Автор: Тамарченко Н.Д.  

Теги: филологические науки в целом   статьи   сборник статей   литературоведение   тезисы   издательство москва  

ISBN: 5-7281-0036-8

Год: 1997

Похожие

Историко-этнографические исследования по фольклору. Сборник статей 1994

Невельский сборник. Выпуск 15: По материалам Невельских Бахтинских чтений

Русская тема в европейской литературе: Сборник статей и материалов

Эротизм без берегов: Сборник статей и материалов

Текст 
                    щк
iSi^'fc
й> г&
^
БАХТИНСКИЙ
2NP
i
—. г
да»
3^ >~*
S3


БАХТИНСКИЙ


ъ&звкя>&?я*,
ТЕЗАУРУС
Материалы
исследования
шш стта
т
Москва 1997


ББК 80.0
БЗО
Издание осуществлено
при финансовой поддержке
Университета им. Лаваля
(Квебек, Канада)
ISBN 5-7281-0036-8 © Коллектив авторов, 1997
© Российский государственный
гуманитарный университет, 1997


On редакции
Стремительное развитие бахтинологии подошло, ка-
жется, к той критической точке, на которой ей гро-
зит опасность оказаться "кипящей в действии пус-
том". Главный симптом этой опасности нам видится
в том, что до сих пор по отношению к М.М. Бахтину воспроизво-
дится ситуация, описанная им самим на примере творчества Дос-
тоевского: пишущие о нем (под каким бы знаком они это ни дела-
ли) либо занимаются самовыражением, не имеющим почти ника-
кого отношения к мысли ученого, либо, напротив, оказываются
лишь "героями" его мысли и не могут занять обоснованную и от-
ветственную позицию вне ее. Работы, посвященные М.М. Бахтину
и не укладывающиеся в эту схему, можно пересчитать по пальцам,
но кто скажет про себя, что он сумел совершенно избежать этих
двух опасностей?
Итак, признаемся себе, что мы еще плохо понимаем М.М. Бах-
тина, не видим его как целое, не овладели его научным языком и си-
стемой понятий. Но, как известно, свято место пусто не бывает;
там, где запаздывает знание, возникают предубеждения. На пос-
ледние Бахтину особенно повезло. Дело не только в зачастую со-
вершенно произвольном толковании его понятий, но и в распро-
страненнейшем убеждении в ненаучности бахтинской концепции, в
метафоричности и "вызывающей неточности" его терминологии, в
едва ли не аллегорическом характере его теоретико-литературных
категорий.
Эти и многие другие суждения возникли не на пустом месте.
Они являются лишь неадекватным и некорректным истолковани-
ем действительного факта глубокой оригинальности научного
слова М.М. Бахтина, совершившего своеобразный эйнштейнов пе-
реворот в самой методологии и языке науки. С точки зрения ре-
5


дакции настоящего сборника, для выявления своеобразия ученого
и сущности совершенного им переворота необходимо, прежде
всего, строгое описание особенностей его терминологии и соста-
вление системного словаря его понятий. Эта работа под услов-
ным пока названием "БАХТИНСКИЙ ТЕЗАУРУС" начата кафед-
рой теоретической и исторической поэтики Российского государ-
ственного гуманитарного университета совместно с университе-
том им. Лаваля (Квебек). Предлагаемый выпуск - первый шаг в
данном направлении.
Редакция публикует для последующего обсуждения проект
словника, который рассматривался на Бахтинской конференции в
РГГУ в феврале 1993 г. Проект составлен на основании трех книг
М.М. Бахтина - "Проблемы поэтики Достоевского", "Франсуа
Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса" и "Во-
просы литературы и эстетики" - и носит поэтому предваритель-
ный характер.


ф&р&р^
€
Словник
"БАХТИНСКОГО
ТЕЗАУРУСА"
Jlfioem
составитель
Н.Д.Тамарченко


л
Абстрактно-чужой мир
Авантюрно-бытовой роман
Авантюрное время
Авантюрный роман
Авантюрный сюжет
Автобиография
Автор
Авторитарное слово
Авторский избыток
Авторское слово
Акцент
Амбивалентность
Анакриза
Анализ (текста, произведения)
Аналитический тип биогра-
фии
Апперцептивный фон
Аретология, аретологические
жанры
Архитектоника
Архитектонические формы
Б
Биографический роман
Биографическое время
Биография
Большой диалог
Бытия событие
Бытовое время
В
Вариация (как тип взаимоос-
вещения языков)
Верх и низ
Веселая материя
Веселый обман
Веселое время
Вещь
Видение (эстетическое, худо-
жественное)
Вненаходимость
Внесюжетный (несюжетный)
диалог
Внутренне убедительное слово
Внутренний человек
Внутренняя диалогичность
(слова)
Возможность и действитель-
ность (в художественном
произведении)
Воспитания (становления) ро-
ман
Встречи мотив
Выбор языка
Высказывание
Г
Галилеевский и птолемеев-
ский языковые миры
Географический роман
Герой
Гибридная конструкция
Гиперболизм
Граница
Греческий роман
Говорящий человек (в романе)
Голос (героя, автора)
Греческая площадь ("агора")
Гротеск
Гротескное тело
Гротескный реализм
д
Данность (наличность) и за-
да нность
Двуголосое слово
Двумирность культуры (сред-
невековья и Возрождения)
Сло&ник^ "Ъафшнского mejaypyca'
(проект)
9


Двутелое тело - см.: гротеск-
ное тело
Действо карнавальное
Диалектика
Диалог
Диалогизирующий фон
Диалогическое слово
Диатриба
Дистанция
Доминанта
Драматический диалог
Древнехристианский роман
(ср.: авантюрно-испове-
дальный р. испытания)
Другой
Дьяблерия
Дурак (в фольклоре, в литера-
туре)
Ж
Жанр
Жизненно-практическое сло-
во
3
Завершение, завершенность
Задание художественное (ср.:
художественная воля)
Заочный подход (к человеку)
Зона построения образа
И
Игра
Идеи образ
Идеологическое слово
Идеология
Идея
Изоляция (как функция форм)
Интенция
Интонация
Ирония
Исповедальная концепция
личности
Исповедь
Испытания идея
Испытания роман
Истина
Историко-героический роман
Историческая инверсия
Историческая поэтика
Исторический роман
Историческое время
ш»
1\
Канон
Канонизация языковых явле-
ний
Карнавал
Карнавализация литературы
Карнавальная площадь
Карнавальное мироощущение
Карнавально-фольклорные
жанры
Карнавальный образ
Карнавальный смех
Катастрофа
Комические пары
Комическое
Композиция
Конструкция
Контакт
Конципирование (словом пред-
мета)
Кругозор и окружение (героя)
Культура
Л
Лазейка (сознания и слова)
Лингвистика
Щдел 1


Литература приватной жиз-
ни
Литературность языка
Личность
Ы
Маскарадная культура
Материал (в искусстве)
Материальная эстетика
Материально-телесное нача-
ло
Мезальянс карнавальный
Мениппея (мениппова сати-
ра)
Металингвистика
Метаморфозы идея
Микродиалог
Мир (автора, героя)
Мистерия
Миф
Монолог
Монологическое слово
Мотив
Н
Народно-мифологическое
слово
Народно-смеховая культура
Невоплощенный (незакрытый)
герой
Незавершенность внутрен-
няя
Непонимание (в романе)
Непрямого говорения модус
О
Обедняющая концепция ре-
альности (у просветите-
лей)
Образ
Объективация
Объектное слово
Овеществление
Овнешнение
Одновременности принцип
(у Данте, Достоевского)
Опредмечивание (см.: объек-
тивация)
Оркестровка темы (в рома-
не)
Отелеснивание
Ответственность
Отраженное чужое слово
Официальная культура
Оценка
П
Память творческая
Пародийная стилизация
Пародия
Пасту шеско-идиллический
хронотоп
Пастушеский роман
Патетика, патетическое сло-
во
Переакцентуализация языко-
вых явлений
Персонаж
Пир
Пиршественные образы
Плут (в фольклоре, в литера-
туре)
Плутовской роман
Подражание
Позиция - см.: точка зрения
Полифонический роман
Полифония (как художествен-
ный метод)
"Последние вопросы1'
Постановка (автора, героя)
Сло&ник. "Ъактинскдго mejaypyca"
(проект)
11


Поступок
Поэтика
Поэтическая речь (слово)
Поэтический образ
Правда - ср.: идея
Праздник, праздничность
Преломление слова
Приватные жанры
Прозаическая речь (слово)
Произведение художествен-
ное
Проникновенное слово
Проповедь
Просветительский реализм
Площадное слово
Профанация карнавальная
Прямое слово
Псевдообъективное высказы-
вание
Р
Разноречие социальное
Рассказ (повествование)
Рассказчик (повествователь)
Расширенная концепция ре-
альности (у романтиков)
Реализм
Реалистическая символика
Реальное будущее
Редуцированный смех
Религиозное слово
Релятивизация
Ретардация
Речевая зона
Ритм
Риторика
Риторико-правовая концеп-
ция личности
Ритуальный смех
Родовое тело
Роль
Романтический роман
Рыцарский роман
С
Самокритика слова
Самосознание
Свобода и необходимость в
культуре
Свобода опыта и вымысла
Сентиментализм, сентимен-
тальность
Серьезно-смеховое
Серьезность
Символ
Симпосион
Синкриза
Синхрония и диахрония
Система
Ситуация сюжетная
Сказ
Скандальное как художест-
венная категория
Скатологические образы
Слово
Смех
Смысл
Событие
Содержание художественно-
го произведения
Сознание
Сократический диалог
Солилоквиум
Сон в литературе
Софистический роман
Становления идея
Стилизация
Стилистика
Стилистическая (прозаиче-
ская) трехмерность
Та^дел 1


Стиль
Страдание
Страх, страшное
Структура
Счастье (как художественная
категория в автобиогра-
фии)
Сюжет
Т
Текст
Тема, тематика - ср.: мотив
Теоретизм
Тип
Тождества человека идея
Тон -см.: акцент
Точка зрения
Травестия
Трансградиентный
"Третий" частной жизни
Трущобный натурализм
У
Увенчание-развенчание
Условное слово
Установка (автора, героя)
Утопизм, утопическое
ф
Фамильяризация
Философия языка (слова)
Философский диалог
Фольклорный образ челове-
ка
Форма художественная
Формообразующая идеоло-
гия
Функция художественная
Л
Характер
Хронотоп
Ц
Целое (целостность) худо-
жественного произведе-
ния
Ценность
Центростремительные и цен-
тробежные силы языка
Циклическое время
Цинизм
Ч
Человек идеи
Человека образ
Чистая (инициативная) слу-
чайность
Читатель (адресат художест-
венного высказывания)
Чужое слово
Чужой мир
Ш
Шут (в фольклоре, в литера-
туре)
Э
Экспериментирование в лите-
ратуре
Эксцентрическое (как художе-
ственная категория)
Энергетический тип биогра-
фии
Эпопея (эпос)
Эстетика
Словник^ "Ъахтинск&го mejaypyca'
(проект)
13


Эстетический объект
Эстетическое
Ю
Юмор
Юмористический стиль
Я
Язык
Языка образ
Языковое сознание
Автор проекта словника благодарит В.И. Тюпу, В.Л. Махлина и К.Ю. Посто-
утенко, взявших на себя труд ознакомиться с его работой на подготовительной
стадии и высказавших ценные советы и замечания.


Ф&РМР^
i
Проблемы
научного
ЯЗЫКА
М.М. БАХТИНА


Я, Садецкий
Квебек, "Канада)
ДИАЛОГИЧЕСКОЕ
СТАНОВЛЕНИЕ
(Слово Бахтина в оригинале и в переводе:
проблемы дискурсивной аксиологии)
В настоящем исследовании1 нами сделана попытка
приблизиться к пониманию особенностей речевого
мировоззрения М.М. Бахтина, попытка услышать в
ориентации слова ученого звучание тем, наиболее
существенных для всего его творчества. Изучение дискурсивного
своеобразия произведений Бахтина в качестве соответствующего
своеобразию его эстетико-философской теории (вспомним об убе-
жденности самого мыслителя в том, что "творчество языка не мо-
жет быть понято в отрыве от наполняющих его смыслов и ценно-
стей" [18, с. 108-109]) поможет, мы надеемся, глубже осознать
диалогическую природу становления, определяющего единство
бахтинского высказывания. Довольно яркое (хотя и весьма непол-
ное) представление о специфике этого диалогизма можно полу-
чить при сопоставлении трудов Бахтина с их переводами на ино-
странные языки: для того чтобы наметить некоторые контуры ин-
тересующей нас проблемы, мы прибегнем к этому методу анали-
за, но им, разумеется, не ограничимся.
Одной из наиболее сложных задач, стоящих перед перевод-
чиком работ Бахтина, является передача тех особенностей стиля
исследователя, которые воплощают существенные ценностно-
смысловые черты его мира. Задачи такого рода порою кажутся
второстепенными излагающим на иностранных языках содержа-
ние научных текстов (даже если речь идет о науках гуманитарных,


"науках о духе"). При переводе произведений Бахтина сохранение
своеобразия слова ученого предельно важно. Причины этого не-
трудно угадать и читателю, который не знаком со стилистической
спецификой трудов Бахтина в оригинале: достаточно вспомнить,
сколь существен для творчества исследователя принцип понима-
ния речи как воплощения мировоззрения, как актуализованной со-
цио-культурной ориентации, как материализовавшейся "правды",
определяющей свое место в диалоге Большого времени; доста-
точно вспомнить уверенность ученого в том, что участным - не
абстрактным - мышлением созидался язык, что слово призвано
выразить полнотою своею (понятийной, образной, интонацион-
ной) причастность поступка - в частности, акта познания - един-
ственности и единству событийного бытия. Позицию ценностную
и смысловую личность активно занимает, согласно Бахтину, вы-
сказыванием; перефразируя самого исследователя, можно утвер-
ждать, что определение переводчиком направленности, которая в
универсуме иностранного слова2 соответствует дискурсивной
ориентации оригинала (то есть специфике созданной - избран-
ной - Бахтиным речевой формы, представляющей собою форму
содержания его произведения), является необходимым условием
адекватной передачи оценивающе-осмысляющего единства, вы-
полняющего функцию содержания именно этой, воплощающей
его своеобразие, формы. Нетрудно понять причины тревоги, зву-
чащей в словах Цветана Тодорова о существенно важных для Бах-
тина концептах, которые зачастую в переводах «sont rendus par des
"equivalents" deroutants, ou bien disparaissent purement et simplement
devant le souici qu'a le traducteur d'eviter les repetitions ou les
obscurites» [63, с 11] («передаются вводящими в заблуждение "эк-
вивалентами" или просто-напросто исчезают, вследствие стара-
ний переводчика избегать повторений или неясностей»; перевод
здесь - и далее - наш. - А.С.).
"Неясности" при этом обычно устраняются с помощью ос-
мысления системы концептов Бахтина в духе воззрений традици-
онных и общепринятых, воззрений, не тревожащих гладкости
объемлющей их повествовательной формы. Это нередко приво-
дит к тому, что чреватое динамикой смысла единство понятия
разрушается: так, "слово" - которое есть, по Бахтину, "аббревиа-
тура высказывания" [15, с. 268], поскольку оно "рождается в диа-
логе, как его живая реплика, формируется в диалогическом взаи-
модействии с чужим словом в предмете" [3, с. 93] и, соответствен-
но, представляет собою "язык в его конкретной и живой целокуп-
ности" [12, с. 210], - "слово" в переводах на французский переда-
18
TnjOtA 2


ется с помощью ряда совершенно разных терминов, используемых
в одной и той же книге; среди них чаще всего варьируются "mot",
"discours", "parole", "terme" и даже "vocabulaire". Переводчики из-
бавляются от возможности неоднозначного осмысления высказы-
вания, проясняя значение его - точнее, свою интерпретацию зна-
чения - контекстуально-детерминированным выбором термина,
но теряют при этом динамику полисемии, определяющей коорди-
наты лексической единицы оригинала (полисемии, молчаливо тол-
куемой при переводе чуть ли не в качестве омонимии), игнориру-
ют жизнь неовеществляемой открытости этой единицы (этого
единства), отворачиваются от факта взаимодействия пониманий3.
Целостность означающего (там, где она подчеркнуто важна, где
явлен в ней смысл целостности диалогического становления) про-
падает, увлеченная ровным течением самодостаточной идеи, что
в переводе растворяет, поглощает, преодолевает личность слова-
высказывания, сохраняющую (в оригинале) свою обращенную к
другому - другому, меняющемуся по мере развития контекста, по-
стоянно новому другому - особость: так, к примеру, в фрагментах
текстов Бахтина, приводимых в книге Цветана Тодорова "Mikhail
Bakhtine. Le principe dialogique" [63], в качестве эквивалента "сло-
ва" используется как "mot", так и "discours", в "Esthetique de la
creation verbale" [53] (перевод на французский книги Бахтина "Эс-
тетика словесного творчества") - как "mot", так и "parole", а в
"L'ocuvre de Francois Rabelais et la culture populaire au Moyen Age et
sous la Renaissance" [54] (французский перевод книги "Творчество
Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса') -
и "mot", и "terme", и "parole", и "vocabulaire".
Следует при этом отметить, что во всех трех случаях мы
встречаемся не с небрежностью, но с совершенно сознательным
выбором - в "Mikhail Bakhtine. Le principe dialogique" Тодорова да-
же находящим теоретическое обоснование [63, с. 44]; тексты Бах-
тина в трех этих книгах переведены талантливо и ярко. Тем не ме-
нее, распад понятия, отраженный в дроблении термина, приводит
к серьезной перестановке акцентов в области актуализации се-
мантико-аксиологической позиции ученого: она не только лиша-
ется установки на принцип понимания единства (здесь - единство
слова) как становления, в ней, кроме того, пропадает - к приме-
ру, при передаче слова "слово" терминами "discours" или "vocabu-
laire", "дискурс" или "словарь" - существенность ориентации на
поиск концептуального архетипа не столько в мире обобщающих
абстракций, сколько в конкретности общения. Эта ориентация
для Бахтина чрезвычайно характерна. Интересно, в этом плане,
'.Проблемы научного я^ыка
nf.fU. 'Бахтина
19


вспомнить, что термин ''слово", доминирующий в названии пятой
главы "Книги о Достоевском" и в названиях составляющих ее раз-
делов, был предпочтен Бахтиным терминам "язык" и "стиль", ис-
пользованным при характеристике соответствующей тематики
"второй части" книги в рабочих записях во время подготовки ис-
следования к новому изданию [15, с. 316]. Приведем тут также
(в качестве еще одного примера избирания Бахтиным скорей от-
ветственной реальности того, что живет в действительности ре-
чевого универсума, чем отвлеченности нематериализуемого поня-
тия, избирания, в термине - в характеристике концепта - выража-
ющего принцип как нераздельности деяния и его смысла-содержа-
ния, так и предпочтения воплощенности поступка чистому теоре-
тизму существующего лишь в сфере возможного, в области интел-
лектуальной игры) следующее определение исследователем "го-
лоса": "Сюда входит и высота, и диапазон, и тембр, и эстетиче-
ская категория (лирический, драматический и т.п.). Сюда входит и
мировоззрение, и судьба человека. Человек как целостный голос
вступает в диалог. Он участвует в нем не только своими мыслями,
но и своей судьбой, всей своей индивидуальностью" [15, с. 318].
Этот поиск правды в мире действительно произнесенного и ре-
ально услышанного, в мире поступка и ответа на него, соответст-
вует пониманию единства избранной аксиологической позиции в
качестве содержания, формой которого является единственность
той целостности архитектонических принципов, что воплощается
в жизни слова, сказанного занявшим эту позицию, слова, звучаще-
го его голосом, становящегося в его высказывании. Понимание
речи как мировоззрения, как адекватного - в пределе - воплоще-
ния смысловой ориентации глубоко характерно для бахтинской
методологии анализа; попытка приблизиться к такому прочтению
его собственных произведений (в частности, с помощью сопоста-
вления слова Бахтина с отражениями этого слова в переводах и
толкованиях), являющаяся задачей нашего исследования, - кото-
рое имеет, разумеется, лишь предварительный характер, - помо-
жет, мы надеемся, не только яснее увидеть один из "поступочных"
аспектов его теории, но и глубже постичь, сколь сущностна,
сколь центральна в ней роль такой " поступочности", поможет об-
щему осознанию этой теории в качестве действенно ориентиро-
ванной на мир не чистой отвлеченности, но ответственности
свершения.
Итак, "неясное" зачастую преодолевается в уверенном раз-
мене переводчиком разнонаправленной словесной целостности на
множественность несхожих элементов, которые теряются в глад-
20
•Раздел 2


ком струении фразы, растворяются в линейности представления
идеи; а стремление избавиться от "повторений", о котором упо-
минал (в приведенном выше замечании, там же, где речь шла и о
"неясностях") Тодоров, приводит к тому, что повторения эти про-
сто-напросто уничтожаются - в целях "улучшения" в переводе
языка исследователя. Смысл оригинала при таком "очищении" не-
редко искажается: вот один из множества возможных примеров:
слова Бахтина "Там же, где другим сознанием является объемлю-
щее сознание Бога, имеет место религиозное событие" [15, с. 22]
звучат в "Esthetique de la creation verbale" следующим образом: "La
ou Tautre conscience est celle d'un dieu omnipotent, on aura
Fevenement religieux" [53, с 43]. Нежелание повторить существи-
тельное "сознание" привело к тому, что определение стало отно-
ситься к иному определяемому, а это заставило изменить его, это-
го определения, специфику, - и вот французский читатель знако-
мится с мыслью, где "другим сознанием" оказывается не "объем-
лющее сознание Бога", но лишенное какой бы то ни было харак-
теристики сознание "Бога всемогущего"...
Впрочем, с точки зрения воплощения в слове ценностно-смы-
словой позиции автора, не меньше, чем искажение, опасен и слу-
чай, который можно проиллюстрировать следующим примером: в
третьем предложении французского перевода "Автора и героя в
эстетической деятельности" слово "homme" встречается один раз
[53, с. 27]; в соответствующем фрагменте оригинала слово "чело-
век" ("люди") использовано четырежды [15, с. 7]. Этот пример,
выбранный - в силу своей типичности - почти наугад, говорит о
восприятии переводчиком в качестве тавтологии (легко устрани-
мой - следует лишь заменять повторяющееся существительное
личными местоимениями) своеобразной словесной актуализации
принципа "инкарнации смысла бытию" [15, с. 12]. Как мысль в ли-
тературном произведении перерабатывается, согласно Бахтину, в
соответствии "с целым героя, не с теоретическим единством его
мировоззрения, но с целым его личности, где рядом с наружно-
стью, с манерой, с совершенно определенными жизненными об-
стоятельствами мировоззрение - только момент" [там же], так и
"вся полнота слова" [8, с. 105], смысловая, звуковая, образная,
входит в сплошную воплощенность высказывания, в событий-
ность его, в осуществленную целостность его мира; в повторении
звучит тема манифестативного преодоления чистой теоретично-
сти мысли - преодоления отвлеченности теории, имманентности
закона, по которому развивается она, безудержной самопроиз-
вольности такого развития - в ответственности актуализации
ЯроблеМы наугного я^ыка
(\{Я(. Ъа^тина
21


мысли речением, т.е. в причастной единственности деяния. Сло-
во-поступок, материализующее выбор (безоглядность предпочте-
ния - и уязвимость его) в универсуме - напомним - "языка в его
конкретной и живой целокупности", не удовлетворяется маскою
почти случайного (избранного лишь на основании соответствия
грамматического рода и числа) сигнала, что занимает его место.
Это слово, отказывающееся (в повторении) от "алиби в бытии" [8,
с. 113 и др.], чревато - в силу неотменимости, конкретности сво-
ей материальной природы - живущей в нем (в тех высказываниях,
где звучало оно; в голосах этих высказываний, полностью не за-
молкших, раздающихся при каждом новом обращении к слову) оп-
ределенностью универсума идеологической ориентации: ср. рас-
суждения относительно "объективно-социальной энтимемы" [21,
с. 68] в статье о слове в жизни и слове в поэзии. Слово перерож-
дается в контексте - но не забывает своего прошлого, которое
живет в нем, отвечая и ставя вопросы настоящему; преображаясь
в созданном, данное не исчезает, не растворяется бесследно: оно
сохраняется в большой (в объективной) памяти слова. Повторени-
ем слово акцентирует, подчеркивает, выдвигает на первый план
тему верности, сохраняемой выбору, тему важности бывшего для
сущего, тему возрождения минувшего в новом универсуме пони-
мания - воскрешение прошлого осознается как поступок согласия
с ним, как акт подтверждения его избрания, как приятие его пре-
тензий на уникальность, на сохранение в вечности (материальное
чревато ценностно-смысловым, повторение делается плотью при-
знания: "между телом и смыслом в области культуры нельзя про-
вести абсолютной границы" |1Г>, с. 344]. Тенденция переводчиков
Бахтина избегать повторений не учитывает того, что частое и де-
монстративное обращение автора (который тоже мог бы, в соот-
ветствии с традицией, для русского языка не менее характерной,
чем для французского или английского, систематически заменять -
там, где это не грозило бы путаницей, - повторяющиеся сущест-
вительные местоимениями) к только что использованному слову
является образом, исполненным смысла единственности этого
слова, ответственно избранной единственности, соотнесенной с
единством созидающегося контекста.
В повторении видя залог признания собственной ценности -
не в качестве простой актуализации смысла-содержания (который
склонен претендовать на то, что лишь он один имеет значение),
но в качестве воплотившегося выбора, ответственно-завершенно-
го, полновесно-данного, - слово, обращенное к двойникам своим,
живущим в ином словесном окружении, актуализует мотив обре-
22
Tajden 2


таемой в отношении к другому (в общении с другим) значительно-
сти, поступочной уникальности, за которой - целостность побу-
дившей совершить данный поступок (избрать данное слово) жиз-
ненной позиции. Слово настаивает на том, что оно не порождено
этим окружением и что оно не исчезает вместе с ним; оно не удо-
влетворяется ролью элемента, целиком подчиненного здесь и сей-
час творящемуся целому, оно не растворяется бесследно в этом
целом. В оживающем все вновь и вновь высказывании звучит те-
ма продолжения беседы с прошлым, тема поиска места в будущем;
эта тема созвучна глубокой убежденности Бахтина в том, что
"произведения разбивают грани своего времени" [15, с. 331], что
открытия "никогда не умирают и не обесцениваются вместе с эпо-
хами, их породившими" [12, с. 42-43].
Сохранение слова как сохранение ценности, понимание по-
вторения в качестве воплотившего идею непреодолимости, несвск
димости к чему-либо иному, идею ответственности избрания и
принципиальной уникальности того, что отказывается меняться, -
все это созвучно той ценностно-смысловой ориентации, которую
Бахтин, рассуждая (во фрагменте, написанном в процессе перера-
ботки труда о Рабле) относительно "неофициальной серьезности
Достоевского", охарактеризовал следующим образом: "Это - пре-
дельный протест индивидуальности (телесной и духовной), жажду-
щей увековечения, против смены и абсолютного обновления, про-
тест части против растворения в целом, это - величайшие и обос-
нованнейшие претензии на вечность, на неуничтожимость всего,
что однажды было (неприятие становления). Вечность мгновения"
[5, с. 135]. Ставя актом повторения под вопрос "мудрость обезли-
чивающего целого" [там же], истолковывающего такое повторение
в качестве избыточного, излишнего (пред этой мудростью склоня-
ется переводчик, повторяющиеся существительные заменяющий
местоимениями), слово оказывается коннотативным означающим
"идеи неискупимости и непоправимости" [5, с. 136], понимается
как осознающий свою ответственность поступок.
В этом повторяющемся в тексте Бахтина речении оживает,
воплощается важная для исследователя мысль: "Возможно абсо-
лютное тождество двух и более предложений (при накладывании
друг на друга, как две геометрические фигуры, они совпадут), бо-
лее того, мы должны допустить, что любое предложение, даже
сложное, может повторяться неограниченное число раз в совер-
шенно тождественной форме, но как высказывание (или часть вы-
сказывания) ни одно предложение, даже однословное, никогда не
может повторяться: это всегда новое высказывание (хотя бы цита-
'ЛровмМы научного л^мкр
23


та)" [15, с. 286]. Возвращение протестующего "против смены и аб-
солютного обновления" слова, его обращенность к себе-прошлому
и себе-будущему, осознание им, предполагающим определенную
позицию оценки и осмысления, себя-иного тоже в качестве пред-
полагающего определенную позицию оценки и осмысления (но от-
нюдь не в качестве некоего эмпирического феномена - ведь для та-
кого слова его друг друга окликающие, друг другу отзывающиеся
актуализации суть его "другие я") позволяет понять это слово как
ощущающее себя изнутри и видящее (слышащее) себя со стороны,
постигающее себя одновременно как себя и как другого (постига-
ющее себя одновременно с собственной точки зрения и так, как
это делают другие). Находящая выражение в диалогической соот-
несенности одинаковых слов неделимость "основного слова Я-Ты"
(формулировка Бубера хорошо соответствует направленности бах-
тинской мысли) заставляет вспомнить двусоставную целостность
нередко встречающегося в произведениях Бахтина образа челове-
ка перед зеркалом, образа, который важен тем, что позволяет со-
зерцать - понимать во вживании и вненаходимости - саму специ-
фику такого вживающегося и вненаходящегося понимания, специ-
фику "невозможности ощущения себя целиком вне себя, всецело
во внешнем мире, а не на касательной к этому внешнему миру" [6,
с. 222], специфику "зависимости от другого человека перед зерка-
лом" [там же] - "зависимости от другого (в процессе самосознания
и самооправдания)" [там же] - зависимости, определенной тем, что
"стоя на касательной к миру, я вижу себя целиком находящимся в
мире, таким, каким Я являюсь только для других" [там же].
Обнаружение словом - аббревиатурой высказывания, речево-
го мировоззрения - себя-другого (воплощающее существенное для
"радикальной философии" представление о способности транс-
цендентального "я" преодолеть свое одиночество, найти себя,
бывшего прежде, раскрыться в интерсубъективности; эта тема
предельно важна для бахтинской теории диалогического сознания)
на первый план выдвигает проблему "большой памяти", где "вре-
мя относительно" [10, с. 519], где оно является "не линией, а слож-
ною формой тела вращения" [там же]. В повторении слово возро-
ждается преображенным: соотносимое с настоящим речение, что
себе отозвалось из прошлого, звучит не только так, как в минув-
шем, оно обогащается смыслом и ценностью благодаря своей вне-
находимости, своему осознанию в новом контексте. Повторение, в
этом плане, должно пониматься как вербальная плоть пронизыва-
ющего творчество Бахтина представления о том, что "память воз-
вращается к началу и обновляет его" [3, с. 492].
24
'J\ij0ca 2


Эта мысль об обновлении при возвращении помогает услы-
шать в повторяющемся слове не только тему "вненаходимости",
неслиянности, сохранения своего места (своей позиции) в безоста-
новочном взаимодействии с другими словами, тему ответственной
незаменимости, избранности, но и тему формирования в живой
динамике контекста (движение слова сквозь единство высказыва-
ния позволяет понять взаимосвязь, существующую меж смыслами
этого слова, которые реализуются по мере развития высказыва-
ния). Полисемическая природа слова Бахтина4 предоставляет го-
лосам значения возможность оживать в мире диалогически ори-
ентирующейся мысли - становлению слова (напомним, как само
слово "слово" приближается в использовании его Бахтиным к по-
ниманию в качестве то структурно-семантической единицы, то вы-
сказывания; мы говорили об этом в начале статьи, демонстрируя
разрушение в переводах смысловой цельности слова, "преобра-
жающегося в созданном") отзывается тема "единства становящей-
ся (развивающейся) идеи" [15, с. 360]. Приведем тут замечание
Л.М. Баткина, на материале анализа одного фрагмента, относя-
щегося к записям начала 70-х годов, пришедшего к следующему
выводу: «Таким образом, на протяжении одного абзаца М.М. Бах-
тин сначала употребляет слова "гуманитарная наука", "научное
изучение" в широком плане, тут же и в специфическом, и тогда гу-
манитарность есть не "изучение", а "понимание" (дабы удалить
терминологический привкус отстраненности, выключенности из
общения с текстом). Или, как мы уже видели: сначала Бахтин пи-
шет о двух видах "глубины" и тут же предпочитает одну из "глу-
бин" назвать "точностью", другую - просто глубиной. Это созна-
тельные гибкость и переливы формулировок» [23, с. 45]. Для нас
особенно важно, что слова эти звучат в исследовании, посвящен-
ном, в значительной мере, эпистемологическим проблемам твор-
чества Бахтина, проблемам, которые осмысляются в плане общей
методологии изучения культуры, в плане осознания роли диало-
гического понимания. Кстати, и сами отношения диалогического
понимания, смысловые отношения, устанавливающиеся меж вы-
сказываниями, предстают у Бахтина творящимися в диалоге; в
пределах одного и того же произведения слово "смысл" (точнее,
"смысловой") соотносится ученым то с понятием "диалектическо-
го" [15, с. 284], то с понятием "диалогического" [15, с. 296] - при
том, что оппозиция двух этих понятий существенно важна для все-
го творчества мыслителя, важна, в частности, и для того компле-
кса идей, который лежит в основе данного произведения: Бахтин
специально отмечает в нем, что диалогические отношения не мо-
ТТроблеМы наугного ядыка
'MSSi. 'Бахтина
25


гут быть сведены "к чисто логическим (хотя бы и диалектиче-
ским)" [15, с. 296] и т.п. Созидание слова в полифонизме контек-
ста соответствует природе "говорящего5 бытия" [15, с. 410] (при-
роде мира, становление которого происходит во взаимодействии,
взаимообращенности смыслов-высказываний), т.е. диалогизму
мышления. В этой перспективе понимания всякое повторение сло-
ва, преображающее его, есть пробуждение в нем другого; это не
только эволюция концепта - важная тем, какое направление из-
брала она и к каким привела результатам, - но утверждение на-
пряженности отношений меж прошедшим и наступившим (осозна-
ваемыми как центры видения, мышления, источники ценностно-
смысловой ориентации). Меняясь, делаясь (на уровне означаемо-
го) иным, слово уподобляет бывшее и ставшее собеседникам, зая-
вляет их диалогическую независимость; пребывая (на уровне озна-
чающего) равным себе, слово звучит темой согласия, темой при-
ятия собеседника, открывает собеседников друг другу, заинтере-
совывает их друг другом, заставляет их - провоцируя тем самым
диалог - друг друга найти, встретиться, утверждает равноправие,
равновеличие этих собеседников.
Именно безостановочность содержательного становления то-
го, что в плане выражения остается неизменным, подчеркивает,
выдвигает на первый план ориентацию явленного в повторяющем-
ся слове поиска полноценного, на одном уровне с "я" находящего-
ся, "другого" как на будущее (слово представлено постоянно дви-
жущимся к незнакомому, грядущему смыслу), так и на прошлое: не-
престанное обновление (изменение) помогает понять прошлые, ми-
нувшие смыслы в качестве не менее существенных, чем смысл, во-
площающийся "здесь и сейчас", в настоящем (для них, этих про-
шлых смыслов, являющемся будущим). Эти прошедшие смыслы со-
ответствуют не просто начальным этапам формирования, цель
свою и оправдание находящим в конечном результате; такие ми-
нувшие смыслы повторяющегося слова - как и смыслы предвосхи-
щаемые - позволяют с особой отчетливостью понять смысл, что
релевантен для данного, для настоящего употребления этого сло-
ва, как включенный во внутренне открытый контекст диалогиче-
ского созидания, у которого "нет границ" [15, с. 373].
Стремясь к обретению места в "говорящем бытии", требуя
признания, с одной стороны, в качестве абсолютно индивидуаль-
ного, равного лишь себе, "вечного и неуничтожимого", того, что
нельзя ни искупить, ни поправить, и, с другой, стараясь утвердить
соотнесенность завершающей и четко определенной формы своей
(тут звучит тема ответственной единственности избрании) с неза-
26
7Ь/Лл 2


вершимостью определяющегося содержания (тема открытого
единства), слово не только не смущается повторностъю актуализа-
ции, но и ищет схожих путей, пытаясь вновь и вновь воспроизве-
сти себя, упрочиться, умножиться, со всей несомненностью - так
или иначе - воплотиться; наряду с повторением, тема поиска един-
ственности и становления единства живет в образе растущего ря-
да разноликих двойников, все увеличивающейся общности несо-
вершенных подобий, многоголосой семьи, за пиршественным сто-
лом которой собрались не только близнецы, но и двоюродные бра-
тья, внучатые племянники или просто однофамильцы (съехавшие-
ся из разных краев и в несовпадающих префиксах, суффиксах, фле-
ксиях, фонетических вариантах своих родовых имен принесшие на
пир дары этих краев, их воплотившихся в речи мировоззрений;
кстати, слово "просто" в сочетании "просто однофамильцы" до-
вольно сомнительно, диалогически сомнительно: возможно ли - и
в какой из сопоставленных смысловых перспектив - утверждение
совпадения одних лишь означающих в мире, где заявлена необхо-
димость "понять <...> форму как форму содержания, и содержа-
ние как содержание формы" [3, с. 70]?). Множащаяся уникальность
слова порождает сочетания типа "действительное действие" [8,
с. 101], "действительное, действенное" [8, с. ПО и др.], "действи-
тельно, исторически единожды наличное в определенной мной
единственным образом действительности" [8, с. 87], "действитель-
ный мир", а в следующей строке - "эстетическое деяние" [8,
с. 138], "факт действия зримо отступает на второй план. Но в нем-
то все дело" [8, с. 110], а кроме того - "жизнь в своей действитель-
ной жизненности" [8, с. 93], "живая жизнь" [там же], "переживать
переживание, мыслить мысль" [8, с. 107], "поступление-поступок"
[8, с. 85], "активный акт" [8, с. НО], "единое и единственное един-
ство" [8, с. 109], "событие единого и единственного бытия" [15, с.
105], "единое и единственное событие бытия" [15, с. 128] и т.п.
Слова, предельно близкие по смыслу, и те, что кажутся семанти-
чески отдаленными (как "действительное" и "действие", "событие"
и "бытие"), тянутся друг к другу в универсуме означающего, утвер-
ждают родство свое в мире звучащей данности, преодолевают
простой и непререкаемой определенностью сходства многообра-
зие различий, релевантных для мира значения. На вербальном
уровне реализуется тут одна из важнейших для исследования
"К философии поступка" (откуда мы взяли почти все приведенные
выше примеры) мыслей Бахтина: исторически действительное бы-
тие "больше и тяжелее" бытия научно-теоретического [8, с. 87
и др.]; однокоренная природа слов не позволяет целиком отдать
'Проблемы, наугного ajwKa
9ASSI. Ъа\гпина
27


осознание правды высказывания на откуп диалектической одно-
мерности становления чисто понятийного. Сиюминутные потреб-
ности значения не абстрагированы от воплощенной в предрешен-
ности вербальной формы - предрешенности, напоминающей, что у
голосов прошлого, звучащих в слове, есть свои на него права, - не-
случайности связи меж находящими друг друга в созвучии эле-
ментами "говорящего бытия" [15, с. 410] культуры.
Тема понимания именно этой исторической действительно-
сти, этого "выразительного и говорящего бытия" как собеседни-
ка, осознание правды которого является основною задачей иссле-
дования, определяет свойственную текстам Бахтина дискурсив-
ную ориентацию на демонстративность сопоставления совпадаю-
ще-различных слов, на манифестативность соотнесения их, друг к
другу стремящихся и друг другу неравных, в одном сочетании, на
акцентуацию его: примерами могут послужить синтагма "окон-
чательный конец" [12, с. 193] (выделение которой разряд-
кой характерно как говорящее о том, что автор настаивает на ее
специфике, т. е. сознательно использует плеоназм, в чьей приро-
де обнаруживает начало, отвечающее ищущей выражения ценно-
стно-смысловой направленности, утверждению незавершимости,
творимости, протеической динамики слова-высказывания) или
предложение "Ведь если нет этого второго изображающего соз-
нания, нет второй изображающей языковой воли, то перед нами
не о б р а з языка, а просто образец чужого языка, подлинный
или поддельный" [3, с. 171], где разрядка - как и в только что рас-
смотренном случае - заявляет существенность этой направленно-
сти на осознание слова в качестве стремящегося выбраться за
свои пределы, преодолеть свою наивность, взглянуть на себя со
стороны (характерно, что в двоящемся слове звучит здесь мысль
о природе взаимоотношения двух сознаний, оживает - в домини-
руемой этим словом синтаксической конструкции - противопоста-
вление двух речевых мировоззрений). Слово, желающее увидеть
себя извне, познать себя в качестве другого, испытать силу дру-
гого себя, готово вступить в борьбу с собою - собою-другим, со-
бой двойником: напомним здесь такие сочетания, как "ложь
лжецам" [3, с. 213] (изучение темы двойничества вообще чрез-
вычайно важно для понимания специфики диалогического слова -
недаром столь существенную роль играет анализ "Двойника" в ха-
рактеристике Бахтиным языкового мировоззрения Достоевского
[12, с. 245-264]). Соотнесенность однокоренных слов выдвигает
на первый план тему единства архетипического предка и единст-
венности всякого из его потомков, преодоления своеобразия и не-
28
ЧЪцЬл 2


преодолимости индивидуального. Сопоставление делает экспли-
цитным насущность поиска другого (однокоренное слово - мор-
фологическая метафора "ближнего") и пребывания собой, сохра-
нения своей - фокализованной контрастом несовпадающих и сов-
падающих элементов - особости.
Открытость ряда сопоставленных в своей схожести различных
слов зовет продолжить его. Примером его устремленности в буду-
щее, его незавершимости может послужить соотнесенность в од-
ном произведении сочетаний (многие из которых повторяются все
вновь и вновь - зачастую на той же странице) типа "событийность
бытия" [8, с. 82], "событие бытия" [8, с. 91], "событие-бытие" [8,
с. 82], "бытие-событие" [там же], "бытие события" [8, с. 95], "собы-
тийность события" [8, с. 116] и т.д. (вспомним здесь также, с одной
стороны, характерное сопоставление "быта" с "событием" - хоро-
ший пример, вводящий в суть отношений меж этими понятиями,
меж повседневным и историческим, мировоззренческим, можно об-
наружить в книге о Рабле [14, с. 200]; с другой стороны, отме-
тим встречающееся у Бахтина сопоставление "быта" с "бытием":
"Быт- это низшая сфера бытия" [3, с. 272] и т.п.). Варьирование со-
четания, созидающегося во встрече однокоренных слов (нередко
используемых в качестве соответствующих противопоставляемым
понятиям, ср.: "Мир как событие (а не как быте в его готовости)"
[15, с. 364]), варьирование, в котором звучит тема безостановочно-
сти смыслового становления, ориентирует понимание на поиск но-
вых (рождающихся, складывающихся) значений; именно эту данную
в тексте их заданность предполагает творящееся в диалогическом
взаимодействии "бытия" и "события" слово "со-бытие", чей кон-
цепт чреват образом бытия, преображенного событием такой
встречи (Кларк и Холквист отмечали доя англоязычных читателей,
что альтернативным переводом сочетания "событие бытия" могло
бы стать "co-being of being", т. е. "со-бытие бытия" [58, с. 77]) - ср.
также "со-радование, со-любование, со-гласие" [12, с. 294], "со-вы-
бор" [21, с. 76] и т.п.6 Стоит отметить, что в высказывании, диало-
гически соотнесенном с тем, что принадлежит Бахтину, появление
термина "со-бытие" естественно и закономерно. Так воспринимает-
ся, к примеру, использование Вл.С. Библером этого слова во фра-
зе, где встречается и термин "вненаходимое", к факту принадлеж-
ности которого Бахтину привлекает внимание (в подстрочном при-
мечании) автор: "<...> возникает текучее, не закрепленное ни в
мраморе, ни на полотне, ни - даже - в однозначном жестком обра-
зе, вообще не вненаходимое, но во мне - находимое эстетическое
со-бытие моего Я" [25, с. 244]7.
'ЛробмМы наугного я^ыка
ММ. Ъшршна
29


В словах, что меняются (сменяются), творятся, демонстриру-
ют общность свою и, в то же время, существующие меж ними раз-
личия, звучит, наряду с темою бесконечности становления (взаим-
ного притяжения и взаимного отталкивания, варьирования преж-
него и порождения нового), тема ответственного избрания, тема
поиска своей правды, соотнесенной с чужими, тема осознания се-
бя через другого. Это тема понимания общего как универсума,
где встречаются, открываются, приходят к согласию "я" и "дру-
гой", и, одновременно, тема утверждения "необщего выраженья",
тема желания вырваться за пределы круга, в котором "нельзя уви-
деть своего истинного лика, но лишь свою личину" [15, с. 30] - в
этом высказывании такая тема предстает обретшей вербальную
плоть: общее в словах может быть понято как "личина", маска,
механически переносимая с одного "лика" на другой, скрывающая
равнодушной всеобщностью своей (самоуверенной вещностью
всеохватывающего, всеуравнивающего, всеобъясняющего) их ин-
дивидуальные, себе лишь равные правды. Общее, впрочем, может
быть понято и как относящееся к универсуму избирательного при-
ятия, как образ согласия в диалогическом мире, где несовпадаю-
щие элементы слов актуализуют идею "вненаходимости", демон-
стрируют, что согласие не есть слияние, - вспомним, что у Бахти-
на понятие маски может связываться "с радостью смен и перево-
площений, с веселой относительностью, с веселым же отрицани-
ем тождества и однозначности, с отрицанием тупого совпадения
с самим собой" [14, с. 46]; соотношение "лика" и "личины" долж-
но быть, в этом плане, осознано как "совсем особое взаимоотно-
шение действительности и образа" [там же], т.е. как взаимоотно-
шение двух разных голосов смысла, двух разных - но друг в дру-
ге нуждающихся - правд (своей - и правды другого). Это тема на-
стойчивого стремления обрести для себя лишь предназначенное
место (среди других), получить - во всей его персоналистической
определенности, адресованности - ответ (от другого).
Характерным обликом, обретаемым в поступочности слова
такой разнонаправленностью стремления познать другого через
себя (не утратив при этом его "другости") и себя как отраженно-
го в нем (но ему не равного), разнонаправленностью желания по-
нять единственность свою как становящуюся в единстве с единст-
венностью этого другого, является облик сочетания, чья природа
заявлена визуально в качестве основанной на принципе омофо-
нии. Вспомним здесь, к примеру, о том, что в пределах одного
текста встречаются у Бахтина - порой соотносятся прямо - такие
формы, как "не-бытие" [8, с. 93] и "небытие" [8, с. 94] или "свер-
30
•Ibjdtn 2


ху вниз" [14, с. 402) и "с верху в низ" [14, с. 406]. Тема двоения,
диалогического преодоления себя, представлена и эксплицитно
(вспомним характерный своей манифестативностью случай сопос-
тавления слов "в низ" и "вниз" в соседних абзацах [14, с. 403]), и
имплицитно: всякая нестандартная - оправданная контекстом, т.е.
содержательно необходимая - форма написания напоминает о
форме, встречающейся обыкновенно, воспринимается на ее фоне.
Неожиданная форма важна для понимания своеобразия выражен-
ной ею мысли - и сопоставления его (приведения во взаимодейст-
вие) со своеобразием мысли, выраженной формою привычной; де-
ло тут отнюдь не в желании попросту "остранить" содержание.
Приведем характерный пример (не выходя при этом за пределы
использования формы, нами уже отмеченной): на первых четырех
страницах главы, посвященной "образам материально-телесного
низа в романах Рабле" [14, с. 400], сочетание "в низ" встречается
10 раз [14, с. 400-403] (трижды, в частности, в небольшом - се-
мистрочном - абзаце, где использовано и слово иниз" без предло-
га [14, с. 402]; это типичный для стиля Бахтина случай повторе-
ния как утверждения единственности, необходимости, избрания),
"вниз" же- лишь дважды [14, с. 402-403]. Попадается там и "в
низу" [14, с. 400]. Окаменевшее внутри наречия существительное
просыпается - но сочетание его с предлогом о своем адвербиаль-
ном инобытии не забывает, не рвет связей с ним, устанавливает-
ся по отношению к нему (о чем свидетельствует употребление со-
четания "в низ" в конструкциях, предполагающих обычно исполь-
зование наречия: "движение в низ" [14, с. 401-403], "направле-
ние в низ" [14, с. 402], "сбрасывают в низ" [там же] и т.п.; ярким
примером высвобождения существительного с предлогом из за-
мыкающей слитности наречия является употребление слов "дви-
жение в низ" и "движение вниз" в соседних абзацах [14, с. 403]).
Ценностно-смысловые установки, предполагаемые разными час-
тями речи, вступают во взаимодействие. Четыре раза на тех же
страницах (верней, на последних из них) появляется также суще-
ствительное "низ", которому предлог непосредственно не пред-
шествует [14, с. 402-403]. Корень слова пробуждается, обретает
суверенность - что воплощено рождением непривычной (дейст-
венно утверждающей независимость такого корня) графической
формы и подтверждено соседством этого корня (статусом незави-
симого слова обладающего) в форме привычной; в восстании су-
ществительного против овеществления, на которое обрекает по-
корность логике объемлющего целого (т.е. выполнение функций
одной из морфем наречия), имя добивается успеха, но диалогиче-
'ЛроблеМы научного Я}ь\кл
9ь(3(. 'Ватутина
31


скую открытость по отношению к наречному своему прошлому со-
храняет, в себе-прошедшем обретая себя-другого, себя как заин-
тересованного собеседника. Исконность корня, обретшего суб-
стантивную суверенность, получает возможность (благодаря ос-
вобождению от роли подчиненной, исполняемой внутри наречия)
на равных встретиться, вступить в разговор с иерархической ор-
ганизацией мира, включающей этот корень как элемент системы,
приобретает случай объясниться, принять на себя ответствен-
ность за такое освобождение, утвердить его правду. В поиске сло-
вом своей изначальности звучит принципиально важная как для
самого исследования, так и для исследуемых в данной главе обра-
зов тема обращения культуры к собственным корням, тема ее
стремления погрузиться в глубины, в порождающую почву про-
шлого, осознать свою архетипическую правду. Параллельное ис-
пользование обычной формы сочетания (где не утверждающееся
в гордом самостоянии имя принимает услугу служебного слова,
но морфема сливается с морфемой) напоминает о наличии и ино-
го подхода, подхода, который не предполагает понимания данно-
го здесь и сейчас с помощью анализа сохранившихся в нем "неуми-
рающих элементов архаики" [12, с. 121], не требует для осмысле-
ния феномена "подняться к его истокам" [12, с. 122]; раздельное
встречается тут со слиянным. Своеобразие понимания и своеоб-
разие понимаемого оживают в бахтинском слове; в сопоставлении
форм живет взаимоориентация оценок и осмыслений. Нельзя по-
этому, конечно, не согласиться с Л.С. Мелиховой, принявшей ре-
шение сохранить в подготовленном ею для печати тексте Бахти-
на «Дополнения и изменения к "Рабле"» такие написания, как "на
изнанку", например, или "на всегда" [5, с. 134].
В этой одновременности утверждения и отрицания "друго-
сти", в характерном для такой проблематики словесном образе од-
нонаправленности, чреватой разнонаправленностью (как формаль-
ной, так и содержательной), звучит - как и в случае повторяюще-
гося слова - тема диалогического пространства согласия, "его бес-
конечных градаций и оттенков" [15, с. 300], пространства согла-
сия, в котором живет возражение; эта тема открытости и обращен-
ности, тема приятия мира собеседника и вненаходимости по
отношению к такому миру, тема познания себя как другого и пони-
мания другого в себе - тема, относящаяся к доминирующим у Бах-
тина8. Единству диалогического пространства (где себя одновре-
менно ощущаешь в себе и видишь со стороны) соответствует един-
ственность поступка (в частности - высказывания), неотделимость
в нем чисто смыслового начала от реальности осуществления.
32
'ЛусЬ 2


Иначе говоря, в ориентации на действенность преодоления (с по-
мощью систематического использования однокоренных слов) по-
нимания множественности означающих как рабски подчиненных
логике саморазвития означаемого, преодоления осознания этой
множественности в качестве хаотичности, пестрой разносоставно-
сти, предполагающей наивную самозамкнутость всякого из элемен-
тов, входящих в такое множество, отсутствие укорененности, чуж-
дость его другим элементам, случайность его, т.е. условность ка-
кой бы то ни было актуализации, необязательность любого вопло-
щения - в этой ориентации звучит важное для концепции Бахтина
утверждение целостности ответственного деяния (в чьей роли тут
выступает речение), правда которого охватывает мир жизни и мир
теории, фактическое свершение и общезначимость мысли-сужде-
ния, эмоционально-волевую силу и объективное содержание, ут-
верждение существенной связи между действительной историей
культуры и созданною культурой вселенной смысла. Так что обе
темы, которых коснулись мы в процессе беседы о словах, демонст-
рирующих общее в себе и уникальное, темы подчеркнутой вопло-
щенности и эксплицитной диалогичности, глубоко родственны: во-
площение обретает свою единственность лишь в поступке, соотно-
сящем его в диалогическом единстве с другими воплощениями, ему
отвечающими и к нему обращенными; далог возможен только при
условии воплощения (идея ответственно избирается в поступке вы-
сказывания, наделяющем ее уязвимой, ограниченной, причастной
миру смертной плотью). Именно воплощенность избранного (но не
самозамкнутая правда отвлеченного значения) соприродна этому
миру, становившемуся в тысячелетиях познавательного и нравст-
венного поиска, диалогизму такого становления, предполагающе-
му взаимодействие воплощенностей, преображение их - внешнее и
внутреннее - в созидании и сохранение ими своей (ответственно
предпочтенной выбором) индивидуальности, неучтожимость их;
признание за воплощением собственной ценности и смысла глубо-
ко характерно для ориентации на правду скорее диалога, чем диа-
лектики (где в антитезисе уничтожается тезис, а сохранение воз-
можно лишь в виде переработанном; где ни тезис, ни антитезис го-
лосами - личностями - не являются, где они объектны и безраз-
личны). В дискурсивном универсуме Бахтина действенно утвер-
ждается возможность понимания высказывания лишь в его целост-
ности; интерес к одной отвлеченности значения (пренебрежение к
плоти слова) обедняет это понимание - о чем, в частности, свиде-
тельствует возникновение в произведениях исследователя рече-
ний, живущих чуть ли не по законам паронимической аттракции.
'ЛроблеМы. научного я^ыка
9ЛМ. Ъа\тина
33


Мы говорим (к примеру) о "неинкарнированной мысли, неинкар-
нированном действии, неинкарнированной случайной жизни", от-
падающих в "ни в чем не укорененное бытие" [8, с. 114; курсив
наш. - А.С.] - заданное единство коннотативного означаемого
представлено здесь как непосредственная данность в сочетании
слов, тема обращенности которых друг к другу, заинтересованной
друг другу открытости, поиска друг друга звучит в анаграмматиче-
ской близости; слово-поступок отвечает концепту в единственно-
сти действительного (не только мыслимого, но и произнесенного,
услышанного) существования.
Итак, динамика согласия и отрицания, приятия другого и со-
хранения своей "вненаходимости (пространственной, временной,
национальной)" [15, с. 346] пронизывает те измерения бахтинско-
го вербального мира, где интенция к единству заявляется в плане
выражения. Выше мы говорили о слове, предпочитающем - в со-
знании неделимости полноты своей - повторность актуализации
теоретической одномерности замены сигналом-местоимением
(слове, отстаивающем, при всяком новом использовании, свою
уникальность, цельность, "неуничтожимость", неравенство себе в
другом контексте, слове, извне обращающемся к себе-другому).
Речь у нас шла и о полисемичности слова, внешне остающегося
собой, но, с точки зрения значения, становящегося, творящегося
по мере развития высказывания (в такой перспективе еще легче
увидеть специфику темы неравенства себе: формально пребывая
все тем же, здесь и сейчас слово утверждает содержательное не-
совпадение с собой в предыдущем или последующем употребле-
нии). Наряду со словами, чей облик не меняется, мы касались и
слов, что манифестативно обретают свободу по отношению к се-
бе самим, от себя не отказываясь (всякая новая материализация -
буквенная, звуковая - такого слова воспринимается как родствен-
ная соседствующей, но ей не равная, параллелизм таких вопло-
щенностей, отпочкование все новых вариантов, чьи смыслы не
совпадают так же, как и облики, делает наглядною тему открыто-
сти бесконечного становления во взаимодействии). Все эти ситуа-
ции могут быть осознаны в качестве чреватых диалогом - воз-
можным лишь при условии приятия другого и неслиянности с
ним. Такая тема согласия, сопряженного с возражением, звучит и
в речениях, где направленность на единство пронизывает мир не
означающего, но означаемого. Зеркальным подобием, двойни-
ком-антиподом образа центростремительного движения, предста-
вленного в плане выражения, является сведение слов, близких по
значению: к примеру, в тексте, к которому мы не раз уже обраща-
34
Щдел 2


лись, в "К философии поступка", встречаются сочетания "акт-де-
ятельность" [8, с. 82], "акт деятельности" [8, с. 83], "акт-посту-
пок" [8, с. 86 и мн. др.], "активный поступок" [8, с. 112], "деяние
как поступок" [8, 122], "свершение-поступок" [8, с. 97], "реален
поступок в <...> реальном действительном действии" [8, с. 101]
(в другом месте речь идет о "реальном действительном" человеке
[8, с. 86]; еще одно любопытное сопоставление тяготеющих к си-
нонимии определений - "нравственные, этические нормы" [8,
с. 85]) и т.п. Обычно пары слов, близких по значению (порой аб-
солютных синонимов, чья разноликость объясняется лишь тем, что
материализовались они в разных языках, ср. сочетание, встречаю-
щееся в одном из преложений "Проблем поэтики Достоевского":
"В мире Достоевского вообще нет ничего вещного, нет предмета,
объекта, - есть только субъекты" [12, с. 276; курсив наш. - А.С.]),
входят в сложные образования, звучат темой множащейся целост-
ности. Приведем - продолжая разговор на только что затронутую
тему отношений меж словом "объект" и калькирующим его сло-
вом "предмет", равно как и отношений меж этими словами и сло-
вом "вещный", - кажущийся нам характерным пример: в тексте,
опубликованном под названием "К переработке книги о Достоев-
ском", встречаются слова "предмет" [15, с. 309-313, 315, 318,
326] и "объект" [15, с. 318, 322, 326], "предметно-" - как первая
часть сложного слова - [15, с. 325] и "объектно-" - как первая
часть сложного слова - [15, с. 314, 326], а также "объектный"
[15, с. 314-316, 318, 321-324, 326] и "вещный" [15, с. 312, 316,
318, 321] и т.п. Этот параллелизм использования близких по зна-
чению слов сплетается с другой формой вербального представле-
ния диалогизации единства (представления ориентации на пони-
мание единства как диалога), с употреблением слов, что родствен-
ны по звучанию и происхождению: наряду со словами "объект",
"объектно-" и "объектный", в тексте все вновь и вновь повторя-
ются "объективный" и наречие "объективно" [15, с. 314-316,
319, 321, 323, 327], наряду со словом "вещный", в тексте повто-
ряются слова "овеществленный" [15, с. 316, 321], "овеществлен-
ность" [15, с. 315], "овеществляющий" [15, с. 310, 317, 318], "ове-
ществлять" [15, с. 318, 319, 322], "овеществление" [15, с. 314,
316-319, 323, 324], "вещь" [15, с. 310, 319, 322] и т.п. Бахтин
систематически прибегает к образованию единств, состоящих из
слов, близких по значению или по звучанию. В изоморфизме этих
комплексов, где тема согласия (и сопряженного с ней возраже-
ния) - воплощенная в совпадении (и сопряженном несовпадении
элементов) - пронизывает мир как содержания, так и выражения,
ЛроблеМы наугного я^нка
ММ. Ъа^тина
35


в таком изоморфизме фокализована общность функций, выпол-
няемых соотнесениями на уровне означающего и означаемого;
особенно показательно здесь создание исследователем целостно-
стей, где согласие и возражение определяют отношения меж со-
отнесенными словами на обоих уровнях одновременно. Для рече-
вого мировоззрения Бахтина глубоко характерно такое преодоле-
ние этой оппозиции содержания и выражения общей диалогиза-
цией планов, действенным пониманием и того, и другого в каче-
стве ответственно-открытых (ответно-вопрошающих, утверждаю-
щих единственность своего единства и постоянное его становле-
ние), параллелизмом, с одной стороны, симметрического сопоста-
вления слов в каждом из планов и, с другой, ассиметрического
введения элементов сопоставлений, осуществляющихся в одном
плане, в сопоставления, реализующиеся во втором, т.е. перебоем
планов, приведением их в состояние взаимодействия, ср.: "объек-
тивный (и объектный) мир" [15, с. 315], "минимум овеществленно-
сти (объектности)" [там же], "Эта субъективная сторона объектив-
на (но не объектна, не вещна)" [15, с. 316], "Это возможно толь-
ко Ь/иго/шря известному овеществлению сознания. Сознание
уиь /ин<> мк нечто объективное (объектное)" [15, с. 314], "овеще-
М1ишк>|ци<\ объектные, завершающие определения" [15, с. 317],
ипцмыс (шичцествляющие, объектные) образы" [15, с. 318], «да-
imvi "оСгы'ктинный" социологический (или иной научный) анализ
нот <><>ра.ч<1, мы <...> овеществляем его» [15, с. 319], "объектный
.шали.* овеществленного человека" [15, с. 321], "развеществление
человека, которое остается объектным" [15, с. 322], "человек пе-
|)естает быть вещью, но не становится личностью, то есть остает-
ся объектом, лежащим в зоне другого" [там же], "типы людей и су-
деб, объектно завершенные" [15, с. 321], "объектность и завер-
шенность" [15, с. 323], "не для овеществления и завершения" [15,
с. 324], "овеществляющих слов очень мало, и они имеют сущест-
венное завершающее значение только для второстепенных, объ-
ектных персонажей" [15, с. 322] и т.п.
Расстояния между концептами то увеличиваются, то сокра-
щаются, сопоставленные слова порою, кажется, тяготеют к сино-
нимичности, порой ориентируются на логику антонимии, отноше-
ния меж ними иногда звучат темой согласия, иногда - возражения
(вспомним, к примеру, сочетания "овеществленность (объект-
ность)" и "не объектна, не вещна", с одной стороны, и "развеще-
ствление <...> остается объектным"; "перестает быть вещью, но
<...> остается объектом", с другой); в "многообразии терминов к
одному явлению" [15, с. 360] звучит голос диалогически ориенти-
36
Тй^дел 2


рующегося смысла. Он важен как избираемый, ответственно
предпочитаемый, в несхожих воплощениях - возрождающийся
вновь и вновь; он важен и как становящийся, отвечающий контек-
сту, в различных воплощениях - различный (обе тенденции столь
же характерны для воскресающего смысла, сколь и для воскреша-
емого - в повторении - буквенного или звукового облика слова; и
в плане означающего, и в плане означаемого "по-разному и под
разными углами зрения" [12, с. 147] отражают друг друга не да-
ющие забыть о своем родстве слова, чье взаимодействие, предста-
вляющее собой манифестативное сопряжение вживания с вне-
находимостью, заставляет вспомнить мир карнавальных образов,
эту "систему кривых зеркал - удлиняющих, уменьшающих, искри-
вляющих в разных направлениях и в разной степени" [там же]).
Чрезвычайно опасна тенденция приписывать творящемуся много-
образию выражения характер плеонастической необязательно-
сти. Форма, являющаяся "формой содержания" [3, с. 70], ищет
понимания предполагаемой ею мировоззренческой специфики;
отказ от такого подхода, интерпретация последовательностей
близких по значению слов как случайных нагромождений синони-
мов приводит к тому, что разные лексические единицы оригина-
ла передаются при переводе одной и той же лексемой: так, фран-
цузский вариант слов "его осознаваемая жизнь в каждый ее мо-
мент есть поступление: я поступаю делом, словом, мыслью, чувст-
вом; я живу, я становлюсь поступком" [15, с. 121] принимает сле-
дующую форму: "Sa vie consciente est toujours acte, j'agis par Facte,
le mot, la pensee, le sentiment; je vis, je deviens a travers Г acte" [53,
с 147]. Слова "поступление", "дело" и "поступок" переданы в пе-
реводе словом "acte"; у Бахтина эти термины отнюдь не равно-
значны - более того, соответствующие понятия порою представ-
лены в перспективе сопоставления: сплошное поступление жизни
слагается из отдельных поступков, всякий акт и всякое пережива-
ние входят в жизнь-поступление [8, с. 83], действие же понимает-
ся как внешний поступок, протекающий в пространственном ми-
ре, - дело, как и мысль, как и чувство, может пониматься в каче-
стве разновидности поступка, ответственного поступка, который,
обретая свою действительность на основе не-алиби в бытии, при-
общаясь к единственности единства, противостоит тем самым чи-
сто техническому действию, акту-потребности [15, с. 39; 8,
с. 120-123]9.
Дело тут не только в том, что стираются соответствия и со-
поставления, что деформируются семантические градации; здесь
опасность грозит самому принципу смыслового многоголосия, са-
ОТроблеМи наугного я^ыка
9ЛМ. Ъсцтпина
37


мому пониманию темы "другого" как ценностно-смысловой ориен-
тации, определяющей, в значительной мере, логику представле-
ния денотативного означаемого. Полные совпадения на этом
уровне вербального мира Бахтина, по сути дела, всегда предпола-
гаются (Бахтин сам писал о своей склонности представлять один
и тот же феномен в разных лексических обликах, о своей "любви
к вариациям" [15, с. 360]; чуть ниже речь у нас пойдет о харак-
терном случае манифестативного перевода им одного немецкого
термина двумя разными русскими) - и всегда предполагают опре-
деленную фиктивность свою. Будучи явлена на уровне означаю-
щего (в образе сопоставления различных воплощений одного
смысла), разнонаправленность неизбежно проникает в план озна-
чаемого, что вытекает из представлений о форме как форме - в
пределе - лишь этого, данного, ею воплощенного содержания. С
такой точки зрения, даже разноязычные аватары одного и того
же концепта (явление, у Бахтина встречающееся нередко; вспом-
ним, к примеру, доминирующие в книге о Достоевском термины
"полифония", "полифонический" - и используемые в ней же "мно-
гоголосость" [напр., 12, с. 52 и с. 310], "многоголосый" [напр.,
12, с. 9] не предполагают полностью тождественных ценностно-
смысловых направленностей понимания: слова "с чужим и неосоз-
нанным этимоном" [10, с. 520] (пусть даже чуждость эта скорее
заявлена, чем реальна, скорее должна классифицироваться как
чуждость, чем действительно отчуждать значение, затруднять по-
стижение сообщенного) и слова, "участвующие в том же значении
и общем языке" [там же], по-разному ориентированы относитель-
но складывающегося в "тысячелетних системах народных симво-
лов" языка, где "все живо, все говорит" [там же], относительно
его исторически-действительной социо-культурной динамики. Ди-
станция меж словом "полифония" и словами охватывающего его
русского контекста не та же самая, что меж этим контекстом и
"многоголосостью". У слов разных языков (своего и чужого) -
разные репутации, они традиционно выполняют различные функ-
ции, на них возлагаются разные надежды, их по-разному призна-
ют и относят к разным областям деятельности, разным сферам
познания; и эта-то разница как раз и важна, благодаря ей синони-
мия начинает звучать разными голосами, смысл, становясь выска-
зыванием, наделяется свойством разнонаправленности.
В определении, состоящем из синонимически-ориентирован-
ных элементов (типа "частный, приватный человек" [3,
с. 259] вспомним также "нравственные, этические нормы" [8, с. 85],
"нет предмета, объекта" [12, с. 276] и иные такого рода сочета-
38
Та^дел 2


ния, о которых речь уже велась), смысл, осуществляясь в живой
плоти неравного двойнику своему слова, обретая экзотопическую
природу, слышит себя-другого, обогащается - подобно тому, как
обогащается высказывание в различных пониманиях, в мирах, что
отвечают правдам разных эпох, жанров, ценностных позиций. Те-
ма обогащения, увеличения у Бахтина созвучна теме растущего
круга собеседников, теме набирающего силу, освобождающегося
многоголосья, торжествующего шума праздничного застолья (со-
трапезники уходят из-под власти "малой памяти", ее предрешен-
ности, утилитарности, нормативизма, сковывающего страха нару-
шить приличия, они переходят границы "малого времени"); эта
встреча идей ответствующих и вопрошающих, идей, которые ста-
новятся во взаимодействии, творятся в новых контекстах, преоб-
ражаются в новых словах, этот пир роста, увеличения, обогаще-
ния - они близки унаследованным карнавалом от глубокой архаи-
ки представлениям, где битвы подобны празднествам, а ругатель-
ства - восхвалениям, близки образам героев этих празднеств и
битв, великанов, чьи головы уходят в небеса, а ноги погружают-
ся в земные недра. Обогащение смысла в плоти людской или сло-
весной чревато диалогической ответственною свободой; этой по-
ложительно маркированной аксиологической ориентации проти-
востоит у Бахтина направленность на самозамкнутое, отрешен-
ное, отвергающее разноречие поиска во имя утверждения послед-
ней (по своим - объективным - законам живущей) истины. Актуа-
лизацией этого догматического аскетизма является логика само-
развивающейся идеи - исполненной презрения к антропоцентриз-
му, к какой бы то ни было персонализации, идеи, что стыдится
словесного воплощения, стремится преодолеть его ограничен-
ность. Утверждение такого саморазвития - частный случай уста-
новки на монологизм чистоты, той чистоты, которую пытаются
обрести и в уникальности всеопределяющей докторины, и в уходе
в неизменимую самодостаточность идеального (самодостаточ-
ность, земной поиск и становление, сомнения и выбор, откры-
тость и взаимодействие делающей чем-то несущественным, каким-
то подчиненным моментом), и в избрании изолированной матери-
альности. Смысл, растущий близкими словами, диалогически ста-
новящийся, творящийся в находящих друг друга высказываниях, в
бахтинском мире ценностно противоположен всякому порожде-
нию того принципа, который определяет все опрощающее, отри-
цающее, отвергающее разносоставность и очищающее, ведущее к
гордому аскетизму последнего равенства себе: от гомофонизма
художественной философии, которая целиком "построена на от-
'ЛроблеМы наугного sijmku
!\(.!\(. 'Бахтина
39


рицании" [16, с. 261], философии, культуру приносящей в жертву
природе, от эстетической теории слова, стремящейся истинную -
материальную, осязаемую, невыдуманную - суть его открыть пу-
тем одних лишь ''чисто отрицательных действий вычитания и уп-
разднения" [20, с. 71], от учения, поступки человека объясняюще-
го действием предрешенных, заложенных в его натуре, неконтро-
лируемых сил, учения, за сложностью сознания прозревающего
элементарность подсознательного и выводящего специфику "все-
го культурного творчества из биологических корней человеческо-
го организма" [19, с. 11], от теории, "растворяющей" [12, с. 43]
поэтику в "социально-исторических анализах" [там же], - вплоть
до доктрины, отвергающей земное, индивидуальное, становящее-
ся во имя неподвижности отвлеченного совершенства, доктрины,
поиску предпочитающей обретение, вопрошанию покорность.
Смиренное приятие авторитетного слова, «"постная" благоговей-
ная серьезность» [14, с. 309], штопающая "идеально-потусторон-
ними моментами" [3, с. 300] прорехи "здешнего реального, мате-
риального мира" [там же], так же упрощают действительность,
как отдача ее во власть природной самодостаточности, так же ве-
дут ко всевластию малой - отбрасывающей представляющееся (ут-
верждаемое) ненужным - памяти. Жажда последней, завершен-
ной, равной себе одной истины (презирающая свободу беседы как
необязательность пустой болтовни, в разнонаправленной откры-
тости культуры видящая смесь суетности и соблазна с заблужде-
нием) в стремлении достичь полной, беспримесной чистоты неиз-
бежно подчиняется "общей тенденции всякого нигилизма: не при-
бавить нечто к действительности, а, наоборот, убавить, обеднить,
оскопить ее" [20, с. 71]; таков путь, противоположный тому, что
избран был растущим, двоящимся, нуждающимся в равноправном
другом, постоянно вступающим - всем своеобразием своим - в бе-
седу бахтинским словом. Сопоставление близких речений, всякое
из них представляющее на фоне иного, с его точки зрения, в пер-
спективе оценочного осмысления этим иным, позволяет ученому
создать вербальный образ ситуации, чреватой динамикой понима-
ния, образ борьбы, "в результате которой происходит взаимное
изменение и обогащение" [15, с. 347].
Такое сопоставление созвучно характернейшему для бахтин-
ского творчества стремлению явить изучаемый феномен в несов-
падающих интерпретативных перспективах; потенциальный диа-
лог осознаний живет в текстах, где "одна проблема освещается в
системе различных терминологий" [26, с. 91]. Нередко эта терми-
нологическая синонимия - причем порой синонимия манифеста-
40
•Раздел 2


тивная - чревата у Бахтина встречею эпох, ср.: "Права дурацкого
колпака были в средние века так же священны и неприкосновен-
ны, как и права pileus'a (дурацкого колпака) во время римских са-
турналий" [14, с. 100]. Бахтинская "любовь к вариантам и к мно-
гобразию терминов к одному явлению" [15, с. 360] живет в непре-
одолимости многоголосой природы дискурсивного мировоззре-
ния ученого. Разномасштабными примерами такого многообразия
вариантов, рассматриваемого в диахронической перспективе, мо-
гут послужить, с одной стороны, случай общего изменения терми-
нологической системы (С.С. Аверинцев и С.Г. Бочаров пишут от-
носительно той эволюции, что претерпела работа о Достоевском:
«Переориентация исследования с языка "социологической поэти-
ки" 20-х гг. на язык исторической поэтики очевидна во втором из-
дании книги» [22, с. 394]), с другой же - замена одного лишь тер-
мина (впрочем, термина, соответствующего категории, относя-
щейся к "основополагающим" [40, с. 40]: имеется в виду переход
от понятия "готический реализм", используемого в диссертации
применительно к художественным принципам, определившим по-
этику Рабле, к концепту "гротескный реализм" (в монографии). В
поиске терминологической системой вненаходимости по отноше-
нию к себе самой звучит тема взаимодействия речевых мышлений,
тема, угадываемая и в диалогизированном авторстве книг и ста-
тей, отданных другим; в этих произведениях одним из ценностно-
смысловых полюсов, меж которыми происходит становление бах-
тинской мысли и слова, является голос - правда - того, чье имя
носит такое произведение.
Так что разные, но семантически родственные слова в произ-
ведениях Бахтина (где энергией синонимии созидается эмпатико-
экзотопический микрокосм) предполагают постижение в качестве
отнюдь не масок, попеременно скрывающих одно и то же лицо, но
друг на друга взирающих членов одного братства, отнюдь не мно-
гократных эхо одного речения, но темою объединяющего их раз-
говора увлеченных собеседников. Сопоставление этих близких по
значению слов подчеркивает в них не только общее, но и различ-
ное, единство множится, смысл отделяется от себя-прежнего, за-
нимает позицию внешнюю по отношению к себе другому; иной об-
лик, иной, голос смысла чреват представлением об ином центре,
ином истоке осмысления (оценки). Синонимически-ориентирован-
ные отношения диалогизируются. Понимать такие сочетания слов
в качестве тяготеющих к тавтологии (и тавтологию же видеть в
приближении друг к другу - во включении в один фрагмент вы-
сказывания - слов, что на уровне означающего совпадают полно-
'ЛроОлеМы научного xjmiqi
0i{3(. Ъа\тина
41


стью или близки), объяснить обилие их в текстах общей плеона-
стичностью дискурсивного мира ученого - это ведет к обеднению,
овеществлению, монологизации такого мира, свидетельствует о
пренебрежении разноголосием его. Представления о том, что
стиль Бахтина плеонастичен, что в нем звучит тема избыточности
(при этом избыточное понимается как излишнее), что он страдает
повторами, соблазняют переводчика улучшать, очищать его тек-
сты, создают определенный тип отношения: хочется сводить во-
едино, обобщать, избавляться от лишнего - такое отношение к
слову Бахтина напоминает утверждение типа: "Он повторяет сто
раз одно и то же в продолжение одной работы - и обрывки дают
ему ту же степень авторского удовлетворения, что и целая вещь,
которая крутится, как на заколдованном месте, и не сдвигается
вперед" [43, с. 116]. В этого рода интерпретациях, игнорирущих
диалогизм дискурсивной архитектоники, Бахтин - "человек одной
мысли" [там же]; мы привели выше пример того, как переводчик
счел возможным прояснить и уточнить эту мысль с помощью
обобщения, передав три слова оригинала одним (т.е. решив, что
три соответствующих концепта - "одно и то же"). Избавиться от
"повторяющегося сто раз" можно и прибегнув к сокращению.
Воспринимаемые в такой перспективе "вещи" Бахтина теряют в
переводах слова и сочетания их: так, если в оригинале рассужде-
ния о смысловом целом героя речь идет о "внутреннем месте, ко-
торое он занимает в едином и единственном событии бытия" [15,
с. 121], то на французский цитируемые нами слова передаются
как "la place interieure qu'il occupe dans Tevenement qui constitue l'exis-
tence" [53, с 146] - "событие бытия" стало "событием, которое
составляет (или представляет собою. - А.С.) существование", тог-
да как определение события ("единое и единственное"), важное и
как смысл, и как чисто вербальный образ (предполагающий в ка-
честве эстетического объекта понятие "схожего иного", т.е. ори-
ентацию на диалогическую открытость), да вдобавок без особых
потерь переводимое ("un et unique"), попросту пропало. Исчезают
порою и целые фразы - как, к примеру, исчезли во французском
переводе два заключительных предложения предпоследнего из
фрагментов, входящих в собрание "Из записей 1970-1971 годов"
[15, с. 360; 53, с. 376], включенное в "Эстетику словесного твор-
чества", предпоследнее предложение страницы 128 той же книги
[ср. 53, с. 154] и др.; случается, что забывают (и это не особенно
удивительно, т.к. соответствует общей установке на избавление
от излишнего "крутящегося, как на заколдованном месте" текста)
и целые абзацы: пропал, к примеру, весь предпоследний абзац (16
42
VbjdeA 2


строк!) "Введения" во французском варианте "Творчество Фран-
суа Рабле" [14, с. 67; 54, с. 67]. Это, конечно, лишь невинная не-
брежность, никак не злой умысел. Но вызвана эта небрежность
определенного типа отношением; и относиться так к тексту авто-
ра, повторяющего "сто раз одно и то же в продолжение одной ра-
боты", нетрудно.
Иногда, впрочем, переводчики и комментаторы Бахтина в
борьбе с "плеонастическим" характером стиля исследователя
предпочитают не "очищать" его тексты, сокращая их или обобщая
понятия, но прояснять мысли ученого, вводя оппозиции концеп-
тов там, где в оригинале встречается, скорее, чреватое диалогиз-
мом согласия сопоставление - сопоставление слов, порой экспли-
цитно используемых в качестве синонимов. Выше мы привели
пример недооценки в переводе различного в соотнесенных Бах-
тиным близких по значению словах (три слова были переданы пе-
реводчиком одним); теперь речь идет о недооценке общего. И в
том, и в другом случае не учитывается важность для дискурсив-
ной позиции Бахтина темы разнонаправленного единства слов
(высказываний; речевых мировоззрений). Вот пример. В одной из
последних американских монографий о Бахтине понятию, переда-
ваемому термином "empathy" и соответствующему (судя по ис-
пользованию этого термина в переведенном фрагменте бахтин-
ского текста) концепту, обозначаемому в оригинале словом "вчув-
ствование" [59, с. 56], систематически противопоставляется "вжи-
вание" (слово переводится как "live entering" или транслитериру-
ется [59, с. 54-55, 61, 66, 91, 99, 101, 242]). Авторы монографии
утверждают: «Rather then empathy, we need what Bakhtin calls "live
entering" or "living into" another (vzhivanie). In this process one simul-
taneously renounces and exploits one's surplus; one brings into inter-
action both perspectives simultaneously and creates an "architectonics"
of vision reducible to neither. This architectonics produces new under-
standing» [59, с 54] (перевод: «Скорей, чем во вчувствовании, ну-
ждаемся мы в том, что Бахтин называет "вживанием". Это про-
цесс, при котором человек одновременно отказывается от избыт-
ка своего и использует его; он приводит во взаимодействие обе
перспективы одновременно и создает "архитектонику" видения,
что не сводима ни к одной из них. Благодаря этой архитектонике
возникает новое понимание»). На деле, оба термина употребляют-
ся Бахтиным как переводы "Einfiihlung" (буквально - "вчувствова-
ние"), причем эксплицитно использованы они в этой функции
русских адекватов немецкого слова - приводимого следом за ни-
ми в скобках - в одной и той же работе, в "Авторе и герое в эс-
'ЛроблеМы наухного я^мка
СМ.СМ. Ъицпина
43


тетической деятельности" [1, с. 141; 15, с. 13]10. И "вживание"11,
и "вчувствование" в своей чистоте понимаются Бахтиным в каче-
стве соответствующих лишь одному из моментов эстетического
созерцания; утверждаемые изолированно, т.е. .оторванные от со-
пряженной "объективации", "вживание" и "вчувствование" в рав-
ной степени предполагают обеднение бытия (потерю себя в дру-
гом): см., в этом плане, о "вживании" (о "чистом вживании"),
напр., [8. с. 93-94; 15, с. 334], о "вчувствовании" - [15, с. 77 или
с. 346]. Оба слова (наряду со словом "сопереживание") звучат в
текстах Бахтина - каждое в единственности своей - голосами ди-
алогического единства, ср.: "эстетическая деятельность как вчув-
ствование или сопереживание" [15, с. 55-56]; "чистый момент
вживания и вчувствования (сопереживания) является по существу
внеэстетическим" [15, с. 58]; "есть ли эстетическая деятельность
автора-зрителя сопереживание герою" [15, с.65]; "мы вживаемся
в главное действующее лицо, чтобы пережить в категории я его
бытие" [15, с. 67]; "чистое осуществление сопереживания-вчувст-
вования" [15, с. 70]; "объяснение особого характера сопережива-
ния и вчувствования" [15, с. 71]; "сопереживание жизни или ее
вчувствование есть просто ее переживание, повторение жизни"
[15, с. 72]; "мы размыкаем границы, вживаясь в героя изнутри"
[15, с. 81] и т.п. Соответствующие одному феномену разные тер-
мины позволяют услышать разные акценты смысла, представить
себе собеседников, чьи позиции предполагают различные перспе-
ктивы, во взаимодействии которых осуществляется постижение
предмета объединяющей их беседы, ср.: "<...> Для нас не сущест-
венно различие между сопереживанием и вчувствованием, ибо,
когда мы вчувствуем свое собственное внутреннее состояние в
объект, мы все же переживаем его не как непосредственно своё,
но как состояние созерцания предмета, то есть сопереживаем
ему. Сопереживание яснее выражает действительный смысл пе-
реживания (феноменология переживания), между тем как вчувст-
вование стремится объяснить психологический генезис этого пе-
реживания" [15, с. 56]. Слово "вживание" состоит из элементов
обоих терминов, отсылает к обеим ипостасям понятия, отражает,
мерцая, обе грани концепта. В попытке представить становящую-
ся правду явления чередованием близких обозначений звучит у
Бахтина мотив диалогичности согласия - как, к примеру, в парал-
лелизме использованных в "Проблеме содержания, материала и
формы" слов и их сочетаний: "путем сопереживания или вчувст-
вования и сооценки" [3, с. 37], "путем сопереживания (вчувствова-
ния) и сооценки" [3, с. 41], "вчувствование и сочувственная
44
Щдел 2


сооценка" [3, с. 38], "сопереживаемое и сооцениваемое" [3, с. 42]
и т.д. Игра словообразами, соответствующими одному феномену,
демонстративность параллельного их употребления вводят тему
"другого", его приемлющего (но остающегося собой, сохраняюще-
го свою специфику, свою диалогическую позицию) понимания, те-
му голосов смысла. Подобное восприятие усилено - в рассматри-
ваемом нами сейчас случае - спорадическим употреблением иных
метафорических характеристик того же аспекта эстетического со-
зерцания, ср.: "Вплетаем ли мы ее (сродную любви симпатию. -
А.С) в переживания героя и как? Можно думать, что мы эту лю-
бовь свою так же вчувствуем в эстетически созерцаемый объект,
как и другие внутренние состояния <...>. Действительно, чувство
любви как бы проникает в объект, меняет его облик для нас, но
тем не менее это проникновение носит совершенно иной харак-
тер, чем вложение, вчувствование в объект другого переживания
как его собственного состояния <...>" [15, с. 73] и т.п.
Любопытно, что каждый из элементов дихотомии "вжива-
ние/вчувствование" обнаруживает некоторую свою специфику,
когда понимается в перспективе соотнесения с общей ориентаци-
ей лексико-семантического контекста. Так, "вживание" доминиру-
ет в тексте, опубликованном под названием "К философии поступ-
ка". Там беседа о соответствующем концепте начинается сразу же
вслед за характеристикой философии жизни, вслед за рассужде-
ниями о мире эстетического видения и о действительном мире, "в
котором я живу" [8, с. 92; курсив наш. - АС], о субъекте - носи-
теле акта эстетического видения и о субъекте, жизнь которого
является предметом эстетического видения, об эстетическом со-
зерцании, содержанием которого можно сделать свою жизнь, но
изнутри которого выйти в жизнь нельзя, и т.п. Появление в таком
лексическом окружении термина "вживание" не менее естествен-
но, чем появление соответствующего понятия во фрагменте, со-
седствующем с тем, что посвящен теории Бергсона. Именно сло-
во "вживание", систематически употребляемое в "К философии
поступка", обладает диалогической уместностью в тексте, посвя-
щенном ориентации позиции Бахтина - позиции по вопросам
единственного единства места человека в жизни-поступлении, ме-
ста в мире, где преодолевается (в ответственности поступка) дур-
ная неслиянность культуры и жизни, - в динамике философского
мышления современной ему эпохи; идеология этой эпохи в книге
о фрейдизме характеризуется как выдвигающая в качестве "глав-
ного героя" философию жизни, "спрягающую на все лады и со
всеми возможными префиксами и суффиксами глаголы "жить",
'Проблемы наугного я^ыкй
9ЛМ. Ъа^тика
45


"переживать", "изживать", " вживаться" и т.п." [19, с. 8]. В "Ав-
торе и герое в эстетической деятельности", произведении, отно-
сящемся к тому же периоду, что и "К философии поступка", и во
многих отношениях существенно к этому трактату близком (ср.
описание Кларк и Холквистом многомерного единства замысла,
называемого ими "Архитектоникою ответственности" -
"Architectonics of Answerability" [58, с. 63 и с. 365, прим. 1]; "К фи-
лософии поступка" и "Автор и герой в эстетической деятельно-
сти" воплощают различные аспекты этого замысла), термин "вчув-
ствование" встречается чаще, чем "вживание" - начиная со вто-
рой главы. В сохранившемся фрагменте первой главы "Einfuhlung"
эксплицитно переводится Бахтиным как "вживание" [1, с. 141] - и
в этом, по-видимому, сказывается близость проблематики этой
главы (посвященной, по словам С.Г. Бочарова, разработке "общих
предварительных положений о человеке как условии эстетическо-
го видения в реальной жизни и в искусстве" [31, с. 81]) общефи-
лософской ориентации работы об осуществляющемся "в едином и
единственном контексте жизни" [8, с. 96] и неотделимом от сво-
его продукта ответственном поступке. Близость эта проявляется
на разных уровнях; самым очевидным следствием ее является вы-
бор в обоих исследованиях для анализа одного и того же стихо-
творения Пушкина (рассмотренное в разных перспективах, оно
предстает столь же внутренне диалогизированным, сколь диало-
гизировано всякое слово, "преображающееся" в контексте како-
го-либо высказывания и соотносящееся с собою в другом выска-
зывании, понимающее правду свою в этом другом высказывании,
помнящее себя-другого; такое соотношение, бывшее предметом
глубочайшего интереса Бахтина, в сопоставлении двух прочтений
одного текста находит яркое воплощение). Во второй главе "Ав-
тора и героя в эстетической деятельности" значение термина
"Einfuhlung" передается - столь же эксплицитно, приведением не-
мецкого термина вслед за русским в скобках - словом "вчувство-
вание" [15, с. 13]. Объяснить это, по-видимому, следует тем, что
разговор во фрагменте, где появляется такой перевод, ведется о
постановке проблемы отношения автора и героя в традиции об-
щей философской эстетики; речь идет о происхождении поня-
тия - как и в том случае, когда Бахтин, говоря об "эстетике вчув-
ствования", перечисляет имена наиболее видных ученых, разраба-
тывавших ее положения [15, с. 56]. Восстанавливая родословную
концепта, Бахтин демонстрирует этот концепт во всей "другости"
его специфики, специфики, определенной мыслью создателей со-
ответствующего учения. Именно поэтому тут исследователь не
46
Щ<кл 2


столько интерпретирует - своим переводом - немецкий термин,
сколько его, этот термин, взамен такой интерпретации, точней-
шим (дословнейшим, доморфемнейшим) образом переводит:
"Ein/wh/ung" - "вчувствование". Там же, где тема генезиса тер-
мина менее важна, там, где совершается попытка, прежде всего,
заново наметить контуры понятия, вырвать его из жесткой опре-
деленности теории {диалог с которой ведет Бахтин), переосмыс-
лить и переоценить его, показать его преодолевающим прошлые
свои дефиниции, неравным им, преображающимся, - читателю
предложен образ открытого ряда метаморфоз означающего: на-
ряду с "вживанием", о котором речь уже шла, упомянем здесь
прямо соотносимые (в одном абзаце, на одной странице - напом-
ним, к примеру, [15, с. 74]) "вчувствование", "сопереживание",
"вложение", тут же и глаголы, от которых производными являют-
ся такого рода существительные, т.е. "сопереживать", "вчувство-
вать", "вплетать"; в создании ощущения открытости, творимости
участвуют и складывающаяся в пределах того же фрагмента се-
рия противоположностей этих понятий, где рядом с простыми от-
рицаниями - "не сопереживать", "не входить" - появляются "от-
талкивать", "уходить" и т.п. (характерно, что парадигмы соответ-
ствуют друг другу лишь частично, в каждой появляются элемен-
ты, у которых в других парадигмах формальных аналогов нет). Та-
ким образом, противопоставлять "live entering" и "empathy" (в ка-
честве "должного" и "недолжного", "приемлемого" и "неприем-
лемого") так, как это сделано в "Creation of a Prosaics", кажется
совершенно недопустимым. У Бахтина это оппозиция не значе-
ний, но контекстуальных интенций; выбор слова определен не
столько противопоставлением понятий, сколько сопоставлением
тематических ориентации; поступок предпочтения направлен на
ответственность уместности (в пределах высказывания, осознава-
емого как выражение позиции, релевантной для диалога, чрева-
того согласием).
Стоит отметить, что денотативное совпадение и коннотатив-
ная разнонаправленность терминов "вживание" и "вчувствова-
ние", характерные для работ Бахтина двадцатых годов, сохраня-
ются и в произведениях, созданных исследователем в последние
годы жизни. Так, термин "вчувствование" встречается в записях
1970-71 годов [15, с. 346]; там "вчувствование" определяется в
качестве неравного "пониманию" в контексте рассуждения о сво-
ем и о чужом сознании, о растворении одного сознания в другом
и т.п. - в общем, в контексте, достаточно традиционном для это-
го понятия в пределах породившей его (и сформулировавшей как
'ЛроблеМы научного я$ыка
9б.*М. Ъацпина
47


CEin/wWung" - "вчувствование") классической теории психоло-
гического генезиса переживания. Термином "вживание" пользу-
ется исследователь в интервью, данном журналисту "Нового ми-
ра" в 1970 г. [15, с. 334], и там слово "вживание" соответствует
концепту, ориентирующемуся в окружении суждений о литератур-
ных явлениях, которые в большом времени "живут<...> более
интенсивной и полной жизнью, чем в своей современности" [15,
с. 331; курсив наш. - А.С.], суждений о "жизни великих произве-
дений в будущих, далеких от них эпохах", т.е. об их, этих произ-
ведений, "посмертной жизни" [там же; курсив наш. -А. С], о "ве-
ках жизни жанров" [15, с. 332; курсив наш. - АС], об "историче-
ской жизни данной культуры" [15, с. 333; курсив наш. - АС] и
т.п. Принцип контекстуальной уместности, таким образом, совер-
шенно явно выполняет при выборе всякой из сопоставляемых ле-
ксем функцию доминанты; и здесь звучит тема диалогической
природы согласия.
Приведенных примеров достаточно, чтобы показать, как те-
ма другого, ищущего меня (субъекта оценки и осмысления) и тема
поиска этого осмысливающего и оценивающего - равноправного
и равнозначного - другого мною, тема его воплощенности (созер-
цаемой и взирающей, внимающей и внимаемой), тема созидания
(его/меня) в диалоге (со мною/с ним) - созидания, при котором и
"я", и "он" обращаются друг к другу на "ты", т.е. созидания, ста-
новления, в сущности, именно этого "ты", - тема открытости это-
го другого (в пределе - тема амбивалентности; мы говорим о
стремлении завершить другого именно как неовеществимого, не-
завершимого - ср. в книге о Рабле мысли о "внутреннем единст-
ве" [14, с. 67] элементов универсума гротескной разнонаправлен-
ности или в книге о Достоевском размышления об организующих
принципах "художественной сферы", "художественной модели"
[12, с. 314] той вселенной свободного многоголосия, где преодо-
левается иерархизированная центростремительность организа-
ции, закругляющая определенность), как темы эти материализу-
ются в слове. Двоящаяся единичность речения, одновременность
его ухода от себя и пребывания собой, являет - в неотменимой во-
площенности поступка, конкретности дискурсивного деяния -
аналогию той формы сознания, для Бахтина принципиально важ-
ной, которая была описана С.Н. Бройтманом как "предельная уст-
ремленность одного духа к другому, но не слияние, а диалогиче-
ское отношение их" [32, с. 92]; ответственность идеи актуализует-
ся в речевой определенности. Мы видели, что упрямая и все по-
вторяющаяся наличность слова у Бахтина чревата, с одной сторо-
48
'Раздел 2


ны, представлением о семантической эволюции, соответствующей
динамике контекста, о развитии идеи, в выражении которой это
повторяющееся слово, внутренне изменяясь, участвует, - и, с дру-
гой, утверждением ответственной неизменности, непоправимо-
сти, единственности. Другость рождается в становлении мысли
(как новое означаемое по отношению к прежнему: новое означае-
мое неизменного означающего) - и, в иной перспективе, предста-
ет в облике того, что неуничтожимо в мире смены и обновления
(т.е. предстает другостью - по отношению к этому миру, по отно-
шению к себе самой как свойству того, что понимается в качестве
становящегося другим, изменяющимся и обновляющимся по-
стольку, поскольку становится другим, изменяется и обновляет-
ся контекст).
Тема другого, тема стремления осознать природу отноше-
ний, связывающих его со мною, пронизывает и оппозицию, с по-
мощью которой можно охарактеризовать природу иного измере-
ния бахтинского слова, причем в этой оппозиции - как и в той, о
которой речь только что шла, - такая тема звучит не в одном
лишь сопоставлении (предполагающем взаимообращенность) от-
крывающихся друг другу смыслов-собеседников, но и в каждом из
этих смыслов. Мы говорим о противоположности полисемическо-
го мерцания слова (такая полисемия соответствует одному из по-
люсов дихотомии, описанной выше; это полисемия, актуализуемая
по мере смыслового развития целого, которое включает слово) и
дробления квазисинонимического ряда, где смысл - в чередова-
нии метаморфоз - стремится в слове обрести контекстуальную
уместность, не утратив при этом индивидуальности своей. В этой
оппозиции полисемическая множественность соотнесена с сино-
нимическим единством в плане содержания, синонимическое мно-
жество с полисемической единственностью - в плане выражения;
на одном полюсе мира, охватываемого таким противопоставлени-
ем, происходит - в речении - встреча концептов, на другом же -
общность концепта заставляет речения услышать друг друга, по-
вернуться друг к другу лицом, вступить в беседу.
Отметим здесь же созвучие ценностно-смысловых тем, опре-
деляющих понимание, с одной стороны, утверждения словом-вы-
сказыванием своей "неуничтожимости" [5, с. 136] (понимание
правды второго из полюсов описанной выше дихотомии изменяю-
щегося и неизменного, творящегося множества и единственного
единства), и, с другой, утверждения синонимами мира, где полно-
стью совпадают (должны - в пределе - совпасть) их значения: и в
том, и в другом случае вненаходимость этого понимания предпо-
'ЛроблеМы научного я^ыка
М.М. Ъа^тина
49


лагает осознание понимающим принципиальной односторонности
такого рода утверждений. Постоянно звучащая в бахтинском сло-
ве тема сосуществования и взаимодействия противоположных
тенденций представляет высказывание принадлежащим миру, где
ориентация на признание некой цельности сопряжена с ориента-
цией на признание ее разделения, разнонаправленности, распада;
текст являет эту цельность действительной - и фиктивной. Стре-
мление одновременно представить речение постоянно пребываю-
щим равным лишь себе и непрестанно менящимся, становящимся
заставляет вспомнить о важности для Бахтина темы "того, что
возвращается вечно и в то же время невозвратно" [10, с. 519].
Еще одно измерение бахтинского слова может быть увидено
в облике оппозиции того, что манифестативно ориентируется на
постоянство, на определенность в качестве явленного либо одина-
ковым (как все возвращающееся слово), либо различным (как сло-
ва, утверждающие свою синонимичность), и того, что показано на-
правленным на изменение, того, в чем выделен аспект развития,
подчеркнут момент преобразования. Мы имеем в виду не только
постоянные метаморфозы смысла слова, становящегося в станов-
лении контекста, но и явление куда более эксплицитное: игру род-
ственных означающих (близость их задает - как возможность -
близость означаемых; осуществление такой возможности показано
то самоочевидным и соответствующим общепринятым представле-
ниям - в сочетаниях "поступление-поступок" или "активный акт",
например, - то - как, к примеру, в сочетаниях "бытие-событие"
или "действительное действие" - характерным, скорее, для специ-
фики видения мира, которое предполагается включающим эти сло-
ва текстом, показано не столько общепризнанным, сколько утвер-
ждаемым в этом тексте), имеем в виду сходство речений, открыто
устанавливающихся по отношению друг к другу, определяющих по-
зиции свои и - самим фактом множественности - влекущих образ
имплицирующей принцип взаимодействия дистанции, образ внена-
ходимости всякого из них по отношению к другому и диалогиче-
ского поиска другого (заинтересованность в котором и открытость
которого для понимания предрешены его материальной - буквен-
ной, звуковой - близостью), образ пребывающего в становлении -
и сохраняющего верность себе - значения. Ответственность неиз-
менного обращается в этой оппозиции к ответности мира метамор-
фоз, где перекликаются облики и значения слова, встречаются его
прошлое, ставшее, начинающееся.
Так неовеществимая форма слова (воплощающая архетип
коммуникативной динамики, равная и неравная себе - внутренне
50
Тудел 2


и внешне) становится формою идеологического содержания, ос-
нову которого составляют представления о неовеществимости ми-
ра смысла (непотребимого, преодолевающего границы одного со-
знания, одной эпохи, возрождающегося в "большом времени"
[15, с. 373] культуры, преображающегося в становлении и увеко-
вечивающегося в непоправимости, в ответственности, в "неуни-
чтожимости" избрания), о диалогизме его.
Итак, амбивалентность слова, его направленность на полюса
единственности и множественности, позволяет услышать в нем го-
лоса "своего" и "чужого": слово (в повторении) утверждается в ка-
честве избранного, незаменимого, непреодолимого, непоглотимо-
го целостностью - и, в то же время, являет себя творимым, стано-
вящимся, обновляющимся, перерождающимся в динамике такой
целостности; оно перекликается с синонимами - и не желает при-
знать смыслового равенства выраженному иначе; оно утверждает-
ся в окружении внешне подобных ему - и отказывается от тожде-
ства с ними. Эта напряженная открытость высказывания, в кото-
ром "я" встречается с "другим", находит воплощение и в характер-
ной актуализации принципа контекстуальной уместности (одного
из аспектов этой темы мы касались, сопоставляя функции двух бах-
тинских переводов на русский немецкого термина); речь идет о ди-
алогической природе отношений, что устанавливаются в произве-
дениях Бахтина между стилем и предметом исследования. Пози-
ция, занимаемая писателем в ценностно-смысловом универсуме,
социо-культурная ориентация его вводится непосредственно в рас-
суждения о нем литературоведа; голос художника врывается в дис-
курсивное пространство работы о нем, перебивает критика, отве-
чает ему, порою пытается его заглушить. Правда изучаемого авто-
ра, вызванная, пробужденная к жизни его цитируемыми речения-
ми, стремится явить себя в перспективе сопоставления с правдою
цитирующего толкователя, взаимообращенность этих правд опре-
деляет природу понимания - ср. в набросках статьи о Маяковском,
там, где разговор идет о становлении темы "большого", о "весе-
лом богатырстве" и т.п.: "Нужно перестроить поэтический образ
в сфере новых масштабов и измерений. Первоначально гипербо-
лизм абстрактен и несколько статичен; фамильярность тона соче-
тается с элементами некоторого трагизма и даже эсхатологизма.
Номенклатура образов почерпнута из страшного фонда (слеза и
слезища и т.п.). Большое в традиционном обличье затягивает в
сферу лирических тонов, в сферу памяти и предчувствий. Долой
память, одна современность, освещенная не предчувствиями, а
объективным необходимым будущим, научным предвидением мар-
'ЛроблеМы научного я$ыка
*А*М. Ъактпина
51


ксизма-ленинизма (сказочный колорит образов Вильсона и Ивана)"
[11, с. 132]. Обретающие дискурсивную определенность различ-
ные видения мира сплетаются, противоборствуют, взаимодейству-
ют; речения поэта, образы его произведений, пришедшие на па-
мять литературоведу, желают выбраться за пределы цитаты-объе-
кта, открыть дорогу воззрениям, эмоциям, сомнениям, попыткам
уверить (себя и других) создавшего их, диалогизированной, ориен-
тирующейся в новом контексте его реплике, стремятся зазвучать
живым его голосом, воскрешают его интонацию; разговор про по-
эта становится разговором с ним, рассказ о его убеждениях чреват
превращением в высказывание вклинивающегося собеседника, эти
свои убеждения спешащего выразить тут же, немедля, во всей по-
лемической заостренности (характерно, что подобная логика раз-
ноголосья, предполагающая субъективацию объекта, обретает вы-
ражение особенно яркое, когда Бахтин ведет речь о таких певцах
"больших событий и переворотов" [11, с. 131], как Маяковский, ко-
торый для Бахтина "был фигурой карнавальной" [17, с. 154]).
Стиль бахтинского исследования воплощает законы, по которым
живет приковывавшее к себе внимание ученого слово, характери-
зуемое "одновременною причастностью двум речам, по своей экс-
прессии различно-направленным" [18, с. 148].
Одним из соответствий такого рода "речевой интерферен-
ции" [там же], одною из объективации тех ценностно-смысловых
принципов, которые лежат в основе ее, является отсутствие жест-
кой и постоянной неизменности в области методологии: специфи-
ка интерпретации у Бахтина производит нередко впечатление со-
зидающейся в пределах диалогического мира, где звучит - голо-
сом собеседника - "правда" изучаемого текста (творчества; эпохи;
жанра). Можно, в качестве характерного примера, упомянуть об
ориентированном на идеи психоанализа исследовании произведе-
ний Сологуба, писателя, у которого тематика, связанная с обла-
стью эротики, областью подсознательного, является доминирую-
щей. Бахтин анализирует творчество Сологуба с помощью таких
понятий, как "нарциизм" и сублимация его, "донжуанизм", ин-
фантильность, сексуальная обоснованность мечты, отсутствие раз-
рыва между желанием и удовлетворением желания, миф, корни
которого скрыты, потому что их боится и стыдится сознание, и
т.п. [9, с. 147-154]; характеристика ряда аспектов поэтики Соло-
губа Бахтиным поразительно напоминает представление - во
"Фрейдизме" - некоторых сторон внутреннего мира человека в
свете "фрейдистской философии культуры", разработанной Ран-
ком (ср., например, рассуждения - в обеих работах - на тему о кон-
52
Щдел 2


цепте ирая", его биологическом происхождении и социо-культур-
ных, замещающего характера, его актуализациях [9, с. 151; 19,
с. 61-62])12. Примером совсем иного измерения того диалога, в ко-
тором встречаются исследуемый текст и исследование текста, мо-
жет послужить отмечавшаяся неоднократно поистине раблезиан-
ская неистощимость, яркость, щедрость стиля книги Бахтина о той
эпохе, к которой принадлежал автор романов о Гаргантюа и Пан-
тагрюэле13, вся природа бахтинского изложения, изобилующего
(творящегося) примерами, аналогиями и сравнениями самыми не-
ожиданными, в разнонаправленности своей из времени Рабле то
уводящими в далекую древность, то позволяющими обратиться к
двадцатому веку исследователя и его читателя, построенными на
материале как широко известном, так и - для литературоведения -
предельно экзотическом, относящимися, с одной стороны, к миру
высокой науки и искусства (теологии, философии, медицины, лите-
ратуры), миру творений, созданных великими мыслителями и ху-
дожниками для посвященных, для ценителей и знатоков, с другой
же - к области повседневного, общераспространенного и предста-
вляющегося серьезной однозначности официальной культуры
вульгарным и ничтожным, к области громогласно стремящегося
привлечь к себе внимание и непрошеным врывающегося в частную
жизнь (подобно крикам бродячих торговцев, ругательствам, про-
клятиям, божбе, клятвам, прозвищам, играм, развлечениям карна-
вальной площади, праздничным процессиям, рекреационным уве-
селениям и т.п.); такое изложение раздвигает горизонты с силой,
достойной поистине фольклорного великана, тучнеющего и нали-
вающегося мощью, неудержимо растущего навстречу Солнцу и
при каждом шаге все глубже погружающегося в могучие недра Зе-
мли. Характерна и дискурсивная амбивалентность этой работы,
посвященной культуре, где в смерти утверждается рождение, путь
вверх предполагает дорогу вниз, а место лица стремится занять
зад. Такая амбивалентность (объяснимая тем, что у Бахтина в сло-
ве понимания слышится голос не только того, кто стремится по-
нять, но и собственный голос понимаемого) живет - взаимодейст-
вием ценностно-смысловых систем - в сочетании ориентирущегося
на традиционность и уравновешенность академизма изложения
(всегда достойного и сдержанного, всегда сохраняющего контроль
над мыслью) с карнавальной образностью14, в сочетании аналити-
ческой точности с безудержностью площадного смеха, разрушени-
ем им всех и всяческих - пытающихся подчинить его, использо-
вать, ввести в определенные рамки - однозначности, ограниче-
ний, табу. Вот несколько фраз из той части исследования, что по-
'Лробммы наугного я^мка
ММ. Ъмршна
53


священа "снижению" как "основному художественному принципу"
изучаемого в монографии "гротескного реализма" [14, с. 402], а
конкретнее - первому из "двух эпизодов романа, ярче всего рас-
крывающих как смысл этого движения вниз всех образов Рабле,
так и особый характер раблезианской преисподней" [14, с. 403]:
"Остановимся пока на этой части ряда подтирок и проанализиру-
ем ее. <...> Все эти многообразные предметы, привлеченные в ка-
честве подтирок, развенчиваются, чтобы возродиться. <...> Но,
однажды возникнув в этом своеобразном ряду, вещь подвергается
оценке с точки зрения совершенно несвойственного ей назначения
служить подтиркой. Это неожиданное назначение заставляет
взглянуть на вещь по-новому, примерить ее, так сказать, к ее ново-
му месту и назначению. <...> Шестая подтирка - мартовская кош-
ка. Неожиданное назначение ее, которому она менее всего соот-
ветствует, делает чрезвычайно ощутительной ее кошачью приро-
ду, ее гибкость и когти. Это - наиболее динамическая подтирка.
<...> Не будем перебирать всех подтирок, тем более что дальней-
ший ряд их строится Рабле по групповому принципу" [14, с.
404-406] и т.п. Разнонаправленность дискурсивного целого (и ре-
дуцированный смех, предполагаемый воскрешением эстетики гро-
теска в стилистическом своеобразии монографии; вспомним, что
для Бахтина была существенно важна возможность осмысления
"зоны смеха" как "зоны контакта" [3, с. 493]) приближает
исследование к исследуемому в нем универсуму, участвует в созда-
нии области понимания, области диалогического взаимодействия -
всегда связанного с определенной степенью приятия. При этом те-
ма согласия, лада сочетается в целостности произведения с темою
возражения, противоречия, разнозначности, становится неотдели-
мою от нее, образует с ней двуголосое единство, звучит в то же
время, что и она. Понимаемое (в одной перспективе) как ориента-
ция на тождество воспринимается (в другой) как направленность
на различие. Гротеск кладется в основание гармонии: гротескное
начало в слове исследователя гармонирует в исследовании (живу-
щем по законам встречи своего и чужого, встречи, при которой -
в приятии и отрицании - обогащается понимание) с гротескною
природой исследуемого слова. Созвучность воплощена разладом.
Так что тот, кто осуществляет акт познания, и то, что позна-
ется, в мире Бахтина отнюдь не образуют оппозиции "субъ-
ект/объект" в традиционном ее понимании (ср. мысль исследова-
теля об этих понятиях у Гёте, одного из наиболее важных для не-
го собеседников: "Познающий для Гёте не противостоит познава-
емому как чистый субъект объекту, а находится в нем, то есть яв-
54
'Щдел 2


ляется соприродною частью познаваемого. Субъект и объект сде-
ланы из одного куска" [15, с. 396]), но входят в один вопрошаю-
ще-ответствующий универсум: постигаемое творится в процессе
постижения, ценностно обогащаясь в открываемых им новых пер-
спективах понимания (вспомним: «<...> Ни сам Шекспир, ни его
современники не знали того "великого Шекспира", которого мы
теперь знаем» [15, с. 331]), постигающий внимает слову прошло-
го, следуя путем своего собственного духовного поиска (обращая
к этому прошлому свои собственные вопросы; ср. рассужде-
ния Бахтина о рецепции и трациции в лекции о Есенине [9,
с. 163-164]), сам отвечает этому прошлому, определяя свою се-
мантико-аксиологическую позицию в пределах "объективной па-
мяти" [12, с. 140] культуры, включающей - диалогически ориен-
тирующей - этот его ответ, это его высказывание-поступок (как и
вообще все "сплошное поступление" его жизни [8, с. 83 и далее]).
Являющаяся условием выбора - т.е. ответственного деяния - за-
интересованность (заинтересованность в том, что способен пове-
дать живущий в этой "объективной памяти" голос), возрождение
такого голоса "участным мышлением" [8, с. 87] предполагают ка-
кую-ту степень приятия (диалогического со-гласия), откуда и про-
истекает контекстуальная гармония исследуемого и исследования
(исследователя); ср. у Вл.С. Библера о Бахтине, изучающем "три
основные открытия" Ф.М. Достоевского: "Я не уверен, что три
эти открытия полностью принадлежат Достоевскому. Скорее,
здесь соавторство, это - открытия Достоевского - Бахтина" [26,
с. 168]. Мир отношений меж познающим и познаваемым предпо-
лагает встречу и взаимодействие их "правд". В отличие от того,
что происходит обычно, - писатель зовет литературоведа к сво-
ему пиршественному столу.
Оживающее в процессе метафоризации, обретающее глуби-
ну, устанавливающееся по отношению к иным, оценивающее и ос-
мысляющее слово участвует у Бахтина в процессе развития диало-
гических отношений меж познающим и познаваемым, меж имено-
ванием и именуемым. Означающее метафорического образа не-
редко получает в произведениях исследователя существенную са-
мостоятельность: не просто выполняет механически свои функ-
ции по отношению к означаемому, но собственную правду, собст-
венный коннотативный мир ориентирует как ответ ему. Тема сог-
ласия звучит во взаимоотношении планов. Напомним, к примеру,
как методологически важная для ученого интерпретация явления
в перспективе диахронической открытости (осмысление роли го-
лосов прошлого, которые не замолкли в этом явлении, голосов,
'Проблемы наугного я$\лка
М3{. Ъа^тина
55


вплетающихся в его настоящее, поиск специфики диалогической
позиции, что сохраняет в становлении свое единство, стремление
проследить традицию, обретающую плоть в изучаемом явлении
"до ее истоков" [12, с. 121]) оживает в мифологеме пророческих
даров, оставляемых новорожденному (даров судьбы, даров богов,
даров волхвов, муз, фей и т.д.), когда мысль о "преднайденном",
об унаследованном обретает такую форму: "Филологическая по-
требность родила лингвистику, качала ее колыбель и оставила
свою филологическую свирель в ее пеленах" [18, с. 78]; за этим
образом угадывается длинный ряд теней, уводящий от эпохи Пуш-
кина, который стал непосредственным собеседником автора15, в
глубины фольклорной архаики. Такого рода образу16 - из издан-
ной под именем Волошинова книги о философии языка - близок
следующий (он встречается в работе Бахтина о романе воспита-
ния): "Колыбель европейского романа нового времени качали
плут, шут и дурак и оставили в его пеленах свой колпак с погре-
мушками" [3, с. 217; исправлена опечатка. -А.С.]. Здесь тоже те-
ма поиска минувшего, возрождающегося в диалоге с наступившим
(с новым), представлена в облике, позволяющем ожить далекому -
глубоко мифологизированному - прошлому художественного
мышления. В обоих случаях образ, выполняющий функции означа-
ющего по отношению к теме былого, воскресающего в наступив-
шем, сам по себе относится к миру "неумирающих элементов ар-
хаики" [12, с. 121], сам по себе - в архетипичности своей - вопло-
щает тему "не мертвой, а вечно живой, то есть способной обнов-
ляться архаики" [12, с. 122]; голос бывшего звучит в полифонии
ставшего, из предмета беседы он делается участником ее. Позна-
ваемому соприроден язык познания.
Введением в текст исследования речений исследуемого ут-
верждается диалогическая природа понимания; встреча открыва-
ющихся, откликающихся друг другу "слова героя и слова расска-
за" [12, с. 237, 276 и др.], постоянно привлекавшая внимание уче-
ного, важная для него предполагаемой ценностно-смысловой
ориентацией, становится у самого Бахтина вербальной реально-
стью не только тогда, когда кредо писателя в дискурсивном свое-
образии своем оживает в повествовании литературоведа (напом-
ним тут как пример звучание интонаций Маяковского в бахтин-
ской статье о нем, т.е. факт присутствия в критическом тексте го-
лоса поэта, голоса, что не овеществлен, но сопоставлен, соотне-
сен на равных с голосом критика, факт непосредственного уча-
стия автора в беседе о его творчестве; об этом речь у нас шла вы-
ше). Такая встреча в слове происходит и тогда, когда находят друг
56
'Ibjikn 2


друга, обращаются друг к другу, друг дружке отвечают эпистемо-
логические ориентации, - к примеру, когда описание динамики
русской культуры в эпоху Петра I наполняется речениями, разда-
ющимися из этой эпохи. Причем такого рода слова - отметим тут
"потешный", "шутейный", "политес" [14, с. 294-295] - использу-
ются не только для того, чтобы создать говорящий портрет поз-
наваемого (верней, не только для того, чтобы позволить познава-
емому создать автопортрет, представить самому свою специфику,
дать самохарактеристику, без которой невозможно диалогиче-
ское его понимание), они проникают в мир познающего, принима-
ются им, находят себе место в выработке им собственной концеп-
ции этого познаваемого, ср.: «<...> Новое внедрялось в жизнь
первоначально в "потешном" наряде» [14, с. 294] и т.д. Образ
языка (образ сознания), который намечен совокупностью этих
слов, сохраняет - вспомним здесь суждения Бахтина (в книге о фи-
лософии языка) по поводу конструкции, живущей по законам не-
собственной прямой речи, - акценты разнонаправленных голо-
сов; отношения меж авторскими контекстом и чужою речью диа-
логизируются, "я" слышит голос "другого" в собственном слове (и
эта встреча, это согласие - взаимодействие в согласии - речевых
мировоззрений кажется вербальным аналогом того феномена
хронологии, что в монографии Вл.С. Библера определен - приме-
нительно к динамике мысли самого Бахтина - как "пафос одновре-
менности разновременных этапов" [26, с. 13]). Причем Бахтин об-
ращается к таким словам целенаправленно и систематически (ха-
рактерна, в этом плане, замена слова "шуточные" - в сочетании
"шуточные увенчания" [5, с. 154] в «Дополнениях и изменениях к
"Рабле"», там, где заходит речь о петровских реформах, - на "шу-
тейные" в окончательном варианте работы [14, с. 294]), заставляя
"слово героя" (заставляя слово-героя, слово, оказывающееся
представителем изучаемого мира, героем исследования) зазвучать
как "слово рассказа", выполнить функции слова рассказчика, сло-
ва исследователя - не перестав при этом быть словом-образом ис-
следуемого мира17.
Эта ориентация на понимание речения в качестве разнона-
правленного сама глубоко амбивалентна: дискурсивный образ по-
знаваемой действительности, оставаясь собою, делается одновре-
менно частью вселенной познающего, тогда как слово анализа,
слово-инструмент, нередко у Бахтина обретает черты предмета
познания. Порой выражением этой тенденции оказывается важ-
ный как элемент представления общей методологической уста-
новки исследователя развернутый комментарий - нередко рассе-
'ЛроблсМы научного я^ыка
9tiSh{. Ъа\тина
57


янный по тексту, растущий, становящийся в становлении работы,
"преображающийся в созидании", слагающийся в диалогически
незавершимое определение - по поводу систематически использу-
емого в этой работе понятия (принципиальное своебразие основ-
ных понятий исследования, столь характерное для Бахтина, неод-
нозначность и непривычность их, заставляет читателя острю ощу-
щать ивненаходимость" этих понятий, вопринимать их в качестве
своих - и, в то же время, чужих, в качестве объясняющих - и ну-
ждающихся в объяснении); порою же голос этой тенденции зву-
чит в неожиданном отступлении, оценивающем природу исполь-
зуемого концепта (термина). Так, употребив в упоминающемся
чуть выше тексте, в «Дополнениях и изменениях к "Рабле"», - при
характеристике лежащего в сюжетной и образной основе народ-
ного романа о Фаусте "благословляющего проклятия", при опи-
сании "парности (двутелости) образа", при анализе роли ее в дви-
жении к "первофеномену романа" - словосочетание "мениппова
сатира", Бахтин оговаривается: «Термин "мениппова сатира" так
же условен и случаен, так же несет на себе печать одного из вто-
ростепенных моментов своей истории, как и термин "роман" для
романа» [5, с. 136] (напомним, кстати, что в "Проблемах поэтики
Достоевского" термину "мениппова сатира" - в состав которого
входит слово "сатира", чьи коннотации не отвечают смыслу ут-
верждаемого Бахтиным, сатирик ведь "в пределе хмур и мрачен"
[3, с.495], отрицающий пафос сатирика обычно однозначен и од-
нотонен18 - предпочитается "мениппея" [12, с. 130 и далее]; свое-
образие понимания при этом материализуется в своеобразии вер-
бального облика, производного - целиком и полностью - от име-
ни собственного, т.е. от знака, означаемое которого принципи-
ально своеобразно, единственно, неповторимо; архаичность жан-
ра, принадлежность его традиции, далекому историко-литератур-
ному прошлому, сопрягается - в воспринимаемом как неологизм
слове - с направленностью на новое, уникальное, никогда не быв-
шее; разнонаправленность, представляющая собой специфиче-
скую особенность этого жанра, стремится обрести речевое вопло-
щение). А вот другой пример оговорки, реплики "в сторону". Ис-
пользовав - в тех же «Дополнениях и изменениях к "Рабле"» - тер-
мин "Schwellendialog" ("пороговый диалог", "диалог на пороге"),
Бахтин несколько неожиданно отвлекается от темы "пространст-
венно-временной топографии (хронотопа) мира в литературе" [5,
с. 152] и совершает - в скобках сразу же после этого термина -
экскурс в область сопоставления различных национальных тради-
ций образования и употребления терминов в целом, заявляя, что
58
'IbjdM 2


"немцы вообще терминологичны, им присуща тенденция каждое
слово превращать в термин, т.е. начисто обессиливать его,
французам напротив свойственна тенденция к имени, даже в тер-
мине они пробуждают его метафоричность и его стилистическую
окраску" [5, с. 153). Это походя, в скобках, сделанное замечание
(и прочие замечания такого рода), уводящее, казалось бы, иссле-
дование от его ближайшей, непосредственной цели, весьма хара-
ктерно для существенно важного в универсуме Бахтина принципа
отвержения однонаправленности, линейности, плоской и сиюми-
нутной утилитарности: слово представлено служащим не одним
лишь интересам включающей его текстовой данности, подчинен-
ным не одному лишь заданию конкретного суждения, оно ориен-
тировано в целостности речевого мировоззрения (ответственно
предполагаемого высказыванием). Это слово, отвечающее одно-
временно на вопрос о своем предмете и о себе самом, живет - об-
ращенное к собеседникам, голоса которых звучат не только
"здесь и сейчас", но и "повсюду" (в пространстве, где рубеж - ме-
сто для встречи, обретения, взаимного понимания) и "всегда" (в
Большом времени), - по законам открытости становления (зако-
нам «ценностной непредрешенности, неожиданности, так сказать,
"сюрпризности", абсолютной новизны» [15, с. 370]), законам, поз-
воляющим речению воплотить семантико-аксиологическую пози-
цию ученого, актуализовать тему определяющего для его творче-
ства диалогического понимания. "Диалог на пороге" оказывается
тем порогом, на котором находят друг друга в диалоге нацио-
нально-культурные традиции, и эта встреча (увиденная со сторо-
ны, с позиций методологической вненаходимости, представляет
собой измерение термина, предполагающее аксиологическое пе-
реосмысление его: из инструмента анализа становится он предме-
том анализа (не перестав быть инструментом), исследователь в
нем исследует свое исследование (которое продолжается). Прин-
цип диалогического понимания стремится в бахтинском слове к
пределу универсализации.
В обоих приведенных нами в предыдущем абзаце примерах
слово Бахтина поступочно демонстрирует свою готовность из об-
ласти осмысления (не порвав связи с ней) перейти в область ос-
мысляемого, из мира автора исследования (чей голос не прекра-
щает в нем звучать) - в мир его героев. Речь идет сейчас, разуме-
ется, о движении в направлении противоположном тому, что бы-
ло охарактеризовано выше, когда приводились примеры слов изу-
чаемого универсума (слов, в совокупности которых проступает ав-
топортретный образ этого универсума, звучит его собственный
'Проблемы наугного я^ыке
ММ. Ъа^тина
59


голос - а не голос говорящего о нем), присваиваемых изучающим,
слов исследуемого, делающихся словами исследователя. Тема
"приближения средств изображения к предмету изображения"
[15, с. 290], представлявшая для Бахтина значительный теорети-
ческий интерес, в его собственном речении, таким образом, реа-
лизуется как чреватая правдою встречи: предмет изображения
стремится проникнуть в мир средств, средство изображения на
себе испытать судьбу предмета - и при этом каждый пытается
сделаться полноправным собеседником, стать для второго (нару-
шив границу его вселенной) "другим субъектом (ты)" [15, с. 291],
хочет быть не вещью, но личностью, живым смыслом. Принцип
амбивалентности (открывающей путь к диалогу), принцип, посто-
янно привлекавший внимание Бахтина и в разных аспектах им изу-
чавшийся, оживает в конкретности разноголосого его высказыва-
ния (любопытно, в этом плане, сопоставить замечание исследова-
телей творчества Бахтина: «Тексты работ Бахтина следует рассма-
тривать не только как анализирующие поэтическое слово, но и
как "реагирующие" на него. Структура высказывания Бахтина
воспроизводит структуру исследуемого поэтического произведе-
ния» [50, с. 35] с его собственным утверждением: "Язык в романе
не только изображает, но и сам служит предметом изображения"
[3, с. 416]; в слове, представленном как перекресток пониманий,
находят друг друга универсум познающего и универсум, что из-
бран им для познания.
Итак, в мире бахтинских произведений стремятся ожить в
слове те феномены словесного творчества, которые изучаются в
этих произведениях, а исследуемое речение и речение исследова-
теля вступают в отношения взаимодействия: голос осмысляемого
звучит в мире осмысления (предмет беседы действенно понимает-
ся в качестве собеседника), тогда как концепты, на которых осно-
вывается анализ, теряют свою отвлеченность, из сферы теории,
обладающей внутренней достаточностью, переходя в действи-
тельность вербальных деяний, приобщающихся к диалогической
открытости культурного становления (и, соответственно, становя-
щихся предметами оценки и осмысления извне, с позиций друго-
го). Точно так же в высказывании Бахтина абстрактное встреча-
ется с конкретным, дискурсивное с вещественным; граница меж
знаковым и незнаковым оказывается проходимою - и это застав-
ляет усомниться в правомочности понятия "незнаковости" приме-
нительно к созданному, принятому культурой (даже кирпичи "в
руках строителя что-то выражают" [15, с. 332]), ею осознанному,
освоенному, обозначенному словом (ведь всякий предмет речи
60
Щдсл 2


"уже оговорен, оспорен, освещен и оценен по-разному" [15,
с. 274]). Объекты материального харктера и их имена - вполне за-
кономерно - в дискурсивном универсуме Бахтина стремятся рас-
положиться на одной плоскости, ищут сопоставления, контакта,
взаимодействия. Вспомним, к примеру, как характеризует ученый
тот метод, которым пользовался Рабле при составлении своего
"рыбного словаря" [14, с. 497]: "Средиземноморские названия
рыб он узнавал из уст марсельских рыбаков. Это были еще абсо-
лютно свежие названия рыб, такие же свежие, как и сама рыба в
корзинах рыбаков, которую Рабле, вероятно, при этом рассматри-
вал. Эти названия никогда еще не звучали в письменной и книж-
ной речи, не были еще обработаны отвлеченно
книжным обобщающим и систематизирующим
контекстом. Они еще не соприкасались с именами чужих
рыб, они соседили только со своими, например, бретонскими
же рыбами, с крепкими бретонскими ругательствами и божбой, с
бретонскими ветром и с морским шумом" [14, с. 498]. "Названия
рыб" здесь "соприкасаются" (характерный глагол, предполагаю-
щий вполне материальную - "осязательную" - интерпретацию от-
ношений), "соседят" (благодаря введению этого слова намечается
характерный для Бахтина переход от материализации к антропо-
морфизации) не только с "именами" рыб, но и самими "рыбами"
(вполне определенными, "бретонскими"), не только с "ругательст-
вами и божбой", но и с "ветром" ("бретонским" же, тоже совер-
шенно конкретным ветром) и "морским шумом" - т.е. не только с
речениями (феномен культуры), но и с явлениями природы; "сло-
ва и вещи" стремятся к позволяющей диалогические отношения
равновеликости.
Встрече означаемых с означающими соприроден переход
границы, отделяющей чувственно постигаемое от отвлеченного.
Напомним, к примеру, сказанное Бахтиным о хронотопе дороги:
«Дорога особенно выгодна для изображения события, управляе-
мого случайностью (но и не только для такого). Отсюда понятна
важная сюжетная роль дороги в истории романа. Дорога прохо-
дит через античный бытовой роман странствий, "Сатирикон" Пе-
трония и "Золотой осел" Апулея» [3, с. 392]. Представленная
здесь сперва как элемент того, что изображено в романе (как
часть явленного в нем мира, как его образ), "дорога" затем дела-
ется сопоставимой с самим романом, "проходит через" него (не
через описанные в нем земли), из предметного универсума произ-
ведения проникает в универсум типологического осмысления это-
го произведения; конкретность пронизывает абстрактное, отвле-
ЛроблеМи научного я^ыка
*М£М. 'Бахтина
61


ченное материализуется, исследование говорит на языке исследу-
емого, его образы делая своими понятиями, диалогизируя свое
слово. Дискурсивная взаимообращенность высказывания и пред-
мета его глубоко характерны для учения, согласно которому мир
"обжит тысячелетнею мыслью" [10, с. 518], а "чистый быт" пред-
ставляет собою «фикцию, интеллигентскую выдумку. Человече-
ский быт всегда оформлен, и это оформление всегда ритуально
(хотя бы "эстетически")» [15, с. 359]; на любом предмете (ставшем
предметом речи) "скрещиваются, сходятся и расходятся разные
точки зрения, мировоззрения, направления" [15, с. 274]19, всякая
позиция понимания по природе своей причастна многоголосой
вселенной, творящейся во взаимодействии иных позиций оценки и
осмысления, далеким и близким контекстам культурного станов-
ления, эта позиция ответственно избирается, но свобода такого
выбора осуществляется в пределах диалога теорий и мнений, зву-
чащего в большом времени, становится реальностью внутри него,
по отношению к его составляющим (к его участникам, к их прав-
дам), в непрестанном общении с ними. Подобно всякой реплике в
этом дилоаге, любое высказывание - это "звено в очень сложно
организованной цепи других высказываний" [15, с. 247]; даже по
происхождению своему индивидуальный речевой опыт "в извест-
ной мере может быть охарактеризован как процесс освоения - бо-
лее или менее творческого - чужих слов (а не слов языка)" [15,
с. 269]. Лишь в "мертвом-письменном-чужом языке" [18, с. 118]
лингвистического мышления находит место себе "изолированное-
законченное-монологическое высказывание, отрешенное от сво-
его речевого и реального контекста, противостоящее не возмож-
ному активному ответу, а пассивному пониманию филолога" [там
же]. В высказывании оба диалогически становящиеся контекста, в
которых оно ориентируется, "речевой и реальный", находят друг
друга; в высказывании, согласно Бахтину, происходит "контакт
языка с действительностью" [15, с. 266], поскольку высказывание
стоит одновременно "перед лицом действительности (внесловес-
ного контакта речи) и других чужих высказываний" [15, с. 252].
Если "реальный", "внесловесный" контекст, контекст "действи-
тельности", представляет собою "события и обстоятельства, пе-
реведенные на язык осмысливающего потенциального слова" [15,
с. 367], то само это слово в его динамике нельзя отделить от по-
ступков говорящих, их взаимодействия, их ориентации в обжитом
культурою мире, т.е. от свидетельствуемой и судимой реальности,
бесконечно меняющимися оценкою и осмыслением которой про-
низаны эти поступки ("Законы языкового становления суть социо-
62
Щдгл 2


логические законы" [18, с. 108]). Неудивительно, что внимание
Бахтина привлекает диалог, происходящий на границе материаль-
ного мира и мира речений, привлекает взаимодействие, при кото-
ром собеседники открываются друг другу, не утрачивая своей
специфики: ведь "вещь остается вещью, а слово - словом, они со-
храняют свою сущность и только восполняются смыслом" [15,
с. 367]. Встреча "речевого и реального", исполненных смыслом,
подобна "диалогическому контакту между текстами (высказывани-
ями), а не механическому контакту "оппозиций", возможному
только в пределах одного текста (но не текста и контекстов) меж-
ду абстрактными элементами (знаками внутри текста) и необходи-
мому только на первом этапе понимания (понимания значения, а
не смысла)" [15, с. 364]; там, где происходит эта встреча, "вещи,
чреватые смыслом" [15, с. 365], относящиеся к основным пред-
метам обсуждения в произведениях Бахтина, обретают дискур-
сивный облик элементов, равноправных и взаимодействующих с
речениями, что полны "идеологических смыслов и ценностей"
[18, с. 108]. Вещь и слово уподобляются текстам, в точке контак-
та которых вспыхивает "свет, освещающий и назад и вперед, при-
общающий данный текст к диалогу" [15, с. 364]; вербальное и ма-
териальное вступают в прямое взаимодействие, различные фор-
мы творчества, различные проявления созидающей энергии
встречаются в разноречивом единстве становления культуры -
что делает возможным следующее, к примеру, утверждение: "В
эпоху Возрождения указанные формы романа <...> подготовили
восстановление пространственно-временной материальной цело-
стности мира на новой, углубленной и осложненной ступени раз-
вития. Они подготовили освоение романом того мира, в котором
в это же самое время открывалась Америка, морской путь в Ин-
дию, который раскрывался для нового естествознания и матема-
тики. Подготовлялось и совершенно новое видение и изображе-
ние времени в романе" [3, с. 315-316].
Отметим, что ориентация на ответственность воплощенного
у Бахтина - считавшего, что "суждения должны воплотиться, что-
бы между ними или к ним могло возникнуть диалогическое отно-
шение" [12, с. 213], т.е. именно в этой ответственности видевше-
го залог ответа, - зачастую актуализуется не в одиночном образе,
но в последовательности их, в систематизме сплетения ряда кон-
кретного с рядом абстракций (сплетения, представляющего собой
дискурсивный образ мира, в котором смысл стремится к воплоще-
нию, а вещь восполняется смыслом); вот пример: "Действитель-
ность, входя в науку, сбрасывает с себя все ценностные одежды,
УТроблеМы наугною ajmko
ММ. Ъа^тина
63


чтобы стать голой и чистой действительностью познания, где су-
веренно только единство истины" [3, с. 28] и т.п. Предмет утвер-
ждения (вхождение действительности в науку, воплощенного в от-
влеченное) становится вербальной реальностью, когда непосред-
ственность образа вторгается в теоретичность мира абстрактных
концептов; слово стремится стать не сигналом, но телом смысла,
хочет, чтобы не узнан, но понят был этот смысл, надеется дать
ему жизнь (стать его жизнью). Серия метафорических означаю-
щих, звучащая темой конкретности, обладает собственной логи-
кой, развивается согласно своей правде, подчинена причинно-
следственному принципу: "стать голой" действительность может
лишь тогда, когда сбросит одежды, а тот факт, что "одежды" не-
коей сущности - приведем пример использования Бахтиным этого
образа в другом произведении - кажутся порой нелепыми, смехо-
творными, вытекает из того, что они не впору надевшему их смыс-
лу: "Всегда остается нереализованный избыток человечности,
всегда остается нужда в будущем и необходимое место для этого
будущего. Все существующие одежды тесны (и, следовательно, ко-
мичны) на человеке" [3, с. 480] (тема «"сюрпризности", абсолют-
ной новизны» [15, с. 370] будущего, тема "ценностной непредре-
шенности" [там же] человеческого поступка реализуется тут в не-
ожиданности введения образа, в некоторой гротескности его, в
непредсказуемости пути, избранного суждением). Материализа-
ция отвлеченного явлена словом как покорная правде не случай-
ного, но закономерного, и эта закономерность порядка образов
(избранных, ценностно утвержденных автором в творческом ак-
те - и немедля обретших свободу, воле автора противопоставив-
ших свою собственную логику), закономерность образного стано-
вления влечет представление о закономерности действительности
в ее воплощенности, о закономерности находящегося вовне, о
целокупности позиции другого, о необходимости признать эту по-
зицию в качестве ответственной и равнозначной.
В терминологическом универсуме Бахтина конкретные во-
площения абстрактного - формируя тематические единства, обра-
зуя последовательности - тяготеют к тому, чтобы позволить чи-
тателю преодолеть понимание всякого из них как одиночного,
случайного, метафорического означающего, целиком подчинен-
ного сиюминутным нуждам и интересам означаемого; они предпо-
лагают осознание своей конкретности в качестве принципиально
важной, ответственной, избранной - ведь произвольность пред-
почтения образа для передачи того или иного отвлеченного
смысла уничтожила бы взаимосвязь меж ними, разрушила бы це-
64
(Раздел 2


лостность мира выражения. Поэтому столь существенной являет-
ся для Бахтина ориентация на соприродность означающих: напом-
ним, к примеру, что термин "полифония" - несмотря на характе-
ристику его Бахтиным в качестве "условного" [12, с. 3], являюще-
гося лишь "образной аналогией", "простою метафорой" [12,
с. 26], - входит в работе о поэтике Достоевского в сложное един-
ство музыкальных терминов20 (отметим тут "гомофонию", "тон",
"акцент", "доминанту", "голос", "разноголосость", "многоголо-
сость", "контрапункт" и т.п.21). Всякая из музыкальных метафор в
монографии о Достоевском одновременно подчинена специфиче-
ской правде философско-эстетического поиска, определяющего
содержательную динамику произведения (и потому, например,
термин "голос" - на первой странице первой главы книги - снаб-
жен уточняющим специфику его интерпретации в данном тексте
определением "идеологический" [12, с. 5]), и вплетена в целое,
становящееся во взаимодействии родственных метафор, в созида-
нии ими собственного мира (и потому - на той же странице - о
"голосе" говорится, что он "сливается" с другими голосами, "за-
глушается" ими и т.п.). Означающее тропа настаивает на своей не-
случайности, в последовательности смыслоообразов (т.е. в из-
бранности воплощающих) звучит тема существенности воплоще-
ния; предметный мир исследования кажется пронизанным единою
логикой, он целостен, он органичен, элементы его соприродны -
и потому в работе, начавшейся с рассуждений о "голосах", кото-
рые "сливаются", "заглушают" друг друга и т.п., на последних
страницах последней главы речь ведется о том, что "Достоевский
умел услышать и довести до художественно-творческого сознания
новые стороны слова, новые глубины в нем, очень слабо и приглу
шенно использованные до него другими художниками" [12,
с. 311; курсив наш - А.С.], о том, что у него "определенная
совокупность идей проводится по нескольким
неслиянным голосам, звуча в каждом по-иному"
[12, с. 310] и что такое "проведение темы по многим и
разным голосам" [там же] является "предметом авторских
устремлений" [там же] и т.п. Слуховое начало выдвигается у Бах-
тина на первый план и тогда, когда он рассуждает о методологии
анализа поэтики Достоевского: например, когда говорит об ис-
следователе, который "за отдельными голосами не слышит цело-
го" [12, с. 53] (переосмысление пословицы, перевод ее из зритель-
ного плана в слуховой весьма характерен), или о работах, где "ху-
дожественные <...> принципы сочетания голосов вовсе не улавли-
ваются ухом" [там же] и т.п. Такая последовательность в ориента-
'ЛроблеМы наугного я^м^п
ММ. Ъсщтина
65


ции на представление области выражения в качестве мира, про-
низанного одною темой (последовательность, предполагающая
мысль о целокупности воплощения, оправданности его, об умест-
ности всякого из элементов этого мира, об ответственности выбо-
ра этого элемента, который должен отвечать - соответствовать -
другим), заставляет понять как существенное, как необходимое,
то, что позволяет объединить такие элементы (лежит в основе це-
локупности), заставляет задуматься о выраженном не каждым из
элементов в отдельности, но тем, что у них у всех общего; этот
акт выражения общностью элементов (своего рода коллективным
вербальным телом) выходит за пределы всякого отдельного зада-
ния, выполняемого тем или иным означающим (задания важного
лишь в здесь и сейчас творящегося текста), и разрешает прибли-
зиться к осознанию глубинных законов речевого мировоззрения.
Так, об акцентуации темы слуха в книге Бахтина о Достоевском
Вл.С. Библер писал: «И здесь изменился и смысл того "теоретиче-
ского чувства", что положено в основу эстетической деятельно-
сти. Я упоминал, что в "Авторе и герое" это было видение, зре-
ние. Эстетическим демиургом был глаз. В "Поэтике Достоевско-
го" эстетическим демиургом оказывается слух, и, соответственно
(наконец-то), - речь. И сразу все сместилось. Видеть себя я могу
лишь, как Нарцисс, - в зеркале, маргинально - по отношению к
основной миссии зрения. Слышать себя (свою речь) я могу (я дол-
жен) всегда, по сути дела, по сути самой речи. Я говорю кому-
то, я обращаюсь к нему, я устремлен к его пониманию, но одно-
временно - неизбежно и обреченно - слышу себя сам, отстраня-
юсь от себя, оказываюсь (в речи-слышании) несовпадающим с са-
мим собой. Речь и слух - есть "материя" идей сознания и самосо-
знания. Это есть стихия внутреннего диалога» [26, с. 135-136].
Впрочем, говорящая об определенной ценностно-смысловой
направленности общность метафорических означающих у Бахти-
на зачастую чревата своею противоположностью (амбивалент-
ность глубоко свойственна его речевому мировоззрению): так, те-
ма ответного понимания, находящая - в книге о Достоевском - во-
площение в терминах, относящихся к универсуму услышанного и
произнесенного, представлена в ней со всею определенностью и
рядом зрительным. В первом же предложении монографии иссле-
дователь говорит о том, под каким "углом зрения" будет он "рас-
сматривать" творчество писателя [12, с. 3] (а ниже речь пойдет, в
частности, и о "рассмотрении" даже "слова у Достоевского, его
жизни в произведении" [12, с, 237], равно как и о том, что линг-
вистика и металингвистика изучают слово "с разных сторон и под
66
Щдел 2


разными углами зрения" [12, с. 210]); с первой страницы первой
главы [12, с. 5] и вплоть до заключения [12, с. 312] через работу
проходит понятие "художественного видения"; автор характери-
зует "то новое, что увидел Достоевский" [12, с. 52] и настаива-
ет на том, что "не понимая новой формы видения, нельзя правиль-
но понять и то, что впервые увидено и открыто в жизни при по-
мощи этой формы" [там же]; он доказывает, что "перед Достоев-
ским развертывается не мир объектов, освещенный и упорядо-
ченный его монологическою мыслью, но мир взаимно освещаю-
щихся сознаний" [12, с. 112: курсив наш. -А. С], и описывает то,
каким образом у Достоевского идея "становится предметом
художественного изображения" [12, с. 97], а "изобра-
жаемое слово сходится со словом изображающим" [12, с. 311], и
т.п. Зрительные воплощения темы ответного понимания у Бахти-
на соседствуют со слуховыми, живут на той же странице, в том же
абзаце, порою переплетаются и взаимодействуют в пределах од-
ного высказывания, одной фразы, ср.: "Эти голоса не замкнуты и
не глухи друг к другу. Они все время слышат друг друга, перекли-
каются и взаимно отражаются друг в друге (в микродиалогах осо-
бенно)" [12, с. 88]; "Все должно взаимоотражаться и взаимоосве-
щаться диалогически" [12, с. 207]. Такое взаимодействие глубоко
характерно; встреча в бахтинском слове зрительного ряда со слу-
ховым (встреча, характерным воплощением которой стало сочета-
ние "мелодия гротескных образов" [44, с. 57]; подобные ему во
множестве рассеяны на страницах работ Бахтина) воплощает те-
му открытости, обращенности пониманий, взаимопроникновения
их - и сохранения всяким из них своей специфики, некоего непе-
реводимого избытка, существенной вненаходимости.
Точно так же взаимодействуют, открываются друг другу иде-
альное и материальное (воплотившееся; взаимодействие это глу-
боко родственно упомянутым выше встречам слов с вещами, инст-
рументов научного анализа - с предметами его), ср.: "Всюду его
мысль пробирается через лабиринт голосов, полуголосов, чужих
слов, чужих жестов" [12, с. 109]; мысль и слово, мысль и голос,
мысль и жест находят тут друг друга в диалогическом простран-
стве, сопрягаются в поступке - подобно тому, как равноправными
и равнозначными встают друг перед другом, обращаются друг к
другу познающий и познаваемое там, где познание пользуется
сплетением терминов, чья конкретность заимствована у мира,
подлежащего познанию (что, разумеется, напоминает отмеченные
ранее случаи проникновения голоса писателя - эпохи, жанра - в
произведение критика, напоминает тот праздник признающего
'Проблемы научного Л|мка
Я{3(. 'Бахтина
67


понимания, на котором - презрев дискурсивную иерархию - сло-
во героя, слово-герой, встречается со словом литературоведа о
нем), ср.: «Это, в сущности, одна и та же драма беременной и
рождающей смерти, которая разыгрывалась и в этой сцен-
ке, и в заключительном "празднике огня" (moccoli). В "moccoli"
оживает древняя амбивалентность пожеланий смерти, звучащих
также и как пожелания обновления и нового рождения: умри -
родись сызнова. И эта древняя амбивалентность здесь не
мертвый пережиток; она жива и находит субъективный отклик у
всех участников карнавала» и т.д. [14, с. 270]. "Оживает", "мерт-
вый пережиток", "жива" - с помощью таких терминов описывает
исследователь природу и функционирование гротескного един-
ства умирания-оживания. Благодаря конкретности, специфике
этой системы метафоризированных понятий исследования - со-
ответствующей конкретности, специфике исследуемого явления -
создаются условия для диалогической взаимообращенности воп-
рошающего и вопрошаемого; высказыванию ученого удается свя-
зать их, сблизить, заинтересовать друг другом, дискурсивные
особенности представления предмета анализа позволяют Бахти-
ну вести разговор не столько об этом предмете, сколько с ним са-
мим. Отметим, что частое использование Бахтиным в своих ис-
следованиях слов "жить", "умирать", "жизнь", "смерть", "жи-
вой", "мертвый" и т.п. непосредственно связано с необычайно
острым осознанием им реальности, с одной стороны, преобража-
ющего бессмертия произведения в "большом времени' [15,
с. 373], и, с другой, неизбежной гибели в забвении самодоволь-
но-ограниченного высказывания (поступка), заданного утилитар-
ной однопланностью официальной (закрытой, локальной, боя-
щейся за себя и утверждающейся в качестве последней, абсолют-
ной, непреодолимой) культуры; это реальность как возрождения
смысла, так и умирания - минования вместе со своею эпохой - то-
го, что не выходит за пределы ее, этой эпохи, злободневности
(того, что порождено ее прагматичностью), реальность как жи-
вой воплощенности воспринимающего сознания, чья вненаходи-
мость предполагается природою диалогического понимания (бес-
конечным развитием диалогического контекста культуры), так и
исчезновения, растворения, самоликвидации при слепо-приемлю-
щем вживании (при "одержимости" воспринимаемым), при вчув-
ствовании, которое не сопряжено с утверждением позиции,
предполагающей дистанцию меж собеседниками (меж открываю-
щимися друг другу постигающим и постигаемым, меняющимися -
становящимися - в этом открытии), и т.д.
68
Щдел 2


Стремление понять, как оживает, возрождается смысл, зву-
чит в характерной для образного измерения работ Бахтина тен-
денции одушевлять абстрактные понятия, тенденции, к которой
мы перейдем ниже; пока же, продолжая разговор о систематизме
конкретного, соотнесенного с отвлеченным, и о диалогической
взаимообращенности исследования и исследуемого, приведем еще
один любопытный пример параллелизма представлений (находя-
щих воплощение в гармонии - последовательности, цельности -
образного ряда), с одной стороны, того, что исследователь стре-
мится осмыслить и описать, того, какие смыслы и образы изучае-
мой художественной реальности привлекают его внимание, и, с
другой, того, как исследователь понимает эту художественную
реальность, того, с помощью какого инструментария смыслообра-
зов анализирует, систематизирует, обобщает изучаемое. В моно-
графии о Рабле, в главе, где речь ведется о том, что гротескный
образ Пантагрюэля, как дьявола мистерий, связан "со стихией
воды и с морскою солью" [14, с. 353] (причем развитие
этой темы - жажда и ее утоление, питье и напитки, жидкости по-
глощаемые и извергаемые - пронизывает дальнейший текст гла-
вы), Бахтин широко пользуется образами такого рода: гротескное
тело - "неисчерпаемый сосуд смерти и зачатия" [14, с. 344]; "<...>
Гротескное тело <...> может сливаться с различными явлениями
природы - горами, реками, морями, островами и материками; оно
может заполнить собою весь мир" [14, с. 345]; "<...> Речь навод-
няется производительными органами, животами, калом, мочой,
болезнями, носами и ртами, разъятым на части телом. Но и там,
где действуют плотины речевых норм, из этого потока гротескно-
го тела все же прорываются даже в наиболее литературную речь
носы, рты и животы: <...> В этом необозримом в пространстве и
времени океане гротескных образов тела, заполняющем все язы-
ки, все литературы и систему жестикуляций, маленьким и ограни-
ченным островком представляется телесный канон искусства, ли-
тературы и благопристойной речи нового времени" [14, с. 346] и
т.п. Дорога меж познаваемым и познающим связывает, таким об-
разом, "стихию воды и морскую соль", землю, которая "потеет и
жаждет" [14, с. 358], "традиционное ядро образа Пантагрюэля",
элементы которого суть "целая армия разинутых ртов, целый чан
соли, высыпаемой в эти рты, водная стихия и морские божества,
потоп из соленой мочи" [14, с. 362], игру образами "мочи - кро-
ви - морской воды" [там же] и т.п. - с миром, где в метафоре ис-
следователя "сливаются" гротескное тело и различные явления
природы ("реки, моря, острова"), где речь "наводняется" различ-
'ЛроблгМы наугного ядыка
ММ. Ъа^тина
69


ными отправлениями и частями тела, где "действуют плотины",
определяющие речевую норму, но "прорываются", тем не менее,
из "потока" гротескного тела эти части, где в "океане гротескных
образов тела" затерян "островок" благопристойности (отметим
здесь же, что и от изучаемого исследователем образа гротескно-
го тела карнавального великана, тела, которое "может заполнить
собою весь мир", лежит прямой путь к избираемой ученым мета-
форе, к образу, используемому им при утверждении существова-
ния "океана гротескных образов тела, заполняющего все языки,
все литературы и систему жестикуляций"). Изучаемый мир ожива-
ет для диалога в системе метафор исследования, многомерность
этого мира соотносится с пронизанной единой образною логикой
множественностью таких метафор.
Безбрежность океана, неудержимость потока - в этих и по-
добных им обликах нередко воплощаются у Бахтина темы, имею-
щие отношение к действительности культуры, реальному - пони-
маемому как "нескончаемое обновление смыслов во всех новых
контекстах" [15, с. 372] - ее функционированию, к ее "большой
памяти", "большому времени", к "большому народному опыту", к
бесконечности - и безначальности - становления; "всежаждущий"
[14, с. 358] Пантагрюэль - одна из основных актуализаций такого
рода тематики, порожденных самою народной культурой (так что
тут следует говорить не столько об определении специфики сло-
ва исследования спецификою исследуемого предмета, сколько о
реализации на разных уровнях одной и той аксиологической ори-
ентации мысли исследователя; выбор предмета и выбор слова со-
ответствуют единой позиции). Образ "океана" и "островка" ("офи-
циализованная культура - островок, окруженный океаном неофи-
циального" [5, с. 135]; ср. также: "Но этот мир форм готового, за-
вершенного бытия - только небольшой островок в безбрежном
океане неклассических, гротескных форм вечно неготового и пе-
рерастающего себя бытия" [46, с. 112]) естественно возникает
там, где объектом повествования у Бахтина становится "затверде-
вание новых границ между смыслами, явлениями и вещами мира",
"затвердевание и осерьезнение образов мира" (там же]; противо-
поставление вечно текущей, постоянно меняющейся, не равной
себе и не знающей пределов неделимости (непрерывного станов-
ления) четко ограниченному, уверенному, жесткому, сухому, стре-
мящемуся к однозначности, к точности идентификации овеществ-
лению обеспечивает единство планов метафорического означаю-
щего и означаемого. Приведем тут, как пример, и образ (встреча-
ющийся в книге о философии языка) "острова, поднимающегося
70
Щдгл 2


из безбрежного океана внутренней речи" [18, с. 106], острова, о
"размерах и формах" [там же] которого далее рассуждает автор;
образ этот естественно вписывается в контекст, где речь ведет-
ся - на той же странице - о "реальных единицах потока-речи" [там
же], об "историческом потоке высказываний" [там же], о "потоке
речевого общения" [там же], а также - на следующей странице -
о "речевом потоке" [18, с. 107], о "русле социального общения"
[там же] и т.п. Этим образом пользуется Бахтин для характеристи-
ки "внешнего актуализированного высказывания" [18, с. 106];
природа таких высказываний соответствует "определенным ти-
пам жанровых завершений в жизненной речи" [там же], причем
всякий "житейский жанр укладывается в отведенное ему русло со-
циального общения" [18, с. 107]. Слова о поднимающемся из "без-
брежного океана внутренней речи" [18, с. 106] острове обретше-
го устойчивую форму высказывания, в котором живет правда
"житейского жанра", приводят на память следующее замечание
(из книги о фрейдизме): "Устойчивые и оформленные идеалогиче-
ские системы наук, искусств, права и пр. выросли и выкристалли-
зовались из той зыбкой идеологической стихии, которая широки-
ми волнами внутренней и внешней речи омывает каждый наш по-
ступок и каждое наше восприятие" [19, с. 87]. Автор называет
«внутреннюю и внешнюю речь, проникающую насквозь все наше
поведение, "житейской идеологией"» [там же]; далее он отмечает,
что «эта житейская идеология в некоторых отношениях более чут-
ка, отзывчива, нервна и подвижна, чем идеология оформившаяся,
"официальная"» [там же]. Сопоставление устойчивых, оформлен-
ных "идеологических систем" с омывающими их "широкими вол-
нами внутренней и внешней речи", волнами "той зыбкой идеоло-
гической стихии", из которой выкристаллизовались эти системы,
сопоставление «идеологии оформившейся, "официальной"» с "жи-
тейской идеологией", сопоставление "форм идеологического об-
щения в точном смысле этого слова" [18, с. 107] с "житейскими
жанрами", сопоставление "острова внешнего актуализированного
высказывания" с окружающим его "безбрежным океаном внутрен-
ней речи", а односторонней серьезности "всех официальных сфер
идеологии и всех официальных, строгих форм жизни и общения"
[14, с. 82] с "безбрежными океаном неклассических, гротескных
форм" - все эти сопоставления пронизаны единой логикой, при-
менительно к ним разговор следует вести о последовательности
не только идейной, но и вербальной, образной. Воплощающее
столь же неслучайно, сколь неслучайно воплощенное, в избранно-
сти слова живет ответственность мысли; тема поступочности вы-
УТроблеМы научного я^ыка
'M.CSi. 'Бахтина
71


сказывания, тема отказа от признания объективной самодостаточ-
ности отвлеченного теоретического построения звучит в этом им-
плицитном утверждении существенности речения22.
Так что избрание Бахтиным в качестве предмета изучения
гротескного тела и, в частности, того аспекта жизни его в народ-
ной культуре, где оно, в безудержности своей, сливается с река-
ми и морями, островами и материками, связывается со стихией во-
ды и неутолимостью жажды, вызванной солью морей, теряется в
дали времен, заставляя вспомнить о потопе эпохи Девкалиона и
Пирры, о Нептуне, Протее, Тритоне и других божествах моря,
вторгается в частную жизнь, в современность и сиюминутность
своей воплощенностью в теме "питья-пьянства" [3, с. 327], теме
жидкостей поглощаемых и выделяемых, круговорота их в челове-
ческом организме, уходит в будущее пророчеством Великой Бу-
тылки, призывом выпить, этим данным на века заветом, "истиной
в вине", веселым освобождением (в его относительности) от стра-
ха индивидуальной смерти и космической гибели (в их неизбежно-
сти), соединяет космос (своей безбрежностью) с человеком (своей
оформленностью, своим подобием ему), труд с пиром (добывание
соков земли с их поглощением), индивида с социумом ("меня" с
"другим" - при работе в поте лица на винограднике, или среди по-
токов крови в битве, или за пиршественным столом), заполняет
собою, океаном образов своих, весь мир, все языки и культуры, -
такое избрание глубоко характерно; оно соответствует сущест-
венно важной ориентации бахтинского поиска, подчинено той же
правде, что для выражения своего находила - при разговоре о
"многотонной" [15, с. 339] свободе смеховой традиции, о безгра-
ничной амбивалентности, о чреватой диалогом разнонаправлен-
ности произведений языка и культуры, о бесконечности контек-
стуального обновления их - образы прорывающего плотины по-
тока, океана, наводнения, слияния, русла и т.п. В типичном для
дискурсивного универсума Бахтина движении абстракции к неот-
менимой данности, единственности, ответственности конкретно-
го (важного как избранное, предпочтенное), во взаимодействии
отвлеченного и непосредственно явленного смысл и ценность
оказываются в едином диалогическом пространстве с осмысляе-
мым и оцениваемым; темою этого единства (отчасти мы касались
ее, говоря о соприродности - о взаимной открытости, о согласии,
соответствии - собственной правды изучаемого и метода изуче-
ния у Бахтина), звучащей во встрече образов, что определяют
словарь исследуемого мира и словарь мира исследователя, утвер-
ждается логика диалогического равноправия. Воплощенность
72
'Раздел 2


предстает условием ответного понимания, овеществляющая - ие-
рархизирующая - оппозиция всевластного субъекта познания и
безгласного объекта явлена в бахтинском слове иррелевантною.
Пытаясь из мира отвлеченности значения выйти навстречу
миру ответственной действительности поступка, понятия в произ-
ведении Бахтина возрождаются, переосмысляются, преобража-
ются в контексте - и утверждают свою непреодолимость; концеп-
ты входят в динамику диалога и, конкретизируясь в его событий-
ной неповторимости (в неслучайности становления культуры, в ее
антропоцентрической реальности и исторической уникальности),
воплощаются в единственности, определенности конкретного же
облика, из области идеальной заданности отзываясь материально-
сти ("восполненной смыслом" материальности; невозможности
перерешить, сделать небывшим, утвержденности в качестве из-
бранного) реально данного, - и вот, на страницах "К философии
поступка", одной из наиболее "чисто-теоретических" работ иссле-
дователя, рождаются образы, говорящие о стремлении опреде-
лить размер, вес, форму, фактуру, вещество абстракции: мы чита-
ем о "гомеопатической дозе действительного участного мышле-
ния" [8, с. 92], о "совершенно ничтожном мире действительности
<который - А.С> омывается волнами бесконечной пустой воз-
можности" [8, с. 120], об «улегчении термина "бытие"» [8, с. 87],
об "исторически единожды наличном, взвешенном на теоретиче-
ских весах <которое - А.С> едва ли окажется тяжелее только
мыслимого" [там же], о "ценностном весе" [8, с. 126], об "этиче-
ском долженствовании <которое - А.С> извне пристегивается"
[8, с. 99], о "факте бытия единственной личности <который -
А.С> может дать трещину" [8, с. 113], о "безысходной единствен-
ности <которая - А.С> разбавляется водой только мыслимой пу-
стой возможности" [8, с. 120] и т.п. В таком окружении даже сим-
волы, традиционно приемлемые для мира абстракций, кажутся
вспомнившими свое материальное прошлое (в его определенности
обретшими диалогическую ответственность) - и потому, к приме-
ру, в образах перехода от тьмы к свету и от света к тьме угадыва-
ется (в значительной мере, по аналогии) тема встречи правды от-
влеченных понятий с правдою мира, в котором существуют во
множестве различные источники света, мира, где свет иногда
вспыхивает, иногда тухнет, сквозь что-то проходит, от чего-то от-
ражается и т.п.: впомним тут слова "о ценностях исторического
человечества" [8, с. 117], которые "загораются светом действи-
тельной ценности" [там же], вспомним, что "из моей единственно-
сти как бы расходятся лучи, которые, проходя через время, утвер-
'ЛроблеМм наугного я^ыка
'М.'М. 'Бахтина
73


ждают человечество истории [?], просквожают светом ценности
все возможное время, самую временность как таковую" [8, с. 126],
вспомним "мир эстетического видения" [8, с. 130], где ''погаснет
ценность переживаемого" [8, с. 131] и т.п.
Направленности на конкретизацию абстрактного соответст-
вует систематическое оживление неживого (и это соответствие
материализации и одушевления, что происходят в образном изме-
рении работ исследователя, представляет собою, конечно, ценно-
стное утверждение ориентации на понимание концепта в качест-
ве откликающегося собеседника) - и потому разговор идет у Бах-
тина, например, о том, "чем жив поступок"[8, с. 88], или о том,
как "воля-поступок умирает в своём продукте" [8, с. 101] (о суще-
ственности темы "жизни и смерти" для образно-понятийного ми-
ра Бахтина речь у нас уже шла); здесь же можно напомнить и ча-
стое использование ученым образов плоти и крови - в качестве
примеров приведем слова о "математическом времени и про-
странстве", которые "моя действительная причастность им с мое-
го единственного места <...> наливает <...> плотью и кровью" [8,
с. 126], или о "реальном будущем <которое - А.С> опустошает-
ся и обескровливается" [8, с. 299]. В характерной вариации на те-
му, звучащую в этом, последнем, примере, совершенно эксплицит-
ным является соответствие материализации абстрактного поня-
тия оживлению его, утверждение функциональной общности та-
ких преображений отвлеченности: "Каждая из этих форм по-сво-
ему опустошает и разреживает будущее, обескровливает его" [3,
с. 298]. Параллелизм глаголов "разреживать" и "обескровливать"
чрезвычайно значим как речевое воплощение общей ценностной
ориентации высказывания на поиск понимания в универсуме, во-
первых, конкретного и, во-вторых, одушевленного (универсуме
избранной единственности, где - порядком действий - задано на-
правление к оживлению абстракции); важна тут и синтаксически
выраженная асимметрия концептов, чреватая представлением о
становлении смысла, открытости его (эту асимметрию можно бы-
ло бы перевести так: "Будущее понимается как воздух, вернее -
как живое существо").
В речевом деянии, в слове-поступке (разнонаправленном,
принадлежащем не только говорящему, но и тому, кому адресова-
но оно) встречаются внутреннее и внешнее, заданное и данное,
намерение и воплощение, план и тело. Эта важная для Бахтина
тема непреодолимой двойственности слова, ориентации его на
противоположные установки, находит в дискурсивном мире уче-
ного действенное выражение не только в материализации абст-
74
'Раздел 2


рактного и в оживлении неживого; в этом мире логика амбива-
лентности нередко актуализируется в непосредственности двусо-
ставного образа: облечение отвлеченного плотью внешнего, на-
личного, данного (облечение, при котором специфика обоих на-
чал сохраняется) дано чувственному воприятию в таких, к приме-
ру, высказываниях, как "тело настоящего состояния предмета"
[15, с. 42], "тело-знак" [20, с. 18], "материальное звуковое тело
высказывания" [20, с. 139], "идеологическое тело <...> общения"
[20, с. 205] и т.п.
Тема амбивалентности звучит в бахтинском высказывании и
тогда, когда творение в нем наделяется признаками творца, а от-
влеченности (соответствующей какой-либо области человеческой
деятельности) дарована участь человека, уязвимого и смертного,
его способность чувствовать, страдать, избирать ценностно-смы-
словую позицию, соответственно строить свою "жизнь-поступле-
ние": вспомним тут, например, сказанное об "отравленности всех
форм речи страхом (слабостью) и устрашением" [5, с. 155] и т.п.
В анропоцентрической направленности речевого мировоззрения,
пронизанного ориентацией на поиск диалогического понимания,
поиск собеседника, отвлеченность преображается, приобретая
статус, релевантный для мира людей, для его социо-правовой
оформленности (в этом универсуме не вызывают удивления утвер-
ждения типа "теоретический и эстетический миры отпущены на
волю" [8, с. 123]), уподобляясь человеку (ср.: "Приключения прав-
ды на земле происходят на больших дорогах" и т.д. [12, с. 132];
"Идея здесь не боится никаких трущоб и никакой жизненной гря-
зи" [там же]; "Всякое литературное слово более или менее остро
ощущает своего слушателя, читателя, критика" [12, с. 228]), всту-
пая во взаимодействие, порою в конфликт с человеком (ср.: "Мы
вызвали призрак объективной культуры, который не умеем за-
клясть" [8, с. 123]) и т.п. Присутствие личности - во всей матери-
альности, во плоти и крови, в живущей деянием определенности -
явственно ощущается в мире абстрактных понятий, личности, спо-
собной "подписаться под актом мышления" [8, с. 120] или ощу-
тить "ценностный привкус" [8, с. 89]. И образ этой личности, ра-
зумеется, тяготеет к единственности "я", к ответственности по-
ступка-мысли, поступка-речения такого "я" - чья позиция (ориен-
тированная, в пределе, на диалогическую открытость) напряжен-
но-динамична, порою внутренне полемична, порою даже (и тут
явственно слышится тема амбивалентности) объективирована как
позиция "я", становящегося "другим", "я", постигаемого "внена-
ходящимся" автором, ср.: "Не имеет смысла говорить о каком-то
'ЛровлеМы научного я^ыка
'MSM. 'Бахтина
75


специальном теоретическом долженствовании: поскольку я мыс-
лю, я должен мыслить истинно, истинность - долженствование
мышления. Действительно ли самой истинности присущ момент
долженствования? Долженствование возникает лишь в соотнесе-
нии истины (в себе значимой) с нашим действительным актом по-
знания" и т.д. [8, с. 84]; "Разве не может быть движущей эмоцио-
нально-волевой силой моего активного мышления славолюбие
или [нрзб.] жадность [?], а содержанием этих мыслей - отвлечен-
но-гносеологические построения?" [8, с. 107]; "Только в себе зна-
чимое содержание возможного переживания-мысли <...> не пада-
ет в мою голову случайно, как метеор из другого мира, оставаясь
там замкнутым и непроницаемым [нрзнб.], не вплетенным в еди-
ную ткань моего эмоционально-волевого действенно-живого мыш-
ления-переживания как его существенный момент" [8, с. 106-107];
"<...> Но как и куда включить этот процесс моего мышления, вну-
три святой и чистый, сплошь оправданный в его целом? В психо-
логию сознания? Может быть, в историю соответствующей науки?
Может быть, в мой материальный бюджет, как оплаченный по ко-
личеству воплотивших его строк? Может быть, в хронологиче-
ский порядок моего дня, как мое занятие от 5 до 6? В мои науч-
ные обязанности?" [8, с. 97]. Поле, в напряжении которого рож-
дается мысль и полюса которого суть "вещь и личность" [15,
с. 367], становится плотью в слове, чья связь с традицией смехо-
вой амбивалентности порою - как в последнем примере - делает-
ся настолько очевидной, что заставляет вспомнить убежденность
Бахтина в "огромной творческой силе" [12, с. 191] этой традиции,
в том, что амбивалентный смех, унаследованный от карнавала
словесным творчеством, "захватывал и постигал явление в про-
цессе смены и перехода, фиксировал в явлении оба полюса стано-
вления в их непрерывной и зиждительной, обновляющей сменяе-
мости" [там же]: и вот, благодаря такой амбивалентности, что со-
храняется в "диалогичности, погружающей мысль в веселую отно-
сительность становящегося бытия и не дающей ей застыть в абст-
рактно-догматическом (монологическом) окостенении" [12, с.
192], оппозиция "вещи и личности" в речевой реальности творе-
ний Бахтина оживает порою в инверсии: если объектная отвле-
ченность понятия в дискурсивной вселенной ученого, как показа-
ли мы выше, преодолевается (точнее было бы сказать - экспли-
цитно стремится к самопреодолению, ориентируется на него) в
персонификации, то "я" философствующего - направляясь, в слу-
чае манифестативного подчинения логике переворачивания, к
противоположному пределу - диалогически отдаляется (никогда,
76
'FajdeA 2


впрочем, не выпадая полностью из диалога), опровергается, оспа-
ривается, т.е. в полемике в какой-то мере объективируется, ср.:
"Признав раз ценность научной истины во всех [нрзб.] научного
мышления, я уже подчинен ее имманентному закону: сказавший а
должен сказать ив, и с, и так весь алфавит. <...> Подобные воз-
зрения в корне несостоятельны по уже приведенным нами сооб-
ражениям по поводу долженствования" [8, с. 108] (отчуждаемое
"я" здесь противостоит "нам", представляющим вненаходимость
авторской позиции). Такая объективация субъективного глубоко
соприродна постоянно привлекавшему внимание Бахтина миру
"своих собственных" слов, в котором мы "занимаем дистанцию по
отношению к ним, как бы ограничиваем или раздваиваем свое ав-
торство" [12, с. 214]. Специфика использования слова Бахтиным
(т.е. высказывание его как ответственное деяние), специфика по-
нимания им природы "подлинной жизни" [там же] речения соот-
ветствуют специфике общефилософских представлений ученого.
"Я" утверждается в качестве центра того мира, в котором совер-
шается ответственный поступок ("В данной единственной точке, в
которой я теперь нахожусь, никто другой в единственном време-
ни и единственном пространстве единственного бытия не нахо-
дился. И вокруг этой единственной точки располагается всё един-
ственное бытие единственным и неповторимым образом. То, что
мною может быть совершено, никем и никогда совершено быть не
может" [8, с. 112]), но этот мир .пронизан динамикой диалога, ему
не свойственна центростремительная уверенность, в нем присут-
ствует другой со своею собственной правдой - и мир колеблется
меж правдами его и моей, ср.: "Поскольку мое отношение [?] су-
щественно для мира, действительно в нем его эмоционально-воле-
вой ценностью - признано [нрзб.], то для меня эта признанная
ценность, эмоционально-волевая картина мира одна, для другого -
другая. Или приходится признать своеобразной ценностью сомне-
ние? Да, мы признаем такой ценностью сомнение, именно оно ле-
жит в основе нашей действенно поступающей жизни, при этом ни-
сколько не вступает в противоречие с теоретическим познанием"
[8, с. 116]. Характерно, что аксиологическое утверждение сомне-
ния представлено здесь в форме диалога, в образе вопросно-от-
ветной конструкции, имплицирующей тему поиска, в виде минут-
ного колебания (в виде сомнения - становящегося со всей очевид-
ностью "формой содержания").
Так тема ответственного поступка, в котором преображает-
ся, входя в единственность действительного мира, абстрактное
единство (содержательное равенство себе) теории, находит во-
'ЛроблгМы наушного -fljw<u
DtiM. Ъа\тина
77


площение в образах "говорящего бытия" [15, с. 410]; абстрактное
в бахтинском речении становится конкретным, одушевленным,
персонифицированым, в своем "я" способным услышать голос
"другого". Это воплощение подчинено желанию обрести в такой
теоретической абстракции собеседника, включить отвлеченность
в действительность диалогического познания. Понятно, что ре-
зультатом этого дискурсивного преображения, чреватого диало-
гом, нередко является возрождение отвлеченного непосредствен-
но в облике слова: слова, живущего в форме устной ("участное
мышление", к примеру, характеризуется как "выдержанное в по-
каянном тоне" [8, с. 89], упоминается в том же произведении, в "К
философии поступка", и "ценностный тон" [8, с. 126]; вспомним
здесь также роль "голоса", "полифонии" и т.п. в характеристике
"мыслящего человеческого сознания" [12, с. 312],
представленной в книге о Достоевском, и мн. др.) или же в фор-
ме письменной (ср.: "Впрочем, в современной философии замеча-
ется некоторый уклон понимать единство сознания и единство бы-
тия как единство некоторой ценности, но и здесь ценность теоре-
тически транскрибируется, мыслится или как тожественное со-
держание возможных ценностей, или как постоянный, тожествен-
ный принцип оценки, т.е. некоторая содержательная устойчи-
вость возможной оценки и ценности, и факт действия зримо от-
ступает на задний план. Но в нем-то все и дело. Не содержание
обязательства меня обязывает, а моя подпись под ним, то, что я
единожды признал, подписал данное признание. И в момент под-
писания не содержание данного акта вынудило подпись, это со-
держание не могло изолированно побудить к поступку - подписи-
признанию, но лишь в соотнесении с моим решением дать обяза-
тельство - подписанием-признанием-поступком; в этом последнем
также содержательная сторона была лишь моментом, и решило де-
ло прежде23 действительно бывшее признание, утверждение - от-
ветственный поступок и т.д." [8, с. 110-111]; "Отвлеченно-смысло-
вая сторона, не соотнесенная с безысходно-действительной един-
ственностью, проективна; это какой-то черновик возможного
свершения, документ без подписи, никого и ни к чему не обязыва-
ющий. Бытие, отрешенное от единственного эмоционально-воле-
вого центра ответственности - черновой набросок, непризнанный
возможный вариант единственного бытия; только через ответст-
венную причастность единственного поступка можно выйти из
бесконечных черновых вариантов, переписать свою жизнь набело
раз и навсегда" [8, с. 115] и т.п.). Выше в этом исследовании мы
уже касались несколько раз темы перерастающего себя, выходяще-
78
'Раздел 2


го за пределы, предполагаемые традиционной интерпретацией
(пределы, заданные в "горизонте ожидания" читателя), термина,
что относится к области дискурсивной деятельности: говорили о
бахтинской концепции "слова", о значении ориентации на мир зву-
чащей речи и т.п. Важность вербальных метафор у исследователя
объясняется принципиальностью понимания ответственно занятой
ценностно-смысловой позиции как воплощенности (неизбывной, не
подлежащей диалектическому "снятию"), что диалогически утвер-
ждается в мире других воплощенностей, в соотношении с ними.
Идея делается поступком в слове, открывающемся иным словам
(голосам; правдам), становящимся во взаимодействии с ними - вза-
имодействии всегда, в значительной мере, непредсказуемом.
Мысль ищет понимания, становясь речью, абстрактный кон-
цепт - делаясь (в образе) реальностью вербального мира; таким
образом, дискурс - для того, чтобы выдвинуть на первый план ут-
верждение близости возрождающегося смысла скорее к конкрет-
ной полноте события, чем к отвлеченности чистой теории, чистой
логичности, чистого мышления (где смысл, в тенденции, глух и
неличностен, где он не вызывает к себе никакого отношения, где
он безостановочно - и без остатка - преодолевается, где он не
жив, но растворен в целом, не смертен, но овеществлен) - изби-
рает в качестве главного героя самого себя. Причем если понятие
в мире Бахтина облекается плотью в слове (точнее, в образе сло-
ва), то слово у ученого, вполне закономерно, оживает (темы па-
раллелизма материализации и одушевления в произведениях ис-
следователя выше мы касались) - и потому у читателей Бахтина
не вызывает удивления образ "корчащегося слова с робкой и сты-
дящейся оглядкой и с приглушенным вызовом" [12, с. 239]. В та-
ком образе, конечно, жизнь слова представлена как осуществляю-
щаяся относительно другого, раскрывающаяся по направлению к
нему, в расчете на его понимание: становление слова-личности
происходит в диалогическом целом, слово творится во взаимодей-
ствии с иными, столь же персонифицированными, высказывания-
ми, ср.: "Уже с первой фразы речь героя начинает корчиться, ло-
маться под влиянием предвосхищаемого чужого слова, с которым
он с первого же шага вступает в напряженнейшую внутреннюю
полемику" [12, с. 265]. Понятно, что в действительности, где речь
героя способна корчиться и ломаться, а во внутреннюю полемику
с чужим словом вступает сам этот герой, высказывание и лич-
ность, в пределе, равноправны и равнозначны.
Слово-высказывание, избрание - утверждение этим избрани-
ем - которого дает возможность понятию перейти из теоретиче-
'ЛроблеМы наугного я^ыка
94.9А. 'Бахтина
79


ской заданности в личностную данность единственной реально-
сти, приобщиться действительности диалога, способно воплотить
"конкретную правду события" [8, с. 105] потому, что "язык гораз-
до более приспособлен высказывать именно ее, а не отвлеченный
логический момент в его чистоте. Отвлеченное в своей чистоте
действительно несказуемо, всякое выражение для чистого смысла
слишком конкретно, искажает и замутняет его смысловую в себе
значимость и чистоту. Поэтому мы никогда не берем выражение
во всей его полноте при абстрактном мышлении" [там же]. Имен-
но диалогическое становление слова соприродно открытости
"большого времени", "большой памяти" культуры, вводящей в
целостность кругозора "ответственного сознания" [8, с. 104] да-
же "закон имманентной необходимости" [там же], присущий логи-
ческому, ломающей перегородки "узкого идеологизма" [15, с.
185] равной себе теории; принцип окончательной, непоправимой
выраженности (в действительности слова, в его материальной оп-
ределенности) ответственно избранной ценностно-смысловой по-
зиции актуализуется в разнонаправленности мира, где ему отвеча-
ет принцип созидаемости, незавершимости этого слова: в беско-
нечности становления "говорящего бытия", в бесконечности ох-
ватываемых им соотнесенных коммуникативных позиций беско-
нечна и ориентация слова-высказывания в "большом опыте чело-
вечества" [10, с. 518]. Тема поиска правды в мире, не исчерпав-
шем своих возможностей, полном неожиданностей, обновляю-
щемся, непредсказуемом, вселяющем надежду, оживает в словах,
что переходят границы своего малого опыта (освобождаются от
суеверного страха нового, от слепого подчинения традиции упо-
требления), оказываются в непривычных соседствах24, метафори-
зируются, переосмысляют свою природу, свои масштабы (вспом-
ним здесь "непоправимость бытия" [5, с. 155], "бытие безвыход-
но" [там же], "рубцы межей чужого слова" [15, с. 337], "Слово, ес-
ли оно только не заведомая ложь, бездонно" [15, с. 307], "Воз-
можности и перспективы, заложенные в слове; они, в сущности,
бесконечны" [15, с. 299], "Диалог уходит в молекулярные и, нако-
нец, во внутриатомные глубины" [3, с. 113] и т.п.). Бахтиным фор-
мы действенно понимаются как "отягченные смыслом, наполнен-
ные им" [15, с. 332], и потому уникальная форма (предполагаю-
щая, в силу отсутствия канона интерпретации, динамику осозна-
ния) у него часто используется - утверждается - в качестве той,
что способна выполнить функции формы впервые ответственно
понимаемого (впервые ответно складывающегося - в диалоге ми-
ровоззрений) содержания; здесь следует искать объяснение того,
SO
•Раздел 2


почему столь часто переводчикам Бахтина приходится писать, к
примеру, о "perplexing words and concepts" ("озадачивающих сло-
вах и концептах") [60, с. VII], которые они вынуждены вводить в
свои изложения его текстов и которые "have never before appeared
in translation - or in Russian for that matter" ("никогда ранее не по-
являлись в переводах - как, впрочем, и в написанном по-русски")
[там же].
Такая точность себе лишь подобного обличья (свидетельству-
ющая об ответственности слова исследователя) отнюдь не экзоти-
чески однотонна и не овеществлена как отражение гордой само-
тождественности концепта: в мире становления, где осмысление
и оценка созидаются в пространстве взаимодействия (пространст-
ве встречи "другого" со "мной"), где понимание обладает приро-
дою межличностной (но не сводится ни к потреблению объекта
субъектом, ни ко вживанию субъекта в объект; иными словами, не
предполагает растворения, исчезновения одного из них в другом),
где скорее диалог голосов, чем диалектика понятий, осознается в
качестве действительности, где происходит беседа двоих на фоне
ответного понимания третьего (бесконечность услышанности
предполагается природою всякой из реплик этой беседы), где лю-
бое речение уходит корнями в глубины культуры и обращается к
грядущему, где слово чревато высказыванием, жанром, социо-
культурной ориентацией (которые открыты другим высказывани-
ям, жанрам, социо-культурным ориентациям, творятся во взаимо-
действии с ними) - в этом мире слагается язык, что не может не
казаться "вызывающе-неточным" [33, с. 115] в сопоставлении с
инструментарием исследования, ориентированного на однознач-
ную определенность узнания; термины этого языка обречены ви-
деться "размытыми", ибо соответствуют они понятиям "строго не
определяемым" ([36, стлб. 478]; в качестве одного из примеров
такого рода терминов автор цитируемой статьи - утверждающий,
что использование этих терминов и понятий "не только допусти-
мо, но и особенно необходимо" при изучении явления столь слож-
ного, как литература, - приводит сочетание "диалогическое сло-
во"). Такая "неточность", "размытость" термина, соприродная
безостановочно созидающемуся в диалоге многоголосому понима-
нию, воспринимается порой теми иностранными критиками, кото-
рые изучают Бахтина в оригинале, не как ответственно избранная
(ответствующая - в большом времени культуры, в межличностном
становлении ее) форма когнитивного содержания, не как вербаль-
ное выражение предпочтенной всем иным ценностно-смысловой
позиции, но как проявление своего рода игровой активности, как
ТТроблгМы наугного я^ыка
ММ Ъшапина
81


ориентация на излишнее, необязательное, чрезмерное - ср.:
"Ideas are often toys for him; he is extravagant in his expression of
them, and he could have used a good editor" ("Идеи ему часто слу-
жат игрушками; он эктравагантен в выражении их, и хороший ре-
дактор ему бы не помешал" [61, с. 409]).
Диалогизм такой "вызывающей неточности" - эта "неточ-
ность", действительно, вызывает на разговор, взывает к собесед-
нику, зовет понять себя и дать ответ - явственно ощущается в ха-
рактерных для Бахтина терминах, которые производят впечатле-
ния ориентирующихся на принцип двойственности (вспомним ин-
терес исследователя к лежащему в основе слова, чреватого "дву-
тонным образом", представлению о "двутелом мире" [14, с. 180]);
тут можно отметить не только упомянутые выше феномены типа
конкретизации абстрактного, одушевления неживого, персонифи-
кации отвлеченного и рождения множественности из единства
или возникновения единственности из множества (речь идет о
квазисинонимии, паронимии, полисемии, творящейся в динамике
контекста, о нарочитых повторениях слова и т.п.), но и переос-
мысление концептов, "праздник возрождения" [15, с. 373] кото-
рых обогатил и обновил их смысл, когда они оказались ответом
на тот вопрос, с которым к прошлому художественного мышления
обратилось его настоящее (ср., например, употребление в "Проб-
лемах поэтики Достоевского" терминов "мениппова сатира", "со-
кратический диалог", "симпосион" [12, с. 122 и далее], "синкри-
за", "анакриза" [12, с. 127 и далее], "диатриба", "солилоквиум"
[12, с. 138 и далее] и т.п.). Существенность для Бахтина темы
"разноречивости и даже разноязычности" [3, с. 111], живущих в
произведении прозика, который при этом сохраняет "единство
своей творческой личности и единство <...> своего стиля" [там
же], связь этой темы с кардинально важными для исследователя
представлениями об открытости культуры, об ориентации слова в
большом времени, о неготовности смысла, диалогичности, стано-
влении его в многоголосой целостности мира, что обжит мыслью
человечества, находит у ученого действенное воплощение не
только в образе встречи слов разных эпох и национальных тради-
ций (равно как и слов, относящихся к разным социо-культурным
ориентациям), но и в образе встречи просто разных слов, пытаю-
щихся преодолеть разделяющее их смысловое пространство: мы
говорим сейчас об отлично известных всякому читателю Бахтина
эндоцентрических терминах, чья цельность (чья заданная одно-
значность) двоится буквально на глазах. Приведем несколько при-
меров (сперва - из работы "К филососфии поступка", указывая
82
(Раздел 2


при этом лишь по одной из страниц, на которых каждый такой
пример встречается): "живу-свершаю" [8, с. 91], "жизнь-поступле-
ние" [8, с. 83], "жизнь-поступок" [8, с. 90], "свершение-поступок"
[там же], "поступок-познание" [8, с. 91], "поступок-мысль" [8,
с. 99], "мысль-суждение" [8, с. 83], "переживание-утверждение"
[там же], "действенно-живое мышление-переживание" [8, с. 107],
"акт-деятельность" [8, с. 82], "акт-поступок" [8, с. 84], "бытие-со-
бытие" [8, с. 82], "событие-бытие" [там же], "состояние-событие"
[8, с. 109], "данность-заданность" [8, с. 108] и мн. др.; можно от-
метить здесь и "факт-свершение-смысл-значение" [8, с. 94], или
"подписание-признание-поступок" [8, с. 111], или же (в книге о
философии языка) "мертвый-письменный-чужой язык" [18,
с. 80] и "изолированное-законченное-монологическое высказы-
вание' [там же] - характерные случаи эксплицитной одновремен-
ности интенций к неразрывности и разделенности. В единствен-
ности разнонаправленного единства всякого из этих слов звучит
тема "внутренне-диалогической установки" [12, с. 113] мировоз-
зрения; каждый элемент сложносоставной лексической целостнос-
ти - по отношению к другому ее элементу - избирает позицию,
что может быть охарактеризована как ориентированная на прин-
цип предпочтения "не слияния с ним, а следования за ним" [там
же]. Диалогическая природа согласия находит в такого рода кон-
струкциях чрезвычайно яркое воплощение.
Любопытным соответствием этому предпочтению является
нередкая в текстах Бахтина асимметрия элементов, составляющих
бинарную оппозицию. Так, если понятие "полифония" у него яв-
лено - и это механически воспринимается как предрешенное нор-
мой, должное, верное, точное - в качестве противостоящего (не
только содержательно, но и терминологически) "гомофонии" (см.,
напр., [12, с. 25]), то зачастую обращается он и к дихотомии "по-
лифонического" и "монологического" (см., напр., [12, с. 81 или с.
210]); характерно, что в начале монографии слово "полифониче-
ское" соотнесено со сдвоенностью "монологического (гомо-
фонического)" [12, с. 8]. Исследователь как бы напоминает чита-
телю, что в центре его внимания находятся не чисто "логические
и предметно-смысловые" [12, с. 212] отношения, но что интерес
его привлекают, в первую очередь, становящиеся во взаимодейст-
вии целостные мировоззрения, созидающиеся аксиологические ус-
тановки, персоналистические позиции, воплощающиеся в выходя-
щих за пределы свои, неравных себе, неготовых, диалогически
ориентирующихся, разнонаправленных высказываниях. "Полифо-
ническое", отбрасывающее тень "диалогического", "монологиче-
'ЛроблеМы научного я^ык?
МЯ(. Ъа^тина
83


ское", из-за которого выглядывает "гомофоническое", сопоставле-
ния, в которых открываются друг другу несовпадающие планы со-
отнесенных концептов (отвечает не то, что структурно соответ-
ствует), - термины устанавливаются, взаимоопределяются в живом
развитии контекста (демонстративно отказываясь занять заготов-
ленные для них клетки системы, вызывая на беседу овеществляю-
щую точность удобно устроившихся в этих клетках обозначений -
скорее вызывая ее на беседу, чем бросая ей вызов), заявляют не-
стройную свободу свою в изобилии и щедрости мира, где согласие
не означает тождества, а единство смысла живет во множествен-
ности речений, предполагающей множественность точек зрения,
ценностных позиций, эмоционально-волевых утверждений.
Другим любопытным примером асимметрической этой дина-
мики, примером разнонаправленности высказывания, преодолева-
ющей предметный механицизм, является тенденция инвертировать
порядок элементов в тех бинарных оппозициях, что должны соот-
ветствовать - в случае перечисления их, отвечающих разным голо-
сам смысла характеризуемого явления, - первому из противопос-
тавлений, противопоставлению, за которым следуют они (для то-
го, казалось бы, чтобы его прояснить), ср.: "<...> Неразделимы мо-
менты заданности и данности, бытия и долженствования, бытия и
ценности" [8, с. 106]. Применительно к этому примеру - где "за-
данность", в нарушение смысло-содержательного параллелизма,
структурно (местом своим в дихотомии) коррелирует с "бытием",
тогда как "данность" коррелирует с "долженствованием" и "ценно-
стью", - можно также говорить о вербализации темы "нераздели-
мости", о синтаксическом образе предмета высказывания (нераз-
рывность соединения представлена в облике переплетения).
Разнонаправленность дискурсивного целого у Бахтина очень
часто предстает как манифестативное движение к полюсам того
или иного семантико-аксиологического комплекса (за различием
встает тень противоположности); это, конечно, глубоко естест-
венно для высказывания, в котором воплощение находит мысль
исследователя, все вновь и вновь возвращающаяся к теме амбива-
лентности (телесной, социальной, культурной), теме "одновре-
менности смерти и рождения, старения и обнов-
ления как отдельных форм и значений, так и целых язы-
ков-мировоззрений" [14, с. 516]. Примером может послу-
жить неотделимость ориентации на мир материи от ориентации
на мир идей, ориентации на мир внешний от ориентации на мир
внутренний при характеристике "чувства словесной активности",
характеристике, которую строит Бахтин следующим образом:
84
Раздел 2


"<...> Сюда включаются: все двигательные моменты - артикуля-
ция, жест, мимика лица и проч., - и вся внутренняя устремлен-
ность моей личности, активно занимающей словом, высказывани-
ем некоторую ценностную и смысловую позицию" [3, с. 62]. Для
Бахтина существенно важна именно неразрывность явлений, тот
факт, что в динамику порождения слова "вовлечен и организм, и
смысловая активность, ибо порождается и плоть и дух слова в их
конкретном единстве" [там же]. Представление концепта как чре-
ватого такого рода радикальной разнонаправленностью глубоко
характерно для бахтинского речевого мира. Напомним здесь, к
примеру, что определение Бахтиным "голоса" охватывает поня-
тия "высоты", "диапазона" и "тембра" - наряду с понятиями "эс-
"тетической категории", "мировоззрения" и "судьбы человека"
[15, с. 318]. Нередко эта разнонаправленность явлена образами
бахтинского высказывания существенно многомерной; приведем
тут пример речения, в котором звучит тема непрерывности взаи-
модействия независимых голосов абстрактного и конкретного
(материального), теории (отрешенной академичности) и практики
(злобной повседневности), своего (понимающего) и чужого (пони-
маемого): "В стремлении растоптать свой образ и свое слово в
другом и для другого звучит не только желание трезвого самооп-
ределения, но и желание насолить другому; это и заставляет его
пересаливать свою трезвость, издевательски утрируя ее до циниз-
ма и юродства <...>" [12, с. 271].
Предельной эксплицитности одновременность движения
смысла в противоположных направлениях достигает в сочетаниях
оксюморонного характера: вспомним, например, рассуждения
Бахтина о "зиждительной гибели" [14, с. 133] и "зижди-
тельной могиле" [14, с. 402] (описываются в том же произведении
и "зиждительные удары" [14, с. 225, 293 и др.]) или о мире, где
"серьезен только смех" [3, с. 493] (тут, конечно, следует
также отметить воскрешенное ученым - и существенно важное
для его концепции - понятие "серьезно-смехового" [12, с. 122 и
далее]); определения типа "пассивной активности" [15, с. 120] или
"своего-чужого слова" [15, с. 365] (ср. также: "Чужое слово
должно превратиться в своё-чужое (или в чужое-своё)" [15,
с. 350], где оксюморон стремится вступить в оксюморонные отно-
шения с оксюмороном) глубоко характерны для произведений
Бахтина, тексты его изобилуют описаниями, в которых выражен-
ные антонимами понятия мирно сосуществуют в пределах целого,
о разнонаправленности которого они свидетельствуют, ср.: "<...>
Прекрасная Кунигунда похожа на старую безобразную ведьму" [3,
^Проблемы наугного я^мка
ОЛ.'М. Ъа^тина
85


с. 241] - полярность познаваемого (полярность избранного для
познания, полярность того, что существенно для познающего) со-
ответствует полярности формулировки, созданной познающим.
Нередко полярность эта предельно проста и манифестативна (ср.:
"Весь мир становится чудесным, а само чудесное становится
обычным (не переставая быть чудесным))" [3, с. 302]), антонимия
однокоренных слов разительна и однозначна - как в таком, ска-
жем, примере: "Самая вечная неожиданность перестает быть чем-
то неожиданным. Неожиданного ждут, и ждут только неожидан-
ного" [там же] и т.п. В таких сочетаниях слово как бы заявляет о
неадекватности однонаправленного понимания (понимания того
лишь, что является в нем "повторенным и вопроизведенным и по-
вторимым и воспроизводимым" [15, с. 283]), оно утверждает не-
однотонность свою, не желает довольствоваться линейной одно-
значностью узнания, оживает, заставляет - обогатившись в союзе
со своею противоположностью (и не перестав при этом быть со-
бой; оксюморон чреват не синтезом, а незавершимостью взаимо-
дейстия, энергия его неутолима, он твердит о непреодолимости
правды всякого из противостоящих во взаимопроникновении смы-
слов) - вспомнить о своих возможностях и границах, переоценить
и переосмыслить себя; слово поистине преображается в создан-
ном оксюморонном контексте, где, как в карнавальном образе,
"противоположности сходятся друг с другом, глядятся друг в дру-
га, отражаются друг в друге, знают и понимают друг друга" [12,
с. 206]. Подобные сочетания глубоко характерны для стиля Бах-
тина, чей интерес постоянно был привлекаем миром, где все "жи-
вет на самой границе со своей противоположностью" [там же].
Эта тема встречи со своей противоположностью зачастую нахо-
дит себе место даже в тех сочетаниях, где Бахтин ведет речь о
совпадении, о сходстве - в том или ином плане - сопоставляемых
явлений (характерно, что упомянутые в таких сочетаниях явления
нередко относятся к миру амбивалентности народной культуры,
породившей карнавальную образность); это совпадение проник-
нуто предрешенным (заведомо живущим в сознании читателя, за-
данным апперцептивным фоном) пониманием сопоставляемых яв-
лений в качестве ориентированных на диаметрально противопо-
ложные комплексы ценностей и смыслов - вспомним, к примеру,
следующее мимоходом (в скобках) сделанное заявление: "Местных
шутов было, вероятно, не меньше, чем местных святых" [3,
с. 314]. Совпадение и противоположность образуют оксюморон-
ное единство, входящее в незавершимыи ряд "незавершимых же
диалогических противостояний" [3, с. 216].
86
Щдм 2


Одновременная ориентация на полюса оппозиции (звучащая
темой осознания присутствия другого) свойственна и самой логи-
ке выбора Бахтиным слов для использования в качестве терминов,
логике, определяющей границы терминологического поля и основ-
ные ориентиры его: так, с одной стороны, обобщающее понятие у
него зачастую воплощается - во всей ответственной единственно-
сти - в термине, представляющем собою простейшее производное
от тех слов, что однозначно соответствуют обобщаемому смыслу
(непосредственность этого производного столь велика, столь ма-
нифестативна, что адекватную форму для вызывающей прямоты
своей находит она лишь в неологизме: ср.: "безлюбость" [8, с.
130], "вненаходимость" [15, с. 346], "овнешненность" [3, с. 285],
"этость" [15, с. 116] и т.д.), с другой же - голоса концепта неред-
ко звучат в опровергающей всякую непосредственность, прямоту и
простоту метафоре. Отметим, что тема метафоризации термина
становится у Бахтина порою эксплицитной; так, рассуждая о поэ-
тике произведений Достоевского, он предупреждает читателя:
"Необходимо заметить, что и нами употребляемое сравнение ро-
мана Достоевского с полифонией имеет значение только образной
аналогии, не больше. Образ полифонии и контрапункта указывает
лишь на те новые проблемы, которые встают, когда построение
романа выходит за пределы обычного монологического единства,
подобно тому как в музыке новые проблемы встали при выходе за
пределы одного голоса. Но материалы музыки и романа слишком
различны, чтобы могла быть речь о чем-то большем, чем образная
аналогия, чем простая метафора. Но эту метафору мы превраща-
ем в термин "полифонический роман", так как не находим более
подходящего обозначения. Не следует только забывать о метафо-
рическом происхождении нашего термина" [12, с. 25-26]; опреде-
ляя понятие "хронотоп", Бахтин указывает: "Термин этот употреб-
ляется в математическом естествознании и был введен и обосно-
ван на почве теории относительности (Эйнштейна). Для нас не ва-
жен тот специальный смысл, который он имеет в теории относи-
тельности, мы перенесем его сюда - в литературоведение - почти
как метафору (почти, но не совсем)" [3, с. 234-235]. Интересно,
что метафорическая специфика и того, и другого термина, двойст-
венность которой предполагает бесконечность взаимоориентации
значения и смысла, отмечается - в обоих случаях - в замечании,
снабженном оговоркою ("простая метафора - но превращенная в
термин"; "метафора - но не совсем"), т.е. также обладающем - чре-
ватою диалогом - "двутелой" природою: напомним тут сказанное
СТ. Бочаровым о бахтинской оговорке, "раздвигающей горизонт
УТроблеМм наугного я^ыка
М.М. Ъаупина
87


его мысли" [29, с. 88] и - "как необходимый корректив" - "спаса-
ющей широту суждения" [29, с. 81].
Амбивалентность, столь очевидная в этом измерении терми-
нообразовательной модели, т.е. одновременность ориентации на
полюса прямого значения и значения переносного, на подчеркну-
тую непосредственность характеристики и на "кривизну" тропа
("троп" - "оборот, поворот"), отражается в зеркале иной оппози-
ции, не менее яркой: мы говорим о сосуществовании в терминоло-
гии Бахтина как слов редких и специальных, слов "с чужими
корнями и не участвующих в том же значении в общем языке"
[10, с. 520] (вроде упомянутых только что "полифонии" и "хроно-
топа"), так и слов, лишенных всякого экзотизма, слов, кажущихся
незваными гостями в глоссарии философа, слов, пришедших из ми-
ра привычного и прозаического, - это термины типа "скрепа" [12,
с. 7 и далее] (слову этому специальное примечание посвятила пере-
водчица "Проблем поэтики Достоевского" на английский; она же
особо останавливается на получающих "almost metaphysical signifi-
cance" [55, с. XXXIII] - "почти метафизическое значение" - таких,
по ее определению, "everyday words" [там же] - "повседневных сло-
вах", - как "встреча", "дорога" и др. [55, с. XXXIII, XXXV,
XLI-XLII]), "оглядка", "лазейка" ("слово с оглядкой" [12, с. 271],
"слово с лазейкой" [там же], "лазеечный адресат" [15, с. 305] и
т.п.), "закваска", "бродило" (в рассуждении о жанрах, которые и в
наше время сохраняют в себе "карнавальную закваску (бродило)"
[12, с. 123]) и т.д. Напомним здесь и о том, что в текстах Бахтина
нередко встречаются сочетания слов, благодаря которым разго-
ворная интонация неожиданно пронизывает высказывание, ориен-
тирующееся, казалось бы, на традиции стиля вполне академиче-
ского, ср.: "При этом мышление как беседа с самим собою, в пони-
мании Платона, отнюдь не предполагает какого-то особого отно-
шения к себе самому (отличного от отношения к другому); беседа
с самим собою непосредственно переходит в беседу с другим, ни-
каких принципиальных граней здесь и в помине нет" [3, с. 285].
Любопытно, что порою применительно к терминам Бахтина
следует говорить о своеобразной внутренней инверсии оппози-
ций, некоем антитетическом сопричастии термина: так, упомяну-
тые выше "полифония" и "хронотоп" относятся "в общем языке"
к словам с "чужим и неосознанным этимоном" [10, с. 520], а ведь,
по Бахтину, в термине - и особенно "иноязычном"! - "происходит
стабилизация значений, ослабление метафорической силы, утра-
чивается многосмысленность и игра значениями" [там же]. Но,
тем не менее, именно эти термины характеризуются Бахтиным как
88
•Раздел 2


обладающие метафорической природой (соответствующие вы-
сказывания исследователя мы привели выше; справедливость их
очевидна - вряд ли кто станет возражать, что воспринимаются
эти термины в тексте совсем иначе, чем, предположим, "транс-
гридиентный" [15, с. 14] или "паратаксический" [3, с. 65]). Эта ме-
тафоризация терминов "с чужими корнями" (объяснимая перене-
сением их в учение о литературе из других областей познания -
перенесением, обеспечивающим диалогизм их интерпретации) де-
монстрирует, насколько несвойственно дискурсивному миру Бах-
тина постоянство механической ориентации на линейность пред-
решенного, на молчаливо принятый канон, насколько характерно
для этого мира диалогическое переосмысление привычности нор-
мы. Динамика понимания открыто сопоставляется в тексте с ове-
ществленностью общепризнанного порядка; чужое ("иноязыч-
ное"), метафоризируясь (переходя в новую, непривычную для се-
бя, область познания), не становится дважды чужим, но, напро-
тив, делает шаг навстречу, раскрывается как свое - глубоко мета-
форизированному, разнонаправленному, диалогическому слову
бахтинского исследования. Предполагающее присутствие "друго-
го" понимание обретает голос свой в значении, взывающем, в ме-
тафорической трансфигурации ("Все данное преображается в со-
зданном" [15, с. 299]), к другому значению, оживает в слове, со-
зидающемся в универсуме амбивалентных законов. Именно такое
слово уместно в разноречии высказывания, кажущемся в открыто-
сти и ответной ответственности своей куда действительнее и уко-
рененней "монологической диалектики" [15, с. 364] текста, кото-
рый подчинен закону чисто логической последовательности и
объективированной однозначности.
Смысл бахтинского слова, творящегося меж полюсами сво-
его и чужого, непосредственно явленного и предполагаемого, су-
щего и бывшего, воплощается и в тех оксюморонных отношениях
(отношениях союза-отвержения), что устанавливаются меж дина-
микой тропа - выше мы касались темы метафоризации термина у
Бахтина - и ориентацией на принципиальную стабильность значе-
ния, характерной для научной терминологии. Этой актуализации
темы диалогического становления (как и рассмотренной ранее оп-
позиции предельной простоты, непосредственности обозначения
и метафорической его "кривизны") созвучна взаимообращенность
естественно вплетаемых в ткань текста - но не перестающих из-за
этого воприниматься в качестве глубоко своеобразных, ранее не
существовавших - нелогизмов типа "безлюбости" [8, с. 130] (ср.
также: "бессмыслие" [8, с. 95], "улегчение" [8, с. 87], "участность"
'ЛроблеМы научного я^ыка
'М.'М. Ъаздпина
89


[8, с. 95], "участное" (8, с. 87), "развоплощенное" [8, с. 118], "раз-
веществление" [15, с. 322], "овнешненность" [3, с. 284], "единови-
дящий и единознающий" [12, с. 66] и т.д.) и стремящихся найти
для себя место в современности - готовых ради этого на пребы-
вание в неподходящем окружении - архаизмов типа "есмь" в "я
есмь" [8, с. 112] (характерно, что с "есмь" сочетается здесь "я", но
не "аз"; ср. также: "Культурные ценности суть самоценности, и
живому сознанию должно приспособиться к ним" [8, с. 108];
вспомним тут и о не вполне обычном соседстве, в котором оказы-
ваются слова устаревшие, книжные, высокие в сочетаниях типа
"нудительно действительный лик события" [8, с. 115], "<...>Отре-
шенный от них поступок ниспадает на степень элементарной био-
логической и экономической мотивировки" [8, с. 123] и т.д.). Эта
взаимообращенность неологизмов и архаизмов предполагает дис-
курсивный мир, что характеризуется амбивалентностью ориента-
ции на еще почти не существующее (не принятое языковой нор-
мой) и уже почти исчезающее (в границах этой нормы - угрожае-
мое забвением); невольно вспоминаются здесь слова Бахтина о по-
стоянно привлекавшем его мысль единстве, где "сочетаются стар-
чески разлагающееся, уже деформированное тело и еще не сло-
жившееся, зачатое тело новой жизни" [14, с. 31], - индивидуаль-
ность представлена "как уже умирающая и еще не готовая" [14,
с. 32]. Диалогизм такого единства определяется, прежде всего,
принципом возражения, принципом, что противоположен тому, о
роли которого мы говорили в первой части работы, когда пока-
зывали, как воплощается начало согласия в повторении слов, в
сопоставлении речений, близких по звучанию или по значению, и
т.п. Впрочем, речь там, конечно, шла о согласии в разнонаправ-
ленности (о согласии, отнюдь не предполагающем растворения
своей правды в безоговорочном приятии позиции другого), как и
здесь мы говорим о возражении, которое не следует понимать в
качестве глухого отвержения, в качестве замыкания в себе всяко-
го из противостоящих смыслов: в основе этого возражения - уме-
ние понять собеседника, стремление быть им понятым, заинтере-
сованность, направленность своих слов на произнесенные им, на-
пряженное ожидание нового его высказывания. И возражение, и
согласие у Бахтина диалогически открыты.
Одновременной направленности на прошлое и грядущее со-
звучно желание слова и образа, пребывая собою, перерасти себя,
выйти за свои пределы, не предав своей специфики; характерен,
в этом плане, постоянный интерес Бахтина к карнавальной гипер-
боле, к теме гигантского увеличения, безудержного роста. Бога-
90
'Раздел 2


тырь народной художественной культуры - персонификация гор-
дой собой воплощенности, ответственной определенности, невоз-
можности переосмыслить, преодолеть в отвлеченности диалекти-
ческого снятия; космичность его мощи сочетается с уникально-
стью и самоценностью человеческой природы тела его и поступ-
ка; в антропоцентрически организованном мире, предполагаемом
текстом о нем, гипербола представляет конкретное деяние непо-
средственно причастным самой сути бытия, акт грандиозностью
своей требует признания в качестве неотделимого от содержа-
ния-смысла - Бахтин говорит про "прямой и честный рост чело-
века за свой счет в здешнем реальном мире, без всякой фальши-
вой приниженности, без всяких идеальных компенсаций слабости
и нужды" [3, с. 300]. В величине величие великана, вес его обла-
дает идеологическою весомостью; телесное самоутверждение
фольклорного гиганта принадлежит культуре, чья фантастика
"ни в чем не выходит за пределы здешнего реального, материаль-
ного мира, <...> не штопает его прорех никакими идеально-поту-
сторонними моментами" [там же). Сплошная ответственность
этой гиперболизированной воплощенности, важность чисто по-
сюсторонней конкретности, акцентуация материального созвучна
тотальной существенности творения искусства, творения, в кото-
ром единственность формального выбора определяет природу
единства, - ср. в монографии, появившейся под именем Медведе-
ва: "Художественное произведение значимо всё сплошь. Самое
созидание тела-знака здесь имеет первостепенное значение. Тех-
нически служебные и потому заместимые моменты здесь сведены
к минимуму. Художественную значимость здесь приобретает сама
единичная действительность вещи во всей неповторимости ее
черт" [20, с. 18]. Значительность гигантского тела отвечает цело-
стности создания (избрания) художником уникального тела-знака;
материальность великана укореняет грандиозность его в конкрет-
ности. Постоянный интерес Бахтина привлекает та область куль-
туры, где в бытийной существенности происходит встреча меж
здесь и сейчас, с одной стороны, и всегда и повсюду - с другой:
вспомним, к примеру, осознание ученым важности для Достоев-
ского, для полифонического своеобразия его художественного
сознания, карнавализации, которая "позволяет раздвинуть узкую
сцену частной жизни определенной ограниченной эпохи до пре-
дельно универсальной и общечеловеческой мистерийной
сцены" [12, с. 208]; в соответствии с законами диалогизма, "все
решающие встречи человека с человеком, сознания с сознанием
всегда совершаются в романах Достоевского в <...> карна-
ЯроблгМы наугного л^икр
91


вально-мистерийном пространстве и времени" [там же]. От
фольклорной сказочности, от эстетики народного праздника к по-
этическим творениям двадцатого века движется мысль исследова-
теля в поисках того, что стремится преодолеть себя, сохраняя
верность своей единственности, определенности, неповторимо-
сти: так, привлекшее его внимание "большое" у Маяковского -
"это не статическое, вечное, неизменно большое. Это - стано-
вящееся, историческое, растущее большое. Надо нащупать кон-
кретное историческое пространство для показа-изобра-
жения этого большого" [11, с. 132]. Общей ориентации Бахтина
на осмысление культуры как амбивалентного становления, диало-
гической незавершимости отвечает такой поиск в "одическом па-
фосе" - исторической конкретности [11, с. 130]; заинтересовав-
шая исследователя ода, по его словам, "двутонна, монументальна
и фамильярна" [там же]. Одновременная направленность высказы-
вания на малое и на большое, на микро- и на макрокосмическое,
на единичное и на общее (напомним действенное понимание Бах-
тиным "слова" как единицы языка - и как "языка в его конкретной
и живой целокупности" [12, с. 210]) соответствует стремлению
всякую форму увидеть как "отягченную смыслом" [15, с. 332], ди-
алогически релевантным для универсума, в котором он, этот
смысл, творится и возрождается (отягченная смыслом форма, та-
ким образом, осознается как метонимическое означающее интер-
субъективного, интертекстуального становления этого универсу-
ма), стремлению всякую вещь приобщить "к возможному словес-
но-смысловому контексту" [15, с. 367], раскрыть ее "смысловой
потенциал"]там же], угадать за нею созидающую культуру. Разно-
направленность (разномасштабность) такого соотнесения застав-
ляет вспомнить о постоянном интересе исследователя к художе-
ственным произведениям, где звучит тема "всемирности, всевре-
менности" [15, с. 412] всякого элемента, об умении Бахтина по-
нять "особую космичность (и микрокосмичность) образов" [15,
с. 411] такого произведения, о неослабном внимании к значитель-
ности "каждого образа, каждого действия, каждого слова" [там
же], в таком произведении одновременно перерастающих себя - в
стремлении непосредственно вписаться в мироздание во всей его
грандиозности - и остающихся собою, сохраняющих верность сво-
им "здесь" и "сейчас". Этот интерес, это внимание соответствуют
существенной ценностно-смысловой ориентации бахтинского
творчества, обретшей дискурсивное воплощение. Голоса вечного
и смертного, вселенной и человека, эпохи и мгновения можно
расслышать в одном и том же высказывании исследователя; в ком-
92
'Раздел 2


ментарии к "Автору и герою" - по поводу термина "вненаходи-
мость" - С.С. Аверинцев и СТ. Бочаров отмечали: "Это единство
подхода к тому, что происходит между двумя людьми и в масшта-
бах истории культуры, скрепленное единством понятий анализа, -
выразительная особенность мысли Бахтина" [22, с. 385].
Встрече в бахтинском речении культуры и личности (как и -
в ином измерении дискурсивной действительности - оксюморон-
ному союзу неологизма, ориентирующегося на грядущее, и ар-
хаизма, глядящего в минувшее) созвучна тема правды прошлого,
оживающей в становлении настоящего; слово входит в современ-
ность в сопровождении теней формировавшего его диалога. Не-
сущее информацию не только о предмете своем, но и о том, во
взаимодействии каких перспектив представлен этот предмет, ка-
кими собеседниками (какими голосами понимания) ведется рассказ
о нем, слово - которое избрано, которое использовано так, что-
бы осознаваться в качестве энтимемы, - вводит прошлые свои се-
мантико-аксиологические контексты в созидающееся единство
произведения исследователя. Это порождает ситуацию, зеркаль-
но подобную той, что была описана, когда мы касались темы сло-
ва, преображающегося в контексте, творящегося, избираемого
контекстом; здесь речь идет о контексте, живущем в слове, кон-
тексте, влекомом этим словом - даже тогда, когда входит слово в
новый контекст, становится элементом иной системы смыслов и
ценностей. Общая диалогическая направленность понимания, за-
даваемая дискурсивной спецификой произведений исследователя,
помогает увидеть за словом традиционно предполагаемый им
смыслообраз, позволяет в пределах настоящего текста осознать,
с какими именно коннотациями прошлого (коннотациями, что ре-
левантны для другого жанра, другого мировоззрения) вступило
во взаимодействие это настоящее: так, к примеру, образ болот-
ных огней, связанный с темою безрезультатного поиска, огней,
угрожающих гибелью, исчезновением в засасывающей бесфор-
менности трясины, огней, не указующих пути к спасению, дому,
миру людей (миру, организованному вокруг человека), к обрете-
нию цели, огней, вечно и бессмысленно блуждающих в пустоте
ночного мира, лишившегося во тьме привычных очертаний, рав-
но как и образ в космической пустоте свой путь безучастно вер-
шащих планет (бесконечно далеких и чуждых, своему лишь закону
покорных блуждающих звезд) - образы глубоко метафоризиро-
ванные - метонимически ввводятся эпитетом "блуждающий", ко-
торым пользуется Бахтин, когда говорит о представляющих со-
бою "конгломерат различных принципов и оценок" [8, с. 98] "блу-
ТТроблеМы наугного я$ыка
M.9i{. "Бахтина
93


ждающих этических нормах или о ни в чем не укорененных воз-
можностях осмысления и контекстах процесса мышления (они
"блуждают в каком-то безвоздушном пространстве" [8, с. 97]).
Слово важно для открытости дискурсивного целого - вопло-
щающего полифоническое развитие мысли - угадываемым за ним
единством диалогически слагавшегося мировоззрения. Тот факт,
что мировоззрение это находит место для себя в "здесь и сейчас"
научного исследования, указывает как на незамкнутость такого
"здесь и сейчас", так и на открытость, на обращенность к такому
"здесь и сейчас" предполагаемого словом универсума, универсу-
ма, осмысляемого в качестве "другого", универсума, взаимодейст-
вие с которым (а ведь именно это взаимодействие является суще-
ственнейшей причиной внедрения манифестативно "чужого" сло-
ва в "свое" высказывание; такое взаимодействие само по себе не
менее важно, чем соотнесение чисто объектного содержания "чу-
жого" слова с объектным же содержанием слов, складывающихся
в это "здесь и сейчас") определяет перспективу, позволяющую
осознать свою ценностно-смысловую правду в качестве отвечаю-
щей этому другому универсуму и вопрошающей его, в качестве
признающей диалог с ним существенным для себя (и, значит, в ка-
честве просто признающей диалог, принимающей его как закон
собственного становления). Вспомним: "неслиянное и нераздель-
ное утверждение себя в бытии" [8, с. 112]; "вопрос о том, кто мой
ближний" [8, с. 114]; "левая рука может не знать, что делает пра-
вая, а эта правая совершает правду" [8, с. 120] и т.п. - одного,
двух слов довольно, чтобы узнать голос собеседника, понять, с
кем ведется беседа, понять, что беседа ведется, - и даже осоз-
нать порою, что в напряженности диалогического становления
рождается тема возражения этому собеседнику, ср.: "Нельзя лю-
бить ближнего как самого себя" [15, с. 44]; менее всего свойст-
венно слову Бахтина стремление слиться с речением собеседника,
стереть границу меж собою и им, в нем раствориться, признав не-
пререкаемость его авторитета. Порою речения, чреватые предре-
шенностью мировоззрения, включаются в контекст, предполагаю-
щий ценностную их интерпретацию, что диаметрально противо-
положна соответствующей канону. Вспомним тут о "малых моде-
лях", рожденных "официальною культурой" ("малых моделях", ха-
рактеризуемых "специфической прагматичностью, утилитарно-
стью"), в которых, как пишет Бахтин, "действительно практика
определяет познание" [10, с. 518]. В таком высказывании ленин-
ская мысль о точке зрения жизни, практики, которая должна быть
первой и основной точкой зрения теории познания (мысль, осно-
94
TajOeA 2


ванная на общей уверенности в том, что бытие определяет созна-
ние; тень этого принципа - в качестве непререкаемой истины тол-
ковавшегося официальной культурой в том краю, где Бахтин соз-
давал свой текст, и в ту эпоху, когда он его создавал, - вызвана,
пробуждена использованной исследователем формулой), явлена в
качестве "действительной" лишь для "малого" опыта определен-
ной части человечества, опыта, "практически осмысленного и по-
требляющего", опыта, который "стремится все омертвить и ове-
ществить" [10, с. 519]. В перспективе прагматического переос-
мысления того, что заявляло себя относящимся к сфере последне-
го смысла, в отвержении принципа неприкосновенности, в непри-
знании табу25 звучит тема посягательства на самоуверенность фе-
тиша, определяющая общий пафос противопоставления "большо-
го опыта" человечества "малому", тому, в котором "один познаю-
щий (все остальное - объект познания), один свободный субъект
(все остальное - мертвые вещи), один живой и незакрытый (все ос-
тальное - мертво и закрыто), один говорит (все остальное безот-
ветно молчит)" [10, с. 519-520]. Речение, предполагающее жест-
ко определенный идеологический контекст, будучи включенным в
единство, где его толкование мира соотнесено с иным, где его
контекст не является единственным, получает возможность осоз-
нать себя с позиций вненаходимости (и слово "действительно", в
этом плане, важно в качестве звучащего темой ответности - при-
чем выражаемое этим словом согласие входит в ценностно-смы-
словую целостность, с которой такого рода жесткая идеологиче-
ская определенность согласиться не может; мотив разногласия,
возражения, спора вводится словом "действительно" как дейст-
венным признанием обращенности высказывания). Сама право-
мочность претензии на абсолютную истинность делается предме-
том ценностного осмысления в этой методологической перспек-
тиве. Под вопросом оказывается не столько предметная сторона
контекста, сколько его монолитность, неподвижность, жесткость,
противопоставляются не столько содержания, сколько формы ут-
верждаемого (всеопределяющая, всеохватывающая, предрешаю-
щая - и разноголосая, живущая непрестанным поиском, сомнени-
ем, отчаянием, надеждой, неуверенностью, доверием, обещанием,
борьбой, отвержением, приятием, ответом и новым вопросом, жи-
вущая постоянной обращенностью к другому). Голос слова-выска-
зывания звучит в пространстве меж самим этим словом и другими -
произнесенными (иначе произнесенными, с иными интонациями,
иными намерениями, по иным причинам), угаданными, предпола-
гаемыми; такое пространство есть зона понимания, лишь в его
'Проблемы научного я^ыка
М.М. 'Бахтина
95


пределах может слово приблизиться к диалогической правде не
только о соседе-собеседнике, но и о себе.
Отметим тут же, что порою контекст, в котором слово, из-
бранное Бахтиным, живет в сознании читателя (в сознании соци-
ума, являющегося адресатом этого слова), открывает возможно-
сти интерпретации, перспективы осмысления и оценки, в тексте
не нашедшие - или почти не нашедшие - прямого выражения.
Так, тема потенциальной жестокости смеха, тема насилия, со сме-
хом нередко сопряженного (и тема использования тоталитариз-
мом представления о неготовости, бесконечном становлении об-
новляющегося в смехе мира для непрестанного его кровавого пе-
рекраивания в угоду празднующему титаническую самодостаточ-
ность свою авторитарному произволу, тема, что для эпохи созда-
ния Бахтиным работы о карнавальной культуре была весьма реле-
вантна), тема, отсутствие которой - или недостаточно ясное зву-
чание которой - удивляло иных читателей книги о Рабле, там в
неразвернутой форме наличествует: напомним хотя бы о том, что
среди героев этого исследования - Иван Грозный и опричники
(чье появление довольно неожиданно в работе о Гаргантюа и
Пантагрюэле, в монографии, повествующей об универсальности и
правдивости народного смеха, о его свободе и бесстрашии). Рас-
суждение о "по-площадному экстерриториальном характере" [14,
с. 294] быта опричников заставляет вспомнить не только о карна-
вальной, но и о торговой площади, где в муках с жизнью расста-
вались на плахе их жертвы, а слова "звон колоколов" и "звон шу-
товских бубенчиков" [там же] - не только об "образе колокольчи-
ка или бубенчика" как "необходимом аксессуаре" всяческих
"действ карнавального типа" [14, с. 232], но также и о колоколь-
ном звоне, сопровождающем погребение, и о "звуке бубнов" [36,
т. IX, стлб. 93], раздававшемся (как помнит читатель знаменитой
третьей главы девятого тома "Истории Государства Российского"
Карамзина) при появлении на площади Китай-города царя Ивана
с опричниками перед массовой казнью, и о том, как, согласно рас-
сказанному в этой же главе, "Иоанн тешился со своими палачами
и людьми веселыми, или скоморохами" [36, т. IX, стлб. 97], и о
"многочисленных шутах, коим надлежало смешить Царя прежде и
после убийств" [там же], и т.д. Характерно, что столь существен-
ные для карнавальной эстетики "гротескная концепция тела",
"органическая связь двутелости с двутонностью", "двутелые спо-
ры и диалоги" [5, с. 155] прямо соотносятся Бахтиным с "основ-
ным трагическим конфликтом всей мировой литературы: борьбой
отца с сыном (сменой), гибелью индивидуальности" [там же] в «До-
96
ЩОел 2


полнениях и изменениях к "Рабле"», откуда фрагмент об Иване
Грозном [5, с. 154] (с весьма незначительными поправками) пере-
шел в выпущенную в 1965 г. монографию о народной культуре
средневековья и Ренессанса - несмотря на то, что в целом "До-
полнения и изменения", как справедливо отмечает Л.С. Мелихо-
ва, "лишь в очень небольшой степени использованы автором при
подготовке этого издания" [5, с. 134]. Имя Грозного помогает по-
нять, что именно - и в какой ценностно-смысловой тональности -
отвечает в книге об амбивалентности народного смеха (о бессмер-
тии, незавершимом становлении народного тела, о действитель-
ности, в одно и то же время рождающей и умерщвляющей, о без-
остановочной борьбе будущего и прошлого, о торжестве целого,
веселом бесстрашии его) звучащему в "Дополнениях и изменени-
ях" рассказу об "убийстве сына, убийстве детей, мотиве избиения
младенцев" как "амбивалентном дополнении к отцеубийству" [5,
с. 137], рассказу о трагическом "крушении" в мире, где "все про-
никнуто народной амбивалентной мудростью сатурналий и карна-
вала" [5, с. 139] (мире, "который выворачивается на изнанку" [там
же]), рассказу о неизбежности смены (обновления), понятой в ка-
честве "глубинной трагедии самой индивидуальной жизни, обре-
ченной на рождение и смерть, рождающейся из чужой смерти и
своей смертью оплодотворяющей чужую жизнь" [5, с. 138], рас-
сказу о жестокости этой смены, о насилии, с нею связанном, о
кровавой природе конфликта старого и нового (старого и моло-
дого), о безжалостной актуальности воплощенного в терминах
родства такого конфликта: "Бывают эпохи, когда дети угнетают и
убивают отцов (ренессанс, наша), и эпохи, когда, наоборот, отцы
угнетают и умерщвляют детей (все авторитарные эпохи)" [5,
с. 142] (стоит отметить, что тема "угнетения стариков молоде-
жью" [5, с. 154] возникает в "Дополнениях и изменениях" в связи
с осмыслением каранавальной природы петровских реформ, по-
нимаемой - как и в монографии, где слова об "угнетении", впро-
чем, отсутствуют, - в качестве принципиально близкой, родствен-
ной карнавальности мира, созданного Грозным). Во фрагменте
монографии, построенном вокруг имени Ивана Грозного, тема
бесчеловечности опредмечивающей игры, тема жестокости все-
подчиняющей правды самовластного карнавала (каранавала, из-
вне увиденного, увиденного с позиций утверждения индивидуаль-
ности, "телесной и духовной" [5, с. 135], утверждения ее абсолют-
ных прав, ее неизбывной значительности, ее несводимости к ро-
ли лишь части целого, утверждения непреодолимости ее), эта те-
ма не разворачивается - поскольку такое развитие не соответст-
'ЛроблеМы наугного я^ыка
ММ. 'Бахтина
97


вовало бы основной направленности работы, посвященной изуче-
нию "языка народной смеховой культуры'1 [14, с. 67] (как воплоще-
ния ценностно-смысловой позиции), прежде всего, с позиций поис-
ка правды самой этой культуры, посвященной изучению в карна-
вальном мировоззрении его собственной точки зрения (и изучению
мировоззрения некарнавального тоже, в значительной мере, с
этой - карнавальной - точки зрения), изучению пафоса карнаваль-
ного высказывания, его "эмоционально-волевого тона" [8, с. 107],
т.е. изучению того, что важно для самого карнавала, что им са-
мим приемлется и что отрицается; такой методологический под-
ход вообще характерен для исследований Бахтина (дающих всегда
возможность услышать голос исследуемого мира), и это глубоко
соответствует его постоянному интересу к тому типу творческой
активности, который позволяет человеку - смыслу - "самому рас-
крыться до конца (в имманентном развитии)" [15, с. 310] (о позна-
ваемом "ничего не говорится заочно или за закрытой дверью"
[15, с. 322]), создает для слова изучаемого "языка", речевого ми-
ровоззрения, условия, в которых оно "до конца может развить
свою внутреннюю логику и самостоятельность как чужое сло-
во" [12, с. 76]. Но высказывание ученого разрешает понять, что
для него правда о карнавале не растворяется в правде карнавала,
что он не "одержим" тем, что изучает, не исчезает, "вжившись" в
него, не утрачивает своей "вненаходимости", "избытка понима-
ния", диалогической дистанции. Голос личности, не приемлющей
"нормальности" преодоления ее в умерщвляюще-порождающем
порядке вещей, полагающей такой амбивалентный порядок винов-
ным в глубокой трагедийности человеческого существования
(вспомним слова об "основном трагическом конфликте", в чьей
основе лежит этот порядок), голос, настаивающий на имманент-
ности жестокости карнавалу (карнавалу, утверждающему, в част-
ности, что "смерть индивида- только момент торжествую-
щей жизни народа и человечества, момент - необходимый
для обновления и совершенствования их" [14,
с. 369]), этот голос, конечно, не доминирует в представлении кар-
навала, в беседе с ним, главная цель которой - понять собеседни-
ка, услышать его собственную правду (ведь в таком мире подоб-
ное утверждение представляет собой не жестокость, а одно из во-
площений "борьбы с космическим страхом и эсхатоло-
г и з м о м" [там же]; универсум народной смеховой культуры - чей
"героизм" исполнен "насмешливой и цинической (снижающей) ве-
селости" [10, с. 515], всякое проявление которой представляет со-
бой "частицу великого пламени (пожара), сжигающего и обновля-
98
'Раздел 2


ющего миры" [там же], - не замечает "протеста индивидуально-
сти" [5, с. 135], не думает о ее "величайших и обоснованнейших
претензиях на вечность" [там же], отвечает не на ее вопрос); но,
не относясь к основным, этот голос звучит, раздается, участвует
в разговоре о карнавале, он не может не быть услышан, и непри-
ятие им абсолютизации карнавальной веселости, делаемое им
предупреждение об опасностях карнавала не может не стать по-
нятным - в частности, благодаря традиционным (в среде, которой
была адресована книга) коннотациям упомянутого в этом разгово-
ре имени первого русского царя, имени его кромешного войска.
Тема разнонаправленности, определяющей отношения эксплицит-
ного и имплицитного, глухо звучит в высказывании относительно
"существенного влияния народно-праздничных площадных форм"
на борьбу Грозного с "удельным феодализмом, с древней удельно-
вотчинной правдой и святостью" [14, с. 294] - невольно вспоми-
нается здесь мысль Л.М. Баткина о том, что введенное Бахтиным
понятие амбивалентности требует, пожалуй, «определения "тайн
мира" как страшных и веселых» [24, с. 403], причем осмысляется
такая амбивалентность как "спор не только с другим подходом к
миру в головах других людей, но и с другим подходом в собствен-
ной голове" - ведь "гротеск немыслим без серьезности, это смех,
преображающий и улегчающий именно потому, что мир не весе-
лый и не легкий" [там же]. В слове сконцентрированы нереализо-
ванные возможности диалогической ориентации, потенциальные
перспективы понимания, оно чревато ими, оно перерастает себя
(свою роль элемента, участвующего в выполнении определенной
функции, оправданного лишь этой функцией, роль производного
от целостности того, что дано непосредственной интерпретации,
определяет развитие беседы только здесь и только сейчас), оно
открывает двери новым собеседникам, заставляет осмыслить
текст как неисчерпаемый, как не сводимый к прямому - ближай-
шему - значению. В речи исследователя и тут воплощается прин-
цип, постоянно привлекавший его внимание и регулярно стано-
вившийся в его работах предметом обсуждения; Бахтин - подоб-
но Рабле в его интерпретации - "не исчерпывает себя в
своих прямых высказываниях" [14, с. 494].
В мире ученого конкретность образа, выполняя непосредст-
венное свое задание, будучи вполне им оправдана, зачастую слу-
жит выражением (вернее, указывает путь к пониманию в качестве
служащей выражением) темам глубинным, принципиально важ-
ным, темам, являющимся архетипическими для всего творчества
исследователя: пользуясь словами самого Бахтина, тут, поистине,
'Проблемы научного я^ыка
VASM. Ъмдпина
99


можно было б заметить, что "весь состав образа остается реаль-
ным, но в нем сконцентрированы и сгущены настолько существен-
ные и большие моменты" [3, с. 372] философско-эстетической по-
зиции, что "значение его далеко перерастает" [там же] нужды
здесь и сейчас иллюстрируемой мысли (мы касались родственной
темы, когда рассматривали своеобразие анализирующего слова,
неожиданно задумывающегося над своею природой, становящего-
ся словом анализируемым). Приведем один лишь пример. В моно-
графии о Рабле, в главе, посвященной пиршественным образам,
образы карнавального "пира на весь мир" противопоставлены
"образам частной бытовой еды, бытового обжорства и пьянства в
раннебуржуазной литературе" [14, с. 327]. Для Бахтина «это не
"пир на весь мир", где все участвуют, а домашняя пирушка с го-
лодными нищими у порога» [там же]. В такой оппозиции легко рас-
слышать звучание темы противопоставления "причастности",
"приобщенности единственному единству свершающегося бытия"
[8, с. 82] - миру "абсолютно не сообщающихся и не проницаемых
друг для друга" [там же] замкнутых целокупностеи, миру "дурной
неслиянности и невзаимопроникновенности" [8, с. 83]; это проти-
вопоставление равенства в разнонаправленности и открытости -
"единоспасаюшей" [14, с. 178] догме, "односторонней окаменев-
шей серьезности" [14, с. 292], отвергающей чужих, инакомысля-
щих, иноверцев и инородцев, всех, кто не относится к "своей" (для
этой серьезности) социо-этно-культурной группе, противопостав-
ление общения, поиска словом ответного понимания и обретения
им собеседника, противопоставление многоголосья - монологу,
его авторитарности, которая всякого, чье речение не принадле-
жит этому монологу, не растворено в нем, стремится обречь на
голод непонимания (безответности) и нищету безгласности, стара-
ется выбросить за порог обжитого мыслью, очеловеченного кос-
моса в хаос недолжного, непризнанного, лишенного права на су-
ществование, в жестокость и дикость отлученного от того, что ут-
верждается в качестве последней правды. Так иллюстрируемое
оппозицией метафоры суждение - вполне определенное, покор-
ное общей логике развития представленной в книге концепции,
входящее как элемент в ее целостность, выполняющее ей необхо-
димую функцию, - познает свою общезначимость, материализуясь
в образе; движение к конкретности воплощения, оказывающееся
движением к ценностно-смысловой универсализации, подчинено,
таким образом, принципу своеобразной амбивалентности.
Сопоставление пониманий, взаимодействие видений отраже-
но сопоставлением и взаимодействием высказываний, определя-
100
Щдсл 2


ет, в значительной мере, структуру этих высказываний. Характер-
ным обликом дискурсивной реальности, ориентированной не
столько на линейность диалектического саморазвития, сколько на
принцип такого сопоставления и взаимодействия, определяющий
для диалога, является последовательность назывных предложе-
ний - форма, которая нередко встречается в работах, писавшихся
Бахтиным скорее "для себя", чем для печати. Такая последова-
тельность - мир субъектов, где всякий стремится утвердить свою
верность единству ценностно-смысловой позиции (тема завершен-
ности звучит в синтаксической цельности предложения-называ-
ния, предложения-имени, ответственно избранного),, чья единст-
венность обращена к другим завершенным во взаимоориентации
(ответно-завершенным; завершенным во взывании) позициям, вза-
имодействующим, взаимовлияющим репликам многоголосого ста-
новления. Независимость группы подлежащего, гордая целокуп-
ность высказывания объективирует одно из условий подлинного
диалога - суверенность диалогической позиции. Чередование од-
носоставных - никому не покорных и никого не покоряющих -
конструкций является архитектонической ипостасью межличност-
ного поиска истины, осуществляющегося в свободной беседе за
пиршественным столом понимания; это чередование представля-
ет собою аналог "процессу общения равноправных человеческих
существований" [2, с. 7]. Подчиненному какому-либо познаватель-
ному заданию тексту (который порожден обладающей диалогиче-
скою природой мыслью) одних этих конструкций недостаточно,
но он ощущает, что они ему близки, нужны, соприродны одному
из основных измерений его архитектоники; в их совокупности
способно воплотиться многоголосье его открытой, творящейся
правды. Своеобразие бахтинского слова, воплощающее ценност-
но-смысловую ориентацию его научного поиска, определяется в
значительной мере именно установкою на позицию того, кто поз-
нает в собеседовании (оправдывает, признает, отвергает, отвеча-
ет, ждет ответа), того, кто скорее свидетельствует и судит, чем
стремится к открытию объективной (предрешенной) упорядочен-
ности суждения. Любопытно, в этом плане, сопоставить две вер-
сии текста "К методологии гуманитарных наук": оригинальную,
писавшуюся Бахтиным "для себя", и ту, что была отредактирова-
на В.В. Кожиновым для публикации в сборнике "Контекст-1974"
([15, с, 361-373 и 7, с. 203-212]; в "Контекст-1974" произведе-
ние вошло под названием "К методологии литературоведения").
Можно сравнить, к примеру, первые предложения абзаца, начи-
нающегося в "Контексте-1974" на с. 206 и продолжающегося на
'Проблемы наугного я^ыка
*ММ. Ъафпина
101


207-й, - "Проблема границ текста и контекста. Каждое сло-
во (каждый знак) текста выводит за его пределы. Недопустимо за-
мыкание анализа (познания и понимания) в один данный текст.
Всякое понимание есть соотнесение данного текста с другими
текстами и переосмысление в новом контексте (в моем, в совре-
менном, в будущем)" - с соответствующим фрагментом аутентич-
ного текста Бахтина [15, с. 363-364]: "Историчность. Имманент-
ность. Замыкание анализа (познания и понимания) в один данный
текст. Проблема границ текста и контекста. Каждое слово (каж-
дый знак) текста выводит за его пределы. Всякое понимание есть
соотнесение данного текста с другими текстами. Комментирова-
ние. Диалогичность этого соотнесения. <3атем следует состоя-
щий из трех предложений абзац, опущенный в варианте "Контек-
ста-1974". Идущий за ним абзац начинается с предложения, в ва-
рианте "Контекста" соединенного с прозвучавшим ранее. - А.С>
Понимание как соотнесение с другими текстами и переосмысле-
ние в новом контексте (в моем, в современном, в будущем)". В вер-
сии "Контекста-1974" мысль Бахтина приобрела характер жестко
задающей свою интерпретацию: "Замыкание анализа (познания и
понимания) в один данный текст", к примеру, превратилось в
"Недопустимо замыкание анализа (познания и понимания) в один
данный текст". Исчезло отношение доверия к адекватности осоз-
нания слушающим - собеседником - правды диалогических отно-
шений, динамики своего и чужого (могущей актуализоваться в об-
лике динамики принимаемого и отвергаемого). Собственно, ак-
тивность самого этого слушающего ("читателя, созерцателя" [15,
с. 367]), занимаемая им позиция ответного понимания, несравни-
мо меньше предполагается словом, отредактированным публика-
тором, чем словом оригинала; ответственная свобода вненаходи-
мости в значительной мере пропадает в варианте " Контекста -
1974" - как и ответствующая суверенность всякого из высказыва-
ний, воплотившаяся в формальной самозавершенности взаимооб-
ращенных назывных предложений. Читателю "Контекста" более
не приходится делать усилий, чтобы проникнуть (оценкой и ос-
мыслением) в диалогическую логику сопоставления высказыва-
ний, - которые в оригинале определятся в единстве разными го-
лосами звучащего целого, сохраняя при этом единственность сво-
ей правды, своей специфики, не подлежащей диалектическому
"снятию" в обобщающем синтезе. В публикации "Контекста" спе-
цифика эта зачастую не просто "снимается" - начисто стирается,
причем стирается, как мы видели в приведенном в качестве при-
мера фрагменте, вместе с синтаксической целокупностью, указы-
102
ЧЬ}дгл 2


вающей границы соотнесенных высказываний, утверждающей их
заданную внутренним диалогизмом целого независимость. Такая
специфика уничтожается нередко вместе с самой материальною
данностью, с самим существованием соотнесенных номинативных
предложений, особенно тех, в которых представлена была в ори-
гинале оспариваемая - "чужая" - позиция: номинативная конст-
рукция допускается в варианте "Контекста-1974", в основном, в
традиционной своей функции названия (ср. выделение в этом ва-
рианте курсивом предложения, перенесенного публикатором в са-
мое начало абзаца и, соответственно, воспринимающегося в каче-
стве заглавия, в котором предвосхищен и синтетизирован смысл
следующих за ним утверждений), что соответствует общему прин-
ципу жесткой иерархизации значения, принципу замены диалоги-
ческого поиска последовательно-одномерным представлением
его результата. Вновь невольно приходит тут мысль об изменении
роли читателя, которому публикация "Контекста" отводит место,
прежде всего, пассивного наблюдателя, место того, кому демон-
стрируется готовое, сотворенное; в авторском варианте, вариан-
те, написанном "для себя" (и, значит, для диалогически соотне-
сенного с собою - на том же уровне находящегося, равноправно-
го - "другого"; мы вернемся к этой теме чуть ниже), читатель был
пониманием "сопричастен" акту творения. Поиском связи, осозна-
нием природы отношений - согласия, возражения и т.п., - скла-
дывающихся меж завершенными (диалогически-завершенными,
т.е. условно-завершенными, завершенными в обращенности к дру-
гим) высказываниями, возвращением к своему прежнему постиже-
нию этих отношений, оценкой его (в свете интерпретации даль-
нейших высказываний, новых реплик в диалоге понимания), пере-
осмыслением, новым переосмыслением - иначе говоря, дискусси-
ей с "собою-другим", собою прошлым, диалогизацией своего соз-
нания, ведущего диалог с сознанием, предполагаемым диалогиз-
мом произведения, - читатель входил в мир этого произведения,
приобщался к жизни его; синтаксическая конструкция приглаша-
ла, звала к такому участию, сама специфика ее свидетельствовала
об осознании текстом своей открытости, разноголосья становле-
ния правды своей, о надежде на преображение в новых перспек-
тивах понимания.
Характерно для дискурсивной позиции, воплощенной в пуб-
ликации "Контекста", и уничтожение повторов (повторов, о весь-
ма существенной и неоднозначной роли которых в общей ценно-
стной ориентации слова Бахтина мы уже говорили); случай тако-
го уничтожения имел место, к примеру, при отмеченном выше со-
'ЛроблеМы науъного я^ыка
'М.'М. 'Бахтина
103


единении публикатором двух бахтинских предложений. Вообще,
"неясности" и "повторы" в этой публикации на себе испытывают
судьбу слов Бахтина, гибнущих в переводе, описанном Тодоровым
(подход тут один и тот же - очищение и разъяснение текста слу-
жат приципу имманентности развития теоретического суждения,
имплицитно утверждают линейность такого развития. А на каком
языке улучшает Бахтина "good editor" - не так уж важно). Приве-
дем выбранный почти наугад пример такой очистительно-разъяс-
нительной интерпретации: предложение Бахтина "Мысль знает
только условные точки; мысль смывает все поставленные раньше
точки" [15, с. 365] приобретает в "Контексте-1974" следующую
форму: "Истинная мысль знает только условные точки; она смы-
вает все поставленные раньше точки" [7, с. 207]; исчезло, кстати,
и непосредственно предшествующее приведенному назывное
предложение "Догматические мысли" [15, с. 365]. Его смущающая
самостоятельность, сопряженная с играемой им ролью собеседни-
ка, содержание утверждения которого оспаривается, была унич-
тожена в процессе борьбы за вербальный облик, задающий одно-
значное толкование, борьбы, что привела к добавлению опреде-
ления "истинная" к слову "мысль" и к выделению курсивом - уси-
лению - определения "условные". Направленности на поиск ие-
рархизированной однозначности (согласно которой ради единст-
ва значения целого должна бесследно уничтожаться ориентирую-
щаяся в полифонизме становления единственность входящих в это
целое смыслов, должно происходить овеществляющее подчине-
ние голоса фразы монологу текста, должна осуществляться лик-
видация диалогических интонаций внутри высказывания)26 вполне
соответствует и замена существительного "мысль" личным место-
имением во второй части фразы: в нивелирующем мире монологи-
ческой диалектики - в отличие от мира диалога - реальность ни-
чуть не весомее, ничуть не ответственнее теоретически отвлечен-
ного знака реальности. Всеопределяющая конструкция стремится
вместить, охватить, подчинить, растворить, лишить и тени само-
стоятельности всякое живущее в ней высказывание, отсечь все,
что не вмещается в ее замкнутую однородность, избавить от не-
уверенности в абсолютной самоценности этой однородности, от
сомнений и колебаний, от необходимости соотносить, вслуши-
ваться, избирать; сравним заключительные слова публикации в
"Контексте" («Нет ничего абсолютно мертвого: у каждого смысла
будет - в "большом времени" - свой праздник возрождения» [7,
с. 212]) и оригинала: "Нет ничего абсолютно мертвого: у каждо-
го смысла будет свой праздник возрождения. Проблема большо-
104
'PajOeA 2


го времени" [15, с. 373]. Любопытно, что вместе с ответствен-
ной - ответствующей - независимостью диалогически ориентиру-
ющегося высказывания (независимостью, выраженной синтакси-
ческой самодостаточностью назывного предложения; все инород-
ное - неподчиненное, необратившееся, не нашедшее для себя ни-
ши - конструкцией, предпочитаемой публикатором, систематиче-
ски ассимилируется или уничтожается) бесследно преодоленной,
в иерархически упорядоченном варианте структуры, оказалась -
на уровне словесного выражения - и проблемностъ его.
Как известно, "подготовленная В.В. Кожиновым для публи-
кации редакция заметок была одобрена автором" [22, с. 409] -
ведь если не на "ценностно-смысловом" [15, с. 368], воплощенном
в архитектонике, то на "логическом и предметно-смысловом" [12,
с. 213] уровне верность мысли оригинала эта редакция стреми-
лась сохранить, - но увидеть работу изданной Бахтин уже не ус-
пел; подлинный текст, характеризуемый как "полный состав заме-
ток в их авторской композиции" [22, с. 409], был, напомним, на-
печатан лишь в 1979 году, в томе, составленном С.Г. Бочаровым.
Пришедшее к читателям в 1975 году исследование воплотилось -
для этого, первого, издания - в варианте, где внутренний диало-
гизм бахтинского слова (особенно ясно звучащий в текстах, созда-
ваемых не для печати, не для ее закругляюще-обобщающих, ове-
ществляюще-отчуждающих стандартов) был принесен в жертву
стремлению приблизить дискурсивный облик произведения к тра-
диции, что отражает объективную логику саморазвития отвлечен-
ного суждения, к традиции, актуализованной синтаксической
обезличенностью для любых жанров, любых аксиологии, любых
мышлений и видений годного (вернее, претендующего на год-
ность) предложения, в котором все с первого взгляда понятно и
места для сомнений и проблем нет; то, что не умещается в про-
крустово благообразие такого предложения, исчезает. Сопостав-
ление аутентичного текста с текстом первой публикации позволя-
ет понять, насколько адекватна мысли Бахтина словесная форма,
в которую облекается эта мысль в произведении, что не подчине-
но критерию "всеобщности" (не подчинено, на деле, тому, что ут-
верждается в качестве "всеобщего" - общепризнанного и общедо-
ступного - "официальной культурой" [10, с. 518], не соответству-
ет ее каноническому "слову с освященными, неприступными гра-
ницами" [15, с. 337]), но выражает непосредственно - без огляд-
ки на читателя, ищущего привычного лада, - особенности творче-
ского мышления автора. Попытка "упростить" или "упорядочить"
стиль Бахтина на деле усложняет путь к пониманию его правды.
'Проблемы наугного я^ыка
MSM. Ъа^тина
105


Открытость многоголосого становления бахтинского текста во-
площает ту же ценностно-смысловую ориентацию, которая нашла
выражение в том, что Бахтин "не строил системы, не потому, что
не мог, а потому, что не хотел, что предмет его в его понимании
не подлежал внешней систематизации и систематическому изло-
жению. Как бы не хотел сводить концы с концами своей системы,
поскольку в самом предмете они не сходятся" [29, с. 86].
Написанное Бахтиным "для себя" (но не для абстрактных
"всех") ищет ответного понимания "другого" и само отвечает ему,
находящемуся на том же уровне диалогического целого, столь же
уязвимому и столь же ответственному за свои поступки, равно-
правному и равнозначному; в слове бахтинского произведения
звучит именно эта тема поиска равного, но не утверждения -
обезличенностью облика - своей правды в качестве отражения
"объективной" истины, истины, "слагающейся из общих момен-
тов" [8. с. 110], истины, не принадлежащей к "диалогу лично-
стей" [15, с. 364]; написанное "для себя" представляется унифи-
цирующему сознанию требующим перевода на "общий" язык, но
этот перевод - вроде бы совершенно невинное и полезное пере-
ложение для печати вчерне набросанной заметки - изменяет весь-
ма существенные аспекты ценностно-смысловой ориентации ис-
следования. Казавшееся случайной недоработанностью было
окончено (за Бахтина) - и серьезно при этом монологизировалось.
Несоприродность такого упорядочивания свободному развитию
мысли исследователя подтверждается значительным количеством
принадлежащих его перу произведений, где он, не заботясь о ре-
акции того читателя, который не сможет правильно понять их
или захочет понять неправильно, избирает - чтобы рассуждать на
темы, для него существенно важные, - форму диалогически-от-
крытой реплики, форму речения, чья ответственная завершен-
ность и ответная незавершимость могут быть поняты лишь в мно-
гоголосии творящегося контекста, внутри него - и по отношению
к нему. Эти произведения представляют собою высказывания, чей
облик - неприглаженность, созидаемость, откровенная принад-
лежность к миру, отказавшемуся от следования канону, от подра-
жания уже готовому, принятому, признанному, претендующему
на самодостаточность, - говорит о том, что они обращены к дру-
гим высказываниям, откликаются им, их вопрошают, нуждаются в
напряженном их понимании, по отношению к ним устанавливают-
ся, ориентируют свою правду во взаимодействии с ними; утвер-
ждающееся в качестве субъективного чревато интерсубъективно-
стью, природа текста, кажущегося недоработанным, свидетельст-
106
'PajdeA 2


вует о включенности его в незавершимостъ становящегося в диа-
логе контекста. Такие произведения были охарактеризованы Цве-
таном Тодоровым, когда он писал о творчестве Бахтина послед-
них десятилетий, следующим образом: "Les fragments de ces
annees, qui n'aboutissent jamais a un texte suivi, sont a mes yeux ce que
Bakhtine a laisse de plus remarquable" [63, c.25] (перевод: "Фраг-
менты этих годов, которые связным текстом так никогда и не ста-
новятся, являются, как мне кажется, наиболее замечательным из
того, что создал Бахтин"). Поразительная энергия мысли вопло-
щена в этих фрагментах свободной открытостью их речевого об-
лика; специфика такого облика столь важна именно потому, что
архитектоника бахтинского слова является действительной - дей-
ственной, поступочной - ипостасью темы, определяюще-важной
для всего его творческого пути: темы диалогизма ответственно-
сти. Именно слово (не теоретически интерпретированное, но ори-
ентирующееся в понимании, в полифонической открытости стано-
вления, т.е. предполагающее - как конститутивные моменты свои
- произнесенность и услышанность) стало главным героем науч-
ного мышления Бахтина. Явление это - ориентация не на мир от-
влеченной самодостаточности мышления во всей его теоретиче-
ской автономии, но на мир мышления речевого - было совершен-
но справедливо охарактеризовано В.Л. Махлиным в качестве по-
зволяющего обнаружить параллелизм философских исканий Бах-
тина и теорий, с двадцатых годов все более важную роль играю-
щих в гуманитарном сознании Запада [38, с. 177-178] (недаром
своеобразие позиции Бахтина в универсуме противостояния "фи-
лософии разума" и "философии слова" привлекает внимание ис-
следователей: упомянем здесь хотя бы работы Клинтона К. Гард-
нера). Мир, который "принципиально неопределим ни в теорети-
ческих категориях, ни в категориях исторического познания, ни
эстетической интуицией" [8, с. 94], мир, что в перспективе всяко-
го из этих методов постижения лишается "полноты свершения, в
единстве и взаимопроницании единственного факта-свершения-
смысла-значения и нашей причастности (ибо един и единственен
мир этого свершения)" [там же], такой мир представляет собою
"единое и единственное бытие-событие и поступок, ему причаст-
ный" [8, с. 105], а они, согласно Бахтину, "принципиально выра-
зимы" [там же], выразимы в слове, поскольку язык способен выра-
жать, прежде всего, именно "конкретную правду события, кото-
рую и видит, и слышит, и переживает, и понимает поступающий в
едином акте ответственного поступка" [там же]. Эта способность
языка объясняется тем, что он "исторически вырастал в услуже-
'ЛроблгМы наугного я^ыка
Oii.^i. Ъащпипа
107


нии участного мышления и поступка" [там же]; именно конкрет-
ность, действительность, персоналистичность ("я" и "другой" в
высказывании как задающие основную его направленность) языко-
вого мышления соответствуют неотменимой определенности ин-
терсубъективной ориентации поступка, безвозвратной избранно-
сти деяния. Ответственное сознание, пытающееся постичь бытие-
событие свершающегося акта, не стремится абстрагировать в нем
заданное от данного; напротив того, оно, по Бахтину, пытается
уловить именно неотделимость ценности от бытия, участно поз-
нать мир в его цельности. Роль слова тут существенно важна; оно
обозначает предмет как наличную данность и передает - прежде
всего, интонацией - ценностное отношение к этому предмету
(ведь "уже тем, что я заговорил о нем, я стал к нему в некоторое
не индифферентное, а заинтересованно-действенное отношение"
[8, с. 106]). Но "для выражения поступка изнутри и единственно-
го бытия-события, в котором свершается поступок, нужна вся
полнота слова" [8, с. 105]; она представляет собою взаимодейст-
вие тех аспектов, что преднайдены в слове и что создаются в дан-
ный момент диалогической его контекстуализации; это действи-
тельность слова, где важны, напомним, "и его содержательно-
смысловая сторона (слово-понятие), и наглядно-выразительная
(слово-образ), и эмоционально-волевая (интонация слова) в их един-
стве" [там же]. Целое высказывания, в котором данное, пронизанное
заданностью, преображается в созданном [15, с. 299], находится в
центре внимания Бахтина, живое (ориентирующееся в диалогиче-
ском становлении) целое высказывания, но не изолированная иде-
ологическая ("идейно-проблематическая") сторона и не в собст-
венной специфике утверждающийся - закону имманентной необ-
ходимости подчиненный, непреодоленный ценностно - материал.
Не отдельное какое-либо начало, претендующее на то, что имен-
но оно определяет художественное своеобразие высказывания,
интересует ученого, не нечто, пытающееся представить себя пер-
вичным, объективно существующим (не зависящим от культуры,
от сделанного в ней - от определенного диалогизмом ее станов-
ления - выбора) и играющим роль порождающего поля для про-
изведений искусства: вспомним тут, к примеру, мысль Бахтина о
недопустимости непосредственного - "через голову культуры"
[15, с. 344] - соотнесения литературы "с социально-экономиче-
скими и иными факторами" [там же], вспомним неприятие им ут-
верждений психоанализа относительно всеопределяющей роли
подсознания (согласно Бахтину, «подсознательное ("оно")», подоб-
но другим силам, внешним по отношению к сознанию, "от среды
108
'Галдел 2


и насилия до чуда, тайны и авторитета" [15, с. 322], лишает созна-
ние свободы, разрушает личность), противопоставление ученым
коллективному бессознательному "памяти языков, жанров, образов"
[15, с. 349] и т.п. Его продход, как отмечал Н.Д. Тамарченко, "вы-
двигает на первый план событие общения между субъектом и адре-
сатом и ставит в центр внимания субъективно-речевой аспект худо-
жественного целого или, по терминологии М.М. Бахтина, слово"
[45, с. 63]. Слово творится в диалоге, и своею ответствующей от-
ветственностью соприродно оно ценностно-смысловому выбору,
совершаемому сознанием и культурой в открытости "большого
времени", "большой памяти", соприродно постоянному избира-
нию, становлению в избирании, "жизни-поступлению" [8, с. 83];
именно поэтому филологическая природа философской пробле-
матики у Бахтина непреодолима. Тема многоголосой завершенно-
сти высказывания (возрождающегося, преображающегося при
встрече пониманий - и сохраняющего при этом, в каждый миг ди-
алога, ответственную единственность, уязвимую определенность
свою, вечную, неуничтожимую "претензию на вечность, на не-
уничтожимость" [5, с. 135]), высказывания, созидающегося во вза-
имодействии "правд" автора, героя и читателя, тема речевого
произведения, предполагающего, наряду с непосредственным ад-
ресатом, того, кем представлено идеальное ответное понимание,
и тема речевого жанра, в котором перерождается слово (жанра,
соответствующего той или иной области деятельности, тому или
иному типу общения, мышления, видения), тема межиндивидуаль-
ности слова (верней, любого знака), возрождения в нем его диало-
гического прошлого, возрождения его смысла в диалогах гряду-
щего и т.п., - все они были столь важны для ученого потому, что
мысль его искала правды именно "выразительного и говорящего
бытия" [15, с. 410] в его персоналистической открытости, "крае-
угольные устои" [2, с. 7] действительности полагая воплощающи-
мися в незавершимости общения "мыслящих и ищущих людей"
[там же]; вспомним тут замечание С.Г. Бочарова о философии
Бахтина - сопоставляемой с философией Мейера, с его "открытой
метафизикой" - как о "драматическом действе, совершающемся в
более плотной человеческой среде, посюсторонней онтологии с
декларативным отказом от метафизики, но теологически подсве-
ченной с открывающимися метафизическими просветами" [29,
с. 82]. "В плотности человеческой среды" идея облекается плотью
слова: ведь именно данная здесь и сейчас (звучащая голосом од-
ного из собеседников) действительность высказывания, его посту-
почность, причастность действительному становлению бытия - не
'Проблемы, наугного я^ыка
ММ. Ъахтина
109


содержательно-смысловой аспект суждения, оторванный от кон-
кретности осуществления, не чистота отвлеченной теоретичности
"самозаконного мира" [8, с. 87], предполагаемого этим суждени-
ем, не несомненность "безудержного развития" [8, с. 86] такого
мира - является залогом безоглядно утверждаемой его правды,
залогом избранности его, позволяет слову-высказыванию всту-
пить в диалог во всей ответственности, всей ограниченности, ра-
нимости, неотменимости своей, дает возможность ответную -
вненаходимую - позицию понимания занять по отношению к нему.
Живое, исторически действительное, реагирующее, провоцирую-
щее, укорененное в культуре, ориентирующееся в ней дискурсив-
ное творчество принципиально открыто, оно зовет говорить не о
нем, но с ним: бахтинская концепция диалогизма действенно во-
площается в диалогичности его собственного слова, утверждает-
ся диалогической открытостью его анализа.
Отношения диалогического понимания, возникающие между
предметом исследования Бахтина и самим исследованием (тема,
различных аспектов которой касались мы выше), определяют ре-
чевую специфику этого исследования, основанного на представ-
лении о том, что постижение "ценностно-смыслового момента"
[15, с. 368] представляет собой "приобщение" [15, с. 369], при
котором приобщающийся не перестает быть "другим (или чу-
жим)" [15, с. 368]. Ответственность в этом многоголосом универ-
суме 'активных драматических отношений" [там же] воплощается
в ответах другого, адресованных мне, в ответах, даваемых мною
ему, его "другости" [там же] (ср. любопытную в этом плане дискус-
сию о том, как переводить слово "ответственность" у Бахтина:
как "answerability" или как "responsibility" [59, с. 76, 114-115 в от-
вет на 58, с. 75 и др.; см. также 56, с. 80-81]). Мы приводили при-
меры того, как слово Бахтина (понятое "металингвистически",
"слово-высказывание"), творящееся в диалогической напряженно-
сти контекста, в зависимости от позиции собеседника меняет свои
обличья и переориентируется аксиологически (ср. у Вл.С. Библе-
ра: "Великий русский мыслитель ММ. Бахтин всегда настаивал,
что смысл любому нашему высказыванию всегда придает ясное
понимание того, на какой вопрос (обращенный ко мне - явный или
тайный) отвечает это высказывание, это утверждение" [27,
с. 287]; сам Бахтин говорил об этом порою с поразительной оп-
ределенностью: "Смыслами я называю ответы на вопросы. То,
что ни на какой вопрос не отвечает, лишено для нас смысла" [15,
с. 350]). Понимание бахтинского слова-высказывания невозможно
без соотнесения его с дискурсивной реальностью, в которой про-
110
•Раздел 2


исходит, во всей манифестативности, диалогическое становление
такого слова; это слово складывается в общении, во взаимодейст-
вии, им имплицирована открытая целостность социо-культурной
позиции, оно демонстративно определяется по отношению к дру-
гому слову-высказыванию - и потому, например, "данное" в оппо-
зиции "данное/заданное" ("К философии поступка"; "Автор и ге-
рой в эстетической деятельности"; "Проблема содержания, мате-
риала и формы" - эти тексты первой половины двадцатых годов
вспоминаются тут прежде всего), в оппозиции, обращенной к "Die
Welt ist nicht gegeben, aber aufgegeben" ("Мир не дан, но задан") Ко-
гена, соответствует у Бахтина комплексу представлений, в кото-
рый входят - наряду с другими - и представления о прекрасной и
уязвимой воплощенности смысла, созерцаемой в качестве того,
что находится вовне, представления о душе (как равной себе вну-
тренней жизни человека), предполагающей вненаходимость любя-
щего другого, о ее, этой души, извне постигаемом наличном цен-
ностном целом (но не о духе, переживаемом изнутри и, соответст-
веннно, представляющем собою чистую заданность), о душе, нахо-
дящейся в той же аксиологической плоскости, что и тело друго-
го, т.е. представлении об оживлении, освящении смертной плоти
мира смертной душою другого, душою, чья заданность сочетает-
ся в искусстве с данностью мира; иначе говоря, "данное" отвеча-
ет представлению о бытии выраженном, сложившемся, утвержда-
емом, самоценном, положительную значимость (внесмысловую) -
с точки зрения я - обретающем в качестве окружения другого, о
конкретности этого другого, делающегося архитектоническим
центром мира, где преодолевается (в эстетическом деянии) этико-
когнитивная бесконечность и неудовлетворенность (еще-неиспол-
ненность), где - как причастные судьбе человека (как события
жизни другого) - переосмысляются все элементы, относящиеся к
кругозору сознания, к желательному, должному и как цель изнут-
ри переживаемому (т.е. к "заданному"). В оппозиции же "дан-
ное/созданное" (вспомним тут, прежде всего, "Проблему текста в
лингвистике, филологии и других гуманитарных науках. Опыт фи-
лософского анализа"; см. [15, с. 299]) слово "данное" понимается
как соответствующее, скорее, представлению о предрешенном,
готовом, остановившемся, овеществленном, полученном из чужих
рук (а "созданное" - это преображающее реальность творение,
живое и открытое, вопрошающее и дающее ответ, ищущее собе-
седников и пробующее голос). Слово, созидающееся как высказы-
вание, устанавливается по отношению к другому слову, требует
понимания в пределах двуголосого целого, куда входит это дру-
'ЛроблгМы научного /умка
9А.*Н. Ъа^тина
111


roe слово; такая установка, конечно, не менее существенна, чем
ориентация слова по отношению к себе самому, употребленному
в ином окружении в пределах того же произведения (ориентация,
которая существенна в планах и означаемого, и означающего, су-
щественна как пронизанная - в обоих планах - логикой и измене-
ния, и неизменности; об этом речь велась выше). Верность слову,
верность предполагаемому им концепту, соответствующей проб-
лематике у ученого сохраняется (от "К философии поступка" до
"К методологии гуманитарных наук"), но перспектива ответствен-
но избранной единственности в мире Бахтина соотносится с той,
где слово явлено - в развивающемся контексте творчества, в тема-
тической многомерности такого контекста - преображающимся,
творящимся (слово устанавливается по отношению к самому себе в
других произведениях ученого - и открывает этим дорогу в мир,
где правда "неуничтожимости" [5, с. 135] встречается с правдой
"смены и абсолютного обновления" [там же]). Отметим тут конста-
тацию Н.И. Николаева: "При описании разных сфер действитель-
ности у М.М. Бахтина одни и те же понятия и определения приоб-
ретают разное значение" [39, с. 249]; приведем и замечание
Н.К. Бонецкой: "<...> Основные бахтинские категории на протя-
жении творческого пути мыслителя диалектически, от работы к
работе, меняются" [28, с. 271]. В качестве одного из примеров та-
кой разнозначности и изменения можно упомянуть отмечавшуюся
в примечаниях к книге Бахтина, написанных С.С. Аверинцевым и
С.Г. Бочаровым, двойственность отношения исследователя к тер-
мину "текст" [22, с. 402], различные интерпретации этого слова в
произведениях, созданных в разные годы (любопытно сравнить,
напр., [15, с. 281 и далее] с [15, с. 369, абз. 3 и 4]F.
Прибавим, что одною эволюцией воззрений Бахтина или од-
ним лишь фактом использования исследователем при характери-
стике разных областей действительности все тех же концептов та-
кого рода динамику объяснить порой нелегко. Предельно важно
учитывать природу ценностно-смысловой направленности цело-
го, в становящемся контексте которого ориентировано слово-вы-
сказывание, предельно важно понять, "на какой вопрос" отвечает
это целое; нередко такую ориентацию сложно вывести из логики
эволюции или истолковать как соответствующую особенностям
той или иной "сферы действительности". Специфика употребле-
ния (действенного осмысления) Бахтиным слова, в этом плане, со-
природна специфике осмысления им любого феномена культуры:
интерпретация явления в различных прагматических перспекти-
вах утверждает открытость, диалогическую созидаемость его с
112
Щдт 2


такой решимостью, что кажется порою подчиненной принципу
амбивалентности. Приведем один лишь пример. В "Проблемах
творчества Достоевского" (1929) Бахтин так характеризует спе-
цифику "слова" произведений Толстого: "Мир Толстого монолит-
но монологичен; слово героя заключено в твердую оправу автор-
ских слов о нем" [13, с. 55]. Эта формулировка сохранена и во
второй редакции книги, появившейся под названием "Проблемы
поэтики Достоевского" в 1963 году [12, с. 65]; более того, мысль
о монологичности толстовской позиции в этой редакции подчерк-
нута и развита (анализу "монологической манеры" Толстого [12,
с. 81] автор посвящает там несколько страниц). В "Проблемах по-
этики Достоевского" Бахтин специально отмечает, что "диалоги-
ческая позиция по отношению к героям чужда Толстому" [12,
с. 83], пишет - проделав анализ рассказа "Три смерти" - о том,
что "монологическая позиция Л. Толстого в разобранном расска-
зе проявляется очень резко и с большою внешней наглядно-
стью" [12, с. 84], указывает, что и в романах Толстого "моноло-
гическое целое" [там же] играет роль общезавершающую: все ге-
рои его романов "со своими кругозорами, со своими правдами, со
своими исканиями и спорами вписаны в завершающее их всех м о -
нолитно-монологическое целое романа, который ни-
когда не является у Толстого "большим диалогом", как у Достоев-
ского" [там же]. В то же время, в "Слове о романе", исследовании,
написанном в 1934-1935 годах, Бахтин утверждает, что "слово у
Толстого отличается резкой внутренней диалогичностью, причем
оно диалогизировано как в предмете, так и в кругозоре читателя,
смысловые и экспрессивные особенности которого Толстой остро
ощущает" [3, с. 96]; далее, рассуждая о "прямом авторском слове
у Толстого" [3, с. 210], исследователь отмечает, что "особенности
этого слова повсюду определяются тем разноречием (литератур-
ным и жизненным), с которым это слово диалогически (полемиче-
ски или учительно) соотнесено" [там же]. Таким образом, увиден-
ное - в разных произведениях - под разными углами (ставшее от-
ветом на разные вопросы, отразившее различные понимания диа-
логизма) явление предстает у Бахтина снабженным характеристи-
ками, что ориентированы в направлениях противоположных. Не
вызывает поэтому удивления, что единству бахтинского слова - в
диалогическом единстве творчества - самому свойственно со всей
очевидностью диалогизироваться; в обретающем второй голос
слове (в слове, отвечающем себе, себя оценивающем и осмысляю-
щем) оживает важная для исследователя мысль о том, что "изме-
нение ценностного акцента слова в разных контекстах" соприрод-
ЛроблгМы наугного я^ыка
'ММ. Ъшапина
113


но языковой действительности, поскольку в реальности общения
"контексты употребления одного и того же слова часто противо-
стоят друг другу. Классическим случаем такого противостояния
контекстов одного и того же слова являются реплики диалога"
[18, с. 88]. Напомним, к примеру, как определил принцип диало-
гического единства специфику употребления Бахтиным термина
"релятивизм", как соотносится у ученого это понятие с концептом
"полифонического", "диалогического" и т.п. В "Проблемах поэти-
ки Достоевского" Бахтин утверждает: "Мы не видим никакой на-
добности особо говорить о том, что полифонический подход не
имеет ничего общего с релятивизмом (как и с догматизмом). Нуж-
но сказать, что и релятивизм, и догматизм одинаково исключают
всякий спор, всякий подлинный диалог, делая его либо ненужным
(релятивизм), либо невозможным (догматизм). Полифония же как
художественный метод вообще лежит в другой плоскости" [12,
с. 81]. В то же время, в исследовании "Слово в романе" способ-
ность романиста услышать, понять "органическую двуголосость и
внутреннюю диалогичность живого становящегося слова" [3,
с. 140] связывается с его умением "стать на высоту релятивизо-
ванного, галилеевского языкового сознания" [там же]. Любопы-
тен здесь и параллелизм эпитетов "релятивизованный" и "галиле-
евский"; в книге о поэтике Достоевского сказано, что писатель
"произвел как бы в маленьком масштабе коперниковский перево-
рот" [12, с. 56] (образ этот есть и в первой редакции монографии -
там переворот назван "коперниканским" [13, с. 47]28; хронологи-
чески, стало быть, сопоставление Бахтиным имени Коперника с
именем создателя диалогической поэтики имело место как до на-
писания слов о "релятивизованном, галилеевском языковом созна-
нии", так и после него). "Релятивизм", таким образом, в дискур-
сивном единстве бахтинского творчества требует осознания в ка-
честве созидающегося - в плане ценностно-смысловом - в мире
собеседников, один из которых склонен соотнести его с "подлин-
ной языковой разноречивостью" [3, с. 140], с внутренней диало-
гизированностью "галилеевского" слова, другой же противопос-
тавляет "коперниковскому" перевороту, произведенному полифо-
ническим принципом организации художественного универсума,
всеопределяющим диалогизмом, который релятивизму попросту
"не нужен"... В термине Бахтина звучат темы разных контекстов,
оживают разные коннотации, встречаются разные правды, им
предполагаются несовпадающие установки, утверждаются несхо-
жие позиции; плотью облекается в слове принцип преображаю-
щего взаимодействия пониманий29.
114
Щдел 2


Отметим здесь же, что слово бахтинского произведения ус-
танавливается по отношению к своему двойнику и в контекстах,
созданных другими; интересно, в этом плане, к примеру, вспом-
нить, как отвечает употребление Бахтиным термина "сказ" ис-
пользованию этого термина в исследованиях Эйхенбаума и Вино-
градова30. Приведем тут характерное - и относящееся уже не к
литературоведению, но к философии - замечание М.К. Рыклина
из работы, посвященной анализу сознания и речи в концепции
Бахтина: «Слова "сознание", "субъект" у него те же, что и в клас-
сической рефлексивной трациции, но фундированы они иным и
по-иному. Поэтому нельзя поддаваться инерции слов, возникших
внутри философской традиции, сталкиваясь с другой речевой, а
на более высоком уровне "литературной", традицией» [42, с. 188].
Подчеркнем, что этой "инерции слов" не только "нельзя подда-
ваться"; ее, кроме того, надо постоянно ощущать, надо считаться
с нею, учитывать ее - слово Бахтина не просто принадлежит
"другой речевой традиции", оно соотносит разные традиции (раз-
ные мировоззрения, предполагаемые этими традициями), застав-
ляет их вступить в отношения взаимодействия, ведет их ко взаи-
мопониманию. Впрочем, как было отмечено выше, в поставлен-
ные нами перед собою в настоящей работе цели не входит иссле-
дование отношений меж терминами, используемыми Бахтиным, и
теми же терминами в контекстах произведений других авторов.
Правильно ориентировать слово Бахтина в перспективе диа-
логического понимания - одна из важнейших задач переводчика
и комментатора его текстов31. Если не выполнить ее, то читатель
произведений Бахтина на иностранном языке, лишенный возмож-
ности услышать слово исследователя как отвечающее и обращен-
ное, реагирующее и ожидающее реакции на предполагаемую им
реинтерпретацию аксиологической картины мира, склонен будет
истолковывать это слово в качестве овеществляющего концепт и,
соответственно, отнесется к нему как к направленному непосред-
ственно на предмет из мира малой памяти своей лишь эпохи, ма-
лой правды идеологической тенденции, преобладающей в эту эпо-
ху, отнесется как к предполагающему однозначность жестко оп-
ределяющей оценки, но не как к тому, что произнесено в ходе ди-
алога большого времени. Приведем здесь простой пример - автор
перевода на английский бахтинского предисловия к тому драмати-
ческих произведений Толстого так комментирует употребленные
исследователем в этой статье слова "кулак-мироед": «This term of
abuse (which could be rendered literally as "rich peasant and devourer
of the commune") was coming into its own during Stalin's first Five Year
'Проблемы научного я^ыкл
%(3{. 'Бахтина
115


Plan and subsequent brutal collectivization drive against the peasantry,
1928-33. Bakhtin's application of the term to Tolsloy's prerevolution-
ary writings is anachronistic at best, opportunistic at worst.» [62, с 298]
(перевод: "Этот бранного характера термин (передать который
буквально можно было бы словами "богатый крестьянин и пожи-
ратель общины") широкое распространение получил в годы Пер-
вой сталинской пятилетки и последовавшей тогда яростной атаки
на крестьянство, коллективизации (1928-1933). Употребление
этого термина Бахтиным применительно к созданным до револю-
ции произведениям Толстого в лучшем случае является анахрони-
ческим, в худшем - оппортунистическим"). Такой комментарий
полностью игнорирует диалогический контекст слова Бахтина,
контекст, природа которого для внимательного читателя ясна.
Ведь Бахтин, размышляющий о "Власти тьмы", утверждает вот
что: «Сютаевское "все в табе" положено в основу конструкции
этой драмы. Капиталистического разложения деревни, борьбы с
кулаком-мироедом и чиновником, безземелья, ужасов граждан-
ского бесправия - всего этого и в помине нет в драме Толстого.
Но именно этим жила деревня 80-х годов. И именно об этом пи-
сали в 70-х и особенно в 80-х годах писатели-народники, правда,
по-своему идеализируя и искажая эти действительно кровные те-
мы крестьянской жизни, перетолковывая их в духе народнической
идеалогии. Может быть, Толстой и нарочито противопоставляет
в этой драме свою деревню деревне народнической литературы,
"Власть тьмы" - "Власти земли" (очерк Глеба Успенского), народ-
ническому примату социально-этического - свой примат ин-
дивидуально-этического, идеям земли и общины - идею Бога
и индивидуальной совести" [10, с. 96]. Ясно, что в словах о "кула-
ке-мироеде" звучит тут голос писателя-народника, с которым по-
лемизирует Толстой, вторящий Сютаеву; это не Бахтин, что от се-
бя характеризует (овеществляя их оценкой, предрешенной в "ма-
лом времени" Первой сталинской пятилетки и коллективизации)
"созданные до революции произведения Толстого", а Бахтин, по-
нять "Власть тьмы" стремящийся в диалогизме сопоставления с
"Властью земли"; не Бахтин, говорящий о Толстом и Успенском,
а Успенский и Толстой, говорящие друг с другом и услышанные
Бахтиным (включающимся - вживающимся - в их беседу и, с пози-
ций своей вненаходимости, отвечающим ей). Контекст такого по-
нимания предполагает заинтересованную открытость дискурсив-
ного универсума познающего, взаимодействие его с дискурсив-
ным универсумом познаваемого; о том, что относится к исследуе-
мому универсуму (так же, как происходит это, по мнению Бахти-
116
Щдел 2


на, в произведениях для него наиболее важных, наиболее инте-
ресных), исследователем "ничего не говорится заочно или за за-
крытой дверью" [15, с. 322]: вместе с голосом изучающего звучит
голос того, чье творчество избрано для изучения, чье слово услы-
шано, чье имя произнесено. В этом контексте употребление Бах-
тиным слов "кулак-мироед" вполне уместно: у Успенского - рече-
вое мировоззрение которого диалогически определяет специфику
высказывания, где встречаются эти слова, - "кулак" фигурирует и
в прямо упомянутой Бахтиным "Власти земли" (там рассказывает-
ся то об "опыте борьбы кулака с целым сельским обществом" [49,
с. 397], то о "кулацком богатстве" [49, с. 421], то о "неправом ре-
шении в пользу кулака против бедняка" [49, с. 425]), и в написан-
ном незадолго до "Власти земли", посвященном тому же компле-
ксу проблем и опубликованном в том же журнале (в "Отечествен-
ных записках") цикле очерков "Крестьянин и крестьянский труд"
(где сказано, к примеру, вот что: "Все сойдет у меня с рук, как у
деревенского кулака сходит с рук тухлая рыба, гнилая мука, линю-
чий ситец" [49, с. 378]; в этом цикле очерков, где повествователь
задается "вопросами о возникновении кулаков" [49, с. 352], дина-
мика оценочной характеристики явления воплощается в развитии
темы морфологического протеизма: "кулак", "кулачок", "кула-
чишка" [49, с. 348-349]). "Мироед" тоже попадается и в "Кресть-
янине и крестьянском труде" ("Оттягали хлеб-то, мироеды ана-
фемские..." [49, с. 380]) и во "Власти земли" (там образ этот пред-
ставлен в перспективе остранения: "Нет ли тут кого, кто жрет
своих соседей и только облизывается да утирает рукой лохматый
рот" [49, с. 401] - прекрасно соответствует такая картина англий-
скому переводу-разъяснению, приведенному в цитируемом выше
комментарии, где характеризуется сочетание "кулак-мироед" в
тексте Бахтина как "анахроническое" или "оппортунистическое":
"devourer of the commune", "пожиратель общины"). Слово Успен-
ского, звучащее в статье Бахтина о Толстом, участвует в общем
процессе диалогизации понимания (напомним нашедшую свое вы-
ражение в книге, посвященной философии языка, мысль о том,
что "между чужой речью и авторским контекстом устанавливают-
ся отношения, аналогичные отношению одной реплики к другой в
диалоге" [18, с. 171]). Причем отозвавшееся в речевой ориента-
ции статьи Бахтина диалогическое сопоставление Толстого и Ус-
пенского отнюдь не навязано произволом литературоведа, оно
отвечает ориентации, соприродной архитектонике обоих произ-
ведений, упомянутых исследователем: во "Власти тьмы" Бахтин
расслышал возможный отклик на "Власть земли", на слова, на
ЯроблеМы научного ядыка
М.М. Ъа\тиня
117


идеи этого цикла очерков, возможное "нарочитое противопоста-
вление", тогда как в самом произведении Успенского, указанном
Бахтиным, Сютаев и Толстой названы по именам, позиция автора
открыто обращена к учению первого [49, с. 399], к творчеству
второго [49, с. 426-427]. В контексте бахтинского исследования
встречаются голоса, искавшие этой встречи.
Так что ни об анахронизме, ни об оппортунизме слов "кулак-
мироед" говорить не приходится. Напротив, эти слова преодоле-
вают ров анахронизма, старательно вырытый вокруг бастиона мо-
нологически равной себе и наглухо закрытой (откровенно утили-
тарной, основанной на "нарочитом забвении и нарочитой непол-
ноте" [10, с. 519]) истины того "малого времени", когда писалась
Бахтиным статья, бастиона, откуда доносятся речения, продикто-
ванные "малым опытом" официальной культуры [10, с. 518-520];
диалогически ориентирующиеся слова бахтинского текста восста-
навливают связь времен, находят - в минувшем - себя как других,
освобождаются от жесткой однозначности, заданной экономико-
политическим теоретизмом перспективы (в которой предстают в
20-30-е годы нашего столетия), обретают семантическую динами-
ку в обращенности к прошлому, в котором они еще не были тер-
минами абсолютизированной и универсализированной идеологии,
прошлому, бывшему настоящим для исследуемого Бахтиным про-
изведения. Это не слова-инструменты, которыми самовластный
субъект дискурса (тот, кто за собой оставляет последнее слово,
последнюю правду, последнее толкование) пользуется для анали-
за - вскрытия - смысла объекта (смысла, объективированного со-
образно логике всеопределяющей доктрины, навязанной понима-
нию; смысла мертвого и годного лишь для овеществления), но
слова-собеседники, в которых прошлый смысл (смысл их прошло-
го, растущий, становящийся во взаимодействии правд, чьи голоса
звучат в исследовании, пробуждаются им) в атмосфере воскресше-
го диалога - верней, неумирающего диалога большого времени,
предполагаемого дискурсивной позицией исследователя, - дела-
ется вновь актуальным и оживает.
Отдать эти слова полностью времени написания предисловия
(оно было опубликовано впервые в 1930-ом), оторвать их от эпо-
хи рождения изучаемого Бахтиным произведения, от динамики, в
которой творилось, ориентировалось оно, т.е. от диалогизма
восьмидесятых годов, - именно они, такого рода операции пред-
полагают "анахроническое" (и вполне монологическое) толкова-
ние, игнорируют как взаимодействие ценностно-смысловых все-
ленных "Власти земли" (где эти слова звучали) и "Власти тьмы"
118
'Раздел 2


(где они - по Бахтину - значимо отсутствовали), так и взаимодей-
ствие речевых мировоззрений исследуемого и исследования. Это
взаимодействие молчаливо подменяется (в той методологической
перспективе, где слово Бахтина кажется анахроническим и оп-
портунистическим) логикой однозначного подчинения, безглас-
ной покорности чуждым, предрешенным, навязанным оценке и ос-
мыслению: исследуемое пассивно, исследователь абсолютно -
безответственно - свободен (не ждет ответа от того, что избрано
для исследования, и не нуждается в нем; ни за что не отвечает пе-
ред исследуемым и, уж конечно, не отвечает ему; он - "один сво-
бодный субъект (все остальное - мертвые вещи)" [10, с. 519]; и
стремится он потому не столько понять, сколько классифициро-
вать и санкционировать). Предельно далека от "оппортунизма"
бахтинская попытка преодолеть абсолютную статику этой оце-
ночной предрешенности (характеризующей обычное в речи офи-
циальной культуры использование слов "кулак-мироед" в период
работы над предисловием). В произведении Бахтина слово оказа-
лось в двух контекстах, в двух веках - девятнадцатом и двадцатом,
в двух идеологических эпохах, двух диалогических окружениях;
оно вспомнило о своем прошлом - и утвердилось этим в открыто-
сти своей, позволило услышать голос "другого", дало ему воз-
можность пробудиться, этому "другому" (прошедшему), со своим
кругозором, своим мышлением, своей правдою. При этом бахтин-
ское отношение к чужому слову (отношение Бахтина как автора
целого, что включает такое слово) предполагает, как вскользь от-
мечали мы выше, не просто это пробуждение прежнего субъекта
слова, пробуждение другого (с кем диалогически соотносится "я"
автора, думающего, поступающего здесь и сейчас), но и пробуж-
дение прежних собеседников этого субъекта, пробуждение тех,
во взаимодействии с репликами которых осуществлялось станов-
ление слова. Диалог прошлого (в данном случае - диалог Толсто-
го и Успенского), оживающий в слове, вступает в исследовании в
диалог с настоящим, в диалог с эпохой создания Бахтиным статьи,
и в этом диалоге слово обретает позицию вненаходимости по от-
ношению к себе, порожденному этой эпохой, к себе, стремящему-
ся к догматической однозначности, к себе, ставшему неподвиж-
ным термином, высочайше утвержденным и окостеневшим в том
единственном значении, что было высочайшее утверждено, к r,i
кому себе, в котором завершился процесс "стабилизации wuvw
ний" [10, с. 520] и "ослабления метафорической силы" [i\im ж*-| <
этим гомофоническим настоящим сопоставляется Бнхтимым и|»
шлое, понимаемое как двуголосое: в эпоху, ког/ы ткрыи.имм.
'Проблемы наугного ядыка
(\(Ж. 'Бахтина
//'>


друг другу концепции авторов "Власти земли" и "Власти тьмы", с
народнической интерпретацией слова "кулак" встречалось осмыс-
ление совершенно иное. Такое осмысление позволило Бахтину с
помощью слова "кулак" - "кулацкий" [10, с. 98], - охарактеризо-
вать важную тенденцию в мировоззрении Толстого ("протестант-
ское активное" [10, с. 97] начало в религиозной идеологии писа-
теля, ориентацию на "крепкого хозяина-домостроителя" [10,
с. 98], существенность этой ориентации для этической и социо-
культурной динамики позиции писателя, и т.п.; мы вернемся к
этой теме чуть ниже); оно позволило, такое осмысление, сопоста-
вить в универсуме Толстого эту тенденцию с иной (не "протестан-
тской", но родственной учению "различных буддийских сект" [10,
с. 97], не "кулацкой" [10, с. 98], но - в терминах того же социоло-
гического кода - "люмпен-пролетарской" [там же]).
Таким образом, слово "кулак" оказалось у Бахтина включен-
ным в диалогизм представления толстовского видения мира как
изнутри самого этого видения (в планах этическом, религиозном,
социальном, историко-культурном и т.п.), так и извне (мы говорим
о дйалогизме его представления в соотнесении с видением мира
Успенского и народников); и явлены эти измерения дискурсивной
открытости в перспективе, диалогически открывающей настоя-
щее прошлому, - голос слова-собеседника доносится из иного
времени, он ориентирован в условии иной эпохи, предполагает
иное отношение к ценности диалога (иную степень диалогизиро-
ванности). Во все новую и новую степень возводится у Бахтина те-
ма ответного понимания. В этом диалогическом пространстве, на
границах которого - правды (моя и другого), всякая предрешен-
ная однозначность неуместна. Оппортунистическим кажется нам
отнюдь не это утверждение непреодолимого диалогизма слова,
но попытка замкнуть слово в значении, которое более прочих из-
вестно современности, - известно именно в силу терпкого своего
экзотизма (для западного, во всяком случае, читателя), в силу яр-
кой исторической специфичности той неумолимой однотонности,
что оглушительно гремела в этом слове в период, когда Бахтин
создавал свою статью. В ней, этой статье, не позволяющая отсту-
плений от пред-данной интерпретации плоскостность термина
(утверждаемая в "малом опыте" официальной культуры того вре-
мени, когда писалась статья), чреватого в общераспространенном
тогда употреблении жесткой предопределенностью жестокого
деяния по отношению к тому, кого этот термин обозначал, теря-
ла в диалоге эпох свой абсолютный характер: лишалась возмож-
ности соответствовать представлению о последней правде, о наи-
120
'Jbjdin 2


высшей истине, становилась характерной чертою позиции лишь
одного из раздающихся голосов, причем чертою позиции, для то-
го измерения, в котором ставилась проблема в статье, ирреле-
вантной. Потому-то и удалось Бахтину соотнести в заключитель-
ной части своей статьи (см. четыре последние абзаца исследова-
ния; эксплицитной такая соотнесенность делается во втором из
этих четырех [10, с. 98]) понятие, соответствующее слову "кулак",
не с концептами, обозначаемыми терминами "эксплуататор", "уг-
нетатель", "классовая борьба" и т.п. (вот несколько примеров ис-
пользования слова "кулак" и его производных, приводимых в сло-
варе под редакцией Ушакова: "уничтожить кулака как класс", "ку-
лацкое восстание", "попытки кулачества сорвать посевную кампа-
нию", "местное кулачье спалило колхозные амбары" и т.п. [48,
стлб. 1534-1544]), но - и тут слышится тема совершенно иной
ценностной ориентации - с той социо-культурной традицией, ко-
торая, как отмечали мы чуть выше, близка "к европейскому, про-
тестантскому (кальвинистическому) сектантству с его благослове-
нием даров земных, с его освящением продуктивного труда, бла-
госостояния и хозяйственного роста" [10, с. 97], с традицией, что
способна найти выражение свое в замысле произведения "о сов-
ременном Илье Муромце" [10, с. 98] и может даже пониматься
как воплощение "мысли народа" [там же], толкуемой "в смысле си-
лы завладевающей" [там же]; стоит тут же отметить, что обраще-
ние к прошлому слова "кулак" позволило Бахтину воскресить в
нем отголоски значения, близкого к значению выражений "креп-
кий крестьянин" [10, с. 97] и "крепкий хозяин-домостроитель"
[10, с. 98], не чуждых этому слову, например, в эпоху, отражен-
ную в словаре Даля (где среди соответствий различным семанти-
ческим аспектам слова "кулак" встречаются "кремень" и "кре-
пыш" [47, с. 215])32. Эти отголоски замолкли в современных соз-
данию Бахтиным предисловия высказываниях официальной куль-
туры, построенной "на нарочитом забвении и на нарочитой не-
полноте" [10, с. 519], - ср. упомянутую выше статью "Кулак" в
словаре под редакцией Ушакова, после ознакомления с которой
концепция "кулака" складывается совсем иная, чем после чтения
работы Бахтина (где, напомним, особенно важны в этом плане че-
тыре последние абзаца: в первом из них - откуда мы взяли харак-
теристики мира "крепкого хозяина-домостроителя" -
разворачивается тема отмеченного нами немно-
го раньше противопоставления двух начал в религиозном ми-
ровоззрении Толстого, определяемых в следующем абзаце в каче-
стве соответствующих "кулацкой", с одной стороны, и "люмпен-
'ЛробмМы наугного я^ыка
МЖ Ъа^тина
121


пролетарской", "бездомной", с другой, природе толстовства [10,
с. 98]). Трудно согласиться с утверждением К. Эмерсон, писавшей -
во введении к изданной в ее переводе книге о поэтике Достоев-
ского - об этом употреблении слова "кулацкий", что в данном слу-
чае перед нами "a good example of Bakhtin in the mode of Stalinist
rhetoric" [55, с XL, прим. № 5] ("хороший пример Бахтина в то-
нальности сталинистской риторики"), и пытавшейся объяснить тот
факт, что автор предисловия к "Драмам" Толстого здесь "seems to
have absorbed almost instantaneously the language of his time" [там же]
("кажется почти мгновенно усвоившим язык своего времени"), его
желанием сделать академическую карьеру, дабы покончить с ма-
териальными трудностями [там же]. Причем замечание (в скобках)
о том, что указание на "kulak nature of Tolstoyanism" ("кулацкую
природу толстовства") является "possibly double-voiced" [там же]
("возможно, двуголосым"), ничего, по сути дела, не меняет: в об-
щем контексте рассуждения такое замечание может означать
только, что Бахтин, "возможно", пользуется термином, характер-
ным для "риторики сталинизма", иронически представляя в нем,
этом чужом слове, играющем роль метонимического означающе-
го, соответствующую речевую ориентацию (и соприродную ей
точку зрения, принадлежащую действительности социо-культур-
ной) и противопоставляя ей (молчаливо) свою позицию в мире
слов и идей. Автор замечания о Бахтине и сталинистской ритори-
ке при этом не поясняет ни того, как актуализуется это "возмож-
ное двуголосие" в слове, ни того, как можно согласовать его с же-
ланием "отчаянно бедного" ("desperately poor" [там же, с. XL,
прим. № 5]) Бахтина получить место в учебном заведении, жела-
нием, для осуществления которого он, по мнению автора замеча-
ния, готов был представить свои идеи в "упаковке" ("packaging" [
там же]) любого "дискурса или жанра" своей эпохи. Впрочем, де-
ло не в этом отсутствии пояснений. Куда важнее, что в рассужде-
нии о "возможно двуголосой" (предполагающей наличие некоей
иронической дистанции) природе характеристики Бахтиным тол-
стовства с помощью термина "кулацкий" совершенно не затраги-
вается то многомерное становление слова в статье, которое поз-
воляет понять его как воплотившее принцип "скрытого диалога"
[12, с. 231] (диалога в Большом времени, где слово преображает-
ся и возрождается), как обращающееся к разным собеседникам,
разным эпохам, разным ценностно-смысловым комплексам -
т.е. как открытое, постоянно меняющееся в смене прагматических
перспектив, имплицитно отвергающее неподвижность тоталитар-
ной абсолютизации одного лишь (жестко предрешенного) значе-
122
Щдгл 2


ния, абсолютизации, которая стремится замкнуть, овеществить
слово, сделать его посторонним диалогу и целиком подчинить
строго определенной идеалогической доминанте.
Только осознав звучащее в бахтинском тексте слово в качест-
ве ответа и услыхав им полагаемый вопрос, только отдав себе от-
чет в том, что межличностною природой обладает динамика
смысла и образа этого слова (преображающегося при смене собе-
седников, множащегося, оживающего в переоценках), только по-
стигнув сложность отношений меж этим словом и другими слова-
ми, меж высказываниями, которыми чреваты они и которые бла-
годаря им, соотнесенным в речевом единстве, открываются друг
другу, вступают во взаимодействие, меняются в нем, только тогда
можно понять стиль исследования Бахтина как отвечающий про-
блематике этого исследования, познавательную направленность
исследования как воплощающуюся в его дискурсивном облике.
Интерес Бахтина к языку "говорящего бытия" привел его к разра-
ботке "металингвистической" теории (см. напр.: [15, с. 293 и да-
лее; 12, с. 210 и далее]), которая позволяет осознать "межинди-
видуальную" [15, с. 300] природу вербального творчества; имен-
но эта теория, предполагающая понимание слова в качестве един-
ства диалогического становления, должна, как нам кажется, лечь
в основу ценностного осмысления речевого мировоззрения само-
го Бахтина.
Примечания
Вариант первой его части был опубликован под названием "Архитектоника
слова (О дискурсивной позиции ММ. Бахтина и о проблемах передачи ее в пе-
реводе)" в журнале "Известия Академии наук. Серия литературы и языка"
Т. 54. 1995. № 6. С. 13-33.
В качестве материала для анализа в настоящей работе мы избрали несколько
переводов произведений Бахтина на английский и французский языки.
При этом, конечно, приносится в жертву и ответственность решения, принято-
го автором, его поступок предпочтения - в качестве соответствия ряду смы-
слов - одного определенного слова (напомним, что порою бахтинское слово
кажется читателю в литературоведческом исследовании совершенно неожи-
данным; такое слово должно осознаваться как непривычное - поскольку соот-
ветствует оно специфике непривычного концепта, и эта осознаваемая читате-
лем неожиданность слова Бахтина актуализует не только тему точности - вер-
нее, глубины, т. е. точности, уходящей в диалогические глубины, - такого со-
ответствия, но и тему ответственности, которую берет на себя автор за свое
образие концепции). Точно так же соответствует своеобразию концепта, свсх»
образию интерпретации - точно так же отвечает за это своеобразие - и :>то
'Проблемы наухного я^ыка
<ММ. Ъа^тина
12J


своеобразие выбора одного означающего для серии означаемых (своеобразие
выбора, остро ощущаемое русскоязычным читателем; дело здесь вовсе не в
специфической многозначности русского слова, на которую порой ссылаются
переводчики и толкователи - см., напр., [63, с. 44]); сомнительную услугу ока-
зывают своим читателям те, кто на иностранных языках передают в подобных
случаях множественностью означающих множественность означаемых (этими
означающими жестко определяемых, устанавливаемых, как бы вырываемых из
непрестанности диалогического становления словесного смысла; сам образ не-
престанности становления в этих переводах, конечно, гибнет). В жертву при-
носится, таким образом, не только этот образ, но и выраженность ценностно-
го понимания слова как сознательно избранного, безоговорочно принятого (в
отличие от всех остальных - возможных, предполагаемых, вероятных). К этой
теме ответственности выбора, звучащей в слове, мы еще вернемся.
Об энергии и о богатстве ее Кларк и Холквист пишут в известном своем иссле-
довании, отмечая порой в разнонаправленности бахтинского слова ориентации
настолько неожиданные, что слово это начинает у них звучать амбивалентно-
стью почти карнавальной: см., напр., [58. с. 74-77].
Все слова (за исключением особо оговоренных случаев), выделенные в цитиру-
емых в настоящей работе фрагментах курсивом или разрядкой, напечатаны так
в используемых нами в качестве источников изданиях.
В бахтинском слове тема диалога, что чреват согласием, тема, определяющая
отношения меж "событием4 и "бытием", звучит при встрече и других несхожих
двойников - к примеру, когда, объятые единством высказывания, друг друга
находят для взаимного действия и становления в нем "общение" и "сообще-
ние"; вот несколько фраз из книги о формальном методе: "Всякое высказыва-
ние, в том числе и художественное произведение, является сообщением, совер-
шенно неотделимым от общения. <...> Сообщаемое неотделимо от форм, спо-
собов и конкретных условий сообщения. Сообщение же само становится вме-
сте со становящимся общением. Формалисты же в своей интерпретации мол-
чаливо предполагают совершенно готовое и неподвижное общение и столь же
неподвижное сообщение" [20, с. 167] и т. д. Неволько вспоминается тут извест-
ный фрагмент "Проблемы текста", в котором "данное" встречается с "создан-
ным": "Изучать в созданном данное (например, язык, готовые и общие элемен-
ты мировоззрения, отраженные явления действительности и т. п.) гораздо лег-
че, чем само созданное. Часто весь научный анализ сводится к раскрытию все-
го данного, уже наличного и готового до произведения (то, что художником
преднайдено, а не создано). Все данное как бы создается заново в созданном,
преображается в нем" [15, с. 299]. К теме отношений меж "данным", "задан-
ным" и "созданным" мы еще вернемся.
Напомним тут также важность концепта "со-бытие" для исследования
B.C. Библера "От наукоучения - к логике культуры", для тех его аспектов, где
мысль автора вступает в диалог с бахтинским пониманием сознания (см., напр..
[27, с. 321-322 и далее]).
Отметим, что особым измерением проблемы терминологического диалогиз-
ма. проблемы дискурсивного становления "я" и "другого" во взаимодействии,
взаимообращенности их, измерением, которого в этой статье мы почти не ка-
саемся, является речевая напряженность того поля, гд^ творятся отношения
меж концептами Бахтина и понятиями, унаследованными от иных философ-
ских учений, понятиями, обретающими себе место в его произведениях и пре-
ображающимися в них. Очень любопытны для изучения бахтинского слова в
этом плане контакты с теориями, системы терминов которых разработаны на
124
'Раздел 2


иностранных языках (в частности, на немецком). Исследованию этих контак-
тов посвящено немало интересных работ, авторы которых стремятся понять
мысль Бахтина в контексте развития мировой философии и эстетики (в каче-
стве примеров из произведений российских авторов укажем, наряду со став-
шими крупным событием в бахтинистике примечаниями к трудам ученого, со-
ставленными С.С. Аверинцевым и С.Г. Бочаровым, чрезвычайно существен-
ные разыскания Н.К. Бонецкой, В. Л. Махлина и НИ. Николаева); многое для
осмысления своеобразия учения Бахтина было сделано и переводчиками его
текстов, концепты исследователя рассматривающими в сравнительно-сопоста-
вительной перспективе (отметим тут особо появившиеся в 90-€ годы превосход-
ные переводы на английский, сделанные Вадимом Ляпуновым, - [52] и [56) - пе-
реводы, снабженные обстоятельным терминологическим комментарием, в оп-
ределенной мере опирающимся на комментарии С.С. Аверинцева и С.Г. Бо-
чарова к русским публикациям соответствующих работ, но к ним не своди-
мым). В текстах Бахтина русская ипостась немецкой неокантианской и фено-
менологической терминологии видится (сквозь призму аксиологической ори-
ентации, отнюдь не предполагающей однозначного предпочтения - в качест-
ве терминов - слов "с чужими корнями и не участвующих в том же значении
в общем языке" [10, с. 520]) воплощением диалогически-ответственного (от-
ветного) - по отношению к русскому контексту произведения в целом - дея-
ния, имплицирующего мысль о языке, который способен выразить конкрет-
ность, единственность события, правду его, воплощающуюся в единстве того,
что постигают - в осмыслении и оценке - произносящий слово и тот. кому ад-
ресовано оно. это слово, не являющееся ни для говорящего, ни для слушаю-
щего объектно-чужим, самозамкнуто-вещным и безличным, слово "обжитое"
[там же, с. 518] народною мыслью, слово", преднайденное автором" [15,
с. 301], не переставшее звучать голосами других ("ведь ничьих слов нет" [там
же]), слово, ведущее к этим другим, живущее, творящееся в общении. Это чре-
ватое диалогически-ориентированным высказыванием слово участвует в сози-
дании текста и звуковой своей стороною, и зрительно-образною, и понятий-
ною, и тою, что относится к области чисто словесных связей, и итонацион-
ною, и характеризуемой как "чувство словесной активности" [3, с. 62]. За этим
словом - социо-культурная реальность исторически действительного языка с
его "внутренней логикой и внутренней необходимостью" [3, с. 168], но не од-
на лишь отвлеченность концепта (требующая максимально нейтрального, пре-
дельно универсального выражения, предаваемая - в чистоте своей - всякой
конкретностью, локальностью, личностной определенностью, всякой непро-
зрачностью, предаваемая мировоззрением языка, оживающим в каждом рече-
нии), в этом слове постижение предмета не может быть отделено от постиже-
ния языка говорящего, в слове явлены "возможности данного языка, его, так
сказать, идеальные пределы и его тотальный целостный смысл, его правда и
ограниченность" [там же]. В речевых деяниях говорящего раскрывается его
диалогически творящаяся личность, которая ориентирует свою позицию по
отношению и к памяти языка, живущей в его семантико-аксиологическом на-
стоящем. Не порвавшее с прошлым своим, обращающееся к современности,
ждущее ответа от будущего (переосмысления - т. е. обогащения) слово, сло-
во, где встречаются мировоззрения автора, читателя и "нададресата (третье-
го)" [15, с. 305], является динамической целостностью, для которой взаимо-
действие всех сторон его жизни (его непосредственного участия в открыто-
сти становления культуры) существенно важно: "во всех этих моментах единое
полное слово может быть ответственно-значимым - правдой, а не субъектив-
'ЛробмМы наугноы ajkkci
'М.'М. 'Бахтина
125


но-случайным" [8. с. 105]. Переведенный термин в мире этих слов характери-
зуется своеобразной амбивалентностью культурных ориентации (исследова-
ние которой поможет лучше понять своеобразие дискурсивной позиции Бах-
тина - как и исследование таких нередко встречающихся в его текстах вер-
бальных пар, как "семантическое" и "смысловое" или "одноголосое" и "гомо-
фоническое" и т. п.). Нас в настоящей работе интересует, в первую очередь,
многомерность правды этого термина, понимание которой является моментом
понимания обращенности и ответности здесь и сейчас (непосредственно перед
читателем) слагающегося контекста: интересует ценностно-смысловая напра-
вленность такого термина, архитектонически определяющегося по отноше-
нию к неотменимой действительности своего русскоязычного бытия в откры-
тости бахтинского высказывания.
Ситуация не улучшается из-за того, что тенденция сводить на нет лексическое
многообразие порою начинает страдать непоследовательностью; приводит та-
кая непоследовательность, например, к тому, что в другом месте того же пе-
ревода, что цитировался чуть выше, перевода "Автора и героя", оппозиция
"действия" / "поступки" ([15. с. 39]; первое предложение четвертого раздела)
передается словами "le comportement" (т. е. "поведение") и Tacte" ("поступок')
[53, с. 61] - при том, что в большинстве случаев в этом тексте "действие" и "по-
ступок" переводятся одинаково.
И не только там, конечно; вспомним, к примеру, четвертую главу третьей час-
ти книги о философии языка, тот ее фрагмент, где автор анализирует роль
вчувствования (за этим термином напечатано в скобках "Einfuhlung" [18,
с. 163]) в концепции Gertraud Lerch.
О "вживании" как соответствии немецкому "Sich-Einleben" см. примечание
В. Ляпунова [56, с. 90].
Отметим, что автор лекции о Сологубе обращается в ней к методу интерпре-
тации, который представлен в появившейся под именем Волошинова моногра-
фии о фрейдизме в качестве принадлежащего к области теории, являющейся
"великолепным reductio ad absurdum некоторых сторон фрейдизма" [19. с. 63].
Амбивалентность этой ситуации приятия-отвержения очень характерна.
В мире Бахтина словом литературоведческого понимания легко может стать
слово писателя, чей мир - в диалоге - стремится понять литературовед; так. в
рассуждении о стиле "Двойника" появляется, к примеру, следующая фраза:
"Это характеристика прячущегося и стушевывающегося Голядкина" [12. с.
251; курсив наш. - А.С]. Двуголосое слово оказывается для литературоведа
приглашением к "пиршественному столу" [15, с. 367] автора.
Напомним, что она шокировала иных читателей Бахтина; в качестве примера
можно привести возмущенную реакцию М.П. Теряевой на то, что, по мнению
Бахтина (как это мнение сформулировано было ею), "ругательства до сих пор
сохраняют какое-то обаяние, настолько большое, что их можно сделать содер-
жанием для научного исследования..." [44. с. 75]. Характерно здесь не столько
неприятие ругательств как таковых, сколько неприятие введения их в контекст
официальной культуры, выбора в качестве предмета изучения.
Ты. детскую качая колыбель.
Мой юный слух напевами пленила
И меж пелен оставила свирель.
Которую сама заворожила [41, с. 199].
Образу, чья опрокинутость в прошлое особо убедительна в качестве харак-
теристики означающего, функции означаемого по отношению к которому вы-
полняет понимание прошлого науки о языке (лингвистики, верней - языковед-
126
Щдсл 2


ческого "абстрактного объективизма" [18. с. 53 и далее]) как науки понимания
языков прошлого (т. е. как филологии с ее "установкой на изучение мерт-
вых чужих языков" [18. с. 78]).
Как отмечалостъ выше, порою темой встречи эпох чревата у Бахтина манифе-
стативная синонимия: напомним сопоставление ученым "дурацкого колпака"
средних веков и "pileus'a (дурацкого колпака)" римских сатурналий [14, с. 100].
Эта происходящая в поле синонимической вненаходимости встреча времен и
народов напоминает рассмотренный ранее случай сопоставления слов (синони-
мия которых тоже предельно эксплицитна; она утверждается - для двух раз-
ных русских слов, для "вживания" и для "вчувствования". - приведением одно-
го и того же немецкого термина в качестве эквивалента), продиктованного ло-
гикою контекстуальной уместности. В обоих случаях становление смысла про-
исходит во взаимодействии воплощающих его голосов, в диалоге целостных
ориентации.
Прямолинейность оценки отсутствует, по Бахтину, лишь "в хорошей сатире (у
Гоголя, у Щедрина)" [15. с. 294]; напомним при этом, что "выросший на почве
народной смеховой культуры" смех, который "определяет главное в творче-
стве Гоголя", характеризуется Бахтиным как "несовмести-
мый со смехом сатирика" [3, с. 491). Вновь перед нами пример бахтин-
ского слова, перерастающего себя, выходящего за пределы своего "гомофони-
чески" понятого значения.
Если "фикцию" представляет собою "чистый быт", если понимание предмета
возможно лишь как ориентация в диалоге мировоззрений, утверждение своей
позиции в мире встретившихся осмыслений этого предмета, то и сознание, в
свою очередь, ответственно определиться может лишь в опредмеченности по-
ступка (поступка-слова, поступка-деяния): иВне объективации, вне воплоще-
ния в определенном материале (материале жеста, внутреннего слова, крика)
сознание - фикция. Это плохая идеологическая конструкция, созданная путем
абстракции от конкретных фактов социального выражения" [18, с. 99]. В объ-
ектной характеристике слова "фикция", используемом в качестве определения
по отношению как к чистой материальности, так и к чистому сознанию, звучит
характерная тема разнонаправленности.
Замечательный анализ природы и функций этого измерения лексического
универсума Бахтина был осуществлен Д.М. Магомедовой, представившей ре-
зультаты своего исследования в докладе, прочитанном на посвященной сто-
летию ученого конференции, что проходила в июле 1995 года в Москве, в
РГГУ.
О.Э. Мандельштам в статье 1923 года (о "Записках чудака" Андрея Белого) пи-
сал: "Настоящая проза - разнобой, разлад, многоголосье, контрапункт" [37,
с. 322]. Терминологическое родство, конечно, не случайно; совпадение воззре-
ний Бахтина и Мандельштама на природу словесного творчества порою пора-
зительно (напомним цитируемую выше статью Л.М. Баткина; в ней автор отме-
чает близость понимания Бахтиным и Мандельштамом жизни произведения в
культуре - в обоих случаях осмысляется эта жизнь как диалогическое станов-
ление в Большом времени [23, с. 54-55].
Причем, как обычно у Бахтина, единство чревато диалогической разнонапра-
вленностью: к примеру, соотношение "житейского жанра" (во всей его кон-
кретности - "деревенские посиделки, городские гулянки, каляканье рабочих в
обеденный перерыв" и т. п. [18. с. 107], - во всей ответственной определен-
ности предполагаемого им языкового мировоззрения: ведь "житейский жанр"
является "идеологическим отражением [там же] типа социального общения.
'Проблемы наушного яулкй
(МЗ(. 'Бахтина
127


его "структуры, цели и социального состава" [там же]) с 'житейской идеоло-
гией" (зыбкой стихией внутренней и внешней речи, противостоящей серьезно-
сти «идеологии оформившейся, "официальной"»») может быть понято как ори-
ентированное на логику той же оппозиции, что характеризует отношения меж
неуничтожимо-индивидуальным (не приемлющим универсализации обновле-
ния и смены, отвергающим переосмысление, утверждающим правду единст-
венного, серьезность - неискупимость - пережитого, непоправимость свер-
шившегося) и амбивалентным, постоянно творящимся, не равным себе, пере-
ворачивающимся, проклинающе-благословляющим, умирающе-воскресающим.
вечно возвращающимся, множащимся, незавершимым; диалогически-ставшее.
избранное (14Я здесь стою и не могу иначе") встречается с диалогически-стано-
вящимся.
В публикации в 'Философии и социологии" вместо слова "прежде" -
"[1 нрзб.]" (8, с. 111). Замена произведена на основании сведений, любезно со-
общенных С.Г. Бочаровым, которому мы приносим глубочайшую благодар-
ность.
Напомним о пристальном интересе Бахтина к высказываниям, где рядом ока-
зываются "такие слова и понятия, которые человеческая речь на основе опре-
деленного строя, определенного мировоззрения, определенной системы оце-
нок - никогда не употребляет в одном контексте, в одном жанре, в одном сти-
ле, в одной фразе, с одной интонацией" [3, с. 326).
Непризнании, архетипически свойственном творчеству Бахтина; о том, на-
сколько трудно совместить это непризнание с образом теории, создаваемым в
бахтиноведении ("<...> Школы в литературоведении Бахтин не породил - но
породил, к сожалению, бахтиноведение" (30. с. 10)), свидетельствует, к приме-
ру, весьма интересная - и непрекращающаяся - полемика о карнавальном на-
чале у Бахтина, о ценностной этого начала интерпретации.
Невольно вспоминается тут сказанное Бахтиным по поводу попытки - сде-
ланной в учебных целях и имеющей характер "отрицательного примера" - за-
менить бессоюзную конструкцию, встречающуюся в тексте "Евгения Онеги-
на", предложением с союзной формою подчинения: "Логизируя путем ввода
союзных слов отношение между простыми предложениями, мы разрушаем
наглядную и живую динамическую драматичность пушкинского предложе-
ния" [4, с. 8).
Такой динамике означаемого созвучна, конечно, отмечавшаяся выше эволюция
означающего; из приводившихся уже примеров напомним переход ученого с
языка социологической поэтики на язык поэтики исторической или замену тер-
мином "гротескный реализм" термина "готический реализм"
Отметим, кстати, упоминание "коперниканского деяния Канта" в первом боль-
шом исследовании Бахтина, в работе, опубликованной под названием "К фило-
софии поступка" [8, с. 86).
Приводившийся выше фрагмент из работы Л.М. Баткина "Два способа изучать
историю культуры" (фрагмент, в котором исследователь сосредоточивается на
семантических метаморфозах бахтинского слова в пределах одного высказыва-
ния [23, с. 45)) посвящен анализу "микрокосма" диалогического становления -
того же диалогического становления, что определяет отношения не только
меж разными частями фразы (или абзаца), но и меж разными текстами.
Среди работ, посвященных этой теме, вспоминается, в первую очередь, ста-
тья А.П. Чудакова о стилистических исследованиях В.В. Виноградова в кон-
тексте общей динамики изучения художественной речи в начале нашего сто-
летия [51).
128
ЧЬ^дел 2


Причем, как мы постараемся показать в заключительной части статьи, отнюдь
не только из-за того, что сохранить представляется должным все отраженное
словом оригинала богатство ассоциаций и реминисценций; отметим, кстати,
что до этого идеала еще весьма и весьма далеко - вот один лишь пример: при
переводе на английский язык текста "К переработке книги о Достоевском" не-
узнанной осталась наиболее укорененная в русском читательском сознании ци-
тата из "Гамлета", ср. [15. с. 321] и [55, с. 295].
Это значение определило, к примеру, весьма существенные коннотативные
характеристики слова "кулак" в пятой главе "Мертвых душ" столь привлекав-
шего интерес Бахтина Гоголя, где мир Собакевича (мир. в котором все, уви-
денное Чичиковым, "было упористо, без пошатки, в каком-то крепком и неук-
люжем порядке" [34, с. 90]) представлен овеществившим "я" своего господи-
на, согласно Чичикову - "человека-кулака" [34, с. 101). В этой главе, где "ку-
лаком" мысленно именует своего хозяина Павел Иванович все вновь и вновь
(см., кроме указанного выше, [34, с. 99, 102, 103]), метафора показана не
вполне застывшей, явлена в становлении, ее означающее представляет собою
образ, ориентирующийся среди других образов, ср.: "Нет. кто уж кулак, тому
не разогнуться в ладонь! А разогни кулаку один или два пальца, выдет еще ху-
же" и т. д. [34, с. 101] (вспомним здесь, кстати, о некоторой двойственности.
свойственной отношению Гоголя к Собакевичу). Становлением отношений оз-
начаемого и означающего пронизана и контекстуальная динамика слова "ку-
лак" в статье Бахтина, где ответственная единственность избранного речения
неотделима от диалогичности созидания содержательного его единства. От-
метим, что социальные термины официальной идеологии в бахтинском тексте
обычно предполагают именно эту - оживляющую, обогащающую, открываю-
щую границы - интерпретацию (интерпретацию, представляющую собой поку-
шение на основную особенность этих терминов, на их однозначность, их "чи-
стоту", соответствующие "чистоте" и однозначности такой идеологии, такой
системы не оставляющих места для сомнения утверждений, такого учения -
"всесильного, потому что оно верно" последней верностью, верностью, кото-
рая исключает сколь бы то ни было существенные переосмысления и пере-
оценки): так, мы уже упоминали вскользь, что если в представлениях о "кула-
ке" русской деревни подчеркнуты Бахтиным "протестантские активные мо-
менты" [10, с. 98]. то "люмпен-пролетарское" начало [там же] соотнесено с
"восточным сектантством", с "дорогой восточного скитальца-аскета" [10.
с. 99] и т.п. Этого рода соотношения весьма далеки от предрешенной одно-
тонности, монолитности авторитарного слова (от ценностных коннотаций,
предполагаемых тем, что "кулак" обозначает эксплуататора подлежащего -
"как класс" - уничтожению, а обозначаемое "люмпен-пролетариата" - "де
классированный слой капиталистического общества, состоящий из людей, вы-
брошенных из производства (нищих, бродяг, проституток, преступников и
проч.)" [48, т. II, стлб. 107]); однотонное слово было особенно неподвижно и
неприступно в области общественно-исторической и экономико-политиче-
ской, - в той области, где преимущественно формировала свои аксиомы "офи-
циальная культура" мира, окружавшего Бахтина в период написания им ста-
тьи, в которой диалогическою природой дискурсивного становления такие не-
подвижность и неприступность преодолевались.
'Проблемы наугного я^ыка
ОЛМ. Ъа^тина
129


Литература
1. Бахтин М.М. Автор и герой в эстетической деятельности (фрагмент первой
главы) // Философия и социология науки и техники. М., 1986.
2. Бахтин М.М. В большом времени // Бахтинология: Исследования, переводы,
публикации. СПб., 1995.
3. Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975.
4. Бахтин М.М. Вопросы стилистики на уроках русского языка в средней школе.
Стилистическое значение бессоюзного сложного предложения // Русский
язык. 1995. № 19.
5. Бахтин М.М. Дополнения и изменения к Рабле // Вопросы философии. 1992.
№ 1.
6. Бахтин М.М. К вопросам самосознания и самооценки в теоретическом и исто-
рическом плане // День поэзии. М., 1986. (Цитируется в статье В. Кожинова
"Бахтинская концепция лирической поэзии".)
7. Бахтин М.М. К методологии литературоведения // Контекст-1974. М., 1975.
8. Бахтин М.М. К философии поступка // Философия и социология науки и тех-
ники. М., 1986.
9. Бахтин М.М. Лекции об А. Белом, Ф. Сологубе, А. Блоке, С. Есенине (в за-
писи P.M. Миркиной) // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1993. № 2-3.
10. Бахтин М.М. Литературно-критические статьи. М., 1986.
11. Бахтин М.М. Наброски к статье о В.В. Маяковском // Диалог. Карнавал. Хро-
нотоп. 1995. № 2.
12. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1979.
13. Бахтин М.М. Проблемы творчества Достоевского. Киев. 1994.
14. Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья
и Ренессанса. М. 1965.
15. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979.
16. Конспекты лекций М.М. Бахтина. - Прометей. 1980. Т. 12.
17. Рахговоры с М.М. Бахтиным //Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1995. № 2.
18. Бахтин под маской. Волошинов В.Н. (М.М. Бахтин). Марксизм и философия
языка: Основные проблемы социологического метода в науке о языке. М..
1993.
19. Бахтин под маской. Волошинов В.Н. fM.M. Бахтин). Фрейдизм. М., 1993.
20. Бахтин под маской. Медведев П.Н. (М.М. Бахтин). Формальный метод в ли-
тературоведении. М.. 1993.
21. Круг Бахтина. Волошинов В.Н. Философия и социология гуманитарных наук.
СПб.. 1995.
22. Аверинцев С.С, Бочаров С.Г. Примечания // Бахтин М.М. Эстетика словес-
ного творчества. М., 1979.
23. Боткин Л.М. Пристрастия. Избранные эссе и статьи о культуре. М., 1994.
24. Боткин Л.М. Леонардо да Винчи и особенности ренессансного творческого
мышления. М.. 1990.
25. Библер Вл.С. Век Просвещения и критика способности суждения. Дидро
и Кант // Западноевропейская художественная культура XVIII века. М., 1980.
26. Библер Вл.С. Михаил Михайлович Бахтин, или Поэтика культуры. М., 1991.
27. Библер Вл.С. От наукоучения - к логике культуры: Два философских введения
в двадцать первый век. М., 1991.
28. Бонецкая Н.К. Примечания к "Автору и герою..." // Бахтинология. Исследо-
вания. Переводы. Публикации. СПб., 1995.
130
Щдел 2


29. Бочаров С.Г. Об одном разговоре и вокруг него // Новое литературное обо-
зрение. 1993. № 2.
30. Бочаров С.Г. Ответы на вопросы анкеты "ДКХ" // Диалог. Карнавал. Хроно-
топ. 1994. № 3.
31. Бочаров С.Г <Предисловие к публикации "К философии поступка" и фраг-
мента первой главы "Автора и героя в эстетической деятельности" М.М. Бах-
тина> // Философия и социология науки и техники. М., 1986.
32. Бройтман СИ. К "внежизненной активной позиции" у М.М. Бахтина // Хро-
нотоп (Межвузовский научно-тематический сборник). Махачкала, 1990.
33. Гаспаров М.Л. М.М. Бахтин в русской культуре XX в. // Новый круг. 1992. № 1.
34. Гоголь Н.В. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 5. М., 1978.
35. Григорьев В.П. Терминология литературоведческая // Краткая литературная
энциклопедия. Т. 7. М., 1972.
36. Карамзин Н.М. История Государства Российского. Кн. 3 Т. IX. X, XI. XII. М..
1989.
37. Мандельштам О.Э. Собрание сочинений. В 4 т. Т. 2. М.. 1993.
38. Махлин В.П. Комментарии // Волошинов В.Н. (М.М. Бахтин). Марксизм и фи-
лософия языка: Основные проблемы социологического метода в науке о язы-
ке. М., 1993.
39. Николаев Н.И. Примечания к Лекциям и выступлениям М.М. Бахтина
1924-1925 гг. в записях Л. В. Пумпянского //М.М. Бахтин как философ. М.,
1992.
40. Паньков И. А. "От хода этого дела зависит все дальнейшее..." (Защита диссер-
тации М.М. Бахтина как реальное событие, высокая драма и научная комедия)
//Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1993. № 2-3.
41. Пушкин АС. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 1. М., 1974.
42. Рыклин М.К. Сознание и речь в концепции М.М. Бахтина // М.М. Бахтин как
философ. М., 1992.
43. Седакова О.А. М.М. Бахтин - еще с одной стороны // Новый круг. 1992.
№1.
44. Стенограмма заседания Ученого совета Института мировой литературы им.
A.M. Горького. Защита диссертации тов. Бахтиным на тему "Рабле в истории
реализма", 15 ноября 1946 г. //Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1993. № 2-3.
45. Тамарченко Н.Д Реалистический тип романа. Кемерово, 1985.
46. Тезисы к диссертационной работе М.М. Бахтина "Рабле в истории реализма"
// Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1993. № 2-3.
47. Толковый словарь живаго великорусского языка Владим1ра Даля. Т. 2. СПб.;
М., 1881.
48. Толковый словарь русского языка / Под ред. проф. Д.Н. Ушакова. М.. 1935.
49. Успенский Г.И. Избранные сочинения. М.; Л., 1949.
50. Федоров ВВ., Горецкая СМ. М.М. Бахтин и проблема языка //Диалог. Кар-
навал. Хронотоп. 1994. № 3.
51. Чудаков А.П. В.В. Виноградов и теория художественной речи начала XX ве-
ка // Виноградов В.В. Избранные труды. О языке художественной прозы. М.,
1980.
52. Art and answerability: early philosophical essays by M.M. Bakhtin. Austin. 1990.
53. Bakhtine M. Esthetique de la creation verbale. Paris. 1984.
54. Bakhtine M. L'oeuvre de Francois Rabelais et la culture populaire au Moyen Age et
sous la Renaissance. Paris, 1970.
55. Bakhtin M. Problems of Dostoevskys poetics. Edited and translated by С Emerson.
Minneapolis, 1984.
'ЛроблеМы наухного ajhkp
0Л.9А. Ъахтина
131


56. Bakhtin M. Toward a philosophy of the act. Austin, 1993.
58. Clark K., Holquist M. Mikhail Bakhtin. Cambridge (Mass.), 1984.
59. Morson G. S.,.Emerson C. Mikhail Bakhtin: creation of a prosaics. Stanford, 1990.
60. McGee V. W. Note on translation // Bakhtin M.M. Speech genres and other late
essays. Austin, 1986.
61. Morson G.S. The Heresiarch of Meta // PTL, vol. 3, № 3, October 1978.
62. Rethinking Bakhtin: extensions and challenges. Ed. by G.S. Morson and
G. Emerson. Evanston, 1989.
63. Todorou T. Mikhail Bakhtine. Le principe dialogique. Paris, 1981.


(Москва)
ПОЛИФОНИЯ
И СОБОРНОСТЬ
(М.М. Бахтин и Вяч. Иванов)
Проблема укорененности М.М. Бахтина в русской
православной традиции уже рассматривалась иссле-
дователями1. Однако центральное для православно-
го христианства понятие соборности2 и одна из цен-
тральных для научного творчества русского философа категорий,
насколько нам известно, еще не стали предметом специального
сопоставительного анализа.
Сколько-нибудь детальное сопоставление соборности и поли-
фонии - задача отдельного комплексного исследования, а не не-
большой статьи. Поэтому в пределах данной работы мы решаемся
только обозначить один из аспектов этой темы. Мы вынуждены
отказаться от соблазнительных перспектив прямого и непосредст-
венного анализа прямых совпадений (кажущихся нам вполне очевид-
ными и неслучайными) между трактовкой полифонического типа ху-
дожественного мышления, который, как специально оговаривал
М.М. Бахтин, "выходит за пределы только романного творчества"3,
и пониманием того типа ментальности, которому присуще именно
"соборное" сознание, хотя и вполне осознаем, что такого рода замы-
сел был бы, вероятно, вполне бахтинским по духу. Ведь характер-
нейшая особенность бахтинских научных построений - это "сближе-
ние с далеким без указания посредствующих звеньев"4. Тем не ме-
нее, прямая задача нашей работы ограничена ее подзаголовком.
В творчестве Достоевского один из ведущих теоретиков сим-
волизма усматривал своего рода приглашение читателя "к едине-
'ЛроблеМы научного я^ыка
ОЛМ. Ъа^тина
133


нию соборному, то есть в мистическом смысле - церковному"5. По
мнению С.Г. Бочарова, "нужно читать Вячеслава Иванова, чтобы
лучше понять Бахтина. У Иванова мы найдем комментарий к не-
которым одновременно ответственным и загадочным аспектам
концепции Бахтина"6. Действительно, полифонический тип худо-
жественного мышления был уже по сути дела отмечен Вяч. Ива-
новым как "проникновение (Достоевского. - И.Е.) в чужое я... пе-
реживание чужого я как самобытного, беспредельного и полно-
властного мира"7. Особенно важно, что это проникновение8 как
"акт любви", по мысли Вяч. Иванова, "содержало в себе постулат
Бога... постулат Христа, осуществляющего искупительную победу
над законом разделения и проклятием одиночества"9.
С учетом уже опубликованных воспоминаний наиболее близких
М.М. Бахтину в последние годы его жизни людей, можно достаточ-
но уверенно констатировать горестность для самого мыслителя его
вынужденного "перехода" в иную гуманитарную сферу - литерату-
роведение. Но интерпретируя книгу о Достоевском как "религиоз-
ный трактат, где главная проблема - Я и Бог... богочеловеческий
трактат в литературоведческой форме"10, следует всегда помнить о
принципиальной невозможности для М.М. Бахтина прямо выска-
заться - в частности, в пределах этого "трактата" - как раз о глав-
ном. Согласно записанному монологу М.М. Бахтина, последний был
глубоко убежден, что в книге о Достоевском "оторвал форму от
главного (выделено нами. - И.Е.). Прямо не мог говорить о главных
вопросах... Философских, о том, чем мучился Достоевский всю
жизнь - существованием Божиим. Мне ведь приходилось все время
вилять - туда и обратно. Приходилось за руку себя держать... Даже
церковь оговаривал"11. По нашему мнению, изучая бахтинскую поэ-
тику, невозможно уже ни игнорировать этого вынужденного умол-
чания, ни - тем более - пытаться, подобно С.С. Бочарову, записав-
шему монолог М.М. Бахтина, превращать недостаток бахтинской ра-
боты, написанной "под... несвободным небом"12 (невозможность вы-
сказаться "о главных (!) вопросах") в ее достоинство. В пределах
данной работы мы ограничиваемся лишь самым пунктирным обозна-
чением центрального понятия, вынесенного в заглавие. Как отмеча-
ет Вяч. Иванов в другой работе, Достоевский "глубоко церковен по
духу... В живой соборности видел он единственное спасение челове-
ка и человечества; чаял пресуществления государственности во Хри-
стову теократию на святой Руси... Но раз навсегда общество услови-
лось не принимать этого писателя целиком"13.
Таким образом, суждения о Достоевском крупнейшего рус-
ского символиста являются не только своего рода "комментари-
134
•Раздел 2


ем" к поэтике М.М. Бахтина, но, словно реконструируя заранее -
под свободным небом - последующие "фигуры умолчания" очер-
чивают адекватный контекст понимания14, глубоко укорененный в
русской духовной культуре. В этом контексте понимания сама бах-
тинская концепция полифонии онтологически родственна идее
православной соборности - и вряд ли поэтому может быть адек-
ватно воспринята без учета этого родства.
Вместе с тем было бы большой ошибкой полагать, что имен-
но Вяч. Иванов непосредственно развивает славянофильскую
идею соборности, эксплицированную еще А.С. Хомяковым. Вчи-
тавшись в многочисленные высказывания Вяч. Иванова о "теур-
гичности" творчества, можно заметить, что их преобладающий
пафос состоял в принципиальном отрыве "эмпирической" церкви
от Церкви небесной. Причем, если М.М. Бахтин нашел в себе ду-
ховные силы, чтобы признать сам факт "оговора" им церкви (по-
лагаем, что будущие интерпретаторы книги о Достоевском не
смогут уже игнорировать это бахтинское признание), то Вяч. Ива-
нов самим свободным переходом в иную конфессию, своим по-
ступком показал неслучайность для него внеконфессионального
понимания соборности. Убеждение теоретика символизма в том,
что истоком соборности являются дионисийские оргии - с их
"круговыми чашами", а также названные им в качестве показа-
тельных примеров У. Уитмен, У. Моррис, Г. Ибсен, А. Скрябин,
которые максимально приближаются, по его мнению, к идеалу
"соборного творчества", свидетельствует о значительном пере-
осмыслении им центрального для православия понятия. По сути
дела, речь идет о замене православной соборности совершенно
иным теургическим началом. Правда, тут же следует оговорить-
ся, что в работах Вяч. Иванова, непосредственно посвященных
анализу творчества Достоевского, он высказывал ряд глубоких
мыслей о соборности, понимая ее в данном случае именно как ка-
тегорию православного христианства. Причем воплощение чужо-
го "я", по Вяч. Иванову, и является самим содержанием соборно-
го начала, присущего романам Достоевского.
Как известно, М.М. Бахтин особо подчеркнул, что "впервые
основную структурную особенность художественного мира Досто-
евского нащупал Вячеслав Иванов"15. Можно предположить, что
М.М. Бахтин не эксплицировал категорию соборности в своей кни-
ге о Достоевском по двум причинам. Одна из них достаточно оче-
видна. Что бы ни писали ныне сторонники идентификации право-
славной соборности и советского коллективизма, для носителей
коммунального марксистского сознания в России было совершен-
'ЛроблгМы научного я^ыка
Я(3(. Ъацпина
135


но ясна не только не "идентичность", но и глубокая враждебность
конструируемой ими модели культуры тому типу сознания, кото-
рый и возник в лоне христианской соборности. В этих условиях,
когда М.М. Бахтину - ради публикации своего труда (1929 год) -
приходилось не только пользоваться "фигурами умолчания" (такая
"лояльность" была еще слишком недостаточной!), но и прямо "ого-
варивать" церковь (что, конечно, гораздо более нравилось "прора-
бам" антихристианской клуьтуры: они ведь не знали, что спустя
полвека сооружаемые ими из обломков православных церквей под-
земные капища постсоветские интеллектуалы назовут "правосла-
ными катакомбными церквами" - в жажде во что бы то ни стало
"русифицировать" задним числом режим), центральная категория
эстетических построений Вяч. Иванова - будь она использована
М.М. Бахтиным - автоматически была бы истолкована как прояв-
ление монархизма и черносотенства16, сделав невозможным выход
монографии. Однако, на наш взгляд, помимо этой внешней и оче-
видной причины "умолчания", имелась и другая. После кардиналь-
ного переосмысления Вяч. Ивановым понятия соборности, им-
плантации в него дионисийского пласта, использование этой кате-
гории как антиципации полифонии - без предварительной рекон-
струкции изначального объема понятия - было для М.М. Бахтина
вряд ли возможно. Сама же реконструкция не могла состояться по
вполне понятной причине, указанной выше.
Так или иначе, философ, убежденный, что "в Христе мы нахо-
дим единственный в своей глубине синтез этического солипсиз-
ма, бесконечной строгости к себе самому человека... с этически-
эстетическою добротою к другому: здесь впервые явилось бес-
конечно углубленное я-для-себя... безмерно доброе к другому"17,
не воспользовался не только определением типа романа Достоев-
ского как "романа-трагедии" (что он специально оговорил), но и оп-
ределением полифонического мышления Достоевского как мышле-
ния соборного (что он не оговорил, поскольку данная оговорка оз-
начала уже приговор самому себе). М.М. Бахтин во втором издании
мог выделить разрядкой слова Достоевского из записной тетради о
том, что "вся действительность не исчерпывается насущным, ибо
огромною своею частию заключается в ней в вреде еще подспудно-
го, невысказанного будущего Слова"18. Однако же в 1929 году
даже процитировать в положительном контексте слова Вяч. Ивано-
ва - "Во всем, что представлялось Достоевскому не соборным еди-
нением душ, согласившихся к действию во имя Бога или на основе
веры в Бога, но механическою кооперацию личностей, отъединен-
ных внутренне одна от другой... Достоевский последовательно и
136
•Щдел 2


беспощадно осуждал как демоническое притязание устроиться на
земле без Бога"19 - ММ. Бахтин уже, очевидно, не мог, ибо такое
"притязание" стало одной из главных государственных установок
для всего советского периода российской истории.
Примечания
1 См. разные подходы к этому вопросу: Эмерсон К. Русское православие и ран-
ний Бахтин // Бахтинский сборник II. М., 1991. С. 44—69; Гройс Б. Проблема
авторства у Бахтина и русская философская традиция // Russian Literature.
XXVI. Amsterdam, 1989. P. 113—130; Бонецкая H.K. Теория диалога у М. Бах-
тина и П. Флоренского // М.М. Бахтин и философская культура XX века.
СПб., 1991. С. 52-60.
2 Ср.: "Душа православия есть соборность" (Булгаков СИ. Православие: Очер-
ки учения православной церкви. М., 1991. С. 145).
3 Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1979. С. 3.
4 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 360.
5 Иванов Вяч. Борозды и Межи. М., 1916. С. 54.
6 Диалог. Карнавал. Хронотоп. Витебск, 1994. № 3 (8). С. 8.
7 Иванов Вяч. Указ. соч. С. 36.
8 Ср.: "Проникновение есть... такое его (субъекта. - И. £.) состояние, при кото-
ром возможным становится воспринимать чужое я не как объект, а как другой
субъект... Символ такого проникновения заключается в абсолютном утвержде-
нии всею волею и всем разумением чужого бытия: "Ты еси" (Там же. С. 34).
9 Там же. С. 36.
Ю "Так, собственно, завязалась уже целая история..." (Георгий Гачев вспоминает
и раздумывает о М.М. Бахтине) // Диалог. Карнавал. Хронотоп. Витебск.
1993. № 1 (2). С. 106.
И Бочаров СТ. Об одном разговоре и вокруг него // Новое литературное обоз-
рение. 1993. № 2. С. 71-72.
12 Там же. С. 71.
13 Иванов Вяч. Борозды и Межи. С. 101—102.
14 См. Есаулов ИЛ. Литературоведческая аксиология. Опыт обоснования поня-
тия // Евангельский текст в русской литературе XVIII—XX веков. Петроза-
водск, 1994. С. 378-383.
15 Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 11.
16 Вспомним хотя бы, что именно такие обвинения были предъявлены А.Ф. Ло-
севу (XVI съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М.; Л., 1930. С. 75, 271,
279). То же было инкриминировано и ПА. Флоренскому.
17 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. С. 51.
18 Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 103.
19 Иванов Вяч. Борозды и Межи. С. 49—50. Хотя трудно не назвать "образ, к ко-
торому как бы тяготеет" мир Достоевского, т. е. "церковь как общение несли-
янных душ" (Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 31) именно со-
борным. Однако Бахтин вынужден "оговорить" и церковь, заявив, что "и об-
раз церкви остается только образом, ничего не объясняющим в самой структу-
ре романа" (Там же. С. 32).
'Проблемы наугного я^ыкй
9ЛМ. Ъацпина
137


Материалы
к системному
СЛОВАРЮ
НАУЧНЫХ
понятий
М.М. БАХТИНА


(Москва)
ДРУГОЙ
Д- преднаходимая сознанием и продуктивно ограни-
чивающая его, актуально или потенциально персо-
нифицированная действительность конкретного
• опыта, в корреляции с которой констатируется, пе-
реживает и осознает сам себя, поступает и творит в
не им сотворенном мире реальный и единственный человек - я.
Д., по Бахтину, имеет место и значим на всех уровнях соци- /
альной культуры индивида (включая интимнейшие сферы самосо- /
знания) в качестве вне-, пред-, над- и пост-индивидуального усло-
вия возможности конкретного я - индивидуальности, личности,/
гражданина, правового субъекта, исповедального самосознания,
"героя" и "автора" вменяемого поступка. Д. (и его параперсони-1
фицированный "хоровой" аналог - "другость") обозначает в!
творчестве Бахтина как интериоризованную, так и в особенности |
"овнешненную" инстанцию-дистанцию совместно разделяемого с I
другими людьми, другими эпохами, другими культурами социаль- |
но-исторического опыта. Д. в этом смысле - это радикальная и I
вместе с тем амбивалентная граница всякого автономного или J
претендующего на автономию социокультурного образования - /
от тварной "единственности" отдельного я до целой области |
культуры; Бахтин говорит поэтому об "автономной причастности - j
или причастной автономии" каждого культурного акта-поступкау
Таким образом, Д. - это не только конститутивно-формальныиГ
но и продуктивно-исторический факт и фактор всякой творческой
Материалы <. системному словарю
паутин понятий (М.М. Ъаупина
141


формы как "формы индивидуальности" - не замкнутой в себе и
для себя, а наоборот, открыто-пограничной в самой своей отно-
сительной автономии и завершенности в той или иной из трех ос-
новных областей культурного творчества: в жизни, в науке, в ис-
кусстве.
В творчестве Бахтина целесообразно различать фундамен-
тальные прямые определения, описания и оценки Д. в программ-
ный (Невельско-Витебский) период (1918-1923) разработки ново-
го философского и общегуманитарного мышления ("архитектони-
ка ответственности", по М. Холквисту), с одной стороны, и науч-
но-специализированные обогащающие переопределения и оценки
Д. и "другости" в филологических, литературоведческих, истори-
ко-культурных исследованиях и разработках последущих лет и де-
сятилетий (1924-1974). Если в программный период проблемати-
ка Д. представлена, главным образом, в плане "феноменологиче-
ского описания" преднаучной (необъективируемой и неспециали-
зированной) чистой событийности "конкретного опыта" в нравст-
венной, теоретической, эстетической, религиозной, политиче-
ской, правовой реальностях, описываемых в "архитектонических
точках" события взаимоотношения "я" и Д. в соответствующих
деятельностях-поступках, то в последующих научно-специализи-
рованных и в жанровом отношении выдержанных работах термин
"Д." либо не употребляется вовсе, функционируя в переводе на
специализированно-объектные языки филологии, литературове-
дения, лингвистики и др. частных наук ("чужая речь", "мы-пере-
живание" и т. п.), либо термин "Д." вводится эксплицитно, одна-
ко вне фундаментального контекста - бахтинской социальной он-
тологии причастности (как в обоих изданиях книги о Достоев-
ском). При этом характерно, что как раз в "переводном" своем об-
лике термин Д. и категория "другость" оказали заметное влияние
на отечественную и зарубежную гуманитарную мысль последних
десятилетий, в особенности на филологию, культурологию, семи-
отику.
Исходный категориальный уровень реальности Д. - это сфе-
ра "конкретного опыта"2, "живого опыта"3: конкретное воспри-
ятие и конкретное же переживание всякой событийной действи-
тельности в корреляции я - другой. Решающий событийно-онто-
логический признак Д., в отличие от я, - в том, что Д. всегда уже
как-то дан, воплощен для меня в жизненном мире, между тем как
я сам, как я, наоборот, никогда не воплощен в нем весь и сплошь,
не завершим до конца в мире и миром. Поэтому Д. - это "человек
как природа"4, в пределе - природа и мир как таковые (ср. "пред-
142
Щдел 3


находимое слово" в работах 30-х гг. о романе). Если я сам - усло-
вие возможности перерастания всякой данности и завершенности
в акте раскаяния и покаяния на основе "моего не-алиби в бытии"5,
в утверждении "жизни-веры"6, т. е. отрицания своей тварной дан-
ности в горизонте абсолютной личной заданности тварного воз-
растания-перерастания ("абсолютное будущее"), то Д. - все дру-
гие и все другое вне и до меня - это продуктивно ограничиваю-
щий мою "безысходную заданность" жизненный мир природы,
культуры и истории. "Я-единственный из себя исхожу, а всех дру-
гих нахожу - в этом глубокая онтологически-событийная разно-
значность"7. Д. для меня, феноменологически, - только часть
вне-меня-данности мира, тогда как сам я - на границах этой дан-
ности; я активно внеположен миру в своем "избытке видения", в
своей для-себя-заданности, тогда как Д. (для меня) телесно огра-
ничен, всегда сплошь воплощен и, в этом смысле, пассивен: "...эта
внутренняя активность моя внеприродна и внемирна (...). Другой
интимно связан с миром, я - с моею внутренней внемирной актив-
ностью"8.
Феноменологическая разнопланность и разнозначность двух
типов опыта - "самопереживания" и "переживания мною друго-
го" - лежит в основании всех "культурных" (производных по от-
ношению к опыту) образований в общественной жизни, в науке, в
искусстве; "разнозначность" эта, по Бахтину, определяла в исто-
рии мысли и два решения "основного вопроса философии". "Иде-
ализм" и "материализм", на феноменологическом уровне, суть два
типа конкретного переживания мира и, соответственно, две "тео-
ретизированных" редукции к одному из членов корреляции я -
Д.; "... с точки зрения самопереживания интуитивно убедителен
идеализм, а с точки зрения переживания мною другого человека
интуитивно убедителен материализм [...Г9.
С этим связана критика теоретико-научного ("гносеологиче-
ского") сознания - "сознания науки"10, "теоретизма"11 - "всей фи-
лософской культуры XIX и XX веков"12, с их "обедняющим" дейст-
вительное, "тяжелое" и сложное в своем богатстве и разнообра-
зии "событие бытия"13. Гносеологическое сознание Нового време-
ни в принципе конструирует свой собственный, автономно-моно-
логический мир, отвлекаясь от конкретного опыта (в том числе и
своего собственного), т. е. от другости Д.: "гносеологическое соз-
нание не может иметь вне себя другого сознания, не может всту-
пить в отношение к другому сознанию, автономному и неслиянно-
му с ним. Всякое единство есть его единство, оно не может допус-
тить рядом с собою иного, независимого от него единства (единст-
СМатериалн к. системному словарю
нау7ным понятий <ММ. 'Бахтина
143


ва природы, единства другого сознания), суверенного единства,
противостоящего ему со своею, им не определенною судьбою"14.
Тематизация и проблематизация Д., таким образом, продук-
тивно децентрирует (не отрицает, а восполняет) научно-теорети-
ческую рациональность во всех ее разновидностях и масках, "оте-
леснивает" и "карнавализует" классическую картину мира. В ре-
зультате в своем проекте "первой философии" - социальной фи-
лософии причастности - молодой Бахтин обогащает классический
идеал научно-теоретической и завершенной системы новым
принципом "изображения-описания" открытого единства кон-
кретно-историчной архитектоники "живого опыта", включаю-
щего категориальную структуру Д. и другости во всех проявлени-
ях "исхождения из себя" исторически действительного "единст-
венного" субъекта. "Архитектоническое строение действительно-
го мира-события"15 оказывается существенно человеческим, но не
субъективным, а объективным, хотя и не чисто объектным (и на-
учно объективируемым), поскольку каждая архитектоническая
точка события (я), с одной стороны, раскрывается на своих диало-
гизированно-разнозначных границах, или экстазах другости: "я-
для-себя", "я-для-другого", "другой-для-меня"16, а с другой сторо-
ны, каждое конкретное я реально находит и сознает себя в един-
стве разделенного опыта с другими, с Д. я ведь не только внена-
ходим, но и событийно причастен, со-человечен другим людям;
более того, продуктивная другость Д. - матери, семьи, школы, по-
коления, нации, традиций, социального окружения - существенно
определяет ценностные и смысловые моменты сознания и самосо-
знания человека (включая, конечно, и моменты противления, раз-
ногласия и, в пределе, "человекоборчества"), апперцептивный ди-
алогизующий фон не только "самого" я, но и того мира социаль-
но-разделенного опыта другости, который архитектонически фи-
ксирует мой данный кругозор и мое данное окружение, всю объ-
емлющую и овнешняющую меня извне и изнутри "правду данного
обстояния"17.
Особенно наглядна роль Д. в эстетической деятельности.
Хотя в искусстве первичная онтологически-событийная корреля-
ция я - Д. остается скорее за порогом художественного сознания
и не входит в "эстетический телос"18, тем не менее в искусстве от-
четливее, чем в других творческих деятельностях, явлена и удер-
жана двояко-двуликая структура художественного образа: не как
объекта "материального", якобы научного, описания и не как
объекта "идейных", якобы философских, спекуляций "по поводу",
а в качестве этико-диалогической природы эстетического собы-
144
'Ау&л J


тия, структуры самого образа. "Архитектоника видения"19, обу- )
словленная абсолютной "двупланностью ценностной определенно- /
сти мира - для себя и для другого"20, - таков модус включенности [
эстетической деятельности в само событие бытия; противопостав- j
ление-корреляция я - Д. здесь выступает как продуктивное отно-
шение: "автор" - "герой", поскольку "эстетически созерцать - зна- /
чит относить предмет в ценностный план другого"21. —-i
В этом смысле проблема сотворенного, "авторизованного"
предмета созерцания в искусстве - художественного образа - есть
проблема Д. и моего, автора, ответственного взаимоотношения с
героем, как Д. для меня, не вместимым ни в какое отвлеченно взя-
тое понятие или суждение о нем. Для Бахтина (как позднее для
Г.-Г. Гадамера) нередуцируемость взаимоотношения автора и ге-
роя в художественном творчестве оказывается истоком нового,
"диалогического" расширения и оцельнения реального опыта ис-
торичности и, соответственно, новой теории опыта вообще, по-
скольку реальность традиции, воплощенной в "тексте", - не мате-
риальной, а духовно-исторической природы: это - Д., другое я,
притязающее на восполнение своего смысла извне его хронотопи-
ческой ограниченности в истории, т. е. с позиции моей (читателя,
интерпретатора, автора-постсовременника, для которого предна-
ходимое авторство само становится "героем" восприятия и разу-
мения) "вненаходимости". Сравним: "В области культуры внена-
ходимость - самый могучий рычаг понимания"22. В этом - обще-
гуманитарном - плане проблематизация Д. Бахтиным, уникальная
в русской философии, филологии и культурологии XX в., тем не
менее находится в русле постреволюционной русской мысли
20-х гг.: достаточно вспомнить концепцию Собеседника и автор-
ства с "доминантой на лицо другого" у А.А. Ухтомского, идею
"родственного внимания" у М.М. Пришвина и др. Эстетическое
видение, таким образом, оказывается как бы моделью нового
принципа мироотношения вообще, противостоящего всякому "аб-
страктному объективизму", ориентированному на теоретизиро-
ванную аннигиляцию Д. Сравним: "Чистое отрицание не может
породить образа. В образе (даже самом отрицательном) всегда
есть момент положительный (любви-любования)"23. В этом напра-
влении, по-видимому, следует понимать и радикализацию Д. в
книге Бахтина о Достоевском: Д. здесь одновременно и герой но-
вого типа - "герой-идеолог" (незавершимый изнутри и потому
разрушающий объектность традиционного "образа"), и автор но-
вого типа, делающий предметом изображения и художественного
завершения именно эту внутреннюю незавершимость, причем не
Материалы к. системному словарю
нау2ны?с понятий М.М. Ъа\тина
145


одного героя, а нескольких и многих, и не столько в отношении их
к себе самим, сколько в отношении их друг к другу: этим достига-
ется уже известная по ранней философской программе Бахтина
объективность более высокого качества - "радикально новая ав-
торская позиция по отношению к изображаемому человеку"24.
г- Таким образом, Д., в единстве бахтинского "диалогизма", -
это амбивалентное условие возможности и образования, и возрас-
тания, и разрушения я в зеркале тварной конечности и "безысход-
ного" несовершенства "смертного человека"25. Д. также - это ус-
ловие творческой продуктивности ("авторства"); именно в этом
смысле я не могу быть "первичным автором", но лишь героем сре-
ди героев и автором среди авторов в творчестве культуры, в "ис-
j торической универсальной индивидуальности"26: "Нужно понять,
] что все положительно ценные определения данности мира, все
самоценные закрепления мирской наличности имеют оправданно-
завершимого другого своим героем: о другом сложены все сюже-
ты, написаны все произведения, пролиты все слезы, ему поставле-
ны все памятники, только другими наполнены все кладбища, толь-
ко его знает, помнит и воссоздает продуктивная память, чтобы и
^-моя память предмета, мира и жизни стала художественной"27.
Говорить об истоках и источниках понятия Д. у Бахтина за-
труднительно по двум основным причинам: во-первых, "степень
ответности" Бахтина на все и всех, кто на него "влиял", настоль-
ко велика, а его собственные ссылки на "диалогизующий фон"
своей мысли настолько редки, что простая констатация какого-то
влияния мало что проясняет; во-вторых, философско-теоретиче-
ский аспект понятия Д., видимо, только начинал разрабатывать-
ся в русской предреволюционной философии и не получил, как
можно заметить, принципиального развития ни в эмигрантской
"идеалистической", ни в советской "материалистической" фило-
софии. Вероятно, более корректным будет говорить не столько о
"влияниях" в обычном смысле, сколько о едином общеевропей-
ском философском и русском социокультурном, литературном и
литературно-эстетическом контексте XIX—XX вв., в котором воз-
никла проблематика Д. и который составляет явным образом ак-
тивный диалогизующий фон собственно бахтинской разработки
понятия Д. (как и "диалогизма" Бахтина в целом). Этот диалоги-
зующий фон понятия Д. включает: проект новой онтологии и фи-
лософски-эстетические экспериментирования С. Кьеркегора; фи-
лософию позднего Шеллинга (о влиянии Кьеркегора и позднего
146
'Раздел 3


Шеллинга сам Бахтин вспоминает в разговорах с В.Д. Дуваки-
ным); вероятно, поздние работы Г. Когена, в которых появляют-
ся понятия "корреляция" и "Другой"; некоторые работы М. Шеле-
ра (в особенности книга "Сущность и формы симпатии", на кото-
рую, наряду с книгой Шел ера "Формализм в этике и материаль-
ная этика ценностей", Бахтин сам сослался как на этапную для за-
падной философии в первом издании книги о Достоевском; проб-
лематика так называемой "эстетики вчувствования" (включая ее
критику от Г. Когена до Э. Гуссерля и М. Шелера); феноменоло-
гический метод Э. Гуссерля (об "определяющем влиянии" которо-
го Бахтин писал в 60-е гг. В.В. Кожинову), позволивший как само-
му Гуссерлю, так и воспринявшим феноменологию мыслителям
XX в. от М. Хайдеггера и Ж.-П. Сартра до Э. Левинаса и М. Мер-
ло-Понти) тематизировать реальность и проблему Д. в современ-
ной философии вообще; наконец, следует упомянуть "Я и Ты"
М. Бубера (знакомство с этой книгой в ленинградском кружке
Бахтина, по-видимому, состоялось в середине 20-х гг.), влияние
которого на Бахтина, однако, не следует преувеличивать. Из рус-
ской философской литературы следует упомянуть работу
А.И. Введенского "О пределах и предпосылках одушевления", а
также книгу И.И. Лапшина «Проблема "чужого я" в новейшей фи-
лософии»28. Однако решающий импульс к разработке Д. в русской
культуре, надо полагать, дал Бахтину Достоевский-художник с
его критикой "всей идеологической культуры нового времени"29
и утверждением чужого "я" - "ты еси"; этот этико-религиозный
принцип, сформулированный в русской критике Вяч. Ивановым,
надо полагать, оказал прямое влияние и на общую трактовку Бах-
тиным проблемы Д.
Примечания
1 Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. М.. 1975. С. 25. См. также: Пон-
цо А. "Другость" у Бахтина, Бланшо и Левинаса // Бахтинология. СПб., 1995.
С. 61—78; Махлин В.Л. Я и Другой (истоки философии "диалога" XX века).
СПб., 1995. О проблеме Другого в контексте западной философии XX века см.
также: Feunissen M. Der Andere. Studien zur Sozialontologie der Gegenwart. Berlin,
1965.
2 Бахтин MM. Эстетика словесного творчества. М.. 1979. С. 38.
3 Там же.
4 Там же.
5 Бахтин М.М. К философии поступка // Философия и социология науки и тех-
ники. М., 1986. С. 112.
Материалы к. системному словарю
науты?(_ понятий ММ. 'Бахтина
147


6 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 131, 126—127.
7 Бахтин М.М. К философии поступка. С. 137.
8 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. С. 38.
9 Там же. С. 37.
10 Там же. С. 79.
11 Бахтин М.М. К философии поступка. С. 92.
12 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. С. 79.
13 Там же. С. 163.
14 Там же. С. 79.
15 Бахтин М.М. К философии поступка. С. 83.
16 Там же. С. 122.
17 Там же. С. 104.
18 Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 20.
19 Бахтин М.М. К философии поступка. С. 129.
20 Там же. С. 137.
21 Там же.
22 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. С. 334.
23 Там же. С. 360.
24 Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1979. С. 77.
25 Бахтин М.М. К философии поступка. С. 139.
26 Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья
и Ренессанса. М.. 1965. С. 127.
27 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. С. 98—99.
28 Лапшин И.И. Проблема чужого "я" в новейшей философии. СПб., 1910.
29 Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 106.


СМ. ЪройтМан
(Моафа)
"ДИАЛОГ" И "МОНОЛОГ" -
СТАНОВЛЕНИЕ КАТЕГОРИЙ
(от "К философии поступка"
к "Марксизму и философии языка")
С учетом того, что понятия и термины существуют у
М.М. Бахтина не как изолированные единицы, а как
своего рода "дипластии", находящиеся друг к другу в
отношении дополнительности, нами обследовано
употребление слова "диалог" и его пары "монолог", а также про-
изводных от них, в следующих текстах, репрезентативных для ран-
него, среднего и позднего периодов творчества ученого: "К фило-
софии поступка", "Автор и герой в эстетической деятельности"
(1920-1924), "Формальный метод в литературоведении" (1928),
"Марксизм и философия языка" (1929), "Проблемы творчества До-
стоевского" (1929), "Слово в романе" (1934-1935), "Проблема
текста в лингвистике, филологии и других гуманитарных науках"
(1959-1961), "К переработке книги о Достоевском" (1961-1962),
"Проблемы поэтики Достоевского" (1963), "Из записей 1970-
1971 годов", "К методологии гуманитарных наук" (1974). Предме-
том анализа в данной статье станут те работы, в которых интере-
сующие нас понятия проходят период становления.
I
Одно из самых ранних употреблений слова диалог мы встреча-
ем в работе "Автор и герой в эстетической деятельности"1 - во
фрагменте, напечатанном вместе с текстом "К философии поступ-
ка"2: "драматический диалог как таковой представляет из себя
Материалы к. системному словарю
наугны\_ понятий М.М. Ъат^пина
149


борьбу между ценностными контекстами действующих лиц, выра-
жение столкновения между различными эмоционально-волевыми
позициями, занятыми действующими лицами в одном и том же со-
бытии, выражение борьбы оценок. Каждый участник диалога в
прямой речи каждым словом непосредственно высказывает пред-
мет и свою действенную реакцию на него - интонация жизненно
реалистична, автор непосредственно не выражен. Но все эти про-
тивоборствующие выражения реакции действующих лиц объем-
лются единым ритмом... придающим некоторый единый тон всем
высказываниям, приводящим их все к одному эмоционально-воле-
вому знаменателю, ритм выражает реакцию на реакцию, единую и
однообразную, чисто формально-эстетическую реакцию автора на
все противоборствующие реакции героев, на всё трагическое со-
бытие в его целом, эстетизируя его, вырывает из действительно-
сти (познавательно-эстетической) и художественно обрамляет
его"3.
Употребление интересующего нас слова здесь кажется доста-
точно традиционным, но в нем предсказано уже будущее специфи-
чески бахтинское понимание диалога. Драматический (стихотвор-
ный) диалог определен здесь: (1) как борьба между ценностными
контекстами субъектов, находящихся (2) в одном событии; (3) оцен-
ки выражаются в прямой речи; (4) слово высказывает предмет и
свою реакцию на него; (5) все реакции героев обьемлются единым
авторским тоном и сводятся к одному знаменателю"; (6) Реакция ав-
тора на реплики героев - "реакция на реакцию" - единая и однооб-
разная, формально-эстетическая.
Такая характеристика диалога свидетельствует о том, что он
в драме (если использовать позднейшие определения М.М. Бахти-
на, которые здесь, однако, отсутствуют) - монологичен (сравним
позднейшие утверждения ученого о монологизме драмы). Хотя
некоторые минимальные условия того, что ученый позже будет
называть "диалогичностью" (наличие разных ценностных кон-
текстов) здесь присутствуют, монологична (в свете последующих
формулировок М.М. Бахтина) в драме сама форма завершения
(сведение оценок к одному знаменателю).
После приведенного фрагмента исследователь анализирует
взаимоотношения речи автора и героя в эпосе и лирике.
В эпосе - в отличие от драмы - всегда есть слово не только
героев, но и автора. Поэтому ("хотя то или иное слово и совокуп-
ность слов могут быть отданы почти в полное распоряжение ге-
рою") - "каждое слово эпоса выражает реакцию на реакцию, ре-
акцию автора на реакцию героя, т.е. каждое понятие, образ и
150
Щдел 3


предмет живет в двух планах, осмысливается в двух ценностных
контекстах - в контексте героя и контексте автора..."4 Эта харак-
теристика ближе к тому, что М.М. Бахтин позже будет называть
диалогическим отношением, но вопрос о характере завершения,
который только и может быть решающим критерием диалогично-
сти, здесь не рассматривается.
В лирике, по М.М. Бахтину, "автор наиболее формалистичен,
т.е. растворяется во внешней звучащей и внутренней живописно-
скульптурной и ритмической форме, отсюда кажется, что его нет,
что он сливается с героем или, наоборот, нет героя, а только ав-
тор. На самом же деле и здесь герой и автор противостоят друг
другу и в каждом слове звучит реакция на реакцию"5. Подчеркивая
наибольшую формальную (завершающую) роль автора в лирике,
ученый и в ней видит то, что в будущем назовет минимальным ус-
ловием диалогичности (наличие двух ценностных кругозоров и "ре-
акцию на реакцию"), но от окончательных определений характера
завершения в лирике - уклоняется ("своеобразие лирики в этом от-
ношении и ее объективность мы здесь еще обсуждать не можем")6.
Итак, уже в первой работе, в которой у М.М. Бахтина появ-
ляется слово диалог, речь идет о характеристике литературных
родов с точки зрения соотношения в них ценностных кругозоров
автора и героя. Подчеркивая наличие во всех родах того, что он
позднее будет считать минимальным условием диалогичности,
ученый рассматривает характер завершения только в драме и
признает его монологическим (в позднейшем значении этого сло-
ва). Термин диалог в его специфически бахтинском значении
здесь еще отсутствует, хотя потенциально сквозит в общеупотре-
бительном значении слова и готов сквозь него проклюнуться.
Слово монолог еще не появилось.
н
В "Формальном методе в литературоведении"7 интересую-
щая нас пара терминов уже употребляется в специфически бах-
тинском значении, хотя встречается только в двух местах: "Отсю-
да односторонний монологизм лингвистики. Целый ряд языковых
явлений, связанных с формами непосредственного диалогическо-
го речевого общения, до последнего времени оставался вне ее по-
ля зрения"8. Ниже, говоря о явлениях речевой "тактичности"
ученый замечает: "Всюду, где они проникают в литературу, пери-
ферийная конструкция произведения резко диалогизируется, при-
обретая форму скрытого или явного диалога с читателем"9.
Материалы к. системному словарю
науънм^ понятий М.М. Ъа^тина
151


Нельзя не заметить, что уже здесь члены пары связаны друг
с другом, но эта связь нетривиальна. При явной соотнесенности,
оба слова разнонаправлены: "диалогически" направлено на
предмет (речевое общение), а "монологизм" - не на сам предмет,
а на чужое слово о нем (на слово "лингвистики" как субъекта). Та-
ким образом, "монологизм" и "диалогический" сходятся у
М.М. Бахтина не как два абстрактных смысла, не как логические
оппозиции, а как событийное противостояние теории и жи-
вой жизни. Спорят друг с другом не только (и не столько) тер-
мины (не случайно они "асимметричны" - "монологизму" соответ-
ствует не "диалогизм", а "диалогический"); спорят и те явления,
на которые эти разнонаправленные термины указывают. К этой -
важнейшей особенности терминологии и речеведения у М.М. Бах-
тина мы еще вернемся. Сейчас же заметим, что уже в "Формаль-
ном методе..." намечены две сферы, в которых М.М. Бахтин будет
изучать проблемы диалога и монолога - сфера языка-речи и худо-
жественного творчества в их соотнесении с жизнью.
ш
\ Широкое употребление интересующей нас пары терминов
\ начинается с книги "Марксизм и философия языка"10. Отмечен-
\ ная нами двойная ориентация слова - на предмет и на чужое сло-
■ во о нем - здесь особенно заметна, и действует она уже в преде-
* лах одного члена пары, а не только между ними. Слово "моноло-
гический" прилагается в книге к одному из типов речевого выска-
зывания, но характеризует не только его, но и определенный спо-
соб его оценки, понимания и интерпретации, свойственной совре-
[ менный лингвистике и философии языка. "Односторонний моно-
Члогизм современной лингвистики", о котором писал М.М. Бахтин
в "Формальном методе...", здесь становится предметом критиче-
ского осмысления.
г~~ Этот монологизм сложился, по мнению ученого, в результа-
те установки лингвистики "на изучение мертвых чужих язы-
ков, сохранившихся в письменных памятниках"11.
Монологизм современной лингвистики определяется тем,
что она рассматривает высказывание как: "самодовлеющее"12,
"замкнутое"13, "законченное"14, "изолированное"15, "выключен-
ное из живого речевого общения"16, "выключенное из процесса
\ исторического становления"17, "идущее в одном направлении"18,
j "единичное"19, "абстрактное"20, "мертвое"21, исключающее ак-
j тивное отношение к себе, предполагающее "пассивное понима-
\
'Раздел J
152


ние, в котором не дремлет ответ"22. Таким образом, "моноло- [
гизм" здесь характеристика не столько самого монологического |
высказывания, сколько определенного способа его интерпрета- }:
ции (и лишь косвенно - самого высказывания) в его возможном \
(и реализованном именно наукой о языке) пределе. j
Второе слово интересующей нас пары - диалог и произвол- I
ные от него - вновь, как и в "Формальном методе", направлено '*
прежде всего на сам предмет (язык-речь), а не на предлагаемый
метод его интерпретации, хотя косвенно характеризует и метод. •
Присмотримся к тому, какие стороны предмета вскрываются этим '
термином. /
Диалог в книге рассматривается преимущественно как явле- ]
ние языка-речи, хотя предлагаемый подход не является собствен- |
но лингвистическим: позже М.М. Бахтин его охарактеризует кзлы
металингвистический, притом сформулировав определенный ас-
пект металингвистически-философского подхода - "история сло-
ва в слове"23. Дается узкое и широкое определение термина: "Ди-
алог, в узком смысле этого слова, является, конечно, лишь одной
из форм, правда - важнейшей, речевого взаимодействия. Но мож-
но понимать диалог широко, понимая под ним не только непо-
средственное громкое речевое общение людей лицом к лицу,
а всякое речевое общение, какого бы типа оно ни было. Книга,
т.е. печатное речевое выступление, также является элемен-
том речевого общения"24. w^
Таким образом, широкое определение понятия диалога вклю- \
чает в себя и монологическое высказывание (бывшее до сих пор г
предметом исключительного внимания лингвистики), и даже пись- [
менные памятники, сыгравшие, по М.М. Бахтину, роковую роль в
становлении лингвистического монологизма. Так понятый диалог
не только вбирает в себя прежние частичные версии предмета ис-;
следования, но позволяет увидеть скрытую от монологического/
подхода "действительную реальность языка-речи"25: "Реальною
единицею языка-речи является не изолированное единичное мс/
нологическое высказывание, а взаимодействие по крайней мере
двух высказываний, т.е. диалог"26. Соответственно диалог харак-
теризуется как: "всякое речевое общение"27, "непосредственное
речевое общение"28, "речевое взаимодействие"29, "взаимодейсд
вие по крайней мере двух высказываний"30. \
Далее диалог характеризуется как "классический случай \
противостояния контекстов"31, их "разнонаправленность"32, j
наличие "двух взаимно сталкивающихся контекстов"33, "на-|
пряженное и непрерывное взаимодействие и борьба контек-1
Материалы ^системному словарю
паухных понятий М.М. Бахтина
153


j стов"34, "многоакцентность слова"35, "изменение ценностного
I акцента слова в разных контекстах"36, "реагирование слова на
j слово"37.
Как видно, к прежней характеристике диалога (общение-вза-
I имодействие) добавляется новая - разнонаправленность, многоак-
I центность, активное реагирование слова на слово. Последнему
моменту придается особое значение: "Продуктивное изучение ди-
1 алога предполагает более глубокое исследование форм передачи
| чужой речи, ибо в них отражаются константные тенденции ак-
| тивного восприятия чужой речи; а ведь это восприятие
i является основополагающим и для диалога"38.
Теперь наступает очередь ограничительных определений, а
критерием их становится как раз характер реагирования слова на
слово. Форма этого реагирования, по М.М. Бахтину, в диалоге
"резко и существенно"39 отличается от активных форм передачи
чужой речи, выработанных в монологических по своей компози-
ционной форме высказываниях. Это различие заключается в сле-
дующем: "В диалоге реплики грамматически разобщены и не ин-
корпорированы в единый контекст. Ведь нет синтаксических
форм, конструирующих единство диалога. Если же диалог
дан в объемлющем его авторском контексте, то перед нами слу-
f чай прямой речи"40.
| Итак, специфика диалога в узком смысле этого слова состо-
ит в том, что изображаемое им речевое взаимодействие не име-
| ет завершающих его цельность форм в конструкциях са-
iMoro языка. Эти формы, как показывает М.М. Бахтин, выраба-
тываются не в композиционно-речевом диалоге, а в монологиче-
ском высказывании - в тех его разновидностях, которые установ-
лены на активное восприятие чужой речи41. В центре внимания
исследователя как раз и находятся эти вырабатываемые моноло-
гическим высказыванием конструкции языка - шаблоны и модифи-
каций прямой и косвенной речи, и более всего несобственная пря-
мая речь, в которой достигается "совершенно новое взаимоотно-
шение между авторской и чужой речью"42: в ней слово "входит
одновременно в два пересекающихся контекста, в две речи"43.
Таким образом, монологическое по внешней форме высказы-
вание может быть по существу диалогическим (или, как скажет
М.М. Бахтин в "Проблемах творчества Достоевского", "внутренне
диалогическим"), ибо в нем выполняются условия, определенные
выше: имеет место речевое взаимодействие и активно реагирую-
щие друг на друга разнонаправленные контексты слова. Это явле-
ние "внутренней диалогичности" снимает жесткое противопостав-
154
1Ра$гл J


ление монолога и диалога, часто приписываемое М.М. Бахтину.
Мало того, оказывается, что, согласно его точке зрения, моноло-
гическое высказывание может обладать качеством диалогичности
в большей мере, чем композиционно выраженный диалог. О том,
что монологическое и диалогическое (в узком смысле слова) выска-
зывания являются для М.М. Бахтина не абсолютными величинами,
а двумя пределами, свидетельствует и то, что между ними нет не-
проходимой границы: абзацы монологического высказывания на-
поминают и единицы внутренней речи (внутреннего диалога), и ре-
плики диалога ("это как бы ослабленный и вошедший внутрь моно-
логического высказывания диалог"44). Получается, что ученый
спорит с "односторонним монологизмом лингвистики", вскрывая
не только специфику игнорируемого ею диалога, но и обнажая
"внутреннюю диалогичность" самого монологического высказыва-
ния.
Изучение конструкций самого языка, вырабатываемых в мо-
нологической речи и восполняющих ту "цельность форм" завер-
шения, которая отсутствует в композиционно выраженном диало-
ге, - главный предмет внимания в "Марксизме и философии язы-
ка". В то же время некоторые контексты интересующих нас
слов - "диалогическое" ("живое общение")45; "диалогизируется"
(конструкция произведения46, отношения автора и героя47), "диа-
логично" ("всякое понимание")48 - говорят об уже собственно ли-
тературоведческом и философском понимании термина "диалог".
Экспликацию такого подхода мы находим в "Проблемах творчест-
ва Достоевского", к которым целесообразно перейти.
Здесь, однако, возникает рад сложностей. Прежде всего,
должен быть учтен тот факт, что хотя "Проблемы творчества До-
стоевского" вышли в один год с "Марксизмом и философией язы-
ка", написаны они были раньше - в 1924-1925 годах и прежде
чем принять окончательную форму прошли, по обоснованному
предположению Н.И. Николаева, три редакции49. Не зная руко-
писей этих редакций, мы не можем судить об эволюции в данном
труде интересующей нас пары понятий и будем учитывать лишь
окончательный текст. Но прежде чем перейти к анализу произве-
дения, в котором сложилось сугубо бахтинское понимание диало-
га и монолога, следует вернуться к предыстории этих категорий
у М.М. Бахтина. Мы до сих пор говорили лишь о книгах, в кото-
рых есть сами слова-термины монолог и диалог. Но, по М.М. Бах-
тину, смыслы первичнее и важнее значений, а в его самых ран-
них работах уже есть те смыслы, которые со временем сгустятся
в интересующие нас слова. Попробуем увидеть эти смыслы.
Материалы »с системному словарю
научных понятий М.М. Ъазупина
155


IV
Для понимания глубокого единства концепции М.М. Бахтина
важен тот факт, что за терминологической парой "монолог-диа-
лог", активно разрабатываемой ученым с середины - второй по-
ловины 20-х годов, просматривается пара "теоретическое-участ-
ное" (сознание, мышление), основополагающая для самой ранней
работы М.М. Бахтина "К философии поступка".
"Теоретическое" коррелирует с "монологическим" по целому
ряду определений. Оно характеризуется как "отвлеченно еди-
ное"50, отвлеченно-теоретический самозаконный мир", "чуждый
живой единственной историчности"51; как "абстрактно-общее
единство"52, в котором происходит "отвлечение от себя единст-
венного"53, от своей "действительной действительности"54 или
"единственной единственности". М.М. Бахтин говорит о претен-
зиях "рокового теоретизма" то же, что впоследствии будет гово-
рить о притязаниях "монологизма" "Мир как предмет теоретиче-
ского познания стремится выдать себя за весь мир в его целом, не
только за отвлеченно-единое, но и конкретно-единственное бы-
тие в его возможном целом"55.
Напротив, определения "участного" сознания коррелируют
у М.М. Бахтина с будущими определениями диалога. Такое созна-
ние характеризуется как "акт-деятельность", приобщающая чело-
века к "единственному бытию-событию": "Истинно реален
(вспомним слова о действительной реальность языка-речи в
"Марксизме и философии языка"56) только этот акт в его це-
лом'57. Такие обозначения участного, как "целое", "живое"58,
"истинно реальное", "действительное"59, "неслиянное"60, приме-
няются в "Марксизме и философии языка" именно к диалогу, а
эпитет "безысходный", многократно характеризующий в "К фи-
лософии поступка" позицию участности, станет одним из важных
(и непонятных вне указанного контекста) определений диалога в
"Проблемах творчества Достоевского". В этой книге мы читаем:
"Роман Достоевского не только не дает никакой устойчивой опо-
ры вне диалогического разрыва для третьего монологически
объемлющего сознания, наоборот, все в нем строится так, чтобы
сделать диалогическое противостояние безысходным"61. В дру-
гих местах говорится: "Человек из подполья ведет такой же бе-
зысходный диалог с самим собой, какой он ведет с другими"62;
"он (Ставрогин - С.С.) делал их участниками своего безысходно-
го внутреннего диалога"63. Два последних примера дают повод
считать, что определение "безысходный" характеризует негатив-
156
'Раздел 3


ный аспект диалога, ту дурную бесконечность, которая свойст-
венна сознанию подпольного человека и Ставрогина. Это, одна-
ко, не объясняет первого словоупотребления. Понять мысль
М.М Бахтина помогает учет тех значений интересующего нас
слова, которые более явны в ранней работе: "Истинно реален,
причастен единственному бытию-событию только этот акт в его
целом, только он жив полностью (?) и безысходно есть - стано-
вится, свершается"64. Сравним: "Но это единственное бытие-со-
бытие уже не мыслится, а есть, действительно и безысходно
свершается через меня и других"65. Как явствует и из других кон-
текстов, "безысходность" у М.М. Бахтина связана с "единствен-
ностью" ("безысходно-нудительно-единственной жизни"66 и
"действительностью" в их отличии от "возможности" ("я в мире
безысходной действительности, а не случайной возможности"67:
"мы получаем концепцию только возможного бытия, а не сущест-
венного, действительного, безысходного, реального"68; "ответ-
ственный поступок есть осуществление решения - уже безысход-
но, непоправимо и невозвратимо"69.
Таким образом, с учетом контекстов ранней работы "безыс-
ходность" диалога вовсе не означает у М.М. Бахтина дурной бес-
конечности или релятивизма; совершенно напротив, она говорит
об участной природе диалога, его укорененности в единствен-
ной единственности бытия-события, а не в сфере теоретическо-
го, о бытийственности бытия-события, а не локализованности в
области возможного, наконец, о его связи не с логическими отно-
шениями, а с живым и неповторимым противостоянием "цельных
личностей", которые есть здесь и сейчас и от факта существова-
ния которых нельзя отвлечься, а нужно исходить. Безысход-
ность здесь не безвыходность, а невозможность явления без его
исходной посылки раз и навсегда осуществленности - это вариа-
ция другого важнейшего положения, разработанного в "К фило-
софии поступка" - "не-алиби в бытии"70.
Но решающим аргументом в пользу связи "участного" и "ди-
алогического" является последующее использование этих слов
как синонимов: "Только диалогическая, соучастная установка при-
нимает чужое слово всерьез"71; в этом контексте обретают внут-
реннюю форму и такие, казалось бы, нейтральные словоупотреб-
ления, как "причастны внутреннему диалогу"72, "участвующие в
большом диалоге"73.
Наконец, в "К философии поступка" есть формулировки уча-
стного сознания, структурно приближающиеся к будущим дефини-
циям диалога и полифонии. В отличие от абстрактно-теоретиче-
'Материалы к. системному словарю
наутнм^ понятий С\(3(. 'Барулина
157


ского единства, отвлекающегося от единственности, растворяюще-
го ее в себе или отрицающего ее, участное "единство целого обу-
словливает единственные и ни в чем не повторимые роли всех уча-
стников"74. И уже совсем как бы из "Проблем творчества Досто-
евского": "Множество неповторимых цельных личных миров раз-
рушило бы бытие как содержательно определенное, готовое и за-
стывшее, но оно именно впервые создает единое бытие"75. Срав-
ним: "Множество самостоятельных и неслиянных голосов и созна-
ний, подлинная полифония полноценных голосов, действительно
является основною особенностью романов Достоевского"76.
Кроме категорий теоретическое-участное (и алиби - не-али-
би в бытии), пара "монолог-диалог" вбирает в себя смыслы, задан-
ные в других важнейших понятиях раннего Бахтина: "я-другой"
(автор-герой), углубленно разработанных в "Авторе и герое в эс-
тетической деятельности". Диалог предполагает наличие и "бе-
зысходно-нудительную" действительность "я" и "другого", он и
есть самое реальное отношение между ними, имманентно порож-
денное тем фактом, что сама психика, по М.М. Бахтину, является
со-бытием их (этот аспект освещен во "Фрейдизме"). По более
поздней формулировке (смысл которой уже присутствует в "Авто-
ре и герое..."), человек реально существует в формах я и "друго-
го" (К переработке книги о Достоевском)77, так же, как действи-
тельной реальностью языка-речи является диалог. Отвлечься от
этой реальной формы существования человека (как и от диалоги-
ческого контекста высказывания), по М.М. Бахтину, невозможно -
это означало бы игнорирование своеобразия личности. В то же
время "я" и "другой" (как и участники диалога) - автономны (или
автономно причастны) и невместимы в один-единственный кон-
текст: "Человек как природа интуитивно убедительно пережива-
ется только в другом, но не во мне. Я для себя не соприроден
внешнему миру весь, во мне всегда есть нечто существенное, что
я могу противопоставить ему, именно моя внутренняя активность,
моя субъективность, которая противостоит внешнему миру как
объекту, не вмещаясь в него; эта внутренняя активность моя вне-
природна и внемирна... Другой... интимно связан с миром, я - с
моей внутренней внемирной активностью"78.
Наконец, концепция диалога связана с учением об имманент-
ной социальности всех идеологических форм, развитым в "Фор-
мальном методе...", "Марксизме и философии языка", в статьях
"Слово в жизни и слово в поэзии"79, "Что такое язык"80, "Конст-
рукция высказывания"81 и др. В свете вышесказанного не будет
преувеличением утверждение о том, что концепция диалога, ело-
158
'Раздел 3


жившаяся у М.М. Бахтина к середине - второй половине 20-х го-
дов, вбирает в себя все основные смыслы его "первой филосо-
фии".
Был бы, однако, некорректным вывод о том, что на языке
концепции диалога прежние центральные категории М.М. Бахти-
на лишь переформулируются. Речь должна идти о чем-то боль-
шем - переформулировка "первой философии" на языке диалога
имеет у М.М. Бахтина не только теоретический, но прежде всего
участно-практический характер; именно теперь принцип диалога
воплощается в самом научном языке исследователя. Его
слово становится принципиально двуголосым - и этим начинает
качественно отличаться от традиционного языка науки, стремя-
щегося к монологической одноголосости и однозначности терми-
нологического слова как к своему идеальному пределу.
Мы отмечали, что уже в первом зафиксированном употреб-
лении ключевой для М.М. Бахтина пары терминов (в "Формаль-
ном методе...") имели место асимметрия и разнонаправленность
слова: при явной соотнесенности со своей терминологической па-
рой, "диалогический" было направлено на предмет (речевое об-
щение), а "монологизм" - не на сам предмет, а на чужое слово о
нем. Отмечали мы также, что в "Марксизме и философии языка"
эта разнонаправленность не только сохраняется, но начинает дей-
ствовать внутри каждого из интересующих нас слов. Предметом
изучения здесь являются монолог и диалог как речевые формы
высказываний, и в этом аспекте перед нами прямые, направлен-
ные на свой предмет слова-термины как выражение последней
смысловой инстанции говорящего. Но наряду с этим у интересую-
щих нас слов появляется и другая интенция: они начинают харак-
теризовать не только сам предмет (тип высказывания), но и опре-
деленный способ его понимания и интерпретации, свойственный
автору и "другому" (современной лингвистике). При этом обе эти
интенции не существуют отдельно друг от друга, но и не смеши-
ваются синкретически.
Так, когда монологическое высказывание характеризуется в
"Марксизме и философии языка" как "замкнутое", "изолирован-
ное", "абстрактное", "мертвое" и т.д., возникает соблазн увидеть
здесь интенцию самого автора (М.М. Бахтина или его "маски").
Можно ошибочно решить, что монологическое высказывание яв-
ляется изолированным, мертвым и т.д. с точки зрения самого го-
ворящего, а не с оспариваемой им точки зрения. Такая трактовка
не учитывает совершенно явной ориентации слова М.М. Бахтина
не только на сам предмет, но и на чужое слово об этом предмете.
'Материалы несистемному словарю
наухны\_ понятий Я/.fW. 'Бахтина
159


Кажется, стоит в таких случаях указать на очевидный факт двуна-
правленности слова, и недоразумение рассеется.
Дело, однако, обстоит не так просто. Суть в том, что указан-
ные определения характеризуют у М.М. Бахтина, конечно, не са-
мо по себе монологическое высказывание. Но это и не прямое
слово, непосредственно принадлежащее "другому" (лингвистике):
ведь в кругозоре самой лингвистике ее понимание монологиче-
ского высказывания не может быть квалифицировано как изоли-
рованное, абстрагирующее или умертвляющее. Очевидно, что пе-
ред нами не просто реакция лингвистики, а то, что сам
М.М. Бахтин называет "реакцией на реакцию": реакция автора на
реакцию "другого". Этим "другим" в книге является прежде все-
го современная лингвистика, но не только она, а и вся наследуе-
мая ею традиция риторического и авторитарного слова, начало
которой исследователь видит в жреческом языке. Еще раз под-
черкнем, что слово "другого" у М.М. Бахтина, так же, как и сло-
во автора, не прямое, а уже оговоренное: перед нами реакция на
реакцию, оценка оценки.
Чтобы лучше увидеть своеобразие этой реакции на реакцию,
присмотримся к следующему фрагменту: лингвистика, как утвер-
ждает М.М. Бахтин, всегда "исходила из законченного монологи-
ческого высказывания - древнего памятника - как из последней
реальности. В работе над таким мертвым монологическим выска-
зыванием или, вернее, рядом таких высказываний, объединенных
для нее только общностью языка, - лингвистика выработала свои
методы и категории. Но ведь монологическое высказывание явля-
ется уже абстракцией... Всякое монологическое высказывание, в
том числе и письменный памятник, является неотрывным элемен-
том речевого общения"82.
Налицо воспроизведение в слове не только направленности
интенции "другого" (лингвистики) - "монологическое высказыва-
ние", "мертвые" языки, - но и ценностной ее ориентации: "закон-
ченное", "последняя реальность", "мертвым". Слова, выражаю-
щие ценностную ориентацию лингвистики, наиболее заметно дис-
танцированы от авторского слова: ведь с точки зрения самого
М.М. Бахтина, как это видно и из других контекстов, монологиче-
ское высказывание не является "последней реальностью", оно не
является "мертвым" и сама его "законченность" - относительна.
Менее дистанцированы от авторского те слова, которые воспро-
изводят предметную направленность интенции "другого"; но и
они являются в его устах получужими: в речи собственно автора
сомнению подвергается не только ценностная ориентация слова
160
'Раздел 3


''другого", но и предметный состав его речи - само "монологиче-
ское высказывание" объявляется "абстракцией". В традиционной
научной речи подобное утверждение обозначало бы отрицание
самого предмета. В двуголосой речи М.М. Бахтина в этом слове
скрещиваются интенции "я" и "другого": авторский голос, назы-
вающий монологическое высказывание абстракцией, вслед за
этим называет его "неотрывным элементом речевого общения",
то есть чем-то вполне реальным и отнюдь не абстрактным; обра-
тим внимание на слово "уже", в котором совершается переход от
реального к абстрактному статусу монологического высказыва-
ния, от его существования в качестве жизненного факта к сущест-
вованию в качестве изолированного от ситуации "теоретическо-
го" понятия. И если собственно авторский голос акцентирует
"участную" природу, лежащую в основе монологического выска-
зывания, хотя и учитывает возможность его превращения в абст-
ракцию, то именно эта возможность реализуется в интенции "дру-
гого" ("лингвистики"), поскольку высказывание отрывается им от
живой реальности языка-речи. Учет голоса этого "другого" и
спор с ним организуют всю смысловую структуру приведенной
фразы, с ее отсылками к точке зрения лингвистики ("для нее"),
возражениями ей ("но ведь"), точками перехода ("уже") и т.д.
Можно сказать, что постоянное ощущение интенции "другого" не
только в определениях к слову "монологический", но и в самом
этом слове, делает эти слова у М.М. Бахтина двуголосыми, свои-
ми и чужими одновременно, если не превращает их в своеобраз-
ную несобственную прямую речь.
В прямой речи создаваемого в книге "образа" автора, слову
"монологический", казалось бы, вообще не должно быть места,
но собственно автор принимает его как слово "другого", хотя тут
же оговаривает и погружает в участную реальность языка-речи.
Такое приятие слова "другого" не является формальным, оно име-
ет далеко идущие последствия для выявления сущности диалога,
приводя, как мы уже замечали, к открытию того, что диалогиче-
ские отношения вырабатываются в языке не в композиционных
формах диалога, а в тех разновидностях монологического выска-
зывания, которые установлены на активное восприятие чужой
речи. Эти отношения, которые исследователь назвал внутренне
диалогическими, получили свое классическое освещение в книге о
Достоевском и поздних работах М.М. Бахтина, анализ которых
составит предмет другой нашей статьи.
Материалы ^.системному словарю
nayimoi понятий (\f3f. Ъа\тина
161


Примечания
1 Бахтин М.М. Автор и герой в эстетической деятельности // Философия и со-
циология науки и техники. М.. 1986.
2 Бахтин М.М. К философии поступка // Философия и социология науки и тех-
ники. М.. 1986
3 Там же. С. 145
4 Там же. С. 146.
5 Там же.
6 Там же. С. 146-147
7 Медведев П.Н. (М.М. Бахтин). Формальный метод в литературоведении. М.,
1993.
8 Там же. С. 105.
9 Там же. С. 107.
!0 Волошинов В.Н. (М.М. Бахтин). Марксизм и философия языка: Основные про-
блемы социологического метода в науке о языке. М., 1993.
11 Там же. С. 78.
12 Там же. С. 79.
13 Там же. С. 88.
14 Там же. С. 79. 85. 122.
15 Там же. С. 79. 80. 85. 104. 123. 126.
16 Там же. С. 79
17 Там же. С. 85. 89.
18 Там же. С. 88.
19 Там же. С. 126.
20 Там же. С. 79.
21 Там же.
22 Там же. С. 79. 85. 113.
23 Там же. С. 172.
24 Там же. С. 104.
25 Там же.
26 Там же. С. 126.
27 Там же. С. 104. 105.
28 Там же. С. 104.
29 Там же. С. 103. 104.
30 Там же. С. 126.
31 Там же. С. 88
32 Там же
33 Там же
34 Там же
35 Там же.
36 Там же.
37 Там же. С. 126.
38 Там же.
39 Там же.
40 Там же.
41 Там же.
42 Там же. С. 155.
43 Там же. С 148.
44 Там же. С. 122
162
Щдел 3


45 Там же. С. 127
46 Там же. С. 107.
47 Там же. С. 171.
48 Там же. С. 113.
49 См.: Николаев НИ. Примечания к лекциям и выступлениям М.М. Бахтина
1924-1925 гг. в записях Л.В. Пумпянского // М.М. Бахтин как философ. М..
1992.
50 Бахтин М.М. К философии поступка // Философия и социология науки и тех-
ники. М.. 1986. С. 87.
51 Там же. С. 87.
52 Там же. С. 225.
53 Там же. С. 102.
М Там же. С. 111.
55 Там же. С. 87.
56 Волошинов В.Н. (М.М. Бахтин) Марксизм и философия языка: Основные про-
блемы социологического метода в науке о языке. М.. 1993. С. 126.
57 Бахтин М.М. К философии поступка. С. 82.
58 Там же. С. 106. 108. 109. 113.
59 Там же. С. 113
60 Там же. С. 83. 112. 113.
61 Бахтин М.М. Проблемы творчества Достоевского. М.. 1994. С. 20
62 Там же. С. 131.
63 Там же. С. 163.
64 Бахтин М.М. К философии поступка. С. 82
65 Там же С. 91.
66 Там же. С. 113.
67 Там же. С. 115.
68 Там же. С. 93.
69 Там же. С. 103.
70 Там же. С. 112, 113, 117, 118.
71 Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М.. 1972. С. 108.
72 Там же. С. 432.
73 Там же. С. 143.
74 Бахтин М.М. К философии поступка. С. 116.
75 Там же.
7*> Бахтин М.М. Проблемы творчества Достоевского. С. 7.
77 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М.. 1979 С. 319
78 Там же. С. 38.
79 Бахтин М.М. Слово в жизни и слово в поэзии // Звезда. 1926. № 6.
80 Бахтин М.М. Что такое язык // Литературная учеба. 1930. № 2.
81 Бахтин М.М. Конструкция высказывания // Литературная учеба. 1930. № 3.
82 Волошинов В.Н. {М.М. Бахтин). Марксизм и философия языка. С. 79


<РМ. МагоМедо&а
(Моофа)
ПОЛИФОНИЯ
Задача статьи, в первую очередь, заключается в сопо-
ставлении всех контекстов употребления термина
"полифония" и его производных ("полифонический
роман", "полифонический замысел") с целью выяв-
ления семантических отношений между лексическими единицами,
которые в работах М.М. Бахтина связаны с термином "полифо-
ния". Статья Эркки Пеуранена в ЛЭС "Полифония"1 подобной за-
дачи не ставила, и наблюдения, сделанные в нашей статье, могут
послужить уточняющими дополнениями к ней.
Вторая задача статьи - на основе семантического анализа
термина "полифония" заново поставить вопрос о его происхожде-
нии.
Как уже неоднократно было замечено, термин "полифония"
М.М. Бахтин использовал только в двух работах (или - в двух ре-
дакциях одной): "Проблемы творчества Достоевского" (1929) и
"Проблемы поэтики Достоевского" (1963). Кроме того, по одно-
му разу этот термин употребляется в бахтинском конспекте "К пе-
реработке книги о Достоевском", в заметках "Из записей
1970-1971 годов" и "Проблема текста"2.
Определение "полифонии как целого. Большая часть
определений термина "полифония" ("полифонический") содер-
жится в 1 главе "Проблем творчества Достоевского" "Основная
особенность творчества Достоевского и ее освещение в критиче-
ской литературе". Те же определения повторяются в "Проблемах
164
Щдгл 3


поэтики Достоевского" в главе "Полифонический роман Достоев-
ского и его освещение в критической литературе". Первое раз-
вернутое определение "полифонии" включает в себя почти все
важнейшие элементы этого понятия, которые затем будут регу-
лярно повторяться в бахтинских текстах: "Множественность са-
мостоятельных и неслиянных голосов, действительно, явля-
ется основною особенностью романов Достоевского. <...>
Именно множественность равноправных сознаний с их мира-
ми сочетаются здесь, сохраняя свою неслиянность, в единство не-
которого события"3 (курсив Бахтина. -ДМ.).
В этом определении выявлены важнейшие элементы, входя-
щие в круг значений, из которых склдывается понятие "полифо-
ния": "голоса", "сочетание", "самостоятельность", "равнопра-
вие", "неслиянность", "единство события". Ряд последующих оп-
ределений использует все перечисленные элементы в тех или
иных вариантах: "Несовместимейшие элементы материала Досто-
евского распределены между несколькими мирами и нескольки-
ми полноправными сознаниями, они даны не в одном кругозоре,
а в нескольких полных и равноценных кругозорах, и не материал
непосредственно, но эти миры, эти сознания с их кругозорами со-
четаются в высшее единство, так сказать, второго порядка, в
единство полифонического романа"* (повторяющиеся элементы
выделены нами. - Д.М.). "Если бы Гроссман связал композицион-
ный принцип Достоевского - соединение чужероднейших и несо-
вместимейших материалов - с множественностью не приведен-
ных к одному знаменателю центров-сознаний, то он подошел бы
вплотную к художественному ключу романов Достоевского - к по-
лифонии"5 (повторяющиеся элементы выделены нами. - ДМ).
"Сущность полифонии именно в том, что голоса здесь остаются
самостоятельными и, как такие, сочетаются в единстве выс-
шего порядка, чем в гомофонии. Если же говорить об индивиду-
альной воле, то в полифонии именно и происходит сочетание не-
скольких индивидуальных воль, совершается принципиальный
выход за пределы одной воли. Можно было бы сказать так: худо-
жественная воля полифонии есть воля к сочетанию многих воль,
воля к событию"^ (курсив наш. - ДМ).
Для определения "полифонии" как целого важно указать,
что антонимом к слову "полифонический" у Бахтина в ряде кон- /
текстов является термин "монологический" (синонимичный в'
"Проблемах творчества" и "Проблемах поэтики Достоевского")
слову "гомофонный"). Так, художественное задание романов Дос-|
тоевского формулируется Бахтиным следующим образом: "По-|
Материалы к. системному словарю
наугны?^ понятий !М.СМ. Ъа^тпина
165


j строить полифонический мир и разрушить сложившиеся формы
\ европейского, в основном монологического (или гомофоническо-
/ го романа"7 (курсив Бахтина. -Д.М.). Анализируя концепцию кни-
?и Б. Энгельгардта "Идеологический роман Достоевского", Бах-
тин резюмирует: "Энгельгардт не угадал до конца художествен-
ной воли Достоевского; отметив ряд художественных моментов
ее, он эту волю в целом истолковывает как философско-моноло-
гическую волю, превращая полифонию сосуществующих сознаний
в гомофоническое становление одного сознания"8 (курсив наш. -
ДМ).
h~^ Синонимом "полифонии", как и в привычном словоупотреб-
I лении в текстах Бахтина выступает слово "контрапункт": "Появ-
ляются новые принципы художественного сочетания элементов и
построения целого - появляется, говоря метафорически - роман-
\ ный контрапункт"9.
\ В конспекте "К переработке книги о Достоевском" синони-
| мом к терминам "полифония" и "контрапункт" выступает слово
/ "диалогизм": "У Чернышевского в его замысле отсутствует диало-
гизм (соответствующий контрапункту) полифонического рома-
на" ю.
г '" "Элементы" гнезда "полифония". Как стало очевидно из
; приведенных фрагментов, одним из важнейших элементов семан-
[ тического гнезда "полифония" является понятие "голос". В
" ""Проблемах творчества Достоевского" Бахтин не дает специаль-
ного определения этого понятия, но связывает с ним синонимиче-
ски целую цепочку других понятий: "сознание" ("сознания с их ми-
рами"), "мир", "кругозор", "центр", "индивидуальная воля", "точ-
ка зрения", "слово". В конспекте "К переработке книги о Досто-
евском" Бахтин ставит задачу "Определения голоса", где термин
"голос" проявляет и прямое и переносное свое значение: "Сюда
входит и высота, и диапазон, и тембр, и эстетическая категория
(лирический, драматический и т.п.). Сюда входит и мировоззрение
и судьба человека. Человек как целостный голос вступает в диа-
лог. Он участвует в нем не только своими мыслями, но и своей
судьбой, всей своей индивидуальностью"11.
г- "Голос" и связанные с ним понятия "сознания", "центры",
( "миры", "воли" и т.п. характеризуются внутри гнезда "полифо-
\ ния" следующими повторяющимися от фрагмента к фрагменту
признаками: "самостоятельные", "неслиянные", "равноправные",
"полноценные", "полноправные", "равноценные", "взаимозависи-
мые" , "разнонаправленные", "бесконечные", "незавершимые",
_^текучие. Все эти характеристики охватываются определяющим
166
'Дудел 3


словом "множественность" (дважды - "плюралистичность"): "мно-
жественность самостоятельных и неслиянных голосов и созна-
ний".
Следующее звено описания - сфера действий, связанных с
гнездом "полифония". Повторяются значения: "сочетание" ("соче-
таются"), "звучание" ("голос звучит"), "соединение", "взаимодей-
ствие" ("нескольких голосов", "сознаний"), "сосуществование",
"пересечение", "столкновение" ("голосов", разнонаправленных
реплик"). Важнейшие категории, связанные с понятиями "взаимо-
действия", "пересечения", "столкновения", - "ответ", "услышан-
ность", "акцент", ("смещение акцента", "переакцентуация"), "пе-_
ребои" ("реплик"): "В реакции другого: в слове другого, в ответе"
другого все дело"12; "Найти свой голос и ориентировать его сре-
ди других голосов, сочетать его с одними, противопоставить дру-
гим, или отделить свой голос от другого голоса, с которым он не-
различимо сливается"13. Отсутствие "ответа" или его ненужность
описывается как признак монологического подхода к "другому":
«При монологическом подходе <...> "другой" всецело остается
только объектом сознания, а не другим сознанием. От него не
ждут такого ответа, который мог бы все изменить в мире моего
сознания. Монолог завершен и глух к чужому ответу, не ждет его
и не признает за ним решающей силы»14; "Мое слово остается в
продолжающемся диалоге, где оно будет услышано, отвечено и
переосмыслено"15. О Раскольникове говорится: "Он наводняет
этими чужими словами свою внутреннюю речь, осложняя их сво-
ими акцентами или прямо переакцентируя их", "почти каждому
<...> он возвращает его собственные слова с измененным тоном и
акцентом"16.
Взаимодействию голосов свойственна одновременность
звучания: Бахтин отмечает особую одаренность Достоевского
"слышать и понимать все голоса сразу и одновременно"17, миры
героев в полифоническом романе "лежат рядом в плоскости сосу-
ществования (как и миры Данте) и взаимодействия (чего нет в
формальной полифонии Данте), а не друг за другом как этапы ста-
новления"18.
Наконец, расчленив термин "полифония" на составные эле-
менты и увидев их атрибуты и действия, перейдем вновь к обобща-
ющему понятию, которое у Бахтина означает осмысленное единст-
во, сущность взаимоотношения отдельных элементов целого.
Сначала укажем на ряд отрицательных определений этого
единства (следует сказать, что именно это единство получает у
Бахтина большое количество отрицательных определений, чего
Материалы к. системному словарю
научны^ понятий С\(.<М. Ъа\тина
167


нельзя сказать ни об одном другом понятии, связанном с гнездом
"полифония").
По Бахтину, полифония "не множество судеб и жизней в еди-
ном объективном мире, в свете единого авторского созна-
ния'; элементы полифонического целого даны "не в одном кру-
гозоре"; сознания "не приведены к одному идеологическому зна-
менателю"; это "не единство индивидуальной воли" (с оговор-
кой: "кроме воли к сочетанию разных воль"), "не этапы станов-
ления единого духа"; полифоническое задание "несовместимо с
моноидеизмом" (в "Проблемах поэтики Достоевского" - "с одно-
идейностью"); полифонический роман строится "не как целое од-
ного сознания, объектно принявшего в себя другие сознания";
автор полифонического романа "противопоставляет самосозна-
нию каждого героя в отдельности не свое сознание о нем, объе-
млющее и замыкающее его извне" (ино множественность других
сознаний"); автор "не оставляет за собой последнего слова"; "не
оставляет для себя существенного смыслового избытка".
[ Если же говорить о позитивных определениях смысла или
\ сущности взаимодействия "голосов", то самой важной категорией
у Бахтина становится "событие" (или "событие взаимодействия"),
или - "высшее единство второго порядка"19, "единство высшего
] порядка, чем в гомофонии"20; "множественность равноправных
сознаний с их мирами сочетаются здесь, сохраняя свою неслиян-
ность, в единство некоторого события"22; "целое взаимодействия
нескольких сознаний", "художественная воля полифонии есть воля
к сочетанию многих воль: воля к событию"22: "сочетание неслиян-
ных голосов является самоцелью и последней данностью"23; автор
в полифоническом романе выступает "как ориганизатор и участ-
ник <...> диалога, не оставляющий за собой последнего слова"24.
\-....-" Категория "события" была проанализирована в тезисах
Н.Д. Тамарченко "К проблеме целого полифонического рома-
на"25. Выделим в этом анализе главное для нашей работы. Всякое
"событие" в сюжете есть переход границы, как было показано в
работах М.Ю. Лотмана26. "Событие" в полифоническом романе
означает выход за пределы относительной внутренней точки зре-
ния индивидуального сознания, преодоление "неполноты" внут-
ренней точки зрения в диалоге, "такое приобщение сознаний друг
другу, в котором ни одно из них не перестает быть самостоятель-
ной и свободной человеческой точкой зрения"27.
Войти в "большой диалог" для читателя полифонического
романа означает "заразиться" стремлением к беспредельной ду-
ховной свободе, полноте самораскрытия и самосознания, - и в
168
Та^Оел 3


этом стремлении - вместе с героями Достоевского прийти к един-
ству как к событию собственной внутренней жизни"28.
Сопоставим теперь бахтинское семантическое гнездо "поли-
фония" с семантическим гнездом этого термина в статье Вяч.
Иванова "Две стихии в современном символизме", которая, наря-
ду с работой "Достоевский и роман-трагедия" рассматривается в
сегодняшнем бахтиноведении, начиная со статьи японского иссле-
дователя Игэта Садаеси, в качестве едва ли не основного текста-
источника термина "полифония" в применении к литературе29.
Вяч. Иванов выделяет в истории культуры эпохи, ориентиро-
ванные на начало "ознаменовательное", т.е. прямо соответствую-
щее "божественной действительности", "реалистическое" в сред-
невековом смысле, - и "преобразовательное", т.е. перерабатыва-
ющее воспринятую действительность в соответствии с игрой ин-
дивидуальной фантазии.
Эпохи, в которые преобладает "ознаменовательное" начало,
Иванов связывает с господством унисона в истории музыки: "Ме-
лодия, могущая быть принята за случайное излияние индивиду-
ального настроения, подтверждалась унисоном хора, каждый из
участников которого, ведя один и тот же напев, как бы уверял
слушателей, что ни звука не прибавлено и не отнято от внушенно-
го ангелами правого песнопения"30.
Эпохи, где ознаменовательное и преобразовательное начала
находятся в равновесии (переход от средневековья к Возрожде-
нию) соответствуют этапу господства полифонии в истории музы-
ки: "В полифоническом хоре каждый участник индивидуален и
как бы субъективен. Но гармоническое восстановление строя со-
звучий в полной мере утверждает объективную целесообразность
кажущегося разногласия. Все хоровое и полифоническое, оркестр
и церковный орган служат формально ограждением музыкально-
го объективизма и реализма против вторжения сил субъективно-
го лирического произвола и доныне эстетическое наслаждение
связано с успокоением нашей, если можно так выразиться, музы-
кальной совести соборным авторитетом созвучно поддержанного
голосами или орудиями всеобщего одушевления.
Хор и оркестр, как орган, заменяющий оркестр, суть формы
согласия и единодушия о музыкальной идее - consensus omnium de
re communi"31.
Наконец, эпоха романтического субъективизма оказывается
эпохой господства гомофонии в музыке, т.е. подменой "симфони-
ческого эффекта" "музыкальным монологом", замкнувшим в себе
"все многоголосие мировой гармонии"32.
Материалы к, системному словарю
науъныы понятий ММ. 'Бахтина
169


Музыкальному "гомофоническому произволу" Вяч. Иванов
противопоставляет старинных мастеров, которые "и в музыкаль-
ном монологе всячески умеряли впечатление чистого субъекти-
визма. <...> Одним из могущественных средств произведения по-
лифонического эффекта в самом монологе служила фуга"33.
Итак, в концепции Вяч. Иванова унисон, полифония и гомо-
фония - три последовательных этапа развития культуры, три ти-
па культурного мышления европейского человечества, - и в этом
расширительном понимании сущности полифонии и гомофонии
Вяч. Иванов действительно должен быть признан предшествен-
ником Бахтина. Но как выглядит круг значений, связанный с тер-
мином "полифония", в только что приведенном фрагменте?
"Голоса" - "участники" полифонического хора - индивиду-
альны, "как бы субъективны" и в то же время воплощают "собор-
ный авторитет", "орудия всеобщего одушевления", "формы сог-
ласия и единодушия"'.
Цель полифонического произведения - "гармоническое вос-
становление строя созвучий", "познание абсолютной реально-
сти". Хор возникает только при условии существования "общезначи-
мой реальности, вне индивидуального и выше индивидуального".
Если у Бахтина преобладают значения "самостоятельность",
"равноправие", "равноценность", "внутренняя свобода", то у Вяч.
Иванова разногласие - "кажущееся", существенно же значение
"всеобщности", "единодушия". Показательно, что участники хора
"как бы субъективны", а фуга лишь производит "полифонический
эффект", оставаясь "музыкальным монологом". Иными сло-
вами, все существенные дефиниции у Вяч. Иванова радикально
отличаются от тезауруса Бахтина: акцент деалается на "соборном
авторитете", "общезначимых ценностях" вне индивидуального
и выше индивидуального.
Означает ли это, что бахтинская концепция полифонии не
соотносится ни с каким иным источником, где смысловые связи
были бы глубже и существеннее, нежели с теорией Вяч. Иванова?
На наш взгляд, таким источником является теория музыки
как таковая. Сведения о сущности полифонического стиля, конт-
рапунктического письма М.М. Бахтин мог получить в общении с
М.В. Юдиной, И.И. Соллертинским или В.Н. Волошиновым (зна-
комство со всеми тремя, как известно, началось задолго до воз-
никновения концепции "полифонического романа").
Рассмотрим несколько определений полифонии в словарях и
учебниках для музыкальных вузов. В статье В.П. Фраёнова "По-
лифония" (Музыкальный энциклопедический словарь) дается еле-
170
'Раздел 3


дующая дефиниция: "Вид многоголосия <...>, представляющий
собой сочетание в одновременном звучании двух и более мело-
дий. Характерны: равноправие голосов <...>, текучесть (в т.ч.
несовпадение в разных голосах каденций и цезур, кульминаций,
акцентов и т.п.). <...> Характерно непрерывное обновление об-
раза, раскрывающее его новые стороны, но не приводящее к но-
вому качеству"34. В "Учебнике полифонии" С. Григорьева и
Т. Мюллера утверждается: "Голоса, объединяемые полифониче-
ской фактурой, бывают равноправными: они одинаково ярки и
значительны"35. Говоря о закономерностях "взаимодополняющей
ритмики" в полифонии, авторы отмечают, что она "обусловлива-
ет типичный для полифонии текучий характер движения"36. В
учебнике И.В. Способина "Музыкальная форма" говорится: "По-
лифонией, или контрапунктом, называется такое многоголосие, в
котором голоса самостоятельны и равноправны по своему зна-
чению. Будучи мелодически самостоятельны и развиты, голоса в
то же время объединяются"37.
Во всех этих определениях очевидно совпадение существен-
ных структурных характеристик: равноправие, сочетание голо-
сов, одновременность звучания, текучесть. Характеристика
тематического развития в полифонии ("постоянное обновление
образа, раскрывающее новые его стороны") совпадает с бахтин-
скими характеристиками развития идеи в полифоническом рома-
не: Достоевский "стремится раскрыть и развернуть все заложен-
ные в данной точке зрения смысловые возможности"38; "идея Ра-
скол ьникова раскрывает в этом диалоге разные свои грани, оттен-
ки, возможности, вступает в разные взаимоотношения с другим
жизненными позициями"39.
Голос в в полифоническом музыкальном произведении, при
всей своей самостоятельности и равноправии, тем не менее разви-
вается в постоянном взаимодействии с другими голосами, как по
вертикали, так и по горизонтали. И тут следует назвать ряд кате-
горий музыкальной полифонической теории, которые крайне су-
щественны для Бахтина, но никогда не связывались непосредст-
венно с его идеей полифонии в романе ни одним его интерпрета-
тором. Речь идет о категориях: "голос", "ответ", "акцент", "дву-
голосие", "расщепление голоса", "соединение", "сочетание".
Каждая из этих категорий может быть истолкована двояко:
как категория речевой деятельности и, с не меньшим правом, как
музыкальный термин.
Так, любой учебник полифонии включает в себя особый раз-
дел под названием "Ответ". Первоначально тема в фуге звучит
Материалы »с системному словарю
научны^ понятий СМ.9А. 'Бахтина
171


лишь в одном из голосов. Далее та же тема подхватывается по-
очередно другими голосами, в другой тональности или с некото-
рыми мелодическими и ритмическими изменениями. Если тема в
соседнем голосе звучит в тональности доминанты, то такое ее
проведение называется "ответом". Схематически это движение
музыкальной фактуры можно представить следующим образом:
1 голос [Пауза] Ответ Противосложение
2 голос Тема Противосложение
3 голос [Пауза ] Тема
Ответ может точно повторять первое изложение темы или
видоизменять ее. Если ответ вступает в видоизмененных ритмиче-
ских условиях (например, на сильной доле, тогда как первое изло-
жение темы начиналось на слабой, или наоборот: на слабой, ко-
гда первое изложение темы было на сильной), то перед нами от-
вет с измененными ритмическими акцентами: таким образом,
категория акцента равно важна и в теории речевой деятельности,
и в музыкальной теории. Если вспомнить бахтинское описание
рассказа Ивана Карамазова Алеше о разговоре с чертом, то эта
двойная семантика терминов "голос", "акцент" будет совершенно
очевидна (не случайно в этих отрывках появляются совсем уже не-
свойственные теории словесности термины "тональность" и "кон-
трапункт"):
"В этом рассказе Иван свои собственные мысли и решения
проводит сразу по двум голосам, передает сразу в двух тональ-
ностях. <...> Нас интересует пока лишь внутриатомный контра-
пункт голосов, сочетание их в пределах одного разложившего-
ся сознания"40. Более того, "нашептывание чужим голосом в ухо
героя его собственных слов с перемещенным акцентом и ре-
зультатирующее неповторимое сочетание разнонаправленных
слов и голосов в одном слове, в одной речи, пересечение двух со-
знаний в одном сознании <...> есть в каждом произведении Дос-
тоевского. Это контрапунктическое сочетание разнонаправ-
ленных голосов в пределах одного сознания служит для него и
той основой, и той почвой, на которой он вводит и другие реаль-
ные голоса"41.
Появление двух голосов в одном голосе в одной партии,
скрытое расщепление одного голоса на два и даже на три также
описывается в любом учебнике полифонии в разделе "Скрытое
голосоведение". Подробное описание техники этого приема в му-
зыке увело бы нас слишком далеко от темы статьи. Важно лишь
указать на то, что каждый из музыкальных терминов в трудах Бах-
172
Щдсл 3


тина имеет реальное содержательное наполнение в теории музы-
ки и в музыкальной практике.
Наконец, активная авторская позиция, о которой говорит
Бахтин в "Проблемах поэтики Достоевского", также соотносится
именно с позицией автора полифонического музыкального произ-
ведения, в задачу которого входит сопряжение и развитие полно-
правных голосов.
Метафоричность термина "полифония" прекрасно сознава-
лась самим Бахтиным. В обоих изданиях книги о Достоевском он
сохранил оговорочное рефлектирующее замечание: «Необходимо
заметить, что и нами употребляемое сравнение романа Достоев-
ского с полифонией имеет значение только образной аналогии, не
больше. Образ полифонии и контрапункта указывает лишь на те
новые проблемы, которые встают, когда построение романа вы-
ходит за пределы обычного монологического единства, подобно
тому, как в музыке новые проблемы встали при выходе за преде-
лы одного голоса. Но материалы музыки и романа слишком раз-
личны, чтобы могла быть речь о чем-то большем, чем образная
аналогия, чем простая метафора. Но эту метафору мы превраща-
ем в термин "полифонический роман", так как не находим более
подходящего обозначения. Не следует только забывать о метафо-
рическом происхождении этого термина»42.
Добавим в заключение от себя, что, как показывает анализ
бахтинских текстов, "метафоричность" все же не означает неточ-
ности, необязательности. Система повторяющихся значений гово-
рит о глубокой продуманности проведенной Бахтиным аналогии.
А соотнесение бахтинской терминологии с музыковедческим теза-
урусом свидетельствует о строгом предметном значении каждого
слова, входящего в бахтинское семантическое гнездо "полифо-
ния".
Первоочередной задачей, продолжающей составление бах-
тинского тезауруса, представляется работа над статьями "Голос",
"Акцент" и "Завершение", без которых статья о полифонии будет
недостаточно полной.
Примечания
1 См.: Пеуранен Э. Полифония // Литературный энциклопедический словарь.
М., 1987. С. 285.
2 Цит. по: Бахтин М.М. Проблемы творчества поэтики Достоевского. Киев.
1994; Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М. 1979.
(Материалы к. системному словарю
нау7ны\\ понятий OslSSi. Ъа^тина
173


3 Бахтин М.М. Проблемы творчества / поэтики Достоевского. С. 14, 208.
4 Там же. С 24, 219.
5 Там же. С. 25—26, 220.
6 Там же. С. 31, 226.
7 Там же. С. 15,210.
8 Там же. С. 43, 238.
9 Там же. С. 43-44.
10 Там же. С. 201.
11 Там же. С. 193.
12 Там же. С. 115.
13 Там же. С. 145.
14 Там же. С. 192.
15 Там же. С. 200.
16 Там же. С. 143.
17 Там же. С. 42.
18 Там же.
19 Там же. С. 24.
20 Там же. С. 31.
21 Там же. С. 14.
22 Там же. С. 31.
23 Там же. С. 179.
24 Там же. С. 230.
2^ Тамарченко Н.Д. К проблеме целого полифонического романа // Целостность
художественного произведения и проблемы его анализа в школьном и вузов-
ском изучении литературы. Донецк. 1977. С. 135.
26 См.: Лотман Ю.М. Структура художественного текста. М., 1970. С. 280-289.
27 Тамарченко Н.Д. Указ. соч. С. 135.
28 Там же.
29 Садаеси Игэта. Иванов - Пумпянский - Бахтин // Comparative and contrastive
studies in Slavic languages and literatures. Japanese contributions to the Tenth
International Congress of Slavists. 1988. - College of Arts and Sciences University
of Tokyo.
30 Иванов Вяч. Собр. соч. Т. 2. Брюсель, 1974. С. 543.
31 Там же. С. 545.
32 Там же.
33 Там же.
34 Фраёнов В.П. Полифония // Музыкальный энциклопедический словарь. М.,
1990. С. 432-433.
3^ Григорьев С, Мюллер Т. Учебник полифонии. М.. 1969. С. 12.
36 Там же. С. 49.
37 Способин ИВ. Музыкальная форма. М., 1967. С. 293.
38 Бахтин ММ. Проблемы творечества/поэтики Достоевского. Киев, 1994.
С. 276.
39 Там же. С. 295.
40 Там же. С. 193.
41 Там же. С. 125.
42 Там же. С. 31-32.


НЮ. ШаМаргенкр
Щоафа)
РОМАН
Роман - "единственный становящийся и еще негото-
вый жанр"1, "художественно организованное соци-
альное разноречие, иногда разноязычие, и индиви-
дуальная разноголосица"2. Таковы два определения
жанра, которые Бахтин дает в разных исследованиях ("Эпос и ро-
ман" и "Слово в романе"). Они интересны, в частности, тем, что
содержат категории диалектики и диалога. Соотношение этих
фундаментальных для философской эстетики Бахтина категорий
очерчивает контуры смыслового ядра его теории романа. Этот
жанр, с его точки зрения, сочетает диалектику становления мира
и человека в своей предметно-образной структуре и диалог раз-
ных языков, социальных позиций и "идеологем" в структуре
субъектно-речевой. В нем, как и в прозаическом художественном"
слове, "диалектика предмета сплетается с социальным диалогом
вокруг него"3.
И равнозначность двух определений жанра, и их обращен-
ность к разным аспектам его структуры выражают осознанную и
продуманную методологическую позицию. Попытки теоретиков
романа "вскрыть его внутренний канон как определенную систе-
му устойчивых и твердых жанровых признаков"4, по мысли Бах-
тина, противоречат природе предмета и неизбежно приводят к
"оговорочным" определениям. Отказываясь от такого подхода,
ученый указал на три структурных особенности, "принципиально j
отличающих роман от всех остальных жанров: 1) стилистическую \
I
Материалы к. системному словарю к
науъны^ понятий 94.9А. Ъа\р\ина 1 *7 £


\
I трехмерность романа, связанную с многоязычным сознанием, ре-
ализующимся в нем; 2) коренное изменение временных координат
литературного образа в романе; 3) новую зону построения лите-
I ратурного образа в романе, именно зону минимального контакта
j с настоящим (современностью) в его незавершенности"5.
Указанные три особенности, во-первых, противоположны
выделяемым далее трем "конструктивным чертам" эпопеи: слову
предания, ориентации на абсолютное прошлое и абсолютной эпи-
ческой дистанции (зоне памяти). Во-вторых, характеристика стру-
ктур эпопеи и романа строится по единому принципу, так как
"стилистический строй", "хронотоп" и "зона построения образа",
с точки зрения Бахтина, - основные аспекты всякого литератур-
ного жанра. Противопоставление жанров романа и эпопеи в этих
аспектах и есть способ наметить "направление собственной из-
менчивости" первого из них, т.е. движение романа к противопо-
ложному эпопее типу художественной структуры. Итак, роман
становится собой в той мере, в которой литературный образ че-
ловека в нем включает в себя историческое становление мира,
стилистика художественно реализует многоязычное сознание, ав-
тор же и читатели оказываются на одном ценностно-временном
уровне с героем. Сохраняя такое направление своей изменчиво-
сти, роман может не смешиваться ни с другими литературными
жанрами, ни с жанрами жизненно-речевыми, хотя первым он лег-
ко уподобляется в своей общей структуре (сравним, напр.: об
идиллии6), а вторые свободно входят в состав романа, образуя
иногда пеструю жанрово-стилевую мозаику7.
Каждый из выделенных аспектов литературного жанра пред-
ставляет собой все художественное целое - в определенном "раз-
резе" - и потому исследуется в отдельности и с точки зрения ис-
торической поэтики: в работах о формах времени и о слове в ро-
мане. Эти работы, равно как "Эпос и роман", где вкратце охара-
ктеризован третий аспект структуры романа - "зона построения
образа" - показывают, как понимал Бахтин основные этапы исто-
рии этого жанра. С учетом всех трех аспектов охарактеризован
важнейший момент его эволюции - переход от идеи испытания к
идее становления героя - в набросках "К исторической типологии
романа"8 и "Постановка проблемы романа воспитания"9.
| Основные структурные особенности романа впервые форми-
I руются, по Бахтину, в романах эллинистической культуры. Для
[ античного романа характерно противоречие между "публично-
|i риторическим единством" образа человека и его "чисто приват-
ным содержанием", а также абсолютная "готовность и неподвиж-
176
TajdeA 3


ность" мира и человека10. Средневековый роман, в отличие от ан-
тичного, осваивает внутреннюю жизнь человека и скрытый ("не-
видимый и неслышимый") духовный аспект всего бытия. Но ры-
царский роман (в особенности ранний стихотворный) "по сущест-
ву лежит на границе между эпосом и романом"11.
"Второе рождение" романа Бахтин, в согласии с научной \
традицией, относит к Ренессансу. На этом этапе жанр отличает \
глубокая внутренняя противоречивость и двойственность, кото- ;
рые проявляются в сочетании в нем черт и признаков гуманисти- !■
ческой учености и фольклорности, утонченной интеллектуально-
сти и грубой телесности, во взаимоосвещении новых и традицион-
ных форм (социального разноречия и авторского слова; "зоны
контакта", связанной с образами плута, шута и дурака, и харак-
терной для эпической героизации "зоны памяти"). Противоречие
"публичного" и "приватного" переносится внутрь героя: таково в
постренессансном плутовском романе несоответствие между жиз-
ненной ролью и судьбой главного персонажа и его позицией на-
блюдателя и даже судьи "частной жизни".
Первостепенное значение в истории жанра Бахтин придает
рубежу XVIII—XIX вв. Во всем предшествующем романе преоблада-
ли идея испытания и образ "готового" героя. Теперь в романный
образ человека вносится идея становления. Здесь ученый разли-
чает два последовательно возникающих варианта. Вначале в не-
скольких разновидностях "романа воспитания" внутренне меняю-
щийся герой показан на фоне мира, "неподвижного в своих усто-
ях". Затем, в "реалистическом типе романа становления", мир ме-
няется уже в самих своих устоях, изображается переход от одной
эпохи к другой, совершающийся в герое и через героя12. Итак, ес-
ли от эллинизма до второй половины XVIII в. неизменный герой""
мог служить точкой опоры для изображения и оценки меняющих-
ся обстоятельств, а в классическом "романе воспитания" внутрен-
ние перемены в герое могли бы быть восприняты и оценены на
фоне неподвижных "устоев мира", то в "реалистическом типе ро-
мана становления" устойчивые элементы структуры, казалось бы,
вообще отсутствуют и пластичность жанра впервые выражается
беспрепятственно13. В связи с этим моментом эволюции романа и
возникает с наибольшей настоятельностью проблема внутренней
меры этого жанра. Намечая пути ее постановки и решения, Бах-
тин опирается на определенную научную традицию.
В этой области необходимо выделить две линии, берущие свое
начало в немецкой философской эстетике рубежа XVIII—XIX вв. Во-
первых, поскольку особое место романа в литературе было теоре-
'Материали к. системному словарю
научны^ понятий M.M. Ъа\тина
177


тически осмыслено именно тогда, когда он вытеснил и заменил в
роли ведущего литературного жанра эпопею, постольку одним из
основных направлений развития теории романа стало сопоставле-
ние его с древним эпосом. На этом пути важнейшим предшествен-
ником Бахтина оказался Гегель.
В трактовке немецкого философа роман соответствует совер-
шенно иному историческому состоянию мира, нежели то, которое
породило древний эпос, а именно - состоянию отчуждения. Разре-
шение типической для романа коллизии - идеально-художествен-
ное преодоление отчуждения. При трагическом или комическом
способах разрешения конфликта мы переходим от точки зрения ге-
роя, отрицающего обычный миропорядок, к точке зрения автора,
с которой видна одинаковая правомерность и "бесконечного зако-
на сердца", и того закона исторического становления мира, кото-
рым обусловлена современная "проза житейских отношений". В
третьем варианте, благодаря определенному периоду "учения",
высшее понимание жизни становится доступным самому герою. Во
всех трех случаях смысловая целостность произведения создается
диалектикой движения воспринимающего мир сознания14.
Для Бахтина настоящее как историческая почва романа в
первую очередь - не логическое продолжение прошлого, а нача-
ло заново творимого в данный момент реального будущего. Ис-
точник развития - не предопределяющая необходимость, а сво-
бодный выбор из уже наличных возможностей - идеологических,
языковых, формально-технических. Действенная предпосылка и
условие подобного выбора - сосуществование и контакт разных
языков, культур и времен. С таких позиций роман - воплощенный
диалог.
Две концепции, как и лежащие в их основе фундаментальные
категории, взаимодополните льны. Историческое настоящее для
романа - и необходимый результат прошлого, и момент выбора
пути развития. В структуре жанра тяготение к единой истине,
творческая сила памяти, наследование готовых форм сочетаются
с проблематичностью истины, поисками нового и установкой на
свободный вымысел и эксперимент.
Второй путь "непрямого" определения сущности романа (че-
рез его место и роль в литературе Нового времени) состоял в со-
поставлении его с драмой. У истоков этого направления - замеча-
ния Гёте в "Годах учения Вильгельма Мейстера". По его мнению,
в романе должны быть преимущественно представлены мысли и
события, в драме - характеры и поступки. В неадекватности соци-
ально-психологического амплуа (характера и поступков) романно-
178
Щдел 3


го героя его духовным возможностям ("образу мыслей") Гёте
впервые увидел важнейшую специфическую черту романа как
жанра. Отсюда положения о необходимости для героя романа
"сообразовать" со своим умонастроением события и обстоятель-
ства, о ретардирующей функции мыслей героя и ограниченном
значении игры случая и внешней силы судьбы в развертывании
романа15. Шеллинг, отчасти присоединяясь к Гёте, но исходя из
иных предпосылок - ограниченности в романе, как и в драме,
предмета изображения и необходимости компенсировать утрату
эпической универсальности действия "объективностью и обще-
значимостью формы изложения", говорит также о соотношении
реального и идеального в романе, о его "мифологичное™" ("Дон-
Кихот") и о сочетании в нем трагизма и комизма16.
Для философско-эстетической мысли начала нашего века ха-
рактерно не столько прямое продолжение одной из этих двух тен-
денций, сколько стремление к их синтезу. С этой точки зрения
Ьлижайший предшественник Бахтина - Вяч. Иванов, сформулиро-
1М1ииий в связи с творчеством Достоевского идею "романа-траге-
дии" Сложившаяся под несомненным воздействием Ницше, эта
идеи подразумевает "не искажение чисто эпического романа", а
«Хюгащение и восстановление" изначального синкретического
171имства эпоса и драмы, т.е. включает в себя диалектическую
)м шцепцию истории. И в то же время именно Вяч. Иванов поста-
иич вопрос об утверждении в романах Достоевского чужого "я"
••„ж "другого субъекта"17. У Бахтина идея романа-трагедии - один
in мжнейших объектов полемики. По его мнению, хотя роман, j
k.ik и драма, в отличие от эпоса изображает идеологически моти- /
иированный и оспоримый поступок героя, драматический диалог |
hi* могружен в стихию социального разноречия18 и мир драмы I
Уделан из одного куска"19. _ J
Эволюция и результаты исследований жанра в XX в. под-
•I иердили правоту Бахтина в этом споре. С одной стороны, изуче-
ние романного диалога и прозаического двуголосого слова, под-
(К(П<шное художественными открытиями Достоевского, а также
сю илиянием на последующий роман, показало их внесюжетный
(недраматический) характер и функции. Эти формы, несущие в се-
()е жизненную творческую стихию социального разноречия, во-
площают универсальные духовные связи персонажей, участников
некоего единого эпического события. С другой стороны, в лите-
p.nvpe "потока сознания" - явно антидраматической, освоившей
толстовские принципы изображения "общих душевных состоя-
ний" персонажей, прежняя, предметно-событийная основа также
'Материалы к, системному словарю
миi/7мм* понятий %(3(. Ъа^тина
179


была разрушена. Редукция внешнего действия - вплоть до разру-
шения единой временной перспективы, сочетаясь с сосредоточен-
ностью на произвольно избранных моментах обыденной жизни,
показанных через разные сознания, создает здесь некую "симво-
лическую вне временность события", демонстрируя "стихийную
общность жизни всех людей"20.
г._ Подтверждается вместе с тем и выдвинутая Бахтиным с ори-
i ентацией на жанр романа более общая идея о "кризисе авторст-
j ва". В романе первой половины XX в. диалогическое отношение
! автора к герою, присущее классическому реализму, в основном
было утрачено: преобладает тяготение либо к образу предельно
обезличенного персонажа, либо к фигуре авторского "альтер
эго" и, соответственно, к распадению романа на полярные формы
эпического "романа-монтажа" и "лирического романа". В то же
\ время произошло интенсивное возрождение в романе художест-
венных структур, принадлежащих к самым разным историческим
стадиям и эпохам словесного творчества: от глубокой архаики до
Просвещения и романтизма (миф, притча, житие, вариации на те-
мы рыцарского, плутовского, философско-фантастического рома-
на и "романа воспитания"). В эпоху своего очередного кризиса и
обновления роман более, чем когда-либо стремится сочетать"га-
лилеевское языковое сознание" с формами, обеспечивающими ему
идеологическую устойчивость и укорененность в традиции.
Примечания
1 Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 448.
2 Там же. С. 76.
3 Там же. С. 92.
4 Там же. С. 452.
5 Там же С. 454-455
6 Там же. С. 377-384.
7 Бахтин ММ. Эстетика словесного творчества. М.. 1979. С. 239.
8 Там же. С. 188-198.
9 Там же. С. 198-204.
10 Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. С. 260—261.
11 Там же. С. 304.
12 Бахтин ММ. Эстетика словесного творчества. М. С. 188—204.
13 О реалистическом типе романа см.: Рымарь Н.Т. Современный западный ро-
ман. Проблемы эпической и лирической формы. Воронеж, 1978; Тамарчен-
ко Н.Д. Реалистический тип романа. Кемерово. 1985; Он же. Типология реа-
листического романа. Красноярск, 1988.
14 См.: Гегель Г.В.Ф. Эстетика: В 4 т. М.. 1971. Т. 3. С. 474.
ISO
tPajckn 3


15 См.: Гёте ИВ. Собр. соч. М.. 1978. Т. 7. С. 251.
16 См.: Шеллинг Ф.В. Философия искусства. М., 1966. С. 380—381.
17 Иванов Вяч. Достоевский и роман-трагедия // Иванов Вяч. Собр. соч. Т. IV.
Брюссель, 1987. С. 401-436.
18 Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. С. 147, 168.
19 Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1963. С. 28.
20 Ауэрбах Э. Мимесис. М., 1976. С. 536, 543.


о,
гм&мш
От редакции
СЛОВНИК "БАХТИНСКОГО ТЕЗАУРУСА" (проект)
(Составитель Н.Д. Тамарченко)
ПРОБЛЕМЫ НАУЧНОГО ЯЗЫКА ММ. БАХТИНА
А. Садецкий (Квебек, Канада)
Диалогическое становление
(Слово Бахтина в оригинале и в переводе:
проблемы дискурсивной аксиологии) 17
И. А. Есаулов (Москва)
Полифония и соборность
(М.М. Бахтин и Вяч. Иванов) 133
МАТЕРИАЛЫ К СИСТЕМНОМУ СЛОВАРЮ НАУЧНЫХ ПОНЯТИЙ
М.М. БАХТИНА
В.Л. Махлин (Москва)
Другой 141
СИ. Бройтман (Москва)
"Диалог" и "монолог" - становление категорий
(от "К философии поступка" к "Марксизму и философии языка") 149
Д.М. Магомедова (Москва)
Полифония 164
Н.Д- Тамарченко (Москва)
Роман
175


БЗО Бахтинский тезаурус. Материалы и исследования: Сб. ст. /
Под. ред. Н.Д. Тамарченко, С.Н. Бройтмана, А. Садецкого.
М.: Российск. гос. гуманит. ун-т, 1997. 183 с.
ISBN 5-7281-0036-8
Сборник, в котором принимают участие отечественные и зарубежные ав-
торы, посвящен проблемам систематического изучения терминологии и поня-
тий М.М. Бахтина - крупнейшего литературоведа и философа XX в., создав-
шего научный язык современной поэтики. Это первый сборник в серии иссле-
дований, посвященных изучению и описанию научного языка Бахтина.
Для специалистов и всех интересующихся проблемами литературоведе-
ния.
Б 46Q3Q1PQQQ-W6 27-97 ББК 80.0


jg-&o
mot
31
уЩр.
r