Эстетическая политика как альтернатива
и реквием по политическому эстетизму
Франклин Рудольф Анкерсмит.
Эстетическая политика. Политическая
философия по ту сторону факта и ценности.
М.: Издательский дом Высшей школы
экономики, 2014. — 432 с.

В самом конце XX века нидерландский профессор Франклин Анкерсмит публикует книгу, которой, на наш взгляд, суждено стать
реквиемом романтизма и увертюрой постмодерна в политической
теории, а через четырнадцать лет (в 2014 году) выходит перевод ее
на русский язык. Мы имеем в виду его работу «Эстетическая политика». Нам удалось ознакомиться с конспективным и критическим
разбором книги в статьях Сергея Федорченко и Аллы Горбуновой;
со своей стороны нам хотелось бы предложить дискуссию. Мы
утверждаем, что проект эстетической политики не столько представляет альтернативу «стоицистской» новоевропейской политике,
сколько снимает главную проблематику, на которую неизбежно выходит стоицизм, — ​эстетическое отношение к политике и истории.
Для подтверждения тезиса мы детально исследуем один из главных аргументативных механизмов Анкерсмита, а именно плодотворную метафору стоической политической философии новоевропейского рационализма, развернутую для обоснования специфического способа представительства (репрезентации).
Идея эстетического отношения к политике и истории вовсе
не нова — ​X IX век, его вторая половина и конец представили миру
достаточно таких авторов, которые иначе, как в категориях эстетического и художественного, в политике не мыслили. Во Франции
таковыми были Гизо и Гобино, в Германии — ​Хьюстон Чемберлен,
преодолевший свои родовые связи с туманным островом, и Эрнст
Юнгер, поэты Ницше и Штефан Георге, подаривший истории культуры целую плеяду артистичных политиков. Российская империя
предложила потомкам прекрасную и ужасающую загадку в лице
вдохновенного Константина Леонтьева.
142

ЛОГОС · ТОМ 26 · #1 · 2016

Примечательно, что кроме Гизо (занимавшего пост министра
образования в середине своего пути) политики-поэты не занимали сколько-нибудь решающих должностей, были как бы избавлены провидением от чиновничьих мест и размышляли на темы
эгалитаризма и аристократизма, гения и толпы преимущественно
в тиши кабинетов или в тени родовых поместий. Рок не дал им,
ищущим «почвы и крови», пытающимся, как зачарованные Антеи, нащупать основание культурной и политической мощи в пространстве действительного, направив их энергию в область генеалогии современности.
Франклин Анкерсмит — ​enfant terrible нашего времени, совершающий со всей клерикальной важностью полный обряд мессы
по романтизму. Он действует в политике, как если бы он находился в музейном пространстве в отличие от enfants terrible XIX столетия, которые действовали в литературе и культуре так, словно они
в политике. Репрезентация, о которой он рассуждает на протяжении всей книги, есть только жест, который направлен на изначально явный предмет:
Хорошее государство — ​это небольшое и сильное государство,
за которое я буду ратовать; плохое государство — ​большое и слабое государство, которое мы ныне имеем в основной части западных демократий (14).

Следующее предложение — ​прочный гвоздь в гроб всякого классического (чтобы не сказать, пользуясь словарем политических художников позапрошлого столетия, здорового) взгляда на политику:
Небольшой размер хорошего государства охранит его от переоценки собственных возможностей; это гарантирует, что оно будет делать только то, что способно делать хорошо; здесь же, наконец, находится источник его действительной, а не кажущейся силы (14).

Что такое «хорошее государство» и в чем заключается его «действительная сила» — ​предмет следующих шести глав, а также заключения, общий смысл которого резюмируется так: хорошим является
государство, в котором демократическая свобода и политическая
власть реализованы разумным правлением политических партий
во избежание всякого деспотизма.
По утверждению Анкерсмита, «эстетика и стоицизм не просто
коренным образом различны, стоицизм может быть лишь совершенно равнодушным к того рода философским проблемам, которые поднимаются эстетикой» (97). Опуская подробности дальнейКРИТИКА

143

шего рассуждения, мы укажем на его вывод: «Стоицистская копия
исторической реальности никогда не даст нам той организации
исторической реальности, которая осуществляется в исторической (эстетической) репрезентации и посредством ее» (99). Главным врагом эстетики Анкерсмит называет разум и способ управления его субъектом и объектом, стоицистский tertium. Однако уже
Лосев в своей «Истории античной эстетики» указывает на следующее обстоятельство:
…эллинистически-римская
…
эстетика основана на существенном
использовании именно человеческой субъективности в отличие
от классики, рассуждавшей по преимуществу объективистски,
а все субъективное понимавшей как простой результат так или
иначе понимаемого объективного миропорядка 1.

Тем самым необходимо выявить то, что делает эллинистическую
эстетику субъективистской (при этом Лосев оговаривает отсутствие в используемом им понятии «субъективного» какого-либо
новоевропейского оттенка). Итог выявления им существенного
эстетического зерна в учении стоиков таков:
В поисках такого стоического учения, которое было бы действительно специфично для стоиков и которое до них действительно ни в каком виде не употреблялось, мы и натолкнулись на термин lecton, обозначающий собою тот предмет, который мы имеем в виду, когда пользуемся его обозначением 2.

В чем же состоит смысл lecton? Нам хотелось бы обратиться к одному из существенных источников знания о стоической философии. Секст Эмпирик во второй книге «Против логиков» пишет
следующее:
Каково же наше рассуждение об этой точке зрения (о связи
чувственного с мысленным. — ​А. Л.), таковым же оказывается оно и в отношении другой, по которой они полагают истину
и ложь в обозначении, то есть в бестелесной словесности, другие — ​в звуке, третьи — ​в движении мысли. Теперь, если начать
с первой точки зрения, стоики вообще считают, что истинность
и ложность заключаются в словесном обозначении. Они называют словесным обозначением то, что устанавливается в соот1. Лосев А. Ф. История античной эстетики: В 8 т. М.: Фолио; ACT , 2000. Т. 5.
Ранний эллинизм. С. 103.
2. Там же.

144

ЛОГОС · ТОМ 26 · #1 · 2016

ветствии с разумным представлением, а разумным они называют то представление, в соответствии с которым представленное можно доказать разумом. <…> Впрочем, поскольку различие
в словесных обозначениях велико, то для того, чтобы существовало нечто истинное или ложное, необходимо, они говорят, прежде всего существовать самому словесному обозначению, а уже
потом чтобы оно было самодовлеющим и не вообще каким-либо, но утверждением. Как мы сказали выше, только произнося
его, мы либо говорим правду, либо лжем 3.

Следовательно, грамматик, который произносит синтаксически неверное высказывание для примера в обучении, не лжет, поскольку
он знает, чтó является неверным высказыванием, и допускает его
употребление нарочно, для иллюстрации, а не в качестве ошибки.
То, каким образом устанавливаются связи между знаком (словом)
и сущим, и есть lecton. Знание о нем есть знание вполне ясное и отчетливое, подобное зрению (и здесь античные традиции преломляются сквозь призму критической теории «Диалектики просвещения»), а значит, владение техникой установления правильного соотношения истины и лжи вполне разумно и художественно.
Мы сознательно сопоставляем теоретика эстетической политики с политическими теоретиками-эстетами, чтобы отказаться
от всяких попыток связать его мысль с историческим европоцентричным сознанием. Те ясно видели свой фундамент, обращаясь
к достижениям культуры как к животворному источнику своих
прозрений. Анкерсмит ничего подобного не подразумевает. Напротив, он указывает на стоические основания новоевропейского
рационализма как на то, что необходимо преодолеть. А это и есть
попытка постмодерна в политике или в мысли!
Политическая современность, как справедливо характеризует
ее Анкерсмит, предстает обусловленной двумя понятиями стоиков: принципиальной отождествляемостью отдельного человека с разумным и логичным внутри себя универсумом и способностью достичь истины на основании установления рационального соответствия знания и мира (92–93). Анкерсмит не видит здесь
ничего эстетического и ничего художественного, а только «рациональное установление tertia comparationis» (излюбленное его выражение). На всем протяжении книги нас преследуют подобного
рода здравые, рассудочные, справедливые формулировки, которые
по отдельности не вызывают никакого протеста, однако в целом
не могут нас удовлетворить. Картина политической действитель3. Секст Эмпирик. Соч.: В 2 т. М.: Мысль, 1975. Т. 1. С. 162–164.

КРИТИКА

145

ности в своей целокупности становится почти бесплотной, виртуальной, как и сама идея эстетической репрезентации.
Для Анкерсмита нет ничего художественного в политической
теории, а есть только ирония, толкуемая в духе смешения прагматизма Рорти со взглядами Сёрена Киркегора или братьев Шлегелей (175), и зазор, разрыв между миром избирателя и миром политической репрезентации. Опираясь на Макиавелли, он указывает
на государя, стоящего на вершине холма и находящегося поэтому всегда в центре внимания толпы в долине, и ценность каждого
из указанных зрителей политической картины мира обусловливает
только им присущая точка зрения. Эта разорванность миров государя и народа необходимо создает для эстетической политической
теории пространство виртуального, где политика (в частности, государство или политические партии, по существу своему — ​обезличенные абстракции) реализуется в форме репрезентации своих субъектов.
Тем не менее нельзя упускать из виду и то, что предельными значениями Просвещения и романтизма явились грандиозные проекты эстетизации политики и истории. В частности, национализм
в устойчивой форме немецкого национал-социализма Третьего
рейха был «главной политической силой в XX веке» 4 — ​не эстетическое ли отношение к истории он проповедовал? Во всяком случае, как замечает Питер Уотсон, исследователь истории идей Германии с эпохи барокко до XX столетия, Гитлер и Гегель не так уж далеко отстоят друг от друга в смысле своего рационализма 5. Эрнст
Юнгер в статье 1926 года «Кровь» дает пример вполне органического отношения к жизни:
Магнетическая сила крови не нуждается во внешних материальных признаках. Она обладает не логической, а символической
ценностью. <…> Только там, где кровь связывают узы судьбы,
рождается общность крови. Не будь этих уз, семья, аристократия, народ — ​все утратило бы свой смысл, все глубокие чувства
стали бы мишенью для насмешек со стороны освобожденных
умов, наглых и циничных литераторов. Все уравнивается, раз4. Лукач Дж. Конец двадцатого века и конец эпохи модерна. СП б.: Наука,
2003. С. 10. Он же замечает: «Вагнер продолжает жить. Как и национализм, массовый национализм как главное политическое и социальное
явление двадцатого века. Его наиболее радикальным воплощением был
Гитлер, чья бескомпромиссность, чьи идеи и решимость воплотить их
в жизнь были более непреклонными, чем у других знаменитых революционных лидеров, таких как Ленин, Сталин или Мао» (Там же. С. 13).
5. См.: Watson P. The German Genius. L.: Simon and Schuster, 2011. P. 614–616.

146

ЛОГОС · ТОМ 26 · #1 · 2016

лагается и размазывается по поверхности, нивелируются любые
творческие отклонения, и в пустыне общих истин отмирает чувство особенного, чувство органической связи 6.

Неистовый Хьюстон Чемберлен указывает на художественное постижение истории, на примат эстетического взгляда творческой
личности, стоящей в центре мира, «и куда проникает его мысль,
туда проникает и его изобразительная сила, так как она является
выражением его индивидуальности в живой взаимосвязи со средой» 7. Именно гений, кроме анонимных сил, движущих историю,
направляет временной поток в определенное им русло художественно. Еще о философе: «Художник присоединяется к философу: лишь благодаря этому логический скелет приобретает цветущее тело и узнает, для чего он, собственно, существует на свете» 8.
И ровно такой же осмысляющей ролью эстетическое отношение к действительности наделяет Леонтьев. В «Византизме и славянстве» он руководствуется эстетическим критерием при установлении знаменитого закона развития всякой культуры. А в замечательно краткой и эмоциональной статье «Епископ Никанор о вреде
железных дорог, пара и вообще об опасностях слишком быстрого
движения жизни» прямо говорит:
…если
…
задаваться сознательно идеями космополитическими,
то можно в истории ближайшего будущего разыграть ту культурно-незавидную роль, которая выпала некогда на долю Македонии: все завоевать, все покорить, все смешать, все разрушить
и, ничего действительно своего не создавши на память векам
грядущим, приготовить только для других (для Рима, Византии
и т. д.) почву, разрыхленную чем-то средним, чем-то полуотрицательным и вседопускающим! 9

Разумеется, ничего похожего Анкерсмит не имеет, да и не может
иметь в виду. Для него нет никакой органической связи (как для
исповедующих эстетический подход мыслителей), а только логическая: для него постмодернизм и романтизм в отношении иронии суть способ сохранения coincidentia oppositorum, связь в языке, а не в сущем. Более того, политическая репрезентация есть то,
6. Юнгер Э. Националистическая революция. Политические статьи 1923–1933.
М.: Скименъ, 2008.
7. Чемберлен Х. С. Основания девятнадцатого столетия: В 2 т. СП б.: Русский
Миръ, 2012. Т. 1. С. 180.
8. Там же. С. 356.
9. Леонтьев К. Н. Восток, Россия и славянство. М.: Эксмо, 2007. С. 677.

КРИТИКА

147

что создается в качестве эстетического зазора (а это не что иное,
как выражение безразличия гражданина к представителям), одной
из задач которого становится «ограничивать, чтобы предотвратить
тиранию и произвол в правлении» (130).
А ведь, как мы видели у стоиков, именно «произволом» определяется способность правильного наименования сущего! «Вот почему устранение эстетического зазора между избирателем и представителем — ​это не осуществление демократии, а первый шаг к тирании» — ​цитата из Анкерсмита, перекликающаяся с гениальным
определением, данным Леонтьевым той форме, которая есть «деспотизм внутренней идеи, не дающий материи разбегаться. Разрывая узы этого естественного деспотизма, явление гибнет» 10.
Франклин Анкерсмит представляет в своей работе попытку
освободиться от уз такого «естественного деспотизма», но ради
чего? Ради безликого логического пространства гиперреальности, где только и может осуществляться деятельность оторванных
от своих избирателей (которые, кстати, контролируют лишь то, что
видят, — н
​ е это ли обезжизненный труп стоической метафоры света
и просвещенческого проекта мировоззрения?) политических представителей, где царствуют формы, а не явления, где партия становится аватаром гражданина, который при голосовании руководствуется не интересами (inter-esse), а лишь их репрезентативными
свойствами.
Мы полагаем, что прозорливая работа Анкерсмита не только раскрывает сущность актуальной глобально-сетевой политической репрезентации — ​впрочем, слишком предельно новоевропейской, чтобы быть постмодернистской, — ​но также приподнимает завесу над антропологической характеристикой современного
субъекта. Проект эстетической политики прямо противоположен
подлинно эстетическому подходу к политике и истории, и оппозиция эта, по-видимому (если воспользоваться метафорой зрения
в отношении гиперреальности репрезентации), коренится в перемене оснований — ​с органического на логическое.
Александр Львов

10. Там же. С. 186.

148

ЛОГОС · ТОМ 26 · #1 · 2016