай,  молотить.  А  хлеб  делить  поровну.  По  душам  и
по  труду...
 Наступило  молчание.  Все  смотрели  на  меня,  будто  видели
впервые.  Или  разглядели  во  мне  что-то  новое.  Даже  Денис  и
тот  раскрыл  рот  от  удивления.  Раньше  всех  опомнилась
Нюрка.
 — 	Вот  он,  вражина!  —  завыла  она.  —  Не  успели  на  ноги
стать,  как  он  уж  и  разоряет.  Да  пропади  ты  пропадом  со
своим  ТОЗом!  Не  мешай  жить,  окаянный!..
 Властным  жестом  остановив  Нюрку,  мать  сказала  мне:
 — 	Делай  как  знаешь.  А  нас  не  впутывай.  Мы  желаем  жить
сами  по  себе.  И  ни  в  какую  артель  не  подадимся.  Запомни
это...
 Она  перекрестилась  перед  иконой  и  ушла  на  кухню.  Выбе¬
329

жала  из  хаты  и  разъяренная  Нюрка.  А  отчим  покачал  головой
и  назидательно  заметил:
 —  Неподходящий  момент  выбрал.  Совсем  неподходящий...
 Теперь  я  и  сам  думал  об  этом.  И  как  это  сорвалось  с  язы¬
ка!  Да  разве  ж  в  эту  минуту  они  способны  были  понять  что-
либо?  Стригун  затмил  перед  ними  весь  мир.  Они  ничего  боль¬
ше  теперь  не  видели  перед  своими  глазами.
 Сережка  Клоков  нарисовал  две  огромные  афиши.  Одну  по¬
весили  на  здании  сельсовета,  другую  —  на  дверях  клуба.  Ре¬
волюционная  драма  в  трех  актах.  Кроме  того,  слух  о  предстоя¬
щем  спектакле  распустили  по  всей  Знаменке.  И  к  воскресенью
в  селе  не  было  человека,  который  не  знал  бы  о  затее  новояв¬
ленных  артистов.
 Вход  в  клуб,  конечно,  бесплатный.  Но  в  дверях  мы  все  же
поставили  Гришу  Орчикова,  не  занятого  в  представлении.  Что¬
бы  наблюдал  и  регулировал.  И  не  допускал  скопления  зрите¬
лей  у  входа.
 И  вот  наступил  час.  А  клуб  оставался  пустым.  Явились
предсельсовета  Лобачев,  предселькресткома  Родин,  инспектор
милиции  Музюлев,  около  десятка  активистов.  Они  расселись
в  разных  местах  на  скамейках.  И  клуб  от  этого  стал  еще  более
огромным  и  пустым.
 Мы  были  обескуражены.  И  долго  спорили,  играть  или  нет.
Наконец  все  же  решились.  И  играли,  как  настоящие  артисты,
которых  никто  из  нас  никогда  не  видел.  Особенно  хорошо  дер¬
жалась  Маша.  Она  исполняла  главную  роль.  И  то  натурально
смеялась,  то  неподдельно  плакала.  И  смотрела  на  меня,  воз¬
любленного  по  пьесе,  с  мольбой  в  глазах.  А  Илюшку  Цыган¬
кова,  коварного  злодея,  ненавидела  и  так  жгла  взглядом,  что
он  и  вправду  терялся.
 В  самой  середине  спектакля,  когда  страсти  на  сцене  нака¬
лились  до  предела,  вдруг  раздался  набат.  Клуб  был  рядом
с  церковью,  и  медный  колокол  заглушил  все  на  свете.
Немногочисленные  зрители,  как  по  команде,  ринулись  из
клуба.
 Мы  тоже  бросились  на  улицу.  Ночь  стояла  темная,  но  звезд¬
ная.  Лишь  на  востоке  светлела  полоска.  Что  это?  Пожар?  В  се¬
ле  Роговатом?  Но  тогда  почему  наш  колокол  надрывался  как
оглашенный?
 Илюшка  и  я  бросились  к  церкви  и  по  крутой  лестнице  —
на  колокольню.  Под  колоколом  различили  пономаря  Лукьяна.
Широко  расставив  ноги,  он  яростно  бросал  стальной  язык  на
330

медные  края.  Гул  от  ударов  казался  таким  густым  и  плотным,
что  его  можно  было  потрогать  руками.
 Мы  оттащили  Лукьяна  от  колокола.  Опомнившись,  он  от¬
швырнул  нас  и  опять  схватился  за  язык.  И  снова  медный  гул
заполнил  все  кругом.
 Мы  не  знали,  что  делать.  Но  вот  Илюшка,  пригнувшись,
ударил  пономаря  под  ноги.  Словно  подкошенный  тот  рухнул
на  пол.  Мы  навалились  на  него  всей  тяжестью.  Илюшка  гроз¬
но  крикнул  в  наступившей  тишине:
 — 	Лежи  смирно,  косой  черт!  Не  то  сбросим  с  колокольни!..
 Но  «косой  черт»  не  хотел  лежать  смирно.  Перевернувшись
лицом  вниз,  он  приподнялся  на  карачки,  как  бык.  Мы  чува¬
лами  лежали  на  его  широкой  спине.  Так  продолжалось  не¬
сколько  секунд.  Но  вот  Лукьян  приподнялся  на  ноги  и  понес
нас,  висевших  у  него  на  плечах,  к  окну.
 — 	Я  скорей  сброшу  вас,  пакостные  твари!..
 Мы  разом  отцепились  и  отскочили  назад.  Но  Лукьян  все
же  успел  схватить  нас  за  грудки  и,  притянув  к  себе,  обдал  пья¬
ным  перегаром:
 — 	Вот  я  вас,  нехристи!..
 Грозный  окрик  остановил  его.  Перед  нами  стоял  Лобачев,
председатель  сельсовета.  Выпущенные  Лукьяном,  мы  отпряну¬
ли  в  сторону.
 — 	По  какому  случаю  набат?
 Лукьян  пофыркал,  будто  все  еще  чувствуя  на  плечах  тя¬
жесть,  и  глухо  сказал:
 — 	Вона  пожар.  Аль  не  видишь?
 — 	Никакого  пожара,  —  сказал  Лобачев.  —  Месяц  встает.
 — 	Ничего  не  знаю,  —  прохрипел  пономарь.  ~  Сказано,
пожар,  значит,  пожар.  Не  сам  звоню,  по  приказу.
 — 	Кто  приказал?
 — 	Известно  кто.  Староста  Комаров.  Больше  никого  не  при¬
знаю.
 — 	Ясно,  —  сказал  Лобачев.  —  Решили  сорвать  спектакль  и
выдумали  пожар.  Так?
 — 	Ничего  не  знаю,  —  упрямо  повторил  Лукьян.  —  Вон  с
колокольни!  Неча  тут  делать  антихристам...
 Он  снова  схватился  за  тяжелый  язык  и  принялся  бить
им  по  краям  колокола.  Через  окна  могучий  гул  опять  хлынул
во  все  стороны.  Мы  схватили  пономаря  и  потащили  от  колоко¬
ла.  Он  выпустил  канат  языка  и  принялся  отбиваться  с  еще
большей  яростью.  Но  теперь  силы  были  на  нашей  стороне.
Втроем  мы  крепко  держали  его.
 — 	Захотел  в  тюрьму?  —  спросил  Лобачев,  когда  Лукьян,
331

поняв  бесцельность  сопротивления,  опустил  руки.  —  Так  я
обеспечу  тебе  путевку.
 —  Мне  все  одно,  что  тюрьма,  что  церква,  —  прохрипел  по¬
номарь.  —  А  може,  в  тюрьме  даже  лучше...
 Явился  Максим  Музюлев,  блеснув  в  полутьме  начищенной
звездочкой  на  фуражке.
 —  Что  за  паника?  —  грозно  спросил  он.  —  По  какой  при¬
чине  звон?..  —  И  когда  узнал,  в  чем  дело,  приказал  понома¬
рю:  —  А  ну,  марш  вперед!  Посидишь  в  холодной  до  утра.
А  утром  я  устрою  тебе  такой  пожар,  что  всю  жизнь  жарко
будет...
 Лукьян  сразу  присмирел  и  послушно  двинулся  вниз.  Мы  со¬
шли  следом.  У  паперти  услышали  многоголосый  гул.  Разбу¬
женная  набатом,  большая  толпа  сгрудилась  в  ограде.
 Лобачев  призвал  к  порядку  шумевших  знаменцев:
 — 	Ложная  тревога,  граждане!  Можно  расходиться  по
домам!
 — 	Зачем  же  расходиться?  —  крикнул  я.  —  Пожалуйста,  к
нам  в  клуб!  На  революционную  драму!..
 Сдавленная  темнотой  толпа  задвигалась,  загудела.  Послы¬
шался  смех,  шутки.
 — 	А  что,  ребята?  Давай  в  клуб!
 — 	Неча  там  делать,  в  клубе!  Айда  домой!
 — 	Вали  на  драму,  граждане!  Глазнем,  что  и  как!..
 И  повалили.  За  несколько  минут  клуб  набился  до  отказа.
Не  осталось  ни  одного  свободного  места.  Заняты  были  все  под¬
оконники.  Многие  теснились  позади,  за  последними  скамьями.
 Мы  начали  сначала.  Играли  с  подъемом.  Не  раз  зрители  за¬
глушали  нас  топотом,  криком,  хлопаньем  в  ладони.  Принимая
происходящее  на  сцене  за  правду,  они  то  возмущались,  то
неподдельно  переживали,  то  искренне  радовались.  И  во  всех
случаях  отзывались  на  события.
 В  момент,  когда  я  спорил  с  Илюшкой,  доказывая,  что  он
поступил  подло,  из  зала  раздался  негодующий  возглас:
 — 	Да  ты  дай  ему,  дай  в  зубы!  Что  смотришь  на  гада?..
 Боясь,  чтобы  зрители  не  разошлись,  мы  играли  без  переры¬
ва.  Но  никто  и  не  думал  расходиться.  И  лишь  когда  спектакль
кончился  и  Гришка  Орчиков  задернул  занавес,  все  поднялись
и  в  каком-то  благоговейном  молчании  двинулись  к  выходу.
 Почти  каждый  день  над  горизонтом  показывались  облака.
Низкие,  темные,  они  скапливались  в  тучи.  Но,  постояв  в  нере¬
332

шимости,  снова  заваливались  за  край  земли.  И  небо  снова  за¬
тягивалось  белесой  пленкой.
 Чахла,  умирала  от  жажды  молодая  озимь.  И  богомольны
стали  теребить  отца  Сидора:
 — 	Поднимай,  батюшка,  иконы  и  хоругви!
 — 	Веди  паству  на  хлеба  крестным  ходом!
 Однако  отец  Сидор  отнекивался.  Он  советовал  побольше
молиться  дома,  не  забывать  церковь  по  праздникам  и  не  ску¬
питься  на  алтарь  божий.  Пока  не  окрепнет  вера  в  сердцах,  мо¬
литва  в  поле  не  услышится  богом.
 Внезапно  по  селу  пополз  слух.  Неспроста  дождь  обходит
стороной  Знаменку.  Заколдована  она.  Гонит  тучи  прочь  нечи¬
стая  сила.  А  кроется  эта  нечистая  сила  в  образе  старой
Анисьи.  Пуще  огня  боится  ведьма  воды  И  потому  не  под¬
пускает  дождь  к  посевам.  А  стоит  окунуть  старуху  в  воду,  как
колдовство  утратит  силу.  И  небо  ниспошлет  свою  благость.
 Полдюжины  приземистых,  подслеповатых  хатенок  ютится
на  берегу  Комаровского  пруда.  Не  хутор,  а  выселки.  Даже  не
выселки,  а  просто  дворики.  Угрюмые,  захолустные.  В  стороне
от  дороги,  у  черта  на  куличках.
 Вот  в  таком-то  дворике  и  проживала  столетняя  бабка
Анисья.  Проживала  тихо,  мирно.  Никому  не  мешала,  не  при¬
чиняла  зла.  А  про  нее  болтали  несусветное.  Знается  бабка  с
чертями.  И  сама  оборачивается  ведьмой.
 Ничего  этого  старуха  не  слышала.  Она  была  глухой.  Ребя¬
тишки  дразнили  ее,  корчась  перед  ней,  когда  она  грелась  на
солнышке.  Но  бабка  ничего  не  замечала.  Она  была  и  слепой.
И  все  же,  глухая  и  слепая,  она  дожила  бы  свой  век,  не  слу¬
чись  засуха.
 Однажды  на  хуторок  явились  богомольцы.  Зашли  в  хату
Анисьи  и  предложили  внукам  искупать  бабку.  Те,  конечно,  за¬
артачились.  Старая,  больная  —  не  выдержит.  Но  богомольцы
стояли  на  своем.  Ничего  с  ведьмой  не  станется.  Искупать  без
проволочек.  Пока  хлеба  еще  не  погибли.  А  если  внуки  не  вни-
мут  призыву,  люди  сами  сделают  что  надо.  Они  не  потерпят
вреда.
 И  вот  на  другой  день  внуки  подняли  с  лежанки  бабку  и  по¬
несли  к  пруду.  Ничего  не  подозревая,  та  спокойно  лежала  у
них  на  руках.  А  когда  они  опустили  ее  в  воду,  издала  нечело¬
веческий  вопль.  Чтобы  заглушить  его,  внуки  окунули  бабку  с
головой.  Когда  те  подняли  ее,  она  была  мертвой.  Старое  серд¬
це  разорвалось  от  страха.
 Весть  о  смерти  бабки  Анисьи  в  тот  же  день  разнеслась  по
селу.  И  в  тот  же  день  распространилась  и  другая  новость.
 333

Теперь,  когда  не  стало  колдовской  помехи,  отец  Сидор  согла¬
сился  отслужить  молебен  в  поле.  И  надежда  заглушила  со¬
весть.  Может,  и  впрямь  смерть  пойдет  на  благо?
 Дождь  лил  как  из  ведра.  Крупный  и  теплый,  он  казался
летним,  хотя  на  пороге  была  осень.  И,  как  летом,  сверкала
молния.  Гулкие  раскаты  грома  сотрясали  землю.
 Мы  сидели  дома.  Не  было  только  Дениса.  Я  отправил  его
с  крестным  ходом.  И  наказал  хорошенько  запомнить.  Теперь,
прислушиваясь  к  грозе,  я  ждал  его.  Что-то  братишка  рас¬
скажет?
 — 	Интересно,  что  теперь  будет  делать  комса?  —  внезапно
спросила  Нюрка,  отложив  недовышитый  холст.
 Я  пропустил  мимо  ушей  обидное  слово  и  безразлично  от¬
ветил:
 — 	Что  надо,  то  и  будет  делать.  Тебе-то  что?
 — 	Как  же?  —  растянула  губы  Нюрка.  —  Дождь-то  вон  ка¬
кой!  А  с  чего?  Искупали  колдунью,  молебен  отслужили  —  и
полил.  Как  же  можно  после  того  балабонить,  что  бога  нет?
 Я  ничего  не  ответил.  Спорить  с  сестрой  —  что  головой
биться  об  стену.  Нюрка  усмехнулась  и  опять  взялась  за  вы¬
шивку.  А  по  улице,  крича  и  смеясь,  то  и  дело  пробегали  кар-
ловцы.  Вымокшие  до  костей,  но  счастливые.  Должно  быть,  то¬
же  верили  в  чудо.
 Перед  окнами  промелькнула  знакомая  фигура.  Дениска!
Наконец-то!  Я  нетерпеливо  уставился  на  дверь.  Через  минуту
она  распахнулась,  и  перед  нами  предстал  совсем  мокрый
Денис.
 — 	Батюшки!  —  всплеснула  руками  мать.  —  Как  из  речки!
Не  дождь,  а  ливень.  —  Она  достала  из  сундука  холщовые  шта¬
ны,  рубаху  и  подала  Денису.  —  Поди  переоденься.
 Я  нашел  брата  в  комнате,  служившей  кладовой.  Сбросив
одежонку,  он  вытирался  рушником.  Меня  встретил  загадочной
улыбкой.
 — 	У-у-у,  что  было!  Как  в  сказке!  Если  бы  ты  видел!
 Переодевшись,  он  рассказал  обо  всем.  Мужики  вынесли  из
церкви  иконы  и  шитые  золотом  хоругви.  Сопровождаемая  пев¬
чими  толпа  двинулась  по  улице,  увеличиваясь  с  каждой  мину¬
той.  Тревожно  загремели  колокола.  Взбудораженная  пыль
облаком  поднялась  над  селом.
 Когда  перешли  мост  через  Потудань,  народу  было  видимо-
невидимо.  Чуть  ли  не  на  версту  тянулось  шествие.  Мужики
334

шли,  держа  картузы  в  руках.  Бабы  прижимали  к  груди  голо¬
пузую  ребятню.  У  всех  был  благоговейный  вид,  будто  народ
переселялся  в  рай.
 Остановились  далеко  в  степи,  где  от  жажды  сохли  зеленя.
Рядком  выстроили  хоругви  и  иконы.  Подъехал  Комаров  на
своем  жеребце.  Из  тарантаса  вместе  с  церковным  старостой
вылезли  отец  Сидор  и  пономарь  Лукьян.  И  началось  богослу¬
жение.  Поп  воздевал  руки  к  небу,  гнусавил  непонятные  слова.
Хмурым  басом  ему  вторил  косоглазый  пономарь.  Жалобно  тя¬
нул  церковный  хор.  А  люди  истово  крестились,  шевеля  по¬
трескавшимися  губами.  Они  исступленно  просили  милости.
И  милость  не  замедлила  явиться.  С  востока,  куда  были  обра¬
щены  взоры  молящихся,  внезапно  потянуло  прохладой.  А  по¬
том  там  показались  облака.  Они  двигались  быстро  и  прямо
на  толпу.  И  скоро  сгрудились  в  темную  тучу.  Увидев  ее,  отец
Сидор  торопливо  покропил  посевы  водой,  привезенной  из  села,
и  вместе  с  Комаровым  и  Лукьяном  укатил  домой.  Но  люди
оставались  в  поле.  Они  жадно  глядели  на  восток,  откуда  полз¬
ли  тучи.  Неужели  бог  услышал  молитву?
 Сверкнула  молния,  где-то  прокатился  гром.  С  неба,  затяну¬
того  облаками,  сорвались  первые  капли.  Крупные,  тяжелые,
они  пробились  сквозь  пыльную  завесу  и  упали  на  сухую
землю.
 — 	До-ож-ди-ик!  —  взмыл  над  толпой  мальчишеский  го¬
лос.  —  Гля-ди-ит-ка,  до-ож-ди-ик!
 — 	До-ож-ди-ик!  —  восторженным  эхом  отозвалось  со  всех
сторон.  —  До-ож-ди-ик!
 Словно  услышав  призыв  людей,  дождь  вдруг  полил,  приби¬
вая  пыль.  И  тогда  толпа,  отчаянно  ликуя,  бросилась  назад.
Мужики  тащили  намокшие  и  отяжелевшие  иконы  и  хоругви,
женщины  прижимали  к  груди  ревевших  в  страхе  малышей.
А  дождь  все  припускал.  И  гром  все  чаще  и  чаще  бил  вслед
бегущим...
 Закончив  рассказ,  Денис  пытливо  посмотрел  на  меня  и
спросил:
 — 	Отчего  это,  Хвиля?  Неужели  из-за  бабки  Анисьи  и  мо¬
лебна?
 Так  же  вот  теперь  спрашивали  и  другие.  Спрашивали  и  не
находили  ответа.  Не  было  его  и  у  меня.  А  потому  я  признал¬
ся  брату:
 —  Не  знаю.  Не  верю,  но  и  не  знаю...
 Мы  сидели  в  клубе  вокруг  стола  и  молчали.  Все  догадки
были  отвергнуты,  и  тайна  оставалась  неразгаданной.  Конечно,
335

мы  тоже  радовались  дождю.  Озимь  спасена,  и  люди  будут  с
хлебом.  Но  в  душе  гнездилась  и  тревога.  Как  церковники  узна¬
ли  о  приближении  грозы?  За  кем  пойдут  теперь  колеблющиеся?
 Неожиданно  в  клуб  вошла  Клавдия  Комарова.  Вошла  как-то
робко  и  остановилась  у  порога.
 — 	Можно  к  вам?
 Мы  молча  смотрели  на  нее.  Она  приблизилась,  виновато
улыбнулась.
 — 	Извините,  я  по  делу.  —  И  повернулась  ко  мне:  —  С  то¬
бой  поговорить,  Филя.  По  секрету.
 Я  смутился  и  предложил:
 — 	Говори  тут.  От  ячейки  секретов  не  держу.
 Клавдия  подумала  и  сказала:
 — 	Хорошо.  Слушайте  все.  Только  не  выдавайте  меня.  Все
это  не  случайно,  а  подстроено.  Я  говорю  про  дождь.  Недавно
отец  мой  достал  в  городе  барометр.  Это  такой  прибор,  который
предсказывает  погоду.  Вот  они  и  ждали,  когда  барометр  по¬
кажет  на  дождь.  А  когда  он  показал,  распустили  слух  об
Анисье.  И  согласились  на  крестный  ход,  когда  ее  не  стало.
 Новость  ошеломила  нас.  Мы  пялили  глаза  на  Клавдию,  не
зная,  верить  или  нет.  Она  же,  заметив  наше  замешательство,
подтвердила:
 — 	Я  говорю  правду.  Барометр  предсказал.  А  бабка  Анисья
и  молебен  ни  при  чем.
 Володька  Бардин  попросил  подробно  рассказать  о  диковин¬
ном  приборе.  Клавдия  взяла  на  столе  тетрадь  и  карандаш.
Быстро  нарисовала  круг.  Разделила  его  на  части.  В  каждой  ча¬
сти  написала  слова.  В  центре  круга  начертила  стрелку.  Корот¬
ко  объяснила,  как  и  почему  стрелка  показывает  то  на  «ясно»,
то  на  «бурю»,  то  на  «дождь».
 — 	Ладно,  —  сказал  Прошка  Архипов.  —  Но  почему  ты  при¬
шла  к  нам?
 Клавдия  опустила  глаза  и  вздохнула:
 — 	Я  видела,  как  топили  старуху.  Я  была  в  лодке  и  все  ви¬
дела.  Это  ужасно.  Крик  ее  до  сих  пор  стоит  у  меня  в  ушах.
Вот  я  и  пришла.  Надо  раскрыть  людям  глаза.
 — 	Где  находится  этот  барометр?  —  спросил  Илюшка  Цы¬
ганков.
 — 	Все  время  висел  у  нас.  Потом  отец  передал  его  батюшке.
А  тот  отнес  в  церковь  и  повесил  в  алтаре.  Они  решили,  что
так  будет  безопаснее.
 — 	И  что  же  ты  хочешь  от  нас?  —  спросила  Маша  Чумако¬
ва,  сверля  Клавдию  неприязненным  взглядом.
 833

— 	Я  хочу...  —  замялась  Клавдия.  —  Надо  его  взять,  этот
барометр.  И  показать  людям.  Пускай  узнают  правду.
 — 	Так,  —  сказал  Прошка  Архипов.  —  Ты  хочешь,  чтобы
мы  украли  барометр?
 — 	Я  советую  взять  его,  —  сказала  Клавдия.  —  И  раскрыть
обман.  Ради  этого  можно  решиться.
 — 	Нет,  —  возразил  Прошка.  —  Даже  ради  этого  мы  не  мо¬
жем  решиться  на  воровство.  Обманом  бороться  с  обманом  не
наша  линия.
 — 	Как  же  тогда  быть?
 — 	А  так,  —  сказал  я.  —  Хочешь  помочь  раскрыть  обман,
принеси  этот  прибор.
 Глаза  Клавдии  округлились:
 — 	Значит,  я  должна  украсть  его?
 — 	Мы  не  знаем,  что  ты  должна,  —  заключил  Прошка  Архи¬
пов.  —  И  не  желаем  ничего  знать.  Принесешь  барометр,  тогда
поверим.
 Клавдия  подумала  и  сказала:
 — 	Нет,  этого  я  не  могу.
 — 	Тогда  нечего  терять  время,  —  сказал  я.  —  Можешь  ид¬
ти.  До  свидания.
 Клавдия  покраснела,  будто  ее  ударили,  медленно  поверну¬
лась  и  вышла.  А  мы  сразу  же  загалдели,  заспорили,  перебивая
ДРУГ  друга.  Барометр!  Вот  она  где,  собака,  зарыта!
 В  поповском  особняке  ярко  горел  свет.  За  кисейными  зана¬
весками  передвигались  люди.  На  улицу  просачивалась  музыка.
Граммофон  играл  какую-то  непостижимую  песенку.  Казалось,
это  завывает  сука,  потерявшая  щенят.
 Я  невольно  замедлил  шаг.  Хотелось  увидеть  отца  Сидора.
И  по  лицу  угадать  его  настроение.  Как  может  чувствовать  себя
человек,  отправивший  ни  в  чем  не  повинную  душу  на  тот
свет?  И  желание  мое  сбылось.  В  среднем  окне  я  заметил  ба¬
тюшку.  Заросшее  волосами  лицо  его  улыбалось.  Вот  он  поднес
ко  рту  стакан  и,  словно  ударив  себя  в  зубы,  запрокинул  го¬
лову.  Нет,  поп  ни  в  чем  не  раскаивался.  Он  торжествовал
победу.
 А  как  ловко  они  обтяпали  это  дело!  Барометр!  Что  ж  это
за  штука  такая,  барометр?  И  как  он  предсказывает  погоду?
До  сих  пор  ее  угадывали  по  приметам.  Ласточки  летят  над
землей  —  быть  дождю.  Небо  пылает  перед  заходом  солнца  —
дуть  ветру.  У  стариков  к  ненастью  ломит  кости.  А  к  жаре  рас¬
калывается  голова.  Уши  закладывает  к  метели.  Чох  нападает
 22  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  том  III 	337

к  суховею.  А  сосед  наш  Иван  Иванович,  так  тот  погоду  угады¬
вал  по  пяткам.  К  засухе  они  чесались  у  него,  к  ростепели  —
ныли,  будто  отбитые  палкой.  Но  все  это  ненадежно.  Ни  народ¬
ные  приметы,  ни  пятки  деда  Редьки  не  предсказали  последнего
дождя.  А  вот  барометр...  Выходит,  он  надежнее  людских
примет.
 Размышляя  так,  я  очутился  на  пригорке.  С  него  видна  была
мельница.  Я  пошел  кружным  путем  потому,  что  на  болоте  за
Молодящим  мостом  еще  стояла  непроходимая  грязь.  На  высо¬
кой  же  гребле  уже  было  сухо,  и  я  быстро  двинулся  под  горку.
 Дорога  проходила  невдалеке  от  комаровской  усадьбы.  Вне¬
запно  от  забора  отделилась  темная  фигура  и  направилась  ко
мне.  Это  была  Клавдия.  Мы  остановились  друг  против  друга.
 — 	Я  караулила  тебя,  —  призналась  дочь  мельника.  —  Почти
весь  вечер  не  отходила  от  калитки.
 — 	А  почем  знала,  что  я  пойду  тут?
 — 	Там  грязно.  А  потом...  Не  верилось,  что  оставишь  это  де¬
ло.  И  не  захочешь  повидаться.
 Я  не  знал,  как  продолжать  разговор,  и  спросил  первое,  что
пришло  на  ум:
 — 	А  родители,  случаем,  не  заподозрили?
 — 	Они  еще  засветло  ушли  к  батюшке.  У  него  сегодня  име¬
нины.  А  я  отвертелась,  чтобы  встретиться  с  тобой.  Ты  сказал,
чтобы  я  сама  принесла  барометр.  Хорошо,  я  согласна.  Только.
Пойдем  со  мной  в  церковь.
 — 	С  тобой  в  церковь?
 — 	Да.  Я  возьму  его.  И  передам  тебе.  А  ты  будешь  за  про¬
вожатого.  Больше  ничего.  Понимаешь,  какое  дело,  —  перешла
она  на  полушепот.  —  Ключи  от  церкви  отец  носит  вместе  с
ключами  от  мельницы.  Утром,  когда  уходит,  забирает  с  собой.
А  вечером,  когда  ложится  спать,  вешает  на  стене.  Взять  их
можно  только  ночью.  А  стало  быть,  и  в  церковь  можно  попасть
только  ночью.  Да  днем  это  и  труднее  сделать.  Могут  увидеть
и  помешать.  А  в  ночное  время...  Или  ты  боишься?
 Она  приблизила  глаза  к  моему  лицу.  Показалось,  что  даже
поднялась  на  носки.  Но  я  не  отступил  и  нарочито  беспечно
сказал:
 — 	Когда  в  поход?
 — 	Завтра.  Придешь  сюда  часам  к  одиннадцати,
 — 	У  меня  нет  часов.
 Клавдия  сняла  с  руки  свои  и  подала  мне:
 — 	Часовая  стрелка  короче  минутной.  Поймешь?
 — 	Да  уж  как-нибудь...  —  И  сунул  часы  в  карман.  *—
К  одиннадцати  жди.  А  пока...
 338

Клавдия  дотронулась  до  моей  руки,  словно  собираясь  взять
меня  под  руку.
 — 	Я  пройдусь  с  тобой.  Дома  одной  сидеть  не  хочется.
 Мы  пошли  медленно,  нога  в  ногу.  Клавдия  держалась  за
кончики  полушалка,  лежавшего  у  нее  на  плечах.  Шум  мельни¬
цы  нарастал  с  каждым  шагом.  Он  мешал  говорить.  И  это  было
кстати.  Ничего  хорошего  не  приходило  в  голову.  А  болтать
глупости  с  чуждым  элементом  язык  не  поворачивался.
 Так  молча  прошли  мы  по  мостику,  под  которым  лежали
деревянные  лотки.  По  лоткам  двигалась  вода,  с  шумом  падав¬
шая  на  колеса.  На  верху  мельницы  горел  фонарь  и  видны  бы¬
ли  суетившиеся  люди.  Они  загружали  бункера  зерном.
 — 	Поздновато  работают.
 — 	Подвоз  большой  после  урожая.  За  день  не  управляются.
 Теперь  мы  шли  по  гребле.  Справа  она  обрывалась  и  круто
уходила  в  низину,  поросшую  ольшаником.  Слева  огораживала
пруд,  покрытый  кугой  и  кувшинками.  Я  думал  над  словами
Клавдии.  Да,  подвоз  после  урожая  велик.  И  хорошо,  что  на
мельнице  нет  затора.  Но  трудились-то  там  батраки.  Эксплуа¬
тация!
 Мы  медленно  двигались  по  гребле.  Теперь  шум  мельницы
с  каждой  минутой  отдалялся.  Уже  можно  было  расслышать  ше¬
лест  верб,  тянувшихся  по  бокам  насыпи.  Пробивался  сквозь
него  и  лай  собак  на  хуторке  за  прудом.  Я  спросил  Клавдию,
чего  это  она  дома  околачивается.
 — 	Ты  же  собиралась  в  университет?
 Клавдия  вздохнула  и  не  сразу  ответила:
 — 	Собиралась,  да  не  собралась.
 —•  На  экзаменах  завалилась?
 —  Экзамены  сдала  не  хуже  других.  А  не  прошла  по  соци¬
альному  составу.  Отец  —  собственник.  —  На  большом  мосту
она  остановилась.  —  Давай  постоим.  Вечер  уж  больно  хо¬
роший!
 Мы  подошли  к  перилам,  оперлись  на  них  и  уставились  на
воду.  Здесь,  на  стрежне,  она  была  чистой  и  прозрачной.  И  не¬
бо  отражалось  в  ней  как  в  зеркале.  Оно  походило  на  серебря¬
ный  колокол,  опрокинутый  вниз.
 —  А  ключи  от  этих  заставней  отец  держит  вместе  с  цер¬
ковными?
 —  О  да!  —  воскликнула  Клавдия.  —  За  этот  мост  он  дро¬
жит  больше,  чем  за  церковь.  Боится,  как  бы  кто  не  спустил
воду.  Месяц  целый  пруд  будет  набираться.  А  мельница  будет
стоять.  Убыток.
 Я  подумал  о  Комарове  и  опросил:
 22*
 339

— 	А  какая  у  него,  твоего  отца,  перспектива?
 Клавдия  быстро  обернулась  ко  мне,  и  я  заметил  в  ее  глазах
блеск.
 — 	Перспектива?  —  переспросила  она,  словно  проверяя,  не
ослышалась  ли.  —  Он  все  надеется...  Пройдет  еще  немного,  и
вы,  большевики,  прогорите.  И  тогда-то  уж...
 — 	Понятно,  —  перебил  я,  довольный,  что  и  меня  она  при¬
числила  к  большевикам.  —  Тогда-то  уж  он  развернется.  И  в
короткий  срок  станет  капиталистом.
 — 	Не  знаю,  в  какой  срок  он  станет  капиталистом,  —  рав¬
нодушно  отозвалась  Клавдия.  —  И  вообще  станет  ли?  А  только
меня  это  ничуть  не  интересует.  Я  бы  хотела...  А,  лучше  не
будем  об  этом.  —  И,  помолчав,  спросила:  —  Подвела  я  тебя
с  Есениным-то?  Ну,  что  подарила  на  глазах  ребят?  Допытыва¬
лись,  отчего  и  почему?
 — 	И  не  подумали,  —  соврал  я.  —  Даже  обрадовались  книж¬
ке.  И  сразу  же  принялись  читать.
 — 	Глупо  как-то  получилось.  С  великими  голодранцами  —
тоже.  И  дернуло  же  меня  брякнуть.  Я  понимаю,  ты  сказал  так,
чтобы  дать  мне  отпор.  Но  я-то  почему  повторила?  Растерялась,
что  ли?  И  получилась  нелепица.  Голодранцы,  да  еще  великие.
Чушь  какая-то.
 — 	А  нам  нравится,  —  сказал  я.  —  И  мы  частенько  вели¬
чаем  себя  так.
 Клавдия  опять  шумно  вздохнула.
 — 	Вам  хорошо.  У  вас  ячейка.  Вместе  работаете,  спорите.
И  можете  позволить  себе  даже  несуразность.  А  вот  когда  од¬
на...  —  И,  подумав,  добавила:  —  Ужасная  вещь  —  одиночество.
Бывает,  что  и  жить  не  хочется.  —  Она  оттолкнулась  от  перил
и  протянула  мне  руку:  —  Пора  домой.  Завтра  в  одиннадцать.
Буду  ждать.
 Я  постоял,  пока  она  скрылась  в  сгустившейся  темноте,  и
зашагал  своей  дорогой.  Завтра  в  одиннадцать.  Вспомнились  ее
часы.  Я  достал  их  и  поднес  к  уху.  Они  тикали  весело,  отсчи¬
тывая  неудержимое  время.
 На  другой  день  в  одиннадцать  вечера  я  был  у  Комаровского
дома.  Погруженный  в  темень,  он  еле  проступал  на  сером  фоне
неба.  Мельница  уже  не  работала,  и  кругом  царила  тишина.
Я  прошел  мимо  и  с  тревогой  подумал,  уж  не  забыла  ли  Клав¬
дия.  Но  в  ту  же  минуту  услышал  позади  себя  частые  шаги.
Конечно,  это  была  она.  Захотелось  подождать  ее.  Но  я  продол¬
жал  идти.  Чего  доброго,  подумает,  что  обрадовался.
 340

Догнав  меня,  Клавдия  схватилась  за  мое  плечо  и  перевела
дыхание.
 — 	Гонишь  как  на  пожар.  Нарочно,  что  ли?
 В  темноте  трудно  было  узнать  ее.  Какой-то  пиджак,  юбка,
по-деревенски  повязанный  платок.  Обыкновенная  девка.
 Я  сделал  вид,  что  не  заметил  ее  руки.
 — 	Вот  ключи,  —  сказала  она.  —  Возьми.
 — 	Держи  при  себе.  Откроешь  сама.  Я  провожатый.
 Она  спрятала  ключи  и  сказала:
 — 	Прямо  вельможи.  Преподнеси  на  блюдечке.
 Но  злости  в  голосе  не  чувствовалось.  Я  вспомнил  о  часах,
достал  их  и  подал  ей:
 — 	На.  Больше  не  нужны.
 Она  взяла.  Но  на  руку  не  надела,  а  спрятала  в  карман.  Не¬
сколько  минут  шли  молча.  Клавдия  ждала,  когда  я  заговорю.
А  мне  не  о  чем  было  говорить.  Все  же  молчать  было  непри¬
лично,  и  я  спросил:
 — 	А  отец  не  хватится?
 Клавдия  рассмеялась,  точно  обрадовавшись:
 — 	Где  ему!  Напился,  как  сапожник.  И  спит  как  убитый.
 — 	Опять  у  кого-либо  гостевал?
 — 	Сам  принимал  гостей.  Лапонины  нагрянули.  Петр  Фомич
с  женой  и  сыном  Михаилом.  А  родители  мои  и  рады  старать¬
ся.  Такой  пир  закатили...
 И  оборвала  себя.  Спроси,  мол,  зачем  гости,  по  какому  слу¬
чаю  пир,  тогда  скажу.  Но  я  не  спрашивал.  Какое  мне  дело
до  них?  Пускай  гостятся  и  пируются  сколько  влезет.  Это  заде¬
ло  Клавдию.
 — 	А  ты  всегда  такой?
 — 	Какой?
 — 	Бирюк?
 Захотелось  тем  же  ответить  ей,  и  я  в  свою  очередь  спросил:
 — 	А  ты  всегда  такая?
 — 	Какая?
 — 	Сорока?
 Клавдия  фыркнула  и  замолчала.  Мне  стало  досадно  на  себя.
Она  старалась  ради  нас.  И  можно  было  не  обижать  ее.
 Уже  возле  церкви  я  обнаружил,  что  забыл  спички.
 — 	А  огня-то  у  нас  нет?
 — 	Я  захватила  свечу,  —  сказала  Клавдия.  —  И  зажигалку.
 За  оградой  было  тихо  и  темно.  Оба  креста  на  высоких  ко¬
локольнях  терялись  где-то  в  тучах.  Мы  подкрались  к  боковой
двери.  Клавдия  опять  протянула  мне  ключи.  Но  я  и  на  этот
раз  остановил  ее:
 341

— 	Сама  открывай.
 Она  долго  не  могла  попасть  в  замочную  скважину.  Может,
не  тот  ключ  взяла?  Или  руки  тряслись  от  страха?  Но  вот  в
тишине  щелкнуло,  и  железная  дверь  с  лязгом  подалась  внутрь.
Клавдия  вошла  первой.  Я  последовал  за  ней.  Темень  в  церкви
показалась  непроницаемой.  И  такой  плотной,  что  о  нее  можно
было  разбиться.  Клавдия  отчего-то  вздрогнула  и  прижалась
ко  мне.
 — 	Боюсь.
 Я  тихонько  подтолкнул  ее:
 — 	Пошли.
 Мы  сделали  несколько  шагов.  И  разом  остановились.  Что-то
с  шумом  пронеслось  над  нами.  Колени  мои  подломились,  и  я
чуть  было  не  присел.  Стоило  большого  труда  удержать  себя
на  месте.  А  надо  было  не  только  самому  держаться,  но  и  под¬
держивать  Клавдию.  Вон  как  она  трясется!  Будто  злые  духи
уже  вселились  в  нее.
 Опять  что-то  прошуршало  над  головой.
 — 	Господи!  —  прошептала  Клавдия.  —  Не  могу.
 Я  сжал  ее  за  плечи:
 — 	Идем.
 Неслышно  ступая,  мы  сделали  еще  несколько  шагов.  И  сно¬
ва  остановились  как  вкопанные.  В  огромной  церкви,  наполнен¬
ной  темнотой,  то  там,  то  сям  возникал  и  исчезал  какой-то  шум.
Казалось,  это  святые,  сойдя  с  икон,  забавлялись  чем-то.  Или
ожившие  ангелы  на  своих  крылышках  порхали  по  воздуху?
Вспомнилась  одна  книга,  и  холод  волной  прокатился  по  телу.
Вий!  Он  вдруг  возник  перед  глазами  —  страшный,  уродливый,
с  тяжелыми  веками.  Вот  сейчас  он  протянет  железную  руку
и  громко  объявит:  «Да  вот  же  они!»
 Опять  над  головой  раздался  шум.  Что-то  пронеслось  совсем
близко.  В  лицо  повеяло  ветром.  Да  это  же  летучая  мышь!
Но  как  очутилась  она  в  церкви?  Может,  залетела  через  про¬
лом  в  стеклянном  куполе?
 — 	Не  бойся,  —  сказал  я  Клавдии.  —  Это  летучие  мыши.
Видать,  живут  где-то  тут.
 Я  попросил  у  нее  свечку.  Клавдия  чиркнула  зажигалкой.
Огонек  вспыхнул  весело,  оттеснил  темноту.  Я  зажал  свечку
в  ладонях  и  двинулся  вперед.  Клавдия  следовала  за  мной.
И  так  близко,  что  я  чувствовал  у  себя  на  шее  ее  дыхание.
 С  иконостаса  на  нас  злобно  взирали  святые.  Выстроившись
в  ряд,  они  казались  стражами.  Так  и  чудилось,  вот  сейчас  они
пустят  в  нас  отравленные  стрелы.  Или  пронзят  наши  сердца
копьями.
 342

А  вот  и  царские  врата.  В  тусклом  свете  они  сверкают  позо¬
лотой.  Я  приближаюсь  к  ним  и  раскрываю  створки.  И  жду,  ни
жив  ни  мертв.  Сейчас  оттуда  грянет  голос,  как  громом,  сразит
пас.  Но  тишина  царит  и  за  вратами.  И  я  знаком  подзываю
Клавдию.  Она  неслышно  приближается,  берет  меня  за  руку.
Мы  входим  в  алтарь  —  святая  святых  церкви.
 — 	Где  он  тут,  барометр?
 — 	Не  знаю,  —  шепчет  Клавдия.  —  Где-нибудь  на  стене.
 Осматриваем  алтарь.  Квадратная  комната.  Стены  сплошь
увешаны  иконами.  Полукруглое  окно  забрано  решеткой.  Посре¬
ди  комнаты  —  стол,  до  полу  покрытый  золотой  парчой.  На  сто¬
ле  —  плащаница  с  гробом  господним.  Это  ее  в  страстную  неде¬
лю  выносят  из  алтаря  и  ставят  посреди  церкви.  С  задней
стороны  парча  откинута.  Под  столом  видны  тюфяк  и  подушка.
У  изголовья  —  целая  батарея  пустых  бутылок.  Должно  быть,
на  ложе  этом  отдыхает  после  трудов  праведных  пономарь
Лукьян.  Но  где  же  барометр?  Я  еще  раз  осматриваю  стены,
стол  с  плащаницей.  Барометра  нигде  нет.  Куда  же  он  де¬
вался?
 Клавдия  смотрит  перед  собой  большими  испуганными  гла¬
зами.
 — 	Должен  быть  тут.  Своими  ушами  слышала.
 Уже  не  осторожничая,  я  в  третий  раз  обошел  алтарь.
И  осмотрел  все,  что  можно  было  осмотреть.  Даже  под  грязный
тюфяк  заглянул.  Барометра  нигде  не  было.  Может,  Клавдия
обманула?  И  может,  вот  сейчас  нагрянут  служители  бога,  что¬
бы  схватить  вора?  А  потом  выставить  его  на  всеобщее  посме¬
шище?
 Подняв  свечу,  я  снова  осмотрел  комнату.  Со  стен  насмешли¬
во  глядели  на  меня  святые  угодники.  Они  словно  потешались
над  моей  неудачей.  Раздосадованный,  я  погасил  огонь.  Клав¬
дия  схватилась  за  меня,  точно  боясь,  как  бы  я  не  растворился
в  темноте.
 —  Зачем  потушил?
 —  Могут  заметить.
 —  Что  ж  теперь  делать?
 — 	Сейчас  подумаем.
 Нет,  Клавдия  не  обманывала.  Если  бы  она  была  заодно  с
ними,  она  не  тряслась  бы  так.  Да  и  на  что  я  им?  Нет,  тут
не  было  подвоха.  Но  и  ослышаться  Клавдия  не  могла.  Баро¬
метр  где-то  здесь.
 —  Придется  подождать  до  зари.  А  на  заре  осмотрим  все.
 —  До  зари  я  не  выдержу,  —  захныкала  Клавдия.  —  Умру
от  страха.
 343

— 	Другого  выхода  нет.  С  пустыми  руками  не  уйдем.
 Клавдия  вся  прижалась  ко  мне.
 — 	Филя,  милый!  —  взмолилась  она.  —  Уйдем  отсюда!  А  на
заре  вернемся.  Уйдем,  Филечка!
 — 	Нет!  —  отрезал  я,  уверенный,  что  Клавдию  потом  и  на
аркане  не  затащишь  в  церковь.  —  На  заре  возвращаться
опасно.  Могут  заметить.  Самое  верное  переждать  тут.  —  Я  об¬
нял  ее,  подтолкнул  к  плащанице:  —  Присядем  на  стол.
 — 	Что  ты,  что  ты!  —  вырвалась  Клавдия.  —  Садиться  на  та¬
кое  место?  Это  же  грех  большой.
 Я  рассмеялся.  Забавным  показался  ее  страх.
 — 	А  разве  не  грех,  что  ты  в  алтаре?  Церковь-то  строго  за¬
прещает  женщине  появляться  в  этом  святом  месте.  И  сулит
за  такое  преступление  геенну  огненную.  Так  что  ты  уже  вели¬
кая  грешница.  И  терять  тебе  больше  нечего.  Садись  и  отдыхай.
А  то  до  зари  далеко.
 Клавдия  нащупала  стол  и  присела.  Я  уселся  рядом  на  зо¬
лотую  парчу.  Все-таки  интересно.  Сидеть  на  самом  свя¬
том  месте.  Да  еще  рядом  с  девчонкой.  Нарочно  не  придума¬
ешь.
 — 	Господи,  и  зачем  это  я  все  затеяла?  —  вздохнула  Клав¬
дия.  —  А  ну  как  они  передумали?  И  спрятали  в  другое  место?
Сколько  переживаний,  и  все  напрасно.  Да  и  ты  бог  знает  что
подумаешь.
 — 	А  я  уже  чуть  было  не  подумал,  —  признался  я.  —  Мо¬
жет,  ты  ловушку  мне  устроила?
 — 	Неужели  тебе  могло  прийти  такое  в  голову?
 — 	А  почему  бы  и  нет?  Кажется,  мы  не  друзья,  а  враги.
Да  еще  не  простые  какие-нибудь,  а  классовые...
 Какой-то  шум  прервал  наше  перешептывание.  За  ним  после¬
довал  лязг.  Потом  послышались  голоса.  Мы  разом  соскочили
со  стола.
 — 	Сюда  идут,  —  с  отчаянием  сказала  Клавдия.  —  Мы  по¬
гибли.
 С  минуту  я  стоял  как  оглушенный.  Отец  Сидор  и  пономарь
Лукьян.  Я  сразу  узнал  их.  Неужели  они  заметили  свет?
Я  схватил  Клавдию  и  потащил  ее  за  плащаницу.
 — 	Под  стол!  —  и  пригнул  ее  к  полу.  —  Живо!
 Клавдия  на  четвереньках  заползла  под  стол,  на  котором
стояла  плащаница.  За  ней  спрятался  туда  и  я,  опустив  позади
344

себя  парчу.  Под  столом  было  тесно  и  низко.  Мы  легли  на  тю¬
фяк  и  притиснулись  друг  к  другу.
 — 	Они  найдут  нас,  —  всхлипнула  Клавдия.  —  И  убьют.
 Я  зажал  ей  рот  ладонью:
 — 	Молчи!
 Прислушиваясь,  я  лихорадочно  думал,  что  делать,  если  нас
обнаружат.  Один  бы  я  сумел  удрать.  Только  бы  меня  и  видели.
А  вот  с  Клавдией...  Она  так  скована  страхом,  что  не  двинется
с  места.
 А  голоса  все  ближе  и  ближе.  Послышались  шаги.  И  густой
бас  Лукьяна:
 — 	Вот  и  врата  отчинены.  А  намедни  сам  затворял.  Как  сей¬
час  помню.
 — 	Где  тебе  помнить,  когда  ты  пьян,  —  возразил  отец  Си¬
дор.  —  Спьяну  все  померещилось.
 — 	Своими  очами  зрел  свет  в  алтаре.  То  вспыхивал,  то  за¬
тухал.  Не  иначе  кто  ходил  тут  со  свечой.
 — 	Да  кому  ж  тут  ходить-то?  Кому  и  зачем?  Да  еще  в  такое
время?  Все  живое  спит.  Только  ты  блукаешь.
 — 	Час  поздний,  это  так,  батюшка.  А  только  своими  оча¬
ми...  Был  тут  какой-то  леший.
 — 	Поменьше  бы  пил.  А  то  меры  не  знаешь.  Даже  к  вечерне
пьяным  являешься.
 — 	Уж  ты  и  скажешь,  батюшка.  К  вечерне  пьяным.  Да  ког¬
да  же  такое  было?  А  что  до  нонешней  ночи...  Полбутылки  вы¬
пил,  каюсь.  Но  разве  ж  это  мера?
 Отец  Сидор  разгуливал  вокруг  плащаницы.  А  Лукьян  топ¬
тался  на  одном  месте.  И  луч  от  его  фонаря  прыгал  по  полу.
Я  видел  это  в  просвете  между  парчой  и  крашеными  досками.
 — 	В  полночь  взбудоражил,  —  ворчал  поп.  —  А  ради  чего?
Перекрестился  бы  и  отогнал  привидение.  Так  нет  же!  Разбу¬
дил  и  притащил.  —  И  повелительно:  —  Пойдем!  Я  спать
хочу.
 —  Сейчас  пойдем,  батюшка,  —  смирился  Лукьян.  —  А  до-
прежь  позволь  глоток  влаги  господней.
 —  Вот  оно  что!  Так  ты  из-за  этого  придумал?
 — 	Нет,  нет,  батюшка!  На  кресте  клянусь.  Своими  очами
зрел.  А  прошу  от  жажды.  Огонь  в  душе  залить.
 — 	Нельзя.  Осталась  одна  бутылка.  Причащать  нечем  будет.
 — 	Святой  водицы  сахаром  разведу.  И  подкрашу  так,  что  сам
господь  от  своей  крови  не  отличит.  Ну  позволь,  батюшка!  И  сам
причастишься.  Чтобы  спалось  покрепче.
 —  Ладно  уж,  достань,  —  сдался  поп.  —  И  мне  налей.  А  то
и  правда  не  скоро  уснешь.  Перебил  сон,  олух  царя  небесного.
 345

Звякнуло  стекло,  забулькала  жидкость.  И  снова  голос
Лукьяна:
 — 	За  господа  бога,  спасителя  нашего!
 Закурлыкали  глотки,  зачмокали  губы.  Крякнув,  отец  Сидор
сказал:
 — 	Достань-ка  по  просвирочке.  Раз  уж  выпили,  надо  и  за¬
кусить.
 Медленное  и  громкое  чавканье.  И  утробное  гудение  поно¬
маря:
 — 	А  как  вы  обвели  паству-то.  Ведьма,  крестный  ход  и
дождь.  Всем  чудесам  чудо.  Закоренелые  грешники  и  те  пере¬
крестятся.
 — 	Не  богохульствуй.  Дождь  не  от  одного  прибора,  а  и  от
молитвы.  —  И  прошаркал  мимо  нашего  изголовья.  —  А  ну-ка,
взглянем  на  него.  На  что  показывает?  Может,  на  бурю?  —
И  тревожно:  —  А  где  же  он?
 — 	Я  спрятал  в  тайник.
 — 	Фу-ты,  дьявол!  А  я  уж  испугался.  Зачем  спрятал-то?
 — 	Для  надежности.  Ну,  как  кто  увидит?
 — 	Да  кто  же  тут  увидит?  Кроме  нас  с  тобой,  сюда  ни¬
кто  не  заходит.  Нет,  нет!  Достань  сейчас  же!  Или  пропил
уже?
 — 	Что  вы,  батюшка?  Как  можно  пропить  его?  Это  же  не
икона  какая-нибудь,  он  же  дороже  любого  святого.  —  И,  про¬
топав  куда-то,  вернулся  на  место.  —  Вот  смотрите.  Целехонь¬
кий.  И  показывает  на  «ясно».
 — 	Повесь  на  стену.  И  пускай  висит.  Он  должен  быть  на
воздухе.  А  в  тайнике  может  испортиться.
 — 	Молитва  молитвой,  —  сказал  Лукьян,  пройдя  куда-то.  —
А  главное  все  ж  таки  он.  Он  выручил  нас.  Сколько  в  воскре¬
сенье  народу-то  набилось?  И  касса  наша  сразу  пополнилась.
И  будет  пополняться  от  праздника  к  празднику.  Только  меня
уж  не  обделите,  батюшка.  Совсем  оскудел  раб  божий.
 — 	Пропиваешь  много.  На  баб  несоразмерно  тратишься.
Сколько  увещевал  тебя?  Укроти  плоть.  Чаще  молитве  преда¬
вайся.  А  ты  все  не  внемлешь  гласу  мудрости.  И  в  делах
рвения  не  показываешь.
 — 	Как  же  не  показываю?  Все  как  есть  исполняю.  И  ваши
прихоти  и  комаровские.  Намедни  набат  по  приказу  бил.  А  как
бил-то?  На  взаправдашнем  пожаре  так  бы  не  старался.  И  за
то  чуть  в  темницу  не  угодил.  Насилу  выпутался.
 — 	За  то  хвала  тебе...  —  И  звонкий,  продолжительный  зе¬
вок.  —  Разливай  остальное,  что  ли?  Долакаем  и  пойдем.  А  то
еще  и  матушка  примчится.
 Мб

Снова  звякнуло,  забулькало,  закурлыкало.  А  затем  кря¬
канье,  сопение,  чавканье.  И  елейный  голос  отца  Сидора:
 — 	Прости  нас,  господи!  Не  накажи  за  слабость,  грешных!
Ибо  в  слабостях  наших  —  наши  радости!
 — 	Аминь!  —  врастяжку  пробасил  Лукьян,  точно  был  на
клиросе.  —  Слава  нашему  создателю!  И  тебе  благодарность,
батюшка!
 Робкий  луч  скользнул  по  крашеному  полу  и  метнулся  в
сторону.  Глуше  и  глуше  шаги.  Стук,  лязг  железа.  И  натужная
тишина.  Я  пошевельнулся,  но  Клавдия  не  выпустила  меня.
 — 	Подожди.  Может,  притаились?
 И  мы  продолжали  лежать.  Прошло  еще  немало  времени.
Клавдия  достала  зажигалку,  глянула  на  часы.
 — 	Уже,  должно,  светает.
 Я  осторожно  вылез  из-под  стола.  Густая  тьма  поредела.
То  ли  в  самом  деле  рассветало,  то  ли  тучи  на  небе  рассеялись!
Глаза  различили  на  стенах  иконы.  Под  одной  из  них  поблески¬
вал  металлический  круг.  Это  был  барометр.  Я  показал  Клавдии
на  него  и  прошептал:
 — 	Еот  он.  Можешь  взять.
 Клавдия  сняла  барометр  с  гвоздя  и  подала  мне.  Я  торопли¬
во  отшагнул  назад.
 — 	Сама  выноси.
 Клавдия  завернула  барометр  в  головной  платок  и,  блеснув
глазами,  сказала:
 — 	Пошли,  провожатый!
 Осторожно  передвигаясь  в  полутьме,  мы  вышли  в  левое
крыло.  Тут  только  я  понял,  что  поп  и  пономарь  вошли  в  цер¬
ковь  через  правую  боковую  дверь.  А  пройди  они  через  левую,
вряд  ли  мы  отделались  бы  так  легко.  Дверь-то  оставалась  не¬
запертой.  Но  я  не  сказал  о  своей  догадке  Клавдии.  Она  и  без
того  немало  натерпелась  за  эту  ночь.
 Лобачев  долго  вертел  в  руках  барометр.  Потом  положил  его
на  стол  и  пытливо  глянул  на  меня:
 — 	Так,  говоришь,  никто  об  этом  не  знает?
 — 	Никто,  —  подтвердил  я.  —  Кроме  нее  и  меня
 Лобачев  одобрительно  кивнул.
 — 	Скажи,  до  чего  додумались!  Нет,  не  простаки  наши  идей¬
ные  противники.  Даже  наукой  и  техникой  не  гнушаются.  Все
ставят  на  службу  богу.  —  И,  кивком  показав  на  платок,  кото¬
рый  я  сжимал  в  руках,  спросил:  —  Ее,  что  ли?
 —  Ее.
 347

— 	Ну  да,  ее,  —  поверил  Лобачев.  —  Сам  видел.  Как-то  про¬
ходила  в  нем.  Горошинки  запомнились.  А  ты  верни  его.  И  по¬
благодари.
 Мне  не  терпелось  узнать,  что  собирался  он  делать  с  баро¬
метром.  И  я,  улучив  момент,  спросил:
 — 	А  когда  начнем  разоблачать  их?
 — 	Как  разоблачать?
 — 	Ну,  так.  Когда  барометр  этот  покажем  людям  и  обман
раскроем?
 Лицо  Лобачева  потемнело,  брови  насупились.
 — 	А  чем  мы  докажем,  что  он  ихний?
 — 	А  чей  же  еще?
 — 	А  если  они  скажут,  что  мы  сами  купили  его?  Кому  по¬
верят,  нам  или  им?
 От  этих  слов  я  прямо-таки  опешил.  Прежде  мне  казалось,
что  стоит  только  барометру  попасть  в  наши  руки,  как  церков¬
ники  будут  разоблачены  и  обезврежены.  Теперь  же  выходило,
что  прибор  этот  для  нас  ничего  не  стоил.  Не  скрывая  растерян¬
ности,  я  молча  смотрел  на  Лобачева.  А  тот  медленно,  точно
рассуждая  с  самим  собой,  продолжал:
 — 	Ну  допустим,  мы  докажем,  что  барометр  принадлежит
им.  Допустим.  Тогда  они  потребуют  рассказать,  как  он  очутил¬
ся  у  нас.  Что  тогда?  Сказать  правду  и  выдать  Клавдию?
 — 	Клавдию  выдавать  нельзя.  Это  будет  нечестно.  Я  дал
ей  слово.
 — 	Правильно.  Неблагодарностью  платить  за  помощь  нель¬
зя.  Но  тогда  что  же  мы  скажем?  Сами  украли?  Забрались  в
церковь  и  стащили?  Они  же  поднимут  такой  вой,  что  и  баро¬
метра  не  захочешь.
 — 	Что  же  нам  делать?  —  выдавил  я.  —  Как  быть?
 Лобачев  встал  из-за  стола.
 — 	Я  сейчас  уезжаю  в  район.  Прихвачу  и  его  с  собой.  И  зай¬
ду  в  райком  партии.  Там  посоветуемся.  Дело  это  не  такое  про¬
стое.  И  действовать  тут  надо  осмотрительно.
 Он  еще  раз  попросил  никому  пока  не  говорить  о  барометре
и  засунул  его  в  портфель.  Я  же,  спрятав  платок  в  карман,  вы¬
шел  на  улицу.  И  побрел,  сам  не  зная  куда.
 Не  зная  как,  я  очутился  у  дома  Володьки  Бардина.  Володь¬
ку  нашел  в  затишке  за  сараем.  Он  с  увлечением  стриг  Сережку
Клокова.  Ножницы  в  его  руке  позвякивали,  как  у  заправского
мастера.  На  землю  падали  златые  Сережкины  кудри.  В  начале
культпохода  Володька  вызвался  быть  ячейковым  парикмахе¬
ром.  И  с  тех  пор  добросовестно  окультуривал  нас.
 348

Поздоровавшись,  я  присел  на  обрубок  дерева  и  стал  на¬
блюдать  за  стрижкой.
 В  эту  самую  минуту  во  двор  вошел  отец  Сидор.  Да-да,  наш
поп,  священник,  батюшка  —  собственной  персоной.  Только  на
этот  раз  он  был  не  в  рясе,  а  в  суконном  костюме  и  яловых
сапогах.  И  только  грива  и  борода  оставались  поповскими.  Ра¬
зинув  рты,  мы  молча  смотрели  на  непрошеного  гостя.  А  он,
подойдя  ближе,  неуверенно  остановился  и  сказал:
 — 	Як  вам,  ребятки.  Помогите  до  конца  сбросить  сан.  Сни¬
мите  патлы.  Желаю  на  честной  стезе  служить  народу.  —  И,  ви¬
дя  нашу  нерешительность,  добавил:  —  Я  пошел  было  к  взрос¬
лому  цирюльнику,  а  тот  отказался.  Сроду,  говорит,  не  стриг
попов.  Иди,  говорит,  к  комсомольцам.  Они  согласятся.  Вот  я
и  явился.  Не  откажите  в  такой  милости.  Преобразите  в  миря¬
нина.
 Володька  глянул  на  меня.  В  глазах  у  него  метнулось  озор¬
ство.  Оно  овладело  и  мною.  Я  еле  заметно  кивнул  ему.  Он  по¬
вернулся  к  попу  и  сказал:
 — 	Садитесь,  батюшка!
 Отец  Сидор  поклонился  и  присел  на  табурет.
 —  Бывший  батюшка,  —  поправил  он.  —  Ав  миру  Сидор
Иваныч...
 Но  Володька  уже  не  слушал  его.  Собрав  поповские  космы
в  руку,  он  ловко  отхватил  их  ножницами  и  бросил  на  землю.
 Лобачев  вернулся  в  сельсовет  под  вечер.  Мне  с  порога
сказал:
 —  Будем  собирать  народ.  И  давать  бой  церковникам.  Секре¬
тарь  райкома  Дымов  обещал  принять  участие  в  сражении.
 По  всему  было  видно,  что  он  еще  не  знал  о  выходке  отца
Сидора.  Однако  я  не  успел  рассказать  ему  об  этом.  В  дверях
показался  сам  расстрига.  Волосы  его  теперь  были  подстрижены
под  польку,  борода  сбрита,  а  щеголеватые  усы  закручены
кверху.  Он  остановился  перед  Лобачевым  и  сказал:
 —  Як  вам,  гражданин  председатель.  Разрешите  обратиться?
 Лобачев  не  узнал  попа  и  с  любопытством  оглядел  его.
 —  Пожалуйста,  обращайтесь.  Что  угодно?
 Отец  Сидор  кашлянул  в  кулак  и  переступил  с  ноги  на  ногу.
 —  Я,  понимаете,  священник.  Виноват,  бывший  священник.
Отец  Сидор  или  поп.  А  бывший  потому,  что  сегодня  снял  с
себя  священный  сан.  Понимаете,  не  желаю  больше  заниматься
постыдным  делом...
 А  поступил  он  так  потому,  что,  видите  ли,  разуверился.  Ве¬
349

ра  в  бога  оставила  его  еще  тогда,  когда  прочитал  Библию.
В  ней  он  обнаружил  множество  противоречий  и  глупостей.
 — 	Судите  сами,  —  каялся  бывший  батюшка.  —  В  священ¬
ном  писании  сказано,  что  ни  единый  волос  не  упадет  с  головы
человека  без  воли  божьей.  Значит,  все  делается  с  ведома  все¬
вышнего,  по  его  желанию  и  разумению?  А  значит,  не  кто  иной,
как  бог,  повинен  в  страданиях  людей  на  земле...
 Мы  смотрели  на  отца  Сидора  как  на  оборотня.  Он  никак
не  вязался  с  тем,  кто  много  лет  показывался  на  людях  боро¬
датым,  длинногривым,  в  рясе  до  пят,  с  большим  крестом  на
шее.  И  все  же  это  был  он,  бывший  поп.  Было  чему  удивлять¬
ся.  Но  Лобачев  скоро  овладел  собой  и  прервал  словоохотливо¬
го  отступника:
 — 	А  скажите,  почему  вы  именно  сегодня  сняли  с  себя  свя¬
щенный  сан?
 Отец  Сидор  снова  переминулся  на  яловых  сапогах  и  при¬
знался:
 — 	Сегодня  я  исполнил  то,  что  решил  давно.  Раньше  все  не
хватало  мужества.  А  сегодня  подтолкнула  история  с  баромет¬
ром.  С  тем  самым,  какой  вы  ночью  взяли  в  церкви.
 — 	Мы  у  вас  ничего  не  брали,  —  возразил  Лобачев.  —  Отку¬
да  у  вас  такие  мысли?
 Бывший  поп  усмехнулся,  опустив  глаза,  но  скоро  опять
поднял  их  на  Лобачева.
 — 	Так  вот,  история  с  барометром,  —  продолжал  он,  не  от¬
ветив  председателю  сельсовета.  —  Совсем,  знаете,  стыдно  ста¬
ло.  Совестно  и  стыдно.  Комаров  привез  из  города  этот  прибор
и  потребовал  согласиться  на  крестный  ход,  когда  будет  указа¬
ние  на  дождь.  Я  подчинился.  А  как  узнал,  что  пострадала
невинная  жертва,  так  и  восстал.  А  тут  еще  письмо  однокаш¬
ника  по  духовной  семинарии.  Тот  уже  давно  сбросил  рясу  и
теперь  в  областном  центре  организует  антирелигиозный  музей.
В  своем  письме  он  просит  меня  присоединиться  к  нему.  Ну,  я
и  решился.  Не  желаю  больше  обманывать.  Хочу  идти  в  ногу
с  народом.  И  жить  честным  трудом.  А  церковь  —  это  анахро¬
низм.  Уже  недалеко  то  время,  когда  она  отпадет  за  ненадоб¬
ностью.  —  И  вдруг  впился  в  Лобачева  маленькими,  сузивши¬
мися  глазами.  —  Вы  сказали,  что  не  брали  барометр?  Так,  зна¬
чит,  у  вас  его  нет?
 — 	Нет,  он  у  нас,  —  ответил  Лобачев.  —  Но  мы  не  брали
его.  Ваш  человек  принес  его  нам.  По  доброй  воле.
 Бывший  поп  раскрыл  глаза:
 — 	Наш  человек?  Кто  же  это?
 — 	Этого  мы  вам  не  скажем.  Да  это  и  неважно.  Важно,  что
350

он  у  нас,  барометр.  И  что  обман  раскрыт.  Что  до  вас  лично,
то  вы  можете  ехать  куда  хотите.  Никто  не  будет  препятство¬
вать.  Только  просьба  небольшая.  Напишите  все,  что  тут  сказа¬
ли.  И  что  обязанности  священника  слагаете  с  себя  без  при¬
нуждения.  Напишите  и  принесите  нам.
 — 	Слушаюсь,  гражданин  председатель!  —  отчеканил  быв¬
ший  отец  Сидор,  весь  вытягиваясь,  будто  военный.  —  Завтра
же  принесу  такое  признание.  А  со  своей  стороны  попрошу:
выдайте  мне  справочку.  Тоже  о  том,  что  священный  сан  я  сла¬
гаю  с  себя  добровольно.
 — 	Хорошо,  —  пообещал  Лобачев.  —  Мы  приготовим  такую
справку.  А  теперь  можете  быть  свободны.  Мы  вас  не  удер¬
живаем.
 — 	Благодарю  вас!  —  поклонился  бывший  поп.  —  До  сви¬
дания!
 И,  не  дождавшись  ответа,  вышел.  А  мы,  проводив  его  гла
зами,  переглянулись.  И  разом  в  один  голос  произнесли:
 — 	Ну  и  ну!..
 Сходка  была  бурной.  Беднота  бушевала,  как  Потудань  в  по¬
ловодье.  Селькрестком  разносили  в  пух  и  прах.  От  критики
Родин  не  успевал  поворачиваться.
 Особенно  разорялась  Домка  Землякова.  Она  без  конца  под¬
бегала  к  столу,  покрытому  красной  материей,  и,  подперев  бока
кулаками,  кричала:
 —  К  чертям  собачьим  такую  лавочку!  И  взаимопомочь  та¬
кую  к  чертям!  Как  было  раньше,  так  осталось  и  теперь.  Тот
же  голод,  та  же  кабала!  За  что  же  погибли  в  гражданку  наши
мужья?
 В  последний  раз  она,  прервав  себя,  вдруг  повернулась  к
председателю  селькресткома  Родину,  и  глаза  ее  вспыхнули
гневом.
 —  Вон,  гляньте  на  него,  нашего  хорошего!  Ишь  какую  пу-
зень  отрастил!  Что  твоя  баба  на  сносях!  Где  ж  такому-то  о
бедноте  заботиться?  Впору  брюхо  таскать...
 Как  председатель  собрания,  я  постучал  карандашом  по  сто¬
лу,  призывая  вдову  к  порядку.  Она  полоснула  меня  высоко¬
мерным  взглядом  и  сказала:
 —  А  ты  еще  что  задираешься,  рашпиленок?  Думаешь,  как
посадили  за  стол,  так  и  поумнел?  Да  я  позабыла  больше,  чем
ты  знаешь...
 Выпад  Домки  выбил  меня,  что  называется,  из  седла.  В  свою
очередь,  разозлившись,  я  про  себя  плюнул  на  все  и  предоста¬
вил  собрание  самотеку.  Пусть  орут,  разоряются,  болтают  все,
351

что  лезет  в  голову.  Когда-нибудь  да  угомонятся.  И  приведут
себя  в  человеческий  вид.
 А  беднота  продолжала  разносить  нас,  руководителей.  Мы  и
такие,  и  сякие,  и  разэдакие.  Только  и  думаем  что  о  себе.  А  о
бедноте  так  совсем  позабыли.  И  никак  ей,  многострадальной,  не
помогаем,  от  кулацкого  произвола  не  защищаем.  Приняли  гуж-
налог,  да  почти  тут  же  и  сдались.  Испугались  указки  райис¬
полкома,  который  сам  поднял  лапки  перед  областной  бумаж¬
кой.  А  следовало  бы  не  трусить,  а  смелее  наваливаться  на
кулачье.  Как  посмели,  дескать,  жаловаться  в  область?  Да  мы
с  вас  за  такие  выходки  шкуры  посдираем  и  на  плетень  по¬
весим!
 Но  все  же  самым  поразительным  был  конец  сходки.  Когда
у  всех  языки  изрядно  одеревенели,  к  столу  подошел  Лобачев.
 — 	Мы  на  партячейке  обсуждали  отчет  селькресткома,  —
сказал  он.  —  И  вот  так  же,  как  вы,  признали  работу  неудов¬
летворительной.  А  потому  решили  поставить  вопрос  о  выборе
нового  председателя.
 Беднота  дружно  приветствовала  это  сообщение.  А  Лобачев,
переждав,  пока  шум  улегся,  продолжал:
 — 	Ио  новом  председателе  тоже  подумали.  Все,  как  нужно,
взвесили,  обсудили.  И  вот  выносим  на  ваше  усмотрение...
 Он  назвал  меня.  Да,  да,  я  не  ослышался.  Не  кого-нибудь,  а
меня.  Если  бы  над  столом  разорвалась  бомба,  то  и  она  потряс¬
ла  бы  меня  меньше.  Что  это  такое?  Незаслуженная  шутка  или
страшная  ошибка?  Меня  председателем  селькресткома!  Да  я  же
в  таком  деле  ни  в  зуб  ногой.  И  не  на  одном  мне  свет  клином
сошелся.  Есть  же  среди  бедноты  умудренные  годами  и  житей¬
ским  опытом  люди.  Ведь  им  легче  управляться  с  такими  де¬
лами.  А  что  я?  Вон  как  отбрила  меня  Домка  Землячиха.  А  раз¬
ве  у  нас  мало  таких  вдовушек?  Любая  из  них  съест  кого  угод¬
но.  И  меня  проглотит.  Да  и  зачем  мне  эта  обуза?  Хватит  и
одного  комсомола.
 А  Лобачев  уже  расписывал  мои  достоинства.  Оказалось,  что
их  у  меня  было  немало.  Я  и  грамотный,  и  вежливый,  и  спо¬
собный,  и  прилежный.  И,  что  самое  удивительное,  никто  не
возражал  против  этого.  Беднота  слушала  с  напряженным  вни¬
манием,  будто  речь  шла  в  самом  деле  о  ком-то  примечатель¬
ном.  А  под  конец  даже  стали  раздаваться  голоса,  вроде  того,
что-де,  мол,  знаем,  наш  парень,  свойский,  не  подгадит.  И  не
успел  я  опомниться,  как  был  избран.
 «Что  ж  они  меня-то  не  спросили?  —  с  горечью  думал  я,
готовый  заплакать.  —  Я  бы  лучше  рассказал  о  себе.  И  тогда
бы  они  увидели,  что  я  совсем  не  такой,  каким  нарисован...»
 352

Когда  беднота  разошлась,  я,  сдерживая  возмущение,  сказал
Лобачеву  и  Родину:
 — 	Как  же  это  так?  Да  я  ж  не  хочу!  Я  не  согласен.
 Лобачев  сердито  нахмурил  брови:
 — 	Мало  ли  что  не  хочешь.  Партячейка  захотела,  и  все.  А  ты
должен  гордиться.  Видел,  как  избрали?  Почти  единогласно.
 — 	Да  я  ж  никогда  на  такой  работе  не  был...
 Лобачев  принужденно  рассмеялся:
 — 	А  вот  теперь  и  будешь.  Готовыми  работники  не  родятся.
И  бояться  тут  нечего.  Не  один  будешь  в  поле  воин.  Поможем.
 — 	Ну  хорошо,  —  не  сдавался  я.  —  Пусть  так.  Но  почему  же
не  спросили  меня?  Я  бы  мог  дать  себе  отвод.
 — 	А  вот  потому-то  и  не  спросили,  —  ответил  Лобачев,
опять  сдвигая  брови  на  глаза,  —  чтобы  не  затеял  дискуссию.
 — 	А  дискуссия  с  таким  народом  до  добра  не  доведет,  —
добавил  Родин.  —  Забузили  б  разные  Землячихи  и  прокатили
бы  на  вороных.  И  выбрали  б  такого,  какой  еще  хуже  меня
запутал  бы  дело...
 Дела  селькресткома  действительно  оказались  запущенными.
Бумажки  лежали  в  общей  куче  в  незапирающемся  шкафу,  ди¬
рективы  и  протоколы  покрылись  пылью.  Но  винить  за  это
прежнего  председателя  не  хотелось.  Старый  коммунист,  он
делал  все,  что  мог.  Но  он  был  неграмотным  и  с  грехом  пополам
выводил  свою  фамилию.  Так,  с  грехом  пополам,  вывел  он  свою
фамилию  и  на  приемо-сдаточном  акте.  И,  сразу  повеселев,
сказал:
 — 	Желаю  удачи.  Надеюсь,  беднота  все-таки  не  слопает
тебя.  А  только  и  памятник  не  поставит.  Можешь  разорваться
на  части,  а  этого  не  дождешься.
 И  вот  я  остался  один  на  один  с  трудными  задачами.  Раз¬
битое  корыто,  и  никакой  золотой  рыбки.  Порыжевшие  бумаги
в  старом  шкафу  да  пустой  амбар  на  площади.  Ох  уж  этот
амбар!  И  для  чего  он  выстроен?  Срубленный  из  отборного
леса,  он  гордо  возвышался  напротив  сельсовета.  На  дверях
пудовый  замок.  А  в  закромах  пустота.  Зачем  же  построен  он?
Зачем  истрачены  и  без  того  скудные  средства?
 Несколько  дней  я  копался  в  бумагах.  И  вот  обнаружены
списки  неплательщиков  взносов.  Против  каждой  фамилии  зна¬
чилась  сумма,  какие-то  загадочные  черточки,  кружочки,  кре¬
стики.  И  не  было  только  одного  —  отметки  об  уплате.  Кто  же
платил,  а  кто  увиливал?  Но  я  откопал  и  корешки  квитанций,
по  которым  взимались  деньги.  В  корешках  также  много  вся-
 23  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III
 353

ческих  пометок,  а  фамилии  трудно  прочесть.  Долго  я  разби¬
рался  в  этой  неразберихе.  Но  все  же  составил  список  недоим¬
щиков.  Их  набралось  довольно  много.  Почти  половина  всех  жи¬
телей  села.  Конечно,  среди  них  были  и  те,  кто  уплатил  взносы.
Но  это  не  смущало  меня.  У  них  должны  быть  документы.
А  если  документов  не  найдется,  заплатят  еще  раз.  Тут  уж  ни¬
чего  не  поделаешь.  Не  моя  вина,  что  в  кресткоме  путаница,
а  у  людей  беспечность.
 Неожиданно  обнаружилось  любопытное  постановление  сель-
кресткома.  С  пометкой:  принято  единогласно.  В  этом  постанов¬
лении  перечислялись  богатые  жители  села,  скрупулезно  исчис¬
лялся  их  нетрудовой  доход  и  на  основании  этого  дохода  уста¬
навливались  дополнительные  повышенные  взносы.  Бумага
обрадовала  меня  больше,  чем  старателя  золотоносная  жила.
Еще  бы!  Ведь  за  богачами  значилась  сумма  чуть  ли  не  вдвое
больше,  чем  за  всеми  недоимщиками.  Взыскать  ее  —  значит
сразу  создать  прочную  материальную  базу.  А  почему  дополни¬
тельные  взносы  до  сих  пор  не  взысканы?  Что  помешало  вы¬
полнить  особое  постановление?  Может,  сопротивление  богатеев?
Или  неповоротливость  прежнего  председателя?
 Снабдив  комсомольцев  списками  неплательщиков,  я  тор¬
жественно  сказал:
 — 	Пришла  пора  и  для  нас,  товарищи!  Кровь  из  носа,  а  со¬
брать  все  гроши.  Иначе  мы  так  и  останемся  у  разбитого  ко¬
рыта.  И  беднота  отвергнет  нас,  как  болтунов.  А  потому  на
агитацию  не  жалеть  сил.  И  в  словах  не  стесняться.  Пускать
в  ход  даже  самые  жалостливые.  Проникать  в  самую  душу.
И  даже  глубже...
 На  себя  же  я  возложил  самое  важное:  дополнительное  об¬
ложение  богачей.  Дело  это  представлялось  нелегким,  но  я  все
же  решился  взять  быка  за  рога.  Как  любил  говорить  отчим:
ничто  путное  без  труда  не  дается.
 Встретил  меня  сам  Петр  Фомич.  Встретил  спокойно,  будто
ждал.  И  ни  один  мускул  на  бородатом  лице  не  дрогнул.  Толь¬
ко  темные  глаза  чуть-чуть  сузились.
 — 	А,  председатель  селькресткома!  —  с  наигранной  любез¬
ностью  воскликнул  он.  —  Пожалте,  милости  просим!  Чем  бо¬
гаты,  тем  и  рады...
 Квадратная  зала  дома  тонула  в  полумраке;  с  улицы  окна
прикрыты  ставнями.  В  углу  сиял  позолотой  целый  иконостас.
Мирно  теплилась  лампада.  На  столе,  покрытом  льняной  ска-
354

тертыо,  стояла  стеклянная  чаша.  В  ней  большой  горкой  красо¬
вались  крупные  яблоки.
 Я  нашел  в  списке  Лапонина  и  торжественно  сказал:
 — 	Гражданин  Лапонин,  вы  до  сих  пор  не  уплатили  взноса
в  крестком.  А  потому  считаетесь  злостным  неплательщиком.
Советую  немедленно  ликвидировать  задолженность.  Иначе  вы¬
нужден  буду  принять  меры...
 Лапонин  выслушал  спокойно.  Посидел  немного,  подумал.
Потом  встал,  вышел  из  комнаты.  И  почти  тотчас  вернулся
с  бумажкой  в  руке.  Это  была  квитанция.  Сумма  написана  и
цифрами  и  прописью.  Неуклюжая  подпись  пришлепнута  пе¬
чатью.
 Я  взял  квитанцию,  сделал  отметку  в  списке  и  сказал:
 — 	Семьдесят  долой  двадцать  —  остается  пятьдесят.  Недоим¬
ка  —  пятьдесят  рублей...
 Я  ждал,  что  Лапонин  взорвется,  закричит  и  станет  поносить
меня,  селькрестком  и  советскую  власть.  Я  хорошо  знал  его
бурный  и  вспыльчивый  характер.  И  также  хорошо  известна
была  ненависть  кулака,  какую  питал  он  ко  всем  нам  и  к  на¬
шим  порядкам.  Иной  раз  она  доводила  его  чуть  ли  не  до  бе¬
шенства.
 Но  Лапонин  продолжал  сидеть  с  видимым  спокойствием.
Только  темная  жилка  на  шее  подергивалась,  будто  отсчитывая
закипавшую  в  нем  ярость.  Да  глаза  стали  узкими  и  такими
острыми,  что  казалось,  собирались  пронзить  меня  насквозь.
Бережно  спрятав  в  карман  квитанцию,  он  ответил  со  сдержан¬
ной  обидой:
 — 	Это  беззаконно.  А  потому  не  признаю.
 — 	Тем  хуже  для  вас,  —  сказал  я  и  взялся  за  карандаш.  —
А  мы  сделаем  отметку.  И  передадим  дело  в  суд.  А  суд  взыщет
в  пятикратном  размере.  Знаете,  сколько  это  будет?  Двести
пятьдесят  рублей.  Конечно,  для  вас  и  это  пустяки.  Но  все
же...  —  Я  глянул  на  него  с  усмешкой:  —  А  говорили:  чем  бо¬
гаты,  тем  и  рады.  А  теперь  из  богатства  пустяка  выделить  не
можете.  Другой  бы  на  вашем  месте  постыдился  бы...
 — 	Не  заплачу!  —  стукнул  кулаком  по  столу  Лапонин.  —
Незаконно!  Грабеж!  Буду  жаловаться.
 — 	Хорошо,  —  сказал  я.  —  Жалуйтесь.  А  мне  вот  тут  рас¬
пишитесь,  что  от  уплаты  отказываетесь.
 — 	И  расписываться  не  буду!  —  крикнул  Лапонин,  наливаясь
кровью.  —  Нет  таких  порядков,  чтобы  прибавлять.  Нынче
пятьдесят,  а  завтра  сто  пятьдесят?  Разбой!  Не  буду  расписы¬
ваться.
 — 	Хорошо,  —  повторил  я.  —  В  таком  случае  напишем:  от
23*
 355

подписи  отказался.  А  кроме  того,  прибавим:  допустил  антисо¬
ветские  выпады,  каковыми  были  слова  «грабеж»  и  «разбой».
Ну,  так  как?
 Лапонин  зло  усмехнулся:
 — 	А  вот  так,  малый.  Кликну  ребят,  Демку  и  Миньку.
И  уложим  тебя.  И  захороним,  что  сам  бог  не  отыщет.  Что  на
такое  скажешь?
 — 	Попробуйте,  —  равнодушно  качнул  я  плечами,  хотя  по
телу  поползли  мурашки.  —  Бог  не  отыщет.  А  вот  сельсовет,
он  уж  как-нибудь  обнаружит.  Потому  что  в  сельсовете  знают,
куда  я  отправился...
 Лапонин  заскрежетал  зубами.
 — 	У,  разбойники!  Жизни  от  вас  нету.  И  когда  только  при¬
дет  на  вас  пропасть...  —  Достав  из  кармана  бумажник,  он  дт-
считал  деньги  и  швырнул  мне.  —  Подавись,  мошенник!  И  пу¬
щай  вместе  подавится  и  твоя  беднота...
 Я  спрятал  деньги  в  карман  и  выписал  квитанцию.
 Окрыленный  первым  успехом,  я  на  другой  день  отправился
к  Комарову.  Мельник  был  самым  крупным  недоимщиком.
За  ним  числилось  сто  двадцать  рублей.  Конечно,  он  предста¬
вит  квитанцию  на  тридцать.  Бедняк  теряет  бумажку,  едва
успев  получить  ее.  А  богач  нет!  Тот  все  бережет,  все  сохра¬
няет.  И  не  только  потому,  чтобы  не  заплатить  лишнее.  Это  са¬
мо  собой.  А  и  потому,  чтобы  при  случае  документами  засви¬
детельствовать  о  страданиях.
 Во  дворе  Комаровского  дома  никого  не  было.  Я  перемахнул
через  забор  и  подошел  к  входной  двери.  Постоял  в  нереши¬
тельности.  Потом,  словно  бросаясь  в  холодную  воду,  распахнул
ее.  И  в  тот  же  миг  что-то  тяжелое  с  рыком  ударило  меня
в  грудь.  Падая  на  спину,  я  увидел  над  собой  оскаленную  пасть
и  в  ужасе  закричал:
 — 	Ааа!..
 Собака,  будто  стараясь  заглушить  крик,  сдавила  мне  горло.
Боль  полоснула  по  шее,  перехватила  дыхание.  Я  схватил  за
челюсти  пса,  чтобы  разжать  их,  и  тут  же  услышал  грозное:
 — 	Джек,  фу!  Фу,  Джек!..
 В  ту  же  минуту  собака,  взвизгнув,  шарахнулась  в  сторону.
А  Комаров  подхватил  меня  под  мышки  и  потащил  в  дом.
В  столовой  произнес  дрожащим  голосом:
 — 	Ах  ты  ж,  несчастье!  Да  как  же  он  тебя?
 За  столом,  уставленным  бутылками  и  закусками,  сидели
356

Клавдия  и  Петр  Фомич  Лапонин.  Клавдия  вскочила,  подбежала
ко  мне,  всплеснула  руками:
 — 	Да  он  чуть  не  загрыз  его!  Какой  кошмар!..  —  И  схвати¬
ла  меня  за  руку:  —  Идем  ко  мне.  Перевяжу...
 В  своей  комнате  она  усадила  меня  на  стул  и  сделала  это
вовремя.  Внезапно  у  меня  закружилась  голова,  в  глазах  по¬
мутнело,  а  ноги  так  ослабли,  что  непременно  подломились  бы.
Я  прислонился  к  спинке  стула,  опустил  веки  и  некоторое  вре¬
мя  сидел,  как  полуживой.  Где-то  шелестела  бумага,  за  пере¬
городкой  гудели  голоса.  Комаров  и  Лапонин  будто  спорили
о  чем-то.  Или  ругали  меня,  что  испортил  беседу?
 Когда  Клавдия  вернулась,  я  уже  сидел  прямо,  готовый
встать  и  уйти.  Она  присела  на  корточки,  положила  мне  на  ко¬
лени  бинт  и  поднесла  к  лицу  желтый  пузырек.
 — 	А  ну,  повыше  голову.  Сейчас  смажу  ранки  йодом.  Будет
немножко  жечь...  —  Она  приложила  палочку  к  шее,  и  я  чуть
не  подпрыгнул  на  стуле.  —  Спокойно,  Филя.  Это  надо  обяза¬
тельно.  Чтобы  не  было  заражения.
 Шею  жег  огонь.  И  было  болы  ?е,  чем  от  зубов  пса.  Но  те¬
перь  я  сидел  как  каменный.  И  не  сдвинулся  бы  с  места,  от¬
режь  она  мне  голову.  Нельзя  было  показывать  слабость  перед
классовым  врагом.  Она  же,  кроме  того,  и  девчонка.  А  к  лицу
ли  парню  пищать  от  боли  перед  девчонкой?
 А  Клавдия  уже  прикладывала  к  шее  мягкую  вату,  затяги¬
вала  ее  белым  бинтом.  Делала  она  это  нежно  и  осторожно,  без
умолку  болтая.
 — 	Сейчас  будет  готово.  И  скоро  перестанет  болеть.  А  потом
и  совсем  пройдет.  Но  пока  что  потерпеть  придется.  А  Джек  —
ужасная  собака.  Говорила  отцу,  чтобы  оставил  на  цепи.  Так
нет  же,  не  послушался...
 Подумалось,  мельник  не  зря  затащил  пса  в  переднюю.  Мо¬
жет,  боялся,  как  бы  кто  не  нагрянул?  И  не  застал  за  секретной
беседой  с  Лапониным?
 — 	А  Петр  Фомич  часто  вас  навещает?
 Клавдия  покосилась  на  закрытую  дверь.
 — 	В  последнее  время  да,  —  понизив  голос,  сказала  она.  —
Все  отца  обрабатывает.  А  сегодня  мне  самой  сделал  предло¬
жение.
 — 	Это  какое  же?
 Клавдия  загадочно  усмехнулась:
 — 	За  Михаила  сватает.
 — 	Это  за  Миню  Прыща?  —  не  поверил  я  и,  когда  она  под¬
твердила,  спросил:  —  И  что  же  ты?
 — 	Да  уж  почти  согласилась.
 357

Я  с  изумлением  глядел  на  нее:
 — 	Да  ты  что,  сдурела?  На  что  он  тебе,  этот  Миня?  Он  же
не  человек,  а  обезьяна.  Даже  хуже  обезьяны.
 Клавдия  поморщилась.
 — 	Мне  он  и  самой  не  нравится.  Какой-то  слюнтяй.  Но  отец
настаивает.  Хочет  с  богачом  породниться.  И  богатством  объ¬
единиться.
 Ее  ответ  протрезвил  меня,  и  я  прикусил  язык.  А  потом
заметил  с  равнодушием:
 — 	А  вообще-то...  Кому  что  нравится...
 Клавдия  подумала  и  сказала:
 — 	Нет,  не  пойду.  Пускай  без  меня  роднятся  и  объединяют¬
ся.  —  И,  завязав  концы  бинта,  выпрямилась.  —  Теперь  все  бу¬
дет  хорошо.  Можно  не  беспокоиться.  А  Михаил...  Он  и  правда
какой-то  такой...
 Чтобы  переменить  разговор,  я  спросил,  как  отец  пережил
пропажу  барометра.
 — 	Очень  нервничал,  —  зашептала  Клавдия.  —  Места  себе
не  находил.  Боялся,  как  бы  не  притянули  его  к  ответу.
 — 	Тебя  не  заподозрил?
 — 	Попа  проклинал.  На  чем  свет  стоит.  Уверен,  что  он  пре¬
дал.  Чтобы  втереться  в  доверие  к  коммунистам...
 Слушая  Клавдию,  я  подумал  о  Лобачеве.  Он  все  еще  осто¬
рожничал  с  церковниками.  Опасался,  как  бы  не  упрекнули
в  притеснении  церкви.  А  чего  тут  опасаться?  Всем  теперь  вид¬
но  контрреволюционное  нутро  святош.  Самые  рьяные  верую¬
щие  и  те  согласятся  прикрыть  поповскую  лавочку.
 — 	А  нового  батюшку  не  ждут?
 — 	Рады  бы,  да  нет  охотников.  Приход-то  подмоченный...
 В  дверях  показался  Комаров.
 — 	Ну  как  он?
 — 	Ничего,  —  ответила  Клавдия.  —  Я  смазала  ранки  йодом.
Еще  немного,  и  совсем  успокоится.
 Комаров  кивнул  головой,  отшагнул  назад  и  закрыл  дверь.
Клавдия  присела  рядом,  обдала  меня  винным  запахом.
 — 	Слушай,  что  скажу,  —  зашептала  она.  —  Ты  сдери  с  не¬
го,  отца-то,  за  этого  Джека.  Тыщу  рублей  потребуй.  И  он  от¬
даст.  У  него  есть  деньги.  Не  упускай  случая.  Законные  от¬
ступные...
 Я  встал,  оттянул  повязку,  чтобы  не  душила.
 — 	Ты  что  же,  отца  разорить  хочешь?
 В  темных  глазах  Клавдии  сверкнул  огонь.
 — 	Если  бы  я  только  могла.  Его  собственность  закрыла  мне
все  пути.  —  И  опять  озорным  полушепотом:  —  А  ты  не  зевай.
358

И  требуй  свое.  Ну,  тыщу  не  даст.  За  тыщу  он  скорее  пове¬
сится.  А  полтыщи...
 — 	Спасибо,  —  прервал  я.  —  А  теперь  мне  нужен  отец...
 Мы  вышли  в  столовую.  Комаров  стоял  у  окна,  выходившего
на  мельницу,  и  пальцами  барабанил  по  подоконнику.  Заслы¬
шав  шаги,  торопливо  обернулся  и  состроил  приветливую  гри¬
масу.  Лапонина  не  было  и  в  помине.  И  стол  пустовал,  будто
жадный  сват  прихватил  все  с  собой.
 Я  без  приглашения  присел  и  достал  списки  неплательщиков.
 — 	Задолженность  в  селькрестком.  Сто  двадцать  рублей.  Как
председатель  кресткома  я  прошу...
 — 	Хорошо,  хорошо,  —  сказал  Комаров,  присаживаясь  на¬
против.  —  Сейчас  разберемся.  Кажется,  я  уже  платил
эти  деньги.  И  помнится,  тогда  было  не  сто  двадцать,  а  три¬
дцать.
 — 	Не  знаю,  сколько  было  тогда.  Говорю,  сколько  теперь.
И  требую  немедленно  уплатить.  Все  сроки  истекли.  И  мы  име¬
ем  право  подать  в  суд.
 — 	Зачем  же  в  суд?  —  сказал  Комаров.  —  Надо  уточнить.
С  меня  полагалось  тридцать.  И  я  уплатил.
 — 	У  вас  есть  квитанция?
 — 	Конечно,  есть.
 — 	Предъявите.
 — 	Документы  у  жены.  А  она  в  отъезде.  Потерпи  несколько
дней.
 — 	И  дня  не  могу.  Платите  или  расписывайтесь  в  отказе  вы¬
полнить  решение  общего  собрания...  Сто  двадцать.  И  кончим
разговор.
 Комаров  сжал  пальцы  в  кулаки  и  с  минуту  мрачно  смотрел
на  меня.  Потом  чуть  повернулся  к  дочери,  стоявшей  у  стены:
 — 	Принеси...  Сто  двадцать...
 Клавдия  перешла  столовую  и  скрылась  в  соседней  комнате.
И  почти  тотчас  вернулась  с  пачкой  бумажек  в  руке.
 Я  пересчитал  деньги  и  выписал  квитанцию.
 — 	Теперь  вот  еще  что,  гражданин  Комаров...  —  У  Клавдии
по  лицу  разлилась  торжествующая  улыбка.  —  Вы  должны
продать  для  бедноты  хлеб.  Понятно,  по  госцене.  Пятьдесят
пудов  муки.  Это  не  требование,  а  просьба.
 Мельник  сжал  тонкие  губы.  Так  сидел  он  несколько  секунд.
Потом  через  силу  усмехнулся  и  сказал:
 — 	Хорошо,  продам.  Пятьдесят  муки.  И  по  госцене.  А  толь¬
ко  на  просьбу  —  просьба.  Не  заявлять  про  то,  что  тут  случи¬
лось.  Я  говорю  про  собаку,  будь  она  неладна.
 Я  спрятал  список  и  встал.
 359

— 	Можете  не  волноваться.  Жаловаться  не  будем.  Мы  не  та¬
кие  уж  кляузные...
 За  калиткой  Клавдия,  сощурив  глаза,  спросила:
 — 	А  почему  не  потребовал  отступного?  Подвоха,  что  ли,
испугался?
 — 	Ничего  не  испугался,  —  ответил  я.  —  Просто  не  нужда¬
емся.  И  не  принимаем  подачек.  А  кроме  того...  Тебя  стало
жалко.  Ну,  как  дознается,  что  ты  надоумила.
 Клавдия  хотела  что-то  возразить,  но  я  круто  повернулся
и  зашагал  прочь.
 Когда  вымели  амбар  и  побелили  закрома,  мы  с  Митькой
Ганичевым  на  его  лошаденке  отправились  на  мельницу.  Кома¬
рова  нашли  наверху,  у  бункеров.  С  карандашом  за  ухом  и
тетрадью  в  руках,  он  командовал  мужиками,  таскавшими  меш¬
ки  с  зерном.
 Улучив  момент,  когда  мельник  остался  один,  я  попросил
его  отпустить  муку.
 — 	Какую  еще  муку?  —  сердито  спросил  тот.
 Я  дотронулся  до  повязки  на  шее.  Комаров  скрипнул  зубами
и  выбросил  вперед  руку:
 — 	Деньги!..
 Я  положил  ему  на  ладонь  приготовленные  бумажки.  Мель¬
ник  сунул  их  в  карман  и  сказал  бородатому  работнику:
 — 	Парамон!  Пятьдесят.  Кресткому...  —  И  сквозь  зубы:  —
Черт  бы  его  побрал!
 Парамон  махнул  нам  ключами  и  двинулся  к  сараю,  обсы¬
панному  со  всех  сторон  мучной  пылью.  Там,  кивнув  на  пуза¬
тые  чувалы,  он  сказал:
 — 	В  каждом  —  пять  пудов.  Тару  возвернуть  нынче  же...
 Сцепив  руки,  мы  с  Митькой  подставили  их  под  чувал,  сво¬
бодными  ухватили  за  его  углы  и  понесли  к  подводе.  Так  один
за  другим  уложили  пять  мешков.  Пообещав  работнику  скоро
приехать  за  остальными,  мы  помогли  лошади  выбраться  на
греблю.  По  накатанной  дороге  колеса  нагруженной  телеги  по¬
катились  легко  и  весело.  И  все  же  Митька  не  решился  сесть
на  воз,  а  шел  рядом,  подбадривая  лошаденку  понуканием.
Я  же  плелся  позади,  поглядывая  на  затянутый  ряской  пруд.
Вода  в  нем  стояла  неподвижно  и  казалась  зеленой.  По  ней,  как
по  льду,  скользили  какие-то  длинноногие  насекомые.  Высокие
вербы  безмолвно  тянулись  в  небо.  Опавшая  с  них  листва  за¬
стилала  греблю,  густо  плавала  в  воде.
 Недалеко  от  берега,  в  камышовых  зарослях,  показалась
360

лодка.  В  лодке  с  книгой  на  коленях  сидела  Клавдия.  В  чер¬
ных  волосах  ее  пламенел  красный  цветок.  Я  невольно  замедлил
шаг.  В  ту  же  минуту  Клавдия  подняла  голову,  должно  быть
привлеченная  стуком  колес.  Некоторое  время  равнодушно
смотрела  на  нас.  Потом  вдруг  приложила  ладонь  к  глазам,  за¬
крываясь  от  солнца,  и  взмахнула  веслами.  Но  выпустила  их,
заметив,  что  я  не  остановился.  Конечно,  она  узнала  меня.  Или
догадалась  по  повязке  на  шее.  Но  мне  было  все  равно.  Я  даже
рад  был,  что  она  не  задержала.  Для  чего  они,  эти  встречи?  Да
и  Митька  мог  бы  уличить  меня  в  неправде.  Ребятам  я  сказал,
что  сорвался  с  крыши  сарая  и  поранился.
 На  площади  толпились  любопытные  зеваки.  Они  смотрели
на  нас  с  Митькой,  как  на  чудодеев.  Три  года  простоял  амбар
пустопорожним.  И  вот  его  засыпают  мукой.  Было  чему  ди¬
виться.
 Митька  предложил  ребятам  поработать.  Некоторые  охотно
бросились  к  чувалам  и  мигом  опорожнили  их  в  закрома.  А  по¬
том  наперебой  стали  проситься  за  остальным  хлебом.  Митька
выбрал  Яшку  Полякова  и  Семку  Сударикова.  Все  трое  уселись
в  телегу  и  покатили  в  обратный  путь.
 Проводив  ребят,  я  двинулся  на  верхнюю  улицу.  В  конце
этой  улицы  стояла  участковая  больница.  Пора  было  показаться
доктору  и  сменить  повязку.  Снова  перед  глазами  возникла
Клавдия.  В  лодке  среди  камышовых  зарослей,  с  красным
цветком  в  волосах.  Что  это  за  цветок?  Должно  быть,  роза,  ка¬
ких  немало  на  Комаровской  усадьбе?  Отказала  она  Мине  или
поддалась  уговорам?  А  почему  бы  и  не  поддаться?  Исстари
богач  с  богачом  роднились.  И  зачем  это  я  тогда  корил  жениха?
Что  мне-то  до  их  сватовства?  И  вообще,  почему  это  я  о  ней
думаю?
 «Вон  из  головы  ее,  эту  Клавку,  —  решительно  приказал
я  себе.  —  И  никаких  больше  общений  с  ней...»
 Да,  надо  прекратить  эти  встречи.  А  то  ну  как  ребята  уви¬
дят.  Кто  знает,  что  подумают.  Придется,  чего  доброго,  расска¬
зать  правду.  А  как  отнесутся  они  к  такой  правде?  Почему,
спросят,  помиловал  кулака?  Тот  же  Илюшка  обвинит  в  мяг¬
котелости  к  врагу.  А  какая  ж  тут  мягкотелость?  Пятьдесят
пудов  муки  за  бесценок.  Это  ж  такая  поддержка  бедноте.
А  отметки  на  шее...  Они  исчезнут  так  же,  как  и  рубец  от  Ко¬
маровского  кнута.
 Но  дома  я  рассказал  все,  как  было.  Только  попросил  мол¬
чать  об  этом.  Мать  глубоко  вздохнула  и  сказала,  что  скоро
я  потеряю  голову.  Отчим  возразил  ей  и  выругал  мельника:
 361

— 	Этого  кровососа  вместе  с  его  кобелем  уже  давно  пора
выдворить  из  Знаменки.
 Нюрка  же  скривила  розовые  губы  и  равнодушно  заметила:
 — 	Охота  печалиться.  Заживет  как  на  собаке.
 А  Денис,  улучив  минуту,  когда  мы  оказались  одни,  при¬
знался:
 — 	Эх,  жалко,  что  не  меня  покусал.  Я  б  тогда  потребовал
самого  Джека.  И  ни  на  чем  другом  не  помирился  бы.
 — 	Да  на  что  он  тебе,  Джек?  —  удивился  я.
 — 	Как  же?  —  пояснил  Денис.  —  Собака-то  умная.  Такие
штуки  вытворяет.  Забросят  ей  что-нибудь,  найдет  и  принесет.
Положат  на  нос  кусочек  чего-нибудь,  замрет  и  не  шелохнется.
Пока  не  скажут:  возьми.  А  как  скажут,  подбросит  носом  вверх
и  поймает  на  лету.  Даже  цыплят  от  коршунов  караулит.  А  я
бы  этого  Джека  выучил  еще  многому.  Он  бы  у  меня  и  на  зад¬
них  лапах  ходил,  и  через  голову  кувыркался  бы...
 Самого  же  меня  эта  история  и  вовсе  не  волновала.  Вот
только  по  ночам  со  мной  творилось  что-то  неладное.  Неожи¬
данно  я  вскакивал  и  принимался  ощупывать  себя.  Мне  каза¬
лось,  что  я  раздваиваюсь.  И  хотелось  кричать.  Но  не  от  боли,
которой  не  было,  а  так,  неизвестно  от  чего.  Я  с  трудом  удер¬
живался,  подавляя  стон.  Не  хотелось,  чтобы  кто-либо  услышал.
Но  мать  все  же  как-то  подслушала.  И  заставила  меня  при¬
знаться  во  всем.  А  потом,  несмотря  на  запрет,  проговорилась  и
деду  Редьке,  когда  тот  подвернулся  под  руку.
 — 	Мается  малый.  Места  по  ночам  не  находит.  Ума  не  при¬
ложу,  что  делать.
 Иван  Иванович  подергал  себя  за  щуплую  бороденку  и  глу¬
бокомысленно  изрек:
 — 	Собака  —  она  что  ведьма.  До  смерти  испужать  может.
И  выход  тут  один:  клин  клином.  Ишо  раз  испужать...
 И  предложил  такую  хитрость.  Он  приведет  от  родственни¬
ков  собаку.  Тоже  цепная.  И  огромная,  как  волкодав.  Под  стать
Комаровскому  Джеку.  И  вот,  когда  эта  собака  очутится  у  него
в  сенях,  мать  должна  послать  меня  к  соседям  за  чем-нибудь.
 — 	Как  он,  Хвиля-то,  откроет  дверь,  она,  собака-то,  и  ки¬
нется  на  него,  —  шептал  дед  Редька.  —  И  опять  испужает.
И  новым  испугом  старый  из  него  вышибет...  Да  ты  не  тре¬
вожься,  —  добавил  он,  заметив,  как  нахмурилась  мать.  —  За¬
грызть  не  дадим.  Настороже  будем  поблизости.  Ну,  может,
ишо  раз  прокусит  шею  аль  что  другое,  тока  и  всего.  Зато
освободится  парень  от  мук.  Это  уж  без  сумления...
 Но  мать  все  же  отказалась  от  такого  лечения.  Она,  как  и
все  мы,  хорошо  помнила  случай,  когда  вот  таким  же  «клин
362

клином»  угробили  подростка.  Кто-то  испугал  паренька,  ударив
его  сзади.  От  испуга  мальчик  лишился  речи.  Мычит,  как  те¬
ленок,  а  путного  слова  сказать  не  может.  Родители  где  только
не  бывали  с  ним.  Смотрели  немого  видные  врачи,  даже  про¬
фессора.  И  все  разводили  руками.  И  вот  тогда  Васька  Колу¬
паев  предложил  этот  самый  «клин  клином».  Потерявшая  голо¬
ву  мать  согласилась.  На  что  не  решишься  ради  единственного
сына.  Получив  согласие,  Васька  подкрался  к  подростку  и  уда¬
рил  его.  Тот  бросился  бежать  и  во  весь  голос  закричал:
 — 	Ма...  мааа!
 И  стал  говорить.  Да  только  стал  говорить  такое,  что  уж
лучше  бы  молчал.  Несет  несуразицу,  аж  уши  вянут.  Одним
словом,  сделался  дурачком.  И  опять  родителям  пришлось  по
докторам  мотаться.  Мотались  несколько  лет,  пока  сын  богу
душу  не  отдал.  Разве  могло  устроить  мою  мать  такое?
 А  вот  совет  отчима  показался  разумным.  Придирчиво  огля¬
дев  меня,  он  убежденно  заключил:
 — 	У  тебя,  сынок,  по  всей  видимости,  нервы.  А  когда  у  че¬
ловека  нервы,  тогда  считай  —  дело  табак.  И  тут  уж  без  док¬
торов  не  обойтиться...
 И  вот  я,  вняв  этому  совету,  явился  в  амбулаторию.  В  при¬
емной  никого  не  было,  и  я  вошел  в  кабинет  врача.  Меня  встре¬
тила  молодая  женщина  в  белом  халате.
 — 	Что  такое?
 — 	Собака.
 — 	Какая  собака?
 — 	Обыкновенная.
 Тонкими  пальцами  докторша  размотала  повязку.
 — 	Что  же  сразу  не  пришел-то?
 — 	Некогда  было.
 Она  промыла  шею,  прижгла  чем-то,  перевязала  свежим
бинтом.
 — 	Подожди  тут.  Посоветуемся.
 Прихрамывая,  она  вышла  в  соседнюю  комнату.  И  тотчас
оттуда  послышались  голоса.  Тонкий  и  басистый.  Тонкий  при¬
надлежал  докторше,  а  басистый  —  фельдшеру.  Еще  до  рево¬
люции  этот  фельдшер  поступил  в  нашу  больницу.  А  в  послед¬
ние  годы  даже  заведовал  ею.  Только  совсем  недавно  хромоно¬
гая  докторша  сменила  его.  Но,  как  говорили,  сменила  по  долж¬
ности.  А  по  делам  слушалась  и  подчинялась  ему.
 Я  напряг  слух.  Докторша  сказала,  что  обнаружила  следы
зубов.
 — 	Уже  несколько  дней...  Я  прижгла  и  перевязала.  Но...
 363

— 	Что  ж  еще?  Прижгла,  перевязала  —  и  пускай  себе  гу¬
ляет  на  здоровье.
 — 	А  вдруг?
 — 	Что  «вдруг»?
 — 	Мало  ли?..  Может,  будем  лечить?
 — 	Ну  да,  тратить  лекарства  попусту.
 — 	А  если,  не  дай  бог?..
 — 	Что  «если»?  Взбесится,  что  ли?  Ну,  тогда  и  будем  ле¬
чить...
 Не  дожидаясь  докторши,  я  вышел.  В  приемной  увидел  смор¬
щенную  старушку.  С  трудом  поднявшись  со  скамьи,  она  засе¬
менила  в  кабинет,  держа  перед  собой  корзинку.  В  корзинке
виднелись  прикрытые  рушником  яйца.
 Выйдя  на  крыльцо,  я  вдохнул  свежий  воздух.  И  невольно
подумал:  в  самом  деле,  зачем  тратить  лекарства?  И  без  них,
права  Нюрка,  заживет  как  на  собаке.
 Мать  наотрез  отказалась  записаться  в  ликбез.  Агитация,  ко¬
торой  я  подвергал  ее  чуть  ли  не  каждый  день,  ни  к  чему  не
привела.  Но  нельзя  было  допустить,  чтобы  родительница  се¬
кретаря  ячейки  и  председателя  селькресткома  осталась  негра¬
мотной.  Пришлось  решиться  на  последний  шаг.  Я  предложил
матери  заниматься  со  мной  на  дому.  Мать  подумала  и  согла¬
силась.
 — 	Так  уж  и  быть,  —  сказала  она  с  таким  видом,  как  будто
за  бесценок  уступала  дорогую  вещь.  —  Учи,  раз  другого  вы¬
хода  нету...
 Обрадованный,  я  достал  в  школе  картонную  азбуку.  В  час,
установленный  для  занятий,  разложил  ее  на  столе  в  горнице.
Мать  с  опаской  посмотрела  на  буквы,  потрогала  их  заскоруз¬
лыми  пальцами.  Потом  глубоко  вздохнула  и  обреченно  кив¬
нула  головой:
 — 	Ну  что  ж,  начинай,  сынок.  Видно,  уж  судьба  такая...
 Стало  жаль  ее,  и  я  решил  поскорей  приступить  к  делу.
Взяв  букву  «а»,  я  сказал:
 — 	Вот,  ма,  смотри.  Это  первая  буква  алфавита.  Она  произ¬
носится  так:  ааа!  Ну-ка,  повтори.
 — 	Ааа!  —  протянула  мать,  подражая  мне.  —  Ааа!  Ааа!
Ааа!  —  несколько  раз  пропела  она,  прислушиваясь  к  своему
голосу.  —  Анна!
 — 	Вот-вот!  —  обрадовался  я,  решив,  что  учеба  началась
успешно.  —  Нюрка  наша  как  раз  и  состоит  из  этих  четырех
букв.  Два  «а»  и  два  «н».
 364

— 	Из  чего  состоит  Нюрка?  —  недоверчиво  переспросила
мать.
 — 	Из  четырех  букв.  Бот,  слушай.  А-н-н-а.
 — 	Да  ты  что?  —  удивилась  мать.  —  Из  каких  таких  букв
состоит  Нюрка?  Да  она  ж  как  все  люди.  А  люди  состоят  из
костей  и  мяса,  прости  господи.
 — 	Да  не  сама  Нюрка,  —  терпеливо  объяснил  я,  —  Нюрки¬
но  имя.  Поняла?
 Глаза  матери  совсем  округлились  от  изумления:
 — 	Это  какое  еще  Нюркино  вымя?  Да  ты  что,  сдурел,
что  ли?
 — 	Не  вымя,  а  имя!  —  чуть  ли  не  закричал  я.  —  Нюрку
звать  Анна.  Это  ее  имя.  Вот  оно  состоит  из  четырех  букв.
Ясно?
 — 	Как  божий  день,  —  ответила  мать,  вставая.  —  А  пока
хватит  учения.  Хлеб  пора  печь.  Тесто  уже,  поди,  подошло.
 Она  ушла  на  кухню.  А  я  сидел  за  столом  и  с  отчаянием
смотрел  на  разрисованные  картинки.  Что  делать?  Как  быть?
 На  помощь  пришел  отчим.  Он  сказал,  что  сам  будет  учить
мать  грамоте.  И  когда  она  вернулась  в  горницу,  так  и  объ¬
явил:
 — 	С  нынешнего  дня,  Параня,  я  твой  учитель.  Будем,  зна-
читца,  грамоту  постигать...
 Мать  остановилась  перед  ним  как  вкопанная.  А  потом
вдруг  разразилась  таким  смехом,  какого  никто  от  нее  не  слы¬
шал.  И  смеялась  долго,  то  и  дело  вытирая  глаза  кончиком
головного  платка.  А  насмеявшись,  сказала,  ласково  глядя  на
отчима:
 — 	Ну  и  учудил,  дед.  Прямо  смехота.  Чуть  живот  не  надо¬
рвала.  Учитель.  Куры  захохочут.  Не  то  что  баба.
 — 	А  что  тут  смешного?  —  возмутился  отчим.  —  Да  я  ее,
грамоту-то,  как  пять  пальцев  знаю.  И  кого  хочешь  научу.
 — 	Хватит!  —  сердито  оборвала  мать.  —  Тоже  мне  грамотеи!
Да  я  не  меньше  вашего  ученая.  И  без  грамоты  умею  все  де¬
лать.  Хлеб,  пироги,  пампушки,  пышки  разные  пеку?  А  в  поле
как  работаю?  Плохо  полю?  Аль  снопы  мои  никудышные?  Мо¬
жет,  не  удало  сено  гребу?  А  кто  обшивает  вас?  Так  чему  ж  та¬
кому  учить  меня  собираетесь?
 — 	Грамоте,  —  пояснил  отчим.  —  Чтобы,  значитца,  умная
была.  Читать  и  писать  умела.  И  жизнь,  как  нужно,  пони¬
мала.
 — 	Жизню  я  и  без  грамоты  понимаю,  —  отрезала  мать.  —
А  в  ученье  вашем  не  нуждаюсь.  Потому  как  и  без  того  у  меня
делов  по  горло...
 365

А  тут  еще  сваты  нагрянули.  Они  уселись  под  матицей  и  за¬
вели  обычный  разговор  о  купле  и  продаже:
 —  Слыхали,  у  вас  сходный  товар  имеется.  А  у  нас  подхо¬
дящий  купец  найдется.  Так  давайте  сладимся  и  сторгу¬
емся...
 Купцом  был  парень  из  Сергеевки,  которого  и  ждала  Нюрка.
Он  понравился  нам  с  первой  встречи.  Парня  звали  Гаврюхой.
Высокий,  чернявый,  он  выглядел  почти  красивым.  Правда,
немного  заикался.  Но  это  даже  шло  ему.  К  тому  же  недоста¬
ток  покрывала  простота  и  скромность.  В  общем,  зять  как  зять.
И  мы  сразу  же  согласились.  Впрочем,  согласия  нашего  никто
и  не  спрашивал.  А  высказали  мы  его  на  добровольных  нача¬
лах.  Теперь  уже  не  только  отчим,  а  и  сам  нарком  просвеще¬
ния  не  в  силах  был  бы  уговорить  мать  заниматься  ликбезом.
Да  и  то  сказать...  Какая  мать  будет  тратить  время  на  азбуку,
когда  надо  готовить  единственную  дочь  замуж?  Тем  более
что  подготовка  предстояла  серьезная.  По  нашим  обычаям,  да¬
же  самая  бедная  невеста  и  то  не  могла  выйти  замуж  без  при¬
даного.  А  мы  уже  не  считались  бедняками.  Стригун  перевел
нас  в  разряд  маломощных  середняков.  И  брат  невесты,  то  есть
я,  состоял  на  руководящей  службе.  И  по  этим  причинам  никак
нельзя  было  ударить  лицом  в  грязь.
 В  эти  дни  мать  и  Нюрка  работали  без  устали:  шили,  вя¬
зали,  вышивали.  Появилось  ватное  одеяло,  простеганное  замыс¬
ловатыми  узорами.  Улеглись  в  сундук  миткалевые  простыни,
подшитые  кружевами.  На  кровати  горкой  выросли  подушки,
набитые  куриным  пухом.  Возвращаясь  с  работы,  я  заставал
мать  и  сестру  перед  тусклой  коптилкой.  Они  трудились  молча,
лишь  изредка  перешептываясь.  И  часто  терли  красные  и
вспухшие  глаза.  Было  жаль  их.  Утешало  только  одно,  что  это
скоро  кончится.  И  все  же  я  с  тоской  смотрел  на  картонную  аз¬
буку.  У  других  родители  как  родители.  А  у  меня  такая  мать,
что  никак  с  ней  не  сладишь.  А  ведь  одна  в  семье  неграмотная.
Мы  же  могли  по  очереди  обучать  ее.  Так  нет  же.  Не  поддается
никаким  уговорам.  Единственно  на  что  согласилась,  так  это
подтвердить  при  случае,  что  занимается  на  дому.  Дело  в  том,
что  я  раньше  времени  похвастался  ячейке,  что  занимаюсь
с  матерью.  И,  конечно,  стыдно  было  признаться  в  бахвальстве.
А  кроме  того,  я  все  же  не  терял  надежды  на  будущее.
 Что  такое  тюря,  пожалуй,  все  знают.  А  мы  не  только  зна¬
ли,  но  и  жили  ею.  До  того  как  у  нас  появилась  корова,  тюря
была  частой  гостьей  на  нашем  столе.  И  было  праздником,  ко¬
366

гда  мать  в  воду  с  черными  сухарями  вливала  несколько  ка¬
пель  подсолнечного  масла.
 Но  вряд  ли  кому  известно,  что  такое  потютюрник.  А  вряд
ли  это  известно  потому,  что  изобрел  его  отчим.  Однажды,  вы¬
лив  в  чашку  бутылку  самогону  и  покрошив  в  нее  черствый
хлеб,  он  попробовал  ложкой  и,  довольно  цокнув  языком,  про¬
изнес:
 — 	Ай  да  потютюрник!..
 И  с  тех  пор  с  нескрываемым  наслаждением  потреблял  его.
Хлебает  ложкой  потютюрник,  закусывает  красным  перцем  и
покрякивает  от  удовольствия.
 Но  если  тюря  для  нас  в  недалеком  прошлом  была  каждо¬
дневной  едой,  то  потютюрник  отчим  позволял  себе  лишь  в  ред¬
ких  случаях.  Самогон  стоит  недешево,  и  мать  соглашалась  на
непозволительную  роскошь  только  по  большим  праздникам.
И  каждый  раз  выговаривала  отчиму,  что  он  разоряет  ее.
 — 	Другой  мужик  как  мужик,  —  причитала  она,  доставая
откуда-то  деньги.  —  Выпьет  какой-нибудь  стакан  —  и  на  но¬
гах  не  держится.  А  этого  цельное  ведро  не  свалит...
 Устойчивость  отчима  удивляла  и  меня.  И  как-то  я  спросил,
сможет  ли  он  зараз  выпить  больше  бутылки.  Отчим  усмехнул¬
ся,  погладил  бороду  и  сказал:
 — 	А  ты  спробуй.  Купи,  к  примеру,  парочку  и  преподнеси.
И  тогда  увидишь...
 Соблазн  был  велик,  и  я  не  удержался.  С  помощью  сель¬
советской  уборщицы  —  начальства  монополки  побаивались  —
я  достал  две  бутылки  первача  и  принес  домой.  Мы  выбрали
время,  когда  в  хате  никого  не  было,  и  занялись  опытом.  Я  вы¬
лил  весь  самогон  в  чашку.  Отчим  накрошил  туда  хлеба,  поло¬
жил  перед  собой  два  стручка  перцу  и  перекрестился.
 — 	Пресвятая  дева  Мария!  Не  оставь  мя,  грешного,  без  ми¬
лости.  И  да  помоги  победити  супостата  во  искушении...
 Он  без  передышки  съел  весь  потютюрник.  И,  вытерев  дно
чашки  остатком  стручка,  как  конфетку,  швырнул  его  в  рот.
Потом  закурил  трубку  и  с  удовольствием  затянулся  крепким
дымом.  И  никаких  перемен.  Только  щеки  пылали  ярче  да
улыбка  стала  шире  и  добрее.
 — 	И  как?  —  спросил  я,  глядя  на  него  широко  раскрытыми
глазами.
 — 	А  никак,  —  загадочно  усмехнулся  он.  —  Можешь  повто¬
рить...
 И  вот  отчим  сам  не  свой.  Хмурится,  кряхтит,  стонет.  Лицо
неузнаваемо  бледное,  помятое.  Будто  за  одну  ночь  старик  пе¬
реболел  всеми  болезнями...
 367

— 	Лапонинский,  —  пожаловался  он,  когда  я  спросил  о  са¬
мочувствии.  —  Дьявольская  отрава.  Какое-то  зелье  подбавля¬
ет,  черта  ему  в  душу!..
 И  раньше  ходили  слухи  об  этом.  А  вчера  на  Нюркиной
свадьбе  они  подтвердились.  Когда  свадебный  поезд  вернулся
из  соседнего  села,  где  венчались  жених  и  невеста,  гости  тороп¬
ливо  уселись  за  богатый  стол.  И  с  жадностью  осушили  по  ста¬
кану  первача,  припасенного  в  избытке.  Но  тут  же  многие  из
них  закашлялись,  застонали  и  принялись  глотать  что  попало.
А  длинноусый  дядя  жениха,  подув  перед  собой,  прохрипел:
 — 	Лапонинский,  убей  бог!  Прямо  яд  змеиный,  ничуть  не
лучше!..
 Я  терпеть  не  мог  самогона.  Дважды  пробовал  и  каждый  раз
задыхался.  Но  этого  успел  выпить  глоток.  И  сразу  почувство¬
вал  дурноту.  А  голова  налилась  тяжестью,  будто  к  ней  подсту¬
пила  вся  кровь.  Каково  же  было  гостям,  пившим  самогон  ста¬
канами!
 Я  ушел  в  начале  свадебного  ужина.  А  утром  мать,  жало¬
вавшаяся  на  голову,  сказала,  что  на  свадьбе  творилось  что-то
невообразимое.  Гости  скоро  и  совсем  обезумели.  Они  орали  до
хрипоты,  до  одурения  выбивали  чечетку  под  колупаевскую  гар¬
монь  и  безжизненно  валились  на  пол,  как  чувалы.  Многие  из
них  стонали,  будто  их  казнили,  и,  как  припадочные,  корчи¬
лись  в  судорогах.
 — 	Как  перебесились,  —  вздыхала  мать.  —  Ис  чего?
 — 	С  лапонинского  самогону,  —  сердито  ответил  отчим.  —
А  он  у  него  травленый.  Это  уж  как  пить  дать  верно.  В  таком
деле  меня  фокусами  не  проведешь...  —  И  опять  со  стоном  за¬
качался.  —  Вот  бы  накрыть  и  распознать  отраву.
 Накрыть  и  распознать.  Эти  слова  не  давали  мне  покоя.
Выследить  и  разоблачить.  Гнать  самогон  —  преступление.
А  если  еще  с  отравой...  Может,  это  один  из  способов  кулац¬
кого  вредительства?
 Ребята  тоже  прониклись  тревогой.  И  на  редкость  серьезно
обсуждали  задачу.  Выдвигались  смелые,  даже  фантастические
планы.  Но  все  после  споров  отвергались  как  несбыточное.
Трудно  было  подступиться  к  лапонинской  крепости.  А  про¬
никнуть  в  ее  тайну  и  совсем  казалось  невозможным.
 Расходились  медленно  и  неохотно.  Надеялись,  что  в  самую
последнюю  минуту  кого-либо  осенит  мысль.  И  выход  из  без¬
выходного  положения  обнаружится.  Но  мысль  никого  не  осе¬
нила,  и  ребята  один  за  другим  разошлись.  Я  задержал  Машу.
 368

Она  осталась  и,  когда  мы  оказались  одни,  потребовала  прово¬
дить  ее.
 — 	Оторвал  от  попутчиков,  так  сам  меряй  концы...
 Я  без  возражений  согласился  «мерить  концы»,  и  мы,  по¬
тушив  лампу,  вышли  из  комнаты.  Ночь  стояла  тихая,  мороз¬
ная.  С  неба  падал  снег.  Улица  выглядела  пустынной.  Лишь
кое-где  мерцали  огоньки.  Издалека  доносилась  песня.  Звон¬
кий  голос  взлетал  в  морозную  высь,  бился  там,  трепетал,  как
диковинная  птица.  Потом  стремительно  падал  вниз  и,  подхва¬
ченный  другими  голосами,  звенел,  разливался  над  балкой.  Это
был  голос  Ленки  Светогоровой,  карловской  певуньи.  Да,  конеч¬
но,  это  она,  Ленка,  выводит  так  высоко  и  дивно.  Кто  же  другой
способен  забираться  голосом  в  самое  поднебесье?
 Маша  тронула  меня  за  руку  и  спросила:
 — 	Что  ж  ты  молчишь,  Федя?
 — 	Слушаю  песню,  —  ответил  я,  почему-то  вздохнув.  —
Ленка  наша  запевает.  Вот  девчонка!
 Опять  шли  молча.  Снег  скрипел  под  ногами.  Иногда  Маша
прижималась  плечом,  и  мне  становилось  теплее.  И  только  ноги
коченели.  Валенки  старые  и  худые.  Соломенная  подстилка  по¬
терлась  и  высовывалась  из  дыр.  Надо  было  заменить  ее,  но
я  все  забывал.
 — 	А  меня  зачем  задержал?  —  снова  спросила  Маша,  и  в  го¬
лосе  у  нее  послышалось  недовольство,  будто  она  не  одобряет
мой  восторг.  —  Для  какой  надобности?
 Неожиданно  песня  оборвалась,  и  тишина  снова  затопила  все
вокруг.  Я  взял  Машу  под  руку  и  сказал:
 — 	Вот  какое  дело,  Машенька.  Ты  ведь  крестница  Лапони-
ну?  Так?
 — 	Так,  —  подтвердила  Маша.  —  А  только  я-то  тут  при  чем?
Не  я  же  напросилась  ему  в  крестницы.  Отец  и  мать  уговорили,
когда  батрачили  у  него.  Надеялись,  притеснять  меньше  будет.
 — 	А  я  и  не  виню  тебя,  —  сказал  я.  —  Да  и  родители  твои
не  виноваты.  Нужда  заставила  богача  честить.  Все  это  ясно.
А  напомнил  я  об  этом  вот  почему.  Может,  ты  возьмешь  на
себя  задачу?
 — 	Какую  такую  задачу?
 — 	Да  лапонинскую.  Кроме  тебя,  никому  из  нас  не  проник¬
нуть  к  ним.  И  не  разоблачить  махинацию.
 Маша  подумала  и  спросила,  что  должна  делать.  Не  ответив,
я  поинтересовался,  как  ведет  себя  с  ней  Миня.
 — 	Как  ведет?  —  с  удивлением  переспросила  Маша.  —  Да
никак.  У  них  я  не  бываю.  А  когда,  случаем,  встречаемся,  нос
воротит.  Прошлый  год,  когда  работала  у  них,  жилы  вытягивал,
 24  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III
 369

гад.  Вее  мало  да  все  не  так.  Мы  же  для  них  скот,  а  не  люди.
 — 	А  сама  ты  к  нему  как  относишься?
 Маша  с  недоумением  глянула  на  меня.
 — 	Как  его  считаешь?  По-твоему,  что  он  представляет  из  се¬
бя  как  парень?
 Маша  даже  не  сразу  нашлась,  что  ответить.
 — 	Да  какой  же  он  парень?  Тип  поганый.  И  дурак  на¬
битый.
 — 	А  могла  бы  ты  притвориться?  —  продолжал  я.  —  Ну  хоть
ненамного,  чтобы  в  доверие  втиснуться.  И  через  него  раз¬
узнать...
 Маша  долго  не  отвечала.  Она  заметно  колебалась.  Я  не  по¬
нимал  этого  и  начинал  горячиться:
 — 	Ну  что  тебе  стоит!  Попробуй.  Как  говорится:  испыток  не
убыток.  Авось,  что  и  получится.  Прикинешься  любезной.  Шла
мимо  и  заглянула.  Проведать.  И  так  это  подкатись  к  нему,
Прыщу.  Растормоши  его.  Глядишь,  и  проболтается.  Хоть  чуточ¬
ку.  Чтобы  ухватиться.  Другого  ничего  нет.  А  дело  серьезное.
Отраву  они  подбавляют  неспроста.
 — 	Миня  дурак,  —  повторила  Маша  в  раздумье,  будто  гово¬
рила  с  собой.  —  Но  он  и  трус.  Перед  отцом  дрожит...  И  вряд
ли  раскроет  рот.  А  если  нагрянуть  с  обыском?
 — 	Обыск  может  погубить  все.  Вдруг  ничего  не  обнаружит¬
ся?  Не  каждый  же  день  они  курят!  Да  обыск  и  не  уйдет.  Спер¬
ва  надо  испробовать  другое.  И  разведать.  Вот  ты  и  займись.
Может,  разведчица  из  тебя  получится?  А  не  получится,  еще
что-либо  придумаем.  А  ничего  не  придумаем,  тогда  уж  и  на
обыск  решимся.  Моську  Музюлю  позовем...
 У  Чумаковой  хаты  мы  остановились.  Маша  расстегнула
полы  ватной  кофты,  сбросила  на  плечи  теплый  платок.  Ей  точ¬
но  было  жарко  на  морозе.  Я  же  готов  был  плясать  от  холода.
По  дороге  солома  вывалилась  из  рваного  валенка,  и  теперь
пальцы  выглядывали  наружу.
 — 	Значит,  ты  хочешь,  чтобы  я  попробовала!..  —  Маша  при¬
близилась  ко  мне,  и  я  увидел  в  глазах  у  нее  яркий  блеск.  —
И  стала  разведчицей?
 — 	Да,  да!  —  горячо  сказал  я.  —  Попробуй.  Очень  важно.
Понятно,  тут  есть  риск.  Они  могут  заподозрить.  И  тогда...
И  я  боюсь  больше  не  Мини,  а  Демы.  Этот  головорез...  Но  нам
приходится  рисковать  чуть  ли  не  на  каждом  шагу.  А  возьмем
революционеров.  Кто  из  них  задумывался,  когда  надо  было
жертвовать  ради  революции?..
 Маша  порывисто  припала  ко  мне.  Так  стояла  несколько  се¬
кунд.  Потом  так  же  быстро  отстранилась,  заглянула  мне
370

в  глаза  и  ушла.  А  я,  потоптавшись  у  чужого  двора,  повернул
обратно  и,  пытаясь  согреться,  заспешил  по  накатанной  и  скри¬
пучей  дороге.
 Несколько  дней  Маша  не  давала  о  себе  знать.  И  вдруг  яви¬
лась  в  сельсовет,  где  я  безмятежно  подшивал  в  папку  докумен¬
ты.  Подошла  к  столу,  странно  улыбнулась,  словно  извиняясь
за  что-то.  Я  отложил  шило,  которым  прокалывал  бумаги,  и
встал,  предчувствуя  неладное.
 — 	Что?
 Маша  глянула  мимо  меня  в  окно,  затянутое  морозным  узо¬
ром,  и  сказала:
 — 	Самогон,  который  гонят  Лапонины,  табачный.
 Я  не  понял:
 — 	Как  это  табачный?
 — 	А  так...  В  опару  табак  добавляют.
 — 	Зачем?
 — 	Для  крепости.  И  для  выгоды.  —  И,  видя,  что  я  все  еще
не  понимаю,  пояснила:  —  С  табаком  он  намного  злее.  Они  и
разбавляют  его  водой.  Отсюда  и  выгода...
 Вот  от  чего  дурман!  Вспомнилась  Нюркина  свадьба.  Перед
глазами  возникли  багровые  лица  гостей.  Если  бы  они  знали,
чем  их  дурманили!
 — 	Как  же  ты  узнала  об  этом?
 Маша  присела  к  столу,  сплела  изредка  вздрагивавшие
пальцы.
 — 	Я  все  не  знала,  как  подступиться.  А  вчера  придумала  и
зашла  к  ним.  Поздоровалась  —  и  прямо  к  Петру  Фомичу.
Не  дадите  ли  денег  в  долг?  На  юнгштурмовку,  то  есть  комсо¬
мольский  костюм,  требуются.  Петр  Фомич  аж  позеленел.
На  хлеб  попросила  бы,  говорит,  и  то  не  дал  бы.  А  на  эту  па¬
кость...  Да  как  у  тебя  язык  повернулся?  И  мне  ты  больше  не
крестница.  И  опрометью  —  из  дому.  А  я  про  себя  усмехнулась.
На  то  и  рассчитывала.  И  жалобно  глянула  на  Миню.  А  он  до¬
гадался  и  к  себе  зовет.  Заходим,  садимся,  честь  по  чести.  Ты,
говорит,  на  отца  не  обращай  внимания.  Он  у  нас  немного  ме¬
ченный.  На  деньгах  помешанный.  Не  только  тебе,  нам  отказы¬
вает.  Правдами  и  неправдами  добывать  приходится.  И  все  же
я,  говорит,  кое-что  скопил.  Могу  ссудить  на  эту  самую  юнг¬
штурмовку.  Только  за  это  ты  будешь  рассказывать  мне  обо
всем,  что  комса  ваша  замышляет.  Я,  конечно,  прикинулась
оскорбленной.  Ты  что  ж,  говорю,  хочешь,  чтобы  я  товарищей
продавала?  А  он  мне  на  это:  твоим  товарищам  все  равно  скоро
24*
 371

крышка.  Так  что,  говорит,  не  очень-то  держись  за  них.  Лучше
нам  помогай.  А  мы  и  денег  дадим.  И  услугу  припомним.  Вог
так,  гад,  напевает.  Я  делаю  вид,  что  колеблюсь.  А  потом  свое
условие  ставлю.  Денег,  говорю,  много  не  дашь.  Знаю,  какой
ты  скряга.  За  копейку  мать  продашь.  Лучше  помоги  в  другом.
Тогда,  может,  и  сговоримся.  Расскажи,  спрашиваю,  из  чего
самогон  гоните.  Не  зря  же  ваш  на  обычный  не  похож.  А  за¬
чем,  говорит,  тебе  знать  об  этом?  Я  прикидываюсь  свечкой:
сами  намерены  попробовать.  И  хоть  малость  подзаработать.
Хлеба-то  лишнего  нет.  Вот  ты  и  помоги.  И  тогда  на  юнг-
штурмовку  не  придется  у  тебя  одалживать.  Он  и  признался.
Табак,  говорит,  подбавляем.  Тот,  говорит,  какой  на  огороде  вы¬
ращиваем.  Такую  дает  крепость,  что  лошадь  свалится.  А  потом
водой  разбавляем,  ведро  на  ведро.  И  загребаем  денежки.  Я  вы¬
слушала  и  говорю:  это  как  раз  то,  что  нужно.  Табак  и  у  нас
есть.  Только  сколько  его  требуется?  И  как  он  употребляется?
Тут  Прыщ  мнется  и  предлагает  зайти  вечерком.  Рассказывать
трудно,  говорит,  надо  показать,  что  и  как...
 Жадность  кулаков  казалась  непостижимой.  Но  только  ли
в  жадности  дело?  Может,  и  правда  вредительство?  Предполо¬
жение  перерастало  в  уверенность.  Да,  это  вредительство.
И  ничего  больше.
 — 	Кулаки  —  жадные  твари,  —  сказал  я  Маше.  —  Но  де¬
ло  тут  не  только  в  жадности.  С  табаком  они  гонят  самогон
не  ради  одной  выгоды.  Тут  и  другое.  Вражеская  работа.  Одур¬
манить  людей,  вывести  из  строя,  лишить  воли  к  борьбе.  То
же,  что  и  опиум.  А  может,  и  того  хуже.  И  мы  должны  раз¬
облачить  их.  Надо  узнать,  где  и  когда  они  гонят  этот  табач¬
ный.  Вот  только  как  это  сделать?
 В  мозгу  возникали  и  тут  же  исчезали  планы.  Установить
наблюдение?  А  как  проникнуть  во  двор?  Нагрянуть  с  обыс¬
ком?  Но  в  это  время  они  могут  не  гнать.  Отобрать  самогон  и
отправить  на  проверку?  А  куда  отправить?  Кто  и  где  может
установить,  какой  он,  этот  самогон?
 — 	Ничего  не  приходит  в  голову,  —  признался  я.  —  Оре¬
шек  не  по  зубам.
 Маша  убрала  руки  со  стола  и  выпрямилась:
 — 	А  если  я  пойду  к  нему?..
 Я  подумал  и  почувствовал  страх.
 —  А  не  замыслил  ли  он  чего-нибудь?
 — 	Все  может  быть.  Но,  может,  и  вправду  надеется.  Вдруг
стану  шпионкой.  А  если  не  так,  зачем  ему  было  признавать¬
ся?  Ведь  он  рассказал  такое...  Нет,  тут,  должно  быть,  все  так.
Он  покажет  и  расскажет.  И  мы  разоблачим  их...
 372

Во  мне  боролись  противоречивые  чувства.  Я  и  боялся  и
надеялся.  Что,  если  это  ловушка?  Но,  может,  глупый  расчет.
 —  Я  не  знаю...  Надо  все  взвесить...
 — 	Ты  же  говорил:  революционеры  ни  перед  чем  не  оста¬
навливаются.
 —  Да,  но...  риск  —  крайность...
 Маша  встала,  снова  глянула  мимо  меня  в  морозное  окно.
 —  Я  пойду  к  нему...
 Я  наклонил  голову,  покоряясь  ее  решимости.
 — 	Только  будь  осторожна.  И  в  случае  чего...
 Маша  не  дослушала  и  вышла.  А  я  возбужденно  прошелся
по  комнате  и  не  без  злорадства  сказал:
 — 	Берегитесь,  сволочи!  Теперь-то  мы  выведем  вас  на  чис¬
тую  воду.
 Беднота  не  давала  покоя.  Каждый  день  в  селькрестком  на¬
бивалось  множество  посетителей.  Вдовы  часто  прихватывали
с  собой  голопузых  малышей.  Да  и  сами  выряжались  в  послед¬
нее  тряпье,  чтобы  разжалобить  начальство.  И  на  все  лады
требовали  подмоги.  Однако  перепадали  и  другие  встречи.
То  кто-то  из  бедняков  заявлялся  не  с  просьбой,  а  с  дельным
советом.  То  какая-либо  солдатка  признавалась,  что  просила
меньше,  чем  дали.  И  тогда  досада  сменялась  радостью.  Нет.
не  все,  как  видно,  в  нужде  теряют  достоинство.  А  у  иных
невзгоды  и  лишения  даже  пробуждают  гордость.
 И  этот  день  ничем  не  отличался  от  других.  С  утра  яви¬
лись  несколько  женщин.  Пошумели,  поскандалили  и  уселись
рядком  на  скамью.  И  завели  разговор  о  жизни.  Но  я  не  при¬
слушивался  к  их  жалобам.  Занятый  бумагами,  я  ни  на  что
не  обращал  внимания.  Внезапно  кто-то  тронул  меня  за  плечо.
Это  была  средних  лет  женщина  с  изможденным  лицом.
Худые  плечи  покрывала  старая,  латка  на  латке,  мужская
поддевка.  Из-под  ветхого  шерстяного  платка  выбивались
жиденькие  пряди  седых  волос.
 — 	К  тебе,  товарищ,  —  скорее  простонала,  чем  проговорила
женщина.  —  Помоги  ради  Христа.  Сынишка  захворал,  Семка.
Докторша  в  город  приказала  доставить.  А  на  чем?  Вот  и  при¬
шла  за  милостью.  Назначь  какую  подводу.  Аль  дай  денег  на¬
нять.  Не  то  помрет  Семка-то.
 Устинья  Карповна  Сударикова,  бедная  вдова.  Мужа  похо¬
ронила  в  голодный  год.  Осталась  с  целой  кучей  ребятишек
мал  мала  меньше.  Самый  старший,  Семен,  был  за  хозяина.
Вместе  с  матерью  он  батрачил  у  кулаков,  добывая  для  брать¬
373

ев  и  сестер  хлеб.  И  вот  он  слег,  Семка  Судариков,  надежда  и
утешение  семьи.  Да  так  слег,  что  в  нашей  больнице  отказа¬
лись  помочь.  И  предложили  отправить  в  город.  К  хирургам
на  операцию.  Вот  и  явилась  она,  Устинья  Карповна,  за  под¬
могой.  А  раньше  никогда  не  показывалась.  И  не  потому,  что
не  нуждалась,  а  потому,  что  робела  и  скромничала.
 — 	Сколько  нас,  бездольных-то?  —  оправдывалась  Устинья
Карповна.  —  Вот  и  думала:  может,  кому  труднейше,  чем  мне?
Перехвачу  кусок  и  оставлю  беднягу  голодным.  А  ныне  никак
уже  не  обойтись.  Помрет  Семка  без  подмоги...
 Лошади  в  кресткоме  не  было,  и  я  выдал  деньги.  Кое-как
Устинья  Карповна  вывела  свою  фамилию  на  расходном  орде¬
ре.  Засунув  деньги  за  пазуху,  она  неловко  обняла  меня  и  по¬
целовала  в  щеку.
 —•  Спасибо,  родной!  Бога  молить  буду,  чтобы  здоровьем
не  обделил.
 — 	А  ты  будь  посмелей,  тетка,  —  посоветовал  я,  растроган¬
ный  ее  чувствами.  —  Посмелей  и  понастойчивей.  И  требуй
своего,  добивайся.  Ты  же  не  просто  какая-нибудь  баба,  а  на¬
род.  Народ,  понимаешь?
 Устинья  поморгала  красными,  вспухшими  веками  и  нарас¬
пев  сказала:
 — 	И-и-и,  какой  я  народ?  Так,  может,  народинка  какая.
Только  и  всего.
 — 	Вот,  вот,  народинка!  —  обрадовался  я.  —  Ты  народинка.
Вот  она  народинка...  —  Я  показал  на  вдову,  стоящую  у  ок¬
на.  —  Вот  она  народинка.  Она...  Она...  Она...  —  Я  показывал
на  женщин,  сидевших  на  скамье.  —  А  все  вместе  мы  народ.
Сила!
 Лицо  Устиньи  просветлело,  морщинки  на  нем  разглади¬
лись.  Она  поклонилась  мне  и  с  чувством  повторила:
 — 	Спасибо,  родной!  Уж  так  выручил.  Сама  буду  помнить.
И  детям  закажу...
 Неслышно  ступая  стоптанными  валенками,  она  вышла.
За  ней,  будто  чем-то  пристыженные,  двинулись  к  выходу
другие  бабы.  Оставшись  один,  я  принялся  ходить  из  угла  в
угол.  Народинка!  Как  хорошо  сказано!  И  как  верно!  Но  поче¬
му  же  она  робела  и  скромничала?  Ведь  селькрестком  суще¬
ствует  для  бедных.  Или  он  для  ловкачей,  умеющих  взять  за
горло?  И  что  это  с  Семкой  стряслось?  Такой  крепкий  парень
и  свалился.  И  как  долго  будут  лечить  его  городские  врачи?
 Мысли  прервал  скрип  двери.  На  пороге  стояла  Маша.  Она
смотрела  на  меня  округлившимися  глазами.  И  будто  не  реша¬
лась  войти.  Я  поспешил  к  ней,  взял  за  руки  и  сказал:
 374

— 	Ну  здравствуй!  А  я  так  ждал.  Почему  задержалась?
 Маша  вошла,  привычно  расстегнула  полы  теплой  кофты,
сбросила  на  плечи  пуховый  платок.  Я  выглянул  в  коридор  —
не  подслушивает  ли  кто?  —  и  на  крючок  закрыл  дверь.
 — 	Ну  рассказывай.  Узнала  что-либо?..
 Маша  прислонилась  спиной  к  стене  и  закрыла  глаза.  Потом
открыла  их,  снова  глянула  на  меня  и  глухо  сказала:
 — 	Да,  узнала.
 — 	Где  стряпают?  Где  и  в  какое  время?
 — 	Курня  в  заднем  сарае.  С  правой  стороны.  А  в  курне  —
плита,  котел  и  аппарат.  Гонят  по  субботам.  В  полночь  или  на
рассвете...
 Я  заглянул  в  ее  осунувшееся  лицо:
 — 	Это  точно?
 — 	Можешь  не  сомневаться.
 — 	Та-ак...  —  протянул  я,  потирая  руки.  —  По  субботам.
В  полночь  или  на  рассвете.  Так...  Теперь  мы  вас  накроем,
подлые  винокуры...
 Я  снова  возбужденно  зашагал  по  комнате.  Да,  уже  не  за
горами  время,  когда  рухнет  кулацкая  крепость.  Сначала  одна,
потом  другие.  Все  падут  под  нашими  ударами.  И  ничто  не
спасет  эксплуататоров  от  народного  возмездия.
 — 	А  что  ж  не  спросишь,  как  я  добилась  этого?  —  Голос
Маши  показался  странным,  даже  отчужденным.  —  И  чего  это
мне  стоило!
 Я  остановился  перед  ней,  глупо  переминаясь  с  ноги  на
ногу.
 — 	Прости,  Маша...  Забылся...  От  радости...  Надеюсь,  ничего
особенного!..  —  Она  снова  закрыла  глаза,  постояла  так  с  ми¬
нуту  и  опять  ударила  меня  жестким  взглядом.  —  Ну,  так
слушай...  Он  завел  меня  в  курню  и  закрыл  дверь  на  ключ.
Все  рассказал  и  показал.  А  потом...  —  И  вся  содрогнулась,
как  от  боли.  —  Долго  издевался,  гад.  Весь  вечер  не  выпускал...
Отбивалась  изо  всех  сил...  Вся  измучилась...  Но  не  подда¬
лась...  —  И  глубоко  вздохнула:  —  А  он...  тварь...  что  только
со  мной  не  делал!..  Вот  посмотри...
 Дрожащими  руками  она  расстегнула  кофточку.  Я  невольно
шагнул  к  ней.  Грудь  ее  сплошь  была  покрыта  кровоподте¬
ками.
 —  Машенька!  —  ужаснулся  я.  —  Как  же  это  он,  вражина?
Да  за  это  его  задушить  мало!
 Она  торопливо  застегнулась,  будто  устыдившись.
 —  Я  устояла...  Но  могло  случиться...  И  тогда  я  не  пере¬
жила  бы...
 375

—  Маша!  —  сказал  я,  дрожа,  как  в  лихорадке.  —  Я  же
предупреждал.  Помнишь?
 Она  снова  скривилась  в  болезненной  усмешке:
 —  Как  же,  помню.  Ты  предупреждал.  Но  думал  не  обо
мне,  а  о  них.  Они  тогда  занимали  тебя  больше  всего.
 —  Хорошо,  —  согласился  я,  чтобы  успокоить  ее.  —  Пусть
так.  Но  ведь  все  же  это...
 — 	Ради  революции?  —  перебила  она.  —  Так?  А  не  оши¬
баешься?  По-моему,  революции  не  нужны  такие  жертвы.
 —  Прости,  Маша,  —  сказал  я,  покорно  стоя  перед  ней.  —
И  поверь...  Если  бы  я  только  знал...  Ты  же  победила...  А  что
до  этого  гада...  Идем  к  доктору.  Сейчас  же  идем.  Возьмем
свидетельство  и  посадим  его  в  тюрьму...
 По  губам  Маши  снова  скользнула  горькая  усмешка:
 — 	А  как  я  докажу,  что  это  он?  Да  и  на  что  мне  такая
слава?  Хватит  того,  что  было.  И  я  прошу...  никому  ни  слова
об  этом.  И  буду  рада,  если  и  он  не  натреплется...
 Отбросив  крючок  на  притолоке,  она  вышла.  Хлопнула  вход¬
ная  дверь.  Стук  вывел  меня  из  оцепенения.  Я  бросился  в  ко¬
ридор.  Но  у  входа  остановился.  Что  скажу?  Чем  успокою?
 Вернувшись  в  комнату,  я  припал  к  проталине  в  морозном
окне.  И  через  минуту  увидел  Машу.  Забыв  набросить  платок,
она  устало  шла  по  улице.  Мелкий  снежок  покрывал  ее  воло¬
сы.  И  мне  казалось:  это  трудная  ночь  состарила  ее,  посереб¬
рила  голову.
 Это  случилось  месяц  назад.  Неожиданно  к  музюлевской
хате  подкатила  милицейская  тачанка,  запряженная  двумя  ры¬
саками.  В  тачанке  восседали  Максим  во  всей  своей  милицей¬
ской  красе  и  чернявая  девушка  в  плюшевой  кофте.  Толстая
коса  ее  была  повязана  большим  красным  бантом.
 Выбежавшей  навстречу  матери  Максим  тоном  приказа
объявил:
 — 	Законная  жена.  Любить  обязательно.  Драк  не  допус¬
кать.  От  ругани  тоже  воздерживаться...
 И  каждый  вечер  стал  являться  домой  со  службы,  меряя
ногами  версты.  Но  о  ней,  роговатовской  девице,  никто  так
ничего  и  не  узнал.  За  целый  месяц  она  ни  разу  не  показа¬
лась  на  людях.  И  тем  вызвала  разные  пересуды  и  кривотол¬
ки.  Одни  говорили:  захворала  после  брачной  ночи.  Другие
утверждали:  муж  боится  дурного  глаза.  Но  скоро  те  и  другие
мало-помалу  угомонились,  довольные,  что  участковый  был  под
рукой.  Мало  ли  что  могло  случиться?
 376

Так  и  я  в  этот  субботний  вечер  вдруг  почувствовал,  как
важно,  что  страж  порядка  женился.  Теперь-то  его  наверняка
можно  застать  дома  рядом  с  молодой  женой,  которую  он  так
оберегал.  Но  жены  Максима  дома  не  оказалось.  И  ни  малей¬
ших  признаков  пребывания  ее  у  Музюлевых.  А  у  самого  Мак¬
сима  был  необычный  вид.  В  полной  форме  он  лежал  на  кро¬
вати,  набросив  начищенный  сапог  на  сапог,  и  кольцами  вы¬
пускал  дым  изо  рта.  Рядом  на  постели  лежала  сталью  свер¬
кавшая  шашка,  а  по  другую  сторону  с  кровати  свисал  в  ко¬
жаной  кобуре  наган.
 Я  осторожно  приблизился,  на  всякий  случай  покашлял.
 — 	Здорово,  Максим!
 Он  нехотя  оглянулся:
 —  Здорово,  если  не  шутишь!
 Что  поделываешь?
 — 	А  ты  что,  не  видишь?  —  послюнявив  окурок,  он  лов¬
ким  щелчком  прилепил  его  к  потолку.  —  Скучаю.
 Я  неуместно  рассмеялся:
 —  Это  отчего  же?
 —  Оттого,  что  скучно.  —  Сбросив  ноги  на  пол,  он  встал,
оправил  гимнастерку  под  поясом  и  прошелся  по  хате.  —  Каж¬
дый  день  —  одно  и  то  же.  Воришки,  жулики,  драчуны.  Ме¬
лочь.  Ни  одного  приличного  дела.  —  И  звонко  щелкнул  в  воз¬
духе  пальцами.  —  Шаечку  бандитов  бы!  Вот  тогда  бы  да!
Ну,  не  шаечку.  Где  ее  взять,  шаечку?  Хотя  бы  одного  бандю¬
гу.  Пусть  даже  самого  захудалого.  А  то  надоело.  Скукота.
 Он  звучно  зевнул,  потянулся,  похрустывая  косточками.
Не  сдержав  любопытства,  я  спросил:
 —  А  где  жена?
 Максим  остановился  посреди  комнаты,  точно  застигнутый
врасплох.
 —  Прогнал.
 Трудно  было  скрыть  удивление.
 —  Да  за  что  же?
 — 	Так...  Неизячная...  —  И  вдруг  весь  озлобился:  —  А  те¬
бе-то  что  надо?  Какого  черта  явился?  За  жену  заступаться?
 — 	Успокойся,  Максим,  —  сказал  я,  отступая  назад.  —  На¬
счет  жены  просто  так.  Скучаешь  же.  Вот  и  полюбопытничал.
А  явился  по  делу.  Самогонщиков  обнаружили.
 — 	Винокуры,  —  процедил  Максим.  —  На  них  ничего  не  за¬
работаешь.  Да  и  не  хочу  со  своими  скандалить...
 И  присел  на  кровать,  намереваясь  снова  улечься.  Надо
было  стряхнуть  с  него  безразличие.
 — 	Скажи,  Максим,  ты  пил  лапонинский  самогон?
 377

— 	Откуда  я  знаю,  чей  он!  —  огрызнулся  Максим.  —  Мо¬
нополки  не  докладывают,  где  берут.
 — 	А  ты  пил  у  Домки  Земляковой?
 — 	Ну,  пил.  И  что  из  того?
 — 	А  то,  что  это  и  есть  лапонинский.
 — 	Ну  и  черт  с  ним!  —  рассердился  Максим.  —  Мне  на¬
плевать.  И  убирайся.
 Но  я  не  двинулся  с  места.
 — 	А  ты  знаешь,  что  этот  самогон  из  табака?
 Я  рассказал  все,  что  знал  о  табачном  самогоне.  Максим
встал  и  снова  прошелся  по  земляному  полу.
 — 	Не  брешешь?
 — 	Честное  комсомольское!
 Максим  застегнул  ворот  гимнастерки,  снял  с  гвоздя  ши¬
нель.
 — 	Пошли...
 Пришлось  удержать  его.  Надо  было  застать  их  на  месте
преступления.  А  для  этого  еще  было  слишком  рано.  Максим
опустился  на  лавку  у  стола,  покрутил  головой,  точно  разго¬
няя  дурман.
 — 	А  я-то,  бывало,  думаю:  что  за  дьявол?  Выпьешь  какой-
нибудь  стакан  —  и  места  не  находишь.  А  оно  вон  что!  Табак.
Ну  и  сволочи!  Из-за  денег  людей  травят.  Погодите  же.  Те-
перь-то  я  доберусь  до  вас...
 Я  пообещал  зайти  в  полночь  и  вышел.  Теперь  он  сам  бу¬
дет  подогревать  себя.  И  к  полуночи  так  распалится,  что  ни¬
чем  его  уж  не  затушишь.
 Погода  стояла  мягкая,  безветренная.  Почти  каждый  день
сыпал  снег.  Часто  из-за  бурых  туч  выглядывало  солнце.  А  по
ночам  высокое  небо  сияло  звездами.
 Но  в  эту  ночь  как  нарочно  подул  ветер,  завьюжил  несле¬
жалые  сугробы.  И  поднялся  невообразимый  шум,  будто  небо
разом  выпустило  на  землю  всех  злых  духов.
 Накануне  Илюшка  Цыганков  разведал  обстановку  и  теперь
безошибочно  подвел  нас  к  курне.
 — 	Тут...
 Максим  снял  шапку  и  приложил  ухо  к  двери.  Так  стоял
долго,  прислушиваясь.  Потом  притянул  меня.  Я  тоже  прило¬
жился  к  холодным  доскам  и  ничего  не  услышал.  Может,  там
никого  не  было?  Или  мешал  шум  бури?
 Коротко  посовещавшись,  мы  решили  действовать.  И  все
вместе  навалились  на  дверь.  Не  выдержав  напора,  она  сорва¬
378

лась  и  с  грохотом  распахнулась.  Мы  переступили  порог  и
очутились  в  какой-то  темной  каморке.
 Я  протянул  руки,  чтобы  ощупать  стены,  но  в  ту  же  мину¬
ту  перед  нами  открылась  другая  дверь,  и  в  неярком  свете
встал  Лапонин.
 — 	Кто?..
 Максим  приставил  к  его  груди  наган  и  сказал:
 — 	Именем  советской  власти!..
 Лапонин  испуганно  отступил,  и  мы  вошли  в  курню.  Керо¬
синовая  лампа  слабо  освещала  обмазанные  глиной  стены.
В  углу  стояла  закопченная  плита  с  котлом.  Рядом  —-  аппарат
со  змеевиком.  Из  гнутой  трубки  в  стеклянную  банку  выплес¬
кивалась  мутная  жидкость.
 Я  подошел  к  котлу,  снял  с  него  крышку.  В  нос  ударил  рез¬
кий  запах  табака,  перемешанного  с  хмелем.
 — 	Табачный!
 — 	Гррражданин  Лапонин!  —  произнес  Максим.  —  Вы  ар-
ррестованы!
 — 	За  что?  —  нахмурил  тот  бесцветные  брови.  —  За  какую
провинность?
 — 	А  вот  за  эту  самую,  —  сказал  Максим.  —  За  самогоно-
курррение...
 Лапонин  ощерил  гнилые  зубы,  точно  собирался  укусить
милиционера.
 — 	Не  имеете  права.  Это  мое  добро.  И  я  хозяин.  Что  хочу,
то  и  делаю.
 — 	Добррро  наррродное,  —  перебил  его  Максим.  —  Вами  на-
гррабленное.  Но  об  этом  потом.  А  сейчас  запротоколим.  Вы  не
прррросто  гнали  самогон,  а  и  занимались  врредитель-
ством...  —  И  приказал:  —  Одевайсь!  Живо!..
 Лапонин  надел  полушубок,  на  голову  натянул  треух,  до¬
стал  из  кармана  рукавицы.  Я  заглянул  ему  в  запалые  глаза.
 — 	Где  Дема  и  Миня?
 Лапонин  вздрогнул,  весь  напрягся,  будто  собираясь  кинуть¬
ся  в  драку.
 — 	Их  не  тронь!  —  крикнул  он.  —  Они  ни  при  чем.  Один
я.  Меня  и  берите.  А  их  не  тронь!
 — 	Ладно,  —  согласился  Музюлев.  —  Пока  возьмем  одного.
Уважим.  А  до  них  потом.  Не  уйдут...  —  И,  ткнув  наганом  в
сторону  котла,  приказал  мне:  —  Набрррать  месива.  Для  ве¬
щественного  доказательства...
 Придержав  дыхание,  я  наложил  опары  в  кружку,  которую
взял  с  полки,  и  тряпкой,  валявшейся  там  же,  обвязал  ее.
Максим  показал  Лапонину  на  дверь:
 379

— 	Марррш!..
 Мы  с  Илюшкой  последовали  за  ними.  Буран  не  утихал.
Даже  в  замкнутом  дворе  бесновался  как  сумасшедший.  А  на
улице  с  силой  швырял  в  лицо  колючим  снегом.  И  чуть  не
валил  с  ног.
 Мы  двигались  гуськом,  прижимаясь  друг  к  другу.  Я  ду¬
мал  о  Маше.  Теперь  ей  будет  легче.  Враг  разоблачен  и  схва¬
чен.  Пресечена  и  обезврежена  подлость.  Но  самого  это  не
успокаивало.  Неужели  Миня  так-таки  и  ускользнет?
 Из  темноты  выплыло  бесформенное  здание  сельсовета.
Своим  ключом  я  открыл  дверь,  зажег  лампу.  Максим  втолк¬
нул  Лапонина  в  «холодную».  Так  называлась  комната  для
арестантов.  Но  она  уже  давно  пустовала.  И  замок  от  нее  ку¬
да-то  исчез.  Илюшка  набросил  скобу  на  петлю.
 Составив  протокол,  Максим  дал  нам,  как  понятым,  рас¬
писаться.
 — 	Теперь  вот  что,  братва,  —  сказал  он,  пряча  бумагу  в  на¬
грудный  карман  гимнастерки.  —  Придется  караулить  аресто¬
ванного.  А  утром  я  заберу  его  и  препровожу  в  район...
 Мы  оба  вызвались  дежурить  по  очереди.  Максим  отстег¬
нул  кобуру  с  наганом.
 — 	Возьмите.  А  то  вдруг  сыновья  нагрянут.  А  их  голыми
руками  не  одолеть.  Да  осторожней,  —  предупредил  он,  наблю¬
дая,  как  Илюшка  целится  в  рыжее  пятно  на  стене.  —  Само¬
взвод...
 Проводив  Музюлева,  я  закрыл  входную  дверь  на  замок  и
присел  на  табурет  у  двери  в  «холодную».  А  Илюшка,  положив
голову  на  руки,  скрещенные  на  столе,  уже  посвистывал  носом.
 Вслед  за  Максимом  и  арестованным  Лобачев  и  Апанасьев
тоже  отправились  в  район  по  какому-то  делу.  В  сельсовете
остался  один  я.  Да  в  передней  на  табуретке  тянул  козью
ножку  сельисполнитель.
 Тяжелые  мысли  продолжали  мучить  меня.  А  может,  Прыщ
не  случайно  избежал  участи  отца?  Рассказав  Маше  правду,
он,  конечно,  ждал  налета.  И  держался  подальше  от  курни.
Но  почему  же  он  все-таки  рассказал  правду?  Ведь  ему  ни¬
чего  не  стоило  наврать  с  три  короба.  И  почему  не  предупре¬
дил  отца  об  опасности?
 А  перед  глазами  стояла  Маша.  Бледное,  осунувшееся  ли¬
цо...  Кровоподтеки  на  теле...  Гневный,  негодующий  голос.
До  чего  же  мерзостный  этот  Миня!  И  неужели  издевательство
должно  сойти  ему  с  рук?  А  может,  он  все  же  верил  Маше  и
380

не  подозревал?  И  теперь  нелегко  снесет  новость  об  аресте
отца?  Вот  сейчас  вызвать  и  сказать  обо  всем.  Нанести  неожи¬
данный  удар.  И  хоть  так  отплатить  за  гнусность.
 Не  раздумывая  больше,  я  предложил  сельисполнителю
привести  Миню  в  сельсовет.  И  принялся  готовиться  к  встре¬
че.  Сразу  же,  как  войдет,  бросить  новость  в  лицо.  Отец  арес¬
тован...  Схвачен  на  месте  преступления...  Или  лучше  начать
с  самого.  Где  был  ночью?..  Почему  не  помогал  отцу  на  кур-
не?..  А  потом  взять  на  пушку  —  и  ему  не  уйти  от  кары.
Вслед  за  отцом  засадим  в  каталажку.
 Миня  вошел  пугливо,  как  нашкодивший  пес...  Но,  увидев,
что  я  один,  выпрямился  и  растянул  толстые  губы:
 — 	Ты,  что  ли,  потревожил?  В  чем  дело,  выкладывай.  А  то
некогда  рассусоливать.
 В  дубленом  полушубке,  черных  валенках,  барашковой  шап¬
ке,  он  стоял  передо  мной  и  нагло  гримасничал.  И  мне  стоило
больших  трудов  сохранять  спокойствие.  Ярость  закипала  в
душе,  сильнее  огня  жгла  сердце.  С  каким  наслаждением  я
уничтожил  бы  этого  человека,  если  его  можно  считать  чело¬
веком!
 — 	Да,  это  я  потревожил  тебя.  А  потревожил  затем,  чтобы
сообщить  новость.  Нынче  ночью  мы  взяли  твоего  отца  в  кур-
не.  Взяли  в  тот  момент,  когда  он  стряпал  табачный...
 Миня  выпучил  слюдяные  глаза.
 — 	Так  это  ты?  —  И  снова  противно  растянул  губы.  —
Ну  что  ж.  Коль  так,  то  спасибо...
 Я  не  ожидал  благодарности  и  даже  несколько  растерялся.
 — 	За  что  же  спасибо?
 — 	Ну  как  же!  Отца  помог  пристроить.  Такое  дело...  —
И  притворно  захихикал.  —  А  я-то  думал...  Моська  Музюля
удочку  закинул.  А  на  крючок  Машку  нанизал.  А  это  ты.
Не  комса,  а  чудеса.  —  И  опять  забулькал  поганым  смеш¬
ком.  —  Ну  что  ж.  Хожу  в  открытую.  И  раскрываю  козыри.
До  печенок  затиранил  родитель.  Такой  стал  жлоб.  То  не  так,
это  не  этак.  И  все  норовит  в  зубы.  Просто  беда.  Не  знали,
как  унять.  Я  уж  хотел  донос  учинить.  Письмо  без  подписи
прокурору.  Так  и  так...  Да  не  успел,  Машка  опередила.  Не¬
звано  на  помочь  пожаловала.  Расскажи,  сами  желаем  под¬
заработать.  Вот,  думаю,  Моська  какой  кралей  пошел!  Ну,  ну!
Давай,  давай!  Может,  и  кралю  тузом  побью,  и  батьку  со  дво¬
ра  сплавлю.  А  это,  выходит,  не  Моська,  а  Хвиляка...  —  И  ве¬
село,  будто  приятелю,  подмигнул:  —  Теперь  все  понятно.  Под¬
суну,  мол,  Мишке  Машку.  Растает  и  разболтает.  За  дурака
посчитал,  а  в  дураках-то  сам  остался.  И  вышло  дышло.  Так-
381

то...  А  что  до  Машки...  Я  хоть  и  не  добился,  чего  хотел,  а  все
же  помучил  ее.  Так  помучил,  что  надолго  запомнит.  Всю  по
косточкам  руками  перебрал...
 На  что  же  он  рассчитывал,  подлец,  подливая  масла  в
огонь?  Надеялся,  что  все  сойдет  безнаказанно?  И  что  в  сель¬
совете  не  посмеют  тронуть?  Но  в  эту  минуту  я  не  помнил,
где  я  и  кто  я.  Собрав  всю  силу  в  кулак,  я  ударил  его  в  лицо.
Он  шарахнулся  назад  и,  наткнувшись  на  табурет,  грохнулся
на  пол.  Я  бросился  к  нему,  готовый  топтать  его  ногами,  но  в
дверях  показался  сельисполнитель.
 — 	Что  за  шум?
 — 	Споткнулся  о  табуретку,  —  сказал  я,  нехотя  возвращаясь
на  свое  место.  —  Помоги,  что  ли...
 Сельисполнитель  поднял  Миню,  посадил  на  табурет.
 — 	Полегче  надоть,  —  многозначительно  посоветовал  он,
выходя  в  коридор.  —  А  то  не  поднимать,  а  выносить  при¬
дется...
 А  Миня  мычал  что-то  нечленораздельное  и  вертел  головой.
Похоже,  удачно  приложился  затылком  к  полу.  Но  все  же  он
пришел  в  себя  и  встал.
 — 	Ладно,  Хвиляка,  —  прошипел  он,  трогая  вздувшиеся  гу¬
бы.  —  Дождешься  и  ты.  Придет  и  твой  черед.
 — 	Ладно,  —  в  тон  ему  ответил  я.  —  Поживем  —  увидим.
А  пока  вот  что.  Насчет  Маши  запри  хайло  на  замок.  И  не
вздумай  бахвалиться  тем,  чего  не  было.  Иначе  башка  ото¬
рвется.
 Миня  презрительно  хмыкнул:
 — 	А  башку  оторвешь  ты?
 — 	Нет.  Я  не  стану  поганить  о  тебя  руки.  Это  сделает  твой
брат  Дема.  Набрешешь  на  Машу  —  раскроем  ему  глаза.  И  он
узнает,  кто  загнал  отца...
 Угристое  лицо  Мини  побледнело.
 — 	Так  он  и  поверил  вам!
 — 	Поверит.  Можешь  не  сомневаться.  Вот  так.  А  теперь
убирайся...
 Но  Миня  не  двинулся  с  места.  Он  лишь  переступил  вален¬
ками.  Распухшие  губы  передернулись.  Изо  всех  сил  Прыщ
старался  казаться  спокойным,  хотя  готов  был  расхныкаться.
 — 	Ладно.  Замкнусь.  А  только  и  ты  помни.  Демка  оторвет
не  одному  мне  башку.  Он  и  твою  не  пожалеет.  Отец  сел  в
тюрьму  и  по  твоей  вине.
 — 	На  том  и  поладили,  —  заключил  я.  —  А  теперь  вон  от¬
сюда!  Скажи  спасибо,  что  дешево  отделался.
 Когда  за  Миней  закрылась  дверь,  я  беспомощно  опустился
382

на  стул.  Итак,  не  мы,  а  он,  гадливый  Прыщ,  обвел  нас.
Над  Машей  поиздевался,  отца  сбагрил  и  сам  сухим  из  воды
вышел.  И  во  всем  этом  виноват  я.  Только  я,  и  никто  другой.
А  виноват  потому,  что  слишком  понадеялся  на  себя  и  недо¬
оценил  врага.
 Враг  же  оказался  куда  хитрее  и  коварнее,  чем  представля¬
лось  нам.
 Захотелось  повидать  Машу  и  рассказать  о  событиях.  Ла¬
понин  арестован.  Махинация  разоблачена,  и  предотвращена
большая  беда.  Может,  от  этого  ей,  Маше,  станет  легче?
 Дома  у  Чумаковых  был  один  только  дед.  Подслеповато  щу¬
рясь,  он  перед  окном  дратвой  подшивал  валенок.  Незваного
гостя  встретил  настороженно.  Видно,  принял  за  налогового
агента.  Но  сразу  подобрел,  узнав,  кто  я  и  зачем  пожаловал.
 — 	Так  ты  про  Машутку?  Нетути.  Намедни  уехала.  Куда
уехала-то?  Да  в  город  подалась.  Родственница  у  нас  там.
Вот  Машутка-то  к  ней  и  укатила.  Когда  повертается?  А  кто  ж
ее  знает.  Может,  скоро,  а  может,  и  нет...
 На  одном  из  партийных  собраний,  когда  повестка  дня  бы¬
ла  исчерпана,  Лобачев  неожиданно  сказал:
 — 	Еще  вопрос.  Внеочередной.  Предлагаю  принять  в  пар¬
тию  Касаткина.  Правда,  он  не  подавал  заявления.  И  поручи¬
телей  пока  что  нет.  Но  все  это  можно  оформить  сейчас...
 И  принялся  расхваливать  меня.  Школу  под  клуб  отвоевал.
Гужналог  с  богачей  придумал.  Недоимку  в  селькрестком  со¬
брал.  Хлеб  для  бедноты  заготовил.  Лапонина  разоблачил.  Лик¬
без  организовал.  Сам  на  рабфак  поступил...
 По  мере  того  как  перечислял  он  мои  «заслуги»,  голова  моя
опускалась  ниже  и  ниже.  Стыд  жег  щеки.  Школу  отвоевали
ячейкой.  Недоимку  собирали  комсомольцы.  Все  вместе  орга¬
низовывали  ликбез.  А  Лапонина  разоблачила  Маша.  Так  за
что  хвалить  меня?
 Но  я  слушал  и  молчал.  К  стыду  примешивался  страх.
Вдруг  обнаружат,  что  мне  нет  восемнадцати?  Что  тогда?  По¬
срамят  и  откажут.  А  мне  так  хотелось  в  партию.  Это  было
мечтой,  в  которой  я  даже  себе  не  признавался.
 Но  коммунисты  ничего  не  обнаружили.  По  очереди  они  —
а  их  было  четверо  —  хвалили  меня.  Оказывается,  я  и  тру¬
долюбивый,  и  скромный,  и  вежливый,  и  даже  способный.
383

И  каждый  под  конец  заявлял,  что  поручится  за  меня  с  ра¬
достью.  Да,  да!  Не  как-нибудь,  а  с  радостью.
 А  я  слушал  и  молчал.  И  не  смел  поднять  глаз.  Но  под¬
нять  глаза  все  же  пришлось.  Лобачев  спросил,  как  я  сам  от¬
ношусь  к  этому.  И  мне  ничего  не  оставалось,  как  глянуть  им
в  лицо.  Все  обошлось  просто,  как  будто  так  и  надо.  Откаш¬
лявшись,  я  сказал:
 — 	Считаю  для  себя  большой  честью  быть  в  партии.  И  обе¬
щаю  всего  себя  отдать  народу...
 Коммунисты  дружно  закивали.  Чем-то  покорили  мои  сло¬
ва.  Конечно,  они  были  сказаны  от  всего  сердца.  Но  я  должен
был  сказать  и  другое.  Я  не  заслуживал  похвалы.  И  мне  не
было  восемнадцати.  А  несовершеннолетних  в  партию  не  при¬
нимают.  Но  я  противно  смолчал.  И  дрожащими  руками  на¬
писал  заявление.
 Когда  коммунисты  проголосовали,  Лобачев  крепко  пожал
мне  руку  и  растроганно  сказал:
 — 	Поздравляю.  Отныне  у  тебя  начинается  новая  жизнь.
Так  будь  же  всегда  и  во  всем  правдивым  и  честным!..
 В  эту  ночь  я  долго  не  мог  уснуть.  Сам  того  не  замечая,
беспрестанно  вздыхал  и  охал.  Слова  Лобачева  не  давали  по¬
коя.  Быть  правдивым  и  честным.  А  я  сразу  же  покривил  ду¬
шой.  Не  остановил  их  перед  ошибкой.  Почему  же  смалодуш¬
ничал?
 В  полночь  мать  тронула  меня  за  плечо  и  прошептала:
 — 	Слышь,  сынок,  выпей  водички.  И  перестанешь  маяться...
 Я  жадно  выпил  полстакана.  Вода  оказалась  густой  и  какой-
то  вощеной.  Но  я  ни  о  чем  не  спросил  и  уткнулся  в  подушку.
И  в  самом  деле  скоро  забылся.
 А  утром,  вспомнив  об  этом,  поинтересовался,  какую  воду
мать  давала  мне.
 — 	Наговорную,  —  призналась  та.  —  Уже  давно  лечу  тебя
ею.  С  той  поры,  как  комаровский  кобель  испугал.  Бабка  Гуля-
ниха  наговорила.  Вот  и  вызволяю.  То  в  борщ  налью,  то  в  мо¬
локо  подбавлю.  И  ты  вохЧ  как  поправился.  Уже  не  стонешь  по
ночам.  Только  вчерась  опять  что-то  приключилось.  Вот  и  я  по¬
потчевала  тебя.  И  ты  сразу  забылся.
 Это  не  было  моей  виной.  И  все  же  пятнало  совесть.  Пар¬
тиец,  а  лечится  у  знахарки.  Нет,  рано  еще  в  партию.  Недостоин
пока  звания  коммуниста.
 «Отложить  прием,  —  думал  я,  торопясь  в  сельсовет.  —  По¬
ка  не  выйдет  возраст.  И  пока  не  очистится  совесть...»
 384

Но  решимость  покинула  меня,  как  только  я  увидел  Лоба¬
чева.  Тот  выглядел  туча  тучей.  Густые  брови  чуть  ли  не  за¬
крывали  глаза.  На  скулах  двигались  желваки.  Что-то  стряс¬
лось,  и  партячейка  сама  отвергает  меня.  А  я-то  собирался  ка¬
яться  и  признаваться.
 — 	Слушай,  —  сказал  Лобачев,  сопя,  как  растревоженный
хорь.  —  Что  же  это  получается?  Тебе  же  только  семнадцать.
I’pn  месяца  каких-то  на  восемнадцатый.  А?
 Я  удрученно  молчал.  Все-таки  разобрались  и  уличили.  И  уж
не  пощадят  теперь.  Нет!  И  про  заслуги,  какие  расписывали,
не  вспомнят.
 — 	Устав  партии  читал?  —  продолжал  Лобачев.
 — 	Читал,  —  понуро  отвечал  я.
 — 	Знаешь,  с  каких  лет  принимают?
 — 	Знаю.
 — 	Помнил,  что  тебе  не  хватает?
 — 	Помнил.
 — 	Так  чего  же  молчал?
 Я  набрал  полную  грудь  воздуха.
 — 	Боялся,  что  откажете.
 — 	Сейчас  отказали  бы,  через  год  приняли.
 Лобачев  озадаченно  почесал  за  ухом:
 — 	А  я  думал,  ты  с  девятого.  А  ты,  оказывается,  с  десятого.
Гм...  Непредвиденный  спотыкач.  А  почему  я  так  думал?  По¬
стой...  Та-ак...  —  Он  несколько  раз  протянул  это  слово,  напря¬
женно  хмурясь.  —  Ну  да,  ошибка,  —  вдруг  просветлел  он.  —
Вместо  девятого  записали  десятый.  Церковники  напутали.  Ну
да!  Ты  родился  не  в  десятом,  а  в  девятом.  Это  я  хорошо  по¬
мню.  Почему?  Сам  был  в  этом  году  крестным.  Племяка  носил
в  церковь.  Через  месяц  после  твоего  рождения.  Вы  ж  с  племя-
ком  моим  одногодки.  А  он  не  с  десятого,  а  с  девятого.  Так  что
все  точно.  Тысяча  девятьсот  девятый.  С  чем  тебя  и  поздрав¬
ляю...
 Крупными  цифрами  он  вывел  на  бумаге  мой  новый  год
рождения.  А  я  следил  за  ним  и  чувствовал,  как  сердце  убы¬
стряет  удары.  Было  радостно  и  стыдно.  Но  почему  же  стыдно?
Может,  так  оно  и  есть?  И  никакой  подделки!
 — 	А  как  же  с  другими  документами?  —  дрожа,  спросил  я.
 — 	И  другие  уточним,  —  сказал  Лобачев,  как  о  чем-то  обыч¬
ном.  —  Все  оформим  законным  образом.  Акт  составим,  свиде¬
тели  подпишутся.  Все  будет  в  полном  порядке...  —  И  снова
поднял  на  меня  потеплевшие  глаза.  —  Мы  советовались...
С  Симоновым  и  Дымовым.  И  у  всех  одно  мнение.  Надо  тебе
в  партию.  Она  поможет  закалиться.  Прямо  с  юности.
 25  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III 	335

И  вот  я,  не  чувствуя  себя,  стою  перед  Дымовым,  секретарем
райкома  партии.  А  он,  добродушный,  немного  громоздкий,  си¬
дит  за  столом  и  смотрит  на  меня  голубыми,  по-детски  чисты¬
ми  глазами.
 — 	Очень  рад!  —  говорит  мягким,  почти  женским  голо¬
сом.  —  Поздравляю!  Решением  бюро  принят  в  кандидаты...  Да
ты  садись.  Чего  стоишь?
 И  вручает  мне  кандидатскую  карточку.
 Это  было  ранним  утром.  Мы  с  Сережкой  увлеченно  рас¬
сматривали  новые  книги,  которые  я  привез  из  города:  расска¬
зы  Горького  и  Чехова,  стихи  Лермонтова  и  Демьяна  Бедного,
наставления  по  кооперации  и  сельхозналогу.  Где  там  было
оглядываться  и  прислушиваться?
 А  Симонов  стоял  за  порогом  и  укоризненно  качал  головой:
 — 	Так-то  вы  привечаете  друзей?..
 Я  бросился  к  нему,  протянул  руку.  Смущаясь,  поздоровался
и  Сережка.
 — 	Рукопожатие  —  предрассудок,  —  поучительно  заметил
Симонов.  —  С  ним  надо  бороться.  И  все  же  мне  приятно  по¬
жать  руку  друзьям...  —  Он  подал  нам  сверток  и  предложил
развязать  его.  —  Отгадайте,  что  это,  получите  насовсем...
 Небольшой  деревянный  ящик.  Сверху  на  крышке  —  стек¬
лянная  трубка.  В  трубке  —  стальная  иголка,  нацеленная  на
какой-то  шероховатый  комочек.  Рядом  с  трубкой  —  две  пары
дырок.  И  больше  ничего.
 Мы  осматривали  ящик  и  молчали.  А  Симонов,  наблюдая  за
нами,  довольно  ухмылялся.
 — 	Вот  так  и  я  в  обкоме,  когда  получал  эти  штуки,  лула¬
стился  и  молчал...  —  Он  достал  из  портфеля  два  металличе¬
ских  кружочка,  соединенные  дужкой,  размотал  витой  шнур,
воткнул  вилку  в  дырки  на  ящике.  —  А  теперь  что  это?
 Я  подумал  и  сказал:
 — 	Телефон.
 Симонов  отрицательно  покачал  головой.
 — 	Не  телефон,  а  радио.  Детектор.  А  точнее  —  детекторный
приемник.  Пять  штук  выклянчил  на  район.  И  вот  вам  привез...
 Я  снова  повертел  в  руках  ящик.  Но  теперь  уже  с  опаской,
как  бомбу.  Потом  надел  наушники  и  затаился.
 — 	Ни  слуху  ни  духу...
 Симонов  передал  нам  моток  проволоки.
 — 	Антенна.  Повесить  на  улице.  Чем  длиннее,  тем  слыш¬
386

нее...  —  Он  показал,  как  следует  иглой  щупать  кристалл
в  трубке.  —  Вот  и  вся  премудрость.
 — 	И  будет  говорить?  —  недоверчиво  спросил  Сережка.
 — 	Как  живой!..
 Мы  решили  сразу  же  заняться  детектором.  Кстати,  подошел
и  Володька  Бардин.  Он  тоже  долго  вертел  в  руках  загадочный
ящик.  А  под  конец  все  же  сказал,  что  будет  участвовать
в  опробовании,  хотя  поручиться  за  успех  не  может.
 — 	В  Москве  или  поблизости  эта  штука,  может,  и  бормочет.
А  у  нас,  за  тыщу  верст...  Сказка!
 Главное  было  —  установить  антенну.  Лучше  всего  протя¬
нуть  ее  от  здания  сельского  Совета  до  селькресткомовского
амбара.  На  сельсоветской  крыше  провод  легко  завязать  вокруг
печной  трубы.  А  вот  как  прикрепить  его  к  крыше  амбара?
 Но  Володька  довольно  легко  решил  задачу.  Обойдя  вокруг
амбара,  он  сказал:
 — 	Есть  длинная  слега.  Пристроим  на  распорках,  и  будет
мачта.
 Вдвоем  с  Сережкой  они  сбегали  к  Бардиным  и  приволокли
слегу.  Она  оказалась  даже  выше  сельсоветской  трубы.  Мы
привязали  к  ее  макушке  провод  и  установили  рядом  с  амба¬
ром.  В  нескольких  местах  рейками  пришили  к  углу  сруба.
Слега  стала  прочно,  готовая  выдержать  любую  бурю.
 Потом  мы  подсадили  Сережку  на  крышу  сельсовета  и  по¬
дали  ему  другой  конец  антенны.  Осторожно  он  дополз  на  чет¬
вереньках  до  конька,  натянул  провод  и  замотал  его  вокруг
трубы.  После  этого  мы  с  Володькой  продели  отвод  антенны
в  форточку  окна.  Вернувшись  в  комнату,  воткнули  вилку  на
конце  его  в  отверстие  на  крыше  детектора.
 Когда  все  было  готово,  мы  уселись  за  стол  и  почувствовали,
что  находимся  в  преддверии  невероятного.  Неподвижно  и  зага¬
дочно  стоял  перед  нами  деревянный,  выкрашенный  в  черный
цвет  ящик  со  стеклянной  трубкой,  блестящей  иглой  и  науш¬
никами.  Мы  молча  и  пристально  смотрели  на  него.  Неужели  ж
он  и  вправду  заговорит  человеческим  голосом?  Неужели  свер¬
шится  чудо  и  мы  услышим  Москву?
 Володька  решительно  махнул  рукой  и  с  отчаянием  сказал:
 — 	Пробуй!
 Я  надел  наушники  и  с  опаской  взялся  за  иглу.  В  ушах  что-
то  зашуршало.  Потом  послышался  треск  и  писк.  Я  смелей  стал
тыкаться  в  кристалл.  Тыкался  усердно  и  долго,  чувствуя,  как
мокнет  лоб.  Но,  кроме  треска,  писка  и  шума,  похожего  на
ветер,  ничего  не  слышал.  И  уже  готов  был  снять  наушники,
25*
 387

чтобы  передать  ребятам,  не  спускавшим  с  меня  глаз,  как  раз¬
личил  чей-то  голос.  Далекий,  неясный,  но  все  же  человеческий
голос.  Я  затаил  дыхание.  Напряглись  и  ребята.  Это  видно  было
по  их  багровым  лицам.  Но  голос  исчез,  словно  задохнулся.
А  в  уши  опять  хлынул  шум.  Я  с  досадой  ткнул  иглой  в  одно
место,  потом  в  другое,  потом  в  третье.  И  снова  услышал  че¬
ловеческий  голос.  Да,  настоящий  человеческий.  Теперь  уже
громкий,  звучный,  отчетливый.
 — 	Молодежь  —  наша  надежда,  наше  будущее.  Ей  придется
завершать  начатое  нами.  И  мы  не  должны  жалеть  труда  на
ее  воспитание...
 Я  снял  наушники  и  передал  Володьке.  Он  надел  их  и  за¬
мер,  уставившись  взглядом  на  ящик.
 — 	Слышу,  —  прошептал  он,  точно  боясь  спугнуть  говорив¬
шего.  —  Прямо  рядом...
 И  протянул  наушники  Сережке.  Тот  слушал  так  же  напря¬
женно.  Но  в  голубых  глазах  то  и  дело  вспыхивали  искорки.
Радость  брала  верх  над  страхом.
 Послушав  минуту,  Сережка  вернул  наушники  мне.  Я  надел
их  и  снова  услышал  тот  же  мягкий  и  ясный  голос:
 — 	Враги  советской  власти  много  раз  делали  ставку  на  мо¬
лодежь.  Но  расчеты  их  не  оправдались.  Молодежь  всегда  сле¬
довала  за  партией,  живо  откликалась  на  ее  призывы...
 Мы  уперлись  лбами  над  ящиком  и  приложили  к  ушам  по
наушнику.  Из  них  уже  лились  нежные  и  ладные  звуки.  Му¬
зыка!
 Но  вот  музыка  замерла,  и  женщина  сказала:
 — 	Мы  передавали  симфонию  Чайковского.  А  сейчас  объяв¬
ляется  перерыв...
 Я  положил  наушники  рядом  с  приемником  и  глянул  на  ре¬
бят.  Они  молчали,  точно  все  еще  вслушиваясь.  Потом  Сережка
мечтательно  сказал:
 — 	Си-им-фо-ни-ия!
 А  Володька  вдруг  обнял  ящик,  как  ребенка,  и  проникновен¬
но  заговорил:
 — 	Ах  ты  ж,  наш  дорогой!  Да  откуда  ж  ты  к  нам  пожало¬
вал?  Да  мы  с  тобой  теперь  такие  дела  будем  делать!..
 Я  разомкнул  Володькины  руки  и  подтянул  детектор  к  себе.
 — 	Осторожно.  А  то  и  поломать  недолго.  Он  хоть  и  говоря¬
щий,  а  не  пожалуется...
 Новость  с  быстротой  ветра  разнеслась  по  селу.  И  Знаменка
загомонила,  затараторила  на  все  голоса:
 388

— 	Слыхали,  комса  балакающую  коробку  раздобыла?
 — 	Бают,  такое  чудо,  что  и  церковному  нос  утрет!
 — 	Нечистая  сила  в  той  коробке  на  все  лады  разоряется!
 — 	Нет,  что  ни  толкуй,  а  здорово!  Москва,  она  же  вон  где!
А  выходит,  будто  рядом!
 — 	Окститесь,  окаянные!  Страшный  суд  наступает!  Анти¬
христ  уже  сошел  на  землю!
 — 	Вот  теперича  жизня  будет!  Такая  жизня,  что  и  помирать
не  захочется!
 — 	Одним  словом,  радиво!..
 И  любопытные  повалили  в  сельсовет.  Одни  —  с  затаенной
радостью,  предчувствуя  великое.  Другие  —  с  недоверием,
страшась  неизвестности.  Но  мы  встречали  всех.
 — 	Милости  просим  на  радиосеанс!
 — 	Добро  пожаловать  к  нашей  культуре!
 Когда  набралось  много  народу,  я  решил  произнести  речь.
 — 	Видите  эту  штуковину?  —  спросил  я,  поднимая  ящик  и
поводя  им,  чтобы  всем  было  видно.  —  Это  радиоприемник.
Называется  детектор.  Почему  так  называется?  А  леший  его
знает.  Только  суть  не  в  названии.  Суть  в  том,  что  говорят
в  Москве,  а  в  Знаменке  слышно.
 — 	Как  же  это?  —  поинтересовался  Яшка  Поляков,  застен¬
чиво  улыбаясь.
 — 	А  очень  даже  просто,  —  пояснил  Семка  Судариков;  он
только  что  вернулся  из  города,  где  ему  вырезали  слепую  киш¬
ку,  и  теперь  выглядел  еще  более  худосочным  и  длинным.  —
Как  по  телефону.  Слова  снуют  по  проволоке,  как  молния.
 — 	А  ты  что  же,  никак  разговаривал  по  телефону?  —
съехидничал  Петька  Душин.
 — 	Не  разговаривал,  а  слышал,  —  уверенно  ответил  Сем¬
ка.  —  На  роговатовском  тракте,  известно,  столбы  бегут.  А  по
ним  —  проволока.  Вот  я  один  раз  решился.  Сбросил  чеботы  —
и  на  столб.  Взобрался  до  стеклянной  чашечки  —  и  ухом
к  проволоке.
 — 	И  подслушал?  —  не  унимался  Петька  Душин.
 — 	Подслушал,  —  соврал  Семка,  не  моргнув  глазом.  —  Все
до  словечка.  Кубыть  сам  был  там.  Как  чичас  с  вами.
 — 	А  что  подслушал-то?  —  спросил  Яшка  Поляков.  —  Ка¬
кую  новость?
 — 	Разные  были  новости,  —  отмахнулся  Семка.  —  Два  ответ¬
работника  резались.  Ууу,  здорово!  Аж  до  потасовки.  Один  как
даст  другому...
 — 	Постой,  постой,  —  вмешался  Володька  Бардин.  —  Как
же  до  потасовки?  Один  —  на  одном  конце  провода,  другой  —
389

на  другом.  Может,  за  сто  верст?  Руки  у  них,  что  ли,  такие
длинные?
 Ребята  смеялись  дружно  и  весело.  Заврался-таки  Сударик.
Споткнулся  и  носом  запахал.  А  Петька  Душин,  когда  смех  по¬
гас,  снисходительно  заметил:
 — 	На  тракте  —  проволока.  А  тут  что?  Тут  она  вон  тока  до
амбара.  А  дальше  —  пустота.  К  чему  ж  ухом  прикладываться?
 Совсем  сконфуженный  Семка  не  нашелся  что  ответить.
И  с  кислой  миной  уселся  на  подоконнике.  А  я,  вспомнив,  как
в  том  же  романе  «Тайна  пятнадцати»  Земля  связывалась
с  Марсом  по  радио,  заявил:
 — 	Телефон  и  радио  —  разные  вещи.  По  телефону  разговор
ведется  по  проволоке,  а  радио  передает  по  волнам.  Есть  такие
в  воздухе.  Они  так  и  называются  —  радиоволны.  На  радио¬
станции  их  начиняют  словами  и  звуками  и  пускают  во  все
стороны.  Они  летят  и,  встретившись  с  антенной,  садятся  на
нее.  А  уж  по  ней  —  в  приемник.
 Яшка  Поляков  подскочил  к  проводу,  тянувшемуся  из  окна
к  детектору,  ухом  приложился  к  нему  и  объявил:
 — 	Ни  шиша!
 — 	От  проволоки  ничего  не  услышишь,  —  пояснил  я,  пере¬
ждав  смех.  —  Тут  Семка  перехватил  через  край.  Чтобы  слова
зазвучали,  и  нужен  приемник.  Он  озвучивает  и  передает  в  на¬
ушники.
 — 	Ты  говоришь,  слова  летят  по  проволоке,  —  заметил
Петька  Душин,  в  усмешке  скривив  губы.  —  А  чего  ж  мы  не
видим  этого?
 — 	А  ты  видишь  сейчас  мои  слова?  —  в  свою  очередь  спро¬
сил  я,  испытывая  желание  сбить  спесь  с  Петьки.  —  Вот  я  го¬
ворю  с  тобой.  И  мои  слова  летят  к  тебе.  Так  что  ж,  ты  ви¬
дишь  их?
 — 	А  они  и  не  летят  ко  мне,  твои  слова,  —  отрезал  Петь¬
ка.  —  Нечего  им  летать,  раз  я  их  и  так  слышу.
 — 	А  ну-ка,  кто-нибудь  заткните  ему  уши,  —  попросил  Во¬
лодька  Бардин.  —  Да  хорошенько.  Пускай  потом  скажет,  что
слышал.
 К  Петьке  подскочил  Яшка  Поляков,  ладонями  зажал
ему  уши.
 — 	Готов!
 — 	Слушай  же,  задавала  и  фармазон,  —  негромко  произнес
Володька  Бардин.  —  Игра  твоя  не  доведет  тебя  до  добра.  Ско¬
ро  мы  возьмемся  за  тебя.  И  зададим  такого  перцу,  что  век
будет  горько.  —  Он  кивнул  Яшке,  и  тот  отнял  ладони.  —
И  что  же  ты  слышал?
 390

— 	А  ничего,  —  ответил  Петька,  озираясь  на  хохочущих  ре¬
бят.  —  Уши-то  были  закупорены.
 — 	В  том-то  все  и  дело,  —  сказал  Володька.  —  Уши  были
закупорены,  и  слова  мои  в  них  не  залетали.  Долетали  до  Яш¬
киных  ладошек  и  рассыпались.  Значит,  слова  летают.  А  толь¬
ко  мы  их  не  видим.  Так  не  видим  и  радиоволны.
 Володька  говорил  уверенно,  как  ученый.  Он,  как  и  я,  дваж¬
ды  прочитал  книгу  о  полете  на  Марс.  Теперь  эта  книга  вместе
с  другими  отчимовскими  книгами  стояла  в  шкафу.  Но  ребята
смотрели  на  Володьку  без  веры.
 — 	Ладно,  —  сказал  Яшка  Поляков.  —  Все  одно  непонятно.
А  потому  хватит  болтовни.  Давай-ка  лучше  показывай...
 Я  не  заставил  себя  упрашивать.  Надел  наушники  и  принял¬
ся  настраивать  приемник.  Вытянув  шеи,  ребята  жадно  следили
за  мной.  Но  они  уже  не  беспокоились.  И  недоверие  сменялось
любопытством.
 В  уши  хлынули  слаженные  голоса.  Хор  пел  про  Ермака,
покорителя  Сибири.  Песню  эту  часто  напевали  и  мы.  Только
теперь  она  звучала  могучее,  будто  пело  само  вольное  войско.
 Сняв  наушники,  я  позвал  Яшку  Полякова:
 — 	Садись...
 Яшка  слушал  серьезно.  Широко  раскрытые  глаза  не  мига¬
ли.  Губы  часто  вздрагивали.  Казалось,  вот-вот  по  ним  пробе¬
жит  улыбка.  Но  Яшка  так  и  не  улыбнулся.  Торопливо  стащив
наушники,  он  посмотрел  на  них,  потом  на  приемник  и  проник¬
новенно  сказал:
 — 	Как  распевают!  И  прямо  тута!..
 Семка  Судариков  слушал  долго.  Я  пробовал  прервать  его,
но  он  всякий  раз  отмахивался:
 — 	Чичас...  Ишо  каплю.
 Когда  же  песня  кончилась,  сам  снял  наушники  и  весь  рас¬
цвел  в  улыбке.
 — 	«Черного  ворона»  пели...  —  И  медленно  покачал  голо¬
вой:  —  А  как  тянули!  Нам  так  не  потянуть!..
 За  стол  уселся  Петька  Душин.  Сдвинув  на  затылок  бараш¬
ковую  шапку,  он  расправил  клапаны  накладных  карманов
френча,  зачем-то  подул  на  наушники,  словно  сдувая  пыль,  не¬
брежно  надел  их.  И  сразу  же  замер,  полузакрыв  глаза,  точно
отчалил  в  другой  мир.  Даже  не  заметил,  как  шапка  сорвалась
с  крутого  затылка  и  упала  на  пол.  И  тоже  слушал  долго.
 Уже  поздно  ночью,  когда  все  желающие  посидели  у  прием¬
ника,  а  мы  еле  держались  на  ногах  от  усталости,  к  столу  вдруг
приблизился  Миня.
 391

— 	А  ну,  дай-ка  и  мне,  —  потребовал  он,  опускаясь  на
скамью.  —  Хочу  тоже  послушать.  Что  оно  и  как?..
 И  протянул  руку  к  наушникам.  Но  я  раньше  подхватил  их
и  объявил:
 — 	Шабаш!  Перерыв  до  утра.  —  И  выключил  антенну.  —
А  что  до  тебя,  Миня...  Ищи-ка  ты  для  прогулок  подальше  пе¬
реулок.  А  мы  тебе  не  товарищи.  Ясно?
 Миня  закусил  толстую  губу,  удерживая  ругательство,  коль¬
нул  меня  злобным  взглядом  и,  не  ответив,  нехотя  вышел.
 На  другой  день  я  помчался  в  сельсовет  чуть  ли  не  с  рас¬
светом.  А  взбудоражил  меня  и  выбросил  из  теплой  хаты  стран¬
ный  сон.  Иду  я  будто  бы  по  залитой  солнцем  улице  и  вижу,
как  со  всех  сторон  слетаются  птицы.  Но  не  простые  какие-то,
а  птицы-радиоволны.  И  начинают  эти  птицы  клевать  меня.
Я  отбиваюсь  всеми  силами,  но  ничего  не  помогает.  Тогда  я  со
всех  ног  бросаюсь  наутек.  А  птицы-волны  летят  следом  и  клю¬
ют  меня  куда  попало.
 Но  вот  вижу  я  перед  собой  большой  ящик.  А  на  ящике
надпись:  «детектор».  Я  влезаю  в  ящик  и  закрываюсь  крышкой.
И  слышу,  как  птицы  говорят:
 — 	Вот  и  хорошо.  Сам  забрался.  Берись  за  углы  и  поднимай.
И  взлетай  выше,  чтобы  лучше  разбился...
 И  ящик  поднимается  вверх.  Все  выше  и  выше.  Сквозь  рас¬
щелины  в  досках  видны  тучи.  Потом  —  голубое  небо.  И  яркое
солнце.  А  птицы  говорят:
 — 	Хватит.  Дальше  некуда.  Бросай.  Разобьется  в  ле¬
пешку...
 И  отлетают  в  стороны.  А  ящик  вдруг  устремляется  не  на
землю,  а  к  солнцу.  И  летит  со  свистом,  как  снаряд.  Все  даль¬
ше  и  дальше.  И  вот  его  весь  охватывает  пламя.  Оно  сжигает
стенки,  дно,  крышку.  И  уже  один  я,  без  ящика,  лечу  прямо
на  расплавленное  светило.  Тело  обжигает  огонь,  душа  напол¬
няется  тяжестью.  Я  просыпаюсь  и  обнаруживаю  себя  на  печке
рядом  с  посвистывающим  Денисом.  Спину  палят  раскаленные
кирпичи,  а  едкий  дым  перехватывает  дыхание.  Я  сползаю  вниз
и  вижу  на  кухне  мать.  Она  виновато  улыбается:
 — 	Нынче  у  меня  хлебы.  Вот  пораньше  и  затопила.  И  на¬
пустила  дыму...
 Мне  хочется  рассказать  сон.  Мать  умеет  отгадывать  их.
Но  я  подавляю  это  желание.  Комсомольцы  не  верят  в  сны.
А  я  еще  и  кандидат  партии.
 «Неужели  украли  детектор?  —  с  тревогой  думаю  я,  подго¬
392

няя  собственные  ноги.  —  Мы  же  надежно  спрятали  его.  А  мо¬
жет,  надо  было  забрать  домой?»
 Но  детектор  оказался  на  месте.  Я  прижимаю  его  к  груди,
целую  в  стеклянную  трубку.
 — 	Ах  ты  ж,  дружище!  —  радостно  смеюсь  я.  —  Знал  бы  ты,
как  я  перетрусил.  Думал,  что  ты  погорел  безвозвратно.  Ну  то
есть,  что  тебя  утащили.  Сон,  понимаешь,  такой  привиделся.
Даже  сам  невера  поверил  бы...
 Поставив  приемник  на  стол,  я  включил  антенну.  Вот  сейчас
заговорит  Москва.  И  польется  в  нашу  глухомань  музыка.
Симфония.  Более  всего  хотелось  услышать  ее.  И  я  принялся
настраивать  детектор.  Долго  тыкался  в  кристалл  иголкой.
Но  все  бесполезно.  Приемник  молчал  как  мертвый.  В  ушах
только  шуршало  да  потрескивало.  Ни  человеческого  голоса,  ни
музыки.  Будто  этого  никогда  и  не  было.  Что  же  случилось?
Неужели  он  все-таки  побывал  в  чужих  руках?
 Я  принялся  осматривать  ящик.  На  задней  стенке  увидел  два
шурупа.  Один  показался  не  до  конца  завернутым.  Так  оно  и
есть.  Кто-то  проник  внутрь  и  напортил.  Карманным  ножиком
я  отвернул  шурупы,  осторожно  снял  дощечку.  Ну,  конечно,
какой-то  гад  побывал  тут!  Вон  как  перепутаны  проволочки!
Я  начал  усердно  выпрямлять  их.  Они  охотно  поддавались,
словно  были  живыми.  Откуда-то  выпала  пластинка.  А  вот  от¬
куда?  Где  ее  место?  Скорее  всего,  она  тут  случайно.  А  может,
подложена  с  какой-то  целью?  И  этот  шпенек  почему-то  от¬
скочил.  Может,  тоже  лишний?  Или  подложен?
 Едва  я  снова  привернул  дощечку,  как  в  комнату  ввалился
Сережка  Клоков.  На  ходу  сбросив  пиджак,  он  подсел  к  столу
и,  сияя  глазами,  спросил:
 — 	И  как  он,  наш  друг?
 — 	А  вот  сейчас  попробуем,  —  ответил  я,  надевая  наушни¬
ки.  —  Должен  балакать...
 Но  на  этот  раз  детектор  даже  не  шуршал.  Казалось,  он  со¬
всем  испустил  дух.  Все  мои  старания  ни  к  чему  не  привели.
Ни  к  чему  не  привели  и  Сережкины  старания.  Мы  долго  смот¬
рели  на  безжизненный  ящик.  Потом  с  отчаянием  глянули  друг
на  друга.
 — 	Может,  нутро  испортилось?  —  спросил  Сережка.  —  Как-
нибудь  само  собой?
 — 	Смотрел,  —  безнадежно  махнул  я.  —  Все  поправил.  Пол¬
ный  порядок  навел...
 Вошел  Володька  Бардин.  На  лице  тоже  тоска.  Будто  и  ему
уже  известна  кончина  нашего  агитатора.
 — 	Молчит?  —  спросил  он,  тяжело  опускаясь  на  скамью.
 393

— 	Молчит,  —  удрученно  подтвердил  я.  —  Как  воды  в  рот
набрал.
 — 	Значит,  контра  поработала?
 — 	Поработала,  —  согласился  я.  —  Только  непонятно,  как
она  могла?
 — 	Что  ж  тут  непонятного?  —  возразил  Володька.  —  Сле¬
гу  —  набок.  Кусачками  —  провод.
 — 	Какую  слегу?  —  спросил  Сережка.  —  Какими  кусачками?
 Володька  глянул  на  Сережку  как  на  очумелого.
 — 	Как  это  какую?  А  антенна-то  где?  Она  же  тю-тю!  Один
хвостик  на  крыше  болтается...
 Забыв  одеться,  я  вылетел  на  улицу.  Антенны  не  было.  Дей¬
ствительно,  на  крыше  болтался  провод,  зацепленный  за  печ¬
ную  трубу.  А  отвод  антенны  отжеван  у  самой  форточки.  Сле¬
га  же  валялась  возле  амбара.  Ночной  снег  запорошил  все
следы.
 — 	Вражина,  —  сказал  Сережка,  выбежавший  следом.  —
К  ногтю  бы  такого.  Как  гниду...
 Володька  и  Сережка  отправились  собирать  ребят.  А  я  вер¬
нулся  в  сельсовет  и  снова  открыл  детектор.  Неспроста  пере¬
стал  он  шуршать  и  потрескивать.  Вывихнул  я  ему  нутро.
И  теперь,  как  видно,  ничто  не  поможет.  Как  же  быть?  При¬
знаться  и  покаяться  перед  товарищами?  А  может,  все-таки
ничего  с  ним  не  сделалось?  И  он  заговорит,  если  будет  ан¬
тенна?
 Зимой  в  Знаменке  принято  устраивать  посиделки.  Девчата
снимают  хату.  Она  должна  быть  просторной  и  стоять  на  бой¬
ком  месте.  Плата  сходная  —  керосин  и  топливо.  А  веселья  —
хоть  отбавляй.  Хороводы,  игры,  пляски.  Плясать  приходится
под  гребенку.  Между  зубьями  гребенки  вставляется  лист  бумаги.
Чем  тоньше,  тем  звонче.  Девчонка  или  парень  прикладывается
к  листу  губами  и  наигрывает  что  душе  угодно:  «Страдания»,
польку,  «Барыню».  Даже  перед  вальсом  не  пасуют.  И  гребенка
звенит,  как  диковинный  инструмент.  А  что  же  делать?  Ванька-
то  Колупаев  со  своей  гармошкой  бывает  не  на  всех  посидел¬
ках.  Да  и  не  задерживается,  если  и  заглянет.  Попиликает  ми-
нуту-две  и  смотается.  Дескать,  другие  тоже  ждут  не  дождутся.
Мало  радости  от  такой  музыки.  А  тут  еще  лихая  компания,
увивающаяся  за  гармонистом.  Брат  Васька,  Миня  Лапонин,
Петька  Душин  и  прочие  задавалы.  Они  кривляются,  матер¬
щинничают.  И,  что  хуже  всего,  хлещут  девчат  ремнями.  Ни  за
394

что  ни  про  что.  Отказалась  плясать  —  и  засвистел  ремень.
И  свистит,  пока  из  девичьих  глаз  не  посыплются  слезы.
 Мы  горячо  обсуждали  проблему  посиделок.  Володька  Бар¬
дин  и  я  предлагали  ради  связи  с  молодежью  не  чураться  их.
Другие  ребята  колебались.  Хотелось  веселья,  но  пугали  на¬
смешки.  А  Прошка  Архипов  и  Илюшка  Цыганков  с  пеной
у  рта  доказывали,  что  посиделки  —  страшный  пережиток.
По  этой  причине  снизойти  до  них  значило  совершить  грехопа¬
дение,  какому  нет  оправдания.  В  конце  концов  победа  доста¬
лась  им,  Илюшке  и  Прошке.  Большинством  ячейка  запретила
комсомольцам  бывать  на  посиделках,  их  объявили  очагом  ста¬
рины  и  бескультурья.
 И  вот  мы,  как  отшельники,  чахли  в  сельсоветской  комнате.
Штудировали  газету  «Молодой  коммунар»,  читали  разные
книжки,  спорили  о  социализме,  о  котором  понятия  не  имели.
И,  конечно,  скучали.  Коротать  вечера  приходилось  без  девчат.
А  какое  же  веселье  без  девчонок?  Они  же  наотрез  отказыва¬
лись  идти  к  нам.  Никакие  уговоры  и  посулы  не  помогали.
 Но  вот  появились  струны,  и  все  изменилось.  Впрочем,  не
одни  только  струны,  а  и  фабричная  балалайка.  Анд¬
рюшка  Лисицын  и  Гришка  Орчиков  принесли  и  свои  само¬
дельные,  но  голосистые.  На  каждую  навесили  по  шести  струн.
И  зазвенели  они,  три  балалайки,  как  оркестр.  Куда  там  старой
колупаевской  гармозе!
 Несколько  дней  на  здании  сельсовета  красовалось  объявле¬
ние,  намалеванное  крупными  буквами.  Но  на  «Вечер  дружбы»
явилось  лишь  трое  девчат  и  двое  парней  —  Ленка  Светого-
рова  с  подружками  и  Яшка  Поляков  с  Семкой  Судариковым.
Не  густо,  а  даже  пусто.  За  многотрудную  подготовку  —  и  та¬
кая  скромная  плата.  И  все  же  мы  радовались.  Лед  тронулся.
Заговор  равнодушия  нарушен.  Завтра  эти  девчонки  и  ребята
разнесут  молву  о  том,  как  хорошо  было  в  сельсовете.  И  другие
не  устоят.  Потому-то  мы,  сил  не  жалея,  развлекали  первых
гостей.  Мы  кружили  девчат  в  вальсе,  с  ребятами  выбивали  че¬
четку.  И  старания  наши  не  пропали  даром.  Надежды  оправда¬
лись  с  избытком.  На  другой  день  пришло  вдвое  больше  ребят.
На  третий  —  втрое.  А  на  четвертый  мы  и  считать  перестали.
 Однажды  в  самый  разгар  веселья  в  сельсовет  ввалилась  ва¬
тага  подвыпивших  молодчиков.  Как  на  самых  захолустных  по¬
сиделках,  они  принялись  кривляться  и  паясничать.  Ванька  Ко¬
лупаев  без  приглашения  уселся  на  видном  месте,  оттеснив
Андрюшку  Лисицына,  игравшего  на  фабричной  балалайке,  и
393

рванул  поблекшие  мехи  гармошки.  Но  сиплый,  расстроенный
лай  ее  не  вызвал  восторга,  и  круг  оставался  пустым.  Только
Петька  Душин  вразнобой  затопал  хромовыми  сапогами  и  гну¬
савым  голосом  запричитал:
 Челды,  елды,  через  колды  чеколды.
 Пил  бы,  ел  бы,  не  работал  никады!..
 Мы  с  тревогой  следили  за  гуляками,  не  зная,  что  предпри¬
нять.  Затевать  ссору,  а  тем  более  драку  в  сельсовете  не  хоте¬
лось:  легко  можно  было  испортить  хороший  вечер.  Да  и  скан¬
дал  не  принес  бы  пользы.  Скорей  наоборот.  По  селу  поползли
бы  кривотолки  и  пересуды.  И  Лобачев  мог  взъерепениться.
И  закрыть  «красные  посиделки».  Вряд  ли  он  стал  бы  разби¬
раться,  кто  прав,  а  кто  виноват.  Уговаривать  же  хулиганов  бы¬
ло  бесполезно.  Уговоры  действовали  на  них  так  же,  как  арап¬
ник  на  бешеных  собак.
 Вдруг  Петька  рванул  Ленку  Светогорову  на  середину
круга:
 —•А  ну,  Светогориха,  поддай  жару!  А  то  захочу,  враз  по¬
колочу!
 Ленка  брезгливо  фыркнула  и  пошла  на  место.  Петька  под¬
скочил  к  ней,  повернул  ее  к  себе  и  звучно  чмокнул  в  губы.
 — 	Вот  тебе,  шваль!
 Ленка  со  всего  размаха  залепила  ему  оплеуху:
 — 	А  вот  тебе,  мразь!
 Кругом  одобрительно  засмеялись:
 — 	Молодец,  Ленка!
 — 	Так  ему  и  надо!
 — 	Не  будет  слюнявиться!
 Побурев  от  стыда,  Петька  приблизился  к  Ленке  и  принялся
расстегивать  ремень  на  френче.
 — 	Сейчас  я  проучу  тебя,  зануда!..
 Но  перед  ним  встал  Сережка  Клоков:
 — 	Отставить  учебу.  Учи  себя  на  печи,  а  тут  лучше  помолчи...
 Снова  смех.  Петька  повернулся  к  Сережке,  смерил  его  вы¬
зывающим  взглядом.  Но  тем  и  ограничился.  Крепкий  комсомо¬
лец  не  девчонка.  С  ним  не  так-то  просто  сладить.  А  Петька
не  отличался  храбростью.  И  нападал  только  на  слабых.  Да  и
то  исподтишка.
 На  выручку  дружку  поспешил  Васька  Колупаев:
 — 	Сгинь,  комса,  а  то  дам  по  носам!  Го-го-го!
 Сережку  отстранил  Илюшка  Цыганков.  Он  спокойно  сказал
Ваське:
 — 	Уноси  ноги,  живодер!  Да  поскорей,  пока  цел.
 Васька  обалдело  выпучил  глаза.  Его  не  боятся!  Ему  угро¬
396

жают!  Вот  так  диво!  Он  захохотал  так,  что  огонь  замигал
в  лампе.
 — 	Мотри-ка,  пужают!  А  кто?  Голытьба!  Хлам  и  мусор!..
 Илюшка  вплотную  подступил  к  Ваське,  сжал  кулаки:
 — 	Хватит  ломаться,  бузотер!  Мы  не  пугаем,  а  предупреж¬
даем.  Убирайся  со  своей  шатией!  Не  то  вынесем  на  носилках...
 Васька  хотел  было  гаркнуть,  чтобы  голосом  потушить  лам¬
пу,  но  поперхнулся,  словно  подавившись  собственным  гневом.
 — 	Не  ты  ли  вынесешь,  Цыган?
 — 	А  хоть  бы  и  я.
 — 	Не  чуди,  пролетарий!  А  то,  как  бог  черепаху...
 — 	А  ну,  пойдем,  друг!
 Васька  еще  пуще  выкатил  слюдяные  глаза:
 — 	Ты  это  сурьезно?
 — 	Как  видишь.
 — 	Один  на  один?
 — 	Верно  понял...
 Я  с  беспокойством  смотрел  на  Илюшку.  Что  он  -  делает?
На  что  надеется?  Вспомнилась  схватка  в  церковной  ограде.
Тогда  Илюшка  и  Митька  вдвоем  еле  сдерживали  Ваську.  Те¬
перь  же  *он  один  вызывает  громилу.  Уж  не  рехнулся  ли  па¬
рень?
 — 	Гоже!  —  рыкнул  Васька,  багровея.  —  Но  допрежь  гроб
закажи.  И  с  комсой  простись...
 Илюшка  взял  Ваську  за  руку  и  потащил  к  выходу:
 — 	Пошли,  комик!  Сейчас  сам  угодишь  в  могилу...
 Упираясь  плечо  в  плечо,  они  вышли  на  улицу.  За  ними,
перебрасываясь  шутками,  хлынули  все.  На  ходу  мы  услови¬
лись  разнять  драку,  как  только  Илюшка  выбьется  из  сил.
На  улице  нас  ничто  не  связывало.  Да  и  большая  часть  ребят
держала  нашу  сторону.
 Вокруг  бойцов  сразу  же  сомкнулось  живое  кольцо.  И  со  всех
сторон  посыпались  советы  и  предупреждения:
 — 	Порядок  блюди,  ребя!
 — 	Дуй  на  полную  и  без  обману!
 — 	Сзади  не  нападать!..
 Яшка  Поляков  и  Петька  Душин  бросились  притаптывать
снег.  Ничто  не  должно  мешать  бою.  Ванька  снял  с  брата  ват¬
ный  пиджак.  Под  ним  оказалась  куртка  с  ременными  застеж¬
ками.  Илюшка  тоже  разделся,  оставшись  в  одной  рубашке.
 — 	Правильно!  —  громогласно  похвалил  Семка  Судариков.  —
А  то  жара  будет!
 Илюшка  и  Васька  сошлись  в  центре  круга  и  насторожились,
готовые  ринуться  друг  на  друга.
 397

—  А  ну,  вдарь!  —  великодушно  предложил  Васька,  будто
Илюшкин  удар  должен  был  доставить  удовольствие.  —  Да  не
промажь!  Больше  одного  не  удастся!..
 Еще  несколько  секунд  они  стояли  один  против  другого,  осве¬
щенные  звездами.  Но  вот  Илюшка  качнулся  в  одну,  потом  в
другую  сторону,  словно  раскачивая  в  себе  силу,  и  стремительно
ударил  Ваську  в  лицо.  В  ответ  раздался  многоголосый  выкрик:
 —  Вот  это  съездил!
 —  Аж  зашатался!
 —  Вася,  дай  сдачу,  милок!
 Подхлестнутый  криками,  Васька  бросился  на  Илюшку.
И  остервенело  заработал  кулачищами.  А  Илюшка  пятился  на¬
зад  по  кругу,  отбиваясь  и  увертываясь.  Казалось,  не  будь  плот¬
ной  стены  из  возбужденных  зрителей,  он  бросился  бы  наутек.
Но  так  только  казалось.  Я  видел:  Васькины  удары  впустую  бо¬
роздят  воздух.
 «Так,  Илюша,  —  мысленно  подбадривал  я  его.  —  Уходи  от
прямых.  Уклоняйся  и  жди  случая.  И  бей  без  промаха.  Глуши
одним  ударом...»
 И  Илюшка  будто  услышал  меня.  Как  молния,  метнулся  он
на  Ваську,  едва  тот  остановился  перевести  дух.  И  нанес  не¬
сколько  ударов,  вызвавших  всеобщее  ликование.
 «Как  мексиканец,  —  с  радостью  думал  я,  вспомнив  рассказ
Джека  Лондона.  —  Сначала  закрывался  от  вихря,  потом  сам
налетел  вихрем.  Молодец!..»
 Тревога  отступила,  и  я  с  интересом  стал  наблюдать  за  по¬
единком.  Еще  бы!  Не  простая,  а  классовая  схватка!  От  ее  ис¬
хода  зависело  многое:  либо  богатеи  вволю  поиздеваются  над
нами,  либо  сами  проглотят  горькую  пилюлю.  И  я  еще  жарче
подбадривал  Илюшку:
 «Так,  Илюша!  Уклоняйся  и  выматывай!  Так.  Очень  хорошо.
Не  пропускай  момента.  И  наноси  ответ...»
 Васька  с  каждой  минутой  выдыхался.  Удары  его  станови¬
лись  редкими,  а  дыхание  —  тяжелым  и  прерывистым.  Мы  ви¬
дели  это  и  торжествовали.  Видел  это  и  Илюшка.  И  постепен¬
но  захватывал  инициативу.  Наконец  пришла  Васькина  пора
защищаться.  Но  он  делал  это  неумело:  ведь  до  сих  пор  ему  не
приходилось  обороняться.  А  Илюшка,  вдохновляемый  нами,
атаковал  без  устали,  не  оставляя  ни  одного  открытого  места.
Бил  сильно,  точно,  расчетливо,  не  давая  Ваське  ни  минуты
покоя.
 Ребята  ревели  от  восторга.  Даже  девчонки,  обычно  молча
наблюдавшие  кулачки,  визжали.  Да  и  как  было  не  визжать!
Непобедимого  громилу  бьют.  И  кто  бьет-то?  Илюшка  Цыган-
398

ков.  Ничем  не  приметный  парень.  И  поделом  грубияну.  Не  бу¬
дет  измываться  над  девчатами.
 Внезапно  Васька,  как  мешок  с  мякиной,  рухнул  наземь.
И  вытянулся  на  снегу,  будто  испустив  дух.  Ванька  бросился
к  нему  и  принялся  тормошить  брата:
 —  Вась,  а  Вась!  Ну  же,  вставай!  Не  кобенься!
 А  мы  окружили  Илюшку.  Прошка  набросил  ему  на  плечи
пиджак.  Митька  заботливо  пригладил  на  голове  взмокшие  во¬
лосы.  Ребята  поздравляли  победителя,  похлопывая  его  по  плечу.
Но  Илюшка  ничего  не  замечал.  Он  стоял  в  боксерской  стойке
и  смотрел  на  еле  поднимавшегося  Ваську.  А  когда  тот  наконец
встал,  шагнул  к  нему  и  спросил:
 —  Сыт  или  еще  хочешь?
 Васька  не  ответил  и,  пошатываясь,  побрел  прочь.  За  ним
уныло  поплелись  дружки.  А  вдогонку  им  полетели  свист,  смех
и  злое  улюлюканье.
 Мысли  о  Маше  не  давали  покоя.  И  я  решился.  Повидаться
с  ней.  Поговорить  начистоту.  Во  всем  разобраться.  В  послед¬
нем  письме  она  писала,  что  думает  остаться  в  городе.  Но  чув¬
ствовалось,  что  она  тоскуе  г  по  Знаменке.  Что  же  мешает  ей
вернуться?
 Ребята  волновались,  горячились.  Одни  одобряли  мое  наме¬
рение.  Другие  возражали.  Особенно  упрямился  Илюшка  Цы¬
ганков.
 —  Удрала  —  и  пусть,  —  говорил  он,  размахивая  над  столом
кулаками.  —  Не  хочет  возвращаться  —  и  ладно.  А  только  и  мы
с  гордостью.  Плакаться  и  кланяться  не  будем...
 Хотелось  рассказать  им  всю  правду.  Но  я  стискивал  челю¬
сти.  Маша  просила  никому  ни  слова  не  говорить.  А  кроме  то¬
го...  Они  могли  не  поверить.  И  подумать,  что  Миня  своего  до¬
бился.  А  тогда  трудно  было  даже  представить,  как  бы  все
обернулось.  Конечно,  меня  осудили  бы  единодушно.  За  то,  что
послал  ее  в  пасть  врагу.  Но  это  полбеды.  Осуждение  было  бы
справедливым.  И  я  безропотно  покорился  бы.  Хуже  было  бы
с  Миней.  Тот  же  Илюшка  мог  прикончить  Прыща.  А  это  не
сулило  ничего  хорошего.
 Все  же  в  конце  концов  ячейка  одобрила  поездку.  Только
Илюшка  голосовал  против.  Он  так  и  остался  верен  себе.  Для
него  отъезд  Маши  был  беспричинным  бегством.  Тем  более  обид¬
ным,  что  уехала  она  скрытно.  И  он  не  намерен  был  про¬
щать  ее.
 —  Захотелось  жить  в  городе?  —  продолжал  он  и  после  го¬
.399

лосования.  —  Пожалуйста,  живи.  Никого  не  держим.  А  только
дисциплина  на  что?  Соблюдать  ее  полагается  или  нет?..
 Но  Илюшку  уже  никто  не  слушал.  Взоры  были  обращены
ко  мне.  И  один  за  другим  сыпались  советы:
 — 	В  поезде  поосторожней.  А  то  жулье  враз  подметки  ото¬
рвет.
 — 	Ив  городе  не  разевай  рот.  Там  такая  сутолока,  что  не¬
долго  и  шею  сломать.
 — 	А  с  Машей  —  поделикатней.  Выведай  все.  И  от  ячейки
выскажись.  Скучает,  мол,  ячейка.  И  домой  приглашает.
 — 	Пускай  не  боится  и  не  беспокоится.  Упрекать  не  будем.
А  встретим  с  радостью.  Как-никак  родная...
 Володька  Бардин  предложил  складчину  на  дорожные  рас¬
ходы.  Но  я  остановил  его:
 — 	На  свои  поеду.  Сберег  месячную  зарплату.  А  больше  не
потребуется.  Задерживаться  не  собираюсь...
 Провожал  меня  Прошка  Архипов.  На  рассвете  мы  встре¬
тились  у  сельсовета.  И,  не  теряя  времени,  двинулись  в  путь.
Верхнюю  улицу  прошли  в  молчаливом  раздумии.  А  когда  вы¬
шли  в  поле  на  большак,  я  посоветовал:
 — 	Случаем,  Симонов  нагрянет,  скажи:  в  Сергеевку  к  сестре
отлучился.  А  то  заругается,  что  без  разрешения  в  область  от¬
правился...
 Нехорошо  было  обманывать.  Но  что  делать?  Симонов  мог
запретить  поездку.  Он  такой,  что  никогда  не  угадаешь,  как  по¬
ведет  себя.
 И  с  родными  пришлось  слукавить.  Им  я  сказал,  что  коман¬
дируюсь  в  областной  центр  по  комсомольским  делам.  Тут,  ко¬
нечно,  почти  не  было  обмана.  Ведь  и  в  самом  деле  туда  я  ехал
по  нашему  общему  делу.  Но  не  было  и  всей  правды.
 Мать,  услышав  такую  новость,  даже  испугалась.  Она  поче¬
му-то  решила,  что  у  меня  ума  не  хватит  добраться  туда.
Но  отчим  успокоил  ее.
 — 	Чай,  он  не  маленький,  наш  Хвиля,  —  сказал  он,  ласково
глядя  на  меня.  —  Не  токмо  до  областного  центра,  до  самой
столицы,  ежели  нужно,  доберется...
 А  Дениска  пристал  с  просьбой  взять  его  с  собой.  Он  сразу
все  продумал.  И  предусмотрел  до  мелочей.
 — 	У  тебя  есть  деньги  на  проезд  туда  и  обратно,  —  говорил
он,  как  взрослый.  —  Вот  мы  и  купим  на  них  билеты  туда.
А  оттуда...  Я  у  мамки  выпрошу  сала,  чтобы  купить  на  него
подарки.  Продадим  это  сало  на  базаре  и  купим  обратные  биле¬
ты.  А  мамке  скажем:  воры  обворовали...
 Прошка  ушел  со  мной  так  далеко,  что  от  Знаменки  видне-
 400

лись  только  кресты  церкви.  Они  высовывались  прямо  из  снега.
И  золотом  сияли  на  восходящем  солнце.
 Вид  у  Прошки  был  сумрачный.  Покашляв  в  варежку,  он
сказал:
 — 	Мне  история  с  Машей  кажется  какой-то  такой...  Прямо-
таки  загадочной.  Не  могла  она  просто  так  уехать.  Для  этого
должны  быть  веские  мотивы.  А  вот  какие?..  —  и  впился  мне
в  лицо  колючими  глазами.  —  Признайся,  может,  ты  ее  обидел?
 — 	Как  обидел?  —  не  понял  я.
 — 	А  как  обижают  ребята  девчат?
 От  этих  слов  я  почувствовал  себя  так,  как  будто  меня  ока¬
тили  варом.
 — 	Что  ты,  Проша?  Как  мог  я  обидеть  Машу?  Да  у  меня  и  в
думках  ничего  такого  не  было.  Могу  поклясться.  Даже  Ле¬
ниным.
 — 	Не  надо  клясться,  —  сказал  Прошка.  —  Без  клятвы  верю.
А  только  непостижимо  это.  Не  могла  Маша  просто  так  уехать.
Это  ж  не  какая-то  легкомысленная  девчонка...
 Я  сдался.  И  рассказал  все.  Как  она  пошла  к  Мине.  Как  из¬
девался  Прыщ  над  ней.  Как  призналась  она  мне  во  всем.  И  как
в  тот  же  день  уехала  из  Знаменки.  Прошка  слушал  с  раскры¬
тым  ртом.  А  когда  я  закончил,  смачно  выругался:
 — 	Какой  гад  этот  Миня!..
 Я  попросил  его  никому  не  рассказывать  об  этом.
 — 	Маша  боялась  сплетен.  И  я  дал  слово...
 Прошка  торопливо  закивал  головой.  И  заверил,  что  до  мо¬
гилы  не  проговорится.
 —  Передавай  ей  жаркий  привет.  И  самый  низкий  поклон.
Встряхнув  меня  за  плечи,  он  повернулся  и  зашагал  назад.
 Маша  оказалась  дома.  Она  растерянно  стояла  передо  мной,
словно  не  веря  глазам  своим.  Потом  обхватила  меня  за  шею
и  принялась  целовать  в  щеку.
 —  Федечка!..  Милый!..  —  И  вдруг  отстранилась,  будто  усты¬
дившись  своего  порыва.  —  Здравствуй!  Вот  не  ожидала.  Да  как
же  ты  это?..
 А  успокоившись,  заставила  меня  раздеться.  Усадила  за  стол,
на  котором  гладила  белье.  Сама  села  напротив.
 —  Никак  по  делу  приехал?  В  обком,  что  ли,  вызвали?
 Дорогой  я  собирался  соврать  ей.  Но  теперь  не  решился.  Она
так  доверчиво  смотрела  на  меня,  что  стыдно  было  обманывать
ее  даже  в  мелочах.  И  я  признался:
 —  К  тебе  приехал.  Специально.  По  поручению  ячейки.  По-
 26  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III 	401

видаться,  поговорить.  И  увезти  тебя  домой.  В  родную  Зна¬
менку.
 Маша  опустила  глаза  и  тихо,  словно  про  себя,  повторила:
 — 	По  поручению  ячейки...  Увезти  в  Знаменку...  —  Но  вдруг
встрепенулась  и  виновато:  —  Ой,  что  ж  это  я!  Ты  ж  не  завтра¬
кал?  А  я  кормлю  тебя  словами.
 Она  убежала  за  деревянную  перегородку  и  загремела  там
посудой.  Я  оглядел  комнату.  Маленькая,  с  низким  потолком
и  крохотным  оконцем,  она  выглядела  уныло  и  грустно.  И  обста¬
новка  была  бедная.  Железная  кровать,  застланная  стареньким
покрывалом.  Простенький  столик,  покрытый  вязаным  настоль-
ником.  Вешалка,  задернутая  полотном.  Старинный  комод  с
выдвижными  ящиками.  А  над  комодом  на  стене  —  несколько
фотографий  в  рамках.  Висел  здесь  и  Машин  портретик.  Она
смотрела  прямо  перед  собой.  И  во  взгляде  ее  серых  глаз  таи¬
лась  тоска.  Должно  быть,  грустила  по  Знаменке?
 Сложив  белье  на  кровать,  Маша  постелила  на  столе  клеен¬
ку  и  собрала  завтрак.  И  пока  я  ел,  молча  смотрела  на  меня.
Так  смотрят  на  вернувшегося  из  долгой  отлучки  брата.  А  когда
я  придвинул  к  себе  стакан  с  коричневым  чаем,  принялась
расспрашивать  о  деревне.  Ее  интересовало  все.  И  я  еле  успевал
отвечать.
 А  потом,  когда  Маша  убрала  посуду,  наступила  моя  очередь.
 — 	А  как  ты  тут  поживаешь?
 — 	А  вот,  как  видишь,  —  развела  руками  Маша.  —  В  этой
комнате.  Вместе  с  двоюродной  сестрой,  ее  мужем  и  их  дочкой.
 — 	Тесновато.
 — 	Да,  тесно.  Но  зятю  обещают  квартиру  в  военном  городке.
Он  там  работает.  Тогда  будет  лучше.
 — 	А  где  они  сейчас?
 — 	Сестра  и  зять  —  на  работе.  А  девочка  —  в  школе.
 Маша  заметно  похудела.  И  выглядела  совсем  тоненькой,  как
березка.  Почему-то  стало  жаль  ее.  Захотелось  поднять  ее  на
руки  и  унести  отсюда.  И  нести  на  руках  всю  дорогу  до  самой
Знаменки.  Но  это  было  глупое  желание,  и  я  отмахнулся  от
него.  И  спросил:
 — 	А  теперь  скажи,  почему  ты  уехала?  Из-за  Мини?
 Маша  отвела  глаза.
 — 	Из-за  него  ли?  —  словно  саму  себя  переспросила  она.  —
Гадина  причинил  мне  такую  боль.  И  сейчас  не  могу  спокойно
поминать...  А  уехала,  если  хочешь,  сбежала  из-за  тебя.
 — 	Из-за  меня?
 — 	Да,  Федя.  Я  любила  тебя.  Любила  крепко.  Но  ты  не  лю¬
бил.  Я  поняла  это  тогда.  Ты  опасался.  Но  не  отговаривал.  И  не
402

волновался...  Нет,  ты  слушай.  И  я  поняла...  Конечно,  я  все
равно  пошла  бы.  Даже  если  бы  запретил.  Ничто  не  остановило
бы  меня.  Но  тогда  я  была  бы  смелей.  У  меня  было  бы  больше
сил.  И  мне  легче  было  бы  бороться.  А  так...  Я  шла  туда,  как
на  погибель.  И  даже  не  верится,  что  устояла.  Чудом  каким-то
спаслась.  А  когда  вернулась  и  совсем  убедилась...  Ты  обрадо¬
вался,  но  не  мне.  Не  тому,  что  я  выдержала.  А  тому,  что  узна¬
ла.  И  я  решила:  это  все.  Сердце  ошиблось.  И  никакой  надежды
нет.  Мой  Никталоп  не  найдет  меня.  И  стало  так  горько,  так
тяжело,  что  я  не  выдержала.  И  уехала.  А  чтобы  не  мучиться
при  расставании,  уехала  тайком.  —  И,  вздохнув,  печально
улыбнулась:  —  Вот  вся  правда,  Федя.  Как  хочешь,  так  и  суди...
 Она  извинилась  и  унесла  затухший  утюг  в  коридор.  А  я
продолжал  сидеть,  словно  оглушенный  ее  словами...  Она  пере¬
несла  не  только  телесные,  а  и  душевные  муки.  И  во  всем  этом
была  моя  вина.  Как  мог  я  подвергнуть  ее  таким  пыткам?  И  по¬
чему  не  почувствовал  ее  страданий?
 Маша  вернулась  с  тем  же  утюгом.  Через  отверстия  в  нем
виднелись  раскаленные  угли.  А  в  покрасневших  Машиных  гла¬
зах  блестели  слезы.  От  чего  это?  От  чада  разгоравшихся  углей?
Или  от  чего  другого?
 Поставив  утюг  на  тарелку,  Маша  виновато  сказала:
 — 	Прости,  Федя.  Я  доглажу  белье.  Обещала  сестре...
 Она  разостлала  на  столе  простыню.  И  принялась  водить  по
ней  утюгом.  На  руке  у  нее  под  синей  кофточкой  вздулся  буго¬
рок.  Она  выглядела  худенькой,  но  крепкой.  Я  смотрел  на  нее
и  испытывал  смущение.
 — 	Я  тоже  переживал,  Маша.  Особенно  когда  ты  уехала.  Ме¬
ста  себе  не  находил...
 Губы  Маши  дрогнули  в  горькой  усмешке.
 — 	Не  будем  об  этом,  Федя,  —  попросила  она.  —  Я  уже  пе¬
реборола  себя.  Видно,  так  тому  и  быть.  Не  сбылось,  не  сталось.
Значит,  не  судьба...  —  Она  сложила  простыню  и  разостлала  на
столе  мужскую  рубашку.  —  Ты  надолго  в  город?
 — 	Это  зависит  от  тебя,  —  ответил  я.  —  Когда  ты  соберешь¬
ся,  тогда  и  поедем.
 Она  бросила  на  меня  испуганный  взгляд  и  тут  же  снова
опустила  глаза.  С  минуту  подумав,  сказала:
 — 	Я  не  поеду  с  тобой,  Федя.  Я  останусь  здесь.  И  буду  ра¬
ботать  на  заводе.  А  Знаменка...  Она  останется  в  сердце.  Как
милая  родина.
 В  голове  мелькнула  отчаянная  мысль.  А  что,  если?..  Какая
была  бы  подруга!  Преданная,  верная.  И  годы  у  меня  есть.  Ло¬
бачев  и  метрики  выправил.  А  свадьбу  сыграли  бы  комсомоль¬
26*
 403

скую.  Торжественно,  с  приветственными  речами.  Но  я  отогнал
этот  дурман.  Нет,  нет!  Еще  рано.  Не  только  для  меня,  а  и  для
нее.  Надо  поработать  для  других.  А  потом  уж  и  о  себе  печься.
 — 	Я  тоже  мучился,  —  повторил  я,  желая,  чтобы  она  пове¬
рила,  что  и  мне  нелегко  было.  —  День  и  ночь  думал.  Ты  все
время  перед  глазами  стояла.  И  все  больше  такой,  какой  по¬
следний  раз  предстала.  Измученной,  с  синяками.  Небось  до  сих
пор  еще  остались  синяки?
 Маша  покраснела  и  принужденно  рассмеялась.
 — 	Ну  что  ты,  глупый.  Как  могли  они  остаться?  Уже  про¬
шло  столько  времени...  —  И  снова  с  виноватой  улыбкой:  —
Так  что  прости,  Федя.  И  ребятам  передай.  Очень  благодарна.
Но  не  могу.  Уже  пустила  корни  здесь.  —  Она  спрятала  в  комод
выглаженное  белье  и  снова  озабоченно  глянула  на  меня:  —
Так  сколько  ты  думаешь  пробыть  у  нас?
 Что-то  беспокоило  ее.  Впрочем,  догадаться  нетрудно  было.
 Они  вчетвером  ютились  в  крохотной  комнатушке.  Куда  же
было  девать  незваного  гостя?
 — 	Значит,  отказываешься  вернуться  домой?
 — 	Не  могу,  —  повторила  Маша.  —  Полюбила  завод.  И  рабо¬
чих.  Они  не  хуже  наших,  деревенских.  Меня  приняли,  как
родную.  Сейчас  учат,  помогают.  —  И  решительно  встряхнула
головой.  —  Нет,  не  могу.  Так  и  передай  ребятам.  И  попроси  за
меня  прощения.
 Я  вылез  из-за  стола,  снял  с  гвоздя  пиджак.
 — 	Смотри  сама,  —  сказал  я  с  нескрываемой  горечью.  —
Тебе  видней.  И  раз  уж  так...  Желаю  тебе  больших  успехов.  —
И  набросил  пиджак  на  плечи.  —  А  я  поеду  на  вокзал.  И  нын¬
че  же  уеду  домой.  Чтобы  больше  не  тревожить  тебя.
 Маша  глянула  на  раскрашенные  ходики  и  сказала:
 — 	Я,  пожалуй,  прогуляюсь  с  тобой.  До  смены  у  меня  есть
время...  —  А  на  улице  вдруг  остановилась  и  тронула  меня  за
плечо:  —  А  может,  на  завод  сходим?  Посмотришь,  где  я  рабо¬
таю.  С  ребятами  познакомишься.  Они  будут  рады.  Я  им  много
рассказывала  о  вас.  И  в  особенности  о  тебе.  Пойдем.
 Я  подумал  и  покачал  головой:
 — 	Нет,  не  пойду.
 — 	Почему?  —  удивилась  Маша.  —  Неужели  тебе  неинте¬
ресно?
 — 	Интересно,  но  не  пойду.  Ну,  как  понравится.  И  захочется
остаться.  Тоже  сделаться  рабочим.
 — 	И  останешься,  —  сказала  Маша.  —  Вместе  будем  рабо¬
тать.  Станки  рядом  попросим.
 404

— 	Нет,  —  отказался  я.  —  Мне  нравится  Знаменка.  Больше
города.
 Маша  глянула  мне  в  глаза,  точно  проверяя,  правду  ли  го¬
ворю,  и  взяла  меня  под  руку.  Молча  мы  дошли  до  трамвайной
остановки.  Молча  ехали  в  трамвае,  сидя  друг  против  друга.
Маша  неотрывно  смотрела  на  меня.  А  я  с  преувеличенным
вниманием  рассматривал  дома.  И  думал.  Так  ли  сказал?  И  ско¬
ро  решил,  что  не  слукавил.  Не  узкая,  каменная  улица  с  полос¬
кой  неба,  а  степной  простор  с  необъятным  небесным  сводом
были  мне  по  душе.  И  пусть  Маша  становится  рабочей.  Пусть.
Я  буду  трудиться  на  земле.  Добывать  хлеб,  без  которого  нет
жизни  ни  в  деревне,  ни  в  городе.
 Поезд  уходил  поздно  вечером.  Я  купил  билет  в  предвари¬
тельной  кассе.  И  мы  вышли  на  привокзальную  площадь.  Здесь
опять  сели  в  трамвай.  И  двинулись  в  обратный  путь.
 Время  девать  было  некуда,  и  я  решил  заглянуть  в  обком
комсомола.  Может,  книжек  каких  выклянчить  удастся?  Маша
знала,  где  находится  обком.  Она  предложила  сойти  в  начале
центральной  улицы.  И  до  обкома  пройтись  пешком.
 — 	Как  жалко,  что  мне  в  дневную  смену,  —  сказала  она.  —
Если  бы  в  ночную,  мы  бы  пообедали  до  отхода  поезда.  Даже
в  кино  сходили  бы.  Ты  ведь  еще  не  видел  кино?..
 И  принялась  рассказывать,  что  это  такое.  А  я  слушал  и
думал  о  другом.  Кино  не  уйдет.  Будет  оно  и  в  Знаменке.  А  вот
она,  Маша,  уходила  от  нас.  Она  становилась  горожанкой.  Боль¬
шая  потеря  для  ячейки.  А  может,  и  для  меня  самого?
 Возле  обкома  мы  расстались.  Маша  крепко  пожала  мою
руку.  Глянула  на  меня  расширившимися  глазами  и  торопливо
зашагала  по  улице.
 Выслушав  мой  отчет,  ребята  долго  молчали.  Не  ожидали
такого  оборота.  И  не  знали,  как  отнестись  к  случившемуся.
 — 	Может,  ты  плохо  уговаривал  ее?  —  спросил  Сережка
Клоков,  не  обрадовавшийся  даже  куче  книг,  которые  я  привез.
 Я  обреченно  пожал  плечами:
 — 	Старался  изо  всех  сил.  Но  ничего  не  помогло.  Уже  пу¬
стила  там  корни.
 — 	А  как  это  понимать  —  пустила  корни?  —  поинтересовал¬
ся  Андрюшка  Лисицын.  —  Может,  рабочим  дружком  обза¬
велась?
 Ребята  невесело  рассмеялись.  Андрюшка  же,  шмыгнув  но¬
сом,  серьезно  заметил:
 — 	Если  так,  то  и  совсем  обидно.  Разве  ж  мы  недостойные?
 405

Вот  хоть  бы  меня  взять.  Или  того  же  Хвилю.  Чем  мы  не  под-
хожи  для  нее?
 Но  ни  слова,  ни  ужимки  Андрюшки  не  разгоняли  хмурь.
А  Илюшка  Цыганков  сердито  заключил:
 —  Предательство.  Ничем  не  заслуженное.  Мы  ж  ее  так
уважали.  Даже  гордились  ею.  А  она  на  всех  нас  наплевала.
И  сбежала,  как  от  постылой  братии.
 —  Ладно,  —  сказал  Володька  Бардин.  —  Чему  быть,  тому
не  миновать.  Жалко,  это  так.  Но  ничего  уж  тут  не  поделаешь.
Будем  жить  и  работать  без  нее.
 —  А  может,  она  давно  побег  свой  обдумала?  —  предложил
Митька  Ганичев.  —  И  все  выбирала  удобный  момент.  И  вот
выбрала.  Разоблачила  Лапонина  и  смылась.  За  старания,  мол,
простят  выходку.
 Ребята  заспорили.  Подозрение  Митьки  показалось  нелепым.
На  такое  коварство  Маша  не  способна.  Я  глянул  на  Прошку
Архипова.  Он  сидел  как  на  гвоздях.  Ему  хотелось  рассказать
о  подвиге  Маши.  Но  он  молчал,  связанный  словом.  И  только
ерзал  на  скамье.
 Как  раз  r  это  время  в  комнату  вошел  Лобачев.  Оглянул
нас,  скупо  улыбнулся  и  сказал:
 — 	Чего  носы  повесили?  Чумакова  отказалась  приехать?  Так
этому  ж  надо  радоваться.  Работницей  станет,  с  передовым  клас¬
сом  сольется.  А  вы,  чем  горевать,  за  других  девчат  взялись  бы.
Разве  у  нас  нет  таких,  как  Чумакова?  Даже  очень  много.  А  в
комсомол  не  идут  потому,  что  вы  с  ними  плохо  работаете.
Не  умеете  найти  путь  к  их  сердцу.
 — 	Вот  так  насчет  девчат.  А  теперь  —  другое.  Еще  более
важное.  Приступаем  к  созданию  ТОЗов.  Иначе  сказать,  това¬
риществ  по  совместной  обработке  земли.  Работа  предстоит
трудная.  Но  мы  большевики.  И  трудностей  не  боимся.  А  вы,
комсомольцы,  должны  быть  нам  опорой.  Прежде  всего  самим
надо  вступить  в  ТОЗы.  Родителей  своих  сагитировать.  А  потом
и  за  других  взяться.  Да  так,  чтобы  дело  завертелось...
 Новость  подняла  настроение.  Мы  уже  слышали  об  этих
ТОЗах.  Они  были  созданы  в  других  сельсоветах.  И  вот  насту¬
пил  наш  час.  Начиналась  и  у  нас  социалистическая  пере¬
стройка.
 На  сходки  карловцы  собирались  редко.  А  собравшись,  не
очень-то  разглагольствовали.  Не  любили  тратить  слова,  словно
они  дорого  стоили.
 Обычно  сходились  у  Кости  Рябикова.  Он  был  уполномочен¬
ным  сельсовета  по  Карловке.  К  тому  же  его  хата  вмещала
больше  народу,  чем  любая  другая  на  хуторе.  А  хозяйка,  доб-
406

рая  и  простодушная  Катерина  Степановна,  так  встречала  хуто¬
рян,  что  невозможно  было  усидеть  дома.
 Но  на  этот  раз  и  жилище  Рябикова  оказалось  тесным.
На  сходку  явились  не  только  мужчины,  а  и  бабы.  Даже  моя
мать,  чуравшаяся  всяких  собраний,  и  то  пожаловала.
 Я  встретился  глазами  с  матерью.  Она  смотрела  на  меня
сурово,  будто  заранее  осуждала.  И  глаза  других  карловцев  по¬
казались  строгими,  осуждающими.  По  спине  пробежал  непри¬
ятный  холодок,  внутри  что-то  защемило.  Но  я  взял  себя  в
руки  и,  была  не  была,  начал.
 Я  рассказывал  о  том,  что  такое  товарищество  по  совместной
обработке  земли.  Рассказывал  обстоятельно  и,  как  самому  ка¬
залось,  убедительно.  О  таком  коллективном  объединении  я  знал
все  до  мелочей.  А  знал  из  газеты,  которую  получал  на  ячейку.
В  последних  номерах  она  напечатала  несколько  рассказов  о
разных  артелях.  Из  каждого  рассказа  я  выбрал  самое  важное,
объединил  в  одно  целое,  заучил  на  память  и  теперь  шпарил
как  по  писаному.
 Мужики  слушали  в  глубоком  молчании.  И  смотрели  на  меня
подозрительно,  будто  я  готовил  им  западню.  Но  дали  догово¬
рить,  потом  глухо  загудели,  беспокойно  заерзали,  звонко  за¬
шлепали  губами,  раскуривая  цигарки.
 От  окна  отвалился  Костопаров,  один  из  богачей  Карловки,
переступил  валенками,  словно  утверждаясь  на  ногах,  и  нето¬
ропливым  движением  расправил  бороду...
 — 	Сообча  оно,  можить,  и  сподручней.  А  тольки,  как  же  это
можно  сопоставить?  Чтобы  справедливость  соблюсти.  Вот  возь¬
мем,  к  примеру,  меня  и  кого-то  из  безлошадных.  И  что  ж  то-
дыть  получится?  Я  на  своих  лошадках  буду  пахать,  сеять,
скородить,  снопы  с  поля  таскать  и  прочие  дела  делать.  А  без¬
лошадник  в  то  время  станет  чем  заниматься?
 — 	Безлошадник  в  это  время  будет  делать  другое,  —  решил¬
ся  я  восстановить  свой  пошатнувшийся  авторитет.  —  Полоть
сорняк,  косить,  снопы  вязать,  молотить.
 Костопаров  окинул  меня  снисходительным  взглядом.
 — 	Полоть,  косить,  вязать,  —  повторил  он,  наигранно  улы¬
баясь.  —  А  ежели  я  все  это  сам  с  сынами  и  невестками  могу?
В  таком  разе  как  быть?
 —  В  таком  разе  как  хотите,  так  и  поступайте,  —  разошел¬
ся  я.  —  Уж  вас-то  никто  силком  в  артель  не  потянет.  Обойдем¬
ся  и  без  ваших  сыновей  и  невесток...
 — 	Ах,  даже  так-тось!  —  воскликнул  Костопаров,  сделав
обрадованный  вид.  —  Ну,  тоды  благодарствуем.  И  вопросов
больше  не  имеем...
 407

Костопарова  сменил  Гришунин,  тоже  видный  карловец,  вла¬
делец  крупной  пасеки.  И  этот  не  скрыл  беспокойства.  И,  срав¬
нив  себя  с  многодетным  бедняком,  заключил,  что  тот,  бездель¬
ничая,  припеваючи  будет  жить  в  артели.  Семен  Палыгин,  хро¬
мой  сапожник  и  отец  десятерых  детей,  приняв  укор  на  себя,
матерно  выругался  и  заявил,  что  ни  за  какие  деньги  не  согла¬
сится  объединяться  с  костопаровыми  и  Гришуниными.
 — 	Еще  надо  посмотреть,  кто  больше  бездельничает.  А  потом
уж  и  оскорбление  наносить.  А  то  ответ  держать  придется.
 А  потом  наступило  молчание.  Никто  ни  о  чем  не  спраши¬
вал,  ни  о  чем  не  говорил.  Мужики  беспрестанно  сопели  цигар¬
ками,  а  бабы  вызывающе  поджимали  губы.  Будто  сговорились
играть  в  молчанку  и  сорвать  сходку.
 Рябиков  много  раз  просил  высказываться,  но  ответом  было
упорное  молчание.  И  тогда  он  достал  тетрадь,  разгладил  ее  на
столе  и,  послюнив  карандаш,  сказал:
 — 	Не  желаете  говорить,  будем  записываться.  Вступаю  в  ТОЗ
первым.  —  И  аккуратно  вывел  в  тетрадке  свою  фамилию.  —
Кто  следующий?
 Вторым  записался  Семен  Палыгин.  За  ним  подали  голоса
еще  трое  безлошадников.  И  снова  молчание.  Я  глянул  на  отчи¬
ма.  Согнувшись,  он  прикрывал  лицо  ладонями,  будто  стыдясь
чего-то.  Я  перевел  взгляд  на  мать.  Она,  наоборот,  сидела  прямо
и  не  отрывала  от  меня  глаз.  И  тогда  я  громко  сказал:
 — 	Записывай  и  меня..,
 Рябиков  записал  и  мою  фамилию.  На  середину  вышагнул
дед  Редька.
 —  А  ты  что  ж,  мил  друг,  никак  всей  семьей  идешь?
 — 	Нет,  —  ответила  за  меня  мать.  —  Он  записал  себя.  А  мы
пока  что  подождем.
 — 	А  как  же  со  стригуном-то?  —  не  унимался  Иван  Ива¬
нович.  —  В  артель  отдадите  аль  при  себе  оставите?
 — 	Ничего  не  дадим,  —  отрезала  мать.  —  Пусть  идет  голый.
И  наживается  вместе  с  артелью.  А  мы  свое  нажили  сами.
И  никому  ничего  не  отдадим...  —  Она  встала,  накинула  на  голо¬
ву  платок.  —  Вот  и  весь  сказ.  А  теперь  прощевайте.  Хватит
воду  в  ступе  толочь...
 Она  вышла.  За  ней  встали  другие  бабы.  За  бабами  потяну¬
лись  мужики.
 Проходя  мимо  стола,  отчим  проговорил:
 — 	Правильная  ваша  затея,  ребятки.  А  только  народ  пужает-
ся.  И  Прасковья  Ивановна  покамест  ни  в  какую.  Ни  на  что  не
поддается,  ни  на  какую  агитацию...
 И  вот  мы  остались  одни.  Рябиков,  Палыгин,  я  и  трое  других
408

безлошадников.  Долго  молча  смотрели  друг  на  друга,  будто  уви¬
делись  впервые.  Потом  Костя  сказал:
 — 	Начало  положено,  товарищи!  Оформим  артель.  Назовем,
как  и  хутор,  именем  Карла  Маркса.  Никто  не  против?  Счи¬
тается  принятым.  А  теперь  изберем  председателя.  Называйте
кандидатуру...
 Мы  хором  назвали  его.  Он  кивнул,  точно  благодаря,  и
подытожил:
 — 	Итак,  ядро  социализма  зародилось  и  у  нас.  Теперь  начнет
расти  и  развиваться.  Как  плодовое  дерево  в  хорошей  почве...
 Я  не  сомневался,  что  мать  снова  выгонит  меня  из  дому,  и
перебирал  в  уме  знакомых,  где  можно  бы  приютиться.  Теперь
я  уже  не  чувствовал  страха,  как  год  назад,  и  не  собирался
прятаться.
 Но  мать  не  выгнала  меня.  Она  только  с  нескрываемой  го¬
речью  сказала:
 — 	Живи  как  знаешь.  Сам  по  себе.  А  мы  сами  по  себе.  И  на
нас  не  надейся.  Чужой  ты  нам.  Постоялец...
 И,  не  желая  слушать  меня,  вышла  из  хаты.  А  отчим,  когда
за  ней  закрылась  дверь,  попыхтел  трубкой  и  сказал:
 — 	А  ты  не  горюй,  сынок.  Мать,  известное  дело,  расстрои¬
лась.  Тяжко  смириться  с  твоим  отколом.  Но  ТОЗ  этот  самый
вы  образовали  не  напрасно.  Я  вот  подумал  и  решил...  Пора  и
нам  начинать  ломку.  Хорошую  жизнь  никто  на  блюдце  не  пре¬
подаст.  За  нее,  как  видно,  придется  драться.  А  драться  с  поль¬
зой  можно  только  сообча.  То  есть,  значица,  коллективно.  Так
что  верное  приняли  решение.  И  пусть  он,  ваш  ТОЗ,  покамест
не  ТОЗ,  а  «тозик»,  все  одно  —  великое  дело.  Минет  время,  и
артель  разрастется.  И  всех  нас  объединит.  Всех  до  одного.
И  мать  наша  пойдет.  Как  увидит,  что  не  подвох,  так  и  потянет¬
ся.  Она  ж  себе  не  лиходейка.  А  покамест  надо  подождать.  Тре¬
буется  время.  —  И,  вздохнув,  покачал  головой:  —  На  многое
требуется  время.  И  на  то,  чтобы  ТОЗ  образовать.  И  на  то,  что¬
бы  кулаков  одолеть.  И  на  то,  чтобы  с  отсталостью  нашей  по¬
кончить.  На  все  требуется  время.  Даже  на  то,  чтобы  понять  это
самое  время.  Ну,  значица,  в  какое  живем.  И  уж  придется  на¬
браться  терпения.  Другого  выхода  нет...
 Однажды  в  селькрестком  явилась  Домка  Землякова.
Без  приглашения  опустившись  на  табурет  у  стола,  она  широко
улыбнулась  и  подмигнула  мне  раскосым  глазом:
 — 	А  я  к  тебе,  председатель.  Хлеб  весь  вышел.  Последние
крохи  доедаем.  Вызволи,  председатель.  От  себя  и  детишек
прошу.
 409

С  безотчетной  тревогой  я  пододвинул  к  себе  бумаги,  боясь,
как  бы  она  не  сцапала  их.
 — 	А  самогонкой,  что  ж,  уже  не  промышляешь?  Это  ж  до¬
ходная  статья.
 Домка  тяжело  вздохнула  и  болезненно  поморщилась:
 — 	Лапонина-то  посадили.  Вот  и  статья  лопнула.
 — 	Кроме  Лапонина,  есть  другие  винокуры.
 — 	Других  не  знаю.  Не  связывалась.  Только  Лапониным
кормилась.  —  И  нахмурилась.  —  Да  и  с  этим  гадом  не  связа¬
лась  бы,  ежели  б  знала,  что  он  людей  травит.  Простить  не  могу
себе  этого.  А  потому  решила:  хватит!  Не  хочу  больше  занимать¬
ся  постыдным  делом.  Буду  жить  честно,  как  другие.  —  И  вздох¬
нула:  —  А  тока  нелегко  так.  Все,  что  было,  истратила.  Ни  гро¬
ша,  ни  зернышка.  Хочь  клади  зубы  на  полку.
 По  ней  не  видно  было,  что  она  нуждалась.  Краснощекая,
грудастая,  она  выглядела  цветущей  молодкой.  И  глаза  настырно
блестели.  В  крестком  чуть  ли  не  каждый  день  приходили  бед¬
няки.  Больше  всего  это  были  вдовы.  Прося  помощи,  они  плака¬
ли,  стонали.  А  эта  не  плакала,  а  улыбалась.  И  улыбалась  так,
будто  пришла  не  хлеба  просить,  а  в  гости  звать.
 — 	Ну,  так  как  же,  председатель?  Пудиков  пять  бы.  И  мукой,
понятно.  А  то  этот  дьявол,  Комаров-то,  за  помол  уж  больно
дерет.  Ну,  вызволяй,  председатель.
 — 	Не  могу,  —  сказал  я,  почему-то  испытывая  раздраже¬
ние.  —  Не  располагаю  возможностью.  Да  и  вряд  ли  ты  нуж¬
даешься.
 —  Ей-богу,  нуждаюсь.  Вот  те  крест.  —  И  небрежно  пере¬
крестилась.  —  Нужда  уже  на  плечах.  Давить  начинает.  Ну,
отпусти,  председатель.  Пудиков  пяток.  Двое  ребятишек.  Да  и
самой  жрать  надо.  —  И,  воровато  оглянувшись  на  дверь,  пода¬
лась  ко  мне:  —  А  я  уж  отблагодарю.  Зайдешь  как-нибудь,  бу¬
тылочку  разопьем.  Самого  крепкого  достану.
 Я  чувствовал,  как  загораются  мои  уши.  Хотелось  надавать
ей  по  щекам  и  выгнать  вон.  Ничего  другого  нахальная  вдова
не  заслуживала.  Но  я  сидел  неподвижно,  как  пригвожденный
к  месту.  И  ничем  не  выражал  негодования.  Она  была  еще  и
кляузной,  эта  Землячиха.  И  несладко  приходилось  тому,  кто
попадал  ей  на  язык.
 —  Ну,  так  как  же,  председатель?  —  спросила  Домка.  —  По¬
ладили?
 —  Нет,  не  поладили,  —  набрался  решимости  я.  —  Самогонка
твоя  не  требуется.  Угощай  кого-либо  другого.  А  я  тебе  непод¬
купный.  Хлеба  не  дам.  Ни  за  что  не  дам.
 Домка  обиженно  поджала  губы.  А  потом  спросила:
 410

— 	Что  за  причина,  председатель?
 — 	Я  уже  сказал,  —  пояснил  я.  —  Не  такая  уж  ты  беднячка.
 — 	Как  это  не  такая?  —  возмутилась  вдова.  —  Двое  сирот.
Мужа  в  гражданку  потеряла.  Ни  кола  ни  двора  нет.  Хата  и
та  подпорок  просит.  Какую  ж  тебе  еще  беднячку?
 — 	На  самогонке  небось  немало  наспекулировала?  Сотнями,
должно,  загребала?
 Домка  полоснула  меня  злым  взглядом:
 — 	Ххха,  сотнями!  Какой  ты  провидец!  Прямо  в  нутре  все
замечаешь...
 — 	Ладно,  —  прервал  я.  —  Кончим  разговоры.  Хлеба  нет.
Купишь  в  городе  на  базаре.
 На  круглом  лице  вдовы  проступили  коричневые  пятна.
А  раскосые  глаза  совсем  сузились  и  стали  похожи  на  лезвие
ножа.
 — 	В  город  сам  проваливай.  А  я  в  кресткоме  получу.  Не  хуже
других  горемыка.  Имею  полное  право.  И  требую.
 Я  не  выдержал  и,  грохнув  кулаком  по  столу,  крикнул:
 — 	А  я  не  дам!
 Домка  вся  выпрямилась  и  тоже  бухнула  кулаком  по  столу:
 — 	Нет,  дашь!
 — 	Нет,  не  дам!
 — 	Нет,  дашь!
 Усилием  воли  мне  все  же  удалось  удержать  себя,  и  я,  ста¬
раясь  быть  спокойным,  сказал:
 — 	Ну,  вот  что.  Уходи  отсюда.  Сейчас  же  уходи.  Иначе  я  не
ручаюсь...
 Домка  смерила  меня  презрительным  взглядом.
 — 	Ах,  так!  —  угрожающе  прошипела  она.  —  С  тобой  по-хо¬
рошему,  а  ты  по-скотски?  Ну  что  ж,  как  знаешь.  А  только
пожалеешь.
 — 	Это  о  чем  же?  —  спросил  я,  почувствовав  на  спине  холод.
 — 	А  все  о  том  же,  —  усмехнулась  вдова.  —  Распущу  слу¬
шок.  Молодчик-то  этот,  Хвиляка,  за  хлеб  ласку  потребовал.
И  не  дал,  как  отказала...
 От  нее  можно  было  ожидать  что  угодно.  Но  тут  она  превзо¬
шла  все.  Я  долго  смотрел  на  нее.
 — 	И  думаешь,  тебе  поверят?
 — 	Еще  как!
 — 	Но  это  же  брехня.
 — 	И  что  ж  что  брехня?  Кое-кто  обрадуется  ей.  И  раздует
получше  правды.
 Вспомнились  Дема  и  Миня  Лапонины.  Братья  и  впрямь  с
411

радостью  подхватят  клевету.  И  разнесут  по  всему  свету.  Они
только  и  ждут  случая,  чтобы  очернить  противников.
 — 	Да  за  такую  выдумку  я  привлеку  тебя  к  ответу.
 — 	А  ну,  скажи,  что  сделаешь?
 — 	В  суд  подам.
 Домка  весело  засмеялась:
 — 	Ну  и  глупой  же.  Да  суду-то  свидетели  нужны.  А  где  ты
их  возьмешь?  То  ж  было  меж  нами,  с  глазу  на  глаз.
 — 	Меж  нами  ничего  не  было.
 — 	Это  так.  Но  попробуй  доказать...
 Мне  не  хватало  воздуха.  Казалось,  она  забрала  его  весь  в
свою  крутую  грудь.  Но  и  Домка  дышала  тяжело.  И  жгла  меня
горящим  взглядом.
 — 	Слушай,  —  сказал  я.  —  Неужели  у  тебя  нет  стыда?
 Домка  опять  рассмеялась.  Но,  тут  же  оборвав  смех,  насу¬
пилась.
 — 	А  на  что  мне  стыд?  И  без  стыда  прожить  трудно.  А  со
стыдом  и  совсем  околеешь.  —  И  опять  с  вызывающей  усмеш¬
кой  глянула  на  меня:  —  Ну,  так  как  же,  председатель?  По-хо¬
рошему  аль  со  скандалом?
 Да,  этой  женщине  ничего  не  стоило  оболгать.  Она  способна
вывалять  в  грязи  честь  и  совесть.  Но  почему  же  она  так  ведет
себя?  Может,  и  ей  несладко  приходится?  И  может,  чуткость
пробудит  уважение  к  себе?
 — 	Хорошо,  —  сдался  я.  —  Приходи  завтра.  Тогда  и  решим.
 Она  опустила  глаза,  глубоко  вздохнула:
 — 	Спасибо  и  на  этом...
 И  направилась  к  выходу.  В  дверях  остановилась:
 — 	А  может,  все  же  заглянешь?  Как-нибудь  вечерком...  —
И  вдруг  запнулась,  даже  смутилась.  —  Да  ты  не  подумай...
Не  за  хлеб  это.  Хлеба  все  одно  дашь.  Никуда  не  денешься.
Просто  так.  Хочется  угостить.  Все  ж  таки  хороший,  видать,
ты,  дурачок.
 — 	Ну,  хватит  тебе,  —  взмолился  я.  —  Ступай  уж.  А  завтра
приходи.  В  это  время.
 Домка  запахнула  полы  кофты,  застегнула  пуговицы  и  вски¬
нула  голову:
 — 	Завтра  приду.  Только  дашь  муки.
 — 	Муки  не  будет.  Вся  вышла.  Заранее  говорю.
 Домка  закусила  губу.  Так  стояла  несколько  секунд,  будто
решая  что-то.  Потом  сказала:
 — 	Ладно.  Дашь  зерном.  Пуд  накинешь.  Для  Комарова  на
помол.  —  И  снова  зло  сверкнула  глазами:  —  И  что  вы  с  ним
цацкаетесь?  Народ  средь  бела  дня  грабит.  А  вы  в  рот  ему
412

смотрите.  Отобрали  бы  мельницу  в  крестком.  И  мололи  бы  бед¬
ноте  бесплатно.  А  всем  прочим  —  по  справедливости.  —  Ис
шумом  выдохнула  воздух.  —  Была  бы  на  вашем  месте,  я  бы
давно  с  ним  разделалась.  Чтобы  не  сосал  из  народа  последние
соки.
 Не  простившись,  она  вышла.  А  я  долго  еще  сидел  неподвиж¬
но.  Почему-то  ждал,  что  она  вернется.  Вернется,  чтобы  снова
мучить  меня.  Но  она  не  вернулась.  И  я  почувствовал  облег¬
чение.
 О  встрече  с  Домкой  я  рассказал  Лобачеву.  Не  утаил  ни  при¬
глашения,  ни  угрозы.  Думал:  рассказ  развеселит  председателя
сельсовета.  Но  Лобачев  еще  больше  посуровел.  И  долго  молчал.
А  потом  глухо  сказал:
 — 	Когда  придет,  оставь  нас  вдвоем.  Пропесочу  чертовку.
Чтобы  впредь  зареклась...
 Домка  явилась  в  назначенный  час.  Увидев  Лобачева,  смути¬
лась.  Но  тут  же  напустила  на  себя  беспечный  вид  и  нараспев
сказала:
 — 	Здрасьте,  товарищ  председатель!  Мое  вам  почтеньице!
 Я  пододвинул  ей  табурет  и  вышел,  плотно  закрыв  дверь.
На  крыльце  остановился.  Переждать  поблизости.  Может,  пона¬
доблюсь.
 Из  водосточной  трубы,  свисавшей  с  крыши,  со  звоном  вы¬
плескивалась  вода.  Она  весело  журчала  и  в  ручейках  на  улице.
Солнце  ярко  вспыхивало  в  окнах  хат.  Радостно  было  и  на
душе.  В  ближайшее  время  —  открытие  клуба.  Всю  зиму  про¬
стоял  под  замком.  А  теперь  мы  опять  перекочуем  туда  со
своими  делами.
 ■  А  еще  радостно  было  оттого,  что  пришло  письмо  от  Маши.
В  этот  раз  она  писала  много  и  откровенно.  Она  уже  работала
токарем.  Жила  одна  в  комнате,  где  мы  встречались.  Зять  с
семьей  недавно  выехал  на  Дальний  Восток.  Получил  новое
назначение  цо  военной  линии.
 «Я  часто  вспоминаю  нашу  встречу  в  городе,  —  писала  Ма¬
ша.  —  Вижу  тебя  перед  глазами.  Тебя,  такого  близкого,  родно¬
го  и  теперь  далекого.  Прости,  что  было  не  так,  как  хотелось.
Я  была  расстроена.  Не  все  ладилось  у  нас  с  зятем.  Ты,  навер¬
но,  почувствовал  это?..»
 О  заводе  она  писала  с  любовью.  Он  стал  для  нее  вторым
домом.  А  заводские  ребята  —  верными  друзьями.
 Неожиданно  из-за  дома  вышел  Миня  Лапонин.  Увидев
меня,  он  остановился,  подумал.  Потом  решительно  направился
413

к  крыльцу.  Я  спрятал  письмо  в  карман  и  перешел  на  другую
сторону,  будто  стараясь  занять  место  поудобнее.  Встреча  с
Прыщом  всегда  настораживала  меня,  и  я  всякий  раз  невольно
подтягивался,  готовясь  к  обороне.
 Подойдя  к  крыльцу,  Миня  скабрезно  ухмыльнулся  и  прене¬
брежительно  сказал:
 — 	Привет,  секлетарь!  Давно  собираюсь  потолковать.  Вопрос
к  тебе  дюже  важный.  Хочу  узнать,  когда  перестанешь  вредить
мне?  Отца  засадил  в  тюрьму  —  ладно.  Туда  ему  и  дорога.  А  вот
за  Клавку  Комарову  не  благодарю.  Даже,  обратно,  преду¬
преждаю.
 Я  не  понял,  о  чем  речь.  Миня  снова  поморщился,  как  от
изжоги,  и  зло  продолжал:
 — 	О  Клавке  говорю.  Попридержал  бы  язык,  пока  его  не
вырвали.  У  меня  к  ней  чувства.  Может,  на  всю  жизнь.  А  ты
впутываешься.  И  расстраиваешь  дело.
 Ах,  вон  оно  что!  В  тот  раз  я  нелестно  отозвался  о  женихе.
Даже,  кажется,  назвал  его  обезьяной.  Неужели  это  расстроило
сделку?  Но  как  об  этом  стало  известно  Прыщу?  Клавдия  при¬
зналась?  Или  мельник  передал  ее  признание?
 — 	Я  не  впутывался  и  не  собираюсь  впутываться  в  твои  де¬
ла,  —  сказал  я,  испытывая  отвращение.  —  Но  говорить  о  тебе
буду  всегда,  что  думаю.  А  думаю  я  о  тебе  только  одно:  ты  на¬
стоящий  гад  и  к  тому  же  вонючий.
 С  этими  словами  я  сошел  со  ступеньки  и  сжал  кулаки.
В  кармане  у  меня  лежало  письмо  Маши.  А  перед  глазами
стояла  она  сама  с  синяками  на  теле.  И  мне  хотелось  наделать
таких  же  синяков  на  бугристом  лице  Прыща.  Но  тот  не  принял
вызова.  Трусливо  втянув  шею  в  воротник  бобрикового  пиджака,
он  отступил  назад.
 — 	Ладно,  секлетарь,  —  процедил  он  сквозь  зубы,  забитые
едой.  —  Больше  предупреждать  не  будем.  Хватит.  Теперь  бу¬
дем...
 И,  недосказав,  зашлепал  по  грязи.  А  я  поднялся  на  крыльцо.
И  опять  достал  письмо  Маши.  Но  теперь  ровные  строчки
запрыгали  перед  глазами.  А  на  бумаге  проступило  девичье  ли¬
цо.  Оно  было  таким,  каким  я  видел  его  перед  отъездом  Маши
в  город.  Измученным,  обиженным,  страдальческим.  Я  сунул
письмо  в  карман.  И  до  боли  стиснул  челюсти.  Нет,  никогда  не
забуду  того,  что  случилось.  И  не  успокоюсь  до  тех  пор,  пока
ненавистный  Миня  не  получит  свое.
 В  коридоре  послышались  шаги.  На  крыльцо  вышла  Домка.
Выглядела  вдова  теперь  неуверенно,  даже  сконфуженно.
 414

— 	Ну  как?  —  спросил  я,  с  любопытством  разглядывая  ее.  —
Договорились?
 Домка  с  нескрываемым  сожалением  посмотрела  мне  в  лицо.
 — 	Эх  ты,  рашпиленок!  —  проговорила  она.  —  Уж  и  растре¬
пался.  Не  выйдет  из  тебя  ничего  путного.
 Покачивая  бедрами,  она  сошла  по  ступенькам  и  крупно  за¬
шагала  по  стежке,  покрытой  еще  гладким,  но  уже  потемнев¬
шим  ледком.  А  я  смотрел  ей  вслед  и  не  испытывал  обиды.
Да  на  нее  и  грешно  было  обижаться.  Как  могла,  она  боролась
за  свое  место  в  жизни.  И  не  ее  вина,  что  в  этой  борьбе  ей  при¬
ходилось  пользоваться  недозволенными  приемами.
 Когда  Домка  скрылась  за  углом,  я  вернулся  в  сельсовет.
Лобачев,  словно  успокаиваясь,  прохаживался  по  комнате.  И  у
него  был  какой-то  неуверенный,  даже  смущенный  вид,  точно
он  провинился  в  чем-то.
 — 	Вот  что,  —  сказал  он,  едва  я  опустился  на  стул.  —  Мы
поговорили  тут.  Поговорили  начистоту.  Думаю:  кое-что  поняла.
А  кое-что  поймет  потом.  Не  все  сразу.  Что  касается  хлеба,  при¬
дется  помочь  ей.  Нам  она  не  чужая  и  не  чуждая.  Теперь  самое
время  оторвать  ее  от  врагов...  —  И,  взяв  со  стола  бумагу,  поло¬
жил  передо  мной.  —  Ее  заявление.  Пока  что  на  три  пуда.  А  там
посмотрим...  —  И  снова  прошелся  по  комнате,  подумал,  точно
припоминая  что-то.  —  И  условимся  так.  Отныне  будем  вместе
разбирать  просьбы  на  хлеб.  Так  будет  лучше  для  тебя  и  для
просителей...
 Дома  у  нас  гостила  Нюрка  с  мужем.  Они  сидели  за  столом
и  ели  яичницу.  За  столом  также  сидели  мать  и  отчим.  Но  они
не  дотрагивались  до  еды.  Яичницей  угощали  зятя.  Таков  был
обычай.  Сами  же  мы  лакомились  яйцами  на  пасху.  По  другим
праздникам  мать  делала  из  них  драчонки.
 Меня  не  пригласили  к  столу.  Не  для  постояльца  угощение.
Сейчас  мать  отправится  на  кухню,  наложит  пшенной  каши,
польет  борщом  и  кликнет  меня.  Но  мать  не  торопилась.  Она
сидела  со  скрещенными  руками  и  с  умилением  смотрела  на
зятя.  Я  тоже  смотрел,  как  Гаврюха  уплетает  яичницу,  и  зави¬
довал  ему.  В  желудке  у  меня  противно  ворочалась  боль.  А  в  ду¬
ше  нарастало  негодование.  Я  отдавал  всю  зарплату,  а  получал
борщ  да  кашу.  Да  косые  взгляды  матери.  Вот  и  теперь  она
косилась  на  меня,  как  на  постороннего.  И  ничуть  не  беспо¬
коилась.
 Долго  молчали.  Слышалось  только  Гаврюхино  чавканье  да
415

посапывание  отчима,  тянувшего  трубку.  Но  вот  Нюрка,  шмыг¬
нув  носом,  вдруг  спросила:
 — 	Слышишь,  Хвиль,  не  то  правда,  что  ты  в  какую-то  ар¬
тель  записался?
 — 	Правда,  —  подтвердил  я.  —  И  не  в  какую-то,  а  в  нашу
карловскую.  А  тебя  почему  это  интересует?
 — 	Да  так  просто,  —  сказала  Нюрка.  —  Вроде  брат  ты  мне.
 — 	А  если  брат,  так  твоим  умом  жить  должен?
 — 	А  что  ж?  —  подтвердила  Нюрка.  —  Неплохо  было  бы.
 — 	Ты  так  думаешь?
 — 	Даже  уверена.
 — 	А  я  думаю:  твоего  ума  тебе  и  самой  не  хватает.
 Нюрка  покраснела  и  закусила  губу.  Я  ждал,  что  за  нее  за¬
ступится  Гаврюха.  Но  тот  ничего  не  понял.  И  продолжал  упле¬
тать  яичницу.  А  когда  съел  все,  вытер  губы  рушником,  лежав¬
шим  на  коленях,  и  глубокомысленно  сказал:
 — 	Какккая  тттам  артттель?!  Ттюха  да  ммматюха,  да
колллупай  с  бррратом...
 Зять  заикался  больше  обычного.  Теща  угостила  и  самогон¬
кой.  А  бутылку  убрала,  чтобы  сын  не  увидел.  Она  любила  зятя
больше,  чем  сына.  Ну  что  ж,  сердцу  не  прикажешь.  Вон  с  ка¬
кой  угодливостью  подливает  ему  молока.  А  про  сына  и  совсем
забыла,  будто  его  и  не  было.  Или  серьезно  считает  меня  квар¬
тирантом?  Ну  и  пусть.  Сама  знает,  что  делает.  Я  же  не  позволю
себе  поступать  с  ней,  как  с  квартирной  хозяйкой.
 Не  удостоив  Гаврюху  ответом,  я  вышел.  И  отправился  в  хо¬
лодную  комнату.  Недавно  мать  совсем  переселила  меня  в  нее.
Со  стен  смела  паутину,  земляной  пол  посыпала  песком.  А  когда
сделала  все,  сказала:
 — 	Ну  вот.  Большего  постояльцу  и  не  положено.
 Я  не  возразил.  Даже  поблагодарил  ее.  И  сделал  это  от  чи¬
стого  сердца.  Мне  и  в  самом  деле  было  лучше  в  этой  комнате.
Никто  не  мешал  читать  и  думать.  Только  холодно  было  спать.
Весна  лишь  начиналась.  По  утрам  деревья  еще  рядились  в
иней.  Мороз  печатал  и  на  стеклах  окон  легкие  узоры.  И  я  кор¬
чился  на  жестком  топчане  под  ветхой  дерюгой.  Но  я  не  жало¬
вался.  Да  и  жаловаться  не  было  проку.  Мать  выслушала  бы  и
сказала:
 — 	Не  нравится?  Можешь  искать  другое  жилье.  Удерживать
не  стану...
 Войдя  в  комнату,  я  повалился  на  топчан.  Обида  и  злость
перемешивались  в  груди.  А  перед  глазами  стояли  Прошка  и
Гаврюха.  Один  —  пухлый  от  голода,  другой  —  розовощекий
от  сытости.  И  вспоминался  разговор  с  ребятами.  Они  терпеливо
 416

дожидались  в  клубе.  И  когда  я  рассказал  обо  всем,  долго  мол¬
чали.
 — 	Да,  —  протянул  Сережка  Клоков,  глядя  через  окно.  —
Трудное  время.  Столько  лишений.
 — 	Жалко  Прошку,  —  сказал  Андрюшка  Лисицын  и  скри¬
вился,  точно  самому  стало  больно.  —  Такой  парень...  А  мы  ни
разу  не  проведали.
 — 	А  почему  так?  —  спросил  Яшка  Поляков,  обводя  ребят
осуждающим  взглядом.  —  Да  потому,  что  мало  у  нас  этого...
Как  его?.  Сообщения,  что  ли?  Мало,  стало  быть,  меж  собой
сообщаемся.  Все  в  сельсовете  да  в  клубе.  А  почему  бы  не  соби¬
раться  в  хатах?  Сперва,  к  примеру,  у  меня.  Потом  —  у  тебя.
Потом  —  у  него.
 —  Тут  другое,  —  вмешался  Семка  Судариков.  —  Тот  же
крестком.  Другим  хлеб  дает.  А  комсомольцам...  Кто  из  нас  полу¬
чил  от  него  помощь?  Разве  ж  мы  не  такие  люди?
 —  Такие  и  не  такие,  —  ответил  Гришка  Орчиков.  —  Мы
должны  заботиться  не  о  себе,  а  о  других.  Я  хочу  сказать,  о
других  больше,  чем  о  себе.  Иначе  какие  ж  мы  будем  комсо¬
мольцы?..
 Теперь,  лежа  на  топчане,  я  думал  об  этом  разговоре.  Та¬
кие  мы  или  не  такие?  Насколько  больше  других  отпущено
нам  невзгод  и  лишений?  И  где  та  дорожка,  которой  надо  дер¬
жаться,  чтобы  не  сбиться  с  пути?
 Опять  перед  взором  возник  сытый  Гаврюха.  И  мать,  заис¬
кивающая  перед  зятем.  И  обида  сильней  заточила  под  ло¬
жечкой.  И  что  нашла  она  в  нем  особенного?  Почему  раболеп¬
ствует  перед  ним?  И  тратит  на  него  мои  деньги?  Да,  мои.
Ведь  у  нее  теперь  не  было  ни  гроша.  Все  ушло  на  жеребен¬
ка,  приданое  Нюрки  и  Лапониных,  с  которыми  наконец-то
расплатились.  И  семья  пробавлялась  моим  скудным  заработ¬
ком.  Но  мать  все  же  не  жалела  денег  на  зятя.  И  каждый
раз  потчевала  его  самогонкой.
 Я  приказал  себе  не  распускать  нюни.  Так  провозгласил
Прошка,  когда  мы  клялись  отдавать  себя  борьбе  с  врагами.
Ах,  Прошка,  Прошка!  Какой  ты  славный  парень!  И  какой
чудной.  Почему  ты  не  признался  мне?  Да  я  бы  отдал  свой  ку¬
сок,  если  б  он  был  даже  последний.  Ради  чего  терпел
муки?  Вон  какие  схватки  полосуют  мой  живот.  Прямо  хоть
кричи  караул.  А  ведь  я  не  ел  только  полдня  каких-то.  Ка¬
ково  же  было  тебе,  пережившему  столько  голодных  дней?
 В  сенях  послышались  шаги.  Дениска?  Если  бы  догадался
заглянуть.  Я  попросил  бы  принести  хотя  бы  корку  хлеба.
 27  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III 	417

Но  эта  была  Нюрка.  Она  вошла  как-то  робко,  поставила  та¬
бурет  напротив  топчана  и  осторожно  присела.
 — 	Слышь,  Хвиль,  —  вкрадчиво  начала  она.  —  Просьба
к  тебе.  Дал  бы  хлеба  немножко.  Хоть  пудов  шесть.
 Я  глянул  на  нее.  Не  шутит  ли?  Нет,  не  шутила.  Взгляд
выдержала,  не  моргнув  глазом.
 — 	Почему  это  я  должен  давать  вам  хлеб?
 — 	А  так,  —  сказала  Нюрка.  —  По-родственному.  Мы  при¬
кидывали.  Не  хватит  до  урожая.
 — 	Не  хватит,  так  подкупите.
 — 	А  где  его  подкупишь?  У  частников  дорого.  Денег  таких
не  наберешь.  А  государство  не  продает.  Вот  и  просим  по-
родственному.  Отпусти  пудов  шесть.
 — 	Нету  у  меня  хлеба,  —  сказал  я.  —  Нету.  Понимаешь?
 — 	Как  же  нету?  —  удивилась  Нюрка.  —  Другим  даешь,
а  для  своих  нету?  Как  же  это?
 — 	Даем  бедноте.  А  вы  середняки.
 — 	Что  ж,  что  середняки?  —  возразила  Нюрка.  —  Зато
тебе  родственники.  —  И  заморгала  глазами,  словно  собираясь
расплакаться.  —  Ну  уважь,  Хвиль.  Вечерком  подъедем.  И  ни
одна  душа  не  дознается.
 — 	Нету  у  меня  ничего!  —  закричал  я,  вскочив  с  топча¬
на.—  Нету!  Понимаешь?  Себе  крохи  не  возьму-  И  вам  не  дам.
И  отстань!
 Нюрка  помолчала,  вздохнула  и  поднялась.
 — 	А  и  правда  чужой  ты,  —  сказала  она  с  нескрываемой
горечью.  —  Совсем  чужой.
 И  гордо  удалилась.  А  я  опять  упал  на  топчан  и,  чтобы  не
зареветь,  закусил  подушку.  Так  лежал  долго.  Уже  начал  за¬
сыпать,  как  почувствовал  на  шее  у  себя  теплое  дыхание.
Это  был  отчим.  Он  протянул  кусок  сала  и  скибку  хлеба.
 —  Повечеряй,  —  проговорил  он,  озираясь  на  дверь.  —  У  ма¬
тери  стырил.  Оно  хочь  и  ржавое,  сальдо,  а  все  ж  пользи¬
тельное.  Перехвати  чуток.  А  то  они  долго  будут  калякать.
 Я  с  жадностью  набросился  на  еду.  А  отчим  сидел  напро¬
тив  и  смотрел  на  меня  своими  ласковыми,  добрыми  глазами.
 Все  чаще  и  чаще  вспоминалась  Домка  Землякова.  Не  по¬
тому,  что  жалко  было  отпускать  ей  хлеб.  Это  само  собой.
Я  был  уверен,  что  вдова  обошлась  бы  и  без  кресткома.  И  про¬
тив  воли  подчинился  Лобачеву.  Вспоминалась  же  она  пото¬
му,  что  заронила  в  голову  мысль.  И  в  самом  деле,  почему
бы  не  отобрать  у  Комарова  мельницу?  Как  можно  мириться,
что  один  человек  владеет  целым  предприятием?  Да,  он  купил
 418

мельницу.  Но  за  какие  деньги?  Разве  честным  трудом  зара¬
ботать  такую  уйму?
 С  Лобачевым  об  этом  говорить  не  хотелось.  Скажет:  нет
директивы.  И  отмахнется.  Но  самочинно  поступать  было  бояз¬
но.  Потому-то  я  поставил  этот  вопрос  на  ячейке.
 Ребята  спорили  на  редкость  горячо.  Планы  предлагались
один  другого  несбыточнее.  Добиться  постановления  сельсове¬
та.  Обратиться  с  просьбой  в  районные  организации.  Послать
прошение  в  Москву.  Но  всех  перещеголял  Илюшка  Цыганков.
Он  предложил  учинить  над  Комаровым  погром.
 — 	А  что  с  ним  нянчиться?  —  горячился  он,  обводя  нас
сверкающими  глазами.  —  Помещиков  громили.  А  почему
нельзя  его?  Чем  он  лучше  помещика?  Царской  власти  не
боялись,  а  своей  собственной  стесняемся?  Откуда  такая  стыд¬
ливость?  Нет,  как  хотите,  а  дальше  так  не  пойдет.  Пора  дать
эксплуататорам  бой.
 — 	Не  очень  круто,  Илюха,  —  сказал  Володька  Бардин.  —
Помещики  были  опорой  царской  власти.  Выступление  против
них  расшатывало  буржуазный  строй.  А  теперь  совсем  другая
картина.  И  потому  надо  не  бунтовать,  а  соблюдать  законы.
 — 	Удивительно!  —  не  сдавался  Илья.  —  При  царизме  по¬
мещики  грабили  народ.  При  социализме  кулаки  сосут  из  него
кровь.  Но  при  царизме,  плохо  или  хорошо,  можно  было  дать
помещику  в  зубы.  А  вот  при  социализме  —  ни-ни!  Кулаков,
видите  ли,  оберегают  законы.  Да  на  что  нам  такие  законы?
 — 	Илюха  думает  так,  —  заметил  Сережка  Клоков.  —  Ре¬
бята,  колья  хватай  и  наотмашь  махай.  И  глуши  всех  врагов
наповал.  Объявился  и  сразу  своего  добился.
 — 	Бедный  Юлий  Цезарь!  —  с  нарочитой  жалостью  вос¬
кликнул  Андрюшка  Лисицын.  —  Слушает  он  теперь  нашего
Илью  и  ворочается  в  гробу.  Куда  ему  до  нашего  воеводы!
 Выждав,  пока  стихнет  смех,  Илюшка  серьезно  сказал:
 —  Ежели  нужно,  я  возьмусь  и  за  кол.  И  не  побоюсь  уло¬
жить  врага.  А  заодно  и  тех,  кто  вместо  дела  зубоскалит.
Что  же  до  Юлия  Цезаря,  то  пускай  себе  ворочается  сколько
хочет...
 Когда  все  планы  были  отвергнуты,  я  предложил  погово¬
рить  с  Комаровым  по  душам.  Отдайте  добром,  иначе  отни¬
мем.  Волей  народа  и  законным  образом.  И  самого  из  села
выдворим.
 —  Видали  чудака?  —  возмутился  Илюшка  Цыганков.—
Да  ты  что,  спятил?  Как  же  это  можно  с  кулаком  по  душам?
 Но  ребята  все  же  поддержали  меня.  Попытка  не  пытка.
С  кулаком  надо  не  только  драться,  а  и  маневрировать.  И  если
27* 	419

маневр  даст  то  же,  что  и  драка,  лучше  обойтись  без  драки.
 Володька  Бардин  предложил  выбрать  делегацию.  Но  я  воз¬
разил  против  этого:
 — 	К  мельнику  пойду  один.  И  не  от  комсомола,  а  от  крест-
кома.  С  комсомолом  он  не  будет  разговаривать.  А  от  крест-
кома  вряд  ли  увильнет...
 И  вот  я  снова  отправился  на  мельницу.  Поговорить  по
душам.  А  почему  бы  и  нет?  Ведь  он  же  человек,  Комаров.
И  должен  откликнуться  на  голос  времени.  А  если  не  отклик¬
нется,  тем  хуже  для  него.  Мы  же  от  обращения  к  нему  ни¬
чем  не  пострадаем.
 Во  дворе  я  увидел  Клавдию.  От  удивления  даже  поморгал
глазами.  Не  обманывает  ли  зрение?  Но  зрение  не  обманыва¬
ло.  То  была  живая  Клавдия.  Она  стояла  возле  дома,  подста¬
вив  лицо  солнцу.  Я  окликнул  ее.  Она  вздрогнула,  глянула
в  мою  сторону  и  заторопилась  к  калитке.  В  черной  юбке,
белой  кофточке,  с  зачесанными  назад  темными  волосами
она  показалась  какой-то  другой.  И  лицо  —  серьезное,  будто
с  ней  стряслось  что-то.  В  памяти  промелькнул  разговор  на
станции.  Тогда  Клавдия  рассказала,  как  поссорилась  с  отцом.
Может,  теперь  ссора  повторилась?
 Открыв  калитку,  Клавдия  улыбнулась  и  сказала:
 — 	Здравствуй,  Филя!  А  я  собиралась  к  тебе.
 — 	Здравствуй!  —  сказал  я  и  в  оправдание  добавил:  —
Мне  нужен  твой  отец.  А  о  том,  что  ты  тут,  даже  не  подозре¬
вал.  И  очень  удивлен.
 — 	Вчера  приехала,  —  сказала  Клавдия  и  почему-то  опус¬
тила  глаза.  —  А  завтра  опять  уезжаю.  И,  наверно,  навсегда.
 Последние  слова  она  произнесла  отчетливо,  точно  подчерк¬
нув  их.  Но  я  сделал  вид,  что  ничего  не  заметил.  И  будто  ра¬
ди  вежливости  спросил:
 — 	Опять  в  город?
 — 	Да,  —  кивнула  Клавдия.  —  В  город.  А  к  тебе  собира¬
лась...  Хотела  повидаться.  В  тот  раз  на  вокзале  как-то  не
получилось.
 Я  смущенно  переступил  с  ноги  на  ногу.
 —  В  тот  раз  я  проспал.  Аж  в  тупике  очнулся.  Да  и  то
проводница  разбудила.  А  если  бы  не  она,  спал  бы  до  вечера.
 По  лицу  Клавдии  скользнула  еле  приметная  улыбка.
 — 	Я  так  и  подумала.  И  даже  хотела  побежать  разбудить.
Но  ты  не  сказал  номер  вагона.  А  по  всему  поезду  искать...  —
И  потупилась,  словно  сама  была  виновата.  —  Я  так  жалела-
Хотела,  чтобы  побывал  у  меня.  Вместе  провели  бы  свободное
время.
 420

— 	Я  тоже  жалел,  —  вырвалось  у  меня.  —  Но  так  вышло...
Ты  уж  извини.  А  теперь  скажи:  отец  дома?
 — 	Дома,  —  замялась  Клавдия.  —  Но  не  один.  Гости  у  него.
Не  очень  чтобы  такие...  Ваши,  сельские.
 Я  почесал  затылок:
 — 	А  вызвать  нельзя?  Так,  мол.  и  так.  Срочное  дело.  Пря¬
мо  неотложное.
 Клавдия  подумала  и  сказала:
 — 	Побудь  здесь.  Я  сейчас  спрошу.
 И  почти  тут  же  вернулась  с  отцом.  Я  шагнул  к  мельнику
и,  не  поздоровавшись,  сказал:
 — 	Завтра  обсуждаем  вопрос...  Беднота  требует  отобрать
мельницу.  Потому  и  беспокою.  Лучше  всего  переговорить...
Может,  добровольно  отдадите?  Проникнетесь  духом  и  реши¬
тесь.  Так  было  бы  удобней  для  вас.  А  мы  бы  выдали  бумагу...
 Лицо  мельника  дрогнуло.  Он  посмотрел  себе  под  ноги,  по¬
молчал.  А  потом  предложил:
 — 	Пойдем  в  дом.  Там  поговорим.
 Он  отступил,  давая  мне  дорогу.  Проходя  мимо  Клавдии,
я  заметил  на  лице  ее  испуг.  И  невольно  замедлил  шаг.
Но  Комаров  подтолкнул  в  спину:
 —  Пошли,  пошли.  На  улице  о  таких  делах  не  толкуют!
 В  знакомой  комнате  перед  бутылками  и  тарелками  сидели
Дема  Лапонин  и  пономарь  Лукьян.  Позади  раздался  желез¬
ный  щелчок,  и  Комаров,  опустив  ключ  в  карман,  присел
к  столу.
 — 	Вот  теперь  поговорим.  И  поговорим  начистоту...  —  И,  по¬
вернувшись  к  гостям,  пояснил:  —  Прохвост,  за  мельницей
пришел.  Слыхали?  Сперва  сто  двадцать  целковых  содрал.
Потом  муки  пятьдесят  пудов  увез.  А  теперь  вот  за  мельни¬
цей  явился.  Что  скажете?..
 Я  стоял  у  порога  и  не  знал,  что  делать.  В  голову  не  при¬
ходила  возможность  встречи  с  Лукьяном  и  Демой  у  Кома¬
рова.  Да  еще  когда  они  бурые  от  водки.  Они  тоже  некоторое
время  пялили  на  меня  помутневшие  глаза.  А  потом  Дема,
передернувшись,  процедил:
 —  Этот  гадюка  и  нам  причинил  немалый  урон.  Чуть  ли
не  всего  исполу  лишил.  И  отца  в  тюрьму  упрятал.
 —  Тако  ж  и  на  церковную  собственность  покусился,  —  до¬
бавил  пономарь.  —  В  святом  месте  дьявольское  гнездо  свил.
Вертеп  сатанинский  устроил...
 —  Видишь,  сколько  за  тобой  грехов,  —  сказал  Комаров.  —
А  их,  грехи-то,  искупать  придется.  Просто  так  не  списы¬
ваются.
 421

— 	Учиним  божий  суд,  —  пьяно  пробасил  Лукьян.  —  Свя¬
тую  инквизицию.
 — 	Какую  там  святую,  —  зарычал  Дема,  наливаясь
кровью.  —  Самую  что  ни  на  есть  чертячью.  Задушить  как  со¬
баку  и  в  пруд  с  камнем  на  шее.  На  самое  глубокое  место
Пущай  тоды  комса  ищет...
 Вначале  думалось,  что  они  пугают.  Но  вскоре  я  понял,
что  ошибся.  Они  готовы  были  лопнуть  от  ненависти  и  живьем
съесть  меня.  Я  стоял,  не  чувствуя  самого  себя.  А  в  голове
проносились  мысли:  что  делать,  как  вырваться?
 Страх  толкает  на  крайние  действия.  Так  говорилось  в  ка¬
кой-то  книге.  Так  случилось  и  со  мной.  Не  отдавая  себе  от¬
чета,  я  шагнул  к  столу  и  схватился  за  спинку  свободного
стула.
 — 	Душите!  Вешайте  камень!  Бросайте  в  пруд!  А  только
знайте:  и  вас  в  том  пруду  утопят!  Всех  до  единого!  Как  бе¬
шеных!  Что  оторопели?  Думали,  испугаюсь?  Как  бы  не  так!
Попробуйте  тронуть!  Не  один  к  вам  явился!  Там  ждут  ком¬
сомольцы!  Те  самые,  каких  голодранцами  величаете!  Они
разнесут  этот  дом,  разгромят  ваши  осиные  гнезда!  Чтобы  ни¬
когда  не  измывались  над  народом!  И  не  обжирались  за  его
счет!
 Не  ожидавшие  такого  отпора,  они  сидели  неподвижно,  как
в  столбняке.  И  только  когда  я  перестал  кричать,  Дема,  точно
опомнившись,  вдруг  грохнул  кулаком  по  столу  и  рявкнул:
 — 	Убью!..
 Он  медленно  поднялся.  Но  Комаров  остановил  его:
 — 	Свяжем  и  запрем  в  чулане.  А  сами  посмотрим,  есть  там
кто  или  нет.  Если  они  тут,  голодранцы,  выпустим.  Не  дока¬
жет,  что  было.  Ну  а  если  никого  нет...  —  Челюсти  его,  как
жернова,  задвигались,  заскрежетали.  —  Тогда  за  все  попла¬
тишься,  щенок.  Шкурой  своей  поганой...  —  И,  поднявшись,
бросил  гостям:  —  Принесу  ремни.  Покрепче  скрутим...
 Он  вышел  в  соседнюю  комнату.  А  я  стоял,  впившись  ног¬
тями  в  спинку  стула,  и  леденел  от  ужаса.  Неужели  выпол¬
нят  угрозу?  Что  же  делать?  Броситься  в  окно?  Но  на  окнах  —
двойные  рамы.  К  тому  же  они  с  той  стороны,  где  Дема.  Пе¬
рехватит  и  задушит.  Кричать?  А  кто  услышит?  Клавдия?
А  может,  она  заодно  с  ними?
 Комаров  вернулся  с  ремнями.
 — 	Надежные,  —  сказал  он,  распуская  их.  —  Свяжем  так,
что  и  не  дохнет.  Ну  давайте...
 Дема  и  Лукьян  разом  встали.  Я  поднял  стул  над  го¬
ловой.
 422

— 	А  ну  подходи,  кто  первый!  Кому-нибудь,  а  проломлю
череп!  Подходи  же!  Ну!..
 В  ту  же  минуту  в  дверь  раздался  стук,  и  послышался  де¬
вичий  голос:
 —  Папа,  открой!  К  тебе  пришли!
 Для  них  это  было  словно  удар  грома  средь  ясного  неба.
Они  стояли  как  оглушенные.  Я  опустил  стул.  Неужели  про¬
изошло  чудо?  Может,  ребята  в  самом  деле  нагрянули?
 Стук  повторился,  частый,  настойчивый.  И  голос  Клавдии  —
нетерпеливый  и  встревоженный:
 — 	Папа!  Да  открой  же!  К  тебе  пришли!..
 Дема  и  Лукьян  опустились  на  свои  места.  Они  растерянно
смотрели  на  дверь,  словно  оттуда  вот-вот  появится  сам  дья¬
вол.  Вынув  ключ  из  кармана,  Комаров  дрожащей  рукою
вставил  его  в  замочную  скважину.
 Дверь  широко  распахнулась,  и  снова  послышался  голос
Клавдии:
 — 	Пожалуйста,  проходите!..
 В  комнату  вошел  мой  дядя,  Иван  Ефимович.  В  руках  он
держал  новые  сапоги.  Нет,  не  держал,  а  протягивал  Комаро¬
ву,  как  дорогой  подарок.
 — 	Вот  получай.  До  сроку  заказ  выполнил.  Прошу
учесть...  —  Но,  заметив  Дему,  Лукьяна  и  меня,  согнал  с  лица
улыбку.  —  Да  тут  целая  сходка.  И  даже  мой  племянник.  Что
за  компания?..  —  И  мне  строгим  тоном:  —  Тебе  чего  тут  надо?
И  отчего  такой  белый?
 Я  невольно  провел  рукой  по  лицу.
 —  Что  мне  надо,  мое  дело.  А  чего  белый...  Хозяин  так
угостил...  —  И  мельнику  официально:  —  Прошу,  гражданин  Ко-’
маров.  Думайте  и  решайте.  Три  дня  сроку.  А  пока  до  сви¬
дания!
 И,  не  чувствуя  под  собой  ног,  выбежал  во  двор.  Здесь  ко
мне  бросилась  Клавдия.  Она  тряслась  как  в  лихорадке.
 —  Все  слышала  и  видела.  Подсмотрела  в  замочную  сква¬
жину.  А  когда  отец  пошел  за  ремнями,  кинулась  позвать  ко¬
го-нибудь.  И  встретила  его,  сапожника...  —  Ис  шумом  пере¬
вела  дыхание.  —  Господи,  что  ж  это  делается!  Что  творится
на  белом  свете!
 С  благодарностью  я  пожал  ее  руку.  Но  сказал  спокойно,
даже  беспечно:
 —  Зря  волновалась.  Нарочно  они  это.  Чтобы  постращать.
А  только  мы  не  из  пугливых...
 423

Крупный  и  густой  дождь  лил  непрерывно.  Последние  су¬
гробы  в  яружках  смыло,  вода  двинулась  навстречу  Потуда-
ни.  Скоро  река  затопила  прибрежный  луг,  подступила  к  ого¬
родам.  Кудлатые  и  безлистые  вербы  над  водой  сразу  умень¬
шились,  будто  их  подрубили,  и  выглядели  корявыми  кустами.
 Нечего  было  думать  о  доме.  В  такую  погоду  ни  пройти,  ни
проехать  на  хутор.  По  непролазной  топи  я  еле  добрался  до
Бардиных,  живших  неподалеку  от  сельсовета.  И  раньше
мне  приходилось  ночевать  у  них.  Теперь  же  и  подавно  ниче¬
го  другого  не  оставалось.
 Заодно  я  прихватил  с  собой  новые  материалы  рабфака  на
дому.  Володька  тоже  трудился  над  ними.  И  каждую  банде¬
роль  ждал  с  нетерпением.
 Мы  сразу  же  отправились  в  безоконную  пристройку,  назы¬
вавшуюся  клетью.  Там  мы  спали  на  узком  лежаке,  сколочен¬
ном  из  досок.  А  перед  сном  при  свете  коптилки  дискутирова¬
ли.  Так  и  в  этот  ненастный  вечер.  Закрывшись  на  засов,  мы
принялись  за  новый  материал.  Но  гранит  на  этот  раз  оказал¬
ся  слишком  крепким,  и  грызть  его  не  хватало  сил.  А  тут
еще  дождь.  Его  монотонный  шум  за  тонкой  стеной  клонил
ко  сну.  Зевота  до  боли  растягивала  рты,  а  холод  забирался  в
самую  душу.  И  мы  сдались...
 Разбудил  нас  тревожный  стук.  Это  была  Домка  Земляко¬
ва.  Володька  зажег  коптилку,  открыл  дверь  и  снова  юркнул
под  лоскутное  одеяло.  Домка  вошла  и  остановилась  за  поро¬
гом.  Она  была  вся  мокрая,  точно  только  что  вылезла  из  реки.
С  высоко  подоткнутой  юбки  по  красным  от  холода  ногам
стекала  вода.  Рыжие  волосы  из-под  шерстяного  платка  мок¬
рыми  прядями  прилипали  ко  лбу  и  пухлым  щекам.  И  все
же  выглядела  вдова  бойко,  даже  задиристо,  будто  собиралась
драться.  Скосив  на  нас  узкие  глаза,  она  насмешливо  прого¬
ворила:
 — 	Дрыхнете,  молодчики?  А  вода  греблю  размывает.
 Мы  разом  привстали  на  соломенном  тюфяке.
 — 	Какую  греблю?  —  спросил  я,  чувствуя  озноб  во  всем
теле.  —  Ты  что  мелешь?
 — 	А  что  слышишь,  то  и  мелю,  —  огрызнулась  Домка  и
вдруг  сникла,  будто  решив,  что  незачем  юродничать.  —  Ко¬
маровскую  греблю  вода  размывает.  Мельник  в  город  сбежал,
а  заставни  оставил  закрытыми.  Вот  вода  и  переполнила  пруд.
И  уже  через  греблю  хлещет.
 Мы  переглянулись,  словно  спрашивая  друг  друга,  верить
или  нет.
 — 	А  ты  откуда  знаешь  об  этом?
 424

— 	Знаю,  коль  говорю,  —  опять  окрысилась  вдова.  —  И  со¬
ветую,  поживей  поворачивайтесь.  А  то  поздно  будет.
 — 	А  почему  Лобачева  не  предупредила?
 — 	А  где  он,  твой  Лобачев?  —  переспросила  Домка.  —  С  ве¬
чера  куда-то  смотался.  И  до  сих  пор  глаз  не  кажет.  Даже  же¬
на  не  в  курсе...  —  Ис  вызовом  глянула  на  меня.  —  Вот  и  ре¬
шилась  тебя  разыскать.  Принимай  меры,  рашпиленок...  Не  то
на  первом  же  собрании  костей  не  соберешь...
 С  этими  словами  она  шагнула  в  темноту  и  с  силой  захлоп¬
нула  дверь.  А  мы  снова  тревожно  переглянулись.  Володька
первым  пришел  в  себя  и  рывком  выбросился  из  постели.
Дрожа  от  холода,  я  последовал  его  примеру.  Под  топчаном
нашлись  два  пустых  мешка.  Мы  сложили  их  капюшонами  и
надели  на  головы.  Володька  снял  с  гвоздя  веревку  и  где-то
отыскал  зубило.
 — 	Голыми  руками  замк  на  заставнях  не  возьмешь...
 Засучив  штаны  выше  колен,  мы  выскочили  во  двор.  Холод
неласково  обнял  нас,  острыми  колючками  впился  в  босые
ноги.  Кругом  шумел  дождь,  и  казалось,  кроме  этого  шума,
на  свете  ничего  не  было.  И  все  же  в  груди  теплилась  радость.
Испугался  Комаров  народа.  Бросил  мельницу  и  унес  поганую
душу.  Ну  и  скатертью  дорога.  Сгинуть  тебе,  кулак,  на  веки
вечные.
 А  еще  радовала  Домка  Землячиха.  Какой  смелой  оказа¬
лась  вдова!  В  какую  пору  явилась!  Что  же  заставило?  И  от¬
куда  дозналась?
 Мы  двигались  по  нижней  улице.  Она  вся  была  сплошь
затоплена  жидкой  грязью.  Под  ногами  то  и  дело  попадался
нерастаявший  лед.  Он  обжигал  подошвы.  Мы  двигались  друг
за  другом:  я  впереди,  Володька  за  мной.  Дождь  густым  по¬
током  падал  с  черного  неба.  Темень  была  такой  плотной,
что  ничего  не  виделось  перед  глазами.  Каким-то  чутьем
я  угадывал  хаты.  Прижатые  ливнем  к  земле,  они  тянулись
навстречу.  Но  вот  и  последняя.  Сейчас  дорога  должна  раз¬
двоиться.  Одна  пойдет  через  Молодящий  мост  на  Карловку,
другая  поползет  на  косогор.  Эта  другая  и  ведет  на  мельницу.
 Я  держусь  левой  стороны  и  скоро  замечаю,  что  мы  под¬
нимаемся  в  горку.  Нет,  чутье  не  обмануло  меня.  Мы  на  вер¬
ном  пути.  Володька  все  время  окликает  меня.  Я  каждый  раз
отзываюсь.  Наши  голоса  вспыхивают  в  шуме  и  тут  же  гас¬
нут,  будто  залитые  дождем.
 На  пригорке  в  общий  шум  врывается  какой-то  грохот.
Я  останавливаюсь,  прислушиваюсь.  Володька  тыкается  мне
в  спину  и  тоже  останавливается.
 425

— 	Это  мельница,  —  говорит  он.  —  Работает.
 — 	Значит,  Комаров  не  сбежал?  —  спрашиваю  я.  —  А  Дом¬
ка  наврала?
 — 	Нет,  —  уверенно  отвечает  Володька.  —  Если  бы  Кома¬
ров  был  дома,  мельница  не  работала  бы.  Не  стал  бы  пускать
в  такую  ночь...
 Под  горку  мы  не  шли,  а  скользили  по  грязи.  Я  сбил  паль¬
цы  о  камень.  Боль  была  режущей,  но  я  скоро  забыл  о  ней.
Мельница  и  впрямь  работала  полным  ходом.  Оба  колеса
сбрасывали  воду.  А  внутри  вхолостую  кружились  жернова.
Высекаемые  камнями  искры  прошивали  темноту.  Было  жут¬
ко.  Казалось,  во  тьме  и  грохоте  орудуют  сами  черти.  Мы  стоя¬
ли,  прижавшись  друг  к  другу,  и  прислушивались.  Но,  кроме
звона  жерновов,  грохота  колес  и  шума  дождя,  ничего  не  раз¬
личали.  Зачем  Комаров  пустил  мельницу?  Чтобы  испортить
жернова?  Или  вывести  из  строя  колеса?  Сколько  же  злобы
в  этом  человеке!  А  ведь  в  церковниках  ходил,  в  святошу  ря¬
дился.
 Но  эти  мысли  владели  мной  лишь  короткую  долю  време¬
ни.  Их  сменили  другие,  требовавшие  действия.  Остановить
мельницу.  Перекрыть  лотки  заставнями.  И  преградить  воде
путь  к  мельничным  колесам.
 Я  увлек  Володьку  во  двор.  Скользя  и  падая,  мы  подобра¬
лись  к  лоткам.  На  них  не  было  заставней.  Они  исчезли  бес¬
следно.  Должно  быть,  сам  Комаров  спрятал.  Остановить  мель¬
ницу  нельзя.  Она  будет  работать,  пока  не  рухнут  под  водя¬
ным  напором  колеса.
 — 	На  большой  мост!  —  крикнул  я  Володьке.  —  Поднять
не  только  верхние,  а  и  средние  заставни!  Тогда  уровень  во¬
ды  опустится  ниже  лотков  и  мельница  сама  станет!..
 Держась  друг  за  друга,  мы  двинулись  по  гребле.  Через  нее
перекатывалась  вода.  Она  уже  размывала  насыпь,  сбрасы¬
вала  под  откос  комья  и  камни.
 Чем  дальше,  тем  труднее  было  идти.  Местами  вода  дохо¬
дила  чуть  ли  не  до  колен.  А  огромный  пруд,  по  которому
хлестал  дождь,  все  напирал.  И  казалось,  ничто  уж  не  устоит
перед  его  натиском.  Но  мы  все  же  двигались  вперед,  дрожа
от  холода  и  страха.  Где  же  этот  большой  мост?  Только  бы
добраться  до  него.  Сбить  замки  и  поднять  заставни.  И  тогда
злые  потоки  устремятся  в  проемы.  И  уровень  в  пруду  станет
понижаться.  Вот  только  бы  добраться  до  большого  моста!..
 Неожиданно  Володька  споткнулся,  свалил  и  меня.  На  се¬
кунду  голова  моя  оказалась  в  воде.  Она  хлынула  в  рот  и  нос.
 426

Я  вскочил  и  долго  отфыркивался  грязью.  А  когда  снова  взял
Володьку  за  руку,  услышал  его  испуганный  голос:
 — 	Ничего  не  сделаем!  Опоздали!  Надо  уходить!..
 Я  с  силой  потащил  его  вперед.  Несколько  минут  мы  шли,
скользя  в  воде.  Но  вот  ноги  ступили  на  ровную  и  твердую
поверхность.  Это  был  мост.  Через  него  тоже  сбегала  вода.
Но  перила  еще  возвышались  над  ним.  Да  и  поток  на  мосту
не  был  сильным.
 Замки  на  заставнях  оказались  под  водой.  Чтобы  подо¬
браться  к  ним,  надо  было  спуститься  в  воду.  Володька  вы¬
звался  попробовать  первым.  Я  обвязал  его  одним  концом
веревки,  другой  обмотал  вокруг  себя.  И  держал  все  время,
пока  он,  по  плечи  в  воде,  отыскивал  замок.  И  вот  радостный
крик:
 — 	Есть!  Порядок!..
 Но  замок  не  поддавался.  Не  раз  Володька  с  головой  ухо¬
дил  в  воду.  Наконец  он  приподнялся  и  прокричал:
 — 	Не  сломать!
 — 	Перейди  на  другую!  Может,  с  тем  сладишь?..
 Володька  послушался  и,  поддерживаемый  мною,  передви¬
нулся  на  соседнюю  заставку.  Но  и  на  той  замок  оказался
крепким.  Володька  долго  и  бесполезно  возился  с  ним.  Я  уже
собирался  остановить  его,  чтобы  самому  попробовать,  как
вдруг  почувствовал  под  ногами  толчок.  Страшная  мысль  по¬
лоснула  мозг.  Не  раздумывая,  я  потянул  за  веревку.
 — 	Назад!  —  крикнул  я  в  исступлении.  —  Скорей  назад!..
 Проникнувшись  тревогой,  Володька  быстро  поднялся,  пе¬
ревалился  через  перил?..  В  ту  же  минуту  мост  снова  дрогнул,
с  треском  пошатнулся  и  медленно  двинулся.  Мы  со  всех  ног
бросились  к  гребле.  С  разбега  я  упал  на  землю,  ногтями
впился  в  глину.  Веревка  рванулась  в  сторону,  туго  натяну¬
лась.  Должно  быть,  Володьку  отбросило  за  насыпь.  Позади
раздался  грохот.  Затем  все  заглушил  рев  воды.
 Ноги  мои  свисали  над  пропастью.  Я  все  глубже  впивался
пальцами  в  греблю.  Но  это  не  спасло  бы  меня,  если  бы  не
веревка.  Она  тянула  в  сторону  и  удерживала  на  земле.  Поняв
это,  я  осмелел  и  осторожно  пошарил  ногой.  И  задел  что-то
твердое.  Боковая  свая?  Да,  это  была  она.  Упершись  в  нее,
я  стал  подтягиваться.  Вот  и  вторая  нога  уперлась  в  дерево.
Я  заметил,  что  барахтаюсь  в  грязи.  Вода  уже  схлынула
с  гребли  и  теперь  ревела  там,  где  был  мост.  Упираясь  ногами
в  сваю,  я  потянул  веревку.  Она  задергалась,  будто  отвечая
Не  помня  себя,  я  заорал:
 — 	Во-ло-дя-а!
 427

Внизу  послышался  ответный  крик.  В  диком  реве  он  по¬
казался  стоном.  Я  снова  потянул  веревку.  Скорей!  Скорей!
Может,  он  ранен?  Может,  нуждается  в  помощи?  Веревка  под¬
давалась  с  трудом.  Боясь  сорваться,  я  тянул  медленно.  И  на¬
конец  увидел  его,  Володьку.  Он  карабкался  на  греблю,  под¬
тягиваемый  мною.  Вот  и  совсем  вылез,  лег  рядом.
 А  внизу  могуче  рычал  поток.  В  прорву  устремлялась  вода,
скопившаяся  в  пруду.  За  греблей,  широко  разливаясь  по
лугу,  она  уносила  последние  обломки  моста.
 Отдышавшись,  мы  встали.  И  вдруг  заметили,  что  дождь
перестал.  А  на  востоке  уже  сияла  полоса  неба.  Начинался
рассвет.  Володька  глянул  в  прорву  и,  вздохнув,  сказал:
 — 	Ах  ты  ж  беда!  Не  отстояли!
 — 	Зато  мельница  остановилась,  —  заметил  я.  —  Послу¬
шай...
 И  в  самом  деле,  колеса  уже  не  ворчали,  не  плескались  на¬
плывом.  Да  и  рев  в  прорве  глох,  терял  силу.  С  каждой  ми¬
нутой  вода  в  пруду  оседала,  натиск  ее  слабел.
 — 	Ладно,  —  сказал  Володька.  —  Леший  с  ним,  с  мостом.
Он  же  был  старый.  А  мы  построим  новый.  Мельница  теперь
наша.
 — 	Да,  да!  —  подтвердил  я.  —  Теперь  мы  хозяева  и  мель¬
ницы  и  пруда.  Законные...
 Мы  посмотрели  друг  на  друга  и  рассмеялись.  На  нас  не
было  места,  не  залепленного  грязью.  Только  зубы  в  предрас¬
светном  сумраке  сверкали  белизной.
 На  другой  день  я  обо  всем  доложил  Лобачеву.  Он  решил
создать  комиссию.  Она  должна  описать  брошенное  имущество.
Сельисполнитель  отправился  вызывать  активистов.  В  сель¬
совет  зашел  Максим  Музюлев.  В  последнее  время  он  опять
наведывался  домой  редко,  и  мы  обрадовались  ему.  Лобачев
передал  участковому  мой  рассказ  о  Комарове.
 — 	Разбегаются  крысы,  —  мрачно  заключил  милиционер.—
Чуют,  корабль  ихний  идет  ко  дну...
 Через  час  мы  отправились  на  мельницу.  Лобачев  включил
в  комиссию  и  нас  с  Володькой  Бардиным.  Вызвался  принять
в  ней  участие  и  Музюлев.  Утро  стояло  ясное  и  теплое.  Чер¬
ные  тучи,  изрыгавшие  потоки  на  землю,  куда-то  исчезли.
Но  грязь  на  улицах  была  непролазная.  Мы  шли  босиком,
засучив  штаны  выше  колен.  Только  Лобачев  и  Максим  не
разулись.  Председатель  сельсовета  жаловался  на  ноги  и  боял¬
ся  простудить  их,  а  участковый  не  имел  права  нарушать
428

форму.  Из-за  них  мы  двигались  медленно,  так  как  им  часто
приходилось  с  трудом  вытаскивать  сапоги.
 По  дороге  к  нам  присоединились  любопытные.  Новость
уже  расползалась  по  селу  и  волновала  мужиков.  Мельник
сбежал.  Оставил  мельницу,  дом  и  удрал.  А  под  конец  навре¬
дил.  По  его  вине  вода  сорвала  мост  и  ушла  из  пруда.  Такое
не  часто  случается.
 Дом  показался  одиноким  и  осиротевшим.  Стены  его  были
украшены  потеками,  на  стеклах  окон,  будто  слезы,  блестели
невысохшие  капли  дождя.  Входная  дверь  была  распахнута
настежь,  точно  хозяин  ждал  гостей.  И  комнатгл  пустовали.
А  все  добро  исчезло,  словно  его  и  не  бывало.  Значит,  мель¬
ник  готовился  к  бегству  давно.  И  потихоньку  вывозил  иму¬
щество.  И,  наверно,  сбежал  бы,  если  бы  даже  я  не  явился
с  нашим  требованием.  Мы  с  Володькой  переглянулись.
Да,  так  оно  и  есть.  И  нашей  заслуги,  что  все  это  стало  на¬
родным,  нет  никакой.  Но  мы  не  страдали  честолюбием  и  ско¬
ро  забыли  о  своем  открытии.  Важно,  что  мельница  станови¬
лась  общественной.  А  чья  в  том  заслуга,  значения  не  имело.
 Я  вышел  из  дому  и  бесцельно  побрел  в  сад.  У  забора  оста¬
новился.  Отсюда,  с  пригорка,  виден  был  пруд.  Он  весь  был
покрыт  лужами.  Вода  задержалась  лишь  в  глубоких  впади¬
нах.  Только  на  стрежне  она  продолжала  неудержимо  дви¬
гаться.  На  пруду  кишмя  кишела  ребятня.  Она  собирала  ка¬
расей,  линьков  и  раков.  Где-то  среди  них  и  Денис.  Вернув¬
шись  домой  мокрый  и  грязный,  я  разбудил  его  и  шепотом
сообщил,  что  пруд  сошел.
 —  Рыба  прямо  на  земле  валяется,  —  говорил  я  сонному
брату.  —  Бери  сколько  хочешь  голыми  руками...
 Поняв  наконец,  в  чем  дело,  Денис  скатился  с  печки,  схва¬
тил  ведро  и  огородами  помчался  к  реке.  Теперь  он  был  сре¬
ди  них,  юных  рыболовов.  Я  всматривался  в  мальчишек  и  не
находил  брата.  Может,  он  где-либо  в  камышовых  зарослях?
 Неподалеку  раздался  приглушенный  стон.  Я  прислушался.
Стон  повторился  —  жалобный,  безысходный.  Я  двинулся
вдоль  забора.  И  скоро  в  углу  сада  увидел  Джека.  Он  лежал
на  земле,  вытянув  ноги,  и  казался  дохлым.  Из  полуразжа-
той  пасти  текла  пена.  Заслышав  шаги,  он  поднял  голову  и
посмотрел  на  меня  мутными  глазами.  Потом  снова  уронил
ее  и  жалобно  вздохнул.
 На  мой  зов  явились  Лобачев  и  Максим.  Они  осмотрели
собаку.  Музюлев  зачем-то  даже  перевернул  Джека  на  дру¬
гой  бок.
 429

— 	Отравлен,  —  сказал  Лобачев.  —  Хозяин  порешил.  Не  за¬
хотел  взять  с  собой.  А  живым  оставить  пожадничал.
 — 	Сам  он  хуже  собаки,  этот  Комаров,  —  сказал  Максим
и  расстегнул  кобуру.  —  Надо  пристрелить,  чтобы  не  мучил¬
ся.  —  И  протянул  наган  мне:  —  Хочешь?
 Я  отступил  и  замахал  руками:
 — 	Что  ты,  Максим!  Я  никак  не  могу.  Лучше  ты  сам...
 И  опрометью  бросился  из  сада,  зажав  уши  ладонями.
За  домом  остановился  и  опустил  руки.  Какой  страшный  чело¬
век  Комаров.  Отравить  собаку,  которая  охраняла  его.  Да  еще
какую  собаку-то.  Вспомнился  разговор  с  Денисом.  Он  жалел,
что  я  не  потребовал  Джека  за  то,  что  тот  покусал  меня.  На¬
верно,  он  сейчас  упросил  бы  Музюлева  не  убивать  его.  А  по¬
чему  я  не  сделал  этого?  Почему  испугался  и  убежал  как  огла¬
шенный?  Может,  надо  было  б  вызвать  ветеринара?  Ведь  он,
ветеринар-то,  совсем  недалеко  тут.  И  мог  бы  через  час  какой-
нибудь  явиться.  В  самом  деле,  может,  еще  не  поздно?  Поме¬
шать  Музюлеву  и  вызвать  ветеринара.  Я  бросился  в  сад.
 — 	Не  надо  стрелять!  —  закричал  я.  —  Лучше  позовем  ве¬
теринара!
 Ответом  был  выстрел,  гулко  прокатившийся  над  землей.
Через  минуту  эхо  трижды  повторило  его  над  прудом.
 Объединенное  заседание  сельсовета  и  селькресткома,  на
котором  обсуждался  вопрос  о  восстановлении  брошенной  Ко¬
маровым  мельницы,  затянулось  до  полуночи.
 Домой  я  возвращался  один.  Костя  Рябиков  приболел  и  на
заседание  не  явился.  Ночь  стояла  темная,  но  грязи  уже  поч¬
ти  не  было.  Жаркое  солнце  за  несколько  дней  подсушило
землю.
 Я  шел  неторопливо,  насвистывая  «Молодую  гвардию».
Всякий  раз,  когда  приходилось  идти  ночью  одному,  я  на¬
свистывал,  чтобы  отогнать  страх.  Сколько  ни  доводилось  мне
блуждать  по  ночам,  я  так  и  не  мог  побороть  его.  •
 Так  свистел  я  и  в  эту  ночь.  И  свистом  давал  знать,  что
мне  море  по  колено.  А  сам  напряженно  зыркал  глазами  по
сторонам.  Особенно  напряг  зрение  между  Молодящим  мостом
и  Карловкой,  когда  дорога  пошла  меж  кустами.  Жуткая  чет¬
верть  версты  перед  самым  хутором,  поблизости  от  вековых
дубов,  на  которых  грачи  уже  свили  гнезда.  За  каждым  кустом
чудился  притаившийся  леший  либо  в  образе  злого  духа,  либо
в  образе  дикого  зверя.  Леший  вот-вот  должен  наброситься  на
меня,  растерзать  в  клочья.  И  я  громко  свистел,  а  сам  с  от¬
430

чаянием  считал  медленно  тянувшиеся  минуты.  Вот  она,  род¬
ная  Карловка!  Совсем  близко,  рукой  подать.  Там-то  уж  нет
ни  диких  зверей,  ни  коварных  духов.  А  вот  тут,  на  мрачном,
заросшем  ольховыми  кустами  болоте,  тут  сердце  так  трепе¬
тало,  что  готово  было  расстаться  с  телом.  Тут  оно  предчув¬
ствовало  что-то  страшное.
 И  предчувствие  не  обмануло.  Внезапно  на  дорогу  вышли
двое.  Лица  их  были  обмотаны  чем-то  темным.  И  только
глаза  сверкали,  как  у  голодных  волков.
 Я  невольно  замедлил  шаг.  Они  молча  подошли.  Корена¬
стый  и  плечистый  ударил  меня  в  лицо.  Я  отшатнулся,  но  сра¬
зу  же  стремительно  ринулся  на  него  и  тоже  ударил  в  лицо.
Он  отпрянул  назад,  а  я  бросился  по  дороге.  Но  в  ту  же  ми¬
нуту  другой,  сухопарый,  чем-то  ударил  меня  сзади.  Боль  от¬
швырнула  в  сторону.  Сухопарый  споткнулся  о  мою  ногу  и
грохнулся  на  землю.  Что-то  тяжелое  звякнуло  на  дороге.
Я  кинулся  к  кусту,  но  тяжелый  удар  в  голову  свалил  меня.
 Потом  удары  посыпались,  как  каменные  глыбы.  Я  закры¬
вал  лицо  руками,  хватался  за  грудь,  бока.  Они  топтали  ме¬
ня,  били  сапогами.  Боль  нестерпимо  полосовала  тело,  но  я
сдерживал  стон.  Ничто  в  эту  минуту  не  могло  разомкнуть  мои
челюсти.
 А  они  продолжали  бить,  топтать.  Это  длилось  долго.  Те¬
ло  перестало  чувствовать.  Может,  потому,  что  на  нем  уже
не  было  живого  места?
 Новый  удар  по  голове.  Яркая  вспышка  в  глазах.  И  чер¬
ная  пелена.  И  как  будто  тут  же  новая  вспышка.  И  рвущая
боль  во  всем  теле.  После  забытья  сознание  снова  ожило.
Слух  уловил  приглушенные  голоса:
 — 	Живучий  болыпевичок.
 — 	Отжился,  ленинец.  Навек  задохся.
 — 	По  кустам  понесем?
 — 	К  черту  по  кустам.  Вымокнем.  А  то  и  завязнем.
 — 	Как  же  тогда?
 — 	Поволокем  по  дороге  к  берегу.  А  там  сбросим  в  воду,
и  поминай  как  звали.
 — 	Пойду  камень  возьму.  Где  он  тут?..
 Я  сильно  стиснул  зубы,  боясь  обнаружить,  что  жив.  Не
испугала  речка,  в  которой  они  собрались  утопить.  Все,  что
угодно,  только  бы  не  стали  снова  бить.
 Вдруг  один  из  них  тревожно  сказал:
 — 	Кто-то  едет.
 Другой  тут  же  ответил:
 — 	Да.  Кого-то  несет.
 431

— 	Бери  его.  Потащим  в  кусты...
 — 	Дюже  нужен.  И  тут  не  заметят...
 Они  оставили  меня  на  обочине  и  скрылись.  Я  напряг  все
силы  и  пополз  к  дороге.  А  стук  колес  и  лошадиный  топот
приближались.  Кто-то  гнал  коня  рысцой.  Я  полз  медленно,
цепляясь  руками  за  землю.  Хотелось  прилечь,  передохнуть.
Но  нельзя  останавливаться.  Не  успеть  —  значило  погибнуть.
 Вот  и  дорога.  И  лошадь  уже  рядом.  Я  собираю  оставшиеся
силы  и  привстаю  на  колени.
 — 	По-мо-ги-те!..
 Лошадь  шарахается  в  сторону.  Но  возница  удерживает
ее.  И  останавливается  передо  мною.  Я  узнаю  его.  Редька
спрыгивает  с  телеги,  наклоняется  надо  мной:
 — 	Кто  тут?  Никак  Хвиля?
 — 	Скорей!  —  шепчу  я.  —  Они  рядом.
 Иван  Иванович  с  живостью  подхватывает  меня,  втаскивает
в  телегу.  Быстро  вскакивает  сам  и  хлещет  коня.  Тот  с  места
берет  рысью.
 — 	А-а!  —  ликующе  тянет  Иван  Иванович.  —  Вон  они!  Го¬
нятся!  А  ну-ка,  потягаемся!..
 Он  привстал  на  колени  и  принялся  хлестать  лошадь  кну¬
том.  Та  перешла  в  галоп  и  стремительно  помчалась  вперед.
Меня  швыряло  из  стороны  в  сторону.  Боль  туманила  созна¬
ние.  Но  и  на  этот  раз  я  не  разжал  челюсти.  Нет,  и  теперь
враги  не  услышат  моего  стона.
 Когда  они  отстали,  Иван  Иванович  придержал  лошадь  и
повернулся  ко  мне:
 — 	Ну  как,  здорово  помяли?  Э,  да  ты  весь  в  крови!  Может,
в  больницу?
 — 	Домой,  —  сказал  я.  —  Скорей  домой...
 Иван  Иванович  звучно  сплюнул  на  обочину.
 — 	Ах,  бандиты!  Под  суд  их,  проклятых!..  —  И  снова,  на¬
клонившись  надо  мной,  запричитал:  —  Ай,  ай,  ай!  Как  они
тебя!  Креста  на  них  нету!  Да  ты  хоть  распознал  их?..
 Я  и  сам  думал  об  этом.  Кто  они?  Плечистый  и  худоща¬
вый.  Неужели  Дема  и  Миня?  Но,  может  быть,  и  не  они?  Мо¬
жет,  другие  кто-либо?
 —  Нет,  не  распознал.  Закутали  лица  чем-то.
 —  Как  это  закутали?
 — 	Не  знаю.  Чем-то  обвязали.  По  самые  глаза...  И  голоса
оттого  глухие...
 Дед  Редька  снова  закачался  и  запричитал:
 —  Ай,  ай,  ай!  На  убивство  шли.  И  за  нами  неспроста  гна-
 432

лись.  Добить  хотели.  Не  люди,  а  звери.  И  как  же  ты,  госпо¬
ди,  терпишь  таких?..
 Въехав  к  нам  во  двор,  он  снял  меня  с  телеги,  помог  дой¬
ти  до  крыльца  и  постучал  в  дверь.  А  когда  в  сенях  послыша¬
лись  шаги  и  отчим  спросил,  кого  бог  послал,  повелительно
крикнул:
 —  Принимай  пасынка,  Данилыч!  Да  поживей!  Побитый
парень!
 Напуганный  отчим  открыл  дверь.  И  когда  увидел  меня,
ахнул:
 —  Кто  ж  тебя  так-то?  Да  у  кого  ж  налегла  рука?
 С  помощью  Ивана  Ивановича  он  завел  меня  в  комнату,
помог  лечь  на  топчан.  На  ходу  повязывая  юбку,  вошла
мать,  упала  передо  мной  на  колени:
 —  Убили!  Убили,  изверги!
 —  Не  убили,  ма,  —  сказал  я.  —  Живой.  И  буду  жить...
 Но  мать  недолго  плакала.  Она  бросилась  на  кухню,  чтобы
согреть  воды  и  помыть  меня.  Иван  Иванович  собрался  ухо¬
дить.  Я  остановил  его:
 —  Прошу...  никому.  Не  надо  будоражить  людей...  И  сеять
страх..
 Пообещав  молчать,  дед  Редька  ушел.  А  отчим  с  большими
предосторожностями  принялся  раздевать  меня.
 Утром  отчим  на  соседской  лошади  привез  докторшу.  Она
не  узнала  меня.  Или  сделала  вид,  что  не  узнала.  А  может,
побоялась,  как  бы  не  напомнил  о  споре  с  фельдшером?  О  том
самом,  когда  они  решали,  как  лечить  меня?  На  этого  фельд¬
шера  жаловались  многие.  Грубит  больным,  поборничает.  Мы
сигнализировали  об  этом  сельсовету.  Там  обещали  разобрать¬
ся.  Но  пока  что  не  разобрались.
 Докторша  осматривала  меня  долго.  Ощупывала  бока,  пле¬
чи,  голову.  Трубочкой  выслушивала  сердце,  заставляя  то  ды¬
шать,  то  не  дышать.  А  под  конец,  сокрушенно  покачав  голо¬
вой,  промолвила:
 —  Это  ж  надо  так  драться.  И  что,  спрашивается,  не  поде¬
лили?..
 Успокоив  родителей,  что  ничего  страшного  нет,  она  отбы¬
ла  на  той  же  соседской  подводе.  А  отчим,  вернувшись  из
поездки,  выложил  передо  мной  какие-то  порошки  и  склян¬
ки  с  мазью.
 —  Вот,  значица,  лекарства,  —  сказал  он.  —  А  пока  я  бы  по¬
советовал  свою  медицину.  Перво-наперво  —  кружка  само-
 28  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III 	433

гону.  Да  такого,  какой  на  огне  горит.  А  после  того  —  подо¬
рожник.  Лепить  на  битые  места.  Получше  всяких  порошков
и  мазей...
 Потом  Дениска  сбегал  за  Прошкой  Архиповым.  Увидев  ме¬
ня  покалеченным,  тот  заявил,  что  немедленно  соберет  ячейку.
 — 	Кулацкая  расправа.  И  мы  обязаны  реагировать...
 Еле  удалось  успокоить  его.  Может,  все-таки  это  не  кулаки?
А  если  они,  тем  более  следовало  быть  осторожным.  Расправой
они  рассчитывали  запугать  молодежь.  И  отвлечь  ее  от  ком¬
сомола.  Так  зачем  же  помогать  им?  Не  лучше  ли  сохранить
все  в  тайне?
 После  некоторого  колебания  Прошка  согласился  с  таки¬
ми  доводами.  Порешили:  он  скажет  ребятам,  что  я  заболел
заразной  болезнью.  Какой-нибудь  холерой  или  тифом.
И  запретит  им  показываться  у  меня.  А  в  то  время,  когда  мне
придется  валяться  в  постели,  сам  будет  секретарствовать.
 — 	Только  поскорей  выздоравливай,  Хвиля,  —  предупредил
он,  пожимая  на  прощание  мою  ужасно  болевшую  руку.  —
А  то  ребята  не  вытерпят.  И  наплюют  на  холеру...
 Но  Лобачеву  он  рассказал  правду.  Я  же  был  не  только
секретарь  ячейки  комсомола,  а  и  кандидат  партии.  И  тот  сра¬
зу  же  пожаловал  к  нам.  Чуть  ли  не  как  врач  осмотрел  ме¬
ня.  И  попросил  рассказать,  как  все  случилось.
 — 	Понятно,  если  не  трудно.  А  если  трудно,  подождем.  Че¬
рез  силу  нельзя.  Большой  вред  может  выйти...
 Но  я  все  же  рассказал.  Лобачев  слушал  не  перебивая.
И  лишь  изредка  кивал  головой.  А  когда  я  кончил  рассказ,
долго  молчал.  Челюсти  его  были  стиснуты.  На  скулах  часто
вздрагивали  желваки.
 — 	Гнусные  враги,  —  наконец  сквозь  зубы  процедил  он.  —
Не  пора  ли  избавиться  от  них?..
 Я  попросил  и  его  не  предавать  случай  этот  гласности.  И  с
жаром  повторил  доводы  в  пользу  такой  тактики.  Лобачев  по¬
думал  и  согласился.
 — 	Пожалуй,  так  будет  умнее.  А  то  растрезвонят  по  все¬
му  свету.  Да  еще  приплетут  с  три  короба.  Это  вы  правильно
решили.  И  спокойствие  сохраним.  И  врагов  оставим  в  неве¬
дении...
 Прощаясь,  пожелал  мне  скорого  выздоровления.  И,  как  я
потом  узнал,  тут  же  отправился  в  райцентр.  Там  заявил
прокурору.  И  рассказал  обо  всем  Симонову.
 Симонов  явился  на  другой  день.  Выслушал  спокойно.
А  когда  я  кончил,  уверенно  заключил:
 — 	Вылазка  врага.  Классовая  месть.  Диалектика...
 434

Однажды  я  уже  слышал  от  него  это  слово.  А  сказал  он
так,  когда  узнал  о  краже  антенны.  Наверно,  лучше  всего  этим
словом  выражать  вражескую  подлость.  Но  оно  напомнило  мне
о  детекторе.  Почему  он  до  сих  пор  не  вернулся  к  нам?  Я  ос¬
торожно  спросил  об  этом  секретаря  райкома.
 — 	Какой  детектор?  —  переспросил  он,  думая  о  чем-то
своем.  —  Ах,  да!  —  встрепенулся  он.  —  Просто  забыл.  Изжи¬
ли  они  себя,  детекторы.  Скоро  будут  настоящие  радиоприем¬
ники.  Ламповые,  с  батареями  и  громкоговорителями...  —  Вне¬
запно  он  прервал  себя,  непривычно  смутился  и  сказал:  —
Да  ты  не  думай  об  этом,  Федя.  Знай  себе  поправляйся.  Это
сейчас  главное.  А  все  другое  прибудется...
 А  потом  пожаловал  следователь  в  сопровождении  Музюле-
ва.  У  следователя  было  землистое  лицо  и  отчужденный
взгляд.  Он  допрашивал  меня  так,  как  будто  я  сам  избил  се¬
бя.  А  Максим  сидел  на  топчане  и  не  сводил  с  меня  глаз.  Те¬
перь  они  были  добрыми,  его  глаза.
 Когда  я  рассказал  обо  всем,  что  случилось,  следователь
спросил,  узнал  ли  я  нападавших.  Я  покачал  головой  и  сказал:
 — 	Нет.
 Тогда  следователь  все  так  же  строго  осведомился,  подо¬
зреваю  ли  я  кого-либо.  Перед  моими  глазами  встали  Дема  и
Миня.  Вспомнились  их  угрозы  и  предупреждения.  Скорее
всего  это  они.  Но  чем  можно  доказать?  На  людях  они  ничем
не  показывали  себя.  И  я  ответил  следователю:
 — 	У  меня  нет  доказательств...  Я  никого  не  подозреваю.
 — 	А  тут  и  подозревать  нечего,  —  вмешался  Максим.  —
Без  подозрений  все  ясно.  Как  божий  день.  Кулацкая  работа.
 Следователь  наморщил  бугристый  лоб  и  заметил  милици¬
онеру:
 — 	Правосудие  руководствуется  фактами,  а  не  домыслами.
И  я  просил  бы  вас...  Мы  с  вами  не  на  собрании...
 Допрос  длился  долго.  Я  изнывал  от  боли  и  усталости.
И  готов  был  взмолиться...  Следователь  наконец  захлопнул
портфель.  Но  Максим  задержался.  Стоя  перед  топчаном,  он
сказал:
 — 	Прокуроры  —  это  само  собой.  Пускай  копаются  сколь¬
ко  хотят.  А  я  не  выпущу  этого  дела.  Тут  пахнет  контрой...  —
Он  вдруг  потупился,  часто  заморгал  глазами.  —  Только  ты
не  подумай.  Я  берусь  за  это  не  ради  славы.  Нет.  Я  тоже  кое-
что  понял.  Кулаки  не  лучше  бандитов.  И  пока  мы  не  избавим¬
ся  от  них,  жизни  не  будет.
 Я  часто  вспоминал  эти  слова.  Я  проникался  к  Максиму
уважением.  За  последнее  время  он  заметно  изменился.  Будто
28*
 435

вырос  на  целую  голову.  И  уже  не  хотелось  называть  его
обидным  и  несуразным  словом  Моська.
 И  еще  одно  свершилось,  пока  я  валялся  в  постели.  Состо¬
ялась  районная  конференция  комсомола.  В  своем  отчете  Си¬
монов  похвалил  и  нашу  ячейку.  На  конференции  меня  из¬
брали  членом  райкома.  А  на  пленуме  —  членом  бюро  и  за¬
ведующим  отделом  труда  и  образования  районного  комитета.
Сокращенно  это  означало:  зав  ОТО  РК  ВЛКСМ.
 Об  этом  событии  рассказал  Прошка  Архипов.  Он  горячо
поздравил  меня  с  выдвижением.  Рады  были  мать  и  отчим.
Еще  бы!  Незадачливый  сын  становился  районным  работ¬
ником...
 А  я  испытывал  огорчение.  Не  хотелось  расставаться
со  Знаменкой.  И  кроме  того,  опять  терзало  недоумение.  Что
нашли  они  во  мне  достойного?  Почему  и  за  что  доверили
важный  пост?  Неужели  не  могли  в  целом  районе  найти  по¬
лучше?
 Я  замахал  перед  собой  руками,  отгоняя  нудные  мысли,
будто  они  были  дымом.  Почему  я  о  себе  так  думаю?  Может,
и  в  самом  деле  люди  лучше  видят,  чем  я  сам?  Да  и  не  пора
ли  покончить  с  боязливостью?
 Мать  принесла  кружку  молока,  протянула  мне:
 —  Выпей,  сынок.  Цельное.  Скорей  поправишься.
 Молоко  было  вкусное,  как  сливки.  Как  видно,  губа  у  Де¬
ниса  не  дура.  Но  эта  мысль  занимала  меня  лишь  короткую
долю  времени.  Ее  сменила  радость.  Мать  сразу  же  преобра¬
зилась.  Морщинки  на  лице  расправились,  грустные  глаза  по¬
светлели.  Проделка  Дениса  и  в  самом  деле  стоила  ей  дорого.
 Мать  ушла.  А  я  встал  и  принялся  ходить.  Так  делал  по
нескольку  раз  в  день.  И  это  помогало.  Правда,  плечо  все  еще
болело.  А  бок  по-прежнему  схватывало  клещами.  Но  все  же
это  уже  было  совсем  не  то.  Теперь,  хоть  сгорбившись,  а  мож¬
но  было  передвигаться  без  помощи.  А  главное:  с  каждым
днем  становилось  лучше  и  лучше.
 Радовало  и  то,  что  мать  изменилась  ко  мне.  Она  заботли¬
во  ухаживала  за  мной.  И  это  произошло  с  того  дня,  как  ме¬
ня  покалечили.  Но  кто  же  все-таки  покалечил?  Кто  они,  ко¬
ренастый  и  сухопарый?  И  почему  закутали  рожи?  Боялись,
что  узнаю?  Значит,  я  знал  их,  раз  боялись.  Но  если  собира¬
лись  убить,  чего  ж  было  бояться?
 Перед  окном  прошли  двое.  Я  узнал  Прошку  Архипова.
Но  кто  же  была  девушка?  Ленка  Светогорова?  Пока  что  ни¬
436

кто  не  заглядывал  ко  мне.  Может,  Прошка  уже  снял  запрет?
Или  для  Ленки  сделал  исключение?
 Это  была  Маша  Чумакова.  Мы  долго  смотрели  друг  на
друга.  Прошка  кашлянул  в  кулак  и  сказал,  что  ему  нужно
к  Косте  Рябикову.
 — 	Передать  повестку.  Председателей  ТОЗов  в  район  при¬
глашают.  Насчет  посевной...
 Я  поблагодарил  его.  И  когда  мы  остались  одни,  сказал:
 — 	Маша,  неужели  это  ты?..
 Она  больно  обняла  меня,  головой  прижалась  к  груди.
А  потом,  порывисто  отстранившись,  сказала:
 — 	Как  они  тебя...
 — 	Ты  бы  посмотрела  тогда,  —  рассмеялся  я.  —  Живого
места  не  было.
 — 	И  сейчас  лицо  все  синее.
 — 	Лицо  —  пустяки.  Уже  проходит.  А  вот  бок...  Он  никак
не  заживает.
 Маша  была  все  та  же  и  какая-то  другая.  Юнгштурмовка
ладно  сидела  на  ней.  Пояс  перетягивал  тонкую  талию.
На  лацкане  левого  кармана  блестел  комсомольский  значок.
А  голова  была  повязана  красной  косынкой.
 Я  взял  ее  за  руки  и  почувствовал  загрубелость  ладоней.
Они  еще  больше  потемнели,  будто  в  них  несмываемо  въелась
заводская  копоть.
 — 	Машенька...  Как  я  рад...
 Маша  посмотрела  на  меня  долгим  взглядом  и  улыбнулась.
 — 	Я  тоже  рада.
 Я  снова  взял  ее  крепкую  и  жесткую  руку.
 — 	Надолго?
 — 	На  три  дня.
 — 	Так  мало?
 — 	И  то  еле  отпросилась.  Работа  ударная.
 — 	А  зачем  приехала?
 — 	Тебя  повидать.  —  И,  заметив  мое  счастливое  удивле¬
ние,  пояснила:  —  Симонова  встретила  в  обкоме.  Он  рассказал
о  тебе.  Я  так  переживала.  И  вот  приехала.
 Я  крепко  сжал  ее  руку:
 — 	Спасибо.
 Некоторое  время  мы  молча  смотрели  друг  на  друга.  Маша
первой  отвела  глаза.  Нежные  мочки  ушей  ее  порозовели.
На  щеках  проступил  смуглый  румянец.
 — 	А  как  там  у  тебя,  Маша?
 — 	Хорошо,  Федя.  Работаю.  Учусь.  Всем  довольна.
 — 	По  Знаменке  уже  не  скучаешь?
 437

— 	Скучаю.  Даже  очень.  К  городу  привыкла.  А  по  деревне
скучаю.  —  И  подняла  на  меня  чистые,  ясные  глаза.  —
А  больше  всего  по  тебе,  Федя.
 — 	Я  тоже  по  тебе  скучаю,  Маша.  И  жалею,  что  ты  не  вер¬
нулась  со  мной.
 — 	Да,  не  вернулась,  —  подтвердила  Маша.  —  Ты  приехал
по  поручению  ячейки.  Я,  конечно,  рада  была.  И  благодарна
ребятам.  Но  если  бы  ты  приехал  без  всякого  поручения.
Не  от  ячейки,  а  от  самого  себя.
 — 	Да  я  ж  от  самого  себя  и  ездил,  —  с  жаром  сказал  я.—
Честное  слово!  А  поручение  ячейки...  Это  было  попутно...  —
Я  снова  взял  ее  руку.  —  А  теперь  уж  не  вернешься?
 — 	Нет,  —  сказала  Маша.  —  Теперь  уж  поздно.  —  И,  поду¬
мав,  решительно  добавила:  —  Нет,  теперь  уж  совсем  нет.
Да  и  ты  уезжаешь  из  Знаменки.  Мне  Симонов  говорил.  В  рай¬
коме  будешь  работать.
 — 	Избрали,  —  подтвердил  я.  —  И  как-то  так...  Без  моего
согласия.
 — 	Стало  быть,  так  нужно,  —  сказала  Маша.  —  А  ты  дол¬
жен  гордиться.
 — 	Я  и  горжусь.  А  только  мне  нравится  в  деревне.  Люб¬
лю  землю.
 — 	Землю  можно  любить  где  угодно.  Даже  в  городе.
А  в  районе  ты  будешь  на  той  же  земле.
 — 	Значит,  разошлись  наши  пути?
 — 	Как  видно,  разошлись.  Такая  уж  наша  жизнь.  Она  и
сводит  и  разводит.  —  И  снова  глянула  на  меня  сверкнувши¬
ми  глазами.  —  Я  очень  рада,  что  повидала  тебя,  Федя.  И  что
на  родине  побывала.  Вот  еще  с  ребятами  повстречаюсь.  С
Прошкой  договорились,  вечером  соберемся.  А  послезавтра  уеду.
К  своим  рабочим  ребятам...
 Она  принялась  рассказывать  о  заводе.  И  в  голосе  ее  за¬
звучала  радость...  Там  она  чувствовала  себя  тоже  своей.  Ее
окружали  новые  и  верные  друзья.  Они  помогали  во  всем.
А  завод  перестраивался  быстрыми  темпами.  Менялось  старое
оборудование.  Росли  ударные  бригады.  И  потоком  шли  нуж¬
ные  стране  машины.
 Я  слушал  и  тоже  радовался.  И  верил,  что  жизнь  снова  све¬
дет  нас.  Когда-нибудь  пути  наши  все-таки  сойдутся.  Ина¬
че  не  может  быть.
 Прошка  задерживался.  Мы  переговорили  обо  всем.  И  те¬
перь  смотрели  друг  на  друга.  Маша  время  от  времени  взды¬
хала.  И,  словно  думая  вслух,  повторяла:
 438

— 	Как  они  тебя,  Федя...  Сколько  перенес  ты,  бедняжка...
 От  этих  слов  в  груди  теплело.  Даже  боль  отступала.
Я  уже  примирился,  что  никогда  не  увижу  ее.  Встреча  в  горо¬
де  была  какой-то  трудной  и  горестной.  Мы  расстались  так,
как  расстаются  навсегда.  И  вот  она  приехала.  И  сидит  пере¬
до  мной.  И,  конечно,  проклинает  в  душе  врагов,  напавших
на  меня.  А  я  чуть  ли  не  готов  благодарить  их.  Если  бы  не
напали,  Маша  не  приехала  бы.  И  кто  знает,  встретились  ли
мы  когда-либо  еще?
 Наконец  Прошка  вернулся.  Извинился,  что  заставил
ждать.
 — 	Какой  он,  Костя  Рябиков?  —  оправдывался  он,  почему-
то  отводя  глаза.  —  От  него  не  так  скоро  отобьешься.  Беско¬
нечные  вопросы  и  расспросы.  Что  там,  как  там,  почему  и
зачем?  Чрезвычайно  любопытный  товарищ...
 Они  собрались  уходить.  Но  я  остановил  их.
 — 	Маша  говорила:  хотите  встретиться?
 — 	Да,  —  подтвердил  Прошка.  —  Сегодня  вечером.
 — 	А  где?
 — 	В  клубе.  Где  ж  еще?
 — 	А  давайте  у  меня,  —  попросил  я.  —  Приходите  всей
ячейкой.  Тут  и  встретимся.  И  наговоримся  вволю.
 Прошка  сурово  насупился:
 — 	А  не  рано  ли  рассекречиваться?
 — 	Не  рано,  —  сказал  я.  —  Терпение  лопается.  Хуже,  чем
в  тюрьме.  По  ребятам  соскучился.  И  Симонов  уже  торопит.
Работа  в  райкоме  ждет.  Все  равно  скоро  выходить.  Соберем¬
ся  у  меня.  И  поговорим.  Может,  это  скорей  поставит  меня
на  ноги.
 Маша  серьезно  заметила:
 — 	А  я  думаю:  вы  зря  секретничали.  Молодежь  нашу  не
запугать.  Ярость  же  в  них  еще  сильней  закипела  бы.  И  мно¬
гие  пришли  бы  к  нам  в  комсомол.  Чтобы  вместе  сражаться
против  кулаков.
 Я  заглянул  в  ее  огнем  горевшие  глаза  и  осторожно  от¬
ветил:
 — 	Может,  это  и  так.  Но  есть  и  другое.  Терпеть  не  могу
сочувствия.  И  этой  самой  жалости...  Прямо  не  по  себе  ста¬
новится.  От  разных  охов  и  ахов...  А  кроме  того,  чего  доброго,
стали  бы  еще  и  славословить.  Вот,  мол,  какой  герой.  А  ка¬
кое  тут  геройство?  Скорее  —  дурость.
 Почему  дурость?  —  возразил  Прошка.  —  И  зачем  это
самоунижение?
 — 	Никакого  самоунижения  нет,  —  сказал  я.  —  Непрости¬
439

тельная  дурость.  Даже  легкомыслие.  Будь  я  тогда  умней  и
осторожней,  ничего  бы  не  случилось.  Мог  же  я  повернуть  об¬
ратно.  И  дать  драпака.  Либо  рвануть  в  сторону.  И  кустами  —
поминай  как  звали.  Я  же  видел  их  закутанные  рожи.  И  дога¬
дывался:  меня  подстерегали.  Так  чего  же  попер  напролом?
Храбрость  перед  самим  собой  выказывал?  Но  это  не  храб¬
рость,  а  дурость.  И  ничего,  кроме  вреда,  она  не  приносит.
Я  бы  этот  вопрос  даже  на  ячейке  поставил.  Другим  —  в  нау¬
ку.  Мы  должны  беречь  себя.  Беречь  для  партии,  для  рево¬
люции.  Вот  так  я  думаю.  А  что  касается  встречи  с  Машей...
Я  очень  прошу:  встретимся  у  меня.
 Прошка  посопел  и  вдруг  улыбнулся.
 — 	Ладно,  Хвиля,  —  сказал  он,  отрубив  рукой.  —  Будь
по-твоему.  Снимаем  запрет.  И  открываем  тайну  для  всех.
Вечером  жди.  Нагрянем  всей  гурьбой...
 Пожелав  мне  всего  хорошего,  они  вышли.  А  я  с  трудом  до¬
плелся  до  окна.  И  вскоре  увидел  их  на  улице...  И  они  уви¬
дели  меня.  Маша  помахала  рукой.  И  что-то  прокричала.
Я  не  расслышал.  Но  по  губам  ее  догадался.  И  тоже  одними
губами  ответил:
 — 	До  вечера,  Машенька!
 Денис  притащил  откуда-то  два  чурбака.  Положил  на  них
толстую  доску.  Перенес  из  горницы  табуретки.  И  только  пос¬
ле  этого  сказал:
 — 	Теперь  усядутся.  Двенадцать  человек.  Комсомольская
дюжина.
 Я  похвалил  брата  за  смекалку  и  расторопность.
 — 	А  дюжины  не  получается.  Маша  —  уже  не  наша.  Она
стала  рабочей.  И  на  комсомольском  учете  в  городе.
 — 	Ничего,  —  деловито  заметил  Денис.  —  Скоро  в  нашей
ячейке  опять  будет  дюжина.  Скоро  и  я  стану  комсомоль¬
цем...  —  И,  оглянувшись  на  дверь,  тихо  спросил:  —  А  по¬
чему  ты  не  женишься  на  ней?
 —  На  ком?  —  не  понял  я.
 — 	Да  на  Маше,  —  пояснил  Денис.  —  Она  ж  такая  хо¬
рошая.  Мамка  ее  уважает.  И  мне  нравится.  Завидная  бы¬
ла  бы  золовка.
 Я  смутился.  И  почувствовал,  как  покраснел.
 —  А  почему  ты  решил,  что  она  выйдет  за  меня?
 —  Выйдет,  —  уверенно  сказал  Денис.  —  По  глазам  ее
видно.  Влюблена  в  тебя  по  самые  уши.
 440

Это  рассмешило  меня.  Но  я  оборвал  смех,  встретившись
с  недоуменным  взглядом  брата.  И  серьезно  ответил:
 — 	Жениться  нам  еще  рано.  Надо  прежде  поработать,  по¬
учиться.
 — 	А  женитьба  помешает  работать  и  учиться?
 — 	Как  тебе  сказать?..  Не  то  что  помешает.  А  все  ж  таки...
Торопиться  с  этим  не  следует.  Это  вообще...  А  если  гово¬
рить  о  нас  с  Машей...  Скорей  всего  ты  ошибаешься.  Маша
решила  остаться  в  городе.  А  я...  Я  люблю  деревню.  И  не  на¬
мерен  с  ней  расставаться...
 В  сенях  послышались  робкие  шаги.  Раздались  приглушен¬
ные  девичьи  голоса.  Денис  распахнул  дверь.  И  по-взрослому
сказал:
 — 	Заходите!  Милости  просим.
 Это  были  Маша  и  Лена.  Лена  жила  на  Карловке,  и  Маша
по  пути  зашла  за  подругой.  Она  рассказала  ей  обо  всем.
И  Лена  за  дорогу  успела  нагореваться.  Все  же  передо  мной
не  удержалась  от  слез.
 — 	Ироды  окаянные,  —  причитала  она,  глядя  на  меня
широко  раскрытыми  глазами.  —  Сердца  у  них  нету.
 Лена  была  девчонкой.  А  с  девчонки  спрос  невелик.  И  я  не
рассердился  на  нее.  И  шутливо  ответил:
 — 	Нету  у  них  сердца,  Леночка.  И  никогда  не  было.
А  в  груди  они  носят  камни,  ножи,  шкворни.  И  бросают  их
в  нас  при  каждом  удобном  случае...
 Но  когда  запричитал  Сережка  Клоков,  явившийся  вслед
за  девчатами,  я  не  вытерпел.  И  строго  оборвал  его:
 — 	Перестань!  Ты  же  не  тряпка,  а  боец.  И  тебе  не  к  липу
воду  лить...
 Все  же  мне  не  удалось  сдержать  ребят.  Они  возмущались,
негодовали.  И  клялись  быть  непримиримыми  к  врагам.
 — 	Миру  между  нами  не  бывать,  —  заключил  Володька
Бардин,  выражая  общее  настроение.  —  Отныне  и  во  веки
веков!..
 Последними  явились  Семка  Судариков  и  Яшка  Поляков.
И  Прошка,  примостившись  на  топчане,  сказал:
 — 	Начнем,  товарищи!  Мы  собрались  на  встречу  с  Машей
Чумаковой.  Бывшей  нашей  комсомолкой,  теперешней  пере¬
довой  работницей.  Она  приехала  навестить  Хвилю.  В  связи
с  вражеским  нападением  на  него.  И  пожелала  повидаться
со  всеми  нами.  Вот  мы  и  собрались.  А  собрались  у  Хвили
по  его  просьбе.  До  клуба  он  пока  что  не  в  силах  дотопать...
 Илюшка  Цыганков  прервал  его:
 —  Это  хорошо,  что  мы  собрались  у  Хвили.  И  давайте  спер¬
441

ва  поговорим  о  нем.  Как  же  это  так  получается?  Сказали:
заболел  холерой.  А  холеры  никакой  нет.  Вместо  нее  налицо
кулацкая  вылазка.  Зачем  же  понадобился  такой  обман?
 — 	А  прежде  хотелось  бы  узнать,  как  было,  —  вставил
Гришка  Орчиков.  —  Я,  к  примеру,  даже  не  представляю
Прошка  сказал:  побили  за  Молодящим.  А  кто  и  как  побил,
не  объяснил.  Может,  ты  сам,  Хвиля,  расскажешь?
 Пришлось  рассказывать.  Ребята  слушали  в  суровом  мол¬
чании.  Только  Илюшка  то  с  шумом  выдыхал  воздух,  то
звонко  скрипел  зубами.  Ему  стоило  больших  трудов  сдержи¬
ваться.
 Рассказал  я  и  о  том,  почему  хранили  тайну.  Лучше  всего
было  держать  врагов  в  неведении.  И  не  мешать  прокурор¬
скому  расследованию.  Но  и  опасения  за  молодежь  сыграли
немалую  роль.  Есть  среди  нее  и  неустойчивые.  Особенно  мог¬
ли  напугаться  девчата.  А  они  и  без  того  все  еще  чураются
комсомола.
 — 	Кто  ж  эти  бандиты?  —  спросила  Лена.  —  Известно
или  нет?
 — 	Известно,  —  сказал  Илюшка  Цыганков.  —  Дема  и  Ми¬
ня.  И  никто  больше.  По  повадкам  видать.  Морды  закутыва¬
ли  тряпьем.  Трусливые  звери.  —  И  сверкающим  взглядом
скользнул  по  угрюмым  лицам  ребят.  —  Прокуратура  проку¬
ратурой.  А  только  и  мы  не  должны  сидеть  сложа  руки.
С  завтрашнего  дня  я  берусь  за  это  дело.  И  добьюсь  своего,
чего  бы  это  ни  стоило.  Я  вытряхну  из  Прыща  его  поганую
душонку.  А  вместе  с  ней  и  признание,  что  это  их  подлая  ра¬
бота...
 Ребята  шумно  заспорили.  Одни  поддерживали  Илюшку.
Другие  возражали.  А  я  слушал  и  думал.  Вот  и  испортилась
встреча.  И  виноват  опять-таки  я.  Зачем  упросил  собраться
у  себя?  В  клубе  они  без  помех  расспросили  бы  Машу  обо
всем.  И  может,  в  чем-либо  переняли  рабочий  опыт?  А  теперь
вон  и  совсем  забыли  о  ней.  Словно  бы  ее  и  не  было  сре¬
ди  нас.
 Но  Маша  сама  напомнила  о  себе.  Призвав  ребят  к  поряд¬
ку,  она  сказала:
 —  Нельзя  так,  товарищи.  Даже  над  кулаками  мы  не  мо¬
жем  чинить  самосуд.  На  то  есть  соответствующие  органы.
Они  раскроют  преступление.  И  примут  законные  меры.
А  наша  задача  —  помочь  этим  органам.  И  лучшей  помощью
будет,  если  мы  не  станем  мешать  им.  И  до  поры  до  времени
будем  помалкивать.  Чтобы  не  сеять  разные  кривотолки...
 Вмешательство  Маши  отрезвило  ребят.  Теперь  они  смотре¬
442

ли  на  нее  так,  как  будто  только  что  увидели.  И  на  лицах
у  них  было  заметно  смущение.  Должно  быть,  вспомнили,  что
собрались  на  встречу  с  ней,  работницей  завода.  Даже  Илюш¬
ка  и  тот  укротил  свой  бунтарский  нрав.  И,  как  все,  пялил  на
нее  свои  удивленные  цыганские  очи.
 А  Маша,  не  дав  им  опомниться,  продолжала:
 — 	Вот  послушайте,  что  я  расскажу  вам  о  заводе.  И  о  на¬
ших  рабочих-комсомольцах...
 Она  рассказывала  просто  и  ясно.  Ребята  слушали,  боясь
пропустить  слово.  И  лица  их  с  каждой  минутой  светлели.
А  я  радовался  про  себя.  Они  забыли  обо  мне.  И  это  очень
хорошо.  Случай  этот  бесследно  канет  в  прошлое.  Как  канули
многие  другие.  А  борьба  будет  продолжаться.  Суровая,  беспо¬
щадная.  И  больших  жертв  потребует  она,  эта  классовая  борь¬
ба.  Но  жертвы  не  будут  напрасными.
 В  комнату  вошел  Денис.  Он  принес  зажженный  каганец.
Повесил  его  на  гвоздь  в  стене.  Выдвинул  фитиль.  Веселый
свет  оттеснил  в  дальние  углы  сгустившиеся  сумерки.  На  сте¬
нах  задрожали,  задвигались  неуклюжие  тени.
 Я  знаком  поманил  брата.  И  усадил  его  рядом  с  собой  на
топчане.
 — 	Послушай,  —  шепнул  я  ему  на  ухо.  —  О  рабочем
классе...
 Денис  кивком  головы  поблагодарил  меня.  И,  весь  превра¬
тившись  в  слух,  уставился  на  Машу  немигающими  глазами.
 Разговор  затянулся  допоздна.  Маша  устала  отвечать.  Но
ребята  не  замечали  этого.  Они  продолжали  расспрашивать
ее.  И  не  только  о  заводе,  а  и  о  городе.  Даже  о  нэпманах,  ко¬
торые  представлялись  не  лучше  кулаков.
 — 	Скоро  ли  придет  конец  этим  буржуям?  —  спрашивал
Илюшка  Цыганков.  —  И  почему  рабочие  мирятся  с  ними?
Почему  не  уничтожат  гидру  капитализма?..
 Мы  переглянулись  с  Прошкой.  Я  незаметно  моргнул
ему.  Он  понял  и  сказал:
 — 	Все,  товарищи!  Уже  поздно.  Подведем  итог.  Как  видно
из  слов  Маши,  рабочий  класс  на  всех  парах  идет  к  социализ¬
му.  И  своей  ударной  работой  увлекает  деревню  на  социали¬
стический  путь.  Выразим  же  от  всей  нашей  Знаменки  рабо¬
чим  за  то  горячую  благодарность...
 И  предложил  ребятам  расходиться.  Но  я  остановил  их.
И  попросил  снова  сесть.  *
 — 	Одно  неотложное  дело.  —  И,  когда  ребята  затихли,
443

продолжал:  —  Вам  известно,  я  перехожу  в  райком.  А  до  это¬
го  придется  еще  поваляться.  Ничего  не  попишешь.  Не  очень-
то  быстро  срастаются  кости.  А  ячейке  нужно  руководство.
Вот  я  и  предлагаю  решить  этот  вопрос.  И  сейчас  же  избрать
секретаря.  И  такого,  чтобы  он  еще  лучше  двинул  работу.
Называйте,  кого  желаете.
 Прошка  Архипов  выпрямился  и  сказал:
 — 	Если  так,  то  надо  по  порядку.  Сперва  решим  о  Хвиле.
Предлагаю  такую  формулировку:  освободить  товарища  Ка¬
саткина  от  секретаря  ячейки  в  связи  с  избранием  его  в  рай¬
ком  комсомола.  И  объявить  ему  комсомольскую  благодарность
за  активное  руководство  ячейкой.  Вот  так  предлагаю.  Будет
какое  другое  мнение?
 Другого  мнения  не  было.  Ребята  согласились  с  Прошкой.
 Он  предложил  проголосовать.  Руки  подняли  все,  кроме
меня.
 — 	Ну  а  теперь  можешь  продолжать,  Хвиля,  —  сказал
Прошка,  снова  горбясь,  как  под  тяжестью.  —  Руководи  как
член  бюро  райкома  комсомола.
 — 	Хорошо,  —  согласился  я.  —  Продолжаю.  И  прошу  на¬
зывать  кандидатов.  Пожалуйста.
 Но  кандидаты  не  назывались.  Ребята  молчали.  И  украд¬
кой  посматривали  один  на  другого.  А  больше  всего  на  Прош¬
ку  Архипова.  Снова  вмешалась  Маша:
 — 	Назови  сам,  товарищ  Касаткин.  Ты  же  знаешь  всех.
Знаешь  лучше,  чем  кто  другой.  Вот  и  скажи,  кто  больше
подходит.
 Ребята  дружно  поддержали  Машу.
 — 	Называй  сам,  Хвиля,  —  сказал  Андрюшка  Лисицын  и.
по  обыкновению,  шумно  потянул  носом.  —  Кого  назовешь,
тот  и  будет.
 —  Верно,  —  подхватил  Сережка  Клоков.  —  Заранее  с  то¬
бой  согласны.
 Я  осмотрел  ребят.  Все  как  на  подбор.  Молодцы  молодца¬
ми.  А  нужен  только  один.  Лучший  из  лучших.  Самый  умный
и  умелый.  Я  остановил  взгляд  на  Прошке.  И  он  тоже  взгля¬
нул  на  меня.  И  в  глазах  у  него  метнулся  испуг.  Он  словно
боялся,  что  я  не  поверю  в  него.  Но  я  верил.  И  громко  сказал:
 —  Предлагаю  товарища  Архипова!
 —  Правильно!  —  дружно  отозвались  со  всех  сторон.  —  Со¬
гласны!  Поддерживаем!
 Когда  ребята  угомонились,  я  спросил  Прошку:
 —  А  ты  сам-то  как,  товарищ  Архипов?
 Захотелось  сказать,  как  он,  когда  выбирали  меня:  «Чув¬
444

ствуешь  за  собой  способности?  И  обеспечишь  руководство?»
Но  я  удержался  от  такого  соблазна.  Чего  доброго,  обидит¬
ся.  Да  и  ребята  могут  не  понять  шутки.  А  может,  и  не  сле¬
довало  шутить?  И  я  серьезно  добавил:
 — 	Как  сам  смотришь  на  свое  повторное  избрание?
 Прошка  подумал,  зачем-то  качнул  головой  в  одну,  потом
в  другую  сторону  и,  крякнув,  сказал:
 — 	Если  ребята  окажут  доверие...  Не  пожалею  себя  ради
ячейки...  Хоть  и  должен  признаться...  После  Касаткина  не¬
легко  будет.
 — 	А  ты  так,  Проша,  —  подсказал  Андрюшка  Лисицын.  —
Станет  трудно,  то  есть  невмоготу,  вспомни  Хвилю.  И  поста¬
райся  делать,  как  он.  И  тебе  полегчает.
 — 	Себя  не  пожалеешь,  это  хорошо,  —  одобрил  Володька
Бардин.  —  Но  не  жалей  и  нас.  Почаще  заставляй  и  настав¬
ляй.  И  дело  у  тебя  пойдет,  как  надо.  Может,  даже  не  хуже,
чем  при  Хвиле...
 Прошку  избрали  единогласно.  Я  попросил  его  сразу  при¬
нять  дела.  И,  с  трудом  передвигая  ноги,  проковылял  в  горни¬
цу.  Выбрав  из  шкафчика  папки,  я  объявил  матери  и  отчи¬
му,  что  больше  не  секретарь  ячейки.  На  это  отчим  заметил:
 —  Ну  и  ладно.  Все  одно  отрезанный  ломоть...
 А  мать  попросила  пригласить  дожидавшихся  меня  Машу
и  Прошку  в  горницу.
 — 	Хочу  попотчевать.  Они  ж  твои  гости.  А  мы  русские,
а  не  басурмане.  —  И,  когда  я  привел  их,  предложила  им  по¬
вечерять:  —  Яишенку  с  салом...  —  И  не  скрыла  обиды,  услы¬
шав  отказ.  —  Хоть  молочка  выпейте.  Дюже  вкусное.  И  полез¬
ное...  —  Принесла  кувшин,  кружки.  И,  глядя,  как  Маша
пьет,  спросила  ее:  —  Вот  ты  в  город  подалась.  От  семьи  от¬
кололась.  И  как  же  тебе  живется?
 —  Хорошо  живется,  —  ответила  Маша,  пряча  улыбку.  —
Работаю.  Учусь.  А  что  еще  нужно?
 Мать  кивнула,  как  бы  одобряя  ответ.
 —  А  по  семье  не  скучаешь?
 —  Скучаю,  —  призналась  Маша.  —  Так  скучаю,  что,  бы¬
вает,  плакать  хочется.  Но  что  ж  делать?
 —  А  не  забудешь  отца  и  мать-то?
 —  Что  вы,  тетя  Параня!  —  сказала  Маша.  —  Как  можно
забыть  их?  Да  никогда  в  жизни!
 Мать  снова  одобрительно  кивнула.  Глянула  на  меня,  тоже
цедившего  молоко.  И  виновато  улыбнулась.
 —  Вот  и  наш  Хвиля  откалывается.  В  район  уходит.  Мы,
445

понятно,  рады.  А  все  ж  жалко.  Расставаться  приходится.  Да
и  боязно.  Как  он  будет  без  семьи?
 — 	Не  беспокойтесь  за  него,  тетя  Параня,  —  сказала  Ма¬
ша.  —  Пускай  идет  своей  дорогой.  А  что  до  семьи...  Наша
семья  —  народ.  Он  наша  большая  и  верная  семья.
 Отчим  вдруг  встал,  подошел  к  стене,  бережно  снял  шкаф¬
чик.  И,  держа  его  перед  собой,  подошел  к  Прошке.
 — 	Возьми!  —  торжественно  сказал  он.  —  Ты  теперь  сек¬
ретарь.  А  я  сработал  его  для  ячейки.  Пущай  и  у  тебя  бумаги
будут  в  целости.
 Прошка  осторожно  принял  подарок.  И  горячо  поблагодарил
старика  за  помощь  комсомолу.
 И  вот  наступил  этот  день.  Я  уже  ходил,  как  ходил  и  рань¬
ше.  Правда,  боль  еще  давала  о  себе  знать.  То  резало  между
ребрами,  то  ныло  в  плече.  Особенно  при  быстрых  движениях
и  поворотах.  Но  все  же  это  было  не  то,  что  было.  Теперь
я  выглядел  почти  так,  как  до  потасовки  на  болоте.
 Больше  всего  помогла  мне  мать.  Она  настаивала  какие-то
травы  и  настоями  смачивала  битые  места.  Раны  и  ссадины
смазывала  медом,  отчим  купил  его  у  пасечника  Гришуни¬
на.  Украшали  меня  и  зеленые  листы  подорожника.
 Особенно  заботливо  обращалась  мать  с  моим  лицом.  По
нескольку  раз  в  день  она  меняла  на  нем  примочки,  крово¬
подтеки  протирала  самогонкой.  И  оно  быстро  приходило
в  порядок,  лицо.  Синяки  постепенно  бледнели,  рассасывались,
исчезали.  Ранки  зарубцовывались,  подсыхали,  и  болячки  от¬
валивались.  И  я  больше  и  больше  становился  похожим  на  са¬
мого  себя.
 Можно  и  нужно  было  переждать  еще,  чтобы  совсем  раз¬
делаться  с  болью  и  чтобы  согнать  с  лица  последние  следы
неравной  схватки.  Но  нежиться  и  прохлаждаться  дома  было
некогда.  Пришло  письмо  от  Симонова.  Товарищеское,  друже¬
ское,  но  все  же  звучало  требовательно.  Ждет  не  дождется
ОТО  райкома  своего  зава.  А  кроме  того,  собирается  конферен¬
ция  союза  работников  земли  и  леса.  На  ней  предполагается
рекомендовать  меня  председателем  этого  профсоюзного  коми¬
тета,  а  попросту  батрачкома.  И  в  райцентре  предстояло  сов¬
мещать  две  работы.  Иного  выхода  не  было.  В  райкоме  konv-
сомола  платным  был  один  только  Симонов.  Другие  члены
бюро  трудились  по  совместительству.
 Но  Симонов  был  чутким  парнем.  И  потому  предупреждал,
446

что  если  мои  кости  не  срослись,  то  лучше  еще  поваляться
дома.
 «Леший  с  ней,  батрацкой  конференцией,  —  писал  он  ак¬
куратными  буковками.  —  Не  успеешь  к  ней,  так  придумаем
еще  что-либо.  Чтобы  управляться  с  делами,  нужно  быть  здо¬
ровым.  Райком  комсомола  не  курорт.  Вкалывать  потребуется
на  полную  катушку.  Немало  предстоит  и  бродить  по  району.
А  он,  район  наш,  хоть  не  такой  великий,  а  и  не  маленький.
Иной  раз  и  двадцать  верст  отмахать  понадобится.  Фаэтонов
же  и  карет  у  нас  пока  что  нет...»
 К  этому  же  дню  отчим  сделал  сундучок.  Небольшой,  но
вместительный.  С  гнутой  крышкой.  Даже  с  внутренним  за¬
мочком.  Уж  и  не  знаю,  где  раздобыл  он  такую  редкость.
Только  краска  подвела  старика.  Получилась  какая-то  темно¬
желтая,  невзрачная,  будто  сундучок  вываляли  в  навозе.
 — 	И  надо  же,  чтобы  так,  —  сокрушался  отчим,  дергая  се¬
бя  за  бороду.  —  Чего-то  переборщил  или  недоборщил.  Оттого
и  получился  такой  загаженный.
 — 	Спасибо  большое,  —  успокоил  я  его.  —  Лучшего  и  не
надо.
 Отчим  блеснул  еще  молодыми  и  умными  глазами.
 — 	Ладно,  сынок,  —  сказал  он.  —  Приеду  в  райцентр  в  го¬
сти.  И  перекрашу  заново.  В  какой-нибудь  небесный  цвет...
 Перед  моим  отбытием  собрались  в  горнице.  Мать  обняла
меня  и  крепко  поцеловала  в  губы.
 — 	Счастья  тебе  большого,  —  промолвила  она,  страдаль¬
чески  глядя  на  меня,  точно  я  отправлялся  в  тюрьму.  —
И  крепкого  здоровья.  Не  забывай  мать.  Она  хоть  и  не  бало¬
вала  тебя,  а  все  ж  любила.
 Потом  отчим  облапил  меня  короткими  и  сильными  руками.
И  по  русскому  обычаю  трижды  поцеловал  в  щеки.
 — 	Того  ж  и  я  желаю,  —  произнес  он  и  часто  заморгал,
будто  в  глаза  попала  пыль.  —  И  к  тому  добавляю.  Будь  здо¬
ров  не  токмо  телом,  а  и  духом.  И  шествуй  своей  дорогой  пря¬
мо.  Да  не  виляй  в  стороны  перед  каждым  бугорком...
 Я  обнял  Дениса.  С  братом  тоже  было  жалко  расставаться.
У  него  также  на  глазах  навернулись  слезы.  Но  он  удержался
и  сказал  сердито,  будто  самому  себе:
 — 	И  к  чему  эти  нежности?  Не  навсегда  расстаемся...
 Нежданно-негаданно  в  хату  ввалились  Нюрка  и  Гаврюха.
Прослышав  о  моем  отбытии,  они  примчались,  чтобы  напут¬
ствовать  меня  своими  наставлениями.
 Гаврюха  стиснул  мою  ладонь  в  своей  корявой  лапе  и  ска¬
зал,  заикаясь:
 447

— 	Ни  ппппухха  тттеббббе,  ни  ппперрра!
 А  Нюрка  вдруг  скривилась,  точно  ей  стало  нестерпимо
больно,  и  без  передыху  затараторила:
 — 	И  что  это  ты  надумал?  Без  тебя  не  обошлись  бы  там,
что  ли?  Оставался  бы  дома  и  горюшка  не  знал  бы.  Женился
бы,  как  все  прочие.  Так  нет  же!  Не  сидится  парню,  не  по¬
коится.  А  что  хорошего  в  этом  райцентре?  Да  и  время-то  не¬
спокойное.  Дома  вон  и  то  покалечили.  А  там,  не  дай  бог,  и
совсем  угробят.
 — 	Типун  тебе  на  язык,  —  рассердилась  мать.  —  Мало
он,  бедняга,  перенес,  чтобы  ты  еще  пророчила?
 — 	Не  отговаривай  его,  дочка,  —  попросил  Нюрку  отчим.  —
Не  сам  он  туда  стремится.  Судьба  дорогу  прокладывает.  Луч¬
ше  пожелай  счастья  в  пути.
 Нюрка  посмотрела  на  меня  долгим  взглядом.  Потом  при¬
тянула  мою  голову  и  поцеловала  в  губы.
 — 	Ладно  уж,  —  вздохнула  она.  —  Ступай,  раз  пошел.
Только  не  будь  дураком.  Других  слушай,  а  про  свой  ум  не
забывай.  Да  не  женись  на  стороне.  —  И  широко  улыбну¬
лась:  —  Жениться  домой  приезжай.  Я  уж  и  невесту  при¬
смотрела.  Есть  у  нас  на  Сергеевке  такая.  Не  девчонка,
а  огонь.  Спереди  —  одно  заглядение.  А  сзади  —  так  и  гово¬
рить  нечего.  Будто  подушку  подвязывает.
 —  А  может,  и  подвязывает?  —  возразил  отчим.  —  Сама-то
вон  подвязала?
 — 	Я  не  по  своей,  по  мужниной  воле,  —  вздохнула  Нюр¬
ка.  —  Он  у  меня  любит  задастых.
 —  Вон  оно  что!  —  рассмеялся  я.  —  А  я  смотрю  и  ду¬
маю:  что  за  диво?  Как  вышла  замуж,  так  и  потолстела.
Прямо  на  другой  же  день.
 —  Как  же,  потолстеешь  замужем,  —  обиженно  хмыкнула
Нюрка.  —  Скорее  наоборот.  В  доску  высохнешь...  —  Вдруг
подняла  юбку,  отвязала  подушку  и  со  злостью  швырнула  ее
на  кровать.  —  А  тем  более  с  моей  свекрухой.  Жадоба,  каких
свет  не  знал.  Все  мало  да  все  не  так.  —  И  тепло  улыбну¬
лась:  —  А  та  девчонка  —  другое  дело.  У  нее  все  без  обману.
Сама  видела.  Как  есть  в  натуре...
 Мы  смеялись  от  души.  Даже  Гаврюха  и  тот,  глядя  на  же¬
ну,  закатывался  со  смеху.  И  все  порывался  что-то  сказать.
Но  так  и  не  смог.  Уж  больно  здорово  заикался.
 В  сенях  послышался  сиплый  кашель.  Явился  сосед,  Иван
Иванович,  дед  Редька.  Он  тоже  пожелал  проститься  со  мной
и  также  старательно  потряс  мою  руку.
 —  Валяй,  друг  сердешный,  —  сказал  он,  моргая  подслепо-
 448

ватыми  глазами.  —  Да  смотри  там  не  подгадь.  И  нас,  земля¬
ков  своих,  не  подведи.  Мы  же,  можно  сказать,  гордимся  то¬
бой,  нашим  карловцем!
 Молча  посидели  минуту,  как  полагалось  по  обычаю.  Потом
вышли  во  двор.  Там  еще  раз  расцеловались.  Мать  и  Нюрка  не
выдержали  и  расплакались.  Отчим  чаще  засопел  трубкой.
А  Денис,  подхватив  сундучок,  нетерпеливо  сказал:
 — 	Ну  пошли,  Хвиля.  А  то  ребята  заждались...
 И  мы  двинулись  вдоль  Карловки.  В  лучах  весеннего  солн¬
ца  она  казалась  нарядной.  Бело-розовая  кипень  заливала  са¬
ды.  Изумрудным  ковром  стлался  луг.  Между  зелеными  вер¬
бами  поблескивала  Потудань.
 Денис  тащил  сундучок,  часто  перебрасывая  его  из  руки
в  руку.  Я  попробовал  отобрать  его,  но  брат  не  сдался:
 — 	Сам  донесу.  Невесть  какая  тяжесть...
 А  сундучок  был  нелегким.  В  нем  лежали  пара  белья,  сит¬
цевая  рубашка,  голубой  томик  Есенина.  И  полно  сдобных
«жиримолчиков».  Но  я  все  же  не  беспокоился  за  брата.  За  зи¬
му  он  заметно  вырос  и  выглядел  сильным.
 Когда  мы  отошли  на  порядочное  расстояние,  Денис  до¬
верчиво  сказал:
 — 	На  днях  с  Прошкой  разговаривал.  Велел  принести  за¬
явление.  Обещает  вскорости  принять  в  комсомол.  Чтобы,  зна^-
чит,  в  ячейке  не  было  урону...
 Ребята  собрались  в  клубе,  который  скоро  должен  переко¬
чевать  на  центральную  площадь.  Так  решил  сельсовет  по  на¬
шему  предложению.  Хоть  церковь  и  пустовала,  соседство
с  ней  все  же  не  устраивало.
 Прощальная  комсомольская  сходка.  Первым  начал  Прош¬
ка  Архипов.  Как  дьячок,  он  завел  настоящий  хвалебен,  и  я
закрыл  ему  рот  ладонью.  Ребята  дружно  закричали:
 —  Правильно!
 А  Володька  Бардин  серьезно  заметил:
 —  Если  фонтан  чересчур  бьет,  надо  заткнуть  его...
 Потом  вспоминали  былые  дни.  В  них  много  было  радост¬
ного  и  горестного.  Нет,  радостного,  пожалуй,  больше.  И  в  го¬
рестях  мы  часто  находили  радости.
 Илюшка  Цыганков  тронул  меня  за  плечо  и  конфузливо
признался.
 — 	Слышь,  Хвиля,  а  я  и  правда  подкапывал.  Думал,  не
настоящий  ты.  И  с  Клавкой  Комаровой...  А  началось  все  с  Це¬
заря.  Как  приравнял  к  императору,  так  я  и  взъерепенился.
А  теперь  вижу:  все  зря.  И  делаю  вывод...
 29  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  III 	449

А  Сережка  Клоков  серьезно  посоветовал:
 — 	Не  зазнавайся.  И  нос  не  дери.  Член  бюро  райкома  —
это  фигура.  Но  бывает,  и  фигура  —  дура...
 Потом  говорили  другие  ребята.  Тронули  напутствия  Яшки
Полякова  и  Семки  Сударикова  —  самых  молодых  комсомоль¬
цев.  Яшка  попросил  не  забывать  ячейку.
 — 	Она  ж  для  тебя  вроде  бы  вторая  мать...
 Семка  же  предложил  не  задерживаться  на  полпути:
 — 	Смелей  иди  в  гору.  И  не  хнычь,  ежели  будет  трудно.
 Даже  Ленка  Светогорова  и  та  не  утерпела.
 — 	Ты  же  наш,  карловский,  —  сказала  она,  глядя  на  ме¬
ня  лучистыми  глазами.  —  А  карловцы  —  хорошие  парни.
Вот  и  оставайся  хорошим  навсегда...
 В  конце  я  держал  ответную  речь.  Мне  хотелось  сказать
многое.  Мысли  теснились  в  голове,  забегали  одна  за  другую.
А  слова  получались  корявые,  невразумительные.  Совсем  за¬
путавшись  и  расстроившись,  я  заявил:
 — 	Не  будем  распускать  нюни.  Раз  надо,  значит,  нужно.
И  прошу:  не  сомневайтесь.  Где  бы  ни  был,  останусь  таким  же.
И  никогда  не  забуду  родину...
 После  этого  я  начал  было  прощаться,  но  Прошка  Архипов
остановил  меня:
 — 	Мы  пойдем  с  тобой...
 И  вот  мы  всей  ячейкой  двинулись  по  селу.  Мы  шли  в  ряд
и  пели  комсомольские  песни.  И  весеннее  утро  от  этого  стано¬
вилось  еще  светлее  и  радостнее.  Нам  улыбались  люди,  вы¬
ходившие  из  хат.  Нас  приветствовало  солнце,  поднимавшееся
над  балкой.
 На  окраине  мы  остановились.  Прошка  Архипов  обнял  меня,
щекой  прижался  к  щеке.  Так  же  простились  и  другие  ребя¬
та.  А  Ленка  даже  поцеловала  меня.  Я  же  кивнул  всем,  будто
поклонившись,  и  сказал:
 — 	До  свидания,  великие  голодранцы!
 И  пошел  по  дороге  с  сундучком  в  руке.  Я  шел  и  чув¬
ствовал  на  себе  их  взгляд.  Но  не  оборачивался,  хотя  трудно
было  удержаться.  А  не  оборачивался  потому,  что  боялся  по¬
казать  мокрые  глаза.  И  только  когда  отошел  далеко,  огля¬
нулся  и  поднял  руку.
 — 	До  свидания!  —  повторил  я  сквозь  слезы.  —  Счастливо
оставаться,  дорогие  друзья!
 1967
 450

ОБ  АВТОРАХ
 АНТОЛОГИЯ  ГЕРОИЧЕСКОГО  РАССКАЗА.  В  настоящем
томе  приложения  редакция  решила  познакомить  читателей
с  остросюжетными  рассказами  советских  писателей,  написан¬
ными  в  20—30-е  годы.  Приключения  как  жанр  литературы
всегда  привлекали  самое  пристальное  внимание  литераторов.
В  этом  нет  ничего  удивительного,  так  как  сама  эпоха,  сама
жизнь,  которую  наблюдали  наши  писатели,  подсказывала
сотни  головоломных  и  невероятных  сюжетов.  Гражданская
война,  борьба  с  уголовщиной,  махровым  цветом  распустив¬
шейся  в  годы  нэпа,  героика  пограничной  службы  —  все  это
позволило  создать  произведения  по-настоящему  острые,  со¬
звучные  с  тем  героическим  временем.  Острый  сюжет  всегда
был  помощником  литератора.  Законы  жанра  позволяли  писа¬
телю  как  никогда  остро  поднимать  важнейшие  социальные
вопросы.  Поэтому  нет  ничего  удивительного,  что  именно  в  та¬
кой  манере  работали  наши  известнейшие  писатели,  такие,  как
Алексей  Толстой,  Валентин  Катаев,  Вениамин  Каверин,  Лео¬
нид  Соболев,  и  многие  другие.
 В  предлагаемую  нашим  читателям  антологию  вошла,  к  со¬
жалению,  маленькая  толика  приключенческих  рассказов,  на¬
писанных  нашими  литераторами  в  20—30-х  годах.  Открывает
ее  Алексей  Николаевич  Толстой.
 Когда  мы  говорим  о  классиках  советской  литературы,  то
в  первой  же  шеренге  рядом  с  Максимом  Горьким  называем
имя  Алексея  Толстого,  выдающегося  советского  писателя,
одного  из  крупнейших  художников  нашего  времени.  В  луч¬
ших  его  произведениях  органически  сочеталась  реалистичес¬
кая  правдивость,  необычайная  широта  охвата  жизненных
явлений,  крупные  масштабы  исторического  мышления,  мону¬
ментальность  художественных  форм  с  необыкновенной  рель¬
ефностью  индивидуализации  характеров.  Трилогия  «Хождение
по  мукам»,  к  сожалению,  неоконченный  роман  «Петр  I»,  пре¬
красная  публицистика  и,  наконец,  остросюжетная  проза  по¬
лучили  заслуженное  признание,  стали  любимыми  книгами
миллионов  читателей,  вошли  в  золотой  фонд  нашей  литера¬
туры.
 Алексей  Николаевич  Толстой  родился  29  декабря  1882  года
в  городе  Николаевске  Саратовской  губернии.  Детство  писате¬
ля  прошло  в  степном  хуторе  Сосновка,  принадлежавшем  его
отчиму.
 В  1901  году,  после  окончания  Самарского  реального  учили¬
ща,  Алексей  Николаевич  поступает  в  Петербургский  техно¬
логический  институт.  Но  он  так  и  не  стал  инженером.
В  1905  году  впервые  в  провинциальных  газетах  появляются
стихи  Толстого,  а  после  выхода  в  свет  первой  поэтической
книжки  (1907)  он  полностью  посвящает  себя  литературе.
Увлечение  поэзией  и  декадентством  было  недолгим.  Уже  в
1908  году  в  журнале  «Нива»  печатается  первый  рассказ  мо¬
лодого  писателя  «Старая  башня»,  а  позже  увидел  свет  цикл
29* 	451

повестей  «Заволжье».  О  первых  произведениях  А.  Толстого
Горький  писал:  «...писателя,  несомненно,  крупного,  сильного,
с  жестокой  правдивостью  изображающего  психическое  и  эко¬
номическое  разложение  современного  дворянства».
 Начавшаяся  мировая  война  вносит  новую  струю  в  творче¬
ство  писателя.  Как  военный  корреспондент  крупнейшей  газе¬
ты  «Русские  ведомости»  А.  Толстой  на  фронте  ближе  знако¬
мится  с  жизнью  народа.  Обязанности  газетчика  заставили
уже  известного  беллетриста  обратиться  к  новому  для  себя
жанру  —  очерку.  Так  появились  циклы:  «По  Галиции»,  «По
Волыни»,  «На  Кавказе»,  «В  Англии».  Герой  очерка  —  обык¬
новенный  человек,  поставленный  войной  в  трудные,  подчас
неприемлемые  для  него  условия.  Но  высокое  чувство  патрио¬
тизма,  любовь  к  Родине  позволяют  ему  найти  свое  место
в  этой  войне.
 Все  же,  рассказывая  о  героизме  солдат  и  офицеров,  Алек¬
сей  Толстой  не  смог  правильно  разобраться  в  тех  социальных
процессах,  которые  волновали  Россию.  Истоки  русского  пат¬
риотизма  он  ищет  в  националистических  идеях.  Типичным
для  творчества  Толстого  того  времени  стал  образ  офицера
Демьянова  из  рассказа  «Обыкновенный  человек».  Демьянов
горячо  любит  Родину,  храбро  воюет,  но,  как  и  все  другие
положительные  персонажи  А.  Н.  Толстого  того  времени,  чужд
восприятию  общественных  противоречий,  верит  в  справедли¬
вость  империалистической  войны.
 Революция  наполнила  творчество  писателя  новым  жизнен¬
ным  содержанием.  Он  пишет  новые  произведения  —  «Рассказ
проезжего  человека»,  повесть  «День  Петра»,  -  пьесу  «Смерть
Дантона».
 Но  все  же  писатель,  подобно  своим  героям,  не  смог  разо¬
браться  в  смысле  величайшего  революционного  перелома.
Это  не  преминуло  сказаться  на  его  творческой  и  обществен¬
ной  биографии.  Горячо  любящий  свою  Родину,  он  оказался
в  эмиграции,  прожил  несколько  лет,  полных  горечи  и  боли
разъединения  с  Отчизной.
 Только  в  1923  году  писатель  возвращается  на  Родину.
Он  полностью  порвал  с  эмиграцией,  свое  отношение  к  ней  он
высказал  в  известном  письме  к  Н.  Чайковскому,  бывшему
главе  Северного  правительства,  опубликованном  в  1922  году
в  газете  «Накануне».
 Еще  яснее  виден  разрыв  писателя  со  старым  миром  в  его
произведениях  того  времени.  «В  Париже»  (1921),  «На  острове
Халки»  (1922),  «Рукопись,  найденная  под  кроватью»  (1923),
«Похождения  Невзорова  или  Ибикус»  (1924)  и,  наконец,  по¬
весть  «Эмигранты»  («Червоное  золото»),  увидевшая  свет
в  1931  году.  Никто  из  писателей  не  смог  так  правдиво  и  бес¬
пощадно  нарисовать  картину  разложения,  опустошенности  и
вырождения  белой  эмиграции.
 С  1923  года  в  жизни  писателя  начинается  совершенно  но¬
вый  период.  Еще  в  эмиграции  в  1922  году  он  пишет  фанта¬
стический  роман  «Аэлита».  Тогда  впервые  писатель  сделал
попытку  нарисовать  положительный  образ  бойца  революции.
Колоритная  фигура  Гусева  свидетельствовала  о  решительном
сдвиге  в  мировоззрении  писателя.  Пафосом  героики  револю¬
ции  проникнуты  и  более  поздние  работы  писателя:  «Гипербо¬
452

лоид  инженера  Гарина»,  «Гадюка»,  «Голубые  города»,  «Мороз¬
ная  ночь»,  «В  снегах»  и  другие.
 Алексей  Толстой  был  разносторонним  художником.
Мы  знаем  его  как  прозаика,  драматурга,  публициста,  сказоч¬
ника.  Его  трилогия  «Хождение  по  мукам»  снискала  мировую
известность.  «Петр  I»  стал  образцом  советского  исторического
романа.
 Во  время  Великой  Отечественной  войны  широко  развер¬
нулась  публицистическая  деятельность  А.  Толстого.  Одним  из
самых  ярких  выступлений  писателя  стала  знаменитая  его
статья  «Родина»,  опубликованная  7  ноября  1941  года.  В  труд¬
ный  для  Родины  час  писатель  вновь  начинает  работать  для
газеты.  Так  появилась  стройная,  умная  публицистика:  «Что
мы  защищаем»,  «Москве  угрожает  враг»,  «Народ  и  армия»,
«Великая  сила»,  «Разгневанная  Россия».
 Но,  говоря  о  Толстом  как  о  публицисте,  прозаике  и  дра¬
матурге,  мы  не  можем  не  сказать  о  нем  как  о  великолепном
авторе  остросюжетных  произведений.  Любовь  к  этому  виду
литературы  писатель  пронес  через  все  свои  работы.  Велико¬
лепно  задумана  неоконченная  повесть  А.  Толстого  «Записки
Мосолова»  —  о  советском  разведчике,  работающем  в  штабе
Колчака.  Повесть  «Приключения  на  волжском  пароходе»
можно  смело  назвать  образцом  построения  сюжета.  Не  только
в  повестях  и  рассказах  писатель  обращался  к  острому  сюже¬
ту.  Именно  по  этому  принципу  построена  его  пьеса  «Азеф»,
«Заговор  императрицы»,  «Это  будет»,  «Нечистая  сила»,  «Чер¬
тов  мост»  и  другие.
 Алексей  Николаевич  Толстой  умер  23  февраля  1945  года.
Умер,  так  и  не  окончив  романа  «Петр  I»,  над  которым  рабо¬
тал  последние  годы  своей  жизни.
 В  своей  статье  о  А.  Н.  Толстом  критик  В.  Щербина  пишет:
«Огромный  художественный  опыт  А.  Н.  Толстого,  его  победы
и  неудачи,  его  яркий  путь  восхождения  к  вершинам  мастер¬
ства  в  полной  мере  сохранили  свое  значение  и  в  настоящее
время.  А.  Н.  Толстым  представлен  в  нашей  литературе  тип
художника,  занятого  разработкой  больших  общественных
вопросов,  принципиально  отвергавшего  мысль  о  писателе  как
иллюстраторе  готовых  положений».
 ВАЛЕНТИН  ПЕТРОВИЧ  КАТАЕВ  родился  в  Одессе
в  1887  году,  в  семье  учителя  гимназии.  Писать  и  печататься
Валентин  Катаев  начал  рано.  Первое  его  стихотворение  —
«Осень»  —  увидело  свет  в  1910  году.  С  той  поры  он  как  поэт
начал  постоянно  печататься  в  газетах  «Одесский  вестник»,
«Одесский  листок»,  «Юная  мысль».
 Уже  позже,  став  известным  советским  писателем,  в  своей
книге  «Трава  забвения»  Валентин  Катаев  пишет  о  встрече,
сыгравшей  огромную  роль  в  его  творческой  биографии.
В  1914  году  одесский  гимназист  познакомился  с  Иваном  Бу¬
ниным.  Именно  у  него,  как  пишет  Катаев,  он  учится  «плас¬
тике  слова,  красочному  видению  мира».
 Но  занятия  литературой  пришлось  надолго  прервать.
В  1915  году,  прямо  с  гимназической  скамьи,  Валентин  Катаев
уходит  вольноопределяющимся  на  фронт.  Он  был  дважды
453

ранен,  контужен.  Участвовал  в  крупных  операциях  на  Ру¬
мынском  фронте.  Кровью  зарабатывает  будущий  писатель
первый  офицерский  чин  и  первую  награду  —  орден  Святой
Анны  IV  степени.
 Но  даже  фронт  не  смог  остановить  всесильной  тяги  мо¬
лодого  литератора  к  творчеству.  С  театра  военных  действий
он  посылает  очерки  и  зарисовки  в  газеты  Петербурга  и  Мо¬
сквы.  Позднее  они  вошли  в  первый  том  Собрания  сочинений
В.  П.  Катаева.
 Молодой  прапорщик  сердцем  принимает  революцию.
1919  год  застал  его  командиром  артиллерийской  батареи,  драв¬
шейся  с  Деникиным  под  Лозовой.
 После  разгрома  белогвардейцев  Валентин  Катаев  возвра¬
щается  в  родную  Одессу  и  начинает  работать  в  ЮгРОСТА.
В  те  годы  и  родилась  романтическая  направленность  Катаева-
прозаика.  Его  рассказы  «Опыт  кранца»,  «В  осажденном  го¬
роде»,  «Золотое  перо»,  «Сэр  Генри  и  Герт»  в  те  годы  даже
пытались  сравнивать  с  Эдгаром  По.
 В  1922  году  Валентин  Катаев  переезжает  в  Москву  и  начи¬
нает  работать  в  «Гудке»,  «Рабочей  газете»,  «Труде».  В  резуль¬
тате  напряженной  газетной  работы  возникла  группа  сатири¬
ческих  произведений  Катаева:  повесть  «Растратчики»  (1926),
комедия  «Квадратура  круга»  (1928),  «Миллион  терзаний»
(1931),  «Дорога  цветов»  (1933).  В  этих  работах  писатель  осмеи¬
вает  попытки  реставрации  прошлого  как  в  общественной
жизни,  так  и  в  быту.
 Роман  «Время,  вперед!»  положил  начало  новому  этапу
в  творчестве  писателя.  В  нем  в  центре  повествования  встал
главный  герой  эпохи  —  советский  человек,  труженик  и  сози¬
датель.
 С  той  поры  писатель  выпускает  в  свет  несколько  романов,
снискавших  ему  заслуженную  известность.  Я  имею  в  виду:
«Я  сын  трудового  народа»  и,  конечно,  огромная  и  многопла¬
новая  работа  «Волны  Черного  моря».  В  нее  вошли
«Белеет  парус  одинокий»,  «Хуторок  в  степи»,  «Зимний  ветер»,
«Катакомбы».  Все  эти  произведения,  взятые  в  сюжетной  по¬
следовательности,  охватывают  период  времени  от  революции
1905  года  до  разгрома  германского  фашизма  в  1945  году.
 Отдавая  много  времени  творчеству,  Валентин  Катаев  все¬
гда  вел  большую  общественную  работу.  С  первых  дней  осно¬
вания  журнала  «Юность»  он  стал  его  главным  редактором.
На  страницах  этого  журнала  получили  путевку  в  жизнь  та¬
кие  писатели,  как  Анатолий  Гладилин,  Василий  Аксенов,
Валерий  Осипов,  Юрий  Полухин,  Юлиан  Семенов,  и  многие
другие.  С  большим  теплом  вспоминает  литературная  моло<
дежь  те  годы,  когда  Валентин  Петрович  руководил  «Юностью».
 В  последние  годы  все  чаще  и  чаще  стали  появляться  так
называемые  лирико-документальные  повести.  Таковы  «Днев¬
ные  звезды»  Ольги  Берггольц,  «Владимирские  проселки»  и
«Капля  росы»  Владимира  Солоухина,  «Ледовая  книга»  Юхана
Смуула  и  другие.
 Особое  место  в  этом  жанре  по  праву  заняли  три  повести
Валентина  Катаева:  «Маленькая  железная  дверь  в  стене»,
«Святой  колодец»  и  «Трава  забвения».
 Эти  повести  отличаются  глубоким  лиризмом,  доброй  улыб¬
454

кой  и  беспощадным  реализмом  видения.  Они  написаны  в  осо¬
бой  манере,  позволяющей  свободно  обращаться  с  хронологией,
передвигаться  во  времени,  заглядывая  в  будущее  и  вспоми¬
ная  о  прошлом.
 Сейчас  Валентин  Катаев  продолжает  работать  над  лирико¬
документальными  вещами.  Скоро  увидит  свет  новая  работа
большого  художника,  писателя  яркого  и  самобытного.
 ЛЕОНИД  СЕРГЕЕВИЧ  СОБОЛЕВ  родился  21  июля  1898  го¬
да  в  Иркутске,  в  семье  морского  офицера.  Поэтому  свое  бу¬
дущее  Леонид  Соболев  связывает  с  морем.  Он  поступает
в  Морской  корпус,  в  единственное  в  России  учебное  заведе¬
ние,  в  котором  готовили  офицеров  флота.  Вполне  естественно,
что  именно  там  существовала  кастовость,  свойственная  при¬
вилегированным  военным  училищам.  Но  тем  не  менее  в  сте¬
нах  корпуса  любили  Станюковича,  именно  там  получал  пер¬
вое  офицерское  звание  Петр  Петрович  Шмидт.
 Гардемарином  Леонид  Соболев  стал  в  1914  году.  Через  три
года  он  должен  был  быть  выпущен  офицером  во  флот.
Но  жизнь  распорядилась  иначе.  Солнечным  июльским  днем
тысяча  девятьсот  семнадцатого  года  на  центральную  площадь
Гельсингфорса  выплеснулась  волна  большевистской  матрос¬
ской  демонстрации.  Вместе  с  экипажем  миноносца  «Строй¬
ный»  шагал  юноша  в  форме  гардемарина.  Матросы  других
кораблей  начали  подшучивать  над  товарищами,  ведущими
с  собой  будущего  офицера.  Но  старый  матрос  Филипенко  обо¬
рвал  спутников:
 —  Какой  еще  офицер?  Наш  это  гардемарин,  понятно?  Наш,
и  все  тут!..
 Именно  Октябрьская  революция  сформировала  Соболева
как  человека,  моряка,  писателя.  Она  сделала  его  участником
всего  легендарного  пути  моряков-балтийцев.  Вместе  с  ними
он  осенью  семнадцатого  принял  боевое  крещение  под  Моон-
зундом,  где  были  отброшены  рвавшиеся  к  восставшему  Пи¬
теру  немецкие  крейсеры.  Вместе  с  революционными  моряка¬
ми  он  проделал  исторический  ледовый  поход  из  Гельсинг¬
форса  в  Кронштадт.  Бывший  гардемарин,  душой  принявший
революцию,  стал  командиром  красного  флота.  Старший  штур¬
ман  Леонид  Соболев  прослужил  на  разных  кораблях  больше
четырнадцати  лет.
 Первые  литературные  работы  Леонида  Соболева  появляют¬
ся  в  краснофлотских  газетах  и  журналах  в  1926—1927  годах.
Читая  его  ранние  произведения,  невольно  находишь  там  бу¬
дущих  героев  его  крупных  работ  «Капитальный  ремонт»,  «Зе¬
леный  луч».
 Роман  «Капитальный  ремонт»  принес  писателю  заслужен¬
ную  известность.  В  течение  шести  лет  со  дня  опубликования
он  выдержал  семь  изданий.  В  центре  романа  судьба  молодо¬
го  гардемарина  Юрия  Ливитина.  Интересно  прослеживает  пи¬
сатель  развитие  этого  образа.  Юноша,  вчерашний  кадет,  весь
наполненный  романтикой  морской  службы,  впервые  попадает
на  борт  линейного  корабля.  Там  служит  его  брат  лейтенант
Ливитин.  Именно  Николай  Ливитин  приоткрывает  перед  бра¬
том  занавес  на  так  называемую  «очаровательную  флотскую
455

службу».  Постепенно  молодой  гардемарин  начинает  задумы¬
ваться  над  той  социальной  несправедливостью,  которой  про¬
питано  буржуазное  общество.
 Леонид  Соболев,  к  сожалению,  не  успел  закончить  роман.
 Но  судьба  его  героя  Юрия  Ливитина  отчетливо  прослежи¬
вается  в  другом  молодом  человеке  —  Юрии  Шалавине.
 Впервые  читатель  знакомится  с  ним  в  рассказе  «Перстни»,
который  открывает  сборник  «Морская  душа».  Юрий  Шалавин,
так  же  как  и  герой  романа,  юношески  самолюбив,  наивно¬
романтичен,  предан  всему  флотскому,  и  сам  жанр  рассказа
близок  «Капитальному  ремонту».  Но  только  антагонизм  мат¬
росов  и  офицеров  приобрел  иную,  более  обостренную  форму,
обусловленную  самим  ходом  революции.
 Вплетя  биографические  детали  в  последующие  рассказы,
Леонид  Соболев  прослеживает  дальнейшую  судьбу  своего  мо¬
лодого  героя,  показывает  его  мужание  и  становление.  Но  все
же  наиболее  важной  темой  в  творчестве  писателя  становятся
рассказы  о  сегодняшнем  флоте.  Он  пишет  о  первых  героиче¬
ских  делах,  и  комсомольском  призыве  в  ряды  РККФ,  и  мир¬
ных  буднях,  и  боевой  учебе  советских  моряков.  Вот  эта  тема
и  определила  главное  в  творчестве  Леонида  Соболева  —  герои¬
ка  и  подвиг.  Давайте  откроем  его  сборник  «Морская  душа»,
прочитаем  рассказы  «Батальон  четверых»,  «Федя  с  наганом»
и  другие  —  везде  прослеживается  одна  мысль:  подвиг  и
жертвенность  ради  победы,  ради  Родины.
 Последняя  большая  работа  писателя  —  повесть  «Зеленый
луч»  —  знакомит  нас  с  молодым  офицером  советского  флота
Алексеем  Решетниковым.  Придя  на  военный  корабль  по  зову
долга,  он  находит  здесь  свое  призвание,  постигая  прекрасные
законы  советского  флотского  братства,  где  корабль  уже  не
«остров  плавающей  стали»  («Капитальный  ремонт»),  а  «боевой
организм,  на  котором  каждому  человеку  есть  своя  особая
цена  и  где  каждый  человек  судьбой  своей  неразрывно  связан
с  судьбами  других».
 Леонид  Соболев  прожил  большую  и  насыщенную  жизнь.
Он  много  лет  был  депутатом  Верховного  Совета  СССР,  стоял
во  главе  правления  Союза  писателей  Российской  Федерации.
Умер  он  просто  и  мужественно,  как  солдат,  работая  над  по¬
следней  частью  «Капитального  ремонта».
 ЛЕВ  СЕРГЕЕВИЧ  ОВАЛОВ  (ШАПОВАЛОВ)  родился  в
1905  году  в  Москве.  С  1920  года  он  становится  членом  Ком¬
мунистической  партии  Советского  Союза.  Первая  его  повесть
«Болтовня»  увидела  свет  в  1928  году.  Широкую  известность
принесли  писателю  романы  «Зина  Демина»  и  «Утро  начи¬
нается  в  Москве».  Они  посвящены  становлению  характера
советского  человека,  борьбе  за  новый,  социалистический  быт.
В  середине  30-х  годов  Лев  Овалов  пишет  рассказ  «Синие  ме¬
чи».  В  нем  он  знакомит  читателя  с  молодым  матросом,  при¬
шедшим  на  работу  в  Петроградское  ЧК.  Время  тогда  было
тревожное,  на  первую  столицу  революции  наступал  Юденич.
В  городе  создавались  тайные  офицерские  общества.  Вот  об
одном  таком  эпизоде  и  рассказывает  писатель  в  своем  рас¬
сказе.  Молодого  матроса,  а  впоследствии  чекиста,  полюбили
456

читатели.  Так  появился  майор  госбезопасности  Пронин.  Лев
Овалов  поставил  перед  собой  задачу  показать  борьбу  наших
органов  в  разные  периоды  жизни  страны.  Так  появились  ро¬
маны  «Приключения  майора  Пронина»,  «Медная  пуговица»,
«Букет  алых  роз»,  «Секретное  оружие».
 Любовно  и  правдиво  рассказывает  в  них  писатель  о  на¬
ших  контрразведчиках,  об  их  нелегкой  борьбе  с  врагами.
В  двух  своих  последних  романах  —  «Партийное  поручение»  и
«История  одной  судьбы»  писатель  отошел  от  чекистской  темы.
Но  все  же  они  также  построены  на  принципе  острого  сюже¬
та.  Здесь  Лев  Овалов  обращается  к  сложной  теме  восстанов¬
ления  норм  социалистической  законности.  Произведения  пи¬
сателя,  особенно  его  серия  романов  и  повестей  о  майоре  Про¬
нине,  стали  этапом  в  приключенческой  советской  литературе.
 ПАВЕЛ  ФИЛИППОВИЧ  НИЛИН  родился  в  1908  году  в  го¬
роде  Иркутске.  Трудовую  деятельность  начал  рано.  Был  сле¬
сарем,  кочегаром.  Потом  по  направлению  комсомола  поступил
на  работу  в  уголовный  розыск.  Именно  там  он  начал  писать
свои  первые  заметки  для  иркутской  газеты  «Власть  труда».
Позднее  Павел  Нилин  становится  профессиональным  жур¬
налистом.  Но  именно  тот  период,  то  есть  работа  в  угрозыске,
позволил  писателю  создать  свои  самые  значительные  произ¬
ведения  —  повести  «Жестокость»  и  «Испытательный  срок».  Ге¬
рои  их  —  работники  угрозыска  Сибири.  Действие  «Жесто¬
кости»  разворачивается  в  маленьком  уездном  городке.  Почти
ежедневно  бандиты  нападают  на  деревни,  убивают  учителей,
сельских  милиционеров,  работников  сельсоветов.  Иногда  бан¬
ды  подходят  к  самому  городу.  Тогда  молодой  оперативник
Венька  Малышев  решается  на  отважный  поступок.  Он  знает,
что  в  бандах  много  людей,  случайно  попавших  туда,  людей,
истосковавшихся  по  крестьянскому  труду.  Так  вырисовывает¬
ся  главный  нравственный  конфликт  повести  —  непримири¬
мая  борьба  истинно  революционного  миропонимания  с  пони¬
манием  демагогическим  и  мнимореволюционным.  Борьба
эта  осмысливается  писателем  в  ее  исторической  сложности  и
развитии.
 «Жестокость»  и  «Испытательный  срок»  по  праву  вошли
в  золотой  фонд  советской  литературы.  Теме  борьбы  со  ста¬
рым  миром  посвящен  и  предлагаемый  читателям  приложения
«Подвиг»  рассказ  «Последняя  кража».  В  нем  два  героя  —
старый  вор-медвежатник  Буршин,  человек,  олицетворяющий
старый  мир,  и  работник  угрозыска  Жур,  герой  повести
«Испытательный  срок».  Вполне  естественно,  что  в  их  столк¬
новении  побеждает  работник  милиции.  Но  главное  в  расска¬
зе  то,  что  писатель  скрупулезно  и  четко  выписывает  образ
Буршина,  тем  самым  позволяя  проследить,  как  мир  капита¬
лизма  калечит  и  ожесточает  души  людей.
 В  1941  году  Павел  Нилин  стал  лауреатом  Государственной
премии  СССР  за  сценарий  фильма  «Большая  жизнь».  Надо
сказать,  что  на  язык  кино  были  «переведены»  наиболее  зна¬
чительные  произведения  Нилина:  «Жестокость»,  «Испытатель¬
ный  срок»,  «Через  кладбище».  Повесть  «Через  кладбище»  ста¬
ла  своеобразным  отчетом  военного  корреспондента  «Правды»,
457

возможно,  что  в  основу  ее  легли  те  очерки  и  рассказы,  кото¬
рые  писал  Павел  Нилин  в  годы  войны.  В  повести  «Через  клад¬
бище»  писатель  остается  верен  своей  главной  теме.  И  здесь
поднимаются  важные  этические  проблемы,  рассказывается
о  нравственной  чистоте  советского  человека  в  его  единобор¬
стве  с  фашизмом.
 ЛЕВ  РОМАНОВИЧ  ШЕЙНИН  родился  в  1904  году.
В  1919  году  он  вступает  в  комсомол.  1923  год  явился  перелом¬
ным  годом  в  биографии  писателя.  Именно  в  феврале  два¬
дцать  третьего  года  его  вызвали  в  Краснопресненский  райком
комсомола.  Там  первый  секретарь  Александр  Грамп  предло¬
жил  студенту  Высшего  литературно-художественного  инсти¬
тута  имени  В.  Я.  Брюсова  пойти  на  работу  следователем
в  Московский  губернский  суд.
 Так  и  определилось  основное  направление  творчества  мо¬
лодого  литератора.  Проработав  полгода  стажером,  Лев  Шей¬
нин  проходит  аттестационную  комиссию  и  начинает  работать
народным  следователем  в  городе  Орехово-Зуеве.  Полгода  про¬
жил  он  в  этом  маленьком  подмосковном  городке.  За  это  вре¬
мя  ему  приходилось  расследовать  самые  разнообразные  пре¬
ступления.  «...Мои  первые  дела:  о  конокрадах,  растратах
в  потребсоюзе,  об  одном  случае  самоубийства  на  почве  без¬
надежной  любвц-  и  об  одном  убийстве  «по  пьяному  делу»  на
сельской  свадьбе»  —  так  пишет  о  тех  годах  сам  Лев  Шейнин.
В  1924  году  его  опять  переводят  следователем  в  Московский
губсуд.  В  Москве  Лев  Романович  работал  до  1927  года,  затем
был  назначен  старшим  следователем  Ленинградского  област¬
ного  суда.
 Если  взять  книгу  «Записки  следователя»,  то,  знакомясь
с  творчеством  литератора  Шейнина,  можно  отчетливо  просле¬
дить  путь  Шейнина-следователя.  К  ленинградскому  периоду
его  работы  относятся  лучшие  его  рассказы:  «Волчья  стая»,
«Ленька  Пантелеев»,  «Ночной  пациент»,  «Чужие  в  тундре»  и
«Брегет  Эдуарда  Эррио»,  который  мы  предлагаем  вниманию
читателей.
 Из  Ленинграда  Лев  Шейнин  вернулся  в  столицу  на  руко¬
водящую  работу  в  Прокуратуру  СССР.  К  тому  времени  он
был  уже  автором  нескольких  книг,  пьес,  написанных  в  соав¬
торстве  с  братьями  Тур,  и  сценария  кинофильма  «Поединок».
 Особенным  успехом  у  читателей  пользовалась  книга
«Записки  следователя».  Чем  особенно  дорога  она  нам?  Прежде
всего  тем,  что  все  рассказы  построены  на  фактическом
материале.  Перед  читателями  возникают  живые  образы  сле¬
дователей,  людей  отважных  и  мужественных.  Перед  ними
стоит  задача  не  только  раскрыть  преступление  и  наказать
преступника,  но  и  помочь  человеку,  потерявшему  Себя,  найти
правильный  путь  в  жизни,  отказаться  от  своего  прошлого.
 Книги  Шейнина  пережили  его,  они  всегда  интересны  лю¬
бому  поколению  читателей,  и  все  это  потому,  что  большие
нравственные  проблемы,  поднимаемые  Львом  Шейниным,  акту¬
альны  и  по  сегодняшний  день.
 458

СЕРГЕЙ  ВЛАДИМИРОВИЧ  ДИКОВСКИЙ  родился  в
1907  году  в  Москве,  в  семье  учителя-художника.  Детство  и
юность  он  провел  на  Украине,  где  и  окончил  школу.  В  своей
автобиографии  Сергей  Диковский  пишет:  «Был  курьером,
хористом  в  опере,  расклейщиком  афиш,  носильщиком  на  вок¬
зале,  библиотекарем,  репортером,  фельетонистом».
 Журналистикой  Сергей  Диковский  начал  заниматься
с  1925  года.  Именно  тогда  в  газете  «Красное  Черноморье»
появился  новый  молодой  репортер.  Первые  шаги  были  удач¬
ными.  Вскоре  Сергея  приглашают  в  газету  «Молодой  лени¬
нец»  фельетонистом.  Вскоре  случилось  событие,  во  многом
определившее  дальнейшее  творчество  будущего  писателя.
Он  уезжает  на  Дальний  Восток  в  Хабаровск  секретарем  ра¬
диоредакции.  С  той  поры  во  всех  произведениях  писателя
чувствуется  любовь  к  этому  прекрасному  и  суровому  краю.
Второй  этапной  вехой  в  жизни  молодого  журналиста  явился
призыв  его  в  ряды  Красной  Армии.
 Сергей  Диковский  служит  в  одном  из  полков  Особой  Даль¬
невосточной  армии.  Он  сразу  же  полюбил  армию  за  ее  чет¬
кость,  суровые  законы  армейской  жизни,  которые  сплачи¬
вали  людей,  за  ее  мужество  и  стойкость.  Так  на  много  лет
писатель  связывает  свою  жизнь  с  военно-героической  темой.
В  1928  году  вышла  в  свет  первая  книга  Сергея  Диковского.
Это  был  рассказ  о  том,  как  во  время  наводнения  в  Благове¬
щенске  красноармейцы  спасли  хлеб,  хранящийся  в  элеваторе.
В  этой  книге  впервые  выразилась  характерная  черта  для
творчества  Диковского  —  показ  современника  в  делах  не¬
обыкновенных  и  героических.
 Но  не  только  мирная  учеба  армии  нашла  свое  отражение
в  ранних  произведениях  писателя.  В  1929  году  белокитайские
генералы  начали  провокационный  конфликт  на  КВЖД.  Ди¬
ковский  как  корреспондент  газеты  «Отпор»  находится  в  са¬
мом  центре  боя.  Именно  тогда  родились  его  первые  рассказы
«В  осином  гнезде»,  «Бой»,  «Когда  умолкли  пушки».
 «Тогда  я  почувствовал,  что  основной  моей  темой  на  много
лет  вперед  будет  Красная  Армия,  с  которой  я  очень  сжился
и  полюбил»  —  так  писал  в  те  годы  Сергей  Диковский.
В  1932  году  писатель  выпускает  свою  вторую  книгу  —  «Заста¬
ва  Н».  В  ней  он  рассказал  о  реальном,  суровом  труде  бойца-
пограничника  и  о  своеобразном  быте  заставы.
 30-е  годы  были  очень  плодотворными  в  судьбе  писателя.
В  качестве  корреспондента  «Комсомольской  правды»  он  мно¬
го  ездит  по  стране,  командируется  за  границу.  В  те  годы  на
страницах  «Комсомолки»  часто  можно  было  прочитать  пол¬
ные  пафоса  очерки  писателя,  утверждающие  новое,  социали¬
стическое  бытие.
 Но  все  же  суровая  романтика  пограничной  службы  по¬
стоянно  влекла  писателя.  Так  появилась  серия  рассказов
«Приключения  катера  «Смелый».  В  них  действуют  одни  и  те
же  герои.  Они  охраняют  наши  воды  и  природные  богатства
от  японских  браконьеров-промышленников.  Каждый  рассказ
имеет  свой  законченный  остроприключенческий  сюжет,  автор
ставит  своих  героев  в  такие  условия,  что  победить  в  них  мо¬
гут  только  люди  инициативные,  находчивые  и  мужественные.
 В  этом  томе  приложения  «Подвиг»  мы  публикуем  повесть
459

«Патриоты».  В  центре  ее  молодой  пограничник  Андрей  Корж
и  его  подвиг.  Рассказывая  о  нем  и  его  товарищах,  автор  по¬
казывает  саму  подоплеку  советского  патриотизма,  его  истоки.
Построена  она  удивительно  интересно,  в  рассказ  об  Андрее
Корже  постоянно  вплетается  повествование  о  другом  «патрио¬
те»,  японском  солдате  Сато.  Рассказывая  о  нем,  писатель
точно  и  убедительно  показывает,  какое  разлагающее  влияние
оказывает  на  темного,  забитого  парня  империалистическая
армия.  Она  лепит  из  него  будущего  захватчика.
 Сравнивая  этих  двух  людей,  Сергей  Диковский  глубоко  и
правдиво  показывает  высокие  моральные  качества  советского
воина,  его  мужество  и  преданность  Родине.
 В  ноябре  1939  года  в  качестве  корреспондента  «Правды»
Диковский  уезжает  на  финский  фронт.  А  в  январе  1940  года
он  гибнет  в  бою  под  Суоми-Сальми.  Он  жил  и  погиб  .  как  его
герои  —  мужественно  и  прекрасно.  Сергей  Диковский  про¬
жил  жизнь  писателя  и  солдата,  он  до  конца  был  верен  свое¬
му  долгу  советского  литератора,  жизнь  которого  в  прямом
смысле  прошла  на  линии  огня.
 Э.  ХРУЦКИЙ
 ФИЛИПП  ИВАНОВИЧ  НАСЕДКИН  родился  в  1909  году
в  деревне  Знаменка  бывшей  Воронежской  губернии.  Биогра¬
фия  его  —  из  тех,  что  надолго  запоминаются.  Был  секрета¬
рем  сельской  комсомольской  ячейки,  секретарем  райкома
комсомола.  Затем  —  годы  учебы  во  Всесоюзном  коммунисти¬
ческом  институте  журналистики,  работа  собственным  коррес¬
пондентом  «Комсомольской  правды»,  секретарем  ЦК  комсо¬
мола  Украины.  С  1939  по  1943  год  Филипп  Иванович  Насед¬
кин  —  секретарь  Центрального  Комитета  ВЛКСМ.  В  суровое
время  испытаний,  когда  шла  борьба  с  фашизмом,  Наседкин
находится  на  ответственнейшем  посту  комиссара  Главвсе¬
обуча  СССР,  занимающегося  подготовкой  будущих  воинов.
 Именно  в  те  тяжелые  годы  на  Наседкина  обрушивается
беда  —  как  оказалось  позднее,  непоправимая  —  он  теряет
зрение.  Правда,  на  короткий  срок  врачи  поправляют  беду,
но,  увы,  только  на  короткий...
 Казалось  бы,  человек  сломлен,  ему  предназначен  один
удел  —  сидеть  дома,  полностью  отказавшись  от  активной  ра¬
боты.  Иные  и  вовсе  впадают  в  депрессию.  Честно  говоря,  что
не  мудрено:  когда  целые  годы,  десятилетия  погружены  в  чер¬
ную  ночь,  может  оказаться  сломленным  даже  очень  сильный
человек.
 Судьба  Наседкина  во  многом  схожа  с  судьбой  Николая
Островского.  Пораженный  недугом,  связанный  им  буквально
по  рукам  и  ногам,  Филипп  Наседкин  начинает  активную  ли¬
тературную  работу.  Но  этому  предшествует  целая  история,
еще  давняя...
 В  1932  году  Филипп  Наседкин  работал  председателем  орг¬
бюро  по  созданию  писательской  организации  в  Воронежской
области  (сразу  же  после  ликвидации  РАППа).  В  том  же  году
он  написал  повесть  «Зеленое  поле»,  принес  ее  в  журнал
460

«Подъем».  В  редакции  же  к  повести  отнеслись  с  прохладцей,
считая,  что  еще  рано  молодому  литератору  печататься  в  «тол¬
стом»  журнале.
 Работа  по  организации  СП  шла  полным  ходом,  и  как-то
Наседкин  поехал  по  служебным  делам  в  Москву.  Зашел
в  особняк  на  улице  Воровского,  где  сегодня  располагается
правление  Союза  писателей  СССР.  На  счастье,  в  своем  слу¬
жебном  кабинете  оказался  Алексей  Максимович  Горький.
Он  расспросил  Наседкина  о  делах  в  Воронеже,  поинтересо¬
вался,  чем  заняты  местные  писатели.  Потом  Горький  спросил
у  Наседкина,  пишет  ли  он  сам.  Как  потом  признался  Филипп
Иванович,  «смелости  у  него,  молодого,  было  хоть  отбавляй,
не  беспокоился  о  том,  скромно  или  не  скромно  он  будет  вы¬
глядеть  со  своей  докучливостью»,  но  факт  остается  фактом  —
Наседкин  сказал  Горькому,  что  есть  у  него  рукопись,  кото¬
рую  «не  больно-то  хотят  печатать».
 —  Оставьте  ее  мне.  Я  прочитаю,  —  попросил  Горький.
 Некоторое  время  спустя  Наседкину  в  Воронеж  пришел
объемистый  пакет  —  в  нем  рукопись,  испещренная  многочис¬
ленными  пометками,  и  письмо  —  теплое,  обнадеживающее.
Горький  писал,  что  для  того,  чтобы  стать  «полновесным»  ли¬
тератором,  надо  учиться  и  учиться,  не  бояться  подсматривать,
как  пишут  «маститые»,  как  они  строят  образы,  как  работают
над  словом.
 Уезжая  в  КИЖ,  Наседкин  оставил  сундучок  с  рукописями,
горьковским  письмом  и  повестью  у  своего  друга  —  секретаря
райкома  партии.  Позднее  этот  бесценный  сундучок,  к  не¬
счастью,  исчез...
 ...И  вот  чередой  пошли  годы  напряженного,  тяжелого  до
изнеможения  писательского  труда.  Вначале  жена  Филиппа
Наседкина  Анна  Яковлевна  записывала  «говор»  мужа  на
бумагу,  потом  работа  шла  уже  над  записанным  текстом.
Трудное  это  дело  —  работать  на  слух:  мысль  ускользает,  фра¬
зы  путаются,  наскакивают  друг  на  друга,  перемежаются,
становясь  то  излишне  сложными,  то  слишком  простыми,  —
каждая  вещь  давалась  потом  и  кровью  в  прямом  смысле
слова.  Затем  Наседкин  освоил  запись  на  магнитофон,  потом  —
вслепую  на  машинке.  Так  были  созданы  романы  «Большая
семья»,  «Красные  горки»,  «Испытание  чувств»,  повести
«Дорога  к  сердцу»,  «Все  для  тебя»,  «Месяц  на  юге»,  «Крас¬
ный  чернозем»,  «Великие  голодранцы».
 У  «Великих  голодранцев»  счастливая  судьба  —  она  была
принята  читателем,  что  называется,  на  «ура»:  всем  полюбил¬
ся  главный  герой  повести,  юный  Хвиля  Касаткин,  его  друзья
Маша  Чумакова,  Прошка  Архипов,  Илюшка  Цыганков.  По¬
весть  эта  несколько  раз  переиздавалась,  спектакли  по  ней
шли  во  многих  театрах  страны.
 И  вот  заслуженная  награда  —  премия  Ленинского  комсо¬
мола.
 ...Помню  вечерний  зал  в  Доме  кино,  полный  делегатов
XVI  съезда  комсомола,  грохот  аплодисментов,  когда  член  Бю¬
ро  ЦК  ВЛКСМ  Валерий  Ганичев  объявлял  имя  очередного
лауреата,  вручал  почетные  дипломы  и  нагрудные  значки.
Комсомол  чествовал  своих  лауреатов.  Среди  награжденных
был  и  Наседкин.
 461

А  потом,  уже  после  торжественного  вечера,  я  столкнулся
с  Филиппом  Ивановичем  на  ступенях  дома,  откуда  он  выхо¬
дил  вместе  с  Анной  Яковлевной.
 Голос  у  Наседкина  тихий,  лицо  уставшее,  глаза  спокойные
и  внимательные,  смотришь  в  них...  а  в  них  ни  единой  отме¬
тины,  ни  единой  черточки,  говорящих  о  том,  что  этот  элегант¬
ный,  одетый  в  костюм  «по  последней  моде»  человек  незряч.
Я  еще  не  знал  тогда,  что  он  пришел  в  Дом  кино,  оглушен¬
ный  новой  болезнью,  истерзанный,  но  несдавшийся,  —
в  больнице  ему  сделали  тяжелую  операцию,  после  которой
последовала  клиническая  смерть.  Врачи  возвратили  ему
жизнь...
 Позднее  он  сказал,  что  ему  было  крайне  неловко,  даже
стыдно  перед  комсомольцами-делегатами  за  то,  что  он  не
смог  произнести  в  ответ  ни  единого  слова  —  горло  перехва¬
тило  у  микрофона,  из  глаз  слезы  потекли.  Чуть  не  распла¬
кался  на  виду...
 Кажется,  в  тот  же  день  вышла  «Литературная  газета»,  а  в
ней  —  интервью  Филиппа  Наседкина.
 «Вспоминаю  своих  товарищей  по  комсомольской  ячейке
в  деревне,  наши  споры,  наши  мечты,  —  говорилось  в  ин¬
тервью.  —  Эти  мечты,  эта  борьба  предопределили  главное
направление  книги  «Великие  голодранцы».  Это  не  столько
автобиография  жизни,  сколько  автобиография  моего  поколе¬
ния,  которое  организовывало  первые  комсомольские  ячейки
на  селе,  вело  смертельную  борьбу  с  кулаками,  поворачивало
под  руководством  партии  деревню  единоличников  на  путь
коллективизации.
 Борьба  была  упорной  и  кровавой.  Все  воспоминания  того
периода  свежи  и  трепетны  для  меня  и  по  сей  час.  Они  по¬
могли  и  помогают  мне  в  работе  над  книгами».
 Работа  эта  продолжается...
 Валерий  ПОВОЛЯЕВ
 462

СОДЕРЖАНИЕ
 АНТОЛОГИЯ  ГЕРОИЧЕСКОГО 	РАССКАЗА 	 б
 С.  ДИКОВСКИЙ.  Патриоты 	 155
 Ф.  НАСЕДКИН.  Великие  голодранцы 	........ 	255
 Об  авторах  	  451
 463

Ответственные  за  издание
 О.  ПОПЦОВ,  С.  РОМАНОВСКИЙ.
 Антология  героического  рассказа  включает  в  себя  произве¬
дения  известных  советских  писателей  старшего  поколения,  повествующие  о
мужестве  советских  чекистов  в  послереволюционные  годы.
 С.  Диковский.  ПАТРИОТЫ.  Повесть  известного  советского  писателя
рассказывает  о  Дальнем  Востоке,  о  героических  делах  пограничников
30-х  годов
 Ф.  Наседкин.  ВЕЛИКИЕ  ГОЛОДРАНЦЫ.  Роман  посвящен  комсомоль¬
цам  20-х  годов.  В  увлекательной  форме  автор  рисует  людей  и  обстановку
тех  далеких  лет,  глубоко  раскрывает  облик  и  характер  героического  поко¬
ления,  претворявшего  в  жизнь  идеалы  и  завоевания  Октября.
 ПРИЛОЖЕНИЕ  К  ЖУРНАЛУ  «СЕЛЬСКАЯ  МОЛОДЕЖЬ»,  т.  HI.  М„  «Мо¬
лодая  гвардия»,  1974.
 464  стр.  300  000  экз.  87  коп.
 Редактор-составитель  Э.  Хруцкий
Обложка  В.  Терещенко
Рисунки  Е.  Суматохина,  В.  Терещенко.  В.  Федорова,  В.  Тогобицкого.
А.  Тюрина,  И.  Данилевич
Оформление  А.  Шипова
Художественные  редакторы  Н.  Михайлов  и  В.  Федоров
Технический  редактор  Л.  Коноплева
Корректоры  Т.  Пескова,  Г.  Василёва,  А.  Долидзе
 Сдано  в  набор  25/IX  1974  г.  Подписано  к  печати  22/XI  1974  г.  А07832.  Формат
84Х108’/з2-  Бумага  №  2.  Псч.  л  14.5  (усл.  24,36).  Уч.-изд.  л.  29,1.  Тираж
300  000  экз.  Цена  87  коп.  Заказ  1968.
 Типография  издательства  ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Адрес  издатель¬
ства  и  типографии:  103030,  Москва,  К-30,  Сущевская,  21.
 464

А.  ТОЛСТОЙ
 Ф.  НАСЕДКИН
 В.  КАТАЕВ
 С.  ДИКОВСКИЙ