ПО ЗАКОНАМ ЧЕСТИ
Город принял! Потерпевшие претензий не имеют
ACT
Москва


УДК 821.161.1-31 ББК 84(2Рос=Рус)6-44 В14
Оформление обложки: Екатерина Ферез
Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.
Вайнер, А.А.
В14 По законам чести: Город принял! Потерпевшие претензий не имеют: [сборник] / Аркадий Вайнер. Георгий Вайнер. — Москва: ACT, 2014. — 700, [4] с.
ISBN 978-5-17-085663-3
«Эра милосердия», «Визит к Минотавру», «Гонки по вертикали»... Остросюжетные романы братьев Вайнеров не одно десятилетие имеют культовый статус и по праву вошли в Золотой фонд отечественного детектива. Их любят и читают уже несколько поколений читателей.
«Город принял!» «Город принял!» — эти слова предваряют одно из первых дел Стаса Тихонова. Дело, начавшееся с банальной служебной информации - и неожиданно превратившееся в стремительную погоню, в которой Стасу уже трудно понять, кого он преследует - преступника или жертву собственных ошибок?..
«Потерпевшие претензий не имеют». Совершенно простое - до примитивности! - рутинное дело о нелепом автомобильном наезде на двух пьяных хулиганов кажется уже законченным с самого начала. Подозреваемый сознался - целиком и полностью. Свидетели дают хотя и сбивчивые, но одинаковые показания. Новому следователю, взявшему это дело после ухода коллеги, остается только поставить свою подпись. Или - понять каким-то шестым чувством, что все не так просто, как кажется, и попытаться установить истину?..
УДК 821.161.1-31 ББК 84(2Рос=Рус)6-44
© Вайнер А.А., Вайнер Г.А. © ООО «Издательство ACT*


ГОРОД ПРИНЯЛ!


1
РИТА УШАКОВА
Э-ах, зимой и летом!
Зимой и летом: тара-ра-ра!
Опять— двадцать пять!
У этой песни улюлюкающий ритм, бодрая залих- ватскость. Неравномерными, резкими рывками она вышвыривает меня из постели по утрам, каждая нотка ее вырублена в подкорке, словно гранитная партитура моих невыполнимых обязательств. Я эту песню ненавижу.
Неразумное, конечно, чувство. Это ненависть колодника к своей цепи. А ведь если бы однажды утром я вдруг не услышала этого развеселого напева— все полетело бы кувырком. Я медленно перехожу к яви, у меня долгое просоночное состояние, и без жесткого графика радиоанекдотов я обязательно потеряла бы темп. Пока актриса заливается- хохочет над анекдотом, прочитанным ей актером, я включаю электрическую плиту — она так медленно разогревается,— ставлю кофейник и иду умываться. Корзина для белья уже полна, завтра после
7


дежурства надо затеять стирку. С утра почему-то и свет в ванной тусклый. Я смотрю на себя в зеркало, у меня еще есть время, я не выбилась из графика: по радио актриса интригующим голосом задает партнеру вопросы: «Знаете ли вы, что?..»
Ну, Рита, довольна? Вот эти две морщинки у глаз старые, а вертикальная складочка на щеке все глубже, глубже. Альперович утверждает, что я часто поджимаю губы. Я, наверное, действительно становлюсь злой старой каргой. Через год будет тридцать, для женщины это возраст серьезный.
Вода холодная, сердитая, от нее розовеет бледное со сна лицо, отлегает от сердца беспричинная досада.
— Мама! Коте-о-онок!..— проснулся Сережка. Он сидит в кроватке и рассматривает свои ноги. — Слушай, Котенок, мне приснился удивительный сон. Ко мне приходила лиса с зеленым хвостиком. Рыжая, а хвостик зеленый. Ее, наверное, дразнят...
Счастливый человек Сережка. Ему снятся цветные сны.
— А о чем вы с лисой толковали?
— Ни о чем. Я ей сказал, чтобы она жила у нас дома, я ей сказал, что ты, Котенок, добрая, что ты разрешишь, но лиса ничего не поняла...
Шипит вода в кофейнике. И юморист на радио с трудом удерживается от смеха, читая собственный рассказ. Времени в обрез.
— Одеваешься, сынок?
— Ага. Котенок, мы с Сашкой Трескиным решили, что я буду дракон...
8


— Драконом?
— Да, мне нравится быть драконом! Драконы ведь бывают и добрые?
— Безусловно. Я знакома с массой добрых драконов. Вставай, дракончик, опоздаем в сад...
На лопатке у дракона большой синяк.
— Что это у тебя, дракон?
— Укусок. Саша Трескин меня цапнул.
— Сильно ревел?
— Нет, не очень. Я его тоже куснул.
— Стыдно ведь, а?
Дракон задумчиво смотрит на меня из-под шапки светлых, почти белых волос, неспешно говорит:
— Я уже начинаю переставать кусаться.
А на радио пока что иссякает иностранный юмор и вот-вот грянет снова «Зимой и летом»— они повторяют песню в конце передачи, будто боятся, что я с одного раза не запомню все слова.
Наливаю себе самую большую чашку кофе, делаю первый, самый сладкий, самый долгожданный глоток, а кофе густой, крепкий, непроглядно-коричневый, горячий, со светлой плотной пенкой, в нем все ароматы тропиков, и в легком облачке пара над чашкой— прозрачный ветер дальних странствий, в его горькосладком волшебном вкусе— успокоение, радость и сила. И закуриваю сигарету.
Это лучшие десять минут предстоящих суток. Я сижу на кухне у окна, пью кофе, покуриваю неспешно сигарету, смотрю в залитое дождем окно, и сумерки становятся все жиже, и четче костлявая чернота уже облетевшего тополя; слушаю, как уют¬
9


но сопит и бормочет одевающийся дракон, и думаю о том, что сегодня предстоит долгий и трудный день; о том, что надо вынуть из морозильника мясо, — вечером, после садика, мать нажарит котлет дракону и себе; и о том, что надо выкроить сегодня время написать замечания к автореферату Альперовича. Хорошо бы сдать в химчистку мою куртку и Сережкину шубу, хорошо бы позвонить в редакцию «Морфологии», узнать, почему так долго нет корректуры; надо созвониться с Майей — достать для матери лекарство «сустак-мите», и оплатить бы счет за квартиру, и надо бы сдать в профком отчет о подписке на газеты, и хорошо бы...
Кофе прекрасен. Прихлебывая маленькими глоточками, я вспоминаю, как моя шефиня Агнесса Павловна, в очередной раз объясняя мне, какой растяпа и дуралей ее сын, с возмущением спрашивала: «Рита, вы слышали такое? Он подает жене кофе в кровать! Вы слышали такое?» Кофе в коечку— это действительно недурно. Это же ведь просто человеческая модель, тут ведь и пояснять ничего не надо: женщина, которой муж подает кофе в постель. Прекрасно, я бы так хотела, чтобы мне хоть раз в жизни подали кофе в постель! Но для такой жизненной модели надо родиться. Создать ее искусственным путем, наверное, невозможно, да и организовывать кофе в постель— это уже скучно.
В дверях появляется дракон и строго спрашивает:
— Ты мне уши сделала?
— Какие еще уши?
10


— Заячьи. У нас будет утренник, и я буду зайцем. Но я забыл тебе сказать вчера...
— Ну а откуда же мне знать про твой праздник и заячьи уши? Ты сам виноват, если забыл. Придется тебе быть на утреннике без ушей.
Глаза у дракона становятся блестящими, в них мгновенно вскипают слезы, и сердито краснеют, как у мангуста, брови.
— Я один буду на утреннике никто. Все дети будут одеты зверями. А я буду никто...
— Хочешь, я тебе дам свою белую шапочку и стетоскоп — ты будешь доктор Айболит. — Каждый раз, когда я опаздываю и выясняется, что дракон забыл нечто самое обязательное в саду, мне приходится проявлять чудеса сообразительности и быстромыслия.
— Не хочу, — отрезает дракон. — Айболитом будет Шура-Бура, ей даже из ваты бороду сделали.
Чертыхаясь потихоньку, я выхватываю из своего чемодана бинт, вату, ножницы, не могу найти второпях нитки и наперсток, выкраиваю два длинных лоскута, набиваю их ватой, торопливо сшиваю— получаются два ненормальных бледных банана, наспех прихватываю их к своей докторской шапочке, напяливаю на дракона это сооружение— шапка великовата, быстро подшиваю скрученные из бинта тесемки-завязки. Вроде бы сойдет за заячьи уши.
— Ты как думаешь, дракон?
— Ладно уж, — милостиво соглашается дракон.
Без пяти восемь, на улице совсем рассвело.
А дождь, видимо, зарядил надолго.
11


— Ты бутерброд съешь?
— Нет, в саду не разрешают наедаться перед завтраком.
Мы начинаем одеваться. Дракон пыхтит, не может натянуть свой сапожок, а я не могу найти его шапку и варежки.
— Сережка, ты не знаешь, куда бабушка положила твою шапку и варежки?..
— Не знаю. — Он облегченно вздыхает, натянув голенище.
Я мечусь по квартире. Господи, сколько раз гово- рено, чтобы его вещи всегда лежали на месте! Ага, вот они, в его комнате, на стульчике. Натягиваю плащ, еще раз надо проверить. Сумку взяла, паспорт на месте, деньги, чемодан здесь, авоську захватила, зонтик в руке, ключи— вроде все в порядке.
— Ну что, дракон, в путь?
— В путь. — Пока я запираю дверь, он сообщает:— Я новую песню знаю...
— Какую?
Дракон катится по лестнице пушистым шаром и тонко голосит:
Не плачь, девчонка, пройдут дожди,
Солдат вернется, ты только жди...
На улице резиновый ветер упруго подхватывает нас и не дает раскрыть мой распрекрасный складной японский зонт, спицы цепляются друг за друга, вот-вот прорвут тент. Дракон говорит снисходительно:
12


— Другие спицы нужны. Можешь взять с моего старого велосипеда...
Ах, дорогой ты мой дракончик, как у тебя все прекрасно просто, ты ведь видишь цветные сны!..
В саду я долго улыбаюсь и извиняюсь за невысокое качество заячьих ушей, пытаясь смягчить воспитательницу. Она строго спросила:
— А белые колготки и рубашку на утренник принесли?
— Я не знала, что будет утренник. Сережа сказал мне только что, — заблеяла я робко.
А воспитательница сказала:
— Ваш ребенок будет чувствовать себя ущемленным...— и ушла не прощаясь.
Я повернулась к дракону и спросила:
— Ребенок, ты себя будешь чувствовать ущемленным?
— Нет, не буду,— засмеялся добрый надувной дракон. — Я тебя, Котенок, очень люблю...
Спасибо тебе, дракон, ты и сам не знаешь, как это для меня важно. Я шла по исхлестанному дождем бульвару и думала о том, что мне в последнее время как-то уж слишком остро стало не хватать человеческой любви. Не знаю почему — может быть, возраст сказывается?..
В гастрономе на углу давали свежие сосиски. Хорошо было бы взять кило, да куда же их тащить сейчас— я ведь ушла из дома на сутки.
У входа в метро «Речной вокзал», как всегда в этот час, была толкотня, полно народу: час «пик», служивый люд мчался в центр города, и я стала у
13


шестой колонны от начала платформы— я знаю, что здесь останавливается концевой вагон, последняя дверь; вылетел из жерла туннеля с ревом и нутряным гулом поезд, завизжали слитно тормоза, пахнуло горелой резиной, и теплый машинный ветер мазнул плотно по лицу, толпа на платформе сжалась на миг и сразу же рванулась в расползшиеся двери, меня крутанул короткий людской бурун, втиснул в вагон, и не стало ни воли, ни самостоятельности— нес узким вагонным проходом распадающийся по свободным местам пассажирский спрессованный поток, пока я не оказалась у незанятого места на диване; рывок влево, рукой успеть ухватиться за поручень— и я сижу.
Загромыхали колеса, засвистел над головой жирный воздух вечной туннельной ночи, всполохнулась трассирующая очередь желтых фонарей за окном, и на меня стала наплывать дремота.
— Следующая станция — «Войковская»... — кар- тонно сипел динамик.
А мне ехать далеко, до самого центра. Двадцать три минуты. Можно вздремнуть, и сон этот— приятный, неглубокий, не выключающий из размышлений. Автореферат, химчистка, мясо забыла вынуть из морозилки, лекарство для матери, корректура, счета. Я тебя очень люблю, Котенок... Ай виш ю гуд лаак... Ай вонт ю гуд лаак...
Мне хочется быть счастливой. Мне хочется быть любимой...
Гудит, пощелкивает, ползет вверх эскалатор. Навстречу течет поток— как много людей, какие
14


разные лица! Какой-то человек, едущий вниз, помахал мне рукой, крикнул: «Рита!» — и сразу же унесся вниз, и лицо его постепенно стиралось и тонуло белой монеткой в омуте. И не вспомнила я его. Мы все слишком быстро проезжаем мимо друг друга. Вверх, вниз. В параллельных туннелях отчужденности, погруженности в свои заботы и проблемы. Нет времени вглядеться, рассмотреть, узнать, запомнить навсегда...
Пешком дошла от метро до Петровских ворот, обогнула это огромное желтое здание, вошла в пристройку, и милиционер, посмотрев мой паспорт, сказал:
— Проходите, это на втором этаже, вас ждут... Поднялась по лестнице и остановилась перед широкой стеклянной дверью с надписью:
«ОПЕРАТИВНЫЙ ЗАЛ»
Я, Ушакова Маргарита Борисовна, дежурный судебно-медицинский эксперт по городу Москве
возраст— 29 лет
образование— высшее, медицинское
место работы — Институт морфологии человека
должность— мл. научный сотрудник
учен, степень— кандидат медицинских наук
стаж по спец. — 5,5 лет
На основании ст. УПК РСФСР предупрежден(а) об ответственности за дачу ложного заключения.
Подпись— УШАКОВА М. Б.
Экспертное обязательство


2
ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ СЕВЕРГИН
Я стоял на лестничной клетке и покуривал не торопясь свою «Яву». Да и куда спешить? Подойдет черед — вызовут. Это у них здесь четко. И врач мой лечащий— шустрый такой паренек, весь из себя модненький, с бороденкой чахлой— крикнул мне на бегу: «Григорий Иваныч, скоро ваша очередь!»
Зачем ему борода? Для солидности, что ли? Да только какая солидность от такой бороды— неряшество сплошное, а за волосья эти сроду еще никому дополнительного уважения не оказывали.
А вообще-то врачишко он толковый. Что жаль. В данном, так сказать, случае. Мне-то лучше было бы, кабы он не так здорово смекал в своем деле. Как он меня все-таки быстро расколол! «Дышите! Глубже! Глубже! Здесь отдает? Болит, болит, я вижу— не надо терпеть! Вот здесь— по средней линии — загрудные боли часто бывают? Колет? Ноет? Жжет? Шум в ушах? Мушки перед глазами плавают? Сколько у вас фронтовых ранений— пять?..»
16


И растерялся я как-то. Сидел рядом с его столом, боком, на краешке стула, как нашкодивший школьник, а он, не оборачиваясь ко мне, бойко скрипел пером в толстой папке с гнусным названием «История болезни». Эх, сынок, дорогой ты мой шустрый доктор, видно, уже давно живу я на земле, коли у моей болезни такая долгая и увесистая история. А у дружков моих, ровесников, что остались там, в очень далеких временах, на трех войнах, которые я оттопал, не было вообще никакой истории болезни— не успели они поболеть.
Доктор встал, обошел стол, простерся надо мной на длинных ногах, попросил:
— Григорий Иваныч, встаньте по стойке «смирно», закройте глаза, вытяните руки прямо перед собой...
И показал, как надо сделать. Пальцы у него были длинные, худые, сожженные йодом, и дрожали. Я усмехнулся и вытянул руки. У меня-то пальцы не дрожат!
— Так?
— Да, так. Закройте глаза. Прекрасно, в позе Ромберга устойчив.
Я знаю, что в этой самой позе проверяют координацию у пьяных. Но врач не опасался, что я пришел к нему на прием выпивши. Он хорошо знал, чего доискивается. Посадил меня и снова стал тщательно ощупывать старый шрам на голове.
— Трепанация черепа?
— Нет. Ранение было касательное.
— Угу. А тут не отдает?
— Нет, нигде не отдает...
17


Видно, прорвалась в моем голосе досада, потому что он вернулся за стол и мягко сказал:
— Григорий Иваныч, вы зря на меня сердитесь, это же мой долг...
— Долг? Доказать, что я ни к черту не годен?
— Мой долг дать объективное квалифицированное заключение о состоянии вашего здоровья. А оно оставляет желать лучшего...
Я постарался пошутить:
— Один мой знакомый говорит, что если человек после пятидесяти просыпается и у него ничего не болит, значит, он уже умер.
Врач покачал головой и сказал:
— Вас все равно через комиссию не пропустит окулист...
— Пропустит, — сказал я твердо.
Он долго пронзительно смотрел на меня, снова покачал головой:
— Хорошо, я вас представлю на комиссию. С обязательной перекомиссацией через полгода.
Невелик срок— полгода. Ну и на том спасибо. Там еще посмотрим.
— Тринадцатого числа на комиссию. Вас устраивает? — спросил он.
— В какое время?
— В восемь утра.
— Устраивает. С десяти у меня дежурство.
Я, уже попрощавшись, открывал дверь, когда он сказал с быстрым смешком:
— Григорий Иваныч, а как же вы достали диоптрическую таблицу?
18


— Сумел, значит. — И помахал ему рукой.
А теперь я стоял на лестничной клетке, курил, смотрел в окно и дожидался, когда меня вызовет глазник читать по его таблице «Ш» и «Б». Из двух окон на улицу были видны Нарышкинские палаты и здание управления за Петровскими воротами. Всего полкилометра— оттуда сюда. Это если не перепутаю «Ш — Б». Иначе не прийти мне обратно. Так что никак нельзя перепутывать эти треклятые «Ш- Б».
Я давно знал, что придет вот это сегодняшнее утро и я буду стоять на пустынной лестничной клетке, всматриваться в плохо различимое отсюда здание Петровки и готовиться к полумраку кабинета глазника, где стоят на столе ящики с множеством стекол и быстрый, услужливый доктор будет ловко менять их в оправе у меня на носу, ласково приговаривая: «Эти вам слабоваты, давайте возьмем следующие», — и показывать невидимым мне кончиком указки на расплывающиеся черточки букв диоптрической таблицы, где я еле мог вычитать верхние жирные буквищи «Ш — Б», а все остальное сливалось в штриховое рябенькое марево, точь-в-точь как пиджачная ткань букле.
А мне надо было остаться на Петровке, потому что я уже старый человек и мне поздно менять привычки, навыки, друзей и склонности.
И я выучил всю эту таблицу наизусть. До четвертого ряда букв я еще мог в мучительном напряжении высмотреть направление указки.
19


И все эти буквы на таблице я мог назвать, даже вздернутый со сна.
ОМКНЕПШ пвкнрич ШРПНБПВ
— Севергин, на кардиограмму!— закричали в коридоре.
Я бросил окурок в урну и пошел, повторяя про себя на всякий случай — как детскую считалку, как заклятие, как обет вернуться: ОМКНЕПШ, ОМКНЕПШ...
Скрученный проводами, облепленный датчиками, лежал я на жестком медицинском диванчике и смотрел на еле слышно гудящий прибор, на прыгающее деловитое перо самописца и знал, что тонкая эта проволочка сильнее меня— ее не обхитришь, ее легкие прыжки на ленте не закажешь и не заучишь, как ОМКНЕПШ. Мой доктор улыбался подбадривающе, неожиданно погладил по плечу — руки у него были шершавые и теплые— и сказал негромко:
— Держись, отец...
А я своего отца плохо помню. Каждую зиму он отправлялся в Енисейск растирать бревна на строительный тес. Когда мне исполнилось семь лет, он утонул в реке во время ледохода. Осталось нас у матери шестеро; напекла она мне узел шанег с черемухой, отправила в бесконечно далекую Москву к отцову брату, дядьке Емельяну, а попросту— Мельянычу...
— Севергин, к фтизиатру!..
Спирометрия, объем легких, дышите глубже,
не дышите, раневой след — травматический пневмоторакс...
20


У дядьки Мельяныча было три георгиевских креста и не было обеих ног. Он сам сделал для себя протезы — похожие на печные горшки черные сту- пари, в которых помещались культя и полбедра, и когда он стоял на Сухаревке у своей сапожной палаточки, то походил на сказочного богатыря, наполовину закопанного в землю.
Шесть дней в неделю Мельяныч ставил набойки, союзки, пришивал подметки, тянул головки, «принимал» на рант, и через его заскорузлые ладони бессчетно катились ботинки, сапоги, тапочки, опорки, валенки, чувяки, бурки, дамские туфельки и «азиатки». А в воскресенье он выпивал литр «Московской» и, раздувая мокрые толстые рыжие усы, пел строевые кавалерийские песни, до хруста сжимал мое тощее плечо и заверял:
— Будешь у меня первый по Москве сапожник!..
ПВКНРИЧ
— Севергин, к хирургу!
— Раздевайтесь до пояса... так-с, так-с, о-очень хорошо, на что жалуетесь, Григорий Иваныч, у вас тут написано, что осколки не были резецированы из мышечных тканей, в плохую погоду не ноют? Да-а, Григорий Иваныч...
ШРПНБПВ
Ах, как я не люблю, когда незнакомые врачи называют меня по имени-отчеству! В этой вежли¬
21


вости, когда они величают меня, заглядывая в историю болезни, есть грозное предупреждение, обязательная снисходительность к слабому...
ОМКНЕПШ
Тридцать семь лет назад, когда я на призывном стоял перед столом медицинской комиссии, голый, кирпично-здоровенный и веселый, как вино, никто из врачей меня по имени-отчеству не называл, а все коротко кивали: годен, годен, годен! В лыжнодесантные части!
К тому времени я уже разочаровал Мельяныча, не став первым по Москве сапожником, а работал заготовщиком на новой обувной фабрике «Парижская Коммуна» — это мне было и веселей, и интересней, и позволяло на рабфаке учиться.
В лыжно-десантные части! И на финскую войну!..
ПВКНРИЧ
— Севергин, к окулисту!..
ОМКНЕПШ
ПВКНРИЧ
ШРПНБПВ
— Садитесь, Григорий Иваныч, вот сюда, следите глазами за пинцетом... так-так, все правильно, поднимите голову, сейчас посмотрим глазное донышко... так-так, чуть левее, так, теперь наденьте эти очки — смотрите на таблицу, хорошо различаете верхний ряд?
22


-Да.
— Какая это буковка?
— Ш.
— Эта?
— Н.
— Эта?
— И.
— Неправильно, это К. Где прорезан кружок?
— Вверху.
— А этот?
— Справа.
Господи, ОМКНЕПШ!!!
— Конечно, Григорий Иваныч, с глазками у вас не бог весть как прекрасно. Вы на отдых еще не собираетесь?
— Начальство не пускает. Говорит — возраст еще детский. Всего пятьдесят пять.
Глазник подошел вплотную, и вынырнуло передо мной, как из дымного сумрачного марева, его лицо.
— Со мной говорил ваш лечащий врач. Я подпишу вам перекомиссовку на полгода.
Я молчал. Бтзник писал что-то в истории болезни, потом захлопнул с треском папку:
— Все. Вам обязательно нужны бифокальные очки.
Вышел я на лестничную клетку, закурил и только тут почувствовал, что вся форменка под мундиром мокрая. Н-да, историйка.
Спустился в гардероб, надел шинель и медленно направился по улице. С Колобовского переулка
23


вошел во двор, пересек плац— и все еще был как спросонья от дурного ночного видения. Протопал на второй этаж и вошел в оперативный зал.
ШРПНБПВ!..
Дата прохождения ВВЭК « » ноября 197... года.
СЕВЕРГИН ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ
пол — муж. возраст— 55 лет
место работы— Главное управление внутренних дел Исполкома Моссовета должность— ответственный дежурный по городу звание— подполковник милиции
КАБИНЕТЫ
хирург— откл. от нормы в предел, допустимого
кардиогр. — норма
фтизиатр— норма
уролог— норма
отоларинголог— норма
анализы крови, мочи, рентген — в пред. нормы окулист— прогрессир. глаукома, ограниченно годен
терапевт— ограниченно годен к несению службы по указ. должности. Срок сл. переосвидетельствования— 6 месяцев.
Подписи
Заключение военно-врачебной экспертной комиссии— ВВЭК


3
СТАНИСЛАВ ТИХОНОВ
— Просыпайся, Стас! Вставай, вставай! Я ухожу и ты проспишь на работу!
Меня будит не голос ее, а чечеточный перестук каблуков— из ванной в кухню, из кухни в переднюю. Голос у Кати хорошо модулированный, профессионально поставленный, убаюкивающий. Она не может кричать. Свои эмоции она выражает дикторской акцентировкой, паузами, нажимами в конце фраз. Когда она дает команду — вставай! — мне слышится: «...накал стачечной борьбы в Японии достиг...»
— Вставай, Стас! В холодильнике пакет молока, на столе голубцы. Ужа-а-асно вкусные!
Я высовываю голову из-под одеяла:
— А погода?
— О-очень плохая!
В мире нет полутонов. Все или ужа-асно вкусно, или о-очень плохо.
— Разве голубцы бывают вкусные?
25


— Ужа-асно! Ты открой банку, это болгарские голубцы, разогрей на плите, выложи в тарелку и разомни вилкой— замеча-ательно получается!
Все действительно замечательно. Хорошо, что по утрам у меня нет аппетита и я никогда не завтракаю.
Катя, уже в плаще, подходит ко мне, садится на край стула рядом с моей кроватью.
— Ты мной недоволен? — спрашивает она, и лицо у нее несчастное.
— Нет-нет, о-очень доволен! — испуганно говорю я. Не хватало еще семейной сцены в семь утра.
— Я плохая хозяйка, но я тебя люблю!
И я тебя люблю, Катя, но, когда ты говоришь это, мне слышатся скатывающиеся с твоих полных губ слова: «...трудовыми подарками труженики полей Ставрополья встретили...» Найди я в себе силы сказать: я люблю тебя, Катя, давай заживем по-людски — и, может быть, все устроилось бы, но я панически боюсь, что мой ответ прозвучит как «встречный план предложили железнодорожники», и так получится у нас не серьезный разговор любящих и не очень счастливых людей, а радиоперекличка. Поэтому и говорю торопливо:
— Катя, все ужа-асно хорошо!
Мы помолчали немного, и я видел, что она бы не прочь спросить меня об очень многом, но уже время вовсю поджимает. Катя спросила только:
— Ну что тебе нужно, Стас?
Глупо вести с женой, когда она стоит в плаще, такой разговор: он не имеет перспективы, как
26


деревце, растущее в щели каменной кладки. Не набрав силы, он оборвется на какой-то нелепости, когда выяснится, что Катя уже на пять минут опоздала. И все-таки я сказал:
— Мне нужно сына. И дочь. И дом...
Катя горько вздохнула:
— Это правильно, конечно. И все-таки вы, мужчины, ужасные эгоисты...
С такой же интонацией Катя произносит: «...крупные монополии ФРГ и Франции ожесточенно отстаивают свои прибыли...»
— Ведь ты же знаешь, Стас, сейчас решается вопрос, примут ли меня в труппу на Таганке. Кому же я нужна буду в театре с животом? Что они мне могут поручить?..
Действительно, кому нужна в театре лирическая героиня с животом? Как же это я раньше не подумал? Мы, мужчины, все-таки ужасные эгоисты.
— Я же никогда не бываю к тебе в претензии, Стас, когда ты сутками пропадаешь или являешься за полночь, а то и с приятелями! Я понимаю — у тебя работа такая! Но ведь и ты должен понять меня!
— Уже понял. Ты опоздаешь.
— Ты не сердишься?
— Нет, совсем наоборот.
Катя быстро наклонилась, поцеловала меня и процокала каблуками к двери. Движения у нее быстрые, резкие, удивительно не соответствующие ее бархатному, покойному голосу, в котором от долгой тренировки почти невозможно услышать гнев, слезы, страх или страсть.
27


Как всякий мужчина-эгоист, я не могу в полной мере проникнуться перспективой Кати стать видной драматической актрисой. Катя говорит, что у меня это происходит от недостаточной широты кругозора. И я с ней полностью согласен. Ну, и еще я не верю, что у нее есть для этого данные. В ней масса человеческих добродетелей, кроме лицедей- ского таланта.
Штука в том, что я— мужчина-эгоист с недостаточно широким кругозором, бесконечно далекий от театра, по словам Кати, не представляющий себе ни сценических традиций, ни канонов, ни устоев подмостков, ничего не соображающий во взрывных и открытых артистических характерах, — я занят очень своеобразной работой. Не проходит дня, чтобы мне не приходилось встречаться с людьми, которые актерствуют изо всех сил. Они не знают системы Станиславского и не слышали про школу Брехта, они не учились в театральных училищах, и не доводилось им выходить на авансцену под восторженные вопли «браво!», «бис!». И, актерствуя передо мной, они стараются не за аплодисменты, не за ликование почитательниц, не за звания и премии.
Они хлопочут о своей свободе. И называются эти люди — преступники. Они сами себе драматурги, режиссеры и актеры в том горестном и постыдном спектакле, на который они лучше всего не приглашали бы ни одного зрителя, но однажды являюсь я и заставляю проиграть для меня лично весь фарс, драму или трагедию, рожденную ими в
28


человеческих страданиях; и тогда я становлюсь для них публикой, рецензентом, реперткомом и приемной комиссией.
И как бы они ни были сподобны дару перевоплощения— а они всегда стремятся влезть в чужую шкуру: одни бездарно, другие старательно, третьи просто талантливо, — все они стараются исключительно истово, поскольку твердо верят, что, обманув меня своим перевоплощением, они вернут себе свободу.
Тысячи спектаклей я посмотрел. И думаю, что оценить актерское дарование могу.
Полгода назад видный режиссер пригласил Катю «показаться». Она при мне договаривалась с ним по телефону. Почему-то встречу назначили в ЦДРИ. Как я не хотел, чтобы она шла на эту муку! А она хотела. Она ведь готовилась к радости.
Я бросил все дела и приехал к трем часам в ЦЦРИ, чтобы дождаться ее после экзамена. В старом здании было пусто и тихо. На втором этаже из-за двери я услышал приглушенный Катин голос, бархатный, покойный, срезанный по амплитуде страстей. Дверь была чуть приоткрыта, я заглянул в щелку. Катя читала что-то, по-моему, из «Марии Стюарт», резко, как-то неровно двигалась, а интонации в монологе звучали будто подложенные фонограммой «Вести с полей».
А режиссер сидел в кресле, маленький, усталый, желто-серый, точно упавший в пыль мандарин. У него был рассеянный вид, и он все время быстро, сипло покашливал и потирал желтыми пальцами
29


запавшие виски, словно старался вспомнить что-то очень важное, и никак эта потерянная мыслишка не давала ему покоя.
Эта потерянная им мысль явно не давала покоя и Кате, потому что она двигалась все хуже и хуже, и режиссер становился все озабоченней, и что-то он ей потом долго-долго говорил, заботливо, снисходительно и успокаивающе. И когда я вел Катю по лестнице, почти ослепшую от слез, всю такую крепкую, румяную от досады и бешеного тока крови, повторяющую все время горько: «О-очень, о-очень плохой!» — я не мог ей объяснить, что режиссер никакой не «очень плохой», а скорее даже он ужасно хороший и, уж во всяком случае, очень несчастный, талантливый человек, который все помнил, а во время Катиного показа одно позабыл— как называется его желто-серая болезнь, и Катя не могла этого сообразить, а я видел, я знал — рак, и Катино горе, которое он ей причинил своим отказом, было такой пушинкой и ерундой по сравнению с тем, что обрушилось на этого человека, что я не смог выразить ей как следует своего сочувствия, а она решила, что я злорадствую...
Я вылез из постели, нехотя сделал несколько гимнастических движений, потом махнул рукой на физкультуру: за сегодняшнее дежурство мне предоставлена будет возможность подвигаться до седьмого пота.
Выпил холодного молока и поехал на Петровку.
30


ТИХОНОВ СТАНИСЛАВ ПАВЛОВИЧ
возраст— 30 лет
место работы— Управление Московского уголовного розыска Главного управления внутренних дел Москвы
должность— старший инспектор отдела УМУР ГУВД
звание— капитан милиции
стаж в органах внутренних дел— 7 лет 2 месяца 3 дня
поощрения и награды— почетный знак «Отличник милиции», ценные подарки, благодарности взыскания — не имеет
...За время работы в отделе проявил себя дисциплинированным и вдумчивым сотрудником, к порученному делу относится добросовестно. Честен, лично храбр, хотя иногда медлителен. Излишне прямолинеен по отношению к обвиняемым, но этот недостаток изживает. Общественные нагрузки исполняет ответственно. За раскрытие ряда преступлений поощрялся руководством Министерства и Главного управления. Звание «капитан милиции» носит 4 года 2 месяца...
...заслуживает представления к очередному специальному званию «майор милиции».
Члены аттестационной комиссии
Из аттестации


4
РИТА УШАКОВА
Я нажала ручку высокой стеклянной двери с табличкой «Оперативный зал», дверь мягко подалась. Обширное помещение с окнами во всю стену, точь-в-точь кабинет управления крупной электростанции, который я видела недавно в кинохронике: красивые, ярко окрашенные пульты с мириадами кнопок, лампочек и выключателей, трубки, микрофоны, экраны. За пультами и около них— люди в милицейской форме. Я поискала глазами— около письменного стола стоял высокий милиционер с большими звездами на погонах, видимо, главный. Я шагнула к нему:
— Здравствуйте. Я новый судмедэксперт...— и протянула направление.
Полковник приветливо улыбнулся всем своим гладким, свежим красивым лицом, кивнул на центральный пульт:
— Я уже меняюсь. Вот начальник сегодняшней смены.— И громко позвал:— Григорий Иваныч, принимай пополнение...
32


Григорий Иваныч оторвался от тетрадки, внимательно посмотрел на меня, встал, подошел, представился:
— Подполковник Севергин Григорий Иванович. 1рошу любить и жаловать... — Взял у меня направление, прочитал его и добавил протяжно: — Маргарита Борисовна... Вы впервые?..
— Меня попросили заменить на время отпуска Возницыну, — кивнула я.
— Ну что ж, дело хорошее... — Севергин доброжелательно посмотрел на меня сквозь сильные очки в тонкой золотой оправе.— Дело хорошее. Познакомим вас... работа обыкновенная. Раньше в милиции не приходилось?
— Не-ет, не приходилось. — Я почему-то смущенно помотала головой и подумала, что единственный раз имела дело с милицией в качестве автолюбителя-нарушителя.
На нашем стареньком «Запорожце» я ухитрилась въехать на улицу с односторонним движением, прозевав знак, и меня тут же остановил орудовец. «Слушайте, да вы ездить совсем не умеете!» — сказал орудовец. «У меня права!» — возразила я, передавая ему новенькие корочки. Не раскрывая их, лейтенант бросил взгляд на елку, лежащую на заднем сиденье, ухмыльнулся: «Вам небось их Дед Мороз принес! Разворачивайтесь быстренько, да на знаки впредь смотрите!» А теперь мне предстояло целый месяц самой работать в милиции, и попадись тот орудовец, могла бы предъявить ему удостоверение эксперта при дежурной части 1лавного
33


управления внутренних дел, да «Запорожца» больше не было: уходя из дому, мой бывший супруг сказал, что на имущество не претендует, но ездить ему на работу далеко и сложно, и он хотел бы... Ездить в подмосковный санаторий, куда он устроился врачом-терапевтом, было действительно сложно, тем наш раздел имущества и завершился.
— Вы оглядитесь пока минуточку-другую, — сказал Григорий Иванович. — Я тут разберусь с хозяйством и покажу вам, где у нас что...
Он вернулся за пульт к своей тетрадке, а я стала «оглядываться». Посмотреть тут, прямо скажем, было на что. Против окон почти всю стену занимала огромная светящаяся карта Москвы. То тут, то там вспыхивали на ней красные лампочки с цифрами: «37», «8», «119». Я сообразила, что это номера отделений милиции. На другой стене рядами висели телевизионные экраны, на одном из них был виден движущийся людской поток, автомобили. И хотя дома я включаю телевизор очень редко, здесь заинтересовалась: что там такое показывают спозаранку. Подошла поближе и, вглядевшись, узнала площадь Маяковского. Объектив медленно поворачивался от Концертного зала Чайковского, показывал стремительную лавину автомобилей, уносящихся с Садовой в туннель, потом появились очертания гостиницы «Пекин», кинотеатра... Меня в первый момент озадачило, что вся эта кинохроника идет без комментария диктора, но тут к пульту подошел коренастый капитан, нажал какую-то рукоятку, и на соседнем экране возник Белорус¬
34


ский вокзал, и снова— машины, машины, люди... Капитан деловито черкнул что-то в записной книжке и выключил телевизор: только тогда до меня дошло, что кинохроника здесь ни при чем, это прямой показ с улицы, нужный, наверное, зачем-то дежурной части. Посмотрев еще немного телевизор, я подошла к стрекотавшему телетайпу, который неторопливо пережевывал бесконечную ленту. «...С места происшествия скрылся»,— прочитала я очередную строчку, и, словно рассердившись на меня, аппарат глухо бормотнул что-то и, не останавливаясь, начал печатать с абзаца: «Сегодня, 13 сентября, в Центральном клубе милиции совещание организаторов художественной самодеятельности. Начало в 17 часов...»
Мне захотелось курить. Я достала из сумочки сигареты, но спички, как всегда, забыла, и теперь неудобно было отрывать занятых людей от дела, тем более что никто из них и не курил. Только Григорий Иваныч сосредоточенно посасывал сигаретку за своим пультом. Ну ладно, потерплю, тем более что зал понемногу заполнялся новыми людьми— видимо, это моя смена. Вот один из них, высокий, тощий, подошел к тому капитану, коренастому, который включал телевизор, что-то негромко сказал ему и хлопнул по плечу. Коренастый оглянулся на световое табло — каждую минуту на нем вспыхивали ярким оранжевым светом цифры: 09.36, 09.37, 09.38— и засмеялся:
— Начальник, как известно, приходит на работу вовремя как раз в тот день, когда ты опаздываешь!..
35


Высокий обернулся, посмотрел на часы и сказал сердито:
— Позавидуешь, твой-то всегда приходит вовремя!— И неожиданно захохотал, обнажив такие крепкие длинные зубы и в таком количестве, словно сам Господь Бог в подарок на рожденье взял их щедрой горстью и сыпанул ему в рот.
Широко распахнув двери, быстрым, решительным шагом пересек зал молодой парень в кожаном реглане, нагнулся к Севергину и что-то заговорщицки зашептал ему на ухо, кивая все время в сторону дверей. Величественно проследовал седой осанистый мужчина в пенсне, молча поздоровался с дежурными, вежливо кивнул мне. Тихо гудели за пультами зуммеры, и со всех сторон раздавались приглушенные ответы: «Помдежурного по городу Батов слушает...», «Помдежурного по городу Угрюмое передает...», «Тридцать девятое, свяжитесь с диспетчером Мосэнерго...»
— Что у вас, сто девятое? — громко спросил коренастый капитан.— И торопливо заскрипел пером в журнале. Положил трубку, подошел к письменному столу: — Товарищ подполковник, на улице Зорге, во дворе дома двенадцать, упавшим деревом придавило женщину...
Красивый офицер недовольно сморщился, бросил взгляд на часовое табло— 09.44— и приказал:
— Опергруппу на выезд.
Вот оно, значит, как происходит. Я ведь нахожусь здесь как бы в составе опергруппы и выезжаю с ней вместе. Вот и первый выезд.
36


— Нет, доктор, не спешите,— сказал красивый офицер.— Это еще наша смена. Вы свое через шестнадцать минут возьмете...
А капитан тем временем говорил в микрофон негромко:
— Водитель Петренко, следователь Сазонов, угрозыск Тищенко, медицина и криминалист очередные. Дорохов, твоя очередь? Давай быстренько к машине... Мало ли что собирался...
Севергин подошел ко мне и сказал:
— Хозяйство наше я вам покажу чуточку позже, как минута выдастся, а то сейчас город принимать пора. Вон там у нас зал «02» — первые помощники наши; здесь, за дверью, — радиоцентр и телетайпный зал. Ваше помещение — на первом этаже, там и стол, и коечка есть, отдохнуть в перерыве... — По лицу Севергина я безошибочно видела, что понравилась ему, и мне это почему-то было особенно приятно, наверное, оттого, что этот пожилой человек много всякого в жизни повидал и если нового знакомого одобряет, значит, видит в нем нечто симпатичное. — Вы пока познакомьтесь с народом. Это майор Микито, мой боевой зам...
Толстый статный майор с вислыми запорожскими усами с достоинством кивнул мне, и мы подошли к тому тощему, зубастому, который шутил с приятелем насчет начальства, приходящего на работу не вовремя. Зубастый щелкнул каблуками, по-военному представился:
— Помдежурного капитан Дубровский. — Был он вроде серьезен, но в глазах прыгали веселые, неугомонные искры.
37


— Наш водитель Алик Задирака, ас— первый класс... — показал Севергин на парня в кожанке, и тот приветливо мне улыбнулся. — А это наша криминалистика. Эксперт научно-технического отдела Ной Маркович Халецкий, будьте знакомы.
Я протянула руку седому мужчине в пенсне, он вежливо пожал ее. Севергин, глядя через мою голову, сказал в это время:
— А вот и сыщик наш пожаловал. Мог бы, Стас, и поторопиться, у нас доктор новый...
Я оглянулась — в дверях стоял Стас Тихонов. Я его сразу узнала.
Дежурная часть Главного управления внутренних дел обеспечивает немедленное эффективное реагирование в соответствии с законом на сообщения о нарушениях общественного порядка: преступлениях, стихийных бедствиях и других чрезвычайных происшествиях.
Из инструкции


5
СТАРШИЙ ИНСПЕКТОР МУРА СТАНИСЛАВ ТИХОНОВ
Я увидел Риту— и сердце, как зазевавшийся ударник, сделало паузу на три такта. И сразу же рванулось вдогонку, частя и сбиваясь.
— Рита?
— Здравствуй, Стас! Я так рада тебя видеть!
Сказала она это громко, искренне, и все наши
молодцы, занятые своими делами, повернулись к нам, потому что ее голос как-то легко, без сопротивления перекрыл коммутаторный клекот, глухое бормотание Микито, диктовавшего что-то в селектор, металлическое чоканье телетайпа, скрученные в споре басок Севергина и фальцет Давыдова, смех Скуратова и Халецкого, которым Задирака вполголоса рассказывал анекдот. Все повернулись к нам: Рита шла мне навстречу с протянутыми руками, я невольно двинулся к ней, и наша встреча посредине оперативного зала, наверное, исторгла бы слезы творческого счастья у директора
39


Народного театра милиции Ивана Васильевича Зурина. Что касается меня, то я бы предпочел после восьми лет, что мы не виделись, встретиться с Ритой в менее официальной обстановке, при меньшем количестве зрителей, с меньшим общественным вниманием.
— Ага, Тихонов и тут раньше поспел! — сказал Скуратов.
— Друзья встречаются вновь! — крикнул всегда боящийся опоздать Задирака.
— В молодости мы никогда не встречаем старых друзей, мы с ними только «видимся» или «созваниваемся», — усмехнулся Халецкий.
— «Эксперт» и «инспектор» — рифмуется? — спросил собаковод Одинцов, сооружающий сти- шата для стенгазеты.
— Вам, товарищ Ушакова, как начинающему эксперту, будет очень полезно пообщаться с Тихоновым!— обнадежил своим пронзительным голосом Давыдов.
— А-аригинально! — подбил бабки закончивший передачу Микито.
И только Григорий Иваныч ничего не сказал. Он смотрел, прищурясь, своими близорукими глазами, и мне на миг показалось, что он все знает про нас, про все то прошлое— давным-давно сгоревшее, засыпанное пеплом забвения. Он похлопал меня по плечу:
— Хорошо, что ты сегодня в моей смене. Давно мы с тобой не дежурили, дружок...
Задирака включил приемник радиотрансляции.
40


— ...Острый политический и конституционный кризис в Австралии привел к смещению правительства...— сказала Катя.
— Теща просит приехать — кабана зарезать, а я крови до жути боюсь, — не слушая, бормотал Микито на ухо Одинцову.
— ...Из Москвы в Бонн отбыл федеральный министр иностранных дел ФРГ Геншер, — доверительно сообщила Катя. Она всегда так говорит: будто какую-то тайну сообщает— может быть, и не очень даже секрет, но лишнего болтать не стоит.
— Ну что, притомился? — спросил Севергин Давыдова.
— Да ничего. Знаешь ведь— волчок стоит, пока крутится, — махнул рукой тот.
— Это же надо, глупость какая: зуб мудрости надумал резаться,— вздыхал Одинцов, и лицо у него, с чуть вздувшейся щекой, было обиженное, сердитое и несчастное.
— ...Губернатор Алабамы расист Уоллес официально подтвердил свое намерение добиваться избрания на пост президента от демократической партии... — сказала Катя, и в голосе ее было искреннее огорчение по поводу реакционных планов губернатора-расиста.
— По коням? — спросил Севергин.
Давыдов встал, одернул на животе мундир, и
мы все поднялись. Хотя нет такой уставной обязанности, но традиции бывают часто сильнее любых уставных предписаний. И Севергин замер «смирно».
41


— Ответственный дежурный по городу Москве подполковник Давыдов город сдал!..
— Ответственный дежурный подполковник Севергин город принял!..
На табло электронных часов прыгнула цифра, и на серой плите засочилась рубиново— 10.06.
— Вы слушаете программу «Маяк»,— сказала нам всем Катя.— На волне «Маяка»— музыка из кинофильмов...
Я поворачивал ручку радиоприемника, и Катин голос в нем медленно исчезал...
— Внимание, товарищи, — сказал Севергин и с указочкой в руках подошел к автоматическому плану-схеме города.— В Москве появился опасный преступник. Вчерашнюю и позавчерашнюю сводки читали?
Смена ответила дружным хором: «Читали!», и только я отстал от всех немного, потому что слушал Катю и в то же время смотрел на Риту.
— Вот здесь, здесь и здесь... — Он показал на кружочки отделений милиции в Октябрьском районе, мигавшие красными лампочками— знаком нераскрытого длящегося преступления. — Суммируем коротенько. Позавчера в двадцать один пятнадцать по адресу: улица Коперника, семь, в лифт одновременно с гражданкой Осокоревой, тридцати девяти лет, инвалидом второй группы, вошел неизвестный. На четвертом этаже он остановил лифт, под угрозой ножа забрал у потерпевшей сумочку, снял с руки часы и золотое кольцо. Затем опустил лифт на второй этаж, вынул из сумочки двадцать
42


рублей и вышел, бросив в последний момент в кабину сумочку с документами...
Я раскрыл свой блокнот, записал адрес и фамилию потерпевшей.
— Вчера, в двадцать пятьдесят, — продолжал Севергин, — в доме одиннадцать по Ломоносовскому проспекту, при аналогичных обстоятельствах, преступник отнял десять рублей, часы и серьги у гражданки Селивановой, пятидесяти лет. Потерпевшая пыталась оказать сопротивление, и тогда преступник нанес ей демонстративное ранение ножом в плечо. В состоянии острого нервного потрясения гражданка Селиванова доставлена в Первую Градскую, где ей оказана медицинская помощь...
«Кто-то из местных ребят шурует,— подумал я, — с улицы Коперника на Ломоносовский пройти— только за угол свернуть; определенно видно, что лень от дома отойти, молодой, наверное...»
— Ровно через час сходное преступление было совершено также по соседству... — Севергин показал на плане-схеме точку. — В доме десять по улице Строителей. Здесь во дворе много зелени, темновато. Гражданин Боярский, семидесяти четырех лет, неожиданно столкнулся с каким-то молодым человеком. От удара упали на землю очки Боярского. С извинениями, очень любезно молодой человек помог Боярскому отыскать очки, которые оказались разбитыми. Неизвестный предложил проводить Боярского до квартиры. В лифте, под угрозой ножа, преступник отобрал у потерпевшего бумажник, снял с руки часы. Так же, как и в первых двух
43


случаях, опустив лифт на второй этаж, преступник нанес Боярскому сильный удар ребром ладони по глазам и скрылся, предварительно бросив в кабину бумажник, из которого вынул семьдесят пять рублей...
Рита шепотом спросила меня:
— А как он выглядел, этот бандит?
За меня ответил Севергин:
— Во всех случаях действовал мужчина лет двадцати пяти, невысокого роста, узкоплечий, волосы темные, подстрижены ежиком, глаза карие, лицо бледное, нос прямой... Это данные, которые потерпевшие помнят определенно. И еще особенность: в первом случае он был в сером костюме, Осокоре- ва запомнила — спортивного покроя, в двух следующих— в темном плаще с поднятым воротником...
— Ничего удивительного,— сказал я.— Позавчера было тепло и сухо, а вчера с утра похолодало и шел дождь. Вот он и надел плащ.
— Наверное, так, — кивнул Севергин. — По делу идет активная работа, район происшествий будет усиленно патрулироваться, а вы, товарищи, имейте в виду эту ситуацию, чтобы в случае сигнала отреагировать мгновенно. Служба «02» предупреждена...
— Слушай, Стас, — сказала Рита. — Но ведь это невероятный мерзавец! Ты обратил внимание, какие жертвы он себе выбирает?
Я молча кивнул. Объяснять ей, что, собственно говоря, все разбойники, грабители— мерзавцы, потому что финкой или пистолетом угрожают
44


безоружному человеку, сейчас было неуместно. Я только сказал:
— У нас насмотришься всякого... — И сразу же пронзительно зазвенел телефон и замигала желтая лампочка на пульте.
Микито нажал тумблер и сказал в микрофон:
— Заместитель дежурного по городу слушает...
Мы все еще переговаривались о чем-то своем,
таком, что связывало нас с прошедшим днем, только что проглоченным красным жерлом часов, шутили и огорчались, но все это было там — за незримым барьерчиком, когда Севергин еще не сказал: «Город принял!», потому что сводка Севергина, резкий звон и желтый блик сигнальной лампы Микито уже включили нас в долгую и муторную круговерть под названием «суточное оперативное дежурство по городу», и все, что происходило теперь с миллионами людей на сотнях километров улиц в бессчетном сонмище домов, стало нашим делом и нашей тревогой, нашим большим ожиданием неведомого, и Микито, прижимая трубку плечом, делал пометки в оперативном журнале, а потом, скосив на нас глаза, кивнул, дал отбой и сказал:
— Кража...
И все повернулись теперь к Микито, и я краем уха слушал его, хотя фиксировал только необходимую мне информацию, потому что по-прежнему смотрел на Риту, которая успела мне сказать:
— Ты совсем не изменился!..
Вот видишь, Рита, я совсем не изменился. Не повзрослел, не поумнел, не изморщинился?
45


А ты изменилась. Из хорошенькой угловатой девушки ты стала красивой зрелой женщиной. И нет в твоих глазах больше сияющей уверенности, что весь огромный мир, голубой и зеленый, создан, чтобы радовать тебя и служить тебе. Больше всего ты любила голубой и зеленый цвета. А теперь ты, наверное, любишь синий и оранжевый — ты ведь, в отличие от меня, сильно изменилась.
— ...На улице Рихарда Зорге обворовали машину...— объяснил Микито.
Ах, Рита, как жаль, что и я сильно изменился! Я бы так мечтал остаться прежним, тем веселым лопоухим парнем, который безумел в твоем присутствии, стараясь каждый раз совершить поступок такой сложности, что никто из моих друзей и попробовать не мог с ним поспорить, и тем не менее с каждым очередным подвигом отдалявшимся от тебя все больше и больше...
— ...Ночью с «Волги» сняли левую переднюю дверь...
Помнишь, Рита, как ночью ты показала мне на асфальтовый каток в Уланском переулке — на всем каталась, а на катке не доводилось! — и через минуту я уже запустил его усталый астматический мотор, сел за жирную от смазки, еще теплую баранку, и мы с тобой покатили неспешно по всем Сретенским переулкам, в клубах едкого солярового дыма, с оглушительным треском, и я слепнул от счастья на поворотах, когда тебя прижимало к моей спине.
— ...Машина принадлежит известному хоккеисту— олимпийскому чемпиону Алексееву, — закон¬
46


чил Микито и поджал губы, мимически изображая значительность происшествия.
— Дай указание в сто девятое отделение и поставь на контроль в Ленинградском райуправле- нии, — распорядился Севергин.
— Григорий Иваныч, я, конечно, не вмешиваюсь,— развел руками Микито.— Но ведь такой человек Алексеев! Можно сказать, ас нашей ледовой дружины!..
Микито был заядлый болельщик, а комментатора Николая Озерова почитал крупнейшим художником слова и с большим вкусом повторял его любимые словечки и выражения.
— Ну и что? — посмотрел на него поверх очков Григорий Иваныч.
— Так им там, на месте, слабо разобраться! Если наша группа выедет, Тихонов все организует в два счета! Ведь тут же понимать надо— это Алексеев! Когда он под шайбы ложится, тоже ведь о себе не думает! А ему какое-то паршивое ворье может сбить весь психологический настрой!..
Григорий Иваныч засмеялся, покачал головой, посмотрел на красное табло электрочасов:
— Пожалуй, ты прав. Время еще раннее, тихое. Пусть группа готовится на выезд, а ты, Стас, запроси...
Мы переглянулись, и Севергин кивнул:
— Я тебе потом все по рации передам...
Рита недоуменно посмотрела на нас, Григорий Иваныч усмехнулся:
— Беготня — дело нехитрое. Работать надо экономно.
47


Я стал набирать номер автомагазина, а Севергин уже перешел на селекторную передачу:
— Внимание! Товарищи дежурные территориальных отделений! Ожидайте у телефонов!.. Ожидайте у телефонов!.. Ожидайте у телефонов!
Желто-жемчужными пузырьками всплывали бесчисленные лампочки на сером металле генерального пульта— вся милицейская сеть Москвы замыкалась на селектор Севергина.
— ...Прошу всех ожидать, не все еще сняли трубки. Товарищи, говорит ответственный дежурный по городу Севергин...
— Что вы чувствуете, заступая на дежурство по городу?
— Ответственность и тревогу: ответственность за порядок в городе и тревогу за человеческие судьбы...
Из интервью с дежурным по городу


6
ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ СЕВЕРГИН
Прежде чем начать циркуляр, надо дождаться, пока вспыхнут все лампочки на пульте: тогда ни один из дежурных не пропустит передачу. Время сейчас самое канцелярское—докладываются итоги за сутки, руководство на местах знакомится с обстановкой, «указников»— мелких хулиганов— собирают для поездки в суд; инструктируют на разводах дневную смену. Так что некоторые дежурные медлят, лампочки под номерами их отделений не подают признаков жизни. Но я их не тороплю— циркуляр не из самых срочных, пусть управляются с неотложными делами. Тихонов пока что пробивается в автомагазин.
— Алло, алло, магазин? Девушка, золотко...— Голос Стаса звучит бархатно, вкрадчиво— знает, чертяка, что секретарш с утра надо брать лаской. — Михал Борисыча нарисуйте, срочно нужен...
Видимо, секретарша проникается сознанием того, что Михал Борисыча доискивается человек не чужой, — Стас приглушенно бормочет в трубку:
49


— Михал Борисыч, голубчик, Тихонов из МУРа побеспокоил... а, ну да... Нужно... Помялись тут ребята немного... Двери передние, для «Волги»...
Выслушивает длинную тираду, с постным лицом кладет трубку, сообщает:
— Директор клянется дедушкой, что за два месяца дверей для «Волги» не было и в помине. И при всей любви к представляемой мною организации раньше чем в следующем квартале не обещает. Посоветовал обратиться в трест, а у меня уже все лампочки на пульте задействованы, и я передаю:
— Товарищи дежурные! Передача касается тех, у кого на территории находятся станции обслуживания легковых автомобилей... остальным можно отключиться... — На пульте волной проходит рябь от гаснущих лампочек, остается пять, десять, двенадцать... Ага, так. Продолжаем.— Запишите, товарищи. Надо подослать людей на станции обслуживания, пусть изымут неудовлетворенные заявки на ремонт или замену левой передней двери автомашины «ГАЗ-24». По мере поступления данных звоните. Повторяю... Левой передней двери «Волги»... Передача окончена, прошу положить трубки.
Тихонов тем временем беседует с трестом:
— Ну вы поймите, очень нужно... Где, на Хорошевской? А поближе нельзя?.. A-а, ну-ну... Большое спасибо! — И поворачивается ко мне: — Лично, говорит, для вас сделаю одну дверку.
50


Новенькая, Маргарита Борисовна, во все глаза смотрит на нас: похоже, она полагает, что мы решили достать потерпевшему взамен похищенной другую дверь — раз такой дефицит. Мы перемигиваемся, и я звоню дежурному ОРУД— ГАИ.
— Дементьев, скомандуй районным ГАИ быстренько поднять за две недели копии актов на аварии, где повреждена левая передняя дверь «двадцатьчетверки». Через двадцать минут перезвоню. Отбой.
В дверях зала возникает Задирака. Он прислоняется к телетайпу, скрестив на груди руки,— у него это означает немой укор: опергруппа готова, а мы тут прохлаждаемся.
— Давай, Стас, двигай, — хлопаю Тихонова по плечу. — По мере поступления данных будут передавать. — И поворачиваюсь к новенькой: — Хотите прокатиться для ознакомления? Случай не ваш, но так, для интереса...
Я-то вижу, что они со Стасом старые знакомые и давно не виделись вроде. Пусть пошепчутся...
— Если можно, я с удовольствием...
Поднялась, зацокала каблучками, а в глазах
радость. Очень приятная женщина.
Из Гагаринского района звонят: кабаны забежали. Надо разобраться, а то еще людей покалечат.
— Гагаринский? Ответственный дежурный по городу Севергин. У вас около шведского посольства кабаны появились, граждане сообщают. А? Конечно, дикие. Вышли наряд, чтобы неприятностей не было. Доложи...
51


— Охотинспекция? Главное управление внутренних дел, дежурный по городу Севергин. В Гагаринский район кабаны забежали. Подключитесь? Ага, связываю вас с дежурным Гагаринского райу- правления...
Дежурная часть Главного управления внутренних дел принимает немедленные меры в связи с природными явлениями, угрожающими здоровью и безопасности людей.
Из инструкции


7
МЛАДШИЙ ИНСПЕКТОР-КИНОЛОГ
СТАРШИНА МИЛИЦИИ ЮРИЙ ОДИНЦОВ
Если верить науке, то думать может только человек. А собачка пробавляется рефлексами. У меня, конечно, нет причин спорить со всеми этими учеными— доцентами там или академиками. Но только мне кажется, что в их расчетах сильная ошибочка имеется. Может быть, они и сами искренне верят, будто собачка не способна думать, но происходит это у них, конечно, от недопонимания.
Думают собачки. Хоть разбери меня на части, я не поверю, что существуют рефлексы сообразительности, отваги, верности и любви. Собачки во всем как люди. Среди них есть умники и тупицы, ледащие и неутомимые, трусливые и храбрые, злыдни и добряки, весельчаки, уныльцы, жмоты и расточители, есть скромные таланты и важные бездари.
Как говорит наш инструктор капитан Емец: у них только второй сигнальной системы нет — разговаривать не могут. Но это ведь они по-человечьи
53


не могут! И большинство людей их не понимает. А кто понимает, тому известно, что собаки думают.
Когда я прихожу утром к Юнгару, стоит мне переступить порог дежурной части, он начинает тоненько, счастливо выть, срываясь на басистый лай, а до вольеры еще добрых сто метров. Отпираю защелку, и он вылетает из домика— громадный головастый волчище, — и вой его как пение, и визг как смех, он лает и урчит, прыгает и катается по земле, потому что знает— и еще один день мы проживем вместе.
Я сажусь на скамеечку, и Юнгар без команды устраивается против меня, и смотрит мне прямо в лицо своими красивыми выпуклыми глазами, и скалится, язык на сторону, пока я достаю из кармана ломтики докторской колбасы, жирок от ветчины, кусок сахара. Казенная пища— мясной суп из пшена с картошкой — питательна, да не лакома. А у хорошей собачки, как у всякого порядочного человека, свои пристрастия и слабости.
И вторая сигнальная система нам не нужна. Смотрю я ему в глаза и слышу неспешные будничные Юнгаровы мысли. Проводник Шалаев вчера на раздаче супа выгреб своему Карату все мясо, а Юнгару оставил больше крупы и костей, и Юнгар обиделся— не жалко мяса, а жалко, что Шалаев такой мелкий; и Юнгар зарычал на него, Шалаев замахнулся, и Юнгар слегка тяпнул за сапог — пусть знает. Приходил доктор, но без меня Юнгара смотреть не стал — ни одна собачка без проводника никому не разрешит себя трогать. По ночам теперь стало холоднее— звезды ближе и ярче, от
54


этого грустно и нежно на душе, хочется выть. Собачка Фархад вчера уехала на задание с проводником Костиным и больше не вернулась...
— Юнгар, ранили вчера Фархада. Ножом. Ты помнишь, как нож в руке перехватывать?
Юнгар открывает свою розовую пасть лохматого крокодила и осторожно берет клыками мою правую руку— между локтем и кистью.
Еще в школе я читал книжку, и там было написано, что какой-то умирающий человек понял одну очень важную вещь: мы все уже когда-то жили на этой земле, только совсем в других обличьях и качествах: мы могли быть римскими императорами, или египетскими рабами, или тягловыми волами, или вольными птицами.
Я в своей прошлой далекой жизни был собакой.
...— Милиция слушает...
— Говорит дежурный врач Второй Градской больницы. Сейчас поступил больной Николай Зозуля, восемнадцати лет, с сильными ушибами головы и лица. Избившего его человека он знает, но отказывается назвать. Говорит, что хочет сначала выяснить, готов ли тот заплатить за нанесенные ему побои, в случае отказа намерен привлекать его к ответственности.
— Я сейчас к вам пришлю работника отделения милиции. Если у Зозули такие этические сложности, мы обоих привлечем за хулиганство... Отбой... Сорок шестое?


8
ВОДИТЕЛЬ ОПЕРАТИВНОЙ МАШИНЫ СЕРЖАНТ АЛЕКСАНДР ЗАДИРАКА
Когда мы с поворотом пролетаем через Трубную площадь, крик сирены полощется за нами, как едкий синий выхлоп.
Тихонов недовольно косится на меня, но молчит. Вот чудак-человек! Мы же не катафалк— это им нужно ехать печально и медленно. А у нас расчет на скорость. Я не скажу, конечно, что Тихонов опасается ездить со мной в быстром режиме, он парень крутой, но ему мои скорости— перегрузка для нервов. Я ему говорю: «Товарищ капитан, вам, может быть, шестьдесят кэгэ— это груз, а для штангиста Ригерта— в руках авосенька; для кого- то шестьдесят кэмэ— это езда, а мне — глухое торможение!» А он мне: «Хвастун ты, Задирака!» Я чуть не задохнулся от таких слов. У нас в стране, может, два миллиона шоферов имеется, а у меня шестое место во всесоюзных автогонках. И то если бы
56


насос-ускоритель не подкосил, еще неизвестно, как бы все сложилось. Хотя этих двух литовцев, братьев Гедрайтисов, и Рапопорта с ЗИЛа я бы все- таки, пожалуй, не обставил. У них ведь, как ни крути, международный опыт, и машину они, пожалуй, больше тетешкают.
Да, так я о чем толкую: в нашей жизни все решает скорость. Все мы гонщики в одном огромном ралли. Сейчас к экзаменам по мастерству без испытания на скорость никого не допускают. И это во всем— играешь ты в хоккей, водишь спецмашину, защищаешь какие-нибудь там диссертации или ловишь преступников. Мчимся мы по этапам как оглашенные, и судье-хронометристу наплевать, по проселку ты сюда прикондехал или по автобану прикатил, у него один отсчет: фора— три минуты, движение идет по графику, или 36 штрафных баллов за опоздание.
Жаль, конечно, что Тихонова жизнь на скорости не волнует, много он от этого теряет. Он из-за этого сыщиком великим не станет и в чины большие не продвинется. Но правда, каждый сам себе дорогу выбирает. Ему по душе тихий скок полированных коней на шахматных клетках, а по мне не может быть слаще мига, когда у тебя в моторе бешено заревели сто осумасшедшевших лошадей, которых я враз вздыбил безжалостной шпорой акселератора и под захлебывающийся вопль сирены погнал с Петровки, по асфальту, по улицам, через жизнь...
57


Товарищи дежурные, внимание! Внимание! Говорит Севергин! Все взяли трубки? Передаю сообщение. Прошу информировать все сберегательные кассы, расположенные на вашей территории, о необходимости внимательно присматриваться к клиентам, которые будут продавать трехпроцентные облигации десятирублевого достоинства, свернутые трубкой. Пачка облигаций может быть завернута в коричневую бумагу и перевязана красной шелковой ленточкой от конфетной коробки. Листы облигаций старые, мятые, на многих— сальные пятна. В случае возникновения подозрения принять меры по задержанию клиента. Отбой...


9
РИТА УШАКОВА
Желто-синий кораблик наш вспарывает уличное движение будто нож. Смешной бойкий парень Задирака гонит машину удивительно быстро, плавно и красиво. Может быть, водить автомобиль— это тоже определенный дар? Задирака поворачивает ко мне острый профиль— сверкающая шитьем фуражка чуть набекрень, кокарда ровно посредине лба— и говорит со сдержанным вызовом:
— А вы знаете, Маргарита Борисовна, что с шоферской профессии начинается стирание грани между трудом умственным и физическим?
— Да-а? — удивляюсь я.
— А как же иначе? От физического труда у меня — только педали нажимать и баранку подворачивать. Все остальное— чисто умственное. Глазомер, реакция, контроль дорожной обстановки...
— Мне кажется, что твой труд скорее стирает грань между городом и деревней,— сказал без
59


улыбки Тихонов. Похоже, что он недолюбливает шофера.
А мне этот парень чем-то симпатичен— в нем бьется одновременно тысяча сердитых быстрых пульсов еще не удовлетворенных желаний и неосознанных стремлений, он весь в непрерывном движении, он искрит, как заряженный аккумулятор.
Мчится по улицам наш желто-синий кораблик, похрипывая сиреной, «дворники» сбрасывают со стекла дождевые капли. Мне хочется всмотреться получше в лицо Стаса— такое же, как в последнюю нашу встречу, грустное и сердитое, беззащитное и неприступное. И это только в первый момент мне показалось, что он совсем не изменился. Но как-то неловко рассматривать его в упор, и я потихоньку подглядываю в зеркальце над лобовым стеклом. В его лице появилось что-то несовместимое — грустно-спокойный взгляд и чугунные желваки на скулах.
Ах, Мнемозина, прекрасная и строгая богиня памяти! Как долго ты не давала мне покоя своими вестями из прошлого, как долго сомнения и раскаяние заставляли все прикидывать и оценивать заново, и горечь от собственной глупости, боль от сознания своей эмоциональной неповоротливости чуть было не стали ощущением мира вокруг меня. И только тогда Мнемозина, чьи причуды мне непостижимы, отступилась. Она ушла от меня, как раздосадованный кредитор, понявший, что с этого должника больше ничего не получишь. И воспоминания перестали мучить.
60


В них не было больше Стаса, а остались только какие-то неустроенности и сложности нашего с драконом повседневного быта и унизительное воспоминание о суде, где Костик, красиво формулируя, объяснял причину развода тем, что мы не сошлись характерами, а во всем остальном я очень достойный человек и хороший, можно сказать, проверенный товарищ. И я старательно избегала мысли о том, как хорошо, что людям, любившим друг друга и не успевшим поставить печать о браке, а потом расставшимся, не надо впоследствии ходить в суд, объяснять, что мы не сошлись характерами, амбициями, взглядами, планами, выносливостью чувств и долготерпением наших недостатков. Потому что в суде мне надо было бы объяснять, что Стас не обращал внимания на мои недостатки и чувства его были больше и глубже, он сочувствовал моим планам и всерьез разделял ту взбалмошную ерунду, которую я считала своими планами. Его не огорчали мои амбиции, и потому мы с ним сходились характерами. Его любовь и доброта были больше моей эгоистической погруженности в себя. И мы сходились характерами. Мы ведь сходились характерами?..
...— Милиция слушает, помдежурного Дубровский...
— Молодой человек, подскажите, пожалуйста, где можно купить боржоми...
— Повторите, не понял.
61


— Я спрашиваю, где можно достать минеральную воду боржоми или ессентуки №17. Дело в том, что у меня холецистит и язвенная болезнь...
— Обратитесь, пожалуйста, в специализированный магазин «Минводы».
— Ха! Там нет! Я и подумал, может быть, вы в курсе дела...
— Извините, не знаю. Отбой...


10
СТАРШИЙ ИНСПЕКТОР МУРА СТАНИСЛАВ ТИХОНОВ
По-моему, один Задирака умеет с такой скорости подтормозить плавно, мягко и в то же время мгновенно. Короб «уазика» только покачался немного на рессорах и замер. Я открыл дверцу, выскочил и галантно подал руку Рите. Чинно вышел следователь, за ним с облегчением вывалился наш «халдей», отирая взмокший лоб платком. «Когда я лечу в самолете или еду с Задиракой, я вспоминаю о Боге», — объяснил как-то Халецкий. Сейчас, в присутствии Риты, он как-то подтянулся и шуткует чаще обычного.
— Приступаем к раскрытию преступления века! — заявляет он, поблескивая стеклышками пенсне.
Обычно я ввязываюсь в дискуссию, но сейчас спорить не хотелось, я сказал только:
— Значительность преступления определяется не только характером содеянного, но и личностью потерпевшего, — и посмотрел на Риту.
63


А она как раз и уставилась на личность потерпевшего, который встречал нас у подъезда своего дома. Собственно говоря, всякий владелец телевизора давно знаком с этим сильным, выразительным лицом, на котором выделяется мужественный, немного удлиненный нос, — сколько раз мы слышали взволнованный голос Николая Озерова: «Вот он, один из главных форвардов нашей ледовой дружины, девятикратный чемпион мира...» и т. д., пока камера показывала нашего будущего потерпевшего крупным планом. А теперь мы его видели не на экране, а «живого», в застиранном, пузырящемся на коленях олимпийском костюмчике, в кедах и без клюшки. И вполне понятно, что Рита так на него смотрела, мне и самому было интересно с ним познакомиться.
— Как они уловчились, козлы! — сказал Алексеев, не теряя времени на протокольные церемонии.— Машина под окном стоит, эт-та надо же! Мне бабку ехать встречать, главное дело...
И на лице его не было скорби, а только безмерное удивление ловкости «козлов» да озабоченность— как же бабку встретить без двери?
Мы подошли к его машине— без двери она выглядела как-то ущербно, жалко. Пока Халецкий принялся разбирать свой криминалистический чемоданчик, мы строили версии, что, как известно, предшествует всякому научно обоснованному поиску. Один лишь Юра Одинцов, наш кинолог, «выгуляв» Юнгара, бездумно окунулся в работу: дал что-то ему понюхать, и тот немедленно взял
64


след. Юра так нам и крикнул: «Взя-ал!»— и бросился за псом, который с визгом промчался метров семь и вдруг встал как вкопанный, описал несколько кругов вокруг самого себя и, жалостно виляя хвостом, зафыркал громко— след явно и окончательно исчез, будто тот, кто его оставил, взлетел в воздух. Но Юра тут же приземлил мое фантастическое предположение.
— Преступник сел здесь в машину, — сказал он, достал из верхнего кармана частую расчесочку и стал обихаживать густые рыжие усы, которые отпустил совсем недавно, а теперь берег и холил, как всякую новую вещь.
— С этой идеей, пожалуй, стоит согласиться,— серьезно сказал Халецкий. — Автомобильные двери суть бремена тяжелые и неудобоносимые...
Рита засмеялась, и я с завистью посмотрел на Халецкого. Потому что стоило мне подумать о том, что с Ритой надо вести себя как можно естественнее, и меня сразу застопорило, точно в былые школьные времена, когда я мог выкинуть— ей на погляд— любой фортель, но молвить человеческое слово был не в силах совершенно. Все же я напрягся и сказал рассудительно:
— Пешеходу эта дверь ни к чему. Конечно, ее увез автомобилист.
Халецкий отошел немного и принялся щелкать своим «Контаксом», снимая место происшествия по правилам судебной фотографии; следователь, присев на корточки, осматривал стойку двери, а я связался с Григорием Иванычем. «Не все пока
65


ответили, соберу— я тебя вызову»,— пообещал Севергин и отключился; видно, был занят чем-то поважнее. Я подошел к Алексееву и спросил его:
— А не мог пошутить кто-нибудь из ваших знакомых?
Алексеев вздернул тоненькие белые брови:
— В смысле?.. Это как то есть?
— Ну, бывает, начудят— для смеха. На юморе, так сказать.
— Ничего юмор... — сказал Алексеев и с интересом посмотрел на свой жилистый кулак. — Со мной эти шутки плохие... Не-е, быть не может...— И покачал сурово головой.
И я сразу поверил, что этого не может быть, и версию о шутке снял с повестки дня. Задумался. Рита с сочувствием посмотрела на меня.
— Ты попробуй рассуждать логически, — предложила она.
— Я это и делаю. Значит, первый ход — с машин воруют не то, что дорого, а то, что трудно достать. Как правило, во всяком случае.
— Ну да,— вмешался Алексеев.— Приемник не тронули, запаску оставили— они в пять раз дороже двери!
— То, что двери в дефиците, мы уже установили: ни в магазине, ни на станциях обслуживания их нет. Дальше — варианты: у кого-то старая машина, дверь сгнила, и он решил подновить ее за ваш счет.
— Так, — загнул палец на руке Алексеев.
— Машина попала в аварию, другие детали владелец отыскал, а дверь не нашел...
66


— Или просто одну дверь помял, так часто бывает, — уверенно сообщил Алексеев.
Для Риты наше занятие было чем-то вроде игры, и она охотно в нее включилась:
— По-моему, первый вариант отпадает: если машина состарилась, то не сразу же! Владельцы, я знаю, подкупают запчасти исподволь, не так уж оно припекает, чтобы по ночам рвать двери с чужих автомобилей.
— Верно, — одобрил Алексеев. — Скорее всего— авария.
— Аварии мы проверяем через ГАИ, — сказал я. — Там регистрируют их все, даже мелкие, потому что без справки ГАИ ни одна мастерская не станет ремонтировать битую машину.
— Судя по той поворотливости, с которой этот... прикарманил вашу дверь, — засмеялась Рита, — он в услугах мастерских не больно-то нуждается... Насколько я помню по своему «Запорожцу», поставить дверь еще легче, чем снять?
Алексеев почесал в затылке, подумал, потом сказал:
— В общем, чует мое сердце, история эта... с дверью— долгая. Надо, пока суть да дело, новую доставать. Эх!— И он сердито махнул рукой.
— В этом вопросе товарищ... — Рита выразительно посмотрела на меня, — кажется, сможет вам помочь, а, Стас?
— Кажется, сможем, — кивнул я. — Вот вам телефончик — это трест автотехобслуживания. Мне там обещали, в виде исключения.
67


Алексеев с благодарностью посмотрел на Риту и принялся записывать номер. Из кабины «уазика» высунулся Задирака и замахал мне:
— Севергин на проводе!..
Я побежал к машине, Алексеев крикнул мне вслед:
— Эй, товарищ, а как ваша фамилия?
— Тихонов! — И влез в кабину.
Через динамик в машину вливался беспорядочный шум «малого» эфира: какое-то шипение, возгласы, вопросы и ответы дежурных, заунывно мурлыкала близкая помеха, видимо, технического свойства.
— Слушаю, Григорий Иваныч,— сказал я.— Тихонов.
— Значит, так, Стас. Люди проверили— с автостанциями туго: человек обращается, дверей на станции нет— он и уходит, заявку не пишет. Но несколько заявок собрали. Наиболее упорных, так сказать...
— А в ГАИ?
— Тут все на учете. Зарегистрировано за две недели двадцать аварий, в которых участвовали, так сказать, двери. В том числе семь частников, государственные машины я брать не стал.
— Все «двадцатьчетверки»? — на всякий случай спросил я.
— Само собой. У вас там что-нибудь видно?
— Да ничего особенного, собака не взяла, пальчики Халецкий снял на всякий случай, следователь дворника спрашивает, не видел ли чего подозрительного ночью.
68


— И что?
— Похоже, ничего пока. Григорий Иваныч, мы, наверное, закругляться будем— здесь, на месте, только время теряем. Запроси, пожалуйста, по отделениям, где эти самые частники прописаны, — пусть узнают, кто починил, кто нет...
— Уже запросил. Один из них живет на Второй Песчаной, семь, — это рядом с вами. Запиши номер машины. На остальных ответа еще не дали.
— И то хорошо... Я пока подскочу к этому, а ты дождешься остальных сообщений. Как его кличут?
— Форманюк Василий Гаврилович.
— Понял. Поехал. Отбой.
Динамик прохрипел что-то маловразумительное и отключился, а я позвал Риту в машину, и мы покатили на 2-ю Песчаную.
Владельца побитой «Волги» мне разыскивать не пришлось— человечек в берете и кожаной куртке стоял рядом со своей машиной во дворе дома и сосредоточенно взирал на то, как дюжий мужчина в замасленном комбинезоне, заросший до ушей дикой черной щетиной, правил изуродованное крыло: подсунув железную болванку снизу, он намазал солидолом полированную поверхность крыла и несильно постукивал деревянной киянкой по вмятине. Передняя левая дверь была в устрашающем состоянии— смятая в гармошку, с большой рваной раной в середине.
Мы с Ритой подошли поближе, в позе праздношатающихся посмотрели на машину, потом я спросил у хозяина:
69


— А что ж вы с дверью-то делать будете? Ишь как раскурочена!
Хозяин уныло покачал головой:
— Что делать буду? Буду делать... В магазине их три месяца нет. Вон умелец мой,— он кивнул на жестянщика, — выправим, говорит, как миленькую, разрыв заварим, напылим, зашпаклюем, загрунтуем, покрасим— будет как новая... — И тяжело, горько вздохнул, глядя, как под не очень ловкими руками «умельца» на крыле вместо старой вмятины рядами появляются небольшие новые.
Я сочувственно поцокал языком, и мы с Ритой направились на улицу, где оставили «уазик». Зади- рака сказал:
— Григорий Иваныч еще два адреса подбросил. Один на Пироговке, другой неподалеку, на Живописной улице, четырнадцать.
Просквозив вдоль берега Москвы-реки и обогнув зеленый еще парк, мы выскочили на Живописную, 14. В квартире 23-й мы узнали у древней бабушки, матери инженера Волченкова, владельца побитой «Волги», что сразу после аварии ее сынок поставил машину в гараж и убыл в командировку, приедет через две-три недели, тогда и займется ремонтом.
— Что, поедем на Пироговку? — спросил Зади- рака деловито.
— Да нет, надо вернуться к месту происшествия, забрать группу — они уже наверняка все закончили. А там решим, как быть дальше.
Машина рванулась к Ленинградскому шоссе, и почти одновременно в динамике зазвучал Григорий Иваныч:
70


— «Сетунь», «Сетунь», я «Байкал»!.. «Сетунь»!..
— Слушаю, Григорий Иваныч, я «Сетунь», я «Сетунь»...
— Имеем остальные четыре адреса. Согласно проверке, в двух адресах машины стоят без движения, как были, понял?
— Понял, Григорий Иваныч, говорите...
— В двух адресах— сделали. Первый— Старопетровский проезд, восемнадцать, Лузгин Василий Васильевич. Второй— Куйбышевский район, Бойцовая улица, двадцать три, Хапчевский Ефим Маркович. Записал?
— Записал. Мы сейчас за ребятами вернемся, а оттуда, если ничего у вас не случится, на Старопетровский проскочим. Во-первых, ближе отсюда, во-вторых, я думаю, больше вероятности — вряд ли они на другой конец города за дверью ездили.
— Резонно, — сказал Григорий Иваныч. — Действуй.
Минут через десять, уже с опергруппой в кабине, мы остановились около нового лагутенковско- го пятиэтажного строения в Старопетровском проезде. Пенсионер Лузгин был, к счастью, дома.
— Василий Васильевич, вы, говорят, в аварии побывали?
— Было дело, да обошлось, — бодро сказал Лузгин. — Главное дело, выехал я за линию «стоп» еще на зеленый, а впереди самосвал замешкал. Желтый дают, потом красный. Я, конечно, не слишком тут проворно действовал, но...
— Нам обстоятельства известны,— покривил я душой, понимая, что иначе последует автолюби¬
71


тельский рассказ минут на двести.— Что с машиной вашей, починили?
— А то как же!— гордо воскликнул Василий Васильевич.— У меня тут по соседству в гараже такой профессор работает! За два дня все сделал, как не было...
— Посмотреть можно?
— С удовольствием! — Лузгин набросил на плечи плащ, с готовностью повел нас к гаражу. — Конечно, ремонт подороже обошелся, чем страховку получу, но уж зато, как говорится, дорого, да мило...
Он отомкнул ворота старенького железного гаража — внутри стояла синяя «Волга», левая передняя дверь ее была загрунтована, подготовлена к окраске.
— Дверь в магазине брали? — спросил я.
— Как же, приготовили вам в магазине! — отозвался Лузгин. — Петька и притащил...
— И давно?
— Сегодня утром! У них в гараже машину списали, аварийную. Ну, чем добру в металлолом идти, лучше в дело— так, нет? Он и огрунтовал ее, и поставил быстренько— все путем.
Откуда-то у меня из-за плеча вынырнул Халец- кий, колупнул ногтем грунтовку двери и спросил озабоченно:
— А старая краска поверх новой не вылезет? Это ведь дело серьезное: покрасишь красной по старой зеленой, а через неделю пошли разводы...
— Не должна... — задумался Лузгин. — Старая — серая была, такая серо-стальная, знаете?
72


— Ах, серо-стальная! — успокоился Халецкий и подмигнул мне: — Тогда другое дело...
Машина Алексеева была выкрашена серо- стальной краской, и нам теперь только оставалось попросить Василия Васильевича проводить нас к своему «профессору». Остальное было делом техники, и мы могли с чистой совестью удалиться — местные сыщики закончат расследование уже в деталях, а нас ждут бесчисленные дела большого города, в которых мы, если повезет, еще сгодимся.
...— Милиция слушает. Замдежурного Микито...
— Товарищ Микито, дорогой! Выручайте, пропадаю! Я цирковой артист оригинального жанра. То есть иллюзионист. У меня вчера пропал чемодан с реквизитом. Моя фамилия Сидорини...
— То есть как пропал? При каких обстоятельствах пропал чемодан?
— Не знаю. Возвращался из гостей — и пропал. Пришел в гости— был чемодан и уходил— вроде бы был. А сегодня— нет. А там мой специальный реквизит, мне без него зарез! Месяц будут новый делать! Помогите!
— Соединяю вас со столом находок. Отбой...


11
СЕРЖАНТ АЛЕКСАНДР ЗАДИРАКА
— Поехали?
Тихонов кивнул, и я потихоньку отпустил педаль сцепления. У хорошего водилы— особый шик в трогании с места. Если ты настоящий шофер, то машина должна начать двигаться для пассажира так же незаметно, как самолет отрывается от взлетной полосы. И только потом— свободный разгон, форсаж и бешеный клекот мотора в рывке.
Не из зависти, а просто ради справедливости я сказал, ни к кому не обращаясь:
— Это, конечно, случайность, что вор и хозяин машины живут так близко. А то бы мы их поискали! Повезло здорово. Как говорится, счастливая случайность...
Врачиха Маргарита быстро посмотрела на меня и захохотала. Красивые у нее зубы, будь она чуть моложе, мне бы такой человек подошел.
74


Тихонов равнодушно смотрел в окно, а эксперт- криминалист Халецкий постучал меня легонько по плечу и сказал:
— Неглупый человек по имени Паскаль заметил однажды, что случайные открытия совершают лишь подготовленные умы...
Только я ему собрался ответить остроумно — не оставаться же мне в глазах врачихи деревней неотесанной, — как со мной начал устраивать гонки мотоциклист— какой-то дурачок с мотором в промежности. Это на мокром-то асфальте да на двух колесах!
Я как врезал по левой стороне, с сиреной, с визгом покрышек на вираже, и через динамик в микрофон ему:
— Водитель мотоцикла «16-54»! Сбавьте скорость, займите свободный правый ряд!
И тут же запищала, засвистела на вызове рация:
— «Сетунь»! «Сетунь»! Кража госимущества! Сегодня ночью неизвестные преступники проникли через окно первого этажа по улице Прянишникова, дом семьдесят семь «а», в виварий ВНИИ антибиотиков и совершили кражу двадцати двух подопытных кроликов...
Улица Прянишникова— это Тимирязевский район, сорок шестой квадрат Москвы. Самый короткий маршрут— по улице Алабяна, на Ленинградку, через улицу Космодемьянских, на Большую Академическую— и мы в Тимирязевке.
Тихонов негромко переговаривается с Григорием Иванычем по рации; уточняет сведения, что-то
75


не спеша записывает в свой блокнот. Нет все-таки в нем быстрого нерва! Сыщик на задании должен весь играть, как на шарнирах, в нем каждый мускул, любая жилочка должны звенеть! Эх, кончу милицейскую спецшколу— меня в МУР возьмут как пить дать. Вот тогда посмотрим, кто из нас для этой работы лучше задуман.
Пройдет какое-то время, и вот на такое происшествие выдернут меня — старшим группы.
Ситуация предельно острая: двадцать из двадцати двух похищенных кроликов заражены свежим штаммом холеры. Опасность открытого заражения преступников налицо, если нам не удастся установить их практически немедленно, вспышка эпидемии почти неминуема. Завлабораторией, профессор, бледен, растерян. «Кто бы мог подумать, Боже мой!— постанывает он.— Никогда ничего подобного не случалось, кому они нужны, кролики? Из вивария?..»
«Как же вы могли производить такой опасный эксперимент, не обеспечив надежной охраны?» — сурово спрашиваю я.
Профессор буквально убит, он уничтожен своей ошибкой, которая может стать роковой для тысяч и тысяч людей.
Я сразу же информирую по рации Севергина, и он согласно плану начинает «закрывать город» — огромность этого мероприятия даже представить себе невозможно: в намеченный час не поднимутся со взлетных дорожек реактивные лайнеры, не отойдут от перронов переполненные поезда и электрич¬
76


ки, останутся на автовокзалах огромные междугородные автобусы. Ни одна машина не покинет город по шоссейным дорогам... Да мало ли что еще означает «закрытие города»! А Минздрав уже комплектует бригады эпидемиологов, готовит помещения для изоляторов, расконсервирует аварийные запасы антибиотиков, сильнодействующих медикаментов.
Я рассматриваю аккуратно взрезанную автогеном оконную решетку, и мысль, острая, как игла для инъекций, входит в мозг: а если это не глупые мальчишки, которым захотелось поиграть с кроликами— это наша первоначальная версия, — а враг? Серьезный враг, который знал, что кролики заражены, и взял их для того, чтобы вызвать эпидемию сознательно? В самом деле, откуда у мальчишек автогенный резак? Или даже, допустим, у взрослого алкаша, который решил устроить себе за счет вивария мясоед с крольчатиной?
Пока оперативники и наружная служба делают свое дело, я лихорадочно допрашиваю сотрудников по своей версии. Кажется, нащупывается ход: несколько дней назад в институт приезжал иностранец, господин Гутгенморген, представитель фирмы, устанавливавшей в лаборатории новое научное оборудование. Некоторые припоминают, что он интересовался разработками лаборатории, с любопытством осматривал клетки крольчатника. После окончания работы был устроен скромный товарищеский ужин, в ходе которого господин Гутгенморген обменялся с одним из младших научных сотрудников галстуками— в честь мира и дружбы.
77


Так-так-так... Я вызываю Юрку Одинцова, и он дает Юнгару понюхать галстук Гуттенморгена. Юнгар делает круг по лаборатории, недовольно фыркает— видимо, ему мешают острые запахи медикаментов— и решительно становится передними лапами на подоконник, через который проник в лабораторию похититель. Поводит носом вправо-влево, вправо-влево, обнюхивает решетку и выпрыгивает на улицу. Юрка и я устремляемся следом. Обычная история — вор уехал на машине. Но я не теряюсь: известна гостиница, в которой Гуттенморген остановился. Мы прыгаем в машину, но перед этим я высаживаю водителя и сам сажусь за руль, и мы мчимся...
— Хорошо держишь скорость, — сказал у меня за спиной Халецкий; я помотал головой и очнулся...
Ладно, мой час еще не пришел, пока мое дело — скорость, и я вам ее обеспечу в лучшем виде. Тот, кто не рожден для баранки, все равно не поймет этого слияния с машиной на огромных оборотах— я ведь никогда не думаю: больше газу, чуть левее, тормозок, выжать сцепление, третью скорость. Мои руки и ноги делают все это автоматически, они стали частью автомобиля, как коробка скоростей или полуоси, потому что мои нервы замкнуты в электрические цепи трамблера и сердце бьет в резонансе с ритмичным всхлипом бензонасоса, и как в аорту рвется моя лихая злая кровь, так прыскает с напором в цилиндры бензин, в мгновенный и бесконечный цикл его сплошных взрывов, каждый из которых — только огненный пшик,
78


а все вместе — наша скорость. И масляный рокот, и бой поршней— это слитный топот копыт не видимой никому сотни лошадей, которых я железно держу на пластмассовом поводе своей шоферской баранки...
...— Милиция слушает. Ответственный дежурный Севергин...
— Товарищ подполковник, это Кондратенко из двенадцатого отделения. Тут у нас незадача— сильно гражданина током электрическим ударило, он в ванной магнитофон крутил. Утверждает, что это ему жена ток к ванне подвела.
— Позвони в районное управление, пусть приедут эксперт и следователь, скажи, что я распорядился. Отбой...


12
ИНСПЕКТОР-КИНОЛОГ ЮРИЙ ОДИНЦОВ
Замок на двери в виварий был сбит тяжелым железным прутом. Вот и моталась дверь сиротливо на скрипучих петлях— заходи кто хочешь.
Участковый, помахивая планшеткой-«лентяйкой», не спеша выговаривал худому седоватому человеку в белом халате:
— Ну что за дело: чуть чего— сразу звонить на Петровку! Мы тут без головы, что ли,— и сами найдем. Куда они от нас денутся!
Белый халат смотрел на него с недоверием, тяжело вздыхал, потом досадливо махнул рукой. Тихонову он сказал горько:
— Очень вас прошу— постарайтесь найти! Иначе пропадет труд многих людей за несколько месяцев...
Тихонов улыбнулся:
— Мы всегда стараемся.
А улыбается он, надо прямо сказать, просто замечательно— такую улыбку не наиграешь, в ней
80


спокойная усмешка над самим собой, и обещание подсобить, когда совсем тесно станет, и участливое понимание чужой маленькой беды. Мне кажется, что Стаса должны сильно женщины любить, — в нем есть какая-то интересная недосказанность, волнующая закрытость чувств, когда кажется, что все слова уже произнесены, все ясно, а он все-таки последнее слово оставил, не разменял в горячке встречи. Я ведь видел сзади, как через зеркало на него врачиха смотрела...
— Украденные кролики входят в три контрольные группы, на которых мы фиксируем воздействие препаратов... Пропали результаты наблюдений двух лабораторий.
— Экспериментальные препараты безвредны? — спросил Тихонов.
— Абсолютно! Они никак не связаны с инфек- ционистикой. Но разве дело в этом? Мы не сможем получить ответов...
Тихонов повернулся ко мне:
— Ну что, Юрчик, попробуешь? Вся надежда у двух лабораторий на тебя с Юнгаром...
А Юнгар смотрит на меня из машины, в окошко весело скалится. Здесь, в виварии, для него, конечно, запашок сильный, след должен долго держать, если они на машине не уехали.
— А какие у вас соображения, Станислав Павлович?— спрашиваю я.
— Соображения?— задумчиво переспрашивает Тихонов, расхаживая между пустыми клетками.— Это скорее всего местные пьянчуги отличились...
81


— А может быть, мальчишки?.. Очень даже может быть, — говорит настырным голосом Зади- рака.
— Мальчишки? Не-ет, это вполне взрослые воры.
— А почему не пацаны? — въедается дальше Задирака.
— Сколько пропало из вивария клеток? — поворачивается Тихонов к белому халату.
— Четыре.
— Стас, а почему ты уверен, что это не мальчишки?— спрашивает врачиха Маргарита Борисовна.
Тихонов пожимает плечами:
— Ну, во-первых, поднять клетку, в которую напихано пять-шесть кроликов, может только крепкий мужик. А во-вторых, если бы сюда забрались такие рьяные юннаты, они бы еще взяли вот этих морских свинок, белых мышей и уж обязательно ежей...
...Юнгар поднимает на меня глаза, и весь он уже в предстартовом напряжении. Черные ноздри его быстро-быстро шевелятся, вздыбился шерстью загривок, комья мускулов перекатываются на спине, хвост палкой.
— Ищи, Юнгар!
Собачка дернула лонжу и пошла по следу. Юнгар держит след красиво, он ведет его просто изящно— не зарывается носом в землю, не ерзает на маршруте, он бежит, слегка наклонив свою черную лобастую голову, и только подрагивающий нос, будто
82


вырезанный из черной пористой резины, да острые уши дыбком скажут понимающему человеку, что собачка не выгуливается, а служит.
Мы перебежали через захламленный хозяйственный двор, и в самом углу Юнгар легким толчком перемахнул через забор. И я за ним. Выскочили в проулок, Юнгар полоснул носом асфальт, как миноискателем, и рванул в глубь дворов. И здесь стал набирать скорость.
А мне-то что? Я и быстрее могу поспевать, Юнгарушка. Тебе четыре года, а мне двадцать три, мы прожили с тобой треть своей жизни, мы с тобой ровесники, мы с тобой еще молодые и оба очень здоровые! Пошли, Юнгар, ищи, ищи, я за тобой поспею...
Юнгар влетает на детскую площадку, пересекает песочник, делает быстрый и плавный круг вокруг скамейки, на которой, видимо, ночью отдыхали воры, а сейчас сидят остолбеневшие бабушки и няньки и зачарованно глядящие на собачку малыши, и резко, рывком-рывком, режет наискось газон, сильным махом перелетает через кусты и снова— в переулок...
Наше дыхание сливается, прошел первый противный мандраж поиска, и мы оба уже окунулись в веселый крепкий азарт охоты. Незримая, никем другим не ощутимая нить острого запаха кроликов ведет Юнгара компасной стрелкой, она злит и волнует его нервы поискового пса, и эти полкилометра, что мы пробежали вполсилы, внушают ему уверенность в успехе,— больше всего городская
83


розыскная собачка ненавидит запах резиновых автопокрышек и вонь сгоревшего бензина, потому что обычно на этом смрадном барьере кончается для нее настоящий след. А если след не оборвался рядом с местом происшествия, значит, он будет еще долго вести через дремучий лес чужих, ненужных сейчас запахов— резкий, как пила, смрад резиновой обуви, волнующий аромат собачьих «визиток», кошачий злой, противный дух, аромат случайно пролившейся из сумки мясной сукровицы, дурманящее, сбивающее с пути дыхание женских пудр, помад и одеколонов, больное, как толчок в нос, колыхание отравленного воздуха над большим пятном машинного масла, горькую пыльцу цветов и слабых осенних трав, одурь типографской краски от клочьев газеты и сорванных афиш...
Вдох-выдох, вдох-выдох, легче шаг, толчок правой. Еще быстрее!
Ищи, ищи, Юнгар!
Ах, как прекрасно чувствовать послушность каждой своей косточки, каждой мышцы, любой связки, когда между нами с Юнгаром — пять метров лонжи, и мы мчимся без топота и хрипа, и земля будто сама отталкивает нас для полета в следующем прыжке, и сердце бьется ровно и гулко, и холодный осенний воздух кипит в крови пузырями, как боржоми.
Ищи, ищи, Юнгар! Вперед, через пустырь, Юнгар!
Наш инструктор-наставник капитан Емец знает про собачек и поисковую работу все. Но для этого ему пришлось прослужить почти тридцать лет, и
84


устало сердце, и, когда он вышел в последний раз на поиск бандитов в Бирюлеве, его призовая собачка Акбар вела по следу одиннадцать километров, и Емец, у которого хватило сил воспитать ее, не мог их собрать, чтобы бежать одиннадцать километров, и он привязал лонжу к бамперу милицейского «газона», и Акбар тащил за собой двигавшуюся на второй скорости погоню, пока не привел к укрытию бандитов.
Ищи, Юнгар, ищи, ищи! Быстрее, быстрее, пока сердце бьется мощно и весело!
За пустырем расползлись сараи и гаражи. Здесь запах бензина, резины, масла и старого металла даже мне шибал в ноздри, но Юнгар уже шел неостановимо, как стайер на последнем закруглении перед финишем.
Круто рванул в сторону, через канаву, по дощатому измостью, к перекосившемуся сараю, у дверей встал во весь рост, налегая на серые старые доски, и радостно, с горловым хрипом, во всю мощь легких дал голос.
— Охранять, Юнгар! — Я сбросил лонжу и облегченно вытер с лица испарину.
С дальнего края пустыря показался наш желтосиний автобусик, я подкинул вверх кепку и замахал им рукой— чтобы они нас с Юнгаром не потеряли.
Потом участковый и подъехавший из отделения инспектор доставили к сараю хозяйку, и сзади нее маялся красномордый опухший парень— сынок, в грязно-рыжей щетине и голубой ряби наколок-
85


татуировок. На правой кисти у него было кривыми буквами наколото «ЖЕНЯ». Радостный Задирака спросил у парня:
— Ты что, боишься забыть, как тебя зовут? Мы напомним!..
Парень плевался и грозился нам прокурором за самоуправное вскрытие сарая. Потом мать вынула откуда-то из-под кофты ключи, хрустнул в нутре ржавый замок, распахнулась створка двери, и в прорезавшем сумрак сарая луче фонаря кроваво сверкнули две дюжины напуганных кроличьих глаз. А на верстаке у двери валялись три голые, уже ободранные тушки...
Юнгар подвизгнул и отошел от дверей.
Милиция слушает. Замдежурного Микито...
— Дяденька, помогите, пожалуйста. У нас кошка Машка упала в сетку под окном. На шестом этаже. Мяукает, а вылезть не может. Жалко Машку...


13
РИТА УШАКОВА
Вытирая руки носовым платком, в зал вошел следователь Скуратов и сказал:
— Станислав, вас ждут в приемной какие-то провинциалы.
Тихонов удивился:
— А почему вы думаете, что провинциалы?
— Они оба в сапогах и в нейлоновых рубашках, — объяснил следователь.
Тихонов засмеялся, взял меня за руку и предложил:
— Хочешь познакомиться с провинциалами?
— Хочу, мне все интересно. — Я поднялась, и мы пошли вниз, в приемную.
По дороге, все еще улыбаясь, Стас сказал:
— Он мне напомнил одну давнюю историю. Ко мне пришел как-то в гости мой приятель, однокурсник. Вечером мать спросила: «Он что, провинциал, твой новый друг?» «...Мамочка,— спраши¬
87


ваю, — ты с чего это взяла?» А она хохочет: «У него бакенбарды и трагическое выражение лица!»
В приемной сидели и тихо переговаривались с молоденьким дежурным лейтенантом «провинциалы»— здоровенные парни с обветренными простодушными лицами.
Лейтенант встал:
— «Сквознячок», Станислав Палыч.
Тихонов мельком оглядел парней и спросил:
— Мотоцикл?
Парни в один голос ответили:
— Мотоциклы!— и только потом удивленно переглянулись.
— Ясно, — кивнул Стас. — Рассказывайте, только покороче.
Один из парней, беспокойно жестикулируя огромными ручищами— на пальце правой поблескивало золотое обручальное кольцо, — забубнил:
— Приехали мы вчера, да, вчера, выходит, «Явы» нам нужны. Из города Ново-Экономическое, знаете небось, нет? В Донбассе, одним словом, да... Шахтеры мы... Наших мотоциклов, конечно, навалом, но охота «Яву», у нас шоссейки такие нынче залили, будь спок!..
— Короче, гражданин...— сказал Тихонов, и фраза прозвучала у него совсем по-милицейски. Он, наверное, это почувствовал и добавил: — Я же вас просил... К делу переходите.
— Я и говорю к делу, — отозвался парень. — У нас тут в Москве делишки кой-какие, ну и мотоциклы решили взять. Приезжаем к магазину, на
88


витрине «Явы» красуются, а в наличии нема. Директор говорит: «Дефицита нету, да вашего брата фанатов полно, с базы завозить не успеваем...»
— И что, очередь? — спросил Стас.
— Ну! Месяца, говорит, на полтора. Так мы ж не можем полтора месяца тут ошиваться— работа ждет! Ладно, толкемся около магазина, подходят двое парнишек; слышь, говорят, орлы, «Яву» хотите? Ну, говорим, «Яву». Тут, говорят, такое дело — мы сами на заводе работаем, нам министерство на два мотора наряд выделило. И как на грех денег нет, выкупить не можем... Ну, говорю, други, помогите— так «Яву» хочется! А набросить нам по полтинничку— не обидно, говорят, будет, на пропой души, вашу покупку спрыснуть, значит? Да что вы, кричим, мы хоть сейчас! Не, говорят, сейчас не надо— сделаем дело, тогда ужо... Договорились, поехали. Приезжаем в министерство— наряд оформлять. Один парень на улице остался, другой, который разговор с нами вел, пошел по кабинетам, мы за ним ходим. Все его там знают— вась-вась да за ручку и все такое прочее. Приходим к главному начальнику, парень к секретарше: «Борис Иваныч на месте?» Она говорит— вышел. Подождали с полчаса, опять туда же. Пришел? Пришел. Он к нему в кабинет, минуты через две вертается — пишите, мол, заявления. Ну, мы пошли в коридор, написали. Он их забрал, ушел в приемную, скоро обратно является— на заявлениях наших красным карандашом: «Бухгалтерия. К оплате». Пошли, говорит, братцы, в кассу. У дверей бухгалтерии взял
89


деньги, пришпилил к заявлению. Мы ему снова— возьми свою сотню. Не, говорит, ни за что — выкатите моторы из магазина, тогда, как говорится, чокнемся. Ладно. Ушел он, и с концами. Часа полтора ждали...
— Когда дело было? — спросил Тихонов.
— Да аккурат после обеда мы с ними встретились, часа три, значит, начало четвертого. Пока договаривались, да ехали, да бумажки подписывали, ну, часа четыре, полпятого стало, а, Сергей?
Товарищ по несчастью сумрачно кивнул патлатой головой. А потерпевший продолжал:
— Около шести, смотрим, народ служивый уже расходится, засомневались мы. Заглянули в бухгалтерию, туда-сюда: нет его нигде. Я гляжу, уборщица там в коридоре за дверью копошится. Не видала, говорю, мамаша, такого да такого, он сюда вошел? Она смеется: раз, говорит, вошел, значит, тут должен быть. Да нет, говорю, нет его тут нигде и обратно не выходил. Она и говорит: а может, он на вторую парадную вышел — и показывает дверцу в конце коридорчика. Мы— туда, а там лестница и выход на улицу. Спустились мы, смотрим, и дружка его, который на машине нас вез, нету, и машины его нигде не видно...
— Какая машина?— перебил Стас.
— «Москвич», четыреста второй. Кофейный.
— А номер, случайно, не запомнили?
Парни переглянулись, пожали плечами, второй сказал:
— Кабы знали... тогда, конечно, запомнили б...
90


— Кабы знали, вам и запоминать не надо было бы, — едко сказал Стас. — Вы бы с ними не вязались просто... Эх вы... Ну и дальше что— в милицию?
— Не-а... — длинно сказал первый парень. — Мы его еще на улице ждали... никак поверить не могли: свой вроде мужик, а такая сволочь...— И парень вдруг судорожно всхлипнул, будто собираясь заплакать, — такой огромный лохматый ребенок с обручальным кольцом, которого несправедливо и жестоко обидели.
— Денег жалко, — простодушно сказал второй парень.— Две тыщи сто отдали, за них наломаешься...
— Да брось ты, Серега, — зло перебил первый. — Деньги... хрен с ними... Главное — дураки мы... Эх, дурачье какое!..
В комнате повисла тяжелая тишина. Стас, сумрачно уставившись в потолок, вычислял что-то, лейтенант сочувственно смотрел на парней, сидевших понуро.
— Так, ладно, — прервал молчание Стас. — Дальше что происходило?
— С утра потолкались мы в министерстве в этом, потом в магазин поехали, к открытию,— думали, может, все-таки недоразумение какое вышло и он туда приедет. Ну, потом поняли — околпачил он нас, гнида. Посоветовались с людьми. Езжайте, говорят, на Петровку, тридцать восемь. Мы и поехали...
Молча поднялись мы вместе с потерпевшими на четвертый этаж основного здания— в 6-й отдел МУРа, который занимается всякого рода мошен¬
91


никами. Стас познакомил меня с инспектором — вихрастым пареньком на вид лет девятнадцати — Колей Спиркиным и коротко рассказал ему немудрую историю наших новоэкономистов.
— Попробуем вам помочь, граждане, — серьезно сказал Коля, обращаясь к парням. — Только сначала ознакомьтесь с этим вот правилом. — И он указал на картонный рукописный плакатик, висевший на стене: «ОПОЗНАНИЕ ПРЕСТУПНИКА- ДЕЛО ЧЕСТИ ПОТЕРПЕВШЕГО!» При этом он хитро подмигнул Стасу, и я поняла, что лозунг— дело рук и предмет гордости Коли.
Вместе со Стасом он притащил и разложил перед потерпевшими несколько альбомов в синих ледериновых переплетах.
— Ну, начнем благословясь, — сказал Коля, открывая первый альбом.— Смотрите, ребятки, внимательно на эти карточки, ищите знакомые вам лица...
Потеснившись, парни уселись за столом и, вполголоса переговариваясь, начали листать альбом. Еще не дойдя до середины, они загомонили:
— Вот он! Он самый, паразит!
Коля внимательно посмотрел на фотографию. Потом, помычав себе что-то под нос, раскрыл перед потерпевшими другой альбом, весьма потрепанный:
— Теперь здесь ищите...
— А зачем? — недоуменно спросил первый парень. — Вот он, мы его точно указали, не сомневайтесь!
92


— Э-э, братцы, вам кажется, что точно, а потом выясняется, что не точно. Похожих людей мало ли? Смотрите, смотрите, не ленитесь!
Пока ребята смотрели альбом, Коля Спиркин отошел с нами к окну:
— Это Рудик Вышеградский.
— Марчелло? — уточнил Стас.
— Он. Все бы в цвет— Рудик как раз по «сквознякам» мастер, его почерк, но дело в том, что он был осужден и вряд ли вернулся, я сейчас посмотрю приговор...
— А что ж ты им еще дал? — удивился Стас.
— Там его карточка есть давняя, лет десять назад снимали, еще мальчишкой, можно сказать.
Спиркин посмотрел на всякий случай приговор— срок наказания истек пол года назад...
— Он! — торжествующе заорал Сергей.
— Похож,— поддержал первый парень.— Но только он здесь молодой очень. А вообще-то он!
— Вот стервец!— сказал Спиркин с досадой.— Ведь обещал в прошлый раз, Христом Богом клялся, что по крайней мере Москву «бомбить» не будет.
— А что это его так разобрало? — с усмешкой спросил Стас.
— Да как тебе сказать— в порядке благодарности, что ли. Мы, понимаешь, хоть и посадили его потом, но предварительно выручили: его в «Шестиграннике» взялся наказывать один уголовник, так он его довел чуть ли не до потери пульса. Насилу отходили...
93


Коля дал нам адрес Вышеградского, и мы, оставив в приемной потерпевших, отправились в оперативный зал. Севергин по просьбе Стаса очень быстро связался с отделением милиции, на территории которого жил мошенник, и попросил его задержать.
У меня всегда было представление, что жулики держатся друг за друга, что у них что-то вроде союза, иначе им, при их профессии, мне казалось, не удержаться в одиночку. Я и спросила Стаса, почему с Вышеградским так строго обошелся тот уголовник, все-таки свой брат жулик!
— Ну, это все не так просто, вернее, не так линейно,— сказал Стас.— Ты напрасно думаешь, что между жуликами тишь да гладь. Они друг у друга за лишний кусок глотку вырвут, и все эти россказни о братской дружбе меж блатными— чистый фольклор. Тем более, если речь идет об аферисте.
— А почему об аферисте — тем более?
— Потому что если, ну, условно, конечно, признать у жуликов какую-то сословность, то аферист гораздо ниже вора по иерархии: его, конечно, уважают за быстроту ума, но недолюбливают за крайнюю — даже среди жуликов! — безнравственность, презирают за полное отсутствие сентиментальности и ненавидят за постоянную готовность ради денежки отступить от блатных законов.
— Стас, а как жулики понимают безнравственность?
— Само собой, когда карманник вытаскивает у тебя в троллейбусе всю получку, то о какой уж тут вроде нравственности говорить! Но некоторые пред¬
94


ставления о человечности есть и у них. Был такой жулик— Важа-седой, он из кавказцев, вот мне Важа про одного из аферистов сказал как-то: «Нэ человэк это, слушай, настоящий шакал! Он, дорогой, родного дедушку под виноградом похоронит. Зачэм, знаешь? Чтобы на удобрении сэкономить, вах!»
Севергин снял трубку, послушал, подозвал Стаса, тот написал что-то в свой блокнот и вернулся ко мне. Оказывается, Вышеградский лежал в больнице.
— Это осложняет дело, — сказал Стас. — Парни так уверенно опознали его... и все пустое. Алиби...
— Выходит, они ошиблись?
— Трудно сказать...— Стас покачал головой.— Уж больно они в него вцепились... Тут что-то не то. Пошли к нему?
— Куда— в больницу?
— Ну да. Ты мне как доктор можешь понадобиться, особенно если он «горбатого лепит».
— Горбатого лепит? — не поняла я.
— Ну да, это они так говорят.
— А что это такое?
— Ну, значит, «туфту гонят», — серьезно ответил Стас.
— Стас, не морочь голову, — рассердилась я. — Что это такое?
— Ну очень просто — это когда «фуфель заправляют»...— Здесь Стас не выдержал и расхохотался:— Чуден и непонятен язык наших клиентов. В данном случае меня интересует, не врет ли Вышеградский насчет болезни, не обманывает ли врачей и нас с тобой, не симулирует ли. Ясно?
95


— Вот теперь ясно. А куда надо идти?
— К счастью, рядом. Вернее, напротив— участковый сообщил, что он лежит в Екатерининской больнице. Так что машина нам не понадобится...
Отпустив потерпевших пообедать и строго- настрого предписав им явиться минут через сорок в вестибюль больницы, Стас галантно взял меня под руку и вывел в Каретный переулок.
— Странный все-таки народ эти жулики, — сказал он, после того как мы прошагали минуты две молча. — Даже ученые сколько лет над ними бьются, а понять не могут...
— Чего не могут понять ученые?— спросила я. — Психологии или...
— Ну, всех этих проблем. Одни ученые формулируют так: «Преступление не вознаграждается».
— То есть, не стоит овчинка выделки?
— Примерно. По всей, так сказать, сумме результатов. И не только тогда, когда вместо вожделенного кошелька карманник получает пять лет. Затраты нервов, постоянный страх и тому подобное...
Об этом стоило расспросить подробнее, но пока что я поинтересовалась:
— А что говорят другие ученые?
— Другие смотрят на это дело с меньшим оптимизмом. Англичанин один, Эйсенк, прямо заявил: для добывания денег преступление открывает куда более широкие перспективы, чем труд. Правда, мне кажется, что их английские жулики— ребята куда более основательные, чем наши, и «добывание денег» понимают как хороший счет в банке. А наши
96


охламоны накопительством обычно не занимаются: все идет на пропой души... Вот и рассуди...
Нас остановила женщина, которая вела за руку мальчугана лет восьми в круглых очках:
— Не скажете, где здесь детский шахматный клуб?
— Н-не знаю, — сказал Стас.
Не слушая ответа, женщина спросила:
— А как туда пройти?
Стас ухмыльнулся, показал в сторону Страстного бульвара:
— Вот пройдете сквериком, потом налево, а там спросите...
Я возмущенно дернула его за рукав:
— Как тебе не стыдно, ты же культурный человек!
Стас с сомнением покачал головой, сказал со своей обычной мальчишеской усмешкой:
— На мне культурный слой— два сантиметра...
Доспорить не пришлось, потому что мы вошли
в вестибюль Екатерининской больницы, где Стас очень быстро получил для нас белые халаты и пропуска. По светлой широкой лестнице поднялись на второй этаж, прошли в хирургическое отделение: как мне объяснил Стас, у Вышеградского была язва желудка.
— Рад вас видеть, старший лейтенант, — непринужденно сказал Стасу худощавый паренек с живыми черными глазами, лежавший на ближайшей к двери кровати.
Стас придвинул мне стул, а сам уселся на краешке постели и сказал:
97


— Во-первых, я уже давно капитан, во-вторых, не обманывай, пожалуйста: вовсе ты не так уж обрадовался.
— А я думал, вы меня навестить пришли вместе со своей любимой девушкой, — разочарованно сказал Вышеградский. — Варенья принесли домашнего, конфет «Огни Москвы»— вы ведь знаете, как я люблю сладкое!
И в словах его прозвучал очевидный намек на какие-то обстоятельства, только им одним известные. Впрочем, потом Стас мне рассказал, что года четыре назад он встретил Вышеградского в кафе «Шоколадница», и тот широким жестом послал ему на стол бутылку дорогого коньяка и букет роз для его девушки; и как Стасу было неловко и неудобно объяснять девушке, не знавшей о его профессии, почему он не может принять столь любезный и красивый подарок.
А сейчас Стас только улыбнулся, залез в карман и протянул Рудику ириску:
— На тебе сладкого, а за это расскажи мне, как ты вчера «постирал лохов» в магазине «Ява».
— Капитан, как не стыдно: за какую-то ириску вы хотите получить рассказ товарища Шейнина, а может, еще и получше!
Стас сказал укоризненно:
— Марчелло, когда это меня интересовали рассказы? Мой любимый жанр— чистосердечные признания!
— А когда это вы от меня получали чистосердечные признания?— в тон ему быстро ответил Рудик.
98


— В прошлый раз, например,— равнодушно сказал Стас, а Рудик засмеялся:
— Так в прошлый раз меня лохи завалили, наглухую...
— Значит, ты все-таки думаешь, что в этот раз я пришел тебя по-семейному навестить, с гостинцами, — ухмыльнулся Стас.
Вышеградский задумчиво почесал подбородок, предположил:
— Вы явились... как это у вас называется... меня прощупать. Но я чист как ангел, на мне железное алиби по любому делу. И я лежу себе в коечке и тихо напеваю: «Ах, васильки, васильки, много мелькает их в поле...» О-очень жалостливая песня, правда, мадам?— впервые обратился он ко мне.
— Я что-то не помню, — растерявшись, сказала я. Лицо у этого парня было сухое, жесткое, но, когда он открывал в улыбке ослепительные зубы, на щеках появлялись очаровательные девичьи ямочки, а глаза светились тепло и мягко— безусловно, в нем было какое-то непонятное обаяние, так и тянуло в чем-нибудь ему довериться. И наверное, поэтому я спросила:— А чем вы больны, Вышеградский?
— У меня болезнь профессиональная, — горько сказал Рудик.— Язва желудка— как следствие очень нервной работы. Да и вообще...
— Поплачься, поплачься, — снова усмехнулся Стас.— Тяжелая наследственность, раннее сиротство, три судимости...
99


— Сиротства, слава богу, не было, а судимости... Эх, вспоминать неохота! А все оттого, что я неудачник с самого рождения. Представляете, мадам, уже в родильном доме у меня украли клеенчатую бирку, на которой были обозначены мои фамилия, возраст, а главное — пол! И с тех пор я мучаюсь по белу свету...
Я захохотала, и на сумрачном лице Рудика тоже промелькнула тень улыбки, но Стас недовольно покосился на меня, и я умолкла, а он сказал:
— Во сколько у вас здесь, в больнице, прогулка?
Рудик помотал головой:
— В четыре, допустим, но...
— Давай только сразу условимся, — перебил Стас.— Ложные показания допустимы только в отношении фактов, которые я не могу проверить!
— М-да-а, я только хотел сказать, что прогулкой не пользуюсь, — огорчился Рудик.
— Ну вот и не надо говорить неправду, — сказал Стас. — Я тебе сейчас коротенько расскажу насчет вчерашнего, если что не в цвет, ты меня поправишь.
— Расскажите, — согласился Рудик. — Только чего не было, не шейте.
— Марчелло, ты же меня знаешь, — развел руками Стас.— Разве хоть один блатной имеет право сказать, что я когда-нибудь липовал?
Рудик покачал головой:
— Не, это я на всякий случай, не обижайтесь, капитан.
100


— Ну и договорились. Только условимся: не перебивать.
— Вери вел,— сказал на чистом английском Рудик.
— Недели две назад ты возник в одном министерстве. Ты ходил туда как на работу. Уже через неделю ты дружил со всеми секретаршами, швейцарами, лифтерами. С лифтерами ты перекуривал, швейцаров одаривал двугривенными, а секретарш покорял фигурными шоколадками. Со всеми здороваешься за руку, начальников называешь по имени-отчеству— словом, ты всех знаешь и тебя все знают. После этого ложишься в больницу. Тем более, что у тебя в самом деле язва, и я совершенно согласен, что это от нервных перегрузок. Осваиваешься с больничным режимом и назначаешь операцию «Явы» на вчерашний день.
Рудик слушал внимательно, иногда кивал, иногда несогласно покачивал головой, но условие Тихонова выполнял — не перебивал.
— Вчера ровно в шестнадцать ты вышел на прогулку в парк, одетый в эту самую распрекрасную пижаму. Не торопясь и не привлекая внимания, дошел до выхода на Петровку, где тебя ждал дружок на бежевом «Москвиче». Переодеться в машине, пока она мчится к магазину «Ява», в джинсы и замшевую курточку— плевое дело. А около магазина уже маются два молодых «лоха», им до смерти хочется новеньких, исключительно привлекательных красных мотоциклов, а в карманах полно денег. Вы с дружком берете их на крючок, объяс¬
101


няете про наряды из министерства, везете их туда, там заставляешь их писать заявления, на столе у секретарши, пока парни ждут в коридоре, накладываешь от имени Бориса Иваныча красную резолюцию и тащишь к бухгалтерии. Там забираешь две тысячи сто и уходишь через второй коридор. Классический «сквозняк». Дружок доставляет тебя к больнице, забирает свою долю, а ты, переодевшись в пижаму, возвращаешься болеть дальше. И дело сделано, и алиби железное.
— А что, нет? — по-птичьи склонив голову, спросил Рудик, но особой уверенности в его голосе не было.
— Нет! — жестко сказал Стас. — Пора тебе менять профессию, Марчелло. Ты ведь умный, когда же ты поймешь, что уже примелькался, тебя не то что по фотографии, тебя по одному почерку в МУРе расколют!
— Почерк можно подделать...— лениво сказал Рудик, откинул голову на подушку, устало закрыл глаза. — Есть что-нибудь еще?
— Есть. Двое потерпевших, которые опознали тебя по фотографиям— не только свежим, но и десятилетней давности. Раз. — Тихонов для верности загнул палец. — Они же опознают тебя лично. Два. Пятнадцать человек в министерстве, ты им достаточно там намозолил глаза, опознают тебя безоговорочно, а сказать, что именно ты там делал, не смогут, они же не знают! Самое смешное, что и ты — даже для приличия — не сможешь придумать нам какое-нибудь объяснение: зачем ты там неде¬
102


лю— и вчера также— болтался. Ну скажи мне вот так, с ходу: какие такие были у тебя срочные дела в министерстве, что ты туда с больничной койки смотался, а?
Рудик открыл глаза:
— Я человек серьезный, капитан, и с ходу ничего говорить не люблю. Придет время, скажу, подумавши.
— Ладно, — согласился Стас. — Я тогда спущусь сейчас в вестибюль, там ребята дожидаются, которых ты облапошил. Мы поднимемся, чтобы они тебя в натуре опознали, и тогда поедем к нам...
— Нельзя! — яростным шепотом сказал Рудик. — Я больной!
— Ну, я самовольничать не буду, — ответил Тихонов. — Я с врачами здешними посоветуюсь: можно или нельзя тебя транспортировать. Да и Маргарита Борисовна— доктор...
Я укоризненно посмотрела на Стаса:
— Лечащего врача достаточно... он знает.
— А где вы собираетесь всю эту комедию устраивать, с опознанием?— спросил Рудик.— Прямо здесь, в палате?
— Зачем же людей беспокоить? — Тихонов кивнул на больных. — В конце коридора есть ординаторская, нам ее минут на десять уступят. Не беспокойся.
И вышел. А через двадцать минут процедура опознания в ординаторской была уже окончена; потерпевшие не колеблясь указали на Рудика как главного героя их вчерашней одиссеи. Когда офи¬
103


циальная часть была окончена, Рудик упрекнул горе-покупателей:
— Эх вы-ы! Ребята вроде грамотные, неужели не понимаете: разве можно первому встречному доверяться!
На что Сергей мрачно ответил:
— Кто ж вас, жуликов, знал-то? У нас так не водится, сказал человек — значит, сделал. — И, обернувшись к Стасу, пояснил: — Местечко у нас небольшое, кабы такой ловкач появился, его бы живо на запчасти разобрали... Деньги отдашь?
— Придется...— вздохнул Рудик.— Полторы тыщи под матрасом лежат, не оставлять же их няньке здешней!
— Как полторы тыщи? А остальные где? — взъелся Серега. — Две сто было!
— Остальные у компаньона моего. Найдут его— значит, ваши,— спокойно сказал Рудик, ласково мерцая своими добрыми глазами.
— А не найдут?..
— А не найдут— значит, штраф с вас, лохички, штраф, чтобы ушки свои не развешивали.
— Найдем, найдем, — успокоил Стас. — Твой компаньон, я думаю, скорее всего Валера-Трясун. Куда он денется!.. Давай, Рудик, собирайся, у нас доболеешь...
Рудик горестно вздохнул:
— Эх, мать честная, вот невезуха! А я-то думал, последний раз стрельну и смоюсь от вас— так, что меня и на льдине под Шпицбергеном не разыщут...
104


Милиция слушает. Замдежурного Дубровский...
— Докладывает дежурный двадцать второго отделения Газырин. На Переяславской улице бульдозерист Симонов и крановщик Костюк на разборке старого дома обнаружили в обломках стены клад— алюминиевый бидон с золотыми монетами, украшениями, пачками истлевших денег выпуска 1947 года...


14
СЛЕДОВАТЕЛЬ КАПИТАН АНАТОЛИЙ СКУРАТОВ
Севергин положил трубку и повернулся ко мне:
— Слушай, дружок, надо тебе сходить в КПЗ, там Серостанов снова буянит...
— И без старшего следователя с ним нельзя разобраться? — усмехнулся я.
— Можно,— кивнул спокойно Севергин.— Но он перекусил себе вену. Сейчас подойдут туда, с минуты на минуту, Тихонов с врачом. Окажите помощь и оформите протокол. Выполняйте.
Не надевая плаща, я отправился в КПЗ, раздумывая не спеша о том, что за долгие годы работы дежурным Севергин забыл нормальную человеческую речь и вполне обходится короткими репликами и руководящими замечаниями. Наверное, у себя дома он так же коротко, деловито и доходчиво указывает жене на последовательность подачи супа, жаркого, компота, обозначает диспозицию
106


приема гостей, делит наряды по уборке квартиры между детьми.
А в глазах у него печаль.
Впрочем, может быть, дома он совсем другой. Безгласный, сговорчивый, тихий— весь ресурс командных эмоций полностью израсходован за суточное дежурство...
А мне не нравится кем-либо командовать. И очень не люблю, когда командуют мною. Я ношу форму по недоразумению. Форма— это ось, на которой обращается двуединство командования и подчинения.
Сегодня мое последнее дежурство. С завтрашнего дня я слушатель адъюнктуры. Сколько лет мне понадобилось отмаяться на моей суматошной службе, чтобы понять, какое это счастье— просто учиться! Учиться на кандидата наук. Когда мы с Тихоновым сдавали госэкзамены в университете, то не могли дождаться дня начала работы — настоящей работы, с пистолетом, удостоверением, при форме и «исполнении служебных», с опасными рецидивистами, ворами «в законе», «малинами» и «хазами», с обысками, погонями и засадами.
И все это было. Семь с половиной лет.
Слава богу, я прошел последний поворот, я на финишной прямой. Покончено с этой «волнительной» романтикой, и никто вдруг не пошлет меня разбираться с грабителем, алкоголиком и наркоманом Серостановым, который почему-то перекусил себе вену. Перекусил? Ну и бог с ним. Меня сие не касается, как не касается, не волнует всех этих пре¬
107


красных, благодушных людей за оградой нашего учреждения.
Мне надоело учить правильной жизни всяких прохвостов. Я сам хочу учиться правильной жизни. Я контрамот, мое время движется вспять.
Это не мое осеннее минутное настроение. Я, наверное, устал от моей работы. Себе я могу в этом признаться. И мне кажется, что в этом нет ничего стыдного. Жаль, что Севергин и Тихонов не хотят это понять. Или не могут. А ведь это так просто! Наша работа требует стайерского дыхания — на много километров, на много лет, на много тягот. А я— спринтер.
Не знаю, беда ли это моя, но уж, во всяком случае, не вина.
Вошел в предбанник КПЗ, а Тихонов и врач уже там. Пока Тихонов сдавал свой пистолет дежурному— в КПЗ вход с оружием воспрещен, — я сказал эксперту:
— Вы знаете, что по-гречески «Маргарита» значит «жемчужина»?
Она не успела ответить, только улыбнулась быстро, и сразу же раздался пронзительный вопль, жуткий, утробный рев обезумевшего от злобы и боли животного. Михей Серостанов, арестованный вчера ночью во время нападения на шофера такси, «качал права». Тихонов и надзиратель бегом рванули по коридору к открытой двери «бокса», откуда доносился голос нашего младшего брата по разуму.
Маргарита от неожиданности сначала вжала голову в плечи, испуганно переводя глаза с меня
108


на удаляющуюся спину Тихонова, а потом спросила побелевшими губами:
— Эт-то что т-такое?..
Я усмехнулся:
— Ваш великий учитель Бюффон говорил, что животные не знают добра и зла, но боль они чувствуют, как мы...
Маргарита испугалась еще сильнее:
— Его... что... бьют?!
— Кого? Серостанова? Н-да-с! Странные у вас, однако, представления о нашей работе... — Тут уж озадачился я.
Маргарита смутилась и пробормотала невнятно:
— Но он так кричал... ужасно...
— Он перекусил себе вену, а это, по моим представлениям, довольно больно. Кроме того, он хочет использовать свой вопль как психологический прессинг на слабонервных...
Мы вошли в камеру и увидели картину, словно на полотне Сурикова «Утро стрелецкой казни». Тихонов в углу от ярости раздувает ноздри, как Петр Первый, а в центре композиции Серостанов, всклокоченный, с синими веревками жил на шее, в порванной рубахе, забрызганный кровью, вырывается из рук надзирателей, выкатывает белые буркалы и вопит истошно. Прекрасное зрелище. Всех, кто учится сейчас на последнем курсе и жаждет следственной и криминалистической романтики, я бы привел сюда на производственный практикум. Многие— кто тоже со спринтерским дыханием— призадумались бы.
109


Вот и Тихонов сейчас стоял, раздувал ноздри и думал. Да и мне, не скрою, было любопытно, как он будет угомонять эту скотину. А Маргарита топталась у меня за спиной.
— Серостанов! — негромко позвал Тихонов.
Уголовник с новой силой взвился в истерическом восторге. У рецидивистов часто бывает расшатанная психика, и, добиваясь поблажек, они запросто распаляют себя до припадочного состояния.
— Але, ты зря так надрываешься— я все равно не поверю, что ты хотел порешить себя,— сказал со смешком Тихонов.
Серостанов пронзительно завыл, а Тихонов, не обращая внимания, так же негромко долбил свое:
— Ты мне очень сильно надоел, поэтому я сейчас вернусь к себе и напишу в колонию письмо Дорогану и Сапогову. И поделюсь с ними всем, что ты мне нашептал в прошлом году. Глядишь, они тебя и встретят с цветами.
Как говорит наш шофер Задирака, это была езда «на грани фола». Но, судя по воплю, сразу упавшему на два децибела, вполне успешная.
— Не докажешь! Гад! Мент! Мусор проклятый! Выйду отсюда— не заживешься...
Тихонов громко засмеялся:
— Да ты совсем с ума сошел! A-а? Это ты мне, что ли, грозишься? Ну, дуралей! Последний умишко, я вижу, пропил. Когда же это я вас боялся, шантрапу? А ты дружков-то своих бывших опасаешься, похоже. А-а?
110


— Не дока-а-ажешь!! Не дока-а-ажешь!..
— Да что они мне, народный суд, что ли! Чего мне им доказывать? Они и так поверят. Они ведь знают— я не вру. Я ведь не вру, Серостанов?
И опять уровень шумов понизился вдвое. Тихонов твердо сказал:
— Рита, подойди к нему, перевяжи...
— Но он же... — неуверенно сказала врачиха.
— Подойди! — крикнул Тихонов и неожиданно мягко добавил: — Не бойся, Рита, перевяжи его. Он тебя сам боится. Ты ведь боишься, Михей? Смотри, Серостанов, не дай бог, чтобы я ошибся...
Мы шли через двор обратно в дежурную часть: впереди на три шага, как разводящий, Тихонов, мы с Маргаритой следом. От всего виденного ее слегка пошатывало. Она вдруг остановилась, взяла меня под руку и, глядя мне прямо в глаза, сказала- спросила-взмолилась:
— Это же ведь ужасно?!
Я пожал плечами:
— Сэмюэл Беккет написал, что все мы рождены безумными, но некоторые такими и остаются.
Она махнула рукой и пошла дальше. А Тихонов, видимо слышавший разговор, громко хмыкнул и что-то стал насвистывать сквозь зубы. Когда мы поднялись на второй этаж, он на миг задержался и сказал мне:
— Если ты такой ценитель писательских афоризмов, прочти Рите и этот, — и кивнул в сторону плаката.
111


«Нужно любить то, что делаешь, и тогда труд— даже самый грубый— возвышается до творчества. Максим Горький».
Капитана милиции Скуратова Анатолия Петровича, 1948 г. р., русского, образование высшее юридическое, старшего следователя Следственного управления ГУВД Мосго- рисполкома, стаж работы— 7,5 лет, зачислить в адъюнктуру Высшей школы милиции МВД СССР с 15 ноября с. г.
Из приказа


15
РИТА УШАКОВА
В оперативном зале около главного пульта сидела на стуле удрученная старушка. В теплом платке, плисовом полупальто и тяжелых войлочных ботах на застежке. Севергин разговаривал с кем-то по селектору, а старушка испуганно и озадаченно озиралась в этом странном помещении, набитом электроникой, светящимися экранами, беспрерывным перемигиванием разноцветных лампочек, оглушающим трезвоном телефонов, громкими командами и деловой суетой подтянутых, быстрых, ловких, пугающе вежливых офицеров. В старушке— в ее согбенной позе, отрешенности лица и бессилии вытянутых на коленях рук— было что-то абсолютно несовместимое с пружинистой атмосферой напряжения дежурной части, хлестким ее ритмом, слышной даже мне звонкой готовности к мгновенному ответному действию. В старушке было утомление временем и покорность неизбежному. Она была чем-то похожа на мою мать.
113


— А кто там участковый? — крикнул в селектор Севергин.
— Соломатин, младший лейтенант. Никакой управы на него нет! — доносился обиженный голос из динамика.
— Так. И что он, Соломатин?
— Сабля на стене, с гражданской еще, дареная. Можно сказать, наградная! А он прицелился: парень у вас озорной, не натворил бы чего... Притащил сам напильник и давай саблю стачивать... Ну, вернее сказать— тупить. А сталь хорошая, он весь пбтом залился, а пыхтит, усердие показывает... Два часа ее скоблил...
Севергин ухмыльнулся, но сказал очень строгим тоном:
— Все понял, пусть мне позвонит, передайте...
Посмотрел на меня, покрутил головой, будто
воротник рубахи тесен, сказал задумчиво:
— Я как кит: горло с пятачок, а за день столько планктона наглотаешься...
— Жалуетесь? — спросила я.
— Не-ет! И с чем только не идут к дежурному. — Он кивнул на старушку, снял очки, долго тер стекла фланелькой, и глаза у него в это время были беззащитные, красные. — Вот бабуся получает телеграмму от сына: «Встречай внука, привезет жена сослуживца». Бабуся на вокзал, а поезд давным-давно пришел: телеграмму, оказывается, поздно доставили.
Старушка повела головой, ее запавшие глаза на морщинистом лице скользнули по всем и остановились на мне.
114


— Да, дочка, вот напасть какая навалилась! Весь перрон избегала, всех спрашивала— никто не знает, куда Ленечка, внучок мой, подевался. Ах, беда какая, горюшко-то какое!.. Где ж мне теперь мале- ночка искать?
И оттого что старушка спрашивала про «мале- ночка» меня, а не этих ловких сыскных молодцов, меня, случайного в общем-то здесь человека, впервые попавшего в оперативный зал, всего за несколько часов до нее, — я вдруг остро почувствовала, что старушка угадала уже дремлющей материнской, бабьей интуицией, что ко мне надо обращаться не потому, что я могу что-то сделать, а потому, что я своя, штатская, женщина, что мне самой здесь малопонятно, неуютно и боязно. Она просила меня не о помощи, а о сочувствии.
И я здесь так же неуместна, беспомощна, нелепа.
А Тихонов, писавший что-то за столом, поднял голову и сказал:
— А чего сына-то не запросили, с кем мальчишку послал?
Севергин развел руками:
— То-то и оно: сын— геолог, отбыл на полевые работы, связи с ним нет...
— Ну и что же сейчас происходит?— спросил Тихонов.
— Я уже скомандовал, проводников с поезда разыскали, они подтверждают: ехала до Москвы женщина с ребенком. На перроне долго стояла, кого-то дожидалась.
115


— А куда же она могла деться? — вслух подумала я: мне и в голову не приходило, как можно подступиться к поискам женщины.
— Поезд ушел в депо-отстойник, больше проводники ее не видели. Она-то вот, жаль, в милицию не догадалась обратиться. А билет у нее транзитный— через Москву до Бреста.
— Похоже, она сразу и уехала, — покачал головой Стас. — Поезда были?
— Через час двадцать.
— Что же она, мальчика с собой увезла, что ли? — удивилась я.
— А что? — хмыкнул Севергин. — За милую душу. Бабку не дождалась— куда ж мальца денешь? Они, видать, между собой хорошие знакомые — с отцом- то. Только для бабушки это пока не утешение...
— А по работе сына нельзя установить, с кем он мог послать парня?— настырно задавал вопросы Тихонов.
Севергин неожиданно подмигнул мне, мотнул головой в сторону Стаса:
— Шестой год он при мне тут работает, а все не устает проверять меня на сообразительность...
— Ничего-ничего, — заверил Тихонов. — При самой лучшей сообразительности еще одна голова не помешает!
— Особенно такая... — усмехнулся Скуратов.
Тихонов хотел что-то сказать, но Севергин
опередил:
— Правильно, Стас, добрый из тебя дежурный получится. Иди ко мне в помощники. Все, что мне
116


советуешь, сам и сделаешь, меня, старого, утруждать не будешь...
— А сколько лет мальчику? — спросила я у старушки.
— Пять годков.
Пять годков, как Сережке. Сережка, серенький мой, дорогой дракон, как ты там поживаешь? Подошли ли тебе заячьи уши? Не чувствуешь ли ты себя ущемленным?
Несколько дней назад ты напугал меня. Пришел и заявил твердо: «Мама, мы скоро все погибнем!» «Почему?» — «По радио сказали, что через миллиард лет погаснет солнце и все живое на земле погибнет. И мы тоже?»
И мы тоже. Правда, не так скоро— миллиард лет нам не грозит.
Меня отвлек от этих мыслей громкий голос зам- дежурного Микито:
— Проверили, проверили... В морге ваш Казанцев. В морге, говорю. Записывайте: тринадцатая больница, морг...
Все повернулись в сторону Микито. Старушка вздрогнула и впилась в него испуганным взглядом. Микито густо, надсадно крикнул:
— Да нет, не умер!.. Он там пятнадцать суток отбывает за мелкое хулиганство... Как «чего делает»? На черных работах, уголь в котельную таскает... Ну хорошо, отбой...
Севергин грозно посмотрел на Микито, потом повернулся к старушке:
117


— Бабушка, вы посидите в коридоре пока. Как что будет новенькое, я вас сразу позову...
Потом Севергин уселся в кресло, закурил, и искры полетели от сигареты во все стороны.
— Это ты с кем так поговорил душевно, а-а?
Микито почесал карандашом толстую щеку,
невозмутимо ответил:
— Да из районного управления запрашивают, куда гражданин подевался. А что?
— Ничего, — сердито буркнул Севергин. — Я думал, что ты родственников так оглоушил: «В морге ваш Казанцев...» У человека эдак разрыв сердца может приключиться...
— Скажете тоже, Григорий Иванович! — обиделся Микито. — Что ж я, первый день замужем?
Севергин махнул рукой и ушел в зал справочной службы. А я подошла к Стасу, присела за стол. Он ободряюще, рассеянно улыбнулся:
— Как, привыкаешь помаленьку? — А сам думает о чем-то своем, далеком.
Я ему неинтересна. Да это и понятно. Все прошло давным-давно. Но и он не производит впечатления счастливого человека. Их жизнь чем-то похожа на кинематограф— там тоже за час проходит два года,— и так она, жизнь эта, плотно набита маленькими быстрыми событиями, что не остается места для каких-то больших, самых главных свершений. А может быть, я не права, может быть, мне чего-то главного в их жизни не видно — что-то ведь должно им нравиться в этой гонке, непрерывной нервотрепке...
118


Пронзительно заверещал телефон.
— Дежурная часть. Помдежурного капитан Дубровский слушает...
Я сказала Стасу:
— Ну и работенка у вас!
— А что? — удивился он.
— Никогда не представляла себе, что такое в мире творится...
— Ничего не попишешь— девять миллионов населения. Это тебе не шуточки.
— Не знаю, у меня прямо голова идет кругом: то воруют, то режут, то дерутся... И сплошным потоком: ты глянь— телефон ни на минуту не замолкает...
Тотчас зазвонили сразу два телефона.
— Дежурная часть. Помдежурного Дубровский...
— Дежурная часть. Замдежурного Микито...
Стас засмеялся:
— За телефоны не беспокойся — после ноля притихнут. А что касается «потока», то вспомни, как ты первый раз к себе в «Скорую» на практику пришла? Тоже, наверное, не очень-то весело показалось?
— Ах, это так давно было! Мне тогда казалось, что весь мир состоит из больных и болезней.
— А мир, Ритуля, состоит, к счастью, из здоровых людей. Вот и здесь свежему человеку покажется черт-те что...
Отворилась дверь— пришел Севергин, и сразу же раздался трезвон на пульте. Он снял трубку и, прижав ее плечом, стал что-то быстро записывать.
119


А разговор его как кибернетическая формула: «Да... да... нет... да... нет... да...» И замкнул напоследок: «Добро!» Бросил трубку и сразу же набрал новый номер:
— Алексей Иваныч! Севергин у аппарата. Забронируй на меня местечко до Бреста... На ближайший... Восьмая? Добро... Привет... — И повернулся ко мне: — Ну вот, разыскали в поезде бабушкина внучка...
Сережка, Сережка, прыгаешь ты в заячьих ушах на своем празднике, без белых кол гот, весь совершенно ущемленный, и не представляешь, что уже нашелся бабушкин внук Ленечка, неведомый нам с тобой паренек, твой ровесник, пятилетний человечек, единственный спокойный во всей этой поисковой суете. А чего ему волноваться: он ведь, как и ты, безусловно уверен, что миллиард лет— это очень скоро...
А Севергин уже объяснял старушке:
— Порядок, Ксения Ивановна, едет ваш Ленечка в Брест с гражданкой Левитиной, поезд шестой, вагон одиннадцатый, купе третье...
— Господи, а как же я теперь? Как же его заполучить? — И бабка вся в испуге и радости.
— Вот здесь моя фамилия. — Севергин протянул ей листок бумаги. — Сейчас вас подбросят в Аэрофлот, восьмая касса, возьмете билет— и в Брест. Там своего маленка и встретите. Задирака, давай быстренько...
— А поспею? — с надеждой спрашивает старушка.
120


— Их на всякий случай встретят на вокзале работники милиции...
— Милый ты мой, дай тебе Бог...
Миллиард лет. В самом деле, что это — много?
Говорит Севергин... Передаю сводку: с одиннадцатого по тринадцатое ноября сего года в Политехническом музее пропала со стенда трубка оптического газового квантового генератора «ЛГ-55». Розыск ведет сорок шестое отделение. Обстоятельства проверяются. Отбой...


16
СТАНИСЛАВ ТИХОНОВ
Я нажал рычажок тумблера вперед— желтый пузырек сигнальной лампочки на пульте вспыхнул и пропал. Как в кабине самолета: циферблаты, лампы, ручки, микрофоны. Куда мчишься, сумасшедший самолет?
Севергин повернулся, через плечо спросил:
— Ну, что там обещают?
— На контроль поставили. Как будут новости — сообщат...
На пульте перед 1ригорием Ивановичем перекидной календарь, испещренный десятками понятных только ему значков. По какой-то своей системе он заполняет оба листочка, наползая на типографские жирные литеры: «13 НОЯБРЯ, понедельник. Восход солнца— в 8.01, заход— в 16.27, долгота дня— 8.26».
Ошибочка имеет место. Для нас, во всяком случае. Долгота нашего дня — 24 часа. 1440 минут. 86 400 секунд. Арифметика вроде бы, но у нас секунды тоже считаются.
122


— Неважный денек сегодня,— сказал я Север- гину.
— А что? — невозмутимо затянулся он сигаретой.
— Тринадцатое число, понедельник, месяц ноябрь, високосный год. И дождик...
— Не считается, — мотнул головой Севергин. — Я тринадцатое люблю. И родился я тринадцатого. А судьбу хулить— что цепного кобеля дразнить...
Он взглянул на табло электрических часов и сказал Рите и мне:
— Вам, друзья ситные, обедать пора. Сейчас придут Халецкий с Задиракой, и сразу же вы — аллюром.
Рита тоже подняла глаза на красные цифры, удивленно сказала:
— Как быстро время пролетело...
Севергин аккуратно раздавил окурок в пепельнице, приплюнул на него для верности, усмехнулся бегло:
— Здесь как в космосе: на земле— год, у нас — десять.
И стороннему человеку не понять было, шутит он или говорит всерьез.
Я протянул Рите значок-жетон с надписью «ОПЕР-ГРУППА»:
— Пошли, доктор Ушакова. По этому значку всюду и везде без очереди. Даже в столовой.
Мы вышли из дежурной части во внутренний двор. Косой ветер рвал дождь в хлесткие холодные брызги. В коричнево-серых лекалах луж расплылись
123


яркие цветные пятна бензина, мерцавшие зеленью и синевой, как засохшие фиолетовые чернила.
У дверей собачника стояли кинологи Юра Одинцов и Вася Шаров. Они смотрели на своих собак— Юнгара и Шаха, которые, как щенки, носились по двору, налетали друг на друга, рычали несердито, понарошке грызлись, сшибаясь грудью и становясь на задние лапы наподобие геральдических львов.
Рита опасливо посмотрела на громадных псов, спросила осторожно:
— А ничего, что они вот так здесь бегают? Без привязи?
— А что?
— Куснуть ведь могут, наверное?
Я засмеялся:
— Служебная собака может куснуть прохожего только по команде хозяина.
Но на всякий случай— чтобы ей спокойнее было— взял ее под руку. Она невольно прижала мою руку крепче к себе, и прикосновение к ее мягкому теплому боку ударило меня током.
Ах память! Зыбун-песок. Все истаяло, утекло, пропало. Вот так же, прижавшись друг к другу, мы прыгали через лужи, в которых дымились сиреневые шары фонарей, бежали в кафе «Синяя птица», неподалеку отсюда, на улице Чехова в переулочке, шесть ступенек в полуподвал. Колышущиеся серые клубы дыма, плотные, как хлопковые тюки, пятна желтого света от бра, важные бородатые мальчики, кислое разбавленное вино, тонконогие девочки в коротеньких юбочках, остывший кофе, пляшущий
124


ритм сердца, радостно-грустное томление, сладкие зазывные кошачьи голоса джазистов, скачущий всхлип бит-музыки, тощий севрюжий профиль поэта на крошечной эстраде.
...Обернулся шар земной,
Как яблоко в руках!
Пробежало десять лет —
Следа не увидать...
Помнишь, как ты смешно говорила: «А не пора ли устроить очередную оргию в злачных местах?» Это означало— пойти в кафе-мороженое или на танцы. Наверное, ты потом рассказала мужу о наших «оргиях в злачных местах», и он добро, снисходительно ухмыльнулся: «Милые, глупые ребятки!..»
— Рита, а помнишь, как ты рассердилась на меня из-за крючка? — спросил я.
— Из-за крючка?— Рита удивленно взглянула мне в глаза, она морщила лоб. — Что-то припоминаю, но...
Ничего ты не припоминаешь. Да и помнить-то, собственно, нечего. Так, пустяки... Но вся моя нынешняя жизнь состоит из запоминания пустяков. Крючок...
Она пришла на свидание очень гордая. В кафе на улице Горького, бывшем коктейль-холле, уселись мы чинно за столик. Рита расстегнула сумку, достала из нее складной крючок. Двойной крючок в виде скрипичного ключа. Верхней загогулиной крючок прицепила к краю стола, а на нижнюю
125


повесила сумочку. Совершенно загранично, крайне элегантно. И посмотрела на меня— ну как?
А меня обуял дикий хохот. Ну просто я помирал от смеха— не понимаю теперь, что мне показалось тогда таким смешным в этом анодированном симпатичном крючке. Может быть, я ощущал ужасную несовместимость этого жалкого атрибута маленькой светской жизни с нашей студенческой бедностью? Не знаю, в общем, почему мне показался этот крючок таким нелепым и смешным. Эх, дуралей, мне бы хоть разок им восхититься...
Нет, я безудержно смеялся. Пока не увидел, что в глазах у нее слезы...
А столовая управления переполнена. Обеденный час, и все столики огромного, как вокзал, помещения заняты. Только один, у самой раздачи, пуст, четыре чистых прибора— никаких табличек, объявлений, но, как бы ни торопился алчущий милиционер, он никогда не сядет сюда. Все знают, что этот стол занимать рискованно, могут «попросить»,— здесь обедает Опергруппа Дежурного по городу: тот, кто в ней занят, выходить из управления не имеет права. А за всеми остальными столами бушует море человеческих забот, служебных и личных дел-делишек— неизбежная приправа к суточным щам и гуляшу «по-африкански».
— ...Я тебе говорю точно— он ко мне придирается...
— ...Нет, нам за этот квартал в министерстве загривок намылят...
— ...Да Карпов ему в эндшпиле всегда воткнет...
126


— ...Эх, если теща к нам не переедет, что с девочкой делать— ума не приложу...
— ...Но ведь сорок семь тысяч вы же на обыске изъяли?..
— ...Пластинка — обалдеть можно, Рей Конифф, «Смех под дождем» называется...
— ...Мне к Новому году в Бибиреве квартиру обещали как из пушки...
— ...У Шавырина дела неважные— финка прорезала плевру и задела легкое...
— ...Тут я не выдержал и с двух стволов в него— раз! раз! Наповал! Глухарина на четыре кило...
— ...Башкин, зануда, грозится, если дело не закончу, на сессию в институт меня не отпустит...
— ...А пьяный говорит нам: «Если бы я разглядел, что машина милицейская, я бы ее пинать ногой не стал»...
Рита отодвинула тарелку, посмотрела на меня, сказала медленно:
— Ты и теперь ешь, как раньше...
— А как я ем?
— Мне кажется, ты не ощущаешь вкуса. Со стороны такое впечатление, что тебе все равно, какая еда...
— Наверное. — Я пожал плечами и вдруг, совершенно неожиданно для себя самого, спросил: — А как ест твой муж?
Рита положила на стол вилку, долго смотрела на свой гуляш, будто припоминала, как должен отнестись к этим розовато-серым комкам мяса, испачканным коричневой жижей, ее муж— неизвестный
127


мне распрекрасный молодец, который лет шесть назад показался ей много интереснее и привлекательнее меня. Настолько, что она разорвала — мгновенно, навсегда — все связывающее нас, будто пучок истлевших ниток...
— Мой муж,— ровным голосом сказала Рита, — ест всегда с большим аппетитом. Спит только на правом боку и всегда без сновидений. С умеренным азартом играет по полкопейки в преферанс. По телевизору смотрит «Клуб кинопутешествий» и «В мире животных». По утрам бегает трусцой. На работу всегда ходит с охотой. Я подробно рассказала о нем?
— Да, по-видимому, — сказал я неуверенно.
— А почему ты спросил?
— Не знаю. Просто мне хотелось представить его...
Рита отпила глоток кофе, закурила сигарету.
— Он врач. В подмосковном санатории. Не злой. И не добрый. Далеко не глупый, но и ум его мне не очень понятен. Вполне здоровый. Всегда в ровном настроении. Совершенно равнодушный. Никакой...
Мимо нас прошел инспектор Колотыгин из 2-го отдела, поздоровался, включил висящий на стене радиоприемник, и из белой коробочки рванулся ко мне голос Кати:
— Вы слушаете программу «Маяк»...
И в голосе ее было столько торжественности и обещания необычного, будто она вела радиопередачу с Марса.
— На волне «Маяка»— музыка из кинофильмов...
128


Ладно, пускай будет музыка из кинофильмов. Катя ее нам посулила так же, как она говорит мне вечером: «Знаешь, Стас, я так закрутилась, что не успела приготовить ужин. Но я по дороге домой купила торт-мороженое: это ужа-а-сно вкусно!..»
Рита положила ладонь на мою руку и спросила тихо:
— Стас, а ты доволен своей жизнью? Своей работой?
— Я делаю то, что умею.
Рита быстро взглянула на меня:
— Твоя работа требует особого умения?
И я допил свой кофе, отставил чашку, посмотрел на струйки дыма от ее сигареты— голубоватосерые, текучие.
— Да, думаю, что требует.
— А в чем же оно, это умение?
Я откинулся на стуле, с прищуром посмотрел на нее— когда-то такую близкую, неотторжимую, часть меня самого, самую главную, самую важную часть моего существа, а теперь навсегда оторванную очень здоровым равнодушным человеком, бегающим по аллеям санатория трусцой. Почему- то он представился мне похожим на мерина.
И бушевали во мне два чувства — твердая решимость не говорить с ней ни о чем и острая потребность рассказать ей все. И эти чувства сшибались во мне, как недавно бились грудь в грудь на плацу Юнгар и Шах. И битва чувств была ненастоящая, понарошечная, без злости...
— Все люди смотрят друг на друга мельком, как мы смотрим на часы: большая стрелка— вверх,
129


маленькая — вниз, все понятно — шесть часов. А сыщики как часовщики: их интересуют не столько стрелки, сколько система шестеренок и пружин, образующих часы...
Рита настойчиво спросила:
— Что же надо для этого уметь? Быстро думать? Много помнить? Внимательно слушать? Хорошо стрелять?
— Наверное. Наверное, это тоже надо... А главное... как бы это сказать... Надо уметь удариться сердцем о чужую беду...
А из репродуктора летели над нами огромные порции торта-мороженого. Целые айсберги мороженого погребли под собой шум и гомон столовой. Мы были с Ритой одни в этом буране из мороженого, и, чтобы лучше слышать, она наклонялась ближе ко мне.
— Да-да, Рита. Ничего здесь не попишешь, работа у нас особая...
— И ты счастлив?
Как хорошо, что нас закружила мороженная метель, что мы только вдвоем, что нас никто не слышит! Как хорошо, что так много музыки в кинофильмах, что она такая громкая...
И смех у меня, наверное, не очень натуральный.
— Эх, Рита, Рита! Это же несерьезно! До конца, во всем и всегда может быть счастлив только слабоумный. У меня полно своих огорчений, забот и тревог. Но я делаю дело...
А Рита сердится, она отбросила ложку и постукивает твердо кулаком по столу:
130


— Да пойми, Стас! Я ведь не шпыняю тебя! Я хочу разобраться! Понять! И тебя! И себя! Что-то проверить не в твоей, а в своей жизни! Тебе разве не хочется прожить жизнь сначала? Все повторить, чтобы не было массы глупостей, нелепых решений, ненужных поступков? Стыдных и горестных ошибок?
И шум мороженного обвала прекратился, уединенность наша в этом сладком грохоте исчезла, телебенькнули в эфире позывные «Не слышны в саду даже...», и Катя твердо напомнила:
— Говорит «Маяк». Московское время...
А я ответил Рите:
— Нет, не хочу. Если ты начинаешь новую жизнь, то куда девается старая? Если ты сам стал новым, то где ты похоронил себя старого?..
И может, Рита на все мне ответила бы, все объяснила бы и доказала, как когда-то, когда мы оба еще не совершили ненужных поступков, не приняли нелепых решений, не сделали массу глупостей, оказавшихся стыдными и горестными ошибками, но в дверях уже стоял Юра Одинцов и энергично махал нам рукой— на выход!..
— Милиция слушает. Замдежурного Микито...
— Здоровеньки булы, Микито! Это Гнатюк из восемнадцатого отделения тебя тревожит. Просьба у меня— тут прохвосты какие- то сняли баллоны с инвалидного «Запорожца». Мы в сводку дали, а вы передайте, пожалуйста, ориентировку побыстрее, а то жаль человека: без ног ведь...


17
РИТА УШАКОВА
У женщины было серое, смазанное от страха лицо. Она говорила медленно, словно у нее сильно замерзли губы. А когда ей неожиданно задавали вопрос, она резко вздрагивала и, будто глухая, долго искала глазами — кто спросил?
— ...Что же это такое, Господи? Средь бела дня! Пропустил в лифт, спрашивает: «Вам какой этаж?» Нажал на кнопку, повернулся ко мне: «Давай, бабка, сумку!» И ножик перед глазами держит...
И такой в ней бушевал испуг, так от пережитого волнения тряслось все ее существо, что я сама ощутила эту резонансную волну — без всякого труда увидела гудящую пластиковую коробку лифта, онемевшую от ужаса старуху, зловещее посверкивание тусклой лампы на острие ножа, который еле-еле подрагивает перед глазами, тоскливое ощущение безнадежности, бессилие ночного кошмара — ни закричать, ни побежать, ни позвать на помощь, потому что уже сдвинулись дверцы лифта
132


и, как медленные створки крематория, отделили от всех добрых людей на свете. Только мерное гудение моторов, скрип тросов и злой просверк ножа перед глазами...
— Сердце зашлось — слова молвить не могу. И руки отнялись...
— Я понял, дальше... — поторапливал ее Стас, и в этот момент мне неприятна его деловитость.
Я понимаю, конечно, что ему сейчас не до сантиментов— он дело делает, но лучше бы это говорил Скуратов. Для меня ведь он не только человек на работе. Да я, наверное, и сама бы не хотела, чтобы он меня видел на работе. На моей работе.
— Забрал сумку, вытащил кошелек из нее, а я только вчерась пензию получила— восемьдесят один рублик. И мелочи шестьдесят пять копеек... — Воспоминание о денежной потере как-то размягчило ее напряжение; в жаркой досаде из-за утраченной навсегда пенсии испуг стал медленно перетапливаться в горестную жалость к таким нужным, своим, честно заработанным деньгам. Из-под ее век трудно, как из-под камня, прорезались две мутные слезинки, и вместе с ними она будто шагнула снова к нам, к людям, к обычным нашим нуждам и огорчениям, захлопнув за собой дверь в пластиковую коробку, заполненную вместо воздуха ужасом смерти. — И еще спрашивает: «Часы есть?» «Нет», — говорю, а он, бандит, на палец смотрит! — И показала нам палец с обручальным кольцом, вросшим за долгие годы в живую плоть.
— Ну-ну, — нетерпеливо подгоняет ее Стас.
133


— Махнул он рукой, нажал кнопку— лифт пошел вниз. «Стой, — говорит, — бабка, и не шевелись, если жизнь дорога!» Дверь отпер и выскочил, а я в лифте осталась... Потом уж разглядела— на втором этаже... — Она прикусила губу, сухо, сипло вздохнула и, прикрыв тонкие пленочки век, попросила: — Валидола таблеточки не найдется?
Все переглянулись немного растерянно, а я с досадой подумала, что и в моем чемодане нет валидола. Придется сделать укол камфары; я встала, но меня опередил Севергин. Он подошел к бабке вплотную, сунул руку в боковой карман, быстро протянул ей металлический тюбик с лекарством, и по его напряженной спине я поняла, как он не хотел, чтобы все знали о лежащем наготове в его кармане валидоле.
Прошло несколько мгновений, старая женщина все еще сидела с закрытыми глазами, но я видела, что боль, остро когтившая ее сердце, уже отступила. Эксперт Халецкий подсел к ней поближе, успокаивающе погладил по плечу, спросил:
— Вы его сможете подробно описать?
— Могу, — кивнула женщина, не открывая глаз. — Я его до гробовой доски запомнила...
— Ясно. Пройдемте тогда к нам, чтобы было по науке...— Халецкий повернулся ко мне:— И вас, Маргарита Борисовна, я попрошу присутствовать, нам может понадобиться ваша помощь.— И он незаметно показал глазами на медицинский чемоданчик.
134


Спустились на первый этаж, прошли длинным коридором, и Халецкий открыл дверь с табличкой: «Центр оперативно-розыскной информации».
Здесь уже сидели за столом двое мужчин и рисовали на большом листе бумаги какую-то схему.
— Заждались, Ной Маркович, — сказал один из них.
— Давайте побыстрее, времечко-то бежит...
— Мой юный друг Колотыгин, — ухмыльнулся Халецкий, — не путайте расторопность с суетливостью.
Я спросила у Стаса, кто эти люди.
— Это инспектор Колотыгин и следователь Мищенко— они ведут дела по предыдущим разбоям в подъездах.
Вдоль стены в кабинете разместилось необычного вида сооружение, напоминающее огромную пишущую машинку, соединенную с телевизором. Механизм красив, на нем выделяются красные буквы, образующие надпись «ФИЛЬМДАТА П». Халецкий уселся около «пишущей машинки», женщину поудобнее устроил рядом.
— Значит, молодой, говорите? — спросил он. — Сколько лет примерно?
— Ну... лет двадцать пять...— сказала женщина.— Может, тридцать, не больше...
— Ясно, — наклонил голову Халецкий и нажал клавишу на машинке. Она ожила— раздалось еле слышное гудение и мерное стрекотание, одновременно закрутился большой вал с широкой бумажной лентой.
135


— Рост?
— Рост небольшой... как ваш... приблизительно...— Женщина смутилась.
— Комплекции худощавой?..— спросил Халецкий и нажал одну за другой еще две клавиши. — Лицо какой формы, не помните?
— Длинное такое... лошадиное...
— Губы? Глаза?
— Губы чего-то не запомнила я... А глаза светлые...
После каждого ответа Халецкий нажимал клавишу, и машина отвечала ровным стрекотанием. Женщина явно успокаивалась.
— А как она работает, эта машина? — спросила я у Стаса.
— У-у, машина жутко хитрая! И памятливая, главное. Значит, берутся на заметку наши «клиенты», и на специальной микропленочке фиксируются все мыслимые данные о них: возраст, адрес, словесный портрет, особые приметы...
— И особые склонности? — улыбнулась я.
— Вот именно: в первую очередь надо знать— что жулик совершает и каким способом...
— А почему в первую очередь?
— Потому что большинство преступников — люди без воображения, — серьезно ответил Стас. — Удался ему один прием, и он начинает им пользоваться от души...
— Так, ну а дальше?
— А дальше машина начинает с немыслимой скоростью отбирать те карточки, в которых нахо¬
136


дятся данные, указанные свидетелями,— их для краткости называют «поисковыми признаками». Пошли, сейчас сама увидишь...
А Халецкий тем временем методично спрашивал потерпевшую:
— Веснушки? Бельмо? Зубы все? А металлические? Может, кривые? Или желтые? Оспины?
Женщина отрицательно качала головой.
— Сутулость? Родинки?..
— Есть!— возбужденно закричала женщина.— Есть родинка, под глазом...— И, задумавшись, неуверенно добавила:— Не помню только под каким... Большая, с копейку...
Халецкий нажал еще одну клавишу, и снова:
— Рубцы на лице или на руках? Ожоги? Ямка на подбородке?..
— Нет... нет... нет...
— Говорит с акцентом? Заикается? Картавит? Жестикулирует?..
Тихонов спросил следователя из отделения:
— А те потерпевшие сколько отобрали?
— Первая— триста семьдесят карточек,— сказал Мищенко. — От второй толку мало, она до сих пор в себя еще не пришла... поисковых признаков не дает практически... А старичок молодец: после него из трехсот семидесяти только сто две осталось... Памятливый...
Халецкий повернулся к следователю:
— А про родинку он вспомнил?
— Нет.
137


Удовлетворенно хмыкнув, он вставил в приемный элеватор толстенную пачку целлулоидовых микрофишек, нажал тумблер, и машина с ровным, тихим гудением начала невероятно быстро сортировать их: в ящичек налево падали неподходящие, направо, время от времени,— «соответствующие поисковым признакам».
— А прозевать кого-нибудь машина не может? — с сомнением спросила я.
— То-то и оно, что не может! — довольно воскликнул Халецкий. — Сто процентов точного отбора! Как говорили греки: мудр, кто знает не многое, а нужное.
Машина остановилась: прошло всего несколько секунд— и толстая пачка карточек разобрана. Халецкий вынул из правого ящика микрофишки.
— Семь!— просчитал он, вставил их в кассету, а затем попросил потерпевшую: — Теперь смотрите внимательно на экран...
Огромный экран осветился, и на нем появилось лицо молодого мужчины с родинкой под глазом. Женщина завороженно смотрела на экран, прошептала запекшимися губами: «Нет...» Проплыло еще одно лицо, потом еще, еще — у всех худощавые длинные, «лошадиные» физиономии, все чем-то одновременно похожи и отличаются друг от друга, у каждого— родинка под глазом, правым или левым...
Я думала о том, что все происходящее сейчас похоже на мрачное техническое чародейство, уголовный электронный спиритизм: откуда-то из чрева жизни, из самых дальних, темных закоулков
138


извлекались на свет, как из океанских глубин, данные обитатели— плоские, холоднокровные, злые, очень чужие.
Они смотрели на нас из овальной рамки экрана, словно заглядывали в иллюминатор батискафа, на котором мы спустились к ним, и на их неподвижных черно-белых бесцветных лицах стыла опасность.
Мне было страшно: интеллигентный, мягкий Халецкий на своей хитрой машине создавал из мглы неизвестности кадавра.
Вдруг женщина схватилась за сердце, закрыла снова глаза, выдохнула хрип-вздох:
— Постойте... погодите!
Халецкий стал фиксировать изображение и поворотом верньера вдруг увеличил его во весь экран. Женщина, вся съежившись, смотрела с ненавистью и испугом на преступника, не в силах выговорить ни слова, кивала головой.
Лицо на экране — резкое, серо-белое, с маленькими острыми глазками, вытянутое, как козье вымя.
Халецкий нажал какой-то рычажок и начал манипулировать с аппаратом, а инспектор Коло- тыгин долго-долго смотрел на изображение и произнес неожиданно:
— Наш... Сашка Фомин... С моей территории...— Голос его прозвучал хрипло, недовольно.
Халецкий тем временем выудил пинцетом из недр аппарата большой, еще влажный фотоснимок, на котором, кроме портрета преступника, был виден текст, отпечатанный на машинке. Прочитал вслух:
139


— «Фомин Александр Васильевич, кличка Бес, пятьдесят второго года рождения... Взят на учет детской комнатой сорокового отделения милиции... Судим за грабеж...»
— Он самый...— горько сказал инспектор.— Безотцовщина. Сперва у ребят в школе чего можно таскал... Потом сорвал ондатровую шапку. А теперь ишь до чего докатился...
Из динамика селекторной связи раздался резкий голос Севергина:
— Внимание, опергруппа! В девятнадцатом квартале Химки-Ховрина, улица Дыбенко, дом двенадцать, на строительстве дома обнаружен в песке ржавый артиллерийский снаряд калибра ориентировочно сто двадцать два миллиметра. На выезд!..
...Ответственному оперативному дежурному подполковнику Севергину
Рапорт
Сегодня в 14 часов 30 мин. гражданин ФРГ Ганс Иоахим Дитль, стюард авиакомпании «Люфтганза», находясь в нетрезвом виде, разбил в вестибюле гостиницы «Интурист» стеклянную вывеску «Ресторан» размером 40 на 60 см. Кричал на обслуживающий персонал, вел себя вызывающе и выражался отдельными русскими непристойными словами.
Участковый инспектор ст. лейтенант милиции Корпачев


18
СТАНИСЛАВ ТИХОНОВ
Дождь угомонился. Мелкая водяная пыль еще оседала на стеклах, но небо просветлело, плотный его панцирь над головой растрескался в блеклоголубые выцветшие полосы, а далеко на западе, где-то за Филями, над Кунцевом, из-под чугунного бельма туч вынырнул воспаленный глаз солнца.
Я сидел сзади, в углу машины, курил сигарету, глазел в окно и думал о Рите, о себе, о Кате, благо она доверительно мне сообщила сейчас по радио, что в этом году в здравницах Кисловодска отдохнули и вылечились четверть миллиона трудящихся, что содорегенерационная установка на Амурском целлюлозном комбинате выдала первую продукцию, пообещала впредь все промышленные стоки бакинского завода «Нефтегаз» очищать мощной установкой, вступившей сегодня в строй, а также заверила, что больше Алма-Ате не грозят селевые потоки с гор благодаря созданной направленным взрывом грандиозной плотине...
141


Хорошо бы не взорвался на стройке снаряд, пока мы едем.
Мы с Катей живем в разных масштабах. У нее все события — общегосударственные или мировые, меня за ними не видать. Иногда мне кажется, что Катя так заворожена величием фактов, о которых она говорит в микрофон, что у нее не хватает внимания и интереса к той обыденности, что заполняет нашу с ней жизнь вне работы.
— ...А я думаю, что не так! — напористо говорил что-то Задирака.— Настоящий сыщик везде чувствует себя как дома!
— Да-а? — ухмыльнулся Скуратов. — Может быть. Только я думаю, что главное не в этом. Настоящий сыщик— человек с повышенным вниманием к другим людям.
Н-да, вот такие пироги. Сегодня какой-то день, на другие не похожий. Не по составу происшествий — всегда, во все дежурства происходят события похожие, вариации очень незначительны. Может быть, из-за присутствия Риты? Ведь и я сегодня сам не свой — будто на экзамене, будто сам себя проверяю: как прожил эти годы, чему научился, чего стою.
А Задирака упирается, горячо доказывает:
— Главное оружие не пистолет. Джиу-джитсу, самбо, дзюдо, айкидо, карате— вот оружие, которое не подводит. Хотите на спор — я ребром ладони кирпич разрублю?
— Не хочу, — отрезал Скуратов. — У нас в третьем классе был второгодник Цветков. Он у меня
142


увидел красивый цветной карандаш, говорит: «Дай посмотреть», — я протянул, а он пальцем поперек карандаша — раз! Вдребезги! С тех пор мне все эти дурацкие фокусы не нравятся...
Я тихонько засмеялся, представив маленького аккуратненького Скуратова, гордо достающего из пенала свой заветный цветной карандаш— наверняка жалел заточить его, все берег для какого- нибудь подходящего случая,— и сопливого переростка-второгодника, уже вспотевшего от предвкушения приготовленной пакости...
Рита позвала негромко:
— Стас, а Стас!
Я наклонился к ней поближе.
— Я что-то недопонимаю. Бросили эту женщину, потерпевшую, помчались на следующий вызов. А с ней-то что будет?
— Ты ведь на «скорой» работала? — спросил я.
— Работала.
— Вот привезла ты в больницу человека. Допустим, с инфарктом. По дороге сделала уколы, ну и все там, что полагается...
— Так...
— Что— так?.. Остаешься лечить этого больного? Или дальше помчишься?
— Ну, это же ведь «скорая»...— улыбнулась Рита.
— Мы тоже «скорая»,— сказал я.— С другим несколько уклоном. А по делу о разбоях в подъездах работает третий день специальная группа. Ты же видела Колотыгина и Мищенко?
143


-Да.
— Вот они и занимаются только этим. Мы выедем по-скорому, потерпевшего допросим. Иногда случается и жулика на месте заловить. А вся остальная забота— на них...
— А если не получается заловить?
— Тогда уже без нас...
Задирака развлекал себя негромким пением. Песня у него была немудрящая, но абсолютно профессиональная. С чувством мурлыкал он под нос:
Моя милка— как машинка,
Состоит из трех частей —
Карбюратор, радиатор И коробка скоростей!
Глухо шумели баллоны по мостовой, шоркали на трещинах асфальта, шипели по лужам, мерный бой поршней убаюкивал. Красный блик солнца полоснул по окнам домов и нырнул испуганно в тучи. Трещали, монотонно бубнили голоса в динамике рации. Халецкий о чем-то рассказывал Скуратову:
— ...Гиксосы принесли военную лошадь, колесо боевой повозки и сталь мечей. И понеслась, покатилась история...
А Юра Одинцов объяснял Рите:
— ...Для собачек соревнования проводятся по тысячебалльной системе. Собачки-чемпионы по девятьсот восемьдесят—девятьсот девяносто очков набирают. Но на обычной работе они похуже. Суета, успех, многолюдство вокруг их портят...
144


Скуратов:
— ...Женщинам любой неудачник кажется дураком...
Рита:
— ...Человек с собакой на поводке— система с обратной связью...
Так и въехали на стройку — горы песка, котлован, лабиринт железобетонных плит и конструкций. Сбоку у ограды густо разросшегося палисадника— одинокая фигура участкового с неизменной планшеткой- «лентяйкой» в руках. Взмахнул планшеткой в сторону кучи яично-желтого рассыпчатого песка:
— Вот он, голубчик...
В песок полузарылся тупорылый, очень ржавый снаряд — он похож на шелудивую, в парше и лишаях свинью.
— Эхо войны, — бодро откликнулся Задирака.
— А как вы его сыскали? — спросил я.
— Да вон красавец отличился. — Участковый показал на работающий поблизости экскаватор.
Водитель, громадный парень с толстой ватной спиной, заметив внимание к своей персоне, резко раскрутил горбатую машину на одном траке — так, что нам и не видать его было из-за капота экскаватора,— и с ревом, визгом, треском принялся выгрызать ковшом из грунта новую гору песка.
— Эй, Семериков! Семери-и-ков! — заорал участковый и, чтобы не оставить никаких сомнений, пронзительно засвистел в свисток.
С размаху воткнул экскаваторщик ковш в землю, выключил мотор, спрыгнул и подошел вразвалку, отирая лапы-руки масленой паклей.
145


— Вот тоже жестяные соловьи на мою голову! — сказал сердито. — Ну чего, спрашивается, шум поднимать?
— Чего-о? Ты, Семериков, доложи лучше начальству про свои подвиги!— грозно морщит белесые бровки на румяном лице участковый.
Парень досадливо махнул рукой:
— A-а, день пропал!..
— А что такое случилось-то? — спросил Скуратов.
— То, что чуть-чуть не устроил нам всем веселую жизнь!
— Да бросьте вы, Василий Иваныч! — взвился Семериков. — Я ведь осторожно! Я же ас! Хотите, я вам ковшом с земли ваши часы подниму и вам же в ладонь положу? А уж такую-то дуру откатить— делать нечего! Тем более, что взял я ее ласково, как дитю малую...
— А технику безопасности знаешь? — сердито спросил участковый и повернулся к нам: — Ссыпал он грунт с ковша, а оттуда снаряд торчит. По инструкции обязан остановить работу, организовать охрану места обнаружения и срочно вызвать милицию! Экзамен сдавал? Инструкцию подписывал?
— Ну да! Вас вызовешь, весь участок оцепите, работа стоп! — захрипел от злости парень. — Пока суть да дело, полдня рабочего кошке под хвост! А мы и так с планом горим. Мне интересу мало по среднесдельной отовариваться. И под дождичком припухать без дела нет охоты!
— Ты мне брось про план баки забивать, — спокойно сказал участковый, и в перебранке мне слы¬
146


шалось что-то домашнее.— Ты про пятерку из заработка жал куешь. А Нинку свою, а Сережку не жалко? Про тебя уж, дуролома, я и не говорю...
— Ладно, ты, Василий Иванович, меня не жалей...
— Ну да, правильно! Кабы ты во время войны не титьку мамкину тянул, а с мое в траншеях посидел, ты бы знал — такая чушка танк раскалывает, как орех. Не то что твой железный костыль с мотором...
— А чего он сделал? — спросила участкового Рита.
— Чего-чего! Увидал снаряд, поддел его ковшом по-тихому и сюда отвез, за кусты бросил. Хорошо, жильцы увидели, мне сообщили. У-у, черт лохматый!..
— Да бросьте вы, Василий Иваныч, — слабо отругивался экскаваторщик.— Все одно вам бы сказал... Опосля смены...
— Короче, вопрос ясен, — подвел я итоги. — Обеспечить охрану места, саперы уже вызваны, прибудут минут через сорок...
— А с ним как? — кивнул участковый на парня.
— По всей строгости закона! — сурово отрезал я, и мы пошли к машине.
Рита, пробираясь за мной по ухабам стройки, озабоченно спросила:
— А что ему полагается... по всей строгости?
— Товарищеский суд, — засмеялся я. — Надо будет сказать, чтобы начальник отделения представление написал: пусть им хоть учебный фильм покажут, чем такая лихость кончается...
147


Прыгнул в свой отсек Юнгар, нагулявшийся на свежем песке, захлопнул за собой дверь Юра Одинцов. Чинно уселся Халецкий, нырнул на место Скуратов, толчком — с земли на высокое сиденье— бросил себя за руль Задирака, и сразу же басовито, коротко рявкнул мотор.
А я взял Риту за руку:
— Он ведь очень старый...
— Кто? — удивилась Рита.
— Снаряд! Мы еще не родились, когда он упал... Еще был жив мой отец, он только-только должен был получить десять дней отпуска— чтобы родился я. А снаряд уже упал... Лежал здесь столько лет, весь изоржавел, почти сгнил, но вся его злая сила была в нем. И все годы ждал...
— Слава богу, не убил никого!
— Ну да... — Было немного обидно, что Рита не понимает меня. — Помнишь, мы с тобой говорили о моей работе?
— Да, но ведь...
— Нет-нет, ничего. — Открыл дверцу, подсадил ее в машину и сказал, будто оправдывался: — Я просто подумал, что ненаказанное зло — оно как такой снаряд...
Плавно раскачивая на выбоинах и ухабах свою двухосную колесницу, погнал наш гиксос сотню железных лошадей. Сталь характера— разрубает кирпич ладонью...
Скуратов протянул Рите горящую зажигалку и вежливо осведомился:
— Доктор, вы давно знаете Тихонова?
148


— Считайте, что со школы. С десятого класса.
— Он и тогда любил под всякий пустяк подводить глубокие теории?
Рита усмехнулась:
— Не больше двух-трех в день...
Да, это было так. Рита сказала правду: меня и тогда занимала масса проблем, по-видимому, совершенно пустяковых, но казавшихся мне тогда невероятно важными.
Жаль только, что Рита сейчас стала говорить об этом со Скуратовым.
Я даже прикусил губу от досады и сказал ему:
— Все-таки мне больше повезло в жизни, чем тебе...
— Позвольте полюбопытствовать?..— открыто засмеялся Скуратов.
— Ты бы мог стать кем угодно, а я — только сыщиком!
Скуратов пожал плечами:
— Сомнительное преимущество. Еще Козьма Прутков говорил, что специалист подобен флюсу— он односторонен.
— Вот этого ты и не можешь понять: у тебя — специальность, а у меня — призвание.
— Призвание ловить жуликов? Завидный выбор!
— Ты все перепутал, Скуратов! — со злой усмешкой, с ожесточением сказал я. — Ты, когда выбирал специальность, может быть, и планировал жуликов ловить. А мое призвание — людей от них поберечь. И на таком деле или весь выложись, или ты у нас не нужен!
149


В машине все замолчали, прислушиваясь к спору. Скуратов, глядя на меня исподлобья, сказал серьезно:
— Слушай, а ведь если бы тебе зарплату не давали, ты бы все равно никуда не ушел? А, Тихонов?
— Конечно! Я бы за харчи работал! А ты бы ушел! И я об этом не больно жалею!
— Ну скажи на милость, что ты так надрываешься? Неужели не понимаешь, что сейчас нужны другие критерии полезности? Сейчас другие времена, и твой азарт сильно отдает горлопан- ством!
— А почему ты решил, что времена другие? Сейчас что, избитому не больно? Ограбленному не страшно? Обманутому не стыдно, обесчещенному не горько?
— Но кривая преступности из года в год идет вниз. Это-то тебе известно?
— Известно. А всем остальным людям— нет. Обыкновенным людям. Им на графики и статистику чихать. Им вот и надо, чтобы я рвался. И чтобы ты рвался. А ты рваться не хочешь...
— А чего же я хочу, по-твоему? — прищурился Скуратов.
— Ты хочешь быть просто начальником. Все равно каким, только начальником. А если начальником не выйдет, то хотя бы спокойно жить...
— Ты думаешь, очень стыдно— хотеть спокойно жить?
— Это не стыдно. Но мне лично такие люди не подходят, я с ними стараюсь дела не иметь...
150


— Н-да, — хмыкнул Скуратов.— Подобный максимализм украсил бы юношу осьмнадцати лет. А зрелый муж с такой нетерпимостью— эт-то... знаешь...
— Знаю! Знаю! — махнул я рукой. — Я тебе просто не успел сказать, что не тороплюсь стать зрелым мужем. Зрелый плод скоро портится...
— С тобой нельзя разговаривать. Ты не милиционер, ты камикадзе!
— Это как тебе угодно...
Машина тормознула у дежурной части, я соскочил с подножки. Ко мне подошла Рита, негромко сердито сказала:
— Стас! Как ты разговариваешь с людьми! Ты ведь оскорбил его, а он хотел просто пошутить...
— Он не со мной шутит, а со своей работой. А мне это не нравится!
— Слушай, Стас, ну так нельзя! Совсем не изменился с десятого класса!
Мы остановились на лестничной площадке, я наклонился к Рите и сказал ей серьезно:
— Знаешь, Рита, я сам часто думаю об этом. Но мое счастье или несчастье— не знаю наверняка,— что на моей работе так и нужно!
— Стас, дорогой, но у них у всех та же работа, что и у тебя!
— Да-а? — переспросил я. — Нет, не у всех. У Григория Иваныча Севергина— та же. Ты ведь знаешь— он почти слепой. Выучил наизусть диоптрическую таблицу и на каждой комиссии чудом пробивается через глазника...
151


— А Скуратов?
— А Скуратов может делать что угодно. Задира- ка— гонщик, у него каждое дежурство— ралли. Юрка Одинцов служит потому, что только у нас любовь к собакам— профессия. Эксперт Халецкий— ученый муж. Ты— врач...
Рита захохотала:
— Ох и самомнение у тебя! Выступаешь, словно у всей милиции холостые патроны, а у тебя одного боевые!..
В оперативном зале Севергин передавал по селектору сообщение:
— В сводку: по адресу Зацепа, два, при задержании Погосяна Давида Суреновича, 1948 года, не работающего, объявленного во всесоюзный розыск МВД Аджарской АССР, инспектором уголовного розыска 3-го отделения милиции лейтенантом Гришиным П. Г., 1952 года рождения, членом ВЛКСМ, в органах внутренних дел с 1973 года, отличником милиции, из табельного пистолета «Макаров» произведено два предупредительных выстрела вверх. Пострадавших от выстрелов нет. На место происшествия выезжал начальник Управления районного отделения внутренних дел...
Замдежурного Микито говорил по телефону:
— Аварийная Мосэнерго? На Спасоналивковском, дом восемь, прервано электроснабжение — застрял лифт между этажами... С пассажирами. Срочно вышлите бригаду. Мы туда уже выделили постового, на всякий случай. Отбой...
Помдежурного Дубровский:
152


— Патрульная машина сорок семь! Патрульная машина сорок семь! Направление следования — тридцать шестой квадрат, Большая Калитниковская улица. В подъезде серого шестиэтажного дома— пьяный, дети боятся идти домой. Номер дома уточняю, связь держите через радиоцентр. Перерыв передачи...
Севергин, сдвинув очки на лоб, посмотрел на нас строго:
— Как успехи, орлы?
Вперед полез Задирака:
— У нас успехи, товарищ подполковник, отличные!
— Ты мне, Задирака, нравишься тем, что у тебя в жизни все всегда отлично! — улыбнулся Севергин.— Это от молодости. Постареешь маленько — появятся претензии...
— Ну, мне еще до постарения— ждать соскучишься!
Севергин покачал головой:
— К сожалению, стареем мы быстрее, чем хотелось бы. А вот, кстати говоря,— обратился он к Рите, — что врачи говорят: отчего стареет человек?
Рита удобнее уселась на стуле, закурила, пожала плечами:
— Морфологи считают, что старение организма происходит от деструкции белков, липоидов и коллагенов...
— Я не согласен, — вмешался я. — Старение начинается с каких-то моральных превращений в человеке...
153


Скуратов громко засмеялся:
— Вот, Маргарита Борисовна, имеете невосполнимую возможность познакомиться еще с одной теорией Тихонова.
— Перестань! — отмахнулся я. — Ведь в ребенке тоже происходит эта деструкция, но его развитие — это не старение, а расцвет...
Меня прервал резкий, пронзительный сигнал тревоги на пульте. Севергин включил тумблер селектора, в оперзале зазвучал далекий голос:
— Дежурный ГАИ Дементьев. С Воронцовской улицы от дома шесть угнан неизвестным преступником «ЗИЛ-133»— бензовоз с прицепом. Подоспевший водитель сообщил, что в машине восемь тонн высокооктанового бензина. Полагаю, преступник пьян— бензовоз проследовал на большой скорости против направления движения в сторону Таганской площади. Доложил постовой Алехин...
...— Милиция слушает. Замдежурного Дубровский...
— Милиция? На восемьдесят девятом километре Кольцевой автодороги стоит на проезжей части лось. Все движение перекрыл! Примите скорее меры...
— А согнать его не можете?
— Да не уходит, хоть тресни!..
— Сейчас сообщим в охотинспекцию. Отбой...


19
РИТА УШАКОВА
Паузы не было никакой — казалось, еще слышны слова рапорта, но невидимая пусковая пружина уже привела их всех в действие, и в этой атмосфере огромной опасности, мгновенно залившей оперативный зал, были словно навсегда забыты разговоры и споры минутной давности. Я не очень хорошо понимала, что именно каждый из них делает, но в быстроте и четкости их поступков зримо проступало исполнение роли, раз и навсегда предписанной им каким-то правилом, инструкцией или указанием. В этой слаженности, молчаливом понимании друг друга была ограненная отрепетированность десятков, а может быть, сотен учебных часов.
Мне, человеку здесь стороннему, было как-то особенно наглядно это включение механизма безопасности пусковым сигналом тревоги.
Севергин рывком включил сразу несколько тумблеров на пульте, засветилось огромное электро¬
155


табло: «НЕОТЛОЖНЫЕ ОПЕРАТИВНЫЕ МЕРЫ ПО ТИПОВОМУ ПЛАНУ СИТУАЦИИ «ГРОМ».
Замдежурного Микито со своего пульта вызывает службы:
— Дежурный ГАИ! На территории Пролетарского и Ждановского районов двигается управляемый преступником бензовоз! Ситуация «Гром»...
Помдежурного Дубровский со своего пульта:
— Патрульные машины! Третий дивизион! Направление следования— сорок восьмой, сорок девятый, пятьдесят третий, пятьдесят шестой квадраты города. Задача— перекрыть все выносные трассы из города...
Севергин:
— Всем наличным силам, подразделениям и экипажам милиции юго-восточного сектора города!..
Из селектора— сообщение:
— Бензовоз «ЮБН 16-80» проследовал через Таганскую площадь...
Тихонов включил автоматику системы телевизионных мониторов, на разгорающихся экранах стали видны улицы города. На электронном плане- карте города, занимающем всю огромную сцену оперзала, начала пульсировать в районе Таганской площади красная лампочка, и этот тревожный огонек стал медленно смещаться на Таганскую улицу, в сторону Абельмановки.
— ...Принять немедленные меры к преследованию и задержанию бензовоза «ЗИЛ-133», номерной знак «ЮБН 16-80»,— продолжил Севергин. — Преступник направляет машину в сторону Абельманов¬
156


ской заставы, Рогожского вала, Нижегородской улицы. Все мототехсредства блокируют секторальные и радиальные проезды зоны. Прошу полного радиомолчания, радиостанции на приеме, всем освободить эфир, кроме сил, непосредственно занятых в преследовании и задержании...
— Вот он! Вот он! — закричал Тихонов, показывая на четвертый экран.
В мертвом окне экрана возник мчащийся по левой стороне бензовоз с мотающимся на жесткой сцепке прицепом. Встречные машины шарахаются, круто тормозит троллейбус, бензовоз подворачивает и проносится в полуметре от стеклянной коробки. Телевизионная камера уже стала выпускать цистерну из поля приема, но Стас переключил на следующий передатчик, и бензовоз появился на другом экране.
На генеральном плане-карте загорелось несколько синих огоньков, стягивающихся к Абельмановской площади.
Севергин:
— Экипажам патрульных машин докладывать обстановку. — И обернулся к Дубровскому: — Толя, город переключаю на тебя...
Тот кивнул, и за пультом вновь началась обыденная суета:
— Обратитесь в райжилуправление...
— Сто восьмое? Вышлите наряд на Трехпрудный...
— Белорусский вокзал? У вас должен быть Иванов...
157


А в это время зал уже заполняют звучащие все громче радиостанции патрульных машин:
— Я — «ПМГ-321»! Я — триста двадцать первый! Вышел на хвост бензовоза! Обгон затруднен встречным движением! Скорректируйте посты ГАИ!..
— Я двести восемьдесят пятый! Я двести восемьдесят пятый! Блокировал угол Новорогожской и Рабочей улиц!..
— Я сто тридцать девятый! Я сто тридцать девятый! Перекрыл улицу Войтовича! Прошу разрешения останавливать!..
Севергин включается:
— Я Севергин! Вызываю сто тридцать девятый! Вызываю триста двадцать первый! Ни в коем случае не пытайтесь остановить бензовоз на ходу! В случае столкновения существует опасность взрыва! Сто тридцать девятый! Сто тридцать девятый! Перекройте правый поворот улицы Войтовича! Загоняйте его в сторону Рогожского кладбища и Проломных улиц!..
— Приказ понял, сто тридцать девятый! Приступаю!..
— Приказ понял, триста двадцать первый! Приступаю!..
— Я четыреста пятый! Я четыреста пятый! Контролирую перекресток Красноказарменной и Авиамоторной улиц! Прошу уточнить позицию!..
— Я «ПМГ-86»! Я «ПМГ-86»! Следую по шоссе Энтузиастов! Прошу наведения!..
Севергин:
— Я Севергин! Восемьдесят шестая и патрульная ГАИ, перекройте движение по шоссе Энтузиастов
158


и перекрестку со Второй Проломной улицей! Четыреста пятый! Четыреста пятый! Сместитесь к пересечению с Золоторожским валом! Грузовиком перекройте проезд!
Тихонов обернулся, поискал меня глазами и показал на электронной карте:
— Видишь, они его сгоняют на набережную Яузы!
— Зачем?
— Там одностороннее движение и меньше машин!
Все происходящее видно мне рваными стремительными фрагментами на автоматически переключающихся телевизионных экранах — как в быстром и страшном сне.
Замдежурного Микито за своим пультом:
— Центральный пункт «Скорой помощи»? Заместитель ответственного дежурного по Москве майор Микито. Приведите в готовность номер один пять- шесть машин на третьей и седьмой подстанциях, одну шоковую машину, специалистов по ожогам. Канал связи не занимать, ждите подтверждения...
Снова переключает тумблеры:
— Центральная пожарная? Здорово, Ерфилов, я Микито. Вы за циркуляром следите? Ну и отлично! В случае чего... сам понимаешь... командуй на вылет!..
Севергин кивнул, наклонился к селектору:
— Сто восемнадцатый! Сто восемнадцатый! Спускайтесь вниз по Танковому проезду, блокируйте поворот в Лефортово!..
Какие они все разные!
159


Севергин и Микито буднично деловиты.
Дубровский, отвечая на вызовы, тянет все время шею, пытаясь рассмотреть происходящее на экранах.
Следователь Скуратов неподвижно сидит за столом, сжав щеки кулаками.
Задирака крутится перед экранами, чуть не завывая от невозможности участвовать в этой погоне.
Юра Одинцов стоит в углу, чтобы никому не мешать, и в ногах у него замер Юнгар, вздыбив на холке шерсть, словно ощущая горько-кислый запах тревоги.
А Тихонов весь там, на далеких улицах, где мчится пьяный преступник за рулем огромного бензовоза, ставшего сейчас смертельной опасностью для десятков ничего не подозревающих людей.
Я переводила взгляд с одного на другого, только сейчас начиная понимать, что значит всегдашняя их готовность к встрече с Бедой.
А в голове беспрерывно— не к месту и не ко времени— гудели когда-то слышанные или прочитанные, навсегда врезавшиеся в память слова: «Велика, красна и славна Москва, подобна Риму, и стоит незыблемо, как и столица италиков, — на семи холмах. И речены эти холмы— Лефортово, Таганка, Трехгорье на Пресне, Воробьевы горы, Тверской, Сретенский, Боровицкий».
Я смотрела на экран и никак не могла настроиться, ощутить, принять, что все происходящее там— не оборванный кусок кинофильма, искусственный кошмар телевидения.
160


В дрожащем, нечетком свете серых плошек экранов вдруг появился милицейский «уазик», такой же, как наш, юркая железная коробочка.
С Госпитального вала он вылетел навстречу бензовозу, развернулся бортом и, подставляя себя под лобовой удар, преградил ему дорогу на Красноказарменную улицу— и заставил свернуть в единственный открытый проезд к набережной!
«Уазик» устремился в преследование, а через мгновение показалась патрульная «Волга».
— ...Да не так!— причитает Задирака.— Да не подтягивайся к нему! Не липни! Выпусти его вперед маленько! Сейчас же поворот! На приеме потеряешь!..
В селекторе хрипловатый, срывающийся, совсем молодой голос:
— Докладывает инспектор уголовного розыска семьдесят третьего отделения лейтенант Куприков! Веду преследование преступника по Рубцовской набережной. Прошу разрешения приступить к задержанию!..
— Я Севергин! Куприков! Добро! Приступайте!
Автобусик на прямом отрезке дороги начал набирать скорость, он уже поравнялся с грузовиком.
— Давай! Давай! Уходи в отрыв! Да не виси ты рядом! — кричит Задирака. — Ну, он же сейчас скинет в реку! Ой-ой-ой!
Офицер, скинув шинель, в одном мундире стоит на подножке, одной рукой держится за дверь. Толчок— он взлетает пружиной в воздух и цепляется за открытое окно бензовоза.
161


— А-а-а! — У меня словно оборвалось сердце, вошли в него страх милиционера и боль его, всем своим существом я почувствовала, что там не трюки, там погибает живой человек.
— Ох, Господи! Пацан совсем! — крикнул Тихонов.— Нельзя с подножки, он его сбросит...
Озверевший угонщик бьет милиционера по рукам, резко распахивает дверцу, и милиционер слетает на дорогу...
Микито включается на передачу:
— «Скорая»? Срочно машину на Рубцовскую набережную, не доезжая Электрозаводского моста! Пострадал наш сотрудник.
Автобусик не останавливается, он вновь настигает бензовоз, и, пока водитель «уазика» уравнивает их скорости, на крышу милицейского автомобиля через потолочный люк вылез сержант. Он балансирует руками, затем становится на одно колено, словно замер по команде «на старт!», дожидается какого-то нужного только ему мига— и прыгает на бортовой трап цистерны.
Слетела, покатилась под колеса машин его фуражка, а сам он уже перемахнул через горбатую спину цистерны, спрыгивает на правую подножку. Дверь на себя, рывком, — в кабину! Преступник, удерживая одной рукой руль, пытается другой выпихнуть сержанта из кабины, но в этот миг с коляски догнавшего их мотоцикла прыгает слева еще один работник милиции и вырывает из замка зажигания ключ. Тяжело вильнув, бен¬
162


зовоз замер посреди дороги. Милиционеры вытаскивают из кабины угонщика... Микито продолжает:
— ...Больше жертв нет. Готовность номер один снять. Всем отбой...
Включается Дубровский:
— Пожарная! Ерфилов, все, взяли... Всем отбой. Да ничего, ничего, то у вас болезнь профессиональная — синева на боках. Лежите много. А зачем мне на твое место, у меня у самого работенка не бей лежачего. Ну бувай. Да еще, наверное, погута- рим сегодня...
Переключает рычажок, и сразу же зуммер, отвечает Микито:
— Слушаю, слушаю, понятно. Адресок? Хорошо. — Переключается: — Степанов, у вас на Втором Магистральном на земле валяется оборванный с мачты электропровод. В Мосэнерго сообщим, а ты срочно выставь пост у провода, наступит еще кто, не дай бог... Давай рысью...
Севергин с главного пульта дает указания о снятии тревоги, запрашивает о состоянии лейтенанта Куприкова.
Я подошла к Стасу, сказала:
— Знаешь, что меня больше всего поразило?
— Да-а? — рассеянно спросил Тихонов.
— Что «уазик» не остановился, когда этот лейтенант сорвался с подножки!
— Как это? — искренне удивился Стас. — Разве он мог остановиться?
163


— Ну представь себе— ведь ты же мог быть на его месте! Ты бы разбился, а Задирака уехал бы, не притормозил даже? А?
Стас пожал плечами, а следователь Скуратов серьезно сказал:
— Да если бы он остановился, Тихонов его бы пристрелил...
Севергин заканчивает диктовать сводку:
— ...Преступник, оказавшийся Панасенко Петром Трофимовичем, водворен в КПЗ. Материалы направляются в Четвертый отдел следственного управления. Раненный при задержании преступника лейтенант Куприков Игорь Сергеевич, 1953 года рождения, член ВЛКСМ, доставлен в больницу «Медсантруд» в тяжелом состоянии...
Он выключил магнитофон, снял и положил на стол очки, и лицо сразу отмякло, пропала его костистая сухость, суровая сосредоточенность. Лицо усталого немолодого человека.
Наверное, город стоит на семи холмах и на его плечах...
Объявление
Буфет на Петровке, 38, работает до 9 часов вечера. Перерыв до 10 часов вечера. Потом работает до 0 часов и снова с 5 утра.
Буфетчица Валя


20
ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ СЕВЕРГИН
Мгновение тишины пало как ночь. Я сидел, закрыв глаза, и чувствовал в каждой клеточке, в каждой жилке унизительную слабость, мелкую противную дрожь неслыханного утомления. Нет ничего обиднее физического бессилия, горше чувства своего финиша. Погоня длилась четырнадцать минут— она показалась мне вечной.
Четырнадцать минут я гнал за рулями всех машин преследования, отставал, настигал, ледяная толща ужаса погребла сердце, когда стоял жестяным бортом на углу Госпитального вала перед тупым страшным рылом бензовоза, невесомо летел с подножки на крыло грузовика, бандит бил меня по рукам, судорожно, отчаянно вцепившимся в дверцу, как в последнюю кромку уходящей тверди, и был глухой толчок, и пальцы разомкнулись на двери, как на жизни, и грифельный тоскливый блеск мокрого асфальта перед глазами, ужасный удар, и мгновенно принявшая меня тьма— как омут, и сразу же
165


воскресение— ибо я был в них во всех, как отец может быть в детях своих, и беспамятство было ничтожным, длиной в блик, и, открыв глаза, я уже стоял на крыше «уазика», и во мне пели сила, ветер и злость, и не надо мне было помнить наизусть диоптрическую таблицу— глаза мои были зорки, как у кобчика на заре, ловкость и быстрота спружинили меня камнем на жирную, скользкую спину цистерны, мах на другую сторону— просто вдох, рывок в кабину, руки ему на горло...
И все — азарт погони, боль удара, радость победы,— все это не сходя с места. Наверное, многовато...
Разве можно объяснить этой милой девочке- врачу, почему на самом деле стареют люди? Я знаю каждую из тысячи шестисот двенадцати улиц Москвы, все восемьсот семьдесят три переулка, любой из пятисот восьмидесяти четырех тупиков и проездов— на это ушла почти вся жизнь. Может быть, это никому и не нужно? Как не нужно учить наизусть диоптрическую таблицу? Пока видят хорошо глаза или есть люди, которые помнят за тебя каждый из сорока девяти тысяч московских домов.
Отдыхали уставшие глаза, и все вокруг словно подернулось серой дымкой, сквозь которую отчетливо проступали буквы: ШБОМКНЕПШ.
Звякнул коротко внутренний телефон, и Микито скомандовал вниз:
— Ну-ка, Старыгин, быстренько чайничек завари, Григорию Ивановичу надо погреться.
И ровный булькающий гул голосов:
166


— ...Милиция слушает!.. Обратитесь в опорный пункт охраны порядка по месту жительства...
— ...Котлонадзор, на вас жалуются жильцы дома шесть по Уланскому переулку...
— ...А когда ушел из дома ваш муж?.. Сейчас я соединю вас с дежурным медвытрезвителя...
— ...Сколько лет вашей дочке? Двадцать девять?.. Во что одета?
— ...Бабушка, по этим вопросам надо обращаться в ЖЭК... Но у меня здесь все равно нет водопроводчика...
— ...Да-да, все понял, слушаюсь...
— ...Институт Склифосовского, приемное отделение... К вам доставили сейчас женщину с резаной раной спины, никого посторонних к ней не допускайте до прибытия следователя...
— ...Кто-кто? Девочка Даша? Здравствуй, Даша. Дашенька, а где же нам искать твою куклу Катьку? Может, ты лучше маму попросишь? Ну вот она придет с работы, ты ей скажи, пусть она нам позвонит, мы ей подскажем, где найти Катьку...
— ...Бульдозер провалился? А как его угораздило? Пострадавших нет? Сообщи тогда в Мосфундаментстрой— пусть они и разберутся...
Этот плещущий тихий гул голосов располосовал пронзительный звонок министерского циркуляра, я надел очки, и все вокруг приобрело четкость, рельефность, законченность.
— Ответственный оперативный дежурный подполковник Севергин слушает! Да, товарищ генерал, да, конечно. В котором часу? А какая разница, чья она там жена? Так мы стараемся ко всем сиг¬
167


налам особенно внимательно относиться. Ну, разве что международные отношения пострадают, тогда другое дело. Никак нет, я не шучу. Я мужик серьезный. Есть, буду докладывать незамедлительно...
Положил трубку, посмотрел на ребят:
— Ну что, веселые и находчивые, снова в путь?
— Из министерства звонили,— заметил Тихонов.— Значит, ЧП какое-нибудь?
— ЧП не ЧП, а неприятность имеется. Вот сообщили, — я кивнул в сторону циркуляра, — что супруга советника американского посольства утратила полчаса назад в парке Сокольники на прогулке колье стоимостью восемнадцать тысяч долларов...
— Что значит «утратила»? — быстро спросил Скуратов.
— Я думаю, просто потеряла, но дама темнит, поскольку ситуация щекотливая. Если украли, а не потеряла, то ей через Ингосстрах страховая компания выплатит стоимость бус...
— Но это же важно, — серьезно сказал Скуратов.
— Важно бусы найти— вот что важно. На выезд — там, на месте, и разберетесь...
...— Товарищи дежурные, ожидайте у телефонов! Ожидайте у телефонов! Прошу всех ожидать, еще не все сняли трубки. Товарищи дежурные, говорит замдежурного по городу Микито. Сообщите, кем сегодня задержан Холопов Сергей Никифорович, год рождения 1933-й, повторяю— 1933-й. Если у кого задержан, позвоните. Передача окончена. Отбой. Прошу положить трубки...


21
СТАНИСЛАВ ТИХОНОВ
Задирака срезал правый угол Петровки и всосался в поток машин на Садовом кольце. Сплошная железная лава транспорта с фырканьем, урчаньем и грохотом катила вокруг нас. Непрерывно сигналя, Задирака стал уваливаться налево, обжал спереди троллейбус, вынырнул во второй ряд. Повис на хвосте у огромного панелевоза, горбатого, приземисто-длинного, как ископаемый ящер, завыло сцепление на прогазовке, раз! — рывок в сторону, подрезал нос «жигуленку», выдавил из ряда «Волгу», пропустил и мигом обошел справа «маршрутку», пошел-пошел, полный газ! И с воющим воплем сирены ворвался в резервную зону.
Оборотился ко мне и спросил:
— Станислав Палыч, а восемнадцать тысяч долларов— это много?
— Я думаю, что прилично. Таких автобусов, как наш, штук шесть можно купить.
169


— Ну-у! Не может быть! Чтобы бусы шесть машин стоили? С ума сойти можно!
Рита засмеялась:
— Очень даже может! Так что сходить с ума не стоит...
Задирака на форсаже, с сиреной, пролетел Комсомольскую площадь, покачал головой:
— Ну вот скажите, Маргарита Борисовна, вы же еще вполне молодая женщина и очень даже интересная: кому нужны такие бусы? Шесть машин таскать на шее! Полный сикамбриоз!
— Эх, Задирака, Задирака! Во-первых, какой женщине нужно шесть машин сразу! А украшения им подходят в неограниченном количестве.
— Ха! Подходят! Глупость сплошная! Вам такие бусы незачем— при вашей яркой внешности. А женщине некрасивой...
— Задирака! Прекратить разговорчики!— скомандовал я. — Что ты мелешь все время!..
Задирака искоса посмотрел на меня в зеркальце, еле заметно усмехнулся. И точно так же заулыбались на заднем сиденье Скуратов и Халецкий.
— Есть прекратить разговорчики!— «отрепетовал» Задирака. — Только, Станислав Палыч, зря вы сердитесь: мы же от разговорчиков не едем медленней...
— А что толку в твоей гонке? — срываясь на сварливый тон, сказал я. — Ты дожимало, а не водитель! Никак не научишься ездить по-оперативному!
— Почему это?— обиделся Задирака.— Кроме вас, никто не жалуется!
170


— Потому что сами ездить не умеют, вот и смотрят, разинув рты, как ты жмешь на всю железку. А если бы ты микитил немного, то поехали бы не по Садовому, а через новый мост по кольцу «В». Вдвое быстрее... Понятно?
— Понятно! Только...— Задирака собирался обстоятельно доказать свою правоту, но я уже повернулся к Одинцову:
— Ну что, Юрец? Сейчас ты с Юнгаром должен показать класс.
— Постараемся, — смущается Юра Одинцов. Со своим румянцем и длинными модными волосами он вообще больше похож на девушку-отличницу, чем на сержанта милиции.— Нервничает он всю неделю...
— А чего? — спросил я.
— Да брата его, Фархада, ранили ножом в субботу...
— А, да-да! — вспомнил всезнающий Задирака. — Это на прошлом моем дежурстве было. Фархад с проводником Костиным задержали грабителей, один из них и ткнул его ножиком...
Рита обернулась, с интересом посмотрела на огромного пса.
— И вы думаете, он понимает?— недоверчиво переспросила она Одинцова.
— Конечно! Собачки все понимают. Они же в одной вольере живут. Когда Фархад не вернулся, Юнгар сразу все понял — вот и тоскует...
— Вы о нем как о человеке говорите,— тепло улыбнулась Рита.
171


— А собачки во всем как люди, — серьезно сказал Юра Одинцов. Юнгар положил огромную башку ему на колени, сладко зевнул, разинув розовую зубастую пасть.— Юнгар у нас вообще талант, умница, — убежденно повторил кинолог.
Уставший от молчания Задирака подал голос:
— Ты так его расхваливаешь, что не понять, кто из вас умнее!
— Глупо и грубо! — не удержался я.
Одинцов, абсолютно не обижаясь, пожал плечами, степенно сказал:
— На то я и вожусь с ним три года, чтобы он в работе был умнее меня! Дрессировщик все свое должен собачке передать...
— Вот это речь не мальчика, но мужа! — откликнулся Халецкий. — Как говорится, пусть режиссер умрет в актере...
На Лучевом просеке парка Сокольники видна группа людей, милицейский автомобиль и длинная американская машина с дипломатическим номером. Задирака лихо тормознул, и я хлопнул Одинцова по плечу:
— Ну давай, Юрец, от тебя с Юнгаром, можно сказать, зависит вся дальнейшая политика разрядки...
Милицейский лейтенант, безошибочно опознав во мне старшего, отрапортовал:
— Товарищ капитан, вот эта иностранная гражданка заявляет, что у нее не то похитили в кафе бриллианты, не то расстегнулась цепочка, и она их потеряла...
172


Элегантно одетая женщина средних лет громко и очень быстро говорила по-английски, от возбуждения растрепалась ее безупречная прическа с умеренной сединой, все время съезжали на нос модные очки с поляризованными стеклами. А я, «построив» невозмутимое лицо, слушал ее, кивал, поддакивал, пока лощеный молодой человек, наверное, переводчик, безуспешно пытался вставить хоть словцо, чтобы прояснить ситуацию.
Минуты через три я спросил Риту:
— Сердечных капель или, лучше, успокаивающего нет? Я по-английски ни бум-бум, а она ему еще час не даст сказать...
Ухмыльнувшись, Скуратов сказал:
— Она объясняет, что бриллианты — это фамильная реликвия...
Ну да, ему хорошо — он ведь только экзамены в адъюнктуру сдал.
А американка не замолкает ни на мгновение:
— Колье было подарено миссис Каннингам в день конфирмации, — врезался наконец в синхронный перевод лощеный паренек. С акцентом говорит паренек.
Американка, не снижая темпа изложения, вдруг заплакала, и лицо ее мгновенно стало старым, мятым, в красных пятнах.
— Она никогда его не снимала, — объяснил Скуратов.— Это старые бриллианты из Африки...
— ...Колье подарил бабушке мисс Каннингам, урожденной Ван ден Гейт, ее жених лорд Мауктбот- тен,— включился переводчик.— Лорд Мауктбот-
173


тен был военно-морским атташе Великобритании в Вашингтоне...
Скуратов, с трудом сдерживая смех, переводит мне:
— Впоследствии их помолвка расстроилась из-за того, что лорд был протестантом, а Ван ден Гейты — убежденными католиками...
— Зря смеешься, — негромко сказал я ему. — Можно сказать, из-за религиозного фанатизма не сложилась жизнь, а мы имеем это голово- морочение...
— ...Колье было куплено в свое время в Лондоне, на аукционе в салоне Сотби,— пока что гнал подстрочник переводчик.
— Е-мое! — восхищенно воскликнул Задирака. — Во дает! Полный сикамбриоз!
Махнул рукой, отошел и стал рассматривать американский автомобиль, спросил что-то у шофера и сразу начал объяснять ему, что американские лошадиные силы меньше наших.
Я подмигнул Скуратову, и он решительно перебил американку:
— Джаст э момент! Уан минэтс оф...
— Как выглядело колье? — спросил я.
— Хау ду бриллиентс лук? — нырнул Скуратов, как в реку, в нескончаемый рассказ мисс Каннингам.
И как столб брызг и пены, вопрос выплеснул новый поток слез и слов.
— Если я правильно понял,— сказал Скуратов,— это платиновая ветка с бриллиантовыми цветами...
174


— Где она гуляла в парке?— попытался спросить я.
Пошли долгие мучительные объяснения. Рита спросила меня:
— А как же Юнгар будет искать металлический предмет?
— У металла есть запах, просто его обычные собаки не улавливают. А Юнгар нам столько гильз, ножей, ключей и монет перетаскал— хватило бы на целый трактор!
Одинцов посмотрел на меня и сказал:
— Металл! Юнгар, металл! Ищи! Ищи!
И служебный пес пошел. Он размотал на всю длину лонжу и за это время набрал скорость, а Одинцов тронулся с места плавно и быстро, без рывка, и в следующее мгновение они превратились в единое целое—человек и зверь, они мчались легко и быстро, в них не было никакой напружки, казалось, что земля сама отталкивает их ноги для следующего стремительного прыжка. Они летели ровно и неутомимо, и окружающее для них сейчас не существовало, они целиком были в азарте поиска.
— Красиво как! — сказала Рита, глядя на растворяющиеся в сумерках их силуэты.
— Да-а, они оба молоды, сильны и добры, — задумчиво сказал Халецкий.— Как первые существа на земле, они не знают усталости, и это прекрасно!
Я присел на пенек, закурил и, глядя на Скуратова, который бойко разговаривал с американкой, заметил Рите:
175


— Служебные собаки живут гораздо более интересной жизнью, чем их домашние собратья... Но они платят дорогой ценой за это...
И снова из сгущающейся темноты близко от нас появились Одинцов с Юнгаром. Юра уже спустил собаку с поводка, и она работала «рядами»: челноч- но прочесывая газоны, кустарник, мелкий подлесок. Здоровенный полукруг, стянутый тетивой асфальтовой дорожки. Одинцов подошел ближе, и наперерез ему, тихо скуля, стремится Юнгар, в пасти у него что-то блестящее, и вид счастливый— победительный. Кинолог схватил поноску— это анодированная дешевая пудреница. Юра бросил ее демонстративно на землю:
— Юнгар, фу! Не то... Не то, Юнгар... Ищи металл, собачка! Металл!..
И новый рывок в темноту, в море сырых осенних запахов. Следом срывается Одинцов, и они сразу же исчезают среди черных облетевших стволов, серых теней, начинающегося вялого дождя, и только слышно их сильное дыхание, тяжелый топот сапог Одинцова, шелест палых листьев, хруст сучьев, слабо угадывается настороженная волчья рысь Юнгара.
— Ты сказал, что наши собаки дорого платят... — напомнила Рита.
— Они живут нашей жизнью— волнуются, огорчаются, радуются и сверх меры нервничают, они часто пугаются и по команде хозяина преодолевают свой испуг, некоторых ранят, иногда убивают. А те, что доживают до пенсии, вскоре уми¬
176


рают. Все розыскные собаки живут вдвое меньше обычных овчарок...
Рита недоверчиво посмотрела на меня:
— А это не профессиональная легенда?
— Нет, Рита, это правда. Нам всем выпадает слишком много страстей человеческих— на две жизни...
Издали послышался тонкий собачий вой, и из темноты, прорезаемой фарами машин, появился скачущий, приплясывающий Юнгар. Все невольно подались к нему, и почти тотчас же из туманного сумрака возник бегущий, чуть-чуть запыхавшийся Юра Одинцов. Он разжал кулак— в руке ярко блестела, переливалась платиновая ветка с бриллиантами на разорванной цепочке.
По дороге на Петровку Рита спросила Одинцова:
— Простите, Юра, сколько вам лет?
— Двадцать два. Мы с Юнгаром ровесники — ему в этом месяце четыре будет...
— ...должен был пять дней назад вернуться из отпуска— и нет его. Мы беспокоимся...
— А кто говорит?
— Соседи.
— Хорошо, мы запросим место отдыха. Адрес?
Разговор по телефону


22
АЛЕКСАНДР ЗАДИРАКА
Впереди нас неспешно телепался хлебный фургон и своим необъятным серым задом загораживал проезжую часть. Я дал прогазовку, выключил сцепление— коротко взвизгнул выжимной подшипник, перешел на третью скорость и выкатил на левую сторону. Навстречу ехали машины— длинный поток. Дернул я пару раз поводок сирены — пусть фургон помнит про левый габарит, не шарахается с перепугу из стороны в сторону — и с ревом пролез в узенькую щель. А дальше уже погнал по свободной трассе.
В панорамное зеркальце было видно, как задремавший Юнгар встрепанно поднял свою лохматую башку и дыбком вздел уши.
Юрка Одинцов недовольно сказал:
— Ну что ты завываешь? Собачку только зря волнуешь...
Вот еще тюлень на мою голову!
178


Я ему ответил со значением— по-товарищески доступно, но в то же время как старший. По жизненному опыту. Да и по званию.
— Сирена, она, брат, не только для уличного движения.
— А зачем же еще? — удивился Юрка.
— Чтобы жулики помнили— вот она, милиция, рядом...
Врачиха посмотрела на меня с уважением, а Тихонов, конечно, усмехнулся. Пускай усмехается! Обращаясь к Юрке, я сказал поучительно, а Тихонов пускай как хочет понимает— это к нему тоже относится:
— Милиционер на службе или в свободное время всегда должен быть, как говорится, при пакете. Готовность номер один! И внешний вид у него должен соответствовать— он представитель власти, а какое, например, к тебе доверие могут испытывать граждане, когда ты ходишь в своем пиджачке и кепаре! Если ты не рядовой гражданин, а старший сержант, на тебе форма сиять должна, чтобы за километр видели, кто ты такой есть! И поскольку ты страж общественного порядка...
Тихонов захохотал— по-моему, довольно неуместно.
— Задирака, я знал только одного стража порядка, который относился к делу более рьяно, чем ты!
Конечно, пакость какую-нибудь придумал.
— Да-а? — сказал я осторожно.
179


— Да! Его звали унтер Пришибеев.
Халецкий и Скуратов засмеялись, а врачиха
покачала головой.
— Что же вы такого пришибеевского во мне нашли?— спросил я с усмешкой, и очень мне не хотелось виду показать, что я завелся. Вообще-то много на себя берет...
— Очень ты свое положение особое среди людей ценишь... — сказал Тихонов.
— А почему мне его не ценить, интересно знать?
— Действительно, — усмехнулся Тихонов и показал рукой за окно машины.— Ведь они просто рядовые граждане и едут не в желтой машине с сиреной, а в троллейбусе, на них нет сияющей формы, и занимаются они в общем-то пустяками — строят дома, пекут хлеб, учат детей, лечат больных... Где им до нас, верно?..
И, говоря все это, смотрел почему-то не на меня, а на Скуратова. Я все-таки ответил:
— А мы им обеспечиваем покой и безопасность!
— Правильно. И делать это надо скромно и, по возможности, незаметно. Не надо запрягать телегу впереди лошади...
Не поймешь его. Семь пятниц на неделе. Вот сейчас— лицо такое, будто я его обидел, а не он меня.
Затрещала рация, и в салоне возник голос Севергина, будто он ждал, пока мы доспорим:
180


— «Сетунь»! «Сетунь»! Я «Байкал»! — Он помолчал немного и негромко, как всегда, без нажима, без начальнического металла, не то приказал, не то предложил, не то попросил:— Тихонов, в восемнадцатом отделении, вам по пути, случай неясный: один троих избил. Заскочите, разберитесь...
— Я «Сетунь»! — ответил Тихонов. — Вас понял. Сделаем...


23
СЛЕДОВАТЕЛЬ КАПИТАН СКУРАТОВ
У нас получается забавный разговор, двухэтажный. Задирака беседует с Одинцовым, адресуясь к Тихонову, а Тихонов отвечает Задираке, имея в виду меня. Вот тут, дорогой коллега, у вас имеет место ошибочка. Я не Задирака, спорить с вами не стану. От этого увольте— мы уже свои тысячу часов отспорили, хватит. Разговор не имеет смысла, потому что ты, друг мой Тихонов, ломишься в открытую дверь: ты прав во всем — в посылах, рассуждениях, может быть, даже в выводах. Вот только выводы меня не устраивают— вот именно в этом закавыка.
Мне очень нравится Григорий Иваныч Севергин — добрый, неглупый, милый человек. Но я не хочу через двадцать лет сидеть на его месте. Я не хочу быть следователем по особо важным делам, начальником следотдела, я не хочу носить так привлекающую Задираку форму, я не хочу потратить свою жизнь на борьбу с преступностью.
182


Мой друг Тихонов не имеет ни малейших претензий к соседу своему Паршину, к врачу поликлиники Коломинковой, к дворнику Захару Антоновичу из-за того, что они не потратили свою жизнь на борьбу с преступностью. Но когда вопрос касается меня, в нем с дикой силой вспыхивают все наши корпоративные предрассудки и он смотрит на меня как на дезертира, перебежчика, почти предателя!
Я вовсе не считаю, что Тихонов не прав. Вообще я убежден, что первый атрибут интеллигентности— терпимость. И я готов признать правоту Тихонова. Для него самого. Но для себя? Простите! За шесть лет я по горло накушался переперченной, пересоленной, перекисшей каши, которая и есть существо игры в «казаки-разбойники». Теперь — без меня!
И хочется-то мне совсем малого— закончить адъюнктуру, защитить, по возможности с блеском, диссертацию и найти себе работу, где собеседники разговаривают сидя. Оба— сидя. А не такую, где старший по званию сидит, а младший стоит. По-моему, вполне скромное и почтенное пожелание. Я-то уверен, что нельзя порицать человека за то, что, планируя свою старость, он хочет, чтобы его называли «уважаемый профессор», а не «товарищ генерал». И эти соображения, которыми я, естественно, с Тихоновым не делился, он все равно угадывает и, угадывая, очень не одобряет еще и по причинам человеческой ограниченности, именуемой в обиходе скромностью. Про себя, не обнаро-
183


дуя, можешь думать и планировать свое будущее как угодно, сколько угодно— в генеральских лампасах, на профессорской кафедре, в лауреатских медалях. Но упаси бог вслух объявить об этих планах— это, видите ли, нескромно!
Что касается меня, то я вдосталь налакомился милицейской романтикой, и меня тошнит от одного вида всех этих воришек, грабителей, пьяниц, хулиганов. Вроде вот этой замечательной четверки, что смирно сидит на лавке восемнадцатого отделения милиции...
Тихонов пропустил меня вперед, мы прошли за барьер к дежурному, который заканчивал рапорт.
— Доложите, в чем дело, — сказал я ему.
— Да вот, бойцы нашлись, в центре города рукопашную учинили...
Тупые неинтеллигентные лица, несет перегаром, все вываляны в грязи. Крепкие парни, не занятые ничем мозги. Видимо, им надо занять чем-то руки. Тихонов присел к столу, вытянул длинные ноги, закурил и с видимым интересом спросил:
— Как бились, добры молодцы, двое на двое?
Все четверо разом вскочили с лавки, загалдели
и также разом по команде дежурного вернулись на место.
— Сидеть! Отвечайте на вопросы по очереди! Вот ты, молодой человек, расскажи, как отличился...
Он обратился к худощавому парню с острым злым лицом, меньше всех причастному к драке, — у него только куртка была порвана. Коричневая синтетическая куртка на рыбьем меху— эрзац
184


дубленки. А остальные медленно заплывали багрово-синими фингалами— у одного под глазом, у другого под скулой, у третьего, с распухшим ухом и треснувшей красно-грязной губой,— на подбородке. И как это ни странно— трое с разбитыми рожами, именно из-за синяков, ссадин и выволоченности в грязи, выглядели как-то особенно устрашающе.
А худощавый парень молчал. На его длинной жилистой шее прыгал кадык, большой, костистый, как коровий мосол. Парень судорожно- всхлипывающе вдыхал воздух, будто собирался сказать нам нечто такое, чего мы в жизни не слыхали.
— Сколько выпили? — спросил я его.
— Да я трезвый! — сиплым петушиным голосом выкрикнул он и посмотрел на меня с ненавистью. Известная песня.
— Это вопрос второй, — кивнул я. — Меня интересует— сколько выпили?
— Тогда я не буду говорить! — сказал парень с вызовом и отвернулся.
А Тихонов негромко рассмеялся и развел руками— мол, принципы надо уважать!
И спросил остальных:
— Ну, а вы тоже трезвые?
Верзила пробурчал:
— Приняли мы, конечно, маленько. Так ведь тихо, мирно. Что, нельзя, что ли? Мы же отдохнуть культурно, может, хотели.— И повторил:— Что, нельзя, что ли?
185


— Нельзя, — отрезал я. — Если вы после этого деретесь на улице, то нельзя!
— Так мы и не дрались, он, гад, сам к нам привязался,— гундосил второй.
— Ну, естественно, не дрались, — замечает дежурный.
— В библиотеке заседали. Вон два свидетеля рассказывают, что вы все четверо культурно отдыхали...
Сбоку сидят женщина и старик, похожий на дворника. У женщины на лице написано большое нетерпение вступить в разговор, все раскрыть правосудию— как что было, кто виноват, кого следует наказать. С этими бабками-свидетельницами — ух морока!
Но дежурный и сам их навидался на своем долгом веку и, как опытный дирижер, в последний миг коротким жестом успевает остановить ее: «Вас еще спросят!»
Действительно, глупость какая — почему же им было не пойти в библиотеку? Или в кино? Или с девчонками на танцы? В театр? В гости? Почему надо было надрызгаться, как скотам, и драться около кинотеатра «Уран»?
— Ну, хватит жеманиться, красны девицы! Давай рассказывай, как было дело, — велел я одному из избитых, тому, что помоложе.
— Да как, как...— начал он плаксиво.— Шли мы, как говорится, спокойненько после работы, промеж себя разговариваем, никого не трогаем.
186


Этот— навстречу. Колька ему говорит: «Дай прикурить, друг...»
— А он мне папироской в рыло! — с визгом орет Колька, лопух с разбитой губой.— Вона, след остался! И нагло мне так еще смеется, хлебало щерит: что, мол, словил свой кайф?.. Он, гад, думал, что я один...
Тихонов взял со стола рапорт дежурного, бегло просмотрел, спросил у худощавого:
— Что, Овечкин, правду они говорят?
Овечкин быстро и зло зыркнул на них:
— Врут! Все врут они, шпана подзаборная!
— Ну конечно, они шпана, — заметил я, — а ты Эйнштейн. Что дальше происходило?
Колька, шепеляво шлепая губой, которая все больше походила на велосипедную шину, сбивчиво повествовал:
— ...Тут я, конечно, его оттолкнул, а он ка-ак развернется! Ка-ак даст! Ребята подбежали, а он, паскуда, и их стал месить приемами. Навтыкал нам, а тут граждане набежали, милиция на машине...
— Дал, значит, прикурить? — серьезно спросил Тихонов, продолжая просматривать документы и вещи, которые отобрали у задержанных.
— Он мне всю челюсть своротил!— со слезой сказал верзила.
Я спросил у женщины-свидетельницы:
— А вы с самого начала драку видели?
— А как же! Разумеется! — Я только сейчас разглядел, что в руках у нее не муфта, а крошечный
187


угольно-черный шпиц. — Мы гуляли с Тэсей вечером, вышли из Даева переулка, тут я и вижу, как этот юноша, — она показала на Овечкина, — вдруг размахнулся и ударил рукой по лицу одного из этих молодых людей. Тот закричал что-то, я не поняла, подбежали два других, или, может быть, они уже стояли рядом, я не придала тогда этому значения, и снова этот юноша их как-то очень беспощадно ударил, раз-раз, может быть, чем-то... не знаю чем... и они повалились, тогда первый из них снова встал и сказал что-то, и снова его свалил юноша...
— Спасибо, вы нам очень помогли, — остановил я ее.
И тут Овечкин шагнул к ней и свистящим шепотом спросил:
— Что же вы такое говорите, гражданочка? Вы же меня в тюрьму сажаете!
— Сядь на место! — оборвал его дежурный, а свидетельница, испуганно отодвигаясь в угол, забормотала:
— Что видела, то и говорю! Ишь, какой дерзкий!..
А дворник был в полудреме.
— Да, да, да... Дрались они все... Ну и, понятное дело, матерились... все... Кто ж их разберет— кто к кому пристал?.. Не наше это дело... Мое дело — в свисток посвистеть, милиция разберет... А вы тута все люди грамотные, образованные, властью назначенные, вы все по справедливости и разберете...
188


Однако тощий этот здорово их отделал... Злой, видать, парнишка, в драке умелец...
Тихонов спросил у Овечкина:
— А вы, юноша, откуда и куда путь держали?
— Я тоже из Даева переулка вышел, дом семь, со стройки. Монтажник я, — ответил он тихо.
— Монта-а-жник! — протянул дежурный. — Финку носит. Под пиджаком была...
— Ах, так даже!— сказал я. — Что же, придется оформлять...
— Где финка-то? — спросил Тихонов у дежурного. — Покажите, я ведь тоже любопытный.
Дежурный кивнул на сверток: в носовой платок утянуты ключи, документы, тощий бумажник, ледериновый футляр с финкой— тоненьким анодированным ножичком с пластмассовой ручкой.
— Ваша?— поинтересовался Тихонов.
— Моя, — упрямо крикнул парень.
— А зачем же вам финка? — спрашивает Тихонов. И тут выдержки у парня не хватило, он отбросил свой неприступный вид и дрожащим голосом сказал:
— Да разве вы не видите... товарищ?.. Какая это финка? Это же сувенир, бумагу резать, мне девушка подарила...
Я подошел к Тихонову, отозвал его в сторону и негромко сказал:
— Это действительно никакая не финка. Просто дежурный, наверное, не слышал о существовании ножей для бумаги...
189


— Да, — кивнул механически Тихонов.
— Но это не имеет значения. Я не знаю, что непонятного усмотрел в этом случае Севергин, — дело ясное, как репа. Чистая «хулиганка», двести шестая, часть вторая. Их надо отправить в КПЗ, а дело возбудит завтра райотдел...
Тихонов поднял на меня взгляд, и, когда мы стояли вот так в упор— глаз в глаз, — я понял, что он сильно стал меня не любить. Но это в общем-то его дело. Видит Бог, я к нему по-прежнему отношусь хорошо.
— Это не чистая «хулиганка», — сказал медленно Тихонов. — И не все тут ясно, как репа...
— Что же тебе не ясно?— спросил я терпеливо.
— Мне не ясно, как они могли просить прикурить у Овечкина, когда он не курит...— Он ткнул пальцем в протокол, потом отвернулся от меня, вышел из-за барьера, уселся на стул против всей четверки, и, кабы не их разбитые физиономии, не милицейский казенный интерьер, можно было бы подумать, что встретилась компания старых знакомых на бульваре, присели ненадолго, чтобы спокойно обсудить итоги футбольного чемпионата или новые тарифные расценки на строительномонтажные работы. Черт его знает, может бьггь, он прав— может быть, ему и надо заниматься только этим делом?.. — Итак, уважаемые уличные бойцы, вы совместно учинили нарушение общественного порядка, именуемое в законе хулиганством. Вам это понятно?
190


— Понятно... понятно... понятно... — вразнобой ответили «бойцы».
— Мы имеем пять в общем-то согласованных показаний против одного о том, что некий Овечкин пристал на улице к троим и жестоко избил их. Правильно я излагаю?
— Правильно, — загудели трое, и свидетельница поддакнула, и дворник закивал.
— Существуют два пути дальнейшего развития ваших отношений. Первое— уголовное следствие и суд. Второе — вы просите друг у друга прощения, миритесь и подвергаетесь штрафу в административном порядке. Все ясно?
— Ясно... ясно... ясно...
— Какие будут суждения?— спросил Тихонов безразличным тоном.
— Да какие ж суждения?.. Товарищ начальник!.. Да ладно уж... Кто старое помянет... Ну, дураки были... Учтем... Мы ничего к нему не имеем... Черт с ним... Можно не посылать штраф на работу?.. Мы ведь больше никогда...
И весь этот слитный умиротворенный гомон вдруг прорезал резкий петушиный выкрик:
— Я не хочу!.. И прощения... у этой шпаны... просить... не буду!.. И мириться... не желаю!..
Овечкин стоял синюшно-бледный, будто его окунули в ведро с цинковыми белилами, лицо окаменело, и только огромный кадык на худой шее прыгал резко— вверх-вниз, вверх-вниз. И мне на какой-то один-единственный миг показалось, что
191


он похож на Тихонова. Впрочем, наверное, мне изменила объективность. А избитые замолкли на миг, потом враз забормотали, загудели, завизжали:
— Вон он какой! Гад! Сначала хулиганил! А теперь! Еще выпендривается! Он сам, паскуда, напал, а теперь...
— Цыц!— хлопнул в ладоши Тихонов, и шум мгновенно смолк. — Овечкин, ты понимаешь, что против тебя пять показаний, ни одного— за?
Не раздумывая, Овечкин рванулся вперед:
— Пускай! Есть на свете справедливость! Вы если не можете, кто-нибудь другой разберется, все поймет! Нельзя мне с этой шпаной мириться, они трусы и сволочи — втроем на одного... Им дай только возможность, как крысы, зажрут насмерть...
Тихонов посмотрел на него еще раз внимательно и, словно потеряв к нему интерес, отвернулся к остальным:
— Ну, что будем делать?
— Товарищ начальник!.. Вы же сами видите... Какой гусь... Мы ему простить хотели...
— Ладно! — махнул рукой Тихонов. — Вы мне скажите, как вы сюда попали, и дело с концом.
И я понял, чего он добивается. Терпеливо, не спеша, будто и не ждет его суточное дежурство по городу, Тихонов начал строить защитительную позицию этого тощего дерзкого Овечкина.
Помятый верзила, немного воодушевившись сочувствием Тихонова, начал первый:
192


— Мы как закончили работу, так вместе вышли, пройтись хотели...
— А где же вы работаете? — простовато спросил Тихонов.
— В «Металлоремонте», в мастерской на улице Обуха, ну и пошли по бульварам...
— А выпивали-то где?
— В магазине угловом, у Покровки...
— Это в первый раз, — уверенно заметил Тихонов. — А добавляли где?
Немного помявшись, верзила со смешком ответил:
— Да мы помаленьку, красненького... В кафе, в «Золотой рыбке»...
— Прекрасно. А вначале беленького попробовали, так ведь?
— Ну да! Так ведь и говорить там нечего — бутылку на троих. — Он протягивал Тихонову руки, будто приглашая его понять и оценить: подумаешь, делов— бутылка на троих!
У него были грязные толстые руки. Глупые трясучие руки пьяницы.
А Тихонов понял и оценил. Рассмеялся добродушно:
— Действительно, говорить нечего— по сто шестьдесят грамм на душу населения. Пустяки! Вот только, может, не стоило на Кировской «Солнце- дар» добавлять? — спросил он с тяжелым вздохом, вздох его был исполнен грусти и сочувствия.
— Только две штуки, маленьких поллитрово- чек,— сказал растерянно верзила, потрясенный
193


всеведением Тихонова; ему ведь и в голову не приходило, что можно по служебной нужде знать назубок алкогольную топографию и не пользоваться этим огромным знанием.
— В распивочную-автомат на Сретенке заглянули? A-а?— полушутя выяснял подробности Тихонов. Верзила удрученно кивал.
Тихонов встал, вернулся снова за барьер дежурного, снял трубку:
— Алло, двадцать четвертое? Привет, Капустин, это Тихонов. Уличного хулиганства у вас не было? Прекрасно, ты на всякий случай по своей территории во все опорные пункты крикни, потом сообщи в восемнадцатое... Да, я здесь пока.
У оживившихся парней вытянулись лица.
А Тихонов снова набрал номер:
— Алло, шестьдесят первое? Здравствуй, Рожков, это Тихонов из МУРа... У вас хулиганства не было? Ах так... Интересно. Сколько? Ага... Так-так- так... Ты их быстренько в машину и сюда, в восемнадцатое... А я тебе за это дам еще одно «раскрытие» в статистику... Давай-давай, привет...
Тихонов посмотрел на пьяниц, усмехнулся, пожал плечами— мол, работа такая, скрупулезности требует. И снова набрал номер:
— Шестьдесят шестое? Висягин, привет, это Тихонов из МУРа... У тебя на территории не было драк, безобразий, хулиганства?.. За последние два-три часа... В столовой? А где буфетчица? Объяснение оставила?.. Значит, так— ты пошли
194


мотоциклиста, пусть он ее быстренько подбросит в восемнадцатое, я здесь... Да по твоему описанию вроде похожи... Ну а она сама вам и скажет... Если ошиблись— извинимся... Бывай, друже...
И наступила в дежурке тишина. Тихонов, насвистывая, ходил из угла в угол, дежурный переводил взгляд с одного драчуна на другого и хмыкал неодобрительно. Овечкин напряженно глазел в дверь, и от ожидания справедливости, которую здесь на его глазах медленно сотворял Тихонов, его сотрясала мелкая, противная дрожь, а его спарринг-партнеры трезвели на глазах, переталкивались на лавке, о чем-то шептались; свидетельница, заинтересованная происходящим, обдумывала, наверное, какие ей теперь надо будет давать показания; старик дворник окончательно сморился в тепле и выдавал рулады носом. Задирака сидел у двери на стуле и чуть слышно напевал: «Провинился друг и повинился, ты ему греха не поминай...»
А Рита стояла у окна, сложив по-мужски руки на груди, и смотрела на Тихонова, и в глазах у нее плавало огромное удивление: ах, как изменился, как далеко ускакал лопоухий мальчишка, с которым они не то учились, не то дружили, не то любили когда-то, да на много лет разбежались, пока не встретились на суточном дежурстве по городу, и оказалось, что лопоухий мальчишка поставлен держать на плечах атлантов груз— справедливость — в таком большом и неуемном городе. И труд этот
195


не тягостен ему, и в голову не приходит, что одному человеку эта ноша не под силу. Но он, к счастью, в отличие от нее этого не знает.
Распахнулась дверь, и вслед за милицейским сержантом в дежурку вошли молодые люди — мужчина и женщина, оба с испуганными, обескураженными лицами; как символ своей беспомощности и обнаженности мужчина держал в руках разбитые очки в толстой оправе.
— Из шестьдесят первого, потерпевшие, товарищ старший лейтенант!..— начал докладывать милиционер дежурному и рапорта еще не закончил, когда женщина крикнула придушенно:
— Они! Все эти трое! — и обессиленно заплакала.
Мужчина дрожащими руками пытался приладить очки, но у него ничего не получалось, и он слепо поводил глазами по дежурке, пытаясь что-то разглядеть и сориентироваться.
— Эти мерзавцы приставали на бульваре к девушке, и мой муж сделал им замечание. Тогда они сбили с него очки и пинали его ногами! У него минус восемь, он без очков слеп, а они хохотали и играли в футбол его шапкой...
— Ай, босота, ай, пьянчуги! — сокрушенно кивал головой дежурный.— Сами хлеба не стоят, а еще вино пьют...
Тихонов сказал ему:
— Сейчас привезут буфетчицу из столовой в Ананьевском переулке— это все по их маршруту. Там они тоже набезобразничали, выбили витрину.
196


И вот только около «Урана» решили помериться силами с Овечкиным. Втроем с одним, да, видать, тут номер не прошел.— И повернулся к нам: — Поехали, они теперь тут сами разберутся.
Овечкин достал из кармана газету, с независимым видом стал ее разворачивать.
...Из Печатникова переулка, от дома 14, угнана автомашина «Волга» зеленого цвета, номер «32-21 МКА», принадлежащая Центральному театру кукол.
Сводка


24
РИТА УШАКОВА
Оперативный зал, привычный гул голосов, ровный рокот телефонных переговоров, Севергин заканчивает передачу:
— ...Разговор окончен. До свидания, товарищи дежурные. Прошу выполнять. О результатах докладывать мне или заместителю начальника Главного управления генералу Пашковскому. Отбой.
И сразу же снова звонок.
— Севергин слушает. Нашли, товарищ генерал. Оформили на месте акт выдачи и вручили ей на месте колье. Почему не докладывал? А Тихонов вот заканчивает рапорт для сводки, тогда и доложить собрался. Да нет, память у меня пока хорошая. С плохой памятью я бы тут долго не надежурился. Я еще помню, как вы у меня в смене оперативником сидели... Как не может быть? Может... Двадцать три года назад вы в отделе полковника Тыльнера начи¬
198


нали... Конечно... Ну и слава богу... Обязательно сделаем... Всего доброго...
Севергин положил трубку и сказал мне:
— Замминистра. Дипломатические тонкости. Государственный подход. — И добавил, будто оправдывая его: — Ох, лихой был опер! В пятьдесят восьмом году он бандита Круглова заловил. Тот с женщинами оригинально знакомился— на сотне свой телефон напишет, оторвет половину купюры и даст. Вторая, мол, половина при личной встрече. Вот на этой слабости он в конце концов Круглова и споймал...
Обернулся к Микито:
— Ну что? Ничего нового насчет мальчишки, забытого в такси?
— Нет, ничего не сообщали пока. Крикнуть по городу, что ли?
— Давай...
Ровный гул голосов, над которым поднимается резкий басовитый говор Микито:
— У меня потерялся мальчик, Юра Бойцов, пять лет, одет в голубую куртку на белом искусственном меху. Длинная светлая челка, зеленые глаза, на левой щеке родимое пятнышко размером с копейку...
С другого пульта слышен Дубровский:
— Запомните, лейтенант Карпенко, — это стыдно! Как же вы можете работать, не зная своей территории с закрытыми глазами? Я ставлю на контроль, докладывайте каждые пятнадцать минут...
199


И раздался звонок, Севергин снял трубку:
— Дежурный по городу Севергин. Да, да, подождите, девушка, не плачьте, я вас плохо понимаю. Постарайтесь успокоиться. Где именно? Измайлово? Минуточку, не кладите трубку.— Севергин щелкает тумблерами на пульте: — Дежурный Первомайского района, дежурные сто двадцать шестого, семьдесят третьего и пятьдесят четвертого отделений милиции— прямая связь со мной! Радио- центр— все патрульные машины из тридцать четвертого, тридцать пятого, тридцать седьмого, тридцать девятого квадратов — движение в направлении Измайловского парка! Пятнадцать минут назад в парке совершено изнасилование, потерпевшая звонит из автомата с Измайловского проспекта, срочно вышлите к ней наряд! В пятьдесят четвертое отделение выезжает опергруппа, связь через меня...
Мгновенная суета сборов, все устремляются к выходу, и, пока не захлопнулась дверь, я еще слышу сипловатый голос Севергина:
— Девушка, как выглядите? Красивая нейлоновая куртка, в джинсах... Все патрульные машины и мотомехсредства — в оперативную зону... По типовому плану «Облава» наряд милиции рассредоточить по периметру парка... Включить в наряды всех служебных собак... Приметы преступников будут сейчас сообщены... Девушка, вспоминайте не торопясь, только точнее: как выглядели преступники... Радиоцентр, обеспечьте чистоту эфи¬
200


ра... Передаю... Двое мужчин, двадцати — двадцати пяти лет, один высокий, другой среднего роста...
...С визгом, ревом проходит повороты оперативная машина, Задирака ожесточенно дергает поводок сирены. Тихонов негромко говорит ему в затылок:
— Через Разгуляй, мимо Елоховской. Давай, Алик, быстрее! Давай от души!..
Закусив губу, Задирака пулей проносится по пустеющим улицам, бормочет себе под нос:
— Ну-у, паскуды! Врете, не уйдете! Поплачетесь еще, свинюги противные!
В рации над нами, над всем городом звучит голос Севергина:
— Преступники одеты: высокий— в темный плащ, второй— в серую короткую куртку, у высокого пышные светлые усы...
Прыгают перед глазами витрины, дома, деревья. Чернота спящих окон. Пустота в сердце. Желтый свет у подъезда отделения милиции.
Тихонов и Скуратов разговаривают с потерпевшей. Куртка на ней изорвана, джинсы в грязи, всклокочены волосы, на лице большой синяк. А сама она — маленькая, вся изломанная, убитая. Я стояла чуть в стороне, и смотреть на девушку мне было больно и страшно. И — как гром небесный— пронзительный картонный радиоголос над головой:
— Двести семнадцатый вызывает дежурного по городу! Я старшина Логинов, командир экипажа
201


патрульной— двести семнадцать. Сейчас мною задержаны под угрозой применения огнестрельного оружия двое мужчин, перепрыгнувших через ограду Измайловского парка в район Нижнепервомайской улицы. Соответствуют приметам переданной ориентировки. Следую в пятьдесят четвертое отделение милиции...
Девушка подняла глаза на меня, она вся еще в оцепенении, она и плакать не может, стопорная окаменелость безраздельно владеет ею. Хрипло сказала:
— Господи, как же мне жить-то дальше?..
Я обняла ее за плечи:
— Успокойся, маленькая, успокойся. Все пройдет...
Девушка подняла на меня глаза, и они мгновенно наполнились слезами.
— Пройде-ет... Как я отсюда выйду? Что дома? Что Володе скажу? Посмотрите на меня!
Распахнулась дверь, и в дежурку ввалились два парня в сопровождении милиционеров. Тишина и неподвижность охватила всех на несколько мгновений. Девушка встала и неверным лунатическим шагом пошла навстречу парням, остановилась около высокого, смотрела на него долгим ненавидящим взглядом и с вскриком-всхлипом: «Будь ты проклят!» — плюнула ему в лицо...
Медленно едет Задирака. Некуда спешить. Все смотрят по сторонам. Тихонов ласково обнимает меня за плечи:
202


— Не плачь...
— Я не плачу, я думаю.
— И что?
— Как вы все это выносите?.. Каждый день такое видеть... Вы и сами должны на весь мир обозлиться...
— Нет, Рита, нет, — гладит мою руку Стас. — Это не весь мир. Весь мир прекрасен...
— Да? Ты пойди и скажи этой девушке и ее Володе. Они тебя сразу поймут... И наверняка поверят...
Стас медленно, задумчиво ответил:
— Рита, я не ращу хлеб, не учу детей, не лечу людей. Поэтому моя жизнь и уходит на то, чтобы такого в жизни случалось все меньше и меньше...
— Но ведь случается все равно! Ты же видишь— случается!..
— Да, случается. Но в Москве каждый день триста человек празднуют новоселье, полтысячи правят свадьбы, рождается семьсот новых человечков. И нас туда никогда не зовут. Не нужны мы на юбилеях, защитах диссертаций, на торжественных встречах. Взгляни, сколько окон светится— миллион! И там везде люди. А зовут они нас, только когда у них случается беда...
— Ну и что?
— А то, что мы — чернорабочие... Чернорабочие человеческой беды. Люди ведь очень медленно меняются к лучшему, и еще долго-долго они будут причинять друг другу боль и страдания, и до тех
203


пор, пока есть еще боль и насилие, мы будем очень людям нужны. И если поймешь это всем сердцем, тогда и озлобиться на мир, которому ты еще сильно нужен, не сможешь...
Ответы в разговорах по телефону сотрудников службы «02» и дежурной части должны быть краткими, четкими, вежливыми, тактичными: надо помнить о том, что эти службы— первая необходимая помощь народу...
Из приказа министра внутренних дел СССР


25
СТАНИСЛАВ ТИХОНОВ
Ближе к полуночи несколько стихает суета, реже становится пулеметный перезвон телефонов. Мы с Ритой подсели к Севергину за «командирский» столик— попить чайку. На карте-плане Москвы около кружка с цифрой 37 непрерывно мигает оранжевая лампочка.
— Что там, Григорий Иваныч?
— Грабеж. У буфетчицы на улице сумку вырвали...— Севергин нажимает тумблер:— Тридцать седьмое! Севергин... Что там у нас с грабежом? Почему не докладываете?
Из динамика доносится голос дежурного:
— Разбираемся, товарищ подполковник... Группа работает. Как будет что— сразу сообщу...
— Ты подскажи им: пусть с потерпевшей вокруг по кафе-ресторанам поездят... Небось на выпивку рванули, — советует Севергин. — Отбой...
Рита показала на лампочку:
205


— А почему она мигает?
— Нераскрытое или длящееся преступление... Для контроля.
Рита задумчиво оглядела светящуюся карту:
— Какой город огромный... Сколько же в нем всякого происходит!..
— Около девяти миллионов жителей — это тебе не шуточки. Средняя европейская страна...
Рита покачала головой:
— Слава богу, хоть мне работы не было— по моей специальности...
— Тьфу-тьфу-тьфу! Не сглазь. — Я суеверно постучал пальцами по столешнице.— Вечер, как говорится, еще не кончился...
А Микито не спеша рассказывает Скуратову:
— Нет, что ни говори— четверо детей хоть и хлопотно, а так здорово! У меня жена на двенадцать лет моложе. Я ведь второй раз женат...
— А чего с первой разошелся?
— Да как тебе сказать... Хорошая она была, только взбалмошная. Я, так сказать, отчаялся построить с ней семейный уют, когда пошел на службу, подпоясавши брюки электрическим проводом. Мы с ней в школе рабочей молодежи учились... Года полтора прожили, она мне говорит: «Я решила ехать в Фергану, там климат мягкий». Я говорю: «А со мной не хочешь посоветоваться?» «Не хочу»,— говорит. Тогда счастливого пути! Прислала недавно фотографию — с двумя симпатичными узбечатами...
206


Задирака разбирал за столиком какой-то утильный карбюратор, сердито хмурился, сквозь зубы напевал:
— Где твои семнадцать лет?
— На Большом Каретном.
— А где твои семнадцать бед?
— На Большом Каретном.
— А где твой черный пистолет?
— На Большом Каретном...
Дубровский, скаля свои ослепительно белые зубы, будто Господь Бог швырнул ему в рот пригоршню рафинада, мотал черным чубом, рассказывая телефонистке Наде со справочной службы «02»:
— Мне в сорок первом четыре года было, как сейчас помню, в Смоленске дело, стоял я в сквере, около часовни Божьей Матери Одигитрии, подъехал белый автобус с красным крестом, вылез немец с жандармской бляхой на груди, взял меня за руку— и в машину, а там уже полно цыганят и еврейских детей, они их, как бродячих кошек, по городу отлавливали. Говорит: «Гут, гут»— и дверь за мной захлопнул. И какой я ни был кроха, впервые почувствовал — смерть пришла...
— И что?
— Соседка, Любовь Евдокимовна, увидела. Пять километров бежала по городу за машиной, кричала пронзительно, умолила жандарма— отдал меня. А всех остальных убили. Мне иногда снятся они —
207


молчат, держат друг друга за руки, и глаза их блестят в темноте. Я за них за всех живу...
Халецкий, поправляя пальцами дужку очков, говорил Одинцову:
— Нет, Юра, леса здесь выросли относительно недавно. Когда-то на месте Москвы— в кембрийские времена— было море. А всего пятнадцать тысяч лет назад эти земли были покрыты километровой толщей льда...
— Эт-то ж надо! — прислушался к их разговору Задирака.— Лед— выше Останкинской башни? Полный сикамбриоз!..
Севергин рассказывал Рите о воре-рецидивисте Венгрове, у которого на шее была вытатуирована красная полоса с надписью «линия отреза».
Микито переспрашивает по телефону:
— Кто? Жена— мужа?.. Чем?.. Сковородой по голове?.. Ну и ну!.. Вы их там уймите... Отбой...
И сразу же голос из динамика:
— Товарищ подполковник, пачку ковров на кольцевой автостраде подобрали!
— Каких еще ковров? — удивился Севергин.
— Люберецких... С машины, видать, обронили...
А Дубровский кому-то «вкладывает в мозг»:
— Что же вы людей по телефонам футболите? Нехорошо, товарищ Гриднев!.. Теперь вам не доверяют, считайте...
У Риты усталое, осунувшееся лицо, под глазами — будто синей акварелью мазанули. Рубиново сочатся цифры на часовом табло — 23.59. Неслышно истекает еще один день. Через минуту Север-
208


гин перевернет страничку календаря, на которой напечатано: -318 — +48. До конца года осталось сорок восемь дней. А те триста восемнадцать — уже минус. В бездну времени. Чудовищное время- вычитание...
Рита, ты помнишь, наши часы лежали на тумбочке рядом с кроватью. И твои всегда на несколько минут спешили. Ты считала это символом, ты почему-то придавала этому серьезное значение. А теперь все это — минус-время. Все стерло время- вычитание.
Земля, грустный шарик, голубая карусель, маленький цветной колобок, куда ты катишься?
И четыре ноля, красных, разъяренных, бессмысленных, выскочили на табло, как звери из клеток.
Полночь— время расставаний, отчаяния, неисполненных обещаний, усталости.
И — новых надежд.
00.00— безвременье, секунда пустоты.
В радиодинамике пискнуло — пи-и, пи-и, пи-и, пи-и, пи-и, пи-и! Это жалобно пищало время, которое сжевала, проглотила пустота. И свежий голос Кати подтвердил:
— Сейчас — ноль часов... Губернатор штата Алабама расист Уоллес...
Эх, Катя, ты мне наверняка не поверишь — ноля часов нет! Если только то, что нам осталось, и минус-время— в нашем сердце, в нашей памяти, в нашей судьбе, нами выбранной или так уж получившейся...
И первый звонок в начавшихся сутках.
209


— Дежурный по городу Микито слушает...
Из динамика рвется взволнованный юношеский басок:
— Товарищ дежурный, соседку у нас застрелили... Только что...
— Адрес? Кто сообщает? — быстро спросил Микито, а Севергин уже поднялся к селектору.
— Благовещенский, одиннадцать дробь семь, квартира сорок два!— прокричал человек.— Моя фамилия Селиванов.
— Как было дело? — спросил Микито, а Севергин уже скомандовал: «Опергруппа, на выезд! Убийство... Опергруппа, на выезд!»
Мы встаем, Рита начинает натягивать плащ.
— Да так... — далеко рвется голос Селиванова. — В дверь позвонили. Тамара открыла. Выстрел — и все... Я в своей комнате был, не видел, только на звук выскочил... а она лежит...
— «Скорую» вызвали?
— Да, сразу же...
— Сейчас будет опергруппа...— сказал Микито.— Ничего на месте не трогайте и другим не давайте!..
Большой старый дом в Благовещенском переулке, лифта нет, почему-то не горит свет в подъезде. Задирака фонариком освещал номера квартир. Впереди, с Юнгаром на поводке, Юра Одинцов. За ними, торопливо отмеривая по нескольку ступенек сразу, бежали где-то под нами, далеко, Рита, Халецкий, Скуратов.
210


На пятом этаже, навстречу Одинцову, открылась дверь сорок второй квартиры, вывалились оттуда врач и фельдшер «скорой», оба в форменных шинелях, из-под которых виднелись белые халаты. В дверях маячил пожилой лысый мужчина.
— Безобразие!— орал долговязый фельдшер.— За это знаете что полагается? Где-то, может, человек помирает, а вы...
Лысый мужчина что-то хотел ответить фельдшеру, но заметил Одинцова с Юнгаром.
— Еще!.. — только и выдохнул он.
— Где? — с разбегу крикнул Одинцов.
— Милиция? — осведомился фельдшер, хотя это уже и так ясно.— Прэлестно... Ну-ка, пошли...— Он пригласил всех широким жестом в квартиру. — Что у вас?
Я-то уже начал осознавать ситуацию, а Одинцов ошарашенно выдавил из себя:
— Вы милицию вызывали?
Фельдшер саркастически хмыкнул:
— И «скорую» тоже... Ложный вызов. Ничего не случилось.
— Кто вызывал? — спросил я для порядка.
Хозяин квартиры широко развел руки:
— П-понятия не имею... Хулиганство к-какое...
— Кто еще здесь проживает? — поинтересовался я.
— М-моя семья... б-больше н-никого...— растерянно лепетал хозяин и большим носовым платком отирал вспотевшую лысину. Он был в рубашке,
211


галстуке с растянутым узлом и черных сатиновых нарукавниках.
— Ясно... ясно...— неуверенно промямлил Одинцов.
— Ничего вам не ясно! — взорвался фельдшер. — Сколько нам такие вот голову морочат! Теперь вы покрутитесь!— И красноречивым жестом указал врачу, полной пожилой женщине, на выход.
— Покрутимся... покрутимся...— повторил я за ним механически и вдруг ощутил в себе злобную решимость довести дело до конца.— Слушайте, доктор! — крикнул я вслед фельдшеру. — Скомандуйте на подстанции сохранить магнитофонную запись вызова! Мы его...
Но закончить обещание мне не удалось. Раздался громовой топот на лестнице: в проем двери ввалились двое пожарных, в касках, с рацией, про- тиводымных очках, и все присутствующие, кроме лысого мужчины и меня, невольно стали улыбаться. На лицах пожарных в первый момент тоже плавало недоумение, потом один из них, пожилой, поопытнее, хмуро сказал:
— Ложный... — и устало махнул рукой.
А лицо второго пожарного — юного, еще безусого— выражало такое безмерное удивление, что даже мне стало смешно.
И тогда лысый мужчина, глядя мне прямо в глаза, спросил тихо:
— Вы смеетесь?.. Вам это кажется смешным?..
— Да! Да! Мне это кажется смешным! — крикнул я и, повернувшись к остальным, скомандо¬
212


вал:— Все! Друзья, представление окончено! Все по своим делам!..
Хозяин, суетливо потирая руки, которые от нарукавников казались неестественно толстыми и короткими, спросил:
— Пройдете в комнату?
За столом сидели заплаканная женщина и смазливая черненькая девица.
— Расскажите, пожалуйста, что вы об этом думаете,— предложил я хозяину.— Кстати, как ваша фамилия?
— Селиванов... Евгений Михайлович...— растерянно сказал хозяин. — А это жена моя... Мария Федоровна... и дочь... Вера...
Он очень волновался, ерзал, сильно потел, он двоился, четверился, множился у меня на глазах, как плохо отфокусированное изображение в телевизоре. При этом он буквально истекал крупными каплями пота, я боялся, как бы он вовсе не истаял, превратившись в призрак, от которого останутся на столе лишь черные сатиновые нарукавники.
Он мне почему-то был очень симпатичен из-за этих нарукавников— их ведь никто теперь и не носит, совсем затюкали, засмеяли, зашутили их. Они вроде и не нужны никому— все живут хорошо, рукавов не жалко.
А ему нужны— в углу стоял освещенный перевернутой настольной лампой чертежный станок, кульман, с недоконченным листом. Пузырек с тушью открыт, сохнет чернота в рейсфедере. Это в первом часу ночи-то.
213


Взрослая дочь, много расходов. Сапоги замшевые нужны— значит, пока нарукавники...
— Евгений Михайлович, а телефон у вас есть?
— В коридоре... с него, собственно... все началось.
— Ну-ну, рассказывайте... — поторопил я его.
— Кто-то повадился звонить... и днем, как говорится... и ночью. Позвонят— и молчат, дышат в трубку, и все...
— Когда?
— Да несколько дней уже... А сегодня— просто непрерывно...
— Вы кого-нибудь подозреваете?
На лысине Селиванова вновь сверкнули гроздья прозрачных капель, он молча пожал плечами, и, невольно копируя его, такой же жест сделала Мария Федоровна. Я быстро посмотрел на Веру, которая сидела понурившись:
— А вы?
В коридоре раздался резкий телефонный звонок. Вера невольно вздрогнула.
— Подойдите! Быстренько! Но трубку первая не кладите...
Вера вышла в коридор, за ней я и ее родители, которые с большим интересом, словно на невидаль какую, смотрели на собственный телефон. Вера взяла трубку, сказала тихо:
— Алло... алло... — повернулась ко мне, собираясь сказать что-то. Но я торопливо прижал палец к губам, запрещая ей обращаться ко мне, и показал
214


жестом, чтобы она продолжала вопросы по телефону.— Алло... алло... — тихо повторяла она.
Но... безрезультатно. Я нажал рычаг аппарата, потом решительно сказал хозяину:
— Евгений Михайлович... Я вас прошу, оставьте нас на минутку...
Муж с женой, опять одинаково пожав плечами, удалились в комнату. Я еще несколько мгновений смотрел на девушку, потом спросил:
— Кто это?
Девушка молча покачала головой.
— Ну-ну, давайте, Верочка... давайте... Я же вижу — вы знаете! Быстренько говорите!
Молчание.
— Ну хорошо! Я вам сам скажу! Это ваш любимый молодой человек, с которым вы поссорились, но из гордости не хотите звонить ему первая. И он тоже держит марку! Так? Так я говорю?
Вера снова покачала головой.
— А как? Слышите, Вера, мне это начинает надоедать!
Мягкое, слабовольное лицо девушки поплыло слезами.
— Мне стыдно... — бормочет, всхлипывая, она. — Никакой он не любимый... Требует, чтобы я с ним встречалась... А я не хочу... Вот он и...
— Понял, — удовлетворенно кивнул я. — Значит, слушайте меня внимательно. Будем ждать его звонка. Когда позвонит, вы спросите: «Это ты?..» Как его зовут, кстати?
— Слава...
215


— Ага. Значит: «Это ты, Слава? Ну не молчи... Скажи что-нибудь...» Если ответит— разговаривайте с ним сколько сможете... Если не ответит— говорите сами все, что в голову взбредет, только подержите его на проводе... Ясно?
Вера кивнула.
Я торопливо набрал номер:
— Григорий Иваныч? Я, Тихонов. Да-да... Попробуем. Значит, номер здесь... — Я посмотрел на цифры в рамочке аппарата. — Подождем его малость... Ага... Как позвонит, сообщим по рации, а вы уж через Центральную телефонную... Есть...
Положил трубку. В коридор снова вышли родители Веры.
Все ждут, напряженно глядя на телефон, друг на друга. Вера нервно теребит край передника... Звонок. Вера берет трубку...
— Алло... Алло... Слава... — Голос у Веры перехватывает от волнения.— Ну что ты молчишь? Слава...
Я моргнул Задираке, тот вихрем скатился на лестницу.
— Ну, Слава!— просит Вера.— Хорошо, не хочешь говорить— не надо! Но что ж ты меня-то мучаешь...
...Неизвестные преступники, взломав дверь киоска «Союзпечать», совершили кражу 5 руб. разменной монетой и скрылись. Розыск ведет 18-е отделение милиции.
Сводка


26
ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ СЕВЕРГИН
...Женский «телефонный голос» из динамика сообщил: «...из автомата «57-643» на площади Маяковского, около выхода на Садовую-Триумфальную улицу».
— Спасибо! — Дал отбой и через радиоцентр запросил патрульного: — «ПМГ-119», слышали?
— Слышали, уже едем! — Голос патрульного доносится из того же динамика, но слегка искажен радиопомехами. — Через две минуты будем!
Я быстро подошел к блоку телевизионных экранов, включил панораму площади Маяковского. Нажал тумблер, панорама на экране начала круговое движение— косо метнулся памятник, проскользнули колонны Концертного зала, широкий проем улицы Горького, и вот высветилась деревянная облицовка входа в метро, а за ним— будки автоматов. Я остановил моторы телекамер, укрупнил кадр. В будках— двое: мужчина с буйной, по плечи, шевелюрой, в модных очках, с красивым
217


надменным лицом; видно, что он разговаривает с достоинством, не спеша. И молодой парень, с короткой «боксерской» стрижкой, нянчит в губах замусоленную сигарету. Видна и третья будка, но там женщина. Вот теперь надо точно угадать: который из мужчин? Тю-у, чертяка,— я подбежал к пульту, схватил бумажку, включил связь:
— «ПМГ-119», сто девятнадцатый!
— Вас слышу, сто девятнадцатый!— отозвался сиплый голос патрульного. — Подъезжаем!
— Там двое мужиков в будках! — крикнул я. — Как подойдете, сразу номер смотрите: «57-643»! Ясно?
— Вас понял — «57-643»!..
Я рысцой возвратился к экрану и через секунду увидел, как с улицы Горького повернула к входу в метро милицейская «Волга» с крупным номером на борту —«119». Вот она прижалась к тротуару, из д верей выскочили милиционеры, перемахнули через невысокое ограждение проезжей части, бегут к автоматам...
— Центральная!— возопил я.— Разговор продолжается?
— Секундочку!.. Да, разговаривают...
Подбежавшие милиционеры блокируют двери
будок, заглядывают сквозь стекла и... извлекают мужчину с шевелюрой. Он что-то орет, с возмущением жестикулирует, но милиционер вежливо и непреклонно показывает в сторону «Волги»...
...— Как мне пройти в МУР?
— А что у вас?
— У нас директор столовой сметану мешает!..
Разговор в бюро пропусков


27
СТАНИСЛАВ ТИХОНОВ
Рита сказала мне:
— Я вот все про кавалера этого думаю, который ложный вызов устроил. На «скорой» часто бывает, но чтобы с вашим братом так играли!
— Ты же видишь, чем это закончилось...
— Но ведь могли и не поймать?
— Конечно. Сегодня вообще невероятно удачный день. Как у нас говорится, исключительно высокий коэффициент раскрываемости. К сожалению, так получается далеко не всегда...
— Это благодаря мне, — засмеялась Рита. — Говорят, что на ипподроме всегда везет новичкам, которые во всех этих ставках-скачках ни бум-бум...
Я задумчиво посмотрел на нее:
— А ты, пожалуй, права. Ипподром здесь ни при чем, но мы все сегодня хорошо работали... Лучше обычного...
— Да-а?— искренне удивилась Рита.
219


— У нас работа связана с азартом, с вдохновением, иногда с риском. Мужчинам нужно, чтобы на них во время работы смотрели женщины. Они становятся добрее, умнее, сильнее...
— В тебе очень глубоко сидит прекрасный первобытный человек, — улыбнулась Рита. — Тебе надо ходить не в форме, а в звериной шкуре и носить в кобуре пращу...
— Ты так думаешь?
— Безусловно! Тебя все время манит вкус мамон- тятины. Неолитные декорации, этика патриархата...
— Сколько ты слов ученых помнишь, жутко и неуютно...
— Я не виновата. Помнишь, я всегда была отличница. Стыдно признаться.
— Да нет уж, ничего...
— Слушай, а парню-то, «вызовщику», достанется, видимо, крепко? Посадят, наверное?
— Нет, премию дадут! Конечно, посадят. А что же еще с ним делать, с дураком?
— От молодости, — тяжело вздохнула Рита. — Жалко все-таки. Он ведь... Да ты сам-то хорош был! Помнишь, как ты асфальтовый каток угнал?
— Было дело, — кивнул я покорно.
— Ко мне на четвертый этаж по водосточной трубе влез?
— Там был третий с бельэтажем,— механически заметил я.— Рита, а ты, оказывается, помнишь это?
— Помню. Конечно, помню. — Рита зажмурила глаза и неожиданно добавила: — К сожалению...
Помолчала и сказала:
220


— «В медной ступе не перетолочь судьбы, ворожи— не ворожи, не изменить». Ты очень любил эти стихи, Стас...
Я посмотрел на ее обручальное кольцо и спросил:
— Рита, а ты не живешь с мужем?
— He-а... — Она хотела сказать легко, беззаботно, почти весело свое молодое избалованное «не-а», а не получилось— вышло грустно, почти горько.
— А почему?
— Как тебе сказать... Тут коротко не объяснишь, а длинно не хочется. Скажу тебе так, если поймешь: мой муж визирует бумаги своими инициалами— «ХБ»— Хохлов Борис. Однажды в очереди передо мной стояли две сотрудницы, врачи. Они меня не видели и говорили о своих служебных заботах, о моем муже. Ничего особенно плохого и ничего особенно хорошего они о нем не говорили, и поняла-то я не сразу, что они говорят о нем. Они называли его прозвищем «Хлопчатобумажный», «ХБ». Я постояла немножко, а потом потихоньку ушла, сгорая от позора: нельзя было придумать ему лучшего прозвища, чем Хлопчатобумажный...
Она сидела в кресле, закрыв глаза, было тихо, и мне показалось, что она задремала. Я встал и неслышно подошел к генеральной карте-плану, достал блокнот и стал делать в нем пометки к завтрашней сводке, поглядывая для памяти на необозримую электронную стену с бесчисленными разноцветными огоньками внутри рубиновокрасного овала Большой кольцевой дороги.
221


— Стас, а Стас? — окликнула меня негромко Рита.
Я повернулся к ней.
— Город какой огромный, — сказала она.
Я не понял ее и раскинул руки, делая вид, будто хочу охватить его весь.
— Ты никогда не замечал, Стас, что город по форме похож на сердце?..
Не успев ответить, я еще стоял, прикрывая собой город-сердце, когда заверещал пронзительно звонок, забился голосом беды и тревоги, хрипло закричал динамик:
— Говорит Центральный пункт управления Шереметьевского аэропорта. Рейсовый самолет «Каравелла» компании «Эр Франс» готовится к аварийной посадке. Не может выпустить шасси. Ресурс горючего самолета— около сорока минут. Обеспечьте за это время охрану посадочной полосы и присутствие оперативной группы на случай катастрофы...
Дежурная часть Главного управления внутренних дел... направляет подвижные служебные наряды и оперативно-следственные группы на чрезвычайные происшествия: взрывы, обвалы, катастрофы самолетов, крупные аварии на транспорте, пожары...
Из инструкции


28
РИТА УШАКОВА
Мы уже сегодня ездили по Ленинградскому шоссе— на стройку, где нашли артиллерийский снаряд. Разве это все было сегодня? Позавчера или сто лет назад. Какой жирный блеск у мокрого асфальта. Шу-шу-шу... шуршат шины.
Шу-шу-шу— так шипела, шуршала, перекатывалась по гальке вода в Одессе, на Большом Фонтане. Пустой пляж, знобкий утренний ветерок, вязкая темная вода. Стас стоит в ней по пояс: «Иди быстрее, здесь теплее!»— мне боязно, что густая вода сомкнется над ним беззвучно, и все равно не хочется идти с зябкой каменистой тверди в едва колышущуюся теплую прорву...
Сюда, в Шереметьево? Или во Внуково я летела потом, когда уже все было? Не помню, ничего не помню. Ведь наверняка вокруг было много людей, событий, разговоров, но ничего не запомнилось, потому что бурлила во мне такая радость открытия себя — женщины, сумасшедшее счастье вновь обре¬
223


тенной жизни так кипело во мне, что я ничего вокруг не замечала. Мне надо было улететь домой, а у Стаса еще оставалась неделя. «Я полечу вместе с тобой, что мне тут одному делать?» — сказал он. А я ответила: «Нет, завтра я уезжаю на практику, и тебе нечего одному в Москве маяться...»
Он спросил, а я все равно не разрешила, и он обиделся. А мне надо было побыть одной, оторваться от этого радостного события, и Стас мне мешал.
Только в самолете, это было уже ночью, когда машина со свистом и железным урчанием стала сбрасывать высоту, нестерпимо стало в ушах, и я, как утопающая, лихорадочно открывала и закрывала рот, пришло воспоминание: Стас в черной битумной воде, он зовет меня к себе, — вот тогда я подумала, что сделала глупость. Надо было лететь вместе.
Мне было страшно, я почему-то уверилась, что самолет разобьется,— может быть, из-за этого унылого свиста и резкой боли в ушах. Я подумала, что никогда уже не выйти самолету из пологого пике, и мне до слез стало жалко себя, той огромной радости, которая мне еще предстояла, которая мне только открылась, и конца ей не было видно, а теперь осколки валялись в конце плавной траектории, которой заканчивалось это пике; но еще больше мне было жалко Стаса, и мою мать, которой мы вечером звонили из автомата, и заснувшую в кресле рядом со мной девочку с бантом и плюшевым медведем в руках, и старуху молдаванку с
224


корзиной винограда, и агента по снабжению, лица которого я не видела, но всю дорогу слышала его бубнивый голос, жалующийся на сокращение фондов и трудности с добыванием лифтов, и так мне было жаль стюардессу со стеклянными несъедобными леденцами и безвкусной водой в стаканчиках на подносе, и жалость моя к ней была острее от того, что она не похожа на других стюардесс— не тоненькая, не элегантная, а коренастая, широко- стопая, больше походившая на крестьянку,— на ней обязательно должен был жениться летящий со Шпицбергена на курорт шахтер...
А останется от нас от всех— куски искореженного металла, смятый подносик, измазанный раздавленным виноградом плюшевый медведь...
Господи, как страшно думать о своей смерти! И тоска моя была остра и пронзительна, точно вчерашнее наслаждение, и так же безмерна, как открывшийся со Стасом мир.
Изгибается траектория, как веревочка, привязанная к маленькой железке-самолетику, клонится, клонится. И боль в ушах все сильнее...
Как же ты будешь без меня, Стас? Мама, а ты? Вчера мы звонили тебе по телефону, с переговорной, в кабинке было жарко и тесно, мы стояли в ней оба, я упиралась Стасу руками в грудь, а он держал меня за талию, крепко и нежно, и у меня кружилась голова, я отвечала тебе невпопад, было плохо слышно— от помех на линии или от того, что я тебя плохо слушала; прости меня, мама, мне было не до тебя — кабинка была так мала, и он был
225


так близко. В соседней кабинке разговаривала худая белесая девушка, на ногах у нее были пятна зеленки и розовые носки. Дверь была отворена, и я слышала, как она повторяла:
— ...Не хочет он... Нет, он не хочет жениться... Не знаю... Не знаю, почему он не хочет жениться...
Я прикрыла микрофон ладонью и, слушая вполуха, что говорила мне мать, спросила Стаса:
— А ты хочешь на мне жениться?
Он только кивнул и стал целовать мою ладонь, прикрывавшую микрофон, и мать далеким, измененным голосом спрашивала:
— Почему так плохо слышно?
А мы оба смеялись потихоньку— нам было ужасно весело.
Веревочка плавно изогнулась, боль в ушах стихла, и самолет не врезался своим пластмассовым острым носом в землю, а гулко оттолкнулся толстыми гудящими шинами от бетона, и было еще короткое бесшумное качение по полосе, свежий порыв ветра в растворившуюся дверь, суета у трапов и счастливая негибкость, несокрушимость асфальта под ватными ногами.
В зале я еще мельком видела проснувшуюся девочку с плюшевым медведем, старуху с глазами черными, как выглядывающие из корзин ягоды, и толстого лысого человека с крашеными усами — я была уверена, что это ему недостает в жизни лифтов. Села в такси — и забыла их навсегда, на всю жизнь. И довелось вспомнить только сейчас, когда все уже в жизни перекрутилось, изломалось,
226


без надежды запуталось, — в два часа тридцать три минуты, на суточном дежурстве по городу, во время выезда к месту аварийной посадки рейсового самолета «Каравелла» авиакомпании «Эр Франс».
...— Милиция слушает!
— Ради бога, вызовите «скорую помощь», у меня почечная колика!
— Наберите «03»...
— Занято все время...
— Не кладите трубку, вызываю «скорую»...
Разговор по телефону


29
ИНСПЕКТОР ТИХОНОВ
Я шел с командного пункта центра управления полетами через зал ожидания, и меня вдруг поразила мысль, что ко всем этим людям, нагруженным чемоданами, кофрами, картонками, озабоченным билетами, декларациями, бутербродами, а теперь неожиданной задержкой прилетов-вылетов, я отношусь как к детям — добро и немного жалостливо.
Ах, как мы стремимся к узнаванию! Как старит и тяготит нас знание! Спокойствие этих людей — в неведении: какими пустяками показались бы им сейчас все заботы, если бы вдруг резонирующий жестковатый голос информатора объявил, что на подходах к аэропорту сделал последнюю безрезультатную попытку выпустить шасси самолет «Каравелла». Маленький белый кораблик бьется в воздушных рифах у входа в порт.
Но здесь, в зале ожидания, никто, к счастью, этого не знает. Смеются, огорчаются, ссорятся, считают деньги и хитрят с таможней. И сотни этих
228


людей, озабоченных и беспечных, начальственно важных или хиппующих, талантливых или совсем никаких, казались мне огромным детским садом для взрослых, от которых надо до последнего момента— пока есть возможность— скрывать, что к порогу подступила ужасная беда. Беда, которая свободно могла бы захватить их, как тех, кто сейчас в заклепанном наглухо куске металла с ревом носится сквозь сизые ночные тучи над пустыми подмосковными полями, залитыми беспросветным дождем.
Каравелла, маленький парусник, пересекающий океан. Долгие месяцы ты ждала когда-то земли. Теперь же — несколько часов. Но миг встречи страшен: материнские объятия земли вмиг обратятся в пропасть Тартар. И аварийная команда растянулась вдоль полосы, на которой выстелено для тебя скользкое нежное ложе, — как матросы вдоль берега, с кранцами, тросами, кругами, чтобы успеть снять команду с рассыпающегося парусника...
И никто из пассажиров ничего не знает. Они избавлены от лишних волнений, потому что среди обычных взрослых людей есть еще и необычные: те, кому по плечу тяготы страшного знания и по душе риск в чужом интересе, по уму удивительные отгадки на хитрые загадки и по сердцу отклик на чужую боль...
Дежурная часть Главного управления внутренних дел... ведет разбирательство по возникающим различного характера вопросам, которые учесть и предвидеть не представляется возможным.
Из инструкции
229


30
РИТА УШАКОВА
Лицо у Тихонова стало утомленным, присохшим и сразу очень постарело. Утренние веселые морщинки у глаз сейчас закаменели грубыми рубцами. И набухли на скулах тяжелые желваки.
Он сел на подножку машины, пошарил по карманам, устало спросил:
— У кого-нибудь есть закурить?
Я протянула ему «Яву», он глубоко затянулся и забыл мне даже кивнуть— он был с теми, кто должен через несколько минут сесть «на брюхо»; он, кажется, ничего сейчас не слышал, кроме хрипловатого голоса из динамика рации:
— ...Передаю посадку всех рейсовых маршрутов на резервные аэродромы... Наведение в аэропорты Домодедово, Внуково, Быково — с центральной диспетчерской. Всем транспортным средствам покинуть поле...
Откуда же взять сил, чтобы пережить со всеми людьми те беды, что низвергаются на них за сутки?
230


Разве бывает такая профессия? Такое занятие? Такая работа? Такое дежурство? Или просто характер? Характер Стаса?
Я смотрела на его удрученное худое лицо, и мне казалось— может быть, я ошибаюсь, может быть, мне только почудилось в тот звенящий испугом и напряжением миг: Тихонову было бы легче, окажись он сейчас на борту приземляющейся обезноженной «Каравеллы»...
Наверное, в этом и есть вся разница между нами: когда я до смерти перепугалась от глупости своей и эгоизма, то самая большая мечта у меня была— вырваться из этой грохочущей алюминиевой коробки...
Я прошла мимо человека, с которым могла бы быть счастлива сто лет.
Нет, не прошла. Ушла. Значит, не смогла бы.
— ...Повторяю, всем транспортным средствам покинуть поле... Санитарные машины— на разворотные полосы... Пожарные экипажи— к трехсотметровой отметке. Повторяю— моторы не глушить... Аварийный самолет прошел последний поворот посадочного конверта... Вышел на прямое снижение... Внимание!.. Внимание!.. До приземления двадцать секунд... шестнадцать... всем занять места по аварийному расписанию...
Тихонов встал, бросил окурок, коротко приказал:
— Все в машину! Задирака, давай...
...— Милиция слушает!
— Дайте адрес Петровки, тридцать восемь!
Разговор по телефону


31
СЛЕДОВАТЕЛЬ СКУРАТОВ
Наш автобус медленно покатился по полосе, и в тот же миг над кромкой леса, там, где обрывался желтый пунктир посадочных огней, возник стремительно планирующий над полем силуэт самолета. В огромной ватной тишине, обрушившейся на аэропорт, как комета, как обморок, как ужас бессилия, отчетливо разносился утробный урчащий рокот его турбин, выведенных на самую малую тягу.
— ...До приземления— тринадцать... десять...— гундосила рация.
Мерно подрагивали на концах крыльев красный и зеленый фонари, которые сейчас, за секунды до столкновения с землей, вдруг потеряли обычный смысл опознавательных сигналов, а превратились в знак безумия, символ сумасшедшей надежды, когда они одновременно кричат: можно! нельзя! возможно! исключено! выживем! взорвемся! Красный и зеленый. Запрет и разрешение. Жизнь и гибель...
Я не заметил, как Задирака уже разогнал машину до ста, мы мчались параллельно посадочной
232


полосе, но мерный рев турбин «Каравеллы» уже настиг нас, опередил, грохотал где-то на середине поля, подчиняясь только команде времени, отсчет которого доносила рация:
— Восемь секунд до посадки... шесть... три...
Гул моторов исчез — пилот повернул ключ зажигания на «ноль».
И все мы услышали тяжелый утробный удар— бум-ммм! Миг паузы. Бум-ммм!
Самолет запрыгал по бетону брюхом, и ночную тишину рассек неслыханной силы металлический визг — вжжж-жжж-жжжж-жж-жж! вжж-жжжи- ииикк! Гигантский нож самолета затачивался на оселке бетонного поля, и путь его в ночи был освещен синими длинными языками пламени и фонтанами кипящей пены...
Не помню, сколько еще продолжалась наша сумасшедшая гонка за самолетом, который должен был в какой-то момент обязательно взорваться.
Но не взорвался.
Когда мы подъехали вплотную, искореженный, обгоревший, жалкий, он лежал неподвижно, повалившись на одно крыло. И яростно светил над нашими головами его зеленый фонарь. Зеленый.
Слава богу, хорошо кончилось. Мы могли бы отсюда двое суток не вырваться...
...— Алло, сто седьмое, случай не подтвердился?
— Нет.
— Ясно, спасибо...
Разговор по телефону


32
РИТА УШАКОВА
В тесном пенальчике комнаты дежурного судмедэксперта я забралась с ногами на узенькую кушетку, а Стас сидел рядом за письменным столом, на котором закипал электрический чайник. Совсем рядом — на расстоянии вытянутой руки. И ужасно, безнадежно далеко.
Я смотрела на него, и мне невыносимо хотелось плакать. Никогда еще не чувствовала себя в жизни такой обездоленной — вот здесь, на этой холодной дерматиновой казенной кушетке, я с необычайной остротой вдруг поняла, что только он необходим мне для счастья.
Я стала, наверное, старой, потому что не было во мне ни капли ревности, ни интереса к тому, с кем и как он прожил эти годы, мне все это было безразлично: важно было, что он есть, что все эти годы, которые прошли врозь, — просто миг, ничтожная размолвка вчера вечером, а сегодня мы снова радостно встретились, провели вместе изнуритель-
234


ные сутки, и эти сутки для меня стали каменным мостом между прошлым и будущим, и это будущее без него не могло быть.
Ощущение было особенно сильным оттого, что я бы ни за что не смогла сказать ему этого, и дело тут не в гордости или нежелании сделать первый шаг! Ведь, с его точки зрения, легче всего объяснить такой порыв тоской одинокой тридцатилетней женщины, с ребенком, неустроенной, когда-то любимой и желающей подштопать прохудившуюся ткань жизни лоскутами старой любви. Всякой зрелой женщине хочется иметь рядом, а точнее— впереди себя сильного, надежного мужчину.
Но мне не нужна была его сила— я дожила до сладкого ощущения способности раздавать долги. Господи, да мне ничего почти не нужно от тебя — я сама хочу дать тебе все! Ах, это никому не объяснишь, это можно почувствовать только сердцем— как радостно в любви давать, а не брать...
Я смотрела на его серое, осунувшееся за день лицо, тяжелые скулы, резкий нос, суховатый крепкий подбородок, свесившиеся на лоб мягкие волосы, и мое сердце горевало о нем болью не подруги, а матери. Я не знаю и знать не хочу, с кем он живет. Но ту женщину, которая сейчас с ним, он не любит. Это я знала наверняка. Я не могла объяснить, откуда во мне эта уверенность, но не сомневалась ни на мгновение.
В любящих мужчинах есть какая-то размягченность.
235


Может быть, я все придумала, но мне почему-то казалось, что его одержимость в работе возникла потому, что он не выносит из этого здания в свою личную жизнь ни одной крупицы души. Его личная жизнь вне этого громадного дома— ненастоящая, бутафорская, она только какими-то внешними чертами напоминает обычную жизнь. Она представлялась мне вроде дизайнерского интерьера в мебельных магазинах— выгородка из двух фанерных стен с фальшивым окном, занавесками, на стене эстамп, расставлена мебель, декорация жилья, но никто в этом жилье не живет, там не любят, не скандалят, не делят вместе мечты и горе. А только стоят равнодушные покупатели. И смотрят. И спрашивают цену...
Ах, какая огромная, непосильная цена! Я готова отдать всю жизнь, только бы выплатить эту цену...
Стас, не молчи, скажи что-нибудь, улыбнись, ты ведь так прекрасно улыбаешься, растопи лед молчания и отчуждения. Надо мной сейчас километровая толща льда, как над материком пятнадцать тысяч лет назад. Я вмерзла в лед, застыла в нем навсегда, словно беспечная мушка в капле янтаря...
Он молчал, думая о чем-то своем. Я знаю, таланту не трудно работать, таланту трудно жить...
— Стас, а Стас! — позвала я его.
— Да? — повернулся он ко мне, и лицо у него было светлое, мягкое, как тогда, когда еще не пала на меня километровая толща льда.
236


— Ты подшучивал надо мной, говорил, что я зубрила.
Он кивнул.
— А я запомнила с восьмого, не то девятого класса: «Все перемены, в натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько чего у одного тела отнимается, столько присовокупится к другому, так, ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте»...
Стас поднялся, дошел до двери, вернулся. Он так смотрел на меня! И хотел что-то сказать, я видела, как дрогнули у него углы губ, но голосом Севергина хрипло крикнул над головой динамик:
— Опергруппа, на выезд! Люсиновская, шестнадцать, квартира семьдесят девять, седьмой этаж, пьяный с ружьем заперся, грозится жену убить...
На выезд. На выезд. На выезд. В гон, в брань, в боль. Чтобы умножить своей живой материей в другом месте, чтобы отнять у своего сердца и присовокупить к другому. А потом— в бутафорский жилой интерьер...
Собачий питомник ГУВД
МЕНЮ-РАЦИОН на 13 ноября 197... года
Крупы— 600 граммов Мяса — 400 граммов Картофеля— 2 килограмма
Калькулятор Сидоров


33
СЛЕДОВАТЕЛЬ СКУРАТОВ
И снова утро. Серенькое, вымоченное в осеннем дожде, выцветшее от ночной стужи и сырости. Но все-таки утро.
Зло рявкнул сиреной на повороте Задирака и помчался по Бульварному кольцу, к Пушкинской. Все утомлены, мы уже сутки на ногах, позади двадцать два часа дежурства.
Люди, связанные по работе с длительными нервными и физическими перегрузками, знают, что обычно в это время человек входит в кризисную фазу — физическое утомление гасит нервное возбуждение, снижается реакция, и риск совершить непоправимую ошибку резко возрастает.
Поэтому мы особенно не любим утренние финишные часы суточного дежурства. И я видел, как Севергину не хочется отправлять нас туда, где уже прогремели выстрелы. Но до конца смены еще
238


130 минут, а мы, как говорит Тихонов, чернорабочие беды.
Гони, Задирака, быстрее, сегодня мое последнее дежурство. В десять часов все пойдут по домам, а мне надо вернуться к себе в кабинет, приготовить документы для передачи. Последний день...
Оживает город. Плывут неспешные стеклянные сундуки троллейбусов, снуют торопливые легковушки, куда-то спозаранку отправился— догнал нас и исчез—длинный посольский лимузин с пронзительно-зеленым флажком, не то пакистанским, не то турецким.
В сужении дороги у проезда Скворцова-Степанова с тротуара соскочил, поднял руки, преградил нам путь высокий парень в телогрейке. С визгом, на юзе, затормозил Задирака, высунулся из окна...
— Але, милиция, тут баба на улице рожает. — Он показывает на сгорбившуюся, прислонившуюся к стене дома женщину.
— Что ж ты ее в роддом не везешь? — крикнул Задирака.
— Да «скорая помощь» куда-то провалилась, адрес не поняли, наверное...
— А вы муж? — спросил Тихонов.
— Какой муж? Человек просто! Прохожий...
Тихонов мгновение сомневался, оглянулся на
нас, будто искал нашего согласия, просительно сказал Задираке:
— Алик, на Арбате есть роддом. Это ведь почти по пути?
239


Задирака пожал плечами: вам виднее, вы начальство...
Мы выскочили с Тихоновым из машины, перебежали тротуар, подхватили ее под руки, почти на весу донесли до машины, быстро бережно посадили, а Задирака уже отпускал сцепление, медленно крутились колеса, и прыгали мы в дверцы на ходу...
Весь перегон занял минуты три— я запомнил только ее побелевшие от боли и страха глаза, невнятный судорожный говор: «К матери поехала... вдруг схватило... на улице прямо... Спасибо вам, родненькие...»
Припухшее лицо с темными размытыми пятнами, спутанные волосы из-под платка, дрожащие руки с посиневшими ногтями. Она руками бережно обхватывала свой живот, будто боялась уронить его, и видно было, что она сейчас не чувствует ничего во всем мире, кроме биения маленькой, нарождающейся внутри ее жизни. Она сама себе была безразлична, как безразлична собственная судьба кокону, из которого сейчас должна вылететь в мир бабочка...
Задирака выехал на Калининский проспект, несколько секунд выжидал, пропуская машины, включил сирену и прямо через резервную зону, навстречу движению, рванул наискосок улицы. Тормознул, и Тихонов не допускающим возражений тоном скомандовал:
— Рита, останешься с женщиной...
240


«Уазик» уже тронулся, а Тихонов высунулся в окно и крикнул Ушаковой:
— Мы за тобой на обратном пути прие-е-дем...
Милиция слушает.
— Мне врач в поликлинике бюллетень не дает. А я...
— С этим вы немножечко не к нам обратились...
Разговор в час пик


34
СТАНИСЛАВ ТИХОНОВ
— Окна куда выходят? — спросил я у участкового.
Он показал высоко вверх, на возносящуюся под самое небо стену многоэтажного дома.
— Вот эти три...
— Черный ход?
— Нету.
— Кто сообщил в милицию?
— Сосед: слышимость через стенки-то отличная, а этот прохвост спозаранок воюет с женой, на водку тянет...
— Характеризуется плохо?
— Да уж не подарок— привлекали мы его дважды. Зашибает крепко... Эх, ведь хотели недавно посадить его за хулиганство, так жена сама же умолила: ребенка не сиротите, нас, мол, хотя бы пожалейте. Вот он сейчас их там жалеет!
— Ребенок в квартире? — спросил Скуратов.
242


— А где же ему быть? Конечно. Вот на папкины подвиги любуется. Шесть лет парнишке...
Мы вошли в лифт. Халецкий подошел ко мне поближе:
— Нуте-с, что будем делать?
— Не знаю, что-нибудь сейчас придумаем, — неуверенно сказал я.
— Там ребенок, — напомнил мне Халецкий.
— Да, там ребенок...
Ухал, гудел в шахте лифт, глухо грохнул замком на шестом этаже. Здесь стояли несколько полуодетых жильцов. Выше их не пускал постовой милиционер.
— Ну-ка, граждане, всем немедленно уйти отсюда,— скомандовал я и приказал милиционеру: — Мгновенно очистите лестничный марш...
Сержант стал выдавливать с лестницы зевак, а Скуратов спросил участкового:
— Из чего стреляет?
— Охотничье, по-моему, шестнадцатый калибр. Он уже дважды врезал в дверь медвежьим жаканом...
Жестом я велел всем оставаться на месте, и мы с участковым бесшумно поднялись еще на один этаж, стали под прикрытием стены по обе стороны двери. Было слышно, как в квартире течет из крана вода, чей-то злой голос матерился, и раздавался женский негромкий плач.
Я постучал рукояткой пистолета в пробитую пулями филенку, а участковый закричал:
— Эй, Матюхин! Перестань с ума сходить! Открой дверь, брось ружье!..
243


— Я те открою, потрох сучий! Я те брошу!..— раздался хриплый рык из квартиры, и одновременно грохнул резкий гром выстрела, пронзительно полоснул женский крик и вылетел из двери кусок дерева— пуля ударилась в противоположную стену.
Я махнул участковому рукой, и мы снова спустились на пол-этажа, где нас дожидались остальные.
— Мне кажется, его взять пора. Он, черт, опасный, — сказал я.
Юра Одинцов продолжил:
— Если дверь высадить, можно Юнгара пустить...
— Пока мы ее высадим, этот прекрасный Матю- хин успеет двух из нас положить, — сказал с усмешкой Скуратов.— А я еще так хотел поучиться в адъюнктуре...
— Будет тебе кривляться,— сказал я ему вяло. Он был бледен, все лицо у него подсохло, — нет, я не думаю, что он струсил: чего-чего, а этого никто за ним никогда на замечал. Просто нервишки играют. А может быть, ему теперь есть что терять. Больше, чем нам. Не знаю. Мы с ним разошлись.
Я спросил участкового:
— Балкон лестничной клетки рядом с балконом Матюхина?
— Рядом, да не совсем— на пол-этажа выше.
— Это ничего. — Я посмотрел вниз: расстояние между балконами метра три.
— Может, вызвать пожарных с лестницей? — предложил Задирака.
244


А из квартиры Матюхина снова рванулся женский крик, стук падающих предметов и тонкий пронзительный детский крик:
— Папа... папа... папочка... не надо... папочка... не надо...
— Нет времени!— крикнул я.— Поднимайтесь и сильно стучите в дверь. Одинцов, пусть Юнгар гавкает— больше шуму дайте...
И побежал наверх...
...— Дежурный пятого отделения Серги- енко!..
— Кто? Сергиенко? Что-то мы с вами первый раз встречаемся.
— Я новый...
Разговор по телефону


35
РИТА УШАКОВА
— Меня зовут Клава, — сказала она мне, прежде чем закрылась за ней дверь приемного отделения.
Ее увезли на каталке, раздираемую огромной болью рождения самого трудного, самого прекрасного творения природы — нового человека. Эта неслыханная боль скоро превратится в великую радость — и появится крохотный кричащий комочек, маленький человечек. И боль эта возвышенна, громадна и прекрасна — ибо она есть жизнь. А жизнь — ничего уж тут не придумаешь! — есть боль. Боль и радость. И живы мы, пока способны ощущать это несокрушимое и обязательное двуединство...
Нянечка, обходя меня, протирала шваброй кафельный пол. Остановилась:
— Сродственницей тебе приходится?
— Да, — сказала я.
— Ты не сиди тут, это дело долгое. Часа через три позвони в справочную— сообщат, коли кто родится...
246


Я вышла на улицу, и в этот мир прорвалось сквозь тучи солнце, небо стало теплым, необычного зеленого цвета.
Я вглядывалась в лица идущих мимо меня людей и чувствовала себя почему-то счастливой. Бессмысленно улыбалась, ни о чем не заботилась, просто вспоминала: «...И пришел сквозь леса дремучие, безлюдные, полные зверей и опасностей, на берега полноводной реки шестой сын Иафета, и звали его Мосох, с женой своей верной по имени Ква, и здесь поставили они жилище свое. И нарекли они реку у порога своего по именам своим. И родились у них сын по имени Я и дочь по имени Вуза, и стали они звать самый большой приток реки, давшей им жизнь и пропитание, именами детей своих— Яуза. А от детей повелось племя людей прекрасных, сильных и радостных...»
Стас, дорогой, назови меня именем Ква...
Долго стояла я на тротуаре, поглядывая, не появился ли наш желто-голубой автобусик. И вдруг в сердце кольнуло обломком километровой льдины, нестерпимым холодом— обожгло предчувствием беды.
Показалась «Волга» с зеленым огоньком, я махнула рукой и крикнула шоферу:
— Люсиновская, дом шестнадцать... Только быстрее...
...— Можно замдежурного Микито?
— Он на происшествии.
Разговор по телефону


36
ИНСПЕКТОР ТИХОНОВ
Я бегом поднялся по лестнице, вышел на балкон, посмотрел вниз. Ой, как далеко внизу город! Машины как спичечные коробки, люди как куклы. Все, больше вниз смотреть нельзя. Перелез через перила и смотрел все время на стену дома, серую, толстую, пористую— такую прочную, надежную... Теперь надо устойчивее пристроиться. Ноги, не дрожите, предатели! Пружиньте сильнее, вернее...
Встал на закраине балкона и взгляд на соседний балкон переводил медленно, скользя глазами по стене. Надо точно примериться, ошибки быть не должно — внизу асфальтовая пропасть, мгновенная боль и— минус-время. Нет, я должен прыгнуть точно, и я прыгну точно!
Прикрыл на несколько секунд глаза— главное, не смотреть вниз. Несколько раз глубоко вздохнул. Бейся, сердце, ровнее, дыхание— тише! Теперь переложу пистолет в правую руку. Левая рука, не
248


подведи— разожмись мгновенно, надо только перешагнуть через пустоту...
Снизу загрохотал, забился стук в дверь, взлетели разом крики: «Матюхин, открой дверь!», яростный лай Юнгара, треск выстрела.
Еще раз глубже вздохнул. И прыгнул.
Приземлился сразу на четвереньки, разбил колени, но боли не ощутил — как под наркозом. Осторожно поднял голову и заглянул в окно. Спиной ко мне стоял верзила в разорванной синей майке, в руках ружье.
Рядом валялся фанерный ящик из-под болгарских помидоров. Я взял его в руки, примерил перед лицом, как хоккейную маску,— может, от стекол защитит...
Приподнялся над подоконником, чтобы в прыжке выбить стекло.
Но тут Матюхин обернулся, увидел меня и выстрелил...
... — Товарищи дежурные! Прошу не отходить от телефонов!.. У кого нашелся черный портфель с документами на имя Алфимова?..
Распоряжение по циркуляру


37
АНАТОЛИЙ СКУРАТОВ
Я стоял за каменным простенком рядом с изрешеченной пулями дверью, думал, что там Тихонов балансирует над бездной, на узеньком краешке балкона, и прислушивался не к тому, что происходит в квартире, — я слушал тяжелые удары страха в сердце.
Можно что угодно изобразить, можно многое сказать, но себя-то не обманешь! В сердце был страх. В эти гулкие минуты пустоты и душевной потрясенности пришла мысль, что, если Тихонова сейчас застрелят, а мне надо будет завтра— собственно, уже сегодня — собрать бумажки и уйти в новую жизнь, где нет стрельбы, пьяных бандитов, ужаса ожидания пули,— тогда получится, что я заплатил за это жизнью своего друга.
Мне надо будет проклясть себя. У меня спринтерское дыхание, я наверняка не храбрец.
Но я же честаый человек!
250


Я зря занялся этим делом — оно не по мне. Только сейчас отступать нельзя.
За все долги в жизни надо платить. Я много лет выдавал себя за другого. Я не следователь, не капитан милиции.
Я курортный водолаз. На курортах фотографы предлагают желающим сфотографироваться: декорация дна морского, по которому ходит водолаз. Надо зайти за холст и засунуть лицо в дырку в водолазном шлеме. Я водолаз. Из окошка скафандра смотрит сейчас на мир лицо перепуганного насмерть человека. Посмотрите все на фотографию насмерть перепуганного водолаза!
Участковый подмигнул мне и стал ногой с силой колотить по низку двери. И все снова заорали:
— Ма-а-атю-юхи-и-и-н... от-кры-ы-ва-а-й!..
Зашелся басовитым лаем Юнгар. И снова грохнул выстрел, и полетели щепки...
И когда страх подкатил к горлу, как рвота, все вдруг стихло на секунду. В глубине квартиры глухо, эхом бахнул еще выстрел, я понял, что он стреляет в Тихонова, и, больше ни о чем не думая, отбежал к противоположной стене, рванулся сверх всех сил и ударил в дверь, плечом, рукой, грудью — и вместе с рухнувшими досками ввалился в квартиру...
В своей деятельности оперативный дежурный руководствуется законами СССР.
Из инструкции


38
СТАНИСЛАВ ТИХОНОВ
Я видел короткий язычок пламени, брызнувший с конца ствола в синем клубе дыма, и одновременно со звоном и лязгом раскололись перед моим лицом оба стекла оконной рамы. И, еще не веря, понял — жив! Он промахнулся!
Прыжком метнулся в комнату, ему навстречу, и не мыслью, а чувством, звериным инстинктом понял, что мне не добежать: он забьет в ружье патрон, поднимет ствол и успеет выстрелить в упор.
В этой бессознательной ясности расчета я схватил по дороге стул и метнул его вперед. А Матюхин успел пригнуться. Вот это мой конец.
Но внезапно со страшным треском вывалилась дверь и вместе с ее обломками в комнату влетел Скуратов.
Матюхин рванулся на шум, не глядя, навскидку, выстрелил. Задирака и Одинцов вязали его своими ремнями, где-то рядом плакал ребенок.
252


А я стоял на полу на коленях перед Толей Скуратовым, который мимо меня смотрел в окно. Изо рта у него стекала струйка крови, тоненькая, как нитка.
— Ножницы!— крикнул я. — Дайте ножницы!.. Я хотел разрезать на нем китель— все правое
плечо, верхняя часть груди были залиты кровью.
Он что-то шепнул, я наклонился к нему ближе, но он говорил непонятно:
— Я... не... водолаз... я не курортный...
— Пусти, пожалуйста, — услышал я. Поднял голову и увидел Риту.
Распоряжения оперативного дежурного по борьбе с уголовной преступностью в городе обязательны для всех...
Из инструкции


39
АНАТОЛИЙ СКУРАТОВ
Нет страха. И нет смерти. Только боль. Это легче, чем страх.
Страх хуже, больнее боли. Нет страха...
Какое удивительное зеленое небо, огромное, во все окно!
Как турецкий флаг.
Как листок.
Как еловая иголка.
Прямо в зрачок.
Боль— зеленого цвета.
Тьма.
Ноль два... Ноль два... Ноль два...
— Милиция слушает!
254


40
РИТА УШАКОВА
— Поднимите его на стол... Держите голову... Подставьте под ноги... Вызывайте «скорую»... Скажите, пусть высылают шоковую... Воду... Аккуратно... не дергайте китель... Стас, протяни жгут... Заберите сорочку...
Меня спасал наработанный годами автоматизм движений. Мои руки жили отдельно от меня — спасибо тебе, вчерашняя добросовестность, спасибо тебе, доброе медицинское ремесло.
У Скуратова была нежная детская кожа—теплая, мягкая. Иголка шприца впилась жадно, и теплая кожа, как песок, поглотила, впитала кордиамин. Перекрыть артерию... Очистить поверхностную рану... Входное отверстие... Разрушен плечевой сустав... Разрыв сухожилий... Раздроблено ребро... Видимо, задета верхушка легкого...
Резала, тампонировала, наложила скрепки, зонд— глубже, скрежет по металлу— там пуля...
255


Падает пульс... Синеют губы... Камфара, адреналин внутривенно... Дыхание ровнее...
И ничего вокруг не существовало. Все было как забытье.
Только одна мысль сверлила неотступно мозг— нелепая и неустанная, как наваждение. Это не теплое тело Скуратова я режу, протыкаю зондами, колю и сшиваю— это Стас.
Скуратов принял на себя его муку.
... — Ноль два... Ноль два...
— Милиция слушает!..


41
АНАТОЛИЙ СКУРАТОВ
Мы возвращаемся с выезда на Петровку... Гудит пронзительно сиреной Задирака... Но почему я лежу?.. Качается надо мной потолок автобуса... В окошке клочок зеленого неба... «Дайте ему кислород»... Это не наш «уазик»... это «скорая помощь»...
Ах, какая ужасная боль разрывает меня!.. Нет, я не умираю... Я маленький человек, родившийся сегодня утром... Меня родила сегодня женщина с коричневыми размытыми пятнами на лице...
Меня, еще маленького, слабого, только что родившегося, хотел убить Матюхин... Да... да... да! И не убил... И теперь я не умру никогда... Я выломал дверь не в его тухлую квартиру... Я вырвался из страха... Навсегда... Какое это счастье!..
По моим щекам текут горячие капельки... Но я их не стыжусь... Я разорвал проклятую водолазную декорацию... И никакая боль не разрушит во мне ощущение небывалого счастья... Стас, где ты?.. Я больше не водолаз!
257


— ...Милиция слушает...
— ...с места происшествия скрылся...
— ...что у вас, сто девятое?
— ...товарищ подполковник, случай не подтвердился...
— ...Опергруппа, на выезд!..
— ... Мальчик потерялся...
— ...Московское время—десять часов. На волне «Маяка»...
— Город сдал!
— Город принял!
На семи холмах. И на их плечах...
1978 г.


ПОТЕРПЕВШИЕ ПРЕТЕНЗИЙ НЕ ИМЕЮТ


Глава 1
Когда «Волга» с резиновым визгом срезала последний поворот и справа мелькнула фанерная стрела «Аэропорт “Семигорье”», я поймал себя на недостойном занятии: сидел и сосредоточенно считал, сколько дать таксисту «на чай». Краешком глаза я внимательно следил за окошком таксометра, в котором неутомимо и очень споро вылетали черненькие цифирьки, и, рассеянно выслушивая наказы Лилы, все время прикидывал, как будет здорово, если таксист, затормозив машину, выщелкнет счетчиком рублей шесть с мелкими копеечками. Тогда можно дать семь рублей и, легким кивком отклонив сдачу, проявить себя бывалым потребителем таксомоторных услуг, закоренелым пассажиром самого удобного в быстрого вида городского транспорта.
...На крыше похилившегося двухэтажного дома против окон моего кабинета с наступлением вечерних сумерек вспыхивает красно-синим воспаленным светом движущаяся цветная реклама:
261


«ПОЛЬЗУЙТЕСЬ УСЛУГАМИ ТАКСИ - САМОГО БЫСТРОГО И УДОБНОГО ВИДА ГОРОДСКОГО ТРАНСПОРТА»
К ночи, когда дела кончаются, я подолгу сижу на подоконнике, лениво покуриваю, дышу остывающим пыльным воздухом улицы, пропитанным бензиновой гарью и медвяным духом тополиной листвы. И тогда над глохнущим рокотом автомобилей и стихающим шарканьем подошв начинают негромко вызванивать и гудеть тонкие трубочки рекламы такси, стеклянные прозрачные капилляры, по которым сполошно мечутся разноцветные газовые разряды, немые яростные вспышки, бесплодно призывающие меня воспользоваться услугами самого быстрого и удобного вида городского транспорта.
Некуда мне ездить на такси — я работаю в десяти минутах ходьбы от дома. Куда мне ехать?
Я только смотрю на этот бессмысленный призыв, смотрю, как в детскую игрушку калейдоскоп — картонный цилиндрик, на дне которого возникает масса ярких причудливых фигур, смотрю на сложенный из светящихся неоновых линий силуэт такси, у которого стремительно крутятся колеса, головокружительно быстро, неостановимо и всегда на одном месте.
Иногда мне кажется, что этот неподвижно мчащийся автомобильчик — символ моей жизни. В такие минуты я точно знаю, что если бы однажды утром черный трубчатый силуэт машины вырвался из тенет рекламы, умчавшись неведомо
262


куда, то и моя жизнь решительно изменилась бы каким-то непостижимым образом.
Но он всегда на крыше маленького дома напротив. Всегда терпеливо ждет вечера, чтобы вспыхнуть в густеющей темноте судорожным светом переполняющих его раскаленных газов и устремиться в бесцельный азарт призрачной погони...
Таксист остановил «Волгу» у ступенек аэровокзала, с хрустом повернул ручку таксометра, и в окошечке кассы выскочила сумма — 6 рублей 74 копейки. Потом нажал кнопку радиотелефона и вызвал диспетчера:
— Тридцать первый говорит, из аэропорта...
Я достал кошелек и стал отсчитывать деньги, понимая, как трудно мне будет выглядеть достойным пассажиром перед лицом такого замечательного таксиста, славного труженика на ниве обслуживания населения. Даже если я нацеплю на себя два таких джинсовых костюма «левис», сплошь обшитых фирменными этикетками, «лейблами», навешу все эти браслеты и цепочки и отращу такой же длинный серый ноготь на мизинце, все равно мне не выказать и половины его величия, чуть-чуть смягченного равнодушно-ленивым презрением.
Диспетчерша сипло попискивала в динамике радиотелефона: «Тридцать первый, вызов на поселок Иноземцева...», я отсчитывал двугривенные сверх семи рублей, а таксист смотрел в окно, повернув ко мне широкую спину, и вся эта необъятная спина выражала снисходительное пренебрежение
263


ко мне, к моему польскому серенькому плащику, к моей мелочи с анекдотически абстрактным названием «на чай», к Лиле, не обращающей на него ни малейшего внимания и полностью погруженной в мир предотъездных хозяйственно-бытовых наказов и поручений.
Он меня не уважал. А я себя ненавидел за то, что ерзал и смущался перед этим нарядным молодым жлобом. Я понимал, что традиционные чаевые — вовсе не благодарная плата за любезную и своевременную услугу, а дань моему трусливому конформизму, я ведь сам весело смеюсь над печатными плакатиками в парикмахерских: «Чаевые унижают человеческое достоинство». Уж если и унижают чье-то достоинство, то только мое — откровенным презрением ко мне и моим копейкам. Но, дай я ему «на чай» десятку, он бы меня занеуважал еще больше! Вот мне и интересно знать — почему?
Почему, из-за чего он так поднебесно воспарил надо мной? Что бы мне надо было совершить, каким стать, чтобы он меня зауважал? Может бьггь, он своей прекрасной спиной, затянутой в фирмовую джинсу, выражал не свое личное отношение ко мне, а демонстрировал идею? Идею о том, что люди вроде нас с Лилой должны ездить на автобусе, а не поднимать такого неслыханного красавца спозаранку, чтобы тащиться с нами в аэропорт?
Не знаю, может быть, он прав. Мне ведь никогда не придет в голову, доехав до своей остановки, дать водителю автобуса гривенник «на чай».
264


Лила любит повторять: «Ты рефлексируешь и комплексуешь из-за всяких глупостей и пустяков». Наверное. Но в детстве я был уверен, что мелочными людьми называют тех, кто тщательно считает мелочь.
— Ты не заснул? — легонько толкнула меня в плечо Лила.
— Нет, я задумался о глупостях и пустяках. О мелочи и мелочах. — И протянул таксисту деньги, а он по-прежнему сидел ко мне спиной, как бы объясняя, что не надо беспокоить его глупостями и пустяками, а следует положить свою мелочь в ящичек между сиденьями. И тут я наконец дошел до нужной кондиции и открыл рот, чтобы сказать пару слов этому ражему нахалюге.
Но конечно, не успел. Потому что Лила едким, скрипучим голосом, который у нее появляется только в моменты, когда ей кажется, что меня просто необходимо защитить от происков враждебного мира, сказала:
— Слушайте, вы, водитель! С вами разговаривает ваш клиент, человек во всех отношениях старше и достойнее вас! Потрудитесь получить по счетчику, поблагодарить, а потом выйдите, пожалуйста, из машины и достаньте мой чемодан. После чего можете уезжать, предварительно попрощавшись...
Видимо, пятнадцать совместно прожитых лет даром не проходят. Муж и жена — одна сатана. Она абсолютно точно знает, о чем я думаю. Всегда. Кстати, это довольно прочный залог моей супружеской верности.
265


Таксист послушно вынул чемодан из багажника, но снисходительность исчезла из его презрения, и ее заместило плохо скрываемое раздражение. Лила нравоучительно сообщила ему:
— Запомните, молодой человек,—да-да, поскольку вы еще довольно молоды: не место красит человека, а человек — место. А коли вам не нравится возить людей, идите в академики, там вас наверняка ждут с нетерпением.
— Вас забыл спросить, куда идти... — буркнул под нос таксист, сорвал машину с места и помчался к стоянке.
— Пошли? — спросила Лила. И голос у нее был не скрипучий и не едкий.
— Пошли, прокурор, — сказал я и подхватил с тротуара чемодан.
— Я помпрокурора, — засмеялась Лила. — А точнее говоря, помследователя. Помощник старшего следователя семигорской прокуратуры.
— Иногда я думаю, что ты на моем месте лучше бы управилась...
— Ничего, я и на своем неплохо управляюсь.
— Чего ж тебя посылают в институт усовершенствования? Если неплохо управляешься?
— Предела совершенству нет. Тем более, что главврач наш долго объяснял, какие надежды возлагаются на меня в клинике, а закончил загадочной сентенцией: глупый любит учиться, а умный любит учить. Ты как думаешь, что он имел в виду?
— Не что, а кого. Надо полагать, он умеет учить, а тебя посылает учиться.
266


— Но я не люблю учиться. Я люблю вечерами, когда Маратик уже спит, сидеть на кухне и дожидаться тебя. Смешно, что во всех книгах и в кино жены следователей и сыщиков всегда скандалят и разводятся со своими мужьями из-за того, что те поздно приходят домой и никогда не получается поездка в отпуск. Чушь, а? Мы ведь с тобой всегда вместе ездили в отпуск?
— Кажется, всегда. Может быть, потому, что мне всегда дают путевку в несезонное время? В ноябре. Или в апреле.
— А какая разница? Разве нам было плохо?
— Нет, нам всегда было прекрасно. Но я не думаю, что нам было бы хуже в августе на Пицунде или в Дагомысе, кабы я мог достать путевку...
— Наверное. Разве дело в том, что ты не можешь? Ты ведь никогда ничего принципиально не достаешь...
— Да-а? — удивился я и спросил на всякий случай: — Это комплимент или упрек?
— Это факт нашей с тобой биографии.
— Жалеешь себя?
— Нет, — качнула она головой. — В моем отношении к тебе есть что-то ненормальное: нельзя ведь пятнадцать лет любить такого недотепу. А? Ты как думаешь?
— Думаю, что можно. Но, наверное, неохота...
Всепроникающее, неразборчиво гудящее радио
заголосило на весь аэропорт:
— ...Посадка на 342-й рейс производится... Регистрация заканчивается...
267


Лила крепко взяла меня за руку:
— Не ходи дальше... Я ненавижу прощаться с тобой...
— Только на два месяца, — натянуто улыбнулся я и постарался пошутить: — Вот усовершенствуешься в Москве — и сразу домой...
— Я ненавижу прощаться с тобой... — не слушая, повторила Лила. — Я, как собака, прощаюсь навсегда... Я боюсь больше не увидеть тебя...
Вышел на площадь и увидел, что уже совсем рассвело. День занимался нехороший, с ветром и изморосью. Поднял воротник плаща и направился к автобусной остановке. Через час я буду на службе, можно кое-что успеть, пока все соберутся. Сегодня хлопотный день: Петю Верещагина переводят с большим повышением — прокурором в Октябрьский район, женщины наши устраивают проводы.
Петр — человек многих редких качеств. Иногда мне кажется, что Господь Бог закинул его на нашу хмурую землю для возбуждения массовой зависти в других мужиках. Петьку любят все: тюремная охрана, женщины, сослуживцы и начальство. Он такой миляга, что, по-моему, даже подследственным хочется ему в чем-нибудь сознаться.
Я ему тоже маленько завидую, без злобы, по-хорошему. Не его успехам, а ему самому: случается ведь так, что природа на семерых копила, а одному все отвалила. Всеобщая симпатия к нему заслужена им и добротно отработана. Начальство
268


любит его справедливо, не как подхалима и тонкого ловчилу, а как энергичного, напористого работника, быстрого, умного и точного. Сослуживцы — за то, что он хороший товарищ, весельчак и бессребреник. А женщины независимо от возраста, образования и служебного положения видят в нем свой потаенный идеал — или сына, или мужа, или любовника.
К сожалению, его не любит Лила. Как-то я спросил ее: почему? Она засмеялась и ответила довольно уклончиво:
— Если бы мне нравились такие мужики, я бы не вышла за тебя замуж...
Я хотел дождаться, пока взлетит самолет. Аэробус, серебряный толстобокий кит, тяжело ползал по рулежным дорожкам, неуклюже развернулся, медленно уехал в другой конец поля. И, глядя на его задышливое тучное тулово, я не мог представить, что все это сооружение может жить не только на бетоне.
Далеко-далеко, на краю взлетной полосы он замер, утихло его натужное дыхание, и все умолкло. И тишина висела такая пронзительная, что я слышал волглый стук дождевых капель о поля своей шляпы. Сочились секунды, и было совершенно ясно, что эта пузатая громадина, поглотившая Лилу и еще человек триста, одумалась, вошла в понятие: сейчас подкатят трап, всех выпустят на волю и пустая придумка благополучно закончится.
Такое летать не может.
269


Тугая волна грома ударила в лицо, пролетела надо мной, и я увидел, что аэробус с чудовищной, недостоверной скоростью приближается; бесследно исчезла его неуклюжая рыхлая толстота, навстречу мчалась мерцающая металлическая гора, вздыбленная над землей раскатами свистящего рева. Незаметно оторвался от серой тверди полосы, распрямил крылья и нырнул в тусклую клочковатую вату облаков.
Четыре расплывающиеся полоски, четыре дымные линейки турбинного выхлопа прочертили низкое сумрачное небо, как нотная строка сумасшедшей партитуры...


Глава 2
Ветер пахнул осенью — яблоками, сырой листвой, самолетной керосиновой гарью, с ветром летел горьковатый запах прощания. Я пытался прикурить сигарету, но слабый язычок пламени срывался с зажигалки, тщедушный газовый огнемет издавал лишь сопливое слабосильное сипение.
За спиной шоркнули по луже автомобильные шины, придушенно взвизгнули тормоза, из-под правого моего бока выполз тупорылый «жигули- ный» капот, и в рамке открытого окошка появилась круглая физиономия Сеньки Толстопальцева.
— Жить надоело? — спросил он и покрутил пальцем у виска.
— А я не затягиваюсь. — И показал ему незажженную сигарету.
— У вас в прокуратуре все шутники такие?
— Все. По утрам мы поем и смеемся, как дети. Ты в город?
— Ну да. А ты провожал?
271


Я распахнул дверцу, уселся рядом с ним, и нега теплого тугого машинного воздуха, густо настоянного на хорошем табаке, захлестнула меня. За никелированной оградкой на щитке лежала пачка «Мальборо». Сенька отпустил сцепление, и его нарядный «жигуленок» с мягким подвыванием рванулся к выездному шоссе.
— Жену в Москву отправлял, — сказал я и достал из красно-белой пачки сигарету. — Давай потянем твоих заграничных, с чужим духом...
— Кури, кури, — благодушно разрешил Сенька. — От них кашель лучше, фирменный. А жена что, в командировку?
— Ну, вроде бы. Учиться поехала. В Институт усовершенствования врачей...
— Еще учиться? — удивился Сенька. — У меня последняя радость в жизни осталась: снится иногда по ночам, что пришел куда-то сдавать экзамен, как всегда, ничего не знаю, потом холодным обливаюсь, от ужаса просыпаюсь! И такое счастье охватывает — никогда никаких экзаменов больше сдавать не надо!
— Да, Сенька, я помню, как мы в школе брали первого апреля твой дневник пугать своих родителей...
— А вот видишь, не глупей других вырос! — весело захохотал Семен, и машина, будто пришпоренная его смехом, помчалась быстрее.
— По-моему, много умнее, — заверил я его серьезно. — А ты что в аэропорту в такую рань делал?
— Посылку друзьям отправлял. Хорошие люди, пусть плодами наших садов полакомятся...
272


— Пусть полакомятся, — разрешил я. — А ты разве садовод?
— Почему садовод? — удивился Сенька. — Я директор конторы по ремонту квартир...
— А откуда же у тебя плоды садов?
— Ты что, Борь, без головы? Иди на рынок, там только птичьего молока нет...
— Да, наверное... Я вообще думал, что, если друзьям такого головастого парня понадобится птичье молоко, ты и его где-нибудь надоишь...
— Пока не просили, — скромно пожал плечами Сенька. — Понадобится — найдем...
Сенька ткнул пальцем в кнопку магнитофона под щитком, и кабину, как аэростат, распер музыкально-пронзительный крик Глории Гейнор.
— А сигареты у тебя хорошие, — заметил я. — Где достаешь?
— Тут... в одном месте... неподалеку, — сделал неопределенный жест Сенька. — А ты помнишь, как мы на железнодорожном разъезде чинарики подбирали?
— Да, вдоль полотна всегда валялись окурки. У тебя был шикарный портсигар — банка из-под монпансье. А у меня...
— ...жестянка из-под зубного порошка «Новость»! — радостно всколыхнулся Сенька и растроганно-грустно добавил: — Сколько вместе прожили, а теперь годами не видимся...
— Мой прокурор говорит, что в наше время могут дружить между собой только люди, которые вместе живут или вместе работают...
273


— Очень правильно говорит твой прокурор! — серьезно согласился Сенька, а потом засмеялся:
— Слушай, Борь, не можешь потолковать с ним — он меня не возьмет к вам? Будем вместе работать и дружить, как раньше...
— Прекрасная идея! — усмехнулся я. — Думаю, мой прокурор ни перед чем не остановится, лишь бы укрепить нашу пошатнувшуюся дружбу. Только я не понял: тебе что, твоя работа не подходит?
— Почему? — возмутился Сенька. — У меня место прекрасное! Только очень хлопотное. С утра до ночи беготня, вздохнуть некогда.
— Это хорошо, когда работы много. Ты не жалуйся. Плохо станет, если выгонят, тогда и дела кончатся.
— А я и не жалуюсь! Но времени мало, ни на что не хватает. Кстати, ты сегодня пойдешь на поминки?
— На какие поминки?
— Так сегодня девять дней Васе Дрозденко... Ты что, эту историю не слышал?
— Слышал. Так, краем уха...
— Ничего себе! Краем уха! Весь город об этом говорит! А ты у себя там краем уха слышал! Это городская сенсация!.. Совсем вы бандитов распустили — живых людей давить!
— У меня таких сенсаций полный сейф. Я этого Дрозденко и помню-то совсем плохо. Он, кажется, старший брат Славки нашего?
— Ну конечно! Мы со Славкой вместе в первый класс пошли, а Васю, покойника, из седьмого
274


вышибли... Помнишь, они в бараке за вторым двором жили...
— Да я у них дома никогда не был... И Славку много лет не видел...
— Боря, поверь мне, старому другу, — портит тебя твоя работа. Очерствел ты, браток! Видел, не видел — какая разница! Мы со Славкой десять лет дружили, такой кусок жизни собакам не бросишь. А у него горе большое, брат единственный погиб. Им сейчас сочувствие, уважение к памяти усопшего дороже хлеба! Ты бы надел форму, зашел к матери поклониться — глядишь, на том свете не один грех простят... Жизнь у тебя ведь мрачная, чужими слезами огорченная...
— Ты нравишься мне своей сердечностью, Сеня. И склонностью научить других правильно жить, понимать и чувствовать. Воистину, глупый любит учиться, а умный любит учить...
— Смеешься надо мной? — укоризненно покачал он головой.
— Да нет! Наверное, действительно в прокуратуре люди от работы черствеют, а в конторе по ремонту квартир мягчают... Я подумаю над твоими словами... Вот ты и подвез меня до работы... Слушай, Сенька, а ты не боишься так быстро ездить?
— А чего бояться? — озадачился он.
— Как чего? Правила нарушаешь, права отнимут...
Сенька засмеялся:
— У меня не отнимут! — и добавил снисходительно: — Мне можно, разрешение имею... И номер у меня — будь-будь! С двумя нолями...
275


— Да-а? — поразился я. — И что они значат, эти ноли?
— Ну, в общем-то ничего как бы не значат. Но гаишнику, постовому намек: это, мол, непростой человек, хороший парень, надо деликатно отнестись...
— Интересно! — хмыкнул я. — А тебя не смущает, что два ноля пишут на дверях сортира?
— Нет, не смущает, — заверил меня Сенька.
Я пожал плечами и вылез из уютной, теплой капсулы-кабины, укачивающе мягкой, пропахшей бензином, пластиком, табаком «Мальборо», хорошим одеколоном, помахал ему рукой:
— Ну, пока... Даст Бог, свидимся...
— Хорошо бы! И главное, чтобы не на поминках, а на празднике! Или по делу...
— По делу лучще не надо, — суховато заметил я.
— Ай-яй-яй, Борисок! Что, кроме уголовных, других дел в мире нет?
— Есть, наверное. Есть. Но мне достались только уголовные.


Глава 3
Как быстро пролетели утренние часы! И все-таки я успел довольно много сделать — прямо-таки душит огромное количество писанины. А кроме того, подбирал хвосты, подтягивал концы, раскидывал все второстепенное, поскольку многолетний опыт добросовестного работника, не хватающего звезд, подсказывал мне, что давно заслуженный и все-таки достаточно внезапный уход Пети Верещагина на повышение сулит мне некоторые неприятности в виде дополнительно переброшенных дел, которые я должен буду заканчивать вместо него. Тут, собственно, и роптать-то не на что, дела ведь не могут ждать, пока придет новый человек. Вот нам, следователям, и раскидают их, всем братьям и сестрам по серьгам. С учетом нашей добросовестности, квалификации и загруженности.
Я не удивился нисколько, когда распахнулась дверь, влетел стремительно Петька Верещагин — он не ходил, он всегда бегал, — руки ему оттягивали три увесистые папки.
277


— Неслыханное драматическое действо, — сказал он, загораживаясь от меня томами. — Сейчас будет совершаться убийство прямо в стенах прокуратуры. О помиловании молю: убивай только не очень мучительно...
— Будь моя воля, я бы тебя по древнему обычаю...
— Это как?
— Как всякого перебежчика, четверкой лошадей растянул...
— Ничего себе гуманист! Бывший товарищ, называется! Проклинаешь меня?
— Не очень. Капризы судьбы: одним пироги и пышки, другим синяки и шишки...
Петька сбросил на мой стол папки, а сам устроился в любимой позе — посреди кабинета верхом на стуле.
— Не завидуй удаче друга — зависть унижает человека и разрушает печень. Кроме того, я уговорил шефа передать тебе самые легкие шишки и пожелтевшие синяки...
— Ну да, вы ж теперь с шефом на равных договариваетесь... — подначил я. — Это мы, скромные труженики правоохраны... Печальная участь неудачников: кто в кони подался, тот и воду вози. Давай свои жуткие творения...
Верещагин начал быстро листать тома:
— Взгляни, Боря, вот это дело приостановлено из-за болезни подследственного... Тут хищения и частное предпринимательство. По нему срок течет, но я назначил комплексную бухгалтерскую про¬
278


верку и финансовую экспертизу. А это дело арестантское, по нему сидит человек... хотя дело особой сложности не представляет, там совершенно ясная картина, нужно просто оформить должным образом, я просто физически не поспеваю...
— Что за дело?
— Убийство Степановым Василия Дрозденко и нанесение им же тяжких телесных Сурену Егиазарову...
...Убийство Василия Дрозденко...
...Сегодня девять дней Васе Дрозденко...
...Это городская сенсация...
...Мы со Славкой вместе в первый класс пошли, а Васю, покойника, из седьмого вышибли...
...Они в бараке за вторым двором жили...
...Мы со Славкой десять лет дружили, такой кусок жизни собакам не бросишь...
...Им сейчас сочувствие, уважение к памяти усопшего дороже хлеба...
...Зашел бы к матери поклониться — глядишь, на том свете не один грех простят...
...Жизнь у тебя ведь мрачная...
Эх, дурак, не послушал умника Сеньку Тол сто- пальцева, не зашел на поминки! Не знаю, как насчет прощения грехов на том свете, а на этом я бы спокойно и твердо отказался от дела, поскольку вступил в личные отношения с потерпевшим и не могу гарантировать своей объективности в расследовании.
...Убийство Степановым Василия Дрозденко и нанесение тяжких телесных повреждений Сурену Егиазарову...
279


— Мотив?
— Хулиганство. Драка. Собственно, он их задавил машиной... — Петро говорил со мной и одновременно делал какие-то пометки в записной книжке, мыслями он уже был далеко.
— Машиной? — не понял я и переспросил: — Автомобилем, что ли?
— Ну да! — Верещагин открыл том и показал мне протокол. — Поздно вечером Степанов с несовершеннолетним братом ехал домой на машине и встретил компанию: Степанов попросил, вернее, потребовал закурить, те отказали. Слово за слово, Степанов двинул одному-другому по физиономии, те — взаимно — стали учить его вежливости, тогда он сел за руль и врезался с ходу в эту компанию. Дрозденко скончался на месте, а у Егиазарова сломаны обе ноги...
— А что Степанов говорит?
— А что ему говорить? Кается, объясняет, признает, что был не прав. Там же свидетели, потерпевшие...
— Понятно. — Я встал, собрал со стола папки, отпер сейф, загрузил в него верещагинское наследие и захлопнул стальную дверь.
— Первоначальные следственные действия выполнены, почти все допрошены, очные ставки имеются, — оправдывающимся голосом сказал Петя. — Я, честно, времени даром не терял. Между нами, девочками, говоря, знал, что ухожу. Так что тебе остаются кое-какие мелочи и, главное, конечно, обвинительное заключение...
280


Мы помолчали, и я, сам не знаю почему, сказал Верещагину:
— Я с братом погибшего Дрозденко Славкой в школе учился. В соседних дворах жили...
— Да-а? — удивился Верещагин. — Но это поводом для твоего отвода не может служить: слишком далеко, слишком давно, чтобы заподозрить тебя в предвзятости к убийце.
— Не о том речь, — махнул я рукой. — Сегодня утром я отказался идти к ним на поминки. Девять дней они отмечают...
— Ну и хорошо, что не пошел, меньше разговоров...
— Да черт с ними, с разговорами. Если совесть чиста, чего их бояться. А от разговоров все равно не скроешься: город вроде большой, а все друг друга знают...
— В нашей с тобой работе это даже хорошо, — засмеялся Петр. — Кстати, попрошу тебя, Боря, подумай на досуге, я ведь тебя с ответом не тороплю: я бы хотел, чуток оглядевшись, перетянуть тебя к себе замом. Подумаешь?
— Подумаю, — кивнул я. — Обязательно подумаю...
— Подумай, пожалуйста, — повторил Верещагин с нажимом. — Мы с тобой здорово поработаем...
— Да, наверное, — согласился я и вроде бы не хотел говорить, а все-таки сказал: — Знаешь, я в институте прилично играл в настольный теннис. Меня в парном разряде охотно брали вторым номером. Три раза был чемпионом «Буревестника»...
281


Верещагин хлопнул меня по плечу:
— Ты это брось! Просто для одиночного разряда тебе злости не хватает...
— Может быть... И честолюбия... И азарта... И еще многого...
— Ладно-ладно! Пошли, нас народ ждет на вечеринке, которая состоится сейчас по случаю моего ухода.
Он схватил меня за рукав и поволок в коридор.
Прокуратура наша располагается в старом особняке, принадлежавшем некогда купцу Овчинникову. Особняк пережил революцию, две войны, фашистскую оккупацию, бесчисленные перепланировки и ремонты. Комнаты много раз перестраивали, разгораживали, и время, протекшее над нашим особнячком, как схлынувшая волна, оставило на виду утонувшие в прошлом вещицы: витую бронзовую ручку двери, мраморную полуколонну, хрустальную люстру с поредевшими подвесками, камин с заложенным дымоходом. И сохранившиеся в молве названия старых комнат, имевших когда-то совсем другое назначение. Маленький зальчик рядом с кабинетом нашего прокурора Сергея Николаевича Шатохина называется «детская». Там происходят у нас собрания, совещания и нечастые общие празднества.
И сейчас наши женщины накрывали здесь на сдвинутых канцелярских столах скромное служебное угощение для «отходной», которая устраивалась по случаю прощания с нами Пети Верещагина. Петька накупил соков, пирожных и лимонаду.
282


Выпивку, как я догадываюсь, запретил Шатохин. И не только потому, что пить горячительные напитки в рабочее время недопустимо по любому поводу, — Шатохин искренне считает всех пьющих людей ненормальными.
Штука в том, что Шатохин — выдающийся жизнелюб и неутомимый пропагандист здорового быта. Машинистка Люба Смашная говорит о нем с восторгом: «Мужик мирового стандарта — кинг сайз». Ему лет тридцать, рост 181 сантиметр, по утрам он час бегает в парке, и не трусцой, а маховой рысью, по воскресеньям парится в бане, а под шкафом в кабинете у него стоят напольные весы, по которым он ежедневно контролирует свою форму. У Шато- хина жена — диктор телевидения, и они не пропускают ни одной премьеры, а в октябре он на ползарплаты выписывает все толстые журналы.
Шатохин — праздничный человек, прибывший в наш старый особняк из столицы. Грамотный юрист и волевой руководитель, опытный практик, за год он поставил дело таким макаром, что без него в прокуратуре мышь не пробежит. Он знает все обо всем и все держит на контроле. Громадная его работоспособность и замечательная память не оставляют нам ни малейших лазеек для мелких производственных хитростей — Шатохин прекрасно помнит все наши обещания, обязательства и сроки, делая совершенно бессмысленной неизбежную тактическую борьбу подчиненных с начальством. А прокуратура наша в итоге вышла на одно из первых мест в крае.
283


Я с детства мечтал быть похожим на таких людей. Не стать таким, как Шатохин, а родиться Шатохиным. Наверное, это очень увлекательно — родиться Шатохиным, а становиться им долго и малоперспективно. Так что теперь уж придется подождать до своего нового перевоплощения в другой жизни.
Приходя к нему в кабинет, я с грустью читаю вывешенный на стене рядом с сейфом цветной плакат: «Одна выкуренная сигарета оказывает вредное действие, равное 36 часам, проведенным на автомагистрали». Вежливо, напористо жучит он меня за какое-то упущение, или за медлительность, или еще за что-то, а я рассматриваю плакат и спокойно реагирую на терпеливо-снисходительную руготню прокурора Шатохина. Он очень молодой человек. И, как все молодые, он относится к старикам не совсем одобрительно. С глубоким и искренним сомнением. Вот и сейчас, стоя во главе накрытого стола, он убежденно объяснял Галине Васильевне:
— ...нет, нет, нет! Это просто широко распространенный предрассудок, будто к старости люди становятся добрее и мудрее. С годами они становятся хуже — мозги окисляются, душа плесневеет. Мир созидают и двигают вперед молодые... Вы меня слушайте, Галина Васильевна, я это точно знаю...
Галина Васильевна, помпрокурора по общему надзору, готовящаяся вступить в пятый десяток, находится в явном затруднении: надо ли ей, как
284


человеку немолодому, встать на защиту стариков или безоговорочной поддержкой тезиса Шатохин а доказать, что она еще сама молода, что она еще хоть куда...
Но Шатохии сам ее выручил, переключив внимание на меня:
— Вот Борис Васильевич, я знаю, хоть и не спорит, со мной никогда не соглашается.
— Почему не соглашаюсь? — лицемерно возмутился я.
— Знаю, знаю. Ты и не соглашайся, я ненавижу навязывать людям свои представления. Но ты лови мысль: молодость — это не возраст, это душевное состояние! Которое, конечно, надо поддерживать физически.
— Можно я не буду поддерживать свое молодое душевное состояние физически? — спросил я вежливо, продемонстрировав одновременно и лояльность к мнению руководителя, и самостоятельность.
Шатохин засмеялся и махнул на меня рукой:
— Только здесь не кури. Женщины все-таки. И вообще здесь есть люди, которым такое самоуничтожение кажется дикостью...
За столом смеялись, гомонили, как на перроне около поезда, который уезжает далеко-далеко. Все знали, что Верещагин перебирается от нас за три улицы и завтра же или через неделю мы снова встретимся, но все чувствовали, что его поезд отправляется в очень дальнее следование. У служебных перемещений вверх долгие маршруты.
285


Шатохин поднялся и торжественно провозгласил:
— Мы отмечаем заслуженный успех нашего товарища Петра Алексеевича Верещагина, получившего назначение на высокий пост прокурора района. Я хочу подчеркнуть, что это факт признания реального труда и способностей Верещагина. Мы недолго работали вместе, но очень плотно. Всякое бывало — и споры, и трудности, и огорчения. Но это естественно, ведь следователь, получающий от работы сплошное удовольствие, — это больной человек. Лично я горячо рекомендовал Верещагина на выдвижение. Поэтому хочу пожелать Петру Алексеевичу больших успехов, творческого удовлетворения на новом для него посту и крепкого здоровья!
Я тихонько ухмыльнулся, поскольку Шатохин говорил чистую правду: он высоко оценивал Петра и чуть ли не с первого дня приложил все силы, чтобы Верещагин стал прокурором в соседнем, а не в нашем районе... В нашем районе прокурором Шатохин хотел побыть пока сам.
Все засуетились, стали проталкиваться к виновнику торжества, поздравлять, он смущенно и ком- канно говорил ответные слова благодарности, потом крикнул:
— Друзья, товарищи вы мои дорогие, спасибо вам за все, не поминайте лихом!
— Не будем, Петя, поминать лихом, — сказал я. — Ты ведь теперь начальство, а про начальство, как про покойников, плохо не говорят...
286


Шатохин покачал головой и сообщил мне, будто резолюцию в угловом штампе наложил:
— Шутка тяжелая и неуместная...
Я посмотрел в его ярко-голубые глаза на красивом молодом лице и подумал, что для победной игры в одиночном разряде нужно еще одно свойство — душевное состояние молодости. Надо будет проситься к Верещагину вторым номером.


Глава 4
Как всякий современный городской человек, я приблизительно представляю себе разницу между жизнью и ее изображением в искусстве. Я догадываюсь, что существуют какие-то законы человеческого восприятия и книги или фильмы, построенные по этим законам, не могут быть фотографией бытия, а выбирают, наверное, что-то наиболее убедительное, впечатляющее или достоверное. И мне как потребителю кажется это правильным. Во всяком случае, когда я смотрю кино или читаю роман о шпионах, ветеринарах, землепашцах и инженерах, то есть о людях довольно далеких от меня занятий.
Но стоит мне посмотреть фильм о деятельности всего нашего следовательского сословия, как во мне вспыхивают детская зависть, женская недоверчивость и старческая брюзгливость. Я великодушно, по-мужски готов простить художникам описания оперативных автомобилей, будто бы обслуживающих меня круглосуточно, скорострель¬
288


ных машинисток-стенографисток, с треском ведущих за мной запись допросов, меня не смущают лихие перестрелки и засады, рвущие душу своим напряжением. Я готов допустить, что все это есть, с кем-то происходит — за пределами моей жизнедеятельности.
Лично я почти всегда езжу по своим делишкам на трамвае или автобусе. Чтобы неделями не дожидаться машинисток, выучился сам печатать на пишущей машинке, правда, всего двумя пальцами. Что касается перестрелок, то за все годы службы мне довелось участвовать только в одной, и та быстро кончилась, когда выяснили, что по ошибке свои стали стрелять друг в друга, — к счастью, никто не попал.
Что же действительно выводит из себя, так это художественное воплощение нашей жизни на экране, когда следователь с удивительной самоотверженностью распутывает СВОЕ ДЕЛО.
Это дело — всем делам дело.
Совершая диалектическую эволюцию, превращаясь постепенно из мухи в слона, занимая все время следователя, окруженного добросовестными помощниками и доброжелательно-строгими начальниками, это дело ценой бессонных ночей и бешено энергичных дней постепенно распутывается, разматывается, раскручивается и благополучно завершается, к вящему торжеству закона и людской справедливости.
И мне это нравится. Вот только злопыхательски ехидный вопрос не дает покоя: а что же все это
289


время происходило с остальными восемью—десятью делами, которые должен вести всякий следователь?
Приостановили ли по ним срок производства?
Чем занимались арестованные, по ним обвиняемые?
Куда девались подозреваемые?
Не запамятовали ли чего свидетели?
И вообще — как к этой сосредоточенности относились надзорные инстанции?
Очень досадно, конечно, но сейчас у меня вместе с тремя верещагинскими в производстве одиннадцать дел. Если же я выберу из них какое-то самое нужное, самое яркое, самое справедливое и буду долгими днями и бессонными ночами заниматься только им, то как раз к триумфальному его завершению меня с полным удовольствием выпрут с работы за волокиту по остальным делам. О, печальный разрыв яркой художественной достоверности с серой, но суровой реальностью!
К сожалению, не только по важным или интересным, а по всем без исключения делам должно происходить следственное движение. Скучная процессуальная динамика. И как пастух не может бросить на пастбище малоудойных или несимпатичных ему коров, так и следователь обязан привести в срок все доверенные ему дела к законному их окончанию.
Другой вопрос, что в своем хозяйстве следователь сам устанавливает первоочередность и иерархию, в которой главную роль играют арестантские
290


дела. Самые ответственные — по ним сидит в заключении человек, обвиняемый, которому мерой пресечения избрано содержание под стражей.
Существует одна вещь, которая теоретически кажется простой, как аксиома, для нас же она сложна, как жизнь, и всегда бритвенно остра. Это всеобщий договор цивилизованных людей о том, что человеческая свобода священна и отнять ее можно только по приговору суда, доказавшего и утвердившего вину человека. И любой гражданин, будь он семь раз убийца, совратитель и поджигатель, считается по закону невиновным до тех пор, пока суд — только суд! — не вынесет приговор, утверждающий его вину.
Те заключенные, что числятся за мной по расследуемым делам, никакого наказания не отбывают и покуда виновными еще не признаны. Есть веские основания обвинить их в совершении тяжких преступлений, но мне еще надлежит доказать их вину. И для того чтобы предполагаемый преступник не сбежал, не помешал установлению истины, мне предоставлены государством чрезвычайные, ни с чем не сравнимые полномочия, равных которым нет ни у кого. На основании закона, своих предположений, очевидных фактов и свидетельских показаний я имею право ограничить свободу другого человека. А попросту говоря, посадить в тюрьму. По существу, лишая свободы обвиняемого, я под свою ответственность отмеряю ему заранее часть наказания из того срока, который по моему представлению назначит суд.
291


Поэтому следователь, вынося постановление о взятии обвиняемого под стражу, и прокурор, санкционирующий арест, прежде чем принять такое решение, долго думают и взвешивают все обстоятельства. Потому что время от времени в силу самых разных причин происходит кошмарное ЧП — выясняется, что обвиняемый невиновен или вина его не доказана и мера пресечения во время предварительного следствия оказалась необоснованной. А если называть вещи своими именами — я заставил человека авансом отбыть позорное и тяжкое наказание, которого он не заслужил.
И чтобы муки нашей следовательской совести, душевная горечь, сердечная боль, профессиональный стыд и другие возвышенные, но трудноизмеримые чувства запомнились на весь оставшийся срок службы — нам всем по инстанции снимают в таких случаях наши многомудрые головы.
Оттого-то каждый следователь, принимая к производству новые дела, для начала ставит на контроль арестантские — по ним предусмотрен жесткий срок расследования и содержания обвиняемых под стражей. Не управился вовремя, не передал к сроку обвинительное заключение в суд — иди к начальству, валяйся в ногах, плачь, вымаливай отсрочку или выпускай подследственного на волю до суда.
Я раздумывал об этом в канцелярии следственного изолятора, дожидаясь, пока ко мне доставят арестованного Александра Степанова, а подсознательно угадывал, что все эти мысли — лишь оправ¬
292


дания перед самим собой или несуществующими критиками моей вялой, несамостоятельной личности: стоило мне получить пачку чужих дел, тех, что свалились с пиршественного стола чужой жизни, как я сразу же отодвинул все свои дела, нужды и задачи и бросился выполнять данное поручение.
Наверное, я еще много чего надумал бы о себе всякого, но пришел замнач следственного изолятора по режиму майор Подрез, приветственно похлопал меня по спине, тепло поздоровался и озабоченно сообщил:
— Слушай, Борис, а ты стал полнеть... — Он это говорит всем — жирнягам и дистрофикам, и не от внимания, и не от рассеянности, а от желания сразу поставить собеседника в оборонительную позицию.
— Ну да, — кивнул я. — С позавчера, как не виделись, полпуда прибавил...
Подрез радостно захохотал:
— Вот дает! Но все равно сейчас каждую субботу по телевизору показывают музыкальную гимнастику, аэробика называется. Ты учти, тебе не помешает...
— Ладно. В субботу к тебе заеду, мы тут, в тюрьме, с тобой попрыгаем.
— Да ты и без меня хорошо напрыгаешься со своим Степановым...
— А он что, тоже стал полнеть?
— Безобразничает он. Видать, хулиган тот еще! Подрался вчера. Пришлось его в карцер на три дня посадить.
293


— А с кем дрался?
— С сокамерниками. Там разве точно установишь, со шпаной этой? Но Степанова с Кузькиным надзиратель засек. Обоих и отправил на три дня просвежиться.
— Хорошо, проводи меня к нему...
Чтобы попасть из служебного корпуса в следственный изолятор, надо пройти через внутренний двор, неестественно пустой и неправдоподобно чистый, — такие дворы бывают только в инфекционных больницах и тюрьмах. Отшлифованная брусчатка, ровные линейки газонов с чахлыми астрами. На краснокирпичной башенке выложена дата сооружения — 1846. В те времена это грустное заведение называлось дисциплинарными казармами. И прозвище носило неплохое — Живодерный форт. Рассказывали, что в первом, тогда еще недостроенном корпусе содержали какое-то время пленного Шамиля, которого везли на поселение в Россию. Каких только названий не имел форт за свой долгий век: арестантские роты, сугубый централ, исправительный дом, дом предварительного заключения, тюрьма, а теперь вот следственный изолятор.
Сколько лет я хожу сюда, а все равно не исчезает неприятное теснение в груди, когда конвойный солдат, внимательно прочитав удостоверение и тщательно всмотревшись в лицо, сравнивает его с фотографией и коротко говорит:
— Проходите...
294


И сзади лязгает стальная, с решеткой дверь. Сводчатый потолок, темно-зеленые и грязно-синие стены, сбоку ворота из тяжелых дубовых брусьев в железной оковке.
Коридоры, коридоры, лестничные переходы, стук каблуков по каменному полу, скрежет ключей в замках на тамбурах-«рассекателях». Два марша вверх, надзиратель, предварительно заглянув в «волчок», распахивает дверь в карцер.


Глава 5
Высокий русый парень встал нам навстречу, руки по швам, четко отрапортовал:
— Заключенный Степанов, двадцать четыре года, ранее не судимый, статья сто вторая, отбываю наказание в штрафном изоляторе за нарушение режима в камере.
— Здравствуйте, Степанов. Садитесь. Я ваш новый следователь.
Степанов сел на койку, усмехнулся криво:
— А старый что, на допросах со мной весь измылился?
— Нет, ваш бывший следователь Верещагин перешел на другую работу. Дело поручили мне. А почему вы о нем так? Вам что, Верещагин не нравился?
— А чего там нравиться? Небось не девка в парке. Нравился! Видал я вас всех... — Он на миг запнулся и добавил все с той же кривой ухмылкой: — В белых тапочках...
Подрез не выдержал такого злостного нарушения субординации и сообщил ему железным голосом:
296


— За хамничание со следователем можно и увеличить срок пребывания в штрафном изоляторе...
Степанов взялся за голову:
— Ох, напугали, гражданин майор! Ох и напугали! Еще неделю посидеть без горячей баланды! И без этой шантрапы!
— Шантрапы?! — взвился Подрез. — А вы кто, Степанов? Народный артист?
Степанов встал и сказал свистящим шепотом Подрезу в лицо:
— Я не артист, я шоферюга. Но человек! А они барахло приблатненное!
— Держитесь скромнее, Степанов! — строго заметил Подрез. — Они приблатненные, а вы убийца. И нечего нос задирать...
Я мягко остановил Подреза:
— Спасибо, Иван Петрович, я сейчас сам разберусь, — тихонько отпихнул его и уселся напротив Степанова на табурет. Крошечный столик был между нами. Подрез махнул рукой — разбирайтесь сами! — и вышел. — Послушайте, Степанов, у меня нет охоты и времени тут препираться с вами. А про Верещагина я спросил, поскольку мне показалось, что вы о нем сказали с досадой и злобой...
— Ничего я не говорил. Следователь как следователь. Шустрый парень, задница веретеном. И расследовать ему там особо нечего, я сам рассказал, как дело было, все признал. Раскаиваюсь в совершенном. Готов понести наказание...
— Ну что ж, это меня радует, — сказал я, встал, прошелся по крошечной камере, остановился под
297


окном, расчерченным решетками в крупные квадраты и забранным снаружи «намордником» — частым металлическим жалюзи, из-под которого сочились тонкие серые полоски дневного света.
— Чему вы радуетесь? — настороженно спросил Степанов и откинулся назад, словно хотел внимательно присмотреться ко мне.
— Тому, что вы раскаиваетесь. Как говорит наш прокурор, искреннее раскаяние есть первый шаг к реальному искуплению вины. Вот только беспокоит меня одна подробность...
— Это какая же? — Степанов напряженно смотрел на меня, и мне казалось, что глаза у него налиты йодом.
— Насколько оно искренне, ваше раскаяние...
— Раз говорю, значит, искреннее, — со злостью тряхнул головой Степанов. — Раскаяние — оно всегда искреннее.
— Мне так не показалось, — спокойно сказал я.
— Ну, раз не показалось, значит, креститься не надо. Что мне, для доказательства своей искренности здесь, на стенке, распнуться, что ли? — И он широко развел руки в стороны.
— Да не надо распинаться. На Христа-страсто- терпца вы все равно не похожи, да и гвоздиков под рукой нет. Я просто хотел обсудить с вами один вопрос... Посоветоваться, что ли. Вы ведь в местах заключения впервые?
— Слава богу, не доводилось...
— Вот видите, впервые. И к счастью, совсем недавно. Ая, можно сказать, отбыл в тюрьме несколь¬
298


ко лет. Прикиньте, сколько я тут дней, недель, месяцев провел на допросах, вот и набираются годы.
— Но хоть вечером домой уходите или тут же и ночуете? В свободной камере? — перебил меня, свистя горлом, Степанов.
— И ночевать случалось, — заверил я его. — А то, что меня в отличие от вас вечером домой отпускают, так ведь никого пока не убивал. Так что мне и дней, проведенных в тюрьме, хватает...
— Может быть, — кивнул он. — Только не пойму, что вы этим сказать хотите... Это же не я вам такую работенку кислую подыскал.
— Что я хочу сказать? Как бы вам объяснить... Я ведь здесь много-много раз, десятки раз, а может, и сотни слышал: «Я раскаиваюсь...» Вот я и хотел спросить: а что это такое? Что значит: «Я раскаиваюсь»?
— А вы сами не знаете? Или мне экзамен на совестливость устраиваете? — Он разъяренно, с вызовом вперился в меня своими темно мерцающими глазами.
— Я так понимаю, что раскаиваться по-настоящему, искренне раскаиваться — это мучиться душой, сердцем страдать, совестью убиваться. Горевать от той беды, что ты людям сотворил, от греха своего по земле пластаться, головой о стену биться, выхода искать, как возместить утраченное... Я так это представляю.
— Красиво представляете! — с какой-то необъяснимой злостью выкрикнул Степанов. — А я раскаиваюсь просто! И возместить никому ничего не могу! Кроме годочков, которые я тут отбахаю! Я же
299


сказал вам, что готов отбыть наказание! И зачем вам все эти разговоры, вот чего я не понимаю!
— Ну знаете, есть такой странный обычай, традиция, можно сказать: когда люди знакомятся, они ведут разговоры. И стараются лучше узнать друг друга, понять...
— Это конечно! Наступит у нас полное взаимопонимание, и следствие протянет костлявую руку помощи... — ядовито улыбнулся Степанов, а в глазах у него плыла тоска.
— Трудно сказать, какую там, костлявую или мускулистую, но покамест вы в моей помощи явно не нуждаетесь. Сами в любой ситуации отобьетесь.
— Да уж надеюсь, — сердито прищурился он.
— А в камере вы чего дрались? — полюбопытствовал я.
— Я не дрался! — отрезал Степанов.
— Может, это Кузькин сам с собой дрался? А надзиратель все перепутал?
— И Кузькин сам с собой не дрался, — равнодушно ответил он. — Это я ему и его поганым дружкам пару раз по морде дал...
— Ого! — с восхищением заметил я. — И много их было, дружков-то?
— Двое. Да не имеет это значения...
— А чего вы вдруг с ними так строго?
— Потому что они шпана. Крысиная братия. Большие шалуны. А крыса понимает один резон — опаску. Крысу словом не проймешь, она должна страх знать. Да вообще-то не важно это сейчас, они больше безобразничать в камере не будут.
— А вы это все майору Подрезу сообщили?
300


— Зачем? — удивился Степанов. — Это же глупо. Убийца жалуется на трех шакалов, что они его хотели с нар согнать? Неприлично. Да и бесполезно, их ведь трое, они коллектив, сами друг другу свидетели, и тихари их боятся. Ладно, плевать...
Его кулаки лежали на столике будто отдельно от него, это была не часть тела, а здоровенный ладный инструмент вроде хорошо помолотившего, а теперь забытого здесь цепа.
— Понятно, понятно, — сказал я и достал из портфеля папку с документами. — Я ознакомился, Степанов, с вашим делом, и обстоятельства его мне более или менее ясны...
— Вот и замечательно, — с энтузиазмом откликнулся он. — Скорее сяду — скорее выйду...
— Вы, никак, в колонию торопитесь?
— Конечно! Скорей бы суд миновать и в колонию. Здесь сидеть, время мять невмоготу...
— А в колонии что?
— Работа какая ни есть. Я колонии не боюсь. Я шофер, слесарь, электрик, монтажное дело знаю. Я всю жизнь вкалываю! В колонии тоже есть передовики и лодыри. Я там три нормы буду вламывать, зачет мне пойдет. Глядишь, условно-досрочно через пару-тройку лет на воле буду...
Я видел, как он накачивает себя, как изо всех сил духарится, как старается держаться, не пустить в сердце льдистую кислоту страха. Но мне обманывать его тоже никакого смысла не было.
— К сожалению, Степанов, дела обстоят не так розово, — сказал я. — К осужденным за умышлен¬
301


ное убийство условно-досрочное освобождение не применяется...
Он яростно вперился в меня, и в глазах его бушевала буря — смятение, надежда, злость, растерянность. У нас случаются такие бури в сентябре: одновременно хлещет ливень, в дырищи черных туч прорываются пылающие столбы солнечного света, небосвод над головой улегся на огромную радугу, а с окоема поднимается отливающая свинцом снежная пелена... Нет, непростой паренек этот Степанов. Глядя сейчас на него, я мог себе легко представить, как он, разъярившись, прыгает за руль своей старой «Победы» и с ревом разгоняет ее, направляя на толпу.
— И что, выходит, трубить мне от звонка до звонка? — потерянно спросил он. — С раскаянием и чистосердечным признанием? Так, что ли, выходит, по-вашему?
— Это, Степанов, не по-моему, а по закону. Я понимаю, что вы сейчас чувствуете...
— «Я понима-аю»!.. — передразнил он меня. — Все вы тут понимаете!..
Не обращая внимания на его нахальство, я сказал:
— А тут особого понимания не требуется. Не надо быть курицей, говорят французы, чтобы представить, как она чувствует себя в кастрюле.
— Дураки ваши французы! — заявил Степанов с большой проникновенностью.
Я помолчал немного и сказал без нажима:
— И все-таки я бы хотел напомнить этой страдающей курице, что как раз сегодня поминки по
302


человеку, которого эта курица склевала. Это может облегчить курице ее боль и обиду.
— Да бросьте, гражданин следователь! Не ремонтируйте мне мозги! — сказал, как сплюнул через губу, Степанов, и на лице его после разразившейся бури не осталось ни малейших следов раскаяния и скорби.
— Хорошо, — охотно согласился я. — У меня к вам один вопрос по существу. В первом объяснении, которое вы написали ночью в милиции... Помните?.. — Я достал из папки голубой бланк милицейского протокола и показал ему. — Вы помните, что вы писали в объяснении?
— Ну, помню... Смутно, конечно... — настороженно ответил Степанов, явно ожидая от меня какого-то подвоха.
— Вот вы здесь изложили случившееся на площадке для отдыха несколько иначе, чем другие участники происшествия... Да и сами вы потом по-другому заговорили...
— А чего по-другому? — спросил он, а сам положил ногу на ногу, и по непрерывно раскачивающемуся носку тяжелого тюремного ботинка было видно, что он сильно нервничает.
— Ну, вот здесь, вот в этом объяснении вы собственноручно написали, что затормозили, увидев, как несколько человек кого-то бьют, а присмотревшись, узнали в избитом Алексея Плахотина, шофера с вашей автобазы. Вы вступились за него, и тогда все остальные накинулись на вас и вы, испугавшись, решили бежать с места драки на машине, но
303


они вас не пропускали, и вы ударили бампером и облицовкой двоих нападавших... Вы это писали?
— Наверное, писал... — кивнул он, продолжая упорно смотреть мимо меня, будто на болотнозеленой стене было нарисовано что-то очень интересное.
— А через день на допросе официально заявили следователю Верещагину, что вы сами пристали к этим людям и ударили Плахотина, в результате чего и произошла драка со всеми последовавшими событиями. Так?
— Ага. Так оно все и было, — твердо сказал он, но смотрел упорно вбок, так что я был вырублен из поля его зрения.
— Тогда уточните мне сейчас, когда же вы говорили правду и почему изменили показания.
Нервное лицо его стало твердеть, будто затекало медленно цементом. Он глубоко вздохнул и уверенно заявил:
— Я Верещагину сказал, как было дело. А в объяснении напутал... Испугался, волновался сильно... Умозатмение... Оправдаться думал... Я ведь тогда не знал еще, что Дрозденко умер...
— Ладно. — Я встал, сложил листы в папку и убрал дело в портфель. — Обещаю вам не тянуть с расследованием. И вести его со всей возможной объективностью.
— А там уже и расследовать-то нечего, и так все ясно. Скорей бы суд и — в колонию. Ничо, все переживем. Ишаков даже волки не едят...
Умозатмение. Последняя стихия после сокрушительной бури. Или перед ней?


Глава 6
Плохая погода, ничего не попишешь. Небо лежит на затылке и давит на мозжечок. Маленько кружится и гудит голова, чуток ножонки подгибаются. А может, и не в погоде вся беда. Аккуратный читатель «Вечерки», я всегда внимательно прорабатываю рубрику «Погода на завтра и рекомендации врача». И постепенно заметил удручающую закономерность: какую бы погоду ни обещали синоптики, врачебные прогнозы всегда довольно грозные, а рекомендации неутешительные. Малопонятные пугающие слова вроде «метастатического давления» предписывают мне избегать стрессов, эмоциональных перегрузок, избыточного физического утомления. Сначала я хотел согласовать эти советы с поборником физического здоровья Шатохиным, указавшим мне на то, что телесная сила — залог молодости души, но потом на всякий случай воздержался. Тем более, что он огорченно-заботливо напомнил бы
305


о том, что в распечатанной мной с утра пачке осталось всего две сигареты.
Любому дураку ясно, что в больничной палате курить нельзя. Тем более, в присутствии дамы. Молодой, красивой, в модных брючках-«бананах» и темно-синей кофточке — выходной рубашке американских ВВС. На плечах погончики с птичками, на левой пышной груди орденские ленточки, на правой — золотая эмблема «U. S. Air Force». Ах, какая замечательная летчица! Чарльз Линдберг и Анна Дюваль от зависти умерли бы: они были всего лишь гражданские летчики, хоть и американские, а эта боевая.
Воздухоплавательница сидела верхом на белом больничном стульчике и курила. Когда я открыл дверь, она заливисто, весело хохотала, держа в руке слоящуюся ароматным синим дымом сигарету. Распотрошенный блок «Мальборо» валялся на тумбочке рядом со сложным хирургическим сооружением, в котором можно было признать кровать только потому, что на него был водружен человек, именуемый в документах Суреном Хачиковичем Егиазаровым, 27 лет, метрдотель ресторана «Центральный», процессуально признанный потерпевшим в «деле по обвинению А. А. Степанова в убийстве гражданина Дрозденко В. Ф. и нанесении тяжких телесных повреждений гражданину Егиазарову С. X.».
Грандиозный ансамбль из пластиковых матовых деталей и нестерпимо сияющих хромированных
306


штанг, рычагов и ручек позволял — так мне, во всяком случае, показалось — лежать хоть на потолке. И Егиазаров, видно, в этом нуждался, поскольку обе его ноги, закованные в тяжелые гипсовые доспехи, были высоко подвешены сложной системой блоков, хомутов и лямок. Первое, что мне бросилось в глаза, прежде чем я рассмотрел его лицо, — желтая, намазанная йодом пятка и спицей проткнутая насквозь лодыжка, к которой крепилась вся подвеска.
Печальное это зрелище могло бы хоть кого расстроить, если бы не хохочущие пациент и его посетительница-летчица. И бешеный рок из динамиков стереофоника «Акай».
— Здравствуйте, веселые молодые люди, — сказал я приветливо.
— Здорово, если не шутишь! — отирая слезы радости, крикнул Егиазаров. — Заходи, дед.
Я даже оглянулся на всякий случай — не пришел ли со мной, не просочился ли незаметно какой-нибудь дедуган? Да нет, один я вошел. И на деда я еще не очень похож. Интересно знать, Шатохина он бы тоже назвал дедом?
— Что ты головой машешь, как ишак на овода? Проходи, не тушуйся, садись! Гость не гость, а все-таки человек при деле! Намотался за день, а?
— Да вот, не скрою, притомился маленько, — сказал я осторожно, немного обалдев от веселого нахальства моего потерпевшего.
— Маринка! — скомандовал он летчице. — Ну-ка, притарань из холодильника салями, рыбки
307


копченой, ну, там еще чего, помидорчиков-огурчиков. А бутыляка в шкафу... Давай, стариканчик, присосись к стаканчику, очень с устатку бодрит...
— Собственно, я не пью, — заметил я выжидательно, поскольку мало-мало растерялся.
— Ну, это не ври! Сейчас не пьют только больные или подлюги. А ты мужик вполне здоровый, помрешь еще не скоро. Ха-ха-ха! Ты что стоишь, Маринка? Ну-ка, бегом!
Летчица-пилотка очень плавно, неспешно взлетела, и даже невооруженным глазом было видно, как ей неохота меня обслуживать. А Егиазаров ловко выщелкнул из пачки сигарету и протянул мне:
— Закуривай, присядь и успокойся...
— Да я как-то не знаю, курить в палате...
— Да ты что! Кури спокойно! Здесь все схвачено, все довольны... Слушай, а ты работаешь сдельно или на твердой ставке?
— Я? На ставке. А что?
— Да просто любопытно. Работа ведь собачья. Наверное, целый день на бегу? Как волк, ногами кормишься?
Я засмеялся:
— Выходит, что так. Ну, еще маленько головой думать приходится...
Тут Егиазаров просто за живот схватился, все блоки и подвески замотались.
— Во дает! Головой думать!.. А о чем думать? За тебя Господь Бог думает: кого подкинет, с тем и возись... И сколько же тебе монет отслюнивают?
— Да ничего, вроде хватает...
308


— Молодец, хвалю! Больше всего ненавижу, когда скулить начинают, жаловаться. Да ты не дрожи, я в долгу не останусь, подкину детишкам на молочишко...
Надо прямо сказать, что за годы моей следовательской работы мне не один раз подсовывали взятку, но, честное слово, мне впервые предлагал вспомоществование потерпевший и в таких драма- тически-анекдотических обстоятельствах. У меня на миг даже мелькнула мысль, что Егиазаров или пьяный, или от перенесенных физических страданий сошел маленько с ума.
Лицо у Егиазарова было красивое, но какое-то маленькое. Природа наверняка не создает такие лица походя. Все черты были абсолютно правильными, подвижными, но удивительно мелкими. Безусловно, приступая к ответственному акту сотворения личности Сурика Егиазарова, природа сделала для верности предварительный, очень тщательный, масштабно уменьшенный эскиз с филигранной проработкой деталей. Но, как часто случается в нашей жизни, текучка и бытовщина, пустяковые хлопоты отвлекли Созидающую Силу от главного дела, а потом и времени осталось в обрез — пришлось природе выкинуть в конце квартала в мир огромного прекрасного молодца с миниатюрным личиком брюнетистого херувима.
Между тем распахнулась дверь и приземлилась наша прекрасная воздухоплавательница с охапкой кульков, свалила их на столик и достала из шкафа бутылку виски «Джонни Уокер».
309


Егиазаров спросил требовательно:
— Ты сегодня в прокуратуре был?
— Да, почти полдня провел, — робко ответил я.
— Бумаги взял?
— А у меня все дело с собой.
— Да-а? Ну ты, оказывается, шустрик! А как же это тебе все дело дали? — бесконечно удивился Егиазаров.
— Прокурор санкционировал, а следователь Верещагин передал его мне.
— A-а, это тот чернявый, быстрый такой? Он здесь был у меня, показания снимал! Ну, фиг с ним! А как же тебе все дело дали?
— А что же, по частям, что ли?
— Ну, не знаю, я думал, что просто справку выпишут, и большой привет. В общем, это меня не колышет! Маринка, сделай «гармошку» потише. Значит, ты давай закуси, выпей стаканчик-другой, больше не алкай, а то все перепутаешь. И садись пиши, что там надо...
Во мне медленно росло, зрело, кустилось веселое садистское удовольствие от предчувствия близкого кризиса явного недоразумения: веселый разбитной нахал принимал меня за кого-то другого.
— А что надо писать? — спросил я покорно.
— Откуда я знаю, чего вы пишете в таких случаях. Тебе самому надо знать, сынок, это же ты получаешь твердую ставку... Ну, которой тебе хватает! Ха-ха-ха! Слышь, Маринка, ему хватает!
— Так это и видать, что ему хватает, — усмехнулась она равнодушно с заоблачных высот своей
310


военно-воздушной форменки, и связывала ее с землей лишь длинная вьющаяся оранжевая лента, которую она ножичком аккуратно срезала с апельсина сплошной полосой.
— А, дед? Какая девулька! Скажи? Первый класс — «хай-фай»! Так что ты пишешь в таких случаях?
Я встал, прошелся по палате и постным голосом сообщил:
— Обычно в таких случаях пишу: «Я, старший следователь прокуратуры, допросил в качестве потерпевшего гражданина Егиазарова Сурена Хачиковича...» И так далее и тому подобное...
Издевательски грохотала в наступившем безмолвии японская стереофоническая «гармошка». Девочка «хай-фай» Марина замерла на подлете, ножик дернулся в руке, отхватил край яркой ленты, и кожура шлепнулась на пол. У Егиазарова отпала нижняя челюсть, так что можно было рассмотреть гланды, и он со своим детским лицом сразу стал похож на мальчика, говорящего доктору «а-а-а-а».
— Кто следователь? Ты? — медленно, с безмерным удивлением спросил он.
— Я. Что, не похож?
— Елки-палки! — На его беззаботном лице херувима-проходимца, как на дисплее, проплыли поочередно формулы удивления, досады, смущения, раздражения и снова озорства. — Я ведь вас принял за агента Госстраха! Сегодня обещал прийти, оформить страховку за увечье. Я ведь будто предчувствовал, что этот кретин меня изломает, и
311


летом застраховался на пять тысяч! Кстати, а вы не страхуете свою жизнь?
— Нет, как-то в голову не приходило...
— И очень зря! Прекрасное дело! А при вашей профессии особенно! Хоть тысячи две-три. Обязательно! — стал горячо убеждать меня Егиазаров.
— Я не оцениваю свою жизнь так высоко... — Мне очень понравилось, что себя Егиазаров ценит по крайней мере вдвое дороже меня. — Собственно, я вот зачем приехал: мне надо познакомиться со свидетелями и точнее представить некоторые обстоятельства. Тогда можно будет приступать к составлению обвинительного заключения.
— Да я рад помочь, чем смогу, — оживился Егиазаров. — А вы действительно не хотите выпить рюмочку? Вам на службе нельзя, наверное?..
— Нельзя и неохота... Кроме того, выпью я тут с вами на брудершафт, подружимся на всю оставшуюся жизнь, как же тогда быть с моей объективностью в расследовании? Окажется ваш враг Степанов во всем и навсегда виноват...
— Во-первых, я вам точно скажу: дружба объективности не помеха! Вы уж мне поверьте, наверняка знаю. А во-вторых, не чувствую я в Степанове врага. Прошла у меня злость. Только Васю очень жалею, ни за что погиб человек. Безобидный, как муха...
Поднятый над всем земным хирургической кроватью и своим великодушием, Егиазаров посмотрел вокруг затуманившимся философическим взглядом.
312


— Была бы моя воля, — проникновенно сказал он, — не держал бы я Степанова в тюрьме. Не верю я, что в тюрьме можно сделать человека лучше, перевоспитать его скорее...
— А что бы вы сделали со Степановым на моем месте? — серьезно поинтересовался я.
— Отпустил бы его! Иди, жлобяра, к людям, глянь на сирот, матери несчастной Васиной посмотри в глаза и убивайся, скотина, до конца своих дней! Мучься, собака, думай все время, как ты можешь этим несчастным горе загладить, какое им сотворил! Вот как я думаю! Маринка, правильно я говорю?
— Ты всегда, Сурик, правильно говоришь! — проворковала синяя пышногрудая авиаторша. — Ты очень умный и справедливый! Я и девочкам своим всегда объясняю: как Сурик сказал, так и надо поступать, он все понимает...
От охватившего ее волнения всколыхнулись нашивки и эрфорсовская эмблема на грудях — могучих крыльях покорительницы заоблачных вершин и сердечных глубин.
А мне взгрустнулось немного от патетически высокого человеколюбия Егиазарова. Я ведь совсем недавно почти то же самое излагал Степанову, и если он мои слова воспринимал, как я — пламенные тирады Сурика, то вряд ли я подвигнул его к моральному очищению и искреннему раскаянию. Одни и те же слова. Что же наполняет их содержанием или оставляет пустым колебанием воздуха?
Наши поступки?
313


Не знаю. Наверное. Но как сделать, чтобы Степанов поверил мне?
— Мне приятно ваше высокогуманное отношение к людям, — сказал я со вздохом Егиазарову, — но удовлетворить ваше ходатайство об освобождении Степанова не могу. Закон возражает. Есть такой народный обычай, можно сказать, древняя традиция, как бы всеобщий предрассудок: убийц полагается держать в тюрьме...
— И никакой это не предрассудок! — возникла на подскоке планеристка. — Это ты, Сурик, никому зла не помнишь, а я бы их сразу на месте расстреливала! Бандиты проклятые, хулиганье! Приличным людям проходу нет! Когда вы им банок начали кидать, я на седьмом небе была...
Ай-яй-яй, Маринка молодцовая, летунья боевая! Как поучительно и полезно общение с бесстрашными воздухоплавательницами! Ведь, по ее словам, получается, что в момент, когда Степанову «накидывали банок», Марина не только пребывала на седьмом небе, но и одновременно присутствовала на месте преступления. Ай, как интересно!
Ни малейшего упоминания о ней в деле я не встретил. Забавно.
Жаль только, что гуманист Сурик тоже обратил на это внимание и весело спросил-напомнил- приказал:
— Подруга, ты на работу-то собираешься? Смотри, опоздаешь, тебе там расскажут про дисциплину...
314


— Ой, засиделась, господи! Да, ничего, сейчас тачку схвачу, поспею...
Пока она укладывала свою красивую сумку- «таксу», переодевала что-то за моей спиной, я спросил Егиазарова:
— Надеюсь, вы не в претензии, что я вас допрашиваю в больнице? Это ведь и в ваших интересах, чтобы все быстрее окончилось...
— Конечно! О чем речь?
— Значит, я хотел бы, чтобы вы мне пояснили, как вы все там, на площадке отдыха, оказались...
— Да почти случайно это вышло. Выходной день был, мы ведь тоже люди, всегда других кормим, а сами, случается, за день во рту крошки не имеем: беготня, суета, вы понимаете. Вот и договорились, что Ахмет нас покормит шашлыками со своего мангала. Ясное дело, для своих оно вкуснее будет, чем на потоке общепита... Вот и собрались...
— Прекрасно. Кто да кто собрался? — Я взял блокнот и стал записывать его ответы. Протокольная часть допроса меня сейчас не интересовала.
— Ну, я там был, Вася Дрозденко, царство ему небесное, последний шашлык в жизни скушал, директор наш Эдуард Николаевич, Валера Карманов, шеф-повар, и Лешка Плахотин позже подъехал.
— Все?
— Все.
— Никого не забыли?
— А чего забывать, это же не Афонская пещера, все на виду, — засмеялся Егиазаров; он мне тоже
315


демонстрировал, что наш разговор скорее душевный, чем формальный.
— Прелестно. А Плахотин — ваш сотрудник?
— Нет. Лешка не сотрудник. Так, старый знакомый... Встречаемся иногда.
Марина подошла к хромированной кровати, нежно поцеловала Егиазарова и строго наказала:
— Лежи не дергайся, не нарушай режим... Завтра с утра приду... — Повернулась ко мне: — Очень приятно было с вами познакомиться. До свидания.
— До свидания, Марина. Я надеюсь, что мы с вами еще встретимся. Кстати, вы не можете объяснить... — Я сделал небольшую паузу и кивнул в сторону Сурика: — За что они стали Плахотина лупить?
Егиазаров высоко поднял брови и резко замотал головой, но я заслонял его собой, и Марина, не замечая предупредительных сигналов руководителя полетов, зашла на меня в стремительном пике:
— Сурик его бил?! Да вы что?! Сурик до него пальцем не дотронулся! Нужен он ему больно, лупить его!..
— Марина, я вас сейчас официально спрашиваю: вы точно видели, что это не Егиазаров бил Плахотина? — двинул я вопрос наподобие шахматной «вилки».
— Конечно, видела! И где хотите подтвержу: не прикасался он к этой вонючке!
— Заткнись, дура! — тихо промолвил со своего медицинско-индустриального памятника Егиазаров. — Что ты могла видеть, когда тебя там не было
316


вовсе! Это же я тебе все потом рассказал, в больнице. Ты забыла, что ли? Просто ты веришь каждому моему слову, я ведь никогда не вру! Меня в детстве так и называли: Сурик-Честность. Правдивость — мое ремесло.
— Я рад за вас, Сурик, за вашу высокую репутацию у друзей детства. И уж пожалуйста, употребите на меня свое второе ремесло — правдивость. Расскажите, за что вы били, точнее говоря, за что ваши друзья били Плахотина?
— Да что вы ее слушаете? — вскипел Сурик. — Она же все перепутала, решила, что вы говорите о Степанове! Она ведь ничего не видела и перепутала фамилии. А нам бить Плахотина зачем? Нормальный парень, наш знакомый...
— Ага, значит, Марина перепутала... Ну что же, такое тоже возможно. А вы где работаете, Марина?
— Там же, в ресторане, в «Центральном»... Я там официантка...
— Фу, прямо камень с души, — сказал я с облегчением. — А то я вас принял за американскую летчицу.


Глава 7
Автобус, пыхтя и отдуваясь, вез меня из больницы через окраины в центр. Он погружался в осенний вечер плавно и неотвратимо, как тонущая в омуте бутылка. Проплывали за окнами спрятавшиеся в садах частные дома, их оранжево-красные абажуры и плафоны будто бакенами обозначили фарватер автобусу, петлявшему среди жилых кварталов, пустырей и строек.
На сиденье против меня дремала женщина. Одной рукой она прижимала к себе маленькую девочку, что-то без умолку рассказывавшую матери, а другой крепко держала объемистую авоську с продуктами. На ухабах и крутых поворотах женщина просыпалась на миг и быстро говорила девочке: «Да-да-да, доченька, все правильно...» — и сразу же погружалась в зыбкий, неглубокий сон. У женщины было тонкое усталое лицо. Я смотрел на нее и испытывал печаль и нежность. Наверное, Лила, возвращаясь с работы, тоже дремлет в автобусе. Женщины сильно устают.
318


Наверняка бойкая летчица-официантка Марина восприняла бы мою спутницу как знак непо- лучившейся, неудачной жизни. Но эта несостояв- шаяся жизнь проходила отдельно от Марины, мчащейся сейчас на работу в «тачке» или на попутном «леваке»...
В те редкие дни, когда мне удается пораньше закончить свои невеселые делишки, я захожу в школу за Маратиком. После занятий он остается на «продленку», которую потом еще продлевает игрой в футбол до того мига, когда мяч можно найти на поле только ощупью. Тогда игра кончается, и он идет домой. Нет, нашего сына при всем желании не назовешь домоседом.
И ладно, коли дом был бы пуст, скучно юному джентльмену обретаться одному в четырех стенах. А то ведь бабушка дома, моя почтенная теща Валентина Степановна Пелех. Любой человек может соблазниться перспективой поговорить с моей тещей по душам — так много полезных сведений накопила она за свою долгую жизнь. И слава богу, не делает их секретом, а рассказывает всем желающим подробно, убедительно, безостановочно. Бестолковый неблагодарный внук, мой сын, не ценит даровой возможности обогатиться духовно, а хочет, наоборот, с такими же обормотами, как он сам, гонять на пустыре за школой в футбол.
Я, конечно, не одобряю его, но отчасти понимаю. И грозные риторические вопросы тещи — «Скажи, чугунный язык, отец ты ему или нет?» —
319


оставляю без ответов. Я люблю неутомимую на добро и разговоры бабушку Валентину, но по удивительной прихоти сердца почему-то Маратку люблю еще больше. И всякий раз, обещая теще поговорить с сыном, иду на заведомую ложь. Дело в том, что я не верю в воспитательную силу нравоучительных слов и дисциплинарных указаний. Из тех житейских наблюдений, которые мне удалось накопить как следователю и как отцу, то есть педагогу-практику, я сделал для себя один вывод: обычно, вырастая, дети становятся такими же, как их родители. Когда мне случается вести дела несовершеннолетних преступников из благополучных или высокопоставленных семей, вокруг раздается взволнованно-недоумевающий клекот: «Непостижимо... Кто бы мог подумать... такая прекрасная семья... Выродок... Такие достойные родители...»
А я не верю, что ребенок — это выродок, а родители — достойные люди. Просто ребенок много лет учился в своем доме тому, что было скрыто от посторонних глаз достойным фасадом респектабельного благополучия. И однажды — из-за детской глупости или дерзости — всплыло на всеобщий погляд то, что так умело скрывали родители.
Со смирением и грустной улыбкой воспринимаю я гневные пророчества своей тещи: «Посмотришь- посмотришь, каменное сердце, вырастет мальчик такой же, как ты...» Напрягая свою деликатность до последнего предела, Валентина Степановна не уточняет, каким именно вырастет Маратик, но по
320


тону ясно, что невысок в ее глазах мой человеческий и общественный коэффициент.
Жаль, что моя теща не знакома с Шатохиным, иначе по принципу сопоставления она бы объяснила Маратке раз и навсегда, что, занимаясь дома уроками и беседуя с ней вместо бессмысленной футбольной гоньбы, он мог бы вырасти таким прекрасным человеком, как мой прокурор.
Обычно в таких случаях за меня вступает в бой Лила. Круто подбоченясь и выставив вперед упрямый подбородок, она ядовито спрашивает:
— Что же ты, мама, если он такой плохой, живешь с ним, а не со своими замечательными сыновьями?..
— Потому что я его люблю, безмозглая девушка, — загадочно поясняет свою прихотливую систему ценностей Валентина Степановна.
Старуху удручает, что ее внук, наш сын, хуже всех соседских детей. То есть, конечно, он лучше всех, но, к сожалению, это ее представление не находит пока никакого объективного подтверждения. Внуки и дети всех соседей — предмет законной родительской гордости. Один выполняет второй разряд по шашкам, другой — круглый отличник, третий поймал сбежавшего из зоопарка павлина, а Майка Кор- милицына вошла в сборную республики по неведомой мне игре «го». Все остальные дети тоже как-то отличились или прославились в масштабах нашего двора. Даже недоразвитый мальчик Слава Кунявин лучше всех закончил пятый класс, о чем с едким укором бабушка Валентина сообщила Марату.
321


— Во-первых, это еще надо проверить, мы его дневник не видали, — спокойно заметил Марат. — Во-вторых, ему пятнадцать лет. А в-третьих, он учился в школе с упрощенной программой, для неполноценных детей...
Я в этих дискуссиях не участвую. Я сам не знаю, хочется ли мне, чтобы Марат вырос похожим на меня. Тем более, что природа уже решила самоуправно этот вопрос, передав ему генетический код Лилы. Когда я смотрю в его яростно горящие глаза, слушаю его рассказы, сбивчивые и не очень внятные оттого, что мысли опережают слова, вижу мелькающие в бешеной жестикуляции руки, я с тайным страхом думаю о том, что пролетит еще несколько очень быстрых лет — и он уже ни в чем не станет слушать меня, а в стремительном беге своей первой мужской самостоятельности все-все-все решит сам и поступит только так, как задумал и как велит ему веселое искреннее сердце...
Я был бы рад сделать бабушку Валентину счастливой, но мне не очень хочется, чтобы Маратик вырос похожим на Шатохина. В этом мире уже полно ярких и сильных людей. Сохраняется дефицит на добрых...
Моя теща говорит внуку: «Помни, ты надежда нашей семьи!» Марат смеется. Странное дело, когда я говорю то же самое, он ужасно ярится: «Ну перестань, хватит шутить, давай серьезно поговорим...»
Я шучу. Действительно шучу. Я стараюсь скрыть под насмешкой неясную мечту о его счастье. Каким оно может быть? Не представляю...
322


А сейчас надежда нашей семьи осатанело носилась по полю. На деревьях уже повисли клочья тумана, стелившегося по земле сизым дымом, в воздухе летели маленькие капли влаги. На востоке небо стало совсем черным, а на другой стороне небосвода грязную ветошь низких туч прорвала пронзительно сиреневая полоса гаснущего света, кинувшая на лица бегающих детей нежный лиловый тон. Ребята вдруг дружно загомонили: кто-то послал мяч в аут, и резиновый мокрый шар бесследно исчез в кустах.
Подошел ко мне запыхавшийся счастливый Марат:
— Мы им все-таки воткнули...
— Я на это очень надеялся — можно с чистой совестью и домой заглянуть, — заметил я и нравоучительно добавил: — Бабушка Валентина будет, безусловно, горда твоими успехами.
— Бабушка не понимает в футболе, — не обращая внимания на мои подначки, сказал спокойно Марат. — Я ее вчера спрашиваю: кто такой Эдсон Арантис ду Насименту? А она, слышь, говорит: это мастер на хлебозаводе, его с испанскими детьми привезли сюда перед войной! Ха-ха-ха! Я чуть от хохота не умер!..
Мы медленно шли домой по каштановой аллее, и дым от моей сигареты неподвижным пластинчатым облачком повисал в темном воздухе густеющего вечера.
— Мне, конечно, совестно признаваться перед надеждой нашей семьи в столь же глубоком неве¬
323


жестве, но и я не знаю, кто такой этот Арантис, — заверил я сына. — Надеюсь, правда, что чистосердечное признание несколько смягчит мою оплошность...
— Да брось, папка, шутить! Это же настоящее имя Пеле — величайшего футболиста! Его весь мир знает...
— Ну, это ты не прав! Раз мы с бабушкой Валентиной не знаем, значит, еще не весь мир...
— Ну перестань смеяться, я никак не пойму, когда ты говоришь серьезно, а когда шутишь.
— Сынок, это, наверное, оттого, что я и сам не могу понять, когда жизнь со мной разговаривает серьезно, а когда шутит.
— Ладно, вот скажи, мы сегодня с ребятами спорили: может выжить человеческий детеныш среди зверей? — с обычной легкостью перескочил Марат на новую тему.
— Говорят, что может, — пожал плечами. — Я читал, что такого Маугли сыскали где-то в Индии.
— И что, обычный человек? Нормальный?
— Не думаю. — Я с сомнением покачал головой. — Штука в том, что Маугли — только сказка. Я уверен, что выросший среди зверей — всегда зверь...
— Говорить не умеет?
— Он по-человечески чувствовать не умеет. Не знает, что такое правда, что такое совесть, что такое честь... Понял?
— Ага...
— Тогда и ты мне помоги решить одну задачку...
324


— По твоей работе? — оживился Маратка.
— Ну, как бы... Скажи, семеро одного бьют?
— Вот еще! Это не по правилам... А вообще-то бывает... Может, за дело? — рассудительно спросил он.
— За дело, — подтвердил я. — Только вот что меня удивляет: семеро одного побили и стали потерпевшими, потом оказались сами себе свидетелями, а теперь чувствуют себя судьями. Как полагаешь, не многовато?..


Глава 8
И сегодня с самого утра, ссылаясь на повышенное метастатическое давление, врачи настойчиво советовали избегать стрессов и всяческих перегрузок. К счастью, мои рабочие планы никаких особых волнений не сулили: в первой половине дня мне предстояло встретиться с экспертами по «строительному» делу, а после обеда — с потерпевшими по делу Степанова.
«Строительное» дело представляло собой многотомное сооружение двухлетней давности с весьма сомнительной судебной перспективой. Возбудили его в ОБХСС по сигналу одного прораба, который сообщил, что руководство ремстройтреста расхищает государственные денежки путем «намазок» — выписывают липовые наряды на работу, никогда никем не производившуюся. Ревизия подтвердила, что смета на строительство перерасходована на десять тысяч: в шестидесятиквартирном доме закрыли наряды на штукатурку и покраску девяноста квартир. Я допросил маляров и штукатуров,
326


которые, помявшись, признали, что, если в доме всего шестьдесят квартир, затруднительно отделать девяносто, и поведали, что зарплату за тридцать лишних квартир они отдали начальству. После недолгого, хотя и упорного сопротивления начальство эти факты признало. Но с обвинением в хищении упрямо не соглашалось. «Хищение — это если б я себе в карман, — басом рыдала прораб Кленова, размазывая толстым кулаком скупые слезы по круглому лицу. — А я сроду копейки чужой не тронула! Девчонки-ученицы обои попортили — переклеивай. Унитазы, пока без воды строили, до отказа... это... замусорили. Чистить надо? А в смете этого нету! И еще надо, надо, надо! И за все плати! Вот и приходится... А про банкет я и не говорю: в жизни такого не было, чтобы комиссию не угостить, это уж обычай... Людей ведь уважить надо, раз дом приняли, не то в следующий раз с ними нахлебаешься!..»
Встречу с ресторанными потерпевшими я отложил на вторую половину дня не случайно: предприятия эти работают поздно, открываются часов в одиннадцать дня, так что я спокойно мог заниматься с экспертами, не боясь опоздать. Я решил их не вызывать в прокуратуру: они уже неоднократно были здесь у Верещагина, и я не хотел осложнять жизнь людей, и так уже пострадавших от действий обвиняемого. Но хотя бы познакомиться с ними, составить собственное мнение о них — особенно после вчерашнего свидания с Еги-
327


азаровым и его «летчицей» Мариной — мне было любопытно. Вообще у меня появилось ощущение, что народ они непростой. А если это так, то и дело Степанова не такое уж очевидное...
Начинать я решил с Винокурова Эдуарда Николаевича — директора ресторана. Во-первых, ему это по рангу полагалось, во-вторых, мое любопытство было затронуто: как-никак директор, первое лицо, а вот спокойно, по-приятельски отправляется на пикник с подчиненными, без всякого бюро- кратства, чванства, это не каждый себе позволяет. Поэтому я оказался около двери с табличкой «Секретарь» на втором этаже роскошного, суперсовременного здания ресторана «Центральный».
Но секретаря на месте не было, и широко раскрытая дверь кабинета директора красноречиво свидетельствовала об отсутствии хозяина.
На всякий случай я все-таки заглянул в кабинет. Пусто. А кабинет просторный, с размахом и не без вкуса отделанный: деревянные панели на стенах, покрытый лаком паркет, картина в роскошной раме с видом селевой лавины. Большой письменный стол с хрустальной пепельницей, в которой лежит запечатанная пачка «Мальборо». И множество цветных фотографий знаменитостей. Обывательское любопытство, подстегнутое профессиональным интересом, явило мне яркий портрет Аллы Пугачевой под стеклом. В нижнем углу снимка — размашистый автограф Аллы Борисовны, и я с завистью подумал, что у нас, крыс канцелярских, значительно меньше возможностей заполучить
328


такой сувенир, чем у служителей известного гастрономического оазиса. Заинтересовавшись, перешел к следующей фотографии: стоя на ступенях ресторана, известный эстрадный певец со смущенным лицом принимает от симпатичной девушки в национальном костюме хлеб-соль. Рядом, любезно поддерживая артиста за локоток, как бы помогая ему принять каравай, красуется высокий симпатичный парень с волевым подбородком, с густой модной шевелюрой. На следующем снимке уже этот парень в центре внимания фотографа: широким жестом он приглашает к праздничному застолью группу хорошо одетых мужчин и женщин с лицами, несомненно, заграничными — ага, и верно, в центре на флагштоке красуются национальные цвета ФРГ. Понятно, иностранная делегация. А вот наша знаменитая хоккейная команда прямо на льду, в боевых доспехах, и в обнимку с голкипером все тот же красивый парень. А под фотографией — клюшка, испещренная неразборчивыми подписями хоккеистов и посвящением «нашему кормильцу, уважаемому Эдуарду Николаевичу Винокурову».
Вон что, значит, это и есть мой потерпевший.
Прекрасно. Будем считать, что наполовину наше знакомство уже состоялось, остается ему меня повидать. Хотя бы воочию, вживе, так сказать. Вряд ли вскорости Винокурову представится возможность полюбоваться моими фотографиями, на которых бы я вручал пышный букет артистке Софии Ротару, или пожимал руку знатному хлеборобу, или блистательно отбивал низовой мячик скромной
329


ракеткой «принц» на тартановом корте стадиона при ресторане «Центральный». Молодцы бесстрашные воины общепита, счастливые баловни жизни, молодые, красивые, точно угадавшие свое призвание — занимать достойное место в социальной иерархии, обедать прямо по месту службы, кормить других и пользоваться уважением и благодарностью самых знаменитых людей в краевом, республиканском, общесоюзном и даже зарубежном масштабе.
И даже в качестве потерпевших, умудряющихся претерпеть не так уж сильно!
Бог весть, как далеко занесли бы меня бурные волны почтения и зависти, накатившие на сердце в ожидании Винокурова, если бы в приемной не послышались голоса. Я торопливо заглянул туда и увидел полненькую аппетитную девушку в скромном джинсовом платьице и молодого загорелого мужика. Нет-нет, это был не Эдуард Николаевич, физиономию которого я только что изучил на портретах и запомнил; этого человека я видел впервые — никогда в подобных случаях не ошибаюсь.
Я смотрел на них, внутренне съежившись в ожидании вопроса: «Вы что тут, в чужом кабинете, делаете?!» — и уже собрался проблеять что-то невнятное в свое оправдание, когда девушка сказала приветливо:
— А Эдуард Николаевич в исполкоме... Вы ведь его ждете?
— Так точно! — отрапортовал я и переспросил удрученно: — В исполкоме, значит? А когда обещал быть?
330


— Сегодня не будет, у него еще дела в городе, — сочувственно сказала девушка, как бы извиняясь за своего занятого начальника. — А вы договаривались?
— Да нет... — запнулся я. — Как провинциал, без звонка приехал.
Загорелый с интересом вскинул на меня глаза:
— Что-то не припомню я вас... Вы откуда будете? — Голос у него был низкий, сильный, с хрипотцой.
В мои планы не входило оповещать Винокурова о своем прибытии — не только провинциализмом объяснялся мой визит без звонка, — поэтому я пробормотал:
— А мне кажется, мы где-то встречались... Вы здесь работаете?
Секретарша опередила его, пропела торопливоуважительно:
— Это товарищ Карманов, наш завпроизвод- ством!
Ах так! Он ведь тоже потерпевший, и с ним я тоже собирался поговорить, ничего, что он второй в моем списке. Карманов, покосившись на секретаршу, протянул мне руку, сказал просто:
— Валерий...
Рукопожатие у него было мощное, и он не выпускал мою кисть до тех пор, пока я не сознался:
— Субботин... Борис Васильевич.
По лицу его мелькнула быстрая, почти неуловимая тень — напрягся, вспоминая. И вспомнил:
— Следователь? Из прокуратуры?
331


Я кивнул. Ничего не поделаешь, зря я рассчитывал на сюрприз, Егиазаров уже проинформировал коллег по несчастью. Ну и что? Собственно говоря, на что мне эти сюрпризы, они ведь потерпевшие.
— Приходится снова вас беспокоить, порядок такой существует — раз новый следователь, значит...
— Да ну, перестаньте, — с широкой сердечной улыбкой сказал Карманов и, полуобняв за плечи, подтолкнул к кабинету. — Раз надо, значит, надо. Пошли, потолкуем... А ты, Леночка, никого не пускай...
Он плотно прикрыл дверь, усадил меня за приставной столик, сам уселся напротив, достал из кармана «Мальборо», протянул мне пачку, лихо щелкнул ногтем по ее дончику, от чего высунулись сразу две сигареты.
— Закуривайте! Виргинский табачок, ноль вреда для здоровья...
С интересом я рассматривал его лицо ресторанного конкистадора — хитро завитые губы, толстый мясной клюв, седеющая густая прическа а-ля сес- сун. Наверное, на женщин такая внешность должна производить неизгладимое впечатление. К его джинсовой амуниции еще бы широкополую шляпу стетсон и поварешку в открытой кобуре!
Зажав в углу жестких извилистых губ сигарету, он доброжелательно смотрел мне в лицо.
И я закурил «Мальборо», выпустил к потолку душистую голубовато-серую струю дыма, сообщил ему задушевно-искренне:
332


— Хорошие сигареты!
Карманов улыбнулся гостеприимно-снисходительно, будто он эти якобы безвредные, зато вкусные сигареты сам лично на своей кухне изготовил, и похвалил меня:
— Приятно, когда человек имеет вкус! Кстати, наш Ахмет делает шашлычки — свет не видел! Вам обязательно надо попробовать...
— Как-нибудь... — сказал я рассеянно. — Шашлыки — дело доброе... Кстати, вернемся к нашей печальной истории. Я бы хотел услышать от вас, как оно все было, с самого начала.
Карманов пожал плечами, показывая всем своим видом, что печальная история вовсе не кажется ему «кстати» только что завязавшемуся между нами душевному разговору. Однако перечить мне не решился.
— Да что... Я уже рассказывал... Подъезжает этот хмырь, Степанов, вылезает из машины...
Я решительно, хотя с извиняющимся видом перебил его:
— Нет-нет, мне интересно все с самого начала. Вы-то все что там делали?
— Что делали? — удивился Карманов. — Да ничего, стояли, разговаривали...
— А почему именно там?
Карманов помялся, и я пришел ему на помощь:
— Да что вы стесняетесь! Что я, с облака, что ли? Ну, собрались на шашлыки, что такого? Или неудобно, что начальство с подчиненными пару рюмок опрокинуло?
333


Карманов неуверенно улыбнулся. Я спросил:
— У вас вообще-то в коллективе какие отношения?
Он ответил мгновенно:
— Боремся за высокое звание...
— А если попросту?
Шеф проникся ко мне доверием:
— Лучше не бывает! Народ у нас собрался молодой, почти все ровесники. И директор наш, Эдуард Николаевич, тоже молодой, институт закончил. И между прочим, из себя не строит, он нам как товарищ.
— В каком смысле? — спросил я осторожно.
— В любом смысле! — решительно рубанул воздух ладонью Карманов. — По работе, конечно, строгий, требует, чтобы все было тип-топ, но народ это понимает, одно дело делаем... А в остальном — как товарищ. У нас, между прочим, за три года ни один человек не уволился.
— Что, так работой этой довольны?
— Конечно. Пусть шевелиться приходится, зато, как говорят, сыт, одет и нос в табаке!
Я невольно перевел взгляд на «Мальборо». Он курил свою сигарету с видом человека, патриотизм которого выше подозрений, и его лицо казалось мне очень знакомым, но памяти не за что было зацепиться, не мог я сообразить — видел я его когда-то или он просто на кого-то похож.
Я не удержался:
— В общем-то основной принцип — кто у вас не работает, тот не ест?
334


Он возмущенно всплеснул руками, но в приемной послышались голоса, какой-то мужчина возбужденно требовал немедленно пропустить его к директору, а секретарша вежливо объясняла, что директора нет, уехал он. Посетитель никак не хотел угомониться и кричал, что сам видел — директор на месте, в кабинете.
— Не дадут поговорить, — сокрушенно покачал головой Карманов. — Пойдемте лучше ко мне, заодно и производство наше посмотрите, вроде как на экскурсии.
Я поднялся, и мы вышли из кабинета в приемную, где на стуле устроился худой человек с обиженным лицом. При виде нас он вскочил:
— Товарищ директор! Когда же кончится это безобразие? У меня язва желудка, а мне дают наперченный суп; прошу манную кашу — нету, говорят, ее в меню.
— Я не директор, — мягко сказал Карманов, — но мы сейчас попробуем что-нибудь сделать... — Сняв трубку внутреннего телефона, он коротко распорядился: — Быстренько приготовить для уважаемого посетителя диетический суп и молочную кашу, — добавил укоризненно и со вздохом: — Неужели трудно помочь человеку? — и заверил посетителя, что его сейчас же накормят в лучшем виде, хотя ресторанная кухня в основном держит курс на здоровые желудки...
Взяв меня за руку, он направился в «производство», попутно объясняя назначение помещений кухни: здесь коренная, здесь моечная, тут готовят¬
335


ся первые блюда, вот наисовременнейший импортный жарочный шкаф. На холодильнике надпись: «Мясо». Везде кипела работа, мелодично позванивала касса, к раздаче подбегали официанты, весело переговаривались, стуча ножами, поварешками, разрумянившиеся у плит поварихи. Народ действительно был в основном молодой, особенно официанты, и, возвращаясь к прерванному разговору, я спросил Карманова:
— Вот сейчас пресса, особенно молодежная, горячо обсуждает проблемы престижности профессий. Как ваши-то, не стесняются своей работы?
— Стесняются? — с недоумением переспросил Карманов и даже остановился. — Да вы что? Сейчас все понимают, что работа в ресторане — это отличное дело. Вот наш бармен был недавно на курорте в Кисловодске. Так его в одном застолье — из престижности! — представили народным артистом. Он знаете как обиделся?! Зачем, говорит, эти штуки, меня и так все уважают!
Я от души расхохотался:
— С этим вопросом все ясно!
— Тогда пошли дальше... — Отдав по пути несколько распоряжений, Карманов привел меня в небольшую комнатку со сплошной стеклянной стеной. — Это мой КП, все поле битвы на виду. Чаю согреть? Или, может, чего покрепче?
В помещении, несмотря на вертевшийся под потолком вентилятор, было очень жарко — все-таки сказывалась близость большой кухни. И я сказал совершенно искренне:
336


— «Чего покрепче» я на работе не употребляю, а вот чаю можно...
— Сейчас нарисуем!
— Прекрасно. Тогда вернемся к делу. Если не ошибаюсь, вы показали, что Степанов тогда с ходу, прямо-таки с налету вылез из машины и немедленно затеял скандал, который быстро перешел в драку?
— Да, так оно и вышло.
— А почему? У него что, были какие-то к вам претензии? Счеты?
— Да какие счеты! Мы с ним, считай, и не знакомы вовсе. — Карманов закурил новую сигарету и, подумав, добавил: — Я ему сразу сказал: вали отсюда, а то полетишь у меня дальше, чем увидишь!
— Но все же чем объяснить такое его странное поведение? Он же не сумасшедший!
За стеклянной стенкой два официанта остановились перекурить. Карманов уставился на них и сказал задумчиво:
— Зачем сумасшедший? Пьяный он был.
Гм, на допросе у Верещагина он этого не говорил. Но в показаниях других словечко «пьяный» промелькнуло так, между прочим, без особого нажима. Акта медицинской экспертизы в деле нет. Я уже звонил в ГАИ — их патрульный экипаж прибыл на место последним, а выезжала по телефонному вызову на место происшествия опергруппа дежурного по городу. И никто не направил Степанова на освидетельствование. Странно. Забыли,
337


что ли, в суматохе?.. Или... Надо будет допросить по этому поводу милиционеров. Тем более, сам Степанов твердит, что спиртного не употреблял, что вообще за рулем никогда не пьет.
— И что, сильно пьяный?
— Сильно... — Карманов запнулся, подумал и уточнил: — Ну, в смысле — на ногах он хорошо держался, но... но... крепко подцамши, психовал очень!
Любопытно: «сильно пьяный», потому что «крепко подцамши». И на ногах хорошо держался. Ну да, если бы плохо на ногах держался, то как бы он всю эту бучу, эту коллективную крепкую драку учинил? А «крепко подцамши» — это более абстрактно. Ладно, пока замнем для ясности...
Карманов пошел за чаем, а я прислушался к разговору официантов за стеклянной стенкой. Один из них жаловался на плохое самочувствие, а другой сопереживал, приговаривая:
— Ну да, с ними, паразитами, не соскучишься. Это не так, другое не эдак, мясо ему, видишь, не нравится — остыло, а у самого в кармане пятерка вшивая...
Первый официант, устало махнув рукой, протянул:
— Не-е, они мне что, я их за больных считаю... — и выразительно покрутил пальцы у виска.
Появился Карманов, прогнал официантов, поставил передо мной стакан крепкого чая в мельхиоровом подстаканнике. Я решил сделать в нашем разговоре еще один поворот:
338


— Мне что-то непонятно: как в вашей компании оказался Плахотин, он ведь с вами не работает?
— Как не работает? — удивился Карманов. — Он хоть и на автобазе числится, но обслуживает нас постоянно. А шофер — первый человек, от него план не меньше, чем от повара, зависит.
— Ну? — подбодрил я замолчавшего собеседника, с удовольствием оглядывая его худощавый торс, стройную шею и сильные руки, покойно лежавшие на столе. Он и на повара-то не был похож — сколько я их повидал, обрюзгших, расплывшихся, жирных. А этот — ну вылитый боксер- средневес!
— Вот он увидел, что мы на шашлыки собрались, и привязался: «Ребята, возьмите!» Ну и что, жалко, что ли? Шашлыков всем хватило!
— Понятно. Я вот еще о чем думаю: неужели вы для отдыха лучше места не нашли, можно сказать, прямо на шоссе устроились?
Он взглянул на меня, показал в короткой улыбке ослепительные зубы, снисходительно объяснил:
— Мы же не на свадьбу собрались. Выходной день, сами понимаете, у всех свои дела, ну и решили на ходу под рюмочку по шашлычку принять на душу населения. Не ехать же в горы, тем более там лесники на всех дорогах шлагбаумы понаставили — от пожаров. Думали, перекусим, поболтаем — по домам, спать. А оно вон как получилось...
— Это было в среду, помнится? У вас выходные в среду?
339


— У нас выходные по скользящему графику, — важно сказал Карманов. — Мы ведь предприятие с непрерывным циклом, без выходных и праздников обслуживаем трудящихся.
Я посмотрел на портрет директора. Перехватив мой взгляд, Карманов сказал сочувственно:
— А Эдуард Николаевич вообще, считай, без выходных работает.
— Это как же? — удивился я.
— Очень просто. У нас раз навсегда заведено: без директора птичка не пролетит! Он всегда на месте, как капитан на корабле.
— Не знаю, я никогда на корабле не был, — сказал я удрученно.
Карманов рассмеялся:
— А я был, в круиз вокруг Европы ездил. И с капитаном подружился, боевой парень! А вот отдыхать ему некогда... И нашему капитану то же самое!
— Но ведь человек не может без отдыха! — вступился я за директора.
— Лавировать приходится. Бывает и межсезонье, бывают дни потише, ну, наплыв гостей поменьше, ему и удается дух перевести. Вот как сегодня, например.
— A-а, исполком и другие дела в городе! — догадался я. — Рад за вашего капитана... Жаль только, мне не повезло, хотелось бы поскорее это дело нудное закончить...
Карманов наклонился ко мне и тихо, доверительно сказал, почти прошептал:
340


— В Оздоровительном комплексе он... — посмотрел на часы и добавил: — Уже наверняка попарился, сейчас на «восточной» греется, потом общий массаж и бассейн. Я вам ничего не говорил, но только мне это дело уже — во!
И он провел пальцем по горлу.
Мы дружески распрощались, но в дверях я вспомнил, обернулся:
— Да, чуть не забыл: мне бы хотелось с Мариной, официанткой, потолковать...
Карманов нахмурился, сказал сквозь зубы:
— Да ее ж там не было...
— Где? — не понял я.
— На площадке. — И повторил с нажимом: — Ее там не было.
— Не было так не было, — легко согласился я.
— Вот и договорились, — оживился Карманов.
Он опять улыбался, и лицо его было мне странно знакомо.


Глава 9
Я шел по улице, лениво размахивая своим нетяжелым портфелем, и размышлял о причинах возникшей у меня неприязни к этим людям, которые именовались в деле «свидетели и потерпевшие». Долго думал, а ответа не нашел, потому что все варианты объяснений были либо несерьезные, либо оскорбляли мое достоинство.
Многие поколения моих предков были пастухами и скотоводами-кочевниками. Древнее предание, ставшее уже историческим предрассудком, считает, что кочевник всегда презирал торговца. Кочевник и деловитость — понятия несовместимые. В своей очень простой и невыносимо трудной жизни кочевник пробивался смелостью, терпением, стойкостью, спокойной неприхотливостью, но никак не хитростью, не ловкостью, не быстроумием.
С незапамятных времен пастух-табунщик своими ногами промерял глубину горизонта и знал, что
342


Земля — шарик, растянутый на кочевые переходы от пастбища к водопою.
И постижение замкнутости всех жизненных маршрутов сделало его философическим лентяем, безразличным к богатству, снисходительно принимающим сытный обед и теплый ночлег и равнодушно презирающим холод и бескормицу.
Наверное, это очень сильная штука — генетическая память. Ведь мое профессиональное бескорыстие и честность — это не достоинство, не добродетель, не кокетливая поза. Это скорее всего форма жизнедеятельности моих генов, переданных мне предками-кочевниками.
Я кочую непрерывно по жизни, как неостановимо мчащийся неоновый автомобильчик на рекламе такси. А кочевнику груз накопленных дорогих вещей обременителен. У меня нет вкуса к изысканной еде, так что и гастрономические вожделения мне чужды, и выпиваю я мало — мне при моей нервной системе скорее показан бром. Да и страсти модников по фирмовой одежде мне неведомы. Таким образом, все мои морально устойчивые достоинства суть сумма неразвившихся пороков. Да и вообще как-то совестно считать добродетелью отсутствие в тебе четкого накопительски-потребительского инстинкта.
А чего же тебе надобно, старче?
Не знаю.
Своим небыстрым умом я понимал, какая это иллюзия — понятие «беспристрастность закона». Дело в том, что беспристрастность закона не выдумка, не лозунг, не абстрактная идея.
343


Беспристрастность закона — мечта.
Между законом, точным, справедливым, мудрым, и его реальным исполнением пролегла приличная дистанция — шириною в жизнь, наполненная живыми людьми с их страстями и пристрастиями, пороками и добродетелями, симпатиями и антипатиями. И покамест люди, слава богу, не решили препоручить исполнение закона электронным машинам, а вершат его сами, он несет на себе отпечаток личности тех, кто ему служит. И может быть, сам-то закон беспристрастен, холодно чист и объективен, но люди на службе закона не могут бьггь беспристрастны. Жизнь, случается, ставит их в такие позиции, где беспристрастность или неуместна, или невозможна.
Я немного стыдился того неприязненного чувства, которое возникло у меня в общении с этими людьми — моими свидетелями и потерпевшими, уверенными в себе, твердо знающими, как надо жить, не ведающими сомнений и загадок, и думал о том, что, доживи я хоть до тысячи лет, мне никогда не научиться вести себя так же твердо и уверенно на бешеной автомагистрали бытия.
Никогда не придет мне в голову отправиться посреди работы в баню, пользуясь своим ненормированным днем, который вряд ли короче, и проще, и беззаботнее, чем у Винокурова. И вовсе не в том дело, что я формалист и трусливый дисциплинированный служака, а просто мое воображение скромного служащего,, аккуратного исполнителя поражает эта беззаветная храбрость в обращении с
344


установленными порядками, эта уверенная раскованность хозяина жизни.
И, вяло перебирая в голове все эти идейки, я вдруг напал на поразившую и несколько напугавшую меня самого мысль: а почему бы мне не пойти в баню? У меня тоже день ненормированный, я тоже работаю и в субботы, и в воскресенья, а случается, и по ночам. Почему бы и мне не пойти среди бела дня в баню, благо у меня есть прекрасный повод — встреча с человеком, которого мне нужно допросить по делу. Баня, конечно, не самое привычное место для официального допроса, но для знакомства и разговора с потерпевшим или свидетелем это, возможно, самая удобная площадка.
Знающие люди утверждают, что нигде человек так не раскрепощается, нигде он так не свободен, нигде так не расторможен, как в бане. И может быть, разговор в бане поможет торжеству беспристрастности закона. Я ведь исповедую железный принцип: если тебе чем-то неприятен человек, если ты не согласен с ним, если ты не веришь в его убеждения и не разделяешь его точку зрения, то попробуй встать на его место. Постарайся понять, чего он хочет, о чем думает, как живет, возможно, это поможет преодолеть барьер неприятия.
Ну и конечно, существует еще одно важное обстоятельство. Оздоровительный комплекс, как высокопарно называется наша прекрасная городская баня, работает третий год, и я, ссылаясь на чрезмерную занятость, загруженность, бытовые
345


неурядицы, повседневные будничные хлопоты, так и не удосужился ни разу побывать в нем, хотя скорее всего связано это с моей ленью и нелюбопытством.
Встреча с Винокуровым была для меня тем моральным стимулом, который восполнил бы пробел в моих знаниях о помывочно-парильно-мас- сажных достопримечательностях города, способных превратить меня в человека, молодого душой и зрелого телом.
На «шестом» трамвае я доехал до центрального парка, с удовольствием прошел по его пустоватым, засыпанным осенней листвой аллейкам, пересек улицу Фурманова и оказался у ворот здания, похожего на старинную мечеть. Наверное, в этом храме моющиеся прихожане молились воде, пару и веникам, прося их дать здоровье, бодрость и свежесть души.
Баня была действительно великолепна. Она предлагала максимум придуманных человеком услуг и наслаждений, связанных с водой, негой. Финская баня — сауна, русская парная, восточная баня с горячим каменным матрасом — суфэ, бассейн, разнообразные души, зал физиотерапии. Можно было прожить неделю, не выходя из этого капища воды и тепла.
В восточной бане, исполненной во всем блеске ориентальной роскоши, народу было не много. И над всем этим великолепием царил Эдуард Николаевич Винокуров. Я сразу узнал его. Винокуров был окружен группой молодых людей, взиравших
346


на своего предводителя с обожанием и оказывавших ему ежесекундно всякого рода почести и услуги, соответствующие, по-видимому, его сану парильного имама. А он в отличие от деспотичного аятоллы был демократичен, снисходителен и весел.
Красивый белокурый парень, судя по его ловким и гибким ухваткам, первоклассный массажист, разминая Эдуарда Николаевича, приговаривал нечто вроде банной молитвы:
— Баня — это чудодейственный процесс. Он возвращает нам силу и выгоняет шлаки... только во всем нужен регламент... Сейчас заканчиваем массаж и ложимся на суфэ... Прогреваем все мышцы, связки, косточки... Перегрева быть не может... Температура камня не выше семидесяти градусов... Потом идем в парилку... а там уже венички... Встаем, снова массаж, теперь уже точечный... бокал холодного шампанского... снова суфэ, затем бассейн — и что? Молодость и мощь никогда не покидают нас!..
Все весело прихохатывали. И Винокуров улыбался.
Завернувшись в простыню, я лежал на суфэ, наслаждался блаженным ровным теплом и в полудреме наблюдал за ними, полностью увлеченными процессом оздоровления Эдуарда Николаевича. Когда Винокуров встал с лежанки и, сопровождаемый свитой, направился в парилку, я счел необходимым поприсутствовать при этом процессе воскрешения силы, здоровья и молодости и тоже пронырнул в раскаленное пекло. Укладывая
347


Винокурова на полку, массажист пояснял, доставая из ведра веники:
— Париться надлежит тремя вениками — дубовым, березовым и липовым. Дубовый дает крепость коже. Березовый — мягкость мышцам, липовый — гибкость сосудам... — Как настоящий специалист, приглашенный для уникальной операции, он небрежно кинул через плечо кому-то из ассистентов: — Поддавайте ковшиком помаленьку... Сначала мяту. Потом эвкалипт... Пиво в конце...
На раскаленные камни шлепнулась первая порция воды из медного мерного ковша, свистнул, зашипел пар, и массажист крикнул:
— Давай, давай, часто и по чуть-чуть...
Каменка запыхала, как отправляющийся в рейс
паровоз, а в парной начал разливаться студеный чистый запах мяты, в нестерпимом жаре стало легко и свежо дышать.
— И-и-и-ах! — выдохнул массажист и быстробыстро провел несколько раз двумя вениками над поверженным ниц Винокуровым. Горящий смерч промчался по парной, ударил нам в лица, разжал бревенчатые стены, свернулся в палящую плеть, и стон острого наслаждения исторгся, как песня!
И загуляли по красному распаренному телу веники, забились, зашлепали в непостижимо быстром и четко размеренном ритме.
— Tax! Та-та-та! Tax! Tax! Та-та-та! Tax! Тра-та- та-та-та! Tax! Tax!..
Я и не заметил, как исчез, выветрился запах мяты и парную залил невыразимо прекрасный аро¬
348


мат свежего хлеба — это брызнули на каменку разбавленным пивом, и хмель и солод забушевали в нас своим волшебным дразнящим благоуханием.
— Та-та-та! Tax! Tax! Тра-та-та-та!..
Белокурый массажист с лицом сосредоточенным и бессмысленным, как у царского рынды, закончил процедуру на каком-то невероятном фортиссимо, и руки его бессильно опали вдоль мускулистого гибкого тела. Маэстро с блеском завершил сольное выступление, это был настоящий виртуоз разминания утомленных человеческих членов. Я смотрел на него с искренним восхищением: любое яркое профессиональное мастерство вызывает у меня почтение, как у всякого ротозея, чье жизненное призвание — учиться.
Хорошо, что в мире живут люди, которые умеют учить.
Винокуров перевалился в сладкой истоме на правый бок, его туловище было цвета омара. Вообще-то я омара не только не ел, но и не видел, но, судя по книгам, у этого деликатесного океанского таракана на столе должен был быть такой вот изысканно дорогой пунцовый цвет. А в том, что сам Эдуард Николаевич — деликатесно-барственный, я уже нисколько не сомневался. Его можно было показывать за деньги — прекрасный символ преуспеяния и власти над людскими душами.
Он оперся щекой на ладонь, и в этой мускулисто расслабленной позе нежащегося в термах проконсула была приветливая снисходительность к нам — второстепенным зевакам с нижних полок. Обвел
349


взглядом парную, задержался на мне взглядом на миг и сказал вдруг с радушной улыбкой:
— Борис Васильевич, что же вы сюда, наверх, не поднимаетесь?..
Признаюсь, я сначала оторопел. То, что я легко опознал в бане Винокурова, было довольно естественным — я вдоволь налюбовался фотографиями в кабинете. Но я-то никогда не фотографировался в обществе эстрадных звезд и хоккейных чемпионов! И не очень припоминалось, чтобы мы когда-либо раньше встречались...
Винокуров широко улыбнулся:
— Да не удивляйтесь, Борис Васильевич, мы с вами, к сожалению, раньше действительно не были знакомы. Но мы живем в маленьком городке, а здесь человек спит — молва бежит...
— Ну, не такой уж маленький у нас городок... — заметил я выжидательно.
— А вот в этом вы меня не убедите! — махнул рукой Винокуров и снова лучезарно засмеялся: — Населенный пункт, где меньше миллиона едоков, — не город, а кирпичная деревня...
— У вас непривычная для меня статистика, — сказал я и, завернувшись в раскаленную простыню, сел на ступеньку выше.
— Это естественно, — пожал плечами Винокуров. — У каждого человека, занятого большим делом, свои мерки. Только у лентяев, дураков и демагогов в работе универсальные стандарты, потому что или дела не знают, или знать не хотят...
— Больно круто прихватываете, — решился я возразить. — Мне кажется, что такие стандарты,
350


как трудолюбие, честность, талант, пока еще в любом деле никому не помешали...
Винокуров быстро окунул голову в шайку с ледяной водой и мятой, громко, со вкусом фыркнул, решительно оборвал:
— Это разговор для бедных, это лозунги. Большое дело требует от человека абсолютного знания предмета, решительности разведчика, скрупулезности часовщика и вдохновенной самоотдачи коллекционера. Вот эталонный набор деловых качеств крупного руководителя.
— Понятно, — кивнул я, вытер струями бегущий по лицу пот и подумал, что на скрижалях этого ресторанного пророка охотно расписался бы прокурор Шатохин.
Лично у меня были еще кое-какие соображения насчет свойств и качеств руководителя, но мне выступать с ними было бы довольно странно, ибо во всей обозримой перспективе никто не собирался делать меня даже маленьким начальником. Мое жизненное амплуа — добросовестный исполнитель. Можно утешить себя соображением, что это тоже важная человеческая функция, что без таких людей все эталонные руководители повисают над землей в некотором отрыве от реальной жизни. Но это утешение выглядит не оченъ-то убедительно, ибо о нем знаю только я. Приди мне в голову нелепая мысль поделиться подобной идеей с Шатохи- ным, надумай я сказать ему, что без меня он как без рук и висит, бедняга, между небом и землей руководящей жертвой левитации, Шатохин живот бы надорвал от хохота.
351


— А у вас, Эдуард Николаевич, большое дело? — спросил я простовато.
— У меня? — коротко задумался он, сбросил ловким прыжком с полки свое тренированное тело. — К сожалению, пока среднее... — И обезоруживающе искренне засмеялся: — Бодливой корове Бог рогов не дает... Пока не дает... В том смысле, что не подросли пока рожки мои... В масштабах города, конечно, наше предприятие одно из ведущих... Но меня провинциальные масштабы не устраивают... Соревноваться не с кем, а мне простор, возможности нужны...
— А чего бы вы хотели?
Винокуров взял меня под руку:
— Прошу на свежий воздух, вам с непривычки в парной сидеть нельзя... Вон кожа пошла мраморными разводами... Это дело тренировки требует. Сейчас в бассейн, делаем купцы-купцы, и передышка... Плавный отдых с прохладительными напитками...
Мы нырнули с бортика в круглый зеленоводный бассейн, и острое ощущение физического счастья в каждой клеточке возвестило мне о том, какое удивительное благо — ненормированный рабочий день, позволяющий эталонному работнику с решительностью разведчика и вдохновенной самоотдачей коллекционера средь бела дня нырнуть из раскаленно-сладкого ада парилки в райские прохладные струи.
Вылезли из воды, и Винокуров сказал:
— Вы уж мне разрешите, Борис Васильевич, быть вашим проводником на этих девяти кругах блаженства... Сейчас кратковременный отдых...
352


Кто-то из его «шестерок» распахнул дверь, и мы оказались в помещении, похожем на декорацию оперетты из средневековой жизни: гранитный камин с жарящимся бараном, высокие резные стулья, дубовые панели стен и стол.
Стол! Он показался мне размером с теннисный корт, но вместо бессмысленных линеек поля он был разделен ровными шпалерами бутылок, блюд и приборов. Я такой стол видел только на цветной фотографии в старой книге о вкусной и здоровой пище. Пунцовые мячи помидоров, пупырчатая изумруд- ность огурцов, лохматая мятая зелень кресс-салата, фиолетовый мрак рейхана, алые и шафранные конусы перцев, вазы пряных корейских солений, хохочущий золотисто-розовый поросенок, треугольные пирожки-самсы, дымящееся блюдо телятины, осетрина под орехами и гранатовыми зернами, поднявшие от восторга лапки копченые куры, холодный нарез мяса всех видов...
Лысоватый розовый человек с приятной улыбкой, будто сам соскочивший со стола, ринулся нам навстречу и взволнованно-радостно доложил:
— Эдуард Николаевич, для вас и вашего гостя стол накрыт...
Винокуров коротко зыркнул на него, будто из дробовика пальнул, а я невинно спросил:
— Так вы, выходит, ждали меня к обеду?
— Радушный хозяин дорогого гостя всегда ждет к обеду, — любезно сообщил Винокуров и добавил: — Вы, Борис Васильевич, забываете о моей профессии — я прирожденный потомственный
353


ресторатор. В ресторане «Замок» мой отец был шеф-поваром, дедушка — буфетчиком, а прадед — половым. Мы все, из поколения в поколение, работаем в ресторане. Мы любим профессию и знаем в ней толк. И настоящий ресторатор всегда смотрит на человека как на своего будущего гостя...
Один из винокуровских добрых молодцев подал нам с хозяином нагретые махровые халаты, я уселся, поджав ноги, на глубокий уютный диван, а Эдуард Николаевич, радушно-гостеприимный, видящий во мне, как во всяком прохожем, будущего гостя, танцующей легкой походкой прошел по залу, включил тычком пальца серебристую коробку магнитофонной «гармошки», и томно звенящий голос какой-то тропической певицы вспугнутой птицей полетел над нами.
Винокуров предложил:
— Прошу за стол, выпьем по рюмке аква-винтэ. — Он засмеялся и показал экспортную водку на винте.
— Я водку не пью, даже если она «винтэ», — сказал я и огляделся в поисках сигарет: вещи остались в общей раздевалке — я же не рассчитывал стать таким высоким гостем.
— После парной и бассейна рюмка водки — первейшее дело, восстанавливает силы действительно как живая вода, — заверил Винокуров и повел бровью в сторону обслуги.
Из небольшого картонного короба вынырнул, как по щучьему велению, блок «Мальборо», с хрустом лопнула обертка, быстрые пальцы массажиста добыли пачку, соскочил целлофан, содрана фольга,
354


ловкий щелчок пальцем в дно пачки — точно одна сигарета вышла наружу, как патрон из обоймы.
Слева возникла на тумбочке пепельница, справа предупредительно чиркнула зажигалка — и первая, самая сладкая затяжка. А когда напился вдосталь синего тягучего ароматного дыма, твердо сообщил:
— Спасибо, я пока повременю. — За стол садиться я не стал, а удобно прилег на своем кожаном глубоком диване. — Так что насчет большого дела? Вы ведь не ответили мне, чего бы хотели...
— О-о-о! — воздел Винокуров руки, прогуливаясь по залу и совершая в темпе музыки гимнастические упражнения. — Я бы хотел многого. Я бы хотел кормить весь город. У меня такое призвание — кормить людей...
В своем длиннополом халате, с воздетыми руками и тоном, полным убежденности и страсти, он походил на трибуна, обещающего народам благоденствие.
— С моей точки зрения, существует три вечные профессии: лечить людей, учить людей, кормить людей. Все остальное нанесено временем и человеческой суетливостью.
Я с интересом спросил:
— Ну и как вам удается реализовать эту вечную задачу?
Винокуров сделал несколько глубоких приседаний, и воздетые руки опустились, потому что их пришлось скорбно развести.
— С воплощением мечты пока, к сожалению, есть перебои, хотя у меня большие задумки, планы,
355


и я надеюсь, что со временем во всех инстанциях их поймут и меня поддержат...
— А в чем сложности? — спросил я. — В чем вас недопонимают?
— В общей концепции идеи. В частностях никаких возражений нет, но очень трудно разъяснить ее конечный социальный смысл.
Он устало рухнул в кресло и сокрушенно помотал головой, скорбя о косности тех, кто мешает ему реализовать свою социально-кулинарную мечту. Его досада была так чистосердечна, что я опечалился от разрыва между философской воспаренно- стью ресторатора Винокурова и бюрократической ограниченностью разрешающих инстанций.
Затушил в пепельнице окурок и задал ему назревший вопрос:
— А в чем социальный смысл вашей концепции?
И Винокуров рванулся в атаку, как десантник на прорыве:
— По моему глубокому убеждению, надо уничтожить вздорный предрассудок, будто общественное питание — это возможность среди работы набить желудок в столовке или в торжественный день напиться, как дураку, в ресторане. Общепит — это система, которая должна проникать во все элементы, обстоятельства и эпизоды жизни каждого человека... Это доставка еды домой, чтобы облегчить жизнь хозяек...
Я представил себе, что азу, биточки и готовые котлеты преследуют меня не только на работе, но и
356


дома, что вместо обедов моей тещи Валентины Степановны мы все ходим в столовую, и меня объял ужас. Я поднялся с дивана и с мольбой попросил:
— А может быть, начнем осуществлять идею со столовых, кафе и шашлычных?
Винокуров снисходительно махнул рукой:
— Конечно! В первую очередь — недорогое и вкусное рабочее питание. Затем комплекс предприятий типа «бистро», где кормят разнообразно и быстро. Наконец, это возможность устроить прекрасный товарищеский ужин, банкет или гулянку, которая будет тебе по карману...
Винокуров, расхаживая по залу, говорил-пел. Он же сама аудитория. Ему не нужны слушатели — прекрасный тип человека, полностью поглощенного красотой своего собственного повествования.
— Для этого мне нужна целая сеть точек общепита, которую бы я мог контролировать, обеспечивая себя сырьем и отвечая за качество блюд. Нужен бригадный подряд. Нужна комплексная система — от закупки мной барана до продажи горячего чебурека или пирожка...
Видимо, для наглядности замкнутого цикла, для пущей убедительности Винокуров взял с блюда румяный треугольный пирожок, высоко подкинул и очень ловко поймал его зубами, белоснежными и наверняка острыми.
Я подошел к «гармошке», которая в это время истошно завопила — «Глория Гейнорз сонгс», — нажал кнопочку «стоп». И отвратительно будничным голосом сказал:
357


— К сожалению, Эдуард Николаевич, высокая миссия вашей замечательной профессии в представлении многих людей снижается регулярным жульничеством отдельных прохвостов. Что же нам делать?
— Никакое большое дело не обходится без потерь и издержек. А такое сытное особенно. Хотя я не сомневаюсь, что это безобразие можно и должно изжить...
Я зааплодировал:
— Ах, если бы всем работникам общепита такое высокое понимание вашей задачи и такую твердую уверенность в успехе моей...
Не обращая внимания на мою ухмылку, Винокуров сказал:
— Да-да-да! Со временем так и будет. Избыток продуктов и вкусно приготовленной еды ликвидирует базу для всех жульничеств и махинаций.
— Ах, как я надеюсь на это, — смирно заметил я. — Помимо гражданского удовлетворения я испытываю корыстный интерес к этому вопросу, поскольку ликвидация хищничества в общепите и торговле сильно облегчит мою производственную жизнь.
Винокуров с огорчением развел руками:
— Ничего не поделаешь, пока об этом говорить не приходится. Как заявил один мудрец: «Все люди рождаются подсудимыми, некоторым к концу жизни удается оправдаться...»
Я обратил внимание на забавное обстоятельство: судя по всему, в общепите с дисциплиной и субор¬
358


динацией обстоит лучше, чем в других учреждениях. Во всяком случае, никто из свиты Винокурова, этой боевой гопки очень ловких, разбитных людей, ни разу рта не раскрыл, пока витийствовал их пророк и теоретик. У них, скорее всего, была роль античного хора, который в нужном месте трагедии грянет на всю мощь осанну и благословение нашей возникшей так неожиданно, но крепнущей на глазах дружбе.
Пока Винокуров не давал им места в спектакле, а мне душевно напомнил:
— Да что мы с вами все о делах да о делах! Пора бы и за стол. А то водка греется, из шампанского живая сила уходит...
Он сел во главе стола, указав мне место напротив. Я же снова угнездился на своем уже насиженном уютном диванчике.
— Да мы, по-моему, пока еще о делах-то наших маленьких и не говорили. Все больше о глобальных проблемах общепита...
Винокуров горячо воскликнул:
— Больше и серьезнее дел не существует! Да и вообще, как разделить большие государственные и свои личные задачи? Я вот сейчас бьюсь на всех уровнях — пробиваю дело общественное. Предлагаю безвозмездно свою голову, руки, энергию, но пока никто не хочет воспользоваться.
Я заинтересовался:
— А в чем, если не секрет, дело?
— Хочу создать торгово-промышленный комплекс, объединение, ну, под условным названием
359


«Вкусный пирожок». Это будет предприятие, которое само заготавливает продукты, не являющиеся дефицитом: муку, рыбу, овощи. Я хочу печь пирожки десяти видов, со всеми известными фаршами и начинками, и через свои же фирменные точки их продавать, чтобы в любой момент, в любом месте можно было купить десяток самых свежих, хрустящих, золотых пирожков, и цена каждому — пятак, ну гривенник. Потребители будут довольны, а мы получим миллионы.
— «Мы» — это кто? — счел я нужным уточнить.
Винокуров улыбчиво покосился на меня:
— Мы — это государство. А государство — это мы. Только вопрос пока не решается.
— А почему же не решается?
— К сожалению, не все проявляют заинтересованность в деле. Хорошо и так, без пирожков. Приходится доказывать очевидное.
Достаточно внезапно я перебил поток деловой фантазии Винокурова вопросом:
— Скажите, пожалуйста, Эдуард Николаевич, хорошо ли вы знаете Степанова?
Винокуров удивленно воздел бровь:
— Степанова? Какого? А-а-а, убийцу этого? Ну как вам сказать, да, собственно, видел его пару раз... Какие у меня могут быть с ним дела? Говорить всерьез ни разу не приходилось, хотя он обслуживал мое предприятие...
Я присел на низкую скамейку у камина, посмотрел на пляшущее, переливающееся пламя.
360


— Мне интересно ваше мнение, — сказал я ему. — Мнение житейски умудренного человека с определенным общественным горизонтом и пониманием суммы проблем. Как вы считаете, хороший человек Степанов или плохой?
Винокуров снисходительно засмеялся:
— Я вообще не понимаю этой категории — хорошие люди, плохие люди... С моей точки зрения, нет людей плохих и хороших. А есть люди, которые ко мне хорошо относятся, и есть люди, которые относятся плохо. Что касается Степанова, то, судя по тому, что он учинил, он, должно быть, совсем неважный человек.
— Ясно, — удовлетворился я его разъяснением.
А Винокуров между тем жестами, мимикой,
незначительными движениями приводил обслугу в непрерывное движение вокруг себя.
— Ну что такое, Борис Васильевич?! — взмолился он жалобным тоном. — Быстрее, быстрее, быстрее за стол! Сейчас мы устроим вам сеанс каскадного питания.
— Это еще что такое?
— О-о-о, каскадное питание — это гастрономический рай! Это питание на уровне искусства. Начинаем стол с холодных закусок, трав, зелени, рыбы. Затем нам подают фунчозу — баранину с овощами и тончайшей рисовой лапшой. Потом к нам приходит каурдак — рагу из свежайших потрохов. Затем едим манты — двоюродных братиков пельменей и хинкали. После этого у нас на блюде закричит жалобным голосом шашлык из
361


ягнятины и возвестит приход короля всех блюд — настоящего плова...
Я обреченно склонил голову:
— Один человек это все должен съесть?
— Еще как! В этом и состоит идея каскадного питания, то есть усиление напора каждым следующим блюдом за счет нарастания вкусовой гаммы.
Я встал и спросил его негромко:
— Идею насчет каскадного питания в бане вам протелефонировал Карманов?
Винокуров посмотрел на меня в упор и сказал:
— Ну что ж, вы догадались, откуда я вас знаю. Да, это наш друг Карманов попросил меня поощрить вас за все хлопоты и усилия. Лучший способ показать нашу продукцию в натуре. Итак, шашки в руки, все к бою...
Я завернулся в простыню и сказал:
— Благодарю покорно, Эдуард Николаевич, но, к сожалению, не могу воспользоваться вашим приглашением. Дело в том, что, будучи новичком в банно-помывочных процедурах, я запомнил рекомендацию из передачи «Здоровье»: «Никогда нельзя купаться или париться в бане на полный желудок...» Разрешите сейчас откланяться, и надеюсь встретиться с вами еще раз...


Глава 10
Настоящая добротная осенняя непогодь должна быть скроена из серой ваты низких облаков, простегана мелким дождиком и подбита резким ветром, тогда этот унылый наряд природы начинают мерять гектопаскалями. Как-то неубедительно звучали в устах жены Шатохина «гектопаскали», когда она с телевизионного экрана рассказывала нам в чудесные весенне-летние вечера о погоде на завтра. А в эту мокреть и холодрыгу гектопаскали стали естественным элементом жизненной нескладицы, и поскольку ни один мой знакомый не мог пересчитать окаянные гектопаскали на нормальные, понятные мерки, то мы все стали их воспринимать просто как индекс плохой погоды.
И сегодняшнее утречко накачало бы немало гектопаскалей, кабы их внезапно не отменили с недавних пор. Видать, не только мне, но и Шатохину самому было неудобно пересчитывать эти непонятные единицы непогоды — велел их ликвидировать, и теперь его жена, красиво складывая пух-
363


лые губы, роняла мне обкатанно-круглые словечки: «...незначительные осадки, северо-восточный умеренный ветер, температура ночью плюс 9 — плюс 11 градусов... днем до 16 градусов...»
Мне достались скудные утренние 9—11 градусов, потому что я приехал на автобазу ни свет ни заря, чтобы застать шоферов до разъезда по их путаным городским маршрутам. Мой непромокаемый плащ жадно впитывал не такие уж незначительные осадки, а умеренный северо-восточный ветер пихал меня в спину, как коленом, когда я суетливой пробежкой паркинсоника пересекал бесконечный пустырь от автобусной остановки до ворот автобазы.
Неслыханным комфортом и уютом пахнула на меня поэтому контора с проникающим всюду запахом бензина, старой резины, металла. Ощущение машинного масла на руках оставлял разговор с начальником эксплуатации Мандрыкиным — все было скользко-жирно, текуче, несъедобно.
— Степанов? Александр? Из первой колонны? Знаю... — говорил он медленно, задумчиво, не поднимая на меня глаз, перебирая на столе бумажки.
— Он не из первой, а из второй колонны, — заметил я. — Но это не важно. Что вы можете сказать о нем?
— Это так трудно сказать, — доверительно сообщил он. — Взысканий не имеет.
— А поощрений? — спросил я, разглядывая его мясистое лицо с незапоминающимися, расплывчатыми чертами.
364


— А за что его поощрять? — удивился Манд- рыкин.
— Ну, вам, наверное, виднее, есть за что Степанова поощрять или наказывать! — сказал я и подумал, что его рыжевато-бесцветный зачес похож на небрежно склеенную накладку. — Я спрашиваю вас: Степанов — хороший работник?
— Ударником его, конечно, не назовешь! — убежденно сообщил Мандрыкин, переложил в пачке бумаги сверху вниз и добавил: — Но вроде ничего плохого я не замечал за ним...
— Он план выполняет? — Я стал потихоньку терять терпение. — В общественной жизни участвует? Может, пьянствует?
— Да, конечно!
— Что «конечно»? Пьет?
— Нет! Не пьет. То есть, может быть, пьет, но на работе не замечал...
— А что же «конечно»?
— В том смысле, что план выполняет... — Он снова достал бумажки, положил сверху стопы и, мазнув по мне прозрачным взглядом блеклых серо-зеленых глаз, сказал: — Но конечно, при этом не всегда...
У Мандрыкина была недостоверная голова, будто восстановленная антропологом Герасимовым по найденному черепу. И мыслил он очень неуверенно, крайне осторожно.
— В общественной жизни Степанов, можно сказать, не участвует... В том смысле, что если выступит на собрании, то одна демагогия и болтовня... Дешевый авторитет себе создает...
365


— А в чем это выражается?
-Ну, так-то просто не объяснишь... Это у него всегда: он один в ногу шагает, а вся рота — не в ногу. — И осуждающе закачал своей рукотворной головой.
— Можете привести конкретный пример? — Я встал и походил по кабинету, чтобы не задремать в этой увлекательной беседе.
— Ну, трудно сказать конкретно... — развел он свои веснушчатые пухлые ладони. — А так вообще-то всегда... — И убежденно заверил: — Во всем... Вот сейчас придет водитель Плахотин, они лучше друг друга знают, все ж таки свой брат шофер, может, он чего скажет...
Не выдержав, я спросил:
— Вам никогда не доводилось ловить в бане упавший на пол кусок мыла? Доводилось? Это вроде разговора с вами! Я задаю вам конкретные простые вопросы и не могу получить ни одного ясного ответа!
— А чего? Я готов! — И бумаги на столе стали перемещаться с удвоенной скоростью.
Я закурил сигарету, подошел к окну, распахнул форточку, и в кабинет навстречу синему сигаретному дымку рванулся натужный рев прогреваемых на стоянке дизелей.
— Вы мне сообщили, что у Степанова взысканий нет. А в изъятом личном деле Степанова есть строгий выговор с предупреждением об увольнении. Так?
Как дрожжевая опара, пошел начальник эксплуатации вверх:
366


— Но ведь отменили потом...
— Правильно. Интересуюсь знать: почему выговор объявили, почему через месяц сняли?! — заорал я, чтобы хоть на форсаже чуток раскачать его.
— А как же с ним поступить прикажете? Шофер зарядил «левую» ездку! Без путевого листа, без разрешения укатил на весь день, полторы сотни километров накрутил! Это же документально подтверждено!..
— Понял. За это выговор. А сняли почему?
— Потому что он у нас сутяга, всегда в выигрыше, он по комиссиям, по райкомам затаскает! А у нас дела! План! Нехватка запчастей! Режим экономии горюче-смазочных материалов! Черт с ним! Ходил месяц, жаловался, нам тут покоя нет — всем комиссиям ответ держать. Ну и решили — пусть подавится, отменили выговор. Что мне, больше всех надо? — И обессиленно откинулся на жестком кресле, утирая пологий свод черепа, плавно переходящий из затылка через неширокий лоб в неприметную бульбочку носа без переносицы.
— А у вас можно выехать с базы без путевого листа? — поинтересовался я на всякий случай.
— Вообще-то, конечно, нельзя. Но за всеми не усмотришь: кто с диспетчерами договаривается, кто вахтерам денежку дает...
Дверь приоткрылась, и в щель проник нос. Нос толстый, длинный, чуть скривившийся к концу на левую сторону, туда, где я стоял. Затем нос втянул за собой в кабинет крепко сбитого, ладно свинченного, ловкого человека. На простодушном, открытом лице жила губастая веселая улыбка, свидетельствующая о
367


постоянной гармонии между носом и всем остальным придаточным анатомическим аппаратом, который был, совершенно очевидно, сотворен для обслуживания возникающих у носа жизненных потреб.
— Здрасте, меня диспетчерша разыскала, велела прийти...
— Вот следователь из прокуратуры интересуется тобой, Плахотин, — сказал Мандрыкин. — Наворотили вы с твоим дружком Степановым делов, покрутитесь теперь!..
— Я? Я? Я наворотил? — все еще обращаясь к своему начальнику, воскликнул Плахотин, но нос его уже развернулся ко мне. — С моим дружком? Со Степановым? Что же вы мешаете кислое с пресным?
И разварные ломти его губ пожухли, их углы опали, как на маске античной трагедии.
— С каких пор дружками-то мы стали? Я как- никак с Доски почета не слазю второй год! А дружков вроде Степанова у меня на базе, как китайцев, цельный миллиард!
Мандрыкин встал из-за стола, показал мне на кресло:
— Вы тут располагайтесь, говорите сколько надо, а я пойду, дела под горлышко подтекают...
И показал своей толстой веснушчатой рукой, как подтекают под его дряблое горлышко неотложные дела. Я видел, что он мечтает поскорее исчезнуть из поля моего зрения, — это было скромное и вполне понятное желание!
— Слушайте, Плахотин, поясните мне, как появился на месте происшествия Степанов? — спросил
368


я, следя за движением кончика плахотинского носа, который стал для меня индикатором его внимания.
Он сделал им плавный взмах, как гондольер рулевым веслом, и начал плавно обплывать мой вопрос:
— Как, как... Обыкновенно! На машине! На «коломбине» своей жуткой! Этой тачке сто лет в обед. Они ее со свалки притащили, три года клепали, и вот на тебе!..
Я охотно поплыл ему навстречу:
— Кто это «они»?
— Да брательник у него, пацан. Говорят, очень головастый малец, соображает по науке, как профессор. Он у них, пацан этот, в дому как цацка писаная... Вот они эту «антилопу» восстановили на свою голову... Образование лишнее, ученость эта дурацкая никогда до добра не доводит. Сашка и зашиб двух людей. Степанов, я имею в виду...
— Я понял, что вы, Плахотин, против учености. А у вас у самого какое образование? — решил разузнать я.
— У меня? — Нос, довольный своими маневренными способностями, закачался от удовольствия. — У меня образование как солдатское белье — нижнее, серое!
— Выходит, вы, Плахотин, гордитесь своей необразованностью? — спросил я его лениво, выводя на новый виток праздноболтания, ибо свято верю: в разговоре с краснобаем следователю потребно только терпение, все нужное болтун в свое время расскажет сам — слишком велик зуд неповедан- ных миру мудростей. — Я считаю, что это очень интересный вид человеческого высокомерия...
369


— А при чем здесь высокомерие? Не гордюсь я, не гордюсь! А только кто вокруг себя смотрит, тот видит! Понима-ает, как много поменялось...
— Что же, по-вашему, изменилось? Темнота стала доблестью?
— Нет, дорогой товарищ следователь! Только мы с вами знаем, что при социализме вопрос так стоит: пускай каждый по способностям трудится, а получает по своему труду. Правильно я понимаю?
— Допустим...
— А тут и допускать нечего, именно так. Вот и выходит: вы небось институт кончали, на важном государственном посту сидите, а я, шоферюга, грузовой наездник, водила пикапа, в месяц зарплаточ- ку, извините, больше вас получаю!
— И что?
— То, что держава, народ, общественность, можно сказать, ценят мою работу не меньше вашей, не говоря уж про какого-нибудь инженеришка...
Я искренне засмеялся:
— А почему же общественности ценить ваш труд меньше моего? Дело делаете нужное, и, раз на Доске почетной висите, значит, делаете хорошо. Так что все правильно.
— В том-то и дело, что сейчас многие сообразили: скоро будет столько умников ученых, в белых рубашечках, с портфелями, что руками работать некому станет. Вот нас тогда и оценят, бывших дураков...
— Почему ж дураков? Разве человек у станка или на поле — дурак?
370


— Да говорится так: дурак неумытый, необразованный. Мне мой батька говорил...
Он собрался подробно изложить соображения Плахотина-батьки, но я сказал:
— Итак, подъехал на своей машине Степанов... Чем вы занимались?
— Мы?
— Вы! Вы! Вы, Плахотин, и ваши приятели!
— Я? — переспросил Плахотин и весь подался мне навстречу, став еще больше похожим на самоходную установку для перемещения в пространстве своего замечательного носа. — Я стоял... Ел шашлык... С ребятами разговаривали, шутили... анекдоты рассказывали...
— Что сказал, подойдя к вам, Степанов? — спросил я, вылез из кресла и встал против Плахотина, стараясь поймать его взгляд, но маленькие простодушные глазки, нацепленные на громадный нос, как пенсне, упорно уклонялись, ерзали, высматривали что-то исключительно интересное в углу.
— Да я не очень помню, чего он там сказал... Вроде бы закурить попросил... Но как-то грубо так... Мол, вы, торгаши, курево гоните!..
— А дальше что произошло?
— Что, что... Я его урезонивать стал — все ж таки знакомый, работаем вместе, перед приличными людями неудобно... А он ни с того ни с сего как даст мне вдруг по тыкве! Промеж глаз!..
— Тыква — это голова? — уточнил я.
— Ну да, говорят так... У меня прям сознание помутилось...
— Вы упали после удара Степанова?
371


— Нет. — Он настороженно-быстро взглянул на меня. — Плохо помню подробности... Но вроде бы я на ногах устоял, хотя плюху он мне засветил крепкую...
— И что, ваши друзья после этого стали бить Степанова?
— Ну как вам сказать, не то чтобы так уж бить, а просто стали оттягивать. Ну, дали ему, конечно, ногой пару раз в южную часть спины...
— Припомните, Плахотин, кто именно давал Степанову ногой в южную часть спины. — Мне хотелось, чтобы он выложил как можно больше подробностей, сколь бы малозначащими на первый взгляд они ни были.
— Честное слово, товарищ следователь, не помню, — горячо заверил меня Плахотин. — Вы же видели Степанова? Вот представьте, этот бык вам бы засветил плюху промежду глазенапов — тоже бы не обрадовались...
Мы замолчали, я мрачно ходил по кабинету, а Плахотин истово дышал, правдиво смотрел на меня простодушными, честными глазами. Подумав, он сказал:
— Утверждать не могу, но, кажется, Степанова ударил Вася Дрозденко, покойник, царство ему небесное... — Помолчал и задал сам себе вопрос: — Может, он из-за этого на него наехал?
— Может быть, — сразу согласился я, сел на стул против Плахотина и, положив ему руку на плечо, попросил: — Вы, Плахотин, подумайте над своими ответами, от них, возможно, зависит судьба Степанова.
372


Лицо Плахотина осветилось простодушной улыбкой ребенка.
— А чего мне думать, товарищ следователь? Я ведь рассказываю, как было! Против Степанова я, ей-богу, ничего не имею и зла ему не желаю. Но раз он такой дурак, псих такой, пускай теперь хоть головой в навоз кидается...
Натужный рев грузовиков за окном стал отчетливее и громче, я видел, как они выползали из сводчатого эллинга гаража, прокатывались на коротком разгоне к главным воротам, притормаживали с пронзительным скрипом у вахты, из кабины высовывался белый квадратик путевки, затем раздавался рев форсажа, свинцово-серый клуб дыма срывался с выхлопной трубы и тяжелые коробки трейлеров и «люксов» исчезали за поворотом.
Я вернулся к Плахотину и спросил без нажима:
— Значит, Степанов врет?
— Насчет чего? — насторожился Плахотин.
— Насчет того, что вас друзья били ногами, пока вы лежали на земле?
— Да что вы, товарищ следователь, это же бред! За что им меня бить? Зачем? Мы же друзья...
— Да я в этом не сомневаюсь, — засмеялся я и попросил его мягко и очень решительно: — Ну-ка, Плахотин, раздевайтесь...
— В каком смысле? — подскочил нос.
— В самом прямом. Снимите куртку, рубаху...
Плахотинский нос стал стремительно краснеть,
и приток крови в сей могучий орган обоняния был так значителен, что лицо в том же темпе начало бледнеть, превращаясь в бесцветный фон для
373


багряного снаряда, похожего сейчас на недозрелый баклажан.
— Зачем? Я не могу... Я... Это не по закону!..
— Почему? — удивился я. — Вы разве стесняетесь меня? Вы же не девушка... Не задерживайте... снимите рубаху...
Трясущимися руками расстегнул Плахотин пуговицы, одна застряла в петле, и он с треском сорвал ее, метнув белый пластмассовый кружок, как из рогатки, мне под ноги. Задрал подол рубахи, стьщливо поворачиваясь боком, а я терпеливо уговаривал:
— Нет-нет, Плахотин, со спины, станьте правым боком к свету...
Побледневшие оранжево-синие кровоподтеки расплывались огромными кляксами на его ребрах.
— Господи, откуда у вас это? — испуганно спросил я.
— Да я сам не знаю... Ударился небось... — торопливо забормотал Плахотин. — Это после того, как мне врезал Степанов...
И замолчал. Я почувствовал, как меня охватывает радостно-злое возбуждение преследователя, сделал вокруг Плахотина волчью петлю и тихо спросил:
— Так он же вас по тыкве ударил? Уточните мне, где растет ваша тыква. На плечах? Или на ребрах?
Плахотин недоуменно пожал плечами, как человек, еще не решивший для себя этот трудный вопрос.
374


— Вы мне можете членораздельно объяснить, откуда взялись кровоподтеки и ссадины?
— Ударился, — вяло ответил Плахотин. — Я же говорю, что плохо помню, как потом все получилось...
Я сел за стол и быстро выписал Плахотину направление. Он сидел против меня с задумчивоудрученным видом мудреца, размышляющего о том, куда девается дырка, когда бублик уже съеден.
— Вот вам, Плахотин, направление на судебно- медицинскую экспертизу, — сообщил я, протягивая бланк. — Сегодня отправляйтесь в Шестую больницу и получите заключение врачей...
— Да бросьте, товарищ следователь, из-за таких пустяков людей беспокоить! На мне, как на собаке, все зарастет за неделю! Подумаешь тоже, беда большая...
— Я как раз и не хочу, чтобы за неделю все заросло. Убедительно прошу вас, Плахотин, сегодня же пройти экспертизу. Мне дорого ваше здоровье как память. А если вы к концу дня не привезете в прокуратуру заключение врачей, завтра утром я пришлю к вам участкового, он вас отведет туда за руку. Вы меня хорошо поняли?
— Понял, — уныло мотнул он своим чудом биологической селекции.
Я нагнулся, поднял с пола белую пуговицу и протянул ему:
— Вот это не забудьте. Попросите, может, друзья помогут пришить... Вы же друзья?..


Глава 11
С ночи сильный горный ветер угнал тучи, открыв неуверенное осеннее солнце, и принес с ледников прозрачную чистую стужу. На милицейском желтосинем «жигуле» мы ехали с инспектором уголовного розыска к месту былого происшествия — площадке для отдыха автомобилистов, где возник однажды скандал, приведший трех участников в самые печальные места обитания: одного — на кладбище, второго — в больницу, третьего — в тюрьму.
Лейтенант Уколов молчал, потому что испытывал тайную обиду. Он тогда своевременно прибыл на место, составил исключительно тщательную и грамотную схему, обеспечил надлежащие фотографии во всех нужных ракурсах и написал подробный, обстоятельный рапорт, подкрепленный письменными объяснениями всех участников разразившейся драмы. А теперь я его вызвал для повторного выезда на место происшествия. И это казалось ему выражением профессионального недоверия.
Я пытался объяснить, что никаких претензий к нему не имею, что мне надо самому на месте разо-
376


браться во всем с его помощью, но Уколов только кивал и с обиженно-гордой улыбкой повторял:
— Да-да, я вас понимаю...
Когда на обочине мелькнул яркий щит «Шашлычная — 5 км», я спросил его:
— Это та самая?
Уколов утвердительно вздохнул.
Через пару километров, сразу же за стандартным дорожным знаком «Пункт питания», возник новый плакат: толстомордый человек, высунувшись из автомобиля, лопает с шампура мясо. И надпись красными буквами: «Шашлыки — 3 км».
— Смотри, как у них с рекламой поставлено, — обратил я внимание Уколова.
Превозмогая обиду, лейтенант сказал:
— Место бойкое. И люди они бойкие... Щиты за свои бабки повесили. Трижды им предписывали снять рекламу, а все Ахметка выворачивается...
— А чем реклама мешает? — удивился я.
— Не полагается это, — ответил Уколов значительно. — Есть утвержденные, стандартные знаки, нечего водителей этой пачкотней отвлекать...
— Почему же отвлекать? — заступился я за неизвестного мне Ахметку, проходящего по делу как свидетель А.А. Садыков. — О потребителях думают, о людях заботятся...
— Ага, заботятся... — скептически замотал головой Уколов и кивнул на обочину: — Вы, наверное, не заказываете себе щит — «До прокуратуры — 500 метров»?
— Мне клиентов и так хватает, — сказал я совершенно искренне.
377


За спиной исчезло гастрономическое панно — блюдо коричнево-золотистых мясных грядок, украшенное зеленью и помидорами. Шоссе выписало стремительный вираж, и мы затормозили на площадке — автомобильном караван-сарае, продовольственном оазисе в автодорожной пустыне.
Мы, видимо, попали в смену едоков: пока вылезали из «жигуля», со стоянки тронулись два туристских автобуса, и через их огромные зеркальные окна были видны довольные пассажиры, утиравшие сальные от шашлыков рты. Чуть поодаль расположились тяжелые грузовики-дальнобойщики, шоферы ели жареное мясо, с комфортом рассевшись на подножках. Здесь же приткнулось несколько частных легковушек.
— Видно, у них с клиентурой тоже все в порядке, — заметил я, направляясь к мангалу.
— Да что вы! — усмехнулся Уколов, все равно не утрачивая обиженной величавости. — У них сейчас мертвый сезон, будни, плохая погода. А в хороший день, да еще в праздник, шашлыки у них разлетаются, как перепелки...
Шашлычник Ахмет Садыков хлопотал у мангала. Невооруженным глазом было видно, что этот человек на своем месте. Давно, когда я был еще студентом, меня поразило слово «престидижитатор» — это фокусник, работающий на быстроте рук. Ахмет демонстрировал кулинарно-коммерческий фокус — «престидижитацию» мяса, чудо превращения грязноватых на вид, серо-коричневых комьев баранины, неприятно облепленных белыми лохмотьями лука и трав, в благоухающие
378


ровненькие гроздья непереносимо аппетитного шашлыка.
Ахмет, высокий, гибкий, как хлыст, парень лет двадцати, с удивительной ловкостью и точной соразмерностью движений сновал между разделочным столом, глубоким баком с заготовкой шашлыка, маленьким прилавком, на котором в полном бездействии возвышались весы, и горячим цехом своего бойкого производства — мангалом-жаровней: узким трехметровой длины корытом, заполненным рдеющим древесным углем. Корыто по всей длине было перекрыто бесконечным рядом жарящихся шашлыков и походило на гигантский мясной ксилофон, из которого виртуоз Ахмет Садыков извлекал не звуки, а волшебные запахи. Иллюзия была полной: звуки вызывают слезы, а запахи — слюну.
— Давайте съедим по паре шашлыков, — предложил я лейтенанту. Мое невинное желание почему-то обидело его еще больше.
— Если хотите, — недовольно ответил он. — Правда, чтобы съесть шашлык, не надо повторно выезжать на место происшествия. В городе тоже есть шашлычные...
— Э-э, не скажите... Здесь из-за особого маринада или из-за свежего воздуха шашлык многим кажется вкуснее.
Уколов наступил на горло собственной обиде и во имя торжества объективности подтвердил:
— Вообще-то говоря, этот мошенник делает замечательные шашлыки. У него и мясо всегда свежее, и маринад замечательный. Не знаю уж, чего он туда кладет. Каждый кусочек, как зефир, мягкий.
379


Мы встали в конец небольшой очереди, и я с удовольствием и интересом наблюдал, как Ахмет, перешучиваясь с клиентами, одновременно насаживает новые куски мяса из бака на шампуры, переворачивает жарящиеся, брызгает из бутылки с дырчатой пробкой винный уксус на румянящееся мясо, и оно на глазах набирает цвет и сочность. Ахмет все время шутил, разговаривал, сыпал прибаутками, смех съеживал его лицо сетью меленьких морщин, как надувную гуттаперчевую мордочку, и вблизи вдруг становилось ясно, что молодость Ахмета — оптический обман. Никакой он не паренек, ему крепко, хорошо минуло за тридцать, и эти морщины — крап на карте, немало и нелегко поигравшей на своем веку.
Ахмет разговаривал с людьми перед нами, подавал готовые шампуры, рассчитывался, кидая деньги в картонный короб из-под конфет «Белочка», а на нас как бы и внимания не обращал, пока не настал наш черед встать перед ним лицом к лицу, и тогда он расплылся в улыбке, узкие глаза сверкнули антрацитом.
— О-о, власть пришла полакомиться Ахметки- ными шашлыками! Добро пожаловать! Приятного аппетита! Знал бы раньше, отдельный дастархан накрыл!..
Он схватил с мангала первые попавшиеся шашлыки, два больших ломтя белоснежного хлеба, протянул нам через столик. Видимо, по чистой случайности каждый наш шашлык был раза в два увесистее, чем те, которые уже жевали стоявшие в очереди перед нами.
Уколов мрачно заявил:
380


— А мы прямо разбежались за твой дастархан!..
— Чем плох мой дастархан, начальник? — светло улыбался Ахмет.
— Всем хорош, если потом на кладбище не попадешь! — отрубил с солдатской простотой лейтенант.
— Ай-яй-яй, обижаешь, начальник! Глупый хулиган, пьяница напал, людям праздник испортил, несчастье принес, а ты меня за гостеприимство стыдишь?
Уколов махнул на него рукой, а я спросил:
— Сколько стоит шашлык?
Такое количество морщинок я видел только на разбитом лобовом стекле автомобиля, ниточно тонких, белых, всезахватывающих.
— О чем разговор? Не могу угостить друга нашего, лейтенанта? Говорить стыдно! Ешьте на здоровье, получите удовольствие — вот мне и плата!..
Крутя в руках шампур, истекающий жиром и благовонием, я спросил:
— Вы со всех взимаете такую плату или только с власти?
Ахмет захохотал:
— А для меня что власть, что простой прохожий — все равно, был бы только человек хороший! Я здесь для радости хороших людей стою...
— Счастлив познакомиться с настоящим гуманистом, — заверил я его. — Но мне бы хотелось узнать: сколько вы получаете за шашлык с плохих людей?
— У меня плохие не останавливаются! — мгновенно ответил Ахмет. — А для обычных людей одна палочка этого волшебного мяса — всего семьдесят пять копеек.
381


— И сколько же волшебного мяса достается покупателю на семьдесят пять копеек? — продолжал я расспрашивать Ахмета, с острым наслаждением мазохиста нюхая свой шашлык.
— Сто граммов по выходу и тонну удовольствия, — сообщил Ахмет и, метнувшись к мангалу, быстро повернул несколько шампуров и побрызгал остальные из бутылки. Скорее всего я просто плохо разбираюсь в технологии изготовления шашлыков, но мне показалось, что мясо еще не подрумянилось, до пригара ему было далеко. Оторвавшись от меня, Ахмет решил сбить темп разговора.
Ну что ж, шашлык готовить я не умею, но заполнять паузы — это моя работа. Тут и я гроссмейстер. Заведующий всеми паузами на свете.
Подошел к бездействующим весам и положил на них два своих шампура, стрелка неуверенно качнулась и замерла на двухстах шестидесяти граммах. Нет, не пожалел нам с Уколовым мяска на шашлыки Ахмет — черное жало стрелки весов свидетельствовало о его щедрости.
— Итак, сколько с нас причитается? — спросил я.
Поскучневший Ахмет пожал плечами, и этот
малозаметный жест должен был продемонстрировать меру его презрения к моей мелочности.
— Четыре шашлыка — три рубля, хлеб — четыре копейки... — сказал он, явно сожалея о неготовности рода людского к настоящему уровню общения.
— Если я вас правильно понял, отпускная цена шашлыка — семь рублей пятьдесят копеек за кило? — переспросил я.
382


Ахмет недовольно кивнул и без понуждения достал из ящика накладную, поняв, что я и так ее потребую.
Морщинки уже не сходили с его лица, он не балагурил, а выжидательно молчал.
Я отсчитал деньги и задал следующий вопрос:
— Сколько вы продаете за день шашлыков?
— День на день не приходится, — неопределенно и сухо сказал Ахмет.
— Ну а точнее? Вы же догадываетесь, Садыков, что я подниму документы в бухгалтерии...
— Я и отвечаю точно: иногда сорок килограммов, иногда сто. — И он снова метнулся к жаровне.
— Это значит — от четырехсот до тысячи шашлыков, — веско подсчитал Уколов. — Не считая всяких фокусов...
На стоянку заруливал экскурсионный автобус. Вернувшийся к нам Ахмет сказал скорбно:
— Холодный шашлык можно отдать собакам...
— Мы как раз и проголодались, как собаки, — успокоил я его. — А чего вы, Садыков, так поскучнели, приумолкли?
— А чего болтать? Слово как воробей: не поймаешь — вылетишь...
Из автобуса к мангалу бежала толпа голодных экскурсантов.
— Зря вы нас пугали, Садыков, — и остывший, шашлык замечательный. Завтра в шестнадцать часов приходите ко мне в прокуратуру, попробуем вместе сделать шашлык из нескольких вылетевших воробьев...


Глава 12
Против стоянки для отдыха автомобилистов сквозь гущу еще не облетевших деревьев белело трехэтажное современное здание. Одна из тех типовых стеклобетонных построек со сплошным навесом из лоджий по всему фасаду, в которых с первого взгляда можно признать заведение для массового отдыха.
Я перешел через дорогу и прочел на проходной будке, воздвигнутой рядом с тяжелыми металлическими воротами, вывеску: «Пансионат “Межгорье”». На двери был прикноплен тетрадный листок с объявлением: «Пансионату требуются вахтеры». Я вошел в каменную сторожку, существующую только для контроля за соблюдением режима отдыхающих, и увидел на креслице за перилами краснощекую девицу.
— Мне нужен вахтер Валентина Афанасьева...
— А это как раз я, — улыбнулась она, и на ее щеках обозначились две отчетливые смешливые ямочки. — Вы, наверное, следователь из прокуратуры, что звонил вчера?
384


— Совершенно точно, — заверил я ее. — Валя, вы дежурили в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое сентября?
— Да, — протянула девушка. — Я хорошо запомнила это дежурство.
Меня очень смешила фуражка с зеленым околышем — традиционная униформа охраны — на ее вихрастой голове. Было как-то непривычно видеть на месте сторожа такую девицу, гораздо естественнее вписавшуюся бы в студенческую аудиторию или швейный цех.
— А чем вам запомнилось это дежурство? — спросил я и уселся на свободный стул.
— Да что вы! — всплеснула она руками, и золотисто-желтые глазки на румяном лице стали круглыми, как пятаки. — Насмотрелась таких кошмаров, что не приведи господи...
— А вы все видели с самого начала?
— Почти. Почти с самого начала. Было тихо, отдыхающие уже вернулись, у нас отбой в 23 часа. Я тут занималась. По радио спорт передавали. — Она показала на стоявший в углу радиоприемник. — И вдруг услышала какие-то крики. А из сторожки, со света в темноту, ни зги не видать, там только мангал отсвечивал. Я и побежала на улицу...
— Кричали несколько человек? — уточнил я.
— Нет, вроде бы кричал один, так мне показалось. Мужской голос. И чего-то причитал и просил...
— Вы сказали мне, что занимались. Можно поинтересоваться чем? — спросил я.
385


— Я же учусь в институте, в заочном педагогическом... — сказала Валя с недоумением по поводу моей неосведомленности; по тону ее предполагалось, что все ночные сторожа учатся в заочных институтах.
— Мечтаете стать учителем? — вежливо сказал я для расширения круга общения.
— Да нет, не мечтаю... Я, вообще-то говоря, не люблю школу...
— А зачем же вы учитесь в педагогическом? — удивился я.
— Как зачем? Высшее образование сейчас необходимо, без него никуда. Конечно, я хотела бы поступить в торгово-экономический или в пушной институт, но туда разве попадешь?
— А разве в педагогический легче попасть, чем в торгово-экономический?
Девушка воззрилась на меня с непониманием, граничащим с презрением:
— Вы серьезно? Или шутите? В этом году в торгово-экономическом было двадцать пять человек на место!
Я озадаченно спросил:
— Что, все молодые люди вдруг решили стать торгово-экономистами?
— Ну знаете, мы не дети, — сказала она важно, и ее детское лицо в этот момент действительно имело взрослый вид. — Кто в торговле, тот в порядке. А учитель? Или инженер? Получил зарплату, и от звонка до звонка — что в цехе, что в школе — грохот, гам и нервотрепка...
386


— А престиж профессии? — спросил я, вспоминая разговор с Кармановым.
— Да какой там престиж! Престиж в том, чтобы красиво одеваться, бывать на людях, иметь знакомства хорошие.
Я задумчиво сказал:
— Валя, вот объясните мне, пожалуйста, может быть, я что-то забыл. Но когда я учился в десятом классе, мы хотели стать летчиками, инженерами, ну... дипломатами. И не помню, чтобы хоть один мечтал стать шеф-поваром или продавцом в магазине...
Валя снисходительно махнула рукой:
— Да ну, вы еще вспомните, что при царе Горохе было! О чем вы говорите? — Она лукаво, очень по-женски заглянула мне в глаза: — Интересно, сколько вам лет? Когда вы в школе учились? Тогда, может, другое было отношение... А сейчас девочка гордится, если парень у нее бармен или приемщик в автосервисе. Знаете, какие они авторитетные ребята?
— Да, наверное, что-то изменилось, — с печалью констатировал я. — Впрочем, наверное, кому-то тоже надо торговать, чинить «Жигули» или кормить...
— Ну да, и торговать надо, и кормить надо, — легко согласилась Валя и засмеялась. — В первую очередь себя и своих друзей. Вот эти, которые здесь дрались, они тоже вроде бы торговые люди? Я это потом поняла...
387


— Да, торгово-кормящие, — подтвердил я. — Итак, мы остановились с вами на том, что вы, услышав крики, вышли на улицу. И что вы увидели?
— Я услышала... мне показалось, что там дерутся. Мимо них проехала машина и затормозила...
Она встала и, легонько подтолкнув меня, вывела из сторожки на улицу.
— Вот, взгляните, отсюда видны только площадка и мангал, а с обеих сторон дорогу закрывают деревья. Мне показалось, что машина проехала из города вон туда, направо... Во всяком случае, когда я подбежала поближе к дороге, то увидела, что эта машина подала задним ходом, притормозила около дерущихся и из нее вышел высокий парень...
— Что этот парень стал делать?
— Не знаю, он к ним туда подался... А я — по инструкции мне полагается — побежала назад в будку и по телефону стала вызывать милицию. И пока дозвонилась, там сильные крики были, ругались они, потом заревела машина и раздался очень сильный, ну... такой... тупой удар, я даже в будке слышала! И скрип тормозов...
Мы дошли с ней до шоссе, и она показала рукой:
— Когда я снова прибежала, они уже не дрались, а двое валялись на дороге. Одного сбросило с шоссе, а другой лежал вот здесь, на дороге. Он бьш уже мертвый...
— Валя, я вас очень прошу — соберитесь, вспомните абсолютно точно: драка началась до того, как
388


машина возвратилась к мангалу? Или после? Это очень важно!
— Я помню точно, — уверенно сказала девушка. — Потому что я вышла на крики, а к тому моменту, когда машина задом подъехала, они уже там дрались все... Парень-то, шофер этот, на драку кинулся...
— А видели, как водитель сбил этих двоих?
— Ну как же я могла видеть — я ведь из будки в милицию звонила...
— Ну что ж, спасибо, Валечка. Вы мне помогли. Если понадобится, я еще позвоню. Желаю вам успехов...
Дожидаясь Уколова, я разгуливал по въездному пятачку перед воротами и рассматривал здание пансионата, полускрытое за деревьями. Своими длинными лоджиями оно было похоже на теплоход, пришвартовавшийся к ялтинской набережной. Казалось, что сейчас коротко взревет гудок и пансионат медленно тронется с места и уплывет от этих гор, осени, будней — в праздник. Уплывут на его бетонном борту и несколько человек из трех номеров — на втором и третьем этаже. Нет, все-таки в приземленное™ следственной работы, в ее печальном прозаизме есть свои преимущества: пансионаты не уплывают из лесов и парков в море. Стоят на месте. И это сулит надежду узнать, кто в них жил, что слышал и что видел.
Появился Уколов, по лицу которого было видно, что он немного отошел от обиды.
389


— У меня к вам будет просьба, лейтенант, — сказал я. — Свяжитесь, пожалуйста, с администрацией пансионата и выясните абсолютно точно, кто из отдыхающих проживал 28 сентября в этих трех номерах — один на втором и два на третьем... Фамилии, адреса и тому подобное...
— Хорошо, — на удивление легко согласился лейтенант. — А почему именно в этих трех?
— Потому что напротив этих трех комнат деревья образуют просвет и с балконов достаточно хорошо просматривается вся автостоянка вместе с мангалом...


Глава 13
В прокуратуре на стуле перед моим кабинетом сидел Плахотин. Он увидел меня, вскочил, выдвинул вперед свой нос-кормило, и вид у него стал трусливо-независимый, как у киплинговского кота, который ходил сам по себе.
— Вот, товарищ следователь, дожидаюсь вас уже минут сорок, — сообщил он с тайным укором. — А работа не стоит, не ждет, мать-кормилица. Мне ведь, как признанному передовику, с Доски почета не слазящему, другим, с меньшим сознанием, пример надо оказывать... Чтоб знали, на кого равняться...
— Хорошо, Плахотин, впредь буду равняться на вас, — успокоил я его. — Я и не упомню, когда меня на почетную доску вешали. Вы принесли заключение медэкспертизы?
Он протянул мне заклеенный конверт, удрученно помотал своим хоботом:
— Елки-палки, сколько мороки из-за пустяковой вмятины...
391


Мы вошли в кабинет, и я, не присаживаясь, разорвал конверт, вынул бланк и быстро пробежал его глазами.
— Вмятина-то у вас не на крыле и не на двери, а на боку и на спине, — заметил я ему. — Вот видите, что эксперт пишет: «...повреждения в области седьмого — двенадцатого ребер нанесены тяжелым тупым предметом...» А про тыкву ничего не пишет эксперт. Так каким же вас тяжелым предметом лупили по ребрам? Дубиной? Ногами?
— Товарищ следователь, я же вам говорил!.. Совестью клянусь, честью... — взвился на дыбки Плахотин.
— О-одну минутку! — остановил я этот гейзер чистосердечия. — Я вас, Плахотин, уже предупреждал об ответственности свидетеля за дачу ложных показаний. Дальнейшее наше знакомство все более убеждает, что вы один из тех свидетелей, которые сами достойны обвинения. Вы рассказываете мне что угодно, кроме правды...
— Товарищ следователь, да я вам готов показать все, что вы скажете! — И Плахотин дернул на груди рубаху, изображая крайнюю степень морального страдания.
— Вот-вот! Вы мне готовы рассказать все — о сожжении Москвы Наполеоном, о сговоре в корчме на литовской границе, только бы не вспоминать о драке со Степановым на автоплощадке...
— Честное шоферское! Не был я ни в какой корчме!.. — Предположив, что я сбился со следа и вместо шашлычной попал в неведомую корчму на
392


границе с Литвой, Плахотин ощутил прилив новых сил. — Что вы клепаете на меня, товарищ следователь? Проверьте где хотите, не был я там! И про пожар ничего не знаю...
— В корчме были не вы, а Гришка Отрепьев, и про пожар в Москве я упомянул для примера, — успокоил я его. — Но мне нужно, чтобы вы честно рассказали, что произошло ночью 28 сентября в дорожной шашлычной. Вы это готовы сделать?
— А я и так честно рассказал, что видел. И помнил!.. Все-таки вам тоже надо в мое понимание войти — так по башке двинули, что...
— ...на ребрах синяки выскочили? — перебил я его.
— Да кто знает! — взвился Плахотин. — Может, я в потере сознательности рухнул на асфальт, как подрубленное деревце, и покалечился об какие-то тупые предметы! Ведь так же могло выйти? Подумайте сами, товарищ следователь, прежде чем меня обвинять! Ведь в жизни и так могло случиться! Жизнь, она штука сложная и очень даже коварная...
— Слушайте, подрубленное деревце, внимательно, что я вам скажу. Вы сейчас нагличаете в твердой уверенности, что мои разговоры об ответственности за ложные показания — пустые угрозы. Поскольку единственный человек, который мог бы мне объяснить, что там произошло, сидит в тюрьме и по непонятным для меня причинам молчит... И вы надеетесь, что правда останется с ним в тюрьме, раз он убил человека. Но рано или поздно
393


Степанов заговорит, и я все равно узнаю правду. Вот тогда я вам не завидую. Идите пока, я вас скоро вызову снова...
В следственный изолятор я приехал во второй половине дня, солнце уже оседало в тяжелую кашу сизо-синих туч, и его багровые отблески ложились на лица густой воспаленной краснотой. Майору Подрезу, с которым обо всем договорился по телефону, я отдал в руки постановление и расписался в большой бухгалтерской книге о приеме заключенного на выезд.
— Ты подожди здесь, в прогулочном дворике, сейчас его конвой доставит, — сказал Подрез. — И машину прямо сюда подадим...
— Ладно, — кивнул я и спросил: — Ну что, не наказывали больше Степанова?
— Нет, не наказывали, — покачал головой Подрез, обмахивая можжевеловой веточкой свои сияющие сапоги. — Но человек он тяжелый, трудно ему придется в колонии, с людьми жить не умеет...
— Да? — Я уселся на деревянную скамью, положил рядом портфель. — А он что, склочник?
— Как тебе сказать... Есть такая порода — в своем глазу бревна не видит. Сладу с ним нет: все он критикует, со всем не согласен, все не по нем. Уж чья бы корова мычала, сидит по двум особо тяжким статьям, а от всех все требует. И от администрации, и от заключенных...
— И что, неположенного требует?
394


— Да разве в жизни разберешь по миллиметрам, что положено, а что возможно? Сегодня в обед в присутствии надзирателя-контролера заявляет бач- ковому: еще раз разольешь суп не поровну, я тебе весь котел на голову натяну... Тот, естественно, жалуется: как там, в уполовнике, проверишь — кому баланда гуще, а кому жиже?
— Н-да, — огорченно вздохнул я. — Сочувствую бедному бачковому. Кстати, а тебе не пришло в голову проверить: вдруг бачковой действительно кому-то всю гущу выгребает?
-Ну, это ты, Борис, брось! Мы за этим следим знаешь как!..
Я не успел узнать, как Подрез следит за добросовестностью бачковых, поскольку двое конвойных солдат привели Степанова.
— Здравствуйте, Степанов. Пока не пришла машина, давайте погуляем здесь, поболтаем немного...
— Давайте погуляем, — усмехнулся Степанов. — У меня ведь прогулки на воздухе сейчас нормированные, не знаю, как у вас...
— У меня, к сожалению, тоже. Причина, правда, другая, но результат один, — сказал я примирительно и протянул ему пачку сигарет.
Он какое-то мгновение раздумывал, а потом взяло верх острое желание глотнуть синего ароматного, чуть пьянящего дыма, достал сигарету и, не дождавшись, пока желто-синий язычок пламени из зажигалки оближет бумажный цилиндрик, стал жадно затягиваться. Выпустил длинную сиреневую струйку и безразлично сказал:
395


— Конечно, результат один. Это как у голодающих: один голодает оттого, что харчей нет, другой — на диете, когда жиры сердце душат...
— Возможно, — согласился я. — Хотя пример вы привели не очень точный. На прогулки, в частности, у меня не хватает времени из-за вас.
— Это почему еще? — набычился Степанов.
— Потому что я, получив ваше дело, прочитал его и в связи с простотой, очевидностью случившегося и полным признанием обвиняемого Степанова довольно, неосмотрительно пообещал не тянуть с расследованием и поскорее передать его в суд. А у меня есть странное обыкновение, можно сказать, совершенно немодная привычка — всегда выполнять свое слово...
— И что? — настороженно-зло спросил Степанов. — Не во всем еще признался? Следствию еще что-нибудь на меня надо повесить?
— Да, — спокойно ответил я, тихо, без нажима. — Вы, Степанов, признались не во всем... Далеко не во всем...
— А в чем бы мне надо было признаться? — уперев руки в боки, сказал с яростью Степанов. — Чего бы вы от меня еще хотели? Вы скажите, я подпишу... Я хоть и убийца, но сговорчивый! Только скажите, что надо?
— Что надо? — переспросил я, потом встал со скамьи, перешел через прогулочный дворик, бросил окурок в урну, вернулся, и все это я делал не спеша, давая ему перекипеть. — А я сам не знаю, что надо.
396


— Чего же вы хотите? — сипящим шепотом спросил Степанов.
— Я бы хотел, Саша, чтобы вы мне рассказали правду. Загвоздка в том, что, закончив первый круг допросов по вашему делу, я по-прежнему ничего не знаю. Я только знаю, что вы мне не говорите правды...
Степанов сел на скамейку, задумчиво растер потухший окурок в своей огромной ладони, потом поинтересовался:
— А почему, интересно знать, вы так думаете? Почему вы решили, что я вру?
— Потому что я допросил почти всех свидетелей. На их показаниях и на вашем признании, которые расходятся только в мелочах, я и должен буду строить обвинительное заключение...
— Ну и стройте себе на здоровье!
— Не могу, — удрученно вздохнул я. — Штука в том, что ваш согласованный, ладный хор закончится для вас многими годами заключения. А все эти свидетели, с которыми вы так стройно поете, все до единого чего-то врут...
— А чего им врать? — опустошенно спросил Степанов.
— Не знаю. Я же вам сразу сказал: не знаю. Но уверен, что они врут. В этом я уверен и кое-что уже доказал. Но что стоит за их враньем, не знаю. А вы мне не хотите помочь.
— Я вам и не должен помогать, — сердито мотнул головой Степанов. — Я сказал, как было дело, мне вам помочь нечем.
397


— Ага, слышу уже хорошо знакомую песню, — кивнул я. — Вы в карты играете, Степанов? Например, в подкидного дурака?
— Ну играю... А что?
— А то, что вы мне напоминаете игрока, которому скидывают карту. Сидящему справа скинуть нельзя, и тому, что слева, нельзя, а они со всех сторон глушат мусорной сдачей. Вы подумайте, это про вас сказали покойные сатирики: «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих».
Степанов не успел ответить, потому что появился Подрез и сообщил, что машина пришла. Двое милиционеров надели на Степанова наручники — таков порядок перевозки особо опасных преступников, — приняли его у тюремного конвоя, и мы уселись в «рафик». Понятые уже дожидались нас в машине.
— Мы в прокуратуру? — не выдержал неизвестности Степанов.
— Нет, мы едем на место преступления, я хочу, чтобы вы сами мне обсказали и показали, что как было...
— Так я все равно ничего нового не расскажу, — мучительно улыбнулся Степанов.
— Кто его знает, — пожал я плечами. — Может, не расскажете, а вдруг на месте нахлынут волнующие воспоминания, вы мне и поведаете, что к чему.
— Это уж вряд ли, — уверил меня Степанов и приник к окну. Распахнулись тяжелые тюремные ворота из окованного металлом соснового бруса, и поплыл за окном город, когда-то привычный до надоедливости, а теперь такой прекрасный и дале¬
398


кий, памятный каждым закоулком и почти совсем забытый из-за высокой темно-красной кирпичной стены.
— Хотите закурить? — предложил я немного погодя. Милиционеры недовольно покосились на меня, но промолчали, а Степанов быстро ответил:
— Да-да, спасибо большое... С удовольствием.
Только первые затяжки он сделал с наслаждением, а потом вроде бы и забыл о сигарете, о чем-то все время напряженно думал. А я не трогал его.
Когда появился первый рекламный щит, сооруженный развеселым шашлычником Ахметом, я спросил Степанова:
— В прошлом году вам за «левую» ездку объявили строгий выговор, а вскоре сняли. Что там произошло у вас?
— «Левая» ездка! — усмехнулся он. — Это вам Мандрыкин сказал? Пустой человек, трусишка и врун. Хорошо хоть не злой...
— За что же вам этот незлой трусишка объявил и снял выговор?
— Так я же говорю — потому что трусишка! Я как попер тогда в райком, он сразу усек, что с него самого могут снять штаны за это дело... Автобаза ведь отчиталась, что весь металлолом сдан.
— Какой металлолом? — удивился я.
— Да наша база шефствует над школой, где мой братан учился. Пацаны на субботнике собрали несколько тонн металлолома. Они же всему верят. Сказали им: важное общенародное дело, ваш личный вклад, металлолом — ценное сырье, металл — хлеб промышленности, и тэдэ и тэпэ. Ну, пацаны,
399


понятное дело, счастливы — больше всех в районе железяк натаскали. А наша база должна была из школы этот лом вывезти. Месяц проходит, второй, третий — никто у нас не чешется. Мой братан надо мной смеется: иди, говорит, посмотри на твой хлеб промышленности — весь двор в школе ржавым мусором завален. Я пошел к Мандрыкину: стыдно, говорю, ребятам в глаза глядеть, мы их с утилем этим обманем, потом еще раз наврем — они ни во что серьезное верить не будут. А он слюной кипит: если ты такой воспитатель, иди на хребте вывози им лом, у меня денег нету доплачивать за глупости.
— А почему Мандрыкин должен за металлолом доплачивать? — спросил я.
— Тут ведь как — пункт «Вторчермета» за машину лома платит двадцать четыре рубля, прогон — простой грузовика за день — тридцать семь стоит. Такое меня зло взяло — скомандовал братану с его ребятами в воскресенье приходить, все — на свой «газон» и с базы самовольно уехал. За две ездки мы этот лом переправили. А на базу вернулся — Мандрыкин акт составляет: выгоню, кричит, с волчьим билетом...
— Строгачом ограничился?
— Влепил выговорешник, — засмеялся весело, без злобы Степанов. — И тот пришлось снять — сдрейфил.
«Рафик» притормозил на стоянке для отдыха, неподалеку от мангала. Я отчетливо видел, как Ахмет бросил свои шашлыки и как вкопанный замер, разглядывая наш торжественный выход из машины. Сначала понятые, потом я, за мной милиционер,
400


спрыгнул на асфальт Степанов, затем второй милиционер сошел не спеша и ключиком расстегнул наручники на запястьях арестованного. Степанов растирал затекшие кисти, озирался по сторонам, поднял взгляд, рассмотрел замершего Ахмета, прищурился презрительно, сплюнул и отвернулся.
— Попрошу вас, Степанов, рассказать снова, как произошла вся история. Только с самого начала. И по ходу рассказа показывайте, где стояли люди, машины и все остальные участники происшествия.
— Ну, как... Ехал я по шоссе мимо...
— Покажите, с какой стороны вы ехали.
— Вот отсюда, из города. Вижу, у мангала стоят люди... Я скинул газ, тормознул и подрулил к ним ближе, остановился, вылез и попросил закурить. Ну, слово за слово, начался скандал, потом драка, ну, и все остальное...
— Уточните, что «остальное»? — встал я против Степанова и посмотрел ему в глаза. Не было в них сейчас привычного яростного блеска.
— Остальное? Драка вот здесь, где мы стоим сейчас, происходила. Я вырвался, их все-таки несколько было, побежал к машине, прыгнул за руль, уехать хотел, а эти двое — Дрозденко и Егиазаров — метнулись под капот, я их и поддел... Отвернуть старался, да не смог, так в кювет — вон туда — и уехал...
— Все?
— Все.
— Неправда, — отрезал я.
А Степанов без прежнего напора, вяло спросил:
— Почему неправда?
401


— Не знаю, почему вы говорите неправду, — сказал я с досадой. — Когда вы мне рассказывали про металлолом, про выговор, про Мандрыкина — это была правда. А сейчас — ложь...
— Да в чем она, ложь-то? — выкрикнул Степанов, но уверенности в его голосе не было.
— Во всем. Идемте, Степанов, я вам покажу, как было дело. По крайней мере как все началось. — Я взял его под руку и повел в сторону мангала.
По придуманной мной режиссуре в сцене должен был участвовать еще один молчаливый свидетель — Ахмет. Он наверняка не посмеет ворваться в мой рассказ.
Мы подошли к нему вплотную, и тогда я сказал:
— Вы проезжали здесь около одиннадцати часов, ехали довольно быстро и, уж во всяком случае, не собирались останавливаться около мангала. Но в свете фар вы не просто увидели группу молодых людей, а отчетливо рассмотрели, что лежащего на земле человека они бьют ногами... — Тут я показал на Ахмета, будто вмерзшего в свои бесчисленные морщинки. Шашлычник сделал к нам решительный шаг, он уже рот открыл для протестующего возгласа, но я строго и решительно погрозил ему пальцем — не смей перебивать!
Степанов оценивающе смотрел на меня.
— Я допускаю, что вы даже узнали в избиваемом Плахотина, но, пока до вас это дошло, пока на большой скорости затормозили, вы проехали вот от этого места, где они лупцевали Плахотина, по крайней мере сто восемнадцать метров и только тогда вернулись...
402


Степанов сердито поинтересовался:
— А вы их как промерили, эти сто восемнадцать метров?
— Рулеткой, — успокоил я его. — Видите эти деревья вдоль обочины? Они находятся на расстоянии ста восемнадцати метров отсюда. Сторожиха пансионата помнит абсолютно точно, что ваша «Победа» появилась на месте драки не слева, а справа, именно из-за этих деревьев выехала ваша машина, и при этом она возвращалась сюда, потому что ехала задом! Вы меня поняли?
И, не давая ответить Степанову в присутствии Ахмета, я снова взял его под руку и повел от мангала прочь, оставив шашлычника с невеселой информацией о том, что их слитный хор, согласно поющий единую версию о происшествии, начал фальшивить, срываться на «петуха».
Степанов молчал, тяжело перекатывая желваки на скулах. Мы подошли к «рафику», и я сказал ему:
— Думайте, Саша, думайте... Я уже понял, что вы связаны какой-то внеразумной, антилогичной цепью, очень прочной, со своими свидетелями. Дело оказалось не так просто, как оно выглядело вначале. Зачин истории мне почти ясен. Но что произошло здесь перед тем, как вы убили одного из них и искалечили другого, я могу узнать только от вас.
Степанов потоптался, потом упрямо боднул воздух, скрипнул зубами и протянул запястья дожидавшемуся его милиционеру с наручниками. А в мою сторону бросил:
— Нечего мне рассказывать...


Глава 14
Ужинали мы, как всегда, на кухне. Теща, Мара- тик и я. Валентина Степановна бесплодно пыталась втянуть меня в беседу, я раздумывал о своих делах и лениво ковырял макароны, а Марат энергично жевал, не глядя в тарелку, поскольку его внимание было поглощено телевизионной передачей «Очевидное — невероятное». Там рассказывали что-то о могуществе стихий.
Марат отвлекся от мерцающего экрана и сказал мне:
— Пап, как думаешь, Всемирный потоп был?
— Не знаю, наверное, был...
— А я думаю, что безусловно был. Только это не религиозный миф, а естественный катаклизм: оледенение на земле растаяло и случился потоп. Так что все эти разговоры о человеческих грехах совершенно ни при чем. Ты тоже так думаешь?
— Я об этом просто не думал, — засмеялся я. — У меня каждый день потоп. Хотя все мои дела как раз из-за людских грехов и мелких прегрешений.
404


— Вот именно! — сказала Валентина Степановна. — То, о чем вы только сейчас догадываетесь, старые люди уже забывать стали...
Мы оба с интересом повернулись к ней.
— Прослышала Ложь о том, что Бог за грехи нашлет потоп на род человеческий, и решила прокрасться в большую лодку, которую строил Праведный Человек. А он ей говорит: «Пусть и нечистая тварь будет, но только в паре. Найди себе суженого...» — Бабушка Валентина излагала эти события так, будто сама при них присутствовала. — ...Никто не хотел жениться на Лжи, тогда она разыскала Зло и предложила соединиться. «А зачем ты мне?» — засмеялось Зло. «А мы составим договор, — убеждала Ложь, — все, что я достану, будет принадлежать тебе и нашим детям». На том и порешили. С той поры все приобретенное Ложью принадлежит Злу и их детям — Проклятью и Гибели...
Удрученная собственным грустным рассказом, теща тяжело вздохнула, но Марат засмеялся, обнял ее за плечи:
— Бабушка Валентина, знаешь, как это называется? Бабушкины сказки!
Валентина Степановна несердито оттолкнула его, а я сказал:
— Сынок, зря смеешься. Бабушка тебе правду рассказала. Это доказанный научный факт.


Глава 15
— ...Да, это я Вадик Степанов, — ответил он немного испуганно, хотя ему можно было бы и не называть себя — так сильно он походил на старшего брата. Только значительно моложе и гораздо тоньше — во всех отношениях.
Я специально не стал вызывать его в прокуратуру, а приехал в университет и встретил после занятий на механико-математическом факультете. Мы уселись на скамейку в маленьком сквере, и Вадик, разговаривая со мной, искоса следил за тем, как его товарищи играют в гигантскую чехарду — «слона».
— Вадик, тебя действительно приняли в университет вне конкурса?
— Чепуха! — улыбнулся он. — Просто этот конкурс очень легкий был. Для меня. Я ведь в этом году победил в республиканской математической олимпиаде.
— Мне сказали в деканате, что у тебя есть уже опубликованная научная работа...
406


— Да, в «Вестнике», — кивнул Вадик и покраснел — то ли от удовольствия, то ли от смущения. — Я начал заниматься применением методов нестандартного анализа к теории солитонов.
— Ой-ой! — испуганно сказал я. — И слов-то таких не знаю!
Вадик смотрел на студентов, скачущих через «слона». Рассеянно и немного снисходительно, как всегда специалисты разговаривают с непосвященными, он пояснил:
— Да это только звучит так непонятно. А все дело в том, что нестандартный анализ рассматривает бесконечно малые величины не как переменные, а постоянные. Понимаете?
— Нет, Вадик, не понимаю. Но, как юрист, я тоже склонен рассматривать даже бесконечно малые величины как постоянные. А ты понимаешь?
— Не о-очень, — растерянно ответил Вадик и снова покраснел. У него была очень тонкая, прозрачная кожа, и он легко краснел.
— Тебе семнадцать уже есть? — спросил я.
— Через пол года исполнится, меня брат записал в школу раньше...
Я подумал, что он, в сущности, совсем не намного взрослее моего Маратки, и от этого вызвал у меня чувство родительской ответственности.
— Вадик, ты уже взрослый и интеллигентный молодой человек...
Он покачал головой и сказал с грустной усмешкой:
407


— Профессор Габричевский говорит, что человек становится интеллигентом после трех университетов: первый должен быть твой собственный, а второй и третий — отца и деда...
— Ты жалеешь, что отец и дед у тебя не кончили университетов? — с искренним интересом спросил я.
— Конечно, жалею! — Он посмотрел на меня с удивлением. — У меня родители малограмотные, семилетку не кончили, вот и живут — дальше своих кур, домика, сада, машинки для консервирования их ничто не интересует. Все, что я знаю о жизни, — от брата, от Сашки услышал. У него у самого-то еле-еле десятилетка и школа сержантов в автобате... А теперь и вовсе жизнь его превратилась в периодическую дробь: бесконечна в знаменателе — под чертой...
— Я потому и пришел к тебе, — сказал я серьезно. — Мне кажется, что дробь, в которой он под чертой, очень усложнили. Ее надо сократить, упростить. Я хочу, чтобы ты подумал, повспоминал, помог мне. И брату, конечно.
— Да чем же я могу помочь? Я бы мечтал что-нибудь сделать для него. Но я ведь почти ничего не видел. — Он опять покраснел, губы его стали еле заметно подергиваться от волнения. — Это ведь все как кошмар нахлынуло... Мы домой с ним ехали, было поздно, я уснул... Проснулся — машина стоит, темно, крики, какие-то люди мечутся, драка... Я увидел, как Саша бежит к машине... Распахнул дверь... Он прыгнул за руль, мотор рабо¬
408


тал... Сашка сразу поехал, он наверняка никого не собирался давить, он хотел выбраться из этой свалки... а тут двое прямо под капот бросились... И ужасный удар!..
Вадик плотно зажмурил веки, я видел, как ему вновь стало невыносимо страшно, глаза налились слезами, он сглотнул тяжелый ком.
— Что после этого произошло?
— Плохо все помню... У меня в ушах гремел этот жуткий удар, я слышал хруст костей!.. Вы поймите, не хотел Саша их давить! Не хотел! Не мог он этого хотеть! Поверьте, ему это было совершенно не нужно, он просто хотел уехать! Ведь по любой логике — человеческой, юридической, математической, — уехать было необходимо и вполне достаточно! У нас нет ничего общего с этими уголовниками...
— Я тебя снова спрашиваю: что происходило после наезда?
— Саша пытался отвернуть машину и попал в кювет, мотор заглох... Но все куда-то разбежались... Я вышел из машины, и меня вырвало... Потом приехала милиция... «Скорая помощь»... Долго разбирались... Саша сказал мне: «Не бойся, братан, все перемелется...» Его посадили в милицейскую машину и увезли. А в нашу машину сел гаишник, и мы поехали в отделение...
— А почему у тебя не отобрали в милиции объяснение?
— Не знаю. Наверное, не до меня было... Там такое творилось... Я всю ночь просидел в машине, пока отец не приехал под утро.
409


— Ты не знаешь, твой брат был знаком раньше с этими людьми? — спросил я с надеждой. Паренек покачал головой:
— Я этого сказать не могу... Там был один знакомый ему шофер, я это понял по разговорам... А про остальных... не знаю...
— Ну ладно. Вот тебе мой телефон, если вспомнишь что-нибудь еще, позвони... — Он уже собрался уходить, и я спросил вслед: — Вадик, а можно применить методы нестандартного анализа к нравственным или юридическим проблемам?
Он обернулся ко мне, взглянул искоса:
— Не знаю. В точных науках нет нравственных проблем. Есть желание наблюдать и анализировать факты.


Глава 16
Утром в мой кабинет заглянул Шатохин. Нечасто балует меня визитами мой прокурор, и всегда его приход имеет какое-то определенное значение. Для всех незначительных повседневных дел он вызывает меня к себе.
Наморщив нос, Шатохин разогнал рукой дым и недовольно сказал:
— Как ты живешь в такой атмосфере?
— С отвращением...
— Оно и видать, — покачал осуждающе головой Шатохин. — Слушай, чего говорю: старея, люди приобретают массу дурных привычек и напрочь забывают хорошие. Ты этого не замечал?
— Как же я могу не замечать этого? — смирно согласился я. — Моя жизнь — постоянная иллюстрация к этому безусловно правильному тезису. Я утешаюсь, правда, недостоверной идеей, что к старости эти потери восполняются приходящей с годами мудростью.
411


— Ага, как же! — захохотал прокурор. — Ты это кому-нибудь другому рассказывай. Я-то знаю, что с годами наша глупость просто крепнет на известке склероза... надо сейчас, пока мы молоды, держать себя в форме.
Это была чистая уступка вежливости — из нас двоих Шатохин, конечно, считал молодым только себя. У него вообще был дифференцированный возрастной подход. Меня он считал дряхлым дедушкой с единственной жизненной перспективой — пенсией. Но если бы завтра случилось чудо и меня ни с того ни с сего назначили прокурором области, Шатохин сразу бы перевел меня в своей возрастной таблице в группу юных атлетов.
Он засмеялся каким-то своим мыслям и весело сказал:
— Да и вообще вопрос с человеческой мудростью — штука довольно неясная. Сегодня — мудрость, завтра — вздор. Кто знает наверняка, что это такое — мудрость? Ты знаешь? Наверняка?
— Наверняка не знаю. Но думаю, что догадываюсь...
— Поделись, будь другом.
— Мне кажется, что мудрость есть познание меры добра и зла.
— Перестань, кто и когда эту меру может вычислить? — махнул на меня рукой Шатохин. — Мудр, кто знает нужное, а не многое. Умствуешь лениво, когда гимнастику неохота делать...
412


В нем действительно играла молодая сила. Оглянувшись, чтобы убедиться в нашей уединенности, он сказал:
— Вот как надо держать себя...
Оперся ладонями на два письменных стола, напружинился, ноги плавно оторвались от паркета и поплыли вверх, и сам он разгибался, как резиновый, пока не замер в стойке на руках. Ноги вытянул, и, хотя лицо его густо покраснело от напряжения, он подмигнул мне и легко, мягко спрыгнул на пол. И снова подмигнул заговорщицки:
— Понятно?..
Понятно, но недостижимо. Как запряженному в телегу мерину, глазеющему на скачки. И еще одно сожаление, чисто практическое, томило меня. Я жалел, что жена Шатохина, хорошенькая телевизионная дикторша, после сводки погоды не может показать всем своего прекрасного, стоящего сейчас на руках мужа. Я глубоко убежден, что все потенциальные преступники, проживающие или работающие в нашем районе, после этой передачи навсегда отказались бы от идеи нарушить закон, поскольку любая надежда обыграть такого прокурора должна выглядеть абсурдом.
— Дела еще не совсем задавили? — спросил он с некоторым участием.
— Да ничего, кряхтим и тянем...
— А ты помнишь, что у тебя истекают сроки по делу Степанова? Убийство и тяжкие повреждения? Он ведь давно сидит?
413


— Да, я помню. — Затянулся сигареткой так, как вдыхают воздух перед броском в воду, и безразличным голосом сказал: — Я буду у вас просить отсрочку по делу.
— Что-о? — безмерно удивился Шатохин. — Отсрочку? Там же ведь все проще пареной репы!
— Это не совсем так, — покачал я головой. — Там, наоборот, есть еще много невыясненного...
— А что же ты не выясняешь? Время бежит! Весь город говорит об этой истории! Мы с тобой игнорировать общественное мнение не можем! Мне уже звонили... — Шатохин сделал какой-то неопределенный жест рукой вверх, означающий, видимо, что его абонент находится где-то высоко. Может быть, Шатохин связан телефоном с Господом Богом?
— Я как раз выясняю все непонятное в этой истории. Уверен, что там, откуда вам звонили, — я тоже показал рукой вверх, — хотят, чтобы я выяснил правду, а не успокоил общественное мнение поспешным сообщением о наказании сомнительно виновного...
— Как это — сомнительно виновного? — обомлел Шатохин. — Сознавшийся в преступлении убийца сомнительно виновен?
— Убийца, безусловно, виновен, — постарался я успокоить Шатохина. — Но вот с его признанием есть у меня сильные сомнения.
— Почему? В чем дело? Он что, изменил показания? Он же раньше во всем признавался!
— Он не менял показаний. И продолжает во всем признаваться...
414


— Чего же ты добиваешься?
— Правды. И я не считаю признание царицей доказательств. Было время, когда следствие, орудуя признанием как дубиной, завело всех очень далеко...
Шатохин побледнел и от ярости прикусил нижнюю губу.
— Это вы мне говорите?! Да как вы смеете! Это что за разговоры? Я вас что, заставляю нарушить закон? Я вас понуждаю получать признания от обвиняемого? Следствие основывалось все время на показаниях всех — вы слышите: всех! — участников дела, в том числе на признании убийцы! И он продолжает признаваться вам! Вы его бьете? Или пытаете голодом?..
— Нет, я его не пытаю и не бью...
— Да если бы я узнал!.. Я бы в тот же день выгнал вас!.. Под суд отдал! И вы мне говорите...
— Я говорю вам, что не верю в его признание! И потерпевшим не верю! — заорал я на Шатохи- на, и он смолк — так это было для него неожиданно.
Наступила долгая пауза, в которой мы оба тяжело дышали, будто вместе сделали стойку на руках, и продолжали разговор сдержанно, приглушенными голосами, как и надлежит говорить людям, стоящим вниз головой.
— Вы считаете, что это не Степанов сбил Дроз- денко и Егиазарова? — спросил негромко Шатохин.
— Нет, этого я не считаю. Скорее всего, так оно и произошло. Но совершенно неясно по делу, что
415


происходило перед дракой и наездом. А это исключительно важно! И свидетелям этим я не верю!
— Чем же они вам так не понравились?
— Не знаю, мне трудно это объяснить. Они все так прекрасны, что хочется выучить заграничный язык и говорить с ними только по-иностранному...
Шатохин, сдерживаясь изо всех сил, сказал сквозь зубы:
— Судя по темпам вашего расследования, у вас должно быть полно свободного времени. Можете употребить его на изучение заграничного языка...
— Не премину воспользоваться советом. Возможно, мне тогда удастся понять, почему они все время врут...
— А что они врут? — преодолел себя и спросил с интересом Шатохин.
— Все, что угодно. Но мне кажется, главное в их лжи — это версия, по которой драка и наезд на автоплощадке не имеют никакой предыстории...
Шатохин не успел ничего ответить, потому что раздался стук в дверь и возник лейтенант Уколов. Из-за его спины вынырнул коренастый немолодой человек с лицом красно-серым, как вчерашний зельц. Он быстро протер очки, огляделся и, не давая сказать Уколову слова, подсунулся ко мне с протянутой рукой, короткой и негнущейся, как милицейский жезл.
— Здравствуйте, товарищ. — Он быстро посмотрел на Шатохина и ему дал подержаться за свою маленькую деревянно-жесткую ладошку. — И вы, товарищ, тоже здравствуйте...
416


Меня, сидящего за столом, он явно посчитал начальником, не в пример скромно стоящему сбоку Шатохину. Да и оценочно-возрастные критерии, вероятно, были у него иные, чем у прокурора.
— Моя фамилия Абдраззаков. Саид Абдразза- ков, рад с вами познакомиться, очень доволен, что меня разыскал лейтенант. Я ведь проживал в триста седьмом номере пансионата и, можно сказать, был очевидцем происходившего безобразия. У вас курить можно? — Он уже достал пачку «Беломора», спички и стопочку маленьких листиков неизвестного назначения.
Да-да, конечно, курите, пожалуйста... — сказал я злорадно, вспоминая шатохинский плакат о бесчисленных часах, проведенных нами на дороге. Прокурор посмотрел на нас с печальным отвращением, махнул рукой и пошел к выходу. У двери задержался на миг и сухо сказал:
— Каждые три дня докладывайте мне движение по делу.
Абдраззаков повертел своей юркой головой и спросил:
— Может, я ошибся, может, надо всю истину открыть ушедшему товарищу?
— Нет-нет, все правильно, — успокоил я его, усаживая на стул. — Всю истину вы откройте сначала мне, а потом мы ее доложим ушедшему товарищу...
Абдраззаков закурил свою «беломорину» и сразу же сипло закашлялся, заперхал, слезы выступили на его глазах, а красно-серое лицо стало равно¬
417


мерно бурым. Кашляя, он взял из стопочки верхний листик и ловко свернул из него фунтик, а продышавшись, ссыпал туда пепел.
— Вот пепельница, возьмите, — предложил я.
— Ни в коем случае! Главный вред от курева не от никотина, а от табачного нагара, которым мы дышим после сгоревших сигарет и папирос! А окурок, завернутый в бумагу, практически безвреден для нашего газообмена...
— Очень интересная теория! — хмыкнул я.
— Уверяю вас. Я занимаю должность старшего инженера по комплектации и в голые, непроверенные теории не верю. — Он снова закашлялся, засопел, засунул окурок в кулек, раздавил в кулаке этот фильтр нашего газообмена и кинул в корзину. И тут же потащил из пачки следующую папиросу. Я понял, что если не остановлю его, то до обещанного раскрытия истины мы не доберемся никогда.
— Одну минутку, товарищ Абдраззаков! Вы обещали мне рассказать истинные обстоятельства драки, — пошел я на него, как жесткий стоппер на быстрого нападающего.
— Конечно, конечно! Все как было...
— Вы видели драку с самого начала?
— Нет, конечно нет! Я в комнате слушал по радио спортивный выпуск новостей, значит, это было начало двенадцатого. И вдруг я услышал с улицы, с шоссе, какие-то крики, а потом пронзительный женский визг...
Так, значит, «вся истина» Абдраззакова имеет сильный изъян. У нее нет начала.
418


— Я чисто рефлекторно вскочил и выбежал на лоджию... И все увидел...
— Все? — с сомнением посмотрел я на толстые стекла его очков.
— Практически все, насколько можно было рассмотреть в этой темноте. У меня сильная дальнозоркость, я вблизи вижу гораздо хуже...
Абдраззаков потянулся за своей пачкой, но я своевременно отодвинул ее дальше по столу.
— Что же вы рассмотрели вдали?
— Как он изготовился убить его... Это было ужасное зрелище. — Абдраззаков стал сворачивать новый фунтик.
— То есть, вы хотите сказать, что видели, как Степанов сел в машину и поехал на толпу? — Я пересел поближе к Абдраззакову.
— Ни в коем случае! — удивился он. — Я не знаю, кто из них Степанов, не имею чести быть с ним знакомым. Но я видел, как кучка дерущихся развалилась и из нее выскочил на шоссе высокий парень. Этот участок дороги был хорошо освещен фарами стоящей неподалеку машины. «Победы», у меня когда-то была такая.
— И что сделал этот парень, выскочив на шоссе? Побежал, сел в машину?
— Нет, он стал в такую агрессивно-выжидательную позу... — Абдраззаков вскочил со стула и, растопырив руки и ноги, как атакующий краб, очень смешно изобразил стойку боевого самбо. — Тогда один из драчунов пошел на него, выставив перед собой длинный нож...
419


— Что-что-что? — поразился Уколов. — Какой нож? Вы ничего не путаете?
— Почему это я должен путать? — обиделся Абдраззаков..— Я тут не собираюсь интриговать, а рассказываю вам все, что видел вот этими самыми глазами. Он наставил на него нож...
— Извините меня, пожалуйста, — вмешался я. — Вы действительно рассказываете очень важные вещи. Поэтому мы должны быть уверены в их абсолютной точности. Вы можете наверняка утверждать, что, несмотря на темноту, отчетливо разглядели нож?
— Да я же вам сказал, что это место было освещено фарами, как в театре! Нож блестел, простите, как у Спарафучиле...
Простите, я не помню, как блестел нож у Спарафучиле, жестокого наемника несчастного Риголетто. Но свидетельство Абдраззакова застало меня врасплох. За все это время нож упоминался впервые.
— Так, один из драчунов наставил нож... — вернул я Абдраззакова к сюжету. — Что произошло дальше?
— Дальше? — задумался Абдраззаков, и тень смущения мелькнула на его багровом лице. — Я закричал: «Айшат, вставай, вставай! Звони в милицию, на шоссе ножами режутся!»
— А кто это Айшат? — полюбопытствовал я.
— Это моя супруга, она уже в кровати лежала... Я обернулся в комнату, кричу ей, а она мне говорит: «Пусть они хоть на клочки исполосуются, прилич¬
420


ные люди ночью по дороге с ножами не ходят». Неумная ты женщина, сказал я ей и бросился к телефону. Пока номер набрал — занято, стал снова набирать, и тут с улицы услышал рев мотора и удар, такой характерный, как при наезде.
— А почему вы позже, когда милиция приехала, не вышли на улицу? — недовольно спросил Уколов. — Почему не рассказали, что видели?
Абдраззаков помолчал, помялся, с хрипом и перханьем закурил папиросу. Потом закашлялся и долго сплевывал в бумажный кулек мокроту, тяжелую, черную, как котельный уголь, пока сквозь дым и кашель донеслось до меня:
— Айшат, глупая женщина, не пустила... Сам отвечать будешь, сказала...


Глава 17
Разоблачение мифов — занятие весьма опасное. Ибо мифы чрезвычайно живучи, и, уже осознанные, разоблаченные, осмеянные, они вдруг начинают незримо руководить нашими поступками, волей, реальностью. Я всегда посмеивался над киношно-литературным главным Чудо-Делом, которое якобы занимает все время, помыслы и силы следователя, навсегда забросившего и забывшего остальные свои дела.
Но каждые год-два я вдруг со смущением и досадой обнаруживаю, что уже давно закручен, захвачен, втянут в водоворот событий именно такого расследования — миф оказывается жизнью, которая, не спрашивая моего согласия, распоряжается моими действиями по своему усмотрению.
Конечно, я не забыл и не забросил висящий на мне добрый десяток дел. Но мозг начинает искать лазейки — хитроумные, однако по возможности законные. Я охотно удовлетворяю ходатайство о повторной экспертизе по «строительному» делу.
422


Беру отсрочку по браконьерам. Передаю в товарищеский суд драчунов из общежития. Приостанавливаю производство в связи с затянувшимся радикулитом у обвиняемого по делу о хищении молочной тары...
Как говорит моя теща — и так, и далее...
Я выгадываю время, чтобы заниматься Чудо-Делом!
Сейчас мне нужно время, чтобы разобраться со Степановым и ресторанными бойцами.
Нужна свободная голова.
Сейчас у меня нет желания и досуга посмеиваться над Чудо-Делами, захватывающими воображение следователя полностью.
Может быть, в жизни Чудо-Дело всегда имеет такой обыденный вид?
Может быть. Во всяком случае, на стоянку для отдыха автомобилистов я уже езжу каждый день, как на работу. Мне кажется, что я могу во сне или с закрытыми глазами начертить детальнейший план этого места не хуже заправского картографа. Я уверен, что естественная простота, приземленно-быто- вая логичность разразившейся здесь драмы чересчур достоверны. У меня острое ощущение, что здесь правдоподобия на пару процентов больше, чем нужно для того, чтобы совершившиеся события оставались правдой. Я вообще не считаю, что правда проста. Проста убедительная ложь, поскольку вымысел — это искусство, это приведенные в логическую гармонию факты, вырванные из клокочущего хаоса случайностей нашей жизни.
423


И поэтому я собрал сюда целую рать помощников, которые были над ложью принятой пока версии и над моими неясными, интуитивными предубеждениями, над моими сомнениями и недоверием. Конечно, я пригласил их сюда на помощь моим подозрениям, но, если им удастся найти то, что я искал, они, как перст судьбы, станут свидетелями и добытчиками правды.
Пока Уколов сидел в машине со свидетельницей Осокиной, я объяснил Маратику и доброму десятку его приятелей, явившихся под мои знамена на поиски правды:
— Ребята, то, о чем я вас прошу, похоже на сказку: иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Но это не игра, вы уже взрослые парни, вам уже всем по тринадцать стукнуло... Может быть, ничего и не найдем, но смотреть надо в оба глаза — от успехов ваших поисков зависит судьба человека...
— А что же нам все-таки смотреть? Чего искать-то надо? — спросил быстроглазый шустрый Олег. — Может быть, клад?
— Нет, дружок, клад там наверняка не валяется. Я в этом толк знаю — клады в придорожной роще не бросают, а прячут в безлюдном месте. А вам надо обращать внимание на любые предметы, которым в этой роще не место.
— Как так? — не понял Марат.
— Ну, вещи, которые могли нечаянно уронить... Или специально забросить... Район поиска — от
424


того дерева до этого поворота. Растянитесь цепью, дистанция три метра друг от друга. Не торопитесь, внимательно смотрите под ноги. Дойдите до конца, поверните назад и, как гребенкой, прочесывайте рощу обратно... Каждую травинку...
Я отворил дверцу машины и попросил Осоки ну:
— Екатерина Васильевна, покажите еще раз здесь, как происходили события.
Несмотря на некоторую тучность, Осокина легко выпорхнула из тесной коробочки «жигуля».
— Как на ладошке все видела, — сказала она. Немолодая, черно-седая, очень быстрая, с губами, так щедро намазанными яркой помадой, что и передние зубы перемазались, и я против воли все время косился на эти диковинные морковнокрасные зубы. — Из моего двести шестого номера только мангал этот и виден, где они между собой задрались...
— Вы говорите, что драки с самого начала не видели? — перебил я ее.
— Не видела, не видела, — тряхнула она своей пегой укладкой. — Я уже в койке лежала, когда все эти крики-визги понеслись. Пока вскочила, халатик накинула, на лоджию выбежала, они уже тут, на шоссе толпятся. Один стоит наособь — высокий такой, руки вперед выставил, показывает, мол, подойди, попробуй, а остальные вместе, кучкой кипят. Кулаками махают. Вдруг один из них выскочил вперед, в руках не то палка, не то нож,
425


не могу сказать вам верно. Жуп» меня взяла! Вижу ведь — молодые, злые, глупые, беда сейчас будет. Смерть-то не по годам, она по людям ходит...
— А что сделал тот, что один стоял, наособь?.. — отвлек я ее от общих рассуждений о превратностях судьбы.
— Он подпрыгнул ловко так, вроде козлиного скачка наперед, видать, ногой хотел ножик выбить, да не попал... Повернулся и давай бежать по дороге!..
— К машине?
— Нет, он в другую сторону побежал, вон туда, к рощице, куда малята сейчас пошли...
— Вы точно в этом уверены?
— А как же иначе, товарищ ты мой дорогой? Ведь, побеги он к машине, я бы его с моего балкона только и видела! Деревья-то закрывают площадку! А здесь у меня на глазах тот, что с ножиком к нему приступал, за ним погнался! И весь вид у него был такой, что хочет ударить его ножиком в спину, между крыл...
— А что дальше произошло?
— Они в темноте все перемешались, их же много там, парней, было. Только скоро очень мотор заревел, и машина как на них фукнет! В самую гущу! Двое по сторонам дороги так и полетели!..
— А парень, на которого нападали с ножом, он вернулся к машине?
— Не знаю, — пожала плечами Осокина, — не видала я его больше, как он убег... Может, он их обо¬
426


гнал и по обочине вернулся к машине? Но я этого не видала, врать не буду. Я просто так думаю.
— Спасибо, Екатерина Васильевна. Сейчас машина отвезет вас в город, а завтра к десяти я вас попрошу зайти в прокуратуру, мне надо будет внести ваши показания в протокол.
Мы с Уколовым остались дожидаться ребят. После долгого молчания он спросил:
— А почему вы уверены, что они найдут что-нибудь?
— Я в этом совсем не уверен. Я надеюсь... — Присел на придорожный столбик и закурил. Еще один день истекал.
— Не понимаю, — помотал головой Уколов. — Почему именно здесь?
— Да, может быть, и не здесь, — усмехнулся я. — Может быть, и не было никакого ножа, свидетелям часто мнится такое, чего и в природе не существовало. Но я думаю, что, если нож был, они его бросили здесь. Драка, наезд, один убит, другой покалечен, понаехала милиция — зачем им нож с собой таскать? Нож-то меняет всю картину происшествия. Не-ет, если нож был, они его здесь в темноте и выкинули...
С воплями и гиканьем к нам бежала орава ребят. Запыхавшийся Олег, потный маленький искатель кладов, размахивал по-чапаевски над головой здоровенным ножом.
— Вот!.. В луже... валялся!.. Смотрите!.. Кровь на нем!..
427


Никакой крови на ноже не было. Красноватые затеки ржавчины уже легли на остро наточенное лезвие ножа, ручка была перепачкана жидкой грязью и тиной. Я крутил в руках нож, сдерживал тяжелый бой сердца, радостный и тревожный.
Уколов, мельком взглянув на нож, уверенно заявил:
— Это не фабричный секач, это старик Ферапонтов делает...
— Кто?
— Есть такой пенсионер, он ходит с точильной машиной по кафе-ресторанам, инструмент правит. А заодно прирабатывает — делает им по руке всякое ножевье...


Глава 18
Старик Ферапонтов работал во дворе ресторана «Олимп», управляя своей точильной машиной, поразительным произведением кустарно-базарного технического дизайна. На небольшой колесной платформе был установлен электромоторчик, приводивший в движение вал с насаженными на него многочисленными точильными и шлифовальными кругами. Сама платформа и воздвигнутая на ней станина являли собой прихотливую связку из пластмассовых и металлических анодированных труб, на которой еще были подвешены звякающие колокольцы и мигающие электрические лампы. Жужжал мотор, взвизгивала сталь на крутящемся камне, летела белая от перекала россыпь искр.
— Здравствуйте, дедушка, — вежливо поздоровался с точильщиком Уколов.
— Здорово, внучек, — хитро усмехнулся старик, искоса взглянув на долговязого лейтенанта. — Тебе что, шашку наточить надо?
429


— Нам шашки по форме не положены, — серьезно ответил Уколов.
— Ну да, запамятовал я, — легко согласился Ферапонтов. — Это до революции наш урядник носил «селедку» на поясе. Давно было...
— Давно, — подтвердил я. — А вам и шашки точить довелось?
— А как же? — удивился дед. — Конечно! Все точил, всякую оружию... Сейчас пенсию за двадцать пять годов стажа платят. Вот, считай, у меня три полные выслуги рабочие есть. И все по металлическому делу.
Круг с кожаной обтяжкой доводил нож в руках Ферапонтова до солнечного сияния, кожа, выглаживая сталь, густо шипела.
— Дед, а ты ведь не только точишь ножи, — сказал Уколов. — Ты их и делаешь?
— Делаю, — кивнул старик и, подергав усами, взглянул на меня: — Подь сюда...
Я подошел, он взял меня за руку, засучил мой рукав и, держа нож двумя пальцами, как опасную бритву, быстро и щекотно провел им по коже, дунул — взлетели волоски, рука была выбрита дочиста.
— Вот как нож по-настоящему точат! — довольно ухмыльнулся он и обернулся к Уколову: — Нож мой тебе, сынок, ни к чему. И не по карману. Мои струменты специалисту потребны, делаются особо и стоят дорого...
— В чем же их особенность? — спросил я.
430


— В конструкции, в закалке, в заточке... — охотно объяснил Ферапонтов. — Дома, на хозяйстве, мой нож вроде ни к чему, потому как это орудие производственное: место ему на ресторанной кухне, в столовой или в мясном магазине...
— Это еще почему? — с вызовом спросил Уколов.
— По кочану да по кочерыжке! Дома ты кило мяса на гуляш и перочинным режиком настрогаешь. А мой нож весит ровно полтора фунта — шестьсот граммов. Спинка лезвия — почти полсантиметра, а острием бриться можно. Кровосток — мелкий, с уступчиком, чтобы ножевище в мякоть легче входило. Да что там! Я ножики делал самому Тихону Мартемьяновичу Юшкову, бывшему царскому повару, он потом в Париже на какой-то выставке по селянке и окрошке чемпионом мира стал! Мой нож из тыщи других сразу выделишь...
— Вы хотите сказать, что свой нож сразу опознаете? — уточнил я.
— Да ты что, смеешься? — обиделся было старик, но потом ухмыльнулся: — Нешто бумажечку, твоей рукой написанную, не опознаешь? А на моем ножике мой почерк, как клеймо собственное...
Я расстегнул портфель и вынул найденный в рощице около стоянки нож.
— Этот нож вам не знаком?
Старик взял его в руки, ласково огладил обушок.
— В позапрошлом годе я его делал... Из вагонной рессоры — нет матерьяла лучше, гибкая сталь,
431


упружистая... — Он посмотрел ржавчину на свет, покачал головой, неодобрительно хмыкнул: — Вот свинюга, как вещь хорошую испакостил!..
— Кто?! — выдохнул я.
— Кто-кто! Валерка Карманов, повар... — Старик покачал головой и добавил: — Им за день хоть десять пудов мяса наруби, руку не отмотаешь...
Пока я убирал нож в портфель, Ферапонтов снова запустил свое сооружение, бормоча в усы:
— А для малого разделочного ножа лучше всего идет разогнутый подшипник...


Глава 19
Вечером, подходя к своему дому, я встретил Сеньку Толстопальцева. Он широко улыбался. На его бледном лице мелькали отблески рекламы такси.
— Сколько лет, сколько зим! — зарадовался он. — Раньше годами не встречались, а теперь чуть не каждый день.
— Ну, допустим, не каждый день, а половина осени пробежала...
— Слушай, Борисок, а ты что, здесь живешь? — спросил он.
— Да, вот мой подъезд, — показал я.
— Прекрасный повод выпить рюмочку двум друзьям! — уверенно сообщил Сенька. — Сколько лет не было случая посидеть...
Честно говоря, особого желания сидеть с Толстопальцевым и предаваться воспоминаниям юности у меня не было. Да и, глядя на его тяжелый портфель, я не совсем верил, что встреча наша произошла совершенно случайно. Однако законы
433


гостеприимства, которые живут во мне неистребимо, оказались сильнее.
— Заходи, поболтаем... — сказал я.
Мы поднимались по лестнице, и я боялся, что теща устроит мне жуткую головомойку. Завтра день рождения Маратика, и она наверняка занята приготовлением обеда, уборкой квартиры и теми хозяйственными делами, которыми женщины нагружают себя в особо праздничные дни. Я отпер дверь, мы вошли в прихожую, и, к моему удивлению, Валентина Степановна радостно встретила нас.
— О-о-о, сынок, — посмотрела она на Сеньку, — ты совсем мало изменился, судя по твоему личику! Как был прохвост, так и остался.
Толстопальцев захохотал, не обращая внимания на мое смущение в связи с таким оригинальным приветствием гостя, такой исключительной искренностью приема. Обнимая старуху, он сказал:
— Валентина Степановна, ну какой же я прохвост? Проказы молодости позади! Честный служащий, передовой труженик бытового обслуживания. Хотя, если признаться по совести, я уверен: лучше считаться ловким прохвостом, чем бедным честным малым.
Я устроил плащи на вешалке, и Сенька по-свойски заявил:
— Ну, давай, давай, показывай, хвались своими хоромами. — И потащил меня за руку в комнаты.
Он осматривал убранство нашего жилища, весьма скромные наши апартаменты, неодобрительно качал головой, сочувственно цокал языком.
434


— Нет, не широко, не богато живешь, царской роскоши не наблюдаем, — говорил он со смесью восхищения и искреннего презрения, разглядывая библиотеку, предмет моей тайной гордости. — Даже книжки и те все старые... Неужели подписаться не можешь, сейчас каждый раз новое собрание. Не-ет, такой заслуженный товарищ, такой почтенный человек должен жить гораздо ярче и нарядней...
Я хмыкнул. Его откровенное нахальство не вызывало у меня раздражения.
— Живу по средствам, как пишут в характеристиках, — сказал я, на что Сенька воскликнул с горячим возмущением:
— Я тебе разве взятки предлагаю брать? Разве советую злоупотреблять? Или я враг тебе? Но квартиру-то мог бы отделать получше!..
— Говорят, что один ремонт равен землетрясению и двум пожарам...
Толстопальцев засмеялся:
— Имея такого друга, как я, жаловаться на сложности ремонта глупо...
— Ты же сам заметил, что не виделись «столько лет, столько зим»...
— Но ведь встретились наконец, — обрадовался Сенька и вдруг стукнул себя по голове: — Слушай, тебе не подобает жить в сарае! Я тебе сделаю ремонт! А то вдруг иностранцы приедут!..
Я старался замять поскорее этот разговор, пока его не расслышала бабушка Валентина, тогда проблема ремонта обрушится на меня, как стихия. Я поспешил объяснить Сеньке:
435


— Ко мне иностранцы не ходят, так что отложим пока этот вопрос, идем поужинаем.
Воодушевленный своим планом, Толстопальцев подхватил портфель и вынул из него две бутылки коньяка. На бутылках были коричнево-золотистые этикетки с надписью «Енисели». Несколько раз в жизни я пил такой коньяк, но, конечно, никогда не покупал его. Я даже не очень точно представляю, сколько он стоит, хотя полагаю, что цена у него должна быть какая-то душераздирающая. И поэтому ничтоже сумняшеся спросил Сеньку:
— Слушай, а ты что, сам покупаешь себе такой коньяк?
Он засмеялся:
— Да нет, товарищи подарили. Ну, не совсем товарищи, а так, просто люди...
Я с сомнением посмотрел на него.
— Ну хорошо, — сознался Сенька. — Благодарные клиенты.
Этот коньяк, по-моему, не выпускают для того, чтобы его люди себе покупали. Его продают для дорогих подарков, этих молочных братиков сестрицы-взятки. Деньги дать боязно, вещи — неловко, а это — просто доброе подношение, символ благодарности хорошим людям.
Я скорчил жалобную гримасу:
— Ты же знаешь, Сенька, я ведь почти не пью. Неважный я тебе компаньон, совсем слабый собутыльник.
— Перестань, Борисок, стыдно! — драматическим голосом заявил Толстопальцев. — Какой ты
436


мужчина, если со старым другом стаканчик опрокинуть не можешь...
Валентина Степановна накрывала на стол. Сенька, удобно расположившись верхом на стуле, решил не терять зря время и взять сразу быка за рога:
— Тебе необходимо срочно начать серьезный ремонт!..
Я усмехнулся:
— Месяца на три-четыре?
— Почему на три-четыре? Я тебе за три дня сделаю ремонт. И какой ремонт! — От удовольствия художника, от предвкушения качества будущего произведения он зачмокал губами. — Финский кафель, сантехника югославская, унитаз польский, раковина «тюльпан», все импорт! Все лучшее в мире, чтобы ты жил как человек, а не как кто-нибудь... — Он от глубины презрения и остатков деликатности не нашел с чем сравнить нашу квартиру.
Я серьезно спросил:
— И наверное, почти бесплатно?
— Ну почему бесплатно? — деловито нахмурился он. — Будет кое-что стоить, но вполне умеренно.
— Думаю, что для такого замечательного импортного кафеля я еще не дорос, — покачал я головой. — Мне по моему служебному положению и зарплате это еще не полагается...
Сенька с гневом замахал на меня руками:
— О чем ты говоришь! Если честно составить смету — я сам сделаю тебе разумную смету, — все это будет вполне по деньгам. И кроме того, ты хоть
437


и законник, юрист, а забыл, что советская власть дает нуждающимся в ремонте кредит. За год выплатишь рублей по пятнадцать в месяц и будешь жить как в раю...
— Знаешь, я как-то в рай не спешу, — разочаровал я его. — Я поживу спокойно и так.
Толстопальцев сокрушенно покачал головой:
— Жену, уважаемую женщину, замечательного врача — ее весь город знает, один ты не жалеешь, нисколько не жалеешь! Уехала раз в жизни в командировку — нет бы сделать ей приятное. Прилетает, ни о чем не думает, не знает, входит — и сразу в раю. Она такой подарок будет ценить всю жизнь. Доставь ей радость, пока женщина мучается в командировке...
Это был сильный удар по моему бескорыстию. И чтобы не поддаться искушению, я спросил на всякий случай:
— Скажи, Сенька, а что, наше бытовое обслуживание достигло такого уровня, что любой человек может зайти к тебе в контору и заказать прекрасный ремонт?
Толстопальцев серьезно ответил:
— Что значит «любой»? У нас есть хорошие люди и обычная очередь. Любой хороший человек, безусловно, может сделать ремонт...
Я засмеялся, потому что он слово в слово повторил принцип обслуживания хороших людей, изложенный мне шашлычником Ахметом. Уже из чистого любопытства я поинтересовался:
— А что такое хороший человек?
438


Сенька закатил глаза и сказал мне абсолютно серьезно:
— Один очень умный человек говорит, что нет людей хороших и плохих. Есть люди, которые к нам хорошо относятся, и есть люди, которые плохо относятся. Я знаю, что ты ко мне хорошо относишься, поэтому хочу сделать тебе абсолютно законное, полезное и нужное дело...
Разговоры о том, как будет счастлива ремонтом в нашей несколько запущенной квартире Лила, настроили меня на сентиментальный лад, и я вдруг ощутил широкую трещину в бетонном монолите моей принципиальности. Ай-яй-яй, какой стыд! Наверное, нет смысла гнать сразу Толстопальцева, пусть поговорит еще, авось расскажет что-нибудь интересное.
— Я бы посмотрел смету... Тогда можно будет о чем-то разговаривать...
Сенька налил коньяк в рюмки.
— Вот это совсем другое дело, когда говоришь ты как разумный человек, а не прешь рогами на ворота...
Я взял рюмку в ладонь, погрел ее и, прежде чем чокнуться с ним, спросил:
— А умного человека, который тебе объяснил насчет людей хороших, зовут Эдуард Николаевич?
Толстопальцев, нисколько не удивившись и не изменившись в лице, сказал:
— Да, Эдуард Николаевич Винокуров. И хочу тебе сказать, что Винокуров тоже очень хороший человек.
439


Я на мгновение усомнился:
— Да что-то не показались мне твои приятели Винокуров и Карманов такими уж хорошими людьми...
Сенька выпил рюмку и возразил:
— Плохо ты разбираешься в людях, Борисок! Хотя и работаешь на такой ответственной работе. Винокуров и Карманов — очень хорошие люди, еще какие хорошие люди. Можно сказать, они из будущего люди! Сердечные, отзывчивые и, главное — чего ты не понимаешь, — очень уважаемые в городе! Зря ты не понимаешь, как их уважают в городе. К сожалению, ты просто их плохо знаешь...
Я засмеялся и сказал:
— Я их знаю действительно плоховато, к сожалению. Но я стараюсь узнать их лучше и думаю, что мне это удастся...
Толстопальцев махнул на меня рукой:
— Ладно, пока это не имеет значения. Давай выпьем за твой будущий ремонт... Я завтра приступаю к смете.
Я чокнулся с ним, поставил рюмку на стол и сказал:
— Знаешь, пока не стоит. Чего-то не хочется заводиться с этим ремонтом. Я надеюсь, что в будущем году мне дадут новую квартиру.


Глава 20
Шатохин разговаривал по телефону. Он показал мне на стул и ответил своему собеседнику:
— Нет, с этим я согласиться не могу... Нерас- крываемых преступлений не бывает — есть преступления, которые не удалось раскрыть...
Я завозился на стуле, зашарил по карманам в поисках сигарет, а Шатохин, угадав мое намерение, грозно указал пальцем на плакат: «Одна выкуренная сигарета...» Я сник, а он бодро сообщил в трубку:
— Дело в том, что наша задача — сделать из обычной ситуации необычный вывод. Идти по школьной логике каждый дурак сумеет...
Голос в трубке рокотал начальственно, но не грозно, а убеждающе. Шатохин, отвечая ему, делал одновременно вращательные движения головой — разминал шейные позвонки, чтобы соли не откладывались в позвоночнике. Со стороны казалось, что он играет телефонной трубкой, как эквилибрист мячом.
441


Я вспомнил, что сегодня среда, и настроение стало еще хуже. По средам Шатохин не ест: раз в неделю он устраивает суточную голодовку, во время которой, по его теории, из организма выводятся накопившиеся шлаки. Возможно, идея правильная, но меня огорчает, что по средам нематериальная часть этих шлаков неизбежно выводится на меня...
Шатохин сказал очень вежливо, но нетерпеливо:
— Да-да, конечно, можно приветствовать, но это непрофессионально... Мой следователь и пытается установить совершенно точно... Мы не можем рассматривать это как автотранспортное происшествие — Степанов умышленно использовал автомобиль как орудие, как инструмент преступления... Да, безусловно, я считаюсь с общественным мнением, тем более что мне по этому делу человек семь звонили... Обязательно... Позвоню... Всего вам самого доброго... — Прокурор положил трубку на рычаг, тяжело вздохнул и сообщил мне: — Скорее бы ты заканчивал дело, житья уже нет.... Потерпевшие и свидетели особых претензий к Степанову не имеют, хотели бы только, чтобы им перестали нервы терзать...
— Погибший Дрозденко тоже об этом просил? — поинтересовался я.
— Да, — со злой усмешкой сказал Шатохин. — Его вдова, признанная потерпевшей, тоже об этом просит.
— Очень трогательная картина всепрощения, просто библейский сюжет...
442


— Конечно, судя по их оборонительным мероприятиям, они мало похожи на этих беззащитных христосиков, — сказал Шатохин, встал из-за стола, подошел к окну и распахнул форточку. За его спиной прямо под плакатом о вреде курения стояла плетеная корзина для мусора. Смятая пустая пачка «Мальборо» валялась на дне сетки. — Республиканская ГАИ проводит месячник безопасности движения, а такой вопиющий случай застрял в прокуратуре. Все звонят, все спрашивают! Что им отвечать? — с досадой сказал Шатохин.
— Вы только что исчерпывающе объяснили, что эта история не имеет отношения к дорожно- транспортным происшествиям. Как нельзя привлекать поездного вора к ответственности за безбилетный проезд в классном вагоне...
— Хорошо, что ты мне все объяснил! — сердито буркнул Шатохин. — У этого прохвоста Винокурова большие связи — давят отовсюду. Мягко, вежливо, тактично спрашивают: что там у вас происходит? Одного убили, другого искалечили, и их же мучают вопросами-расспросами-допросами...
— Мы никого не мучаем. Я спрашиваю, потому что ищу...
Шатохин, подбоченясь, встал против меня:
— Один очень неплохой художник говорил, что в искусстве важны не столько поиски, сколько находки. Тебе не кажется, что это имеет к нам прямое отношение?
— Наверное, — согласился я смирно. — Вчера ко мне явился приятель детства, школьный товарищ. Вполне симпатичный, милый жулик...
443


— И что? — грозно насупился Шатохин.
— А то, что он тоже говорил о несчастных пострадавших людях, очень хороших, людях, уважаемых в городе, которых я мучаю вопросами- допросами...
Я перехватил инстинктивный взгляд Шатохи- на, брошенный на мусорную корзину, в которой предательски краснела пустая мятая пачка, и добавил:
— Тоже «Мальборо» курил...
Шатохин смущенно пробормотал:
— У них это как фирменный знак...
Тогда я закончил свою мысль:
— Моя теща, очень умная старуха, скорее всего охарактеризовала бы поведение этих потерпевших так: искру туши до пожара, напасть отводи до удара...
— То есть? — поднял бровь Шатохин.
— Интенсивность их обороны пока не соответствует моей атаке, они перестарались. И я убежден, что за наездом Степанова кроется какое-то другое, серьезное преступление, на расследование которого я прошу санкционировать дополнительный срок...
Шатохин в отчаянии замахал руками.


Глава 21
В день рождения Маратика я не торопился домой, и дел-то особенно не накопилось, а все равно я припозднился. Я знал, что он позвал в гости своих ребят, и не хотел стеснять их своим присутствием. Пусть веселятся сами, им руководства Валентины Степановны с ее разговорами и без меня будет предостаточно.
Поэтому, когда я нажал кнопку звонка, из-за двери раздавались хохот, крики и нынешняя боевая музыка. Щелкнул замок, и в лицо плеснул дружный ребячий крик:
— По-здрав-ля-ем!
Ребята, уже одетые, стояли в прихожей: они собирались уходить. Я обнял Маратку и протянул ему сверток — венгерский футбольный мяч. Он сбросил бумагу, поднял над головой черно-белый рябой шар с золотой этикеткой «Артес», и ребята завыли от восторга.
Проворный, юркий Олег подскочил ко мне:
— Дядя Борис, вы уже поймали убийцу?
445


— Какого убийцу?
— Ну, того, что нож бросил! Нож, который мы разыскали...
— Нет, сынок, — разочаровал я его. — Пока не поймал... Но я очень стараюсь и думаю, что найду... Тогда и расскажу все по порядку, что как происходило...
Я снял плащ и пошел на кухню. Раскрасневшаяся теща доставала из жаровни мясо. Я поцеловал ее, поздравил с внуком — конечно, не самым лучшим во дворе, но все-таки терпимым. Валентина Степановна засмеялась:
— Ладно-ладно тебе... Сегодня он самый лучший... Лила звонила по телефону из Москвы, сказала, еще позвонит, попозже...
Я слышал стук захлопнувшейся двери, легкую поступь шагов сына и быстро приближающуюся музыку — на кухню влетел счастливый Марат с маленьким магнитофоном в руках:
— Смотри, папка, это «Панасоник» — японский транзистор на батареях...
— Неслыханно замечательно! — восхитился я. — А откуда это?
— Олег принес...
— Поиграть, что ли?
— Нет, это он мне на день рождения подарил!
Я отложил вилку и воззрился на Марата с
искренним удивлением:
— Что? Магнитофон подарил? Кто?
— Ну я ж тебе говорю: Олег Карманов!..
У меня было ощущение, будто кто-то взял сердце холодной ладонью и тихонько прижал его.
446


— Фамилия Олега — Карманов? — спросил я негромко, чтобы не закричать от злобы и унижения.
— Да, конечно, ты же его видел у меня много раз... — Марат по моей реакции что-то заметил, но не мог сообразить детским умом своим, что происходит, и сияние счастья на его круглой мордочке быстро меркло.
— Я действительно его видел, но не знал фамилии, — стараясь говорить спокойно, ответил я. — А где работает его отец? Ты его знаешь?
— Знаю. Его дядя Валера зовут... Он, по-моему, какой-то начальник... Но веселый... У них фотография висит, он боксером был раньше...
Есть расхотелось совсем. Я отодвинул тарелку и мягко спросил Марата:
— Сынок, ты у Олега на дне рождения был?
— Да, был, у него в июне день рождения...
— А что ты ему подарил?
— Авторучку и красивую папку — мама дала. Там еще было написано: «Участнику республиканского съезда кардиологов».
— Тогда объясни мне, Маратик, почему же Олег приносит тебе в ответ такой дорогой подарок? — спросил я его, стараясь не пугать. — Ты понимаешь, сколько стоит японский магнитофон?
— Папа, но они же гораздо богаче нас! — чистосердечно воскликнул Марат.
Я переломил себя, засмеялся, взял из рук Марата магнитофон и пошел в комнату. На столе лежала шикарная коробка — упаковка от кассетника, пенопластовые уплотнители из нее, какие-то вспо¬
447


могательные устройства и шнуры. Неторопливо, аккуратно укладывая магнитофон в его лежбище, я сказал сыну:
— Если хочешь, Маратик, спроси у бабушки Валентины, она тебе это наверняка подтвердит, что последние примерно тысячу лет есть у людей твердый обычай: порядочный человек принимает только такие подарки, которые может сделать сам. Заработать и подарить... Сколько зарабатывает в месяц твой друг?
— Нисколько он не зарабатывает! — рассердился Марат. — Ты же знаешь, он еще учится!
— Вот именно, — сказал я, засовывая в специальное гнездо коробки шнур. — Когда вы подрастете, выучитесь и начнете сами зарабатывать, тогда уж покупайте магнитофоны и дарите их друг другу на день рождения. А сейчас нехорошо получается: ты ему — авторучку и папку кардиолога, а он тебе — купленный отцом магнитофон. Это как-то странно выглядит...
Я заклеил крышку лентой-липучкой и протянул коробку Марату:
— Беги к Олегу домой, верни магнитофон и скажи: мы с тобой, мол, посоветовались и решили, что ты пока еще не заслужил такого дорогого подарка... Понял?
Марат, кусая губы, кивнул.
— Так и объясни: мы, мол, с отцом не по этому делу... — добавил я.
Марат взял коробку и вяло зашагал в прихожую за курткой, в глазах у него стыли слезы.


Глава 22
В коридоре я встретил Уколова. Долговязый лейтенант посмотрел на меня сочувственно, и в тоне его было участие:
— Какие поручения будут?
— Не поручение, друг мой, — просьба. Я не большой специалист по делам о хищениях. Поэтому я связался с вашими коллегами из ОБХСС...
— Задача? — как всегда немногословно, поинтересовался Уколов.
— Мне кажется, что Степанов каким-то образом попал, вмешался, а может, и участвовал в хорошо налаженной сети по хищению и сбыту мяса через общепит. И вся история с наездом на Дрозденко и Егиазарова имеет движущей пружиной именно это обстоятельство.
— У вас есть какие-то доказательства? Или факты?
— Нет, пока у меня ничего нет. Только догадки и ощущения. Поэтому я и подключил к нашим
449


поискам ОБХСС. А вас прошу помочь им. И постоянная связь со мной...
— Сделаю, — коротко и внушительно пообещал Уколов.
Снова неприятная процедура прохода через тюремную вахту до кабинета в следственном корпусе. Распахивается дверь, и конвойный докладывает:
— Заключенный Степанов доставлен...
Я отпускаю его и без всяких прелюдий сообщаю подследственному:
— Если мы с вами сегодня не договоримся, я выхожу из игры...
— В каком смысле? — поразился Степанов. — Вернете дело старому следователю?
— Что-нибудь в этом духе... — подтвердил я. — Мне надоело играть с тобой в подкидного дурака.
— А почему? При чем здесь подкидной?..
— Потому что в руках у меня гниет дело, похожее на икебану из дураков и жуликов. С одной стороны, меня терзает начальство, давит общественное мнение, истекают сроки следствия, а с другой — ты мне подкидываешь своих самодельных валетов...
— А вы бы чего хотели от меня услышать? — прищурился Степанов.
Я закурил сигарету и перебросил ему пачку через стол.
— Правду. Ты мне все или почти все врешь! — сказал я с яростью. — В самом первом объяснении
450


ты написал правду или что-то близкое к ней, а потом спасовал — видно, испугался этих гладких жуликов... И теперь пляшешь под их дудку!
— Ну да, конечно, — скривил губы Степанов, глубоко затянулся. — Мне сам смысл им поддакивать!.. Глядишь, мне за убийство медаль дадут...
— Не знаю, в чем твой смысл. Но логически могу объяснить только одним. Либо ты с ними вместе воруешь... либо они про тебя что-то знают и поэтому ты боишься их!
Честное слово, я не ожидал такого эффекта: у него затряслось лицо, побелели глаза. Уставившись на меня, Степанов сказал свистящим шепотом:
— Я? Я-a?.. Ворую с ними?.. Да ты, сыскарь, совсем ополоумел!.. Я, я... — Он захлебывался словами, горло его удавкой сжала ненависть. — Я честный человек... Я в жизни чужой копейки не взял...
— Врешь! — заорал я и затопал ногами. — Врешь! Не верю я в твою честность! Ты сейчас, сидя здесь, в тюрьме, какой-то свой — понимаешь, сво-ой! — интерес защищаешь! Ишь ты, «честный»! А укрываешь отъявленное жулье!..
Он как-то сник враз, осел на стуле, вяло, с досадой сказал:
— Да не орите вы! Как бы пупок от усердия не развязался! Все-то вы про меня знаете, все понимаете...
— Не понимаю! К сожалению, многого не понимаю. Но знаю уже немало. Знаю, что ты остановился, когда они Плахотина вовсю лупцевали...
451


И не бил ты его... по тыкве! Знаю, что они на тебя с ножом бросились! И нож я этот нашел! И чей он установил. Почему же ты им поддакиваешь?..
— Нож?! — крикнул Степанов и закусил губу. И замолчал. Потом сказал устало: — Да что нож... — Он закурил еще сигарету. — Они и без ножа кого хошь зарежут. Они пострашнее уголовников... Раньше блатного за версту опознать можно было по сапогам да по челке... А эти в «адидас» попрятались, на «жигулях» катаются, по премьерам...
— Что же ты мне мешаешь их выкинуть из этих раковин? Ты же правдолюб, борец за справедливость, что же ты не даешь мне их по закону прищучить? — тихо спросил я.
— А что толку? — грустно усмехнулся он. — У нас законы справедливые и люди в большинстве хорошие, а живут лучше всех, выходит, эти жулики. Как-то получается, что, стоит прихватить одного — все на их стороне! И свидетели у них готовы, и алиби доказано, и улик никаких, и заступников армия! Даже случай счастливый и тот у них в колоде припрятан! Непотопляемые они, сволочи! И везде у них рука мохнатая имеется...
Я сочувственно вздохнул и в тон ему добавил:
— Ты еще об одном забыл — множество как бы честных людей смотрят на их делишки и плечиками пожимают: что поделаешь? И отворачиваются стыдливо или брезгливо. А результат один — я хочу их воровской крейсер затопить, а ты, как понтон, в него вцепился, не даешь, зубами на поверхность вытягиваешь. Ведь ты знаешь, что они воруют?
452


— Конечно, воруют, — просто сказал Степанов. — С чего бы еще у них такая роскошная житуха?
Я взял ручку, подвинул к себе протокол допроса, но Степанов быстро сказал:
— Нет-нет, вы перо свое отложите... Я для протокола ничего вам говорить не стану... Мне это ни к чему... Да и доказать конкретно ничего сейчас не сумею...
— А что ты можешь сказать не для протокола?
— Ну, не сказать, спросить хотя бы: сколько ваша жена покупает мяса в дом?
— Точно не знаю, — пожал я плечами. — Килограмма два, я думаю...
— И что она из них готовит?
— Борщ или суп, жаркое, пирожки, котлеты... Ну, что придется...
— Ага, что придется... И стоит все это четыре рубля вашей семье. А теперь посчитайте: если не два кило, а полтонны мяса в вашем ассортименте приготовить и по ресторанным ценам — а это шесть-семь рублей за килограмм — растолкать в людных местах! А сколько стоит пять тысяч шашлыков по рублику штука, можете посчитать?
— Посчитать-то можно, — засмеялся я. — Но это как в анекдоте со слоном: я бы съел, да кто ж мне полтонны мяса даст?
— А вы с кольцевого завоза, с базы — по больницам, магазинам, санаториям и детским садам — удержите полтонны, вот и дадут вам с вашим слоном по тысчонке на хобот!..
— Что значит «удержите»? Украсть, что ли?
453


— Не совсем так... Разные есть способы. Кой у кого — в домах отдыха, пансионатах... Можно отнять...
— Не понял...
-Ну, полагается дому отдыха по фонду, допустим, тонна... Им на базе говорят: доставим девятьсот, и не рыпайтесь. Те знают: с базой ругаться — себе дороже, на одной рванине насидишься, да и ту получишь в последнюю очередь. А им самим навар нужен... Вот кто посмирнее и берет мясо — поменьше, зато вовремя и хорошее...
— С этим ясно. А какие, говоришь, есть еще способы?
— Да с магазинами. Там проще: недогрузил десяток туш и рассчитался за них наличными... по два рэ за кэгэ. Конечно, магазинщики тоже этому не радуются, да что делать — с базой не поспоришь...
— Это и значит «удержать»? — задумчиво пробормотал я. — Ясно, ясно... Выходит, если я правильно тебя понял, ты отказался из их корыта со слоном вместе жрать? Так я понимаю?
— Да никто меня не спрашивал! — махнул рукой Степанов. — В березовую кашу бросили кукиш с маслом и накормили до отвала. Они ребята бесстрашные, от безнаказанности совсем тормозные колодки стерлись, по людям едут, как по булыжному проселку... Угораздил меня черт!..
И замолчал. Я походил по кабинету, потом спросил:
— Кто на тебя с ножом нападал? Ахмет? Егиазаров? Дрозденко?
454


— Ничего больше не скажу, никто на меня не нападал, — замотал головой Степанов.
— Почему? Ты ведь и так сказал мне много важного...
Он резко перебил:
— Вот и хватит... А больше ничего не скажу... Разговорился, потому что на душе накипело, сердце от злости прогоркло... Все, не буду больше ничего говорить...
— Смотри, тебе жить, — устало сказал я. — Между прочим, как ты думаешь: из-за чего я так с тобой ломаюсь? Посадить тебя крепче мечтаю? Может, полагаешь, мне за тебя медаль дадут?
— Не знаю! — сердито выкрикнул он. — И думать об этом не хочу! Может быть, вас повысят за это дело... или план квартальный у вас недовыполнен...
Я видел, как он напрягается: видно, хотелось нагрубить мне покруче, позлее.
— Зря ты так, — сказал я спокойно. — Я ведь помочь тебе хочу...
— Ага! Знаю! — сердито помотал Степанов головой. — Все вы мне помочь хотите! Нарасхват я стал по части помощи... Не залечите любовью своей до смерти!
— Да я тебя не лечу. Доктор не может лечить больного, который скрывает от него симптомы болезни...
— А я не больной, я здоровый, и нечего меня уговаривать...
— Я тебя не уговариваю и не сулю поблажек, просто объяснить хочу: если будет доказано, что
455


они на тебя напали сами, реально угрожая огромным ножом, суд может усмотреть в твоих действиях необходимую самооборону... Попытка вырваться от них на машине не может рассматриваться в этом случае как умышленное убийство...
— Не ищу я себе снисхождений, — недоверчиво глядя на меня, упрямо сказал Степанов. — Сам виноват, сам теперь и отвечать буду...
— Так в чем же ты виноват? Мне интересно, в чем ты усматриваешь свою вину?
— В глупости собственной. — Он достал из пачки сигарету, постукал фильтром по столешнице. — В армии еще, в шоферском классе, инструктор- сержант предупреждал: следите за полотном шоссе, объезжайте на дорогах сбитых кошек и собак...
Мы долго молчали, пока я не спросил его:
— Сбитая собака — это Плахотин?
— Не важно, — махнул он рукой, и мне показалось, что этот сильный парень готов заплакать. Он посидел, отвернувшись от меня к стене, потом глухо попросил: — Отправьте меня, пожалуйста, в камеру...
— Хорошо, — сказал я. — Завтра я разрешаю вам, Степанов, свидание с семьей. Поговорите с родителями, с братом посоветуйтесь, он у вас парень неглупый. Подумайте...


Глава 23
Я приехал в ресторан «Центральный» около семи часов. Народу еще было не много. Оркестранты рассаживались на своем музыкальном подиуме, брали аккорды на ревучих электроинструментах, и эти дребезжащие долгие звуки медленно, протяжно замирали в полупустом зале. Было бы совсем тихо, если бы не взрывы веселого разгула сильно подвыпившей компании в дальнем углу. Оттуда раздавались всплески хмельного хохота и дурашливорадостные вскрики.
Я постоял минуту в дверях и увидел несущуюся с подносом официантку Марину. Она направлялась к компании в углу, и застолье встретило новую порцию бутылок на подносе счастливым ревом. Я дождался, пока она разгрузилась, и перехватил ее на обратном пути к буфету:
— Здравствуйте, Марина! Я к вам в гости...
Она мгновение присматривалась ко мне, потом, видимо, вспомнила нелепого страхового агента в
457


палате у своего прекрасного Сурика Егиазарова и засмеялась:
— Добро пожаловать! Вон мой стол, садитесь. Что будете пить, кушать?
— Чашку кофе.
— Одну чашку кофе?
— Можно две. Если так полагается...
— Да как хотите. Просто я удивилась — из-за чашки кофе идти в ресторан?
— А я не из-за кофе. Я из-за вас. Вы мне понравились... — сказал я совершенно серьезно и удобно уселся в кресле.
Она кокетливо погрозила мне пальцем:
— А что скажет ваша жена?
— Ничего она не скажет, она не узнает. Она в командировке...
— Ох уж эти мужчины! — покачала головой Марина и отправилась за кофе.
Один из гуляющих в углу, раскрасневшийся пухломордый хомяк, вскочил из-за стола и пронзительным козлетоном запел лирический романс:
— «Денежки! Как я люблю вас, мои денежки...»
И сразу же, похоронив под звуковым обвалом
его искренне взволнованный гимн, грянул оркестр. Джаз. Инструментальный ансамбль или как там они сейчас называются. Пришла Марина с моим сиротским кофе и спросила любезно:
— Больше ничего заказывать не будете?
— Нет, заказывать я не буду. Я буду говорить о своих чувствах к вам...
458


— Тогда нам надо подыскать другое время и другое место для этого. Завтра я не работаю... — усмехнулась Марина.
— Видите ли, Марина, у нас ограниченный выбор, — перебил я ее. — Мы можем говорить только в двух местах: у вас на работе или у меня на работе. Я решил, что вам будет приятней и спокойней на вашей площадке. Вряд ли разговор в прокуратуре больше способствует искренности...
— А что такое? — испугалась она.
— Вы присядьте, а то мне неудобно говорить, вы же дама...
— Нам не полагается садиться за столики, — подтянула, усушила она губы.
— Вы напрасно беспокоитесь: ваше начальство, увидев вас за моим столиком, будет очень довольно. Садитесь, садитесь...
Она неловко села, в движениях ее не было той грациозной гибкости молодого животного, с которым она две минуты назад бежала через зал.
— Марина, вы не задумывались, почему я вас ни разу не пригласил за это время?
— А зачем вам меня приглашать? Нечего мне у вас делать!
— Может быть, — хмыкнул я. — Но я отношусь к той категории неотразимых мужчин, которым не может отказать в свидании ни одна дама. Наверное, потому, что я приглашаю их повестками. И решаю сам: есть им что делать у меня или нечего. Вот как раз вам — есть...
— Чего же тогда не вызвали?
459


— А то, что я вам уже сказал: вы мне понравились. И если бы я вас вызвал к себе, у вас сразу же начались бы крупные неприятности...
— Какие еще неприятности? — сердито спросила она.
— Ну, я не знаю, можно считать неприятностью привлечение к уголовной ответственности? Или это пустяки? Мелочи жизни, так сказать?
— Меня? К уголовной ответственности? — от души поразилась она.
— Да, вас. — Я прихлебнул кофе и утвердительно кивнул: — Как это ни смешно, вас одну. Не считая Степанова, который сидит в тюрьме.
— Почему?
— Потому что ваш любимый Сурик, по прозвищу Честность, тот самый, у которого правдивость — ремесло, и остальные его дружки не только легкомысленные, но и жестокие молодые люди. И они вас поставили в довольно опасное положение.
— Это чем же?
— Они научили вас сказать, будто вас не было на месте происшествия, на автостоянке, где произошла драка...
Она сделала протестующее движение, хотя в глазах ее уже плыла дымка страха. И я не дал ей говорить.
— Подождите, подождите, Марина, не перебивайте меня! Дослушайте, не говорите непоправимого, сохраните себе пути к отступлению.
— Но я ничего не знаю... — вяло проблеяла Марина.
460


— Вот этого они и добивались, они боялись, что вы, не улавливая некоторых тонкостей, наболтаете мне лишнего. А так — не было вас на месте, и говорить не о чем. Но вы там были, и вас там видели.
— М-меня видели?
— Конечно! Поэтому, если я вас завтра вызову в прокуратуру и вы мне хоть полсловом заикнетесь о том, что вас там не было, я сразу же вынесу постановление о привлечении вас к уголовной ответственности за дачу ложных показаний. Вам понятно? Не Сурика, не Карманова, не Винокурова, а именно вас! Ясно?
— Да что вы все хотите от меня? — взмолилась Марина, которая сейчас уже не была высоко парящей летчицей, а стала родной сестрой всех перепуганных и несчастных девиц на белом свете.
— Мне от вас ничего не надо. Я хочу только, чтобы вы мне ответили на один вопрос, имеющий к этой истории достаточно косвенное отношение. И если вы мне надумаете солгать, то завтра же мы продолжим этот разговор у меня...
— Так я же ничего не знаю... — беспомощно развела Марина руками. — Я с удовольствием, если могу...
— Можете, можете! Объясните мне, за что ваши дружки били шофера Плахотина. Помните, вы еще сами сказали: накидали ему банок?
— Честное слово, я подробностей не знаю! — Она прижала руки к своей обильной груди. — Честное слово! Я краем уха слышала, что он не привез какое-то мясо или не туда привез... А может, долг
461


за мясо не вернул, что ли... И больше я ничего не знаю! Честное слово!.. Чем хотите поклянусь...
— Да не клянитесь вы ничем, я вам верю. — Допил остаток кофе, поставил чашку и ушел.
Уколова я встретил у подъезда прокуратуры.
— Я вас с обеда дожидаюсь, — сказал он.
— Значит, ценную информацию принес. Иначе ты, человек занятой, не стал бы на меня, пустохо- да, дорогое время тратить...
— Это мы еще посмотрим, насколько она ценная, — сделав мне снисхождение, улыбнулся Уколов. — В ОБХСС предлагают завтра провести операцию... У них есть сведения, правда, непроверенные, что мясо воруют с базы...
— Хорошо, что не прямо с пастбища, — заметил я.
— С пастбища не украдешь, там счет по головам, — отмел мой незатейливый юмор Уколов. — Наших клиентов нужно брать только с поличным, потому что они во время кольцевого завоза мясо везут по нормальным, правильным документам. Но всем законным получателям недогружают по сто — двести килограммов и сразу же сбрасывают лишек на точках общепита...
— Понимаю, — кивнул я. — Интересно, к Ахмету тоже повезут? Меня не побоятся?
— А чего им вас бояться? — удивился Уколов. — Они же потерпевшие...
-Ну, все-таки... Должны какую-нибудь опаску иметь?
462


— Да что вы, Борис Васильевич, они бояться отвыкли, считают, что все «схвачено»! А монета каждый день нужна, так что повезут, не сомневайтесь... Кстати, в ОБХСС почти уверены, что повезет «левое» мясо Плахотин.
— Если повезет — это логично, он ведь с вино- куровской компанией не рассчитался, долг за ним. Что нам с тобой делать?
— Ждать до завтра. Как только Плахотин загрузит на продбазе грузовик, ребята нам звонят и мы выезжаем...


Глава 24
— Я разрешил вам вчера свидание с сыном Александром, вы у него были? — спросил я.
Отец молча кивнул, а мать торопливо сказала:
— Да, спасибо вам большое, больше часа с Сашенькой видались...
Мы сидели в большой комнате их крепкого просторного дома. Когда я вошел, Степанова пригласила:
— Пройдемте в зало...
«Зало» было обставлено современной полированной мебелью, не имеющей индивидуальных примет, никогда нельзя по ней определить, живет здесь доцент или колхозник. Разговор не клеился — отец каменно молчал, а мать, подвижная моложавая женщина, сетовала, плакала, жаловалась на неукротимые характеры сыновей.
— Нрав у Сашки трудный, — говорила она. — Он ведь каждой бочке затычка, а так жить с людьми нельзя. Не любят они, когда им в нос тычут... И с Вадиком сладу нет... Мы ведь с отцом всю
464


жизнь горбили, для них добро наживали, а Вадик на каждое слово — «мещанство», «пошлость»... Третьего дня сказал мне: «У вас сознание мелкобуржуазное»! Надо же, а?..
Неожиданно заговорил отец:
— Мы с матерью всю жизнь спину гнем — и мы же буржуи! И как сердиться на него? Со всех сторон говорят: он у вас талант, он молодой гений...
— Конечно, теперь вся надежда на него... — почтительно сказала мать. — Вон учительница математики из школы, Белла Семеновна, так и сказала — гений он у вас...
— Очень может быть, — подтвердил я. — А отношения у братьев хорошие?
— Ой, да что вы! — удивилась Степанова, а отец кивнул. — Отец-то наш в Сибирь ездил на заработки, на Шпицберген вербовался, так Сашка был Вадику и брат, и отец, и воспитатель! Он ведь раньше какое влияние на него имел! На семь лет старше! Правда, учиться после армии не захотел. И говорил всегда: наш Вадька большим профессором станет...
— Вы сказали — «имел влияние». А что, сейчас не имеет?
— Нет, я, наверное, не так сказала, имеет, конечно. Но Вадик уже почти взрослый, с учеными людьми больше, вот у него свои мнения, они с Сашкой часто спорят, не соглашаются...
— О чем спорят? В чем не соглашаются?
— Да мы с отцом не вмешиваемся — они молодые, современные. Не знаю я толком, но Вадик часто говорит, что Сашка неправильно живет...
465


На крыльце протопали быстрые шаги, и в комнату вошел Вадик.
— Мама, быстренько поесть, я убегаю... — Увидел меня и замер.
Неуверенной походкой направился ко мне, протянул руку.
— Здравствуй, Вадик... Вот, заглянул к вам, посоветоваться хотел...
Степанова вскочила, засуетилась:
— Сейчас, сынок, сейчас тебе яишенку сжарю. Сыр, кофе с молоком будешь? А ты, отец, вставай, иди переключи баллон с газом.
Они вышли из «зало». Я спросил спокойно и доброжелательно:
— Жизнь, как и у всех, в гоньбе и спешке?
— Да, ничего не поделаешь... Мне руководитель предложил очень интересную тему — поля Янга-Миллса... Здесь можно было бы применить алгебраическую геометрию... Очень перспективно! Только времени все не хватает...
— Вадик, я хочу задать тебе вопрос, на вид бессмысленный: куда ты так торопишься?
— Сейчас? Или вообще? — удивленно посмотрел на меня Вадик.
— Вообще. Ну... в жизни.
Он усмехнулся, и в улыбке его был тонкий налет снисходительности. И я понял, о чем они спорили с братом до того, как Сашка попал в тюрьму.
— Я думаю, что творческому человеку отпущено довольно мало времени. И кто опоздал в молодости, тому нечем заниматься в старости. Между
466


прочим, князю Александру Невскому на Чудском озере было двадцать три. Великий математик Эварист Галуа вывел свои замечательные «ряды Галуа», когда ему было восемнадцать. А Лермонтов в двадцать шесть уже умер...
Мы помолчали, я слышал, как Степанова гремит сковородкой и чайником на кухне, тяжело тикали часы в углу «зало». Я спросил неожиданно:
— Ты своего брата любишь?
— Конечно! — поспешно сказал Вадик, и еле уловимая тень смущения промелькнула на его лице. — Он ведь мой брат.
— Да, он твой брат. И хорошо бы тебе почаще вспоминать об этом.
— А я и не забываю! — придушенно сказал Вадик, и лицо его привычно залилось румянцем.
— Я не верю тебе. И не верю, что ты проспал все события на автостоянке.
Глядя в сторону, Вадик пробормотал:
— Но... почему...
— Сейчас решается судьба твоего брата, — сказал я сухо. — Подумай об этом...
— Я вам показал на допросе все... — Голос его вдруг окреп, стал жестким. — Все, что необходимо и достаточно... Мама, ты дашь мне поесть наконец?!


Глава 25
Прямо из дома Степановых я поехал в тюрьму. Не знаю, как, почему, что сдвигает последний затвор на пути мысли, но вдруг на свет появляется истина, голенькая, слабая, неоформившаяся. Уже живая. Очевидная. И начинаешь дивиться собственной тупости: как же это раньше тебе не пришло в голову? Ведь это было прямо перед глазами, это было так понятно!
Александра Степанова привели в следственный кабинет, и я с трудом дождался, пока вышел конвойный. Сдерживая изо всех сил внутреннюю дрожь, я сказал:
— Все! Больше убеждать тебя в необходимости правды я не буду...
— Ну и слава богу! Скорее в суд пойду... — Он закурил сигарету и спросил как бы равнодушно, но и не без ехидства: — А правда больше не нужна?
— От тебя не нужна. Я и сам наконец понял. Как говорят, лучше поздно...
468


— И что же вы поняли? — с прорвавшимся волнением сказал он.
— Все. Или почти все. Мне теща все объяснила...
— Теща? — поднял брови Степанов.
— Ну да. Когда мой пацан был поменьше, она ему сказку рассказывала. Притчу. Вышла козочка хозяйская на лужок перед домом и съела молодую траву. Хозяйская собака увидела потраву, стало ей это обидно, загрызла глупую козу. Палка хозяина рассердилась, что собака испортила добро, бросилась на собаку и убила ее. Огонь в очаге пришел еще в большую ярость — полыхнул и сжег палку. Вода в лохани решила наказать огонь за горячность, плеснула — загасила очаг. Явился бык и в гневе на воду выпил ее всю... Как, интересная сказочка?
— Пока еще трудно сказать...
— Тогда слушай дальше. Пришел сосед хозяина, возмутился и зарезал быка. Ангел смерти в ярости поразил соседа за самоуправство молнией. И явились они все к Богу. А тот всех наказал и объяснил: «Каждый из вас был прав в своем суде, да только никто вам права судить не давал...» Тебе понятно?
— Не совсем... Я-то кого судит? Винокурова? Карманова?
— Нет, Степанов, ты закон судил. Ты ни мне, ни закону не доверял, ты нас решил под свое разумение подмять. Ты в трудную минуту поверил не в людскую справедливость, не в мудрость закона,
469


не моему сердцу — ты свою особую правду выдумал, вот и пришлось подпевать жуликам, которых сам ненавидишь и презираешь! Поэтому и оказался тот самый счастливый случай, о котором ты говорил, на их стороне... И теперь они потерпевшие, а ты в тюрьме...
— Я не поэтому в тюрьме, — глухо сказал Степанов.
— Да знаю я уже, почему ты здесь... — махнул я на него рукой. — Я ведь тоже кое-что в жизни повидал. Были случаи: сидит бандит-рецидивист, трогательно раскаивается в совершенной им кра- жонке или мелком грабеже. Так обложит себя доказательствами — иголку не просунешь. А где-то там, глубоко, на самом дне висит на нем убийство или разбой...
— Мое преступление на поверхности было, прятать нечего, — сказал он упрямо.
— Вот именно! — усмехнулся я. — Из-за этого я и не мог сообразить так долго, что к чему. Пока с тобой лучше не познакомился и не задал сам себе вопрос: почему он так в тюрьму рвется? Что для него тюрьмы страшнее?..
— Теперь поняли? — дрогнувшим голосом спросил Степанов.
— Понял! — твердо ответил я. — И разбираться с вами буду круто...
По городу поехал с утра продуктовый фургон- «люкс». Заехал в ворота с надписью «Санаторий “Родник”», потом в кафе «Ландыш», оттуда в дет¬
470


ский сад МПС и радом, в фирменный магазин «Мясо», затем не спеша покатил в сторону Загородного шоссе, проехал самодельные щиты «Шашлычная — 5 км», «Шашлычная — 1 км», вкатил на автостоянку с шашлычной, развернулся, подал задом к мангалу, у которого уже хлопотал Ахмет. Грузовик остановился, из кабины выпрыгнул Плахотин, они поговорили с Ахметом, потом шофер открыл тяжелые створки кузова, забрался в фургон и начал сбрасывать на руки Ахмету и его подмастерью бараньи туши.
Выгрузка заняла пару минут. Плахотин выскочил из кузова, помог оттащить шашлычникам мясо, пожал руку Ахмету и направился в кабину своего фургона.
А в кабине уже сидел я и покручивал на пальце оставленные им в замке зажигания ключи. Рассеянность понятная, легкообъяснимая — волновался парень, сильно торопился. Самое опасное — три минуты перегрузки уже украденного мяса.
Он смотрел на меня молча, выпучив глаза, а я ему пояснял:
— Мне кажется, Плахотин, что вы и так сильно намотались с утра. Наверное, будет правильно не утруждать вас больше баранкой, а отвезти в город пассажиром. И притом на легковушке...
Плахотин оглянулся на мангал и сник совсем — там стояло несколько «жигулей», вся площадка была полна людей, выправкой мало похожих на фланирующих автотуристов. Двое обыскивали Ахмета, Уколов доставал мясо из-под разделочного
471


стола, из картонной коробки вынимали и пересчитывали выручку...
Дежурный сержант закончил «откатывать» на дактилоскопическую карту пальцы Плахотина, дал ему смоченную керосином тряпочку протереть руки и сказал мне:
— Минут через пять высохнет, я заполню формуляр, запросим на него справочную картотеку...
— Тоже мне злодея отыскали, — трусливо сказал Плахотин. — Отпечатки берут, как у Ионесяна, убийцы детей...
И жалобно зашмыгал огромным носом. Глядя на него, я думал, что для Плахотина неповторимо индивидуальным признаком должны быть не папиллярные узоры на пальцах, а этот удивительный нос.
— Нет, вы, Плахотин, конечно, не убийца, — успокоил я его. — Но злодей настоящий. Форменный. И доставать я вас буду до самых печенок!
— За что? Чего я вам сделал? А еще гугнят — органы справедливые, они беспристрастные! Мол, перед законом все равные! Болтовня, значит, одна получается?
— Так оно и есть — перед законом все равны. И закон действительно вещь беспристрастная. Но я-то не закон, я человек, и есть во мне одно ужасное пристрастие: я подлецов ненавижу!
— А что вы оскорбляете? Чем это я подлей кого другого?
— Ну извините. А подлее тем, что посадили в тюрьму человека, бросившегося спасать вашу, про¬
472


стите за выражение, шкуру! Это вы, именно вы своими показаниями посадили Степанова в тюрьму! И я персонально вам обещаю: сколько сил моих хватит — раскручу на всю катушку!..
— А я не дамся! — закричал фальцетом Плахотин. — Отвод вам! Недоверие заявлю! Везде заявления пошлю!
Я засмеялся и вкрадчиво сказал:
— Этот номер у вас, Плахотин, не пролезет. У нас личных отношений никаких нет. А сто восемнадцать килограммов украденного мяса — вот они, на вас любуются! Да еще в кафе «Ландыш», да еще в магазине — их не посчитали пока... Слышите, как кричат бедные украденные барашки жалобными голосами, требуют возмездия! Пойду неспешно по их следам, соберу не торопясь все украденные вами стада... Далеко Винокуров с Кармановым, в бане небось пируют, а вы уже здесь...
— Да что ж мне делать-то, гражданин следователь? За всех отдуваться? Я же винтик ничтожный, шнурочек на ботинке, что же меня-то уничтожать?
— Плахотин, я хочу вам напомнить, что до сих пор за все отдувался Степанов и всех это устраивало, пока я не разогнал ваш слаженный хор. Честно заявляю, что для вас я так стараться не собираюсь. Не хотите отдуваться за всех — используйте единственный шанс: говорите правду... За что вас били компаньоны?
— Да какой я им компаньон? Я же маленький человек, небогатый, шестерка, можно сказать. Детишкам на одежонку подшибить чего-нибудь...
473


— Не жалобьте меня, я все равно не заплачу от сострадания...
— Да я не жалоблю... Я как было говорю: долг я им не отдавал... Деньги за мясо, за тонну вперед, я получил от Валерки Карманова... а тут случай подвернулся... я этот «левачок» шеф-повару ресторана «Елочка» скинул...
— Он больше дал за краденое мясо?
— Ну, вроде бы... Не с руки мне было его тогда Карманову везти... Потом собирался отдать... И все не выходило как-то... Все надеялся рассчитаться при случае. А они меня у шашлычной и подловили...
— Какой долг за вами числился?
— Две тыщи...
— И за это они вас стали лупить?
Плахотин вскочил и впервые с искренней горечью закричал:
— Да кабы за деньги, ладно! Только им две тыщи — тьфу!.. Они перед тем, как бить, страхом мучили, приговаривали: «Запомни, шоферюга поганый, кто нас обманет, тот, как ты, без глаз и ушей дальше будет жить...»
— Кто именно бил?
— Егиазаров свалил подсечкой, а Карманов — рыло таранное — стал ногами меня по земле катать... Гад наглый, бандюга проклятая, ребра поломал... Я и сейчас вдохнуть не могу...
И вдруг он заплакал. По-настоящему. Горько, вслух — от давнего страха, унижения и боли. Размазывая слезы грязными руками, он быстро бормотал:
474


— Сажайте меня, теперь все равно... Только их, жуликов гладких, возьмите, достаньте их, как полагается. Пусть в камере поваляются на нарах, моего страха и боли натерпятся... Мне только перед Сашкой Степановым отмолить бы грех: кабы не он, может, и убили бы они меня. Он их как понес — молодой, страха не знает...
— А Винокуров принимал участие в драке?
— Ну да! Станет он об нас мараться! У него на подхвате вся эта шайка. Их как стал Сашка мордовать да орать во всю глотку, что на чистую воду выведет, так Эдуард Николаич сказал: режьте его, паскуду! Ну, этому кровососу, Карманову, только и надо, выхватил свой тесак — и на Сашку. А тот, солдат, ловкий он, отскочил на дорогу, ногой пытается выбить месарь из руки Карманова, да того тоже за так не возьмешь, боксер все же бывший. Заметил Сашка, что остальные со спины заходят, и побежал по шоссе. От машины, от пацана своего уводить их стал...
— Почему? — настойчиво спросил я.
— Как почему? Он же знал, с кем дело имеет! Вгорячах и мальца полоснут запросто... А оно, вишь, как обернулось...
Впервые я видел Шатохина смущенным. Смущение это имело форму избыточной деловитости и нервозного веселья.
— Нет, ты посмотри только, какая железная закономерность: проступок, совершенный безнаказанно, кажется человеку дозволенным. Ловишь мысль?
475


Следи за направлением идеи: они так обнаглели, что превратились в форменных головорезов...
— Да, довольно противные гнусоиды, — согласился я.
— Нет, что ни говори, дожал ты их до полу... Кстати, померяемся?
Это был уже знак неслыханного интимного доверия и душевного расположения. Мы уперлись локтями в стол, сцепили кисти и стали выжимать друг другу руку, кто кому на стол положит. Это пожалуйста, это не головой вниз стоять. Шатохин покраснел, на шее надулась жила — я не торопился валить его руку, но и ему двинуть себя не давал.
Шатохин хрипло сказал:
— А ведь как нам мешали!.. Никакой возможности работать спокойно!.. — Руки, дрожа, стояли вертикально. — Каждый день звонок: «У вас не следователь, а чудовище, тиранозавр какой-то!»
— Санкционируете? — спросил я с натугой, Шатохин кивнул, и я сразу же завалил ему руку на локоть.
Прокурор потряс затекшей кистью, сказал со смехом:
— Эх ты! Нет в тебе правильного понимания субординации... — взял в руки принесенное мной постановление, прочел еще раз и поднял на меня глаза. — У Верещагина, твоего дружка, будут большие неприятности...
И размашисто вписал в угловой штамп свою подпись.
476


— Боюсь, что да, будут... — сказал я со вздохом.
Шатохин протянул мне бланк:
— Не было счастья, да несчастье помогло — теперь не возьмет тебя Петька к себе. Тут, у меня трубить будешь... А с этим делом выйдем в суд...
В коридоре я увидел конвойных, которые вели к моему кабинету Степанова.
— Вещи заключенного вы доставили?
— Так точно. Вещи в автозаке, — отрапортовал сержант.
— Хорошо, подождите в коридоре. — Я впустил Степанова в кабинет.
— Меня переводят куда-то? — спросил он быстро.
— Да. Садитесь, Степанов. Вот постановление, только что санкционированное прокурором. Распишитесь...
— Пожалуйста, — растерянно и досадливо усмехнулся он. — Я уж столько их подписывал, можно еще разок...
— Такого еще не подписывал...
— А что это?
— Постановление об освобождении из-под стражи...
У него так тряслись руки, что он никак не мог попасть пером в отведенную для подписи строку. Пот заливал ему лицо, он явно не мог прочесть текст постановления.
— А почему вы меня освобождаете? — спросил он хрипло.
477


— Потому что следствие располагает убедительными свидетельствами реальной угрозы вашей жизни во время драки на автоплощадке. В этих условиях попытка вырваться оттуда на машине, даже с риском для нападавших, была в пределах необходимой обороны. В крайнем случае речь может идти только о ее превышении. Но никак не об умышленном убийстве. Ведь вы не хотели убивать Дрозденко и Егиазарова?
— Я никого не хотел убивать, — потерянно сказал Степанов, и вид у него был, как у человека, говорящего спросонья.
— Я знаю. Тем более, что и сделать вам это было крайне затруднительно. Согласитесь, Степанов, ведь трудно задавить двух человек, если ты не сидишь в это время за рулем? А?
— Вы, наверное, думаете, что сделали для меня доброе дело? — сказал с мукой Степанов.
— Думаю! — уверенно сказал я. — Но вопрос не в этом, Саша... Я тебе уже говорил: нам с тобой никто не давал права судить... И у меня есть только одно право — узнать правду!..
Я встал, подошел к двери, распахнул ее и увидел, что на скамейке в коридоре сидит с Уколовым Вадик Степанов.
— Заходите...
Вадик сделал шаг и замер в дверях. Братья не отрываясь смотрели друг на друга. Я легонько похлопал Вадика по плечу и, усадив его на стул, открыл том уголовного дела.
— Степанов Вадим Алексеевич, семнадцати лет, студент университета, беспартийный... Все верно?
478


— Да, — кивнул он.
— Вадим Алексеевич, я намерен освободить из-под стражи вашего брата... Теперь вы мне расскажите: что произошло в ту злополучную ночь на автостоянке? Вы готовы что-либо добавить к своим прежним показаниям?
Боже мой, какая это была ужасающая пауза! Не знаю, сколько она длилась, пока ее не прервал Александр Степанов.
— Не мучайте его! — крикнул он хрипло. — Ему нечего добавлять...
И эхом откликнулся Вадик:
— Мне нечего добавлять...
— Да, действительно... Чего уж добавлять к тому, что ты, Вадик, пересел за руль «Победы», врезался в толпу дерущихся и... задавил двоих... Вот какая там случилась история...
Помертвелыми, белыми губами Вадик прошептал:
— Я не хотел... не думал... Я просто не сумел...
— Догадываюсь, — кивнул я. — А брату пришлось взять на себя не только твою вину, но и вину этих уголовников в драке... Ничего не поделаешь, это была плата за их молчание, за их согласие подтвердить, что за рулем был он, а не ты...
Александр Степанов сидел у стола, обхватив голову руками. Я сказал ему:
— Вам этот устраивающий всех вариант подсказал до приезда милиции Винокуров? Он умный человек и, попав в переплет, сразу понял, где выход. Он только не успел вам сказать, что это вы
479


затеяли драку и стали бить Плахотина... А вы по простоте душевной и написали в первом объяснении, как было дело...
Степанов вскочил со стула:
— Поверьте, Вадик не хотел... Когда они побежали за мной с ножом... он думал подхватить меня... чтобы мы уехали... Он просто плохо машину водит...
— Знаю, — успокоил я его. — Я уже запрашивал городскую ГАИ. В июле ваш брат сдавал экзамен на права и провалился на вождении. В общем, все ясно. Вы, Александр Степанов, свободны. Можете идти...
— А я? — спросил Вадик.
— Вам придется задержаться, — сухо обронил я и повернулся к Александру: — Вы свободны...
Пятясь, заглядывая мне в глаза, он сказал:
— Я в коридоре подожду...
— Это ваше дело.
За ним закрылась дверь, мы помолчали, и Вадик сказал:
— Все, что там произошло, я могу рассказать...
На душе у меня было очень горько, и я ответил:
— Высоко ценю вашу готовность помочь следствию... Правда, я и так уже все знаю...
— Не все! Вы не можете все знать! Саша, когда это случилось и я был почти в обмороке, сказал мне: «Молчи! Ты спал! Ты спал! Ничего не видел, понял? Ни-че-го! За меня не бойся, я отобьюсь, а тебе в тюрьму нельзя...»
— Конечно, нельзя вам в тюрьму, — поддержал я. — Вам же утром в университет...
480


— Зачем вы так говорите? — У него страдальчески сморщилось лицо.
— Затем, что только мы с вами знаем все. Даже брат и тот не все знает...
— А чего он не знает? — отшатнулся Вадик.
— А он до сих пор уверен, что ты, Вадик, бросился его спасать, когда они погнались за ним с ножом... Поехал спасать его от смерти...
— Но я не хотел никого сбивать, — снова залепетал Вадик.
— Да верю я тебе, конечно, не хотел. — Я закурил сигарету, тяжело вздохнул и сказал: — Ты просто плохо водишь. Но поехал ты не спасать Сашку, ты рванул в сторону от страха! Ты просто хотел убежать!
— Неправда!.. Это ваши домыслы!.. — слабо возмутился Вадик.
— Ясное дело, домыслы. Я же не собираюсь доказывать это по делу. В уголовном праве нет таких преступлений — трусость, подлость... Но запомни: большим профессором ты, может, и будешь, а вот стать таким человеком, как твой брат... это много труднее... Сейчас иди, ты свободен, а завтра явишься к одиннадцати тридцати на очную ставку со всей компанией... Следствие продолжается...
Под вечер отворилась дверь в мой кабинет и вошел Петя Верещагин.
— Привет, Борис! — сказал он. Лицо у него было черное.
481


— Здравствуй, Петя, — вышел я ему навстречу, и чувство вины за причиненную, хоть и без умысла, боль захлестнуло меня. Я знал, какие неприятности грозят ему теперь. А Петька всегда был хорошим парнем. — Петя, я не мог по-другому...
— Я знаю, Борис. Я и зашел, чтобы ты... — Он не договорил и махнул рукой. Потом закурил и сказал: — Я знаю, что ты не мог по-другому. Один француз написал про тебя...
— Про меня? — удивился я.
— Ну, не про тебя, про таких, как ты. «Отец говорит маленькому мальчику, у которого родился брат: “Вчера ангел принес тебе братика, хочешь посмотреть на братика?” Мальчик отвечает: “Нет, я хочу посмотреть на ангела...”»
Я бессильно развел руками, а Верещагин встал, раздавил в пепельнице сигарету и хмуро сказал:
— Наверное, так и надо...
И, не подавая руки, вышел, громко хлопнув дверью...


ДВОЕ СРЕДИ ЛЮДЕЙ


Часть первая ЗЛОДЕЯНИЕ
1
ВЛАДИМИР ЛАКС
— Сейчас налево, — сказал на Андроньевской Альбинас.
— Да ты что, друг! Здесь же «кирпич» — проезд закрыт, — рассыпал целую пригоршню картавых горошин таксист. — Объедем через следующий квартал.
Я как-то судорожно вздохнул и оглянулся. Сзади, в сумраке кабины, размазалось светлым пятном бледное лицо Альбинаса. Его русые волосы казались мне сейчас совсем черными, и длинная прядь на лбу повисла над глазом, как повязка у слепых.
Альбинас положил подбородок на спинку переднего сиденья и сказал:
— Тогда давай направо...
Я взглянул на щиток, часы показывали сорок три минуты первого.
«Волга» фыркнула на повороте и въехала в Рабочую улицу. Проезжую часть загораживал строительный тамбур.
485


— А, черт побери! — заругался таксист. — Снова перегородили...
Он часто ругался, но оттого, что очень смешно картавил, раскатывая во рту букву «р», будто этот один большой звук дробился о зубы на добрую дюжину маленьких круглых звучков, руготня его получалась несерьезной и совсем не злой. Он притормозил машину:
— Посидите, ребятки, минуту, я взгляну, можно ли проехать. А то здесь на мусоре баллон в два счета проколешь.
— Может, тут выйдем? — сказал Альбинас, прижимая мне локтем руку. — Ведь здесь рядом...
Я отодвинул руку и отвернулся:
— Нет, поедем дальше. Устал я. В крайнем случае объедем.
— Как хотите, — пожал плечами таксист. — Я выйду посмотрю.
— Давай, — кивнул я.
Таксист оставил фары зажженными, и тихая улица просвечивалась белым мертвенным светом далеко, почти до конца. И фигура таксиста казалась от теней громадной, расплывчатой, очень сильной.
— Ты что, сдрейфил? — хрипло выдохнул Альбинас. — Ты куда его везешь?
— К дому, — резко обернулся я. — Ты дурак. Смотри, людей еще полно на улице.
Не было на улице никаких людей. Я почувствовал, как у меня остро заболел живот, защемило, заныло под ложечкой.
486


— Не, Володька, ты испугался, — покачал головой Альбинас.
На скулах у меня набухли тяжелые соленые желваки, и все время набегала слюна, и, сколько я ни сплевывал, она заполняла рот густой противной пеной.
— Я? Ладно, посмотрим сейчас. Только ты не лезь, я сам с ним толковать буду. Чтоб все культур- ненько. — Я достал из кармана нож и переложил в рукав пиджака. — Приставь ему перо к лопатке и сиди молча.
Шофер уже шел назад, и по асфальту тащилась за ним огромная и неуклюжая тень. Тогда у меня и мелькнула мысль, даже не мысль, а скорее ощущение, похожее на предчувствие, что, когда я наставлю нож на таксиста, он вырастет до размеров своей тени и просто задушит, раздавит, раздробит меня. Но шофер уже выходил из освещенной полосы дороги, и тень становилась все меньше, пока не исчезла совсем, и я позабыл об этом предчувствии. Потому что я очень испугался: таксист посмотрит мне в лицо и поймет все. Все, что мы задумали. И я больше не хотел делать то, что мы задумали. Я очень боялся этого таксиста, хотя он был такого же роста, как и я, и гораздо меньше Альбинки. И худощавый. Но дело было совсем не в этом. Он был веселый, беззаботный, хороший парень, и мы за эти полтора часа с ним от души наговорились. И я боялся, что когда наставлю на него нож, то он даже не поймет, чего я хочу, а только засмеется и скажет: «Ты чего, дурачок?» — и снова начнет рас¬
487


катывать во рту картавые горошинки. А мне, наверное, надо будет орать на него и требовать, чтобы он отдал деньги, или сказать тихим звенящим голосом: «Сейчас убью», — и его наверняка снова рассмешит моя шепелявость, и все это получится глупо, трусливо, нелепо. Я уже был уверен, что не смогу его испугать, и тогда — конец всему.
Было бы здорово, если бы Альбинка заговорил с ним сейчас. О чем-нибудь, о чем угодно, только бы таксист не говорил сейчас со мной, потому что в этот момент я мог закричать, ударить его по голове, в лицо, чтобы не видеть его светлых, веселых, добродушно моргающих глаз. Если бы можно было сейчас убежать!
Но Альбинка сидел тихо, будто умер. Урчал ласково мотор, и счетчик еле слышно бормотал: тики-тики-тики-так, потом цокнул, и в окошечке выскочила следующая цифра — пять рублей шестьдесят три копейки.
Таксист рывком открыл дверь и сказал:
— Порядок, ребята. Проедем. Закатим один колесик на тротуар и проедем...
И снова рассыпал много-много маленьких мягких «р-р-р». Он въезжал правыми колесами на тротуар очень осторожно, видимо, боялся побить новую резину, и я делал вид, что мне страшно интересно, аккуратно он въедет на тротуар или нет, хотя мне было наплевать на его колеса, и покрышки, и на всю эту проклятую машину, и я только хотел, чтобы он со мной не разговаривал и не рассыпал своих горошинок. Потому что, уж не знаю почему, он раз¬
488


бивал этими картавыми горошинками стену ненависти, которой я хотел окружить его, чтобы появилась у меня, как перед дракой, лихая озорная злость, когда все просто и все можно. Но злость не приходила, а был лишь тоскливый, щемящий страх, от которого где-то под сердцем повисла тошнотворная мерзкая пустота. И страх этот был вовсе не перед милицией или судом — об этом я тогда вообще не думал. Было очень страшно напасть на человека...
Машина спрыгнула с тротуара и покатилась по улице, набирая скорость, и деревья по сторонам тоже запрыгали, замелькали и не казались мне больше неподвижно-спящими, и я тогда точно знал, что деревья — это существа одушевленные. Кое-где в незрячих коробках домов светились воспаленные абажурами окна. Но люди на улице уже совсем не встречались. Только на углу стояли двое парней с маленьким приемником в руках. Таксист притормозил, спросил, высунувшись из окна:
— Ребята, мы тут на Трудовую проедем?
И снова эти рокочущие горошинки. Один из парней, крутивший ручку транзистора, сошел с тротуара и сказал:
— Налево, потом направо и снова налево.
Из приемника доносился бесстрастный голос диктора: «Корреспондент ТАСС Евгений Кобелев передает из Ханоя: сотни обожженных напалмом вьетнамцев...» Порыв ветра подхватил и унес конец фразы. Первая скорость, налево, вторая скорость, направо, разгон, прогазовка, третья, притормаживает — здесь мокрый асфальт, заверещала пружина
489


сцепления, вторая, налево, нейтраль. И счетчик все время: тики-тики-тики-так. Цок — пять рублей семьдесят три копейки. Такси притормаживает у тротуара. Никого нет, и только ветер ударил по деревьям — заметались, зашумели, задергались. Шофер устало провел рукой по пушистым светлым волосам:
— Ну, вот и приехали, ребята, на вашу Трудовую...
Сыплются картавые горошинки, сыплются, смешные и ненавистные. Тяжело дышать, и горло сдавило, будто огромная тень уже душит меня. Сзади нетерпеливо ворохнулся Альбинас. Я поворачиваюсь лицом к таксисту, и его глаза, большущие, светлые глаза, прямо передо мной. Если бы я подул ему в лицо, зашевелились бы ресницы. Я больше всего боялся этого мгновения, потому что знал: придет же этот миг, и я посмотрю парню прямо в глаза, и он все поймет, и этот миг накоротко замкнет, сожжет и навсегда выключит всю мою прежнюю жизнь, пускай глупую и никчемную, но все-таки обычную, простую, вместе со всеми. Ту жизнь, которую я ненавидел, которой тяготился и убежал от нее, чтобы сейчас острее всего на свете захотеть вернуться в эту обычную, скучную жизнь.
Но таксист ничего не понял. Он устало улыбнулся и сказал:
— Намотался я чего-то сегодня. Как-никак двадцать восьмая ездка за день. Хотел домой заскочить часиков в семь — пообедать, да вот засуетился и не успел. Есть очень охота...
490


И засмеялся. И ни одной горошины не упало. Он протянул руку к счетчику, но я придвинулся к нему и быстро сказал:
— Постой!
Таксист повернулся ко мне, и я навсегда запомнил его удивленные глаза. Потому что в следующий момент я увидел, как Альбинас наклонился вперед и взмахнул рукой и в ней тускло и равнодушно блеснуло лезвие ножа...
2
КОНСТАНТИН ПОПОВ
— Сейчас налево, — сказал парень с заднего сиденья. Он все больше помалкивал и слушал, о чем мы болтали со вторым. Иногда только наклонится вперед, подбородок положит на спинку моего сиденья, и смотрит, и молчит. Серьезный парень. Сказал, что шоферские права получить хочет. Эх, шоферы, на «кирпич» поворачивают. Я засмеялся:
— Да что ты, друг! Здесь же «кирпич» — проезд закрыт. Объедем через следующий квартал.
Парень помолчал застенчиво и сказал:
— Тогда давай направо...
Это он зря, конечно, смутился. Дорожные знаки, они хоть и единые, но в новых местах даже опытный шофер, пока оглядится, пять раз нарушит. А ребята — приезжие, эти места плохо знают. Вот тебе, пожалуйста: позавчера он здесь ездил, а сегодня уже перегородили улицу. От досады я даже
491


ругнулся. Это же надо, чушь какая — снова перегородили. Сначала для теплосети копают траншею, трубу проложили — заасфальтировали. Потом газовики приходят, все раскопают, опять в мостовой ковыряются, снова асфальтируют. Потом телефон, потом водопровод — и все без конца. Хозяева! А это же не только в езде помехи, это же ведь денег стоит, и каких! Вон, пока лагерь пионерский построили, сколько мы там навкалывались. А ведь за один такой дурацкий ремонт улицы можно, наверное, целый лагерь соорудить.
Я остановил машину и сказал ребятам, что схожу посмотрю, можно ли там дальше проехать. Тот парень, что сидел сзади, хотел расплатиться и выйти здесь. А второй, рядом со мной который, не захотел:
— Нет, поедем дальше. Устал я.
Он, видать, и впрямь устал. Забавный он паренек. Всю дорогу мы с ним весело трепались, рассказал мне массу всякой чепуховины. Ну а я ему про Москву рассказывал, про улицы, про дома, которые знаю. А знаю я их много. Все-таки шесть лет открутить баранку в такси — это тебе не шуточки шутить. Гидом мог бы работать. Вот беда только — картавых в гиды, наверное, не берут.
Я вышел из машины и удивился, какая нынче ночь тихая, теплая. Улица была темная, далеко высвеченная белыми столбами фар, и по бокам дремали старые липы, и небо густо, ярко вызвездило, прямо по-южному. А на востоке синеву уже размывало, слегка засвечивало близким рассветом,
492


и плыли там рядами маленькие, похожие на ягнят облака. И я вспомнил, что сегодня начинается солнцестояние, что сегодня самая короткая ночь. Скоро погаснут фонари, улицы зальет фиолетовосиний сумрак, и наступит тот недолгий час, когда придет тишина. Издали будут перемаргиваться светофоры, с ласковым шипением проползут, раздувая серебристые усы, машины-поливалки, дворники зашаркают метлами по асфальту, появятся первые прохожие, будет еще во всем тихая сонная одурь ночи, но утро уже придет.
А когда приеду домой, на кухне будет совсем светло. За долгие годы мы с Васькой научились бесшумно входить в квартиру. Васек, брат, работает со мной в одной колонне. Мы почти всегда уходим на работу вместе, а приходим — кто когда. Обычно, когда приезжаем поздно, мы неслышно отпираем входной замок, снимаем в прихожей ботинки и ходим в носках. И никто не просыпается, кроме матери. Я думаю, что она просто не засыпает, пока мы не приходим. Мы сердимся на нее за это, так она не выходит на кухню, пока мы ужинаем — или завтракаем: какой в три часа ужин? Но я слышу, как она ворочается, скрипит ее матрас, потом она не выдерживает, выходит и притворно протирает глаза: «Ох, чего-то не спится мне сегодня, Костик. Вон спозаранку подняло...»
Мы пьем вместе чай и тихонько разговариваем. Она не спеша рассказывает свои небольшие, но очень важные новости, советуется о чем-то, хотя мои советы ей совсем ни к чему и она привыкла
493


обходиться без чьей-то помощи. Считай так, что она одна вырастила нас с Васьком.
А глаза — будто песка насыпали. Веки тяжелеют, ресницы слипаются, и в ушах — глухой мерный шум. Как волны по камням шуршат. Материн тихий голос еще убаюкивает.
— Зина на тебя сердилась, — слышу я, как издалека.
Зина — моя жена, и мать ее очень любит. Поэтому, если Зина на что-нибудь сердится, мать сразу становится на ее сторону: Зина, мол, зря сердиться не станет.
— Чего ж это она сердилась? — спрашиваю я сонно.
— Снова, говорит, документы в техникум не подал. Со дня на день, говорит, откладываешь, только бы время протянуть.
Зина — инженер в проектном институте. Она меня уговорила, заставила, доказала, что надо учиться дальше. Конечно, девять классов — это тебе не фонтан знаний. Но если честно говорить, учиться мне не очень охота. Старый я уже для учебы — осенью тридцать стукнет. А потом, я ведь про себя точно знаю — автомобиль без колес мне не выдумать. Ну а по части вождения — тут, пожалуйста, можем потягаться с кем угодно: как-никак первый класс! А Зина сердится и говорит, что это нормальная обывательская трусость, закутанная в мягкие словечки. Смешно, ей-богу. Кроме того, если все таксисты пойдут учиться на техников- автомехаников, то кто же людей возить будет? Этот мой вопрос больше всего злит Зину. А вообще-то,
494


конечно, она права. Надо будет завтра заехать, сдать документы. Как говорит наш начальник колонны Израиль Соломонович Солодовкин: «В карете прошлого далеко не уедешь». Но все-таки, если учиться, я бы лучше пошел в историко-архивный... Я улыбаюсь:
— Маманя, не волнуйся, мы с Зиной семейно стираем грань между трудом умственным и физическим.
Мать качает головой и тяжело вздыхает.
Я задумался, стоя на мостовой под светом фар, которые вынесли из-под моих ног огромную тень. Проехать дальше можно. Я шагнул к машине, и тень задрала длинную ногу. Почему-то без всякой связи с предыдущим я подумал, что все наши поступки совсем не похожи на нашу тень, потому что, совершившись, они начинают жить абсолютно независимо от нас. И мы не можем изменить их так же, как нельзя наступить на свою тень.
Я сел в машину и сказал:
— Порядок, ребята. Проедем.
Они сидели какие-то грустные, расстроенные, что ли. Будто поссорились. Особенно тот, что рядом со мной, пригорюнился. Или устал он сильно? Мне даже показалось, что его в сон кинуло. Ладно, пускай подремлет, сейчас уже приедем. За день по Москве намотались до упору, глаза высмотреть можно.
Я включил первую скорость, тонко зазвенела пружина сцепления, «Волга» тронулась и аккуратно вкатилась правыми колесами на тротуар. Но
495


парнишка этот все-таки проснулся, тряхнул головой и потер лицо руками.
На углу я притормозил и спросил у проходивших по улице ребят, как проехать на Трудовую. Один из них, с транзистором в руке, показал: налево, направо, снова налево. По радио передавали о том, что большинство раненых вьетнамцев обожжено напалмом. Говорят, что напалм — это смесь алюминиевого порошка с бензином. Надо же, чушь какая! Пользовались люди сколько времени алюминием и бензином, прекрасными и нужными вещами, а потом какой-то мудрец соединил их, и получилась такая жуткая штука. Иногда и среди людей такое случается: живут себе поврозь два обычных человека — и все вроде нормально, а соединились они вместе, искра попала, и тут черт-те что натворить могут. Воюют еще люди много. Дня, пожалуй, не проходит, чтобы где-то на земле в кого-то не стреляли. Завтра двадцать шесть лет будет, как война началась. Мне тогда еще четырех не было. Сколько мать с нами намучилась, елки-палки. А отец совсем молодой мужик был, когда умер: от ран оправиться не мог, а тут еще туберкулез его согнул. Был бы жив отец, мы бы с Васьком, наверное, институты уже окончили. Сына заводить надо...
Я выглянул в окно. На доме напротив четко светился номерной знак: «Трудовая улица, дом 7». Остановил машину, потянулся:
— Ну, вот и приехали, ребята, на вашу Трудовую...
Пассажир мой справа посмотрел на меня, и глаза у него были совсем шальные от усталости —
496


круглые, без блеска. И я почувствовал, как сам устал за день. И очень сильно есть хотелось. Ладно, через час уже буду дома. И документы сегодня не завез в техникум. Ведь мог же — двадцать восемь поездок было за день, всю Москву исколесил, мог завернуть. Мать будет шептать: «Зина сердится...»
Я засмеялся:
— Ох, намотался чего-то сегодня! Как-никак двадцать восьмая ездка за день. Хотел домой заскочить часиков в семь — пообедать, да вот закрутился и не успел. Есть очень охота...
Я взглянул на таксометр, а он себе выстукивает: тики-тики-тики-так. Пять рублей семьдесят четыре копейки. Взялся за ручку счетчика, чтобы выключить, но парнишка рядом со мной вдруг сказал сорвавшимся голосом:
— Постой!
Я удивился и посмотрел на него. Стал он какой- то взъерошенный, испуганный и злой. Я захотел...
3
АЛЬБИНАС ЮРОНИС
— Сейчас налево, — сказал я. Я знал, что налево нет поворота. Но я думал, что таксист этого в темноте не заметит. По всему переулку слева не горели фонари. И все-таки подальше от дома. Я вообще не понимал, зачем Володька тащит его прямо к дому, но спорить с ним сейчас уже было поздно. Да и опасно. Он чего-то здорово сник,
497


наверное, боится сильно. Не надо было сажать его вперед. Нервный он, все испортить может. А назад все равно уже дороги нет — на счетчике пять с полтиной. Этот таксист — даром что веселый парень, знаю я таких. На глотку его не возьмешь. Такие вот веселые, они легко не пугаются.
— Да ты что, друг! Здесь же «кирпич» — проезд закрыт, — сказал таксист. Он как-то смешно при- картавливал, как маленький. Но водил машину он здорово. — Объедем через следующий квартал.
Ну что же, дороги назад все равно нет. Этот картавый таксист обязательно привезет нас в милицию, если Володька испугается. А там уж обязательно всплывет Паневежис. Деньги нужно взять сегодня. Я наклонился вперед, положил подбородок на спинку сиденья и сказал:
— Тогда давай направо...
У него на «Волге» был хороший движок. Она с места принимала на всю катушку. Только улица эта правая, Рабочая она называется, была перегорожена. Я знал об этом еще с утра, когда ходил за водкой и все осматривался тут. Таксист ругнулся и остановил машину. Фары хорошо освещали улицу. Никого не было видно, только в самом конце гулял с собакой какой-то пижон. До ближайшего фонаря метров пятьдесят.
— Может, тут выйдем? — сказал я, прижимая локтем Володькину руку. — Ведь здесь рядом...
Но Володька отодвинул руку и отвернулся к окну:
— Нет, поедем дальше. Устал я. В крайнем случае объедем.
498


— Как хотите, — пожал плечами таксист. — Я тогда выйду посмотрю.
— Давай, — кивнул я.
Таксист хлопнул дверью.
— Ты что, сдрейфил? — сказал я Володьке. — Ты куда его везешь?
— К дому! — рванулся, прямо бросился на меня Володька. — Ты дурак! Смотри, людей еще полно на улице.
Испугался Володька. Тоже придумал — людей полно! Один-единственный человек, который с собакой. Да видеть Володька его не мог. Я сам его еле разглядел, а у меня зрение не то что у него. Сильно я разозлился, что Володька вдруг стал командовать, а я ничего не могу сделать. Ругаться с ним сейчас глупо — оба пропадем. И я должен тащиться за ним и слушать все эти его школьные глупости. Но разваливаться мы сейчас не могли. Ну просто никак не могли. Я решил — черт с ним, потом разберемся, кто из нас должен командовать. Но все-таки сказал:
— Нет, Володька, ты испугался...
— Я? — Володька зло крутанул головой. — Ладно, посмотрим сейчас. Только ты не лезь, я с ним сам толковать буду. Чтоб все культурненько...
Володька достал из кармана нож и переложил в рукав. Но даже в слабом свете приборного щитка я видел, как у него тряслись руки. Рассуждать смелый был. Очень тоскливо мне стало. Я и сам боялся, что все получится не так, как задумали. Ведь говорил же Володьке: не торопись, не гони карти¬
499


ну, давай высмотрим таксиста. Надо старого брать. Слабее он, да и вообще старые сейчас молодежи боятся. От одного испуга старого паралик хватить может. Так нет, вперся в первую попавшуюся машину. А теперь с ним навозимся. Он хоть и сухопарый, а плечи у него будь здоров!
— Приставь к его лопатке перо и сиди молча, — сказал Володька. Усики у него от страха запрыгали. Давай-давай, распоряжайся, потом посмотрим на твои штанишки. Ладно, я погляжу, как и что. В крайнем случае у тебя разрешения спрашивать не стану.
Таксист уже возвращался назад, волоча за собой длинную тень. Я откинулся на спинку сиденья. Подумал, что хорошо бы было вырасти до такого роста, как тень. Можно было бы поступить в сборную по баскетболу. Наверняка бы взяли — без труда закладывал бы мячи в корзину, стал бы заслуженным мастером. Зарплата у них громадная, а работы никакой. За границу ездил бы все время. Купил бы «форд-тандерберг», прикатил в Паневе- жис. Поговорили бы мы тогда с Нееле по-другому. Запрыгала бы тогда, наверное, забегала — ах, Аль- бинка, ты такой необычный, на других непохожий, я тебя просто не понимала!..
Таксист сел в машину, захлопнул дверь и сказал:
— Порядок, ребята. Проедем...
Зря он захлопнул дверь. Может быть, я это потом придумал, но вот тогда мне казалось, что, если бы он не захлопнул дверь, возможно, ничего бы и не случилось. Ехал бы он с открытой дверью. Не было
500


бы этого металлического стука, будто затвором щелкнули, и все это развернулось бы, наверное, по-другому. Но он хлопнул дверью. И как будто эта дверь меня в спину толкнула — давай, хватит трястись. Ведь Володька пошел со мной на дело только потому, что знает: я ничего не боюсь. И мне все время надо это доказывать. А я уже сильно устал от всего этого цирка. Потому что я часто делаю какие- то мне самому непонятные вещи от испуга и отчаяния, а вовсе не от смелости. И те истории, которые я ему рассказывал про себя, большей частью я придумал или слышал от Ваньки Морозова. Diyno, что за мной волочится длинная тень каких-то идиотских подвигов. Еще с самой школы. А совершал я их потому, что уроков никогда не знал. Надо было и себе и другим создать эту легенду, чтобы думали, будто я просто малоумный дурачок. Порочный, мол, я ребенок, незаурядный объект воспитания. Я боялся, но шкодил, нахальничал с учителями и от страха дрался со старшеклассниками. Самое смешное, что от дерзости и наглости побеждал их. И учителям это, наверное, нравилось. На любом педсовете про меня можно было сказать: «Это же Юронис — сами понимаете...» И всем девчонкам родители запрещали дружить со мной: «Ты с ума сошла — это же отпетый бандит!» Если бы Володька знал, что я часто плакал по ночам от страха, он наверняка не пошел бы со мной на эту затею. А плакал я потому, что совсем запутался, закрутился. Мне было очень страшно жить дальше. Ведь я совсем ничего, ну ничегошеньки не знал. Я писать-то еле-еле могу, хоть и оставал¬
501


ся трижды на второй год. Я очень долго мечтал зажить по-новому. Стать знаменитым, как старший битл Джон Леннон. Или чемпион мира по автогонкам Вольфганг фон Трипе. Тогда бы все изменилось. Но для этого надо сначала уехать из проклятого Паневежиса. Там все для меня было постоянной болью и унижением. Потому что в этом треклятом крошечном городишке не бывает ни от кого секретов и все живут как на ладошке друг у друга. А я уже весь изоврался, все в моей жизни стало непрерывным враньем и липой, все в городе знали, какой я плохой. Только никто не догадывался, что мне это ненавистно. И я хотел бы жить по-другому, но только не так противно-скучно, как все. Потому что любой человек живет на земле очень мало, и жить должен ярко и интересно. А у нас в городке никто, наверное, не живет так, как живут в кинофильмах. И чтобы жить красиво, нужно много денег. Столько денег, сколько во всем нашем городке нет. Поэтому надо было уехать туда, где тебя никто не знает и где есть много денег. Но в этом большом и интересном мире все деньги были не наши. А заработать мы их не хотели и не могли. Для этого надо много времени и много всяких знаний, которых у нас тоже не было. Да и невозможно столько денег просто заработать. И вообще, у нас было шестьдесят три рубля и наши планы. Поэтому я взял с собой ножи. Я знал, что скоро наши шестьдесят три рубля кончатся и деньги надо будет у кого-то отнять. Вот и получилось так, что деньги вчера кончились. И сейчас нужно отнять эти деньги у таксиста.
502


Деньги! У него и денег-то рублей тридцать — сорок, не больше. Тоже мне невидаль. Не в этом дело. Просто надо же когда-нибудь начинать. Рано или поздно, раз мы решили. Вот это, видно, самое трудное — начать. Испробовать себя и свои ножи. Главное — первый шаг. Вроде как с вышки первый раз в воду прыгнуть. Страшно, руки-ноги дрожат, но ты уже взобрался на вышку, все смотрят, и не прыгнуть нельзя. Позор до смерти. Сердце замирает, совсем останавливается, в ушах — шум какой-то, но ты заставляешь непослушные ноги оттолкнуться от настила и летишь вниз, в пропасть... Надо заставить себя сделать этот один-единственный шаг. Надо быть смелым, отчаянным, злым — не таким, как все остальные людишки. Не важно, что у него денег мало, потом мы добудем больше...
Он неплохой парень, этот таксист. Но, видно, так уж распорядилась сама судьба. Она все знает, и от нее все равно никуда не уйдешь. Да и не искать же специально плохого человека, чтобы отнять у него деньги. Люди ведь не ходят с этикетками на пузе: «Хороший человек», «Средний человек», «Совсем паскудный человечишка». Да и неизвестно еще, что за птица наш таксист, — может быть, он и есть последний негодяй, только маскируется. Во всяком случае, не надо было ему хлопать дверью. От этого стука у меня что-то в мозгу щелкнуло, и я точно понял, что пятиться назад теперь уже глупо. Не захлопни он дверь, может быть, все еще как-то разрядилось бы. Не знаю, может быть. Но ведь машины не ездят по улицам с открытыми дверцами...
503


«Волга» покатила по тихой пустынной улице. Я смотрел на сжавшуюся, очень маленькую спину Володьки и чувствовал, как ему сейчас невыносимо страшно. И от этого сам пугался еще больше. А ведь знал наверняка, что нас не поймают. Вернее, просто прогнал эту мысль. Не думая больше о том, что есть милиция, что может встрянуть кто- то из прохожих. Щелкнуло что-то у меня в голове, когда таксист захлопнул дверь. Я знал, что назад вертеть не придется.
На углу двое ребят слушали транзистор. Шофер притормозил около них и спросил, как проехать на Трудовую. В шелестящей тишине ночи быстро тараторила дикторша: «Корреспондент ТАСС Евгений Кобелев передает из Ханоя...» Опять про войну. Я бы хотел побывать на войне. Там все проще. Там сразу все ясно — кто чего стоит. На самые тяжелые места бросали штрафные батальоны. Я бы мог себя там показать. Не то что Володька, дурак, сам попросился, чтобы отчислили из военного училища. Эх, даже родиться мне не повезло — через четыре года после войны вылупился. Чепуха это, что в жизни всегда найдется место для подвига. Смелого человека рождают обстоятельства.
Я вдруг подумал, что изо всех сил стараюсь не замечать таксиста. Как будто его и нет здесь. Когда я смотрел на его русый кудрявый затылок с каким-то совсем детским вихром, на его широкие плечи, еле вмещавшиеся в черный поношенный пиджак, меня заливала волна противной тошнотворной слабости. И я даже не пытался яриться на него, я знал — бес¬
504


полезно это. Очень я радовался, что мне не надо смотреть ему в лицо. Даже если Володька испугается, я все равно уже никогда не увижу его лица, его противно-добродушных, веселых глаз. Конечно, будь он мерзким парнем, все стало бы проще.
— Ну, вот и приехали, ребята... — сказал таксист. Будто подал сигнал о том, что все началось. Все, о чем мы столько трепались с Володькой. Будто таксист с нами был в сговоре и специально подыгрывал нам, чтобы мы были увереннее. Он как будто проверял нас. И все это было не в самом деле, а понарошку, как в школьной самодеятельности. Но это было не понарошку, а в самом деле, все уже началось, остановить это было нельзя. А может быть, наоборот, здесь все кончилось. Но так уж получилось, что все трое мы жили до этой минуты столько лет и у каждого была своя судьба и своя жизнь, пока мы не сошлись на крошечном пространстве душной кабины такси. Разойтись просто так, как мы встретились с этим таксистом два часа назад, мы уже не могли. Правда, что-то еще могло измениться, если бы таксист оказался трусливее, чем Володька. Но я в это не верил.
Мне показалось, что счетчик тикает оглушительно громко: тики-тики-тики-так. Все, нужно действовать. Но у Володьки от страха, видно, все затормозило. Это было хуже всего. Нельзя было дать таксисту насторожиться. Но он совсем какой-то тюлень, или, может быть, ему это и в голову не приходило, или раздумывал он о чем-то о своем. Он потянулся и сказал:
505


— Намотался я чего-то сегодня. Как-никак двадцать восьмая ездка за день, — и чего-то он еще говорил. Но я просто не помню, потому что я как будто окунулся в плотный красный туман, забивший глаза, уши, ноздри. И откуда-то издалека, будто с соседней улицы, я услышал голос Володь- ки: «Постой!..»
Но я знал, что он уже все провалил, испугался до конца и мы приехали к финишу. Я плотнее сжал в левой руке деревянную рукоятку ножа. Я левша и правой рукой только ем, а дерусь всегда левой. Рукоятка была липкая и влажная от пота. И от этого, от трусости своей, я почувствовал какое-то остервенение, размахнулся и изо всей силы ударил шофера ножом в спину. Я еще боялся, что мокрая ручка выскользнет из ладони. Но нож вошел легко, мягко, ну, как в мыло, например. Я это почувствовал, потому что мой кулак по инерции ударил его в спину...
4
КОНСТАНТИН ПОПОВ
— Постой!
Я удивленно посмотрел на него. Стал он какой- то взъерошенный, испуганный, злой. Я захотел...
Боль. Жуткая, нечеловеческая боль вдруг пронзила все тело, будто меня проткнули насквозь раскаленным пылающим прутом. Я еще ничего не понял, но боль, страшная, разламывающая меня на куски, рвущая, пылающая, вопящая в каждой моей
506


клеточке нестерпимой мукой, затопила, захлестнула, поволокла меня куда-то. И во всей этой боли передо мной тускло маячило синее лицо парня с круглыми от ужаса глазами. Тогда я понял, что это лицо смерти, что на меня смотрит человек, который убил меня. Я хотел ударить кулаком в его лицо, отогнать его, чтобы кончился вдруг страшный сон, проснуться, но эти жуткие глаза куда-то уплыли в сторону сами, а боль снова бросилась на меня с ревом и визгом, испепеляя меня дотла. Из машины надо, вон из машины, скорее. Это, наверное, взорвался бензобак, и я весь горю, скорее из машины! Но меня что-то цепко держало за плечи, и последним, невероятным усилием, в которое я вложил все уходящие силы, я вывалился из кабины и побежал по улице. А боль неистовствовала, у нее был голос, и она грохотала на всю улицу так долго и так страшно, пока я не понял, что это я кричу сам.
Асфальт ожил под ногами. Он выгибался, прыгал и проваливался, и, как на чертовом колесе, я видел его то перед самыми глазами, то неожиданно он вздыбливался, и я бежал на крутую гору, а он стремительно заходил все выше и выше, пока не заслонил небо, и снова, перевернувшись, вдруг падал резко вниз, и я не мог никак на нем удержаться и скользил, как по льду, и мостовая с тусклым отсветом фонарей приближалась быстро и бесшумно, и я падал лицом в эти желтые отсветы, которые сталкивались и вспыхивали сияющим фейерверком, а я все удивлялся, что мостовая совсем не жесткая, а мягкая, теплая, слабо пахнущая бензином и увяд¬
507


шей черемухой. Боль уже утихла, на меня напала сонливость, и мне совсем не хотелось вставать, но я был уверен, что обязательно надо встать, быстрее встать и бежать куда-то, хотя я и сам не знал, куда и зачем мне надо бежать.
Руки уже отнялись у меня, но я все-таки поднялся и очень удивился, что вокруг уже нет никаких домов и куда-то пропали деревья. Я слышал только сильный ветер, и вокруг плавали какие-то дымные клочья тумана, и лишь в стороне, где-то далеко, горел неярко огонек. И я решил бежать на этот огонек и с сожалением подумал, что не запер машину. Но возвращаться сейчас не имело смысла, потому что я должен сначала добраться до этого огонька. Обязательно надо было...
Я хотел бежать, но двигался как-то плавнонеуклюже, будто брел по стоячей воде. Я очень боялся упасть, потому что знал наверняка — больше я не встану. Но снова ожила боль, заполыхала во всем теле, задергалась, забилась судорожно, закричала, и вместе с ней опять ожил асфальт, заплавал, задышал под ногами, и я почувствовал, что я очень устал, что эта боль сильнее меня. Я споткнулся о тротуар, и он прыгнул мне навстречу, как голодный зверь. Я ударился лицом, но мне было не больно, потому что эту маленькую боль бесследно растворила в себе та ужасная мука, что поселилась у меня в спине.
Я повернулся на спину, стараясь придушить, прижать к мостовой, раздавить свою боль. И мне стало легче. Открыл глаза и сквозь сизую пелену
508


удушливого тумана увидел над собой большие тяжелые звезды. Их было очень много, и меня удивило, что они совсем не мерцают, а застыли светло и неподвижно, как на фотографии. Пока одна вдруг не сорвалась и, косо чертя горизонт, полетела на рассвет, к утру. «Человек родился», — подумал я лениво. И плыли не спеша какие-то разрозненные мысли, громоздкие, бесформенные, равнодушные, похожие на стадо дремлющих слонов. Потом звезды стали меркнуть, и я подумал, что наступает рассвет. Так они и пропали поодиночке, пока я не понял, что это я умираю. Что меня убили...
5
ВЛАДИМИР ЛАКС
И когда Альбинас выдернул нож, то лезвие больше не блестело, оно было все покрыто чем-то черным. Таксист даже не вздрогнул, продолжая смотреть мне прямо в лицо. А я будто окаменел, потеряв вообще способность двигаться. Но все это продолжалось одно мгновение, потому что таксист закричал. Боже мой, сколько жить еще буду, запомню этот крик! Я никогда ничего подобного не слышал. Я и предположить не мог, что человек способен так кричать. Собственно, это и крик-то был нечеловеческий, столько муки, невыносимой боли было в нем! И пока длился этот ужасный крик, он все время смотрел мне прямо в лицо остекленевшими от страдания глазами, и я понял, что передо мной та самая великанская
509


тень, которая сейчас убьет меня, и каждая клеточка тряслась во мне от животного мерзкого страха, который был страшнее всего того, что мне еще пришлось потом испытать и перенести.
Я не знаю, сколько прошло времени, наверное, совсем немного, но таксист рванулся и стал открывать свою дверь, чтобы выскочить. И все время он кричал. Альбинка схватил его за плечи, стараясь не выпустить из машины, потому что если бы он убежал, то вся затея вообще утратила бы смысл и все страхи, которых мы натерпелись, были бы совсем ни к чему.
— Держи!.. — хрипло крикнул Альбинка.
Но я боялся дотронуться до него. Не знаю, чего уж я тогда боялся, но дотронуться до него я бы ни за какие деньги не согласился.
— Держи, падла... — взвизгнул еще раз Альбинас, но таксист вдруг, судорожно дернувшись, вырвался из его рук и вывалился на мостовую.
Все, это был конец. Таксист поднялся с асфальта и побежал по улице в сторону Андроньевской. Мы его могли легко догнать, но нам это даже в голову не пришло. Как бы это объяснить — когда мы были в машине, мы были вроде бы одни, а когда он выбежал на улицу, он как будто снова вернулся к людям и они уже стали заодно против нас.
Таксист бежал медленно, тяжело, заплетающимся шагом, и, если бы не этот ужасающий вопль, его можно было бы принять за пьяного. Он выписывал ногами какие-то нелепые кренделя, то нагибался зачем-то, то снова выпрямлялся, и бежал он
510


по мостовой зигзагами, как бегут по открытому простреливаемому пространству. Может быть, он служил в армии или в нем сработал инстинкт, но ведь по нему никто не стрелял. Да и не знаю, из чего нам было стрелять...
Около перекрестка он упал и лежал неподвижно, наверное, целую минуту. Очень долгой была эта минута, потому что мы так же неподвижно замерли в машине, глядя в заднее стекло. Он лежал лицом вниз и разводил руками по мостовой, как будто собирался куда-то плыть.
— Ты его ранил... — разлепил я наконец губы.
— Нет, — покачал Альбинка головой. — Я его убил.
И от этих слов я как проснулся.
— Бежим! — Открыл дверь, чтобы припустить изо всех сил. Но Альбинка по-прежнему сидел в такси, разыскивая что-то на полу.
— Ну что ты ковыряешься, гад!
— Нож, нож потерял. — Потом тоже выскочил из машины, и мы одновременно оглянулись назад, в сторону перекрестка. Таксиста на мостовой не было. Но почти сразу же из-за угла донесся этот страшный хриплый крик. Нет, он не убил его.
Мы побежали мимо нашего подъезда вниз по улице, в сторону новых домов. Крик постепенно затухал где-то там, далеко сзади, и тишина ленивыми волнами вновь смыкалась над сонной улицей. Только топот Альбинкиных башмаков и его шумное дыхание гудели на пустом тротуаре.
— Тише... — на бегу бросил я через плечо.
511


— Не могу — дыхания не хватает.
Я оглянулся и увидел, что он бежит с ножом в левой руке.
— С ума сошел! Нож спрячь!
Мы разом перепрыгнули через невысокий забор вокруг строящегося дома и, тяжело дыша, присели на бетонную плиту. Надо было немедленно решать, что делать дальше...
6
АЛЬБИНАС ЮРОНИС
В таком тупом оцепенении мы сидели несколько минут. Было совсем тихо. Ветер только шуршал в верхушках деревьев, и где-то совсем далеко завизжал колесами трамвай на повороте.
— Ну что? — спросил Володька. И в этом коротком вопросе мне почудилось, что он хочет дать понять, будто мы уже сами по себе. Он со своими делами сам по себе, а я — сам по себе. Но я сделал вид, что ничего не заметил и вообще, мол, это меня не касается, безразлично мне, мол, это.
— Уходить отсюда надо. Пока еще тихо, — сказал я.
— А если там уже ментов полно?
— Да ты что? Откуда?
— От верблюда! От его крика небось весь район проснулся...
— Вещи все равно надо забрать. Идем, пока не поздно. — И, не дожидаясь его ответа, пошел
512


вдоль забора к выходу со стройплощадки. Трудное было мгновение. Я боялся, что Володька не пойдет за мной и я останусь один, совсем один. Сначала было тихо, только камни сыпались у меня из-под ног. Когда я дошел до ворот, я был почти уверен, что Володька остается. Но вот сзади раздались шаги, и сразу на душе стало легче. Володька сказал:
— Слушай, Альбинка, выбросим здесь ножи?
Я покачал головой:
— Ты что? Они еще нам могут понадобиться.
Володька испуганно взглянул на меня. Я положил ему руку на плечо:
— Не бойся. В крайнем случае выкинем их где- нибудь подальше...
Но я и не собирался их выкидывать. Ведь нам надо было как-то жить дальше.
Мы вышли на улицу. Такую же тихую, сонную, спокойную, как и пять минут назад. Будто ничего здесь не произошло, да и произойти ничего не могло. Я подумал, что если бы таксист не закричал, то его бы вообще до утра не хватились. А может быть, и сейчас не хватятся. 1лухая улица, здесь с курами спать ложатся.
Такси с зажженными подфарниками стояло по-прежнему против нашего подъезда. Одинокая брошенная машина, совсем ничья. И меня даже удивило, что на улице по-прежнему никого нет. Что нас никто не видел.
Мы вбежали в парадное и поднялись к дверям Баулина. Володька долго шарил в карманах ключ.
513


Наконец нашел и стал отпирать квартиру. Но замок противно скрипел, трясся и не открывался.
— Дай я попробую, — сказал я Володьке. Он зло ощерился:
— Ты что, ловчее меня, что ли? Не видишь, замок сломался?
Он продолжал трясти и дергать замок, но ключ все равно не проворачивался. Табак дело, придется звонить. Я дважды сильно нажал кнопку звонка. По коридору кто-то зашаркал ногами. Мне показалось, будто я слышу стук Володькиного сердца. На лестнице пахло кошками и какой-то гнилью. Я подумал, что очень уж паскудно будет, если все закончится сейчас на этой грязной вонючей лестнице. Я дернул Володьку за руку, чтобы рвануть вниз, но дверь отворилась, и в освещенном проеме появился студент, тоже квартирант. Затюканный он какой-то, целые ночи напролет сидит и зубрит. Он уже не молодой, ему, по-моему, за тридцать. Работает где-то на периферии и приезжает сюда сдавать экзамены в заочном институте. У него и сейчас в руке была какая-то толстая тетрадь.
— А, это вы, гуляки, — сказал он добродушно и прищурился на нас поверх своих окуляров. Когда люди в очках смотрят вот так, у них сразу становится хитровато-глупый вид. — Вы не видели, кто это дрался около дома?
— Дрался? — спросил я. И с ужасом заметил, что голос мой дрожит.
— Ну да! — кивнул студент. — Кто-то кричал под окном.
514


— Н-не знаем, — растерянно сказал Володька, и, взглянув на него, я понял, что мы пропали. Если нас милиция возьмет просто по подозрению, он расколется сразу. Он прямо дрожал весь. Но в коридоре было довольно темно. Да и студенту, видимо, было совсем не до нас, так он врос в свои несчастные формулы. Он что-то пробормотал и пошел к себе. Мы отворили дверь, вошли в баулинскую комнату и зажгли свет. И хотя здесь ничего не могло измениться — мы ведь ушли последними часа два назад, — я осматривался, будто попал сюда впервые. Светлые обои с нелепыми цветами в грязных, жирных пятнах. Стол, замусоренный объедками, уставленный грязными стаканами и чашками, пачка «Ароматных», пустая водочная бутылка. Старенький, подслеповато глядящий на нас своим серым экраном телевизор «КВН». Везде пыль, грязь, запустение. Быстрее отсюда, прочь, скорее!
Мы схватили свои чемоданчики, выскочили в коридор и тихо притворили дверь. Володька на цыпочках пошел к выходу.
— Постой, надо нож вымыть, — шепнул я ему. Володька открыл замок и так и стоял в дверях, наверное, не решаясь снова вернуться в квартиру. Я вошел в кухню и пустил воду из крана. Потом достал из-за пояса нож и подставил его под булькающую ржавую струйку. Здесь наверняка уже все трубы проржавели, и мне всегда было противно пить воду, мутноватую, с неприятным металлическим привкусом. А кровь на ноже уже засохла и почернела. Слабый напор воды не смывал ее с
515


лезвия. Потом я провел пальцами по ножу, и это было неприятно, будто я снова дотронулся до таксиста. Потому что кровь вроде бы ожила и, растворяясь в воде, стала стекать с клинка. Она падала в раковину розовыми блеклыми каплями, светлая, нестрашная, как слабый раствор марганцовки...
Я вытер чистый нож о полу пиджака и вышел на лестницу.
Володька уже спустился вниз и выглядывал из подъезда.
— Никого нет, — сказал он даже с каким-то удивлением.
Я подошел и тоже выглянул на пустынную улицу.
Казалось, что время умерло и только мы одни действуем в этой ненормальной дохлой тишине, где нет людей, и нет времени, и нет звуков. Не то чтобы я сильно тосковал тогда по людям — лишние свидетели мне были не нужны. Но это безмолвное такси с горящими подфарниками на оглохшей и онемевшей улице, и ни одного прохожего, цепочка почерневших пятен крови на мостовой — все это было похоже на какой-то скверный сон. Хотелось заорать во все горло от тоски и страха.
— На машине поедем, — сказал я Володьке.
— Куда?
— Поехали, поехали. Там посмотрим. Только отсюда надо быстрее...
Мы перебежали через дорогу. Дверь такси так и была открыта. Я сел за руль, Володька влез с другой
516


стороны, на то же место, где он сидел раньше. Ключ торчал в замке зажигания. Я глубоко вздохнул, чтобы хоть немного остановить бешеный бой сердца. И тут я услышал стук счетчика — он все это время был включен. Пять девяносто пять. Тики-тики-тики-так. Тики-тики-тики-так. Он все еще считал, и тикал, и считал. Он все это время тикал и считал. Я схватился за ручку и несколько раз повернул ее по часовой стрелке. Цок — и в окошечке выскочили нули. Все нули. Открываем новый счет. Загоревшийся фонарик показывал нам зеленый свет. Володька достал нож и перерезал проводки, зеленый огонек погас.
— Давай, — сказал он.
Я выжал сцепление, повернул в замке ключ. Мотор глухо рокотнул, набирая постепенно обороты. Включил первую скорость, но резко бросил сцепление, машина прыгнула вперед, и мотор заглох. Снова крутанул стартер, мотор заурчал. Плавно отпустил педаль, поехали. Включил вторую скорость, разогнался — третью. Дал большой свет. Зашелестели, запели баллоны. Красный язычок спидометра уперся в 100. Заметались опять, запрыгали деревья по сторонам. Теперь посмотрим еще. Теперь — одни нули. Новый счет открыт.
Вдруг Володька негромко ахнул:
— Альбинка, рюкзак у Баулина забыли!
Теперь возвращаться поздно. Плевать...
Впереди засветили огни какой-то большой площади. А людей по-прежнему было не видать...
517


7
ТЕЛЕФОНОГРАММА
«В 33-е отделение милиции гор. Москвы 21 июня в 0 часов 48 минут в Центральный пункт «Скорой помощи» поступило по телефону сообщение, что у подъезда № 1 дома № 25 по Большой Андроньевской улице обнаружен труп мужчины в возрасте около тридцати лет. Машина «Скорой помощи» выслана.
Дежурный врач Центрального пункта «Скорой помощи» Попова»
8
ПАТРУЛЬНЫЙ МИЛИЦИОНЕР АЛЕКСАНДР ЛЕГОТКИН
— Быстренько, ребята, к дому двадцать пять по Андроньевке, — сказал дежурный. — От шпана проклятая! Давайте аллюром, опергруппа сейчас подъедет...
Мы вышли из прокуренной, задымленной дежурки, и Василенко сказал, ни к кому не обращаясь:
— Теплынь, тишь какая, а людям все спокоя нету.
Я рванул ногой подножку кик-стартера, и мотоцикл клокотнул, как рассерженный индюк, застучали, забились поршни, пыхнул дымок над выхлопами, и ровное тарахтенье разломало сонную тишину.
518


Движение на улице уже почти не наблюдалось. В начале Андроньевки обогнали пустой и от этого особенно ярко освещенный трамвай. Он плыл в ночи важно, не спеша, как ледокол.
— Одерживай, одерживай, — сказал Василенко. — Это здесь должно быть...
Я еще издали увидел убитого. Он лежал на тротуаре, вытянувшись во весь рост, на спине, в нескольких шагах от освещенного подъезда. Я подумал почему-то, что он из этого дома и, наверное, хотел дойти до своего парадного, но не хватило сил. Около убитого никого еще не было. Я перегнал мотоцикл на другую сторону улицы и сказал Василенко:
— Я пойду огляжусь, а ты постой тут. Может, вернутся.
Парень был одет в черный пиджак, темные брюки и шерстяную рубашку, не то серую, не то коричневую — в темноте не разглядел. Глаза у него были открыты, и он все смотрел на меня, будто спрашивал: «Ну, чего теперь будешь делать?» А что я могу делать? Принимать меры к задержанию преступников «по горячим следам»? Пожалуй, найдешь сейчас этих преступников! Хоть бы опергруппа из МУРа скорей приехала.
От ног убитого на мостовую убегала дорожка черных пятен. Я включил фонарик и сошел на дорогу. Мятый желтый круг света плясал на асфальте, высвечивая кровавые пятна и затеки, которые выходили на самую середину проезжей части, на рельсы, потом снова приближались к тротуару,
519


собирались на перекрестке в подсохшую лужицу и резко сворачивали на Трудовую, уходили вниз по улице. Я шел по следу, пока не столкнулся с каким- то парнем, идущим по этому же следу с другого конца.
— Ну-ка постой! Ты кто такой?
— Я Денисов! — сказал парень так, будто я наверняка мог знать, что Денисов есть один- единственный на свете, что все о нем слышали и вот он-то как раз и есть тот самый Денисов.
— А что ты тут делаешь, Денисов?
— Вот кровь... — показал он на мостовую. Потом посмотрел на меня: — А вы чего тут ищете?
— Часы в драке потеряли, там, — махнул я рукой назад. — Ты не видел драки?
— Нет, я на крик прибежал, а здесь уже никого нет. Вот кровь только.
— Ладно, идем со мной.
Капли крови исчезли на середине мостовой. Справа — высокий деревянный забор, слева — дом № 7. Непонятно — что они, посреди улицы дрались, что ли?
— Пошли назад, Денисов, расскажешь, что знаешь.
Я услышал за углом шум мотора и почти сразу же рокот еще одной подъехавшей машины. Когда мы вернулись на Андроньевку, у дома двадцать три стояли «скорая помощь» и оперативная «Волга». Следствие началось. Я взглянул на часы — было без трех минут час.
520


9
ЕВГЕНИЯ КУРБАТОВА
— Это следователь из Ждановской прокуратуры, — услышала я, выходя из машины.
Двое молодых парней в штатском разговаривали с милицейским старшиной. Я тоже узнала их — оперативники из тридцать третьего отделения милиции. Мы уже встречались по другим делам. Я подошла, поздоровалась и вспомнила, что блондина зовут Саша.
— Приступим? — спросила я.
Саша кивнул:
— Ножевое ранение в спину. По-моему, один удар. Видимо, драка. Следы крови ведут за угол, на Трудовую. Подрались они, наверное, там. Идемте вместе, посмотрим.
Мы пошли с ним по этой дорожке, протоптанной одним человеком, только для себя, и только в одну сторону. Я шла и безотчетно считала про себя шаги. 16... капли, 21... лужица, 27... целая полоса, 31... капли, капли, 33... капли, 37... брызги, 46... капля. Последняя. Вернее, наоборот, первая. Тут он начал умирать. Я подумала тогда, как коротка была эта дорога из жизни в смерть, сорок шесть шагов. Потом мы прошли по ней обратно, так, как бежал или шел этот человек, пока у него не кончились силы.
Я наклонилась над ним. Открытые глаза смотрели прямо на меня, и все его лицо выражало огромное удивление, неприятие всего происходящего вокруг, как чего-то пустякового, несерьезного и в то
521


же время недостойного. Не помню, сколько я простояла так, пока кто-то не тронул меня за плечо:
— Подвиньтесь, пожалуйста, Евгения Георгиевна, мне надо снять его с разных точек. — Это начал работать эксперт.
Я отошла к краю тротуара и подумала, что сегодня я прямо на удивление не в форме. Меня охватила какая-то тупая апатия, тяжелая, парализующая. Наверное, так случается со спортсменами — перед трудной, ответственной игрой от нервного напряжения сводит все мышцы, мысли становятся вязкими, бесформенными, клейкими. Чушь какая-то!
Сейчас как раз важнее всего реактивность, цепкость, потому что, если здесь есть какие-нибудь следы или свидетели, их надо найти немедленно — завтра они могут кануть навсегда. Я даже головой затрясла, пытаясь сбросить это мучительное оцепенение, вслушаться в слова старушки, которую откуда-то привел Саша.
— Погодина моя фамилия, да, Погодина Прасковья Даниловна. В складе я работаю, вон в доме напротив, сторож я. Нуда, это я в «Скорую помощь» и звонила, потому как сразу крик его услыхала. Страшный крик был, будто душа на свободу просилась. Вышла я из тамбурчика своего и вижу — бежит он прямо по мостовой. Я, грешным делом, подумала сначала, что пьяный он, — так его из стороны в сторону мотало. Нажрались винища, думаю, окаянные, и давай кулаками ширять. А на перекрестке он упал. Хотела я подойти, да поначалу побоялась — вдруг те снова придут и опять драться
522


зачнут промеж себя. А меня-то, старую, долго ли зашибить, хоть и ненароком?
— А потом что было, Прасковья Даниловна?
— А чего было — сама видишь. Я, старая, жива и тебе вот все рассказываю, а он, молодой, жить бы ему да жить, — мертвый лежит.
— Понятно. Так когда упал он на перекрестке — он что, до этого места дополз?
— Зачем? Встал он. Встал, а бежать боле не мог, нет, шел как-то кругами, и все его назад выворачивало, будто жжение у него в спине было. До этого места дошел и лег здеся. Вижу — не шевелится, я страх свой перемогла и побегла звонить в «Скорую»...
— Его зовут Константин Михайлович Попов, — скачал Саша.
Я обернулась к нему и увидела в его руках пачку денег, какой-то разграфленный лист и водительские права.
— Звали, — сказала я.
Эта бестактность получилась у меня вполне сознательно: я не хотела больше думать о том, что этот парень был десять минут назад еще жив, что несколько незримых мгновений назад вместе с ним умер целый человеческий мир, потому что он уже умер, — маленький, но громадный мир одного человека со всеми его радостями, горестями, Любовями и враждами, мечтами, планами. Все это навсегда теперь зачеркивалось одним маленьким, острым, похожим на крысу словом «смерть», и слово это обязывало теперь говорить о Константине Попове
523


только в прошедшем времени — его звали, он был, он собирался, он работал... И вместо слова «жена» надо теперь говорить «его вдова», а в протоколе осмотра не напишешь: «Костя Попов одет в черный пиджак». Выработанная годами форма требует писать: «На убитом черный пиджак». И то, что до этого момента я думала и говорила о нем как о живом, будто просто случилась с ним неприятность, что он сейчас встанет, и все нам расскажет, и поможет найти бандитов, которые дерутся по ночам на тихих улицах ножами, — все это мешало мне сосредоточиться и понять, что мне уже никто ничего не скажет, что я должна из клочков информации сама восстановить все происшедшее здесь несколько минут назад, найти и покарать убийц. Просто надо было мне первой усвоить, что Константин Попов уже мертв.
— Звали, — кивнул Саша. Он показал мне разграфленный лист. — Это путевой лист шофера пятого таксомоторного парка. Вот здесь написано, что выехал на линию в 8.30, а отметки о возвращении в парк нет. Кроме того, они, по-моему, должны сдавать путевку в диспетчерскую парка.
— Подожди, подожди. А когда ты вышел снова, такси уже не было? — Это второй оперативник «вытрясал» сведения из молодого паренька, которого привел патрульный милиционер.
Саша внимательно прислушался к разговору и подошел к ним.
— Ну в том-то и дело! — Парень размахивал руками, как вентилятор. — Попрощался я с Галкой
524


и побежал к себе. Ну, ясное дело, все спят, а я на кухне устроился и пельмени ем. Вдруг слышу крик. Я подумал, что кто-то дерется, решил побежать посмотреть. Но пельмени все-таки доел. Выбегаю на улицу — тихо, никого не видать. Только такси стоит около дома семь с включенным счетчиком — фонарик зеленый не горел. А в машине никого нет, это я точно знаю, потому что я в кабину заглядывал. Я даже на счетчик посмотрел — там пять рублей с копейками нащелкало. Ну вот, значит, вижу я, никого нет, хотел уж домой бежать, а потом подумал, что Галка наверняка еще не спит, и припустился к ее дому. Вбежал во двор, вижу, свет у них на кухне горит. Ну, я свистнул, значит, она знает, как я свищу, — у нас свой сигнал есть. Ничего. Я еще раз свистнул. Смотрю, дверь на балкон открывается и выходит Валерка — сосед ихний. Ну и мой он знакомый парень, конечно. Мы тут на улице все друг друга знаем. «Ты чего?» — спрашивает. Ну конечно, неудобно мне про Галку говорить, я ему сказал, что сигареты кончились, пусть, мол, покурить бросит. Он пошел в комнату за сигаретами, а туг Галка на балкон выходит и говорит, чтобы я домой бежал, а то мать ее увидит, даст ей тогда по мозгам. В это время и Валерка появляется и сигарету мне со спичками сбросил. А Галке говорит: «Постой здесь со мной». Ничего, мол, страшного, мать не увидит. «Я ведь знаю, — говорит, — за каким огоньком прибежал». Ну, осталась Галка, конечно, на балконе. Так вот мы постояли вместе — они на балконе, а я внизу — и потрепались про всякое, про разное. Валерка говорит:
525


«Слушай, а кто это кричал недавно, ты не видел?» Ну, я ему, конечно, говорю, что не видел. В общем, потолковали еще немного, и Галка велела мне домой отравляться. Побежал я домой. Выскочил на улицу, смотрю — такси нет. Я сначала-то и внимания не обратил. А когда домой прибежал, прямо как будто толкнуло меня чего-то. И я опять побежал на улицу. Прибег на то место, где машина стояла, глядь — а на асфальте кровь. Прямо дорожкой идет. Ну, я, конечно, пошел по этому следу. А тут смотрю — и старшина мне навстречу топает. Сошлись мы с ним, потолковали и пошли сюда вместе...
Он выпалил все одним духом, и я почему-то очень объемно, как в стереокино, представила себе его беготню. Видимо, ходить обычным шагом он вообще не умел, просто не знал, что можно передвигаться не обязательно бегом.
— Боюсь, Саша, что Попов был водителем этого такси, — сказала я и повернулась к пареньку: — Как ваша фамилия?
— Так я же говорил! Денисов я!
— Вот что, Денисов, не можете вы припомнить номер этого такси?
— Номер? Такси? А зачем?
— Нам это важно знать. Постарайтесь вспомнить.
— Номер? Номер? Нет, не помню. Не помню я номер. Помню, что светлая машина была, вроде кофейного цвета, что ли. Или бежевая.
Похоже, что от него мы больше ничего не добьемся. Я сказала Саше:
526


— Давайте разделим сферы. Я буду писать протокол осмотра места происшествия, а вы вернитесь на Трудовую и посмотрите, в каких окнах вблизи дома семь еще горит свет. Нам, видимо, надо будет пройти по этим квартирам и поговорить с жильцами: может быть, кто-то видел, что там произошло.
Саша взял милиционера и ушел на Трудовую. Я положила на капот бланк протокола и стала писать: «Я, старший следователь прокуратуры Ждановского района Курбатова Е. Г...»
10
ВЛАДИМИР ЛАКС
Мы вылетели на какую-то большую площадь, и я увидел, что Альбинка заерзал — он не мог разобраться, на какой свет куда ехать. Но растерялся он только на мгновение, дал полный газ и помчался наискосок через площадь. Справа отчаянно зазвенел трамвай, я обернулся и понял, что мы сейчас с ним столкнемся — наша «Волга» и красный гремящий вагон неотвратимо сближались под острым углом. Альбинка заметил это, взял чуть левее и до отказа нажал акселератор. Трамвай с визгом тормозил, из-под колес сыпались искры. Мы проскочили прямо под носом у него, баллоны глухо забились, загудели по рельсам, и по нервам остро, как напильником, резанул сзади милицейский свисток. Я посмотрел на Альбинку, его длин¬
527


ный нос навис над рулем, прямые волосы спадали на глаза. Он покосился на меня, подмигнул:
— Не бойся, уйдем. С таким мотором не страшно...
Мы уже выскочили из поля зрения того милиционера, что свистел нам вслед, когда с тротуара вдруг соскочил какой-то пьяный и побежал через дорогу к трамвайной остановке. От неожиданности Альбинка резко выжал сцепление и ударил по тормозам. Колеса замерли на мокром, только что политом асфальте, но тяжесть машины тащила нас вперед, а колеса все не крутились, и тогда нас самих, всю машину, стало вертеть на асфальте, будто детский волчок. Альбинка уцепился за руль, забыв, что его надо подворачивать против вращения машины, — он здорово испугался. У меня тоже душа в пятки ушла. Да и немудрено — мы могли за здорово живешь разбиться сейчас насмерть. Нас развернуло раза три, наверное, и, когда нас еще первый раз поворачивало носом назад, к площади, которую мы только миновали и где был тот самый милиционер, что пытался нас остановить, — я увидел, как с той стороны мчится к нам какая-то «Волга». Если на ней тот самый орудовец...
Раздался оглушительный удар — наша машина врезалась в фонарный столб. Мы еще сидели неподвижные, оглушенные, когда рядом с нами затормозила «Волга». Я ощупал себя, цел ли, взглянул на Альбинку — он был очень бледен, но тоже невредим. Бежать сможем. Мы одновременно открыли двери, и в той машине тоже открылась дверь. Мы
528


выскочили на дорогу и тут увидели, что машина рядом — такси. Шофер высунул голову из кабины:
— Что случилось, ребята?
Альбинка тяжело дышал, у него, видать, даже сил не было, чтобы ответить, так сильно он испугался. Потом он криво усмехнулся:
— Да вот, занесло на мокром асфальте...
Таксист вышел из машины, подошел к нам. Мы
вместе осмотрели разбитый зад нашей «Волги». Вмят бампер, продавлен багажник, согнут номерной знак, и разбилась лампочка над номером.
— Н-да, на литр слесарям дать придется, — сказал таксист. — Помочь не надо?
Альбинка покачал головой:
— Спасибо, не надо...
Таксист уехал. Мы сели в машину. У Альбинки так тряслись руки, что он никак не мог прикурить сигарету — ломались спички.
— Давай заводи, — сказал я. — Я тебе прикурю.
— Ладно, — кивнул Альбинка. — Ты не бойся. Нам такой номер даже кстати — по заказу хуже не сомнешь.
Но я-то видел, что он боится больше меня.
Мы поехали дальше. Гудел мотор, шины шуршали по мокрой мостовой, и мелкие капельки влаги садились на лобовое стекло. Улица здесь быстро спускалась. Где-то далеко внизу ее пересекала тяжелая арка путепровода. Мне ужасно хотелось узнать, куда мы едем, потому что это тоже пугало — вот так ехать в неизвестность, и непонятно было, сколько времени и километров нам надо
529


мчаться вперед, чтобы уйти от погони, которая должна вот-вот начаться. И может быть, эта погоня придет как раз оттуда — из темноты чужого, незнакомого шоссе. Машина ухнула под мост путепровода, загудела в его металлической коробке, и я успел разглядеть, что на боковине моста прикреплен огромный транспарант: «Слава советской молодежи». Альбинка быстро спросил:
— Чего там было написано?
И я почему-то разозлился:
— Езжай, езжай быстрее. Это не про нас.
11
ЕВГЕНИЯ КУРБАТОВА
Через час небо начало светлеть, и вдруг все фонари разом погасли. Синева небосвода быстро линяла и стекала в темные длинные ущелья улиц. Здесь еще затаился сиреневый дымный туман, который размывал углы и грани, и лица в нем были особенно бледны, и движения людей выглядели ненастояще плавными, как у мимов. Я протерла глаза и увидела, что ко мне идет Саша с какой-то женщиной.
— Это Зоя Зайцева, она здесь живет, — сказал Саша, пропуская женщину вперед и подмигивая мне за ее спиной — мол, давай, можно расспрашивать.
Женщина в легком платье с шерстяной кофточкой на плечах была обута в домашние тапочки. И по этим тапочкам с цветным помпончиком я видела, как она взволнована — суконные тапочки
530


непрерывно выстукивали на асфальте какой-то ритм, и помпончики дергались в разные стороны.
— Я такого крика сроду не слышала. Он показался мне особенно страшным оттого, что я уже задремала. И тут раздался этот ужасный крик. — Она прижала руки к горлу, как будто ей снова слышался этот крик. — Сначала я подумала, что мне со сна почудилось, но крик не прекращался. Я встала и подбежала к окну. На улице никого не было, только под окнами стояло пустое такси.
— Простите, Зоя, вы уверены, что оно было свободно?
— Я и не говорю, что оно было свободно. Я говорю, что в нем в этот момент никого не было. Это я точно знаю, потому что машина стояла прямо напротив моих окон и мне со второго этажа было очень хорошо видно...
Она замолчала, прижимая руки к горлу, и все так же дергался на тапочке помпончик.
— А потом?
— Потом? Потом эти ребята перебежали через дорогу и сели в машину.
— Какие ребята?
— Одну минутку, — перебил Саша. — Я тут выяснил у соседей, что один из жильцов, Баулин, держал у себя постояльцев, двух молодых ребят. А вот Зоя говорит, что видела, как двое ребят выбежали из подъезда и сели в машину.
— Да, сели в машину. У них в руках были маленькие чемоданчики. Я баулинских жильцов не видела, но, если бы мне показали этих ребят, что сели в такси, я бы их наверняка узнала. Я их хорошо запом¬
531


нила, они все время были под фонарем — на свету. Тот, что повыше, худой парень с длинной челкой, сел за руль, а второй, поменьше ростом, по-моему, он с небольшими усиками и длинной прической, вроде той, что эти битлы носят, так вот, второй сел рядом с ним. Шофер завел мотор, и они сразу поехали. Только, по-моему, он не настоящий шофер...
— Почему вы так думаете?
— Очень машина у него дергалась. Один раз она даже заглохла. Потом он снова ее завел, и они поехали в сторону Заставы Ильича.
— Вы не заметили, сколько было времени?
Она растерянно развела руками:
— Я так испугалась, что даже на часы не посмотрела. Да и со сна я была все-таки...
Саша внимательно посмотрел на меня:
— Так что?
Я пожала плечами:
— Идем к Баулину домой. Этот вариант надо проверить сразу. Если его ребята дома, то будем думать, что и как, а если их нет...
Мы вернулись на Трудовую и поднялись на второй этаж по грязной, обшарпанной лестнице. Саша мягко, но очень уверенно, словно это не подлежало обсуждению, отодвинул меня плечом от двери и резко позвонил несколько раз в дверной звонок. Я шепотом спросила:
— А куда окна...
— Все в порядке. Я там милиционера поставил.
В глубине квартиры раздались шаги, и чей-то
сонный голос спросил:
— Кто там?
532


Саша легонько толкнул меня, и я сказала:
— Откройте, телеграмма Баулину.
Дверь отворилась, и заспанный, близоруко щурящийся молодой человек сказал:
— Телеграмму я приму, но Баулина нет...
Мы вошли в квартиру, Саша быстро спросил:
— А где же сам-то Баулин?
— Он, по-видимому, ночует у своих родителей. Простите, но я не понимаю, в чем дело. Кто вы такие?
— Мы из уголовного розыска, — сказал Саша и протянул человеку свою продолговатую красную книжечку. — А теперь давайте ближе познакомимся. Кто вы такой?
Человек совсем растерялся:
— Я снимаю здесь жилье на время экзаменационной сессии. Я дважды в год приезжаю в Москву сдавать экзамены в заочном институте...
— Ваша фамилия?
— Хейсон, Юрий Григорьевич Хейсон.
— У вас, конечно, есть документы?
— Да, естественно. Но в чем дело? Проживание мне здесь разрешено, я предупреждал участкового.
Саша взял разговор полностью в свои руки:
— Это прекрасно, что вам разрешено проживание. Вы живете здесь один?
— Нет, здесь живет мой товарищ по институту, Завердяга, он из Одессы.
— Где сейчас находится ваш товарищ Завердяга?
Хейсон удивленно посмотрел на него:
— Вот здесь, в нашей комнате, спит. Но в чем дело, я не понимаю?
533


— Пустая формальность, — вежливо улыбнулся Саша. — Скажите, Юрий Григорьевич, а что, Баулин все время здесь не живет?
— Слушайте, товарищ сыщик, не крутите мне голову! Из-за пустых формальностей в наше время людей не будят среди ночи! Если вас что-то интересует, так вы мне прямо скажите, что вас интересует, а я вам скажу, что я знаю!
— Меня как раз и интересует Баулин, — усмехнулся Саша. — Так что, Баулин здесь совсем не живет?
— Почему же? — взмахнул Хейсон руками. — Он все время здесь живет и только последние три ночи уходит спать к родителям. После того как вернулся от жены.
— Так, так. Почему же он уходит, не знаете?
— То есть как почему? 1де же ему спать? На полу, что ли? У него же там люди.
— Простите, не понял — какие люди?
— Жильцы у него сейчас! Ребят этих двое!
Саша быстро взглянул на меня и, не подавая
виду, сказал:
— Так, так, это мы знаем. А что, эти ребята дома?
— Конечно! Я им сам дверь открывал не так давно.
— Прекрасно, прекрасно, — бормотал себе под нос Саша, потом неожиданно резко повернулся к Хейсону, тихо, будто штампуя слова, спросил: — А что, ребята пришли после крика на улице? Или до него? А?
Хейсон задумался, и тут по его лицу я поняла, что он наконец все связал в одну цепь.
534


— Подождите... Так что же это... Подождите... Этот крик... Конечно, они пришли позже... Конечно! Я еще спрашивал у них об...
Саша прижал палец к губам:
— Тихо, тихо. Их дверь эта?
Хейсон молча кивнул. Саша подошел к двери, засунул руку в карман пиджака, прислушался. Во всей квартире наступила такая тишина, что я отчетливо слышала бормотание водяной струйки в раковине на кухне. Саша на мгновение задумался, и я поняла, что он не может решить, как ему быть, — стучать или ворваться в комнату. Потом он взялся покрепче за ручку и рванул изо всех сил дверь на себя. Она распахнулась без всякого сопротивления — не заперто. Саша заглянул в комнату:
— Пусто, они удрали. Они удрали на такси...
Мы вошли. Саша высунулся в окно и сказал:
— Леготкин, берите дворничиху, она, наверное, знает, где живут родители Баулина, и езжайте за ним. Побыстрее, здесь нам надо сделать обыск...
12
АЛЬБИНАС ЮРОНИС
Еще раз мне засвистел орудовец, чтобы я остановился, уже на выезде из Москвы. Но я только сильнее нажал на газ. Я никогда до этого времени не задумывался над тем, что значит «никогда». Всегда всему полагался свой срок. А вот теперь я понял, что есть «никогда». Есть вещи, которые не
535


повторяются, не возвращаются. Есть простой и страшный барьер «никогда». Я не жалел, что вся прежняя жизнь умерла и неизвестно, какой будет новая. Важно, что она никогда не будет такой, как она была раньше. Я никогда не вернусь в старую жизнь. Никогда не будет того, что было раньше, что все время повторялось со мной почти восемнадцать лет. Серая дорога все бежала и бежала навстречу и сразу же навсегда пропадала сзади, и она была барьером, мостом через «никогда». И мне от этого было очень тоскливо и боязно. Говорят, что тонущий человек в последний момент перед смертью успевает увидеть четко, как в кино, всю свою жизнь. Не знаю, может быть, это и так, но только за один миг всю жизнь не увидишь. Какая бы ни была она маленькая и неинтересная. Потому что в ней полно очень важных мигов, которые и на память-то сразу не придут. Никогда ты сразу не решишь, какой из них определил твою жизнь. И в самое долгое мгновение их все не запихаешь.
Я все время вспоминал на этом темном пустынном шоссе, что, сидя с Володькой в ресторане на вокзале Даугавпилса, мы представляли себе все по-другому. Смешно, что люди иногда могут заглядывать в свое будущее. Но они видят только куски и поэтому ни за что не могут понять: как же там, в будущем, хорошо или плохо? Тогда, на вокзале, мы пили водку, и настроение у нас было веселое, беззаботное. Я сказал Володьке: «Погоди, малыш, мы с тобой еще будем гнать на отличном моторе, а не на каком-то паршивом грузовике.
536


Будем жать на сто двадцать, и бояться, малыш, нам с таким мотором будет совсем нечего».
Так и получилось, что мы с Володькой мчимся через ночь на сто двадцать. Но оба здорово боимся. Хотя я и сам не понимаю, чего нам сейчас бояться. Там, в ресторане на вокзале, пока мы дожидались московского поезда, было все просто. Как жить — тоже было ясно. Поживем в Москве, а потом поедем на юг, к морю. Проживем как-нибудь. Володька сказал, что если кончатся деньги, то мы их у кого-нибудь отнимем. Можно у какой-нибудь бабы отнять сумку или часы. А еще надо отнять транзистор — с транзистором веселее. Тогда я сказал, что лучше ограбить таксиста. «Как это?» — спросил Володька. «Очень просто», — сказал я. Был такой колоссальный фильм — «Особняк на Зеленой». Таксистов грабили и убивали. Но, по-моему, они засыпались не потому, что их там ловко выследили, а потому, что сидели они все время на одном месте. Оттого и сгорели. А мы бы сразу укатили куда- нибудь далеко. «Поедем в Одессу?» — спросил я. А Володька сказал, что в Одессу так в Одессу, ему без разницы. Из Одессы можно будет поехать в Сочи или Сухуми. Хорошо, если бы можно было доехать до Сухуми на этом такси. Только опасно, что где-нибудь придется бросить по дороге, не сейчас, конечно. Пока там хватятся таксиста да сообщат — сколько времени еще пройдет! Кроме того, нужно еще знать, куда сообщать о нас. Мы пока что и сами не знаем, куда едем. Наверное, милиция нарочно распускает сказки о том, как ловко и бой¬
537


ко они работают, — чтобы боялись больше. Посмотрим, как они нас найдут. Им для этого надо до Баулина докопаться вперед. Кроме него, о нас в Москве вообще никто не знает.
Но сколько я ни думал вот так, все равно не проходила тревога. Володька все время молчал. Может быть, он тоже думал о Баулине? Поэтому я сказал:
— Давай подумаем, как быть дальше...
13
ЕВГЕНИЯ КУРБАТОВА
Я повернула выключатель, и в комнате загорелся свет, тусклый, какой-то неприятный. На столе валялись объедки, в беспорядке выстроились грязные чашки, захватанные жирными пальцами стаканы, открытая банка килек, всякий мусор. И до сих пор здесь скверно пахло дешевой выпивкой и табачным дымом. Светлые обои с уродливыми цветами, старые стулья и древний телевизор «КВН». Здесь все было замусорено, запущено, запылено, и вид у комнаты был нежилой, хотя люди и ушли отсюда совсем недавно. Тут вещей было — раз-два и обчелся, но вся комната завалена ими, и все переворошено и разбросано так, словно кто-то в спешке, в тревоге бежал отсюда. Впрочем, так оно, вероятно, и было.
Я восемь лет работаю следователем, но никак не могу привыкнуть к тому, что вхожу в чужие дома
538


неожиданно, не спрашивая хозяев, нравится ли им это, и приготовились ли они к встрече. Они обязаны меня принимать, хочется им этого или нет, и вся штука в том, что я не сама по себе — Женя Курбатова — прихожу к ним, а вместе со мной приходит закон, который обязателен для всех, и хочешь не хочешь, а принимай. Но я и закон — это все-таки не одно и то же, потому что закон он и есть закон, а я ведь просто человек, женщина, и прихожу я всегда к людям, когда они испытывают или горе, или страх, или злобу, или стыд. И от этого мне иногда очень тяжело жить, потому что нельзя разделить жизнь, как листок бумаги, пополам — здесь работа, а здесь отдых, и в нем нет чужого горя, страха, злобы или стыда. Потому что я не закон, а только человек, и, заканчивая обыск или запирая свой служебный кабинет, я уношу с работы часть боли, и боязни, и ненависти, и раскаяния этих людей, и она постепенно растворяется во мне, и я больше всего боюсь, чтобы эти чувства когда-то не выпали во мне горьким осадком озлобления. Тогда получилось бы, что моя жизнь прожита зря, так как на моей работе можно многого навидаться и проще всего разозлиться на людей, но тогда надо побыстрей уходить с этой работы и заняться чем угодно, только не работать с людьми вместе.
Черт возьми, за восемь лет у меня было время подумать о моей работе, но всякий раз, когда я снова сталкиваюсь с человеческой жестокостью, я хочу ответить хотя бы себе — почему я здесь? Ведь только в ненавистных мне детективах будущий сьпцик реша¬
539


ет раз и навсегда: мое жизненное призвание — карать зло, и я посвящу себя ему всего до конца, пока бьется сердце, дышат легкие, в общем, работает весь этот ливер. В жизни оно проще и в тысячу раз сложнее. Потому что даже если предположить, что ты такой молодец и в двадцать лет можешь точно определить свое жизненное призвание, остается маленькая закавыка, совсем пустяковая, да только от нее не избавишься, и, даже если ты о ней забудешь, она тебе скоро сама напомнит о себе: можешь ли ты карать зло? Ведь хотеть этого мало, надо еще мочь. Тут в чем штука? На работе нашей мы пропускаем через себя человеческое горе, как провод электрический ток. Может быть, слишком красиво или, может быть, сложно сказано, только, во-первых, я бы этого вслух говорить не стала, а во-вторых, это действительно так. Причем принимаем мы этот токовый удар на себя первыми: семья Кости Попова через несколько часов после меня узнает, что он погиб. А из-за того что ток человеческого горя попадает в нас первых, эта самая способность карать зло должна быть в нас, как предохранитель в электрической цепи — слабый человек сгорит сразу, а от слишком сильного человека толку тоже будет не много: он легко пропустит через себя простое людское горе. В общем, я запуталась совсем, но только я думаю, я знаю это наверняка — что никак не может работать у нас озлобленный человек, потому что преступник всегда тоже человек и, для того чтобы изобличить его, надо чувствовать всю ту меру боли и горечи, которую он причинил кому-то. И еще: я много видела преступников,
540


я разговаривала с ними — с сотнями, но я ни разу не встретила среди них счастливого человека. Даже самые удачливые из них никогда не были счастливы, и это не только потому, что мы встречались, когда пришло время им отвечать за все, что было раньше. Они и до этого не были счастливы. Я знаю это не потому, что мне бы этого хотелось, а потому, что это действительно так, на самом деле так. Я, конечно, не говорю, что, если хочешь стать счастливым, иди в следователи. В нашей работе настоящей радости тоже не много, потому что трудная это работа, нервная, злая, она должна быть для тебя всем на свете. Тогда приходит радость, какая-то уверенность в твоей человеческой нужности. Иногда на это уходит целая жизнь, и все равно я знала многих счастливых. А вот счастливого преступника я не встречала ни разу. Наверное, тоже потому, что он человек и стал преступником он не враз, а всю жизнь его гнетет страх, стыд или раскаяние, и никогда он себе не находит утешения ни в деньгах, ни в любви, даже в азарте он не находит утешения, а все остальное для него закрыто. Мне доводилось много раз видеть, как преступники встречали арест чуть ли не с радостью, — так невыносимо для них было бесконечное ожидание возмездия. А ведь они ждут его всегда, даже если тысячу раз уверены, что их не поймают. Тут уж ничего не поделаешь, физиология. Поэтому я думаю и о тех, кого должна арестовать, хотя заботиться об их душевном спокойствии мне и не приходится. Но я всегда боюсь, что ко мне дважды попадет один и тот же преступник, — значит, я не сделала чего-то
541


очень важного, что-то я не довела до конца, значит, я тоже виновата.
Вот так я сидела и раздумывала обо всем, чего решить не могла, и ответов всех дать не умела, и дожидалась, когда привезут хозяина этой грязной, запущенной комнаты, Баулина. Человека, у которого нашли приют возможные убийцы Кости Попова.
Протарахтел на улице мотоцикл и, фыркнув, замолк у парадного. Через минуту в коридоре тяжело затопали шаги и ввалился Баулин. На щеке у него багровел рубец от подушки, и сам он был толстый, небритый, похмельный. Не дожидаясь вопросов, он сразу забубнил:
— А че? А че? А ребяточки-то где? 1де они, а? Ну, пустил пожить! Ну, в поезде познакомились! А че? Нельзя, что ли? Так я без корысти! Я так! По доброте душевной! А че?
Я молча, не перебивая, смотрела на него, и Баулин постепенно увядал, пока совсем не замолк. Тогда я сказала:
— Расскажите, пожалуйста, Баулин, все, что вам известно о ваших жильцах.
14
ВЛАДИМИР ЛАКС
Город кончился сразу — исчезли многоэтажные дома, и сразу с обеих сторон дороги побежал лес. Встречных машин почти не было, и наша «Волга»,
542


располосовав темноту столбами клубящегося света, с шипением мчалась по шоссе. На табличке километрового столбца две цифры — шестьдесят два и шестьсот семьдесят четыре. Шестьдесят два — это понятно, это мы проехали от Москвы. А вот шестьсот семьдесят четыре — это докуда? Неизвестно. Так мы ехали, не зная, куда и сколько нам еще ехать, потому что город, который должен быть там, на шестьсот семьдесят четвертом километре, мог как раз оказаться в том направлении, что в анекдоте, — «и вообще мы не в ту сторону едем!».
Я думал, что мы едем куда-то на восток или на юго-восток, — прямо по носу машины светлело все быстрее. Лампочки на приборном щитке чуть освещали лицо Альбинки, худое, острое, с длинной светлой прядью, спадающей на глаза. Закусив губу, не отрываясь, он смотрел вперед, на шелестящее полотно шоссе. И все время мы молчали. Говорить не хотелось, да и не о чем было сейчас говорить. Я закрыл глаза, пытаясь хоть немного задремать, но сон не приходил, и только вязкое оцепенение сковывало, будто меня всего засыпало землей.
Потом Альбинка сказал:
— Давай подумаем, что будем делать дальше.
Дальше? Глупо как-то получается, ведь мы раньше не задавались даже таким вопросом — настолько было ясно, что надо делать дальше. Интересно, весело жить, и все. И почему-то я сам поверил, что, если мы пойдем на э т о, все решится как-то само по себе, ведь тогда будут деньги. А денег нет, но зато есть за нами убийство, и вообще не очень
543


понятно, что же все-таки делать дальше. Допустим, поедем мы в Одессу, а потом в Сухуми. Но сначала надо выяснить, куда ведет это шоссе. Если надо возвращаться через Москву, то я — пас! Я через Москву ни за какие коврижки не поеду. Может быть, вся милиция там на ноги уже поднята. А может быть, и нет. Найти нас могут только через Баулина. Глупость, конечно, сделали, что привезли таксиста под самые окна. Но я до самого конца надеялся, что обойдется, что Альбинка его только попугает, я ведь не знал, что он такое вдруг отмочит. Предположим, они найдут Баулина. Что может рассказать о нас Баулин? А действительно, что он знает про нас?
Вдруг Альбинка сказал:
— Смотри, заяц!..
Перед машиной, в яркой струе света, катился по асфальту серый клубочек. Зайчишка, видимо, хотел перебежать через шоссе, но попал в свет фар и, оглушенный настигающим грохотом машины, ослепленный электрическим заревом, изо всех сил пытался оторваться от «Волги», а Альбинка все круче нажимал педаль акселератора.
— Зайцы от света шалеют, — спокойно сказал он. — Теперь он никуда из освещенной полосы деться не может...
Машина уже мчалась на сотню, а маленький серый клубочек все катился перед нами. Меня вдруг охватил азарт погони. Но потом я резко нагнулся и выключил ручку света. Альбинка зло дернулся в мою сторону и крикнул:
544


— Ты с ума сошел! Зачем?! — И включил свет снова, но зайца на дороге уже не было.
Я ничего не сказал Альбинке, потому что он сам этого еще не понимал и знать это ему было еще не надо: шоссе было для нас как раз той самой световой дорожкой, по которой мы бежали очертя голову — два перепуганных до смерти зайца...
15
ЕВГЕНИЯ КУРБАТОВА
Я слушала Баулина, и у меня не проходило ощущение досады: прямо обидно, до чего глупый человек. Это просто физический недостаток — будто без ноги родился. Я совсем сбилась, запуталась в его «бутылках», «полбутылках», «на троих взял», «стакан вложил», «красненького принял маленько». А он без этого никак не мог, потому что полбутылки были для него основными событийными и хронологическими ориентирами. И все он и бубнил:
— ...Да-а, значит, вонзил я два стакана и пошел. А с деньгами — беда-а!
— С деньгами ничего, — перебила я. — Без денег — беда. Вот вы бы пили меньше — и беды бы не было.
— Не могу. — Он жалобно смотрел на меня круглыми глазами, а толстые щеки мелко дрожали. — Это как болезнь у меня. Всю свою жизнь через это могу погубить. И жена из-за этого ушла. Тут все как раз и началось.
545


— Вот давайте с этого момента и начнем. Значит, восемнадцатого числа вы возвращались от своей жены из Советска?
— Так точно. Из Советска я ехал, калининградским поездом. Два дня там провел, Зинку не уговорил и решил возвращаться... Да-а... Выпил, выпил, конечно...
— Много выпили?
Он застенчиво посмотрел в сторону:
— В лоскуты. Ни копеечки не осталось. Хорошо, билет вперед купил, а то и не знаю, как бы уехал. В общем, как сел в поезд — не помню. Только проснулся, пошарил в карманах — пусто, голова трещит с опохмелюги, курить охота и красненького хорошо бы маленько — поправиться. Только денег, конечно, ни шиша. Я ведь все по правде говорю, как было, вы же сами просили, так ведь?
— Ну-ну, рассказывайте дальше.
— Да-а... Вышел я, значит, в тамбур, смотрю, двое парнишек стоят курят. Ну, стрельнул я у них сигаретку, покурил, вроде полегчало. Разговорились. Они, значит, в Одессу едут отдыхать — отпуск у них. И Москву хотят посмотреть. Ребята вежливые такие. Ну, я им и предложил пожить пока здесь, у меня, — им хорошо, и мне компания. Они согласились. Вот и все.
— Нет, не все. Расскажите, что было дальше.
— Дальше? А дальше сошли мы с поезда, купили бутылку и приехали сюда.
— Кто купил бутылку?
— Ребятчки, ребятчки купили.
— А кто предложил купить?
546


Баулин замялся:
— Ну как — кто? Вместе предложили. За знакомство-то надо было дернуть? Вот и взяли пузырек беленькой...
— Так. Значит, знакомство состоялось. Кто же были ваши новые знакомые?
— Я же говорю — ребятчки из Литвы. Одного Володя зовут, а другого — Альбинас.
— Что вам еще о них известно? Фамилии? Место жительства? Чем занимаются?
Баулин напряженно думал, долго думал, потом сказал:
— Да-а... Из Литвы они... Володя и Альбинас. Да-а... А больше я не знаю.
— Не много вы знаете, прямо скажем.
— А зачем мне, товарищ следователь, посудите сами. Я же не участковый, что мне узнавать про них?
— Ну ладно. Дальше.
— Дальше? Ладно, — невольно передразнивал меня Баулин. — Выпили мы, значит, закусили. Сало у ребят- чек было хорошее. Шпиг настоящий — закусочка лучше не придумаешь. Поздно уже было, они и легли спать. Да-а, спать легли. А я к старикам своим ушел — спагь-то мне здесь негде — и утром вернулся.
— Это было уже девятнадцатого. Так?
— Ага, ага. Бутылочку взяли...
— И что?
— Что — что? Выпили. Потом пошли в парк, гуляли.
— Не пили больше?
547


— Пили, — грустно кивнул Баулин. — Взяли бутылку и еще маленькую, пришли во двор и с соседями выпили.
— На чьи деньги купили водку?
— На их. То есть на мои.
— Так на их или на ваши?
— Я и говорю: на мои. Одолжил я у них пятерку, а то неудобно было все время на их...
— А деньги отдали?
— Не, пока не отдавал. Получки у меня еще не было.
— А деньги за жилье вы с ребят этих брали?
— Зачем? — обиженно приподнялся Баулин. — Я ведь их не из корысти пустил, а так, по доброте душевной.
«Убила бы я тебя за доброту твою душевную, алкоголик несчастный», — подумала я со злостью и сказала:
— Ну, добрались мы наконец до двадцатого июня. Что было в этот день?
— Вчера, значит? Да-да... Зашел я к себе, ну, договорились с ребятами.
— О чем?
— О чем, о чем... Выпить. Купили портвею две бутылочки, зашли к Кольке Гусеву, выпили. Потом скинулись, еще две бутылочки красненького взяли. У меня в комнате и выпили. Потом я собрал пустые бутылки, пошел в магазин, сдал их и сообразил на троих. Потом еще с кем-то выпил, а потом домой ушел — спать. А ребятчек, как ушел часов в восемь, так более не видел.
548


В углу, под стулом, валялся грязный рюкзак. Я спросила Баулина:
— Это чей мешок?
Он долго смотрел на него, будто припоминая что-то, потом важно сказал:
— Не мой. Чей — не знаю, врать не буду, но не мой. Это точно.
— Может быть, это ребята оставили рюкзак?
— Ребятчки? А че? А че? Может. Может, и ребятчки оставили...
Я достала из-под стула рюкзак, отстегнула ремешок. В мешке лежали грязная рубаха, майка, газета из города Паневежиса за 16 июня и фотоаппарат «Зоркий». Вошел Саша, который рядом в комнате допрашивал Гусева, соседа и собутыльника Баулина.
— Саша, по-видимому, фотоаппарат принадлежит этим парням. Его надо как можно быстрее отправить в НТО и проявить пленку. На ней могут оказаться самые неожиданные и весьма полезные нам кадры.
Оперативник кивнул:
— Допускаю. Кстати, я связался с пятым таксопарком. Машина 52-51 из рейса не возвращалась.
— Слушайте, Саша, у меня есть идея. Пока суд да дело, поезжайте на Петровку, тридцать восемь, и свяжитесь с Министерством внутренних дел Литвы. Надо выявить через уголовный розыск, нет ли сведений об исчезновении двух парней шестнадцатисемнадцати лет. Предположительнее всего — из Паневежиса...
549


16
СВОДКА-ОРИЕНТИРОВКА
«21 июня в 0 часов 43 минуты в Москве на Трудовой улице, дом 7, двое неизвестных нанесли смертельное ножевое ранение в спину шоферу пятого таксомоторного парка Попову Константину Михайловичу, сели в его автомашину ММТ 52-51 («Волга» бежевого цвета) и скрылись. Пострадавший вышел на Большую Андроньевскую улицу и у дома № 23 скончался.
В совершении убийства подозреваются приезжие из города Паневежиса Литовской ССР по имени Аль- бинас и Владимир, в возрасте 17—18 лет.
...Принять меры к обнаружению автомашины и задержанию преступников. Розыск ведет 33-е отделение милиции города Москвы...
17
АЛЬБИНАС ЮРОНИС
Уже совсем развиднелось, хотя солнца еще не было видно над горизонтом. Впереди я рассмотрел огромную стрелку, показывающую налево. Через минуту мы притормозили около стрелки. Я прочитал надпись: «Горький». Чуть подальше стоял указатель: «До Владимира — 2 километра».
Так, значит, мы едем в сторону Горького. Эта стрелка указывает объезд вокруг Владимира в направлении Горького. Ну что ж, во Владимире нам
550


делать нечего. Надо ехать дальше. Надо вообще как можно дальше уехать от Москвы, пока нас не хватились.
— Бензин скоро кончится, — сказал я. — Надо где-нибудь заправиться. А не то сядем на дороге куковать.
— А на какие шиши заправляться будем? Ни одной монеты нет, — сказал Володька. — Хорошо бы, кто проголосовал.
— Ночь еще, рано. Пешеходы двинутся через час- другой. Нам на столько езды бензина не хватит.
— Знаешь что, — сказал Володька, — давай съедем куда-нибудь в лес и часа два поспим. Нам это вообще не помешает — еще неизвестно, когда спать придется сегодня, а с другой стороны, действительно: люди появятся на дороге — глядишь, заработаем на горючее.
Мы проскочили вокруг Владимира по объездному кольцу и выехали на Горьковское шоссе уже далеко за городом. Промчались несколько километров, пока не нашли удобный, пологий съезд с шоссе. Въехали в лес, и я наконец выключил мотор. Здесь еще было сумеречно, очень тихо и очень свежо. Птицы чирикали, и я подумал, что уже давно не слышал пения птиц, все как-то не приходилось. Мы вышли из машины, размялись, подышали. Я почувствовал, что этот жуткий страх, который охватил меня тогда, понемногу стал проходить. Мы все-таки умудрились далеко умчаться. А в таких делах это первое дело. Да и времени уже прошло не меньше двух часов. Улеглась невыносимая дрожь.
551


Из-за нее я не мог собраться с мыслями, все спокойно обдумать и принять какое-то одно, правильное решение. Сейчас поспим немного и войдем в форму. Можно будет делать что-то дальше. Володька улегся на заднем сиденье, я пристроился спереди. Но лечь удобно никак не удавалось — ноги длинные. А потом налетели комары. Они, гады, звенели тонко, как пикировщики. И уснуть из-за них никак не удавалось. Я лежал на узком сиденье и против воли все вспоминал про Паневежис. Наверное, лучше всего было бы все-таки вернуться туда. Только боязно было из-за этого самосвала. Дернул нас черт тогда с Володькой угонять этот паршивый грузовик! На кой черт он нам сдался, если подумать! И удовольствия-то мы толком от езды не получили. Прокатились и бросили. А теперь если узнали, что это наша с Володькой работа, то и не вернешься из-за него. Старая судимость сразу всплывет. Да если подумать, то какая она старая? В феврале судили только, полгода еще не прошло. И тоже угон грузовика. Прибавят тот условный срок, и, глядишь — два года, как в аптеке, пропишут. А если не в Паневежис, то куда деваться, спрашивается? Нам сейчас, с таксистом этим, болтаться просто так не годится. Под первую проверку где- нибудь попадешь — и с концами. Разве что еще раз попробовать, но только не так дурацки и чтобы деньги были... Может быть, податься до Сухуми на поезде без билета, зайцами? Я сказал:
— Володь, ты не спишь?
— Нет. Комары кусают. А что?
552


— Слушай, может быть, дальше тронемся? Мы почти час отдохнули, а комары все равно спать не дадут...
18
ЕВГЕНИЯ КУРБАТОВА
Я твердо знаю, что люди действительно рождаются для лучшего. Но в долгих жизненных лабиринтах где-то происходит незаметный поворот, и человек становится могильщиком, или палачом, или ассенизатором. А почему? Ведь ни один ребенок не планирует стать палачом: скажи об этом любому мальчишке — он просто обидится. И сколько бы мне ни объясняли, что любой труд почетен, я никогда не поверю, будто рыть могилы или вывозить дрянь — самое обыкновенное занятие. Конечно, сразу ткнут в меня десятком укоризненных пальцев: а кто же должен заниматься этим? Да не знаю я — машины, наверное...
Около шести утра отпечатали фотографии с пленки из фотоаппарата, забытого у Баулина. Я долго внимательно рассматривала их, пытаясь среди многих лиц на нечетких, размытых отпечатках угадать лица тех, что, как и все, родились для лучшего, а сами убили человека, и теперь их ждет тюрьма.
Судя по всему, фотографировалась компания во время пьянки. На столе бутылки, стаканы, какие- то пьяные рожи.
553


Потом появилось изображение Баулина. Хмельное блаженство морем разливалось по толстой физиономии. Вот тоже, наверное, человек создавался для чего-то выше, чем отсчитывать бутылки, четвертинки, стаканы «красноты». Чушь какая, всю жизнь будто под наркозом.
Он сразу опознал своих постояльцев:
— Вот Володька, с усиками, а этот — Альбинас!
— А был такой эпизод, когда вы вместе фотографировались?
— А как же! Позавчера. Я только думал, что Володька снимает так, для виду, на пустую пленку. Но все равно было забавно, вот мы и щелкались.
— Кто изображен на других кадрах?
— Сейчас посмотрю, сейчас. Так, это Колька Гусев, мой сосед. Это Сашка Андрюшин, Симка Макаркин, Толька Алпатов — дружки мои.
— Ладно, с ними мы поговорим отдельно...
Я отдала размножить фотографии Владимира и Альбинаса, чтобы срочно разослать их по фототелеграфу. Если убийство — их рук дело, то они сделали буквально все, чтобы ускорить свою поимку...
19
ВЛАДИМИР ЛАКС
Я сел, протер глаза и сказал:
— Поедем, пожалуй. А то комары прямо осатанели.
Я сказал насчет комаров и протирал глаза, чтобы он не подумал, будто я от волнения не могу уснуть.
554


Я не хотел, чтобы Альбинка думал, что я трус. Иногда, когда волнуешься или боишься, надо себя превозмочь, пересилить, заставить не бояться. Вот когда мы перед отъездом в Паневежисе угнали грузовик, я здорово боялся сначала. Но Альбинка начал выпендриваться передо мной, будто у меня молоко на губах не обсохло, а он огни и воды прошел. Я ему так и сказал тогда: ладно, не трусливей тебя, только неохота мне, потому что глупо это. Я и на легковых-то не слишком люблю ездить, а тут грузовик какой-то грязный, подумаешь, много радости. А он сказал, что это ерунда, покатаемся немножко, а потом поставим. Будут же у нас когда- нибудь свои машины, нам, мол, практика необходима, а то разучимся водить. И снова завел ту же песню — не бойся, не бойся, никто и не узнает. А я сказал, что ладно, черт с тобой, поедем. Вот и получилось, что про угон все равно узнали, и пришлось нам из Паневежиса удирать по-быстрому. С отцом страшно говорить было, он ведь таких штук вообще не понимает. Если бы сказал, он бы заставил пойти в милицию. Поэтому и пришлось убежать потихоньку, да еще денег у него спереть. Письмо я ему из Даугавпилса отправил, чтобы не волновался. Мне его тогда почему-то очень жалко было, не везет ему как-то в жизни все время. Но я боялся, что Альбинка будет смеяться надо мной за слюнтяйство, поэтому, когда мы выпивали в ресторане на вокзале, я сказал, что пойду в уборную, а сам выскочил в почтовое отделение, здесь же, на вокзале, и купил открытку.
555


Я написал тогда: «Здравствуй, батя! Я убежал из города. Извини, что не пришел попрощаться. Поезд уходил очень поздно, и я чуть не опоздал. Почему я убежал, напишу в следующем письме. Володя».
Но письма я ему пока не написал, да, собственно, и некогда было. Времени-то — неделя не прошла. А кажется, будто сто лет прожил. Тогда, на вокзале, все было легко и просто — я первый раз был по-настоящему свободен. Никто мной не мог командовать: ни отец, ни учителя, ни воспитатели. Можно было делать что хочешь и жить как хочешь. Это было так здорово — знать, что у тебя нет никаких обязанностей, а есть только права. И даже то, что Валда, видимо, вычеркивала меня теперь навсегда, меня как-то не так огорчало. Вон Альбинаса его Нееле тоже не любит, он же от этого не собирается топиться. Он, наверное, прав, что за так просто никто никого не любит. Женщины любят настоящих мужчин — сильных и смелых, победителей. И богатых. А я, если в общем-то по-честному разобраться, довольно трусоватый и совсем не сильный. Победителем мне еще надо только стать, потому что до сих пор я проигрывал все партии, в которых участвовал. И в этой партии, что мы сейчас заварили, никакой победы не видно...
Альбинка, черти бы его взяли, надумал все это. Теперь, если поймают, даже не знаю, что будет. Он тогда все распинался: есть такой фильм, «Особняк» какой-то, мол, там все точно показано, что и как надо делать, беспротрышная партия. Там, мол, по собственной глупости эти налетчики попались. Вот
556


те, кто придумал всю эту басню про разбойничий особняк, сидят себе дома спокойненько, при своих деньгах, что они за эту придумку получили, а мы как угорелые несемся черт его знает куда. Зря, конечно, я ввязался в это дело. Вдруг отыщут нас? Вот тогда нам уж точно особняк обеспечат. Хотя найти нас, если рассуждать не от страха, а по-умному, не должны. Нас там никто не знает. Баулин знает только имена, да и вообще кому-то надо еще сообразить, что это наша работа. Ах, как было бы хорошо, если бы этой истории не было совсем! Ну просто не было бы, и все. Не знать бы о ней ничего, не вспоминать, не помнить. Не помнить, не помнить, будто ничего не было.
— Слушай, Альбинка, нам надо будет вернуться домой.
— Когда? — насторожился Альбинас. Он даже руки снял с руля, и машина сразу же выписала крутой зигзаг на шоссе.
— Когда? — Я и сам задумался. — Не знаю я, Альбинка, когда надо домой возвращаться, — мы ведь и там за собой хвосты оставили. Но домой надо возвращаться, иначе мы с тобой попадемся.
— А как же наши планы? — спросил растерянно Альбинас.
— Да брось ты эту чепуху! Забудь! И вообще давай забудем об этой истории, как будто ее не было вовсе.
— Ха! Забудь! Я-то забуду, а вот...
— Вот поэтому забудь ее. Навсегда. Не было этого ничего. Все мы придумали, поболтали, пофан¬
557


тазировали, и конец. Теперь надо это забыть. Тогда, может быть, это все присохнет как-нибудь...
— Допустим... А что сейчас будем делать?
— Давай доедем до Горького, бросим машину и сядем зайцами на любой поезд до Ленинграда. Там разыщем кого-нибудь из моих товарищей по училищу, скажем, что отправились путешествовать и остались без денег. Помогут наверняка, они хорошие, добрые парни. Может быть, как-то пристроимся пока в Ленинграде. Хорошо бы там с полгодика пооколачиваться. А потом надо назад возвращаться, в Паневежис. Больше нам деваться некуда.
Альбинка задумался. Он думал долго, уж не знаю, чего он там прикидывал, но я твердо решил дураком больше не быть и у него на поводу не идти. Ясное дело, неохота ему возвращаться в Паневежис, боится он, что все угоны эти всплывут и его посадят. Только я решил, что мне плевать. Если я его не заставлю сейчас согласиться, то тогда конец всему. Загремим вместе за убийство. Я-то хоть и не убивал таксиста, да ведь понятно, что и меня по головке за это не погладят. А так вернемся потихоньку, время прошло, все уже забыли про нас, устроюсь куда- нибудь, так это и растворится помаленьку.
Справа мелькнула табличка с названием деревни, которая была уже хорошо видна впереди, — «Илевники». На обочине стояла бабка с девочкой и мальчишкой. Она вышла на дорогу и махала нам рукой.
— Давай, Альбинка, решай быстрее, при них говорить нельзя будет...
558


Альбинка стал притормаживать, пока совсем не остановил машину около этих людей. Потом повернулся ко мне и сказал сквозь зубы:
— Ладно. Я согласен...
Бабка наклонилась к окошку и спросила:
— До станции Чигирево подбросите?
— А сколько дашь? — спросил Альбинка.
20
РАДИОГРАММА № 3
«Пост на 348-м километре. 8 часов 37 минут. Только что в сторону Горького со скоростью 100 км/час проследовало такси — «Волга» бежевого цвета. Багажник машины разбит, номер смят, и установить его не удалось. В машине двое парней, на мой приказ остановиться не реагировали. Начинаю преследование такси, организуйте его задержание на въезде в город.
Инспектор дорожного надзора Дзержинского ГОМ лейтенант Сабанцев»
21
АЛЬБИНАС ЮРОНИС
Да, видать, другого выхода не остается. Надо будет бросить около Горького машину и двинуть в Ленинград. Только побираться у Володькиных товарищей я не намерен. Авось, пока нож в кармане и руки не отсохли, не пропадем. Потом вернемся в Паневежис,
559


и снова потечет эта мутная жизнь. Пока не представится случай начать все сначала. Володька, трепач, испугался. А то и сейчас еще можно было бы чего- нибудь придумать. Только одному оставаться страшновато. А его уговорить явно не удастся. Да и предложить мне нечего. Ладно, как-нибудь все само устроится.
Проскочили указатель — «До Дзержинска — 18 км, до Горького — 60 км».
Я сказал Володьке:
— В Горький въезжать нет смысла. Надо бросить такси, не доезжая...
— А потом пехом переть? Да ну! Доедем до окраин, поставим около какого-нибудь дома и пойдем. Бросить в лесу опаснее — как только найдут, это сразу вызовет подозрение: откуда в лесу под Горьким московское такси?
— Пожалуй. — Я помолчал, потом сказал: — Слушай, Володька, я тебе хотел сказать на всякий случай. Ну, если там случится чего и нас задержат. Мало ли что бывает! Так ты запомни: мол, стояло на улице такси пустое, мы сели и поехали кататься. Понял?
— Угу, — мотнул Володька головой.
Мы проехали еще километра три, и двигатель стал чихать.
Я сначала не сообразил даже. Потом взглянул на бензомер — стрелка завалилась за ноль. Все, кончился бензин. Мотор фыркнул еще раз и заглох. Я переключил скорость на нейтраль. Мы катились по инерции, наверно, еще с полкилометра, пока колеса не замерли на обочине.
560


Я вылез из машины. Закурил сигарету и стал смотреть на шоссе, дожидаясь какого-нибудь грузовика. Дорога была совсем пустынной. Господи, какая стояла в это утро необыкновенная тишина! Сколько времени прошло с той минуты, но больше я ни разу не слышал такой тишины. Потому что с тех пор я всегда нахожусь на людях. Со мной всегда много людей. Я никогда, совсем никогда не бываю один. А тогда даже кузнечики не гомонили, и жаркая ласковая тишина расплывалась волнами над задремавшими от зноя полями. Так и стоял я на пустой дороге. Не спеша покуривал, будто набирался тишины надолго впрок. Потом показался грузовик, который быстро приближался со стороны Москвы. Но и он щадил эту необыкновенную тишину — еще долго не было слышно гула мотора. Я вышел на середину шоссе и поднял руку. На правом крыле у него заморгал подфарник. Я понял, что он останавливается. Грузовик притормозил. Из кабины высунулся веснушчатый рыжий парень:
— Что случилось?
— Выручи, друг, бензинчиком! Не хватило чуть- чуть. Вот и загораем здесь.
— А во что налить? Канистра есть? Или ведро?
— Да в том-то и дело, что нет!
Шофер сплюнул через окно, покачал головой:
— Эх, таксеры, шофера, ядреный лапоть! — Он спрыгнул на асфальт, достал привязанное под кабиной ведро, открыл крышку бака, посмотрел на нашу «Волгу». — Здорово приложился ты, паря!
561


Бензин булькнул и ударил звонкой золотистой струйкой из шланга в ведро. Несколько капель упало на дорогу. Они сразу закипели, расплылись радужными веселыми пятнами. Потом ведро наполнилось, я взял его аккуратно за дужку и пошел к машине. Володька, положив голову на спинку сиденья, дремал. Я поставил ведро на землю, открыл лючок бензобака, вставил шланг. Потом выпрямился. И увидел, что прямо против нас, с другой стороны шоссе, стоит «Волга»...
22
СТАРШИЙ ИНСПЕКТОР ДОРОЖНОГО НАДЗОРА ИВАН ГУРИН
Жаркий денек предстоял. Было еще совсем рано, но жара уже надвигалась на город, как туча,— тяжелыми плотными клубами. В дежурке прямо дышать было нечем, хотя время только подползало к восьми. Я из-за этого прослушал начало ориентировки.
— Чего-чего? — спросил я шепотом у Калинина.
— Таксиста ночью в Москве убили и угнали его машину, — сказал Калинин Вячеслав. — Ты слушай, наверное, скоро всех бросят на патрулирование...
У меня в комнате было попрохладнее — окна на север выходят. Я сел за стол, достал пистолет, разобрал его и смазал. Масла в бутылочке совсем на донышке — надо будет взять еще, а то как раз с
562


нечищеным оружием попадешь под строевую проверку, сраму не оберешься.
Проверил затвор, посмотрел ствол на свет — зеркальце, щелкнул пару раз и вставил в магазин. И тут позвонил телефон — на выезд. Это Сабанцев уже передал радиограмму. Я поехал с Калининым на горотдельской «Волге» — она без опознавательных цветов милиции. Калинин Вячеслав сидел за рулем в форме, а я — в штатском. За три минуты мы проскочили весь Дзержинск и выехали на Игумновскую дорогу. Дорога эта, конечно, неважная, булыжник с битым асфальтом, но мы срезали большой кусок и выходили сразу на Московское шоссе. У села Дворики пересекли магистраль и потихоньку двинулись в сторону Москвы. Убийцы должны были ехать нам навстречу. Мы их проглядеть никак не должны — движение небольшое. Так, не спеша, и проехали километров пять. Здесь Калинин говорит — зрение у него, как у кошки:
— Слева на обочине машины стоят.
Проехали еще немного, и я их тоже разглядел —
грузовик «ГАЗ-51» и перед ним «Волга». И люди рядом копошатся. Калинин выключил двигатель, и мы тихо, по инерции, подъезжаем вплотную. Вижу — высокий парень с длинной челкой собирается заливать бензин в бак. А «Волга»-то — такси. Такси с московским номером — ММТ 52-51. Я почему-то шепотом — сердчишко тоже колотну- ло — говорю Калинину:
— Стой! Это они.


23
ВЛАДИМИР ЛАКС
Я не спал тогда, просто меня охватила какая-то полудрема, когда все вокруг теряет свою обычную четкость, законченность и сон все смягчает и будто закрашивает серым, но все равно сознание бодрствует, и ты отчетливо слышишь, что происходит рядом. Поэтому я сразу подскочил, услышав тонкий, будто задавленный, крик Альбинки:
— Володька-а!
Напротив нашей машины стояла «Волга», за рулем которой был милиционер. Человек в штатском уже вылез из машины, и я увидел у него в правой руке пистолет. Этот пистолет — он как заворожил меня. Потому что я впервые в жизни понял, что пистолет — это не только забавная штука, которой можно хвастаться, играть или пугать. Из пистолета можно стрелять, понял я в это мгновение. И сейчас из него будут стрелять в меня. Я почему-то был уверен, что он нас сейчас застрелит. Я оглянулся и увидел, что Альбинка уже перепрыгнул через кювет и бросился бежать по полю. Я рванулся, уже не помня о пистолете, вылетел из машины пробкой и припустил за Альбин- кой, перепрыгивая с удивительной легкостью через кочки и ямины. И где-то, далеко за спиной, раздался крик, злой, громкий, вроде щелчка бичом:
— Стой! Стой! Стреляю!
«Стреляю, стреляю» — ввинчивались буравами в мозг слова, но я не мог остановиться и бежал, бормоча себе под нос:
564


— Мамочка, мамочка, дорогая, да что это такое, мамочка, ведь он не имеет права стрелять, не имеет...
И вся моя спина превратилась в одно огромное ухо, чутко ловившее тяжелый топот сзади, а передо мной бежал, вжимая голову в плечи и нелепо взбрыкивая ногами, Альбинка. Топот смолк, и я всей кожей почувствовал толчок воздуха, и только потом прилетел звук: пу-о-ах! Боже мой, он стрелял! Он стрелял в нас! Он стре... Пу-о-ах!!
И тоненький зловещий свист, как пение комаров, что жалили нас сегодня ночью: вз-и-ить, вз-и-ить!..
24
РАПОРТ
НАЧАЛЬНИКУ ДЗЕРЖИНСКОГО ГОРОТД.
от ст. инспектора дорнадзора ст. лейтенанта милиции Гурина И. К.
«...но потом они увидели в машине Калинина в форме и бросились бежать в поле. Я перебежал через дорогу и крикнул им, чтобы остановились, но они продолжали убегать. Тогда я сделал два предупредительных выстрела и навел пистолет на цель...»
25
АЛЬБИНАС ЮРОНИС
Я совсем ополоумел от страха. Хотя сначала я не боялся, что он нас застрелит. Мне и в голову не приходило, что он может стрелять в нас. Я просто озве¬
565


рел от страха, поняв, что мы попались. И одна- единственная надежда оставалась у меня — убежать. Он не может нас догнать. Он уже старый, ему ведь не меньше тридцати. Я бежал так, как никогда еще не бегал в жизни. Я бежал, не обращая внимания на его крик: «Стреляю!» Потому что он не имеет права в нас стрелять. Стрелять можно в тех, кто нападает на него. А мы на него не нападали. Мы убегали от него. Он не мог в нас стрелять. Мы ведь никакой опасности для него не представляли! Он не будет стрелять, что он, зверь, что ли?
И вдруг раздался выстрел. Я даже не сразу понял, что это выстрел, так нелепо, неуместно прозвучал он в этой кромешной тишине. Но где-то высоко над головой взвизгнула пуля. И этот тонкий злой визг будто под колени ударил. Ноги сразу сбились с ритма, стали ватными, тяжелыми, непослушными. Сердце провалилось куда-то вниз, в живот, и замерло там. «Он сейчас убьет меня», — подумал я вяло. Снова бабахнул выстрел. Я почувствовал, что сейчас пуля вопьется мне в спину. Она продырявит меня насквозь, вылетев впереди вместе с куском мяса. Горячая дымящаяся кровь хлынет из меня двумя струями. Я буду валяться здесь, на поле, пока вся кровь не вытечет из меня, медленно впитываясь в сухую серую землю. Некому будет мне даже помочь. Я умру один, совсем один. «Все кончено, все, совсем все», — подумал я. Нет, нет, это невозможно, я хочу жить! Он не имеет права! И я остановился...
566


26
ВЛАДИМИР ЛАКС
Альбинка остановился и, еще больше вжимая голову в плечи, стал поворачиваться назад. Тогда остановился и я, но повернуться назад боялся. Милиционер подбежал, тяжело дыша, и крикнул:
— Руки за голову!
Я медленно, через силу, поднял руки и понял, что со старой жизнью покончено навсегда. Так поднимают руки вверх только пленные фашисты и шпионы в кино. А меня брал в плен свой, советский. Как фашиста. Свело плечи, и я чуть не завыл в голос от ужаса, но не было сил, во мне будто все умерло. Слабо шевельнулась мысль, что они про таксиста не знают, а задержали нас за угон машины. И сразу исчезла.
Милиционер, стоя у меня за спиной, быстро провел рукой по карманам моих брюк, пощупал за поясом, слегка подтолкнул меня дулом пистолета и сказал:
— Пять шагов вперед!
Я отошел, и он так же ловко и быстро обыскал Альбинку. И все время этот милиционер бормотал сквозь зубы:
— Паршивые сукины дети! Дурацкие сукины сыны!
Я услышал сзади треск мотоцикла, который взревел и смолк.
— Кругом! Марш! — Милиционер развернул нас и повел к шоссе.
567


Я удивился еще, как мало мы успели пробежать от нашей «Волги». Рядом с ней стоял милицейский мотоцикл, и запыленный потный инспектор сказал:
— Двенадцать километров гонюсь за ними — правый цилиндр отказал...
— Ладно, хватит разговоров, — сказал милиционер в штатском, который бежал за нами. Он кивнул на меня мотоциклисту: — Сними с него брючный ремень и свяжи ему руки...
— Зачем? — разлепил я ссохшиеся губы. — Мы и так никуда не собираемся убегать.
— Убийц полагается возить в наручниках, — сказал он зло, потом добавил: — Чтобы ножами было махать несподручно.
— Мы никого не трогали, — с трудом проговорил Альбинка дрожащим голосом. — Мы только взяли машину покататься...
— Вот и хорошо, — сказал инспектор, деловито связывая мне руки. — Сейчас приедем в город, вы там все расскажете, как и что было.
Подъехало несколько легковых машин, и нас сразу обступили со всех сторон милицейские офицеры, они о чем-то оживленно переговаривались. Один смеялся, тот, что задержал нас, негромко разговаривал с молодым подполковником, и я старался изо всех сил что-нибудь уловить в этом гомоне, разобрать какие-нибудь слова, но все слова вдруг потеряли для меня смысл и форму, будто очень быстро завертелась патефонная пластинка или они говорили на заграничном языке, и остались только звуки, и они больно били по барабанным пере¬
568


понкам, и я больше всего хотел, чтобы это скорее все кончилось. Потом подполковник сказал:
— Ну, рассаживайте их по машинам, и поедем, пожалуй...
Альбинку провели и посадили в наше такси, кто-то уселся за руль, машина тронулась, и я увидел, что Альбинка, обернувшись в заднее стекло, что-то кричит мне, но что, я так и не понял.
Меня повели в милицейскую «Волгу», и тут я заметил, что шофер грузовика, который дал нам бензину, всеми забытый в суматохе, по-прежнему стоит на обочине, судорожно прижимая руками к груди свое ведро, и широко открытыми от удивления и испуга глазами смотрит на меня. Мне показалось, что он один здесь сочувствует мне, и я, собравшись с силами, улыбнулся ему и подмигнул. Но он вдруг бросил ведро на землю и плюнул в мою сторону...
27
АЛЬБИНАС ЮРОНИС
Я твердо решил: ничего не скажу, хоть на куски разорвите. Ни слова от меня, как дело было, не узнаете. Хоть сто часов допрашивайте, все равно буду стоять на своем. Только бы Володька не раскололся. А я-то выдержу.
Но меня вообще никто не допрашивал. Какой- то человек в штатском, наверное, следователь, посадил меня в маленькой комнате с решеткой на окне и сказал:
569


— Вот тебе ручка и бумага. Садись за этот стол и подробно напиши, кто ты такой, откуда ты взялся, как вы попали в такси и каким образом заехали в наши края.
— Мы просто хотели покататься...
— Вот ты и напиши. А вообще-то лучше пиши все по правде — врать нет смысла. Можешь не спешить, продумай все. А я пока поговорю с Москвой, нам надо кое-что уточнить про вас.
Он захлопнул дверь, щелкнул снаружи ключ в замке. По его спокойствию я понял, что о нас уже известно все. Или почти все. А может быть, он только прикидывается таким спокойным? Да нет, он же совсем не спешит. Но меня он все равно с толку не собьет. Нас никто не видел, и я ни за что не признаюсь. Я взял бланк с надписью «Объяснение» и стал писать нашу легенду. Только бы Володька все подтвердил!
Прошло, пожалуй, не меньше часа, пока вернулся следователь. Он спросил:
— Написал? — И по голосу его было ясно, что ему безразлично, что я там написал. Потому что он все равно ни одному моему слову не верил, да и не нужно ему было это, раз он знал гораздо больше.
Я протянул ему исписанный лист. Следователь быстро просмотрел его и бросил на стол, потом задумчиво сказал:
— Да, милейший, с грамматикой у тебя дело швах.
Как будто мы здесь сидим на диктанте и все другие мои дела замечательны, а вот с грамматикой
570


я подкачал. И прямо неизвестно теперь, принимать меня в тюрьму с плохим знанием грамматики или отправить еще подучиться. Но я ничего не сказал. Я боялся, как бы он не увидел, что я состою сейчас из двух чувств. Ненависти и страха.
Но видать, ему это было тоже безразлично. Он убрал листок с моим объяснением в ящик. И стол стал пустой и чистый, как вся эта маленькая неуютная комната. От этого не на чем было задержать, зацепить, затормозить взгляд. Я чувствовал, что мои глаза предательски шарят по всей комнате, они выдавали меня каждую секунду, потому что я никак не мог посмотреть ему в лицо. Да ему этого и не надо было. Он ведь все равно все знал. Вот мы и сидели с ним и молчали. И в этом молчании я слышал, как течет время. Оно размывало мою твердость, мою решимость не признаваться, быть до конца мужчиной.
— Как ты думаешь, Юронис, какое по закону полагается наказание за убийство? — спросил он неожиданно.
Я пожал плечами:
— Понятия не имею. Меня это не интересует.
— Не интересует — не надо. Как хочешь. Я просто подумал, что всякий человек должен знать, что его ждет впереди.
Я сказал нагло, с ухмылкой:
— И что же ждет меня?
Он посмотрел мне в лицо и сказал негромко:
— Смерть.
Если бы он орал на меня, или, может быть, бил бы меня, или злорадствовал, что они меня пойма¬
571


ли, я бы, наверное, ему не поверил. Решил, будто он запугивает меня или просто изгаляется.
Но он сказал это грустно, вроде бы даже пожалел, и никакого злорадства в его голосе не было. И я опешил. Я облился весь потом, потому что понял: мне уже ничего в жизни не будет, кроме следствия, суда и смерти. За эти несколько часов с момента убийства таксиста я столько вещей узнал сразу, что вот это, последнее, прямо убило меня. Как будто на меня скала обрушилась. И ничего во мне не осталось теперь старого. Кроме жуткого желания выжить во что бы то ни стало, любой ценой. Чтобы дышать, двигаться, шевелить пальцами, увидеть еще людей и деревья. Чтобы когда-нибудь, хоть через двадцать лет, вернуться в Паневежис, чтобы хоть еще совсем немного пожить, пожить...
И я закричал, завизжал чужим, как во сне, голосом:
— За что?! За что смерть?! Я никого не убивал! Я никого не убивал! Не убивал! Не хочу...
— Не валяй дурака, — сказал он спокойно, тихо.
И я понял, что ничего уже изменить нельзя,
этого никто не может изменить. И этот тихий, спокойный следователь тоже ничего не может. Все уже произошло. Мне бесполезно пытаться что- либо изменить, как если бы я вздумал плечом спихнуть с рельсов паровоз. И я замолк.
Следователь помолчал, потом задумчиво сказал:
— Вот что, Юронис, ты можешь ничего не говорить или рассказывать мне детские сказки вроде той, что ты написал сейчас. Но дело ведь не в этом. Дело¬
572


то в том, что вы с Лаксом убили человека. Я не знаю пока, кто нанес удар ножом — ты или Лаке, — но сейчас это в общем-то и не важно. Важно то, что вы оба — понимаешь, оба — убили человека. И нам с тобой сейчас спорить об этом бесполезно. Потому что нас с тобой в комнате двое, и мы оба знаем, что таксиста Попова убили вы. Но вслух я говорю, что это так, а ты говоришь, что это не так. Ты пойми только одну вещь: твоя позиция, может быть, и помогла бы тебе, если бы я хоть немного сомневался в том, что именно вы убили Попова, и хоть самую малость верил тебе. Но я не сомневаюсь в том, что именно вы убили таксиста, а тебе не верю совсем. Ты надеешься на то, что мы не все знаем. Так я этого и не скрываю: мы еще многого не знаем. Например, за что вы его убили, при каких обстоятельствах. Но сейчас не это важно, важно, что мы знаем, кто убил Попова. А остальное мы узнаем. Ты это понимаешь?
Я механически кивнул. Да, это он правильно сказал: и он и я знали, что таксиста убили мы с Володькой. Ему ведь надо только доказать это по их законам. И он наверняка докажет. И напишет, что у меня не было чистосердечного раскаяния. Тогда меня расстреляют. Володька ведь все свалит на меня. Даже если и не свалит, меня все равно расстреляют. Я умру, и ничего не будет. Совсем ничего не будет — никогда! Никогда! Никогда! А я жить хочу. Господи, как я хочу жить! Как мне хочется пожить! Ведь я еще ничего не видел! Когда я буду умирать, мне даже вспомнить нечего будет — приятного или хотя бы интересного. Я не хочу уми¬
573


рать! За что мне умирать? Я ведь не по злобе убил таксиста. Я ведь не знал его даже! Я просто не подумал, я не хотел его убивать! Если бы он сам отдал деньги, я бы никогда не ударил его ножом! Мне ведь все равно было! Они же не поверят, что я не хотел его убивать. Я не хочу умирать. Я бы всю жизнь работал на семью этого таксиста. Пусть только меня не убивают тоже. Это ведь глупо было убивать его, я не думал в этот момент ни о чем. Пусть только оставят мне жизнь, я никогда этого больше не сделаю. Никогда не буду!
Я забыл, что сижу против следователя, а слезы безостановочно бежали у меня по щекам...
— Пишите, я все скажу. Я, честное слово, никогда больше не буду...
28
ЗАПИСКА ПО ВЧ
Дзержинский ГОМ Исх. №139 В Управление Московского уголовного розыска «Сегодня в Дзержинске Горьковской области в автомашине такси ММТ 52-51 задержаны Лаке Владимир и Юронис Альбинас, объявленные в розыск сводкой № 17 от 21 июня 1967 года.
Задержанные сознались в угоне автомашины и убийстве Попова.
Высылайте конвой либо постановление на арест и этапирование».
574


29
ВЛАДИМИР ЛАКС
В голове оглушительно громко гудело, все время сохли губы, глаза резало от яркого солнечного света, и не проходило ощущение, будто я много-много дней не спал. Я тяжело, как пьяный, ворочал языком, односложно отвечая на все вопросы — да, нет. Запираться не было смысла — они нас задержали не за угон машины. Они нас задержали как убийц. И я уже все рассказал. Сквозь усталость и отчаяние проскальзывало у меня удивление: как смогли они так быстро и так четко сработать? Да вот сумели, теперь об этом раздумывать нечего. Вечером нас, по-видимому, повезут назад, в Москву. Там будет тюрьма, следствие, суд. На суд вызовут отца. От этой мысли вся моя сонливость пропала. Я подумал о том, как мне придется посмотреть ему в глаза, и у меня мороз по коже прошел. Для него вся эта история со мной — конец, он слишком простой, обычный человек, чтобы пережить такой позор, который для него тяжелее горя. Боже мой, что же я наделал!
— Прочитайте, Лаке, ваши показания и подпишите их, — сказал милицейский капитан.
Я смотрел на плотно исписанный лист, и буквы, слова, строчки прыгали перед глазами, сливаясь в неразборчивую головоломку. Из соседней комнаты через неплотно прикрытую дверь доносился чей-то голос, диктовавший протокол:
— «...Во внутренних карманах пиджаков, обнаруженных в такси, лежали паспорт на имя Юрони-
575


са Альбинаса Николаевича и профсоюзный билет на имя Лакса Владимира Ивановича...»
А строчки допроса прыгали, сливались, сливались:
«Мыселивтаксинатаганскойплощадиоколоо- д иннад цатичасов...»
— «...темные очки-светофильтры...»
«наул ицебылотемноилюдейсовсемневидно...»
— «...значок американской выставки, эмалированный, с надписью «USA-59».
«мыуженаездилиоколошестирублейаденегнебы-
лосовсем...»
— «...записная книжка в ледериновой обложке...»
«мыобэтомдоговорил исьещевдаугавпилсе...»
— «...железнодорожные билеты Даугавпилс — Москва...»
«яположилножврукавпиджака...»
— «...нож хозяйственный с металлической ручкой длиной 16 см...»
«таксистпобежалпоулицеистрашнокричалвсев-
ремя...»
— «...на стойке и стекле водительской двери затеки и капли крови».
— Правильно все? — спросил капитан.
Я кивнул.
— Тогда напиши внизу: «Записано с моих слов верно» — и распишись. Готово? Ну, все. Собирайся, поедешь в Москву...


Часть вторая ВОЗМЕЗДИЕ
1
ЕВГЕНИЯ КУРБАТОВА
Сон был стремительный, шумный, как поезд в туннеле метро, и промчался он так же, как поезд, бесследно, оставив в голове тяжелый звенящий гул. Я открыла глаза и пыталась вспомнить, что мне снилось, но все расплывалось, просачивалось, уходило неуловимо быстро. Только два лица еще слабо маячили перед глазами, и, уже вдогонку, я узнала их — Лаке и Юронис. И хотя сон не припомнился, я теперь точно знала, что эти два лица все время присутствовали во сне и были все время неподвижны, потому что я видела не живых людей, а только фотографии.
Я встала, пошла в ванную, долго, со вкусом чистила зубы, потом умылась холодной водой, причесалась, но ощущение разбитости, какого-то надсадного утомления не проходило. Из комнаты рванулась, в голос завопила джазовая мелодия. Это пришел с работы отец и принес очередную эстрадную пластинку. На все свободные деньги он поку¬
577


пает пластинки и накручивает их на радиоле без остановки. Это его хобби. Сейчас стало модным иметь хобби. Правда, в данном случае не папа следует за модой, а мода — за ним. Он, помнится, любил джаз даже в те времена, когда считалось, что квакающую музыку могут любить только тунеядствующие стиляги, а маленькие человеческие привязанности еще не назывались хобби. Я помню, меня всегда смешили статьи, где джаз был обязательным атрибутом времяпрепровождения папенькиных сынков. Потому что папа и тогда любил джаз, а я не знаю более работящего и трудолюбивого человека.
Я вошла в комнату. Отец сидел в кресле с сигаретой в руках и с мечтательным выражением слушал музыку. Он приложил палец к губам и сказал шепотом:
— Эго классические вариации Телониуса Монка...
Я пожала плечами, села за стол и стала писать запросы в иногородние органы прокуратуры. Писала долго, потом незаметно потеряла мысль и стала прислушиваться к музыке. Ах, как хорошо играл пианист! Уж на что я ничего в этом не понимаю, и то дыхание захватывало. Стремительными аккордами уходил он от оркестра и вел мелодию сам, широко и решительно. Он будто боялся, что оркестр догонит и поглотит мелодию, которую он придумал один, и мелодия исчезала в хрустальном, прозрачном, но почти непроходимом лабиринте импровизаций, а от оркестра выходил с ним на поединок, рассыпая громадные звенящие шары, саксофон, но
578


ему было не справиться с этой мелодией, сильной и светлой, и тогда саксофону помогали кларнет и тромбон. И контрабас пытался остановить ее, вбивая колышки контрапункта. И все вместе они ее тоже не одолели, мелодия вырвалась, запела...
Я тряхнула головой и стала писать дальше, но почему-то не ладилось и не хотелось думать о смерти и убийцах, когда на свете есть такая красота и доброта. Что-то растравил меня сегодня мой старик. Я старалась сосредоточиться, но не могла, пока не кончилась пластинка. Отец долго молчал, затем спросил:
— Жека, ты работаешь?
Я посмотрела на него с улыбкой и серьезно сказала:
— He-а. На велосипеде катаюсь.
— Грустная ты сегодня, Жека. Хоть и шутишь с отцом непочтительно.
— Загрустишь. Дело очень плохое у меня.
— Трудное? Не получается?
— Да нет, вопрос не в этом.
— А в чем?
— Не могу я объяснить своего настроения, но это дело ужасно угнетает меня. Двое ребят убили молодого парня — шофера такси. Вот и все.
— И вы не можете поймать их?
— Да что ты! Их уже взяли, сегодня привезут в Москву. Но завтра их отправят в тюрьму, в «Матросскую тишину», а таксиста похоронят на Даниловском кладбище. В один миг пропало три молодых человека. В один миг...
579


Зазвенел телефон. Я сняла трубку:
— Слушаю.
— Товарищ Курбатова? Арапов говорит. Из МУРа. Привезли ваших ребят...
— Хорошо, спасибо. Я скоро буду, Владимир Павлович.
Я стала собираться. Отец задумчиво смотрел на меня:
— Жека, я понимаю, о чем ты говоришь. Но ведь они преступники...
— А ты думаешь, я им мандарины и шоколадки сейчас повезу?
Отец встал и посмотрел мне в глаза:
— Но тебе их жалко, Жека.
— Мне их не жалко. Они убийцы. Но убийцами они стали не в тот миг, когда вогнали таксисту нож в спину. Они дозревали до этого долго. Вокруг было много-много людей. И никто им не мешал. А в тюрьму этих паршивых сопляков буду сажать я. Вот в этом и дело...
2
АЛЬБИНАС ЮРОНИС
Меня вели по каким-то коридорам, переходам, бесконечным лестницам. Несмотря на поздний вечер, по коридорам ходило много людей. В штатском и милицейской форме. Я подумал, что меня привезли в тюрьму. Ведут в камеру. Сначала я. все волновался, что люди, которые шли навстречу,
580


будут останавливаться и глазеть на меня. Ведь не каждый день увидишь человека в наручниках. Но никто не обращал на меня внимания. У всех были озабоченные, безразличные или усталые лица. Все они, по-видимому, были заняты своими делами. Сначала это радовало меня. А потом стало обидно, что я всем так безразличен. Ведь, можно сказать, жизнь моя кончалась в этот момент. А всем вокруг хоть бы хны. И от этого хотелось плакать.
— Куда меня ведут? — спросил я конвоира на всякий случай. Хотя знал уже наверняка, что меня ведут в камеру. Тюрьма была не такой страшной, как я ожидал.
— К следователю, — сказал конвоир. — Давай, давай, шагай быстрее.
Я не успел даже обдумать его ответ, как меня ввели в комнату. После сумрака коридора я зажмурился от яркого света большой лампы под потолком. Потом огляделся и увидел девушку с красивой рыжей прической. То есть волосы у нее были не рыжие, а как старая тусклая медь. Года двадцать три—двадцать четыре ей на вид было, не больше. А глаза сероголубые, как у рыси, и злые. Она сидела сбоку от стола. Положила ногу на ногу и, покачивая в воздухе лаковой туфлей, читала какие-то бумаги в тонкой картонной папке. Я понял, что конвойный наврал мне. Никакого следователя не было. Но он почему-то гаркнул над ухом так, что я вздрогнул:
— Юронис. Вызывали?!
Не поднимая глаз от бумаг, она кивнула. Потом внимательно посмотрела на меня. Будто припоми¬
581


ная мое лицо. Хотя припоминать ей нечего было. Мы ведь раньше не встречались.
— Здравствуй, Юронис. Моя фамилия Курбатова. Я старший следователь прокуратуры Ждановского района и буду вести ваше с Лаксом дело.
Я просто обомлел. Не обманул, значит, конвойный. Вот уж когда не повезет, так до конца. Я еще от Ваньки Морозова слышал, что хуже следователей, чем бабы, не бывает. Они самые дотошные. А эта еще молодая в придачу. Она особенно будет выпендриваться. Когда же это она старшим следователем успела стать? Вот чего непонятно. На улице за студентку принял бы. Ну, она теперь мне даст жизни! Потом вспомнил, что я уже сам все рассказал. Эх, перетрусил тогда, не стоило так раскисать. Да теперь уж нечего, назад не попрешь. Я сказал:
— А мне все равно. Старший, младший, вы или другая...
Она усмехнулась:
— Тебе-то все равно. А мне — нет. Я с тобой буду разбираться долго и всерьез. И ты мне не хами. Ты со мной вежливо разговаривай. Понял?
Я кивнул головой и тихо сказал: «Понял». Потому что глаза у нее потемнели, потяжелели, как свинцом налились. Я почувствовал в этой девчонке что- то такое, что спорить с ней и грубить сразу расхотелось. А она как ни в чем не бывало сказала:
— Ну, вот и познакомились. Садись, Юронис.
Я осторожно уселся на краешек табурета. Она снова усмехнулась. Я заметил, что пугаюсь ее усмешки.
582


— Ты уж садись как следует, прочно. У нас разговор не минутный.
Она взяла ручку, обычную школьную ручку с перышком «86», и я увидел, что на указательном пальце у нее синяя клякса. Ручку в чернильницу она так и не обмакнула. Подержала, подержала и, видно, позабыв, что собиралась писать, положила снова на стол. Она задумчиво смотрела в распахнутое, четко расчерченное решеткой окно. Там догорал поздний летний закат. А я для нее не существовал, как будто я испарился. Потом резко обернулась:
— Ты знаешь, где находишься сейчас?
Я кивнул:
— В тюрьме.
И снова она усмехнулась:
— Нет, это не тюрьма. Тюрьма тебе еще только предстоит. Ты сейчас в МУРе, на Петровке, тридцать восемь. Слышал о такой организации?
— Слыхал.
— А про Музей имени Пушкина слышал? Или про Консерваторию?
Я пожал плечами.
— Не слышал?
Я осторожно промолчал. Она, наверное, какую- нибудь пакость мне готовит. Что-нибудь в музее этом сперли, так она мне пришить хочет. А я там сроду не был. И не слышал про него.
Но она как будто забыла свой вопрос и внимательно смотрела мне в лицо.
— Сколько тебе лет?
— Семнадцать.
583


Не заглядывая в бумаги, она поправила:
— Семнадцать лет, десять месяцев, двенадцать дней. Это ведь немало, а?
— Да, немало, — сказал я.
— А ты понимаешь, чувствуешь, что вы с Лак- сом натворили?
— Понимаю, но я не хотел, я ведь не думал, — уныло забубнил я, боязливо посматривая на нее. Я хотел сообразить, что ей надо: чтобы я каялся, что ли?
А она замолчала и смотрела на меня спокойно и строго. Я испугался ее взгляда. Будто она меня на рентген брала. Она долго молчала, потом спросила:
— Ты к Лаксу хорошо относишься?
— Конечно. Он же мой друг.
— А вот представь себе, что кто-то воткнул ночью Володьке в спину нож. Тебе его было бы жалко?
И я сразу почему-то увидел, как Володька, обливаясь кровью, бежит со страшным криком по пустынной ночной улице. Я даже глаза закрыл и сказал быстро:
— Не надо, не надо. Конечно, жалко. — И понял, что она меня поймала. Но она ничего не стала записывать. Вообще, не такое у нее было лицо, будто она меня подлавливает.
— Жалко... — сказала она, все глядя на меня и вроде решая: верить мне или нет. — А ведь у Кости Попова было очень много друзей. Ты ведь и в них всадил свой нож...
584


3
ЕВГЕНИЯ КУРБАТОВА
Он сидел на краешке стула, испуганный, наглый и злой. И мне было ясно, что он плохо осознает масштаб случившегося. Я спросила:
— Скажи, Юронис, вы зачем взяли нож с собой, когда уже убили Попова?
Он подумал, помялся, потом сказал:
— Не знаю... Так...
— Что значит «не знаю»? Ты можешь не знать, почему я взяла сюда свою сумку. А зачем вы взяли нож, ты наверняка знаешь.
Юронис пожал плечами, тряхнул длинной челкой:
— Не знаю. Все равно не знаю.
— Тогда я тебе помогу. Взять ножи вы могли только по трем причинам. Первая — забыли, что они у вас с собой. Вы забыли?
— Да, забыли, — охотно сказал я.
— И, забыв, ты долго мыл свой нож под краном на кухне? Так?
Он заерзал на стуле, промолчал.
— Значит, все-таки не забыли, а взяли сознательно. Вторая причина — вы хотели скрыть орудие убийства. Говорили вы с Лаксом об этом?
— Нет, мы вообще об этом не думали, — сказал Юронис.
И я охотно поверила ему. Они действительно не думали даже об этом. Мне пришло в голову, что они вообще очень мало думали обо всем, связан-
585


ном с убийством. До и после. Мне кажется, они не понимают, что убийство человека влечет за собой громадные моральные и юридические последствия.
Тогда я спросила:
— Значит, ты взял нож, чтобы использовать его еще раз или еще несколько раз — уж как там придется?
Он долго молчал, потом кивнул:
— Да. Как там придется...
Я допрашивала его не меньше двух часов. Он подробно рассказал снова, как все произошло, и говорил устало, ничего не скрывая, обстоятельно, и у него был вид человека, которому ужасно надоело без конца рассказывать одну и ту же скучную историю. Потом спросил:
— А вы учтете, что я сам во всем признался?
И я вместо ответа сказала:
— Тебе Костю Попова жалко?
Юронис пожал плечами:
— Ну, жалко. Может, он был неплохой парень. Но так уж получилось...
Так получилось. Я механически рассматривала вчерашнюю «Вечерку», забытую кем-то в кабинете. Как много событий происходит за один день!.. Эстафета журналистов прибыла в Злату Прагу... «Сегодня они стали инженерами» — группа уже немолодых людей, застенчиво улыбаясь, смотрит в объектив. Они защитили дипломы в вечернем металлургическом институте на Люблинском литейномеханическом заводе... «Американские агрессоры применяют напалм» — сообщает корреспондент
586


ТАСС Евгений Кобелев из Ханоя. Гастроли Венского бурггеатра начались в Москве. Летнему цирку «Шапито» требовались шоферы, а в кинотеатре «Варшава» шел фильм «Он убивать не хотел»...
Так получилось. Почему, почему же получилось так, что он не защищал в этот день аттестат зрелости, чтобы через несколько лет написали: «Сегодня он стал инженером»? И не пошел в военкомат проситься добровольцем против агрессоров, применяющих напалм. И не смотрел кино, в котором кто-то не хотел убивать. А вот он-то убил. Так получилось...
И в этих безразличных округлых словах чувствовалось такое равнодушие к чужому горю! Юронис действительно жалел, что так получилось. Но он жалел, что так получилось с ним, а вовсе не с Костей Поповым, который мертв, навсегда мертв и завтра будет похоронен. Юронис жалел — я видела по его лицу, — что окончена его жизнь, его былая привольная жизнь без забот и обязательств, и пока еще он совсем не думал о конченной навсегда жизни Попова. Ему было совсем не жалко Костю Попова. И от этого меня стала разбирать злость, неистовая, палящая.
Этот совсем маленький еще человечек, Юронис, жалел только себя. И в его сожалении о случившемся была только жалость к себе. Сейчас уже вышло из употребления это понятие, что взял страшный грех на душу... И теперь самое главное для меня — понять, как все это произошло.
587


4
ВЛАДИМИР ЛАКС
Еще в Дзержинске я твердо решил ничего не скрывать и рассказать все, как было, потому что твердо знал: если вытащу все из себя наружу — станет легче. Из-за того, что мысли обо всем происшедшем, испуг и сожаление, все, что надо было скрывать от всех, грохотали в голове с такой силой, что я боялся — разлетится череп. И следо- вателыые я тоже рассказал все подробно: как мы решили это дело окончательно, как взяли на Таганской площади такси, как ездили по Москве и шофер нам рассказывал разные истории об улицах, где мы ездили, как объезжали тамбур на Рабочей и как виднелось сзади бледное Альбинкино лицо, про быстрый блеск ножа и страшный крик...
Но легче все равно не становилось, не проходило напряжение, может быть, потому, что я не могу объяснить ей самого главного, а она все время задавала какие-то пугающе-неожиданные, непонятные вопросы, которые совсем не относились к делу. Она спросила:
— А что он вам рассказывал об улицах?
Я лихорадочно пытался вспомнить, что рассказывал таксист, но ничего не всплывало в памяти, кроме этих его картавых горошин, веселого смеха и доверчивых светлых глаз. Хотя все это было только вчера, но мне казалось, будто я прожил за последние сутки целую жизнь. Да и не очень-то внимательно я слушал тогда, что он говорил. Ага, про Чистые пруды...
588


— Про Чистые пруды он говорил. Что их князь Меншиков сделал или очистил, не помню уж сейчас. И про бассейн на набережной он рассказывал. Что они зимой туда с женой ходили. Мол, можно купаться в этом бассейне в любые холода, потому что вплываешь в него из раздевалки в туннель. Еще он про «Балчуг» что-то рассказывал и о Валовой улице, но что именно — не помню. Что жена его плавать не умела, и он ее в бассейне через этот туннель тащил...
Я чувствовал, что от волнения говорю слишком быстро и от этого сильнее шепелявлю. Она, наверное, многого не понимает, но все равно не мог затормозить себя. А я очень хотел, чтобы она поняла, может быть, потому, что она была совсем мало похожа на следователя, во всяком случае, я себе совсем не так представлял следователя. И вообще, здесь все было очень буднично, обыденно: затер- ханный, старый письменный стол, стулья, лампа в обычном стеклянном плафоне.
Я думал раньше, что следователь сидит в полутемном кабинете, направив в глаза арестанту яркий луч настольной лампы, и ты его не видишь, а только слышишь его металлический голос. Но она говорила тихим голосом, усталым, она не орала на меня и только задавала безобидные пугающие вопросы:
^ — А в Одессе вы не собирались устроиться матросами на корабль?
— Нет, не собирались. А зачем?
— Да, похоже, что вам это незачем было... — сказала она, и мне послышалась в ее голосе грусть. —
589


Вот ты начитанный парень, слышал такое слово — «романтика»?
— Да, а что?
— Тебе никогда не хотелось романтики? Настоящей?
Я махнул рукой:
— Это бывает только в книжках.
— Эх ты-ы! — сказала она горько. — Как ты себя обокрал! Сам, сам обокрал...
И мне стало до слез жалко своей погубленной молодости, всей жизни, которая так глупо и нескладно пошла наперекос. Я сказал:
— Теперь моя романтика по колониям да по тюрьмам возить меня будет. До самой смерти. — И я услышал, как дрожит мой голос.
Следователыыа засмеялась, и смех у нее был неприятный, злой, жестяной какой-то, скребущий.
— Давай, давай, Лаке, пожалей себя, пожалей. Пуще пожалей. Несчастненький ты, неудачливый. Ведь вы всего-то навсего человека убили, а злые дяди и тети вас за это в тюрьму сажают. Так ты запомни: романтики в тюрьмах и колониях не бывает. Понял? Не бывает! Колония исправительной называется потому, что ты, прежде чем выйти на свободу, исправиться должен. И романтики этой знаменитой, уголовной, не будет. Будет строгий режим, работа и учеба. Обязательная учеба, имей в виду. Потому что тюрьма не санаторий, там ты за свое преступление должен у людей прощение заработать. Понял?
— Понял.
590


5
ЕВГЕНИЯ КУРБАТОВА
Я смотрела на прыгающие от страха усики Лак- са, на нелепые битловские патлы, в его круглые, как у кота, глаза, залитые слезами, и сердце у меня разрывалось от ненависти, боли и жалости. Ну где бы достать машину времени, чтобы раскрутить ее хоть на сутки назад, воскресить Костю Попова, остановить руки этих дурацких сукиных сынов, которые пойдут сейчас в тюрьму!
И сейчас я говорю ему совсем не то, ведь не в работе дело, надо ведь, чтобы его раскаяние было искренним, чтобы он понял, какой ужас сотворили они. Если бы машину времени вернуть на сутки назад, то... А впрочем, и это, наверное, бесполезно: машина работала бы только во времени — ведь изменить события она была бы бессильна. Но это ужасно, и этого не должно быть...
6
АЛЬБИНАС ЮРОНИС
Нас было четверо в «черном вороне». И два милиционера сидели у дверей, отгороженные от нас решетками. В двери было маленькое окошко. Со своего места я видел кусок расчерченной на квадраты улицы, мокрый асфальт с дымящимися голубыми фонарями, прохожих на перекрестке. Там была свобода. Я уже знал, что свобода — как вода. Никогда не ценишь, если ее вволю.
591


Рядом со мной сидел совсем молодой парень, наверное, мой ровесник. Сбоку — двое парней постарше. Их везли из суда. Как я понял, они фарцовщики. Спекулировали, значит, заграничным барахлом. Им дали по два года. Они были очень взволнованы, но не хотели показать, что боятся. И все время очень громко хохотали и говорили на каком-то непонятном мне языке. Один рассказывал другому: «Пошел я к фирмачу клоузы брать, а там сплошной дерибас. Отобрал я такешник-стейтс и...»* И так далее, в том же роде. Гады, выкаблучиваются еще! Но смех их звучал нервно, голос у того, что говорил, все время срывался.
Машина притормозила и повернула налево. В решетчатое окошко сзади в последний раз я увидел улицу. Ехал по ней троллейбус, желтый, светящийся, большой и мирный, как дирижабль. И исчез, потому что «воронок» въехал в ворота. В окошко я еще увидел, как тяжело сомкнулись громадные железные створки. Все, началась тюрьма. Машина катилась вдоль кирпичной стены по пологому спуску. Наконец стала. Один фарцовщик сойдет здесь, со мной. Другой поедет куда-то дальше. Снаружи громко сказали:
— Сидоренко, Юронис, выходите!
Фарцовщики быстро обнялись, и тот, что выходил со мной, сказал:
— Кто первый вернется — сразу на Главпочтамт. Там оставишь открытку до востребования... Надо будет решать, как жить...
* «Пошел я к иностранцу вещи покупать, а там только ношеная одежда. Отобрал я американский плащ и...»
592


Голос у него был уже не наглый, а тихий, слабый какой-то, и говорил он на простом языке, по-человечески. Мы спрыгнули на асфальт. После темноты фургона здесь было очень светло от прожекторов. Я увидел на щеках у него слезы.
Нас ввели в просторное помещение с высоким сводчатым потолком. Там уже было довольно много народу — судя по всему, арестованных. У дверей стоял раскосый конвойный солдат, похожий на киргиза. У него была перевязана бинтом шея. Наверное, от этого он все время держал голову набок и выражение лица было грустное. На стене висел большущий плакат: «Чистосердечное признание является смягчающим вину обстоятельством».
Из-за стеклянной перегородки вышел немолодой лейтенант в очках. Очки у него были старомодные, круглые, в железной оправе. А на кителе много военных орденских колодок. Он быстро проверял наши данные по карточкам. Дошел до меня:
— Юронис Альбинас Николаевич, тысяча девятьсот сорок девятого года рождения, уроженец Паневежиса, статья сто вторая... — Он внимательно посмотрел на меня: — Убийство?.. — и покачал головой.
Ввели в длинный зал, похожий на крытую железнодорожную станцию. Только с обеих сторон перрона не стальные пути, а два бесконечных ряда дверей под номерами. Много женщин-надзирательниц — все крупные, в форме. Все с перманентом, как будто это тоже входит в форму. И все время лязг ключей, гулкие выкрики, команды, хохот, хлопающие двери,
593


мерный топот, шум где-то льющейся воды, чей-то плач. Тяжелый, давящий мозг шум. Я вспомнил тишину на шоссе. И не мог поверить, что это было совсем недавно. Еще сегодня. Сегодня утром.
Надзиратель спросил:
— Юронис — ты? — и, не дожидаясь ответа, сказал: — На первую «сборку», марш!
На первой «сборке» — полутемной комнате с окном под потолком — было уже много народу. Половина людей сидели в трусах — через боковую дверь отсюда выходили на осмотр к врачу. Никто не обратил на меня внимания. Верхом на лавке у стены устроился здоровенный толстый парень. Он был очень хорошо одет — в красивом темно-сером костюме, замшевых коричневых туфлях и белой нейлоновой рубашке. Как будто попал в тюрьму со свадьбы. Только галстука и шнурков на ботинках не было. Меня еще рассмешило тогда, что в верхнем карманчике пиджака у него торчал белоснежный платочек. Вокруг парня сидели на корточках несколько человек. Он что-то говорил им, а они внимательно слушали. Я еще не опомнился толком, но расслышал его слова: «Важно оставаться человеком везде, даже здесь...»
Его кто-то перебил:
— Слушай, Жорка... — И сразу все загомонили, зашумели, а он спокойно курил длинную дорогую сигарету. Только очень бледный он был.
Небольшой жилистый парень, весь покрытый синими узорами татуировки, размахивал у него перед лицом руками. Тогда толстый сказал негромко:
594


— Сядь, не мелькай... — И татуированный утих.
Мне захотелось узнать, за что сидит этот Жорка, как попал сюда, но у дверей крикнули:
— Юронис, на медосмотр!
Больше я его никогда не видел.
Пожилая женщина-врач заполнила на меня бланк. Осмотрела, завернула веки, заглянула в рот. Не страдал, не болел, не наблюдалось...
— Венерических болезней не было?
— Нет, — сказал я и смутился. Откуда они у меня возьмутся? Я стоял на коврике, переступал с ноги на ногу, ежился. Мне было очень стыдно, что я голый. Я и до этого бывал на медосмотрах. Но сейчас, хоть и понимал, что это вещь обычная и обязательная, я испытывал мучительное унижение. Меня осматривали, казалось мне, как инвентарь, как имущество. Не заразный ли я, не опасен ли для других.
— Все, на стрижку!
Везде темно-зеленый и темно-синий кафель. Тусклый желтый свет. Наверное, здесь специально все сделано так, чтобы подчеркнуть безвыходность. Напомнить, что ты не дома, что ты в тюрьме.
Цыкала, стрекотала машинка-нулевка. Волосы падали на колени, на пол длинными прядями. Я даже не мог увидеть, как я выгляжу стриженым. Зеркала не было. Первый раз в жизни меня стригли, и я не видел в зеркале своего отражения. Здесь в нем нет нужды. Парикмахера не интересует, понравится ли мне стрижка. Мое мнение вообще
595


никого не интересует. Да и фасон стрижки здесь один — наголо.
— Аксененок, Вахрушев, Юронис, — и еще несколько фамилий, — на вторую «сборку»!
Длинный, глубокий, со сходящимися стенами зал, полутемный, как туннель. Я сел на лавку. Подумал, что нахожусь в каком-то оцепенении. За все время я ни разу не вспомнил о Володьке. А ведь он, наверное, где-то рядом. Может быть, через стенку. Но это теперь уже не важно. Не в этом дело.
Вокруг ходили, сидели, разговаривали какие-то похожие друг на друга люди. Постепенно я стал прислушиваться к их словам, различать их между собой.
Татарин Файзрахман идет со стационарной психиатрической экспертизы из института Сербского. Седой короткий ежик, коричневое лицо в шрамах и рытвинах, с поразительно яркими сильными глазами. Не присаживаясь ни на минуту, он все время мечется, что-то шепчет, заламывает руки. Сейчас он узнает свою судьбу: если отправят в следственный корпус, значит, экспертиза признала его вменяемым, расследование продолжится. А если на этап — значит, все: на принудлечение.
Сектант, убивший жену, одутловатый, отечный, весь жидкий какой-то, с огромной шишкой на глазу. Он ни с кем не разговаривает. Несмотря на лето, одет в зимнее пальто. Забившись в угол, жует хлеб, который отщипывает маленькими кусочками прямо в кармане. Мерцает, как у зверя, глаз из-под шишки.
596


Длинный худой человек в соломенной шляпе и черном плаще внакидку ходит по «сборке» и охотно объясняет, кому сколько дадут. Весь Уголовный кодекс он знает наизусть. За хорошие характеристики с работы сбавляют в приговоре год. Сам он арестован за хулиганство в пьяном виде. Подошел ко мне:
— У тебя какая статья?
— Сто вторая.
Он удивляется:
— Подрасстрельная?
Я вздрогнул — так он деловито-удивленно и просто спросил.
— А сколько лет тебе?
— Через полтора месяца — восемнадцать.
— A-а, малолеток! Тогда ничего. Десятку дадут.
Я посмотрел на него с надеждой. Он успокаивающе сказал:
— К несовершеннолетним смертная казнь не применяется.
— А за полтора месяца суд успеют провести?
Он засмеялся:
— Это не имеет значения. По закону учитывается возраст, когда совершалось дело, а не когда суд. Вот если б ты через полтора месяца убил, тогда бы уж точно тебе «шлепка» была...
Мне захотелось заорать, заголосить истошно, ударить его по кадыкастой длинной шее. Как же он может так говорить о моем горе! Но я только привалился к стене и закрыл глаза. Господи, за что же мне такое досталось...
597


7
ВЛАДИМИР ЛАКС
«Альбинка, наверное, где-то здесь рядом», — подумал я, когда меня ввели в фотографию. Самую обычную фотографию, с белыми экранами и жестяными коробками софитов, раздвижным деревянным фотоаппаратом с мехами, похожими на сломанный баян. Только на окне была решетка и на стуле — специальный захват, который закреплял голову лишь в двух положениях: лицом к объективу и в профиль. Фотографировала нас женщина в форме с погонами сержанта. Она все время посматривала на часы, видно, торопилась и боялась опоздать на метро. Передо мной фотографировался какой-то губастый наглый парень, и он все время давал ей советы: выдержку надо увеличить, диафрагму поменьше, софит чуть назад сдвинуть... Она сердито взглянула на него:
— Да замолчите вы наконец! Не на выставку вас снимают!
Я отвернулся и на стене увидел картину — море, кипарисы, лунная дорожка. Паршивая картина, но ведь где-то же есть настоящее море, и кипарисы, и лунная дорожка. И всего этого я не увижу многие, многие годы. А может быть, и никогда. У меня ведь плохое здоровье...
Потом повели на личный обыск. В очень светлой комнате, отделенной от надзирателя длинным, обитым цинком столом, я быстро раздевался и подавал ему свои вещи на этот стол, а он, как будто в комиссионном магазине за прилавком, ловко
598


ощупывал их, осматривал и одну за другой бросал на деревянную скамейку позади себя.
— И трусы тоже? — спросил я.
Надзиратель вместо ответа кивнул на объявление: «Напоминание. За не сданные на обыске вещи и деньги заключенный подвергается строгому наказанию». Потом спросил:
— Деньги с собой имеются?
— Вот, — протянул я случайно затерявшийся в кармане пятак. — Возьмите себе. Или можно выкинуть.
Он усмехнулся, и я увидел в его глазах нескрываемое презрение.
— Очень мне нужны твои деньги. А чтобы выкидывать их, ты сначала научись зарабатывать!..
И аккуратно вписал в квитанцию, в графу «Наличные деньги»: «Пять копеек».
— Проходи, одевайся.
На второй «сборке», которую бывалые называли вокзалом, было людно. Я снова подумал, что Альбинка наверняка где-то здесь неподалеку. Хорошо бы с ним увидеться, потолковать, обсудить наши с ним неважные дела. Да только теперь до суда мы не увидимся. А вокруг — все чужие люди. У всех свои горести, волнения, страхи. Но я вдруг подумал, что мне их почему-то не жаль, никого. Уж не знаю почему, но только не жаль, и все! У них и горести, и страхи были какие-то злые, дикие. И туг я с ужасом понял, что ведь меня самого тоже никто не пожалеет. Что этого таксиста, наверное, будут жалеть разные люди, потому что он им сделал много хорошего.
599


А я никому и ничего хорошего сделать не успел. И если меня жалеть, так только за то, что я еще молодой. За то, что я не успел сделать ничего хорошего? Или не смог? Или просто не подумал, что можно делать хорошее?
Долго, долго сидел я на скамейке у стены, чужой этим людям, и они мне были чужие. Я устал так быстро учиться жизни, нельзя так много узнавать за один день. Мне бы на многие годы хватило того, что я передумал за одни только сутки...
Если это не живет в тебе самом, то, наверное, очень не скоро, не легко человек может понять, как невыносимо быть одному, совсем одному. И то, что мы с Альбинкой были все время вдвоем, — тоже не в счет. Потому что убивали мы вместе, а отвечать перед судом, и перед людьми, и перед собой будем в одиночку.
Шли часы. Скоро, наверное, займется рассвет. Но здесь этого было не понять. Тут круглые сутки горит электрический свет и время измеряется не часами, а режимом. Вместо утра — завтрак, вместо заката — отбой.
Потом я заснул нервным, беспокойным сном и не сразу понял, когда громыхнул тяжелый затвор двери и подали команду:
— Встать! Вста-ать! Строиться! Андреев, Барберов, Мешков, Лаке... — на выход!
Нас вывели в перегонный коридор. Впереди была видна растворенная дверь, через нее сочился серый рассвет. Дул слабый ветерок. Спросонья, от холодка, тоски, неизвестности меня стало трясти так, что застучали зубы. Я старался раздавить, раз¬
600


мять в скулах дрожь, чтобы никто не заметил, как я трясусь. И это было даже хорошо, потому что я ни о чем, кроме этого, не думал.
— Марш!
Вывели во двор, такой чистый и безлюдный, как бывает, наверное, только в инфекционных больницах и тюрьмах. Надзиратель у дверей отсчитывал нас парами:
— Два... четыре... десять... шестнадцать...
Потом снова: железная дверь, переход, лестница
вверх, переход, лестница вниз, переход, тамбур, лестница... И все время впереди надзиратель, который непрерывно постукивает ключом по металлической пряжке на поясе. Где-то по дороге запахло ласковым добрым теплом свежеиспеченного хлеба.
Потом была баня, после дезинфекции отдали одежду. В стене открылась деревянная ставня, и каждому выдали жидкий тюфяк, мешок-наматрасник, крошечную подушку, полотенце, алюминиевую ложку и кружку. Кладовщик предупредил:
— Ложки не терять! Рыбкин суп руками есть неловко...
И повели по камерам. В каком-то коридоре разминулись со встречной колонной — это шли на этап. Мы издалека услышали тяжелый топот ног и бряканье надзирательского ключа о пряжку. Нам скомандовали:
— Смирно! Лицом к стене! Молчать!
Из колонны крикнули:
— Кто попадет в «стодвадцатку», скажите, что Ваське Гоминдану сунули трешник!
— Молчать!
601


Снова тишина, разминаемая тяжелым топотом. Меня подвели к дверям камеры. Последний вход в новую для меня жизнь. В коридоре уже прыгали по кафельному полу солнечные лучи. Надзиратель щелкнул замком, легонько подтолкнул меня в спину — давай заходи. Железная дверь лязгнула сзади, будто ударила по затылку. Грязно-зеленые стены, невысокий закуренный потолок, окно забрано густой решеткой и стальным частым жалюзи. Тишина, желтый размытый сумрак двух электроламп, тяжелый запах пота и табачного дыма. Арестанты спали. Я положил свой тюфяк на пол, присел к столу и так, опершись на руки, сидя, заснул. Прошел час или два, но мне показалось, будто я только закрыл глаза, когда раздалась команда:
— Подъем!
Я вскочил, испуганно озираясь, не соображая, где я, как сюда попал, что делаю здесь, пока не разошлись крути взбаламученного сна. Я вспомнил — в тюрьме. И никогда не было в моей жизни горше пробуждения...
8
ФЕКЛА МИХАЙЛОВНА ПОПОВА
Вот и нет тебя больше, Костик, Костик, серенький котик. Кончилось все. Умер ты, Костик, сыночек мой любимый. Теперь и мой черед пришел. Все, устала я очень, Костик. Ах, кабы узнать, что ничего этого не было, приснилось мне все это! Проснуться,
602


узнать, что приснилось, — и умереть сразу. Потому что неправильно это, когда ты вперед меня умер. Ты не подумай только, что я горя испугалась, мне ведь к горю не привыкать. Только нехорошо это, что я живу, что я хоронить тебя буду. Старые должны вперед молодых помирать. Ведь ты только жить начал. Хорошо жить начал, приятно. Хотя ты и раньше хорошо жил, только трудно очень. В бедности жили мы. Ты уж прости, Костик, мало мы с отцом могли дать вам. Мы ведь чуть грамотные и только одному-то и старались вас научить — честности.
Завидовали мне на сыновей. В какой нужде выросли, на одних моих плечах, считай, а учились оба, работали хорошо, кроме ласки да почтения, ничего от вас не видала. Совсем разные вы с Васенькой-то были. Он хоть и старший, а всегда за тобой, за коноводом, ходил. Тихий Вася, застенчивый, спокойный. А ты — шумный, веселый, заводной. Все смешки да песни у тебя были. И работал ты с песнями и шутками. Когда ремесленное окончил, один из всего выпуска получил главный токарный разряд. Да вот беда — маленький ты росточком был еще тогда. Мастер Сергей Иваныч тебе около станка пустой ящик подставлял, ты на нем стоял, две нормы в смену делал. Вспоминаю сейчас и думаю: когда же ты, Костик, в игры свои детские играл? Чего ни вспомню — все у тебя с работой связано. Как же так, Костенька? Моя это вина, сынок, не смогла я больше. Когда отец совсем плох стал, пошла я дворником, чтобы от дома не отлучаться. Легкими болел он тяжко после ранений.
603


Кормить его надо было хорошо, и нас трое. Взяла я два участка. А зимы после войны снежные были... В четыре часа встану тихонько, чтобы вас не разбудить. А ты, Костик, уже голову поднимаешь. Вася, он поспать любил, сопит в подушку. Растолкаешь ты его, Костик, и за руку тянешь на улицу. А там — ночь, зима, холод. Вот с четырех до семи намашемся лопатами-движками, поедим, что там найдется, и бежите вы в школу.
Первый раз ты ослушался меня, когда ушел из седьмого класса. Плакала я, поколотить тебя грозилась. Только спорить с тобой совсем нельзя было, потому что хоть и мягкий и добрый был ты, но если решил чего — все, как камень. «Мама, впереди жизнь еще большая, — говорил ты, — успею еще вдоволь научиться».
После ремесленного стал работать, как большой, а лет тебе было пятнадцать. Во вторую смену работал, допоздна задерживался, а я все волновалась. Чтобы с плохими ребятами не связался, водку бы не распробовал, худому бы не научили. Вроде бы знаю, что на заводе ты должен быть, а все сердце неспокойно. Оденусь, бывало, бегу к проходной, час вахтера уговариваю, пока пропустит. Приду к тебе в цех, гляжу — ты на ящике своем стоишь. Ко мне: «Ты как сюда попала, мама?» А я каждый раз придумываю что-нибудь. От тети Маруси шла, из гостей, мол, вот и заглянула к тебе, как, мол, тут работается. А ты сердишься и смеешься: «Как же ты без пропуска на территорию прошла?» «Да вахтер, — говорю, — знакомый». А ты, Костик, все
604


смеешься и картавишь: «Не пр-ридумывай, не пр-ридумывай, тетя Мар-руся в др-ругой стор-роне живет...» Прости меня, сыночек, что не доверяла тебе тогда. Я ж ведь простая, совсем темная баба, я ведь и не понимала твердости твоей человеческой. Я очень, очень хотела добрым, хорошим человеком тебя увидеть, Костик.
А ты все работал и работал, всегда ты работал. Всю жизнь проработал. И вырос добрым и веселым. И неугомонным. Вместе с Васей стали в такси машины водить. Так за Васю я почему-то никогда не беспокоилась. Он рассудительный, спокойный, пять раз подумает, пока скажет. А ты как порох, до всего тебе дело. Вася даже сердился: «Чего ты к каждой бочке затычкой лезешь?» Вы-то промеж собой дружили, потому что разные совсем были. Вася и женился рано, а ты до двадцати восьми в женихах ходил. Я ведь знаю, Костик, что тебя девушки любили. После армии как пришел, так и началось. Да и мы-то тебя не узнали: ушел малыш малышом, по ночам плакала, что ты последним в ряду стоишь. А вернулся — на голову вырос, громадный, здоровенный, гирю-двухпудовку, что я на кадку с капустой дожила, по утрам раз двадцать поднимал выше головы. Вот после твоего прихода из армии как-то сразу зажили мы хорошо. Все мы работали: и ты, и я, и Вася с женой, с Ниной. Жилье хорошее получили. Мебель, как стекло, блестящую, лакированную, купили, телевизор, холодильник. Вы с Васей на первый класс шоферов сдали. Нина внучку мне родила, Натальюшку. Нина все над тобой
605


подшучивала, что бобылем останешься. А потом ты познакомился с Зиной и привел ее к нам в гости. Первый раз ты привел домой девушку, и я поняла, что это серьезно. Через месяц вы поженились. Какая у вас была веселая свадьба, какой ты счастливый был! Целую ночь под окном гудели такси — это твои друзья, что работали, залетали на минуту-другую, чтоб поздравить, обнять, расцеловать вас с Зиной.
Всего-то год прожили. Как хорошо все было, и сердце мое пуганое, материнское, тряслось от страха, чтобы не сломалось это, не кончилось. Слишком хорошо все это было, чтобы могло быть долго...
А вчера с утра неважно я себя чувствовала, в боку болело, сердце щемило. Утро было светлое, яркое, все голубое. Ты, Костик, уходя на работу, прошел мимо моей кровати на цыпочках, но у дверей заметил, что я не сплю.
— Маманя, что ты за мной одним глазом, как пограничник, следишь?
Я засмеялась:
— Сердце маленько давит, Костик...
А ты подмигнул хитро и сказал:
— Я вчера в газете прочел, что сердечные болезни бывают от недостатка положительных эмоций, то есть приятных ощущений. Хочешь положительную эмоцию?
Сбросил ты пиджак на стул и начал выбивать на паркете чечетку, потом, напевая сам себе, ударился вприсядку, и по всей комнате прошел коленцами, и дробь ударил ладонями по полу. И солнце
606


било тебе прямо в лицо, а ржаные кудри растрепались, светлые глаза веселились...
— Про документы в техникум не забудь, клоун, — сказала я тебе строго, но не выдержала и тоже улыбнулась. — Зина сердиться будет.
А ты поцеловал меня сухими, потрескавшимися губами в нос:
— Маманечка, науку с производством надо соединять вдумчиво, без волюнтаризма...
Ты всегда чуточку посмеивался надо мной, зная, что я этих мудреных слов не понимаю. Только такой уж ты всегда и был — над всеми и над самим собой всегда посмеивался... Хлопнула дверь, и через мгновение ты прошел перед открытым окном, напевая: «До станции Детство мне дайте билет...»
Я стояла у окна и смотрела тебе вслед. Потом ты исчез в палисаднике за деревьями, но голос твой я еще слышала: «...туда билетов нет...»
И не приехал обедать, как обещал, и в полночь тебя еще не было. В час приехал Вася, попил молока и лег спать. А в два часа я встала, оделась и, тихонько притворив дверь, вышла на улицу. Занималось утро, было очень тихо, даже листья не шумели. Я пошла к трамвайному кольцу, чтобы встретить тебя пораньше. На остановке я села на лавочку и стала ждать. Неслышно текло время, становилось все светлее. Тоненько звенели рельсы, не остывшие за ночь. Редко-редко проезжали машины. Я сидела и думала о тебе, о своей жизни, обо всем, и мысли текли потихоньку, хотя было мне как-то неспокойно. А потом я услышала треск мотоцикла, и уж не знаю почему,
607


но стук его мотора заколотил в мое сердце вестью о беде. Я встала и увидела, что с Каширки приближается милицейский мотоцикл. Около меня он притормозил, и милиционер спросил:
— Как к корпусу «Г» проехать?
Я показала рукой на наш дом, но шевельнуть языком не смогла, и они поехали, дымнув в мою сторону бензиновой гарью. И тогда я побежала за ними что есть сил. Как в тумане, мелькали растерянные лица милиционеров, испуганные Васины глаза. Чей-то голос:
— Скорее езжайте в тридцать третью милицию, ваш сын попал в аварию...
Но они меня, Костик мой любимый, не обманули. Я уже знала, что тебя нет. И меня, Костик, тоже нет. Этот оборотень убил нас вместе, одним ударом...
9
ЕВГЕНИЯ КУРБАТОВА
Мать Константина Попова я увидела на похоронах. Она стояла возле гроба, высокая, костистая, сухая, выключенная из времени и всего этого горестного гомона вокруг нее. Она держала сына за руку, широкую, крепкую, уже слегка пожелтевшую. И вообще, Костя был уже мертвый. Вот тогда, ночью, он лежал на тротуаре еще живой, теплый, волнующийся и страдающий, хотя сердце уже не билось. Теперь он был далеко от нас, успокоенный, чужой всему, что здесь происходило.
608


А мать разговаривала с ним. Она все время беззвучно шевелила губами, иногда наклонялась к нему, будто сомневалась, расслышит ли ее мертвый сын в этом шуме.
Гроб вынесли и установили на улице перед домом, потому что собралось огромное количество народу. На Загородном шоссе у трамвайного кольца стояло несколько орудовцев, и они не пропускали сюда такси. Но таксисты все равно проезжали к дому только им ведомыми проулками, и сейчас вокруг всего корпуса, в проездах, подворотнях, сбоку на пустыре стояли десятки разноцветных «Волг» с шашечками на дверях.
Все подходили и подъезжали люди. Здесь были соседи, друзья, сослуживцы и наверняка много незнакомых таксистов, спаянных особой дружбой их профессии, которые пришли попрощаться с товарищем. И все время несли цветы, цветы. Венков было совсем мало. Вокруг гроба складывали букеты полевых и садовых цветов. Какой-то таксист открыл багажник и стал передавать целые охапки тяжелой, еще влажной сирени. Было жарко, и вокруг меня в душном мареве плавали мокрые от слез красные лица, раскрытые рты, закушенные губы, сжатые до синевы кулаки.
Потом подняли гроб, и над домом разом взлетел крик, забился, задергался женский плач, кто-то рядом судорожно-быстро стонал: «Ох-ох-ох!» Пронзительно, по-бабьи, заголосили, а молодая женщина в черной косынке, ухватившись за гроб, топала ногами и, заходясь в истерике, задыхалась собствен¬
609


ным воплем: «Не пущ-щу! Не пущ-щу-у!» Загремел траурным маршем духовой оркестр. Один из таксистов нажал на сигнал, и сразу, будто пробудившись, заревел еще один, и еще, пока десятки волговских фанфар не слились в жутком прощальном кличе, поглотившем плач, и крики, и пыхтенье духового оркестра. И я вдруг поняла еще один смысл этого оглушительного тоскливого рева, вспомнив справку из таксопарка: «Водитель К. М. Попов выехал на машине 52-51 20 июня в 8.30 на линию. Из рейса К. М. Попов не вернулся...» Из рейса не вернулся. Как самолет не возвращается на базу.
А сигналы такси гудели, орали, тосковали по товарищу, павшему при исполнении служебных...
Я приехала на работу, отперла сейф и достала папку с надписью: «Уголовное дело № 41092». Стала не спеша переворачивать листы. Телефонограмма «Скорой помощи» в милицию. Аккуратный штампик «Зарегистрировано в Книге учета происшествий за № 183». Глупо, наверное, что для человеческих горестей тоже есть регистрация и нумерация. Ничего не поделаешь. Потом достала из плотного коричневого пакета записную книжку в ледериновом переплете. Юронис и Лаке утверждают, что эта книжка лежала в перчаточном ящике такси и скорее всего принадлежала Попову.
Я начала внимательно, с первой страницы, читать записи в книжке и как-то мимоходом, механически отметила про себя, что я читаю чужую записную книжку и что хозяин ее уже мертв. Обыч¬
610


ная книжка, с обычными записями, ничего в ней интересного не было, и наверняка ее можно отличить от всякой другой только по номерам телефонов. Я и читала-то ее именно сегодня потому, что хотела позабыть, хоть ненадолго, о похоронах. До тех пор, пока не перелистнула очередную страницу и увидела запись, сделанную карандашом и, по-видимому, второпях — буквы прыгали и расползались. На клетчатом листочке было написано: «Дзержинск, Горьковской области, улица Парковая, д. 87, кв. 89. Воротников Фед. Евд.». Я отложила книжку и стала тереть лоб, чтобы собраться с мыслями. Подождите, подождите...
Убийц взяли в Дзержинске. И адрес какого-то Воротникова — тоже в Дзержинске — в записной книжке Попова. Неужели Юронис и Лаке врут, что поехали в сторону Горького случайно? И во всей этой истории участвует еще человек — по фамилии Воротников? Какая же тут связь? Воротников — Попов — убийцы? Или Попов — убийцы — Воротников? Или Воротников — убийцы — Попов? Или?
10
ПРОКУРОРУ ГОР. ДЗЕРЖИНСКА СЛЕДСТВЕННОЕ ПОРУЧЕНИЕ
в порядке ст. 132 УПК РСФСР ...Обнаружена записная книжка Попова с записанным в ней адресом Воротникова. Прошу вашего указания об установлении Воротникова и его
611


допросе. В ходе допроса надлежит выяснить: знал ли Воротников Попова, либо Лакса, либо Юрониса, находился ли с ними в каких-либо отношениях, и в каких именно, а также — что ему известно по существу расследуемого дела? Одновременно прошу установить, где находился Воротников в ночь с 20 на 21 июня 1967 года.
Старший следователь Курбатова»
11
АЛЬБИНАС ЮРОНИС
— Все, ты мне больше не нужен, — сказала Курбатова и вызвала конвой.
Я сказал «до свиданья», и надзиратель повел меня в камеру. Я уже хорошо знал дорогу из следственного корпуса к себе в камеру. Тюрьма называется следственным изолятором. Я не понимал раньше, что значит «изолятор». Думал, что изолятор есть только в больнице. Собственно, нас здесь держат отдельно от всех людей, как заразных. Изолировали. В камере работает радио и дают каждый день газету. Я никогда раньше не читал газет. А сейчас читаю от корки до корки. И радио слушаю. Потому что все равно пока больше делать нечего. Я всегда не любил работать. Но на свободе, когда не работаешь, можно заниматься чем хочешь. Здесь можно только думать. После суда пошлют куда-нибудь работать. А сейчас сидишь целый день и раздумываешь обо всем, что было. Разговаривать с другими заключенными мне
612


неохота. Уже успели рассказать друг другу все о себе. Повторять все это в десятый раз стало неинтересно. И сидят-то они с пустяковыми делами — воровство, хулиганство, грабеж — сумку рвешь. Целый день считают, кому сколько дадут на суде, что в колонии делать будут. Но самое главное — они каждую минуту прикидывают, что будут делать на свободе. Кто пойдет снова учиться, кто работать. Кто собирается учиться и работать. Это и понятно — они все скоро будут на свободе. Скоро — это через год, через два, ну от силы через три... А для меня свободы никакой не видно. Вот я и читаю газеты. Книги неохота читать. Не запоминаю я, что там происходит. Потому, что происходит там много всякого и очень долго. В газете все коротко и просто. И главное — там написано, что сейчас происходит на воле. Хоть это меня не касается, но все-таки интересно. Ведь здесь — изолятор. Ничего нового ниоткуда, кроме как из газеты, не узнаешь. Сидишь, как муха под стеклянной банкой. Изоляция. Ничего не известно. Это, наверное, тоже входит в наказание. Жить вот так, не зная ничего, что там происходит. Потому что здесь-то не происходит ничего. Совсем ничего. Вроде посадили тебя в черный ящик, и всего-то в нем одна дырочка, через которую я могу смотреть на мир. Когда Курбатова вызывает меня, я могу взглянуть в это крошечное отверстие и чуть-чуть увидеть. Пальцем прижмет кто-нибудь эту дырочку — и ни черта не видно. Вот сегодня целый день расспрашивала она меня про Воротникова. А что я ей скажу? Мне лишних дел не надо. Так я ей и сказал. Не знаю его, говорю, и знать не хочу.
613


Еще разговаривают заключенные о еде и особенно — о девках. Девки приносят им передачи. Колбасу, сгущенку, сахар. А у меня здесь нету ни одной девки знакомой, и передачи носить некому. Поэтому говорить мне не о ком, и вкусных вещей у меня нет и не будет. Конечно, я не голодаю, еды, в общем, хватает. А вот вкусненького чего-нибудь не бывает совсем. Ах, мне бы сейчас сюда тот ломоть сала, что я из Паневежиса взял! Или меду сотового! Э, да что вспоминать пустое! В Паневежисе много чего было, что сейчас не получишь. У меня там даже женщина была. Не их соплюхам чета. Эльза Спиридонова. Это настоящая женщина. Жаль, теперь она меня забудет. У нее теперь своя жизнь. Впрочем, я бы на ней все равно не женился. Она ведь старше меня на восемнадцать лет. Сейчас она, конечно, стоящая женщина. Но через двадцать лет мне и сорока не будет, а она будет старая старуха. Просто бабушка. Или совсем умрет от старости. Она мне сама говорила, что это большое счастье для парня, когда он такую женщину встретит. Она из него настоящего мужчину делает. Если бы моя мать не устраивала ей скандалы, я, наверное, у нее до сих пор бы жил. А готовила она как вкусно! Мать во всем виновата, шум на весь город подняла. В милицию жаловаться поперлась. Правда, ей там правильно ответили. Может быть, любовь у них, сказали ей в милиции, мы, мол, в это вмешиваться не можем. Но все равно после этого у нас как-то наперекосяк пошло с Эльзой. Испугалась милиции она, что ли. Мать во всем виновата.
Хотя с нее и спрос небольшой. Она ведь совсем темный человек, дикий. Она тоже мне хорошего
614


хотела, только ничего для меня сделать не могла. Она где-то застряла в прошлом времени. Вроде как если б для всех война давно закончилась, а она в том времени осталась. И по бедности, и по запуганности, никчемности какой-то. Да я на нее и не сержусь теперь. Чего там. Я ведь наверняка ее и не увижу больше. Когда я выйду из тюрьмы, она уже умрет. Квартиру заберут. И получится, что я вроде как на свет заново родился. С нуля начинать снова придется.
К Эльзе можно было бы поехать, но она ведь совсем старая уже будет...
12
ТЕЛЕГРАММА
Воротников категорически отрицает знакомство Поповым Лаксом Юронисом тчк Литве никогда не бывал Москве был проездом два года назад.
Следователь Дзержинской прокуратуры
Поляков
13
ЗИНАИДА ПОПОВА
Ну а теперь что делать? Начинать жить сначала? А как? Как без Кости жить? Начинать, продолжать... А какой смысл что-то начинать, если моего мужа больше нет? Если его убили?
615


Я вышла из прокуратуры, села на скамеечку в палисаднике. Куда идти? На работе участливые, сочувствующие глаза товарищей, плачущие подруги. А я плакать не могу. Засохло что-то во мне, спали- лось. Нет больше Кости. Какие-то дураки бормочут: «Ах, как глупо! Какая нелепая смерть!» Смерть не бывает нелепой, а уж Костя-то глупо умереть не мог. Сволочные бандиты всадили в спину нож. Они говорят, что нож взяли, только чтобы попугать. Не-ет, нож по ночам не носят, чтобы пугать. Да и не испугался бы их Костя, не такой он человек. Значит, все равно конец был бы этот. Нет больше Кости...
И домой идти не хочется, там мать и ее громадное горе — без берегов. Ее надо бы поддержать, помочь ей. Но у меня самой нет больше сил. Я как мячик, из которого выпустили воздух. Никому я не могу быть поддержкой.
Как жить дальше? Как жить без Кости?
Мать говорит, что это Божья кара. Но ведь если бы даже Бог был, то нас не за что карать. За что Бог мог покарать Костю? Чепуха это. Если бы Бог был, Он мог нас покарать только из зависти. Но если бы Он был, Ему не надо было бы завидовать нам...
Стал накрапывать дождь, он становился все сильнее, а у меня не было сил встать и уйти. Да и зачем? Капли падали мне на лицо и стекали по подбородку, скатывались на грудь, платье постепенно намокало, прохладно липло к телу, а я все сидела, закинув голову, и капли больно били в глаза, а высоко надо мной неслись дымные рваные тучи. Пробежали мимо, накрывшись одним плащом, две девочки, и дождь барабанил по плащу, как по кровле. Одна
616


задержалась, и плащ соскользнул с плеч второй, она тоненько взвизгнула, а первая спросила меня: «Вам плохо?» Я покачала головой, и они побежали дальше, и я услышала, как вторая, та, что намокла, сказала удивленно: «Пьяная, что ли?» Ах, девчушки, милые мои, разве вы можете понять, как мне плохо! Разве можно сказать об этом? Если бы я и стала вам рассказывать, вы бы этого не поняли. То есть поняли, наверняка поняли, только почувствовать не смогли бы. Надо, видимо, много пожить и перетерпеть, чтобы научиться чувствовать цену наших потерь. Какое счастье, что вы не понимаете: я не пьяная, а просто у меня похмелье. Страшное, мучительное похмелье после самого прекрасного, светлого, счастливого опьянения в моей жизни. Оно длилось ровно четыреста дней. Как же это несправедливо! Ведь даже у Шехерезады была тысяча ночей. И еще одна. Четыреста три дня назад мы познакомились, Костя. Помнишь? В Лужниках. Помнишь?
Три дня тебя уже нет. Но этого не может быть! Это неправильно, нехорошо, несправедливо. Четыреста раз ты говорил мне каждое утро: «Ну, здравствуй! Здравствуй, мой любимый, мой смешной, веселый человек!»
Любви с первого взгляда не бывает — это точно установлено. Значит, я тебя полюбила со второго. Ты же не сердишься на меня за это? Ты же ведь никогда на меня не сердился, не сердись на меня и за то, что я целых две секунды соображала, пока поняла, что пришла моя судьба. И каждое утро с тех пор ты говорил мне: «Ну, здравствуй!» Как будто огорчался, что мы с тобой несколько часов
617


проспали, не думали друг о друге, не виделись, и ты соскучился, и теперь рад, что наконец увиделись вновь. И впервые три дня назад я говорила тебе сутки подряд: «Ну, здравствуй! Костик, здравствуй!» — а ты лежал равнодушный, холодный, безразличный, первый раз ты мне не ответил.
Четыреста дней. Как много дней, как много дней! Один миг, один миг. Ты подошел тогда, в Лужниках, картавый, веселый, со своими немодными светлыми кудрями, и сказал:
— Не правда ли, неудобно вот так, запросто, спрашивать имя у незнакомой девушки?
Я пожала плечами и сказала: «Наверное», — хотя и смотрела в твои глаза и знала, что тебе это удобно, и прилично, и хорошо, потому что с такими глазами нельзя сделать ничего плохого. А ты сказал:
— Тогда скажите мне, пожалуйста, как ваше отчество?
Я засмеялась и сказала:
— Зиной зовут меня. А отчество мое вам не нужно...
И началось это сладостное опьянение, прекрасный сон длиной в четыреста дней. Ах, боже мой, если бы можно было вернуться на четыреста дней назад! Пускай бы потом ничего не изменилось, только бы прожить их вновь. Еще четыреста раз услышать «Ну, здравствуй!», четыреста раз ненадолго расстаться с тобой, чтобы бежать как сумасшедшая тебе навстречу, четыреста раз почувствовать вновь тепло твоих добрых сильных рук, которые я так любила, и целовала их, когда ты спал, чтобы ты не видел.
618


Меня некоторые подруги считали дурочкой. До того, как я вышла за тебя замуж, и после этого. Они смеялись надо мной, что я, мол, дикая, отсталая, несовременная, не умею жить в нашей жизни, которая прекрасна, но коротка. Они говорили, что я останусь старой девой, а черемуху в сентябре никто, мол, обрывать не захочет, и все волшебные принцы, мол, навсегда поселились в сказках и боятся оттуда отлучаться. А потом пришел ты в прекрасный вьюжный вечер седьмого февраля. Тебя привела судьба, потому что Нина, Васина жена, приказала тебе, когда ты собирался в Лужники: «Чтобы сегодня ты нашел наконец себе жену, а то из родственников уволю». Она сама мне потом рассказала. А через месяц мы поженились, и подруги снова стали хихикать: «Дождалась принца из таксомоторного парка. А сама инженер». Я никогда на них не сердилась, я их жалела. Если бы я сказала, что действительно встретила своего принца, они бы мне не поверили или испугались. Да и не нужно мне все это было — ведь я-то знала, что со мной самый настоящий принц. И мне было все равно, кем ты был — шофером, космонавтом, профессором или поэтом. Потому что в тебе было то, что не дается никакой профессией. Ты был настоящим мужчиной и человеком. Если бы ты сказал мне: «Пойдем сходим в Африку», — я бы только спросила, взять ли бутерброды или закусим по дороге. Я бы ни на секунду не задумалась, что это сложно, потому что с тобой все было просто.
А теперь тебя нет. Как же мы теперь будем гулять с тобой по ночным улицам? Кто будет летом воровать для меня цветы из соседних садиков? А зимой
619


греть дыханием озябшие пальцы? Я боялась поднырнуть в туннельчик, который выходит в бассейн, и ты проплыл под водой с мужской половины и вытащил меня, а сам не высовывал лица из воды, чтобы женщины не подняли крик. И весна наша последняя кончилась, не будет у нас прошедшего мая, когда мы с тобой гуляли в Кузьминках на прудах. Дождь шел такой же, как сейчас, мы прятались под деревом, и по лицу твоему бежали крупные капли. Если бы я знала тогда, что отпущенные нам четыреста дней уже истекают!
Что же делать теперь, Костик? Бандитов этих посадят в тюрьму или, может быть, расстреляют. А ты? А я? С нами-то что теперь будет, Костенька?..
Дождь все шел и шел, капли текли по щекам горячие, и я поняла, что это слезы, и удивилась, что я плачу, потому что о Косте плакать не надо, он очень не любил слез. Но все равно не могла остановиться и плакала долго и бессильно, зная, что больше некому мне сказать: «Ну, здравствуй!..»
14
ТЕЛЕГРАММА
Прокурору гор. Дзержинска следственное
Прошу организовать проверку возможности знакомства родных и друзей Воротникова с Поповым или убийцами.
Старший следователь Курбатова
620


15
ЕВГЕНИЯ КУРБАТОВА
Да, Зинаида Попова права: конец бы скорее всего был именно такой. Судьба скрестила пути Константина Попова и убийц именно в тот момент, когда они были готовы для выполнения своего страшного плана. Нелепого, дурацкого плана. Это же надо придумать такое: в наших условиях построить себе «на кончике ножа» фантастические виллы, разъезжать в роскошных лимузинах, сорить деньгами в кафе и ресторанах, зажить «сладкой жизнью».
Интересно, что свою будущую разбойную деятельность они представляли себе еще меньше, чем эту «сладкую жизнь». Ведь со своей скудной фантазией, со своими хлебными ножиками дальше нападения на таких «богатых» клиентов, как таксист или женщина в темном переулке с десяткой в сумочке, они не шли.
Не утруждая себя долгими размышлениями, они беззаботно заключили: «Э, главное — начать, а там покатится само собой, судьба дорогу укажет».
Даже когда Лаке и Юронис садились в такси, твердое намерение отнять деньги перемешивалось у них с сомнениями: хватит ли духа напасть на человека, получится ли, и вообще спор между ними — «культурно обработать» таксиста или «прихлопнуть» его — еще не был решен.
Но через два часа, когда на счетчике было шесть рублей, а в кармане только пятачок, положение стало безвыходным: или напасть, или оказаться в
621


милиции. И они побоялись угрожать Попову — молодому здоровому парню, который явно не испугался бы их и с которым им было не справиться, потому что он-то их не боялся. Вот Юронис и нанес неожиданный, предательский удар.
Но судьба посмеялась над ними до конца — они не смогли отнять деньги даже у мертвого Кости Попова...
Мне казалось, что я знаю жизнь Юрониса и Лакса в последние дни не хуже их самих. И тут всплыл этот загадочный Воротников из Дзержинска, где закончился маршрут убийц. Они оба категорически и как-то испуганно отказываются от знакомства с ним; Воротников, в свою очередь, говорит, что не знает ни их, ни Костю Попова. Подозрительная личность этот Воротников — опустившийся пьянчуга.
Родные Попова никогда не слышали о Воротникове, но сразу же и без сомнений опознали Костин почерк в записной книжке. Сам Костя уже никогда ничего объяснить не сможет. Поэтому придется копать глубже — я не могу позволить себе роскошь посчитать случайным совпадением то, что убийцы приехали в маленький районный городок, где проживает никому не известный Воротников, с записью адреса этого Воротникова в книжке убитого.
И замелькали, побежали дни, и в торопливой своей спешке они будто настигали время, остановившееся 21 июня. Разбухала папка уголовного дела от новых документов, потом я завела второй том, а бумаги все прибывали...
622


16
ДОКУМЕНТЫ ВТОРОГО ТОМА
ЛИЧНАЯ КАРТОЧКА
Попов К. М., 1937 года рождения, беспартийный, категория учета — первая, состав — солдат, рядовой. Правительственных наград не имеет.
Общий стаж работы — с 1952 года — 15 лет.
Назначения и перемещения:
1. Шофер — 2-я автоколонна.
2. Исключен из списка в связи со смертью...
ТРУДОВАЯ КНИЖКА (ВЫПИСКА)
Лаке В. И., 1951 года рождения, беспартийный.
Общий стаж работы — 9 месяцев 8 дней.
Паневежисский автокомпрессорный завод.
ХАРАКТЕРИСТИКА
1-й паневежисской восьмилетней школы на Юрониса А. Н.
Ученик прибыл в 1963 году после отчисления из школы-интерната. За два года отличился очень плохим поведением, был нечестным.
Не выполнял указаний учителей, пропускал уроки, плохо учился.
Занимался воровством: отнимал у детей деньги, авторучки. Воровал в магазинах и на улицах.
Альбинас с матерью не считался и совсем ее не слушал...
ХАРАКТЕРИСТИКА
училища на воспитанника Лакса В. И.
...В училище находился в течение четырех лет.
623


Владимир — ученик слабоуспевающий, неряшливый, рассеянный. Замкнут, обособлен, ничем в училище не увлекался...
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА шофера 5-го таксомоторного парка Колесовой Анны Андреевны ...Костя работал в нашем парке еще до ухода в армию, в токарном цехе, и одновременно учился на водителя. Он так много сил потратил на оборудование пионерлагеря нашего парка, хотя своих детей не имел.
Вся жизнь Попова Кости прошла на наших глазах. Это была хорошая, честная, рабочая жизнь. Мы все требуем сурового наказания преступникам...
ХАРАКТЕРИСТИКА
Паневежисского завода автокомпрессоров на ученика Лакса В. И.
...Дело осваивал без усердия, работал вяло. Нарушал трудовую дисциплину. Замкнут. В общественной жизни не участвовал.
Обсуждался на товарищеском суде за хулиганство в городе...
СПРАВКА
Осужденный к исправительным работам Юронис А. Н. наказания отбыл 23 рабочих дня.
Начальник Паневежисской инспекции исправработ
ХАРАКТЕРИСТИКА
на водителя 5-го т/моторного парка
Попова К. М.
624


...За время работы хорошо относился к вверенной ему технике, систематически выполнял государственный план. Участвовал в общественной жизни парка и колонны, являлся членом редколлегии стенгазеты, был общественным контролером...
17
ВЛАДИМИР ЛАКС
Я никак не могу сообразить сейчас — чем это мы так сильно были недовольны в Паневежисе? Зарабатывал я семьдесят пять—восемьдесят рублей. Конечно, это не сундук пиастров. Но ведь если честно говорить, то я же и этих денег ни разу не отработал. Я ведь и делать-то ничего, совсем ничего не умею. К сожалению, это факт.
Я тысячу раз давал себе клятву: проявить волю и побороть свою лень. И тысячу раз мне что-то помешало, пока я не махнул на все это рукой, решив, что каким человек родился, таким он и помрет. Да и меняться не очень хотелось, потому что в конечном счете жил ось-то нам не так уж плохо! Я часто вспоминаю здесь, как мы целыми вечерами сидели в кафе «Анжелюкас», потом шли в «Линялис», а когда были деньги, то отправлялись и в ресторан «Васе- рас». Какие это были прекрасные, шикарные кафе! С цветными светящимися витражами, бронзовыми чеканками на деревянных темных стенах. Если в Москве и есть роскошная жизнь, то она, наверное, проходит по какому-то другому счету. Здесь я не
625


видел таких кафе. Во всяком случае, глядя в окна московских кафе, я не заметил, чтобы они были лучше тех, что в Паневежисе. Внутри-то мы не были, денег не хватило. Мы только пили водку с этими унылыми пьяницами, друзьями Баулина. В его грязной, паршивой комнате. И это было скучно и совсем неинтересно. А сейчас я все время раздумываю — в чем же она состоит, интересная и веселая жизнь? Вот если бы я был на свободе и у меня оказалось очень много денег, то я бы построил себе роскошный каменный особняк в Ниде. Или в Паланге, мне все равно. И купил бы «кадиллак» «эльдорадо Брогам». А потом женился на Валде. Если бы я к ней приехал на «эльдорадо», то она бы мне не влепила по морде, как в тот раз, когда я прижал ее на лестнице. Да-а, здорово было бы, конечно... Только все это дома надо бы; здесь, в Москве, скучно и люди какие-то неинтересные — и Баулин, и дружки его — Серафим, Толька, Сашка, Николай...
18
СВИДЕТЕЛИ ПО УГОЛОВНОМУ ДЕЛУ № 41092
(К ответственности по делу не привлечены)
Макаркин Серафим (из протокола допроса):
...Я Макаркин Серафим. Мне двадцать четыре года, и я работаю грузчиком пятьдесят третьей базы...
626


(Я даю показания как свидетель и еще ничего не знаю о том, что через два месяца, в сентябре, сам буду сидеть в тюрьме за ограбление женщины.)
...Я приятель Баулина и ничего плохого о нем сказать не могу.
...Числа 18—20 июня, вечером, я гулял по улице и встретил Баулина с двумя какими-то ребятами. Помню, что я уже был пьян. Но с Баулиным я решил выпить еще. Выпил. Водки. Поэтому все, что происходило потом, я помню смутно. Как в тумане.
Я не помню:
— кто платил за водку;
— кто такие эти двое ребят;
— что они говорили;
— зачем они приехали;
— были ли у них деньги и сколько;
— чем они занимаются;
— какие у них планы;
— выпивал ли с нами еще кто-нибудь.
Все это мне было неинтересно.
Записано с моих слов верно — свидетель Макаркин.
Алпатов Анатолий (из протокола допроса):
...Я Алпатов Анатолий. Мне двадцать семь лет, и я работаю токарем Карачаровского механического завода.
...Я знаю Баулина, но в дружбе с ним не состою.
...За несколько дней до убийства я встретил Баулина на улице с двумя ребятами, которые жили у
627


него в комнате. Я к тому времени уже был пьян. Но с Баулиным согласился выпить еще. У них была бутылка водки. Мы вошли в подъезд дома двадцать девять и там выпили...
Кто покупал водку и на чьи деньги — не помню.
Ничего о ребятах-литовцах — не знаю.
Выпивал ли с нами кто-нибудь еще — понятия не имею.
Записано с моих слов верно — свидетель Алпатов.
Андрюшин Александр (из протокола допроса):
...Я Андрюшин Александр. Мне двадцать девять лет. Я не работаю.
...Я знаю Баулина, но ничего сказать о нем не могу.
...В июне я пришел к Баулину. У него было двое ребят — приезжих из Литвы, которые были выпивши. Они угостили меня водкой. Я, конечно, выпил. Потом дал денег — купили еще вина. Затем выпили.
...Ничего о литовцах — кто они, зачем приехали, какие имели планы — знать не могу.
Записано с моих слов верно — свидетель Андрюшин.
Гусев Николай (из протокола допроса):
...Я Гусев Николай. Мне тридцать девять лет. Я не работаю.
Я знаю Баулина, потому что он мой сосед.
У Баулина были чужие ребята.
628


20 июня в четыре часа дня меня вызвал Баулин и велел сходить купить красненького. Дал три рубля. Я сходил.
Вино распили мы все вчетвером.
Но как зовут гостей Баулина, я не знаю. Они сами не сказали, а я не спрашивал.
Потом разошлись.
Вечером встретились на улице. Опять договорились. Выпить.
Баулин дал три рубля. Купили две бутылки вина и распили его у Баулина в комнате. Разошлись. Я еще хотел выпить, но денег нет. Пошел по соседям. Не дали. Пришел к баулинским ребятам. Дали сорок пять копеек. Я собрал пустые бутылки — семь штук, — пошел в магазин. Баулин — со мной. Мы с ним пили... Потом спал, очень крепко. Даже милиционеры, когда пришли, еле меня разбудили...
По именам я их не знаю.
Внешность их запомнил плохо. Я на них особо и не смотрел: мне-то что? Я с ними выпил — и пошел... Узнать я их, может быть, смогу.
Записано с моих слов верно — свидетель Гусев.
19
ЕВГЕНИЯ КУРБАТОВА
Девятого августа я вызвала Юрониса, чтобы допросить его и сообщить о результатах криминалистической экспертизы. Эксперт дал заключение, что их ножи не являются холодным оружием
629


«...и относятся к хозяйственным ножам общего применения (для резки мяса, овощей, хлеба...)».
— Что же ты, Юронис, не резал своим ножом овощи или хлеб? — спросила я его, заполняя бланк «Протокола допроса несовершеннолетнего обвиняемого».
Он задумчиво посмотрел на меня и сказал:
— А у меня завтра день рождения...
Я отложила ручку в сторону:
— Ну что ж, поздравляю тебя. Хотя и не стоило бы...
— Я знаю, — сказал он. — Но все-таки... Правда, такое совершеннолетие не у всех бывает?
— Да, к счастью. А ты что, гордишься этим, что ли? Я что-то не пойму...
— Нет. Тоскливо мне сегодня. Поговорить совсем не с кем.
— А о чем ты хотел поговорить?
— Не знаю. Я ведь молчу все время. И думаю.
— Ну?
— У меня в Паневежисе друг был. Звали его Иван Морозов. Он в нашем доме жил. Намного он старше меня. Пять раз уже сидел, за разное — хулиганство, кражи, грабеж.
— И что?
— Он очень весело про тюрьму рассказывал, здорово.
— Похоже?
Юронис покачал головой:
— Нет. Совсем в тюрьме не так. Врал Ванька. В тюрьме люди не должны жить.
630


— А если эти люди убивают других людей? Где же им жить — на курорте?
Он снова покачал головой:
— Надо, чтобы не убивали.
— Но ведь ты же убил?
— Да, убил. Поэтому я в тюрьме, я понимаю. И я все время думаю о другом...
— О чем же?
— Зачем врал Ванька Морозов? Ну зачем, например, говорить, что лучше всего фраера ограбить и убить — будет наверняка молчать? Теперь-то я знаю, что с убийством в сто раз быстрее попадешь, всю милицию на ноги поднимают, как на войну... И все, что он про тюрьму рассказывал, — вранье, подлое вранье... Все, что он рассказывал...
— А он тебе рассказывал, что здесь хорошо?
— Не в этом дело. — Он досадливо махнул рукой. — Не говорил он, что здесь хорошо. Но так получалось у него, что сюда самые смелые попадают. Просто им немного не повезло. Но здесь их уважают. И среди заключенных есть свой закон.
— Ну и как, нашел ты уважение в камере? Закон воровской понравился?
— A-а, мне их уважение не нужно. Я и сам их не уважаю. Понимаете, не уважаю. Не за что уважать. Как животные: кто сильнее — тот умнее. А закона никакого воровского нет. Ерунда это, выдумки. Может, и был когда, а сейчас нет. Каждый за себя — вот и весь закон в камере...
— Тебя что, в камере не любят?
— Да нет, не в этом дело. Я еще не привык помнить, кто я такой. Я ведь относился к ним как
631


к уголовникам, шпане. И медленно привыкаю, что я их не лучше. Они — воры, хулиганы, а я человека убил...
Я подчеркнула в бланке протокола слово «несовершеннолетнего». С завтрашнего дня он просто обвиняемый. Я сказала:
— Завтра ты пойдешь на психиатрическую экспертизу.
Он кивнул, потом сказал, криво улыбнувшись:
— В день совершеннолетия полезно узнать, сумасшедший ты или еще на что-то годишься. Это вообще не мешает. Даже тем, кто людей не убивает...
Уж не гордится ли Юронис, что он не уголовник, шпана, хулиган, что он человека убил? Что-то легко очень он эти слова повторяет...
20
АЛЬБИНАС ЮРОНИС
— Юро-о-нис! На вы-ыход!..
Я поднялся, еще сонный какой-то, пошел к двери. Я знаю — это меня тащат на «пятиминутку», вчера предупредили. «Пятиминутка» — это амбулаторная психиатрическая экспертиза. Ребята в камере мне рассказали, что всех малолетних убийц на «пятиминутке» проверяют. Муртаза, маленький хитрый воришка с Трубной, который уже не раз сидел, а сейчас попал за грабеж и по всем этим вопросам в курсе дела, растягивая в улыбке толстые губы, сказал:
632


— Пустое дело. Это все учителя да адвокаты воду мутят. Говорят, что если малолетка убил — то он скорее всего псих. Мол, обыкновенный пацан на это неспособный. Вот и таскают. Кой-кто «лепить» пробовал — все ж таки психов не судят, — не-a, не пролезло: правильные ответы знать надо. А-а, совсем пустое дело. — Муртаза махнул рукой и отвернулся к стене.
Я иду, руки назад, по бесконечным коридорам и переходам тюрьмы. Надзирательница, толстенькая, задастая, громыхая здоровенными ключами, отпирает одну дверь за другой. Вот сильно запахло щами и еще чем-то кислым, точно как в Паневе- жисе, в фабричной столовой. Я знаю — теперь уже скоро. В длинном коридоре следственного корпуса на одном из кабинетов висит табличка: «Амбулаторная психиатрическая экспертиза. Прием по понедельникам и средам...» Я ее видел, когда меня водили на допросы к Курбатовой.
«Лепить» я не собираюсь, бесполезно. Еще нажалуются врачи, что симулянт, в суде за это добавят. А потом, я думаю, в сумасшедшем доме еще хуже сидеть, чем в тюрьме. Ни к чему мне это...
...Врачи сидят за столом, в белых халатах. Такие любезные все, добрые вроде. Один, с бородкой, в толстых очках, все улыбается, разговаривает, как с первоклассником. Вопросы задает. Вопросы-то легкие, обыкновенные совсем:
— Сколько лет?..
— Где родился?..
— Где жил?..
633


— Как учился?..
— Курил?..
— Чем болел?..
— В какие игры играл?..
— Пил?..
— Головой не ударялся?..
— Пьяницы среди родных были?..
Совсем обыкновенные вопросы, легкие. Курбатова задает куда труднее...
— Расскажите, как было дело.
Рассказал. Как на допросе, только покороче.
— Как вы относитесь к происшедшему?
Как отношусь. Дураки были, конечно. Да и Володька сдрейфил. Объясняй теперь. Опустил глаза, сказал:
— Дурак был. Теперь жалею...
21
КАНДИДАТ МЕДИЦИНСКИХ НАУК РУБИН Я.И.
Он опустил глаза и сказал:
— Дурак был, теперь жалею...
И непонятно было, о чем он жалеет: о том, что был дураком, о том, что убил человека, или о том, что попался? Вопроса этого он не ожидал, задумался, и видно было, что ему трудно ответить. Но память услужливо подсказала стереотип: «Дурак был». Взрослые, те чаще говорят стыдливо: «Пьяный был...»
634


«Дурак был». А сейчас умный стал? Оттого, что в тюрьме? А если бы не попался? Не нравится мне такое «раскаяние», сколько лет я с преступниками работаю, и даже удивительно, до чего однообразно они оправдываются: «Дурак был», «Пьяный был», «Глупо, конечно, все получилось», «Сам не знаю, что со мной сталось». И так далее. И все это большей частью люди, которые прекрасно отдают себе отчет во всех своих действиях: мы же видим — и по уголовному делу, и по их ответам комиссии, и по анамнезу. А как доходит до объяснения преступного факта — сразу: «Сам не знаю...» Все знает, кроме этого. В этой формулировке обычно таится подсознательный жалостный намек, что вот, дескать, не волен он был в поступках, «не в себе» был, произошло с ним что-то этакое «таинственное». А мы, психиатры, должны эту «таинственность» учесть и дать ему скидку.
Вот и этот, Юронис. Думает медленно, расчетливо, отвечать не спешит. Вопросы наши понимает, ответы дает точные. А как последний вопрос услышал — запнулся, задумался надолго, что-то в уме высчитывает. Сказать, что глубоко раскаивается, не может: инстинктивно чувствует, что не найдет тех нужных и искренних слов, которые бы заставили нас, врачей, ему поверить. Сказать правду не хочет — он знает, что его ответ может попасть в уголовное дело. Поэтому лицо его из деловитоозабоченного вдруг становится смущенным, грустным, он опускает глаза и перекладывает всю дальнейшую ответственность за свою судьбу на нас:
— Дурак был, теперь жалею...
635


22
АКТ № 660
...Освидетельствован Юронис Альбинас Николаевич.
В школе Юронис учился слабо, дублировал 1, 4 и 5-й классы... Часто менял места работы и специальности, нигде подолгу не удерживался...
...По физическому развитию соответствует возрасту. Со стороны психики: сознание ясное. Все виды ориентировки сохранены. Держится развязно, груб, на вопросы отвечает с раздражением. Понимает цель обследования и сложившуюся для него ситуацию. На память не жалуется. Обеспокоен предстоящей ответственностью...
Комиссия приходит к заключению, что Юронис душевным заболеванием не страдает и в отношении инкриминируемых ему действий является вменяемым...
23
ЕВГЕНИЯ КУРБАТОВА
Жена Воротникова — Лидия Михайловна — оказалась молодой интересной женщиной с бледным нервным лицом. Почти год как уехала от мужа и живет теперь одна. Шестилетняя дочка находится у ее матери — до тех пор, пока она окончательно не устроится. К мужу возвращаться не думает.
— Вы не знаете, какой это ужас, когда муж каждый день пьян. Теперь с этим покончено навсегда.
636


Решиться трудно было, а теперь уже все нормально. Людочку только жаль, без отца ей придется расти. Но лучше вообще отца не иметь, чем иметь отца-алкоголика. Это ведь не только горестно, это же ведь еще и стыдно.
— Скажите, Лидия Михайловна, а никто из знакомых или родных в Москве не мог дать Попову адрес вашего мужа в Дзержинске?
— Я уже думала об этом, но ничего путного в голову не приходит. У меня здесь живут только сестра с мужем, так они с Воротниковым никаких связей не поддерживают.
— А в Прибалтике у вас нет родственников или знакомых?
Женщина на мгновение задумалась:
— Дело в том, что у меня была подруга — Алла Окк. Она сама латышка, а вышла замуж не то за эстонца, не то за литовца, точно не помню. Это было лет пять назад. Потом она уехала жить в Прибалтику к своему мужу, и мы утратили связь. Если я вас правильно поняла, вы хотите узнать, не могла ли она дать адрес убийцам?
— Вот именно.
— Не думаю. Она с моим мужем даже не была знакома, и адреса нашего у нее, по-моему, не было.
— А где она сейчас живет, вы знаете?
— Конечно...
В тот же день я получила из паневежисской милиции характеристику на Юрониса. Это бьш воистину замечательный документ. «Юронис состоит на уче¬
637


те в детской комнате с 5 ноября 1966 года, — было сказано в первых строчках характеристики, — за систематическую кражу велосипедов». Потом слова насчет кражи велосипедов были небрежно зачеркнуты, и оставалось неясным — за что же состоит подросток на учете в детской комнате милиции.
«15 января 1966 года — проведена беседа в отношении устройства на работу». Ясно. Только не видно, какие плоды дала эта беседа.
«3 марта — проведена беседа во время рейда с родителями». Беседа во время рейда. Какая беседа, о чем, во время какого рейда?..
«16 ноября — угнана легковая машина, но был задержан, потому что машина забуксовала...» Тут я не выдержала и вслух засмеялась — до того эта запись смахивала на старый анекдот, потому что не легковую машину угнал Юронис, а грузовую, и не забуксовала она, а сжег он мотор, и вообще он «ехал не в ту сторону». Точность этих записей демонстрировала то внимание, с которым относилась к трудному подростку детская комната.
«Проведена беседа в детской комнате, взято объяснение». Беседа на какую тему? Объяснение в чем? И снова, с монотонной унылостью:
«15 декабря — беседа на дому с родителями...
Январь 1967 года — доставлен в вытрезвитель, беседа с родителями...
2 марта 1967 года — во время рейда беседа с несовершеннолетним и его родителями...
27 июня 1967 года — проведена беседа с родителями в отношении плохого поведения их сына...»
638


27 июня с родителями была проведена беседа о плохом поведении их сына. Замечательно! В этом документе было все замечательно. И то, что несчастная одинокая старуха называется «родителями», и то, что с «ними» регулярно проводят беседы о поведении сына, который плевать на «них» хотел, и то, что воспитание несовершеннолетнего уголовника носит рейдовый характер, и то, что последнюю беседу провели, когда он уже неделю сидел в тюрьме. Правда, начальник милиции капитан Стасюнас не знал, что на этот раз поведение Юрониса было совсем плохое. Он просто человека убил.
Надо было ехать в Паневежис...
24
ЕВГЕНИЯ КУРБАТОВА
Я приехала в Паневежис дождливым осенним днем. Не заходя в прокуратуру, я отправилась домой к матери Юрониса.
Тесный маленький двор, старый дом с залитыми водой, подслеповатыми окошками. Я постучала в дверь, обитую рваной клеенкой.
— Кто там? — спросил за дверью надтреснутый женский голос.
— Следователь из Москвы, — сказала я и потянула за ручку. Дверь послушно растворилась. Седая морщинистая женщина с испугом смотрела на меня. И мне на мгновение вдруг стало совестно, что я еще молодая и совсем здоровая. Такая была
639


эта женщина немощная, серая, усталая. Вся она состояла из одних суставов, будто позвоночник, все прямые кости из нее вынули и только одна дряблая, слабая оболочка невесть как держалась вертикально.
— Да, это я мать Альбинаса, — сказала она, хотя я ее даже не успела спросить. — Вы проходите в комнату, пожалуйста...
Голос у нее был тихий и такой же, как она вся, дряблый и серый. В комнате было пустовато и очень чисто. На стене висела фотография Альбинаса. Я присела к столу и достала из портфеля бумагу и ручку.
— Вы, может быть, чаю попьете? — спросила она робко.
Я быстро сказала:
— Нет-нет, спасибо, не беспокойтесь, я в поезде пила, — и поймала себя на мысли, что брезгую пить в этом доме. И от этого разозлилась на себя. — Казимира Петровна, мне надо задать вам несколько вопросов.
— Да-да, я понимаю, я привыкла уже. — И в голосе ее была необычайная покорность, полное подчинение судьбе и всем людям, кто захотел бы только приказать. Потому что от жизни она уже ничего не ждала — это видно было по ее лицу и совершенно мертвым, бессильным рукам. Ничего хорошего все равно не могло произойти, а хуже, чем произошло, уже не могло случиться.
— ...Я сначала боялась соседей встретить, в глаза не могла посмотреть, а потом привыкла. Ко
640


всему человек привыкает: и к горю, и к позору. Все тут сразу на меня...
Она говорила негромко, и речь ее была как стоячая вода: бросил камень, разошлись круги, и снова замерла. Я слушала ее, и у меня все время перед глазами было лицо матери Кости Попова. Сухое, сильное, с крупными чертами, какие вырезал на своих портретах Эрьзя, не стертое и не раздавленное даже этим безмерным горем.
— ...Вы и меня поймите: для всех он убийца, а для меня — сын. А много я ему в жизни дать могла? Я же ведь неграмотная, уборщицей работаю.
Мать Кости Попова работала дворником, потом — в пекарне. Людей хлебом кормила, а своих ребят не всегда могла накормить досыта. Голова у меня болит что-то, в висках ломит. Да, о чем это я? Мать Попова тоже не могла дать своим сыновьям многого. И вспомнила почему-то слова своего отца: «Беда в том, что мы ищем точные подобия. А мир фрагментарен. Надо искать сходство в деталях».
...— Не слушался он, ушел из школы. «Работать я буду», — сказал. Но и на работе у него не получалось, очень он нервный. Менял работы часто...
Константин за пятнадцать лет работы сменил всего одно место. Сначала токарем на «Красном пролетарии», потом шофером. «Первый раз меня Костя ослушался, когда ушел из седьмого класса. До станка не доставал, маленький он был, работал, стоя на ящике, две нормы выполнял». Голова очень болит что-то.
— Мы скрывали от соседей, когда Николай приезжал сюда, что он отец Альбинаса. Говорили,
641


что это дед. Он ведь старый совсем, а жить с нами все равно не хотел. «Деревенщина ты была, деревенщиной помрешь», — всегда укорял он меня. В Каунасе он живет, конюхом там работает. И денег мне на Альбиночку не давал никогда. Может, сын поэтому такой злой, нервный вырос...
«Легкие у мужа были прострелены на фронте, от этого и умер, когда Косте пятнадцать минуло. Долго болел он перед этим, трудно нам было». Глаза у меня режет сильно. Я, наверное, простудилась.
...— Меня в сорок шестом году бандиты ранили. Жили мы тогда в деревне Молайни, и пришли они ночью, «зеленые братья» эти самые, будь им пусто, и давай в дом ломиться. Хотели, чтобы брат мой опять с ними в лес ушел, а я дверь не открывала. Вот они из автоматов и начали строчить. А две пули в меня попали, с тех пор я инвалидом стала... Не слушался меня Альбиночка... Ругался на меня, что я его жизнь погубила... А что я могла сделать? Курил он и водку пил лет с пятнадцати. С осени прошлой и дома не бывал, все у шлюхи этой... Опоила она его чем-то... А в милиции говорят: «Не наше дело... Может быть, любовь...» Придут, скажут: «Вы на сына повлияйте...» А как же я повлияю? Он ведь и дома не бывает... и не слушает меня совсем...
Я совсем сломалась, тяжело гудело в голове, и я с досадой думала о том, как некстати все это. Голос старой женщины, которая и живет-то по инерции, совсем меня добивал. Я достала из портфеля ножи:
— Вам эти ножи знакомы?
642


— Конечно, конечно, — обрадовалась она. — Вот этот нож я из Латвии привезла еще до войны, при Сметоне было еще. Очень он хороший, этот ножик, я им всегда капусту шинковала, и хлеб им резать удобно...
Она радовалась ножу, как ребенок радуется случайно найденной вещи, которую потерял, и уже смирился с утратой, и вдруг неожиданно нашел вновь.
— Овощи им хорошо резать, я-то ведь каждую вещь берегу...
Ей и в голову не приходило, что ее сын зарезал этим ножом человека...
На лице старшины сверхсрочной службы Ивана Яковлевича Лакса замерло навсегда выражение испуганного удивления. Он говорит, как, наверное, командуют новобранцами на плацу — коротко, четко. Но из-за этого удивленного выражения лица его слова звучат так, будто он сам в них не верит.
— Владимир был послушен, но не дисциплинирован.
— Это как понять?
— Обещания давал, но не выполнял их.
— А вы проверяли?
— В силу возможности. Мне было трудно, потому что моя жена, мать Владимира, умерла, когда мальчику было семь лет. А я очень занят на службе, и он часто оставался без надзора.
— Перед отъездом Владимир украл у вас из кителя шестьдесят рублей...
643


— Да. Но я бы не хотел, чтобы вы рассматривали это как кражу. Ведь я же ему отец. И в этом вопросе претензий к нему не имею.
— А в каких вопросах вы имеете к нему претензии?
Лаке начал тяжело краснеть, болезненный, плитами, багрянец заливал шею и медленно полз к затылку.
— Вы понимаете, что ваш сын участвовал в убийстве? Что вы тоже несете за это моральную ответственность?
Нелепая, случайная улыбка замерла у него на лице, и только по глазам было видно, как он страдает.
— Я... этому... его... не учил, — сказал он медленно, с запинками.
— Да что вы говорите! Кто же из родителей учит своих детей убивать?
Он посмотрел на меня совсем невидящими глазами и сказал:
— Володя собак очень любил...
В гостинице я взяла у дежурной градусник и легла, накрывшись двумя одеялами. Но согреться все равно не могла, так сильно трясло меня. Очень хотелось спать, но, как только я закрывала глаза, рядом со мной присаживалась на стул Казимира Юронис и говорила своим серым, дряхлым голосом: «Он... ведь... совсем... не слушал... меня».
И вдруг ее перебивал сиплый бас отца Лакса: «Был... послушен... но... не выполнял... без надзора... его... этому... не учил».
644


Их расталкивал начальник милиции Стасюнас и разводил руками: «Может, любовь... Не можем... вмешиваться».
Директор школы без лица чеканил, размахивая портфелем: «Отличался очень... плохим... поведением...»
Я открывала глаза, но потолок кружился наперегонки с уродливой люстрой. Медленно, постепенно набирая скорость, вращалась кровать, а я держалась за спинку, чтобы не слететь с нее, как с карусели. Я затрясла головой, и бег немного утих. Ртутный столбик в градуснике прыгал перед глазами.
Нельзя сейчас болеть. Надо ехать в Москву и заканчивать дело. Все ясно, кроме Воротникова. Нужно узнать, как попал его адрес в книжку Попова. А дело пора кончать и передавать в суд. Все уже ясно.
А что ясно? Два молодых человека убили третьего. Без всякой злобы, трезвые, просто нужно было поехать в Одессу или Сухуми, погулять, а денег не было, поэтому взяли и убили, чтобы отобрать у него совсем немного денег.
Юронис и Лаке будут много-много лет сидеть за это в тюрьме. Наше общество потеряло в один миг трех молодых, полных сил людей. Вернее, в один миг мы потеряли Костю Попова. А Юрониса и Лакса мы начали терять давно. Но никто этого не заметил. Они ведь не родились убийцами, они родились обычными людьми, а стали убийцами. Когда же это началось?
645


Ведь они не были тихарями, они еще в школе обратили на себя внимание взрослых. Тот же Аль- бинас. Он был отчаянный парень, он досаждал взрослым хулиганством, дерзостью своей. Но и у него была мечта — водить автомобиль. Знали об этой мечте? Нет, наверное. Но ведь могли же, должны же были узнать о ней, когда он первый раз угнал грузовик! И вместо душеспасительных бесед, вместо рейдов, вместо «исправительных» работ (здорово они его за двадцать три дня «исправили»!) посадить его — с инструктором — за руль автоклу- бовской машины, увлечь любимым делом, направить его «отчаянность» по правильному руслу, отклеить ярлык «пропащего», в который он уже и сам поверил...
Но с ним «проводили» лишь плановые и даже сверхплановые «мероприятия», а он отбывал их и бежал к Ваньке Морозову. Смешно и страшно, что Ванька Морозов был единственным взрослым, который относился к Альбинасу серьезно, разговаривал с ним доверительно и на равных. Это, наверное, очень поднимало мальчишку в собственных глазах. И понятно, что он, как губка, впитывал увлекательные басни старого уголовника, прохвоста, негодяя, о том, что преступниками становятся самые смелые, самые сильные, басни об их мифическом героизме и невероятных приключениях, о том, что тюрьма — это жутко интересное место, и так далее, и так далее.
Все болело, кружилась голова, шумело в висках, мысли путались, сталкивались, дребезжа, как жестяные кружки.
646


Началось в семье. Чтобы не запутаться, я загнула палец. Потом появились ваньки Морозовы. Я загнула еще палец. В школе... В милиции... В городе... На людях... Люди! Разве мы можем такое допускать?..
Я закрыла глаза, и снова обступили меня все эти лица. Ночь. Жар. Кричащая тишина. Помогите мне, люди!
25
ЕВГЕНИЯ КУРБАТОВА
Я проболела больше месяца. По вечерам отец садился рядом с моей кроватью, и мы не спеша и подолгу беседовали с ним. О жизни, о людях, об этом моем деле. Мне не давала покоя мысль о Воротникове, потому что я не люблю случайностей и не верю в совпадения. Я думаю, что в самых случайных вещах должна быть своя внутренняя логика. Мы отмахиваемся от нее порой потому, что не можем разглядеть ее. Но отец в своих рассуждениях идет еще дальше меня, из-за того что воспринимает расследуемые мной дела как канонические детективы.
Он говорит:
— Воротников наверняка сыграл какую-то роль в этой истории. Не может быть по-другому. Помнишь, у Чехова — если в первом акте на стене висит ружье, то в последнем оно должно выстрелить.
647


Мне интересно его поддразнивать, и я серьезно отвечаю:
— Совсем не обязательно.
— А как же иначе? — удивляется отец.
— А так же. Брехт тоже кое-чего соображал в драматургии, так он считает, что ружье может вовсе и не стрелять.
— А зачем тогда оно висит?
— А оно и стреляет тем, что висит.
Так и висит этот Воротников на стене, и я не могу сообразить, как же он может выстрелить. Я уж совсем было утратила веру в систему Брехта, но ружье выстрелило. Люда, наш курьер из прокуратуры, принесла мне домой почту, и среди всяких официальных бумаг было письмо из города Воскресенска от Марии Васильевны Троицкой.
26
МАРИЯ ВАСИЛЬЕВНА ТРОИЦКАЯ
«Здравствуйте, товарищ Курбатова!
Вчера к нам с Людочкой приехала моя дочь Лида и рассказала, что вы ее вызвали на допрос в связи с тем, что адрес ее мужа был обнаружен в записной книжке убитого шофера такси. А вы никак не можете узнать, откуда у него этот адрес взялся.
Мне кажется, что я смогу вам помочь. Как вам известно, Лида разошлась с Воротниковым около года назад. Он плохой человек, и мне даже не хочется писать о нем, но уж придется. Поскольку Людоч¬
648


ка очень привязана ко мне, то мы решили, чтобы внучка пожила со мной, пока Лида не устроится на новом месте, ибо из Дзержинска она уехала в Москву.
Числа девятнадцатого или двадцатого июня (сейчас я точно не помню) мы с Людочкой поехали в Москву, к моей сестре в гости. Лида не могла нас встретить, потому что в эти дни была в иногородней командировке. Мы с Людочкой сошли с поезда на Курском вокзале и сели в такси. И как только мы тронулись, я обнаружила, что забыла дома новый адрес сестры — она недавно переехала в новую квартиру на Звенигородском шоссе. Я пришла в отчаяние, потому что помнила только номер дома, но там — я помнила это из письма сестры — четыре или шесть огромных корпусов.
На наше с Людочкой счастье, нам попался удивительно милый и добрый человек — шофер таксомотора. Я лелею надежду, что несчастье случилось не с ним. И хотя всякого человека жалко, мне было бы бесконечно больно узнать, что столь отзывчивого и чуткого человека могли убить.
Насколько я помню (простите, если я запамятовала — ведь уже прошло почти пять месяцев), он был высокий блондин, с вьющимися волосами, и немного, очень мило, он картавил.
Так вот этот молодой человек успокоил меня и сказал, что поможет мне в розысках. Не скрою, я была настолько бестактна, что обещала оплатить его хлопоты. Он ничего не ответил, только покосился на меня, и я заметила, что ему не понравились мои слова.
649


Несмотря на это, мы разговорились, и Людочка стала ему рассказывать о нас, и неловкость прошла как-то сама собой. Хотя все бабушки считают своих внуков выдающимися детьми, я беспристрастно должна отметить, что Людочка — очень красивый и сообразительный ребенок, и за долгую дорогу она очень подружилась с этим молодым человеком. Не знаю уж, как это получилось, но я рассказала ему о драме в нашей семье. Ведь я здравый человек и отдаю себе отчет в том, что как бы девочке ни было у меня привольно, но растет она фактически сиротой. Я запомнила, что этот молодой человек, наш шофер, сказал в сердцах: «Как же можно такого ребенка оставить!»
Наконец мы приехали на Звенигородское шоссе и, наверное, целый час мыкались среди этих корпусов, пока разыскали квартиру моей сестры. Здесь мы распрощались с нашим шофером. Он уже стал уходить, потом вернулся и попросил дать ему адрес Воротникова. Я удивилась, но он сказал: «Напишу ему завтра письмо, попробую с ним по-мужски поговорить. Знаете, слово постороннего человека иногда сильнее трогает». Или что-то в этом роде, но по смыслу именно это. Он записал адрес Федора и ушел. Больше я его никогда не видела.
Все, что я вам написала, — чистая правда. Я прошу вас простить мне некоторое многословие, но я считала своим долгом изложить известные мне факты самым подробным образом.
С уважением — Мария Васильевна Троицкая, пенсионерка».
650


27
АЛЬБИНАС ЮРОНИС
Курбатова протянула мне ручку. Я написал: «Признаю себя виновным полностью». Она аккуратно промокнула мои неровные буквы, закрыла папку, положила два других тома.
— Скажи, Юронис, тебе Костя Попов никогда не снится?
— Нет, — сказал я. — Не люблю я покойников. И боюсь их.
Она долго смотрела на меня, молчала. Потом сказала:
— Когда ты выйдешь из тюрьмы, через много лет, ты еще будешь моложе, чем я сейчас...
И я понял, что она жалеет. Только кого? Таксиста? Меня? Или себя?
Суд назначили на восьмое января. И чем меньше дней оставалось, тем сильнее я сжимался. Я уже не мог дождаться этого дня. Мне очень надоело, я устал ждать свою судьбу. А дни остановились.
Седьмого вечером я лег пораньше с одной мечтой: заснуть скорее, и, когда я проснусь, уже будет завтра.
Затихла постепенно камера, урчала вода в умывальнике, горели тусклые лампы. А сон не шел.
Как крысы, выползали разные воспоминания. Я не хотел их, они были мне противны. Я гнал их, они неохотно прятались и приходили вновь. Так и пролежал я почти до утра. А когда задремал, приснился мерзкий сон. Будто мы с Володькой снова
651


приехали на Трудовую на том же такси. Вышли из машины, видим, сидят посреди улицы на корточках какие-то люди, жгут костер. Я сообразил, что это они нас дожидаются с недобрым. Хочу бежать, а ноги как будто вросли в асфальт. Встает один из них, старый, лоб бритый, серьга длинная в ухе. А в руке копье. «Иди сюда, — говорит, — мы тебя судить будем». От голоса его мой столбняк прошел, и бросился я бежать по улице. Засмеялся он громко и метнул копье мне вслед. Бегу изо всех сил и слышу визг копья, настигает оно меня, в спину вонзилось. Заорал я истошно и проснулся. А в дверях надзиратель. Это петли немазаные в дверях железных визжали.
— Юронис! Собирайся, через час на суд!
Я встал, умылся, налил в кружку кипятка и запил им пшенную кашу. Пайку хлеба завернул в газету и спрятал в карман. Неизвестно, когда суд кончится, а кормить будут не скоро. Постучал в «волчок» и сказал надзирателю:
— Я готов...


ЖЕНИТЬБА СТРАТОНОВА, ИЛИ СЕНТИМЕНТАЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ НЕВЕСТЫ К ЖЕНИХУ


Вчера вечером на вокзале в Москве было все сумеречно, серо, все никло под редким сеяным дождем, а здесь солнце дымилось влажной перламутровой голубизной. «Вы прибыли в столицу Латвии — Ригу, товарищи пассажиры, — сообщило любезно поездное радио. — Всего вам хорошего, до свидания».
— Спасибо, до свидания, — вежливо ответила я и сошла на перрон. Как хорошо путешествовать без багажа! Все очень легко, необременительно, достижимо. Особенно если у тебя с утра нет прошлого, а есть лишь сей миг. И лучезарное будущее, неуловимо-прекрасное, как этот струящийся, переливающийся июньский воздух.
Дорожная сумка на ремне через плечо — прекрасный ансамбль с венгерской курткой за сто семнадцать рублей, замечательно элегантной курткой из искусственной кожи, почти неотличимой от натуральной лайки. «А на мне — совсем неотличимой, —
655


заверила я себя. — Вот возьмет меня Стратонов замуж, попрошу подарить на свадьбу настоящее кожаное пальто. Ему это почти ничего не стоит, он мужчина зажиточный, а я стану невыразимо прекрасной. И ему будет приятно, это он ведь только сейчас пишет, будто внешность для него не имеет значения. А на самом деле каждому мужику приятно иметь молодую, невыразимо прекрасную жену...»
Я дошла до конца перрона, вокруг меня пузыристо клубились радостью и вокзальным оживлением приехавшие и встречающие, они призывно махали руками и кричали носильщикам, как тонущие зовут лодочника, и, обливаясь потом, перли на себе чемоданы и баулы, дети суетились и прыгали под ногами, пугая родителей несуществующей опасностью свалиться с платформы. А цветы — торжественный атрибут свидания — уже превратились в «место», занимающее руки.
Жаль, что меня никто не встречает с цветами, у меня все равно свободные руки. Я бы подарила их Стратонову, а он их поставил бы в хрустальную вазу на столе, и они сразу бы придали нашим будущим отношениям особый эмоциональный колер.
Я спустилась по нескольким ступенькам в вокзальное кафе, длинное и уютное, как спальный вагон. Я знала, что здесь подают крепкий кофе с вкусными взбитыми сливками. И миллион всевозможных слоеных, песочных, сладких и соленых крекеров и пирожных. А у входа в маленьком закутке есть телефон-автомат. Лихой парень-бармен с прекрасными усами, как у французского покойно¬
656


го классика Ги де Мопассана, принял заказ и сноровисто задвигал никелированными рычагами электрической кофеварки. Машина его сипло зашипела, а он, насупив брови, сосредоточенно следил за спускными соплами кофейного агрегата и очень мне нравился, потому что в этот момент походил не на бармена, а на капитана-подводника, выводящего свой страшный корабль в решающую торпедную атаку.
Я засмеялась, положила свою сумку на высокий табурет у стойки и сказала, что сейчас вернусь. Отлучусь на пару минут и приду. Бармен, не отрываясь от клокочущего реактора кофейницы, кивнул и негромко доверительно сообщил:
— У входа — дверь налево...
Налево от входа было две двери: одна — с мужским профилем в ковбойской шляпе, другая — с чудовищно растрепанным женским силуэтом. Я была растрогана предупредительностью бармена, но дверью с распатланной женской головой не стала пользоваться, а юркнула в закуток направо, где висел на стене телефон-автомат. Набрала номер, в трубке что-то металлически чавкнуло, и хороший сочный баритон принес мне весть:
— Зиедонис слушает...
Как прекрасно, когда тебя внимательно слушает мужчина с таким глубоким баритоном!
— Здравствуйте, это Истомина... — сказала я негромко.
— Очень рад. Вы где находитесь?
— Я на вокзале, товарищ Зиедонис...
657


— Я выхожу к вам? — спросил он. — Здесь пять—семь минут ходьбы...
— Нет. Сейчас в этом нет нужды. Было бы хорошо, если бы к вечеру нас разделяло такое расстояние...
Баритон медленно, основательно подумал, потом обрадовался своей сообразительности — сказал на полтона выше:
— Прекрасно, я вас понял... Там есть телефон... Вы мне позвоните по номеру 44-422, я буду вас ждать... Запомнили номер?
— Да, запомнила... Я позвоню вечером... Только желательно, чтобы мне не пришлось вас долго ждать... Вдруг мне окажется невтерпеж...
— Не беспокойтесь, вам не придется меня долго ждать...
— Ну и прекрасно, будьте здоровы...
Я вернулась к стойке, выпила кофе и съела сливки, с удовольствием наблюдая за усатым барменом, бесстрашно и хладнокровно орудовавшим у рычагов управления своей паровой подлодки. А печенье есть расхотелось.
Вскинула на плечо сумку, помахала рукой бармену и пошла к выходу. Я раздумывала о том, как, наверное, интересно быть подругой этого красавца пирата: возвратившись к ночи из рискованного и опасного рейда, он рассказывает ей, сколько удалось в этом трудном походе подбить целей бронебойными снарядиками разбавленного коньяка, скольких затопил недолитыми стаканчиками бальзама, как взяли на абордаж командированного растяпу из Челябинска, а потом они вместе считают
658


сумму контрибуции, полученной с разъехавшихся во всех направлениях противников. Нет, что ни говори, вокзал — хорошее место!
Конечно, жизнь Стратонова наверняка лишена этого ореола повседневного героизма и романтики, и если он захочет жениться на мне, то нам будет недоставать ежедневного ожидания и острого волнения встреч. Но разве семейное счастье только в этом?
В подземном переходе я купила билет на электричку до станции Асари и, послушно двигаясь за стрелой указателя, вышла на платформу пригородных поездов. У электрички была зеленая округлая морда сома. А над левым глазом сома табличка — «Кемери». Маленький светлый городок, населенный приветливыми, но сдержанными людьми. Может быть, это их называют — киммерийцы?
Хорошо бы стать хоть на пару недель киммерий- кой: беззаботной, беспамятной и праздной, как все древние люди. И машина времени — на три тысячелетия назад — не нужна, а стоит рядом взнузданный железнодорожным расписанием длинный стеклянно-зеленый сом, который увезет на пятьдесят километров вперед, в сладкий край необязанности ни перед кем, киммерийскую волю ярко-синего моря, белизну песка на пляже и позванивающую от сухости зелень соснового леса.
О, вечная печаль разрыва времени и пространства!
А может быть, и нет никакого моря в Кемери? И нет пляжа с мельчайшим белым песком? Может
659


быть, стоит Кемери пыльный и задымленный, задвинутый грубо в глубину суши? Кто его знает — я ведь там не бывала...
Киммерия, химерия, мечты... Мне и не надо ни за чем в Кемери. Мне нужно сойти на полпути — в Асари. Там, именно там живет мой жених Стратонов. Мой нареченный, если он согласится жениться на мне...
Я поднялась в головной вагон — так объяснял Стратонов. «Сядете в головной вагон, сойдете в Асари, пропустите поезд, потом перейдете на левую сторону от полотна — по пути следования из Риги, там увидите шоссейную дорожку, по ней надо идти до поворота метров двести...» — все подробно описал Стратонов. Нет, в обстоятельности и заботливости ему никак не откажешь.
В вагоне было просторно-пустовато: утренняя волна дачников и купальщиков на взморье уже схлынула. Я уселась со всеми удобствами у окна, по ходу поезда, достала из сумки газету и развернула ее с замиранием сердца. Удивительную, превосходнейшую газету — путеводитель по земле счастья.
Рекламное приложение вечерней газеты «Ригас балсс». Цена 5 коп.
Берешь в руки стопку листков форматом в половину газетной полосы, озаглавленных «Рекламас пиеликумс», — всего за пять копеек, — и перед тобой открывается волшебный мир дожидающихся тебя и еще не реализованных возможностей.
Впечатляющие фотографии и волнующие рисунки среди текста на русском и латышском языке
660


будто волшебные крылья поднимали над жизненной неповоротливостью и бытовой несообразительностью.
Я хоть латышского не знала, но все самое интересное и так было понятно. Ей-богу, не было проблем, которые было бы невозможно решить с помощью замечательного приложения.
ЮВЕЛИРНЫЕ ИЗДЕЛИЯ - окутанные легендой, одухотворенные руками человека — с незапамятных времен считались самым изысканным украшением женского туалета. И не случайно. Драгоценности — художественное дополнение, придающее костюму нарядность, тот последний штрих, который завершает ансамбль одежды.
А вот подбор украшений зависит уже от вашего вкуса, внешности, возраста.
Магазин ювелирных изделий «Перле» предлагает в большом ассортименте золотые кольца и серьги с камнями. Лазурит, нефрит, изумруд, бриллиант, рубин — более сдержанные и строгие или чарующие своей благородной огранкой, сверкающие и торжественные.
Интересно знать, какой художественный штрих, окутанный легендой, одухотворенный руками человека, лучше завершит мой ансамбль одежды — более сдержанный и строгий или чарующий своей благородной огранкой, сверкающий и торжественный? Ведь это зависит только от моего юного возраста, яркой внешности и безупречного вкуса!
661


Правда, существует еще один штрих, абсолютно последний и в общем-то малохудожественный: сколько оно стоит, это дополнение, придающее костюму нарядность. Деньги — прозаический предмет, который мои знакомые, мои клиенты называют «бабки», «фанера», «мен-таким», «воздух» и десятком других нелепых названий. Как быть с этим пустяком?
Поезд мягко качнулся, плавно тронулся с места, побежали за окном акварельные картинки «Солнечный день в Прибалтике».
Поехали с орехами на встречу с женихом.
Если я понравлюсь Стратонову и он женится на мне, то к свадьбе он подарит мне что-нибудь овеянное легендами, в соответствии со своим вкусом, моей внешностью и нашим возрастом.
А если не понравлюсь и он не захочет жениться? Как же мне самой набрать «воздуха» на что-нибудь одухотворенное руками человека? Не может быть, чтобы замечательный мой путеводитель к счастью — рекламное приложение «Рекламас пиели- кумс» — не подсказал верный и короткий путь! Вот — пожалуйста!
ГОРОДСКОЙ ЛОМБАРД ...если срочно нужны деньги, их можно получить в ломбарде, сдав под ссуду на срок до 4 месяцев ценные вещи или изделия из драгоценных металлов.
Если вы делаете ремонт или уезжаете в командировку, отпуск — сдавайте на хранение в ломбард
662


изделия из золота, столовое серебро и ценные вещи (ковры, дубленки, кожаные пальто, меха, сервизы, хрусталь и др.).
Боже мой, какая я все-таки недотепа! Если бы в Москве, еще до выезда сюда, внимательнее прочла приложение! Во-первых, надо было бы вернее решить, считается ли поездка на встречу с женихом командировкой или отпуском! Или я делаю ремонт личной жизни? А после этого надо было, сдав на срок до 4 месяцев все мои изделия из золота, столовое серебро, сервизы, хрусталь и ковры, все мои меха, дубленки и кожаные пальто, получить уйму денег и накупить в магазине «Перле» всякого добра, окутанного легендами и одухотворенного руками человека.
Поздно сетовать! Непоправимую ошибку запоздалыми сожалениями не исправить. А ведь я могла бы сдать и картины! Очень красивая гравюра, портрет Хемингуэя, эстамп, выигранный давным- давно на Новый год в беспроигрышной лотерее.
Я отложила газету, огляделась. Через проход на соседней лавке крепкая румяная бабенка страстно рассказывала-советовалась-учила старенькую чету — чистенькую седую бабушку и коричневозагорелого белобрысого деда. Старики слушали соседку, взявшись за руки. В наиболее патетических местах рассказа они от интереса и волнения синхронно вздрагивали.
— ...Мой муж — бандит!.. — горестно делилась ядреная, и старики одновременно испуганно отша¬
663


тывались. — Приходит вечером и выпивает из компота всю жижу, весь сок! А детям остается одна гуща! Вы о таком слышали? Я ему говорю...
Старики наверняка о таком бандитизме и не слышали никогда. Дед, во всяком случае, безусловно, был не способен на подобное злодейство. У него было честное грустное лицо мерина. Он успокаивал молча бабушку, поглаживая ее руку своей морщинистой ладонью, напоминавшей пересохшую землю.
Вдруг я почувствовала зависть к старушке. Господи, они ведь прожили, наверное, лет пятьдесят вместе! Тысячи, тысячи дней. Сколько нежности в этом заботливом поглаживании! Для них эти дни не вытянулись в долгую каменистую дорогу из пункта А в пункт Б, а замкнулись в кольцо, они с каждым днем возвращаются в свою юность, к молодости своих чувств.
Ох, Стратонов, Стратонов! Боюсь, что через полвека не будешь ты так нежно гладить мою руку...
Радиодинамик хрипло крикнул: «Станция Лиелупе».
Нестерпимая голубизна приближающейся большой воды, окаймленная зеленой рамкой леса, счастливые люди под белыми полотнищами парусов на яхтах. На парусах были написаны цифры и буквы, отсюда плохо различимые, размытые струящимся воздухом, туманные, как координаты Острова сокровищ.
Я вздохнула, с сожалением отвернулась от стариков — чтобы не сглазить, снова раскрыла газету,
664


незаменимый путеводитель по лабиринту жизненных проблем. И прежде чем получила новое указание — как дальше жить хорошо и правильно, подумала, что, пожалуй, единственная в мире разумная зависть — это зависть к здоровым старикам.
А «Рекламас пиеликумс», истомленный столь долгим невниманием, необидчивый и услужливый, уже предлагал первоочередную задачу.
ТАНЦУЕМ ВСЕ!
Опытные педагоги обучат вас современным танцам. За шестнадцать дней вы прекрасно освоите десять модных танцев — бит-ритм, вальс, джайв, кик, стомбит, тайтси-ап, шейк, твист, диско, мемфис.
Регулярные занятия в школе танцев помогают приобрести легкость движений, грацию, изящество, доставляют эстетическую радость. Плата за обучение — 4 руб. 20 коп. в месяц.
Это превосходная идея: если только Стратонов не откажется от намерения жениться на мне — надо будет срочно записаться в школу современного танца. Ну где еще всего за месяц и 4 руб. 20 коп. можно приобрести легкость движений, грацию и изящество! А эстетическая радость, которую я смогу доставить Стратонову?
Просто представить трудно: возвращается вечером Стратонов домой, а я с непередаваемой грацией, волшебной легкостью движений, с тонким изяществом пляшу перед ним диско, бип, боп и
665


еще чего-то такое под музыкальное сопровождение в стиле «фьюжн», Стратонов балдеет и с невероятной эстетической радостью выгоняет меня из своего комфортабельного двухэтажного дома на благоустроенном большом участке в семи минутах ходьбы от станции Асари.
Нет! Нет! Нет!
Глупости! Дурости! Чепуха!
Это ложный ход, тупик в бесконечном жизненном лабиринте Пиеликумса. Стратонов — человек основательный, серьезный, капитальный. Двухэтажные дома на любви к модным пляскам не вырастают.
Нет, мой милый Пиеликумс, не ленись, подумай, поищи для меня какое-то более надежное средство завоевать мужественное хозяйственное сердце Стратонова. Вот прекрасная мысль.
ОРИГИНАЛЬНЫЙ столик Среди старых ненужных вещей кое у кого сохранилась ножная швейная машина, которую уже давно заменила электрическая. Проявив смекалку, из нее можно сделать отличный нестандартный столик. Нужно только демонтировать все лишние теперь механизмы, а оставшуюся металлическую конструкцию окрасить. К подготовленному таким образом основанию подобрать соответствующую крышку — деревянную, пластиковую, толстого стекла и т. п.
Такой столик можно использовать и в качестве письменного стола, и как туалетный столик для хозяйки дома, и как стойку домашнего бара...
666


Это надо запомнить. Моя смекалка и хозяйственная бережливость в деле изготовления отличных нестандартных столиков из зингеров- ских машинок должны произвести на Стратонова большое впечатление. Кстати, можно предложить ему изготовить платяной шкаф из полированных ящиков старых телевизоров. Прекрасный миксер — из сломанной стиральной машины. Из ветхого шифоньера настрогать впечатляющие рамки для наших свадебных фотографий. Обязательно надо будет рассказать ему об этом вроде бы невзначай, будто мне таких идей по сто штук на день приходит. А вот заметочка в углу спряталась! Это же клад!
И СТАРЫЙ ЧУЛОК ПРИГОДИТСЯ Изношенные трикотажные изделия, уже, казалось бы, ни для чего не пригодные, не спешите все же выбрасывать. Из старых чулок, например, легко сделать шнуры для вязания. Для этого ножницами разрезают спирально весь чулок до конца и получившуюся трикотажную полоску наматывают на клубок. Из нескольких клубков разного цвета вяжут пестрые дорожки, коврики, хозяйственные сумки — в зависимости от фантазии рукодельницы...
С фантазией у меня обстоит туго. Если бы в Москве я не гонялась за покупной сумкой на ремне через плечо, а лучше связала из старых чулок хозяйственный ридикюль и привезла бы в нем на
667


свидание со Стратоновым пеструю дорожку и яркий коврик из, казалось бы, уже ни для чего не пригодных трикотажных изделий, — может быть, вся моя дальнейшая жизнь сложилась бы по-иному. Ничего не поделаешь, я все-таки человек очень средних способностей.
Станция Майори.
Через стекла вагона врывалась пыхтящая духовая музыка: по привокзальной площади через весь городок маршировал парад. В плясовом ритме вышагивали веселые люди в ярких национальных костюмах, переливающихся всеми цветами радуги. Отсюда было не рассмотреть детали красочных нарядов, но я могла поклясться, что их сшили и связали не из старых чулок. Это были не карнавальные костюмы, в карнавале всегда есть сиюминутная понарошечность, а именно праздничные одежды, их сшили очень давно и надеялись еще очень долго надевать в дни радости. И частью этой радости была вечная, неумирающая, языческая красота духового оркестра.
А солнце, как в ловушке, застряло в сияющем раструбе баса-геликона. Латунная анаконда намоталась на тощего длинного человека и оглушительно ревела на всю площадь: бах-бух-бум- ба-бам!!!
Я смотрела на музыканта с геликоном, замыкающего веселое шествие, и пыталась сообразить: кто эти люди, что, полюбив музыку, решили играть на геликоне? Может быть, они с детства мечтают об этой громадной ревучей трубе?
668


А может, хотели играть на саксофоне или валторне, да не оказалось свободного инструмента в оркестре, вот им и сказали — или влезай в геликон, или катись отсюда... Пообижались они маленько, подулись на судьбу и задудели в бас. Неужели все игроки на геликоне — это неполу- чившиеся саксофонисты?
Поезд вздрогнул и с гулким подвыванием пошел в сторону Дубулты. С левой стороны насыпи жестяным блеском плеснуло в глаза озеро.
Длинный тощий человек, обвитый сияющей раковиной трубы! А вдруг ты и есть мне родная душа? Иногда мне кажется, что я сама играю на геликоне.
Надя Истомина, вы не можете играть на саксофоне, скрипке, валторне и арфе. Поэтому играйте на геликоне. Или катитесь из оркестра...
Если Стратонов догадается, что я солистка на геликоне, он, безусловно, откажет мне. В домашнем оркестре не нужны такие однообразно-могучие инструменты. Гармония семейной жизни возникает, наверное, совсем из другой музыки.
Нет-нет, я не верю, что в сокровищницах житейской мудрости Пиеликумса не содержится точного указания, как привязать к себе накрепко сердце вожделенного мужчины.
Пиеликумс, голубчик! Подскажи, научи, проведи верной дорогой к сердцу Стратонова! Что? На четвертой странице? В школе кулинара? Через желудок? Ах ты, умник мой дорогой! Вот же:
669


ИЗДЕЛИЯ ИЗ ТЕСТА УКРАШАЮТ ПРАЗДНИЧНЫЙ СТОЛ, ПОЗВОЛЯЮТ РАЗУМНО РАСПРЕДЕЛИТЬ БЮДЖЕТ СЕМЬИ,
ЭКОНОМНО ВЕСТИ ДОМАШНЕЕ ХОЗЯЙСТВО
№ 1. Тесто дрожжевое для пирогов, пирожков и булочек. Дрожжевое тесто приготовляется двумя способами — безопарным и опарным. Из дрожжевого теста делают пироги, пирожки, ватрушки, булочки, крендели, кулебяки, расстегаи и другие изделия с различными фаршами...
№ 2. Пирог с мясом.
Обмытую и обсушенную мякоть мяса мелко нарезать и слегка обжарить на жире... Фарш можно приготовить и из ливера. Печень, сердце, легкое и селезенку очистить, промыть, отварить с репчатым луком и кореньями и пропустить через мясорубку. Вложить обжаренный лук, рубленые яйца, укроп, зелень петрушки и заправить по вкусу солью и молотым перцем.
№ 3. Пирог со свежей капустой...
№ 4. Пирог с рыбой и вязигой!..
№ 5. Пирог с рисом!!
№ 6. Пирожки мелкие с разными фаршами!!!
Господи, как нестерпимо захотелось есть! Пиеликумс, дорогой, спасибо тебе от твоей паствы, от всех твоих читательниц, обитательниц твоей мудрой и загадочной земли. Может быть, в великой своей благости ты устроишь нам всем наши нескладные личные жизни и дашь в приданое тайное знание приготовления дрожжевого теста — кабали¬
670


стический секрет, известный без школы кулинара только седенькой бабушке, что сидит на соседней лавке, взявшись за руки со своим белобрысым загорелым дедом. Спасибо за советы о мелких пирожках с разными фаршами — ведь нам, бессемейным одиноким холостячкам, их некому было печь, и бабушкины секреты почти насовсем забылись.
Держись, Стратонов, береги свою фигуру! Уж я тебе приготовлю тесто опарным и безопарным способом! Все-таки я ехала сюда из такого далека, что даже не хочется думать о том, что я тебе могу не понравиться.
Тем более, что Пиеликумс большими синими буквами мне заговорщицки подсказывает:
КАК БЫТЬ КРАСИВОЙ (народные средства)
При жирной и пористой коже рекомендуется пользоваться специальным косметическим мылом...
Ну, Пиеликумс, уж это ты перестарался! Если препятствует красоте только жирная и пористая кожа, то у меня с красотой все на высоком уровне. Кожа у меня сухая, гладкая и белая. Не нужны мне народные средства в виде специального косметического мыла. Вот так! Должны же быть и у меня какие-то козыри на руках! И —
КОНСУЛЬТАЦИИ СЕКСОПАТОЛОГА В «Службе семьи» по вторникам и пятницам с 16.00 до 19.00
671


меня тоже не интересуют. Да! У нас со Стратоновым все в порядке. Нечего тебе, Пиеликумс, соваться без спроса в чужую, еще не окрепшую личную жизнь.
Милый сплетник, бескорыстный посредник Пиеликумс, знаток всех наших коммерческих забот, расскажи-ка лучше, что люди продают, что покупают — чего им не хватает в жизни. Надо же быть в курсе дела, нам ведь со Стратоновым еще только предстоит обустраивать свое семейное гнездышко. Что-то надо будет обязательно купить, а что-то из старых наших завалов распродать.
Кто-то мечтает купить — я могу продать незадорого — старинную витрину, буфет-маркетри, белую спальню «Луи», бронзовую люстру и подсвечники.
А джинсов-коттон фирмы «Вранглер» пятидесятого размера и югославской дубленки сорок четвертого размера у меня нет. Может быть, потому, что у меня сорок восьмой размер?
И белую спальню продавать расхотелось. В браке это штука незаменимая.
Зато я охотно могу продать больших попугаев. Зачем мне попугаи? Ну, скажи по совести, Пиеликумс, зачем одинокой женщине, готовящейся стать женой Стратонова, зачем ей нужны большие зеленые попугаи? Проснешься утром, посмотришь на них, как в трюмо, а они гортанно заорут: «Здравствуй, Надя!» — жить не захочется.
С попугаями вопрос решен, а человеку, мечтающему купить «Жигули» в аварийном состоянии, поможет Стратонов.
672


На кой нам аварийный «жигуль»?
Вот, пожалуйста, продается автомобиль «опель- манта» 1972 года выпуска. Это, наверное, покупочка для нас. Обращаться после 20 часов. Надо будет вечером заскочить, прицениться, сговориться. На замечательном «опеле», почти новом, мы отправимся со Стратоновым в свадебное путешествие. Мы будем выглядеть невыносимо шикарно. Прищурившись, смотрит Стратонов вперед, на неутомимо раскручивающуюся серую ленту шоссе, его мужественные сильные руки лежат на баранке руля, а я закуриваю и вставляю ему в рот дымящуюся сигарету «Мальборо» — волшебный стереотип, недостижимая мечта, музыкальная нирвана из драматического кинофильма «Мужчина и женщина».
Только надо будет обязательно остановиться у автомата и позвонить по телефону 69—87—98 — там «дешево продается стойка с восемью аквариумами под мебель».
Нам совершенно необходима стойка с восемью аквариумами — мы со Стратоновым сможем установить на ней фисгармонию «Маннборг» XIX века, которую продает в Эвейниекциемсе засекретившийся Г. Пусть рыбы в восьми аквариумах весело живут под фисгармоническую музыку! По вечерам Стратонов будет играть им на фисгармонии Гайдна. Рыбы, вы же наверняка любите Гайдна? И окончательно украсит нашу жизнь «Ямполь колор», который, или которую, или которое хочет купить после 19 час. Сергей.
Сергей! Сереженька! Волшебник Пиеликумс! Скажите на милость — что такое «Ямполь колор»?
673


Я никогда не слышала про «Ямполь колор». Это вещь? Или идея? Может быть, «Ямполь колор» — символ?
Я прожила до двадцати девяти лет довольно хлопотной и бойкой жизнью выдающейся солистки на геликоне, но никогда не видела «Ямполь колор». Я так больше не могу. Мне позарез нужен «Ямполь колор»!
Мне надо будет теперь его искать, как я искала и нашла Стратонова. Как на страницах доброго старого сводника Пиеликумса, всезнающего и заботливого свата, десятки, сотни одиноких людей ищут друг друга, чтобы узнать друг друга, чтобы притулиться друг к другу, чтобы помочь жить друг другу, чтобы — если удастся — полюбить друг друга, чтобы дать друг другу надежду и опору, чтобы родить друг другу детей, чтобы выстроить вместе самую вечную и самую хрупкую ячейку общества — семью... Вот они, сигналы одиноких пловцов в бескрайнем бушующем людском море.
ЗНАКОМСТВА Мне 33 года, хотелось бы познакомиться с интересным мужчиной. Писать: 226128 Рига, абон. ящик 81.
Мне тоже хотелось, пока я не познакомилась со Стратоновым — по переписке.
...Милая шатенка 32-х лет, среднего роста, с незаконченным высшим образованием хотела бы
674


познакомиться с мужчиной, абсолютно не верящим в такую форму знакомства... Звонить по телефону...
Ах, милая шатенка, если бы я была мужчиной — обязательно позвонила бы. Я ведь раньше абсолютно не верила в подобную форму знакомства — Стратонов переубедил.
...Надеюсь, что отзовется смелый, добрый мужчина, решающийся познакомиться с женщиной, имеющей ребенка. Пусть его не останавливает, если у него есть собственные дети, — им буду заботливой матерью, а ему — надежной, верной подругой...
Верю, всем сердцем верю — отзовется смелый, добрый и наверняка разумный мужчина, чтобы найти свое счастье с надежной, верной подругой. Ну вот хотя бы Солли Молотков из Славяновки:
...миролюбивый ученый 43-х лет, рост 163 см, любит спорт и музыку, детей и животных, кино и книги, знает французский язык — хочет жениться, согласен выучить латышский язык...
Солли, не будь дураком, отзовись! Ведь ты все равно не подойдешь Елизавете Кирпичевой, которой нужен совсем другой:
...Молодая красивая женщина около 30-ти лет желает познакомиться с интересным мужчиной не старше сорока лет, выше среднего роста, желатель¬
675


но морским офицером. Люблю спорт, читать, путешествовать, общительная, умею быть веселой, стараюсь быть честной. После окончания экономического института работаю в торговле, материально обеспечена, хотела бы иметь счастливую семью...
Я бы познакомила Елизавету Кирпичеву с Ю.Т. Дьяконовым. Он хоть и не морской офицер, а кандидат технических наук, но, по-моему, очень завидный парень:
...москвич без физических недостатков, нормальный во всех отношениях, интересный, современный, деловой, энергичный, жизнерадостный, средних лет и средней полноты, рост 176 см, хотел бы не откладывая познакомиться с целью создания семьи с девушкой старше 26-ти лет, ростом желательно не менее 160-ти см, не носящей очки, живущей не очень далеко от меня, чтобы знакомство было реальным...
Ах, Ю. Т. Дьяконов! Если бы не Стратонов, я бы сама поехала на встречу с тобой, так привлекателен для меня твой газетный автопортрет. Во-первых, приятно, что ты нормальный во всех отношениях, и намек насчет отсутствия физических недостатков я тоже усвоила. А главное — что ты современный. Да и я бы, наверное, тебе подошла: ведь мне уже больше двадцати шести, и рост у меня выше ста шестидесяти, и главное — очки не ношу. И живу я близко, так что наше знакомство стало бы совер¬
676


шенно реальным. Господи, ну очки-то чем тебе мешают?! Женщины, бедные мои подружки, как трудно угадать и угодить на вкусы женихов! Стрека- чев из Кемерова с уравновешенным характером (сплав флегматика с сангвиником) ищет себе невесту с покладистым характером и обязательно длинными волосами. Стрекачев, покладистый характер есть, может быть, тебя устроит шиньон?
А радиоинженер Манкин, увлекающийся техникой, ищет спутницу жизни лет до тридцати, некурящую, уважающую физкультуру и гигиену, свободную от стремления к высокой материальной обеспеченности и комфорту. Манкин, ну скажи на милость, как в наше время без комфорта можно уважать гигиену? Это ты, Манкин, загнул.
Придется мне свести тебя с Н. И. Фогельзонг из Нальчика:
...блондинка, рост 164 см, была замужем, детей нет, работаю бухгалтером, по национальности немка, добрая, но строгая, люблю музыку, природу, приличный юмор, тишину, ищу непьющего спутника жизни, умного, сильного духом и телом...
А что делать с ученым Пустоваловым — ума не приложу. Ну кого я тебе могу предложить? Я ведь понимаю, что все эти женщины тебе в подметки не годятся:
...женщина не старше 35-ти лет, одаренная незаурядным интеллектом и классической красо¬
677


той, разочарованная благами эмансипации, но желающая быть счастливой — будет ею в супружестве со мной...
Я смотрю на газетный лист, разбитый на аккуратные квадратики объявлений, и кажется мне он похожим на рамку улья, в соты которого нанесли женщины-трудяги всю горечь и стылость одинокой жизни. При чем тут эмансипация? Женщина создана, чтобы быть хозяйкой дома, женой, матерью...
Сколько разных судеб, разных характеров! Одни объявления просты, как заявление о приеме на работу. Другие — с кучерявой выдумкой, но я чувствую, что это не от кокетства, не от дурного нрава, а от волнения сломленной гордости, от испуга разрушения вековой традиции, запрещающей женщине предлагать себя в жены.
Так мы бы и не предлагали, и гордость свою не мяли, кабы нас кто-нибудь сам нашел или сваты с рушниками явились. Да задержались где-то в дороге сваты, один-единственный сват на земле остался — добрый сводник Пиеликумс...
Какие бездны добра, нежности, ласки, надежды скрыты за бумажными шлюзами объявлений Пиели- кумса! Люди, прочтите их, откликнитесь, откройте их — пусть прольется на землю вешняя вода счастья!
Эти женщины так много могут... Так мало просят:
...симпатичная стройная девушка 26-ти лет желает познакомиться с хорошим человеком с чувством юмора...
678


...вдова подполковника, 46 лет, ищет мужа, желательно военного или в отставке...
...молодая женщина с ребенком познакомится с серьезным мужчиной не старше 37-ти лет, только Николаем...
...женщина средних лет с высшим физкультурным образованием желает познакомиться с эрудированным мужчиной...
...хочу познакомиться с мужчиной, не злоупотребляющим алкоголем, способным быть защитой и опорой...
...не увлекающегося спиртными напитками... ...непьющего...
...культурным мужчиной, употребляющим алкоголь в символических дозах...
...желаю познакомиться со стройным мужчиной...
...я — архитектор, вкусно готовлю, хорошо пеку, вяжу и шью...
Мужики, ну скажите, пожалуйста, какого вам еще рожна надо?
...хочу встретить того единственного, с которым в жизни легко и просто...
...рост большого значения для меня не имеет...
...согласна переехать...
...не злоупотребляющий...
...ищу свою судьбу...
...ищу свою судьбу.
679


Люди, я хочу признаться, я хочу, чтобы вы все знали: женщина может быть несчастной и в браке, но во всем свете не сыскать счастливой одинокой женщины.
Я тоже ищу свою судьбу.
«Станция Меллужи, следующая Асари», — предупредило радио. Я бережно сложила Пиеликумса и спрятала в сумку. Встала и пошла к выходу, а к горлу подступил ком: может быть, я немножко волновалась. А может быть, радовалась, что мне довелось познакомиться со Стратоновым раньше вас, дорогие женщины. Так уж вышло: все невесты из этого номера Пиеликумса опоздали, вас-то я наверняка опередила. Я надеялась, я была просто уверена, что Стратонов остановит свой выбор на мне. В самом деле — нельзя же перебирать невест целую вечность. Лучше меня не сыскать Стратонову невесты.
Я сделаю ему предложение, и он не сможет мне отказать.
За мной стоит печаль моего одиночества, соленая мокрота холодной подушки, полуфабрикаты котлет — готовить все равно некому, стылая бесконечность вечеров вдвоем с телевизором, уже проступающие на лице первые морщины — как трещины на еще не засеянной, но уже пересыхающей земле, снящийся по ночам крик не родившихся у меня детей.
Не сможет он мне отказать.
Не сможет. Надеюсь, не сможет. Но зависеть это будет от того, сумею ли я доказать Стратонову, что я лучшая из невест и на мне надо остановиться.
680


Тем более, что я уже так красиво распланировала нашу будущую жизнь.
В маленький игрушечный вокзальчик заходить не стала, мне ведь обратный билет не понадобится. Купила эскимо, пропустила поезд, перешла через пути и по асфальтированной дорожке направилась к дому Стратонова.
Двести метров до поворота, мы встретимся, и Стратонов остановится на мне, я стану его последней невестой.
Одиночество ужасно, я вычитала в журнале «Смена», что одинокие женщины статистически вымирают на десять лет раньше. Мне не хочется умирать на десять лет раньше.
Я хочу прожить долгую жизнь — например, в этом доме, красивом, двухэтажном, с большим благоустроенным участком, от ворот которого отъехал самосвал, оставив на площадке огромную кучу навоза, трехтонную гору.
И улыбающегося мне стройного мужчину, 177 сантиметров роста, 33-х лет, со спокойным, твердым характером, не курит и не пьет...
— Здравствуйте, Флор Алексеевич...
— А вы — Надя Истомина? Здравствуйте!
— Да, я — Надя Истомина...
...женщина в возрасте от 25 до 50 лет, порядочная, трудолюбивая, физически здоровая, с мягким, покладистым нравом, бездетная, не обязательно красавица, а просто привлекательная, знакомая с сельской работой, ищущая семейного покоя и домашнего уюта...
681


Да, Стратонова зовут красивым именем Флор. Цветок, цветочек. Цветок душистых взморий... Интересный худощавый блондин с небольшими залысинами, про таких моя бабка говорила — ему Бог за ум лба добавил. У него смышленые смеющиеся глаза. И подбородок мужчины с очень твердым характером. Надеюсь, спокойным. На твердость его мне наплевать, главное — чтоб он не разнервничался.
— Вот времена настали! — показал Стратонов со смехом на кучу навоза. — Люди наличную копейку заработать не хотят! Мне этот фекал три месяца обещают привезти, просто за шиворот сегодня водителя приволок!..
Стратонов был, безусловно, тонкий человек. Мне понравилось, что вместо грубого слова «навоз» он говорил интеллигентно — «фекал».
— Упадок и порча мира повсюду наступают, — сочувственно вздохнула я и поняла, что меня надлежит отнести к легендарным персонажам, сказочным героям. Те тоже, отправляясь на поиски своего счастья, своей судьбы, преодолевали реки и горы. Я пересекла реку Лиелупе, и мне предстоит срыть гору фекала. Ничего не попишешь, по отношению ко мне судьба никогда не ограничивается полумерами. Большое счастье требует больших усилий. Семья, как мифическая страна Гедония, — это земля изощренных наслаждений.
Стратонов взял меня под руку и ввел в распахнутые ворота своего имения, и от ощущения его сильных пальцев, от зрелища, открывшегося перед
682


моим взором, марш Мендельсона громовыми раскатами грянул с небес, и я твердо решила, что с этого плацдарма меня вышибут последней.
Да, дорогой Флор, счастье мое я нашла в нашей встрече с тобой...
Синеватый отблеск стекол теплицы, пунцовый, кровяной разбрызг клубники в зелени прополотых, будто пробритых грядок, ровные каре цветочных куртин — нарциссов, гладиолусов, тюльпанов; нежная, еще не заматеревшая сень сада, геометрические шпалеры кустов смородины, малины и крыжовника. Под пластиковыми куполками лениво наливались краснотой помидоры.
Здесь не пропадало ни одной пяди земли. Только перед самым домом сочно зеленел ровный травяной квадрат. Я показала на него Стратонову:
— Наверное, в жаркую погоду вы загораете на этом газоне?
Он усмехнулся, покачал головой:
— Дороговатый загар выйдет! Это кресс-салат, по-грузински трава называется цицматы. На рынке пучок выхватывают за тридцать копеек. Этот газон стоит тыщу в сезон...
Ах, извини, дорогой Флор, цветочек мой, я с порога сморозила глупость, а ты мягко поправил меня, не одернул, а ответил, как поэт, стихами:
Этот газон
Стоит
тыщу
в сезон...
683


— Не обращайте внимания, Флор Алексеевич, — попросила я. — Я так потрясена вашим садом, вашим участком — просто обалдела! Я такого никогда не видела...
— И не скоро увидите, — снисходительно заметил Стратонов. — Я вам, Наденька, так скажу: если бы наши героические труженики полей вкладывали в свое дело столько же рвения и смекалки, мы бы давно уже решили Продовольственную программу.
— Нисколько не сомневаюсь в этом, — искренне ответила я, потому что хорошо представляла рвение, затраченное на этой земле. И смекалки Стратонову, видно, не занимать.
— В том-то и дело, — сказал Стратонов, — все люди хотят ням-ням, буль-буль, а на земле пускай корячится дядя... За хороший заработок так, бывает, напластаешься за день, так накорячишься, что в глазах темно... А у лентяя сил да времени хватает только заработки наши сосчитать... Да и кажутся они ему впятеро... Хотя грех жаловаться: если попадется хорошая женщина, мы с ней на всю жизнь будем обеспечены...
— Флор Алексеевич, я хорошая женщина, — сказала я застенчиво, а он засмеялся:
— Поживем — увидим, — пригладил волосы белокурые на затылке и добавил: — Я с детства работаю, и главная для меня в человеке добродетель — трудолюбие. Тунеядцев ненавижу. И презираю. Человек в работе должен радоваться...
Я знала, что услышу это, я надеялась, потому что я — порядочная, трудолюбивая, физически
684


здоровая, с мягким, покладистым характером. А иначе — зачем же было ехать на знакомство со Стратоновым?
— Давайте зайдем в дом, — предложил Стратонов. — Вам ведь переодеться надо, в этой комнате вам будет удобно...
Комната была маленькая, голубая, светлая, с отдельной крохотной верандой. Вход в комнату был из большого, отделанного деревом холла с камином. Из холла вела дверь в белую кафельную кухню. А на второй этаж поднималась широкая лестница. Там, на втором этаже, должны быть покои Флора Алексеевича. Если мы поженимся, он поднимет меня на второй этаж, в свои апартаменты.
Я поймала себя на мысли, что немного побаиваюсь его.
А Стратонов, наоборот, любезно спросил:
— Наденька, а вы есть не хотите?
Ну, на такие покупки я не ловлюсь! Тоже мне, современная невеста — никак себя еще не показала, а уже уселась жрать...
— Нет-нет, Флор Алексеевич, не беспокойтесь, я позавтракала, я вообще поздно ем. — И трусливо добавила: — И мало совсем...
— Ну, захотите — скажете, — благодушно-веско кивнул Стратонов. — Я сам стараюсь не переедать, работать невмоготу. И женщина не должна много есть, это неэстетично...
— Почему? — робко поинтересовалась я.
— Да сам не знаю. Наверное, когда смотришь, как молодая миниатюрная женщина много и жад¬
685


но ест, невольно возникает мысль, куда это потом все девается...
Нда-тес, оказывается, мой цветок еще и эстет в придачу.
— Давайте лучше что-нибудь по дому поделаем, — предложила я.
— Пожалуй, день идет, дела стоят, а в совместной работе люди лучше всего узнают друг друга. У вас есть с собой купальник?
— Есть. А что? — Я подумала, что Стратонов пригласит меня сейчас на пляж.
— В купальнике на даче лучше всего работать. Легко, тело дышит — загореть можно, и простирнуть потом купальник просто...
— Да, наверное, — согласилась я. Вот она, наша первая со Стратоновым близость: кому бы это я, кроме жениха, разрешила рассматривать не на пляже свою частичную обнаженность?
Но Стратонов глупостями явно не интересовался, он не стал рассматривать мои прелести, а вышел на воздух, и, торопливо переодеваясь, я слышала, как он гремит там какими-то железяками. Я сложила одежду на стуле, рукав куртки выпростала и положила сверху на брючину, а замок «молнии» на своей сумке отодвинула чуть-чуть, сантиметра на два. И пошла навстречу своему счастью. Стратонов стоял около горы навоза, рядом — садовая тачка на дутых шинах, в руках он держал совковую лопату.
— Надюша, вы видите эту яму? — Яма была огромная, как упокоище для братской могилы, заваленная наполовину прошлогодней палой
686


листвой. — Соседи-дурачье жгут опавшую листву, а я свою собираю сюда...
— И что?
— А то, что сейчас мы с вами перевезем, скинем сюда фекал, сверху подсыплем торфа, закроем досками, а осенью позакидаем сверху новой опавшей листвой, за зиму с фекалом перегорит, и за гроши мы будем обеспечены прекрасным удобрением. Естественным!..
Для убедительности он воздел палец, и я обратила внимание, какие у него чистые руки с красивыми ногтями. Как учил Чернышевский: чистая грязь рук не марает. Фекал для удобрения нашего со Стратоновым сада — это чистая грязь. Да.
Он сунул мне лопату в руки и сердечно сказал:
— Ну, Надюша, с богом — начинайте...
Я воткнула лопату в гору, подняла вверх и от неожиданности крякнула — неподъемной оказалась совковая лопата, полная коровьего фекала. А может быть, она мне такой показалась из-за того, что я хоть и трудолюбивая и физически здоровая, но не имею навыка в сельской работе. Вообще-то говоря, у меня в любой физической работе нет навыка. У меня только нрав мягкий и покладистый.
Половину фекала с лопаты стряхнула обратно, остальное кинула в тачку. И работа закипела. Двадцать лопат — тачка готова, пробежка по гладкой каменной дорожке до ямы, швырк туда прекрасное естественное удобрение, и — назад. Двадцать лопат — тачка готова...
687


Академик Амосов по телевизору просил нас ежедневно делать тысячу физических упражнений. Это необходимо нашему изголодавшемуся по труду организму. Чем бессмысленно махать руками и ногами — лучше таскать в яму фекал, который, как цемент, скрепит наше счастье со Стратоновым.
И нечего обращать внимание на вопящую от боли поясницу: Стратонов мне доверительно сказал, что человек в работе должен радоваться. Я и радуюсь, не замечая растущих на ладонях волдырей. Я радуюсь, поскольку Стратонов мне обещал, что, если я действительно окажусь хорошей женщиной, мы с ним будем до конца жизни обеспечены.
Я только от волнения забыла спросить — чем? Чем обеспечены?
Ладно, сейчас не время отвлекать Стратонова, он грузит в кузов «Жигуля»-универсала аккуратные ящики от болгарских фруктов. По-моему, с клубникой. Потом вынес из теплицы четыре картонки из-под венгерского шампанского, коробки не закрывались, торчали из них фиолетовые, лимонные, розовые, алые гладиолусы, влажно-свежие, тугие, мясистые, молодые, еще не растерзанные тлением и распадом. Я еще подумала, что мне так много цветов не надо, что мне столько великолепия ни к чему, мне маленького букета хватит, и Стратонов это безмолвно понял и сложил все цветы в машину. Ушел в дом, и довольно долго его не было, а я все перегоняла фекал в тачке — от ворот к яме, где через год будет прекрасное удобрение, обошедшееся нам со Стратоновым, по существу, за гроши,
688


машина левого ворованного навоза, бесплатная палая листва и мое рвение.
Мы со Стратоновым будем всегда называть это удобрение лирически, как французскую песню об ушедшей любви — «Опавшие листья». Несмотря на заливавший лицо пот, я и напевала все время эту песню, таская свою тачку с фекалом. Но она у меня получалась не грустно, а скорее выжидательновесело, как песня о пришедшей любви.
Тут и Стратонов появился, сел за руль, завел мотор, прислушался к постепенно слабеющему рокоту прогреваемого двигателя, осмотрел перед собой приборы, вылез и стал заливать в бак из канистры бензин.
Далековатенько собрался мой Флор, цветочек мой суженый. Долго не будет.
Убрал канистру, тщательно протер руки чистой светлой тряпочкой и сказал мне задумчиво:
— Вы знаете, Надюша, я ведь работаю страховым агентом, это хорошая и интересная служба. Она мне высвобождает массу времени для будущей семьи. Но главное — это работа с людьми, а они такие разные. Много я повидал, но людей не разлюбил. Они в принципе неплохие существа, люди... Я многое им прощаю за то, что хороших людей все-таки больше, чем плохих... Нет, я их все-таки люблю...
Я остановилась, оперлась на лопату, почувствовала, как спина наливается свинцовой ломотой, и хрипло ответила:
— Да, я согласна с вами, Флор Алексеевич... Но так трудно научиться прощать... Наверное, это самая трудная наука...
689


Он добродушно засмеялся:
— Наденька, надо не давать лениться душе, душа должна трудиться, и тогда вам легко будет освоить трудную науку прощать людей... Ладно, мы тут расфилософствовались маленько, а меня ждут... Я отъеду ненадолго, на полчасика, вы тут покопайтесь пока, а как приеду — будем обедать...
Сел за руль, включил левую мигалку и плавно отъехал.
А я продолжала делать совершенно необходимые для моего здоровья движения, подбираясь к заветной тысяче. Двадцать лопат — тачка. Тачку — в компост «Опавшие листья». Пробежка. И снова двадцать лопат.
Потом бросила лопату, присела на прохладные ступеньки крыльца и долго слушала биение в себе злых, острых пульсов, успокаивала занемевшие руки, выгоняла из них противную дрожь. Хорошо бы сейчас закурить. Да не закуришь — год как бросила. Да и были бы сигареты, не посмела бы: явится вдруг Стратонов, головой доброжелательно и укоризненно покачает, только скажет чего-нибудь вроде: «С краю — огонь, в середине — табак, на другом конце — дурак», и станет мне стыдно до слез, а он все-таки простит мне, потому что не устает трудиться душой.
Поднялась в дом, на кухне долго под краном мыла руки и пошла в отведенную мне комнатушку. Все здесь было, как и раньше. Да и что могло измениться?
Вот только рукав куртки лежал не поверх брючины, а под джинсами. Приятно, что Флор Алек¬
690


сеевич такой аккуратный человек. И «молния» на сумке была затянута до упора. Сама затянулась, что ли? Или Стратонов, после того как обыскал мои вещички, закрыл замок как полагается? Он ведь все делает досконально. А разгильдяев и тунеядцев ненавидит. И презирает. А брак — штука серьезная, документы надо проверить обязательно... Да и бояться мне нечего, документ мой единственный, паспорт — в порядке.
Дыхание совсем успокоилось, тренированное невзгодами сердце стучало ровно. Я вышла в дубовый холл и быстро поднялась по лестнице, подергала ручку двери — апартаменты Стратонова были надежно заперты. Я и не надеялась найти их распахнутыми, не то место. Но проверить надо было. Осмотрела замок: финская продукция, качество надежное.
Спустилась в свою комнатку, влезла на подоконник веранды, подергала верхнюю фрамугу — крепко сделано, здесь все изготовлено на совесть. Уцепилась за переплет, рывком подтянулась, правой рукой перехватилась за водосток, левой — за скат крыши, еще одно усилие, теперь колено — на поперечину рамы, подтягиваем другую ногу, пронзительно заныли намозоленные черенком лопаты ладони, но я уже навалилась животом на край крыши, последняя подтяжка вверх — и я на кровле веранды, перед раскрытыми окнами второго этажа.
Вот и кабинет моего цветка, дорогого моего жениха Флора Алексеевича Стратонова. Здесь, по моему разумению, он и пластается главным обра¬
691


зом, здесь он, сердечный, корячится до темноты в глазах. Тут он работает с радостью, ненавидя и презирая тунеядцев. В этом кресле, скорее всего, он не дает лениться своей душе, заставляя ее прощать людей — в принципе неплохие существа, хоть и причинившие ему немало горького...
Где-то здесь он хранит следы своей душевной работы, ее итоги и планы на будущее. Для меня, как для невесты, это самое главное. Если я не найду хранилища, то скорее всего откажет мне Стратонов, не захочет на мне жениться Флор Алексеевич, и будет, безусловно, прав, поскольку я позорно мало перетаскала фекала из кучи у ворот к яме, где на следующий год будут удобрения, прекрасные, как французская песня.
Вообще-то говоря, если я найду хранилище — то пускай и не женится на мне. Черт с ним! В этом случае мое женское тщеславие, по крайней мере, будет удовлетворено: я его отниму у всех остальных невест...
Красивый большой кабинет, обставленный румынской полированной мебелью. На мой вкус, слишком много ослепительного деревянного сияния. Светлый ковер с пунцовыми розами в углах. Карминная краснота войлочных цветов, почти как в плотных куртинах за окном в саду. Хрусталь и безделушки заперты в витрине горки. Ничего не валяется, все на своих местах. На письменном столе — пишущая машинка «Эрика», большая стопка чистых конвертов и забранная в картонную шкуру скоросшивателя подшивка «Рекламас пиеликумса».
692


То сокровенное, что я искала, должно быть тщательно убрано с глаз. Но — близко. Обязательно близко, чтобы в любой момент можно было взглянуть, освежить в памяти.
Где?
В этой до блеска вылизанной, выблещенной комнате было определенное своеобычие. Ни одной вещи, ни единого украшения, никакой книжонки не лежало открыто: заперты секретер, сервант, горка, книжный шкаф. Медицинская пустота и чистота всех мебельных горизонталей.
Кроме стеллажа, перпендикулярно приставленного к письменному столу. На нем ровной шеренгой выстроились папки скоросшивателей с надписью «Страховой архив». Аккуратные неотличимые папки — только на корешках были последовательно наклеены числа — «1976», «1976а», «1977», «1977а», «1978», «1978а»...
В такой же коричневатый картонный мундир облачена подшивка «Пиеликумса». Ну конечно! Могу голову дать на отрез: в папках с ежегодной датой действительно страховой архив, а в помеченных литерой «а» — мое сокровенное.
Наше с Флором Алексеевичем, с цветочком моим, — наше сокровенное...
Благополучно, не сломав шею, спустилась из окна кабинета в свою терраску, вышла на крыльцо и обессиленно уселась на теплые доски. Нет, невозможно выходить замуж с такими плохими нервами. Слишком сильно напрягаюсь я, слишком переживаю и нервничаю из-за всяких глупостей. Ведь вся
693


затеянная мной история — в масштабе происходящих в мире злодейств — действительно глупый пустяк. Правда, в мировом масштабе жизнь каждого отдельного человека тоже малозначительный пустяк. Только все равно очень жить хочется — каждому отдельному. И если можно, то по-людски...
Компост «Опавшие листья» звучал во мне печальной старой песней и острой ломотой в пояснице, плечах, горели и ныли ладони. Я сидела на крыльце и проклинала в себе отсутствие навыков сельхозработы и свою добросовестность. Честное слово, я переживала из-за того, что сейчас приедет Флор Алексеевич на своем чистеньком «жигульке», уже без ягод и цветов, и очень рассердится на меня, что я не приготовила достаточно хороших удобрений для будущих урожаев сочных ягод и нежных гладиолусов. Стройные, кудрявые букеты гладиолусов уже вовсю раскупают на рижском рынке, чтобы вечером отправиться с ними на именины, дни рождений, на свадьбы...
Какой огромный букет гладиолусов приготовил мне Стратонов к нашей встрече — целый сад! Ведь это все — мне. Интересно, что станет с этими цветами? Позаботится о них кто-нибудь? Ведь этот сад цвел остаточной жизнью, он уже почти умер, как еле живы распускающиеся и благоухающие в вазе срезанные цветы.
Было очень тихо. Бархатисто гудел шмель, ветер принес испуганный сиплый вскрик электрички на станции, листва заговорщицки шепталась, тихонько сговаривалась все рассказать приехавшему Стра-
694


тонову — о моем безделье, об отсутствии сельскохозяйственных навыков и о том, что я здесь искала не семейного покоя и домашнего уюта, а сокровенный стратоновский архив.
Между перилами крыльца паук свил ажурную круговую паутину, и я, привалившись спиной к двери, следила за воротами через нитяную паучью вязь, потому что боялась пропустить момент приезда Стратонова; паутина была очень похожа на сетку пулеметного прицела.
Медленно катилось время. Я сходила на кухню, вскипятила чайник, но заварки не нашла. Все полочки были заперты. И шкафчики. И холодильник «ЗИЛ» издевательски забуркотел, когда я бесплодно подергала его запертую ручку. Со стены довольно ухмылялись на выгоревшей фотографии старичок и старушка; может быть, это мои будущие свекор со свекрухой? Симпатичная чета, похожая на пару старых меховых грызунов: он — на выхухоля, а она — на шиншиллу. Вообще-то я никогда не видела живых выхухолей и шиншилл, но мне казалось, что они именно такие, рыжевато-седастые, ватно-жирные, будто добродушные, хоть и мелкохищные.
В своей комнате я переоделась и снова села на крыльцо, неспешно попивала горячую воду из чашки, следила за воротами через прицел паутины и лениво думала о своей жизни. Бестолково она у меня выстраивается пока что. Кто его знает, от чего зависит женское счастье? Не от ума, не от красоты и не от решительности. Наверное, от судьбы. От счастья.
695


Ждала-ждала приезда своего суженого, а все- таки проморгала. Возник он у меня перед глазами неожиданно, видно, машину оставил на улице, подошел неслышно.
Стратонов качал головой не то укоризненно, не то сочувственно.
— Надеюсь, не устали вы сильно, Наденька? Лишнего не наломались?..
— Нет, Флор Алексеевич, не наломалась, — смирно сказала я. — Я ведь понимаю, что вы мне назначили рабочий урок чисто символически...
— Что значит «символически»? — удивился Стратонов.
— Это значит, что я ощущаю нашу предназначенность друг другу... — сообщила я ему с нежной улыбкой.
— Что-что-что-о? — бесконечно поразился Стратонов моей наглости, забыв в этот миг, что он пригласил меня на свадебное знакомство, а не для изготовления превосходного удобрения «Опавшие листья».
И, ощущая в себе пронзительный звон ярости, я ответила ему с той же безмятежно-ласковой улыбкой:
— Я с первого взгляда не похожа на роковую женщину, но мне кажется, Флор Алексеевич, что я буду вашей последней невестой... Наверное, вам надо остановить свой выбор на мне...
На его привлекательном мужественном лице побежали кривые волны, как на сломавшемся телевизоре, этот разрегулировавшийся экран личности
696


терял контрастность, яркость и цвет, пока не проступила на нем окончательно зеленовато-серозная окраска. От внезапно накатившегося страха он стал окисляться.
— Флор Алексеевич, что же мы с вами о таких важных вещах на крыльце беседуем? Давайте пройдем в дом, обсудим не спеша наши с вами матримониальные планы...
Молча поднялся он по ступенькам, прошел на кухню, сел за стерильно чистый пластиковый стол и строго спросил:
— О чем вы хотели говорить со мной?
— Я мечтаю обсудить с вами наши дальнейшие жизненные планы. Я хочу поговорить с вами о любви, о дружбе, о взаимоотношениях полов, о проблемах брака, о том, как мы будем воспитывать наших будущих детей...
— Вы сумасшедшая? — спросил он с надеждой.
Я медленно покачала головой.
— Тогда вы авантюристка! — уверенно засвидетельствовал Стратонов.
— Ай-яй-яй! — тяжело вздохнула я. — Вы мне так понравились, а я, видно, не произвела на вас приятного впечатления...
Он смотрел на меня пристально, а я читала на экране этого быстро окисляющегося телевизора — он уже был не серый, а желтоватый — отчетливый текст: «Шизоидная блажная баба, бродяга, истеричка... Надо ее быстро и тихо выпереть отсюда... От нее можно всего ожидать... А мне скандалы не нуж¬
697


ны... Побыстрее и очень мягко выгнать... вышибить... выпроводить...»
Стратонов добродушно засмеялся, и желтоватый лимонный окрас его щек стал наливаться охрой.
— Надюша, брак, как известно, штука серьезная. И требует не столько решительности, сколько вдумчивого, терпеливого узнавания. Я рад, что мы с вами познакомились, и уверен, что через несколько дней смогу приехать к вам в Москву, чтобы мы лучше узнали друг друга. То, что вы красивая женщина, видно сразу, а все остальное — притрется! А сейчас мы с вами сядем в машину, и я отвезу вас на вокзал, провожу на поезд...
Жеваный, желтушный жлоб, жалкий, жидкий жадюга.
— Спасибо вам, Флор Алексеевич, голубчик! Вы такой внимательный! Но я не хочу вас затруднять, да и расставаться с вами в ближайшее время не входит в мои планы...
— То есть как? — обескураженно спросил Стратонов.
— Что же здесь непонятного, Флор, дорогой мой? Ты мне очень понравился, но я еще не исчерпала своего интереса к тебе.
— Чем же это я ВАМ так интересен? — спросил он с нажимом на официальное ВЫ, проигнорировав мою фамильярность.
— Тем, что ты — верблюд, пролезший в игольное ушко...
— Это как надо понимать?
— Буквально. Рабовладелец и плантатор, привольно живущий при социализме...
698


Он долго смотрел на меня, потом начал смеяться — громко, заливисто, ненатурально, но очень старательно.
— Ой-ей-ей! Надо же такое сморозить! Обхохотаться можно!..
— Хохочите на здоровье, Флор Алексеевич! Смотрите только, чтобы диафрагма не лопнула...
— Ха-ха-ха! В чем же мое рабовладельчество?
— В том, что вы, знаток человеческих сердец, цинично эксплуатируете естественное стремление порядочных женщин иметь дом и семью...
— А более конкретно? — зло насупил Стратонов брови и сразу стал очень похож на своего папаньку- выхухоля с фотографии. — Чего я, по-вашему, хочу и как достигаю?
— Хотите вы больших заработков, а достигаете их мошенническим путем. Вы регулярно даете в рекламном приложении «Рекламас пиеликумс» объявление о намерении жениться и сообщаете о своих безусловных огромных достоинствах. Сотни женщин, истомленных многолетней тоской по семье, детям, достатку и покою, мчатся сюда на ваш манок, и вы их просите продемонстрировать навыки в работе. Глядя на вас и ваши хоромы, они здесь пашут так, что ни один трактор за ними не угонится. Стимул уж больно привлекательный...
— И что из этого? — тупо спросил Стратонов.
— А то, что вы круглый год ежедневно обеспечены бесплатной высокопроизводительной рабочей силой. Они копают, подстригают, пропалывают, изготовляют замечательные удобрения — и произ¬
699


водят большое количество сельских продуктов, которые вы через дружков-спекулянтов продаете на рынке... И все это для вас совершенно безопасно, поскольку ни одна женщина не может пожаловаться, что вы не захотели на ней жениться...
— А вы хотите меня шантажировать, поскольку не боитесь пожаловаться? Так, что ли?
— Нет, мне бы тоже было стыдно пожаловаться, что кто-то не хочет на мне жениться...
— Чего же вам надо? Что вы от меня хотите?
— Я хочу пресечь вашу женитьбенную деятельность. Вы окончательно разрушаете души и без того не очень везучим людям, вы навсегда лишаете их веры в себя...
— Да кто вы такая, черт побери?!!
— Оперуполномоченный спецгруппы по борьбе с мошенниками капитан милиции Истомина...
Тишина. Мускусный запах испуганного грызуна. Белоснежная кухня — куб страха и тоски.
Начальник отдела Марис Зиедонис сказал мне своим богатым бархатным баритоном:
— Спасибо, Надежда Александровна... Мы ведь не могли ничего серьезного предпринять против этого паука, не зная наверняка, где он хранит весь архив с используемыми им женщинами... Эти папки переписки с «невестами» будут основным обвинительным материалом...
Я кивнула, молча глядя через окно на ровные куртины цветов, на аккуратные грядки — могилки женских надежд и мечтаний, поросшие укропом и
700


клубникой, буйный урожай, обильно политый потом и невидимыми слезами доверчивых соискательниц маленького людского счастья.
Зиедонис рассеянно листал странички никому не нужного и не интересного «Рекламас пиеликум- са». Дюжий молодец с обложки призывал покупать радиоаппаратуру, уверенно утверждая: «Будущее за магнитолой!»
Нет, не верю я тебе, Пиеликумс. Я отняла у тебя навсегда Стратонова, а ты, разлучив навечно с «Ямполь колором», пытаешься меня обмануть, уговаривая, что будущее за магнитолой. Нет, Пиеликумс, будущее вовсе не за магнитолой; подумай немного, и ты сам поймешь, что будущее совсем за другим...
Мы вышли из дома, красивого, благоустроенного дома на большом ухоженном участке, дома- ловушки, построенной для того, чтобы крушить человеческие сердца, и Зиедонис, заперев дверь, тщательно опечатал ее сургучными подвесными печатями. Потом наклонился к замку, пошептал что-то и плюнул в скважину. Повернулся ко мне и чуть смущенно объяснил:
— У нас есть старое поверье... Когда уходишь из дома, где водилась нечистая сила, надо зашепты- вать замок.


Содержание
Город принял! 5
Потерпевшие претензий не имеют 259
Двое среди людей 483
Женитьба Стратонова, или Сентиментальное путешествие невесты к жениху 653


Литературно-художественное издание 16+
Вайнер Аркадий Александрович Вайнер Георгий Александрович
ПО ЗАКОНАМ ЧЕСТИ Город принял! Потерпевшие претензий не имеют
Романы
Редакционно-издательская группа «Жанры»
Зав. группой Л/.С. Сергеева Руководитель направления Л.А. Захарова Ответственный редактор М. В. Тимонина Технический редактор Н.И. Духанина Корректор И.Н. Мокина Компьютерная верстка Ю.Б. Анищенко
Подписано в печать 13.05.2014. Формат 84x108/32. Уел. печ. л. 36,96. Тираж 2000 экз. Заказ № 6070.
ООО «Издательство АСТ»
129085, г. Москва,
Звездный бульвар, д. 21, строение 3, комната 5
Отпечатано в ОАО «Можайский полиграфический комбинат»
143200, г. Можайск, ул. Мира, 93 www.oaompk.ru, www.OAOMnK^ тел.: (495) 745-84-28, (49638) 20-685


ПРИОБРЕТАЙТЕ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКИМ ЦЕНАМ В СЕТИ КНИЖНЫХ МАГАЗИНОВ |Б^КВа|
В Москве:
• м. «Новые Черемушки», TU «Черемушки», ул. Профсоюзная, д. 56,
4 этаж, пав. 4а-09, т. (495) 739-63-52
• м. «Парк культуры», Зубовский б-р, д. 17, т. (499) 246-99-76
• м. «Преображенская плошадь», ул. Большая Черкизовская, д. 2, к. 1,
т. (499) 161-43-11
• м. «Сокол», ТК «Метромаркет», Ленинградский пр-т, д. 76, к. 1, 3 этаж,
т. (495) 781-40-76
• м. «Тимирязевская», Дмитровское ш., д. 15/1, т. (499) 977-74-44
• м. «Университет», Мичуринский пр-т, д. 8, стр. 29, т. (499) 783-40-00
• м. «Царицыно», ул. Луганская, д. 7, к. 1, т. (495) 322-28-22
• м. «Шукинская», TU «Щука», ул. Щукинская, вл. 42, 3 этаж, т. (495) 229-97-40
• М.О., г. Зеленоград, TLI «Зеленоград», Крюковская пл., д. 1, стр. 1, 3 этаж,
т. (499) 940-02-90
В регионах:
• г. Владимир, ул. Дворянская, д. 10, т. (4922) 42-06-59
• г. Екатеринбург, ул. 8 Марта, д. 46, TPU «ГРИНВИЧ», 3 этаж
• г. Калининград, ул. Карла Маркса, д. 18, т. (4012) 66-24-64
• г. Краснодар, ул. Дзержинского, д. 100, TU «Красная плошадь», 3 этаж,
т. (861) 210-41-60
• г. Красноярск, пр-т Мира, д. 91, TU «Атлас», 1, 2 этаж, т. (391) 211-39-37
• г. Рязань, Первомайский пр-т, д. 70, к. 1, TU «Виктория Плаза», 4 этаж,
т. (4912) 95-72-11
• г. Тольятти, ул. Ленинградская, д. 55, т. (8482) 28-37-67
• г. Челябинск, пр-т Ленина, д. 68, т. (351) 263-22-55
• г. Ярославль, ул. Первомайская, д. 29/18 , т. (4852) 30-47-51
Заказывайте книги почтой в любом уголке России 123022, Москва, а/я 71 «Книги - почтой»
Приобретайте в Интернете на сайте: www.ozon.ru